Ложный Принц

Глава 1. — Безмерность

Физический недуг – налог, который жизнь взымает с каждого; одни платят дороже, другие дешевле, но платят все.… Человек рождается с тем или иным недостатком, тем или иным достоинством.

Рождается и этот человек – никем не примеченный, разве что взором купцов с опьянённой ухмылкой, позарившихся на маленькое сокровище с миленьким личиком и совсем без внешних помех.

— Запомни, Камехара, никогда… — Прокашляется как-то под вечер отец твой, собравшись вновь у семейного стола, среди которого всё больше и больше пустых мест, а вместо еды на тарелках отсутствующих людей лишь свечи, догорающие до самого конца, пока не наполнится блюдце плавленым воском. Затем он соскребает его и чистит посуду. Продолжает глаголить истины, услышанные от прохожих на улице. И так из года в год, будто ты никогда не запомнишь их.

— Сколь бы часто человек не падал, он не должен смотреть только вниз. Подними голову и всегда следуй за светом. Ты не увидишь ничего во тьме, что таится под ногами, изображая безобидную тень… Она преследует тебя всю твою жизнь! – Поднимая нож, чтобы нарезать грязную шахтёрскую морковь, открывает рот почти беззубый отец, все зубы его выбиты. Всегда он был в бинтах и нечего не мог тому ответить маленький ребёнок, что только учится ходить, а уже учит философию жизни из уст бедняков. Он пугает каждым новым щелчком лезвия по дереву, словно специально привлекает внимание, не даёт уснуть от скуки...

— У тебя большое будущее, Камехара, никто из нас не смог вырваться отсюда, из нищеты, голода и вечного мрака, но я уверен, ты обязательно сможешь. Каменные джунгли, построенные людьми, не сдержат тебя, не их руины в том числе, подобные нашим. – Очередной отскок ножа о кухонную доску - незамысловатое блюдо готово. И всегда так питался малыш, хороший выпал тому иммунитет, выносливый и сильный, в отличие от прочих и родителей.

— Спасибо, па, я уже сотый раз это слышу… Каждый раз драматизируешь. — Спустя многие годы молчания, дожидается разумного ответа наконец мужчина. Всегда оборачивается, когда слышит звонкий голосок сохранённой им жизни…

Проходит несчитанное время, прежде чем завязывается вновь действительно важный разговор, а может, так только кажется начавшему его.

— Камехара, куда это ты? Поздно для прогулок, завтра побегаешь. – Хриплый ещё более, чем раньше, голос поседевшего уж отца вдогонку весёлому дитя из тесного убежища, наполненного такими же отбросами, как единственный родитель этого ребёнка.

— На работу, па! – Показав язык, притом довольно бахвалится малыш.

— О, как! И кем же на этот раз работаешь? Тебя ведь отовсюду прогнали. Даже на побегушках на полставки долго усидеть не можешь. – С усмешкой смотрит отец.

— Не моя вина! – Всегда оправдывается маленького роста человечек. Уже не раз пытается этот ребёнок удивить отца и всех знакомы нищего района. Звёздочка в ночном небе, ложка мёда к бочке дёгтя – так выглядит на фоне остальных это порождение оптимизма, выкормленное непостижимыми мечтами. Правда, пока что, лучшее, что удаётся достать вместо мешочка золотых - очередную неприятность…

Ночная смена – мануфактура. Сегодня ночью на Камехару напал один из рабочих. Он был пьян и увидел это раздражительно сияющее счастьем маленькое личико. Полный надежд и амбиций напротив озлобленного избитого старика, которого так и выбешивает насвистывание своего молоденького напарника.

Камехара возвращается домой в ту же ночь с перебинтованной рукой. Красные от слёз глаза и шмыгающий нос. Теперь навсегда оставлен белой полосой по тыльной стороне ладони след от пореза ножа.

— Я увольняюсь, па… — Устало произносит малолетнее дитя, ложится в колкое сено с тряпками и укрывается старой шинелью своего отца, который только медленно качает головой и вздыхает на очередную неудачу того, кем хочет гордится.

— Ну-ну… Утро вечера мудренее, в таком возрасте тебе рано думать о заработке, я позабочусь о нас, а ты продолжай учиться… — Говорил тот, хоть и школы здесь бесплатной не было для таких, как эти люди. Самообразование – единственное, что остаётся, самовоспитание, саморазвитие и тренировка главного аспекта всех нищих и воров, приведённого в одной фразе – быстрые ноги ничего не боятся...

Бежать – всегда и от всего бежать – так учили Камехару взрослые из «долины бедняков», что спят на обочине, работают на износ весь день за пару сухарей или уходят в рабство, не думая о завтра. Нет места счастью там, где царит одно разочарование. Изо дня в день на улыбку отвечают твою лишь плевком или руганью. Разводишь заразу под названием «надежда» среди тех, кто терпеть ненавидит веру в такую чушь. Только отец родной улыбается тебе в ответ, но даже его довольная ухмылка становится всё меньше.

Одиночка – слишком большой ребёнок для детишек, играющих с камешками и палками, слишком мал для того, чтобы понимать изречения иссохших ветеранов. Ничего интересного не происходит здесь – так хочется увидеть нечто большее, чем просто небо… Снова вздымая голову к звёздам, затуманенным сегодня дождливыми облаками, ловишь в глаза пару мелких капель, что сливаются с горькими слезами. Они сдерживались с самого утра теперь выползая наружу, как черви. Но тут же ты видишь это – Нечто, способное плавать по облакам, нечто, дрейфующее безмятежно рядом со стайками перелётных птиц и смотрящее сюда; в огрехи отбросов общества, с небесной высоты.

Это он – твоё спасение, твоя мечта… Дирижабль… «Вот бы хоть раз прокатиться…»

Улететь бы отсюда, минуя все стены этого города, почувствовать себя птицей свободного полёта. Неисправимый мечтатель – с того самого дня ты выслеживаешь дирижабли, на каждый из них засматриваешься от появления на горизонте и сокрытия их на другой стороне, за очередной стеной, которую тебе не пересечь прыжком, чтобы продолжить наблюдать за этой необыкновенной птицей, переносящей людей. С того самого дня трубишь на всю округу, что обязательно проберёшься в город и купишь билет на невообразимую поездку среди прочих богачей, предпочитающих элегантные воздушные корабли, нежели сгнившие кареты с больной клячей, скачущей по кочкам. Для кого-то это транспорт, для тебя же – новая цель, мотивация продолжать упорно идти вперёд, не смотря на все те руки, что хватают тебя и тянут назад – в родное болото. Повторить судьбу себе подобных, чтобы им не было так обидно.

— Камехара! Как же ты мне надоел! Хватит строить такую радостную морду, аж противно! Всем противно, ты что на отдыхе здесь? Жизнь мёдом кажется, а? – Признаётся вот однажды в лицо проходимец в оборванках, почти не отличимы остальные в достатке с этим ребёнком, а некоторые сыты и поболее, но только у тебя есть сияющая улыбка, наполненная искренней верой и никому из живущих во тьме не нравится этот свет, порождённый тобой…

— Вот-вот, мне тоже всё не ясно, чё это ты столько ухмыляешься? Ограбил кого из нас и дураками теперь считаешь? Да!? – К долгожданной раздутой теме присоединяется ещё одно лицо.

— А то, ты посмотри, у меня вчера картофель с корзинки куда-то пропал. Наверняка это ты его спёр! – Собираются в целую банду недовольные.

Ничего не понимая, ты продолжаешь улыбаться по привычке, ведь жизнь такой прекрасной отражается в твоих глазах и в грёзах о будущем. Да, это тяжело, но к трудностям можно привыкнуть и превозмочь, но считают так не все… Это первый раз, когда тебя обвиняют; ни в чём неповинного на самом деле, избивают до полусмерти мальчишки и взрослые мужчины, стирая жизнерадостную улыбку с лица грязной подошвой ботинок. Несправедлив, но может, это была просто неудача? Весь в бинтах, подобно своему отцу, этот ребёнок становится жертвой обстоятельств ещё раз, на следующий день и на после-следующий, до тех самых пор, пока Камехара не перестаёт улыбаться на публике, вытирая слёзы вместе с эмоциями.

Теперь же ухмыляются все остальные, показывая пальцем на кислую рожицу, что корчишь ты, держась подальше от людей.

— Ни на какой работе не берут, да? Разве что теперь твоя профессия – притягивать неудачи? Ха-ха. – Отец бережно обрабатывает синяки и пытается подбодрить своё дитя. Столь же никчёмный, ничем более не может помочь, кроме очередной чрезмерно жидкой вегетарианской похлёбки после заботы о ранах.

— Не смешно, па… Почему все издеваются надо мной? Я же ничего плохого не делаю…

— Это сложный вопрос… Ты поймёшь, когда вырастешь… — Признаётся отец.

— Они не хотят видеть мою улыбку, они не хотят быть счастливыми, да какое мне дело!? Я хочу уйти отсюда, пап… Мне здесь плохо...

Ты более не можешь улыбаться при виде людей – они страшат тебя. Они злят тебя – их самодовольство, отречённость, наглость, гниль в зубах и в речи. Кажется, беда не приходит одна. Отцу становится всё хуже, единственная твоя опора хворает, как в глубокой старости, когда тебе ещё так мало лет, когда никого другого у тебя не осталось. Теперь нет друзей, есть только недруги вокруг и так хочется выкрасть тот самый ржавый нож у вечно пьяного старика на мануфактурах и ответить всем тем же злом на зло…

Но когда твои нервы уже на пределе, а слёзы иссякли и вместо соли на глазах отражены кровавые рисунки собственных извращённых фантазий, больной отец подойдёт перед сном и положит свою руку на макушку, потрепав небрежно срезанные обломанным лезвием волосы.

— Я не знаю, что заставит их улыбаться вместе с тобой, но знаю, что позволит тебе вернуть свою чудесную улыбку… — Отец отходит от тебя, он залезает рукой в другую кучу колкой травы и достаёт оттуда спрятанный мешочек, в котором не было денег; больше ни копейки, но единственная бумажка, на которой написано с печатью твоё имя.

— Это… — Глаза не обманывали тебя, а даже если бы пытались - не получилось бы. Это то, на что ты безуспешно копишь всю свою сознательную жизнь.

— С днём рождения. – Отец вручает тебе купленный на все деньги билет.

— Как ты узнал… — Но на незаконченный вопрос лишь краткий смех, а после кашель опекуна твоего, продолжающего трепать твою голову.

— Ты каждый вечер выходишь посмотреть на них, не так ли? На самых высоких крышах тёмный силуэт – стоящий маленький принц, выслеживающий свой волшебный летающий корабль. А потом ты всем друзьям кричишь, что будешь смотреть на них как птица в небе уже совсем скоро. – Он так же достаёт из кармашка смятые и рваные листки, на которых вычерканы в порыве эмоций все твои чудесные рисунки дирижаблей, срисованные с реальности.

— Значит… Мы полетим на дирижабле?! Мы наконец уйдём отсюда, унесём ноги прочь из этого ада!? Па, ты лучший! – Широчайшая улыбка и забытый звонкий смех длятся совсем недолго, когда в ответ не получаешь ты того же счастья от отца. Он только крепко сжимает твою руку, в которой лишь один билет и сдерживает слёзы, второй рукой всё щеголяя пальцами по твоим волосам.

— Нет, Ками… Ты пойдёшь… Без меня… — От накатанного кома в горле у отца голос срывается на шепот. Он отпускает тебя – вместо лекарств себе он покупает будущее для тебя. Так безрассудно поступает каждый родитель, искренне любящий дитя.

Эти слова оцепили всё тело и запали прямо в душу, зрачки твои поблекли и отражают пустоту. С застывшим выражением лица ты стоишь здесь, у порога своего дома, снаряжаемый в путь, казалось, безразличным папой. И сцена эта проигрывалась в голове с самого её начала до того самого момента, как делаешь ты шаг от двери, провожаясь сотней завистливых взглядов твоих бывших товарищей, ворчливых стариков и сплетничающих старушек. И на выходе из дикого района одних лишь несчастных, стоит отец, ждущий твоей решимости здесь с самого утра.

— Ну, принц? Где твоя завсегдатая улыбка? – Выдавил он из себя показушно какой она должна быть.

— Па, не называй меня принцем, я же на самом деле…

— Чшс-с… Запомни, от самого твоего рождения я учил тебя. — Медленная фраза прервалась, ожидая продолжения.

— Никогда и никому не раскрывайся кто ты есть на самом деле, иначе твоя жизнь усложнится в десять тысяч раз… — Закатив глаза, ответ пришёлся почти издевательским тоном.

— Верно… Верно. — Он хлопает тебя по плечу, довольный даже таким ответом. — Давай, иди, а то опоздаешь ещё...

Глава 2. — Дирижабль

Когда человек хочет убить тигра, он называет это спортом; когда тигр хочет убить его самого, человек называет это кровожадностью.

Разница между преступлением и правосудием ничуть не больше, если Дамоклов меч упал не в те руки… То, чему тебя научили, возможно, есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества. Сострадание… Отец показывал его тебе, учил ему и остальных. Он был одним из тех, кто не терял себя в пристанище для потерянных. То место, где вырастаешь ты, никак не сравнится с тем, что видишь ты сейчас. О, это небо, кажется, намного чище, когда и под ногами твоими не слякоть и грязь, а мусор убран в специальные бочонки, нет замшелых и заплесневелых тут вещей, всё цивильно, всё чисто, солидно и красиво. Так красиво, что тебе тоже хочется показать тебя в наилучшем свете. Кажется, не первый год уж жизни твой прошёл, а только сейчас она и начинается.

— Джухон Гё. Двенадцать лет! — Твоё имя вылетает из собственных уст перед человеком, перво-наперво посещённым по наказу твоего отца. Ни с кем больше не общаться, но улыбаться каждому прохожему, вести себя прилежно и эстетично. Ты помнишь все эти советы, нет, обязательства, которые записываешь в купленный блокнот. Не все деньги были потрачены на билет, как показалось в порыве эмоций – отец достал и второй, припрятанный на чёрный день, мешочек. Гё – имя отца. Фамилия слишком малоизвестна, чтобы её использовать при обращении, нет, она буквально никчёмна и ничего не значит для этих людей… Всеми одетых, сытых, опрятных, по сравнению с тобой – настоящие богачи даже обычные граждане города, названия которого ты даже не знаешь. Единственное, что так притягивает к его центру – маленькая мечта, наконец купленная за деньги последнего родственника. Как он там? Действительно ли рад тому, что ты уходишь? Бросаешь отца? В груди что-то просело тяжким грузом и комок к горлу подступил, не давая вымолвить больше ни слова.

— Ну и? – Спрашивает выбритый налысо круглолицый мужчина с раздражительной бородавкой на щеке, на которую ты стараешься на смотреть. Так и хочется выдернуть все торчащие волоски с неё или вовсе срезать это недоразумение со свинского лица. Ты морщишься и тупишь взгляд в ответ, забывая всё, что неустанно повторялось перед своим же отражением в луже после дождя… Так подло забыть изученный материал в последний момент! Какая печаль…

— Отвечать будешь?! Зачем пришёл? Эй, пацан, не задерживай очередь! – Глухой удар по столу от противного дядьки взбодрил молчаливого посетителя. Ты поднимаешь исступленные глазки и хлопаешь ресницами, пока не вспомнишь наконец, что у тебя есть драгоценный билет.

— О, да! Сейчас! Я… Ам-м… — Голос твой дрожит, нервозная ухмылка расплывается на лице, в предвкушении того, что тебя сейчас примут на борт с администрации, пальцы будто отморожены и не слушаются, ты судорожно достаёшь билет и вздымаешь голову на эту красоту – гигантский летающий корабль – прямо как отец рассказывал, непостижимое зрелище, в сравнении с тем, что ты видишь каждый вечер с уцелевших крыш руин для нищенских созданий…

На вымощенной камнем площади старого города, среди высоких фасадов с узкими окнами и шпилей, увенчанных флюгерами, приземлился дирижабль — невообразимо огромный, словно вырванный из преданий или снов чародеев. Он заполнил собой всё пространство, заслонив полнеба и бросив на город тень, похожую на лунное затмение. Даже колокола на колокольне собора, казалось, стихли, поражённые его безмолвным величием.

Купол дирижабля был обтянут тканью, чёрной, как воронье крыло, с прошитыми золотыми символами древних ветров — одни знали их как руны небесных магов, другие — как печати старых домов воздухоплавателей. Канаты, толще человеческой руки, спустились с бортов и вцепились в каменные зубцы окружающих башен, как корни великого дерева в землю. Из носа судна выдвинулся трап с резными перилами — дерево, медь, заклинания. Он не скрипел — он пел, медленно опускаясь вниз, словно знал, что за ним смотрит весь город.

Народ столпился у края площади — горожане в шерстяных плащах, стражники с алебардами, монахи с чётками, даже уличные торговцы замерли, не веря глазам. Дети указывали пальцами, а старики крестились — кто от страха, кто от благоговения. Говорили, такие машины остались лишь в летописях — небесные киты Древнего Союза, корабли, что ходили по звёздным потокам, пока небо было открыто.

Из гондолы, украшенной витражами и бронзовыми украшениями, сочился мягкий, янтарный свет. Там, внутри, двигались силуэты — высокие фигуры в длинных плащах, с посохами и масками. Они ждали, пока город сам подойдёт ближе. Дирижабль не просто приземлился — он явился, как посол из далёкой эпохи. Необъяснимый, волшебный, как явление старого мира, что, быть может, никогда и не уходил…

Твоя правда, Камехара, это зрелище неповторимо, оно стоит того, чтобы прийти сюда. Определённо не зря ты страдаешь все эти годы, чтобы однажды насладиться единственным мгновением, которое, словно одним сплошным мазком яркой кисти художника перекрывает всю ту чернь и пустоту на твоём холсте доселе неудачной жизни. Вот она – начерченная тобою белая полоса. От этих мыслей улыбка становится шире, выпирает грудь вперёд от глубокого вздоха, зрачки мелькают по всем углам площади, пока не раскрываются сжатые пальцы на ладони и чувствуют, как скользит меж них прохладный ветерок.

Но, там ведь должен быть билет, разве нет? Неосознанно сжимается ладонь в кулак и взгляд твой опускается на руку – опустошённая… Его нет! Голова как юла – вертится во все стороны, и нетерпеливые мужчины позади толкают тебя прочь с первого места в очереди, недовольно ворча вслед падающему человеку.

— Где… Стойте! Билет! У меня есть билет на дирижабль! Я хочу прокатиться! – Забыв о всякой лести в обращении или манерах речи, дрожащий голос вспыхнул несуразицей, на которую в ответ скривился администратор. Его кислая рожица стала ещё отвратительнее, да и остальные в очереди покосились на тебя не к добру. Дыхание участилось и топот да ропот прохожих заставлял оглядываться, снова и снова проверяя свой рюкзак.

— Уйди, мальчик, здесь не место для розыгрышей! – Прогонял и жестом круглолицый человек.

— Проказник, вали отсюда прочь! – Угрожающе вперёд шагнул мужчина в дорогом пальто, занявший твоё место и уж вдвое больше тебя, Камехара.

— Подождите, но как же… - Заместо связных фраз на дребезжащих устах, наворачивались слёзы на глазах. Негатив так плескался со всех сторон, словно окружённый ты теперь отвратительными, брызжущими слюной зубастыми пастями голодных псов. Приветливые фразочки обратились ядовитыми сплетнями и больно жгучим шёпотом со стороны язвительных дамочек у окна, беспризорных детишек, теперь показывающих пальцем будто на тебя, не на красивейший дирижабль… На твои растрёпанные волосы, на твою глупую пятнистую рубаху, поверх накинутый изорванный плащ, истёртые деревянные сандали, побелённые в разбитых коленях штанишки, нелепый большой рюкзак и неуклюжую походку из-за него…

Дирижабль… Ты оборачиваешься и видишь, как небо чернеет для тебя, а величественное судно, ныне кажущееся исполинским призрачным кораблём, шатается совсем немного, но будто желает всем сердцем придавить такую букашку как ты… Ничтожество. Так называли и твоего отца, ни на что не годная семья с фамилией Камехара. От рождения лишь ругать и ни единой похвалы в сторону твоей родни, да и самому никак не удавалось достичь неуважения. Это проклятие? Это то, что называют судьбой? Как только может единственная мелочь, произошедшая за секунду, разрушить почти укушенные плоды безустанного труда любимого отца, твоего бесконечного терпения эти годы. Но, может, ты преувеличиваешь, ведь не мог он просто испариться – твой билет… Не просто на дирижабль, а билет в новую, лучшую жизнь… После поездки на этом воздушном транспорте, ты исполнишь свою маленькую мечту и, по возвращению, обязательно поймаешь удачу за хвост. Украли…

— Украли! – Вскрикиваешь ты, выискивая любого виновника несчастья. – Вот он! – Замечаешь ты бегущего мальчишку своим зорким глазом. На большую пользу пошли тренировки с детальной зарисовкой дирижаблей, летящих в небе над твоей головой. Выявить в толпе людей того самого нервного преступника было проще простого – нужно лишь успокоиться и начать делать то, что у тебя получается лучше всего... Бежать!

— Стой! – Сорвался с места без должного старта и сигнала, но не нужен был ни он, ни финиш. – Негодник! Верни, это мой билет! Там моё имя! Эй! – Преследовали бегуна ростом с Камехару эти слова в разы успешнее, чем ослабшие ноги с тяжёлым рюкзаком спине.

Тебе не впервой бегать за воришками – иногда приходится быть на их стороне и делить добычу. Своровать билет за почти две золотые монеты – настоящий джекпот, не так ли? Отдаёшь ли ты такую добычу, если тебе кричат вслед всё те же слова, которые вырываются со злостью сейчас? Хмурый взгляд, горячая голова и внезапный кашель запросто перевешивают здравый смысл, ты продолжаешь бежать, несмотря ни на что… Куда летит так быстро этот мальчонка, укравший твоё сокровище? Такой самоуверенный, а ведь твоя вытянутая рука уже почти у его затылка, рывками скользит самым длинным пальцем по его рваной рубахе и пытается ухватиться.

— Сто-ой, кому говорят! Гадёнышь! Ах! – Преследователя сбивает с ног внезапно натянутая верёвка посреди улицы, что до этого спокойно лежала на земле. Ты падаешь, больно ударяясь подбородком о землю, заныв от боли и еле поднимая голову ему вслед, а тот остановился и начал тяжело дышать с тобой на пару. Дальше тупик, но ты ли загоняешь его в угол? Из закоулков выныривают, подобно хищным теням в твоём захудалом районе, ещё несколько мальчишек.

— Отдай… Хах… Билет… Малолетка… - Скрипя зубами, ты находишь силы встать с колен и отряхнуться, игнорируя присутствие остальных мальчуганов. Негласное правило улиц – не показывать свой страх и строго следовать за единственной жертвой, сколь бы свиты вокруг неё не вилось, достаточно наподдать главарю и остальные разбегутся. Суровый взгляд не понаслышке хорошо получается на твоём лице, подобно пронзительному хладному взору твоего отца, что пробирает до мурашек.

Рука, протянутая мальцу в знак ожидания, получает лишь хлопок с его свободной ладони и гогочущий смех. Это сильно злит, нет, полностью выводит из себя, а скорченная рожа гнева только раздувает смех этого непоседы. Любой другой прокол ты прощаешь, у тебя доброе сердце, но только не тот, что целиком отбирает мечту и полностью обесценивает все труды твоего отца. Даже пояснять такому отбросу ничего не хочется – личный опыт подсказывает, что он необучаем, пока находится в этой плохой компании таких же улыбчивых грязных ребят.

Громкие насмешки прерываются ударом мальчишке в пах. Ты бьёшь с ноги и без предупреждения, так что хихиканье запредельно быстро обращается свинячьим визгом на всю округу, и он падает на колени, бросая украденную бумажку.

Окружавшие тебя мальчишки опешили. Каждый застыл на месте и не двигался, ошеломлённый смелым действием твоим и чужим криком болезненным. В воздухе мелькающий билетик, уже помятый… Ты хватаешь его, пока есть возможность и не ждёшь реакции остальных. Резкий разворот и новый старт, прочь отсюда! На пути выскакивает двое мальчишек. Твой лучший ход – таран с плеча, как учили, чуть пригнувшись, прижав поцарапанный подбородок, и скрестив руки на груди. Но веса твоего недостаточно, чтобы бежать напролом через толпу или даже двух людей без падения вслед за ними.

Итак, с грохотом повалились все трое, а ещё трое вышли из транса. Двое из них бежали к тебе, пока последний решил помочь пострадавшему. Главный мальчишка вышел из строя и продолжает изображать своим плачем песню соловья, у которого ломается голос.

Ты пытаешься встать, но тебя схватили и прижали к себя двое упавших пацанов с этого района – не чета твоим выживающим на действительно чёрных улицах, но и здесь, в светлом городе, достаточно сильных мерзавцев.

— Не уйдёшь! – Кричали они и сверху упал ещё один, выдавив из тебя очередной кашель. План почти сработал, скорости, нет силы, нет… Всего понемногу не хватило.

— Ты что с Бино сделал? — прорычал рыжий мелкий разбойник, сжимая кулаки. — Тебе сейчас тоже по яйцам зарядим! Разве так из-за бумажки одолженной наказывают?! – Угрожал он, стоя над тремя, удерживающими тебя на земле негодниками.

— Сдёрни с него всё! – Наказал остальным упавший на тебя сверху. Появилось чувство прохлады. Старую рубаху вместе с плащом начал рвать с плеча мальчишка справа. Слева лез к ремню на штанах другой и последний переворачивал тебя с живота на спину.

— А? Стойте! Нет! Не надо! – Срывается жалобная фраза так же рвано, как движения собственных рук, ложащихся поверх чужих и изо всех сил держащие вещи на месте, пытаясь свернуться в клубок всем телом, как броненосец. – Это мой билет! — Прерывистые фразы ты вливаешь им в уши, почти дотягиваясь укусить за них. — Отстаньте! Вы украли его! Пустите меня, пустите! – Крик этот эхом расходился по кварталу в запутанном лабиринте неизвестных тебе улиц и порой пересиливает его постепенно уже утихающий визг побитого тобой воришки, больше теперь напоминающий скулёж и убаюкивающий тон подбежавшего к нему братишки по профессии.

Они слышат тебя, но никто не слушается, они тянут всё сильнее, а руки твои всё слабее, разочарование в собственных силах, сбитый ритм сердца, сдавленное дыхание вызывают иллюзию недостатка кислорода. Изнурение заставляет глаза слипаться, а пальцы неметь, но теперь не от удивления, а от боли.

Мёртвая хватка твоя, да как бы самому не стать сейчас мертвецом. Ремень на штанах всё тянется, шуршит рвущийся плащ и скрежет рубаха толстыми нитями по ключице, оставляя красные следы на пути к плечам. Отец предупреждал тебя, беспечное дитя, нельзя ослаблять бдительность, иначе придётся держать в напряжении уже всё тело. Вопреки всем стараниям, если физических сил недостаточно, чтобы разбросать лишний груз в лице трёх негодяев, то сопротивление кажется бессмысленным. Ещё и четвёртый на корточках стягивает с ног тормошащиеся сандали – бежать без них будет больно и неудобно…

Глава 3. — Насмешливость

Счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно.

Сейчас – не нужно бояться подать голос. Закричать что есть мочи, взреветь, словно ты дитя не человека, а дикого зверя… Ты ведь всё равно вопишь от боли, теперь, когда рука твоя уже идёт на излом, когда из груди чахнет нескончаемый, притом прерывистый кашель и рвутся связки в горле, а за отражением глаз твоих перекрыло небо чужое грузное тело. Как небрежно склоняется над тобой изворотливая туша, пытающаяся на пару с оставшимися двумя парнями хоть разорвать, если не снять, одежду на тебе. Сдерживал тебя страх, а их… Тоже страх, но совсем иной, не столь глубинный и завязанный на потребностях в деньгах – страх сделать твои старые одёжки ещё более ужасным тряпьём. Остаётся только одно – кричать в ужасе и кто-нибудь обязательно придёт на помощь.

Камехара – твоя гордость… Никогда не существовала. Все родичи твои склоняли головы перед чином выше, перед силой крепче и головой золотистее, ценнее, чем те, что катятся от голода или после публично выставленной гильотины... Голос в твоей голове, отдающийся эхом единственного звука – протяжная мелодия капающего дождя. Тебя прижали к грязной земле, прямо как сейчас, уже когда-то давно, ещё совсем дитя. О, это было ужасно, ты не хочешь этого снова, повторение истории, о которой сама история умалчивает… Тогда тебя спас твой отец, но кто придёт теперь? Неважно, как высок твой голос, если душераздирающий визг так называемого Бино никого на улице смутить не смог, то даже твои мольбы останутся без ответа…

И это затишье после прихода отца, когда в глазах не осталось ничего, кроме мутных сгустков тьмы, на губах разбитых выставлялись в ряд четыре буквы… «Папа…»

— Не папа… — Отвечает голос, неслыханный никогда прежде. – Меня зовут Отару! А тебя? — Звонкий, чёткий, отчуждающий из мира снов, возвращающий резко от грёз к реальности. Ты уже почти теряешь сознание, даже не заметив, но по щеке хлопает ещё один мальчонка, склонившись над тобой в обеспокоенной манере и поправляя воротник изодранной рубахи. Великолепный, улыбчивый молодой человек, немногим выше тебя блондин с косой волос на переплёт, свисающих с одного уха и сострижены те с другой. Выразительные золотые глаза под чёлкой прорезают своё любопытное сияние прямо тебе в душу… Но единственный вопрос, который волнует заместо спустившегося к тебе принца в пышных дорогих одеждах, прозвучал от тебя же вслух:

— Билет! Где он?! Мой билет, на нём моё имя, там… — Не волнуясь даже о задирах-воришках, пропавших куда-то в один миг, тебе приходит в голову проверить сброшенный рюкзак, который, по счастливой случайности или чьей-то инициативе, остался лежать рядом. Ты грубо отталкиваешь миловидного мальчугана, после чего в ужасе и с трепетом осматриваешь всё содержимое сумки и, хвала небесам, пальцы твои, просунутые в отсек, нащупывают ту самую бумажку, из-за которой начался переполох. – Ура! Он здесь, здесь! – Радости твоей нет предела, как и нет конца удивлению отброшенного парня, что наблюдает за тобой, отвиснув челюсть и не имея достаточной эрудиции, чтобы грамотно выразить свою реакцию, как полагает подобным красавцам. И этого спасителя так просто проигнорировали. Непростительно.

— Эй! – Рявкнул блондин, надув щёки и выставив руки на пояс. – Это твоя благодарность? А хотя бы спасибо скажешь, нет?

Ты не понимаешь о чём идёт речь и с чего бы тебе благодарить этого напыщенного жеребца. Кидая отвращённый взгляд в его сторону. После нападения гудела голова и смотреть на всякого приходится с прищуром, с раздражением. Это кажется агрессией со стороны.

— Пф-ф… — Шикнул мальчишка. – Ну и ладно. Больно надо! А я думал, что ты звал на помощь…

— На помощь… Точно... – Туманные воспоминания событий, произошедших буквально минуту назад, начали проясняться вместе с пробившимися в этот закоулок лучами полуденного солнца, восставшего на свой пик. Активизировались как на максимум способности мозга критически быстро обрабатывать полученную информацию, после чего голова твоя вращается в поисках забияк, и свободная рука надевает рюкзак на спину, а затем сразу тянется поправить расстёгнутый ремень на штанах. На замену беспокойства приходит чувство стыда и смущения от нынешнего своего вида. – Ты помог мне? Отару… — Осторожно касается одна рука второй, почти вывихнутой специально, она ещё побаливала.

— Ага, я, скажи, круто я их, да? Там один "Аа!", а я ему - "На!" Ка! Ча! Ну, короче, разрулил ситуацию... А, ты же уснул… - Разочаровался тот в миг изъявленный весельчак, нахмурив всё лицо.

— Вот как… - Изумлённо отвечаешь ты, создав этим завершающим словом неловкое молчание на пустующем переулке…

Никто, кроме него, к тебе не пришёл. Кто он и почему вообще оказался в забытых улицах солнечного города — тебе неясно. Поведение незнакомца настораживает. Мальчик, пришедший из света… Пока вы оба молчите, ты всматриваешься в него всё с тем же прищуром.

Оценка спасителя, каким он представился: немного выше тебя, под полтора метра точно; стройный, живой, крепкий. Сразу видно — ухожен, хорошо питается. Не то, что ты… Даже волосы у него сверкают, словно натянутые солнечные нити — светлые, блондинистые. Одна сторона — косая чёлка, свисающая с уха, другая — коротко подстрижена.

Глаза — налитые золотом, большие, выразительные. Одежда сидит на чистой коже без следов нищеты или труда. Аккуратная, возможно, дорогая — выглядит модной, почти неуместно роскошной. Из этих наблюдений рождается вывод: Отару — энергичный, разговорчивый и немного хвастливый мальчишка. Кажется, он обиделся… Чувствительный, но не агрессивный. По крайней мере, этот знакомый «из иного мира» не подавляет тебя требованием внимания.

— Эй! — Окликает тебя этот же модник, увидев потупленный взгляд. — Я не привык, что меня игнорируют. Понимаешь?

Руки его с пояса поднялись, скрестились на груди, брови сдвинуты, а ботиночек стучит носком по камню — как лапа кролика в ожидании.

— У меня… нет денег, — Отворачиваешься, зная, что тебе нечем отплатить за доброту. Любой поступок, как и проступок, имеет свою цену - ты это хорошо знаешь. Стойка меняется, тело напрягается — ты готовишься сорваться с места. Как тот воришка, укравший твой билет.

— Деньги? — Отару склоняет голову набок, как кошка. Одна бровь приподнята. — А ты смешной! Деньги не помогут тебе отблагодарить меня!

Эти слова - как нож по сердцу. «Денег не хватит?!» — Паника врывается в сознание. Что он может требовать, если уверен, что твоих ресурсов мало? Прежде чем ужас полностью накрывает, он вдруг хватает тебя за руку.

Ты вздрагиваешь, поднимаешь взгляд. Его ослепительная детская улыбка кажется ядовитой ухмылкой — слишком белозубой, слишком уверенной, слишком… чужой.

— Просто скажи «спасибо»! И своё имя, кстати. Давай, повтори за мной: спа-си...

Он театрально выделяет каждый слог, при этом улыбаясь до ушей. Но ты отдёргиваешь руку и делаешь шаг назад, врезаясь спиной в влажную, трещащую от старости стену переулка.

Паренёк прерывается, так же делает маленький шаг назад, раскрыв глаза пошире и показав кислое лицо в обиде.

— Ну и ладно, ну и не сильно хотелось то… Будь здоров. — В шутку отдавая честь без головного убора, спаситель поворачивается боком и начинает медленно продвигаться к выходу из этого переулка на главную дорогу, по которой можно вернуться на площадь. Ты смотришь ему вслед, и внутри поднимается груз — неосязаемый, но тяжёлый. Почти такой же, как те мальчишки. Вина.

Прислонённая спина к стене отпрянет вперёд, и ты вытягиваешь шею, чтобы усмотреть за светоносным человечком. Он уже заворачивает на углу, забирая с собой этот невидимый фонарь надежды, оставляя тебя снова в одиночестве. Молчаливая тьма даже при свете дня, когда солнце так высоко, но лучи проскальзывают мимо твоей головы, загороженные высоченными стенами городских зданий. Этот вид совсем не завораживает более – он лишь страшит. И ты бежишь от него, прямо сейчас жадно хватаешь свой рюкзак и широким спешным шагом продвигаешься в том же направлении, что идёт мальчишка. Но дирижабль в совершенно противоположном… Разве можно забыть? В данный момент нечто сияет ярче дирижабля – сначала нужно закончить сбитый диалог или, как минимум, выдавить из себя «спасибо». Кажется, он заметил твоё преследование, но пока только кажется, что промелькнул за спину его тоскливый златой взгляд. Отару, внезапно, уходит в очередной узкий проём между домами. Этот, в прямом смысле слова, неожиданный поворот, сбивает с толку и заставляет ускориться до бега, но мальчишка выпрыгивает обратно, будто специально вслушиваясь в ритм шагов твоих и подбирая момент для своего резкого выхода. Всё та же ухмылка отвечает на визг с твоей стороны и перерастает в настоящий хохот.

— Ты бы видел своё лицо! Аха-хаха! Ты был похож на девчонку! — Отару показывает пальцем и продолжает смеяться, хлопая ладошкой по колену и скручивая спину. Похоже, он не столько обижен, сколько хотел маленькой мести за твоё равнодушие и попытался вывести непоколебимость прочь с твоего лица. Этот двойственный испуг, почему-то, быстро улетучился и на его место пришло некое облегчение, жаль только, не такая же яркая искренняя улыбка, а только смешок из вежливости.

— А ты… Хороший шутник… — Отводя взгляд в сторону, отвечаешь ты не очень-то уверенно.

— Ну так что? — Приближаясь к твоему лицу и заставляя возвратить глаза навстречу будто золотой вспышке вместо его очей, Отару поднимает бровь и отклоняет голову, смотря больше одним вытаращенным глазом, что вызывает только больше смешанных чувств и удивления. Ты привычно делаешь шаг назад от любых странностей.

— Что? – Незамысловатый вопрос на вопрос следует ему.

— Ты скажешь мне своё имя или нет? — Будто зацикленный на этой информации, как на поиске сокровищ, мальчишка спрашивает ещё раз самое важное тому на данный момент.

Ты не сразу понимаешь, кем хочешь быть в его глазах.

— Джу… Гё… Ка-а… — По мере процесса мышления, каким же именем из трёх возможных представиться, какую маску надеть перед этим пареньком, он делает шаг вперёд в ответ на твоё тактическое отступление и снова почти дышит в лицо, что сильно напрягает. Твои руки ложатся на грудь этого человека и мягко толкают от себя. — Камехара… Меня зовут Камехара Гё… — С выдохом ответ вышел сам.

Он повторяет твоё имя вслух, будто пробует его на вкус, и тут же хихикает:

— Ка-ме-хе-хихи-хаха! Какое длинное! Давай что-нибудь покороче. Может, Кими? Или Хара? — Вертелся, словно обнюхивал, новый знакомый. Это заявление вводит в ступор. Клички – обычное дело в твоём районе, но эти, данные светлоликим мальчонкой, даже не чувствуются обидными или высмеивающими. Это просто другие имена… Покороче… Правда, заявление действительно смелое с его стороны.

Тебе, несомненно, приходит в голову мысль, что это как-то неправильно, ведь тебе нравится собственное имя… Но Камехара лишь безвестная фамилия - не велика потеря…

— Ладно… — Фраза сама вылетает из твоих уст и радости Отару нет предела, он буквально подпрыгивает от счастья и хлопает в ладоши, а ты не чувствуешь в этом много хорошего, но и всё тяжёлое будто падает с плеч, видя, что обиды на тебя более не держат.

— Отлично, отлично! Тогда ты Кими, а я Отару, отличная из нас команда, что думаешь? – Он протягивает руку ребром ладони вниз для неизвестного тебе жеста - рукопожатия. — Я ведь спас тебя, давай дружить? Ну, пожмёшь? — Раскрыв рот так, что любая муха залетит, застыл в ожидании собеседник, а тебя это только вводит в заблуждение.

— Пожать? Зачем… — Истинное недоумение на твоём лице вызвало цепную реакцию на выражении светлого мальчишки, и он почувствовал тоску в купе с разочарованием.

— Только не говори, что никогда даже не давал пять своим друзьям? Тебя все мальчишки задирают только что ли? — Без стыда и совести спросил он, теперь меняя положение руки для солидарного хлопка и показывая на ладонь пальцем. — Ну? Дай пять хотя-бы…

— У меня нет денег… — Снова повторяешь ты в растерянности и даже не представляешь, почему Отару всё больше хмурится. Он даже рычит от раздражения и просто хватает тебя за руку, что словно удар током, заставивший вздрогнуть всем телом.

— О-о-о, ладно! Пошли! Раз уж ты реально не знаешь настолько банальных вещей о друзьях, то я тебе покажу! — Заверяет мальчишка с полной уверенностью в себе и тащит тебя за собой.

— Что? Стой! Но мне нужно на дирижабль! Он же улетит, он в другой стороне! — Ты сопротивляешься, Отару действительно сильнее тебя физически, здоровее, всего где-то на год, но взрослее, так что он побеждает, но не молча.

— Дирижабль никуда сегодня не полетит! Ты смотрел график полётов? Погода вообще нелётная, он только приземлился и укомплектуется завтра, не ищи отговорки, давай, пойдём! Я угощаю!

— Куда? Что значит угощаешь? Какой график? — От диалога с этим парнем только вопросы прибавляются заместо ответов, а сопротивляться его тяге ты не в силах и просто неуклюже идёшь следом. Пока он тебя взял за запястье - беспечально болтает:

— Слишком много вопросов! Давай я лучше просто покажу. — Отару переходит на лёгкий бег и вынуждает бежать за ним… Он ведущий этого дня, твой гид – маленькое солнышко, проповедующее своим говором о том, как прекрасен этот мир. Мальчик ведёт тебя через улицы, толпы людей, ларьков, товаров и услуг, здоровается со всеми, они приветливо машут ему, а ты молча остаёшься в его тени… И чем ярче его свет, тем гуще твоя тень… Но парень замечает твою отстранённость и снова берёт за руку, другой показывая смотреть на прилавок одного мужичка с закусками. Такой же лысый и усатый, как злой дядька-администратор на площади, из-за чего становится не по себе, и ты отводишь взгляд, шепча, что хочешь уйти.

— О чём ты? Выбирай вкусняшку! — Отару ловит за капюшон и приводит своего друга по новому имени Кими к этому дяде. Мужик склоняется над детьми сурово, блондин улыбается, а ты трясёшься изнутри.

— У меня нет денег… - Уже третий раз за сегодня повторяешь ты словно глухому, а он хлопает тебя по макушке и достаёт из кармана монетку, вручая её тебе за просто так!

— Вот, теперь есть!

— Но она же твоя! – Ты тычешь в грудь мальчишке, пытаясь возвратить безвозмездное дарение.

— Теперь есть говорю! — Он толкает твою руку к твоей собственной груди. — Бери что-нибудь, а то я обижусь! — Хмыкнул мистер щедрость, отвернувшись с надутым видом. Ты смотришь на эту монетку, опуская взгляд. Она не твоя… Не заработана честным трудом, не украдено без лишних глаз; вся улица, продавец и сам Отару - свидетели того, что ты получаешь её ни за что… Бесплатная еда.

— Я буду… — Глаза разбегаются… продавец ждёт… Заостряется внимание как на одной конфете на палочке в форме леденца, так и на самой дешёвой сладости. Мальчик мельком подглядывает за тобой. — Я буду это… — Рука тянется к тому, за что можно получить побольше сдачи и вернуть деньги Отару, но слышится выкрик с его стороны:

— Он хочет вот эту палочку! Дайте две! Мне тоже! — Он выбирает ту самую, а продавец только кивает и достаёт их, забирая у тебя протянутую монетку.

— Но это же на все мои, то есть, твои деньги! — С искренним непониманием повышается даже твой спокойный голос.

— Мне копейки для друга не жалко… Хоть две! Да хоть десять! — Прямо в лицо говорит он тебе и забирает два леденца, говоря «спасибо», а затем толкая тебе в руку один из них, пока ты приходишь в себя и осматриваешь аппетитную штучку, неосознанно пуская слюнки.

— И что я должен за это? — Логичный вопрос следует, прежде чем ты посмеешь лизнуть конфетку хотя бы раз, но терпишь своё любопытство. Ты привык, что за всё платят — если не деньгами, то болью или унижением.

— Хм… Дай подумать… — Наклоняет голову паренёк, разглядывая тебя и этот пожирающий взгляд нагоняет ужас… — Точно!

— Что?!

— Весь день гуляешь со мной! До самого вечера, понял?! — С ухмылкой постоянной отдаёт приказ Отару.

— И всё? — Озадачена твоя мордашка.

— Давай-давай, топай! И не забудь съесть вкусняшку, пока не растаяла! — Своевременное напоминание под ярким солнцем, где сейчас ярче сияет только этот чудаковатый мальчик, за которым так хочется следовать, а не стоять как вкопанный вот уже целую минуту…

Глава 4.1. — Вкусность

Отсчёт пошёл не по часам, а по конфетам…

Чем дольше вы с Отару исследовали родной город и восхищались его красотами, тем больше тебя затягивало в этот процесс, тем меньше оставалось сладости на палке и уходила она словно быстрее и быстрее, пока совсем не опустела деревянная облизанная тросточка в руке. Мальчишка, идущий впереди, беззаботно выбрасывает деревяшку в сторону и забывает о ней, а ты, смотря на столь ровно вычищенную щепку, которая сойдёт даже за отмычку при должном умении, поспешно кладёшь в карман этот мусор, на всякий случай… За время наслаждения леденцом, вы успели посетить ещё больше магазинчиков, в которых Отару знатно закупил фруктов в корзину, а после них повёл тебя в зоны игр и отдыха – в первую очередь, вы гуляли по парку, полном счастливых и улыбчивых людей, Отару исключительно хорошо вписывался в атмосферу всех ярких и красочных мест, что не сказать о тебе… Многие пребывали в, мягко скажем, недоумении, видя вас двоих вместе - людей совершенных противоположностей. Показывал фееричные магические фокусы, которыми торговали как услугой для показа уличные маги, ставя пустую шляпу на пол перед собой или более организованную копилку в собственной лавке. Мальчишка не жалел ещё одной копейки, брошенной со звоном в каждую шляпку за представление. Не смеяться было грех – от того, что смеётся твой напарник и конечно, потому что тебе правда весело. Коротались сначала секунды, затем минуты и целые часы летели словно птицы в небе, на которых тебе часто показывали пальцем, скоростным клином скрываясь в очередном пушистом облаке. Беспечность – расслабление, которого так не хватало. Ты пытаешься дышать размеренно и тихо, смотря под ноги и поднимая голову только по наказу проводника.

— Эй, тебе не весело? Смеёшься как будто в цирке выступаешь! — Отару отмечает двойственное настроение своего нового друга и ретируется прямо к нему.

— Нет, просто я думаю, что мне уже действительно пора идти… — Ты киваешь ему в ответ со своими мыслями, надеясь на понимание.

— Это не ответ на мой вопрос! — Надулся грозно блондин.

— Ладно, мне весело, но я ведь здесь не для веселья. — В голове проносится основная цель выхода из тени бедняцких деревянно-бетонных ущелий. Дирижабль…

— Дай угадаю, ты хочешь улететь?

— Тут и угадывать нечего. Я уже который раз это повторяю.

— И ты не вернёшься? — Спрашивает он, наклоняя голову в бок.

— Вернуться? … — Ты молчишь, лишь повторяя вопрос про себя. Сильный удар по уверенности, а сможешь ли ты когда-нибудь прилететь обратно? У тебя в руках билет только туда, но не обратно.

Туда - не знаю куда, затем - не знаю зачем. Твоя мечта - просто вырваться отсюда и полетать на гигантском воздушном корабле, а потом… А потом… И что же дальше?

— Кими. Ты хоть знаешь куда летишь, а? — Новым именем вызывает сегодняшний друг. Он будет ждать твоего возвращения? А отец? Что же будет делать твой отец без тебя. Больной и старый, практически беспомощный, как ты недавно. Никто, кроме тебя, не протянет ему руку помощи. Этот случайный вопрос уже перед самым разворотом и побегом к дирижаблю от Отару, поставил обоих в момент неловкого молчания, пока твои глаза смотрели сквозь, а его всё пытались понять - на что именно ты смотришь, даже обернувшись не единожды…

— И всё-таки мне нужно идти… — Ты судорожно киваешь головой, смотря под ноги и убеждая себя в этом решении. Тебе не нужно столько думать над возможностью, которую предоставил отец своим упорным трудом.

— Эй, но мы же ещё не всё посмотрели! — Отару хватает тебя за рукав, из-за чего срабатывают рефлексы, и ты отбиваешь его руку в страхе, а он отвечает лишь одним словом. — Больно… Вообще-то… — С небольшой паузой, он выдыхает с явной тяжестью и разворачивается спиной. — Ну и ладно, ну и иди куда тебе там надо! Ну и пожалуйста! — Обиженно топает прочь твой новый друг, а может уже бывший… Нарочно или неосознанно, ранить твою душу такими очевидными играми паренька на эмоциях довольно просто, особенно когда у тебя нет ни малейшего опыта общения с обыкновенными людьми. Это оставляет свежую царапину на сердце, ничтожную, но очень больную, как заноза, которая станет только хуже, если ничего не делать. Теперь снова хочется закрыться от внешнего мира. Очень быстро, как только ушёл ярчайший, слепящий огонёк, нарастает тьма вокруг – кромешная мгла бесконечно топающих чёрных силуэтов в строгих костюмах – кто на работу, кто с работы, кто на прогулку, кто куда-то ещё – все эти люди, безликие для тебя, знают свой путь… Они пугают своей высотой, как физической, так и духовной. Так же сильно, как страшит нечто большое, падающее прямо с неба. Странный объект, непонятный, летящий прямо на тебя. И пока всё вокруг словно замерло, кроме этого предмета, ты слышишь только один голос, кричащий твоё имя.

— Кими! Кими, осторожно! — Твой взгляд от этих слов опускается на бегущего обратно Отару. Взволнованный мальчонка не поспевает на твою позицию. На голову вот-вот свалится большая деревянная подвеска. Неожиданно – не то слово, а может закономерно – когда-то должна была свалиться эта штука, стоячая криво над прохожими, но детям ли следить за работой строителей?

Чувства просыпаются в тебе – это самая что ни на есть угроза жизни! Реакция приходит мгновенно в ноги, но тебя толкает на пол обидевшийся блондин, сразу навалившись сверху. Ты падаешь на спину и видишь над собой мальчишку; златые очи его сверкают ярче, как два солнца, волосы будто колыхаются на ветру. Этот несуществующий ветер за мгновение поднял всю пыль и песок в округе, собираясь куполом над головами детей.

Вас спасает чудо? Глухой удар опасности об этот щит заставил его треснуть, а Отару зашипеть от боли, хотя никакого урона он сам не получил. Прохожие обернулись на гул и успели заметить только финал: купол рассыпается и весь песок сыпется на голову златовласому пареньку, минуя твоё ошеломлённое лицо.

И в этом облаке песка, мерцающего от солнечных лучей, как сахарная пыль, ты начинаешь слышать звуки — не те, что ожидались. Не крики ужаса и не бегущие к вам взрослые, даже ни единого испуганного голоса. Безразличная, звенящая тишина. Кто-то просто кашляет, проходя мимо. Один из прохожих, в аккуратной шляпе, поднимает взгляд, щурится, хмурится - и уходит, раздражённо отряхивая плащ от песка. Другая - дама с корзинкой фруктов — морщится, но продолжает путь, будто кто-то просто рассыпал приправу с рыночного прилавка.

Ты поднимаешься медленно, как будто сквозь туман. Колени дрожат, пальцы всё ещё ощущают шероховатость тротуара... Никто не подбегает. Мир продолжает идти. Как будто тебя не существовало. Как будто Отару не защитил тебя, а просто внезапно напылил окружающим.

Тебя нет в этой картине для всех. Только один мальчик дышит тяжело, стоя рядом, с песком на плечах и ладонях, будто герой в пыльной броне.

— Ты в порядке? — шепчет он, чуть дрожащим голосом. А ты не отвечаешь. Смотришь на мир, в котором чудо случилось — и никого это не поразило. Это было впервые для тебя. Но не для них. Для них — ничего не случилось.

— Эм… Да? — Ты встаёшь вслед за мальчишкой и смотришь наверх. Больше ничего не предвещает сокрушительного падения. Вдруг дверь распахнулась из соседнего здания и этот хлопок заставил содрогнуться, окинув взглядом озлобленного мужчину с куревом во рту.

— Кто это сделал?! — Посмотрел он на обрушенное имущество. — Это вы, детишки!? Ух, я вам сейчас… — Засучив рукава, пригрозил он и закусил сигару.

— Это не… — Оправдания слетают с твоих уст прерывисто, а причиной является очередная неожиданность. Отару хватает за руку и тащит за собой.

— Пошли! Такие только и ждут, чтоб повесить всё на кого-то. Плевать, кто виноват! — Почти шёпотом хрипел он, пока хмурил брови и сердито шагал в их сторону этот самый мужчина. Ты верно хочешь возразить о несправедливости, но твои ноги соглашаются с привычным для бедняка решения – бежать от проблем как можно дальше. Но сейчас тебе бегать почему-то легче. Может, потому что кто-то впереди ведёт тебя, потому что он знает, где действительно безопасно?

— А-ну стойте, мелкие разбойники! Шпана грязная! — Кричал вдогонку им, но не стал преследовать взрослый плотного телосложения. Ему только обернулся показать язык Отару и продолжил бежать, не смотря на сбитый ритм дыхания. Он снова смеётся, будто ничего не случилось. А ты не понимаешь - где заканчивается его шутка, и начинается твоя реальность...

Вы далеко убежали. Настолько, что ни один злой дяденька вас точно не настигнет. Сошли с главной дороги и перебежали по лазейкам узких улиц, которые Отару будто знал наизусть и вёл тебя за собой в предвкушении. До того самого момента, пока вы не оказались у единственного дома, выделяющегося своей свежестью и дороговизной сравни остальным.

— Приехали… — С ухмылкой заявляет он. Ты отнимаешь свою руку наконец, потирая её, поднимаешь голову на одноэтажные хоромы с личным садом и довольно впечатляющей территорией до железного забора.

— Куда? — Осмеливаешься ты спросить.

— Заходи в гости. Ты голоден? Одной конфеткой не наешься! — Отару вновь подгоняет за собой, но в этот раз ты упорно стоишь на месте. Принять это предложение казалось тебе не менее, чем грехом. Слишком много тебе уже отдал этот мальчишка и взамен не просит ничего. Подозрение превратилось в чистое непонимание ситуации.

— Я не могу, извини, мне нужно… На дирижабль. Спасибо за всё. — Ещё раз ты пытаешься уйти, он останавливает окриком:

— В таком виде пойдёшь? Тебя не пустят, грязнуля! — Поставив руки на пояс, Отару выпятил грудь и захохотал.

— Будешь там белой вороной, нет, пыльной вороной! Ха-ха! Кто вообще такие обмотки носит? Только бездомные!

— Сказал, как отрезал, в том числе, как полоснул ножом тебя этой фразой и что-то защемило в груди.

Ты отводишь взгляд малой в обиде и сжимаешь губы. Ничего неверного он не подметил - везде прав. Но, может, в этом и причина? Между вами происходит малый спор о том, куда тебе действительно следует пойти. Мальчишка предлагает поесть вместе, погостить, а тебе это кажется преступлением. Пробираться за чужой порог - равно напороться на жестокое наказание за наглость. Отару выглядит теперь даже взволнованным, он торопится, не потому что уже вечереет, а по другой, неизвестной тебе причине. Его одышка ещё не прошла, тогда как твоё дыхание давно восстановлено. Весёлый золотой паренёк бледнеет и хрипнет. Может, просто устал... Но, прежде чем кто-либо оказывается прав, дверь скрипит входная в этот дом и смотрит на двух детей женщина с такими же жёлтыми прядями, как волосы твоего друга, правда, в разы длиннее, завязанные в хвост. "Отару, что ты делаешь? Весь день пропадал, но где? Неважно, ужин остывает, живо за стол!" - Подаёт голос эта взрослая мадам. Она сходит с порога и в ответ слышит: "Ну, мам!" Родители Отару встречают его, когда тот ещё не вошёл в домишко, сами вышли к нему, в том числе отец, совсем не суровый, а добренький на вид дядя с завихрёнными чёрными усиками и немного кучерявой причёской. Сразу видно, в кого сын пошёл - точно не в папу... Они одарили тебя только вопросительным взглядом и заводили своего сынка домой, но сам он рвался назад и окликал тебя. — Иди сюда, Кими! Мам, можно ко мне друг зайдёт? — Щенячьим взглядом умоляет он и матушка вздыхает. — Заходи уж, конечно же, не прогонять же тебя? Кими? — Женщина оборачивается к тебе со странными словами. Прогнать у неё есть все права и сила. Но в этой семье все какие-то странные... Семье... Мысль о родне вводит тебя в ступор. Ты засматриваешься на то, как беззаботно болтают между собой ребёнок и его родители. Становится не по себе, снова что-то давит на грудь, но теперь скорее от зависти... Ужасное чувство, постоянно преследует тебя, когда ты смотришь на довольных и сытых, но, в отличие от них, на Отару и его семью никакого сглаза желать не хочется...

Глава 4.2. — Колкость

Не долго играла музыка сомнений, особенно тихой она стала, когда подошёл отец. Чужой – совершенно не твой, непохожий… Не суровое, а даже округлое лицо, смешные усы, весёлый взгляд, ухмылка, задирающая уголки рта под вихревые усищи и пряная ладонь с запахом вяленых колбас потянулась к тебе, пока сам мужчина присел на корточки. Одежда его – не окровавленные обмотки, а дорогой костюм.

— Новый друг, да? У Отару их много, ну, было… Ты не стесняйся так, проходи. Жена моя таких оладий напекла – пальчики оближешь! Ты какие больше любишь? С вареньем или с мёдом? — Обыкновенный вопрос от взрослого, что так усердно пытался подбодрить тебя, но варенье - штука тебе не знакомая. Ты даже не знаешь, что сказать в ответ или что выбрать.

— Это что-то сладкое? — Лучшим ответом ты находишь уточнение, чтобы не опозориться.

— О чём ты? Оладьи или начинка? Конечно, сегодня всё сладкое! Ты попал на уникальный ужин! — Отец мальчишки показывает зубы в широкой ухмылке. — Ладно, шучу, сначала мы поедим салат и жареную говядину. На голодный желудок всякие сладости есть вредно. Эх, сколько раз Отару не повторяю, а он всё не слушает… — Статный человек встаёт с корточек с протяжным тихим стоном из-за ноющих коленей, оборачивается и замечает, что семьи его уже нет во дворе. — Уф… Ну, пошли же, они наверно уже начали, всё без нас захрюкают! Дай мне руку. — Он ещё раз протягивает свою лапищу в сравнении с твоей ручонкой. Такой же яркий, как его сынок, пускай и брюнет, а не блондин. Перед глазами плывёт его необъяснимый образ, силуэт из света под номером два, который тянет тебя в дом сияющего товарища.

— Ты всё-таки зашёл, трусишка! — С порога тебя встречает выкриком Отару, сидящий на стуле со спинкой перед пустой белой тарелкой. Обеденный стол, постеленный скатертью, у них прямо перед входом - коридор и зал соединены. Простор чувствовался только так, к тому же – это не конец. По углам зала раскиданы другие подписанные прибитыми табличками двери. Слева – кухня, справа – спальня и гардероб. Впереди ещё две двери - ванна и комната единственного сына в этом, можно сказать, особняке. Кроме осмотра, в поле зрение попадается машущая рука перед лицом.

— Эй, Кими, да? Давай, разувайся и проходи… Оу, у тебя нет обуви, потерял? — Отец посмотрел на бинтованные ножки. Глядя исподлобья, тебе остаётся только слабо кивнуть и ожидать, пока все члены семьи сядут на свои места, только потом проходишь ты и стоишь у одного из трёх свободных стульев. Выбрав один из них, ты начинаешь скрести его ножками по полу и Отару внезапно кричит на тебя.

— Не туда! Там мой старший брат сидит! — Будто на невидимку он указывал и ты пошатнулся на месте, отпуская стул на место. — Шучу. Он умер. Но лучше не занимать места мертвецов, серьёзно! — Довольно спокойно заявил Отару даже о такой вещи, но сразу на мгновение помрачнели его родители. Ты ловишь различные взгляды - все и сразу - у тебя всегда хорошо получалось уследить за мелочами вокруг, но не в таком растерянном состоянии, конечно.

Ты берёшь другое место и смотришь на «свою» тарелку. Все присутствующие уже клали себе то мясо, то хлеб, то овощей и салата. Глаза разбегаются от размеров стола и доверху набитого едой, не понимая никак.

— Это всё едят три человека? Тут ведь на десяток хватит. — Подумывая вслух, эти мысли слушает отец мальчика, что сидит рядом с и склоняется к тебе, шутливо шепча на ушко.

— Эй-эй, хочешь, украду тебе самый большой кусочек? Отару у нас обжора, сейчас ничего не останется! — Кряхтел комично шёпотом, а сынок, естественно, всё услышал и скорчил самодовольную рожицу:

— Да в меня и твоя порция поместится, папа!

— Ооо, не надо, пожалуйста! Скорее, Кими, держи-держи, пока он всё у нас не слопал! — Мужчина оперативно перетаскивал мясо в твою тарелку, а мать напротив всех вас только прикрывала рот салфеткой и хихикала, сдерживая настоящий смех. Ты рефлекторно оттягиваешь шею от тарелки, теперь полной вкусно пахнущей еды и глотаешь слюну.

— Ну всё, Кими, вызываю тебя на дуэль! — Говорит Отару, чуть подпрыгивая на стуле в предвкушении. — Если я съем больше, чем ты, то ты будешь гулять со мной весь день и завтра!

— О, какое грозное предложение. — В поддержку кивает обоим отец, закидывая в рот вилку, на которую нашпиговано несколько овощей. Тебе неизвестно - лучше молчать и есть, соглашаться и подхватить азарт или просто уйти отсюда, пока не поздно… — А если твой друг выиграет? — Логичным вопросом дополняет мужчина.

— Тогда я… Ну… Пускай сначала выиграет! У него ни за что не получится! Мам, отсчёт! — Вилкой в сторону хохочущей женщины показывает потенциальный соперник, а матушка его платком со рта машет теперь над головой.

— Три… Два… Один! — Опускает она его при последнем счёте и Отару начинает быстро опустошать свою тарелку, твоё тело тоже срабатывает на сигнал и повторяет за ним, даже не распробовав, не наслаждаясь, расторопно поглощая горячее блюдо, почти со слезами на глазах, в том числе, чтобы банально насытиться как можно скорее, мало ли - отберут... Но также быстро есть не получается, тот будто действительный профи-обжора, мистер бездонный желудок против худощавого бедняжки, а проигрывать всё равно не хочется - тебе нужно на дирижабль, в конце концов!

На твоей тарелке обитает непревзойдённый вкус – ошеломляющие специи, впервые взорвавшиеся во рту, что пускал с языка горячий пар от жгучего мяса, но сколь бы больно ни было – рука сама тянется положить в рот ещё кусочек. Манеры, пожалуй, единственное, что сдерживало, как бы не наброситься голодным псом на всё и сразу, что лежит при тебе и так пахнет. Ни говоря ни слова, ты продолжаешь есть, как и Отару, которому наложили поменьше. Уже через минуту забывается внезапно - а в чём было соревнование? Кто больше съест или быстрее? А это вообще важно? Впрочем, только то, что этот мальчишка всё ещё легко оправдывает своё звание главного пожирателя обеденного стола - немного напрягает. Ты до сих пор проигрываешь. Он поднимает глаза со своей порции на тебя и улыбается почти игриво.

— Так-так, это у нас тот самый, кто не голоден? — Прекратив жевать, он отмечает твою страсть к еде и это заставило поперхнуться очередным ломтиком мяса в горле. Ты издаёшь глухой кашель с закрытым ртом, бросив вилку и зажмурив глаза.

— Отару! — Злобно шикнула мать на своего сына, спасло того лишь то, что рука её не дотягивалась дать ему подзатыльник.

— Ой… — На один звук хватило смелости нахального мальчишки.

— Тише-тише… Всё хорошо, ты кушай, не обращай внимания. — Отец чужой хлопает тебя по спине осторожно своей широкой ладонью, что ложится как лапа медведя и помогает проглотить неровно вставший фрагмент еды. Утирая принудительно выдавленные слёзы свободной рукой, другая твоя тянется к вилке снова, но ты не решаешься её взять. Интересно, на сколько монет ты ужинаешь? Десяток? Сотню? А если ты им не понравишься, то попросят заплатить, наверное… И сколько порций уже съедено тобой… Минут пять назад тебе в голову не приходило, что столько можно вместить одной семейкой, а стол ведь уже почти пуст. Взрослые тоже ели, но не так увлекательно, как вы с Отару, абстрагировавшись от остальных.

Пора продолжать соревнование? Ты прекращаешь кашлять, а отец всё шепчет о том, что ничего страшного не произошло, поглаживая рукой по спине, от чего даже проходит дрожь по телу, но в то же время не только раздражительная, а чем-то приятная. Не замечать охлаждения друзей, значит мало ценить их дружбу. Но сейчас холод, внезапно повеявший со стороны мальчишки, заставил оцепенеть и тебя, не смотря на попытки отца убедить продолжить трапезу – её закончил Отару в том числе: вилка выскользнула с его руки и звонко ударилась о пол. Мать подскочила, встревоженно глядя на маленькое побледневшее солнце – своего сына и его тяжёлое дыхание.

— Сынок? Тебе плохо? Уже наелся? — Она только сделала пару шагов и почти вплотную нависла её фигура, как под этой тенью голова парня потяжелела и Отару грохнулся лбом в тарелку. Глаза матери на лоб вылезли, и та загорланила отцу. — Ван, у него опять приступ! Ван, чёрт дери! — Она обращалась к застывшему и будто выпавшему из мира мужу, который оторвал руку от спины твоей и рефлекторно рванул к концу длинного прямоугольного стола, подхватить бессознательного Отару на пару с матерью. Ты же не сумеешь так просто вырваться из хватки забвения – невозможно и представить, как может перевернуться всё с ног наголову.

— Ты! — Окрикнула тебя мать со злобным видом, пока отец брал уснувшего в холодном поту мальчишку на руки. — Ты был с ним сегодня весь день, да? Что Отару делал? Чем вы занимались? Чем-то опасным, да?

Вопрос прозвучал как угроза. Что он сделал? Всё только хорошее, но по отношению к тебе. Получается, тебя просят огласить долги этому мальчику... Эта мысль подрывает со стола, и ты толкаешь стул небрежно. Он падает ещё громче, чем всё в доме до этого, дрожишь как осиновый лист, осматривая всё вокруг. Отару плохо… Еда отравлена? И твоя тоже? Ты рефлекторно хватаешься за горло и тебя тянет на тошноту, сбивается дыхание.

— Всё-всё, дорогая, не пугай ребёнка. — Поднимаясь с колен, отец держит Отару на руках как спящую принцессу, которая ворочается в муках и это ужасает ещё больше. — Лучше отнеси его в комнату. — Бережно передавая своё сокровище друг другу, родители разошлись. Отец сделал несколько тяжёлых шагов к тебе. Ты попятишься назад, пока не придёт мысль неосознанной вины.

— Я ничего не дела.. не делала-лал… — Собравшийся ком в горле не даёт нормально выговорить фразу, а спина твоя вместе с пятками уже бьётся о стенку широкого зала - отступать некуда.

— Кими, скажи, Отару показывал тебе что-то необычное? — Склонившись на корточки вновь, отец спрашивает расторопно, нервно, сжимая и разжимая пальцы в кулаке, подёргивая уголками рта вместе с пышными усами и ожидая быстрого ответа. Но ответа просто не существовало в твоей голове. Из уст может вылететь лишь то, что абсолютно всё, показанное Отару за сегодня – для тебя нечто необыкновенное, поэтому ты просто мотаешь головой, наворачивая слёзы и сопя.

— Не может быть! — Сказал, как отрезал отец, мужчина умеет быть грозным, пусть и не специально, а от настроения, которое было тут же испорчено. — Постарайся вспомнить, это важно! Ты же друг Отару? Не скрывай ничего от друзей и родителей. — Новое правило выставил он, которое шло вразрез с твоими принципами выживания и это даже казалось смешным. Все животные лгут – маскируются и живут, а говорить правду – обнажиться. В добавок, что говорить? Только то, что мальчишка помогал во всём, а тебе в голову приходило только ненароком обижать его и пытаться уйти. Все предыдущие желания покинуть лишнюю компанию несравнимы с текущим чувством опасности. Он что-то бормочет, а сердце колотится громче слов этого человека и уши опять залило воздушной толщей воды.

— Я не виноват-тат… Простите, простите!

— Да нет же! — Отрицал отец парниши, встав на ноги и теперь размахивая руками, чтобы показать жестами, но эти замахи заставляют тебя упасть в угол и прикрыть голову руками. — Не ты, он! Что делал Отару? Эй, Кими, ты слышишь меня? — Уже немного сбавив обороты, даже почти шёпотом, обращают внимание на твоё собственное состояние. — Тебе тоже плохо? Да что ж такое… Кими, успокойся, иди сюда… — Стиснув зубы от терпения, у него протягиваются эти лапищи, осторожно ложась на плечи. Это пробуждает подавленное отвратительное чувство цепкого хвата с утра от банды мальчишек… Вторая ошибка недопустима – ты сразу пинаешь мужчину в подбородок. Он откидывается и кричит «Ай-ай!», падая на пол, пока ты перекатываешься и срываешься к входной двери. Встречать её плечом было плохой идеей – дверь пошатнулась, но не отворилась, хлопок оставил тупую боль в плече и отбросил тебя. Приземление заставляет оглядываться по сторонам и думать критически. Дверь заперта? Кто запер? Когда успел? Или всё это подстроенная ловушка…

— Кими! — Кричат ещё раз обеспокоенно не совсем твоё имя. Мужчина трёт подбородок одной рукой, скрипит зубами, утомлённо вздыхает и поднимается. — Что за бес в тебе сидит? Просто ответь на вопрос! Хорошо, давай по-другому… Отару показывал тебе волшебство? — Снова делает он несколько шагов навстречу. — Магию? Колдовство? Хоть что-нибудь случалось?

В голове мысли метаются друг в друга и невозможно составить полной картины, да и сейчас не до этого – чего вообще хочет этот мужчина – главная задачка для взбудораженного разума.

— Мне нужно идти… На дирижабль… Я опоздаю… Выпустите… Выпустите меня.

— О чём ты говоришь? — Усмехается отец будто с внезапной настоящей шутки. — Дирижабли сегодня уже летают. Поздно, куда ты пойдёшь? Никто не прогоняет тебя, чего ты боишься? Сто-ой — Замечая резкие движения, сам мужчина замедляется и спускает тон свой ещё ниже. По крайней мере, с ним заговорили и он считает это успехом.

— Я ничего не…

— Да-да, ты ничего не делал, я уже услышал, всё в порядке, с Отару такое… Бывает, ладно? Мне только нужно знать почему… А теперь дыши глубоко… — Он показывает смешную рожицу, вдыхая большими ноздрями и улыбаясь через усищи. Ты едва усмехаешься, но тут же отступаешь и быстро меняешь ухмылку обратно на тревогу с приоткрытым ртом. — Просто кивни, ладно? Да? Или нет? — После очередного вопроса, не пойми зачем именно, ты киваешь положительно, а он медленно повторяет твои покачивания головой. — Отлично, точнее, тогда всё плохо… Но пойдём к нему, там продолжим… — Отец разворачивается. Уже это ошеломляет.

«Драки не будет?» — Почти озвучиваешь ты, но это остаётся лишь мыслью или шёпотом. Наказания, упрёков, больше криков, глубокой обиды, серьёзной ссоры или даже злобы за твой удар… Он просто уходит в комнату к Отару… Ты смотришь на все остальные двери… И окна, которые украшены железными калитками на замке, всё вокруг заперто. Сама судьба велит идти следом, чтобы разобраться в этом каламбуре и успокоить загнанное сердце.

Глава 5.1. — Различность

Каждая ночь, проведённая тобой в одиночестве, в углу холодеющих руин, с рваной тряпкой заместо покрывала, не могла отдать возможности представить, что физические неудобства бывает, прогоняют хороший сон намного хуже, чем переживания сегодняшнего вечера.

Ты рассказываешь о том, как удивителен был сегодняшний день – всему виной этот мальчишка, извечно улыбчивый, теперь такой спокойный, спит, как убитый. Лежит, словно действительно мёртвый – кожа побелела, губы обсохли, дыхание спёрло от этого зрелища. Обычно так выглядели в твоём районе те, кому еды не хватило, кому не долго осталось и зрачки забегали на чужих родителей, которые выглядели обеспокоенно, но оказывали помощь решительно и ожидающе, не впервые сталкиваясь с подобным состоянием родного сына.

— У него очень нестабильная система контроля внутренних талантов… — Шепчет добряк-отец, подходя к тебе и почёсывая затылок, пока твои глаза якорем встали на силуэт мальчишки. — Как бы тебе сказать… Отару очень быстро истощается, когда использует любую магию. Доктор сказал, что это пройдёт с возрастом, но возраст не спешит приходить… Теперь ему нужно особое лекарство, которого здесь нет, поэтому мы запретили ему использовать волшебство.

— Магию? — С недоумением корчится твоё лицо, но ты не отводишь взгляда от маленького тускнеющего солнышка, как будто веришь: стоит отвлечься на секунду и упустишь тот самый момент, когда оно погаснет навсегда…

— Ладно, можешь ночевать у нас сегодня, только не буди его. — Оставив тебя наедине с другом в маленькой тёмной комнате, где горела лишь одна свеча у кровати, мужчина закрывает двери. Он вышел к матери, которая места себе не находила. Беспокойство её тебе чуждо – интересно – кто вообще такая мама? Вроде, делает тоже самое, что и папа, но его и одного хватало тебе, кажется… Но в груди что-то защемило, даже не зависть, а просто тоска и неутолимое желание вспомнить лицо собственной матери, да только никак не получалось. Это злит, но гнев уходит при очередном взгляде на парнишку, образ которого вспоминать не нужно – он прямо перед тобой.

Ты наощупь ищешь стульчик в этой кромешной комнатушке и находишь что-то похожее на табурет, подтягиваешь к себе и садишься рядом. Не осмотреться даже вокруг – утомительная, а не ужасающая тьма, ожидание истощает… Ты ждёшь, когда же он откроет глаза, а он всё спит… Сколько прошло? Часики тикают на стене, но стрелки не разглядеть, свечу трогать не хочется – она и без того дрожит от каждого лишнего вздоха. Освещает только большую мягкую кровать, предназначенную всю для одного маленького принца… Вот, как должен выглядеть настоящий принц, не так ли? Не оборванный и перепачканный, а чистый, ухоженный, любимый и под мягким одеялом, с какой-нибудь нянькой на ночь, но в этот раз, с тобой. Но кто тогда ты? Лико твоё с обеспокоенного преображается в умиротворённое, бесконечное наблюдение под строгий такт часов, которые как капли дождя по макушке стучат и с каждым стуком двигают твою руку чуть вперёд, слегка касаясь его запястья. Взгляд метнулся к собственному действию; ты быстро одёргиваешь дрожащий палец, любое прикосновение к человеку вызывает раздражение и боль, не сулит ничего хорошего… Но эта ладонь, пускай грубо, безустанно тащила тебя только к чему-либо приятному и протягивала бесплатные подарки, а сейчас ослабла. Можно ведь сделать исключение? Долго думая, ты продолжаешь смотреть на него, неосознанно подавая плечи вперёд, склонившись над ним, почти ложа свою руку на его, однако отстраняешься, смыкаешь губы и только выдавливаешь из себя тихое: «поправляйся…»

За голубыми глазами, морем или цветом небесной синевы, отражены как в двух зеркалах одинаковые картины – один и тот же человек, безразлично открывая один глаз совсем немного, закрывается и ухмыляется.

— Кими, ты меня пугаешь… — Шепчет голос знакомый некому ребёнку… Да, это ведь ты теперь Кими, а говорит тебе Отару, пробуждая своим говором почти уснувшего смотрителя. Удивление – мягко сказано. Ты прикрываешь рот с первой эмоции, чтобы не оглушить никого своим выкриком, а мальчишка продолжает говорить устало. Последняя свеча дрожит от слов, что он произносит. — Не смотри на меня так, я просто устал, завтра ещё погуляем… Можешь лечь со мной, кровать то большая. Я тут как король себя чувствую один, даже неловко… — Посмеялся он и смех перешёл в кашель, а тело цепенеет твоё вместе с ним от этого кашля, ты только слушаешь, ни с чем не соглашаешься и ничего не делаешь, а он всё говорит. — А ты много спишь? Кто кого будить будет? Впрочем, кто первый встанет, тот второго и трясёт.

— Мне нужно на дирижабль… Обязательно… — Напоминаешь ты ему о своей главной цели, не смотря на всю ситуацию. Он меняется в лице, но не на злость или обиду, как уже привычно, а просто недовольно вздыхает.

— Сдался тебе этот дирижабль… Я тебе десять таких билетов куплю… Только останься ещё немного…

— Нет… Разве у тебя нет ещё друзей? Почему я?

— У меня много друзей. Было. Они все дураки, Кими. Как только узнают, что я богатый – так сразу подлизываются и со всем соглашаются, всюду мне лыбятся, с ними не интересно, даже противно. Постоянно в гости ломятся. Кими, ты один мне другом кажешься… Тебе одному было реально весело со мной, другие мне подыгрывали. Тебя так легко разыграть, ты забавный! — Его улыбка становится шире, вспоминая сегодняшний день. — Ты даже от подарков моих отказываешься, такой странный, но мне нравится. Ты как будто… Ну… — Он медленно повернул голову к тебе и ваши взгляды встретились, блистая в мимолётном молчании. — Как бы сказать… Живой. А все вокруг лишь куклы, с которыми я играю один…

— Куклы? — Не знакомые тебе игрушки обозначил ты, не совсем понимая смысл его слов.

— Эй, хотя бы скажи мне своё имя. — Отару сложил руки на животе в ожидании, не отрывая глаз, а вот тебе тяжело постоянно держать зрительный контакт и глаза уходят к сгорающему огоньку, что плавит воск.

— Я уже говорил.

— Я забыл. — Вполне серьёзно отвечает парниша. Но это создаёт ещё одну молчаливую паузу, где от него следует улыбка, а от тебя скептический взгляд, который его и смешит. — Оно сложное, давай ещё раз!

Ты вздыхаешь удручённо и язык уходит к нёбу начать с первой буквы, но ряды зубов стучат друг о друга, и ты прерываешься. «Камехара» - надо повторить, язык застрял на слоге, вечный поток мыслей остановился в моменте, ты говоришь в итоге… — Джухон…

— Кто? — Мальчонка поднимает брови и раскрывает глаза пошире.

— Не слышал – твои проблемы. Я спать. — Ты вскакиваешь с табуретки, толкаешь её на своё место ногой и уходишь к входной двери, нервозно, будто только что совершил роковую ошибку и теперь сильно пожалеешь, если не уйдёшь поскорее, но тебя останавливает слово, повергшее в шок.

— Джухон… — Шепчет он. — Ну, это намного проще. Это я уж могу запомнить… Спасибо… — Он утихает, ты резко оглядываешься, но видишь перед собой снова спящего больного, который повернулся на другой бок и сладко сопит, свеча вот-вот отбросит последние искры и оставит в безвестной чёрной комнате только серую дымную нить, тянущуюся к высокому потолку. Этот разговор тоже был частью сна? Может, он забудет уже к утру, как это обычно бывает у пациентов, что ведут себя странно в таком состоянии, неестественно... Ничего не остаётся, кроме как успокоиться, присесть у двери, упереться в неё спиной и опустить взгляд под ноги. Согнув их в коленях, ты обнимаешь себя и скручиваешься в калачик для скорого сна...

«Джухон… Эх, джухон… Жесть, ну ты и соня, конечно.» — Слышно где-то эхом в разуме. Действительно, когда в последний раз получалось так крепко поспать? В тепле, в уюте, в безопасности со всех четырёх сторон. «Джухон…» — Снова слышно это имя. Тебя часто именем будит отец. На него глаза твои открываются сами, оглядывая всё в округе в поисках опасности и причины спешки, но ты всё равно отвечаешь что-то на подобии:

— Ещё пять минут…

— Джухон, если так хочешь дрыхнуть, то на кровать ложись! Или мне тебя понести? — Голос отца преобразуется в ребяческий, громкий, звонкий, даже чем-то раздражительный и пугающий. Отару прямо над тобой ожидает, пока ты отойдёшь от двери, у которой уснул вчера. Оказывается, всё это время ты отвечаешь именно ему, а не своему папе. Осознание спросонья заливает щёки краской от стыда, и ты вскакиваешь в полный рост, шатаясь на месте. Как так вышло? Ты всё ещё тут, в чужом доме. Тебя никто не вышвырнул по утру из этой теплицы и только мягко обращается по имени новый друг.

— Ни за что! Я уже проснулся… Я… Стоп, а ты… — Твои глаза осматривают совершенно здорового, полного сил и несравнимого задора, паренька с золотыми глазами. Тусклое солнце зажглось новым светом вместе с первыми лучами настоящего светила, что пыталось пробиться через зашторенное окно.

— Что я? А, точно, вчера я лбом в тарелку шлёпнулся, ха-ха! — Вспомнил он и хлопнул себе по лбу ладонью. — Смешно было, да?

— Вообще не смешно. — Честную реакцию выдаёшь ты. — На тебя смотреть больно было, и родители твои очень беспокоились.

— Оу, вот как… — Рука со лба перешла на затылок, почесав его неловко. — Извини, такое со мной нечасто, тебе просто немного не повезло.

— Ну да, для реально больного ты слишком много помнишь… — Ты говоришь недовольно, утихая к последней фразе, и отходишь от двери.

— Что?

— Ничего… — Ты ищешь что сказать, но к твоему последнему слову прибавляется окрик матери парнишки из зала.

— Отару, завтрак готов, ты уже проснулся? — Глухой, как из бочки, голос через запертую дверь тебя вводит в тревогу, а сыночек только живо отвечает:

— Мы идём! — От «мы» ты невольно кривишься. Тебя вообще не должно уже здесь быть, разрешали ведь остаться на ночь, а сейчас солнце уже высоко. Ты ищешь пути к отступлению и делаешь несколько шагов к окну, шумно раздвигаешь шторы и даёшь яркому свету ослепить тебя на мгновение.

— Эй, ты что делаешь? Пошли давай. — Отару оборачивается к тебе и ждёт у открытой двери.

— Мне нельзя, мне идти надо. Тут есть чёрный ход? — Почти на свой жаргон перешла твоя речь в скрытой панике; на привычный уличный тон.

— Чёрного нет, но есть… Тёмно-коричневый? — С усмешкой он показывает на деревянную дверь, которую отворил и приглашает пройти плавным жестом. Тебе совсем не до шуток, пока тот смеётся, но прятаться здесь негде, даже это окно оказалось с железной решёткой против воришек, а сейчас воришкой чужой доброты чувствуешь себя именно ты и просто уйти с награбленным уж точно не сможешь…

Награбленное нужно где-то хранить. Первое, что взбредает в голову – мысль о потерянном рюкзаке. Ты ведь всё время тащишься с ним по городу, куда он успел деться? А самое главное…

— Там же билет… — Ты шаришь по карманам, а они все пусты, хоть наизнанку выворачивай – одни нитки и песок… С твоей головы тоже до сих пор сыпятся щепотки пыли и песка. С того самого случая, когда Отару толкнул тебя и вас окутал почти незримый барьер.

— О, точно. — Вспоминает мальчонка, подходя к тебе и выставляя палец в знак внимания. — Ко мне сегодня ещё один… Друг зайдёт. Думаю, вы поладите. Он такой же странный, как и ты, ха-ха!

— Билет… — Почти плача, вылетает с уст одно слово и парень перестаёт смеяться, смотря на растерянного товарища. Он осматривается будто так же нервозно, хмурит брови и напрягает память.

— Ой, только не плачь опять, щас найдём, подожди… Конечно, ты же его куда-то сюда засунул во время прогулки! — Отару берёт тебя за шиворот и оттягивает лохмотья с шеи, пытаясь заглянуть за пазуху, но ты мгновенно даёшь ему пощёчину! Без предупреждения. Хлёсткий шлепок эхом встрял среди молчания обоих, голова мальчишки повернулась по инерции в сторону и осталась в этом положении с широко раскрытыми глазами от удивления, рука его расслабилась и отпустила тебя, ты делаешь шаг назад и тоже не до конца понимаешь, откуда у тебя выработался этот рефлекс. — Ла-адно… — Растягивая это слово, он берётся за покрасневшую щеку одной рукой и гладит её осторожно. — Потом его поищем. Пошли завтракать. — Он разворачивается и без лишних слов уходит, выглядя очень обиженным после твоего ответного действия. Ты стоишь ошеломлённый, так и не опустив поднятую руку после удара.

Желания необходимы, чтобы жизнь постоянно находилась в движении. Прямо сейчас, желудок прерывает все твои размышления и сожаления своим бурлением, напоминая о действительно важном – еда… К хорошему быстро привыкаешь – стоило один раз набить желудок сполна и вот, с утра он «слишком пуст», по сравнению с прошлым вечером. Доски на полу предательски громко скрипят уже с первого твоего шага из комнаты Отару. Вся семья оборачивается на тебя, а за столом сидит ещё одно лицо – тебе не знакомый мальчишка. Он выше тебя, выше даже Отару, выглядит крепче и чуть старше. Взгляд его, в отличие от остальных, на твою неуверенную походку отражался своей пронзительностью и будто оцениванием.

— Привет. — Он поднимает руку первым, махая тебе. Смотря под ноги доселе, ты только смотришь исподлобья и нерешительно киваешь. — Кими? — Спрашивает он, пока твой златовласый друг всё ещё чешет щеку и тебе больно смотреть на это. Родители не вмешивались в разговор, обсуждая что-то между собой. Ты ещё раз киваешь и подходишь к столу, но не садишься. Незнакомец встаёт из-за стола со сверкающей ухмылкой, не смотря на острые черты лица и «ленивое» выражение лица. Ты стоишь позади свободного стула, а высокий парниша встаёт сзади тебя; рука его легла на плечо, а голова склонялась к уху, сплетая твои тёмно-серые локоны с его цельно-чёрными, чуть кудрявыми волосами, небрежно раскиданными, почти по твоему стилю, где расчёской выступает случайный сильный ветер на улице. Тебя пробирает дрожь и ладонь превращается в кулак, дрожащий от нетерпения. — А меня Юром зовут. Пожмём руки? — Он протянул вторую руку, словно сделку заключал на обмен именами. Впрочем, тебе нечего терять – имя то ложное.

— Я есть хочу. — Ты отказываешься, вырываешься и садишься за стол. Он не стал лезть дальше, только оглянувшись на Отару и усмехнувшись, а тот будто только больше надулся.

— Я победил. — Сев снова перед ним на стул и поставив ногу на ногу, он тянет руку к твоему другу за угощением. Отару цыкнул и отдал свою сладость, что была на десерт после завтрака. Ты начинаешь есть то, что видишь в тарелке – спешно и незаметно для всех. Яичница с жареным хлебом и луком… Красота, к тому же, с чаем и печеньем в другой тарелочке. Тебе не ясны их разборки, хотя это явно связано с тем, что только что совершил этот новый знакомый от Отару, ты только изредка поглядываешь на них, доедая последним, так как опаздываешь и за стол второй раз приходишь после того, как все уже заждались.

Настоящий враг никогда тебя не покинет. Этому ты научен – все здешние ребята и их родители никогда не продолжали свои напористые действия. Доев свой завтрак и смотря на печеньку с шоколадными крошками рядом с чаем, ты хлебаешь всю кружку большими глотками, опустошая чай, даже не притрагиваясь к сладости. Пока Юр дразнит Отару, поедая отданную печенюшку на глазах, ты встаёшь из-за стола и делаешь пару шагов к своему другу, ложа ему в тарелку свою вкусность.

— Я много сладкого не ем, вчера переел. Забери. — Твоё действие и эта фраза поставили в неловкое положение совершенно неожиданно – любые разговоры прекратились, даже взрослые обернулись и все глядели на тебя с изумлением. Твои зрачки бегают от одного силуэта к другому, ловя взгляд каждого по отдельности и вырывается многозначный вопрос. — Что? — После маленькой паузы, пока никто не ответил по-настоящему, ты вставляешь ещё одно предложение и поспешно уходишь. — Я иду искать рюкзак… И потом на дирижабль. Спасибо за всё. — Говоря это, глаза твои теперь устремлены в окошко, вспоминая, что уже давно за полдень, соня…

Глава 5.2. — Молчаливость

Отару смотрит на печенье, а Юр смеётся:

— Повезло тебе. Друг в беде не бросит – лишнего не спросит, да? Ха-ха-ха!

— Помолчи, Ю. — Отару отнимает руку от щеки и мягко толкает рядом сидящего знакомого в плечо, теперь жуя печеньку с ним на пару, но внимание его больше причастно к твоей уходящей фигуре. Родители мальчика спрашивают своего сына:

— Не проводишь друга?

— А? Да, конечно. — Отару бросает печенье, словно что-то совершенно неважное, последовав за тобой бегом.

— Оп, моё! — Юр беспристрастно присваивает брошенный без присмотра десерт и продолжает лениво сидеть на стуле вместе с родителями, которые, похоже, давно привыкли к нему и не замечают его, относясь почти как к родному.

А пока качается на стуле Юр, глядя вам вслед, ты открываешь дверь, и мир, будто выдохнув, встречает тебя взрывом жизни.

Утренняя прохлада всё ещё цепляется за каменные стены, но уже чувствуется, как день, пробуждаясь, разогревает воздух своим дыханием. Слабый туман, как дремота, лениво стелется по булыжной мостовой, и в нём плещется тусклый свет восходящего солнца — жидкое золото на крышах, отблеск в мутных лужах, дрожание на оконных стёклах.

Улица — как живая. Здесь гомон пробуждающегося города не стихает, он нарастает, будто оркестр, разыгрывающийся к кульминации. С левого поворота доносится крик мясника, грубый и уверенный, как удар топора. Где-то дальше скрипит повозка, хрипло вздыхает навьюченный мул, а женщина с корзиной петрушки бронится с мальчишкой, схватившим луковицу на бегу.

Запахи — густые, плотные, как дым. Смесь сырой земли, прелой соломы, дыма из печных труб, свежеиспечённого хлеба и чего-то пряного, что тянет из ближайшей лавки — может, кориандр, может, просто обугленный лук.

Ты стоишь на пороге, и всё вокруг кажется и хищным, и родным. Камни под ногами немного влажны, на уровне плеч — узкие окна, уставленные глиняными горшками и засохшими травами. Где-то над головой — крик петуха, звон колокольчика над дверью трактирной. Кто-то идёт мимо — шорох шагов, запах кожи и пота, короткий взгляд, немного неприятный после пережитого.

Это город, который не спал — он только моргал. И ты — часть его. И единение это нарушает единственный голос, догоняющий сзади топотливыми ножками «золотого» товарища. В этот раз он не успел одеться в свой фирменный жёлтый костюмчик, чтобы сливать его цвет с волосами и большими очами. Он боялся, что скроешься уже в следующем переулке, и это почти произошло, но Отару окликнул на самом углу, в последний момент.

— Джухон! — Специально избрал он это имя, подчёркивая его правильным ударением, ни перед кем другим того не раскрывая. Даже своему давнему другу… Ты невольно останавливаешься, прислушиваясь к истинному имени, понимая так же, что его слышат остальные прохожие.

— Тише. У меня хороший слух... — Ты шикаешь с пальцем, прислонённым к губам, размякшим и блестящим от горячего напитка. — Ты бы хоть штаны надел… — Коротко опустившийся взгляд дал понять Отару, что он вышел в домашних шортах и майке, даже не обувшись – вы оба теперь босые. Он в растерянности, метается между нуждой вернуться обратно, приодеться прилично, и желанием не отпускать тебя никуда одного.

— Вот же-ж! Да как так! — Это его раздражение, почему-то, одна из очень немногих ситуаций, что пробивают на смешок. Ты подставляешь руку и хрюкаешь в ладонь, сдерживая хохот. Отару замирает, ловя этот момент и слабо улыбаясь, приподняв обе брови.

— А я так и пойду. — Внезапно решает он, гордо выпятив грудь и поставив руки на пояс. — Будем как два брата! Ты же тоже так ходишь. Посмотреть вот хотел – удобно ли?

— Аа… Понятно… — Ответ твой звучит явно саркастически, но если он действительно так решил, то переубеждать его - не в твоём репертуаре…

Люди боятся молчания в той же мере, что и одиночества: и в том, и в другом им чудится призрак небытия.

Шли вы молча. Каждый хотел что-то сказать, да только никто не начинал – не хотел или просто ожидал другого. Вы иногда переглядывались, виляли меж улиц в поисках твоего рюкзака, проскальзывали у каждого прилавка с вопросом о нём, но ни один торговец так и не ответил, а некоторых даже не было на месте и лавки их закрыты. Все места, где вы были, пусты и невзрачны сегодня, в отличие от первого посещения. Раньше здесь удивляло всё, а теперь, раз тут нет твоей потери, будто нет и ничего. Ты слышишь разговоры прохожих, уже не так сильно тревожась об их взглядах, тем более что рядом кто-то есть, от этого спокойнее.

— Я читаю его как открытую книгу. — Восклицает один из мужчин у стены. Какая-то шайка возомнила себя громче других. — Ну и книги же у нас издают! Ха-ха! — Говорят они о ком-то за его спиной, но тебе это кажется буквальным.

— Книги… — Проговариваешь ты, пытаясь выловить из толпы самых шумных.

— Кстати, Джухон, а у тебя сколько баллов по чтению? — Внезапный вопрос задаёт Отару, идя теперь не позади, а справа от тебя. — Мы ведь почти одного возраста, да? Ты в какой школе учишься?

— Чтение? — Поворачивая голову, ты одариваешь его максимальным непониманием в своих глазах. — Я не хожу в школу… — Твой взгляд снова устремлён вперёд после этого заявления, а мальчишка выпал из реальности после этой короткой фразы. Он секунды две стоял на месте, ты почти оборачиваешься, но тот всё-таки срывается и догоняет с широчайшей улыбкой во все зубы.

— Да ладно! Ты настолько умный, что тебя даже в школу ходить не заставляют?!

— Чшс-с… Не кричи… —Первой реакцией стало его успокоение, ведь все люди вокруг теперь смотрят на «самого умного человека на улице». — Нет. Я просто не хожу. Мне некогда. Я читаю… Средне… — Нет, ты читаешь не лучше первоклассника, но позориться тебе ведь ни к чему, да?

— А тебя родители за это не ругают?

— У меня нет родителей. — Спокойный ответ, но парнишка снова остановился, замолчал, посмотрел на тебя как-то с жалостью и опустил взгляд под ноги.

— Извини.

— Ладно, у меня есть отец. И всё. — Дополняешь ты на всякий случай.

— А бабушка? Мама? Дедушка? Дядя? Тётя? Двоюродные братья или сёстры? — Каждое слово он выделял, заходя к тебе то с одного краю, то с другого, плетясь позади. Это немного раздражало и пугало.

— Всё, хватит… — Уже почти высказывая недовольство, один из таких резких поворотов в его сторону прервался замеченным объектом, как бельмо на глазу лежащего не на своём месте. Отару ни за что бы не догадался, что именно этот мешочек среди всех остальных в переулке никому не принадлежит, но у тебя на такое глаз намётан. Ты ухмыляешься и скачешь именно к нему – это твой рюкзак, лишь бы не пуст! Иначе – пиши пропало.

Когда есть причина избегать друга, то следует отдаляться от него постепенно, и скорее развязать, нежели порвать дружбу. Ты находишь билет внутри и радуешься, как подобает ребёнку. С ним мир кажется иначе – сотканный тобой и тебе ясный, а каждый камешек – твоя нить. И ты жертвуешь слишком многим, чтобы просто споткнуться об него. Осторожно вытаскивая рюкзак, ты выискиваешь глазами последнюю цель в этом городе – дирижабль… Вновь этот непоколебимый небесный корабль грохочет и гремит где-то далеко, на совсем другой улице. Да, он должен стоять там, где больше всего народу может любоваться им – на площади… Вы с Отару отправляетесь туда. Он показывает улыбку в ответ на твою находку, но не выглядит действительно счастливым, как обычно, особенно мрачнеет, глядя на твой задорный настрой и предвкушение уже перед самим титаном пассажирских полётов.

Одиночество не имеет никакого отношения к тому, много у нас знакомых или мало. Пускай у Отару много «друзей», он кажется одиноким, прямо как ты. Пускай ему все помочь готовы, будто бы никто не протянет руку, когда наступит по настоящему роковой момент, как и тебе… На этот раз ты подходишь к администрации со своим другом. Он что-то болтает толстому лысому дядьке, что пугал в прошлый раз, теперь не вызывает никаких эмоций.

— Ваше место… Четыреста десятое. — Говорит он, ставя штамп на твой билет резким ударом печати о стол, от чего вы с Отару оба дёргаетесь, ты принимаешь бумажку, он тычет локтем тебе в плечо и ухмыляется.

— Ну что? Улетаешь? Дай хоть посмотреть куда… — Он тянет руки к билету, ты шипишь и показываешь со своего мёртвого хвата. — О, это тот самый единственный маршрут через пустыню на этой неделе. Не боишься? Говорят, там не раз дирижабли падали и от песочных ураганов и других мистических происшествий! — Мальчишка пытался запугать, но ты только мотаешь головой – ничего более тебя не остановит – никакие чувства, никакой страх…

Ничто не может быть красиво со всех точек зрения. Даже ваш дружеский разговор перед отлётом мог бы сплестись немного лучше. Или хотя бы состояться… Отару молчалив как никогда, с ним стало очень сложно вести диалог – после каждого слова мысль терялась, он что-то дополнял или наоборот, и вы тут же замолкали ещё на пару минут. Неприятное чувство вины окутывало каждого за слабостью найти в себе ещё хоть пару фраз… Но это расставание останется даже без «прощай».

— Ты же вернёшься? — Уже взбираясь по лестнице на борт, ты слышишь главнейший вопрос, который уже был задан при первой встрече с этим мальчишкой. Вы знакомы всего два дня, а словно сотню лет друг друга знаете. И всё же, пока он раскрывает перед тобой все карты, ты не вытаскиваешь в его сторону ни одной, даже самой нелепой… Оставляешь все секреты секретами, от чего только возрастает невидимый груз на плечах. Худший исход, который только может быть – вопрос остаётся без ответа. Ты продолжаешь поднимать ногу по лестнице – одну за другой, тягая за собой цельнометаллический шар сожалений, который повалит назад, стоит расслабиться лишь на секунду. Но ты слышишь щелчок в своих сомнениях и этот груз мгновенно рассыпается, как песок... — Я буду ждать… — Прошептал он, да только шёпот этот, сколь бы не был он тих, прозвенел ярче и громче всего скандала персонажа и других пассажиров, взбиравшихся наверх, недовольно огибая твою фигурку, застывшую на пол пути без причины. Глаза ищут его, но никого похожего в толпе уже невозможно найти – словно в муравейнике на главной улице, где смешались кони, люди, птицы, щебечущие с крыш, широкие и плотные верёвки, срубаемые с дороги и более не удерживающие гигантский летательный аппарат, будто обрубая все мосты и возвышаясь над городом уже в первые секунды после этого... Кажется, полёт начинается…

Глава 6.1. — Необратимость

Для того чтобы не сделать ни одного ложного шага, надо все время топтаться на месте.

Не смотря на все ошибки, что допускает Камехара Джухон, мечта всё равно приходит, спустя столько лет ожидания…

Ты стоишь, загнанный в свою комнатушку под номером четыреста десятым, у широкого окна, обрамлённого тяжёлой бронзовой рамой, за которой мир будто заново, дважды, медленно просыпается под солнечным светом. Комната, выделенная тебе на борту «Летучего Грифона», просторна и удивительно уютна — резная мебель, парящий в воздухе фонарь с зачарованным огоньком, запах полированного дерева и лаванды. Твоя ладонь невольно касается холодного стекла, как будто ты хочешь проверить, не сон ли всё это.

Где-то внизу, внизу — далеко под тобой — звучат выкрики, свистки, хлопки паровых клапанов и ритмичные удары молотов. Гигантский дирижабль, удерживаемый в доке цепями толщиной с руку, готовится к подъёму. Снаружи медленно вращаются громадные боковые лопасти — каждая размером с мельничное крыло, обтянутая зачарованной кожей из шкур небесных китов. Над головами разнорабочих клубится лёгкий туман из маны — остаток утренней продувки котлов. Над башнями города дрожит тонкий пар, как дыхание великана.

Ты слышишь, как в корпусе что-то глухо зарычало. Где-то внутри ожил главный мощный мотор. Твоё сердце начинает биться быстрее — не от страха, а от того особенного чувства, которое бывает только в моменты, когда сбывается маленькая, забытая мечта.

Не принимай всерьез слово "люблю". Оно значит не больше, чем возглас "готов" на стартовой черте… То же можно сказать о его шёпоте:

«Я буду ждать» — сказал он, да только не уточнил – как долго, где, почему, зачем… А если ты никогда не вернёшься? Если не выживешь или решишь остаться навсегда в пункте своего назначения? Ты обречёшь его на извечное ожидание, на ложную надежду, а тяжесть её тебе известна, как никому другому...

Тебе есть над чем поразмышлять сегодня, но чуть позже… Сразу после полного наслаждения незабываемыми чудесами, до которых не достать рукой даже самому высокому человеку в мире, о котором и не мечтает большинство горожан под дирижаблем, кто-то за ненадобностью, кто-то от страха, кто-то из-за болезни или нехватки средств. Только один силуэт всё хотелось разглядеть хотя бы ещё разочек. Но теперь люди не более, чем букашки, а домики для них – мелкие скворечники, в которые едва ли голову засунешь даже ты... И даже тебе, как бы не захотелось вдруг сейчас, больше туда не вернуться…

Этот мир никогда не был тем, чем он тебе казался. И неважно – смотришь ты на него в одиночку, с кем-то в обнимку или вместе с тысячей других пассажиров – он непоколебимо прекрасен даже перед взором миллиона глаз. Открытия приходят лишь к тем, кто подготовлен к их пониманию. Ты всю жизнь ожидаешь этого момента. Пока все люди уселись и расслабились на своих местах, твоё сидение пустует первый час… Второй… Десятый… Бесконечная жажда насладиться высотой даже большей, чем летают птицы, даже дальше, чем достанут облака, ныне скрывающие землю пеленой… Жизнь человеческая в этом городе – сплошная ложь. За всякой улыбкой таится зевота, за всяким восторгом - проклятие, за всяким удовольствием – отвращение. И ты покидаешь их всех на небесном судне. У вечного нет истории. История есть лишь для преходящего. История есть у биологии, но ее нет у жизни. Она есть у государства, но ее нет у народа. Она есть у религии, но ее нет у бога. Истории нет и у тебя, но инструменты для её создания теперь в твоих руках.

Свобода - единственная страсть, которая оплачивается той же монетой, которую сама чеканит. Никак не оторваться от новой свободы, только что отказавшись от старых кусочков счастья и лёгкости. Но когда-нибудь ты вернёшься за ними… За теми фрагментами, что рассыпаны здесь песком… Песок… Слишком уж часто он начал появляться в твоей жизни, ну конечно, тебе ведь даже не удалось ни разу нормально помыться за эти дни. Благо, здесь где-то должна быть баня, только бы выйти из своей каюты и найти её… Впрочем, можно и немного позже. Не стоит упускать возможности наглядеться на новый мир, сотканный словно из сладкой ваты. Скоро зайдёт солнце – нельзя пропускать это легендарное явление из книжек – закат…

До сих пор ты стоишь у широкого окна, и перед тобой — величие небес, которое невозможно уместить в слова. Воздух здесь, на высоте, иной: тонкий, холодный, почти беззвучный, немного разряжённый. Твой дирижабль — колосс из шелка и стали — плывёт неспешно, будто сам задумался, глядя на мир под собой.

За окном — сам закат. Его свет расплавлен, словно золото, вылитое на бескрайнее море облаков. Как жаль, что море тебе тоже ни разу не удавалось увидеть. Они раскинулись под тобой, как пушистые холмы, сверкающие розовым, лавандовым, янтарным. Солнце, уже касающееся горизонта, окрашивает небо в огненные оттенки — от багрового до нежного персикового, и ты ловишь себя на мысли, что никогда раньше не видел небо таким живым, глазами скользишь вслед за солнечными зайчиками на твоих ладонях, прислонившихся к стеклу...

Глава 6.2. — Случайность

Затаиваешь дыхание, а облака под тобой вспыхивают от света — как будто земля стала небесами, а ты паришь над новым, перевёрнутым миром. Где-то вдали, у самого края обзора, тонкой тенью тянется силуэт другого дирижабля, и его очертания кажутся сказочными, как корабль из легенды, заблудившийся между слоями бытия. Вы не одни, но так далеки от соседа. И, похоже, пока вы поворачиваете к пустыне, он спешит прямо – маленькая крошка, не больше пташки с такого расстояния.

Тишина, царящая здесь, не глуха — она наполнена лёгким гулом необычных двигателей и еле слышным шелестом ветра, касающегося корпуса. Ты ощущаешь это всем телом — дрожь в стекле, лёгкий толчок в такт движению, почти незаметную вибрацию пола под ногами.

Это мгновение кажется вечным — как будто время решило немного задержаться рядом, чтобы тоже посмотреть на этот закат. И ты стоишь, не отрывая взгляда, не дыша слишком глубоко, чтобы не спугнуть эту тишину. Потому что знаешь – шанс один на миллион так часто не падает…

Вскоре, словно по велению великого дирижёра, солнечный свет начинает медленно гаснуть, уступая место иной симфонии — ночной. Ты всё ещё стоишь у окна, и глаза твои не отрываются от горизонта, где последние языки заката тают в холодной синеве. Золотые блики исчезают один за другим, будто свечи, задуваемые мягким дыханием кого-то очень большого и невидимого. Очами своими тревожно ты провожаешь финальные златые полосы с окна, пытаясь как-бы ухватиться за них, но понимаешь, что это невозможно…

Облака под дирижаблем темнеют, превращаясь в беззвучные, серебристые волны. Они больше не розовые и не янтарные, а синие, почти чёрные, с серебряным краем — как шёлковые складки мантии ночи, раскинувшейся над миром.

Высоко-высоко, выше, чем ты мог вообразить, проступают первые звёзды. Они дрожат, словно осторожно разгораются в ледяной тьме. С каждой минутой их становится всё больше — вначале рассыпанные, как случайные искры, потом — целые созвездия, сияющие ярко, отчётливо, будто ближе, чем когда-либо.

Луна появляется неспешно — сначала едва заметный бледный круг, затем всё яснее и выше. Её свет ложится на металл дирижабля, придавая ему призрачное сияние. Ты видишь, как отблески проходят по внутренним стеклянным перегородкам — тени, линии, отражения, как будто сама ночь решила заглянуть внутрь, понаблюдать за тобой.

Тебя окутывает тишина — глубокая, почти священная. Внизу — бесконечность облаков, над тобой — бездна звёзд. И ты, одинокая точка между ними, плывёшь сквозь ночь.

Там, внизу, люди ложатся спать, гаснут огни, а ты остаёшься на высоте, в небесах, где ночь полна дыхания вселенной.

Вдруг ты понимаешь: на этом представление мечты твоей окончено… Нужно готовиться ко сну. Засыпать чистую белую кровать серым песком и пылью, загадить ароматы здешних благовоний своим ядовитым запашком, да и в принципе встречать новый день в прежнем, ужаснейшем виде – воспрещено твоей совестью и верой в хорошее будущее. Ты решаешься отойти от оконца и повернуться к запертой двери. Только у тебя есть ключ – новая вещь, которую нельзя потерять. Ты часто взламываешь замки всякой дрянью с большим трудом, так что лишь лёгкий щелчок для того, чтобы скрипнула и отворилась дверь – может даже припугнуть и отдёрнуть оставленные пальцы от ручки, ненароком толкая преграду на ставнях вперёд…

Ты неуверенно делаешь шаг во мглу. Момент сумерек – когда ещё не зажгли ни одной свечи, луна только-только сменила солнце на твоих глазах и вокруг никого – в тёмном коридоре, бесконечно длинному в обе стороны.

Ты знаешь строение дирижаблей из книжек с картинками и рекламных листовок про ту самую поездку, билет на которую ты приобретаешь и используешь спустя так много лет… Кажется, к ванным это…

«Направо» — Почти полный шаг вперёд, но он пробирает до мурашек с очередным скрипом доски. Стиснулись зубы в ожидании прекращения противного звука, и ты делаешь ещё шаг.

«Нужно было взять фонарь…» — Ты поздно задумываешься о своих недочётах, когда пройдена уже половина коридора и лбом ты встречаешь стену. «Ой-ой…» — А ведь обычно такого не случалось, это ты понимаешь, потирая лоб одной рукой и спешно оглядываясь – прекрасная ориентация в беспросветной мгле улетучилась после пережитого стресса и восхищения, а глаза после заката не успели привыкнуть к новой родной среде.

Ещё несколько раз приходится сталкиваться со стенами и всякими объектами, раскинутыми по полу, очертания которых ты пытаешься разглядеть каждый раз, шипя в последний от удара мизинцем о какую-то тумбочку.

Боль заставляет попрыгать на одной ноге, создавая больше шума предательски мощным скрипом дерева под ногой, что держит весь твой незначительный вес.

Ещё парочка таких клоунских прыжков и на один из них ты выбираешь потерять равновесие и полететь носом вперёд, чем пытаться удержаться и подвернуть лодыжку.

— Ох, чёрт! — Только эта ненасытная фраза вырывается из уст, когда всё тело стремительно поддалось гравитации. Перед самой кульминацией падения ты замечаешь фигуру краем глаза, которая ловит тебя, поставив руку под грудь и сделав резкий широкий шаг.

— Эй, осторожно! — Тоже кричит этот человек до боли знакомым голосом с фонарём в другой руке. Вместо земли ты чувствуешь достаточно сильную руку. Некий человек поднимает фонарь, придерживая тебя в этом положении с некоторым усилием. Ты поворачиваешь голову, отправляя взгляд вверх. Оба лика освещены и встретились… — Не может быть… — Ещё одну фразу добавляет высокий парень с чёрными витиеватыми волосами. У него зелёные глаза – так близко это хорошо видно. Он знает тебя, ты знаешь его – этого настырного приятеля.

— Юром!? — Вскрик твой прошёлся эхом по коридору, а мальчик дёргается и расслабляет руку, роняя тебя на пол. Ты с грохотом падаешь, он отскакивает и успокаивает дыхание, продолжая светить тебе в лицо, чтобы разглядеть получше. — Что…

— Что ты здесь делаешь? — Он опережает твой вопрос точно таким же, искренне недоумевая.

— Баню… Ищу… — Срабатывает голос как автоответчик, ещё не поднимаясь с земли, а он не подаёт руку, оба вы застыли тут, на «перекрёстке». Каждый шёл к своей цели по коридорам и ваши пути пересеклись.

Глава 6.3. — Враждебность

Вы отходите от внутреннего шока спустя пару минут, когда скрипит очередная дверь и нужно пропустить ещё одного безликого прохожего на перекрёстке. Юром поспешно хватает подмышку тебя, преграждавшего дорогу, и вздымает к стене, чуть кланяясь неизвестному в шляпе, а он делает это в ответ, только касаясь пальцами своего головного убора. Потом парень переводит взгляд на тебя.

— Да уж. Бедность приводит не к несчастью, бедность приводит к деградации. Ты бы хоть поздоровался, извинился. — Говорит он, отпуская тебя.

— За что? Что я тебе сделал? И причём тут бедность?

— Не мне. Со всеми на корабле нужно вести себя как с аристократией. А ты себя видел? Не мог надеть чего-то получше? — Будто мать отчитывает он, раздражённо выдохнув в конце.

— А-рис-то… — Ты выговариваешь слово это по слогам, очень медленно.

— Забудь. Баня там, дуй за мной. — Показав большим пальцем позади себя, Юр отвернулся и выставил фонарь перед собой. Не смотря на желание попятиться назад после такой встречи, лучшим решением твои ноги посчитали идти за новым светом в конце тоннеля. Только этот светоч раздражает поболее, чем Отару – он угрюм, тёмен, а может даже зол и весь на нервах, но ничего не говорит и даже не повторяет главного вопроса, который и тебе интересен, потому озвучиваешь его ты:

— Почему ты здесь? — На твой робкий голос позади он отвечает, не поворачивая головы.

— Потому же, почему и ты. Лечу на дирижабле, заходил к Отару попрощаться на некоторое время.

— Вот как… Слушай…

— Да? — Почти саркастически отвечает он.

— А ты не знаешь куда мы летим? — Искренний вопрос от тебя заставил Юрома встать как вкопанного, и ты врезаешься в его спину, пошатнувшись на месте. — Ой… — Потирая нос, чувствуется, будто надвигается буря в лице этого человека, но он разворачивается со спокойным лицом, чуть склоняется и почти с отвращением выдаёт:

— Ты дурак? — Вопрос звучал как угроза, будто при ответе «да» - он бросит тебя тут без фонаря.

— Нет, я умный! — Ответ был едва ли не восклицанием.

— Да? — Он делает поворот и продолжает идти вперёд. — В карты играть умеешь?

— Нет…

— Тогда как билет выиграл? Или украл? — Разговор он продолжает по мере пути.

— Не украл, мне его папа купил.

— Батя отправил ребёнка в таком виде, даже не прочитав ему инструкции и куда он летит?!

— Папа не умеет читать…

— А мать?

— Её нет… — Грустный момент постигает тебя, фрагмент из недавних воспоминаний с мамой Отару, её лицо, образ, из которого пытался выстроиться собственный, но мысли прерываются.

— Тебя из дома выгнали что-ли? Ты вообще кто?

— Почему так много вопросов? Какая разница? — Его настырный голос уже начинает надоедать, а слова вгрызаются в душу.

— А я скажу тебе – кто ты, судя из того, что я видел и что ты сказал – ты никто. — Вполне серьёзный тон Юрома, он не шутит, он и не лжёт. Ты и правда никто… Но слышать это от потенциального друга, всё равно что ножом по сердцу. — Мы пришли. — Он открывает двери в широкий коридор, создающий переход из кают в площадку с разветвлением в две раздевалки. Тут фонарь больше не нужен – отсюда приходили и с других коридоров справа да слева. Постоянно кто-то заходил, выходил. Притом заходили все невзрачные, помятые, вонючие, а выходили как огурчики, опьянённые наслаждением от горячей воды.

Уже почти самостоятельно хочется пройти вперёд, но Юр идёт следом, а ты останавливаешься меж дверей у стены.

— Чё встал? Дверь справа наша, пошли.

— Ты тоже идёшь? — Встревоженным тоном подан голос твой.

— Не только я, слепой что ли? Сюда постоянно кто-то приходит.

— Я тогда подожду, иди первый. — Ты пытаешься вежливо пропустить его, вытягивая руку.

— Общественной бани боишься? Никто на тебя пялиться не будет, пошли давай быстрее! — Он хватает тебя за запястье, но ты вырываешься.

— Нет, мне нельзя! — Твой крик задевает прохожих. Юр отскакивает, как бы он ни причём.

— Ты реально дурак. — Шепчет он злостно. — Что с тобой не так? Со мной даже безопаснее, трусишка. — Он заявляет со всей уверенностью, но ты стоишь на своём и мотаешь головой, сжав руки на груди.

— Не безопаснее. — Ты тоже переходишь на шёпот, видя реакцию других. Незнакомцы как живые - они таковыми являлись всегда, но ты всё больше обращаешь внимания на окружающих, особенно когда они так близко, буквально затоптать могут, стоит им сделать лишь шаг в вашу сторону. Две линии очереди по бокам, создающие коридор - или вперёд, или назад... — Мелкий, истеричный, может ещё в раздевалку к девчонкам завалишься? Там тебе место! — Грозный тон задействован парнем. Тебя настигает гнев к его стороне, и ты пытаешься сделать такой же голос. — Да и пойду! — Всего одна фраза успевает слететь с уст, после чего ты видишь, как летит кулак тебе в лицо. Глухой удар по левой щеке, совсем не громкий, как пощёчина к Отару, но валит тебя с ног, как тряпичную куклу и ты падаешь на спину, перекатываясь на бок. — Мелкий извращенец, не смей даже думать об этом! Ты хоть знаешь, что тебе за это будет? — Крики Юра вливались в уши как вода, а перед глазами всё плыло, томилось, темнело, прямо как в коридоре до этого. Слишком больно, чтобы думать и слушать, ты держишься одной ладонью за щеку, а локоть второй руки упёрся в пол и приподнимает тебя. — Уважаемые! — Обращаются из толпы. Подходит мужчина в каске с настоящим клинком на поясе, который пока не обнажил. — Что у вас здесь происходит? Никаких драк на корабле! Ещё и в таком месте! — Извините, у нас всё хорошо, он просто... — Юром тряхнул кистью, расслабив кулак, он почти договорил перед местным милиционером, но видит твоё лицо и язык прилипает к нёбу, глаза его ловят страх и непонимание. Ты просто... Плачешь. Поднимая на него зрачки, еле сдерживая реки слёз. Это не первый принятый тобой удар в тяжкой жизни, далеко не первый, лишь очередной, а именно этот пробивает на чувства. От чего-то в груди щемит больнее, чем горит щека и невозможно терпеть. — Да я же... Не сильно... — Юр беспечно ожидал совершенно другую реакцию от уличного бедняка, даже к настоящей драке был готов. Наблюдающий за порядком не сводил глаз, выходящие с бани протирались полотенцем и стыдились идти дальше, не понимая, чего все застыли и кто решил устроить переполох меж раздевалок. — Кими? — Он обращается к тебе ещё раз, тот, кто решил ударить тебя, но ярость твоя и обида выше здравого смысла. — Не называй меня так! Это имя мне Отару дал, а не ты! — Ты вскакиваешь на ноги, толкаешь его, Юр делает шаг назад, устояв. А ты бежишь прочь. Обратно. В объятия полной темноты, где тебя никто не найдёт, где никто не увидит твоей грусти и не доберётся до тебя.

Так ты засыпаешь здесь… В одиночестве, в грязи, в ночи беспокойства и безразличия одновременно. Людям не стало бы лучше, если бы исполнились все их желания, в том числе, не стало бы проще, если бы Юром понял тебя, может, даже хуже… Ты всё меньше вспоминаешь советы отца. В голове сейчас проматывается шёлковой лентой лишь один и тот же короткий разговор за треснутым столом на кухне. Всегда из еды только мутная вода – какая-то тухлая похлёбка и чёрствый хлеб. Всё пахло ужасно, реалистичные воспоминания из-за собственного запаха, ведь тебе так и не удалось помыться, а во сне этого не сделаешь. И отец смотрит на тебя, уже привыкнув давно к этому вкусу, пока ты кривишься хуже, чем от лимона с каждой ложкой.

— Когда я вижу столы, покрытые многослойными яствами, мне чудится, что за каждым из них прячется, как в засаде, подагра, водянка, лихорадка и множество других болезней… Но Камехара, ты не болеешь, только здоровеешь, хоть и еда твоя не вкусная. Твоё тело стройное и лицо красивое, ты не толстый и не уродливый, хотя живёшь там, где проседают бездарные отбросы… Камехара, однажды обязательно придёт тот час, когда ты вырвешься отсюда. Мой ложный принц, тебе не стать настоящим за столь короткий срок, как детство. Корона твоя бумажная, а костюм только краска на коже, изрисованный не столько красиво, сколько с огромным старанием… — Он не успевает договорить и твой сон становится глубже, тише, дольше… До того самого момента, пока в окно не постучится лучик рассвета. Как никогда рано – ни одна гора здесь не выше облаков и солнцу ничто не помешает пробудить тебя как петуха.

Прямолинейные, будьте осторожны на поворотах! Интересно, кому бы подошёл этот совет? Наверно, тот, кто больше всего в нём нуждается, сейчас сильнее всех игнорирует его.

— Кими. — Осторожный стук в соседнюю дверь, где пустая каюта. Это голос Юра. Он хочет закончить начатое? Может, он зол, а может, хочет извиниться? Или вообще ничего из этого… Он ждёт минуту и подходит к следующей двери, стучится. И следующей, и следующей… Пока не доходит до твоей, когда звук особенно звонок и пробивает в дрожь. Затаив дыхание, ты не отвечаешь… Тебе не хочется его видеть, никого на этом корабле. Все взгляды враждебны, как будто тени их живые, смотрят на тебя из-за каждого угла. Живот предательски урчит, ты хватаешься за него руками.

— Кими. Тебя не было на ужине. И на завтрак ты тоже не собираешься? Это ведь ты там?

— Я тебя не знаю. Оставь меня. — Недовольное ворчание встречает Юрома, но он в своём репертуаре отвечает очередным неудобным вопросом:

— Что ты делаешь в этой комнате?

— Это моя комната! Отвали.

— Нет, на каждой комнате наклеено имя. Тут написано «Джухон». — Он приводит факты в аргументы, на которые не хочется отвечать. Ты замолкаешь и ждёшь его ухода, но он топчется на месте и продолжает говорить, что действует на нервы. — Когда придёт настоящий владелец комнаты – тебе крышка. Лучше выходи, не прячься там. Эй! — Он стучит кулаком, будто вся комната дрожит от этих ударов, ты ложишься в кровать и закрываешься одеялом с головой... — Я прошёл все каюты и не нашёл твоей комнаты. Ты летишь зайцем? Ты точно предоставил свой билет?

— Это мой билет! И это моя комната! Уходи отсюда! Что тебе не ясно?

— Мне не ясно только почему «твоя» комната находится в женском корпусе. — Последний вердикт аннулировал все твои выкрики и создал полную тишину. Минута молчания, которая считалась по секундам в ожидании его шагов прочь от твоей двери.

Глава 6.4. — Невыносимость

Ответить и правда нечего. Разве что, спросить тоже самое.

— Ты… А что ты здесь делаешь? — Ты набираешь уверенности и фраз с каждым слогом, пробуждая голос и вороша постель под собой.

— Пришёл сказать, что в бане никого нет и все завтраки уже разобрали, пока ты тут сидел. Советую поторопиться, не то помрёшь с голоду. — Без лишних изъявлений, он положил что-то под дверь, по звуку напоминающее тарелку, слышно, как Юром уходит… — Моя комната последняя в другом коридоре слева. Самая дальняя в тупике. Туда никто не заходит, приходи иногда. — Последнее предложение оставлено следом от человека, который оставил под дверью завтрак. Ты отворяешь двери спустя минуту и осторожно затаскиваешь к себе большую порцию свежеприготовленной еды. Жаренные хлебцы, оснащённые кроме приятного хрустящего звука так же сильным ароматом, который дополняет зелень с варёными яйцами и помидорами дольками, вместе прогоняя и заменяя отвратный запашок, накопившийся тут за сутки. Ты – очень голодный зверёныш, который не оставляет и крошки на вылизанной тарелке всего за минуту. Это было очень вкусно, но послевкусием не даёт насладиться мысль о ванне. Юром ведь не пришёл просто соврать, наверняка… Забирая тарелку с собой, ты двигаешься к бане, которая не приняла тебя вчера. Оттуда действительно никакого шума или плеска воды, только в других коридорах, откуда вчера толпились длинными змеями очереди, порой мелькают силуэты пассажиров. Теперь выбор за тобой – налево или направо… Ты прислушиваешься ещё раз, убеждаешься, что никого нет повторно, только потом тяжело вздыхаешь и вбегаешь в мужскую раздевалку.

Здесь скорость действий считается вплоть до миллисекунд. И каждая секунда содержит в себе перерыв на то, чтобы кинуть ещё один взгляд в сторону входной двери. Стянуть штаны, содрать бинты снизу и сверху, парочку с плеча, которое болело немного после попытки выбить дверь в доме Отару, присвоить себе свободное полотенце и плюхнуться в воду с разбега – вот твой великолепный план. Он исполняется без единой ошибки и теперь ты погружаешься под воду, что ещё недостаточно разогрета, скорее, температурой не выше речной воды, но для тебя, такое чувство, будто сойдёт хоть растопленная ледяная глыба, хоть лава в жерле вулкана. Неважно как холодно или жарко – главная задача должна быть выполнена – смыть с себя все нечистоты. Не понежиться тут минуту другую в полностью расслабленном состоянии, не потереть лишний раз мылом и не нырнуть снова, чтобы потом выпорхнуть из толщи воды с глубоким вздохом и кратким смехом – греху подобно. Упускать такую возможность нельзя, когда ты здесь в одиночестве… По крайней мере, так казалось.

— А я думал, что тебе и правда нельзя сюда… — Неслышно наблюдал за тобой человек, которого ты меньше всего хочешь увидеть в роли подглядывающего подростка.

— ААА! — Одна буква растянулась в момент поворота головы к этому человеку, стоящему со спины с грозным видом, но и усмешкой на лице. Закончился крик бульканьем из-за того, что ты неожиданно проседаешь камнем на дно и задерживаешь дыхание так долго, как только можешь… Не слышно, что там болтает Юром, прокравшийся сюда на цыпочках, а может вошедший даже без умысла или ожидания тебя тут встретить, учитывая, как увлечённо ты купаешься. Ты можешь считать себя кем угодно, даже рыбой, но жабр для становления амфибией у тебя нет. Сидеть под водой до посинения было плохой идеей – ты резко выныриваешь и глотаешь воздух с гулким кашлем, барахтаешься, как собачка, но почти полностью остаёшься под водой, только шея да плечи видны и взгляд поднимается на незваного гостя. Он говорит, на брови твои хмурятся и появляется оскал.

— Визжишь как девчонка. Но пришёл сюда, значит, всё-таки проблема была в том, что ты стесняешься? — Подчёркивает Юр.

— Какое тебе дело? — Прямо в лоб идёт вопрос, по тактике твоего же собеседника. Надоело ходить вокруг да около.

— Разве не очевидно? Ты мой единственный знакомый на этом корабле, к тому же, парень, с которым я познакомился через Отару… Это очень интересно… Ты и правда… Интересный… — То ли саркастически, то ли со всей серьёзностью парень отнёсся к своей речи, оценивая твой вид, но не проглядывая через мутную воду, бурлящую от постепенного прогрева.

Одно единственное событие может разбудить в нас совершенно неизвестного нам человека. Жить – значит медленно рождаться. Ты впервые осознанно поднимаешь голос, а не принижаешься, хотя, в таком положении, лучше было бы погрузиться под воду надёжнее.

— Ничего очевидного, я друг Отару, но не твой… Знать тебя не знаю. — Твои ответы более честны, ты не боишься ранить этого человека – он уже ударил первым и напрашивается до сих пор.

— Ну и ну, как я мог забыть, ты абсолютно прав… — Он тянет руки к пуговица тёмной рубашки и начинает отщипывать одну за другой, начиная с шеи и раскрывая грудь, затем полностью снимает её, оставаясь с голым торсом. — Так давай узнаем друг друга поближе. Я вчера тоже так и не помылся. — Он делает шаг ближе к огромному общественному бассейну. Ты выходишь из состояния транса, чуть покраснев и отплыв к самому краю.

— Ты чё творишь? Я ещё тут вообще-то!

— Ну и? Я просто помоюсь с тобой, вчера же тоже самое предлагал, но ты отказался и убежал. — Юр потянулся к пуговице на штанах, иногда поглядывая на тебя.

— Ты меня ударил!

— Ну прости, не думал, что ты такой плакса.

— Ах ты-ж! — Раздражение перерастает в злобу, даже полноценную ярость, которую сложно контролировать. Самое большое желание сейчас – врезать ему точно так же, как он тебе. Эти мысли прерываются, когда штаны сползают и его железный ремень бьётся о пол, звеня вслед заходящему в воду человеку. Не только высокий, но и подкаченный юноша с плавными движениями, в которых сокрыта та же неукротимая сила, что спокойное течение реки, коя плещет беспрерывно и способна разрезать даже камни – рано или поздно…

Он погружается на уровень груди и ухмыляется.

— Хороша водичка, скажи?

— В трусах моешься?

— А ты без что ли? — Состроил тот удивлённую мину, комично подняв обе брови и тебя пробило на дрожь, будто от холодной воды, словно что-то ты делаешь не так на этом корабле до сих пор.

— Неважно… — Ты отводишь взгляд в сторону. Однозначно ждёшь, что он быстро закончит свои процедуры и покинет это место.

Один раз в жизни счастье стучит в дверь каждого, но часто этот каждый сидит в соседнем кабачке и не слышит стука. Может, тебя бы ждал исход получше, посиди ты ещё немного в своей комнате, а что сейчас? Ты уже давно тут плаваешь.

— Знаешь, Кими… — Говорил Юром, обдавая лицо всё более тёплой водой. Она продолжала нагреваться.

— Не называй меня так. — Повторное заявление, но без уточнений причины, летит тому в ответ.

— А как тебя называть? Может «Джухон»? — Юр спрашивает без особых эмоций, больше реакций отдавая времяпровождению в великанской ванне. Ты цыкаешь в сторону – редкая привычка на недовольство.

— Мне неудобно здесь говорить, выходи и жди в коридоре, если так хочется поболтать. — Ты ставишь условие, но слышишь усмешку, он поворачивается к тебе лицом и подплывает ближе.

— А если тут? — С оскалом от забавы Юром ставит две руки по краям бассейна и заставляет вжаться в стену, но ты не теряешься, набираешь в ладони воду и плескаешь ему в лицо. Юр морщится, ты ныряешь под него и выплываешь с другой стороны.

— Я тебе всё сказал, выходи и жди в… — Ты поднимаешь протираешь глаза и отворяешь очи, а после сразу видишь ответную волну, которую тебе на голову обрушил Юр.

— Вот ты как! Убегаешь, да? Получи! — Он непрерывно забрызгивает тебя, не давая сказать и слова, тёплая вода лезет в рот и в уши, а он смеётся. Тебя тоже пробивает на смех, ты поворачиваешься спиной и выгребаешь воду руками в его сторону, как вёслами.

— Хватит, хватит! Ты меня утопишь! — Ты ныряешь ещё раз и выходишь к третьему краю ванны, пытаясь отдышаться.

— Ну что? — Он выпрыгнул на край, упираясь руками, и вода стекала с него как с ведра на каменную плиту, громко стуча тысячей капель. Теперь он только болтает ногами по воздуху, иногда шлёпая по поверхности, чтобы создать ещё больше всплесков.

— Что «ну что»!? — Тебе нужно поднять руку и прикрыть лицо, чтобы защититься от брызг, но Юром резко потянулся и схватил за руку, высунутую из воды, выпрямив и подняв её, словно сейчас одним движением выкорчует тебя из ванны целиком.

— Посмотри на себя. — Говорит он, держа запястье к верху, будто на тебя надели мягкие кандалы.

— Какого чёрта!? Отпусти сейчас же! — Ты тянешь руку назад под воду, но ничего не получается, этот парень даже намного сильнее Отару.

— Хиляк. Вроде на улице жил, а такой слабый; кожа бледная, нежная… Ты своим телом к богатеньким мальчикам больше относишься, чем Отару. Бездельник что ли?

— Тебе по чём знать? Я работал, много работал! Отпусти или я сейчас закричу!

— А ты разве не кричишь сейчас? — Ухмылка не спадала с лица Юра, а вот у тебя мешался гнев и страх в одну кашицу.

— Тебе бы подкачаться, я тебя могу одной рукой поднять, гляди!

— Нет, не надо! Не надо! — Это звучало как короткая мольба и он услышал её, чуть успокоившись.

— Ладно… — Парень наконец отпустил, видимо, понимая на этот раз, что перегибает палку.— Если хочешь что-то сказать, то говори, я тебе не нравлюсь?

— Если ждёшь, что я скажу что-то типа «Гореть тебе в аду за то, что ты творишь», то ты очень близко к цели.

— Ха-ха-ха! Ты и правда забавный. — Он прикрывает рот рукой и смеётся через зубы с прищуром. — А знаешь, я предпочту попасть в ад, а не в рай. Там я смогу наслаждаться обществом пап, королей и герцогов, тогда как рай населен одними нищими, монахами и апостолами… — Будто мечтательно заявлял Юром, смотря на своё кривое отражение в воде.

— Рад за тебя. Скатертью дорожка… Из бани тоже можешь выйти уже. — Ты потираешь запястье и погружаешься в воду по шею. Ноги твои уже устали грести, чтобы не утонуть.

— Проводишь? — Спросил он, зная о твоей реакции.

— Оставь меня в покое…

— Мм… — Словно больше нечего сказать, он заменял неловкие паузы случайными протяжными звуками, с ними же продолжая разглядывать тебя. — Ты можешь словить судорогу, если будешь в воде так долго, помочь выйти?

— Да иди уже!— Ты вскрикиваешь в очередной раз, и он замолкает, поднимая руки в знак поражения, капитулируется с этого места, встав на ноги.

— Ухожу… Ухожу… — Лениво одевался подсохший знакомый, уже проходя раздевалку и замечая твои вещи. — Я возьму твоё бельё?

— Зачем!?

— Оу, у тебя его нет что ли? А где…

— Не лезь туда, придурок!

— Всё-всё, я пошёл. — Он помахал ручкой и захлопнул дверь, только после этого тебя наконец постиг внутренний покой, дающий перевести дыхание.

Глава 7. — Хищность

Возможности оперы ещё не исчерпаны: нет такой глупости, которую нельзя было бы спеть.

Однако, твои мучения на сегодня окончены. Юром действительно «ушёл» надолго. Ты не встречаешь его даже когда выходишь в сменной одежде. Здесь её предоставляют бесплатно – серый халат без стильных прикрас, сандали с деревянными ступнями, кстати, хорошего качества - не то, что твои. Пояс для местного тёмного кимоно, подходящего под цвет твоих волос, которые хорошо бы уже подстричь. Они безустанно растут всё длиннее и длиннее – тебе даже любопытно – сможешь ли ты отрастить хвост или два, будут они прямые или кучерявые – никогда ранее не получалось – отец не разрешал, да и желания не было… Прямо сейчас – единственное твоё желание после недолгого пребывания в своей комнате – поесть чего-нибудь… И так эти плотские жажды чередовались изо дня в день на этом дирижабле. Не только у тебя, а у каждого пассажира…

Сначала ты наслаждаешься каждым новым вкусом, каждой утренней ванной, в следующие разы даже без Юра, только иногда пересекаясь с ним в коридоре. Но потом, спустя неделю – даже вид с окна уже не будоражит, ведь он всюду одинаковый. Всё та же пушистая вата в роли облаков, всё то же слепящее солнце, всё та же луна и звёзды по ночам. И в этой комнате, всё один тот же человек. Совсем один… На девятый день полёта, ты вспоминаешь про приглашение Юра. Ни с кем здесь не общаешься, никого более не знаешь, да и детей в таком месте не сыщешь. Твой возраст на этом судне исключительный.

Помирать со скуки или помирать с насмешек знакомого заводилы – выбор неоднозначный, хотя выбирать не приходится. Стоило подумать о нём – и он тут как тут. Обозначил себя стуком в дверь, когда ты уже почти касаешься повернуть ручку и отворить её.

— Кими, ты тут? — Его голос звучал правдиво-ожидающе и тревожно. Ты сначала не отвечаешь, только, пока отступаешь от входной двери, задеваешь стул в своей комнате и на его скрежет по полу отзывается Юр. — Так и знал. Ты совсем глухой, да?

— О чём ты, пришёл поиздеваться? — Твоё хорошее настроение село в ноль – ты сразу вспоминаешь, почему тебе не нравится этот парень, но мысль рвёт на части внезапная тряска дирижабля. Невероятно – даже этого непреступного небесного исполина возможно пошатнуть, да так, что ты чуть не теряешь равновесие, а стол переворачивается и все вещи с него, с верхних полок и шкафов падают наземь, но судно выравнивается уже спустя мгновение.

— Твою мать… Выходи оттуда! Сейчас-же! — Юром перешёл на крик и стучал в дверь ногой, кажется, даже готовый выбить её с петель при следующем ударе.

— Что происходит? Почему… Ай! — Тебе на голову падает очередная книга для досуга, и ты бежишь к двери как по приказу, чтобы открыть замок изнутри. — Почему мы так сильно наклонились?! — Ты осматриваешься и чувствуешь дрожь по телу, идущую от самых пят – дребезжат доски на полу, звенят цепи, на которых лязгают стальные лампы, готовые вот-вот выплеснуть пламя со своих свечей на скомканные ковры, по которым все бежали в спешке. Юр не слушает тебя, хватает на руки и бежит со всех ног. Для тебя всё это слишком ново и быстро, но более резкими оказываются повороты самого дирижабля, потому своё недовольство и оставляешь на потом, и только держишься крепче, пока парниша упорно доказывает свою силу и выносливость.

— Буря! — Кратко выговаривает он в перерывах между вдохами и выдохами.

— Бури не бывают так высоко! — Твоё заявление звучит уверенно, даже научно обоснованно.

— А кто сказал, что это обычная буря? Все уже в безопасном месте.

— А почему ты здесь? — Новый вопрос сразу стал самым приоритетным в этой ситуации.

— Не «почему», а «зачем». За тобой! — Он отвечает в последний раз и умолкает, отдавая все силы на бег, да иногда ударяясь о стенки из-за маневрирования корабля. Летят вместе с вами тумбы и скамьи, сползают со стен картины знатных и королей, цветы с горшков рассыпают лепестки и землю, на которых легко поскользнуться.

— Поставь меня, я могу бежать!

— Ещё чего, тебя, малого, любой шкаф насмерть задавит! Сиди и не рыпайся… — Юром стиснул зубы и встал со стены, пробегая дальше по ней, ведь правая сторона теперь – новая поверхность, пока дирижабль стремительно проворачивается почти на девяносто градусов.

Вы бежите ещё несколько десятков секунд. Ты считаешь подсознательно, сжимая в комки одежду, наблюдая за происходящим позади, пока Юр держит спину прямо и взгляд устремлён строго вперёд. Он постепенно замедляется, дышит громко, даже шипит и хрипит как кипячённый чайник, достигший своего предела.

— Мы… — Ты начинаешь озвучивать интересное наблюдение… — Мы падаем!!! — Стоило тебе сказать, словно судьба дала договорить, прежде чем все старания убежать обратились в ничто – корабль перевернулся полностью, и вы начали падение назад, пролетая вдоль всего длиннющего коридора, по которому бегал Юром. Он больно бьётся о стену, кашляет, вас поднимает к потолку, будто кто-то играет с гравитацией, и вы ворочаетесь в постоянно кружащейся мельнице. Твой «телохранитель» держит крепко, но ещё пара столкновений и добивающий удар по голове от пролетающей вазы, что разбилась о его макушку, заставляет даже такого настырного юношу вдруг потерять сознание.

— Юр! — Ты хватаешь его за шиворот и притягиваешь обратно к себе, но после ловишь точно такой же удар от другого тяжёлого объекта и перед глазами всё темнеет. И всё гаснет.

У каждого святого есть прошлое, у каждого грешника – будущее… А что есть у тебя? Джухон…

История свободы – это история сопротивления. Чему ты можешь сопротивляться? А что способно тебя уничтожить… Жизнь коротка, это понятно; но по сравнению с чем? Жизнь подобна пиру Дамокла: меч свыше грозит нам вечно. Даже если ты только что находился выше облаков…

Ты паришь. Или камнем летишь вниз, или вы уже давно прилетели – предстоит ли тебе узнать или ты уже никогда не откроешь глаза? Джухон Гё…

«Камехара…» — Рука костлявая, родная, тощая и одновременно большая ладонь отца ложится тебе на голову и осторожно стряпает волосы. — «Однажды человек услышит миф… Он начинает действовать. Грандиозные действия плетут из человека героя. Герой, прекративший действия, уходит в легенды… А позабытые легенды превращаются в мифы…» — Ты не отвечаешь ему, не слушаешь, а спишь… С закрытыми очами, расслабленным ликом и вытянутыми бровями, беспечно проспишь ещё очень много времени.

«Не позволяй мифам затмить своей величественной тенью твою мелкую тропу. Они тоже когда-то следовали за чьей-то тенью… И теперь просто мстят…»

— Папа… Хватит, я спать хочу… Я не понимаю, что ты говоришь. Это какой-то взрослый бред. — Ты мотаешь головой, держа очи сокрытыми. Веки такие тяжёлые, что поднять их кажется сложнее, чем прикатить валун на гору.

«Поспи… Поспи… Неважно, сколько ты спишь, пока ты можешь очнуться…» — Он одобряет твоё решение, и ты слабо улыбаешься в ответ, продолжая свой сладкий сон…

Глава 8.1. — Ханаан

«Мы падаем… Падаем… Падаем!» — Слышно словно вдалеке, голос этот приближается. Лёгкое движение руки смахивает пот с лица да будто прогоняя назойливых мух, а затем…

— Кими! — Ты вскакиваешь в лютом холоде и с диким выкриком, Юром… А Кими лежит на твоей груди, а ты лежишь на песке… И всё, что тебя окружает – песок… Необъятный, бесконечный, светлый, серый, блестящий под луной и парой звёзд. Ты пытаешься восстановить дыхание, мотаешь головой, осторожно снимаешь с себя лишний груз и осматриваешь своего друга. Всё вокруг так мутно и темно, кроме его лица, по которому только сочится красная струйка от виска. — О, чёрт… Эй, Кими, очнись! Ну-же, мелочь! — Ты трясёшь бледную тушку за плечи, да ничего. Никакой реакции, он только ухмыльнулся почему-то.

— Ты чё лыбишься? Притворщик, открой глаза! — У тебя даже хватает смелости дать пару шлепков по щекам друга, заставив их налиться красным, но потом остаётся только ждать, осторожно вытирая чужую кровь с виска спящего… Ты осматриваешься, метаешься по округе, пугаясь скрежета обломков гигантского воздушного судна. «Летучий Грифон» сумел создать «Руины Летучего Грифона», разлетевшись на куски и постепенно утопая в землях беспредельных песков…

— Е… Есть кто живой?! Э-эй! — Ты долго кричишь в большом страхе одиночества. Юр – одному в пустыне не выжить, ты прекрасно понимаешь это, нет, выжить самому тебе мало… Ты бегом возвращаешься к телу Джухон и делаешь серьёзную одышку после полукилометрового круга в поисках спасения. Нужно спасти ещё одну душу. Обязательно…

Бывает, что все удается. Не пугайтесь, это пройдет…

Лучше ведь в аду с королями, Юр? А Камехару тоже туда возьмёшь, в ад? Вы связаны, пускай и в любой момент ты можешь бросить того, кого несёшь на руках, остаться совсем один. Ты бродишь долго… Даёшь слово найти выход отсюда, хотя – откуда? Нет ни дверей, ни стен – везде открытая пустошь без единого входа. Только холодный песок, сухой воздух, бьющий в нос. Ты перетаскиваешь Джухон на спину. Вернейший способ сдержать слово - не давать его, но поздно…

Ты бродишь около часа, пока не замечаешь вдалеке следы. Они не одни – сотни пар ног проходили по этому пути до тебя, и пока их окончательно не замёл песок, ты взбираешься на пустынный холм по этому следу, чтобы осмотреться, а после замечаешь большой костёр…

— Туда нам надо, держись, Кими… — Спешно скатываясь с холма по песку, ты разглядываешь выживших пассажиров, которые о чём-то спорят у первичного лагеря из пары обломков и уцелевших припасов корабля.

Их было много – всех так сразу не оценить – все измучены, окутаны страхом, общим ужасом, который словно слился в единый барьер отчаяния и всяк туда входящий тоже становится отчаявшимся… Видя эту картину, тебе становится не по себе. Кто-то чувствует тебя издалека, не слышит, не видит, буквально ощущает и поворачивается чётко в твою сторону, до этого сосредоточенно касаясь ладонью песка с закрытыми глазами. Это лысый тёмный мужчина, который кричит:

— Монстр! Смотрите, вон там! — Он показывает пальцем на тебя, ты застываешь и оборачиваешься, но никого не видишь позади. Монстр – ты. Люди взяли инструменты как оружие и подбежали к тебе, ты делаешь шаг назад и кричишь в ответ:

— Вы с ума сошли! Я человек! Тоже пассажир! Я с вами падал, эй! — Ситуация накаляется, но из толпы выходит он – некий самый важный, мгновенно выявивший себя лидером среди всех. Мужчина невысокого роста в потрёпанном мундире с разорванной шляпой, но всё ещё сохраняющий свой образ капитана. Грозный воевода говорит за всех, расслоив эту кучку неудачников перед собой.

— А ты… Кто?

— Юр…

— Нет-нет, я не об этом, хах… Мне не важны ваши имена, я имею ввиду, ты ведь хочешь выжить, да? Кем будешь? Что умеешь? Ах, извини, просто устал повторять каждому очнувшемуся позже меня… — Он начинает объяснять, остальные люди сразу расслабились, постепенно возвращаясь к своим местам на некую подготовку, а командир и несколько его соратников, так же крепких мужчин.

— Прости… Те? — Уж не зная, насколько уважительно в такой ситуации обращаться к этому странному человеку, чтобы его не обидеть, ты отвечаешь по-обычному, поправляя на спине своего друга.

— Мой дорогой… Братец по несчастью, бедный ребёнок… — Кивает он в раздумьях, показывая жестами на тебя и чуть ухмыляясь, даже сдерживая смешок. — Понимаешь, пустыня место опасное. Я люблю мыслить критически и не отдавать особо много времени лирике и панике. Крушение есть крушение – мы здесь жертвы обстоятельств и выживем далеко не все. Понимаешь? Пожалуйста, скажи, что понимаешь, я очень устал успокаивать каждого…

— Ага, ну и чё дальше? У тебя уже есть план? — Ты переходишь на грубый тон, вставая ему вровень - сразу на «ты», понимая притом, что солдатский говор тут в самый раз.

— Вот! Отлично, ты мне уже нравишься. Я соберу лучших из лучших, я вытащу нас отсюда, если такие адекватные и сильные как ты помогут мне, и мы будем держаться вместе! Итак, что ты умеешь? Я уже увидел, что ты не по годам силён… — Он показывает переведённым взглядом на Джухон. — Может, что-то ещё?

— Что надо – то сделаю, неважно – могу или нет. — На твой текущий ответ он улыбается и подходит похлопать по плечу.

— Отлично, отлично, мой друг! Тогда оставляй этот трупик и пойдём со мной. — Он тянется снять с тебя ношу.

— Кими не труп! Он ещё дышит! — Ты отскакиваешь от него с оскалом.

— Ах, точно-точно… Дышит… И скоро очнётся? Он тоже будет полезен, не так ли? Какая у него сила? — Оценка командира перешла к другому потенциальному участнику его отряда, но ты разворачивался так, что не давал даже толком рассмотреть своего товарища.

— Тебя колышет? Он идёт со мной и точка. — Ты ставишь своё единственное и обязательное условие. Мужчина же хмурится и мотает головой.

— Нет, так не пойдёт, давай-ка он сначала очнётся и представится нам. Лишний рот нам ни к чему, который ещё таскать придётся! Экий принц нашёлся.

— Ладно… Где лекарь? — Ты отвлекаешься от темы, перескакиваешь к действительному приоритету. Не было времени даже осмотреть Кими, может, он смертельно ранен?

— Ну, среди нас оказались двое. Иди в лагерь, пацан, там и поговорим... — Он указывает на одну из поставленных палаток, и ты незамедлительно направляешься туда, больше не общаясь с этим человеком.

Ты стоишь у края слабого круга света, отбрасываемого догорающим костром. Над тобой — бархатная тьма пустыни, немая и чужая. Звёзды висят в чернильном небе, сверкая ледяным светом, будто наблюдают, но не вмешиваются. Ветер шуршит между дюнами, унося с собой пепел и песок, проникая под одежду, будто хочет вычистить всё живое из этого места, но ты не даёшь всякому мусору налипнуть на себя и Кими.

Лагерь мал и хрупок — всего несколько накрытых брезентом телег, который стянули с дирижабля, один перевёрнутый ящик с медикаментами, и шаткая палатка, собранная из разорванных обломков дирижабля. Где-то дальше в темноте чернеют обломки гигантского корпуса — словно мёртвое насекомое, брошенное на раскалённый песок. Ты всё ещё слышишь, как в ушах гудит ветер той бури, что швырнула корабль вниз с небес.

Тело ноет от усталости, пальцы в крови — чужой, своей, уже не разберёшь. У костра кто-то тихо стонет — выживший, укрытый покрывалом, в чьих глазах всё ещё пылает ужас. Ты узнаёшь его. Его звали... звали как-то. Сейчас это не важно. Сейчас важно, что он дышит, а вот дыхание Джухон постепенно теряется.

Сквозь треск костра ты слышишь, как медленно разворачивается ночь. В темноте, за холмами песка, может быть всё, что угодно — шакалы, разбойники, ветер, что режет кожу как стекло. А здесь, в сердце пустыни, ваш лагерь — как мираж, как осколок другой реальности, где ещё тепла человеческая рука, и кто-то способен шепнуть: «Ты жив, я рядом».

Ты садишься рядом с огнём. Дерево почти не осталось. Завтра надо будет идти искать. Если будет завтра. Сейчас — только ночь, тишина, и чужая боль, ставшая твоей… К тебе подходит женщина лет так пятидесяти или сорока уж точно, грузного телосложения, не то сильная, не то плотная – всё и сразу да держа в руке окровавленный тесак в придачу. Этот силуэт прогрел мурашки по телу, ты инстинктивно кроешь собой лежащий «трупик», как того назвал капитан, но голосок этой женщины, улыбчивой и медлительной, разряжает обстановку почти сразу:

— Привет-привет! Юр, правда ты? Ваша кухарка я, помнишь? Ты у меня двойную порцию однажды попросил. И даже заплатил. Такой голодный был или для друга? — Она указала на лежащую без сознания фигурку – Кими.

— Лайза. — Только именем её отвечаешь ты. — Мне нужен доктор… Ему нужен доктор… — Ты оттягиваешь друга чуть дальше от костра, что начал трескать искрами.

— Ох, какие беды, сейчас позовём, сейчас… — Она начала осматриваться с места, поворачиваясь, как монолитная башня всем большим телом. — Кукута! Кукута, тут нужна твоя помощь!

В ответ на её возгласы кричит другая девушка в белом халате с завязанными в гульку красными волосами.

— Да где она тут только не нужна?! Подожди минуту! — Соглашается она, но отлаживает свой приход.

Ожидать тебе противно, больно, нестерпимо… Но ты ждёшь… Нервно выискивая ещё несколько докторов или хотя бы одного свободного в этом сборище аристократов, которые, на самом деле, мало на что сгодятся, если не проявят достаточно храбрости.

Человек или палач, или надсмотрщик, или узник. Тебе остаётся определить свою роль, пока кто-то в лагере равнодушно ест, кто-то тихо плачет, а кто-то уже спорит, как делить оставшееся. Ты невольно всматриваешься в лицо маленького хрупкого человечка, которого тащишь за собой, как младшего братца. Лицо его грязное, бледное, с прилипшими прядями, с мертвецки холодным дыханием, порой краткими и бессмысленными телодвижениями во сне, беспокойными, беспорядочными… От этого вида тебе становится не по душе. Несмотря на то, что таких же лежащих в муках, как он – здесь ещё не менее десятка, тебе не хочется видеть именно эту боль, потому ты вздыхаешь и переводишь взгляд, фокусируясь на фигуре капитана. Он что-то курит и даже не смотрит в их сторону. Ты недовольно цыкаешь – ему однозначно плевать – жив твой друг или мёртв, как и на всех остальных больных и раненых.

Из состояния бездушной оценки реакции других на твою горечь, тебя выводит нововведённый женский тон:

— И теперь я здесь… У вас-то что приключилось-то? — Молоденькая девушка с кроваво-красными прядями склоняется над тобой, а ты оттягиваешься назад. Она переводит взгляд на Кими. — Несите ко мне вашего приключенца, осмотрим в палатке – тут слишком темно… — Доктор кисло наблюдает за стихающим костром, который теперь мерцает не гуще пары мотыльков. Она без слов уходит, и кухарка рядом только двигает головой с ухмылкой, без слов говоря - «за ней!»

Ты киваешь и поднимаешь Кими, следуя за врачевателем.

— Он ведь поправится? — Заходя в палату, сразу спрашиваешь ты.

— Погоди уж! Я его ещё в лицо не видела, ложи на подстилку. — Она что-то разбирала в своей рваной сумке, похожее на лекарства различного вида – от трав до игл и склянок с неизвестной жидкостью. Тут стоит такой же запах, какой настоялся бы в любой больнице. Не хочется оставлять Кими одного, но палатка слишком мала для троих, потому тебя прогоняют жестом на улицу. — Я позову тебя и отвечу на все вопросы, когда закончу!

— Только постарайтесь… — Напоследок говоришь ты, а в ответ слышишь только:

— Мне за это не заплатят…

Всякий раз мы смотрим на вещи не только с другой стороны, но и другими глазами – поэтому и считаем, что они переменились. И видим мы вечный бой! Покой нам только снится… Лишь бы Кими сейчас было спокойно – об этом ты думаешь, Юром. Выходя из палатки, далеко не отходишь. Да и ходить тут негде – всюду лежачие да такие же бродячие, как ты, в поисках чего-то… Надежды, например. Ты чувствуешь тревогу, тебе не терпится вернуться в палатку – здесь попросту нечего делать. Разве что поболтать с остальными, только с кем? Со всеми ты был вежлив, да никого в лицо не знаешь и лишь пару имён запомнил случайно. К тому же, большинство уже спит. Лагерь, и без того тихий, накрывает волна безмолвия и проклятие тишины создаёт раздражительный свист в ушах… Ты просто устал. Присядь, дыши глубоко. Прямо у докторских владений, постигает дрёма, примерно на полчаса… Затем ты открываешь один глаз и осознаёшь, что пропустил не меньше половины часа. Ноги сами тянуться выпрямить колени и сделать несколько шагов, чтобы ворваться в палатку наконец, но тебе навстречу выбегает доктор. Ты словно специально стянул перед ней ширму для свободного прохода, как настоящий джентльмен, и она поднимает глаза на тебя с недоумением.

— Ты ещё здесь?

— А где мне быть? Что с моим другом?

— Другом? А, ты про… — Она оборачивается, не зная, что сказать после осмотра, как-то странно переглядываясь то в палатку, то на твоё ожидающее лицо.

— Вы друзья, да?

— Почти как братья. — Заявляешь ты, скрестив руки на груди, приподнимая брови в изумлении от таких вопросов, но врач удивляется ещё больше.

— Братья? Ох, то есть, ты не знаешь… Ну, значит, на то есть причины, приму как врачебную тайну… — Усмехнулась она.

— Не знаю что? С ним всё в порядке? Отвечай нормально! Пожалуйста… — Ты пятишься назад, чтобы не давить сильно на ни в чём неповинного лекаря.

— С ним… С ним всё хорошо. Ну, я не знаю, когда очнётся твой друг, но сейчас лучше не заходи сюда. Я ещё не закончила… Постой тут, пойду за другими лекарствами. — Она убегает, оставляя многие вопросы без ответа, а ты понимаешь, что нервы постепенно сдают. Нужно успокоиться…

Ночь укрыла лагерь своим беззвучным покрывалом. Ты один не спишь.

Костёр почти догорел — тлеющие угли пульсируют в темноте, словно дыхание умирающего зверя. Над ними поднимается тонкая нить дыма, растворяющаяся в ледяном воздухе. Всё стихло. Даже стоны притихли, даже ветер стал осторожнее, будто пустыня решила пожалеть этот крошечный, израненный клочок жизни.

Ты слышишь, как кто-то во сне судорожно вздыхает, шепчет обрывки слов — может, зовёт тех, кто не выжил. Куски дирижабля поблёскивают в темноте, как обугленные кости, забытые богами. Где-то вдалеке ухнуло — неясно: животное или песок обрушился. Сердце на мгновение замирает… но всё снова стихает.

Тепло костра уже не достаёт до тебя. Ночь наступает медленно, как прилив, и ты чувствуешь, как она проникает в кожу, в грудную клетку, в мысли. Тишина вокруг не мертва — она насторожена. Пустыня не спит. Она смотрит.

Ты оглядываешь лагерь — неровные силуэты тел, брезентов, шевелящихся от дыхания, от снов. Все они — живы. Пока живы. Ты чувствуешь их присутствие, как слабые искры в ночи. Кто-то держит в руке бинт, не отпуская даже во сне. Кто-то уткнулся лицом в куртку, будто прячась от воспоминаний, а кто-то всё бродит в ночи, никак не умолкает – это доктор Кукута – несётся обратно с новой порцией лекарств, а взгляд её недобрым провожает вдалеке стоящий и до сих пор курящий капитан…

А ты всё ещё бодрствуешь. Не потому, что боишься — страх давно прошёл, оставив после себя сухую, напряжённую ясность. Просто кто-то должен не спать. Кто-то должен остаться, чтобы, если ночь решит забрать ещё кого-то — она сначала встретила тебя. Ты не позволишь Кими уйти «отсюда», убежать, быть украденным или убитым. Ты подтягиваешь к себе чей-то брошенный плащ, садишься ближе к углям. Пусть хоть немного тепла останется. Пусть хоть кто-то из них досмотрит сон до конца.

Глава 8.2. — Гвалт

— Входи… — Неожиданно зовёт тебя доктор, высунув нос из тощей палатки. Ты спешно поднимаешься, встрепав песок под ногами и потушив остатки тлеющих углей случайно, вбегаешь сюда и оглядываешь всё вокруг своего друга. Окровавленные или уже пожелтевшие бинты, содранные с тела, обмоченные тряпки, одна из которых лепилась на лоб пациенту, а сам он дышит тяжело и шумно, весь вспотевший в своей одежде, пускай даже её снимали и одевали потом обратно на сухую кожу. — У твоего товарища сильный жар… Может, ты знаешь, как он мог заболеть?

— Заболеть? У него нет травм? Нет крови? — Ты ставишь приоритеты опасности, но врач только хмурится.

— Даже простуда может быть смертельна! И неважно – есть кровь или нет.

— Простуда… Может, это я виноват… — Ты отводишь взгляд стыдливо, вспоминая недавнее прошлое. — На дирижабле я не слушал его, дразнил в бане, и он слишком долго сидел в холодной воде. Может поэтому? — Ты возвращаешь глаза на доктора, которая мотает головой.

— И вода, и стресс, и эта катастрофа, а затем потеря сознания – могли в итоге сломить иммунитет все вместе.

— Вот как… «Так это всё-таки из-за меня?» — Почти вырвалась повторно мысль, но осталась в твоей голове, пока зрачки пробегали по силуэту ослабшего друга, обычно такого взрывного и забавного, теперь спокойного и не говорящего ни слова, только иногда ворочаясь под одеялом.

В людях не так смешны те качества, которыми они обладают, как те, на которые они претендуют. Не так ли, Юром? Ты хотел защищать Кими. А кем стал в итоге? Ты заставил принять свою услугу гвардейца. От этого смотреть тошно на «братца», на свои руки, на весь этот… Песок… Он пересыпается, дрожит, бежит, колышется с ветрами. Двигается странно в целом. Ты выходишь из состояния транса – лампа внезапно гаснет в палате, ты поднимаешь глаза, по телу проходит дрожь…

— Кукути… — Ты смотришь по сторонам, понимая, что в палатке теперь абсолютная тьма. — Кукути!? — Ты вскрикиваешь и перебираешься на четвереньках, ложа незрячим руку на грудь Кими, опускаешь глаза и хватаешь его, выбегая прочь из палаты. — Кукути! — Ты кричишь на весь лагерь, а он уже весь стоит на ушах. Люди просыпаются один за другим, капитан зажигает факел и смотрит под ноги, как утекает куда-то песок…

— Чего орёшь, малой? Оп-па… — Командир показывает пальцем на палатку, из которой выбрались вы, Юр и Джухон, укутанный в тёплое одеяло, а палатка начала сворачиваться, скомкаться, скрежетать железными деталями и трещать деревяшками, буквально утопая под землю, как в водоворот – внезапно образовавшийся зыбучий песок прямо под ней.

— Кикути, доктор! Там доктор! — Ты кричишь и тут песок взорвался с глухим, сдавленным гулом — будто сама земля вскрикнула следом за тобой. Ты успел только повернуться, прежде чем из-под дюн, с хищным, трясущим ревом, вырвалось нечто чудовищное. Воздух загустел от песчаной пыли, всё вокруг осветилось зловещим светом углей — и ты увидел, как гигантское, кольцеобразное тело с серо-золотистой чешуёй, мокрой от подземной слизи, пробивается наружу. Червь...

Огромный, как храм, безглазый и безжалостный. Его пасть раскрылась, как цветок — кольцами щетины, усеянными зубьями, — и мир завопил вокруг голосами выживших.

Палатка, в которой почти уснули вы… Просто исчезла. Червь сомкнул пасть, и ткань, крики, кости, пыль — всё исчезло в одно мгновение. Земля содрогнулась. Костёр развалился от удара воздуха, угли рассыпались по песку. Ты закричал ещё сильнее, не осознавая этого, на ноги поднялись ещё живые — с распухшими лицами, бинтами на шее, искаженными от ужаса глазами.

— ВСТАВАТЬ! — крикнул капитан, а голос его утонул в рыке чудовища. — Живо, живо, живо! Давай-давай-давай!

Песок ещё сыпался сверху — целый ливень звенящих крупинок. Кто-то бежит, кто-то падает, кто-то стоит как вкопанный. А червь, сделав дугу, снова уходит в песок — быстро, беззвучно, как кинжал в плоть. За ним остаётся зияющая воронка, и от неё веет смертельным холодом.

И снова тишина… Но теперь — иная. Она дрожит. Она слышит. Пустыня не молчит больше. Она проголодалась.

Ты стоишь, сердце колотится, рот полон пыли, и смотришь на пустое место, где была палатка, где были люди. И понимаешь, прижимая крепче друга, что не видел сего ужаса и слава богу: теперь всё изменилось. Вы — не просто выжившие. Вы — добыча.

— Доктор… — Зрачки дрожат в твоих двух зеркалах, отражая лишь первобытный страх, ты постоянно крутишься, наблюдаешь за тем, как уходит в гигантскую воронку весь песок из-под ног… — Доктор… — Ещё раз судорожно повторяешь ты, не слыша больше капитана, который продолжал орать на своих подчинённых и остальных выживших, подняв уже почти всех. — Кими… Нужно найти доктора… Ты болен, тебе нужен доктор… Доктор Кукути? Кукути! — Дыхание сбивается, пыль мешает говорить, крик превращается в хрип и кашель, тебя пытаются сбить с ног – бегут навстречу люди, они напуганы до смерти и стремятся к капитану, как за последним лучом света в этой темнейшей ночи. У тебя возникла одна безумная цель – найти доктора, она плывёт перед глазами – её силуэт будто повсюду – она рядом, точно жива – это сон, никто не может умереть так быстро, так внезапно… Так жестоко…

— Кику…

— Хватит, пацан! Возьми себя в руки! — Капитан уже за твоим плечом; хватается за него, разворачивает тебя на все сто восемьдесят и даёт пару шлепков по лицу. — Мы уходим! Сейчас-же! Бежим к дирижаблю! Пускай эта тварь пожрёт острого металла и немного горючего! — Великолепный план озвучивает кэп, выставляя самодовольную ухмылку напоказ, так что все уже кличут его героем за одну лишь идею и собираются в группы. — Нет! Всем разделиться! Если ещё пожрёт, то только по одному, вам будет легче бежать от места опасности, если вы не будете толпиться! Рассредоточиться, приготовьтесь к марафону за жизнь! — Капитан поднял кулак и все будто встали на старт прямо со своих мест. Ты тоже, охваченный панической судорогой, но немного приседаешь и готовишься рвануть со всех ног.

— Эй, ты! — Говорит капитан. — Глухой мальчишка! Я думал ты один из лучших, дурачьё, я сказал – это бег на жизнь, оставь куклу! Брось его, сейчас-же!

— Пошёл ты! — Тебя пробило на оскорбление, словно дикого пса, песок снова задрожал и некогда было спорить, капитан плюнул в твою сторону и подал всем сигнал о побеге от смерти…

Тормозить себя нужно на каждом шагу, и это должно превратиться в привычку... человек без тормоза это испорченная машина. Но в этот раз – один из немногих, когда рвануть без тормозов – твоё самое лучшее решение.

Гонишь себя вперёд, даже не чувствуя земли под ногами. Кажется, что не бежишь, а падаешь вперёд, и только сила рук, что держат Кими, удерживает от того, чтобы рухнуть вместе с ним лицом в песок.

Позади тебя ревёт полакомившийся зверь, он чует страх, запах вкусной пищи, от которой разыгрался аппетит и тот начинает играться со своей добычей, выпячиваясь частями внезапно из-под земли, чешуйчатые арки, напоминающие каменные дуги, перекрывают путь со всех сторон, кружа за бегущими в полукольце. Ветер в спину как удар кулаком. Волна песка хлещет по лицу. Глаза слипаются от пыли, губы растрескались и горят солью пота. Кими тяжёлый — ты не думал, что он такой тяжёлый. Кажется, руки сейчас вырвутся из плеч. Вокруг бежит толпа — кто-то кричит, кто-то молчит, стискивая зубы до крови. Один падает — другой даже не смотрит, бежит дальше. И ты тоже не смотришь. Если остановишься — умрёшь. Он умрёт. Все умрут… Песок под ногами предательски рыхлый, ноги проваливаются почти по колено, ты спотыкаешься, но не падаешь. Чувствуешь: червь уже близко. Земля вибрирует, гул отдаётся в костях. Лёд под кожей, дыхание рвётся в клочья.

— Это бред… — сипишь ты в пустоту. — Это полный бред! Это невозможно! — Видишь, как далеко силуэт дирижабля впереди. Обломки, обгоревшие балки, покорёженный корпус. Кажется, что он всё время отдаляется.

Слева что-то вырывается из песка — ревёт, как само нутро пустыни. Ты краем глаза видишь, как троих вместе с криками просто нет — их больше нет. Крик в горле застревает комком. Дышать всё тяжелее.

Ты перекидываешь Кими на спину, как мешок с жизнью, который нельзя уронить. Сухость во рту режет, как ножом. Кажется, ты сам сейчас упадёшь — и всё. Скрипнула не по-доброму земля, очередной толчок, полноценное землетрясение бросает тебя в воздух и мир переворачивается с ног наголову. Почти мастер сальто, но ты спотыкаешься, валишься на колени. Боль жжёт, но поднимаешься, отталкиваешься руками от песка. Пальцы ломит, трещины в коже пульсируют кровью. Дирижабль уже совсем близко. Ещё сотня метров… Пятьдесят… Десять...

Глава 8.3. — Титан

Земля дрожит. Рёв за спиной продолжается. Тени пляшут на песке. Ты не оборачиваешься. Ты бежишь. Всё сжимается до одного удара сердца, до одного шага. Один. Ещё один. Ещё. Ты ныряешь под торчащий кусок корпуса, цепляешься за обугленный металл и стягиваешь друга под себя. Сердце стучит где-то в горле, ладони дрожат. Ты всё ещё жив. Он всё ещё жив. Впервые ты решаешь обернуться…

— Бред… — Мотаешь головой в полном отрицании, ведь тень от луны, что нависла над тобой – это всепоглощающее чудовище, роняющее слюни тебе на макушку, как водопад. Душераздирающий визг в честь очередного пиршества червя, и он устремляется нырнуть с открытой пастью, вместе с железом и деревом, вместе с вами… Десять тысяч зубьев, как цепная пила, вертятся у него в глотке. Из ушей пошла кровь, в глазах рябит и мурашки проносятся сразу несколькими волнами, ты суёшь руку в карман и в последний момент кричишь навстречу смерти, выставив в сторону монстра спрятанный амулет. — Fierta-leora!! — Люди, наблюдавшие за твоей гибелью издалека, становятся свидетелями вырвавшейся из амулета беспросветной тьмы, чернее ночи, гигантская волчья пасть сплеталась из нитей бездны, пожирая вас ещё раньше монстра и превращаясь в беспросветный купол. Гул и ударная волна, как от столкновения щитов или целых крепостных стен, отбросил червя, заставив его опрокинуть головешку к небу, а волк из амулета растворился в воздухе, как после взрыва динамита, но вместо искр – осколки и капли мглы… Червь приходит в себя, амулет теряет силу, из уст твоих слетает ужас, ведь чудовище это не остановило, лишь разозлило и отбросило, оно готово пожирать дальше, люди стояли в изумлении, но затем в них снова просыпался страх. Никакие обломки и острые углы не помешают существу насытиться людьми – бежать сюда было бесполезно. Или почти бесполезно.

Ты встаёшь в мертвой тишине под звездным небом, наблюдая, как пожиратель трещит клешнями и выходит из транса оглушения, раскалённая пустыня раскинулась вокруг, как чёрное море. Воздух дрожит от жара, но тебе всё равно — ад позади, и ад впереди. Ветер сдувает песок с твоего лица, открывая безжалостной ночи глаза, полные ужаса и ожидания своей кончины. Позади — останки дирижабля, твоя последняя надежда, разбросанная по дюнам, как обрывки сна. Но из-под этих обломков что-то шевелится. Сначала — глухой лязг, будто металл вспоминает, как быть живым. Затем — скрежет, ломающий тишину пополам. И наконец — движение. Все поворачивают голову. С грохотом и треском из груды искорёженного металла выныривает он, словно последний из своего рода — механический голем. Высокий, как башня, весь из бронзы и чёрного железа, с глазами, горящими тусклым янтарём. Его плечи скрипят, когда он выпрямляется, разбрасывая обломки в стороны, словно чешую. С каждым его шагом земля вздрагивает, песок дрожит, и ты чувствуешь, как грудная клетка отзывается эхом, будто внутри неё тоже проснулся механизм. Он идёт вперёд — прямо мимо тебя, не замечая, или просто не считая нужным. Ты — не цель. Цель — нечто большее, пробудившее его. Гигантский песчаный ужас, преследовавший тебя по дюнам. Его тело, похожее на бесконечную змею, постоянно разрывает землю, выбрасывая в небо фонтаны пыли и камня. Ты чувствуешь его каждое движение кожей, как вибрацию в позвоночнике.

А голем — поднимает руку, и внутри неё — слышен стон шестерён и шипение пара. Из плеча выдвигается нечто похожее на поршень и усилитель, покрытый древними символами, излучающими внутренний свет.

Он готов. Ты не знаешь, как он встал, почему смог завестись. Но одно ты знаешь точно: ночь станет полем битвы, и ты — лишь пылинка между ними… Этими титанами…

Ты затаился за торчащим обломком, снова держа Кими рядом, чувствуя, как каждый удар сердца перекрывается звуками сражения. Песок разлетается облаками, луна заволакивается дымкой, и в этом беззвёздном аду сходятся два титана.

Голем — плоть из металла и воли, кулаки его размером с телегу, поршни пульсируют на плечах, выдувая пар. Он не знает страха, боли, сомнений. Только цель. Он идёт навстречу червю, неся с собой тяжесть всех молотов мира.

Червь прорывается из-под земли, как живая скала. Его пасть — пропасть, утыканная кольцами зубов. Он визжит так, что у тебя внутри всё сжимается, как при погружении в ледяную воду. Песок стекает с его чешуи, как вода с ритуального зверя, пробудившегося от сна. Монстр бросается, его тело скручивается, как гигантская удавка. Он пытается обхватить голема, раздавить, проглотить, затащить в песок. Но голем встречает его лоб в лоб, поднимает кулак — и бьёт.

Первый удар. Звук, как будто гору сбросили с небес. Камни отскакивают от земли. Кулак голема врезается в червя — не магия, не пламя, не молнии, а чистая механическая ярость, рождённая для разрушения. Металл против чудища. Пружины напрягаются, и в этом ударе — вес целой эпохи, что сумела сотворить такого гиганта.

Червь воет, изгибается, срываясь с траектории. Он пытается обхватить врага снова, пробить броню зубами. Но каждый раз, когда он приближается — ещё один удар. Размашистый, сокрушительный, с треском рвущейся стали и ударом поршней, как удары сердца древнего титана.

Ты видишь, как земля под големом трескается, как его механизмы перегреваются, но он не останавливается. Не может. Он — не просто машина. Он — ответ на то – выживешь ли ты сегодня. Ответ на монстра, что гнался за тобой сквозь ночь и страх.

И в этом безмолвном бою, полном грохота, пыли и ломающегося мира, ты понимаешь — возможно, на этой земле ещё осталась сила, способная защитить слабых. Пусть даже она ржавеет в песке и просыпается только, когда весь свет зовёт о помощи.

Ты всё ещё жив. Потому что он — всё ещё стоит.

Думал, что уже видел всё, на что способен этот мир — и он продолжает тебя удивлять. Голем и червь — два колосса, сцепившиеся в танце разрушения, — крушат пустыню, как дети, рвущие ткани. Каждый удар кулака в тело червя — это грохот, сотрясающий дюны. Но и каждый удар червя — смертельная угроза, мощь стихии, что веками живёт в глубинах песков.

Ты видишь, как червь вжимается в землю и внезапно выныривает сбоку, обрушиваясь на голема со всей своей массой. Голем, хоть и стоек, отступает на шаг, скользя по песку. Один из его бронзовых щитков с треском срывается с плеча, отлетает в сторону. Песок плавится от трения и жара. Даже гиганту тяжело. Он не вечен.

И тогда ты слышишь второй лязг — не такой тяжёлый, но всё равно ощутимый. Из обломков, что казались уже выгоревшей грудой мёртвого металла, поднимается ещё одна фигура.

Поменьше. Гибче. Быстрее. Но в ней есть то же сияние, что и в первом — внутренний жар, что не даёт умереть, пока есть цель...

Глава 8.4. — Братство

Малый голем выходит из дыма, словно младший брат в семье титанов. Его корпус легче, почти антропоморфен, с устрашающим медным черепом динозавра. На спине — сложный блок с движущимися рычагами, может быть, привод ускорения, тебе не понять этих существ – ни стальных, ни чешуйчатых. В груди — такое же янтарное пламя, закрытое, как ставнями в печи, но ярче, живее, как будто он только что проснулся и уже готов умирать за того, кто первым пошёл в бой. Он не колеблется. Сначала — бег, шумный, но уверенный. Потом — рывок. Он взмывает в воздух с помощью импульсного толчка и врезается в червя сбоку, отвлекая его, точно в момент, когда тот готов нанести смертельный укус по старшему бойцу. Червь завывает, извивается, теряет фокус. А большой голем — поднимает оба кулака и обрушивает их на голову чудовища, с силой, способной пробить скалу. Все наблюдают за этой сценой, болея за механических братьев – кто орёт, кто молится – это не просто бой. Это координация, железное братство оспорит приговор чудовища над людьми. Поможет им запрограммированная или вложенная в сердце этих машин связь. Один наносит удар, другой отвлекает. Один сдерживает, другой бьёт. Всё то же железо против плоти, но железо — не одно.

Песок взрывается вокруг, червь визжит, пытаясь в последний раз утащить одного из них в бездну. Но малый голем прыгает на его шею, цепляется, сверлит броню когтями, обнажая мягкие ткани. Это даёт старшему шанс — последний, решающий. Огромный кулак летит вниз, с глухим, финальным ударом, что рассеивает пыль над дюнами, как утренний ветер рассеивает тьму. А ты стоишь, весь в песке, с раздирающим ощущением, что это конец… И хвала кому угодно, что конец не твой…

Разве можно унести отечество на подошве башмаков? Не похоже, но технологии оттуда и сила, заимствованная на дирижабль, всё ещё способны противостоять опасности даже на чужой земле… Мы на многое не отваживаемся не потому, что оно трудно; оно трудно именно потому, что мы на него не отваживаемся. Большинство погибло уже здесь – в первую же ночь. Ты выдыхаешь весь накопленный стресс, вытираешь и сплёвываешь всю грязь со рта, разинутого до пола от того эпического сражения, что происходило минуту назад, а теперь… Големы встали как величественный статуи, немного скрипя, неслышно стоная шестерёнками, чуть неестественно поворачивая и дёргая свои конечности, будто тоже оправлялись от шока, наблюдая за поверженной тварью и анализируя её состояние. «Лишь бы не ожило…» — Думал ты, они, остальные люди… Только Кими не думает ни о чём. Ты смотришь на него: лежащую на земле куколку бабочки, которая не пережила ни секунды этого ужаса. И хорошо… Ты даже усмехаешься, когда присаживаешься рядом и открываешь лицо своего друга, видя безмятежность на сонном лице, но нагнетает отложенная волна горечи и мрака. Всё ещё ночь, всё ещё болен товарищ, а доктора ты так и не нашёл…

— Кукути… — Ты осматриваешься – среди выживших всего пара десятков от целой сотни… И выглядят они все далеко не как герои, способные помочь тебе сейчас. С десять мужчин, среди которых: старик, подошедший к голему бесстрашно и погладивший его ногу, как колонну вдвое шире самого иссохшего хиляка. Четвёрка лысых парней, держащихся вместе, мускулистых, загорелых и высоких, как чья-то охрана, разыскивающая свой объект защиты. Женщины, средь которых затесалась повариха – женщина с закалкой, успокаивающая остальных аристократичных дам. Бедняжки порвали свои платья, беспокоясь об этом больше, чем о собственном здоровье. Это вызывало у тебя очередной утомлённый вздох. Да только на выдохе кто-то стукает сидящего тебя по плечу, и ты мгновенно оборачиваешься с хищным взглядом, выставив перед лицом капитана разряженный амулет.

— Интересная штуковина… — Кивает кэп, потирая свои усы и задевая старый крестообразный шрам на лице, к которому прибавились ещё кучи царапин от песчинок, летящих словно ураган сегодняшней жаркой ночью. — Готов купить! — Он протягивает руку. А можешь и у себя оставить, если с нами пойдёшь – никакой ведь разницы – кто это использует, да? — Он сохраняет улыбку, ты выдыхаешь уже трижды, встаёшь с колен во весь рост и говоришь ему в лицо:

— Я иду с Кими. А кто идёт со мной – мне чхать. — Ты показываешь на свёрток одеяла.

— Господи, зачем ты только его носишь? Скажи, что у него тоже есть какая-то исключительная личная вещица, такая же мощная, как твоя! Тогда я и пойму, зачем мы того с собой потащим!

— Я не знаю… — Ты отводишь взгляд, затем оборачиваешься к Джухон всем телом и берёшь на спину, а командир в этот раз не сдерживает смеха.

— Хо-хо-хухуху! Да что ты! Ха-хаха! Смешон, не обессудь. Позволять кому-то висеть у тебя на шее просто потому, что он тебе родня или «друг». Как по-детски…

— Я тебе зубы выбью. — Ты отбиваешь его руку и уходишь от разговора…

— Ты так очень скоро помрёшь, парень! В одной могиле с этой мумией окажешься! — Кричит он тебе вслед, ты только поворачиваешь голову.

— Или вытащу обоих… — Эти твои слова как-то задевают его, не имеющие сильного смысла, но заставившие капитана умолчать, подёрнуть усом, сжать подбородок и чуть нахмуриться, всего на мгновение, словно тот попробовал что-то очень кислое, но сразу забыл.

Под серебристым пологом лунного света, ночная пустыня всё лежала безмолвной и неподвижной, будто мёртвая, ей абсолютно всё равно на то, сколько осталось в живых, сколько ушло в мир иной – она временно насытилась чувствами выживших и оставила их в покое... Только ветер — древний и беспристрастный — перекатывал по барханам пепел и клочья выцветшей ткани, некогда бывшей парусами воздушного судна. От дирижабля остались лишь изломанные обломки: погнутые балки, расколотые медные плиты, шестерёнки, разбросанные по песку, словно высохшие семена давно угасшего будущего. Этот вид разочаровывал не только тебя. Каждый искал своего собрата, друга, матерь или отца, которых внезапно не стало, а следующей ночью может не стать их самих…

Среди этого хаоса, освещённого слабым мерцанием керосинового фонаря, двигалась согнутая фигура старика, что только недавно гладил роботов-защитников. Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта, по которой прошли бесчисленные пути. На плечах висела потёртая накидка из шкуры какого-то пустынного зверя, а глаза — упрямые, стальные — вглядывались в каждую мелочь с точностью часовщика. В одной руке он держал массивный гаечный ключ, в другой — мешочек с мелкими деталями, сортированными с поразительным педантизмом.

Возле него, на плоском камне, прилегли как по приказу два тела. Один — громоздкий, многометровый, с развороченным торсом и заклинившими суставами, будто древний рыцарь, поверженный в последнем бою. Второй — меньше ростом, более изящный, с выломанной рукой и уцелевшей, чуть оплавленной маской динозавра вместо лица. Ох уж эти големы — не из плоти, но из металла и магии, раны которых сами никогда не заживут.

Старик осторожно опустился на колени возле малого. Он вытащил из кармана крошечную деталь — выгравированную вручную втулку — и, шепча под нос непонятные слова, вставил её в плечевой шарнир. Щелчок. Пауза. Затем тонкое дрожание пробежало по механической руке, как по коже под ветром. Глаза старика вспыхнули огоньком удовлетворения, но он не остановился.

Он собирал материалы, как алхимик собирает ингредиенты: с благоговением и злостью. Из корпуса разбитой кабины он выдернул медную арматуру, распрямил её у костра, разогретого на сухих ветках, собранных среди обломков. Он выкручивал винты, вырывал изломанные платы, отшлифовывал их куском наждака, прикреплённым к костяшке пальца, и вставлял в грудные отсеки големов, будто лечил старых друзей.

Когда пришла очередь великана, он залез на спину монстра, как ковбой на дикого зверя. Лунный свет блестел на каплях пота, что катились по его сморщенной шее. Он вбивал шестерни, паял рваные жилы, соединял потускневшие магические кристаллы с механическим сердцем — то бил по корпусу, то гладил ладонью, словно просил прощения.

Ночь сгущалась. Где-то на горизонте зашептал песчаный вихрь, но старик не обращал внимания. Он знал, что времени у него немного — рассвет не прощает ошибок. Один неверный винт, и големы больше не поднимутся.

— Потерпи… — Шептал он будто себе, а не им. — Не время ржаветь…

И вот, в мёртвой тишине, пронёсся звук — скрежет зубчатых колёс, затем шорох оживших конечностей. Малый голем поднялся первым: его глаза засветились мягким голубым светом, и он тихо опустил руку на плечо старика. Тот лишь кивнул.

Потом, с глухим стоном и треском, словно гора пришла в движение, ожил и большой. Его тяжёлые ступни углубились в песок, и в глубине его корпуса забилась жизнь — тяжёлая, упрямая, созданная не ради войны, но ради охраны и верности.

Глава 8.5. — Предел

Старик вытер лоб, опустился на колени и, не глядя, прошептал, когда увидел тебя вместе с Кими на руках:

— Тоже видишь злато там, где для остальных лишь глиняные горы?

— Что? — Ты поворачиваешь голову в его сторону будто в первый раз, притворяясь, что тебя вовсе не завораживал процесс его работы. Джухон всхлипывает на руках, и старик слышит краем уха, что свёрток твой живой. — Ты можешь чинить големов?

— Только один раз… Рано или поздно придётся покинуть эти руины, полные бесплатного металлолома. — Его глаза стреляют раньше, чем полностью щёлкнут старые шейные позвонки, оборачиваясь к тебе. — Ах, юность…

— С тобой всё в порядке?

— А с тобой? Выглядишь встревоженным… — Он наблюдает за тобой, будто заглядывает прямо в душу, где переплетаются злоба и подавление ужасов

— Ты что, не видел, что тут происходило? — Ты кривишься с непониманием, чего именно хочет доказать этот дед. — Тебе вообще побоку?

— Мм… Друг мой юный, переживания и тревоги внутренние невооружённым глазом отличимы от тревог и чувств моментных, внешних, текущих, проходящих вместе с ужасом и животным страхом. Я говорю о тревоге, что таится у тебя вот здесь… — Он ткнул тебе в область сердца, подойдя вплотную. Ты только пятишься назад, закрывая Кими от странного типа.

— Мне не понять твоих реплик… Лучше скажи - где здесь есть лекарь. Он мне необходим…

— Тебе? — Он всматривается лучше в маленького человечка на руках твоих. — Ты держишься за него, как за своё сердце… Не расскажешь почему? Люблю такие истории…

— Старик, чем это поможет Кими излечиться? — Ты злишься, сам не зная на что, почувствовав, как скрипит едкий песок на стиснутых зубах, словно тот самый, с песочных часов чьей-то жизни.

— Да… Был здесь один доктор… Как там её звали… Ки… Ку… Ку-у… — Почти выговаривает он медлительно и это вызывает раздражение.

— Кукути. — Отвечаешь безразличным голосом.

— Да, точно!

— Я не нашёл её. Есть ещё варианты?

— Ох, какая беда… Но других я и не знаю, уж прости… Спроси у кого, помогут… — Старик возвращается к големам, а ты смотришь на него растерянно, так и не дождавшись помощи.

Люди в округе – к кому не обратись – смотрят на тебя, как на шута, что пришёл их развлечь. У самого руки ноги в кровь, а носишься с каким-то тяжким одеялом к тем же испуганным инвалидам. Их забавляет твоя попытка помочь кому-то кроме себя. Единственное, на что они не скупы – советы… Да все как один – «брось ты эту ношу», так что спасение друга постепенно превращается в дело принципа, все только и ждут твоего оправданного предательства, а ты, наоборот, только сильнее мотаешь головой на каждый новый аргумент выживших. Последнего исхудалого мужичка ты выслушиваешь так, словно уже можешь наизусть пересказать его речь наперёд. Никто не поможет тебе – все они – отбросы из высшего общества в твоих глазах. Ты пинаешь его ногой в живот и тот падает, стоная от боли.

— Прекрасно! Тогда отдавай мне всё, что у тебя есть, я для себя! — Безумная ухмылка вылезает на твоём лице, ты положил Джухон и подошёл к лежащему на песке, упал на колени перед ним и схватил того за шиворот, резко ударив лбом в нос. — Каждый сам за себя, да? Так вперёд! Ну же, покажи мне, как ты выстоишь один! Никого не спасая, ни за кого не колышась, держась только за свою шкуру! Ну! — Ты урываешь его головой в песок, затем вытягиваешь оттуда задыхающегося и сжимаешь ладонь в кулак, ударив по лицу со всей силы. Усталый в дорогой одежде выплюнул свой зуб и со страхом схватился за твой рукав. Капитан замечает потасовку и отправляет к тебе своих четырёх бритых налысо качков. Пока они бегут по зыбкому песку, ты успеваешь засмеяться и нанести ещё пару ударов.

— П.. помогите! — Кричит твоя жертва, люди с ужасом смотрят на ещё одного монстра в этой пустыне, и никто не решает вступиться, старик-механик не смотрит в твою сторону, а кухарка вдалеке пытается разглядеть – ты ли это? Милый и вежливый паренёк…

Есть аристократия не ума, но нравственности. Такие аристократы те, для которых нравственные требования составляют мотив поступков. Однако, даже им сейчас был неясен мотив одного человека, что избивает другого; они шептались друг с другом — «Он сошёл с ума!» — И отходили всё дальше, окольцовывая парня, пока в это же окружение не ворвались четверо здоровых мужчин, отправленных командиром, и внезапно хватают тебя, складывая по швам как куклу и пересаживают с колен на пятую точку.

— Всё уж, всё уж! Хватит нам представлений… Опять ты? — Кривится капитан, пока один из мужчин отпускает и переходит поддержать побитого тобой, а остальные трое остаются и сжимают тело до трещания костей. Это больно и слои боли моральной с физической слаживаются бесконечно друг на друга.

— Господа… Подойдите… — Созвал он всех присутствующих. — Пока вы мелочно ссорились друг с другом…

«Мелочно…» — Цыкаешь ты, собирая в голове режущие частички с его речи.

— Я разработал чёткий план! Итак… Мы пойдём искать подмогу сразу в двух направлениях, ведь у нас есть два голема! Вопрос стоял лишь в том, кто пойдёт с большим, а кто с малым… — Кивал он сам себе и своей же гениальности, потирая подбородок с щетиной двумя пальцами и осматривая выживших. — Давайте сделаем перекличку и назовём ещё раз каждый: кто на что горазд? Как вам идейка? Отвлекитесь от ужасов и представимся заново, начнём с чистого листа. Начну я, упрощу вам задачу, господа… — Своей уверенной молвой он притягивал людей как магнит – умелый оратор, что не говори – никто и не смел пока возразить ему. Каждый подходил по одному и говорил о себе – кто шёпотом и кэп записывал в маленький потрёпанный блокнот из кармана, а кто кричал на всю округу, дабы его запомнили.

— Мм… Ага… Ага… — Он посмотрел в конце на тебя. Ты не смотришь на него в ответ, только опустил взгляд в песок, не сопротивляешься, голова твоя опустела. Он уже знал о тебе и не стал утруждать новым говором пред всеми. Мозг проматывает события минутной давности. Ты просто так избил человека, да разве просто так? Ему плевать на твоего друга, на жизнь другого человека. Впрочем, что ещё он мог ответить?

— Итак… — Щёлкал командир пальцами свободной руки, зачитывая участников двух команд. — Своим чудесным чутьём я определил – кому будет легче выжить со мной, а кто сможет помочь вторичной группе…

— Вторичной!? — Вырвался голос тревоги из толпы. — То есть кто-то станет второсортным и второстепенным? — Озлобились и остальные, подхватив эту мысль, ты поднимаешь голову, не смотря на одну грубую лапищу на твоей макушке, что давит шею склониться.

— Отнюдь, я знал, что вы так скажите! — Продолжал всё так же уверенно капитан. — Вторичный – запасной, а не лишний. Ваша задача будет даже проще, чем у основной команды, друзья мои! — С яркой улыбкой он объясняет и успокаивает всех, вызывая такую же улыбку и одобрение у остальных, одному тебе всё это кажется какой-то нелепой игрой и взгляд твой становится острее, холоднее по отношению к нему…

Глава 8.6. — Сделка

Капитан называет тех, кто пойдёт с ним и его дружиной, а после говорит просто: «Остальные остаются». Те, кого он не назвал, в том числе тебя… К тебе он подошёл лично и присел на корточки. Тебя остался держать на всякий случай всего один мужчина. Молчаливый бритоголовый, как и остальные трое – люди-скалы какие-то, их физическая мощь непостижима.

— Я… — Он начинает говорить, но того прерывает кашель со стороны. Слабый, тихий, робкий. Ты с мужиком и кэп поворачиваете голову одновременно к завёрнутому полотну. Кими задыхается в налетевшем песке, лёжа на земле… Ты нервозно дёргаешься и делаешь рывки, пытаясь вырваться к нему.

— Я тут подумал… Пускай ты и не вошёл в список моей группы, не получилось… — В его голове заиграл совсем иной тон и новая гениальная, а главное – выгодная ему мысль. — Но… за твой амулет… — Он протягивает пустую руку, щурясь на тебя, обеспокоенного и под давлением. — Никто так и не смог помочь твоему трупику? Предлагаю сделку, смышлёный ты парень… Отдай свой реликт и я… Возьму его с собой. — Заявляет командир будто со всей серьёзностью. Ты переводишь взгляд с Джухон на него в изумлении, застыв без движения. Кэп приказывает кратким жестом отпустить тебя наконец. Мужчина мгновенно повинуется и уходит. Ты можешь вздохнуть спокойно и первым делом подползаешь к другу, переворачивая кокон.

— Это шутка такая?

— Не веришь мне, да? Я даю тебе слово, что не брошу его. Считай, покупаю товар за услугу…

— Слово мне не гарантия. Я не доверяю никому из вас. Все вы здесь паршивцы в золоте и дорогом шёлке.

— А ты паршивец без шёлка и злата… — Обозначает он безразлично, вставая с корточек и плетясь к тебе. — Твой дружок явно болен. Большой голем сможет переносить около десяти человек, так что мы можем обеспечить ему покой во время путешествия, что так необходим для выздоровления. Без тряски, без лишних забот, под козырьком от дневного солнца, прямо-таки вип классом подвезём! Как там его… Кими? Доставим в целости и сохранности… Ну что? По рукам? — Звучит тот очень убедительно. Ты смотришь на его руку. Всё, что ему нужно – твой амулет. Мистическая безделушка, что защитила тебя от смерти. Стоит ли отдавать такую вещь?

«Да чего тут думать… Жизнь за украшение». — Ты усмехаешься после таких мыслей и бросаешь ему из кармана свой аксессуар. Капитан ловко хватает его в полёте и ухмыляется.

— Правильный выбор… — Поклоняется он, словно дворецкий. — Обещаю, если выживешь, мы встретимся на следующей остановке, и ты увидишь своего товарища целым и невредимым. Постарайся не умереть во второй группе, парень. Думаю, тебе нет смысла врать, что на самом деле значит «вторичная» группа. — Поднимает бровь собеседник. Ты киваешь без эмоций.

— Если сдохнешь – в мире мёртвых от меня не отделаешься. — Ты угрожаешь ему до следующей встречи со всей серьёзностью, оскалив зубы.

— Так точно… — Командир вдруг жмёт тебе руку и наказывает своим парням поднять эту мелкую тушку в грузном одеяле, нести бережно и быстро. И вы расходитесь по разные стороны. Или, скорее, по разным големам…

Жизнь коротка, если считать, что названия жизни она заслуживает лишь тогда, когда дарит нам радость; собрав воедино все приятно проведенные часы, мы сведем долгие годы всего к нескольким месяцам. Время страданий нагрянет сюда без малейшей погрешности в секундах. Главное, чтобы это коснулось только тебя.

«Как-нибудь справлюсь…» — Остаётся сказать самому себе. Ты отходишь к «своим», где ни о ком ничего не знаешь, а они в тебе видели лишь зверя. Вы стоите у малого голема, необычный череп которого может означать как древнего защитника, так и хищника, что сожрёт вас в любой момент. Взаимное понимание требует взаимной лжи, а власть придает словам отпечаток правды. Ты не веришь в капитана, но ты видел возможности его инструмента – колоссального стального бойца. Даже огромный песчаный червь не сумел поглотить эту махину. Ты же соврал о том, что у тебя есть план, а главное – уверенность выживания. Но теперь одной проблемой меньше… Когда отряд из десятка человек уходит с командиром и тяжёлые шаги механического великана больше не тревожат песок под ногами, скрываясь за песочными холмами, ты оборачиваешься к тем, что уже начали путь в противоположную сторону. Ваш план – найти помощь. Ваша цель – остаться в живых. Капитан успел только обозначить следующее место встречи, подробности и тактику каждый разрабатывает сам, командиров и их замену тоже выбирают на свой страх и риск. И единственная цена, готовая к уплате за любую ошибку – собственная душа…

Глава 9.1. — Должность

Камехара… Открывай их – свои причудливые глазки. Что тебе нужно для пробуждения? Тёплая постель, нежное одеяло, мягкая подушка? Немного прохлады или воды? Знойный выходит вечерок… Ты просто хочешь чего-то невозможного или не хочешь ничего? Сколько же можно спать… Здесь, где-то невероятно далеко от дома, бесконечно долгое время пребывая в тишине и покое, так и вертятся на языке слова, сказанные тебе кем-то издевательским тоном или дружелюбной фразой. Ты шепчешь их во сне и приставленный к тебе мужчина, только-только задремав на плече усевшегося голема в маленьком найденном людьми оазисе, отлипает веки, сонными глазами осматривая тебя. Тот мужчина, которого избили уже как месяц или два назад. Тебе уже тринадцать, ты пропускаешь свой день рождения, о котором тут ни слуху, ни духу. Ты просто груз… Мёртвый груз…

В глубине холодной пустыни, где звёзды пронизывают небо, как серебряные иглы, затерялся крошечный оазис — крохотное пятнышко жизни посреди безмолвных песков и каменных волн. Пальмы, словно замерзшие в вечном поклоне, склонялись над кристально-чистой лужицей воды, гладкой, как зеркало, в которой дрожащими бликами отражался слабый огонь костра.

Вокруг огня сидели люди — десяток уставших путников, обмотанных в шерстяные плащи, вглядываясь в пламя, как в единственный остаток тепла и смысла в этой ледяной ночи. Их лица были усталыми, но спокойными: дорога, полная песчаных бурь, безмолвных горизонтов и звёздных одиночеств, наконец, позволила им выдохнуть.

Позади круга из света, чуть в стороне, на краю света и тени, замер громадный силуэт. Это был их страж — механический голем, высокий почти до верхушек пальм. Его броня — испещрённая пылью, вмятинами и старыми шрамами, — поблёскивала тусклым светом. В его груди мерцал кристалл — усталый, как и он сам, словно сердце, которое вот-вот уснёт. Он не шевелился, только редкие клубы пара выходили из вентиляционных щелей в плечах, как вздохи.

Два месяца он нёс их сквозь безмолвие, не ведая сна, не прося благодарности. И теперь, когда люди устроили привал, он, как верный зверь, опустился на колени рядом с лагерем. Его лицо — стальная маска с тусклыми глазами, глядящими куда-то вдаль — не выражало чувств, но было в его позе что-то нежное, человеческое: голем не сторожил, не наблюдал, он отдыхал. Он, как и они, нашёл наконец место, где можно было просто быть.

Ветер скользил меж дюн, унося с собой пепел костра и тихие голоса — рассказы о прошлом, шутки, мечты. Пустыня слушала, как всегда, молча. А механический страж, не знавший усталости, казалось, впервые позволил себе быть просто — уставшим. Старик-механик решил уйти с другой командой, он посчитал себя «вторичным». Капитан не смел спорить, хотя это сильно ударило по его гениальному плану, всё же, они потеряли лишь одного из одиннадцати участников.

В живом составе: сам командир, теперь трое из его бритоголовой дружины, молодая девушка с посохом и водной магией, двое младших механиков, которые знать не знали строение обороняющего их гиганта, искатель в ковбойской шляпе с отличным чутьём, что и нашёл этот оазис, просто смотря за птицами, порой пролетающими рано утром в небе и корректировал весь путь. Женщина ещё одна, что наказала взять её с собой за невероятно крупную сумму, что отдаст по прибытию домой, даже заключила контракт с кэпом. Наконец мужичок исхудалый, что оказался сапожником и подлатывал их обувь в бесконечном марафоне, а заодно приглядывал за тобой – Джухон… Последним участником похода, если тебя можно так назвать…

В этой пустыне – сон равнозначен смерти. Кто-то обязан отказаться от сна хотя бы на одну ночь в неделю. При этом ты спишь постоянно. Никто в этот раз не желает дежурить, все устали так сильно, что готовы провалиться прямо сейчас у маленького озера, лишь бы слышать шум воды и никакой тревоги о том, что завтрашний день не наступит или они проснуться с горькой и острой сухостью в горле.

Кому-то и вода не помогает – прожигает глотку и пробивает на кашель, в первую очередь, тебя. К этому уже привыкли, кто-то в это время вспоминает о тебе, как о вещи, от которой можно избавиться, чтобы стало проще, другие сочувствуют мучениям, но даже их сострадание не помогало тебе встать. Вплоть до этой ночи, когда сразу после глухого кашля ты открываешь глаза не так, как это происходило прежде.

Путь из самых низов лежит только наверх. Ты хватаешься осознанно за одеяло и поднимаешь голову самостоятельно, осматривая с большой высоты, будто с крыши дома, всех людей вокруг костра неподалёку. Они жуют, пьют, впадают в дрёму, болтают ни о чём, и никто не смотрит в твою сторону... Ты сидишь на уставшем металле, ныне взявшим короткий отпуск от вашей круглосуточной защиты. С первого взгляда не ясно – что это вообще такое. Мужичок рядом с тобой лёг рядом и храпит как трактор. Ты поправляешь обросшую причёску – длинноваты волосы теперь – почти до самых плеч. Сколько времени прошло? Почему ты здесь? Скорость вращения твоей головы и мелькания зрачков туда-сюда становится всё живее, быстрее и точнее. Ты ловишь чёткие формы сформировавшейся команды людей, уже достаточно закалённых командной работой и даже понёсших небольшие потери, несравнимые с первой ночью, конечно. В голову с шумом воды, волнующейся рядом, прорываются последние воспоминания. Ты вдыхаешь поглубже, ресницы чуть обмокли от накатившего стресса и непонимания.

— Юр?! — Крик словно всем звёздам в ночи. — Последнее слово перед крушением – чьё-то имя. — Юром… Дирижабль… — Пытаясь дышать ровно, ты смотришь вниз – внизу мягкий песок, ты поскальзываешься, слетая с голема и плюхаясь на поверхность как сползший мешок.

Мгновенно оборачивается капитан и мужчина в шляпе, как самые остроухие в команде. Когда кэп встаёт – остальные смотрят на него, затем по направлению его взгляда. Он что-то выискивает в ночи и делает шаг от трескучего костра.

— Коптить-топить… — Вырвалось из его уст от удивления, когда тот узрел, как медленно поднимается твой силуэт из песка.

— Что там, кэп?! — Другие интересуются и встают слева и справа от него. Ты поворачиваешь голову на них, глаза наливаются ещё большим испугом.

«Чего им всем надо?» — Первая же мысль, лица их тебе знакомы фрагментами из опьянённых воспоминаний. Всем им есть что сказать, но никто и слова не молвит, только стоят широкой стеной, перекрывая костёр и свет, что лился на твоё лицо. Теперь ты как чёрт из табакерки, ещё и весь в песке, опять…

После того, как человека вволю истерзает и утомит собственная его чувствительность, он приходит к убеждению, что надо многое забыть, надо жить сегодняшним днем, одним словом, каплю за каплей впитывать утекающую жизнь. Но тебе ещё далеко до осознания даже простых вещей в подобной ситуации, Джухон. Ты смотришь на них, они на тебя… Два месяца молчания будто готовы затянуться ещё на два, к тому же, голос твой ещё никто не слышал во весь звон. Он такой хриплый, мелодичный, «маленький». А вокруг собрались великаны...

Если вы не доверяете людям, вас будут обкрадывать. Если вы их презираете, вас будут ненавидеть. Люди услужливо стараются соответствовать вашему представлению о них. Что же думаешь о них ты, Кими?

— Кими… — Именно так к тебе и обращается первый смельчак. Девушка с посохом в руках и шляпой на голове от солнца, вместо которого сейчас холодная луна. Она делает шаг вперёд из толпы. Синие волосы – под стать её магической силе – постоянно вращающийся мячик того же цвета в завитке посохе, видимо, помогает созданию воды. У неё большие глаза, особенно сейчас, ошарашенные, неотличимые от других своим удивлением. — Ты очнулся?

«Откуда… Вы знаете…» - Моё имя… — Только последние два слова вышли вслух из головы.

— Да, это твоё имя, Кими, так ведь? Скажите, ну, чего стоите? — Она стукнула посохом бритоголового, тот будто из сна пробудился, глянув на собрата и его так же стукнул по лысой макушке кулаком. Второй безмолвно принял удар, потёр блестящую от пота голову, глянул на последнего качка, но тот уже поднимал руки в защиту и не хотел продолжать этот эффект домино.

— Да. — Кратко ответил капитан, отозвав остальных жестом и подходя лично. Уже каждое движение его пальца понятно присутствующим и выполняют они всё беспрекословно, по крайней мере, пока им не прикажут умереть за командира... — Привет, мальчик. Скажу тебе сразу - все негодяи, к сожалению, общительны… Так вот, мы обычно молчим, понимаешь? — Он улыбается тебе, как малолетнему ребёнку, ты вертишь головой отрицательно. Ничего тебе тут не ясно.

«Где…» - Юр… — Снова лишь половина фразы скакнуло с языка, пока приспичило ещё раз осмотреться.

— Юр… Это… — Он поднимает бровь перед тобой, ты поднимаешь взгляд на него опять.

— Мой друг. Он такой… Высокий… Сильный… И вредный… — Последнее ты выговариваешь нехотя, уже не так уверенно, как было бы раньше. Он казался чистым злодеем по твою душу, клоуном, циркачом, считающим тебя дрессированной зверушкой, да похоже и тут ты не более, чем музейный экспонат, на которого пришли поглядеть все кому не лень.

— Ах, друг… Тот самый, так его Юр зовут, я догадывался… Кухарка наша упоминала это имя пару раз… — Комадир чесал подбородок и выпрямился во весь рост, встав будто горой перед тобой.

— Вы знаете где он? — Сжимая руки у груди, ты кричишь этой горе снизу. Он опускает глаза в раздумьях. — Мне нужно к нему!

— О, не получится, деточка, он сейчас очень, очень далеко! — Наказывает тебе пальцем мужик в шляпе и это, как с ведра, обливает мурашками с головы до самых пят.

— Как… Далеко…

— А ты лучше скажи! — Прерывает он твою мысль. — Ты ведь хорошо поспал, да?

— Поспал?

— Уж точно хорошо, два месяца дремал, знаешь, как руки каждого устали над тобой больным дрожать? Отплатить не хочешь? — Он ухмыляется, а улыбка эта для тебя как хищный оскал какого-нибудь чудовища, заставляет сделать шаг назад и выдохнуть дрожащим паром. Пришло-таки время платить? За всё содеянное, да только за что… Всё никак не понять за столь короткий разговор. Вокруг люди шепчутся, никто не говорит с тобой напрямую, но каждый явно бормочет именно о тебе. Сглотнув накопившуюся слюну с квакающим звуком, ты дожидаешься некой неожиданной цены за предоставленные тебе услуги для выживания здесь – где-то на краю света.

— Кто за то, чтобы наш Кими встал на стражу крепкого сна всей команды сегодняшней ночью? Поднимите руки! — Предлагает вдруг капитан голосование. Все сначала переглядываются, но безоговорочно согласны.

Ничто так не способствует душевному спокойствию, как полное отсутствие собственного мнения. Его у тебя никто не спрашивал…

— Отлично. Удачного дежурства, маленький герой. — Капитан прошёл мимо, зевая и хлопнув тебя по плечу. Ты оборачиваешься за ним, но потом сразу обратно, ведь тоже самое делают все остальные восемь человек, кроме мужчика-сапожника, что так и дремал на големе. Только на утро он узнает, что ему больше не нужно ни за кем ухаживать. Теперь весь десяток выхаживаешь ты… Решение было столь быстрым и простым, словно для показухи по команде, будто они давно уже все решили, что отплачивать ты им будешь именно этим – своими зоркими глазками, что не открывались несколько месяцев и теперь готовы надзирать целыми сутками, возможно… Тебя тоже клонит в сон… Странно, ты точно уже не болеешь, точно дремал на сотню ночей вперёд, а следующий шаг уже подкосил заднюю ногу и заставил повалиться на песок. Ты тихо кашляешь, чтобы не разбудить уже улёгшихся у костра, но их, кажется, даже гром и молния не разбудят…

Глава 9.2. — Отчуждённость

Ты тоже подходишь к огню, садясь возле него и наблюдая сначала за чистым горизонтом, но завораживает больше танцующий светоч пламени, уводящий своим танцем глубоко в себя, туда, где хранятся воспоминания о точно таком же пляшущем огоньке от свечи, под которой отец твой нещадно водит лезвием по своему лицу. И влево, и вправо, и от подбородка до шеи, и от носа до губ, а затем смывает всё водой, вытирается единственной чистой тряпкой и будто молодеет на лет так десять, а ты удивляешься этому каждый раз.

— Па, что ты делаешь? — Роковой вопрос в эту самую ночь.

— Не забивай себе голову, мой маленький принц, тебе это точно не понадобится. — Он прячет мелкое лезвие в карман и потирает свои случайные порезы на щеках.

— А когда я вырасту – тоже буду так становиться младше? — Голубые глазки с диким интересом засверкали от этой «магии» отца.

— Что? — Устало поворачивается он, хлопая тебя по плечу и зевая. — Нет, Камехара, просто нас встречают по одёжке, где и кем бы ты ни был, а если нет одежды, то по лицу… Но ты точно не будешь этого делать… Я тебе гарантирую. Просто ложись спать и забудь.

— Но почему? Я тоже хочу научиться всему, что ты делаешь! — Детский задор проснулся от такой нелепой мелочи и теперь ни за что не отлипнет от твоего отца и его волшебной острой щётки.

— Камехара… Давай я объясню тебе завтра… — С усталым вздохом он отмахивается и готовится ко сну. Ты не смеешь ему мешать, как и всегда. Правда, на следующее утро, и на после-следующее, никогда так и не рассказал о многом, что казалось тебе нужным или забавным в его повседневных процедурах… Эти воспоминания убаюкивают, ты почти закрываешь оба глаза, наклоняя голову, прижимая к себе колени и засматриваясь теперь на второй извечный процесс – как течёт вода.

Не хочется идти вперёд, смотреть наверх или провалиться назад. Ты сидишь здесь… Сидишь и медленно утопаешь в сновиденческой трясине, которая не даст тебе захлебнуться, но и на поверхность больше не вытащит, стоит расслабиться лишь на миг и пробудешь там до самого утра... Прошёл всего час «дежурства», а за чем, кроме людей следить в этой пустоши? Они точно знают, да только никто не объяснит. Только у огня тебе тепло. Несмотря на то, что днём здесь стоит невыносимый зной и жара будто плавит кожу, сейчас холодно, хоть в две куртки завернись. Костёр трескается – ты трепещешь вместе с ним, дёрнувшись от резкого звука и засыпав того немного песком.

«О, нет!» — В голове выкрик – в реальности – ошеломлённое лицо и дрожащие губы, не выдающие ни единого звука… Он гаснет… Гаснет! Ты паникуешь, машешь руками вокруг тлеющих углей, смотришь по сторонам – одна лишь ночь и беспросветное полотно чёрного с белыми точками звёзд, ни черта не сыскать дальше своего носа.

Ты решаешься приземлиться на четвереньки и начать дуть на раскалённые древесные угли в надежде, что твоего дыхания хватит, но предатель - холодный ветер так не считает. Когда всё уже почти потеряно, на руины бывалого кострища громко падает очередная палка из ниоткуда, разбрасывая искры, что таились где-то внизу и зажигая огонёк снова.

— Дрова справа от голема… Не знаешь, да? Откуда же тебе знать… — Милый женский голосок за спиной заставляет обернуться и встать с комичной собачьей позы сразу на ноги. Эта девушка в шляпе только что крепко спала, а теперь, опираясь на свой посох, приплелась сюда, второй рукой поправляя голубые распущенные волосы, что приобрели тёмный оттенок от извечной пыли.

— Спа…

— Ой, не стоит, мне всё равно не спится… — Ухмыльнулась она, перебив твою рефлекторную благодарность. Она садится рядом с тобой, ты продолжаешь стоять и следить за каждым её движением. — Мда-а… Подкинешь ещё дровишек? — Она смотрит из-под своей почти ведьминой шляпы.

— А…-ага… — Ты мчишься, словно полнишься энергией, но это лишь сладкая ложь, ведь после пары переносов брёвен и веточек сюда, к костру, от голема под пальмами в паре десятков метров от вас, начинается одышка… Странно, раньше было даже больше труда и бега. На это обращает внимание и улыбается, потянув тебя за рукав сесть рядом.

— Всё, этого достаточно. Спасибо. Не напрягайся так, тебе нельзя, ты ведь… — Она почти заканчивает мысль, но ты резко вырываешься из её хватки и садишься чуть подальше, что вызывает у неё очередное удивление. Вы молчите друг на друга, в итоге тебе хватает то ли смелости, то ли трусости, чтобы отвести взгляд. — Ах, ну ладно… — Она всё-таки подвинулась чуть ближе, но держала дистанцию, доставая до тебя словами. — Я вот… Очень-очень хотела спросить, сразу как ты проснёшься, хотя, мы вообще не верили, что ты очнёшься… Но не в этом суть.

— Сколько я спал? — Не возвращая очей к собеседнице, ты задаёшь очевидные вопросы для себя.

— Э… Не знаю, но с тех пор, как мы разделились со вторичной командой, прошло около двух или трёх… Может скоро и четырёх месяцев.

— Два-три месяца? — Про себя бубнишь и после девушка только кивнула, вопреки всему, возвращаясь к своей мысли:

— Так вот, я спросить хотела… — Волшебница двигается ещё немного и шепчет. — А почему тебя зовут… Кими? Это имя тебе не подходит.

— Что? — Ты кривишься в ответ. — Не тебе решать, что мне подходит, а что нет. — Тебя задели эти слова, к тому же, они оскорбляли не твой личный вкус, а одного очень дорогого тебе друга.

— Нет-нет, я не об этом! — Она крадётся ещё немного, вплотную, как змея, шурша по песку и склоняясь почти к уху. — Ты считаешь себя… Мальчиком? — Вопрос свалился снегом наголову, а может и градом камней, сбивая с толку и сотрясая твоё спокойствие до мурашек. Ты закусываешь губу и вдыхаешь глубоко, отстраняясь от этой девушки.

— Я и есть… Мальчик… — Утверждаешь ты, но дева мотает головой и хихикает.

— Я тут единственная, кто умеет вещи хорошо стирать и за тобой ухаживала... Знаешь… — Она очень осторожничала в своём «допросе», ей двигало чистое любопытство, нотка своеобразного страха и новая манера общения, интуитивно построенная, чтобы не «спугнуть» почти пойманного за лапу кролика. — Тебе ведь лет десять? Или двенадцать? Если не знаешь, чем мальчики отличаются от девочек, то ничего страшного – я всё пойму. — Девушка протягивает руку, но ты жмуришься, выдыхаешь, фыркаешь, в итоге вскакиваешь и отбиваешь её руку.

— Я мальчик! Не приставай ко мне! Не надо! — После опыта с Юром, ты мгновенно отрезаешь все мосты к своему личному пространству. Человек, который совершил ошибку и не исправил ее, совершил еще одну ошибку. Эта фраза пригодилась сейчас во внутреннее оправдание, как никогда прежде.

Волшебница же даже поднимает руки, показывая, что сдаётся и как разинет рот, будто узнала то, чего уж точно того не стоило.

— Ладно… Тогда… Я пойду. Спать… — Она оборачивалась пару раз на тебя, вставая с места, вытирая светлую мантию от песка и оставляет тебя в одиночестве, присоединяясь к общему потустороннему миру. Измерение снов, в которое доступ тебе сегодня воспрещён, потому остаётся только всматриваться: в огонь, в силуэт этой девушки, собственной руки, что смела отбить чужую, вдумываться: в слова отца из воспоминаний, в её вопросы и твои поразительно уверенные ответы…

Человек может принести в жертву свое достоинство, но он никогда не будет другом того, кто его отнял. Тебе предстоит немалое раздумье. Снова… Как и всегда, впрочем, смотря на звёзды, ты грезишь о том, чего не существует в реальности или пока ещё не произошло. Основа основ – страшилки у ночного костра, самостоятельно их составляешь – ты же в них и веришь. Остальные вокруг тебя спят без задних ног. Глаза слипаются за ними, стать огурчиком сразу после тяжёлой болезни – не менее тяжко, чем терпеть болезнь.

Всего несколько часов спустя, ты слышишь, как пробуждается первый здоровяк из трёх побритых налысо качков. Он поворачивается всей грузной тушей, словно гору сворачивает со скрипящим звуком на песке. Смотрит на тебя, сначала пристально, щурясь от скорого рассвета. Этот взгляд напрягает и заставляет сжаться в комок сильнее, не смотреть на этого мужчину, но потом он шепчет что-то и ухмыляется.

Гигант мышц переползает к тебе – не слишком близко, скорее, к костру, который почти погас. Он больше не нужен в такой жаре, прямо как тебе новый собеседник, но выслушивать приходится:

— При-иве-ет. — Растянул тот слово на целое предложение, подложив ладонь согнутой руки под голову, теперь лёжа как какой-то барон. — Меня зовут Джимбо! — Своей широкой челюстью улыбка продолжалась у него почти ненастоящая, будто нарисованная, а брови вздымались чуть ли не к середине блестящего лба. — Ты Кими, да? — Он спрашивает мягко, словно пытается познакомиться, хотя само присутствие его рядом – уже стена с одной из сторон, учитывая разницу в вашем росте и это пугает. — Мне Джордж говорил, кстати. — Он показал большим пальцем мясистой руки позади себя. Там лежало два таких же товарища – дружина капитана все на одно лицо и один из них Джордж, а этот только что назвал своё имя, затем упомянул и третьего. — Джако интересуется тобой, мальчик. — Теперь Джимбо смотрит в песок, говоря это, водя пальцем рисунки по нему, как по водной глади.

Ты продолжаешь упорно молчать. «Интересуется» кто-то из этих трёх болванчиков – а тебе какое дело? У всех имена на «Дж» начинаются, в эту компашку только тебя не хватает, Джухон, но это имя ты держишь в секрете ото всех. Его знает лишь Отару, даже Юр, кажется, так ничего и не понял, не смотря на свою феноменальную дедукцию.

— Эй, почему ты не отвечаешь? — Он нахмурился всем своим большим квадратным лицом и сразу внушил страх. Надо ответить хоть что-нибудь и не испытывать судьбу…

— Я… — Получилась первая буква хрипом, сразу рождая идею в голове. Ты чуть усмехаешься, наигранно показывая пальцем на своё горло, мол, оно обсохло или всё ещё очень болит. Мужчина застывает, буквально пялится на тонкую шею и взывает к недоумению на твоём лице, потом напряжению... Но снова заулыбается вдруг и вернёт голосу дружеский тон.

— Ах, вот оно что! Ты немой! — Хохочет он, показывая пальцем.

«Ну почти…» — Проносится в голове. Примерно ожидаемый результат ты получаешь от своей первой в жизни актёрской игры, с некоторыми правками от зрителя...

Как осенний туман рассеялся дым в твоих глазах... Будто сгорела душа - потух пожар. Костёр больше не греет. Вместо него на небо встало солнце. Говорят, что сердце знает, ну а время лечит, но одно всегда молчит, а второе вечно молвит и не ждёт, когда ты его услышишь, не останавливается... Никогда. Вот так никто и не ждал твоего осмысления. Люди вставали один за другим, а Джимбо продолжал жужжание около твоего уха. "Боже, просто оставь меня... Я не хочу с тобой говорить." — Ты жмуришься с этой мыслью в голове. Объясниться ему никак об этом желании невозможно, ведь роль немой куклы замечают остальные. — Джим, ты проснулся первым, какая редкость! — Восклицает капитан, будто специально добавляя шума для тех, кто ещё одной ногой где-то в мире снов. — Эй, вы двое, присоединитесь к брату своему? — Он буквально пнул второго "великана", а тот и не почувствовал удар сапогом, только повернувшись с лицом в песке и это глупое выражение округлой мордашки того, кого зовут Джордж, заставляет тебя сдержать смех. Командир оборачивается на твои потуги, пока лениво встающий от пинка мужчина так же шлёпает ладонью по уху третьего лысого. — Джако, не дрыхнуть! Вставай, оболтус, вставай! — Как второй кэп, будто старший среди троицы вёл он себя, а последний всё маялся на покрывале, до того самого момента, пока не повернулся и заметил тебя у перегоревших дров рядом с Джимбо. — Уоо-о-о! — Заорал он от удивления, так что напугал всех присутствующих и показывал на тебя пальцем, привлекая внимание. — Кукла от мальчика живая оказалась! А я думал - игрушка... — Пускай он говорил это искренне, капитан только испытал испанский стыд за своего подчинённого. Но теперь на тебя направлен взгляд всего десятка человек. Даже худого сапожника, что до сих пор сидел на големе, там же уснув вчера. Ты остаёшься в их памяти безмолвным мотком тканей, как брошенный кем-то младенец, за которым тем приходится ухаживать, вчера тебя видели усталыми глазами, однако сейчас каждого раздирает любопытство, как бы о тебе не думали - от потенциальных друзей до опаснейших врагов - каждый, так или иначе, явно хочет поговорить с тобой, даже сам командир в том числе. Можно заметить только одну новую деталь, которую обозначил кэп: — Кими! Так ты не уснул, всё-таки проследил за нами этой ночью, хвалю! Разве нет, друзья? Он не бросил нас, не сбежал, не забыл, не убил... — Кивал он своей команде и те медленно кивали в ответ, глядя то на него, то на тебя. — Ладно, по дороге закончу мысль, собираемся, достаточно здесь пробыли! Будите голема и топаем отсюда, пока ещё свежи для монстров наши следы, ведущие сюда. — Он говорил общую речь, громко, чётко, при этом что-то показывал руками - в направлении любого человека был свой определённый жест, который тот понимал и сразу исполнял свою роль. Палец указательный остановился на тебе, и командир замешкался. Что же тебе теперь поручить?

Очень трудно вести себя естественно, если ум ничем не занят. Ты как солдат, который ждёт приказа и не посмеет его оспаривать или перечить командиру. Всё, что тебе нужно – безопасность. Но отец часто говорил своим знакомым: если вы хотите полной безопасности, идите в тюрьму. Там вас кормят, одевают, лечат... Единственное, чего там нет – это свобода. Впрочем, разок довериться не грех – выглядит мужчина статно, несравнимо, конечно, с его бригадой спортсменов, но благодаря ему и его решениям ты ещё живёшь. Пример для подражания... Правда, есть люди, с которых ничего нельзя взять, кроме примера. Капитан казался именно таким. Палец его перво-наперво возносится, подсказывая тебе встать от потухшего костра. Твои движения затормаживаются реакцией глаз, стреляющих по всей округе пожирающим взглядом – каждый делает своё маленькое дело, собирая гигантскую боевую машину к походу. Дыхание запирает с того самого момента, как тебе думается, что этот голем действительно встанет. Колосс живой и вовсе не статуя, просто требует маленькой отрегулировки…

В итоге, твоя никчёмная роль – освободить место на спине великана и нести пару мешков с припасами. Итак, пока почти все десять и груз их прохлаждаются под козырьком в эту жарищу, что заставляет плыть пейзажи вместе с твоими ногами, ты корчишься от тяжести. Рвут кожу на ладонях тросы, закрепившие на плечах пару ящиков, вдвое больше тебя самого. Носильщик, которого уносит то в одну сторону, то в другую. На тебя иногда оборачивалась девушка, которая пыталась докопаться вчера до некой истины, старик-сапожник более разглядывал твои изорванные сандали, изодранные в кровь пальцы на ногах, поломанные ногти на руках и трижды обсохшие за минуту губы. Трое оставшихся пешим ходом лысых бойцов окружили тебя и наблюдали сверху вниз, как за маленьким ребёнком, что только учится передвигаться на своих двоих, слышали хриплое дыхание, видели, как льётся пот ручьём, а ты плетёшься почти всё время с закрытыми глазами по пескам, молча пытаясь попасть под тень неумолимо спешащего куда-то големом. Каждый его шаг равен твоим пяти, а то и десяти, приходится бежать, чтобы не зажариться на солнце. Иногда подхватывал тебя один из бритоголовых или помогал встать и поправлял груз на спине, помимо удержания собственного. А неловкое крушение случалось далеко не раз. Вы падали по миллиметрам. Вставали и вновь гнулись от горячего ветра.

Люди шептались где-то наверху, в комфорте обсуждая твои страдания. Их языки не доставали до твоих ушей, но в отражении очей их видишь ты лишь отвращение и разочарование. Это заставляет опустить голову вновь и просто шевелить ногами так долго, как только можешь…

Глава 9.3. — Неспособность

Спустя три часа ты чувствуешь, будто ходишь на каблуках: песок собрался горками под красными пятками, но ты идёшь. Верёвки стягивают плечи и разрезают рукава, оставляя следы по ключице, вот-вот сломают эти выпирающие кости, а ты терпишь. Колени дрожат и бёдра трещат, пьяной походкой продолжая путь. Глаза не видят ничего кроме зияющей тьмы и уши не слышат ничего, кроме шелеста песка по ветру.

«Больше не могу…» — Как бы ни было страшно отстать от группы спасителей, ты спотыкаешься – случайно или специально – неважно, всё равно падаешь лицом в обжигающие серо-златые щепки.

— Уо-о… — Знакомый звук позади, характерный для одного из взрослых парней. Прерывистый – буквально вместе с рывком к тебе. Ты снова падаешь, но на этот раз тебя за шкирку хватает Джако. Каждый из этой компашки «Дж» почти одинаковый на вид. Прямо-таки близнецы – мощная челюсть, стальная закалённая фигура; будто вырезанные с обложки журналов про тех самых образцовых самцов на пике человеческих возможностей. И льва повалят – глазом не моргнут, да только у того, кто взял и неожиданно поднял тебя на своё плечо одним лёгким движением – имеет один золотой зуб и пару украшений на левой руке – кольца да браслеты, звенящие немного успокаивающе, но со временем больше раздражали. — Устал, маленький? — Ухмыльнулся он, повернув голову и сверкая этим зубом.

— Немного… — Мотая головой медленно, ты пытаешься прийти в себя и понять, почему вдруг так сильно ускорился и теперь даже успеваешь находиться в тени голема. Когда пришло осознание, что тебя носят как пиратского попугая, чуть не вырвался крик, но ты только вздымаешь локти и не даёшь прикасаться к себе руками. — О-отпусти!

— Не-еет, я хочу поговорить с тобой. Но нам нельзя останавливаться. Давай поболтаем и пойдёшь сам снова. Отдай пока. — Он забирает твой рюкзак, чуть потянув его с плеч. Ты чувствуешь невероятное облегчение, руки немеют словно от самой груди и проносится приятный холодок по больным участкам. Для него, подготовленного ветерана походов, это не более, чем ещё немножечко груза сверхурочно и один приятный, ныне живой и не обмотанный в тканевый мешочек собеседник. С твоих уст слетает неконтролируемый томный вздох. Говорить притом сложно – какую информацию из тебя желают выжать, кроме пота и грязи, что лезут бесплатно, одному богу известно. — Ну что, лучше? Поговоришь ведь? Мне очень интересно…

— Ладно… — Шепчешь неуверенно. — Только без личных тем. Иначе я прыгаю отсюда. — Ты почти срываешься с широкого плеча, но пока остаёшься на месте и одариваешь лысого бродягу недоверчивым взглядом, в то время как другие двое его «братьев» только одобрительно пальцы вверх показывают на его действия и чего-то кивают без конца с такими же глупыми улыбками.

Неизбежность смерти отчасти смягчается тем, что мы не знаем, когда она настигнет нас; в этой неопределенности есть нечто от бесконечности и того, что мы называем вечностью. Пока-что тебе не дали умереть… И снова приходится платить, как тебе и привычно, правда лишь коротким диалогом, но это заставляет стирать из памяти те мягко-розовые фрагменты жизни, пушисто-ватные воспоминания об Отару, который может наградить чем захочешь за просто так, а не изнуряющую работу после, который накормит без вопросов, а не заставит тащить на себе еду для всего отряда, с которым километры и часы пролетают за секунды, а сейчас ты подсознательно считаешь каждый выверенный шаг, а сотня метров – отдельно пройденный на оценку «отлично» ужасный марафон, после которого хочется только повалиться наземь и уснуть. Уходит из головы приятное тепло, заменяясь ненавистью к жаре и солнцу, которым ранее для тебя был какой-то весёлый ребёнок, теперь же просто яркая звезда в дневном небе без единого облака, на которую не взглянуть даже и не высказать ей пару «ласковых» слов за усердную работу. Тень лежит к сердцу ещё ближе, чем когда-либо… Ты поднимаешь руку, которую почти не чувствуешь и вялым движением стираешь со своих губ песчинки, обмачивая их языком, чтобы говорить было легче. А Джако, похоже, привык издавать всякие дурацкие звуки в любой ситуации. Пока он думает – щёлкает пальцами левой руки, на которой бренчат в добавок куча украшений и бурчит под нос «Пу-пу-пу… Пу-пу-пу…» - А ты закатываешь глаза и не хочешь это слушать.

— Вот. Точно. Первый вопрос. Как тебя зовут? Я – Джако.

— Знаю. – Лениво ты заверяешь его представление.

— А ты Кими, да?

— Называй как хочешь. — Ты опускаешь взгляд и больно расправляешь пальцы на ногах – почерневшие от грязи и крови, почти слившиеся воедино с деревянными сандалями. Это противно видеть…

— Знаешь, у нас у всех имя такое! Ну, Джако я, Джимбо, вот, позади вместе с Джорджем. А ещё был… — Он затих на секунду, вернув голову вперёд и глядя на песчаную дорогу. — Джудо… Жаль, ты не успел с ним познакомиться… Ещё неделю назад как живой был… — Он шмыгнул носом, да только зря – высморкал сразу недовольно клубок песка. Тебя чуть ли не током ударило от последнего имени и от следующего его предложения.

— Давай тебе тоже на «Дж» придумаем? Ты мне нравишься, будешь с нами вместе? Джудо? Или лучше… Джунка? Джуро? Джулио? — Он угадывал какое тебе лучше подойдёт, у тебя лишь бровь поднималась и страх превращался в недоумение. Может, он тоже хороший? Даже не так груб, как Юром… Почти вспомним о нём, мысль рвётся в клочки следующим отвратным именем, которое предлагает тебе мужчина. — Джупа! Джугага! Э-эм… Мм… Пу-пу… Джу… — Он нервничает, скребёт по бритой голове, как по острому камню своими ногтями и обижен сам на себя за то, что фантазии недостаёт. Тебе становится немного жаль добряка. С коротким вздохом, ты шепчешь, не решаясь смотреть в глаза:

— Джухон…

— Что? Уо… Уоо-оо! — Он кричит от радости, это немного пугает и заставляет скрывать испуг за скорченной рожицей.

— Что!? Что? — В панике, ты снова почти спрыгиваешь.

— Уо! Это… Это идеально! Как ты только смог? Я совсем забыл, что есть такое имя! Такое классное. Да, давай! Давай ты будешь Джухон! — Глаза его загорелись пламенем ярче солнца над головой. Но от дополнительного, даже иллюзорного тепла тебя пока только мутит.

— Ладно… — Странное чувство гордости постигает тебя, чуть ли не пробивает на лёгкую улыбку. Имя твоё назвали классным. Или просто потому, что оно так подходит под ситуацию? К тому же, он не знает, что тебя действительно так зовут… Ты не выдумка. Дикое желание раскрыть этот факт раздирает изнутри, но ещё терпимо…

Успех остроты зависит от уха слушателя, но не от языка, сказавшего ее. И фраза Джако оказалась режущей вновь.

— Джухон, сколько у тебя друзей? — Безобидный, пускай и всё равно личный вопрос, вопреки условию твоему.

— У меня нет друзей. — Можно считать это ложью, но ты ещё работаешь над тем, чтобы признать в ком-то из людей своего настоящего «друга». Остаётся только изучить – что на самом деле значит дружба. С этим могут возникнуть трудности…

— Уу… Ясно… — Он замолчал и продолжил идти, разбрасывая песок своими сапогами. Намного более серьёзно снаряжённый, чем ты. На ремне у него много карманов и подсумков. Ножи, молоточки, шпильки, чётки, выползающие из-под заправленной рубахи, ремень через плечо, а на нём пара метательных орудий. Даже эти большущие лапы должны полагаться на тактику. Чего уж там человек, тут и голему не помешает младший братец, ушедший со второй группой… Ты поднимаешь голову на них – людей вверху, под козырьком. Привилегии вне закона и правил, но у тебя тоже появился «транспорт», если так можно назвать этого статного бойца. Правда, запашок от любого из этих людей так себе, как и от тебя, по сути. Хочется комфорта, очередного отдыха. Смыть всю грязь и погрузиться в прохладную воду на десять, нет, двадцать минут, а может и больше. Столько, сколько протянешь и ни секунды меньше! Мечта… Уходит вдаль, вместе с птичкой, что сверкает в небе и показывает на неё местный «ковбой», ищущий воду для отряда.

— Поворачивай! Следующий оазис по курсу на запад! — Говорит он капитану. Его выкрик слышат все.

— Недалеко и до контрольной точки. Потерпишь… — Без эмоций отвечает командир, поправляя свою истрёпанную в хлам фуражку, которую уж точно не собирается выбрасывать. Донесёт её к самому кресту на самописной карте, как и всех выживших, которым обещал безопасность, поставив на кон свою лидерскую честь.

— Да я подохну до твоей базы! Мне пить хочется, а воды всё меньше! — Высокий и худой мужчина, одна кожа да кости, но поднимает за шиворот низенького грузного кэпа, который чуть ли не готов сейчас плюнуть ему в лицо, такое напряжённое выражение было у обоих.

— Здесь не только ты страдаешь, Клод, за борт и шуруй к своему оазису один! — Назвал его по имени кэп. Он знал уже каждого лично здесь. Манеру общения, которая подходит к одному, но не катит с другим, с кем-то он общался мягко, на кого-то кулаком замахивался в ответ, однако слушались его все. Ты наблюдаешь со стороны, но весь негатив словно скапливается именно на тебе, ты не молвишь ни слова, а будто наговариваешь лишнего за всех. И единственный взгляд кажется осуждающим покосом всей группы. Двое механиков, сидящих по углам, были против потасовки прямо на големе и встали одновременно разнимать капитана с искателем, растаскивая их друг от друга силой.

— Ох, жара… — Посыпает себя прохладой богатенькая женщина с ручным веером. — А вам бы ещё лишь бы разгорячиться! Шпана взрослая! Мальчишка-куколка и тот полезнее. — Хмыкнула она и воротила нос. На неё устремился взор башмачника, что никак не был согласен с последним выражением.

— Щас бы мертвеца ожившего полезности считать, да как я с ним намучался, ты не ведаешь! Ещё и бутсы ваши, ободранные, из говна и палок пересобирал по утру и ночью, когда этот мальчишка в тряпках своим кашлем будил меня! Ежечасно! — Показал тот пальцем в сторону Джако, на плече которого сидишь ты.

«Только не это…» — Ты отводишь взгляд от скривлённого указателя взрослого, что уже дедка по виду своему напоминает и от усталости. Лишь бы это всё не превратилось в угнетение крайнего участника, а кто как не ты подходит на роль козла отпущения?

Все можно пережить, кроме своей смерти. Любой чужой спор в этой группе может закончиться твоим гонением отсюда, что равнозначно смерти, ведь, несмотря на то что ты долго бродишь вместе с ними, даже не знаешь – куда топочешь, зачем, откуда и почему всё это вообще произошло. Никто не расскажет – и все они тебе никто. Нужно найти того, кого ты уже знаешь. Ты больше не слушаешь никого в округе и говоришь своему носильщику:

— Дальше я сам. Опусти. — Голос вздрагивает вместе с попыткой спрыгнуть.

— Что? Но мы даже не поговорили! — Он недоволен, обижен таким заявлением.

— Ты подхватил меня, чтобы я не упал. Спасибо, больше не упаду. — Ты строишь улыбку, от которой люди обычно тают в умилении и этот добросердечный титан – не исключение.

— Ладно. Тогда поговорим так. — Джако позволяет сойти с плеча. Короткий прыжок в горячий песок, набухший под ногами, которые снова почувствовали мгновенную усталость. Странно, только что всё было хорошо и вот твоё тело снова косит из стороны в сторону, а от солнца уж тошнит даже под тенью голема…

Взбушевавшиеся на нём людишки кричали друг на друга, казалось, ничто не может их успокоить. Даже трое на букву «Дж» вместе с тобой смотрели печально на то, как их капитан пытается разрядить обстановку.

Но вместо тысячи слов… Удар. Резкий подземный толчок заставил голема провалиться на одну ногу в зыбкий песок, а за его наклоном полетела друг на друга вся дружина. Десять человек повалились как домино и знатно испугались. Три бойца остановились и приготовились, все мгновенно затихли… Весь мир замер в этот миг и только ты, упав лицом вперёд, встаёшь, встревоженно вертишься из стороны в сторону. Тебе совершенно не ясно – к чему такое напряжение? Упал – встал – отряхнулся – пошёл дальше, но нет, не в этот раз… Голем первым осмелел и врыл свой кулак, чтобы оттолкнуться и вытащить ногу, но утопал только сильнее. На спине его начался сущий кошмар под козырьком. Люди начали кричать и верещать, толпились, выкарабкивались, толкали друг друга, смешанные в одну человеческую многоножку. Они пытались выбраться и спрыгнуть с голема. Но козырёк, под которым были остальные, резко накренился, и спрыгнуть с высоты теперь значило сломать шею

— Джимбо! — Закричал оттуда утопший в телах капитан. — Джако, Джордж, сюда! Помогите мне! — Он обращался к своим товарищам, которые всё время шли пешком. — Чего встали как вкопанные, дурни?! Скорее! Вытащите меня отсюда, чёрт побери!! — Он вытянул руку и её чуть ли не сломал остальной лес рук, тянувшийся к тебе и лысым богатырям. Один из них опомнился быстрее остальных. Джимбо выбежал вперёд, ударив плечом своего собрата и второй боец тоже побежал за командиром, но стоило им войти в зону падающих песков, как они сами увязли вместе с големом. Глупость и отвага – сила есть – ума не надо.

— Джако! — Кричали бритые братья последнему. Тот взглянул на тебя сначала, но оставил, отвязал верёвку с ремня и бросил её своим, пытаясь вытянуть их назад…

Слишком быстро, но последнее событие ты успеваешь заметить максимально чётко – все те руки людей – целого десятка – они тянутся к тебе…

— Кими! — Кричат те, кто знают «твоё» имя.

— Мальчонка! — Окликают остальные, увидев, что никакие богатыри им не помогут. И всё-таки ты здесь крайний… Последняя надежда, вопреки всем мольбам, стоишь неподвижно… Что ты сделаешь? Некоторые смогли спрыгнуть с голема самостоятельно, но прошли не дальше трёх накаченных бойцов.

— Ну же, бесполезный ты зомби! — Орёт на тебя башмачник, выводя из транса. — Ты хоть что-нибудь можешь? Дай руку! Иди сюда! Вытащи меня отсюда!

— Нет, меня! — Кричит безымянная для тебя женщина, но ты только делаешь шаг назад по мере того, как радиус зыбучести песков увеличивается, а голем постепенно отключается и сдаётся… Ты слышишь голоса каждого, все они будто сливаются в один.

— Ну же, мусор!

— Скотина!

— Нахлебник, лжец!

— Я проклинаю тебя!

— Мешок с говном, двигайся сюда, а не обратно! — Речь их становится всё менее разборчивой, теперь только вопли и ужас. Ты пугаешься этому сильнее, чем крушению корабля, разворачиваешься и бежишь прочь, вытирая глаза от пыли и слёз.

— Джухон! — Это имя пробирает до дрожи. Окликает тебя почти исчезнувший со всеми Джако. Ты оборачиваешься… И уже никого. Лишь песок…

Жаль. Даже имя своё ещё не все сказали. Даже лица всех ты не помнишь. Не сумеешь сохранить их в своей памяти. А сможешь ли хотя бы уберечь себя? Всё чешется… Противное и навязчивое действие в такой пронзительный момент быстро возвращает разум с небес на землю. Ты слышишь собственное дыхание, хватаешься за сердце, зрачки твои дрожат так, будто сейчас оба треснут и лопнут от увиденного, голос уходит в хрип, а чёрные от грязи капли пота всё текут, а солнце всё печёт, а ветер всё свистит и запускает в уши пыль, не замечая твоих переживаний. Ты кашляешь от этих витающих в воздухе песчинок, падаешь на колени и вдруг кричишь… Душераздирающее стенание. Твой гвалт и стон, и рёв, и плач, весь возможный яростный и страшный клич в ответ на испытания пустыни, встречает безмолвие её. Малое эхо отвечает формой твоего же голоса, прежде чем он выливание в сипящий шум с засохшего горла. Сейчас глотку разорвёшь, только бы на секунду дольше прокричать – тогда уж, несомненно, будешь плеваться кровью, держась за свои плечи… Падая лбом в пол и дрожа как от холода на лютой жаре. Конец?

«Конец… Почему? Как?» — Проносится в голове, никак не понять, но переходит черту твоё спокойствие и здравомыслие. — «Простите… Простите, простите-простите-простите! Простите!» — Без конца рвётся наружу одно и то же слово, да только сколько не стучит оно прямиком из сердца – не вылететь тому с обсохших губ, когда заняты они периодическими всхлипами, а про воздух ты вспоминаешь и делаешь резкие истеричные вздохи, когда лицо уже посинело и в глазах темнеет…

«Что бы сделал Юр?» — Просыпается первым отголоском сознание, ввергнутое в отчаяние. — «Папа… Я хочу домой… Отару, купи мне билет. У тебя же есть… Монетки, тебе же не жалко… Я верну… Верну… Только меня… Верни… Прошу… Кто-нибудь. Пожалуйста…»

Глава 10.1. — Опрометчивость

Не хочешь совершать чужих ошибок – не следуй чужим советам.

«Камехара…» — В голове твоей голос отца, но голову тебе не поднять – уж слишком болит склонённая ивой шея и запеклась уже макушка с вылитыми на песок локонами тёмных волос. В глазах мутная картина солёной лужи прямо под носом, создана она из твоих слёз. Не самый лучший способ тратить влагу в таком месте… Не думаешь?

Ты встаёшь. Все будто смотрят на тебя, пускай никого здесь нет, но в этой пустыне ты как на ладони для любого человека, для любого чудища. Песок… Продолжает медленно двигаться. Он дрожит и танцует, подпрыгивая сбрасывая тебя с ног наземь. Кто же создал эту воронку, в которую всех утащило так неожиданно? Ты расставляешь руки пошире, словно идёшь по канату, слышишь только собственные всхлипы, пытаешься удержать равновесие и согнуть локти дабы прикрыть уши от гула земли.

Ещё один толчок приводит в себя – он опрокидывает тебя и больно урывает вверх ногами. Ты падаешь и скользишь по песку, затем начинаешь скатываться с образовавшегося песчаного холма. Вырывается клубами из глубин дресва, будто это сухие гейзеры вулкана, полные грязи. Они повсюду. Только открываешь глаза и снова их нужно закрывать от урагана пыли, что хоронит тебя заживо, но ты рефлекторно выныриваешь из погребной кучи и жадно ловишь воздух в лёгкие вместе с песчинками, снова кашляешь, а кашель заглушается ещё одним толчком, сразу за которым следует громогласный подземный рёв. Нет времени раскисать, Джухон.

Ни о чём сейчас нельзя подумать, даже осознать – что вообще происходит? Ясно лишь одно – хочешь присоединиться к своему отряду – продолжай плакать, а хочешь жить – умей вертеться. Рывок с опорной ноги говорит за себя. Ты выбираешь цепляться за нить надежды в одиночку, а позади тебя гремит на небеса гигантский вырвавшийся из ниоткуда червь. В этот раз монстр побеждает голема тактикой и ликует своим визгом.

Ты падаешь на колени – больше невозможно бежать. Слишком быстро колотится сердце, подкашивает ноги, стоит попытаться сделать ещё хотя бы шаг, руки дрожат, голова гудит и с ушей идёт кровь. Ты снова кричишь. Немой крик. Он — ничто рядом с тем трещащим клекотом за спиной.

«Заткнись, заткнись-заткнись!» — В уши лезет песок с грязных ладоней, но плевать, главное, чтобы не этот ужасающий грай единственного хищника.

Ты поворачиваешь голову на это существо – воплощение страха болезненной смерти от пожирания десятками тысяч копий у него в пасти, раскрывшейся как божественных размеров хризантема, метеором летящая в твою сторону. Ты открываешь рот, да зря – всего в паре шагов утопают зубастые врата в ад, зарываясь обратно под землю, там, где его никто не потревожит, куда тебе совсем не хочется упасть…

Затишье… Или полноценный штиль, на место которого приходит раздражительный свист. Слёз не осталось – ни на ужас, ни на горечь, ни на ярость или сожаления. Ты встаёшь снова, опуская взгляд к зияющей бездне, оставленной после червя.

Не съел… Похоже, он вышел сюда не за тобой. Настолько ничтожная букашка, которую он даже не заметил и просто ушёл домой лакомиться той добычей, которую уже собрал. Ты не слышишь из бездны ответного стука от песка – он бесконечно сыпется туда, как водопад, но слишком глубоко, чтобы издать шум со дна…

Ты не хочешь становиться частью этого водопада и отходишь дальше, пока ещё не поздно, держишься за сердце, что вот-вот выскочит из груди, вот уже на подходе, где-то в глотке застряло, да только это обычная слюна, которую ты забываешь сглотнуть. Сомкнув губы да стиснув зубы, ты разворачиваешься и уходишь… Куда? Неважно. Главное — как можно дальше. Пока ещё можешь идти.

Ты отходишь от воронки. Прочь. Прочь от тех, кого не спас. Прочь от себя. Каждый шаг — будто в сухом клее. Песок липнет к коже, словно хочет оставить тебя у себя, под собой. И в какой-то момент земля… Приказывает остановиться! Что-то хватает тебя за ногу. Не цепляется — врезается, как клык. Холодная, чужая, тяжёлая хватка. Больно.

Ты падаешь, руки вперёд, лицо в песок, едва не захлёбываясь. Паника опять поднимается выше жара, выше страха. Всё тело врывается в судороги. «Что это? Ещё один монстр!?» — Нет, это рука. Толстая, широкая, жилистая, чёрная от грязи. Ты дёргаешься, сучишь ногами, пытаешься вырваться, отбиваешься — но она не отпускает. Притом, не утягивает вниз. Наоборот — вытягивается вверх с твоей помощью. Одна и тут же вторая, будто почувствовав добычу первой, хватает за голень повыше и глаза твои прикованы теперь на обе. Потом поднимается бугром плечо, широкая грудь. Сначала кажется, будто из-под земли встаёт мертвец, но кожа — бронзовая, покрытая песком и потом замирание. Полсекунды. Сердце в глотке, а оттуда кто-то дышит. Глухо, хрипло, слабо.

Как из могилы — весь облепленный, мокрый от собственного пота, медный в отблесках солнца – он встаёт. Не рывком. Не стремительно. А будто вырастает.

Этот некто - песок с него падает, как пепел. Ветер отгоняет крошечный смерч, открывая перед тобой фигуру. Высокий. Очень. Молчит... Будто ножом скребут по коже от каждого движения его тела. Этот звук въедается, будто был с тобой всегда.

Он распрямляет спину. Грудь вздымается — ты слышишь, как он тяжело, но глубоко вдыхает. Словно впервые за долгое время.

Лицо загорелое, резкое, точно вырубленное из камня, с золотистыми зрачками в чёрной оправе. Он смотрит не на тебя, а приветствует солнце с прищуром, поправляя волосы, и отряхивая с чёрной тканевой накидки всю пыль, затягивает обмотки на руках и бёдрах. Незамысловатые его движения, а потом – взгляд вниз. Туда, где ты; кто-то грязный, поцарапанный, заплаканный… кто?

Его голос — как сухой раскат грома. Усталый и каменный. Выпрямилась скала, способная стать водой. Ещё ничего не сказав, а только гаркнув да сплюнув - уже стал ясен его вопрос… Ты смотришь на него, как на апостола или генерала – подойдёт на обе роли безупречно.

Тебе нечего сказать, ты дышишь как кролик, упав назад и упёршись на шуршащие ладони, рассматриваешь его получше, начиная с головы, над которой аркой встал бледный сырный круг – солнце, изображая из него святого. Волосы – густые, тёмные, выложены в короткие канаты-дреды, зачесанные назад, возможно с двумя-тремя золотыми кольцами или украшениями у основания — не ради красоты, а как клеймо из прошлого. Всё подстрижено аккуратно, подчёркивая воинственность и дисциплину. Лицо правильное, почти скульптурное, с прямыми, чёткими скулами и резким подбородком. Вокруг глаз — тонкие лучи усталости, но не дряхлости: мудрость и наблюдательность. Его зрачки — как расплавленное золото в чёрной оправе, редкий и тревожный взгляд, в них отражаешься ты – как бельмо на глазу. Он смотрит будто бы сквозь — на суть, не на обёртку. Брови прямые и жёсткие, над которыми веет суровая молчаливость. Губы не широкие, но выразительные: когда он молчит, лицо — как запертая маска. Когда говорит — каждое слово отрезано чётко, как удар лезвием – сейчас вот-вот выстрелит. Он выше всех в отряде. Рост около двух метров. Оценивать снизу тяжко – тень его полностью закрывает тебя от палящего солнца, прямо как голем, но только живой...

Смахивает он на лет тридцать, а может только двадцать – его возраст не пишется цифрами с ходу, всё это смотря под каким углом на него глядеть. Он тёмный, с выразительным медно-каштановым оттенком кожи, словно обожжённой солнцем пустыни и затвердевшей, как броня. С шелковистым, ровным блеском, но на ней достаточно мелких шрамов, не выпирающих, но дающих понять: этот человек был там, где большинство не выживает.

Минута молчания прошла. Он опускает взгляд снова, после того как огляделся и не увидел никого, кроме тебя. Ты достаточно запоминаешь этот образ и успокаиваешься, ведь он – человек. Наверно…

Глава 10.2. — Чреватость

Изящество – это внешнее выражение внутренней гармонии. Можно было заявить со стопроцентной уверенностью, что этот человек – изящен. Видя твоё сильное изнурение, он не присядет, не сдвинется с места и даже не почешется – продолжает твёрдо стоять на своём месте, закрывая величественной тенью тебя от солнца, что почти добило свою жертву. Ему жар будто ни по чём. Только зрачки золотистые мелькают по сторонам.

— Ничто так не привязывает человека к человеку, как беспомощность… — Первый комментарий к вашему положению прозвучал монотонно, но чувственно. — Имя. Мне. Каэль. — С небольшими паузами он представляется, вздыхая ещё раз и выдыхая через рот. Даже в расслабленном состоянии мышцы его напряжены, и он часто двигает плечами, будто в любой момент готов уложить пару тройку человек или какую-нибудь злющую тварь этими лапищами. Сжимая и разжимая кулаки, он ожидал кого угодно, но не тебя… На твоей ноге заметны следы от его хватки и острые глаза тёмного исполина выражают сожаление.

— Хрупкая… — Одно слово вместо извинений вызывает недоумение, но он дополняет свою речь почти сразу. — Нога. Все твои конечности. Маленькие, хлипкие, слабые, бледные... Не похоже, что ты из местных…

— Нет… — Ты мотаешь головой, проговаривая шепотом и пытаясь отползти задом, как раненный солдат.

— Что ж… Удачного пути. Спасибо за помощь. — Он поклонился и развернулся через левое плечо в пол оборота, чтобы начать свой путь в сандалевидных башмаках. Ты провожаешь его пустым взглядом и с пустой головой. Ни единой видной мысли не приходит, но желание… Заставляет тебя подняться снова. Опять, сколько раз не упади – путь со дна лишь один – наверх. И так было всегда.

Он не оглядывается и не сбавляет темп – этот человек, за которым ты плетёшься уже без обуви – по колено проваливаешься в песок, но гребёшь за ним, не стесняясь шумно дышать и разбрасывать песчинки ему в пятки своими резкими движениями. Ты забываешь, что такое гордость и готовишься идти даже на четвереньках, лишь бы не умереть… Позади тебя лишь трупы, впереди ничего, вплоть до этого момента, когда снова кто-то есть перед тобой. Восхищение и животный страх смешались воедино. Через пол километра, если не более, он оборачивается, когда слышит глухой хлопок. Каэль видит лежащую тушку, что пытается двигаться, но на движенье силы нет. Ты вертишься как уж на сковороде, но это твой предел, точнее, ты давно уже превышаешь его...

Высокий мужчина больше не делает шагов, он замер и бездушно наблюдает за тем, как ты тянешь одну руку вперёд и вверх, а всё остальное тело лежит на песке. Рука твоя дрожит от усталости – никто не подхватит её, падает на локоть, но не до конца.

— Сильнее, чем я думал. — Каэль медленно возвращается. Тяжёлые шаги ты ощущаешь всем телом, даже если лицо твоё, глаза и уши зарыты в песок. — Ты. — Своеобразно заканчивает фразы пустынный великан. Он сжал пальцы ладони вместе и углубил их в землю рядом с тобой, затем согнул всю руку, вытащив тебя этим ковшовым движением. Осторожно сжал подмышкой и потряс немного от песка, прежде чем продолжить путь…

Лев - царь зверей, но для домашнего животного он вряд ли годится.

Точно так же на роль спасителя и ангела слишком смело ставить фигуру этого человека, что продолжает нести тебя бог знает сколько как рюкзак. Ты просыпаешься от болтовни, но обращаются не к тебе, а к твоему носильщику.

— Конечно, конечно! — Шепелявит сухая трость на ножках. Тёмненький дедок, расплывчатый в твоих глазах. Только очнувшихся и рефлекторно подавая команду извиться в руках Каэля как змея.

«Кто-то держит меня… Зачем? Отпусти…» — Не приходят в голову события прошлых дней, только неминуемая жажда почувствовать землю под ногами, а не болтать ими по воздуху.

— Не брыкайся. — Тряхнул тебя один раз великан. — Я занят. — Он говорит тихо и без эмоций, а взболтнуло так, что почти стошнило и ты тут же успокаиваешься. Больше ничего не мешает дышать – никаких песчинок не летит в нос и песок не скрипит между зубов, но взгляд твой, принудительно устремлённый вниз, видит его до сих пор в качестве поверхности на этом… Рынке. В уши лезет вместо свиста разговор двоих, четверых, нет, десятка. Пробуждается разом мир вокруг.

Оказывается, ты просыпаешься посреди «пульсирующего сердца» лагеря — огромного кочевого города, что расстилается прямо на бескрайних песках пустыни. Солнце уже высоко, и его жаркие лучи пронизывают каждый уголок этого живого муравейника. Вокруг тебя — хаос звуков: гомон торговцев, звон монет, смех играющих детей и легкий треск торговых шатров, колышущихся на горячем ветру.

Ты спешишь рассмотреть и понять – это рынок — словно ожившая картина, сотканная из тысячи ярких деталей. Возле пестрых прилавков лежат груды пряных трав и ярких фруктов, изящные кувшины с прохладной водой, ремесленные изделия и редкие артефакты, которые, кажется, хранят в себе древние тайны пустыни. В воздухе витает запах восточных специй и пыльного песка.

Ты видишь вокруг сотни людей — таких же, как Каэль. Сильных, темнокожих, словно отполированных солнцем. Лица многих украшены тонкими татуировками — отметинами, древними символами принадлежности и силы. Их движения точны и уверены, они знают этот мир как свои пальцы. Взгляд охватывает и детей, которые бегают меж палаток и прилавков, смеясь, словно не зная ни забот, ни заботливых глаз взрослых.

С первых же секунд ты понимаешь - этот кочевой лагерь — больше, чем просто поселение. Это живое существо, дышащее и меняющееся с каждым днем, наполненное историей и надеждой. И сейчас, среди его шумного рынка, ты — часть этой огромной истории, вплетенной в ткань пустыни. Или же совсем маленькой, которую сейчас обсуждает костлявый старик с белым красочным пятном на лбу в качестве метки.

— Друг твой очнулся, дорогой мой Эли. — Обращается он однозначно к Каэлю, но другим именем, а тот, в свою очередь, смотрит на тебя. Ошарашенная ожившая кукла, что мотает головой без конца и рвётся на свободу, почувствовать, понюхать, потрогать весь этот мираж и убедиться, что это всё по-настоящему.

— Да… — Он расслабляет руку наконец, выпрямляя её и ты валишься наземь, распылив небольшой клуб пыли на прохожих. Проходящие мимо детишки посмеялись, показав пальцем на еле встающую фигурку изнеможённого чужеземца.

— Во-от. — Слышишь снова голос старика, лицо которого так иссохло, что застыло с одним и тем же выражением. Ему лет сто, если не больше, а в руке его кувшинчик, в котором что-то весело булькает и льётся.

«Вода!» — Ты инстинктивно дёргаешься вперёд, чтобы схватить этот кувшин и отобрать его, но прежде поднимаешь голову и с животным страхом смотришь на созерцающего тебя в ответ гиганта, который привёл тебя в это чудесное место. Рай на безжизненной и кишащей тварями земле.

— Пей. — Одобряет он твои действия. Дважды повторять не нужно – ты присваиваешь ёмкость и опустошаешь её с поразительной скоростью. — Стой. — На половине он остановил тебя, опустив кувшин. Не велик был шанс поперхнуться, но и не равен нулю. Вода, что не успеваешь глотать, стекает по подбородку и под одежду, ты откашливаешься и прикрываешь рот, потом вдыхаешь словно выздоровевшими лёгкими. — Много не пей. Помрёшь. — Верил он в свои слова, но не отбирал кувшин. Тот лежал перед тобой, пока ты сидишь на коленях и смотришь на своё отражение в воде через его узкое горлышко, пытаясь вспомнить – кто ты и почему ты здесь...

Глава 10.3. — Лояльность

Жизнь начинается по ту сторону отчаяния.

По ту сторону отражения, но главное, чтобы не по ту сторону света… Слишком уж мало ты ещё живёшь здесь, чтобы покинуть эту землю навсегда. Искренне радуешься, что не встречаешь свой конец в пустом одиночестве после всех предложенных судьбой испытаний, а к провалу было близко, как никогда близко…

— И как его назовёшь? — Наблюдая за тобой, старик тоже поднимает голову на Каэля.

— Я ещё думаю… — Говорит мужчина. В глазах врагов он центиман, в глазах своих людей он добрый великан. Не улыбается, но встречает взглядом каждую девчонку, что ухмыляется и машет ему, пожимает руку каждому парнишке, что пробегает мимо, не глядя ловит каждого воришку, что делает так же, как парнишка, но мимо проходя, подцепляет пару мешочков с пояса Каэля. Он трясёт крадуна как тебя недавно, и сыпятся на пол звонко золотые монеты. Одна из них шлёпается в кувшин и прыскает в тебя холодной водой. Ты вскакиваешь на ноги и шатаешься. Старик встает за тобой, подбирая глиняную ёмкость. Видя, как горшочек уходит обратно ему в руки, ты снова хочешь пить и смотришь с жалостью, глотая сухость во рту.

— Можно… — Ты неуверенно протягиваешь руку, смачивая губы языком в предвкушении.

— Чего-о? Ещьо-о что-ль хочется? — Удивляется долгожитель. Дряблые, да резкие движения указательного пальца попадают тебе в лоб, раздвигая чёлку. Ты жмуришься, пока он говорит и ковыряет ногтем. — Ишь какой! Мож ты его Водопой назовёшь? А, Эль?

— Я ещё думаю… — Машинально повторяет он, отпуская вора лёгким броском с натянутых штанин в толпу детишек. Хлёсткий удар по заднице от резинки штанов заставляет их смеяться над неудачником. Ты одаряешь эту сценку кратким взглядом. Ситуация другая, но силуэт на месте неуклюжего мальчика будто твой и от этого становится грустно.

— Я пойду. — Каэль положил на плечо старику свою руку, тот разомкнул ещё раз слипшиеся глаза на сморщенном лице и посмеялся оставшимися зубами, редкими частоколами вместо чётко выстроенного белого ряда.

— А ты? — Поворачивается к тебе старик.

— Я? — Ты показываешь на себя пальцем.

— Идёшь? — Он отправляет большой палец себе за спину – на теряющийся в толпе силуэт твоего спасителя. Очередного… Ты смотришь на него, затем назад, но позади такая же очередь куда-то и никак не разглядеть откуда вы пришли. Остаётся только кивнуть и следовать.

Где человек находится противясь, там его тюрьма. Тут тебя никто не держит, никто не тащит за собой и не волочет больше на руках.

— Иду… «Что ещё мне тут делать?» — Ты уходишь от старика, запомнив нехотя этот сухофрукт вместо лица. Увидь ты его ночью – точно стал бы он одним из твоих кошмаров. «Жуть, я тоже так постарею?» — Ты морщишься, оборачиваясь и проталкиваясь сквозь людей, прямо под их ногами, как экзотический зверёк, которого нельзя топтать. Мечешься до того самого момента, пока не настигаешь Каэля.

— А куда мы идём? — Ты спрашиваешь осторожно, более-менее восстановив голос благодаря воде. Хотя тут всё ещё жарко. Ты немного оттягиваешь свои лохмотья от шеи, дав коже немного подышать, дуешь под одежду прохладным потоком.

— Я ещё думаю… — Повторяет он снова. Будто поставил автоответчик на свой язык и продолжает внимательно следить за каждым проходимцем на рынке.

— Заело? — Неосознанно вырывается раздражение с твоих уст, ты затыкаешь рот, как только замечаешь это. — Извини…

— Нет. Я думаю тщательно… И, кажется, понял, что мешает моим мыслям собраться воедино… — Он хлопнул по кубикам живота и тот заурчал как по вызову, а твой желудок подхватил этот голод как зевоту и заставил Каэля перевести взгляд на тебя. — Тоже голоден? Кстати, сними это. Сваришься заживо… — Мужчина ткнул пальцем в плечо, показывая на твои многослойные разорванные обёртки, ты как капуста. Это выглядит ещё страннее на фоне того, что все местные не носят одежды от слова совсем – только прикрываются поясами и редко добавляют сандали. От мальцов до старцев никто не стыдится своего тела, а женщины спрятались в теньке или сидят по домам – им нечего ловить под пиковым солнцем.

— Не могу… — Ты начинаешь придумывать объяснения и оправдания в голове, но Каэль внезапно поворачивает влево и отдаляется, так что тебе приходится ускорить шаг и повернуть за ним.

— Как хочешь. — Он присаживается за прилавком – таким же, как и все остальные на рынке, но здесь, кажется, предлагают еду и напитки, а не всяческие аксессуары.

Из угла в тени выползает худощавый паренёк в одном только фартуке на всё тело и с весёлой улыбкой поправляет свои светлые волосы, что в глаза лезут узкие.

— Сегодня ко мне, Эли? Повезло тебе, у меня тут скидочка нарисовалась…

— Опять на ту переваренную дрянь?

— В точку! Именно то, о чём ты подума… Эй, как это понимать?! — Владелец лавки разозлился, хлопнул по доске, что выполняла роль стола, а ты в это время садишься и чуть не падаешь обратно от страха.

— Мне как обычно… — Игнорирует всё Каэль, рассматривая меню. Неизвестные тебе символы, но картинки более-менее понятны. Кажется, он заказывает горячее блюдо.

«С ума сошёл что ли?» — Тебе не хочется повторять его заказ.

— Ну ты и зануда, я вообще-то старался! Ладно, будет тебе лапша… А ты? — Замечает повар и твою мордашку, поднимая бровь. Ты смотришь на него в изумлении, а потом ещё вспоминаешь, что у тебя при себе нет никаких денег.

— Простите, я… — Смотря на аппетитные рукописные картинки и оглядываясь на проносящиеся ряды людей, что чудом не задевают ваши спины в этой тесноте, тебе в голову приходит мысль скрыться среди них, чтобы не позориться. — Я пойду… Мне нечем…

— Зря. — Только звякнул чем-то металлическим Каэль. Монета прилетела на твою сторону стола и начала шумно вертеться на месте как юла, пока не упала окончательно. — Ты обронил по дороге.

— Но это не моя…

— Ты обронил. — Сказал, как отрезал великан. — По дороге… — Нахмурившись, отказа не принимал. А хозяин шатра захихикал в сжатый кулак.

— Ладно… — Ты неспешно залезаешь обратно на высокий деревянный стул. — Я буду… Это… — Палец устремляется к случайному рисунку с надписью, который не выглядит как что-то очень горячее и странное, но сытное. На самом же деле ты морально готовишься съесть даже живых жуков, лишь бы не помереть с голоду… — Но почему? — Почти шёпотом доходит до Каэля вопрос, пока повар уходит в зону для персонала.

— Я ещё думаю…

— Не надо думать, просто скажи почему! Пожалуйста… — Твоя активность привлекает его внимание и взгляд исполина устремляется с меню на твой силуэт, будто коршун смотрит на кролика со скалы, но тут он и хищник, и сама скала одновременно.

— Тогда слушай. Сила и слабость духа: это просто неправильные выражения; в действительности же существует лишь хорошее или плохое состояние органов тела. И пока ты голоден – ты слаб. А я не приносил сюда слабака… Понятно?

— Д-да… — Тебе совершенно ничего не ясно, но возможно, здравое мышление действительно замедляет голод. В таком случае, лучшее решение – молча дождаться своего заказа.

Глава 10.4. — Приверженность

Ты сидишь в полутени под выцветшим козырьком, натянутым на тонкие, дрожащие от ветра шесты. Всё вокруг — зыбкое, подвижное, будто город собран из миражей, сотканных наспех из верблюжьей шерсти, пёстрых тканей и трескучих голосов. Как хорошо, что это всё-таки не мираж… Улица рынка жива, для тебя как укус скорпиона — быстрый, колючий, горячий. Все что-то хлопочут, гогочут, задевают тебя иногда проходимцы, кто-то лезет в карман или под одежду. Ты оперативно шлёпаешь смуглого мальчишку по лицу, и он отбегает – красть у тебя оказалось нечего. В полуобороте ты наблюдаешь, как поток людей струится между рядами палаток. Ткани развеваются, как паруса каравана, глиняные чаши звенят друг о друга, и даже сам воздух кажется приправленным — перцем, пылью и карамелизированными специями. Кто-то кричит, зазывая купить подсушенные на солнце финики. Кто-то поёт — и слова сливаются с игрой струйного инструмента, похожего на флейту, но с грубым, шероховатым голосом. Как-то неестественно сидеть здесь и… Наслаждаться ожиданием. Да, тебе совсем не скучно просто сидеть вот так боком и любоваться ими – неизвестными, выжившими в суровом климате.

Катаешься на стуле за низким деревянным прилавком, перед которым привязаны три кожаных ремня — по местным обычаям, чтобы угощение не ускользнуло в вихре ветра. Солнце бьёт сквозь ткань навеса, рассыпаясь золотыми пятнами на столешнице. С тебя течёт пот, и ты не помнишь, когда в последний раз приходилось пить, хотя это было всего пару минут назад. Наверно, всё дело в верхней одежде. Избавиться бы от неё…

Первое попавшееся блюдо на витраже из нарисованных знаков... Ты ждёшь единственное условие — "лишь бы не горячее".

На соседний стол как раз подают то, что ты отчаянно избегаешь: глиняную чашу с дымящейся лапшой, из которой вырываются клубы пара, пахнущие зирой, костью и чем-то животным. Твой сосед, Каэль, с благодарным вздохом втягивает аромат, взмахивает палочками — и исчезает в этом облаке, как заклинатель духов. Кажется, он очень доволен… А у тебя — чудо-юдо.

Повар, в пожелтевшем фартуке, за спиной угощает толпу, но, когда доходит до твоего блюда, отодвигает широким движением горшки, плиты и дымящиеся чаши. Он достаёт глиняную тарелку, насыпает на неё кристаллический песок чего-то похожего на замороженный сахар, и поливает это вязким, синеватым сиропом. Затем достаёт из шёлкового мешочка лист серебристого растения — оно хрустит, когда он его ломает, как замёрзшее стекло. Всё это он ссыпает в узкую чашу, и тут же — прямо у тебя на глазах — выпускает в неё из небольшой амфоры струю ледяного пара. Листья мгновенно покрываются инеем, кристаллы вспыхивают тонкими молниями холода. Он берёт два бронзовых стержня и начинает молотить ими содержимое, как колоколами — аккуратно, ритмично. Звук — будто звон монет под водой. Завороженное зрелище да заварное мороженное.

Тебе подают это сокровище на деревянной подставке. Лёд в чаше шипит от жары, но пока держится. Ты вдыхаешь запах — неожиданно свежий, с оттенком аниса, мятной пыли и чего-то далёкого, как ночь среди дюн. Вкус... Он будто открывает тебе второе дыхание — не на языке, а где-то в груди, где горячий воздух застревал с самого рассвета и наконец улетучился.

Ты не знаешь, как это называется. Но ты знаешь — ждать бы стоило того ещё час под этим навесом, если бы в конце тебе снова дали этот кусочек холода.

— Вот, пожалуйста, ваше Гелатуро. — После первого укуса сообщает хозяин лавки. Каэль то ли с завистью, то ли с презрением, то ли как обычно, без эмоций смотрит на тебя и этот гела… бела… Он даже не пытается выговорить то, что подают иностранцам. Тебе становится даже немного стыдно за свой заказ, ведь все вокруг едят только горячее… Не потому, что надо, а потому, что могут. Жара будто вписана в их ДНК как часть нормы для комфортные жизни. Чёрные на кожу, на юмор и на желудок. Таковы из себя местные, никакой шерсти и тканей на теле – голая честность. Проверяющая доверчивость. Кажется – один неверный шаг и тебя ждёт мысленная казнь их взглядами.

На пару морозных кусочков ты улыбаешься, но больше вбирать в себя не смеешь. Пока губы соседа жарятся от дымящих макарон, твои синеют от прохлады и этот контраст очень давит настроение.

— Ешь быстрее. — Говорит Каэль, жуя своё не к спеху. — У меня к тебе много вопросов…

— У меня тоже… — Шепчешь ты, смотря на тающий мороз. — Подожди, а если бы я не пошёл за тобой сейчас?

— Я бы их не задал. — закрывая глаза от пара, он кладёт ещё одну порцию лапши в рот, беззаботно разбрасывая капельки жира, слетающие с их концов. Не то чтобы здесь не учили манерам, но люди, похоже, не привередливы к таким мелочам и аристократичного застолья да салфеток на шивороте тут точно не бывает.

— И что ты хочешь спросить? — С небольшим страхом побеждает твоё любопытство.

— Когда ты доешь уже? — Первый же вопрос действительно поставил в неловкое положение. Он заставляет вернуться к своему блюду, игнорируя сверкающее жизнью окружение. Ты накручиваешь себя – на самом деле тут всё равно другим на то, что ты ешь и как быстро ты это делаешь. Это понятно по первому же взгляду твоих соседей по столу. Они вообще на тебя не смотрят. Никто… Ни сзади, ни спереди, ни слева, ни справа, ни даже снизу или сверху – только Каэль, который снова отвлёкся на горячее и часто выдыхает лишний пар через рот. Повару тоже нет до тебя дела – у него достаточно голодных ртов под боком. Это зрелище не успокаивает, оно вызывает недоумение. На самом деле за тобой никто не наблюдает. «Так было всегда?» — Ты выпрямляешь спину, больше не сутулишься, оглядываешься с вытянутой шеей ещё раз и оттягиваешь от неё второй рукой свою одежду, пытаясь теребить этот кусочек лохмотья как веер для себя и движения твои становятся немного свободнее.

Великан возвращает пустую тарелку, видя это, ты заметно ускоряешься. Он не ждёт тебя, просто медленно встаёт. Заторможенные движения означают шанс поспеть за ним. Но зачем? Как минимум затем, чтобы отплатить отданную монету. Хотя Отару долг возвращать не приходилось… Но он висит, где-то на душе, как маленький лишний груз, утяжеляющий каждый шаг всё дальше от дома, от родного города. Вопреки всему, ты уходишь, перед тем говоришь тихое «спасибо» и видишь, как светловолосый повар машет тебе в отместку и удаляется к посетителям.

Великан молчит – скала пробивает путь через звенящие ряды людишек, а ты идёшь за ним. Нет цели, только показанный им безопасный путь для тебя – как от собаки поводыря.

— Можно мне задать вопрос? — Ты берёшь инициативу, подбегая почти вровень.

— Задавай. — Одобрил Каэль, смотря твёрдо вперёд. Из-за людей, у которых ты болтаешься под ногами, не видно конца заполненного коридора и только проводник твой может определить, когда вам нужно поворачивать и куда.

— Эль? — Лишь три буквы вопросительным тоном заставили его перевести взгляд на тебя.

— Да. Меня так здесь зовут. Моя родня.

— А, понятно, а для меня ты, значит…

— Каэль. — Подтверждает он, возвращаясь к наблюдению за окружением, но говорить не прекратил. — Твоё имя. Водопой?

— Нет! — Тут же вскрикиваешь ты. — Этот дед… Откуда бы ему вообще знать моё имя?

— Хорошее же имя. — Безразличным тоном замечает великан и тебя эта неудачная шутка выводит из себя.

— Чего тогда сам не возьмёшь?

— У меня уже два. А у тебя сколько? — Необычный вопрос заменил его первый. Набрав воздух в лёгкие, ты застываешь, только двигая ногами и подняв указательный палец, будто сейчас уже выдашь ответ, но уста твои дрожат беззвучно.

«Сколько?» — К чему же вообще такой вопрос? Тебе никогда не приходилось считать. Имён у тебя невероятное количество. Каждый раз ты представляешься по-новому или так, как тебя назовёт первый встречный, подобно Отару, но предложения их, в отличие от него, были скорее насмешкой, кличкой, а не именем. И всё-же, даже «Кими» тебя никак не привлекает, кроме дружеской связи с Отару, ни о чём не напоминает. Единственное имя, которое заставляет чувствовать тепло на сердце, каждый раз, когда его верно произносят люди, от которых ты хочешь этого...

— Джухон… — Выпорхнуло птицей это слово, да только оно – не воробей, вылетит – не поймаешь. — У меня только одно имя…

— Джухон… Звучит… Странно… — Попробовал повторить Каэль.

— Тебе не нравится?

— Да нет, хорошее имя. Просто странное.

— Почему?

— Я ещё думаю… — В своей манере он отмахнулся. Только фразой, без единого движения.

— Вот жеж… — Ты вздыхаешь и отводишь взгляд.

Глава 11.1. — Порочность

— Ты помог мне… — Продолжается с этого факта ваш разговор. — И что ты хочешь взамен? — Ты спрашиваешь у Каэля. В этот раз подобный вопрос откладывать ни к чему.

— Требовать благодарности за каждое из своих благодеяний – значит торговать ими… Я похож на торгаша?

— Нет… — Твой ответ выверен наблюдательностью и без малейших сомнений, ты можешь назвать его даже местным богом, но никак не торговцем.

Вы наконец проходите через гудящий, обжигающий жаром рынок. Воздух дрожит от солнечного марева, а продавцы с хриплыми голосами зазывают, предлагая специи, ткани, вяленое мясо и странные металлические безделушки, блестящие, как раскалённые монеты. Хотя их территория закончилась, они не собираются сдаваться и здесь… На открытой площади, после которой лишь один путь – вперёд.

Под босыми ногами скрипит песок, а шум толпы — будто нескончаемый прибой в пустынном океане. И вот, пройдя мимо последней тени, отбрасываемой шатром, ты поднимаешь взгляд… и видишь его – это нечто – гигантской строение.

Оно возвышается над городом кочевников, будто высечено самой пустыней и лишь вокруг него осадили свои палатки люди — гигантский храм-пирамида из песчаника и обсидиана, гладкий, как зеркало, на гранях которого играют отблески солнца. Он больше похож на замок, вознесённый не для обороны, но для поклонения — мрачный, величественный, почти потусторонний. Не хватает сил или храбрости поднять голову к самой верхушке. Тяжёлые тканевые флаги цвета охры обыкновенной и тёмной колышутся с уступов, а у подножия храма бьёт барабанами ритуальный караван — воины с копьями и закрытыми лицами. Каждый удар их как стук собственного сердца, сплетается в единое и невероятно больше, резонирующее с каждым маленьким сердечком, даже твоим… Или это оно подстраивается под общий ритм и потому так бешено скачут мурашки по коже… Лестница, крутая и узкая, ведёт вверх, к мрачному входу, арке, украшенной барельефами в виде змей, пыльных вихрей и солнечных глаз. Ты поднимаешься…

— Подожди… — Осознание приходит довольно поздно, ведь тебя снова ведут куда-то и это как всегда удобно, но ты останавливаешься на середине. Каэль не замечает твоей остановки. — Ты хочешь туда!? Что это за место?

— Отстаёшь. Идём, если следуешь.

— Но куда?! — Не смотря на вопрос, ты продолжаешь хмуро идти по пятам…

Внутри прохладно, стены отдают запахом пряной пыли, масла и ладана. Свет проникает сквозь узкие щели в потолке, рисуя длинные полосы на каменном полу. Потолки — высокие, будто не имеют конца. На стенах — росписи в золотой и угольно-чёрной гамме: сцены древних караванов, богов в масках шакалов, и жертвоприношения — песок, кровь и пламя. Слышен шепот. Или тебе показалось? Нет, чувство наблюдения возвращается. А что, если на этот раз жертвой будешь ты? Эль стал необычайно молчалив в этом месте. Не только он – здесь молчат все. Они смотрят на тебя – на этот раз по-настоящему, смотрят на стены, поклоняются рисункам и шепчут что-то на своём.

В глубине храма, под сводами, ты ощущаешь нечто древнее и живое. Здесь, говорят, говорит само солнце. Здесь хранят тайны пустыни. Здесь исчезают те, кто осмелился подняться выше дозволенного.

Но ты уже поднялся...

— Каэль… — Уже не скрывая дрожи в голосе своём, ты окликаешь его. — Что происходит? — Ты переходишь на шепот, почти стиснув зубы и постоянно оглядываясь, но великан только повернулся и подал мимолётный жест молчания, приставив палец к своим губам с суровым взглядом. Ты нарушаешь священную, звонкую и чувствительную тишину… И сгрызает заживо любопытство и страх с обеих сторон…

Вы подходите к самому концу зала — там, где стены начинают терять форму, погружаясь в сумрак, откуда не доносится даже эхо. Пришли сюда словно по дорожке, предназначенной только для вас двоих – особенных гостей храма. Здесь начинается лестница. Не просто лестница — уступы уходят вниз так глубоко, что взгляд не улавливает дна, будто это не подземелье, а зияющая пасть древнего мира. Каждая ступень широка, как лавка, и гладка, будто сотни ног ступали по ней столетиями. Воздух здесь тяжелее, пахнет холодным камнем, влагой, замешанной на ладанной пыли, и чем-то иным… металлическим? Или это — кровь?

— Мысль, прежде чем стать мыслью, была чувством. Что ты чувствуешь, входя сюда? — С промелькнувшей надеждой в глазах заговорил Каэль.

— А можно наконец узнать – сюда – это куда? — Ты склоняешь голову как кошка, сжимая руки у груди и потирая ладони будто от лютого мороза.

— Ясно… Жди здесь. — Он показал раскрытую ладонь и сказал ею сесть прямо тут; у лестницы. Голос за спиной - мягкий, глухой, словно его донёс ветер сквозь толщи лет, напротив, твердит не прекращать ходьбу.

Ты оборачиваешься, но никого не видишь. Только тени, колышущиеся в пламени чаши с маслом, установленной у лестницы. Она горит без дыма, и свет её странно приглушён — словно пламя не греет, а наблюдает. Исполин уходит. Ты остаёшься в одиночестве…

Позади — зал, по-прежнему величественный, но смотрящий на тебя в ответ на твой взгляд в любой из тёмных уголков. Колонны, уходящие в высь, поддерживают своды, украшенные изображениями солнца и звёзд, но эти звёзды — не небесные. Они кривые, искажённые, будто их рисовал тот, кто видел небо сквозь сон.

Ты подходишь ближе к барельефам. Один показывает человека с обмотанными глазами, что стоит у края пропасти, точно такой же, как эта лестница. На другом — существо с лицом, скрытым маской в виде черепа ящера, восседающее на троне, стоящем не в зале, а где-то глубже, в недрах.

На стенах множество надписей — на каком-то старо-пустынном, языке, которым здесь говорят лишь хранители и молятся на нём же. Но ты улавливаешь знакомые символы: знак солнца, перечёркнутый косой линией, и круг, разделённый на три части. В центре круга — око, смотрящее вверх.

Абсолютная тишина. Это безмолвие гнетёт сильнее, чем в родных трущобах в часы ночи, незримо бушует стремительнее, чем крушение дирижабля… Нарастает выше и быстрее, чем свист в ушах после нападения гигантского червя.

Ты чувствуешь, как место течёт от одного наскального изображения к другому, следуя цикличному сюжету. Камень не просто холодный — он живой. Каждая плита под ногами несёт отпечаток чьей-то истории. Быть может, тебя уже вписали в одну из них…

Проходит час, проходит два, проносятся, как годы, тянутся по секундам, отдавая стуком и щелчком выдуманных настенных часов. Границы с реальностью постепенно размываются. Ты погружаешься в себя невольно, чтобы не издавать лишнего шума, но заняться хоть чем-то.

И это было плохим решением… Ты сразу слышишь шёпот в голове – тот самый, что казался обманом.

«Глаз… Отдай… Свой глаз… Дитя…» — Голос пробивает на дрожь. Ты вскакиваешь на ноги и делаешь громкую отдышку. Люди оборачиваются на тебя все до единого в обширном зале – ты ловишь окровавленные взгляды шакалов-людей и рисунков. Принуждает успокоиться одно лишь это надзирательство. Ты опускаешь взгляд и закрываешь уши, присев на корточки.

«Какой глаз?» — Вопрос к себе ощущается очень странно, как нечто сверхъестественное, совершенно ненормальное, с чем ты никогда не имеешь дело…

«Правый… Нет… Левый… Левый…» — Отвечает голос чужеродный в голове и никак его не выгнать – стоит сосредоточиться – как в глазах плывёт и темнеет, а огоньки и факелы на жердях пускаются в пляс обжечь твоё нутро. Ты жмуришься на оба глаза.

«Нет! Кто ты?! Где я? Где Каэль? Почему его так долго нет?»

«Ты можешь это узнать…» — Со зловещим гоготом нечто придаёт решительности повернуть голову назад и вглядеться в пустоту нескончаемой лестницы…

Глава 11.2. — Личность

Кто вечно желает, тот проводит свою жизнь в ожидании, а у кого нет желаний, тот ждет смерти. Чего же ждёшь ты? Этот вопрос никто тебе не задал, но он понятен любому из голосов.

— Я не хочу туда… Там темно… — Ты мотаешь головой определённо отрицательно.

«Темно… Темно…» — Повторяется в твоей голове. Ты замолкаешь и вслушиваешься – глубже и глубже уходя в себя, пытаясь будто вырвать из глубин души этот пугающий говорящий ветер. «Каэль… Каэль… Глаз… Отдай…

— Заткнись! — Ты чувствуешь, как твои ноги поддаются дрожи — не от усталости, а от напряжения, не от страха, а от чего-то более древнего, чем страх. И в этой тишине, словно в утробе огромного каменного зверя, ты делаешь шаг назад. Пальцы ног едва касаются края ступени, гладкой и вытертой сотнями лет, и в тот миг… Ты соскальзываешь с первой ступени.

Воздух вырывается из лёгких — вскрик раздирает зал, где даже дыхание раньше звучало как кощунство. Он раскалывает своды, словно удар молота по древнему колоколу. Сотни голов поворачиваются. Рты не шевелятся — глаза смотрят. Одновременно. Неподвижно. Жутко. Как будто все они и не люди вовсе, а одно огромное существо, наблюдающее твое падение сквозь пелену непроглядной мглы.

Ты летишь — не как в снах, не в беззвучном парении, а с глухим, нарастающим ревом ветра, что вздымается снизу. Пространство теряет форму: каменные грани стены будто растворяются, уступая место черни и пыли, а сами ступени превращаются в мерцающую, несуществующую змею. Ты не видишь, куда падаешь — только чёрный рот зловещей лестницы, уходящий в бездну, и мелькающие пятна света, будто звёзды в забытой пещере.

Бьёшься о камень – первый, второй, третий. Тебя мотает из стороны в сторону и вскрики продолжаются от боли, от полученных ушибов. Но ты не разбиваешься окончательно – только прокатываешься вниз как перекати поле, хоть и далеко не без последствий. Одного удара затылком о выступ очередной ступеньки достаточно, чтобы вырубить тебя… Ты слышишь оглушающий хряк перед тем, как не услышишь более ничего… Недолго держит тебя и сон.

Медленное безвременное пробуждение. Ты лежишь на маленькой, каменной площадке. Воздух здесь глуше, влажнее. Он пахнет металлом, пылью и сгоревшими словами. Света почти нет — лишь отблески сверху, будто тлеющие угли глаз. Они высвечивают перед тобой развилки: три прохода, каждый обрамлён знаком, выдолбленным в камне. Они ведут в три стороны — три глотки одного подземного хищника. Ты поднимаешь голову и хватаешься за шею, шипишь от резкой боли и шипение это превращается в змеиное эхо… Теперь ты – часть тишины. Позади тебя гаснет свет. Сколько пришлось падать? Всё тело ломит или уже сломано... Ты больше не слышишь голос, будто он выполнил свою задачу и просто покинул твой разум. Глаза твои блестят пред новым выбором. И куда пошёл Каэль? Тебе ведь нужно за ним… Верно? Или же у тебя свой путь… Время решать.

Защита нужна даже для того, чтобы без неё обходиться. У тебя нет ничего. Адреналин проходит и накатывает отложенное страдание. Ты сжимаешься в клубок, стараясь не кричать в месте, где даже шёпот отвечает тебе трижды. «Больно… Опять…» — Снова это нестерпимое чувство, от которого так хочется избавиться. Если бы только боли совсем не существовало в твоей жизни, наверно, это был бы рай… Но она может настигнуть даже здесь.

«Домой хочу…» — Ты перекатываешься к стене и прислоняешься к ней, чтобы попытаться встать. Дрожь не унимается, дыхание ломается, трещат кости вместе с плитами под ногами. Тысячу раз разбитые, тысячу раз поставленные на место. Теперь тебе хотя бы не жарко, но стоит задуматься, когда было лучше? Сейчас или пару минут назад… Вместе как-то веселее. Может лучше закричать о помощи? Или кто-нибудь спустится за тобой?

Ты не решаешься никуда идти… Первые десять минут ушло на очередное раздумье и борьбу на стойкость тела, пока боль не отошла на второй план. Теперь приближался тихими шагами забытый страх.

Пугающая атмосфера во всех трёх абсолютно одинаковых проходах. И так они неизменны ещё целый час. Ты ждёшь… И ждёшь… Но никто не пришёл…

«Жди здесь, ага как же…» — Слова Каэля теперь звучат как шутка. Сколько тебе ещё понадобится ждать его тут? А может он вообще уже не здесь. Наверняка где-то посреди этой лестницы есть проход влево или вправо. Кто вообще станет спускаться на самое дно? Как бы то ни было, бездействием ничего не добьёшься.

Ты набираешь воздух в лёгкие и, ещё раз осмотревшись, выкрикиваешь имя того, кого ждёшь. Стены будто задрожали от твоего зова, но ничего человеческого в их реакции не обнаружено… Печаль.

Ты сдерживаешь слёзы, шмыгаешь носом и оборачиваешься на стену, которая поддерживает тебя. На ней тоже есть рисунки, они выпуклые. В полумраке их нельзя разглядеть, но можно почувствовать… Ты проводишь пальцами по изгибам и строишь в своей голове недостающие пазлы цельной картины. Всё тот же мужчина с завязанными глазами, а на другой стене всё тот же ящер. Кажется, эти двое играют какую-то роль, в отличие от тебя, что сваливается сюда случайно. Ныне ты смотришь на первый проход. Возле него, в углу этой комнатушки, горит глубинный факелок, так что тебе легче всего разглядеть именно боковые тоннели, а не тот, что посередине.

— Слева ящерица… Логично. — Подмечаешь ты, сравнивая с рядом стоящей стеной и тем же рисунком. — А справа, значит… — Завязанные глаза человека, выбравшего забвение в качестве благословения. — А тут… — Ты поднимаешь голову на самый тёмный знак. В середине красуется отблесками факелов собирательным образом глаз, перечёркнутый одной сплошной диагональю.

— Как интересно… — Саркастическая усмешка отдаётся эхом по всем трём тоннелям, она вырвана вместе с напряжением, что бесконечно копится в уме и в мышцах, заставляя иногда дёргаться от любого шума, издаваемого даже тобой самим. — Лучше подняться обратно… — Ты смотришь назад, но стоит обернуться, как на спину ложится тонким слоем иллюзорный иней, заставляя резко оглянуться. Неразборчивый шёпот касается края уха, что ближе к проходу вперёд.

— Каэль? Это ты там? — Ты хочешь улыбнуться, но первым выступает страх. — Что ты там делаешь столько? Эй!? — Ты решаешь выкрикнуть ещё раз. Шёпот прекращается… Короткий выдох придаёт уверенности. Ты отступаешь от лестницы и снова идёшь к развилке. «Глухой что ли…» — Тебе нужно подойти ближе, чтобы чётко разобрать эти сплетни. Голос доносился оттуда – со второго пути – посередине.

Сердце древнего подземного храма, и каждый тоннель, словно застывший зев. Манит и пугает одновременно. Каменные арки обвиты резьбой, в которой танцуют сцены из забытых эпох, которых ты осторожно касаешься пальцами, когда выбираешь одну из них в качестве своей. Воздух тяжёлый, в нём витает запах времени и нескончаемой влаги, перемешанный с тонкими, почти неуловимыми следами древнего масла и пепла.

Ты выбираешь средний проход. Не потому, что он кажется безопасным — вовсе нет — он, напротив, самый прямой, самый глухой и самый неприветливый. Но что-то в нём зовёт — будто сам храм смотрит на тебя сквозь века и ждёт. Но тебе хочется, конечно, чтобы в конце ждал уже знакомый человек.

Шаг за шагом ты входишь в тьму. Свет из зала за спиной тускнеет, пока совсем не исчезает, и остаётся лишь хриплое пламя жаровен, свисающих с потолка на заржавленных цепях. Они едва освещают дорогу — больше создают иллюзию света, чем сам свет. Тени пляшут по резным стенам, где изображены сцены охоты, битв и жертвоприношений. Каменные лица смотрят на тебя из прошлого, и с каждым шагом чувство, что тебе здесь не рады, крепнет. Звук собственных шагов гулко отзывается эхом, словно кто-то повторяет их чуть позади.

Ты чувствуешь, как напряжение стягивает тебе грудь. Словно всё это место — это не коридор, а медленный спуск в чей-то желудок. Так кажется с самого начала, и это ощущение всё повторяется, становится только ярче. Инстинкты шепчут повернуть назад, но что-то в тебе молчит — упрямое, решительное, дрожащими руками сжимая одежду на шее, отгораживая ею свою руку от мысли удушья. Наконец, тоннель раскрывается в огромный зал. Очередной… Ты замираешь на пороге. Тут пусто – никого. Никакого Каэля или монстра. Перед тобой — гигантская дверь, высотой с три человеческих роста, запертая толстыми переплетёнными замками, покрытыми окисью и всяческой пылью. Металл кажется тёмным, почти чёрным, с вкраплениями бронзы и эмали, когда-то сверкавших, теперь тусклых и холодных. Скрипят единственные фонари – стальные жерди по двум сторонам.

Слева от двери — табличка. Она будто была высечена наскоро: часть символов стёрта временем, другие рассыпались вместе с крошкой стены, и теперь от древней надписи остались лишь фрагменты. Но даже они отдают какой-то зловещей поэзией, как заклинание, выдыхающее последние слова. Справа — фрески и выпуклые изображения. Они продолжают легенду, начавшуюся в коридоре. Они не меняются по своей сути, только позы главных героев порой смещаются и лица их всё больше недовольны…

По стенам — краски, выцветшие, но цепляющиеся за камень, словно не хотят быть забытыми. Они будто шепчут тебе, завораживают, втягивают внутрь своей истории.

А над всем этим — только мрак. Тусклый свет жаровен, колышущийся и качающийся на цепях, не достигает потолка. Там — пустота. Или кто-то, или что-то. Ты не хочешь знать, всё чего ты хочешь – домой, избавиться от ноющей боли после падения. Она лишь притуплена, но до сих пор мешает здраво оценивать ситуацию. На всё твой взгляд с прищуром, кусаются губы до крови от нервов, ты дышишь резко и быстро, тебе противно здесь находиться.

«Надо идти назад…» — Уже наспех уверяешь себя. Ищешь любую причину вернуться, кроме тихого ужаса и пытки одиночества. Никто не расскажет тебе, что написано на стенах, никто не прочтёт за тебя то, что выцарапано на этой табличке. Ты подходишь к ней, проводишь пальцем, собирая пыль и затем всей ладонью делаешь тоже самое, чтобы разглядеть символы… Они и на твоём языке тоже. Приводит к рассуждению, будто здесь может побывать каждый, а может – не должен никто. Ты боишься читать, даже если понимаешь несколько строк. Замечаешь надпись более свежую – она налеплена красной краской, словно кровью. Похоже, её сделали местные для всяк входящего.

“Не входить”

— Вот бы ещё знать их язык… — Ты не можешь прочесть свежую надпись, так что возвращаешься к старым, неизвестно чьим. Какого-то полиглота, что не поленился выдолбить здесь свои сказания на большинстве языков мира. Читаешь…

«Дальше пройдёт лишь тот, кто полностью открыт»

— Звучит просто, пусть и непонятно, но хотя бы не стихами… — Чешешь репу в раздумьях, смотришь под ноги и видишь две вырезанные вставки для босых ног. Они больше твоих, ты легко помещаешь в них свои лапти.

«Полностью открыт…» — Задумываешься ещё раз, глядишь на гигантскую дверь и видишь, что, когда твои ноги коснулись обозначенного места – один из десятка символов загорелся сизым, почти серым светом. Недолго думая, ты снимаешь пояс со своих штанов ради проверки. Он падает на пол и расслабляет все завязанные на тебе лоскуты потрёпанной одежды. Второй символ загорается тут же.

«О нет… Вы это серьёзно?» — Твоя глупая догадка оказалась верна.

Глава 11.3. — Бесчестность

Тысячи слов оставят меньший след, чем память об одном поступке…

Ты застываешь в ожидании, в сомнениях, прислушиваешься к возможному совету, к шепоту, который давно уж молчит. Так и стоишь, подтягивая штаны вместо пояса своими руками и смотря на гигантскую дверь.

«Что я вообще делаю?» — Несомненно хороший вопрос к себе. Кто будет внезапно требоваться раздеться перед входом в неведомую гигантскую дверь? Звучало бы как сумасшествие, если бы не тот факт, что все здешние жители даже по улицам ходят без одежды. Возможно, у них это норма.

«Поэтому Каэль сказал ждать наверху?» — Ты приходишь к выводам из чистых логических размышлений, неважно – верны они или нет, они имеют место быть. Это лучше, чем ничего не понимать.

— Он же не первый раз сюда приходит и гостей, наверно, не впервые приводит… Тогда ничего страшного? — Ты в поисках истины. У них тут всё такое величественное, но не столь пугающее, как кажется на первый взгляд. Всё-таки, жизнь суровая и видок у каждого здания тоже должен соответствовать боевому стилю.

Дверка что надо. Надеяться остаётся только, что её не придётся толкать после самостоятельно.

«Потом ведь можно будет одеться обратно?» Ты оглядываешься, смыкая губы в неуверенности и наблюдая за каждым углом. Только паучок и его колыхающая паутинка не прочь поглядеть на тебя, Джухон.

Коридор длинный. Очень… Путь сюда занял немало и не может остаться незамеченным, когда каждый шаг даже босыми ногами был слышен как стук высоким каблуком. Ты точно заметишь, если кто-нибудь приблизится к тебе.

Ты смотришь на себя. Бледная кожа, на эту нежность жаловался Юром. Ни на что не способный ребёнок с кучкой синяков от падения и старых царапин, превратившихся в полноценные шрамы. Поддеваешь низ тёмной бедняцкой рубахи и вздёргиваешь к верху, продевая через голову и растрёпывая волосы. Слабая одышка – предзнаменование к ответу двери. Пока ты стягиваешь рукава наизнанку и смотришь – загорается ещё два знака. Осталось всего шесть…

«Жестоко…» — Ты бросаешь на пол свой верх и хватаешься за укороченные временем штаны. Пески сорвали с них всё до колен. Теперь это больше похоже на шорты. Давно хотелось их снять на самом деле… Ты чувствуешь лёгкость и слетающийся озноб, что будто иглами колит по коже со всех сторон. Очередные три символа поддались твоему откровению. Остаётся ещё столько же… Да только снимать уже нечего, только нижнее бельё осталось.

«Это же чистое издевательство!» — Ты злишься до слёз, мысленно проклиная эту дверь. Грозишь ей кулаком и скалишь зубы, да только у неё есть реакция лишь на одно твоё действие. Ты выдыхаешь всю ярость вместе с холодным воздухом. Становится действительно прохладно. «Поменять бы местами климат снаружи и внутри…»

Ты берёшься за последнюю ткань на теле с обеих сторон бёдер, но внезапно прекращаешь и вздымаешь руки по сторонам.

«Нет! Ни за что! Никак нет! Чушь какая-то! Это невыносимо…» — Ты убираешь ноги с вырезанных плит. Тебе осточертело это унижение. Дверь мгновенно тушит все огни, добытые с таким трудом. Ты безразлично смотришь на неё.

— Ну и чхать! Подожду снаружи… — После этой фразы ты утомлённо гремишь не с горла, а где-то с груди, словно рычишь… Или это вовсе не ты? Осенило, как слепца, ошарашенные глазки молнией проскальзывают мимо всех картин и останавливаются на длиннющем тоннеле, из которого лежал твой путь сюда. — К… «кто здесь?» — Язык не слушается, в горле пересохло, судорога схватила как сонный паралич. Ты выдыхаешь горячий пар из-за разницы температур и всматриваешься во мглу… Темнота впереди – такая вязкая, тягучая, плотная, пробирающая от зрящих глаз до стёртых пят. Лишь твоё воображение или реальность? Там вдали два рыжих огонька, идут синхронно и приближаются неумолимо быстро. Люди? Звери? И что же опаснее? Какой-то шёпот издают эти огни. Неясный тебе язык и оттого ты пятишься назад. Ничего хорошего не привнесло ещё эхо, его нужно сторониться. Уходить. Бежать. Бежать! Прочь, но куда? Бежать некуда… Шепот усиливается, они всё ближе – эти мистические огни – факела? Тебя пришли спасти, может это Каэль? Или нет… Эта территория священна и явно не создана для туристических походов. Даже если это люди – что они сделают, увидев тебя здесь?

«Чёрт…» — Одна нога проваливается в ложбинку. Ответ на “Что делать?” находится сам по себе. — «Чёрт… К чёрту. Всё к чёрту!» Ты встаёшь обеими ногами в эти выемки вновь. Дверь загорается на множество символов разом, кроме последних. Ты кусаешь губы и снимаешь всё до последнего. Лишь тот войдёт, кто полностью открыт – условие выполнено, по крайней мере, физически. Последние три символа загораются.

Ты стоишь перед дверью, чувствуя, как тишина вокруг сгущается, становясь почти зримой. Надежда – всё, что у тебя осталось. Пламя в жаровнях вдруг колышется сильнее, словно почувствовало приближение чего-то… И это никак не связано с тем, что преследует тебя по пятам. И тогда это случается…

«Давай же…» — Дыхание учащается вновь, ты оглядываешься каждую секунду, потирая руки друг о друга и терпя холод вместе с раздражением. С глухим щелчком по поверхности каменных врат гаснут элементы.

— Нет! Смеёшься!? Как это понимать?! — Ты кричишь на весь зал. Шепот превращается в крик людей с факелами в коридоре. Они уже близко. Ты не понимаешь, что они говорят, но по грубости и яростному тону ясно – это точно те хмурые воины, что стояли на постах. Больше некому орать как у себя дома в таком месте. Они озлоблены… Ты боишься их теперь сильнее, чем того, что скрывается за предательской дверью. Уже почти бросая эту попытку и потянувшись к своей одежде, ты чувствуешь гул земли… Маленький камешек скачет возле белья, как неуклюжая блоха. Ты замираешь.

Все символы вспыхивают с новой силой. сперва тускло, как будто вдыхают жизнь после тысячелетнего сна. Затем всё ярче: каждый знак пульсирует мягким, мерцающим светом — глубоким, сине-золотым, прямо звёзды в безлунную ночь. Ты не понимаешь их смысла, но сам воздух, дрогнувший вокруг тебя, явно говорит: это не просто слова — это приказ. Земля под ногами начинает вибрировать. Каменные врата дрожат, издают глухой, нарастающий гул, как если бы гигант просыпался по ту сторону. Вся структура зала резонирует — пыль сыплется с потолка, древние цепи звенят, и кажется, будто всё сводится к этому моменту… Ты слышишь крики ужаса где-то позади. Люди – однозначно – они напугались больше, чем ты, просто заворожённая зрелищем кукла… Бравые охотники спешно развернулись, бросили копья и теперь бегут обратно, так что только пятки сверкают.

Медленно, с жуткой торжественностью, дверь начинает открываться. Два её крыла отходят в стороны, скрежеща, будто сопротивляясь. Каждое движение этих каменных колоссов сотрясает зал, вибрации расходятся по стенам, по полу, пробуждая… всё. Рисунки на стенах вдруг вспыхивают тоже.

Не огнём, не светом — новой жизнью. Краски насыщаются, как будто кто-то только что провёл кистью по каждой линии. Каменные фигуры начинают двигаться: воины поднимают мечи, богини склоняют головы, звери замирают в прыжке, а сцены на фресках пульсируют, сердцебиение того зверя, в которого пришлось провалиться.

Ты падаешь на пол, бьёшься затылком о стену, шипишь от боли и продолжаешь наблюдать за происходящим. Невозможно остановиться на одном – глаза твои мелькают по всему. Ты не видишь магии — ты прямо в ней. Она льётся сквозь воздух, проникает в кости, наполняет каждую трещину, каждый знак, каждую каплю влаги и твоего пота на полу. Жаровни полыхают, будто подброшены заклинанием, и огонь в них взмывает выше, отбрасывая танцующие тени, которые вдруг становятся похожими на силуэты. На людей. Или духов. И всё это — из-за двери. Из-за того, что она открывается…

Что кричали эти люди? Может, они не хотели наказать тебя, а восклицали тебе следовать за ними? Уйти наверх, пока не поздно… В таком-то виде? Невозможно. Помрёшь если не от зловещей комнаты, то от стыда уж точно… Небольшая передышка настигает тело и разум. Пауза на пять секунд, дающая прийти в сознание. Сначала ты думаешь, что это просто эхо открывающейся двери, но нет — это не эхо. Это предупреждение. Потом — наказание. Пол под ногами дрожит, как в лихорадке, и вдруг позади, в том тоннеле, слышится оглушительный треск. Оборачиваясь, ты видишь, как потолок начал рушиться: с шипением и ревом осыпаются блоки, столетиями державшие вес этого мира. Один за другим они падают, хороня путь назад в пыльном хаосе камня и пепла.

«Нет!» — Только отрицание ударит в голову.

— Нет, не надо! — Ты вскакиваешь и отталкиваешься от стены, поскальзываешься, больно падаешь, снова встаёшь и упираешься в завал. — Откройте! Эй, там! Вы ещё там?! Помогите! — Весь зал содрогается, как будто храм возмущён твоей смелостью и тут же пробудившейся слабостью. Трещины ползут по плитам под твоими ногами, одна из жаровен с грохотом падает вниз, сжигая кусок настенной живописи в последний всполох обречённого света. Стены поют — низко, зловеще — и этот звук давит на грудь, словно чья-то воля требует. Требует двигаться дальше. Иначе будешь похоронен…

До последней секунды ты ждёшь хоть что-нибудь, кроме глушащего рёва храма – шёпот, голоса, крики, хоть что-нибудь… Но словив пару мелких камешков по голове, ты отходишь от рухляди, еле держась на ногах и бежишь вперёд. Врата теперь открыты достаточно, чтобы проскользнуть внутрь. Ты бросаешь последний взгляд назад, на исчезающий зал, наполненный живыми легендами, — и ныряешь в проём. Ты едва успеваешь переступить порог, как сзади рушится вход, и глыбы с грохотом закупоривают его. Пыль застилает взгляд, но ты всё ещё стоишь. Живёшь… Или уже только выживаешь...

Глава 11.4. — Статичность

Кашель пробуждает слух, вкус земли выводит отвращение, и судорога тела продолжается, вопреки тому, что сам храм снова неподвижен и безмолвен… Ты медленно оборачиваешься. Наверху наверняка такая паника, какой не было ещё в первый приход сюда местных жителей. А перед тобой — ещё одна комната… Она похожа на предыдущую. И в то же время совсем иная. Та же архитектура — высокие своды, подвешенные жаровни, великая каменная дверь напротив. Но воздух здесь иной — более холодный, ещё более влажный, будто ты спускаешься глубже, к корням древнего мира.

На левой стене – знакомая табличка, но текст изменился. Надпись чуть чётче, и в ней нет страха, как в первой. В ней — испытание. Или загадка. Или угроза, скрытая в двусмысленности. На стенах — новые рисунки.

Где раньше были сцены подвига и подчинения богам — теперь ты видишь изгнание. Фигуры, отвергнутые, проклятые, изгнанные за порог света. Один герой сдирает с себя доспехи, отказывается от короны. Другой — бьётся с чудовищем, у которого его лицо. Звери здесь не в подчинении, а равны человеку. Мир не свершается под волей божества — он перековывается. Над дверью теперь вместо символов лишь цифра – Один. На общем языке.

Жаровни скрипят, но не трепещут. Словно ждут твоего первого шага…

«Папа…» — Звучит вместо привычного для всех детей “мама”. Мать ты свою не знаешь. Тебе страшно, здесь холодно и сыро. Всё, чего сейчас хочется – домой, напрочь забывая, что атмосфера там не комфортнее, чем тут. Теперь даже трущобы на окраине города кажутся раем. Пальцы грязные – всё грязное, не утереть и лба – только размазать осевшую как сажу пыль. Ты не хочешь плакать, но держаться очень тяжело. Нужно отвлечься… Прочесть следующую табличку… Ты плетёшься к ней пьяной походкой, закрываясь как можешь – скрестив руки на груди.

— Кто идёт? — Ты читаешь вслух, как и в прошлый раз… На этом всё. Всего два слова и вопросительный знак. Ты бегаешь глазами по тексту – но везде одна и та же фраза на разных языках – это ясно по её длине и знаку в конце.

«Твою ж…» — Ты кусаешь себя за язык, сжимая кулаки от ненависти и моргаешь, сбрасывая ресницами капельки слёз.

— Что это значит!? Как кто?! Я! Что за вопросы? Я иду! Не видишь или что? Пропусти меня, нет, лучше выпусти обратно! — Раскричаться удалось, затем прокашляться прямо на дверь от лишнего воздуха в лёгких. Кажется… Она никак не реагирует на твои слова или эмоции.

Ты сидишь в полном отчаянии… По крайней мере, первые пять минут, пока вновь не подходишь к табличке и рассматриваешь её внимательнее. Твой взгляд становится острее и безразличнее, но всё ещё наполнен сильной тревогой, из-за чего углядеть за самыми мелкими деталями не является возможным.

«Кто… Я. Или здесь есть кто-нибудь ещё?» — Ты нежеланно вскидываешь подбородок и рассматриваешь потолок. На нём никто не скрывается и слюни оттуда не пускает тебе на плечи. Никаких ужасов – только эта комната – сама по себе. И ты…

«Я…»

“Кто идёт?”

— Камехара Джухон Гё. Тринадцать лет. Человек. — Ты выдаёшь чёткие ответы, как на запись в документ о твоей личности. Циферка “Один” реагирует. Она тускло сияет, но этой информации недостаточно. Ты хмуришься.

— Чего тебе ещё? Я не понимаю, задай вопрос по нормальному! — Чуть не плача, ты уговариваешь врата или угрожаешь им – не зная, как лучше обращаться, делаешь всё сразу. — Ну и что мне ещё тебе сказать? — Ты осматриваешь себя – от кончиков пальцев руки до тех, что на ноге.

Слова на табличке обжигают разум своей двусмысленностью, но вдруг всё встаёт на место — как щёлкнувший замок или правильный аккорд в давно забытой песне. Символы на вратах после цифры вспыхивают вновь, заливая зал золотисто-синим светом. Всё содрогается. Опять. Треск. Скрежет. Каменные громы, словно сам храм пытается смять себя изнутри. Ты не ждёшь второго предупреждения. Просто хочешь выбраться отсюда поскорее. С разбега проскальзываешь через вторые врата — и вновь мир меняется.

Та же геометрия, та же атмосфера древнего напряжения, но пространство стало теснее, интимнее, как если бы храм больше не видел в тебе чужака, а начал говорить напрямую. Жаровни висят ниже, их свет — не резкий, а мягкий, почти домашний. Тени уже не пугают — они больше похожи на воспоминания.

Прямо напротив тебя, как и прежде, — массивные врата. Но над ними не символы, не знаки или узоры. Цифра. Восемь. Она выглядит не как общее число, а как две переплетённые змеи, образовавшие своими телами полые круги.

Слева от дверей — табличка, как и прежде. Но текст на ней кажется… Не менее странным, чем раньше.

“Сон.” — С ходу читаешь ты и удивляешься. Теперь слово всего одно.

«Класс, а дальше вообще подсказок не будет?»

Справа от дверей, у стены, — ложе. Каменная кровать, покрытая гладким, странно нетронутым покрывалом. Её вид заставляет тебя остановиться. Здесь не ведут бой. Здесь отдыхают. Или... умирают.

Ещё одна деталь – подставка возле таблички, которая не сразу бросается в глаза. Небольшой пьедестал с выемкой. Формой она идеально повторяет раскрытую ладонь. В ней уже засохли капли крови — чьи-то прежние попытки? Свою ты туда точно не поставишь…

Ты медлишь. Не из страха – назад пути всё равно нет. Волков бояться – в лес не ходить. Хотя, кому ты врёшь? С радостью не зайдёшь сюда больше не в жизнь, если представится малейшая возможность свалить из этого места. И никакие угрозы тебе не нужны, чтобы держаться от него подальше.

За дверью может быть ещё одна комната, а может быть уже выход… Испытания кажутся простыми и логичными. Возможно, всё, что тебе нужно – поспать?

«Ну и бредятина…» — Ты подходишь к резному ложе – оно будто часть этого храма и никак его не вырвать, не сдвинуть даже. Первое, что ты делаешь – хватаешь простыню и отскакиваешь от кровати, задержав дыхание… Ничего не произошло. Отлично.

Ты начинаешь вытираться от грязи и пыли тыльной стороной. Тщательно принимаешь сухую ванну, а потом спешно накидываешь это импровизированное полотенце в качестве плаща и держишь одной рукой два конца у груди – надоело уж бродить совсем без одежды, хотя бы прикрыться нужно – если за тобой кто-то наблюдает, то это позор на всю жизнь. Цифра восемь неподвижна, пьедестал слишком страшен для взаимодействия, табличка ничего не дала. В пустоте и холоде остаётся только одно – каменная раскладушка. Ты осторожно касаешься её пальцем, затем потираешь ладонью и наконец садишься… Мягкий камень. Такое вообще возможно? Он остаётся гладким и прочным, ничуть не прогибается, но каким-то образом невероятно удобен для лежания. Когда тебе удавалось поспать в последний раз? Недавно, конечно, но лишь от изнеможения. Что насчёт нормального сна… Наверно, только в первые дни полёта на дирижабле…

История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она - следствие наблюдений ума зрелого над самим собой и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление.

Сейчас, кто бы ни был наблюдателем твоим, он видит лишь гусеницу, обратившуюся куколкой в этой простыне. Безвременно сидящая и ожидающая хоть каких-то изменений с красными глазами… Тебе так и не удалось уснуть. Сколь не пытайся, каким бы ни было удобным это ложе – оно остаётся частью пугающего, холодного, враждебного, неизвестного тебе храма…

«Интересно, Каэль уже вернулся наверх? Сколько времени прошло?» — Ты смотришь наверх, единственная цифра перед глазами – восемь. Где-то говорили, что это норма продолжительности сна для человека. Уже прошло восемь часов? Живот урчит – он очень голоден. Ты затягиваешь сильнее свой простынный плащ, хмуришь брови и всматриваешься в песчаный пол, в песочные вырезы между каменными плитами. Тут нет никаких рисунков. Никаких звуков. Только ты, твой чих от пыли, твои разговоры с собой и эта гигантская дверь…

Любопытство побеждает страх, как и всегда, рано или поздно, чувство самосохранения притупляется.

— Ну и что ты хочешь? — Ты смело подходишь к подставке для руки и бесцеремонно ставишь свою ладонь, пока решимость и безумство не покинули тебя и не вернулся рассудок. Здравый смысл будто жмёт красную кнопку, стоит прислонить ко дну ложбины свою руку. Мысленно ты уже представляешь, как её внезапно отрубают, пронзают, связывают, отрывают или ещё чего похуже. Сердце колотится, ноги чешутся друг о друга, перескакивая с одной на другую, будто очень хочется в туалет, но тебе уже удалось решить эту проблему в никем не занятом углу.

Ты ждёшь… Всё в этих комнатах происходит с какой-то задержкой – это можно было понять с первого раза. И это давит… Изнутри, снаружи, отовсюду и везде. Чем дольше ждёшь – тем страшнее представляются последствия. Что же произойдёт с твоей рукой?

Глава 11.5. — Идентичность

Сон - вкуснейшее из блюд в земном пиру. Ты отрекаешься от него, тебе не по себе, точно также, как класть сюда ладонь. Пальцы до сих пор дрожат, но ничего не происходит… Ты осторожно, не отнимая руки, осматриваешь пьедестал. Кажется, здесь есть кнопка сзади. Ты напрягаешься и тянешься к ней второй рукой. Один клик. Что-то скользит по запястью — игла? шип? — и ты чувствуешь резкую, еле уловимую боль. Кровь — живая, горячая — медленно впитывается в пьедестал. Воздух дрожит.

— Чёрт… — Ты пытаешься отнять руку, но та онемела и теряет по маленькой капле жизни. Ты выдыхаешь и терпишь. Но это не конец – только начало. Пока ты кривишься, каменная цифра восемь на верхушке врат начинает дребезжать и сыпаться, а на табличке, где было слово “Сон” теперь цифра “Семь”. Ты восстанавливаешь дыхание смотришь на свою руку. Посиневшая и будто отмершая от тела. Страшно до безумия и что-то продолжает течь из неё – больше не кровь, но это отвратительное чувство. Ты чувствуешь, как волос твой касается брови. Странно, ведь длина твоих волос слишком коротка, чтобы щекотать глаза. А цифра меняется на… “Шесть”

«Что происходит…» — Ты застываешь в ожидании, глаза широко раскрыты. Всё ещё чувствуешь, как волосы твои растут будто лианы, а огни вокруг полыхают с невообразимой скоростью – словно в танце, ускоренном в стократ. Ты пропускаешь не минуты, не часы или дни… Нет, целые месяцы…

“Пять… Четыре… Три…” — Волосы уже щекочут за шею, и ты дёргаешься, ощущаешь себя всего на сантиметр выше, чем раньше, из-за чего на мгновение теряешь равновесие. Ты проводишь в этой комнате три четверти года, точнее, жертвуешь его за минуту… И когда число на табло доходит до нуля, шип вынимается из твоей онемевшей руки, позволяя отнять её и свалиться от шока на землю…

«Как…» — Ты вырастаешь, точно чувствуешь это - теперь тебе четырнадцать, не меньше, а может и больше. Так внезапно. Вот уже второй день рождения проходит без единого поздравления. В одиночестве... Ты лежишь неподвижно, как после сложной операции и стараешься не шевелить даже пальцем. Локоны тёмных волос расстелились по плитам, теперь они достают до плеч. Пришлось убрать чёлку рукой, чтобы разглядеть перед собой снова шумно открывающиеся двери… Рука всё ещё болит, в ней маленькая дыра, из которой течёт кровь. Не смертельная рана, да и ты ещё не чувствуешь боли, что тебе причинили. Двигать ею сложно, как и ходить в целом, но ты поднимаешься в ответ на возобновившийся грохот. Чем-то он тебя даже радует… Ведь можно идти дальше, а разобраться с произошедшим чуть позже.

Каждый человек — беглец из тюрьмы, зовущейся «собственное Я»

Тебя вырывают из темницы, протащив за руку в следующий этап. В следующую дверь, куда несут тебя ноги. Немного окрепшие. Спустя восемь месяцев у тебя не осталось ран, полученных перед входом сюда. Только еле заметные следы и царапины, затянувшиеся насильно. Перед тем как осмотреть и удивиться новому залу, ты больше всего удивляешься себе… Пальцы тоньше, чуть длиннее, постоянно мешающая неряшливая причёска, по-своему хорошая, но только если привыкнуть. Ко всему телу теперь приходится привыкать. Тебя хватило на один рывок, прежде чем снова упасть. Ориентация в пространстве совсем иначе. Ты выше на сантиметра три или пять. Такая маленькая разница – и правда незаметно, когда переживаешь её невероятно медленно – в течении настоящего года, а не мгновения. Только лицо твоё наверняка осталось прежним…

Четвёртая комната. Без номера. Без таблички. Без инструкций.

Своды выше, чем в прежних залах, но ты их не видишь — они теряются в полумраке. Свет здесь не от жаровен, а от самих стен. Они слабо светятся, словно изнутри. Цвет — странный, переливчатый: то бирюзово-зелёный, то пепельно-серебристый, как роса перед рассветом. В воздухе — ни пыли, ни запаха. Он как в храме после молитвы. Чист, но наполнен присутствием. На стенах — не сцены. Не герои. Не войны. Ты видишь… жизни. Не одну — множество. Выпуклые узоры, почти лепные, текут вдоль стен: женщина в детстве, юноша в одиночестве, старик у окна. Кто-то смотрит на звёзды. Кто-то держит ладонь другого. И у каждого — лицо. Настоящее. Полное эмоций. Не символ, а человек. Ты чувствуешь их как воспоминания — не свои, но будто прожитые тобой во сне.

Есть и страшные сцены: глаза, закрытые в страхе, падение с высоты, одиночество в огромном зале. Но они вплетены в общее полотно, как ноты в мелодии.

В центре комнаты — нет пьедестала или надписи.

— Что и следовало ожидать… — Такой исход был предугадан тобой в предыдущей комнате. Ты хватаешься за горло. Голос немного изменился, но лишь на одну ноту; всё ещё детский, звонкий, просто чуть другой... У врат только зеркало. Высокое, от пола до потолка, без оправы, без орнамента, как гладь подземного озера. Но в отражении – не ты… Сначала – просто силуэт. Затем – черты, которых ты не знаешь. В каждом отражении — другая версия тебя. Кем ты можешь быть. Кем становишься, если поворачиваешь влево или внезапно сворачиваешь вправо. И, наконец, он — образ, в котором ты видишь действительно себя и никакое не альтер-эго.

Лицо действительно никак не поменялось. Ты касаешься собственного отражения или это оно хочет прикоснуться к тебе? Кто из вас тянет руку в ответ, а кто проявил инициативу? Вы или… “Ты” достигаете грани одновременно с обеих сторон и будто чувствуете это прикосновение.

Это точно ты. Выдыхаешь горячий воздух, не оставляя никаких пятен на этом зеркале, даже от вновь грязных пальцев.

— Я… — Ты шепчешь мягкими устами, сбрасываешь с себя одеяло из чистого любопытства и молчишь… Проводишь пальцами по щеке, спускаешься по шее и ведёшь эту линию до конца живота. Перед тобой девушка. Определённо. Она очень напугана, изнеможена, хочет немного тепла. Немного счастья... Она сыта по горло чёрной полосой, даже если она продолжится, всё что нужно – сделать небольшой перерыв. Никто не знает об этом, никто и не должен знать. Это обещание, данное отцу. Сакральная тайна, единственное условие – быть кем угодно, кроме как самой собой. Он научил тебя выживать, но никогда не учил тебя жить… Ложный принц. Принцесса…

«Хватит…» — Ты больше не можешь смотреть на это, отводишь взгляд в сторону и стены темнеют, оставив тебя в покое совсем ненадолго. Во тьме, в бездне, которая от чего-то больше не страшна. Это не та мгла, что поглощает твой разум. Она охраняет тебя от всего снаружи. Твоя собственная тьма, вырвавшаяся наружу и заставившая стухнуть все свечи в один миг. Даже зеркало перестало отражать что-либо, становясь гладкой четвёртой стеной.

Ты поднимаешь полотно и накидываешь его на плечи снова.

— Никакая я не девчонка. Это всё лишнее… Мне это ни к чему. — Ты говоришь с собой, нет, споришь с собственным отражением. — Пусти меня. Мне надо вернуться домой. Некогда играть с моей личностью. — Понурив голову, ты бьёшь кулаком по “стеклу”. Оно вибрирует. — Идём дальше, слышишь? Я уже представился! Джухон – мальчик. Для всех и для меня тоже… Эй! — Ты бьёшь ещё раз кулаком со всей силы и зеркало трескается.

Оно смотрит на тебя, не мигая. Без обвинения. Без страха. Без слов. Только звон. Тишина становится невыносимой. Ты поднимаешь руку, медлишь, но внутри уже принято решение. Вновь сжатый в кровь кулак – и удар. Стекло продолжает трескаться. Второй – сильнее, третий удар – с выкриком. И разлёт. Осколки сыплются каскадом, отражая тебя в десятках лиц, каждая — с искажённой, кричащей, изломанной версией. Звук разлёта — словно разбитый голос. И безмолвие кончилось…

За зеркалом — разлом. Щель в реальности, тёмная и узкая, как разрыв в ткани сна. Камень там будто живой, сочащийся слабым холодом, как глина после дождя. Пролезть — тяжело. Камень режет, неуклюжая “одежда” цепляется за неровности, воздух спертый. Ты буквально ползёшь и выныриваешь в следующую комнату...

Она мрачнее, гораздо… Это не провал, но будто сам факт пролома этого пути силой, повлиял на следующий зал.

Потолок здесь ниже. Света почти нет — лишь отдельные участки стен светятся красноватым, как тлеющие угли. В них нет тепла. Только тревога. Жаровни отсутствуют. Воздух густ, как перед бурей. Он пахнет ржавым металлом, и пеплом, и прошедшим дождём… Стены – новые. Здесь нет историй, нет легенд и знакомых лиц. Только силуэты. Тени. Они будто нарисованы углём — простые, острые, искажённые. И все смотрят в одну точку — на тебя. Ты чувствуешь это. Спиной, затылком, кожей. Они — не часть комнаты. Они — свидетели.

В центре комнаты — ничего. Ни таблички, ни пьедестала, ни ложа.

Только камень. Одинокий, высокий, как могильная плита. На нём — едва различимая надпись, стёртая, но всё ещё зловеще ясная: «Кто идёт?»

И под ним — трещина. В полу. Глубокая. Чёрная. Из неё тянет холодом, сыростью и звуками, которые не может воспроизвести ни один рот. Не язык, не речь — мысль. Сырая. Больная, которую так хочется, а невозможно выразить и никто никогда её не поймёт… Путь не стал труднее, он просто стал твоим… И что дальше станет путеводным светом, когда ни один факел не зажжён – решать тебе…

Глава 11.6. — Неугомонность

Ты стоишь у края.

Трещина под камнем зияет, заброшенная и забытая даже богами. Она не приглашает — она просто есть. Как голод. Как бездна, которая не просит, а принимает.

Ты не думаешь. Смотришь на все эти тени без интереса, шагаешь… И всё исчезает. Под ногами — не ступени, а гладкий камень, испещрённый трещинами, как будто ты идёшь по позвоночнику чего-то колоссального. Стены сужаются, потом снова расширяются. Нет света, кроме красноватого послесвечения, что всё ещё струится из разбитой комнаты наверху. Вскоре и он гаснет.

Ты идёшь вслепую. Долго. Дольше, чем может быть. Порой кажется, что ты не движешься вовсе, а стоишь — и это само пространство ползёт вокруг тебя. Ты минуешь зал, где потолок уходит в бесконечную пустоту. Слышишь вдалеке шёпот — не чужой, а собственный, как будто мысли откололись и теперь зовут тебя назад, но ты никого не слушаешь. Этот обман только сбивает с толку… Больше не поведёшься на шёпот. Ты проходишь мимо сводчатых ниш с разбитыми пьедесталами, с пеплом в форме человеческих тел. Тебя не встречают испытания. Они игнорируют тебя, словно никто ещё не пришёл. Ты проскальзываешь вглубь, минуя те залы, где другие, может быть, нашли бы оружие, знание, защиту, смысл…

Ты проходишь мимо уроков. Мимо предупреждений. Кратчайший путь, каждый шаг наращивает желание всхлипнуть – издать хоть звук... И за это... он будет другим.

Наконец ты оказываешься в пространстве, которое даже не назовёшь залом. Без стен. Без пола. Только горизонтальный слой камня под ногами, как платформа, зависшая в безвременье. Вокруг — чернота, в которой едва заметны смутные, медленно извивающиеся формы. Они двигаются не в пространстве, а в восприятии, твоих воспоминаниях. Когда ты смотришь на них — их нет. Когда ты отводишь взгляд — они движутся.

Перед тобой — дверь. Она огромна, выше предыдущих, лишённая формы, как будто из тумана и металла одновременно. Но она… Мертва. Ты это чувствуешь сразу. Ни символов. Ни света. Ни вибрации.

Нет опасности – нет надежды.

То, что ты сломал наверху, разорвал цепь. Эта дверь ждала другого тебя, Джухон. Того, кто прошёл бы все залы, шаг за шагом. Ты миновал их. И теперь ты — не тот, для кого она была. И всё же она здесь. Ты стоишь перед ней. Без ключа. Без пути назад.

И всё, что у тебя есть — это ты. Без иллюзий. Без отражений.

«Почему всё так?» — Ты смеёшься… А звука нет. Точно открываешь рот, но только бессмысленно лопочешь языком. — «Я просто… Хочу домой…» — Ты подносишь руку к своему лицу. Ты не видишь её, а только чувствуешь. А пальцы твои ловят капли с глаз. Это слёзы, без всяких сомнений.

«Почему я не могу просто выйти отсюда? Всё из-за того, что терпения не было! Каэль бы давно вернулся уже… Нет, это потому, что голем сломался, мы бы продолжили путь в безопасности… Нет, если бы дирижабль не рухнул… Если бы меня вообще не было на этом дьявольском дирижабле! Ну и что это за мечта была дурацкая – “Полетать”?!» — Ты рвёшь глотку зазря – ни единой буквы не выносят твои уста, а слёзы испаряются, не достигнув поверхности. Тьма нема, безразлична… И тебя обезличивает. Не хочешь никем быть? Так будь же никем… Ничем… И никогда. Одна из тех теней, что смотрят на тебя. Одна из свидетелей собственного разрушения.

«Джухон…» — Это имя звонко раздаётся в голове. Чьим-то мягким, заботливым женским голосом. — «Моя малютка… Ты такая красивая…»

— Сара, не балуй её… — Ты слышишь голос отца позади. “Ты”, когда ещё младенец.

— Какой ты грубый, Гё. Свою дочурку не любишь? Гляди какие щёчки! — Смеётся молодая девушка с такими же волосами, как у тебя, но длиннее. Она вечно улыбается, отец тоже, совсем не хмурый, опрятно одетый, в уютном домике, где-то в центре родного города, варит суп... С мясом, не шелухой. Ты издаёшь забавный визг. Такой, какой умеют горланить только новорождённые. Стучишь по столу, по плечу этой девушки, что каждые пять минут берёт тебя на руки. И как не возьмёт – весь мир ярче и краше становится, ты смеёшься, хихикаешь вместе с ней… Кто это? Кто идёт? К тебе… Когда ты плачешь во сне, когда голодаешь, когда хмуришься, когда не знаешь, как быть... Воспоминания, до которых тебе никогда не удалось бы добраться. Разбитые осколки зеркала с их тыльной стороны показывают скрытые картины – забытые вовек…

Тело немеет. Оно больше младенца, за которым ты наблюдаешь. Тело твоё на грани. То, что истинно. Хотя какая разница, если истина для тебя – реальность, которую ты выбираешь. Что же выберешь ты? Стать вновь никем? Новорождённым… Или…

«Джухон…» — Повторяешь ты себе. — «Не хочет умирать… И быть никем тоже не хочет…»

“Кто идёт?”

«Это неважно…»

“Кто идёт?”

«Я иду…» — Ты поднимаешь руку в знак согласия и сжимаешь её в кулак. Тебе наконец стало ясно в каком ключе задан этот вопрос.

“Кто идёт?”

«И больше никто не нужен…» — Это испытание, возможно, командная работа. Но ты здесь в одиночку. Вопрос в самой первой комнате – «войдёт лишь тот, кто открыт» — «и кто же из вас готов?»

… «Только я» — И двери открываются вновь.

— Что за дурацкие испытания… Мне казалось ответы будут сложнее, а надо было просто закончить счёт. Тогда зачем нужна четвёртая комната и все остальные? — Ты проходишь в самые большие двери, отворённые в пустоте. — Похоже, я этого больше не узнаю… Надеюсь, это выход.

Глава 12.1. — Белоснежность

Ты просыпаешься. Не от тепла — его здесь нет. Не от звуков — вокруг мертвая тишина, настолько густая, что кажется, будто сама давит на грудь. Ты просыпаешься, как будто твоё тело вспомнило, что живо, и решило разбудить разум от долгого сна. Снег лежит плотным саваном, укрывая скрюченные корни и кости деревьев, лишённых листвы и цвета. Всё вокруг затянуто синим сумраком — время, когда луна уже ушла, а солнце ещё не осмелилось выйти на пост. Зимняя пустошь как на ладони, и ты на ней тоже. Твоё дыхание вырывается изо рта тяжёлым паром, но даже он словно боится нарушить покой этой земли. Воздух неподвижен. Нет ветра. Нет жизни. Снова лишь ты… И костёр. Он горит впереди, в десятке шагов. Пламя крошечное, тусклое, словно едва цепляется за древесину, но всё равно выдает предательское мерцание в этом безмолвном аду. Вокруг него сидит существо.

Фигура кособокая, завернутая в множество тряпок и мехов, каких не увидишь на нормальном человеке — ни один портной не сошьёт такого наряда, если только он не слеп или безумен. Лица не видно — только отголоски бороды, заваленной грязью и льдом, и блеск глаз, полных странной усталости… и веселья. Он похож на торговца, да. Того, что ждёт в самых забытых богами местах. Его движения неторопливы, словно каждое — ритуал и приготовление. Он бросает в огонь какие-то кости или коренья, ты не можешь понять — запах гари и тлена ударяет в нос. Знает, что ты проснулся. Только не смотрит. Ты чувствуешь это, так же точно, как чувствуешь снег под собой и пустоту в груди, наверно, потому что холодно... Очень холодно. Все твои конечности почти замёрзли. Тело и правда было на грани. Ты пытаешься встать, хрустя снегом и прикрывая себя одной рукой. Как от ветра, так и от чужих взглядов. Куда делась твоя простыня? Так бы сейчас пригодилась...

Мужчина же не враждебен. Но и не дружелюбен. Он просто… Сидит, качается из стороны в сторону, звеня тарелками, ложками и кувшинами - всякой всячиной на своих рюкзаках за спиной, сложенных друг на друга как кирпичи.

— Проснулась, значит, — хрипло бросает он, голосом, будто из гниющей пасти старого колодца. — Ну… теперь уж не отвертишься...

— Что? — От тебя лишь вопрос, затем кашель. Так и простудиться недолго, а может и уже... К тебе впервые обратились как к девчонке, да только причина очевидна и это не длинные волосы. Ты выдаёшь краткий вскрик и пытаешься найти хоть какое-то лохмотье, тряпку, другую простыню - да что угодно сойдёт, лишь бы не снег.

— Не парься, я ничего не видел. — Помахал тебе собеседник, продолжая глядеть на костёр.

— Я тебе не верю. — Ты отвечаешь честно.

— А вот это зря. Верить тебе тут больше некому... Я твой единственный друг.

— Друг?

— Ты девушка. Это потому, что мужчины не могут пройти это испытание, а не потому, что я тебя разглядывал. Или ты бесполое существо? — Он медленно оглядывается с интересом, но его тут же встречает меткий снежок прямо в глаза. — Ай!

— Не смей поворачиваться! — Ты предупреждаешь как в последний раз, сидя на коленях и катая ещё один снежок в руках. Здесь не так холодно, как могло бы бить, иначе тебе бы давно пришёл конец. Это радует...

— Ладно-ладно. Не кипятись... Голая и смешная. Хотя я бы прибавил жару в этом местечке...

— Что тебе нужно? — Ты задаёшь главный для себя вопрос, однако, он отвечает на редкость живо.

— Это мой вопрос... Я здесь живу! Мне отсюда всё надо.

— Здесь? Это где... — Ты осматриваешь территорию повторно. Мысли сбиваются в кучу. Недавно тебе приходилось побывать в по-настоящему мистических комнатах и коридорах, в пустыне... А теперь... Ты здесь, где-то в зимней локации. И этот торгаш из ниоткуда, который живёт не пойми на что и не знай зачем.

— Мы на пороге первого испытания подземелья... И это я зову своим домом. Только тут, у этого костра, есть спокойствие и теплота...

Ты смотришь на огонь с завистью. — Можно я поближе сяду? А то всё себе отморозил...

— Конечно. Садись. — Хлопает возле себя по земле этот мужичок.

— Не смотри. Я сыт по горло чужими взглядами... — Ты сердишься на улыбчивого продавца безделушек. Он слишком беззаботный.

— Тогда перестань обращаться к себе как к парню. А то я чувствую себя идиотом, стыдящимся мальчишки. А может ты всё-таки... — Он с усмешкой поворачивает голову, и твоя рука урывает её в снег, наклоняя как башню за дядькой всю махину из рюкзаков.

— Я тебе глаза выколю! У тебя куча шмоток, дай мне одну!

— Конечно. — Бубнил он прямо из сугроба, не придавая значения твоей шалости. — С тебя один серебряник за верхнюю одежду. Или хочешь сначала приобрести нижнее бельё?

— Чего? У меня нет денег! — В ход вступает твоя излюбленная фраза. Обычно после неё кто-то платил за тебя или сжалился бы... Но это существо неумолимо.

— Извини. Ничем не могу помочь. Выдаю любые вещи за валюту. Таковы правила. — Утверждает он. Условие, которому необходимо подчиняться в этом месте даже тому, кто тут "живёт".

Ты сидишь несколько минут. Греешься.

— Ты сказал – первое испытание. Зачем тогда прошлые комнаты? Разве не они были первыми?

— Не-а. Они созданы чтобы проверить – подходишь ли ты для подземелья.

— А можно не проходить его?

— А? Нет конечно, ты же уже вошла! Если хотела выйти – надо было сказать ключевую фразу в одной из комнат ожидания.

— Я чё её знал?! — Ты вспыхиваешь яростью. Где искать было эту фразу? Ты всё отдашь ради того, чтобы узнать её и покинуть это место.

— Так она ж прям перед входом написана.

— Там только “Войдёт тот, кто открыт…” или что-то типа того.

— А, стёрлась наверно.

— Мне твоё “стёрлось” почти жизни стоило, придурок! — Ты пытаешься закопать эту фигуру под снег. Он довольно хлипкий и слабый даже по сравнению с тобой. — Это нечестно! Дай мне хоть что-нибудь! Мне осточертело без одежды разгуливать! Это унизительно!

— О-о-о, унижение – лучшее, что ты здесь почувствуешь. — Поднимал палец из снега он в знак внимания. — Но я могу кое-что тебе предложить. Только отпусти меня. Задушишь ведь.

Ты отпускаешь и отворачиваешься спиной.

— Ну давай.

— Здесь работает одно правило. Я могу выдать тебе то снаряжение, которое ты потеряла по дороге сюда и стартовое оружие, в зависимости от твоих навыков. Но тогда ты не сможешь покупать у меня ничего другого, пока не пройдёшь первое испытание.

— Оружие? — Это слово привлекает твоё внимание больше всего.

— Да. Держи сначала это. — Он суёт руку в карман и достаёт из него целую длинную чёрную рубаху, будто фокусник, достающий голубей из шляпы. Как она туда поместилась? Тебе это неважно, также, как сильнейший контраст чёрного с белым снегом. Главное – надеть это и наконец почувствовать себя свободнее. — И это тоже. — Из другого кармана он тем же мистическим образом вытаскивает штаны. С большим трудом вырывает последний элемент – ремень, который зацепился за настоящий ремень на его шароварах.

— Так… — Ты осматриваешь себя вновь. Теперь без страха и стыда. Только ноги босые по снегу до сих пор. Ты почти их не чувствуешь. Хочется просто засунуть их в огонь хоть на секунду. — А зачем мне оружие?

— Как зачем… Это же подземелье, ну, монстры, сокровища, ловушки и так далее, всё по классике!

— Монстры? — Ты пугаешься. На лбу написано, что единственный монстр, с которым пришлось иметь дело – гигантский червь, ввергший в ужас до смерти, и ты совершенно не хочешь драться с такими.

— Да… Гоблины, пожалуй, самые опасные здесь. Их лучше истреблять по-тихому, это так – совет на будущее. Можешь попробовать теневой прыжок, заклинание невидимости, магическую скрытность или прознающую стрелу, если возьмёшь лук…

— Так-так-так, подожди, подожди… — Ты показываешь руками остановить эту безумную речь, чуть усмехаешься и не понимаешь ни слова из его дружеских советов. — Какой ещё прыжок? Невидимость? Люди так не умеют. И кто такие гоблины? — Ты задаёшь вопросы искренне, но боровичок, которому уже можно на тебя глядеть, только поднимает бровь, чуть сдерживая смех, но получалось так себе – он тут же схватился за живот и начал хрипеть со свистом от твоего юмора, буквально помирал со смеху, жадно глотая воздух.

Теперь он сам похож на гоблина своим смехом и тебе хочется прибить его на месте…

Глава 12.2. — Азартность

Этот дед как погремушка - давит на уши.

— Ох, ху-хух, ты, конечно, уже не голая, но всё ещё смешная! — Ты не можешь прекратить его смех, он достаточно оправдан, но не для тебя, конечно. — Ты хоть помнишь зачем пришла сюда? За реликтом, верно?

— Я просто… упал с лестницы… И потом какой-то шёпот, коридоры, ворота… Эти странные условия… — Тебе неловко признаваться, а торгаш взрывается гоготом, шлёпая себя по коленям. — А-ну хватит! Я серьёзно! Это не шутка! — Ты рычишь на него, вскипаешь и пищишь, как чайник, но он неостановим, только пуще хрипит и ему уже больно смеяться.

— Ой-ой, ха-ха-а-а! Ладно! Ладно, ух-хуху, подожди, дай вздохнуть… — Он продолжает хихикать в бороду. — Упала с лестницы… И решила прийти сюда… Ха! Анекдот. И зачем же?

— Искал… Каэля.

— Каэль. Это название реликта в твоих кругах?

— Нет, это человек… Высокий такой… Даже слишком. Большой и сильный тёмный мужчина.

— Твой парень? — Он явно хочет какой-то особенной реакции от этого вопроса.

— Почему “мой”?

— Мм-да, тяжёлый случай… — Разочаровался торговец. — Сколько тебе лет?

— Тринадцать…

— Врёшь. В параметрах сказано четырнадцать и пять! — Он достаёт монокль из того же “бесконечного” кармана.

— Каких параметрах?

— Секундочку… — Он присматривается получше, будто пытается глядеть насквозь твоего лица. Тебе становится не по себе, и ты отводишь взгляд, скрестив руки на груди. — Так… Ещё секундочку… — Он встревоженно вертит своё стекло, словно где-то ошибся или не верит в иллюзию этого зеркальца. — Вообще ничего…

— Что? Что ничего? Может начнёшь говорить так, чтобы я понял?

— Ты труп, путник. У тебя вообще нет никаких способностей. Ни владения оружием, ни знания в магии, ни даже физической силы или достаточной ловкости… Тебе ни за что не пройти это испытание.

— Ты смеёшься?!

— Нет, совсем не смешно, ты ребёнок, а не взрослый человек, ещё и с тараканами в голове. Даже одного гоблина не прибьёшь. Но не бойся, можешь присесть тут, со мной, поболтаем у костра, подождём ещё одну участницу вместе. Может, она будет достойнее. Я поделюсь... Будешь капусточку? — Он протягивает кочан, ты делаешь шаг назад в недоумении.

— Мне нужно домой! Просто скажи, как попасть обратно?

— Вернуться в комнаты ожидания уже нельзя, если не проходить испытания, то единственный путь отсюда… Смерть. — Он понизил тон, больше не весёлый мужичок, максимально чётко стараясь дать понять, что другого пути просто нет. Ты здесь навсегда или… Пока не пройдёшь испытание. Или пока сюда не придёт кто-нибудь ещё…

— Проход сюда обрушен. Разве кто-то ещё может прийти? — Ты ищешь надежду, цепляешься за каждое слово.

— Если так, то нет. Я имел ввиду – придёт из комнат ожидания, но если впереди и позади тебя никто не шёл, то пиши “пропало” — Он берёт веточку и начинает двигать хрустящие деревяшки внутри костра, чтобы вызвать потухающее пламя снова. Ты садишься на пол, начинаешь шумно дышать и смотреть вниз. Нижняя губа дрожит, будто пытается что-то сказать за тебя. — Только не плачь. — Сказал торговец бездушно, даже не смотря на тебя. Ты утираешься рукавом, шмыгаешь носом, трясёшься не от холода и сворачиваешься в комочек, постепенно теряешь равновесие и падаешь на бок, скрутившись ещё плотнее… — Слёзы тебе не помогут. Слышишь?

— А что мне делать? — Тихо спрашиваешь у того, кто может знать, но он говорит:

— Не знаю. — Пожимая плечами.

Ты продолжаешь лежать с открытыми глазами в этой позе. Обиженной на мир, беспомощной креветочной позе, как младенец…

Ты лежишь так несколько часов. Уже не впервой выпасть из реальности и провести большое количество времени в неподвижном состоянии – так приходилось делать почти везде. Состояние будто стало родным и до боли понятным: когда перед очами всё разлитыми красками, в ушах что-то звенит, так и прихлопнуть хочется, как комара, ноги иногда дёргаются и руки, чтобы не уснуть случайно или просто от скуки, которую чувствует тело, а не разум. Оно жаждет движений. Глаза улавливают эти необычные трюки – их выполняет торговец. Дядька мотает между пальцев иглы. Длинные, острые, швейные, крутит ими как ложкой-поварёшкой. Одной, затем выползает из ниоткуда вторая, а целая пачка таких же остаётся в рукаве. Он бросает по одной, ленивое движение кисти создаёт тот самый раздражающий короткий свист. Они стрелой влетают в кору мёртвого дерева и остаются вонзёнными в неё. Вот их там уже десяток, второй… Все попадают – ещё ни одна не отскочила, какая-то вошла глубже, какая-то дрожит от редкого ветра. Бородатый человек забыл о твоём существовании и развлекался как мог.

Иглы кончились. В ход пошли обломки – тех же игл или ножей. И даже их тот запускал просто мастерски своими ручищами – тонкими, неестественно длинными пальцами. Растопыривает ладонь, как у лягушки. Ты неосознанно повторяешь за ним. Каждое его движение. Шуршишь и скрипишь телом на снегу, тихо прорываешь пальцы к самой земле, скрытой под белым одеялом, находишь маленький острый камешек. Крепко сжимаешь его в кулаке и прячешь, снова бездействуешь…

Купец вонзает ещё три иглы. Твоя рука посинела – ты едва ли можешь сжимать её правильно, так что она будто действует сама по себе. Четвёртый бросок старика… Момент, когда ты срываешься с земли и делаешь резкий бросок прямо в летящую иглу своим маленьким камешком. Свист расколот звоном и маленькой искрой.

Столкновение снарядов. Ты парируешь его и это первая игла, не настигшая бедного древа… Торговец застыл, заметив только то, что он… Не попал. Маленькая голова в тканевой шапке поворачивается к тебе с широко раскрытыми глазами. Ты медленно переводишь глаза на него в ответ, замерев в неудобном положении сразу после запуска своей щепки.

Вы оба молчите… Ты оперативно садишься на место в позу лотоса и дуешься вновь. Только хмыкнешь в недовольство, а старик усмехнётся почти в тот же момент.

— Ничего-ничего, а что-то да есть… — Он снова достаёт что-то из кармана, но на этот раз не монокль. Медленно встаёт, кряхтя, как подобает седобородому старику. Подходит к твоей опечаленной фигуре и подает рукоятью вперёд маленький ножик. — А попробуй с этим! — Ты поднимаешь голову и видишь в его загоревшихся глазах некий азарт…

Глава 12.3. — Подготовленность

Ты принимаешь этот подарок, немного колеблясь, но точно не против бесплатного клинка. Хватаешься за него и с этого момента начинаются твои отчаянные попытки повторить собственный трюк…

Сначала сбить иглу старика точно так же, но теперь “этим”. Провал… Ещё попытка… Провал. Снова, теперь задание попроще. Провал… И вновь, и вновь, и ещё раз… Даже просто заставить ножик застрять в дереве – непосильная для тебя задача. «Но почему?»

Ты делаешь одышку после более чем пятидесяти неудачных попыток подряд.

— Всё, это бесполезно. — Поднимает руки торговец, садясь на место. Огонь в нём потух так же внезапно, как был зажжён. Ты вытираешь пот с лица.

— Давай ещё раз…

— Не, если шанс того, что ты сделала в первый раз составляет один к пятидесяти, то это крах таланта. Эх-х, я уж подумал, что нашёл в тебе нечто невероятное! — Драматизирует он как настоящий актёр, но его эмоции можно понять. Ты открываешь рот, но ответить нечем. По крайней мере, на эту тему. Ты опускаешь взгляд. Снег под босыми ногами…

— Почему я до сих пор не замерзаю?

— Хороший вопрос. — Подмечает вернувшийся к костру старик. — Пока ты не начнёшь испытание – твоё тело в статичном состоянии. Тебе не нужно пить или есть, а сон используется только для поддержания здоровой психики.

— Но я чувствую усталость…

— Она быстро пройдёт. Хотя вечно ты тут сидеть не сможешь. Примерно месяц или два и это подземелье закроется…

— И тогда…

— Провал. Скорее всего, ты умрёшь. — Снова жестокая правда режет ножом по сердцу. Таким же, какой ты сжимаешь в левой руке. Эту деталь замечает бородатый собеседник.

— Кстати, ты ведь левша? — Он показывает пальцем на твой хват. Ты пожимаешь плечами и перехватываешь в правую руку. Тебе всё равно какой из них бросать, есть или писать. — Интересно… Хотя нет. Брось эту затею. У тебя нет таланта ни в чём, как и показывали параметры. Ты просто удачливая. Иногда. — Он ложится у костра. Его доброта заканчивается здесь. Бородач начинает храпеть под вечер, а ты… Продолжаешь бросать несчастный кинжал. Десять бросков, сотня, две, тысяча… Уже ночь. Запястье растянуто, и рука превратилась из синей в красную.

Как и сказал старик – тебе не нужен сон, не нужен отдых, не здесь… Ты застываешь в этом истощённом состоянии, но “хуже уже не будет” – эта избитая фраза подходит как никогда…

Утро. Тёплое солнце снова стремится к высоте от самого горизонта. Дедок храпит и наслаждается сном, первыми лучами, пронизывающими через сухие кроны деревьев. Но торговца будит не птичка своим прекрасным пением, не этот самый лучик, его выносят из дрёмы ногами вперёд с помощью неожиданного стука железа по соседнему дереву, который уши, забитые волосами и тканями, наконец соизволили уловить.

— Что? Нападение? К оружию! — Вскакивает он мгновенно, обнимая свои ящики с припасами, и кричит. Ты пугаешься и роняешь нож из рук, оборачиваясь на него. От него остались - затупленное лезвие с несчётным количеством зазубрин и насквозь пропитанная твоим потом рукоять. А в округе не сыскать такого дерева, которое не имело бы отметин от твоих бросков. Это зрелище наблюдает по кругу торговец с выпученными глазами. — Матерь божья…

— Не кричи так… Я чуть не порезался из-за тебя. — Ты жалуешься на него и решаешь сделать перерыв как-раз сейчас, в очередной раз поднимая упавший ножичек.

— Ты всю ночь метала эту штуку?

Ты смотришь на лезвие, потом на старичка.

— Ну да… — Ты не отрицаешь этот факт, уже без проблем жонглируешь этим оружием в своей руке во время диалога и крутишь его между пальцев от скуки, как торгаш делал с иглами.

— Как интересно… — Кивает он медленно будто сам себе. — Ну, покажи-ка свой прогресс. — Он машет рукой в сторону древа. Ты следуешь зрачками за его движением и метаешь почти мгновенно, как по команде. Он летит – летит ровно и быстро. И пробивает древо, врезается кончиком лезвия и остаётся там несколько секунд, прежде чем падает от перевеса кинжала на другой стороне.

— Есть над чем работать… — Не так удручающе, как вчера, но тон его явно выражал надежду на большее. — Тебе не хватает чистой силы. Бросать то ты бросаешь, но одной точности для убийства монстра очень мало. Нужно пробить его защиту… — Он подходит к древу и поднимает твой тупой нож, затем подходит к тебе, но не отдаёт его, а разворачивается к цели. — И пробивать желательно навылет... Один удар и одно убийство. Враг выжил? Подал тревогу? — Он примеряет рукоять к своей руке и обхватывает её своими пальцами как музыкант касается струны и поднимает над головой, вставая в странную стойку. — Поздравляю. Ты труп. Таков удел метателя. — Последняя фраза и резкий шаг вперёд с догоняющей сзади рукой в замахе. Взлёт! Как с арбалетной мощи выпорхнул кинжал, а торговец завалился по инерции всем телом вперёд, словно сам сейчас полетит за снарядом. И тот впивается в кору, как хищный клык. Намертво застрял вполовину длины полу-ржавой стали… — Ну, если у тебя нет чего-нибудь ещё. А это как-раз твой случай.

— Ясно… — Ты смотришь на результат старика. С ним лучше не связываться… Этот нож теперь вытащить оттуда невозможно – ты подбегаешь и тянешь изо всех сил. Потрачено.

— Ты главное не суетись. Лучше секунду подумать, получше встать, поровнее бросить. Вот, будешь капусточку?

— Я не люблю капусту… — Ты отмахиваешься, но он берёт тебя за руку и кладёт кочан в руку.

— Теперь кидай это.

Ты недоумеваешь, а тот лишь хихикает.

Делать нечего… И с утра до вечера ты только и делаешь, что кидаешь всяческие предметы, которые вручает тебе этот старик. Не спрашиваешь зачем или почему это должна быть капуста, орех, коробочка, иногда что-то тяжёлое, что нужно обхватить двумя руками – какой-нибудь раскладной стул, новый нож, старый нож, иглы, молоточки, топорики… И всё до тех пор, пока не сумеешь нанести существенный ущерб этим “чем-то”. Не день и не два продолжалась, пожалуй, самая необычная тренировка в твоей жизни.

Через неделю у тебя получалось всего понемногу. Конечно, не идёт ни в какое сравнение с уровнем твоего весёлого “учителя”, но теперь твой уровень явно не ноль. Вы часто говорили в перерывах. Обо всём и ни о чём. Если бы у тебя был дед, то этот чудаковатый вполне сошёл бы за родного в вашей семье. Не такой уж он и плохой.

— Ах, кстати… — Как-то раз начнёт торгаш у костра, жуя вяленое мясо и делясь с тобой чисто ради того, чтобы не потерялось чувство вкуса, и привычка есть вовремя в этом месте. — Зовут то тебя как?

— Ты разве не смотрел в параметрах?

— Там указана информация о тебе самой, а не твоей личной жизни.

— Вот оно что… А тебя?

— Тебя зовут “Вот оно что”?

— Джухон я. Ты тоже ответь.

— Джухон… Ну и имечко, тебя родители совсем не любят?

— Какого чёрта? — Ты возмущаешься, не просто бесишься – это обидно и грубо.

— Это же мужское имя. Слушай, почему ты пацаном-то притворяешься?

— Папа сказал… Что так жить будет проще.

— А… Так вы из этих…

— Из каких?

— Ну, беднячков если ловят, то в рабов-рабочих пускают. А девочек, ну… Лучше тебе не знать. Правильно делал твой отец значит. Но знаешь… Рано или поздно придётся решать. — Он вырвал зубами кусок мяса, а оставшийся в руке ломтик вытянул в твою сторону в качестве указки. — Найдутся люди, которые узнают правду или тебе захочется открыться самой, понимаешь?

— Ну… Нет.

— Ясненько... Повезло тебе, конечно, в одном с маскировкой под мальчонку.

— В чём?

— Смотреть не на что. — Хрюкнул со смеху мужичок. Ты цыкаешь в сторону. — Нет, хах! Ну представь, будь ты хоть чуть более женственной…

— Всё, хватит! Я иду тренироваться. — Ты кидаешь исподтишка снег ему в лицо, заставляя заткнуться. Теперь попадаешь с любого угла и позиции чётко в цель. Он плюётся этой белой пылью, отряхиваясь и вставая за тобой с кряхтящим хохотом, но через пару секунд успокаивается, становится серьёзнее.

— Ты же понимаешь, что одними бросками ножа всё подземелье не пройти? И всё равно так стараешься.

— Не напоминай мне об этом. Я не хочу думать о том, зачем я всё это делаю. Я просто хочу домой. И я пытаюсь пробить туда дорогу. Метанием или чем – это совсем не важно. — Ты снимаешь с пояса личный ножик и становишься на позицию. Ещё немного… Как можно лучше подготовиться к тому, что ждёт тебя впереди и наконец идти…

Ещё неделя… В этот раз ты задаёшь вопросы – много вопросов. А старик этот – бестиарий навыков, опасностей и монстров. Даже если он местный помощник всякому участнику подземелья – ты определённо общаешься с ним намного дольше других, он с интересом продолжает абсолютно любую тему: от всемирной до интимной. Едва ли каждый тратил так много времени у этого костра, прежде чем приступить к первому испытанию. От него требовали вещей, швыряли тому монеты и уходили. Иногда говорили спасибо, иногда вытряхивали скидку. А у тебя за душой ни гроша, но, кажется, он получил намного больше, чем ожидал.

Кто такие гоблины? Что делать, если тебя схватил один, два, четыре? Кто ещё здесь есть и что подстерегает тебя, кроме зеленокожих? Он рассказал всё бесплатно. Может, рассказал бы и другому путнику, если бы тот хотя бы раз спросил.

Ещё неделя… Ты практикуешься в битве. Этот бородатый мужичок ещё ниже, чем кажется. Когда он согласился стать спарринг партнёром и впервые стянул с себя багаж, то стал больше похож на тощего гнома с тёмной кожей.

Внешность обманчива, даже если ты сильнее физически – он улаживает тебя на лопатки, в своём то возрасте! «Вот же гад…» — Ты бьёшь кулаком по земле, почти подаёшь знак “сдаюсь” в очередном раунде, но сгребаешь снег и лёгким движением руки подбрасываешь скомканный снежок вверх. Он вздымает подбородок, отвлекается всего на мгновение и в этот момент ты бьёшь его лбом в нос, сбрасывая с себя.

— Грязный трюк… — Хихикает купец.

— Все гоблины грязные, так ведь? Не хочу, чтобы они долго меня держали.

— Ужасно дерёшься. Говоришь, на тебя четверо мальчишек наваливались? С такой техникой и силой остаётся только плакать.

— Дедок, ты обиделся что ли? Ладно, ты не гоблин.

— В тебе проснулось чувство юмора, фарфоровая кукла?

Вы сцепились снова, как собаки.

Глава 12.4. — Недосказанность

Сначала это была лекция об основах ведения ближнего боя, теперь у тебя только одна задача: вырвись и беги. И каждый раз ты применяешь новый необычный способ. Критическое мышление растёт как на дрожжах. Ты понимаешь, что на самом деле никакая это не реальная тренировка тела.

Если метание на первой неделе действительно дало свои плоды в развитии навыков, то вторая и третья использованы торговцем лишь для одного – изгнать страх. Он показывает – что с тобой может случиться. Мягко и смешно, но правдиво и на каждую ошибку говорит “всё, ты труп”.

И на этом тренировка сегодня заканчивается, ночью ты обдумываешь ошибки и отдыхаешь морально, а утром продолжаешь… Что-то делать… Пробовать всё, заучивать конспекты старика о подземелье, запоминать каждый урок, каким бы странным тот не показался. В общем, как и всегда – пытаешься выжить.

На утро двадцатого дня ты выходишь за границы этого спокойного и неизменного леса. Стоишь на перекрёстке трёх дорог, исключая ту, что ведёт назад.

— Держи, Джухон… — Без издёвки произносит твоё имя этот дед. В руках его кинжал – не метательный, таких у тебя целая пачка на поясе. Это боевой нож для левой руки. Он не зазубрится от пары бросков, не сломается от пары ударов и не погнётся. Единственное оружие ближнего боя. Правая рука твоя всегда свободна и с её стороны множество лезвий в упакованном виде. Не звенят и не шумят при передвижении. Один зацеплен на ноге, другой у плеча, третий вообще к спине. “Мало ли как тебя прижмут” — Объяснял это решение старик, повесив на тебя столько ремней. Но больше, чем ткани и однотипные ножи – он выдать бесплатно не мог… Даже если очень хотел.

— Спасибо, дед.

— Меня зовут Лемуш.

— Какое странное имя. Тебя родители совсем не любили?

— Иди уже. — Даёт тебе пинок под зад торговец, сначала заливаясь смехом, а потом безмолвно махая рукой вслед уходящему от него путнику… Тебя провожают. Впервые. Когда ты оборачиваешься и видишь этот жест – ресницы твои мокнут и глаза моргают чаще, дыхание спёрлось, ты чуть не плачешь, но точки невозврата достигают чувства, когда ты видишь, как этот старик… Исчезает. Рассыпается на глазах вместе со всем лесом и костром. Это зрелище жестоко. Ты осознаёшь нечто важное, поворачиваешь назад и бежишь к нему.

— Стой! Что? Куда ты?! Я ещё… — Ты протягиваешь руку и ловишь от него лишь пепел, устремлённый куда-то вверх… Теперь на месте твоего второго дома только пустое поле. И снег… — «Столько хотел тебе сказать…»

Когда испытание началось, а зона подготовки покинута – она больше не нужна, потому испарилась.

Ты тратишь пять минут, сидя на коленях, чтобы поплакать. Слёзы не помогут, так он сказал, но эти слёзы предназначены именно этому назойливому старику. Которого никогда не существовало…

Был ли он когда-то? Построен ли из реальной души или просто бездушная иллюзия, созданная подземельем? В твоей памяти он точно настоящий…

Глава 13.1. — Мрачность

«Сто двадцать семь… Сто три… Девяносто два… Пятьдесят один…» — Ты идёшь по левой дороге. Выбираешь одну из них по плану и решительно шагаешь, отсчитывая шаги до ближайшего ориентира.

«Тренировка с Лемушем показала ещё одну мою особенность…» — Ты вспоминаешь о чём тебе говорил торговец. “У тебя очень развито пространственное мышление”. Ты можешь буквально выставить метр в своих глазах и с поразительной точностью определить расстояние до цели. А после метания эта особенность выделилась ещё сильнее. «Это очень поможет в бою… Хотя сражаться мне всё-таки ни с кем не хочется… Уличные драки это одно, а монстры…» – Тебя настигает неуверенность и скорость ходьбы становится медленнее. Ты смотришь на свою первую цель. Пещера… Рядом с ней табличка.

«Освободите пленных… Хотите сказать, они ещё живы? Или их не трогают до моего прихода? Как же я ненавижу это подземелье с его условиями…» — Ты вздыхаешь устало, ищешь нужное для прохода дальше – источник света. Факел должен быть где-то здесь, по словам старика. Может, чуть дальше? Внутри?

— В такой кромешной тьме я ни в кого и ничего не брошу… — Сразу же замечаешь первую проблему, которая рушит все планы и подготовку, но тут не должно быть монстров, если вести себя достаточно тихо… Тише воды, ниже травы – и тогда все они продолжат сладко спать.

«Смотри под ноги и всё будет в порядке…» — Ты стоишь у чёрного провала. Ветер несёт из глубины пещеры густой, мёрзлый выдох земли, пахнущий сыростью, стылым камнем и чем-то древним, будто мгла пряталась здесь веками. Снег хрустит под сапогами, но уже через несколько шагов он остаётся позади. Впереди – тоннель, высокий, арочный, как гигантская пасть, навевает воспоминания... Совсем не приятные. Ты переступаешь порог вместе с выдохом, и мир меняется. Холод внутри не тот, что снаружи – не колючий, не вьющийся. Он вязкий, почти влажный, как будто лицо обдали ледяной водой. Свет снаружи гаснет быстро: с каждым шагом серое становится угольным, угольное — чернильным, а затем приходит полная тьма. Такая, что не видишь ни рук перед собой, ни стен, ни потолка. Только звук шагов, эхом гуляющий по камню, и собственное дыхание, всё громче, всё ближе.

Ты инстинктивно касаешься двумя пальцами левой стены и ведёшь мысленную ломанную полосу вслед за собой, вымеряя шаги в уме, чтобы успокоиться и запомнить – сколько придётся бежать обратно.

Идёшь дальше, ведомый лишь касанием — гладкой ли стены или обломков, рассыпанных под ногами. Поначалу тоннель прямой, как стрела. Ты держишь в голове единственную линию — вперёд, только вперёд. Но затем что-то меняется. Стена уходит вбок. Ход раздваивается. Потом снова. И снова.

«Лабиринт…» – Ты усмехаешься. Маршрут у тебя в голове уже построен. Левая рука перестаёт шуршать по стене и теперь это задача правой – ты переходишь в тоннель справа. Теперь стены становятся теснее. Проходы — уже. Иногда приходится ползти, иногда — застывать, чтобы прислушаться. Где-то капает вода, где-то шорох — неясный, может, твой собственный. Пространство становится зыбким, будто пещера сжимается и расправляется. Повороты не следуют логике, ты всё чаще сомневаешься: не проходишь ли уже здесь дважды? Не делаешь ли круг? Правильно ли следуешь? Сомнения прочь. С закрытыми глазами, ориентируясь только на звуки. Достаточно острый и чистый слух позволяет сделать это. Факела всё нет… Никакого света. Тревожно. Тяжело держать себя в руках и продолжать шаги в терпкую неизвестность. Иногда дыхание срывается – ты делаешь резкий вдох с хрипом и оглядываешься. Правда, это действие ничем не поможет, пока глаза твои закрыты.

Темнота больше не просто снаружи — она внутри. Словно вползла под кожу. Отсчитано больше тысячи шагов. Ты не знаешь, где восток и где запад, не помнишь, сколько времени прошло. Здесь нет времени.

С правдой надо жить, как при огне: ни сильно приближаться, чтоб не обжег, ни далеко отходить, чтобы холодно не было. «Сойти с ума в этом месте проще простого» — Ты трусишь головой и ступаешь ещё шаг.

Клац. Звучный щелчок под ногой. Зрачки расширяются. Ты наступаешь не туда, куда надо. Первый совет – если механизм под ногами – пригнуться. Над тобой мгновенно выстреливает копьё, вонзаясь в стену и разбрасывая отколотые крошки. Смертельная шутка архитекторов. Звон металла – снаряд падает наземь, ты подбираешь его наощупь, рассматривая максимально близко. Первая ловушка. До этого всё было отлично, но твоя бдительность падает, терпение на исходе. Что-то шевелится в соседнем тоннеле. Тот, что ещё не исследован тобой, который тебе не нужен как-раз из-за этого странного шума.

«Да где этот факел?!» — Ты пытаешься ускориться, ведешь рукой по стене уверенней, ощущая каждый изгиб холодных камней, из которых складывался этот лабиринт. Ничего не узреть дальше своего носа ровно до того момента, пока сам нос не упирается во что-то.

Стук лба о неожиданную стенку. Ты бросаешь копьё во второй руке, проводишь обеими ладонями по поверхности — нет щелей, ни малейшего намёка на продолжение. Поворот был неверным. Безусловно стена, как внутренняя сторона могильной плиты. Тупик.

«Нет… Как так?» — Ты не веришь осязанию с кончиков пальцев, слабо бьёшь носком, прислоняешься всем телом и пытаешься разглядеть. Тут не то, что обещанного факела, даже дороги нет.

«Он соврал? Нет, ему незачем, правда ведь? Старик…» — Ты оборачиваешься, собираясь вернуться…

И тогда раздаётся смех. Высокий, дерганый, будто кто-то захлёбывается злорадством. Он режет тишину ржавым кашлем. Откуда-то из темноты, почти за спиной. Не громко — но достаточно, чтобы тебе захотелось отшатнуться, спрятаться, сжаться в комок. Ты не видишь его сразу — только чувствуешь. Как будто воздух стал злее. Затем глаза привыкают к оттенкам черноты, и из полумрака проступает силуэт. Маленький, сгорбленный, кривой. Нечто вроде гоблина, как он описывался торговцем: длинные пальцы с кривыми когтями, нос как затупленный саблезубый клык, глаза — как два уголька, в которых пляшет злоба.

— Заблудился? — шипит оно, наклоняя голову, будто изучает. — Ай-ай-ай… Не туда свернул. А теперь... теперь назад — некуда. Существо делает шаг вперёд, и звук его шагов — мерзкий, чавкающий, будто лапы в слизи.

Ты инстинктивно отступаешь, но за спиной — тупик. Камень холодный, глухой. Ты как загнанный зверь. Оно умеет говорить. Или просто имитирует заученные фразы, как попугай – больше похоже на второе, ведь лапа его растопыривается с жадными когтями. Ты достаёшь кинжал в левую руку, а правой продолжаешь искать чудо, вырезанное, возможно, в тупике. Хват ножа дрожащий, неуверенный. Это уродство вызывает тошноту и ненависть с первых секунд. Тебе даже касаться его не хочется, смотреть тоже, но если отвести взгляд, кажется, что он набросится мгновенно... Ты замираешь, останавливая дыхание и только сердцу не прикажешь встать.

Глава 13.2. — Мерзость

Если бы треугольники создали себе бога, он был бы с тремя сторонами. В тебе зародилась неуместная мысль о том, что у зелёного существа мышление примерно то же. Для него ты здесь – низшее существо, а он разгуливает как царь у себя дома и даже насмехается. Тебя это злит, не только пугает. Может он тут не один? Приближается… Нет времени колебаться. Его так же легко потерять из виду, как комара, что заставил своим визгом проснуться среди ночи и куда-то исчез до тех пор, пока ты снова не закроешь глаза. Ты срываешься с места, отталкиваясь от стены. Импульс и твоя собственная сила с ножом перед собой. Первый в жизни удар, с выкриком и остриём в чужую плоть – прямо с размаху, не выслушивая его речей.

— Сдохни! Мо-онстр! — Ты валишь его на землю всем своим весом, вырываешь нож и на одежду хлещет холодная чужая кровь. Существо в растерянности – злоба, исходящая от тебя, пугала его не меньше, чем он тебя. — Тебе конец! — Ты кричишь охрипло ему в лицо, еле различимую уродливую морду. Показываешь своё мнимое превосходство с первых секунд. Грудь колесом – очередной замах, обхватив своё оружие обеими руками и вознеся его над головой гоблина, пока тот корчится и больно кашляет. У него в груди дыра, ты грызёшь губы, набираешь слишком много воздуха в лёгкие и тоже кашляешь после крика. Вместе с этим наносишь второй удар в мясистый нос врага. Он орёт – у него нет слёз, лицо его кошмарно, как у визжащего призрака из шкафа. Ты сидишь прямо на его рыхлом пузе. Одни кожа да кости – не развитые мышцы, только острота на длинных четвёрке пальцев. Одна его лапа вонзается тебе в бедро грязными когтями. Он ещё не умер! Какая живучесть… И жажда крови… Теперь ты ревёшь вместе с ним и вонзаешь нож в третий раз – теперь точно в сердце, но он брыкается вопреки всему, отвергая смерть без последствий для тебя. Он оставляет глубокие раны – на твоей ноге совсем не защиты – впившиеся в кожу кривые когти, как крюки, раздираюсь по линии, которую монстр ведёт до твоего колена, прежде чем остановиться, ведь ты находишь силы вогнать лезвие в грудь ему четвёртый раз и только тогда успокаиваются возгласы из преисподней... И твои тоже…

Самые храбрые войска набираются из людей отчаявшихся, готовых на все, потому что им нечего терять.

Ты шипишь и плачешь, продолжая сидеть на этой зелёной мерзости. Двинуться сложно – ты осторожно касаешься дрожащей правой ноги, пульсирующей кровью от продольных порезов – сразу три красных полосы, жжёт похуже пламени. Такие же горячие падают твои слёзы.

«Как же больно…» — Стиснув зубы, пытаешься встать, но раненая нога не слушается. Остаётся только вздыхать и думать, пока голова кипит от причинённых страданий…

Ты бросаешь нож в сторону и падаешь на здоровую ногу, перекатываешься, часто дышишь, будто сейчас задохнёшься, не можешь отнять второй руки от самой глубокой части раны и целую минуту просто лежишь в стенаниях. Надеешься на чудо. «Сейчас пройдёт… Пройдёт…» — Вытираешь заплаканное лицо, перекатываешься ещё раз ближе к стене и отвлекаешься на труп. Под ним смешанная лужа – там слились твои старания, его вопли и ваша общая кровь неясного цвета. Если бы тут ещё был свет… А может оно и к лучшему – то, что ты не можешь разглядеть его лица и своей раны, которую обматываешь теперь, когда режешь на лоскуты штанину с нетронутой ноги…

— Ммх… У всех эти когти… — Выходят отголоски усталости и сдержанных стонов. — А у меня только один… — Ты с усмешкой брошенный нож — Тупик… Но не совсем… — Ты начинаешь думать шёпотом, вспоминаешь ту линию, что проведена сюда от самого начала в твоей голове. Ты знаешь этот маршрут, он неверный, но изученный. Карта, которую тебя дали… Отзеркалена.

«С самого начала нужно было идти налево» — Ты вздыхаешь и поднимаешься неуклюже. Какая глупая ошибка.

Тебе предстоит долгий путь назад… Потом вперёд и ещё раз назад, но уже в другом тоннеле.

Одна только мысль об этом давит на плечи и тянет упасть на колени, повалиться как этот мёртвый гоблин и больше не вставать.

«Я больше никогда не буду падать с лестницы…» — Утирая последние слёзы, ты уходишь от тупика. Никакой награды за убийство – только сожаления и сомнения в себе. Холодный расчёт и бездушный взгляд тогда сменились горячим безумством. Страх всё ещё управляет тобой. Ничего, первый блин всегда комом…

Через десять минут ходьбы и лазания меж узких стен, ты снова слышишь лишние звуки, не принадлежащие тебе. Держишь правой рукой исцарапанную ногу, что онемела неприятно и противно пульсирует самая глубокая часть раны, будто кровь всё ещё идёт или что-то сейчас вывалится оттуда. Вторая рука скребёт остриём ножа по стене, и ты оглядываешься вперёд-назад без конца, словно можешь видеть в темноте.

«Ещё один?» — Зелёная морда уже мерещится перед глазами. Хотя в этой пещере она скорее серая. Да, они страшные, но их можно заставить бояться, прямо как тебя.

— Выходи, тварь! — Твой крик подобен рёву зверя, только девичьим тоном. Монстр смеётся в ответ, но ты хотя бы понимаешь откуда – он впереди. Пока источник звука сохранился в памяти – ты роняешь нож из левой руки и хватаешь сразу два ножа между пальцев.

С пояса выстреливает град клинков. Время проверить твои навыки по-настоящему. Он вертится и кряхтит в темноте. Звон, щебет и стук – каждый из ножей – сначала первые два, затем вторые – нашли свою индивидуальную цель. Один отскочил от стены, второй впился в чьё-то мягкое тело и заставил существо вопить, а последние просвистели мимо, только задев его гигантские уши.

Не лучший результат – один из четырёх. «Этого мало!» — Ты напоминаешь себе о живучести прошлого чудовища. Минимум четыре – должны были попасть все… Следующими в ход пускают иглы. Существо из мрака как дикий пёс – встаёт на четвереньки и бежит тебе навстречу обезумевший.

— Нет! Пошёл прочь! — Ты бросаешь всё, что у тебя есть. Одна игла летит ему в глаз, и он спотыкается, а ещё три входят по плечам. — Упал! — Выдыхаешь с громкой фразой и будто насмехаешься. Незамедлительно рвёшься вперёд, подняв снова боевой кинжал и на этот раз прицеливаешься получше, чтобы вонзить его в голову этой твари. Оно успевает выпрямить свой кривой нос после падения и смотрит исподлобья на “коршуна с единственным когтем”, который тут же пробивает череп монстру. Кровь плескается в лицо. Воняет, ты кривишься и отскакиваешь, падая назад… Конец. Ты медленно отползаешь, обрывая вторую жизнь за сегодня и делая одышку. Глаза давно способны рассмотреть черты урода, что нападает всегда так уверенно. С макушки лысой стекают водопадом фиолетовые ручейки. И руки твои тоже фиолетовые…

Ты смотришь на собственную ладонь с диким отвращением, не зная, что сказать себе… Молча встаёшь и начинаешь собирать потраченные предметы, складывая по одному на место в свой пояс, только в самом конце берёшься за кинжал, застрявший в черепушке, и вырываешь его силой, отведя взгляд. Хватит смотреть на это безумие… Но трупы отражаются в очах даже если глаза твои закрыты. С раненой ноги переходит рука наверх, прикрывая рот от странных позывов. Через несколько секунд тебя стошнило. Хорошо, что тебе не пришлось завтракать в этом месте. Ты откашливаешься, суженные зрачки и покусанные губы дрожат.

Ты огибаешь мертвеца, упёршись взглядом в стену и наконец проходишь к тому месту, откуда начался лабиринт…

Глава 13.3. — Бледность

«Налево…» — Ты уже почти шагаешь дальше, но останавливаешься, оборачиваешься на свет – выход из пещеры. В голове рождаются сомнения, и ты разворачиваешься спиной к тоннелям. — «Чуть позже, пожалуй…» — Твою голову в пьяном угаре после недавних событий посещает гениальная мысль… Ты выходишь из пещеры на свежий воздух, раскинув руки встречаешь солнце, уже заходящее за горизонт. До самого вечера пришлось бродить в лабиринте.

— Фух... — Ты падаешь на спину в особый, не холодный снег и позволяешь себе короткий перерыв. На небе появляются первые звёзды… Жаль, что это небо не настоящее. Или же всё здесь реально? На нос падает снежинка. Ты чихаешь, кашляешь, переворачиваешься на бок и смеёшься, не понимая причины. Солнце уходит, скрывается и глаза твои медленно закрываются…

Утро. Ты понимаешь это потому, что солнце снова скользит по волосам сквозь сырые чёрные древа, маленькими лучиками освещая уснувшего на улице ребёнка. Что ж, тебе не впервой дремать в таких условиях.

— Утро… Что?! Как долго я спал… — Ты оборачиваешься на вход в пещеру и видишь, что он… Закрыт. Кто-то уронил гигантский валун прямо перед главной дырой, раздавив в щепки табличку с заданием. — Нет! Как так? — Ты вскакиваешь на ноги и жалеешь об этом, сразу поскальзываясь на раненой ноге и урываясь лицом в снег.

— Тьфу! Чёрт… — Плюясь снежинками с языка, хватаешься за ногу и вздымаешь голову на камень… На нём были нацарапаны буквы, теперь только на твоём языке, будто объявление персонально. Прочесть личное письмо довольно просто, всего одно слово вырезано чётко и без прикрас: “Провалено”.

— Не может быть… — Разинув рот, не смеешь сделать лишний шаг. Послание повергло в шок.

«Ограничено по времени – логично, но что теперь? И что с остальными двумя путями? Неужели, провалены все?» — Страх нахлынул в новом ключе.

Ты спешишь к развилке у поля, что раньше было лесом с костром и твоим приятелем. Ни того, ни другого, ни третьего… Заместо трёх путей – заметённые снегом тропы, такой же валун на перекрёстке всех путей. И со всех сторон написано: “Провалено. Текущее количество участников: [0]”. Боль в груди сжимает сердце. Ты хватаешься за неё, оглядываешься, чувствуешь холод, что приходит вместе с неудавшейся погодой – всё вокруг сгущает краски до суровой реальности. Снег под босыми ногами вновь жжёт своим морозом, ветер больше не тёплый, будто всё вернулось на круги своя, больше не заботясь о твоём удобстве. Никаких табличек – все они разбиты. Никакой пощады – ты замерзаешь… Выдыхаешь горячий пар, истрачивая остатки энергии в теле. О тебе будто забыли. В этом подземелье больше нет участников. Это больше не подземелье… Просто – зима. Такая, какой она должна быть.

Зубы стучат, пока ты пытаешься найти способ согреться; срываешь сухие ветви с мёртвых деревьев и разводишь костёр, чувствуешь, как живот урчит от появившегося голода, жуёшь снег, чтобы восполнить жажду, пока губы не посинеют. Кровь, стекающая с ноги, превратилась в красный лёд.

— Подождите… Я ещё здесь… Вытащите меня отсюда… Я же ничего не провалил! Я просто вернулся! Я начну сначала! — Дрожащие руки точат камни, пытаясь высечь ещё пару искр – костёр быстро тухнет... Ты бесишься – пинаешь к чёрту все собранные ветви и бежишь к треклятому “провальному камню”.

«На втором пути должен быть форт гоблинов…» — Суровое выражение лица говорит о том, что ради выживания ты отправляешься на испытание под номером два уже сейчас. Медлительность ни к чему, некогда зализывать раны. Плевать, что это место больше не видит тебя, ты заставишь его повернуться к тебе лицом снова. Шаг вперёд – занесённый поднявшейся пургой. Пока ещё чувствуешь землю под ногами, пока ещё сами ноги не отняло до конца.

Воздух обжигает лёгкие, об выставленную руку, что защищает лицо, бьются сотни тысяч микроскопических льдинок в час. Она вся красная, а ты синяя, пальцы на ногах и руках чернеют, ты плачешь, но слёзы замораживает градус ниже нуля. Кажется, впереди ничего нет – всё стёрлось белой краской. Или просто замазано ей… Ты щуришь взгляд, кусаешь губы, чтобы вспомнить, что они есть. Боли не чувствуешь. Дрожь не контролируема уже давно.

Ты продираешься сквозь безмолвную белизну, с трудом различая границы мира. Пурга, казалось, только что решила оставить тебя в покое, раскинув последнюю пригоршню колючего снега в лицо и, вздохнув, уползла прочь по горизонту. Снег хрустит под ногами, каждая твоя ступень – немой крик в этой бескрайней тишине. Мороз впивается в щеки острыми зубами, дыхание вырывается белыми клубами – будто духи зимы наблюдают за тобой с каждым выдохом. И вот – ты замечаешь тени. Сначала едва уловимые, как пятна на снегу, но с каждым шагом они становятся всё чётче. Каменные зубцы, пронзающие серое небо. Небольшой форт, грубо выложенный из камней и старых бревен, словно вырастает из сугроба, как рана на теле зимы.

Он нелепо крив, перекошен и кажется заброшенным... но ты чувствуешь: он ещё живёт. Из одной бойницы поднимается тонкая струйка дыма. Над воротами развевается чёрное знамя, на котором белой краской выведен злобный силуэт — оскаленное зелёное лицо.

Ты приближаешься осторожно, тащишь раненую ногу, как мешок. Снег поглощает звук шагов, упираешься в стену и делаешь одышку под деревянным козырьком, а соседи твои – сосульки, выстроенные уже в полноценную баррикаду своей длинной. За расщелинами в стенах мелькают тени: мелкие, юркие, недоверчивые. Местные гоблины. Их форт не велик, но в этой снежной пустоте он – единственный оплот жизни, пусть и враждебной, мерзкой, цепкой жизни. Здесь пахнет гарью, потом, мясом и страхом.

Ты замираешь у подножия стены, переводишь дух. Что ждёт за этими стенами? Наверняка, лишь битва за ещё один день в мёртвой земле, где белый снег хоронит не только тела, но и надежды.

Кинжал уже в левой руке, клыки придавили нижнюю губу. Ещё один полный вздох через нос. Выстроить приоритеты… Первое, что тебе нужно от них – не кровь, а жар. Костёр – тепло. Мясо – еда. И неважно чьё оно, ты готовишься поджарить даже хозяев этого места, если понадобится. Нужно только попасть внутрь…

Глава 13.4. — Жгучесть

«Самый верный способ – пробраться ночью… Вот только к ночи я частью наружного декора стану…» — Ты проскальзываешь по стене, вдоль неё обходишь по нескольку раз. Маленький форт – мало гоблинов, а может их там тьма, забитая в одном сарае. Снаружи это кажется целым замком, но внутри одни руины… Кажется, гоблины тут лишь захватчики, а не хозяева. Они соорудили палатки из веточек и подпорки для рушащихся крыш ещё наполовину целых конструкций. Строители из них такие же, как из тебя профессиональный убийца. Рыскают в поисках чего-то под снегом. Наблюдать со стороны невыносимо холодно. Ты собираешься с силами и находишь место, где между брёвен и каменных кирпичей можно вонзить свой нож, чтобы использовать его для карабканья. На одну из четырёх ветхих башен по квадратному периметру.

— Так-с… Раз… — Дрожащая рука хватается за выпирающий булыжник. — Два… — Шёпотом выдыхаешь про себя, вытаскивая нож и врывая его в следующую щель повыше да поглубже. — Лишь бы не выскочил…

Нога соскальзывает с уступа уже в двух метрах от земли, стирая крошки с баррикады. Те падают вниз россыпью и не издают ни звука – их ловит снег.

Ты смотришь вниз, упасть отсюда не страшно, мешает взобраться только правая нога, забинтованная вслепую. И ветер, кусающий за нос. В отсутствии боли есть свои плюсы, только время твоей жизни тикает поминутно. Не заметишь, как свалишься в один миг или уснёшь на полпути. Ничего – лазать по деревьям ты точно умеешь лучше других. Перекошенная стена даже легче. Ты добираешься до вершины меньше чем за минуту. Всё заторможено, а действовать нужно быстро. Колени бьются в деревянный пол и доски противно скрипят. Ты слышишь, что внутри башни кто-то копошится и жалуется на звук. Писклявый голос и противные звуки в их языке – гоблины повсюду, только наверх не смотрят. Все свои курносые морды уткнули вниз и бродят под внутренними стенами в тёплых мехах.

Ты же – прилёгший мешок, притворяющийся мертвецом. Под телом толстая верёвка. По углам смотровой вышки раскидан всякий мусор – ветки, угли и кое-что блестящее под завалом… Круглое. Ты ползёшь туда на четвереньках, разгребаешь и достаёшь обданный морозным дыханием стальной щит. Увесистая штучка… Надёжная.

Костёр прямо в середине форта – у всех на виду. Слева и справа проходы поверху к другим таким же вышкам. А на противоположной по диагонали стоит гоблин-сторож. Играется с подзорной трубой, не зная даже, в какое из стёклышек смотреть. Он бродит туда-сюда между этими вышками и с его стороны есть лестница вниз, на общее поле.

Твой план очевиден. Ты прячешься в углу и прикрываешь голову щитом, начинаешь слушать… Внимательно и тихо. Нож в левой руке, весь в крови собратьев того, кто сейчас чавкает лапами сюда. Что-то бормочет или поёт, счастливый монстр. Ты замираешь и ждёшь. Ждёшь… Пока он не приблизится достаточно, не изъявит любопытства посмотреть на этот замечательный предмет, постучит по нему когтем, рассмотрит в нём своё отражение, ухмыльнётся кривозубый… Он сделал это, а затем внезапно схватил обеими лапами щит, надетый на твою правую руку, и потянул со всей силы на себя.

Гром и грохот для тех, кто беззаботно сидит внутри четвёртой башни. На крыше бунт! Гоблин вскричал, но его тут же придавила твоя туша, ударив в грудь щитом. Повалилось два тела, а кинжал вонзился в горло существу. Ты скрываешь омерзение, склонив голову за стальной обороной и давя сильнее брыкающуюся тварь, никто не видит твоего лица, полного злобы и отвращения. И не суждено узнать зелёному уродцу – кто стал для него воплощением жестокой смерти.

Ты перекатываешься, сползая с гоблина, снимаешь щит с руки и спешишь сорвать тёплую одежду с мёртвого карлика, использовать её как перчатки, натянуть как шапку и носки или просто укутаться в них ненадолго, пока остальные гоблины шумят и спорят, кто первый вылезет посмотреть, что произошло.

Лучшее решение – сбросить тело вниз. Он тяжёлый… Для тебя даже очень. Ты благодаришь мороз, что не чувствуешь этой болотной мерзости кончиками пальцев и тело летит вниз, а ты вновь ложишься и прячешься за деревянной перегородкой, что позволяет маленькому наблюдателю вышки не упасть случайно. Как начатая и недостроенная стена маленькой комнатки по всем четырём сторонам. Гоблины выходят… Они ползут отовсюду, нехотя вынося свои носы на холод и учуяв кровь братца. Собрались, как муравьи, рассматривали его, потом визжали и танцевали над трупом. Ты высовываешь макушку из-за укрытия и зря… Зубы скалятся, глаза твои наливаются чистым страхом – эти зелёные муравьи рвут своего на части – четыре гоблина начали грызть его, отрывать конечности, разламывать кости и пожирать того без малейшего сомнения. Это для них не потеря, это обед… Бесплатный и сытный. Выходят наружу позывы тошноты, которые ты пытаешься сдержать с очень горьким вкусом где-то в глотке и дышишь хрипло, стараясь не издать ни звука. Щёки надуты воздухом, пальцы в меху прильнулись к губам и от запаха мертвечины тебе стало только хуже.

Определение: монстр – теперь ясно как день. Для них не существует морали или ценности жизни, они как животные, взявшие от интеллекта человека только знания об убийстве, издевательстве и смертельных ловушках.

Ты садишься спиной к ограде, поджимаешь одно колено, скручивая спину, чтобы упереться в него лбом.

«Ничего… Они не настоящие… Это просто сон, чтобы напугать меня, просто дурацкое испытание… Такое ведь реально бывает, каннибалы, это и у людей нормально, да? Но они даже не грустили, ни секунды не сожалели… Уроды…» — В руке сверкает лезвие ножа, отражая твою гневную ухмылку. Безумную и бездумную. Они все жрут – пять, нет, десять… Выглядывая ещё раз, ты считаешь каждого, параллельно обматывая ручку щита верёвкой.

— Должно быть что-то… Отлично… — Ты хватаешь из кучи мусора, в которой был щит, несколько ёмкостей и смотришь на них – большинство опустошено. Из последнего вытекает капля, из-за которой горят факела в округе. Раскиданные повсюду бурдюки с маслом. Один и тут нашёлся. — И финальный штрих… — Потуже затянув узел, вылетело с уст вместе с тревожным вздохом... Верёвка длинная. Очень. Пора продемонстрировать гоблинам по-настоящему инновационные технологии.

— Лети! — С выкриком ты встаёшь на ноги и бросаешь в большой костёр облитый маслом стальной щит. Он вспыхивает искрами, пугая всех поедателей и трещат по швам большие брёвна. Ты вырываешь щит с костра, и он летит обратно, по пути врезается в голову одному из гоблинов и обмазывает его морду горящим месивом. Монстр ревёт, он молит о пощаде у зимы, метается туда-сюда, прыгает на соседнего гоблина – тот кусает его в ответ. Начинается разгорячённая потасовка, захлёбывая всех в полымя. Жар от их бегающих тел достаёт до тебя. Ты чувствуешь это тепло, пробивающее на дрожь – не можешь отвернуться, но не можешь смотреть. Протягиваешь руки к зелёной группе, превращённую в чёрное окорочка. Их визги впиваются в мозг, будто сохраняясь там навечно. Одичали в один миг.

Брызжущие кипящей кровью падают на снег. Он растопится под ними, и они останутся на серой земле. Лишившиеся жизни угольные тушки. Ты наблюдаешь за ними, как за куклами, танцующими в аду.

«Ещё? Это все?» — Без эмоций проносится в голове, ты осматриваешься, спускаешься с башни осторожно. Прыгаешь поодаль от них, подходя наконец к костру. Руки чувствуют покалывание от большого огня прямо изнутри, также, как колит где-то в сердце…

— Конец… Очередной. — Отчеканил голос твой реальные события. Удовольствие можно находить во всем, что входит в привычку. Главное – не сильно увлекаться. Ты радуешься смерти… Чудовищ, хотя бы, пока-что. Не ты ли здесь чудовище? Врываешься ради себя, жуёшь чужие запасы, умываешь руки у бочки воды, которая не замерзает только благодаря пламени, к которому постоянно подносят новый хворост. Больше подносить его будет некому.

«Насколько я помню – целью испытания было захватить форт и осмотреть подвал… Найти бы ещё этот подвал. Сначала согреюсь…» — Ты проводишь у костра много времени, пока не начинаешь снова чувствовать собственное тело. Это жутко и достаточно больно, оно начинает дрожать, неметь. Напади кто-нибудь на тебя сейчас – лёгкими царапинами не отделаешься... Одежда гоблинов – пух и мех – всё сгорело дотла. Щит почернел. Ты подбираешь его, огибая карликовых существ – ещё тёплый. Даже горячий. Хорошо, что он лежал лицевой стороной вверх – не повреждён тот переплёт, что позволяет нацепить его на руку. На правую. В левой снова нож, а на небе просвет и больше не мучает кусачий ветер, жгучий мороз отошёл, надолго ли? Это время ты используешь, чтобы сорвать себе один из факелов и держать его в той же руке, что щит, а левую оставляешь для взаимодействия с железной ручкой от ворот, когда спотыкаешься об них под снегом. Вход в какой-то погреб – он то тебе и нужен.

«Вот оно как…» — Ногами, обвёрнутыми в импровизированные носки, разгребаешь и расчищаешь горизонтальные двери. Лежачий проход давно не использовался, ещё и заперт на хлипкий замок – едва ли там кто-то есть, но бдительность ослаблять слишком рано. Ты подносишь факел к ржавому замку, затем, понимая, что этой температуры для него не хватит, приходит идея получше. Ты сжигаешь сами деревянные двери, бросив факел прямо на них. Пока они горели, ты осматриваешь всё вокруг в поисках нового.

Когда все приготовления завершены, ты берёшь с собой ещё верёвку – на всякий случай обвязываешь в несколько поясов на бедре и только потом в очередной раз покидаешь солнце и встречаешь тьму… Но на этот раз со светом.

Глава 13.5. — Виновность

Тело не идеально, как и разум. Его можно закалить и укрепить, но починить никому не под силу.

Ты тренируешься, чтобы не сломаться. Иногда тебя испытывают против воли, но всё это лишь очередные проверки на прочность сердца и души...

Страх перед тьмой давно не настигал тебя - мрак обычный друг, способный укрыть тебя от лишних глаз, ночь способна показать тебе горящие звёзды и горящие глаза... Как одно, так и другое - обе стороны одной монеты.

«Уже скоро всё закончится... Я вернусь домой... Надо только пройти эти... Тупые испытания...»

Ты убеждаешь себя в этом, не противишься даже самообману. До тех пор, пока он способен толкать тебя вперёд... По новому коридору, в котором давно затухли все факела и свечи. Ты зажигаешь их вручную по мере пути, оставляя за собой дорогу света и продвигаясь глубже... Ещё одна лестница.

«Ненавижу лестницы...» — Ты понимаешь это уже второй или третий раз за сегодня.

Здесь не так холодно, как снаружи. И чем дальше, тем теплее... Жарче... Нога перестаёт зудеть от боли, ты двигаешься более уверенно, но всё ещё шуршишь левой рукой по гладкой стене в качестве опоры. Она выгравирована из тёмного камня. Чем-то похоже на коридор, ведущий в это подземелье. Тебя постигает и страх, и надежда.

«Это выход?» — Ты замечаешь огоньки впереди, зажжённые не тобой. Может, ещё не успели потухнуть, но тебе это не нравится. Ещё не завершено третье испытание. Более того, первое тоже, все провалены, по сути, выполнено только это - форт гоблинов зачищен. Достаточно просто... Однако, зеленокожих тут было очень мало, сооружение пустовало и никаких тебе табличек о том, что ты молодец. После их убийства только рвота и тяжёлый груз, улёгшийся на плечи, будто ты несёшь их карликовые тела на себе...

Их иллюзорные трупы тянут тебя назад, неизвестно почему...

Мысли рвутся в клочья от смеха. Чужой смех ударил в уши, ты замираешь и сгибаешь левую руку, теперь упёршись в стену плечом, а пальцами тянешься к ножу... Нет, это был не смех... Звук похож на тот, что ты слышишь даже в трущобах по ночам. Потолок коридора становится выше - впереди логово летучих мышей. Кровососы спят, ты поднимаешь факел и выдыхаешь комок нервов от того, как они облепили собой всё пространство наверху. Сотни кочек, свисающих оттуда... Спят.

Сырость щекочет нос и лужи под ногами урчат. Запах здесь стоит отменный, жаль, в плохом смысле.

— Папа бы их пожарил... Он всё съесть может... — Ты выдавливаешь улыбку, задрав голову и пытаясь вбить себе отношение к этим тварям, как к еде, а не монстрам. Боишься сделать лишний шаг и разбудить всю семью кровопийц.

Коридор продолжается. Тебя радует, что это не тупик. Старик ничего не говорил о летучих мышах. Ни о ком, кроме гоблинов... Похоже, они нашли это место не так давно. А может это потому, что всё вокруг перестало ждать твоего прихода и теперь живёт своей жизнью...

Ещё дальше, когда ты ступаешь на порог в просторный зал, протягиваешь факел к висящей на цепи жаровне, крепящейся где-то на потолке, тебя настигает странное чувство дежавю.

Больше месяца прошло с твоего последнего пребывания в подобном месте…

Ошибки быть не может – гигантские врата, на которых начерчена картина спящего глаза. Рисунки на стенах, тянущиеся в бесконечную историю из прошлых, уже забытых тобой фрагментов, а самое главное – в месте, где бывали пьедестал или табличка, теперь сидит огромная статуя, будто пытаясь забиться в этом углу и спрятаться, но размеры её сразу выдают. Песчано-каменный зверь, похожий на сфинкса, только задние лапы его поджаты, а передние выпрямлены, и он гордо смотрит вверх, прикрыв свои очи тяжёлыми веками.

— Выход… Или очередной вход… Надеюсь, что первое… — Ты подходишь к двери. Замечаешь три символа. Все ко всем трём ведут разные полосы, узоры из одного и того же перекрёстка, повторяя твои дороги. Ни один из них не горит. Все три символа потухли так, будто не зажгутся больше никогда и ни за что. Все три задания провалены и не засчитано даже то, что форт освобождён от кучки гоблинов. Ты скалишь зубы на эту дверь, подходишь к ней, шмыгая носом и бьёшь щитом с размаху.

Эхом вырвался из коридора глухой звон, пробудивший всех мышей позади. Ты оборачиваешься в страхе, совсем забыв об этой проблеме, но они не летели на свет – наоборот, погнались прочь из пещеры после твоего удара.

Недовольное ворчание из твоих уст перерастало в полноценный гнев. Но никаких разговоров. Паралич мысли.

— Пусти меня… — Ты говоришь это. Снова и снова повторяешь одну и ту же фразу. — Я хочу домой… — Добавляешь после пяти минут бессмысленной обточки краёв щита о непоколебимый камень врат. Ты подходишь к статуе. Она похожа на лысого волка, нет, на кота, чем-то даже на человека. Страшная фигура химеры с немного вытянутой мордой, вострыми собачьими ушами и когтями льва на мощных лапах. Тот, кто выколупал это существо из камня – явно никогда не видел никаких животных, лишь отголоски в своих снах залатал к одной фигуре и теперь она пугает всяк входящего. Ты муравей, который подходит вплотную и мистическое чудище будто стало ещё больше. Дыхание спёрло, неудачно вышла фраза:

— Про-…пусти… Открой дверь… Ты живой? — Ты осторожно касаешься пальцем его лапы, готовность поверить во что угодно - любое чудо и любой кошмар одинаково реальны для тебя. Но статуя молчит… На ней тоже три символа по телу и, конечно. Все они безжизненно пусты. По твоей вине…

Глава 14. — Мечтательность

Повздорить с монументом зверя – смелый ход. Ни к чему не приводящий, правда. Что не лупи, кого не гноби – всё в этом месте остаётся без ответа… Ты падаешь назад, почти на спину, но упираешься руками, делаешь глубокий вдох, снимаешь с себя щит, ремень с ножами, меховые элементы, наброшенные и сшитые буквально за минуту – оторвать их – дело одного действия. Закрываешь глаза и утыкаешься лбом в колено, сглатывая горечь в горле.

«Глаз… Правый… Нет… Левый. Левый!» — Неосязаемый холод вошедшего в комнату голоса, насмешливого, безумного, что пронизывает кости. Ты не смеешь поднять головы, застываешь, будто вторая статуя. Радужка обоих твоих глаз приобретает пепельный, почти белый цвет. Чистота и стерильность – они не видят ничего перед собой.

«Отдай…» — Хихикает что-то прямо в мозгу, заставляя дёргаться твой глаз. Ты хватаешься за него, прикрывая ладонью, оборачиваешься и ничего не видишь. Слепота. Вновь тьма обращается против тебя. Совсем не умиротворяющая.

— Забирай… — Шепчешь ты в пустоту. — Только открой дверь... — Голос дрожит, но мысль выражает чётко. Будь то клятва или жертва, ты соглашаешься. Как сделка с дьяволом, который зажигает символ на двери под номером “Один”. Ты чувствуешь это слабое свечение, даже если не видишь перед собой ни пылинки, ни огонька. Подходишь к двери, но слышишь вместо неё движение со стороны статуи. Кажется, она смотрит на тебя… Ты поворачиваешь голову в ответ, стеклянными глазами встречая её. В тебе нет испуга, ужас зарождается где-то внутри, ведь что происходит снаружи – тебе не узреть. Можешь только слышать. Перед тобой, в абсолютном мраке вырастает цветок. Роза. Прекрасная, красивая, только-только распустившаяся. Ты касаешься её, она выстреливает шипом в твой палец и наливается твоей кровью, становясь ещё краше... Ты хватаешь её в карман и вынимаешь иглу. «Ух…» — Обыкновенный вздох. Перед настоящим театральным представлением. Ты слышишь легенды… О том, что грубо зачеркнули на двери, что заставили спать и ослепнуть навечно, и лишиться всяких ушей… Ты тоже, вдруг, больше ничего не слышишь. Постепенно, ты лишаешься всего…

Когда казалось, что терять уж нечего – нет ни глаз, ни ушей, ни языка или носа. Осталось чувство беспокойства и боли.

Эта боль – реальна. Ты ощущаешь толчок, будто порыв ветра или вздох этого мифического зверя, что толкает тебя туда, где раньше была стена. Падение… Иначе, чем когда-либо. Ты машешь руками вправо и влево, вертишься в воздухе, как беспомощная мошка в паутине, пытаешься кричать и не знаешь – получается ли, слышит ли тебя кто-нибудь. Или как всегда…

Хруст. Громкий, болезненный, ты чуешь его всем телом. Последствия этого звука – сломанные кости. Позвоночник, кажется, нога, рука… Определяется лишь точками сильнейшей боли, отстранённой от общей.

Говорят, бездарные не способны чувствовать магию, но даже такому бесхребетному ребёнку, как ты, под кожу лезет аура, источаемая неким существом, встретившим тебя внизу, за этими вратами… Нечто унесло все пять чувств, оставив только сожаления. Ты не можешь посмотреть на себя со стороны – изуродованная туша, которую топчет остророгий силуэт. Избивает падшего как мягкую игрушку и пинает дальше. Тобой играют в мяч, ты кашляешь кровью.

«Где я!? Что происходит? Почему!?!» — Тело двигается, непроизвольно дёргается, стараясь уползти прочь от источника мистической энергии. Непринуждённая злоба, словно палача, что делает размеренные шаги за бегущим пленником, точно зная, что спешить ему некуда, будто впереди тупик и только тебе неизвестно куда и зачем ты тянешь руку… К свету, который виден где-то очень далеко…

«За что?» — Вопрос, яркость которого растёт с каждым полученным ударом. Ответа нет, только кто-то продолжает смеяться в твоей голове…

«Проклятье!» — Ты чувствуешь волю, чтобы кричать, но ничего не выходит.

«Проклятье! Проклятье!» — Ты встаёшь. Как зомби… Тот самый случай, когда сердце кричит телу идти вперёд. Медики до сих пор не объяснили этот феномен, позволяющий человеку подняться на ноги и двигаться, как ни в чём не бывало ещё несколько минут до смерти, даже если в этом нет никакого смысла…

Существо перед тобой сменяет ауру из гнева в страх. Оно пугается решимости… Ты же страшишься собственных желаний. Жажда сделать ещё один шаг… Почти как мечта…

Никто и никогда не поймёт, как это больно… Оставаться мечтателем, уже исполнившим мечту однажды — и проклявшим её. Не так ли? Ложный принц. Камехара Джухон...

Свет…

О, это ли конец? Безмерно лицемерный, притом столь молчаливый и стеснительный принц... Всего лишь шаг остался до того триумфа, у которого не встанешь ты без ног, не дотянуться до кубка обрубком вырванной руки, никогда не узнать, достиг ли ты назначенной высоты, когда закончатся ступени, если глаза твои заплыли в крови, стекающей с макушки, а волосы твои стали багровыми от этой крови. И голос твой неузнаваем даже матерью родной, ведь только всхлипы, стоны сопровождают хриплую израненную тушку маленького человечка, ползущего к чему-то... Или к кому-то… Он не услышит более советов - он неостановим, ведь глух ко всему, что его окружает. Он бесстрашен, когда по пятам его уж наступать осталось только скелету в чёрном полотне и завсегда заточенной косой наперевес для ноющей шеи, давно готовой... Существо что избивало тебя, зачем и кем бы оно ни было, сбежало от тебя…

О, ты неуязвим, когда на сто процентов состоишь из уязвимостей, как несчастен не был бы никто, будь абсолютно все несчастны... Ну и с чего же это началось? С того же - ползучего ребячества, рождённого на свет грязного червя в узнических потёмках бедняков.

Ты знаешь эту руку - чёрствая, грязная и безобразная ладонь, вся стёртая, в мозолях, исхудалого мужчины вместо матери, прячущего тебя, беспомощную мелюзгу под его последним полотном от хмурых туч на небе и во взгляде проходящих мимо человечишек... И только суровые глаза, проницательные черты лица отражают любопытство всяк приходящего поглядеть, что за диву он припрятал в тряпках, словно туманной пеленой сокровище. Столь безмятежный, раздербаненный клянчит еды, но не для себя - твой отец, на коем живого места не осталось от тех, кто на милостыню подаёт тумаков. Он не отвечает никому - ведь он страшится, но не очередной серьёзной травмы на своём бренном теле, а малейшей царапины на маленьком ребёнке, именуемом именем твоим... — Камехара... — Произносит он фамилию свою, но адресована та взглядом на дитя. - Мой маленький ложный принц... Я назову тебя... — Обрывисто и тихо заканчивается выплывающая речь.

Ты вспоминаешь эти слова, ты произносишь их разбитыми губами на одре своей кончины, коснувшись кубка, наполненного твоей кровью, чистой костью, выпирающей на ветер, терпя ад, будто живя им и дыша им... Кто ты?

— Джухон… Твоё имя, высеченное теперь золотыми письменами на великанском монолите, очередного героя. Посреди тысячи сильнейших и непобедимых – там, в самом низу прошедших непроходимое, исполнивших невыполнимое, переживших неотвратимое – Ты... Лжегерой, победитель понарошку. Как много в твоей жизни заслужено удачей? Неуловимое качество любого чемпиона – сияет так, как прежде никогда... И обрушается беспросветный лабиринт под натиском твоего превосходства, и развеивается смертельно-душащий туман, и убегают тени, давая место лучам истинного солнца, выросшего маленьким бугром из простирающейся до самого горизонта песков необъятнейшей пустыни. Хладное тельце обдувает горячий воздух, согревают солнечные зайчики, а глаз единственный сверкает ярче золотой короны, обволакивая этим светом и восстанавливая даже самые страшные раны в первый и последний раз...

Испытание завершено.

Время прохождения: [6407 часов]

Получена награда: [Ведьмин Глаз]

Все полученные повреждения восстановлены.

Все предметы подземелья удалены.

Количество участников: [0]

Количество победителей: [0]

Выполненные условия:

1 – Х

2 – Х

3 – Х

4 – [Заполучить реликт Ведьмы]

До закрытия подземелья: [93 часа]

…

До закрытия подземелья осталось три часа.

Джухон. К ней, оставленной в каких-то серых тряпках вместо одежды и снаряжения, возвращаются чувства. Ненадолго. Лишь на пару мгновений. Когда некто переворачивает её на спину и отряхивает от песка. Прикрывает голову от солнца. Она открывает глаза, но перед ними чья-то ладонь... Мешает разглядеть владельца до боли знакомого голоса, произносящего иное имя:

— Кими...

…

Конец.

…

Дополнение:

Те, кто прочёл всё от начала до конца - вы, конечно, герои. Это не конец истории. Я бы весь первый том прологом назвал, всё самое интересное отложено на второй том. Надеюсь, хоть кому-то понравилось.

Спасибо всем и пускай именно ваша история будет счастливой.