Обложка Ложные сны

Ложные сны

_CeaJI_

0% прочитано
Стандартный
_CeaJI_

Ложные сны

«Сон 7. Маскарад»

— Он ничуть не изменился… разве что стал больше. — Аарон указал пальцем на видневшиеся фермы. — Чего они там выращивают? — Особый вид пшена, господин Киваму. — Рицу поклонилась. — Способный расти здесь. — А-а. Так они это выращивают. Ну тогда… — Он махнул рукой. — Ясно. — А мы переспим после маскарада? — спросила его Мая, сжавшись и начав трястись. — Моё тело уже дрожит от одной мысли. — Я не буду это комментировать, — устало проговорила Сэйя. — Знаете, я чувствую… что что-то будет. — Девушки посмотрели на него. — Что именно? — спросила Сэйя с тревогой в голосе. — Я уже слышал это недавно, — сказал Чихиро. — Он так говорит, когда чувствует, что скоро получит деньги. — Замолчи, железка, — огрызнулся парень. — Ты всё ещё должен мне пиво. — Кто бы говорил, — ответил ему меч. — Так а что должно случиться? — спросила Мая, глядя на него. В её голосе была необыкновенная серьёзность. — Ну-у… — Он выдержал паузу. Все три девушки неотрывно смотрели на него. — Не знаю. Что-то должно. — Я знаю, что должно произойти. Вы переспите с каждой из нас. — Лицо Маи было всё таким же каменным. — Будете без перерывов наслаждаться нашими телами, совращать, принуждать нас выполнять ваши желания, делать вам приятно и всячески вас удовлетворять. — Сэйя уже сбивчиво дышала. — Сэйя вон… — Мая указала на неё пальцем. — Уже готова выполнить любую вашу просьбу, пожелание или… приказ. Если вы, конечно, хотите… — Она замолчала на секунду, приложила указательный палец к подбородку и продолжила: — Я и мои сёстры готовы удовлетворить ваши пожелания втроём… — О, смотрите, какой камень красивый. — Аарон присел на корточки, Чихиро рассмеялся. Камень был идеально треугольной формы. — Я таких не видел давно уже. Рицу присела рядом. — Он правда красивый. Хотите, чтобы я его забрала? — Ну давай, — согласился Аарон. — Я отдам вам его. Я положу его в сумку, чтобы не потерять. — Рицу взяла камень. — НЕ ИГНОРИРУЙТЕ МЕНЯ!!! — закричала Мая. — Уже всё, Мая. — Сэйя хлопнула её по плечу. — Твоя пошлятина не в моде. — Сэйя подошла к ней ближе и начала шептать ей на ухо: — Ты неопытна, милая моя старшая сестра. Научись сначала, а уж затем пытайся соблазнять его. Рисовать такое — не значит уметь удовлетворять потребности своего любимого и выполнять супружеский долг. — Мая покраснела. — Я согласна. — Аарон и Рицу болтали о камне, что парень нашёл. — Все мы неопытны, но ты… ты пытаешься скрыть свою неопытность за пошлостью и… тягой, желанием, похотью. Это неправильно. — Сэйя приблизилась к уху Маи вплотную. — Да, Мая, я хочу, чтобы он отымел меня, я хочу, чтобы он отымел меня во все места, где и куда ему захочется. — Она понизила голос ещё сильнее. — Я хочу, чтобы ему было приятно от меня, я хочу, чтобы он был очень грубым со мной, я хочу испытать удовольствие, я хочу родить ему детей, я хочу, чтобы он смотрел только на меня, я хочу, чтобы он лапал меня, я хочу, чтобы он сжимал мою грудь, я хочу удовлетворить его. Но я понимаю, что если я буду говорить о своих желаниях каждую секунду, то ему это будет в тягость, милая сестра. — Теперь сбивчиво дышала уже Мая. — Если ты действительно хочешь того же, то молчи. Счастье любит тишину. — Сэйя указала пальцем на Рицу. — Вот она — самая спокойная, ему с ней приятно, она не требует, чтобы он спал с ней, по крайней мере, не так настойчиво, как ты. Думай, сестрёнка. Может, если ты будешь думать, то он будет на тебя смотреть. А ещё не забывай, что он может собрать себе гарем. Поверь, твоё счастье придёт к тебе в том случае, если ты будешь молчать, любимая сестра. Чем меньше ты говоришь о своих желаниях, тем выше шанс, что он выполнит их. Или ты добьёшься того, чтобы он спал с тобой каждую ночь. Я не буду исключать этого. — Х-хорошо. — Мая была красная как помидор. — Г-господин Таканори. — А, что? — отозвался он. — Извините меня. — Аарон повернулся и удивлённо уставился на неё. — Чего это ты извиняешься? Ты ж ничего не сделала. Или ты должна мне денег? Вроде не должна. Если бы ты у меня заняла, то я бы помнил об этом. Я помню всех должников… — Хозяин, вы как всегда. Вы — мерзавец, коих стоит поискать. Равных вам нет. — Чего?! Я — мерзавец? Ничего себе… какая постановка вопроса. Ты там ничего не попутал, железный? — Нет, вы же… — Господин Таканори, — Мая перебила Чихиро, — я постараюсь больше не говорить вам… пошлости. — Она отвела взгляд. — Чего это случилось с тобою? — Я поняла… что воздействую на ваши нервы. Аарон подошёл к ней, повернул её лицо к себе. — Не напрягает это меня, у меня просто отрубился мозг: я давно не спал. Всё очень просто. Я не хотел тебя обидеть. Извини. — Ого, вы умеете извиняться? — язвительно спросил его Чихиро. — На моей памяти вы извинялись, только когда вам нужны были деньги. — Перед кем я там извинялся? — Он прищурился. — Ах, да. Когда те… разбойники мне задолжали свои деньги, я извинился перед ними, обокрал их и продал им их же деньги. — КАК ЖЕ ЭТО БЕССМЫСЛЕННО ЗВУЧИТ, — рассмеявшись, проговорил меч. Мая стояла безмолвно. — Видишь, может, ты и не так плоха, — обратилась к ней Сэйя. — Пойдёмте в город? Они пошли к городским воротам. — Подождите меня… милые, — крикнула им бабушка. Она была одета в самую обычную одежду, разве что в тёплую куртку. Старое лицо, словно у живого мертвеца, кожа сухая, беззубый рот… — Я с вами… пойду… боюсь, я не дойду. — Конечно, — подхватила её Рицу. — Спасибо, девочка. Ну… чаго вы вылупились? Вперёд и с песней.

Возле ворот кладбища встал парень. Одет он был в белую одежду, лицо насмешливое, красивое, волосы — белые, радужка глаз — серая. Он был высок. За ним вошли ещё люди. Стояла глубокая ночь, луна освещала всё, но было темно. Кладбище было огромным. Перед входом стояли старинные, замшелые статуи ангелов, рядом со входом стояла сторожка. Он постучал в окно. Ему открыл старый мужчина в очках, с длинной бородой. — Чаго тебе? — Изо рта мужчины тянуло перегаром. — Я тебя тут раньше не видел. А ну прочь отсюда! Мёртвые таких не любят. — Я здесь по делу, старик. — Он протянул тому увесистый мешок золотых монет. К окну подошла девушка. Она поставила пару бутылок алкоголя. Глаза мужчины сверкнули. — Куда надобно? В какую секцию? — В старую часть. Мы быстро, — убеждающе проговорил он, почесав затылок. — Вы можете дать ключи? Мы вернём. — Слушай, Натан, сейчас повеселимся. Сядем, расскажем всяких историй, — потирая руки, с предвкушением проговорил тучный парень. — А я сразу была против, — начала возмущаться женщина низкого роста с чёрными волосами. Глаза Натана блеснули, он оскалился. — Да, друзья мои, — согласился он. — Благодарю, хорошего вам всего, — как-то зло и недобро проговорил он, улыбаясь. Натан бодро зашагал вглубь кладбища, остальные поплелись за ним. Будет верно сказать, что кладбище не просто огромное — колоссальных размеров. Буквально везде были могилы. Могилы располагались по секциям. Чем ближе Натан и его спутники подходили к центру кладбища, тем темнее становилась ночь. Они включили магические фонари. Каждый шаг давался им всё труднее и труднее, энергетика была злой, у девушек уже начала болеть голова. Натан улыбался всё шире и шире. Наконец они добрались до памятника. Остановились возле него. Надписи были стёрты, надгробная плита была сделана из какого-то чёрного материала. На участке возле этой могилы стояли статуи, искусственные цветы; на лавочке сидела бабушка. — Бабуль, — Натан обратился к ней, — кто тут похоронен? — Бабушка повернулась к нему. Она была такой старой, словно живой мертвец, восставший из могилы. — Старая эт’ могила, старая она. Я когда ещё девкой была, то уже тогда она была старой. Мать мне моя говаривала, что якобы могилке этой тысячи лет. Не сотни, а прямо тысячи. — Бабушка прервалась. — А вы чего сюда пришли? — Бабуль, по делу пришли. — Натан подошёл к бабушке и спросил уже более настойчиво: — Кто похоронен тут? — Кажись… Акхиллиан звали того, кто тута похоронен, ибо мать моя мне так сказывала, когда я маленькой была. — Акхиллиан… Андерсен, верно? — А ты откуда знаешь, что его фамилия такая? Он проклятый: ни кожа его, ни кости его не гниют. Он лежит там, словно живой, нельзя имя его называть… ЧЕГО Ж Я НАДЕЛАЛА?! — Она ударила себя по лбу, заплакав. — Да вот… — Натан провёл рукой по надгробию. — Надо мне кое-что тут сделать. — ТЫ ЧТО, КОЛДУН?! ШАВКА ТЫ ТАКАЯ! — Бабушка замахнулась на Натана, тот даже не шелохнулся. Старуха попыталась ударить его, он перехватил её руку. Друзья остолбенели. Парень использовал заклинание, могильная плита загорелась. — Восстань, Акхиллиан. Я зову тебя. Могила начала рушиться на глазах. В воздух вырвался огромный магический импульс, ауры сила была столь велика, что земля треснула. Из могилы стал вылазить молодой парень, вылезал он медленно, улыбался. Лет восемнадцать-девятнадцать можно дать. Светло-русые волосы, радужки глаз серого цвета, лицо молодое, невероятно красивое, кожа ярко-белая. Акхиллиан был высок, одет в чёрную броню; ногти на его руках были покрашены в чёрный цвет. Натан улыбнулся. — Хотите, на могиле своей спляшу я вам? — спросил их Акхиллиан с задорной, полоумной улыбкой. Никто ему не ответил, все стояли в ужасе. Все, кроме Натана. Тот улыбался во все тридцать два зуба. Акхиллиан начал плясать, так плясал, так весело он плясал… — КРУТО! КРУТО! КРУТО! КРУТО! КРУТО! — начал кричать Натан. Бабка вцепилась в его руку. Акхиллиан стал танцевать ещё сильнее, он месил грязь своими сапогами, двигался с такой безумной скоростью, крутился, прыгал. С каждым его движением луна светила всё ярче и ярче. Бабка стояла белая как смерть. У неё случился сердечный приступ. — Это… чёрт… а не человек, — указав трясущимся пальцем на Акхиллиана, проговорила она. Натан разжал руку, бабка тут же упала на землю и начала пытаться вдохнуть воздух. — Не… не… могу… дышать. — Она взялась за горло. Натан плюнул ей в лицо и ударил ботинком. — Сдохни, шваль. Противно видеть твою морду, — сжав зубы, проговорил он. Акхиллиан начал прыгать, прыгал он так высоко, что казалось, будто он дотрагивается до самой луны. Казалось, что он сейчас укусит её или сорвёт с неба, как срывают сливу с дерева. Нёсся вниз он с бешеной скоростью, совершенно бешеной. Друзья Натана с криком побежали с кладбища прочь. Они кричали с такой силой, так громко, что птицы проснулись и улетели из гнёзд. — Милый старший брат, — обратился к Натану Акхиллиан, поклонившись. В каждом его движении была… театральность. Её было очень много. Она была… словно частью его натуры, такой живой и настоящей, а не показной. — Приятно видеть тебя, танцор-актёр. — Натан протянул руку Акхиллиану. Оба были похожи, очень похожи. Между ними была такая степень сходства, что становилось понятно: они — братья. Понятно это было интуитивно, почти сразу же. — Я… рад жить. Вновь. — Акхиллиан закрыл глаза. — Я вновь хочу… увидеть рассвет, я хочу… жить, как жил я прежде, ибо в этом есть смысл, ибо в жизни есть счастье. Смерть — отсутствие жизни, смерть не позволяет видеть то, что может дать жизнь. Каждое живое существо осознаёт ценность времени и ценность жизни слишком поздно. Нет такого живого существа, что изначально обладает опытом. В этом и есть смысл жизни. — Натан почтительно слушал, Акхиллиан начал ходить из стороны в сторону. — Никто не способен сразу понять то, что понимают лишь с наступлением старости или взрослой жизни. Время — условность и отговорка. Всё дело здесь. — Он показал пальцем на висок. — Всё в мозгу. Чем ты умнее, тем выше шанс того, что ты поймёшь простую истину прежде, чем её поймут другие. Чем быстрее ты поймёшь, что жизнь не принадлежит тебе, тем счастливее ты станешь и тем быстрее ты заберёшь её себе. Работа, учёба, искусство… всё отбирает время, всё уменьшает твоё… именно твоё… время. Я согласен, что всё это помогает тебе, но разве сравнится работа с божественностью природы, с реками, озёрами, лесами, полями и жгучим солнцем? Разве может учёба помочь постичь красоту мира? Может, да. Но пойми одну истину. Если ты не поймёшь это в своей душе, то не поймёт никто. Ни работа, ни учёба — ничего не поможет. Ты должен осознать цену всего. Не осознав её… ты не постигнешь ничего, но здесь важно провести черту… Искусство — есть счастье. — Акхиллиан остановился. — Творец искусства есть воплощение Бога, ведь, вложив часть своей души в творчество, ты увековечишь себя, ты постигнешь мир, ты поймёшь себя и осознаешь своё место в мире. Но здесь важнее всего именно то, что никто не поможет тебе. Ты должен рассчитывать только на себя, а если рассчитывать на других, то каждый обманет, а обман приводит к разочарованию. Доверие же, в свою очередь, отлучает тебя… оно, словно паук, окутывает тебя своей паутиной. Человек, который втирается к тебе в доверие, показывает то, что хочешь видеть ты, а не то, что нужно видеть всегда. Верь в лучшее, а рассчитывай на худшее, ибо нельзя веру и доверие сравнивать или путать. Вера — чистая, она должна быть непоколебимой, а доверие — колеблется. Нет доверия столь же сильного, как вера, ведь даже любовь может быть предана, а доверие — уничтожено. А вера не может колебаться. Вера равна артистичности. Это то, что вложено в человека с самого его рождения. Настоящий артист — тот, кто способен вживаться в роли и менять их очень быстро, так быстро, что никто и не заметит его истинной сущности. А вера… вера позволяет артистичности существовать. Ведь сам артист верит в себя, а если он не будет верить в себя, то он не сможет достичь артистизма, достичь своей вершины. А если он будет показывать свою истинную личность и доверять её тем, кто может разбить её, то с каждым шагом он будет отдаляться от вершины, ведь если разбить истинную личность, то можно лишиться и всех остальных. А люди любят разбивать личности, им нравится делать больно. Человек любит причинять боль другому, чтобы заглушить свою боль. Это неправильно, но так устроена человеческая психология. На ней всё завязано. Бедные… глупые людишки… такие мерзкие и противные. Их жизненная цель — удовольствие, но-о… жизнь в удовольствиях… часто ведёт к огромным проблемам. Любви не существует, равно как и доброты, доверия, дружбы и хороших людей. Любви не существует потому, что часто сознание человека влюбляется в образ, который создаётся в голове, а образ не всегда подобен тому, что есть на самом деле. Вернее сказать: образ никогда не подобен тому, что есть на самом деле. Это как сломанное отражение: вроде черты одинаковые, но наполнение иное, то есть тело иное, если мы говорим о человеческом отражении. А когда происходит столкновение с реальным, а не с тем, что прячется за отражением, то происходит изменение… любовь исчезает, а любовь не может исчезнуть, она… ведь существует вне зависимости от другого. Получается, что это не любовь, а лишь ложь. Очередная ложь, в которой погрязло человечество, в которой погряз этот мир. Но тогда… это артистичность, а не любовь. Любовь к искусству и любовь к людям различаются, но называются одинаково. Ты влюбился в образ, образ актёра, образ деятеля искусства. А дружба… всегда односторонняя. Нет такой дружбы, которую называют истинной, ибо аксиома дружбы звучит так: «Я помогу тебе, ты — мне». В действительности выполняется лишь вторая часть. Никогда никто не станет помогать. Пообещают, а не станут, ведь нет в этом смысла. Зачем тратить своё время на того, кто нуждается в помощи? Это очередное подтверждение того, что ты дружил с образом, который ты создал. Любовь и дружба похожи. Они похожи, очень похожи. Но похожи там, где должны различаться. Получается, что их не существует. А артистичность… она существует. Везде образы, маски… жизнь — маскарад. А доброта? Существует она, да. — Лунный свет мягко лёг на плечи артиста. — Но за ней стоят чувства, эмоции… мотивы, которые её не должны сопровождать. Всегда человек помогает не из желания или бескорыстия, а ради того, чтобы манипулировать, просить в десятки раз больше того, что сделал, или чтобы вонзить нож в спину, предать, выставить посмешищем… Вот такая эта ваша доброта, она есть, но она вымарана в грязи, вымарана, запятнана, почти раздавлена. Она как троянский конь, внутри которого то, что может тебя уничтожить. Но ведь это тоже… образ. Актёр преподносит её… как нечто… святое, бескорыстное, как готовность пожертвовать своим… ради другого, а получается, что он создаёт образ… снова образ, снова он. Очередной раз. А хорошие люди… это то же самое. Их образ прекрасен, чист, белоснежен, красив, но… слишком скучен. Все понимают, что у каждого есть прошлое, что нет людей, что не совершали греха. Нет святых людей, святой — он свят. Он внушает страх. Он внушает… силу. Он показывает мощь. Он не сломился, он — воин. Быть святым… значит воевать с собою каждый день. Святой — не смазливый дурачок… святой — воин. Эта война с собой достойна уважения. Такого уважения, какого мало кто заслуживает. Ангелов стали изображать как смазливых… миролюбивых и… слабых. Я против этого, мне противно даже думать о том, что их изображают такими. Это мерзко, гнусно, слабо. Это ошибка. Глубочайшая ошибка. Каждый ангел — воин, который сражается во имя добра и не щадит зло. Вот это ангел, это — истинный воин. Ангел, Архангел, Серафим — все они внушают страх любому злу, они внушают ужас, животный ужас, истинный ужас, тот ужас, который страшно даже представить. Святые — недостижимы, а люди… святыми быть никогда не могут, люди… могут лишь создать такой образ. Люди могут лишь примерить эту маску, а за примерку этой маски они… очень сильно поплатятся впоследствии. Никто ничего просто так не даёт. А если дали, то в лепёшку расшибиться, но вернуть в… идеальном состоянии. — Акхиллиан вскинул руки к небу. Натан похлопал, улыбнулся, затем показал большие пальцы. — Ты не изменился, младший. — Натан плюнул в лицо старухе, та всё ещё подёргивалась. Предсмертные судороги. — Какая ж… ты мерзкая, такая… отвратительная… слабая… хочется тебя грохнуть, сволота. — Натан остановился, посмотрел на Акхиллиана. — О-о-о, верно ты подметил, я понял тебя без слов. — Младший сделал реверанс. — Эта маска станет… отличным дополнением к моей коллекции. — Акхиллиан достал старый нож. Старуха попыталась закричать, но не смогла, из её глаз градом лились слёзы. Он начал резать её лицо, резал медленно, аккуратно, не обращая внимания на бабку. Он обращался с ножом так, словно это был инструмент… артиста, продолжение его личности, словно он давал представление перед залом, полным людей. — Тише-тише. Не плачьте, я просто заберу ваше лицо, — сказал он шёпотом на ухо бабушке, мастерски вырезая её лицо. — Вам же оно… больше не нужно? Истинный артист может сыграть любую роль. Даже роль старой, гнусной, мерзкой, отвратительной, паршивой, страшной, тупой бабки. Прощайте, милая бабушка, вы меня больше не увидите. — Он поднёс нож к глазам. — Я поддерживаю её своей магией, она не подохнет до тех пор, пока ты не кончишь работать. Я усилю поддержку. — Натан сжал кулак, бабушка начала истошно орать и молить о пощаде. — Заткнись, мразота, чего же ты так орёшь? Акхиллиан, вырежи её язык и выброси его, чтобы она не орала. Натан отвернулся, Акхиллиан продолжал работать ножом. Старший брат немного осмотрелся. Бабка пыталась орать, но… судя по звуку, захлёбывалась своей кровью. Натан резко развернулся и подошёл к брату. — Сука тупорылая, — бросил беловолосый сквозь зубы. При помощи магии он сделал кляп и вставил его ей в рот, полный крови. — Заткнись же уже, уродина. Всё мозги мне… — Слушай, брат, — обратился к нему Акхиллиан, перебив его. — Да? Чего тебе? — Где Флэт, Уайт, Киваму, Сеал и Леон? — продолжая резать, спросил старшего брата парень. Кровь была повсюду. Тело бабушки дёргалось, она мычала в агонии. — Самый младший, Киваму, если ты не забыл, ходит по земле. Флэт, полководец, воин, герой, победитель, готовит нападение на Ханеи. Уайт, старший, находится в своей церкви. Сеал… чёрт его знает, где он… уже всё перерыл. А вот Леон? Леон — он как всегда. Летает где-то на своём драконе да наслаждается миром. Всегда он был таким, странным. Составляет карту мира. Наслаждается небом. Мне его не понять, но… — Да… Леон такой у нас… идеалист, актёр, творец своей судьбы… Я даже завидую ему. Он так отличается от нас с тобою… но он играет свою роль, тоже немаловажную, такую же важную, как и наши с тобой роли. — Ну а что делать? Все мы разные. Все мы — братья. Я каждого из своих братьев люблю и за каждого буду стоять стеной. — Натан ударил себя в грудь кулаком. — Вот жалко только… Киваму нас ни разу не видел. Мы-то все маги с «Истинной» меткою… это пошатнёт его мировоззрение. Он… небось думает, что он — единственный. — Натан усмехнулся. — Я дам ему пощёчину, если он думает, что это так. Ему даже про нас и не рассказывали. Сто процентов. — О, готово. — Лица у бабушки не было. — Я забрал её личико. — Акхиллиан провёл по своему лицу сверху вниз, и вместо него плавно появилось лицо бабушки. Тело тоже изменилось. Голос изменился. Огромная магическая сила пропала, ауры не ощущалось, как и могущества: всё исчезло. — Милок, чаго же ты колдовство своё не отпускаешь? А ну быстро… — Он замахнулся на старшего брата. — Отпустил! А НЕ ТО… — Он показал пальцем на Натана. — УБЬЮ! — крикнул он сильнее прежнего. — Всё-всё. Убираю. — Натан разжал руку, магия мгновенно перестала действовать. Старуха тут же умерла, Натан даже не посмотрел на неё. — Вот она… сила магии «Истинный артист». Впечатляет. Я уж и забыл, как это… шикарно смотрится. — Милый человек, подскажи-ка мне… а может ли бабушка поучаствовать в нападении на Ханеи? Бабушке надо бы развеяться, а то кости старые уже… ломит их. А коли бабушка развеется, то… — Ты… ты-то нам и нужен, милый братец. — Натан улыбнулся и приобнял бабушку за плечи. — Значит… слушай.

— Ой, милочки… спасибо вам. — Бабушка улыбнулась, помахала рукою и пошла в город. — МАКИО, СОЛНЫШКО МОЁ… — Лия, ни капли не постаревшая, обнимала Аарона. — Ну… я же дышать не могу… — попытался проговорить Аарон. — Я так давно тебя не видела. Хочешь мою грудь? А может… ты хочешь меня? Моё тело? Не стесняйся. — ХАХАХАХАХАХ, СНОВА… — Чихиро рассмеялся. — ДА НЕТ… ПОЖАЛУЙСТА… — Аарон попытался вылезти из мёртвой хватки Лии. Фахверковые дома всё так и стояли. Те же улочки, те же питейные заведения. — Господин Киваму, как вам? Вы рады? — спросила его Рицу. — Да, пожалуй, — отряхнувшись, проговорил он. Зимняя ночь, красиво, спокойно, идёт снег. Он тут всегда идёт, но сегодня… возвращение домой. Везде ходят люди, кто-то смеётся, многие здороваются с ним. — Через тридцать минут маскарад. Мы ждём вас, — сказала Сэйя, побежав куда-то вперёд. Сёстры побежали за ней. — Не хочешь прогуляться, Макио? — краснея, спросила Лия. — Можно… можно. Я всё равно не успею туда вовремя. Я не хочу прямо тык впритык приходить туда. Пока начнётся… час ещё. — Да… если не больше. Они пошли вперёд, Чихиро молчал. — ЭЙ! — крикнул женский голос. — ОСЁЛ! — В парня влетела девушка низкого роста. — ТЫ… — Последовал удар, хлёсткая пощёчина. — Ну и за что? Хина, за что? — Последовал ещё один, ещё более сильный удар. — Чтобы не расслаблялся… — Хина зарылась ему в грудь. — Я… скучала. — Она со всего маху ударила его под дых, Аарон поперхнулся. — Ты чего… творишь? — О, счастье всех женщин… — К нему подошла Сумирэ, одетая в чёрное платье. — Ты приглашён на маскарад? — Привет… — с одышкой начал Аарон. — Ты вообще не скучала? — Как дела, Макио? — спросила его Сумирэ. — Отцепись от него, Хина. Скучала… скучала. — Она грустно улыбнулась. — Но мы теперь… вместе, любовь моя. — Да… спал. — ХАХАХАХАХХАХАХА… СПАЛ, — начал смеяться Чихиро. — А где Кибо и Амэя? — спросил девушек вампир. — Они… организовывают маскарад. Ты получил приглашение? — спросила Лия. — Да, получил… — Аарон начал копаться в вещах, но не успел найти. К нему подбежал курьер, запыхавшийся, напуганный. — Господин… я вас ищу уже третий час… Дайте отдышаться. — Он говорил сбивчиво, дышал громко. — Вот тут. Письмо. — От кого? — спросила Хина. Сумирэ тут же дала ей подзатыльник. Хина повернулась и дала ей пощёчину. — ЕЩЁ ХОТЬ РАЗ… — Она указала на неё пальцем и тут же получила такую же пощёчину. На этот раз замолчала. — Не знаю… она какая-то… жуткая. Вся в чёрном, улыбка безумная, глаза смотрят на письмо, руки трясутся… — Ладно. — Аарон пожал плечами, взяв письмо. — Сейчас посмотрим, что там. Конверт был запечатан, никаких уникальных печатей не было видно. Аарон осторожно раскрыл его. На конверте не было никаких подписей, имён тоже. Аарон отошёл от девушек, сказав, что отлучится на пару минут, прочтёт письмо и вернётся. «Может… я сошла с ума? Да, я сошла с ума. Я сошла с ума. Сошла. С. Ума. Помешалась на своей любви… ПОМЕШАЛАСЬ… От счастья своего П О М Е Ш А Л А С Ь… Я… Ты знаешь, что такое эта любовь? Мой ангел… ты моя судьба… моя душа… моё бесконечное счастье… будь на то моя воля, я была бы счастлива встретиться с тобой, жить с тобой… но не могу. Я боюсь себя, я боюсь всех, я боюсь сделать что-то не так. Пойми… я так боюсь этого. Я боюсь, что ты оттолкнёшь меня… Я боюсь, что ты уйдёшь к другой. Хотя если ты уйдёшь, то я, скорее всего, убью её. Так мне говорила сделать Эрика. О… она много мне говорит. Но она не добрая, не добрая она. Я не люблю её. Я люблю тебя. Я не знаю, как я могла бы выразить свою любовь. Нет предела ей… я готова умереть. Не умереть, я готова жить всю свою жизнь одна… чтобы ты был счастлив. Я готова на всё ради тебя. Разбить зеркало? Вырезать осколком твоё имя на своей руке?.. Шее? Может, ноге? Голове? Лбу? Лишь бы ты обратил на меня хоть каплю… хоть капельку… хоть секундочку своего внимания… подарил мне хоть мгновение своего времени. Люблю… люблю… люблю… люблю… люблю… люблю… я не просто люблю тебя. Я готова даже расстаться с жизнью ради тебя. Не просто умереть, совершить любое преступление, убить… готова даже убить себя. Хотя если я совершу самоубийство, то… я больше не увижу тебя. Но ты не поверишь. Я часто думала о суициде. Ещё когда я училась. Помнишь, я говорила тебе об этом? Ты тогда ещё обнял меня, пригрел, и я излечилась… А… верно, этого же ведь не было на самом деле. Это было только в моих мыслях. Это было только в моей голове, только в моём больном, измученном, настрадавшемся сознании. Ты бы не сделал так. Хотя, может, и сделал бы, я не знаю. Я была бы счастлива, если бы ты так сделал. Я бы… сделала всё ради такого. Ты же… такой лапочка… такой красивый, такой заботливый, такой милый, такой идеальный, такой совершенный… в тебе идеально всё… Так, верно… я забылась… Я забылась… забылась я. Извини, моё сокровище. Я лишь хотела сказать… что люблю тебя. Прошу тебя, не выбрасывай моё письмо, хотя ты так не делаешь. Ты не такой. Я не могла влюбиться в плохого человека. Ты же хороший. Ты прекрасный. Ты идеальный. Ты совершенный. Ты прекрасный… я уже писала это, извини. Я читала на днях книгу. Я представляла тебя. Там главный герой был добрым рыцарем… я представляла тебя. Когда он целовался с принцессой… то я представляла нас с тобой. Я так краснела… так забылась… что прошёл целый день… с утра до вечера представляла. Потом поспала. Впервые за три дня. Я не спала три дня. Вот долго не спала… Снова забылась, моё счастье. Я буду на маскараде. Я боюсь, что выйду из себя, боюсь, что у меня будет провал в памяти, боюсь, что я что-то сделаю в тот момент, когда у меня будет провал в памяти, и меня посадят в тюрьму… но я буду, буду на маскараде. Ради тебя я там буду. Я боюсь, что убью там женщину… которая посмотрит на тебя… Но ради тебя я попробую… сдержаться, моя любовь. С бесконечной… любовью… к тебе, моё счастье, жизнь, прошлое, будущее и настоящее… (всё это ты), Цумуги» — Ничего себе, — проговорил Чихиро. — Похоже на слог Цумуги. Она будет на маскараде? — Тогда, может, мне не стоит туда идти? — спросил парень у меча. — Не знаю, может, и не стоит, — серьёзно ответил ему Чихиро. — Цумуги правда может убить кого-то из-за припадка ревности. — Аарон подошёл к девушкам, которые общались о чём-то между собой. — Ну так кто тебе написал? — спросила его Лия, наклонив голову. — Вам лучше не знать, — ответил за него Чихиро. — Ну и что это за дурость? С чего бы нам не знать… — начала было Хина, но парень перебил её. — Цумуги. — А… вот оно как, — с ревностью ответила Хина, покраснев. — Ладно, я пойду с вами на маскарад. Надо увидеть её. Может, ей станет легче тогда? — Я не иду на маскарад… — проговорила Лия с грустью. — Хотя нет. Я иду. Мне всё равно на этот город. Провести время с моим любимым важнее защиты.

Мягкая музыка медленно распространялась по огромному, освещённому золотым светом залу. Она, словно мягкое одеяло, окутывала всё пространство. Играли флейты, скрипки, виолончели и другие инструменты. Почти все посетители и приглашённые — девушки. Многие уже разбились на группки, вели беседы, играли в игры, шутили, смеялись. Сэйя была одета в золотое платье, Мая — в синее, а Рицу — в белое. Три сестры были одеты в платья одинакового типа — макси-платья с акцентом на талию. Стояли они возле колонны, Мая прислонилась к ней спиной. Их внимание приковала бабушка. Та же, которую они впускали. Она ссорилась с человеком, который проверял пригласительные. — Я СЕЙЧАС ТЕБЕ ВРЕЖУ, — кричала она, замахиваясь на него. — УБЬЮ!!! ПРОПУСТИЛ МЕНЯ. БЫСТРО ПРОПУСТИЛ. — Бабка начала истерить. — ИНАЧЕ Я ТЕБЯ ПРИБЬЮ. ТЫ ЧТО, НЕ ПОНЯЛ?! — Мужчина пытался объяснить ей. — Я ТЕБЕ ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПОВТОРЯЮ. СЕЙЧАС Я СВОИХ ПОЗОВУ! Я ТЕБЕ МОРДУ ТАК НАБЬЮ, ЧТО ТЕБЯ МАТЬ ТВОЯ НЕ УЗНАЕТ. ПРОСТИТУТ ТЫ, А НЕ МУЖЧИНА! УВАЖЕНИЕ ПРОЯВЛЯЙ К СТАРШИМ. ПО ТЕБЕ ВИДНО, ЧТО ТЫ НИКОГО НЕ УВАЖАЕШЬ, ШАВКА ТЫ ПОЗОРНАЯ! — Мужчина повторил то, что сказал. — ЧЁ ТЫ ТЯВКАЕШЬ?! ЧТО ТЫ МНЕ СКАЗАЛ?! — Бабушка врезала ему пощёчину. — Убью, шваль. Ещё раз мне такое скажешь… убью к чёртовой матери, к чёртовой матери убью, ПОНЯЛ?! МЕНЯ ПОНЯЛ?! — Мужчина плюнул. Он крикнул так, что его услышал весь зал. Музыка после его крика стихла, эхо усилило его многократно. — ПРОЙДИ УЖЕ, МРАЗЬ. — ТЫ КОГО МРАЗЬЮ НАЗВАЛ, ВЫРОДОК?! — Бабушка крикнула сильнее него и кинулась на мужчину. — М-да… весёлый вечерок… — проговорила Мая. — Верно, дамы. — Сзади к ним подошла девушка. Ростом она была высока, губы выкрашены в чёрный цвет, платье точно такое же чёрное. Половина лица была скрыта маской; виднелись только глаза. Радужки были оранжевыми, но взгляд… такой… печальный, настрадавшийся. Видно было, что девушка измождена страданиями. Она была худой, до невозможного красивой, волосы — шёлковые, светлые, длинные и прямые. — Здравствуйте, — поздоровались с ней сёстры. На них, к слову, были такие же маски. — Ждёте кого-то? — спросила она их. — Не против, если мы немного поговорим? — Ждём, — ответила ей Рицу. — Конечно, — заговорила Сэйя. — Мы совершенно не против поговорить. Для этого и был создан сей маскарад. Старшие сёстры Кибо и Амэя организовывают их для того, чтобы люди выговорились. — Нет, вы неправы. — Девушка поклонилась. — Они делают их, чтобы понять, что у высшего сословия на уме. — Интересно, — отозвалась Мая. — А вы кого-то ждёте? Как вас зовут? — Меня зовут Цумуги, очень приятно… будет, если вы сами представитесь. Я жду… своего возлюбленного. Хотя я понимаю, что он вряд ли придёт. — Меня зовут Рицу. — Она показала ладонью на стоящую возле колонны Маю. — Это Мая. — А затем — на Сэйю. — Это Сэйя. Цумуги, а почему же вы думаете, что он не придёт? — Он боится, что я убью кого-то из-за ревности. Отчасти он прав. — Девушка грустно улыбнулась. — Я сама этого боюсь. — Вы, должно быть, очень любите его, — проговорила Сэйя. — Вы тоже любите его, девушки. — Она мягко засмеялась. — Я жду Макио. Ах, какой он прекрасный… люблю его. Знаете, мы учились вместе. Он был бы гораздо… более хорошим человеком, если бы… не совокупность неких обстоятельств. — А что это за обстоятельства? — поинтересовалась Сэйя. Мая заинтересованно подалась вперёд. — Поймите, здесь надо рассказать всё чётко. Не всё так просто. Я много не знаю, но я попробую рассказать. Всё дело в Чихиро и детстве. — А что не так с Чихиро? — спросила Рицу, немного ссутулившись. — Обычный же меч. — Нет, милая Рицу. Не обычный он. Совершенно не обычный. — Цумуги скрестила руки на груди. — Ну да, он же разговаривает. Не обычный, согласна, — рассмеявшись, проговорила Мая. — Тоже не туда. Он видит в Макио идола. — Идола? — Вот слушайте. Чихиро — не человек, глупо сравнивать его с человеком. Его разум слишком велик для человека. Иной бы за сотню жизней не смог «нажить» столько опыта. Чтобы вы понимали: слова Чихиро цитируют величайшие умы человечества, учёные и другие. За него сражались короли, императоры, величайшие герои, те, кого считали абсолютным злом… короче, публика достойная. А он… он отказывал всем. Каждому отказывал. А вот нашему с вами возлюбленному… он не отказал. Чихиро хотел отказать Макио, когда тот вошёл к мечу в покои, но решил дать ему шанс. А Макио шанса не просил. Он с ходу выпалил мечу такое, чего боялись сказать великие мудрецы, великие люди, герои, демоны. — Она попыталась скопировать интонацию Макио и попыталась изобразить его движениями. — «То, что ты тут базаришь, не даёт тебе права считать себя умным. Разговаривать — не значит быть гением. Тебя ж тут за философа считают, да?» А меч ему ответил вопросом на вопрос: «А что же для тебя тогда ум?» Парень ему ответил: «Ум — это когда ты умеешь молчать». Чихиро тогда замолчал, а потом рассмеялся. Он задал парню ещё один вопрос: «А что значит быть шутом?» А Макио ответил: «Это значит, что ты можешь выставить себя таким посмешищем, что смеяться будет даже старый пёс, а затем обокрасть тех, кто над тобой смеялся, чтобы высмеять уже их». Чихиро замолчал, призадумался, а затем рассмеялся с такой силой, что чуть не упал, и задал ему третий вопрос: «А насколько далеко ты готов зайти?» Ответ был таков: «Насколько получится. Хочу обокрасть всех императоров, разрушить их империи и продать им права на их же власть». Вот тогда Чихиро и заинтересовался. Он признал Макио своим хозяином. И первый урок, который преподал парню меч, звучал так: «Всегда помни, что истинный шут должен вовремя запнуться, чтобы не возомнить себя Богом. Неважно, сколько империй ты разрушил, сколько императоров тебя боятся, ты должен помнить, что до уровня Бога ты не сможешь дорасти. Сколько бы ты ни пытался бросить ему вызов, ты каждый раз будешь терпеть неудачу, поэтому помни, кто ты и где твоё место». — А вы говорили, что слова Чихиро цитируют великие мыслители… я ни разу не слышала, — начала было Мая. — Даже я слышала, — отрезала Сэйя. — У тебя на уме одна пошлятина, старшая сестра. — Сэйя права, я знаю тоже, — согласилась Рицу. — Это знаменитая фраза про шута. — Про шута? — с непониманием спросила Мая. — Почему ничего меня не касается? — Давайте я расскажу, не ссорьтесь, мне несложно. Когда к Чихиро пожаловал величайший из героев этого мира и пожелал забрать меч себе, Чихиро задал ему вопрос: «Что для тебя есть „Истинный шут“?» Тот ответил как-то, никто не знает как, всё внимание было приковано к мечу. А меч ответил: «„Настоящий шут“ — тот, кто одет как король, но мыслит как шут. Мыслит самокритично. А „Истинный шут“ подвергает каждое своё действие насмешке, сомнению, думает на два шага вперёд, критикует себя. Шут — не глупец, шут — мыслитель. Его бубенцы порою звучат громче, чем приказы императоров, громче, чем трубы войны, а его плащ показывает опыт, показывает его насмешку над императорской мантией». Все его фразы про то, что он путешествует с Макио только потому, что ему интересно падение личности, — полная чушь. Ему нравится, что Макио способен заставить его ошибаться, спорить с ним, смеяться. Вообще Чихиро испытывает безумное удовольствие от ошибки. Он считает, что нет существа, которое не ошибается. Философия состоит из ошибок, жизнь — сплошная ошибка, а не ошибается только Бог. А вот тот, кто говорит, что никогда не ошибётся, обречён на такое количество ошибок, что страшно представить. Но знаете, что я скажу… я люблю Макио, но я не могу… Я уйду, если он придёт. Я не смогу смотреть ему в глаза. Я испытываю жгучую любовь, но я хочу спасти его. Я не хочу, чтобы он видел меня такой. Я уйду.

Киваму в компании девушек, липнущих к нему, вошёл на маскарад. К нему с левой стороны подбежала Амэя. Одета она была в рубашку белого цвета и юбку-макси серого цвета; маски на ней не было. Она стала чуть-чуть выше. — Ах… мой любимый младший братик. — Она тут же выдернула его из толпы девушек, чем вызвала их негатив. — Я так долго ждала возможности тебя потискать… века ждала… тысячи лет ждала… — Амэя, отойдите от него, — послышалось с правой стороны. Свет немного померк. — Ах, вот ты, Кибо. — Кибо была одета в свободные чёрные брюки, рубашку белого цвета, жилетку чёрного цвета и пиджак такого же цвета. Глаза всё такие же бирюзовые, холодные. На поясе у неё висела катана «Иней». Выглядит как обычная катана, правда, рукоять — бело-синяя, прямоугольная. От лезвия её катаны вечно идёт холод. К этому оружию нельзя притронуться: тут же замёрзнешь, а вот Кибо может его касаться. — Не деритесь. Я не хочу смотреть на женский мордобой, — проговорил парень. Цумуги испарилась. Её как будто и не было. Зато бабушка была. Она спорила, ссорилась со всеми, вела себя противно, разговаривала грубо. Она была злой, очень злой. Бабушка встала в центр зала, усилила свой голос магией, приковала к себе внимание людей и начала свой монолог. — Итак, милочки. Бабушка уже старенькая, выслушайте же меня. Я вот всё понимаю. — Охранники обратили на неё внимание. — Может, я вас раздражаю, может, вам не нравится моё поведение… я согласна. Простите бабушку, я же не со зла. Ну вот не со зла я. Поймите, милые мои… жизнь — она одна. Надо уметь прощать. А как не простить бабушку? Вы меня извините. Ну попутал чуть-чуть меня бес. Ну с кем не бывает? Но я хочу сказать важнейшую вещь. Поймите, что прощать нужно уметь. В прощении заключается благословение. Я могу быть злой, могу быть отвратительным человеком, могу быть грубой, но вы должны понимать, что я могу искренне прощать людей, которые мне нагрубили. — Бабушка показала пальцем на охранника, с которым ссорилась. — Вот его я уже простила, искренне простила, по-настоящему простила. Чем более искренним является прощение, тем легче и тебе, и тому, кого ты простил, жить. Все мы совершаем ошибки. Не совершает ошибок только тот, кто родился пять минут назад. Даже в самом раннем детстве мы совершаем ошибки. Мы всегда и везде совершаем ошибки, даже тогда, когда не задумываемся об этом. — Бабушка показала пальцем на одну из дам. — Милочка, иди к бабушке, надо тебе кое-что на ушко сказать. Не бойся, бабушка не скажет тебе ничего плохого, я тебе поправлю платьице твоё, солнышко. Иди ко мне, дорогая. — Статная дама подошла к ней, бабушка попросила её повернуться. — Ты же у нас губернаторша? — Да, бабуль. — Она повернулась к ней спиной. — Ну и хорошо. — Бабушка схватила её за горло мёртвой хваткой. — Роли мы сыграли. — Она достала проклятый нож и вонзила его ей в затылок. Как только кровь хлынула, так сразу же тело и лицо бабушки начали пропадать. Появилось лицо Акхиллиана с искренней, довольной, счастливой улыбкой. Магическая энергия заставила потолок и пару колонн треснуть. Улыбка его была похожа на улыбку артиста, сыгравшего сложную роль и получающего похвалу и «Оскар». Он держал умирающую женщину за голову. Люди встали как вкопанные, кровь заливала всё вокруг. — Вот и спектакля конец. — Он поклонился до пола, держа женщину. Получилось, что они оба поклонились. Дама рухнула после поклона. Все начали кричать, девушки побежали к выходу, началась давка и паника. Снаружи послышались взрывы. Начались обстрел и осада города. Один из снарядов катапульты попал в стену зала и пробил её. Потолок начал рушиться. — Не отставайте от меня, — проговорил Киваму девушкам.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге