Ложные Боги

Введение

Трираниумская Империя родилась из крови и мечты.

Когда войско Ваелара Уайтхорса вошло в умирающую Республику Трираниум, её Сенат не мог даже заплатить городской страже. Междоусобицы патрицианских домов, набеги степных орд, голод в предместьях – древний город на междуречье Трира и Айвены доживал последние дни. Ваелар, чужеземец из южного Уайттауэра, предложил порядок. Сенат, лишённый выбора, принял его условия.

Так на костях Республики возникла Империя. Ваелар Великий – как его нарекут потомки – провозгласил себя императором, перенял язык, обычаи и богов покорённого города и за десять лет подчинил своей воле половину известного мира. Его легионы – невиданная прежде сила, сочетавшая южную дисциплину с северной организацией – покоряли королевства одно за другим. Дерсар, Дарктауэр, Миттертауэр пали. Империя росла.

Но рост требовал жертв. Когда хан Сабгас Уладур убил Ваелара на Пестевских полях, его сын Юлий I поклялся отомстить – и выполнил клятву, уничтожив ханство и покорив Малые Степи. Юлий был не только воином, но и законодателем: он создал Народный Сенат, издал свод имперских законов и выстроил систему, которой суждено было пережить его самого. Степные земли получили наместника и Совет сильнейших – орган из лояльных вождей, призванный хранить баланс между завоевателями и покорёнными.

Баланс оказался хрупким.

Аврелиан I, внук Ваелара, расширил Империю до пределов. Его «Указ об имперской культуре» провозгласил трираниумские обычаи главенствующими на всех территориях: от фризских крепостей до степных стойбищ. Для городских провинций это была неудобная, но терпимая мера. Для кочевников – удар по самому укладу их жизни. Совет сильнейших, оттеснённый имперскими чиновниками, терял влияние с каждым годом.

Юлий II пытался сгладить наследие отца. Он восстановил Совет, назначил опытного наместника, прислушивался к Сенату. Но было поздно. Поколение степняков, выросшее при Аврелиане, не знало Империи как защитника – только как угнетателя. Когда Емгар Шаор, молодой военачальник из древнего рода, основал «Братство Ветров», за ним пошли тысячи. Те, кто искал мирного пути – «Союз спасения» Поши Гаура – были раздавлены между молотом радикалов и наковальней Империи.

Убийство Юлия II стрелой мятежника поставило на престол его сына Корнелия, поклявшегося отомстить…

«Мы несём в степь огонь и железо. Но трава не боится огня – она вырастает из пепла. А ветер не боится железа – он точит его в пыль.»

– Ваелар Великий, 12 г. DOI (От основания Империи)

I – Медная монета (Балер)

Балер провёл большим пальцем по стёршемуся профилю на старой монете. Суровое лицо бородатого мужчины. «Хангхар Сабгас Уладур» – хан, убивший Ваелара Великого. Забавно, что осталось от его наследия: медная безделушка, снятая с мёртвого всадника.

Тот всадник не захотел сдаваться. Из обвисшей руки торчала кость, но он всё равно пытался отбиваться саблей. Такие картины трудно было забыть: каждый день, который он проводил в, казалось бы, бесконечной войне среди высокой травы и палящего солнца.

Он глубоко и задумчиво вздохнул. Каждый раз, стоя на окраине военного лагеря, глядя в бесконечную, мятежную степь, Балер пытался понять истинную природу войны, в которой они увязли. В томительном ожидании единственного гонца с донесением ему не оставалось ничего, кроме того, чтобы предаваться размышлениям. И ведь было над чем подумать.

Армии Империи стояли на юго-востоке от Заорна, единственного города, который построили кочевники. Столица всех степей, где вожди и ханы, подобно Трираниумскому сенату, решали судьбы своего народа. До того, как город захватили мятежники, наместник и совет сильнейших старались держать баланс между местными и приезжими. У них получалось неплохо, но в какой момент всё пошло прахом? Далеко не каждый в степях желает смерти ему и тем, кого он поклялся защищать, но почти каждый воин Императора желает смерти местным.

Вглядываясь в степи, Балер заприметил одинокий силуэт приближающегося всадника. Лагерный горн затрубил, оповещая о гонце. Разведка вернулась.

С гнедой кобылы резво спрыгнул уставший юноша. Учтиво преклонив колено, он ловким движением достал из наплечного мешка свернутый пергамент с красной армейской печатью. Бумага тут же оказалась в руках центуриона.

– Господин Балер! Вот! Тут всё, что мы узнали, – не вставая, говорил разведчик.

Воин молча смотрел на солдата сверху вниз, оценивая каждое его движение, и только когда чаша напряжения юноши начала переполняться, Балер разрешил ему встать.

– Быстро ты, Флан, я думал простою здесь до вечера.

– Я, эм, старался, господин.

Голос юноши дрожал. Балер улыбнулся, стараясь успокоить уставшего подчинённого.

– Я знаю, иди в шатер, отдохни, – сказал Балер с отцовской теплотой. – Считай это приказом.

– С-слушаюсь, господин, – громко выдыхая и не скрывая радости, выпалил разведчик и еще раз поклонившись, ушёл вглубь лагеря, не забыв и про лошадь.

Когда тот исчез, Балер развернул сверток и внимательно изучил его содержимое. Сперва он недовольно покачал головой, но после хитрая улыбка медленно расплылась на его лице. «То, что нужно», – подумал он и стремительно направился вглубь лагеря, оставив степь наедине с ветром и травой.

Пыль тут же забилась в горло – плотная, удушливая завеса висела над морем палаток, не желая оседать. Он сощурился, потёр слезящиеся глаза и прибавил шагу.

Сначала потянулись ряды ауксилариев – крайние шатры, как полагается по имперскому уставу. Кто-то правил затупившийся клинок, кто-то возился с упряжью; лошади нервно ржали, чуя общее напряжение. Балер прошёл мимо, не задерживаясь.

Дальше – знамёна III Легиона: золотой кабан на алом поле, тяжело колышущийся в безветрии. Легионеры уже готовились, и лязг их оружия сливался в монотонный гул.

Ближе к сердцу лагеря воздух будто менялся. Шум стихал, а встречные солдаты невольно выпрямлялись. Ряды Императорской Гвардии – вороненые доспехи, начищенные до черного зеркального блеска – стояли так, словно война была лишь досадной помехой их безупречному строю. За ними, в окружении этой стальной стены, находился сам император.

Воин шёл сквозь импровизированные «улицы», его пурпурный плащ с вышитой белой лошадью не мог не приковать к себе внимание. Гвардейцы, легионеры и ополченцы вставали смирно, едва завидев приближающегося командира. Балер лишь сдерживал самодовольную улыбку.

Мужчина, минуя стражей, решительно вошёл в богато украшенный шатер с личным императорским штандартом - белым конём дома Уайтхорс. Внутри было приятно тепло: убранство освещали свечи, а благовония придавали шатру достойный самого императора цветочный аромат. Туда-сюда бегали слуги, стараясь не смотреть на его величество и не обращать внимания на гудевший в палатке спор.

– …Ваше величество, одумайтесь! Мы не сможем долго держать осаду Заорна, если их налетчики будут как стервятники кружить вокруг лагеря, – тяжело дыша, выпалил усатый, низкорослый мужчина в странных длинных одеждах, рядом с ним на столе лежала его меховая шапка. Балер знал его - Иоанн Девятипалый, генерал Кадемирской ауксилии.

– Я согласен с воеводой, мой Император, пока у нас в тылу действуют налетчики противника, мы издохнем быстрее, чем пройдет первая неделя. – Второй был одет в дорогую черную тунику с пурпурным плащом. Высокий и широкоплечий мужчина задумчиво передвигал деревянные фигурки по карте Малых степей. Прокуратора Имперской гвардии - Клавдия Иста Балер заметил сразу.

– Если мы будем медлить, то нас действительно сожрет эта степная саранча. Ваше Величество, мы должны брать Заорн штурмом! Степняки плохи в обороне крепостей, мы не можем долго сидеть на открытой местности, нужно действовать сейчас! – Раздался высокий голос третьего полководца - легата Деция Пламенноглазого, чей рубиновый глаз блестел в свете чадящих свечей, а тонкие черты когда-то привлекательного лица были обезображены чудовищным шрамом аккурат возле того самого глаза.

Человек в белых дорогих одеяниях, стоящий между командирами, поднял руку. Все моментально замолчали. Он поднял взгляд на Балера, который только пересек полог. Центурион незамедлительно преклонил колено. Мысли перемешались, и благоговейный трепет окутал тело. Казалось бы, он делал это много раз с начала кампании, но учащенное сердцебиение и чувство крошечности на фоне громадности потомка Ваелара Великого просто так не убрать обычной привычкой и частыми посещениями командирского шатра.

– Ваше Величество Император, господа прокуратор, легат, генерал, разрешите доложить, – он произносил их титулы с небольшой паузой и трепетом. Голос его не дрожал, в отличие от нутра, которое сжималось от волнения.

– Тебе дозволено говорить, – властно проговорил император Корнелий, жестом приказывая ему встать.

Балер незамедлительно поднялся всё равно чувствуя себя как букашка перед титанами. Не желая испытывать их терпение, он начал.

– Мы получили доклад от разведки. Степняки перебрасывают силы с юга, они хотят ударить нам в спину, когда мы возьмём Заорн в осаду. Фахат Шаор - брат Емгара лично будет командовать войском. Его банда в основном из ехъярских налетчиков, конных лучников – четверть войска. Численность – около пяти сотен, но к ним постоянно прибывают дополнительные силы. – Балер выдержал короткую паузу, проглотив нарастающую злобу. – Также, среди них инквизитор-предатель.

Он положил на стол письменный доклад, что принёс ему Флан.

– Они решили отступить от Абертроны; это хороший знак. – Хитро улыбаясь, покачал головой прокуратор, изучая принесенные Балером документы.

– Фахат Шаор точно там? Инквизиция докладывала, что он в Заорне, вместе со своим братом-предателем, – недоверчиво спросил Пламенноглазый легат.

– Именно так, моя разведка никогда не ошибается. – Утвердительно кивнул черноволосый воин. – В отличие от инквизиции. Можно ли им доверять после Абертроны? Один уже предал нас, другие тоже могут работать на Шаора.

– Не смей сомневаться в них, центурион, люди, которые работают сейчас - специально отобранные профессионалы, они не допустят подобного. А касаемо того случая, Великий Инквизитор уже проводит досмотры и чистки, – подвел черту император.

Сердце Балера замерло. Он на мгновение забыл, как дышать, но вмешавшийся Иоанн Девятипалый напомнил ему.

– Да, но в словах центуриона Авериса есть логика. – Голос усатого генерала имел слегка грубоватый тембр и отдавал хрипотцой. Он звучал резко, но уместно. – Инквизиторы тоже предают, мой император, чаще, чем вы думаете.

– Достаточно! Мы не об этом сейчас говорим, – грубо отрезал Его Величество Корнелий. – Если Шаор ударит нам в спину – это сильно осложнит осаду. Нам нужно идти на перехват.

– Согласен. – Кивнул полководец в черных одеждах и повернулся в сторону Балера. – Я думаю мой лучший командир справится с этой заурядной задачей.

Балер уважительно кивнул в его сторону.

– Мне понадобится моя когорта и десяток колдунов, чтобы эффективно противостоять конным лучникам.

– Когорта? Не слишком ли мало против сил, знающих тут все вдоль и поперек? Сынок, да это почти самоубийство, ты же сам сказал, что к ним прибывают новые силы! – Воскликнул генерал. – Я клянусь тебе Тремя Столпами, ты собственными глазами видел, на что эти дикари способны. - Он напрягся до покраснения и нервно стучал пальцем по карте.

– Гвардия не твои оборванцы Девятипалый. – Блеснул своим глазом Деций Пламенноглазый. – К тому же, это решать прокуратору или Его Величеству.

– Воистину это так, центурион Балер прав, нам нельзя сильно распылять войска. – Согласно кивнув, Клавдий сделал еще один глоток вина. – Пусть берет свою когорту и магов. Они ему пригодятся.

– Посмотрим, как быстро ты лишишься своей элиты Ист. – Фыркнул Девятипалый.

Наконец, Император, требуя внимания, поднял руку.

– Я считаю, что первая когорта моего личного войска сможет справиться с дикарями. Это прибавит нам шансы на победу и к тому же… – Он выдержал паузу, оглядев всех присутствующих. – Если брат проклятого цареубийцы действительно там, мы сможем выманить и самого Емгара.

Властный взгляд императора пал на центуриона. Скрипя зубами, Корнелий продолжил:

– Разбей отряд Фахата Шаора и приведи его сюда, к моим ногам. Я хочу видеть того, в ком течет кровь убийцы моего отца лично.

Слова Его Величества звучали воодушевляюще и одновременно давали понять: вернуться, не выполнив приказ, – невозможно.

– Что делать с предателем? – быстро сориентировавшись, спросил центурион.

– Захватить и передать в руки инквизиции, пусть сами смоют с себя этот позор, к тому же, у них будет шанс.

Степняки были серьёзными противниками, самыми серьёзными из тех, кого Империи удалось покорить. Это далеко не первое восстание, но оно обязано стать последним – это понимал каждый в этой комнате.

– Разрешите приступить к выполнению? – вытянувшись, спросил Балер.

– Ты выступишь завтра на рассвете, – ответил прокуратор Клавдий Ист. – Бери своих, войсковые деомии будут молиться за вашу победу.

Только он хотел закончить, как кое-что вспомнил.

– Совсем забыл, Балер. Кое-кто хотел с тобой встретиться.

– Я не смею подвести вас, Ваелар Глориус! – выпалил он ритуальную клятву Гвардии и, ударив кулаком в грудь, покинул шатёр. Кто хотел его видеть? Мысль мелькнула и пропала – сейчас были дела поважнее.

Солнце ударило в глаза, на мгновение ослепив воина. Единственный враг, который способен сразить его, хоть и временно, так это солнечный луч.

Эти самоуверенные мысли заставили Балера расслабиться и сбросить с себя тяжесть взглядов сильных лагеря сего.

Наконец прозрев, Балер зацепился взглядом за знакомую светловолосую девушку, облачённую в так презираемый им кожаный доспех. Она стояла, положив руку на бок, будто купаясь в лучах солнца, а её лицо сияло.

– Вот ты где! – крикнула она и быстро направилась в сторону Авериса.

Почти моментально Балер узнал её.

– Вилена! Я уж думал, тебя окончательно перевели. – Удивление, радость и лёгкое недоверие смешались в его душе. Взгляд заострился на инквизиторской инсигнии, выгравированной на нагруднике - кошачьем глазе в орлином когте.

– Старик Верон скончался, пришлось задержаться на несколько ночей. – Она хмуро отвела взгляд в сторону, стараясь сдержать поток эмоций.

– Верон? Это твой наставник? - Безуспешные попытки вспомнить, кто это, заставили Балера высказать первое удачное предположение.

Вилена оторвала взгляд от палатки и выдохнув, вновь посмотрела на старого друга.

– Рада, что ты помнишь. – Облегчённо улыбнулась она. – Верон был наставником не только мне, он обучил добрую часть моих соратников.

– Соболезную твоей утрате. – Сдержанно качнул головой Балер.

– Хватит о старых ранах. – Девушка прикрыла глаза и кивнула. – Как у вас тут?

– Пойдём, найдём Родрика, он будет рад тебя увидеть, там как раз все обсудим.

Балер качнул головой в сторону бесконечных палаточных рядов и без тени сомнения зашагал в их сторону.

– Я надеялась встретить его, когда только прибыла, но, к сожалению, он либо хорошо прячется, либо я выбираю неверные маршруты, – усмехнулась Вилена.

– И всё-таки первым делом ты искала его, – с нарочито наигранным разочарованием произнёс Аверис.

– Ха! Да до него просто легче достучаться.

– До его северной скальдской головы-то? Не смеши. Он весь в своих балладах.

– Зря ты так о нём. Родрика не просто так называют воином-скальдом, вот увидишь, его баллады уйдут в века!

На мгновение Балеру показалось, что Вилена стала серьёзной, но его опасения развеялись, в момент, когда её безуспешные попытки сдержать смех заставили их обоих рассмеяться.

– Да, это уж точно, – улыбнувшись, выдохнул Балер, стараясь прийти в себя, – Кроме Родрика некому нынче писать шедевры.

– Ну, последние выступления Акторума мне показались довольно неплохими.

– Так все-таки Родрик или Акторум? - широко улыбаясь, спросил Балер.

Вилена тихо рассмеялась.

– Иди ты. Ну а если серьезно, то я пока не решила, что мне ближе, имперская утонченность или северная суровость.

– Звучит как потенциальная измена с последующей ссылкой на рудники, - в ироничном ключе выпалил Балер.

– Иди ты дважды, Балер Аверис - гордый защитник чести столичной поэзии, – с ярко выраженным сарказмом съязвила леди-инквизитор.

В этот момент, обычно строгий и задумчивый центурион на мгновение забыл обо всем, что его окружает. Война, солдаты, император, Клавдий, жертвы и мятежники. Чувство спокойствия и непринужденности, о котором он давно забыл, яркими ощущениями окутало его изнутри. Такая приятная и тёплая простота. Даже несмотря на то, что его подруга носит эту проклятую инсигнию.

– И я по тебе скучал.

Эти слова бесконтрольно вырвались из его уст, они дались ему легко, но что-то внутри неприятно съеживалось, когда он их произносил, что-то, что снова вернуло его в круговорот дел и переживаний.

Они подошли к шатру, где собралась пара десятков солдат. В центре, на табуретке, сидел жилистый рыжий мужчина с короткой бородой и искусной секирой на плече. Его низкий голос и северный акцент придавали песне, что он исполнял тот самый северный шарм, что так нравится Вилене.

«Клинок у Иста – луч возмездья,

Чохаг хрипит, разбит табун.

Степная спесь легла в поместье

Под тяжкий шаг имперских лун.

Где правил хаос – встанет камень,

Где выл ветер – ляжет штиль.

Цивилизации твердой пламень

Сожжет мятежный, дикий быль.

Закон скует звериный норов,

В ярмо оденет горизонт.

Нам не страшна орда укоров,

Наш дом – щитов стена и фронт.

Услышь, Шаор, в раскатах грома:

За кровь царя – платить главой.

Ты, как Чохаг, не встретишь дома,

Лишь сталь, и мрак, и волчий вой.»

«Давай ещё, Родрик!», «Ты наш герой, Родрик!», «Вот это строки!» – восклицали обворожённые могучим голосом скальда имперские солдаты до тех пор, пока не осознали, что находятся в компании инквизитора и Первого Центуриона. Балер и Вилена тоже не сдержали эмоций и наградили друга аплодисментами.

– Сам сочинил? – одобрительно спросил Балер.

– А то! Ха-ха! Без любимой лютни трудно, конечно, но секира тоже инструмент! – эмоционально воскликнул северянин, озаряя всех своей светлой улыбкой.

Окружающие его солдаты все ещё стояли в ступоре, но получив от Балера однозначный жест, покинули шатер.

– Инструмент другого рода. Смотри, кто к нам явился, – центурион кивнул на Вилену.

– Карора тебя забери, сама леди-инквизитор Вилена, мать её, Иренская! Какими судьбами в нашем победоносном воинстве? Сколько тебя не видели уже, полгода? – с нескрываемой радостью спросил воин-скальд.

– И тебе привет, Родрик, будто вечность не виделись. Соскучилась по вам, вот и вернулась.

Вилена держалась хорошо, но Балер знал её лучше. Даже инквизиторская выправка и умение лгать не могли спрятать её нежелание говорить об истинных причинах своего пребывания тут. На мгновение повисла тишина, центурион сверлил голубые глаза кадемирки в надежде найти подтверждение своим догадкам. Игру взглядов прервал Родрик.

– Чего это вы уставились друг на друга, как собаки перед мясом!? Друзья, мы давно не виделись, неправильно будет друг от друга что-то скрывать.

– Тебя ведь к нам приставили, так? – не обращая внимания на друга и не отрывая от инквизитора глаз вопросил Балер.

– Дело государственной важности, Бал. – Она сделала глубокий вдох и на выдохе продолжила. – Великий Инквизитор желает, чтобы в этот раз никто не погиб, особенно император и я буду исполнителем его воли, – будто зачитывая заранее заученный текст, проговорила девушка.

– И это говорит инквизитор. – Сложив руки, с укором, взглянул на неё Балер. – Ты не в Гвардии, вы защищаете государство, мы - императора. Не забывай.

Лицо Вилены искривилось от такого наглого пренебрежения со стороны друга. Балер чувствовал, что попал в самую точку и испытывал из-за этого смешанные ощущения.

– Да будет тебе известно, центурион, что каждый раз, когда вы находитесь рядом с Его Величеством, какая-то шальная стрела обязательно кого-нибудь да поразит – и слишком часто этим «кем-нибудь» оказывается повелитель.

Аверис недовольно сложил руки на груди. Родрик возмущённо, обескураженно и непонимающе смотрел на обоих.

– Это война, Вилена, это тебе не охота за культистами в подворотнях или раскрытие дворцовых заговоров зажравшихся сенаторов, тут летают стрелы, лютует магия и сталь калечит плоть, никто не скрывает мотивов и действует прямолинейно, это не твой мир, тут нет места вашей тонкости.

– Ты либо идиот, либо прикидываешься. Я тебя не узнаю, Балер, откуда столько неприязни?

Он вздохнул в попытке успокоиться, но события недавних дней алыми вспышками сверкали в его памяти.

– Из Абертроны. Как будто ты не в курсе. Тогда, один из ваших - Хорей Вокир, передал нам ложные данные о том, где сидят ублюдки Братства. – Вилена вздрогнула, когда услышала это имя, а Балер продолжал. – Такой благородный и преданный, он завел нас в ловушку, мы с прокуратором Истом не сразу поняли, в чем дело. Многие сложили головы там. – Зубы Балера сжались до скрипа, – Самое, что меня выводит до сих пор, как сейчас помню - его взгляд и эта ухмылка, гадкая, злая, как он на моих глазах перерезал горло Нимеросу, моему аквилиферу, молодому парнишке. Он так хотел попасть в Гвардию и ведь попал, а мы ничего не могли поделать. – Вилена готова была вставить слово, но Балер смирил её взглядом, не прекращая говорить. – Этот подонок, он наслал на нас этих воющих ублюдков, покрытых шрамами с головы до ног, как они терзали моих людей, воспевая свои дикие песни и Нимерос, они порвали его в клочья, Жеран, Эстиль, Таций, много их было, все мертвы. Все. Мы победили тогда только потому, что вовремя подошел Пламенноглазый со своим Третьим Легионом, а твой “сослуживец”, трусливо сбежал, оставив кентавра Чохага в одиночку держать город.

– Хватит! Прошу! Мы только встретились, а вы снова начинаете! Можно хоть такой момент не портить, а? – Вскрикнул Родрик. Он ткнул древком секиры между ними. На севере этот знак бы означал, что спор пора прекратить.

Балер взглянул на старающуюся держать себя под контролем Вилену, на недовольного Родрика – и злоба в его взгляде сменилась виной.

– Ты прав, мы не об этом. Прости, Ви, просто меня уже тошнит от этого. Ваша свора никогда мне не нравилась, а сейчас и подавно.

Девушка встряхнула головой, дабы сбросить с себя навалившийся груз. – В любом стаде может затесаться паршивая овца, я в курсе произошедшего, но не думала, что все было настолько плохо.

Балеру очень хотелось напомнить ей также, что именно её хвалёная Инквизиция пропустила восстание, но он не стал, нежелание дальше закапывать их дружбу сдержало его гнев.

– Кстати, Балер. – Попытался перевести тему Родрик. – Какие там донесения от разведки?

– Рад, что ты спросил. – Центурион выдержал паузу, оглядев их обоих. – Мы идём на юг.

II – Канот и кость (Айсара)

Наконечник сидел глубоко. Айсара чувствовала его кончиками пальцев – холодный, гранёный, чужой в горячей, набухшей плоти. Мышца вокруг пульсировала. Три дня тело Мурата пыталось справиться само, три дня он ехал верхом, стиснув зубы, потому что сказать «мне нужен эмчи» – значит показать, что стрела оказалась сильнее. Теперь от бедра несло гнилой сладостью, кожа вокруг раны вздулась до багрового, а под пальцами при нажатии что-то похрустывало – мелко, мерзко, будто пузырьки лопались под кожей. «Ещё день – и не ногу бы резала, а яму копала», – мелькнуло у неё.

– Ближе к кости, – тихо сказал Пифий.

Он стоял на коленях рядом, придерживая край раны расширителем из согнутой ивовой щепы – его выдумка, имперская, подсмотренная в лазарете Третьего Легиона. В другой руке – костяная лопаточка, отполированная до молочного блеска. Айсара ненавидела этот расширитель. Айсара не могла без него обойтись.

Лицо у Пифия было узкое, остриженное по-городскому, без единого шрама – неуместное в жёлтом свете масляной лампадки, среди запаха гноя и тлеющего кизяка за пологом. Но руки не дрожали. Руки у эм-кула были хорошие – длинные пальцы, спокойные, точные. Руки, которые стоили больше, чем он сам.

– Вижу, – ответила Айсара.

Она сместила палец, проследила грань наконечника. Зазубрина. Вторая. Темирмар делали стрелы, которые входили легко, а выходили – с мясом.

– Не уходи внутрь. Там… – Пифий запнулся, подбирая слово, не нашёл и провёл пальцем по внутренней стороне бедра раненого, обозначив линию. – Большая кровь. Заденешь – умрёт.

Айсара знала. Не по книгам и не по вскрытым трупам в каменных залах его родины, а по рукам. Ей случалось терять людей именно так: яркая кровь, бьющая толчками, не останавливающаяся ни от канота, ни от давления, ни от молитвы. Жизнь уходит быстрее, чем успеваешь выдохнуть.

– Держи крепче, – бросила она через плечо.

Черю, сидевший на груди Мурата, навалился сильнее. Мурат хрипел. Сон-трава притупила боль, но не убила – глаза мутные, полуоткрытые, пальцы скребли по войлочной подстилке без всякой его воли.

Айсара ввела лопаточку вдоль наконечника. Гладкой стороной к зазубринам – медленно, по волосу, прижимая кость к металлу, чтобы шипы скользили по полированной поверхности, а не по живой мышце. Пифий держал расширитель неподвижно. Хорошо держал – она уже не следила за его руками так, как в первые недели.

Потянула. Мурат закричал – глухо, сквозь стиснутые зубы, сквозь чужие руки и горечь сон-травы. Мышца не хотела отдавать то, что вросло в неё за три дня. Кровь хлынула, тёмная, но ровная, не толчками. Не та кровь.

Наконечник вышел с тихим влажным звуком. Четырёхгранный, бронзово-серый, с двумя загнутыми шипами, один из которых был увешан волокнами мышечной ткани. Айсара перевернула наконечник в пальцах. Красивая работа – аккуратная, точная, как всё, что выходит из имперских кузниц. Вещь, которую сковал какой-нибудь мастеровой в далёком городе: отлил, заточил, проверил на глаз и отложил в сторону к сотне таких же. Ему, наверное, и в голову не приходило, в чьём бедре окажется его работа.

Она положила наконечник в глиняную миску. Звякнуло коротко, окончательно.

– Канот, – сказала Айсара.

Пифий уже протягивал – измельчённые листья, смешанные с сухим каменным мхом, который она вчера соскребла с основания менгира. Он знал порядок, запомнил за месяцы, хотя поначалу кривился от каждой травяной примочки. Сперва – канот в рану, прижать, дождаться, пока перестанет сочить. Потом – промыть отваром горького корня. Потом – чистый мох в полость, набить до краёв, чтобы за ночь вытянул остатки грязи.

Не зашивать. Ни в коем случае не зашивать грязную яру – запрёшь гной внутри, и он убьёт вернее любой стрелы. Это Пифий знал и сам. Это, пожалуй, было единственное, в чём они сходились с самого начала.

Во всём остальном – не сходились.

Он однажды предложил прижечь. Калёный нож к открытой ране – имперский способ. Огонь выжигает заразу, но выжигает и плоть, оставляет мёртвую корку, под которой тихо гниёт дальше. Айсара отказала. Он настаивал. Она сказала: «Я – эмчи. Ты – эм-кул. Мои руки – мои решения». Он замолчал. Повязка со мхом вытянула гной за двое суток. Пифий ничего не сказал, но она видела, как он разглядывал чистую рану – внимательно, цепко, запоминающе. Темирмар тоже умеют перенимать лучшее. В этом они похожи.

Айсара набила рану травами, стянула бедро мокрыми кожаными ремнями поверх повязки. К утру кожа высохнет, затвердеет, не даст Мурату двинуть ногой, даже если захочет. Если захочет – а он захочет, потому что все они такие – придётся объяснять заново.

– Поить, – сказала она товарищу раненого, не оборачиваясь. – Вода, кымыз, похлёбка. Не давай вставать.

– Он будет ездить верхом? – спросил черю.

Айсара слышала то, что он не спросил: будет ли Мурат снова черю, или он теперь обуза?

– Будет. Если сделает, как я сказала. – Она повернулась к нему и выдержала взгляд. – Если встанет раньше – потеряет ногу. Если потеряет ногу – не моя вина.

Воин коротко кивнул. Мурат дышал на полу – медленно, хрипло, мокро. Но дышал.

Айсара поднялась на ноги, вытерла руки о тряпицу и вышла из юрты. Степной воздух ударил в лицо – сухой, горячий даже до рассвета, пахнущий полынью и конским потом. После духоты юрты, после сладкой вони гноя и горечи трав – он казался чистым. Айсара глубоко вдохнула, прикрыв глаза, и на мгновение позволила себе не думать ни о чём.

Она открыла глаза, и первое, что увидела – менгир.

Камень Сабгаса Уладура стоял в тридцати шагах от крайних юрт, по колено в траве, тёмный на фоне сереющего неба. В полтора человеческих роста, грубо отёсанный, со сколами и трещинами, поросшими степным лишайником. На восточной стороне – полустёртые знаки: имя хана, родовая тамга клана Уладур, силуэт быка, бегущего, выставив рога для смертоносного удара. У основания – слой подношений за десятилетия: позеленевшие монеты, обломки клинков, высохшие пучки трав, потемневшие пятна от пролитого кумыса.

Фахат выбрал это место не случайно. Каждый черю в лагере знал, чей таш-маар возвышается над их кострами. Хан, убивший Ваелара Великого. Последний из тех, кто объединил степь и бросил вызов железным людям. Воины касались камня перед дозором, шептали молитву Эуушу, набирались его силы. Для них менгир был славой былых времён.

Девушка подошла к камню, опустилась на колени и прижалась лбом к холодной, шершавой поверхности. Руки потянулись к костяному амулету на шее и крепко его сжали.

Она сидела, тихо слушая завывающий ветер и успокаивающий шелест травы.

Лагерь постепенно оживал, передавая власть из рук тишины ночи в руки света дня, размеренно, но неумолимо. Из второй по размерам юрты повалил дым, сопровождающийся мелодичным, низким горловым пением шаманов, славящих Эууша и Авуша, простор и травы, свободу и небо.

– Госпожа, – раздался голос позади неё.

Айсара вздрогнула, будто её молнией ударило, и распахнула глаза. Оранжевое, рассветное солнце уже грело своими лучами её тёмные волосы и часть таш-маара. Она сама не заметила, как уснула прямо у священного камня, и особенно, как к ней сзади подкрался её раб. Она оглянулась по сторонам, убедившись, что рядом никого, кроме них, нет.

– Пифий, – спокойно, будто ничего не произошло, ответила она. – Тебе что-то нужно?

Раб, щурящийся от солнца, смотрел на неё, слегка опустив голову.

– Вы просидели тут достаточно долго, чтобы взошло солнце. Около… полутора часов. Я покормил и расчесал ваших лошадей, а ещё проверил Мурата, он будет в порядке, – пытаясь говорить на родном для Айсары языке, отчитался он.

Айсара сдержанно кивнула.

– Он не пытался встать?

Пифий отрицательно покачал головой.

– Его… друг. Он донёс до него, что… важно выжить.

– Славно, – выдохнула она, поднимаясь на ноги. Слегка пошатнувшись, Айсара повернулась к Пифию. – Тебе надо поесть, ты не ел с прошлого дня.

Не успел кул ответить, как её живот дал о себе знать протяжным урчанием. Она невольно положила на него руку.

– Мне приготовить еды?

Айсара кивнула и задумчиво, не глядя на него, произнесла:

– Да, приготовь, я скоро буду.

Он поклонился и без лишних слов ушёл в сторону шатров, оставив эмчи одну, возле Камня Сабгаса.

Девушка лишь проводила его коротким взглядом, который быстро соскользнул с него и остановился на бескрайнем море травы, за которым вырастало солнце. Авуш звал её свистом ветра и шелестом травы, а ещё запасы лекарств заканчивались после операций и процедур. Каждый вернувшийся отряд приносил с собой новые раны, новую кровь. Степь давно не пила так много крови. «Следующие годы будут плодородными», думала Айсара.

В степь она пошла с корзинкой в руке и ножом, который она никогда не снимает с пояса. Сбор лекарственных трав и корней был еженедельной рутиной, хотя в последнее время ей приходилось заниматься этим всё чаще. Её шерстяной коричнево-серый халат намокал от блестящей росы, становясь темнее с каждым шагом. Запах полыни был тут особенно силён – острый и горький. Чем глубже она заходила, тем интенсивнее становился запах. Первые стебли канота показались чуть поодаль от границы лагеря, его белые цветки Айсара заметила почти сразу. Слегка нагнувшись, она сорвала один стебель и смяла его двумя, покрытыми мозолями, руками, делая их влажными от обильного сока. В нос сразу ударил горьковато-терпкий запах, разбавляя привычную полынь. Растерев сок по рукам, она принялась собирать остальной канот, не пропуская ничего, двигаясь всё глубже. Трава казалась гуще, чем обычно, выше, настойчивее. Степь волнуется, подумала Айсара. Она снова нагнулась за канотом и замерла. Перед ней из травы выглядывал тёмный силуэт. Подняв взгляд, она ничего не увидела, лишь трава и тени. Чем дольше Айсара шла, тем больше наполнялась её корзина. Ноги несли её дальше, чем ей хотелось изначально, корзина тяжелела, склон обозначился незаметно – земля мягко пошла вниз.

Айсара заметила, что стоит на плавном склоне, который солнечные лучи освещают чуть хуже обычного. В низине течёт небольшой ручеёк, приятно журча и разбавляя шум ветра и пение жаворонков. Запах полыни тут приобрёл странные металлические нотки, сладковатые, как гной, или медные, как кровь. Глаза защипало, но было терпимо. Куда сильнее её внимание привлекли бледно-лиловые лепестки, рассыпанные вдоль ручья. Это могло быть одно из двух: сон-трава или хаска.

Она колебалась – не от страха, а от усталости. Ноги не хотели нести вниз, потому что потом нести обратно вверх, но решение было принято. Сон-трава лишней точно не будет, а если это и не она, то хоть будет возможность попить и умыться. Приблизившись к стеблям, она присела рядом и принялась рассматривать листья и бутоны с цветками. Оно пахло слабо, отдавало мёдом, а тонкие листья не оставляли сомнений – это сон-трава. Айсара, незаметно для себя же, улыбнувшись, достала с пояса нож и принялась срезать листья со стебля. Запах усилился, но оставался всё таким же медовым. На сбор листьев сон-травы ушло больше времени, чем уходило на канот. Нож шёл по стеблю медленно – повредишь, и всё, что выше, отомрёт. Голова гудела, но руки справлялись, пополняя корзинку ещё и листьями сон-травы. Ещё несколько штук, думала она, и достаточно. В процессе она обратила внимание, что что-то промелькнуло на границе её взгляда. В первый раз она отмахнулась. Глаза слипались, но эмчи старалась концентрироваться на работе, отбрасывая все мысли, не здесь, не сейчас. И вот опять что-то промелькнуло. Айсара напряглась и дёрнулась. Нож соскочил, повредив стебель и задев палец. Выругавшись на родном языке, она прижала его ко рту в попытках остановить кровь. Руки работали всё быстрее, стараясь закончить начатое как можно скорее. И снова, что-то промелькнуло, вот, отчётливо, прошло через траву ей за спину. Она резко обернулась.

Но увидела лишь длинные тени, играющие в лучах рассветного солнца. Никакого намёка на то, чтобы там кто-то был. Из транса её вывело осознание, что она какое-то время смотрит в одну точку.

Только трава и тени, только тени и трава.

Вздохнув, Айсара посмотрела на ручей. Вода была чистая, прозрачная. Она поставила корзинку и с тяжестью нагнулась над водой. Отражения разглядеть не получилось, но ей и не нужно было. Она и так прекрасно понимала, как выглядит. В голову пришло только одно слово – плохо. Явно старше своего возраста, другие бы уже нашли себе мужа из бейских черю, завели детей и жили себе на уме, но не она. Долг эмчи – резать плоть, лечить раны, прекращать страдания неизлечимых. Степь – её спутница жизни, и только она решит, когда эмчи сможет остепениться.

Она промыла руки в быстрой воде, особенно новоприобретённую ранку. Прохладная вода заставила вздрогнуть. «То, что нужно», подумала Айсара, и, сев на колени, развязала пояс, положив его сверху, на корзинку. Туда же был отправлен и пропитанный росой халат. Оставшись в одной льняной рубашке с застывшими пятнами крови, она зачерпнула воду и плеснула себе в лицо, сперва чтобы взбодриться, а потом, чтобы умыться.

Ничего не изменилось. Мысли по-прежнему спутанные, взгляд всё ещё замыленный. Стало лишь чуть свежее и чище. Она посмотрела на свои руки. Слой крови и травяных соков был отправлен вниз по течению, и что-то в них привлекло её внимание. Они всегда были покрыты таким множеством шрамов? Новая ранка лишь ещё один шрам в коллекцию таких же. Будут и ещё.

Она быстро протерла все открытые участки тела и в последний раз набрала воды в ладони, на этот раз чтобы напиться. Она пила жадно и быстро. Свежая, прохладная вода, вкус земли и мела никогда не был проблемой, если ты хочешь пить.

Наконец, напившись, она стёрла влагу со рта и тяжело поднялась, удерживая равновесие на затекших ногах. Надев и подпоясав тяжёлый и мокрый халат, она подняла корзину. Пора возвращаться назад.

Назад она шла быстрее, хоть для этого и требовались дополнительные усилия. Она шла по своим следам, по ощущениям и памяти, пока не уперлась в преграду, которую не ожидала тут увидеть. Она замерла. По телу табуном пробежали мурашки. Множество тонких паутинок между стеблями высокой травы. На одной из них, без устали, работал паук, на которого Айсара молча уставилась. Внутри всё съёжилось. Она сверлила его взглядом, следя за каждым его движением. Паук лишь мирно перебирал лапками, перетягивая тонкую, блестящую струнку от одной нити к другой. Дыхание перехватило. Мысль о количестве паутины заставляла горло сжиматься. Она сделала шаг назад, потом другой, третий, не отводя взгляд от восьмилапого чудовища. Что-то коснулось волос сзади. Она дёрнулась и смахнула с затылка – пауки, целый выводок, на волосах, в волосах. Ничего. Ни на волосах, ни на руках. Позади всего лишь трава и ни одной блестящей нити. Она вновь посмотрела на паука, которого нет. Он исчез. Мурашки снова пробежали по телу, взгляд быстро нашёл подходящую обходную тропу, куда девушка незамедлительно зашагала, стыдливо смотря в землю.

Эмчи Айсара, резавшая живую плоть с четырнадцати лет, пошла в обход из-за паука. От этой мысли она лишь сглотнула, стараясь не думать уже ни о чём, кроме дороги назад.

Ещё несколько шагов она приходила в себя. Дыхание постепенно выравнивалось, а руки прекращали трястись. Идти теперь приходилось по новой тропе, которую она не протаптывала, ориентируясь на внутренние ощущения и отдалённые приметы. Менгира видно не было из-за травы, она была уверена, в какой стороне лагерь, но что, если нет? Что, если она вновь ошибётся, как со стеблем? Что, если она затеряется в этом непроглядном травяном море с тяжёлой корзинкой на плече? Что, если она не найдёт лагерь? Эта ошибка будет стоить дороже, чем простой порез на пальце. Нужно найти место повыше.

Ветер стих, и она впервые за утро заметила, как громко звучат её собственные шаги. Плоская земля постепенно наклонялась вверх, эмчи чувствовала, что на правильном пути. Запах полыни тут казался блеклым, тусклым, не таким явным, как внизу, и уж точно не таким, как в низине у ручья. В один момент, вдохнув чистый воздух полной грудью, Айсара поймала себя на мысли, что запах совсем пропал. Трава тут росла неправильно, не вверх, а под наклоном в сторону подножия склона. Ноги уже гудели, солнце стало значительно выше. Сколько она тут ходит? Пифий уже, наверное, приготовил поесть. От этих мыслей в животе вновь заурчало. Скоро она будет в лагере. Скоро.

С тяжестью она поднялась на пологий бугор. Слегка размяв ноги, она заметила впереди, за стеной травы, что-то необычное. Поляна?

Айсара прошла сквозь траву и увидела небольшой круг примятой травы. Два-три шага в поперечнике. Трава примята ровно, аккуратно – спирально от центра к краям. Не сломана – уложена. Ни одного сломанного стебля. Как будто каждую травинку отдельно согнули и положили.

Лёжка? Она оглядела круг в поисках чего-то, что указывало бы на животное, которое могло бы тут остановиться: шерсть, запах, помёт. Ничего.

Ветер? Он кладёт траву в одном направлении, не спиралью.

Эмчи подошла ближе. По телу тяжёлой волной пробежали мурашки. В этом месте всё было не так. Ни ветра, ни запахов. Ощущение было, что она тут не одна. Что сквозь траву кто-то смотрит. Пристально, тяжело, с явным интересом.

Взгляд упал в центр круга. Там что-то было, что-то неестественно белое. Айсара присела на корточки и раздвинула стебли, частично скрывавшие это нечто. За ними рос цветок. Белый цветок в центре примятой травы посреди бесконечной степи. Она смотрела на него, изучая каждый изгиб, каждый лепесток, каждый листик. Он не был похож ни на что из того, что она видела или что ей описывали. Он просто был тут. Рос, как любое другое растение. Рос без запаха, бледно-белый, будто даже не предполагал возможность сливаться с окружением, как это делали другие растения и животные.

Айсара протянула к нему руку, но что-то остановило её, едва палец коснулся листика. Она даже почувствовать его не успела, как слегка оттянула кисть обратно. Что-то внутри кричало ей: «Не твоё.»

Небольшой порыв ветра обдул её со спины, заставляя дёрнуться. Девушка выдохнула и поднялась на ноги. Она огляделась. Менгир. Она видела его верхушку над травой. Путь найден.

Чем дальше она уходила от круга, тем больше жизни возвращалось в степь. Воздух вновь наполнялся запахом полыни, жаворонки и ветер запели, оставляя чужеродную тишину позади. Степь выдохнула вместе с Айсарой.

Трава становилась всё ниже, открывая вид на шатры и юрты, расположившиеся возле высокого таш-маара. Взгляд сразу уловил Пифия, который, сидя у крайней юрты, перебирал остатки трав. Он повернул голову в сторону степи. Что-то в его плечах расслабилось. Айсара же думала только о том, как было бы здорово наконец позавтракать и поспать.