Ложная девятка 11

Глава 1

Mundo Deportivo, 28 июня 1989 года

Специальный выпуск. Итоги сезона

Viva La Furia Blaugrana! Viva Sovetico El Capitan!

Идеальный сезон: как «Барселона» Круиффа покорила Испанию и Европу

Хуанма Бланко

Автор этих строк за тридцать лет журналистской работы видел многое. Видел, как «Барселона» падала в бездну, видел, как она из этой бездны выбиралась. Видел серые годы, когда «Камп Ноу» пустовал на четверть, и видел праздники, когда казалось, что весь город переселился на трибуны. Но сезон 1988/89, который закончился неделю назад, не имеет аналогов. Ни в истории клуба, ни, пожалуй, в истории европейского футбола вообще.

Второй подряд титул чемпионов Испании. Второй в истории клуба Кубок европейских чемпионов. ВТорой великий дубль в истории клуба. И особую ценность добавляет то как Барселона его сделала!

И в центре всего этого — два матча, две вершины одного великого сезона. Первого апреля на «Камп Ноу» «Барселона» похоронила «Реал» со счётом 6:0 и фактически решила судьбу чемпионата. Двадцать четвёртого мая на том же «Камп Ноу» «Барселона» победила «Милан» 5:4 в дополнительном времени финала Кубка чемпионов, и Каталония узнала, каково это — быть на вершине Европы.

Но прежде чем рассказать о финале, нужно рассказать о пути. С сентября по июнь, от первого гола в Ла Лиге до последнего гола в финале Кубка.

I. ЧЕМПИОНАТ. ОСЕНЬ: МАШИНА НАБИРАЕТ ХОД

Третьего сентября «Барселона» открыла сезон дерби с «Эспаньолом» на «Камп Ноу». 4:0. Два дальних удара Сергеева, каждый из которых был произведением искусства. Бегиристайн и Салинас добавили ещё два. Две красные карточки у гостей. Команда Круиффа выглядела машиной, работающей с пугающей точностью.

Новая схема 4-3-3, с Заваровым на позиции опорного полузащитника, заработала с первых минут. Решение, которое многие считали безумием, учитывая атакующую природу советского мастера, оказалось гениальным. Заваров не просто справлялся с новой ролью: он её переизобретал. Шустер ушёл в «Реал», и многие считали это катастрофой. Оказалось, что катастрофой это стало для «Реала». Но об этом позже.

В Кубке чемпионов «Мосс» и «Гурник» были сметены с пути: 9:0 по норвежцам, 5:1 по полякам. «Барселона» лидировала в чемпионате с четырёхочковым отрывом от «Реала», забивала по три-четыре гола за матч. Сергеев забивал в каждом матче, Заваров дирижировал, Бегиристайн расцветал на правом фланге.

Казалось, сезон пройдёт как по нотам.

II. ЧЕМПИОНАТ. ЗИМА: КРИЗИС И ВТОРОЕ СОВЕТСКОЕ ВТОРЖЕНИЕ

А потом наступил декабрь. И всё полетело к чертям.

Уход Гарри Линекера стал первым потрясением. Англичанин, один из лучших нападающих мира, покинул «Барселону» посреди сезона, приняв предложение «Тоттенхэма». Причины были финансовыми. Поражение от «Атлетико» 1:3 сразу после его ухода показало: «Барселона» уязвима.

А затем мадридский «Реал» совершил то, что газеты назвали «советским ответом Мадрида». Под бой московских курантов, провожавших восемьдесят восьмой год, «Реал» объявил о двух переходах из советского чемпионата.

Игорь Беланов. Один из лучших нападающих Европы. Ключевой форвард киевского «Динамо». Если составлять список лучших советских нападающих конца восьмидесятых, Беланов стопроцентно входит в тройку после Сергеева и Протасова. Серьёзнейшее усиление.

Александр Мостовой. Двадцатилетний гений. Автор хет-трика в финале олимпийского турнира в Сеуле, где советская сборная завоевала золото. Человек, которого советская пресса окрестила «Могильщиком» после того, как тот похоронил Бразилию тремя голами. Совсем молодой игрок с талантом, от которого у скаутов по всей Европе дрожали руки.

Два монстра. Два игрока, каждый из которых мог бы усилить любой клуб мира. Четыре советских футболиста в двух главных клубах Испании. Барселона, город, стала столицей советского футбольного экспорта, если считать ещё и Василия Раца, подписавшего контракт с «Эспаньолом».

Мадридская пресса ликовала. «Marca» выходила с заголовками о том, что баланс сил изменился, что «Реал» нашёл ответ на Сергеева и Заварова, что Беланов с Мостовым перевернут чемпионат. Всё это выглядело внушительно. На бумаге. И только на бумаге.

Но мы забегаем вперёд.

III. ЧЕМПИОНАТ. ВЕСНА: ФЕЕРИЯ СЕРГЕЕВА И КРАХ «РЕАЛА»

В феврале Сергеев вернулся из своего гуманитарного марафона, связанного с фондом помощи пострадавшим от землетрясения в Армении, через который к тому моменту прошло более шестидесяти миллионов долларов, и устроил голевую феерию, равной которой Ла Лига не видела много лет. Покер «Спортингу» в Хихоне (7:1), хет-трик «Реал Сосьедад» (3:0). Голы в каждом из оставшихся матчей.

«Барселона» набирала ход. Но все понимали: судьба чемпионата решится в одном матче. Второе Эль Класико. Первое апреля. «Камп Ноу».

IV. ЭЛЬ КЛАСИКО. 6:0

На этот матч «Барселона» вышла без Заварова и Салинаса. Оба травмированы. Вместо Заварова в составе появился Роберто Фернандес, и с первых минут стало ясно: парень собирается использовать свой шанс на все сто. Он был везде, он обострял каждым касанием, и именно его передачи привели к двум первым голам. Бегиристайн на десятой минуте, Сергеев на четырнадцатой. К перерыву было 3:0 после ещё одного гола Сергеева. Во втором тайме Бакеро, Милья и снова Бегиристайн довели дело до 6:0.

«Реал» не смог противопоставить ничего. Совсем ничего. Но самым поразительным в этом матче был даже не счёт, а решение Беенхаккера. Ни Беланов, ни Мостовой не вышли на поле. Ни в стартовом составе, ни на замену. Два игрока мирового класса, купленные специально для того, чтобы конкурировать с «Барселоной», просидели решающий матч сезона на скамейке.ПО нашим данным именно после этой игры в отношении Беенхакера, уволенного накануне выхода этого номера в печать, и было принято окончательное решение. Голландцу дали великолепный инструмент но вместо оды к радости он сыграл на нём песёнку дешевой мадридской проститутки.

Шесть — ноль. Самое крупное поражение «Реала» от «Барселоны» за многие годы. Судьба чемпионата была практически решена.

***

V. КУБОК ЧЕМПИОНОВ. ПУТЬ К ФИНАЛУ

Параллельно с чемпионатом «Барселона» уверенно шла по сетке Кубка чемпионов. «Мосс», «Гурник», ПСВ с Ромарио — все были пройдены, хотя голландцы доставили немало хлопот. 3:1 в Эйндховене, 2:1 дома, 5:2 по сумме двух матчей.

В полуфинале жребий подарил «Барселоне» самого удобного соперника из оставшихся — «Галатасарай». Турки, пройдя «Монако» в четвертьфинале, были крепким, но ограниченным коллективом. И против «Барселоны» они оказались абсолютно беспомощны.

Пятого апреля в Стамбуле, через четыре дня после разгрома «Реала», «Барселона» играла с той же лёгкостью, которая сопровождала команду в последние полчаса Эль Класико. Казалось, что мяч сам летит в ворота. 4:0. Бегиристайн, Салинас с пенальти, Алуизио с углового и Сергеев на девяностой минуте.

Ответный матч на «Камп Ноу» стал формальностью. Ещё раз 4:0. Дважды Сергеев, дважды Заваров. 8:0 по сумме двух матчей. «Галатасарай» за сто восемьдесят минут не создал ни одного по-настоящему опасного момента.

«Барселона» вышла в финал Кубка европейских чемпионов. Впервые в истории клуба.

***

VI. ТРАГЕДИЯ «ТОРПЕДО» И ЯВЛЕНИЕ «МИЛАНА»

Но если наш полуфинал был прогулкой, то во второй паре творилась настоящая драма.

«Милан» Арриго Сакки против московского «Торпедо» Валентина Иванова. Два клуба с разной историей, но с одинаковыми амбициями. «Торпедо» — двукратный победитель Кубка чемпионов, команда,которая подарила нам и Сергеева и Заварова и которая по ходу сезона потеряла тренера который и помог выиграть два кубка чемпионов подряд. «Милан» — восходящая сила, ведомая голландским трио Гуллит — Ван Бастен — Райкаард.

Первый матч в Милане получился сумасшедшим. 4:4. Молодой Чугайнов, сделал два гола и два голевых паса Протасову. Москвичи дважды отыгрывались и увезли из Италии ничью, которая давала серьёзные шансы.

Ответная игра в Москве. «Торпедо» ведёт 1:0, Литовченко забил в начале. Всё шло к тому, что русские выходят в третий подряд финал. А потом наступила восемьдесят пятая минута.

Пять минут, которые убили мечту. Пенальти за фол Ковача. Реализация. А когда до финального свистка оставались считанные секунды, Гуллит с Ван Бастеном прошли через торпедовскую оборону, как нож сквозь масло. 1:2. «Торпедо» выбывает. Несколько секунд отделяли двукратного чемпиона Европы от финала.

Для «Барселоны» это означало одно: в финале — «Милан». Тот самый «Милан», который только что доказал, что умеет забивать на последних секундах. Команда без нервов.

Был и еще один слой, как оказалось позднее важнейший: два бывших торпедовца в составе «Барселоны» теперь имели личный счёт. Сергеев и Заваров горели желанием отомстить за свой родной клуб.

VII. ФИНАЛ. ВЕЛИЧАЙШАЯ НОЧЬ

24 мая 1989 года. Барселона. «Камп Ноу». 20:15 по каталоноскому времени.

Финал Кубка европейских чемпионов 1988/89.

«Барселона» — «Милан» — 5:4 (2:1, 2:3, д.в. 1:0)

Голы: Сергеев (1, 88, 120) — Ван Бастен (25, 60), Бегиристайн (38) — Райкаард (52, 78), Фернандес (70).

98 000 зрителей.

Круифф на предматчевой пресс-конференции:

— Многие говорят, что «Милан» несмотря на всё фаворит. Прекрасно. Пусть они так и думают.

Сакки:

— «Барселона» играет дома. У них Сергеев. У них Заваров. Два чемпиона мира, две легенды У них девяносто восемь тысяч. Но мы только что обыграли «Торпедо» — команду, которая два года подряд выигрывала этот трофей. Мы готовы.

Оба были правы. Оба ошиблись. К тому, что случилось, готов не был никто.

Первая минута. Шестьдесят секунд.

И игра началась фантастически. Сергеев на Бегиристайна в центральном круге. Чики отдаёт назад на Алешанко, наш бывший капитан получает мяч. Делает паузу и после неё делает вертикальный быстрый и очень точный пас на ЗАварова, который принял мяч метров в 30 от ворот. Пас на Сергеева, финт, второй, третий. Эль Капитан на углу штрафной и пушка страшная у него! Бабамс! Точно в дальнюю девятку!

1:0. Первая минута. «Камп Ноу» взорвался так, что стадион физически приподнялся.

Сакки на скамейке не изменился в лице. Он знал, что впереди ещё сто девятнадцать минут. Хотя тогда ещё не знал, что потребуются все сто двадцать.

«Милан» ответил как большая команда. Спокойно, методично. Гуллит опустился глубже. Райкаард цементировал центр. Ван Бастен ждал.

Двадцать пятая минута. Дождался. Гуллит по правому флангу, навес на дальнюю штангу. Ван Бастен! Одного момента ему хватает всегда. Удар головой пролетевший буквально между ушей у Субисарреты. 1:1.

Тридцать восьмая минута. Заваров отобрал мяч у Донадони на своей половине поля. Развернулся между двумя миланцами, выдал длинную передачу на Бегиристайна. Чики обыграл Тассотти, сместился в центр, пробил с двадцати метров в дальний угол. Галли дотянулся кончиками пальцев, но лишь изменил траекторию мяча, который ударился о штангу и юркнул в сетку. 2:1 к перерыву. Чики совершенно точно взял пример со своего капитана! и как он это сделал Мастер, как есть настоящий мастер!

***

Второй тайм. Другой «Милан». Тот самый, который убил «Торпедо».

Пятьдесят вторая минута. Угловой. Райкаард выпрыгивает выше всех. Удар головой. 2:2.

Шестидесятая минута. Контратака. Гуллит на Ван Бастена, Алешанко и Морено отыграны и Марко в касание бьет. Субисарета почти достал но нет! 2:3. «Милан» впереди.

На «Камп Ноу» тишина. Девяносто восемь тысяч человек замолчали одновременно.

Круифф, закурил прямо на скамейке. Затянулся раз, затушил и сделал двойную замену, которая изменила ход финала. Фернандес вместо Салинаса. Лопес на поле, Эусебио на скамейку. Тот самый Фернандес, который месяцем ранее блистал в Эль Класико.

Семидесятая минута. Фернандес на поле двенадцать минут. Заваров находит коридор между Барези и Костакуртой. Передача разрезающая. Туда врывается Фернандес. Один на один с Галли. Гол. 3:3. «Камп Ноу» воскресает.

Семьдесят восьмая. Штрафной. Донадони подаёт. Мальдини скидывает. Снова Райкаард. Снова гол. 3:4.

До конца двенадцать минут. Простите, читатель, но здесь автор этих строк уже не может прятаться за профессиональной отстранённостью. На трибунах плачут, клянусь Девой Марией Гваделупской! Рядом со мной сидели красотки-тройняшки, и эти ангелы буквально рыдали.

Сакки на бровке поднял кулак. Барези командовал обороной. Мальдини не давал пройти. Тассотти фолил на грани. Итальянский замок. Минуты таяли.

Восемьдесят пятая. Ничего. Восемьдесят шестая. Заваров теряет мяч. Восемьдесят седьмая. Навес Бакеро — Барези выносит.

Восемьдесят восьмая.

Угловой, очередной, четвертый подряд у ворот Милана. Сергеев идёт подавать. я смотрю на тройняшек. Эти милашки уже в каком-то трансе. Как и весь стадион.

Кроме Эль Капитано! То что он может знает и умеет больше не может никто! Можете отнести мои слова в банк но только он, этот футбольный мессия пришедший к нам п омолитвам и совершенно незаслуженно, а такого гения никто не заслуживает, мог решится на такое в самый важный для команды момент в истории. Вернее не так. В ИСТОРИИ!

Сухой лист! Эль Капитан исполнил сухой лист! Который вырос в заснеженной России и который Бог своим дыханием направил в дальнюю девятку ворот Милана.

Матерь Божья, это был один из величайших моментов что я видел!

4:4!!!

«Камп Ноу» издаёт звук, который не поддаётся описанию. Нечто первобытное, из-под земли, из нутра стадиона и города и всей Каталонии. Позже сейсмологи зафиксируют микроземлетрясение в районе Лес Кортс.

Дополнительное время. Обе команды выжаты. Первый дополнительный тайм шахматы на поле. Чёртово катеначчо в которое Сакки умеет играть лучше всех в мире. И даже волшебный ансамбль, который у него под рукой не может поменять планы это сухаря. Усталость на лицах. Дрожь в коленях, Искры из глаз и электричество щедро разлитое на поле и трибунах!

Второй дополнительный тайм!. «Милан» устал сильнее. Гуллит двигался тяжелее. Ван Бастен измождён. Только Барези по-прежнему неумолим.

Сто пятнадцатая. Сто семнадцатая. Призрак пенальти всё ближе. Сакки готовился к лотерее. Как и все мы, честное слово, я не вру, в этот момент я малодушнно ждал пенальти и верил что в этой лотерее мы будем сильнее

А надо было верить в наших футболистов и их великого вожака!

Сто девятнадцатая. Последняя минута.

Заваров. Александр, пробежавший больше четырнадцати километров, подбирает мяч в центре. Поднимает голову. Видит то, чего не видят девяносто восемь тысяч и миллионы у телеэкранов. Между Барези и Костакуртой полтора метра. И именно туда и идёт передача. Не быстрая, не медленная, а идеальная такая как нужно. И она находит того кого нужно!

Эль Капитан, человек отбегавший 120 минут от звонка до звонка в этот момент был там где и должен быть.

Матерь Божья, как он бежал! Я буквально видел как ему тяжело. Видел и молил чтобы всевышний забрал у меня всё и отдал ему! нашему Эль Капитану!

Выход один на один. Галли выходит из ворот…

И мяч подрезанный гением аккуартано порхает над прыгнувшим в ноги Галли! О Боже, это прекрасно. Лети мяч, лети! Я хочу чтобы ты летел вечно! Лети туда, в футбольный рай где нам всем и место!

5:4. Сто двадцатая минута.

Хет-трик. Первая, восемьдесят восьмая, сто двадцатая. Три мяча, обрамляющие величайший финал в истории турнира.

Стадион не взрывается. Он уже взрывался. Сейчас «Камп Ноу» плачет. Девяносто восемь тысяч плачут одновременно. Мужчины, женщины, дети, старики. Ангелы тройняшки снова рыдают, но теперь уже от радости. И Автор этих строк, за тридцать лет повидавший всё, плачет тоже. И не стесняется этого.

Через несколько секунд звучит финальный свисток. «Барселона» обладатель Кубка европейских чемпионов!

VIII. ПОСЛЕ ФИНАЛА. КОРОНАЦИЯ

У большинства команд после такого финала сезон заканчивается. Но не у «Барселоны» образца 1989 года. Впереди оставались шесть туров чемпионата, и хотя отрыв от «Реала» был комфортным, математически титул ещё не был оформлен.

Через три дня после величайшей ночи в истории клуба «Барселона» вышла на домашний матч против «Атлетика» из Бильбао. Тридцать четвёртый тур. Логично было ожидать спада, эмоциональной опустошённости, усталости после ста двадцати минут финала. Но нет. «Камп Ноу» снова был полон, и девяносто с лишним тысяч кулес, ещё не отошедших от среды, пришли за продолжением праздника.

Они его получили. 3:0. Уверенно, без вопросов. И главное — этот результат означал одно: «Барселона» — чемпион Испании. Второй год подряд. За четыре тура до конца сезона. Математически «Реал» нас больше не мог догнать. То, что начиналось в сентябре разгромом «Эспаньола», завершилось в мае двумя трофеями за три дня. Кубок чемпионов в среду. Чемпионство в субботу. Дубль.

Каталония праздновала так, как не праздновала никогда. Рамбла в ту ночь не спала. Площадь Каталонии была запружена людьми до рассвета. Сине-гранатовые флаги свисали с каждого балкона от Грасии до Барселонеты.

А команда продолжала играть. Тридцатого мая, в перенесённом из-за финала Кубка чемпионов матче тридцать первого тура, «Барселона» выиграла у «Мурсии» на выезде. 2:0. Затем ничья в Севилье, 1:1, — единственная осечка на финише. Дома с «Атлетико» из Мадрида — 3:0, и это было уже похоже на прощальный поклон: второй мадридский клуб, так долго дышавший в спину «Реалу», тоже был повержен с сухим счётом.

Единственным пятном на финише стало поражение в Кадисе. 1:2. Маленький андалузский клуб оказался единственной командой, сумевшей обыграть «Барселону» на последнем отрезке сезона. Но к тому моменту это была уже статистика, а не турнирная интрига.

Двадцать четвёртого июня, ровно через месяц после финала Кубка чемпионов, «Барселона» закрыла сезон домашним матчем с «Малагой». 4:0. Красивая точка. «Камп Ноу» стоя аплодировал команде, которая подарила Каталонии лучший сезон в истории.

***

IX. ГОЛОСА

Йохан Круифф, главный тренер «Барселоны»:

— Я видел много матчей. Играл в таких матчах. Но этого не видел никто и никогда. Девять голов в финале. Красивое безумие. Я горжусь каждым. Они показали характер, класс, показали, что такое «Барселона». Когда мы подписывали Сергеева два года назад, я знал, что подписываем лучшего в мире. Сегодня он доказал, что я его недооценивал. И отдельно — Заваров. Его передача на пятый гол — лучшая, которую я видел в жизни. А я видел передачи Неескенса.

Хосеп Луис Нуньес, президент «Барселоны»:

— Самый счастливый день в моей жизни и в истории клуба. Мы ждали этого с 1961 года. Сегодня справедливость восторжествовала. Ярослав — самый великий игрок, когда-либо надевавший нашу футболку. Больше, чем Кубала. Больше, чем Круифф-игрок. Прости, Йохан, но это так. Когда он приехал из Москвы, многие сомневались. Русский в «Барселоне»? Сегодня этот русский — наше всё.

Арриго Сакки, главный тренер «Милана»:

— Мы проиграли, но я не стыжусь. Стыдно проигрывать, когда не борешься. Мы дважды выходили вперёд, мы дважды заставляли замолчать «Камп Ноу». Но против Сергеева в такой форме бессильна любая оборона. Гол на первой, на восемьдесят восьмой, на сто двадцатой — это не футбол. Это кино. Мы вернёмся. Но сегодня «Барселона» заслужила победу.

Адзельо Вичини, главный тренер сборной Италии:

— Я наблюдал за финалом с профессиональным интересом и нарастающим ужасом. Сборной Италии скорее всего предстоит играть против сборной СССР, в которой Сергеев и Заваров основные действующие лица. Заваров провёл выдающийся матч. Но Сергеев... Барези не смог. Костакурта не смог. Если лучшая оборона в мире не может его остановить, то кто может? У меня нет ответа.

Хорхе Вальдано, обозреватель, экс-игрок «Реала»:

— Я играл в финале чемпионата мира. Но то, что сделал Сергеев, выходит за рамки спорта. Гол на первой минуте это дерзость гения. Гол на восемьдесят восьмой воля чемпиона. Гол на сто двадцатой –+- нечто, чему нет слова ни на испанском, ни на каком-либо другом языке. Лучший из всех, кого я видел. И я говорю это как человек, который всю жизнь играл и болел за «Реал».

Франко Барези, капитан «Милана»:

— Я защитник, моя работа — не давать забивать. Сегодня я не справился. За всю карьеру не встречал нападающего настолько непредсказуемого. Мне рассказывали, каково играть против Пеле, Марадоны, Круиффа. Теперь я знаю.

***

X. ИТОГИ СЕЗОНА

Сезон 1988/89 останется в истории как сезон дубля. Чемпионат — второй подряд, с отрывом в три очка при двухочковой системе. Кубок чемпионов — второй в истории, кто сказал что второй хуже первого? Тем более выигранный, выстраданный, выгрызанный в таком мачте против такого соперника? При всём уважении к ленинградскому Зениту, в противостоянии с которым наша команда взяла первый кубок, нынешний Милан это нечто особенное.

Ну и тридцать восемь голов Сергеева во всех турнирах как показатель величия. Лучший бомбардир Ла Лиги.

Круифф-тренер сделал то, что не удавалось Круиффу-игроку. Заваров доказал, что большой мастер способен переизобрести себя. Бегиристайн, Бакеро, Алешанко, Субисаррета, Фернандес — каждый заслуживает отдельной статьи. Отдельной благодарности заслуживает и сеньор Беенхаккер, чья кадровая политика в решающих матчах стала нашим негласным союзником. Круифф взял Сергеева и Заварова и построил вокруг них лучшую команду Европы. Беенхаккер взял Беланова и Мостового и посадил их на скамейку. Результат известен.

Но не о «Реале» хочется говорить в конце этого текста. Хочется говорить о том, что произошло двадцать четвёртого мая на «Камп Ноу». О девяти голах. О хет-трике Сергеева. О передаче Заварова на сто девятнадцатой минуте. О девяноста восьми тысячах, которые плакали одновременно. О том, что значит быть кулес в этом городе, в этом году, в этот момент.

Сезон закончился. Лучший сезон в истории «Барселоны».

А мы пойдём отмечать. У нас два трофея, которые нужно показать Каталонии. И у нас есть Сергеев, Заваров, Круифф и команда, которая стала лучшей в Европе.

Visca el Barça. Visca Catalunya.

Хуанма Бланко, специальный корреспондент Mundo Deportivo

СТАТИСТИКА СЕЗОНА 1988/89

Ла Лига: 1-е место. 38 матчей, 28 побед, 6 ничьих, 4 поражения. Забито 82, пропущено 31.

Кубок европейских чемпионов:

1-й раунд: «Мосс» (Норвегия) — 5:0 дома, 4:0 в гостях. Сумма 9:0.

2-й раунд: «Гурник Забже» (Польша) — 2:0 в гостях, 3:1 дома. Сумма 5:1.

Четвертьфинал: ПСВ (Голландия) — 3:1 в гостях, 2:1 дома. Сумма 5:2.

Полуфинал: «Галатасарай» (Турция) — 4:0 в гостях, 4:0 дома. Сумма 8:0.

Финал: «Милан» (Италия) — 5:4 д.в. Голы: Сергеев (1, 88, 120), Бегиристайн (38), Фернандес (70).

Лучший бомбардир клуба: Ярослав Сергеев — 38 голов (Ла Лига + Кубок чемпионов).

Глава 2

Двенадцатое августа тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Суббота. Москва. Тушинский аэродром.

За час до начала поле уже дышало.

Не метафора — буквально. Четыреста тысяч человек на Тушинском аэродроме создавали свой собственный климат. Воздух над толпой был на несколько градусов теплее, чем над пустыми окраинами лётного поля, и кто-нибудь с вертолёта увидел бы лёгкое марево, как от нагретого асфальта. Но вертолёт телетрансляции ещё не поднялся.

Сцена — длиной с девятиэтажный дом, положенный на бок. За ней — двадцать четыре грузовика аппаратуры, прилетевшей из Лондона тремя транспортными бортами. Звук должен был добивать до последних рядов, а последние ряды — полтора километра. Западные звукоинженеры, прибывшие за неделю, ходили с выражением людей, которым поручили озвучить небольшой город. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

Метро «Тушинская» выплёвывало людей каждые две минуты, и они шли по Волоколамскому шоссе, сплошной поток, первомайская демонстрация наизнанку. Вместо портретов членов Политбюро, самодельные футболки с логотипами групп, нарисованными шариковой ручкой, маркером, а у кого повезло через трафарет, краской из баллончика. Один милицейский сержант, совсем молодой, в фуражке, съехавшей на затылок от жары, негромко насвистывал «Группу крови». Его напарник, постарше, покосился, но ничего не сказал. Двенадцать лет назад за такое можно было схлопотать неприятности. Сейчас же ну, насвистывает и насвистывает. Времена.

Молодая толпа. От пятнадцати до тридцати пяти. Студенты, работяги с заводов, солдаты-срочники в самоволке, стриженые затылки, нервные взгляды по сторонам. Фарцовщики в варёных джинсах, рядом девчонки в мини-юбках, парни с длинными волосами. Ехали отовсюду, поездами, электричками, автостопом, некоторые несколько суток. Кто-то ночевал у друзей, кто-то на вокзале, кто-то в парке.

У левого края поля, ближе к сцене, стояли три парня из Еревана. Добирались двое суток, поездом до Ростова, потом перекладными. У младшего на шее висел картонный плакат, написанный по-армянски и по-русски: «Спитак помнит. Спитак благодарит». Буквы расплылись от пота. Они приехали не ради рок-н-ролла. Они приехали, потому что этот фестиваль — ради них.

***

Экраны мигнули. Гул толпы, ровный, низкий, начал стихать. Не сразу: столько людей не могут замолчать одновременно. Но волна тишины катилась от сцены к дальним рядам.

На экранах появилось лицо.

Одри Хепбёрн. Немолодая, тонкая, с огромными глазами. За ней — белая стена и фотография: руины, пыль, детская рука из-под бетонной плиты. Она говорила по-английски, и голос синхронного переводчика шёл поверх. Говорила о Спитаке. О тысячах погибших. О детях без родителей и родителях без детей. Говорила спокойно, негромко, как человек, который видел это и до сих пор не может забыть.

Толпа молчала.

Хепбёрн замолчала. Экран погас. Несколько секунд тишины.

А потом на сцену вышли Земляне.

***

«Трава у дома». Ну а что ещё. Если начинать фестиваль, на который пришло полмиллиона человек, то начинать нужно с чего-то, что все знают, что можно подхватить не задумываясь. Земляне были именно тем, чем нужно: тёплым, нестрашным, необязательным началом. Толпа раскачивалась, подпевала, улыбалась. Не от восторга — от узнавания. Первые минуты, когда все разом осознали: вот оно, началось, мы здесь, это реально.

Пять песен. Аплодисменты. Земляне ушли.

***

Машина Времени вышла следом, и Макаревич, прищурившись на солнце, встал у микрофона с тем выражением лица, которое он годами отрабатывал, усталая мудрость человека, который всё понял про эту жизнь и теперь снисходительно делится пониманием с остальными.

Давным-давно прошли те времена, когда Машина Времени считалась чем-то контркультурным. Да и были ли они, эти времена? Девять лет при Росконцерте, пластинки на «Мелодии», телеэфиры, гастроли от Бреста до Владивостока. Вечный оппозиционер, стабильно обласканный всякой очередной властью и стабильно же принимающий от неё всё, что дают. Патлатый подражатель всех и всяческих сэров и пэров от мира британской музыки, умудрившийся превратить это подражание в народный промысел, битловские гармонии, пропущенные через бардовскую гитару и тексты для тех, кто хочет чувствовать себя умным, не напрягаясь.

Впрочем, толпе было всё равно. Толпа знала слова. «Поворот» подхватили сразу, не задумываясь, четыреста тысяч глоток в унисон, и в этот момент Макаревич со своей гитарой был для них не подражателем и не обласканным конъюнктурщиком, а чем-то вроде старшего брата, который ставил тебе кассету, когда тебе было четырнадцать. Ну а что брат оказался не тем, за кого себя выдавал — это уже другая история, и не для этого дня. В этот день он был свой. Пять песен, горячие аплодисменты, честно заслуженные. Ушёл.

***

А вот то, что произошло дальше, стоило организаторам отдельных седых волос.

Советский блок программы изначально выглядел иначе. Земляне, Машина Времени, ещё одна-две приличные, согласованные, проверенные группы и всё, переходим к западным гостям. Так это виделось товарищам из идеологического отдела Моссовета, через которых проходила каждая бумажка, каждое имя, каждая строчка. Романовский СССР, это не вольница. Тут за каждым мероприятием стоит куратор, за каждым куратором, инструкция, а за инструкцией,кто-то, у кого может зазвонить телефон из очень серьёзного кабинета. да, страна меняется, да страна не та что раньше а дефицит это слово децитное. Но всё равно порядок есть порядок!

И когда в списке советских участников появились «Крематорий» и «Кино» телефоны зазвонил.

Нет, товарищи, это невозможно. Рок-клубовщина. Несогласованные тексты. Публика сами знаете какая. Зачем нам это на мероприятии такого уровня, с иностранными гостями, с телетрансляцией? Есть Земляне, есть Машина Времени, есть, в конце концов, еще десятки хороших и правильных коллективов. Всё проверено, всё надёжно, всё по-советски. Ну и что то дальше будут эти, как их, рок звезды и кумиры миллионов. Здесь вам не тут. Тут порядок и выслуга лет!

И тут на столе появился аргумент который перебил всё.

Товарищи! Эти группы ротируются на испанском радио. Их слушает Ярослав Сергеев, капитан «Барселоны», лучший бомбардир Ла Лиги, человек, которого знает вся Европа. Да-да, тот самый, кавалер боевого ордена и человек который собрал миллионы долларов для Армянской ССР, ага, верно. тот самый чемпион мира, да.

Mundo Deportivo в прошлом году опубликовала материал о его музыкальных вкусах. В Барселоне, городе, где Сергеев бог, идол и супергерой, на улицах звучит «Группа крови». По-русски. В каталонском городе. Представляете, какой это культурный экспорт?

И вот с этого места разговор пошёл совсем по-другому. Не контркультура, а культурная дипломатия. Не подпольщина, а демонстрация мягкой силы советского искусства. То что нужно с учётом текущего момента. Наша музыка покоряет Запад через нашего же футболиста. Фестиваль международный, западная аудитория ожидает. Разрядка по-романовски, только в культурном измерении, та самая открытость через силу.

Кто-то где-то поставил визу. Кто-то где-то снял трубку и сказал «согласовано». И Крематорий с Кино оказались в программе. Между Машиной Времени и Металликой.

***

Армен Григорян вышел к микрофону в чёрном, чёрная рубашка, чёрные джинсы, чёрные волосы, и первое, что он сказал, было:

— Мы посвящаем это выступление памяти погибших в Спитаке.

Тишина. Секунда, две. Потом рёв, такой, от которого у звукоинженеров за сценой, наверное, подпрыгнули стрелки на пульте.

И Крематорий заиграл.

Не так, как на кассетах. На открытом воздухе, в этом объёме, при этом количестве людей их музыка стала другой, мрачнее, гуще. «Безобразная Эльза», потом «Мусорный ветер». Григорян пел, глядя куда-то поверх толпы, и у него было лицо человека, который пришёл не развлекать, а сказать. Сказать и уйти.

Три парня из Еревана стояли, сцепив руки. Младший не плакал. Он пел,тихо, одними губами, не попадая ни в ритм, ни в ноты. И это было неважно.

Когда Крематорий закончил, аплодисменты были другими. Толпа аплодировала не группе. Толпа аплодировала тому, что было сказано.

***

Между Крематорием и следующим выступлением что-то пошло не так. Рабочие на сцене суетились дольше обычного, кто-то бегал с кабелями, из-за кулис доносился мат,- негромкий, деловитый, профессиональный мат людей, у которых не работает что-то, что обязано работать. Толпа ждала. Минута, две, пять. Кто-то начал скандировать, кто-то свистеть, кто-то просто сел на землю, жара, пыль, августовское солнце, воды на всех не хватает, потому что организаторы рассчитывали на двести тысяч, а пришло вдвое больше.

Потом мат за кулисами стих. Что-то починили. Или решили, что и так сойдёт.

На сцену вышел невысокий человек в чёрном. за ним все остльные музыканты группы которую знала вся страна.

Ни «здравствуйте», ни жеста, ни улыбки. Чёрная одежда, чёрные волосы, скуластое лицо, которое к августу восемьдесят девятого знала вся страна. Встал у микрофона. Взял гитару. Посмотрел на поле.

Тишина. Настоящая, абсолютная. Та, которая бывает только когда очень много людей замолкают одновременно и каждый слышит, как молчит его сосед.

Потом он ударил по струнам.

«Звезда по имени Солнце».

Четыреста тысяч голосов подхватили, не как подпевку, а как клятву. Вибрация шла не из динамиков, а из грудных клеток стоящих рядом людей. Кто-то потом рассказывал, что перестал слышать собственный голос — он утонул в общем звучании, и осталось только одно: единый гул, в котором нельзя отличить своё от чужого.

Цой не улыбался. Не работал с толпой. Не благодарил, не комментировал. Он играл. «Пачка сигарет». «Перемен». Песня за песней, и каждая была продолжением чего-то, что началось с первого аккорда и не прерывалось в паузах.

Когда он ушёл со сцены, так же молча, как вышел, толпа не сразу отреагировала. Несколько секунд стояли и молчали. А потом рёв. Долгий, протяжный, не аплодисменты, именно рёв, от которого задрожал воздух.

И только потом, когда этот звук стих и рабочие начали перестраивать сцену для западного блока, кто-то в толпе сказал то, о чём думали многие:

— А «Группу крови»? Почему не сыграл «Группу крови»?

Фестиваль шёл три часа. Настоящий начался только что.

***

Перерыв между советским и западным блоками был коротким, всего пятнадцать минут. Но за это время на сцене изменилось всё. Колонки, которые и так казались огромными, дополнились ещё одним рядом. Техники в чёрных футболках бегали с деловитостью людей, готовящих артиллерийскую позицию. Кто-то в первых рядах, увидев количество аппаратуры, негромко присвистнул.

А потом Хэтфилд вышел к микрофону.

И — нет. Не Master of Puppets. Не Seek and Destroy. Не то, чего ждали те, кто знал Металлику по кассетам, переписанным через три копии на бобинном магнитофоне.

Хэтфилд ударил по струнам, и из динамиков пошёл рифф, который знал каждый человек на этом поле. Только пропущенный через стену маршалловских усилителей, раздавленный, утяжелённый, вывернутый наизнанку, но узнаваемый. С первой ноты. С первой долей первого такта.

«Группа крови».

Толпа замерла. Буквально — замерла, как стоп-кадр. Несколько секунд ни звука, только рифф из динамиков, тяжёлый, как чугунная плита. Кто-то потом говорил, что подумал — ослышался. Показалось. Не может быть.

А потом из-за кулис вышел Цой.

Тот же чёрный, то же скуластое лицо, та же гитара. Он встал рядом с Хэтфилдом, невысокий, худой, рядом с широкоплечим американцем похожий на подростка, забредшего на чужую сцену, и запел.

«Группа крови — на рукаве...»

И четыреста тысяч глоток взорвались.

Это был не рёв, не крик, не аплодисменты. Это был звук, у которого нет названия в русском языке, что-то среднее между воем и хохотом, между истерикой и молитвой. Звук толпы, которая не верит в то, что видит, и одновременно видит именно то, о чём не смела мечтать.

Цой пел по-русски. Ларс Ульрих молотил по барабанам так, будто хотел пробить их насквозь. Хэтфилд подыгрывал на ритм-гитаре, и на его лице было выражение человека, который не понимает ни слова, но понимает всё. Хаммет вёл соло, не цоевское, своё, визжащее, злое, и от этого знакомая мелодия звучала так, будто её написали заново. Заново и набело.

Три минуты. Может, четыре. Цой допел, кивнул Хэтфилду, коротко, без улыбки, одним движением, как кивают равному, развернулся и ушёл. Так же молча, как пришёл.

И в ту секунду, когда его спина исчезла за кулисами, Хэтфилд открыл рот и без паузы, без перехода, без единого слова — вломил Master of Puppets.

***

Вот тут толпу накрыло по-настоящему.

Советский рок, при всей его мощи, при всей его правде, звучал как акустическая гитара по сравнению с тем, что извергала аппаратура Металлики. Люди в первых рядах инстинктивно отшатнулись. Не от страха — от физического давления. Многие знали эти песни по тем самым кассетам, записанным через три копии, но кассеты передавали процентов десять от реального звука. Остальные девяносто оказались чем-то, к чему нельзя подготовиться.

В центре толпы стихийно возник мошпит. Круг из нескольких сотен человек, бьющихся друг о друга. По краям — непонимание, испуг. В центре — экстаз. Никто здесь такого не видел. Никто не знал правил. Тело реагировало раньше головы: ноги двигались, руки поднимались, и не нужно было знать английского, чтобы понимать, что происходит.

А за кулисами, в тесном пространстве между фургонами аппаратуры, Макаревич стоял с бумажным стаканчиком чая и смотрел на монитор трансляции. Лицо у него было такое, как будто чай оказался с солью.

***

После Металлики Скид Роу, Синдерелла и Мотли Крю промелькнули как три товарных не вагона, состава, которые привезли в СССР фантастическую музыку Глэм, волосы, гитарные позы, что-то громкое и быстрое. Толпа танцевала, но по инерции. Спроси через час любого, что играли?, и в ответ получишь пожатие плечами. Ладно, неважно, проехали.

Важно было другое: пока глэм-рокеры отрабатывали свои двадцать минут каждый, внизу, в толпе, творилось то, о чём организаторы предпочитали не думать. Жара не спадала. Воды не хватало, ларьки, рассчитанные на двести тысяч, захлебнулись ещё до начала западного блока. У ограждения справа кто-то упал в обморок, и милиция с фельдшером протискивались через толпу, матерясь негромко и профессионально. Женщина-фельдшер, невысокая, в белом халате, несла над головой бутылку воды, и люди расступались перед ней, как перед ледоколом. Парня откачали, усадили у забора, дали попить. Он посидел минут пять и полез обратно в толпу. Восемнадцать лет, не больше. Глаза счастливые.

***

Вайтснейк были передышкой. Три песни, и каждая, как тёплая вода после ледяного душа. Ковердейл пел, толпа слушала, пары обнимались. Первый момент за весь день, когда люди вспомнили, что рядом стоит кто-то конкретный, а не просто толпа. Глоток воздуха. Потом — Скорпионз.

***

Клаус Майне вышел на сцену, и произошло то, чего не было ни с одной западной группой до этого.

Толпа обрадовалась. Не просто узнала, именно обрадовалась. Как будто на чужой вечеринке появился знакомый.

Потому что Скорпионз были свои. Немцы, да, но свои. Их слушал весь Советский Союз, на кассетах, на пластинках «Мелодии», на самопальных бобинах. «Still Loving You» была песней, под которую целовались на школьных дискотеках от Бреста до Владивостока. Каждый человек на этом поле слышал её раз сто, не меньше.

«Rock You Like a Hurricane» — поле проснулось. «No One Like You» — поле запело. А потом Клаус Майне сказал по-русски, с чудовищным акцентом, но по-русски: «Эта песня — для вас», и начал «Still Loving You».

И зажигалки, как без них? Маленькие огоньки, поднятые над головами, и если посмотреть с вертолёта, который к этому моменту уже висел над полем, море огня. Тёплого, живого, колеблющегося. Августовские сумерки, и в них, тысячи маленьких звёзд.

Толпа пела. Все слова, от первой строчки до последней. И в этот момент казалось, что любые стены можно снести, если петь достаточно громко.

***

За кулисами Док МакГи, промоутер, человек, который десять месяцев назад снял трубку и сказал «ты сумасшедший русский, давай попробуем», стоял у монитора и впервые за всё время подготовки не ругался. Он смотрел на поле зажигалок и молчал. Рядом стоял кто-то из звукоинженеров и тоже молчал. Говорить было не о чем. Всё шло так, как должно было идти. Даже лучше.

Потом Док повернулся к звукоинженеру и сказал:

— Твою мать Билли, это стоит миллионы! Мы все тут озолотимся! Как же я люблю СССР!

Звукоинженер кивнул. Разбогатеет тут конечно только Док, но сам факт хорошо сделанной работы в любом случае поднимал ему настроение

***

Бон Джови вышли после Скорпионз, и Джон, надо отдать ему должное, умел то, чего на этом фестивале не умел больше никто. Он умел вести стадион. Не заводить толпу, а именно вести, задавать ритм хлопков, начинать петь, останавливаться, подносить микрофон к первым рядам. Четыреста тысяч человек хлопали синхронно. Профессионал. Три песни, каждая отработана до микрона, ни одного лишнего жеста. Рок-н-ролл как часовой механизм.

Хорошо. Крепко. Но все ждали другого.

***

Другое пришло в одиннадцать вечера.

Над Тушинским аэродромом стояла августовская темнота, прорезанная лучами прожекторов. Техники убежали со сцены. Секунда тишины. Две.

Ангус Янг.

Шорты, пиджак, галстук, рожки. Рядом — Брайан Джонсон.

Про Джонсона нужно сказать отдельно. Девять лет назад, когда умер Бон Скотт и AC/DC взяли на его место невысокого лысеющего мужика из Ньюкасла, фанаты по всему миру точили вилы. Заменить Бона? Заменить голос, который был AC/DC? Невозможно. Святотатство. Конец группы.

А потом Джонсон открыл рот.

И оказалось, что этот визг, высокий, режущий, как будто специально сконструированный инженерами для того, чтобы пробивать любую аппаратуру, любой зал, любое расстояние, этот визг не заменил Бона Скотта. Он сделал кое-что поумнее: он стал другим голосом той же самой группы. Не копией. Не подражанием. Собственным звуком, который фанаты сначала приняли, потом привыкли, а потом полюбили. «Back in Black», альбом, записанный с Джонсоном через полгода после смерти Скотта, стал самым продаваемым в истории AC/DC. И одним из самых продаваемых в истории рок-музыки вообще.

И вот сейчас, на Тушинском, Джонсон озапел— и звук, который из него вышел, не был человеческим голосом. Сирена. Сигнал. Объявление войны.

«Shoot to Thrill».

Кто-то в первых рядах потом рассказывал, что почувствовал вибрацию в ногах, как от проходящего состава. Ритм-секция AC/DC работала как отбойный молоток: методично, точно, безжалостно. А сверху, Джонсон, который визжал так, что его было слышно, казалось, и без всяких динамиков, просто голыми связками, насквозь, через полтора километра поля. Ангус бегал под этот визг, маленький, мокрый от пота, в нелепой школьной форме, и играл так, будто от этого зависела чья-то жизнь.

«Back in Black». «Highway to Hell» — и толпа прыгала, и от этого пыль поднималась до колен, и в лучах прожекторов она выглядела как дым, так что казалось — поле горит. «T.N.T.» — «Хой-хой-хой-хой-хой!» — и толпа кричала «Хой!» в ответ, просто потому что так надо

«For Those About to Rock».

Финал. Пушечные залпы, пиротехника, грохот, и небо над Тушино вспыхивало, и парень в самодельной футболке с надписью «AC/DC», каждая буква обведена шариковой ручкой три раза, стоял в двадцатом ряду, и у него текли слёзы. Не от грусти. От перегрузки. Нервная система не справлялась с количеством счастья.

Когда AC/DC ушли, толпа не аплодировала. Толпа гудела. Низкий, утробный, продолжительный звук — как если бы земля сама издавала гул.

Первый день закончился.

***

Ночь. Москва не спала.

Метро работало до часу ночи, специальное распоряжение Моссовета. «Тушинская» была похожа на вокзал в день эвакуации: сплошной поток людей, мокрых от пота, охрипших, счастливых. В вагонах пели. Не какую-то конкретную песню — всё подряд: «Звезда по имени Солнце», «Highway to Hell», «Still Loving You», «Трава у дома». Иногда одновременно, в разных концах вагона, и получалась какофония, которая почему-то звучала лучше любого концерта.

У выхода из метро парень с гитарой, один из тысяч, играл «Back in Black», и вокруг него стояло человек тридцать, и все подпевали, хотя ни один не знал слов. «Бэк ин блэ-э-эк» — и дальше мычание. И это было нормально, потому что сегодня всё было нормально, сегодня можно было мычать, орать, плакать и обниматься с незнакомыми людьми.

В квартирах не выключали телевизоры. Центральное телевидение показывало фестиваль в записи, с купюрами, с осторожными комментариями ведущего, но показывало. И те, кто не попал, смотрели до трёх, до четырёх утра и завидовали, той белой, чистой завистью, от которой хочется не отнять, а тоже получить.

***

В гостинице «Россия» западные музыканты давали интервью, пили и не могли успокоиться. Ларс Ульрих, полупьяный, повторял в камеру одну фразу: «Вы не понимаете, что здесь произошло. Вы просто не понимаете». Бон Джови звонил домой в Нью-Джерси и рассказыал как было кртуо. Хэтфилд сидел в углу бара и молча пил пиво. Он вообще мало говорил в тот вечер. Только один раз, когда кто-то из журналистов спросил, чья была идея сыграть «Группу крови», Хэтфилд пожал плечами и сказал: «Правильная песня. Правильное место». И допил пиво.

Двумя этажами выше Слава Сергеев сидел на кровати в номере и разговаривал по телефону.

По планам Катя должна была быть с ним сейчас, но Сашка, этот очень себе на уме на уме молодой человек невовремя разболелся и чета Сергеевых решила что музыка музыкой но с бабушкой сына сейчас не оставишь. Поэтому только посол Unicef крутился как белка в колесе в Тушино и в гостинице Россия я его жена смотрела фестиваль по телеку.

На другом конце провода Катя держала трубку у уха двухлетнего сына, и мальчик сопел, и молчал, и иногда говорил что-то, в чём можно было угадать «папа», а можно было и не угадать. Катя время от времени подсказывала: «Скажи папе спокойной ночи», и сын молчал, и сопел, и это молчание стоило всего, что произошло за день.

Слава сидел, привалившись к стене, и слушал сопение в трубке. Внизу, в баре, рок-звёзды всё ещё пили. За окном ночная Москва переваривала то, что случилось на Тушинском аэродроме. А ему было всё равно.

Потом Катя забрала трубку.

— Уснул.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Тебе тоже. Завтра тяжёлый день.

— Да.

Пауза.

— Слава?

— М?

— Я горжусь тобой.

Он промолчал. Но она и не ждала ответа.

А на Тушинском аэродроме бригада уборщиков работала при свете фонарей. Пустое поле, усыпанное пластиковыми стаканчиками, сигаретными пачками, затоптанными самодельными плакатами. Им нужно было закончить до утра. Завтра — второй день.

***

Утро тринадцатого августа было пасмурным. Без солнца, без теней, люди сливались в одну серую массу от сцены до горизонта. Народу пришло больше, чем вчера, тысяч на сто пятьдесят, может двести. Кто-то был на обоих днях. Кто-то не попал вчера. Кто-то приехал ночным поездом, узнав от друзей.

Билли Джоэл сел за рояль в десять утра. «Piano Man», хрипловатый дружелюбный голос. Толпа, уставшая за ночь, ещё не готовая к новым ударам, расслабилась. Три песни. Поклон. Аплодисменты — искренние, удивлённые.

А потом начался хаос.

Следующими по расписанию шли Guns N' Roses. Одиннадцать тридцать. В одиннадцать тридцать на сцене не было никого. В одиннадцать сорок пять — тоже. В двенадцать — тоже.

За кулисами Док МакГи кричал в телефонную трубку. На том конце кто-то из команды GN'R говорил невнятное, и из невнятного следовало, что АксельРоуз находится в гостинице, не одет, у него болит голова, и он не уверен, что хочет выступать.

Док сказал голосом, который был тише крика, но страшнее:

— Передай ему, что если он не выйдет на эту сцену через час, я лично приеду в номер и вытащу его за ноги. И мне плевать, одет он или нет.

На сцену выпустили Парк Горького.

Советская группа с западным звучанием, вписанная в программу как запасные на случай именно такой ситуации. Они играли сверх плана, растягивая время, и в их глазах читалось и «мы на этой сцене!», и «нас сейчас убьют!» одновременно. «Bang» — толпа слушала, но слушала нервно. По рядам полз слух: «не приедут», «Аксель пьяным пошёл гулять по ночной москве и попал в вытрезвитель», «Аксель подрался со Слэшем и оба сейчас в милиции». Правда была проще и глупее: он просто проспал. Само собой что вечером он надрался как скотина, но для людей из его круга ни это ни многое другое, очень запрещенное и максимально разрушительное, не являлось помехой чтобы сыграть на таком фестифале. Он просто проспал.

Двадцать минут, тридцать, сорок. Толпа начала скандировать: «Ганз! Ганз! Ганз!» — ритмично, настойчиво. Этот звук, по словам жителей ближайших домов, был слышен в жилых кварталах Тушина.

Парк Горького доиграли, ушли и, по слухам, напились за кулисами в течение следующих пятнадцати минут. Заслуженно. Мало кто на этом фестивале отработал тяжелее.

Сцена была пуста.

***

Они вышли в час тридцать. На два часа позже расписания.

Слэш, в цилиндре, с сигаретой, с «Лес Полом» на ремне. Дафф, Иззи, Стивен Адлер за барабанами. И последним, Эксл Роуз, в белых велосипедных шортах и бандане, с видом человека, которому мир чем-то обязан.

Первый аккорд «Welcome to the Jungle» — и всё было прощено. Мгновенно. Два часа ожидания, слухи, скандирование — всё исчезло, когда Слэш провёл медиатором по струнам и из динамиков полился этот звук: грязный, хищный, неприличный.

Аксель пел так, как будто хотел оскорбить каждого лично. Голос, визгливый, наглый, на грани истерики, не ласкал слух. Он его царапал. И именно в этом была магия: после вежливого Билли Джоэла, после часового ожидания в пустоте, пощёчина, после которой просыпаешься.

«Paradise City» — толпа пела фонетически, коверкая каждое слово, и это было прекрасно. «Sweet Child O' Mine» — вступительный рифф Слэша, и по толпе прошёл вздох, физически ощутимый, как волна.

Эксл после последней песни швырнул микрофон на сцену и ушёл, не обернувшись. Два часа опоздания превратились в легенду.

***

После GN'R толпа была разогрета до температуры, при которой можно было ставить что угодно. Оззи Осборн вышел и загнал её ещё глубже, тяжелее, мрачнее. Зак Уайлд на гитаре играл так, что казалось, гриф треснет. «Crazy Train», «Bark at the Moon» — Оззи запрокинул голову и завыл, и толпа завыла в ответ. Коротко, мощно, без лишних слов. Оззи никогда не говорил лишнего. Он выл. Этого хватало.

Элтон Джон сел за рояль. Второй рояль за день, но если Билли Джоэл утром был соседом, зашедшим на чай, то Элтон был профессором, который знает, что его предмет самый важный, и ему не нужно это доказывать. «Your Song», «Rocket Man». После часов грохота оказалось, что можно не орать. Можно стоять, закрыв глаза. Кто-то на дальних рядах сел на землю, не от усталости, а чтобы слушать удобнее. К этому моменту фестиваль шёл уже столько часов, что ноги гудели у всех, и сесть было не слабостью, а мудростью.

***

Боуи вышел на сцену, и воздух стал другим.

Он двигался по сцене не как рок-звезда. Не бегал, как Ангус, не позировал, как Слэш, не стоял столбом. Он перемещался, как будто сцена была шахматной доской и каждый шаг был ходом.

«Heroes».

Эту песню, в Москве, в августе восемьдесят девятого, перед толпой, жившей всю жизнь за стеной, не нужно было объяснять. Не нужно было переводить. Боуи пел, и люди слушали не двигаясь, и тишина в толпе была такой плотной, что казалось — тронь, и треснет.

«Ziggy Stardust». «Let's Dance». Поклон. Ушёл. Три песни, но каждая весила как полноценный концерт.

***

Нопфлер вышел последним в объявленной программе.

Dire Straits. «Sultans of Swing», и его пальцы на грифе делали то, чего не делал больше никто: они пели сами, без голоса, каждая нота была словом. «Money for Nothing» рифф, знакомый каждому, кто хоть раз слышал западное радио. «Brothers in Arms» — медленно, тихо.

Нопфлер снял гитару. Поклонился. Ушёл.

Сцена опустела. Над Тушинским аэродромом садилось солнце. Небо было розовым, потом красным, потом фиолетовым.

Всё. Конец. Два дня, двадцать с лишним групп, и вот, тишина на сцене, техники сматывают кабели. Толпа загудела, кто-то захлопал, кто-то засвистел, кто-то крикнул «спасибо!». Задние ряды потянулись к выходам. Нормально: фестиваль закончился, завтра на работу, последнее метро через два часа, надо успеть.

Минута. Две. Пять. Люди уходили. Поле медленно пустело с дальнего края.

А потом экраны, которые уже погасли, вдруг снова вспыхнули.

Финал

На экранах появилось лицо. Не музыканта.

Высокий. Темноволосый. Загорелый, скуластый, с тем выражением спокойной серьёзности, которое полмиллиона человек на этом поле знали по телевизору, по обложкам журналов, по вырезкам из «Советского спорта», приклеенным к стенам в общежитиях от Калининграда до Петропавловска-Камчатского.

Ярослав Сергеев вышел на сцену.

Толпа, которая уже загудела было, которая уже начала разворачиваться к выходам, остановилась. Не потому что поняла, что будет дальше. А потому что это был он. Человек которого знала вся страна.

Он подошёл к микрофону. Не улыбался. Был в простой тёмной рубашке, без пиджака, без галстука. Обычный человек если не знать, хотя как его можно было не знать?

— Добрый вечер, — сказал он по-русски, и голос его, усиленный теми же динамиками, из которых два дня гремел рок-н-ролл, прозвучал негромко и ровно. — Я хочу сказать спасибо. Всем, кто пришёл. Всем, кто играл. Всем, кто помогал. Спасибо.

Пауза.

— Но я вышел сюда не для того, чтобы говорить о музыке.

Он достал из кармана рубашки сложенный лист бумаги. Развернул. Посмотрел на него. Потом посмотрел на поле.

— Седьмого декабря тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года в Армении произошло землетрясение. Погибли несколько тысяч человекк. Города Спитак и Ленинакан были уничтожены. Этот фестиваль, ради них. Ради тех, кто погиб, и ради тех, кто выжил. Я хочу, чтобы мы помнили об этом. Не завтра. Сейчас.

Тишина.

— На спасение жертв землетрясения были брошены тысячи людей. Военные, врачи, пожарные, обычные добровольцы. Многие из них рисковали жизнью. Некоторые — отдали её.

Он опустил глаза к листу бумаги.

— Рядовой Карен Арутюнян, девятнадцати лет. Погиб при разборе завалов школы номер три города Спитак. Обрушение перекрытия.

Тишина.

— Старший лейтенант Ашот Мкртчян, двадцати семи лет. Врач бригады скорой помощи. Погиб при повторном толчке во время эвакуации раненых из здания больницы.

Тишина.

— Прапорщик Виктор Семёнов, тридцати двух лет. Сапёр. Погиб при обрушении стены жилого дома во время поисковой операции.

Он читал имена. Одно за другим. Негромко, ровно, без дрожи в голосе, но и без казённой интонации, без чтения по бумажке. Он знал эти имена. Он их выучил.

Толпа молчала. Полмиллиона человек стояли и слушали, как мужчина на сцене называет имена мёртвых, и не было ни звука, ни кашля, ни шёпота, ни шороха. Даже ветер, который весь день гнал пыль по полю, казалось, стих.

Кто-то плакал. Тихо, не напоказ. Три парня из Еревана стояли там же, где стояли два дня назад, у левого края, и младший, тот, с остатками картонного плаката, стоял прямо, не шевелясь, и лицо у него было такое, с каким стоят у могилы.

Сергеев дочитал последнее имя. Сложил бумагу. Убрал в карман.

— Минута молчания.

И полмиллиона человек замолчали.

Это была не та тишина, что была после Цоя, восторженная, заряженная. И не та, что после Хепбёрн, сочувственная, вежливая. Это была тишина смерти. Настоящая. Та, в которой слышно, как бьётся собственное сердце, и понимаешь, что у двадцати пяти тысяч человек оно больше не бьётся.

Минута. Шестьдесят секунд. Каждая — длиной в год.

Сергеев стоял у микрофона, опустив голову. Потом поднял.

— Спасибо, — сказал он тихо.

И, не оборачиваясь, ушёл за кулисы.

***

Толпа стояла. Никто не двигался. После такого невозможно просто развернуться и пойти к метро. После такого нужно что-то. Что — никто не знал.

И в эту секунду, в эту точную секунду, когда полмиллиона человек висели в пустоте между горем и чем-то, чему ещё не было формы, экраны снова вспыхнули.

Лицо. Мужчина. Немолодой. Добрые глаза, мягкая улыбка, седина.

Кто-то в первых рядах узнал первым. Звук, который издал этот человек, был не криком, скорее всхлипом. Потом узнал второй. Третий. Волна пошла по полю, от сцены к дальним рядам, и это была не волна звука, а волна понимания. Лица менялись одно за другим: непонимание, узнавание, неверие, шок.

Пол Маккартни вышел на сцену.

Главный из всё еще живых битлов. Здесь. На Тушинском аэродроме. В Москве. Никто не знал. Ни программа, ни слухи, ни шёпот за кулисами, ничто не предвещало. Он просто вышел.

Белая рубашка. Бас. И та улыбка, которую знал весь мир.

Те, кто уже дошёл до выходов, услышали крик за спиной. Обернулись. Увидели на экранах лицо. И побежали обратно, не все, но многие. Потом они будут рассказывать это как самый важный момент: не сам концерт, а бег. Бег обратно, к сцене, через поле, расталкивая людей, потому что там, впереди, на сцене стоял живой битл, и опоздать было невозможно.

***

«Yesterday».

Одна гитара. Один голос. После минуты молчания по мёртвым — песня о том, что вчера всё было иначе. После имён погибших — «why she had to go, I don't know, she wouldn't say». Не нужно было знать английский, чтобы почувствовать.

Закат за сценой окрасил небо в цвет, которому нет названия, и силуэт Маккартни на фоне этого неба был как фотография, которая останется навсегда.

«Let It Be». Клавиши. Голос — мягкий, потёртый временем, но не ослабевший. «Let it be, let it be.» Пусть будет. После всего — пусть будет.

А потом он улыбнулся. Широко, по-мальчишески.

— This next song... — и сделал паузу, — I think you might know this one.

«Back in the USSR».

Битловская песня. О Советском Союзе. И он играет её здесь. В СССР. Толпа не сразу поняла, а когда поняла, начала смеяться. Смеяться и орать одновременно. Потому что это было смешно, и невероятно, и прекрасно.

***

Маккартни остановился. Посмотрел на поле. Помолчал.

— This one's for everyone, — сказал тихо.

«Hey Jude».

Он начал петь, и голос его был негромким, домашним, и именно поэтому доставал до каждого. Он не кричал. Не рычал. Он пел так, как поют колыбельную.

Припев.

«Na-na-na-na-na-na-na, na-na-na-na, hey Jude...»

Полмиллиона голосов подхватили. Это было не пение. Это был гул — земной, утробный, идущий из-под земли, из воздуха, из самого пространства. Он входил через кожу.

На сцену, один за другим, начали выходить музыканты. Все, кто играл за эти два дня, кто был в гостинице, кто за кулисами, кто уже сидел в автобусе. Они выходили и вставали позади Маккартни, и некоторые пели, а некоторые просто стояли.

Припев повторялся. Снова. И снова. Маккартни не останавливал. Он дирижировал одной рукой, и каждый новый круг был громче предыдущего, и никто не хотел, чтобы это заканчивалось.

Потом он поднял руку. Музыка стихла. Голос толпы продолжал звучать ещё несколько секунд, и стих.

Тишина.

— Thank you, Moscow.

И сразу же небо над ночной москвой расцвело салютом, самым натуральным салютом, установки для которого были щедро расставлены по нескольким точкам города. Минут пятнадцать небо над Тушино украшали красивые огненные цветы и это стало настоящим финалом фестиваля. Жирной такой точкой.

Потом поле начало пустеть.

Прожекторы погасли. Последний уборщик подобрал последний пластиковый стаканчик и выключил рабочий фонарь.

Темнота. Тишина. Запах.

И ещё долго, несколько часов после того, как последний человек ушёл с Тушинского аэродрома, в воздухе над полем висело тёплое марево, которое создали за день сотни тысяч тел. Оно поднималось и растворялось в августовском московском небе.

Как будто дышало.

Глава 3

Какой бы ни была прекрасная Москва в конце августа, начале сентября, как бы ни хотелось мне рвануть в родной Мценск, чтобы пообщаться с родителями и друзьями, надо возвращаться в Испанию. С этим фестивалем Круифф с Нуньесом и так пошли навстречу своей главной звезде: от изнуряющей предсезонки я был освобождён. А она, эта предсезонка, была именно такая.

Пока в столице Советского Союза я, как белка в колесе, крутился и организовывал фестиваль, мои товарищи по команде проводили череду товарищеских матчей в Голландии. И ещё с десяток таких же знаковых и высококачественных соперников. Всё то же самое, как и перед стартом прошлого сезона. И в принципе это было понятно. Круифф, нащупав то, что работает безотказно, не собирался отказываться от своих привычек. Зачем, если всё идёт так, как нужно?

К команде я присоединился уже на финише этого марафона. А именно, четырнадцатого я прилетел в Барселону, а шестнадцатого в Малаге присоединился к команде для того, чтобы провести очередной для них и первый для меня товарищеский матч. В нём мы сыграли против «Малаги». 2:2 по результатам девяноста минут и 4:5 по пенальти.

Ну а затем уже вместе со мной «Барселона» снова отправилась в Голландию, где до конца августа мы провели ещё шесть товарищеских матчей. И вернулись домой для того, чтобы приступить к подготовке к первому официальному матчу, к официальному старту чемпионата.

И само собой, что состав у нас поменялся. Притом поменялся в лучшую сторону. Можно даже сказать, что сейчас «Барселона» выглядит практически стопроцентным фаворитом всех трёх турниров, которые её ждут. И Кубка Короля, и чемпионата Испании, и Кубка чемпионов. И я даже больше скажу, нас уже можно в некотором роде назвать «Галактикос». Ну или как минимум мы максимально близко подошли к этому амбициозному прозвищу.

Причина этого проста. Нас пополнили две самые настоящие звезды. Спасибо европейским футбольным чиновникам, которые продолжают идти по пути разрушения национальной футбольной идентичности в европейских федерациях и снижают лимиты на выступления иностранных футболистов в этих самых федерациях. Вот и этот сезон мы начинаем с новым лимитом, который позволил Нуньесу с Куманом привезти в «Барселону» не кого-нибудь, а Микаэля Лаудрупа и Рональда Кумана.

И если первый из наших звёздных новичков — это просто очень хороший атакующий полузащитник, который вместе с Заваровым делает выбор Круиффа при определении состава перед игрой нетривиальной задачей, то Куман — это один из самых, если не самый результативный защитник в истории мирового футбола. Человек с абсолютно фантастическим дальним ударом. Большой мастер бить штрафные. И при этом ещё и абсолютно шикарный игрок, если говорить о его профильных обязанностях. Как защитник Рональд великолепен. За девяносто восемь матчей, которые он провёл за три года, этот бомбардир забил пятьдесят один мяч. Абсолютно фантастическая результативность для защитника, которая сделает честь практически любому полузащитнику и огромному числу нападающих.

Если бы я был нарушителем профессиональной, спортивной, футбольной, да какой угодно этики и решил бы поставить деньги на следующий европейский сезон, то, само собой, я бы поставил на «Барселону». Но послу ЮНИСЕФ не пристало заниматься такими пошлыми глупостями, поэтому никто деньги на «Барселону» ставить не будет.

Вторая половина августа у нас была посвящена отработке различных схем. И как мы только не играли — от классических 4-4-2 до различной экзотики. И в результате основной схемой была выбрана отличная от прошлогодней 4-3-3 схема 3-5-2. Притом она стала возможной исключительно благодаря наличию Кумана в составе, потому что конфигурация на флангах такая, что без этого монстра за спиной Круифф просто не стал бы выбирать такую схему — всё было бы куда менее эффектным.

А так, основной состав и основная схема, которую выбрал летучий голландец, — это 3-5-2. И по персоналиям: в воротах, естественно, Субисаррета, который окончательно закрепил за собой статус одного из сильнейших вратарей мирового футбола на данный момент. И позиции Андони не только в клубе, что очевидно, но и в сборной являются неоспоримыми. Пост номер один даже не обсуждался.

А дальше начинаются чудеса тактики от нашего тренера. Тройка защитников — это Алешанко, Куман, Серна. Наш бывший капитан Хосе Рамон на позиции флангового защитника — это достаточно смело, но в нынешней жизни скорости маловато для игрока этого амплуа. Однако Круифф доверил Хосе Рамону место на фланге. В центре наш новичок Куман, первый из нескольких универсальных солдат Круиффа. А на правом фланге Серна — защитник, который оправдывает свою фамилию и готов молодым оленем носиться чуть ли не от своей лицевой до чужой.

Главную скрипку здесь, конечно же, играет Куман, на которого, в принципе, сделана очень большая ставка. Но это не главные чудеса нашего состава в грядущем сезоне. Потому что всё основное — в полузащите.

Роберто Фернандес. И здесь сразу несколько игроков представляли самый настоящий кошмар для соперника. Потому что Бегиристайн в роли флангового полузащитника — это, как теперь любит говорить Маслаченко, похороны. Чики в прошлом сезоне буквально расцвёл на позиции правого нападающего, а сейчас его сдвинули ниже, на позицию полузащитника. Но натура форварда никуда не делась. И Чики будет много и часто угрожать воротам. Он готов делать всё: подавать, бить, входить в штрафную, отдавать проникающие передачи. Потенциально наш правый фланг убийственен.

Да, Чики не очень хорош в обороне. Отрабатывать назад в каждом эпизоде — это всё-таки не его история. Но в системе Круиффа, когда команда прессингует высоко и мы будем владеть мячом шестьдесят пять, а то и больше процентов в каждом матче, чисто оборонительных эпизодов у Бегиристайна должно быть немного. А когда они случатся — ну потерял позицию, ну не доработал в прессинге — так сзади Куман. Вполне рабочая схема.

А в центре Лаудруп, человек с шикарной передачей, великолепной техникой и отработанным поставленным ударом. Саня Заваров, наш уникальный пахарь, который готов работать от штрафной до штрафной. И сменщики — Милья, молодой Гвардиола. В общем, всё очень и очень серьёзно.

Ну и, соответственно, я и Салинас в нападении. За эту межсезонку мы с Хулио не разучились играть в футбол, скорее наоборот. Если говорить про себя, то я чувствовал, что сил у меня становится всё больше и больше. В принципе, это неудивительно. Всё-таки двадцать один год — это как раз уже начало того периода, когда футболист пользуется всеми преимуществами своей физики. И до этого — и в моём торпедовском периоде, и даже два предыдущих сезона в «Барселоне» — всё-таки ещё чувствовалось, что Ярослав Сергеев — это молодой растущий организм. Ну а сейчас уже, скажем так, другая игра.

Про Хулио тоже можно было сказать, что он развил свои футбольные таланты. Так что, подводя итог этому небольшому разбору нашего состава, можно было быть уверенным, что «Барселона» выступит не хуже. А учитывая то, что мы и так находимся на той высоте, где летают только орлы, впереди нас и весь европейский футбол ждала эпоха синегранатового доминирования.

Футбольная Каталония с нетерпением ждала второго сентября — дня, когда, как известно, у всех всё всерьёз. Именно на второе сентября был намечен старт «Барселоны» в новом розыгрыше Ла Лиги, и в гости к нам приехал «Вальядолид» — команда, откровенно говоря, не хватавшая звёзд с неба в прошлом сезоне и занявшая шестое место с очень серьёзным отставанием от нас. Тридцать очков — это пропасть.

И тем удивительнее, что переполненный «Камп Ноу», который пришёл посмотреть на доминацию своих любимцев над соперником, пришёл, чтобы увидеть в деле новичков — Кумана и Лаудрупа, — стал свидетелем небывалого зрелища. Обычно в героических историях герой-одиночка сражается против зла — один против десятков соперников, врагов, злодеев. А сегодня «Барселона» стала свидетелем того, как одиннадцать игроков хозяев противостояли одному-единственному гостю.

Именно так, резюмируя, можно было охарактеризовать матч «Барселона» — «Вальядолид». Мы в роли хозяев смотрелись очень убедительно. Всё то, о чём говорили до старта — об изменившейся роли Заварова, о безграничном потенциале Кумана в роли альфы и омеги нашей защиты, о Бегиристайне, который должен блистать на своём фланге, и прочее-прочее — оказалось правдой. Мы действительно являлись хорошо настроенным футбольным инструментом, и этот инструмент играл победную песню.

Тем удивительнее был тот герой, который взвалил на свои плечи противостояние против нашей синегранатовой машины. Югослав, ну или хорват, кому как угодно, Янку Янкович — проводящий второй сезон в составе «Вальядолида». В прошлом сезоне он провёл почти четыре десятка матчей, но отметился всего восемью голами. И неожиданно для всех забил три. Десятая, двадцатая и сороковая минуты стали для него счастливыми. И его усилиями «Вальядолид» ушёл на перерыв, ведя в счёте.

На этот хет-трик югославского производства вся «Барселона» ответила только двумя мячами. Первый гол в составе новой команды забил Куман, притом сделал это знаковым для себя образом: штрафной с двадцати двух метров, без шанса для вратаря гостей. А второй гол «Барселоны» на сорок четвёртой минуте, который сократил отрыв в счёте, забил я.

И этот гол мне хочется считать неким пробником того, что ждёт наших соперников в этом сезоне, потому что предшествовал взятию ворот очень эффектный розыгрыш, в котором поучаствовали одновременно Куман, Заваров, Лаудруп и Бегиристайн, а я поставил эффектную точку. Чики вывел меня на ударную позицию в районе одиннадцатиметровой отметки, и там я первым касанием пробросил мяч мимо Лемаса Родригеса, а вторым вколотил его в левую верхнюю девятку.

Красивый гол, но однако же мы проигрывали. Правда, на второй тайм бензина у Янковича уже не хватило, а вся остальная его команда не подхватила порыв своего неожиданного героя.

Пятидесятая минута — мой дубль. Спасибо Заварову, который нашёл разрыв в линиях и отправил меня на рандеву с вратарём. Пятьдесят восьмая — и Лаудруп открывает свой голевой счёт в новой команде. Семьдесят вторая — мой хет-трик, после которого я уступил место на поле Пеппу. В результате Гвардиола занял место в центре, а Чики сменил меня в нападении. И на восемьдесят шестой Салинас ставит точку. 5:3. Победа «Барселоны», после которой обе стороны, в принципе, могли остаться довольными друг другом. «Вальядолид» ехал к нам с надеждами, которые почти оправдались в первом тайме. Эта команда была достаточно хороша. Ну а мы подтвердили свои притязания. Старт получился хорошим.

Затем, пятого сентября, всё тут же, у нас дома, состоялся какой-то абсолютно странный, внезапный и непонятный мне товарищеский матч против сборной Болгарии. Я был уверен, что нам эта игра была абсолютно не нужна. И скорее это болгары заплатили за организацию встречи с таким маститым соперником.

Надо сказать, что и публика в городе тоже проигнорировала игру против Болгарии. Пятьдесят тысяч на матче «Барселоны» — это нонсенс. И итогом стала достаточно уверенная победа моей команды со счётом 6:2.

Единственное, что было по-настоящему важным в этом товарищеском матче, — это игра Христо Стоичкова. Чтобы Круифф его запомнил. Как Янкович тремя днями ранее рвал и метал в игре против нас, так и Стоичков показал, что не зря он демонстрирует чудеса результативности в своём софийском ЦСКА. Христо был очень и очень хорош. Но не так хорош, как мы. На дубль болгарина «Барселона» ответила тремя своими дублями: мой, Кумана — Рональд забил ещё два со штрафных — и Бегиристайн.

Хорошая проверка. И мы возвращаемся в раскручивающийся маховик чемпионата Испании.

Девятого сентября — «Осасуна», поверженная нами со счётом 4:0 у нас дома. А затем шестнадцатого — первый выезд, в Овьедо. 3:2 в пользу «Барселоны». По счёту вроде бы кажется, что хозяева сопротивлялись и дали бой. Но на самом деле наше преимущество было очень большим.

В этом сезоне у Круиффа появился ещё один ассистент, чьей основной функцией была помощь голландцу в различных статистических показателях. И владение мячом было одним из основных. Так что эти проценты мы знали. В матче против «Овьедо» мы владели мячом семьдесят пять процентов времени. Обстреляли все штанги и перекладины хозяйского стадиона. Притом это не фигура речи. Что в первом тайме, что во втором, каркас ворот принял на себя по два удара в нашем исполнении. Плюс два незасчитанных мяча, плюс подвиги хозяйского стража ворот. Счёт на самом деле должен был быть куда крупнее. Но в итоге только три гола. Однако же их хватило.

И показав стопроцентный результат на старте, «Барселона» набрала шесть очков из шести возможных и возглавляла вместе с «Реалом» турнирную таблицу перед небольшой паузой в чемпионате.