Ловушка Пандоры 2

Вспышка 1. Та, что снилась

Дорогие читатели, это второй том серии. Первый можно прочитать по ссылке : https://author.today/reader/283890/2574427

Линия времени ломается и запутывается в единый клубок. Все события происходят в один момент. Единовременно случается жизнь и смерть.

Её время прошло – теперь иное время. Она вне времени и в его плену.

В сером провале души. В серых объятьях пустоты. Там, на самом дне, все они – те, кого она любила и те, кого полюбить не успела. Их души в ловушке её души. Их рвёт в ничто заточенный в Варе Хаос. Они молят о пощаде. Бьются в ужасе перед небытием, пытаются вырваться, спастись, но тщетно. Она глуха к стенаниям, ей чужды их страдания, безразлично, что они исчезнут, растворятся, сольются с безликой массой Хаоса. Лишь одно движет ею – ненасытный голод.

Там, внутри Вари бьётся в агонии душа её матери. Её рвёт на куски ненасытный Хаос, но маменька не молит дочь о пощаде, она не стонет, не плачет, не вопит, как остальные пленники. Только едва различимая молитва теплится в ней. Маменька полна смирения – этот ад, то к чему она давно готова. Лишь когда Хаос обглодал её до самой сути, она шепчет дочери напоследок: «Варенька, это пройдет. Всё проходит. Если не Господь, то Люций спасет тебя ради моей любви к нему! Найди отца!».

И больше нет её. Нет её маменьки Софи.

Пустота и голод. Голод и пустота. В огне сгорают воспоминания.

Воспоминания оживали в огне. Огонь выжигал из неё голод и пустоту. Выжигал Хаос, что больше сотни лет хозяйничал в её душе.

Варина душа осталась одна. Обнаженная до сути. Израненная до живого. Измученная до отчаяния. Изломанная во времени и пространстве душа, заключенная в бесконечности страданий.

Хотелось только одного, чтобы всё прекратилось. Пусть она станет пустотой, пусть её не станет вовсе. Только бы воспоминания не выжигали в ней шрамы, только бы чувства не сводили пробудившийся разум в потоки боли и ужаса. Перед глазами пылала огненная пелена, горло обжигал визг, он забивался в уши и звенел гулким эхом в голове.

И вдруг кто-то будто вылил на неё ушат кипятка и надавал пощечин. Новая боль перетянула на себя агонию. Визг оборвался. Тишиной повисли страхи.

Из пелены боли вычерчивался его бледный силуэт с кровавой шапкой волос. Высокий и могучий, он скалой нависал над ней. Золотые глаза обжигали кожу. Это он зажег в ней беспощадное пламя. Это он сбил это пламя энергетическими ударами, это он затушил огонь кипящей водой.

Варя, забыв себя, покорно взмолилась ему. Непослушными сухими губами взмолилась ему, как Богу, о великой милости:

– Добей…

– Что ты за, на хрен, такое?! – эхом застучал его голос в висках.

Слова гулко упали в Варю, словно в пустую бочку.

– Да это же девка! – отозвалась из кармана хлипкая душа, которую он уберег от ненасытных мук. Вырвал из самой глотки Хаоса и при этом сумел уцелеть.

От него шла великая сила. За сотню лет Варе не доводилось сталкиваться с такой силой. И эта сила давила на неё. Еще чуть-чуть и она раздавила бы её душу, так же легко и естественно, как таракана.

– Я вижу, что не бабка! – раздраженно ответил он. – Это же та самая из моих снов…. Ты тоже видишь, что у неё глаза необычного цвета?

Давление стало слабеть. Она, уцепившись за его голос, как за единственно возможную опору бытия, вытаскивала себя из ямы кошмара. Её «Я» через него выбиралось в сознание и осознавало себя Варей. В красном мареве штрихами обозначался смысл происходящего.

– Ничо се – у тебя сны. Я не на глаза смотрел, Матан. Но и глаза, да, что надо глаза у неё.

– Сидор, заглохни! – рыкнул Матфей и накинул на Варю что-то горячее. – Что с ней? Кто она такая? Совсем как из моих снов…. Только она ведь реальная?... – обратился он к старику и понял, что про сны напирает зря.

Стало еще жарче от вспыхнувшей на его щеках красной заливки.

– Девушка-с, как нетрудно заметить. Зовут Варя. Дочка княжны Софьи Александровны Вражкиной, приходится незаконнорожденной внучкой Александра III Романова.

От старческого голоска Варино «Я» ежится. Эта приторная интонация напоминает ей какую-то жуть. Но какую именно из памяти ускользает.

– Романовых еще сюда приплели. Они уже больше ста лет как в аду горят, а их все в покое не могут оставить, – насмешливо хмыкнул Матфей и тут запоздало осознал смысл сказанного. – То есть вы хотите сказать, что она человек? Настоящий человек из девятнадцатого века?

Варя через этот вопрос осознала, что она человек. Что родилась она в самом конце девятнадцатого века. А жила в начале двадцатого. Что она была когда-то настоящим человеком, настоящим ребенком, пусть она жила совсем недолго настоящей жизнью, но жила, а потом еще какое-то время существовала в юности, пока её не предали огню. Тело свело судорогой, она застонала.

– Не совсем, – возразил старческий голосок. – Таких как она, вы зовете нефилимами.

Варя вспомнила священное писание, нефилимы – это дети падших ангелов. Но её маменька была человеком! Вот только папеньку Варя не знала, и о папеньке они с маменькой никогда не говорили. Они с маменькой вообще редко разговаривали, все больше молились или писание читали. Не может же быть, чтобы её отец….

Маленькой она часто воображала, что её отец – дракон. Она летала с ним во снах и сама была под стать ему – крылатой и свободной. Её отец: «…большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадим. Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю». Но это только детские фантазии, порожденные библейскими сюжетами.

– Что-то из Библии, что ли? Типа падшие нагуляли себе ублюдков на земле? А ублюдки – не ахти какие вышли, – стал опять умничать Сидор. – Но эта на великаншу и уродку не тянет, она, что надо вышла – ювелирная работа, я бы сказал.

– Тебе обязательно быть дебилом? – недовольно буркнул Матфей, тем не мене заценив способности Сидора постоянно вытаскивать нужную инфу в нужное время. Сам же Матфей от духоты и нарастающего раздражения по поводу их вынужденного топтания на месте, вместо логичных попыток выбраться из этого проклятого пекла, не мог ни на чем сосредоточиться и, уж тем более – ему было бы сейчас не под силу извлечь из памяти какую-то библейскую муть. – Чего она воет?

– Дык, ежели больно ей, – возмутился Егорушка. – Поноси в себе больше сотни лет Хаос. Чай и не так завоешь. Она ж горемычная держала его, чтоб он по Земле не пошел гулять. Срослась с ним. А ты возьми да разорви эту связь. Выколотил из неё все без остаточка. Теперь то, что ты не пожег, в человеческий мир улетело, будет расти и множиться. Сдержать пустоту теперь некому.

– Ты хочешь сказать, что я типа апокалипсис устроил, потому что не дал ей Аниного брата с сестрой слопать?! – офигел от такого наезда Матфей.

Жара усиливалась, и говорить становилось труднее. Хоть бы в тень какую отойти, но тут и теней не было. Голая красная пустыня, а над башкой – золотисто-красная магма плывет.

– Э, не так дело было. Апокалипсис он и без тебя уже случился. Пустота знает ход в мир людей. А Варенька не единственный сосуд пустоты на Земле, – кряхтя и отдыхиваясь, пояснял Егорушка. – Есть еще один. Но то, что ты выпустил её Хаос – процесс, конечно, ускорит. Бездна притягивает бездну.

Матфей тупо уставился на морщинистую мордочку старика, пытаясь переварить услышанное. Какая-то очередная ахинея вырисовывалась. И нафига спрашивал этого, полоумного? Но сам он тоже не знал, что делать и спрашивал, скорее, себя.

– Значит, она все-таки хорошая? Что мне теперь с ней делать?

Егорушка пожал плечиками.

– Она, горемычная, добить, вот, просит. Хаос её знатненько покалечил, даже не понятно, отчего она есчо естьм. После пережитого – самое хуманное добить, как она того просит. Но решаю не я.

Матфей зло посмотрел на старика. Подначивал гад не понятно на что, а с виду старик – божий одуванчик, видимо, гадости чужими руками привык делать. Егорушка – он и в Африке Егорушка, черт с ним.

– Я в «добить» участвовать не буду! – вякнуло из кармана. – Она – вон какая красивая! Матан, если ты – то ты....

– Заткнись Сидор! – кусая губы, попросил Матфей. В нос, глаза, уши, рот забился горячий песок, отчего звуки выходили наружу по-бандитски сипло. – Я, ясен пень, никого убивать не собираюсь. Надо ее как-то починить и валить отсюда. Тут такая жарища, что я скоро во фри обращусь.

– Как там тебя?.. – Матфей склонился над девушкой. – Варя, ты меня слышишь? Ты можешь встать? Давай, я помогу тебе?

– Пожалуйста,оставьте меня, – прохрипела девушка. – Прошу вас… Уходите!

Она с мольбой смотрела на Матфея своими чудными глазами невероятного сиреневого оттенка. Матфей подумал, что не помнит какого цвета у Ани глаза, то ли зеленые, то ли серые, а тут, даже если б и захотел – забыть не смог бы.

Варя смотрела как будто сквозь него и как будто в самую душу. Во всём её облике, во всей её манере чувствовались такая боль и мука! Матфею на миг показалось, что он стоит перед солдатом, которого разорвало на куски миной. Руки и ноги раненого отлетели на сотни метров, но жизнь каким-то жутким образом еще теплилась в его глазах, а на губах шевелилась мольба о смерти.

Матфей невольно отшатнулся. Но тут же тряхнул головой, отгоняя наваждение. Усилием воли подавил в себе приступ жалости к девушке. Наоборот же – при ней вот и руки, и ноги, и тело целехонькое, даже красивое тело – значит, может идти, значит, может бороться. А она лежит и строит из себя страдалицу.

– Да с хрена ли?! Я не палач и не маньяк, чтобы убивать девчонок… Или еще хуже – оставлять в пекле на медленную смерть, – суровая складка проступила между его бровей, – Хватит распускать нюни. Всем тут не оч. прикольно. Вставай, или я тебя на себе потащу!

Варя вздрогнула от несправедливых упреков. Она про себя вспомнила, что лучше будет подвержена самым страшным пыткам, чем позволит кому-то себя тащить, став обузой. Его слова попали в цель. Сделалось обидно и стыдно за слабость, за безволие. Ведь она княжна, ей с детства маменька внушала, что она внучка самого царя, что она должна соответствовать великому роду Романовых, даже если официально не принадлежит к их дому.

Варя попыталась подняться. Нащупала дрожащими руками опору, оттолкнулась, сделав отчаянный рывок, но налитое свинцом тело рухнуло обратно. В воздухе взвился сноп кровавой пыли. От унижения и боли в глазах защипало.

Матфей потянулся к ней, видимо желая помочь, но она шарахнулась в сторону. Опасаясь, что он выполнит угрозу и потащит её на себе, Варя, стиснув зубы, собрала волю в кулак и все-таки сумела принять вертикальное положение.

Её качнуло. Варя взмахнула руками, стараясь сохранить равновесие. Матфей осторожно придержал её за локоть. Бережное прикосновение его теплых сухих пальцев обожгло и, как ни странно, придало сил. Она выправилась.

– Благодарю, я справлюсь, – сухо выразила признательность Варя, смутившись и не зная, как реагировать на собственные чувства.

Он нехотя убрал руку. Она плотнее закуталась в черный изодранный плащ, перекинув тяжелые волосы вперед, чтобы хоть немного прикрыть бесстыдную наготу.

– Ладно, давай сама, а я просто рядом пойду, на всякий случай, – согласился Матфей.

Пошатываясь, Варя сделала шаг, другой, потом еще и еще... Каждый следующий шаг давался легче, чем предыдущий, но всё равно, все движения приходилось совершать через силу. Хотя виной тому была уже не её душевная изможденность, а горячий песок, в котором вязли ноги, нестерпимая жара и гнетущее ощущение застывшего плотного мира. И как у Алисы: чем дальше, тем всё чудесатее и чудесатее, потому что куда бы они ни шли – они продолжали стоять на месте.

Вскоре она совсем перестала замечать происходящую статику, всё глубже погружаясь в себя. Через жару и усталость голодными псами прорывались воспоминания, разрывая в клочья её сознание. Она топталась на одном месте, в одной точке боли.

Романовых больше нет. Они все погибли. Тот мир, которому она принадлежала, разрушен. Варя сама стала причиной хаоса двадцатого века. Перед её внутренним взором развернулись две страшные кровавые войны. Она ненасытной тенью проносилась над полями сражений, над оккупированными городами, над вымершими селениями, питаясь душами гибнущих людей.

Проникший через неё Хаос долго лютовал на Земле и готов был пожрать весь мир. Но мир противился.

Мир оказался Хаосу не по зубам – люди давали отпор.

Тогда был заключен великий договор с Богом. И Бог указал другой путь.

Мир перестроился, приспосабливаясь к появлению нового чудовища и отводя для него особую роль в бытии. Хаос позволил Варе немного обуздать свою жажду. Она облачилась в черное и стала смертью этого Мира.

В жертву Варе стекались хлипкие души, которые колебались между добром и злом. Их не успевали принимать ни ад, ни рай, зато успевала пожирать она…

– Что опять за на хрен, такое?! – вызверился Матфей.

Варя вздрогнула. Судорожно пытаясь понять, что она сделала не так. Что, если он узнал, что она натворила? И теперь…

Нет, Матфей обращался не к ней. Он раздраженно размахивал руками перед почти узнаваемым стариком.

В воздухе загустели красные крупинки. Они так уплотнились, что даже дышать стало тяжело. Магма над головой разжижилась еще сильней и, казалось, вот-вот начнет стекать им на головы.

– Мы же идем, почему мы стоим?! – допрашивал он старика.

– Полагаю, здесь для того, чтобы ходить, нужно стоять как можно быстрее, – устало прокряхтел старик. – Ох-ох, не по летам мне такие путешествия.

Варя старалась не смотреть на этого сухонького старика – коленки начинали дрожать, и хотелось бежать, бежать, как можно дальше. Она почти вспомнила его, но от этого становилось так страшно, что она сама же и отталкивала свои воспоминания.

А Матфей с ним так говорил… Так раздраженно, так смело, так бездумно… А ведь это и не старик вовсе.

– Что?! – взвыл Матфей. – Не время сейчас для вашей ерундистики!

Песок шипел, выпуская пар. Туманное марево песчинок сгущалось, размывая все вокруг до едва уловимых контуров. Пару капель магмы упали Варе под ноги. Горло зажгло. Варя закашляла, на ее белой-белой коже проступили красные пятна.

– А что ж ты хотишь, милок, чтобы всё в миру работало, как на серединных землях?! Я здесь вот тоже не бывал. Сынок, знаешь ли, больно осерчал и в гости меня не звал.

– Как я его понимаю – я бы тоже вас никуда не звал!

– Вот оно значит как, Матюша, – хихикнул старик. – Вы с ним по темпераменту похожи с сыночком-то моим. Оба горячие, да за горячностью своей ничего вокруг не наблюдаете.

– Меня мутит от этого дерьма вокруг! – взвыл Матфей. Сверху тяжелыми каплями им под ноги стекала магма. Он беспокойно огляделся и наткнулся взглядом на Варю. – Эй, ты! Ты же нас сюда затащила?! Теперь вытаскивай!

Варя вся подобралась. Выпрямилась, сжала губы и, насколько это было возможно, смерила его надменным взглядом, давая понять, что столь грубое обращение в отношении неё неприемлемо.

– Ты оглохла?! – не понимая намека, продолжал давить Матфей.

– Вежливость вам не повредит, я все-таки девушка, – прямо заметила Варя, встретившись с ним глазами.

Глаза у него, что две расплавленные, золотые монеты, смотреть в них было больно и вместе с тем томительно. Матфей смутился, и первый потупил взгляд.

Но эта маленькая победа вовсе не порадовала Варю. Наоборот, она как нельзя остро ощутила всю свою глубинную ничтожность. Разве она имеет право требовать от него вежливости, уважения, обходительности? Она – чудовище, пожравшее собственную мать. Она, сотворившая столько горя, столько страданий, заслуживает только презрения. А он слишком добр к ней, он должен быть еще жестче. Как она посмела перечить ему в его праведном гневе?

Душа споткнулась об эту истину и полетела прямо в пекло. От этого в висках застучало, по щекам поползли слезы. Сознание затопила боль. Отдаваясь этой боли, она медленно стала оседать на песок.

– Извини… Только не ной, а? Меня просто накаляет все это… – примирительно затараторил Матфей. – Ну, вот, блин, опять… Вставай, я не хотел тебя обидеть.

– Ты просто мастер по общению с противоположным полом, – вставил из кармана свои пять копеек Сидор.

– Заткнись, – в очередной раз попросил Матфей. – Варя, ну елки палки, я не хотел тебя, то есть вас, обидеть.

Но Варя не могла подняться и ответить ему не могла. Она опять оказалась там, внутри своей боли. Опять в ней замелькали события, лица, крики о помощи. И огонь. Она поджала под себя ноги и обняв колени смотрела на этот огонь. И ничего больше не стояло между ней и огнем.

– Варенька, вы уж извините этого холопа невежественного… – через стену огня в неё проник голосок старика.

Она вздрогнула, подняла на него глаза, она знала, кто он такой. Сердце сжалось в панический комок и стало настолько боязно, что всё едино.

– Я помню вас. Это вы тогда убили меня, – прошептала она, вглядываясь в морщины старика. – Хоть и переменили лик, но вы это, я знаю.

– Я-с, Варенька, я, – не стал отпираться старик. – Выхода тогда другого не было. Обычно-с я ж не вмешиваюсь, но уж больно страшное ты в себе носила. Я пытался остановить это...

Маменька уходила постепенно, уходила мучительно. Сначала изувечила тело самобичеванием и постами, а кончила тем, что, запершись в церкви, подожгла себя заживо во имя искупления грехов.

В следующую ночь деревенские пришли за Варей. Немного их осталось, вымерли все за пару лет. Горстка испуганных селян с керосиновыми лампами, свечами, да иконами загомонили под окнами. Науськал людей пришлый старик, мол, дочка барыни – ведьма, со свету людей сживает и не успокоится, пока всех не изведет до последнего младенца.

Огнем. Огнем вспыхнуло тело. Молча толпился деревенский люд перед Варей. В голове толпы стоял старик и тыкал в неё обличающим перстом. Речи говорил и помогал разжигать дрова вокруг столба, к которому её привязали. Вздыхали люди, крестились, молитвы шептали, бабы голосили, мужики бороды пощипывали.

Ужасом дышала ночь, в костре горела она, тишина пылала рядом.

Так и не разорвал ожидаемый крик боли эту горящую ночь. Огонь медленно пожирал плоть: белую кожу, длинные, цвета вороного крыла волосы, выедал глаза, оголяя череп.

Но огонь не пожрал Хаос в ней. Плоть её, хоть и погорела, но сама извращенная суть осталась в миру, и тенью встала она над людьми.

На заре, как дым рассеялся, и солнце показало первые лучи, люди стали расходиться. У многих на душе впервые за долгие годы было спокойно и радостно.

По дороге судачили: «Все-таки нелюдем была, хоть и красива – чертовка! Вон как, даже не кричала! А мне привиделось, что у нее рога и хвост имелись! Да это ты спьяну, Васька! Да, точно были, зуб даю! Итак ужо, без зубов остался, зачем последними-то разбрасываешься! Уф, главное, что ведьма помёрла, и её проклятье потеряет силу! Заживем теперь, как встарь!».

Не ведали они, что проклятье вовсе не миновало. Не ведали, что они лишь приблизили свой конец. Ибо через неделю деревня пала окончательно. Хаос пожрал всех – от мала до велика. И пошел гулять по свету, разнося войну, голод, болезнь и смерть.

– Знаю, – согласилась со стариком Варя. Боль, что запоздала на сотню лет, сжала горло, не выпуская слова, поэтому слова приходилось комкать и выплевывать с усилием. – Спасибо. Только отчего не раньше? Отчего не до того, а после?

– Не мог я раньше-с. Боялся последствий.

Старик видел тень. И он говорил с её тенью. Но тень была сильна, она не хотела ему внимать.

Ослабев и источив зубы, тень сама нашла его, и заключили они великий договор. Нарёк он ее – Смертью, и обозначил ей место в человеческом мире.

На земле вновь установилось хрупкое равновесие. И шаткий порядок поднялся щитом над внешним Хаосом, лишь немногих определив ему в жертву.

– Дык, и что же нам теперь велишь делать, Варенька? – вопрошал старик, пытливо вперив в неё всепроникающий взор. – Как отсюда выбраться?

– Почему вы меня спрашиваете? – удивилась Варя. – Я здесь впервые, как и вы.

– Оттого что ад – в кровушке твоей, Варвара свет Люцевна. Только ты здесь и дома. Что ты чувствуешь?

– Тут очень жарко и тяжко так. А еще я чувствую, – Варя прислушалась к себе и медленно выдохнула, – боль и страх.

– Боль – это хорошо. Она делает человека человечней. И страх тоже хорошо. Он делает человека смелым. Это пройдет, главное отпустить.

– Нет. Это не пройдет, – возразила Варя.

– Всякую боль можно преодолеть, Варенька. Даже, когда кажется, что это невозможно. Душа человека сильна, при желании она способна на все.

– Возможно и так, но я уже не человек, – грустно сказала Варя. – И, как вы недавно заметили, никогда им не была.

– Наполовину человек, на другую – ангел. Твоя душа – чудо! Даже изувеченная Хаосом, она продолжает бороться. Другой такой нет. Никто не мог бы удерживать Хаос столько времени, даже я.

Весь пазл собрался в одно. Она, наконец-то, услышала то, о чем ей все это время толковал Егорушка. Ад у неё в крови, отчество её Люцевна, она человек лишь наполовину. А отец её дракон. Дракон, с которым Варя игралась во снах. А маменька, её бедная, испуганная, грешная маменька, что пыталась замолить свою любовь….

– Люцифер – имя сатаны? – побелевшими губами вывела Варя ужасную догадку.

– И имя светоносного ангела, – любезно напомнил Егорушка.

– Я видела его во снах. Давно, – выдохнула Варя, перебирая в руках горячий песок. Девочкой она любила подолгу смотреть на песочные часы, в библиотеке их дома стояли такие. – Поэтому они тогда сделали это со мной? Взяли и выпустили в меня Хаос? Я заслужила?

– Нет, ты здесь ни при чем. Они сделали это лишь для того, чтобы сохранить власть. «Вся их жизнь, есть воля к власти», – покачав головой, сухо отрезал старик. – Власть в конечном счете их поработила и отдала в пучину Хаоса.

– Их больше нет, – поняла Варя.

– Они в очередной раз открыли ящик Пандоры. Ящик им этого не простил. Хаос вырвался наружу.

– Значит ли это, что наш мир подошел к концу?

– Хуже. Конец – это всегда надежда на новое начало. Мы подошли к пустоте, – с неподдельной горечью констатировал старик. – Ты помнишь дорогу к отцу?

– Нет, он всегда приходил сам. А я всегда его боялась и пряталась. Но мы иногда летали вместе.

Вспышка 2. Дьявол в отставке

– Эй, чувак, уже утро! Мы закрываемся! Давай, топай отсюда, тут тебе не ночлежка!

Охранник раздраженно пытался растолкать выпивоху, уснувшего за стойкой бара «Темная лошадка». Как он ненавидел эту пьянь, особенно по утрам. Каждый раз одно и то же – ужираются до беспамятства, а ему разруливай.

Выпивоха медленно поднял голову и уставился стеклянными глазами на вышибалу.

– Ого, да ты – альбинос?! Это у тебя линзы или свои глазища? – присвистнул охранник, хотя вроде и не таких фриков видывал. Но этот, в отличие от остальной их братии, выглядел не по-клоунски чудаковато, а как-то впечатляюще эффектно.

Чувак продолжал молча пялиться куда-то сквозь него, так что вышибала даже обернулся. За спиной, разумеется, никого не было, но ему вдруг сделалось не по себе от этого пустого взгляда.

– Мы закрываемся! – растягивая слова, как для особо одаренного, повторил охранник, постучав по циферблату на наручных часах. – Ты слышал?! Или тебя под рученьки вывести?!

– Твои рученьки могут и отсохнуть.

Голос был спокойный и вкрадчивый, с чуть уловимой хрипотцой.

По хребтине будто мокрым пером провели. Вышибала невольно сделал шаг назад, но чувак пьяно икнул перегаром, развеяв произведенное впечатление. Охранник вспомнил, что он тут главный, и уже намеревался исполнить свою угрозу, дав еще и пинка напоследок, но альбинос тяжело поднялся, оказавшись на добрую голову выше двухметрового вышибалы, и, пошатываясь, поплелся на выход.

Чувак ушел, инцидент вроде бы был исчерпан, но у охранника остался гадкий осадок, и он весь день украдкой поглядывал на свои руки, поочередно сгибая и разгибая пальцы, как будто слегка онемевшие.

Альбинос вышел, недовольно щуря глаза на слишком яркое с полумрака бара солнце.

Опять его занесло в южные широты. Город громадный, гомонили улицы, в пробках пищали машины, люди бестолково копошились вокруг.

Его время – ночь, его место – ближе к северу, где свет короче, а тьма темнее.

Голова шла кругом, мутило, он сделал пару шагов к урне, и его вывернуло наизнанку.

– Что, ангельский желудок плохо переваривает водку? – послышался сзади насмешливый голос.

– Ангельский – может и плохо, а для дьявола водка и коньяк – это самое оно. А вот здешние коктейльчики, видимо, делают только для таких как ты – ангелочков. Правильные же парни от него травятся, – не оборачиваясь ответил альбинос, продолжая опорожнять желудок.

– Я искал тебя, – печально вздохнул за спиной собеседник. – Давно искал.

– Я знаю, – все еще продолжая стоять над урной, отозвался альбинос. – Я очень старался, чтобы не нашел.

– А я очень старался найти. Есть разговор.

– Если ты не собираешься рассказать мне, где Софья, то убирайся обратно к папочке, Михаил!

Альбинос повернулся, и что-то звериное проскользнуло в его оскале. Но Михаил не испугался, он, скрестив руки на груди, внимательно разглядывал брата. Лишь золотой ободок вокруг зрачков его глаз расширился, потеснив синюю радужку.

– А ты изменился, даже волосы на лице по-человечески наклеил, – удивился Михаил, уступая место женщине с коляской, он встал на бордюр точно напротив брата, сделавшись в росте чуть-чуть над ним.

– Не наклеил, а отросли, – вытирая руки о штаны, возразил альбинос, глядя на Михаила со все большим презрением и скукой.

– Отросли? У нас на лице волосы не растут, Люций,– терпеливо напомнил Михаил.

– У вас не растут – кастратам они ни к чему, – ядовито заметил Люцифер.

Золотой ободок в глазах и нимб над головой Михаила возмущенно колыхнулись, но сразу же побледнели.

Люцифер заржал, но резко оборвав собственный смех, потребовал:

– Где моя женщина, Михаил?!

– Я не знаю, где она, Люций. По ощущениям – ее вовсе нет.

– Нет?! – взревел альбинос.

Он молниеносно пересек тротуар, оказавшись за спиной брата, и когда тот рефлекторно повернулся к нему лицом, схватил Михаила за грудки и хорошенько встряхнул. Лицо Люцифера теперь еще больше стало напоминать звериную морду, даже сиреневые глаза изменили форму. Золотой свет в Михаиле сначала испуганно съежился, а потом полыхнул раздражением. Он с негодованием стряхнул с себя руки Люцифера.

– Нет, её нет! Уже больше сотни лет нет! – зло зашипел Михаил. – Ничего больше нет! Ты разве не чувствуешь пустоту?

– Я уже давно ничего не чувствую по твоей и Его милости, братец! Бывай, раб божий Михаель!

Люцифер повернулся и шагнул в поток людей.

– Стой!

Люцифер проигнорировал окрик.

– Стой! – второй окрик был уже с заданной силой света.

Люцифер, не имея желания бороться, остановился, но не обернулся.

– У тебя есть дочь!

***

Матфея тошнило, голова трещала, как с дикого похмелья, всё плыло перед глазами. Жара – как в перетопленной бане. Пот пропитал собой всё. Ко всему прочему нестерпимо завоняло серой.

Он полулежал, полусидел на раскалённом песке. Сверху на песок стекала магма. Стекала медленно, помаленьку, но все равно было страшно, что такая вот капелька, с шипением прожигающая песок, попадет тебе на башку. Но пока никому по темечку не стукнуло, все, не сговариваясь, решили, что черт с ней с магмой.

Ни на что уже просто не оставалось сил. Матфей даже перестал вникать, о чем на фоне пекла беседуют Варя с Егорушкой. Им овладела такая апатия, что стало безразлично до всяких чудных персонажей, выписанных из сказок. Достаточно было того, что он понял – девка непростая, а если все-таки поверить Егорушке, то вообще цесаревна с примесью ангельской кровушки.

Однако, от того, что она вся такая непростая, легче никому не становилось. Даже наоборот – ему лично становилось нелегче. Стоило ему не так что вякнуть, и она сразу мумифицировалась, и хрен потом воскресишь – сидела и пялилась в пустоту. А ему обтекай, хотя ничего и не сказал уж такого страшного, а чувствовал себя полным дерьмом. Хорошо хоть Егорушка ключики подобрать сумел, она вроде бы ожила, чего-то там лопочет.

Смысла идти никуда уже не было. И вскоре окончательно размякнув от духоты, Матфей лег на песок. Стал любоваться растекающейся и булькающей над головой магмой – красиво.

Может, он спит? Может, это сон такой дебильный? Тогда пора бы уже и проснуться! А может и наоборот он проснулся…

– Ощущение, что я заблудился в дурном сне, – попытался сказать, но вместо этого прохрипел Матфей.

– Нет, вовсе не во сне, мы попали в миф, – подал голос из кармана Сидор, такой же сухой и измученный, как и голос Матфея.

– В миф? – принял подачу Матфей. – А как нам из него выбраться, бро, не подскажешь?

– Из мифа нельзя выбраться, – в своей манере заявил Сидор, – его можно только разрушить.

– А когда разрушу, – автоматически продолжил Матфей, – я из него выберусь?

– Нет, ты окажешься в другом мифе.

– Тогда что мне делать?

– Стать героем.

– Похоже, мы с тобой бредим, бро…

– Похоже, что так…

Мозги окончательно спеклись. Матфей периодически забывался. Поэтому даже не заметил, как магма стянулась к выступающему краю алой сферы, которая скорее всего являлась земным ядром. Точнее видимой отсюда его частью.

Над головой сделалось черно. Чернота не небесная, а пещерная. Без улыбчивых звезд, что нет-нет да подмигнут усталому путнику на земле. Подземная, глухая, непроницаемая тьма, за которой не разглядеть надежды.

По черноте ползли две тени. Двигались они урывчато, как насекомые, от чего делалось жутковато, но все уже слишком сварились, чтобы испугаться по-настоящему.

Вскоре силуэты приобрели людские очертания, и стало ясно, что они не ползут, а летят, быстро перебирая небольшими, но мощными крыльями за спиной. Внешне эти крылья выглядели довольно отталкивающе. У одного – прозрачные, сетчатые, формой и видом они напоминали крылышки мух. У другого крылья были шире, круглее, коричневые, с коротенькими волосками – эти позаимствовали у какого-то несчастного мотылька.

Странные существа зависли над ними. До слуха доходили их голоса, а смысл запаздывал, как в плохой озвучке, когда сначала шевелятся губы, а потом медленно, не в такт идут звуки.

– Я же говорил, здесь кто-то есть, Вельзевул, – приятным бархатным голосом промурлыкал парень с крыльями мотылька.

– Осторожно, Белиал – предупредил мухокрылый, – они могут быть инфицированы.

– У них нет признаков заразы. Они не рвут плоть друг друга. И энергия, Вельзевул, колоссальный выброс энергии, скоро зараженные будут здесь. Нам надо поскорее узнать, что происходит.

– Ты прав, брат, давай спускаться, но будь начеку, – согласился Вельзевул.

Существа приземлились чуть в стороне. Принюхались, присмотрелись и, сложив крылья за спиной, медленно пошагали в сторону Матфея с компанией. Крылья стали бледнеть, пока не исчезли совсем, будто их вовсе не было.

Прибытие этих двоих походило на мираж. Казалось, еще мгновение – и они растворятся вслед за своими крыльями. Но вместо того, чтобы исчезнуть – человекоподобные существа остановились в нескольких шагах от Матфея.

Их можно было бы даже принять за людей, если бы не одно существенное но – лица у них были хоть и человеческие, но у каждого присутствовала особая деталька, на первый взгляд, едва уловимая, но, вместе с тем, приметная, от чего схожесть с людьми казалась дикой, неправильной.

– Не может быть такого! – недоверчиво воскликнул тот, у кого еще недавно торчали из-за спины крылья мотылька.

Парень выглядел невероятным красавцем: золотые кудри, точеные черты лица, но стоило ему заговорить, как щеки его проваливались в серую, вязкую паутину. Мерзкая метаморфоза одновременно и отталкивала, и завораживала.

Вельзевул отреагировал на их скромную компанию сдержанней. Он лишь пристально уставился на Егорушку своими пекулярными глазами – по форме они почти не отличались от обыкновенных, человеческих глаз, разве что чуть круглее, чем у многих. Однако внутреннее устройство имели совсем иное – не было ни зрачка, ни радужки, вместо этого глаз являлся фасеточным, ядовито-зеленного цвета, как у мух.

Не бывает таких глаз на человеческих лицах. Крылатых людей – тоже нет, но с крыльями смириться как-то проще, да и спрятали они их. А вот с глазами и паутиной в щеках – прямо беда.

Варённые, вязкие мысли шли своим ходом, а диалог своим.

– Отче, вы пришли спасти нас?! – восторженно заулыбался Белиал, улыбка на удивление вышла у него приятная, открытая, хотя и паутина поднялась к самым скулам.

Он вдруг опустился на колени перед Егорушкой и поцеловал его руку.

Перед Егорушкой и на колени? Матфей не в силах был переварить этот фарс и истерично хохотнул.

– Нет, Белиал, кажется, наш батюшка сам угодил в ловушку, которую для нас расставил, – с горечью покачал головой Вельзевул.

Варя поднялась и встала между Егорушкой и двумя крылатыми чудиками.

Как сил хватило встать, да еще так прямо, как королева какая из фильмов о всяких английских аристократках. Хотя нет, те так не умели или перебирали, или не добирали, а у этой – и естественно, и вместе с тем грациозно вышло. Цесаревна не цесаревна, а держалась здорово.

– Я хочу, чтобы вы проводили нас к моему отцу, – голос сухой, хрипловатый, сама тоненькая, хрупкая.

– Мы не провожатые для дитя человека, – презрительно процедил Белиал. – Как смеешь ты вставать между нами и нашим отцом, плод греховного несовершенства?!

Белиал поднял руку, из запястья выползла жесткая паутина. Он как плетью замахнулся ею, готовый обрушить на Варю хлесткий удар.

Матфей подскочил и кинулся к ним, но его опередил Вельзевул. Перехватив руку Белиала, он не дал ему ударить девушку.

– Тише, разве ты не видишь?

Белиал удивленно присмотрелся к Варе, и паутина втянулась обратно.

– Она – не совсем человек, – выдохнул Белиал, его щеки провалились в паутину сильнее прежнего, а изо рта наружу выдвинулись два жвала. – Вельзевул, кто она?!

– Я хочу видеть отца! – требовательно повторила Варя, не дрогнув перед угрозами и страшной метаморфозой, она продолжала стоять поразительно прямо и гордо.

Матфей вновь бессильно осел на песок. Невольно залюбовавшись девушкой, чувствуя гордость за ее выдержку.

– От того, что ты дитя человека лишь наполовину – я ненавижу тебя еще сильнее! Ты символ падения лучшего из нас! – с неприязнью ответил ей Вельзевул. – Ты должна покинуть это место, твоего отца здесь нет!

– Но где же тогда Люцифер?! – крякнул из-за спины Егорушка.

– Он на земле, больше столетия ищет душу её матери, – с нескрываемым отвращением скривился Вельзевул. – А ад закрыл!

– Закрыл? – эхом вздохнула Варя.

Стержень её обмяк, ноги подкосились. Она мягко опустилась на песок.

– Вельзевул, разве возможно такое?! – в ужасе прошептал Белиал, жвала продолжали выдвигаться и с них закапал зеленый сок. – О чем ты говоришь?! Ты всё это время знал и не сказал нам?! Люцифер не мог так с нами поступить!

– После, Белиал, – успокаивающе похлопал его по плечу Вельзевул. – Мы поговорим после. Сейчас не время.

Белиал прикрыл глаза, сделал пару глубоких вдохов. Лицо его, наконец-то, приняло более или менее нормальное выражение. Вельзевул же обратился к Егорушке.

– Отче, практически все демоны инфицированы, нас осталось меньше сотни. Не слишком ли ты жесток к детям своим? Или этой жестокости ты тоже научился у возлюбленных тобой людей? Каков промысел твой?

– Мои дети прекрасно без меня и моего промысла справляются, – недовольно буркнул Егорушка. – У вас тут менее жаркого местечка нет для разговора? У меня остатки разума спеклись.

– Еще бы – вы стоите в самом пекле! Но мы вас не сдвинем с места, если он не прекратит кипеть от гнева, – Вельзевул сердито указал на Матфея. – От него исходит такая мощная отрицательная энергия, что жара хватает на всех. Даже нам плохо. Сколько существую, а такую мощную человеческую душу вижу лишь второй раз. Первая была у Иешуа, он смог перевернуть весь мир. Но из того энергия лилась светлая. – Вельзевул ещё раз тыкнул пальцем на Матфея. – А этот наш.

– Пусть он успокоится! – согласно закивал Белиал. – Тех, кто пожирает реальность, как раз привлекают сильные эмоции, и хочу заметить, что зараженные очень близко.

– Слышишь, Матюша, ето твои эмоции нас тут жарят, – подытожил Егорушка. – Ты б утихомирился, дружочек?

Все выжидающе уставились на Матфея, даже Сидор одобрительно завошкался в кармане, от чего Матфея окончательно сорвало.

– Что вы все, чиканулись от этой жары?! Я при чём?! Я здесь единственный нормальный человек!

Зашипел песок, взвившись паром. Из ядра по черноте опять стала разливаться магма. Все закашлялись, согнувшись в три погибели.

– Извини, милок, но тогда у нас только один выход, – хрипло сказал Егорушка. И очень дружелюбно похлопал Матфея по плечу.

У Матфея отяжелела голова, и он отключился.

***

Спина Люцифера окаменела. Он застыл на середине тротуара, разделяя собой поток прохожих на два рукава. Люди, обходя, раздраженно поругивались, но он не трогался с места.

– Я думал, твоя дочь исчезла вместе с матерью, – продолжал вещать с бордюра Михаил, – и их больше нет. Но недавно почувствовал мощный энергетический всплеск. Это точно она – такую душу нельзя перепутать ни с какой другой, а потом девочка опять куда-то исчезла.

Люцифер продолжал стоять к Михаилу спиной. Натянутые пружинами мышцы медленно разворачивались. Барабанная дробь глухо стучала в висках. Из него пыхнуло сиреневым светом.

Прохожие, охнув, шарахнулись по сторонам. Кто-то истошно завопил. Но вопль перебил жуткий рев. Задрожали стёкла близстоящих зданий и посыпались осколками вниз. Людей пригнуло к земле. На асфальт брызнула кровь. Машины разворачивало звуковой волной, и они, с визгом и грохотом врезаясь друг в друга, кувыркались по дороге.

Посреди улицы возник исполинских размеров, белоснежный дракон. Ему было тесно в городском ландшафте. Он оказался зажатым между домами и подмял под себя добрую часть народу, другую же раскидало по сторонам.

Еще мгновение и, тяжело и скованно взмахнув крыльями, дракон стал стремительно набирать высоту, оставляя внизу изуродованные трупы людей. В одной из огромных лап он зажимал истошно орущего Михаила:

– Люций! Успокойся! Я лишь исполнял Его волю! Волю нашего отца! Я поверил ему! Я думал, ты хотел совратить душу этой девочки! Думал, что защищаю их! Лю-ю-ци-и-и-ифер!!!

Мощные крылья, одним махом преодолевающие километровые расстояния, уносили Михаила все дальше. Внизу мелькали: леса, поля, города, свалки, горы, реки, озёра.

Михаил сумел изловчиться и выскользнуть из огромной лапы. Но только навредил себе, стремительно помчавшись на встречу с землей.

Земля неумолимо приближалась, раскрыв пасть острозубых гор. Неудачное место для падения он выбрал, если бы в воду, то был бы шанс, а так... Михаил даже не пытался развернуть ангельские крылья, на такой высоте он бы только переломал их, а свои крылья он любил. Люциферу же, даже если бы взбрело в голову помочь, не хватило бы маневренности поймать его в воздухе.

Михаил закрыл глаза, примиряясь с неизбежным. И вспомнилась ему беловолосая девушка. Она улыбалась ему через года.

- Мария, - выдохнул Михаил.

В теле стала нарастать давно потерянное, забытое чувство. Он его принял, обнял, и в последний момент ему удалось невероятное. Михаил смог то, чего не мог тысячелетия – обратился в гигантского, крылатого единорога.

Немного расправив крылья, чтобы не изувечить их об острые горные выступы, единорог замолотил по воздуху копытами и с их помощью все же сумел приподняться повыше. Уклонившись от опасности, расправил мощные крылья во всю ширь.

Оглянувшись на ущелье, он понял, что ни за что не повторил бы этот трюк при нормальных обстоятельствах.

Не успел Михаил перевести дух, как в ушах засвистел воздух. Он задрал морду. Дракон, сложив крылья, стрелой пикировал на него из облаков. Михаил в последний момент сумел увернуться, но задел крылом скалистый выступ. Раздался треск. Михаил взвыл от боли.

Дракон же легко выровнялся и, сделав вираж, отправил вдогонку единорогу струю огня. Вовремя сманеврировав, Михаил развернулся навстречу пламени и выкинул из рога струю света. Свет щитом встал между ним и огнем.

Дракон зарычал. Единорог, пользуясь яростью противника, поспешил на посадку.

На земле Михаил всегда чувствовал себя уверенней, чем в воздухе. Сражаться с Люцифером в его же стихии было чистым самоубийством, а так у Михаила оставался шанс удрать от неповоротливого дракона.

Михаил дал деру по суше, но Люцифер, не будь дурак, не стал спускаться, а продолжал лететь над единорогом, выпуская в него огненные струи. Михаил уворачивался или ставил блог света.

Спасительная полоска леса маячила где-то далеко впереди, но Михаил понимал, не успеет, силы покидали его. Он чувствовал, что тело начинает опять меняться и место единорога занимает ангельская ипостась.

Однако менялся не он один, дракон тоже порядком выдохся и, стремительно трансформируясь в ангела, снижался все ниже и ниже к земле. Еще мгновение и он упал сверху на Михаила. Они сцепились в один бесформенный клубок и их по инерции, кубарем протащило по песку.

Ангелов раскидало по песку прямо у берега голубой реки. Они долго восстанавливали дыхание, сил не осталось даже на слова, даже на мысли. Оставалось только молча смотреть, как по небу плывут взбитые облака.

– Вот это да, Люций! – первым нарушил тишину Михаил. Даже через всепоглощающую усталость он был переполнен чистой, светлой радостью, подобной той, что ощущал бы калека, сумевший каким-то чудом вернуть себе утраченные ноги. – Как же это?! Сколько тысяч лет мы не могли обратиться?

– С тех пор, как разделились на ангелов и демонов, – задумчиво откликнулся Люцифер. Он, в отличие от брата, не ощущал радости, только горечь и отчаяние. – Я думал, что только демоны не могут больше вернуться в свои истинные обличия. Значит, и вам не удавалось?

– Нет, после священной войны – никто не мог, – покачал головой Михаил. – После войны всё изменилось, даже наш дом перестал быть прежним, всё в нём стало чужим, мы долго привыкали. За это ангелы так люто ненавидели падших. Мы считали, что это ваше падение отравило собой всех и все вокруг.

Люцифер сел и задумчиво стал наблюдать бурлящий поток реки. Течение закручивало в себя палки, растительность, бытовой мусор. Мусор означал, что поблизости живут люди. А там, где люди, там есть выпивка.

Война. Люцифер не помнил ни о какой войне, но знал, что она была. Знал, потому что война лишила его дома и братьев. Разделила мир на две половины – на ад и рай, на добро и зло.

– А была ли она, война, Михаил? – впервые задался он вопросом.

Михаил тоже принял сидячее положение. Задумчиво потер переносицу. Сперва вопрос возмутил его. Никто из ангелов никогда не задавался таким вопросом – все знали, что война была, хотя никто и не помнил её. Знали, потому что верили, а не потому, что помнили. Они все верили Богу, своему отцу.

– Может, и не было, Люций, – неожиданно для самого себя согласился Михаил. – Мы верили тому, что написал об этом отец.

– Кажется, наш всемогущий батюшка в очередной раз сыграл с нами злую шутку, – усмехнулся Люцифер.

Они еще немного помолчали, глядя на горы и реку. В красивое место их занесло, здесь царила весна, но не слащаво-южная, а умерено-северная. Живописный уголок: на вершинах гор еще снега, а внизу уже пробивается зелень. Найдя гладкую, отполированную гальку Люцифер швырнул камешек в воду.

– Я верил, что защищаю их, – тихо проговорил Михаил. – Я думал, что помогаю им, думал, что ты играешь с ними в свои игры! Люций, прости меня, я тогда не знал…

– А теперь – знаешь? – спросил Люцифер с горечью.

– Да, теперь знаю, - вздохнул Михаил, вспомнив улыбку Марии.

– Что, наш папочка спел тебе другую песню? – скривился Люцифер, снова зашвырнув камешек в воду.

– Я утратил веру в его песни. Разве такое возможно? – смотря на то, как камешек исчезает в голубой воде, прошептал Михаил. – Разве может ангел полюбить человеческое дитя, подобно смертному? Полюбить женщину страстно, самозабвенно. Забыть ради неё о долге, о чести, о себе…

– …И проклял Демон побежденный Мечты безумные свои, И вновь остался он, надменный, Один, как прежде, во вселенной Без упованья и любви!..[1] Так что я не ангел, я пал. Я демон, и как демон любил и люблю. Не человеческая это любовь. Люди влюбляются семь раз на дню, а демон – лишь однажды.

– Я не о тебе говорил, – грустно возразил Михаил.

Люцифер пару минут внимательно разглядывал брата. Покачал головой и насмешливо переспросил:

– И ты, Брут? У тебя её тоже отняли?

– Нет, я оставил её сам, по настоянию отца, – ободок света вокруг зрачков и головы Михаила стыдливо пыхнул и почти погас. – Я решил, что так будет лучше для неё. Что мой долг выше нашей любви.

– Значит, ты не любил, как я.

– Да, я любил иначе, – согласился Михаил, погружая пальцы в холодный песок. –Но я потерял её, так же, как и ты.

– Нет, ты отказался от неё сам, а я бы ни за что не отказался от своей Софьи, – жестко возразил Люцифер, отправляя очередной камешек в воду.

– Я просто отстранился, дал ей шанс прожить нормальную человеческую жизнь. Я… тебе не понять, – махнул рукой Михаил.

Его свет совсем погас, он удрученно разминал в руках откопанную из песка глину.

– И теперь ты не знаешь, где она?

– Не знаю. Она пропала, как и твоя Софья. Раньше я чувствовал душу Марии, а потом она исчезла. Не умерла, а исчезла. Я пошел по следу и обнаружил нечто странное, нечто… Я даже не могу понять, что именно, но оно меня пугает, Люций.

– Что говорит отец? – встав на ноги, поинтересовался Люцифер. Его все еще слегка пошатывало, но идти он мог.

– Он не желает со мной говорить. Сколько я не взывал – он глух. А сейчас и его сущность я перестал ощущать. – Михаил, устав задирать голову, тоже поднялся с земли. – Что-то происходит, Люций, что-то надвигается на нас. На всех нас!

– И? От меня-то ты чего хочешь? – раздраженно спросил Люцифер.

– Помощи, – Михаил размахнулся и кинул слепленный из глины шарик в воду.

Люцифер затрясся от смеха. Смех все нарастал, пока не обратился в истерику, Люцифера даже пополам согнуло. На глазах выступили слезы, а хохот продолжал звенеть над долиной.

Михаил, переминаясь с ноги на ногу, терпеливо ждал.

– Когда-то я молил тебя о том же, – резко сделавшись серьезным, напомнил Люцифер.

– Я помню, – виновато прошептал Михаил.

– Нет, – отрезал Люцифер.

– Дело не только во мне, – горячо заявил Михаил. – Вместе у нас больше шансов узнать.

– Что узнать?

– Правду.

– Знаешь, в чём правда? – насмешливо поинтересовался дьявол. – Правда в вине, и мне нужно опохмелиться. Попробуй, может, и тебе полегчает.

Люцифер развернулся и поплелся прочь, оставляя глубокие следы на мокром песке.

– Люцифер! – окрикнул Михаил. – А как же твоя дочь?!

– У меня нет дочери.

[1] М.Ю. Лермонтов «Демон»

Вспышка 3. Зов крови

– Кароч, иду я по улице, а мне навстречу пятеро чуваков выходят, и говорят такие, что я одет как-то не так, прикинь? А вокруг темно и никого нет. И избили меня, ну я им тоже, конечно, вмазал, но их-то пятеро было, а я один. Вот так и жили, ни за что ни про что, огребая… – доносилась вдохновенная болтовня из кармана.

Где-то капала вода. Поодаль, в стороне приглушенно спорил с кем-то Егорушка. Башка трещала. Головой он лежал на чем-то мягком и теплом, а тело же, наоборот, довольствовалось чем-то жестким, каменистым.

Матфей заставил себя разлепить глаза. Место было похоже на огромную пещеру, но с некоторыми оговорками. Стены покрывала светящаяся, газообразная, красная штука. По форме пещера походила на спираль. Пространственные завихрения выглядели необычно. Но, главное, что проклятая жара спала, и дышалось тут намного легче.

– Проснулись? – тихо спросила Варя.

Голова Матфея покоилась на её коленях. От того что Варя слегка к нему склонилась её шелковистые волосы защекотали щеку. Пахла она яблоней, распустившейся по весне, а глаза – цветы сирени. Во снах он так часто смотрел в эти глаза и говорил с ними о том, как ему живется на свете белом, что они казались родными. Там, она всегда понимала его, даже, когда он сам себя понять не мог.

Матфей поморщился. Что за хрень такая? Так и в поэты заделаться не долго. Ведьма она все-таки, по любому она его специально зачаровывает, а он, как баран ведется.

– Где мы? – немного грубее, чем следовало, спросил он, поднимаясь и усаживаясь в стороне от Вари.

– В чистилище, – смущенная его реакцией, пробормотала она. – Здесь ближе всего к выходу. Вы только не злитесь, а то им снова придется вас усыпить.

Она кивнула в ту сторону пещеры, где стоял Егорушка, возле него столпились, по всей видимости, оставшиеся в аду демоны. Их было немного. По мелькавшим особенностям, в которые Матфею не улыбалось вглядываться, было понятно, что не люди. А лучше бы люди, оно как-то спокойней среди своих…

– Чего выкаешь-то? – нахмурился Матфей.

Хмурился он скорее себе. Ему нравился её мягкий, вкрадчивый голос, даже то, как она ему «вы» говорила, хотя лучше бы, конечно, на «ты». Но и в её «вы» таилась какая-то прелесть. А вот то, что девушка ему приятна, напротив – совсем ему не нравилось. Он начинал чувствовать себя предателем и порядочным идиотом в придачу.

– Я говорю, как меня учили говорить с незнакомыми людьми, – интонация не изменилась, но в её голос просочилась печаль.

– А-а-а… ну, если в этом замес, то я – Матфей, – он протянул ей руку, она удивленно посмотрела на неё, но пожимать не стала, и рука глупо повисла в воздухе.

– Нет нужды представляться. Я знаю, как вас зовут, но ваше имя мне ничего не сообщает о вашей личности, – сказала она.

– Ты, получается, из прошлого века, там, наверное, все было иначе? – вздохнул Матфей, убирая руку обратно в карман.

– Наверное, было, – вздохнула Варя.

Ей, кажется, как и ему, говорить особо и не хотелось.

Она водила кончиком пальца по стене, вычерчивая на её податливой поверхности какие-то мудреные символы. Писала Варя левой рукой, если и вправду выпала из девятнадцатого века, то эта особенность могла быть для неё тогда проблемой.

Он вдруг понял, что совсем ничего не знает об этой девушке. А эта девушка являла собой нечто уникальное, другой такой на свете нет. Настоящее мифическое существо. Если верить этим странным разговорчикам Егорушки и демонов, то вообще нефилим. Нефилим значило, что её отец настоящий ангел, а точнее… До Матфея медленно доходило то, что уже выкладывал из кармана тупоголовый Сидор.

– Получается, твой папаня – сам дьявол? Как в ужастике «Омен»? Ты смотрела?

Девушка сжалась. На её бледной коже выступил легкий румянец, а взгляд потупился. Рука дрогнула, и символ на стене вышел неверный, она поспешила замазать его ладонью.

– Сидор, завали пасть, – зашипел Матфей.

– А чё? Мне тоже интересно, офигеть как интересно!

– Знаешь, – обратился Матфей к Варе, пытаясь замять глупость Сидора. – У меня папаня – тоже не сахар. А быть ребёнком дьявола, это, знаешь ли, очень даже ничего себе и даже круто.

– Круто? – подняла на него огромные глаза Варя, напоминая чем-то диснеевскую принцессу из мультяшек.

Матфей не сдержался и фыркнул, она нерешительно улыбнулась в ответ.

– Я понимаю, я тоже ненавидел своего отца, – сдался он.

Она покачала головой.

– Я не испытываю к папеньке никакой ненависти. Мне грустно, что он олицетворяет собой все самое плохое в людях, что много, наверное, сделал зла. Но и я сделала много, очень много плохого. Нам не дано выбирать родителей, и мы должны принимать их такими какие они есть. Он часть меня. Он мой отец и я, несмотря ни на что – люблю и почитаю его, как одного из своих родителей. В глазах детей всякий, породивший их, безгрешен – даже если он есть воплощение всех грехов.

Матфей присмотрелся к Варе. Она все еще увлеченно чертила что-то на светящейся алым стене. Получалась затейливая вязь. Длинные волосы спадали каскадом до самого пола, полностью прикрывая её тело.

Хотелось как-то быть ей сопричастным что ли. Понять её. Понять, правда ли она думает обо всем так, как сейчас сказала. Ему одновременно и импонировали её в чем-то наивные, а в чем-то очень даже зрелые рассуждения, и вместе с тем, было досадно, что в ней эта истина существовала естественно и просто. Ему же, чтобы понять то же самое, пришлось преодолеть долгий путь, совершив кучу ошибок и причинив много боли и себе, и отцу, да и матери, в конечном итоге, тоже.

Но рассуждать это одно, а что она будет делать, когда встретит своего дьявольского папашу? Он уже открыл было рот, чтобы спросить её, но…

– Ух-ты, пух-ты! Гляжу, Матюша наш очухался?!

Матфей дернулся от неожиданности. Егорушка оказался совсем рядом и доброжелательно улыбался ему своей сладенькой улыбочкой.

– Постарайся в рученьки себя взять и не портить тут температуру, – назидательно помахивая указательным пальцем, попросил старикашка.

Матфей в бешенстве посмотрел на него. Встал и зло выдавил:

– Какого черта ты со мной сделал, старый пень?!

– Настоечку дал – никакой химии, не боись! Исключительно с заботой о тебе родимом, чтоб ты успокоился, отдохнул. Ну, вот зачем ты так опять?

В лицо Матфею дунуло жаром. Всё вокруг зашипело. А через мгновение пещера перевернулась и в глазах потемнело.

Варя охнула, попыталась придержать Матфея, чтобы он не ударился головой, как в прошлый раз. Но Матфей оказался слишком тяжелым и рухнул на неё, придавив Варю своим телом. Она пискнула. Сердито сверкая глазами на подхихикивающего старика, с трудом вылезла из-под парня.

– Зачем вы так? – в сердцах укорила она.

Матфея было и жаль, и обидно за него. Его специально дразнили, а потом так грубо усыпляли.

– Выбора у нас нет, Варенька, – вмиг сделавшийся серьезным, вздохнул старик. – И настойка, кстати, тоже закончилась. Поэтому нам должно поскорее что-то решить. Мы тут с детками моими покумекали и разумели, что тебе необходимо вызвать Люцифера в ад.

– Но я не могу! Я не знаю как! – испугалась Варя.

– На самом деле знаешь, моя милая, просто надо вспомнить. Сядь вон там, в уголочке сосредоточься. Он нам ну очень нужон, Варенька. И тебе – тоже.

– Мне – не нужен... Я не хочу, – заупрямилась Варя.

– Ой, да разве? Не лукавь, милая, будь честна с собой.

– Он бросил нас тогда с маменькой, – заметила Варя, предъявляя свой главный аргумент. – С чего вы решили, что сейчас он откликнется на мой зов?

– Потому что он никогда вас не бросал. Наоборот он безумно любил твою маменьку. Может, и зря я тогда вмешался. Попросил Михаила рассказать Софье Александровне, что её возлюбленный дьявол – воплощение зла и пороков, и велел укрыть вас от его взора в родовом имении. Но даже под покровом вы с ним всегда чувствовали друг друга, и он почти нашел вас. Несмотря на все мои усилия, он бы пришел к вам, если бы они не пришли первыми.

– Зачем же вы все это сделали с нами?! – ужаснулась Варя.

Она вспомнила мамины страдания: её слезы, её боль. Маменька верила, что дьявол придет за ними, чтобы отомстить, и утащит их в ад. И вместе с тем, продолжала горячо любить Люцифера, хотя и боялась его до смерти. Она каждый день вытравливала из себя любовь самобичеванием.

– Боязно мне было, – признался старик. – Душа твоя – парадокс, не должно было быть такой душе. Я испужался, но Адам и Ева в Эдемосе испужались тебя еще сильнее. Ведь ты дитя двух миров, ты могла свободно перемещаться из мира людей в Эдемос. А это даже мне не под силу. Страх толкает людей на страшные вещи.

– Но ведь я ничего плохого не делала, – с болью прошептала Варя.

Мучительно было осознавать, что все случилось по её вине, куда не глянь, во всём виновата она и только она. Ведь если бы она не родилась – ничего бы этого не случилось.

– Мы все были уверены, что сделаешь. Так и вышло. Хотя, так вышло, только потому, что многие чересчур сильно в это поверили. Давай, Варенька, времени у нас мало.

– Но что я ему скажу?! Мама, она…

– Варя, твою мать пожрал Хаос – не ты. Мы все здесь погибнем. Почти все демоны заражены пустотой. Они разорвут нас в клочья!

– Они же не нашли нас еще…

– Это вопрос времени. Как только они нас найдут, то Хаос пожрет и тебя, и меня, и вон его, – старик указал на спящего Матфея, – и его болтливого друга. – А ты уже познала, что такое быть частью Хаоса – быть ничем, ничего не чувствовать – кроме вечного голода и хладного равнодушия! Я был там, я был там вечность. Я вышел из Хаоса – он мой родитель. Но я не вернусь туда, девочка! Родители должны отпускать своих детей. Зови, Люцифера!

По лику старика поползли тени. Варя попятилась – вовсе не старик это! Это первородное дитя Хаоса. Не добр он и не зол. Он Бог. И лик его страшен, и лик его невыносим. Даже для неё, носившей в себе Хаос больше ста лет, вынести истинный лик Бога нестерпимо, невозможно... Мучительно, больно, страшно…

Варя заставила себя выпрямиться и посмотреть в провалы древних глаз. Она княжна, она должна стоять прямо, даже если ее пытаются сломать. Даже когда её ломают. Она не станет бояться. Страх и боль не подчинят её себе. Больше никто и ничто не подчинит её себе. В ней нет опор – нечего ломать.

Она выдержала взгляд Бога. Выдержала Его взгляд в себе. Бог отвел глаза первым, и пристально уставился ей за спину.

Варя повернулась туда, куда так въедливо смотрел Бог.

Матфей спал. Во сне его лицо смягчилось, сделалось по-мальчишески открытым, светлым и беззащитным. Дышал он ровно, а на лоб упала кровавая прядь его чудесных волос. Хотелось убрать волосы с его лба, и, вместе с тем, это желание казалось постыдным, глупым и смущало Варю.

– И его он тоже пожрет, – едва слышно, не размыкая древних губ, сказал Бог. – Он станет пустотой. Выбирай, деточка.

Отвернулся и ушел к своим демонам.

Варя судорожно вздохнула. Позвать отца значило окончательно уничтожить себя в глазах Матфея. Страшно было даже представить, как отец задаст ей неизбежный вопрос о судьбе её бедной маменьки. Ведь ей придется признаться, что она стала причиной и следствием тех мучений, которые выпали на долю маменьке. Варя знала, что как только она во всем сознается, станет очевидно какое она на самом деле чудовище, и тогда Матфей и отец отвернутся от неё и заклеймят позором. А этого она не вынесет…

Но еще страшней было представить, как Матфея поглотит бездна. Варя и сама не понимала, отчего ей так больно даже мысль допустить о том, что он будет страдать, что он исчезнет. Но времени, чтобы разобраться в себе не оставалось, нужно было решаться, и она выбрала Матфея, потому что не могла выбрать иначе.

Варя ушла подальше от всех. Села в уголок и стала думать.

Отец приходил к ней во снах – значит нужно расслабиться, забыть о тяжести своего существования и сосредоточиться на чем-то отвлеченном и вместе с тем очень близком. Пусть это будут две золотые монеты. От монет идёт свет. Он растекается и заполняет собой все вокруг. По ту сторону света виднеется силуэт. Он вырисовывается на свету все четче, все явственней, альбиносом с глазами сиреневого цвета. Она тянется к нему, но он отмахивается, как от назойливой мухи. Варя не впускает в себя обиду, а повторяет попытки снова и снова и, нащупав брешь в его защите, быстро шепчет ему на ухо:

– Папенька, ты нужен дома. Ты нужен нам.

***

Грубый мужской хохот, приглушенный свет. За сотню лет здесь ничего не изменилось. Неизменно – стойка, бармен, рюмка водки и пьяный монолог. А всё новое от лукавого, все эти коктейли, громкая музыка и дикие танцы под софитами, такие места лишь притворялись барами, а на деле воплощали людскую глупость и суету.

Рюмка, стойка, бармен, иногда бильярд, всегда пьяный монолог о своей потерянной женщине. Любой город хорош, если в нем есть такой правильный бар. И здесь он был, и все в нем было привычно и понятно.

Но все-таки что-то свербело, от чего даже водка – поперек глотки вставала. И монолог не клеился, вернее, клеился не так как всегда.

Проклятый Михаил! Вечно он все портил! Не зря Люцифер блокировал его зов и избегал встреч с ним все эти годы. Вечно братец лез в его существование. В его, ставшее, наконец, понятным за сотню лет бесплодных поисков, существование. Стойка, бармен, рюмка водки, монолог в пустоту и ничего лишнего.

После разговора с Михаилом было не просто гадостно, но еще и тревожно. В голове появился противный, навязчивый шум. Такой же звон колотил по мозгам, когда у него забрали Софью. И вот опять звенело, тянуло куда-то.

Когда-то давно он откликался на этот зов. По ниткам бытия находил душу маленькой беловолосой девочки. Девочка повадками, манерами и чертами лица напоминала ему Софью, а цвет глаз был его. Она оборачивалась забавным дракончиком с милым сиреневым пятном на носу, и он учил её летать. Но то был сон, мираж. То была мечта. У него тогда после потери Софьи случилось много мечтаний, перерастающих в галлюцинации и навязчивые идеи. И только водка сумела вылечить его.

Этот звон, он знал, навеян выдумками Михаила, братец разбередил старые раны, и теперь они кровоточили. Но нельзя позволить Богу вовлечь себя в очередную игру. Нет, он будет сам по себе. А звон нужно срочно глушить, пока опять не заблудился в своих иллюзиях.

Ему просто нужно опохмелиться. Нужно опрокинуть в себя рюмку. Горло обожжет тепло, оно разольется по груди, затуманит мозг. И эта тяжесть, что сдавливает грудь до адской боли, польется из него пьяными слезами и бессвязными разговорами с барменом или с посторонними собеседниками, что посмеивались в кулак над его рассказами.

Решившись, он протянул руку к стопке. Но звон шибанул так, что он вскрикнул и упал с высокого стула. От отупляющей боли стал кататься по грязному полу, сопротивляясь этому звону, пытаясь вытолкнуть его из себя.

Он все-таки смог встать и доковылять до выхода из бара, толкнул тяжелую дверь и вышел на воздух.

Вечерело. Накрапывал дождь. Люцифер сделал несколько шагов, но его вновь скрутило. Он осел прямо в лужу. Пытаясь бороться, он корежился в грязи, но жуткий звон раздирал мозг еще настойчивей.

– Папа, папа, смотри! – раздался детский голосок совсем рядом с Люцифером. – Тут, кажется, дяденьке плохо!

– Не подходи к нему, дочка, он просто пьян! – строго велел мужчина.

Из ваты внешнего он выхватил слова: «папа» и «дочка».

Что эти слова значат для него? Что если она есть и нуждается в нём?

Он перестал сопротивляться, мышцы обмякли. Звон перетёк в шепот о помощи.

– Папенька, ты нужен дома! Ты нужен нам!

***

– Ну что? Получилось? – нетерпеливо спросил Азазель – этот демон отличался кошачьей улыбкой и кошачьей грацией. А еще поразительным высокомерием и нетерпеливостью.

Впрочем, сейчас все демоны вели себя крайне нетерпеливо и, столпившись возле Вари, они устроили ей допрос с пристрастием. Наверное, все дело в том, что от ответа зависела их жизнь. И они все очень трусили.

– Я не знаю, – в который раз раздраженно объяснялась Варя. – Я вроде бы почувствовала его, но он мне не ответил.

– Нам надо уходить! – решительно заявил Вельзевул. – Здесь больше оставаться нельзя.

– Но куда мы пойдем? – загудели остальные демоны.

Варя тоже уходить не хотела.

– Мы пойдем как можно глубже и как можно скорее, – непреклонно заявил Вельзевул. – Чем ближе к ядру, тем зараженные слабее. Верхние круги они уже все проели. Они приближаются и очень быстро.

– Но если я правильно поняла, – поежилась Варя, – чем ближе к ядру, тем мы глубже в аду? И, следовательно, дальше от выхода?

– Да, ты правильно поняла, – высокомерно улыбнулся Азазель, своим кошачьим оскалом, явно с целью смутить её.

– Тогда, даже если мне удалось вызвать пап… Люцифера, – продолжала Варя, проигнорировав заносчивого демона, – он не сможет найти нас, и зараженные нападут на него по дороге. Он не дойдет!

– Ты, Варенька, плохо знаешь Люцифера, – ободряюще улыбнулся ей Белиал, обозначив на скулах паутину. После того как он узнал, что Варя дочь Люцифера, он стал относиться к ней намного теплее.

Варя взволнованно огляделась вокруг в поисках поддержки Всевышнего. Но Егорушка, полностью отстранившись от происходящего, приспокойненько делал зарядку в другом конце пещеры. Помощь пришла, откуда не ждали.

– Она права, – вздохнул Вельзевул. – Я останусь и подожду Люцифера здесь. И, если он придёт, мы найдем вас и выберемся отсюда вместе.

– Вельзевул, это самоубийство! – горячо возразил Белиал. – Они найдут тебя, и ты сам знаешь, что они с тобой сделают!

– Я рискну! Это наш единственный шанс спастись, – распахивая за спиной прозрачные крылья, покачал головой Вельзевул. – А вы поспешите. Мы и так здесь порядком задержались, а зараженные уже совсем близко.

Вспышка 4. Черт знает какой рай

В дождевых каплях отражаются осколки облаков. Они разбиваются тяжелыми ударами о землю.

Когда умираешь, мир открывается тебе заново, когда рождаешься – заново в тебе затухает. Он милостив, он знает, что носить его в себе тяжкое бремя. Поэтому, впуская в мир, мир оставляет в тебе лишь слепок, лишь тень своего величия. Чтобы ты мог принимать его, не травмируя своего «Я», шаг за шагом, проживая дни.

Так происходит, пока ты не станешь чем-то большим, чем ты есть. Пока не ощутишь себя неотъемлемой частью этого мира. И под занавес он раскроется в тебе, а ты – в нём.

Аня ещё не прожила отмеренного срока. Она не успела принять в себя мир, мир не успел созреть в ней, и сейчас он обрушился на неё своей мощью, придавив всей тяжестью бытия.

Свет пронзал наготу. Беззастенчиво пронизывал всю её суть. Буравил, будоражил. Все внутри зардело от стыда. Стыд. Будто она оказалась посреди площади голая, и тысячи взглядов устремились в её незрелость, слабость, пороки…

Хотелось спрятаться. Она закрылась руками. Сжалась в комок эмбриона.

– Хватит, – прошептала свету. И он услышал. Взгляд его притупился, но остался в ней. – Пожалуйста, не надо!

– Расслабься. Прими его в себя. – Голос знакомый, но из-за смущения Аня никак не могла опознать говорящего. – Ты еще не достигла просветления. Но именно твой свет смог вновь зажечь рай. Открой глаза.

Свет током бил по нервам даже сквозь закрытые веки. Как же больно будет впустить его в глаза. Больно и стыдно открыться ему.

– Я ослепну.

– Да. Чтобы увидеть, иногда нужно ослепнуть.

– Я боюсь.

– Боишься ослепнуть?

– Боюсь увидеть то, что увидело меня. Мне стыдно.

– Аня, у тебя нет времени думать о своем стыде. Ты слишком серьезно к себе относишься! – строго сказал голос над ней. – Твой стыд лишь тень света. Тебе нужно стать светом, быть сильной и отбросить эту тень, чтобы спасти всех нас.

– А если не хочу спасать? Мне так хочется просто жить, – стыдливо призналась Аня, но от этого признания стало легче.

– А что значит просто жить?

– Значит жить…

– Жить всегда значит жертвовать. И ты это знаешь, солнышко.

Усилием воли Аня смогла переключить внимание от своих несовершенств в свете, на голос мамы. Её голос с её интонациями, с её певучестью, родной мамин голос.

– Мама? Я умерла? Где я?

– В раю.

– А рай есть на карте нашего города?

– Только на карте неба. Ты в самом сердце солнца, дорогая.

– А почему, если я в раю мне так плохо?

– Потому что это еще не конец твоего пути. Твой путь только начинается. Ты ключ к спасению – ты особенная.

– Хочу быть как все.

– А все мечтают быть особенными.

– Мама, я сплю?

– Нет, ты проснулась. Расслабься, Аня. Открой глаза.

Мамино присутствие успокаивало. Придавало сил. Аня перестала бороться со светом и задышала носом: «вдох-выдох», так их учили дышать в меде, в случае непредвиденных панических атак. Медленно стала разжимать, стиснутые в крепкие кулаки, пальцы. Попыталась приоткрыть глаза и вновь судорожно зажмурилась.

– Мама, я не могу, оно меня слепит, – слезы потекли из-под закрытых век, и опять захлестнула удушающая волна стыда.

– Бедная моя девочка, мы верим в тебя, – ласково вздохнула мама. – Как жаль, что у нас совсем нет времени. Ты сможешь… Он уже здесь. Тебе нужно открыть глаза и найти его. Собери волю. Ты не представляешь, какая в тебе сконцентрирована сила.

– Кто он? Кого мне нужно найти?

– Того, кого ты привела следом. Тебе нужно найти и уничтожить его.

– Я не понимаю, мама. Кого мне нужно уничтожать? Я не умею уничтожать.

– Того, кого не должно было существовать – нефилима. Ты орудие света, ты наш последний шанс. Ты была создана для этой битвы.

Из памяти всплыли библейские образы исполинов.

– Дитя падшего ангела?

– И женщины, что он пожрал.

– Значит, мы с ним похожи…– на выдохе прорвалась закостенелая боль.

Свет поежился и отполз, освободив для Ани немного личного пространства, что дало возможность перевести дух.

– Нет, Аня! – горячо возразила мама. – Нет, вы не похожи с этим мальчишкой! Ты несешь свет. Ты должна была жить, а я должна была умереть, чтобы твой свет пробудился. Илья же несет в себе хаос и пустоту этому миру.

– Илья? – имя отозвалось нежностью. – Нет, мама. Илья не может быть здесь. Я спасла его.

От осознания, что она спасла Илью, свет вернулся. Но уже не жалил с такой яростью, а наоборот – согревал.

И сердце пропустило удар от воспоминаний о нём.

– Он здесь и твой долг… – мама оборвала себя, в голосе нарастала тревога. – Момент истекает. Я ухожу. Открой глаза, Аня!

Как же Илья может быть здесь, если он жив и быть здесь не может? Нет, так она ничего не поймет.

Аня, превозмогая себя, расслабилась и на выдохе подняла веки.

Свет полыхнул болью. Она ослепла! И ослепнув, прозрела. В ней развернулся рай. От чего все внутри замерло, а затем ухнуло, как при спуске с американских горок.

Вокруг и в ней горело солнце. Рай ощущался в каждом дереве, в каждой травинке, что мрели вокруг искрящейся золотой пылью, переливаясь алмазной крошкой.

В шаге от Ани, сотканный из золотой пыли силуэт мамы. Родные черты в ореоле света. Мама улыбнулась. Коснулась светом Аниной щеки.

Стало легко и радостно. Аня улыбнулась в ответ всем существом откликнувшись на тепло и нежность. И ощутила в себе опору.

– Мама, не уходи.

– Верю в тебя. Ты все преодолеешь, доча. Я рядом. Он в долине ангелов, спеши.

Образ мамы дрогнул. Качнулся перед Аниным лицом в прощальном жесте. Свернулся в маленький золотой комочек и, взвившись вверх, встроился в окружающую золотую пыль, став неотделимой частью рая.

Аня сквозь слезы, замирая от благости и щемящего восторга, чувствовала рай. И ей тоже хотелось обратиться в золотую крупицу и стать частью этого прекрасного места. Но Илья был здесь, а это значило, что её путь еще не закончен. Это значило, что она должна идти туда, не зная куда – в долину ангелов.

***

«Я» – это не «Я»!

(Отрекается от себя).

Всего только сосуд.

Сосуд пустоты пуст.

Меня нет, но «Я» есть.

Что ты есть такое?

Человек, который нёс пустоту.

Свет. Свет жег, бил, кололся, слепил. Свет причинял боль. Илья не противился. Наоборот, раскрыл глаза как можно шире и жадно вглядывался в свет. По щекам текли слезы, но на губах застыла блаженная улыбка.

Время растянулось в приятных муках. Он проживал свою жизнь снова и снова. На этот раз все происходило одновременно – прошлое и будущее в едином настоящем. И он был способен чувствовать – он сопереживал, боялся, любил, ненавидел, но ничего не мог изменить.

Через боль, через страх, через отчаяние, через ненависть к себе, через любовь к близким – он ощущал всю полноту жизни. От боли всю суть выворачивало наизнанку, он крутился, как червяк в свете радиоактивных лучей. Это было, как раскаленным железом до мяса, как выдирание ногтей, как оргазм. Он кричал, стонал, плакал, смеялся. Он не хотел кончаться и вместе с тем хотел кончиться.

Илью тряхнуло, и он вырвался из себя. Отвлекся на внешнее. Его куда-то тащили, ухватив за голеностоп. Израненное о камни тело жгло, саднило. Физическая боль отвлекла от душевной.

Он стал примечать сквозь марево предгорную каменистую местность, только цвет почвы золотой с алмазными вкраплениями, и небо, сотканное из сияющих крупинок света. Красиво, аж, дух замирает, а раньше он и не заметил бы. Волок его какой-то странный парень, рядом шли другие странные парни. А чем странные? Этого Илье никак разглядеть не удавалось.

Он хотел уже попросить, чтобы ему, как вип клиенту, предоставили более комфортабельные условия передвижения, но на очередном выступе его подбросило и с силой ударило о камни. Он приложился головой и упал в темноту.

Очнулся и со всего маху врезался в свет, аж, внутри зазвенело. Захрипел.

Совсем рядом невнятно бормотали эти странные, что тащили его за ноги. Смысл упорно ускользал от Ильи. Он напряг волю, перестав вслушиваться в свою боль и тонуть в жалости к себе, сосредоточился на разговоре.

– Ну, и что дальше, Михаил? – с какой-то птичьей интонацией испуганно поинтересовались над Ильей. – Что мы с этим будем делать?

– Тварь нужно уничтожить! – уверенно отрезал тот, кого звали Михаил.

Илья попытался рассмотреть говорившего парня, но свет не позволил.

Что под тварью подразумевают его, Илья ни секунды не сомневался. А вот в самой идее уничтожения – усомнился.

Почему-то от мысли, что его совсем не станет, сделалось неприятно. Раньше было пофигу, а сейчас, когда от боли дышать невозможно, когда внутри все рвется на части – стало не пофиг.

Но он и так, вроде как умер. Птичкин залепил ему пулю ровно в сердце.

Илья помнил, как ему прожгло грудь. Или это глюки? Может, он в больнице обколотый какой-нибудь наркотой валяется, а врачи – хотят его добить.

А врачам-то это зачем?

Однако Илья подозревал, что причин добить его у каждого человека на Земле нашлось бы в избытке.

– Это невозможно, Михаил, мы же в раю, – подхватил довод Ильи еще один голос.

Хотя про рай, конечно, взял лишка – Илью бы в рай никто не пустил. Тогда где он?

– У нас нет оружия, которое могло бы уничтожать, – добавил голос с птичьими интонациями.

– У меня есть копьё, Гавриил, – задумчиво отозвался Михаил.

– Копье судьбы может только изгонять из рая. Оно не способно уничтожать,– весомо возразил ему Гавриил.

Илье померещилось, что у этого Гавриила нос похож на клюв и глаза, как у воробья, а на башке растут перья. Сочетание вышло гаденьким, и этот трип его поднапряг. Он отогнал от себя искаженный образ недочеловека.

– Это прежде оно не могло уничтожать. Я изменил его природу, – через усилие признался Михаил, все молчали, и он, словно оправдываясь, с волнением продолжил: Я давно понял, что что-то идет! И благодаря этому мы сможем защитить себя!

Тишина. Напряженная сухая тишина. Илья уже подумал, что пора бы вклиниться в разговор – в конце концов, решалась его судьба и надо объяснить этим сомнительным личностям, что он не прочь еще пожить. Но все тело парализовало. Он не мог пошевелить даже пальцем, не говоря уже о том, чтобы выступить в защиту своих прав.

Тишина, наконец, лопнула робким вопросом:

– Михаил, брат, насколько это оправдано? Отче…

Голос Михаила яростно зазвенел, перебив робкое возражение.

– Отче здесь нет! Он бросил нас в самый трудный час! Рай умирает! С ангелами творится не пойми что! Вы видели, во что обратились наши братья?! Лишившись рассудка, они пожирают плоть друг друга! Мы совершенно беззащитны перед этими напастями. Чтобы защитить наш дом, я создал это оружие! Мы должны защищаться!

– Всякое оружие создается для защиты, но природа его такова, что оно неизбежно несет в себе силу разрушения, – заметил Гавриил. – Это зло, Михаил! А зло не может защитить добро.

– Именно поэтому добро давно вымерло. Остались только мы! И мне безразлично, какой ярлык на нас навесят! Братья, очнитесь – это война! Мы или погибнем, или научимся бороться!

До Ильи медленно стало доходить, что спор как будто ведется вовсе не от лица людей. Его трипы вытекали из библейских сказаний об ангелах. По крайне мере имена и ярко выраженный пацифизм были очевидны. И как только он осознал эту мысль – свет перестал слепить, и он смог разглядеть столпившихся вокруг него существ получше.

Надо сказать, он иначе представлял ангелов. Всего их было восемь. Внешне они были похожи на людей, разве что ростом выше. Однако в каждом присутствовала какая-то неправильная черта. И эта неправильность искажала человеческий облик настолько сильно, что их невозможно было спутать с людьми: птичий клюв и перья на голове, или глаза рыси в комплекте с кошачьими ушами, или плавники, жабры и чешуйчатые щеки, а у одного даже оленьи рога и шерсть на щеках росли.

Из них только Михаил выходил более или менее по канонам: белые кудри, золотой нимб над головой, голубые глаза с желтым ободком вокруг зрачка. Михаил кого-то смутно Илье напоминал, но кого – он никак не мог сообразить.

На счастье Ильи соглашаться с Михаилом никто из собеседников не спешил, но и особо возразить ему, по всей видимости, было нечего.

– Хорошо, пусть ты прав Михаил, пусть мы на войне, – по-кошачьи выступил вперед ангел с глазами рыси. – Но кто наш враг? Эта юная человеческая душа? Глядя на него, я не могу в это поверить!

– Рафаил, это не человеческая душа! – прогремел Михаил, нимб над его головой пыхнул светом. – Вы все видели, что именно он был источником ползущей по миру заразы.

Холодный наконечник копья коснулся груди. От него по телу поползло онемение. Илья впервые был так беспомощен. Все в нем рвалось сопротивляться, бороться, но эти естественные потуги не могли найти выхода, от чего хотелось выть. Как той ночью, когда они с Аней сидели у окна, и он подвывал её горестям, которым сам же и был причиной. Если бы вернуться туда, в ту ночь – увидеть её, обнять, вдохнуть запах и…

– Но то было прежде, на Земле. Сейчас же смрад исчез! – вертикальные зрачки Рафаила расширились, и глаза теперь угрожающе посверкивали, на пальцах показались когти, верхняя губа дернулась, обнажая клыки. – Почему ты отказываешься это видеть?! Эта душа отличается от остальных, но она чиста – иных рай не принял бы! Убери копье!

– Рай сломан, а это обман! – возразил Михаил, в ответ на угрозу лишь надавив на копье сильнее. – Я так долго искал того, кто повинен во всем этом, что не дам себя запутать!

– По всему раю неизвестной болезнью заражены тысячи наших братьев, – примирительно вступил в спор оленерогий. – В этой же душе нет больше бездны, мы не должны уничтожать её. Нужно узнать, как она излечилась от заразы.

Ангелы дружно закивали.

Михаил убрал копьё, всем своим видом выражая протест против воли большинства.

Это могло бы быть шансом Ильи, но он понятия не имел, о какой заразе идет речь, и как он сумел от нее излечиться. Ангелам же оказалось достаточно одного взгляда на него, чтобы понять это и разочарованно покивать на неудачу.

Спор возобновился.

Слово опять взял Михаил, хотя тактику на этот раз выбрал иную, решив подвести к своей правде с другой стороны.

Илья оценил софистский подход к диспуту – сам любил такие приёмчики.

– Когда-то давно, когда все мы были юными и наивными, мы жили в Эдемосе в мире и согласии с падшими. Как вы помните, тогда я был особо дружен с Люцифером. Мы с ним придумали одну игру, – заговорил Михаил, обращаясь ко всем и ни к кому одновременно. – Помните, отче рассказывал нам миф о титане, которого звали Прометей? И о том, что тогда значили сила воображения и сила слова, которыми могли останавливать солнце и разрушать города?

– Эти силы, мы потеряли, когда изгнали Люцифера и всех тех, кто последовал за ним, – горестно закивали остальные ангелы.

– Да, – продолжил Михаил. – В те времена мы с Люцифером ради забавы испытывали друг друга на прочность. Одним из таких потешных соревнований было приковываться по очереди к скале и терпеть муки от орла, клевавшего нашу печень. Обычно Люцифер всегда был на шаг впереди меня, но не в этом – на скале я держался дольше. Я воображал себя тем, кто принес людям огонь, тем, кто страдает за этих милых детей – Адама и Еву, которые жили тогда с нами в Эдемосе. Люцифер как-то признался, что он не может страдать за людей, что люди ему не нравятся.

– К чему ты рассказываешь нам об этом?

– К тому, что я самый главный заступник душ человеческих. Всегда им был. И то, что я вижу перед собой – не человек. Поверьте мне. Нет у людей таких душ! Это монстр. Он скармливал другие души той дряни, что внутри него. Это морок! Подумайте братья.

Но подумать о сказанном братья не успели. Почву качнуло легкое землетрясение. Раздался пронзительный звук, одновременно похожий на крик чаек и волчий вой. От этого звука душа смерзлась. Ангелы замолкли, засуетились, стали судорожно вглядываться в горизонт.

– Они близко – прошептал одними губами Гавриил.

Его зоркие птичьи глаза видели дальше других, и то, что показала ему даль, повергло ангела в ужас.

– Надо уходить! – с нотками паники подхватил чешуйчатый.

Остальные растерянно стали переглядываться друг с другом.

– Но как быть с душой мальчишки? – наконец, озвучил причину всеобщего смятения Рафаил. – Он не сможет уйти с нами – он еще недостаточно чист и светел для центральных земель рая! И наше присутствие сковывает его.

– Но и оставить его здесь им на растерзание слишком жестоко! – с патетической категоричностью возразил оленерогий.

– И что же ты предлагаешь, Уриил? – раздраженно поинтересовался Михаил, и в этой манере, в этой вопросительной интонации Илье опять почудилось что-то до боли узнаваемое. – Остаться здесь, чтобы нас растерзали вместе с ним?

– Если мы бросим его здесь, то…– возмущенно набычился Уриил.

– То у него будет больше шансов спастись, – вступил в перепалку Гавриил, неожиданно оказавшись на стороне Михаила. – Пока мы здесь, душа парализована нашим светом, когда мы покинем это место, мальчик сможет хотя бы попытаться спрятаться. В тех скалах, например, если мы поторопимся, у него есть шанс успеть добежать до них.

Ангелы помрачнели, но все же пришли к всеобщему согласию. Согласие у них выразилось в распахнувшихся разом крыльях, которые сошлись у всех за спиной в дружном хлопке.

– Что ж, значит, наш спор разрешится сам собой, – подытожил Михаил, ничего в нем не выражало торжества, но Илье показалось, что он доволен, как по итогу все обернулось. – Это будет суд случая.

– Удачи тебе! – пожелал оленерогий Уриил.

На вид ему было чуть ли не меньше годков, чем самому Илье. Илья так сильно был впечатлен его рогами, что упустил из виду самое чудесное в Урииле – его взгляд. Взгляд, который выражал кротость и беззащитность, но вместе с тем – светлый разум и согревающую доброту. В такие глаза хотелось заглядывать бесконечно, чтобы почерпнуть в них силу и веру в себя.

– Беги, мальчик, вон к тем скалам, они укроют тебя, – еще раз проинструктировал Рафаил, по-кошачьи грациозно указав путь своей полурукой-полулапой.

Ангелы, взмахнув крыльями, быстро скрылись из виду.

Илья остался лежать на песке наедине с самим собой. По телу пополз неведомый прежде страх. Он ударил адреналиновым выбросом. Но найти выход разгулявшимся гормонам Илья по-прежнему не мог. Оставалось только ждать неведомо чего. Тело знобило, по коже сбегали капли пота, сердце стучало быстро-быстро.

Мысли крутились в разные стороны и вдруг нашли опору в одном – Аня. Тогда он тоже потерял контроль над своим телом, а она держала его голову у себя на коленях, ласково гладила по волосам, бормотала что-то нежное и щекотное.

Оковы спадали. Илья понял, что может двигаться. Он подскочил, голова слегка закружилась, но он, не обращая на это внимание, дал деру в ту сторону, куда ему указали ангелы

Горная гряда маячила далеко впереди. Сзади же на Илью что-то быстро надвигалось. Присутствие знакомой пустоты ощущалось спиной, подгоняло вперед. Он пару раз оглянулся, но ничего не увидел.

Илья быстро выдохся. Перешел сначала на трусцу, а потом и вовсе на шаг.

Горы приближались медленно. Он брел по золотому песку. Мысли крутились отвлеченные, далекие.

Где-то там, на краю жизни Илья держал Аню в своих руках. Она доверчиво жалась к нему, словно рыжий котенок. Её теплое дыхание щекотало ухо. Они танцевали. Музыка несла, кружила и не было ничего вокруг, кроме этой девушки, что маленькой звездочкой сумела озарить его тьму.

Только воспоминание об этой рыжей звездочке могли заставить продолжать передвигать уставшими ногами.

За спиной уже чудилось чье-то леденящее дыхание. Но Илья больше не оборачивался.

Он знал еще пару мгновений и мысль об Ане угаснет, и он обратится в небытие. Это отозвалось необъяснимой тоской и горечью. Он не хотел её забывать. Илья собрал последние силы и вновь рванул к спасительной защите.

Очнулся он уже карабкающимся в гору. Холодная хватка пустоты за спиной ослабла. Он, наконец-то, нашел в себе силы оглянуться – никого.

Сбитое дыхание отдавалось болью и свистом в груди. Сердце, стучавшее в висках, медленно выравнивало ритм.

На смену страху навалилась усталость. Ему хотелось просто лежать и не подниматься и безразлично, что там будет дальше. Но прежде нужно было найти место, где можно спрятаться.

Как раз недалеко от него, между скал, померещился темный проход. Он поднялся и осторожно полез туда. Пару раз оступился, едва не свалившись вниз. Падать пришлось бы долго. Присвистнул от удивления, что сумел так высоко взобраться.

На входе в пещеру его уже ждали. Михаил грозным изваянием преградил путь. Архангел на голову возвышался над Ильей, хотя сам Илья на рост никогда не жаловался, будучи далеким от среднестатистического большинства.

– Добежал значит, гаденыш? – неприветливо встретил его Михаил.

Смотрел Михаил брезгливо, изучая, с неприкрытой ненавистью. Как будто у него было что-то личное к Илье, хотя фанатики тем и отличаются от нормальных людей – каждый чих принимают на счет своих убеждений.

Илья слишком устал, чтобы испугаться по-настоящему. В этой ситуации он понимал, что сделать все равно ничего не смог бы, поэтому он сделал единственное, на что еще был способен. Улегся на входе в пещеру, прямо перед приставучим Михаилом.

– Лежачего не бьют, так что извиняй, – лениво заметил Илья.

– Вставай! – повелительно прошипел Михаил.

Но Илья лишь подложил под голову ладонь и провалился в сон. Так бывает, когда набегаешься черт знает по какому раю.

Вспышка 5. Обитатели рая

Илья проснулся в пещере. Поморщился, так как, лежа на жестких камнях, отлежал себе спину.

Рядом сидел Михаил и хмуро разглядывал его. Опять физиономия архангела показалась смутно знакомой. Хотя такое лицо, если раз увидишь, потом хрен развидишь, поэтому странно, что Илья не мог понять, откуда оно триггерит.

Илья подобрал ноги и сел напротив Михаила. Позевывая в кулак, с вызовом поинтересовался:

– Думал, ты меня во сне пырнешь своей палкой. Что? Кишка тонка?

– Это было бы бесчестно! – возмутился Михаил, нимб над его головой опять замигал. Эта истеричная цветомузыка действовала на нервы.

– Зато эффективно, – пожал плечами Илья.

Он старательно отводил глаза, цепляясь за привычную манеру поведения, но теперь она была напускной, а там, внутри, клокотала непонятная мешанина пугающих его чувств, с которыми он никак не мог совладать.

– Я решил, что мой долг быть справедливым, – надменно, словно делая Илье великое одолжение в ущерб своему драгоценному времени, произнес ангел. – Даже мразь вроде тебя имеет право попробовать оправдаться.

– Спасибо, за столь великодушную возможность, – иронично поблагодарил Илья, но все же задал давно мучавший его вопрос. – Я тебя вроде не знаю. Камон, и что же мне вменяется в вину?

Михаил долго молчал, нимб над его головой ярко пыхнув светом, ослепил Илью, и притух. Ангел тихо процитировал:

– «Ты можешь, как мальчишка, Сбивающий репьи, Крушить дубы и скалы, Но ни земли моей Ты не разрушишь, Ни хижины, которую не ты построил, Ни очага, Чей животворный пламень Тебе внушает зависть»[1].

Илья скривился, только метафоричных красивостей их странной беседе сейчас не хватало.

– Окей, тебе так не понравилась моя маленькая революция? Это лишь значит, что ты не такой филантроп и гуманист, как сам о себе думаешь. Это ведь сущность человека – нести друг другу страдания и разрушения. Не я это придумал, я лишь подтолкнул их, – попытался наобум оправдаться Илья.

Илья знал за собой эту вину. Однако не успел договорить, как понял – не то двигало архангелом. Мало ли сколько это древнее существо повидало на своем веку революционеров. В истории были персонажи и куда хуже, пролившие реки крови и сотворившие такие дела, что Илье до них было, как до Москвы раком. Причина ненависти архангела была какая-то другая более личная, более значимая…. Но что он, Илья, мог такого сделать архангелу?!

– Что ты можешь знать о сути душ человеческих?! Ты ошибка мироздания, моя личная ошибка – с раздражением выдохнул Михаил. – Тебя не должно было быть… Ты… Ты – урод. Я наблюдал тебя за несколько недель до твоей смерти. Ты принес за собой хаос. Бездну, что пожирает мир. Знал бы заранее – не дал бы тебе коптить свет Божий, а теперь все погибает по моей вине, если только не найду способ все исправить.

Илья поморщился – Михаил говорил путано и непонятно. Обычно так говорят, когда человеком движут сильные эмоции, и он сам не может осмыслить толком своих мотивов. Но перед ним был ангел, а не человек.

Сила была на стороне Михаила – значит нужно играть по его правилам и продираться к сути его претензий, а там, возможно и договориться. Илья всегда умел договариваться, и сейчас это умение было как никогда кстати.

– Поздно, обезглавив революцию, ты лишь создашь для толпы кумира. Надо было раньше суетиться. А ты, любуясь небесными зефирками, упустил момент и проворонил приход антихриста, – цепляясь за такую знакомую ему язвительность, усмехнулся Илья.

Он специально и дальше продавливал отпавшую версию с революцией, чтобы Михаил, возражая ему, незаметно для самого себя открыл истинную причину своего желания поскорее расправиться с Ильей.

Так оно и вышло, но Илье не пришлось порадоваться победе – она внезапно обернулась поражением и отозвалась жгучей болью и горечью.

– Ты не антихрист, ты нефилим. Ты чудовище, которое пожрало душу собственной матери! – сквозь сжатые, мелкие зубы с ненавистью выплюнул Михаил. – По твоей вине она не попадет ни в рай, ни в ад, не переродится для новой жизни! Она распалась, и ее поглотил вечный Хаос на моих глазах.

– А тебе-то что с того?! – удивленно огрызнулся Илья.

Сделалось паршиво. Память услужливо подсунула ему воспоминания о маме. Нет, вспомнил он не ту измученную и состаренную его подлыми выходками женщину, а другую, юную и задорную, с теплыми руками и приятным голосом.

Она наклонялась к его манежу и, взяв игрушечных единорога и дракона, разыгрывала перед Ильей сцены давних сражений. Илья тогда еще умел смеяться победе доброго единорога над злым змием – великой победе архангела Михаила над силами зла. Тогда он еще умел ждать героя домой вместе с мамой.

Что же случилось потом? Как будто пелена безразличия упала на душу. Смутно вспомнился какой-то сад и черный ящик с бездной внутри. Но то был скорее сон, чем явь.

– Это и моя вина тоже, – с усилием признался Михаил и на его скулах заиграли желваки. – Я… Я любил ее иначе, чем других. Я не хочу перед тобой тут распаляться. Ты слишком ничтожен, чтобы понять. Но Мария. Она была другой. Мы были близки. Ближе, чем должно. Моя противоестественная любовь сгубила её.

Илья напрягся. Мысль заметалась в голове, но он никак не мог её ухватить. Пока она дрожью не прошла по всему телу. Вмиг подбросив его на ноги и заставив закрутиться по пещере волчком, чтобы хоть как-то успокоить эмоциональный всплеск.

Так вот кого ему напоминал все это время Михаил. Копию этого лица он наблюдал двадцать один год своей жизни в зеркале. Да и отчество у Ильи было Михайлович. Слова матери: «Твой отец – ангел» – приобрели новый смысл. Стало обидно за маму и себя. Захотелось закрыть голову руками, отмахнуться от этой догадки. В горле засаднило, и на глаза выступили слезы, он поспешно сглотнул ком. Хотелось сказать Михаилу о чем-то важном, но о чем, он так и не смог сообразить, поэтому лишь зло упрекнул:

– Если так любил, что же не спас?! Отчего не был рядом?

– Если бы я знал, что моя любовь способна породить такое! Если бы я знал, что за существо у нее зародилось, как паразит во чреве. Я бы убил тебя во младенчестве. Но я не знал!

– Или не хотел знать? – с горечью покачал головой Илья.

Михаил подорвался с места и, яростно сжав кулаки, подскочил к Илье. Илья ответил напускным равнодушием, мол, бей. И Михаил вдруг отступил, сник, забормотал оправдываясь:

– Я не мог… Я должен был служить высшей цели… Тогда не понимал, что высшая цель и Мария – это одно и то же! Я не мог ослушаться отца. Я думал, что если оставлю Марию, у неё появится шанс на новую жизнь, нормальную, человеческую, счастливую. Я не знал о нефилиме. Она мне не сказала, что беременна, когда мы прощались. Избегая дальнейшего искушения, я согласился, чтобы отче укрыл её от моего взора. Я был в неведении…

– И как же ты прозрел? – Илья слушал, и было так паршиво, что на каком-то моменте он просто абстрагировался и перестал пропускать рассказ через себя.

– Мир стал разрушаться. Рай умирал, а ангелы превратились в обезумевших чудовищ. Я искал источник и вышел на тебя. К этому времени Мария была уже мертва, а то, что осталось от неё, дожирала тварь, живущая внутри тебя. И хоть сейчас ты ловко замаскировал его, я знаю, что ты есть на самом деле!

Илья закрыл глаза. Хаос его души. Вспомнилась Аня, её робкая улыбка, её тепло и как он умер, убивая Лёху. А потом вновь маму и порезы на её руках. Измученную им маму. И он отчетливо ощутил себя тварью. Уже слишком поздно – этого не исправить, это невозможно искупить – он замучил и убил собственную мать.

От Михаила ему не будет пощады. Он уже приговорен, а это всего лишь условность. Церемониал, чтобы потом Михаил смог сказать себе, что все случилось по справедливости. Он настолько в этот момент все понял про Михаила и себя, что сделалось нестерпимо одиноко, так одинока может быть только тогда, когда подходишь к концу. Он, как загнанный в угол щенок, может лишь, доигрывая отведенную ему роль, побольней укусить напоследок свой хвост.

Он посмотрел на архангела сверху вниз и с ненавистью, адресованной и себе, и ему, выдохнул:

– Ты виновен не меньше меня. Если бы ты был рядом – все бы обернулось иначе!

– Да, я убил бы тебя намного раньше, выродок! – с ответной ненавистью заверил Михаил.

– Видимо весь в тебя пошел!

Михаил инстинктивно сделал шаг назад. Нимб над его головой нервно замигал, глаза налились тяжелым золотом. Он тряхнул головой и, умерив свою цветомузыку, процедил:

– Нет, ты ошибка природы. В тебе нет ничего ни от меня, ни от Марии. Ты сбой в мироздании.

Опять прокрутилась через голову вся жизнь. Итог её очевиден. Приговор вынесен – осталось только смириться. И нет разницы, что судья виновен не меньше, а то и больше самого Ильи. Это никак не искупит всего того, что сделал он. Не смоет кровь на его руках, не очистит совесть, не вернет тех, кто мертв по его воле. Стало так тошно, что выход, предлагаемый Михаилом, показался самым простым и правильным. Укол копья и нет его. И нет всей этой канители вокруг и внутри него.

– Так что же ты медлишь? – с издевкой поинтересовался Илья. – Разве она не заслужила, чтобы за нее отомстили, а не жевали тут сопли?! Я готов! Ну, где там твое копье?! Камон, хватит пытаться остаться чистеньким?!

– Без тебя разберусь, щенок!

Копье появилось в руках архангела, но тут же исчезло.

– И? – нетерпеливо поднял бровь Илья.

Вот сейчас он был готов, он этого даже хотел, но рука правосудия не спешила, а силы ждать его уже кончились.

– Теперь, я уверен в своей правде, – покачал головой Михаил. – Ты как-то замаскировал свою истинную суть.

– Ну, естественно, не всем же подряд её предъявлять, – насмешливо изрек Илья.

Он знал – отпираться бесполезно, бесполезно уверять, что он не понимает, что имеет в виду под истинным и ложным в его сути архангел. Смертный приговор давно вынесен и промедление – мучительно.

Но архангел его, кажется, уже не слушал. Нимб над его головой почти потух, как будто перегорела лампочка – он весь ушел в себя, очевидно решаясь на что-то. И сейчас Илья до рези в глазах узнавал в этом человеке себя. И то, что он в нем сейчас видел, не предвещало для Ильи ничего хорошего.

Михаил поднял на Илью взгляд. Илье показалось, что посмотрел архангел с жалостью и даже как-то виновато. Михаил покачал головой.

– Нет, я не стану тебя уничтожать, я верну тебя бездне, – вынес приговор Михаил, в руках архангела появились кандалы с цепями. – Ты отправишься в тот хаос, что породил. Это будет справедливо, а значит – даст надежду на спасение тем, кого ты погубил. Это вернет все назад.

Илья мало понимал, но много чувствовал, что выбивало его из привычного равновесия. Лишь одно было ясно наверняка: если Хаос – это то, что он ощущал в себе почти всю сознательную жизнь, то он ни за что не вернется в него по доброй воле. Быть уничтоженным это одно, но совсем другое - стать частью вечно голодной пустоты. Уж лучше боль и мука, уж лучше угрызения совести и ненависть к себе, но только не это.

– А если, я не захочу туда отправляться? – с вызовом спросил Илья.

Он уже решил для себя, что будет сопротивляться, а там, в пылу битвы может и заслужит добрый удар копьем.

– Я ожидал такой ответ, – раздался голос Михаила за спиной.

Илья не успел обернуться и снова ухнул во тьму.

***

Очнулся Илья прикованным к скале. Наверное, именно так себя ощущал распятый на кресте Христос. Мягко говоря – нехорошо. Голова трещала, во рту пересохло. Через усилие разлепил глаза. Картинка раскачивалась, а вид впереди открывался далекий от райских кущ. Сколько хватало обзора – до самого горизонта тянулись гниющие болота цвета ржавчины с редкими островками чахлых деревьев.

Однообразно скупой пейзаж нарушала лишь приметная коряга. Она причудливо изогнулась на горизонте в сухую шестипалую ладонь с переломанными пальцами. Неведомая сила прогрызла дыры в её ветхом теле, они смотрели пустыми глазницами прямо в душу. Тоскливый пейзаж. Желания наблюдать это вечность и близко не возникало.

С трудом повернув голову, Илья увидел, что Михаил стоит рядом и задумчиво смотрит вдаль.

– И что? Кинешь меня здесь гнить от времени? – вышло сипло и испуганно.

– Нет, они скоро придут и заберут тебя. Пойми, у меня нет выбора. Дело не в личной мести, я сумел бы найти в себе силы отпустить тебя, если бы это касалось только нас. Но я должен спасти этот мир. Должен исправить свою ошибку. Я в ответе за каждую душу человеческую и за каждого ангела небесного.

– Ты и маму, когда бросал, прикрывался долгом, – устало отмахнулся Илья. – Лучше бы уж был честным, хотя бы с собой!

Хамить, конечно, было не в интересах Ильи, но ему стало глубоко насрать на свои интересы. Им овладело безразличие почти сродни тому, что владело им всю жизнь, но вместе с тем совсем иное, вызванное скорее переизбытком эмоций, чем их отсутствием.

– Что ты знаешь о выборе, щенок? Ты всего лишь сбой – тебя не должно было быть вовсе. Я вижу тебя насквозь, сколько бы ты не притворялся – ты гибель этого мира!

Михаил нервно позвякивал связкой ключей. В какой-то момент они выскользнули из его рук и упали к скованным ногам Ильи.

Архангел наклонился и поднял связку. Долго задумчиво изучал её. Наконец, будто решившись на что-то, крепко зажал ключи в кулак. Поколебавшись, замахнулся и швырнул их вдаль. Покривленные пальцы коряги попытались ухватить неожиданный подарок, но едва ли ветхому дереву это удалось.

– Камон, и как оно? – съехидничал Илья. – Чувствуешь себя героем, архангел Михаил?

– Я страж этого мира. Бог поставил меня над людьми. Я в ответе за паству свою, – повторил он. – А для тебя это шанс искупить всё то зло, что ты принес. Возможно, искупив его, все те, кого ты пожрал вернутся в этот мир.

– И вы с мамой будете жить долго и счастливо.

– Нет, но Мария будет жить и будет счастлива. Впредь я не потревожу её душу, только бы она вернулась…

Михаил еще пару минут вглядывался в лицо Ильи, словно пытаясь что-то в нем узнать или запомнить.

– Мог хотя бы её глаза взять, – с горечью упрекнул архангел напоследок. – Прощай.

Развернулся и, раскинув крылья, оттолкнулся ногами от земли, набирая высоту.

– Прощай, отец, – с горечью пробормотал Илья и тут же сердито добавил, – сделал дело – гуляй смело. Тарас Бульба недоделанный.

Илья повыкручивал себе руки, пытаясь освободиться от оков, но лишь содрал запястья до мяса. Выругался, отводя душу.

Висеть на цепях, вглядываясь в надвигающуюся угрозу, то еще удовольствие. Но так как накануне Илья узнал о себе много нового – скучать ему не пришлось. В башке творился самый настоящий коллапс. Мысли метались, пытаясь, привычно разложить все по полочкам и вернуться к упорядоченному состоянию.

Первое, что необходимо было осознать и принять – это свою недочеловечную природу. Итак, он нефилим – чудовище, что пожрало собственную мать и устроило что-то вроде апокалипсиса.

Со вторым было сложнее, он никак не мог понять почему раньше он ничего не чувствовал, а сейчас чувствует все подряд. Михаил ошибался, Илья вовсе не притворялся – в нем что-то изменилось – что-то важное. Щелкнуло в тот самый момент, когда Лёха убил Аню.

Его прошиб холодный пот, капли медленно поползли по спине. Кожа покрылась пупырышками и мелкие волосинки встали дыбом.

Он поднял глаза. Вдали появились они. Серая масса текла в его сторону. Медленно, тягуче. Он сразу понял, что это. Он узнал равнодушное спокойствие и ненасытный голод, они были с ним всю жизнь, но он ни за что не хотел вернуться в это состояние вновь.

Огляделся по сторонам. Позвенел цепями. Покричал. Все без толку.

В нос ударил отчетливый запах серы и аммиака. Пульс участился, дышать стало тяжело – грудь сдавило болью. Вспомнилась симптоматика приступов панической атаки. Он закрыл глаза и задышал правильно, медленно расслабляя мышцы.

Единственная мысль, которая сумела в нём удержаться, кроме той, что ему хана, это мысль об Ане. Про маму думать было слишком горько, а вот Аня осталась в нем светом. Даже тогда, когда им владела пустота – она была для него важной, нужной. Он уцепился за неё. И она вытянула его из пучины отчаяния. Нестерпимо захотелось её обнять. Провести рукой по рыжим волосам, вдохнуть запах свежей осени, ощутить губами тепло и мягкость ее кожи. Хотя бы на миг ощутить её рядом. И тогда бы он был готов смириться с неизбежным.

Но нет – это самообман. Все было бы иначе – он сопротивлялся бы с удвоенной яростью, он нашел бы в себе силы сокрушить эту скалу. Он бы не смог насытиться одним мгновением с Аней. Он боролся бы за то, чтобы остаться с ней как можно дольше.

Запах тухлых яиц усилился. Илья открыл глаза. Серая масса приближалась. Стали видны искалеченные покореженные фигуры. Зомбаки – именно это голливудское сравнение подходило им больше всего – передвигали конечностями неестественно быстро и вместе с тем по-тараканьи отрывисто. Они двигались в полной тишине, лишь едва уловимое чавканье доносилось до Ильи. Сейчас он вполне мог бы поступить, как те психи из фильма «Пила», если бы у него эта пила была под рукой.

Чавкающая тишина становилась невыносимой. Илья припомнил, что орали солдаты перед боем, чтобы сбить ужас от несущейся навстречу гибели. Возгласить перед мучительным концом: «За родину! За Сталина!» или просто: «Урашеньки!» как-то не потянуло.

Илья решил, что если подыхать, то с музыкой. Поковырялся в памяти, ища что-то пафосное, соответствующее моменту. И обнаружил, что в его репертуаре нет даже годных текстов, которые могли бы тронуть душу. Все знакомые песни – не песни – политические лозунги, а политические лозунги ему сейчас были ни к чему. Или танцевальный стеб в годной ритмике в духе: «Я съел деда, в чем проблема?».

Скоро его разорвут на части. Скоро он будет разрывать на части, и на границе угасшего сознания станет чужим сам себе.

Когда он уже совсем было отчаялся – из памяти всплыло что-то живое. В начальной школе, на уроках музыки престарелая учительница, восхищавшаяся вокальными данными Ильи – его чудесным тенором, каждый раз просила его в конце занятия исполнить ее любимую песню «на все времена»: «Черный ворон». Это сильно подбешивало одноклассников, за что Илью неоднократно поколачивали, но это его тогда совсем не трогало.

Илья напрягся, вспоминая слова. Прикрыл глаза, затянул:

– Чёрный ворон, чёрный ворон,Что ты вьёшься надо мной?Ты добычи не дождешьсяЧёрный ворон, я не твой!

Как ни странно, напев подействовал успокаивающе.

Что там дальше?

Он открыл глаза, пытаясь припомнить, и тут же снова зажмурился – от увиденного затошнило. Серые, разлагающиеся зомбаки стремительно надвигались на него, попутно разрывая друг друга на части, так, что некоторые тела шли без голов и рук, а некоторые головы и конечности обходились без тел.

А вот как…

– Что ты когти распускаешьНад моею головой?Иль добычу себе чаешь?Чёрный ворон, я не твой!

Самое гадкое – Илья знал, что на него надвигалось, и это было страшнее смерти, страшнее полного забвения. Это сама бездна, сам голод, сама пустота. Он жил в плену этого всю жизнь. Наблюдая из клетки своего «Я» за тем, другим, пустым существом, управляющим его телом. Он видел, на что способно то, что к нему приближалось. Оно пожрет его. И его не станет. Он опять обернется в пустоту и голод.

И пусть сейчас его душу нещадно терзали боль, страх, стыд, ненависть, пусть эмоции путали мысли, сбивали с толку. Он не хотел потерять все это вновь. Он хотел жить и чувствовать жизнь во всей её полноте. Но не судьба ему… Ему не выпадет шанса обнять ту, которую любил, исправить сделанные ошибки. И от этого себя было жалко до слез.

Как-то там типо:

- Отнеси платок кровавыйК милой любушке моей.Ей скажи – она свободна,Я женился на другой.

Сквозь рыдания, ему показалось… Точно показалось. Не могло такого быть. Хотя так чудно показалось… Родные руки на горячих, мокрых щеках. И хорошо, что именно сейчас привиделось, напомнило, что не совсем уж зря он жил. И хорошо, что Аня воображаемая, а не настоящая. А то, как бы он выглядел в её глазах, распустившим нюни, распевающий жалостливую песенку.

- Калёна стрела венчалаСреди битвы роковой.

Надо смириться. Надо прекратить себя жалеть. Так или иначе, но Михаил прав – он заслужил это. На нем слишком много смертей, с такой тяжелой совестью нельзя просто взять и начать все заново. С его грузом на душе дальше существовать просто невозможно. Хотя существовать все равно хотелось. Пусть через боль. Но и в беге его жизни был какой-то резон. Там была Аня. И мама…

Убитая и растерзанная им мама. Аня, которую он сделал несчастной и подтолкнул к гибели.

Но ведь не он. Не он убивал, а то что жило в нем!

Но ведь и не остановил того. Как слабак, подергался и сдался…

– Вижу, смерть моя приходит, – Чёрный ворон, весь я твой.

Что-то ощутимо мазнуло по щеке. От неожиданности Илья распахнул глаза и вновь не поверил увиденному. И вновь подумал, что ему напоследок явился прекрасный мираж, чтобы облегчить его уход.

– Илья! Да посмотри же ты на меня?! Илья! – требовала Аня, давая ему очередную оплеуху.

– Ты не можешь быть здесь! – замотал головой Илья.

Она не могла, но была здесь. Волосы растрепались. Раскрасневшаяся, теплая, живая Аня. Его Аня. От того, что она видела, как он мотал на кулак сопли и распевал похоронные песни – стало так тошно, что захотелось провалиться сквозь землю. Но вместе с тем по телу расплылась нежность, перебитая страхом. Ведь бездна уже совсем близко. Привыкнет ли он когда-нибудь к этой каше в голове?

– Какого черта ты тут делаешь? – резко оборвал он собственные метания.

– Илья, они уже близко! – скороговоркой заговорила Аня. – Мне нужно как-то тебе помочь! Надо тебя отцепить и бежать!

– Аня! Ничего не надо! Уходи! – как можно тверже приказал он, но голос подвел, дрогнул.

– Я уйду только с тобой! – категорично заявила она. – Лучше скажи, где найти ключи от цепей?!

«Упертая», – с раздражением и восторгом пронеслось у Ильи. Он мельком глянул на болото, оценивая расстояние – зомбаки были слишком близко. Слишком большой риск, скорее всего – она и ему не поможет и сама погибнет.

– Меня уже не спасти! – трезво диагностировал он. – Они слишком близко. Беги, Аня!

– Я без тебя никуда не уйду! Поэтому заткнись, прекрати паниковать и вспомни, где можно взять ключи!

– Аня… ты не понимаешь…

– Чем дольше мы спорим, тем у нас меньше шансов! – жестко оборвала она. – Я не брошу тебя и уйду только с тобой!

Аня стояла перед ним, нетерпеливо скрестив руки. Было очевидно, что она действительно останется, что бы ни случилось. Хотя, кое-что сработало бы, но он не мог ей в этом признаться. Илья еще раз прикинул расстояние до коряги и подсчитал шансы на благоприятный исход, пока они были, хотя и мизерные. Он уступил.

– Ок, он бросил ключ вон к той коряге, – обреченно признался Илья, и не успел закончить фразу, как пожалел о сказанном. Твари, будто почуяв что-то, прибавили скорости. – Аня ты не успеешь!.. Пожалуйста!

Но Аня больше не слушала его. Она опрометью метнулась к болоту.

Илья заскрипел зубами, вспомнил, как однажды он поставил человека перед выбором: жизнь Вени или жизнь его девушки. Веня, не колеблясь ни секунды, выбрал девушку. А Илья так не смог – он по итогу выбрал себя.

[1] И. Гете «Прометей»

Вспышка 6. Границы свободы

Смердящее месиво из искалеченных останков надвигалось на них с чудовищной скоростью и отвратительным чавканьем. Сказать, что Ане было страшно – это ничего не сказать. Ей настолько было страшно, что в какой-то момент она перестала обращать на это внимание.

Самое главное, что она нашла Илью. Кто-то жестокий приковал его к скале и бросил перед надвигающейся жутью.

Когда Аня обнаружила его, он, зажмурившись, плакал и пел про «Черного ворона». В первый миг она оторопела. Сам факт плачущего Ильи ошеломлял, но больше всего её поразил выбор песни. Из сотен других, почему именно эта? Именно та, которая так нравилась Матфею – заслушанная когда-то Аней до дыр. Однако исполнение Ильи и Матфея настолько контрастировало, что у них легко получилось бы спеться в красивый дуэт. Эта мысль была глупой и неуместной. Аня, выругав себя за идиотизм, тут же забыла о ней.

Она с трудом привела Илью в чувства. Еще с большим трудом убедила дать ей шанс спасти его. Когда он показал, где ключи от оков, Аня едва не взвыла от отчаяния. Зомбаки почти поравнялись с той самой корягой, на которую кивнул Илья. И она, не думая дольше ни секунды, бросилась туда.

Но вскоре ей пришлось сбавить обороты. Почва под ногами была обманчивой. Как только Аня спустилась с предгорных холмов – погрязла в ржавой трясине по колено, и её едва не утянуло еще глубже. Повезло ухватиться за чахлое деревце и вытащить себя из жадных объятий топи. Пришлось ступать медленно, осторожно нащупывая твердь под ногами, возмущаясь неправильности райских угодий, напичканных болотами и зомбаками.

Хотя то, что приходилось смотреть себе под ноги, а не вперед, на ту жуть, к которой она сама себя приближала, было скорее успокаивающим фактором. Стоило ей забыться и поднять голову, как приходилось чудовищным усилием воли перебарывать желание развернуться и убежать. Оно возникало инстинктивно.

Поэтому Аня сосредоточенно смотрела лишь себе под ноги, примечая безопасные островки, которые были немного темнее.

Сзади кричал Илья, требуя, чтобы она уходила прочь, чтобы спасалась. Он, никак не мог понять, что бросить его сейчас равносильно худшему из предательств. Это означало бы предать в себе человечность.

Аня не могла разбрасываться дорогими ей людьми. У нее их почти не осталось. Она итак слишком многих потеряла.

Постепенно она вся ушла в свои мысли. Её беспокоили последние напутствия мамы про уничтожение того, кого она привела за собой. Аня никак не могла понять, зачем её добрая мама, а это была точно она, в тот краткий миг их недолгой встречи благословила не на любовь, а на ненависть. Это неспроста, у мамы, наверняка, имелись какие-то серьезные причины. Но какие? Ане даже представить было трудно, что могло бы её убедить сейчас внять советам матери и совершить такую подлость. По итогу, получался какой-то бред, Аня делала ровно противоположное последней воле горячо любимой мамы. Но чувствовала свою правду как никогда.

Аня хорошо помнила, что перехватила его пулю. Спасла Илью от смерти на Земле, и здесь, в раю, его присутствие невозможно. Да и казался он совсем другим, какой-то просветленный, будто лучшая версия себя. Живее, чем при жизни. Эмоции, которых прежде ей так в нем не хватало, которые она все это время пыталась разглядеть или додумать, сейчас проявились в Илье так по-человечески искренне, что все в ней откликнулось в ответ теплотой и нежностью.

Возможно, Аню испытывали, проверяли – достойна ли она рая. Поэтому и искушали её таким вот странным способом. Вот только соблазн казался не соблазнительным. Ане и на мгновение не захотелось оставить Илью на растерзание этим зомби и уж тем более как-то поспособствовать его беде.

Задумавшись, она оступилась. Под ногами угрожающе чавкнуло. Её стремительно стало затягивать в ржавое болото. Аня замахала руками, но сделалось только хуже. Тогда, собравшись с силами, она заставила себя успокоиться. Осмотрелась, заметила совсем рядом бурый островок, осторожно подобралась к нему. Стала медленно вытаскивать себя.

Выкарабкавшись, она, дрожа всем телом, взглянула вперед и инстинктивно дернувшись, вскрикнула, спешно поднимаясь.

До дерева оставалось еще прилично. Зомбаки же приближались с устрашающей скоростью. Но даже не их вид испугал Аню, и даже не то, что они рвали и пожирали истерзанную плоть друг друга. Нет, до костей продирало гнетущее ощущение надвигающейся на неё пустоты и вечного голода. Это было глубже зримых образов и гораздо сильнее. На нее навалилось такое жуткое безразличие ко всему, такая пустота, что захотелось опять лечь и не вставать больше никогда.

Сделав над собой усилие, Аня двинулась к пятипалой коряге. Ноги были ватными, сердце ухало в висках, но она, стиснув зубы, шла вперед, больше не поднимая глаз и не вслушиваясь в надвигающуюся бездну и звенящую пустоту внутри. Даже страх стал уступать этой пустоте.

Вскоре до озверения захотелось пить и есть. Аня присела на колени, решив утолить нестерпимую жажду болотной водой. Но спас Илья, который вовремя окрикнул её уже порядком осипшим голосом. Она, вздрогнув, бросила эту затею, тяжело подняла себя и покачиваясь побрела дальше.

Аня шла. Ей уже было не понятно зачем она идет, ноги передвигались автоматически. В голове прокручивался тот вечер, когда они с Ильей выли на полнолуние. Она тогда поразилась, как это у Ильи получалось так тоскливо, так дико выть. А сейчас она точно смогла бы не хуже.

Илья снова крикнул. Сознание немного прояснилось. Аня обернулась и поняла, что каким-то неведомым образом прошла мимо пятипалой коряги. Посмотрела на Илью, отсюда он казался совсем маленьким, беззащитным, распятым. Его слабость придала ей сил, отрезвила от отупляющего безразличия.

Зомби надвигались на неё неодолимо, и все указывало на то, что они с Ильей обречены. Она опоздала, но она должна пытаться. Ради него – должна.

Стиснув остатки воли, Аня вернулась обратно к коряге. Хорошо, что не успела далеко отойти.

Громадные пальцы мертвого дерева были покорежены, изломаны и изъедены грибком. Ничего похожего на связку ключей на его выступах не наблюдалось.

Однако Илья указал на это иссохшее дерево, значит, ключи должны быть где-то здесь. Если их нет на коряге, то очевидно, что они провалились в трясину.

Её прошиб холодный пот. Если ключ в болоте, то найти его практически невозможно. Аня присела на колени и стала шарить руками по склизкому дну.

Запах тухлой гнили усилился. Аню затошнило. Липкие путы безразличия все сильнее дурманили разум.

Она в отчаянии наклонилась еще ниже, так, что мутная жижа коснулась её носа. Ей, наконец, удалось что-то ухватить со дна. Аня потянула и не смогла удержать в себе вопль. В руке у нее оказался вырванный человеческий глаз.

Аня была медиком, и испугал её не сам зрительный орган, а то, что он был живым и осмысленно, пустым взглядом всматривался в неё, вращая зрачком. Она с отвращением отшвырнула страшную находку.

До неё вдруг дошло, что все эти усилия бесполезны, и нужно срочно придумать какой-нибудь другой способ спасти Илью. Тем более зомбаки были от нее на расстоянии не больше двух-трех километров. Они будут здесь минут через шесть.

Аня в растерянности посмотрела на корягу и чуть не подпрыгнула. Перед глазами что-то блеснуло. Ключ все это время был на самом видном месте.

Она опрометью подлетела к дереву. Засунула руку в дупло и достала оттуда вожделенную связку ключей.

Аня зажала ключи в кулак. Развернулась и помчалась назад, уже не распознавая дороги. Под ногами угрожающе хлюпало.

Аня споткнулась о трухлявый пень и упала. Сзади что-то схватило её за ногу и потащило назад. Она вскрикнула. Ей чудом удалось, махая руками, уцепиться за чахлый кустик, тот оказался на удивление крепким. Подтянулась, но нечто не отпускало, намертво вцепившись в её щиколотку.

Над болотом звенела устрашающая брань Ильи. Аня даже не предполагала, что можно так заковыристо изъявлять свой гнев. Его ярость помогла ей. Ярость, оказывается, тоже способна пробуждать волю. А отборный мат в виртуозном исполнении – иногда способен вызвать нервное хихиканье, даже в ситуации, когда тебя пытаются слопать живьем.

Аня свободной ногой изо всех сил пнула то, что ее держало. Хватка ослабла. Аня, вырвавшись, не мешкая ни секунды, подорвалась и полетела дальше. Причем ей действительно временами казалось, что её ноги едва-едва соприкасаются с ржавой трясиной. И всю её наполнял воздух, как надутые ветром паруса.

В Илью она практически влетела. И он сразу же подтвердил её подозрения.

– Аня, ты, рили летела над водой.

– Я думала, показалось, – задыхаясь, призналась она.

Руки дрожали, ключ с трудом попал в замочную скважину, она крутанула его, и первый из замков обнадеживающе щелкнул.

– Аня, спасайся, пожалуйста. Они слишком близко! – он совсем посадил голос и говорил очень тихо и хрипло.

– Нет! Нет, мы успеем! – освобождая ему руку, лепетала она.

Илья указал на еще три оставшихся замка и, кивнув ей за спину, обреченно констатировал.

– Поздно…

Аня развернулась и увидела их. Вздрогнула от отвращения и пронзившего осознания первобытного, нестерпимого Хаоса. Повернулась к Илье и, обняв его, ободряюще прошептала:

– Вместе же не так страшно, Илья!

Он обнял ее освобожденной рукой.

– Прости меня, Аня.

Аня зажмурилась.

Илья дышал тяжело, его сердце билось у нее в груди или это её сердце? Он был теплым, живым. Гораздо более живым, чем при жизни. И глаза синие, как небо в свете звезд.

Ну вот и конец, только жаль, что они не останутся в нем собой. Что растворятся в ничто.

***

Время тикало в ушах, но ничего не меняло. Конец никак не мог найти себя. Аня никак не могла найти себя в этом конце.

– Аня, открой глаза, – тихо попросил Илья в ухо.

Его шепот прошел по телу приятными щекотками.

Аня послушалась. От удивления охнула. Они оказались на чудесном острове. Илья был свободен, лишь окровавленные запястья напоминали об оковах. Она прижалась ладонями к его щекам, убеждаясь, что Илья здесь, и он реален. Вдохнула свежий морской воздух. И не сумела сдержать улыбку.

Это был рай. Они его заслужили. Они вместе прошли все испытания и заслужили нирвану. Остров цвел всеми красками неба и земли. На деревьях зрели неведомые плоды. Порхали птицы, издавая дивную, ненавязчивую музыку, легкую, невесомую.

Единственно, чего не хватало для полного счастья это встречи с теми, кого она любила. Не хватало Вадика, Аришки, мамы, отца и еще, наверное, Матфея.… Но, казалось, еще чуть-чуть, и они появятся из-за деревьев. Вадик выбежит со смехом навстречу, и она обнимет его.

– Смотри, – Илья бережно развернул Аню в другую сторону.

У неё перехватило дыхание от восторга. Перед ней расстелилась дивная морская гладь. Море дышало, игриво плескаясь волнами. По воде шли цветовые блики, как будто оно, проглотив солнце, светилось золотом изнутри.

Аня подбежала к самой кромке и, наклонившись, потрогала воду. Вода ласково обняла её пальцы. Стало уютно, как в кровати под одеялом спросонья.

Умылась, и лучами по телу прошла теплая волна счастья. Несмотря на усталость и голод, её переполняли необыкновенная легкость и пьянящая эйфория. Она села на берегу, и заговорила быстро, с запинками, восторженно. Но потом перебила себя и задала, наконец-то, те самые вопросы, которые тревожили:

– Как ты оказался здесь? Я же спасла тебя?

– Пошел следом за тобой, не мог же тебя одну бросить, – не вдаваясь в подробности, отшутился Илья, присаживаясь рядом.

Она решила не допытываться, если захочет – сам потом все расскажет. Аня погрузила руки в песок. На ощупь – будто мелкие жемчужины погладили пальцы.

– Думаешь, наши близкие здесь? Те, кого мы потеряли?

– Я об этом не думаю, – резко отрезал он.

Аня поняла, что этот вопрос задевал за больное. Илья выглядел измученным, уставшим. На контрасте с ней он был просто разбит. Аня, отругав себя за дурацкий допрос, попыталась поделиться с ним своим счастьем, обратить его внимание, что все позади, что они все преодолели.

– Илья, мне прежде никогда не было так спокойно, так хорошо. Тут чудесно все-таки, правда?

– Рили, занятно, – осторожно ответил он.

– Твои руки, – спохватилась Аня, – надо перевязать.

Илья посмотрел на истерзанные в кровь запястья и запоздало почувствовал боль. Аня между тем уже отрывала от подола белого свободного платья лоскуты. Платье без того было коротковатым, а с оторванным подолом, едва прикрывало ей попу.

Ноги у Ани были красивые, стройные, но по бедрам лесенкой спускались шрамы от порезов. Побелевшие. Илья помнил такие же шрамы у мамы на руках.

Он легонечко провел по отметинам пальцами. Аня едва приметно вздрогнула. Перехватила его руку, стала перевязывать. Ловко у нее получалось, хотя и жалела его, отчего повязки наложила не так туго, как если бы это сделал сам Илья.

– Это не всерьез было, по глупости пускала себе кровь, – смущенно стала оправдываться она.

– Для меня всерьез, – он наклонился и поцеловал шрам один, другой…. На вкус Аня оказалось солоноватой, в голову ударило. Он, едва сдержав себя, оторвался от девушки. И, отстранившись, добавил, – просто так себя не вскрывают.

– Ты и сам весь в шрамах, – она покраснела и старательно отвела глаза, дыхание сбилось, – И клоун у тебя жуткий вытатуирован.

– Это боевые шрамы, – Илья окончательно вернул себе самообладание. – А Джокер. он не страшный, он свободный.

– Свобода? – задумчиво взвешивая это слово, спросила она. – Для тебя это самое важное?

Опять невольно она проводила параллель с Матфеем. Но была отчего-то уверена, что в свободу Илья и Матфей закладывают диаметрально противоположные друг другу значения.

– Да, я всегда мечтал быть свободным. Но всегда жил в клетке. Мы с Джокером похожи. Оба понимали свободу, как Абсолют. И оказались рабами этого Абсолюта.

– А сейчас как ты это понимаешь?

– Сейчас я ничего не понимаю. Просто, наверное, когда в свободе нет границ – она теряет всякий смысл.

Илье за многое было стыдно в жизни. Но не за то, что он боролся за свободу, другое дело – как он боролся. Его методы обесценивали эту свободу. Его борьба была борьбой с ветряными мельницами.

Аня зевнула. Илья, заразившись, тоже.

– Ужасно хочется спать и есть, – вздохнула она, прерывая этот сложный разговор.

Ане всегда идея равенства была ближе. Она казалась более внятной и близкой ей. Хотя, если равенство возвести в Абсолют, то тоже выйдет, что-то жуткое в духе Оруэлла. Матфей говорил, что анархизм – это единственная идеология, в которой идеи свободы и равенства не взаимоисключают друг друга, но ей этого так и не удалось понять.

– Вон там – Илья лениво махнул в сторону леса за спиной, – растут какие-то плоды, но я не знаю – съедобны ли они.

– Ты думаешь, – засмеялась она, – что в раю можно отравиться?

– А ты думаешь, что нельзя? – серьезно спросил он.

– Ну, хватит кукситься, – поднимаясь, решилась она, – пойдем, проверим. Я согласна быть подопытным кроликом.

Плоды оказались необыкновенно вкусными и сытными. Они налопались от души. И лениво перебросившись впечатлениями, стали искать место для сна.

Райский остров, будто угождая им, сразу это место предъявил. Нижние ветки дерева, похожего на земную ель, образовывали что-то вроде вигвама. Отодвинув лапник, они обнаружили, что почву под деревом застилает мягкий, но при этом сухой ковер мха.

Илья немного замешкался на входе, но все же забрался следом за Аней. Пушистые ветки создавали полумрак. Естественный лежак был удобен и показался им обоим чуть ли не лучше кроватей. Растянувшись по разные стороны, они крепко заснули.

***

Илья проснулся раньше Ани. Во сне он все-таки потянулся к ней и обнял. Осторожно освободив её от своих клешней, он присел и из-под полуопущенных ресниц стал наблюдать.

Аня сжалась в комок, словно перестала чувствовать себя в безопасности. Невнятно забормотала. Илья смог различить только имя: «Вадим» – так звали её брата, которого Илья убил. Он поспешно отвел взгляд.

Не про него эта девушка. Они были в раю, но не его этот рай. А самое горькое – и не её. Аня все время высматривала и ждала появления близких и родных ей мертвецов.

Наверное, и того парня ждала, который рисовал дебильные комиксы. Илья не сомневался, что у нее были какие-то сильные чувства к этому нищеброду. Эта девушка умела отдавать себя другим без остатка, не ожидая ничего взамен. Редкое качество. Именно это в ней и очаровывало больше всего.

Илья ревновал её. Но, если с соперником он справился бы, то с острым ощущением своей неполноценности и ничтожности справиться было куда как сложнее. Он не мог просто взять и выкинуть из головы, что именно он сделал Аню несчастной, спалив её дом. Никак не мог забыть её крика, когда она увидела мертвого мальчишку. И эти шрамы на ногах – отметины боли, такие же какие мама оставляла на своем теле из-за него.

Илья выбрался из-под дерева. Встал и, разминаясь, пошел к морю. Попробовал умыться, но дотронувшись до воды, вздрогнул, опять ужалило чувство вины. Во всем теле возникли неприятные покалывания. Пришлось оставить эту затею.

Он сел на берегу. Задался вопросом, что дальше, и не смог себе ответить. Ему казалось, что он обкурился и все это трип. Он и прекрасен и вместе с тем по-наркомански ужасен в своей изломанной реальности. Легкий счастливый дурман, но сквозь него настойчиво тукало, что все это иллюзия, а на самом деле все не так.

Он был уверен, что Михаил поймет, что его план не удался и вновь попытается его прикончить. Однако на этот раз между ними стояла Аня. И нельзя допустить, чтобы её смяли, как несущественную преграду на пути к великой цели. Михаил был одержим, он искренне верил, что стерев с лица земли следы своих ошибок, он исправит и их последствия. Илья же в этом очень сомневался.

Еще немного взвесив, он решил, что ему нужно каким-то образом валить с этого острова грез, подальше от нее, и тогда у Ани будет шанс спастись, а у него – начать все сначала.

Задумавшись, он не заметил, как к берегу подошла Аня. Сонная теплая она счастливо улыбнулась ему. Он ответил вымученным оскалом.

– Ты опять не в духе?

Она вышла вперед к самой воде. Повернулась к Илье лицом и стала медленно стягивать с себя платье.

– Что ты делаешь? – голос охрип, и сердце застучало в ребра. Илья настороженно следил за ней.

– Хочу искупаться, – с каким-то непонятным вызовом, пожала она плечами.

– Это может быть опасно! – вспомнив свой недавний неприятный опыт, предупредил он.

Подавляя в себе желание схватить её и утащить в их вигвам, он отвел глаза.

– Думаешь, тут есть стафилококк? – насмешливо фыркнула она.

Аня, не спеша, стянула трусики и лифчик, уподобляясь первой женщине в раю. Нагая, прекрасная, волнующая. Налитая округлая грудь с крупными коричневыми сосками, словно была создана для мужских рук. Припасть бы губами к ней, разжечь огонь и сгореть.

Аня повернулась спиной к нему и шагнула в воду. Тяжелые волосы ярким каскадом струились до самой поясницы. Илья помнил, что от них пахло пшеницей и костром. В их гуще можно было забыться без остатка. Его переполняла беспредельная нежность на грани отупляющего желания поддаться соблазну.

Скрывшись в воде по пояс, Аня повернулась к нему, на груди заблестели искристые капли. Точно ундина она приглашающе спросила:

– Ты идешь?

– Я? – задал он идиотский вопрос, будто тут еще мог кто-то быть.

Аня так просто улыбнулась, и столько в ней в этот момент сосредоточилось женского, чарующего, что по телу прошла судорога, и он вздрогнул. Он не мог справиться с желанием. Краснея и бледнея, маялся, как подросток, у которого на пляже внезапно случился стояк. Прежде с женщинами он чувствовал себя совсем иначе. Он полностью владел собой, а теперь владели им.

– Вода чудесная, что ты стоишь, Илья?

Илья скрипнул зубами, всеми силами удерживаясь от искушения. Но, обнаружив себя на ногах у края моря, понял, что капитулировал. Он скинул одежду и вошел в воду вслед за Аней.

Вода обожгла благостью и чистотой. От чего его собственная греховность встала тяжелым комом в горле. Он захватил побольше воздуха и через боль нырнул. Голову сдавило, но он продолжал яростно плыть ко дну.

Он ненавидел себя за трусость и слабость. Он не смог признаться, что убил всю ее семью, даже когда знал, что это спасет её. А сейчас не может справиться с примитивными инстинктами. Он пытался смыть с себя – себя.

Вынырнул Илья рядом с Аней. Схватился за воздух и понял, что кислородного голода нет. И дыхание сбито, только присутствием Ани.

Она подплыла к нему еще ближе, обняла. Прижалась. Он задрожал. И обнял в ответ. Почувствовал кожей затверделые бусинки её груди. Откликнулся ответной твердостью.

– Что же ты такой напряженный? Я рядом. Все позади.

Волны ласково баюкали их. Он никогда ничего так сильно не хотел, как Аню в этот момент. До темноты в глазах, до огня внутри, почти до полного забвения. Но это почти и поднимало его на дыбы и не позволяло отдаться желанию целиком. Он больше не мог, не мог этого вынести.

– Аня, что ты делаешь со мной? – слова, обжигая горло, вырвались горячие трескучие.

– Нет, это все ты, Илья, – улыбаясь, возразила она, ласково водя кончиками пальцев по его щеке. – Я хочу тебя любить…

– Не нужно…– попросил он.

– Тебе нужно больше всего…

– Аня, это я…

– …Да, это ты… – шепчет она.

Илья забывается в её шепоте. Сладостное томление ползет по телу. Он проводит рукой по ее шее, жадно целуя в первый и последний раз. Она вытягивается, как струнка, губы мягкие податливые, но её ответ выдает неопытность и волнение. С трудом оторвавшись, Илья выдыхает:

– …я подстроил тот пожар…

– …какая ерунда, Илья…

– …я сжег твой дом! – жестко повторяет он.

– Зачем ты это говоришь? – она отстраняется, с непониманием смотрит ему в глаза. – Ты тогда был со мной, я помню. Ты не мог, потому что ты был рядом.

– Чтобы отвести подозрения от себя, – как же это больно, когда во взгляде недоверие сменяется горечью и болью. – Я подговорил человека…

– Но зачем? – губы её дрожат, тело становится холодным, задеревеневшим.

– Тогда я знал зачем, а сейчас не знаю, – признается он.

Аня ударяет его кулаком, сначала через сопротивление, потом удары становятся все хаотичней и уверенней. От этих легких ударов её маленьких кулачков ему становится как будто немного легче. Совсем немного, но легче. Он обнимает её, она пытается вырваться, но как-то слабо. Хотя, скорее всего, это он обнимает слишком крепко.

– Зачем?! – бессвязно рыдает она, уткнувшись ему в плечо. – За что ты так со мной?!

Рай не выдерживает напряжения и раскачивается, размазываясь по небу золотой и огненной пылью. Тают миражи райских островов, и открывается горизонт, что обрастает земными, привычными пейзажами. В нос бьет запах весны. Прохладный ветер трогает кожу. Под ногами размякшая, напитавшаяся снегом почва.

Аня отстраняется. Растерянно оглядывается. Поняв что-то про себя, качает головой. Вглядывается в Илью сосредоточенно, недоверчиво, будто впервые увидела. Поворачивается и медленно, спотыкаясь, идет прочь. На ней всё то же белое платье, а ноги босые.

На губах у Ильи еще теплится нежный след ее имени:

– Аня, – а в груди уже поднялись холод и тоска.

Вокруг – вроде обычный лес с привычными соснами, под которыми еще сохранились грязные островки не дотаявшего снега, а небо какое-то странное – в огне и золоте. И земля под ногами подрагивает, как будто он стоит не на устойчивом плато, а где-то на мачте в море.

– Это как же я обдолбался, что все так едет?

Позади него вычерчиваются растерянные лики ангелов. Они покинули рай навсегда.

На Илью кто-то налетел и сшиб с ног. Землю в этот момент хорошенько тряхнуло. Он потерял равновесие и упал в грязь. Покатился с каким-то парнем, матюгающимся с ним в унисон, по дрожащей накренившейся земле.