Ловушка на ловца

Инферноактивные зоны

– И чем вы нас порадуете? – председатель аттестационной комиссии зевнул и зачем-то сверился с документами, будто видел меня впервые. – Наблюдатель э-э-э… Шестого круга, Василий Фернаго.

Их было трое, этих умудренных знаниями и опытом, научных светил. Марк Захарович – профессор бытовой магии, Николай Петрович – магистр боевого эзотерического искусства, и, конечно же, инквизитор Даниил Нектарьевич. Их было трое, а я стоял перед ними один. И мне казалось, что очки и нос инквизитора – это орлиный клюв, терзающий мою печень.

Мне очень не нравился этот вопрос Даниила Нектарьевича. Предполагалось, что я пришел сюда во всеоружии, осознавшим всю степень своего незнания материала, собравшим некие неоспоримые постулаты для защиты курсовой работы. Но это было далеко не так. Я даже не знал, чем не угодил нашим учителям первый раз, в мае.

– Радовать вас особо нечем, но защищаться я буду до последней строчки. – проворчал я себе под нос, но был услышан.

– Вот как, Фернаго, вы собираетесь отстаивать каждый свой абзац? Да вы не наблюдатель, а просто Коперник какой-то! – засмеялся Марк Захарович и косматые брови его взметнулись вверх. – Ну что же, приступайте. «Безумству храбрых поем мы песню».

– Да чего вы от меня хотите? – я пожал плечами. – Это же не научная публикация, направленная на соискание «Нобелевской премии». Скромное, так сказать, исследование в рамках учебной программы.

– Не юли, Фернаго. Изложи концепцию, видение материала. Начни с главного.

Я глубоко вдохнул и начал пересказывать текст курсовой работы:

– Город основан чуть ли не беглыми каторжниками. И название у него гнусное: Шадринск. А шадра – это сыпь на лице, оспа. Воздух у нас влажный. Город, против всех правил, лежит в низине, а не возвышается на холмах. От этого летом ровно сорок дней, как кара Господня, над всеми окрестностями властвует мошкара. Это такие мелкие мушки, от укусов которых вскакивают волдыри, раз в десять превышающие размеры самих этих вредителей.

– А по существу? – Николай Петрович прикрыл рот ладонью, видимо, зевая.

– Собственно, я вам по теме и говорю. Мошки эти имеют инфернальное происхождение.

У всех троих наступило секундное оцепенение. Этого, конечно, не было в моей работе, и придумалось сейчас, спонтанно.

Удивление прошло, и профессор бытовой магии мелко затрясся от смеха, прикладывая платочек к увлажнившимся глазам:

– Прямо-таки: инфернальное?

Я смутился:

– Ну, я не это имел в виду. Просто город утопает во тьме! И никому до этого нет дела.

– И как вас только перевели с Седьмого круга? – покачал головой магистр Николай Петрович. – Разве вам не известно, что города, погружающиеся во тьму, влекут вовсе не мошек?

– Да знаю! Темные духи стремятся на запах крови. Они висят над больницами, над родильными домами. Знаю. А вот вы, похоже, не в курсе, что за последние шесть месяцев я лично обнаружил трех кошек с ритуально выпотрошенным брюхом. А еще в городе появились перевернутые пентаграммы. Они намалеваны в подъездах пяти домов и на стенах внутри административных зданий ШААЗа, а одна из них, красуется на крышке водопроводного люка. Краска и манера рисунков различны, из этого вытекает предположение, что в городе орудует не менее двух последователей Левого пути, не обучавшихся ремеслу, потому что только дилетанты оставляют символы общего характера, а не личностного.

– Подъезды и люки – это понятно, но как же ты, Василий, на завод попал? Помнится мне, что там пропускная система. – снова задался вопросом Николай Петрович.

– Ловкость рук, и никакого мошенничества. – проворчал я. – Наблюдатель Пятого круга должен уметь применять заклятие невидимости.

– Мы тебя еще не пропустили на Пятый круг. – напомнил инквизитор. – А вот про кошек я попрошу подробнее.

– На счет ШААЗа я пошутил, там дыра в заборе.

– Наблюдатель Фернаго, ближе к делу!

– Да, конечно. О кошках. Я их всегда находил во время утренних обходов. Я к ним не прикасался. Последнюю – обнаружил перед магазином «У Павла». Она лежала у входа и скалила зубы. Шерсть у нее слиплась после дождя. Брюхо распорото, кишки наружу. Крови не было, иначе она образовала бы лужицу в выемке на асфальте. Еще я заметил следы мела.

– Дети играли в «классики». – высказал предположение профессор бытовой магии.

– Нет. – я перестал бояться комиссии. – Это были остатки круга. Сохранились даже характерные слова надписи.

– Но вы сказали, что был дождь. – напомнил инквизитор.

– Моросящий. – ответил я. – Для Шадринска это обычное явление.

– Допустим, вы нашли состав преступления. – Нектарьевич впился в меня пристальным взглядом. – Каковы были ваши действия? Вы доложили о происшествии диспетчеру?

– Нам нельзя вмешиваться в любые магические события до того, как мы не перейдем на Третий круг! – вспыхнул я. – Что ж вы меня подловить хотите?

– Хотим. – согласился профессор Марк Захарович. – На то мы и аттестационная комиссия. Так каковы были ваши действия?

– Наблюдал. – буркнул я. – Полдевятого пришли продавщицы. Потом появился грузчик, тоже посмотрел на кошку, плюнул и ушел. В девять явился директор, эдакий лысеющий вундеркинд. Он вытащил из склада фанерную лопату, подцепил дохлятину и отнес на помойку.

– И что же было потом? – не унимался профессор.

Я помялся.

– Мы ждем. – напомнил о себе инквизитор.

– А что могло быть? Я навел справки. У этого директора тяжело болела жена. После этой истории с кошкой, дня через три, директор со своей пассией махнули в Сочи. В общем, можно было подумать, что он ее уже заочно похоронил, и строил будущее с любовницей, потому что, когда они вернулись, жена не протянула и недели. Но то ли он любил жену так своеобразно, то ли совесть его мучила, но мужик вдруг поссорился с друзьями, выгнал пассию, с горя запил, и влез в долги. Сейчас он сдает свой магазин в аренду. Его как будто сглазили. Хотя, я думаю, что причина здесь в чем-то другом.

– Получается, Василий, что на ваших глазах убили человека, а вы промолчали? – магистр Николай Петрович поиграл авторучкой. – Так, наблюдатель Шестого круга?

Черт же меня дернул бахвалиться этими кошками!

– Нет, не так!

Инквизитор оторвался от разложенных перед ним бумаг и удивлено приподнял брови.

– А вот не так! Заговор на смерть был наложен женщиной на мужчину, на этого лысеющего пижона. Видимо, он обманул кого-то, торгаш все-таки. Вот, в противовес, я наложил на кошку астральные зеркала. Никто в окружении мужчины не заболел, никто не появился, чтобы узнать, отчего это удар вернулся назад. Я был в легком замешательстве. Конечно, теоретически, это могла сделать и жена, но и с ней ничего не происходило.

– Когда это было? Точная дата? – глаза инквизитора сузились. – Когда ты заклинал кошку?

– Третьего июня.

Магистр Николай Петрович порылся в своем кожаном портфеле, достал потрепанную бухгалтерскую книгу и зашелестел страницами:

– А ведь верно. Третьего июня зарегистрированы четыре несанкционированных всплеска магических волн. В районе магазина «У Павла» поставлены астральные зеркала с отбрасывающим эффектом. Уровень, к-хе, Третьего круга. Дозорных по этому факту не вызывали. Решено было, что наши студенты выходили из магазина со спиртным, увидели кого-то из преподавателей, и, с перепугу, вместо вуали невидимости, поставили зеркала.

Члены аттестационной комиссии переглянулись.

Инквизитор стал похож на ворона, на ту самую птицу, что у Эдгара По вечно кричит: «Никогда!»:

– Ну что, Фернаго? Закон вы, конечно, нарушили. Потрудитесь теперь объяснить нам, почему вы поставили зеркала, а человек все-таки умер? И по каким критериям вы определили, на кого был направлен ментальный удар?

– Наверное, я что-то напутал и неправильно поставил зеркала. А критерии… Так ведь ни дворник, ни грузчик, ни уборщица – никто не осмелился прикоснуться к трупу. Известно же, что удар всегда притягивает жертву.

Нектарьевич сунул нос в амбарную книгу Николая Петровича:

– Что ж, Василий, колдовать вы научились. Кстати, чем отличается колдун от мага?

«Начинается!» – подумал я.

– Значит так. Колдун – это тот, кто взывает к стихиям, но сам не понимает, как это делает. Его желания выполняются, но он становится заложником призванных им же сил. Маг – это тот, кто четко знает и понимает, что и как он делает. Он знает обряды и точный перевод заклятий. Он вызывает, подчиняет и повелевает.

– Хоть это вы знаете. – вздохнул инквизитор. – Но вы понимаете, Василий, Ордену требуются оперативники, криминалисты, дозорные. Я уже не говорю об узкопрофессиональных магистрах всех степеней. А кем станете вы? Диспетчером?

– Это почему?

– По кочану. – грустно усмехнулся уже и профессор Марк Захарович. – Неужели не ясно, что раз после установки зеркал погибла жена проклинаемого, то именно она и убила кошку. Удар настиг убийцу. Ошибки в заклятии с вашей стороны, Фернаго, не было.

Я покраснел. Да, мне приходило такое в голову. Но жена директора умерла от рака. Такие болезни не возникают в одночасье. А сам я как-то не догадался, что этой женщине просто страшно было умирать одной, в то время, как ее благоверный развлекался на курортах.

– Ну, Василий, перейдем, все-таки, к главному нашему вопросу. – сказал инквизитор Даниил Нектарьевич. – Кстати, напомни моим коллегам, как звучит тема курсовой работы, а то мы все время отвлекаемся.

– Основные тенденции эвристического и априорного аспектов в познании инферноактивных зон города Шадринска.

– Эк, тебя, дружище, расколбасило. – хмыкнул профессор бытовой магии. – Скажите, пожалуйста, эвристический и априорный аспекты! Эдак ты нам сейчас докажешь, что аттестационной комиссии просто не существует ни в ментальном, ни физиологическом плане.

Уж не знаю, зачем Нектарьевич попросил напомнить название моей работы. Курсовая с самого начала лежала перед ним раскрытой где-то посередине. А в конце там еще и рецензия дозорного первого ранга прилагалась, в которой ясно говорилось, что тему я раскрыл, но не ту и не полно.

Инквизитор потер переносицу и снял очки:

– Знаете, Василий, после вашей истории с кошками я стал понимать, почему вас тянет прочь от академической науки.

– Поближе к инфернальным мошкам. – ехидно поддакнул профессор Марк Захарович. – Двадцать лет преподаю бестериальные парадигмы, но о таком слышу впервые. Фернаго просто просветил меня на старости-то лет.

Я молчал.

– Объясните нам, почему ваша карта Шадринска не совпадает с той, которая хранится на кафедре паранормальной геологии? – вступил в разговор магистр боевого эзотерического искусства.

– Зоны света и тьмы находятся в постоянном взаимодействии. – буркнул я. – Все живое движется и меняется.

– Хорошо. – не унимался Николай Петрович. – Теперь обоснуйте свое заявление. Вот, к примеру, на основании чего вы утверждаете, что тьма уступила место сумеркам на территории от Педагогического Института аж до самой Музыкальной школы?

– У меня эмпирический подход. Я чувствую.

– Чувства и объективная реальность – вещи далеко не тождественные. – покачал головой магистр.

– Ладно. – я начал злиться. – Когда находятся дураки, разрешающие застройку заболоченных земель, мы почему-то не связываем это с детскими кошмарами, что мучают потом малышей в этих «хрущевках». И тот бесспорный факт, что типовое студенческое общежитие, возведенное на снесенном кладбище, всегда будет притягивать несчастные случаи, типа падений с балконов, это тоже сбрасывается со счетов. Но мы не учитываем и того, что молодость детей и студентов сильнее мертвецкой ауры, что в борьбу постоянно вступают новые жильцы. А мертвецов в этих местах не прибавляется. Вот почему тьма отступает, оставляя место сумеркам.

– Это называется софизмом. – вмешался профессор Марк Захарович. – А попросту: умничаньем. Исходя из твоей теории, мы сейчас принимаем повторную защиту курсовой работы в зоне тьмы. Но поблизости нет ни болота, ни кладбища, ни больницы, ни сходки бандитов. Тьме нужны мысли наркоманов, самоубийц, алкоголиков, опустившихся женщин. Но этот дом пустует уже второй год. Сейчас здесь находимся только мы вчетвером. И каждую весну Исеть заливает это место так, что целый месяц по этим комнатам можно передвигаться только в сапогах. А ведь вода уносит с собой все мысли и эмоции. Так каким образом здесь может находиться что-то помимо пустоты?

– Но мы же здесь. – проворчал я. – И мы чувствуем.

– Да, Василий, в Средние века ты бы далеко продвинулся в схоластике. – покачал головой инквизитор. – Но вопрос моего коллеги правомерен. Сенсорика – не наука. Она не систематизирует данные, не оперирует фактами сознания. Она работает с теми фобиями, которые вы выработали еще в детстве. Наука нас объединяет, а чувства – разъединяют. Мы можем доверять интуиции до первой крупной ошибки. Но ведь вы ни разу еще ничего не предсказали. От вас не поступило ни единого стоящего предложения, так зачем же Ордену карта личных ощущений наблюдателя Шестого круга Василия Фернаго?

Я опустил голову. Правонарушение с кошками – это раз. Ошибочная карта Шадринска – это два. Рецензия на курсовую – это делу венец. Не видать мне следующего круга, как своих ушей.

– Что же ты молчишь, Василий? – и Даниил Нектарьевич вдруг подмигнул. – Ты же будущий маг, мужчина, в конце концов!

Сердце у меня оборвалось. Так они и об этом уже знают! Черт меня дернул вместо практических занятий по Агни-йоге закутить с Лариской. Ударила же блажь: ни раньше, ни позже. А куратор нас застукал. И все бы ничего, но я в общественном месте накинул на Лариску магическую петлю с перехлестом сознания, а она отбивалась. Обычные студенческие забавы, скольжение по грани запрета. Но если еще и это приплюсовать ко всем остальным моим грехам, то выходило, что я и есть самый закоренелый преступник.

– А чего говорить? – я впервые посмотрел инквизитору в глаза. – Я не могу доказать своей правоты сегодня, но это не значит, что я сдался и признал свое поражение. Просто у меня пока не хватает научных аргументов.

– Браво, Василий! – Даниил Нектарьевич похлопал в ладоши. – Ни что нас в жизни не может вышибить из седла! Да ты не Фернаго, а самый настоящий Теркин.

– Не верите, да? Думаете, я сочиняю, что мы сейчас вовсе не в зоне тьмы, так? – меня просто взбесила последняя реплика инквизитора.

Как хотелось, чтобы прямо сейчас под ногами аттестационной комиссии развернулась бездна, чтобы из глубин инфернальных разломов поднялись бы уже не безобидные мошки, а неистовые духи преисподней. Хотелось, чтобы пламя взметнулось выше крыши, чтобы разбуженные демоны с воем кинулись бы в атаку, чтобы мелькнули трезубцы и огненные шары.

Все это было бы лучшим доказательством моей правоты, ведь зло выходит наружу только в зоне тьмы, и уже потом заполняет собой и светлые территории.

Вот тогда я непременно бы оказался самым могущественным магом в этом доме. Конечно же, преподаватели в панике рухнули бы на пол, а я бил бы по адским отродьям жезлом и кулаками. Вот тогда все бы узнали, кто такой Василий Фернаго!

Но ничего не происходило.

– Не верю, наблюдатель Шестого круга. – голос инквизитора стал глухим, точно доносился из бочки.

Свет померк в моих глазах. Меня захлестнула ярость. Да, сейчас непременно что-то должно произойти! Я ведь чувствовал, как тьма дышала вокруг! Я это не выдумал, как фантазер Толик Круглов, не выискал в каком-нибудь тридцатом томе сочинений очередного доктора Папюса, как зануда Валера Безродный, нет!

Так как же они смеют мне не верить? Они… Они же просиживают штаны в библиотеках, эти черствые профессора и академики, не знающие реальной жизни! Они же никогда не стояли у токарного станка и не видели, как Степке Сухареву осколком резца выбило глаз.

Их не было рядом, когда я вытаскивал из пожара соседскую трехлетнюю Светку.

Где они были, когда шаровая молния влетела в мое распахнутое окно, когда она висела в страшной июльской тишине, когда она все-таки выплыла из комнаты, чтобы тут же разрядиться в антенну?

Они… Они…

И тут я услышал вой голодного зверя.

Я потряс головой. Аттестационная комиссия по-прежнему сидела передо мной, а за их спинами поднималась оскаленная пасть чудовища. Я звал тьму, она и пришла. Но никто, кроме меня, не почувствовал опасности. Преподаватели тихо переговаривались между собой, видимо, решая мою судьбу.

И вдруг Даниил Нектарьевич посмотрел на меня. Видимо, что-то отразилось в моих зрачках: демон ли, моя ли собственная паника – не знаю, но инквизитор выпрыгнул из-за стола так, как это умеют лишь дикие звери. Он повалил меня на пол. Я явственно почувствовал когти у себя на груди. Лицо инквизитора заострилось, стало зловещим, но оставалось человеческим.

Бабах!!!

– Лежи! – голос Нектарьевича стал глухим, угрожающим. – Не шевелись!

Сам же инквизитор вскочил на ноги и принял бой.

Конечно, я ослушался и приподнялся на локтях.

Бог мой! Силуэты профессора и магистра светились в нахлынувшем сумраке голубым неоновым огнем. С пальцев моих учителей срывались черные смерчи, которые тугим арканом держали зверя.

Вот уж никогда не думал, что наши педагоги умеют не только языками чесать. Грех сказать, но до этого мига я пребывал в полной уверенности, что вся наша кафедра – это типичные неудачники в большой магии. Ведь именно непризнанные ученые и писатели обычно становятся преподавателями в вузах. Не состоявшие художники обычно оседают в культпросвет училищах. Когда люди не в состоянии творить сами, они очень любят учить этому других.

Пока я лупал глазами, инквизитор выхватил из-под пиджака атаме. Лезвие ножа засветилось. Я услышал обрывистые латинские фразы. Наверное, это был обряд экзорцизма, который нам предстоит изучать лишь в Первом круге, не знаю. Но я видел, как атаме стало синим, как с острия навстречу трепыхающемуся зверю сорвался тонкий луч.

Демон закричал.

А потом раздался взрыв. Стол и стулья взметнуло вверх, увлекло внутрь растущего столба. А потом из шляпы огненного гриба во все стороны хлестнули лучи обжигающего белого света. И мне показалось, что я ослеп.

Когда я очнулся, то увидел над собой склоненное лицо Даниила Нектарьевича. Оправа его очков больше не напоминала клюв хищной птицы:

– Ну, наблюдатель Пятого круга Василий Фернаго, как самочувствие?

Несколько секунд я собирался с мыслями, а потом тихо засмеялся в ответ:

– Вот я и прав! Мы, действительно, находимся в зоне тьмы. У меня правильная карта. Я не ошибся, не ошибся!

– Фернаго, не бузи! Мы зачли тебе курсовую работу.

– Это потому что я делал правильные выводы, да? Ну, скажите, да?

Инквизитор покачал головой.

– Почему вы врете? – я сел. – Почему?

– Абсолютно не научная постановка вопроса.

– Извините. – сказал я, с удивлением рассматривая комнату.

Все оставалось на своих местах: и стулья, и стол, и даже моя курсовая работа лежала открытой. Значит, ничего не было. Это мое воспаленное сознание нарисовало весь этот ужас. А я, как заправская девица просто грохнулся в обморок. Вот стыдобушка!

Я опустил глаза:

– Не надо меня жалеть.

– Да уж. – сказал профессор Марк Захарович. – Ох, тяжелая это работа на Пятый круг тащить обормота.

– Верно. – поддакнул магистр Николай Петрович. – Теперь и я знаю, как это – гладить ёжика против шерсти.

Я был унижен и раздавлен. Но курсовую мне все-таки зачли, и это было самым важным. Теперь я, как и все, наблюдатель Пятого круга на вполне законных основаниях.

– Иди, Фернаго. – сказал инквизитор. – Ты свободен. И не забудь: завтра семинар по практическому оккультизму. Учти, вниманием я тебя не обделю.

Я вышел, хлопнул дверью, тяжело протопал по ступенькам. А потом вернулся на цыпочках и приложил ухо к стене.

– И что вы думаете об этом Фернаго, Марк Захарович?

– Что уж тут думать? Шалопай он. Врун, болтун и хохотун.

– И почему ни один из них не может осилить академическую науку? Вот ведь в чем вопрос. У этого Васи даже не талант, а талантище! Вызвать баорга, чтобы доказать, что мы сейчас именно в зоне тьмы, это, знаете ли, не каждому из нас еще дано. Беда с ними, с одаренными.

– Я с вами согласен, Николай Петрович. Беда. Но каждому курсу необходим хотя бы один такой вот Фернаго, чтобы десятки трудолюбивых Безродных поняли, что в любом деле, кроме эрудиции и знаний нужны еще призвание и вдохновение.

– А вы, Даниил Нектарьевич, Валеру не трогайте. Он далеко пойдет. Очень честолюбивый мальчик. И упорный. Помяните мое слово: в академики выйдет.

– Господи, кто бы нас со стороны послушал! Опять скатились до спора, что в Изумрудном городе важнее: мозги, сердце или храбрость!

– А вот святую инквизицию, вообще, не спрашивали.

– Так давайте подеремся, горячие шадринские парни! Кстати, Марк Захарович, опустите вуаль. Один очень любопытный студент уже услышал все, предназначенное для его ушей.

Я рванулся к калитке. Тяжело учиться у настоящих магов! Никогда не знаешь, когда они шутят, а когда говорят серьезно. И уже не важно, вызвал ли я на самом деле баорга или нет.

Главное, что решения своего комиссия не поменяла. И пусть завтра меня третируют на практическом оккультизме, прорвемся.

Это – потом. А сегодня – к своим. Они там уже, наверное, «тепленькие». Наклюкались, пока я тут перед аттестационной комиссией парился. И повод хороший – День Рождения у Тани.

Я спешил, срезал дворами. Подарок у меня лежал в сумке, а вот водки я прикупить не успел. Кто же у нас по гостям с пустыми руками ходит?

«У Павла» я притормозил, нырнул в этот магазинчик, купил «Пшеничной», а когда выходил, заметил на той стороне улицы нашего куратора. Сергей Александрович куда-то спешил.

Я дернулся назад, но в проходе столпились люди, и меня просто вынесло наружу. Куратор, как назло, притормозил и начал поворачивать голову в мою сторону. А бутылка все еще была у меня в руке, я так и не успел убрать ее в сумку.

Проклятый магазин! Вечно из-за него я влипаю в неприятности! Времени у меня ни на что не оставалось. Я выдохнул заклятие и уже дорисовывал в воздухе кельтский крест, когда Сергей Александрович поглядел мне прямо в глаза.

Видит от меня или нет?

Я застыл на месте. Куратор щурился и задумчиво жевал губами. Меня снова толкнули: для других я был невидим.

Наконец Сергей Александрович улыбнулся каким-то своим мыслям, подмигнул, и отправился в прежнем направлении.

Только что я избежал исключения без права восстановления в течение пяти лет. Это было новое распоряжение декана, разъяренного тем, что на практические занятия по профилирующим предметам многие из нас являлись в состоянии глубокого похмелья.

Я торопливо спрятал бутылку и вытер со лба испарину. Можно было отправляться на День Рождения. Но я почему-то подумал, что, не смотря на полный разнос моей теории, инферноактивные зоны все-таки постоянно находятся в движении.

Даже прямо сейчас я стоял как раз возле границы между светом и тьмой, пролегающей по проезжей части. Стоит только перейти улицу, и я окажусь под защитой света. И что-то вдруг толкнуло меня в спину: проверь!

Я так и сделал. Перебежав дорогу, я ничего не почувствовал. Света в душе больше не стало. Я растерянно почесал в затылке. Как же так?

Получалось, что, вообще, не существует ни каких зон. И, выходит, мне просто позволили защитить курсовую работу о том, чего не существует.

Я перешел дорогу в обратном направлении. Ничего…

Получалась чушь какая-то. Ведь буквально накануне я чувствовал перепады настроения, когда проходил сквозь невидимые границы света и тьмы, я улавливал даже, как менялись запахи, как тускнела или начинала играть новыми красками цветовая гамма мира.

Что же произошло с городом? Или это что-то перевернулось уже в моей душе, и я просто перестал ощущать зоны? Но что могло со мной случиться?

На День Рождения я так и ввалился с кислой миной.

– Ты чего, опять завалил? – участливо поинтересовался Андрей Разумовский, открывший мне дверь.

– Не родился еще такой человек, который может переспорить Василия Фернаго!

– А чего тогда нос повесил?

– Да думаю вот, зачем я, вообще, эту курсовую писал?

– У-у-у! – протянул Андрей. – Ты лучше разувайся и проходи.

– Васька пришел! Штрафную ему! – загалдели со всех сторон однокурсники.

Мне тут же налили полный стакан.

– С Днем Рождения, Таня! Всех благ. – сказал я и добавил. – И поменьше «хвостов».

Когда я выпил и сел на свободное место, все разом загалдели.

Андрей, оказавшийся рядом, похлопал меня по плечу: «Да ты закусывай».

Я послушно откусил кусок хлеба и вздохнул:

– Знаешь, Андрей, самое поганое, что инферноактивные зоны куда-то исчезли. Вчера я их еще чувствовал, а сейчас – нет. А ведь я курсовую по ним защитил, понимаешь?

– Да чего ты так переживаешь? Спорим, что тебе не предложат раздуть твою тему до дипломной работы? А раз так, плюнь и забудь.

– Не могу. У меня такое гадкое чувство, что я занимаюсь сплошным бессовестным обманом.

– Ничего, Вася, это бывает с каждым.

– Да ну?

– Точно. Это называется магическим переходным периодом. Кризис студенческих лет.

– Дурак! – засмеялся я, и напряжение тут же спало.

– От дурака слышу. Давай лучше еще по маленькой.

Мы выпили.

В конце концов, я ведь не только маг-недоучка, но и просто человек.

В самом деле, ну их, эти инферноактивные зоны. Главное, что я теперь вместе со всеми на Пятом круге, и это здорово!

Альтер-эго стигмата

Утро добрым не бывает. Это первое, о чем я вспомнил, открыв глаза. Солнечные лучи хлестали меня по лицу. Во рту царило отвратительное ощущение, будто, туда, и вправду, нагадили.

И-е-ех! – я прыжком вскочил на ноги:

– Просыпайтесь, графья, нас ждут великие дела!

На соседней кровати Андрей открыл мутные глаза и проворчал:

– Васька, будь человеком, дай поспать.

– Заспанцы. – хмыкнул я, критически осмотрев место нашей вчерашней пьянки. – Шестеро в шестой палате, не считая Фернаго.

В комнате, и в самом деле, спало шестеро наших парней. Трое на кроватях, остальные – на полу, прикрывшись собственными курточками и пиджаками. Девочки ушли ночевать к подружкам.

– Имей совесть, алкаш. – проворчал Коля. – Если тебя водка не берет, то и могила уже это не исправит.

– В самом деле, Васька, выспался, – вали к девкам, романтик хренов. У нас мужская солидарность и дружба.

– А, по-моему, здесь лежбище королевских пингвинов.

От подушки я увернуться не успел. Меня отшвырнуло к стене. В голове сразу зашумело. Я был таким же «утомленным пьянкой», как и однокурсники, просто у меня было чуть побольше силы воли. Помотав головой, оттолкнувшись от стены, я проворчал: «Ну, не больно-то и хотелось с вами тут век коротать. Давайте, отлеживайтесь, лежебоки, до новых встреч».

– Иди уже, «находка для шпиона».

Я подхватил свою сумку, обулся и вывалился в коридор. Здесь царил полумрак. Но меня поразило не это, а необычная для «общаги» тишина. Нигде не слышно зубрежки или взрывов колб. Нигде никто не плясал и не дрался.

Я прошел в кухню, умылся, намочил голову, пофыркал от удовольствия, и выскочил на балкон. Осеннее солнце грело по-летнему. Я стоял на седьмом этаже, а чудилось, что на седьмом небе. Мне казалось, что мир несется мне навстречу, точно я мчусь на мотоцикле по скоростному шоссе. Ощущение было настолько реальным, что я даже подался вперед и уперся в перила балкона. Наваждение тут же схлынуло. Остался прекрасный пейзаж.

Внизу расстилался частный сектор, обрывающийся на берегу реки. А там, за водоразделом, на крутых холмах сбоку развалилось Осеево, прямо, за идущим к колку стадом коров, изгибалась лента шоссе. Дорога манила к себе, звала за собой в путешествие, где нет ни волшебников, ни обывателей, ни гениев, ни злодеев; только поля, леса, ветер и небо. А попутчики лишь голубые змеи рек да россыпи серебряных звезд по ночам, да дым костра и звон сердитых комаров.

Странно было почувствовать этот зов дорог сейчас, вернувшись с каникул, сдав «хвосты», когда жизнь вроде бы только начинала налаживаться, когда студенческое братство раскрыло свои дружеские объятия.

Я вдруг понял, что бродяжничество – это вовсе не удел опустившихся «бомжей», это стиль жизни, это призвание, это судьба, а не крест.

Мы все идем по дороге жизни, но каждый из нас – раб социальный цепей и обязанностей. Детство наше проходит в яслях и детсадах. Нас пестуют в школах и институтах. Потом за нами приглядывают на работе.

Общественное мнение подталкивает нас карабкаться по служебным лестницам, заводить семьи, растить детей, выходить на пенсию, и с ужасом понимать, что жизнь прошла как во сне, а совершить так ничего и не удалось.

И не то, чтобы это очень плохо, но как-то уж очень скучно. И ведь бог дал нам свободу, но общество всегда стремиться ее отобрать. Все, что не вписывается в рамки морали, то бишь безукоризненного послушания социуму, карается нещадно сумой и тюрьмой – еще более жестким контролем и ограничением свободы. Нас изолируют от других людей за любой проступок от воровства булочки с корицей, до убийства соседа.

Однако за воровство миллиардов дают чины, а за убийство врагов – ордена и льготы. Нас заставляют делать что угодно, главное, чтобы все было под надзором. Убил десять бюргеров на войне, изнасиловал во взятом городе пару девочек – герой, образец для подражания. Сделал все то же самое без надзора государства – по тебе уже плачет электрический стул.

От мира двойных стандартов, конечно, не уводит и дорога. Побег плох тем, что когда-нибудь придется вернуться и признать свою ошибку; но само путешествие к своим истокам никто потом не вырвет из души. Воспоминание о дорогах станет щитом от экзаменаторов и работодателей.

Никто не поймет истинной души прирожденного хиппи, его сочтут просто тунеядцем, лентяем. Но клеймо стоит лишь на тех, кто его принимает. А бродяга выслушает, да и пойдет себе дальше. Он свободен не только ходить, где вздумается, думать и говорить, что хочет, но и независим от ярлыков и общественного мнения.

Эк, меня расколбасило! Определенно, нужно меньше пить.

Балконы между этажами в общаге сообщались лестницей. Вот по ней я и пошел вниз.

«Первое сошествие с седьмых небес наблюдателя Пятого круга Василия Фернаго». – ехидно подумал я. Не хватало труб и осла внизу, на котором я бы торжественно въехал в наш магический лицей. И некому петь «Осанна» и зашвыривать меня лавровыми листьями, сушеными. Жаль.

С балкона второго этажа я просто спрыгнул и отправился… в библиотеку. Да, это было несколько неожиданно для меня. Но инквизиторы слов на ветер не бросают. До практического занятия оставалось два часа. У меня было время, хотя бы ознакомится с правилами начертания защитного круга.

В библиотеке на меня посмотрели равнодушно. Вот так всегда: Родина вечно не знает своих героев!

Я взял пару фолиантов, четыре манускрипта, три монографии и затосковал. Осилить все это невозможно даже «ботанику». Это если штудировать еще и на каникулах, то, может быть… Но если жить по-человечески, то не прочитать все это никогда!

Господи, ну почему нельзя учиться, как в древности: ученик – учитель. Пещера, уголь, костер. И все. Не уяснил – тебя сожрали демоны. Жестко, но продуктивно. А зубрить, даже не понимая о чем речь – это всякий может.

Бакалавры блин, магистры, гофмейстеры – титулов – хоть отбавляй, а на поверку каждый второй – дутая величина. Пузо до пола, волосы до плеч, ногти до пояса, а элементарный дождь вызвать или облака над Москвой разогнать – кишка тонка. Ну, правильно, пусть облака Лужков гоняет. Это его почетный долг и обязанность.

Откровенно говоря, да, злит меня любая академическая наука, а уж магическая – и подавно. Ведь сила настоящей магии идет не от знаний, а из души.

И, хотя все твердят о единстве ума и духа, но иногда мне кажется, что знания затем и выдумали, чтобы мы не слышали самих себя, а как заведенные тупо бы исполняли ритуалы.

«Делай, как я, и все у тебя получится!»

А если я не хочу, как ты?

А если я знаю решение задачи вовсе не через логарифмы; не через какой-то там корень, помноженный на сумму квадрата катета; а через простое и ясное вычитание, что тогда?

Кто сказал, что книжный путь лучше моего собственного. Эмпирический подход не хуже ортодоксального. Да, конечно, устоявшийся ритуал менее опасен, но, заметьте: не безопасен совсем!

Я уткнулся в книгу:

«Рисуя пентаграмму слева направо, вы обращаете ее силу на себя, справа налево – на внешний мир, вниз пятым лучом – призываете темные силы, вверх – светлые. Гексаграмма макрокосмоса и микрокосмоса также имеют различную природу действия, не смотря на похожее начертание.

Замыкая символ в круг, вы тем самым заключаете мощь знака внутрь, аккумулируя его силу, не давая растекаться ей в пространство через острые углы. Именно поэтому Кельтский крест всегда имеет защитную функцию, ибо его энергия течет по движению солнца, замыкаясь сама в себе, и одновременно с этим выплескивается наружу в четыре стороны.

И только при заключении Кельтского креста в треугольник сила символа перестает растекаться, а удваивается и потому может стать призывом для оккультной полиции.

Однако нужно постоянно помнить о световой гамме таких визуализаций. Белый треугольник отразит внимание от вашего призыва, черный, наоборот, притянет к вам внимание полицейских и дозорных».

Я почесал в затылке. Все это хорошо, но не факт, что все это я вовремя вспомню. И, кроме того, – это все абстракции.

Ага, вот: «Для вызова любых существ даже шаманы и колдуны используют защиту. Собственно говоря, магические круги – это первая ступень защиты. Иные сущности не могут переступить белую черту, проведенную мелом, и потому будут бродить вокруг и яростно скрежетать зубами».

«Интересно, почему это у всех Иных вовсе нет мозгов, а лишь одна злоба и желание кого-нибудь сожрать? А если это не так? Вот, предположим, что мы всегда вызываем злобных тварей, потому что боимся, а, следовательно, думаем о самом худшем, и тем самым их и притягиваем. А в других мирах есть и умные, и добрые, и душевные, но мы про них не думаем, и потому мы никогда не встретимся. Не судьба».

В открытое окно дохнул ветерок, пошевелил желтыми страницами фолианта. Как хорошо сейчас лежать на берегу речки и тянуть холодное пиво. Ну, или просто сок, а то такой «сушняк» давит, что не пересказать.

«Для вызова сущностей, нужно помнить природу вызываемых духов, свериться с гороскопом стихий, обязательно знать фазу луны. При убывающей луне стоит усилить меры безопасности. Любое дело нужно начинать на растущей луне. Но помните, что сущности, подчиненные разным стихиям и планетам в определенные лунные дни ведут себя не одинаково».

Я зевнул и подумал, что не плохо бы купить себе новую джинсовую рубашку, а то у этой обшлага совсем износились. Нет, для студенческого быта – нормально, но вот «в люди выйти» уже как-то неудобно. Да и джинсы давно утратили товарный вид. На стипендию сильно не разгуляешься. Разве подработать. Вагоны пойти разгружать.

Я скептически осмотрел свои жалкие бицепсы. Ну, или сторожем где-нибудь на месячишко приткнуться.

«Опытный маг для вызова сущности рисует три несоприкасающихся круга. Один для защиты тела оператора, другой для сдерживания в нем вызываемой сущности, третий для защиты воли мага от вмешательства вызываемой сущности или иных сил. Существует также иное объяснение трех кругов»…

Я опять зевнул. Суть была ясна. В одном круге я, в другом – алтарь, в третьем должен появиться демон. Я воздействую на алтарь только в одностороннем порядке, от обратного течения энергии защищают руны, направленные от меня к внешнему кругу, а также углы самой пентаграммы, внутри которой я нахожусь.

Алтарь пробуждает силы и вытягивает в наше измерение некую сущность и, естественно на него направлена ярость демона.

Алтарь также служит проводником энергии в одностороннем порядке: получает от меня, направляет на вызываемого. А раз сущность появляется в центре третьей пентаграммы, то эмоциональный выхлоп ее уходит через лучи звезды.

Два потока энергии: ярость зверя и воля мага, отраженная через алтарь сшибаются, нейтрализуя друг друга. Вот тут я и начинаю манипуляции со зверем из собственного третьего круга.

Нормальный деловой подход. Позиция Соединенных Штатов во время Второй Мировой. Пусть фашисты и коммунисты изведут друг друга, а мы явимся под занавес победителями, и начнем диктовать всем свои условия.

Да, вся политика Америки строится на знании бытовой и боевой магии. Только у них там гонору стало слишком много.

Первое правило магии гласит: «Будь осторожен, не возгордись, иначе быстро поменяешься с вызванной сущностью местами». Малейшая оплошность – и через твой же алтарь демон начнет повелевать твоим умом и телом.

«В арсенале мага должны быть жертвенный нож, шпага, мел, святая вода. Мантия-Тау должна быть чистой. Любое жирное пятно может вызвать астральную трещину в защитном круге. Маг должен приступать к действу после строгого поста длиною в сорок дней».

Я чуть не присвистнул. В деканате, похоже, умом тронулись. Это ведь невозможно. Нужно было предупреждать. Хотя, может быть, на лекциях об этом и говорилось, но что делать сейчас?

Я лихорадочно перелистал фолиант, покопался в монографии.

«При вызове не особо опасных сущностей можно ограничиться семи или трехдневным постом».

Вот это я попал, влетел по полной. Как ребята будут выворачиваться, не знаю, но потеха, похоже, начнется именно с меня, и, возможно, мною же и закончится, в связи с полученной производственной травмой. Сорок дней поста! Нет, ну это немыслимо. Это как секрет вечной молодости: «Бух в котел, и там сварился!»

Ладно, вдохнем поглубже, и подумаем. Мяса я в последнюю неделю не ел, ни к кому не приставал. У меня уже есть шансы.

В конце концов, пост – это воздержание в пище и питье. Если разбираться, то я, конечно, пил, но воздержанно. В обнимку с унитазом замечен не был. Как спать ложился – помню отчетливо. В общем, если повезет, и если вызвать слабенькую сущность, то все еще и обойдется.

Фу, аж в жар бросило!

Главное, эти дурацкие заклятия не перепутать, и в нужный круг стать. Можно, конечно, отказаться. Но как мне потом в глаза учителям смотреть: не успел «хвосты» подобрать, а уже распоясался.

Практическое занятие и День Рождения Тани должны были проходить на разных линиях жизни. Теоретически. Но так не бывает никогда. И в большой жизни будет все то же самое: то пост нарушим, то еще чего. Главное: не сдаваться, а помирать – так с музыкой.

Итак, нужно собраться, сконцентрироваться и ничего не бояться. У меня в запасе еще полчаса. Премудрость вся эта фарисейская больше в голову не лезет. Все ужасы я уже узнал, а перед смертью не надышишься.

Я собрал книги, сдал их, забрал читательский билет, сунул его в карман и понуро поплелся в столовую. Здесь стоял невообразимый гвалт.

Наблюдатели Третьего, Второго и Первого кругов шумно спорили, размахивая руками над тарелками с дымящимся гороховым супом. Я взял поднос, ложку, вилку, стакан, два кусочка хлеба и встал в очередь. На сытый желудок и умирать не так страшно. Через пару минут я встретился глазами с шеф-поваром:

– А, Фернаго. Что: учеба учебой, а кушать хочется всегда?

– Не то слово. – я мотнул головой. – Я бы сейчас быка жареного слопал.

– Что нельзя, то и надо. – понимающе подмигнул повар. – Я так понимаю, что от супа ты откажешься. «Графьев» ведь ждут великие подвиги.

– А что, есть выбор?

– Ясненько. – мне навалили тарелку картошки с тушеной капустой. Подали стакан киселя. – Добавки не дам. У тебя через полчаса подвиг, а желудок будет не отдохнувшим.

– Изверги вы все, а не маги. – сказал я. – А что тогда не тыквенный сок с клизмой?

– Это не продуктивно. – мне на поднос положили пачку «Рондо». – Пригодится. Оно, знаешь ли, сближает с тем, кого вытягиваешь из постели. Понял?

– У нас инквизиция такая, что никакой мятой ее не обмануть. – я достал деньги.

– Ты не понял. Это не для Нектарьевича, а для тебя и собеседника. У них там может быть любое время суток. Ты что, до сих пор никого не вызывал?

– Вызывал, не вызывал. – проворчал я. – Чего пристали к честному наблюдателю? Нам не положено.

– Не положено, а покладено. И не покладено, а зарыто. – шеф-повар только усмехнулся и покачал головой.

– Вот именно. – я отправился к свободному столу у окна.

Форточка была распахнута. С улицы доносились шарканье ног по опавшей листве, шелест шин спешащих машин. В этом привычном шуме мне почему-то чудилось что-то противоестественное, как утром в общаге.

Так, наверное, должен шипеть мировой змей, опоясавший землю. Но, может, это пробуждение шепелявого шельмы, шустро шелушащего шадринские рифмы. Стихи в этом городе должны шипеть, шуршать и рычать: какой город, такие и песни.

Я вздохнул. Всегда так. Накануне чего-то важного я никогда не могу собраться и сконцентрироваться на предстоящем деле, а думаю о чем угодно. Подумаешь – шелест улиц, ну прямо «Болдинская осень»!

Я допил кисель, собрал грязную посуду на поднос и отправился к выходу.

– Васька, привет! – меня догнала Лариса. – Ну что, сдал вчера?

– Типа того.

– А чего тогда серьезный? Фернаго и фундаментальная наука – это вечные и непримиримые антагонисты?

– Практическое занятие у Нектарьевича сегодня. – я подумал и добавил. – У инквизитора. Не по должности, а по сути.

– Ну и что? – Лариска хихикнула. – Ты ведь не ведьма.

– Может быть, я ведьмак. – отмахнулся я. – Соблазнитель и укротитель строптивой нечисти. Этот, как его, суккуб. Или инкуб. Вечно я их путаю.

– Ну, удачи, змеелов.

«Что она хотела этим сказать? – я поставил поднос на моечный стол и вышел из столовой. – Причем тут змеи? Может эти суккубы со змеиными хвостами? Или это просто обычная игра слов, аллегория?»

Всюду уже сновали наблюдатели-студенты с озабоченными лицами. Многие с заплечными сумками или с пакетами, набитыми тетрадями с конспектами и пантаклями.

«Маги, блин, будущее России! – ядовито подумал я. – У каждого второго пятак под пяткой, а в кармане молитва проказнику Локки или рогатому Пану. Никто на себя не надеется. Все ищут земных или небесных покровителей. Они же не понимают мир как свою волю, а воспринимают его лишь как полигон для опытов богов и демонов».

«Стоп! – сказал я самому себе. – Так, чего доброго, скоро вместе с пенсионерами начну брюзжать, что раньше мир был лучше, коммунисты честнее, а чиновники даже боролись со взяточничеством и казнокрадством».

До звонка оставалось еще десять минут. Я поднялся в аудиторию. Почти вся первая подгруппа Пятого круга была в сборе.

«Всем привет»! – сказал я, и плюхнулся за парту на «Камчатку». Это была не уловка, а привычка.

Конечно, на первых партах всегда сидят отличники и зануды, чтобы лучше слушать и видеть. Зато я всегда высоко сижу, далеко гляжу. Отсюда обзор шире. Дальние парты, так же, как и глухая провинция, развивает в людях хоть чуточку неординарных необычный угол зрения, при котором никому не нужно доказывать, что параллельные пересекаются в бесконечности.

То, над чем Лобачевские годами бьются своими лбами, нам уже просто известно. Отсюда видно всех, и в этом есть некоторое преимущество обучения.

Валера Безродный и Николай Симаков будут смотреть инквизитору в рот, и это не плохо. Возможно, они лучше меня познают секреты темного волшебства. А мне достанется нечто им недоступное.

Я буду видеть реакцию всех без исключения. Ведь, я давно в этом убедился: важно не знание, а реакция на слова или просто на жесты человека.

Можно быть безграмотным властелином миров, а можно стать дипломированным гофмейстером, который не верит в свои силы, и потому – так и осядет в стенах какой-нибудь магической школы преподавать основы животного магнетизма.

Наблюдать за ужимками сокурсников много поучительнее, нежели копировать действия любых инквизиторов.

Андрей и Женька сели возле меня:

– Сам-то как?

– Вы, кстати, в курсе, что к практическому занятию нужно было поститься сорок дней?

– И чего ты завелся? – удивился Андрей. – У нас главный кто? Инквизитор. Ты думаешь, он не знает, что пост противопоказан растущему организму?

– Ага. – поддакнул Женька. – Вдруг сегодня бой, а мы перепостились, и пошевелиться не можем?

– Веселитесь? – возмутился я. – Тему-то видели? Вызов астральных сущностей и управление ими. Как вы собираетесь это делать?

– Ну, ты смешной. – пожал плечами Андрей Разумовский. – Это делать будут наши звезды, суперколдуны: мэтр Вуду Николай, и децел-метр Правого Пути Валерий. Или девчонок позовут. Но никак не нас. Мы же элита, которой всегда налито.

– Ваши слова да Нектарьевичу в уши. Нет, ну я бы не дергался, да только он вчера намекнул, что «зачеты» отрабатывать нужно.

– И что? – Женька похлопал меня по плечу. – Ты вчера весь свой строгий и великий пост пустил коту под хвост?

– Ну, не совсем вчера.

– Вот и расслабься. Дыши глубже.

Грянул звонок, и вместе с ним вошел Даниил Нектарьевич. Его походка всегда изумляла меня. Он шел так, словно плыл сантиметрах в пяти над землей, а ноги переставлял по старой привычке, чтобы совсем не атрофировались.

– Здравствуйте, защитники ментального пространства родины. – Инквизитор всегда приветствовал круг чем-нибудь эдаким заковыристым. – Как самочувствие тех, кто наверху?

Все повернулись к нам.

– Спасибо, хреново. – проворчал покрасневший Андрей.

– Очень хреново? – уточнил засмеявшийся Нектарьевич. – Или совсем никак?

– Да они просто молодые еще, не опытные. – фыркнул на первой парте Симаков.

– Николай, я тебя не спрашивал. – инквизитор помрачнел. – Перед богом и предо мной вы все равны.

– Ничего, Даниил Нектарьевич, плох не тот маг, кто лох, а тот, кто и не лох, и не смог. – насмешка сама сорвалась с моего языка до того, как я успел что-либо подумать.

Подгруппа засмеялась. Коля покраснел. Инквизитор поднял открытую ладонь вверх:

– На этом прения и закончим. Ну, так что, Фернаго, ты как: смог или не успел?

Женька присвистнул. Андрей почесал в затылке:

– Даниил Нектарьевич, у него голова болела. Да мы у него были, за аспирином бегали. Честное слово. Он вчера как с защиты пришел – весь зеленый. Когда уж тут в библиотеках сидеть?

Инквизитор сел за стол, раскрыл тетрадь, поводил пальцем по строкам и укоризненно посмотрел на нас:

– А у меня другие данные.

Вот тут побледнел не я один. За пьянку – исключение.

– Я перед занятием зашел в библиотеку и проверил, кого угораздило готовиться в «Альма-матер». Удивительное дело, там сидел Фернаго и с больной головой копался в толстенных фолиантах. – Даниил Нектарьевич смотрел сквозь очки, точно орел, высматривающий жертву. – Ведь что-то Василий почерпнул в умных книжках? Грех этим не воспользоваться. В кои-то веки наблюдатели готовятся к практическим занятиям! За один этот факт можно поставить твердую тройку.

– Что, правда? – Андрей округлил глаза. – Ты был в библиотеке?

– Кривда. – буркнул я.

– Так что скажешь, Фернаго? Поставить тебе «трояк» заочно, или счастья попытаешь?

– Шампанское пьет не тот, кто рискует, а тот, кто хочет праздника. Риск дело такое, что можно без шампанского легко остаться. – сказал я.

Подгруппа замерла. Похоже, я сказал неслыханную дерзость. Хотя, что такого?

– И? – глаза инквизитора глядели мне в душу, они словно спрашивали: «Да, знаю я о вашей пьянке, но мне важнее понять, не трус ли ты, Василий Фернаго? Сможешь ли сейчас и в будущем смело посмотреть в лицо смертельной опасности?»

– А вдруг я «четвертак» заработаю? – я встал. – Я не рискую, просто делаю, а потом смотрю, что из этого получится.

– Ой, дурак! – простонал Андрей.

– Что ж, бери свое добро и спускайся с небес. – Даниил Нектарьевич улыбнулся. – Только не вызывай инфернальных мошек. А ну как они всех покусают?

Подгруппа взвыла от хохота.

– Выскочка. – сухо обронил Коля, когда я проходил мимо него.

– Сам кочка. – отмахнулся я.

Симаков опять покраснел. Нет, ему, явно нужно изучать не чернокнижие негров, а магию коммунистов. Похоже, красное ему к лицу, вернее – всегда на лице.

Я вышел к Нектарьевичу, снял с плеча сумку, достал атаме и прочитал заклятие, рисуя в воздухе символ расширения пространства.

Аудитория резко увеличилась в объеме. Конечно, я мог нарисовать магические защитные круги и без этих фокусов, но больно уж хотелось утереть нос всяким Колям. Знай наших!

– Сколько тайн, сколько загадок хранится в голове Василия Фернаго! – хохотнул удивленный инквизитор, снимая и протирая очки. – Признаться, не ожидал.

– Подумаешь! – фыркнул Симаков. – Носятся со своим Фернаго как со списанной торбой.

Я проигнорировал эту реплику и достал мел.

– Безродный, объясни нам, каким должен быть мел мага. – Даниил Нектарьевич, видимо, заметил какую-то мою ошибку.

Я замер в нерешительности.

Валера встал:

– Мел необходимо освятить. В зависимости от сущности вызываемого существует четыре вида освящения: огнем, водой, землей и солью. Кроме того, у мага должны быть куски мела, обкуренные и посвященные каждому гению всех лунных дней. При вызове сущностей защитные круги рисуют сначала мелом стихии, потом мелом лунного дня и, наконец, мелом, посвященным дню недели.

– Василий, ты какой мел сейчас достал? – в глазах инквизитора плясали смешинки.

– А это, Даниил Нектарьевич, мел судьбы, он – «три в одном».

– Как бы этот мел не обернулся твоим «Дневным позором», Фернаго. Валера, одолжите товарищу свои мелки и, пожалуйста, положите их в правильном сочетании.

Безродный равнодушно пожал плечами, достал три куска мела, перевязал их скотчем, разделяя куски между собой карандашами.

– Браво, Валера. – Нектарьевич похлопал. – Сегодня вы все радуете меня своей сообразительностью.

– Вот так. – Валера подал мне связанный мел. – Не обижайся, я так же и для себя бы сделал. Все три круга рисуются одновременно, равномерно удаленно друг от друга. И перепутать невозможно. Только пентаграммы рисуй своим мелом, каким бы он у тебя ни был. Симпатия вещей – сильная магия.

– Что вы там шушукаетесь? – инквизитор сидел на стуле, скрестив руки на груди.

– Да мы ни чего. – сказал Валера и тут же шагнул на место.

Я нарисовал три тройных круга и боязливо покосился на Нектарьевича. Инквизитор кивнул:

– Все верно.

Я принялся за пентаграммы и руны.

– Кто видит ошибку? – подал голос Даниил Нектарьевич.

– В третьем луче не хватает руны «шин». – проворчал Симаков. – Имя бога пишется на внешней стороне, а имя Христа – внутри пентаграммы.

Я, молча, все исправил.

– Алтаря у вас, естественно с собою нет. – Нектарьевич хлопнул в ладоши и прямо предо мной возник белый куб. – Воспользуемся служебным. И сразу вопрос на засыпку: почему алтарь белый?

– За кого вы меня держите, Даниил Нектарьевич? – покачал я головой. – Белый отражает и потому такой алтарь здесь бесполезен. Он отразит и мой посыл, и посыл вызванной сущности. Он хорош как оберег, но вовсе не как трансформатор.

– Ай, молодец! – инквизитор улыбнулся и щелчком пальцев изменил цвет алтаря. – Ведь можешь, когда захочешь.

– Хотение – есть дар в темнице тела. – пробурчал я и закончил приготовления.

– Мантию? – Нектарьевич встал и подошел к моим напольным художествам. – Или шампанского?

– Белую Тау. Серебряный пантакль. – я усмехнулся. – И кол осиновый, а то вдруг ведьмак или суккуб появятся, а я не в форме.

Инквизитор сразу помрачнел:

– Продолжай.

Я надел мантию, пантакль, достал свой атаме и шагнул в свой защитный круг.

– Ну что ж, Василий, ты сегодня перепрыгнул самого себя. Это даже не тройка, а уже слабенькая четверка с большим таким минусом.

Инквизитор повернулся ко мне спиной и отправился к своему столу. Видимо, он считал, что ни на что большее я не способен. И это было обидно.

Сейчас вызовут в мой круг Симакова, и он продемонстрирует всем высший пилотаж, на который такие недотепы, как я, не способны по определению!

Я мгновенно представил себе торжествующую улыбку Коли, и так гадко стало на душе, как утром – во рту.

На «Камчатке» Андрей показывал большой палец, мол, молодец, дуй скорее на место. Похоже, история повторяется.

Нет, я не желал, как накануне, вызвать баорга, чтобы доказать миру свою состоятельность, я просто хотел довести вызов сущности до логического завершения, пусть все убедятся, что Василий Фернаго – это не просто имя в списке подгруппы круга.

Я поднял атаме вверх, и начал читать заклятие.

– Он начал ритуал! – Симаков вскочил и показал на меня пальцем. – Ему нельзя!

Я скорее почувствовал, нежели увидел, как Даниил Нектарьевич развернулся ко мне, как он прыгнул в средний защитный круг, рядом с алтарем.

– Колька, ну ты ва-аа-аще!

– А что я сказал? Ему ведь, правда, нельзя. Он же не постился. Чего вы молчите? А ну вас! Я ему, может быть, жизнь спас!

Я слышал эту перебранку отстраненно, мне казалось, что это – голоса, записанные на магнитофонную пленку, но летят они из бездонной бочки и эхом отдаются где-то в моей голове.

Останавливаться на полуслове или отвлекаться уже нельзя. Что бы не происходило, заклятие должно быть прочитано полностью. Я не знал этого наверняка, но чувствовал; и проверять, так ли это на самом деле, вовсе не собирался.

Острие атаме засветилось голубой звездочкой. Это был мой первый вызов сущностей и, честно говоря, я не знал, что именно сейчас должно произойти.

Звездочка превратилась в синий шар, сорвалась с клинка и поплыла к Даниилу Нектарьевичу. Шар лопнул и пролился на алтарь.

Инквизитор был напряжен. Его глаза сжались в щелки, я был готов поклясться, что зрачки его глаз стали вертикальными, но особо вглядываться времени не было.

Аудиторию тряхнуло, все три круга вместе поднялись вверх и бешено закружились.

Бабах!

Мы очутились в каньоне. Здесь царила ночь. Звезды над головой сложились в неведомые созвездия. Луна висела над нами как блин.

Я глядел на небо из ущелья и думал, что что-то пошло не так.

Ну, конечно же, как я сразу не догадался: вызов, это когда к тебе приходят сущности, а не наоборот. Может, для этого и нужен был пост?

– Ты как? – Нектарьевич начал незаметно меняться в своем круге.

– Нормально. Только я не понял, это что же: не я вызывал сущность, а сущность – меня?

– Все не так плохо. Скажи: что именно пили вчера?

– Даниил Нектарьевич!

– Васька! Через пару минут будет поздно. Кого нам ждать в гости?

– Ну, водку, как всегда, пивом запивали.

– Ладно, хоть не коньяк – водкой.

– А что, есть принципиальная разница?

– Фернаго! – инквизитор неумолимо перерождался. – Тебе лучше этого пока не знать.

Еще мгновение и Даниил Нектарьевич обернулся не то человеком, не то каким-то темным ангелом. Череп его принял форму римского шлема с гребнем надо лбом. Ладно, хоть перья из гребня не росли. Лицо стало зеленоватым, глаза вертикальными, зрачки красными. Фу, страшилище!

– Нектарьевич? – я уже не знал, кого стоит опасаться больше: спешащей к нам сущности или инквизитора.

– Что?

У меня отлегло от сердца. Учитель остался сам собой, он просто поменял внешность, как костюм, оставив неизменной свою суть.

Над ущельем кто-то взвыл.

«Началось». – понял я.

С нависающей над нами скалы в мой круг сорвался огромный волк. Я качнулся в сторону, но из пентаграммы не вышел. Волк приземлился на лапы подле наших кругов, ощерился и угрожающе зарычал.

Все шло не по правилам, все в этом вызове встало с ног на голову. Сущность не может пройти черту круга, но почему же алхимики никогда не защищались с неба? Вот еще один демон свалится мне прямо на голову – и все, одним студентом на земле станет меньше!

Зверь прыгнул на меня.

«Нельзя покидать круг!»

Волк перелетел сквозь мерцающую стену моей защиты.

Клыки щелкнули у меня возле горла. Но я инстинктивно успел выкинуть перед собой руку, и зверь напоролся на атаме.

Я почувствовал, как энергия хлестнула из моего мозжечка в лезвие, а через атаме разорвала сердце зверя. Я ощутил, как задрожали мои руки, лицо, все тело от перенапряжения: «Agape»! И я упал на спину, увлекая за собой и напавшего.

Волк захрипел, ослабил хватку. Через мгновение я почувствовал облегчение: это Нектарьевич стащил с меня волчий труп:

– Молодец. Но это только начало.

Я мотнул головой. Теперь с инквизитором мы были в одном круге, спина к спине. Волк светился фиолетовым светом у наших ног, но не исчезал.

– Почему он не тает? – спросил я про зверя у Даниила Нектарьевича.

– Потому что он не голограмма, а часть души.

Я не понял, но промолчал.

– Поверье северных индейцев гласит, что в сердце человека ведут схватку два волка: белый и черный. Белый – любовь, а черный – ненависть и жажда мести. Не змей и орел, как вас учили, не нижнее и верхнее, а именно два волка: две абсолютно одинаковые сущности, только с разной эмоциональной личностной оценкой.

– А этот серый, обыкновенный, два в одном, дитя любви и ненависти. – усмехнулся я.

– Все может быть. – инквизитор напрягся. – Это был твой ритуал, тебе виднее.

«Он что, намекает, что мы провалились в мое подсознание?»

На утесе появилась волчица. Я так подумал, потому что она была и ростом поменьше, и загривок ее был не таким жирным.

Увидев нас, она задрала голову и завыла.

Мы тоже посмотрели в небо. Луна казалась какой-то странной, точно живой.

– Созывает стаю? – я содрогнулся от ужаса, осознав, что волки могут оказаться живыми хищниками и ни какие круги от них не спасут.

– А теперь представь, что это не мы их вызвали, а они – нас. Но что-то у них не сработало и вместо простого устрашения, их колдун кинулся в драку.

– А вызвали нас для того, чтобы поработить?

– Фернаго, не будь ребенком. Ты сам обряд совершал для чего? Чтобы получить слугу вроде зомби, но не кормить его и не платить за услуги. Это – идеальное рабство. Для этих целей люди создали роботов и машин, именно для этого они пытаются клонировать идеального солдата.

– Данил Нектарьевич. Я, это. Я совершил обряд не для порабощения.

– Да уж вижу. – проворчал инквизитор. – Для демонстрации способностей.

– Я только хотел доказать, что не хуже Симакова.

– Но и не лучше. Просто – другой. Прими это, и живи спокойно.

– Легко вам рассуждать… – проворчал я.

И в этот миг со скалы на нас кинулась волчица.

А вот дальше произошло такое, от чего я чуть не поседел на месте.

Даниил Нектарьевич оттолкнулся от земли и из спины его, разрывая ткань пиджака, расправились орлиные крылья. Мне стало не по себе.

Кто мой учитель на самом деле? И кто я сам, если со мной так нянчатся? Любить-то меня не за что. Я ведь ходячая энциклопедия проблем.

Они сшиблись в небе надо мной: волчица и инквизитор. Я ожидал, что Нектарьевич воспользуется клинком или защитной магией. Но учитель вдруг выкинул из рукава рыболовную сеть, и волчица вмиг оказалась в плену.

Учитель спустился в круг, осторожно опуская пленницу.

– Не понял? – возмутился я. – Если сейчас стая объявится, следить за сетью будет некогда. Не думал я, что магия и жалость вообще пересекаются.

– В ком-то пересекаются амбиции и раздолбайство, и – ничего.

– Простите, Даниил Нектарьевич.

– Стаи не будет. Я же тебе популярно объяснил: в душе каждого только два волка. Оба перед тобой.

– И? Я завалил практическое занятие?

– Ты пока только зверей валить научился. – хмыкнул инквизитор. – Да и то с большого перепуга и бодуна.

– Я же не специально.

– Ну, конечно, грех защиту курсовой не обмыть. Это само собой. – инквизитор усмехнулся. – Все, бери шинель, пошли домой.

– То есть как? – я опешил. – Нас занесло черт знает куда. Нужно ведь заклятия читать.

– Ну-ну. И какие? Это не ты вызвал сущность в наш мир, а тебя втянули. Кстати, куда?

– Наверное, в мир сущностей.

– От скромности, Фернаго, ты, точно, не помрешь!

– Ну, не знаю. – я пожал плечами. – Я обряд совершаю впервые в жизни.

– Да ну? – Даниил Нектарьевич удивленно обернулся на меня. – Самый великий разгильдяй Пятого круга, притча во языцех, и ни разу не баловался вызовом? Это ты Марку Захаровичу расскажи.

– Да, правда. – я обиделся. – Вечно так: врешь, и все верят. Но стоит только слово правды сказать, тут же у всех рождаются подозрения!

– Ладно. Мы провалились в душу того, кто пожелал тебе добра.

– Это звери – добро? – я даже покраснел от возмущения.

– Не кипятись, Василий. Если бы нас не втянуло в мир этой души, то, ты прав, мы бы оказались в мире сущностей. А там бы двумя волками дело не ограничилось. Неужели ты до сих пор не понял, что твой главный козырь в этой жизни – безграничное везение? Но, Фернаго, пора бы поумнеть и, хотя бы для разнообразия, научиться создавать запасные пути и страховки. Однажды везение может иссякнуть, и все – привет маме.

Инквизитор взлетел в воздух, подхватил меня за руки и взмыл на край утеса. Он поставил меня над ущельем:

– Подожди! – а сам спустился вниз, к волкам.

Нет, я иногда совершенно не понимаю инквизицию. То они жгут ведьм целыми деревнями, то каких-то волков позорных спасают!

Даниил Нектарьевич сделал несколько пассов руками над мертвым зверем и волк зашевелился. Инквизитор взлетел. Волк глухо зарычал. С пальцев учителя в сеть метнулись струи синего пламени…

Через мгновение они терлись друг о друга: волк и волчица, а мне почему-то стало стыдно за себя и неловко.

Ну, правильно, кто-то спас нас, втягивая в свою душу, а мы тут резню устроили.

А не то же самое человечество делает в душе бога? Деревья рубит, в реки гадит. Неужели бог это тот, кто спас нас, демонов, впустив нас всех в свою душу? А почему бы и нет?

Через мгновение инквизитор стоял передо мной. Лицо его было изможденным:

– Ну что встал, гений недоделанный? Пошли.

– Чего ругаться? – заершился я.

– На правду обижаться глупо. – Нектарьевич улыбнулся. – Здесь, пока мы одни, я скажу тебе, Фернаго: да, ты гений. Но талант нужно шлифовать. Уголь превращается в алмаз только при соответствующей обработке и при высоком давлении. Понял? И учти: при свидетелях я этого повторять не буду.

На этот раз я покраснел до кончиков волос. Не ожидал я от инквизиции таких похвал.

– Магия, как и счастье, – это единение тела и души, знаний и чувств. Любой перегиб в любую сторону губит истинный талант. Тебе, как никому иному, нужно учиться, Вася. Кстати, что думаешь делать прямо сейчас?

– Как что: идти. Вперед. К той скале.

– Тогда чего ждешь?

И мы пошли.

Огромное ночное небо смотрело на нас россыпью звезд. И меня не покидало странное ощущение, будто мы превратились в букашек под микроскопом, а сокурсники разглядывают нас и удивляются.

Горная площадка была голой: ни травинки, ни кустика. Только камни.

– А почему у него такая душа? – я высказал вслух риторический вопрос, даже не ожидая реакции на него, но Даниил Нектарьевич посмотрел мне в глаза и ответил:

– Когда человек много страдал от унижений, когда ему не хватало любви и понимания, душа его вполне может зачерстветь и обернуться камнем. Это не простая риторика. В мире нет ни одного понятия, которое человек выдумал сам. Все где-то уже есть.

– Выходит, мне помог тот, кто сам сильно страдает? Ни Андрей, ни Женька не подходят на эту роль.

– Что мы знаем друг о друге, Фернаго? Невидимые миру слезы каждый из нас проливает в полном одиночестве.

Я промолчал.

– Кстати, почему мы идем именно к этой скале, а не к той, что слева? – инквизитор опять начал меня пестовать.

– Она выше, ближе к сути.

– Сам догадался или прочел где?

– Даниил Нектарьевич, ну что вы, ей богу? Я и в школе не знал, как выглядят всякие «еры» и «яти». Конечно, придумал.

– Сознался. – инквизитор мотнул головой. – Но помни, что в чужих мирах, так же, как и в внутри собственных, всегда приходится взвешивать правду и ложь. Иногда честность может стать причиной гибели.

И снова Нектарьевич распахнул крылья, подхватил меня за руки, и взмыл на самый верх скалы:

– Пешком мы бы долго карабкались.

Мы оказались у подножья выступа, к которому был прикован вампир. Обезумевший от голода взгляд чудовища остановился на нас слегка заинтересовано.

– Это суть нашего спасителя? – удивился я.

– Возможно. – пожал плечами Нектарьевич, и поднес к моему лицу медное зеркало, лежавшее до этого у него в нагрудном кармане. Из отражения на меня смотрел то ли гоблин, то ли неандерталец: заросший, безобразный дикарь. – Мы все здесь такие колоритные, какими нас видит эта израненная душа.

– Понятно. – проворчал я. – Но я не Василиса Прекрасная, чтобы всяким страшилищам аленькие цветочки дарить.

– Скажи спасибо, что ты здесь не василиск. – хмыкнул инквизитор и показал в небо.

Прямо над нами зияло отверстие. Это был выход в реальный мир. Подняться к нему можно было лишь по ступеням лестницы, обвивающей эту скалу. Но пройти нужно было возле зверя, в пределах досягаемости его клыков и когтей.

– Ну, Василий Ужасный, что ты будешь делать? Теперь твои шаги не оцениваются. Нападешь, развяжешь вампира или попытаешься проскользнуть мимо? Только честно?

– Я бы лучше не рисковал. – вздохнул я. – Душа это или зверь подсознания, или заточенный разум – не известно. А ну как укусит? Что тогда станет уже с моей душой? А вдруг – это суть нашего спасителя, не душа, а его физиологическое естество, ждущее, когда полная луна позволит цепям упасть?

Вампир точно понял мои слова и заревел, дергаясь в своих оковах.

– Разумно, Фернаго. А вдруг эта душа сама заковала себя и никакая луна не способна перерезать звенья этой цепи? Возможен такой вариант?

– Ну, не знаю.

Даниил Нектарьевич подпрыгнул, расправил крылья и взлетел:

– А теперь усложним задачу. Если тебя один раз спасли таким экстравагантным способом, втягивая в душу, то, возможно, это повторится снова.

Я вдруг понял, что смертельно устал от всех этих испытаний. Мир, в котором нет стабильности и основы страшен своей непредсказуемостью.

Возможность всего, на самом деле, оказалась непосильным бременем. Бесконечность чуда – ярмо, которое уже не радует, а лишь гнетет.

Я подпрыгнул как учитель, но крылья из спины у меня не прорезались. Ну, понятно, друзья знают меня как «пофигиста», в их душах я могу «только водку кушать да актрис пугать». Летают у нас только музы, поэты и инквизиторы.

Стоп! Что я думал о поэзии в столовой? Взлететь или сразу вернуться в реальный мир можно при помощи заклятий, но если они неизвестны, их можно придумать. Для усиления эффекта заговоров испокон веков использовали ритмическую речь или стихи.

В каждом городе, чисто теоретически, должен быть свой ритмический рисунок заговоров, он должен походить на все прочие, но иметь индивидуальные малозаметные отличия, как рисунки линий на человеческих ладонях.

Думаю, все важные заклятия спрятаны от непосвященных в общеизвестных строчках.

В Шадринске стихи должны быть шепелявыми и рычащими одновременно. Что-нибудь вроде: «В души моей полисемию ворвался чопорный мессия»[1]. Или: «Растяжку жил и сухожилий упорный делает колхозник»[2].

А есть ли у нас, вообще, поэты, кроме тех, кто пишет поздравления к юбилеям?

Нектарьевич спокойно ожидал меня наверху. Я топтался неподалеку от прикованного стража. Наверное, пока мне ничего не угрожает. Возможно, на лекциях нам давали тексты для заклятий, а меня или не было, или я витал в облаках.

Удивить бы сейчас Нектарьевича чем-нибудь заковыристым.

Но в голову лезли одни детские стишки.

Предположим, что в Шадринске может жить один несчастный, мнящий себя поэтом всех времен и народов, и звукопись его должна быть совершенной, но отвратительной. И этот поэт должен быть маленьким, затравленным энергетическим вампиром, пытающимся через стихи сбросить с себя те цепи, которые сам же и одел.

Сначала этот человек непременно унизит и оскорбит всех, кто балуется рифмоплетством, таких же мужичков, как и он сам. Надо же как-то выделиться из толпы. Но, расправляясь с врагами, он породит лишь жалость к самому себе.

А еще, для полноты картины, его друг может украсть у него литературную славу, чтобы этот поэт в полной мере испытал всю прелесть творческой жизни.

Впоследствии именно такой человек и породит что-нибудь черное и колдовское, притягивающее внимание своей уникальной мерзостью, причем создаст он это случайно, но обязательно в противовес своему учителю, который будет его антиподом: высоким, спокойным энергетическим донором.

Не хватает только принцессы, из-за которой нужно сразиться на мечах. Вот в истории Блока и Бугаева такая дама была.

Конечно, все это я придумал только что, а в жизни ничего такого не было, и нет.

Но если бы такой человек существовал, то он бы написал… Написал…

«По оврагам враги начертили круги».

Ага. В общем: «Четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж».

Нет, не придумать мне ничего. Так трудно вспоминать то, чего никогда не знал!

Я подошел к вампиру поближе:

– И как оно, ваше ничего?

Зверь молчал, возможно, он не умел говорить. В небе надо мной парил Даниил Нектарьевич. Нет, не может этот безумный сторож ничего писать. Он только кровушку пьет да нервы людям мотает. Скотина, а не царь. Да, друзья у меня, похоже, еще те. А, все-таки, жаль бедолагу.

Я колебался. Взлететь не получалось, проскочить – не удалось бы: лапами он сбил бы меня.

Можно было попытаться освободить зверя, столкнуть его на нижние ступени, а самому прорваться наверх. Никакой магии, лишь скорость и везение. А убить его – нет, один раз я уже отразил нападение волка. Убивать связанных – подло.

Я ударил своим атаме по цепи. Оковы упали, словно были не из железа, и вампир незамедлительно кинулся на меня. Ловким движением он выбил священный нож из руки, подсек меня, повалил на спину. Я ощутил смрадное дыхание зверя. А, может, Нектарьевич ошибся: не душа это, а простой натуральный вампир?

У моей шеи глухо лязгнули желтые зубы. Я мотнул головой и серебряный пантакль стукнул врага по скуле. Вампир взвыл и ослабил хватку. Я воспользовался этой секундной заминкой, и оказался верхом на звере, при этом пантакль упал врагу на лицо. От шерсти вампира повалил едкий дым паленой кожи.

– Оставь его! – Даниил Нектарьевич схватил меня за шиворот, и поднял нас обоих вверх. – Да брось ты его!

Я потянулся к атаме, схватил его и только потом разжал пальцы на глотке врага. Вампир шмякнулся на камни.

Мы взлетели.

Зверь подскочил, задрал голову вверх и завыл, точно побитая собака. Похоже, он не догадывался, что можно продолжить преследование по ступеням, высеченным винтовой лестницей вкруг горы.

– Почему ты просто не взлетел за мной следом? – инквизитор, похоже, знал ответ.

– Бог не дал мне крыльев.

– Мне тоже.

– Я пытался. – проворчал я. – Но почему-то Фернаги не летают, как инквизиторы.

– Угу. – усмехнулся Нектарьевич. – Кони тоже так думали, пока не встретили пегаса. Мы то, что сами о себе думаем. Ты хотел помочь другу? Молодец. Тяжеловоз – лошадь медленная, но нужная.

– Да ну вас всех на фиг! – сказал я. – Пусти меня, инквизитор.

И в тот же миг Нектарьевич разжал пальцы, но я не упал. Я висел в воздухе, но крыльев за спиной не чувствовал.

– Я думал, что нужно прочитать заклятие или сочинить мерзкий стишок. – принялся я оправдываться. – Я даже представил себе, каким может быть судьба графомана, создавшего такое заклятие, но ничего в голову так и не пришло.

– Второй твой талант, Василий, после везения, это – способность не думать, там, где необходимо; и размышлять, там, где это излишне.

– Так я еще на Пятом круге.

– А кругами это не меряется. Ты лучше вниз посмотри, напоследок.

То, что я увидел, поразило меня до глубины души. Вампир стоял на коленях и протягивал к нам руки. Он молил о помощи, а из ладоней его капала кровь. Это открылись стигмы.

Как вампиры могут сочувствовать, сопереживать Христу? Это немыслимо, это нарушает все общепринятые религиозные постулаты. Я видел невозможное.

– Уходим. – сказал Даниил Нектарьевич, и мы вылетели в светлый проем.

Переход из иного мира в реальность прошел мгновенно и безболезненно.

Вокруг моих меловых кругов толпились сокурсники.

Валера и Коля, Женька и Андрей обнажили ритуальные ножи, образуя над нашим кругом синюю призму. Они вытягивали нас из мира сущностей. По их лицам текли капли пота.

Остальные стояли, закрыв глаза, сцепившись руками, образовывая вокруг места происшествия живую стену.

– Всем спасибо. Все молодцы. – сказал Даниил Нектарьевич. – Практическое занятие окончено.

Наблюдатели облегченно вздохнули, увидев нас живыми.

Я вышел из круга и облизнул пересохшие губы. Оказывается, мир не всегда такой, каким мы его видим каждый день.

Я посмотрел на Симакова с Безродным:

– Спасибо вам. И вам. – я повернулся к Женьке с Андреем. – И всем.

Я снова оглянулся на Николая. На мгновение мне показалось, что я вижу глаза вампира, глаза зверя с открывшимися ранами.

– Слышишь, Симаков. Тебе отдельное спасибо. И прости меня, если я тебя чем-нибудь обидел. И это, – я сунул руки в карманы и почувствовал, что там до сих пор лежит пачка «Рондо». Я достал ее, вскрыл и предложил Коле, – за примирение.

Симаков настороженно посмотрел на меня, пытаясь понять, смеюсь я над ним или нет. Помедлив, Коля взял таблетку.

– «Рондо» – оно сближает. – сказал Женька. – И нам дай, не жмоться.

Спиной я почувствовал довольную улыбку инквизитора. Похоже, учитель, этот старый лис, с самого начала все знал. Тяжело учиться у истинных магов.

[1] «В души моей полисемию ворвался чопорный мессия». Сергей Сергеев, Шадринский поэт

[2] «Растяжку жил и сухожилий упорный делает колхозник». Сергей Чепесюк, Шадринский поэт

В формате флэшки

Мы сидели во внутреннем дворике лицея на старых лавочках и курили.

– Вот такая загогулина. – сказал я, завершая рассказ о том, как провалился в душу Николая Симакова.

– В общем, сущности ты так и не видел. – резюмировал Женька, затягиваясь. – И не факт, что сможешь ее вызвать, а уж тем более – ею управлять. Но, с другой стороны, есть повод помириться с Симаковым, а его лучше иметь сторонником, чем врагом.

– Я с ним не ссорился! – возмутился я. – Просто не всем же быть птицами высокого полета!

– Ты, Вася, это брось. – сказал Андрей. – Женька дело говорит. Тебе, может быть, и в самом деле, жизнь спасли, а ты тут перед нами хвост распустил. Извини, но это Коля опять герой, а не ты.

Я надулся:

– Еще друзья называются. Вместо того, чтобы поддержать, они лишь ужалить побольнее норовят.

– И, к тому же, Николай с Валерой правильно вызовут, и правильно укротят любого демона. А мы все трое – так, волшебники от бога, но не от науки. Каждому – свое.

Я прекрасно понимал, что друзья правы, что наш раздор с Симаковым возник на пустом месте и этот случай – прекрасный повод для примирения. Но душа все еще как-то вяло сопротивлялась и брыкалась. Я, по привычке, ожидал от Коли гадостей. Где-то в глубинах подсознания я подозревал, что этот «ход конем» мог быть продуман как первый шаг хитрой западни. Удар в спину – я не столько боялся этого, сколько не желал, чтобы со мной такое произошло.

Да, Симаков спас меня, но теперь я знал его душу, а этого истинные маги очень не любят. Теперь я мог угадать его истинное имя, и получить тем самым над Николаем необъятную власть. Но это только в том случае, если Симаков был искренним. А это далеко не факт. Не может человек, интересующийся темным искусством, быть предельно искренним. Первое золотое правило победителя: «Не верь, не бойся, не проси», ставшее девизом «зеков» на самом деле пришло именно из темной школы магического искусства.

Да что там мудрствовать? Взять меня самого. Спас бы я Симакова? Вопрос, конечно, интересный. Нет, я не законченный злодей, но помогать врагу, чтобы этот враг, впоследствии, меня раздавил, не в моих правилах. По себе людей не судят, но заподозрить Симакова в наивности или святости – это просто глупо.

Даже если предположить, что у Коли какая-то душевная травма, из-за которой он замкнулся в себе и стал пробиваться к высотам темного мастерства, это не повод для жалости. Пожалей змею, отвернись, расслабься, и тут же испытаешь прелесть ее ядовитых клыков.

Возможно, Симаков – настоящий вампир, ставший таким из-за проклятия, и теперь мучительно ищущий в черной магии путь к спасению от своей темной половины души, но помочь он может себе только сам. Симаков оказал мне услугу, но рядом со мной был инквизитор, и даже без помощи сокурсников я бы вполне обошелся. Николай изначально ничем не рисковал.

А, кроме того, как более искусный колдун, Коля вполне мог создать для меня мираж, альтернативную историю, в которой его душа мучается, причем так достоверно, что на эту подмену мог закрыть глаза Даниил Нектарьевич, до тех пор, конечно, пока не всплывут какие-либо несоответствующие факты. В том, что инквизиция якобы что-то не видит, заключается один из приемов педагогики. Нас изначально всегда ставят на стезю скольжения по грани немыслимого.

Вопрос: зачем Кольке добиваться моего расположения таким сложным путем? Ответа два.

Возможно, первый шаг к примирению не дает сделать гордыня.

Но, может быть, я либо что-то умею на интуитивном уровне, либо что-то знаю от родителей такое, чего не хватает Симакову. Тогда ухо с ним нужно держать востро. Примирение и дружба – это далеко не одно и то же.

– Вы, ребята, конечно, правы. – я пожал плечами и загасил сигарету. – Симаков как враг – человек опасный. Но и как друг – он не очень-то надежен. Не верю я в этот спектакль с оборотнями, прикованными к скале души цепями воли. Все это похоже на дешевый опереточный театр. Коломбины, Пьеро, истекающие клюквенным соком, и все в этом же духе.

– Ну, ты, Васька, прямолинеен, точно броненосец. – фыркнул Женька. – Врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает. Красиво все это, но глупо. Тебя кто с ним дружить заставляет? А на счет первых шагов: Колька – гордый, но ты-то нормальный. Уступи ему, тем более, что это никак не ущемляет твоих интересов. Если же он хочет узнать нечто из того, что ты тоже не знаешь, а можешь лишь почувствовать, так цени себя: отдавая, обретаешь.

– Никогда я этого не понимал. – Проворчал я. – Ладно, пошли, Захарович ждать не станет.

На второй этаж мы поднялись вместе со звонком.

Марк Захарович вошел в аудиторию сразу после нас:

– Ну, друзья мои, сегодня у нас вводная лекция. Конечно, некоторые наблюдатели вполне могут обойтись без подобных занятий. Я никого не держу. Но мне придется излагать материал, которого нет в учебниках, и уж, точно, не «нарыть в Интернете». Поэтому передайте всем: меня не интересует наличие или отсутствие вас на моих лекциях, мне все равно, что у вас записано в тетрадях, пусть даже там будут карикатуры на меня. Но на экзамене я никому спуску не дам. Дисциплина у меня на вашем круге прозаичная и невыносимо скучная, но без нее следующего круга вам не видать: зарубите это себе на носу. Техника безопасности – это ключ не только к успеху и процветанию, но и к вероятности дальнейшей жизни.

Мы на «Камчатке» хихикнули.

– А самым умным, тем, что вечно парят в облаках, напомню, что не успей сегодня Даниил Нектарьевич прыгнуть в круг, начерченный Фернаго, боюсь, что одним балбесом в лицее стало бы меньше. Надеюсь, это всем понятно?

Я покраснел. Эх, как быстро разлетаются слухи. Хотя, чего ж тут удивительного? Встретились два профессора на кафедре и перекинулись парой слов.

– Итак, многие из вас беспечно относятся не только к магическим ритуалам, но и к безопасности своего информационного биополя. Что я имею в виду? А все просто. Компьютеризация захватила мир в железные тиски. Крупные города стали «Интернет-зависимыми». Вот скажи-ка, Фернаго, что стало символом Интернета?

Я пожал плечами:

– Сеть одна, а программ и навигаторов продвижения по ней – сотни.

– Вот именно! – Марк Захарович торжествующе тряхнул чубом. – Вас даже не удивляет, что людей затягивают в сеть. Интернет соревнуется с пророками в улове человеческих душ, и, надо сказать, весьма успешно. А, скажем, на антивируснике «Доктор Веб» нарисован паук.

– А на панде – медведь. И что? – пожал плечами Валера. – А на «Антивире» – зонтик, и все это лишь понятные человеку символы – не более того. Паучья символика вовсе не единственная, но наиболее понятная.

– Безродный, истинный маг не должен замыкаться на своем внутреннем знании и не обращать внимания на изменения в пране нашего мира. Вы не задумывались над тем, что однажды схоластическое знание утратит силу так же, как ее лишились в свое время олимпийские боги. И тогда придет время новых богов, которые сомнут приверженцев академической науки. Вы не задумывались над тем, что в мире уже не зарождается, а укрепляет свои позиции новая техногенная магия. Адептов у нее миллионы. А программисты и сетевые администраторы – это всего лишь шаманы, камлающие на священном языке «бейсик». А управляет всей этой махиной тот, кто в центре всемирной сети. Я думаю, там должен жить вовсе не плюшевый мишка. Неужели вам нужно повторять, что сотни людей, мыслящих в одном направлении могут не только править нашу реальность, но и создавать в ней свои потоки. Однажды внутри Интернета, на стыке информационных полей, вне определенных физических винчестеров родится чудовище. Оно станет питаться нашими мыслями. Я почему-то больше чем уверен, что эта новая сущность примет тот образ, к которому все уже привыкли. В тенетах живут только пауки. А пользователи им нужны будут для еды.

– Да слышали мы эту страшилку. – подал голос Андрей. – И восстанет технический разум машин на ум человеческий и начнется революция. И из матрицы выйдут пижоны на «Пежо», и начнется великая бойня.

– Но кто может опровергнуть постулат: «Армагеддон это не шутка творца, а компьютерная сетевая игра». Стоит одному «юзеру» ее запустить, и ни один ативирусник ее не остановит, потому что определять степень опасности программы будет не человек, а машина. – Марк Захарович усмехнулся. – И что смешного в том, что современный уровень графики позволяет полностью создать любого мыслимого и фантастического анимационного зверя. Если раньше мы утверждали, что события «Апокалипсиса» – имеют ярко выраженную символическую сущность, то в современном мире мы вполне можем столкнуться с «виртуальным» концом света.

– Простите, Марк Захарович, но это все просто демагогия. – поднялся со своего места Симаков. – Магия вечна именно потому, что все ее достижения были сделаны людьми, у которых душа и разум заключили между собой пакт о ненападении. Для магии нет разницы: олимпийцы пред тобой, языческие кумиры или персонажи христианской мифологии. Маг просто примет новую, изменившуюся реальность, и будет жить в ней так же, как и в мире, который от нас уходит. Для нас цифровая реальность – это включенный компьютер. Но что будет, если я просто выдерну шнур из розетки? Все, конец конца света. А если посмотреть на проблему более глобально, то получается совсем смешно: стихия разрушила ГЭС, оборвала высоковольтные линии. А в это время в Соединенных Штатах бесчинствуют Чужие и Хищники. Весь мир в панике, и только Саратовская область сидит без света и потому ничего не знает. Чужие побеждают Хищников. Хищники истребляют создания Спама, и среди них начинается борьба за власть. В «Виртуальном» мире полыхают континенты. Реальность подстраивается под обезумевший ритм игры. Мир гибнет! И только в Саратовской области по-прежнему нет электричества и потому там полное благоденствие и процветание.

– Вот именно! – Захарович удовлетворенно потер руки. – Вот вы и попались на бытовом уровне. Это все ниже нашего достоинства! Магия – это ключ к управлению, а реальность – поле для наших экспериментов. Вы нарушаете правила игры, Николай Симаков, и за это рано или поздно мир накажет вас. Я учу вас защите от бытовой магии, от того, к чему вы настолько привыкли, что сам факт угрозы из этого места кажется вам несуразицей. Я учу вас не спать, а видеть этот мир широко раскрытыми глазами.

– Ну конечно. – возмутился Коля. – Давайте всего бояться. Вдруг из платяного шкафа выскочит сотрудник «Корпорации Монстров» и начнет вас пугать до смерти? Простите, Марк Захарович, но мы нуждаемся в реальных научных знаниях, а не в страшилках в духе «фэнтези».

– Вот как? – Марк Захарович потер лоб. – А не сбить ли с вас спесь, Николай? Как на счет того, чтобы показать всему кругу, насколько вы круты, а, Симаков?

– Смотря, что потребуется. – Коля явно занервничал.

– Нет, я не такой кровожадный, как Святая Инквизиция. У меня все настолько провоняло «бытовухой», что даже в Департаменте поговаривают о моем несоответствии занимаемой должности. Ну же!

– Не надо брать меня «на понт», Марк Захарович!

– Упаси боже! – профессор достал платок и вытер слегка увлажнившиеся глаза. – И что это за жаргон? Мы с вами в лицее, господа, а не в исправительном учреждении. Ну, так как, Симаков, сыграем? В компьютерную игру.

– На моем ноутбуке? – уточнил Коля.

– На чем угодно. Симаков против безумных байтов. Николай против абсолютного оружия толстозадых бюргеров, обожравшихся попкорна. Звучит?

– А в чем подвох?

– Игра разработана магом, Коля. Если ты выиграешь, то мои лекции тебе ни к чему. Иди с богом на следующий круг без зубрежки и экзаменов. Ну а на нет, и суда нет. Что, Симаков, поджилки трясутся?

– Вот еще.

– Можешь взять себе напарника. – Марк Захарович покрутил в руках авторучку. Игра писалась специально для моего курса. В нее можно играть как угодно и в любом составе. Но хочу предупредить: ни один выигравший… как бы это сказать.

– Не выжил? – усмехнулся Симаков. – Ой, как страшно!

– Нет, дело не в этом. В игре невозможно погибнуть физически. Только все после нее начинают прилежно учить правила безопасности. Это, если хочешь, моя рекламная компания. А чтобы остальным не было скучно, круг будет наблюдать за геройством Николая по локальной сети. Так как, это лучше, чем полтора часа скрипеть ручками?

– Идет. – Симаков достал из сумки ноутбук, подключился к шнуру с фильтрами, протянутому вдоль всего класса.

– Фернаго, раздайте всем «Bluetooth» и тем, кто забыл свои «ноутбуки» дома – дежурные.

Я встал и прошел мимо парты Симакова:

– На фиг тебе все это?

– А ты не понял? – Коля победно усмехнулся. – Зверь внутри нас должен быть убит или приручен. Третьего не дано. Он мне надоел, Вася. Так же, как и ты.

Когда все расселись, включили ноутбуки, Захарович достал из кармана связку ключей, на которой вместо брелка болталась обычная водонепроницаемая флэшка последнего поколения.

– Оба-на! – Андрей толкнул меня локтем. – Ты это видел? Вот профессура дает. Не ожидал. Нет, ну там Чаша Грааля, Копье Судьбы, Книга эпохи войн Йуд и Мэм – это куда ни шло, но флэшки в руках магистров – это фантастика.

– Бытовая магия. – буркнул я. – Я бы больше удивился, если бы у Захаровича флэшки не оказалось.

– Ты у нас эксперт, тебе виднее. – фыркнул Андрей.

– Тише вы, умники. – шикнул Женька. – А то нас всех выставят, и самое интересное пропустим.

– Ах, да, ты уже у нас игрок! – набычился Андрей.

– Эй, вы там, наверху! – Марк Захарович постучал авторучкой по столу. – Не шепчитесь!

Николай тем временем вставил профессорскую флэшку в разъем USB. По всем мониторам побежал поиск «автозапуска».

Все напряженно смолкли. Экраны синхронно зажглись фейерверком.

С заставки на нас смотрел супербоец невидимого фронта.

– Круто. – сказал Женька.

Из колонок, встроенных в стены аудитории, громыхнула музыка военного марша.

Золотой орел взметнулся со скалы прямо на гигантского змея.

«Много лет шла битва между добром и злом. В итоге все мы оказались в трясине этого мира. Но сакральные знания еще не потеряны. Станьте посвященным в удивительные тайны мироздания, но сначала помогите волшебнику составить для вас зелье Посвящения. Старичок собрал все ингредиенты, но забыл в библиотеке книгу с заклинаниями. Найдите и принесите ее волшебнику».

– Типа, квест. – Женька почесал переносицу. Только какой-то неправильный. «Бродилка» обычно сочетается со «стрелялкой». Только какие враги могут быть в библиотеке, вот в чем вопрос?

– Бытовая магия. – ехидно проворчал Андрей. – Вот вы не знаете, а под ободком унитаза живут микробы и злые духи, служащие верой и правдой эгрегору тотального разрушения. Они начинены микрочипами и в нужный момент они детонируют. Бабах! – Самый страшный взрыв в истории человечества. И все: черные и белые маги стоят по колено в фекалиях. Спасения нет! И только Николай Симаков, который принесет «Доместос», вернет миру первозданную чистоту! А поможет ему в этом супергерой нашего времени, сантехник-эзотерик, почетный член всех лож… Э… Да Захарович и поможет.

– На «Камчатке»!

– Да мы ничего, Марк Захарович. – сказал Женька. – Мы по сюжету игры хотели сделать замечание. Половина обычных студентов не станет в это играть сразу же после подобной заставки. Здесь нет интриги. Да и динамика пока еще предположительная, типа за «Посвящением» непременно последуют другие миссии. Игра должна цеплять. А ваше творение, Марк Захарович – коктейль. Это я вам как геймер говорю.

Круг притих.

– Саму игру придумал не я. – Захарович обаятельно улыбнулся. – Мои сугубо специфические знания позволяют мне позаимствовать из выключенного компьютера Белого Дома всю их базу данных, но они же мешают мне самому создавать даже простые анимашки.

Женька покраснел:

– Я вас и не упрекал.

– Да это не важно. Главное, что вы идете мне навстречу. Вот вы, Пятый круг, будущий цвет магической мысли. Один из вас внесет в фундаментальную науку новое практическое мышление. Другой добьется выдающихся успехов в астральном клонировании, но он только перед смертью поймет, насколько опасны его опыты для магического содружества. Третий прославится как лучший маг-программист. Имя четвертого станет нарицательным, даже архетипом. Вы лучший круг в моей жизни.

– Да ладно леща задвигать. – сказал Коля, и нажал «старт».

– Умный профессор всегда и всем говорит одно и тоже. Я программирую вас всех на успех, ну а вы уже сами откликаетесь на мой посыл или нет. Хотя, в этом конкретном случае с вашим кругом, я искренен. – Марк Захарович прошелся возле своего стола. – Вы новое поколение магов. То, что мы осваиваем со скрипом, заложено в вас с пеленок. И вы – зеркало будущего. Вас же задело, что игра не стандартная, что она не вписывается в привычные схемы. Солдат на заставке и поиск волшебных книг в миссии – это не совсем ляп, это тест, который показывает, что весь круг не просто разбирается в компьютерных играх, но и раздражается при сумбурном смешивании жанров. Догадываетесь почему?

– Теоретически, Марк Захарович, эгрегоры типов игр вместо приверженцев получают неудовлетворенных геймеров. Раздражение волевой волной катится не к эгрегорам, а к создателям игры. Мы сейчас оставили эгрегора «стратегий» и «стрелялок» без корма. И раздражение студентов вызвано воздействием этого эгрегора, а вовсе не нашим желанием разложить жанры игр по полочкам. – я встал и отчеканил это на одном дыхании.

– Устами Василиев глаголет истина. – Захарович поднял вверх указательный палец. – Игра не началась, а вы уже спорите сами с собой. Вот и первая ловушка, кормушка для сущности игрушки. Ладно, мы, старичье, помолчим, на вас, молодежь, поглядим.

В это время синие квадратики загрузки исчезли. Появился бородатый старичок.

Все уставились в экраны.

– Начинаем идентификацию. – сказал голос в игрушке. – Предлагаем на выбор два пути: выбор параметров вручную, где ваша фантазия – единственный критерий. Второй путь – подгонка героя под вашу индивидуальность, но при этом герой будет вашим виртуальным двойником, и никакими выдающимися способностями в начале игры обладать не будет. Уникальность второго пути заключается в том, что он экспериментальный, не обкатанный создателями игр.

Все уставились на Симакова. Ответ для всех был очевиден, но Колька колебался. Марк Захарович подлил масла в огонь:

– Ну что, Симаков, как ваше «ничего»? Вас пугает прикладная бытовая магия? Не верю глазам своим! Все новое нас страшит, не так ли?

– Отнюдь. – Симаков сглотнул. – А игра, точно, разработана одним из магов, или все-таки программистом?

– А что? – Захарович ехидно прищурился. – В неопределенности есть свой шарм. Если я воздержусь от прямого ответа, всем будет интереснее, ты не находишь, Николай?

– Ой, да ладно! – Симаков нажал вторую кнопку на мониторе.

– Я не сомневался, что ты не сможешь отказаться от такого уникального шанса. – Сказал старичок из компьютера. – Приложи большой палец к кругу на мониторе.

– Чушь какая-то. – проворчал Симаков, но палец приложил.

Все замерли.

На мониторе выскочили загрузочные квадратики.

– Нет, ну это смешно. – буркнул Симаков, но голос его дрожал от напряжения.

Никто ничего больше не сказал. Мы все понимали, что присутствуем при уникальном эксперименте. Уж где Марк Захарович позаимствовал копию этой игрушки – не важно, но это должно стать революцией в виртуальном мире игр!

Возможность создать своего двойника – это же расширение человеческих возможностей! Оцифровка мозга человека, умирающего от рака и передача данных в тело новорожденного. Боги, какие возможности может дать эта игрушка!

– Ну, здравствуй, Николай Симаков. – сказал компьютер. – Вперед, за книгой. Чего уставился, давай уже. Микросхемы заждались.

– Фигня какая-то. – сказал Коля, и положил руки на клавиши. – Хотя, «ноут» мой, как же он меня может назвать, не Иваном же Ивановым.

Симаков в компьютере подпрыгнул и показал всем язык:

– А что, мне нравится. Книгу старичку? Ладно, придурки, будет вам и книга, и фига.

Вокруг виртуального Коли возникла аудитория, в которой мы все сидели.

– Ни хрена не понял. – честно признался Андрей. – Это что: массовая галлюцинация?

Но никто, кроме меня и Марка Захаровича, не услышал вопроса.

Профессор шел к нам. Его глаза сузились:

– Очень, очень интересно.

И вдруг я увидел, как зрачки Андрея остекленели, и он заворожено уставился в монитор.

Компьютерный двойник Симакова нырнул под парту, вынырнул у стола Захарьевича и стянул журнал. Все хихикали и косились на профессора, который шел ко мне и задумчиво жевал нижнюю губу.

– Будет день, будет книга. – виртуальный Николай открыл журнал. – Так, что пишут о нас профессора?

Текст журнала увеличился на экранах и стал доступен всем.

«Что, ребята, не ожидали, что каждое ваше действие не просто предугадывается, а направляется неумолимой логикой игры?» – за кадром возник голос компьютерного старичка.

– Ну, это мы посмотрим. – возразил юнит Симаков, и швырнул журнал на место. – Это только игра. На самом деле я вовсе не здесь, а за партой, жму на клавиши. Хи-хи. «Меня здесь нет, и здесь меня не будет. Осенним звездам я принадлежу»[1].

Я смотрел то в монитор, то на класс и никак не мог понять, что происходит. Все поголовно молчали, все, словно завороженные, следили за шагами виртуального Николая, хотя в них пока ничего интересного не наблюдалось.

Нет, ну забавно увидеть всех отсюда, сверху живьем, да еще дублем – в виртуальном изображении в телике, но ничего принципиально нового в этом не было. Охранники, к примеру, и так сутками в разные мониторы пялятся.

И вдруг странная догадка озарила меня. Это не совсем игра. Это то, чем нас пугал Марк Захарьевич. Магия бытовая, обыкновенная. Гипноз, заставший всех в тот миг, когда они этого не ждали.

Господи, а Захарьевич умеет убеждать. Что проще: напугать угрозой из интернета, и, когда, все отвлекутся на мониторы, швырнуть в наивных простачков заклятием. Да, не быть пятикругникам агентам спецслужб. Слишком много в них нерастраченного детства и доверия миру. Вот из таких-то винтики в государственных машинах выходят на загляденье. Жаль, что Андрей с Женькой тоже не устояли. Похоже… Кажется, на меня одного не подействовала эта странная магия игры. На меня и на Симакова. Ну, Колька, управлял двойником, с ним все ясно. А я?

– Ну что, Василий Фернаго, как самочувствие? – Марк Захарович остановился подле меня. Его глаза смотрели мне в душу. – Как думаешь, мы тоже в игре?

– С чего бы это? – я пожал плечами. – Я кот, который гуляет сам по себе.

– Значит, нас двоих не захватил азарт. – Захарьевич потер переносицу. – Признаться, неожиданно.

В виртуальном мире старичок, стоявший подле меня повернулся и сказал Симакову:

– Тебя куда послали, милый друг?

– В библиотеку. – проворчал Коля. – Только я не знаю, как в нее пройти в три часа ночи. Вдруг там сторож с ружьем?

– А ты к двери-то подойди и «энтер» нажми.

– Слышь ты, дружественный интерфейс, а слабо гоблинскую рожу скорчить?

– Легко. – сказал старичок и обернулся в компьютере троллем, но наяву с Захарьевичем, конечно, изменений не произошло. – Ну, как, прокатит такой помощник?

– Не хило. – мотнул головой Николай. – И натурально так.

Я перевел взгляд с монитора на профессора:

– Я правильно понял принцип игры: она сканирует окружающую действительность через восприятие игрока и дублирует ее в цифровом варианте, а потом уже сам игрок модифицирует тех, кого он хочет видеть в ином обличие?

– Знаешь, Фернаго, ты даже талантлив. Нет, ты слишком талантлив, но при этом ты еще более гениальнейший лентяй и лоботряс. Принцип ты ухватил верно. Но ситуация повторяется. У тебя в голове слишком много инфернальных мошек. Вот эта дурь не дает тебе видеть более ясно. Все гораздо страшнее, чем ты сейчас придумал. Через игрока сканируется реальность, но не опосредованно через личность, а в обход ее.

– Не понял.

– В игровой матрице нет оценочных отношений Николая Симакова, только его пожелания, но они учитываются лишь в навигации, только в интерфейсе, в оболочке, в фантике, но сущности нового виртуального мира они не меняют.

Колька на мониторе подошел к двери, открыл ее и… Как бы это сказать, не то, чтобы вошел, нет, он остался стоять на месте, но декорации аудитории вместе со студентами стекли по стенам все того же помещения. Теперь Симаков скользил по коридору.

– «Я долго шел по коридорам. Кругом, как враг, таилась тишь. И на пришельца враждебным взором смотрели статуи из ниш»![2] – Декларировал Николай, осторожно заглядывая в реальные ниши, убеждаясь, что там лишь амфоры, а не злобные пришельцы с бластерами.

– Странно, что мы здесь. – Марк Захарович кивнул головой в сторону завороженного класса. – А они все в игре. Скажи, Фернаго, может, ты через дырку в стене с ШААЗа волшебный талисман вынес?

– Марк Захарович, я ведь уже защитился. Вы сами перевели меня на Пятый круг. Что, теперь вы всю жизнь будете попрекать меня какой-то задрипанной курсовой?

– А что, злит?

– Есть немного.

– Вот именно это меня и беспокоит. Реакции у тебя нормальные, а в зону психического воздействия флэшки тебя не втягивает. – Марк Захарович показал на веб-камеру в углу. – Она все пишет. Но в матрице компьютера есть уже и готовая запись, в которой ты, Василий, включился в игру, и не портишь мне урок. Ты мне вот что скажи, Фернаго, что мы покажем остальным: правду или слегка подтасуем факты?

Я растерялся. Я вдруг понял, что Захарович, на самом деле, прикрывает мою шкуру. Моя неадекватная реакция на игру сделает меня жутко популярным. Внимание с Симакова переключится на меня, а, следовательно, Колька разозлится и взбесится еще до того, как мы с ним успеем закрепить хрупкое перемирие.

– Вы знали, что игра на меня не подействует? Но откуда?

– Я не знал, но мог предположить, Вася. Сказать по совести, перед запуском игры мы всегда монтируем файлы на каждого из вас, мы же не можем стопроцентно угадать таланты и возможности каждого из вас. В конце урока мне не остается только выбрать файл из списка и вывести его на общий монитор. – Захарович отвел взгляд. – Впрочем, я знал девичью фамилию твоей матери. Хотя, сомневаюсь, что это в тебе сейчас бушует именно ее кровь. Что-то во всем этом не чисто.

– Вот как?

– Мы все выросли в другой стране, Фернаго. Наши способности в Советской стране не афишировали, мы не были изгоями, но и себе не принадлежали. Нас то исследовали, то ссылали во Владивосток держать над родиной воздушный щит. У нас лучшее в мире оружие, но вот мозги у тех, кто это оружие носит, вечно направлены не в ту сторону. Доходило до смешного. Вражеский самолет пересекает границу, а чувствую это только я во всем гарнизоне, потому что у локатора в этот момент никого нет. Мать же твоя многое умела, по нынешним временам она возглавила бы крыло любого Ордена. А в свое время она отказалась сотрудничать э-э-э… с внутренней разведкой.

– А вы, стало быть, чекистам с потрохами сдались? Еще, поди, и в партию вступили. И, вообще, зачем вы все это мне рассказываете?

– С кем же мне поболтать, ведь здесь больше никого не осталось. – пожал плечами Захарович. – А на счет КГБ – ну да, я все подписал, ну и что? Никогда не был максималистом. А в партию вступать было не обязательно, потому как меня использовали красные шпионы, а я экспериментировал с секретными видами оружия. Мы были квиты. Это была обоюдно выгодная сделка. Теперь я не просто профессор бытовой магии, но и не плохой ученый-механик… Знаешь, вот уже пятый год мы запускаем эту игру, и всегда находится кто-то, остающийся вне влияния программы. Эти избранные через год переводятся в Свердловск, а уже оттуда – в Питер. Такой негласный тест. Именно поэтому я бы тоже не хотел афишировать твои возможности сейчас. Тем более, если честно, я ожидал увидеть на твоем месте Безродного. Такая вот откровенность.

Виртуальный Симаков тем временем вдруг остановился, развернулся от новых дверей назад, к последней нише, достал из спины световой меч, помахал им, имитируя тренировку и нечаянно задел вазу. Амфора с грохотом упала на пол, но не разбилась.

В реальности Танька вдруг схватилась за рот, точно ее внезапно затошнило, и склонилась к самой крышке парты.

– А говорили, что нет никаких дополнительных возможностей. – я укоризненно покачал головой.

– Еще один сюрприз. – Захарович побагровел. – А Симаков-то ваш, и вправду, не лыком шит. Вынуть из себя оружие в компьютерной реальности может только… О, нет.

– Эй, хобгоблин. Это еще игра, или я уже победил? – виртуальный Николай занес меч над амфорой. – Помощник, а не разбить ли мне эту чертову вазу. Что скажешь, нет ли внутри бонуса?

Гоблин отделился от стены коридора:

– И не зачем так кричать. Может, все-таки, не стоит распыляться по пустякам?

– Почему нет? Счетчика патронов в мечах нет. Что скажешь?

Живой Марк Захарович стал красным, как помидор.

– Николай, а что, пройти мимо мусорного бачка и не пнуть его – выше твоих сил? – спросил старичок из игры.

Танька тем временем смогла распрямиться, но выглядела она при этом так, будто получила удар под дых, и теперь она не просто тяжело дышала, а хватала воздух ртом, точно выброшенная на берег рыба.

– Уважаемый ты мой подсказчик, эту вашу так называемую игру я скачал с закрытого учебного сайта год назад. Так что можете принять нормальный вид, Марк Захарович. Да и расслабьтесь. Меч из тела – это иллюзия третьего уровня и прописана она в шутере «Люди Икс-7». Мне тоже не нужен компьютер, чтобы украсть электронную базу данных. Так что не буду я увечить сокурсников.

Гоблин в игре превратился в Марка Захаровича:

– Пошли за книгой, пора прекращать этот балаган.

«Значит, эта игра просто парализует всех, в определенном радиусе от игрока, превращая их в антураж игры: в стены, в амфоры, в злобных монстров, при желании. И, похоже, что схватка в виртуальном мире отражается на жизни прообразов. То есть приходит русский Ванька в лаптях и ушанке, втыкает флэшку в супермодный компьютер военных сил США, а потом громит в игре все подряд. Побеждает, а в реальности кадровые офицеры Америки умирают в одночасье от инфарктов, в казармах вспыхивает эпидемия летучей смерти. И все – хана демократии во всем мире».

Круто. А самое смешное, что это оружие страшно только американцам. Это у них датчики в форме, сплошная тотальная компьютеризация. А у нас, похоже, до сих пор небо родины маги стерегут. Им все эти игрушки – до фени. Они компьютеры только в кино и видели.

Тем временем цифровые юниты вошли в библиотеку так же, как и в коридор. Просто поменяли антураж. Ряды книг стояли между пустыми столами.

– Ну, юный хакер, как книгу искать-то будешь? – Марк Захарович казался обиженным ребенком, у которого отобрали любимую игрушку.

– Седьмая полка, пятый ряд третья слева. – усмехнулся Коля. – Говорю же вам, я здесь давно все облазил. Кстати, не все книги здесь муляжи. Как играть и при этом сохранять трезвую память – инструкция здесь же.

– Ладно, пошли обратно.

Симаков взял книгу, и они вместе с Захаровичем тут же оказались в деканате перед Даниилом Нектарьевичем. Коля отдал книгу заклинаний:

– Что, «таких не берут в космонавты»?

– Простите, я отвлекся. Не совсем понял, что это за балаган вы, Марк Захарович, тут нам устроили. – инквизитор был явно не в духе.

– Да вот. – Захарович жалко втянул голову в плечу. Новые веяния в прикладной бытовой магии. Формат цифрового шаманства.

И вдруг странное подозрение промелькнуло в моей голове. Я подумал, что это какой-то дурацкий сон. Я вскочил с места, подбежал к Симакову, и выдернул флэшку из разъема. На мониторах изображение не исчезло. Все шло своим чередом. Даже ряби нигде не возникло

– И что? Это – хэппи-энд цифрового формата магии? – инквизитор смотрел поверх очков.

– Увы, Даниил Нектарьевич, вы оказались правы. Флэш-парни нам не по зубам. Симакову удалось украсть игру из пространства вариантов. Придется рассказать наблюдателям всю правду, и на следующий год вводить новую форму негласного теста.

– Кто не заснул?

– Фернаго. Но я думаю, что за хакерские способности следует выделить и Симакова. – Марк Захарович снова покраснел.

– Уж кого вы будете поощрять, Марк Захарович, в этом Вам Святая инквизиция не указ.

Симаков нажимал на клавиши, студенты застыли изваяниями. А живой Марк Захарович вовсе не оправдывался в деканате, а смотрел, как за окошком дерутся воробьи.

Мне показалось, что я сошел с ума. Я схватил сумку и ринулся в двери.

– Василий Фернаго! – окрик Марка Захаровича заставил меня оглянуться. – После того, как вы тщательно изучите содержание моей флэшки, верните ее. Хорошо? Через восемь минут все проснутся, потому я не смею вас больше задерживать. Дерзайте, Василий. Укрощайте инфернальных мошек.

Я кинулся прочь из аудитории. У меня еще минут пять-шесть, чтобы проверить свои подозрения и вернуть флэшку на место. Я кинулся в мужской туалет, закрылся в кабинке, сел на крышку унитаза и разбудил свой ноутбук.

Дрожащими руками я вставил флэшку в разъем. Выскочила панель выбора открытия нового устройства. Я закрыл ее, и кликнул последнюю версию «Total Commander».

И тут я не поверил своим глазам. Флэшка была чистой. На ней не было даже скрытых системных файлов. Похоже, ее форматировали перед занятием, или, вообще ничего еще на нее не записывали. Я попытался восстановить поврежденные данные, но тут же выскочила табличка, что это невозможно из-за отсутствия какой-либо информации.

Время кончалось. Я рванул обратно в аудиторию.

Все еще сидели истуканами. Симаков стучал по клавишам. Я воткнул флэшку на место, в ноутбук Симакова, и спросил Марка Захаровича:

– Как же так? Ведь там нет никакой игры.

– Ошибаешься, Василий. Игра там есть. На флэшке уникальный активирующий код, который попросту не видят современные устройства. Код настолько хитрый, что его наличие не обнаружить никакими программами. Он прошит именно в этой флэшке и активируется не просто при включении в незнакомое устройство, но и от вибрации моего голоса. Это, если хочешь, пароль, защита. Ну, а чтобы такие «перцы», как ты, не стащили важный магический инструментарий и не запустили игру, включив запись моего голоса с сотового или МР-3 проигрывателя, есть второй уровень защиты – определенная жестикуляция. Для самых наблюдательных мы продумали и третью препону, о которой я промолчу. В общем, у игры десять ступеней защиты и блокировка копирования на любые устройства. Игра существует, пока кто-нибудь не повредит микросхему флэшки.

– Марк Захарович, в этой игре каждый из нас видит отражение своих мыслей?

– Да, но игру активировал Николай.

– Еще вопрос можно? Марк Захарович, вы служили на границе в ПВО и знакомы с моей мамой?

– Вот сейчас все очухаются, мы и обсудим, как я вас всех поймал на тайных страхах и надеждах. – Захарович усмехнулся. – А, в общем, ты имеешь право знать: я сбивал самолеты усилием воли и учил этому твою мать. Так что игра – это не только буйство ваших фантазий. Это была активация желез мозжечка. Каждый из вас видел свою версию игры. Ты, Василий, проснулся первым. Только и всего. А в транс вы впали из-за запаха. Эх, ребята. Аромагия – самый примитивный, самый бытовой и потому почти незаметный способ достижения целей, но потому-то он и такой мощный. В арсенале у меня еще много таких шуток.

Андрей вдруг мотнул головой и сказал:

– Что за фигня? Я как будто заснул.

– И не ты один. – кивнул головой Захарович. Потом профессор трижды хлопнул в ладоши. – Баста, карапузики. Займемся разбором ошибок. Я так думаю, они на этом занятии есть у всех. Начнем с Николая Симакова.

[1] «Меня здесь нет, и здесь меня не будет. Осенним звездам я принадлежу». Сергей Ильиных, Шадринский поэт

[2] «Я долго шел по коридорам. Кругом, как враг, таилась тишь. И на пришельца враждебным взором смотрели статуи из ниш»! Николай Гумилев

Секрет саламандры

Вечер опускался на город незаметно. Я чувствовал его влажное дыхание. Осень все больше завораживала мое сознание. Я сидел в городском парке на скамеечке и смотрел на неопрятную лужу, которую все гордо именуют прудом. В воде, словно желтые кораблики, качались опавшие листья. Они звали меня сорваться с места, взвалить на плечи рюкзак и отправиться прочь, навстречу ветрам и дорогам.

Странное чувство вновь овладело мной. Смесь какой-то ностальгии, жажда перемены мест и желание свободы. Удивительное дело, я сам нашел этот лицей, сам сдал экзамены, учился с удовольствием, но иногда на меня накатывали такие странные приступы хандры, когда мне вдруг начинало казаться, что вся магия мира – это один сплошной обман.

Зов дорог начался еще вчера, когда мне зачли курсовую работу. Он усилился утром, когда я вышел на балкон общаги. Сейчас же он ширился и рос. Я бы мог даже заподозрить чье-то вмешательство в мою жизнь, здоровую конкуренцию соперников, желающих таким образом устранить меня, чтобы самим занять мое место. Но только таких могущественных врагов у меня не было. Зависть – это не настолько сильный повод, чтобы пятнать душу черными ритуалами. Тем более, что и завидовать-то мне глупо.

С другой стороны, желание сбежать, поменять реальность, накрывало меня с самого детства. Помню, как лет в десять я падал на взбитые перины, проваливался в них, и засыпал, чувствуя, что лечу куда-то.

С этих полетов во сне и началась моя настоящая жизнь. Я не просто чувствовал, я знал, я был абсолютно убежден, что во сне мы находимся в соседнем мире, и если там можно летать, просто раскинув руки в стороны, значит, это возможно и наяву. Так появился интерес к магии.

На вступительных экзаменах нас всех тестировали, выявляли скрытые склонности, тайные желания, отбраковывали явных Наполеонов, жаждущих направить силу на покорение мира; шизофреников, ищущих спасения от голосов в ритуалах; эпилептиков, наивно полагающих, что Магомет описал не священные видения, а приступ их болезни и потому знающий рецепт от их неизлечимого недуга.

Когда меня спросили, не желаю ли я осчастливить человечество, я ответил честно: «А какое мне до него дело? Я хочу летать». Когда мне предложили самолет или помело на выбор, я рассмеялся в глаза Даниилу Нектарьевичу:

– Магия – это состояние души, этому нельзя научить. Этим я владею и без вас. Но вот техника ритуалов, защиты – это другое, за этим я и пришел. Во-первых, у меня не получается взлететь, во-вторых, я боюсь столкнуться с кем-нибудь в облаках, а в третьих, для уверенности в себе, мне необходимо видеть реальных людей, занимающихся практической магией и не ставящих под сомнение свои действия и результаты.

Вроде, все это было так давно. Но если разобраться, то времени прошло – всего ничего. Удивительна человеческая память.

Все, хватит с меня раскисания. Нужно слушать свою душу, и если есть тайное желание сбежать из лицея сейчас, значит, нужно его реализовать, и посмотреть, что из этого получится.

Вот возьму, и уйду, куда глаза глядят. Понты – Николаям, знания – Валерам, игры – Женькам, и свободу – Юрию Деточкину, то бишь мне, Василию Фернаго!

Лев Толстой все не противился злу насилием, пока его не перекосило на старости лет. Рванул на шальных поездах, да так до мечты и не доехал. Было слишком поздно. А я еще молодой, могу успеть.

«Куда ты пойдешь, на ночь глядя? – возмутился разум. – Пойди, проспись, это в тебе винные пары гуляют. Алкоголь долго из крови не выходит. Вот утром и подумаешь о своем предназначении, «о доблести, о подвигах, о славе»».

Ну, нет! Я рывком встал со скамейки, пнул камень в пруд. Камень описал дугу, смачно плюхнулся и волной погнал кораблики листьев. Вот так же, как я растревожил это сонное дремотное болото, так же нужно встряхнуть и себя. Уныние – смертный грех во всех религиях мира, потому как душа кормит эти сущности и эгрегоры, но никогда ничего не получает взамен.

Вперед, пусть это будет авантюрой, пусть меня судьба вернет в этот забытый богом медвежий угол оборванного, но счастливого!

Можно, конечно, остаться, окончить лицей, получить ступень бакалавра, затем пойти в магистратуру, позднее возглавить Орден, разжиреть, превратиться в толстую свинью, знающую ответы на все вопросы.

Можно, но это будет суррогатом счастья. Это – чужая цель, но никак не моя. Да, шмели, вопреки всем законам аэродинамики, тоже летают. Но я не Карлсон, не набитая плюшками бочка, я – другой. Вперед, прочь из этих болот, подальше от духа мещанства и самодовольства, к приключениям и подвигам!

Я шел по городу и мурлыкал себе под нос. Завтра все придут на лекции. Где Фернаго? А Фернаго нет! Может быть, он заболел? Да прогульщик он! В детстве не наигрался. Поди, пошел в лес за грибами, за ягодами, и встретил там лесовичка-боровичка. Вот и разговорился с ним «за жизнь».

Даже мысли у меня с легким налетом пессимизма. Впрочем, какое мне дело до того, кто и что скажет, я ведь принял решение отправиться в захватывающее путешествие. И только смерть остановит меня!

Прохожих было не много, их лица были пасмурными, озабоченными, равнодушными.

Меня обогнал дребезжащий полупустой автобус, спешащий на вокзал. Нормальные люди для побега используют общественный транспорт. Садятся в электричку – и, поминай, как звали. Но я-то без пяти минут маг. Ну, без четверти… Наверное, даже без шестидесяти минут волшебник, и потому только ноги могут унести меня прочь из омута тоски.

В таком приподнятом настроении я миновал железнодорожную полосу и вышел на проселочную дорогу, ведущую через колки лесов. Верхушки деревьев покачивались и, казалось, что кроны что-то шепчут.

Небо затянуло облаками, подул ветер, и стало стремительно смеркаться.

Я оглянулся назад. А что, собственно, произошло? Куда это я отправился? Вот встретится мне, скажем, даже не медведь, а просто дикая собака, и что? У меня ни пистолетика, ни заклинания не запасено. Летать я не научился. На дерево залезть не успею. «И никто не узнает, где могилка моя».

Но меня тянуло вперед, назло всем разумным доводам, наперекор внезапно возникшему желанию растянуться на кровати. Что-то неизведанное, загадочное влекло меня к себе.

И тут я остановился. А вдруг это Симаков спохватился, что я знаю тайну его души? Вот он и тянет меня сюда, в лес, а сам стоит где-нибудь, потирает руки, медленно превращающиеся в лапы. И улыбка его трансформируется в волчий оскал. Сейчас выскочит оборотень из-за куста, и все. И останется у профессоров два фаворита: Николай и Валера. Но Безродный – увалень, напичканный знаниями безвольный тюфяк, его вовсе не обязательно устранять физически, более того, на его фоне Симаков будет выглядеть еще интереснее. А вот я для него – вечный соперник.

Я суеверно покосился по сторонам, достал из сумки атаме, и прикрепил его ножны к ремню, чтобы в случае опасности нож был под рукой. Интересно, сегодня, часом не полнолуние?

Мурашки пробежали по спине, но желание дойти до цели, чтобы потом посмеяться над своими страхами, было сильнее.

Если мыслить логически, если восстановить хронологию событий, то уйти прочь из города я хотел еще утром, до практического занятия у Нектарьевича. Следовательно, тот зов не мог быть вызван воздействием Симакова. С другой стороны, мы с Колькой никогда не имели общего языка, и мы оба точили зуб друг на друга.

Если копнуть еще глубже, желание сбежать возникло у меня в тот момент, когда я понял, что вся моя курсовая работа высосана из пальца.

Как бы там ни было, а подошел к ней я серьезно – и вдруг такой удар по самолюбию.

Но пьянка приглушила обиду. Сейчас же, оставшись в одиночестве, когда все устоялось, мне снова захотелось бежать прочь от профессуры, вон из лицея.

Эта курсовая не давала мне покоя. Я никак не мог признаться себе в том, что я оказался не просто слаб в магии, даже не люмпеном обыкновенным, а полным ничтожеством.

Меня злил сам факт неудачи. Впервые в жизни я не валял Ваньку, не смеялся над собой и миром, не скользил по волнам удачи, а вполне серьезно подошел к этой проклятой курсовой! Я ведь даже пару книг прочитал, просмотрел шесть научно-популярных фильмов. Для меня это подвиг.

Я ведь лентяй по определению. Кто знает меня, тот давно догадался, что и летать я научусь, когда превращусь в толстого шмеля и махну рукой на юношеские грезы, то есть перед пенсией, лежа на кушетке кверху брюхом.

В жизни мне всегда и все удавалось. Пока я не могу летать, но это явление временное. И причина известна: желая полетов, я их одновременно панически боюсь. Когда-нибудь мои мечты сбудутся, это даже не вопрос.

И вот я не корчу из себя умника, а действительно занимаюсь наукой, но в итоге – громкий и пафосный пшик! Наверное, в жизни мага это самое большое испытание – перешагнуть через обиду на самого себя, через обиду на Закон, правящий физическим миром.

Да, я понимаю, что это глупо, по-детски, но эмоции – они пока еще сильнее меня. Думаю, что именно шквал моих страстей сделает из меня несгибаемого неистового Фернаго, о котором не просто будут судачить на всех перекрестках, а который сможет подарить десяткам студентов луч надежды. Мой пример вдохновит талантливых людей на подвиги, а бездари пробьются и без меня.

Да, скромность – это не та болезнь, которая может подкосить Василия Фернаго!

Сумерки сгущались. По опавшей листве полз и клубился сизый туман. Лес казался ожившим. Деревья тихо поскрипывали, их верхушки покачивались, но я не ощущал никакого ветра. Чем дальше я углублялся в лес, тем все больше испытывал беспокойство.

Вспомнились леденящие душу истории об укусах энцефалитных клещей. Я видел тех несчастных, которые вынуждены были после этого влачить жалкое существование, передвигаясь на скрюченных ногах. Я знал и тех, у кого после этих укусов сильно пошатнулась психика, и тех, кто жил потом на одних уколах.

И мне стало страшно. Не такой я великий маг, чтобы заговорить болезнь. Вернее – я даже не колдун. И если где-то не спит клещ, ждущий меня в тумане, то потом мне не поможет даже святая Инквизиция. Да и с какой стати чародеи кинуться спасать какого-то отчаянного балагура, почитателя Локки, в общем, самодура обыкновенного?

Я замедлил шаг и остановился. Клещи. Господи, каким же я был беспечным и самонадеянным. Да их же здесь сотни! И все они ждут меня, они тянут ко мне свои мохнатые лапы, а я их даже и не почувствую, пока эти злыдни не найдут на мне укромное местечко, пока они не укусят меня и не заразят!

Так, нужно успокоиться и вернуться назад. Еще ничего не случилось. Я могу принять душ. Меня осмотрят и найдут этих паразитов, уже карабкающихся по моей одежде. Клещи никогда не кусают сразу. Еще не все потеряно! Вернее: еще ничего не произошло. В этой игре нужно просто успеть сделать предупреждающий шаг.

Я тут же ощутил, как холодный пот выступил у меня на висках, как внезапно рубашка прилипла к спине.

Как я не старался себя убедить, что я – счастливчик, с которым ничего плохого случиться не может, это на меня сейчас не действовало. Паника нарастала подобно снежному кому, несущемуся с горы.

Мне уже было не до того, признают ли Симакова лучшим наблюдателем нашего круга или нет. Стало плевать, закончу ли я этот лицей. Просто безумно захотелось жить и радоваться каждому дню, но не в инвалидной коляске и не в сумасшедшем доме! Да фиг с ней, с магией, с титулами и наградами, лишь бы ничего не стряслось здесь и сейчас.

Я шагнул в сторону.

Вдруг грохот чуть не разорвал мои перепонки. Кто-то топал от меня прыжками слонопотама. Может, это и не клещ, но трухнул я основательно. Я сдержал крик, даже метнулся за дерево, но не побежал.

В вечернем тумане скакал прочь огромный жирный заяц. Я впервые видел этого грызуна живьем, и он произвел на меня неизгладимое впечатление.

«Что, Василий Фернаго, страшнее зайца зверя нет?» – сказал я сам себе, вытирая со лба липкий пот.

Да, если об этом узнают в круге, все, не получить мне диплома, я же со стыда сгорю.

Я вышел из-за дерева и вдруг понял, что потерял ориентиры. Я заблудился. Если бы не этот чертов заяц, я бы просто повернул домой, а так я рванулся прочь – и теперь меня обступали абсолютно одинаковые безликие стволы сосен.

Ну почему я не учился, как все нормальные дети? Звезды, появляющиеся на небе, для меня просто тарабарская грамота. Малая медведица, Большая медведица, Полярная звезда – и где их искать?

Да и клещи, может, вовсе не спят. Нет, ну есть, конечно, способ, дожить до утра: вызвать оккультную полицию. Может быть, меня и спасут, но дисквалифицируют. Надо мной же весь лицей смеяться будет. Нет, не пережить мне такого позора!

Темнело на глазах.

Если рассуждать здраво: раз здесь бегают зайцы, то могут рыскать и волки. Черт! Это пострашнее клещей будет.

Нет, ну, медведей, здесь точно нет. Однако стоит только закрыть глаза, и во сне меня любой шакал загрызть сможет или просто бездомная бродячая собака. И снова мурашки пробежали у меня по спине. Это надо же: сам, своими ногами ушел в лес на ночь. Мама, роди меня обратно!

Последняя мысленная шутка прибавила силы духа. В конце концов, я пока жив, у меня на поясе атаме, на плече сумка с мелом и учебником по оккультной прикладной магии и ноутбуком.

От учебника в темноте проку мало, но можно использовать его как орудие пролетариата. Главное, не промазать и быстро бежать потом.

Способность размышлять трезво возвращалась медленно, но уверенно.

Я – маг. И страх – это демон, порожденный моим сознанием. Я тебя породил, я же тебя и убью.

Идти дальше нет смысла: можно лишь сильнее заплутать. Нужно как-то скоротать эту ночь, а днем, даст бог, выйду на дорогу, ведущую к минеральному источнику. Она должна быть где-то совсем рядом.

Нужно отвлечься и всего-то ночь продержаться.

Была бы у меня волшебная палочка, я бы ее сейчас зажег вместо фонаря.

Я пошарил по карманам, вытащил зажигалку: на ночь не хватит. Да и зверя не отпугнуть. А вот костер распалить – это дело.

Клещи, волки. Для полного комплекта не хватает только привидения, но не Кентервильского, а звериного: медведя или собаки Баскервилей.

Я огляделся. Возле меня обнаружился куст сухостоя. Нет, мне определенно везет. Я наломал сучьев, сложил их шалашиком, внутрь которого положил смятые листы из тетради, исчерканные «крестиками-ноликами». С третьей попытки костер задымил и занялся.

Я устал всего бояться. Я даже снял с пояса кинжал и швырнул его обратно в сумку. А потом я сел на пень возле костра и задумался.

Раз ничего плохого не произошло, значит, эта моя глупейшая выходка с ночным рандеву для чего-то мне нужна. Может быть, мне не хватает единения с природой? Истинный маг не может бояться клещей или тарантулов. Он их просто обходит стороной, а не трясется от одной мысли о возможной встрече с ними.

Итак, мое подсознание, моя душа пригнали меня сюда. Как только я сделаю что-то важное для дальнейшей жизни, тут же либо наступит рассвет, либо в городе начнут пускать салют в честь какого-нибудь Дня Рождения, либо как-то иначе, но мое спасение произойдет незамедлительно.

Ну, во-первых, нужно забыть о курсовой работе, как о страшном сне. Отныне я не стану так уж серьезно подходить к учебному процессу. Никогда!

Ничего не произошло. Костер весело потрескивал и танцевал на ветках.

Не то.

Во-вторых, наверное, мне стоит окончательно помириться с Симаковым. Как бы там ни было, а ничего плохого он мне не сделал. Если посмотреть на мир его глазами, то это я – лентяй и выскочка вечно выхватываю у него из-под носа его славу. Ведь, если честно, у Коли есть и шарм, и знания. Он достоин быть первым учеником. С этим я согласен. У меня же есть только харизма. Вот она все и портит.

Если уж, совсем начистоту, еще в школе меня поразили сказки Гофмана. Мрачная готика, перемешанная с мистическим восприятием немецкой действительности, стали для меня откровением.

«Крошка Цахес» поставил мои представления о мире с ног на голову. Я вдруг отчетливо осознал, что все эти фантасмагории, на самом деле, не плод воображения воспаленного разума автора, и не искаженное отражение реальности, а самая обычная бытовая реальность.

Просто взрослым было страшно признать, что их благословения в итоге чаще всего превращаются в проклятия. Меня тогда поразила не сама возможность манипулировать обществом, получая награду за то, что делают окружающие, а то, что многие вокруг меня этим с успехом пользовались.

Просто они понимали, что на самом деле, воруют чужие успехи. Они избегали краха и разоблачения только потому, что сами не верили в свою исключительность и не придавали большого значения карьере, сделанной за них руками и головами других.

В детстве меня возмущала эта несправедливость. Взрослея, я понял, что если не стать в лагерь Цахесов, то можно легко оказаться гением, кормящим своими изобретениями целые корпорации, и вечно считающим при этом мелочь в хлебном киоске.

Позднее я нашел описание механизма эксплуатации чужих мозгов даже в канонической советской литературе. «Русский лес» Леонова – вот вам бытовое применение способностей Цахеса, лишенное всяческой мистической подоплеки.

И тогда я попытался защититься и от паразитирующих Цахесов, и от несчастных талантов. Я решил пойти другим путем.

Я понимал, что бороться с изменением законов мира глупо, но можно их корректировать. Именно тогда я составил свой особый магический ритуал. Его уникальность была в том, что он давал мне возможность не примыкать к лагерю или группировке, а плыть между эгрегорами.

Я превратился в хамелеона, который везде выглядит как свой парень, но при этом ни кого не кормит своими мыслями и высказываниями. Я не воровал и не разрешал красть у себя, я позволил себе неслыханную роскошь: быть не как все, а просто оставаться собой.

Я научился на всем, что я делаю, ставить несмываемую печать своей личности. Даже простые математические задачи я решал не так, как нас учили, а так, как мне казалось интереснее. Мороки было больше, но ведь ответ получался верный, и потому учителя боялись моих вопросов, как огня. Этим я обеспечил себе репутацию гениального лоботряса, которого вызывать к доске – себе дороже.

«Этот Фернаго хотя бы для приличия книги листал. Он даже не сможет уверенно сказать, что нарисовано на обложке учебника. – шептались учителя за моей спиной. – А ловить его на незнании предмета – всегда боком выходит. Он ведь, не моргнув глазом докажет, что параллельные прямые пересекаются. Согласно теории Лобачевского, они, действительно пресекаются в бесконечности, но ни в одном школьном учебнике про это не написано! Вася не может этого знать, но он всегда угадывает, вот в чем фокус!»

В лицее эта смешная ситуация повторялась. Я, как приличный студент, не всегда мог назвать автора, и объяснить какого цвета учебник, но на вопросы выдавал порой парадоксальные, но, в сути своей, верные ответы.

То, что давалось Безродному упорным трудом и зубрежкой, то, чего Симаков добивался путем проб и ошибок, в минуту опасности схлопотать «пару» мне доставалось как озарение.

Понятно, почему на меня так взъелся Колька. Он-то учился, работал над собой, прилагал усилия, а я просто плыл по течению и обгонял его везде. В его глазах я был Цахесом. Вернее, он хотел видеть меня таким, вместо того, чтобы самому попробовать жить как я: свободно и не заморачиваясь на собственных достижениях.

Ладно, я пойду Николаю навстречу. Конечно, я не стану ему ничего объяснять, но найду пути примирения, не маленький.

Языки огня меняли цвет с желтого на красный, с красного на фиолетовый. И там, в самой сердцевине огня, билось темное сердце стихии. Но опять мир не подавал мне знаков. Я снова не угадал. От меня ждали чего-то другого.

Темнело стремительно. И воздух становился сырее и холоднее. И комары все сильнее вились и злорадно звенели в тишине над костром, ожидая, когда же я усну, и когда вместе со мной свернется клубком и мой страшный зверь, пускающий вокруг себя ядовитые клубы дыма.

А я не поужинал. И ничего у меня в сумке не было, а доставать продукты из ничего я не умел. Увы, возможности мои ограничены, зато глупость – не знает границ!

Маг не должен испытывать жалости, иначе он попадется на эту удочку и погибнет. Любовь, как и ненависть, для мага смертельны. Любовь волшебника должна быть безусловной, иначе она обернется и против того, кого любят, и против самого книжника.

Но все это только слова, в жизни, чаще всего, так не бывает. Зачем жизнь, лишенная любых желаний? Любовь и ярость, вражда и дружба – это просто полярные всплески эмоций, и без них жизнь становится пресной.

Да, Симаков раздражает меня, но, и я это прекрасно понимал, мы нужны друг другу. Я ли темная половина его души, или наоборот – не важно. Мы оба необходимы друг другу, мы продолжение друг друга здесь и сейчас.

Да, после Лицея наши пути разойдутся, и, может быть, однажды мы сойдемся в битве по разные стороны истины. Симаков останется верен Левому пути. А меня будет носить между школами и учениями, потому что ортодоксы, хоть и получают защиту от своих эгрегоров, но навеки оседают в предназначенных им нишах, и никогда никуда потом не могут сдвинуться, а моя жизнь – это дорога. Не обязательно в небеса, просто вечный путь познания.

И, может быть, я здесь именно для того, чтобы раз и навсегда понять, что странник – это не романтический герой, свободный от социальных цепей общества, а просто бомж, бродяга, изгнанный, не получивший признания среди людей.

И свобода тогда превращается в желание доказать миру свою значимость, которой на самом деле, действительно, нет.

Дороги ради дорог – это здорово. Но однажды придется вернуться в мир людей и на вопрос: «А где ты был все эти годы?» – придется промолчать. Так устроен мир: он не прощает свободы, он клеймит ее.

Я и Коля – это вовсе не разные пути, это два отклонения от нормы. Я сделал ставку на чувственное восприятие мира, я не знаю, но ощущаю, что нужно делать.

Симаков не чувствует мир так тонко, зато он знает, что необходимо. Вот поэтому мы и соперники. Но если все признают, что мы лидируем каждый на своей тропе, то вопрос соперничества отпадет сам собой.

Впрочем, нам в затылок будет вечно дышать Безродный. Конечно, Валера – просто зубрила и увалень. Он станет первым только тогда, когда исчезнем мы с Симаковым.

Впрочем, Безродный – лошадка темная. Если он переметнется из лагеря неудачливых гениев в стан Цахесов, то он быстро поднимется на работах Коли.

А на мне подняться нельзя. Харизма либо есть, либо ее нет. Как ни копируй мои движения, мои ритуалы – такого результата, как у меня – не добьешься. Нельзя стать мной в полной мере. Можно лишь натянуть мою маску, но все сразу почувствуют фальшивую игру.

В общем, Валеру тоже нужно пожалеть, но не хочется. Так или иначе, а он своего добьется. Быть ему магистром по должности. Как бы мы еще не встретились лет через двадцать: Безродный в алой мантии с подкладкой из горностая, обвешанный орденами, как новогодняя елка, и я – оборванный, голодный, не в парадной мантии, а в потертых джинсах.

Поди, Валера еще примется меня жизни поучать, купит квартиру в Москве, позовет в инквизиторы или в кураторы оккультной полиции.

Короче, каждый получит того, чего хотел. Бойся своих желаний, о, несчастный!

Я улыбнулся собственным мыслям. Мы еще пока наблюдатели, всего лишь студенты, а видения будущего так реалистичны, что стоят перед глазами ожившей картиною.

Три вечных соперника, если бы мы стали друзьями, то мир был бы у наших ног.

Но власть всегда рождает искушения. В живых должен остаться только один. Я не готов к тому, чтобы моей жизнью пожертвовали в целях достижения кем-то любого титула. Я предпочитаю роль шалопая. Это удобнее.

Впоследствии это, возможно, аукнется, но зато моя жизнь сегодня легче и красивее. Я вынырну потом, когда меня все сбросят со счетов, когда позабудут о моем существовании, и получу все сразу, как всегда.

Нужно помириться не только с Симаковым, но наладить отношения и с Валерой. Да, нужно примириться с миром внутренним и внешним, простить себе и другим несовершенство. Во как загнул!

Костер треснул сухой веткой, взметнул вверх язык пламени.

Ага, я на верном пути.

Для того чтобы помнить о принятом решении, не забыться, не зарваться, когда стану лидером, нужно прямо сейчас сделать нечто такое, что потом будет напоминать мне о том, как я сидел у костра и валял дурака, как наслаждался жизнью и не боялся косых взглядов, потому что здесь их просто не может быть!

Да, быть собой – это значит позволить себе и право на ошибку, и ночь в лесу, и защиту курсовой по несуществующей проблеме.

Быть собой – это разрешить себе быть и гофмейстером, и люмпеном одновременно.

Костер вспыхнул, рождая из пламени образ феникса, вздымающего вверх крылья и взлетающего в ночное небо. Вот он – знак. Я совсем рядом с ответом. Интересно, есть ли на самом деле фениксы, или их уже больше не осталось, и всех их съели первобытные люди?

Я могу запомнить эту ночь, но время сотрет краски, жизнь заполонит душу хламом пустых переживаний, и волны бытия смоют с песка уходящей юности этот рисунок. Чтобы помнить, чтобы постоянно держать образ этой ночи перед глазами, нужна некая «напоминалка», предмет, физически связанный с этим моим дурацким приключением.

Собственно, с самого детства без всяких профессоров, я всегда знал, что вся западная магия строится на основе симпатических связей.

Воля всегда действует на реальность опосредованно, через символы. И культура Европы – это символизм. Химеры на католических храмах – вот ярчайший пример западного мышления.

Восточная магия изощреннее, тоньше. Это Запад, а не Восток понимает священную пустоту не образно, а буквально. Восточным магам вовсе не обязателен символ, обозначающий явление или стихию, они умеют создавать миры одним лишь воспоминанием, не концентрируясь на реально существующем предмете.

Но самое интересное во всем этом, что люди Запада и Востока несут в себе своеобразный этнический код. Европа и Азия – это не географическое место на карте, это – образ мировоззрения, это стиль восприятия окружающей действительности.

Однажды я подумал, что компьютер и Интернет изобрели в нижнем мире, и подкинули нам, людям именно для того, чтобы магия вернулась в нашу повседневную жизнь.

Ведь европейская магия – это сохраненные ссылки на определенные сайты или страницы. Книжников средневековья приводило в состояние ступора странное свойство вещей не всегда подчиняться заклятиям. Они не понимали, что сайты обновляются, создаются и уничтожаются. Так были затерты титульные листы небесных фолиантов, приводящих в движение мифологию Греции и Рима. Мифы остались, но они перестали быть магическими.

Великие маги пытались восстановить маленький файл, чтобы в жизнь вновь ворвались кентавры и циклопы, но они искали новые ссылки, вместо того, чтобы реанимировать один лишь файл с приставкой «DLL».

А восточная магия ударилась в иную крайность. Она не признавала ссылок. Каждый йог, каждый раввин пытался собой заменить скрытый системный файл. Восточная магия это по сути своей вечная хакерская история.

Бог создает окна реальности и запирает их, чтобы сущности не шастали между мирами и временами, а маги вечно криво «крякают» систему. И бесконечные сбои, и постоянные атаки вирусов: то холеры, то СПИДа – это не кара господня, это глюки, вызванные очередной неправильной активацией лицензионной оперативной системы тем или иным магом.

Это, конечно, всего лишь моя теория, и она может оказаться на деле такой же правдоподобной, как и курсовая работа, но, все-таки, какое-то рациональное зерно в этом есть.

Если Запад вечно создает список ярлыков, то Восток постоянно пытается проникнуть в сознание бога. И то, и другое – просто разные дороги к одной цели.

А Курганская область – это стык Европы и Азии. Это еще не Азия во всех смыслах, но здесь культурные пласты этноса легли не рядом, а внахлест.

В Екатеринбурге этот особый культурный слой чувствуется более резко, но евразийская культура характеризует весь Урал и Зауралье. Вот почему здесь так много магических школ и лицеев.

Магия Урала это не просто «кряканье» «окон», и не только штамповка ярлыков, это – попытка создания дополнительной программы, которую поставят не поверх операционной системы, а вместе с ней, и которая должна будет действовать надежнее и быстрее. Скажем так: «виндовый» проводник – это система для всех, подаренная миру востоком. Модем – это достижение схоластов. А «Total Commander» – это то, что творит Урал.

Итак, я должен создать вещественный предмет, который будет ссылкой на эту ночь. Предмет должен напоминать мне только о принятом решении разрешить себе быть самим собой и не бояться общественного мнения, а это может быть только системный файл, не поддающийся изменениям.

Я хлопнул себя по шее и почувствовал что-то липкое на пальцах. Да, комары распоясались, даже дыма уже не боятся.

Интересно, что скажет Святая Инквизиция, если я проболтаюсь о своих умозаключениях. Что будет делать Нектарьевич: сдвинет брови и помрачнеет или затрясется в спазмах смеха? В общем, конечно, не важно. И говорить ему не обязательно. Вдруг, будущее покажет, что я был прав. По крайней мере, у меня останется приятное чувство первооткрывателя.

А с истиной, на самом деле, всегда страшно. Все обязательно подумают, что меня посвятили в тайную ложу, открыли мне жуткие тайны и за это меня непременно прихлопнут, как я сейчас злополучного комара.

Нет, ну Даниил Нектарьевич так никогда не подумает, он понимает, что я просто выдумываю, чтобы сделать жизнь краше, а то, что иногда попадаю в точку – так это плюс. Но вот остальные – они просто опасны…

Итак, предметом, служащим ссылкой на событие может быть что угодно: любой камушек, веточка, пустая консервная банка. Только много ли таинственности в бутылке из-под пива? Вот если выстругать зловещую морду, покрыть ее черной краской, а губы ее вымазать кровью, ну хотя бы из зажравшегося комара, вот тогда всем сразу станет понятно, что это не просто мусор, а магический и, может быть, очень важный предмет.

Нет, не подходит. Идолы, скальпы врагов, сушеная голова обезьяны – это явный перебор. Тем более, здесь ни обезьян, ни их голов под ногами нет. И, потом, нужно что-нибудь светлое, жизнеутверждающее. Какой-нибудь кельтский крест. Нет, опять не то.

Крест – это опять устоявшийся символ, это прямая ссылка и менять ее значение уже бесполезно. Ссылка всегда ведет к одному и тому же сайту. Нужно что-то свое, личностное. Даже медальон со знаком зодиака не подойдет.

Это должно быть что-то вроде сувенира. Точно! Все памятные подарки для того и созданы. Видишь на столе яхту с надписью «Туапсе» или пустую раковину с гравировкой «Геленджик» – и сразу теплее становится на сердце, хотя на дворе может завывать метель.

С другой стороны, о чем может напомнить фигурка с надписью «Ночь под Шадринском»? Вспомнится ведь не только принятое решение, но, по цепочке, выплывут и курсовая, и нелепый вызов сущности, и…

В общем, нарисуется картина меня в молодости: в меру талантливого, упитанного, в самом расцвете сил. Зрелище, надо сказать, не для слабонервных. Вечная схватка Василия Фернаго со злом! Ну, или с собственной глупостью, но битва – факт.

Опять же: что я могу вырезать из веточки: авторучку, которая сломается через год? Идола четырехглавого? И как на него без содрогания смотреть?

О, можно Золотую Бабу. По крайней мере – на въезде в Шадринск, возле минеральных источников, ее поставили. Она вполне может быть символом студенческого братства.

Вот только резчик из меня не очень. На статуе нужно будет написать огромными буквами, что это не абы кто, а именно Золотая Баба.

Я снова с ожесточением стукнул себя по уху. Промазал. Комар с противным писком принялся кружить у меня над головой.

– Ты не вейся, злая муха, над моею головой. Злая муха, злая муха, злая муха, я не твой! – проворчал я, схватил ветку и принялся разгонять надоедливых насекомых.

Потом я подбросил сучьев в огонь, сделал побольше дыма и принялся ходить взад-вперед. Уж не знаю, что я выстругаю себе этой ночью, но ОРЗ или пневмонию на выбор заполучить очень даже могу. Если, конечно, меня комары не заедят.

Я живо себе представил, как через месяц случайный грибник наткнется на мои обглоданные кости, подле которых будут стонать от обжорства комары размером с кулак, и захохотал.

Кто-то ухнул мне в ответ. И как-то сразу все мое веселье улетучилось. Близость города – вовсе не гарантия безопасности. Где есть зайцы, там могут быть и хищники. Стоит заснуть – налетят совы-убийцы. Разорвут меня когтями, расклюют мне печень и стану я призраком Шадринского леса.

Как-то мелковато получается. Этот Шадринск еще не каждый на карте найти сможет. Вот если бы стать призраком Московского Кремля или Тауэрского моста, или Версальского дворца. Нет, не согласен я быть призраком леса, это не серьезно!

Сквозь клубы едкого дыма пробились языки костра. Комары отступили, но стало жарко. Все: не слава богу! Я сел на корягу, покрутил в руках палку.

Что ж, если не получился из меня резчик по дереву, то ведь можно смастерить палочку-выручалочку.

А что? Волшебной палочки у меня нет. А настоящий маг старается сделать орудия своей волшбы сам, ну или поставить на них несмываемую печать своей личности.

Я достал из сумки перочинный нож и принялся с упоением строгать.

Волшебные палочки положено делать вовсе не из тех веток, что под ногами валяются, а из ольхи или из ближайшего орешника.

Не всякое дерево станет проводником вашей воли.

Осина хороша только против вампиров, потому как все вытягивает и ничего не отдает обратно.

Береза берет, очищает и отдает вам же.

Дуб усиливает, охраняет.

Все так. Но это и есть магия запада.

Все кем-то проверено, расписано. А от этого с тоски можно подохнуть. Лучший способ выбора древесины – взять ее в руки и прислушаться к своим ощущениям.

Восточный путь выбора магических друзей и помощников лучше западного.

А вдруг ольха гниет на корню, откуда мне знать? А если мой путь отличен от других и мне будет служить верой и правдой тополь или клен?

Шепот души всегда предпочтительнее громких доводов разума.

В конце концов, палочку нужно строгать в определенный лунный день, освящать ее то ли в день Меркурия, то ли Сатурна. В общем, там много условностей. За соблюдением всех этих ритуалов исчезает суть действа: палочка и волшебник должны быть продолжением друг друга, именно в этом случае мою палочку никто не сможет использовать против меня.

В общем, паролем доступа к моему магическому оружию должен быть только я сам, и ничто больше. Ни отпечатки пальцев, ни сетчатка глаза, а просто моя душа.

Палочку я выстругал на загляденье: маленькую, ладную, ровную, смахивающую на шариковую авторучку. Острием ножа я аккуратно вырезал руны имен бога, точно заключил здесь и сейчас договор с высшими силами.

Я полюбовался своей работой. Ну вот, есть толк от моих ночных бдений. Теперь я могу сказать, что именно в эту ночь положено ходить не за крапивой на кладбище, а за палочками в лес. Я ведь только что заложил новую магическую традицию. Ай да Василий, ай да… хм, ну, в общем, и так все понятно.

Осталось только освятить палочку, вложить в нее силу и душу.

Но надвигающаяся ночь совсем не подходит для этого ритуала.

И вдруг где-то совсем рядом небо расцвело гроздьями салюта. Там – люди, и я их найду!

Я, не раздумывая, затоптал костер и ринулся на знак, поданный мне милостивыми богами.

Ветки хлестали меня по лицу и по груди, но я уже не боялся ни клещей, ни сов, ни волков. Навязчивый страх перед ними схлынул также внезапно, как и появился.

Салют был долгим, точно устроенным специально для меня. Наверное, у богатенького Буратино очень кстати случился День Рождения.

Вот и поредели деревья. Впереди уже виделось шоссе. Господи, так я палил костры, едва углубившись в сторону от дороги! Просто пришел в эти чащобы по самому что ни есть бездорожью. Наверное, я покраснел.

И вдруг прямо передо мной возникла стена серебристого пламени, выросшая между мной и невидимыми пока людьми, пускающими в небо салют.

В правой руке я все еще сжимал волшебную палочку. Инстинктивно я сделал шаг назад и выдвинул вперед свою бесполезную игрушку.

Из серебристого свечения выделился образ девушки. Весьма милой. Она была небольшого роста, складная, с точеными формами лица, черноволосая и с необычно большими глазами. Нет, не с такими безобразными, как в японских мультиках, а с большими, но вполне человеческими.

– Здравствуй, Василий. – этот призрак еще и разговаривал по-русски.

Меня пробила дрожь. Неужели: и салют, и дорога – это морок, и я заблудился окончательно?

– Привет, коли не шутишь. – проворчал я, не сводя глаз с девушки; левой рукой копаясь в сумке, пытаясь нашарить кинжал. Металл ведь рассеивает магические флюиды. Шпаги и ножи нужны были магам древности именно для таких вот встреч.

Ткнешь острием в сердцевину призрака, он и стечет к твоим ногам желтым безвольным туманом. Правда, этот трюк удавался лишь с привидениями. С колдунами и оборотнями дело обстояло намного серьезнее, с ними приходилось драться по-настоящему, получая вполне реальные физические раны и увечья.

– А ты ножичек погоди искать. – усмехнулась девушка. – На сегодня он тебе службу всю уже исполнил.

Я как ошпаренный выдернул руку из сумки:

– Да я хотел тебя конфеткой угостить. «Мишкой на Севере».

– А почему не «Декабристкой на Урале»?

– Таких конфет нет. – буркнул я и засмеялся. Напряжение спало. – Так ты живая? Спишь где-нибудь, а я тут с твоей проекцией упражняюсь в изящной словесности?

– А разве для тебя есть разница кто я на самом деле, если кушать я тебя не собираюсь, в темный лес к клещам энцефалитным на расправу не тащу?

– Дык. – на этот раз я точно покраснел. – Чего сразу: к клещам?

– А верно. – серебристая девушка хохотнула. – Новое поколение выбирает новых героев. Черепашек-нидзя, выросших в канализации или родных кроликов-оборотней. А то клещи же маленькие, их бояться совсем не интересно.

– Издеваешься? – я помрачнел. – Уйди с дороги. Ты загораживаешь мне солн… салют.

– Вот как? А если это я зову тебя вторые сутки, а ты все возвращаешься и опять стремишься в свой лицей.

– Ну, хватит веселухи. – я начинал сердиться. – В руках у меня волшебная палочка. Я тебя сейчас мигом на клочки разнесу. Уйди добром, пока во мне зверь не проснулся.

– Это кролик что ли? Хи-хи. Знаем мы твоего зверя. Ленивец он называется, и как его ни буди, он все едино тут же снова спать завалиться.

– Да кто ты такая? Лариска, Светка?

– Бери выше. Я нечеловеческая дочь.

– Понятно. – я кивнул головой. – В общем, ничего у нас с тобой не получится, одна платоническая любовь. И останется потомкам тетрадь со стихами и слезами и засушенный лист папоротника между листьев.

– С засушенным энцефалитным клещом.

– Привязалась же ты со своими клещами!

Девушка протянула ко мне руку и сняла с меня маленькую букашку:

– Я тебя от паралича сейчас спасла. А если бы ты научился не бояться, то и не притягивал бы к себе всякую заразу.

Я вздрогнул. Проверять, клещ ли в руках призрака или просто паучок совсем не хотелось.

– Ладно, я все понял. Долг платежом красен, и все такое. Раз ты меня позвала, значит, я тебе зачем-то нужен. Я сделаю, что ты хочешь. Говори, и отпусти меня к людям.

– Ничего ты не понял, Василий. – девушка выкинула клеща через левое плечо, коснулась пальцами моей палочки и тут же растаяла, словно хлопья тумана.

Моя волшебная палочка засветилась, точно расплавленное серебро. Даже глазам стало больно.

Это что же? Это опять за меня все сделали? Нет, ну это уже перебор, что я, сам освятить палочку не могу? Или, правда, не могу, но мое чистое сердце нужно светлым силам? Или, честнее сказать, пустая голова моя им может пригодиться?

Свет от палочки стал ярче. Теперь он напоминал лампу дневного освещения. Даже идти стало веселее. Я сделал шаг вперед, и услышал под ногами шелест. Там, между веток и редких опавших листьев, юркнула изумрудная ящерка. Секунда – и она пропала в траве.

Я вышел на шоссе. Залпы салюта иссякли. Но я помнил нужное направление. Кроме того, любая дорога всегда куда-нибудь да ведет. И я пошел по встречной полосе.

На этот раз путешествие мое было недолгим. Вскоре за поворотом раздались смех и разговоры. Через пару минут я вышел прямо к минеральному источнику, у которого стояли три машины. Подогретая толпа распивала шампанское.

– О, глядите, чисто леший! – на меня указали пальцем. – Что, сморило под кустом, и от своей машины отстал?

– Так и было. – сказал я. – Сам не понимаю, как получилось. В общем-то, я с горя и заблудился.

– А сколько градусов было у горя?

– Дык, девять-двенадцать. У меня же просто горе, а не го-о-оре.

– Наш человек! – вынесли мне вердикт и подали пластиковый стаканчик. – Продолжим или повысим?

– Я же сказал, у меня не го-о-оре, а так, расстройство желудка.

– Сёмка, ну что ты пристал к человеку со своей водкой? Он, похоже, вправду, заплутал. Времени-то не маленько. Шампусиком согреется.

– Ой, ребята, чего комаров кормить, айда по машинам. Поехали на хату. Все равно, стрелять больше нечем.

Толпа начала рассаживаться.

– Эй, грибник, тебя до города подбросить?

– Было бы не плохо. – сказал я.

– Садись, студент. И убери в карман свою ручку, раздражает. Мы, типа, давно отучились. Университеты жизни пройдены, остался один суровый быт.

Я поспешно спрятал волшебную палочку в не закрывающийся накладной карман сумки. Палочка давно не светилась, но я все еще машинально сжимал ее в руке.

Машины рванули одна за другой. Их занесло на повороте. Раздался скрежет тормозов и хохот.

– Какой же русский не любит быстрой езды? – сказал я, вытирая со лба предательский пот.

– Точно подмечено! – и водитель поддал газу.

Мимо нас мчались лес и поле. Я смотрел из окна «Тойоты» на темный силуэт обоих берегов Исети, которые выплывали туманным призраком из пустыря, поросшим травою по пояс. Правый берег манил меня в дорогу сегодня утром. Или: уже вчера? Сейчас он снова предстал предо мною в новом, ночном образе.

Машины летели в ночь. Давно я не чувствовал реальной жизни, сколько уж лет не ощущал, как в лицо бьет ветер, как вокруг все живет, дышит, любит и страдает.

Я вдруг поймал себя на мысли, что, не смотря на свой признанный всеми статус первого разгильдяя лицея, я вдруг проникся духом студенческого братства. Я как-то потихоньку отошел от прогулок по лесам и полям, от пыльных дорог и споров в электричках. И теперь это появление в моей жизни девушки, обернувшейся ящерицей, словно пробудило меня ото сна.

Я понял, что это был не побег, не стремление вернуть себе былую свободу, ведь, в конечном счете, я волен не работать по специальности, ибо диплом – это просто бумажка, которую можно купить в подземном переходе «Метро» в Екатеринбурге.

Я поймал себя на мысли, что огранка учебой придает блеск алмазу, но если нет самого алмаза, то, сколько не шлифуй гальку, она так камнем и останется.

С самого рождения мы все начинаем путь от себя. Жизнь начинается с игры. Но потом нам вколачивают в головы, что игры и жизнь – это совсем не одно и то же. Делу – время, потехе – час. Наша личная жизнь в игре уменьшается с каждым днем, а на смену развлечению приходят долг перед семьей, обществом, государством.

В начале нас учат ходить и разговаривать, потом – сидеть и молчать.

Жизнь наша – насилие социума над личностью. Да, это насилие сдерживает иных в рамках приличия, но остальных она делает несчастными или не в меру изобретательными.

Маньяки – это гении, которым не дали реализоваться. Они ведь убивают или насилуют вовсе не реальных людей, они так убивают свои скрытые страхи и фобии. Их беда в том, что они перестают различать мир астральный и физический. Уничтожив страх перед наказанием, вбитый в их головы с детства, они включаются в игру, в которой они распоряжаются чужими судьбами.

Они не могут остановиться, потому что втягиваются в игру всем своим существом. Они, наконец-то находят занятие, в котором они значимы, в котором их ценят и боятся. Они заигрываются, они забывают, что вначале это была просто игра.

Они, как я сейчас, начинают чувствовать себя частью мира и забывают о себе как о личности. Они не поглощаются криминальным миром, нет, они осознанно растворяются в нем. Именно поэтому, рано или поздно, они попадаются.

Однако, нельзя поймать того, кто действительно совершенно не боится наказания; кто не чувствует ни каких долгов перед кем бы то ни было; кто, преступая закон, не бахвалится своей отвагой, а просто, как в детстве, играет; а потом так же легко забывает об этом, переключаясь в другую игру: почтенного гражданина общества или доброго семьянина.

Всегда ловят только тех, кто постоянно меняет маски. Попадаются и те, кто врастает в маску и забывает о своем естестве. Но нельзя поймать того, кто просто играет.

Если эту теорию опрокинуть на обычных людей, то она позволит любому реализовать любые желания.

Возьмем, к примеру, меня. Я боюсь взлететь потому, что меня держит страх. А вдруг меня увидит бюргер с ружьем? А вдруг он выстрелит? А вдруг меня в небе заметят почтенные старушки, выследят и подожгут мой дом ночью?

Сотни глупейших «вдруг», твердят, что полеты – это очень опасная вещь. Но, на самом деле, это не так. Отбрасывая страхи, я не искореняю их. Вот почему меня могут наказать за дерзость. Суть в том, что я боюсь наказания за то, что в человеческом обществе принято считать невозможным. А супермены боятся совершенно иных вещей и свободно парят в небе.

То же самое происходит и с лицеем. Я стал придавать учебе слишком много значения. Да, для меня это важно, но жизнь и свобода – дороже. Приоритеты должны быть расставлены четко.

Точно, все началось с того, что я слишком серьезно подошел к какой-то там курсовой работе. Мне пришлось защищать ее перед комиссией. В итоге, я защитил тему, которой не существует в природе.

Потом, вместо того, чтобы согласиться на трояк и свободно плыть по течению, я возомнил, что мнение окружающих о моей персоне важнее моей же безопасности.

Но правда в том, что каждый из них озабочен лишь тем, какое впечатление производит он сам.

Итог: если бы не вмешательство Симакова и Даниила Нектарьевича, меня, наверняка бы, растерзали сущности.

Далее – голос обиды стал важнее доводов разума, и он привел меня в ночной лес, заставил вдоволь хлебнуть адреналину.

Да, я сделал себе волшебную палочку, которыми нормальные студенты обзаведутся через год и без всяких походов по ночному лесу. Да, мне помогли освятить эту палочку духи леса. Но они могли помочь мне и без всех этих готических декораций.

Нет ничего такого, чтобы я не мог получить просто так, не придавая этому тонну важности. Конечно, так веселее, будет, о чем вспомнить на следующей попойке.

И вдруг прямо на перекрестке, словно из-под земли вырос мужчина.

– Тормози, мать твою! – крикнул тот, кто сидел рядом с водителем.

Рывок руля – и нас протащило юзом через всю дорогу. Раздался скрежет тормозов несущихся сзади, гулкие удары, противный звук сминаемого металла, звон битого стекла.

Наша машина не пострадала. Водитель сидел, опустив голову на руль, и тяжело дышал. Тот, кто находился рядом с шофером на переднем сидении, смачно хлопнул дверью и рванулся к тому, кто все еще стоял на перекрестке:

– Ты, чо, козел? Жить надоело?! Я из-за тебя, козла, сидеть не хочу!!!

Я взял сумку и, вместе со всеми, вышел из машины. Ни каких эффектных взрывов и переворачиваний авто на крыши не было. Обычное столкновение. Похоже, отделались испугом и смятыми бамперами.

– Чего молчишь, сволочь?! – кричал мужик, сжимая кулаки. – Самый умный тут нашелся?

Однако, кровопролития не произошло. Тот, кто стоял на перекрестке поднял вверх правую руку и все замерли, точно в детской игре. Похоже, я один не утратил способности передвигаться.

Я подошел поближе к загадочному незнакомцу. Передо мной стоял Даниил Нектарьевич:

– Очень интересно, правда, Фернаго?

Я стоял, понуро опустив голову.

– Пил?

– Ну, дак. – а что я мог ответить?

– К девкам поехали?

– Не знаю. – проворчал я. – Я лично собирался: на горшок и спать.

Нектарьевич усмехнулся:

– Интимная жизнь не возбраняется, в отличие от возлияния в себя горячительных напитков.

– Да что я выпил-то? – возмутился я. – Стакан теплого выдохшегося шампанского? А если бы отказался, шел бы сейчас пешком.

– Ну да, с ветерком, оно приятнее, и мысли все такие в голову лезут, прямо скажем, гениальные. Может, тебе, Василий Фернаго, учиться совсем не надо, а? Давай мы тебе прямо сейчас вручим «Нобелевскую премию» «За вклад в развитие современной психиатрии» или лучше «За создание идеального солдата естественным путем»?

– А чего сразу: премию? – кажется, я хлюпнул носом. – Ничего я не создал. Пытался вот совершить побег от себя к себе.

– И как? Что там с душевным самочувствием?

– Спасибо, очень хреново. Мне что, собирать вещи?

– Успеешь еще. Кстати, о чем ты там думал: если взлететь наяву, то найдется толстый охотник с ружьем? А ну, давай, проверим.

– Чего проверять-то? – тут уж я окончательно струхнул.

Но Нектарьевич слушать меня не стал, он сделал шаг вперед, схватил меня за руку и взлетел.

У него не прорезались крылья, из сапог не коптели ядерные сопла, он просто поднялся со мной в воздух выше девятиэтажных «свечек» и вдруг разжал пальцы.

Я начал падать. Сумка сорвалась с моего плеча и ухнула вниз. Это развернуло мое тело так, что теперь я был лицом к приближающейся земле.

Сначала меня охватил панический, безумный страх. Я хотел проснуться, но не мог, я желал выйти в любую дверь, но здесь было только ночное небо и стремительно приближающаяся земля.

Я видел, как подо мною люди рассаживались по разбитым машинам, как они трогались в путь, чтобы поскорее уехать с места аварии, до того, как сюда доберется полиция.

Я не во сне, не в душе Симакова, не по ту грань бытия. Здесь полет невозможен!

Я раскинул руки, но продолжал падать. Страх смешался со сладостным ощущением парения. Я понимал, что сейчас разобьюсь, но хотел хоть перед смертью ощутить то же, что и в детских снах: свободу и полет.

Я даже поверил, что еще секунда и волшебный ветер поднимет меня. Прорежутся крылья, душа воспарит и поднимет вверх неповоротливое тело.

Вот сейчас.

Я почувствовал, как падение замедлилось. Вот оно: я лечу, лечу.

Удар был сильным. Непонятно, как я не потерял сознание.

Я лежал на асфальте и тупо смотрел на отражающийся желтый блик светофора.

– Вставай, Икар, прилетели.

Голова гудела, как чугунная, почему-то сильно тошнило.

Я поднялся рывком. Глаза инквизитора равнодушно поблескивали за очками. На мгновение мне вдруг показалось, что, на самом деле, Даниил Нектарьевич вовсе не всемогущий маг, а прячущийся от мира за стеклами очков такой же растерянный мальчик, как и я.

Улыбка скользнула по лицу инквизитора, и он снял очки:

– А так я меньше похож на беззащитного воробушка?

– Даниил Нектарьевич, скажите честно, вы же не умеете читать мысли?

Инквизитор засмеялся:

– А разве это важно? Знаешь, почему я всегда попадаю в точку? В детстве я читал «Шерлока Холмса». Все, о чем ты думаешь, обычно написано у тебя на лице. А еще ты слишком громко думаешь. Твои мысли волнами бьются о берег реальности и постоянно возмущают ее.

– Не понял.

– Когда ты думаешь, твои образы и слова становятся на какой-то миг материальными. Чтобы изменить реальность, нужно сопровождать мысли ритуалом, иначе они так навсегда и останутся мыслями. Обычно люди понимают, что мысли – это промежуточный этап между принятием решения и действием и потому относятся к размышлениям спокойно.

– Что вы хотите сказать, Даниил Нектарьевич, что я дурак, да?

– Нет, Вася, все намного хуже. Тебя увлекают мысли ради мыслей. Ты придаешь процессу размышлений первостепенную важность, ты сделал думы самодовлеющими, такими же, как и последующее действие. Вот почему ты думаешь громче всех и так, будто уже действуешь. А это улавливается магами нашего уровня. Понимаешь, чем это тебе грозит? Бытовой маг, который не разбирается в тонких психических нюансах, которого не посвящали в ступени инквизиторского ремесла, легко может перепутать мысли такого человека, как ты, Вася, с его действиями. Вот и представь: обдумываешь ты убийство с целью поупражняться в дедукции, или чтобы помочь следствию, но думаешь, как всегда, громко. Рядом находится, скажем, вчерашний выпускник. Он улавливает образ преступления, место твоего нахождения и применяет двойной удар.

– И что?

– Ну, Фернаго, ты, прямо не в нашем лицее учишься. Тебя повяжут, разберутся, извинятся. Но если вчерашний студент перепутает слова заклинаний, то извиняться придется уже перед твоими родителями. Я доходчиво объясняю?

Я пожал плечами:

– Фигня война, главное – маневры!

Даниил Нектарьевич засмеялся:

– В яблочко. Только смотри, пока ты свои маневры в штабе обдумывать будешь, партизаны без всякого плана возьмут тебя в кольцо и, не задумываясь, пустят в расход. Ладно, пошли. Дурь из тебя на сегодня мы выбили.

Я поднял свою сумку. Из нее выпала моя волшебная палочка. Она ударилась об асфальт и застыла, точно змея, готовая к прыжку.

– Вот значит как? – похоже, инквизитор впервые за этот вечер удивился. Он наклонился за моей палочкой и покрутил ее в руках. – И когда же ты все успеваешь, Василий Фернаго? Впрочем, дай угадаю. Сегодня вечерком ты отправился в лес на поиски говорящего полена. Так, папа Карло?

– Не совсем. – покачал я головой. – Мне было плохо, и ничего искать я не собирался.

– Где-то я уже слышал эту сказку. – засмеялся Нектарьевич. – Никто меня не любит, никто не приголубит. Пойду я на помойку, наемся червяков. Они такие разные: зеленые и красные. Наемся и умру.

– Ну и что? – я вдруг обиделся сразу на всю Святую Инквизицию. Вечно они так: всех под одну гребенку. Кто не с нами, тот против нас! – Да, я обиделся на мир, ну и что? Не имею право назначить этому миру цену?

– В том-то и дело, Вася, что не имеешь. Ты на кого ропщешь, на Бога, на судьбу? При твоем везении это глупо. Но, самое главное, по своей молодости и торопливости ты не хочешь замечать простых вещей. Жизнь, как реальная, так и в магии – это игра. Подчиняйся правилам или создавай свою игру, но не ломай старые. Они ведь созданы для кого-то. Представь, что тебя пустили в шикарный зоопарк, где дикие звери бродят по лесу и скалам без решеток. Они даже могут напасть на тебя, разорвать, если ты начнешь вмешиваться в их жизнь, например, соскочишь с поезда и начнешь указывать льву, что он должен спать бок о бок с ягненком. Вот сейчас ты думаешь, какие сволочи работали на зачистке Европы от ведьм в Средние века, а того не понимаешь, что тогда иначе было нельзя. Тогда были такие правила игры. И боялись все: и жители, и инквизиторы, и ведьмы. И чума ведь пришла не потому, что кругом была антисанитария, а потому что ее призвали. Вася, ей-богу, ты наивное дитя. Ну, сожгли королеву ведьм, а она из пламени проклятие вызвала, типа, если не мне, то и никому. Чума – болезнь из мира сущностей. А вот уже эпидемии вспыхивали именно из-за грязи, крыс и прочих прелестей быта того времени.

– Раньше, Даниил Нектарьевич вы никогда так хорошо не угадывали направление моих мыслей.

– Да мы раньше, Вася, никогда по душам и не говорили. Это – во-первых. А во-вторых – кто тебе палочку освятил?

– Вот инквизитор – он всегда остается собой. – буркнул я. – У кого совесть чиста, тому скрывать нечего! Да, я не сам ее освящал. Ящерица тут одна пробегала, в девушку превратилась. Поди, дочь Великого Полоза. Скоро ваш Вася влюбится, и начнет бегать на свидания в темный Шадринский лес, и таскать оттуда горстями рубины да каменья самоцветные. Вот поплачу, а слезы обернутся хрустальными шариками. Буду потом их продавать дорого. Главное, Даниил Нектарьевич, чтобы об этом моем даре наши предприниматели не разнюхали. А то ведь похитят, запрут в подвале, на подножном корме держать станут, начнут пытать всячески и издеваться, чтобы слез из меня побольше выкачать.

– Вася, я ведь в молодости тоже все шалопаем прикидывался, работу менял каждый месяц, чтобы люди случайно меня не раскусили. Но тогда время такое было. Маги работали на КГБ или скрывались в лесах, или бежали за границу. Но сейчас-то за нами просто наблюдают, шпионят, но не пытают, и не расстреливают, что же ты передо мной, перед равным, байки травишь?

– Простите, Даниил Нектарьевич. Но я ведь правду сказал. Девушка освятила. Черноволосая. Я не знаю, была ли это стихия или сульфида. Я, честно говоря, в этом как-то не силен.

– Понятно. – Нектарьевич почесал переносицу. – Пошли ко мне, посидим. Ты про ящериц расскажешь. Сдается мне, что все твои громкие мысли пока слышу только я один.

Жизнь за Жизель

Честно признаться, я ожидал увидеть нечто особенное, из ряда вон выходящее. Двухэтажный готический особняк с привидениями, к примеру.

Я хотел, чтобы инквизитор жил по очереди: то в сыром подвале, то на солнечной мансарде. В доме величайшего человека все должно быть необычным. Я желал, чтобы здесь одновременно властвовали все времена года. Кухня бы напоминала райский сад летом. Спальня – непременно с гобеленами или хотя бы в фотообоях с осенними пейзажами, чтобы не залеживаться. А в клозете должны свисать устрашающие сосульки, дабы напоминать некоторым любителям чтения, что для этого есть куда более комфортабельные места.

В подвале, который непременно должен разветвляться лабиринтом комнатушек под всем домом, даже высоким людям должно быть уютно, они не обязаны биться затылком о потолок и ходить, согнувшись. Ступени вниз должны быть каменными, и сторожить их непременно придется двум мраморным львам.

Мансарда обязана состоять более из рам сплошных окон, чем из крыши, сюда должна вести деревянная лестница, а у дверей необходимо вздыбиться двум единорогам. Здесь, наверху, тоже должно быть кресло, ряды книг вдоль стен, на столе должен стоять ноутбук, на журнальном столике – небрежно валяться талисман невероятной силы. Все скромно, и со вкусом. Именно таким я представлял и свое собственное будущее.

Дом должен был быть непременно из красного кирпича со шпилями на крыше. Можно без химер в нишах, но непременно с рыцарскими доспехами в зале. Кресло – это основа жилья. Кровать, стол, компьютер – это излишества, роскошь, без которых вполне можно существовать. Но без кресла – нет!

Магических кругов в моем доме может и не быть, алтарь будет спрятан в потайной комнате. И стены будут завешаны картинами и холодным оружием. Да, таким будет мое жилье, двадцать лет спустя, и сам я буду гривастым, заматеревшим, подтянутым и мускулистым, а не таким долговязым, как сейчас.

Но то, куда вошли мы с Даниилом Нектарьевичем, напоминало скорее какой-то клоповник. Приземистая длинная пятиэтажка с проходной аркой посередине вовсе не вызывала никаких мистических переживаний. Вход в подъезд без электронного ключа – скорее исключение, чем правило. Двери, вдоль длинного коридора далеко не все железные, есть и родные, обшарпанные.

– А что, Инквизиция не в состоянии обеспечить своих слуг нормальным жильем?

– Эх, Вася, поверь мне, не в деньгах счастье. Вот когда тебя явятся убивать, но не сущности, а пьяная шантрапа, которой на бутылку не хватает, когда ты будешь метаться в пламени, обхватившем твой особняк, тогда ты поймешь, что «малосемейка» – не самое плохое место для раздумий и отдыха.

Нектарьевич повернул ключ в скважине, и толкнул дверь:

– Добро пожаловать дорогой друг, Даниил. Ну и ты, Василий, заходи.

Я хмыкнул, и последовал за учителем.

В прихожей вспыхнул обычный светильник. В зеркале отразились только мы. Никаких магических стражей и страшилищ.

– Ты проходи, разувайся. Погляди, погляди на холостяцкое жилье. Смотри, чтоб у тебя не было такого. В смысле, одиночества. Магия магией, а семья – необходима. Иначе ты не инквизитором станешь, а тираном Нероном или Гитлером. Понимаешь, Вася, в семье самое главное это – дети. Вот у Гитлера не задалось с наследниками. Думаешь, он больше времени уделил завоеванию мира? Ошибаешься, он проиграл войну, потому что никогда не видел себя со стороны, потому что лишил себя счастья вместе с ребенком заново пережить детство, но уже с позиции взрослого. – Нектарьевич разглагольствовал на кухне, наливая воду в чайник и гремя посудой. – Тот, кто сможет сохранить в душе это ощущение детства, станет непобедимым. Знаешь, почему? Только дети умеют забывать обиды и поражения. Жизнь для них – бесконечная игра. А взрослые болеют, стареют, крутят интриги, и все потому, что помнят чужую, заметь, даже не свою, подлость. Их возмущает чужое поведение, с которым они, не покладая рук, борются.

Я прошелся по комнате, выглянул на балкон. Честно говоря, я ожидал увидеть что-нибудь другое. Затрепанный диванчик, телевизор в углу. Ковер на стене. Собственно, это и все. А в уголке отделена книжной полкой спаленка. Кровать, отгороженная от мира стеной мертвых знаний.

Вот он какой, на самом деле, наш Нектарьевич. Он, как и все мы, боится остаться один, он же прячется в свой книжный склеп, чтобы ощущать тепло, пусть уже умерших, но людей. Не ожидал я такого. Боги, да как же он несчастен в этих стенах! Приходит домой с занятий великий инквизитор, выдающийся теолог, почетный академик, гофмейстер тайного Ордена и… И прячется от шумного мира людей и ведьм за книжной полкой. Ни жены, ни детей, ни друзей, ни собаки. Вот уж крест! И все, кто шел с Нектарьевичем в легионе Света лет десять назад, «спят в земле сырой».

Инквизитор выглянул из кухни:

– Чего притих-то? А, пребываешь в шоке. Ну-ну. Знаешь, Вася, самое грустное в этом мире, что каждый из нас всегда получает то, что хотел. Но далеко не каждый находит в себе силы признать это. Так что: бойся своих желаний, они сбываются. Все, а как быстро – это зависит от силы желания.

Я плюхнулся на диван:

– Нет, ну вы, Даниил Нектарьевич, конечно, звезда Шадринска, да и всего Урала, но чтобы все всегда сбывалось – так не бывает.

На кухне засвистел чайник. Нектарьевич вернулся к своим хлопотам:

– Ладно, не будем голословными и вернемся к нашим баранам.

– Причем, к одному заблудшему в лесу барану. – проворчал я. – Это вы хотели сказать?

Инквизитор на кухне захохотал звонко и заразительно:

– Самокритика вещь хорошая. Главное, соблюдай баланс, не качнись в сторону самоедства, а то сам не заметишь, как окажешься в одиночестве и нищете. Кстати, Вася, ты как на счет согреться: чай, кофе?

– А что, есть выбор?

– Обижаешь, Фернаго! Ничто человеческое нам не чуждо.

– Тогда кофе.

– Сорт, год сбора урожая? Или растворимый?

– Да идите вы к черту, Даниил Нектарьевич. Тащите, что есть.

– Наш человек. – расплылся в улыбке инквизитор, выплывая с кухни с подносом, на котором дымились две кружки.

На журнальном столике также мигом очутились сахар, чайные ложечки, печенье. Даниил Нектарьевич сел на стул напротив меня:

– Ну, рассказывай, как ты докатился до жизни такой?

– Как, как? – пожал я плечами. – Бабушка положила меня на окошко студиться, а я вдруг понял, что она меня не любит, а просто сожрать хочет. Так вот и началась моя трудовая деятельность.

– Да наслышаны мы о твоей эрудиции, Фернаго. Знаем, как ты курсовые, точно орешки, щелкаешь. Но сейчас вопрос серьезный. И касается он лично меня.

– Не понял? – я непроизвольно отодвинулся подальше. – Вы что: собрались ловить эту девушку? Да, она оборотень, но ведь зла никому не причинила. Я ей обязан. Нет, Даниил Нектарьевич, при всем уважении, предательство – несмываемое пятно.

– Эх, Вася, иногда мне кажется, что ты просто шалопай, лишенный всяких талантов. Если бы ты вот так, шутя, не вызвал баорга, я бы так и думал. Но, к моему большому сожалению, тебе дан талант от бога. Все мы, учителя, тебе в подметки не годимся. Но сила твоя еще не отшлифована знанием, а потому более смахивает на бессилие. Твоя слава прогремит далеко за пределами нашего городка, но это будет потом, когда ты выйдешь из лицея, когда тебя помотает жизнь, когда злой фатум откорректирует недостатки твоего несносного характера. А сейчас ты пока просто нерадивый ученик.

– Да понял я, понял. Если бы Эйнштейн учился лучше, он бы никогда не сделал бы своих открытий, потому что он бы еще в школе знал, что это – невозможно. Был бы Пушкин отличником, он бы в детстве понял, что только самодержавие, пусть неповоротливое и обросшее чиновниками, – лучшая форма правления в такой стране, как наша. Но тогда бы он не написал своих стихов. А монархистом он и так стал.

– Вася, оставь этот треп для своих девочек. На кого ты там накинул петлю с перехлестом сознания, на Ларису? А пили на Дне Рождения у Тани; а у Светы и у Веры – обе мамы инженеры?

– Ну, все, все. Мир. Мирись, мирись, больше не дерись. – я машинально глотнул кофе. – Блин, без сахара.

– Самообслуживание, молодой человек, делает некоторых барчуков ближе к народу.

– Ну, все, извинился же. – проворчал я, подкладывая себе сахар. – Только я не совсем понимаю, зачем вам знать об этой девушке. Скажу честно, я не знаю, кто это. На мгновение мне показалось, что это… Впрочем, не важно. Она знала обо мне все, но среди наших наблюдателей ее, точно, нет. Вот за это я ручаюсь.

– Как она появилась: отделилась от дерева, возникла из тумана? – стекла очков Нектарьевича блеснули, и мне на мгновение вместо инквизиторского лица привиделся раскрывшийся клюв орла, заходящего на посадку в лучах слепящего солнца.

– Похоже, она вам знакома. – буркнул я. – Сначала возникло свечение, вроде серебристого пламени.

– Она не меняется. – вздохнул Нектарьевич и, отставив свою чашку, пошел в отгороженную каморку, к книгам. Через мгновение он уже возвращался с толстым, видавшим виды, фотоальбомом.

Я промолчал.

Нектарьевич внимательно посмотрел на меня и раскрыл альбом:

– Она?

Я ошарашено уставился на фотографию. Да, это была она, черноволосая незнакомка. Внизу выгравирована дата: 1919 год. Ее бабушка?

– Можно?

Инквизитор кивнул головой. Я дрожащими руками взял фотографию, покрутил ее в руках, перевернул. На тыльной стороне на зеленом фоне были золотые вензеля: «Диплом за всемирную пром. Выставку в Копенгагене. Фотограф Н. Терехов. Екатеринбург. Театральная улица, собствен. дом № 21. Негативы сохраняются год».

– Раритет. – сказал я.

– Почти. – мотнул головой Нектарьевич. – Если ты все расскажешь, то вовсе никого не предашь. Эта красавица намного старше тебя. Наверняка, ей от тебя что-то нужно. Хотя, как знать. «Сердце красавицы склонно к измене и перемене».

– Это что, типа ревность? – я вдруг догадался, почему у инквизитора дрожат руки.

– А что, разве Жизель не внушает тебе совершить безумство, взлететь к примеру?

– Не знаю. – я пожал плечами. – Сначала я струхнул. Потом начал на нее злиться. А потом она освятила мне палочку, сняла с моего плеча клеща, возможно энцефалитного, и отпустила к тем самым людям, что с ветерком подбросили меня до города.

– А ты хотел бы снова ее увидеть?

Я задумался. То, что я сначала перепутал ее с Лариской или со Светкой, было даже немного странно. Они же все совершенно разные. Выбирая между живой девушкой и этой… Жизелью, я бы, наверное, выбрал последнюю.

– Ага, покраснел. – Нектарьевич отобрал у меня фотографию и сунул ее в альбом. – Что и требовалось доказать. Наш Вася, кажется, влюбился.

– А я так слышу в первый раз. – парировал я. – У нас сугубо деловые отношения.

– Расскажешь это кому другому. – Даниил Нектарьевич хлебнул и подмигнул. – Она представляет для меня сугубо профессиональный интерес. Она хороша, как женщина, а я человек амбициозный, боюсь ей не соответствовать.

У меня отлегло от сердца. Как бы там ни было, а она мне чуточку нравилась, и видеть перед собой более сильного соперника было неуютно.

– А почему вы решили, что ее зовут именно Жизель? Мне она не представлялась.

– Мне тоже. Я увидел ее впервые, когда мне стукнуло семнадцать. Позднее в театре давали «Жизель» и у меня был билет, но в театр я так и не попал. Я, собственно, никогда театралом не был. Понимаешь, свидание было там назначено с реальной девушкой, которое из-за меня так и не состоялось. С тех пор так и живу темным. Ничего про настоящую «Жизель» не знаю. Но само это имя мне безумно понравилось. Тогда я думал, что оно может быть производным от слова «жизнь, живот». С натяжкой, конечно, имя-то французское. Вот такой миф молодости. Красивая сказка, правда?

– А почему сказка?

– Во-первых, в те времена общение с сульфидами, дриадами и прочими существами каралось по всей строгости закона: сумасшедшим домом или исправительными работами. Особо упорствующие служители любого культа находили вечное успокоение в дорожных канавах.

– Расстрелы, репрессии?

– Не всегда, Вася. Зачем привлекать внимание общественности к трагической гибели священников и магов? Верхам не нужны мученики. Авиокатастрофы, случайные дорожные аварии, неожиданные пьяные драки на пути неугодного – способов убрать лишнего человека много. Если бы не смерть Александра Меня, о нем, как и о Флоренском, никто бы не узнал. Они хорошие, оба эти философа, но до такой степени православные, что даже скучно. Смерть вознесла их на тот же пьедестал, который занял одной лишь дерзостью мысли и яростной неистовостью Бердяев. Да разве в нашем лицее не то же самое? Вот вы: Безродный, Симаков и ты. Троица, сводящая деканат с ума. Но без вас было бы так скучно. Валера – надежда академической науки. Николай – восходящая звезда темного искусства. Ты – юное безалаберное дарование, пугающее Святую Инквизицию своей полной неуправляемостью.

– Хотите сказать, нашли аналогии. Только где православная теософская мысль, и где мы? Мы такие же антагонисты, как христианство и атеизм.

– Вовсе нет. – покачал головой Даниил Нектарьевич. – Принадлежность к Ордену предполагает некую веру. А атеизм – это безверие. Мы ближе к священникам, чем всякие чернокнижники, мы преследуем похожие цели, помогаем страждущим. Но главное вовсе не в этом. Мир устроен так, что в нем все отражается много раз. События единого сюжета просто комбинируются, как мозаика. Допустим, созданы творцом семь тысяч судеб, перемешивая их и соединяя их части, словно мозаику, можно написать каждому жителю особую, неповторимую в мелких деталях жизнь.

– И какой из этого следует сделать вывод?

– А ты, Вася, подумай. Пока ты в лицее, обучать мы будем тебя всему и везде, пока тебе тошно от нас не станет.

– Ну ладно, ладно, не тупой. – я с сожалением посмотрел на книжную стенку, где нашел свое место альбом с фотографией Жизели. – Безродный идет путем Флоренского традиционно, канонически. Но Колька-то кто: дерзкий Бердяев? До Меня я как-то совсем не дотягиваю.

– Верно, не дотягиваешь. Ладно, не вешай нос. Я же сказал: все они на одной книжной полке. Смерть все уравняет. Ты повторяешь путь Бердяева. Не по количеству накопленных знаний, конечно, а по неистовству характера. И, скажу тебе прямо: Флоренский молодец, но скучен. Мень слишком правильный, а мы люди. Ты же не хочешь, чтобы мир состоял из одного света, в котором были бы ободраны все тени? Выбирая, что бы почитать в дождливый вечер, ты же выберешь «Мастера и Маргариту», а не «Сына Человеческого», но «Двенадцать стульев», а не «Белую гвардию». Так?

– В принципе, верно.

– А Валера прочитает все.

– Понятно. – сказал я. – Симаков вызубрит все, что хоть как-то коснется Левого пути.

– А что прочитаешь ты, – инквизитор усмехнулся, встал, прошел по комнате, – станет частью твоей личности, частью твоей судьбы. Вот этим ты и уникален. Все нормальные люди учатся, чтобы потом всю жизнь эксплуатировать свои знания. А ты, Вася, не учишься совсем. Ты впитываешь информацию и делаешь ее собой. Ты не переживаешь, не перевариваешь, не изменяешь знания, ты становишься ими. Вот здесь и кроется главная опасность.

– Чего-то я не понял, к чему такое обширное лирическое отступление?

– Ох, Вася. Все ты прекрасно понял, просто боишься сознаться самому себе. Жизель, на самом деле, действительно, дочь Великого Полоза. Мы оба это знаем. Я же сказал: красивая сказка делает жизнь ярче. Любить Жизель легче, чем змеюку. Суть не меняется, а образы разные, и душе легче это принять. Ведь змея соблазнила Еву. Вроде все гады теперь враги рода человеческого, а нас тянет к ним, так же, как и к птицам. Ты же, Вася, мечтал летать, так?

– И что?

– Пришло время выбора. Влюбленный в дочь Полоза, взлететь не сможет. Змей и Орел никогда не станут райскими львом и овечкой. Никогда. Это два разных пути. Твоя беда в том, что ты в детстве не научился врать убедительно. Теперь учиться поздно, нужно с этим не просто жить, но и быть счастливым.

– Поучают, поучают. Поучайте лучше ваших паучат. – проворчал я.

– В точку! – захохотал Нектарьевич и распахнул окно. – У меня нет других паучат, кроме вас. Кстати, ты знаешь, что паучихи после акта любви закусывают самцом. Мавр сделал дело, мавра можно скушать. Может быть, поэтому я и одинок? Боюсь, что меня сожрут.

– Запущенный случай. – я хлебнул остывающий кофе. – Змеи, пауки. Тьфу, какая гадость, а мне летать охота.

– Вот поэтому мы здесь. – Даниил Нектарьевич взмахнул рукой и к нему на ладонь села черная птица: то ли грач, то ли ворона. Вечно я их путаю. Она наклонила голову, и зрачки ее глаз яростно блеснули. Мне стало не по себе. – Видишь, что дает любовь к Жизель. А еще ты получишь ее слезы, тоску. В нагрузку.

– То есть вы сейчас, как старший товарищ, настоятельно рекомендуете в добровольно-принудительном порядке бежать от Жизели и прятаться от жизни. Так что ли?

– Ну, Вася, ты даешь. Нет, я понимаю: юношеский максимализм. Кто не с нами, тот против нас. Но я тебе сейчас объясняю суть того, во что ты вляпался. Впрочем, вся наша жизнь – это выбор. Так что подвига здесь нет. Я тебе все это говорю до того, как с тобой все произойдет. Ну, как в компьютерной игре: кругом крутой замес, крошилово и мочилово, а тебе приспичило покурить; жмешь на паузу и коптишь небо, слушая занудное гудение старшего брата. – инквизитор снял со среднего пальца перстень с черным камнем и отдал его птице.

Ворон или грач взял подарок клювом и тут же взмыл в небо.

– Да почему я вообще должен влюбляться? Чушь это все. – я начал сердиться именно потому, что ощущал правоту инквизитора.

– Физические законы никто не отменял. Симпатия или отторжение возникает до того, как мы почувствуем что-либо. Подсознание, интуиция и ощущения работают быстрее и точнее разума. В душе ты уже принял решение, на сознательном уровне – еще нет. Но у тебя все написано на лице. Я знаю, что безнадежно опоздал, но лучше поздно, чем никогда. Конечно, сильные личности могут нарушить закон и создать свой собственный. И, может быть, ты сможешь любить Жизель и летать. Только я в этом сильно сомневаюсь. Это почти все, что я хотел тебе сказать. А теперь я хотел послушать тебя.

– Типа, какой стала Жизель?

– Собственно, ты все сказал. Она освятила тебе палочку, она сняла с твоего плеча клеща. В общем, забыть о ее существовании уже невозможно. Нет, я хотел бы понять, что ты собираешься делать. Твой, так сказать, стратегический план.

– Даниил Нектарьевич, ну почему вам вечно нужен план? А озарение, а экспромт, а творческий подход к жизни?

– Эх, Вася. Все это – приложения, понимаешь, вспомогательный материал. План нужен не для того, чтобы рваться к цели «из всех сухожилий», а чтобы придерживаться некоторой сюжетной линии, чтобы не уклоняться в стороны. Конечно, поступить спонтанно – похвально, но и только. Жизнь часто подкидывает ситуации, когда размышлять просто некогда. И если в голове нет заготовки реакции на подобный раздражитель, ошибка в поведении может стоить и жизни. Вот, к примеру, явится к тебе Жизель во сне. Ты понимаешь, что это – не наяву, и можно сотню раз переиграть эту встречу. Что ты сделаешь? Поведешь ее в кино, в бар, в гостиницу? Ты знаешь, что это сон и все возможно. Или ты станешь читать стихи и играть на лютне? А, почему бы и нет? Или ты дашь понять, что твоя независимость важнее любых отношений. Ты не решил. Ты растеряешься. А время уйдет. И вдруг окажется, что это вовсе не Жизель, а лявра, тянущая из тебя жизненные соки. И пока ты будешь колебаться, вместо того, чтобы просто прикончить астрального паразита, лявра поработит тебя. И все: ты уже не сможешь жить без мыслей, внушаемых тебе ожившим образом. Материализация идей – самый тяжкий крест человечества, потому что люди не всегда отдают себе отчет в том, что же именно они хотят.

– Даниил Нектарьевич, сколько можно пугать? Думаете, я совсем дуб, да? Нет, книги по эзотерике я листал. И даже основы практической бытовой психологии знаю.

– Вот как? – инквизитор хлебнул из чашки. – И что, ты нашел способ, как стать бессмертным? Или ты у нас, на самом деле, сотрудник Института Времени и явился в наш отсталый век изучать таких ретроградов, как я? У вас там, в будущем, упадок. Наука процветает, но души зажаты, и технический прогресс их совсем не радует. И вы хотите понять нас, диких и темных, молящихся, а не жмущих на кнопочки.

– Даниил Нектарьевич, ну что сразу: Институт Времени. Давайте оставим глупые фантазии Толику Круглову.

– Вася, ты отпетый оптимист. – хмыкнул Нектарьевич. – А временные протуберанцы – вовсе не пустые мечтания. Но в лицее мы не имеем права вас учить перемещению во времени.

– Вы мне все это говорите, потому что я знания не впитываю, а делаю собой? – я давно понял, к чему клонит инквизитор. – Вы, типа, добрый Гэндальф, руководящий толстыми хоббитами. По ходу пьесы я – Фродо. И мое кольцо – это Жизель. Вы-то больше не можете нести свое бремя, а Коле или Валере не можете его отдать. А что? Все путем. С Жизелью жить никто не сможет: ни инквизитор, ни наблюдатель, но оберегать ее нужно. Я так понимаю: от Симакова. А то вдруг оборотень горло ящерице перекусит и тем самым обратит в свою веру. И по ночам волчий вой будет оглашать пределы Шадринска. Два влюбленных оборотня будут скрываться от Святой Инквизиции, от ревности Даниила Нектарьевича, Василия Фернаго, Данилы Мастера. Ну, заодно еще и от спецслужб ФСБ. О, это будет романтическая история, которая за десять дней потрясет мир. Западная литература обычно рисует оборотней в одном ключе: голодные они, сожрать нас хотят, а на самом-то деле они все такие разные. Вот Коля: вроде враг, а ведь спас меня от падения в мир сущностей. И не только спас, но при этом и выдал свою страшную тайну. Так что история о нежной любви оборотней сказкой мне вовсе не кажется. Наоборот, я начинаю сомневаться в правдивости инквизиторских отчетов и в необходимости средневековых костров, объявших некогда всю Европу.

– Вот именно, Вася! Наконец-то до тебя начинают доходить простые истины.

– Не понял? – я отставил кружку, отшатнулся и внутренне сжался. – Какие такие истины, Даниил Нектарьевич?

– Не бойся, Вася. Ты-то ведь вовсе не оборотень, хотя, похоже, стал их рыцарем и защитником. Что ж, ты выбрал свой путь. Найти пятачок света в темном царстве Саурона – дело, бесспорно благородное. Попытайся. А Симаков – тебе и не враг вовсе. О том, кто он на самом деле, кроме нас, никто не знает. Закон он не нарушил. И жизнь Жизель я бы ему доверил, но только, она сама выбирает себе фаворитов.

– Извините, Даниил Нектарьевич. Я не хотел вас обидеть.

– Да ладно, Вася. Ты ученик, ты имеешь право на ошибки, озарения, порывы. А я уже стал сапером. Такой вот расклад.

– Так чего же вы от меня добиваетесь?

– Взросления, Вася. Только и всего. Я не навязываю решений и мнений. Я просто пытаюсь уберечь тебя на физическом уровне.

– Даниил Нектарьевич, можно один нескромный и личный вопрос?

– Интимный, что ли? – пожал плечами инквизитор. – Да, пожалуйста.

И Нектарьевич снова отправился к книжной полке. Фотоальбом словно сам прыгнул ему в руку:

– Личная жизнь инквизитора. – Даниил Нектарьевич подмигнул. – Что может быть интереснее? Конечно, на этом посту вся жизнь моя сосредоточена в вас, дорогие хоббиты. Но я ведь не всегда был инквизитором.

Фотоальбом лег на стол передо мной.

Я вздрогнул.

Похоже, наш Даниил Нектарьевич не случайно отгородился от реального мира книжной стеной. Четыре женщины фигурировали здесь. И все они походили на Жизель. Кажется, я понял все окончательно.

Оказывается, наш мрачный и сухой Нектарьевич настоящий мужик. Вот уж от кого я не ожидал подобной сентиментальности! Да он же всю жизнь старался забыть деву-ящерицу, и не мог. Все его романы молодости это попытка закутить с кем-то, похожим на Жизель. И вот сейчас Нектарьевич одинокий, пусть могущественный, но бездетный и несчастный. Хотя, как знать, может, это и есть счастье инквизитора? Похоже, что он все время пытался наладить нормальную жизнь, но так и не смог. Вот зачем он привел меня сюда.

– Это – Люда из Мариуполя. – инквизитор подмигнул мне. – А это – Люда из Ленинграда. А это – Люда из Ставрополя.

Я хмыкнул.

– Да, да, да. Ты угадал. У них у всех было одно имя. Только фамилии разные. Хочешь, считай это роковым совпадением.

– Ну, это даже удобно. Не перепутать.

– Вася, а ты к тому же еще и практичен.

– Есть немного. Маг-романтик – что может быть хуже? – улыбнулся я.

– Маг-материалист. – откликнулся Даниил Нектарьевич и прошелся по комнате. – Самый страшный в своем цинизме такой тип людей. Именно они долгое время были кукловодами в большой политике. Их имена известны всем, но никто не догадывается об их истинной роли в истории.

– Ладно, я все понял. Пожалуй, пора и честь знать. – от откровений Даниила Нектарьевича мне захотелось побыть одному.

– Устал? – в глазах инквизитора снова блеснуло понимание. – Время разбрасывать камни и время собирать их. Вот именно это время и настало. Я разбрасываю, а ты собираешь. Сейчас я тебя отпущу. Посиди еще минутку, сделай одолжение.

И вдруг внизу, с улицы раздался отчетливый мат, крики, глухие удары.

Я понял, что Нектарьевич не просто удерживал меня здесь байками о своей любви к Жизели, но он знал о грозящей мне опасности. Возможно, не останови он несущийся кортеж машин, я был бы вместе со всеми в реанимации. Поножовщина, которая сейчас началась где-то рядом, могла стоить мне жизни. А кто знает, что могло стрястись, пока мы тут «за жизнь» разговоры вели.

В окно снова влетел то ли ворон, то ли грач. В клюве у него был небольшой круглый амулет, похожий на старинную медную монету.

– Даниил Нектарьевич, вы что, занимаетесь обменом артефактов? У вас тут налажен сбыт ворованных магических принадлежностей?

Инквизитор глухо захохотал, вскидывая голову, точно птица. Линзы его очков пускали блики. Птица выплюнула свою добычу Нектарьевичу в ладонь и испуганно убралась восвояси.

– Ну, Вася, чем больше тебя узнаю, тем больше ты мне нравишься. Только ты не предлагай в Ордене ввести должность «Смотрителя» и «Разводящего», лады? Пусть «воры в законе» тешатся своей теневой властью, а мы уж как-нибудь без барыг продажных и без «черных копателей» обойдемся. Кстати, вот тебе и домашнее задание: догадайся сам, кому и зачем я отправил перстень.

– Вот еще! – фыркнул я. – Что я вам доктор Ватсон? Не было такого уговора: на ночь задания получать.

– А ты не ершись. Это тебя тоже касается. А вот как – из принципа не скажу. Ты уже в Пятом круге. Пора, ох, пора самому принимать решения, а не надеяться на удачу. Выпустим мы тебя из лицея, но ты у нас, пусть трижды гений, а ни петь, ни танцевать.

– Я правильно понял, Даниил Нектарьевич, вы специально задержали меня здесь, в том числе, и для того, чтобы я не ринулся в ту драку, которая, судя по крикам, кончилась ножевым ранением?

В окно, и в самом деле, доносился истошный женский крик: «Зарезали! Зарезали, сволочи!»

– Вот ведь можешь, когда хочешь. – улыбнулся Даниил Нектарьевич, и протянул мне амулет, принесенный птицей. – Все, теперь поспеши домой. Я думаю, что тебя ждут невероятные открытия. Торопись. Скоро нагрянет полиция. Учись уже скользить по волнам жизни.

– Спасибо. – торопливо сказал я, схватил сумку и ринулся в коридор.

Когда я обулся и распрямился, то увидел склоненного над фотоальбомом как-то вмиг осунувшегося и постаревшего учителя. Мне даже показалось, что по щеке инквизитора сползла скупая мужская слеза.

Я выскочил из квартиры и нырнул в темную подворотню. Не такой уж я и сильный маг, чтобы, встретившись с тремя бандитами, мог бы играючи дать им отпор. В этом Нектарьевич прав. Злодеи могут убить быстрее, чем вспомнишь даже собственное имя, не то, что нужное заклинание.

Вещь вещицы

Было уже очень поздно, когда я осторожно скрипнул дверью и скользнул по коридору в свою комнату. Я снял ее четыре дня назад. Ночевал здесь дважды, и мне все время снились кошмары на новом месте.

Хозяйка квартиры была обычной назойливой старухой. Она походила на шарик, передвигающий пухлыми ножками. Ростику в ней было метра полтора как в высоту, так и в ширину. В седых прядях вечно торчал пластиковый гребень. Мне сразу не понравились ее глаза: холодные и упрямые, но жить-то где-то надо. А общагу мне в этом году не дали. Просить, унижаться перед комендантом не хотелось. К тому же в общаге резко подняли цены, и теперь все едино кому платить, экономии – все равно нет. А самое грустное в этой истории, что общага – она не лицейская, а муниципальная. И деньги уходят вовсе не на обновление кабинетов и не на учебники, а на любовниц упитанных управленцев.

И не то, чтобы я не люблю чиновничий аппарат, нет, был у меня даже друг среди руководителей среднего звена. Но после того, как с меня мое родное государство содрало последние деньги за жизнь без прописки, последующие две недели вынужденного поста в апреле этого года вывели меня из душевного равновесия. Тогда-то я и завалил курсовую.

Если честно, то уже на четвертый день я ни о чем не мог думать, кроме еды. На тринадцатый день, когда только вода и чай поддерживали меня, я стал нервным и злым. Уж не знаю, как там Христос сорок дней в пустыне постился. Впрочем, он же специально ушел от мира, уединился, а меня долбила жизнь: сессия, долги, которые нужно было отдавать. Да еще распирала детская обида на государство, которое взяло с меня эти две тысячи, предназначенные совсем на другие цели.

Впрочем, государство – это машина, а меня угораздило попасться в ее жернова. Не на кого пенять. Просто приперли меня тогда с этой пропиской. Так вот, та канцелярская крыса с погонами майора, чем-то неуловимо походила на хозяйку съемной комнаты. Я долго еще буду помнить тот разговор с представителем власти. В душе осталось ощущение, будто прикоснулся к чему-то склизкому и противному.

Странно было смотреть в глаза той женщине. Она упивалась своей властью, своей правильностью, юридической подкованностью. Она понимала, что я нищий студент, что можно было пойти на компромисс, но она была типичным вампиром, она жила унижением тех, кто приходил к ней. Это было очевидным. Она тыкала пальчиком в кодекс и всем своим видом показывала, какая она правильная.

Она хотела слез, унижений. Она ждала от меня жалоб. Она бы все равно не помогла, но нервы бы потрепала изрядно. И все это было написано у нее на лице.

Сначала я хотел сделать ей гадость. Все-таки я, пусть плохонький, но волшебник, а потом усмехнулся ей в лицо и сказал: «Ах, да, вы же у нас законники. Нет, мы против закона не попрем, даже если он написан недальновидным человеком. Человеческий фактор в такой стране, как наша – тьфу. Я с вами вполне согласен: законники обязаны чтить закон, даже если для нас, для темных, он – филькина грамота, писанная лишь для вашей шарашкиной конторы. Главное, чтобы казна пополнялась. Закон суров, но это закон».

Как она тогда вспыхнула, покраснела, метнулась из кабинета куда-то с бумагами, оставив меня с сорокалетней напарницей без погон. Я вопросительно глянул на женщину, та в ответ пожала плечами, мол, такие мы, голубых дурных кровей.

Я откинулся на спинку стула. С деньгами в любом случае придется попрощаться, так нужно было хотя бы удовольствие от этого получить.

Минут через десять майорша влетела в кабинет злобной фурией:

– А вы чего тут расселись? Ждите в коридоре!

– Ждут у моря погоды. – я усмехнулся. – Что, день не задался? Мир всегда и ко всем поворачивается именно тем местом, которым вы обращаетесь к нему. Прощайте!

Я вышел. Сквозняк довершил мое дело. Дверь смачно хлопнула.

Я шел по городу, и настроение у меня было отличное. Вот тогда я и понял, почему в мире так много вампиров, живущих за счет унижения других. Они просто не знают, что можно получить намного больше, если искренне молиться. Им легче делать гадости, чем добрые дела. Ведь что мешало той женщине отказать мне просто, без высокомерия и пренебрежения? Она не просто делала работу, она сознательно выбрала должность, в которой она могла ежедневно получать свою пайку из обид и горя других.

Когда я впервые пришел на новую квартиру и встретился с хозяйкой, у меня возникло странное ощущение, что жизнь продолжает свои уроки. Старушка была не просто заносчивой стервой, нет, она была вампиром сильным, убежденным, отточившим за долгие годы свое мастерство до совершенства.

Может быть, мне нужно было чему-то научиться у этого типа людей, раз обстоятельства упорно сводили меня с ними. Конечно, я подумал не только об этом, но еще и о цене. Комната в квартире со старушкой в нагрузку не так бьет по кошельку, как та же комната без сомнительного соседства.

В общем, я отмалчивался, здоровался со своей хозяйкой, и не давал ей повода прощупать мои слабые места. Ведь стоит на минуту забыть, что перед тобой не просто старушка, а живущая за счет других – и все – попадешься на удочку жалости, сострадания, попытку понимания жизни на нищенскую пенсию.

А потом тебя зацепят за твои эмоции и выдернут из спокойной жизни, заставляя разделять раздражение на правительство или на «воров в законе», на ползущие вверх цены, да на что угодно. У них в ходу все: жадность, ревность, зависть. Позволишь себе один раз роскошь посочувствовать – и весь день будешь ходить вялый.

А сейчас я сидел на кровати и думал о своей непутевой жизни.

Надо было бы раздеться и уснуть, но совсем не спалось. Меня трясла нервная дрожь. Я впервые понял, что, не смотря на то, что меня учат лучшие в мире маги, сам я волшебник – слабый и многого просто не понимающий. Сколько на цыпочки не вставай, а выше не окажешься.

С одной стороны мне было слегка обидно, что меня, наблюдателя Пятого круга, поймали и отчитали как какого-то пятиклассника. Но с другой стороны, и я отдавал себе в этом отчет, лучше быть живой собакой, чем мертвым львом. Пусть я оказался в роли шалуна-карапуза, которому не дали потрогать горячий утюг, но зато я избежал ожогов. В любой ситуации есть свои плюсы.

Стать таким же крутым, как Даниил Нектарьевич – здорово, но… Но оказывается, у каждого Ахиллеса есть своя пята. И, возможно, когда боги купают в реке удачи будущих инквизиторов, они всегда их держат за душу. Это только в Голливуде считают, что инквизитор не человек, а лишь архетип.

Есть устоявшееся мнение, что гениальные профессора – всегда живут на грани помешательства, служители культа – маньяки, видящие в пытках и кострах некое сексуальное удовольствие. Конечно, женщин сжигали чаще. Но ведь нельзя забывать и о том, что в смутные темные века именно церковь поднимала вопрос о том, человек ли женщина.

Это означает, что сама социальная структура общества была такой, что возник этот вопрос. Хотя некоторые упорно считают, что все это – навязано религией. Истинная вера отличается от фанатизма терпимостью к инакомыслию. Это, собственно, ответ на все выпады в наш адрес.

В не зашторенное окно заглянула луна, пробившаяся сквозь темное рваное покрывало облаков. Какая романтичная, поэтическая картина!

Я вдруг вспомнил, как сидел в столовой перед практическим занятием, как раз минут за десять до того, как провалился в душу Симакова, и почему-то думал о стихах, которые могут написать в этом городе. Что я тогда думал: шуршание и рычание – вот основа Шадринской поэзии.

У кого душа подлая, тот всю жизнь шипеть будет. Кто примет сторону света – начнет рыкать, как лев Алан. И только истинный талант сможет объединить две враждующие стороны.

Дело, наверное, вовсе не в Шадринске, и не в поэзии, и даже не в магии, а в самой сути человеческих отношений. Люди всегда будут дробиться на лагеря, отмежевываться, входить в альянсы.

И только человек-знамя может объединить вокруг себя всех: и левых и правых. Но когда такой человек уходит, между людьми единой партии, страны, преступной группировки сразу начинается грызня за власть.

А в итоге ни у кого не хватает харизмы, чтобы поднять упавшее знамя и самому стать им. Все дело в том, что люди-знамена – это дар рождения и перенять его нельзя. И научиться этому невозможно. Чингиз и Наполеон, Гитлер и Иоанн Грозный – это люди-знамена, со смертью которых рушились империи.

Я откинулся на подушку.

Странно текут в человеческой голове мысли. Причудливо, точно река. Но все всегда вытекает из чего-то, и нет мыслей, не имеющих истока. Те же колдуны, чтобы заставить человека что-либо сделать, меняют поток его мыслей. Заметьте: не подменяют, потому что это невозможно, а меняют направление. Повернуть реки на север нельзя, но пустить их по заготовленному руслу вправо или влево – можно.

Вправо или влево.

И тут меня осенило. Мои мысли – вовсе не мои скакуны. Никогда я никакой поэзией не интересовался, и в леса меня со страшной силой не тянуло. Кто-то, помимо Жизели, пытается заставить меня либо принять странное решение, либо заметить нечто важное. Вопрос в том, кому и зачем это надо?

Симакову, чтобы я не выдал его тайны? Нектарьевичу? Думаю, он настолько силен, что при необходимости просто сломает меня, как соломинку. Может, кто из близкого окружения, друзья? Женька, Андрей? Нет, им-то какой резон? Вот разве что Лариска. И поток мыслей, куда меня пытаются подвинуть, становится понятным. Любовь – морковь, рыцари – сонеты, ну и все такое.

А что? Очень может быть. Поэзия Шадринска. Это, наверное, такой же феномен, как и моя курсовая работа. Явления нет, а научные работы об этом предмете скоро появятся. Пожалуй, я их и напишу. А что, у меня талант. «Противостояние шипящей и рычащей звукописи как религиозное самосознание графоманов». Ну, или что-то в этом роде.

Лариска. Вот о ней-то я как раз и не подумал.

Итак, я симпатизирую Ларисе. Причем, надеюсь, что это взаимно. Исходя из этого, ее мысли ложатся на благодатную почву. Но тогда не должно быть того, что со мной происходит. Хотя, если разобраться, сейчас у меня появился выбор. Лариса или Жизель. Неравнозначный, конечно выбор, но все же. Блондинка или брюнетка. Светлая Ларка или темная Жизель. Две девы: из наземного и подземного миров. Просто какой-то поэтический символизм.

С Жизелью никто не сможет остаться. Вот Нектарьевич, не сумел пересилить себя и оказался совсем один. Нет, все-таки это уже не игра.

Эх, Ларка, Ларка, я-то не Петрарка. Если это ее уловка, то глупо было сводить меня с реальной силой. Она должна была понимать, что я молод, горяч. Ревность – не самый плохой двигатель любви, но во всем же нужно знать меру.

А, действительно, если поставить вопрос ребром: Лариса или Жизель?

Я даже сел на кровати. Уф, об этом я совсем не думал. Да и потом, Нектарьевич… Впрочем, что – Нектарьевич? Это мое, и только мое дело. Я даже вспотел. Еще час назад я хохотал над подобной дилеммой. Сейчас это уже не казалось смешным.

Это что же? «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь?»

Нектарьевич лучший инквизитор не только в области, но, я думаю, и по стране. У него «нюх как у собаки, и глаз, как у орла». Он, действительно, успел предупредить меня до того, как я начал об этом думать, но чуть позже, чем душа приняла свое молчаливое решение. Все, круг замкнулся.

Сказать Лариске, что я ее не люблю? Но это не правда! Сказать об этом Жизели? Ну, ее сначала снова найти нужно.

Я почувствовал, что готов встать и снова бежать в лес.

Я закрыл лицо руками, пытаясь остановить бег мыслей.

Ну, все, хватит, хватит! Не хочу думать об этом сегодня, подумаю об этом завтра.

И вдруг в соседней комнате скрипнула половица. Это что же, бабка у меня – лунатик? Только этого мне, для полного счастья, и не хватало!

Я мигом растянулся на кровати, бесшумно нырнув под одеяло, повернувшись лицом к двери.

Нет, привидений, здесь, точно нет. Старушка бредет в туалет. Ничего страшного. Сквозь рифленое стекло закрытой двери, отделяющей мою комнатушку от остального логова бабки, было хорошо видно надвигающуюся фигуру. Только вот уборная – в другой стороне. Что это она задумала?

Старуха проковыляла к самым дверям. Если бы не лунный свет, я бы ее никогда не увидел, но она еще сопела, как паровоз. И потому сомневаться, кто именно прислушивается с той стороны, не приходилось. Старуха потопталась, переминаясь с ноги на ногу, потом наклонилась. Она явно что-то положила мне под дверь. И она уверена, что я сплю. Да я бы и спал, если бы не затеял полуночное разбирательство, кто на свете всех милее, всех прекрасней и белее.

Ну что это за жизнь? Все какие-то интриганы. Все чего-то хитрят.

Старуха постояла, прислушиваясь к тишине, и уковыляла к себе.

Мне стало дурно. Я сразу вспомнил лекции Марка Захаровича.

«Если у своих дверей вы обнаружили любые металлические острые и режущие предметы, немедленно вызывайте патруль дозорных. Это может быть все что угодно: ножницы, бритва, игла. Не трогайте их. На них может быть порча. Но если на ваших глазах этот предмет норовит поднять ребенок – поступайте, как вам велит ваша совесть. Если обнаружится под порогом дома куколка, утыканная иглами, вы догадаетесь, что это значит, но в современном мире частный дом с порогом, под который можно спрятать инвольта – роскошь. В наших «хрущевках», «свечках», «малосемейках» под порог ничего не впихнуть. Иглы или гвозди в косяке – вещь приметная.

Помните, колдуны держатся старых правил крепче, чем маги. Старый обряд сильнее любого нового тем, что он уже напитан энергией тех, кто пользовался им в старину. Чернокнижники стараются передать свои болезни или вовсе напустить смерть именно через металлические острые предметы, потому что эти вещи хорошо передают электричество и человеческий магнетизм, и прячут эти иглы и ножницы непременно возле деревянных предметов, желательно принадлежащих дому, недвижимых. Если есть возможность просунуть лезвие бритвы под плинтус или спрятать ее между стенок шкафа, колдун непременно выберет первое. Дерево плохо проводит электричество, оно сохранит удар в спрятанной вещи, пока кто-то живой не коснется его. Плинтус лучше шкафа и тем, что он составная часть дома, вещь не выносная и неперемещаемая. А шкаф можно в любой момент передвинуть или вовсе выбросить».

Неужели моя старуха еще и колдунья? Скорее всего, знает пару приемов, как из людей жизнь тянуть, вампирам ведь без этого никак. А от меня ведь она так ничего и не поимела, разве что кроме кошмарных снов.

Кстати, надо выяснить, питаются ли вампиры страшными снами, или сами при этом теряют энергию. Не может ли это оказаться своеобразным вкладом, который непременно принесет им проценты?

И, самое интересное, что она там, под порогом, оставила? Куколку, из-за которой во снах здесь за мной гоняются мохнатые и рогатые чудовища?

А утром, значит, она свой шаманский амулетик прибирает. Ловко. И не поймать, и не доказать. Все-таки, что же там? Идол из Африки, типа сушеной обезьяньей головы или что-нибудь неприметное, типа оторвавшейся медной пуговицы?

Кстати, это может быть любимая старушечья брошь. Застежка острая – передатчик энергии только в расстегнутом состоянии. И объяснение, если я вдруг ее там обнаружу – самое правдоподобное. Расстегнулась, да упала. Обычная бытовая ситуация.

А в лицее меня считают лодырем, балбесом и лоботрясом. Правда, талантливым, но лентяем. А я вовсе не такой. Когда меня жизнь к стенке припрет, я – ух!

И я чуть не рассмеялся сам над собой. Ну да: я не лентяй, но чтобы заставить меня что-то сделать, просто необходимо поймать меня, и не дать ни единого шанса для отступления. А в остальном, я, как есть, трудоголик.

Идти проверять, что же там оставлено под дверью, было рано. Я не хотел выдать себя.

Смешно складываются события последних дней. Точно кто-то собирает мозаику из событий моей жизни, словно время вдруг сжалось, сконцентрировалось именно в той точке, в которую меня и втянуло.

Я лежал на кровати, думал и смотрел в потолок, озаряемый неверным лунным светом. Страшно захотелось курить, постоять у открытой форточки, пуская в ночное небо колечки сизого дыма. Я понимал, что этого как раз и нельзя, что этим я непременно выдам себя. А пока не ясно, кто же у меня хозяйка на самом деле, подставляться нельзя. Никогда не стоит недооценивать противника.

За свою короткую жизнь я усвоил одно правило: «Бог наделяет каждого достойными их друзьями и врагами, он не дает человеку больше испытаний, нежели тот может вынести. Более того: богу вообще не нужны испытания, и все что мы получаем в жизни – все когда-то было задумано именно нами».

Взять Кольку Симакова. Я ведь злюсь на него не потому, что он плохой, вовсе нет. Жизнь показывает, что он благородней меня. Вот это и бесит.

В детстве внушалось, что враг – это всегда лох, и эту установку трудно сейчас менять. Легче всего сказать, что Колян просто карьерист. Навешать ярлыков, чтобы самому себе казаться лучше – это не тот путь, который меня манит, но и свернуть с него, оказывается, не так уж и легко. Проще простого считать Колю моральным уродом, и трудно, ох, как трудно признать, что во многом он не только трудолюбивей, но и талантливей меня.

Я сел на кровати и поболтал ногами. Я ждал. Терпение мое было на исходе. Как вдруг что-то сильно толкнуло меня в грудь. Что за дела? Я бы даже крикнул от испуга, но не смог, горло сдавило так, будто я внезапно нырнул в горячий песок. Я физически ощутил, как на моем горле сжались чьи-то костлявые пальцы.

– Agape! – только и смог выдавить я.

Я мгновенно взмок. Рубашка, которую я так и не удосужился снять, вмиг пропиталась потом, и прилипла к спине. Запрокинувшись навзничь, я чувствовал, как черный комок шевелится у меня на груди. Этот черный клубок тумана был очень даже весомым, словно на грудь прыгнул толстый домашний кот и устраивался поудобней.

Ощущение пальцев на шее прошло, но зато я не мог подняться. Только руки пока еще слушались меня, но поднять их, чтобы схватить напавшую тварь я тоже не мог.

В эти страшные секунды я понял, за что Святая Инквизиция жгла истинных ведьм. Именно за такие вот нападения. Да разве я мог догадаться, что моя старушка вампир такой силы? Я мог поплатиться жизнью за свое разгильдяйство, за свою наивность, граничащую с глупостью. В тот миг я не думал, почему получил удар, лишь пытался его отвести.

Я уже понял, вернее, интуитивно догадался, что прочитать любое заклятие мне просто не дадут. Оставалось одно: исхитриться и скинуть с себя облако черного тумана. Только вот как? Палочка и кинжал в сумке, до них еще нужно добраться.

Правая рука сама оказалась в кармане брюк. Мои пальцы жили самостоятельной жизнью. Тело действовало быстрее головы.

Я сжал в кулаке какой-то кругляк на веревочке. Конечно же, это медальон, принесенный вороном Нектарьевича. Дышать стало легче. Я смог даже приподнять голову и различить, что же это на меня напало.

Наверное, я плохой ученик, потому что, увидев слабое мерцание, я не смог понять, что же это такое. Я сильнее сдавил в руке медальон. Силы возвращались ко мне. Я рванулся вперед и рывком сел.

Руки начали двигаться во все стороны. Кулаком, с зажатым в нем талисманом, я ударил себя по груди. Кулак легко прошел сквозь мерцающий туман. Я был готов поклясться, что из моего рта в момент удара что-то вылетело, точно в меня уже нечто внедрилось, но, испугавшись зажатого медальона, поспешило высочить и улизнуть вверх по лунному лучу.

Я ударил себя еще раз, и надсадно закашлялся.

Тяжесть в районе солнечного сплетения исчезла окончательно. Пришел запоздалый испуг. Желудок свернуло жгутом. Ком тошноты подкатил к горлу. Я понял, что еще мгновение и меня может вывернуть. На шум припрется старушка, и я не узнаю, что же там, под дверью.

Превозмогая себя, я вскочил с кровати, распахнул дверь, но поскользнулся, упал, увлекая за собой стул, на котором стояла сумка. Грохот был ужасный. Да к тому же я упал на что-то выпуклое и теперь жутко болел бок. Левой рукой я успел обнаружить под собой непонятный предмет и сунуть его в карман брюк.

В этот момент зажегся свет.

– Ты что, Вася, совсем ополоумел? – старуха уже стояла надо мной в праведном гневе. – Я тебя не затем к себе пустила, чтобы ты по ночам грохотал!

Я попытался встать, даже поднялся на колени, но тут новый рвотный позыв скрутил меня жгутом, и изо рта обильной белой струей рванула блевотина.

Краем глаз я заметил, как старуха довольно резво отскочила и скорчила брезгливую гримасу.

Потом меня просто полоскало около минуты. Я уже ничего не замечал, но слышал в стороне ворчливое брюзжание:

– Такой молодой, а надрался, как свинья. А таким приличным мне показался. И как прикажешь с тобой дальше жить? Мне покой нужен, я уже женщина пожилая. И алкашей я терпеть не могу. Загулял, так и не приходи вовсе. А пришел, нечего на мои половики гадить! Кто их стирать будет, я тебя спрашиваю?

– Я все исправлю. – прохрипел я, и прошел в ванную.

Включил холодную воду, сунул руки под струю из крана и около минуты просто тупо смотрел в никуда.

Я начал медленно приходить в себя. О таких нападениях вампиров мне было неизвестно. Конечно, я всего-то в Пятом круге, можно сказать, только начал свой путь познания, но готов был поклясться, что люди, ставшие энергетическими вампирами, просто не умеют так ставить своих врагов на колени.

Моя старушка оказалась ведьмой, но не той, что заучивает заклинания в детстве, а самой страшной – природной. Я слышал, что это – необычайная редкость, и вот им-то не нужны ни книги, ни ритуалы, ни обереги, ни талисманы.

Если нас всех учат сначала магии церемониальной, потом бытовой и только потом приоткрывают занавес над магией идущей прямо из наших душ, то природные ведьмы ни в чем этом не нуждаются. Они знают все, не учась. Это у них инстинкт, как у зверей. И потому поймать их можно только на подобном преступлении.

С другой стороны, природная ведьма никогда бы не совершила такой глупой ошибки, как нападение на наблюдателя. В случае моей смерти всколыхнется вся Святая Инквизиция. Когда кто-то из наших погибает магической смертью, Орден поднимает всех и вовсе не таких сентиментальных старичков, как Даниил Нектарьевич, а спецгруппу захвата. От нее уже не уйти никому. Природная ведьма почует опасность и никогда не тронет меня, будь я хоть самым последним разгильдяем.

Значит: не вампир и не природная ведьма. Самоучка? Но она чуть не убила меня. Если она никогда не примыкала ни к какой оккультной школе, то не смогла бы этого сделать.

Но обучение магии на каждом из нас оставляет свой отпечаток. Рыбак рыбака видит издалека. Эту женщину никогда ничему не учили.

Все, я окончательно запутался.

Я несколько раз умылся, прополоскал горло. Потом достал из карманов амулет, спасший мне жизнь и ту штуку, на которую упал.

Медальон оказался из красного металла, возможно из меди или из какого-то особо сплава. В этом я не силен. Да, это именно тот талисман, который принес ворон Нектарьевичу. Не узнать его было невозможно.

Да, Нектарьевич все время оказывается на шаг впереди событий. Не понимаю, как ему это удается. Наверное, истинный инквизитор – это такой же дар небес, как талант художника или скульптора.

То, на что я упал, оказалось шахматной фигурой. Это был черный конь. Я с любопытством повертел в руках фигурку. Что-то не замечал я у бабульки любви к логическим играм. Я перевернул коня, осмотрел его со всех сторон: ничего примечательного. Но что-то, определенно, было в этой фигуре.

Да, сильна старушка. Кто бы мог подумать! Ведь не пешка и не ферзь, а именно конь. Но неужели она вложила магию в пластик одним прикосновением руки? Этого не может быть в принципе, хотя бы потому, что пластмасса плохо держит магнетизм.

Может, что внутри? Я постучал пальцем по днищу коня и вдруг пластиковый круг перевернулся. На оборотной стороне днища оказалась печать, вырезанная скальпелем или бритвой.

Все, приплыли. Туши свет. Бабка явно входила в какую-то черную ложу. Или украла эту вещицу. Не важно, но пользоваться ей она умела прекрасно!

Печать, и в самом деле, была необычной. Это была бы банальная перевернутая пентаграмма, если бы козья морда, ехидно кривящаяся внутри этой звезды, не была бы слишком уж реалистичной, живой. Эту харю резали со знанием дела, с любовью. Казалось, козел мог подмигнуть в любой момент. Рунические завитушки иероглифов, походили и на арабскую вязь, и на халдейскую магическую тайнопись, они придавали печати таинственный и зловещий вид.

Судя по всему, это была работа «зека» или отшельника. Здесь были четко проработаны все мелкие детали. На это должно было уйти слишком много времени.

Я снова нажал на дно фигурки и спрятал зловещий рисунок.

Интересно, у бабки один такой конь или полный комплект фигур и черных, и белых – на все случаи жизни. Что же тогда спрятано в самой шахматной доске?

Старуха, явно все это время подслушивающая под дверью, забарабанила кулаками:

– Вася! Василий!!!

– Ну, чего?

– Ты там жив?

– Да что со мной станется? Ну, тяпнул с друзьями лишнего? Приду в себя, выйду.

За дверью притихли.

Я взвешивал в руках коня и медальон. Сейчас я обладал и орудием нападения и мощнейшим щитом. Не в воины ли готовила меня судьба? Хотя, какой из меня воин?

– Василий, я в туалет хочу!

Вот несносная старуха!

Я снова умылся, спрятал свои реликвии в карманы и вышел.

Старуха метнулась мимо меня в ванную комнату. В ее глазах сверкнули жадность, азарт, которые тут же сменились на разочарование. Что она ожидала увидеть?

– Кто будет стирать половики? – старуха искала любой повод, чтобы разозлить меня.

– Пушкин. – усмехнулся я. – Александр Сергеевич. Он один за все в ответе.

– Как ты смеешь хамить? – старуха заметно повеселела, она уже ожидала потехи.

– Ну что вы, да кто мы такие, чтобы грубить Царскосельскому маньяку? Мы «чижами» никого не режем. Мы не против Локки, но и не за него. Мы сами за себя. Это понятно?

– Ах ты, щенок, да я сейчас полицию вызову!

– Да флаг тебе в руки и попутного ветра! Я хлопнул своей дверью и закрылся на щеколду.

Старуха недовольно ворчала, но никуда звонить не собиралась. На сегодня она была сыта. Мы оба понимали, что это моя последняя ночь в этом доме. Можно было, конечно, уйти прямо сейчас, да только куда? Бабка все давно просчитала: уйду, потеряю задаток за месяц. Попрошу прощения – станет нервы мотать. Уйду утром, напьется кровушки в последний раз, и вернет лишь половину денег. Что ж, бизнес есть бизнес. Не гонялся бы за дешевизной, не влетел бы в эту ситуацию.

А, кроме того, у меня проснулся чисто профессиональный интерес. Уйти сейчас – значит бежать с поля боя, трусливо поджав хвост. И как мне потом жить и работать, если первое же свое магическое расследование, я остановлю в середине пути?

Старуха, конечно, об этом не знает. Она будет думать, что меня держит жадность. Это чувство ей ближе, чем гордость. Что ж, сыграем по ее правилам.

– Ну что за студенты пошли! – причитала бабка. – Ни здрасьте, ни до свиданья. В обед поговорить за столом не с кем.

Я снова показался в дверях:

– Я заплачу вам за стирку, заплачу. Дайте поспать. Завтра тяжелый день. Не высплюсь – экзамен завалю и тогда все, прощай Шадринск.

Стенания точно ножом обрезало. В глазах старухи боролись два желания: унизить меня и получить деньги за мойку половиков. Жадность пересилила.

– Ладно. Но чтобы это в последний раз. И не смей мне больше грубить! Думаешь, если учишься, то можешь измываться над старухой? У меня у самой педагогическое образование. И курсы повышения квалификации. И значок отличника просвещения имеется. Мы тоже не лыком шиты.

Я мотнул головой и снова закрылся изнутри.

Я слышал, как, тяжело охая и вздыхая, старуха тащит загаженные половики в ванную, как включает кран, чтобы замочить дорожки.

Итак, что мы имеем? Ведьма даже не природная так легко не покупается на деньги. Похоже, моя хозяйка или великая актриса, или непроходимая дура. И оба варианта чреваты именно тем, что не знаешь, чего можно теперь ждать от старухи.

Пока бабка ворчала в ванной, я простучал плинтуса, нырнул под кровать и в самом углу у своего изголовья заметил странно оттопырившийся край обоев.

Честно говоря, если бы я не искал улик, то никогда бы не обратил на это внимания. Я отогнул лоскут бумаги и заглянул за плинтус. Так и есть: там блеснули две копеечки. Я осторожно вынул их. Они лежали орлами наружу, решками вместе.

Очень, очень хорошо. Похоже, я недооценил противника. Да здесь все поставлено на поток. Один студент заболеет, съедет, и тут же найдется новый. Просто машина бессмертия какая-то.

Правильно, что молодому-то будет? Оттянут у него немного жизненной энергии – он и не заметит, а старушка сложит эти чужие мгновения в свои благополучные годы.

И вдруг отчетливо вспомнилось, как при первой же нашей встрече, она словно бы случайно обронила, что предпочитает держать парней, а не девчонок и желательно одиноких, а еще лучше – работающих на заводе. Пришел постоялец, вымылся, завалился на кровать и почитывает газетки. Красота!

Но что-то я не так часто встречал мужиков, которые бы не пили, на мотоциклах не носились, в девках бы не разбирались, да к тому же еще и здоровые были бы, чтобы на вредных заводах пахать.

Тогда я не понял, что старушка сама делает своих постояльцев такими. Она выпивает их жизнь, и, ясное дело, им бы отлежаться да снова на работу, какие уж там развлечения!

Вот значит, какая участь готовилась и мне. Она своими шахматными фигурками с печатями взламывала иммунную систему, наносила удар через копеечки. Вот что значили кошмарные сны, а вовсе не привыкание к новому месту, как я подумал вначале.

Одного старуха не могла предусмотреть. Раньше, в эпоху ее юности и зрелости в России официально не существовало учебных заведений, специализирующихся на магии. И каким бы последним учеником в лицее я ни был, но, все-таки, благодаря своим скудным магическим познаниям, разгадал ее примитивный план.

В общей картине не хватало только трансформаторов, передающих энергию. Удар шел на копейку, от другой отражался, чтобы не вернуться к хозяйке. И пока я боролся с кошмаром, из меня пили страхи как коктейль через трубочку.

Осталось найти эту самую трубочку где-то недалеко возле кровати. Это должен быть острый предмет: иголка, скальпель, ножницы.

Я перевернул все: ничего не нашел. И это было странно. В той логической цепочке не находилось весьма важное звено.

За дверью послышались шаркающие шаги. Я молниеносно выключил свет и прислушался. Старуха понимала, что я еще не сплю, и не скрывалась. Она потопталась в том месте, где я упал на ее черного коня, повздыхала, отправилась в кровать и погасила свет.

Я на цыпочках прокрался к окну и лег прямо на пол. Мне все еще было дурно. Не смотря на то, что я раскрыл магическое правонарушение, легче мне не стало, и выйди я сейчас на улицу, боюсь, не смог бы преодолеть и пару кварталов.

Побег бы просто не удался. Ведьмы умеют насылать удар на след. Я даже не дойду до общаги, не смогу защититься на улице. Дело уже даже не в гордости, а в том, как выжить в эту ночь.

Старуха лишилась своего артефакта, она непременно нанесет еще один удар. Она надеется, что я ничего не понял, что улегся обратно в кровать. Что ж, это мне на руку. В этой схватке она вышла победителем, но мы еще посмотрим, что она скажет на суде в свое оправдание.

А мне бы только ночь продержаться. Она не знает, что я приведу инквизитора, она считает меня обычным дурачком. Нет, она уверена, что я – атеист, а это означает, что я не послушаюсь своей интуиции, и останусь кормить ее. Убивать меня ей не выгодно. А вот наказать за дерзость – это она попытается.

Я надел амулет Нектарьевича на шею, закрыл глаза и зашептал «Живый в помощи». Ничего более умного в тот момент в голову не приходило.

Ничего не происходило. То ли старуха ждала, то ли отложила нападение.

Я так и не заметил, как уснул.

Когда я очнулся от испуга, то несколько мгновений никак не мог понять, где это я нахожусь.

Вспомнив о ночном нападении, я перевернулся на спину так, что мой взгляд упал на окно. Я был готов поклясться, что с той стороны на меня смотрела наглая морда самодовольно козла, именно такого, каким его любят изображать в бездарных мистических страшилках. А еще я понимал, что это истинное лицо старухи, обеспокоенной пропажей печати. Она искала своего черного коня!

Господи, ну почему же все это происходит сейчас, и именно со мной, ведь я не готов к настоящим магическим войнам!

Я заставил себя встать, достать из сумки ритуальный кинжал, очертить вокруг себя воздушный круг. Морда не исчезала. Она ухмылялась, она явно видела меня и забавлялась моими нелепыми действиями. Она знала о моей защите нечто такое, что приводило меня в содрогание. В козлиных глазах светилась насмешка, мол, давай, мальчик, суетись.

Все! Мое терпение лопнуло! Кодекс магов, принцип равновесия – все это прекрасно для споров в тиши учебных кабинетов, но вот здесь и сейчас меня могут размазать по стенке и все – никто даже не знает, где именно я снял комнатушку.

Орден, конечно, найдет мои останки, а скольких обычных парней эта бабуля вынесла ночью из дома вперед ногами?

Я сжал кинжал обоими руками так, что побелели костяшки пальцев. Я поднял свое магическое оружие вверх и запел, призывая силу тайными именами бога. Я никогда не делал этого, да нам пока это и запрещено.

Учебный план Пятого круга вовсе не предполагает боевых действий. Считается, что нас защищают педагоги. Но это в стенах лицея. А жизнь начинается именно тогда, когда мы со звонком выходим на свободу.

Я почувствовал силу, вливающуюся в меня сверху, через острие кинжала. Это было похоже на течение тока, слабого такого разряда, но руки мои при этом трясло, и воздух вокруг меня колебался, содрогался, мерцал, и не было вокруг меня никакого защитного круга.

Я находился внутри серебристого кокона, который стремительно уплотнялся. И в ту секунду, когда я понял, что сейчас взорвусь, я опустил кинжал, наводя его на морду за окном.

Из меня мощным потоком хлынула синяя волна, похожая на водяной напор. Она образовала широкий светящийся луч, вырвавшийся из острия кинжала. Козья рожа, сморщилась, ее пасть раскрыла в диком и абсолютно безмолвном крике.

А потом я почувствовал полное опустошение, так, наверное, ощущает себя сдувшийся гелиевый шарик.

Я осел на пол, вложил кинжал в ножны, и тут же рухнул, проваливаясь в спасительный сон.

Утром я еще раз осмотрел свою кровать и увидел то, на что вовсе не обращал внимания. Наволочки крепились к подушке булавками по углам. Вот я и нашел ответ. Через булавки из меня отсасывали жизнь. Теперь все срасталось окончательно. Булавки были застегнуты острием к краям, видимо, чтобы энергия легче уходила.

Швырнуть старухе подушку и сказать, что поранил палец об ее булавки? Она мне наверняка покажет собственную подушку с такими же булавками, только вколотыми острием к центру. Посмеется и скажет, что всегда так делает, чтобы наволочки не сбивались.

Я мгновенно представил себе торжествующее лицо старухи. Нет, так не пойдет. Она может снять булавки, но тут же придумает нечто более хитрое. Сбегу сейчас я – она изведет другого. Им, ведьмам, в принципе, нет разницы, кого на тот свет спровадить, а высунься я сейчас со своими обвинениями, только себе и наврежу. Пусть с ней инквизиция разбирается.

Это счастье, что почти все свое, я обычно ношу с собой. Так проще и легче. Я засунул в сумку второй комплект одежды, вышел из комнаты.

Старуха не спала:

– Что, милок, опохмеляться двинулся?

– У меня экзамен. – я даже не понимал, зачем я вру. – Нужно хоть что-то успеть прочитать. А то мы вчера так хорошо посидели с друзьями, что голова все еще раскалывается.

– И где вас только врать учат? – ведьма скинула с себя одеяло.

Она была одетой, и явно ждала моего выхода. А ведь ты вчера выпил от силы стакан вина. Зачем же весь этот цирк, а? Уж не думаешь ли ты, что умнее человека, прожившего долгую и мучительную жизнь.

– Я ничего не думаю, мне нужно спешить.

– Успеешь, друг любезный. Никуда твои «хвосты» от тебя не денутся, если, они, вообще, у тебя есть. Ты тут коня черного, случайно, не видел? А то вчера все фигуры были на месте, а сейчас вот конь пропал. Ускакал он что ли? Да не под стены ли Иерихонские? А, может, он под Троей?

Я попятился. Все, довыпендривался, доумничал.

Думал, не поймет старая карга намека, на Царскосельского маньяка. Возгордился я, стал врагов дураками считать, вот и прокололся. Собственный язык подвел, желание покрасоваться перед собой взяло вверх над осторожностью.

Да, именно так я думал: старая дура передо мной, что с ней церемониться? Впредь наука.

– Так не видал коня?

– Нет. – сказал я.

– А еще я бы на твоем месте крепко подумала, стоит ли возводить навет на почтенную старушку. Знаешь, сейчас много шарлатанов развелось, некоторые даже детишек, вроде тебя, магии всякой учат. Инквизиторами себя зовут. Одного такого я уже видела. Даниилом Нектарьевичем кличут. Глуп, как пробка. Я понятно изъясняюсь?

Я почувствовал, как невидимые пальцы сжали мне горло:

– Таки не видел лошадки? Жаль. Очень жаль. А то, знаешь ли, в древние времена, когда поклонялись Макоши, Яриле и Маре, их, сердечных, вместо людей в жертву приносили. Ну, не то, чтобы коней здоровых забивали, а уж тех, которые от старости слепли или ноги в ущельях ломали. Я тоже хотела коника в жертву принести.

– Ведьма! – прохрипел я.

– Ну что ты, Василий. Фу, какое поповское мракобесие! Я собиралась шахматы эти школе-интернату№6 подарить. Слышал про такой? Там сироток много, и все детишки имеют проблему со зрением. А мне их жалко. Я каждый месяц там бываю, жертвую на нужды школы.

– Чего прицепилась? Не знаю я ни каких инквизиторов. Откуда в ШАМТе волшебники? Технари мы. Я же говорил.

Хватка ослабла. Невидимые пальцы разжали мое горло.

Старуха покачала головой:

– Ну, лети, голубок, лети. И учти, если надумаешь съехать, деньги у меня останутся. За моральный ущерб.

– Ну, уж нет, не дождетесь! Я заплатил за месяц, ровно месяц и проживу. А там видно будет. – слова слетели с моего языка еще до того, как я успел подумать.

Старуха, видимо, почувствовала это и победно улыбнулась. Она торжествовала.

Я вылетел из квартиры, точно пробка из бутылки.

О, нет, она знает про меня все, все! Она знает о существовании Лицея. Она не боится наших учителей. И она специально все подстроила с этой печатью. Нет в этом коне никакой силы. Это муляж. Она действует через что-то еще. Да, именно так. Она пытается меня запутать, она развлекается. Ей стало скучно жрать мальчиков, она решила повеселиться.

Я шел по городу, борясь с неодолимым желанием оглянуться. Мне казалось, что старуха следит за мной, мерзко хихикает и довольно потирает руки.

И тут я остановился как вкопанный. В пылу побега я забыл забрать зубную щетку, предмет интимный, имеющий со мной плотное соприкосновение. О чем еще может мечтать ведьма? Да я ей оставил пульт от вшитой в меня бомбы!

И вернуться нельзя. Поздно. Она, наверняка, уже сделала свое черное дело!

Куда теперь? В общаге еще все спят. Интернет-клубы закрыты. Даже фильма в кинотеатре нет.

Я отправился в парк, где сидел у пруда накануне.

Когда я сел на лавочку, я вдруг поймал себя на мысли, что события моей жизни замкнулись в некое кольцо. Действия мои стали похожими, я стал ежедневно бывать в одних и тех же местах. Я словно попал в заколдованный круг, из которого нужно срочно выбираться, только пока не знаю как.

Выход один – библиотека. Лицей под защитой Ордена. В его стенах никто на меня напасть не может. А в книгах я могу найти рецепт, что же мне теперь со всем этим делать.

Минут через пятнадцать я сидел над горой раскрытых книг. Ответов в них не было. А все потому, что я не мог сформулировать вопросы. Я искал про ведьм и слуг Мораны. Я листал трактаты по оккультизму. Но нигде не было никакого просвета. Я начал понимать, что старуха эта владеет своим даром от рождения. Но кто она? Человек ли, вообще?

Она одна. Она говорила, что детей у нее не было. Приемный сын погиб. Похоже, что она не только своего старика пережила, но и всех родственников.

Правильно, вампиры так и делают. Она работала в школе. Точно, она говорила что-то про начальные классы. Ну, правильно. Видимо, пока работала, жили с ней и сын, и муж. Зато, наверное, первоклашки болели и даже умирали.

Стоп. Она и сейчас предпочитает нападать на подростков и студентов. Сильных людей труднее и убить. Но, может быть, она просто ненавидит детей? Сама родить не смогла, а ведь это – печать, метка бога.

Она нападает только в непосредственной близости. Ей нужен зрительный образ или присутствие человека. На расстоянии, возможно, она вовсе не так уж и сильна. Зачем ей морить постояльцев, если бы она могла пить жизнь из людей соседней квартиры? Значит, не может колдовать на большом расстоянии. Что ж, это радует.

А если она стихия, как и Жизель? Меня покривило.

Этого не может быть, потому что не может быть никогда!

Но то, что старуха не человек – уже ясно.

Встретиться с Нектарьевичем никогда не поздно, но что я ему скажу? Ведь он дал мне амулет, который защитил меня, значит, он-то знает, к кому я стал на постой. Это что же, такая форма обучения?

А, может быть, это все просто спектакль, чтобы преподать мне урок? И все это входит в учебный план?

Нет, не может быть. Это сколько же нюансов нужно просчитать, чтобы не завалить такой урок? Если уж я до такого додумался, то пора бы мне отдохнуть день-другой от учебы и от жизни такой!

Я злобно отшвырнул от себя книги и взялся руками за голову. Может быть, я занялся не своим делом? Я хотел летать, а не воевать со злобными бабками.

Один из томов сам раскрылся посередине. Я почувствовал, как эти строчки притягивали меня, точно магнитом. Неужели вот так просто небеса дадут ответы? С другой стороны: а на чем основано любое гадание?

Я хотел прочитать, что же там, в этом тексте и боялся напороться на чепуху. Но книга влекла к себе, а талисман учителя никак не реагировал на это странное притяжение.

Я осторожно подвинул том к себе.

Господи, я поступил в лицей, потому что просто хотел научиться летать. Летать, а не сражаться.

«Вещица». – прочитал я заголовок статьи. Что ж, звучало многообещающе.

Я мысленно помолился, чтобы бог помог мне прочитать между строк то, что нужно мне было прямо сейчас.

«Вещица – это ведьма, которая не продавала свою душу, а такой родилась. Она совмещает в себе свойства женщины и демона, и потому может только вредить людям. Особенно она опасна для детей. Она может выесть душу ребенка из утробы матери. Кроме того, она наделена способностью пожирать сердца взрослых людей. Ночью она касается особой веткой груди и разверзает грудь. Но к утру тело срастается без единого шрама. Потом эти люди быстро погибают: их то молнией ударит, то дерево на них упадет.

Вещицы умеют насылать мор, обожают ссорить супругов и разлучать людей. Но все это они делают не со зла, а от своей природы. Вещицы – оборотни от природы. Они превращаются в сорок, черных куриц или в белых мотыльков. Из всех природных оборотней только вещицы умеют летать».

Я так и остался сидеть с открытым ртом. Да, я подозревал, что это сама жизнь, а не профессора обучает меня высокому искусству.

Вы хотели летать, Василий Фернаго, пожалуйста. Закуйте вещицу в цепи, поднимите ее на дыбы, вырвете у нее знания и силу!

Мне опять стало дурно. Ком тошноты, как накануне ночью, подкатил к горлу. Я выскочил из библиотеки в коридор. Сознание мое помутилось.

Я помню, как схватился за стенку и начал по ней сползать.

– Вася, ты чего? – это была Лариса.

Откуда она здесь? Уж не моя ли старуха-вещица ей обернулась? Я чувствовал в кармане черного коня старухи. Он зашевелился. Печать вещицы оживала. Но так не бывает! Или я чего-то еще не знаю?

Если уж шахматные фигурки могут барахтаться в карманах, то и вещицы могут превращаться в сорок.

Жена Лжедмитрия Марина Мнишек именно в сорочьем теле и покинула взбунтовавшуюся Москву.

А если вещицы летают, то и сердце мое сожрать – не проблема. Если сейчас не подохну, то завтра на меня тополь свалиться может или кирпич с крыши. Но если эта ведьма успела сожрать мое сердце, тогда зачем она здесь? Чтобы поюродствовать?

Глаза Ларисы смотрели мне в душу. Нет, это не вещица. Это просто Лариска. Или Жизель в ее облике пришла мне на помощь?

И я упал.

Ларец сердец

Очнулся я от пристального взгляда. Надо мной задумчиво тер подбородок Даниил Нектарьевич. Из-за его плеча высовывалась Лариса с покрасневшими глазами. Значит, дело серьезное.

Я попытался встать и не смог.

– Лучше бы ты, Василий, вчера у меня остался. Я бы даже закон нарушил, и налил бы тебе стакан красного вина.

– А сейчас: слабо?

– Шутить изволишь, Вася? – Нектарьевич усмехнулся. – Значит, жить будешь. Прав Марк Захарович, твоя настоящая фамилия не Фернаго, а Теркин.

– Не-е-ет! – я все-таки смог приподняться на локтях. – Не узнать вам страшной мальчишеской тайны, не выпытать мое тайное имя. За стакан красного Фернаго не продается. А вот за два…

– Да Балбес он, Балбес! – всхлипнула Лариса. – Спаниель несчастный. Это даже не имя его, а сущность!

– Вот в этом я с Ларисой согласен. – и инквизитор снял очки, протирая их платком. – Кстати, о спаниелях. Что ты там, в библиотеке, нарыл? Знаешь, застать Фернаго дважды за неделю в библиотеке – это феноменально. Сам этот факт достоин занесения в «Книгу рекордов».

– Ночью на меня было совершено магическое нападение. – я все-таки смог сесть. Оказывается, меня перетащили из коридора и уложили на столе, прямо на кафедре. Как-то неудобно получилось. – Надо же было раскрыть преступление. Вот пришлось книги умные читать.

– Ты бы меня удивил, если бы на тебя не было совершено ни одного магического нападения. – Нектарьевич водрузил очки на нос.

– Смеетесь? Да? Вдвоем на одного?!

– Да что ты, Вася. Какой тут смех? Я думаю, после окончания лицея нужно поставить вопрос о присвоении тебе квалификации мага-наживки. Будешь в криминальном отделе Ордена «живцом» работать. Знаешь, как поползет в гору твоя карьера! Никаким друзьям за тобой не угнаться! А жизнь – ну просто сказка, что ни день – то сверхзадачи.

– Даниил Нектарьевич, но вы же инквизитор, вы же должны знать, что я не вру!

– Не врешь. – согласился инквизитор. – Но слегка приукрашиваешь. Вот скажи: да кому ты нужен, Василий, кому ты мог навредить, чтобы на тебя совершали нападения?

– Ну, есть у меня враги. – проворчал я, опуская глаза.

– Не смеши меня, Вася. – никто в лицее не опустится до того, чтобы напасть на товарища, а вне школьных стен ты не настолько известен, чтобы колдуны становились в очередь, дабы досадить великому и неподражаемому Фернаго.

– Может, я неправильно выразился. – пробурчал я. – Хорошо, это было не нападение, а попытка вампиризма.

– С этого момента подробнее. – инквизитор обернулся к Ларисе. – Нам тут с Фернаго посекретничать нужно. Мальчишник у нас намечается. Ты ведь не против?

– Ну и, пожалуйста. – фыркнула Лариса.

Ладонь Нектарьевича легла Ларисе на плечо. Я испытал легкий укол ревности. Хотел бы я быть сейчас оказаться на месте учителя.

– А вот обижаться не стоит. И не стоит относиться к словам друга с пренебрежением. Вы же друзья?

Лариса секунду смотрела в глаза Нектарьевичу, покраснела, опустила голову и прошептала:

– Да, друзья.

– А я – учитель. Отдав знания, мы всегда уходим. Друзья остаются, и идут дальше. Ведь так?

– Угу. – всхлипнула Лариска.

– Иди-иди. Мы перевели Фернаго на Пятый круг вовсе не для того, чтобы через неделю отчислить.

Дверь за Лариской прикрылась.

– Говоришь, вампиры вышли на тропу? – Даниил Нектарьевич стал темнее тучи. – Ты хоть понимаешь, как подставляешь Колю своими безответственными заявлениями в присутствии двух свидетелей?

– Да причем здесь Симаков?

– А разве вражда между вами окончена?

– Не знаю. – честно признался я. – Но сейчас речь о других вампирах, об энергетических.

– Ну, Вася, с тобой не соскучишься. Так ведь это нормально. Закон эволюции: одних кушают, другие насыщаются.

– Возможно. – я окончательно пришел в себя, даже спрыгнул со стола, хотя меня все еще слегка подташнивало. – А какое нам дело до тех, кто пьет жизни не для насыщения, а для удовольствия?

– Вася, ну когда ты, наконец, поймешь, что все театральные замашки и трагический голос в наших кругах просто не котируются. Мы же не шарлатаны, устраивающие спектакли для толпы. Знаешь, даже признание и раскаяние преступника у нас ценится ниже, чем банальная видеозапись, например. Факты, только голые факты, лишенные личностной эмоциональной окраски, очищенные от политического налета – вот что нужно инквизиции. Так что взвешивай слова, когда обвиняешь.

Я хотел вставить слово, но учитель меня перебил:

– Ты заявишь, что вампир ударил только ради удовольствия? А он скажет, что не смог справиться с энергетическим потоком самой жертвы. И что тогда? Слово против слова? Это не серьезно, Фернаго. Или ты хочешь обвинить старушку, а она все делает по наитию и даже не понимает, что и как именно она творит по ночам. Почему бы мне, Фернаго, не отправить уже тебя самого под следствие, за то, что ты вызвал баорга? Подумай, ведь ты же сделал то же самое. Чтобы тебе зачли курсовую, этого не требовалось. Если бы мы сразу не остановили зверя, часть города была бы в руинах.Получается, Вася, что ты тоже, пусть неосознанно, но совершил действие, направленное не на сохранение жизни, не на получение зачета, а лишь ради собственного удовольствия. И чем ты отличаешься от вампира, у которого помутилось в мозгах от сознания собственного величия?

Я ощутил себя тараканом, размазанным по стене. Вот тебе и Нектарьевич! Час назад я думал, что он – романтик и мямля, раз всю жизнь любил Жизель и потому не женился.

А сейчас я понял, что вся эта любовная история скорее моя, чем его. Может быть, всей этой романтики инквизитора на самом деле и не было, но стал бы я слушать человека, который сам не видел деву-ящерицу? А я уши-то и развесил. Меня просто воспитывают!

– Что, Вася, тяжело слушать несправедливые упреки? Но ведь стороннему человеку не докажешь, что ты даже не понял, что и как сотворил. В прежние времена тебя сожгли бы или забили камнями. Обвиняя кого-то в энергетическом вампиризме, нужно иметь неоспоримые доводы, понимаешь ты это? Я не говорю о том, что нужно дать шанс кому-то исправиться, этим пусть занимаются альтруисты. Я учу тебя главному правилу жизни среди обычных людей, не наделенных твоими способностями. Для них твои откровения – болтовня, до тех пор, пока не произошло что-то такое, что можно увидеть или услышать всем. У тебя есть вещественные доказательства?

– Ну почему даже вы, Даниил Нектарьевич, думаете, что я просто раздолбай?

– Вот как раз я так не думаю, я лишь поддерживаю ту легенду, которой ты сам себя окружил. И она тебе нужна, она скроет тебя от карьеристов и завистников. Это как марафонский бег. Ты позволил всем обогнать себя, так что же ты требуешь к себе уважения? Ты собрался выложиться в последнем броске перед финишем, так делай это, а не болтай.

– Простите меня, Даниил Нектарьевич. У меня есть доказательства. А еще устное послание, предназначенное для ваших ушей. – И я вытащил из штанин черного коня.

Нектарьевич взял коня и повертел его в руках:

– Мило. Что-то внутри есть, но этим нельзя вытянуть из тебя ни капли энергии. А что передали на словах?

Кажется, я покраснел. Да, перед Нектарьевичем выглядеть дураком как-то стыдно:

– Это старушка. Она поминала вас, и сказала, что таким инквизиторам, как вы, ее не поймать?

– Прямо так и сказала?

– Именно так.

– А живет эта старушка по Свердлова, пятьдесят шесть?

– Откуда вы знаете?

– У инквизиторов на кончиках ушей есть маленькие глазки, которые видят зрительные образы, рождаемые в душе собеседника. – усмехнулся Нектарьевич.

– Интересно, в каком это чайнике вы видите отражение моих мыслей? Или где-то тут лампа Алладина?

– Ага! – обрадовался инквизитор. – Значит, дедукция для тебя не пустое слово. Что ж, это радует. А теперь угадай с трех раз, откуда я могу знать про твою хозяйку?

– Да сорока, вернее, ворона вчерашняя на хвосте принесла.

– Первая попытка не удалась. – Нектарьевич нажал днище коня и обнаружил печать с мордой козла. – А твоя хозяйка, молодец. Не знаю, у кого она купила эти шахматы, но обнаружил ты коня вовсе не случайно. Сделать самой ей это явно слабо, а вещица знатная.

И Даниил Нектарьевич швырнул фигурку на пол. Не успел я открыть рта, как инквизиторский каблук раздавил черную лошадиную голову.

– Что и требовалось доказать! – Нектарьевич поднял из осколков что-то мигающее фиолетовым светом, внешне похожее на диод. – Учись, студент. Магия – это для лохов, вроде нас, а для серьезных людей в мире создана новая религия. И имя ей – Матрица. Весь этот спектакль с нападением на тебя по ночам разыгран с одной целью.

– Чтобы я передал вам с этим конем жучка спутникового слежения?

– Нет, Вася. Наши враги догадываются, кто мы такие. Им не нужно знать наше физическое месторасположение. Мы не единственный могущественный Орден в мире. Более того, мы все примерно равны по силе. А это, – Нектарьевич покрутил в руках мерцающий механизм, – нам с тобой передали дружеский привет. И бабушка эта сильнейшая колдунья.

– И что же ей от нас нужно?

– Я могу быть с тобой откровенен?

– Мне что, зуб дать? – я обиженно отвернулся к окну.

Нектарьевич рассмеялся:

– В этот раз я поверю тебе на слово. – Нектарьевич нагнулся, поднял с пола остальные осколки фигурки, аккуратно ссыпал их на чистый лист, но выбрасывать не торопился. – Извини, что втянули тебя в семейные разборки, но по-другому быть не могло. Самое грустное, что бабуля эта мне кровный родственник. Да, этот пухлый вампир моя бабушка. Дар передается по наследству, а вот кто как им распорядится – это уже личное дело каждого.

– Так, – сказал я. – приплыли. Чем же я вашей чертовой бабушке не угодил? И почему вы ее не остановите?

– Ты вот книжки умные читал, а ничего не понял.

– Она – вещица?

И тут меня осенило. Ну, конечно же, это ведь преподавали на бытовой психологии в прошлом круге. Толстые люди всегда чего-то боятся, они страх заедают – и не худеют. Страх этот имеет физиологические причины.

Толстяки обычно могут объяснить чего и почему они боятся.

Лысые люди тоже боятся, но их страх имеет мистическое значение, которого они иногда не могут объяснить рационально, на физическом уровне.

И если вещица – на самом деле бабушка Нектарьевича, то она могла еще в детстве его напугать. Просыпаешься ночью, а над изголовьем бабулька готовится поужинать твоим сердцем. Бр-р-р, тут не только шевелюру потеряешь, а совсем из ума выскочить можно, причем навсегда.

– Даниил Нектарьевич, а почему же вы…

– Что?

– Ну, не отдали старушку под суд?

– Чтобы судить кого-то, надо сначала поймать кого-то, застукать кого-то, а у нас доказательств нет.

– А шахматы, это чудо вражеской техники?

– Эх, Вася. Ты ведь не просто держал в руках эту маленькую лошадку, но и печать обнаружил, так ведь?

– И что?

– Вася, где полет твоей фантазии? Впрочем, ладно, Фернаго, воображение – это дар Круглова. Тебя бог щедро наделил амбициями. Но думаешь, ты вечно после того, как что-то сделаешь.

– Да чего сразу: Фернаго нам не враг, но все-таки дурак.

– Заметь: это ты сказал. Ты только что сам себе придумал дразнилку, а потом ты сам на нее же будешь обижаться. Это и есть твой продвинутый ум?

– Да ладно. – я уже догадался, к чему клонит учитель. – Отпечатки пальцев мои остались, наверное, они уже прописаны внутри флешки-шпиона. Я угадал?

– В общем-то, да. – но это все шутки Орденов. – Суть всего произошедшего гораздо серьезнее. Не думал я, что придется еще раз столкнуться со своей бабкой. Да еще из-за влияния на такого оболтуса, как ты.

Я налил себе из графина воды. Она пахла хлоркой и ржавыми трубами. Но я сделал глоток. Нужно было себя чем-нибудь занять, чтобы не вспылить, как на защите курсовой.

Нет, я, конечно, втайне надеялся на свою избранность, особенность, но все хорошо в меру. Когда кто-то рядом начинает говорить что-то вроде того, что выполняет миссию или познал истину, приблизился к абсолюту, и прочую подобную чепуху, я всегда напрягаюсь и стараюсь оказаться как можно дальше от этого человека.

Люди почему-то думают, что это у нас, а не у них «тихо шифером шурша, крыша едет не спеша». И вот теперь Нектарьевич предлагал поиграть в избранника богов, в того, кого наделили чем-то таким, что даже вслух сказать страшно.

– Вот вы, Даниил Нектарьевич, полюбили Жизель, не смогли победить собственную бабушку, учите меня ремеслу. Я так понимаю, что внутри меня, среди кишочков, есть один орган, за которым гоняются все Ордена. Они думают, что, сожрав мою печень, сердце и мозжечок, они станут такими же в меру упитанными, и только мы с вами, Даниил Нектарьевич, понимаем, что ничего, кроме несварения желудка эти каннибалы не получат. А еще в моей упитанности нет ничего такого, чего нет у всех. Вот мы с вами играем в шахматы белыми фигурами, а ваша прародительница – черными. Вы что, правда, считаете, что я – пешка, которая может дойти до края доски и стать ферзем?

– Ну, можно и так. – инквизитор плавно поднялся в воздух. – Что я сейчас сделал, Фернаго?

– Взлетели.

– Почему же я так легко могу то, что так страстно хочешь делать ты, но не можешь?

– Типа, опыта больше?

– Нет, Вася. Потому что у тебя желание уходит не на реализацию, а на желание желания. Да, выбор пал на тебя, но если ты лопнешь, как проколотый воздушный шарик, я легко заменю тебя Колей или Толиком или даже Валерой.

– Нет, ну это же я так. – я почему-то занервничал. – Не надо меня заменять Симаковым. Просто я хочу понять, из-за чего весь сыр-бор?

– Зачем я вчера отдал перстень взамен за амулет, охранявший тебя в эту ночь?

– Конечно, вы ведь прекрасно знали, чего ждать от своих родственников!

– А если я тебя обманул? Представь, что мы разыграли спектакль. Это тебе урок первый – всегда держи в голове не одну линию развития сюжета, а две-три. – инквизитор опустился на пол и прищурился. – Опять же: Фернаго – это еще не пуп земли. Урок второй: незаменимых людей не бывает. То, что мир носится с тобой, как с лялькой, вовсе не говорит о том, что ты чем-то лучше других. Урок третий: люди жертвуют магическими перстнями не обязательно, чтобы досадить родственникам. Любовь сильнее мести. Прощение – это адский труд, но только он делает нас всемогущими.

Мне стало стыдно. Нектарьевич оказался многогранным алмазом. Да он в любой момент может уничтожить свою бабку, но не сделал этого и не выдал ее на суд Ордена. Он просто не давал ей убивать детей. Похоже, у него вся жизнь ушла на то, чтобы вечно держать щит над слабыми, чтобы безответно любить Жизель. И логика здесь прозрачна: природа не терпит пустоты, одно дело знать врага в лицо, чувствовать его шаги и совсем другое – получить вместо него – незнакомца в толпе.

– Ей ничего от меня не надо. – я поставил стакан на стол. – Это через меня она унижает вас? Так, Даниил Нектарьевич?

– Да, Фернаго. Именно так. Собственно, наше противостояние это – модель мироздания. И, потом: убивший дракона, сам становится драконом.

– Э, нет. – я посмотрел учителю в глаза. – Вы не можете стать вещицей. Чисто физиологически. Они всегда приходят в тела женщин при рождении. Написано, что вещицей может стать и зрелая женщина, никогда не рожавшая. Это чисто психологическое объяснение, но я в это не верю. Я думаю, вещицами или рождаются, или ими претворяются. Но, исходя из того, что всем известно, вещица никогда не может быть ничьей бабушкой, Даниил Нектарьевич. Это просто физиологически невозможно.

– Сам догадался или подсказал кто? – Нектарьевич смеялся.

– Но ведь я же прав!

– Прав, прав, только не думай сейчас про меня гадости, ладно. Может быть, баорг – это далеко не все, на что ты способен в гневе. В детстве, когда я родился и жил в Советском Союзе, в стране, которой давно нет на карте, те книги, которые ты штудировал, конечно, были написаны, но они были недоступны простым смертным. Это, во-первых. А, во-вторых, – жизнь тем и интересна, что на самом деле она всегда представляет собой некий громокипящий кубок. Талантливые люди живут ради своего дела. Те же, кому лень искать призвание и самого себя в этом мире, кто считает, что все интересное происходит всегда с другими – те развлекаются, как могут. Единицы из них становятся энергетическими вампирами. Некоторые примыкают к религиозным течениям. Другие становятся музыкантами. Те же, кто предпочитает чувствовать собственную значимость и ничего при этом не делать, лишь почесывать брюхо на диване, тех берет под свое крыло эгрегор политических сплетен. Сидит такой мужичок на кухне и вещает перед женой и друзьями, какие везде сволочи, олигархи, зажравшиеся морды, и только он один – святой, а потому топит свое горе в пиве или водке – это уж как ему повезет. А если такой убежденный борец за справедливость еще и трезвенник, то все – туши свет. – Нектарьевич щелкнул пальцами. – А насчет того, как вещицы становятся бабушками – тут даже напрягаться не стоит. Приемные родители – это раз, усыновление прямо в роддоме, когда правится само свидетельство о рождении – это два. Существует и такой путь, который избрала моя родственница: можно выйти замуж за мужчину с ребенком. Много ли ты, Фернаго, видел отцов-одиночек?

– Ни одного. – я пожал плечами. – Хорошо, вы внук того, кто не может быть ни мамой, ни бабушкой. Но вы утверждаете, что дар переходит по крови. Как же так? Или я опять чего-то не понял?

– А мне казалось, что ты докопался до истины. Вещицы умеют пожирать детей в утробе. Причем, сначала отнимают жизнь, душу младенца, а потом, если повезет, то и само тело. Это не сказка. В истории моей семьи был трудный период, когда моим родителям пришлось жить с бабкой четыре года под одной крышей. Тогда у меня появился младший брат. Он родился мертвым. Нам удалось тогда внезапно съехать в никуда. Благодаря этому мы, остальные дети, остались живы. За эти четыре года я не раз просыпался в холодном поту и обнаруживал добрую бабушку у себя возле изголовья. Между жертвой и хищником тоже есть связь. Симпатическая связь возникает при близком контакте. Кожные заболевания, к примеру, передаются при жизни бок о бок. Муж и жена, прожив рядом лет двадцать, становятся похожими, точно брат и сестра. Улавливаешь? А теперь представь, что добрая старушка пришла ночью, вскрыла грудную клетку, уже собралась впиться зубами в мое сердце, а я возьми, да и проснись.

Я вздрогнул от неожиданности. Нет, так не бывает, не может быть:

– Даниил Нектарьевич, это – образное сравнение?

– Как знать. – Нектарьевич прищурился. – Неужели Марк Захарович не объяснил вам, что физиогномика – это не только разрез глаз, ширина лба и строение носа да губ?

– Значит, это вы тогда…

– Договаривай, Вася. Никогда не останавливайся на полуслове. Враг сочтет это за слабость, а вовсе не за вежливость. Да, именно тогда я стал таким, как сейчас. Более того, иногда я просыпаюсь ночью с осознанием того, что старуха в этот момент нападает на ребенка. До утра я держу щит, а потом иду к вам на занятия. Такой вот расклад. Впрочем, бабка особой изысканностью и изобретательностью не отличается. Я знаю приблизительные дни и часы ее активности, а все потому, что она всегда предпринимала атаки примерно в одно и тоже время.

– В полночь?

– Эх, Вася, Гоголя начитался. Впрочем, да, Николай Васильевич ничего не придумывал. Он жил и угадывал, используя интуицию, примерно, как ты. Когда он попытался подключить рассудок, занялся анализом с точки зрения холодного разума, тогда-то он и не смог написать второй том «Мертвых душ». Догадываешься, почему? Да потому, что разум, когда он поворачивается спиной к душе, ничего создать не может. Он сделает механическую работу, он, как компьютер, напишет книгу, но в ней не будет личности, не будет магии обаяния.

– При чем тут Гоголь?

– Он задал шаблон мысли для русского интеллигента. Нечисть просыпается в полночь и убирается с третьим криком петуха. На чертях от Киева до Петербурга, как на самолете, – пару часов лета. Любой стоящий деятель культуры – всегда шагает по тонкой грани гения и безумия. Все это так, но только для самого Гоголя. А в жизни все намного запутаннее. Духи не совсем тупые. И тем более не стоит недооценивать сущности, которая пожрала душу маленькой девочки и всю жизнь вредила миру через ее тело.

– Вы хотите сказать, что вещицы – это и есть те, чужие, которыми нас пугают американцы.

– Вот видишь, Вася, при всем твоем неординарном мышлении, ты цепляешься за архетипы, как за соломинки в океане неизвестного. Тебе кажется, что ярлык облегчает суть понимания мироздания, но на самом деле, это не так. Чтобы понять и победить – нужно все забыть и начать слушать врага. Чтобы жить в мире и помочь той же вещице вернуться в свой мир, нужна тишина. Когда ты остановишь поток своих мыслей, тогда понимание вещей придет к тебе само. Улавливаешь разницу? Истинный инквизитор – это не обвинитель и не меч правосудия. Мы можем казнить вещицу и победить в этот момент. Но тогда ничего в мире не изменится. А вот если понять и помочь ей – тогда она уйдет навсегда, отдав свою силу тебе. Освободятся души тех, кого она успела сожрать, начиная от той, в чьем теле она прожила жизнь.

Я отвернулся к окну, чтобы инквизитор не видел, как я судорожно сглотнул.

– Вы хотите сказать, что вещицы могут съесть сердце и у взрослых людей?

– Нет. Взрослые им не по зубам. Но, Вася, если честно, между нами, мальчиками, то ты у нас не совсем еще взрослый. Твое сердце для вещицы как тронутый плесенью хлеб. Но можно ведь грибок обрезать, если очень кушать хочется.

– Понятно. – я развернулся от окна и посмотрел инквизитору в глаза. В них не было ни насмешки, ни гордыни. В них светилась печаль. – Вы знали, что я остановился у вашей названной бабки. Вы знали точно, что она нападает в три часа ночи. И потому вы дали мне амулет. Но почему вы не сделали это в первый же день, когда я только въехал на эту квартиру?

– Вася, ей богу, ну ты как с луны свалился. Я ведь всего не знаю. Пока дозорные составят отчеты, пока документы лягут ко мне на стол, пока я их прочитаю – пара дней пройдет. И потом, эта твоя история с защитой курсовой работы, привлекла к тебе внимание других Орденов. Мы ждали, что что-нибудь случится. У нас есть подозрения, что та дева-ящерица была вовсе не настоящей, а оборотнем-шпионом, пытающимся понять, кто ты на самом деле и к чему склонно твое сердце. Если бы волшебную палочку подарила тебе она, пришлось бы ее у тебя отобрать. Но у нас нет уверенности, что под гипнозом палочку эту тебе не подменили. Магия и техника вместе – оружие будущего. Твой черный конь – это насмешка над нами. Нам дают понять, что где-то у тебя есть датчики, через которые транслируется врагам все, что ты видишь. Получается, друг любезный, через палочку вести наблюдение не удобно. Она у тебя большей частью в сумке. С другой стороны, всех интересует твоя сила, то есть те моменты, когда ты воспользуешься кинжалом ли, палочкой ли.

– Понятно. – я вздохнул. – Война Орденов. У Христа родилась дочь, которую спасли, отсюда и культ Богородицы по всему миру. А Пелевин догадался, что не только американцы в космос не летали, но и наши – тоже. И живем мы в замкнутой сфере. И повсюду за мной следят враги. По-моему, все это пахнет паранойей… Да, я Фернаго. Ну и что? Таких как я – тысячи. Это, во-первых. А во-вторых, бабка-вещица просто вампир, который меня не успел скушать, или шпион, или пусть даже – два в одном без рекламной наценки, но какой резон ей гоняться за мной?

– Вот и мне это интересно. – сказал Нектарьевич.

– Что? – я опешил.

– Как и когда старушка связалась с оккультистами? С кем именно и зачем? И вещица ли она до сих пор?

– Пришла матка-вещица, королева всех этих тварей, и сожрала сердце бабушки. – я поймал себя на том, что начал злиться. – Это просто триллер какой-то. Чужой против Хищника. Вурдалак против оборотня.

– Чем смешнее, тем ближе к правде. – буркнул Нектарьевич. – Да я тебе кое-что сейчас покажу.

Инквизитор вдруг подошел к двери и распахнул ее. С той стороны стены из угла в угол шагала Лариса. Подслушивала? Ну и что из того?

– Заходи. – сказал Нектарьевич Ларисе. – Гостем будешь. Званым.

Лариса втянула голову в плечи.

– Ну что, тебя уговаривать?

Лариска шмыгнула на кафедру, с удивлением посмотрела на осколки черного коня, все еще лежащего на столе в чистом листе бумаги и на мигающий диод, отложенный отдельно. По глазам подружки я понял, что даже если она и подслушивала, то последний момент нашей беседы пропустила.

Нектарьевич достал из своей сумки ноутбук, открыл его и пригласил нас обоих посмотреть его видеозаписи. Я встретился с инквизитором глазами: он подмигнул мне и улыбнулся.

Я понял, что он как-то считал мои мысли о том, подслушивала ли Лариса, а еще я осознал, что ему это все равно. И сразу стало так легко на сердце. Так спокойно. Нет, я не думал, что Нектарьевич может опуститься до физического устранения лишнего свидетеля или стиреть ей память гипнозом, но некоторое беспокойство за Ларку я все же испытывал.

Мы сели у ноутбука. Операционная система грузилась, покрякивая и постукивая.

– Итак, ребята, у нас есть полчаса до лекции Марка Захаровича. Проведем их с пользой. Скажи, Лариса, чем отличается обычная война от магической?

– Принципиальной разницы я не вижу. – пожала плечами Лариса. – В обоих случаях две стороны преступают все моральные и этические запреты, нарушают всевозможные заповеди, чтобы добиться желаемого. А хотят они всегда одного и того же: утвердить свой авторитет за счет унижения соперника.

– Да у нас тут не магический лицей, а Академия философских наук.

Лариса покраснела и даже вскочила с места.

– Это был комплимент. – уточнил Нектарьевич. – Действительно, разницы между священной войной и пьяной поножовщиной нет. Более того, получивший преимущество в типе вооружения или в магической мощи, обычно, как правило, напрочь забывает о милосердии и сострадании, о человечности и пресловутой демократии. Возьмем пример с созданием ядерной бомбы. Американцы оказались первыми, вернее, они украли идею у фашистов. Первый их шаг был демонстрацией всему миру своей мощи. Не было никакой необходимости бомбить японские города. Это было такое же преступление против человечности, как создание концлагерей. Вместе с идеей бомбы американцы забрали и фашистскую мечту о мировом господстве. На чем строится политика США? На защите демократии во всем мире. А расшифровывается это как обычно. Америка отстаивает свои экономические и политические интересы по одному сценарию: бомбами. После Гражданской войны, на территории Штатов не велось наземных войн. А это означает, что высадка любого крупного десанта русских или китайцев не просто подорвет экономику этого исполина, но просто повергнет его в прах.

– Забавно. – сказал я. – Но при чем здесь магия?

– Ни для кого не секрет, что изначальные идеи химической, бактериологической и ядерных войн бродили по миру давно и пришли они из нижнего мира. Эти идеи подкинули нам те, с кем мы боремся по сану. Скажу больше. Подземная цивилизация технически успешнее нашей. Только у них есть одна проблема: бездушие в прямом смысле. Они пытались покупать души у людей, чтобы изучить их и клонировать, чтобы привить их некоторым своим гражданам. Результаты этой их работы отражены в легендах о Мефистофеле. Мы все еще грезим об идеальных солдатах, которых желательно не кормить, об идеальных роботах, которые будут даже думать за нас. Все это – мысли навязанные нам нижней цивилизацией. Они подкинули нам идею телевизора и компьютера. Люди в своей гордыне думают, что они – творцы, но на самом деле на нас ставят эксперименты, заранее готовя наше сознание к возможному самоуничтожению. Магические войны – это тот же передел мира, только в них используется оружие куда более продуктивное. Получить гору трупов, руины и пятидесятилетний карантин захваченной страны – что же в этом приятного? Врагу не нужна радиация, он хочет получить все постройки и заводы на блюдечке с голубой каемочкой. И бесплатная рабочая сила в лице сдавшихся на милость демократии тупых аборигенов очень даже не помешает. Как это победители могут марать руки грязной работой?

– Даниил Нектарьевич, вы хотите сказать, что бесы побеждают, влияя на наших политиков? – Лариса не была ни удивлена, ни обескуражена. Похоже, это для нее новостью вовсе не было.

– А разве нет? Советский Союз и Фашистская Германия – два искусственно выведенных государства с ярко выраженной антихристианской доктриной были вполне успешны. Соединенные Штаты и Китай заражены тем же вирусом великодержавности. А что, по-вашему, представляет собой терроризм любой религиозной формации, будь то Крестовые походы или джихад? В основе магических войн стоят люди с искаженной формой восприятия мира. Война – это всегда насильственное доказательство своей правоты и исключительности. Магические войны в этом плане ничем не отличаются от обычных.

– Где есть прощение и любовь, там нет войн. – Лариса усмехнулась. – А это значит, что любви-то нет нигде. И если Васю втянули в какую-то магическую войну, то, что же нам велит долг, Даниил Нектарьевич: обнять Фернаго и плакать, или стать всем спина к спине и драться?

– Хороший вопрос, правильный. – Нектарьевич подошел к загрузившемуся ноутбуку и кликнул какую-то папку. – Но прежде, чем сражаться, нужно уяснить для себя два вопроса: кто ты такой на самом деле, и чьи интересы отстаиваешь? Если демократию во всем мире или всемирную коммунистическую революцию, то как ты сможешь доказать мне или самому себе собственную исключительность? Ведь ты выполняешь функцию шестеренки в машине. Ты, конечно, вещь нужная и полезная, но даже не для самой машины, а для ее владельца. Однако, если бензин или кислота разъест твои пластиковые зубцы, то хозяин не станет тебя чинить, не переведет на пенсию или на более легкий участок работы; нет, он выкинет тебя на помойку, вместе с другими износившимися запчастями. Разъеденными зубцами может быть не только производственная травма, но и бытовая. Мало ли у нас инвалидов? А кому они, на самом деле, нужны?

– Нет, я не согласна. – покачала головой Лариса. – Диктаторские режимы иногда бывают полезными. Маресьев хотел жить и полз. Он боялся и смерти, и плена. Он выжил и стал героем. Островский был прикован к постели, но писал «Как закалялась сталь». Я согласна, что они были шестеренками, но если вовремя не прогнуться, то можно оказаться не на помойке, а в переплавке, не на больничной койке, а в общей могиле.

– Вот! – и Нектарьевич торжествующе поднял палец вверх. – Вот именно. Если молчать всю жизнь, потом не то что будет поздно, а станет на самом деле все равно. Обнимать и плакать или сражаться нужно с первых своих дней, иначе годам к сорока будет все равно «страдать, иль наслаждаться». Это не влияние магических Орденов, это обычная человеческая психология. Островский во всех смыслах слова уже умер, когда писал свои романы. И, кстати, ничего гениального в его текстах не было. Нет там ни особого ума, ни гибкого мышления, ни самобытной образной системы. В них есть лишь яростное цепляние за жизнь, но не за существование в инвалидной коляске, а за ту битву, в которой он был молод и крошил врагов в капусту. Он переживал заново ушедшую бурную молодость. А хозяин машины вынул износившуюся шестеренку по имени «Островский» и показывал ее гостям: «Глядите, как химия съела все зубцы, а шестерня все еще чудом работает. На днях придет ей замена, но это чудо, что процесс не остановился». Хозяин машины похвалил Островского, но благодарным он к нему быть не мог. Он радовался своему везению, и только. Он даже не мог похвалить собственного творца за глупость шестерни, которая могла бы взбунтоваться задолго до того, как стала непригодной, но хозяин машины даже представить себе не может, что шестеренки что-то чувствуют, и, уж тем более, умеют думать.

– Э-э-э… – сказал я и потер нос. – Получается, что любая битва бесполезна?

– Кто ты, и чьи интересы отстаиваешь? – еще раз спросил инквизитор.

– Я Вася Фернаго. Не шестеренка, не машина, не хозяин машины и не ее оператор. А отстаиваю только свои интересы.

– Поставим вопрос по-другому: что входит в круг твоих интересов?

– Ну… – я замялся и посмотрел на Ларку, она пока не знала о моей мечте. – Я хочу летать, мне нравится просто жить, чтобы каждый день нес мне что-то новое и интересное.

– Какому эгрегору это выгодно, тот тебя и поддержит, Вася. Но если твоя мечта о полете не принесет пользы или рекламы машине или ее хозяину, никто тебе не поможет и на пенсии тебе останется вздыхать, что «рожденный ползать, летать не может». И это притом, что ты видел летающего человека.

– Правда? – удивилась Лариса. – А кто у нас в лицее умеет летать: Андрей, Женька, Толик? А, может быть, Николай Петрович или Сергей Александрович?

– Вещицы умеют летать. – проворчал я, прикрывая секрет инквизитора. – Но я таким быть не хочу и не могу. Они сердца младенцев пожирают.

– А, вот в чем дело. – догадалась Лариса. – Похоже, Вася, ты снял комнату у вещицы, а она на тебя ночью напала.

– Что-то вроде того. – мне стало неловко. Видимо, мы даже учили методы борьбы с этими существами, а я, как всегда, витал в облаках или слонялся по городу в поисках тайн и приключений. – Но я сразу обо всем догадался и разоблачил вредную старушку.

– Поймать вещицу на преступлении трудно даже инквизитору. – покачала головой Лариса. – Правда, Даниил Нектарьевич?

– Абсолютно верно, но Вася у нас особенный. Он все сделал правильно, не смотря на то, что узнал о существовании вещиц не вместе со всеми в прошлом году на лекции у Марка Захаровича, а час назад из очень умных и толстых книг.

Я покраснел под осуждающим взглядом Ларисы. Похоже, уж она-то точно угадала бы в старухе вампира, и просто не сняла бы у нее комнату. А все потому, что жизнь заставляет меня понимать вещи только на примере собственных синяков и ошибок.

– Ладно. – инквизитор открыл на мониторе фильм. – Главное не в том, что кто-то чего-то не знает, а в том, кто и что смог предпринять, оказавшись в сложной жизненной ситуации.

Честно говоря, я ожидал увидеть документальные кадры о вещицах, об энергетических вампирах, но вместо этого перед нами развернулся Парад Победы 1945 года. Это меня смутило.

– Двести знамен поверженной Фашистской Германии легли к ногам победителей. – сказал голос диктора.

«Но ведь не шестьсот шестьдесят шесть! – ядовито подумал я. – Очень познавательно».

– На трибуну поднимаются маршал Советского Союза товарищ Сталин и другие члены правительства. – радостно объявил голос за кадром.

Я отметил про себя: Сталин – это главное.

На площади показались четыре всадника: двое на белых, двое на черных конях.

– Командует парадом маршал Рокоссовский. Принимает парад маршал Жуков.

На трибуне с краю человек в кепке радостно усмехнулся. Эта усмешка мне очень не понравилась.

– Стоп! – заорал я и нажал паузу, тыкая пальцем в незнакомца в кепке. – Кто это?

– Член правительства. – усмехнулась Лариска. – Судя по бороде – железный Феликс.

– Он же совсем не тот, за кого себя выдает! – моя догадка была настолько дерзкой, что я боялся признаться в этом самому себе. – Откуда он, вообще, взялся?

– Феликс Дзержинский – главный чекист страны. Первая карающая секира государства.

– Ну да, ему кровь необходима для жизни. – проворчал я и взял с соседнего стола из осколков шахматной фигуры днище коня с вырезанной на нем печатью козла. – По-моему, похож. Скажите еще, что я не прав, что опять попал пальцем в небо.

Нектарьевич запрокинул голову и захохотал:

– Да, Феликс очень похож на козла из пентаграммы. Вася, да это он и есть, он оттуда и вышагнул. Надоело ему, знаете ли, быть козлом отпущения, и решил он отомстить всем сразу. Появился он уже с готовым планом: как, кого и за что карать.

– Да что смешного-то? Вы только посмотрите. Сравните.

– Ладно, Вася. – инквизитор снял запотевшие очки и протер их платком. – Мы вернемся еще к этой теме. Но сейчас я хотел обратить ваше внимание на другие вещи. Итак, революцию делали люди, знающие о трех видах магии: Белой, Черной и Красной. Не смотря на красные полотнища победителей и поверженных, всадники, а их четверо, как из апокалипсиса, едут только на черных и белых лошадях. Коней в яблоках нет. Нет и коней в красных попонах. Обратите внимание, что диктором названы по имени только три человека, три маршала. Герои-победители образовывают пирамиду, которую венчает человек, скрывающийся от мира под псевдонимом. Его портреты со всех сторон, но нигде вы не можете увидеть его взгляда. Значит, он боится удара через фотографию. Далее: везде портрет Сталина сопровождается Лениным, как двойником. Это для того, чтобы удары принимал мертвый вождь, а живой бы процветал.

– И что? – я недоуменно пожал плечами.

– Сталин один не мог создать этой империи. Считается, что собаки видят мир черно-белым. Интересно, что у нас до сих пор ценятся именно черно-белые фотографии, они удобнее для восприятия слуг оборотней. Красные флажки останавливают волков и не дают им выйти за ограждение. Казалось бы, волки не видят цвета, но пройти сквозь ограждение с красным флажком не смеют даже в минуту смертельной опасности. Империю создал не какой-то там козел, а волк-оборотень. По этому же принципу расцвели Третий Рейх и Китайская Республика. Именно красные знамена удерживали внутри государства всех волков, как лояльных, так и недовольных. А козлами волки питаются. И козлы отпущения весьма полезны. Сталин волком не был. В оборотней он не верил. Но вот что интересно: дядька последнего цесаревича Алексея матрос Волков отправился за своим любимцем в ссылку. Это означает, что некое братство волков распалось тогда на два лагеря: одни выступили за державную Россию и сделали ставку на Алексея, другие – примкнули к большевикам.

Инквизитор вел меня к какой-то мысли, он точно знал, на что хочет меня натолкнуть, и самое неприятное в этом то, что по его глазам читалось полное понимание того, что и для нас обоих это не секрет. Мы словно играли с Нектарьевичем в игру, кто предугадает ход мысли собеседника на полшага вперед, и пока я уступал ему.

– Что-то я совсем запутался. – я отложил печать в сторону. – Вещицы, что, в сговоре с Орденом Волков?

– Вещицы преследуют свои интересы. Посмотрим на женщин великосветских и не рожавших, которые могли быть просто несчастными, но могли оказаться и вещицами. Возьмем, к примеру, Крупскую. Почему ее не репрессировали? В Ленина стреляли ядовитыми пулями, а его только парализовало. Можно предположить, что сердца у Ленина просто не было. Скушала супруга и определенно до того момента, как пули искупались в кураре. Бедная вдова не мешала волкам и марионеткам-правителям, впоследствии она мирно кушала детишек. Отчего это она на старости лет стала выдающимся педагогом? Достаточно прочитать пару строчек из ее трудов, как сразу станет ясно, что любовь к детям у Крупской и не ночевала. Отсюда вывод: вещицы боятся властей, и стараются с ними дружить в любых ситуациях. И если те, кто меняет властелинов в Кремле как проходные пешки, попросит вещицу слопать сердце того, кто еще не осознал своей силы, но может в будущем представлять угрозу, вещица никогда не станет противиться.

– Ага. – сказал я. – Я избежал смертельной опасности. Нами правят позорные оборотни, которые различают лишь три цвета. И вот тут рождаюсь я: дерзкий, смелый, в меру умный. И вокруг меня разворачивается схватка белых и черных магов, типа, к кому я примкну, тот станет всех сильней. Смешно. Или не так: из меня хотят сделать козла отпущения и белые, и черные. Они посадят меня в правительство. Я стану величайшим диктатором современности, а потом какой-нибудь прорицатель пришлет мне две гвоздики, и все – конец Империи династии Фернаго.

– Нет, дорогой. – усмехнулся Нектарьевич, и выключил ноутбук. – Не обольщайся, никто в правительство тебя не посадит. Более того, я согласен объединиться с кем угодно, лишь бы не дать тебе реальной власти. Ты родился, чтобы однажды взлететь, а не для того, чтобы продать за медаль совесть. Я ясно выражаюсь?

Прозвенел звонок на первую пару.

– Не слышу ответа?

– Да ясно, ясно. – пробурчал я.

– Настоящая связь вещиц и оборотней не отражена в литературе прямо. Но стоит задуматься, почему вороны и волки живут не только мирно, но даже помогают друг другу. Между ними существует непостижимая симпатическая связь. В мире людей вещиц тянет к волкам. Странно, но их пути всегда пересекаются, и они всегда узнают друг друга. Конфликты между ними возникают только в том случае, если они служат разным стаям.

– Даниил Нектарьевич, – подала голос Лариса, – уж не хотите ли вы сказать, что вещицы могут служить свету?

– Боже упаси! – засмеялся инквизитор. – Вещица служит одному богу – своему голоду. Но вот любопытный факт: перед смертью Ленина многие в Горках слышали волчий вой, а один человек даже видел, как это выл именно Владимир Ильич. Отсюда становится понятным, почему рядом с ним оказалась вещица.

– Даниил Нектарьевич, но почему же вещица оказалась рядом… – я хотел сказать «с вами», но не мог произнести этого в присутствии Ларисы. Инквизитор и так сделал для меня слишком много, чтобы я вот так запросто мог приоткрыть одну из его тайн, – рядом со мной?

– Вещицы стараются жрать детей, но жить рядом с оборотнями. Иногда мы подозреваем в людях то, что им не свойственно. Но чаще всего мы сознательно слепы и не видим, кто рядом с нами до тех пор, пока кто-то другой не откроет нам глаза. На тот вопрос, который остался незаданным, найди-ка ответ сам. А почему ты позволил себе снять у вещицы комнату ответа два, выбери себе по душе: ты ведь не оборотень, значит – ты еда, или ты просто шалопай.

– Скажем прямо, выбор у меня не богатый. Разрешите идти, грызть гранит науки?

– Уж сделай милость, хотя бы погляди, чем гранит науки отличается от известняка самонадеянности. – Нектарьевич завернул в лист осколки черного коня и положил их вместе с ноутбуком в портфель.

Мы с Ларисой вышли.

– Все-таки он не ответил про Дзержинского. – проворчал я.

– Ну, так я тебе покажу. – Лариска почему-то разозлилась на меня.

Щелчок пальцев и передо мной возникла голограмма. И когда они только успевают всему учиться?

Лариска создала образ плаката времен Гражданской войны. Передо мной на стене Кремля, у которой солдаты сгребали черепа своих жертв, восседал красный демон с черной шевелюрой и в пенсне. У демона были усики и бородка, это явно был не Ленин и не Сталин, а именно железный Феликс. На груди у него висела пентаграмма. Надпись сверху гласила: «Мир и свобода в Совдепии».

Блин, неужели всем про всех давно известно, и только я один в этом мире заново изобретаю велосипед?

Я прошел сквозь голограмму, и она растаяла:

– Лариса, погоди! Чего ты, в самом деле?

– А долго ты непроходимым тупицей прикидываться собираешься?

– Да что такого-то? Откуда я мог все это знать?

– Знаешь, Вася, если бы я не знала тебя чуточку лучше, я бы, в самом деле, поверила, что ты просто самый настоящий оболтус, которого тянут за уши, лишь бы только не отчислить.

– Может быть, я именно такой и есть.

– А такие мне не интересны! – и Лариска хлопнула дверью у меня перед носом. Она зашла в аудиторию, а я оторопело остановился.

Э, нет, не успела вещица съесть мое сердце; и вытащить его и спрятать в ларец, как у Кощея Бессмертного тоже не могла, иначе я бы сейчас не почувствовал бы той радости, которая накрыла меня словно волной.

Похоже, мое сердце угодило в другой волшебный ларец. И это было приятно.

Морока мороком

Не успел я сесть рядом с Женькой Белоносовым, как в аудиторию ввалился Марк Захарович. Его ветвистые, как у филина, брови были всклочены, а кудрей сегодня явно не касалась расческа:

– Мир вам, Пятый круг!

– И душе твоей покой, учитель. – нестройно ответили вскочившие наблюдатели.

– Садитесь. – махнул рукой Захарович. – Тема сегодняшней лекции «Современные модификации бытовой магии, проникновение сакрального в сферу электроники и техники».

Все послушно раскрыли тетради. Девочки принялись записывать тему. Женька тоже писал, но явно не то, что нужно. Я вздохнул и склонился над тетрадью.

– Итак. – Марк Захарович поднял вверх указательный палец. – Начнем с малого. Современный уровень развития технологий позволяет вбивать лекции прямо в ноутбуки. Или просто слушать, записывая мои излияния в формате «МР-3» или «Waw», а потом включить распознание речи – и лекция готова. Вы все это прекрасно знаете и без меня. Но в лицее мы учимся по старинке, потому что…

Взметнулся лес рук.

«Академики хреновы». – подумал я.

– Белоносов, а ты чего нос повесил? Ну-ка, отличись, угадай мелодию.

Женька встал. Что-то он сегодня был слишком мрачным. Может, случилось что? Жаль, не успел спросить.

– Чего тут угадывать? – проворчал друг. – При письме задействована моторная память. При печати эта память не столь эффективна. Кроме того, текст на мониторе отличается тонкой симпатической связью со своим творцом, а вот начертание букв рукой имеет магический смысл и письмо связано с личностью гораздо сильнее. По почерку можно определить заболевания человека, правша он или левша, в хорошем настроении или в плохом, небрежный человек или пунктуальный. И, вообще, кто именно все это писал, нет ли какой фальсификации. И все это можно выяснить без магии. Электронная рукопись скроет даже характерные орфографические ошибки, обезличивая того, кто стоит за текстом. По почерку наша профессура может вовремя забить тревогу и спасти кого-либо из нас от любой опасности, например, от суицида. Одно плохо, чаще всего все, что я тут рассказал обычно так и остается в теории, а на практике нас заставляют делать бессмысленную работу в тайной надежде, что когда-нибудь мы воспользуемся своими конспектами.

– Верно. – согласился Захарович. – Настоящий маг должен держать знания в голове, а не в компьютере. Но головы у нас дырявые и потому бумажный дубль никогда не повредит. Любая книга или тетрадь конспектов всегда лучше техники, зависящей от сбоев в сети, от атаки вирусов, от банального обрыва электрических проводов или от удара молнии. Это все так, но почему-то все забывают о банальной симпатической связи между конспектами и студентом. Время в этих тетрадях кристаллизируется и останавливается. Чтобы вернуть ощущения давно минувших лет нужно раскрыть старые конспекты. Все просто. А вот коварство компьютеров заключается еще и в том, что операционные системы могут слетать, унося с собой в мир забвения и часть данных. Восстановление поврежденных жестких дисков основано на создании новых файлов из руин старых. При этом разрушается магическая нить воспоминаний. Более того, любая дефрагментация меняет расстановку реестровых записей. Отсюда вывод: путешествие во времени будет более устойчивым и стабильным при использовании рукописей, лучше всего дневников самого путешественника. Далее по убывающей пойдут варианты: через видеоряд, через фотопленку и фотографии. Достойно внимания и такое возвращение в мир прошлого, как прослушивание музыки тех лет, куда возвращаешься. Магнитофоны были самым нестабильным видом техники. Их воспроизводящие головки то «жевали» магнитную ленту, то рвали ее, то добавляли шумы и противные скрипы. С появлением МР-3-плеера эти досадные помехи ушли, но в подсознании слушателей прописались эти самые помехи. Именно поэтому движение в потоке времени вместе с музыкой представляет серьезную опасность для путешественника. Самый же опасный вид путешествия – компьютерный. Тут все ясно. Любая вирусная атака может уничтожить ряд данных в тот момент, когда человек вошел во временные пазы. И – все. Перезагрузка может спасти систему, но вот вернуть человека к жизни она не в состоянии.

– Марк Захарович. – Симаков вдруг поднял руку. – Вопрос можно?

– Коля? – искренне удивился профессор бытовой магии. – Что вас интересует?

– Мы с вами прекрасно знаем, что путешествие во времени доступно нам, магам. Ученые давно на грани открытия иного пути к маятнику эпох. Возможно, в Великобритании уже совершают опыты по перемещению людей в прошлое. Меня, как практика интересует прикладное значение тех знаний, которые вы хотите впихнуть в наши головы, Марк Захарович. Вот зачем же я буду подключаться к Интернету, чтобы посмотреть, как умирал Оливер Кромвель. Я совершу обряд, и окажусь не в пожатом формате «Vob» или «Avi», не в демонстрационном защитном режиме, где мне нельзя причинить вред, нет, я перемещусь полностью и по-настоящему. Зачем же знать о несовершенных методиках, не дающих ни возможности править реальность, ни прочной защиты?

– Именно в этом и кроется опасность. – Марк Захарович воодушевился. – Гордыня это не просто смертный грех, это еще и закрытый путь в любое направление. Материалисты наивно полагают, что человек был создан не магическим, а биологическим путем скрещивания. И миллионы лет эволюции создали из обезьяны человека. Николай, не уподобляйтесь этим варварам. Это ведь коммунистическая доктрина навязала нашему населению мысль о том, что отцы и деды – сплошь дурни, а вот мы, новая формация, как те обезьяны – хоп и «из грязи – в князи»! Отец шимпанзе, а сынок, гляди-ка, в люди вышел! Грешно полагать, что наши предки были глупее нас. Да вы возьмите любую книжку и посмотрите: за две тысячи лет набор человеческих пороков и добродетелей не изменился. Эмоции по-прежнему не просто двигают человеком, они определяют его судьбу, они манипулируют народами. Что же хваленая эволюция так тормозит? Так ведь нет ее. Более того, ни для кого не секрет, что погибшие народы обладали более высокими магическими технологиями. История человечества наглядно показывает, что мы движемся вовсе не от простого к сложному, а как раз, наоборот: от сложного к простому. До революции у нас было больше букв, и мышление было другим. Упразднение «Еров» и «Ятей» поменяло в головах людей намного больше, чем принято считать. А ведь подобные отсечения сложностей происходят повсеместно и везде. Стремление к минимализму стало лозунгом не просто нашей эпохи, но и развития всей истории в целом.

– Марк Захарович, вы противоречите себе. Вы говорите о регрессе, в то же самое время, признаете продвижение науки вперед. Где же логика?

– С точки зрения магии открытия будущего предопределены писателями-фантастами. Перед учеными просто нет выбора, им приходится воплощать в жизнь самые бредовые фантазии. И это вовсе не означает прогресса. Открытие чего-либо становится вероятным в тот момент, когда кто-то допускает это возможным, а вовсе не спустя десятилетия, когда ученый потом подключается к эгрегору фантаста и к его иной реальности. Но, главное, зачем нужно знать обо всех, пусть даже примитивных техно-магических путях и школах – это возможность видеть происходящее по обе стороны временного отрезка. Идеи путешествия во времени через плеер могут стать повальными. Начнутся психозы, некоторые кинутся под поезда. А как ты им поможешь, Симаков, если ты не понимаешь механизма работы подсознания в этой псевдомагической ситуации? Человек увидит прошлое, в этом тебе не удастся его разубедить, и он захочет шастать во времени повсюду. Мы не должны этого допустить вовсе не потому что, смерть бабочки всегда ведет к катастрофе. Тут все намного сложнее. Лучше скрыть от человечества легкий путь и толкнуть его на более трудный. Сейчас объясню, зачем и почему. Дело в том…

И в этот момент в окно влетел булыжник. Камень рухнул передо мной, закрутился волчком на тетради. Я вздрогнул от неожиданности: если бы камень просвистел сантиметрах в пяти левее, то вряд ли удалось бы вернуть меня к жизни даже трижды магическим светилам. Против лома нет приема. Это был знак, причем поданный именно мне. Жизелью, Даниилом Нектарьевичем, мной самим, уже пережившим все это – не знаю, но, кто-то определенно хотел меня от чего-то спасти.

Эх, все-таки нужно слушать тишину и подсознание. Я юркнул под парту.

– Ну, ты во-о-о-ще! – протянул Женька.

Секунда, вторая… Ничего не произошло.

Неужели я ошибся? Как стыдно теперь вылезать из-под парты.

Я зажмурил глаза, чтобы набраться решимости. Сейчас меня обвинят в экзальтированности. И все будут смеяться. А Лариса демонстративно отвернется.

Ну да, зачем я ей такой нужен, если ничего не знаю и не умею? Жить чувствами и эмоциями – это удел женщин. А настоящий мужик должен уметь молчать и терпеть. Он должен знать, а не предчувствовать.

Я досчитал до пяти и открыл глаза.

Что-то изменилось. Это было словно дуновение ветра. Мир стал другим, и от этого я вмиг покрылся гусиной кожей. Это не походило на незапланированное семинарское или практическое задание.

Я не мог объяснить разницы между тем мгновением, когда я закрыл глаза и тем, что предстало моему взору, но я точно знал, что влип в историю намного серьезнее, чем встреча с Жизелью или ночное нападение какой-то там вещицы.

Я сжался в комок. Да, кажется, я понял, что произошло. Кто-то остановил время, или замедлил его настолько, что я оказался в царстве застывших тел.

Точно. Все остановилось, словно кто-то в компьютерной игре нажал на паузу. Значит, либо наша аудитория подверглась магической атаке, либо я уснул прямо на лекции.

Я ущипнул себя – больно.

Марк Захарович молчал, а это означало только одно – он тоже оказался под чарами. Принцип колдовства тоже ясен. Кто-то очень умный не останавливал время, а стоял возле дверей аудитории с талисманом, работающим по принципу медузы Горгоны.

Каким бы бездельником меня не считали, но я точно знал о существовании медного талисмана Януса. Круглый медальон с профилем бога таил в себе удивительную возможность. Лицевая сторона – Янус глядит вперед, вправо, в будущее, тыльная – назад влево, в прошлое. Этот талисман был у многих величайших магистров, его носили на груди, завернув в тряпицу.

Когда лицевую сторону направляли на человека, то время для него перескакивало вперед и словно бы замирало. Нападающий мог свободно провести обыск, экспроприировать все амулеты, деньги, ценные вещи.

Уходя, нужно было перевернуть на своей груди амулет. И тогда время возвращалось к той точке, когда нападавший входил. Тот, кого обворовывали, таким образом, не то чтобы не помнил ничего, нет, он на самом деле ничего не переживал. Вещи исчезали для него сами по себе, внезапно и навсегда, и никакая магия не могла вернуть их обратно.

Все это было бы здорово, но амулет Януса старил своих владельцев. Только в ХХ веке Алистер Кроули оказался первым, из всех владевших амулетом ранее, кто заключил медальон в специальный кулон, который мог становиться прозрачным и освобождал энергию талисмана в нужном месте и направленно. Получалось, что отныне владельцы амулета не получали своей доли облучения и творили все, что хотели.

Впрочем, не факт, что кулон Алистера Кроули защищал от силы амулета Януса. Известно, что этот великий маг во время обладания амулетом носил на груди еще и камень из трона Чингиз-хана.

Камень вполне мог нейтрализовать негативное действие амулета. Этот чернокнижник всегда был сосудом для других, более высокоразвитых существ астрального мира. Он играл роль темного ангела в прямом значении этого слова. Он всегда был только вестником.

Позднее Кроули передал камень Гитлеру и неизвестно где утратил амулет. Я думаю, что он не терял реликвию и не закапывал ее. Я более чем убежден, что амулет был передан кому-то так же, как и камень из трона Чингиз-хана.

И вот теперь кто-то воспользовался этим амулетом. Ну, если не этим, то похожим. Мне от этого легче не было. Главное, что я чувствовал присутствие древней магии, и я вовсе не хотел видеть ни того, кто заявился, в наш класс, ни его медальона.

Да, все застыли, но кто-то шел между рядами парт. Кто-то искал… Кажется, искал именно меня, ведь это только я юркнул в убежище, и только моя голова не торчала сейчас в окаменевшей неподвижности.

Я не видел непрошенного гостя, вот сижу и трясусь здесь от бессмысленного страха. Все мои друзья и враги посмотрели в лицо опасности. Они не были трусами. Но живой волк лучше мертвого пса. Кто знает, амулет ли Януса принес незнакомец? И очнутся ли они все потом?

Шаги приближались.

Этот тип знает, что кто-то спрятался. Он ищет. Он слишком хорошо осведомлен. Напасть на лицей может лишь другой Орден. Либо маг-одиночка такой неимоверной силы, что даже представить страшно.

Может быть, это вещица пришла за моим сердцем? Ведь Даниил Нектарьевич высказал предположение, что его бабка связалась с враждебным Орденом и вполне могла оказаться защищенной.

Да где же тогда сам Даниил Нектарьевич? Что за ерунда? Сейчас по всему лицею должны выть сирены! Слыханное ли дело: заморозить время прямо в разгаре учебного процесса?

А если все однокругники уже мертвы? Такое тоже возможно. Где же группы быстрого реагирования? Уже прошло более пяти секунд. И ни одного защитного фантома, я уж не говорю о профессорах!

А вдруг время, и в самом деле, остановлено? Тогда никто и не придет на помощь. Уже никогда!

Наша аудитория была построена по типу лестницы. Парт, в привычном понимании этого слова, здесь не было. Их заменяли длинные столешницы и длинные лавки – на шестерых человек. Парты эти были обшиты с боков и спереди. И они возвышались друг над другом, так как располагались именно на ступенях.

В этом было мое преимущество. Мы сидели на «камчатке», а тот, кто искал меня, должен был проглядывать ряды парт ступень за ступенью. Наша ступень вела прямо к открытому окну и находилась она как раз на уровне подоконника.

Я метнулся к окну, мимо ног застывших. Кажется, я задел Женьку и тот с противоестественным грохотом падающей статуи ухнул на парту. Я понял, что выдал себя. Тот, кто искал меня, рванулся вверх по лестнице. Мне показалось даже, что я почувствовал его учащенное дыхание.

Врешь, не возьмешь! Я побежал под партой, точно щенок, на коленях, путаясь в руках и ногах. Выскочить из-под парты я боялся. Вот и окно. Сверху упала тень. Меня настигли.

– Как ты понял, что я уже за дверью, Вася? – голос был женским, мягким и знакомым. Но вот чьим? – Что же ты не хочешь посмотреть на меня? Неужели тебе не интересно?

Я облизнул пересохшие губы. Если меня нашли, утешает только одно: значит, и я кому-нибудь нужен. С диким криком я метнулся в открытое окно. Меня схватили за ворот и удержали:

– Куда же ты, дурашка? Если бы мне нужно было убить тебя, разве я бы говорила с тобой? Ну что за поколение нынче пошло? Вот раньше были рыцари без страха и упрека. Даниил Нектарьевич, например.

Я почувствовал, что меня задели за живое. Никто не посмеет назвать меня, Василия Фернаго, трусом:

– Отпусти!

– Чтобы ты сиганул с пятого этажа? Нет, ну шрамы, может быть, и украшают мужчину, но вот переломы рук и ног никого не красят.

– Отпусти! Я хочу посмотреть в твои глаза.

Хватка ослабла. Я обернулся и обмер.

Передо мной стояла Жизель. Теперь я мог рассмотреть ее лучше, чем накануне вечером. У нее были длинные, цвета воронова крыла, волосы. Глаза были не просто зелеными, а буквально изумрудными. Никогда я не видел таких зрачков у живых людей.

Вся Жизель была гармонична, естественна и очень красива.

Я вдруг понял, что греческий образец красоты несколько трафаретен и мертв. Красота заключается не в статуях, а именно в живых телах.

Одета она была в зеленое платье. И как только она в нем бегала по нашим ступеням? На ее груди не было амулета Януса. Там висел какой-то камень, возможно, лунный, небольшой, в форме падающей капли.

– Да отпусти уже. – я не знал, что и думать.

Жизель выполнила мою просьбу:

– Удивлен?

– Не то, чтобы очень. – я вытер со лба предательскую испарину. – Нет, ну я понимаю, в лесу часто пьяный сброд шатается, просто гуляют стада непуганых идиотов. Тебе, вроде как бы по штату, положено пугать людей, но зачем же так-то? И что с моими друзьями?

– Ничего. – пожала плечами Жизель. – Мы в точке между прошлым и будущем. В Прави.

– Где?

– А мне казалось, что это – славянская мифология. – засмеялась Жизель. Ее смех был тихим, похожим на журчание весеннего ручья. – Существует Явь, Правь и Навь. Явь – это ваша реальность. Навь – измерение мертвецов. Правь – пространство колдунов. Именно из Прави меняют реальность. Потому все правители от бога, ибо они правят мир к лучшему. Усек?

– А то. – сказал я. – Фигня все это. Правь, не правь, а мир только хуже становится.

– Все может быть. – подмигнула Жизель.

А я с ужасом понял, что стоит ей позвать меня куда угодно, и я поплетусь за ней, как собачка на поводке. Причем сам, по доброй воле. Господи, да кто же она, в самом деле, и что ей надо?

– Наверное, тебя интересует, почему это девушки, потеряв всякий стыд и голову, преследуют тебя, Вася?

Я красноречиво промолчал.

– Не сказать, что ты тут у нас первый парень на деревне. – снова засмеялась Жизель. – Но ведь ты откликнулся на мой зов. Ты мог бы и не придти. Но ты послушал свое сердце. А я вовсе не из камня.

– Любовь с первого взгляда. – проворчал я – Что может быть хуже для мужчины? Не успел помучаться, сравнить, выбрать, а уже все кончено, и – прощай свобода! Нет, это не серьезно.

– Да ладно, Вася, никуда твои любовные муки не денутся, не переживай. Я ведь пришла предупредить тебя об опасности.

– И откуда столько благородства?

– Наверное, от мамы с папой.

– Конечно, как же я забыл! – я позволил себе саркастическую усмешку. – Родители у нас кровей голубых, благородных. Репрессировали их, вот, дочка с тех пор по лесам и прячется то у беглых староверцев, то у медведей. И комары нас не грызут, голубая кровь ядовита для них, бедненьких.

– И не только комары нас не жрут, Василий, но и клещи энцефалитные тоже.

Интересная все-таки Жизель собеседник. Никогда за словом в карман не полезет. И жалит тоже так, не по-детски.

– Ладно, сдаюсь. Но, правда, какая тебе в этом выгода?

– Нравишься ты мне. – хохотнула Жизель.

И я вдруг с ужасом осознал, что не могу понять, смеется надо мной собеседница или говорит правду.

– За тобой началась охота. Ты к этому не готов, но спрашивать тебя о самочувствии никто и не собирается. Придется либо принять правила этой игры, либо погибнуть. Палочку я тебе освятила. Извини, но все остальное ты должен сделать сам. Сразу после того, как я исчезну, и время снова потечет по своему руслу, на тебя будет совершено настоящее покушение. Помни, маги никому не могут доверять. Даже своим учителям. Особенно, если их родственники – вещицы. Ты ведь догадываешься о чем я? Оборотней и вещиц всегда притягивает друг к другу. Не забывай этого. От любви до ненависти и обратно – один шаг. Чтобы выжить, постарайся воспарить над страстями. Ну, хотя бы попытайся. А вчера я тебе этого не сказала, потому что ты еще не знал, кто такие вещицы и на что они способны.

– А с чего ты решила, что я тебе поверю сейчас?

– Ладно, заболталась я тут с тобой. – тряхнула волосами Жизель. – Ну, будь здоров, не кашляй.

На месте девушки вспыхнуло пламя, точно гигантская свеча слизнула человека в одно мгновение. И все исчезло. Остался только запах гари, да в ладонь мне упал черный волос. Я машинально сунул волос в карман и развернулся лицом к Марку Захаровичу, оживающему прямо на глазах и продолжающему свою лекцию:

– Лучше скрыть от человечества легкий путь и толкнуть его на более трудный. Сейчас объясню, зачем и почему. Дело в том, что еще никому не удалось исправить будущее в лучшую сторону, вмешиваясь в события извне потока времени. Да, Мерлин, к примеру, сделал отчаянную попытку остановить гибель Артура. Что из этого вышло всем хорошо известно: волшебник потерял ориентацию в мире параллельных течений времени и стал жить задом наперед, с каждым годом становясь все моложе. Потому то он все и забыл, потому и поддался на зов плоти и был пленен.

И тут в дверь постучали. Я понял, что это – за мной. За долю секунды я представил себе, как будет хохотать надо мной весь круг, если это кто-то просто опоздал на лекцию. Но нет ничего случайного в этом мире. Думать было некогда.

– Ложись! – дурным голосом заорал я, прыгнул на столешницу парты и побежал к окну прямо по тетрадям.

Я слышал, как открывается дверь, как послушно падают на пол мои друзья, как удивленно ойкает Марк Захарович.

Да, смеяться уже никто не будет. Я оттолкнулся от парты и вылетел в окно.

Ни криков удивления, ни студенческого гама – не было ничего. Все лицеисты в одно мгновение впали в какой-то гипнотический сон.

Наверное, они все вместе что-то увидели. Что-то блестящее ввело всех в состояние забвения и полного оцепенения именно потому, что в момент открытия дверей, когда все подняли головы, чтобы посмотреть, кто вошел. И только я один не глядел.

За спиной раздалась автоматная очередь. Ни какой магии! Обычное, банальное вооруженное нападение.

Бог мой, это кому же я так дорогу перешел? А, может, я тут вовсе ни при чем. Есть здесь маги и посильнее меня. Может, они пришли за Марком Захаровичем?

По крайней мере, это глупо нападать в лицее, в колыбели науки, где каждый обладает магическими способностями. Проще уничтожить всех по одному и в темных переулках.

Значит, вторжение это – демонстрация силы. Возможно, у нашего Ордена большие проблемы.

Я раскинул руки и вдруг понял: то ли время замедлилось, то ли я стал думать слишком быстро.

Мне всегда казалось, что прыжок с пятого этажа длится не долго: пару секунд. Может быть, так оно и было, но мне казалось, что я распростерся над вечностью, что, наконец-то сбылась моя мечта, и я лечу, но не навстречу асфальту, а в ущелье, чтобы в последнее мгновение сделать рывок в небо, совершить мертвую петлю, а потом выйти из штопора и подняться навстречу солнцу.

Ветер был боковым. Я понимал, что будь у меня крылья, меня бы снесло вправо от лицея.

Да будь у меня хоть парашют, шансов на спасение было бы больше. Но я падал. Стремительно, с нарастающей скоростью. И надо мной в этот раз не было Даниила Нектарьевича.

Думаю, дозорные засекли и нападение, и мой прыжок; и уже где-то, наверняка, неслась машина, набитая спасателями. Но я знал, что они не успеют. Они же не боги.

Взлететь бы сейчас, вот в этот миг!

Почему мечта не может стать реальностью в момент смертельной опасности? И где была моя голова, когда я стремился выскочить на улицу? Это еще хорошо, если я только руки и ноги переломаю. А ведь меня предупреждали.

Жизель не зря появлялась, она ведь удерживала меня именно от такого кардинального решения проблемы. У меня были в запасе секунды, чтобы придумать другой план спасения, но я не использовал их.

И, может быть, никакой Жизели не было. Это мое подсознание на доступном мне языке предупредило о надвигающейся угрозе.

Плевать! Жизель, шизофрения, миссионерство, – через пару секунд для меня все кончиться. И грустно будет, если, на самом деле, окажется, что не было никаких автоматных очередей, а я просто выбросился в окно, как потом скажут в минуты душевного кризиса.

Я стал на два этажа ближе к земле. Со свистом рядом пролетели пули. Кто-то высунулся из окна нашей аудитории и послал мне вдогонку смертоносную очередь.

Страх подхлестнул меня. На мгновение мне даже показалось, что испуг стал живым существом, влетевшим в меня через рот и просвистевшим по желудку так, что я почувствовал легкую тошноту и приторную сладость на языке.

Я сжался внутри, точно пружина и сделал рывок в воздухе, зацепился за распахнутую наружу раму открытого окна. Раздался противный скрип вырываемых ржавых гвоздей и навесов. Я слышал, как ломались деревянные перекладины рамы, но полет мой уже изменился.

Мгновение – и наполовину вырванное окно вместо меня стукнулось о стену, брызгая вниз стеклянным дождем. Я же кувырком влетел в пустую аудиторию.

В фильмах этот трюк обычно проходной, и исполняется на раз. Да, в кино каскадер кувыркается легко, точно пушинка, прокатывается на спине, вскакивает на ноги, и тут же стреляет по врагам с двух рук, а потом, точно лань, легко уходит от погони. Я же просто упал на спину, но никакого кувырка у меня не получилось. Я грохнулся на пол как бревно, да меня еще протащило по инерции.

Когда я попытался встать, боль буквально пронзила все мое тело.

Сжав зубы, я поднялся. Ни о каком продолжении погони речи быть не могло.

– Он влетел в окно! Живее, вниз, ему не уйти! – раздались крики сверху.

«Вот и все! – понял я. – Картина Репина «Приплыли» со мной в роли главного персонажа».

Я сделал шаг вперед. Боль молнией ударила из шеи вдоль позвоночника, уходя в пятки.

Волшебная палочка осталась в аудитории. Там же, в сумке, был и видавший виды ноутбук и кинжал, и мел, и святая вода и даже учебник. Я остался один на один с убийцами. Никто не придет мне на помощь!

Хромая, я доковылял до двери и распахнул ее, точно недавно выбежал отсюда. Сам же вернулся, залез в шкаф с мантиями, сел в угол, да еще накинул на себя сверху старую мантию-Тау, будто бы свалившуюся с вешалки.

Оставалось ждать.

Минута, другая. Третья. Ничего не происходило.

Я вдруг почувствовал жар и страстное, паническое желание выбраться из-под ткани. Мне показалось, что воздуха стало меньше, будто ткань стала более плотной. Я вдохнул. Воздух показался горячим, наполненным песком.

Выйти! Мне нужно было немедленно выйти. Если я этого не сделаю сейчас, то потом в шкафу найдут мой труп!

Я пошевелился. И вдруг услышал шаги в аудитории. Здесь кто-то был. Возможно, это убийцы уже спустились по лестнице и на цыпочках ходили вокруг.

Я задержал выдох, боясь выдать себя шумом. Я вдруг отчетливо понял, что в любом случае я просто задохнусь здесь.

На меня напали не просто киллеры. Убийцы владели магией. Они чувствовали мое присутствие, они пытались сделать невозможным мое существование в стенах этой аудитории.

Так, наверное, ощущает себя таракан, попавший под прямую струю дихлофоса. Он, наверное, так же не может понять, почему вокруг воздух словно вскипел и обжигает легкие, или что там у него. И для него это такая же магическая, необъяснимая с точки зрения здравого смысла, но смертоносная атака.

И он прекрасно понимает, что еще пару мгновений в этом облаке и ни один шаман потом его уже не спасет. Но выбежать из щели, чтобы хватануть свежего воздуха – означает выскочить прямо на глаза человека, ждущего с приподнятой тапкой. Шансы на спасение – ничтожны!

Был шанс и у меня. Если меня сейчас увидят враги, они могут не просто убить меня, а захватить в плен. Но, если честно, нет во мне ничего ценного, даже если разложить меня по атомам, и потому надеяться, что человеку с тапочкой в одной руке, с дихлофосом – в другой, я нужен только для опытов, как-то не приходилось.

Я ощутил себя ребенком, забравшимся под кровать, поднявшим вокруг себя клубы пыли и зажимающим нос, чтобы только не чихнуть и не выдать себя.

Я прекрасно помню, что в детстве все всегда было именно так. Стоило кому-либо, обязательно тому, кто не должен знать о твоем местонахождении, приблизиться к кровати, как пыль, взявшаяся неизвестно откуда, моментально попадала в нос, и не чихнуть стоило нечеловеческих усилий.

Правда еще и в том, что как только опасность обходила стороной, чихать чаще всего уже и не хотелось. Я тогда долго удивлялся этому странному, скорее всего, психологическому феномену.

Так было и сейчас. Я чувствовал наверняка, нет, я был абсолютно убежден, что в аудитории я не один. Меня ищут. А я сижу под тряпьем и обливаюсь потом.

Вдруг стало светло.

Так и есть, кто-то резко распахнул двери шкафа.

Я сжался в комок. Нужно было вскочить, ударить врага и бежать, но я понимал, что ударить-то я еще смогу, а вот сбежать после моего триумфального появления здесь – это вряд ли.

Меня охватила паника. Никто никогда еще не стрелял мне вслед из настоящих автоматов. Никогда еще я не чувствовал так близко дыхание смерти.

Сидя в шкафу, я вдруг понял, что вся моя жизнь была этапом взросления, но она всегда была игрой.

И вдруг, столкнувшись с реальной угрозой, понимая, что все мои усилия, весь накопленный опыт, все мои влюбленности и враги – все это может исчезнуть в одно мгновение, я понял, что счастье – это когда играешь до старости.

Не важно в кого: в заводского парня или в нобелевского лауреата. Главное – никогда не сомневаться, что выбранный тобой архетип, добровольно надетая маска стала тобой. Смерть – это наказание за нарушение правил игры. Смерть – это удаление из пространства игры, но вот куда? Кем мы становимся потом: программистами или геймерами, распоряжающимися юнитами в другой игре?

Прошла секунда, две. Мантии на плечиках качнулись. Кто-то пошевелил их. Мои мысли остановились.

Что бы я сделал на месте нападающих? Я бы уже давно мчался по коридорам в поисках беглеца, но это, если бы я был уверен, что моя жертва все еще может двигаться. А если обо мне все знают, то не трудно догадаться, что я забился в какую-то щель и жду, точно пескарь, когда же отшибленная спина позволит ногам спасти меня.

И тут я понял, что убийца меня чувствует. Наверное, страх всегда сопровождается каким-то особым ароматом. Ведь собаки могут лаять на кого угодно, но вот кидаются и привязываются только к тем, кто испугался их хотя бы на долю секунды. Среди собак тоже много энергетических вампиров.

Мантия слетела с меня. Поток света на мгновение ослепил:

– Ку-ку, мой мальчик! – из пятна света вышагнул здоровенный детина.

Я уже понимал, что это последнее, что я увижу в этой жизни. Он меня нашел. Легко, играючи, точно читал мои мысли. А, может быть, не такой уж я и особенный, раз так легко сдался?

Страх и ярость схлестнулись во мне точно белый и черный волки, вернее, словно прижавший уши оцепеневший заяц и вылетевшая на охоту сова.

То, что произошло дальше, удивило меня самого.

Я подпрыгнул, схватился за палку для вешалок и, качнувшись к стенке шкафа, оттолкнувшись от нее спиной, ударил обеими ногами в грудь врагу. Раздался треск.

В первое мгновение я даже подумал, что это трещат кости противника, но все оказалось прозаичнее.

Навесы палки не выдержали и вылетели из стен шкафа вместе с саморезами. И это было неплохо, потому что только падение спасло меня от автоматной очереди. Пули прошли точно рассыпавшиеся горошины прямо над головой. Я даже ощутил их движение, их обжигающую скорость и ядовитое змеиное шипение.

Мне определенно везло. Я вскочил на ноги и снова ощутил резкую боль, которая вновь пронзила меня навылет.

Я перепрыгнул через тушу громилы, но сил на хороший прыжок у меня не хватило. Обеими ногами я припечатал ему по ладони, все еще сжимающей курок автомата. Это пробудило врага.

Он заорал так, точно я ему не отдавил, а отрезал пальцы. Видимо, судорогой противника дернуло крючок, и около минуты у меня в ушах стоял грохот автоматной очереди.

Я выскочил в коридор. Наверное, лицо мое исказила болевая гримаса. Дорогу мне преградил… Даниил Нектарьевич:

– Ну, Василий, как оно, ваше «ничего»?

– Спасибо, хреново. – я почувствовал, что руки у меня трясутся, а ноги подгибаются.

Оказывается, быть героем вовсе не так-то и просто.

Но вот теперь все кончится. Инквизиторам не нужно ни палочек, ни кинжалов, ни талисманов. Им не страшны ни черные кони с пентаграммами, ни бородачи с «Калашниковыми». Инквизитор – сам оружие. Сейчас все кончится. Зло будет наказано.

Я судорожно облизнул губы:

– Меня хотят убить.

– Ты не поверишь, меня тоже. – в усмешке Нектарьевича скользнуло что-то чужое, неуловимо-зловещее.

Я вдруг понял, что на самом деле, все только начинается. Никакой это не инквизитор. Оборотень, блин, в мантии. Они здесь всюду, эти лазутчики враждебного Ордена. Им нужен я, причем живой.

– Что, Василий, страшно? Не каждый день за тобой приходят люди в черном?

– Мне? Страшно? – я рассмеялся нервно и зло. – Страшно мне было на повторной защите курсовой работы. А сейчас – смешно.

В спину мне что-то уткнулось.

«Дуло». – понял я.

– Вот и замечательно. – сказал Нектарьевич. – Нам стоит поторопиться. Я, хоть и инквизитор, но не могу долго блокировать магические сканеры. Шевели ногами.

Мы направились к выходу. Нет, меня не вели на мушке. Мы просто шли по коридору. Навстречу двигались наблюдатели нашего круга. Они шумно спорили, махали руками. Мы поравнялись. Интересно, как это они так быстро оклемались? Или это не они, не настоящие. Магические клоны-двойники?

Да, нужно было учиться, а не дурака валять, глядишь, сейчас было бы меньше вопросов.

– Меня похищают. – сказал я и зажмурился.

Я ожидал удара, пули в спину, электрошока, но ничего не произошло.

– Точно. – сказал Симаков. – В общем, ты заслужил промывки мозгов в деканате. Конечно, тебя похищают. А я бы даже еще, пожалуй, и выпорол. Зачем ты сорвал лекцию? Я тоже не в восторге от процесса учебы, но фортели не выкидываю.

– Ты, это. – сказал Женька. – Извини, но Коля прав. Эксцентричность, это, может быть, и забавно, но во всем нужно меру знать. Потом поговорим.

Они были настоящие, мои однокругники. Они не верили мне, считали фантазером. Они видели перед собой уставшего от моих выходок инквизитора, меня, выпрыгнувшего из окна прямо во время лекции и…

Стоп, у меня за спиной должен быть третий, тот, которого я вырубил возле шкафа или еще один, но незнакомец с автоматом под плащом или с пистолетом в кармане.

Я обернулся.

Никого.

Вообще никого.

Значит, не было врагов у меня за спиной. Не было нападения, не было автоматных очередей, не было оборотня, принявшего облик Даниила Нектарьевича!

Просто сказалась веселая ночь, сдали нервы, расшалилась фантазия. Я почувствовал, как наливаются мои щеки, как красные пятна ползут у меня по лицу, как горят уши.

– Ладно, ребята. – сказал инквизитор. – Идите. Нам нужно серьезно поговорить с Василием о жизни. Но учтите, следующую «пару» никто не отменял, чтобы все явились – как штык. Всем все ясно?

– Чего тут не понятного. – проворчал Симаков. – Зло с кулаками это – нормально, а вот добро, умеющее себя защитить – всегда забавно.

Я дернулся, но тут же прикусил нижнюю губу, чтобы сдержать эмоции.

– Правда глаза колет? – Коля усмехнулся, но как-то беззлобно.

– Да, колет. – я опустил голову. Но краем глаз я успел заметить, как потеплел взгляд Ларисы. От этого стало светлее на душе. Я вдруг понял, что никто не собирался меня унижать и учить жизни, а это я сам стал в позу. Это не они, а я виноват во всех своих злоключениях.

И мы отправились на кафедру.

Я шел и мучительно размышлял, что же со мной успела сделать вчера вещица, если сегодня меня преследуют галлюцинации, причем такие реалистичные, что самое время усомниться в собственном психическом здоровье.

Сердце, вроде бы не сожрала.

Спина все еще тупо ныла, значит, в прямом биологическом смысле, никаких черных чудес со мной не произошло.

Когда мы вошли, краем глаза я уловил движение за спиной. Мне снова показалось, что прямо от стены отделился человек и встал часовым на дверях.

Я открыл рот и тут же прикусил язык, чтобы не сболтнуть лишнего.

Хватит на сегодня унижений! Нектарьевич не поленится проверить мои слова, и когда мы оба увидим, что никто нас не сторожит, мне станет нестерпимо обидно. Кажется, заигрался я в шпионов.

Нектарьевич сел на стул, жестом приглашая меня расположиться рядом. Я подчинился.

Инквизитор взял свою сумку, все это время стоявшую здесь, на кафедре и достал ноутбук. Что-то в движениях учителя было не так. Какие-то тонкие, неуловимые нюансы, типа наклона головы на два-три лишних градуса.

Мне все время казалось, что передо мной не настоящий Нектарьевич, а кто-то влезший в его шкуру и довольно точно имитирующий его жестикуляцию.

Мне казалось, что весь мир в сговоре, чтобы свести меня с ума.

Конечно, я понимал, что мой страх вызван словами Жизели. Но вот в чем фокус: ночью мне помог кто-то живой. Перед нападением я общался с фантомом, с призраком, с тем, кого нет.

Этот мыслеобраз мог создать только тот, кто знает, как Жизель выглядит. Первым в этом ряду был именно Нектарьевич, но зачем ему наговаривать на самого себя?

Монитор портативного компьютера ожил. Из встроенных колонок полилась тихая, вкрадчивая музыка.

– Кажется, ты так ничего и не понял. – Даниил Нектарьевич не казался сердитым, только бесконечная усталость светилась в его глазах. – Я зачем тебе показывал Парад Победы?

– Ну, не знаю. – я растерялся. В моей голове все перемешалось. Передо мной был настоящий инквизитор. Никто, кроме нас троих с Ларисой не мог знать, о чем говорили мы несколько минут назад.

– Вот и я начинаю сомневаться, тот ли ты человек, который нам нужен. – Нектарьевич вошел в какие-то папки и развернул документ. – Читай.

Передо мной был то ли шаблон гербовой бумаги, то ли отсканированный документ. Он был цветным, с розовой подложкой и синей круглой печатью, на которой двуглавый орел был венчан тремя коронами.

Я вдруг понял, что мне не хочется знать, что здесь написано. Я ощутил, что документ скрывает какую-то тайну обо мне, о которой лучше не знать.

И тут на подоконник с той стороны стекла с шумом примостилась ворона. Она пронзительно каркнула, затрепетала крыльями, не удержалась и снова поднялась вверх.

Я испугался. Я вдруг представил, что в глаз птицы можно вшить микрочип с веб-камерой. А что? Уровень нашей нейрохирургии вполне позволяет это сделать. За нами вполне могли следить и к тому же без всякой магии.

И в тот миг, когда ворона взлетела, по монитору прошла рябь.

«Они здесь. – понял я. – Они только что взломали защиту компьютера самого инквизитора!»

– Даниил Нектарьевич! – я отскочил от ноутбука, как ошпаренный. – Ворона только что проникла в базу ваших данных. Враги сейчас начнут качать ваши документы и «проги». Отрубайтесь от сети!

Нектарьевич смотрел на меня с легкой усмешкой:

– Не хочешь читать. Что ж, я это понимаю. Но зачем весь этот дешевый спектакль. Я ведь не Лариса, и даже не Жизель.

– Я здоров, черт возьми! – я сорвался на крик. – На меня было совершено нападение! Настоящее! Я ощущал, как пули догоняли меня! Я чувствовал в воздухе запах пороха. Это невозможно имитировать!

– Василий, ты слышал что-нибудь об амулете Януса? – инквизитор был спокоен. Взгляд его был скучающим.

Я напрягся:

– Ну, и что из того?

– Есть предание, что он попал в руки Нерона. И знаменитый поджог Рима – это результат того, что у Нерона просто «снесло башню». Император вдруг решил, что теперь-то он полностью неуязвим, бессмертен и может забавляться, а потом просто стирать неудачное для его имиджа время. Понимаешь: не замедлять, чтобы исправить ошибки, а выбрасывать все в небытие. Это тебе не документ в корзину выкинуть. Это хуже форматирования. Нерон решил, что все в мире создано для его пресыщенной души. Кстати, раньше амулет назывался совсем по-другому.

– К чему вы все это рассказываете, Даниил Нектарьевич? – я уже понял, что на самом деле передо мной вовсе не инквизитор. Но ударить его и выпрыгнуть в окно я не мог. Спина могла отказать в любой момент. А, главное, я не мог обосновать логически свои ощущения.

– Интересно, а что бы ты сделал, попади тебе в руки этот амулет Януса, а, Фернаго? Ну, Шадринск бы спалил, поэму бы написал: «Гори, гори, моя звезда, сгорайте веси, города», ну и так далее. А дальше-то что?

– Даниил Нектарьевич, я вам что, новогодняя елка? Давайте обвешаем меня амулетами и талисманами, и пусть Пятый круг спляшет вокруг.

– Амулет Януса особый. Он находится в прозрачном, невидимом без особого инфракрасного излучения, чехле, созданным чернокнижником Алистером Кроули, тем самым магом, который принес Гитлеру камень из трона Чингисхана. Амулет защищает своего владельца, он даже произвольно может растягивать для своего обладателя мгновения.

Странно, именно об этом я почему-то думал перед самым нападением, если это нападение, конечно, было на самом деле.

Я сунул руки в карманы и прошелся вдоль стола с раскрытым ноутбуком. Руку что-то обожгло. Ну, конечно, это амулет Нектарьевича, который очень пригодился мне в ночной схватке с вещицей.

– Даниил Нектарьевич, а, может, с меня уже хватит всех этих амулетов? Мне бы просто вымыться и выспаться. Кажется, у меня умственное переутомление. Вы бы лучше выписали мне пропуск в общагу дня на два-три, чтобы я не ночевал на вокзале, пока буду новую комнату искать.

– Будет тебе пропуск. – Нектарьевич задумчиво теребил подбородок. – Вечно с тобой одни неприятности.

– Со мной? – вспылил я. – А не с вашей ли чертовой бабушкой?

– С какой бабушкой? – задумчиво переспросил инквизитор, зачем-то доставая волшебную палочку из моей сумки, которую, видимо, принесли сюда сразу, после того, как я сиганул в окно. – Ах, да, с бабушкой. Мы на многое закрываем глаза, но почему ты, Василий, раз уж сделал себе магическое оружие раньше срока, отведенного учебным планом, не носишь его все время с собой, в карманах? Ведь если кто-то, кроме меня, увидит это, я должен буду отчислить тебя.

Это не Даниил Нектарьевич! Он не мог забыть о старухе, тиранившей его полжизни. И как можно запамятовать о той, кто освятил мне палочку?

У меня сложилось впечатление, что этот фальшивый Даниил Нектарьевич знает только то, что произошло в последний час. Теперь я был уверен, что нападение было. И жизнь моя все еще в опасности.

Только что им от меня нужно? И куда подевался настоящий инквизитор? Получается, что кто-то извне выключил сознание Нектарьевича, завладел его телом.

Раз совершено такое дерзкое нападение, выходит, Ордена что-то не поделили между собой. И это означает, что с нашей стороны скоро последует ответный удар. Что-то у настоящего Нектарьевича было такое, что очень сильно понадобилось нашим врагам.

Ну, конечно же, как я сразу не догадался! Это что-то у меня в кармане. И это амулет Януса. Ведь еще не факт, что на амулете должны быть изображены головы Януса, смотрящего в прошлое и в будущее.

Ведь только что Нектарьевич сам обмолвился, что артефакт, до того, как он попал в руки Нерона, назывался по-другому. И кто знает, какой чехол смастерил Кроули, может быть, как раз, искажающий истинный рисунок? Я вижу гексаграммы и руны, а если снять чехол – появится голова. Почему нет? Это не самый плохой способ скрыть истинное значение и ценность вещи, сделав ее визуально совершенно иной.

Но тот ли это амулет или нет, он для меня жизненно важен. Ведь каким-то образом с ним связаны и защита от всяческих вещиц, и инквизитор, и Жизель.

Точно: Жизель выбрала преемника, позвала меня, встретилась, поговорила со мной, убедилась в правильности своего решения, сделала мне из палочки оберег. И мгновенно меня нашел Даниил Нектарьевич. Он видел мою палочку, он выспросил о встрече с Жизелью. Он поменял перстень на амулет и зачем-то отдал амулет именно мне.

Это вовсе не факт, что Нектарьевич, таким образом, хотел защитить меня от своей бабуси. Возможно, в этой дьявольской игре роли были расписаны кем-то, стоящим вообще над людьми.

Можно предположить, что менял кольцо инквизитор именно у Жизели.

Да, это похоже на фантастику, но почему-то правда вечно оказывается безумно похожей на ложь.

Нектарьевич намекал, что хотел бы видеть меня своим приемником. Он всю свою жизнь любил Жизель. А вдруг с его стороны это была вовсе не настоящая страсть, а лишь аллегория.

Я молод, любовь мне проще понять, чем какие-то теософские постулаты и непонятный долг перед силами света или тьмы.

Мозаика сложилась. Я не был уверен, что существует только один этот расклад, но в нем хотя бы логически увязывались все концы.

Правильно, никому не нужен Вася Фернаго, но вот амулет Януса – вещица знатная. Ради нее могут и убить.

– Что же ты молчишь, Василий Фернаго, живая легенда не только лицея, но и всего Шадринска? Ты знаешь, я бы назвал твоим именем улицу или нет, даже наш лицей, конечно, не сейчас, а потом, когда твое имя прогремит по всей земле.

Я тряхнул головой, пытаясь отогнать от себя черные мысли. Что теперь делать и как выпутываться я не знал.

Амулет, зажатый в руке, уже не так сильно обжигал руку, он пульсировал, он стучал, точно живое сердце, он хотел остаться у меня. Мы были нужны друг другу.

– Славная палочка, Вася. Она может ведь не только спасти тебе жизнь, но и погубить карьеру. – инквизитор отложил свой трофей. – Как ты завтра в деканате объяснишь свой прыжок из окна, порчу имущества? А сумку ты зачем оставил? Вот если бы кто заглянул в нее и нашел твою палочку, что тогда? Мы сейчас не оцениваем этичность подобного поступка, мы говорим только о твоем разгильдяйстве. Ну, как можно доверять тебе хоть что-то ценное, если ты не только не умеешь убирать с глаз важные вещи, но еще и забываешь их, где попало? Вопрос ведь не в том, какая моча тебе ударила в голову, а в том, что ты просто оставил на себя компромат. И, насколько мне известно, трения с другими студентами у тебя тоже имеются.

Я снова усомнился в своих выводах. Инквизитор по-крупному еще ни разу не прокололся. То, что он мгновенно не вспомнил про вещицу – еще ничего не доказывает. И про Жизель он мог молчать умышленно. А вот мое поведение вполне можно назвать некорректным.

– Ладно. – инквизитор взял из стола и подписал мне пропуск в общежитие. – Нервы у тебя ни к черту, Вася. У меня такое ощущение, что тебе здесь всюду лазутчики мерещатся, хакеры. И прыгал ты от них, и от вороны сейчас чуть в обморок не бухнулся. На меня косишься. А это, знаешь ли, диагноз… Но, давай-ка, вернемся к нашим баранам. Ты документ все-таки прочти.

«Лицензия. – начало многообещающее. – На право занятиями практической магии и оккультными ритуалами, целью которых является физическое и душевное целительство. Выдана Василию Фернаго»…

– Чего? – я подскочил, как ужаленный. – Это не правда. Этого не может быть! Вы же знаете, что это – подделка. Зачем мне учиться, если у меня есть сертификат?

– Я-то знаю. Но документ прислали прямо из базы нашего департамента. Пять минут назад. Вася, кому ты перешел дорогу? Это ведь не шутки, это демонстрация силы. Кому-то что-то от тебя нужно. Если кто-то смог взломать защиту департамента, то ему ничего не стоит и устранить тебя физически. Стрелять вовсе не обязательно. Наблюдателя может, к примеру, машина сбить, или сосулька с крыши свалиться. Да мало ли нелепых случайностей?

– Никому я ничего не переходил. – я пожал плечами. – Да что с меня взять? Родители из долгов не вылезают. Никаких артефактов у меня отродясь не бывало.

– Тогда тебе и мой талисман больше не понадобится. – проворчал Нектарьевич. – Оставь игрушку на столе, и иди спать в общагу. А завтра, на свежую голову, мы с тобой обсудим весь наш дальнейший стратегический план.

Он знает об амулете. Еще бы. Ведь это он мне его дал.

Или все-таки это не настоящий инквизитор, а враг, пытающийся обманом выкрасть достояние нашего Ордена?

Ворона за окном больше не появлялась. В ноутбуке висел открытый документ, которого не могло существовать в принципе. Передо мной стоял мой учитель, который мог оказаться заклятым врагом.

Я положил амулет на стол, и собрался уж уходить, как дверь на кафедру скрипнула, и на пороге показался… Даниил Нектарьевич.

Стиль стилета

Не знаю, что должен испытать нормальный человек, увидев одновременно человека и его двойника. Наверное, шок: гремучую смесь страха и любопытства. Но я испытал облегчение. С моих плеч будто бы свалился огромный груз. Я почувствовал уверенность и раскрепощенье. Да, я оказался прав! Я с самого начала подозревал, что меня пытаются обмануть.

Да, я оставил амулет, но это ничего не доказывает. Может быть, это спасло меня от пули. А, кроме того, фальшивый инквизитор не ожидал такого триумфального появления настоящего Даниила Нектарьевича, он надеялся на своего амбала у дверей, на ворону, начиненную микрочипами, на силу своего Ордена, и потому в первое мгновение он растерялся даже сильнее, чем я.

И в тот же миг по всему лицею взвыла магическая сигнализация. Двери всех аудиторий разом распахнулись, поднялся невообразимый гвалт.

Мы с лжеинквизитором одновременно бросились к амулету, оставленному на столе. Нектарьевич выкинул вперед раскрытую ладонь и из ее центра во врага ударил сноп света.

Артефакт мы схватили одновременно, но оба почему-то за шнурок, к которому он был привязан.

Я и мой соперник рванули талисман на себя. И в этот миг самозванца настиг магический удар.

Фальшивый Нектарьевич вскрикнул, но амулет из рук не выпустил.

Мою ладонь полоснуло точно ножом. А противника вышибло волной магического удара через окно.

Нектарьевич бросился ко мне:

– Сам-то как?

– Я Фернаго, а не «Титаник». – усмехнулся я, с трудом разжимая пустую ладонь.

– Эге. – сказал инквизитор. – Кажется, наш план сработал. Гость унес амулет.

Я смотрел, как из разрезанной ладони толчками выходила темная венозная кровь, как она стекала по руке ручейком на пол, оставляя неряшливые капли. Меня поразило сказанное Нектарьевичем:

– То есть как это: «наш план сработал»?

– Эх, Вася, не знаю, какой из тебя получится маг, но вот детектив – никакой. – инквизитор вошел и прикрыл за собой дверь. – Станешь ты инквизитором или уступишь этот пост Симакову – думаю, тебя это не должно сильно занимать, но вот кто же из вас лучше – это будет тебя мучить еще не один год. Все у тебя есть, не хватает только внимательности. Ты никогда не слушаешь, что тебе говорят. Запомни: мир всегда рассказывает нам правду о нас самих. Ты думал, что я пошутил, когда в сердцах сказал, что ты – идеальный «живец». Я никогда ничего не говорю просто так. Я тебя предупредил, но ты не поверил.

– Предупредил он. – проворчал я. – Все бы так предупреждали. Я предпочитаю открытый честный разговор без всяких недомолвок и раздумий о том, кто и что имел в виду, произнося фразу: «А я люблю бутерброд с сыром».

– Ладно. Разложим все по полочкам. – Нектарьевич подошел ко мне, сделал пасс над моей ладонью, и кровь свернулась, образовывая заживающую царапину. – Честный разговор – тоже дело. Никто и никогда не говорит всей правды, Василий. Это банально и скучно.

– Никогда не говори «никогда». – буркнул я себе под нос.

– Глупо, Вася, кидаться фразами домохозяек. Ты еще «не думай об этом сегодня, подумай об этом завтра».

Я стал красным, как рак:

– Даниил Нектарьевич, а вам не кажется, что вы поступили не очень красиво, когда использовали меня, когда рисковали моей жизнью, чтобы всучить врагам фальшивый талисман?

– А с чего ты решил, что он фальшивый?

Этот вопрос поставил меня в тупик.

– Нет, Фернаго, скромности тебе, конечно, не занимать, но подумай сам: как бы ты смог убежать от группы захвата, попасться в лапы врага, напялившего мою личину, если бы талисман специально для тебя не замедлял время?

– Тогда я, вообще, ничего не понимаю.

– Начнем с главного: я – это на самом деле я, Даниил Нектарьевич, или очередной шпион? Сигнализация сработала. Значит две секунды с момента вторжения прошли, а я стою здесь и никуда не тороплюсь. Конечно, это мне «плюс», но, может быть, лицей просто наводнен моими двойниками и каждый постарается задурить тебе голову, чтобы заполучить от тебя… что?

– Но вы же сами сказали, что талисман был настоящим. От меня уже все получили. А медальон поможет вору легко скрыться от наших дозорных.

– Конечно, поможет, Вася. Но главное магическое знание я открою тебе сейчас. Нет магии сильнее любви. И нет талисмана сильнее, чем живой человек. Во-первых, мы научились останавливать время без применения амулетов. И нам больше не нужен этот медальон. Самое главное в этой истории то, что на тебя обратили внимание. И пока в Магистратах других Орденов решали, что же такого необычного может быть в Василии Фернаго, ну, кроме безграничной наглости и амбиций, мы снабдили тебя древним артефактом. Акцент внимания сместился. В магистратах поняли, что взгляды их хрустальных шаров привлек не ты как личность, а твое обладание нужной им вещью.

– Значит, все-таки, я избранный, и меня берегут для особой миссии. – я усмехнулся. – И Ордену я очень даже нужен, раз вы так легко пожертвовали артефактом.

– Когда же ты, наконец, поймешь, что важен не конкретно ты, а просто человеческая жизнь? – Нектарьевич посмотрел вниз, сквозь разбитое стекло. – Видишь ли, какая штука. В тебе, бесспорно, есть задатки интуитивного мага очень высоко класса. Но их нужно развивать. Или гасить. Гордыня приведет тебя к полному краху. Излишнее смирение – сделает из тебя стойкого борца с жизненными невзгодами. Я в тебе вижу собственное отражение, и я хочу помочь тебе вовремя остановиться и хотя бы увидеть мои ошибки, и, может быть, не совершать в своей жизни промахов, которые стоили мне очень дорого.

– Если вы про Жизель, то мне тут советчики не нужны. Я уж как-нибудь сам разберусь. – проворчал я.

– Жизель – это одна из самых светлых страниц в моей жизни. – улыбнулся инквизитор. – Любовь не может быть ошибкой. Запомни это. Ошибка – это ревность.

Я сел на стул. Спина болела. Меня подташнивало. Во рту стоял приторный вкус яблок. Я чувствовал, что смертельно устал, что хочу остановить эту карусель событий, просто побыть один со своими мыслями, в полной пустоте.

– Я догадываюсь, как ты измотан, Вася. Значит так. Сейчас ты заберешь палочку, и будешь всегда носить ее с собой. Лазутчик был совершенно прав: если кто-то, кроме меня, увидит ее у тебя, с лицеем придется расстаться. Закон суров, но это закон. Плохо, что о твоем административном нарушении знают теперь и наши враги, но хорошо, что они не догадались, кто тебе освятил палочку.

Я поерзал на стуле.

– Что, Вася?

– Я это… – я не знал, стоит ли говорить Нектарьевичу о том, что произошло за минуту до нападения. Настоящий ли это магистр или очередной двойник? – В общем, сегодня я уже видел Жизель. Она предупредила меня о нападении и сказала, чтобы я не особо вам доверял.

Все, с моих плеч свалился груз обиды и вины.

– Вот как? – на мгновение мне показалось, что Нектарьевич слегка уязвлен. – Которому из нас?

– Думаю, всем.

– В общем, правильная постановка вопроса. Только хочу внести маленькую поправку в твои выводы, крохотный нюанс, о котором я забыл тебя предупредить. Жизель умеет звать к себе, она может принимать человеческий облик, она оборачивается ящерицей или ланью. Но она не может переноситься в пространстве. Она никогда не перемещается бестелесно. Она не может появиться в твоих мыслях и давать тебе ценные советы. А вот ты сам себе это можешь нафантазировать. И кто-то из нашего ли, чужого ли Ордена может почувствовать твои слабые стороны, и через них воздействовать на тебя. Магу не нужно знать, кого ты любишь, и чего боишься: твоя фантазия дорисует все мелкие детали, нужно лишь правильно воздействовать на определенную точку мозжечка. В принципе, здесь можно обойтись даже без магии.

– Может, и нападения не было? – я вспыхнул, вскочил, сунул волшебную палочку, которая все еще лежала на столе, во внутренний карман курточки, подхватил свою сумку. – И все это я придумал! Замкнуло у меня в голове. Шизофрения обыкновенная. Василий Фернаго – магический псих. Вот спасибо! Мне нужно подышать свежим воздухом.

– Возможно все. – Нектарьевич не обиделся. Он внимательно смотрел поверх моей головы, точно разглядел в моей ауре нечто чужеродное. Лявру над мозжечком, или что-то в этом духе.

Я хлопнул дверью. Может быть, потом, когда я успокоюсь, я пожалею о сказанном, но сейчас я вдруг, неожиданно даже для самого себя, пришел в бешенство.

Они меня подозревают в том, что кто-то руководит моими действиями. Это надо же! Без Васи Фернаго мировая магическая мысль просто не видит своего существования! Фернаго – знамя и герб всех Орденов, и потому его нужно воспитывать, его нужно обучать, чтобы его мозжечок или другие части мозгов не творили фокусы и безобразия!

Да сколько можно меня контролировать? Я что им всем: подопытная собака? Я никому не позволю держать меня на привязи! Я пришел сюда, чтобы научиться летать, а не служить Орденам! Я не собираюсь быть инквизитором, как Нектарьевич. Я не хочу ловить жуликов и магов-дегенератов. Я хочу радоваться жизни, смеяться, не оборачиваться на каждый шорох, не ломать ежечасно голову, друг передо мной или лазутчик.

В коридоре царил хаос. Выли сирены. Наблюдатели, не как будущие маги, а как обычные студенты, в панике неслись мимо, сталкиваясь, мешая друг другу.

Меня сразу подхватило толпой и понесло к выходу на первый этаж. Выбраться из плотной массы людей оказалось не так-то просто. Осталось лишь подчиниться. Со всех сторон меня вмяли так, что я не мог пошевелить рукой. Пару раз надавили под ребра так, что я чуть не задохнулся от нехватки воздуха. Когда это произошло в третий раз, меня охватила настоящая паника. Я вдруг испугался, что меня просто задавят, я на мгновение потеряю сознание – и все: затопчут, и не заметят.

Страх накинулся на меня подобно живому существу. Мне нужно было немедленно выбраться из этой лавины несущихся вниз человеческих тел, но пробираться было некуда: от стены до стены – наблюдатели. И у каждого – в глазах паника. Я вдруг понял, что все здесь хотят выбраться из этой лавины, но не могут. Спасения не было.

Поток людей вынес меня к лестнице. Давка усилилась. Меня вытолкнули на ступени к перилам, и тут же придавили так, что я даже перегнулся вниз, и меня замутило. Если бы не давление толпы, я бы просто свалился вниз. Но мой живот был плотно прижат к перилам, и это меня спасло. Я даже смог разогнуться и сделать пару шагов вниз по лестнице. Меня снова даванули. Ком тошноты подкатил к горлу.

Еще раз они так сделают, и я не завидую тем, кто окажется в этот миг там, внизу.

Меня начало трясти. Одна мысль владела мной: быстрее бы все это кончилось.

Мы спустились на целый проем, и вдруг что-то ударило меня по спине. Дикая боль мгновенно вернула мне ясность соображения и ярость. Я начал работать локтями, прокладывая себе путь в потоке людей по течению, к выходу.

Вскоре я был у дверей. Где-то в затылке яростно бился пульс. Руки тряслись. Я даже чувствовал, что глаза мои были налиты кровью.

С той стороны дверей стояли дозорные Они выхватывали из образовавшейся пробки людей и буквально выдергивали их наружу. Сначала мне показалось это глупостью, но когда течением людей меня вынесло к самым дверям, я понял, что действия наших дозорных вовсе не лишены смысла.

У самого выхода образовалось что-то вроде воронки. Студенты, опьяненные близостью свободы, толпились, не давали пройти друг другу, ломились вперед, и в результате никто не мог выйти. Казалось бы: чего проще? Идите вы по очереди. Но все словно обезумили, ошалели.

Никогда еще в лицее не было настоящей магической тревоги. Никто не знал, что может случиться со всеми нами.

Лицей могло разорвать на куски. Он мог провалиться под землю так, что твердь навсегда бы сомкнулась над головами; и пока бы нас извлекали, часть наблюдателей могла задохнуться, а другие – умерли бы от испуга.

Под нами мог раскрыться кратер вулкана и все бы сгорели в адском пламени.

На лицей с неба могли упасть град или шаровые молнии.

Могло произойти все что угодно. И потому безопаснее сейчас было не внутри, а вне учебных стен. Все стремились покинуть лицей. Каждый пытался поскорее выскочить из опасной зоны.

И вдруг меня словно осенило. Правильно: все поддались панике. Все рано или поздно окажутся на улице. А вот Даниил Нектарьевич, истинный или мнимый, никуда не спешил. Выходит, он знал что-то такое, что не доступно нам, наблюдателям.

Ну конечно: стены лицея защищены магическими ритуалами первых лиц Ордена. И ничего здесь, внутри, произойти не может. Все не просто забыли об этом, нет, они даже и не вспоминали.

Волны страха превратили умных парней и девчонок в беснующееся стадо. Логика ужаса была безукоризненной. Если воют сирены, значит враг рядом. Но почему-то никто не подумал о том, что это все могло быть декорациями, прикрытием для чего-то другого, провокацией.

К примеру, во время паники шпионам легче проникнуть внутрь лицея. Сирены уже воют. Повторное вторжение на этом общем фоне более выгодно. Его засекут, зафиксируют камеры, но у противника именно сейчас есть преимущество.

А что если лицей наводнен сейчас лазутчиками, и нужен им вовсе не амулет Януса, а новые технологии или живые люди? А что если схватка магов произойдет здесь, в пустом лицее, и это сами профессора включили сирену, чтобы не убеждать нас словами, а просто напугать всех, и выпроводить из зоны самых настоящих боевых действий?

Был еще вариант, что я разговаривал не с настоящим Даниилом Нектарьевичем, и он усыпил мою бдительность, отказался от амулета, чтобы самому найти в деканате нечто более ценное. И тогда вина за все это ротозейство легла бы уже на меня.

Нет, нужно вернуться и убедиться, было ли хотя бы одно из моих предположений настоящим. Да, лучше один раз увидеть, чем потом десятилетиями думать, что могло бы произойти, если бы поступил так или эдак.

Я попытался развернуться назад, но не тут-то было!

Меня затянуло в воронку у самой двери, спрессовало со всех сторон, и я уже никуда не мог двинуться: ни к выходу, ни обратно, ни даже просто к стеночке, чтобы отдышаться.

И тут меня снова сдавили разом со всех сторон, чтобы не расслаблялся на финише. Сейчас, когда я осознал, что главная опасность может заключаться именно там, за стенами лицея, я оказался безвольно стиснутым так, что руки мои были плотно прижаты к бокам, а под ребра уткнулась чья-то сумка, мешающая дышать.

Я хотел подскочить, чтобы просто вдохнуть воздуха, но не удалось. Я попытался высвободиться от угла сумки, и не смог.

Я почувствовал, как в голове моей зашумела кровь.

Да, теоретически мы должны уметь задерживать дыхание, точно йоги и не испытывать при этом кислородного голодания, но это в теории, когда ты знаешь об испытании за день вперед, когда ты точно знаешь время и место состязаний. А когда все наваливается неожиданно и сразу – почему-то все всегда летит кувырком.

Это было глупое решение – вернуться назад. Меня уже втянуло в воронку, образовавшуюся у входных дверей. А теперь, когда я сделал неверный шаг, меня сдавили со всех сторон сразу. Я ощутил себя килькой в бочке. Вертеть можно было только головой. Обзор сузился до ближайших затылков. Я видел каждый волосок того, кого прижало ко мне. Я чувствовал его страх, его паническое желание оказаться в любой другой точке мира.

А потом я понял, что это конец. Нет, не просто крах карьеры, изгнание из лицея, нет – конец во вселенском масштабе. Воздух кончился. Он собрался в клубы и поднялся над нами.

Подпрыгнуть бы, но это невозможно. Весь кислород он там, над нами, а здесь – один только углекислый газ.

И стало все равно куда двигаться и зачем. И жаль стало, что я психанул, и хлопнул дверью деканата. А ведь я так и не разобрался в своих чувствах к Жизели и к Ларисе…

Когда я вдохнул, боль обожгла легкие. Как я оказался здесь – я не помнил. Видимо, дозорные увидели, как я теряю сознание, и выхватили меня из толпы.

– Не стойте, проходите. Лучше пока просто идите. – слова летели, словно из пустой бочки.

Я понимал правоту говорящих, но перед глазами висело темное пятно, похожее на кляксу.

Кто-то подхватил меня под руки и повел. Я чувствовал, как перебираю ногами, как жизнь медленно возвращается в мое тело, как покалывают руки и ноги, точно после легкого онемения. Я никогда еще не был внутри толпы.

Я, конечно, знал, что законы внутри разбушевавшейся стихии иные, неуправляемые, но насколько это страшно, я и не предполагал.

– Не останавливайся, Вася. – голос был знакомым. – Шагай, шевели ногами. Сейчас все пройдет.

Я вдруг понял, кто ведет меня над пропастью моих страхов. Это же Коля. Коля Симаков – мой заклятый враг и вечный соперник. Или уже просто товарищ, и, может быть, даже друг?

Все-таки жизнь странная игра на чужом поле. Никому доверять нельзя, но быть всегда и везде совсем одному – нечеловеческая ноша.

Шаг, другой, третий. Пелена с глаз начала сползать, точно с заляпанного стекла окна дождем смыло грязь. Сначала мир задрожал именно как за стеклом, по которому лупит ливень, а потом стал привычным.

Я остановился:

– Дальше я сам.

Симаков отпустил меня. В глубине его глаз не было ни понимания, ни сострадания, ничего такого, что бы унизило меня сейчас. Взгляд Коли был ясен и спокоен:

– Ну и хорошо. Прости, я хочу еще помочь дозорным. Там, в лицее, осталась Таня.

Я удивился, но мотнул головой:

– Конечно. – не думал я, что оборотни умеют влюбляться.

– Без обид?

– Какие обиды? – я поправил на плече сумку: надо же, не сорвалась, не превратилась в лоскутья. – Спасибо тебе.

Симаков пожал плечами:

– Обращайтесь еще.

– Нет, в самом деле, Коля. Я к тебе относился предвзято, а ты уже второй раз помогаешь мне.

– Я тебя тоже недолюбливаю. – Симаков улыбнулся, хлопнул меня по плечу, развернулся и отправился назад.

В этот миг что-то непонятное произошло со мной. Меня вдруг совершенно неожиданно захлестнула волна жгучей ненависти и к Коле, и к Нектарьевичу, который вечно использует меня как куклу для своих зловещих экспериментов, и к Ларисе, которая вечно где-то рядом.

Я сунул руку в карман и представил, что если бы вместо палочки у меня оказался нож, то я непременно бы метнул его в спину Симакова. Я даже знаю почему. Когда-нибудь я стану великим, а он видел меня слабым.

Я сжал палочку так, что хрустнули пальцы. Коля обернулся. Я помахал ему левой, свободной рукой.

Да что же это со мной творится? Никогда я не думал о том, что конкурентов нужно устранять физически. Это не мой тип борьбы. Или я настолько изменился в последнем круговороте событий, что уже не принадлежу сам себе?

Какие у меня могут быть враги? Я поступал в лицей, чтобы научиться летать. Небо большое – его хватит на всех. А Симаков хочет стать черным магом. Так что с того? Мы никогда не пересечемся. Я-то ведь не белый и не красный и даже не серый.

Я все еще стоял на месте. Мимо меня с ошалелым видом по одному проходили освобожденные наблюдатели.

А все-таки Симаков лучше меня. Он о других заботится. О какой-то Тане помнит. А я весь из себя «надежда лицея», но про Ларису даже и не подумал. И кто я после этого?

Подле меня притормозил «Опель». Задняя дверь открылась. В глубине машины сидел щуплый белый старичок. Он сложил руки на трости и улыбался. Было в его лице что-то хищное, но не злобно-мстительное, а животное, инстинктивное:

– Здравствуй, Василий Фернаго.

– Вы кто?

– Честно? – старичок усмехнулся. – Конкурент. Магистр другого Ордена. – Мы ценим хорошую работу вне зависимости от принадлежности к той или иной конфессии. Мы все знаем и про тебя, и про Даниила Нектарьевича. Мы приглашали его к себе. Он свой выбор сделал. Ты пока к этому выбору не готов. Мы подождем, когда ты войдешь в силу, когда почувствуешь свою истинную мощь, вот тогда и придем уже к тебе со своими предложениями. А сейчас я хочу вернуть тебе то, что у тебя похитили. Заметь, не мы. Мы тоже умеем менять ход времени без всяких амулетов. А ты – пока нет. Научишься – подаришь свою игрушку ученику, так же, как сделал это твой собственный учитель. – и старик подал мне амулет.

Я протянул руку, но тут же одернул ее назад:

– Киньте на асфальт.

Старичок захохотал:

– Я в тебе не ошибся, Вася. И Жизель не зря освятила тебе палочку. Скажу больше: они все пытаются защитить твой ум от моего тлетворного влияния. Но ваш лицей – это теплица, а жизнь – буйство стихий. – незнакомец кинул амулет в пыль мне под ноги, а потом махнул рукой водителю. – Трогай.

Черный «Опель» рванул с места. Дверь закрылась сама, словно двигаемая скрытым механизмом. Меня обдало вонючим облаком.

И я остался один на один со своими сомнениями, с красными от недосыпа глазами, с больной спиной и с вернувшимся ко мне амулетом.

Нужно бы поговорить с Нектарьевичем, с настоящим, а не с его двойниками.

Кажется, я просто запутался во всех этих интригах. Да я не готов к такой жизни. Я просто Вася. И все.

Мне нужно выспаться, вымыться и выпить чашечку кофе. А вместо этого на меня задумали напасть всеми известными способами, и всем что-то срочно от меня понадобилось.

Я подобрал амулет, сжал его в руке. Как легко нынче все бросаются магической мощью веков. Что-то во всем этом не так.

Ладонь обожгло. Это не тот амулет или не совсем тот. Что-то в нем изменилось после похищения. Он стал не теплым, а обжигающе горячим, точно его внутреннее давление подскочило и его сердце теперь не билось, а трепыхалось в силках, созданных Алистером Кроули.

Да, я всерьез думал, что камни и деревья – на самом деле живые, но что могут жить и сотворенные человеческими руками вещи, об этом я мог только догадываться.

Я раньше не представлял, как кусок сплава может чувствовать, нервничать, любить, ненавидеть, сбегать, возвращаться? Однако, уже не было сомнения в том, что амулет отдали мне вовсе не за красивые глазки.

Вещь решила вернуться ко мне, она определила меня как друга, и теперь она манипулировала магистрами и шпионами в мою пользу.

Может быть, конечно, не все так однозначно, и меня используют, но что талисман хотел вернуться – это я уже почувствовал. И теперь я не просто понял, а уже знал наверняка, что многие вещи вокруг меня живые.

Талисман стал охлаждаться до нормальной температуры, точно, опознав меня, успокоился. Интересно, что он мог сделать, если бы его вернули другому человеку, подставному лицу, двойнику?

Я обогнул лицей. Из открытых окон доносился вой сигнализации. Прохожие недоуменно оборачивались и спешили прочь, думая, что это учебная тревога. Ведь пожара не было.

«Интересно, а Лариса внутри или уже снаружи»?

Конечно, это был не повод возвращаться обратно в суматоху, ведь второй раз до выхода я мог и не дойти, но вот сказать пару любезных фраз Нектарьевичу очень хотелось.

И нужно было показать талисман, и посоветоваться, что же теперь делать.

Я перемахнул через ограду, вошел во внутренний дворик лицея, взял деревянную лестницу, гниющую под деревьями не первый год, вскарабкался по ней до открытого окна второго этажа, и ввалился в пустую аудиторию.

В коридорах стоял гомон и топот, а здесь, в аудитории, было как-то странно спокойно. Некая сонная субстанция витала в воздухе. Глаза вдруг стали смыкаться сами собой. Уснуть здесь и сейчас было бы величайшей глупостью в моей жизни.

Я сделал шаг, другой, третий, и ноги подкосились.

Я упал на колени. Да что же за день сегодня такой? Как вечер в лесу не задался, так и сыплет неприятностями, точно из рога изобилия.

Я сунул руку в карман, нащупал талисман – он был холодным. Так вот кто меня предал!

Ну конечно, как можно быть таким наивным! Из рук врага подарком может быть лишь «Троянский конь»! Сейчас уже даже не важно тот это амулет, с наложенными на него чарами, или подделка. Нужно от него избавиться.

Или нет, сначала его необходимо показать инквизитору. Впрочем, как знать, может именно с этой целью мне и всучили артефакт Алистера Кроули: чтобы он убил нашего Нектарьевича. Или парализовал его волю, или чтобы стал ключом к памяти инквизитора.

Наши враги знают о нас намного больше, чем можно предположить.

Меня не пускают, значит, нужно найти Нектарьевича и все ему рассказать. И, наоборот, если бы все пошло гладко, то это было бы западней. Но это на поверхности.

А если задуматься, то вести человека, используя его инстинкты гораздо проще и надежнее. Я принимаю решение исходя из целесообразности: амулет не пускает меня к Нектарьевичу, значит, мне нужно именно туда.

А потом, когда, преодолевая трудности, из последних сил я доползу до деканата, и протяну учителю подарочек Кроули, а потом: бабах! – и я уже не подающий надежды наблюдатель Пятого Круга, а презренный предатель.

И что же делать?

Не спать – это точно.

Я упал на живот, а на спину мне словно рухнул чугунный пресс. Я сжался, превратился в комок нервов. Еще немного – и сила земного притяжения просто размажет меня как блин по сковородке. Что же это?

Я пополз к дверям, протискиваясь в невидимый сужающийся тоннель.

Это может означать еще, что где-то там уже началось магическое вторжение, и в опустевших классах вовсю идет битва магов, а меня придавил защитный круг нашей профессуры. И тогда я стремлюсь вперед, себе на погибель.

Я оставил талисман в покое и вытащил волшебную палочку. Умирать, так с музыкой. Сейчас уже не важно, что я нарушил закон лицея, сейчас на кону могут оказаться жизни преподавателей.

Я свернулся ужом и втиснулся в мерцающую щель. Сумка застопорила движение, пришлось скинуть ее.

Еще через пару мгновений меня обдало липкой волной необъяснимого страха. Рубашка мгновенно прилипла к спине, будто я полчаса безостановочно таскал мешки с песком. Губы пересохли. Очень хотелось пить. И спать. От всего этого во рту появился яблочный привкус.

И вдруг все разом исчезло.

Видимо, я пересек какую-то колдовскую черту, за которой амулет терял свою силу.

Или это лицей признал меня своим и пропустил.

Я встал и прислушался. Миром правила пугающая тишина. Кажется, действительно, я заполз вовсе не туда, куда нужно. Не было воя сирены, гомона студентов-наблюдателей. Но лицей был определенно нашим, только пустым.

Я осторожно выглянул за дверь: никого.

Если это опять фокусы со временем, то, может быть, талисман настоящий, только на него наложили чары, а теперь сам амулет снял их с себя, потому что хочет служить мне.

Фантастика, конечно, но со счетов я пока ничего не сбрасывал.

Опять же не совсем понятно, где я оказался, в каком времени: до или после нападения?

И эта гнетущая тишина. Тоскливая и глухая, точно промозглая осенняя ночь.

Нет, это точно не до нападения. Монотонный гул профессуры, ведущий занятия, редкие прогуливающие студенты – весь этот антураж бурной жизни отсутствовал полностью.

Я вышел в коридор. В лицее витал запах лаванды. Что бы это могло значить?

Я попытался припомнить, что нам говорил на этот счет Марк Захарович. Но трудно вспомнить то, чего не знал.

Получалось: либо битва магов уже состоялась и, похоже, нашему Ордену нанесли сокрушительное поражение; либо я попал в точку времени, из которой можно все изменить.

Эх, если бы я учился иногда, а не чертей с машинами на лекциях рисовал, то по запаху бы знал точно, где именно очутился.

Но кто же мог представить, что занудные лекции, не представляющие особого интереса, могут оказаться необходимыми не лет через пять, а прямо сейчас, и не на экзамене, а в реальной жизни?

Если честно, то вся система образования в нашей стране, будь оно светским, церковным или магическим строится на одной доминирующей идее: дети должны быть чем-то заняты, а не болтаться по подворотням.

Именно отсюда перегруженные программы школ, лицеев, институтов.

Нас всегда пичкают знаниями, которые хороши для демонстрации интеллекта в пьяных спорах, но не более того. Из нас везде готовят специалистов широкого профиля, но получаются всегда самоуверенные дилетанты во всех сферах.

Когда понимаешь это, классе в третьем – в пятом, то и к учебе начинаешь относиться выборочно, но пресс преподавателей неумолим.

Мы должны знать все, чтобы в итоге в наших головах был полный винегрет. И, не дай бог, кто-то выстроит знания в систему и отметет пару дисциплин как прошлогоднюю листву. Не положено! И, к тому же, зарплата учителей на две трети состоит из оплаты за уроки, которые никогда никому не были нужны.

Конечно, в этот раз я оказался не прав. Нас учили более целенаправленно, но отношение к учебе формируется в детстве, и потом поздно что-либо менять.

А насчет запаха в моей голове не было ни единой мысли. Только крутилась какая-то старая песня: «Лаванда, горная лаванда. Наших встреч с тобой синие цветы».

И вдруг меня осенило.

Синие цветы – вот ключ к разгадке.

Синий – цвет магической защиты.

Нет, мы не проиграли. Битва идет прямо сейчас.

И запах – это не что иное, как проявление заклятий, наложенных на лицей.

Я просто попал в другой слой событий. Сирены, на самом деле, воют, и наблюдатели бегут сквозь меня, но ни я их, ни они меня не видят. Их укутывает это облако лаванды, а вот я напрасно сюда лез, правильно меня не пускали. И амулет здесь ни при чем.

Впрочем, поздно было что-то менять или отступать. Двери кафедры Оккультизма лязгнули, точно были не деревянными, а железными, и выпустили мне на встречу чудовище, выскочившее прямо из голливудских ужастиков.

Это было двуногое существо выше человеческого роста, сплошь заросшее бурой шерстью. Даже лицо его, смахивающее на обезьянью морду, было покрыто волосами, из-под которых светились два любопытных глаза.

Увидев меня, монстр вовсе не зарычал, брызгая слюной и кровью убитых, он не заколотил себя в грудь, вызывая меня на бой, напротив, он остановился, точно удивился и даже слегка наклонил голову вбок, словно от усердия. Он таращился на меня, как на невиданную зверушку. Наверное, я представлялся ему кем-то вроде заблудившейся домашней собаки.

Но я не расслаблялся. Из кафедры Оккультизма ничего хорошего выйти не может. Эту аксиому мы уяснили в первые же дни после поступления.

Нас всех предупреждали, что именно там проводились опыты по генетическому скрещиваю разных видов животных, по селекции варанов, из которых делали летающих дракончиков, вполне милых, но так и не научившихся плеваться огнем. Что-то у наших профессоров в этих опытах не получалось с поджелудочной железой ящериц.

Мы все понимали, для чего ведутся эти эксперименты. Орден ковал нам щит, чтобы в минуту опасности нам на выручку пришли бы эти твари. Но вот реальное нападение совершено и что? Звери вышли крушить врагов?

Или, действительно, вышли? Но этим магическим стражам уже некому было открыть дверь в реальность лицея?

Я попятился и уперся спиной в стену.

Правильно, сюда нет доступа наблюдателям Пятого круга. В это место могут проникнуть лишь посвященные профессора или коварные лазутчики. И те и другие могут противостоять любому зверю.

Возможно, этот снежный неандерталец умеет думать, понимает, что я дам ему отпор, что я не агрессивен. Потому он и не нападает, изучает.

Но как только он поймет, что я простой мальчишка, не умеющий сотворить ничего серьезнее, чем петля с перехлестом сознания, вот тут он мне и задаст жару.

В пору было помолиться, чтобы у него с анализом и дедукцией было так же, как у наших селекционных варанов-драконов – с поджелудочной железой.

Чудовище явно заинтересовалось мной и моим странным поведением. Зверь в два прыжка настиг меня, и я с ужасом осознал, что сбежать уже не удастся. Зверь сильнее и быстрее меня.

– У! – сказал гигант и ткнул себя пальцем в грудь.

Он что, решил со мной познакомиться?

– Весельчак У? – съязвил я дрожащим голосом.

Зверь удивился. В его глазах дрогнуло веселье, и через секунду монстр хохотал раскатистым басом.

Господи, да он все понимает! Поди, еще и знает сказки Булычева про Алису Селезневу. И стихи Пушкина и Гете в оригинале. Все понимает, а сказать не может, как собака.

Как собака. Правильно, этот гигант и есть магический страж. Он не напал, потому что я пропитан запахами лицея.

Зверь вдруг резко оборвал смех, повернулся вбок и зарычал. Волосы на его загривке стали дыбом, точно гребень у панка. Рот оскалился рядами острых клыков. Кулаки сжались.

Я осторожно повернулся в ту же сторону.

Из дверей вышли трое. Двое были с автоматами наперевес. Один – с черным посохом. Похоже, это были главные действующие лица, именно они опосредованно заставили меня проползти сюда, и прошли уже по моему следу.

Все события сплетались в единый клубок. И всем происходящим как-то непонятно, но явно управлялось извне. Мне даже талисман вернули, чтобы подтолкнуть к этому последнему безумному шагу. Кто мог так просчитать мои действия?

Только Даниил Нектарьевич.

Ну, Марк Захарович еще мог догадаться.

Еще Лариса. Хотя нет, Лариска тут замешана быть не может.

Впрочем, кто знает истинные цели каждого из нас?

Уж если на то пошло, Симаков тоже все время оказывается рядом и спасает меня, не мазохист же он на самом деле, ведь мы оба не питаем друг к другу братских чувств. Может быть, он должен что-то магистрату другого Ордена и выполняет его приказы в отношении меня?

Возможно, для всего мира я – просто любопытный поросенок, за которым нужно приглядывать, которого нужно откармливать, холить и лелеять, твердить ему о некоей миссии, чтобы он гордился и толстел.

А под Рождество мир зарежет жирную свинью, то бишь, меня, и съест. А что: мир меня не обманывает. Это тоже миссия и для нее вовсе не нужно обладать никакими особыми талантами. Лежать во главе стола и ждать, когда тебя разорвут вилками и ножами – что ж, это вполне в христианском духе. Не все ли равно кого принести в жертву и потом ритуально сожрать?

Зверь, выскочивший из кафедры Оккультных наук, казавшийся мне минуту назад безобидным сторожевым псом, рывком кинулся на непрошенных гостей. Автоматные очереди вспороли тишину.

Я, скорее по инерции, чем сознательно упал на пол и откатился к стене.

Да, я испугался. И еще как.

Вращаясь в магических кругах, привыкаешь и к магическим нападениям и к аномальным вещам, но смерть все равно остается страшной и вещественной, как тьма. Это знают истинные маги: пули, действительно, можно остановить, отвести, сложить возле себя, даже отправить обратно в обидчика. Но для этого нужен опыт, вера в себя и бесстрашие.

Я не имел ни первого, ни второго, ни третьего. По закону подлости, если бы я остался стоять, то шальной пулей мне залепили бы прямо в лоб. А от такого не спасает никакая магия.

Но любопытство сильнее страха.

Нет, я себе никогда бы не простил, если бы пропустил такое зрелище. Не каждый день приходиться становиться очевидцем настоящих магических разборок. Я поднял голову.

Мой защитник оказался вовсе не таким уж неуклюжим, каким представлялся с первого взгляда. Нет, он не кинулся под пули, точно глупый смертник, отнюдь. Он, неожиданно для всех, с разбега, прыгнул в сторону и промчался по стене, точно по полу. А потом он, стоя на стене и не падая, резким ударом оглушил одного автоматчика так, что тот бросил оружие, схватился за голову и с диким криком принялся кататься по линолеуму.

Те доли секунды, пока второй солдат разворачивался и дырявил стену, где только что стояло чудовище, мой монстр сделал сальто, приземлился на ноги позади обидчика и ударом кулака по позвоночнику свалил неприятеля.

Второй автоматчик рухнул, как подкошенный. Но он не убрал палец со спускового крючка. Пули веером полетели в коридор. Одна из них просвистела у меня возле левого уха. От страха у меня подвело живот. Нужно что-то делать, немедленно!

В следующее мгновение маг с посохом развернулся лицом к монстру, и они начали свой удивительный танец смерти.

Колдун схватил посох двумя руками, как палку, из острия посоха вырвалось синее пламя, как из газовой горелки, только сильнее и целенаправленнее.

Огонь, повинуясь прыжку мага вокруг собственной оси, тоже опоясал круг, который непременно разрезал бы чудовище пополам, если бы гигант не прыгнул к потолку и не вжался бы в него.

Но и маг не зевал. Он кувыркнулся. Теперь огонь взметнулся вертикальным кругом. Чудовище взревело, на этот раз пламя задело его.

Что же делать?

В кармане у меня амулет, а в руке волшебная палочка, освященная самой Жизель. Что тут думать?

Я сжал в левой руке подарок Нектарьевича, вскочил, надеясь, что сейчас, персонально для меня время замедлит бег, вскинул вперед волшебную палочку и прокричал первое, что пришло в голову: «Agape! Agape»!

И в тот же миг я даже не услышал, а почувствовал, как внутренне хохочет надо мной противник. Я не мог этого слышать, а колдуну некогда было смеяться, но я физически ощутил этот хохот.

Время, словно, и самом деле, замедлилось. Я видел, как с острия моей палочки сорвался черный шар, за ним – желтый, а следом – зеленый. Эти громадные капли догнали друг друга, слились в единую мутную массу и лучом метнулись к магу.

Но враг не зевал. Он ткнул посохом в пол, оперся о свое орудие, подпрыгнул, и, держась за этот посох, побежал по стене.

Монстр, в отличие от колдуна, похоже, не заметил моего вмешательства. Он рывком кинулся на стену и, улучив подходящий момент, ударил по злодею.

Колдун увернулся, но сорвался со своего посоха и упал плашмя, лицом вниз. Вот тут бы его и добить!

И мой защитник сделал бы это, но мой магический луч в это мгновение настиг именно монстра и ударил его сзади.

Нет, только не это!

Зверь закричал. Он обернулся.

На мгновение я увидел его глаза, или мне показалось – это было уже не важно, но в них была невыразимая боль и удивление. Зверь не ждал удара со спины. Он не знаком был с предательством!

Господи! Все смешалось в моей душе. Я хотел повернуть время вспять и все исправить, но амулет Януса оставался холодным, он не хотел больше мне помогать, точно, выполнил свою задачу, и улегся спать.

Впрочем, кто сказал, что амулет предназначен для того, чтобы менять прошлое? Может быть, это легенда? Может быть, нам дается шанс что-то изменить, слегка замедляя время, останавливая его, но запрещается трогать то, что уже свершилось?

Я знал монстра буквально минуту. Он не сделал мне ничего плохого. Более того, он ринулся меня защищать. И я же его убил, пусть случайно, но именно я стал причиной его смерти.

Почему же так получается, что мы вечно губим, тех, кто нас любит? Почему мы топчем цветы собственного сада?

С диким криком: «Умри, сволочь!», я взмахнул палочкой и метнул в колдуна упругую коричневую струю света.

Но противник прыжком вскочил на ноги, махнул посохом и мой магический посыл взорвался маленьким фейерверком перед его ногами.

Враг снова оперся на посох как на жердь и совершил прыжок в длину. Мгновение, и удар сапогом пришелся мне по руке. Костяшки пальцев взвыли. Я буквально ощутил, как ладонь моя разжалась, как палочка вылетела, жалобно стукаясь о стены и об пол.

Секунда – и напротив меня возник колдун. Лицо его было спокойным. Если бы я столько прыгал, сколько он, с меня бы сейчас пот лился в три ручья, а у этого лазутчика даже дыхание было ровным, приятным, точно он не расставался с «Рондо» или с мятными леденцами. Но самым поразительным в облике противника были глаза. Они казались все понимающими и добрыми. Если бы я только что не видел смертельной схватки, то, встретив этого человека, никогда бы не заподозрил его в жестокости.

Колдун подмигнул:

– Больно, Вася?

– Ни хрена! – процедил я сквозь зубы.

– Ого. – мимика врага оставалась расслабленно благодушной. – Да никак мы гордые? Уязвлено наше самолюбие! А ну как я выйду отсюда живым и в приватной беседе обмолвлюсь о маленькой подлости Фернаго, об этом как бы нечаянном выстреле в спину союзнику. Оно ведь как: где один выстрел, там и второй. Знаешь, Вася, я, пожалуй, никогда не стану поворачиваться к тебе спиной. Уж не сочти за дерзость.

Я замахнулся, чтобы ударить, но колдун оказался быстрее. Я даже не понял, как оказался поверженным, как через меня, в буквальном смысле, переступил враг, направляясь к дверям кафедры Оккультных наук.

– Сволочь, мы еще встретимся! – крикнул я.

– Почему бы и нет? – сказал обернувшийся колдун, и вдруг переступил через меня обратно. – Ой, плохая примета, расти не будешь. А я себя уважаю, с детьми и карликами не дерусь. Так что расти, оттачивай свой удар в спину. В общем, спасибо за помощь. Приятно было с тобой поболтать, но меня ждут дела.

Этот грязный шпион стремился на кафедру. Но зачем? Неужели Ордену удалось-таки создать новых сторожевых драконов или совершенное магическое оружие?

Еще минуту назад я был уверен, что мой амулет – это альфа и омега всего, что творится сейчас в лицее. Но сейчас моя уверенность в собственной значимости упала на «нет». Амулет был приманкой Даниила Нектарьевича. Да, именно так.

Наш Орден – это вовсе не жалкие тупицы, которые не в состоянии просчитать шахматную партию на десять ходов вперед. Нектарьевич дал мне амулет, чтобы его увидели или почувствовали разные люди, в том числе и его бабка.

Кто бы ни был шпионом, но до всех Орденов сразу дошла информация, что мне доверили поиграть с амулетом Януса. С настоящим, а не с жалким имитатором.

Здесь, около лицея, шастали представители вовсе не одного враждебного Ордена. Они все: монахи и магистры, инквизиторы и дозорные – все слетелись сюда, точно пчелы на запах меда.

Но все они не лыком шиты. Они по очереди выкрали друг у друга амулет, но в итоге вернули его мне же. Почему?

Вероятно, догадались, что попались на удочку. И только самые хитрые изначально не купились на амулет Януса, а искали настоящее сокровище, здесь, на втором этаже лицея, на кафедре Оккультных наук, где никто из моих товарищей никогда не был. Сюда допускаются лишь выпускники. И здесь я столкнулся с самым опасным врагом. И, конечно же, проиграл. Да иначе и быть не могло.

Нектарьевич знал, что мне не выстоять. О моем магическом бессилии догадались те, кто держал амулет в руках. Никто из них не пошел бы по моим следам. Это была очередная ловушка Нектарьевича. И никто, кроме того, кто не знал об амулете, не попался бы на эту удочку. Значит, игра не окончена.

Я метнулся к палочке, схватил ее и направил на врага:

– Стой, засранец! Это наш лицей! Тебя сюда никто не звал!

– Да ну? – колдун противно захихикал. – А это ты видел. – Противник сделал шаг вперед и выхватил из внутреннего кармана бумагу, сложенную вчетверо. Маг театрально махнул рукой, и листок раскрылся передо мной. – Читать-то умеешь, малыш? Утрись, и иди своей дорогой.

«Разрешение. Выдано Белкину Юрию Анатольевичу, Главному Инспектору Магического Образования по всей территории Российской Федерации и по примыкающим Союзным Республикам, образовывавшим некогда единое пространство Союза Советских Социалистических Республик. Владелец сего разрешения имеет право инспектировать все магические учебные заведения как средне-специального, так и высшего звена, включая аспирантуру и гофмейстуру».

Я поднялся на ноги.

Дальше читать не было смысла. Перстневую печать Великого Инквизитора я знал. Еще бы, этому учили с первых дней. Можно менять веру, Ордена, врагов и друзей, но все маги отвечали за свои поступки не перед Богом, а перед Великим Инквизитором, и это было намного страшнее, потому что бог добрый и прощающий.

Я скис.

– Не переживай. – колдун подмигнул. – Ты вел себя достойно, я замолвлю за тебя словечко. Магический мир тесен, и бездарей в нем предостаточно. Талантам так трудно пробиться, их оплетают сплетнями, завистью, магическими путами, а некоторых калечат или даже убивают. Я здесь вовсе не для того, чтобы что-то у вас красть. Нет. До нас дошли слухи, что в вашем лицее занимаются разработкой и генетическим выведением магического стража. Увалень, которого мы с тобой убили – подтверждение тому. А теперь подумай, кому может понадобиться такой воин, который не ест, не спит, всегда в боевой форме. Правильно: он нужен не столько магам, сколько военным. Стены лицея сейчас просто оцеплены магистрами всевозможных Орденов. Но это еще не самая главная опасность. Самое страшное, что лицей просто наводнен агентами ФСБ, ФБР – и так по убывающей. Я бы на твоем месте тоже мне не верил, а еще я бы молил бога, чтобы за дверями кафедры я ничего больше не нашел, кроме тетрадей с домашним заданием, разумеется.

Я опустил палочку. Против лома нет приема. А что, если он прав? Но если он найдет еще что-то запрещенное, то лицей, точно, закроют. Возможно, нас распустят уже на основании существования погибшего магического стража.

Преподаватели угодят под следствие, нас разошлют по домам. Позднее нас уже не восстановят. Никто не захочет доучивать наблюдателей лицея, в котором велись исследования, граничащие с преступлением против человечности.

Как ломают судьбы в нашей стране, я хорошо знал. Мой прадед был репрессирован за то, что у него была корова. Его расстреляли. Мой дед прошел через лагеря за то, что провел в фашистском плену полтора месяца. Моего отца исключили из комсомола и заодно из института, когда неожиданно открылось, что он – потомок врага народа. Сейчас мне грозила та же судьба.

Белкин взялся за ручку кафедры.

– Эй ты, инспектор! – я не знаю, что на меня нашло, но мне вдруг показалось не правильным, что этот человек хотел изобличить тех, кого я люблю, пройдя прямо по трупам: своих соратников и магического стража. Чиновник не должен быть убийцей в таком вот прямом смысле. Чиновники, конечно, гниды и сволочи, но они все сплошь жирные трусы. А этот был воином.

Дверь кафедры скрипнула.

Нет, он не тот, за кого себя выдает.

Я вскинул волшебную палочку и представил себе, как улыбается Жизель в Шадринском ночном лесу, как она танцует между деревьев и как воздух вокруг нее начинает светиться.

Инспектор обернулся.

Настоящая любовь это когда ты можешь отдать жизнь за любимых. Я вдруг понял, что выбора у меня просто нет. Если это инспектор, и он что-то найдет, я вмиг потеряю все: учебу, друзей, карьеру.

Если это шпион чужого Ордена, обнаружив тайное оружие, он сотрет в порошок не только сам лицей и всех наблюдателей, но и саму память о нас.

А если там ничего нет, то, все равно, ничего хорошего уже не будет. Я должен был выстрелить. Во имя Жизели, во имя Нектарьевича, во имя нашего студенческого братства. И я выстрелил.

Из моей палочки вырвался сноп алого пламени. Его скорость была такой, что инспектор ничего не успел, его просто сшибло, протащило вдоль стены и размазало по стенду с расписанием занятий.

И тут же, как только инспектор уронил посох, и стек на пол, в тот же миг взвыла магическая сигнализация, а я оказался в толпе бегущих студентов. Меня тут же оттеснили и придавили к стене. А колдун исчез под ногами бегущих.

Я пытался кричать, я размахивал палочкой, но ничего более не происходило. Меня отнесло волной мятущихся наблюдателей к развилке коридора и, словно ил на отмель, – выбросило в аппендикс лицея – в пустую нишу подле окна. Здесь я отдышался, спрятал палочку.

А потом вой сирены смолк. По громкоговорителю всех призвали к порядку. Спокойный и властный голос инквизитора сказал:

– Нарушителей магической границы удалось задержать. Угроза нападения миновала.

И вот тут произошло самое интересное. Паника прекратилась. Наблюдатели остановились и начали спокойно спускаться вниз по лестнице. Это было чудом.

Неужели Нектарьевич не мог так сделать раньше? Или это было необходимо, чтобы шпион прокололся?

Минут через десять я смог пройти к месту своего сражения. Здесь никого не было. Кафедра Оккультизма была накрепко закрыта. Я взлетел вверх по лестнице, прыгая через две ступени, ворвался на родную кафедру, к Даниилу Нектарьевичу и закричал:

– Где этот гад?

– Этот? – Нектарьевич держал в руках игрушечного питона.

Я засмеялся. Нервно, с надрывом.

– Василий, не стоит так реагировать на рядовое задержание.

– А горы трупов? – спросил я. – Два автоматчика и одна ученая горилла – это что, издержки производства?

– Ах, вот мы кому обязаны столь блестяще проведенной операцией! – Нектарьевич откровенно смеялся надо мной. – Я бы мог и сам догадаться. Фернаго – тут, Фернаго – там! Без Василия ничего на свете не происходит! Ребята, закройте дверь, будем чествовать героя.

Вдруг у дверей появились те самые солдаты, которые сопровождали нас с двойником Нектарьевича, которые оставались сторожить нас. Похоже, только я их и видел, и, возможно именно они и были теми солдатами, за которыми охотились Ордена и спецслужбы.

Когда двери были заперты, Нектарьевич щелкнул пальцами. И в тот же миг за столом появился человек, словно он сдернул с себя шапку-невидимку. Это был инспектор-самозванец. Он барабанил пальцами по столу. Под глазом у него расцвел фингал.

– Что же ты, Вася, так плохо обо мне думаешь? Где это мы с тобой шагали по горам трупов? Позволю тебе напомнить, что магический страж сам на меня напал. А я розовый и пушистый, мухи не обижу. – сказал незваный гость.

– Муху, может быть, и не обидишь, – я вспылил, – но наш страж кафедры Оккультных наук зверски убит. И еще погибли два человека.

– Вася… – покачал головой Нектарьевич, – что ты, в самом деле? Белкин Юрий Анатольевич мой старый знакомый. Работа у него такая: инспектировать нас, грешных, и даже закрывать учебные заведения. Юра один пришел к нам, а солдаты – это фантомы, созданные его же разумом для устрашения нас, слабеньких. Это же не милиция, инспектора парами не ходят. Страж, действительно убит, но пока нет никаких доказательств, мы не имеем права кидаться обвинениями.

– Нектарьевич, в последнее время вы поступаете очень опрометчиво. – Белкин мотнул головой. – Мало того, что вы все-таки задержали меня, так это видел еще и наблюдатель, который может стать свидетелем в суде.

– Думаю, у меня случится приступ амнезии. – я понял, что мне позволили увидеть нечто такое, что разрешается знать не каждому старшему дозорному.

– А ничего, что это вовсе не я, а ваш мальчик убил стража? – Белкин зевнул. – Меткое попадание в спину. Я, знаете ли, Устав чту. Я о правонарушениях докладываю, а не искореняю их.

– Вот как? – Нектарьевич вопросительно посмотрел на меня.

Меня так и подмывало сказать, что этот лазутчик врет, но я лишь мотнул головой:

– Это правда. Я промахнулся.

– Час от часу не легче. – инквизитор щелкнул пальцами. – Фернаго, я ничего не слышал. Ты стрелял именно в стража, потому что испугался. Для наблюдателя это не преступление, а самооборона. Все, дело закрыто. Обвинение с Юрия Анатольевича Белкина официально снято.

– Но как же так? – я был возмущен. – Даниил Нектарьевич, мы, что его просто отпустим?

– Вася, ну что ты, ей-богу? Жизнь – это не просто постоянный выбор между добром и злом, прощением и местью, любовью и презрением, нет, жизнь – это компромисс. Юрий Анатольевич был при исполнении. Он нашел правонарушения. Но и мы задержали его, потому что произошло убийство, пусть магического стража, но – преступление. Мы все действовали в рамках закона, как и должны. Но тайного блюстителя порядка мы обнаружили, благодаря тебе, Вася, и это, между прочим, делает лицею честь. Наши наблюдатели оказываются сильнее инспекции. Так ведь, Юрий Анатольевич?

– В общем, да. – инспектор хитро щурился. – Даже не знаю, что лучше: доложить о создании второго, не предусмотренного мировым соглашением уровня защиты лицея как о проявлении борьбы с магическим терроризмом, или как о превышении должностных полномочий. Слушай, Нектарьевич, раз уж меня мальчишка поймал, давай на чистоту: что у тебя еще в загашнике?

– А чего мне нельзя? – инквизитор сел и пригласил жестом всех присоединиться.

Магические стражи топтались у дверей. Мы с Белкиным разместились друг против друга.

– Я так понимаю, Нектарьевич, ты нашел себе преемника? – Юрий Анатольевич не казался рассерженным, наоборот, это задержание, похоже, было для него небольшим приключением в рутине скучной жизни.

– Правильно понимаешь. – Нектарьевич был невозмутим.

Я покраснел. Нет, ну намеки были, но чтобы вот так прямо сказать об этом международному инспектору, это было лестно.

– Кстати, а в каком юноша круге? – и Юрий Анатольевич выразительно посмотрел на меня. – Ведь я не ошибся, это – Василий Фернаго?

– Угадали.– буркнул я, понимая, к чему клонит инспектор. – В Пятом.

– Волшебная палочка в руках наблюдателя Пятого круга. Да, Нектарьевич, это круто. Но ведь он меня обнаружил как-то по-другому.

Я облегченно вздохнул. Значит, не отчислят.

– Я так полагаю, и амулет ты ему отдал, а, Нектарьевич?

– Какой такой амулет? – инквизитор развел руками. – Знать ничего не знаю.

– Ну да, конечно. – фыркнул Белкин. – Ты за хранение знатных вещиц поста лишишься, а какой-то там Фернаго, если попадется с амулетом Януса, – просто потеряет артефакт и получит либо выговор, либо похвальную грамоту за спасение утопающих. Зависит от настроения инспекции. Я ясно изъясняюсь? – вопрос был направлен именно ко мне.

– Дык. – я совсем растерялся. Откуда они про всех все знают?

– Не дык, а найди я сейчас амулет у твоего учителя, его бы пришлось забрать с собой для дачи показаний. – Белкин обернулся уже к Нектарьевичу. – Кто вас предупредил о моем визите? У нас хоть что-нибудь делается секретно?

– Я дружу с сильфидами, с духами лесов и рек. С лешими, знаете ли, якшаюсь.

– Да хватит заливать, Даниил Нектарьевич. Только ленивый не слышал этой вашей сказки о хозяйке Медной горы, которая приползла за вами в этот богом забытый угол. Любовь между инквизитором и Жизелью. Не смешите меня. В Европе вас бы сожгли за саму эту ересь. А мы люди добрые, терпимые.

– Она существует. – я наклонил голову. – Жизель не сказка. Я ее видел.

– Знаете, Василий, вы меня даже не удивили. Я тоже видел фотографии женщин похожих на некую мифическую дочь Великого Полоза. У Даниила Нектарьевича в альбоме.

Я растерянно поглядел на инквизитора.

– Все верно. – инквизитор грустно улыбнулся. – Мы учились в одном Круге. Только он работает теперь на самого Великого Инквизитора, а я – учитель со степенью. Это тебе еще один урок: пойдешь дорогой карьеры, выйдешь в люди с мировым социальным статусом, как наш Юра. Он ведь может не лазить по тайникам наших лицеев. Ему положено сидеть в тиши кабинета и писать монографии о влиянии «Черного Дракона» на менталитет Святейших пап. А своими тайными расследованиями он развлекается. Являет миру свою силу. А я не стал чиновником, остался просто человеком. Но и меня знают везде. Только титулов и наград у меня нет. Может быть, хоть за выслугу лет дадут наградной значок, чтобы я мог гордиться.

– Ладно, не прибедняйся. – Белкин потер фингал. – Хорошо в ваши стены впечатался. Что я теперь на Совете скажу?

– Правду, Юра. Споткнулся, упал, очнулся – гипс.

– А еще лучше, мол, бандитская пуля просвистела. – сказал я.

– Разговорился он, смотрите-ка! – фыркнул инспектор. – Из-за тебя, между прочим, от вашего лицея мне этот орден на пол лица.

– А ты колдани – и помолодеешь. – посоветовал Нектарьевич.

Белкин вдруг покраснел:

– Да я уж как-нибудь так. Методами традиционной медицины.

Я вдруг понял, о чем говорил Нектарьевич, о чем он меня предупреждал. Этот инспектор пользовался магией, данной ему напрокат. Он создавал себе фантомных головорезов, мог входить в запретные зоны, пересекать магические барьеры, но все это волшебство было дано ему, словно он всегда пользовался неким особым зельем или талисманом.

Этот Белкин не был настоящим магом, он даже не стал колдуном. Но он очень хотел быть им. Он достиг максимальной должности при его неспособности к магии, но его самолюбие было ущемлено именно этой невозможностью творить самому. Поэтому он лично инспектировал учебные заведения, доказывая даже не окружающим, а именно самому себе, что он – истинный мачо.

Может быть, запах лаванды там, за чертой бытового мира шел вовсе не от гиганта, а именно от Белкина? Что ж, это выглядело разумно и убедительно.

А настоящим магом был наш инквизитор. Он не презирал чиновничьи посты и привилегии, они ему были просто не нужны.

Нектарьевич, в отличие от нас с Белкиным, никому ничего не пытался доказать. Он просто жил. Любил свою Жизель, своих студентов; и не корчил из себя непризнанного гения. Именно поэтому он и был, на самом деле, уникален.

– Ладно. – сказал инспектор. – Засиделся я тут с вами. Пора назад, в Баден-Баден. А потом совещание в Ницце по Зауральскому региону и конкретно по депрессивной Курганской области. Вопросы совещания: магическая защита учебных заведений, проблема утечки кадров и педагогического состава в иные регионы: конкретно – в Екатеринбург и в Свердловскую область. А также причина понижения социального статуса мага в общественном самосознании.

Нектарьевич пожал плечами:

– Бог в помощь. С инструкциями из Ниццы Марк Захарович непременно ознакомит наблюдателей младших Кругов.

Белкин помялся:

– Слышь, Даня, ну будь ты человеком. Вокруг лицея шпион на шпионе: они ведь не зря слетелись к тебе? Ты хотя бы намекни, что я так и не нашел?

– Знаешь, Юра, одного я понять не могу: почему Великий Инквизитор не дал тебе пост Верховного Архивариуса. Там спокойнее и никто никогда не задумается о твоих способностях и возможностях.

– Предлагаешь книжки латать, да?

– Эх, Юра. Ну, вот я же студентам иногда носы утираю. И ничего – жив.

– Да не могу я заниматься наукой. За какую тему не берись, а все одно, получается: «Анализ проблем транспортировки вещества в жидком агрегатном состоянии с перфорированным дном».

Я захохотал. Нет, не ожидал я, что инспектор с уязвленным самолюбием может оказаться шутником.

– Знаешь, Юра, а вы с Васей – два сапога пара. Только он молод еще, а в остальном – близнецы-братья. Особенно вы схожи в выборе научных тем и в форме их защиты.

– Считаешь? – удивился Юрий Анатольевич.

– Факт. – усмехнулся инквизитор. – Кафедра для инспекции всегда открыта. Ты полюбопытствуй. Очень, очень талантливый Пятый круг. Кроме Фернаго там еще есть Симаков и Безродный. А шпионы вокруг, в этом ты прав, просто кишмя кишат. Но это вовсе не из-за наших юных дарований.

– С этого места поподробнее. – оживился Белкин.

– Да легко. – Даниил Нектарьевич тревожно покосился на окно. – Некие сущности нашли некий артефакт. Они призвали меня для обсуждения вопроса, кому его отдать.

– А почему тебя-то? – обиделся инспектор. – Что, не могли связаться с боевыми магами. Типа, учитель – фигура важная?

– Ну, так ты, Юра, в Баден-Бадене кофе пил. А я тут по лесам да по берегам радиоактивной Исети шастал, ждал, когда папоротник зацветет, чтобы сорвать его и подарить своей мифической Жизели.

– Извини. – Юрий Анатольевич сжался, как ребенок, пойманный на шалости. – Я не хотел тебя обидеть. Сорвалось как-то.

– Да ладно, мелочи. Должен будешь.

Я смотрел на своего учителя и поражался его спокойствию и выдержке. Его пытается втоптать в грязь какое-то ничтожество, не умеющее сотворить простейшее заклятие, а Нектарьевич не то, чтобы не обижается, а даже помогает противнику выпутаться из неловкой ситуации.

Ведь инквизитор прекрасно понимает, что его «приятель» просто исходит черной завистью, что он подставит всех и вся, лишь бы слава о нем поползла по миру. И, тем не менее, Даниил Нектарьевич не отвечает ударом на удар. Что это? Настоящая инквизиторская мудрость или обычная слабость?

– В общем, мы решили заключить артефакт в форму амулета и отдать его тому, кто явится на его зов. – продолжал Нектарьевич.

– Не понял. – на лице Белкина проступила детская обида. – Вы решили отдать некий артефакт первому встречному? Умно.

– Не встречному, Юра, не инспекции, не Великому Инквизитору, а тому, кто услышит зов артефакта, кто будет любить его и жить с ним в мире, а не использовать его мощь в корыстных целях.

– Ну да, конечно. – фыркнул Белкин. – Мир красотою спасется. Любовь заслонит нас от атомных крылатых ракет. Жизель не даст умереть старенькому Дане. Вот, запомни, Вася, если уж ты преемник моего друга и восходящая звезда лицея: Даниил Нектарьевич прекрасный человек, лучший в мире учитель, он входит в десятку самых могущественных инквизиторов планеты, а живет в этом городишке. В случае гибели Великого Инквизитора он, а не я может претендовать на этот пост. Но он этого никогда не сделает. Он не уедет ни в первый Рим, ни в третий. Он останется здесь, как привязанный к этой своей Жизели. Его сила и талант давно бы предоставили ему место первого человека в мире, тайного или явного правителя. Так что, Вася, учиться у Нектарьевичу есть чему, ты только не впитай вредных привычек. А то останешься здесь, в этой дыре, а твои друзья, как их там: Симаков и Безродный уедут, и будут светить миру. А тебе останется любить того, кого нет, и кусать по ночам локти. Кстати, Фернаго, покажи-ка мне некий амулет с некоей силой. Я обещаю, что верну его и не обмолвлюсь о нем на совещании. Я, знаешь ли, люблю живых людей, а не стихии и абстракции.

– Ты опоздал, о, Юра! Враги бессовестно и подло проникли не только в мой ноутбук, но они даже посмели примерить мою шкуру. Оборотни в мантиях беспринципно ограбили нашего славного Васю. – инквизитор хохотнул и прошелся от стола к окну и обратно.

– Что, правда? – Белкин пытался посмотреть мне в душу, но как-то робко и неумело.

– Правда. – я пожал плечами. – Но не вся.

Маги тревожно обернулись ко мне. Юрий Анатольевич побледнел. Инквизитор сузил глаза и напрягся, костяшки его пальцев побелели от напряжения.

– Поясни. – голос Белкина дрогнул.

– Мне вернули амулет. Когда я, минут десять назад, выбрался из лицея, ко мне подъехал старичок. Он сказал, что его люди отобрали артефакт у наших общих врагов. Собственно, я вернулся за тем, чтобы показать его вам, Даниил Нектарьевич, но тут мне повстречались магический страж и инспектор.

– Умный мальчик. – хмыкнул Юрий Анатольевич. – Далеко пойдет. Поздравляю, Нектарьевич, ты выбрал преемником подходящую кандидатуру. Истинного балбеса!!!

И тут дверь распахнулась от удара. Наши магические стражи не успели ничего, они уже корчились в судорогах. В окно на раскачивающемся канате, привязанном к крыше, влетел маг в черных одеждах. В дверях стояла еще дюжина врагов.

Белкин прикрыл голову руками, точно испугавшийся малыш. Он присел, сжался в комок. Да, он был лишь инспектором. А мы с Нектарьевичем оставались людьми.

Я чувствовал себя не просто дураком, а предателем, приведшим сюда наших общих заклятых врагов. Я думал, что нас накрыли люди Великого Инквизитора и сейчас арестуют как преступную группировку, завладевшую амулетом и задумавшую менять время на свое усмотрение. Но я заблуждался.

Нектарьевич подмигнул мне, и прыгнул в сторону.

В тот же миг из-под плащей черноризовцев со свистом вылетели десятки ножей. И я вдруг понял, что смерть неизбежна. Врагов было человек семь-восемь. И если каждый выпустил в нас по два кортика, то увернуться от всех просто невозможно. Каким-то внутренним чутьем я понял, что лезвия отравлены каким-то химическим соединением, которое после контакта с человеческим телом испарится.

Нас не нужно было убивать жестоко и медленно, достаточно того, чтобы ножи просто чиркнули нас по касательной. Хватило бы легкой царапины – и все – естественная смерть. У всех троих: у кого сердце не выдержало, у кого резкое воспаление хитрости с летальным исходом.

Так люди Великого Инквизитора не поступают даже с законченными злодеями.

Нужно было упасть на пол, но я вдруг словно окаменел. Время для меня превратилось в какую-то мутную субстанцию. Наверное, это меня опять спасал амулет Януса, или уже я сам вышел за грани собственных возможностей и проживал доли секунды, как доли минуты.

Ножи летели к каждому из нас. Мы их притягивали, точно магниты.

Я видел, как инквизитор вдруг изменил траекторию падения, и ножи повторили маневр Нектарьевича. Так, наверное, летят крылатые ракеты с точным электронным наведением на конкретную движущуюся цель. Меня даже посетила крамольная мысль, что это не ножи вовсе, а мини атомные боеголовки. Сейчас бабахнут – и на кафедре наступит локальный конец света.

Значит, спасения нет. Но ведь амулет или мое подсознание – что-то замедлило эти секунды. Значит, у меня есть шанс – один из тысячи, но есть!

Ножи летели. Я ощущал их приближение. Но что я мог сделать? Упасть на пол? Но меня настигли бы и там. Прыгнуть в окно? Но сначала нужно обойти противника.

И вдруг я понял, что Нектарьевич тоже осознал, что происходит. Он уже выкинул руки вперед, чтобы в следующее мгновение оттолкнуться от стола, выпрямиться, кинуться ко мне, повалить меня, прикрывая телом от ножей. Ничего другого он бы просто и не успел. Для магии нужно время или сильная концентрация внимания. Ни того, ни другого, ни у кого из нас сейчас не было. Оставалась лишь быстрота тела.

Я ощутил, что сейчас произойдет. Я явственно увидел, как Нектарьевич падает на меня, как в него впиваются ножи, как дергается и неподвижно застывает тело учителя. Еще секунда – и мое видение станет фактом.

А потом нас с Белкиным заставили бы подняться, отдать амулет и подставить запястья под наручники или грудь под ножи. Так или иначе, но я все равно потерял бы и учителя, и свою жизнь. Инспектор меня волновал меньше всего.

Секунда, разбитая на доли, таяла. Еще мгновение – и будет слишком поздно что-либо делать.

Ладонь моя непроизвольно сжала в кармане амулет Януса. Что хорошего может выйти из рук Алистера Кроули, этого язычника и еретика? Только чертовщина, смерть и предательство.

Я знал об опытах Кроули, о его шабашах, о его работах над изменением потока сознания, о его жертвоприношениях. Самый известный черный маг ХХ века не мог улучшить работу древнего артефакта, но не мог ее и изменить. Алистера всю жизнь глодала зависть, почему не он стал во главе битвы уицраоров, почему Посвященные предпочли отметить недоучившегося семинариста и несостоявшегося художника?

И тут я вдруг неожиданно понял, что амулет, как и любая вещь, всегда находит себе владельца, друга и защитника. Какой предмет, такой и хозяин.

И если амулет был у Кроули, а сейчас – у меня, значит, есть во мне такая же черная черта. Я же тоже неудовлетворен тем, что у меня есть.

Вот причина: амулет находит амбициозных магов, не способных подняться выше из-за отсутствия природных данных. Амулет мог выбрать Белкина, но пришел к Нектарьевичу. Он нашел меня.

Значит, он выбирает союзников равных ему по силе. А раз так, то и мое мнение хоть что-то да значит. Я не хочу и не могу быть рабом вещи. Мы все равно умрем. Ни один амулет не сможет нас сейчас защитить.

И пошло оно все к чертям собачим! И амулеты, и чернокнижники, и инспектора. Гори оно все синим пламенем!

Я схватил амулет и в отчаянии швырнул его навстречу ножам.

И тут произошло нечто, не входившее в планы нападавших. Все ножи разом изменили траекторию полета. Их, как магнитом, тянуло к амулету, а артефакт летел по параболе к врагам.

В следующую долю секунды Нектарьевич сбил меня с ног, и я оказался придавленным к полу его могучим торсом. Сразу стало нечем дышать. Мне передавило шею, точно удавкой и в глазах помутнело.

А потом раздались крики, вой сигнализации, стрельба.

Через пару секунд инквизитор скатился с меня. Я судорожно глотнул воздуха.

– Жив, курилка?

Я не мог даже мотнуть головой, только прикрыл глаза в знак согласия.

– Лежи, дальше мы как-нибудь без тебя. – прошептал Нектарьевич, и крикнул в сторону. – Юра, давай!

И кабинет разом озарился фиолетовыми струями света, похожими на горящий природный газ.

Я с трудом перевернулся, откатился к столу, прислонился к его ножке спиной.

Зрелище было захватывающим. На счет инспектора я рано сделал выводы.

Белкин стоял рядом с инквизитором, и у обоих из открытых ладоней хлестало фиолетовое пламя, сыплющее вокруг серебристыми искрами.

Огонь лупил по врагам, которые хрипели в этом пламени, пытались колдовать и падали корчиться на пол.

Еще секунду назад я был уверен в уязвимости учителя и в полной беспомощности инспектора. А теперь мир вдруг опять стал с ног на голову.

Белкин занимал свой пост по праву, магом он был отменным. Его лучи были сильнее инквизиторских, они не просто сбивали с ног, гасили атаки противника, но еще кружили черноризцев вокруг их оси, поднимали врагов в воздух, стукали их телами о потолок и роняли на пол, заставляя людей терять ориентацию в пространстве.

Это было самое совершенное магическое нападение из всех, что я когда-либо видел в учебных аудиториях. Юрий Анатольевич творил такое, о чем мы даже и думать не смели.

И только пара вопросов все еще мучила меня: если Белкин такой великий, то почему же он не лечится магией, и почему первой реакцией на вторжение была поза испугавшегося ребенка?

Молнии летали не хуже стилетов, посланных в нас в начале нападения. Черноризцы пытались защищаться, но их снова поднимало в воздух, кружило и бросало на пол. Мои учителя не убивали тех, кто напал, они брали их измором, чтобы потом арестовать.

Странно, но, наверное, все это мне нужно было увидеть, чтобы научиться тому, чего у меня нет. Состраданию, милосердию, любви, наконец.

А еще я, в своей гордыне, решил, что могу, походя расклеивать ярлыки, что не ошибаюсь в своих выводах, что первое мнение о человеке всегда бьет в десятку. Увы. Все не так.

И чтобы измениться, чтобы прекратить делать скоропалительные выводы, чтобы научиться думать о других: и о врагах, и о друзьях, мне потребуются остальные Круги лицея.

Да я понял, зачем я здесь. Не просто затем, чтобы летать, но чтобы научиться жить в мире с собой и с окружающими. Похоже, именно этого я и не умел. Мне все нужно было разложить по полочкам, расставить людей по архетипам, а в итоге вся моя логическая система видения мира за эти несколько дней, не просто дала трещину, а полетела ко всем чертям.

Через минуту весь этот кошмар закончился. На кафедру ворвались дозорные и не с какими-то там позорными волшебными палочками, а с боевыми посохами и кинжалами. Нападавших повязали и увели.

Главарь был мертв. Он был утыкан стилетами, точно ежик – иголками. А из горла его торчал мой амулет.

– Ни хрена себе. – сказал склонившийся над трупом криминалист. – Дожили. Магистров как свиней режем и не только ножичками, но и амулетами, чтобы наверняка. Осиновых кольев не хватает для полноты картины.

Криминалист надел перчатки и вынул амулет из шеи мертвеца, оглядел его и покачал головой:

– Круто. Амулет Януса. И упаковка Кроули сохранилась. Офигеть. Нет, правда, откуда он здесь? Я думал, что это – легенда.

Инквизитор подошел к криминалисту и осторожно отобрал амулет:

– Вам ведь для заключения о смерти хватает и ножевых ранений, а амулетик нам еще пригодиться. Все-таки достояние лицея. Вы же разрешите мне его забрать?

– Ага. – я поднялся на ноги. – А то вдруг завтра снова война, а мы без амулетов.

– А мальчишкам слова не давали. – пожал плечами криминалист. – Или это именно ты его так?

– Сам догадался? – Белкин развернул перед криминалистом свое удостоверение. – Властью Великого Инквизитора я официально изымаю амулет и передаю его Даниилу Нектарьевичу. А так же я выдаю Василию Фернаго индульгенцию на это непреднамеренное убийство, которое, я, подчеркиваю: не является превышением самообороны.

– Спасибо, Юра. – сказал Нектарьевич и спрятал амулет.

– В расчете. – хмыкнул Белкин. – Ах, да. Чуть не забыл. – и инспектор подошел к столу, склонился над ним, что-то написал на гербовой бумаге и скрепил печатью перстня, что красовался на его среднем пальце. – Держи, Вася, гроза жуликов и продажных магистров, заслужил.

Это было разрешение на использование волшебной палочки.

Игры грамотеев

После всех сегодняшних событиймне хотелось просто выпить и забыться. Спина все еще напоминала о себе: не каждый день я летаю между этажами, как Бэтман. Кости ныли после того, как меня уронил Даниил Нектарьевич, да еще в толпе меня помяли основательно. А еще тошнило то ли от недосыпа, то ли от голода.

В общем, ни о каких лекциях речи быть не могло. Да их, скорее всего, отменят. Все-таки магическое вторжение, убийство.

Я вышел в пустой коридор. Как-то необычно видеть лицей пустым, покинутым. Мне на мгновение вдруг показалось, что аудитории, коридоры, курилки – это не просто стены и перекрытия, а единый живой организм, такой же мыслящий и чувствующий, как амулет Януса.

И сейчас лицей устал, как и я, а еще ему вдруг взгрустнулось, словно его одолели некие сентиментальные воспоминания о тех, кто учился здесь раньше. Нет, не о магах, ведь лицей создан не так давно, о других, об обычных студентах. И кто знает, дороже ли этому зданию наблюдатели или обычные парни? В чувствах все не так однозначно как у людей, так и у волшебных предметов и зданий.

Я шел мимо пустых аудиторий, словно осиротевших без студентов, без вечного гомона и шума и странное ощущение, что я заглянул за изнанку жизни, не покидало меня ни на секунду.

Вроде бы, всегда так и бывает: то взлеты, то падения, то бодрствование, то сон; но когда тебя вот так вдруг выбрасывает из привычного ритма и вместо движения предлагают покой, вдруг посещает какая-то объемная пустота. Не тоска и не скука, а именно пустота, в которую проваливаешься весь, с головой, и там, в нигде, всплывают странные мысли о суете и тщетности всего земного, о том, что все приходит и уходит.

И когда появляется любое дело, выныриваешь из этих раздумий как из омута, точно из болота и хватаешься за любую соломинку, лишь бы выскочить из этой пустоты, лишь бы не проваливаться в нее снова.

– Вася. – кто-то хлопнул меня сзади по плечу. Наверное, Женька или Андрей.

Я обернулся. Передо мной стоял Коля Симаков:

– Свободен, или опять геройство замышляешь?

Странно, но теперь, когда я действительно стал суперзвездой лицея, когда у меня в кармане лежало разрешение на использование волшебной палочки, подписанное не деканом, а инспектором, слова из уст оставленного позади конкурента не казались более обидными.

Я вдруг понял, что Коля вовсе не исходит завистью и даже не шутит. Для него это просто дежурная фраза.

Я покраснел, потому что вспомнил о своих подозрениях, что Белкин и колдовать сам не умеет, однако если бы они не объединились с Нектарьевичем, неизвестно, чем бы все закончилось.

Внешность, жесты, манеры – это красивый фантик не всегда правильно передающий содержание. Суть души проясняется в поступках. О каждом из нас вспомнят по делам, а не по мыслям.

Я улыбнулся Коле и понял, что это была та самая соломинка, за которую можно было ухватиться, чтобы ни о чем уже не думать, чтобы не чувствовать мысли лицея или домов, чтобы не поддаться очарованию Жизели или парка, или пруда, или Исети.

– До пятницы, так сказать, я совершенно свободен.

Симаков кивнул головой:

– Ну что же, может, раздавим по бутылочке?

– Почему бы и нет?

И мы бодро отправились прочь из лицея. Хандра пропала.

Навстречу нам шел Сергей Александрович. Наш куратор:

– Здравствуйте, ребята. Вы как?

– Нормально. – пожал плечами Симаков. – Что с нами может случиться?

Сергей Александрович посмотрел на нас и вздохнул:

– Ладно, вижу куда собрались. Я сегодня инспектирую общагу. Вам понятно? Не драться, окна не бить. Можете заночевать, но завтра, чтобы оба были на занятиях.

– Отец родной! – сказал Симаков.

– Да ладно. – махнул рукой куратор. – Тут такие дела творятся. Белкин приехал. Наверняка, что-нибудь накопал. Да еще это дурацкое нападение на кафедру. Смерть магистра Ордена Синей Розы прямо в лицее – реклама хоть куда. Теперь, точно, головы полетят. Да вы и сами понимаете: попечительский комитет встанет на дыбы. Правильно, с каких это пор выяснение отношений между Орденами стали проводить в стенах учебных заведений? Встанет вопрос о передаче не только лицея, но всей магической образовательной системы под власть Министерства Образования Российской Федерации. У нас всех могут отобрать лицензию на пять лет. Вы, ребята, всегда были лучшими в Круге, только вечными соперниками. Должны понимать, что если нам сверху спустят программы, по которым мы будем должны учить вас методике защиты или правописанию, то мы все лучше вернемся к магической практике, чем подчинимся этому идиотизму. Знаете, меня давно зовут в милицию. Даже погоны специально приготовили. Так что, мы не пропадем. Вас только жаль. Мы ведь все люди, привыкаем. Ладно, идите, пейте. Я вас не видел.

Мы с Колей вышли из лицея.

– Да, кажется, мы и в самом деле приплыли. – Симаков зло сплюнул. – С момента основания лицея, Курганом все время ставится один и тот же вопрос: зачем области два специализированных магических заведения? Откуда в каком-то Шадринске взяться сильному педагогическому составу, если и в Курган настоящих специалистов невозможно переманить из Екатеринбурга и даже из Соликамска или Среднеуральска? Сергей Александрович прав: закроют нас, а Пятый Круг разобьют на группы и раскидают по городам или вообще выдадут справку о незаконченном магическом образовании.

– И чего ты так переживаешь? – я пожал плечами. – Мы же будущие маги. Все в наших руках.

– Вася, да ты не догоняешь. Ты у нас единственный в Круге блаженный. Тебе все равно где учиться, ты звезда по своей внутренней сути. А я выбрал самый неприметный лицей. Неужели ты не догадываешься, почему я так грызу гранит науки здесь, где меня никто не знает.

– Типа ты хочешь вылечиться от ликантропии?

– Нет. – Симаков покачал головой. – Это не болезнь, а состояние души. Я провел исследовательскую работу. У меня здесь есть своя лаборатория. Марк Захарович снабдил меня реактивами и колбами. Людмила Павловна отдала все запасы алтайских трав и корни мандрагоры. Пока ты, Вася, учился летать, я выяснял истинную природу своей болезни, ее психические, соматические и физиологические особенности и истоки. И, знаешь, я пришел к выводу, что та разновидность ликантропии, которая стала неотъемлемой частью моей души, есть нечто, похожее на беременность. Я вынашиваю в себе некую идею, и идея поддерживает огонь моей жизни, эта идея заставляет меня оборачиваться волком в минуты смертельной опасности.

– Понятно. – я почесал в затылке. – Ты родишь идею, и сразу же излечишься.

– Самое смешное, Вася, в том, что за эти годы я настолько сросся со всем этим, что уже просто не хочу отпускать в мир свою идею, потому что мне станет не для чего жить. Маска стала лицом. Такой вот парадокс. И, потом, моя идея расплылась, расползлась, точно амеба, она перестала быть четкой.

Мы подошли к киоску.

– Нам бы пивка, для рывка. – сказал я, протягивая деньги в окошко.

– А может, сразу: водочки, для походочки. – ответила продавщица.

– Нет, мы студенты, а не синяки. Нам и пива хватит.

– А конкретнее?

– Дык. – я посмотрел на Колю. – Тебе чего?

– Не все ли равно? – пожал плечами Симаков. – Можно «Туборг».

– «Патра», значит, уже не канает? Это вы, батенька, зажрались совсем. – усмехнулся Василий.

– Умирать, так с музыкой.

– Нам бы «Туборга». – сказал я зевающей продавщице. – Пару бутылок. – Я оглянулся на Колю. – Нет, давайте на все деньги.

Я выгреб из кармана все помятые полтинники и десятки.

– Гуляй, голытьба. – усмехнулась продавщица. – Что ж, это по-нашему.

Через минуту мы, загруженные пивом под завязку, шли к общаге. Мы оба молчали. Коля думал о будущем, а я – о Жизели и о Лариске.

Мне казалось, что у них у обоих есть что-то общее в характере. Хотя, наверное, я лукавил. Просто они обе мне нравились, и я вовсе никого не хотел выбирать.

Белая дама, черная дама. И вокруг – шахматное поле жизни. Черная Жизель спасает от смерти. Белая Лариска тоже вовремя приходит на помощь. Нет четкой градации добра и зла. Ну, разве что: Лариска – человек. Но это не показатель. Жизель тоже девушка, ну, или в человеческой личине.

Опять же, если я остановлю свой выбор на Жизели, то такая жизнь, как у инквизитора, меня вовсе не прельщает. Но и отказаться – выше моих сил.

А Лариска? А что Лариса? Да, была между нами симпатия. Нет, это была не страсть и не любовь, а взаимная заинтересованность. Но за эти полгода я уже привык, что Лариска всегда рядом, что она меня всегда прикрывает. Она хороший друг.

Но нельзя их ставить на одну доску: деву из леса и однокругницу! Они разные. Однако, я ничего не мог с собой поделать. Я понимал, что вся жизнь – это выбор. Но вот эта дилемма оказалась для меня самой мучительной.

На вахте сидела старушка и читала газету:

– Поздние пташки. – вахтерша отложила чтиво. – Стоять, бояться! Что-то я вас не припомню, молодые люди. Все нормальные наблюдатели уже закрылись по комнатам, стучат зубами и пьют успокаивающие микстуры. А вы, стало быть, герои? Или вы не наши студенты. А ну-ка, выметайтесь!

– Ладно. – сказал Симаков. – Нет проблем. Сейчас уйдем.

– Да нет, Коля. – я вдруг почувствовал, как злость комом подкатила к горлу.

Такая же старушенция третировала меня сегодня ночью и чуть не убила.

Нас учат уважать старость, но почему же эти старые перечницы сами нас так презирают? Разве я должен понимать, что они свою молодость прожили и теперь просто нам завидуют? Если молодые не унижают стариков, то и старики должны вести себя вежливо. Вот и все. Делай то, что хочешь получить от других.

Надо было предъявить пропуск, подписанный сегодня Нектарьевичем, и оформить Колю как друга по студенческому билету, но на меня что-то нашло. Какая-то темная обида, словно туча, надвинулась, затмила сознание. Вдруг захотелось сделать назло этой старушке. Просто так, из принципа. Из вредности.

Дело вовсе не в том, что нас не желали пропустить через парадный вход. Это-то, как раз, ерунда, мы спокойно бы сейчас поднялись по пожарной лестнице. Меня возмутило то, что какая-то пенсионерка унижает весь магический лицей и нас с Симаковым. Кто дал право старикам пренебрежительно отзываться о нас, молодых? Проживший больше, не всегда оказывается умнее.

– Говорите, весь лицей в штаны наложил? – я подошел к бабульке вплотную и опустил на землю сумку, набитую бутылками.

– А что, нет? – старуха выпучила на меня бесцветные глаза. – Ой-ой-ой! Вторжение, убийство! Давно пора закрыть эту шарашкину контору и открыть нормальный техникум. В стране не хватает шлифовщиков и токарей. В наше время волшебники и попы по праву считались трутнями.

– Да, ваше время осело у вас в жировых складках на том месте, где у людей, теоретически бывает талия.

– Ты будешь дерзить мне, щенок?

Коля тоже опустил сумку.

– Если я щенок, то ты – престарелая сука. Молодые клыки понадежнее старого гнилья.

– Вот и проверим. – вахтерша неожиданно выкинула руки вперед. Меня подхватил поток ветра и вышвырнул в двери. Я ударился правым боком о косяк и даже взвыл от боли. Следом за мной вылетел и Симаков, распластавшись на асфальте.

– Повеселились. – сказал Коля, поднимаясь. – Какая муха тебя укусила?

– Социальная справедливость. – проворчал я.

– А, ну понятно. – протянул Симаков.

И в тот же миг из дверей вылетели обе наши сумки и грохнулись об землю.

– Славно погуляли. – сказал Симаков. Глаза моего приятеля вдруг налились кровью. – Как ты там сказал: социальная справедливость? Звучит глупо, но аргумент весомый. А старуха, правда, стерва. Ну, вышвырнула нас, но зачем же пиво бить?

– На абордаж! – крикнул я, выхватывая из кармана волшебную палочку.

– На консервы старуху сторожевого бизнеса! – поддержал Симаков.

С этими криками мы влетели в общагу. Старуха уже сидела на своем стульчике и пила чай:

– Это опять вы, неугомонные самцы?

Мы не успели и шага шагнуть, как нас снова подняло в воздух:

– Ладно, повеселились и хватит. – старуха вдруг взялась за свое лицо и стянула его. Это была полимерная маска. Перед нами оказался мужчина средних лет. – У меня распоряжение инквизитора и декана впускать в общагу только по пропускам или по специальным разрешениям. Я не шучу. Общага оплетена защитной сетью. Не вздумайте сегодня воспользоваться пожарной лестницей. Вы можете об этом жалеть всю оставшуюся жизнь. А теперь: упали, отжались. Ноги на ширине плеч. Поднялись.

Странно, но мы подчинились. У мага в руках не было ничего. Ни каких волшебных палочек, посохов. На шее не болтались талисманы. Он носил магию внутри себя, он сам был магией.

Мужчина ловким движением надел маску и снова превратился в нудную старушку:

– Раньше на свидание с девушками носили цветы. А будущие маги – кто во что горазд: то живых змей, то веник из крапивы. Нынче же, кхе, все больше с волшебными палочками ходят. М-да, хилое поколение. Вот мы в любовных похождениях больше на себя надеялись.

Мы с Колей стояли, точно в глупой детской игре и не могли пошевелиться. Только сейчас я понял, как это глупо кидаться на вахтеров с волшебной палочкой, которую тебе только-только разрешили носить с собой. Я многое бы отдал, чтобы спрятать палочку обратно в карман, но магическое оцепенение не давало пошевелиться.

Вахтерша перехватила мой тревожный взгляд, подошла к нам, оглядела обоих со всех сторон, фыркнула, изъяла у меня палочку, покрутила ее в руках:

– Знатная вещица. А вот еще вопрос: в каком вы Круге, господа? – и вахтерша хлопнула в ладоши. В тот же миг наши сумки, оставшиеся на улице, влетели с мостовой внутрь общежития. – Любопытно. Что-то ваши пожитки пивом провоняли. Может быть, вы вовсе не волшебники, а недоучки, недоросли и, к тому же, пропойцы?

– Слушай, ты чего пристал? Мы шли себе мирно, никого не трогали. Имеем право расслабиться после занятий. – сказал Симаков.

– Значит, угадал. Где двое или трое соберутся во имя мое, там и я присутствую незримо. Я, господь бог ваш, великий и непобедимый алкоголь. Что ж, умно. Гитлер тоже на пивных путчах поднимался. Но где же третий? Зря вы третьего не взяли. Мы живем в такое время, когда два юноши с пивом всегда кажутся подозрительными. Не понятно: то ли они террористы, то ли голубые.

– Сам такой. – проворчал Симаков. – Извращенец. Верка, блин, Сердючка. Колготки между ног не жмут? Мы уж тогда террористы.

– Это ты инквизитору расскажешь. – усмехнулся тот, кто был в личине старушки. – На дыбе. Хотя, какие из вас, прости господи, черносотенцы?

– Хватит умничать. – сказал я. – У нас в России инквизиция никогда никого не пытала средневековыми методами.

– Да ну? Вот вы первыми и будете. – А знаете почему? Нет? Я вам подскажу. Вот уже третий день Шадринск наводнен агентами спецслужб и Орденов. А в Европе дыбы в музеях еще стоят. Когда же вы, олухи царя небесного, научитесь быть осторожными? Положено вам иметь палочку или нет – не важно, главное не размахивать ей налево и направо.

Внезапно догадка осенила меня. Ну, конечно же, это же Сергей Александрович. Он ведь нас предупредил, что дежурит сегодня в общежитии. Наверное, он туда и шел из лицея, обогнал нас, пока мы у ларька рядились. Ему просто не хочется, чтобы его узнали. Мало приятного в том, чтобы быть жандармом для своих студентов.

А двойная личина – это круто. Кто знает, может за маской колдуна, скрыты и другие лики. А это – высший пилотаж. Я в одной-то личине как-то проходил полчаса – чуть не помер. В полимере чувствуешь себя, как в противогазе. А если надеть противогаз на противогаз – то и жить не захочется. С другой стороны – Сергей Александрович маг сильный, ему все ни по чем.

Вахтерша подошла к нам и протянула руку:

– Документы, господа. Подлинные.

У меня из сумки, у Коли из внутреннего кармана вылетели студенческие билеты и легли прямо в раскрытую ладонь стража порядка.

Но если это Сергей Александрович, зачем ему это? Или конспирация превыше всего? Или я опять усложнил элементарное, и не знал самого простого?

– Так. Василий Фернаго, Николай Симаков. Пятый Круг. Забавно. Насколько мне известно, палочки вам все-таки не разрешены. Опять же, Коля, что это ты без контрабанды разгуливаешь. Вот задержал я вас: Вася – герой, а ты так, подышать вышел. Из-за одного пива как-то не серьезно пропадать.

– А у меня мистический испуг. – огрызнулся Коля. – Во время нападения облажался, палочку и потерял. Решил с горя напиться и забыться, а бабушки-вахтерши, которые на самом деле мужики-колдуны, похоже, никогда наблюдателями не были. Им этого не понять.

– Как ты сказал? – засмеялся маг. – Облажался, палочку потерял. Да, я гляжу: Пятый Круг зубастый растет, за словом в карман не лезет.

Дверь скрипнула, и с улицы вошел Сергей Александрович. Лицо его было усталым, в руке он нес сумку:

– Что здесь происходит?

– Да вот, Сергей Александрович, облажавшиеся студенты. – сказала вахтерша. – У нас тут Вася старушкам грубит, палочки волшебные с собой носит, самодельные, кукурузные. А Коля – просто убитый горем герой, причем, наповал.

– И-е-ех! – покачал головой куратор. – Ну ладно, Фернаго, но ты-то, Симаков, ты как здесь оказался? Что ж вы меня так расстраиваете? Ладно. Пропусти их со мной. Они ко мне шли. Это я дал им палочку и…

– И пиво, но они его пролили. – участливо подсказала вахтерша, отдавая куратору мою волшебную палочку и наши студенческие билеты. – И, наверное, они у вас слегка задержатся, Сергей Александрович. Я правильно понял? – при этом переодетый вахтершей маг подмигнул Коле. – А ты говоришь: наблюдателями не были.

Вернулась способность двигаться.

– Ну, чего встали? – обернулся к нам Сергей Александрович. – Пошли уже.

Когда мы поднялись на третий этаж, куратор обернулся к нам:

– Значит так, ребята. Все не просто плохо, а хуже некуда. Вопрос о закрытии лицея – это семечки. В связи с убийством магистра к нам направлена официальная нота протеста. Наше счастье, что на нашей стороне в роли свидетеля вызвался выступить сам Белкин. – куратор помялся. – Кстати, Вася, на два слова.

Симаков поднялся на полпролета выше.

Сергей Александрович потер переносицу:

– Слушай, Фернаго, ты конечно, и сам догадался, но предупрежден, значит – вооружен.

– Вы это о чем?

– Ты же понимаешь, что Юрий Анатольевич хороший человек, и не стоит его расстраивать по пустякам. Все в городе знали о его приезде, но делали вид, что он инспектирует нас инкогнито. Это даже не обман, а элементарная вежливость. Не выдавай нас, Вася случайными расспросами, хорошо.

– Ладно, понял.

Мы догнали Симакова, и Сергей Александрович продолжил свою речь уже для нас обоих:

– Но пока страсти не утихли, особенно в эту ночь я бы посоветовал вам, ребята, за стены общаги не выходить. Здесь предприняты особые меры безопасности. Ну, с нашей «бабушкой» вы уже познакомились. Все здание оплетено огненными заклятиями. Любое несанкционированное вторжение кончится для нарушителя весьма плачевно. Пришлось активировать огненную защиту. Разбужены все стражи и фантомы. Кто бы в общежитие не сунулся, ему не пройти незамеченным, будь это сам Великий Инквизитор. Сегодня для вас это самое безопасное место.

– Мне будут мстить? – спросил я куратора. – Только честно?

– Не знаю, Вася. Но именно сегодня такая ночь, когда любое убийство в суматохе удобно выставить как несчастный случай. Поэтому за добавкой не ходить. Если вам не хватит пива, найдете меня в 306 комнате. Если меня не окажется на месте, спуститесь к бабушке-вахтерше, но больше не грубите ей. Пожилые люди, как вы уже убедились, любят послушных мальчиков.

– Хотите сказать, что ваш охранник еще и спиртным банчит? Контрабандно? – усмехнулся я.

– Что? – Сергей Александрович поднял на меня непонимающие глаза. – Нет. Но он умеет обращать воду в вино. Занятный дар для убежденного трезвенника. Да, чуть не забыл. – куратор взмахнул правой рукой, одним движением рисуя руническую надпись в воздухе, которая материализовалась снежным инеем.

Куратор дунул на надпись. Руны поплыли на наши сумки, и пропали, как дым.

Я почувствовал, что сумка потяжелела.

– А палочку вернуть? – напомнил я куратору.

– Ну, ты, Вася, совсем обнаглел! Тебе и пиво, и палочку. А хохотать по-заячьи не будешь?

– Сергей Александрович, это я подбил его. – сказал Коля. – У меня проблемы в личной жизни. Ну и вот так получилось.

– Ты еще скажи, что вы вместе палочки мастерите. Открыли преступный синдикат по изготовлению магических принадлежностей. Один из леса бревна возит, другой строгает. А, кстати, кто вам ее освящал. Истинный обряд в учебниках не найти. Он передается только устно. Кто с вами в сговоре?

Я порылся в сумке и достал разрешение Белкина и пропуск в общагу, подписанный Даниилом Нектарьевичем.

– Что ты мне суешь? – возмутился Сергей Александрович. – Очередную филькину грамоту? После твоей изумительной защиты курсовой я жду от тебя виртуозной подделки, Вася, а не топорной работы.

– Вы только что спасли нас от отчисления. Спасибо вам, Сергей Александрович. Я добро помню, но, может быть, вы все-таки прочитаете?

Куратор недоверчиво покосился на нас:

– Только без глупостей, Вася, ладно? Не надо вот этих фейерверков и хлопушек.

– Я ни о чем таком и не думал.

– Конечно. – согласился Сергей Александрович. – Я больше чем уверен, что пару минут назад ты и на бабушку с палочкой не собирался нападать.

– Простите.

Куратор лишь махнул рукой, и взял мои документы. С минуту он покачивался с носка на пятку, задумчиво свербя глазами давно прочитанный текст:

– Знаешь, Фернаго, я много слышал о твоих талантах. Но ежедневно вижу только один: умение наскрести себе неприятностей там, где их, в принципе, быть не может.

– Приключений на задницу. – поправил Симаков, и мы оба с ним засмеялись.

– Извини, Вася. – куратор достал из кармана сотовый телефон. – Документы настоящие. Но звонок я сделать должен. Ты не оставил мне выбора.

Мы с Колей замолчали.

– Даниил Нектарьевич, простите, если не вовремя. Пришлось задержать на вахте Васю Фернаго. Он предъявил пропуск, подписанный сегодня. Вы же выписывали сегодня пропуск в общежитие?

Я только покачал головой. Странно, но куратор прав: я именно наскребаю себе неприятности, это не они находят меня, а я сам гоняюсь за ними. Но даже в такой щекотливой ситуации Сергей Александрович так ставит вопрос, что не оставляет инквизитору выбора. Ведь «нет» сейчас может сказать либо педант, либо дурак, либо подлец.

– И еще. У Васи из кармана выпала волшебная палочка. Он предъявил разрешение, подписанное Белкиным. Нужно бы прояснить эту ситуацию, Даниил Нектарьевич.

Что сказал инквизитор, мы не слышали, но Сергей Александрович вдруг улыбнулся и отдал мне и бумаги, и палочку:

– Ну что ж, забирай, но впредь думай, где и против кого используешь магическое оружие. Не будь ты лицеистом, как только бы кинулся с палочкой на нашу почтенную вахтершу, в тот миг копыта бы и откинул. У нас в коридоре считывающее устройство есть, но не все о нем знают. Мой человек еще до того, как вы вошли, уже знал, что вы наши наблюдатели и потому обращался с вами мягко, педагогически. Эх ты, Гарри Поттер.

Куратор отвернулся и ушел.

Я стоял, как громом пораженный. Это я – Поттер? Это он мне? Если кто-то считает подобное сравнение лестным, то это его дело, а меня это просто взбесило.

Симаков пошел вперед. Я мотнул головой, пытаясь сбросить обиду, и отправился следом.

«Да как ему такое в голову могло придти? Ничего себе: сравнить меня, такого розового и пушистого, с каким-то вымышленным персонажем из рождественской сказки, разросшейся в дурацкий сериал. И потом – Поттер – это же мальчишка, а я – юноша, да я давно уже совершеннолетний. Волшебной школы в Лондоне не существует, а наш лицей вот он – не под землей, не на Баюн-острове. Он реален. Сюда не ездят на волшебных экспрессах, а добираются в переполненных электричках, навеки пропитавшихся запахами пота и пива. Вместо единорогов у нас обычные автобусы, которые вечно задерживаются и прыгают на всех ухабах. И вместо замка у нас обычное здание, построенное людьми и без всякой магии. И лестницы у нас не двигаются, и книги у нас не кусаются, и картины не шевелятся.

И, вообще! Он бы меня еще с сыном Антона Городецкого сравнил! Это было бы еще унизительнее. Вот уж был бы для меня и ночной, и дневной, и сумеречный, в общем: вечный позор».

Мы молча поднимались на пятый этаж. К своим девчонкам. В смысле, к однокругницам.

Нет, ну надо же! Взять вот так и поставить меня на одну доску с удачливым лентяем. Вот если разобраться, то этому Поттеру все досталось просто так. Он ведь даже не старался делать вид, что прилагает хоть какие-то усилия. А ведь «позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех»[1]. А то еще был другой пример уже российского кинематографа. «Индиго» называется. Типа собрались дети-индиго и развлекаются, кто как может. А маньяки ищут самого могущественного из них, который возглавит всех индиго и поведет их за собой. Чушь беспросветная.

Настоящего индиго нельзя обмануть. Они не знают, они просто чувствуют, и когда им врут, и когда им грозит опасность. Но кровь носом у них не идет, сознание они не теряют, а просто знают что-то или не знают; а все прочие дешевые голливудские трюки среди них не является даже предметом разговоров. Они вовсе не неврастеники и не сидят на крышах у костров. Они не прыгают вниз с высоток, потому что их заставили предать друзей, но стараются все исправить. Они не боятся по вечерам и не зарабатывают деньги на игровых автоматах. Их образ мысли ближе к будущим магам.

Собственно взрослые не знают ни индиго, не феноменальных детей, ни нас, мистиков по своей внутренней сути, и потому они подсовывают миру собирательный, и в целом, верный образ современной молодежи, но настоящих индиго среди этих типажей нет.

Там собрались Бэтманы, люди-пауки и прочие супергерои из американских комиксов.

Но даже мы, наблюдатели настоящего магического лицея – другие. Мы обычные люди. Мы любим и ненавидим. Мы полжизни учимся, чтобы взлететь при помощи мысли хотя бы перед смертью. Мы пытаемся улучшить мир, но у нас это, обычно, не получается. Мы бьемся за свои идеалы, а не гоняемся в сумраке своего сознания за собственными грехами.

Я уже не говорю об настоящих индиго, которым способность к истинной, а не книжной магии дарована с момента рождения!

Мы постучались к Таньке. И сразу же попали в «рассадник». Девчонки всего Круга собрались здесь и держали свой женский совет. С первого взгляда повестка дня была ясной. Конечно, они всполошились из-за нападения, и кудахтали сейчас, точно куры, увидавшие крадущуюся к ним лису.

Здесь была и Лариса. Она явно обрадовалась моему появлению и помахала мне рукой.

– А вы что скажете, звезды круга? – здесь явно верховодила всем Танька.

– Да, да, мы звезды русского шансона. Бедные, разнесчастные дети лейтенанта Михаила Круга. Такая вот выпала нам тяжелая доля. Вы не смотрите, что мы пока худые, мы в папу пойдем. У нас морда лица скоро в объектив камеры не влезет. – мрачно пророчествовал Симаков.

– А ты что скажешь, Вася? Говорят, ты с Белкиным по ручке здоровался? – вмешалась в разговор Вера. – Не из-за тебя ли, часом этот сыр-бор?

– Да вы чего? Совсем от страха мозги растеряли? Как из-за наблюдателя может произойти магическое вторжение и нападение?

– Опля. – сказала Таня. – Вот вы и прокололись. Ведь еще никто не говорил о нападении. Вас обоих здесь не было, когда нам об этом сообщил Марк Захарович. Значит, вы сами были там и все видели!

Девочки впились в нас глазами не хуже фурий:

– А ну, признавайтесь, из-за чего вся эта дребедень?

– Знаешь, – сказал мне Симаков, – кажется, нам сегодня не расслабиться. Звезды небесные к нам явно не благосклонны.

– О, да. – мне уже стало просто смешно. – Это все из-за нас. Солнце всходит и заходит по веленью моему. Даже курица несется по веленью моему. А сегодня казус вышел. Враждебные Ордена решили изменить мировой порядок. Они антинаучно, то есть совсем не по моему велению, и даже не с моего согласия, решили отобрать у меня великий научный артефакт. Кстати, Коля достань мне волшебного зелья, а то если не смочить горла, то я так и упаду здесь и начну корчиться от жажды, а потом умру в муках, и унесу в могилу свой страшный секрет.

Симаков достал бутылку и ловко открыл ее чайной ложкой, одиноко лежавшей на столе.

– Алкаши. – махнула рукой Танька.

Это означало, что нам разрешили остаться.

– Кого еще мучит жажда? – спросил Коля. – Налетай, пока все не прокисло. Уксус, он даже на халяву, противный.

Девчонки покосились на Таньку.

– Чего уставились? – возмутилась Таня. – Пора уже своим умом жить. А я так возьму бутылочку, да послушаю весь этот треп. Все едино, до завтрашнего дня из общаги лучше нос не высовывать.

Все расселись вокруг стола. Мест не хватило. Кое-кто отодвинулся на кроватях к самой стене, убирая ноги под себя. Получилось, что мы расселись в два ряда. Я прыгнул с бутылкой на подоконник.

Вера со Светой быстро накрывали на стол, уж что бог послал. Не весть что, но для пива и закуска не нужна. А у них тут оказалась трехлитровая банка соленых огурцов, да две сковородки жареной картошки. Девочки-то дебаты свои только начали. До ужина еще не добрались, а тут мы – гости незваные, но очень кстати. Ну и венчал все это спасенный куратором «Туборг».

– Бедные студенты. – покачала головой Лариса.

– Может и не бедные, но лошадей шампанским не моем. – проворчал Коля.

Я хотел переспросить, на что это Симаков намекает, но потом просто махнул рукой. Пусть себе умничает. Сейчасэто может стать спасительным кругом.

– Ну, и где геройская сага о том, как Василий Фернаго и Николай Симаков мир спасали? – усмехнулась Таня, подавая Коле открывашку. – Где тост за милых дам? Нет, явно ваш папа деликатней сыночков.

– Вечно нас сравнивают! – вздохнул Коля, раздавая открытые бутылки по кругу. – Слышь, Вась, ты как знаешь, а я возьму себе псевдоним. Скажем, назовусь Симаковым, заплачу налоги, и буду жить спокойно, на улице под мостом.

Я сделал большой глоток. В голове сразу зашумело. Это, наверное, потому что я ночью почти не спал, да днем почти не ел. Обычно я сразу не пьянею.

– Сагу, говорите? Да легко. – я поставил рядом с собой бутылку. – А радужные хозяйки разрешат угоститься корочкой хлеба, а то так кушать хочется, что переночевать негде.

– Три корочки хлеба! – торжественно прокричала Лариса и действительно тут же принесла на тарелке три корки.

– Не дали умереть голодной смертью! – хмыкнул я и откусил. – В общем, дело было так. Сижу я на паре и вдруг: что такое? Осенило!

– Как ты из окошка сиганул, мы видели. – сказала Таня. – Только не понятно: какая муха тебя укусила?

– Ну, как же, неужели вы не видели, как из матрицы выскочили люди в черном и хотели отобрать у меня э-э-э…

– Величайший артефакт всех времен и народов. – пришел на выручку Коля, ляпнувший, первое, что пришло в голову, но угодивший почти в точку. – Грааль, сотворенный не плотником, а серафимами и доступный лишь Васе, ибо он, Фернаго, последний из великих посвященных, который все еще слышит Музыку Сфер.

– Точно. – сказал я. – Вражеские шпионы из Ордена Синей Розы разнюхали о моем предназначении, и захотели выкрасть древнейший артефакт.

– Синей Розы, говоришь. – засмеялась Таня. – Вы хорошо с Симаковым спелись. Ну, если вы с утра пиво пьете аки воду, то скоро появятся Ордена Зеленой Розы, Розы с Мороза, ну и так далее.

– Ой, да можете не верить. – усмехнулся я. – Бог свидетель: не вру, ну, может, приукрашиваю в деталях.

– Художник. – сказала Танька. – Ладно, сочиняй дальше. У тебя это не плохо получается. Но в следующий раз, когда тебе захочется мир спасти или из окна выпрыгнуть, ты найди другое время, а не лекции, ладно? А то и ты, и сработавшая сигнализация, нервы всем нам подпортили.

– Так вы не видели колдунов и автоматчиков со свастикой на рукаве, которые явились за мной, чтобы утащить в свой проклятый замок Вольфенштайн, и создать из меня непобедимого монстра для четвертого рейха?

– Знаешь, Вася, если и делать из кого воина, то явно не из тебя. Как-то ты комплекцией не вышел. – хмыкнула Вера. – И, потом, Вольфенштайм, – это для широких масс, байка для народа. Фашистская мифология вовсе не так примитивна, какой ее хотят нам представить. Был у Геринга замок и поинтереснее. Он стрелой указывал на восток. Не припоминаешь такой? Именно там нашли останки всех Великих Посвященных. Не боялась нацистская верхушка смерти. Они были уверены, что родятся снова. Это мы их выставили слабыми, сумасшедшими трусами. А сами они твердо знали, что возрождение мира начнется в России. Они ненавидели не нас, не славян, а ту святость, которая вместе с православием поселилась на нашей земле, они мечтали стереть последние воспоминания о Византии. Так что неувязочка получается. Не стали бы немцы делать непобедимого бойца из лица с такой откровенно неарийской внешностью.

– Это я снаружи такой невзрачный, а внутри – я высокий, голубоглазый с вьющимися золотыми кудрями. Но истинная моя сила – в другом. – сказал я.

Девчонки захохотали:

– Кощей ты наш, доморощенный. Кажется, ни в чем у тебя силы нет.

– Да чего вы? – возмутился Симаков. – Вы о чем подумали? Все великие маги перед любым важным обрядом воздерживалисьи от еды, и от плотских утех. В языке, и только в нем, его сила. Не в волосах, не в бороде, не в ногтях.

– Ага. – поддакнула Лариса. – Знаем, в эзоповом. А ну как напоим вас, да язычки-то укоротим?

– Мило. – усмехнулся Симаков. – Чувствуется хватка настоящей ведьмы.

– Эх вы, а еще будущие волшебники! – покачал я головой, и снова приложился к бутылке. – Где ваш полет фантазии? Где вера в чудесное? Магия – она в душе, а не в языке или ногтях. Даже если вы сожрете мое сердце, вы не сможете стать такими же, как я. Эх вы, неандертальцы, скучно с вами. Уйду я от вас.

– Ладно, давай, не отвлекайся от темы. – сказала Лариса. – Ври дальше. Ну не видели мы фашистов и магистров из Ордена Синей Розы, так что же? Мы и чертей зеленых только в сказках встречали. Но мы знаем, что злые они и коварные, и черти, и магистры, и фашисты. Они такие подлые, что даже бессмертный сказочник в одиночку против них не устоит.

– Верно подмечено. – Симаков поднял палец вверх.

Под потолком возникло свечение, превращающееся в розовый, крутящийся волчком туман. И вдруг из этого тумана, словно из расколовшегося яйца, выскочила розовая птица. Размером она была со свиристеля, с таким же хохолком на голове, только хвост у нее был необычайно длинный, похожий на павлиний.

– Ты умеешь их призывать? – Танька впервые за этот год была явно поражена.

Остальные девчонки тоже заворожено следили за тем, как летает вокруг лампочки птица счастья.

Сам Симаков показался мне растерянным и смущенным. На мгновение мне показалось, что он хотел сотворить совершенно иной фокус. Кажется, он что-то перепутал, но сознаться в этом не мог.

– Нужно ей окно открыть. – сказала Лариса. – Ну-ка, сказочник, Ганс Христиан Фернаго, подвинься.

Я схватил Лариску за талию и усмехнулся:

– Попробуй, сдвинь такую громадину.

Не знаю, что сделала Лариска, но через секунду я обескуражено сидел на полу.

Девчонки захохотали:

– Вася, а твой великий артефакт, похоже, дюзгнули! Глядите из кого фашисты позорные собирались сверхчеловека лепить!

– «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда»![2] – усмехнулась Лариса, отодвигая щеколду.

Какая-то тень догадки мелькнула в голове подобно стреле. Стихи. Они как-то связаны с Лариской. Поэзия – вид магии. Но это не все. Не хватало еще какой-то связки. Что-то было на виду, но я не мог понять что именно. Я знал только одно: стихи и неприятности в последнее время идут рука об руку.

– Не открывай! – я вдруг опомнился. – Не открывай окно.

– Ты чего? – Лариса дернула ручку на себя, и я макушкой почувствовал поток холодного осеннего ветра.

– Ларка, закрой! – закричал уже и Симаков. – Она же вылетит!

– Вот именно. – пожала плечами Лариска. – Не зачем мучить божью тварь.

Я вскочил на ноги, оттолкнул Лариску. Волшебная птица летела прямо на меня.

– Хватай ее, Вася! Хватай! – закричал побледневший Коля.

Бог мой, я впервые в жизни видел птицу счастья, она летела мимо меня, и только я мог задержать ее, не дать ей погибнуть. Они же все просто не знают, что общага опутана огненными заклятиями, точно паутиной. Ни одному живому существу не выйти, не зайти. А настоящую бабушку-вахтершу на дверях затем и сменили, чтобы опытный маг в минуту опасности мог замкнуть нас в этом огненном кольце от шпионов и лазутчиков.

Я прыгнул, схватил птицу, но она оказалась верткой. Ее перья скользнули у меня между пальцев. Секунда – и птицу не спасти. Я сомкнул, сжал кулак мертвой хваткой.

И в тот же миг раздался пронзительный клекот. Птица вырвалась из моей руки, метнулась в окно и вспыхнула. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что произошло за спиной.

Все в комнате выглядели растерянно и подавленно. Я сжимал в руке перо.

Лариса обиженно поднималась на ноги.

И вдруг я спиной почувствовал опасность. Со стороны окна что-то летело на меня. Птица пылала, разорвав защиту, а в эту брешь кто-то проник.

Я уже понял, что это нападение, и что птица нужна была, чтобы на мгновение разорвать огненное кольцо заклятий. Выходит, меня предал Симаков. Что от него еще ожидать?

Правда, может быть, он взмахнул рукой, а кто-то более могущественный остановил его волшебство и подменил своим? Ведь в первое мгновение Коля сам был ошарашен появлением птицы. Впрочем, все это могло быть игрой.

Я падал вниз, на руки, подминая так и не поднявшуюся Ларису. Но, видимо, не так быстро, как надо было, потому что ощутил толчок в спину. Удар был сильным, точно в окно влетел десантник и припечатал мне подошвами своих ботинок.

– Васька, ну ты, вообще! – возмутилась подо мной Лариска. – Слезь, дышать нечем!

Я мигом вспомнил, как меня прикрыл телом Нектарьевич и тот миг, когда страх бьется где-то в висках, горло пересыхает, а в легких вдруг не хватает воздуха.

Я молча откатился в сторону.

Бабах. Подле нас с Ларкой приземлился человек. Я этого не видел, но почувствовал.

– Всем стоять. Не прикасаться к палочкам и амулетам. Это не игра.

Я ощутил, как среди девчонок прокатилась осязаемая волна страха. Похоже, у нападавшего в руках был вполне весомый аргумент, что-то вроде «Калашникова».

– Никто не пострадает. – сказал нападавший. – Не нужно паники и звонков. Один из ваших наблюдателей взял нашу вещь. Нам нужно ее вернуть. Мы не собираемся никого наказывать, писать жалобы Великому Инквизитору или инспектору. Не в ваших интересах привлекать к нам внимание администрации. Иначе всплывет и то, что среди вас есть вор. Если мы договоримся и получим свое, то исчезнем из вашей жизни, как дурной сон. Что скажете?

– Мило. – сказала Танька. – Ее голос даже не дрогнул. Похоже, она совсем не испугалась. – А, главное, как трогательно. Добрые маги прыгают в окошки и легко жертвуют жизнью какой-то там птички. Им нужна безделушка. А как на счет свидетелей? Что, нынче вы их не убираете? Великий Инквизитор найдет вас в любом случае. Он умеет считывать информацию с сетчатки глаза мертвого человека. У вас есть лишь один путь: сжечь всех. Но самое смешное, что у нас здесь из артефактов и нет ничего.

Я встал, помог подняться Ларисе, и посмотрел на пришельца. Маг был светловолосым. Он был красив. Лицо его было треугольным, уши слегка заострены, как у эльфов, глаза были ярко зелеными и чуточку раскосыми. Это было именно мило, а не безобразно. А еще маг картавил, произнося «р» в нос, на французский манер.

Нет, не был этот засланец тупым воином. И оружия у него не было, если не считать посох с переплетающимися змеями на набалдашнике. Мы с Лариской попятились и уперлись в чьи-то ноги.

– А вы, ребята, извините, я не мог знать, что вы находитесь у окна. – это маг сказал нам с Лариской и по его пристальному взгляду я мгновенно понял, что этот человек знал все об амулете, и сам он мог легко без него обойтись. Что-то тут было не так. Во-первых, он был слишком молод, чтобы управляться с посохом Посвященного Третьей Ступени.

Стоп. Ну, конечно же! Таня права. В сетчатках наших глаз останется этот изящный красавчик, а на самом деле это может быть кто угодно. Полимерная маска творит чудеса. Враги не бывают глупыми.

Вернее, бог каждому посылает друзей и неприятелей с равным уровнем интеллекта, чтобы всем не было скучно. Всегда проигрывать, так же, как и всегда выигрывать – совершенно не интересно.

Перед нами был маг, но более старый, нежели мы видели. Что ж, это простейшие меры безопасности. И ведь не прощупать его, не узнать, кто же это на самом деле! Его посох – его хранитель.

– Ладно. – сказал я. – Есть у нас один артефакт. Он непобедим. Скажу честно, совладать с ним может только русский. А всякие там изнеженные европейцы и откормленные американцы не только не смогут извлечь из него силу или хотя бы пользу, но еще к тому же сами станут рабами нашего артефакта.

– Ребята. Давайте без шуток. Мы знаем, что нашу вещь взял наблюдатель Пятого Круга. – И маг вдруг показал на меня пальцем. – Это ты, Василий Фернаго. Не вынуждай меня применить силу.

Маг сделал шаг навстречу, и я ощутил его дыхание на своей щеке:

– Вася, отдай амулет. Тот, кто дал его тебе поносить, был не прав. Он не имеет права прятать его от мира. Мы все устроим. Эта история не всплывет.

– Таня, будь другом, я знаю, у тебя всегда есть немного нашего артефакта. Нужно выпить с другом из Ордена Синей Розы за победу.

– Чего? – растерялась Таня. – За нашу победу выпить… артефакт?!

– О, величайшие посвященные в тайны тайн, бейте себя в грудь, рвите рубахи, на лапотной Руси зарегистрировано появление национального отечественного Артефакта. Горе, горе Толкиену и Льюису! Не могли они собраться за одним столом, не было у них такого мощного, объединяющего Артефакта! Англичане так и не догадались, откуда берутся хоббиты, волшебные шкафы и демоны. Наша скифская Гиперборея надвигается на культурный мир Европы! – я решил потянуть время. Мы с Симаковым понимали, что внизу уже известно о вторжении; что из 306 комнаты уже бежит на помощь Сергей Александрович. Липовая вахтерша уже созывает учителей и дозорных.

Этот умник зашел в общагу, но теперь он из нее не выйдет!

– Ну-ну. – усмехнулся маг и вдруг резко взмахнул рукой.

Видимо, кто-то попытался сбежать. Но был остановлен тем же замораживающим лучом, что использовали против нас на вахте.

Я сделал вид, будто ничего не произошло:

– Это на Западе фантазия европейцев дальше волшебных колец, говорящих мечей и Святого Грааля – не распространяется. Правда, в роли Артефакта может оказаться и тайное имя героя или Стихии. Но это – традиции мистики и волшебства.

– Але, Вася! – маг смеялся надо мной. – Ты не на трибуне.

Но меня несло, и остановиться я не мог. Конечно, это был самый обычный приступ словесного недержания. И случился он от избытка неприятностей, свалившихся за последние сутки на мою голову. Да к тому же, я слегка опьянел. Я видел, насколько опасна ситуация, но страха больше не было. Я просто устал бояться:

– У нас один Артефакт от предков остался. И нам не страшно, если наш артефакт захватит какой-нибудь неназываемый Враг, или просто адепт Ордена Синей Розы, а только – обидно. А ежели проклятый враг нашим артефактом воспользуется, дабы нас покорить, то ничего у него не получится: кишка тонка, желудок слаб. Не сможет Повелитель всяких там гоблинов правильно использовать наш магический предмет. Тут ведь сноровка нужна, привыкание, упорство, если хотите. Опять же: русский национальный артефакт бесконечен, демократичен и одновременно находится везде, точно бог. Всевластие просто так не дается, к нему требуется приобщиться. И почитание Русского национального Артефакта – залог непременного успеха. Это я вам точно говорю. Средство проверенное, многоразовое, длительного, так сказать, хранения и использования. Да, наш Артефакт – это и амулет, и талисман, и ворота в иные миры, и власть над душами. Практически – безграничная власть, вот что есть Русский Артефакт.

– Похоже, у Васи совсем крышу снесло. – тихо сказала Вера. – Эй, мужик, отдадим мы тебе твою хрень, ты только сними с Васи то, что на него накинул.

Ага, значит, все подумали, что это я в приступе агонии разговорился. Что ж, это даже забавно:

– Наш артефакт – он подороже и чаши Грааля, и Копья судьбы, и амулета Януса будет. Русский Артефакт – это одновременное сочетание несовместимых стихий огня и воды – Живая и Мертвая вода в одном флаконе. А попросту: водка. Трепетное отношение к водке давно стало мерой дилеммы: наш – не наш. Сидение за бутылкой стало тайнодействием, священным мистическим обрядом.

– Хватит юродствовать. – от удара я отлетел к кровати и стукнулся затылком о чью-то ногу. – Я уже вижу, что амулета у тебя нет. И нечего тут из себя патриота корчить. Славянофил хренов. И, кстати, тем, кто не в курсе, ваши профессора вовсе не спешат на помощь, потому что они даже не подозревают о нарушении целостности защиты. И, знаешь, Вася, в целом, ты мне даже понравился. Я понял, почему выбор был остановлен на тебе. Только говоришь ты много.

Я встал. Все напряглись. Кое-кто прикрыл глаза от страха. Они все, кажется, всерьез подумали, что я сейчас кинусь на Посвященного, как минимум, Третьей Ступени? Но я не самоубийца.

– Дошло, гофмейстер Ордена Тупоголовых? – я демонстративно скрестил руки на груди. Пусть думает, что я испугался, почувствовал вину, и начал защищаться. А вдруг он прав не во всем, и о вторжении, все-таки, знают?

– Может нам просто разойтись с миром? – предложил Симаков. – Нет, ну, в самом деле? Что мы видели? Чужой облик некоего абстрактного молодого мага с посохом. Может быть, и посох – имитация. Может быть, вы Посвященный Первой ступени, или под прикрытием своих ребят. Не из живых, не из мертвых из нас не извлечь информации о том кто именно здесь был. И раз у Васи ничего не оказалось, то…

– А кто сказал, что у Васи ничего не оказалось? – это вдруг заговорила Лариса. – Весь этот переполох вызван вовсе не каким-то там амулетом, правда, Вася?

Симаков покрутил пальцем у виска.

Танька присвистнула.

– Ну, ты, блин, даешь. – прошептала Вера.

– Что уставились, недомерки? – это была какая-то другая Лариса. В нее словно бес вселился. – Ну конечно, вам же о пророчествах не ведомо. Маленькие вы еще, сопливые. Но, знаете, ребятки, этот год не потерян мной даром. Да, мы нашли ключ к могуществу. Игры с амулетами – это декорации. Даниил Нектарьевич хороший учитель, но слишком уж он сентиментален. Он не выделил меня среди вас по единственной причине, по той же самой, по которой плакал над могилой Волошина. Он слишком поздно спохватился. Его озарило лишь в тот момент, когда на защите курсовой работы был непроизвольно вызван баорг. Верно, Фернаго?

– Ты не Лариса! – я хотел попятиться, но почувствовал, что застыл, как и все, в комнате.

Господи, что это в нее вселилось?

– Ладно, игры кончились. О том, кто ты такой, Вася, я тоже догадалась только сегодня. А то мы бы с тобой давно уже просто отправились в романтическое путешествие. Нужно же когда-то лишаться девственности во всех смыслах этого слова. Пора взрослеть, Фернаго.

Я очень хотел обтереть губы. Надо же, а я с ней целовался! Я едва сдерживал себя, когда мы однажды были вдвоем в комнате. Она не Лариса. В Круге никогда не было девочки Ларисы, а жила в ее теле какая-нибудь Вещица или просто ведьма. А настоящая Лариса, наверняка, умерла год назад, еще до поступления в лицей.

Вот тебе, Фернаго, и выбор между белой и черной дамой! Вот тебе и путь пешки по шахматному полю! Это надо же так вляпаться. Влюбиться одновременно в двух, и ни одна из них не оказалась нормальным человеком. Может быть, я тоже аномален? Может быть, это я не человек? Вон, Симаков болен ликантропией. В нем две сущности. А кто я?

Зато теперь стало ясно, кто вызвал птицу счастья.

Одно только глупо: незачем Ларисе было рассказывать все это перед Кругом. Она одним ударом растоптала, унизила меня, мои чувства к ней, моего учителя. Зачем? Наверное, она хочет меня спровоцировать.

Да, я понял. Все маги и колдуны вдруг узнали о появлении в каком-то задрипанном Шадринске настоящего баорга. И все слетелись на его запах. Нектарьевич пытался отвести от меня пристальный взгляд ищеек, но не смог. Лазутчики были рядом, враг был так близко, что невозможно себе это было представить.

Конечно, я – ключ. Они прекрасно понимают, что я молод и вспыльчив. Одного баорга Нектарьевич уничтожит. И двух, и трех.

Но когда придет армия из сотен этих чудовищ – не устоит вся система. Вот оно – настоящее всевластие. Нужно только заставить меня злиться и армия монстров явится в наш мир.

Но неужели баоргами можно управлять и манипулировать?

Да, они все правы. Каждое слово, каждый шаг просчитывался в чьей-то гениальной голове. Они знали меня лучше, чем я сам себя. Лариса снабжала их сведениями о моих привычках и поступках. Они знали все линии моей жизни, у них, наверняка были образцы моего почерка и фотографии моих зрачков. Возможно, у них собраны досье на каждого нашего наблюдателя.

– Слушай, Лариса, или кто ты на самом деле. Пророчество обо мне или об оружии?

– Вот, молодец, Фернаго, соображаешь. Мы в тебе не ошиблись. А ведь твой дар мог обнаружиться у любого из твоих приятелей или врагов. Подумай, тебе бог просто дал силу. Ни за что. Вот Толик Круглов – своими сказками он однажды прославится, но он умеет только выдумывать. Или Валера Безродный – он обязательно станет профессором, а позднее и гофмейстером. Он возьмет свое упорным трудом. Он будет учиться и учиться, пока однажды не поймет, что жизнь уже прошла. Николай Симаков был бы идеальным носителем дара. Он интереснее тебя, Вася, он талантливее. Он много страдал. А ты, Фернаго, просто пришел в наш мир с широко раскрытыми глазами и, ничего не делая, получил все. Считаешь, это справедливо?

Где же Сергей Александрович, где же этот охранник в маске толстой вахтерши? Почему никто не спешит на помощь? Может быть, нас всех используют в роли живца?

– Ладно, Вася. – Лариска усмехнулась и направилась к окну. – Мы даем тебе право выбора. Ты сумел сдержаться и не кинулся в драку. Похвально, но та смесь ярости и обиды, которая бурлит сейчас в тебе, в будущем очень нам пригодится, а вот лицею она принесет только вред. Вася, ну что ты цепляешься за этих неудачников? Ты думаешь, лет через десять, о тебе вспомнит Женька или Андрей? Нет, они к тому времени уедут в Москву и займут престижные посты. А ты останешься гнить здесь. Я служу другому Ордену. Я для тебя сейчас просто Миледи какая-то, так ведь, Фернаго? О том, что вы с инквизитором любите одну… хм, девушку, известно всем. Но я моложе, Вася. Мое настоящее имя красивее. Она – Жизель, но я-то – Жозефина!

– Я не пойду с вами. – я сжал зубы, думая, что меня поволокут силой. – Я не предам Нектарьевича!

– Ты его уже предал. – усмехнулся маг. – Он не имеет права хранить амулет Януса, а ты сделал так, что твоему учителю пришлось признать, что амулет находился именно у него.

Маг тоже шагнул к окну. Я почувствовал, как онемение спало. Кровь побежала по венам. Кончики пальцев стало пощипывать.

– К тому же ты убийца, Вася. Ты убил нашего гофмейстера. По закону над тобой должен состояться суд. В твоем личном деле появится гриф «социально опасен». Тебя будут постоянно проверять на предмет занятий черной магией. А вот Симакову будет разрешено ставить любые опыты. Такой вот расклад.

– Ты, правда, убил? – девочки в испуге отшатнулись от меня. Видимо, к ним тоже вернулась возможность двигаться.

– Вася, а у нас – победитель получает все. – Лариса улыбнулась. Она ни в кого не превращалась. Она оставалась сама собой, той симпатичной девчонкой, с которой мы проучились вместе два Круга. Знаешь, как в Хронике Риддика. Ты убил гофмейстера. Мы тебя не осудим. Теперь ты наш гофмейстер.

– Чего? – я непроизвольно сделал шаг навстречу своим врагам.

– А того, Вася. – Лариса прыгнула на подоконник. – Я вовсе тебя не предавала. Орден хотел убить носителя дара. Гофмейстер не рассылал шпионов по всем учебным заведениям мира, он просто завербовал обычных студентов. Вот и все. Гофмейстер пытался тебя остановить. Он был хорошим психологом, он знал, что из тебя, в итоге, может вырасти новый, русский вариант Демьена. Это намного хуже, потому что Демьен – не человеческая сущность, а ты – динамически меняющаяся, ассимилирующаяся и даже мутирующая душа. Наш гофмейстер не понимал, что ты никогда не примешь одну сторону. Свет и тьма – это абстракции. Слабые служат идеям. Сильные сами становятся основателями новых вероучений. Я тоже не вещица и не ведьма. Я не добрая и не злая, а просто наблюдатель. И не моя вина в том, что мне срочно потребовались большие деньги. Родному государству плевать, выстою ли я или удавлюсь от безнадежности. Мне не оставили выбора. Я честно заслужила свой гонорар, и теперь продолжу свое образование в другом месте. Не в каком-то там Шадринске, а где захочу. Теперь денег хватит. Вот так все просто.

Все молчали.

– Я должна была тебя выдать, иначе они бы все равно обо всем догадались. Гофмейстер боялся, что ты сначала убьешь его, захватишь власть в Ордене, а потом развяжешь магическую войну. При таком положении дел, если бы я не сообщила о своих догадках сразу, тебя давно бы уже не было в живых. Но ты мне всегда был симпатичен. Именно поэтому между нами ничего и не было. Я знала, что рано или поздно, нам придется расстаться. Я не хотела наносить тебе лишних ран, Вася.

Верка охнула. Я спиной почувствовал, как девчонки многозначительно переглядываются.

– Это правда, Вася. – магистр с посохом сел на подоконник рядом с Ларисой. – Все знали о пророчестве. И гофмейстер хотел тебя убить до того, как ты первым нанесешь удар. Он опоздал. И, заметь, никто не собирался манипулировать тобой, заставлять вызывать чудовищ для покорения мира – это придумал ты сам. Кто может заставить тебя что-либо сделать, если ты, теоретически, могущественнее любого из нас?

– В общем, оставайся мальчик с нами, будешь нашим королем. – Лариса стояла на подоконнике, собираясь прыгать вниз.

Я знал, что она не умеет летать. Она ни в кого не превращалась, не трансформировалась. Крылья за ее спиной не появились. А, кроме того, сейчас не было птицы счастья, чтобы снова порвать огненную магическую стену. Это было настоящее самоубийство. Или спектакль. Не знаю.

Я не мог понять, зачем все это Лариса делает. Мне казалось, что она хочет мне что-то сказать, что это она, на самом деле, заложник, и всей своей глупой бравадой она дает мне шанс вырвать ее из лап злоумышленников.

«Вот и все! – мысль пронзила мой мозг, точно стрела. – Сейчас она сгорит, а этот чертов маг, свободно пролетит сквозь брешь. Ему всегда нужен смертник, который своим телом прокладывает ему дорогу. И, может быть, Лариса сейчас оговорила себя. И заставил ее это сделать эльфийский красавчик»?

Так хотелось в это верить. Принять такой расклад, конечно легче, чем согласиться, что тебя все предали, и целый год водили за нос.

Еще секунда и Лариска сгорит. А если бы это была Жизель? Что бы я сделал тогда? Жизнь за белую и черную даму? Как это пафосно и вульгарно! Глупо спасать того, кто тебя предал. Лариска сама во всем виновата.

Я не понял, когда принял решение. Я еще плыл в океане своих сомнений, но одновременно, с разбега, уже прыгнул в окно, хватая Лариску, отворачивая ее от огненной стены, загораживая ее своим телом.

Я ожидал, что вспыхнет моя спина, что я закричу, словно птица счастья, как следом за мной, сжимая в руках мои мгновенно обуглившиеся кости, выпадет и Лариска.

И моя смерть, может быть, даст Ларисе шанс. Мы оба не умеем летать, но переломанные кости срастаются. И, кроме того, маг не сможет последовать за нами. Ловушка захлопнется. Нектарьевич непременно найдет этого урода и уроет его. Моя смерть не будет напрасной! Баорги пусть останутся в своем аду! Никто не сможет больше меня разозлить. Никто и никогда!

В спину действительно что-то ударило. И я закричал больше от ужаса, чем от боли. Мне казалось, что в меня впечатался огромный кельтский крест, пылающий, точно вечный огонь. Значит, я был прав! Спасения для меня уже не будет!

Кажется, я заплакал. Не знаю, от напряжения ли, или от бессилия. В те мгновения мне было на это наплевать.

И вдруг я почувствовал, как моих губ коснулись Ларкины губы: «Спасибо». Это слово было похоже на шелест крыльев бабочки, на полет семечка одуванчика. Это было даже и не слово, а дуновение ветерка.

А потом пришла боль. Страшная, мучительная. Я понимал, что сгораю, что умру еще в воздухе, что я никогда уже не коснусь земли.

Но я знал, что не мог поступить иначе. Просто не мог, и все. Все мои мысли, вечное взвешивание всего на внутренних весах, не помешали мне совершить единственный поступок в своей жизни.

Я не злился на судьбу, я испытывал лишь боль, я весь превратился в крик. А еще я разжал пальцы, чтобы пламя, пожирающее меня, не перекинулось бы на Ларису.

Оставались последние мгновения жизни.

«Прости меня, бог». – это все, что я смог выдавить из себя. Не знаю, прокричал ли я эти слова, или они простучали в моем мозгу.

Это было уже не важно.

[1] «Позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех». Борис Пастернак

[2] «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда»! Анна Ахматова

Ловушка для ловца

Наверное, это были бы мои последние мгновения, но кому-то очень нужно было, чтобы я остался жить. Не знаю, кому выгодна моя жизнь: сумасшедшим магистрам, пытающимся свергнуть Великого Инквизитора, и развязать уже не грызню, а настоящую войну за магическую и реальную власть над миром; или демонам и уицраорам, использующих людей и их желания в сражениях друг с другом за сферы влияния. Не знаю, и знать не хочу.

Именно в те секунды я понял, в чем моя исключительность, и почему всем понадобился Вася Фернаго. И от этого мне стало очень горько и обидно.

Трудно принять, что для всего мира ты – лишь чемоданчик с красной кнопкой, нажав на которую можно призвать в мир силу, которая любого вознесет на престол не только земли, но и, пожалуй, всей галактики.

Я до последнего надеялся, что меня любят и ценят просто так, за то, что я – Вася, балагур и весельчак. Я думал, что у меня такая харизма, которая заставляет людей помнить меня десятилетиями. Я надеялся, что один мой вид несет людям радость. А оказалось, что для всех я был лишь опасной игрушкой.

Ради чего мне жить дальше, если Лариса флиртовала со мной, чтобы доносить о моих действиях? И это происходило до того, как весь мир узнал, что я могу вызывать баоргов. Теперь ко мне станут липнуть девушки, но в каждой из них я буду видеть шпиона.

Я легко мог себе представить романтический ужин с дамой, никогда не слышавшей о нашем лицее и не верящей в сверхъестественное. Но и это не спасло бы меня от шпионажа.

Я не был уверен, что даже Лариса действовала по своей воле. А человека, не входящего в мир магии вовсе не нужно предупреждать, что его используют в качестве носителя шпионских датчиков.

Я не могу и не хочу рыться в сумочке любимой девушки. Мне противно сканировать тело спящей, выискивая вживленные в нее веб-камеры. Я почему-то ни доли секунды не сомневался, что теперь все будет именно так.

Теперь, когда стоимость моей шкуры стремительно возросла, магистраты пойдут на все, чтобы заполучить секрет вызова баоргов. Им нужен не я, а эти твари. И еще им нужен рычаг для управления этими монстрами.

Да, это только индиго могли бы любить меня просто так, а маги не отстанут от меня до тех пор, пока не поймут, что нет никакого секрета, которому можно обучиться и им.

Самое страшное было в том, что, может быть, я даже не ключ в ад, а – дверь. Ключ – это сильный выплеск эмоций, причем совершенно не важно каких…

Боли в спине не было. Это могло означать, что меня вылечили, что я никуда не падал или, что спины у меня больше нет.

Несколько секунд я страшно боялся открыть глаза. Я не готов был увидеть себя парализованного в инвалидной коляске.

Я досчитал до десяти. Страх не улетучился. Более того, воображение рисовало жуткие картины. Всем нужны мои мысли и эмоции.

Вася Фернаго – это бесплатное и ненужное приложение к сверхмощному орудию тотального уничтожения. Из меня сделали голову профессора Доуля. Скорее – доцента Дауна.

Тело шмякнулось об асфальт всмятку. Быстренько башку отпластали, провода в кислотно-щелочные растворы кинули, замкнули их на рваной шее. И теперь я могу только думать. А радоваться жизни в полном объеме отныне будут другие.

С такими мыслями мне не магом нужно быть, а беллетристом. Или сценаристом…

Ну, все, шутки в сторону. Я посчитал до пяти и открыл глаза.

Первое, что я увидел, склонившуюся надо мной Жизель. Наверное, это был предсмертный бред. Ведь я падал с Ларисой. Жизель не может появляться как призрак. Она телесна. Она может принимать разные личины, но ей все равно нужно было прибежать к общаге. Она бы не успела.

И все-таки я был рад ее видеть.

– Что же ты, Вася, не воспользовался моим даром? – колдовские омуты глаз Жизели смотрели мне прямо в душу.

– Любовь и предательство – это человеческое. – что-то сипело у меня в груди. Похоже, это были мои предсмертные слова. Я попытался пошевелиться, двинуть головой или пальцами рук, но по-прежнему не ощущал собственного тела. – Когда магию смешивают с любовью или с ненавистью, всегда получается плачевный результат. Любовь сама по себе – высший вид естественной магии.

– Опять сам догадался? – глаза Жизели потеплели. – Ты не безнадежен, Вася. Скажи мне еще, только честно, я все пойму: ты спасал девушку, чтобы быть героем в ее глазах?

– Может быть, я… я… Я, наверное, был увлечен ей, и, возможно, даже любил. Не мог же я позволить ей умереть, чтобы выпустить нашего общего врага. Я просто хотел, чтобы она жила. Она ведь все сделала ради денег, нужных ей на перевод в другой лицей. Наверное.

– И ты до сих пор ее любишь? – в глазах Жизели мелькнуло нечто похожее на грусть.

Неужели это ревность? Зачем ей еще один поклонник-человек, если между нами никогда ничего не может быть? Странные существа женщины. А уж дочери Великого Полоза – вообще не постижимы.

– Не знаю, Жизель. После всего, что она сказала, наверное, нет.

– Зачем же ты ее спас?

Почему она изводит меня вопросами? Я умираю, мне нужно подумать о своей душе, пообщаться с богом.

Или не нужно? Или маги изначально прокляты?

Нет, не может быть. Отец не может ненавидеть своих детей.

А, может быть, перед самой смертью бог дает мне шанс поговорить именно с Жизелью, потому что она так много значит в моей жизни? Может быть, сейчас в ней воплотились все черты бога, такого, какого я себе представлял?

Женщины милосерднее мужчин. Или это всеобщее заблуждение?

Впрочем, какая разница. Я и Жизель – мы застряли где-то между протуберанцев времени. Похоже, я уже не жив, но еще и не мертв.

Я и она.

Белая и черная дама.

Правда, смешно.

Сотканная из чужих поэтических строк, буквально напичканная цитатами живая белая Ларка предавала меня в течение года.

А спасает черная дочь бескрылого дракона.

Добро в черной мантии и спасительное пушистое зло. Что-то я запутался.

И, потом, кто сказал, что Великий Полоз – зло? Ну, гигантский червяк, ну змеюка, так что с того? Что плохого он сделал людям? Кровавых жертвоприношений не требовал. Позволял сооружать шахты и забирать его сокровища. Еще не понятно, кто отпетые злодеи: они, живущие внизу, или мы, люди.

Может быть все, как раз, наоборот. Это мы, люди, несем зло, а они просто живут. И Жизель уже второй раз делает для меня то же, что я для Лариски. Она спасает меня от смерти.

Господи, ну до чего же я глуп! Все правильно. Жизель вытягивает меня с того света. Уж не знаю, как она это делает, и что ей это стоит. Неужели она мне симпатизирует? А как же Даниил Нектарьевич?

Жизель… Нет, ничего она для меня не значит. Я знаю ее без году неделю! И все же… Если она вытянет меня из лап смерти, я ей буду благодарен – и только. Любовь не покупается. А сам-то я что сделал, спасая Ларку? Только честно?

Не знаю. Не знаю!!!

– Так зачем ты спас девочку, Вася? Она тебя предала. Ты мог бы остаться на месте.

– Я не мог. Понимаешь, не мог. Между нами все кончено. И, думаю, разбитой чашки не склеить. Но по другому нельзя. Мы же люди.

Мне показалось, что Жизель облегченно вздохнула. Интересно, а могут ли они, вообще, любить, страдать, чувствовать уколы ревности? Почему бы и нет?

– Вот и я не могу допустить, чтобы ты вот так глупо погиб.

– А как не глупо?

Ответа не последовало.

Потом был удар, видимо о землю. И все пропало…

Очнулся я уже в кровати.

Вот теперь у меня было тело. Я чувствовал каждую его клеточку. Оно все пылало огнем. На мне, похоже, не было живого места, зато я мог двигаться.

Закусив нижнюю губу, чтобы приглушить боль, я приподнялся на локтях.

Я был в больнице. И не просто, а под капельницей. В вену по игле мне что-то вливали. Провода с лекарством меня особо не тревожили, но движения сковывали.

Напротив меня сидел старик в очках со сломанными душками, держащимися на резинке, которая шла вокруг его головы. Голь на выдумки хитра. Это вам не Гарри Поттер, склеивающий очки скотчем. У нас все жизненно. Поди, этот гений, пару лет назад выпил лишнего, сам на свои очки сел, выломил душки вместе с болтами. За крепежи резиночку завязал – и очки пилота готовы! А линзы толстенные. Их так просто не раздавить и не разбить.

– О, герой проснулся! – сказал очкарик и вздыбил рукой свои редкие кучерявые волосы. – Спаситель юных девиц, кхе-кхе. Что ж, уважаю. Не скажу, что одобряю. Я девиц не спасал, у меня с ними как-то все больше по-другому получалось. А сейчас – вообще никак.

– И давно я здесь? – я осторожно сел. Мышцы спины свела боль.

– В палате-то? Четвертые сутки. – объяснил разговорчивый мужичок. – Ты особо не выделывайся, а то нам обоим влетит за нарушение постельного режима. Меня, кстати, Федор зовут. Для своих – Федор Михайлович.

– Шутишь, да? – я покрутил головой налево, направо, пытаясь размять мышцы шеи.

– Ну отчего же? – мужик снял очки и протер линзы носовым платком сомнительной свежести. – Родители у меня малограмотные были. Про писателей ничего не знали. А назвали меня в честь деда. Так что все: чин чинарем. Комар носа не подточит.

– А меня зовут Вася. – я почувствовал, что шевелиться, и, вправду, начал рано. Ком тошноты подкатил к горлу. Да еще сразу захотелось в туалет.

– Василий Иванович? – обрадовался мужичок.

– Нет. Просто Вася. – я сглотнул, думая, как бы мне иглу из себя осторожно выдернуть. Все-таки тело слушалось неохотно, а порвать вену из-за того, что меня просто качнет в сторону или пальцы сведет – как-то глупо. Это только в фильмах очухиваешься в лазарете, вырываешь из себя десяток игл с капельницами и сразу ищешь обмундирование и гранатомет, потому что враги – уже за дверью.

– Жаль. – искренне вздохнул Федор. – Тут даже посмеяться не с кем. Медсестра красивая, но больно молодая. Ты ей, кстати, понравился. Девки, вообще, героев любят. У тебя, кстати, кто-нибудь есть?

– Слушай, Михайлович, ты ведь ходячий?

– Что, чефира хочешь дерябнуть, за знакомство? Я не против.

– Нет. Мне бы это, медсестру.

– Понимаю, понимаю. Дело молодое. Студент, так сказать, очнулся окончательно. Погоди. – мужик подмигнул и выскользнул за дверь.

Через минуту в палату зашла молоденькая девочка, то ли вчерашняя выпускница, то ли практикантка:

– Фернаго, вам нельзя вставать!

– Это еще почему?

– Врач запретил.

– Понятно. – я притворно вздохнул. – А если мне по нужде приспичило?

Медсестра открыла небольшой встроенный шкаф и достала горшок:

– Утка – лучший друг человека.

– Ну, уж нет. – я покачал головой. – Я так не могу. Ну что вам стоит помочь мне извлечь эту треклятую иглу. А я быстро. Одна нога тут, вторая тоже тут.

– Ладно. – девушка покраснела, подошла ко мне, и через секунду я понял, что больше мне ничего не мешает.

Я встал на ноги и мир качнулся в сторону. Я ухватился за спинку кровати.

– Я выйду, Фернаго. Может быть, все-таки, утку? – и медсестра поставила горшок возле изголовья моей кровати, отправляясь к выходу.

Нет, так не пойдет! Я так не могу и не хочу.

С полминуты я стоял, шатаясь у кровати, потом собрал волю в кулак и шагнул к стене. Стена подвинулась от меня в сторону, и я чуть не распластался на полу.

Ничего, ничего, где наша не пропадала!

Я сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Я дойду и вернусь. Что бы я там себе не отбил, но переломов, явно не было. Это было странно.

Впрочем, кто знает, может, эти сутки я провел под наблюдением инквизиции, вот все и срослось? Что бы со мной ни случилось, это не может сломить мою волю!

Я сделал шаг, еще. Трудно было держать равновесие, будто я заново учился ходить. Интересно, что за наркоту в меня вливают?

Я вышел в коридор. Медсестра делала вид, что перебирает бумаги метрах в десяти от палаты. Там даже сесть было негде, и она стояла.

Я понимал, что на самом деле она наблюдает, как бы я не грохнулся без сознания. Правильно, ей бы за это первой влетело.

Пол был неустойчив. Стены все время норовили отъехать в сторону. Держаться за них не было никакого смысла. Я двигался в пустоте, и каждый мой шаг был по ползущему зеленому мху, под которым могла прятаться пропасть.

Смешно, но я боялся именно провалиться в зияющее ущелье каньона, хотя этого не могло быть в принципе. Мое сознание плавало в какой-то мутной жидкости и подавало мне отчаянные сигналы бедствия.

Я и сам понимал, что все плохо. Но утка – это не для меня!

Туалет оказался недалеко. Я схватился за дверную ручку, и меня повело в сторону так, что я даже на мгновение закрыл глаза, ожидая падения. Но ничего не произошло.

Все, теперь можно было и расслабиться. Я закрыл за собой дверь, после минутного колебания задвинул щеколду. Если я упаду башкой об унитаз, никто не придет мне на помощь, но с другой стороны – лучше очнуться потом самому, чем кто-то еще увидит мой позор.

Я справил нужду и отправился назад. Стены качнулись. Я схватился за перегородку. Ком тошноты снова подкатил к горлу. Не думал, что вообще когда-либо окажусь таким беспомощным.

И вдруг на меня волной накатил испуг. Если за мной все еще охотятся, то объявись здесь и сейчас любой наблюдатель, и убить меня не составит труда. Я слаб, безоружен, закрыт. Да еще в таком месте.

Вот и умывальник. Я крутанул ручку холодной воды. Нужно не только вымыть руки, нужно смыть с себя эту беспричинную панику.

Что это? Кран фыркнул и выпустил… кровь.

Нет, этого не может быть! Это только в ужастиках из крана течет пиво или водка.

Я протянул руку, чтобы проверить, что это и почувствовал привкус крови во рту. Черт, да это же я сам только что прикусил от волнения губу. Я сплюнул коричневой слюной в раковину.

Кровь из крана бежать не может. Это мне что-то вкололи.

Я поднял глаза на зеркало. Отражаюсь. Значит, не все так плохо.

Но вот стены меня смутили. Капли пара висели на зеленой штукатурке. Я был уверен, что это просто пар. Наверняка, в подвале трубу с горячей водой прорвало, вот и конденсируется здесь. Все в порядке. А тепла я не ощущаю, потому что сейчас вообще нечувствителен. Но почему же мне кажется, что это не пар, а пот? Стенам тоже стало страшно, вот на них испарина и выступила.

Живых домов не бывает.

Или бывают?

Испугавшийся сортир – это стильно.

А влюбленный толчок?

Фу, стало чуточку легче.

Демоны не выносят юмора. Смех все побеждает.

Я пересилил себя и сунул руки под воду. Да это же просто ржавчина. Воду отключали, а теперь напором все и выносит.

Да, это вода. И пахнет она обычной хлоркой.

И на стенах нет глаз. Кому придет в голову шпионить в мужском больничном туалете?

Я подождал, пока вода приобретет привычный цвет, вымыл руки и лицо с мылом.

В дверь постучали:

– Фернаго, все в порядке?

– Чувствую заметное облегчение. – отозвался я. – Скоро буду.

Ага, значит, и время для меня идет как-то не так. Мне казалось, что прошла минута, а медсестра за дверью уже волнуется.

Я качнулся к двери, вышел и победно улыбнулся:

– Ура! Свершилось чудо! Друг спас жизнь друга! Теперь нам полагается немного пошалить.

Откуда-то сбоку выплыло лицо Даниила Нектарьевича:

– Твою мать! Немедленно его в кровать!

Мне послышалось, или наша инквизиция ругается матом?

– А где Жизель? – я почувствовал, что падаю.

Я ощутил, как меня подхватили и бесцеремонно потащили в палату. Теперь, когда можно было слегка расслабиться, я закрыл глаза и ощутил, что меня со страшной силою кружит по часовой стрелке. Я как будто попал на карусель, хочу сойти, но внизу ревет мотор, моих слов не слышно.

– Геройствуешь, да? Перед девочками хвост распустил? Павлин хренов. – цедил сквозь зубы Нектарьевич.

Стоп. Учитель никогда бы не позволил себе просто ругаться. Нет, он сказал так, чтоб стало и обидно, и стыдно, и даже больно, но каждое слово было бы литературным.

Кто же это? Значит, не зря я видел пот на стенах. Это враги в чужих личинах нашли меня. Слуги несуществующего Ордена пришли за мной, и все здание больницы содрогнулось от ужаса. Стены пробил холодный озноб.

И это не меня кидает со стены на стену, это вся больница трясется от ужаса. А остальные этого не чувствуют, потому что толстокожие, потому что не провели целый год за изучением методики защиты от всевозможных магических нападений.

Но никто меня не убьет. Любая инвольтация на мою смерть обречена. Друзья и враги разом ударят по любой лявре так, что она заскулит и поползет жрать того, кто догадался ее на меня напустить. Мое преимущество в том, что я всем нужен живым.

Остается только выяснить: кто вертится подле меня, и когда состоится похищение?

А головокружение – это последствия прохождения сквозь огненную стену или реакция на то, чем меня здесь обкололи?

Интересно еще, как именно меня хотят использовать? Посадят на цепь? Наденут на голову железный шлем, как в «графе Монтекристо»?

Но, с другой стороны, Лариса права: как можно заставить меня быть узником и одновременно вызывать баоргов для врагов. Одно исключает другое.

Кроме того, если я смог призвать живое существо, то сумею создать и мыслеформу. Например, иллюзорного Франкенштейна. Пока они там разберутся, фантом это или монстр – я уже успею освободиться и сбежать.

Получается, что я всем нужен именно в качестве союзника, а не узника.

Меня положили на кровать. Я почувствовал, как по венам толчками пошло лекарство. Значит, я снова под капельницей. Глаза открывать не хотелось. Кто там, рядом с медсестрой: Нектарьевич, маг с эльфийскими ушами, предательница Лариска, Жизель? Какая разница? Кто бы это ни был, но здесь и сейчас все в лепешку разобьются, чтобы только поставить меня на ноги.

Обидно все-таки, что все суетятся возле меня не потому, что я такой хороший, или чего-нибудь придумал, а просто, потому что мне досталось от бога то, что срочно понадобилось всем одновременно.

Баорги, талисманы, магистры, колдуны, инспекторы, инквизиторы, духи. Как я от всего этого устал. Почему бы им всем не оставить меня в покое? Ну, хотя бы на время. Ведь я всего лишь наблюдатель. У меня за спиной только два Круга, всего год обучения.

Обычные люди назвали бы меня второкурсником. До диплома и до права использовать магию на законных основаниях еще столько же, пол столько же, четверть столько же, ну и так далее.

Я не имею права разгонять тучи, потому что курс облакопрогонников – в следующем Круге. Я не могу вызывать сущности и не имею права создавать и уничтожать лявры.

Куда ни повернись – мне все запрещено по молодости лет и по незнанию. Однако это не мешает всему миру объявить на меня охоту и забавляться этой травлей. Вот такой справедливый и добрый реальный мир.

Но если честно, все это – ерунда. Мне бы просто выспаться, зная, что в это время ко мне не приблизится вещица, что ни одна разновидность вампиров не будет бродить под окнами, что все маги мира на время забудут обо мне. «Уснуть и видеть сны. Какие сны в том смертном сне приснятся»?[1]

О-о!!! Вот и я заговорил цитатами. Похоже, это заразно. Вспомнил стишок – и Ларка всплыла перед глазами. Такой вот заколдованный круг.

В конце концов, если я им всем нужен, пусть у них болит голова о моем здоровом сне. А сейчас, провались все в тартарары, и все эти интриги, и город, и мир. А я посплю.

И вдруг что-то изнутри меня вскрикнуло. Я открыл глаза и даже подскочил. Я спал, возможно, долго. Штор на окнах не было, и мне были видны звезды.

Что-то происходило. Больница явно чего-то боялась. Я осторожно вынул из вены иглу. Странно: ни головокружения, ни тошноты. Сознание четкое и ясное. Значит, я здоров?

Пять пустых кроватей. Я в самом центре – на шестой. Символизм, блин. Ой, как страшно! Это же черная метка рогатого извращенца!

Кстати, об извращенцах. Кроули поклонялся Пану. Собственно, он был отпетым сатанистом в прямом значении этого слова. У меня побывал его амулетик, и я загремел в больницу.

Инквизиции нельзя хранить у себя амулет Януса. Мне амулет помогал: растягивал время, уводил от неминуемой гибели.

Может быть, это мои домыслы, но амулет не был мне враждебен – это точно. А тот ли человек Даниил Нектарьевич, за кого он себя выдает? Откуда у него, вообще, вещи Алистера?

Если за мной целый год приглядывала Лариса, то, как же случилось, что вся кафедра не догадалась о моих скрытых способностях? Уж не постарался ли здесь наш инквизитор?

Предположим, он все знал с самого начала и держал на моих способностях и возможностях вуаль невидимости. Вот почему защита курсовой стала для всех шоком, в смысле, не сама работа, конечно, а то, что из этого получилось.

Показательно и то, что первым на появление баорга среагировал именно Нектарьевич. Почему он, а не Николай Петрович? Кто, в конце концов, магистр боевого эзотерического искусства? Получается, что Нектарьевич просто знал, чего от меня ждать, а Петрович – нет.

А потом пришел зов, и меня нашла Жизель. Та, которую всю жизнь платонически любил инквизитор. Она освятила мне палочку. Очень интересно.

И сразу после этого неприятности посыпались на меня как из рога изобилия.

Бабушка Нектарьевича – вещица, что само по себе невозможно. Родственные связи у инквизитора, надо сказать, те еще. Любит он ящерицу. А, может быть, он поклоняется ей? Ведь Великий Полоз – змей. Не тот ли самый, искушающий всю вселенную, который обвил всем телом землю? Не он ли это на самом деле?

Все сошлось на инквизиторе, как на альфе и омеге. Все началось именно с него, ведь это его слово год назад в приемной комиссии оказалось решающим. Боюсь, что все инквизицией и кончится.

Круто осознавать, что тебя взяли под особую опеку, но вот для чего? Все знают, что к нечистой силе у меня нет презрения и ненависти. Более того, я отношусь к ним лояльно и даже с пониманием. Все живое было создано богом, и не людям решать, кого нужно уничтожить, а из кого создать новую популяцию.

В общем, нечисть лучше людей. Это факт.

Люди создали культ графа Дракулы как безжалостного маньяка, но это чушь. Влад защищал свою страну, свою землю. Он был в первую очередь господарь. Он сажал на колья врагов точно так же, как это делали и орды Османской империи.

А в Риме людей распинали на кресте. Но разве есть разница в том, как именно причинить боль человеку? Убить сразу, конечно, гуманнее. Но, не стоит сбрасывать со счетов, сколько жизней насильственно оборвалось в Европейских просвещенных странах. Так кто, в итоге, монстр: могущественный Рим или маленькая Трансильвания?

Всем известно, что нечисть не может войти в дом человека без приглашения, она не смеет переступить запретную черту. Этим господь защитил нас от них, и, что не менее важно: их – от нас.

Но человек догадался об этом, и придумал обряды, он стал приглашать иножить к себе. Вопрос: для чего?

Нет, вовсе не для душевной беседы о величии божьем. Человек всегда стремиться въехать в рай на чужом горбу. Ему просто нужны слуги. Но почему другие формы жизни должны нам служить, чего ради?

И второй вопрос: а не мы ли сами рабы иных форм бытия?

Скажем прямо: эгрегор – это мысли сотен и тысяч людей об одном предмете – становятся со временем не просто облаком, а живым существом. Этим объясняется помощь всем верующим. Огромная мыслеформа делает доступным исцеления, чудеса. Ее саму растит вера людей. Но сотни других эгрегоров питаются не только мыслями, но и испарениями из крови. Отсюда жертвоприношения и темные культы.

Кто появился раньше: человек или эгрегор? Кто кому служит? Если взять в расчет теорию Дарвина, то не эгрегор ли помог обезьяне стать человеком, и потом – убийцей себе подобных?

Эволюция, собственно, подвигает человека именно к преступлению и самоуничтожению. Среди зверей нет идейных самоубийц и религиозных фанатиков – это достояние эгрегоров, которое люди впитали в себя и сделали частью своих душ. Такая вырисовывается грустная картина.

Итак, против фактов не попрешь. Я защищаю слабых. А в этом споре люди оказались слабее, но подлее. Благородство темных привело к победе людей. Теперь иные загнаны в резервации, а человек считается царем зверей, венцом природы.

Но все течет, все меняется. Нечисть училась у людей, и, возможно, скоро превзойдет своих учителей по коварству.

Но пока этого не произошло. Пока все иные формы жизни просто затаились и ждут, когда безумие охватит мир людей. Ядерную бомбу и компьютер нам подсунули те, кто скрывается в подземельях, истинные обитатели этой планеты.

Теперь они ждут от нас апокалипсиса. Они оказались умнее людей. Собственно, вся суть происходящего с нами хорошо отражена в детской страшилке: «Маленький мальчик нашел пулемет. Больше в деревне никто не живет».

В общем, люди кажутся мне более темными и страшными, чем иножить и звери. Все знают, что бесы обманывают всех и друг друга. Но я не помню ни одного рассказа, как бесята подкараулили бы бесениху, убили ее, ограбили, а потом, мертвую, изнасиловали по очереди. Все это делали только люди с себе подобными.

Я ни кого не обвиняю и не защищаю. Я просто пытаюсь быть объективным.

Да, судя по всему, у меня прорезался мощный темный дар. Проявляется он в моменты сильного душевного напряжения. Пока только в минуты ярости. Меня охраняет один из самых могущественных магов мира. А самого Нектарьевича перед Великим Инквизитором прикрывает Белкин. Все схвачено, все повязано.

И если все так серьезно, то зачем я пришел в этот мир? Возглавить иножить в походе на людей? Не думаю.

Я просто хотел летать, а меня втягивают во что-то мерзкое и совершенно мне не нужное.

Мой дар не удалось скрыть при переходе с Шестого на Пятый Круг. За мной пришли изо всех Орденов: кто – на свою сторону перетащить, кто – убить. И в итоге этой заварушки я попал на шестую кровать.

Стоп. Кровать не шестая. Она в центре, и как ни считай, шестой быть не может. Это у меня уже просто крышу сносит!»

И, кстати, а где этот очкарик в замызганной майке? Куда подевался Федор Михайлович? У него, что: приступ вдохновения?

Ночью больные должны находиться в палате. А раз никого нет, значит, сейчас здесь кто-то объявится. Маги или демоны. Но встречаться ни с теми, ни с другими не хотелось. Я устал от безумия последних дней.

Я спрыгнул с кровати. Тело было легким, воздушным. Ничего не болело. Совсем ничего! У меня даже возникло странное подозрение, будто все это происходит во сне. Я ущипнул себя – больно.

На спинке кровати кто-то заботливо развесил мою одежду. Так врачи не поступают. Вещи должны лежать в приемнике-распределителе. Что-то здесьне так.

Я оделся и заглянул под кровать. Здесь меня дожидалась моя сумка. Все было на месте: и тетради, и пропуск в общагу, и даже волшебная палочка была кем-то заботливо положена в боковой карманчик.

Если это Нектарьевич – понятно, но если кто-то другой?

Ладно, что мы имеем?

Темных мессий охраняют темные маги, оборотни в погонах и шкурах. Волки и змеи. Вороны и призраки.

Маг есть, Жизель на моей стороне. Кстати, и оборотни подсуетились. Это же Нектарьевич все подстроил так, чтобы мы с Симаковым сошлись и перестали быть врагами. Или все-таки это моя личная заслуга?

Но факт все-таки остается: оборотни мне помогают. Один из гофмейстеров хотел меня убить. И теперь я могу занять его место.

В итоге – картина не радостная. Одно утешает, я вырос не приемным сыном и не в семье губернатора. У меня еще есть шанс оказаться просто добропорядочным Васей Фернаго.

С кем я и за кого? За темную или за светлую сторону? Кто мой учитель, почему я симпатизирую лазутчице и змее? Кто я сам?

Я сунул волшебную палочку в карман, закинул сумку на плечо.

Это не побег. Мне нужно понять, кто я на самом деле. Похоже, меня все просто используют. И Даниил Нектарьевич – хуже всех.

Конечно, это одни мои домыслы. Все может оказаться совсем не так. Но лучше я уйду сейчас, пока ничего страшного не произошло.

Найти человека в нашей стране легко, только если он имеет прописку и все такое. А бомж с двумя Кругами лицея – он практически не уловим.

Впрочем, нет. Это, действительно смахивает на побег. Вася Фернаго испугался темной стороны своей души и драпал, поджав хвост. Не бывать этому!

Но улизнуть из больницы все-таки необходимо. Надоело мне все время быть под присмотром, тем более, что толку от охраны все едино – ни какого.

Прыгать со второго этажа не хотелось. Внизу вполне могли валяться битые бутылки. Во мраке виднелись ветки, камни. Лететь не высоко, но приземляться страшно. Вывихнуть ногу – раз плюнуть.

Кроме того, прыжок может привлечь внимание. Мало ли кто сейчас гуляет по территории. Больные, медсестры, охранники. Умнее – выйти через дверь.

Так я и поступил. Я выглянул из палаты. В коридоре горел ночной светильник. Шагах в тридцати стояло кресло, а за ним – столик дежурной сестры, за которым никого не было. Только тихое гудение неоновых ламп разгоняло сонное спокойствие. Все палаты закрыты.

В конце концов, я могу сказать, что захотел подышать. Но лучше было не попадаться, ибо одетый не в больничную пижаму, разгуливающий среди ночи человек выглядит, мягко сказать, подозрительно.

Я на цыпочках двинулся к выходу. С одной стороны – окна, с другой слегка приоткрытые двери палат. И в любой момент медсестра может вынырнуть из любой комнаты.

Да, это слегка напоминает компьютерную игру, но лишь слегка. Здесь никто не станет стрелять, бросаться гранатами и колдовскими молниями. Это больница, а не полигон для военных опытов над людьми. И все же…

Бах!

Я вздрогнул и отскочил в сторону, выхватывая из кармана палочку. Бог мой, да я давно живу на пределе! Скоро начну шарахаться от собственной тени! Это всего лишь ночной мотылек ударился в стекло с той стороны. Огромная белая моль прилетела на свет и никак не может понять, что за невидимая преграда стоит у нее на пути.

Белые бабочки – посвящены Моране и они – вестницы смерти. Меня передернуло.

Почему в голову вечно лезет все самое плохое. Это всего лишь бабочка. Нет, так дело дальше не пойдет! Нас учили магии вовсе не для того, чтобы мы потом тряслись, как зайцы! Вперед!

Еще три двери – и коридор кончится.

Вдруг я услышал шепот и замер на месте. Это была не палата, а дежурная комната. Значит, все-таки, врачи не спят, просто сидят у себя и чаи гоняют.

Голоса показались мне знакомыми. Ну конечно: это мой сосед. Второй голос был женским, грудным.

Так вот где Федор Михайлович пропадает по ночам! Он рассказывал медсестре анекдоты. Легкий стариковский флирт. Что ж, это к лучшему.

– Ох! – сказал мой очкарик.

– Вот не надо, Федор Михайлович, разыгрывать здесь больного и несчастного.

– Да что вы! Это я от удовольствия. У вас такая легкая рука. Честное слово, я бы принимал сразу по три укола.

– Портки от счастья здесь не забудь. Ладно, мне пора делать обход.

– Да что на них смотреть? Дрыхнут все. А я тут любовной жаждою томим.

Я рванулся к заветной двери, ведущей на лестничную площадку. Еще мгновение – и меня застукают!

– Тебе не о бабах нужно думать, а о здоровье.

– А зачем мне здоровое одиночество?

Медсестра засмеялась. Все это скорее стучало у меня в мозгах, нежели я слышал это на самом деле.

Я нырнул за дверь одновременно с шорохом чужих шагов. Секунду я стоял с бешено колотящимся сердцем. Я был за рифленым стеклом дверей и боялся пошевелиться. Кто знает, заметят ли с той стороны мою тень?

Шаги удалялись. Кажется, обошлось.

Теперь нужно было торопиться. Сейчас обнаружится, что меня нет. Решат, что я отлучился по нужде. Но минут через десять больницу могут поднять на дыбы.

Днем здесь был Нектарьевич или кто-то другой в его шкуре. Наверняка всех проинструктировали на счет возможности моего побега. Впрочем, это же не психушка. Накачанных медбратьев здесь нет.

Я рванул вниз по лестнице.

Первый этаж тоже находился в сонном оцепенении. Я свернул в пристрой с выходом на улицу. Дверь оказалась закрытой.

Что же я сразу просто не выпрыгнул в окно? Побоялся в темноте ногу вывихнуть! И что теперь? Почему я не подумал, что, скорее всего, все будет именно так?

Я вернулся на площадку первого этажа. Подниматься наверх уже нет смысла. Увидят и сразу донесут. На меня направят недремлющее веб-око, или что-то вроде этого.

Я стоял между двумя отделениями.

Попробовать войти в чужую палату, открыть окно и выйти через него? И разбудить больных, и поднять переполох? Здорово придумано!

Ага, а потом нужно заставить всех все забыть. Пыхнуть на них неоновой палочкой, как в «Люди в черном».

А еще лучше: зайти в туалет и по вентиляционным шахтам пробраться в тайную лабораторию ФСБ, выкрасть у них эликсир невидимости и смыться вообще из города.

Эх, планы, планы!

Я в сердцах пнул дверь в столовую. Она оказалась не закрытой.

В лунном свете столы с задвинутыми стульями показались мне зловещими. Ветер гулял по комнате. Он врывался в распахнутую форточку и ворошил стопку бумаги, забытую на раздаточном столе.

Отлично! Лучше и не придумаешь! Я прыгнул на подоконник, дернул щеколду вниз. Она не поддалась. Она оказалась залитой краской, может быть несколько лет тому назад, когда в последний раз красили рамы.

Не долго думая я достал из сумки обычный походный складной нож и начал вырезать щеколду из краски. Вот задвижка тронулась с места.

И-ех! – я дернул окно на себя, оно распахнулось. Прощай, больница! Гуд бай, Федор Михайлович, оставайся со своими медсестрами, а меня впереди ждут великие дела!

Я побежал по скользкой от дождя дороге вдоль бетонного забора к выходу. Конечно, можно было перемахнуть через забор, но только я бы больше потратил времени на акробатику: ворота, никем не охраняемые и прикрытые лишь цепью, чтобы машины не ездили, – были в двух шагах.

Я выскочил за территорию больницы и выдохнул. Сирены не выли, люди по корпусам не бегали, свет нигде не вспыхивал. Может быть, я стал слишком мнительным? И, на самом деле, никому не нужен?

В конце концов, неужели всесильные Ордена не могут смастрячить простое заклинание для вызова каких-то там баоргов? Человек смертен. Вот случится обычная дорожная авария – и все, нет повелителя баоргов. Нет, так завоевывать мир нельзя! Должна быть элементарная страховка.

Я оглянулся. Странное это было место. Через дорогу – автобусная остановка. Рядом с ней ютился киоск с сигаретами и пивом, и сразу за ними – высился лес. Это была не городская больница.

Куда они меня привезли? Я здесь никогда не был!

Впрочем, метрах в ста виднелся домик со шлагбаумом и узкоколейка. Выход есть всегда. Я отправился к железной дороге.

Как бы там ни было, но путешествовать по шпалам забавнее, чем по трассе.

Во-первых, не будут слепить встречные машины.

Во-вторых, ни один доброхот не притормозит и не предложит подкинуть куда-нибудь.

Меньше всего мне нужно было сейчас мчаться в город.

Мне нужна была дорога и тишина, и чтобы с обеих сторон свисали разлапистые ветки елей и сосен, и чтобы капли недавно отшумевшего дождя слетали вниз бусинками под редкими порывами холодного ветра.

При ходьбе всегда так хорошо думается.

В одном Нектарьевич абсолютно прав: я слишком много размышляю. В то время, когда другие уже не только совершат и исправят все свои ошибки, но даже насладятся победой; я только принимаю решение. Ужасное качество для настоящего мага, но какой смысл менять себя, чтобы в итоге все равно накормить какого-нибудь мелкого уицраора?

Раз бог наделил меня этой прибалтийской медлительностью, значит мне это зачем-то нужно.

Я прыгнул на шпалы, посмотрел вперед, назад.

Город, наверняка, был по обе стороны дороги. Уж не знаю, что давало мне в этом уверенности. И я двинулся вперед.

Оказывается, идти по шпалам чертовски неудобно. Они лежат так, что шаг получается короче обычного. Не идешь, а семенишь. Наверное, это специально рассчитано, чтобы такие, как я, не шастали бы по железным путям.

Помаялся немного. Никакой романтики в этом нет. Сошел на насыпь, а она покатая, ноги все время норовят съехать вниз, туда, где мокрые кусты. Плюнул, спрыгнул и пошел рядом с железной дорогой.

Теперь можно было и подумать.

Куда бы я ни двигался, меня непременно найдут. Так что нет смысла ловить проходящий транспорт и драпать из города. Там я окажусь один, и меня проще будет поймать и сломать.

Но мне нужно побыть наедине с самим собой.

Одиночество – это кокон, в который душа прячется от мира. Вот только не всегда из одиночества вылупляются бабочки. Чаще – гусеницы или, того хуже, душа так и умирает в коконе, не переродившись и не защитившись от страха перед другими людьми.

Нет, один в поле не воин! Им не заставить меня удариться в панику! Я не наделаю глупостей. В конце концов, лицей просто обязан меня защитить! У нас сильный преподавательский состав. Наши учителя не просто теоретики, они практикуют защиту не один десяток лет.

Меня не выдадут. А, кроме того, я и сам поднатужусь и вызову кого-нибудь. Вместе – мы победим. Одному-то мне страшно, а когда тылы прикроет Нектарьевич или Петрович – как-то понадежнее будет.

Я шел сбоку железнодорожных путей, топтал опавшую, побуревшую от дождей листву. Мне казалось, что этот путь не настоящий, придуманный кем-то, «киношный». Только вот как в фильме передать эту лавину мыслей, которая захлестывала мое сознание и не дает покоя ногам? Я шел и вертел в мозгах неповоротливые жернова логических выкладок.

Сейчас мне уже было не важно, знал ли Нектарьевич о моем даре или удивился ему вместе со всеми. Инквизитор как защищал каждого своего ученика, так и защищает. И какой он: белый, черный, серо-буро-малиновый в горошек – какая разница? Он любит нас всех, он пытается нас научить самому главному: прощению.

Да, именно так. Любовь часто оборачивается изменой и лютой ненавистью. И только прощение может вернуть нас назад, к человеческому состоянию.

Нужно простить Лариску за ее шпионаж, простить Нектарьевича.

Меня никто не просит все забыть и начать заново.

Но это – лишь первый шаг. Самое сложное в прощении – это простить самого себя, за то, что сам допустил все это.

С ветки упала капля воды. Холодная, прямо за воротник.

Я поднял голову вверх и увидел, как подле верхушки сосны кружит ворона.

Вот, и древние вороны за мной приглядывают. Чтобы не натворил чего? Или это просто птица?

Вот так, наверное, с ума и сходят.

Или это – мой настоящий путь? Вот только куда и зачем? Рожденный ползать, летать не может.

Может быть, я и есть гусеница, которая сейчас плетет кокон из мыслей, потому что чувствует изменения в себе, и страшно боится новой жизни?

Я ведь хотел летать. А где я сейчас и чем занимаюсь? Что-то обязательно должно заставить взять себя в руки. Какое-то незначительное событие, и я вырвусь из топкого месива мыслей, из собственного болота сомнений.

Я не один. Со мной мои друзья. Мой Круг.

Может быть, это все и не так, и каждый проживает сам за себя, но ощущение того, что ты в мире – одинок – слишком тяжелая ноша.

Я вышел из леса к развилке. Да, я был прав.

Впереди, за оврагом, раскинулись кособокие домики.

Собственно, Шадринск городом-то стал, но рамки большой деревни так и не перерос. Высоток здесь практически нет. Все девятиэтажки можно по пальцам пересчитать. Как шутил Марк Захарович, выходя из лицея: «Налево пойдешь, в село попадешь; направо глянешь – город. Два в одном».

Я решил идти дальше по шпалам. Я еще не все для себя решил. А здесь так хорошо. Ни души: ни человеческой, ни какой иной.

Дороги слились на развилке, образуя одну. Вот так, наверное, сливаются идеи и представления людей. Не зря же у меня лучшие в мире учителя. Да, именно так: наши преподаватели – это как раз то, что мне нужно. Они, сами того не понимая, дали мне самое главное. К концу Шестого Круга я перестал быть молчаливым и скованным.

Здесь, в лицее, все были такими же, как и я. Конечно, все разные, но всех нас объединяло мистическое видение мира. Это не означает, что мы видели Чужих, чертей и сумасшедших с серпами или бензопилами, исходящих слюной и шизофренией. Вовсе нет.

Это простые люди решили, что мистический склад ума должен быть им понятен, и что мы все непременно моральные уроды, стремящиеся убивать и расчленять.

Только я никак не думал, что, обретя свое лицо в лицее, я тут же столкнусь с интригами Орденов.

Наверное, я не создан для жизни среди людей. Это, на самом деле, сложно: помнить: кому что врать, с кем и когда флиртовать. Может быть, это все – игра, без которой обычным людям скучно.

Я был готов к тому, что и священники, и магистры – это в первую очередь люди, и все мирское им необходимо, как воздух. Но я не знал, что нас, настоящих мистиков, окажется так мало, что, чаще всего, мы будем разобщены перед лицом мира, и в будущем непременно разбредемся по разным тропам и дорогам.

Мне хватало, что сейчас мы все вместе – единомышленники и однокруговцы.

Женька, Андрей, Коля, да даже Толик и Валера – мы все были связаны чем-то большим, нежели просто одно учебное заведение. В каждом из нас до сих пор был единый стержень. Меня первым вырвали из этого студенческого братства, из этого круга дружбы-вражды и кинули в жесткую реальность. Это не означает, что я лучше или хуже остальных. Просто так получилось.

Разрыв с Лариской это не просто этап пути, это – развилка. Важно сейчас не ошибиться в выборе дальнейшей дороги.

Я ступил на мост. Внизу вилась лента реки. Наверное, это Канаш.

Мост был только для поездов. Идти пришлось по шпалам. Я шагал и насвистывал.

И вдруг сзади резко и трубно прорычал состав. Я обернулся. Откуда этот поезд взялся? Он несся как гигантский червь, буравя ночной мрак прожекторами глаз.

Времени на то, чтобы размахивать волшебными палочками уже не было. Прыгать вниз – чтобы на этот раз точно переломать себе кости – не хотелось.

Я метнулся назад – вперед. Расстояние примерно одинаковое. А поезд трубит, несется по шпалам. Может быть, меня даже и не видят, а когда заметят – будет слишком поздно.

Да что же это со мной творится? Мир не дает мне побыть одному. Нигде!

Я рванулся вперед. Сумка мешала и била по ногам, я скинул ее с плеча, подхватил за короткие ручки и рванул вперед, что было сил.

Мне казалось, что состав вот-вот наскочит мне на пятки, однако он был еще далеко.

Давненько я так не бегал. Дыхание сбилось. Я начал хватать воздух ртом, как рыба, попавшая на берег.

Конечно, если бы я услышал лязг колес позже, убежать бы не удалось.

Как назло, я оступился. Лодыжку пронзила боль. Это не вывих, но все же.

Хромая я рвался вперед, понимая, что теперь, когда моя скорость упала, шансы на то, что на этих шпалах я и поезд найдут друг друга, стремительно возрастала.

Похоже, меня заметили в кабине машиниста. Но тормозить было уже поздно. Поезд влетел на мост. Я почувствовал это по тому, как дрогнули под ногами шпалы.

Еще чуть-чуть. Последний рывок. Вот кончился сам мост, появилось красно-белое ограждение. Еще метров пять – и можно сбежать с насыпи.

Но, похоже, времени на это у меня не было. Я схватился руками за ограждение, оттолкнулся ногами, перелетел через полосатый заборчик и оказался на крутой насыпи. Боль от приземления свела ногу. Я ойкнул, взмахнул руками и из-за сумки потерял равновесие.

Чертыхаясь, я скатился вниз по мокрым камням, застряв в колючих лапах кустов. Вот незадача!

Я встал, критически осмотрел себя: похож на загулявшего студента, который никак не может дойти до дома. Ладно, просто извозился в грязи, хоть ничего не порвал – и на том спасибо.

Состав протрубил над самым ухом. Я поднял голову и увидел перепуганного машиниста, высунувшегося в боковое окно. Мужик был плотным, голым по торс, и на груди его черным крестом, словно метка, кучерявились волосы.

Я помахал ему рукой. Судя по всему, машинист ругнулся, и мимо меня уже мчались вагоны. Я смотрел на них, и грохот проносящегося поезда звучал в сердце, как музыка.

Состав был длинный. Это были, в основе своей, цистерны с нефтью. Встречались и открытые вагоны, груженые, по всей видимости, углем.

И вдруг у меня возникло дурное предчувствие, что этот состав спешит на гигантский фейерверк, чтобы стать для чего-то растопкой. Этот поезд был словно обречен на схождение с рельсов и на взрыв. Не знаю, почему мне пришло это в голову. Может быть, над вагонами витал некий темный дух, черная аура фатализма.

Я вытащил палочку, чтобы попытаться снять это проклятие, как воздух над составом мгновенно сгустился, превратился в гигантского безобразного варана, показавшего мне раздвоенный язык. Я готов был к тому, что ящерица сейчас плюнет в меня огнем. Но этого не произошло.

Зато за спиной я почувствовал движение. Варан вызвал кого-то из оврага, со дна реки.

Я почувствовал это по ветерку, ударившему мне между лопаток.

Я обернулся и увидел призрака, поднимающегося над водой. Это была фигура человека, сотканная из плотного тумана, и она двигалось ко мне. Призрак летел, покачиваясь, точно сдувающийся шарик.

Господи, да это же западня! Они знали, что я иду по шпалам. Меня видела ворона. Этот поезд не настоящий. Отчего же так реален ветер, бьющий от вагонов? А если меня просто пытаются заставить броситься под колеса? Нет человека – нет и проблемы.

А призрак, поднимающийся из оврага, точно, материальным быть не может.

Боже ж ты мой, ну почему я до сих пор не знаю ни одного простейшего действенного изгоняющего заклятия? Как можно было быть таким безрассудным? Сейчас в библиотеку не сбегаешь, учебники не полистаешь. Это не экзамен, не курсовая работа, отсрочку до осени не дадут.

– Что же ты, Вася, не воспользовался моим даром? – вдруг всплыли в голове слова Жизели.

Я выставил палочку перед собой и закричал:

– Изыди, тварь! Agape!

Но ничего не происходило. Призрак приближался. Я стоял между ними: между вараном, щелкающим хвостом над летящим составом, и между белым бородатым мужиком бомжового вида.

– Fundamento Jesus in montibus santis. Omne… – Я начал читать заклятие, которое нашел в одном любопытном фолианте. Это было, когда я искал в библиотеке способ борьбы с вещицами, потому оно крепко сидело в моей голове.

Из палочки вырвался сноп зеленого света, свившийся спиралью. Мне показалось, что это выскочила змея.

Варан над составом щелкнул хвостом. Я услышал, как лязгнули тормоза. Поезд содрогнулся: от вагона к вагону прошла механическая дрожь.

Призрак старика в это время летел прямо на меня. Я уже видел тину, запутавшуюся в его волосах и бороде, его полуистлевшую до внушительных дыр и разрывов грязную одежду, явно не с его плеча. Я даже уловил характерное зловоние человека, живущего на помойке и месяцами не раздевающегося.

Но я не останавливался и шпарил на латыни, будто заучил все наизусть, хотя, на самом деле, я видел тот текст раз в жизни. Я не знал перевода, возможно, я читал со всеми возможными орфографическими и синтаксическими ошибками, которые только могут быть, но это было лучше бездействия!

Варан щелкнул хвостом второй раз. Состав наклонился и начал падать на меня. Все это произошло в считанные доли секунды. Я кинулся бежать.

В это же время призрак мужчины взорвался снопом серебряных искр: его груди коснулся зеленый луч, выпущенный из моей палочки. Одним врагом стало меньше.

И вдруг я понял, что убежать не удастся. И эта схватка со злом, в реальности ли она, или в моем воображении – она как лакмусовая бумажка – показывает лишь мою трусость. Сколько можно бегать от жизни? Пора принять бой лицом к лицу.

«Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянии»[2].

Ну и ладно. Я развернулся. Весь состав падал на меня, он летел под откос, и остановить это падение могло лишь чудо. Я видел, как вагоны увлекали друг друга с рельсов, я понимал, что они сейчас слетят с моста и весь состав непременно кувыркнется на меня. И это месиво металла протащит мой труп до самого дна оврага. На этот раз не убежать.

Я направил палочку сначала на вагоны, а потом на варана. Я продолжал твердить заклятие. Я не был уверен в успехе, я больше ни в чем не был уверен.

Луч из палочки распрямился в броске. Так прыгают разъяренные гадюки. Мой колдовской свет сшибся, с ящерицей и над вагонами раздался ослепительный взрыв.

На мгновение я сбился, и вдруг осознал, что забыл текст заклятия. Я прикрыл глаза руками и понял, что это последнее, что я вижу в своей жизни…

И снова был сильный толчок в грудь. Я проснулся и подскочил на кровати.

Было утро. В руке я сжимал волшебную палочку.

У столика, возле двери, возился Федор Михайлович. Он оглянулся на меня и улыбнулся:

– Привет труженикам любовного фронта.

Я только хмыкнул.

– Ну и как она? Хороша?

– Кто? – я сел. Побаливала спина, ныл локоть, словно я час назад падал на него и содрал кожу.

Я незаметно сунул палочку под подушку.

– А к кому ты по ночам шастаешь? Это, конечно не мое дело, но если бы ты предупредил, медсестра бы панику без тебя не наводила. Усек? Вышел в сортир, – и все тут. А так она в палату сунулась: а ни тебя, ни одежки твоей, ни сумки. Вот что она должна думать?

– Дык. – я задумался: «Значит, это был не сон, но тогда что?» – И во сколько я вернулся?

– Да хрен тебя знает. – мужичок пожал плечами и осторожно опустил в литровую банку с водой два лезвия, разделенные между собой спичками и подцепленные к шнуру с обычной электрической вилкой. – Мне укол всандалили. Я с полчаса тебя прождал, а потом меня сморило.

Значит, как я вернулся или кто меня вернул, – неизвестно.

Могла Жизель в последний миг подсуетиться, она же палочку освящала.

Мог Нектарьевич вмешаться. Хотя, это вряд ли. Он человек, хоть и инквизитор. Думаю, он в это время мирно спал. Хотя, с другой стороны, какой тут может быть сон, после нападения сначала на лицей, потом на общежитие.

Я встал и застелил постель.

– Ты чего это соорудил, Кулибин? – нужно было хоть что-то говорить. – Кипятильник что ли?

– Соображаешь, студент. Чай не пил, какая сила?

– Чай попил – совсем ослаб. – проворчал я. – Знаем, мать писала, мелким почерком.

Я осмотрел свою одежду, брошенную комом возле кровати. Да, похоже, я вчера, действительно, гулял под мелким моросящим дождем и падал, причем кувырком, так как грязь была повсюду, а не только с одного бока. Я взял одежду, разровнял ее и отнес на подоконник для просушки. Интересное получается кино.

Значит, я, в самом деле, сбежал из больницы и ходил по шпалам. Но почему же я жив, а главное, отчего не помню, что же произошло, как мне удалось не просто спастись, а вернуться в больницу, улечься в кровать, да еще и выспаться?

Больничная пижама на мне тоже была вся измята, точно меня мучили кошмары, и я потел и вертелся всю ночь. Странно все это.

– Ты мне вот что скажи. – Михайлович подмигнул. – А таких, как я, берут в космонавты?

– Чего?– я даже обернулся от удивления.

– А что? – мужик посмотрел на меня в упор. – Я еще: ого-го-го.

– То есть: ты – «маленькая лошадка, которой живется не сладко»[3]. – уточнил я.

– Да, я такой. Маленький единорог. Девушки ко мне подходят, как к шестикрылому серафиму. А вот «где твои крылья, которые так нравились мне»[4]? – усмехнулся собеседник.

Что-то я ничего не понимаю. Я всегда думал, что люди в почтенном возрасте не слушают рок, а живут в маленьком мирке ретро. Никто не спорит, хорошие песни были и раньше, есть они и сейчас, просто на их мотив нанизываются дорогие воспоминания. Молодость склонна лететь вперед, юность менее связана путами ностальгии, она танцует, а не припоминает.

– Извини, Михайлович, но я не совсем понял: ты, типа, продвинутый фанат?

– Чайку-то хлебнешь?

– Не уходи от ответа, Федор Михайлович, кто ты на самом деле?

– Да, Василий. – мужик разливал чай по граненым стаканам. – Не бывать тебе следователем. Нет в тебе чувства прекрасного и дедукции тоже.

Да кто же он? Кто умеет перевоплощаться? Тот охранник с вахты, еще: все преподаватели. Симаков, но он, насколько я понял, человеческие личины менять не научился.

Я сразу должен был догадаться. Федор Михайлович. Ну, конечно! Это же наш куратор. Он здесь не случайно.

С одной стороны он сторожит меня, с другой – выжидает, кто еще заинтересован в секрете вызова баорга. Меня просто используют в качестве приманки.

Похоже, Белкин в лицее появился вовсе не случайно и не такой он беспомощный, каким прикидывается перед нами. Он – глаза Великого Инквизитора. И он наблюдает не только за телодвижениями лазутчиков, но и за мной.

Правильно, на их месте я бы тоже опасался студента, на которого вдруг в одночасье свалилась такая мощь, которая иногда не дается магам даже в конце жизни.

– Сергей Александрович, а почему вы выбрали себе имя Достоевского?

Михайлович приложил палец к губам и выкинул руку вперед. Из ладони вылетел зеленый луч. А из угла потолка что-то свалилось.

Я подошел и посмотрел на скукожившегося паука. Ничего примечательного.

– У нас две минуты. Вебкамера внутри механических насекомых держит только статичное изображение. Резкие движения она уловить не может. При сбое работы она теряет данные записи за три минуты. Скорость передачи данных пока еще никак не укладывается в реальное время. В общем, шпионы не услышат самого главного, что ты меня узнал.

Я поднял паука с кровати. Тяжелый, зараза.

– Брось и отойди.

Я подчинился.

– Достоевский в свое время прочитал блестящую речь о Пушкине. Я думал, ты об этом знал. Говорящих имен мало. Переворачиваешь мое имя и получаешь того, о ком писал Федор Михайлович. – Сергей Александрович вздыбил свою шевелюру. – Стоит иногда просто наблюдать, – и любая головоломка решится сама собой. А теперь иди ко мне, возьми стакан и осторожно посмотри в тот угол, откуда уже свалился один жучок.

Я подчинился.

Сначала я ничего не заметил, а потом содрогнулся. Из щели в потолке выполз точно такой же паук. Я увидел, как из жучка-шпиона метнулся по стене и погас тонкий лазерный луч. Это длилось доли секунды. Если знать, что в этом месте сейчас будут устанавливать нового жучка, то этот луч можно заметить, но и только.

– Ну что, Вася, все еще не узнал меня? – Федор Михайлович ехидно прищурился. – Если я не путаю, где-то то ли в Америке, то ли в Англии провели социологическое исследование. Рядили одного мужчину дворником, разносчиком пиццы, полицейским, почтальоном, врачом, юристом и учителем. Они в разные дни по очереди звонили в одну и ту же дверь. А потом на вопрос, кто приходил, человек отвечал: «Никто». Все люди, которые вечно на виду, но выполняют функции обслуживающего персонала: дворники, уборщицы, почтальоны – не воспринимаются нами как личности, а только как винтики в механизме машины государства. Они все в нашем сознании являются типажами, клише, необходимым фоном, мы с ними можем разговаривать, но когда они обращаются к нам с вопросом, выходящим за рамки их деятельности, это ставит нас в тупик.

Я принял условия игры.

– Да ладно вам, Федор Михайлович, я вас сразу вспомнил, только думал, что ошибся.

– Ладно, я вовсе не обижаюсь. Я ведь дворы мету вовсе не потому, что больше ничего не умею, а потому что скучно на пенсии. Доживешь до моих лет, поймешь. И, потом, трудно просто так заставить себя каждое утро идти на свежий воздух и заниматься физическими упражнениями, а так – хочешь, не хочешь: встал, отжался – и на работу.

– Федор Михайлович, вы вовсе не производите впечатления дряхлого старика.

– А то! – куратор подмигнул мне. – Я, любезный мой братец, просто карьеры не сделал. Мне уж тридцать пять стукнуло, а я все майором был. Так на пенсию и ушел. А это очень обидно. Деньги за звезды – это ангелов слезы, но престиж – это другое. Мы рано уходим на отдых. Мы его заслужили. Я ведь устраивался потом на нормальное место с мягким креслом и с хорошей секретаршей, а через год – обширный инфаркт. Послал я после этого все лесом, и решил жить, как нравится.

– И что же хорошего в подметании улиц?

– Любая механическая работа освобождает голову для мыслей. Я тут понял, что всю жизнь рвался на Олимп, и потому проиграл. Понимаешь, это позор – уйти на пенсию майором. Это означает, что я бездарь, плюс неудачник. От этого спиваются. Социальный пресс – это то, от чего трудно уйти. А я тут метлой помахал, посмотрел на выражение лиц прохожих, на их снобизм, на их презрение к тяжелой и грязной работе, и вдруг понял, почему мне не дали звезд: я был таким же, как все они. Обычным, пустым, не умеющим видеть то, что под носом. Знаешь, я уже решил: выпишут – уволюсь к чертовой матери, и отправлюсь путешествовать. Дети выросли, жена ушла к другому. Я еще не стар, а так ничего после себя не оставил. Не наследил, так сказать, в истории.

– Федор Михайлович, но вы же не ефрейтором ушли из армии. Чего же так расстраиваться?

– Сразу видно, Вася, ты не служил. Лейтенанта у нас сразу дают выпускникам. А там до капитана – рукой подать. Нужно только не зевать. Самому ленивому звание положено уже за выслугу лет. Понимаешь? За одни годы я перерос этого долбаного майора. Пока в штабе репу чесали, пока чернила разводили, мой срок годности вышел.

– Не знаю. – я пожал плечами, наверное, мне бы тоже было обидно, но ведь жизнь на этом не закончилась. – Мы оба допрыгались до того, что очутились в больнице, значит, жизнь преподносит нам обоим какой-то урок. Проявим упрямство – судьба отправит нас в тюрьму, не важно виноват ты в чем-либо или покурить вышел. Не поймем – казнят. Усвоим урок – глядишь, все будет в шоколаде.

– Ты, Вася, прямо философ доморощенный. Спиноза какой-то. – и Федор Михайлович, вернее, куратор в личине этого, возможно, не существующего человека, протянул мне стакан с чаем. – Как сказал мой сын в три года: «Вот тебе трава, отравиться».

Я прыснул.

– Кстати, может тебе еще и с сахаром?

– Да ладно. – сказал я. – Как-нибудь так.

Я взял горячий граненый стакан и отхлебнул. В горле сразу перехватило. В голове словно ударили в колокол. Глаза распахнулись сами собой, а сердце принялось стучать со скоростью взлетающего самолета.

– Хорошо пошло. – сказал куратор и залпом выпил полстакана своего горького пойла. – Скоро обход и завтрак.

В дверь постучали, и вошел доктор. Он был не в привычном белом халате, а в синей униформе. Он был бодр и радостен:

– Ну-с, граждане больные. На что жалуемся?

– На зрение. – сказал Федор Михайлович. – В последнее время что-то я совсем денег не вижу.

– Ну, это как раз, понятно. И даже виновник известен. Нечего на солнце пялиться. Кто родную власть ругает, тот стареет…

– И воняет. – радостно завершил Михайлович.

Врач поперхнулся:

– Ну, можно и так. Сплетни плохо сказываются на сетчатке глаз. А как на счет мозолей на языке, не болят, Федор Михайлович? А то есть одно верное средство.

– Топор что ли? Э-э-эх. Это на Западе топором головы и языки рубят, а мы ими бреемся, да кашу из них варим. Нет, точно не подойдет мне ваше средство.

– Понятненько. – врач неопределенно взмахнул рукой. Мне показалось, что с кончиков его пальцев посыпались и тут же погасли серебристые искры. Я мотнул головой, чтобы разогнать видение. Похоже, мне пора уехать недели на две в самую древнюю деревню, в которой скалы и старики – одного возраста. – А как там камни в почках? Не тревожат?

Куратор вдруг резко изменился в лице:

– Увы, Виктор Вениаминович, годы берут свое. Раньше и воздух был чище, и трава зеленее. И к медсестрам мы бегали вовсе не за уколами. Золотые были денечки.

Что-то было не так. Похоже, Сергей Александрович тоже увидел искры, а это могло означать только одно: перед нами не настоящий доктор, и он служит какому-то другому Ордену.

Может быть, способность видеть эти искры дает горький напиток?

Я одним глотком допил настой куратора и на всякий случай сделал шаг к окну.

– А ведь вы не врач. – Федор Михайлович – этот забавный толстый мужичок в грязной майке шагнул навстречу доктору. – Вы, любезный наш, самозванец.

– Вы в своем ли уме? – возмутился врач.

– Камней в почках у меня нет. Это раз. Нет, вы не ошиблись. В карте у меня много чего интересного написано, как раз для подобных визитеров. Вы же за тридцать лет не первый, кто печется о моем здоровье. А в-четвертых, ваш папа называется Виталий, а не Вениамин. Крохотный штрих, так сказать, к портрету. Маленькая хитрость старого больного человека. У меня, знаете ли, есть жилые метры в Москве. И постоянно находятся родственники, которым позарез нужно поселиться именно в столице.

– Вы, видимо, тоже не больной, а Глеб Жиглов. – врач мгновенно стал злым и сосредоточенным, но образ свой не менял. – Жигало – там, Жигало – здесь.

Я сделал еще один шаг к окну. Почему мне не дали спокойно умереть ночью? А, самое главное, теперь что: вся моя жизнь будет сплошным триллером?

– Мальчик, стой на месте. – сказал злодей и выхватил из кармана пистолет. – А то придется продырявить твоего толстого друга. Мы вовсе не кровожадные монстры. Убит наш гофмейстер. Мы не хотим судить убийцу, но нам необходимо понять, как это произошло. Мы согласны взять с тобой хоть весь педагогический коллектив лицея. Но мы не можем допустить, чтобы это разбирательство не состоялось. Вы ведь, коллега в маске, не стане возражать, что это – наше право? И Фернаго – ваш ученик. Мы знали, что так все и будет, господин инквизитор.

Я вопросительно посмотрел на куратора. Тот только покачал головой: не верь, они ошибаются, и нам это на руку.

Я показал глазами на окно. Сергей Александрович снова помотал головой. Но почему? Там меня уже ждут тепленького?

– Вот и славно. – врач потер руки. – Кстати, Даниил Нектарьевич, потрудитесь сдать посох и кое-какие безделушки. Вы же понимаете, нам они не нужны, но и недоразумений в портале не хочется.

Почему этот лазутчик уверен, что перед ним не Сергей Александрович, а инквизитор? Вероятно, потому что Нектарьевич последние дни ни на шаг не отходит от меня. Он даже давал мне свой амулет, который ему нельзя хранить. Он носится со мной, как со списанной торбой. Как… Как с непутевым внуком.

Внук, не внук, да почему в нем не могут проснуться простые отеческие чувства?

Но тогда получается, что это именно Нектарьевича хотят взять за жабры. Если он от всех скрывал мой дар, то значит, он просто меня жалел.

Сергей Александрович, тем временем, резким ударом ноги выбил из-под кровати навстречу врагу сумку со своими вещами.

Врач, не спуская с нас глаз, осторожно склонился над сумкой.

Я напрягся, снова собираясь сигануть в окно, но Сергей Александрович, словно угадывая мои мысли, вновь покачал головой.

Выпитый настой второй раз ударил в голову, но на этот раз сильнее. Во рту, под языком, появилось ощущение горечи, точно раздавили желчь. Мир вдруг вскружился, словно осенний вихрь, вздымающий вверх опавшие листья и бросающий их мне под ноги.

И все изменилось. Теперь я видел мир совершенно другим. Это было поразительно. Оказывается, вокруг людей есть туманные облака, которые повторяют форму физического тела. Они искрят, они живут своей особой жизнью.

Жаль, что я не мог посмотреть сейчас на себя в зеркало.

Я перевел взгляд с доктора на дверь и увидел… О, нет!

Мы были вовсе не втроем в этой комнате. Туманные облака без физических тел были здесь повсюду. Они все стояли с посохами наперевес. И все они целили вовсе не в меня, а в Михайловича. И вот что интересно: Сергей Александрович был здесь, в призрачном мире фантомов, не самим собой, а все тем же толстеньким Федором. Нашего куратора, словно, здесь и не было вовсе. А вот облако врача было совершенно другим, более высоким.

Выходит, на самом деле я им не важен, и весь этот спектакль был разыгран, чтобы заполучить не меня, умеющего вызывать страшных баоргов, а моего учителя. Это было больше похоже на правду. Нектарьевич – личность известная. Даже люди Великого Инквизитора признают его силу.

А я – всего лишь приманка.

Да что же это мне так не везет в жизни? То выяснится, что курсовая моя о том, чего не может быть, то вдруг прозрею на счет своей социальной значимости. Обидно. Нет, в самом деле. Да, я устал от всех этих козней, но выйти из них вот так – без чести и славы – это уже слишком. Это не честно!

Стоп. А Сергей Александрович – он ведь тоже подсадная утка. Они ведь не знают, кого арестовывают. Может быть, это самая крутая магическая операция по задержанию жуликов высшего разряда. И Нектарьевич сейчас руководит операцией там, за стенами больницы.

Куратор посмотрел на меня и ободряюще улыбнулся. Он все понял, он знал, что так все и будет. Он догадывался, как именно потекут мои мысли. Ну, правильно, он ведь тоже мой учитель.

Господи, как мне повезло с педагогами! Они не только предугадывают мои поступки, они все время создают мне обучающие ситуации, они нашли способ впихнуть в меня премудрости своего ремесла не скучным лекционным способом, а, заставляя жить в мире невозможного, вынуждая постоянно делать выбор.

Действие настоя кончилось. Туманные тела исчезли.

Врач тем временем достал из сумки посох Нектарьевича и амулет Януса.

Да, ловушка инквизитора на его собственных ловцов захлопнулась. Как же я мог быть таким слепым?!

– Ну что же. – злодей улыбнулся. – Я рад, что не ошибся в тебе, Даниил Нектарьевич. «Мир не стоит слезинки ребенка»[5]. Хорошая мифология для идеалистов и для наивных мечтателей. Нам не нужны твои долбанные амулеты, Даниил Нектарьевич. И твою Жизель мы можем раздавить ударом каблука. И все твои ученики – недалекие недотепы. И все твои друзья – страдают от комплекса неполноценности. Ты вырастил поколение, целую армию послушных твоей воле могущественных идеалистов. Ты их знамя. Вон, даже твой балбес Вася боготворит тебя, а того не знает, что вызов баоргов – это доступный всем нам ритуал. Правда, обучение таким премудростям проходит не в лицее, а в Академии, но разве это что-то меняет? Это не дар, Фернаго. Это не исключительность. И ты никому не нужен. Это была забавная игра. Так ведь, Даниил Нектарьевич?

Я растерянно посмотрел на Сергея Александровича и вдруг понял, что враг лжет. Но армия Нектарьевича существует. Это все мы: профессора, наблюдатели всех Кругов, я, Белкин. И, возможно, даже сам Великий Инквизитор. Вот почему так бесится этот Орден Синей Розы, или как там его на самом деле.

Истинная власть над миром принадлежит нам, идеалистам. Вот почему Нектарьевич показывал мне парад Победы. Гитлер призывал строить систему образования на идеализме вовсе не потому, что был романтиком, он хотел опорочить саму идею. Он пытался из всего вытянуть максимум для своей теории. Это он расколол Ордена не на тех, кто поклоняется Пустоте, Христу и рогатому Пану, а на заговорщиков и отщепенцев.

Чем больше внутри одного политического или религиозного течения харизматичных личностей, перетягивающих на себя покрывало славы, тем лучше для того, кто появится позднее и приведет всех к общему знаменателю. Демократия всегда кончается диктатурой и единодержавием.

– Пора кончать эту сказку про «Синюю бороду». – сказал врач и переломил посох Нектарьевича через колено, как ломали свои шпаги, взятые в плен офицеры.

Что теперь? Это ведь не просто повреждение магического атрибута – это бесчестье всей системы, это уже не пощечина и не плевок, это – демонстрация силы, превосходства.

Сергей Александрович в шкуре Федора Михайловича стоял и улыбался. И мне вдруг тоже стало смешно. Пушкин, блин, вселился в Достоевского, и у последнего, ясное дело, началось раздвоение личности, вылившееся в эпилепсию. Шутка настолько прозрачная и магически не обидная, понятная любому из нас, но так не разгаданная врагами.

Нет, все-таки здорово, что в маленьком Шадринске на какое-то время собрались самые веселые и самые умные учителя.

Наверное, спустя пару лет кто-нибудь уедет, кого-то отзовут по долгу службы, кто-то из наблюдателей возьмет академический отпуск или срежется на экзаменах – и потом мы все уже никогда не будем вот этим Пятым Кругом.

Да, Круг – это не только студенты, но и их педагоги. Именно так. Круг – это не семестр от сессии до сессии – это некое живое существо, которое существует полгода, но о котором я буду помнить всю оставшуюся жизнь.

Но другие Круги – другие люди, другая жизнь. Ничто не повторяется, хотя жизнь иногда кидает нас в похожие ситуации.

Врач самозванец гаркнул что-то неразборчивое и призывное, и в распахнувшееся окно влетело что-то непонятное.

Бог мой, это был настоящий грифон, такой, каким его рисуют в учебниках. Огромная птица со страшным клювом, с лапами, внушающими ужас, с когтями, которыми можно цепляться не только за деревья, но и за скалы.

Птица раскрыла клюв. Она издала пронзительный горловой крик, от которого заложило в ушах.

В этот же момент двери распахнулись и в палату вошли маги в черных сутанах. На них не было никаких знаков отличия. Надвинутые капюшоны скрывали их лица. Пальцы, сжимавшие посохи, были в перчатках, и определить возраст вошедших было совершенно невозможно.

– Именем и властью, данной мне Всемирным Советом гофмейстеров, во имя высшей справедливости и силой Божьего имени я низлагаю из сана инквизитора стоящего передо мной человека. – и врач торжествующе, чтобы видели все вошедшие, поднял над головой переломанный посох. – И да свершится над ним Божье судилище, и да получит он по делам своим, да обернутся дела его обвинителями его!

Вошедшие подняли свои посохи и направили их на моего куратора.

Да, похоже, никому верить нельзя. Обещали разобраться, как это их магистра убило, а сами собираются человека прикончить. Причем, не виновного. Какая тут, на фиг, высшая божья справедливость, когда все опутано ложью?

Обманывают все: и они, и я, и Сергей Александрович, и Нектарьевич.

Клубок лжи затянул в себя всех, он замотал, в себя все. Правдивый долго не протянет, или будет влачить жалкое существование, всю жизнь работая либо сборщиком мусора, либо сборщиком налогов.

Я сильно не боялся. Я был уверен, что мы не одни, что ловушка уже захлопнулась. Но все-таки мурашки пробегали у меня по спине. А что если они сейчас выстрелят, а помощь не подоспеет?

А вдруг, нет ее, этой помощи? И сначала убьют Сергея Александровича, а потом и меня, как невольного свидетеля многих нелицеприятных событий последних дней?

Все, сейчас нападут.

Где же настоящий Нектарьевич? Неужели никто не придет на помощь?

А, может быть, это тоже урок: на инквизитора надейся, а сам не плошай?

Я метнулся к своей кровати. Несколько посохов повернулось в мою сторону. Грифон заверещал. От его крика хотелось закрыть уши руками и упасть на пол.

Я понял, что магическое пламя уже пляшет на остриях посохов, что я не успею выхватить палочку из-под подушки. Нужно ведь было еще откинуть одеяло, а это все – лишние секунды, которых у нас не было.

И я упал на пол, кувыркнулся, вскочил на ноги и выдохнул из себя ком ярости и ненависти. Я словно выплюнул из себя серый шар, который направил прямо на летящие магические стрелы. Больше ничего я бы сделать и не смог. Мой шар напоролся на струи огня, летящие из посохов, и лопнул. Я почувствовал себя беззащитным.

Еще секунда, и нас с Сергеем Александровичем объяло бы пламя.

Но тут, наконец-то, раздались долгожданные слова.

– Не стоит так спешить, господа!

Это был инквизитор Даниил Нектарьевич. И за спиной его стояли дозорные.

[1] «Уснуть и видеть сны. Какие сны в том смертном сне приснятся»? Вильям Шекспир

[2] «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянии». Сергей Есенин

[3] «Маленькая лошадка, которой живется не сладко». Из песни Найка Борзова

[4] «Где твои крылья, которые так нравились мне»? Из песни, исполняемой Вячеславом Бутусовым

[5] «Мир не стоит слезинки ребенка». Федор Достоевский

Невидимые миру…

Не знаю, что сделал Нектарьевич, наверное, на секунду задержал магическое пламя, но мы оба с куратором успели упасть на пол и откатиться в сторону.

Толстый кучерявый мужик в очках пропал, вместо него мне подмигнул Сергей Александрович:

– Держи пять.

Я по инерции протянул руку, куратор что-то вложил мне в ладонь:

– Потерпи, Вася. Это не твоя война.

После этого Сергей Александрович рывком встал на ноги. У него не было ни посоха, ни кинжала. Он все носил не с собой, а в себе. Он вспыхнул пламенем так, что меня окатило волной жара.

Я, как завороженный, следил за схваткой настоящих магов. Нападавшие на нас разделились на тех, кто палил по куратору и на тех, кто прорывал окружение, созданное Даниилом Нектарьевичем. Всполохи огня были вполне реальными, обжигающими.

В воздухе резко запахло паленой кожей и обуглившимися волосами. Это характерная вонь заставила меня содрогнуться. Я никогда не думал, что стану очевидцем и даже участником подобных событий.

Я поступил в лицей вовсе не за тем, чтобы участвовать в магических разборках. Я хотел летать. Просто парить в небе и радоваться жизни. Я бы хотел увидеть скачущих единорогов, чахнущего над златом дракона, но именно в той ипостаси, в которой они предстают в детских сказках.

Я наивно полагал, что мир магии – это нечто волшебное, заоблачное. Что он вмещает в себя добрых и злых, что это рай для абсолютистов.

До Пятого круга я так и считал, что все содружество магов – это идеалисты; но волшебники и простые люди живут в одном и том же мире, и их мучают одинаковые страсти.

И, увы, маги делятся не на черных и белых, а на: порядочных и подлецов. И магия, на самом деле – едина для всех, она – сила, и это уже люди придумали условные разделения, чтобы выделиться, отмежеваться друг от друга.

Битва набирала обороты. Зеленые, синие, сиреневые, оранжевые огненные шары летели во все стороны палаты, они отскакивали от стен, точно резиновые мячи. Это было похоже на детскую игру с той небольшой разницей, что тех, кого задевало пламя, по настоящему выбывали из строя.

Взрывы были похожи на глухие хлопки. Они были не страшными, но после каждого такого столкновения с огнем, люди на секунду застывали с удивленным выражением на лице, а потом падали вниз, как подкошенные.

Уже трое корчились на полу в судорогах. Я видел, как были искажены болью их лица. Но зачем же они гонялись за нашим Нектарьевичем? Это ведь они были охотниками за нашими скальпами. Просто все вмиг встало с ног на голову: и теперь они сами оказались окруженными разъяренной дичью.

Оказывается: что вверху, то и внизу: заговоры, интриги, сплетни.

Мне думалось, что, став сельским колдуном, я смогу воспарить над этой рутиной и грязью. Но все это вовсе не грязь – а непременное условие существования. Людям было бы скучно без интриг.

Мир волшебства ничем не отличается от реальности. В нем только больше возможностей для достижения мечты. И все.

Не знаю, почему я вырос таким заторможенным. Созерцание, отстранение от действия, было в детстве моим самым страшным бичом. Все дети шли гонять мяч, а мне было интересно залезть на крышу, лечь на спину и смотреть, как плывут облака. Это, на самом деле, завораживающее зрелище. Только мало кто понимает это.

Куратор пылал, как факел. Он швырялся багровыми сгустками огня. И те шары, которые попадали в него, не причиняли ему вреда. Это было то же самое, что к огню добавить огня. Пламя только разгоралось, оно лишь усиливалось, взлетая вверх гигантскими языками. Я никогда не знал, что возможна такая защита, такой магический бронежилет.

И странное подозрение мелькнуло в голове. А что если Сергей Александрович и не человек вовсе, а элементалий огня? Тогда зачем же он встал на страже каких-то наблюдателей? А, может быть, он заинтересован в жизни Нектарьевича?

Что я вообще знаю о своих преподавателях? Кто он, наш инквизитор? Безжалостный охотник на ведьм и вампиров, нарушающих закон; влюбленный в Жизель романтик? Зачем элементалий оберегает его жизнь?

Кажется, теперь я все понял. Ну, конечно же!

Сергей Александрович намекал, что совпадений не бывает. Он не зря носит свое настоящее имя. Он выбрал его специально, чтобы мы, наблюдатели, начали думать.

Имя-перевертыш – это то, что всегда на виду, что выступает как тайный пароль, как знак для посвященных. Пушкин признан гением.

А гений, на самом деле, – это вовсе не талантливый человек, а ангел, не человеческая сущность, вселяющаяся в тело умирающего, не вымещающая умершую душу, а заменяющая ее.

Гении, в отличие от вещиц, никому не причиняют вреда. Их присылают человечеству, чтобы они светили, чтобы их пламя разгоняло бы мрак суеверий. Это не означает, что у Пушкина была душа гения, просто он смог подняться на высокий уровень восприятия миров.

Это надо же мне было быть таким слепым. Элементалии и стихии, сильфиды и духи лесов и гор – они же ближе друг другу, чем люди разных национальностей.

Конечно же, Сергей Александрович принял человеческое обличие, чтобы защищать Нектарьевича, потому что его об этом попросила Жизель. А это значит, что она вовсе не бесчувственная. Просто – другая.

Пламя вокруг куратора разрасталось. Я ощущал, как жар надвигается на меня. Шары летали по всей комнате. От гари тяжело было дышать. Больше всего мне хотелось, чтобы это безумие оказалось сном, из которого можно вынырнуть; или игрой, в которой можно нажать на паузу, и выйти на свежий воздух.

Да, именно этого мне и хотелось: покинуть этот сумасшедший дом и взлететь над войной магов, над миром людей, над Шадринском.

Нападавшие и оборонявшиеся кричали. Я слышал тяжелое дыхание Сергея Александровича, но что я, недоучившийся наблюдатель, истинный люмпен, мог сделать в подобной ситуации?

Я отдавал себе отчет в том, что вскочи я сейчас, и куратору придется уже не сражаться, а защищать меня. Он бы на миг ослабил свою огненную стену, и его непременно бы сразило шальным шаром. Да, мое вмешательство означало бы наше непременное поражение.

И все-таки на душе скребли кошки.

Использовали меня как подсадную утку, или нет – какая теперь разница? Все-таки стыдно быть звездой лицея, и в который раз валяться на полу в то время, когда учителя дерутся с чудовищами. Это уже стало позорной традицией!

Да, надо что-то срочно менять в жизни!

И тут произошло то, что потрясло меня до самого основания.

Кто-то из злобных магистров тоже догадался, что ему противостоит вовсе не человек. И в куратора прилетел столб воды.

Господи, ну почему вокруг меня в этом году сплошная бойня? Я что: не просто притягиваю неприятности, а создаю их одним только своим существованием?

Куратора объял столб пара. Воздух стал тяжелым. Образовавшийся туман скрыл от меня происходящее. И я почувствовал, а не увидел, что сейчас должно было произойти. Возможно, элементалии в теле человека видят, как люди, а это значит, что у врагов есть несколько секунд, чтобы сделать прыжок, ворваться со спины и поразить куратора серебряным кинжалом в спину. Сейчас он беззащитен, он не может укутаться огнем из-за высокой влажности. Это временно, но это может быть смертельно для Сергея Александровича.

Никогда нельзя недооценивать противника. Если я только догадался о том, кто на самом деле наш куратор, то враг, наверняка, это понял раньше и уже наносит удар.

Эх, не найти в этом тумане палочки! Да и времени нет.

С диким криком я вскочил на ноги и прыгнул туда, где, по моему разумению, должен был находиться Сергей Александрович.

Я сбил кого-то с ног. Я придавил этого человека, но сказать ничего не успел.

Прямо над нами взорвался огненный черный шар. Я скорее почувствовал это спиной, нежели увидел в клубящемся тумане.

В шаге от меня дико закричал тот, в кого врезался сноп огня.

А потом на поле боя снизошло такое яркое сияние, будто мы провались внутрь солнечного луча. От света нестерпимо резало глаза. Я плакал и смотрел туда, где только что был человек. Я уже догадался, что случилось, но еще не мог признаться в этом самому себе.

Дальше все происходило, как в горячечном бреду. Для меня время словно остановилось, и все шло как бы в замедленном просмотре.

Из яркого света выскакивали наши дозорные и боевые маги. Они были похожи на пришельцев. Вокруг их голов сияло синее пламя аур, похожее на скафандры. Они ловко управлялись боевыми посохами и кинжалами.

На них не было ничего, что сковывало бы движения. Форма их чем-то смахивала на военную. Куртки с накладными карманами на молниях. Брюки, заправленные в ботинки военного образца. Движения их были отточенными, как у спецназовцев. Лица были скрыты черными масками из ткани. В общем, настоящая операция магического задержания на месте преступления.

Они быстро уложили всех на пол, сковали наручниками. Я вместе со спасенным мной незнакомцем был придавлен к полу острием посоха.

Все это походило на какой-то кошмар. Я и раньше попадал в переплеты, но в такие, где ведется настоящая бойня – ни разу.

Через мгновение появился Даниил Нектарьевич. Он просто махнул рукой, чертя пальцами символ «Ихтис», и сияние пропало.

По приказу инквизитора меня подняли на ноги. Вместе со мной поднялся и спасенный мной незнакомец.

Палата превратилась в хаос, состоящий из перевернутых кроватей и тел колдунов.

– Что и требовалось доказать. – усмехнулся Нектарьевич в глаза своему врагу. – Гофместер-то в Ордене Синей Розы у нас просто феникс какой-то: все воскресает и воскресает.

Я отшатнулся.

– Да, Вася, ты никого не убивал. Орден Синей Розы предложил нам игру, а мы не отказались в ней поучаствовать, но предупредить тебя раньше означало провалить все дело. Эти ребята не маги и даже не колдуны, а настоящие преступники по всем меркам: и по человеческим, и по эзотерическим.

– Рано радуешься, Даня. И рано обвиняешь. – противник недобро усмехнулся.

– Ну отчего же? – я заметил, как сжались пальцы Нектарьевича, как побелели казанки его пальцев. – В ходе операции был убит Сергей Александрович. Труп на тебе повиснет.

– Инквизиторы всегда были легавыми. – возмутился пленник. – Вы только по следу бежать горазды, но настоящие волкодавы – это мы. Вы служите хозяевам, а мы свободны. А труп на меня не повесить, господа хорошие. От такого поступка меня уберег ваш смышленый мальчик, он же мне и алиби обеспечил. А самое главное: где вы видите мертвеца? Может быть, человека-то и не было?

Оперативники уводили задержанных. Некоторые были серьезно ранены. За тремя из пострадавших пришли санитары с носилками.

– Даниил Нектарьевич, можно мне на свежий воздух? – мне было душно.

– Тяга к свежему воздуху тебя и погубит, Фернаго. – сказал арестованный гофмейстер. – Эх, не успели тебя убрать ни в общаге, ни на «железке». Что ж, живи, крысеныш, выкормыш инквизиции. Только помни, что Нектарьевич твой хорошим только прикидывается. Он палач и по должности, и по сути. Он втянул тебя в эту игру, и ничего тебе не сказал. Что ж, это стиль всей инквизиции. Твоей жизнью легко бы пожертвовали в интересах дела. Вот так, Вася. Ни кому нет дела, что ты мог просто свихнуться от перенапряжения.

Оперативники расступились, и я выбежал из палаты, не дожидаясь разрешения.

Господи, как я запутался в этом громокипящем кубке, как я устал день и ночь проводить в подозрении и страхе.

Этот гофмейстер прав: более слабый сошел бы с ума, но только не я! Я выдержу. Я все выдержу и всех их переживу! А когда я сам стану инквизитором, а, похоже, я им стану, по ночам я буду летать в звездном небе.

Я выбежал в коридор, прогремел по ступенькам, вылетел на улицу, рухнул на скамейку и заплакал.

Мне не было в тот момент стыдно. Я вообще ни о чем не думал. Просто рыдал, как сентиментальная барышня. Но в то же время, я чувствовал, как спадает напряжение, как с плеч и шеи сползает черная невидимая шаль, как из солнечного сплетения вверх к голове движется черный ядовитый комок горечи и отчаяния.

Этот черный шар во мне ширился и рос. Он подкатил к горлу и стал толчками выходить из меня вместе со слезами. Мне казалось, что в этот момент из меня вытекают страхи и боль.

Я, только я, был виноват в смерти Сергея Александровича!

Какая разница был он человеком или нет? Теперь я понимаю, что он видел меня после защиты курсовой работы с бутылкой, выходящим из магазина, но он не мог быть предателем. Он покрывал всех нас, всех, из кого в будущем может получиться толк.

Он был классным куратором. Второго такого, точно, уже не будет. Он все понимал и все прощал. Он даже смертью своей прикрыл мои огрехи.

Вот так и взрослеют. Сначала выясняется, что девушки любят деньги больше, чем тебя, потом из-за тебя кто-нибудь погибает; и в итоге ты остаешься один на один со своими мыслями, и понимаешь, что каждый из нас обречен на одиночество в этой жизни.

Мы все бредем наугад, в темноте. Мы заключаем союзы. Нам кажется, что нас любят, а нас используют. Сначала родители, потом – учителя, следом – жены. И когда мы пытаемся бежать, то снова попадаем в те же силки. Любовницы тоже нуждаются в содержании, и они хотят растить собственных детей. Все, круг замкнулся. Выхода из этой тупиковой ситуации не существует. Нужно смириться и жить дальше.

Слезы бежали по лицу и смешно скатывались по крыльям носа, капая на штаны.

Мимо меня выводили магов. Но мне не было дела до этих колдунов.

На плечо мне опустилась теплая рука инквизитора:

– Ничего. Всякое бывает.

Нектарьевич протянул мне серебряный медальон.

– Что это?

– Память. – сказал Инквизитор. – Нелепо получилось. Сергей Александрович человеком не был. От него остался лишь пепел.

– Я догадался.

– Вот и молодец. – Нектарьевич потрепал меня по голове. – Слезы не украшают, но и не портят. Их нечего стыдится. Они облегчают душу. Тебе сейчас тяжело. Я слышал, у вас с Ларисой были какие-то отношения?

– Да не было между нами ничего. – всхлипнул я.

– Ну, Вася, разве этим меряют человеческие отношения?

Я вспомнил, как мы дурачились с перехлестом сознания, как вместе сидели в кинотеатре, и как я сжимал ее ладонь.

Кажется, мы смотрели «Русалку» – притчу о желаниях и возможностях. Поверить в нее было нельзя, потому что там не было дыхания жизни, но один раз посмотреть даже приятно. Смешная девочка с зелеными волосами бежала навстречу будущему – под колеса автомобиля. Я тогда не мог и подумать, что судьба посылает мне тайне знаки, что она хочет смягчить свои удары.

А еще мы целовались в подъезде. У меня это было впервые, может, я оплошал, но в те мгновения я совсем забывал кто я, где я.

А потом, когда резко оказывался возле темнеющего лестничного пролета, я чувствовал на щеке легкое дыхание Лариски, и понимал, что вот именно сейчас я и счастлив.

– Знаешь, Вася, я скажу тебе, что маги, как и люди, часто заблуждаются. Ты думаешь, почему была устроена эта охота на меня? Нет, не из-за знаний, которые есть лишь у меня, не из-за могущества, не из-за амулетов и талисманов, а исключительно ради тщеславия. Ну, как же: никто никогда не слышал об Ордене Синей Розы, а вот инквизитора Даниила Нектарьевича знает весь мир. Несправедливо. Вот если убить звезду, да еще обстряпать это как спасение мира от одного злобного черного гения, то слава автоматически переходит к победителю. А если погасить все звезды, то ты сам станешь звездой. Если уничтожить властителей, то и власть достанется тебе. Только нам с тобой, Фернаго, зачем чужая слава и власть? Нам и своей, – за глаза хватает.

Я мотнул головой, соглашаясь с учителем.

– Мы с тобой в чем-то похожи, Вася. Не зря же я считаю тебя лучшим своим учеником. Я бы не подставил тебя, Фернаго, слышишь? Дело ведь далеко не во мне, а в Ордене Синей Розы. Неделю назад тайно прибыл Белкин с письмом от Великого Инквизитора. Меня предупреждали о том, что наши враги готовят крупную операцию по устранению всех ведущих специалистов по эзотерике. Нити тянулись в Венецию и Рим. Белкин все это время жил под чужой фамилией и исследовал все вокруг. Оперативники, прибывшие с ним, были расквартированы в трех съемных квартирах недалеко от лицея.

– Вы хотите сказать, что эти убийства инквизиторов должны были состояться одновременно по всей России? Грандиозно. Но почему их гофмейстер здесь?

– Возможно, моей гибели придавали какое-то особое значение.

– И теперь представь, что я должен был подумать, когда ты невзначай вызвал баорга? При этом нам было известно, что один из наших наблюдателей был связан с Орденом Синей Розы, он регулярно передавал информацию о делах внутри Пятого круга.

– Значит, все это было – проверкой? – я чуть не поперхнулся.

– Нет, Вася. Есть такое понятие: вера. Я верю в тебя. Ты можешь оступиться, сорваться в пропасть, но не предать.

– Значит, не было никакого пророчества, а я-то уши развесил! Думал, где бы мне костюмчик, как у Бэтмана пошить?

– Ну вот, узнаю своего студента. – Нектарьевич хлопнул меня по спине. – Нечего хандрить! Пророчество было. Только не шей себе костюмчик Бэтмана. А то тебе придется ходить в спортзал и каждый день по два часа обливаться потом.

Я поерзал:

– Даниил Нектарьевич, можно задать еще один личный вопрос? Я не могу понять, кто меня спас в общаге и на железной дороге сегодня ночью?

– Много будешь знать, скоро состаришься.

– И все-таки? Скажу по секрету, что я не просто ничего не помню, а подозреваю, что у меня с головой не все в порядке.

– После нападения на лицей мы же все были начеку. Первое нарушение границы общежития, когда сгорела птица, насторожило нас. Мы подтянули дозорных-добровольцев и половину оперативников к месту происшествия. А потом вылетели вы с Ларисой и – следом за вами – гофмейстер Ордена Синей Розы, разумеется, в чужом обличии, он даже наложил заклятие на свой посох, чтобы казаться совершенно другим магом. Группа захвата раскололась на тех, кто кинулся вам на помощь и на тех, кто открыл огонь по магистру.

– Почему же я оказался в больнице?

– Нет, Вася, наши ребята действовали четко и слаженно, но и враг наш – не промах, он привык уходить от погони, прикрываясь чужими телами. В общем, магистр не растерялся, а кинулся к вам, ухватился за Ларису. Мы вынуждены были остановить огонь. Но мы не успели сбить с тебя пламя заграждения и устроить мягкую посадку. Малейшая наша оплошность стоила жизни бы вам всем. И черт бы с гофмейстером, но я не мог допустить, чтобы вы с Ларисой погибли. Вы все упали прямо на меня, а враг успел в эту секунду нырнуть в портал. Ты три дня пролежал под капельницей. А мы тем временем совершили обряд полного исцеления. Мы просто все вовремя оказались на месте. В итоге, у тебя на физическом уровне останется воспоминание о пережитом кошмаре, плюс легкое сотрясение головы. Твое падение видели десятки людей, и мы не могли забрать тебя в нашу больницу. Пришлось везти тебя сюда, в областную, как иногороднего. Но мы были здесь, с тобой, все это время.

– А как же с падающим составом?

– А ты, Вася, наивно полагаешь, что так вот запросто мог уйти от надзора Сергея Александровича? Он же – элементалий. Он передвигается по воздуху быстрее мысли, особенно, когда скидывает с себя тело. Кажется, что он спит, а он в это время вечно спасает наблюдателей. Так было всегда. – инквизитор помолчал. – Но ты тоже хорош. Вот что на тебя нашло? Знал же, что тебя не оставят в покое. В общем, состав на тебя опрокинул Казаретти – правая рука магистра, причем он манипулировал этим из дома где-то в районе Железнодорожного вокзала, то есть он не видел, ни тебя, ни куратора. Но ты узнал много лишнего. В общем, Сергей Александрович выхватил тебя в последний момент. Ему пришлось распылить порошок забвения, чтобы запутать след. А в пять утра от Великого Инквизитора прибыла еще одна группа захвата. Нам нужно было эту ночь продержаться, у нас не хватало людей для операции, мы тянули время, и это у нас получилось. Наши враги прорвались через все наши препоны час назад, но мы уже были готовы к встрече с ними. Иначе бы мы увезли тебя в другое место. Такие вот пироги.

Мы помолчали.

– Ладно, мне пора. – Нектарьевич вздохнул. – Нужно заполнять бумаги, составлять протокол, писать отчет. Белкин нас уже заждался. Меня ведь тоже по головке не погладят, что я принял на работу элементаля. Этот трибунал будет не только над Орденом Синей Розы, но и надо мной. Это же я не доглядел, что Лариса передавала информацию о моих наблюдателях, не доложил и о твоих проснувшихся способностях. В общем, скорее всего, попрут меня из лицея. За превышение полномочий, за самоуправство. Но я-то не пропаду. А вы – держитесь.

– Ларису тоже будут судить?

Нектарьевич покачал головой:

– Как-то так получилось, что один разгильдяй спас ей жизнь, по преступной халатности другого лоботряса она сбежала из больницы в неизвестном направлении с билетом на поезд, следующий до Петербурга.

– А билет был предоставлен опальным инквизитором?

– Ну не всем же сбегать от мира своими ногами по шпалам.

Я улыбнулся.

– Не кисни. Мы предотвратили одно убийство, мы поймали главаря, метящего в диктаторы мира, что тебе еще не хватает для счастья? Сегодня – ты самый знаменитый студент.

– Я предпочел бы просто научиться летать.

– Лукавишь, Фернаго.

Инквизитор махнул мне рукой, и последним сел в автобус, шторки на всех окнах которого были наглухо задернуты, и мне на мгновение показалось, что это – тюремная машина со скрытыми решетками.

Вскоре они уехали. Я остался один, совсем один.

Посидев немного, я вернулся в разгромленную палату. Интересно, кто должен прибрать здесь все? Как объяснить врачам таинственное исчезновение Федора Михайловича? Да и мое тоже?

Чтобы не думать, я занялся делом. Поставил все кровати на место, застелил их, нашел свою палочку и спрятал ее в карман. Собрал все свои разбросанные шмотки. Вещи куратора оперативники благоразумно увезли с собой, видимо, как вещественное доказательство. Ведь всем известно, что после гибели фантомов вообще ничего не остается, но если умирает элементалий – его одежда и предметы навсегда оседают в вещественном мире.

Я присел на край кровати, «на дорожку». И тут дверь отворилась, и снова вошел врач. Он тоже был в синем халате. И у него было то же лицо, что и у Казаретти. Я даже подпрыгнул от неожиданности:

– Здравствуйте, Василий. Даниил Нектарьевич очень хлопотал, чтобы вас поскорее выпустили. Так что вы свободны. С этой бумагой зайдете в регистратуру. Там вам выпишут больничный.

– А Федор Михайлович? – само сорвалось у меня с губ.

– А, ваш сосед. Он ведь на поправку пошел. За ним сегодня приехали из деревни в пять утра.

– Что?

– Меня там, конечно, не было, но пропуск ему и все бумаги я оформил еще вчера. Он мог выехать в любой момент. Он уже даже не числился среди наших больных. А вы можете позавтракать, если желаете. Кормят у нас не ахти, но вы же студент, вдруг вам это поможет.

Врач подмигнул:

– Желаю вам никогда больше к нам не попадать. Прощайте.

Дверь закрылась.

Я переоделся, оглядел комнату, вспомнил про паука. В этой заварушке, что устроили тут маги и дозорные, упавшего жучка раздавили в порошок. Его останки походили сейчас на запчасти разбитых ручных часов. А второй шпион все еще тупо сидел в углу.

Я взял табуретку, поставил ее на кровать, вскочил наверх. Мою конструкцию сразу повело в сторону. Я схватился за трубу, ведущую от батареи к потолку, и сохранил равновесие. Свободной рукой я попытался дотянуться до вражеского лазутчика. Не хватило роста.

Жучок вдруг снова мигнул красным лучом, зашипел и попятился от меня в сторону. Так он еще и с зачатками интеллекта. Очень интересно!

Я подпрыгнул, схватил шпиона и тут же сорвался с табуретки.

Благо, упал я на соседнюю кровать. А ведь мог и голову вдребезги разнести об никелированную спинку, например.

Паук щекотно карябался у меня в кулаке. Было такое ощущение, что это вовсе не механическая тварь, а нечто живое.

Теперь можно было уходить из больницы. У меня был пепел Сергея Александровича и управляемый жучок со встроенной в него вебкамерой. В общем, все было не так уж и плохо.

А Лариса… Ну, это еще не любовь. В конце концов, это, наверное, просто юношеская влюбленность. И еще – урок жизни.

Ничего, разрыв с Ларисой – не самое страшное, что со мной случилось в последнее время. Не так уж часто я о ней и вспоминал.

Конечно, я себе врал. Не без этого. Но кое-что в моих доводах было правдой. Собирался ли я когда-нибудь жениться на Лариске? Нет. Я даже не задумывался о подобной возможности. Почему? Не знаю.

Смешно конечно, но мы, действительно, начинаем что-либо ценить, только тогда, когда это что-то теряем. Бог с ней, с Ларисой. И, в конечном счете, я даже рад, что ей дали возможность уехать в Питер. Там она поменяет фамилию и поступит в престижное учебное заведение.

Я больше чем уверен, что Нектарьевич отдал ей весь гонорар, заработанный ею на предательстве. Наш инквизитор – сама справедливость.

Конечно, этот факт нельзя будет скрыть, и он лишним грузом падет на чашу весов правосудия. Но, не смотря ни на что, я рад, что у меня именно такой учитель. И я хотел бы в будущем походить на него.

И даже если Даниила Нектарьевича лишат лицензии на право преподавания, даже если его объявят преступником и сошлют куда-нибудь, уже никто не сможет вырвать из моей памяти и из моей души те уроки, которые он провел только для меня.

Суд общества может быть любым, суд моей совести – лишь пристрастным. Друзей нельзя предавать, и вовсе не потому, чтобы тебя самого потом не предали. Меня всегда веселил этот торгашеский дух взрослых.

Уступи, дитя, место старушке, а то вырастешь, и никто тебе самому не уступит места. И ведь эта уловка работает. Я часто видел, как дети, уставшие от занятий, уступали места пенсионерам, катающимся в автобусах от смертной скуки, а потом эти дети вырастали и погибали в горячих точках, и никто им никогда не уступал места. А пенсионерки продолжали кататься и скандалить, ругая молодежь.

Ложь – это база, на которой строится воспитание, образование и, в конечном счете, вся человеческая культура.

И потому я не обязан верить в вердикт трибунала. Виновен Даниил Нектарьевич или нет, мне глубоко наплевать. Я как тот ребенок вовсе не хочу никому уступать своего места в автобусе жизни, потому что оно принадлежит мне по праву.

Я оглянулся на больничную палату. У меня было такое ощущение, что здесь и сейчас я ставлю жирную точку в очередной главе книги под названием «Моя жизнь».

И почему-то грустно было уходить вот так, одному, в никуда.

Я вздохнул и плотно закрыл за собой дверь.

Оставь надежду

Следующие две недели прошли как в тумане. Я тупо ходил на лекции, сидел, рисовал в тетради замысловатые узоры, смысл которых был неясен даже мне самому.

После прыжка из общаги и нападения в больнице, у меня почему-то сильно болели глаза. Я купил себе темные очки, и ходил в них. Силуэты друзей и однокругников за этими линзами были размытыми, но мне так было легче.

Марк Захарович, когда впервые увидел меня в таком виде, хохотнул:

– А Вася-то наш, каков молодец! Взрослеет парень. Вот и розовые очки снял. Только зачем же было менять их на темные, а, Фернаго?

– У меня просто глаза болят. – проворчал я из-за парты.

– А это он нас, Марк Захарович, видеть не может. – пришел мне на выручку Женька. – Мы с ним на ящик шампанского спорили, и он – продул.

– Я-то, наивный, думал, что у нас магический лицей. – вздохнул Марк Захарович. – А, оказывается – гусарское военное училище. Что ж, запишем тему занятия: «Корень мандрагоры. Мифы и реальность. Бытовое использование магии корня».

«Мандрагора! Гомункулы! Ошибки схоластов средних веков. – ядовито думал я. – Сейчас Даниил Нектарьевич под следствием. И никто об этом даже словом не обмолвился. В круге был предатель – и это тоже никого не волнует. Был Пятый круг, а теперь он вдруг распался. Он перестал быть кругом единомышленников. Он стал банальной сессией, в которой каждый – сам за себя. Студенческое братство распалось, рассыпалось, как придорожная пыль».

А совсем недавно я так переживал, что могу не попасть в этот круг из-за дурацкой курсовой работы.

Марк Захарович смешно поднимал свои ветвистые брови, отчего становился похожим на удивленного филина, и вещал о корне мандрагоры.

В другое время, при других обстоятельствах, я наверняка слушал бы профессора, но сейчас я просто присутствовал. Это был такой своеобразный побег от собственных мыслей. Нужно было делать видимость прилежного обучения, вот в голове и образовывалась звонкая пустота.

Друзья понимали мое состояние и не лезли с расспросами.

Другие лекции проходили так же. Менялись лица учителей, темы занятий, предметы, а я все пребывал в хандре. Собственно, все это время было похоже на проведение древнего шаманского ритуала.

Эти две недели состояли из странной, тягучей череды дней, похожих друг на друга, словно близнецы. Просыпался я к обеду, умывался, пил чай и спешил на занятия. Вот такой барский график.

После занятий я шел в городской парк, садился на лавочку возле пруда и смотрел на воду. С другой стороны берега, в кустах часто сидели мужики с удочками. Они даже стали меня узнавать и приветственно махать мне рукой. На этом наше общение и ограничивалось.

Сидел я долго, покуда холод не начинал залезать под одежду. Я поднимал глаза и понимал, что как-то внезапно наступил вечер.

И я уходил в вечерний город, полный огней и веселья. Я шел по улицам, смотрел, как у каждого ларька кучкуются сомнительные типы, как испуганно жмутся к остановкам припозднившиеся студентки.

Фонари на площади перед серым зданием администрации казались насупленными, замерзшими стражами. Увядающая аллея славы, ведущая к памятнику погибшим воинам, напоминала мне о бренности всего сущего.

Я часто ловил себя на мысли, что вот так должны прогуливаться философы, когда продумывают свои системы, но никак не будущие маги – люди железной воли и четко сформированных желаний.

Осень окончательно пришла в город, она захватила все: дома, реки, деревья. Даже лица встречных казались мне с легким налетом грусти. Деревья стояли желтые, точно ряженые на последний пир.

Наверное, таким видели мир наши далекие предки. Мы знаем, что за осенью будет зима, а потом – весна. И так бесконечно. Но когда-то люди отличались от нас развитой фантазией и способностью представить себе все, что угодно.

Вот мне и казалось, что это – последняя осень. Я даже боялся, что это – моя духовная смерть. И никакая теория зерна, которое сначала должно попасть в землю и умереть, чтобы родиться заново, не помогало.

Я, наверное, был тем самым зерном, уставшим и отчаявшимся, не верящим, в то, что возможна новая жизнь. И это всеобщее увядание, когда и листьев на деревьях с каждым днем становилось все меньше и меньше, когда и меня самого затягивала трясина отчаяния, – все это совсем не радовало.

Но каждый новый день я, с ожесточением смертника, повторял обряд жизни, я был заблудившимся в себе и в своих чувствах, я словно застрял в «дне Сурка».

Каждый день я сворачивал у почтамта, и шел мимо храма, к Исети.

Здесь стояли страшные домики, и подход к ним был просто грязным месивом. Но я шел мимо, к воде. Мне даже казалось, что в этом есть некий символизм. Мне словно предлагается свернуть налево по скользкому пути мести.

Но нужно было принять и простить любое решение трибунала, даже если оно будет крайне несправедливым – вот к чему готовилась моя душа, вот отчего ныло мое сердце.

Конечно, есть и другие пути: взятка, шантаж, вооруженный набег и освобождение из-под стражи. Но все это – мечты.

Реальность неоднократно доказывала мне, что в схватке с настоящими магами, мое место, обычно не в гуще событий, а на полу с зажатыми ушами.

Смотреть правде в глаза и называть вещи своими именами – не самый великий талант, но жить с ним невероятно скучно.

Даниил Нектарьевич. Лучший в мире инквизитор. И вот итог его карьеры: суд, лишение права преподавания, возможно, ссылка, или – развоплощение. Я же не знаю, на какие еще подвиги потянуло Нектарьевича, чтобы спасти всех нас, шалопаев и бездельников, пусть даже трижды талантливых.

И сделать уже ничего нельзя. И, даже если попытаться, инквизитор не примет помощи, по той же самой причине, по которой он покрывал все наши пьянки и несанкционированные магические опыты.

Мне было невыносимо тяжело и стыдно. Я ведь подозревал всех во всевозможных смертных грехах, и вот теперь, когда и за мои чудачества тоже должен был пострадать лучший учитель, я чувствовал себя предателем.

Не знаю, почему в те дни меня так тянуло именно к водоемам. Может быть, с меня смывало негатив. Думать об этом не хотелось. Я просто следовал желаниям.

Я спускался к Исети, и слушал, как журчит вода. Мне казалось, что река не просто уносит мою боль, что она говорит со мной, только я не понимал ее языка. Этот водный лепет завораживал.

Так я стоял и смотрел. А солнце тем временем закатывалось за дальние колки лесов. Оно проваливалось за деревья, и небо раскрашивалось всполохами зарниц. Небо расслаивалось на прожилки, оно становилось похожим на гигантский пирог с вишневым вареньем. Оно менялось ежесекундно и незаметно. Мгновения изменения цветов и оттенков я не улавливал, просто осознавал, как тускнело небо, как на всю ночь вместе с солнцем уходили тепло и свет жизни.

Даниил Нектарьевич как-то незаметно стал для меня этим солнцем, уходящим из моей жизни, приветствующим меня этими последними зарницами.

Я знал, что зима кончится, и новое солнце станет над моим миром. Места учителей прочно займут друзья. Любовь к другой девушке вспыхнет новым солнцем. Но это будет когда-нибудь потом.

И, вообще, неизвестно, смогу ли я после истории с Ларисой, вообще кому-либо доверять? Может быть, старая любовь не ржавеет, и мы встретимся снова?

Хотя: нет. Однозначно: нет. Лариса – это хорошо усвоенный урок. Трудно сказать, любил ли я ее по-настоящему, но, раз переживаю этот разрыв, значит, что-то все же к ней испытывал.

Почему неприятности любят обрушиваться все сразу? Пришла беда – отворяй ворота. Почему нельзя, чтобы несчастья чередовались с победами?

Вопросы, вопросы. И никаких ответов. Осень нагнала на мир тоски.

После того, как солнце падало за леса, я традиционно шел вдоль реки. Берег был такой запущенный, неухоженный, обрывающийся в глубокие заросли кустов. Исеть была тоже в ипохондрии. Отсюда были хорошо видны Осеевские дома и Тумановская горка. И трасса, уводящая прочь из города.

Я думал, что это не дорога, а мой трамплин из рутины мелкого города в бурлящую и интересную жизнь, в которой нет места зависти, сплетням и пересудам.

Потом я снова нырял в заросли и брел тропой, уже не видя ни воды, ни дороги. Это был лабиринт моей памяти. Он был маленьким, коротким, но ведь весь мир стал для меня на эти две недели символом. Я словно снова стал ребенком и начал играть в расстроившегося Василия Фернаго.

Выныривал из кустов я на городском пляже. Естественно, здесь никого не было. Дом без окон и дверей, сумерки, распахнутые ворота и лишь легкий ветер пытается придать картине вид жизни. Заброшенный, оставленный мир. Вселенная осени.

С пляжа я сворачивал в переулки. По дороге я непременно встречал парней с собаками, мрачных мужичков, состоящих из одних только бицепсов и других – превратившихся в сплошной пивной живот. И те, и другие, и третьи не обращали на меня никакого внимания, что, собственно, меня и радовало.

Я не хотел видеть людей. Мне казалось, что все они только тем и занимаются, что следят друг за другом. И мне не хотелось иметь с ними ничего общего.

Вечерний Шадринск. Забавно, но он мало похож на город. Деревянные двухэтажные дома чередуются с такими же кирпичными. Идешь, словно по срезу времен, и не можешь понять, то ли ты провалился в прошлое, то ли все еще в настоящем. Если бы не асфальт, разницы, вообще бы, не было. Впрочем, и асфальт проложен далеко не во всех переулках.

Многие дома извело, покорежило. Один из них наклонился так, что страшно представить, как это внутри живут люди, ходят, едят, смотрят телевизор, в то время, как от вибрации проезжающего мимо обычного трактора вся эта двухэтажная конструкция может просто сложиться, точно карточный домик. Но и в нем, на втором этаже, всегда горел свет.

И вот что удивительно: я ведь бывал здесь и раньше, но никогда на меня город не производил столь мрачного впечатления. Наверное, восприятие мира напрямую зависит от внутреннего душевного состояния.

Потом я приходил в общагу, падал на кровать и тупо смотрел в потолок.

Я не хотел болтаться с друзьями по улице, искать рецепт заковыристого магического зелья. Я ничего не хотел. Я ждал трибунала. Ждал так, словно это будут судить не Даниила Нектарьевича, а меня.

На исходе второй недели вечером, когда я завалился на кровать, в дверь постучали.

Я открыл. На пороге стояли Женька и Андрей.

– Заходите.

Друзья мялись.

– Ну, чего?

Женька с Андреем расступились. У них за спинами был розовый шарик с нарисованной на нем авторучкой девочкой в треугольном платье.

– Вот. – сказал Андрей. – Пришли к тебе на помощь. Вышиби клин клином. Прости, но на более крутую резиновую бабу денег не хватило.

Впервые за эти две недели я улыбнулся.

– Мы тут подумали, что пока, суть да дело, ты тут с этим шариком сделай, что хочешь: побей там его, проткни, попинай, в общем, пары выпусти, и давай уже, возвращайся в нормальную жизнь.

– Вот еще. – возмутился я. – Я резиновых баб не бью.

– Ты их по-другому используешь. – подмигнул Андрей. – Ну, так пошли.

– Куда?

– Вот ведь, что депрессия с людьми делает. – это уже подал голос Женька.

– На День Рождения. Подарок вместо тебя мы уже купили. – и Женька достал из сумки сверток. – Держи.

– Чего-то я не понял. У кого День Рождения?

– У Пушкина, недогадливый ты наш. – Андрей отпустил шарик, взлетевший к потолку. – Что тут непонятного? У Нектарьевича юбилей. Он, конечно, под надзором, но не в тюрьме же. Тебя особо приглашали.

– Что, правда?

– Кривда, Вася. – Андрей почесал нос. – Собирайся, гений доморощенный. Нас уже ждут.

Через пять минут мы вышли из общаги и направились в сторону ШААЗа.

Шли молча. Друзья переглядывались. Похоже, им не нравилось мое выражение лица.

Друг за другом проехали два автобуса. Они были полупустыми и полуживыми от старости.

Над аллеей красовались гигантские щиты с рекламой: «Исеть» – ваша газета.

Меня это вдруг развеселило. «Исеть – печатный орган утопленников. Утони и все будет спокойно».

И чего я такой злой? Подумаешь: газета? Это же просто реклама. «Хряпки «Клинского», чтоб заклинило», – и все в этом же духе. Это я сам виноват.

Раньше вся реклама была на заборах, ее никто не читал. Теперь она маячит везде, и только сердитые типы, вроде меня, по-прежнему, обращают на нее внимание.

««Ваша выгода» – на страже ваших интересов». Любопытно, откуда журналистам известны мои интересы? Все хотят знать программу телепередач на завтра. Но при чем тут выгода простого обывателя?

««Шадринский курьер» – мы несем вести в каждый дом». Ближе к телу, но тоже слишком много амбиций. Во-первых, есть люди, которые предпочитают завертывать селедку в целлофановый мешок, а не мучиться выбором между городскими газетами. Во-вторых, вести сорока на хвосте разносит.

Да ну их, рекламщиков.

Вскоре мы нырнули в арку, поднялись к квартире Даниила Нектарьевича.

Я специально огляделся: теней вокруг не было. Присутствие магических стражей выдает именно тень и легкий запах серы. Ничего этого не было и в помине. Но как же тогда инквизитора держат под наблюдением?

Мы постучали.

Нектарьевич сам открыл дверь:

– Заходите, ребята.

Мы втиснулись в прихожую и тут же увидели весь наш круг, всех преподавателей. В квартире инквизитора было тесновато. Собственно говоря, негде было яблоку упасть.

Конечно, Ларисы здесь не было, да и не могло быть. Теперь оставшаяся жизнь пройдет без нее.

Я тут же одернул себя: не киснуть, это не достойно моей фамилии!

Я оглядел углы потолка: чисто. Ни вебкамер. Ни шпионских паучков. Почему бы Нектарьевичу просто не сбежать? Что его останавливает?

Мы скинули куртки и вошли в комнату.

– А вот и мой спаситель. – Белкин был среди гостей и протянул мне руку. – Приветствую тебя, Фернаго. Мы тут как раз решаем судьбу круга. Без присмотра инквизитора лицей оставлять нельзя. Вопрос о том, что Даниил Нектарьевич покинет Шадринск, уже решен. И теперь встает другая проблема: кто-то должен стать вместо инквизитора на две недели, пока не прибудет из Москвы новый учитель.

Гости все разом смолкли и уставились на меня.

– Вы что, охренели? – я как представил себя на месте Нектарьевича, и мне сразу же стало не по себе. – Вы думаете, что говорите? Вон, Марк Захарович – чем не кандидатура, или еще лучше – Николай Петрович. Да хоть Людмила Павловна. Да что у нас, настоящие маги перевелись?

Из кухни выглянул Даниил Нектарьевич:

– Что, Вася, все бузишь? Это, собственно, мое предложение. Подумай сам: две недели на нервах, а как это поднимет твой имидж. В твоей характеристике напишут, что ты, будучи, всего лишь в Пятом круге, две недели находился в должности даже не исполняющего обязанности, а настоящего инквизитора. Об этом уже ходатайствовали я и Юрий Анатольевич.

– Да вы чего, сговорились?

– Угадал. – Белкин хлопнул меня по плечу. – Расслабься, это была шутка.

– Все к столу. – сказал инквизитор, и все столпились в комнате вокруг журнального столика.

Юрий Анатольевич стрельнул шампанским в потолок и начал разливать его по бокалам.

– Весело тут у вас. – проворчал я. – А ведь нам пить запрещено.

– Вася, ты зануда. – сказал Женька. – Тебя сам инквизитор угощает, а ты нос воротишь. Конечно, у него есть разрешительные бумаги.

Все подняли бокалы.

– Ну, Нектарьевич, чтобы на новом месте тебя окружали такие же талантливые наблюдатели, как и здесь. – провозгласил Белкин. – За лучшего инквизитора.

– Ура! – рявкнули студенты.

– А теперь к делу. – Нектарьевич взял меня за плечо и вывел на кухню, закрыв за собой дверь. – Прощальный ужин – дело чести. Завтра меня увезут в Екатеринбург.

– Как царскую семью. – мрачно добавил я.

Даниил Нектарьевич серьезно посмотрел на меня и вдруг захохотал, запрокидывая голову. И веселые огоньки плясали в линзах его очков.

– Уважил, нечего сказать. Только меня не на лобное место везут. Приговор трибунала уже известен. Я не смогу преподавать в Шадринске пять лет. Но Россия велика. Да и ты должен понимать, что это вынужденная мера, чтобы никого не драконить. А, не дай бог, ваши родители узнают, и где вы учитесь, и что тут произошло – поднимется такая шумиха, что чертям станет тошно. Ведь все на дыбы встанут, когда станет известно, что это из-за меня были подвергнуты риску жизни наших наблюдателей! Я ведь не снимаю с себя ответственности. В случае гибели кого-либо из вас, я поплатился бы головой. И это правильно. И, если уж на прямоту, Вася, не любят нас широкие массы. Толпа считает, что инквизиторы – такие же крысы, как советские «особисты», мол, мы боремся с химерами да теми же способами, что и чекисты. Но все забывают, что наша задача не найти и «шлепнуть», а помочь заблудившемуся в себе человеку выйти обратно к богу, поддержать несчастного в решающий момент.

Фу, словно камень свалился с души.

– Значит, еще повоюем?

– А ты, стало быть, еще не навоевался?

– Нет, ну я фигурально.

– Ох, Вася, твой язык всегда впереди тебя и на лихом коне. Ладно, будем надеяться, что судьба сжалится над тобой и даст передышку, только не такую, какую ты устроил сам себе.

– Вы это о чем, Даниил Нектарьевич? – я прищурился.

– Вася, я тебе уже говорил, что ты слишком много и слишком громко думаешь. Займись чем-нибудь полезным. В лес сходи, за грибами.

– Вот еще!

– А вот Жизель так не считает. В конце концов, я уезжаю не навсегда, а Лариса… Ну, ты ведь мужчина, а не кисейная барышня. Тебе еще неслыханно повезло. Тебе сказали правду сразу. А возьми своих товарищей: они – в армию, а их девушки – под венец с другими. Думаешь, им легче? И ведь они, в отличие от тебя, ни секунды не сомневались в том, что любят. Ты ведь в любви не признавался, ведь нет? И замуж не звал. А теперь представь, что все у вас сложилось, вас зарегистрировали, и – хлоп: ты узнаешь, что она ежедневно строчит на тебя доносы во вражеский Орден. Что тогда? И ничего не изменить, и она беременна. Или вдруг становится известно, что ребенок вовсе не от тебя, а она продолжает встречаться с другим. Вот это – трагедия. А с тобой поступили хорошо. Только любящий или симпатизирующий мог вот так на глазах у всех во всем признаться. Неужели ты не понял, что Лариса специально сделала все именно так, демонстративно сжигая мосты, чтобы ты не пытался ее вернуть. Ей самой больно; ей намного сильнее, чем тебе, невыносим этот разрыв. Но она не хочет оставаться предателем. Эх, Вася, неужели все это так трудно было понять?

– Думаете, нужно купить билет на поезд?

– Думаю, что процесс твоего взросления, Фернаго, слегка затянулся. Такое часто бывает с одаренными детьми из-за их природной лени. Тебе пора научиться принимать решения и отвечать за свои поступки. Вот и все. Святая инквизиция не сильна в делах сердечных. Любишь – борись, бросай все к чертовой матери, и езжай следом. Нет, так прекрати ныть.

– Я не поеду.

– Не слышу?

– Я не поеду за Лариской. Никогда. Дело даже не в предательстве, о котором мы оба никогда не забудем, нет, дело во мне. С ней было весело, но я никогда не совершал безумства ради нее. Я не готов ждать ее всю жизнь, как вы – Жизель. Я не собирался драться ради нее с судьбой. Эта была не та любовь, ради которой не страшно умереть.

– Значит, Вася, это было уязвленное самолюбие. А для мага лучше быть влюбленным слепцом, чем самовлюбленным павлином.

Я опустил голову. А что если Нектарьевич прав? А вдруг все мои терзания вовсе не связаны с тем, что я теряю лучшего учителя, и уже потерял девушку. И все муки мои от гордыни, от нежелания проигрывать?

Вдруг вся наша жизнь – просто игра?

Проигрыш или выигрыш – это условности, у них одно лицо, но мы не замечаем этого. Нам кажется, что фортуна благоволит другим, в то время, как сами в любой точке нашей жизни всегда имеем абсолютно все для полного счастья.

Страдания – это то, что мы выдумываем себе сами, так же, как и блаженство. Мы можем позволить себе быть богатыми или нищими, бомжами или властелинами. Это смешно, но это – правда: все зависит от нас, от нашего желания, от нашей воли.

Не прочитать в учебнике, а понять всеми фибрами души закон вселенной – это многого стоит. Над этим можно смеяться, но это нельзя потом вырвать из сердца.

Осознание того, что мир – это отражение наших мыслей – это революция внутри себя. Я, как будущий маг, читал о подобной теории, но воспринять ее как выстраданную всей своей маленькой и непутевой жизнью, – это совершенно иное.

И кто сказал, что глупо заново изобретать велосипед? Восторг открытия простых истин, которые всегда были с тобой, но вдруг повернулись к тебе той гранью, которая отразилась в тебе качествами твоей личности – это нечто грандиозное.

– Знаешь, Фернаго. – инквизитор подмигнул. – Как ни крути, а ты был моим лучшим учеником, моей гордостью. Я думаю, наши пути еще пересекутся. Теперь тебя будет учить другой инквизитор, но я горжусь тем, что и я приложил руку к твоему духовному росту. И, потом, это же мы вместе разделались с Орденом Синей Розы, которого не существовало для обычной человеческой истории, и больше не существует в летописи мистических течений планеты. На прощание я хочу подарить тебе одну занимательную вещицу. Это мой старый дневник. Я никому бы не мог доверить свои юношеские мысли, но мне кажется, в этой затрепанной тетради ты сможешь что-то почерпнуть для себя.

И Даниил Нектарьевич передал мне толстую синюю тетрадь.

– А, может, не стоит?

– Бери, Вася, там много интересного написано. Хотя заговор раскрыт, но арестованы еще не все маги, прибывшие в Шадринск. Где-то в городе все еще скрывается некий Казаретти. Очень скользкий тип. У меня предчувствие, что ты с ребятами наведешь на него Дозорных. Это благородно, Вася, потому что он – убийца, а сами вы его повязать не сможете.

– Вот уж не думал, что в старых дневниках можно найти инструкцию к задержанию военных преступников. – хмыкнул я.

– Ну, там все написано между строчек. Может быть, ты ничего и не поймешь, но, надеюсь, почувствуешь. Я верю в тебя, Вася, ты сможешь довести до конца наше общее дело. А, кроме того, дневники эти юношеские, и в них прямым текстом есть кое-что и о Жизели. Думаю, ради этого ты можешь сделать над собой усилие. Ты ведь уже сделал свой выбор, и не откажешься немного позаботиться о нашей общей знакомой.

Жизель. Я вдруг почувствовал, что если бы Лариса сама не отпустила меня, я бы еще мучился много месяцев, прежде чем пойти с ней на разрыв. И виновата в этом не Жизель. Вернее не столько Жизель… Ну, может быть, именно она – причина. Какая разница?

Лариса. Жизель. Черная и Белая Дамы. Два ферзя на шахматном поле. Нельзя играть одновременно и за белых, и за черных.

Ставка на белых и пушистых людей бита предательством.

Ставку на черных дочерей Великого Полоза я еще не делал.

А, может, хватит считать и угадывать. Плюнуть на все, и просто с головой окунуться в жизнь. Пусть судьба несет или топит, нет смысла бороться с неизбежным, и грести против течения. Нужно ловить ветер парусом, нужно использовать все возможности, но править я все-таки буду в нужное мне русло.

Сходить за грибами? Почему бы и нет? Жизель помогла мне не меньше, чем Даниил Нектарьевич. Вежливый и воспитанный мальчик должен поблагодарить красивую девушку за помощь. Вон, инквизитор прямым текстом говорит, что ей не безразлична моя судьба.

Сводник. Вот кто Даниил Нектарьевич – ему бы поменять квалификацию и устроиться на полставки свахой. А что: у него неплохо это получается.

Вот я смог бы ученику, зеленому юнцу, отдать личный дневник? Нет. Тысячу раз нет. Наверное, поэтому я в Пятом Круге, а Нектарьевич – лучший в мире инквизитор.

– Пойдем, Вася. Нас ждут.

Я сунул тетрадь во внутренний карман, но она упиралась и не лезла.

– А ты как всегда. – подмигнул инквизитор.

Я покраснел.

Да, многие из нас пользовались этим простым трюком. Затыкаешь тетрадь за пояс брюк, а сверху прикрываешь его свитером, который как раз и был на мне: и удобно, и руки свободны, и на экзамене в минуту отчаяния вытащить легче, чем шпаргалки из карманов. Проверено. Учителя почему-то следят именно за карманами и не обращают внимания на пояс.

– Что вы имеете в виду?

– Мне сверху видно все, ты так и знай.

– Почему же вы не завалили меня на экзамене в мае, раз все видели? – я был крайне возмущен. Я наивно полагал, что моя хитрость удалась, а меня просто в очередной раз пожалели.

– Ну, выставил бы я тебя с твоими конспектами, а осенью ты бы комиссии экзамен не сдал, что, не правда, Фернаго?

– Да я бы выучил.

– Ой, Вася, не смеши меня. Выучил бы он. Как правильно пишется: «пентакль» или «пантакль», а?

– Ну… Ну, я ведь знаю, что это такое и с чем его едят.

– Вот именно за это ты и получил свой «трояк». А, кроме того, я не мог «срезать» тебя весной, ведь иначе ты не смог бы помочь мне в разоблачении заговора Ордена Синей Розы. Так что все честно. Хочешь считать, что я поставил тебе экзамен заочно, ради бога, сейчас ты все отработал. Мы – квиты.

– Проехали. – проворчал я, сунул тетрадь за пояс, прикрывая ее свитером.

Мы вышли к гостям.

Здесь снова налили.

Просто пьянка какая-то. Я выпил. Подошла Вера:

– Не переживай. Все образуется.

– Угу. – сказал я. – Все в порядке.

– Правда, Вася. – подключилась Света. – Ларкино признание стало для всех нас шоком, но ведь ей нужны были деньги на учебу. Она ведь не на панель пошла. И, потом, вот так взять и в присутствии всех сознаться, даже если у тебя за спиной вооруженный гофмейстер, – это подвиг.

– Я не поеду за ней.

– Почему? – Света смотрела мне прямо в лицо. – Теперь ты совершаешь предательство. Вам надо поговорить в спокойной обстановке, без свидетелей.

– Наши отношения дали трещину намного раньше.

– Да врешь ты все! – всплеснула руками Вера. – Ты это только что выдумал.

– Чего напали? У меня давно есть другая девушка. Я просто не знал, как Ларке об этом сказать. – я начал злиться.

– Может быть, у нее и имя есть?

– Жи… – я прикусил язык. – А вот это совсем не ваше дело.

За нашей перебранкой наблюдал Симаков. Я бросил ему умоляющий взгляд.

Коля подошел к нам:

– Девочки, у меня записка Васе. Личного характера. Оставьте нас.

– Сговорились. – фыркнула Света.

– Спектакль разыгрываете, да? – надулась Вера. – Ну и флаг вам в руки. Страдайте себе на здоровье, Печорины недоделанные!

Девочки подвинулись поближе к столику с выпивкой.

Николай действительно подал мне свернутый листок бумаги.

Я опешил. Похоже, из Симакова получится отличный маг. У него есть заготовки выходов из любых ситуаций.

– Разверни. – краем губ прошептал Симаков.

Действительно, что это я стою столбом, получивши записку от девушки?

Я развернул лист.

Письмо было на старославянском. Буквы вроде все знакомые, но смысл доходит медленно.

«Василий, многогрешный, страшный в гневе, рыкающий на всех, аки пес смердящий…».

Это что еще за намеки?

Я смял записку, и яростно поглядел на Колю. Симаков развел руками и указал краем глаз на Разумовского. Андрей стоял рядом с Женькой и делал независимый вид. Перехватив мой взгляд, он прыснул.

Все-таки, хорошие у меня друзья.

Наблюдающая за наблюдающими

Мы снова пили шампанское у Нектарьевича. Потом мы все отправились запускать салют и подняли на дыбы всю округу. Под хриплый лай перепуганных собак мы озаряли вечернее небо Шадринска всполохами шутих и фейерверков.

Давненько мы так не веселились. Чтобы собрался весь круг – такого я не помню с момента поступления. Виданное ли дело: присутствовать на Дне Рождения опального учителя?

Наверное, нападение на лицей как-то всех нас сплотило. Еще год назад многие не рискнули бы вообще сюда придти, ведь это может отразиться на репутации, ведь об этом непременно узнают на кафедре. Могут последовать репрессии.

Еще неизвестно, кто придет на место нашего Нектарьевича. Может нормальный профессор, а может быть самовлюбленный выскочка, зазнайка и пижон. Кто знает, не станут ли жечь память о нашем Нектарьевиче каленым железом?

Грустно осознавать, но грызня среди преподавателей за чины и зарплаты, за мифический имидж – штука страшная. В нашем лицее я с этим пока еще не сталкивался, а в школе у нас выдавили учительниц пения, литературы и физкультуры. Вместо них пришли дилетанты. И я возненавидел эти предметы. А, казалось бы: просто сменились педагоги. В преподавании абсолютно все зависит от учителя. Даже желание ученика делать домашнее задание.

И, на самом деле, не важно, магию преподают или алгебру, главное: кто и как.

Вот, Нектарьевич: он мог и не читать лекций, а мы, все равно, основы его дисциплин знали. А придет вместо него Шурик в темных очках и начнет бубнить себе под нос необходимые, важные нам как воздух знания, и будет стоять у парты, протирая в ней пальцем дыру – думаете, будет толк? Нет.

Пусть это будет трижды талантливый мальчик прямо из академии, пусть он принесет новое слово в развитие магической науки и за год напишет диссертацию, за которую получит Нобелевскую премию, для нас он навсегда останется мямлей, колупающим парту. В сознании не отложится, что это – учитель. И он не будет нам даже ровней, ровесником, увы: мы запомним его чужаком, бездарно пожирающим наше время.

В прошлом году Даниил Нектарьевич на одной из «пар» вдруг начал рассказывать анекдоты. Честно говоря, я и не знал, что про испанскую инквизицию существует столько баек. Именно эта лекция показала нам всем, что наш Нектарьевич не просто – орудие правосудия и неотвратимого возмездия, а человек, обладающий чувством юмора и такта. Эта была лучшая его лекция.

И вот что интересно: к последующему практическому занятию по эмпирическому определению ведьм природных и обращенных от шарлатанов, пытающихся заработать на страхе обывателей, были готовы все.

Нектарьевич в этих своих анекдотах дал нам ключ к действию. Может быть, он их выдумал специально, потому что они гвоздем засели в наших головах и вспоминались потом всегда к месту.

Удивительно: одна пара, а помнить ее все будут, похоже, всю жизнь. То, что я не догадался о демоническом естестве бабульки-вещицы, вовсе не говорит о том, что я плохо усвоил материал того практического занятия. Природные ведьмы и вещицы – это не просто разные типажи, различный менталитет, и даже не разные человеческие расы, это – разные вселенные.

Никому же в голову не придет сравнивать гриб и ежика, хотя в сознании они тоже всегда рядом.

Да, смена преподавательского состава в течение сессии – штука болезненная. К ним ведь, к учителям, привыкаешь, как к родным. И ведь все понимают, что хуже Нектарьевичу не будет, но мы словно осиротели.

И вот что удивительно: до этого нападения на лицей мы были просто кругом. А теперь, я чувствовал это, именно этот наш учебный год, его события – они всколыхнут все уснувшее студенческое братство всей России.

Пятый круг – станет нарицательным, как Татьянин день. Пятый круг станет для студентов таким же суровым испытанием, как и «экватор». Пятый круг станет не периодом от сессии до сессии, а испытанием на верность простым человеческим качествам.

И потом будут говорить: он прошел Пятый круг, не в смысле, сдал экзамены, а смог победить свалившиеся на него трудности и не предать друзей. Это будет здорово.

Никто даже ни разу не вспомнит про круги ада Данте. Пароход современности не будет сбрасывать за борт древние учения, он просто упорядочит их, подкрасит, но жить матросы и гости будут по одному закону: любви и прощения.

Что-то я размечтался. Наверное, я даже говорил об этом, потому что после того, как нанятый инквизитором автобус развез всех студентов по домам, я с друзьями не пошел в общагу давить кровать, мне нужно было высказаться, мне хотелось посмотреть на живых людей. Внутри меня словно прорвало плотину и из меня теперь несло широким потоком все то, что скопилось за последние две недели.

Мы сидели с Женькой, Андреем, Колей и даже с Толиком Кругловым, которого до этого никто и никогда не видел в шумных компаниях. Мы расположились в забегаловке за грязным столом. Помню, как появились сразу три бутылки Шадринской водки.

Симаков водку нахваливал и хвастал, что она – самая мягкая во всей области. Толик все время протирал запотевающие очки, и было видно, что пить он не умеет.

Женька отмалчивался. Андрей травил анекдоты.

А потом, как пожар, вспыхнул спор о добре и зле. О добре с кулаками и непротивлении злу насилием. Схлестнулись я и Симаков. Похоже, мы перебрали, потому что Женька все время пинал меня ногой под столом, чтобы я не срывался на крик. Но я просто говорил, видимо, я уже не контролировал эмоции.

Но, самое грустное было в том, что Симаков был ближе к истине, чем я. Факт был налицо: один непротивленец сбежал от семьи, от мира и помер. Другого вместе с семьей расстреляли. Но и те, кто махал кулаками и лез в драку – все на погосте. Любая активная жизненная позиция в этом споре – кончалась насильственной смертью. Но жили те, кто никак ни о чем не спорил, а принимал мир таким, каков он есть.

На этом мы сошлись.

И вдруг стало так тошно на душе, так неуютно в этом мире, что я вдруг пожалел, что не разбился, спасая Лариску, что меня не придавил поезд на мосте через Канаш, что меня не пристрелили вместо Сергея Александровича.

Почему судьба выбрала и хранила меня?

Чтобы долго и счастливо жить, нужно отречься от борьбы – таков единственный вывод, напрашивающийся в результате спора. Но именно это хуже смерти. Может быть, счастье и есть схватка со злом или с добром – это не важно.

Рожденный для борьбы уже не может без побед и поражений, его затягивает эта игра; вечная битва внутри его души непременно выливается в реальное противостояние другой силе, иным идеалам.

Толик вдруг опустил голову и начал смешно икать, вздрагивая всем телом.

– Круглов закруглился. – мрачно резюмировал Симаков. – Готов друг. Надо бы его до дома дотащить.

– А ты знаешь, где он живет? – я был поражен.

– Я учился у его матери. – пожал плечами Симаков. – Школа №4 догонит и перегонит школу №1 по количеству золотых медалей на душу населения.

– Ты это серьезно?

– Шадринская самостийная система образования напоминает любую другую образовательную клоаку. – пожал плечами Симаков. – Ты, ясное дело, приезжий, ты не знаешь, что местные педагоги – это просто пуп земли, и соль ее, потому что именно в этом городе находится второй в области педагогический институт, который, в принципе, не нужен, но именно он – предмет гордости горожан. Отсюда все высокомерие. Какая еще область может похвастать двумя высшими учебными заведениями одного профиля?

– Помнится, ты говорил, что выбрал самый неприметный магический лицей?

– Так и есть. – Симаков усмехнулся. – Только ты не путай божий дар с яичницей. Все внимание местной интеллигенции приковано к борьбе за самостийность педагогического института. Все остальные проблемы образования рядом с этим меркнут. Люди не знают о нашем лицее даже не потому, что это закрытая информация, а потому, что их занимают другие вещи. Вот лично тебе, не все ли равно: в филиале ты учишься или в головном институте? Курганские, Питерские, Московские корочки ценятся выше, чем какие-то там Шадринские. То же правило распространяется и на нас. Шадринские маги в общероссийском плане – просто отстой. Но никто ведь из нас рубахи не рвет и не пытается доказать всему миру, что наш лицей самый лицейский. То, что нас признали в Интернете – это кость со стороны Москвы. Это отвлекающий маневр, чтобы из регионов люди не так сильно рвались в центр. Да и что такое Интернет? Это фуфло, мировая помойка, где можно выкопать что угодно, но все это – не обязательно правда. Такая вот раскладка. Я ведь поначалу учился в Свердловске, но когда выяснилось, кто я на самом деле, разразился скандал, и мне пришлось забрать документы. Знаешь, там и уровень подготовки выше, и требования жестче, хотя, вроде все то же самое. Иногда я жалею, что меня оттуда выперли. В общем, Вася, ты блаженный, и просто не знаешь, что такое дискриминация. И, если честно, ты первый, кто не отвернулся от меня.

– Если ты о своей ликантропии. – вставил слово Женька. – То я – на твоей стороне.

– И я. – сказал Андрей.

Толик икнул. Он уже ничего не мог сказать.

Буквально за считанные секунды Симаков стал пунцовым:

– Вася!

– Коля, да это ни для кого не секрет. – поспешил заверить Андрей.

– Вот как? – Коля выглядел явно расстроенным. – Поддерживаете, да? А что если я напьюсь, обернусь волком, да вами всеми закушу?

– А такое часто бывает? – Женька насмешливо смотрел Коле в глаза. – Когда ты, любезный, задрал своего последнего зайца?

– Я ведь не могу этого помнить.

– Ложь. – Женька явно знал больше всех нас. – Ликантропия и провалы в памяти вовсе не должны идти рука об руку.

– Тоже мне, экзорцист. – проворчал уязвленный Симаков.

– Ну, не то, чтобы спец, но тоже не лыком шит. – отшутился Женька. – Ликантропия, конечно, болезнь, но не страшнее тифа или чумы. И сказки ты нам тут, что ничего не помнишь, не рассказывай. У меня какой дар знаешь?

Мы все недоуменно уставились на Белоносова.

– Я умею обращаться в птиц без ритуалов и заклятий, только по своему желанию. Никакое полнолуние мне не указ.

– Да иди ты! – сказал Андрей.

– Продемонстрировать?

Кажется, в этой компании, я оказался самым трезвым:

– Нет, не надо, давай в другой раз. Мы и так нарушили правила, а если нас еще застукают за волшебством в общественном месте – тогда-то мы и узнаем, что такое дискриминация и ущемление наших прав.

– Ну, надо же. – фыркнул Андрей. – Вася, что-то я тебя не узнаю.

– Нас заметет патруль, а потом скажут, что это с ведома, и по указанию инквизитора спаивают наблюдателей. Решение трибунала можно ведь и изменить.

– Вася, да чего ты, в самом деле? Ну да, Нектарьевич хороший человек, но что теперь – всю жизнь убиваться, по кадровым перестановкам?

– Это не перестановки! – я встал. – Это предательство со стороны Святой Инквизиции! Белкин мог бы защитить Нектарьевича, почему он не вмешался?

– Ну, все! – вздохнул Андрей. – Этому тоже больше не наливать.

– Ребята. – из-за кассы к нам подошла полноватая женщина. – Это не мое дело, но, кажется, у вас могут быть проблемы.

Андрей метнулся к окну:

– Засада!

– Вон там туалет. – указала женщина. – Патруль дозорных уйдет, я постучу три раза.

Откуда простая продавщица может знать о магическом патруле? Или это не просто продавщица? Не все же потом открывают свое собственное дело.

Мы метнулись к туалету, схватив Толика под мышки. Симаков успел допить остатки из стакана и сунуть в сумку непочатую бутыль.

Двое первокругников со значками дозора на груди были уже в дверях, а мы впихивали безвольное тело Толика, что-то пытавшегося мычать.

Туалет оказался маленьким. Все в него не помещались.

И вдруг Женька просто захлопнул за мной дверь.

Он взял огонь на себя. Он остался там, по другую сторону. Я хотел крикнуть, но Симаков зажал мне рот рукой и постучал пальцем по своей черепушке: мол, не привлекай внимания.

Я задвинул щеколду.

Толик грузно расплылся по закрытой крышке унитаза. Сразу стало тесно.

Везет же мне в последнее время на происшествия в сортирах!

Мы затаили дыхание. Весь хмель сразу выветрился.

Ни криков, ни топота.

Кто-то дернул ручку. Мы напряглись.

– Опять кто-то в дерьме уснул. – беззлобно констатировали за дверью и удалились.

Еще минут пять Коля, Андрей и я молча смотрели друг на друга, пока не раздался условный стук.

Мы вышли и вытащили Круглова.

– Они его забрали? – спросил я женщину.

– Вашего друга? Нет. Он обернулся голубем и вылетел прямо у них над головами. Хороший трюк. Высший пилотаж. У нас так не получалось.

Мы с Андреем оторопело переглянулись.

– Давайте Толика до дома буксировать. – проворчал Коля. – Нечего тут в гляделки играть.

И мы поволокли Круглова до дома. Тащили по очереди. Кто-то один шел впереди и следил за дорогой. Двое других, подхватив героя под мышки, волокли его по улице. Надо сказать, что Толик даже старался перебирать ногами, чем облегчал нам работу, но все равно, минут через десять я был насквозь мокрым от пота.

Когда мы затащили Толика на третий этаж и позвонили в дверь, нам открыла солидная дама в очках. Она ничего не сказала, мгновенно оценила ситуацию, и помогла нам положить сына на кровать.

– Спасибо, ребята. – это единственное, что она сказала.

Когда мы направились к выходу, мама Толика метнулась к холодильнику и вручила Симакову скумбрию холодного копчения:

– Все равно не остановитесь, так хоть закусывайте.

Мы поблагодарили и вышли.

– Святая простота. – усмехнулся Симаков, выходя из подъезда. – Она полагает, что мы пиво пьем. Но разочаровывать ее не нужно.

– И что теперь? – спросил Андрей. – Как всегда, к своим, в общагу?

– Можем девчонок и не напрягать. – сказал я. – У меня тоже пустая комната. Не знаю почему, но никого еще не подселили.

– И что же ты все это время молчал? – Коля вдруг захохотал. – Сидели бы сейчас, как у Христа за пазухой. А вместо этого мы по сортирам прячемся и буксируем всех по домам.

– Действительно. – махнул рукой Андрей. – На этот раз дал ты маху. Ладно, пошли к тебе, Вася.

По дороге мы прикупили еще пару бутылок и какой-то дешевой колбасы. На вахте настоящая бабушка сделала вид, что просто нас не заметила.

Когда мы вошли в комнату и включили свет, Симаков покосился на окно:

– А штор у нас, конечно, нет.

– У кого совесть чиста, тому скрывать нечего! – буркнул я.

– А у меня это профессиональное. – парировал Коля. – Нам, оборотням, лишние глаза ни к чему.

– Кому ты нужен? – усмехнулся Андрей.

Я подошел к окну и распахнул створки. Рамы открывались внутрь. В комнату ворвался влажный осенний воздух.

На карнизе сидел голубь и не улетал. Я осторожно, чтобы не спугнуть птицу, сделал шаг назад:

– Мужики, нет, ну вы это видели?

А голубь тем временем влетел в комнату, ударился об пол и превратился в Женьку.

Я похолодел. Одно дело размахивать волшебной палочкой и убегать от магов с автоматами, и совсем другое видеть своими глазами обыкновенное чудо.

– Значит, там ты меня и видел. – Коля прищурился.

– Естественно. – Женька улыбался. – Волков вблизи города нет. И кто бы еще гонялся за зайцем, а потом отпустил бы его?

– А если это был другой оборотень?

– Деду расскажи. – фыркнул Женька. – По заданию Нектарьевича я вел тебя трое суток.

– Вот значит как, так ты – стукач? Нет, даже хуже: жандармский ставленник.

– Боже, помилуй, Коля. В мае в деревне Завьялово, что рядом с Маслянкой, пропала корова. Подозрение пало на оборотней. Нектарьевич был уверен, что это – не твоя работа, моими показаниями он устроил тебе алиби. Вот тогда-то меня и посвятили в твою тайну. Правда, того подонка так и не поймали.

– А что, если, это был вовсе не оборотень и даже не настоящий волк или бродячий пес, а человек, что тогда? Ну почему именно нас вечно подозревают в низости?

– Коля, ну что ты, в самом деле? Так уж повелось, и нам с тобой не переломить всеобщего заблуждения. Главное, что мы сейчас вместе, и мы знаем правду друг о друге, и верим друг другу, это ли не счастье?

Пока друзья выставляли на стол водку, резали рыбу и колбасу, я сбегал к девчонкам и занял у них до утра стаканы.

– Продолжим? – Симаков разлил водку. – Я имею в виду вечер откровений. Ты-то, Андрей, чего молчишь? Наверняка, у тебя тоже есть то, что не предназначено для нескромных глаз. В лицей Нектарьевич бездарей просто не пропускал.

– Мне до ваших талантов далеко. – проворчал Андрей.

– Да колись уже. – Женька поднял стакан. – За наше студенческое братство и единение душ, за то, чтобы спустя двадцать лет мы могли придти друг другу на помощь.

– И никогда бы не забывали Пятого круга. – добавил я.

– Почему именно Пятого? – удивился Андрей.

То ли я еще не говорил им о том, что Пятый круг должен стать нарицательным, то ли Андрей в это время думал о чем-то другом.

– Да ты от ответа не увиливай. – Симаков тоже поднял стакан и вопросительно уставился на Андрея.

– А я природный ведьмак. – вздохнул Андрей. – И раньше я думал, что всех вас нужно убивать серебряными пулями.

Симаков крякнул от неожиданности.

– Но за год обучения в лицее я заметно поумнел. – добавил Андрей. – И, потом, друзей я не предаю. Никогда.

– А родители знают, с кем ты дружбу водишь? – я слегка обиделся за Колю и Женьку. – А то ну как тебе запретят с нами водиться?

– А твои предки в курсе где именно ты учишься? – Парировал Андрей.

И все захохотали.

Это было распоряжение инквизитора: до самого выпуска скрывать от родителей истинное учебное заведение. Деканат доставал нам любые студенческие билеты любого техникума или института области, какие мы запрашивали сами. В будущем наше образование станет полностью легальным, но живем мы сегодня, в нестабильном мире и незачем расстраивать родных, а тем более ни к чему привлекать к себе внимание кассиров железнодорожных вокзалов.

– Ну что, Вася, очередь за тобой. – Андрей повернулся ко мне. – Каким скрытым талантом обладаешь ты? Раз уж у нас сегодня вечер откровений, давай, выкладывай.

– Если честно, то я не знаю. – я был абсолютно искренен. – Наверное, я магнит для неприятностей.

– Давай, Вася, колись. – сказал Симаков и прошелся по комнате до распахнутого окна.

– Нектарьевич не принял в лицей ни одного человека, полностью лишенного талантов. – я вздохнул. – Что будет дальше неизвестно, но факт – наш Пятый круг был сформирован только из самых способных, и потому мы попали в поле зрения Орденов, как самые перспективные балбесы.

– Чего? – на этот раз Симаков не просто удивил, но поразил меня. – Откуда такая информация?

– От твоего любимого Нектарьевича. – вмешался в разговор Женька. – Нужно не просто уметь слушать, а еще почаще на занятиях бывать. Собственно, этого никто не скрывал: мы, действительно, лучший набор в России за последние двадцать лет. Это признано комиссией по образованию, и ее официальный вердикт висит в Интернете. Так, что, Вася, ты опять витал где-то в облаках, когда все мы лопались от гордости.

– Ой, да ладно. – я махнул рукой. – Пусть я буду ошибкой Нектарьевича, как и Ларка.

– А ты Ларису сюда не приплетай, она, между прочим, природная ведьма. – Женька выпил и плюхнулся на кровать, скорее всего, просто потеряв равновесие. Но никто не подал вида, что заметил это. Устал человек, вот и пристроился полулежа. В конце концов, что мы знаем о том, сколько энергии тратится на полет в шкуре чужого естества?

– Женька, а Женька. – Андрей тоже выпил и отставил стакан. – А почему ты все это время молчал?

– О чем?

– Ну, о Ларисе? Да о погонях Коли за зайцами, в конце концов?

– Во-первых, я дал слово Нектарьевичу, не разглашать своих знаний до тех пор, пока он не лишится поста инквизитора в лицее.

– Оба-на! – я не сдержал эмоций. – Так он знал обо всем наперед.

– Поподробнее. – подговорился Симаков и вернулся от окна к столу.

– Ой, да ну вас, в самом деле. – Женька, похоже, напился и с минуты на минуту мог отключиться.

– Женька, что ты еще знаешь о Ларисе? Почему Нектарьевич помог ей сбежать?

– Васька. – Женька расплылся в счастливой улыбке. – Слава богу, ветер подул, знамя развилось, я могу уйти в тень.

–Женька, алле! – Андрей помахал перед глазами друга рукой.

Белоносов на мгновение очнулся, глаза его стали осмысленными:

– Ах, да, Ларка. Она передавала информацию обо всем круге не только в Орден Синей Розы, но и Нектарьевичу. Двойной шпионаж, так сказать, двойной тариф. Ей нужны были деньги не только на учебу, у ее брата отнялись ноги. Собственно, Нектарьевич уже оплатил операцию, а теперь отправил Лариску в больницу. Она тебя любила, оболтус.

Вот так. Похоже, я единственный в круге не обладаю никаким даром, и при этом почему-то вечно оказываюсь в самом эпицентре событий, заговоров и преступлений. Оказывается, за мной следила не только моя девушка, но еще и друг.

Все, приплыли! Никому нельзя верить!

Но главное даже не в этом. Что, собственно, им всем от меня нужно? Я пришел сюда, чтобы научиться летать. И все. Я не собирался лечить страждущих наложением рук, я не хотел ловить преступников чернокнижников, мне было не интересно гоняться за древними артефактами.

Я никогда не думал, что в моей жизни встанет вопрос выбора между живой девушкой и Жизелью.

– Слушай, Женька… – я хотел учинить другу допрос с пристрастием, но Белоносов откинулся на подушку и захрапел.

– Наши ряды редеют. – подвел итог Симаков. – Ну, так что, Фернаго, не хочешь рассказать о себе, не надо, только потом не кисни, что кто-то с тобой тоже не был до конца откровенным.

– Точно. – мотнул головой Андрей. – Все открыли свои секреты. Ты один – темная лошадка.

И что сказать друзьям?

Отмолчаться? Это тоже не выход.

Что будет потом? Мы отучимся, разъедимся, разлетимся, лет через десять-двадцать, соберемся в альма-матер, и каждый начнет хвастать: Безродный схватит себе звезды на погоны, Андрей поймает самого гнусного оборотня-отморозка, который убивал людей из прихоти, Круглов издаст солидный научный труд. Симаков получит Нобелевскую премию. А я?

Я ведь до сих пор не знаю, зачем и кому нужен. У меня нет четко обозначенных целей в жизни, я не вижу ни одного рубежа. Я просто живу сейчас, что изменится в будущем?

Каждый ребенок еще в детстве задумывается о том, кем он будет. А я до сих пор хотел просто быть. Наверное, это главная моя ошибка в жизни.

Разговор плавно ушел на обсуждение последних фильмов. Андрей доказывал Коле, что Голливуд – это позор для экзорцистов. Сопли, слюни, челюсти, выезжающие из челюстей, рождение из животов людей монстров – все это вызывает даже не страх, а сочувствие режиссерам, которые никак не могут родить что-нибудь, если не правдоподобное, то хотя бы оригинальное.

Симаков был не согласен с этой точкой зрения и защищал тиражирование ужастиков.

Коля был уверен, что отвращение, которое испытает нормальный человек, оттолкнет хоть кого-то от черного пути.

В обоих подходах был здравый смысл. Но я думал о себе, о том, какими же, на самом деле талантами я обладаю, раз Нектарьевич так сильно меня выделял. Ребята правы, не может быть, чтобы в компанию вундеркиндов взяли одного полного бездаря. Нужно только хорошо поскрести, чтобы обнаружить в себе хоть что-нибудь.

Я громко думаю, и мысли мои слышит инквизитор. Это не является преимуществом, скорее – недостаток. Я хочу летать, а Женька, оказывается, давным-давно это умеет. Я не смог вызвать сущность и провалился в душу Симакова, а сам Коля – оборотень, причем не тупой голодный волчара, а мыслящий, контролирующий свое поведение в любом обличии. Знающие люди подтвердят: на это уходят годы самоотверженных тренировок.

Безродный знает если не все, то точно укажет, где и что можно почерпнуть по любой интересующей нас теме. Если хотите, это – тоже талант.

Даже Толик Круглов – и тот одарен. Его конек – фантазия. Ему ничего не стоит придумать и связать воедино: что было, что будет, что вообще невозможно, и рассказать обо всем этом так, будто, все это случилось только что, пять минут назад.

Я думаю, Толик промазал с выбором учебного заведения. Из него получился бы не плохой журналист. Или писатель-фантаст. Иногда мне кажется, что он пришел к нам как будущий летописец нового движения магов.

Я не могу объяснить почему, но уверен, что будущее магической науки в руках настоящих детей индиго. Я – не такой. Я обычный. Может быть, в этом и заключается моя уникальность: среди аномального мира – норма непременно сама становится аномалией.

Человек среди ведьм, вампиров, оборотней – понимающий и их, и обычных людей – вот кто я на самом деле. Собственно – это и есть мой дар: понимание, а не безоговорочное отторжение.

Почему нет? Мне, действительно, уготована роль человека, который попытается объединить и примирить людей и иные формы жизни.

Я понял, да, именно так. Я ведь когда-то думал об этом, но не примерял эту роль на себя. Пришло время, когда людям просто необходимо сплотится вокруг центральных, лучше всего, религиозных идей.

Века раздора, войн и мракобесия породили новых сущностей и новых демонов. Некоторых черных ангелов создали именно человеческие страхи и мысли. И сейчас, когда человечество обеспечило себя максимумом препон и врагов, когда природа земли и сердце планеты в ожесточении на всех нас, на двуногих паразитов, которые вечно гадят, где живут; именно сейчас приходят мессии.

Раздор в религиозных течениях должен быть устранен. Величайший шаг в этом примирении единоверцев сделан Московской Патриархией. Слияние православных церквей – первый шаг примирения с природой.

Я был бы только за такое единение мусульманских течений. Почему Джихад внутри душ, почему война за веру внутри человека выливалась в военное противостояние?

Аллах не призывал убивать мирное население и брать заложников. Если мусульмане объединятся – они представят собой силу, которую вовсе не обязательно направлять на разрушение. Созидание – вот удел человека.

Но нам вовсе не нужна всемирная единая церковь.

То, за что ратовал Даниил Андреев – утопия. Одно дело – сильные мировые религии и совершенно другое – одна вера на всех.

Во-первых, всегда найдутся диссиденты, во-вторых, свобода совести, слова и передвижений – должны остаться фундаментом человечества. Ведь что непременно произойдет при слиянии мировых верований: главой этой церкви, так или иначе, станет дьявол. И крутить мировым правительством тоже будет он.

Мы уже существовали в однополюсном мире, когда Россия стояла на коленях, а Соединенные Штаты, нажившие все свои ростовщические капиталы на чужих войнах, на боли народов, начали не просто грозить миру ядерной палицей, а вошли во вкус и всерьез стали воспринимать себя единственной движущей силой.

У американской военщины оказалась короткой историческая память. Давно ли Штаты были колониями Великобритании? Если бы не гордыня, объявшая страну, которая коснулась даже некоторых фермеров, Америка бы процветала и дальше. Но грядет новое время. Каждому человеку, каждой стране отпущены годы на то, чтобы разбрасывать камни, и чтобы собирать их.

Мы не то, чтобы на пороге глобального изменения того мира, который мы знали, мы давно уже вращаемся в протуберанцах метаморфоз. Я не стану президентом или губернатором. Нет. Все-таки в лицее меня учили быть хорошим магом, а не порядочным чиновником.

Похоже, Нектарьевич и та сила, которая стоит за ним, хотят, чтобы я стал человеком-знаменем, чтобы возле даже не меня, а вокруг моего имени объединялись бы люди.

Одно дело, когда в мир приходят настоящие подвижники, святые или сын бога. Они всегда изначально стоят над толпой. В том-то все и дело. Им поклоняются, потому что они – выше духовно.

А мне поклоняться не станут, потому что я такой же, как все, в чем-то, может быть даже хуже некоторых, но богом мне дано некое обаяние, которое действует на людей странным образом. Мое окружение даже из врагов медленно формируется в круг закадычных друзей. Это делаю вовсе не я, а то, что пришло в этот мир вместе со мной.

С другой стороны, если я человек-знамя, то можно ведь отобрать у меня все, зажечь в душе яростное пламя мести и повести меня на баррикады для передела мира. Здесь вопрос только в том, кто первым поймет все это, и начнет мной манипулировать. Не допустить, пресечь на корню все подобные попытки можно только одним способом – остаться совсем одиноким. Как Нектарьевич.

Я похолодел от чудовищной догадки. Кто знает, может быть, наш инквизитор – тоже человек-знамя? Он же вечно сплачивает всех вокруг себя. Как быстро он стал для меня первым учителем в мире! Он в считанные дни затмил собой всех преподавателей. Создается впечатление, что он все знает и все умеет, но не воюет с миром, а спокойно плывет по течению и посмеивается.

Может быть, потому, что мы настолько духовно близки, Нектарьевич и выделил меня из всех своих студентов? И он отдал мне свой юношеский дневник.

Я похлопал себя по свитеру – дневник был на месте.

Я вдруг поймал себя на мысли, что просто отключился от окружающей действительности. То ли я напился и забылся, то ли уснул, то ли думал так самозабвенно, что сейчас, хлопнув себя по животу, я словно проснулся.

Сколько же я был в отключке?

Я сидел за столом один. Остальные расползлись по кроватям и сопели. Благо, что комната рассчитана на четверых. А лишние кровати я не выносил. Рано или поздно все равно кого-нибудь подселят. Вот они и пригодились.

Да, знамя, я, блин, старое, нестиранное.

Я рывком встал. На столе осталась недопитая бутыль «Пшеничной». Слегка подсохли кругляши колбасы. Кости от рыбы высились кучками. Мне стало как-то тоскливо.

Вот все мои друзья напились и счастливы, а я все ищу какой-то там смысл бытия. И, самое грустное, что если я его, не дай бог, найду, то легче-то мне не станет.

Я сделал шаг. Голову сильно кружило. Казалось, что стены и пол качаются, точно я перенесся на средневековое судно. Я ухватился рукой за стену, удержал равновесие и сделал второй шаг.

Ком тошноты ударил из желудка к горлу. Мутило так, что хотелось упасть на пол, вжаться в него щекой и забыться, но я этого не сделал. Я дошел до окна и устроился на подоконнике. Спиной я уперся в стекла, ноги протянул вдоль. Рискованно только потому, что я был пьян, но не более того.

Здесь, на окне, все было чуточку другим. Ночное небо казалось таким близким, что протяни руку – и взлетишь к звездам. Впрочем, я был еще не настолько пьян, чтобы не понимать, чем обернется для меня этот ночной полет.

Я сидел на границе миров. Из комнаты меня наполовину заливал электрический свет. С улицы – освещала луна.

От друзей разило перегаром, от деревьев внизу несло пряным духом опавшей листвы. Я был на одну половину – дитя природы, на другую – создание цивилизации.

Я вдруг осознал, что нахожусь как раз в такой точке, где пересекаются вершина человеческого прогресса – пьяные сапиенсы и засыпающая от усталости и ужаса природа.

Да, это самое шикарное место для принятия судьбоносных решений.

Кто я на самом деле, чем я занимался все эти годы? Я был созерцателем. Я никуда не спешил, не делал скоропалительных выводов.

Вернее, я, вообще, никогда не подводил итоги. Решения приходили ко мне сами по себе, легко и радостно. И вот я принял единственное твердое в жизни решение.

Полет – это расширение рамок созерцания. Я надеялся увидеть сверху нечто необычное, завораживающее и прекрасное.

Но как только появилась в жизни цель, сразу же вокруг меня заклубилось облако событий, которое привело меня к тому, что я сейчас самый знаменитый студент лицея, но при этом очень несчастный, пьяный, желающий того, что многие умеют с самого рождения. Такой вот смешной расклад.

Как там меня назвал Сергей Александрович: «Гарри Поттер»? Может быть, он был недалек от истины. Элементалии тоньше чувствуют симпатические связи. За Поттера все сделали другие люди, в том числе и заклятые враги, а сам он по себе – пустое место.

Неужели и я такой же? Неужели, на самом деле, в жизни я ничего не значу, и на моем месте мог оказаться любой, а все остальное: великую миссию и прочее – я просто выдумал себе сам, как Толик Круглов.

Вот я смеялся над Толиком, но он честно признает свои фантазии, а я, похоже, сам поверил во все, что себе навыдумывал.

Но ведь был же настоящий заговор! Против Даниила Нектарьевича, а я путался у всех под ногами.

Но меня спасла Жизель! Чтобы потом прилюдно бросила Лариска.

А еще меня защищал Сергей Александрович. Он погиб при задержании преступников, а вовсе не из-за меня. И, к тому же он просто потерял человеческое воплощение. Может быть, он сидит сейчас рядом и смотрит на меня.

Была глубокая ночь, никто не увидел бы меня на этом окне, сидящего между мирами магии и техники, разрываемого противоречиями, уставшего, запутавшегося, заблудившегося в собственной душе, точно в темном Баварском лесу.

Я знаю, чего все ждут. Мир смотрит на меня глазами ночи и ждет: сломаюсь ли я, сбегу ли в монастырь или к черту на кулички, брошусь ли из окна или с моста; или выдержу, выстою и стану самим собой: твердым, как скала.

Я не позволю, чтобы кто-то мог сказать: «Фернаго – слабак и нюня»! Нет, не бывать этому! Эта ночь пройдет, она унесет с собой мои страхи, мое отчаяние, мою боль.

Я не один. Со мной мои друзья. Пусть они пьяные. Пусть все они докладывали Нектарьевичу и всем-всем-всем о каждом моем шаге – это только поднимает мой социальный статус и престиж. За полным ничтожеством нет смысла вести слежку. Слабое, но все-таки утешение.

И, потом, это – их путь, их выбор. Я никого не хочу предавать. Пусть я наивный лох, зато моя совесть чиста.

А еще только мне одному Нектарьевич отдал свой юношеский дневник. В этом можно быть абсолютно уверенным. Ни к чему вести два или три дневника одновременно. Хотя, чисто теоретически, магу, скрывающемуся от врагов, это может помочь. Написал в дневник ложные данные, забыл его на столе. А вражеские лазутчики – уже в курсе событий. Простейший трюк.

Ну и ладно. Пусть даже Нектарьевич меня обманул и подсунул вовсе не дневник, а то, что он написал за текущую неделю, то, что поможет мне жить дальше, разве такой маленький обман не говорит о том, что я нужен, что обо мне помнят?

Хватит киснуть! Нужно взять и проверить.

Я достал из-за пояса общую тетрадь, повертел ее в руках. Внушительно.

Мелкий бисерный почерк. Буковки стоят стройными рядами. Да, с каллиграфией у Нектарьевича в молодости все было в порядке.

Я пролистал дневник. Он весь был исписан красной пастой. Видимо, этот цвет что-то значил для юного инквизитора. Символ того, что нужно писать душой, кровью, а не мозгами?

Для идеалиста хорошая трактовка. Но этого мало. Что-то в этом скрыто еще. Нужно понять, до того, как приступлю к чтению.

Красный притягивает внимание, заставляет концентрироваться. Возможно, у Нектарьевича было мало жизненных сил, или проблемы со зрением и вниманием. Или это чувство вины за что-то? Или желание просто выделиться из толпы? Или обычная гордыня, ведь красным правят учителя.

А еще он может скрыто симпатизировать коммунистам… Так можно, вообще, до такого додуматься!

Если серьезно, может быть, это – цвет стихии. И тогда Нектарьевич – посвященный Огня.

Но Жизель относится к элементалям земли.

Вот он: ключ к пониманию трагедии. Им никогда не быть вместе, потому что стихии, которые они несут в мир, исключают друг друга.

Не может быть гармоничного взаимопроникновения огня и земли. Земля и вода – пожалуйста, воздух и земля, воздух и вода – все эти комбинации представить можно. Огонь может плясать даже на воде, но лишь в двух случаях, если это спирт, или если это нефтяное пятно, плывущее по курортным водам. Но пламя может лишь опалить землю, рождая из нее металл.

Вот на этом и остановимся.

Я открыл тетрадь на последней странице. Там была нарисована золотая ящерка, сидящая в огне.

А Нектарьевич не так-то прост. С одной стороны – ящерка – символ Жизели, в такой ипостаси она вполне может являться людям.

Но живущая в огне ящерица – это не только символ влюбленности самого Даниила Нектарьевича, но и – саламандра. Вот если бы Жизель оказалась саламандрой, то… То все равно ничего бы из этого не вышло. Саламандры не меняют свой облик и в красавиц не превращаются.

Вспомнил! Саламандра хранит от пожаров. Значит, символ саламандры на последней странице защищает рукопись от огня.

А почему не от наводнения? С другой стороны, если Нектарьевич – посвященный огня, в гневе он сам мог сжечь свои рукописи, как Гоголь второй том «Мертвых душ».

Ладно, хватит выдумывать за инквизитора. Может быть все намного проще?

Я открыл на первой странице.

8 апреля. Сегодняшний день стал поворотным в моей судьбе. Я решил поставить эксперимент. С этической точки зрения – я поступаю весьма дурно, но если мой опыт увенчается успехом, то я не просто смогу обмануть судьбу, но и открою для человечества новый путь. Наверное, громко сказано. Опять же, если эксперимент провалится, то, скорее всего эту тетрадь никто не увидит.

9 апреля. Весь день просидел за расчетами. Оказывается, это весьма трудно. Кто, в каком доме, на кого влияет – это почище логарифмов. К вечеру у меня дымилась голова, но я упорно составлял гороскоп по всем правилам. Из библиотеки вышел последним.

10 апреля. Исходя из поправок, которые почерпнул из разговора с матерью, я пересчитал гороскоп заново. Получается, что 20 мая меня настигнет роковая юношеская влюбленность с неблагоприятным исходом. Эта любовь свяжет мою жизнь красной нитью, она прошьет все мое бытие. Вот и посмотрим, кто сильнее: фатум или человек. Предупрежден, значит – вооружен.

11 апреля. Лучшие карты Таро, это те, которые ты нарисовал себе сам. Это вам любой «профи» скажет. Весь день возился с этими «императорами» и «висельниками». Кто бы мог подумать, что на малый аркан, на какие-то двадцать две карты уйдет целый день! Карты подтвердили прогноз гороскопа.

12 апреля. Был у гадалки. Разложила весь круг, закончила Ленорманом. Все то же самое. Чувствую, что петля на шее затягивается, а сделать ничего не могу. Может, стоит отказаться от спора с судьбой и плыть по течению? Смиренных бог милует. Хотя, нет. Я должен попытаться. А вдруг у меня все получится? Времени мало. Боюсь просто не успеть.

13 апреля. Чувствую себя мерзавцем, играющим в русскую рулетку. Пригласил Ольгу в кино. Она не отказалась. Кажется, я попался в собственные силки. Ольга мне нравится, и от этого только больнее обманывать. Уговариваю себя, что это – эксперимент для блага человечества, а на душе – кошки скребут.

15 апреля. Пропадал у Ольги. У нее мягкие, удивительные руки. И глаза такие искренние. И назад уже не повернуть. Жаль будет ее расстраивать.

17 апреля. Черт меня дернул спорить с судьбой. Нужно бы отпустить вожжи, признать свое поражение, поговорить с Ольгой, пока не поздно.

20 апреля. Влюбленность, это когда готов лазить в окна к любимой, вместо того, чтобы просто войти через дверь. Я не готов выглядеть дураком ни ради Ольги, ни ради кого другого.

21 апреля. Пересчитал гороскоп заново. Надеялся, что влюбленность сдвинется с точной даты в некую неопределенность. Не тут-то было. Ольга – эта не та, которая разобьет мне сердце.

23 апреля. Напился. Буянил. Ольга оставила у себя, сама ушла к подружкам в другую комнату. Боже, как стыдно! И, главное, я не могу вспомнить, что же я говорил.

25 апреля. Вскрылись некоторые нелицеприятные стороны моей попойки. Леха сказал, что я носился по секции в спортивных трусах, разрисовал тело углем и пел песни племени Тумба-Юмба. Не знаю, верить ли, но проснулся я чистым. Может быть, успел умыться. Ольга ни слова не сказала о моей выходке.

27 апреля. Нарисовал Большой Аркан Таро, но гадать не решился. Вообще, это мерзость перед богом – гадание, но все этим занимаются. До вечера просидел в библиотеке, пытаясь нарисовать линию судьбы, в которой меня минует коварная любовь. Я даже рассчитал гороскоп, в котором у меня все – тип-топ. Но тогда я должен был родиться на три дня позже. И в другой семье, в другом часовом поясе.

28 апреля. Я нашел новый способ корректировки судьбы. Как я раньше об этом не подумал? Смена часового пояса меняет не просто внутренние часы, она трансформирует не только последовательность неизбежных событий, но и саму биографию. Одно событие в разных часовых поясах идет под знаком «плюс» и под знаком «минус», а, уже отталкиваясь от этого, дальнейшая судьба не просто находится на развилке, а может даже кардинально меняться. Но с другой стороны: куда же я поеду накануне сессии? Перевод – глупейший поступок, что можно совершить. Если после экзаменов – куда ни шло, но после-то будет поздно!

29 апреля. А, может быть, мать сказала неверное время рождения? Я пересчитал все на секунды: судьба мотылялась в разные стороны. А что если я ошибся, и тем самым просто начал нечеловеческий эксперимент не только над собой, но и над Ольгой? Тогда нет мне оправдания.

30 апреля. Попроси дурака молиться, он и лоб разобьет. Корректировка судьбы придумана давно, а я тут велосипед изобретаю! Знаменитый портрет Сталина, где он прикуривает трубку – идеален с точки зрения портрета публичной личности. Через глаза его не достать! Не убить вождя и через имя. Воровская кличка Коба сменилась на партийный псевдоним Сталин, став еще одной обманкой судьбы. Давно нужно назваться Мармулетом, Колбасящим Хвостом в Вальпургиеву Ночь. Но чтобы все сработало, нужно, чтобы в эту игру включились и другие. Допустим, я – не Даня, а Ипполит. Здорово, но у меня не хватит времени, воплотить эту идею в жизнь. Осталось меньше месяца.

2 мая. Ночь провел у Ольги. В смысле мы всю ночь разговаривали. Ничего больше. Я, конечно, не ангел, но и не подлец. И вот что удивительно, а ведь мне с ней хорошо. Спокойно. И еще она мне кого-то смутно напоминает. Не могу понять кого.

5 мая. Мы стали неразлучны. Кажется, мой эксперимент с треском провалился. Где-то я напутал в расчетах. Ольга милая, красивая, умная. И мне порой кажется, что с каждым днем я влюбляюсь в нее все сильнее. Но, как только я вспоминаю, с чего все начиналось, то понимаю, что я люблю ее, как художник полотна и краски, как скульптор – глину. Я люблю ее не столько, как человека, сколько как воплощение своих замыслов и планов. Неужели судьба провела меня на мякине?

9 мая. После того, как мы намерзлись на Параде Победы, пришли к Ольге в комнату, на меня что-то накатило. Мы целовались. Обычно это мокро и немного странно, а тут у меня словно голову снесло. Когда опомнился, я выскочил из комнаты и из общаги и весь день ходил по мокрому парку. Я пинал камни и думал, что же мне теперь делать, завравшемуся и запутавшемуся? И как объяснить Ольге, что происходит? Ведь рано или поздно она все узнает. Все тайное когда-нибудь становится явным.

10 мая. Пришел к Ольге с цветами. А что еще остается делать? Ведь я обидел человека, и, возможно, сильно. Сказать ей, почему сбежал, язык не повернулся. Осталось ждать десять дней. Только бы не переспать с Ольгой. Это будет слишком. Впрочем, если это произойдет, а потом она узнает, что я, таким образом, спорю с миром, то и будет мне роковая любовь. Она будет меня презирать вечность, а я буду испытывать к ней смесь влечения, стыда, любви и даже ревности. Переспорил, блин, судьбу.

12 мая. Меня бы спас классический любовный треугольник. Я бы благородно отошел в сторону и выпутался бы из этой щекотливой ситуации. Но его нет! Я с ужасом понимаю, что мы оба привязались друг к другу, причем за такое короткое время. Я ловлю себя на мысли, что стал думать не только о себе, любимом, но и о нас двоих. Тревожный сигнал.

15 мая. Все пропало. Теперь то, что я не спал с Ольгой, перестало быть моим козырем. Потому что на самом деле это не так важно, в сфере чувств. Между нами ничего не произошло, но само понятие близости потеряло для меня значимость. В любви задействованы более сложные механизмы. Я этого просто не знал. Я совершил ошибку в тот самый момент, когда решил, что человек может подняться над фатумом, что не существует никакой книги судеб. А она, эта книга, есть. И все указывает на то, что судьба сама заставила меня сделать роковую ошибку. До того момента, пока я не чертил себе гороскоп, у меня не было определенной роковой черты в жизни. Боюсь, что я именно притянул в свою жизнь то, что было возможным, но вовсе не обязательным. Я сам, своими руками, создал всю базу для несчастной любви. Я сам сотворил вокруг себя ад, и сам нырнул в него. Меня распирала гордыня горе-ученого, мне казалось, что я на пороге величайших открытий. И вот теперь вселенная щелкнула меня по носу. Что же делать?

16 мая. Ношу дневник в сумке с тетрадями. Начал бояться, что Ольга его обнаружит, и наши отношения лопнут. Но уничтожить его – рука не поднимается. Он – мой обвинитель. На страшном суде он лучше всех расскажет о моих грехах. И потом – так честнее.

17 мая. Практически живу у Ольги. Между нами ничего нет. Не сказать, что я ничего и не хочу. Эти игры в благородство могут обернуться против меня, но я не жалею. Это мне хоть какое-то оправдание.

18 мая. Все, я не выдержал. Мой мозг просто лопается от натуги. Нельзя быть честным наполовину и искренним лишь на определенные темы. В общем, я сказал Ольге, что мне нужно посидеть в библиотеке, а сам совершил побег. У меня просто не осталось выбора. Ждать, когда 20 мая Ольга наткнется на мой дневник – это выше моих сил. А сжечь его – ничего не изменится. Информация выплывет как-то по-другому. Я в этом абсолютно уверен. Игры с судьбой обычно всегда заканчиваются поражением. В гороскопе фигурировала дата, но это не означает, что со своей роковой любовью я должен встретиться именно через два дня. Но через два дня раскроются все карты и все прояснится. Возможно, я просто ошибся в расчетах, и ничего не произойдет. Но чувства к Ольге изначально были не совсем искренними, в них были корысть и фальшь, и эта трещина она росла день ото дня, разделяя нас. Все, что со мной происходит, я создал сам, своими руками. Глупо все получилось!

19 мая. Я дома. Второй день нигде не появляюсь. Наверное, Ольга переживает. Мне почему-то хочется на это надеяться. Для меня было бы лучше, если ей все равно, но это только на словах. На деле я запутался окончательно. Умереть, что ли? Нет, это – слабость. Можно проиграть, но убегать из жизни, как с поля боя – это слишком большой позор.

19 мая. Я видел Ольгу через окно. Перед началом «пар» она приходила сюда. Она примерно знает, где я живу. Но не точно. И что будет, если она позвонит в дверь и спросит в чем дело? Вот стыдоба. Я даже двух слов связать не смогу.

19 мая. Вернулся поздно ночью. Трезвый. Меня всего трясет. Бесцельно шатался по городу. Ушел в Осеево, потом на Тумановскую гору и смотрел оттуда на Шадринск. Отсюда хорошо видно, что город расположен не на горе, а в огромном котловане, в центре воронки, словно когда-то сверху упал метеорит, но не разрушил город, а вдавил его в эти болота. Да, наверное, когда-то здесь жил такой же, как я, экспериментатор, исследующий связь судьбы и воли, любви и обмана. И за это на город упала комета. И лицо этого умника изъела оспа, шадра, и потому назвали город в честь болезни. И эта история повторяется и повторяется. Вот и я попал в эти же сети. Я возомнил себя, чуть ли не богом. Кто я, чтобы править книгу судеб? Вот теперь я вынужден испить чашу позора до дна.

20 мая. Утро облачное. Никого не хочу видеть. Такая тоска.

20 мая. Ходил к источнику, якобы за минеральной водой. Даже бутыль с собой взял. Дошел, набрал воды и свернул в лес. Сел на коряге и заплакал, как ребенок. А потом я вышел на проселочную дорогу и увидел мертвую ящерицу. Она была маленькой, изумрудной с черными точками. Видимо, попала под колеса велосипеда, а не машины, потому что ничто у нее не было раздавлено. И крови не было. И хвост не оторвался. Мне стало жаль ящерицу. Я вспомнил про учение йогов, скрестил ноги и сел в пыль. Рядом была грязь, но здесь, вокруг ящерки земля просохла. Я сосредоточился, почувствовал, как огонь вырвался из моих рук и вошел в мертвое тело. Ящерица не ожила, но я вдруг обессилел. Едва дошел до дома, упал и уснул. Сейчас собираюсь повторить попытку. Я не должен отступать. Хотя, прекрасно понимаю, что смерть и болезни мы всегда притягиваем сами. Но мне хочется хоть как-то загладить свою вину перед Ольгой и миром.

21 мая. Кажется, спор с судьбой я проиграл. Причем, самым неожиданным для меня образом. Вчера вечером я отправился оживлять ящерку. Глупый шаг, согласен, но это скорее был жест отчаяния и усталости. Солнце садилось. Я был готов очертить круг и зажечь свечи. У меня все было с собой. Я понимал, что если кто-то увидит меня здесь за обрядом, то дело вызовом в горком комсомола не кончится. Но я должен был попытаться.

В общем, ящерки я больше не нашел. Наверное, ее сожрал бродячий пес. В отчаянии я свернул в лес и закричал: «Боже, если ты меня слышишь, прости за то, что я совершил»! Ничего не произошло. Небеса не разверзлись, земля под ногами не провалилась, но когда я повернул обратно, мне навстречу попалась девушка с черными волосами.

Я проводил ее до кромки леса. Мы оба молчали, а потом она растаяла, и я понял, что гулял с призраком. С самым очаровательным призраком в мире!

Так вот, значит, как они познакомились: Даниил Нектарьевич и Жизель. Выходит, она пришла, чтобы спасти юного Даню от сумасшествия или суицида. Она стала той роковой любовью, которая красной нитью связала воедино жизнь величайшего человека. Она была послана ему богом вместо прощения. Это то, о чем Нектарьевич мне не говорил. А ведь и меня она спасла. Тот клещ мог оказаться энцефалитным. Жизель, похоже, та, кто наблюдает за нами и вовремя вмешивается.

Я улыбнулся собственным мыслям. Нектарьевич наблюдал за собой и за Ольгой, а Жизель наблюдала, как Нектарьевич наблюдает. Получилось, как в песне: «Я оглянулся, посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я»[1].

[1] «Я оглянулся, посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я». Из песни Максима Леонидова

Не добавляй к огню огня

Странные чувства испытываешь, когда держишь в руках дневник живого человека. Одно дело – записки гения, изданные в толстых томиках. И совершенно другое – обычная общая тетрадь, исписанная мелким красным почерком.

В книгах как-то все обезличено. Не видно, торопился автор, или, наоборот, пребывал в раздумчивости; искал нужное слово, или фразы просто слетали с шарика его авторучки.

Наверное, именно в этой разнице и кроется магическое очарование рукописных книг и летописей. Ощущение приобщения к некоей тайне, очарование того, что вот именно этот текст может находиться сейчас только в твоих руках, а не одновременно у сотен читателей – трудно передать словами. В нем, в этом чувстве, смешаны воедино: волнение, некое ревностное отношение к другим гипотетическим читателям, радость и даже гордость.

А еще меня грело доверие инквизитора. Что бы я в последние дни не думал про Нектарьевича, но никак не ожидал от него ничего подобного.

Да, у нас с ним были разговоры по душам, не без этого, но любая доверительная беседа предполагает легкое лукавство, красное словцо.

Дневник – это высшая степень доверия. Я бы, если и вел дневник, не дал бы его читать собственной матери. Нет, вовсе не потому, что она могла узнать, где и на кого я учусь на самом деле, хотя и это – тоже, важно, между нами, близкими людьми, родственниками по крови не было той предельной чистоты отношений, которые связывали меня в последнее время с Нектарьевичем.

Я прочитал не так уж и много, но думал, что все эти строки могли принадлежать и мне самому. Может быть, это оттого, что в юности стиль мышления в чем-то схожий, а, может быть, потому что Нектарьевич заменил мне духовного отца.

Быть предельно честным с самим собой, не врать себе, даже если очень хочется – вот чему учил меня дневник учителя.

Духовные высоты берутся только так. Если не лгать хотя бы себе, то духовная мощь возрастает в разы, если любить и прощать, не бояться и не стыдиться – можно стать святым.

А святые – это маги, которым не нужны ритуалы, обряды, талисманы и амулеты. Они творят все силой своего желания. Они лучше всех нас, вместе взятых, но их чувства притупились, они не горят, как я, в пламени страстей и противоречий. Они уже все нашли, а мы с Нектарьевичем вечно пребываем в поиске.

Не врать. Легко сказать. Ложь не является смертным грехом. Уж не потому ли, что бог милостиво разрешает нам привирать, чтобы жизнь не казалась совсем уж скучной и пресной?

Прощать и любить. А вот как простить Лариску и самого себя за слепоту?

Конечно, пройдет время, оно смоет чувства, точно волны – следы на песке. Лет через двадцать я, может быть, не смогу вспомнить, кто это – Лариса, и тогда прощение бессмысленно и ненужно. Прощение необходимо сейчас, и его ценность именно в том, что нужно переступить не через себя, не через свою личность, а лишь через непомерную гордыню – и только.

Не бояться. Но разве можно забыть все, что произошло? Заговор против Нектарьевича и прочих честных магов – это ведь не единичное явление. Я вырасту, и стану у кого-нибудь бельмом в глазу.

На свете так много мелких пакостных завистников, которые готовы сожрать кого угодно, лишь бы хоть как-то выделиться. Убить или предать, своровать или присвоить чужое изобретение, – все это идет от одного корня – от зависти. Каждый окружен завистниками, каждый, кто хоть что-то из себя представляет. Не бояться мести или волшебной палочки в ночи глупо и безрассудно. Надо, но страшно тяжело.

Не стыдиться. Это Нектарьевич может отдать мне дневник, в котором описан его позор, а я не смогу признаться ни в чем подобном даже на исповеди.

Дело не в том, что я не верю священникам, просто информация, переданная духовному отцу на исповеди, странными путями достигает чужих ушей в течение двух-трех часов.

Тайна исповеди – это не для маленьких городов. Вон, наша болтушка Вера, домашняя девочка, пристрастилась к курению, но ее это тяготило. Неделю назад она покаялась, а потом с истеричным смехом рассказывала, что получила одновременно прощение и выволочку от родителей. Буквально через час весть о вредной привычке долетела до бабушки, а потом и до матери.

Мне плевать, сделал священник благое дело или нарушил закон божий, но как я могу доверить ему свои тайны? Не стыдиться и рассказать ему равнозначно тому, чтобы выйти на площадь и кричать там о своих грешках.

Все уроки Нектарьевича правильны, но прямо сейчас неприменимы к моей бестолковой жизни. Я, конечно, приложу усилия, но что толку? Начинать дело с мысли о поражении – значит только одно: итог будет именно таким, каковы были первые чувства. А если удастся достигнуть цели, то это будет Пиррова победа.

Ночь за окном казалась мне живой. Я отложил дневник и смотрел, как вселенная дышала на меня дождями и туманами. Даже звезды были какими-то увядающими, осенними. Они напоминали мне состарившегося феникса, готовящегося к самосожжению.

Мой внутренний мир, бывший таким простым и ясным, тоже закончил свое существование. Да, именно так. Цивилизация разгильдяйства, доверия и беззаботности рухнула под ударами реальной жизни. Моя внутренняя Византия склонилась под натиском Османской Империи, то есть ее сокрушили заговорщики Ордена Синей Розы. Моя совесть была последним кесарем с последним верным легионом в осажденной столице детства и юности.

Нужно было отступать и основывать в душе Третий Рим. Тот самый, после которого четвертому не бывать. Наверное, это и есть взросление, к которому призывал Даниил Нектарьевич.

Интересные все-таки мысли лезут в голову. Как там основали Третий Рим? Женились на последней дочери последнего василевса.

Василевсы, василиски, Василии Иоанновичи Темные. Все крутится вокруг одного корня, словно в этом есть какая-то разгадка цивилизаций, которая поможет мне сейчас воспрянуть духом. Васил… василек. Синий. Цвет магической защиты. Голубой – символ юношеских надежд и чистоты. И между ними – сотни оттенков.

Василек. А почему бы и нет? Давно пора укрыться щитом веры, чтобы в тот момент, когда мир под ногами рушится, было бы ради чего жить. У каждого должен быть стержень или корни, которые не дают его сломать ветрам измен и бурям социальных революций. А у меня до сих пор ничего такого не было.

Или было? Что у меня есть такое, что можно взять во взрослую жизнь как символ? Нектарьевича, беседующего со мной, как с равным, весь наш Пятый круг. Весь: и Лариску, и Валеру, и Колю, и Толика, и друзей, и девчонок. И… и Жизель.

Я и умирающая ночь – мы сейчас как брат и сестра – оба подранки. Мы пытаемся взлететь на одном крыле, но силы тают. Мы оба скоро сгорим, возможно, вместе. Нам кажется, что это предатели инквизиторы отправили нас на этот очищающий костер. Да только я не Джордано Бруно и не Жанна Д’Арк. Я сгорю и восстану. Этот костер сделает меня сильнее и мудрее. В этом огне сгорит не только бесшабашность, но и доверие к миру.

Нектарьевич все знал заранее. Он догадывался, какая буря эмоций поглотит меня. Возможно, он сам такой же. Наверное, когда-то он тоже прошел сквозь это пламя и знал, какую боль оно несет в себе.

Он не зря отдал мне свой дневник.

Нельзя сбежать от судьбы. Это урок юного Дани. А, может быть, и мой, – тоже? Я ведь не просто думал бросить учебу и уйти, куда глаза глядят, прибиться к хиппи и бродить с ними по просторам родины, я даже порывался это сделать. В тот вечер, когда я встретился с Жизелью – я как раз собирался бросить все и уйти.

Интересно, что еще можно выкопать в старом студенческом дневнике?

Я полистал тетрадь.

3 июля. Меня до сих пор мучают угрызения совести. С Ольгой мы расстались друзьями. Откровенный разговор между нами так и не состоялся, но я думаю, что она все поняла. Я под любыми предлогами стал бывать у нее все реже и реже. Я больше шлялся по лесам в тайной надежде снова встретить девушку с черными волосами. Думаю, мое такое резкое изменение поведения расценено было правильно. Но если быть искренним до конца, я поймал себя на мысли, что я просто трусливо бегу от решения проблемы. Дело в том, что процесс наших с Ольгой отношений давно вошел в необратимую стадию, и забыть теперь об этом просто невозможно. Это вроде бы не любовь, не страсть, но и не обычное привыкание. Это особое чувство скульптора, вдруг влюбившегося в сорт глины, в заготовку, которую страшно испортить и лучше навсегда так и оставить незавершенным эскизом. Понимаю, что это звучит цинично и подло, но это – правда. А еще: мне постоянно кажется, что я могу встретить свою черноволосую незнакомку где угодно.

4 июля. Что наверху, то и внизу. Золотое правило Гермеса я выкопал сегодня в одной старой книге. Странно, что эта книга, вообще, сохранилась. Я нашел ее на чердаке в сундуке под старым тряпьем. Она датируется 1914 годом. Все эти «яти» и «еры» так удивительно выглядят. От этих букв как будто веет стариной и благочестием. Зачем их отменили? Чтобы облегчить процесс обучения? Может быть, но не верится.

Об этом нельзя говорить, но все революционеры всегда бывают преступниками, убийцами и ворами, которым повезло. Они потом выдумывают новый календарь, новый строй, новую веру, чтобы скрыть свое позорное прошлое.

Французы придумали месяцам новые имена, большевики – вырвали из февраля 14 дней. Республиканцы провели реформу языка, красноармейцы урезали алфавит. Ну и так далее.

Кажется, что своих мозгов у российских повстанцев никогда не было. Все было калькой, если не простым плагиатом. А наша культура вовсе не нуждается в заимствовании у Европы самого дурного.

Да, если обнаружат эти записи – меня могут отправить на Колыму, но честь и совесть – эти понятия не ушли, не канули в лету вместе с добровольцами. Я верю, что настанет день, когда не будет больше мигрантов и победителей. Россию раскололи революцией, чтобы уничтожить, стереть с карты мира, но: сеющий ветер, всегда пожинает бурю. Смутьянов убили их же товарищи по грабежам. Такова жизнь.

В царской России вольнодумие каралось так же, как и при советской власти. Жандармы стали чекистами. Но доносчиков и стукачей на Руси никогда не жаловали.

Что наверху, то и внизу. Эта самая потрясающая фраза, слышанная мной за последние годы. Я никогда не задумывался ни о судьбе, ни о боге, а тут вдруг на меня словно накатило. Я понял, что жизнь – это эксперимент. Те, кто наверху – наблюдают за нами. Мы – друг за другом. А те, кто под нами – за всеми вместе. Наверху могут быть и ангелы, и марсиане. Внизу – и бесы, и особая раса навьих людей, ушедших от грешного мира в катакомбы. Там могут скрываться и простые сектанты: смесь хлыстов и староверов. Почему нет?

Любому событию найдется как мистическое, так и вполне материалистическое объяснение. Все ставят друг над другом опыты. В этом нет ничего дурного, но если эти эксперименты бездушны, если они несут угрозу жизни и здоровью других, то с этим нужно покончить и наверху, и внизу.

Наша идеология осуждает нацистских ученых. Однако, атомную бомбу создали не фашисты, а мы и американцы. Немцы не раскулачивали и не расстреливали своих крестьян. Конечно, они жгли евреев. Но ведь речь идет о том, что наше государство занимается экспериментами над людьми и природой также цинично, как и фашистская Германия. Принципиальной разницы между нами раньше и не было.

Трудно сказать, стали ли мы более гуманны сейчас. Повернуть реки на север – это продолжение реформы языка. Гонка вооружений – это бездушное лицо и Советов, и Штатов. Две гигантских державы стремятся к мировому господству. А это господство может быть только царством Зверя, империей сатаны. И это прекрасно понимают и на Востоке, и на Западе.

Мы, русские, хотя бы не лицемерим. Красные пентаграммы, прочая государственная символика – демонического происхождения. Тут и гадать не нужно на кофейной гуще. А в Америке все благочестиво молятся богу. Вот только имя его Мамона. Доллар – это единственный американский аргумент. Ему поклонилась Америка, а вовсе не богу.

Думаю, что кончится все это тем, что наказаны будут обе державы. Но мы-то хотя бы за идею бились, а американцы – лишь за презренный металл. Россия ввергнется в пропасть раньше, но выйдет обновленной и сильной. А вот сможет ли Америка покаяться – это еще вопрос.

Вот и выходит, что кто-то создал все это в разных ответвлениях, чтобы выяснить, к чему приведет такое положение вещей.

Но тогда само собой напрашивается и предположение о том, что за самими государственными структурами, лидерами и чиновниками ведется странное наблюдение. Вся земля – это полигон научного эксперимента. И исследуют нас совсем не люди. И я подозреваю, что даже и не инопланетиане, которым требуется аппаратура, космические корабли и прочий инвентарь. Нас изучает лицо, склонившееся над миром, точно наша вселенная вся уместилась в коробке и некое существо разглядывает нас в микроскоп, так же, как мы наблюдаем за атомами и клетками.

Единственное, что я никак не могу понять: это упорство экспериментатора. Сколько империй расцвело и рухнуло? Один за другим приходили в мир Чингисханы, Наполеоны, Гитлеры. Итог всегда один. Что же хочет понять тот, кто моделирует события на нашей земле? Может быть, войны обусловлены не только человеческими слабостями: жадностью, тщеславием, гордыней?

Кто знает, может быть, война идет вовсе не за сферы влияния и нефтяные рынки, а за некие предметы, типа Копья Судьбы, Чаши Грааля, Плащаницы Иисуса?

Возможно, что, в целом, мир не понятен именно потому, что многое просто не доступно нашему зрению. И многого мы просто не в состоянии понять, примерно так же, как обезьяна не может постичь смысл прилетевшего космического корабля. Но так же, как обезьяна, человек может не просто залезть в этот корабль, но даже научиться управлять им. Открывая механизм воздействия на толпу, лидеры приходят в мир, чтобы снова кроить карту земли. Одно плохо: в корабле, рано или поздно, всегда кончается горючее, а где его взять – обезьяне невдомек.

В общем, в глобальном, вселенском масштабе, мне кажется, что на самом деле, понятий потери и находок просто не существует. Белое не подменяется черным, вернее – красным. Нет. Вместо Андреевского креста – пришли в жизнь серп и молот. Вместо орла, держащего скипетр и державу – земля в венце коммунистической мантры: «Голодранцы всех краев до кучи гоп»! Суть вещей не меняется, она остается прежней. Попытка изменить символику не ведет к кардинальному изменению судьбы хотя бы потому, что новые символы – не просто сворованы у старого режима, а просто – их извращенные дубли.

И это значит, что, на самом деле, все происходит именно так, как и запланировано богом. Герб Москвы: Георгий Победоносец, поражающий змея. В этом – призвание страны. Приполз змей, опутал всех, усыпил Георгия и обернулся царем. Илья Муромец тридцать лет и три года на печке загорал, а потом встал и всех победил. Вот и Георгий проснется и свернет змею шею. Это вопрос времени.

И еще: змей – это не люди, не политики. Это некая субстанция, разлитая в воздухе. Это даже не идеология, скорее – это какая-то непостижимая древняя магия.

5 июля. Если ничего не изменилось, то мы живем в таком же мире, что и наши предки. Получается, что каждая семья – это генетический код. И кто-то должен знать расшифровку всех кодов и всех вариаций возможных событий. Вот что интересно: если попробовать изучить то, что стоит на земле более сотни лет, можно ли понять, зачем все было затеяно: жизнь, например?

Попробовать стоит. Начнем с малого. Расшифровать код людей – это мне слабо. Но вот понять некие закономерности в местах человеческого пребывания – значит, на шаг приблизиться к разгадке.

Архитектура – это более сложный язык, чем предполагают экскурсоводы и ученые. Люди ищут в зданиях оригинальные решения, эстетичность, прочность, оригинальность. Но никто не смотрит в суть вещей.

Почему только в советские времена клепали «хрущевки», эти стандартные клоповники, в которых идеально можно подслушивать, как ругаются соседи и вечно ютиться на кухне, где и стол-то поставить негде? Эти дома, как и последующие высотки, – они все просто бездушное нагромождение стекла и бетона.

На примере Шадринска хорошо прослеживается, что наши предки не стремились жить высоко от земли. Старый город – сплошь двухэтажный. И каменный, и деревянный, он имеет некое очарование, а именно – душевность. Что порождает это?

Известно, что раньше, при закладке дома, в основание ложился череп лошади или коровы – животных, посвященных солнцу, которые изначально становились не просто оберегами, а некими домовыми. Все соборы и часовенки покоятся на мощах святых – это ни для кого не секрет.

Может быть, градостроительство имеет большую магическую историю, чем принято считать?

С другой стороны, что-то я сильно сомневаюсь, что в ХIХ веке строители под каждый дом клали черепа. Но почему же сейчас ушло из жилищ ощущение душевной теплоты? Конечно, дома раньше освящали, а сейчас – нет. Но должно быть что-то еще.

Даже сколотая облицовка старых домов располагает больше, чем дефекты домов более поздних. Можно предположить, что дома впитывают в себя судьбы хозяев. Но ведь это не может отразиться на физическом облике строений.

С другой стороны, само место и дом в свою очередь тоже могут влиять на психику, поступки и даже на судьбы тех, кто пребывает в них или рядом.

7 июля. Меня полностью поглотила эта новая теория о жизни домов и городов. Я с ужасом осознал, что толком не знаю родного города. Почему мы такие нелюбопытные?

Сегодня я прошел весь город, вернее, все его градообразующее ядро. Ну да, общее впечатление о городе как о разжиревшем купце, так и не исчезло. Но я с удивлением обнаружил, что некоторые дома образуют целые семейства, точно гнезда грибов. И все это касается именно старых строений.

На территории садика отметил любопытную скульптурную композицию: волка и Красную Шапочку. Они мирно сидят рядом, словно разговаривают. Наверное, это тот эпизод, когда злодей выведывал путь к бабушке.

И вот что я подумал: это памятник идеалистам, идущим по жизни с открытым забралом. Как можно рассказывать хищнику о своих планах, вору о своих сокровищах, убийце – о своем распорядке дня? Но именно так каждый день и происходит. Это памятник взрослеющим детям, вдруг с ужасом понимающим, что верить в этом мире нельзя никому. Забавно, похоже, я начал творить шадринские мифы.

8 июля. Никогда не знал, что у нас есть такая улица: Щеткина. Ее достопримечательность в том, что прямо на дороге, посередине улицы, растут камыши вкруг разросшейся болотной лужицы. Впечатление сюрреалистическое. Нет, я, конечно, знал, что город стоит на болоте и городской пруд – центр его, но знать и увидеть – это абсолютно разные вещи. Я подумал, что город с такими улицами должен засасывать, затягивать людей в себя, как омут. И мне стало как-то не по себе. Сразу вспомнился «Молох».

9 июля. Никогда не был в Новом поселке. Вроде бы – часть города, стоит лишь через мост переехать, а кажется: далеко и ненужно. Чувствую себя первооткрывателем. Обошел весь Новый поселок, и отметил одну забавную особенность. Очень многие улицы носят имена писателей и поэтов России. Это несколько необычно, потому что они сплетены здесь в некий клубок. Интересно, это случайность? А если нет, то, как это может влиять на менталитет города и жителей? Может ли город родить или хотя бы на время притянуть к себе писателя или поэта, которого будет читать вся Россия?

10 июля. Обошел Северный поселок. Осталось ощущение отделившейся самостийной деревни. Пятиэтажки, со всех сторон окруженные опушками и далекими колками лесов. Как будто и не город вовсе.

12 июля. Вырисовывается странная картина. Чисто гипотетически Шадринск получается двуликим. Одно его лицо смотрит в прошлое, в купеческое зажиточное бытие, другое – в будущее. И вот что странно: вроде бы не может быть в Советском Союзе купеческих городов, и торговать может только государство, а все дома словно кричат: все вернется! Будущее здесь похоже на прошлое. А вот настоящее – это тяжелое испытание для города. Самое смешное, что с этим выводом вряд ли согласятся его жители.

Два лица – это душа города. С одной стороны: заводы и болотистая местность вытягивают из людей силы, привязывают к этому месту души и постепенно, день за днем разрушают их.

С другой стороны у города есть большой творческий потенциал. Думаю, в Шадринске появится еще не один поэт, художник, скульптор, музыкант. И, к сожалению, почти все значимые творческие личности, рано или поздно, покинут этот город. Они не дадут себя высосать как муху, они просто почувствуют, что город обкладывает их слухами, сплетнями, как он подбирается к ним, чтобы сделать похожими на всех.

Наверное, эта двуликость – свойство всех городов. Но про другие я ничего не знаю. А ведь я здесь прожил не так уж и мало. У меня словно открылись глаза на мир, в котором я живу. Даже немного странно.

Вот тебе раз. Никак не ожидал я от Нектарьевича таких мыслей. Он же здесь родился и вырос. Он сделал блестящую карьеру, но вернулся сюда же. Почему он пересмотрел свое отношение к Шадринску? Он состарился, а этот город хорош для пенсионеров и студентов? Разве я, сделав такое открытие, вернулся бы?

Но главное, даже не в этом. Конечно, я догадывался, что Нектарьевич – личность неординарная, до которой мне расти и расти, но чтобы настолько – этого я даже вообразить себе не мог.

Выходит, что он до всего дошел своим умом. Раньше было только атеистическое образование. Это известно. Я, наверное, просто не смог бы думать о таких вещах, потому что было бы очень страшно оказаться в сумасшедшем доме или на лесоповале – как повезет.

А, самое главное, в те времена трудно было найти единомышленников или учителей. Жизнь Нектарьевича – это подвиг. А еще – это эксперимент великого ученого, затянувшегося на всю жизнь. И любовь к Жизель – это вовсе не случайность, а закономерность и единственный путь.

Я и Нектарьевич. Почему он выбрал преемником именно меня? Почему некоторые мысли у нас поразительно совпадают, не смотря на то, что нас разделяют годы. Учитель жил в стране, которой давно не существует, однако он думал примерно так же, как и я. Почему?

Неужели на некоторых людей окружающая среда почти не воздействует? Я-то нахожусь среди единоверцев, а Нектарьевич искал свой путь один, вслепую, не видя перед глазами результаты других людей. Он, наверное, тысячи раз сомневался в своих гипотезах, разочаровывался, а потом возвращался и, с ожесточением смертника, снова продолжал свой путь.

Не думаю, что окажись я на месте инквизитора, я смог бы так жить и думать. Судьба могла сломать ему хребет десятки раз. Его вела только воля, воля как представление о мире. И под ногами была пропасть, а по сторонам – непонимание и доносы.

Нет, пожалуй, мне не подняться до такого духовного уровня, где сейчас наш Нектарьевич, но киснуть и опускать руки – это позор.

Вот именно. Нектарьевич сделал для меня столько, что можно считать его отцом или дедом. Если Нектарьевич выделил меня, если он спасал меня от смерти и от собственной депрессии, значит, я нужен.

За окном зарумянился рассвет. Небо стало нежно-пурпурным. Заметно похолодало. Я даже поежился. Друзья спали.

Еще одна бессонная ночь. Сколько их еще ждет меня впереди? Ночи томления духа и озарений, ночи тоски и открытий, ночи слез и буйных пирушек. Ночи судьбы.

Я посмотрел на часы: пять утра. Спать ложиться нет смысла, идти куда-либо слишком рано.

Я снова уткнулся в дневник.

15 июля. Возможно, я заново изобретаю велосипед, но если города могут быть живыми и обладать не только характерными домами-бородавками и дворцами – мушками, личностным темпераментом и биографией, то получается, что живым может оказаться все вокруг нас.

Скандинавская мифология предполагает, что земля сделана из тела мертвого бога. Но так ли это? Реки – вены, плотины – тромбы. Ядро земли – сердце, а горняки – жалкие микробы. Леса – волосы, горы – трещины в коже, болота – запекающаяся кровь рваных ран. Да, это мы ежедневно пытаем землю. Но только планета – это не мертвое тело бога, а живое!

Не нужно заниматься самобичеванием. Если мы, люди, смогли создать города, которые нас любят или убивают, то, значит, что, в стремлении дать жизнь другим, мы приближаемся к богу. А в стремлении отнять у других жизнь – мы похожи на кого? Почему нельзя предположить, что это – другая, черная сторона все того же создателя?

Баланс жизни и смерти стремится к равновесию. Дав жизнь одному городу, мы стремимся осадить и разрушить другой. Это вовсе не диалектика, а подсмотренный нами закон природы. Когда количество всех населенных пунктов в совокупности перевалит через максимум, начнутся землетрясения, потопы, наводнения.

Когда мы потеряем чувство меры, природа нанесет новый удар, но уже не стихиями, а эпидемиями, сокращая нашу численность так же, как мы сами – поголовье скота в неурожайные годы. Из Африки вырвутся невиданные раньше болезни. Они будут опаснее чумы.

Но самое парадоксальное во всем этом то, что властители почти всех стран знают об этом и ничего не предпринимают. Бог мой, они осваивают космос и строят подземные бомбоубежища. Они хотят убить землю и сбежать от дел рук своих. Они понимают, что это им не удастся, но упорствуют, не сдаются. Наш Брежнев только прикидывается вечно пьяным маразматиком, на самом деле ему известно, что Советский Союз движется к краху. Брежневу страшно. Он не хочет пережить развал своей империи. Он хочет, и он умрет первым лицом нашего государства. И смерть его, как это ни смешно, станет таким же началом бед, как гибель Иоанна Грозного.

Сказать об этом, все равно, что направить себе дуло в висок. Но и молчать нет сил. А вдруг я ошибаюсь?

17 июля. Мы встретились снова. Я и та девушка. Это снова произошло в лесу между школой-интернатом и Прогрессом. Я слонялся по лесу, пытаясь найти ответы на свои вечные «почему», и не заметил, как она появилась предо мною. Мы улыбнулись и помахали друг другу, как старые друзья.

Почему она не встречается мне на улицах города? Она собирает крапиву, чтобы сшить рубашки для заколдованных братьев? Глупо, но похоже на правду.

19 июля. Я тут подумал, что если земля живая, то у нее должна быть душа, как у нас. И душа может отделяться, принимать зрительные образы и ходить по дорогам. Душой земли мог быть Иисус Христос и все его пророки.

Но, с другой стороны, кажется, что душой может быть только женщина. Не зря же на Руси испокон веку был культ Богородицы.

Нет, я не намекаю, что моя знакомая – не человек. Хотя, как знать?

20 июля. Глупости все это. Душа земли не может шляться по лесам в образе девушки. Мир жесток и беспощаден. Всегда найдутся охотники обокрасть, обесчестить, убить. Но, если перед нами, и в самом деле не человек, то и бояться ей нечего. Но я не хочу любить призрака!

И кой черт подвигнул меня на эту подлость с Ольгой?

23 июля. Напился. Бродил по лесам и орал песни. Не помогло. Пришел домой грязный и оборванный. Уснул в ванной. Чуть не утонул.

27 июля. Кажется, вся советская идеология – сплошной обман. Дедушка Ленин, может быть, и похож на Сократа, но все его наследие – это крикливые, амбициозные статьи о том, как лучше раздавить всех по очереди: эсеров, меньшевиков, кадетов, монархистов. Да еще двурушнические телеграммы и записочки. И кому нужно это полное подлое собрание его сочинений? Оно нам надо: разбираться в политической драке начала столетия? Нам, потомкам, зачем вся эта грязь и мракобесие?

Не смотря на весь пафос и пресс давления идеологии, никак не могу отделаться от мысли, что коммунисты Достоевского не любили, потому что он про них правду написал, причем задолго до Октябрьской революции. Роман «Бесы» – это ли не о большевиках? А обойти вниманием революционера, которому казнь заменили ссылкой – ну ни как было нельзя.

28 июля. И что мне так плохо?

3 августа. Неожиданно снова вспомнил об Ольге. Странно. Думал, что уже и забыл о ней. А тут вдруг сердце кольнуло. Ну и сволочь же я!

4 августа. Но я ее не люблю. Между нами ничего не было. Я свободный человек! Нельзя, тысячу раз нельзя, ставить эксперименты над живыми людьми! Над собой – пожалуйста, но когда это затрагивает чувства других – это мерзко. Почему меня никто не остановил? Какая-нибудь магическая милиция? Нет, я сам виноват, но все же, в мире должна существовать некая не карающая, а направляющая организация. Уж если все вокруг живое, то на страже всего кто-то должен стоять, хотя бы потому, что основная масса людей и представить себе не может, где она живет. И страх, как это ни печально, более понятен людям, чем чистая и ясная любовь.

7 августа. Снова встретил девушку с черными волосами. Она нормальная, голос у нее завораживающий. Болтали о пустяках. Но на вопрос: «Как тебя зовут»? Отшутилась: «Никак».

12 августа. Вот уже третий день пропадаю в библиотеке. Советские библиотеки не самое грустное зрелище, но все-таки в них нет ничего, что противоречит марксистскому мировоззрению. Можно найти ссылки на любопытные труды, а самих книг нет. Я уже не говорю, что «Майн Камф», «Библию» или «Коран» даже спрашивать страшно, но труды ученых, пусть религиозных, могли бы пустить малым тиражом.

Бердяев, Флоренский, Лосев. Уж куда безобиднее? Анненский, Набоков. Где они? Почему не издан тот же Высоцкий? Ладно, хоть Есенина быстро вернули. Где безумный башмачник Бёме? Я понимаю, что диссиденты, типа Солженицына, Шаламова и иже с ними – они ведут войну со строем, они ищут не столько правду, сколько являются борцами, революционерами со знаком «минус».

Смешно, но составить собственное мнение о религиозной мысли прошлого в нашей стране можно лишь по учебнику научного атеизма. Нам предоставлены лишь клочки заблуждений, по которым мы и должны вынести приговор старому миру.

Это даже не подтасовка фактов, а простое изъятие информации.

Гений взял бы все труды, на основе этих данных, оперируя чужими понятиями, как жонглер, доказал бы, что все – не правы.

Дурак, боясь показаться смешным или несведущим, не просто бы замолчал факты, он бы их уничтожил.

Умный глупец сделал бы из уничтожения знаний – зрелище, шоу, которое бы привлекло к нему внимание и тем самым работало бы на него как реклама или антиреклама – это не важно. Чем, собственно, занимался Гитлер, придя к власти.

А тупой глупец, боящийся презрения интеллигенции, уничтожает книги тихо, не привлекая к себе общественного внимания. Как наше правительство.

15 августа. Нашел. Нет, не в библиотеке. Сегодня мне показалось, что я увидел, как моя незнакомка вошла в старый двухэтажный дом. Я кинулся за ней. Окликнул бы, но как? Слишком поздно я понял, что все мне примерещилось. Не хлопнула ни одна дверь. Все восемь квартир хранили молчание.

Но вдруг сверху потянуло свежим воздухом. Не раздумывая, я влетел на второй этаж. Люк на чердак был открыт. Конечно, никого я там не нашел, лишь наткнулся на деревянный сундук, какие есть в деревнях у каждой бабушки. Замка не было. Любопытство пересилило. Там были тряпки, несколько книг и одна из них явно имела некоторую ценность. Она была с железными застежками, как Евангелие, что читают в церкви. Конечно, я позаимствовал книгу и вернулся с ней домой.

В общем, я нашел книгу, причем вовсе не древнюю, а всего лишь начала ХХ века. Это трактат по оккультизму. Любопытная книжонка. Название и автора нет, чеканная обложка сильно измята, а титульный лист и последние страницы отсутствуют. Но стиль и манера письма выдают: либо перевод с французского, либо стилизацию под него. Конечно, это всего лишь мои домыслы. Мои познания в языках и литературе поверхностны, но некоторые обороты речи, построения фраз и частотное цитирование именно французских философов само наталкивает на такую мысль.

К своему стыду, я обнаружил, что не просто заблуждаюсь во многих вещах, но попросту еще и невежественен, как и все мои сверстники. То, что школа отделена от церкви и религиозное образование, мягко сказать, не приветствуется – это еще полбеды. Оказывается, что настоящая история завязана вовсе не на бунтах Спартаков и Маратов. Все намного сложнее. И именно религиозное осознание мира было началом и многих войн, и многих военных переворотов.

Из этого трактата я вдруг понял, что история цивилизаций и войн – на самом деле это летопись сражения разных вер не за главенство, а за право на существование. Были культы Света и Солнца, существовали секты Тьмы. Принято считать, что существуют магии белая и черная, но это не совсем так. Их намного больше.

Кроме того, оказывается, некоторые папы Римские сами занимались изучением магии, как науки, и даже практиковались в ней. Я не мог себе представить, что глава католической церкви может оказаться автором магических трактатов.

Я, конечно, предполагал, что в Париже всегда служились черные мессы, причем именно католическими священнослужителями. Но даже не догадывался, что в начале века существовал заговор против России, в котором участвовали крупнейшие дельцы Франции, Англии и Германии.

Была оккультная война, в которой Распутин сначала помогал врагам России, а потом, проникшись святостью семьи Романовых, начал собственную игру, пытаясь спасти страну и династию.

Получается, что революцию в России спровоцировали буржуи в надежде на новые рынки сбыта, а в итоге их всех поглотила мгла времен. О такой версии истории я даже не слышал.

Я понимаю, что это – голое западничество. Мол, мы, русские ничего не можем без руководящей немецкой руки. Но, опять же, получается, что эта западная рука отличается отсутствием мозгов, ибо сама срубила сук, на который залезла. А это значит, что самих этих банкиров направляла другая сила.

И вот что интересно: цели в трактате описаны ясно. Нострадамус предсказал возвышение США и потом его крах. Он не любил Россию, но вынужден был признать, что новая жизнь, новый свет и новая вера придут именно от нас. Так что нас всегда хотели стереть с карты земли вовсе не за то, что мы – славяне, а потому что кто-то когда-то возложил на нас груз света, который мешает не одной Европе.

В общем, я давно догадывался, что все спецслужбы мира ведут войну друг с другом, разрабатывая планы уничтожения целых народов, но одно дело догадываться, другое – найти этому подтверждение. В эту игру света и тьмы втянуты абсолютно все страны и все видные политики. Интересный получается расклад.

Но, самое главное, что мне удалось почерпнуть из трактата, это то, что организация, регулирующая права человека в этих магических дрязгах, оказывается, существует. И название ее – оккультная полиция. И, раз я не столкнулся со стражами магического правопорядка, выходит, мои опыты не несут не то что угрозы, но даже тени враждебности. Похоже, у меня просто обостренное чувство совести и вины.

Даже как-то полегчало.

16 августа. Совершил обряд вызова оккультной полиции. Все сделал, как написано. Визуализировал кельтский крест. Но ничего не произошло. Никто ко мне не явился. Даже воздух вокруг меня не колыхнулся. Может быть, это все – полная чушь?

17 августа. А, может быть, оккультной полиции уже и не существует? Или она является по вызову только в момент реального магического нападения?

20 августа. Если оккультная полиция существует, нужно найти этих людей. Мне просто необходимо с ними поговорить.

25 августа. Поймал себя на мысли, что очень активно пытаюсь создать некую альтернативную реальность. И даже понял зачем. Жить в нашем социалистическом настоящем, может быть, и хорошо, но только очень скучно. Мне не хватает самого обыкновенного чуда. Мир, в котором ничего невозможного случиться не может, – становится неинтересен.

Единственное, что меня постоянно сводит с ума это то, что мир играет со мной по моим правилам. Я встречаю совершенную девушку и не могу сводить ее в кино, я нахожу запрещенные книги, храню их у себя, но понимаю, что их не может быть в наше время. Я, вроде бы, и разрешил себе жить в мире волшебства, но, в то же время, смертельно боюсь, что все происходящее – правда, и что в этом постижении истины я абсолютно одинок.

26 августа. Нужно выяснить до каких пор простирается власть города, что происходит в приграничных зонах. Как влияет на человеческую психику дикая природа. Все ли города одинаково бездушные вампиры, или есть города-доноры?

Конечно, проверить свою гипотезу в общесоюзном масштабе – утопия, но кто мне мешает прошвырнуться по области? Карманных денег, конечно, не так уж и много, но ноги на что?

Сходил в Маслянку и обратно. Деревня, как деревня. Ничего не почувствовал. Но их магазин меня удивил. Здесь можно найти в продаже книги, которых нет даже в городе. Духа Шадринска здесь нет.

28 августа. Дошел до Ключей. То же самое. Да, город навевает мысли и образы, только внутри себя. Деревни и села – это другие живые существа, более добрые и терпимые, а вот люди в них более мрачные и подозрительные. Впрочем, я ведь для них чужак. Забавная здесь площадь. Понравились библиотека и местная школа, которая стоит на самой окраине, окруженная березами. Наверное, здесь легко жить. Но легко – не значит: интересно.

По всему выходит, что сфера влияния города обычно не распространяется за ее границы. И это означает, что когда становится нестерпимо видеть вокруг одни и те же угрюмые лица, нужно просто брать отпуск и уезжать куда-нибудь. В этом, пожалуй, скрыт здравый смысл. Из поездки мы привозим не только новые впечатления, но частицу ауры другого города, которая некоторое время защищает нас от нападок собственного мегаполиса. И самые свободные люди – это путешественники.

30 августа. Сел в электричку. Сгонял «зайцем» в Далматово и обратно. Больше переживал, что деньги уйдут на дорогу. Так-то не жалко, да их вечно нет.

Все окончательно в моей голове уложилось по полочкам. Я открыл то, что можно назвать менталитетом города, но не городским менталитетом. Это разные понятия. Городской менталитет – это определение для горожан, ассимилировавшихся или выросших в мегаполисах или просто в промышленных центрах.

А вот менталитет города – явление несказанно интереснее. Просто каждый город обладает собственным неповторимым архитектурным рисунком, примерно, как линии на ладони. Они, вроде бы все одни: обязательные линии ума, судьбы – улицы Ленина и всех прочих пламенных борцов. Но сочетание их всегда неповторимо. Это дает характер города, делает его вампиром или донором, магнитом культуры или колыбелью бандитских шаек.

Итак, каждый город имеет свое неповторимое лицо. Оно складывается не только из построек, из духа живших и живущих здесь, но из ландшафта и всей окружающей природы. Реки для городов не мене важны, чем, пусть стоящие в руинах, но церкви.

Далматово – это, прежде всего, монастырь. Впрочем, этот комплекс скорее напоминает маленький зауральский кремль. Стены, башни, дома с кельями. Остатки росписи. И лишь ветер гуляет в дверных и оконных проемах. Конечно, все давно растащили, но дух святости выветрить не удалось. А еще – над всем монастырем светлым облаком нависло ощущение тайны.

Конечно, завод, запоганивший, иначе не сказать, добрую половину монастыря – построен здесь вовсе не случайно. Большевики знали то, о чем я догадался. Они специально не разрушали все полностью, они пытались произвести подмену ценностей.

Многие православные святыни стоят прямо на языческих капищах. Советский Союз попытался сделать то же самое: именно на фундаменте церквей строить свои святыни. Да только нет у коммунистов ничего такого, что можно противопоставить храму. Дворец Культуры – и тот не годится. В Далматово – это завод. В Шадринске – склад вино-водочных изделий. Не смогли произвести замену, так хотя бы осквернили.

Тело города – жилые дома, душа – храмы. Рот – заводы. Вены его – реки. Все имеет значение, так же, как в каждом любом живом существе. Город без крепостных стен собственного кремля, как Шадринск, обладает иным, в данном случае ярко выраженным купеческим духом. Крепости не впускали внутрь тех, кто пытался изменить город, они же выпускали личностные ценности наружу, дабы мир не смог насмехаться над ними. Крепость – это латы города, но не кожа.

Далматово в этом случае городок уникальный. Его доспехи – сотканы из веры.

Со стен монастыря открывается прекрасный, слегка первобытный вид. Наверное, маленькие города ближе к природе, к миру, к земле. Большие мегаполисы, вроде Свердловска и Ленинграда – более напоминают Франкенштейна. Это чудовища, пожирающие жизни людей и процветающие на костях строителей. Они к иным милостивы, некоторых возносят на пьедестал. Например, деятелей культуры и политиков, но нужно помнить, что город, создавая из человека идола, давая ему долголетие, и подкидывая творческие озарения или правильные политические решения, делает это вовсе не ради фаворита, а для того, чтобы потом жрать эмоции поклонников. Это просто жертва малым во имя получения большой прибыли.

И это значит, что умные люди, находящиеся в зените славы, всегда должны кидать кость тому городу, в котором они сейчас живут или находятся на гастролях: поэты – его воспевать, художники – рисовать, скульпторы – лепить его образы. Ну и так далее.

Понимая это, как, наверное, противно так делать. Наверняка, многие бесталанные люди творят это искренне, они даже не подозревают, что просто льют воду на мельницы городов.

Тем же, похоже, занимаются и настоящие маги. Они просто управляют этим процессом, снимая с него сливки, а платят за все – заводчане. Такой получается расклад. И если кто-то «шагает из цеха заводского в поэтический цех»[1], то это означает, не то, чтобы у человека вдруг внезапно прорезался третий глаз, но то, что он вдруг догадался о том, что происходит на самом деле, и не захотел быть в стане поверженных, обреченных вечно кормить город. Да, по сути – это предательство, подвиг Павлика Морозова. Но сам я на их месте не сделал бы то же самое?

Подозреваю, что воистину гениальные люди могут никогда не понять: кто и как помогал им творить. В обмен на это с гениями города нянчатся, они защищают их от подобных прозрений. Гении, как и бездари, искренни в своих славословиях.

2 сентября. Как же болит голова! В осени есть что-то, подвигающее подвести итоги. Пить надо меньше.

5 сентября. Сходил пешком до Мыльниково. И решил: хватит. Нужно остановиться. Я вдруг почувствовал, что путешествую уже не ради своих безумных теорий, а потому что, это еще и интересно: идти, смотреть, думать. Это как во сне. Время пролетает незаметно. В голове оседают образы и обрывки мыслей. Поймал себя на том, что пока путешествую, слов в голове нет вовсе. Лишь звучит музыка. Странная такая, умиротворяющая, а перед глазами несется видеоряд, собирающий образы из того, что вижу сейчас, с тем, что когда-либо происходило со мной ранее. Получается какой-то калейдоскоп, клип моей жизни на фоне природы. Объяснять этот феномен бесполезно. Это нужно прочувствовать. А еще это смахивает на наркотик.

Сидел дома, лениво листал тетрадь с конспектами и понял, что хочу просто бесцельно ходить, смотреть на людей и слушать эту музыку. Нет, я вовсе не схожу с ума. Это – реальность. Наверное, это какой-то особый мир, в который я случайно проваливаюсь, и когда я выныриваю из него, мне так тоскливо.

8 сентября. В целом, возможно, я не справедлив к Советской власти. Вон, Вознесенская церковь, что на кладбище – действует, и никто не собирается делать из нее склад или спортзал. Правда, по городу ползут слухи, что священник – «стукач» и ходит с доносами прямо в КГБ. Благо идти-то ему два квартала. Не знаю: верить или нет, но, в конце концов, это дело совести конкретно этого попа. Ни государство, ни церковь не отвечает за выбор человека, будь он в форме или в рясе.

Я стоял в церкви, слушал пение и молитвы, но видел почему-то вовсе не умиротворенные лица, а злобные, захлебывающиеся гордыней и презрением, к нам, мирянам и оглашенным. Бабушки, убирающие сгоревшие свечки, торгующие утварью – все они какие-то мерзкие. У них у всех на лицах написано, что они-то себе уже купили билет в рай. И они ревностно смотрят, чтобы всех нас туда не пустили.

Каждая из них норовит подойти и унизить уже одним своим присутствием. Они словно бы видят во мне соперника, конкурента. Им не нравится, что в их тесный мирок вдруг заглянул чужак. Они явно завидуют моей свободе, моему поиску истины и моей нерастраченной молодости. Хотелось выйти и вымыться после этого.

Бог – он в душе, а все, что создали люди – фальшивка. Теперь-то я понимаю, что иконы нужны, чтобы легче было сосредоточиться на молитве. Нас ведь везде окружают люди: и в мире, и в храме.

Противно смотреть на чужие спины. И самое мерзкое во всем, что точно знаешь, что каждый сюда пришел не просто так, не потому что любит своего творца, и даже не из простого любопытства, как я, а именно за подаянием, за чудом, за исцелением, за вечной жизнью. Они все здесь торгуются с богом. Вот, мы пришли, и дай нам теперь того и другого.

Церковь необходима слабым, тем, кому нужно выговориться. Тем, кому тяжело одному. Но то, что я здесь увидел, оттолкнуло меня. И, думаю, не меня одного.

Я увидел маленький мирок, который так же погряз в грехах, как и мир большой. А еще я заметил, что между священником и приходом – пропасть. Они не являются паствой, они напоминают стадо баранов. И священник не презирает их, но и не любит. Они – просто его работа.

Вот так все мрачно.

Старухи падали на колени и клали земные поклоны.

Не знаю, испытывали ли они при этом очищение, но мне почему-то казалось, что это продолжение той же игры, того же позерства перед остальными невольными участниками шоу.

Я вдруг понял, что молиться нужно только стоя. Бог создал нас по своему образу и подобию, незачем унижать в себе образ бога. Разве трехлетнему малышу придет в голову приползти к отцу на коленях, чтобы тот купил ему игрушку?

Молитва – это разговор на равных. Только говорят всемогущий отец и слабый ребенок. И вовсе не о том, что подарить на праздники, а о том, как взрослеть.

А что получается на деле?

Между отцом и ребенком появляется третий – священник. И теперь связующее звено само решает, что говорить ребенку от имени отца, а что скрыть.

Да, многим проще заплатить, чтобы за него перед богом предстал тот, кто знает, как правильно его славить. Да, священнослужители в этом плане необходимы, даже не из-за нашей лености, сколько из-за разделения общества на касты. Но если кто-то не нуждается в посредниках – это либо гордец, либо делец.

С ужасом понимаю, что этот гордец – я. Вернее, я просто не доверяю людям, вне зависимости, давали ли они клятву Гиппократа, клялись ли на Библии, или присягали на верность красному знамени. Клятвы затем и существуют, чтобы их нарушать. То, что предназначено для бога, я не могу доверить чужим ушам. И нас таких – миллионы. Мы отвергли и службу государству, мы не поверили священникам. Мы нигде и никто. А все потому, что не хочется врать и доносить на близких.

Я простоял с полчаса, и служба закончилась. Люди потянулись целовать икону, крест и руку батюшки.

А я вдруг подумал, что мне противно лобызать руки кого бы то ни было. Я не нуждаюсь в милостыни и в подачке даже не творца, а его слуг. Это унизительно. И не понятно, зачем это нужно. Смирять гордыню? Это работало бы, если бы мы все увидели, что оно того стоит. Так ведь нет этого.

10 сентября. Чего только люди не навыдумывали от скуки. Но самое ужасное в том, что фантазии, рано или поздно, становятся реальностью. И чем больше верящих в сказки, тем быстрее они становятся явью. Если когда-то не было богов и демонов, то теперь они, точно есть. В них вдохнули жизнь люди, так же, как они оживили города. Но кто оживил землю и нас? Вопрос так и остается открытым.

12 сентября. Столкнулся с Ольгой. Как мне стало стыдно! Она вышла замуж, говорит, что по любви. Колечко на пальце, правда, еще блестит новизной. Поздравил. Вот так мы и расстались. Кто-то свыше избавил меня от унизительных объяснений и оправданий. Кто-то там, наверху, помогает нам. И он любит нас. И прощает. Даже незаслуженно. И вовсе не за то, ходим ли мы в церковь или нет.

13 сентября. Только сейчас до меня дошло, кого же мне напоминала Ольга. Менделееву – жену Александра Блока. То же круглое лицо, такая же прическа. Сегодня случайно наткнулся в книге на фотографию и обомлел. Нет, я, конечно, не считаю, что Вечная Женственность, если она есть, является в мир в человеческом обличии. Или, как раз, считаю? И выбрал я не светлую Ольгу, а темную… Я даже имени ее не знаю. И обе они – воплощения. Вот чушь-то.

14 сентября. Не удержался. Покопался в дневниках Блока, в воспоминаниях. Да, такой независимости взглядов можно только позавидовать. Жениться при шпаге, как положено офицеру, и целый год, состоя в браке, не прикасаться к жене по каким-то там религиозным переживаниям, оставаясь вполне здоровым мужчиной – это уже слишком. Понятно, что она забеременела от залетного кавалера. А Блок потом хоронил ее мертворожденного ребенка.

Я ничего не хочу сказать, и не ищу оправданий, но, может быть, и к лучшему, что чувство вины и стыда не пересилило во мне разум. Все люди чем-то похожи. Я не Блок, Ольга – не Менделеева. Мы в Шадринске, а не в столице. Нет ничего общего. Кроме ощущения, что меня от чего-то спасли. Как будто моя жизнь и мое психическое здоровье важно кому-то там, на небесах. Так, наверное, сходят с ума. Я не боюсь мнения общества, меня пугает лишь собственное к себе отношение.

17 сентября. Я подумал, что если споры с судьбой кончаются крахом, то нельзя ли просто создать цепь желаемых событий?

Исходя из того, что мне вовсе не нужно ни жены, похожей на Менделееву, ни Незнакомок из «Снежных плясок» с «тяжелозмейными волосами», я решил сам править свою судьбу.

Нужно стать мужчиной, чтобы больше не думать, есть ли нечто в любви такое, что становится созидающей силой, не просто притягивающей в мир души младенцев, но и нечто, оживляющее города, памятники и тому подобное. Мне необходимо понять, как получается давать жизнь чему-либо, а не кому-либо.

Каким путем бездушные кирпичи превращаются в мыслящие города? Правда ли, что это происходит в момент близости мужчины и женщины, или это очередные враки. И если это не так, то какими обрядами это достигалось раньше?

Конечно, я не собрал цепочку доказательств своей теории, но перед кем мне распыляться? Я отдаю себе отчет в том, что слушать меня не станут. А останавливаться на полпути – это не в моих правилах.

Вопрос только в том, что в данный момент я ни в кого не влюблен. А договориться со шлюхой – это нарушит чистоту эксперимента.

Да, все это в некоторой степени кощунство. Но разве мир, который вокруг меня не состоит из лицемерия и фальши?

Возможно, в решающий момент я струшу и откажусь от опытов, проведу их через пару лет, обговорив предварительно все с любимой женщиной, чтобы все было предельно честно. Может быть, у меня хватит мужества скрыть свои наблюдения. В конечном счете, это лучше, чем история с Ольгой. Я ведь собираюсь потом жениться и жить долго и счастливо.

Или страсть к экспериментам, которые все непременно назовут антинаучными, захлестнет меня и заставит преступить этические рамки общества? Нет, думаю, этого не случится. В конце концов, существует оккультная полиция, и если я ошибусь, пойду не тем путем, они придут и подставят плечо.

19 сентября. Не буду я ни с кем спать. Ни просто так, ни ради выяснения, освобождается ли какая-нибудь оживляющая вещи энергия.

20 сентября. Нужно ценить все, что нам дано.

22 сентября. Забавно, кажется, я повелся на собственные выпады. Похоже, я поспорил сам с собой и теперь постоянно думаю, что, может быть, я просто чего-то не понимаю в плотской любви. Ведь дети рождаются живыми. Что же человек должен сделать, чтобы создать шедевр: живое здание, захватывающую книгу, картину, от которой невозможно оторвать взгляд? Это должно быть что-то простое, как любовь матери и ребенка, и в тоже время нечто действенное. Но вот что?

25 сентября. Поймал себя на мысли, что на лекциях стал рисовать один и тот же рисунок. Он, как заноза, как навязчивая мысль, не дающая покоя. Это девушка, шагающая из звезды, держащая в поднятых к нему руках яблоко и розу. Голый символизм. Отражает мои мысли. Только у нее почему-то одна нога все время получается чуть короче другой. Пытаюсь править – и очарование картинки сразу пропадает.

Может быть, чтобы что-то создать, нужно представить себе все до мельчайших подробностей? Но если образ с дефектом: что тогда? Получишь именно то, что вертелось в голове, или о чем мечтал, но не смог представить предельно точно?

30 сентября. Интересно, а пост, кроме очистки организма от шлаков, не несет ли в себе подзарядку для того творческого всплеска, который и оживляет все вокруг?

2 октября. Познакомился с Татьяной. И вдруг понял, что это ее я рисовал. Она незаметно чуть-чуть прихрамывает на левую ногу. Закралась сумасшедшая мысль, что это ее я призвал в наш реальный мир, что она буквально сошла с моих злополучных рисунков.

5 октября. Все, нужно остановиться. Нужно или найти оккультную полицию, или поставить на всем крест. Боюсь, что я давно на грани помешательства.

7 октября. Меня позвали на «Жизель». Когда я выкупил билет, староста подмигнул и сказал: «Место рядом с Танькой. Лови удачу за хвост!»

И как только слухи и сплетни успевают рождаться и распространиться? Я еще даже ничего не подумал, а они все за меня решили! Да, Татьяна мне симпатична. Но, черт возьми, она появилась в тот момент, когда я усиленно размышлял о магическом эксперименте.

И совсем не думать, что Татьяна может оказаться материализацией моих желаний, я не могу. А еще: меня пугают хромающие на левую ногу люди. Как там в легенде: Бог скинул дьявола с небес и рогатый с тех пор хромает. И именно на левую ногу, потому что до этого он был правой рукой бога.

А вдруг это даже не мои мысли, а кто-то подселившийся в душу Тани, и это уже он ставит эксперимент надо мной. Я ведь уже один раз оступился с Ольгой. Я еще не замаран тьмой, но уже вышел из пространства света.

В общем, не пошел я на «Жизель», а отправился в лес. И снова встретился со своей незнакомкой.

И как только я ее увидел, решение проблемы явилось само собой. Я найду ответы на все свои вопросы, но не стану сам больше совершать поступки, за которые мне потом может быть стыдно. Как мне это не приходило в голову раньше?

Я отложил дневник и задумался. Да, именно теперь все в моей голове встало на свои места. Нектарьевич угадал. Его дневник – это важный, последний штрих в моем взрослении, без этих странных записей мой личный Пятый круг не может быть полным, всеобъемлющим.

Прочитанные сейчас строчки – являются самым главным уроком инквизитора. Мне не хватало мыслей похожих на меня людей – пожалуйста, вот они, на блюдечке. Меня предали и кинули, вот мне оборотная сторона: муки предающего, чтобы успокоиться и понять, что я далеко не в проигрыше.

Что наверху, то и внизу.

Все, что мне нужно, я обнаружил здесь, в старом студенческом дневнике.

Он нашел свою оккультную полицию и стал инквизитором. Он это сделал, чтобы спасти таких же, как он сам, любознательных мальчишек, не знающих, насколько опасен путь в одиночестве.

Нектарьевич, как никто другой, имел право говорить о любви и всепрощении. Он все испытал на себе. Он мог бы все вычитать в книгах. Но он даже не пропустил знания через себя, он все раскопал сам, он все знания сделал собой, неотъемлемой частью своей личности.

Именно об этом он мне и говорил, он хотел предупредить, насколько это сложный, и, может быть, слишком тяжелый путь. Даниил Нектарьевич ни раньше, ни теперь никак не может уместиться в общие рамки и представления. Он – живой и ищущий. Это единственное правильное его определение.

Нектарьевич умеет летать. Он не был разгильдяем, как я, скорее всего, он смотрелся в свою эпоху как белая ворона, но сейчас – он лучший инквизитор в мире.

Мы разные. Но только внешне. Внутренне мы как отец и сын. Мы хотим изменить мир к лучшему. И мы пытаемся, пусть, порой, неуклюже, но что-то делать. Мы оба никогда не стоим на месте.

Все ошибки уже кем-то когда-то были совершены. Но мы, все равно, с завидным упорством, наступаем на забытые старые грабли. Это даже не парадокс, а закономерность…

Было девять утра.

И вдруг меня словно обожгло. В девять тридцать Нектарьевич должен уехать на электричке в Екатеринбург. Возможно, в сопровождении дозорного, а, может быть, и без конвоя. Сейчас это не имело значения. Я должен быть там, среди провожающих.

Будить парней я не стал. Зачем? Пока я им объясню, что к чему, учитель уедет. Да, не навсегда, возможно, на несколько лет, но это друзьям не важно у кого учиться. А для меня это стало краеугольным камнем: не чему обучаться, а у кого. Личность в образовании – это все. А знания, если они мне понадобятся, я добуду сам. В этом учителя мне нужны менее всего. Прочитать учебник – много ума не нужно.

Я выбежал на секцию, сунул дневник за пояс, под свитер, умылся и кинулся вниз по лестнице.

И чего это я сидел до последнего? Зачитался. Ага, копался в чужом белье. Я улыбнулся своим мыслям.

Забавно, но я вдруг понял, что я заглянул не в душу инквизитора, а – в свою собственную. Нет, я не думал о живых городах, я не пытался обмануть судьбу, я не читал так много и упорно.

Я даже не совсем понимаю, почему в размышлениях инквизитора страх перед социальным строем вылезает повсюду, чуть ли не из каждой строчки. Не думаю, что в «Застойные времена» людей расстреливали и сажали в «психушки» за одни только мысли. Хотя, что я знаю о том времени?

Я бежал по улице. На меня оборачивались редкие прохожие. Я чувствовал спиной их удивленные взгляды. Впервые в жизни я боялся опоздать. Мне просто необходимо было сказать Нектарьевичу: «Спасибо». И еще попросить прощения за все те гадости, что я успел про него подумать за последнее время. Это было нужно не инквизитору, а мне.

Меня обогнал расхлябанный, почти пустой автобус. Вдруг он остановился и открыл двери. Только для меня одного. В этом месте нет остановки. И рукой я не махал. Я вдруг подумал, что мне, так же, как и Даниилу Нектарьевичу, помогают сами небеса. И боги любят меня ни за что, просто так.

Я прыгнул в салон. Кондукторша посмотрела на меня и не встала. Она не взяла с меня денег за билет. Это было немного странно, но слегка приятно.

Автобус остановился на вокзальной площади, и я буквально вылетел из него.

На первом пути стояла какая-то электричка. Я не смотрел на время. Я не хотел терять лишних секунд и расстраиваться, что времени у меня уже не остается. И еще я понимал, что если этот состав идет на Курган, а не на Екатеринбург, то по мосту до другой электрички мне уже не добежать.

Я ворвался на перрон с перекошенным лицом. В боку кололо от стремительного бега. И дело было вовсе не в расстоянии, а в скорости и в отсутствии тренировок.

Людей было мало. Но мне махнули рукой. Конечно, это был Даниил Нектарьевич. Он знал, что я приду.

Я на бегу вытащил из-за пояса дневник и подбежал к учителю:

– Я все понял. Мне больше это не нужно.

Нектарьевич смотрел на меня и улыбался. Он взял свой дневник:

– А ведь вы вчера не остановились, так ведь?

Я молча кивнул головой.

– И ты уснул, а потом проснулся, будто тебя растолкали, и увидел, что друзья слишком устали. И у тебя была в распоряжении целая ночь.

– В общем, так и было. – Боже, что я говорю? Я собирался сказать совсем не то и не так.

– Я прожил не мало, Вася. – Нектарьевич подмигнул. – Я знаю обо всем, что вертится сейчас у тебя на языке. А еще я обнаружил удивительную закономерность человеческого восприятия. Трезвый мозг иногда не может постичь всей глубины картины именно потому, что мыслит словами. Слегка отуманенное сознание ослабляет вожжи контроля работы нашей головы, и там, где нам не хватает слов, появляются понятые только нам образы. Вот почему похмелье всегда несет в себе головную боль. Мы пытаемся вспомнить образную систему, которой мыслили, но не можем, мозг снова стоит на страже нашего здоровья. Ты вовремя вернул мне записи. Уже завтра в твою душу закрадутся сомнения, правильно ли ты что-то прочитал или понял. И будь у тебя дневник под рукой, ты бы разом решил проблему. Но теперь у тебя остаются только образы, только музыка ушедшей ночи, в которую вплелись мои откровения и твои собственные мысли – узор, который поможет тебе, но который уже никогда не сможет стать субъективной правдой обо мне, опальном инквизиторе.

И дневник в раскрытой ладони инквизитора вспыхнул голубым пламенем.

К Нектарьевичу сразу из трех точек кинулись неприметные до этого люди.

«Дозорные». – со стыдом понял я.

Они не успели. Дневник в одно мгновение превратился в пепел. Бумага так не горит. Таких трюков учителя нам еще не показывали. Возможно, этого никогда не видели и дозорные, остолбеневшие на своих местах, потому что взять инквизитора с поличным им не удалось.

– Электропоезд, следующий до станции Свердловск, отправляется от первого пути. – прохрипело радио.

– Не вини себя, Вася, ты все сделал правильно. – это были последние слова лучшего в мире учителя.

Нектарьевич прыгнул на подножку и двери за ним закрылись, едва не прищемив край одежды.

Поезд вздрогнул, точно живой. От вагона к вагону прошла дрожь. Лязгнули крюки креплений.

В открывшемся окне уходящей электрички появилось лицо инквизитора:

– Не добавляй к огню огня!

Что он этим хотел сказать?

Я стоял и смотрел, как состав уносит инквизитора из моей жизни. Электричка набирала скорость. Дозорные, видевшие, как я передал опальному учителю тетрадь, словно растворились в воздухе.

И вот что странно: окружающие вообще ничего не заметили. Магия Нектарьевича была самим совершенством. Она вызывала восхищение. Не знаю, что ведомо святой инквизиции, но вот так, улыбаясь на глазах тех, кто хочет не просто выслать его из города, но и вычеркнуть из жизни, уничтожить кипу бумаги, и при этом сделать зрелище доступным только мне и находящимся здесь магам, не шепча заклинаний, не размахивая волшебной палочкой, не касаясь амулетов – об этом можно только мечтать. Интересно: это – приглашение найти его после того, как окончу лицей, для продолжения образования?

Я повертел головой: ни одного подозрительного лица. Люди расходились. Полицейские покручивали в руках дубинки и смеялись, видимо, травили анекдоты. Все было как всегда: серо и буднично. И я понял, что никто ко мне не подойдет и не потащит выпытывать правду о Нектарьевиче.

Детей и студентов никогда не считают врагами, пренебрежительное отношение к нам давно стало нормой взрослого мира. Меня даже не презирают, а просто не замечают, потому что я для них – тупой курьер, сумевший доставить запретную почту. А еще меня никогда не возьмут за жабры, потому что мои показания лягут в основу обвинения самим дозорным в нерасторопности и разгильдяйстве. Нектарьевич просчитал и это, когда зажег на ладони голубое пламя.

Я шмыгнул носом и почувствовал, что если сейчас же не покину вокзала, то разревусь, как девчонка.

Я оторопью кинулся в туалет и умылся. Сразу полегчало. Вытереться было нечем. Если здесь и была когда-то туалетная бумага, то ее давным-давно унесли. Я вышел и сел в зале ожидания. Мне нужно было успокоиться, привести в порядок свои чувства и слегка подсушить лицо и руки. Все-таки на улице осень. И ветер швырялся пылью и опавшей листвой, взметая с тротуаров рваные целлофановые мешки и пластиковые пакеты.

Я задрал голову и смотрел на знаменитую внутреннюю шадринскую роспись вокзальной стены. Колхозник сеял рожь, скульптор долбил статую. Ну и так далее.

На этой фреске было изображено все, что прославляло маленький город Курганской области.

Самое забавное в этой картине было даже не обилие противоестественных мускулов для людей труда, а то, что все они нарисованы были вне общей перспективы, и создавалось впечатление, что и все вместе, и каждый из них по раздельности, – падали. Еще секунда – и свалятся масляные гиганты с потолка. Такой вот шедевр, гимн то ли недоучкам-художникам, то ли воспевание истины, что талант – не пропьешь, даже если упадешь.

Я улыбнулся собственным мыслям. Жизнь не остановилась. Она продолжалась. С уходом учителей, так же, как и с окончанием учебы, глобально ничего не кончается. Наоборот, с этого только все и начинается.

В самом деле, пока мы цепляемся за родителей и наставников, доверяя им принимать за нас решения, мы не живем, а лишь готовимся к жизни. Только оставшись один на один с жизненными невзгодами, можно стать настоящим человеком. Это и есть взросление. Давно пора перестать надеяться на кого бы то ни было, и рассчитывать, в первую очередь, только на себя.

Нужно идти. Друзья скоро проснуться. Их будет мучить головная боль и «сушняк». Нужно купить им «опохмелки». Интересно, почему это я так хорошо себя чувствую, будто вчера и не пил вовсе?

Впрочем, друзья – не маленькие. Сами во всем разберутся. Да и водка там еще оставалась. Здоровье поправить – хватит. А дальше – пусть как хотят.

Я вдруг понял, что не хочу возвращаться к пьяному спору о том, кто первичен: яйцо или курица? Я не хочу признаваться в том, что не чувствую в себе никаких талантов, за которые нас и берут в лицей. У меня есть дела и поважнее. Нужно навести порядок в собственной душе.

[1] «Шагает из цеха заводского в поэтический цех». Перефразировано название рецензии Василия Юровских об Александре Виноградове, Шадринском поэте: «Из цеха заводского в цех поэтический»,

Следы наследия

Я шел по улице и мысленно подводил итоги этого безумного сентября. Собственно, я решил, что осень для меня в этом году кончилась вместе с отъездом Нектарьевича. Похоже, я стал воспринимать жизнь символически. 9 октября – это даже еще не середина осени, но в душе уже наступила долгая полярная зима.

И нужно успеть, до первых заморозков, встретиться с Жизелью. Кто знает, не заляжет ли дочь Великого Полоза в зимнюю спячку? Вот что я знаю про змей, тем более, умеющих принимать человеческий облик? И почему меня тянет к Жизели, хотя сам себе я постоянно говорю: «Фу, да это не для меня»?

Настоящие змеи зимой не встречаются. Они устраивают логово, сплетаются в клубки, греются и спят. Да, это известно всем. Но какие им снятся сны? Или они просто впадают в оцепенение и время для них останавливается?

Известно, что если убить белую королевскую змею, да еще и сварить ее и съесть, то откроются многие тайны, начнешь понимать язык зверей и птиц.

Это Марк Захарович рассказывал. Правда он же и посмеивался, смешно вскидывая свои лохматые брови, мол, в жизни не видывал таких змей, кроме бычьего цепня, вышедшего из девятилетней девочки и достигавшего в длину двух метров.

Круг тогда содрогнулся от отвращения. Все представили себе бычьего цепня отваренного с лавровым листом, поданным к сервированному столу.

А Марк Захарович смеялся над нами, рассказывая, как западные маги все время стремились кого-то съесть, чтобы симпатическим путем получить желаемые качества: сердце отважного врага, печень трезвенника, мозги мудреца.

А наша интеллигенция тоже не далеко ушла от тех мракобесов. Небезызвестный Даниил Хармс в молодости вел экзотический образ жизни и ел пауков. Он что, хотел стать великим вампиром, что ли? А кем стал? Черным юмористом.

Уж – змея, которую выделяли славяне. Впрочем, ужом наши предки могли назвать и василиска. Но василисков у нас не любили.

Исходя из всего этого, сам Великий Полоз – оборотень, но ни в коем случае не василиск, а, скорее из семейства ужей. То есть, похож на гадюку, но с желтым пятном на голове. И змея, и не ядовитая. Свой среди чужих, чужой среди своих. Штирлиц, одним словом. Вот почему его дочь любит людей.

Я решил отправиться в сторону Мыльниково, свернуть в лес, сесть где-нибудь на пенек. Жизель непременно почувствует, что ее ждут. Нужно же ей сказать, что Нектарьевича вынудили уехать, и сам он проститься не мог, потому что находится под негласным магическим контролем. Под колпаком, если называть вещи своими именами.

И вдруг на меня снизошло озарение. Я совершено отчетливо понял, что совершаю ошибку. Инквизиторы просто так своими юношескими дневниками не расшвыриваются.

Нектарьевич ясно мне дал понять, что его от проведения еще одного опыта, память бы о котором мучила всю жизнь, удержала не столько встреча с Жизелью, сколько посещение церкви. Не важно, какие он вынес оттуда чувства, но глаза его открылись, и он осознал, что дело даже не в том, нравственны или нет его исследования, а в том, что платой за них будет вечное раскаяние. Нет, не случайным оказалось то посещение храма. Нектарьевича за этот шаг могли вышвырнуть из любого учебного заведения. Он рисковал. Я – нет.

Я живу в том времени, когда можно не озираться и не скрывать своих мыслей. Конечно, как будущий маг, я не особо треплюсь о своей учебе, но могу свободно ходить в любой собор.

Православные священники говорят, что любой человек, занимающийся магией – проклят богом. А, по-моему, так они просто лукавят.

Ведь чем занимается священник во время службы? Он проводит церемониальный ритуал. Смысл поминания за здравие или за упокой вовсе не сводится к тому, что священник перечисляет имена людей. Более того, это перечисление имен не имеет никакой магической силы и для бога ничего не значит. А суть спрятана в ритуале, о котором знают далеко не все прихожане.

Печется два особых пресных хлеба. Они символизируют собой наши миры: живых и усопших. Хлебные крошки каждой из этих просфор – нарекаются именами людей. Между крошками и людьми возникает симпатическая связь. После этого крошки ссыпают в чашу с вином, освященную так, что она превращается в кровь Господню. И вот именно в этот момент возникает прямая связь между Христом, как заступником и тем, кого поминают.

По силе магического воздействия этот обряд уступает лишь причастию конкретного живого человека, участвующего лично в ритуале. Церковь и создана-то для того, чтобы люди этими двумя путями соединялись с богом. Все остальное – наносное.

Спросите священников, но не попов, – и они подтвердят, что все, действительно, так и обстоит.

И первым крупным магом все считают Моисея. Хотя, на самом деле это не так. Он был одним из великих, но далеко не первым.

Мы изучаем его «Ключики», а прихожане – «Пятикнижие». Забавно, но как это один человек мог стать родоначальником двух взаимоисключающих верований?

Христианская религия не просто проникнута, она вся стоит на церемониальной магии. И, отвергая любое магическое восприятие жизни, она противоречит сама себе.

Другое дело, что главный постулат церкви: «Люби бога, как самого себя», а наш: «Прими себя таким, каков ты есть».

Но не является ли наш девиз идущим впереди, а не враждебным? Церковь предполагает, что люди уже любят сами себя.

Мы же видим, что все трагедии и несчастья происходят именно из-за нелюбви к себе. Люди казнят себя, и часто не могут простить себе именно свои поступки. Для этого им нужен внешний арбитр.

Но все забывают, что полюбить бога, как себя можно лишь после того, как примешь, полюбишь сам себя вместе со всеми недостатками.

Слышал я о том, что маги, окруженные толпой прислуживающих им бесов, никогда не могут переступить порог церкви. Ложь.

А как тогда те легенды, когда дьявол искушал святых прямо во время службы? Сидел себе искуситель на левом плече и нашептывал гадости и не боялся ни креста, ни кадила. Забавно получается.

То, что одним позволено, другим запрещено. А с чего бы вдруг?

Но это еще не все. Далеко не все маги пользуются поддержкой темных сил. Святые – это те же маги. Они пользуются не своей силой, но их не проклинают, а почитают, им поклоняются. Одно и то же явление поворачивают той стороной, которая наиболее выгодна. Это, по-вашему, не лицемерие?

Впрочем, не смотря на все это, любая официальная религия обладает более могущественным эгрегором, то есть живым биополем, впитавшем в себя мысли, молитвы своих приверженцев, чем любой наш Орден.

И зализывать раны мы все и всегда ползем к богу. Такова правда о магах нашего времени. Вот это – полная картина мира. Мы вовсе не боремся с религиями, мы – их часть, мы – их блудные дети, которые никак не хотят возвращаться. Когда-нибудь каждый из нас приходит просить у бога прощения, но не за поступки, не за жизнь, полную авантюр, чудес и приключений, а только за гордыню.

С такими мыслями я возвращался обратно, в город. Я старался не выходить на людные места. Мне казалось, что душа моя переполнена до краев чем-то черным, точно мазутом, и я вовсе не хотел выплеснуть все это на случайных прохожих.

Болело где-то в области солнечного сплетения. И мне казалось, что я выпил чашу горя до дна. Богу не нужна та волна грязи, что поднялась из меня, но у меня была надежда, что он может очистить эту темную воду, примерно так же, как очищают ее серебром, ионизируя и получая воду святую.

Меняется ведь не суть вещей, а лишь структура молекул. Злодей может стать святым. И наоборот. Все зависит от того, у кого в критический момент попросит помощи человек, и попросит ли, вообще. Самые великие люди сами преодолевали все трудности. Но я не настолько силен.

Когда-то, непостижимым образом, бог не позволил Нектарьевичу сделать шаг в сторону тьмы, и мир получил лучшего в мире инквизитора: честного, справедливого, умного, а вовсе не сумасшедшего фанатика, какими все время пытаются выставить нас церковники.

Теперь мой черед. Любовь – это мой пропускной билет на свидание с творцом. Конечно, нужно честно признать, что это не чувства к Ларисе, а еще только зарождающаяся симпатия к оборотню-змее. Но, все-таки, это – любовь.

И если кому-то это не нравится, то именно тем, кто считает, что мир черно-белый, а он таким никогда не был, и не будет. Я не нуждаюсь в оправданиях и извинениях. Я выбрал свой путь, и теперь поворачивать уже поздно.

Доказывать миру что-либо – глупо. На самом деле, каждый в этом мире видит лишь себя и свои дела. Достаточно посмотреть, как люди разглядывают фотографии: сначала они ищут себя, порой только себя, любимых. Иногда, но всегда потом, – тех, кому симпатизируют, кого ненавидят.

Люблю я церковь или нет, как институт, созданный человеком для подавления свободной мысли и воли другого человека – это не имеет никакого значения. Кто меня встретит: настоящие неподкупные священники или попы – это тоже – все едино.

Соль происходящего в том, что я поднялся на такую духовную высоту, когда мне и не нужно никуда ходить, когда бог всегда со мной, в моем сердце. Но я иду в ту же самую церковь, в которой стоял когда-то Нектарьевич по двум причинам.

Во-первых, сам этот поход – это ритуал движения моей души к свету.

Во-вторых, пройдя стопами учителя, я обрету часть его души, я стану чуточку ближе к инквизитору. Здесь важен сам процесс.

Вот и кладбище. Чугунные ворота распахнуты. Слева ютятся дома, справа – гаражи, но они повернулись к дороге спиной, создавая иллюзию сплошной стены.

Я прошел через ворота, но мне показалось, что переступил через некую волшебную черту.

Здесь, на кладбище, воздух был другим. Нет, не было смрада разлагающихся тел, отнюдь. Пахло чистотой и лесом. Могилы утопали в деревьях. И от этого соседства веяло покоем.

Я помотал головой. Наваждение не спадало. Я словно пересек невидимую границу, разделявшую мир болотного города, пожирающего своих жителей, и маленькое царство благодати. Даже физически что-то изменилось. Мир дрогнул перед глазами, как картинка в телевизоре при скачке напряжения. Может быть, я просто моргнул?

Я оглянулся. Нигде не было ни души. Я торопливо вернулся и вышел сквозь ворота. И снова мне показалось, что картина мира на секунду пошла крупной рябью. А на меня опять накатила волна усталости и раздражения.

Я снова вошел на территорию кладбища, и опять душа моя словно погрузилась в реку, смывающую грязь и ненависть.

А, может быть, есть они, эти инферноактивные зоны, и моя курсовая – вовсе не бред люмпена, а объективная реальность, просто магическая мысль нашего времени не хочет пока этого признавать? Ведь наука – это закостеневший скелет динозавра, а жизнь – вечное течение и изменение, тот же динозавр, только живой, с желаниями и эмоциями, стремящийся к добыче или отдыху.

Я вдохнул в себя этот удивительный воздух, и вспомнил, что именно эта церковь была действующей всегда. Ее не закрывали и водочный склад из нее не устраивали. Может быть, поэтому здесь все другое?

Я дошел до самой Вознесенской церкви. В нескольких шагах от нее росло огромное дерево, которое я не смог бы обхватить руками. Его корни выглянули из земли узлами так, что на них можно было даже присесть. Меня поразило это соседство.

Я почему-то думал, что церкви стоят на мощах святых и деревья рядом с ними не растут. Боже, как, на самом деле, мы все узки в своем косном видении мира, как мы предсказуемы и типичны в своих поступках, мыслях и высказываниях. Мы повторяем старые истины и даже не подозреваем, что просто пересказываем то, что нам так удачно «втюхало» окружающее нас общество.

Я поднялся по ступеням.

Оказавшись между двумя дверями, я не спешил войти внутрь, а почему-то задрал голову вверх и увидел изображение глаза в треугольнике и белого голубя.

Странно, но я не ожидал такого. Конечно, эти символы канонические, но все же, если посмотреть на мир глазами отъявленного идеалиста, с которым бог говорит на языке символов, то это означало только одно: «Я вижу тебя, Василий Фернаго. Я знаю, чего ты хочешь. Ты непременно взлетишь, как этот дух святой, обернувшийся голубем. Позови чудо, открой ему двери своей души, и оно не замедлит явиться. Как только ты поверишь в себя, так к тебе придет все, о чем ты только мечтал».

Я вошел внутрь и отстоял всю службу. Разные мысли носились в моей голове. Я думал о полетах, о Жизели, о том, может ли дочь Великого Полоза обернуться человеком, о том, зачем я, вообще, пришел в этот мир.

И все это время я физически ощущал, как с моего тела скатывались черные капли, как они нависали на кончиках моих пальцев, срывались, прожигали каменные плиты пола, точно ядовитая кислота.

А мне становилось все легче и легче. Я не молился. Я просто стоял и слушал. И ощущал, как отпускает меня обида на Ларису за ее предательство. Я вдруг понял, что на месте Женьки я вынужден был бы поступить точно также, да и на месте Коли Симакова вел себя похоже. Я никого не оправдывал в этот момент, я просто словно поднялся над собой, над миром и увидел всех вместе.

И вдруг странное открытие само родилось в моей голове.

Люди думают, что они – индивидуумы, что они обладают некими неповторимыми талантами, а на самом деле – все они шестеренки в огромном механизме общечеловеческих отношений. И нигде нет, и не может быть ничего оригинального, ничего такого, что где-либо с кем-либо уже бы не происходило. И сам я – всего лишь маленькая, пусть важная, но часть в этом гигантском движущемся механизме. И каждый из нас – необходим.

Служба кончилась. Я почувствовал, что за время пребывания в церкви мои губы не просто обметало, как во время болезни, а они треснули и болели. Я провел по ним рукой и с удивлением обнаружил на пальцах капельки крови.

Что это? Моя кровавая жертва богу или сопротивлениеему?

Я торопливо вышел.

Небо было ясным и чистым.

Мне стало намного легче. И решения теперь сами приходили в голову и выстраивались в логические цепочки.

С Жизелью встретиться необходимо, но не сейчас. Нужно найти главное, недостающее звено во всей этой истории. И сделать это я должен сам, без прямых подсказок инквизиции.

Если я хоть чего-то стою, я должен понять, почему я не просто иду стопами Даниила Нектарьевича, а полностью повторяю его путь. Зачем меня втянули в разборки Орденов? Почему на меня возлагали такие большие надежды, и смогу ли я их оправдать?

Я уже знал, что в общагу сегодня не вернусь. Там на меня давят сами стены.

И я отправился в лицей.

Все было, как обычно. Весь Пятый круг, видимо, тоже не смог остановиться после проводов инквизитора. Все были мрачными.

Со звонком в аудиторию вошел Николай Петрович.

Когда круг шумно даже не сел, а именно растекся по местам, магистр понимающе улыбнулся:

– Ну что же, настоящий маг – это тот, кто всегда смело смотрит в лицо врагам и друзьям, и знает истинные имена всего сущего. Вчера, после визита к Даниилу Нектарьевичу, никто из вас не смог отправиться спать. Не так ли?

Круг притих. Повисла звонкая, пугающая тишина.

– Некоторые, прости господи, куртуазные юноши превращались в птиц, другие – прятались от патруля в месте совсем для этого не предназначенного. Кое-кто разбил витрину в киоске. Я даже слышал о девушке, которая кричала на улицах, что она паршивая ведьма.

Все пригнулись еще ниже. Нет, никто не ожидал, что магистру боевого эзотерического искусства известно не меньше, чем самому инквизитору.

– Ладно, не напрягайтесь вы так. Обо всем этом мне рассказал Даниил Нектарьевич. Подробно, чтобы я мог прикрыть каждого из вас.

В воздухе возник немой вопрос.

– Да, наш Нектарьевич владеет даром предвидения. Мы разговаривали о событиях прошедшей ночи около месяца тому назад. Об этом не принято говорить, пока учитель был с нами, но теперь, когда ему пришлось уехать, я не вижу смысла хранить эту тайну. Лучше вы узнаете об этом сейчас и от меня. Почти о каждой вашей проделке мы знали заранее. И это было очень удобно. Теперь вам всем придется быть более бдительными. Никто в лицее не сможет предугадать, что «день грядущий вам готовит». И теперь, если вы попадетесь на правонарушениях, дальнейшая ваша судьба будет зависеть только от фортуны. Соберитесь! Я хотел бы вас увидеть на выпускном вечере в полном составе. Но хочу вам сказать, ребята, что о заговоре и готовящемся убийстве самого Даниила Нектарьевича, наш инквизитор не знал. Предвиденье – штука личностная, ненадежная, поддающаяся различным толкованиям, уводящим от истины, плохо систематизирующееся и потому оно в наших научных кругах слабо котируется.

Все были подавлены.

– Ну что же. Перед тем, как мы приступим к изучению новой темы, я хотел бы слегка коснуться мифологии. Существует легенда, что Чингисхан до того, как покорил Азию, проходил обучение в Нави. Так называемые учителя пустили его в свои священные пещеры. Великий покоритель мира не просто касался Трона Судьбы, он даже сидел на нем и ему был вручен камень из этого трона. Это особый, высший вид магии, законы которой мы затронем лишь в Первом круге и уже в академии. Но суть его заключается в симпатической связи, возникающей между троном и посланником. Камень растворяется в человеке и наделяет его неуязвимостью, ясностью ума и силой воли. Но на самом деле это не просто камень или стихия и даже не джин, заключенный и в камень, и в тело человека, это – особая сущность, живущая паразитическим путем и преследующая свои собственные цели, не всегда совпадающие с замыслами творца или демонов. По сути, миром может править не тот человек, в котором растворился один камень из трона, а в котором собраны все его камни. Об этом учителя не знали. Кроме того, они верили, что можно создать царство мира без лжи и насилия. Но Трон живой, и он сам выбирал людей, которым отдавал свои рубины. И учителей он использовал как орудие своей воли.

В каждую эпоху из трона уходило по три камня. Эти рубины жили в правителях как демоны, не вмешиваясь в физиологическую человеческую жизнь, но направляя лидера в нужное трону русло. Только эти носители камней вовсе не должны были убивать друг друга. Трону не нужен был единый мировой правитель, потому что этот человек обрел бы такое бессмертие, как и сам трон. А что обычно бывает в таких ситуациях?

– Владыка мира не потерпел бы существование живого трона и увидел бы в нем не столько слугу, сколько конкурента. И трон бы разбили. Но его осколки ведь вечны и они, как разбитое зеркало из сказки про Кая и Герду, стали бы вредить правителю. – сказал, поднимаясь, Симаков. – Принцип сильного.

– В общем, верно, Коля. – Николай Петрович прошелся вдоль кафедры. – Только умный властелин не просто бы разбил трон, а растворил бы в себе все его осколки, более того, он попытался бы в себе соединить трон и выковырянные из него рубины для того, чтобы сделать из трона вечную золотую рыбку внутри самого себя. Он бы заключил трон в свое тело так же, как бутыль – джина, а так как оба были бы вечны, то в результате мы бы получили не властелина земли, а узурпатора, стремящегося захватить вселенную.

– А этого не произошло. – сказал Женька.

– Верно. Потому что мифы – это в первую очередь – предупреждение. Это я к тому, что нападение иных сущностей отличается тем, что к вам подселяется некое живое существо. Оно живет у вас внутри, оно питается вашими соками, оно не заинтересовано ни в вашей смерти, ни в вашем превалирующем положении. Вы для этих демонов – просто источник питания и проводник их желаний. Это касается не только неприкаянных душ, демонов, но и вполне телесных тварей. По этому же принципу в человеческом организме могут жить и другие паразиты.

– И поэтому в целях профилактики нужно всегда пить волшебный тыквенный сок! – засмеялся Женька.

– Почти угадал. – кивнул головой магистр. – Но если тыквенные семечки с медом выгоняют всяческих глистов, то кровь Господня, а для скептиков – кагор, но обязательно в церкви и из рук священника, способен выдавить из человека другие души. В том числе и волшебные камни. Запомните: обряд изгнания бесов, основанный лишь на ритуале и заклинаниях не достигает цели, именно потому, что многие маги не придают значения многим физиологическим бытовым рецептам. Многие из вас думают, что бесы вылетают прямо из грудной клетки, но это противоречит анатомии человека. Больных на самом деле рвет и падучая – это рвотный рефлекс, когда человек хочет исторгнуть инородное существо, но не может. Суть в том, что кровь Господня не убивает никого, она просто очищает и отделяет одно от другого.

Тут уж я не выдержал и поднялся с места:

– Это что же получается, Николай Петрович, все алкоголики скрытые одержимые? Они же видят зеленых чертей – материализацию своих мыслей о живущих в них сущностях? И, спонтанно, они приходят к правильному решению: пить, пока водка у них изо всех щелей не полезет. Тут уж никакой бес не выдержит этого зловония.

– Спирт и алкоголь убивают только нервные клетки. А демонам это не страшно. Более того, пьяному разуму легче отдавать приказы. Мы говорим только об освященном кагоре. Не путайте божий дар с болезнью. Итак, запишите тему: «Виды одержимости, переходящие в маниакальность, и способы первой магической помощи. Классификация обрядов экзорцизма. Трансформации обряда изгнания от Каменного века до наших дней».

Все склонились над тетрадями.

Мне стало скучно. С одной стороны, я понимал, что, живя в магическом сообществе, среди людей, эта лекция, как и многие другие, чисто теоретически, однажды может спасти жизнь мне или какому-нибудь несчастному. Но именно сейчас мне это не нужно. Я живу сию секунду, и жизнь моя бездарно протекает в учебных классах. А самое грустное во всем этом, что, столкнувшись с реальной жизнью, скорее всего, можно будет засунуть все эти конспекты куда подальше.

– Я так вижу, Василию Фернаго не нужно знать историю эволюции обряда. – магистр потирал указательным пальцем подбородок. – Он, конечно, герой, спас жизнь человека и все такое, но позвольте спросить, что вы будете делать, когда на вас нападет одержимый?

Я встал под сочувственными взглядами друзей.

– Николай Петрович, но ведь вы же еще не раскрыли темы, откуда мне знать материал заранее?

– Ох, и скользкий ты уж, Василий. Кстати, чуть не забыл, Даниил Нектарьевич просил рассказать тебе, Фернаго, одну притчу. Я думаю, это полезно будет послушать всему кругу.

Студенты заметно воодушевились, зашуршали конспектами.

– Однажды господь послал на землю ангела, дабы убить одну блудницу. Ее грехи были настолько велики, что только смерть от руки бестелесного существа могла гарантировать ей хотя бы восьмой круг ада. Но женщина оказалась беременной и родила двойню в тот момент, когда ангел спустился за ее душой. Пожалел ангел детей и не смог выполнить приказа. Он вернулся к богу и спросил: «Кто же прокормит двух младенцев, ведь они останутся сиротами»? Господь разгневался и разломил камень. Внутри него оказались два белых червя. «А кто прокормил этих личинок»? – спросил бог, лишил ангела крыльев и сослал его на три года на землю.

Круг притих.

– И? – спросил я.

– У тебя голова на что? Думай, Фернаго, размышляй, может быть, успеешь заскочить в последний вагон современности. Ладно, лирические отступления закончены. Записывайте.

Одержимость – это наличие одного или нескольких инородных духов живущих непосредственно в теле человека, влияющих на принятие решений, на жизненную активность и психическое здоровье этого человека. В отличие от лявр, населяющих тонкое эфирное тело ауры, духи или бесы, которыми одержим человек, поселяются во внутренних органах и питаются не только так называемой переработанной «праной», «духом святым», пропущенной сквозь душу, но и пищей телесной. Чаще всего они живут внутри кишечника и являют собой переходную стадию между паразитами живыми и миром теней. Стоит отметить так же тот факт, что только изгнанные бесы уже не могут долго обходиться без телесной пищи, они не могут вернуться в мир духов и стремятся назад, в тело человека. Если это у них не получается, эти бесы погибают, как любое живое существо.

Бесы, подселяющиеся к человеку, разделяются на пять больших видов. В каждом виде вычленяется около десятка подвидов. На этом мы остановимся поподробнее.

А я сидел и думал о посланиях Нектарьевича. Об этой притче, про червей в камне, о загадочной фразе: «Не добавляй к огню огня». Нет, ну если учесть, что Жизель – ящерица, рожденная от змеи, то два червя в камне – могут быть я и она. Но я-то к червякам никак не отношусь.

С другой стороны: ведь они жили в камне, где нет ни воды, ни еды, ни света. Может быть, если очень захотеть, то можно перетянуть Жизель в мир людей? Или тут другое послание? Например, о сосланном ангеле?

Предположим, ангелов ссылают на исправительные работы на землю. А некоторые, которым «прислуживаться тошно», сбегают на землю сами. Так объясняется рождение гениев.

Лермонтов, к примеру, – типичный бунтующий ангел, сбежавший от бога. А бабушка у него была или хранительницей, или… хм, вещицей.

Получается, что великие поэты – все сплошь беглецы. И умирают они рано именно потому, что понимают свою неправоту и смерть – это для них явка с повинной.

А что, чем не теория?

Возьмем Пушкина: вольнодумец и франт, но богатенький. А ведь в нужное время на Сенатской площади он так и не оказался. И когда его застрелили? Тогда, когда он стал махровым монархистом. То есть, когда понял, что был не прав в споре с богом.

Получается, что у ангелов-добровольцев, идущих в народ, судьба всегда легкая, а жизнь – в роскоши.

Значит, ангелы сосланные: мучаются и страдают. То есть это Достоевский. Вот он идеально вписывается в эту концепцию. И падучей он болел. То бишь за ним периодически прилетали ангелы и света, и тьмы, – а он их всех – да поганой метлой из души. Чисто гипотетически это могло быть.

А вот Гитлер тогда – это не просто сосланный черный ангел, он демон, сбежавший из места заключения, сколотивший преступный синдикат.

Круто. Но что хотел этим сказать мне Нектарьевич, и это ли?

Здесь должна быть скрыта информация, которая касается лишь нас двоих.

Допустим, Нектарьевич отказался кого-то убить, и был сослан на землю. Чушь, конечно, но, кстати, это на нашего инквизитора даже похоже. Все его исследования, на самом деле, не столько скользят на грани порядочности, сколько выдают в нем неисправимого романтика. Вот кому в наше время придет в голову мучиться из-за того, что жгло в юности Нектарьевича? Да мои сверстники даже не поймут, в чем тут соль.

Если Нектарьевич – сосланный ангел, то понятна его любовь к Жизели. В этом тоже скрыт бунт. Но это еще означает, что срок у инквизитора должен кончиться. Может быть, именно поэтому Даниил Нектарьевич, знающий обо всем наперед, даже не предполагал, что его хотят убить?

Если это – правда, то Нектарьевича скоро заберут на небо другим путем, и тогда я его больше никогда не увижу.

Другой вариант – сосланный ангел – это я сам.

Кажется, первый вариант был более правдоподобным.

Я отчаянно почесал щеку и поднял руку.

– Что, Василий, пора освежиться? – магистр ехидно прищурился. – Но я ведь еще не крикнул: «Дичь»!

Круг грохнул от смеха. Я почувствовал, как щеки мои залил румянец:

– Нет, Николай Петрович, у меня вопрос.

– Ты меня сразишь наповал, если он окажется по теме. Валяй, спрашивай.

Я встал:

– Не добавляй огня к огню.

– Вася, ты это серьезно? – Петрович засмеялся тихо, но заливисто. – Первый раз слышу такое интеллектуальное раскаяние. Нет, ну ты меня поразил. Сам догадался, или подсказали?

Я непонимающе помотал головой:

– Я это, я хотел спросить, что значит эта фраза?

Николай Петрович перестал смеяться:

– А я уж, грешным делом, подумал, что ты раскаиваешься. Валерий Безродный, помоги своему товарищу.

Валера поднялся, виновато пожал плечами:

– Я не знаю, Николай Петрович.

Магистр несколько секунд пристально глядел в лицо нашего отличника и вдруг улыбнулся:

– Что, круговая порука? Пятый круг, а уже сбиваетесь в стаю? Что ж, это не плохо. Но от тебя, Валера, я этого не ожидал. Ладно, объясню сам, язык не отвалится.

Я с трепетом ждал. Вот сейчас мне дадут нечто такое, что прояснит все окончательно в моей голове.

– Скажи мне, Василий, только честно, ты хоть раз в жизни труды философов открывал?

Я затравленно оглянулся на круг, все склонились над конспектами. Что ж, значит мы все здесь одинаковые:

– Нет, Николай Петрович, но ведь философию мы затрагиваем только в Первом круге.

– Верно, Вася, верно. Но живем мы сейчас. Впрочем, ладно, в ваши годы меня это тоже не интересовало. В общем, Фернаго, это – цитата из Платона. Философ ратовал за то, чтобы юноши не пили вина до совершеннолетия, то бишь, до двадцати двух лет. Это была магическая цифра, а вот восемнадцать или четырнадцать – это вовсе не момент становления личности. Платон писал, что юность подобна огню, и добавлять к нему пламя вина не нужно, ибо это приведет к взрыву, а вот тлеющим углям старости, огонь очень даже не повредит. Кстати, от Платона же в Европе узнали и о свойствах металла. Золото – греет, а потому оно нужно людям старым, серебро – остужает, и потому необходимо молодым и горячим.

Я покраснел еще сильнее.

– Садись, Вася. Я даже знаю, кто тебе мог это сказать, и по поводу вчерашней ночи, не так ли?

Я мотнул головой и сел.

– Все слышали? – магистр прошелся вдоль кафедры. – Вас всех это сегодня касается. Уж если вы превратились в спички, то сидите смирно в коробке, и пожары не устраивайте. Судьба Даниила Нектарьевича может резко измениться, если в лицее вдруг начнутся беспорядки. Ладно, вернемся к теме лекции.

Я сидел, точно на меня вылили ушат воды. Андрей толкнул меня в бок:

– Ну, старик, ты даешь. Это ты хорошо нарезался: «Не знаю, чего это такое»? Скажи честно: ты специально затеял все это, чтобы показать, что тоже не лыком шит?

– Да ну тебя. – я отмахнулся от друга.

Значит, Нектарьевич просто посоветовал не пить в ближайшие дни. Я, собственно говоря, и не любитель. Значит, будет искус, от которого следует отказаться. И это – все. Остаются только черви в камне.

А ведь здесь масса скрытых аллегорий и до правды не так-то легко докопаться.

К примеру: Апостол Петр, что значит «камень» вырастил в своей душе червей сомнения и предательства. А это означает, что такие вот паразиты снуют и в моих собственных мозгах. А что, разве не правда?

Даже Женька летает, потому что не сомневается. А я все землю топчу.

И если Петр отказался от Христа, то и сам я не точно ли также отказался от битвы за Лариску? Что бы я всем ни говорил, а в душе остался несмываемый налет моего собственного предательства.

Николай Петрович резкими взмахами руки чертил на доске разветвляющуюся схему демонологии. Я рисовал в тетради голову Жизель и думал, что жизни людей сплетаются на время в единый клубок непременно ради чего-то, и каждый потом выносит из этого временного союза что-то ценное для себя.

Даже враги нам даются равные по интеллекту. Даже у тех, кто охотится за твоей головой, всегда есть чему поучиться.

На самом деле это процесс вечный – учеба. Углубление в область любых знаний никогда не доводит до абсолюта. Мы ныряем в реку, а дна достать не можем. И только спустя десятилетия начинаем понимать, что жизнь заключалась не в добытых знаниях, дипломах и наградах, а именно в этих самых ныряниях, когда перед тобой был мутный подводный мир, и не было ни учителей, ни баллона с воздухом за спиной.

А под старость приходит озарение, что те, кто сумел достигнуть дна, на самом деле так ничего и не узнали, потому что подводное течение все время меняет облик истины, снося мертвые водоросли, лаская новые, нанося в одном месте слой ила, смывая его – в другом.

Если уж быть предельно честным, то вот сидит сегодня наш круг в аудитории и скрипит авторучками. Все двадцать два человека слушают Николая Петровича, который читает одну лекцию для всех, но буквально каждый вынесет отсюда знание не абсолютное, а личностное, пропущенное сквозь собственные мысли и ощущения. Слова останутся одинаковыми, а зрительные образы, которые при этом будут потом возникать у каждого из нас пред глазами – окажутся совершенно непохожими.

Еще долгое время я буду во всем видеть завещания Даниила Нектарьевича, его наставления, летящие ко мне сквозь пространство.

Удивительное дело, но между настоящим учителем и учеником возникает не просто духовная, а я бы даже сказал родственная связь, именно такая, какая появляется между родителем и ребенком. Это, конечно, в идеале.

Чаще всего учеба – это противостояние замотанного учителя, который думает, где бы еще подзаработать, потому что денег вечно катастрофически не хватает, и учеником, считающим, что он и так все знает о жизни.

В общем, если смотреть в суть вещей, мне, как всегда, просто безумно повезло.

Зазвенел звонок. Парни рванули в курилку. Я остался. Я понял, что навести порядок в душе, мне придется самому и сейчас. И не помогут ни священники, ни учителя, никто. Это только мое, сугубо личное дело. И для этого нужно просто одиночество.

Я схватил сумку и выскользнул в коридор. У доски с расписанием галдели наблюдатели.

Я не пошел к парадной лестнице, где можно было столкнуться с преподавателями, а нырнул к курилке, вышел через внутренний двор, выскочил на улицу сквозь незапертую калитку и пошел прочь.

Лекции, при желании, я смогу прочитать потом, или даже переписать, если потребуется. И ничего сейчас я не потеряю. А вот побыть одному, чтобы поставить точку в своих злоключениях, – это нужно сделать прямо сейчас.

И подсказка есть. В церкви я был, байку от Николая Петровича выслушал. Сейчас мне одна дорога – к Жизели.

Погода разгулялась. Было тепло. Я даже снял куртку и повесил ее через сумку. Неудобно, зато не жарко.

Меня провожало осеннее солнце.

Странное дело, но мы почему-то никогда не смотрим наверх. Наши взгляды прикованы к земле, словно мы все что-то потеряли и никак не можем найти.

Я жмурился и смотрел на небо. Легкие пушистые облака, словно хмурая осень вдруг уступила на время место весне, беззаботно плыли вдаль.

Пятиэтажки в солнечном свете казались какими-то приземистыми, маленькими муравейниками, серыми и обветшавшими. Окна и балконы вовсе не казались глазами, нет, они походили более на заплатки на теле домов. Шторы и тюли напоминали бинты на ранах.

Да, похоже, от того, в каком настроении смотришь на города или на произведения искусств, ту палитру чувств и испытываешь.

Посмотрел на «Черный квадрат» Малевича «с бодуна» и понял, что там изображен атомный взрыв, а увидел ту же картину после последнего экзамена, в преддверии летних каникул, – и обнаружил под квадратом сундук, набитый пиратским золотом.

Я шел и улыбался. Нет, не ожидал я, что мысли из дневника Нектарьевича вдруг станут и моими тоже.

Живые города – это надо же! Нет, ну проскакивали у меня такие догадки, но чтобы строить из этого гипотезу и даже сводить доказательства в единую логическую систему – это для меня перебор.

Мир улыбался мне. И всюду, во всем, были разлиты наставления Даниила Нектарьевича. Зря я так сильно переживал, люди, которые нам дороги, никогда не покидают нас. Тем более, если они просто вынуждены на какое-то время уехать по делам.

Спасение спасателя

Я срезал переулками, пока не очутился на улице Спартака. Это тихая маленькая улочка, состоящая из частных домов. Правда, здесь находится типография, самая крупная школа в городе, но всю улицу можно пройти минут за десять. Когда-то здесь было кладбище. Сейчас тут стоит музыкальная школа, и во все стороны раскинулись кварталы города.

Собственно, эта улица в моей горемычной курсовой работе выступала как граница, как инфернальный разлом, самый центр которого приходился на пустырь за музыкальной школой, который вроде бы и как двор, и одновременно полностью заброшен.

И вот теперь я снова шел по границе, отделяющей выходы подземного мира от яви. Но ничего необычного здесь не было. И все канализационные люки были на месте.

Никто не стремился выползти из-под земли. На самом деле привидений и духов, захороненных когда-то людей, здесь я ни разу не видел.

Но ведь буквально несколько часов назад я чувствовал, как менялся сам воздух, как дрожал мир в воротах, ведущих на кладбище возле Вознесенской церкви!

С другой стороны, возле Преображенского собора, к примеру, я не почувствовал ничего, кроме желания убраться подальше от этого места.

Может быть, все дело именно в настрое. Когда открывается так называемый третий глаз, когда чувства перекрывают разум, мы начинаем ощущать и разломы и аномалии, но это почему-то с нами вечно происходит только тогда, когда мы несчастны и ищем себе оправдание или занятие.

Стоит человеку стать счастливым: найти любовь, взлететь по карьерной лестнице и – сразу же все откровения и чувства летят в мусорную корзину.

Человек не просто забывает все необъяснимые вещи, он начинает хохотать над ними, чтобы его, не дай бог, не сочли сумасшедшим.

На перекрестке Спартака и Свердлова я свернул во дворы. Я хотел кратчайшим путем выйти за пределы города. Там, в лесу, если не встречу Жизель, то хотя бы просто побуду в одиночестве. Посижу на пеньке, послушаю, как падают листья.

Я смотрел и по сторонам, и, время от времени, задирал голову. Мне казалось, что ноги мои едва касаются земли, а сам я словно воспарил над землею и делаю вид, что иду.

Это было приятное, незабываемое ощущение. Наверное, так и учатся летать настоящие маги. Сначала вырабатывают в себе ощущение легкости и парения, а потом, и сами того не замечая, однажды просто начинают ходить по воздуху. А когда до них вдруг доходит, что происходящее с ними – чудо, вот тогда они и взлетают по-настоящему, представляя себе по началу, что они плывут в водной пучине.

И вдруг мой взгляд привлекло что-то красное.

Сначала я не поверил своим глазам. Кто-то в своей комнате, на четвертом этаже, под самым потолком повесил нацистский флаг. Наверное, бунтующий подросток, пытающийся плюнуть в сторону общественного мнения.

Кто еще совершит такой демонстративный и бесполезный поступок? Фашист по убеждению флаг в комнате, может быть, и повесит, но пониже, чтобы его случайно не увидели с улицы, поближе к собственным глазам, и не напротив окна.

Хотя, в этом демарше была своя логика. Вот я сейчас расскажу кому, что увидел, и мне не поверят. Скажут, что в окне четвертого этажа флаг можно различить только, если он висит вместо штор.

И, к тому же, возникнет резонный вопрос: чего это нормальный человек осенью не под ноги смотрит, а в небо?

Все правильно: это только участковый может вычислить квартиру и подняться с разъяснительной беседой, а остальные просто стыдливо прикроют глаза. На это и рассчитано.

Это вовсе не демонстрация убеждений, это – смех над обществом, состоящим из благоразумных граждан.

Но не стоит забывать и то, что только тот, кто сам поднимается над толпой, может позволить себе подобную шутку.

Или…

Я вдруг вспомнил Парад Победы, который Нектарьевич показывал мне на своем ноутбуке. Теперь-то все знают, что наш инквизитор обладал способностью предвидеть события. Может быть, это было двойное послание, и вторая его часть необходима мне сейчас?

Что известно про фашистские знамена? У них было особое очарование, идущее от наклоненной свастики. Знамя было насквозь оккультным. В защитном белом круге, как паук, сидел искаженный солярисный знак, а вокруг бушевало красное море ненависти. Это была еще и насмешка над советской символикой. Конечно, в круге должна была быть пентаграмма, но для Германии это было слишком пошло и примитивно, к тому же эту идею уже украли большевики.

Мне хотят что-то сказать. Но что именно? И кто?

Нектарьевич, Жизель, сосланный ангел, если он не инквизитор, или бог? Или это просто игра воспаленного разума.

Сначала мы начинаем во всем видеть тайные знаки, потом предполагаем, что открыли «кузинатру», и за это на нас объявлена всемирная охота. И кончиться эти игры могут в сумасшедшем доме.

Вот там-то мне быстро объяснят, что и лицей, и наблюдатели, и преподаватели – весь мир – это всего лишь плод моей фантазии. И ничего этого нет, и никогда не было. А потом выяснится, что нет и Шадринска; и что Курганская область, на самом деле, выдумана москвичами для сериала «Женщина без прошлого». Ведь курган – это не просто холм, а могила славян. И город с таким именем – это, по сути своей Некрополь. Никогда не стать ему процветающим. И область всегда будет депрессивной, тянущей всех жителей вниз.

А еще позднее вскроется страшная тайна, что наш мир просто снится кому-то и все мы в этом сне, но стоит кому-то проснуться – и все – конец света. А этот кто-то уже просыпается, он уже ворочается, о чем прямо свидетельствуют экологические катастрофы, экономические кризисы и прочие беды, захлестнувшие планету.

Я улыбнулся собственным мыслям. Ну, висит у кого-то фашистский флаг, ну так что из этого? Я уж себе целую теорию выдумал, что это тот самый цветочный горшок на окошке у революционеров конспираторов, предупреждающий меня, что явка к Жизели провалена, а в лесу меня ждут дозорные, переметнувшиеся в Черную ложу.

Не знаю, как все эти годы жил Даниил Нектарьевич, но серьезность – это страшный бич сознания. Меня, от затяжных депрессий, только и спасала способность посмеяться и над миром; и над своими страхами; и над самим собой, увязшем в патоке мыслей, как муха в варенье.

Вот что теперь: испугаться, и в лес не ходить?

Я свернул за одинокие «мобилевские» дома, и пошел лесной тропой. Под ногами хрустели сучья и шишки, но это, все равно, был город. Дальше снова появятся приземистые избушки частного сектора, а провожать меня будет двухэтажный особняк с балконом шире и длиннее лоджии. И ветер будет покачивать на балконе кресло-качалку. Наверное, оттуда открывается прекрасный вид.

Наша жизнь – это бесконечная дорога. Иногда – по кругу, но чаще всего – по спирали. Дорога и в переносном, и в прямом значении. Сколько километров я намотал на свои ноги? И не я один. Нектарьевич тоже был тем еще хиппи-бродягой. Возможно, что страсть к путешествиям – это просто форма жизни.

Я помахал одинокому двухэтажному особняку рукой. Кресло-качалка, действительно, оказалась пустой. И железный флюгер над крышей застыл, указывая путь обратно в общагу.

И вдруг меня пронзило насквозь. Боль ударила в спину, в район солнечного сплетения. Сразу перехватило дыхание так, что выступившие слезы вмиг затуманили взор.

Я нелепо взмахнул руками и почувствовал, что мир вокруг меня темнеет.

Я понял, что проваливаюсь в пустоту, сквозь разлом в земле, через мрак прямо в пылающее, пышущее жаром, невидимое пока, пламя.

Ощущение, что я не просто падаю на кусты, а лечу куда-то вниз, было настолько реальным, что я не мог понять, что происходит на самом деле. Время тоже изменилось, и трудно было сказать: секунду или минуты длился этот кошмар.

А потом я почувствовал, как завалился на бок, ломая кусты и сучья, как ветки хлестнули меня по лицу и рукам. Я слышал, как трещала рвущаяся одежда, как глухо приземлилась моя, откинутая при падении, сумка.

Я сделал отчаянную попытку встать, но не смог. Болело так, точно в спину не просто воткнули кол, но еще и пару раз повернули его. Перед глазами плыло черное марево. Во рту был соленый привкус крови, похоже, что я прокусил губу.

Я не предполагал, что магические нападения могут быть столь эффективны. Николай Петрович говорил, что нападения совершаются чаще всего в том месте, где живешь, и ночью, потому что во сне легче совершить ментальную вылазку.

Время черных магов начинается вовсе не в полночь, как наивно полагают в народе. Нападения совершаются в то время, когда все спят. Это от трех до пяти утра.

Если бьют, как сейчас, не по жилищу, а по душе, зная, что я бодрствую, и буду сопротивляться, значит, я кому-то сильно перешел дорогу. Это показательное нападение. Если меня и хотят убить, то не сразу. Наверное, это один из увернувшихся от ареста колдунов Ордена Синей Розы.

Вот только на что я сдался им всем? Убийство Нектарьевича хотя бы имеет смысл, а гибель какого-то наблюдателя – что она может изменить?

Сознания я не терял, и поэтому возвращение зрения было болезненным, точно меня вдруг выдернули из темной комнаты на яркий солнечный свет.

Когда я попытался подняться на ноги, боль снова свила мое тело жгутом. Мне казалось, что хребет вдруг стал жить по собственному разумению. Этого не могло быть, но я чувствовал, как позвонки во мне шевелятся, точно кольца змеи, как они извиваются внутри, как они причудливо изгибаются, точно, на самом деле превратились в анаконду.

Шею заклинило в одном положении. Работали только мышцы рук и ног.

После третьей попытки подняться, я понял, что это бессмысленно. Я только испытал боль и ужас, весь покрылся испариной так, что капля пота попала в глаз, и защипало.

Вот тут мне и припомнился сегодняшний вопрос нашего магистра боевого эзотерического искусства: «Что ты будешь делать, когда на тебя нападет одержимый?»

Похоже, пришло время ответов.

Палочка осталась в сумке. Там же кинжал и мел. Сейчас не дотянуться, не встать.

Конечно, мы все знаем, что настоящая магия живет внутри нас, и никакими волшебными палочками нельзя ничего предпринять, если в душе нет ни любви, ни веры. Но только невыносимо трудно делать что-то одним усилием воли. Впрочем, выбора не осталось.

Я смог перекатиться на спину и даже закричал от боли, но половина дела нападавшим уже была сделана. Мне уже не встать самому. Я это очень даже хорошо понимал. И баорга мне не вызвать. Вот как можно мной управлять: я призвал тварь в гневе, а боль и страх сделали меня сейчас беспомощным и никчемным. Без защиты инквизиции, без помощи Жизели, даже просто без амулетов я – такой же, как все: просто возомнивший о себе мальчишка.

Я с трудом поднял руки вверх, ладонями к небу. Это простое движение оказалось подвигом. В спине между лопаток словно пробили дыру и теперь из легких с сипением выкачивали воздух и, возможно, даже саму душу.

Я представил, как изо лба в треугольник, образованный из соприкоснувшихся пальцев обоих ладоней, полетел кельтский крест. Символ пылал, точно круг в цирке, но не чадил.

Это был мой последний шанс. Я звал на помощь оккультную полицию.

И тут надо мной словно просвистел меч. Мне показалось, будто кто-то перерубил канат, тянущийся из груди, на который меня подвесили к небу, точно тушу на крюк в бойне.

И сразу стало легче дышать. Ощущение, что позвоночник движется, пытаясь выползти из тела, пропало. Я смог сесть.

В двух шагах от меня сидел волчара. Или это был крупный пес? Не знаю, в этот момент мне было все равно.

Волк смотрел мне прямо в глаза, но я не мог понять, кем он был: нападавшим или защитником. Но то, что он оказался здесь и в это время, не было простым совпадением.

Возможно, это был Симаков. Или кто-то другой из его родни. Не исключено, что это фантом, проекция, которая рассеется при первом же прикосновении. Важно было только, что волк следил за мной, но не рычал, не поднимал шерсть на загривке и не скалился.

Я с трудом смог подняться на ноги. Волк не двигался. Может быть – это наблюдатель из оккультной полиции? Я ведь воззвал к ним в минуту смертельной опасности. Но как они выглядят и как работают – это мне не известно.

Однако поворачиваться спиной к волку я не решился. И не рискнул протянуть руку за сумкой, она оказалась недалеко от зверя. Жизнь дороже какой-то там волшебной палочки, пусть даже освященной Жизелью.

Я попятился. Волк, не сводя с меня взгляда, поднялся, подошел к сумке и подцепил ее ремень зубами.

На самом деле это жуткое зрелище: следящий за тобой исподлобья зверь.

Только теперь я вдруг осознал, насколько все серьезно.

Сначала я увидел фашистский флаг. Может быть, на самом деле, его там уже и нет. Важно ведь, что меня предупредили. Но я не воспользовался советом небес. Похоже, я возгордился. А если бы оккультной полиции уже больше не существовало, что тогда? Я бы умер здесь от удушья? И ни один криминалист не в состоянии был бы распознать от чьей руки. В моей крови нашли бы изрядную долю алкоголя. Меня бы разрезали, чтобы выяснить, не наступила ли смерть в результате этого вскрытия. И это было бы моей настоящей гибелью.

Распоротое тело не может удержать в себе магическую память о преступлении. В зрачках запечатлеется только то, что я видел. Дозорным пришлось бы развести руками.

Меня начала бить крупная дрожь. Не то, чтобы я боялся волка, несущего за мной мою сумку, сколько меня вдруг поглотила изрядно запоздавшая паника. Мне было холодно. Меня колотило, будто я только что вывалился из холодильника. Даже зубы мои непроизвольно стучали. Не знал я, что такое, вообще, возможно.

Мы со зверем медленно приближались к дороге. Я пятился задом, волк все также смотрел исподлобья. Мы оба были и расслаблены, и одновременно не доверяли друг другу, ожидая удара исподтишка. Именно: оба, а не только я один.

Меня хлестнула по затылку ветка, и одновременно я услышал шум машины. Я плавно повернулся, удерживая зверя в сфере видимости. Меня уже могут заметить с проезжей части. Я нервно облизал пересохшие губы.

Волк понял мое волнение. Он сделал шаг вперед, положил сумку и теперь уже сам попятился в кусты. Через минуту зверь пропал в зарослях.

Я сел прямо на дорогу, обхватил голову руками.

Конечно, никуда я потом не пошел. Довольно мне предупреждений. Во второй раз оккультная полиция может и не подоспеть, да и волки тоже не так уж часто бывают добрыми.

Интересно, кто вот так нагло может напасть на человека, не имея при себе пряди волос или срезанных ногтей?

Стоп! Меня бросило в холодный пот. Кажется, я догадался, кто это может быть. И моих личных вещей у этого человека может быть сколько угодно.

Ну, конечно же, Орден Синей Розы здесь вовсе ни при чем. Им нужен был Нектарьевич. Он всем нужен, он у всех сидит как бельмо в глазу. Особенно он раздражает его бабушку-Вещицу.

Она может даже еще не знать, что ее внука выслали из города, а досадить смертью студента – это в духе подобных старушек. Такой скромный подарок педагогу: смерть любимого ученика.

Впрочем, слухи в этом городе расходятся мгновенно. У великих людей и враги талантливы. Думаю, что время нападения выбрано крайне удачно. И старуха, на самом деле, держит руку на пульсе событий.

Один инквизитор уехал, другой – еще в пути. Ждать до ночи – риск. А вдруг инквизитор прибудет не на электричке, а на попутной машине?

Мои последние сомнения развеялись. Ну, конечно же, это оскорбленная Вещица. Она сразу, когда я только уходил, поняла, что я не вернусь, но все же смутно надеялась, выжидала. И вот теперь чаша ее терпения переполнилась. Может быть, она даже не знает ни единого заклинания, но сила ее ненависти такова, что пробивает все защитные стены, созданные учителями лицея. Тем более, я покинул пределы и самого лицея, и общежития. Это и было моей главной ошибкой.

Нужно возвращаться. Я встречусь с Жизелью потом.

Я поднялся и двинулся обратно, к общаге. Но не успел я сделать и двух шагов, как меня накрыло волной физически ощущаемого страха.

Я не мог объяснить, чего же именно я вдруг напугался, но ноги отказались идти, а меня всего снова начало трясти.

В спине, однако, не вспыхнул цветок боли. Вероятно, на этот раз прямого удара не было.

Вызывать оккультную полицию бессмысленно. Мой враг быстро учится на своих ошибках. Мне просто не дадут дойти до зоны влияния лицейского защитного зонда. Меня укроют, словно плащом, от внимания дозорных и умру я, скорее всего, от ужаса.

Нужно что-то делать!

Я прикусил нижнюю губу до крови. Тело стало подвижным.

Волка нигде не было видно. Возможно, он уже сошелся в схватке с Вещицей. Это если он принял нападение на себя. Тогда понятен и мой страх, пришедший не от Вещицы, а из мыслей волка. Это значит, что тот, кто хочет меня убить, сильнее моего защитника.

Но если это не так, и второй удар все-таки был, то он прошел по мне юзом, по касательной, будто кто-то или что-то изменил его траекторию. Или этот страх – модификация магического удара? То, о чем я не имею ни малейшего представления.

Интересно кто этот мой спаситель: Симаков или тень инквизитора?

А, главное, что же делать: ответить ударом на удар? Но как? Я не знаю таких заклятий, я даже не понимаю принципа, по которому они действуют. Можно отразить магию при помощи зеркал, но не поздно ли отражать то, что уже было в тебе, что могло стать частью тебя самого? Что я знаю о силе Вещиц?

В дневнике Нектарьевича есть один ответ на все трудные вопросы: «Эгрегоры мировых вероисповеданий самые могущественные создания человеческого разума. И если не знаешь что делать, – молись! Молись тому, кому веришь».

«Живый в помощи Вышняго»… – забубнил я себе под нос, ощущая, как с каждым словом оцепенение спадает с меня, как страх отпускает мое сердце.

Да, нам всем просто не хватает веры. И магам, и ученым. Нам кажется, что мы что-то значим в этом мире, мы цепляемся за заблуждения и упорствуем, не желая признавать свою неправоту, мы даже умираем за ложные идеалы, вместо того, чтобы повернуться лицом к Богу.

Что стоят все мои знания, чем мне может помочь лицей прямо сейчас, когда решается вопрос о том, дойду ли я до защитного зонда, где меня обнаружат дозорные, или умру здесь и сейчас?

Что-то толкнуло меня. Я почувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, туда, где ударило минут пять назад, зашевелилось что-то живое. Я ощутил, как в груди началось поступательное круговое движение.

Я закрыл глаза и постарался представить, что это.

Возможно, это были мои фантазии. Не знаю. Но я увидел, как вокруг сердца крутится, свивается черный мерцающий кокон, похожий на хлопья дыма, как этот смрад густеет, становится вязким, превращается в плотную черную субстанцию. Этот шар вращался по часовой стрелке и с каждым оборотом он рос.

Страх, перед тем, что я почувствовал внутри себя, перерастал в панику. Мне казалось, что в тело мне подселили беснующегося демона, который от моей молитвы бьется в судорогах, но не желает покидать меня без боя.

Но это был не демон, не бес, возможно, это была какая-то вещественная, физически осязаемая форма жизни. И она появилась во мне именно вместе с первым ударом, после которого я беспомощно валялся на земле. То ли это было задумано изначально, то ли стало прощальным приветом Вещицы, отогнанной волком – сказать наверняка было нельзя.

«Да воскреснет бог, да расточатся врази его»… – я талдычил все известные молитвы одну за другой.

Что-то подсказывало мне, что обряд экзорцизма сейчас бесполезен. Кроме того, правильному ритуалу учат лишь в Первом круге, да и то бытовому. Стать настоящим экзорцистом можно лишь после академии. Был бы рядом Нектарьевич или Петрович – они бы помогли. Но жизнь всегда оставляет нас один на один со всеми неприятностями.

И вдруг черный шар внутри меня дернулся, словно осенний лист, сдутый порывом ветра. Весь этот дымчатый кокон, очень похожий на осиное гнездо, который, как мне казалось, выступал за пределы моего физического тела, начал подниматься от грудной клетки вверх, к голове.

В горле возникли спазмы. Меня замутило. Кровь хлынула к голове, и тело мгновенно пропиталось потом. Меня начало трясти и раскачивать, как в лихорадке.

Я начал читать «Девяностый псалом» по второму кругу.

И вдруг меня выворотило наизнанку. Меня еще трясло в рвотных спазмах, но я видел, как из горла вывалился шар, похожий на сухой куст перекати-поля, такой же воздушный и полый внутри.

Я смог разогнуться. Черный шар повисел у меня перед носом и поплыл на восток.

В следующее мгновение без боли и судорог из меня выплыл второй, святящийся золотой шар. Он был непроницаем. И он поплыл вдогонку за уплывающей чернотой.

Если предположить, что черный шар – это подселившаяся сущность, подарок вещицы, то, что же тогда такое – шар золотой?

Страх исчез. Осталась усталость. Дико хотелось спать.

Я мог возвращаться в общагу.

Видимо, богу нужно было, что бы в этот день с Жизелью мы так и не встретились.

Я побрел назад, в город.

Возле турников, откуда до «мобилевского» дома – не больше десятка шагов, на кустах лежало что-то темное.

Я сразу понял, кто это.

Конечно, это был мой волк. Он был весь в крови. Шкура его была порвана в клочья, он тяжело дышал, вывалив язык. Он только что с кем-то дрался. И этот враг не был прямо здесь, его физическое тело было в другом месте, иначе я бы слышал шум и грызню.

Я смотрел на волка и больше не боялся его. Я был твердо убежден, что это он спас меня от неминуемой смерти, от превращения в нечто непонятное и страшное.

Конечно, все знают легенду об обращении в вампиров. Но там хотя бы все ясно: напали, укусили, заразили.

В моей же истории было ясно только одно: Вещице через меня необходимо было отомстить Даниилу Нектарьевичу. И кем бы я обернулся – еще вопрос.

Волк умирал. Я посмотрел ему в глаза и моментально это понял. Глаза у волков человечьи.

Зверь не был фантомом. Он был реальным, живым. Он понимал, что с ним происходит, и взор его был ясен и чист.

А я стоял над ним и смотрел в одну точку. Нужно было действовать, а я медлил, я, словно, смотрел на происходящее даже не из своего тела, а, вообще, как-то со стороны. Наверное, это был просто психологический срыв.

Протуберанец событий, сквозь который меня протащила эта осень, так помял меня, что мне давно стало плевать, что могут подумать случайные прохожие. И, потом, это ведь могла быть просто собака.

А потом я тряхнул головой, разгоняя странное оцепенение, закинул сумку за спину, наклонился и поднял волка. Зверь был тяжелым.

Я рывком встал на ноги и сделал несколько шагов. Нет, до зонда лицея мне его не донести, разве что волоком. Эх, был бы снег – другое дело.

Я понял, что не смогу его положить на землю и буду нести, пока сам не свалюсь под его весом. В конце концов, за домами – узкая, но дорога. Можно поймать машину. Не каждый, конечно, согласится пачкать кровью салон своей тачки. Вернее – не остановится никто.

И я пошел. С волком на руках. Так я вышел из-за деревьев.

Отчего же я такой хилый? Неужели нельзя применить какое-нибудь заклятие?

Да что я в них понимаю, в заклинаниях-то? Жизнь – это не лицей. Работы над ошибками и повторной сдачи курсовой работы не будет. Или я спасу этого волка, или всю жизнь буду помнить, как ради меня погиб… Я даже не знаю, кто это был на самом деле.

Шаг за шагом. Я шел вперед. Руки слабели, их оттягивало к земле.

Я прикусил нижнюю губу, чтобы сконцентрироваться на движении и вскоре почувствовал во рту соленый привкус.

Нужно было спешить. Я еще мог успеть выйти на дозорных.

Дом уже близко, а там, может быть, мне повезет. Ведь можно попросить прохожих вызвать по «мобильнику» скорую или ветеринарную помощь. Мой телефон так и остался лежать в общаге, когда утром я выскочил и помчался, как угорелый, отдавать инквизиторский дневник. Как бы мне сейчас пригодилась эта трубка!

И бросить волка нельзя. Пока я буду бегать за помощью, его обнаружат и добьют. Люди не станут разбираться: дикая ли это собака или домашняя.

Это мой долг спасти волку жизнь, кем бы он не оказался в реальной жизни!

И тут я споткнулся. Наверное, о кочку или о камень. Мгновение, когда я понял, что падаю, было самым ужасным в моей жизни. Я уже знал, что от удара не увернуться. Я свалюсь на волка, придавлю его своим телом, и, может быть, этим самым его и убью.

Бросить волка было не лучше. Увернуться и упасть на бок или спину я не мог, зверь был слишком тяжелым.

И тогда я сделал самый нерациональный поступок в своей жизни, я попытался оттолкнуться носками от земли, прыгнуть в небо и хоть так отсрочить это падение.

Я рванулся вверх, вкладывая в этот рывок все свои душевные и физические силы. Это было жестом отчаяния, но в тот миг об этом как-то не думалось.

И тут произошло чудо. Я взлетел. Это было незабываемое ощущение. Я словно взял себя самого за шкирку и зашвырнул в воздух.

Встречный ветер ударил в лицо так, что перехватило дыхание, а на глазах выступили слезы. Все-таки, на пределе своих сил, я совершил невозможное!

Удивительно, но оказалось, что лицей, действительно, не в состоянии научить кого-либо летать. Нас натаскивают, чтобы мы не терялись в жизненных ситуациях, чтобы могли помочь другим, чтобы умели гадать на картах, вызывать дождь во время засухи и ветер на море. Нас учат уважать домовых и баенников, которые на самом деле потомки черной гвардии, сброшенной на землю, одомашненной, растерявшей всю свою воинственность. Нас учат прощать и любить. В общем, всему, что можно вынести из обычной школы, но совершать поступки мы всегда должны сами.

Я летел, и противоречивая смесь чувств захлестывала меня. Радость, что я успеваю спасти жизнь, смешивалась с восторгом полета. Конечно, я не так представлял себе все это.

И, возможно, пройдет еще немало времени, прежде, чем я снова смогу повторить свой трюк. Ведь, на самом деле, я так и не понял, что же произошло. Я просто хотел не упасть, чтобы не придавить собственного спасителя, а остальное случилось как-то само собой.

Я видел мир дрожащим, сквозь слезы, стынущие в глазах, я летел скорее интуитивно, нежели в правильном направлении. Да, мне хотелось, чтобы все произошло по иному, но сейчас, когда в моих руках была чья-то жизнь, я не смел роптать.

Я просто рассекал воздух, точно лайнер морские волны океана. Подо мной плыл Шадринск. И высота моя была минимальной, я так и не смог подняться выше пятиэтажек. Думаю, из окон верхних этажей меня было хорошо видно.

Я должен был прочесть заклятие невидимости, но я боялся, что как только я открою рот, чудо кончится, и я камнем рухну вниз. Вот тогда, точно, волк разобьется при падении.

Я нарушал закон. За это меня, наверное, с треском выкинут из лицея. И Даниил Нектарьевич, на этот раз, не сможет прикрыть мне тылы. Но лучше остаться без диплома, чем дать кому-то умереть!

Мне казалось, что я мчался вперед, хотя, скорее всего, это был бреющий полет. Воздух свистел в ушах. Я только успевал отворачивать от верхушек антенн, взметнувшихся над частным сектором. Мне казалось, что мир надвигается на меня неестественно быстро, совсем не так, как при ходьбе, и даже не как при езде. Наверное, это от непривычки. Ведь умом-то я понимал, что мое продвижение было далеко не скоростным.

Навстречу мне поднялась голубиная стая. Вместе с ней пришел теплый воздух, пахнущий их пометом, и пух попал мне в ноздри. Я чихнул, пролетая сквозь стаю. Меня занесло вбок, и, наконец-то, я услышал вой магической сирены и приказ остановиться.

Я был бы и рад это сделать, да только не знал как.

– Наблюдатель, немедленно остановитесь! – ревело у меня в ушах, и эхом отдавало в голове. – Я приказываю остановиться, или открою огонь на поражение!

Я бы и хотел, но как?

А, действительно, тормозить и приземляться, нужно тоже уметь!

Я еще подумал, что происходящее очень напоминает учебу езды на велосипеде. Два колеса – и как тут удержать равновесие? Пока кто-то сзади – вроде не страшно, но однажды оглянешься – нет никого, а ты едешь.

В десять лет со мной все так и было. Я падал и вставал, пока однажды не оглянулся и не увидел, что друзья отстали и машут мне рукой. А я ехал, и это было таким же чудом, как полет сейчас. И разумного объяснения происходящему не было.

Сейчас меня тоже подталкивали Нектарьевич и Александрович, но оба они ушли из моей жизни. Сейчас они где-то вдали радуются за меня.

Все в жизни повторяется.

Помню, в детстве, я долго боялся тормозить и просто спрыгивал с велосипеда, держа его за руль.

В те первые дни, когда опьянение от этой победы над велосипедом кружило голову, я однажды не справился с управлением и затормозил в какую-то толстую бабу. Это был мой самый большой позор. Баба материлась и грозилась, а я вскочил на велосипед и удрал от возмездия.

Сейчас, похоже, меня могло спасти только это: прямое лобовое столкновение с кем-нибудь из летящих магов.

– Наблюдатель, остановитесь! – я знал, что голос звучит только в моей голове и на пульте дозорного, но мне казалось, что от эха этого крика люди внизу шарахаются и недоуменно озираются. Но посмотреть вниз я тоже боялся.

Так же, как в первые дни, когда гонял на велосипеде, я старался не глядеть на колеса.

– Да остановись ты, придурок! Я ведь обязан стрелять!

– Не могу!!! – закричал я.

Конечно, я понимал, что, скорее всего, меня просто не слышат. Я не умел разговаривать телепатически. Я даже не знал, что для этого нужно делать.

У дозорных есть компьютеры с программой зуммирования магического зонда. Можно не просто засечь нарушителя, но и вывести на монитор изображение дебошира. Я понимал, что именно это сейчас и делается, видимо, у них что-то заело или зависла программа, раз они не могут определить меня. Возможно, сканер брал сначала изображение волка и не мог его систематизировать. Ведь это был оборотень, а они никак не поддаются классификации. Всем известно, что оборотни, если только они не обернуться сорокой или вороном – не летают. Но как же они определили, что я – студент лицея?

– Васька! Вот черт! Ты же не умеешь… Мотни головой, если не можешь затормозить.

Слава богу, наконец-то меня опознали!

Я подчинился приказу.

– Фернаго. Ничего не предпринимай. Не дергайся, ничего не бойся. Помощь идет. Сейчас с двух сторон появятся наши ребята. Расслабься. Мы вас посадим. Не кричи, не гляди вниз!

Я вдруг понял, что меня разбирает истерический хохот. Да, это очень похоже на учебу езды на велосипеде. Не гляди на землю, не смотри на спицы. Потом, когда привыкнешь – делай, что вздумается, но пока ты трясешься от страха, не дай этому страху свалить тебя и в прямом, и в переносном значении этого слова.

Да, мне безумно хотелось посмотреть вниз. Но я не мог этого сделать, обзору мешал тяжело дышащий волк на моих трясущихся от напряжения руках. Ведь вес в воздухе не меняется, он остается прежним.

Сейчас нас спасут!

И вот что удивительно, как только я понял, почувствовал, что снизу стартовали дозорные, я сразу расслабился и даже закрыл глаза. Я сделал все, что от меня зависело. Я прилетел в зону магического щита, я принес оборотня, его сейчас спасут.

Силы покидали меня с каждой секундой. Не надо было так расслабляться. Я сразу почувствовал, что пальцы мои разжимаются, а сам я никуда не лечу, а камнем падаю вниз.

Секунда и – меня подхватили под локти сильные руки:

– Потерпи еще немного. – голос был подозрительно знакомым. Он словно вернул мне потерянное мужество. Я нервно сжал пальцы. Я чувствовал, как по моим рукам течет что-то липкое – наверное, кровь волка. И это придало мне сил.

Я открыл глаза. Мы вчетвером: двое дозорных и я с оборотнем на руках, плавным заходом экстренно садились на плоскую крышу пятиэтажки. Видимо в те секунды, когда я предался панике, дозорные взмыли вверх вместе со мной.

Крыша была черной и чистой. Меня посадили так, чтобы я мог упереться спиной в бортик. А потом дозорные начали разжимать мне пальцы, чтобы забрать оборотня. Это мне только казалось, что мои пальцы готовы разжаться в любую секунду, но, на деле, оказалось далеко не так.

– Проклятье! – крикнул незнакомый усатый мужик, и выстрелил по моим рукам шаром, выскочившим из его волшебной палочки, напоминавшей дорогую авторучку.

Я весь обмяк, пальцы разжались. Волка тут же подхватили и положили рядом.

Через мгновение из воздуха появился доктор. Он был встревожен, с медицинским сундуком, в белом халате и в очках.

Самое интересное, что он не начал колдовать, как я ожидал, а достал шприц, взломал стеклянную капсулу, набрал какого-то препарата и сделал инъекцию волку в сердечную мышцу.

Зверь пытался сопротивляться, щелкал зубами, но как-то очень вяло, а дозорные держали его за лапы и коленом придавили морду вверх, так, что волк мог двигаться, но все были вне зоны досягаемости его клыков и когтей.

Секунда, другая, третья. Волк обмяк. Наверное, уснул. Дозорные отпустили зверя, спешно отошли, став по бокам доктора.

Врач расстегнул халат. На поясе его висел боевой обоюдоострый кинжал.

Доктор извлек клинок из ножен и, удерживая рукоять обоими руками, направил острие в небо.

– А-та ги-бур лио-лам Ад-до-наи! – начал не столько читать, сколько распевать заклятие доктор.

Воздух вокруг врача и дозорных дрогнул, как утром, при входе в церковные ворота, отделяющие кладбище от города. Я моргнул: нет, мне не казалось. Это происходило на самом деле.

Доктор пел заклятия, а воздух вокруг него вихрился протуберанцем, воронкой, в центре которой находился сам врач и дозорные. Это было жуткое зрелище.

И вдруг небо резко заволокло чернильными тучами. Это произошло неестественно быстро, но удивляться уже не приходилось.

Сгустившийся мрак прорезала ветвистая молния.

Я в ужасе вжался в бортик крыши. Я видел, как электрический разряд не просто ударил по доктору, а как он вошел в него через острие воздетого вверх кинжала, как осветился круг, вокруг всей этой троицы.

Честно говоря, я перетрусил. Ни о чем подобном я никогда не слышал. Возможно, об этом в лицее запрещено даже заикаться.

Я никогда не думал, что молнии – это не просто электрические разряды, возникающие из-за разницы температур, а резерв магической энергии, к которой можно подключиться в критической ситуации для спасения жизни… оборотня.

Дальше произошло то, к чему я уже был морально готов.

Доктор направил свой кинжал на волка. Из клинка вырвался луч красного света и пронзил оборотня. Зверь дернулся, словно его тело встряхнуло электрошоком.

А потом электрические разряды начали бегать по телу волка, точно их закоротило. Синие искры летели от зверя во все стороны. Это было по-настоящему зловещее зрелище.

А потом оборотень стал меняться. Его тело начало биться в конвульсиях. Доктор и дозорные стояли, опустив кинжалы, и смотрели, как беснуется, как содрогается зверь, расплескивая со шкуры вокруг себя электрические вспышки, точно капли воды.

Волк рычал, хрипел, скулил.

Так длилось несколько минут, пока зверь не стих и не покрылся сиреневым туманом.

Из оборотня выделилось серое облако, которое начало обретать человеческие черты. Доктор и его подручные напряглись. Видимо, это было еще не все.

Я тоже осторожно сдвинул сумку со спины, пошарил в ней негнущейся рукой и вытащил волшебную палочку. Мало ли что сейчас может произойти!

Забавно было держать палочку в скрюченных, онемевших пальцах, в подушечках которые уже покалывало. Кровь снова начинала правильно циркулировать в моем теле.

Раздался резкий хлопок. Маги вздернули вверх кинжалы и направили их на оборотня. Повинуясь всеобщему порыву, я сделал то же своей палочкой.

И тут раздался крик: безумный и отчаянный. Это оборотень разделился на две половины. Человек, сотканный из тумана, вдруг стал настоящим, он с грохотом упал и покатился ко мне. А то, что оставалось волком – переродилось в гигантского скорпиона.

И маги одновременно ударили по противнику. Три багровых луча разом прошили тело скорпиона. Огонь вспыхнул мгновенно. В нос ударила отвратительная вонь горелой кожи. Скорпион завизжал и закружился, но пламя вокруг него только разрасталось.

Тем временем тело человека докатилось до меня и уперлось мне в ноги. Это был Николай Симаков. Только он был белым, как мел, и без сознания.

Скорпион прыгнул в мою сторону.

– Adonai Zebaoth! – закричал я первое, что пришло в голову.

Из моей палочки вырвалась слабая зеленая струя, ударившая по скорпиону и откинувшая его обратно.

И снова три багровых бича опустились на врага. Пламя вспыхнуло еще ярче.

– Я вернусь! – крик исходил вовсе не от жарящегося гигантского скорпиона, он летел из-за грозовых туч. – Я отомщу!

Потом раздался взрыв, и скорпиона разорвало в клочья, которые разлетелись пылающими головешками.

Еще через мгновение на крышу приземлились Марк Захарович, Николай Петрович и Юрий Анатольевич. Все трое были в развивающихся черных мантиях.

– Все в порядке? – к нам с Симаковым метнулся магистр.

– Угу. – сказал я.

Юрий Анатольевич тем временем осматривал догорающие члены скорпиона.

Марк Захарович тоже подошел ко мне, сел рядом, на бортик, о который я все еще опирался спиной, достал из-за уха сигарету и закурил.

Николай Петрович, прощупав Симакову пульс, мотнул сам себе головой и сел рядом с Колей:

– Ох, уж мне этот ваш Пятый Круг. Вовек вас, оболтусы, не забудешь!

– Что вы хотите, Николай Петрович, у нас учатся гении, открывшие новые магические законы и обнаружившие неведомых науке инфернальных мошек. Это – принадлежит вечности. Это настолько дерзко, что, при всем желании, ну никак не забывается.

– Василий Фернаго и его Пятый круг. – грустно улыбнулся магистр боевого эзотерического искусства. – Похоже, именно это мы все и запомним.

К нам подошел Белкин:

– Поздравляю, ребята. Это был Казаретти – правая рука магистра Ордена Синей Розы. После такого удара он две недели подняться не сможет. Теперь-то мы его найдем быстрее, чем он снова научится ходить. Все, заговор полностью раздавлен. Ох, и везунчики же вы, наблюдатели.

Коля очнулся и непонимающе уставился на нас:

– Вася, где мы, что происходит?

– Ну, Симаков, ну артист! – засмеялся Марк Захарович у меня над головой. – Ты в Свердловске будешь рассказывать, что во время приступов ликантропии ничего не помнишь, а нам тут тюльку не трави. «Ничего не знаю, ничего не помню. Мимо проходил, ветром на крышу забросило, гражданин начальник!»

– Ничего смешного. – обиделся Коля. – Пока Васька меня тащил – все было нормально, а потом – как в омут с головой.

– Ладно, ладно. – Николай Петрович примирительно похлопал Симакова по плечу. – Казаретти нужно было улизнуть, вырваться из нашего окружения. Его тело где-то в Шадринске. Он хотел помочь себе через вас. Он подчинил бы Васю Фернаго, которому после истории с Даниилом Нектарьевичем, беспрепятственно открылись бы многие двери, и создал бы себе безопасный выход из города. И у него бы все получилось, не вмешайся ты в это дело.

– А мне всегда казалось, что вы, ребята, недолюбливаете друг друга. – пробасил Марк Захарович.

– Когда это было! – проворчал я. – Триста лет тому назад.

– Ну-ну… – хмыкнул профессор бытовой магии. – Вражда на четырнадцатый день совместных боевых действий переходит в дружбу. Теорема Калиостро, так, кстати, им и не доказанная.

Симаков покосился на учителей:

– Вася, ты это…

– Чего?

– Я ведь не от безделья за тобой увязался. Меня просил об этом Даниил Нектарьевич, ну, приглядывать за тобой, пока всех заговорщиков не переловят. Извини, что так глупо все получилось.

– Да ладно, мы же в одной связке.

И тут меня озарило. Я повернулся к магистру боевого эзотерического искусства.

– Я тоже кое-что сказать хотел. – я мучительно подбирал слова. – Николай Петрович, мне нужно было встретиться с Жизелью.

– Вася, я тебя умоляю. – Марк Захарович встал и погасил о подошву бычок. – Личная жизнь наблюдателей никого не касается, тем более нас, педагогов.

– Продолжай, Вася. – магистр смотрел мне в глаза.

– И-э-эх. – махнул рукой профессор и пошел к доктору с дозорными. – У вас полминуты на откровения. Сейчас за нами явятся.

– Николай Петрович, я видел фашистский флаг в окне четвертого этажа на перекрестке Свердлова и Спартака.

– Думаешь, Казаретти там? – усомнился магистр.

– А напали на меня в лесочке, в ближайшем удобном месте от этого дома.

– Может быть, Вася, все может быть.

И тут над домом завис вертолет. Уж не знаю, скрывали ли его от людей снизу вуалью невидимости, но приземляться он не стал. Из него выпрыгнуло шесть автоматчиков в черных масках.

– Просьба всех покинуть место происшествия. – сказали из вертолета и скинули лестницу.

Я встал и переглянулся с Николаем Петровичем.

Мы поняли друг друга без слов. Магистр кивнул мне и с силой толкнул в мою сторону воздух правой рукой.

Я понял, что стал невидимым. Я поднялся на бортик, оттолкнулся от него и взмыл в облачное грозовое небо.

Где-то за спиной грузили в вертолет Симакова. За ним поднимались учителя, дозорные. Я спиной чувствовал ехидный прищур Николая Петровича, мне казалось, что он видит меня даже сквозь созданную им же вуаль невидимости.

А я летел навстречу будущему, раскинув руки, точно крылья. На этот раз слезы не заливали мне глаза, и руки не дрожали от напряжения, и страх за чужую жизнь не сидел гвоздем в мозгах. И я не думал о том, как потом приземлюсь.

Я просто летел.

Август 2008 – март 2009