Ловушка для Сверхновой

Пролог

Артур Никитин

Горизонт зловеще вспучивался оранжево-чёрными клубами дыма. Ещё пару минут полёта на предельной скорости, и вот уже беспощадный свет прожекторов выхватил упавшие фермы, разбросанные останки ракет, беспомощно и горько зияющие провалы в крышах ангаров. На фоне светлеющего предрассветного неба тянулись багровые языки пламени, словно там бушевал огромный дракон. Вокруг скопились пожарные флаеры, медпомощь. Я вылез из кабины и тут же в горле запершило, в нос шибанул резкий запах керосина и гари. И я зашёлся в кашле, обжигающим лёгкие.

Огонь, обильно залитый пеной с пожарных флаеров, уже утихал, пылающая алая стена опала, сменилась на траурную седую дымку, словно от погребального костра. Я прошёл на территорию космодрома, где уже вовсю хозяйничали смахивающие на серых медуз беспилотники. Зависнув над обугленным бесформенным обломком, в котором уже невозможно было угадать часть ракеты, один из них выбросил гибкие щупальца, захватил кусок и втянул в себя.

Среди бродящих по развалинам людей выделялась массивная фигура Олега Громова, полковника и командира спецотряда пилотов. Успел, чертяка, раньше меня прилететь. Хотя от его базы, где он обучает пилотов, до космодрома почти восемь тысяч вёрст.

Увидев меня, подошёл вразвалочку, с ленивой грацией только что покинувшего свой прайд льва. Широкоскулое лицо с тёмным румянцем на щеках блестело от пота. В серо-голубых глазах поселилась печаль-тоска.

— Привет, Артур, — тяжело вздохнул, протянув перепачканную в саже руку.

— Что скажешь?

— Да всё к чертям собачьим разнесло! Три месяца работы! Твою ж мать… Убью мерзавцев! — мягкая картавость Олега теперь обратилась в рык разъярённого тигра.

— Горяч ты без меры, Олег Николаевич. Убивать-то кого собрался?

— Да неужели не ясно, Артур?! Говнюков из секты! Задушил бы их своими руками, — он нервно засучил рукава лётного комбинезона, обнажив мощные с выступающими жилами предплечья, какие бывают у моряков и лётчиков. И как-то сразу легко поверилось, что полковник сможет выполнить свою угрозу.

— А что, полиция уже это выяснила?

— И так всё ясно! — Громов с силой ударил кулаком по собственной ладони.

— Да, Артур Борисович, — к нам подошёл Тимофей Филин, начальник службы охраны. — Похоже на то. — Мы потеряли три готовых ракеты. Они стояли на старте. Фермы сильно повреждены. Вернее… Да… Серьёзно пострадал завод шлюзовых аппаратов … В общем…— Филин замялся.

— Но как вы это допустили? — я в безнадёжном отчаянии покачал головой, не в силах отвести взгляда от площадки перед космодромом, с которой одна за другой взлетали, смахивающие на больших чаек, флаеры скорой помощи. — Сколько людей… поги… пострадало?

— Ну, не знаю, товарищ Никитин… — Филин почесал в ухе, шумно втянул носом воздух, затем выдохнул. — Семь человек погибли. Много раненных. Точно не знаю.

— Не знаю, товарищ Никитин. Не знаю, товарищ Никитин… — издевательски передразнил его Громов. — Филин, это ваша гребанная проблема! — голос Олега заставил начальника службы безопасности вжать голову в плечи. — Не допускать на полигон этих уродов! Почему вы не проверили, кто работает? Почему?!

— Ладно, Олег, не злись, — я, как можно мягче похлопал багрового от злости пилота по плечу. — Это и моя вина. Торопились, набирали в последнее время черти кого. Вот и получилось. Слушай, а когда ты успел добраться сюда так быстро? Ты с Твери, с базы летел? — я решил перевести разговор на другую тему, снизить градус злости полковника.

— Да, — отрывисто бросил он. — Я могу на своём летуне добраться за полчаса из любого места. Хоть из Сан-Франциско, хоть из Австралии.

— Но я не думал, что ты всё-таки на своём космолете прилетишь. А если бы тебя сбили?

Олег проворчал что-то, явно нецензурное, себе под нос, покатал желваки под кожей.

— Мне выделили спецкоридор, — бросил он хмуро и быстро, словно боялся, что я развернусь и уйду, добавил: — У меня дело к тебя, Артур.

Мы отошли подальше от толпы журналистов, которые лезли за ограждение. Кто-то запустил беспилотник, но охрана тут же сбила его. Несчастный аппарат на миг застыл в воздухе и беспомощно рухнул вниз.

— Короче говоря. Мои орлы нашли «змеиное гнездо». Понимаешь, как это важно?

— Ты о чём?

— Не притворяйся, твою мать! Мы нашли место, где базируется лагерь секты «Очищающая сила Сверхновой»! Понятно? Там, где этот ублюдок Макбрайд промывает мозги своим фанатикам! Делает из них убийц!

— И что, Олег? У нас нет никаких доказательств. Никаких!

— Да, ё-мое, Артур! Не будь ребёнком! Все прекрасно знают, кто виноват в диверсиях и здесь, и в лабораториях. Свяжись с Моргуновым, пусть он даст добро на зачистку! Мои орлы горят желанием разнести эту халабуду в хлам.

— Обратись к своему командованию, зачем тебе Моргунов?

Громов покачал головой, на лице появилось брезгливое выражение.

— Слушай, я присоединился к тебе, потому что хотел быть подальше от этих гребанных макак. Чтобы не лизать их вонючие задницы. Поговори с Моргуновым. Он даст добро… И мы как жахнем! По этим ублюдкам!

— Жахнем. Жахнем. Моргунов ничего сам не решает. Решает Совет Десяти.

— Угу. Только мне мозги-то не пудри. Моргунов там главный. Он главный везде. Он весь мир себе захапал.

— Олег, послушай. Эта акция не законна. Она ничего не решит. Ты уничтожишь их в одном месте, они найдут другое. Только вызовем протест среди населения…

— Гуманист хренов, — пробурчал Олег, на лице возникло задумчивое, даже печальное выражение. — Не понимаю тебя. Эти подонки убили твою жену, тебя искалечили. Ты их жалеешь и мучаешься — а как о нас подумают? Да плевать как! Нельзя остаться чистенькими, когда тебя суют в такое дерьмо. Симметричный или не симметричный ответ должен быть. Показать эти мудакам, что мы чего-то стоим.

Я невольно вздрогнул. Олег разбередил рану, которая зажила, покрылась рубцами, перестала сводить с ума безысходностью. Мы летели вместе с моей женой, когда взорвалась бомба. Олег умудрился посадить объятый пламенем самолёт, который едва слушался рулей высоты, с отказавшим двигателем на аллею. Пропахав глубокую борозду, он повалил пышно цветущие тополя, разметал чугунные скамейки, вывернул из земли каменный фонтанчик. Рядом в домах повылетали стекла, но никто из жителей не погиб. Я не мог об этом знать, поскольку пребывал в отключке. Потом уже посмотрел видеоматериалы с места так называемой посадки. Прочёл отчёт о катастрофе. Олег — молодец. Мастерства пилота у него не отнять.

Со сломанными рёбрами (сильно ударился о штурвал во время взрыва) Олег сумел вытащить из охваченного огнём салона меня и Катю. Но моя жена погибла, как только рядом сработало взрывное устройство. Так было написано в отчёте. Хотя я не поверил. И не верю до сих пор. Наверняка, медики решили спасти меня в первую очередь, а о моей Катюше просто забыли.

Когда полиция стала расследовать взрыв на борту самолёта, нашла множество обрывков брошюр секты «Очищающий свет Сверхновой», а по счастливому стечению обстоятельств, видеокамера засекла человека, техника, который подсунул в самолёт неприметный саквояж с бомбой. Когда детективы схватили террориста, он тут же признался, что выполнял указание самого Гордона Макбрайда. Лидера секты арестовали, но тот на удивление легко отмёл всё обвинения от себя, и от секты. Доказал, что техник никогда не был членом организации. И смерть Кати осталась неотомщённой.

— Хорошо, Олег, я поговорю с Моргуновым.

— Отлично.

Глава 1. Дело всей жизни (Артур Никитин)

Артур Никитин

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие, от пола до потолка, окна, чертили золотистые многоугольники на полу — имитацию наборного паркета, а едва заметный запах леса, свежей листвы создавал иллюзию, что аромат издаёт именно нагретое дерево. Кабинет свой я любил, обставил по своему вкусу. Низкий диван, пара каплеобразных кресел из особого наноматериала, который помнил каждый изгиб тела, поэтому лежать, сидеть на них было невероятно удобно, словно находишься в невесомости. Цвет менялся под настроение. Сейчас — светло-голубая гамма, чтобы успокоить нервы. Хотя больше всего я любил оранжевый цвет. Цвет солнца.

На стеклянной столешнице низкого столика остывала пятая чашка крепкого кофе, источая резкий аромат. Бутерброды аккуратной стопкой лежали на белой фарфоровой тарелке. Нетронутые. Кусок в горло не лез.

— Смотри, Артур, вот это съёмка, которую сделал наш спецагент. Он проник в лагерь и смог заснять.

— Это война! — внезапно обрушился объёмный резкий звук. — Это война! Очищающий свет! Очищающий свет! — скандировала толпа. — Сверхновая несёт свет очищение! Очищение! Очиститесь, братья и сестры! Очиститесь! Спаситесь от греха!

Багровые от напряжения лица — детей, взрослых, женщин, мужчин, чёрные провалы разверстых ртов. Из которых вырывались проклятья и призывы убить всех, кто стоит на пути очистительного света. И всем надо принять его, спастись. Белые, синие, красные рубашки мужчин, платья в цветочек и горошек на женщинах.

Я подошёл ближе. Толпа словно расступилась, обволокла меня со всех сторон. Этих людей Громов готов был задушить своими руками. Я всматривался в лица, пытаясь понять, что движет ими, зачем они так кричат. И каждый звук вонзался в голову, словно раскалённый металлический штырь.

Этот человек возвышался, как валун посреди бурлящего, горного потока. Неприметный, небольшого роста, плотный, с округлыми плечами, немного сутулый, аккуратная стрижка тёмных с проседью волос. За толстыми линзами очков в чёрной анахроничной оправе — маленькие глаза неуловимого цвета. Полные губы растянула едва заметная, но совсем не злобная, улыбка. Он молчал, не двигался, лишь наблюдал. Но интуитивно каждый понимал — вот он, дирижёр, лидер. Тот, ради кого эти люди пойдут даже на казнь.

Гордон Макбрайд, лидер секты «Очищающая сила сверхновой», которая подозревалась в диверсиях на космодроме, в лабораториях. Но доказать это полиция не могла.Почему-то не могла. Полицейским не удалось схватить живым ни одного террориста — все они погибали, уничтожая себя, дело моих трудов икоманды.

Я пытался вызвать у себя отвращение, ненависть к этому человеку, но не мог. И это злило и выводило из себя ещё сильнее, чем беспомощность и бессилие перед врагом.

— Ну что, тебе всё ещё не ясно? — Громов напирал на меня.

— Ясно, сейчас обращусь к Моргунову, — сказал я.

Ждать нам пришлось долго. Но вот экран перечеркнула красная надпись — важное сообщение. Голограмма реалистично, даже слишком, отобразила широкое кожаное кресло с изящными загнутыми как лапы льва подлокотниками. И сильно немолодого мужчину, чей возраст увеличивал старомодный костюм-тройка. На первый взгляд из-за слишком крупного носа, нависавшего над роскошными усами, он производил комичное впечатление. Но стоило взглянуть ему в глаза, глубоко утопленные под косматыми бровями, становилось не по себе.

— Что у вас там произошло, Артур? — прогудел мужчина хрипловатым баритоном с едва заметным южным акцентом.

— Мы потеряли две ракеты, Модест, у другой повреждён двигатель. Разрушен цех завода шлюзовых аппаратов. Я пришлю отчёт.

Моргунов помолчал, потеребил изящного плетения цепочку, свисавшую из жилетного кармана. Покачался в кресле, подставив руку под тяжёлый, выпирающий вперёд, подбородок,изрёк:

— Насколько мы отстаём от графика?

— На два-три месяца.

— Это плохо, Артур. И вы знаете, как это плохо. Совет не доволен вашими действиями. Если так дело пойдёт, мы будем вынуждены прекратить финансирование вашего проекта. Может быть, нам лучше отдать наши деньги вашему конкуренту?

— Проект доктора Келли не имеет никаких перспектив. Вы знаете об этом.

— Да, знаю. Но знаю также, из-за чего он не имеет перспектив. Из-за вас, — Морган ткнул в мою сторону холёным указательным пальцем, на котором хищно блеснул камень в массивном перстне. — Если вы поделитесь с ним своей разработкой…

— Модест, — я едва сумел сдержать сдерживая досаду. — Даже, если я поделюсь ею, все равно это слишком опасно и нереально. Это лишь теория на самом деле. А у меня… У меня выверенный, апробированный проект!

— Вы говорили, — Моргунов откинулся в кресле, ещё раз потеребил цепочку. — И пока ещё я вам верю. Но возможно, скоро я останусь в одиночестве… И буду вынужден согласиться с мнением Совета. Вы поняли, Артур?

— Да, мне всё ясно, — проговорил я, зацепив взглядом багровое от злости лицо Олега, его нервно подрагивающие губы, тут же добавил: — Модест, у полковника Громова есть предложение. Его разведчики нашли лагерь секты. И он хочет провести там зачистку.

— Это преждевременно, — Моргунов нахмурился, нервно подёргал цепочку. — Очень преждевременно. Всё, разговор окончен.

Он не простился, лишь голограмма замерцала и растаяла, как лёгкий туман под лучами яркого утреннего солнца.

— Ну, вот видишь, Олег. Моргунов — против.

— Твою мать, Артур, мне плевать, что он против! — прорычал Громов. — Я сам это сделаю! Без его благословения!

— Если сделаешь, будешь последним идиотом.

— Я понял.

Постоял мгновение, перекатывая желваки. Грудь вздымалась и опускалась. Но потом резко развернулся и, не прощаясь, вышел, обиженно хлопнув дверью.

После ухода Олега, я ещё долго сидел, погруженный в свои мысли. И лишь резкие трели дроздов — оповещение электронного дневника, вывели меня из ступора. Перед носом повис голоэкран с расписанием дел, где недвусмысленно демонстрировалось, что я должен быть на пути к телецентр, где предстояла очередная встреча с журналистами.

Я поставил флаэр на автопилот, включив максимальную скорость, которую позволял «свободный коридор». Между стоящими мрачными стенами башнями едва не задевая крыльями, проносились летательные аппараты всех форм и размеров — от имитации китов и дельфинов до спорткаров, ретромашин, выкрашенных в кислотные цвета — ярко-жёлтые, оранжевые, электрик. Одно сходство — из дюз двигателей вырывался поток голубого пламени. Система слежения умело разводила все летательные аппараты по невидимым для людей маршрутам.

Вот уже показался телецентр, похожий на связку труб церковного органа с изящно вырезанными балкончиками-студиями на разной высоте. Когда флаэр залетел на площадку, я выскочил и ринулся внутрь: опаздывать я не любил. Пройдя пункт контроля, где меня дотошно ярко-оранжевым лучом осветил с ног до головы сканер, я направился к телестудии, уже замечая на огромных экранах, встроенных в стены, собственную физиономию. Ведущий, с пафосом, завывая рассказывал мою биографию — традиция, которую стремились сохранить телевизионщики.

«Девятнадцать лет назад никому не известный аспирант МГУ написал диссертацию. Тема его была ужасно далека от того, что интересует большинство людей. «Атлас Сверхновых». Артуру Никитину хотелось собрать информацию об этих удивительных космических объектах с самого начала наблюдения людей за звёздами. Он объездил полмира, чтобы найти легенды, сказки и воспоминания очевидцев разных эпох. Эх, если бы у меня была машина времени, — думал он. Прокатился бы я по всем эпохам.»

Ничего я об этом не думал. Да и машины времени не существуют и никогда не будет существовать. Неужели не ясно? Если бы кто-то в будущем изобрёл бы такой агрегат, мы бы давно встретились с путешественниками во времени. Впрочем, кто знает.

«Но Никитин представить не мог, какой фурор произведёт его диссертация. Впрочем, скорее его исследования ввергли в шок научный мир. Он выяснил, что шестьсот лет назад взорвалась Сверхновая, а поток гамма-излучения оказался направлен к солнечной системе! Нет, все знали, что подобные вспышки встречаются не так редко и приносят порой неприятности людям. Но по большей части они рассеиваются, не доходя до Земли. Но этот поток оказался слишком сильным…»

Я оказался перед массивными дверями, ведущими в зал. Меня заметили. Выскочила худенькая ассистентка в белой кофточке и короткой юбочке, обнажавшей тощие ноги с костлявыми коленками, потащила в гримёрную. Но и там гремящий из динамиков голос ведущего не давал покоя:

«Но учёные так далеки от мыслей и чаяний простых людей. Доказать, что Земле грозит смертельная опасность, было трудно. Нет, не так — невозможно. Ну, Сверхновая, ну, взорвалась, но на Земле всё хорошо, также встаёт солнце, согревает своим светом весь мир. А то, что это мир мог разрушаться к чертям собачьим, доказать Никитин не мог. До поры до времени.

И вот, представьте себе, господа, потокгамма-лучей, едва заметные его отголоски, достигсолнца. А оно вдруг, словно обозлившись, что люди даром пользовались его энергией, стало все больше и больше вызывать на земле «солнечные шторма», выводившие из строя электронику, электрогенераторы, электросети.

Но и это казалось не таким опасным. Электронику научились защищать от помех, генераторы быстро чинить. Но когда стал испаряться озоновый слой планеты, что порождало красивейшие явления — «северное сияние», и начал стремительно меняться климат. Становилось все жарче и жарче.И вот когда начались испаряться целые озера, мелеть океаны, а там, где почти половина года шёл снег, теперь можно было жарить яичницу на сковороде, просто вынести во двор собственного дома и оставив на солнечном свету».

Нет, ну что не придумают эти журналюги?Яичницу жарить на сковороде под солнечным светом. Бред. Я рассматривая свою физиономию в зеркале и в сердце кольнула боль: «здорово я сдал». Промелькнувшие на голоэкранах изображения, где мне было едва за двадцать, и отражение в зеркале так контрастировали друг с другом. Худощавый парень с вечно растрёпанной шевелюрой густых каштановых волос. С озорным взглядом ярко-голубых глаз, чертовски обаятельной полуулыбкой на губах превратился в немолодого усталого мужчину. Волосы сильно поредели и я зачёсывал их назад, открывая высокий лоб, который прорезали неровные морщины. Прежде округлые смягчённые черты лица теперь словно окаменели, кожа обтянула скулы, безобразный рубец от ожога пропахал правую щёку — память о той страшной катастрофе, в которой погибла Катя. И глаза смотрели на мир теперь жёстко и с неподдельной грустью.

Я помотал головой, отгоняя назойливые мысли. Больше всегоудручало, выводило из равновесия, как восхищение, доходящее до благоговения к моему проекту, сменилось раздражением и озлоблением. Людям надоели роскошные трёхмерные анимации, в которых убийственный поток гамма-излучений достигал Земли, срывая покров озонового слоя, превращая голубой шарик в мёртвый камень с обугленными стволами деревьев, высохшими озёрами и океанами.

Не проходило и недели, как я с досадой обнаруживал очередную карикатуру на себя. Меня изображали то нищим в жалких отрепьях, что сидит перед бездонным сундуком и просит с лицемерно-печальным лицом подать на спасение Земли. То оседлав картонный звездолёт, я пересчитывал толстые пачки денег с омерзительно-довольной ухмылкой. Пару дней назад социальные сети извергли из своих грязных глубин ещё одну картинку, где я доил тощую корову, из вымени текли струйки золота, а на шкуре была нарисована карта мира.

— Господин Никитин, ваш выход, — жизнерадостно прощебетала ассистентка, не подозревая, какие ураганы бушевали в моей душе.

Я выбросил глупые мысли из головы, выпрямился и направился на очередную Голгофу.

— Только не заходите за линию, — зачем-то прокричала девушка мне вслед.

Студия встретила гудением растревоженного улья. В двух рядах кресел, стоящих полукругом, расположилось три десятка разномастных гостей, большая часть из которых сидели с равнодушными лицами — профессиональная массовка. Им было плевать, что смотреть и что слушать — выступление шпагоглотателя, популярного артиста или учёного. Но среди них явно затесались люди заинтересованные. Их выдавало выражение глаз, сосредоточенное, напряжённое. Один человек показался особенно подозрительным. Он не улыбался, сидел выпрямившись, будто его мучил геморрой, чёрные давно не стриженые патлы доходили до плеч, а щетина была явно недельной, если не больше.

Рядом со стеной студии, где на театральном заднике демонстрировались виды Москвы, стояла пара мягких кресел коньячного цвета, диван. А перед ним торчал с глупейшей улыбкой на остроносом бледном лице ведущий — молодой человек в облегающих блестящих брюках и футболке кислотного цыплячьего цвета.

— Поприветствует нашего гостя! Артур Никитин! — отвратительным дискантом воскликнул он. — Первый вопрос!

Поднялся высокий бородач в джинсах, с мощным торсом. Ему не хватило лишь чёрных очков и заклёпок на кожаной куртке, чтобы выглядеть настоящим байкером. Или бандитом.

— Патрик Фог, — представился он осипшим баритоном. — Господин Никитин, как вы прокомментируете сегодняшний взрыв на космодроме? Есть предположение, что к этому причастна секта «Очищающая сила Сверхновой». Это правда?

Перед мысленным взором промелькнули картины бушующегоогня, обугленные куски ракет, фермы, которых разметало взрывом по всему космодрому, зияющие провалы крыш и стен цехов. И главное — неподвижные тела на каталках, которые медики в синих комбинезонах завозили в белые флаеры медпомощи. «Только одно моё слово! Рассказать об этом в красках, возбудить в людях ненависть к секте, к её лидеру. А когда Громов со своими парнями разнесёт на куски их лагерь, никто не возмутится. Катя получит отмщенье!»

— Мы пока не уверены, что к этой диверсии причастна секта. Она не взяла на себя ответственность за взрывы. Полиция ведёт расследование, — проговорил я медленно, с усилием и тут же отругал себя за малодушие.

Бородач явно выглядел разочарованным. Скривившись, он плюхнулся на место, развалился там. Взгромоздив ногу на ногу, кажется, совсем потерял интерес ко мне, да и ко всему ток-шоу.

Второй встала девушка. Облегающие брюки в чёрно-белую полоску с поясом выше талии в ладонь шириной, удлиняли и так бесконечно длинные стройные ноги. Под тонкой тканью белой шёлковой блузки круглились по-девичьи высокие груди. Иссиня-чёрные вьющиеся волосы тяжело рассыпались по округлым плечам.

Какая роскошная кобылка, будто прямиком из службы элитного эскорта прискакала, — промелькнула в голове мысль. — Громова бы сюда, он быстро бы её объездил. Слабость у него к таким.

— Эва Райкова, — красотка ещё и голос имела подходящий — хрипловатый, мелодичный. И гласные выговаривала округло, мягко. — Господин Никитин, почему вы с таким упорством боретесь против других, альтернативных проектов? Это зависть, ревность или вы хотите быть единственные в своём роде учёным, который спасёт Землю.

— Я ни с кем не борюсь, госпожа Райкова, — я был задет до глубины души этим обвинением. — Я просто делаю своё дело.

Девушка улыбнулась, чуть сузив огромные серо-зелёные глазищи. С кошачьей грацией, словно пыталась соблазнить меня или скорее инстинктивно, запустила руки в гриву своих шикарных волос, отпустила, позволив им опасть тяжёлым водопадом по плечам.

— А что вы скажите о проекте академика Кэлли? Редьярда Кэлли? Его проект не менее эффективен, чем ваш. Но стоило бы Земле значительно дешевле. Да и выполнить его проще. Он предлагает эвакуацию землян на звездолётах на планету земноподобного типа. Во Вселенной десять миллиардов таких планет!

— До них надо долететь, Эва. До ближайшей около четырёх световых лет, до реально земноподобных сотни лет. Туда доберутся только потомки наших потомков… Кроме того, чтобы спасти всех людей, нужен не один звездолёт, а несколько сот тысяч. А это, как вы понимаете, значительно, дороже…

— Нет! — словно она ждала этого, радостно выпалила Эва.— Если использовать вашу «ловушку для Сверхновой»... Так ведь вы называете эту технологию? Можно будет перемещаться по всей Вселенной за пару недель. Словно переходишь из комнаты в комнату! Для этого достаточно одного звездолёта! И он уже у вас есть!

Я запнулся, пытаясь изо всех сил справиться с бешено колотившимся сердцем. Черт всех дери, никто не понимает, что на самом деле представляет собой эта «ловушка», сочиняют небылицы, окружая моё детище ореолом таинственности. Простое и изящное решение выглядит в глазах обычных людей настоящей магией.

— Хорошо, я покажу вам.

Передо мной едва заметно замерцал голубым светом прямоугольник — интерфейс по управлению голографическим проектором студии. Я набрал код, яркие лампы, встроенные в стены и потолок, медленно угасли. В полутьме раскрутились разноцветные спирали галактик, вихри звёздных скоплений. В самом центре вращался большой шар — солнце и планеты солнечной системы.

— Вот смотрите, — движением руки я отодвинул солнечную систему, уйдя в мерцающую звёздную пыль. — Здесь сгусток звёздной туманности, похожей на бабочку, который остался после взрыва Сверхновой. Сюда мы пошлём звездолёт и спей файтеры, которые разбросают несколько вот таких воронок — аналогов «чёрных дыр». Рукотворных. Они поглотят гамма-излучение…

— Никитин, всё это мы видели много раз, — насмешливый голос оборвал мою пламенную речь. — Это не интересно. Госпожа Райкова говорит об использовании вашей ловушки, как туннеля для перемещения кораблей.

Синеватый отблеск от звёздного неба скрывал лицо говорившего, но голос показался мне подозрительно знакомым. Странно, почему я не заметил этого человека среди зрителей?

— Эта технология по созданию лишь первой части туннеля, — я набрал код, и надо мной повисло стилизованное изображение воронки. — Как эта вещь работает, мы знаем. Мы проводили эксперименты. Они прошли успешно.

— Когда вы работали с Кэлли, — подала голос Райкова. — Шла речь о создании второй части этой воронки, а это настоящая «червоточина».

— Эта технология не отработана. Возможно… Мы пошлём людей на верную смерть. Скорее всего. И кроме того… — я выключил звёздное небо, особенно яркий после полутьмы свет залил студию, вызвал резь в глазах, отозвался болью в голове. — И, кроме того, наш проект предполагает спасение всей Земли, с её уникальным животным и растительным миром. А не только разумной её части.

Этого человека в первом ряду я так и не смог узнать. Хотя женщина рядом с ним была мне хорошо знакома. Ольга Золина, астрофизик и жена известного астробиолога. Академик Красимир Золин, муж Ольги, был очень стар, в конце прошлого года ему исполнилось 94, почти полностью парализованный, он передвигался в инвалидной коляске. Сделать биопротезы человеку с букетомстарческих заболеваний никто не решался. А мужчина рядом с Ольгой вызывал зависть великолепной физической формой — подтянутый, с гордо развёрнутыми плечами, обтянутыми дорогим пиджаком, яркий румянец на щеках, ровный загар, густая шевелюра тёмных волос. Сама женщина, ещё достаточно молодая,на его фоне выглядела бледной поганкой с длинными прямыми чёрными волосами, вытянутым худым лицом и тощей фигурой, затянутой в нечто невыразительно серое. Ольга изменила себе, бросила старика и вышла замуж за молодого? Это странно.

Зверски разболелась голова, словно острые раскалённые иглы врезались в лоб, виски, отдаваясь в челюсть. Я рылся в собственной памяти, как в старом хламе, пытаясь выудить информацию об этом человеке. И не мог.

Мужчина вдруг вскочил с места и, явно красуясь собой, легко впрыгнул на подиум рядом со мной.

— Поприветствуем нашего второго гостя! — истошно заорал ведущий. — Академик Красимир Золин! И его очаровательная супруга! Ольга!

Это был шок, ступор. Не знаю, как я выглядел со стороны. Но наверняка, как полный болван. Представить не мог ту перемену, которая приключилась с Золиным. С чего это вдруг он так помолодел?

— Ну что, Никитин, вижу, вы совсем не ожидали меня здесь увидеть? Правда? — академик пронзил меня таким ядовитым взглядом, что захотелось провалиться сквозь землю и больше никогда не видеть ни этой студии, ни академика с его потрясающе свежим цветом лица. На его фоне я выглядел как старый засохший кусок сыра.

Золин вальяжно развалился на диване, положив ногу на ногу. Также красуясь, распахнул пиджак, гордо продемонстрировал не только проступающие из-под белой рубашки хорошо развитые мышцы, но и модные молодёжные подтяжки, очень широкие, ярко-синие в белую полоску. Ольга присела рядом, и я поймал себя на мысли, что академик почему-то омолодил только себя, а вот жену оставил в том же возрасте. И теперь она выглядела, как видавшая виды мочалка на старой швабре.

— Ну что же, наверно, стоит продолжить разговор о долгих перелётах к звёздам? А, Никитин? — продолжил академик со снисходительной улыбкой. — Раньше продолжительность жизни человека ограничивалась 70-80, или максимум 100 годами. Но я, как видите, сумел повернуть время вспять. В свои 94 года я выгляжу… На сколько я выгляжу?

—Думаю, лет на 35, господин Золин, — на лице ведущего образовалась такая елейная улыбка, что меня чуть не стошнило.

Студия встретила овациями эти слова, и хотя я знал, что люди рукоплещут лишь по указке, кольнула зависть и обида. Интерес явно перешёл к академику. А я мог уже катиться куда подальше.

— Так вот. Ну, а ещё пара лет для моих исследований. И возможно — кто знает, я смогу открыть ген бессмертия. Ну, при наличии финансирования, конечно.

Это самое главное — деньги, деньги, деньги. Раньше меня поддерживал научный мир, и я по молодости и наивности думал, что учёные — романтики, им нравятся смелыеидеи. На самом деле, я это понял лишь потом — им тоже хотелось получить свой кусок пирога. Но когда они поняли, что деньги идут лишь на мой проект, интерес ко мне угас, сменившись на зависть и глухое недовольство.

— Ну, предположим, — я взял себя в руки. — Мы создадим через некоторое время расу долгожителей, ну или — бессмертных. И отправим их к звёздам. А остальные что будут делать? Погибать? Мой проект — это спасение всех, а не кого-то.

— Вы уверены в этом, господин Никитин? — голос Ольги звучал снисходительно, даже скорее высокомерно. — На вашем месте я не стала бы это утверждать. Ваши выкладки…Как бы это получше сказать. Которые были опубликованы. Изобилуют многочисленными ошибками, неточностями. И вообще, вряд ли вы хорошо понимаете, что делаете.

Опять она за своё! Из-за того, что я посмел покритиковать одну её книгу, которой так гордилась, она возненавидела меня. И каждый раз искала теперь подходящий случай, унизить меня, полить грязью. Мои попытки встретиться с ней на «научном поле», где-нибудь в журнале, или альманахе, отвергались ею. Она просто ускользала от объяснений. А здесь, где её могли услышать миллионы зрителей, она наслаждалась возможностью дискредитировать меня, как учёного, хотя прекрасно понимала, что лжёт. Откровенно лжёт.

— Результаты моей работы проверялись много раз. И людьми, которые хорошо разбираются в этом, госпожа Золина. А также. Знаете, я могу на глазах любого человека. И вас. Провести все эксперименты. С ловушкой.

— Шаманство. И ничего более, — махнул рукой Золин. — Картинки. Знаем мы, как вы склонны к эффектным демонстрациям. Вам бы в цирке работать. Вот я — реальное подтверждение моей работы. А что вы можете предложить?

— Это не картинки, — я ощутил себя уязвлённым. — Я говорю об уже созданном звездолёте, который находится на околоземной орбите, спейс файтерах. И экспериментах по созданию туннелей.

­­­— Скажите, господин Никитин, — вдруг с первого рядаподала голос Райкова. — Вы можете любому человеку показать ваш звездолёт?

В глазах Эвы горел неподдельный интерес.Чего я не ожидал.

— Конечно, госпожа Райкова. В этом нет секрета. Экскурсий мы не водим. Времени на это нет. Но для вас, пожалуйста, — я улыбнулся как можно галантней. — Ну, а потом вы сможете написать статью. Только уговор — честную.

— Конечно, господин Никитин.

Девушка села обратно на место, застенчиво улыбнулась. На щёчках проступили маленькие ямочки, лицо раскраснелось, словно я обещал исполнить самое заветное её желание.И она показалась вдруг не такой гламурной и высокомерной, как раньше. Может я ошибся. Внешность бывает обманчива.

Чёрт возьми, как я мог забыть об этом человеке в зале? Он вдруг зашевелился, потянулся куда-то, у меня сердце замерло, но мужчина лишь достал платок, промокнул лоб и вновь сунул платок в карман. Но сердце почему-то ускорило свой ритм. Едва заметный скрип привлёк внимание. У дверей студии стоял мужчина небольшого роста в выцветшем комбинезоне техника, полноватый, редкие серые волосы зачёсаны назад, как делают люди, которые стремятся скрыть лысину — ничего особенного. Он достал свёрток.

— Ложись! — неожиданно я услышал собственный крик.

Что-то с громким свистом распороло воздух. Я упал, едва не пропечатавшись носом. Чпок! И страшной силы взрыв потряс студию. Когда я поднял глаза, то не сразу понял, что творится. Вопли, женский визг оглушили меня. Клубился густой белый дым, выглядевший в студии как-то совершенно нереально, не страшно, словно спецэффекты, которые сопровождают пение популярного певца. И вопли, стоны казались лишь звуковыми спецэффектами. Я бросил взгляд на подиум — Золин с Ольгой исчезли. А ведущий с выпученными глазами замер в центре. Ноги у него подломились, сложился как марионетка и шмякнулся на пол, затрясся как эпилептик.

Я вскочил на ноги, бросился прямо в дым. Противный резкий запах забил ноздри. Я зашёлся в диком кашле, распоровшем грудь болью. И едва не поскользнулся — под ногами расплывалась багровая лужа. А совсем рядом я увидел Эву, она лежала ничком, на боку. Роскошные волосы слиплись, белая блузка окрасилась алым. Бросился к ней, приподнял. Из шеи у неё бил фонтанчик крови. Осколки бомбы задели артерию. Пара минут и всё — смерть.

Крики, стоны раненных, шум борьбы перекрыл хриплый крик:

— Это война! Это война! Умри, Никитин! Умри! Умри, мерзавец! Очистительный свет…

Глава 2. В ловушке (Олег Громов)

Олег Громов

Покинув квартиру Артура, я поднялся по лестнице этажом выше и оказался на козырьке со взлётно-посадочной площадкой, нависавшейнад широким проспектом, который ограничивала монолитная стена жилого небоскрёба. Тут стоял мой красавец RX-2000, космолёт с плазменными движками. Уникальная модель, созданная специально для меня. Выглядел он потрясающе — мощно, и в то же время изящно, словно беркут, раскинувший серо-коричневые крылья.

Когда по приставной лесенке залез в кабину, удобно устроился в кресле пилота и ввёл в бортовой компьютер задание, система вывела стандартное предупреждение, что перегрузки по миссии с заданными параметрами могут быть смертельными для обычного человека. Но не для меня.

Когда мне было десять, я умудрился выпасть с шестнадцатого этажа. Шлёпнулся, правда, на клумбу, превратив все эти любовно высаженные анютины глазки и фиалки в кашу. Но любой другой пацан, если бы не умер, то стал бы инвалидом. А я отделался сильным испугом, и сломанной ключицей, которая зажила через пару дней.

И став лётчиком, я несколько раз попадал в ситуации, когда у катапульты не раскрывался парашют. Один раз пришлось прыгать из объятого пламенем истребителя. Огонь жадно сожрал лёгкий шёлк, а я сверзнулся с высоты десятиэтажного дома на землю. И не только остался жив, но почти не получил повреждений. Иногда мне кажется, что я бессмертен, но слава богам, проверить это, случай не представился. Особенно противно думать о том, как меня похоронят, а я приду в себя там, под землёй. Брррр. Ужас.

И раны затягивались мгновенно. Так что в детстве я спокойно лез в любую драку, прыгал с любой крыши. А как я гонял на мотобайке! Меня никто не мог догнать. Никто! Потому что второго такого сумасшедшего было не найти. Я просто ничего не боялся. Ссадины и синяки исчезали с моего тела за пару минут, а переломы — за пару часов.

Спрашивал отца, с чего это я такой особенный. Но он делал вид, что не понимает. Узнать у матери, чего это со мной такое приключилось, не мог. Я не помнил её. Совсем ничего не осталось в памяти. Меня воспитывал отец и дед.

— Диспетчер, говорит Олег Громов. Предоставьте «свободный коридор» для RX-2000.

— Коридор будет свободен через… — начал диспетчер механическим женским голосом, но тут же перешёл на такой же искусственный, но более низкий, мужской: — Один час, двадцать пять минут, сорок секунд.

У меня вырвалось такое витиеватое трёхэтажное ругательство, что система булькнула, щёлкнула и пробормотала как-то совсем по-человечески растерянно:

— Запрос не ясен. Повторите запрос…

Придётся ждать, пока не появится «просвет» в плотном движении. Ничего не поделаешь — мой орёллюбит простор. Если будет лететь по коридору для стандартного транспорта, снесёт все к чёртовой матери из двух, а то и трёх ближайших. Даже, если какая-нибудь колымага нечаянно попадёт в инверсионный след моего космолёта, свалится на землю в два счета.

Откинувшись в глубоком кресле, я бездумно вперился в стену на противоположной стороне улицы — там, в хаотичном порядке ярко горели, узкие словно бойницы, окна. Мелькающие аэромобили и флаеры на миг перекрывали свет, и, казалось, окна перемигиваются.

Досада вновь хлынула в душу, теперь уже с удесятерённой силой. Твою ж мать, почему же Артур не может убедить Моргунова, чтобы тот дал добро на зачистку лагеря? Почему? Эта вещь не давала мне покоя. Что ему мешает? Его дебильный гуманизм?

Нет-нет, не стоит так думать о друге. Артур — классный мужик, очень умный. По сравнению с ним я тупица. Мы дружим с тех пор, как я вдруг увлёкся астрофизикой. А поводом для этого стала симпатичная куколка, которую я подцепил в каком-то баре. Она оказалась не только обладательницей роскошной груди, но и очень умной. Здесь не проходили мои обычные штуки — смотри на меня, я — Олег Громов, курсант самой престижной в стране воздушно-космической академии! Один из лучших, вон и сине-оранжевые нашивки лейтенанта на рукаве, когда все остальные в моем возрасте (а минуло мне тогда двадцать) курсанты ходят в капралах.

Как выяснилось, девчушка училась в университете, а профессором у неё был Артур Никитин. Брала зависть, когда Аня рассказывала о нем, и зачем-то я решил попасть в университет. Стоило это немало, а мой старик, узнав об этом, сказал просто: «Слушай, сынок, вот тебе сорок кусков. Хотел подарить тебе на день окончания академии аэромобиль. Класса «спорткар X5», крейсерская скорость в полтора Маха. Давай, истрать их на учёбу университете. Хочешь?» Долго думал и всё-таки отказался. Крутую тачку, которая могла проноситься в небесах на сверхзвуке, я хотел больше, чем Анютку. Но тут мне подфартило. Оказалось, этот самый Никитин читает лекции в какой-то богадельне. И я решил сходить, просто поглазеть на этого зазнайку.

И здорово ошибся в оценке его. Артур совсем не был сухарём, ботаном, который ничего, кроме своей науки не видит. И рассказывал он так увлекательно, и так понятно, что слушая его, я видел все эти звёзды, туманности, галактики. Красотища. Потом с Аней мы расстались, а профессор Никитин плотно вошёл в мою жизнь. Он был всего на пять лет старше, почти погодки, но уже писал диссертацию о Сверхновых.

В академии нам тоже давали информацию о космических объектах, объясняли про классы звёзд, тёмную материю, о галактиках, планетах, спектрограммы, диаграммы, но так сухо и нудно, что мне оставалось только зубрить — хорошо, хоть память меня не подводила. И старик мой раскошелился на чип, который позволил шутя усваивать все эти жутко громоздкие тексты. Но они так и остались бы тупым набором цифр, формул, диаграмм и расчётов, которые мне приходилось делать. Если бы не Артур. Он открыл Вселенную для меня.

Система вдруг ожила, заставив отвлечься от воспоминаний.

— Господин Громов, мы можем предоставить вам коридор SS-X1. Это будет стоить на 500 кредитов дороже. Если вы согласны, мы передаём координаты.

Хитрая политика. Хочешь дёшево — езди по улицам, стой в пробках, но зато почти бесплатно. Дороже — вот тебе летательный аппарат. Хочешь летать быстро? Покупай роскошный космолёт, на котором сможешь махнуть даже к звёздам. Ах, тебе не по карману? Ты же сам виноват, что ты бедный. Бедный, значит глупый, необразованный.

Судя по координатам, перелёт предстоял над стратосферой. Стартануть в космос я мог прямо здесь, включив ракетные двигатели. Но боюсь от дома, где живёт Никитин, остались бы лишь развалины.

Включив двигатели вертикального взлёта, я повёл космолёт бережно и аккуратно, словно младенца нёс на руках. Едва покачиваясь, начал подъём, все выше и выше, мимо ярко освещённых окон — свет солнца почти не проникал сюда, поэтому электричество горело всегда. Широченный проспект внизу становился всё уже, уже, пока стены башен не сомкнулись в неприметную щель. Рванул по свободной трассе прямиком в космос. Пронизанные рассеянным солнечным светом остались внизу облака, гордо плыли, словно величественные айсберги в океане. Горизонт, изогнувшись дугой, отделился голубоватой дымкой от пугающей чёрной бездны, на котором пока я не мог видеть звёзд.

— Ракетные двигатели включены, — возвестила система женским голосом.

— Подтверждаю.

Внизу размахнулся во всю ширь ковёр с бело-голубыми разводами. А в шлемофон полилась музыка космоса, словно из-под глубокой толщи воды слышалось завывание ветра и шум прибоя, горловое женское пение, и ритмичные звуки глюкофона — металлического барабана.

С телескопа, встроенного в обшивку, в бортовой компьютер посыпались картинки из далёкого космоса — здесь нет атмосферы, никто не мешает увидеть кружева, сотканные из звёздной пыли. Обычно я выбираю самый красивый фон и обновляю его в кабине.

Начал снижение, нырнул в густую пену облаков, на мгновенье перестав видеть всё вокруг и вот уже белая хмарь расступилась — в окружении унылых серых холмов, поросших редким леском, прорисовались очертания родной базы, смахивающей на огромный стадион, к которому ведут ровные серые ленты взлётно-посадочных полос. Кажется, база открыта всем ветрам. Но нет. Сверху её закрывала крыша из прозрачного графена, самого прочного на Земле материала, толщиной в атом. Как-то пытался к нам проникнуть нарушитель. Думал, что шутя пролетит насквозь — графен выдержал удар, а незваного гостя размазало в кашу. Даже определить тип летательного аппарата не смогли.

— Я — Сокол, вызываю Скалу. Разрешите посадку.

— Разрешаем! Разрешаем! — совсем не по форме со смешком ответил высокий мальчишеский голос.

Развлекаются, долбоебы хреновы. Конечно, общение с диспетчером по связи — анахронизм. Они все равно уже заметили меня на радарах и передали в бортовой компьютер координаты той ВПП, куда я должен сесть. Но раз по уставу обмен сообщения предусмотрен, он должен быть таким, как положено, без всякой самодеятельности. Распустил я своих ребят.

Я выключил ручное управление, и теперь уже компьютерная система повела мой космолёт по идеально ровной глиссаде до посадочной полосы. И я, откинувшись в кресле, лишь следил за параметрами приборов. Сброс скорости, шасси коснулись пластобетона с такой мягкостью, что я даже не почувствовал толчка, не говоря об ускорении. На экране ровно, как часовой на посту, застыло значение в один-же. Обыватель представить не может, как трудно посадить подобную махину. Да вообще посадка — сложнейший элемент пилотирования.

И каждый раз меня охватывала зависть к интеллекту системы, которая может вот так легко, мягко, без усилий сделать то, что отнимает у меня тонны нервов, и гложет беспокойство, что когда-нибудь она заменит меня полностью. И я пополню ряды паразитов, тех, для кого и создают ненужные рабочие места, только, чтобы они не сошли с ума от безделья. Самая страшная пытка — выполнять никому не нужную работу.

Космолёт остановился прямо перед воротами, ведущими на базу. Я спустился по приставной лесенке, спрыгнул вниз. Как всегда промелькнула жалость, и какое-то странное чувство потери — надо расстаться с моим летуном. Вот высокие ворота разошлись, словно неведомые силы втянули их в стены. Космолёт затащило внутрь, а я прошёл через КПП на базу, миновал узкий тёмный коридор, где по мне раз десять проехался луч сканера. И вышел уже на поле, расчерченное яркими огоньками на сектора. Приземистые ангары, выкрашенные ядовито-зелёной краской, казармы. Массивные очертания космолётов, вдавленных своей тяжестью в пластобетон. И в центре — высокая башня диспетчерской вышки, которую венчал словно глаз циклопа, присматривающий за Вселенной — огромный телескоп.

В моей комнате сразу направился к громоздкому сейфу, набрал код и с трудом отодвинул тяжеленную дверцу, которая открылась с таким скрипом, словно ворота средневекового замка.

Здесь, на полочках, я хранил своё сокровище — коллекцию часов. Такие штуки, как наручные часы давно исчезли из употребления, а я просто влюбился в их совершенство, когда увидел случайно у одного парня. Вначале я не разбирался в них, но потом понял, как отличать реплики, то есть копии, и настоящие часы. Те, которые порой стоили целое состояние. И я гонялся за ними по аукционам, разыскивал в ломбардах, в запасниках старых музеях, которые за ненадобностью закрыли для посетителей. И сейчас я обзавёлся ещё одним шикарным экземпляром — наручными часами военного лётчика Люфтваффе Второй мировой войны. Невероятная редкость.Ремешок из настоящей кожи почти истлел, если бы не обработка специальным составом, рассыпался бы у меня в руках. Но механизм был в идеальном состоянии. Я аккуратно выложил коробочку с часами, погруженных в особый раствор, который не даст раритету разрушаться дальше, полюбовался пару минут и закрыл дверцу.

Система уже пару минут орала благим матом, пытаясь привлечь к себе внимание, как капризный ребёнок, сообщая, что у меня гость. На голоэкране отразилась долговязая фигура Яна Беккера, моего заместителя. И я впустил его.

— Зачем пришёл?

— Узнать, дали ли добро на зачистку? — Ян присел на краешек стула.

— Выпить хочешь?

Я подошёл к встроенному бару, вытащил отличный бурбон Блэнтон’с.

— Я не пью. Вы знаете, полковник, —пробурчал Ян. — Так как там?

— Никак. Всё по-прежнему. Никитин отказал.

Разлил темно-янтарный напиток по стопкам. Ян неожиданно, и скорее автоматически, протянул руку, взял стаканчик и сделал жадно глоток, закашлялся. Я опрокинул стопку в рот, бурбон приятно обжёг пищевод, добрался до желудка, оставив потрясающее послевкусие, наполненное сладостью апельсина, с оттенкамивишни, мёда и дубовой бочки.

— Тогда я уйду из отряда, — выпалил Ян.

— Ты спятил? Я не отпущу тебя. И не думай!

Парень качнулся туда, обратно, собираясь с мыслями, бросил на меня невидящий взгляд, в котором было столько тоски и боли, что сердце сжалось, пропустив пару ударов.

— В чём дело, черт возьми?

— Полковник, я боюсь за мать и сестру.

— Из-за чего? — смысла задавать этот вопрос не было, я и так прекрасно знал ответ. Но всё-таки я ждал, когда Ян наконец-то сможет объяснить всё сам, но парень молчал. — Им угрожают эти говнюки из секты? Так? Давай, Ян, не жмись.

Он не ответил, но его взгляд ответил «да».

— Хорошо, давай мы перевезём твою мать и сестру сюда, на базу. Они будут в безопасности здесь.

— Нет, — покачал головой Ян так безнадёжно и устало, что я понял, он думал над этим много-много раз и отказался от этой мысли. — Мама… она не поедет. Тяжело ей. Она там… В общем привыкла. И я не хочу её пугать. Она не знает. Лида, сестра моя, ничего ей пока не сообщала. Все угрозы эти прятала. Вот…

Он вытащил из кармана свёрнутый кусок плотной бумаги с наклеенными кое-как буквами разного размера, вырезанными из картонных упаковок продуктов. Я развернул и скрипнул зубами, хотя видел эту гадость не раз. Все эти идиотские лозунги и угрозы. Сам находил их много раз, но просто выкидывал.

Я мог бы сказать парню, что решу этот вопрос в течение недели. Что сам лично вылечу на истребителе и разнесу ракетами к чертям собачьим лагерь этих ублюдков. Но я не верил в это до конца, а врать не хотел.

— Хорошо, Ян. Давай сделаем так. Дам тебе неделю на размышление. Если через неделю ничего не изменится, ну что ж. Уйдёшь из отряда. Согласен?

Он помолчал, явно собираясь с мыслями. Потом взглянул в моё лицо и, видимо, нашёл в нем ответ на вопрос, которого так ждал. И слабо, едва заметно улыбнулся.

Приняв душ, я решил пойти в офицерскую столовую. В горле пересохло, хотя я успел хватануть виски, но готов был сожрать целого быка.

В столовой у нас уютно. Зал небольшой. Стена голубоватого стеклопластика, разделённая рамами из красного дерева, выходит прямо на лётное поле. Дубовые столы накрыты жёстко накрахмаленными белоснежными скатертями. С потолка из невидимых ламп льётся мягкий приглушённыйсвет.

— Что господин полковник желает сегодня?

Рядом возникла новенькая официантка, азиатка с каким-то труднопроизносимым именем. Она говорила, что переводится оно, как «цветок красоты». Думаю, родители польстили ей, но надо признать откровенно — девчушка была очень и очень хороша. Роста небольшого, но фигурка ладная, упругая попка. Свежая, нетронутая ни временем, ни пластическим хирургом, смуглая кожа. В разрезе блузки по-девичьи круто выпирает аппетитные груди. Хотя азиатки обычно плоские как доски. Но эта не такая. Сладкая девочка. Так бы и съел.

— Давай, Мизэки, двойную порцию фирменного мяса, гарнир там какой-нибудь, пару салатов...

— Десерт как обычно — клубничный сандей? А что будете пить?

— Чего не жалко, Мизэки. На твой вкус.

На круглом личике заискрилась улыбка, в уголках маленького изящно очерченного рта появились ямочки. Очаровашка. И улыбка такая хитрая, манящая, что захотелось утолить голод не только в смысле еды. Раньше Мизэки так не улыбалась мне. Или я не замечал. В последнее время мне совсем было не до личной жизни.

Девушка ушла выполнять заказ, а я обратил внимание на голоэкраны, на которых крутили новости. Журналисты, нацепив на лица лицемерные маски сочувствия, смаковали очередную трагедию — взрыв в телестудии, сыпали подробностями. Пять погибших, десятки раненных. Пострадала журналистка известного канала Эва Райкова. Я и без них всё это знал. Никитин успел прислать сообщение, что с ним всё в порядке. Боялся видно, что я разозлюсь и разнесу к чертям лагерь этого говнюка Макбрайда.

Артур рассказал то, о чем молчали журналисты и полиция. Зрительный зал был отделён силовым полем от того места, где сидел он и остальные гости. И взрывчатка, ударившись о невидимую преграду, срикошетила в зал. Поэтому столько жертв. Мерзко было то, что бомба нанесла электромагнитный удар по электронике — у людей отключились наноботы. И лёгкие ранения вдруг превратились в смертельные.

Журналисты всех каналов, а их промелькнуло уже пара десятков перед глазами, вопили в один голос — террориста послала секта «Очищающий свет Сверхновой». Перед тем, как бросить бомбу преступник выкрикнул её лозунги. Беда в том, что охранники пристрелили его. А Макбрайд, появившись на одном из каналов, устроил пресс-конференцию и вновь открестился от террориста. Говорил спокойно и рассудительно. Взгляд из-под старомодных очков, которые делали его похожим на добряка-учителя, был снисходительный и мягкий. Мол, мы — мирные люди. Не хотим никому зла. И вообще, против насилия. Ну-ну, только идиоты в это верят.

Вон опять вылез на экран. Уже в какой-то ярко освещённой студии вещает перед битком набитым залом: «Дорогие братья и сестры, наша организация скорбит вместе со всеми о погибших. Помолимся за их души». Мерзавец и гребанный лицемер. Самое страшное в этих взрывах не мёртвые, которым все равно, и даже не их семьи, которые будут страдать, но время вылечит их. Самое главное это те, кто стал инвалидом, потерял руки, ноги, здоровье. О них всегда забывают, будто их и нет.

Как раз за экраном, где изливал крокодильи слезы Макбрайд, шёл повтор репортажа из взорванной студии. Выложенные в ряд в чёрных пластиковых контейнерах тела, развороченный потолок, кресла и стены, забрызганные кровью. И невероятная злость на собственное бессилие охватила меня. Так бывает, когда сталкиваешься лицом к лицу с чьей-то подлостью и думаешь — не может этот мерзавец уйти безнаказанным, кто-то должен его остановить. Людское правосудие или небесное. И ты сидишь и ждёшь, что сработает эффект бумеранга. Но добро не вознаграждается, а зло продолжает свой победный путь.

— Ваш обед.

Мелодичный голосок официантки заставил оторваться отгорестных мыслей. Девушка ловко, с какой-то удивительной, лебединой грацией, расставила с подносика блюдо с жареным мясом, обильно политогоподливой, пару салатниц, хрустальный графинчик с водкой и сандей в высоком бокале, украшенный свежей клубникой. Чёрт возьми, неужели, я все это съем?

— Спасибо, Мизэки. Составь мне компанию, — вдруг предложил я. — Выпьем. Давай. Своему начальству скажешь, что полковник попросил. Принеси себе тоже поесть и стакан.

— Хорошо.

Она сорвалась с места и через пару минут появилась с небольшой стопкой. Я разлил водку и тут же опрокинул свою в рот.Внутри меня так по-хорошемупотеплело, что сердце оттаяло. Милая девчушка, не ломается, не кокетничает, даже не пытается заигрывать со мной.

— Господин полковник чем-то огорчён? Я могу помочь?

В нежном голоске я уловил реальное сочувствие, не жалость, а понимание. Голова как-то странно поплыла. Есть расхотелось, но я заставил себя придвинуть тарелку с мясом. Тупым столовым ножом медленно попилил на куски, положил один в рот. И не ощутил никакого вкуса, словно жевал кусок изношенной покрышки. С трудом проглотив, вновь заполнил стаканчики.

— Этот поганец Макбрайд устроил терракт на студии. А там был мой друг. Понимаешь, Мизэки?

— Он погиб? — растерянно заморгала, личико у неё вытянулось, а шоколадные глаза потемнели.

— Нет, — я помотал головой. — Но погибли другие.

И меня тут прорвало. Стал изливать душу маленькой официантке, как самому родному человеку. Рассказывал о взрывах на космодроме, об авиакатастрофе, как я вытаскивал Артура из горящего самолёта. Графинчик опустел подозрительно быстро, и девушка сбегала ещё раз.

Сладостный туман все больше заполнял мозги, так что остальное я помнил фрагментами. Как поднимался, опираясь на хрупкие плечи Мизэки к себе в комнату. И рассказывал о своём детстве, об отце-деспоте, как он лупил меня почём зря за малейшую провинность, но я быстро накачал мускулы, и уже мог дать ему отпор. Так, что он даже зауважал меня. Маленькая официантка слушала мой пьяный бред без малейшего недовольства на лице. И чем откровений становилась исповедь, тем больше сочувствия появлялось в её голосе.

Потом я лежал расслабленно на кровати, на спине. Ощущал нежные прикосновения к голой груди, лёгкое дыхание, которое ловил, как свежий, пропитанный ароматами цветов, ветерок. И всё — полный провал в памяти, словно ухнул вбездну.

Очнулся от мерзких трелей внешней связи. Разлепив опухшие глаза, в щель между ресницами увидел над собой потолок, закрытый белыми панелями со встроенными лампами дневного и ночного света. Голова болела невыносимо. Можно сказать, что вместо головы мне всучили пустой чугунок, в котором бултыхались остатки мозгов, и каждое их прикосновение к стенкам черепа, вызывало болезненную дрожь, от которой по коже продирал мороз. Тут же врубил процедуру очистки от остатков алкоголя. Постарался привести себя в порядок. Сел на кровати, застегнул рубашку, расчесал пятерней волосы, пригладил.

Мутный взгляд на голоэкран обнаружил там Артура на фоне грязновато-белых, явно больничных стен.

— Олег, что с тобой? Ты пропустил два моих сообщения.

Кажется, в его голосе я не услышал укоризны. Скорее беспокойство. Я промолчал, сделав вид, что сосредоточенно смотрю на экран. Хотя его сильное мерцание, словно сигнал шёл откуда-то совсем издалека, с границы Солнечной системы, резало по глазам, вызывало тошноту.

— Случилось-то что? — поинтересовался я, стараясь говорить тихо, не двигая головой, чтобы не растревожить уже затихающую боль.

— Нужно, чтобы ты приехал сюда. В клинику. Сможешь?

— Зачем?

— Эва пришла в себя и хочет рассказать кое-что о секте, о Макбрайде. И тебе стоило послушать. Это важно, Олег.

Тащиться на другой конец Москвы жутко не хотелось. Но такой случай я не мог упустить. Если Никитин вдруг решил поделиться информацией, значит это очень важно.

— Хорошо, сейчас прилечу, — пробурчал я, растирая виски.

— Нет, Олег. У этой клиники нет взлётно-посадочной площадки ни для твоего космолёта, ни вообще для любого летательного аппарата. Приезжай на машине. Я передал тебе координаты.

Я решил не вызывать машину, а просто поехать сам на байке. Загрузил в его компьютер маршрут. Без него никак. Москва накрыта хитросплетением туннелей из прозрачного нанобетона, которые проходят между высоченными башнями и поднимаются до двадцатого этажа, а то и выше. И не заплутать в этом лабиринте очень сложно. Днём это выглядело как сверкающая на солнце паутина, а ночью, как рождественская гирлянда из ярких красных и голубых огоньков.

Я мчался по широкой бетонке, будто ножом распоровшей серо-стальные остроконечные холмы. Врубил на полную мощь композицию«Нежный кошмар» группы «Сны Армагеддона», которая стала особенно популярной в последние годы. Разумеется, из-за того, что все люди на Земле осознавали, что конец света близок, но относились как всегда легкомысленно. Длинная, сложная музыка, сотканная из нежных переливов и оглушающих звуков глюкофона. Поначалу это кажется какофонией, но потом вступает солист — Николас «Скальпель» Боуи и соединяет в единое целое все звуки, а затем нарезает мелодию пластами, снимая слой за слоем. Голос у него потрясающий, на шесть октав, если не больше.

Я ворвался в город, и тут же замелькал, слившись в единое месиво, оранжево-чёрный бордюр по обеим сторонам. А на периферии зрения развернулась панорама стройных башен делового центра, залитых кроваво-красным светом закатного солнца. Я, то взлетал на самый вверх лабиринта, то спускался ниже земли, мчался мимо медленно тащившихся грузовиков и юрких маленьких электромобилей. Небоскрёбы сменились на унылые многоэтажки. Затем и они исчезли. И теперь мимо проносились пятиэтажные из красно-коричневого кирпича дома с маршами обветшалых лестниц на фасадах, словно из двадцать второго века я попал на два столетия назад.

И, наконец, цель моего путешествия — между двумя домами с глухими без окон стенами, втиснулась клиника из грязно-белого камня. Я оставил байк на стоянке, удивившись малочисленности транспорта, и направился к входу, отделанного когда-то отполированным серовато-бежевым мрамором, уже потерявшим блеск от времени, покрытого паутинкой трещин.

Залитый ярким светом зал. Мраморный пол, скамейки по стенам. И пустота. Ни стойки, ни колоны с панелью вызова справочного экрана, как это обычно бывает. Я помотал головой по сторонам. Попытался соединиться с интерфейсом клиники, но безуспешно. Потом решил связаться с Никитином. И вновь неудача. Это стало злить. Что за чертовщина, скажите на милость?

И тут пелена спала с глаз. Свет потускнел, пол превратился в плохо пригнанные друг к другу доски. А все помещение заполнили стеллажи с наваленными на нихящиками.

Из полутьмы шагнуло трое. Я резко обернулся и заметил ещё троих. В их руках проступили очертания автоматов-пулемётов. Ну надо же, шестеро на одного. Не слабо. Хотя радости мне это не доставило. Наоборот, обрушился душный жаркий стыд. Попался я так глупо, что даже не ощутил по-настоящему страха.

— Не хватайся за свой бластер, Громов, — один из троицы, тот, что был пониже в плечах, худой, но держался солидно, или скорее развязно, хотя оружия в руках не держал. — Здесь ничего работать не будет.

Голос незнакомый, а лица я не мог разглядеть из-за тусклого света, сочившегося с потолка из лампы с разбитым цоколем.

— Где Никитин? — спросил я. — Поговорить я с ним могу?

— Сможешь, — хрипловатым тенорком протянул с явной насмешкой главарь. — А где он сейчас? А хрен его знает.

Краем глаза заметил мельтешение — кто-то то выглядывал из-за стеллажей, то вновь прятался. Судя по изящному силуэту — девушка. Худенькая, небольшого роста.

Я медленно, так чтобы видела вся банда, расстегнул куртку, засунул руку во внутренний карман.

— Мизэки, ты оставила у меня свой медальон.

В грязно-оранжевом свете аварийной лампы сверкнула цепочка и серебристый овал с голубкой. Тень между стеллажами метнулась, отпрянула, словно я держал в руках гранату, а не изящное женское украшение. И весь пазл сложился полностью.

Главарь шагнул ко мне, вытащил из рук цепочку с медальоном и сунул себе в карман.

Скрип шагов за спиной, кто-то сильно схватил меня сзади, завёл руки за спину. Гудение электронных наручников, плотно сжавших запястья. Укол в шею, резкая боль, пронзившая голову. И обрушилась тьма.

Глава 3. Покушение (Артур Никитин)

Артур Никитин

Спящая красавица в хрустальном гробу. Нет, скорее мраморная статуя, творение гениального скульптора, закрытая пуленепробиваемым прозрачным саркофагом, чтобы время не разрушило её красоту. Вот такой я увидел Эву, когда меня пропустили в её палату. Девушке остригли роскошные волосы, смыли агрессивный макияж в стиле индейцев чероки. И перехватило горло от жалости, когда я увидел сквозь стеклопластик, как она лежит там, в этом коконе, такая бледная, беззащитная. Полупрозрачная сине-белая кожа, губы плотно сжаты, теперь они казались меньше, и совсем не вульгарными. Волосы больше не мешали видеть, как гармонично, естественноеё лицо. Может быть, оно соответствовало золотому сечению, может быть нет. Я не знал об этом. Но если был бы скульптором, то Венеру, богиню красоты, я вырезал бы из мрамора именно с такими чертами. Выпуклые ровные треугольники скул, правильной формы нос, аккуратный рот и все это уравновешивал подбородок с милой ямочкой. Тело было погружено в какую-то полупрозрачную субстанцию, скрывавшую её наготу, но я видел абрис её длинных стройных ног и безжизненно повисших, но все равно невероятно прекрасных гибких рук.

А рядом с саркофагом на огромном экране, закрывавшим почти всю стену, высвечивались данные. Трёхмерное очень подробное изображение тела: кровеносная система, артерии, вены, капилляры, все органы. Все мигало, менялись цифры, бежали, крутились графики и диаграммы всех форм и размеров. Выскакивали какие-то показатели, в которых я ничего не понимал. Но все такое живое. Кроме самого главного.

Похожая на две половинки грецкого ореха крупным планом выводилась проекция мозга, но ни один участок его не был подкрашен жёлтым, оранжевым, красным. Все линии, которые рисовали мозг, были безжизненно синего цвета. Лёгкие насыщались кислородом, сердце исправно перекачивало кровь, ручейки которой разбегались по всем органам, поддерживая жизнь, возвращались к сердцу. Но мозг был мёртв.

Мне казалось, что вернулся кошмар годичной давности, когда я увидел в морге тело моей жены Кати. Такая же обнажённая она лежала на столе в прозекторской, и, казалось, спала. Но казалось, вот-вот проснётся, откроет глаза, легко вздохнёт. Повернёт голову, и её слабая улыбка зальёт мою душу радостью. Но нет. И тоска острыми клиньями вонзилась в сердце.

— Вы сказали, что госпожа Райкова придёт в себя, — устало сказал я, ощутив, как безнадёжно это звучит. — Но я вижу, что система зафиксировала смерть мозга.

— Ну что вы. Мы вас не обманывали, — приятным бархатистым баритоном прогудел стоявший рядом молодой доктор.

Выглядел он так, будто сошёл с рекламы медицинских услуг. Роскошные бакенбарды обрамляли упитанное, со здоровым румянцем круглое лицо. Ровная кожа с приятным загаром, каштановые волосы густы и непослушны. Глаза ясные, живые, смотрит прямо и весь облик говорит, что он простой, хороший человек, который любит все радости, которые жизнь предоставляет ему, в меру, без излишеств.

— Я объясню, — продолжил он. — Тело госпожи Райковой сильно пострадало. Все наноботы не просто пришли в негодность, они стали отравлять её организм. Но мы всё вычистили и запустили новых, которые восстановили её здоровье практически во всем.

Как он гордился этим. Как важничал. Словно реально сам всё проделал это с девушкой, чьё тело безжизненно просвечивало сквозь стенки медбокса. А что ты сделал, друг мой? Набрал нужные команды в компьютеризированной системе?

— Я не понимаю вас, господин Раймонов.Почему же не восстановили мозг?

Доктор поднял брови, на лице промелькнуло странное выражение, будто бы он собирался поделиться каким-то секретом со мной. И при этом совершенно бесплатно. И от того светился изнутри, как лампочка на двести ватт.

— Ну как, господин Никитин. Медстраховка госпожи Райковой покрыла часть расходов. Это около пятидесяти тысяч кредитов. Ну,и ваши пожертвования…

Теперь передо мной стоял самый обычный бизнесмен, продавец услуг определённого толка. И на его лице светилась рекламная надпись: «Мы можем сделать за ваши деньги всё, что вы пожелаете. Не сомневайтесь, вы останетесь довольны».

— Понятно. То есть тех денег, что перечислил я, не хватило. И сколько стоит восстановление мозговых функций?

— Для восстановления всех нейросвязей около миллиона. Да… — он на миг задумался, будто включил внутренний калькулятор, чтобы уточнить. — Если точнее, то восемьсот девяносто тысяч. Мы обратились в благотворительные фонды. Но пока, увы…

Он развёл руками, и в этом жесте было столько фальшивого сочувствия, что стало противно смотреть на его пышущую здоровьем физиономию. Какой смысл сейчас во врачах? Всё выполняют роботизированные системы. Врачи нужны лишь для видимости. Некоторые пациенты до сих пор не верят машинам.

— Почему вы не сказали мне об этом сразу, господин Раймонов?

— Ну, — кажется, он растерялся, сунул руки в карманы халата, нижняя губа дёрнулась в нервном тике.

Думал, наверно, что я предъявлю претензии клинике за растраченные деньги. Вчиню иск. Зачем было тянуть из меня деньги, если всё равно с официальной точки зрения Эва осталась мертва?

— М…м…мы… мы думали, что сможем восстановить все функции, — наконец пробормотал он, и краска стыда от явного вранья залила его щеки.

Я размышлял недолго.

— Хорошо, господин Раймонов, я перечислю из своего фонда те средства, которые нужны для полного восстановления Эвы. Всех функций её мозга. Сколько вам потребуется…

— Мы можем сделать вам скидку… — перебил он меня, его щеки и лоб залоснились от выступившей испарины, он будто боялся, что потеряет такую выгодную сделку.

— Нет. Я хотел узнать, сколько нужно времени, чтобы Эва пришла в себя?

— После перечисления аванса, два, максимум три дня, — он быстро успокоился, и даже на полных губах появилась довольная улыбка.

Я рефлекторно бросил взгляд на экран, где всё также крутились диаграммы.

— А какова вероятность, что это произойдёт?

— Ну… — он задумался. — Вероятность большая. Но, если мозг госпожи Райковой оживить не удастся… Ну, тогда мы вернём вам деньги. Вот и всё. Ну, кроме аванса.

«Вернём вам деньги». Как будто меня интересовало именно это. Я так далёк от нанобиотехнологий, что совершенно не представлял, какой станет Эва после этих манипуляций. Вспомнит ли меня? Или, возможно, её оживший мозг станет «чистым листом», как у младенца и её придётся учить всему заново.

— Хорошо, — я сглотнул комок в горле, вздохнул. — Сообщите мне, когда всё закончите. Деньги я перечислю сейчас же.

Раймонов совсем расслабился, ловким движением фокусника вызвал интерфейс, и я оставил электронную роспись на бланке.

Мне очень хотелось вырваться отсюда, из этого такого, казалось бы, идеального помещения. Светлого, тихого. Где стены отделаны панелями из приятного глазу пластика цвета топлёного молока. Воздух свежий, стерильно чистый. А свет неяркий и не режет глаз.

Распрощавшись с доктором, быстрым шагом я прошёл коридором, миновал стойку администратора, где скучала полноватая дама в белом халате и шапочке. Дверь разошлись с тихим шелестом пневматики, и я оказался в живописном парке, который ограничивали со всех сторон, словно крепостная стена, высокие корпуса клиники. По краям дорожек, расчертивших парк на идеальные квадраты, шумели раскидистые платаны, темнели кипарисы. Пробегал ветерок, трещал веером пальм. В сопровождении медсестёр в белых халатах прогуливались пестро одетые пациенты. В центре, в круглом бассейне медленно проплывали серебристые карпы. Поднимались к поверхности воды, лениво раскрывая рты, хватали мошек, которых стайкой выпускала автоматизированная система. Казалось, я попал на какой-то роскошный курорт.

Сверху пятиугольник из корпусов закрывала полупрозрачная крыша. Она спасала от смертельной жары разбушевавшегося солнца и в то же время впитывала энергию нашего светила. Всё здесь казалось на удивление рационально, продуманно, гармонично. И скамейки, выкрашенные в приятный голубой цвет, и тренажёры, и высаженные на клумбах яркие тюльпаны — жёлтые, красные, фиолетовые. Но мне жутко не хотелось здесь оставаться хотя бы на миг. Особенно раздражало назойливое жужжание камер охраны, которые стайкой кружили над этим раем и зорко следили за всеми.

На выходе из медцентра меня вновь просветил оранжевый свет сканера, и я наконец-то оказался на улице. И тут на меня обрушилась мощь солнца, так что перехватило дыхание, пришлось надеть солнцезащитные очки, перчатки и натянуть кепи с широким козырьком поглубже на голову.

Теперь надо было добраться до моего флаера, который я оставил на закрытой стоянке. Через пару минут по одной из длинных лент, причудливо переплетённых меж высоких башен, спустился поезд на магнитной подушке, гостеприимно раскрыл двери.

В вагоне было почти пусто. Полдюжины скучающих пассажиров, кто дремал, кто играл — это было заметно по бегающему взгляду. Нашёл место подальше от всех, и сел к окну, бездумно наблюдая, как слились в одно зелёное месиво тополя. Поезд влетел в туннель, на миг обступила кромешная тьма, заставив почему-то сжаться сердце. Но вспыхнули лампы, встроенные в потолок, залив всё тусклым мертвенным светом. И я решил снять солнцезащитные очки. Только потянулся это сделать, как поезд тряхнуло, повело, очки выскользнули из рук и шлёпнулись вниз. Чертыхаясь, я полез вниз, пытаясь нащупать ускакавший аксессуар.

Поезд выскочил из туннеля, яркий свет хлынул из окон, заставив тьму серой тенью забраться под кресла. Подвесил в воздухе полупрозрачное золотистое покрывало, и расчертил косыми линиями пол в проходе. А я, довольный тем, что удалось поймать очки, вновь вальяжно развалился вкресле. И замер, уставившись в спинку перед собой, в которой теперь зияла дыра на уровне моих глаз. Небольшое такое, круглое и глубокое отверстие. Явно когда я садился, его не было.

Тихий скрип разъехавшихся дверей заставил рефлекторно обернуться. Мужчина, небольшого роста, в потрёпанном сером костюме, суетливо выскочил в тамбур. Гнаться за ним я не стал — бесполезно. Вернулся к исследованию дырки. Так и есть — поковырял в ней и вытащил пулю. Самую настоящую, уж не знаю какого калибра — я не разбирался в этом. И только сейчас нахлынул страх, парализовал, спустился куда-то вниз, на уровень копчика, ноги ослабели, а ладони противно взмокли.Если бы я не стал искать очки, этот мерзавец всадил бы мне пулю в затылок, пока мы мчались по туннелю.

Когда я вышел на своей остановке, вернее сказать, выполз на дрожащих подкашивающихся ногах, показалось, что со всех сторон на меня направлены винтовки с оптическим прицелом, а из каждого пролетавшего мимо поезда выглядывает террорист, готовый бросить под ноги бомбу. Боже, как я устал от всего этого.

Поднявшись наверх, на взлётную площадку, я уже было направился к флаеру. Но остановился в паре шагов от него. Ярко представил, сяду в кресло, включу двигатель. И страшной силы взрыв разнесёт меня на клочки вместе с машиной. Прошиб холодный озноб, и ноги будто примёрзли к бетону. Я постарался взять себя в руки, побороть противный липкий страх. Может быть, я паникую напрасно? Здесь закрытая служебная стоянка, никто не смог бы пройти незамеченным, заминировать флаер. А как же в телестудии? — тут же кольнула мысль. Как тот мерзавец пробрался в студию? Там ведь везде охрана, сканеры, камеры. Можно вызвать аэротакси. Но какова вероятность, что не прилетит какой-нибудь отморозок, завезёт черти куда? Так, ну значит, осталась одна возможность. Обратится за помощью к Олегу. Он частенько выручал меня, хотя летать с ним не так уж и легко. Что такое страх, Громов не ведает.

Но, увы, система связи найти полковника не смогла, что разозлило меня. Куда мог запропастится этот пройдоха, когда он так нужен? И тогда я решил обратиться прямо на базу. На экране возникла веснушчатая физиономия адъютанта Громова, Яна Беккера. На мою просьбу позвать полковника, он едва заметно приподнял белёсые брови и сухо доложил:

— Полковник Громов поехал на встречу с вами, господин Никитин, и ещё не вернулся

— На какую встречу? — опешил я.

— Полковник сообщил, что вы связались с ним. Хотели дать ему какие-то сведения о секте Макбрайда. Вернее эту информацию должна была передать журналистка. Эва Райкова.

— Это какая-то ошибка, Ян. Я не связывался с полковником и ничего ему о секте не собирался говорить. А Эва Райкова сейчас в коме четвёртой степени.

Интересный расклад. Олег, похоже, решил улизнуть с базы на свидание со своей какой-то подружкой, а прикрылся встречей со мной. Ну,хотя бы предупредил бы меня. А теперь я сдал его со всеми потрохами.

— Значит, ваше сообщение было фальшивым? — Беккер нахмурился, выражение лица стало жёстким, он и мысли не допускал, что его начальник мог солгать. — Господин Никитин, вы считаете, что Громова могла заманить в ловушку секта Макбрайда?

— Вряд ли, — как можно спокойней сказал я, хотя в душе шевельнулся червячок беспокойства. Всё-таки Олег — опытныйпилот, таких трудно найти, и врагов у него с лихвой хватало, но мне не верилось, что он так глупо попался на чью-то уловку. — Вам не стоит волноваться, — попытался успокоить адъютанта, опасаясь, что в отсутствии Олега тот наворотит дел, и как можно беспечней продолжил: — Полковник не первый раз так уезжает. У него дела, видимо. Если он объявится, пусть свяжется со мной.

— Я понял, господин Никитин. Передам ему. Благодарю за содействие.

Я отключил интерфейс связи и бросил тоскливый взгляд на флаер. Надо как-то выбираться самому. Но страх по-прежнему не отпускал меня.

— Господин Никитин, у вас какие-то проблемы?

Рядом возник охранник. Совсем мальчик, сутулый, лицо бледное с синими кругами под глазами. Выцветший синий комбинезон явно велик, обвисает тряпкой на узких плечах. Из воротника как стебелёк одуванчика торчит шея. Студент, скорее всего. Без высшего образования ты обречён на ненужную никому работу, за которую общество будет подбрасывать лишь гроши. Но учёба в хорошем университете стоит немалых денег. Вот и подрабатывает он, видимо. Затыкает своим худосочным телом дырку в системе, которая уже давно не нуждалась в охранниках-людях.

— Да, проверьте. У меня двигатели не включаются, — проворчал я.

— Не беспокойтесь, господин Никитин. Сейчас всё проверим.

Перед носом охранника возник интерфейс, сплошь составленный из одних картинок, плавающих в пространстве, как в аквариуме. Нынешнее поколение любой текст уже воспринимало с трудом, только готовые трёхмерные иконки. Но парень так ловко начал жонглировать ими, составляя нечто похожее на цветистый кубик, что я заворожённо засмотрелся на его работу. И через пару минут возле моего флаера уже кружила стайка наноботов, похожих на больших стрекоз.

А я отошёл к краю площадки и окинул взглядом панораму города. Ровные ряды башен,залитые жарким, каким-то жадным солнцем, а между ними будто огромные пауки соткали призрачную паутину — лабиринты транспортных туннелей. Удивительно, как всё изменилось за какие-то десять лет. В начале двадцать второго столетия Москва задыхалась в пробках. Казалось, ещё чуть-чуть и наступит полный транспортный коллапс. Каждый новый мэр клятвенно обещал решить проблему, но только делал очередной шаг к хаосу. Владельцы центров всех мастей — торговых, спортивных, развлекательных, строили очередную связку туннелей, которые, в конце концов, слились в общегородской невероятно запутанный клубок. Да ещё увеличивался поток летающих аппаратов. Все это приводило к тому, что флаеры и аэротакси сыпались с неба прямо на головы прохожих и жителей домов. Одна катастрофа за другой.

Но когда десять лет назад мэром был избран Леопольд Ланге, неожиданно всё разрешилось. Хотя в массмедиа ходили слухи, что новый мэр — друг Федула Юлдашева, главы влиятельной преступной группировки (и скорее всего так и было на самом деле), он спокойно, с достоинство отвергал все обвинения. И шёл к своей цели. Пригласил не архитекторов, не дизайнеров, а инженеров и конструкторов, который сумели создать самостроящийся наноматериал.

Были снесены почти все здания, и на их месте наноматериал, не зная отдыха, выходных, больничных, строил башню за башней минималистского дизайна, без излишеств. Между ними причудливо, но удивительно продуманно переплелись в изящный узор линии магнитопланов. Поезда на магнитной подушке стало строить гораздо проще, когда были открыты сверхпроводники, которые могли работать при обычной температуре. Над линиями магнитопланов проложили извилистые коридоры для обычного транспорта.

Ланге также занялся созданием автоматической системы диспетчерской связи для летательных аппаратов. Роботизированная система в считанные секунды вычисляет для тебя самый быстрый и удобный маршрут, и ты летишь куда захочешь, без какой-либо опаски.

И сейчас я любовался результатом труда учёных, конструкторов, программистов, словно картиной великого мастера. Прекрасная,гармоничная в своей простоте и продуманности Новая Москва.

Единственно, что портило впечатление, так это узкая тёмная башня, чем-то похожая на воткнутый в землю кинжал, где вместо «рукояти» его венчала женская фигура в хитоне. В воздетых к небу руках сиял ослепительно голубым пламенем шар. Вот он — храм секты «Очищающий свет Сверхновой».

Нет, они никогда не называли себя сектой, лишьбратством людей, которые хотели бы спастись от греха, приняв свет, идущий из космоса. Но вот собирались ли они утащить на тот свет и семнадцать миллиардов землян, мне было не ведомо.

Обуреваемый мыслями, я совсем забыл о своём страхе перед полётом, не заметил, как оказался во флаере, машинально включил двигатели. И очнулся лишь, когда меня тряхнуло и я глянул вниз. Башни расступились, встали, как часовые вокруг площади с большой каменой чашей фонтана и фигурой беломраморной плачущей девы Марии в центре. Именно на этом месте произошла самая страшная катастрофа, когда в воздухе столкнулось несколько аэротакси, они рухнули вниз, разнесли на куски огромный торговый центр, погибли тысячи людей. Мэр Виктор Ратаев подал в отставку и вот тут как раз и наступил звёздный час Леопольда Ланге.

Дева Мария, сидящая в горестной позе в окружении сверкавших на солнце как бриллианты водяных струй, вновь остро напомнила об Эве. Бросило в жар, взмок затылок, и руки. Что я чувствовал к ней? Любовь, страсть, похоть? За такое короткое время невозможно влюбиться, мы даже толком не пообщались, не поговорили. Дай Бог она придёт в себя. Но как сложатся наши отношения дальше? Она не обязана отвечать мне взаимностью, но я не ждал обратной реакции, не хотел покупать её любовь. Наверно, это попытка как-то пробудить собственную душу, которая замёрзла, покрылась толстой коркой льда после того, как не стало Катюши.

Незаметно промелькнули ещё пара сотен километров, и вот уже на горизонте выросло невыразительное здание центра в блеклых бело-голубых тонах. А рядом раскинулся на тысячах акрах земли космодром и монтажно-испытательный комплекс. Стенды, заводы, стартовые позиции с шахтами, колеи с вагонетками на магнитной подушке, к фермам крепились несколько высоких сигарообразных ракет. Каждый раз, когда я видел это, сердце подскакивало радостно и начинало стучать гулко где-то на уровне горла.

Оставив флаер на стоянке, я прошёл через КПП, где меня тщательно просветили сканером, сделали снимок радужной оболочки, сняли отпечатки всей ладони правой руки — мера предосторожности, которую ввели недавно, после очередного теракта на космодроме. И только после того, как система меня идентифицировала полностью, как Артура Никитина, я сумел выйти на сам космодром. Где меня уже поджидал Валентин Грушевский, руководитель КБ по химическим двигателям наших ракет.

Он чем-то напоминал Олега, только был значительно старше. Но такой же высокий и крепкий, с цепким взглядом умных голубых глаз. Было ему уже за шестьдесят, но держался он бодро. Одевался всегда модно, заказывал одежду у собственного портного.

— Как добрались? — поинтересовался он немного хрипловатым баритоном.

— Нормально, — рассказывать о своих страхах не хотелось.

С Грушевским мы были в дружеских доверительных отношениях, и просто он нравился мне, хотя иногда он мог быть грубым, прямолинейным, мог в сердцах оскорбить, но потом очень переживал из-за этого. И мы всегда мирились. Талантливые люди, интеллектуалы всегда ранимы, порой вспыльчивы, но уважение к ним пересиливает недостатки характера.

— Мы сделали уже два запуска, — деловито сообщил он. — Они прошли успешны. Ракеты вывели грузы на орбиту, пристыковались к докам. — Остался только один пуск, самый главный.

Он махнул рукой в сторону огромной ракеты, которую цепко держали фермы.

— А как сборка проходит?

— Всё в штатном режиме, Артур. Всё, — Грушевский широко улыбнулся. — Пойдёшь, посмотришь. Всех людей мы пока временно уволили. Ну, под видом расследования теракта. И, слава Богу. Слава Богу.

— Что всех-всех? А КБ?

— Нет, ну конечно, инженеров, конструкторов и весь мозговой центр оставили. Лига пока подождёт.

Около нас остановился электрокар, напоминающий тот, на котором разъезжают по полю для гольфа. Два сидения, обтянутых синей кожей, плоская крыша, под капотом бесшумный электромотор. Только без колёс, на воздушной подушке. Двигался он быстро, бесшумно, будто парил над покрытием из пластобетона. Промчавшись как ветер через все поле, мимо грязно-белых однообразных зданий, остановился около одного. С тихим скрипом перед нами разъехались двери, и мы прошли в коридор. Я знал, что увижу там, но мне доставляло почти физиологическое наслаждение наблюдать за безупречной работой роботизированных механизмов. Поднимало настроение. И предвкушая удовольствие, я отправился вслед за широко шагавшим Грушевским.

Странный лязг привлёк моё внимание. Перед самым входом в цех, вдруг в стене отъехала панель. И оттуда шагнул огромный робот, напоминающий бронированный шар на курьих ножках. В толстых, как бревна, руках пушки Гатлинга.

— Вы опознаны, как человек, — прогремелнизкий гулкий голос. — Вы будете уничтожены. Или покиньте это помещение. Начинаю обратный отчёт. Три, два…

Пушки со страшным свистом раскрутились в его лапищах, от ужаса свело всё тело, по позвоночнику проскользнула ледяная змейка. Я не мог пошевелиться. Лишь успел присесть.

Глава 4. Идеология сверхчеловека (Артур Никитин)

Артур Никитин

В глазах потемнело в глазах, поплыли разноцветные круги, острая боль пронизала левую сторону груди, левая рука онемела, и я опустился на корточки. И тут окна задребезжали от звуков, схожих с лошадиным ржаньем. Грушевский, согнувшись в три погибели, бил себя ладонями по коленям, и откровенно хохотал, вытирал слезы с глаз.

— Ты что, Артур, это же игрушка!

Идиотская мальчишеская выходка. Розыгрыш. Грушевский, несмотря на немолодой возраст, умел зло подшучивать над коллегами, друзьями, за что его недолюбливали. Но я, пережив весь ужас этого дня, его шутку оценить никак не мог. Шатаясь, доплёлся до стены, привалился. Тяжело дыша, пытался справиться с болью, которая растекалась по левой стороне тела.

Робот уже убрался в нишу, панель медленно закрылась.

— Что случилось? — Грушевский мгновенно оказался рядом, став серьёзным, даже скорее испуганным. — Извини, Артур, не думал, что на тебя это произведёт такое впечатление. Это робот из фильма.

Дрожащими руками я вытащил из кармана пиджака медицинский пистолет, сделал укол в шею, и закрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям. Боль начала затихать, острые иглы, коловшие сердце, словно истончились, затупились и растаяли, оставив лишь едва заметное онемение.

— Какого фильма? — поинтересовался я сухо. — Валентин, твои шутки могут нам дорого обойтись. Если Лига узнает об этом, нам вкатят офигенный штраф. Моргунов будет в ярости. «Вы опознаны, как человек», — повторил я слова робота. — Ты представляешь, какое это оскорбление?

— Да уж, с них станется, — хмуро и зло прошипел Грушевский. — Эту штуку из старого фильма двадцатого века я приобрёл недавно. На аукционе. «Робокоп» — робот-полицейский. Ты же знаешь, я такие вещи коллекционирую. Вот решил здесь поставить. Извини, Артур, не думал…

— Все в порядке, — я набрал побольше воздуха в лёгкие, выдохнул, сердце совсем отпустило, боль ушла, наноботы сделали своё дело.

— Ты идти-то сможешь? — Грушевский выглядел теперь, как нашкодивший мальчишка, растерянный взгляд, бледный, взлохмаченный. Он не знал, куда девать свои большие руки с едва заметными артритными утолщениями на суставах. То прятал их в карман пиджака, то вытаскивал и дёргал себя за подбородок.

— Смогу идти, — мне стало стыдно, что едва не обмочился из-за глупой шутки. — Пошли в цех.

В конце коридора, прямо за панелью, где находился робот, так напугавший меня, открылась незаметная дверь, пропуская в прямой, длинный, тускло освещённый коридор. Что производило странное, даже страшное впечатление. Стены, словно из единого куска гранита — темно-серые прожилки с крапинками. А конец коридора терялся где-то в глубине клубящейся тьмы.

— Стоп, — Грушевский, ухватив меня за край пиджака, приостановил. — Идти надо медленно.

— Почему? — не понял я.

— Теперь в стены встроены сканеры, тепловые датчики. Проверяют, кто идёт. На каждом шагу проверяют. Это тебе не отпечатки пальцев или сетчатки. Если система тебя не опознает на каком-то шаге, лазерная пушка изрежет на кусочки.

— А как рабочие будут туда-сюда ходить? — поинтересовался я.

— А рабочие здесь ходить не будут. Никогда.

В голосе Грушевского я услышал зловещее какое-то на удивление человеконенавистническое торжество. И поёжился. После многочисленных диверсий во всех цехах были введена новая система безопасности. Но я не думал, что до такой степени.

С опаской я вступил внутрь и, стараясь ступать осторожно, пошёл к концу. На каждому шагу едва заметно вспыхивал свет, выхватывая из тьмы очередной квадрат стены, такой же серый, унылый и не отличимый от другого. Наконец, мы достигли цели нашего путешествия.

Красноватый аварийный свет заливал огромное помещение неясным пугающим светом, остро напомнив старые фильмы о войне, когда люди прятались в бомбоубежищах. Яркий свет в цехах не был теперь нужен — роботизированные системы могли работать в полной темноте. Режим экономии и защита от любых проникновений извне. Хотя я не представлял, каким гениальным хакером надо быть, чтобы взломать систему защиты, встроенную в стены коридора, который мы только что миновали с такой осторожностью.

Но ради нас с Грушевским, система сделала исключение и когда мы оказались на балкончике под самым потолком, вспыхнул ослепительно яркий свет, выгнав из всех углов тьму, не оставив даже серой тени. Теперь вся сцена представала перед глазами во всей своей техногенной красе.

Это напоминало увеличенную в сотни раз операционную. «Пациент», поделённый на куски — массивный и невероятно длинный корпус ракеты, цилиндрическая головная часть с обтекателем-колпаком, и ускорителями-раструбами в окружении заботливо снующих роботизированных, выкрашенных в белоснежный цвет, «рук». Вспыхивали то там, то здесь голубые огоньки сварки, в воздухе явно ощущался запах озона и синтетической смазки. Мы использовали по-прежнему очень устаревшие транспортные ракеты на жидкостных двигателях — РЖД. Но это было выгодно,надёжно. Технология, отработанная сотней лет.

— И никаких людей, — торжественно объявил Грушевский, на губах заиграла едва заметная, но довольная улыбка.

Я оперся на металлические перила, довольно хлипкие, и обвёл глазами зал, вспоминая, как здесь совсем недавно сновали сотни людей. Что они делали? Что-то налаживали, перевозили отдельные узлы на допотопных тележках. Бегали вокруг с какими-то приборами, проверяли что-то. Скапливались вокруг столов с оборудованием. А сейчас пустыня и тишина, прерываемая едва заметные шуршанием и тихим гудением, ласкающим слух.

— Да, твоя мечта осуществилась, — согласился я.

— А разве это мечта не твоя тоже? — Грушевский бросил на меня взгляд, полный мягкой иронии. — Сколько мы боролись за это? Ты же тоже это доказывал. Люди только мешают. Бесполезные придатки машин. Атавизм. В эволюционном смысле.

— Валентин, тебя послушать, так люди вообще не нужны. Это же все равно люди создали — конструктора, инженеры, технологи, и рабочие тоже. И сейчас поддерживают эту систему.

— Ну да. Но сколько их нужно на самом деле? Там, где раньше было нужно десять тысяч, сейчас два десятка. Разница есть?

— А куда остальных девать? — я задумчиво почесал висок.

— Вот, — Грушевский с удовольствием поднял указательный палец. — Люди стали бесполезны. По большей части. Вот твой друг Олег. Он классный пилот, это безусловный факт. Но, по сути, он человек. Может напиться, заболеть, совершить глупейшую ошибку, потому что у него заболит голова или сердце. А автопилот сделает все точно, аккуратно, и без ошибок.

Слышал бы это Громов. Вмазал бы Грушевскому от души. Олег не терпел, когда кто-то оспаривал его гениальные способности пилота. Впрочем, я знал, что Олег реально боится того, о чем сейчас откровенно поведал Валентин.

— Да ладно, не глупи. Машины безмозглые, собственные решения они принимать не могут. Да и взломать их раз плюнуть.

— А человека можно заставить делать зло. Понимаешь, Артур… — Грушевский важно прошёлся туда и обратно, постукивая ребром ладони о металлическое ограждение, заставляя меня каждый раз вздрагивать. — Эти фанатики из секты. Они ведь суть есть марионетки. На ниточках, за которые дёргает их Макбрайд. А самого Макбрайда, тварь гребанную, тоже кто-то дёргает, заставляет делать то, что он делает.

— Мы не знаем точно, что это люди Макбрайда совершают диверсии, — проворчал я. — Полиция опять не нашла никакой связи.

— Да они и не найдут, — махнул рукой Грушевский. — Ты понимаешь, Артур. Вся проблема сейчас в том, что мы пытаемся спасти человечество, все эти семнадцать миллиардов. А смысла в этом никакого.

— Ну-ну, не впадай в крайность, — запротестовал я. — Это уже попахивает фашизмом.

— Да брось ты, — Грушевский брезгливо поморщился. — На Земле, может быть, есть десять тысяч человек, которые реально нужныдля движения вперёд. Остальные лишь балласт, паразиты, которые только коптят небо. Превращают мир в помойку. Перерабатывают живые ресурсы планеты в бесполезное отравляющее всё вокруг говно.

— Ты так говоришь, потому что сам принадлежишь к этим десяти тысячам, — криво усмехнулся я.

— Ну да. И ты тоже. Высокий интеллект — единственная ценность на Земле сейчас. Единственная ценность, — повторил он с нескрываемой, даже высокомерной гордостью. — А большая часть людей чем занята? Выживанием. Ну и размножением. Нищие духом и мыслью люди могут только размножаться, как дикие звери. Нет, не так. Дикие звери размножаются только, если у них есть достаточно пространства для жизни и еда. У меня есть знакомый ветеринар. Умный мужик, лечит всех этих домашних животных. Так вот он говорил, самка крысы, если понимает, что не сможет прокормить всех своих детёнышей, загрызает часть, самых слабых. А сейчас наша медицина, эти все гребанные нанобиотехнологии позволяют выхаживать недоношенных детей на сроках в пять месяцев! Зачем? Зачем, Артур, ответь, — он театрально воздел руки вверх. — А ты бы видел, как живут сейчас эти…

— Недочеловеки. Унтерменшен?

— Ну, хорошо. Чтобы не оскорблять твой гребанный гуманизм, назовём их людьми, лишёнными высокоразвитого интеллекта. Так вот, главное для них подчинение инстинктам, а самый главный инстинкт после голода – какой? Размножение.

— Умные люди не размножаются? — усмехнулся я. — Неужели?

— Ну… У тебя ведь нет детей, Артур? — Грушевский бросил на меня хитрый взгляд, в глазах запрыгали озорные бесенята.

— Моя жена погибла год назад, — сухо бросил я. — Детей завести не успели. И мой случай не показатель.

— Я понимаю, — он сжал мою руку. — Но до этого? И у меня нет. И у твоего Олега, насколько знаю, тоже нет.

— У Моргунова есть. Сын и дочь.

— Наследники. Естественно, ему же надо кому-то оставить свою громадную империю. А интеллект не материален. Гена гениальности не существует.

— Значит, наши мозги вместе с высоким интеллектом сгниют в земле после смерти. Вот и все.

— Возможно, Золин реально найдёт ген бессмертия.

— Ты в это веришь, Валентин? — я покачал головой.

— Почему нет? Ты же сам лицезрел, как омолодился Золин.

— О, господи! Ты наивен! — я с силой стукнул кулаком по хлипкому ограждению балкончика. — Золин наверняка нанял актёра, который сыграл его роль. Молодого, красивого. Мало, кто помнит, как Золин выглядел полвека назад.

У Грушевского вытянулось лицо, уголки рта опустились, он стал похож на старого бульдога. Явно демонстрируя, как он разочарован и раздосадован, но соглашаться со мной был не намерен.

— Да почему ты так решил?!

— Потому что он якобы омолодил себя! Но не свою жену. Эту стерву Ольгу. Она осталась такой же! А какая женщина не захочет омолодиться?

— Ну не знаю, он мог бы нанять актрису на роль жены, — пробормотал Грушевский растерянно.

— Ни одна актриса не смогла бы сыграть её роль. Ольга слишком умна. Дьявольски умна. Такое не сыграет ни одна актриса, даже гениальная.

Этот разговор стал меня утомлять. У Грушевского был пунктик. Он гордился тем, что принадлежит к интеллектуальной элите. И я понимал его, в какой-то степени разделяя его мысли. Но постоянные разглагольствования на эту тему начинали бесить. Мне сложно было найти убедительные аргументы для возражения. Большая часть людей сейчас ютились в клетках-каморках в стоэтажных башнях, уходящих наполовину в землю, питались отвратительной синтетической едой. Плодородных земель не хватало, все поглощало жилье. Меня порой пробивал холодный пот, когда я представлял, кем бы был сейчас, если не мои умственные способности, которые, к счастью, оказались не просто выше среднего, а намного выше. Поэтому мне открылся путь в престижный университет, где я мог заняться любимой наукой.

И тут конструкция из леса роботизированных рук пришла в неистовое движение. Они отошли от «тела» ракеты, чтобы она предстала перед нами в своём совершенном естестве. С потолка спустились панели, «прошитые» тонкими лампами с ослепительным, бьющим по глазам, светом. Облепили со всех сторон.

— Красиво, да? — проронил задумчиво Золин, положив руки на ограждение балкончика. — Сейчас роботы будут проверять работу роботов. Зрелище, достойное пера Омара Хайяма.

Панели заключили ракету в тесный кокон, и видеть, что делается там, я уже не мог. Но насколько знал, они сканировали с микронной точностью каждый узел, каждую деталь, проверяли на микротрещины. Любая, самая мизерная ошибка в сборке могла привести к катастрофе. И опять пришла мысль в голову, что люди, как бы ни хотели создавать нечто совершенное, могут полениться что-то проверить, махнут рукой. Вот таким образом в испытанном уже двигателе мы находили оставленные там болты, отвёртки, плоскогубцы, которые разнесли бы его на клочки при старте. А роботы не могут ошибиться. Если их запрограммировали на определённую точность, именно с этой точностью они и будут выполнять любое действие.

— Да, это круто, — вздохнул я.

Кажется, наша дискуссия подошла к концу. Грушевскому надо было лишь выговориться в очередной раз, выплеснуть то, что накипело у него на душе. А лезть к нему с расспросами я не стал.

Противный скрежет дал по ушам, как будто сфальшивил скрипач в оркестре — слева, за конусом-обтекателем открылись двери. Панели взлетели вверх, исчезли в потолке. И рождённый буквально на наших глазах великолепный космический корабль медленно, величественно стал уплывать в отверстие, словно курьерский поезд, который отошёл от перрона, ещё не набрав весь свой ход.

— На запуск останешься? — деловито поинтересовался Грушевский, когда ракета полностью исчезла в зияющем провале, и двери закрылись.

Он мог не задавать вопроса. Знал, что я приехал именно за этим. Через пару минут мы уже вышли из цеха, сели в электрокар. Грушевский всю дорогу травил сальные анекдоты, байки из своей жизни, и своих знакомых. Это несколько утомило меня, но я радовался, что Грушевский не возвращается к своим фашистским идеям.

Здание ЦУП встретило гулкой пустотой и какой-то неживой прохладой. Когда воздух стерильно свеж, почти не содержит запахов, которые оставляют люди. Здесь все оставалось по-прежнему уже многие годы. Огромный зал с высоким потолком. Шесть рядов кресел, поставленных полукругом перед большим экраном, что вызывало в памяти вид Колизея. Здесь обычно сидели диспетчеры, что следили за запуском и полётом. Около самого потолка за стеклянной перегородкой шли офисы с аппаратурой, мониторами, компьютерами. Раньше здесь тоже сидели инженеры, диспетчеры, технологи.

Но сейчас в этом уже не было никакой необходимости. Абсолютно пустой зал, где над круглым дубовым столом вращался огромный шар, всплывали на поверхность и вновь уходили в глубину объёмные картинки с космодрома — сигарообразные тела ракет, прикованные к фермам, ангары, резервуары с топливом.

Раньше запуски собирали сотни людей здесь в ЦУП, они толпились за рядами кресел, прилипали носами к окнам обзорных офисов наверху. Толпились на космодроме, фотографировали, снимали и радостный гул прокатывался по толпе, когда ракета с ярко горящим под ней факелом медленно, будто с натугой проталкиваясь сквозь пеленуземного притяжения, прокладывала путь в космос. Сейчас это стало скучным, обыденным, интересовало лишь специалистов. Внимание привлекали только катастрофы, особенно с жадностью публика глотала информацию, если погибали люди на борту ракеты. О, тогда на пару часов это становилось горячей новостью, но на следующий день вновь всё уходило на задний план. Интерес людей к освоению космоса, казалось, стал потерян навсегда.

Но мне как раз нравилось наблюдать запуски, особенно больших транспортников, потому что я знал, сколько труда вкладывается в ракету, чтобы она смогла вырваться за пределы планеты. Что космический корабль по сути лишь огромный баллон с топливом и двигателями. А выводимая на орбиту полезная масса мизерна по отношению ко всей ракете. Уже существовали космолёты, которые могли лететь как самолёт до границы атмосферы, а потом включать мощные ракетные двигатели, обычно плазменные. Но такой уникальный аппарат схож со спорткаром последней модели, на котором мчаться со сверхзвуковой скоростью можно лишь там, где проложен особый путь. И взять на борт он мог лишь пилота и несколько пассажиров. Такую безумно дорогую игрушкупилотировал Олег Громов, и очень гордился этим. Для нашего дела эта штука совсем не годилась.

Прозвучал механический голос, заставивший вздрогнуть:

— Начинаю обратный отчёт. Десять… Девять.

Сколько раз я наблюдал это? Полсотни раз или больше? Но каждый раз в каком-то странном предчувствии холодеют руки и ноги, сердце начинает стучать все быстрее и быстрее, отдаваясь в горло, в виски Я не мог ничего уже сделать, ничем помочь, если пуск обернётся провалом. Только наблюдать.

Сквозь огромный шар медленно прошёл конусообразный обтекатель, такой огромный, реалистичный, также медленно и бесшумно проскользнул белоснежный цилиндр, так близко, что я заметил, как идеально ровно лежит покрытие. Грушевский нервно покачивался в кресле, сжимал и разжимал кулаки. Никогда не видел его в большем волнении. Вот показались дюзы двигателей, из которых вырывались тонкие струйки белого дыма.

— Ноль. Пуск.

Страшный грохот тряхнул зал, как землетрясение в девять баллов. Поджиг! Вырвалось страшное в своей красоте и свирепости ярко-оранжевое пламя. И окутанная белоснежными клубами, ракета начала медленно подниматься, все быстрее и быстрее. Вырастала огромная бурлящая, клокочущая белоснежная колонна, на вершине которой оставалась маленькая оранжевая звёздочка.

— Отделение третьей ступени, — возвестил механический голос.

Камера вновь приблизилась, и ракета вновь прошла сквозь зал, экрано-шар заполнился ослепительным ярко-оранжевым светом, превратившись на миг в пылающую звезду. И всё заслонила высокая сине-чёрная бездна небес, в которой неслась ярко-белая точка — крохотный осколок огромный ракеты.

— Ну что же, — Грушевский, наконец, перестал качаться, улыбнулся во весь рот и достал из-под стола портфель, а из него бутылку шампанского. — Предлагаю выпить за первый полностью автоматизированный пуск. От начала и до конца произведённый роботизированными системами.

На столе он выставил бокалы, также извлечённых из портфеля. Аккуратно вскрыл пробку. Деликатно пыхнув белым дымком, из горлышка на стол пролилась белоснежная пена, так ярко напомнившая те бурлящие клубы дыма, из которых возродиласькосмическая Венера.

— Да, это было здорово, ничего не скажешь, — выпив половину бокала, я со стуком поставил его на стол. Смахнул капли с губ и удовлетворённо откинулся на кресле. — Но ты не забывай, Валентин. Без людей мы можем вести производство недолго. Пока идёт расследование. Потом мы будем вынуждены вновь следовать рекомендациям Лиги защиты профсоюзов. Вернее её приказам. Как минимум тридцать процентов людей должны быть заняты на производстве. Иначе кошмарные штрафы. А ещё хуже — бойкот нашего производства.

— Ох, уж эта Лига, — скривился Грушевский, его ярко-голубые глаза нехорошо сверкнули. — Артур, тебе надо поговорить с Моргуновым. Ну, чтобы он надавил на Лигу.

— Взятка? Он не пойдёт на это. Нет, надо что-то придумать иное. У меня есть одна идея.

— Какая? — Грушевский вновь наполнил свой бокал, быстро и жадно выпил, и глаза его подёрнулись дымкой.

— А вот какая. Надо перевести все производство за пределы Земли. Понимаешь? Вывести наноматериалы, которые сами воспроизведут цеха, лаборатории и будем строить недостающие узлы и компоненты звездолёта там. Без людей. Ну а здесь…

Эта идея родилась у меня спонтанно, в тот момент, когда любовался прекрасными башнями Гигаполиса, с такой быстротой возведёнными этим материалом.

— А здесь будем лишь имитировать бурную деятельность! — быстро подхватил мою мысль Грушевский. — Ты гений, Артур! —довольно больно он хлопнул меня по плечу.

— Но надо все держать в секрете, чтобы Лига не пронюхала. Понимаешь?

— Разумеется. Разумеется, — он довольно закудахтал.

— Пуск ракет с Земли сократить до минимума. Ну… под предлогом того, что озоновый слой разрушается и так далее.

Я никогда не ощущал себя таким счастливым. Мне хотелось петь, хотя я не обладал таким бархатным сильным баритоном, как Олег.

Резкий звук, будто зашипели хором сотни змей,распорол воздух. Экрано-шар заклубился чёрным дымом, и сердце у меня заныло — неужели пуск оказался неудачным?

Но тут из полутьмы выступило лицо в маске, в прорезях сверкнули белки глаз.

— Никитин, слышишь меня? — голос был искажён, неузнаваем.

Я замер в кресле, вцепившись в подлокотники.

— Олег Громов у нас. Мы его будем держать у себя до тех пор, пока ты не отдашь нам свою «ловушку для Сверхновой», но в полном варианте. Понял, Никитин? В полном. Версии Два-Ноль.

Руки и ноги заледенели, прошиб ледяной озноб. Не знаю, что испугало меня больше — то, что Олег оказался в руках бандитов. Или то, что эти ублюдки с такой лёгкостью смогли взломать суперсекретную сеть ЦУП, узнали, где я нахожусь. Надо обладать гениальными способностями хакера, чтобы вскрыть трёхкратное шифрование квантового суперкомпьютера.

— Мы даём тебе пять дней. Каждые сутки мы будем присылать тебе часть тела Громова. Руки, ноги, а на пятый день ты получишь его голову. Если, конечно, откажешься выполнить наши условия.

Краем глаза я видел побледневшего, как мертвец Грушевского, он стучал зубами, сотрясаясь всем телом, так что я ощущал вибрацию дубового стола.

— Покажите мне Громова, — я требовательно шлёпнул ладонью по столу, изо всех сил стаясь, чтобы голос звучал ясно и твердо. — Я должен знать, что он жив.

— Хорошо.

Камера отдалилась, и я увидел привязанного к стулу Олега. Выглядел он паршиво. Опухшее багровое лицо, левый глаз заплыл. Видно, мерзавцы сильно избили его. Рот заклеен скотчем. Это напрягло.

— Вы ему рот заклеили. Пусть он сам скажет, что жив.

Главарь в маске как-то недовольно дёрнулся, но потом махнул рукой — сделал кому-то знак. Чёрная тень метнулась к Олегу и оторвала с его рта блестящий кусок изоленты.

— Артур! Не отдавай им свою разработку! Не отдавай! Они все равно меня убьют!

Глава 5. Смертельный выбор (Олег Громов)

Олег Громов

Я бродил по лестницам странного офисного здания. Поднимался по широким крутым ступенькам, проходил длинным просторным коридором, сворачивал и видел в окнах одно и то же — на фоне серого неба темнели голые и беззащитные силуэты деревьев в коконах из голубоватого льда. Искал выход, какую-то дверь, любую, но всё вокруг состояло лишь из коридоров и лестниц. Стены выкрашены грязно-белой краской. И множество больших картин в рамах. Вернее не картин, а фотографий звёздных скоплений, туманностей, пульсаров, с бьющими из них лучами. И чем больше я ходил, тем больше попадалось картин. И я не выдержал, подошёл к одной, и дыхание перехватило — показалось, это не фотография, а иллюминатор и там, за стеной, бесконечный чёрный бархат с алмазными проколами немигающих ослепительно-ярких точек. Я вздрогнул, оттолкнулся рукой от фотографии в рамке, и меня с силой отбросило в противоположную сторону, словно я был в невесомости. Закружилась голова и окружающая обстановка вдруг посерела, стала таять, сквозь неё начала просачиваться реальность. Тряхнул головой и вдруг понял, что сижу в полутёмной комнате на стуле, руки заведены за спину и скованы наручниками.

— Пришёл в себя? — голос принадлежал тому самому главарю, который встретил меня в липовой клинике Св. Терезы.

Он сидел в кресле, держал в руках белую фарфоровую чашечку и медленно, очень медленно помешивал в ней маленькой ложечкой, которая нежно позвякивала о стенки.

Теперь я мог разглядеть этого ублюдка поближе.Не думал, что подобные типы могут служить говнюку Макбрайду. Красиво вылепленные скулы будто держали лицо в определённых рамках, черты крупные, но не грубые, аристократичный нос, высокий лоб в морщинах, благородная седина зачёсанных назад ещё густых волос. В светлых глазах ни ненависти, ни презрения, скорее любопытство.

Оглядевшись по сторонам, я увидел немного. Помещение смахивало на куб, без окон, без видимых светильников. Стены терялись в полутьме. Из мебели только небольшой стол и пара стульев. Ну и мой стул, к которому я был привязан. Но что удивило меня — едва заметный гул и вибрация.

По левую руку от главаря стоял плечистый высокий бугай, голый по пояс. Впрочем, поначалу показалось, что одет он в тёмно-синие штаны и цветастую плотно облегающую фуфайку. На самом деле, весь торс парня украшали цветные татуировки. Лицо круглое, плоское, почти без бровей, глубоко утопленные круглые глазки, короткий нос с толстой спинкой и широкими ноздрями.

Если они не скрывают своих лиц, значит, точно меня убьют, — промелькнула мысль. Засосало под ложечкой, запылали щеки и уши, словно от стыда. И это так разозлило меня, что страх совсем отступил, свернулся в клубочек где-то на самом дне души. Но главное, в голове билась лихорадочно мысль — тянуть время, надо тянуть время. А шанс сбежать всегда может появиться.

Главарь покачался на кресле, мрачно взглянув на меня, сообщил:

— Значит так, Громов. Слушай внимательно. Нам надо, чтобы ты связался с Никитином и вызвал его в то место, которое мы тебе укажем.

— А не пойти ли вам всем на х… — сказал я просто и, скорее всего, ожидаемо для моего собеседника.

В лице его не дрогнул ни один мускул, глаза также смотрели куда-то вглубь себя. Ритмично заскрипело кресло, когда он покачался на нем. И бросил быстрый взгляд на бугая.

Тот размял кулаки. Сделал шаг, мгновенно оказавшись рядом. Обдало едкой вонью немытого тела, пота, дешёвого курева и мочи. Резкий удар под дых. Прожгла острая боль, из глаз брызнули слезы. Я согнулся, но верёвки впились в тело, лишь добавив мучений. Я попытался изо всех сил напрячь пресс. Но против сокрушающего кулака это оказалось бесполезно. На мгновение я рухнул во тьму, а когда вынырнул из неё, обнаружил, что рядом стоит главарь с чашечкой в руках.

Наклонив голову набок, он внимательно изучал меня, спокойно, без ненависти или презрения, как это бывает на выставке знакомого художника, когда надо сделать вид, что ты реально пытаешься оценить картину, хотя на самом деле тебе плевать.

Протянул руку и вылил содержимое чашечки мне за шиворот. С шеи и спины будто содрали кожу, сделав меня ещё более беззащитным.

— Не сопротивляйся, Громов, — проронил главарь и даже с какой-то жалостью вздохнул. — Твои наноботы не действуют — мы отключили их. Боль ты будешь чувствовать адскую. И тебе здесь никто, поверь, никто не поможет. А приносить себя в жертву не стоит. Это глупо. Подумай и прими мои слова.

— Бараны, — я с силой вытолкнул изо рта слова вместе со сгустками крови. — Вы всё — стадо безмозглых баранов. Следуете за этим мудаком Макбрайдом, как за гребанным пастухом. А он ведёт вас на убой.

Татуированный амбал расплылся в гнусной ухмылке. А губы главаря едва заметно растянулись, глаза сузились в ироничной усмешке, что взбесило меня ещё сильнее.

— Ах, как же ты ошибаешься, Громов. Мы не служим этому ушлепку Макбрайду. Мы сами по себе.

— А на кой черт вам нужен Никитин тогда? — бросил я в сердцах. — Он спасти Землю хочет и вас, подонков. А вы чего? Б… уроды.

— Мы не желаем зла твоему другу Никитину, — вкрадчиво, почти ласково проронил главарь. — Он талантливый учёный. Мы уважаем его. Нам лишь нужна его разработка. Вот и всё. Когда получим её, отпустим его. И тебя, конечно, на все четыре стороны. Живых и невредимых.

Я на миг задумался, перекатывая желваки. Постарался унять бешено колотящееся сердце.

— Хорошо. Свяжусь с ним.

Главарь вернулся в кресло, вытащил из внутреннего кармана пиджака толстую сигару, и маленькие кусачки. Мягко и деликатно стащил прозрачную обёртку, помял в длинных, но крепких пальцах свёрнутые в трубочку табачные листья. Щёлкнув кусачками, отрезал кончик. И медленно начал раскуривать длинной спичкой. Подержав дым во рту, выпустил. И предупредил, растягивая слова:

— Не обманывай нас, это нехорошо. Наша система обнаружит, если ты будешь врать. Понял?

Он сделал жест своему холую. Тотподобострастно поклонился, как болванчик и вышел. Вернулся через пару минут с голокамерой. Замерцала рамка экрана, и я увидел свою собственную физиономию, сильно помятую. Синие губы, опухшие глаза и клочковатая рыжая щетина по краям щёк.

— Держись уверенно и спокойно, — добавил главарь. — И никаких кодов, шифров. Бесполезно. Тенинген, позови Мизэки.

Он откинулся на спинку кресла и вновь погрузился в нирвану, наслаждаясь своей гребанной сигарой, распространяя щекочущий ноздри ароматный вкусный дым. Ублюдок, он, словно находился не в камере пыток, а на курорте, сидел в шезлонге на берегу океана и ничего его не трогало.

Едва заметно скрипнула дверь и на пороге оказалась девушка, затянутая в серебристый комбинезон. Наши глаза на миг встретились. Ни раскаяния, ни жалости, ни торжества. Ничего.

Легко, словно пташка она вспорхнула, чтобы оказаться по правую руку от главаря. И вновь бросила на меня быстрый взгляд. В глубине её глаз мелькнуло что-то человеческое, какая-то эмоция. Но возможно мне лишь показалось.

— Давай говори, — в руках главаря вновь оказалась чашечка с кофе, заботливо наполненная его холуем.

— Привет, Арт, — сказал я, как можно жизнерадостней и сделал попытку улыбнуться. — Я тут недавно был на выставке собак. Присмотрел одного пса. Щенка алабая. Вот такая собаченция. Давай встретимся в кафе «Золотой фавн», там симпатичный скверик есть. Я покажу тебе щенка.

Зелёная лампочка на камере ни разу не мигнула. Всё в порядке. Но лицо Мизэки вдруг изменилось, словно она увидела что-то омерзительное, что возмутило её до глубины души. Изящно вырезанные ноздри тонкого носика начали раздуваться. Она сжала кулачки, потом резко выключила камеру.

— Он врёт, — бросила зло и решительно.

— Но Мизэки, милая, — медленно и также растягивая по слогам слова, возразил главарь. — Система показала, что нет.

Она зашла за кресло, грациозно положила гибкие тонкие руки на спинку и объяснила со снисходительной иронией:

— У Громова аллергия на шерсть. Ему даже форму шьют только из антиаллергенных тканей. И никаких натуральных материалов — шерсти, меха. А ещё это их личный код с Никитином.

Вызвала мерцающую рамку экрана. Пару касаний и мой сказанный текст превратился в предостережение Артуру. Откуда эта стерва могла узнать о моей аллергии? А о нашем личном коде. Вот б... Как я мог быть так глуп!

— Ах ты, сука, б… — заорал раскрашенный бугай. — Водить за нос нас решил!

Кинулся ко мне. Одним тычком сбросил вместе со стулом на пол. Бах! Из глаз посыпались звёзды. Стал наносить короткие, но дьявольски мощные удары в грудь, живот. Удар и треск рёбер, удар — во рту железный привкус крови и осколки зубов. Казалось, все тело превратилось в единый комок жуткой все поглощаемой боли, от которой не скрыться, не уйти. А бугай молотил и молотил по мне, как по боксёрской груше.

— Прекратить! Немедленно прекратить.

В глазах поплыли цветные круги, я обвис на верёвках без сил, ощущая лишь чудовищную боль во всем теле. Прикрыл глаза и будто сквозь толщу воды ко мне пробились слова:

— Ты спятил?! Как он теперь встретится с Никитином? Ублюдок, тварь! Придётся ждать неделю! А то и…

И тут боль начала таять, расходиться жаркими, но мягкими волнами. Я лежал словно в гамаке на берегу моря. Снизу раскалённый песок, сверху палящее солнце. А по жилам струилась адски горячая лава, но приятная, расслабляющая, как в сауне. И боль исчезла, оставив лишь едва заметное покалывание в кончиках пальцев. Рядом стояла Мизэки, деловито вглядывалась в экран, повисший перед ней.

Главарь и его татуированный холуй замолкли, глаза обоих синхронно расширились. Замерли, как манекены в тех же позах, что ругались.

— Мизэки, ты что сделала? — ещё более медленно, чем обычно, протянул главарь.

Она закрыла экран и спокойно ответила:

— Я разогнала его наноботов, а онивосстановили его здоровье.

— Куда разогнала? — пробормотал Тенинген, растерянно хлопая глазами.

— В наноботах разогнала процессор. Теперь они стали работать в десять раз быстрее. Они восстановили его здоровье.

— Ёшкин кот, вот ни х… не понял, но ты крута, Мизэки, — на лице парня появилась широкая глупая улыбка. — Ты что же можешь и с нашими наноботам так сделать?

— Нет, — Мизэки покачала головой. — У Громова класса экстра, он же на Моргунова работает. Там стоит компьютер самого последнего поколения, но процессор легко разогнать.

— Ах, вон оно что, — щёлкнул пальцами главарь, и на лице возникла едва заметная загадочная улыбка. — Значит, мы можем его немного, как бы это сказать, поучить уму-разуму. А перед тем, как он будет готов отойти в мир иной, вновь вернём к жизни? Ты понял, Тенинген?

Бугай расплылся в плотоядной ухмылке, обнажив жёлтые крепкие зубы с выступающими клыками, так что меня затошнило.

— Нет, нельзя постоянно разгонять его наноботы, — запротестовала Мизэки. — Процессор в компьютерах наноботов перегреется. Громов просто умрёт.

— Ну и х… с ним, — без тени сожаления бросил холуй, сцепив пальцы, начал их с хрустом разминать, будто готовился к бою на ринге.

Я уже готов был сдаться, запросить пощады, выполнить все требования этих ублюдков. Но унизительное ощущение превосходства надо мной, написанное явно на толстой морде этого вырожденца, взбесило меня. Пусть на куски разрежут, но я ни х… не буду делать. А выдержу, то смогу сбежать. Разнесу к чёртовой матери всю богадельню.

— Пошли, — бугай одним махом стянул с меня верёвки, несмотря на мой немалый рост, схватил за шиворот, встряхнул, как тряпичную куклу и поставил на пол.

С его лица уже не слезала злорадная ухмылка,предвкушал развлечение, мерзкая тварь.

— Мизэки, пойдёшь с ними, — сказал главарь.

В глазах девушки мелькнула досада, она сморщила лобик:

— Зачем?

— Как зачем? — грубо хохотнул амбал. — Будешь, это самое. Разгонять этих ботов, когда этот ублюдок, — он фамильярно, будто по-дружески, схватил меня за шею и сжал на миг так, что я зашёлся в диком приступе кашля. — Когда он сдыхать будет.

— Адам, я же объяснила, — сердито и резко сказала девушка, бросив недовольный взгляд на главаря. — Нельзя постоянно держать наноботов на максимальном режиме. Они выйдут из строя.

— Хорошо-хорошо, — тот поднял обе руки ладонями перед собой, словно сдавался. — Пусть Громов сам решит, что ему делать. Умирать за дело своего друга или помочь нам. Это его выбор. Понимаешь, милая?

Он приобнял её за талию, чуть прижал, но она высвободилась с какой-то, как показалось, брезгливостью.

Перед нами с тихим шелестом приподнялась толстая металлическая дверь, и мы вышли всё вчетвером. Но главарь развернулся и быстрым шагом направился в другую сторону, а амбал подтолкнул меня в другую грубым тычком в спину.

Узкий коридор. Стены из прозрачного стекловолокна. За ними толстыми змеями извивались трубы из серо-синего сплава. Теперь гул и вибрация усилились, и ощущались более явственно. Словно ритмично и тяжело дышало большое животное. Поднял глаза, и голова закружилась, так, что я чуть не впечатался носом в стену. Преломляясь сквозь стекловолокно, раскинулась бездонная тьма небесного купола. В вечном хороводе кружились звёздные скопления. А слева плыл огромный бело-голубой шар, вернее только её часть, закрытая густой шапкой облаков, сквозь которую просвечивали горы, реки. Такой я видел нашу планету из доков, где собирался звездолёт и спейсфайтеры. Но находились мы явно где-то в ином месте. Эти ублюдки притащили меня на свой космический корабль?! Но как они смогли спрятать такую махину от наших спутников? Как?

— Ну чего, напугался? — услышал я торжествующий голос Тенингена. — Да, мы не на гребанной Земле, а в космосе. Так что кричи — не кричи, не поможет тебе никто. Давай иди, не спотыкайся, — мрачнее добавил он.

Гулкий топот привлёк внимание. Я на миг задержался, повернул голову и замер, ошеломлённый. За прозрачной стеной прыгало странное существо, смахивающее на огромного варана, но с шестью лапами и двумя хвостами разной длины, бугристая тёмно-красная кожа, будто его только что освежевали. И тут я просто офигел —мерзкую тварь на длинном поводке, вёл другой зверь. На двух лапах, с квадратной мордой кирпичом, ростом с человека. И в лёгком блестящем скафандре.

— Вон, будешь сильно сопротивляться, — с гнусным смешком сказал Тенинген. — Скормим тебя этелофактусу.

Узнавать, кто конкретно из этих уродов — этелофактус, было в лом. Я быстро сообразил, что пофиг, кому я достанусь на обед. И та и другая тварь, несмотря на медлительность, разделалась бы со мной мгновенно.

Коридор быстро закончился, за ним в проёме зияла глубокая ниша, на самом дне едва просвечивались, отливая золотом, клубки труб. И никакого мосточка, перехода к дверинапротив, в паре сотен футов. Тенинген, шумно обдав меня кислым дыханием, бесцеремонно толкнул в спину, я не удержался, вскрикнул и шагнул в пустоту. Но тут же ощутил под ногами твердь, и ухнувшее было вниз сердце, вернулось на место.

Передо мной симметричными геометрическими узорами засветилась лента, которая шла прямо, а потом резко вздымалась вверх. Я машинально сделал пару шагов, поверхность мягко спружинила под ногами и подошва ботинок словно прилипла к ней. По инерции я сделал шаг к вертикальной ушедшей вверх стене, но лента словно прогнулась подо мной и я легко начал взбираться вверх.

— Ух, и ни х… себе! — вырвалось у меня.

— Не ори, — услышал я голос Тенингена. — Тупой что ли? Никогда не видел магнитного трапа? Бестолочь.

Так хотелось развернуться всем корпусом и врезать этому бугаю от души. Теперь мы могли быть на равных. Сил у меня прибавилось. Но скованные руки не дали бы все равно рассчитаться с этим ублюдком. И кроме того, я боялся сорваться с этой ленты. И так мы дошагали до другой двери. Перед ней, как гриб на длинной ножке, «рос»столб с информационной панелью. Девушка поколдовала над ней, дверь гостеприимно распахнулась, пропустив внутрь.

Это помещение понравилось мне ещё меньше, чем то, в котором я очнулся. Напоминало оно заброшенный технический центр. По стенам, выложенных обвалившейся грязно-бежевой плиткой, на переносных столиках стояли какие-то агрегаты, мониторы, валялись кучи приборов. У одной из стен выделялась станина массивного электрогенератора, выкрашенного краской болотного цвета. Посредине зала — бассейн, наполненный жидкостью бурого цвета. Я передёрнулся, уж больно это напоминало свернувшуюся кровь.

Хорошенькая камера для пыток. Интересно, сколько людей закончили здесь свою никчёмную жизнь? Впрочем, может быть, бандиты решили меня лишь попугать? Думали, увижу бассейн с кровью, наложу в штаны, упаду на колени и буду просить пощады. Может быть, я так и сделал бы, если бы не торжествующая ухмылка этого холуя. И Мизэки. Сжимая челюсти до хруста, я пытался найти последние силы, чтобы всё выдержать. Сдохнуть, но выдержать. Я храбрился, пытался мысленно заболтать свой страх, но ноги предательски подгибались, а ладони мерзко повлажнели.

Со стены свешивались цепи, длинные, рыжие от ржавчины или засохшей крови, я не мог разобрать. И я решил, что холуй главаря прикуёт меня к ним, станет бить кнутом. Но Тенинген оставил меня стоять у стены, а сам куда-то вразвалочку ушёл, а через минуту вынес нечто похожее на электрический стул. Видел такой в древнем голливудском фильме. Вернее, это штука смахивала на кресло, но не деревянное, а металлическое, довольно хрупкое и в лапищах бугая оно казалось детским. Со спинки свешивался «шлем» из тонких полос металла, скреплённых между собой крест-накрест. Когда Тенинген усадил меня в кресло, привязал руки и ноги кожаными ремешками и нахлобучил эту «корону», металл неприятно обдал холодом кожу, а по телу расползся пульсирующий страх, перехватило горло, его словно кто-то сжал, а руки и ноги одеревенели.

Разряд чудовищной непостижимой силы прожёг насквозь. Словно воткнули раскалённый кол в голову, а мозги поджарились. Между ног промокло сразу. Сдержать позыв я был не в состоянии. Горячие струйки потекли из глаз, по щекам, по лицу. И я провалился во тьму.

И вновь попал в то самое странное здание, состоящее лишь из лабиринта коридоров и лестниц, широких и узких. И фотографий звёздных скоплений на стенах. Но теперь у меня страшно болела голова, просто раскалывалась. Но не так, когда я мучился с похмелья, а так, что вместо серого вещества мне залили раскалённую лаву. И каждое движение выбивало слезы из глаз, так что всё начало расплываться, как в телескопе, когда сбился фокус. А в иллюминаторах вспыхивали все новые и новые звезды. Взрывались, оставляя после себя разноцветные туманности. Переливались всеми цветами спектра, но так ярко, что глаза будто разрывались изнутри этим светом.

Стиснув зубы от боли, я вновь начал свой путь. Дверь. Наконец-то, дверь. Массивная, из двух створок, резное светлое дерево, латунная изящная ручка, отполированная ладонями тысяч студентов. Толкнул. Ворвался шум аудитории. Много-много рядов кресел, спускающихся амфитеатром к сцене. Там, внизу, у доски, заметил Артура. Он выглядел моложе, но я узнал его и меня это совсем не удивило.

— Олег! Олег! — услышал я шёпот, от которого вскипела кровь и обдало жаром. — Ты опять опоздал!

Знакомый голос. Я обвёл глазами ряды и вдруг обнаружил свою старую подружку Аню.

— Иди ко мне, милый, — голос Ани прозвучал рыком ласковой львицы.

Я протиснулся через ряды кресел, уселся рядом с ней. Обволокло её очарованием и ароматом парфюма, дьявольски прекрасным, туманящих мозги и это ослабило боль. Она наклонилась ко мне, прижалась, её груди заполнили блузку приятной тяжестью, а крупные розовые соски проступили сквозь тонкую ткань. Она никогда не носила белья. И трусиков на ней наверняка тоже не было.

— Одной из главных задач астрофизики является изучение сверхновых, — оттуда, со сцены доносился голос Никитина. — Но важно не просто собирать данные обо всех вспышках этих интересных звёзд, но и приводить их в единую систему. Когда я только начал свою работу в версии Каталога сверхновых были данные о почти десяти тысячах внегалактических сверхновых. Эти данные собирались с конца девятнадцатого века. Вы можете посмотреть на схеме, что каталог был составлен в порядке возрастания порядковых номеров, которые присваивались Центральным Бюро Астрономических телеграмм Международного Астрономического Союза. Но мои исследования сумели увеличить количество сверхновых на порядок и теперь …

— Фу, от тебя пахнет, Олег, — Аня вдруг оттолкнула меня. — Неужели нельзя было вымыться. Ты прямо как дикарь.

Нахлынула обида. Я же не виноват, что мерзавцы пытают меня, а я не могу сдержать рефлексы. Не помня себя от гнева и злости на капризную куклу, я вскочил и стал пробираться назад к двери. Голос Артураначал удаляться, стихать, а в голове забилась мысль: «Надо сказать ему. Предупредить, чтобы он не поддавался на провокации этих мерзавцев». Нет, не сейчас. Он занят.

Распахнул дверь, сделал шаг, думая, что попаду в коридор, но он вдруг стал расплываться, расползаться клочьями и я не мог разобрать, где реальность, а где мой странный сон. И вновь обнаружил, что сижу на «троне смерти». Рубашка, брюки залиты кровью. Лицо горит, а волосы впились в кожу.

— Ну что, обделался? — ядовито хмыкнул Тенинген. — Страааашно, очень страшно.

— Нет, не страшно, — как можно спокойней проронил я. — Это ты жутко боишься своего босса. Шестёрка ты. Подай-принеси. Холуй!

Морда и шея моего палача побагровела, глаза едва не вылезли из орбит. А наколки будто набухли и все его драконы, змеи, грифоны и шакалы готовы были сорваться с плеч и боков, чтобы наброситься на меня. Он ринулся к стене и схватил рычаг.

— Не смей, Тен! — услышал я отчаянный крик Мизэки. — Я ещё не перегрузила наноботы. Не смей!

Но цунами жуткой адской боли жадно схватило в смертельные объятья и швырнуло во тьму вновь.

На этот раз коридор оказался прозрачным, надо мной танцевали звёзды, а в бездне величественно проплывал бело-голубой шар. Когда дошёл до конца коридора, с мягким шелестом приподнялась толстая металлическая плита. И открылся вид на просторное помещение, из-за прозрачной стены смотрели равнодушные, но прекрасные звезды. Из мебели лишь диван, обтянутый мягкой кожей цвета топлёного молока.

На диване, поджав одну ногу под себя, изящно положив тонкую гибкую руку на спинку, сидела Мизэки.

— Садись ко мне, Олег, — она похлопала рядом с собой. — Прости, что мы так мучаем тебя. Но это очень важно. Очень важно для нас.

— Зачем вам это всё? — я присел рядом, разглядывая панораму танцующих созвездий, словно художник в приступе безумия смешал краски и выплеснул на чёрный холст.

— Ты не поверишь, дорогой, — она покачала головой с такой безнадёжностью на лице, что мне вдруг стало жаль её.

— Расскажи, — я сжал её руку.

— Хорошо, — она мягко улыбнулась. — У нас уже была такая установка, которую изобрёл Никитин. Не удивляйся, Олег. Мы перемещались с нею по всей Галактике. По всей Вселенной. И мы могли заглянуть в каждый уголок космоса. И даже проникнуть в иные Вселенные. Не веришь?

— Верю, — её слова убаюкивали, погружали в нирвану.

— Но потом астероид разнёс на клочки эту установку. И в последний момент, когда мы готовы были столкнуться с ним, наш суперкомпьютер сумел рассчитать то место, куда нам надо было перескочить. В последний раз. Где уже была подобная разработка. Нам нужны её чертежи, технические характеристики, чтобы восстановить. Понимаешь?

— Вернулись? В прошлое? Ты это хочешь сказать?

— Нет. В прошлое нельзя вернуться. Можно лишь найтиальтернативную Вселенную, где все события отстоят от нашего времени на определённое количество фаз. И мы «прыгнули» сюда. Звучит как фантастика? — она вгляделась в моё лицо так пристально, чтоя нырнул в глубокий колодец её подсознания и понял, она говорила правду.

— Огорчу тебя, Мизэки. Никитин не сделал ещё свою «ловушку» до конца. Он не отдаёт её не потому, что жадный. Нет. Он щедрый, добрый, даже чересчур. Но у него что-то не получается. Не знаю, в чём дело.

Лицо девушки побелело, так что выделились чёрные изгибы бровей и глаза вспыхнули.

— Не сделал?! Но он должен был сделать! Почему же ты не захотел, чтобы мы встретились с ним. Почему, Олег?

— Потому что вы убили бы его, так же, как меня. А я не хочу этого. Я не предаю друзей. Никогда. Если бы вы дали мне встретиться с Никитином я бы сказал ему: «Артур! Не отдавай им свою разработку! Не отдавай! Они все равно меня убьют!»

— Но мы не хотим тебя убивать, Олег!

— Но я видел ваши лица. Вы с самого начала хотели от меня избавиться, после того, как я привёл бы вас к Никитину. А я этого не сделаю. Никогда. Прости. Мне надо идти.

Я встал с дивана и направился к двери.

— Олег, не уходи! Прошу тебя! Олег! Останься, Олег! Вернись!

Дверь распахнулась, но я ничего не увидел. Лишь бездну, которую заполняла чернота. Абсолютная пустота. Начало начал. Она манила, притягивала, обещала избавление от боли. И я решительно шагнул туда, в тьму безмолвия.

Глава 6. Благодетель (Эва Райкова)

Эва Райкова

— Эва, Эва.

Неестественно низкий голос, как будто звукооператор замедлил запись в несколько раз, повторял моё имя. Я не могла ни узнать, кто говорил, ни увидеть его. Перед глазами стояла пугающая стена тьмы. Но потом звук стал повышаться, а тьма сереть, из-под неё проступили очертания просторного помещения. С высоким потолком, который поддерживала квадратные колонны из гранита. Старинная очень редкая и дорогая мебель. Массивный, огромный как крейсер, стол из морёного дуба — только очень богатые люди могли позволить себе это драгоценное дерево. Хотя выглядело оно так мрачно, словно памятник на могиле и даже изысканный резной узор не могли улучшить положение.

Пол из ценнейшего каррарского мрамора. Настоящего, бело-розового цвета, что входило в дикий диссонанс с мебелью, и придавало этому месту вид провинциального музея. Из того же мрачного черно-коричневого дуба стеллажи с книгами, бумажными книгами, которые уже давно стали антиквариатом. Фолианты с золотым, потускневшим от времени, тиснением на обложке, производившим неизгладимое впечатление чего-то роскошного, но бесполезного.

И за столом в кресле с высокой спинкой — толстый коротышка в старомодном пиджаке.

— Эва, как я рад тебя видеть. Какая ты красотка. Тебе очень идёт это блузка. Очень.

На розовом, как у младенца, лице с мелкими чертами, расплылась похотливая улыбка. А близко посаженные глазки шарили по мне,особенно цепляясь за самое выступающее место на моем теле, которое всегда привлекало внимание мужчин до такой степени, что они редко запоминали моё лицо.

— Благодарю, Анатолий Георгиевич, — сказала я сухо. — Вы звали меня?

— Я всегда рад тебя видеть, дорогая. Красивая женщина только своим существованием украшает жизнь. Освещает путь любого мужчины.

Я пропустила все комплименты, которым грош цена, мимо ушей. Анатолий Георгиевич Осетров, редактор издания, в котором я работаю уже пять лет, сиял, как начищенный медный грош, что затмевал даже солнечный свет, яростно бивший из широких во всю стену окон. Но радость эта явно была не из-за моего прихода.

— Хотел показать мою новую книгу, — протянул толстый кирпич, пахнущий остро и пряно настоящей кожей. — Прямо из студии. Они там постарались соответствовать.

Очередная поделка нашего писаки. Своих собственных мыслей Осетров не имел, зато обладал потрясающим талантом компиляции чужих. Его никто не смел обвинить в плагиате, он умело маскировал чужие мысли под свои.В этом он был мастер.

Томик раскрылся и тут же с лёгким гудением включился встроенный голопроектор, демонстрирующий экранизацию текста, как всегда бесплодного и мертворождённого. Но вежливо просмотрев пару минут, я изобразила на лице счастливую улыбку, что доказало бы Осетрову, я пребываю в полном восторге от его писанины. Впрочем, он и не ждал этого подтверждения.

— Ну, так вот, дорогая, — он взял из моих рук свой очередной шедевр и бережно поставил в шкаф. Туда, где уже в два ряда выстроились его остальные откровения. — Я всё о том же, жду от тебя эссе о звездолёте, который создаётся в рамках проекта доктора Никитина. Ты понимаешь, что это очень и очень важно.

Он долго разглагольствовал по этому поводу. Медленно прошёлся туда-сюда по кабинету, втолковывая мне, насколько важна эта миссия. С трудом дотерпев до конца, я вышла и радостью выдохнула. И тут увидела, как за поворотом мелькнул знакомый силуэт. Как мне хотелось радостно броситься навстречу, окликнуть. Но нет, надо сдерживать свои эмоции. Я ускорила шаг и догнала.

— Олег Николаевич, мне надо кое-что сказать вам.

Он обернулся. Выражение красивого лица такое холодное, что может заморозить до смерти. Айсберг в Антарктиде, вечные снега на вершине Эвереста. Хотя знаю, он не всегда бывает таким. Иногда внимательный, доброжелательный, вежливый. И вдруг что-то меняется, становится грубым, злым, цедит сквозь зубы.

Но как же шикарно он выглядел в этой куртке-бомбере! Будто сошёл с агитационных плакатов последней Великой войны: «Хочешь стать королём неба? Приходи к нам! Мы сделаем тебя героем!»

— Я говорила с Артуром, то есть с доктором Никитиным, он обещал мне, что я смогу сделать репортаж со звездолёта. Мне хотелось, чтобы вы доставили меня туда.

— Я очень занят. Это простая миссия, вас легко туда может доставить кто-то другой. Что-то ещё?

— Да, — от обиды сбилось дыхание, но я взяла себя в руки. — Вот, я хотела показать вам.

Достала из сумочки бархатный мешочек и вытащила длинную коробочку, тёмно-синюю, материал, которым она была обклеена, сильно пострадал от времени. Выглядела она непрезентабельно, но Громов открыл и выражение лица сразу изменилось. Растерянность, восторг, и удивление.

— Откуда у вас это, Эва Евгеньевна? Это очень и очень редкая вещь.

Он держал в своих больших ладонях футлярчик так бережно, с такой потрясающей нежностью, что на меня нахлынула ревность, что какой-то бездушный предмет вызывает у Громова больше чувств, чем я.

— Это часы моего предка. Он был лётчиком в последней Великой войне.

— Серьёзно? Это стоит очень дорого. Но надо показать экспертам. У меня есть на примете.

— Я хотела подарить вам. Знаю, вы собираете.

— Я не готов, — он захлопнул коробочку и протянул мне с тем же ледяным выражением лица, как прежде.

Хотелось спросить, к чему он не готов. К подарку, покупке? К отношениям? Может быть, думает, что я хочу купить его чувства? Купить его любовь?

Я проводила взглядом его спину, и оперлась о стену, чтобы не упасть от нахлынувшей слабости. Захотелось расплакаться. Подняла руку, чтобы стереть слезы, но этот жест словно разорвал ткань реальности. Всё стало расползаться, расплываться, узкий коридор расширился. Хлынул яркий свет, я зажмурилась и лишь через мгновение приоткрыв глаза, стала рассматривать обстановку.

— Как вы себя чувствуете, Эва? — послышался чужой, но такой доброжелательный и мягкий баритон.

Я лежала на кровати, а рядом сидел плотный круглолицый мужчина с густыми рыжими бакенбардами и улыбался. Попыталась приподняться, но голова закружилась, к горлу прилила тошнота, тело сковала слабость,и я вновь упала на подушку.

— Да, да, голова будет кружиться ещё долго, — продолжил он и улыбка его стала казаться фальшивой, хорошо отрепетированной, как у второсортного актёра.

Наконец, я осознала, всё, что видела до этого, было лишь сном. И Осетров в редакции, и Олег. А сейчас я, скорее всего, в больничной палате. Память вдруг сжалилась надо мной и вернула часть событий — вот, я в телестудии, задаювопросы Артуру Никитину. Да, именно так. А потом? Что было потом? Туман неведения. Провал. Тьма. Грохот, крики, стоны, резкая боль, которая вдруг стала уходить вместе с угасающим сознанием.

— Разрешите представиться. Эдуард Романович, — с достоинством произнёс мужчина. — Главврач отделения интенсивной нанореаниматологии. Вы пребывали в коме, дорогая Эва. Но сейчас всё в порядке. Нам удалось сделать почти невозможное.

— Что именно?

— Вот, смотрите

Рядом с моим лицом повис, очерченный мерцающей голубой рамкой, экран с перечнем услуг, напоминающий меню в ресторане. Строчка с описанием — цена. Последней стояло что-то сложное, из чего я смогла уловить, что это было связано с реанимацией моего мозга. Много-много фраз. Но одно я увидела чётко и ясно. Стоимость услуги — шестизначная. Боже, я за всю свою жизнь не смогу расплатиться за подобное! Даже, если влезу в долги, продам все имущество.

— Но как же это, — мой голос звучал так слабо, я едва сама могла разобрать, что говорю. — Что это, доктор? Что-то с моим мозгом? Почему…

— Почему такая стоимость наших услуг? — с лица доктора сошла улыбка, он стал серьёзен, даже мрачен. — Ваш мозг, дорогая Эва, долго не получал кислорода, и произошло то, что называется — смертью мозга. Но мы восстановили его. Понимаете? Это очень сложная дорогостоящая процедура, которая включает в себя… Впрочем, это не важно. Вы не должны волноваться, Эва, все уже оплачено. Все услуги.

— Кем? — выдохнула я.

— Благотворитель пожелал остаться неизвестным, — доктор откинулся на спинку стула и взглянул на меня оценивающе, будто думал, стоила ли я таких денег или нет.

— Но вы же знаете, кто это такой?

— Знаю. Но это служебная тайна. Мы не выдаём информацию о своих клиентах и благотворителях, если они того не желают. Вот, дорогая Эва. С вами сейчас почти все в порядке…

— В порядке? — я провела по своей голове, пальцы уколола редкая щетина и вновь на глаза навернулись слезы.

— Да, с физиологической точки зрения. Кстати, мы ввели стимулятор роста волос. Так что через пару недель вы будете щеголять с великолепной пышной причёской. Медицина творит чудеса. Вы хотите есть?

— Нет, — пробормотала я. — Совсем не хочу.

— Это не страшно. Вы сейчас можете встать, прогуляться в нашем прекрасном парке. А Розалинда, наша замечательная медсестра поможет вам.

Через пару минут распахнулась дверь, и дородная женщина в белом халате и шапочке вкатила инвалидную коляску, и стало так неуютно, будто лицом к лицу столкнулась с собственной старостью. Но доктор понял мои страхи:

— Разумеется, нет никаких проблем — вы будете ходить самостоятельно, но в целях сохранения вашего здоровья, пока вы можете передвигаться в этом комфортном кресле. Я оставлю вас, чтобы вы могли привести себя в порядок. А наш суперсовременный робот-ткач обеспечит вас одеждой по вашему вкусу. Затем часовая прогулка на свежем воздухе. Прекрасный завтрак. Уверяю вас, после этого у вас будет зверский аппетит. Вот. Розалинда поможет вам. Вы хорошо понимаете меня?

Я кивнула. И ещё пару минут после того, как доктор вышел, лежала без сил. В почти полной тишине, прерываемой лишь тихим гудением приборов. Бездумно наблюдая, как пляшут пылинки в воздухе. А пушистые облака рисуются лёгкими акварельными мазками на высокой небесной лазури. В голове теснились обрывки мыслей, разрозненные картинки. Они перекрывали друг друга, сталкивались, то поднимались на поверхность, то ускользали, стоило мне разглядеть их пристальней. Боже, я была мертва. И кто-то помог мне вернуться на этот свет. Но кто? Кто это может быть? И кто я теперь? Человек или может быть андроид? Страшно встать и увидеть себя такой, какой я стала.

В автоматической ванне я расслабилась, роботизированные руки держали меня в своих объятьях, гладили, нежно массировали кожу. Устало прикрыла глаза и представляла, как бы Олег касался и целовал бы меня вот также осторожно и бережно. Но все заслоняла противная физиономиямоего главного редактора. Под сальным взглядом его глазок я чувствовала себя беззащитной. Боже! Неужели это он оплатил моё лечение? Но нет, он жадный, эгоистичный, лишь притворяется щедрым и благодушным. Он делает всё, когда точно знает, что может получить сполна за свою «доброту». Мне приходилось идти на уступки, делать вид, что я отвечаю его домогательствам. Профессия журналиста уже отмирала, любой человек мог превратиться в суперпопулярного репортёра. И я понимала, в какой я зависимости от этого похотливого ублюдка.

А потом я долго стояла под лучами голопроектора робота-ткача, который сканировал мою фигуру, отображая её в деталях на цилиндрическом экране, окружавшем меня. Я сильно похудела, кожа некрасиво обтянула кости таза, как-то совсем по-старчески набухли синие жилки на руках. Грудь — объект зависти женщин и предмет похотливого желания мужчин, стала меньше, хотя это даже порадовало меня. Редко кто понимает, как это тяжело таскать эти здоровенные груши, что смотрятся привлекательно и аппетитно лишь в декольте. А глаза среди впавших щёк, выпирающих скул стали выглядеть больше и печальней.

Робот-ткач обладал не такой уж большими возможностями по созданию одежды. Ограниченный набор функций. Совсем не похож на тот, что подарил мне Леопольд Ланге. То устройство могло создавать практически любой костюм — от шикарных бальных платьев, расшитых тончайшим кружевом и золотым шитьём до самых суперсовременных с последних показов мод. При соответствующем апгрейде.

А что если это Лео оплатил моё лечение? Тощий, нескладный, небольшого роста, с темно-каштановыми волосами, в молодости кудрявые, но сейчас настолько поредевшие, что выглядели как тонзура католических монахов. Но когда он входил в комнату, распространяя потрясающий магнетизм, исходящий от его чарующей улыбки и ярко-голубых умных глаз, о недостатках внешности тут же забывалось. И полные губы, крупный нос и субтильная фигура начинали казаться невероятно сексуальными. Мы познакомились с ним до того, как он стал мэром Москвы. Но тогда он уже был успешным политиком, играл видную роль в своей партии. Злые языки болтали, что ни одна женщина не может устоять перед его обаянием. И я не смогла устоять.

Он ухаживал красиво. Прекрасный вкус, невероятный интеллект, кажется он разбирался в любой области знаний. А если не разбирался, то мог мгновенно изучить вопрос. Его мучила хроническая бессонница. И чтобы дать ему хоть немного поспать, я посоветовала прочесть что-нибудь ужасно скучное. «Фортификационные инженерные сооружения». Боже, он проглотил тысячу страниц за ночь и с горящими глазами рассказывал о крепостях, рвах, так что я заслушалась. Я знала, он любил астрономию,и в его доме была выстроена маленькая обсерваторию с мощным телескопом. И он не просто восхищался мною, он уважал меня, преклонялся.

Ланге не водил меня по ресторанам, паркам развлечений или казино. Мы ходили в музеи, художественные галереи, на выставки технических новинок. И он сам лучше любого электронного гида мог рассказать обо всех экспонатах. И это восхищало меня всегда.

Я участвовала в его предвыборной кампании, яростно агитировала за него, потому что точно знала — именно такой человек нужен городу: умный, талантливый, образованный, интеллектуал. И закрывала глаза на все махинации с голосами избирателей и тайные механизмы, которые вывели Ланге в лидеры. Я видела, как он общается с подозрительными личностями, в первую очередь с Федулом Юлдашевым по прозвищу «Чингисхан», главой влиятельного преступной группировки. Ходили слухи, что именно Федул добился того, что Лео смог получить вожделеннее место мэра. Он победил, и тогда казалось, это был самый счастливый день в моей жизни.

А потом Лео начал разрушать Москву. Выдвинул проект по сносу старинных зданий,на их месте должны были возвести унылые, похожие друг на друга, как я их называла, «могильные плиты». Так Ланге боролся с застарелым транспортным коллапсом, с которым не мог справиться ни один мэр. Я пыталась отговорить его, взывала кэстетическому вкусу, любви к истории, к традициям. Но он был непреклонени тогда я пошла на отчаянный шаг — написала статью, рассказала обо всех тёмных делишках Ланге, о его связи с Федулом Юлдашевым.

Но это ничего не дало. Лео легко отверг все обвинения и остался мэром. А наши отношения расстроились навсегда. Он не стал мстить, подсылать наёмных убийц, просто вычеркнул меня из своей жизни. И даже когда наши пути пересекались, я для него оставалась пустым местом.

Громкий писк, будто вылупилась дюжинацыплят, оповестил, что робот-ткач закончил свою работу, на верхней панели аккуратно выложил несколько пакетов с одеждой. Я не стала мучиться с выбором, просто заказала белье из экохлопка, красно-синюю ковбойку и кюлоты, не доходящие до икр. Это часть моих ног всегда очень нравилась мне — крепкие, выпуклые с красивым рельефом. Посмотрелась в голоэкран и лишь грустно вздохнула — я походила на высокого мальчика, лысая голова, обтянутое полупрозрачной бледной кожей лицо.

Устроилась поудобней в кресле, и набрала код. Кресло мягко поднялось, сложило колеса, и поплыло по воздуху. Отворились широкие двери,и опьянил свежий, на удивление прохладный и какой-то даже сладкий воздух. Пробежал в кронах пышных платанов и дубов ветерок. По усыпанным разноцветными камешками дорожкам бродило несколько пациентов. Но они не обращали на меня внимания, что лишь обрадовало. Хотелось побыть в одиночестве, наедине с собственными мыслями.

Остановив кресло-коляску около маленькой беседки из белого камня, я вышла, и присела на скамейку. У входа на длинных шнурах висели длинные металлические трубки. Они сталкивались и нежно звенели – динь-дон, динь-дон, динь-дон. Звук напомнил мне ещё об одном мужчине, что играл в моей жизни немаловажную роль. Николай Бойков или Николас Боуи по прозвищу «Скальпель».

Мог ли он вспомнить о наших отношениях и выложить эту огромную сумму? Сейчас он один из самых популярных певцов планеты. А тогда, когда мы только познакомились, он выступал в подозрительных забегаловках, подвалах и казино. Мне минуло шестнадцать, я расцвела, стала обворожительно хороша. Мальчишки пялились на мою грудь, уже по-женски сформировавшуюся фигуру с крутыми бёдрами, стройными длинными ногами. Но я смотрела на одноклассниках свысока. Я же принцесса, родители так всегда говорили мне. И я уверилась в то, что достойна лучшего. А тут эти мальчишки, тощие, нескладные с цыплячьими шеями и прыщами, которые они замазывали экзогелем. Фу, кто их воспринимает всерьёз?

Ах, Николас, как он был потрясающе красив и сексуален — смуглый, скуластый, с ясными, будто шоколадными глазами, длинными иссиня-чёрными волосами. А какой у него был мощный, яркий голос. Его группа «Сны Армагеддона» исполняли композиции в только что появившемся, но ещё не ставшим популярным стиле «космометалл». Он и был основателем — смеси жёсткой, резко звучащей, даже грубой музыки, которая включала ещё и звуки космоса.

Николас стал использовать старинный инструмент — глюкофон, металлический барабан, который на удивление точно передавал эти звуки, идущие из Вселенной. Что это было? Эхо от столкновений галактик или взрывов звёзд? Послания инопланетян?Но как прекрасно, чарующе это звучало.

А как он играл на рояле. Перед глазами так и стоит его гибкая фигура, затянутая в белоснежный облегающий костюм с небольшими крыльями за плечами. И его длинные, но крепкие пальцы, что касались клавиш, выдавая невероятный каскад звуков, от которых весь зал впадал в нирвану. И начиналась подлинная истерия, девушки падали в обморок, парни орали так, что порой заглушали игру музыкантов. А я обычно стояла у сцены и, прижав кулачки к губам, сладкие слезы лились по лицу, взгляд мой расплывался, и я погружалась в эйфорию.

За ним таскалась группа поклонниц, но я-то знала, что Николас не устоит передо мной. Несмотря на бешеный азарт, с каким носился по сцене, онвидел меня в темноте зала. И, в конце концов, я решилась, подошла к нему. И что покорило меня сразу, не стал пялиться на меня, как на куклу, а посмотрел в глаза. Так пристально и в то же время нежно.

Он стал моим первым мужчиной, и всех остальных я всегда сравнивала с ним. Впрочем, со временем, это впечатление потускнело, выцвело. И я уже с каким-то стыдом вспоминала об этих похождениях. Как забросив престижный колледж, на который родители копили почти двадцать лет, ездила за Николасом по всей стране. Мы порой спали с ним в жалких, пропахших клопами и мышами, мотелях, где из мебели была лишь узкая койка да фанерный шкафчик. Из всех щелей противно дуло, а тонкое изношенное одеяло, которое явно не чистили годами, воняло так, что приходилось не дышать носом, чтобы не упасть в обморок. Но мы согревали и любили друг друга, забывая о неудобствах.

Как это часто бывает, музыку моего дорогого Ника не признавали, массмедиа поливали его и группу грязью. Они просто издевались над ним, смакуя любые даже мелкие неудачи, промахи, срывы. А он так по-детски переживал из-за этого. Я успокаивала его, всеми силами давала надежду, что он пробьётся наверх. Ведь он так потрясающе красив и талантлив. А его великолепные композиции — новое слово в музыке. И в тот момент я решила стать журналисткой, писать правду. Ничего, кроме правды.

И может быть, поэтому нашёлся спонсор. Тот, кто рискнул вложить деньги, и немалые, в раскрутку группы. И это сработало! Я была вне себя от счастья, когда мой Ник, наконец, обрёл широкое признание, которое заслуживал. На него посыпались награды, премии. Но он стал отдаляться от меня, для него я стала слишком мелкой и ничтожной, не достойной короля «космометалла». Характер его изменился к худшему. Вместо внимательного и нежного, он превратился в грубого, высокомерного хама, требовательного, придирчивого. Мы стали ругаться, неистово и глупо, не слыша друг друга. По-прежнемувсё хорошо у нас было лишь в постели. Но стоило нам одеться, как мы превращались в фурий, готовых с ненавистью задушить друг друга. И никто не хотел уступать.

И я ушла. Не выдержала унижений, когда Николасподнял на меня руку. Хлопнула дверью. Когда уходила, он лежал, вальяжно развалившись, на диване, размером и формой напоминавшим космолёт. И в пьяном угаре орал, что я приползу к нему на коленях, буду умолять взять обратно, а он вышвырнет меня вон.

Потом, когда я уже стала журналисткой, мой шеф направил меня взять интервью у «короля космометалла». Николас изменился, обрюзг,обзавёлся уже пивным животом, не сильно заметным, но все же. Волосы стриг коротко, глаза помутнели, потеряли блеск. Он холодно отвечал на вопросы, и взгляд его блуждал где-то далеко, за пределами гостиной, по размерам превосходящей залы тех кабаков, в которых он начал свою карьеру. Мебель в агрессивном стиле — диваны, кресла, даже стены обтянуты материалом, имитирующим шкуру тигра. Торшеры, стоящие на львиных лапах. Огромные голографические панно, где сменялись одна за другой картины выступлений группы. Какие-то ужасные маски по стенам. Все поражало безвкусной роскошью.

Но стоило мне выключить голограф, как Николас вдруг ожил, начал жадно обшаривать меня взглядом, мысленно раздевая. Я опомниться не успела, как он схватил меня в охапку, и подмял под себя. Я сопротивлялась, как раненная волчица, царапалась, кусалась. Но молча, не издавая ни звука. Никто не возьмёт меня, если я этого не захочу. А он жадно рвал на мне тонкую блузку, пытался стащить брюки. В итоге я схватила какую-то дорогущую бронзовую статуэтку со столика рядом и обрушила ему на голову. Он сразу обмяк, распластался тряпичной куклой. Отпихнув его, я ушла. Даже не узнав, насколько он серьёзно ранен.

Всё обошлось, когорта его многочисленных адвокатов не вчинила мне огромный иск. Полиция не арестовала меня. Но это событие навсегда отвратило меня от Николаса, как от личности. Мог он заплатить за моё лечение? Не думаю.

Так кто же всё-таки? А может быть? Меня сразу бросило в жар, даже вспотели руки. Я вышла из беседки в волнении, прошлась по дорожке. Дошла до круглого бассейна, где медленно плавали большие серебристые рыбы. Всплывали на поверхность, лениво открывая огромные рты, хватали мошек и вновь уходили в глубину.

Я гнала воспоминания прочь, но они вновь набрасывались на меня, сжимали в кольце, душили. Закрыв глаза, я вернулась на пару лет назад, когда Осетров послал меня сделать репортаж с авиашоу. Он знал, что мой предок был лётчиком, командиром эскадрильи, награждённым пурпурным крестом. И в нашей семье это был культ, который я тоже безоговорочно приняла.

Я и сама хотела пойти на это шоу, там должны были выступать «Красные соколы» — известная на всей планете авиагруппа. Они показывали нечто невероятное, чего не делал раньше никто. Рисовали на небе такие поражающие воображение картины, что я даже забыла, зачем пришла сюда. А потом в высоком чистом небе, залитым ослепительным жарким солнцем, остался один самолёт. Его потрясающий танец стоит у меня перед глазами. Я немного разбиралась в этом и понимала, как сложно, вернее просто невозможно сделать то, что делал он. Разрезая лазурь неба своим длинным носом-антенной, истребитель вдруг перевернулся и начал падать. «Плоский штопор» — из него почти невозможно выйти. Замерло сердце, толпа зрителей засуетилась. Раздались крики, и я осталась стоять одна, всё разбежались.

Но буквально у самой земли, самолёт легко и уверенно вышел в пике, плавно перешёл в горизонталь и вновь по дуге начал взбираться вверх, ушёл в мёртвую петлю. А когда он проделал это несколько раз, я поняла, что пилот вовсе не терял контроль над машиной. Он делал это сознательно. Был уверен, что сделать сможет.

И когда самолёт сел, восхищенная толпа ринулась посмотреть на храбреца, но охрана оттеснила всех. Пропустили только меня. Я подошла на подкашивающихся ногах. Пилот вылез из кабины, легко спрыгнув с высоты двухэтажного дома. И я увидела его. И пропала. Не скажу, что он был безумно красив, как голографические актёры. Их идеально прорисованные компьютерами лица и фигуры вызывали прилив тошноты. Нет, он выглядел обычно, ну да, высок, широк в плечах. Рыжие немного вьющиеся короткие волосы, большой нос с горбинкой. Но от этого мужчины исходила такая невероятная сила, харизма. За его спиной хотелось спрятаться от всех бед и неприятностей.

Я плохо помню, что спрашивала у него, сердце колотилось, заглушало все мысли. А он широко улыбался и лишь как-то застенчивопроводил пятерней по мокрым волосам. Хрипловатый баритон, от которого холодело в горле, а грудь распирало от тёплой нежности. Он смешно картавил, не выговаривал правильно несколько звуков, это выглядело так беззащитно, по-детски. И краснел, как мальчишка, когда я задавала слишком откровенные вопросы.

— Госпожа Райкова, к вам посетитель, — профессионально вежливый голос медсестры оторвал меня от воспоминаний.

Я вздрогнула, представив, что нежданный, но такой желанный гость — Олег. Полковник Олег Громов. Но тут заметила у входа в парк сутулую фигуру, седые волосы развевались по ветру. Артур Никитин. Подошёл, притянул к своим губам мою руку, и в повлажневших глазах появилась такая пронзительная нежность, обожание, смущение, что я поняла: Никитин был моим благодетелем.

— Как вы себя чувствуете, Эва? Мне неловко, что вы так пострадали из-за меня, — он бормотал, отводя глаза, а губы дрожали.

— Отлично, спасибо, — улыбнулась я.

Впрочем, всё не так уж и плохо. Артур Никитин — друг Олега Громова. И теперь у меня есть реальная возможность встречаться с полковником.

И почему, чёрт возьми, я ему не нужна?

Глава 7. Печальная весть (Эва Райкова)

Эва Райкова

— Что бы вы хотели послушать, Эва?

Никитин притворялся, что рассматривает интерфейс выбора музыки, на самом деле, он бросал на меня быстрые взгляды, но тут же смущённо отводил глаза. Эта милая игра забавляла меня. Я могла бы сама выбрать мелодии, но хотелось, чтобы он продемонстрировал свой вкус.

В столовой клиники оказалось ничем не хуже, чем в ресторане средней руки. Аппетит у меня не проснулся, но отпускать Артура не хотелось, и я попросила его остаться позавтракать со мной. Разумеется, он с охотой согласился и теперь вёл себя, как галантный кавалер. Что выглядело немного комично. И я предпочла, чтобы мы просто пошли в кафе, посидели там в тишине, в приятной атмосфере, создаваемой музыкой и мягким ароматом кофе. Но я не могла покинуть клинику.

Впрочем, здесь было очень даже неплохо. Интерьер в золотисто-коричневых неброских тонах — стены, плиточный пол. Небольшое, уютное помещение. Тюлевые занавески с мягкими ламбрекенами цвета фуксии спасали от назойливости солнца. Прямоугольные столики, покрытые накрахмаленными скатертями в коричнево-бежевую клетку. Стулья с гнутыми ножками и округлыми спинками.Мягкий золотистый свет создавал почти интимную атмосферу. Народу было немного. И мы нашли местечко вдали от всех.

— Я бы хотела что-нибудь мягкое, лиричное, — вздохнула я. — В последнее время мне разонравился современный стиль. Весь этот грубый «космометалл». Что-нибудь старинное, мелодичное. Чтобы вы посоветовали? — я оперлась подбородком на поставленные на стол руки, и с улыбкой уставилась на Артура.

Он выглядел неважно. Нет, я знала, он немолод, но казалось, не намного старше Олега. Лет на пять. Плохо выбритое лицо, темно-серый налёт щетины, скопившейся на подбородке, вялые, обвисшие щеки. Набрякшие веки и покрасневшие глаза. Сутулые плечи. Неужели он столько работает? Мне стало жаль его. Может быть, из этой жалости я смогу извлечь симпатию к нему, как к мужчине? Пока у меня это выходило скверно.

— Давайте послушаем баллады Синатры. Хотите?

— Синатры? А кто это?

Чёрт возьми, зачем я это сказала? Не знаешь, посмотри в глобалнет, чтобы не выставлять себя идиоткой. Но Артур совсем не огорчился. Наоборот оживился, глаза заблестели. Стал рассказывать о джазе, блюзе, синкопах и ведущих вокалистах. Он так просто и понятно объяснил всё, что напомнил интеллектуала Леопольда Ланге. А ведь Артур умён, чертовски умён, просто энциклопедия знаний, не извлечённых из базы данных глобалнет, а своих собственных. Олег по сравнению с ним смотрелся глуповатым. Впрочем, так это и было. Когда полковник привлёк моё внимание, я, используя все свои связи, постаралась найти о нём всю информацию, какую только возможно. Выяснилапривычки, где бывает, что любит, еда, музыка, увлечения. И не скажу, что это произвело на меня впечатление. Стандартный набор для любого мужчины — мотобайки, часы, крепкий алкоголь, и «космометалл», конечно. Куда ж без него.

В паре шагов от нашего столика из пола весело забил фонтанчик ярко-голубых огоньков. Наметил область голограммы. И на эстраде возникла фигура мужчины. Субтильный, небольшого роста, старомодный костюм — слишком просторные брюки, пиджак с широкими плечами, висел на нем так, словно под ним почти ничего не было. Некрасивое угловатое лицо, крупные губы и нос. Почему-то в шляпе, такой же старомодной, словно взятой напрокат из костюмерной ретро-фильма. Но тут он улыбнулся, и чуть хрипловатым баритоном запел нечто нежное, лиричное. Стал легко и непринуждённо двигаться. Вовсе неразвязно и агрессивно, как это делают современные певцы. И сердце сжалось от тоски — он чем-то напомнил Леопольда Ланге.

— Нравится? — спросил Никитин. — Это Фрэнк Синатра, живая легенда прошлого века.

— Да, чудесный голос, — согласилась я.

Пару минут я наслаждалась нежной балладой, не в силах оторваться, но потом решила всё-таки вернуться к делу:

— Как у вас дела с вашим звездолётом?

— Отлично. Перешли на полностью автоматические запуски. Все идёт успешно. Скоро мы сможем отправиться в путь, дорогая Эва.

— Автоматические? А раньше вы не могли этого делать? Почему?

Никитин вдруг запнулся, на впалых щеках проступил тёмный румянец, словно он выдал какую-то важную тайну, а теперь не знал, как вывернуться.

— Ну, хорошо, Эва. Я скажу вам. Надеюсь, это не просочиться в ваше издание? Я могу вам доверять?

— Конечно.

— Мы и раньше могли выводить все ракеты в космос автоматически, но эта Лига… — он брезгливо перекривился, будто съел что-то тухлое.

— Лига защиты профсоюзов?

— Да, Именно так. Она требовало, чтобы на нашем производстве было занято тридцать процентов людей. Нам сделали послабление. Сложное производство.

— Люди вам мешали? — улыбнулась я. — Почему?

— Не всё люди. А только те, что заняты на ручной сборке. Нам не нужна сборка, которую делают люди! Не нужна. Сюда просачивались тёмные личности. Они устраивали диверсии. Ни один человек из КБ не был замешен. Только рабочие. Понимаете, Эва?

— Не думала, что вы такой мизантроп, дорогой мой.

— Я не мизантроп, — отмахнулся он. — Реалист, скорее. Люди, занятые умственным трудом нам были нужны всегда. В КБ, талантливые инженеры, технологи. А рабочие…

— Неужели вы, учёные, не можете придумать, как занять людей? — насмешливо проронила я.

— Каким это образом? — в голосе Никитина послышалось явное раздражение. — Всем раздать мозги? Как? Я не понимаю, — он всё больше заводил себя.

— Ну, например, есть прекрасный проект доктораЖана Ламбера. Объединить мозг всех взрослых землян в некую нейросеть, сделать хранилище. Представляете, почти десять миллиардов живых компьютеров.

— Глупость эта ваша идея доктора Ламбера. Человеческий мозг не стабилен, подвержен эмоциям. Сейчас есть такие хранилища информации, надёжные, быстрые, что ничей мозг не сравнится.

— Даже ваш? — поддела я Никитина.

— Естественно! Неужели вы не понимаете, Эва! Проект Ламбера нужен Совету Десяти вовсе не для того, чтобы хранить информацию. Они хотят контролировать мысли всех людей на Земле. Именно для этого. У лаборатории Ламбера есть технология, позволяющая считывать мысли. Примитивные мысли. Но с помощью неё можно полностью управлять людьми. А вот использовать, как нейросеть… Нет. Это совершенно непрактично.

— Не вижу тут ничего плохого, — возразила я. — Так можно предотвращать преступления. Задумал кто-то убить свою тётушку, а его мысли уже отразились, как крамольные.

— Это не смешно, Эва, — Никитин помрачнел, а глаза затопила печаль. — Судить людей надо за поступки, а не за намерения.

Он вообще выглядел потерянным, так бывает, когда человек переживает внутри что-то, но всеми силами старается не выпустить наружу. А я, несмотря на мою профессию, не лезу людям в душу.

Я положила в рот очередной кусочек мяса, прожевала. Готовили здесь вполне прилично. А я каюсь, никогда не любила готовить. Роботы-повара справлялись с этим гораздо лучше. Но в ресторанах, кафе, столовых, где блюда готовили вручную от начала и до конца, цены были неимоверные, сногсшибательные. Никогда не понимала этого.

— Если бы вы передали общественности свою разработку, Артур, — решила я перевести разговор на другую тему. — Представляете, мы могли бы настроить звездолётов и отправить людей во все уголки нашей Галактики. Колонизировать все подходящие планеты! А вы, жадина, — я хитро подмигнула ему, погрозив пальцем. — Не хотите помочь человечеству.

Представить не могла, что моя безобидная, шутливая фраза вызовет такую бурю эмоций у Никитина. Ураган, торнадо, сметающий всё на своём пути.

— Как вы не понимаете, Эва! — вскричал Артур в каком-то отчаянье, лицо жутко раскраснелось, на глазах выступили слезы. — Я не могу сделать её! Не могу.

Дзынь. Вилка выпала из моей руки, звонко шлёпнулась на пол, а я застыла в полном изумлении. Вскрикнув как раненная птица, Никитин отвернулся, и с острой жалостью я заметила, как по его щеке пролились слеза, оставив влажную дорожку. Закрыл лицо руками, сгорбился, плечи пару раз вздрогнули, словно в рыданиях.

— Про… простите, Артур, — бросило в жар, запылали щеки. — Я не хотела вас…

«Обидеть», — хотелось сказать, но я осеклась. Что-то другое мучило Никитина, не связанное с моими словами, и сердце сжалось в нехорошем предчувствии.

— Ничего, Эва, — он повернулся ко мне, положив на стол руки, кадык пару раз поднялся, застрял, и опустился, словно ему было трудно глотать. — Мне чего-то не хватает. Какого-то крошечного шажка, чтобы покорить эту вершину. Кажется, я стою у врат рая, но кто-то или что-то не пускает меня туда. За какие-то мои прегрешения.

— Артур, я все-таки хотела вернуться к вопросу со звездолётом. Мой редактор пребывает в нетерпении. Рвёт и мечет. Требует, чтобы я сделала репортаж о строительстве, о доках. Вы обещали провести экскурсию. Помните? В студии? И ещё. Мне хотелось бы, чтобы полковник Громов доставил меня туда. Ну и, рассказал о том, как будет пилотировать эту громадину.

— Полковник Громов, — эхом повторил Никитин, тяжело вздохнул, в задумчивости поскрёб ногтями по подбородку, будто проверял, насколько плохо побрился. — Боюсь, это невозможно.

— Почему? Полковник болен?

— Нет. Он… — Никитин ронял звуки тяжело и натужно, заставляя копиться страху в моей душе. — В общем, Эва. Полковника похитили. Недавно.

В столовую будто ворвался арктический ветер, пробежал по спине, приморозил ноги к полу.

— И кто его похитил? Секта? Что они хотят?

— Мы не знаем, кто точно. Но скорее всего, да. Эта секта… Они хотели мою разработку.

— И вы не отдали?

— Я отдал, — с тоской проронил он. — Всё передал. Собрал все данные, всю информацию. Почти двадцать лет моих исследований. Отчёты об экспериментах. Удачных, неудачных. Абсолютно всё. Но они не были удовлетворены. Они пригрозили…

Он запнулся, отвёл глаза.

— Говорите, черт возьми! Я не маленькая девочка! В обморок ну упаду!

— Они сказали, что дают мне пять дней на всё. И за каждый день просрочки станут пересылать часть тела Громова. А на пятый день пришлют его голову. И после того, как я передал результаты своих исследований, прислали его руку. Вот.

Он вновь замолчал, и это увеличило мою муку. Хотелось закричать, завизжать, разбить тарелку, чашку об пол. Но я будто застыла в оцепенении, лишь старалась не выдать своих чувств. Потерянная рука? Не так страшно. Биотехнологии протезов творят чудеса. И даже это неважно. Лишь бы он был жив. Только бы живой!

— Проблема в том, Эва, — Никитин сжал мне руку, притянул к своим губам, словно хотел подпитаться моими силами, потому что его собственные были на исходе. — Наши эксперты сделали генетический анализ. Впрочем, это не важно. Я бы узнал и так. Но они сказали… Они сказали, что руку отрезали уже у мёртвого человека. Понимаете? Они убили его до того, как попытались заполучить мою разработку.

Но почему, почему они не похитили самого Никитина?! Мысль обожгла сразу, бесстыдно и безжалостно. Зачем они похитили Олега? Нет. Я не верю. Не могу поверить! Это какая-то страшная ошибка. Он только что был жив. Вот только что. Нет, я не могу, не хочу его терять. Пусть он никогда бы не полюбил меня. Но он согревал бы меня. Только тем, что существует. Улыбкой, голосом. Все расплылось, смешалось в тошнотворную кашу — занавески за спиной Никитина, его фигура, тарелки, чашки. Пропал цвет, всё стало серым, унылым, безжизненным. Я выпала из этой реальности на мгновение куда-то в безмолвную тьму.

— Но может быть, это ошибка? — собрав последние силы, пролепетала я.

— Нет, — Артур покачал головой. — Мы запросили разрешение у Совета использовать самые мощные спутниковые радиотелескопы для его поисков. Но нигде на Земле. Нигде нет Громова, — он помедлил, будто собирался с силами. — Живого. Вы понимаете? Его маяк молчит.

— Но, может быть, похитители глушат его. Или удалили.

— У Громова ДНК-маяк, выращенный в его теле. Он отключается только со смертью владельца. Сомнений нет. Так что, на звездолёт доставит вас кто-то другой. Возможно, Ян Беккер. Теперь он командир спецотряда.

Вся эта идея с посещением звездолёта потеряла всякий смысл для меня. Да вся моя жизнь рассыпалась на миллион ничего не значащих бесполезных осколков.

Артур что-то говорил ещё, монотонно, без всякой интонации, без эмоций, будто все чувства исчезли. Завтра на базе состоитсяритуал прощания с полковником. И я тут же сказала, что хочу попасть на базу. Какая-то идея поселилась у меня в голове, заглушая острую боль потери. Никитин вяло отговаривал, но я чувствовала, ему самому хочется, чтобы я была с ним, поддержала его там. И быстро сдался.

Когда Никитин ушёл, я вернулась в свою палату, упала навзничь, и слезы залили лицо. Я рыдала и не могла остановиться. Только-только освобождалась от очередного приступа, как другой, ещё более тяжёлый и сильный, сводил меня с ума. Но я старалась плакать беззвучно. Ненавижу, когда кто-то видит мои слёзы, пытается успокоить. И потом пришло полное отупение. Лежала в странном оцепенении, будто погрузившись в летаргический сон. Солнечный свет постепенно отступил под напором вечерних сумерек. Зашла Розалинда и напомнила об ужине. Автоматически я потащилась туда, чтобы не вызывать подозрений. И потом вновь распласталась на кровати, пялилась в потолок и бессильные слезы текли по щекам, противно заливались в уши.

И я провалилась в странную полудрёму, где скользили беззвучно серые тени. Я стояла у окна. За ним умирала розовая зарница над горизонтом, чёрными нелепыми птицами неслись облака. Их прошивали инверсионными следами флаеры. А я рыдала, пытаясь выплеснуть тоску, разрывавшую душу. И думала: «я бы могла отдать тебе всю мою кровь, чтобы спасти тебя. Но у тебя другая группа крови, звёздная. Ты человек, который пришёл из другой галактики и ушёл, так и не получив помощи».

***

Я помнила смутно, фрагментами то, что происходило на следующий день. Серое небо, серые стены, зажавшие в тиски аэродром. В центре площади, на фоне башни с телескопом — на высоком постаменте гроб, скрытый под тяжёлыми бело-сине-красными складками знамени планеты. И очень много наград, на которых не жалели драгоценных камней. Об их ледяной блеск разбивался вдребезги солнечный свет, так что было больно глазам. Не думала, что у Олега столько наград. Я искала о нём информацию, как о человеке, что любил, чем жил. И совсем забыла, что он был талантливым пилотом, мужественным, смелым, много раз рисковавшим жизнью. Я слышала об этом обрывки фраз из речей тех, кто приехал сюда, почтить его память.

Застывшие у гроба часовые — пилоты с серебряными крылышками на рукавах. Ян Беккер, ставший теперь во главе подразделения,словно постарел за эти дни, выглядел лет на десять старше. Лицо будто вырезано из серого камня, глаза обратились внутрь себя, губы сжались в тонкую линию.

Я держала под руку Никитина, пребывая в забытьи, и в мозгу то и дело всплывала глупая мысль: «я так и не смогла сказать ему, что люблю его».

Сколько раз я вела репортажи о похоронах известных людей: политиков, актёров, писателей, художников. И всегда старалась запомнить, как можно больше ярких деталей, мыслей, которые появлялись у меня в тот момент, хотя бесстрастные око нескольких голографов фиксировало тщательно всю обстановку.

Но сейчас не хотелось ничего запоминать. Наоборот, я мечтала закрыть глаза, умчаться мыслями туда, где не слышна траурная музыка, шарканье ног, речи. От всего этого хотелось взвыть, упасть в истерике и зарыдать. Как тяжела обязанностей живых по сопровождению мёртвых.

Заглушая унылую мелодию духовых, послышался нарастающий гул турбин. Под куполом неба закружились в вальсе истребители. Синхронно пронеслись навстречу друг другу над гробом, оставляя за собой вихревые жгуты, окрашенные в траурный чёрный цвет. И перехватило горло, сердце сжала холодная тоска, когда перед мысленным взором вспыхнул божественный танец самолёта на том самом, первом авиашоу. И зачем я только пошла туда. Не увидела бы никогда — не влюбилась. И не мучилась так сейчас.

И вот, всё закончилось. Гроб с символическим телом медленно спустился в нишу и на его месте возникла серая плита с выбитыми на ней именем Олега Громова и датами его жизни и смерти.

Что делать мне теперь, с этой гулкой пустотой внутри. Куда деваться от мучительных мыслей? Впрочем, мучиться осталось недолго. Я уже всё решила. Только грызла совесть, совсем немного, что Артур, который так доверчиво держал меня сейчас под руку, выбросил на ветер столько денег. Но ведь я не просила возвращать меня с того света. Не просила! Если бы не нашлись деньги на восстановление функций мозга, моё тело-овощ просто отключили бы от аппаратов поддержки жизни.

Но внезапная мысль озарила меня, как ослепительная вспышка, разорвавшая тьму. И принесла невероятное облегчение, от которого боль стала не такой острой. Я сделаю репортаж о Олеге, и создам о нем биографию. Ведь я столько знаю о нём, о его привычках, увлечениях. А теперь и о его работе. Да, он не известный художник, или писатель. Не режиссёр, и не знаменитый певец, но он просто мужественный и сильный человек.

Никитин отвёз меня в клинику. А там мою просьбу восприняли спокойно, даже равнодушно. Никто не стал задерживать или уговаривать меня. И я переселилась на базу. Мне выделили небольшую комнату, и позволили оформить так, как я хотела сама. Теперь я могла разговаривать со сослуживцами Олега, записывать истории, которые казались иногда смешными, иногда совершенно не реальными. Но образ его становился всё более объёмным, по-настоящему оживал для меня. И стало казаться, что Олег где-то здесь. Я не могу встретить его,увидеть, но не потому что его нет на свете, а потому, что он занят.

Круглые сутки грозно гудели турбины, так что дребезжали стекла в окнах. Взлетали и садились космолёты. Представить не могла, что пилоты должны столько посвящать тренировках. Когда не спалось, я выходила на аэродром, когда только-только заря занималась за высокими стенами, набрасывая на космолёты, ангары, диспетчерскую вышку сияющее алое покрывало. И думала о том, что Олег также вставал по утрам, проходил по плитам пластибетона, вдыхал утреннюю прохладу, смешанную с резким запахом синтетического топлива и разогретого углеволокна. Эти стены слышали его голос, которым он мог властно и резко отдавать приказы и в то же время мягко и дружелюбно похвалить, поддержать. Он не смог выгнать ни одного пилота, даже самого бесперспективного. Если парень не вписывался в общую команду, Олег делал всё, чтобы помочь ему.

А потом я встретилась с Яном Беккером, который стал командиром подразделения. Он почему-то ускользал от меня под разными, порой нелепыми предлогами отказывался разговорить. Это вначале удивляло, потом злило. Потом мне просто хотелось подстеречь его и спросить напрямую, почему он избегает меня? Он словно пытался скрыть от меня какую-то важную часть жизни Олега. И тут Беккер сам позвал меня.

Его кабинет скорее напоминал диспетчерский центр или капитанский мостик. Перед дугообразным столом из светлого пластика — высокая голографическая панель до потолка с быстроменяющейся информацией. Все стены закрыты такими же панелями.

Не успела я присесть в кресло, как Беккер почти без предисловия начал рассказывать о Олеге и только в превосходных степенях. Я всё это слышала уже от других пилотов, но никто из них не произносил такие хвалебные речи. Это выглядело пафосно. Но в то же время, я ощущала, что Беккер был честен со мной, и с собой. Он выплёскивал те чувства, которые мучили его, также как и меня. Он словно читал мои мысли. И казалось каждой фразой заводил себя. Сжимал и разжимал кулаки, губы нервно поддёргивались. И яростно блестели глаза.

И тут он резко оборвал свой монолог. Воцарилась пауза, которую я не смела прерывать. Но затем Беккер вздёрнул подбородок и отчеканил:

— И ещё, госпожа Райкова. Секта Макбрайда,наконец получит по заслугам. И я хочу, чтобы вы записали и выдали в эфир моё воззвание об этом. Да, это месть. Месть за все их гнусные дела, диверсии, гибель людей. И главное — убийство полковника Громова.

— Что вы имеете в виду?

— Мы давно знаем, где находится лагерь этих ублюдков. Но власть не давала нам возможность расправиться с ними. А теперь в нарушении всех приказов и инструкций я отдал приказ уничтожить «осиное гнездо». Знаю, как рискую. Но все пилоты будут участвовать добровольно. Они знают, чем им это грозит. А я возглавлю эту операцию.

Сердце заколотилось так радостно и внезапно, что сбилось дыхание. Колени ослабли, задрожали руки. Но, собравшись с духом, как можно спокойней я сказала:

— Господин Беккер, я хочу принять участие в этой миссии.

— Совершенно невозможно.

Беккер вскочил со стула, подошёл к окну, и застыл как статуя, лицо в профиль будто стало барельефом, впечатанным в светлый пластик.

— У меня есть лицензия пилота.

— Это не имеет значения. Вы — гражданское лицо. А это военная миссия. По нашим разведданным лагерь секты напичкан самыми современными средствами ПВО. Ракетные установки, радары, лазеры, боевые роботы. Их нужно уничтожить с воздуха. А пилотировать истребительный космолёт вы не сможете.

— У вас же есть космолёты для двух членов экипажа. Я могу полететь дублёром. На войне были корреспонденты. Без них никто бы не узнал, что творилось там.

Он крутанулся на носках, развернувшись ко мне, желваки перекатывались под серой кожей. Выражение лица испугало меня. Передо мной стоял человек, который не остановится ни перед чем. Неужели он так любил Олега? В моей душе шевельнулась ревность.

— Для вас нужен лётный комбинезон. То есть, противоперегрузочный костюм, Эва. Мы будем атаковать из космоса. На самых высоких скоростях. А значит — невероятные перегрузки. Вы — женщина, для вас такой комбинезон не найти.

Действительно, на базе не было ни одного пилота-женщины. Меня покоробил такой мужской шовинизм Олега, женщин он любил, но не в качестве сослуживцев.

— У вас же есть роботкач военного применения, господин Беккер, — возразила я. — Он сделает любой костюм.

Беккер едва заметно усмехнулся. И сдался.

— Хорошо. Готовьтесь. Операция «Месть» начнётся сегодня в семь вечера. Вы полетите на флагмане — моём космолёте.

Ну что ж, они хотели войну, они её получат.

Глава 8. Операция "Месть" (Эва Райкова)

Эва Райкова

Информатор пискнул, выдав экран с огромной мигающей надписью, будто я слепая и не замечу: «Загрузка завершена». Вздохнув, я откинулась на спинку кресла, которое приятно обволокло тело, и закрыла глаза. Страх всплыл из глубин души, но тут же исчез. Я реально ощутила, что нахожусь в кабине космолёта. Многоуровневый интерфейс управления на дугообразной панели. Сенсорные и голоэкраны я могла соединять вместе, листать, повесить прямо над собой или разнести по разным сторонам кабины. Сверху электронику дублировали ручки, тумблеры, кнопки, переключатели. Аналоговые дисплеи смотрели на меня круглыми глазами, будто удивлялись, что женщина делает здесь, в кабине космолёта. Увидев все это великолепие, я вначале испугалась, как я смог усвоить это всё, запомнить, но информатор с лёгкостью вложил в мою голову все знания. Но вот смог ли я их применить в деле?

Информацию по управлению космолётом дал мне Ян Беккер. Сказал, что все равно пилотировать мне не даст, но так, на всякий случай. Он протянул мне плоскую коробку информатора, но смотрел сквозь меня, как на пустоту. Этим он напомнил Олега, когда тот был в плохом настроении. Ян подражал Громову. Носил потёртую куртку-бомбер — надевал её на противоперегрузочный костюм. Хотя Олег обходился без него. Также стриг волосы. Носил анахроничные часы на левой руке. И даже слова произносил так же мягко и округлённо, и пытался картавить. Благоговейное преклонение перед командиром? Или всё-таки тут что-то иное?

Робот-ткач создал для меня противоперегрузочный лётный костюм. Я хотела выбрать чёрный, траурный. Хотелось ощутить себя вдовой, но равнодушная к моим чувствам интеллектуальная машина не дала такой возможности. Выдала ярко-красный кричащий. Хотя у всех пилотов комбинезоны были унылого грязно-зелёного цвета. И я выделялась среди них, как костёр, разведённый на болоте. Беккер потом объяснил, что это он заложил такой цвет, чтобы меня можно было легко найти. В случае чего. Обходительный и предусмотрительный, но равнодушный и холодный.

А потом я стояла вместе с остальными пилотами в общем строю. Сверху давил купол темнеющего ультрамарином неба. И солнце выплеснуло на окрашенные багровым цветом облака фонтан расплавленного золота.

Беккер ходил перед строем, произносил речь. Вольно или невольно, он так сильно подражал Громову, что прикрыв глаза, я ощущала, будто это говорит сам Олег. И казалось, открою глаза и увижу, как чернеет его статная фигура на фоне бушующего багрового заката, как последние лучи солнца золотят медь его волос. Но, увы, с сожалением я понимала, что этого не произойдёт.

Беккер сделал паузу и я услышал, как он чеканил слова:

— Если кто-то хочет отказаться от участия, пусть скажет это сейчас. Никто не назовёт его трусом. Потому что эта операция незаконна, не одобрена командованием. И всех участников… — он запнулся на миг, голос дрогнул: — Выживших в этой операции ждёт суровое наказание. Трибунал.

Повисла пауза, мучительно долгая, когда я слышала как бешено стучит кровь где-то на уровне горла, пыталась совладать с дрожью рук и слабостью в коленях. А на фоне залитых багровым светом уходящего солнца пугающе чернели ангары, казармы, космолёты, опустившие острые носы к земле, как уставшие птицы. И мысль, такая безнадёжно печальная промелькнула в голове — возможно, я больше не увижу этого никогда.

— По машинам, — скомандовал Беккер.

И вот уже выбросив все мысли о прошлом, мы в коридоре, залитом светом. Под нами бугрятся, ходят волнами облака, как разбушевавшийся океан. Сверху багрово-фиолетовая полоса. В унисон гудят турбины, как-то странно умиротворяюще, несмотря на свою грозность.

Темнело быстро, солнце на прощанье бросило ослепительно яркий луч света, нырнуло в мрачные тучи и исчезло. Небо сразу посерело, побледнело. Теперь я могла видеть всё лишь на голоэкране. Холмы начали громоздиться серыми валунами всё выше и выше. Промелькнул маяк на возвышенности, прорезал синеющий сумрак ослепительно ярким светом. И вот уже впереди показалась уходящая круто вверх скала. А за ней вырисовывалась зелёными линиями окружность, размеченная на квадраты, и в каждом обозначена координатами какая-то цель.

Ян повёл наш флагман на снижение. Из освещённого золотисто-алым светом солнца коридора, мы нырнули в непроглядную серую муть облаков. Но через мгновение уже вырвались на широкий простор. Внизу чернели теснившиеся друг к другу остроконечные скалы. А совсем уже близко обрисовался раскинувшийся на плато, словно в ладони великана, лагерь секты.

По информационному экрану справа от меня побежали сообщения. Ян отдал приказ всем пилотам выставить координаты целей и по его команде атаковать. И тут стало скучно, что вся операция сведётся лишь к простому уничтожению с воздуха лагеря Макбрайда. Несчастные обманутые люди не смогут защитить себя. Погибнут под ударами ракет и бомб. Разве кто-то может сопротивляться мощи семнадцати суперсовременныхкосмолётов?

У меня разбежались глаза — на центральном экране замелькали, запрыгали значки, целое море символов разной формы и размера. Но я сосредоточилась и ясно поняла, что означает их странный танец. Справа сверху высота, на которой мы летели. Под ней градусы тангажа. По центру — авиагоризонт, левее его - тяга двигателей. И самое главное — прицел.

Атака! Сорвались с пилонов ракеты, пошли на цели. Заполнили своими прекрасными точёными формами экран. И словно я сама несласьна невероятной, сверхзвуковой скорости вместе с огненными посланцами смерти.

— Твою ж мать! — выругался Ян.

Над лагерем вспыхнул фейерверк искр. Открылись огненные врата и вытолкнули в пространство огромный куб. Он пламенел, будто вырезанный из нашего светила. Медленно вращался и ярко-оранжевые реки завораживающе красиво текли по его граням. Ракеты, не долетев до целиврезались в это пылающее море огня. Оно поглотило их целиком, выплеснув лишь фонтанчики раскалённой магмы.

Эфир заполонили беспорядочные ругательства, злые, растерянные, раздражённые. Ян быстро пресёк их. Тишина. Только оглушающий рёв турбин.

— Ганс, попробуй разрезать объект лазером, — сказал наконец Ян, голос его, всегда звучавший резко и чётко, сейчас едва заметно дрожал. Ощущалась досада или скорее ярость, что он не смог предусмотреть всё. — Будь осторожен. Очень осторожен.

— Есть, сэр!

Наш космолет резко пошёл вверх, промчался над пылающим кубом и Ян сделал боевой разворот. Потемнело в глазах, на грудь будто навалился слон, перехватило болью горло, я не могла сделать даже вздоха. Но через пару секунд всё отпустило, оставив дрожь в руках и коленях.

Сверкающий лазерный меч разрубил куб сверху донизу. Он развалился на части, обнажив ярко-оранжевое ядро. И вновь соединился, словно куски его притянуло магнитом. Резко крутанулся вокруг себя, и с поверхности сорвалась высокая петля протуберанца.

— А-а-а! — истошный крик ударился в барабанные перепонки, сковав всё тело ужасом.

— Что случилось, Ганс? Говори! — приказал Ян. — Какие повреждения?

На экране закрутился силуэт космолёта, прорисованный зелёным пунктиром. На левом крыле словно расплывалась кровавая рана с рваными краями.

— Меня задело, командир. Но всё под контролем! — наконец, послышался голос.

— Возвращайся на базу, — скомандовал Ян.

— Нет! Электроника выдержала. Сейчас восстановлюсь и снова в бой! — голос звучал как-то неестественно весело.

— Хорошо!

И вновь тишина в эфире. Мы облетели ещё раз над кубом, который величественно плыл в пространстве, насмехаясь над нашими бесполезными потугами. Ещё разворот. Видимо, Ян не мог принять решение.

— Ян, — наконец, я не выдержала и собрав всю силу воли, решилась сказать: — Вы можете попробовать ударить по кубу из пушек с жидким азотом. Судя по параметрам, температура не такая уж большая.

Беккер не ответил. В душу хлынула обида — в этом мужском мире меня никто не воспринимает всерьёз. Я лишь говорящая кукла, которая лепечет глупости. Слезы выступили на глазах.

— Слушай мою команду, — мою душевную истерику прервал ледяной голос Яна. — Атакуем с шести сторон...

В каждую грань ударился сверкающий столб, схватил в ледяные объятья. Куб вздрогнул, провернулся медленно, словно со скрипом. А я прикусила до крови губу, сжалась в комок, дожидаясь окончания представления.

Чудовищной силы взрыв разорвал пространство. На небе расцвёл гигантский цветок астры — белоснежный, чарующе прекрасный в своей гибели. Куб разнесло на мириады сверкающих осколков. Забарабанили по обшивке, фонарю кабины. Воздушная волна бросила космолёт в пике, но Ян тут же перехватил управление и выровнял полёт.

На месте куба остался неровный, напоминающий сердце, обломок, он сиял в пустоте чистым ровным пламенем. Боролся изо всех сил с поглощающей его тьмой, чтожадно пожирала его изнутри. Алые ручейки мерцали на его поверхности. Но гасли один за другим. Вспыхнули последние огоньки, и последний обломок разлетелся на фонтан сверкающей антрацитом пыли.

Громкие радостные вопли беспорядочно заполнили эфир.Орали всё, кроме меня и Яна. Я не могла видеть его лица, но казалось он молча застыл, как статуя в своём кресле командира.

— Слушай мою команду… — отчеканил он.

Мгновение спустя всё было кончено. Ракеты, не встречая препятствия, ринулись к цели. Разорвав темноту, прошили воздух расширяющимися инверсионными следами. Удар! Ещё удар! К небу устремились чёрно-оранжевые столбы дыма и огня.

— Цели уничтожены, — прозвучал механический женский голос.

Я вздохнула с облечением. Операция завершена. Можно лететь домой. Но тут же услышала голос Яна. Он не просто хотел лишить секту защиты. Он решил уничтожить лагерь целиком и отдал приказ на бомбёжку.

Космолёты, выстроились клином, словно огромные хищные птицы грозной стаей ринулись на лагерь. Пронеслись молнией, сбросив бомбы. Но на экране я не увидела взрывов. Земля будто провалилась, образовав глубокую яму. В центре его обозначилась бесформенная фигура. Обрела контуры и я глазами своим не поверила. Огромная жаба с тремя головами, бугристым серо-стальным телом. Я прокрутила съёмку замедленно. Три бездонных рта разверзлись, вырвались ярко-алые языки. Бомбы прилипли к кончикам и провалившись внутрь чудовища, взорвались. Распухло серое бугристое тело жабы. И вновь приняло свои формы.

Это выглядело как насмешка, издевательство над самим естеством войны. Мне доводилось принимать участие в военных операциях, я делала репортажи. Я помнила рассказы мамы, которая передавала воспоминания моего предка, лётчика последней Великой Войны, в которой погибло пятьдесят миллионов людей. Но тогда я ощущал гнев, ярость тех людей, которых правители вынудили убивать друг друга. А сейчас? Я перестала понимать, против кого мы сражаемся.

Я не видела лица Беккера, но ощущала исходящие от него волны бессильного гнева и ярости. Наши чувства совпадали. Но мне было хуже. Здесь я лишь наблюдатель, который не в силах ничего сделать. Беккер — главный здесь. Лидер, дирижёр. Он спланировал всю операцию, вложил всю боль своей души по погибшему командиру, которого боготворил. Он растворялся в этой боли, желании отомстить. Казалось рукой подать до цели, но всё новые и новые препятствия выводили из равновесия, сводили с ума.

Но что происходило там, на земле? Где находились люди? Мы не видели ни одной фигуры, словно это место давно забросили. Сидели в убежищах, или вовсе покинули это место? И мы сражались лишь с фантомами?

— Командир, код «жёлтый». Неопознанные объекты. Идут с юга…

Голос одного из пилотов, которые барражировали над нами, в космосе. Там они видели всю картину во всей её красе.

— Как выглядят?

— Широкий диск с башней наверху. Крутится и молнии проскакивают.

Раненным зверем взвыла сирена, космолет тряхнуло и он рухнул в пустоту.

— Превышен угол атаки… Превышена перегрузка… Код опасности — восемь баллов — женским равнодушным голосом вещала система.

Тьма, плотная и густая заклубилась перед глазами. Зловещее зеленоватое свечение неба окружило прозрачный стеклопластик фонаря. Погасли экраны, подсветка. В кабину влился золотистый сумрак. Я вздрогнула от негромкого стука, и шелеста. Как створки раковины раскрылась центральная панель, обнажив допотопные приборы, на потолке проступили тумблеры, переключатели. Целый лес пугающих своей непонятностью ручек управления. Я ничего не могла сообразить, с ужасом понимая, что мой чип, обеспечивающий связь в управлением космолёта, отключился.

Электромагнитная атака выключила всю электронику в космолётах. Мы стали беспомощны, как новорождённые котята. Мир волчком завертелся перед глазами, вызвав прилив тошноты к горлу, будто кружило с огромным ускорением на гигантской карусели. В кабину пробрался холод, проник под костюм, который перестал защищать меня. Затрясло в ознобе, и страх парализовал меня.

Но тут же я ощутила, как в меня вливаются силы, кто-то поддержал мою руку на холодной рифлёной ручке управления. Это Яндержал космолет на своих плечах, словно атлант.

Космолёт кидало из стороны в сторону. Как норовистый конь он хотел сбросить наездников и обрести свободу. Громадная масса серых скал неслась прямо на нас, всё сливалось перед глазами в невыразимо ужасное месиво. Вот-вот мы соединимся с ним, превратившись в груду обломков и ошмётков живой плоти.

Но я держала, держала ручку управления изо всех сил. Космолет выровнялся, вышел в пике. А затем послушно начал набирать высоту и мы стали подниматься всё выше, выше.

И вновь мягким светом зажглись экраны, круглые глаза аналоговых приборов скрыла с тихим шелестом панель.

— Ракетные двигатели включены.

Сильный толчок в спину и ускорение вжало в кресло с невероятной силой. Голубая дымка горизонта изогнулась, отделив земную твердь от бархатной тьмы космоса.

Один за другим к нам присоединились другие космолёты. Мы плыли теперь над планетой, превратившейся в рельефную карту.

Ян дал команду перестроиться. И к нему со всех сторон пристыковались космолёты, создав единую композицию, как это делают парашютисты.

Они долго совещались тут, плывя в безмолвии космоса. Внизу среди разорванной облачной кисеи проглядывала горы. А дальше уже высотки Гигаполиса протыкали облака.

Я слышала, как пилоты бурно обсуждали идею ударить «пучком», то есть ионным оружием. Кто-то предлагал нанести удар из космоса, выжечь всё лазером. Ян молчал, слушал всех, пока ясно и чётко не прозвучал его приказ. Все мгновенно притихли, и космолёты, один за другим с левым разворотом уходили вниз. Вспышка, другая. Дискообразные аппараты, медленно летающие вокруг лагеря, вспыхивали и разваливались на куски.

И тут мы остались в полном одиночестве. Развернулись и нырнули в сизую дымку, безмолвно начали планировать к земле. Взревели турбины, космолет словно содрогнулся всем своим большим телом от боли.

Теперь осталась лишь одна цель — самый большой плавающий в облаках диск, огромный, словно остров Лапута, накрывающий своей теньюцелый город.

— Эва, — послышался в шлемофоне голос Яна. — По моей команде на счёт три вы должны повернуть ключ с надписью АрН-1.

Я обвела взглядом кабину, но такого переключателя в описании информатора не было. Точно не было. Обжёг стыд, что не запомнила каких-то элементарных вещей. Запылали щеки, но Ян быстро понял моё затруднение.

— Простите, не объяснил. Она скрыта за панелью.

На экране передо мной нарисовалась схема, где пунктиром, мигающим красным, я обнаружила эту панель. Огляделась ещё раз и слева от кресла заметила крышечку с овальными краями. Отодвинув, я увиделаключ-переключатель с ярко выбитой надписью — АрН-1. Что это означало, я не знала, но спрашивать постеснялась.

— Я нашла.

— Хорошо. Приготовились. Один, два… Три!

Я повернула ключ — пространство перед носом космолета затрепетало, исказилось. До летающего диска образовался туннель мерцающего воздуха. Закрутилась вихреобразная дыра, и вражеский аппарат стало затягивать туда, с диким скрежетом он начал ломаться острыми гранями, сминаться. Будто великан мял его в своих лапищах и пожирал. Я затаила дыхание, никогда не видела ничего подобного. Может быть только в кино. Но здесь всё было так реально. И очень страшно, до дрожи в коленях. Дыра жадно и беспощадно поглощала объект.

И через минуту всё было кончено.

— Чт-то это такое? — нерешительно пролепетала я, не сдержав обуреваемого любопытства.

— Это и есть «ловушка для Сверхновой» Артура Никитина, — объяснил Ян с гордостью. — Экспериментальный образец. Правда, слабее в миллион раз. Мы тестировали его на базе. Понравилось?

— Господи, но он же все может поглотить и уничтожить, — выдохнула я, представив с ужасом, что эта дыра образовалась бы в опасной близости от нашего космолёта.

— Да, совершенно верно, госпожа Райкова. Поэтому профессор Никитин не хотел отдавать её кому попало. Это страшное оружие.

Он помолчал и отдал приказ:

— Ганс, выжги эту жабу лазером.

— Есть, сэр!

Видимо, использовать ещё раз «ловушку» Ян не решился. Слава богам! Ещё одного светопреставления я бы не выдержала.

— Ну что, Эва, много у вас информации для репортажа? — спросил Ян.

— Да, конечно. Я включу это в свою книгу.

— О чем будет книга?

— Это будет биография. Биография полковника Громова.

— Вот как, — задумчиво обронил Ян, но расспрашивать не стал, хотя мне безумно хотелось, чтобы сейчас Беккер разоткровенничался. Выложил о Олеге что-то интимное. Расспрашивать напрямую об отношениях командира и его заместителя не хотелось, но меня терзало какое-то странное чувство, мучило завистью и ревностью.

Некоторое время мы летели в полной тишине, если не считать ровного гула двигателей. Ян вёл космолет от лагеря, чтобы вновь развернуться. Для такого огромного летательного аппарата это представляло серьёзную проблему. Внизу тянулась серая каменистая пустыня, то взлетали вверх остроконечные вершины, то камни расступались, отдавая место платиновому блеску озера, или реки, проложившей себе путь на дне каньона с высокими глухими стенами.

— Вы любили полковника? — прервав молчание, Ян задал вопрос, от которого непроизвольно бросило в жар, ладони стали липкими от пота. — Ведь так? А он вас?

— Нет, Ян, он меня не любил. Не знаю почему, — честно призналась я. — Был холоден со мной, как айсберг. Впрочем, мы слишком мало встречались с ним.

— А где вы познакомились?

— На авиашоу «Красных соколов». Это было так прекрасно, его полёт… Я никогда не видела, чтобы кто-то мог совершить нечто такое. Это потрясло меня.

— Да, полковник был уникальным человеком, — в голосе Яна звучала такая гордость и нежность одновременно, что стало неловко. — Он мог выдерживать сильные перегрузки, поэтому выполнял такие фигуры высшего пилотажа на реактивном истребителе, который бы не смог сделать ни один человек на Земле. А может быть и во Вселенной. Но дело не в этом. Просто… Просто он был не такой, как все. Я служил под командованием разных людей. Все они относились к нам, как к расходному материалу, пушечному мясу, которое можно заменить. А Олег… Он был для нас, как отец, как самый близкий человек. Очень добрый, великодушный, смелый…

— Столько достоинств, — с мягкой иронией прервала я этот бурный поток признания в любви. — Неужели у полковника не было недостатков?

— Не знаю. Может быть, были, но я не замечал этого. Нет. Один недостаток у него был — он умел прощать своих врагов. И это выходило ему боком. И его отзывчивость. Она погубила его.

— Отзывчивость? В каком смысле?

— Эти мерзавцы из секты заманили его в ловушку именно потому что он хотел помочь мне. И эти ублюдки знали, что он хочет расправиться с ними, поэтому использовали его желание узнать побольше и секте. И эта женщина, — голос Яна предательски сорвался. — Она воспользовалась этим.

— Какая женщина? — кольнула ревность.

— Мизэки Сакураи. Она пробралась к нам в гарнизон, устроилась официанткой. А потом влезла в нашу сеть и внесла туда фейк-сообщение от Артура Никитина. Профессор ничего не знал об этом.

— А взломать вашу сеть так просто? Странно.

— Просто? — воскликнул Ян яростно. — Невероятно сложно! У нас применяется трёхкратное шифрование данных. Даже один ключ нельзя вскрыть. А тут их три! Три, Эва! И эта сука влезла в сеть и сбила настройки. Никто не понимает, как она смогла это сделать! Это не под силу никому!

— Может быть, кто-то из программистов передал ей?

— Нет! Весь персонал проверили на нейро-полиграфе. Залезли всем в мозги. Перетряхнули всё! Все чисты. Она сделала это всё сама.

Сучка. Встретила её, убила бы на месте. Я расспрашивала остальных пилотов о том последнем дне Олега и они рассказали о новенькой официантке, азиатке, с которой полковник ушёл в свою комнату. То, что мерзавка сумела добиться того, чего не смогла я, уже вызывало во мне злость, душившую меня. Почему Олег мог поддаться обаянию какой-то узкоглазой японки, но оставался так равнодушен ко мне? Почему? Я не могла ответить на этот вопрос, и это выводило меня из равновесия, будто сейчас это имело хоть какое-то значение. Я могла сделать из любого мужчины раба, который бы смотрел на меня с обожанием. Никитин влюбился в меня, лишь раз увидев в телестудии, отвалив миллион кредитов за моё спасение. Почему Олег не поддался моим чарам? Почему?!

Но я не хочу, чтобы между мною и Олегом кто-то стоял, ни эта мерзкая азиатка, ни Ян Беккер с его противоестественным обожествлением командира. Полковник должен принадлежать только мне. Если не в этой жизни, то в другой. Ведь есть альтернативные миры. И мы могли быть там вместе. И быть счастливы.

От мыслей отвлёк очередной пирует, который сделал Ян. Заложил так круто разворот, что я чуть не задохнулась от перегрузки. Мы мчались к лагерю. А я вспомнила, что Беккер отдал приказ уничтожить жабу. И я всматривалась с нетерпением в экран, чтобы увидеть очередное шоу.

Из космоса абсолютно вертикально падал космолёт. Прямо на трёхглазого монстра, что не позволял нам разделаться с лагерем. Вырвался ослепительный мощный луч, вонзился прямо по центру в бесформенное бугристое месиво.

Внезапно нутро твари раскрылось, как глубокий колодец. С грозным гудением из него вырвался вихрь, заплясал, поднимаясь к небу, расширяясь на конце, как у джазовой трубы. И космолёт Ганса исчез в этом смертельном торнадо.

Наш космолёт подхватило, завертело как песчинку в бурном потоке. Меня стало швырять в борта, потолок кабины, как котёнка. Привязные ремни больно врезались в тело, начали душить. Я слышала вопль Яна, который пытался справиться с управлением. Но огромный летальный аппарат стал игрушкой стихии, и мы были бессильны что-либо сделать.

Страшный треск и скрежет прошёлся по фюзеляжу, космолёт перемалывало, как в мясорубке. Последнее, что я услышала, был крик Яна:

— Катапультируйся! Эва! Спасай себя!