Ловушка для княгини

ПРОЛОГ

– Да как он смеет мне свою приблудную навязывать! Не бывать этому! Я ему не холоп! – Всеволод бушевал, метался по горнице, пинками расшвыривая лавки. – Слышал, да так и передай ему – мой князь на байстрючке не женится!

– Ну, послушай, княже, – хвостом бегал за ним боярин Ермила, – время ли гордость свою выказывать?

– Гордость всегда есть время выказать, чтобы ноги об тебя всякий не вытирал, – князь упрямо тряхнул русыми кудрями и уставился в распахнутое окно, там, высоко в поднебесье неспешно парил ворон, воплощая абсолютную дикую свободу, недоступную хозяину худородного разоренного княжества; внизу во дворе белоствольные березки примеряли первые желтые листочки, под ними так любила гулять жена, и в ее глубоких глазах-озерах всегда отражалась синь неба. – Как я на том свете в очи Ефросинье моей глядеть стану, как оправдаюсь, что вместо нее, голубки, в дом невесть кого ввел, на ее ложе плод греха уложил? – в голосе князя к раздражению прибавилась черная отрава тоски.

– Да не про тот, про этот свет надобно думать, про народ свой, обездоленный, про деток своих родненьких, – с другого конца решил зайти Ермила, он скрытно делал знаки игумену Олексию, мол, чего молчишь, вступай, для этого же покликали, но древний старец, в полудреме прикрыв веки, казалось, и не слышал яростных криков спорщиков. – Э-эх, – в сердцах махнул рукой боярин.

– Всегда ведал, что Димитрий меня ровней себе не считает, но чтоб так вот, внаглую, дочь приемную мне совать, – Всеволод судорожно сжал кулаки, – такого я от него не ожидал, враг он мне.

– Ты погоди врагов выискивать, – Ермила сокрушенно покачал головой, глядя на тридцатилетнего князя, как на неразумное дитя, – ему дочь надобно пристроить, а нам союз крепкий с Чернореченским князем заключить. Всем выгодно, коли б не твое, княже, упрямство. Уж прости старика.

До старика сорокалетнему пышущему здоровьем боярину было еще далековато, но он любил, когда надо, прикинуться немощным, благо пробившаяся рано седина этому способствовала.

– В чем выгода, в позоре? – не собирался отступать и Всеволод. – Чтоб каждый пес мне в спину насмехался?

– Да с чего им усмехаться, до усмешек ли нынче? А девка, бают, красна, еще и завидовать тебе станут.

– Распутница, как мать ее?! – совсем уж взбесился Всеволод. – Не бывать этому! Не бывать!!! – от ярости пригожее лицо князя побагровело, искажаясь злой гримасой.

– Ермила, выйди, – впервые подал голос игумен, – нам с князем потолковать надобно.

– Да делайте, что хотите, – непочтительно отмахнулся боярин и вышел, громко хлопнув дверью.

– Вот, отче, среди своей нарочитой чади[1] уважения нету! – громко, чтобы Ермила услышал, крикнул князь в закрытую дверь.

– Ну, чего разорался-то? – одернул его старец, щуря подслеповатые глаза. – Сядь, – краем посоха указал он на опрокинутую лавку.

Всеволод послушно перевернул обратно лавку и сел, облокотившись о стену, теперь вся поза князя выражала глубокую усталость.

– Жениться надобно, то ты и сам ведаешь, так чего ж орать? – старец тяжело поднялся, опираясь о посох.

– Противно, – Всеволод потянул край ворота душившей его свиты[2].

– Смиряйся, легче станет.

– Не станет, отче, не станет. Подловил меня родич, уж так подловил. Сам от татар откупился, княжение его нетронутым стоит, а мое в пожарищах, опустевшее. Елена его надоумила дружбу с погаными водить, подарки в степь шлют, а мне что слать, у меня в закромах мыши с голоду дохнут? Да коли б воля моя была бы, да я б к тебе в монастырь ушел, тишины хочу… и без нее мочи нет, – совсем тихо добавил Всеволод, пряча от старца набежавшую слезу.

– Я тебя, сыне, убеждать не стану, сам ты понимаешь, как лучше сделать надобно, от того и лютуешь, – старец, кряхтя, развернулся и зашаркал ногами к двери. – Сынок-то как?

– Слаб, – вздохнул князь. – В глаза мне не сказывают, а за спиной шепчутся – до весны не дотянет.

– Мать ему нужна, – покачал головой старик.

– Няньки за ним ходят, – буркнул Всеволод, поднимаясь проводить игумена.

– А мать была б лучше.

– Мать мне его не воскресить, а при мачехе горче горького бывает.

– Иная мачеха матушки добрей. Не спеши, приглядись к молодухе.

– Девица нрава доброго, никто худого слова про нее не сказывал, – это в дверь снова заглянул Ермила, ничуть не смущаясь, что подслушивал.

– Про мать ее покойную тоже твердили – благочестивая молитвенница, а потом такое вылезло, упаси Господь, – Всеволод перекрестился, – не ровен час, змею к себе запускаю. Яблоко от яблоньки не близко ли катится?

– Бога не гневи, покойников худым словом поминая, – на плечо князю легла иссушенная рука игумена. – Шли сватов.

Всеволод остался один. Одиночество не тяготило его, скорее он даже к нему стремился. Люди раздражали, а от иных просто хотелось волком выть. Где набраться сил? Как взбодриться и продолжить жить? Да, у других еще хуже. У Великого вся семья сгинула, самого без головы схоронили, сотни людей оплакивают близких. А он-то, Всеволод, что? Ермила оглушенным вытащил его из боя на окаянной Сити. В страхе лесными тропами возвращались они тогда к дому, и чуялось князю, что найдет он вместо града пепелище. Да так и случилось, кострище увиделось еще с холма.

Но напрасно князь умывался слезами, падая на колени пред разоренным градом, бояре не стали оборону держать, вывели народ раньше прихода «гостей», успели уйти и княгиня с дочерью. Прятались в болотах, пережидали. Ефросинья тогда скинула их сыночка. Но радость, что любушка жива, была так велика, что Всеволод на то и внимание не обратил. «Народим еще», – целовал он супругу, крепко прижимая к себе.

Город отстроили, дани уплатили, жизнь потихоньку возвращалась в край. Княгиня долго не могла зачать, молилась, просила, виновато опускала пред мужем небесные очи, а он все ж был спокоен и слова жене в упрек не говорил. И вот она снова понесла, мальчонка родился в срок, и мать, вроде бы, хорошо все перенесла, да только через три дня стало Ефросинье худо, а через неделю прибрал ее Бог. Так быстро, внезапно, как обухом по темечку.

И Всеволод опустил руки, суета и борьба, которыми он жил несколько лет, отступили перед отупляющим горем. Теперь он жил этой болью, охапками таскал к гробнице цветы, слушать никого не хотел, а от предложения снова жениться просто зверел. Напрасно стыдил его игумен Олексий, взывая к разуму и долгу. На сына Всеволод вообще смотреть не мог, мерзкий внутренний голосок нашептывал, что коли б не этот кричащий комочек, Ефросинья была бы жива. Всеволод гнал эту крамольную мысль, понимал, что дитя ни при чем, но пересилить себя и взять сына на руки так и не решился.

Только год спустя чуть стало легче, князь отвлекся насущными заботами: заложил новую церковь, приказал поновить рвы, лошадок прикупил. И уже Всеволод соглашался со здравыми уговорами, что негоже князю холостым ходить, не положено, и старики-вдовцы новых жен приводят, а ему, полному сил мужу, одному ну никак нельзя. Все так, но не на этой же! И опять в венах закипело раздражение.

«Улиты дочь я на ложе к себе не приму! – выкрикнул Всеволод куда-то в высоту. – Таково слово мое!»[3]

[1] Нарочитая чадь ­– знатные люди.

[2] Свита – верхняя шерстяная рубаха.

[3] Отсылка к роману «Княгинины ловы».

Глава I. Дорога

Вой не был красавцем – лицо круглое, нос курносый со смешными детскими веснушками, но от парня исходило что-то задорное, дерзкое, волнующее, и Настасья, нет-нет, да и бросала невольные взгляды в сторону гарцующего на вороном коне ухаря. А тот словно спиной это чуял и еще больше рисовался перед юной княжной, кидая шутки дружкам, оглаживая конскую гриву, пуская вороного конька в галоп, на ходу подхватывая с земли то шишку, то цветок: «Вот, гляди, как могу», ­– говорили все его движения.

Настасья, сдвинув от сосредоточенности тонкие брови, рассматривала проплывающие мимо возка еловые лапы, всем видом показывая, что ей, чужой невесте, вот все эти «кривляния» юнца и ни к чему. Поговорить бы с нянькой, отвлечься, но та мирно дремала, уронив на грудь большой подбородок. А все жемчужинки на подоле уж изучены, все ленты в косе перебраны, что ж делать-то еще?

Радовалась ли Настасья, что ехала взрослой невестой к настоящему князю-жениху? Скорее тревожилась. В тайне она надеялась, что отецее, незаконнорожденную дочь, не станет выдавать за князя, а отдаст в жены какому своему боярину, и не придется Настасье ехать от матушки с батюшкой в далекие края, а будет она из мужниного терема на пироги к матушке Елене ходить, и все в жизни останется по-старому, привычно и по-домашнему. Да так и было бы, если бы не упрямство отца – дочь сделать непременно княгиней. А уж если князю Димитрию что втемяшится, так выбить это могла только жена, но и Елена здесь с мужем согласилась – Настасья должна в жены вдовцу Всеволоду достаться.

– Матушка, да разве я справлюсь, разве смогу сестры твоей место занять? Да и жених уж старик, ему тридцать третье лето идет, а еще говорят, он гневлив. Боюсь я, колотить меня станет, – все это Настасья выговаривала матери тайком, перечить отцу в открытую она не смела.

– Уж поверь, в тридцать три лета еще далеко не старик, – усмехалась Елена, гладя дочь по волосам, – а племянникам моим матушка добрая нужна, особенно меньшому, кому как не тебе детушек доверить? Все наладится.

Мать говорила спокойно, уверенно, но по легкой дрожи кончиков пальцев Настасья чувствовала, что Елена так же волнуется, как и дочь.

– Ты только одно помни, коли невмоготу тебе там станет… ну всякое ведь может статься, это я так, на всякий случай, – мать с нежностью заглянула дочери в глаза, – так вот, сразу домой возвращайся. Мы всегда тебя примем.

– Никогда я назад не вернусь, хоть убивать меня там станут, отца не опозорю, – поклялась Настасья, а клятвы надобно исполнять.

И теперь этот задиристый, нагловатый юнец смущал покой княжны, вот такого жениха Настасье хотелось бы, молодого, под стать ей, без прошлого, но…

Настасья с легким вздохом достала маленькое начищенное до блеска медное зеркальце. Ох, бранился духовник Феофан за эту безделицу, что в гордыню юных дев ввергает. Настасья даже выкинуть хотела, наслушавшись грозных проповедей, но Елена со смехом вручила дочери зеркальце обратно: «Глядись, пока сердце радуется, красота не вечна, проходит быстро». Сама мачеха была еще чудо как хороша, белокожа, голубоглаза, стройна как осинка. Ах, отчего Настасья пошла в родную мать: по южному смуглая, кареглазая, с темно-русой пышной косой, не такой она представляла себе девичью красоту и прятала лицо от солнышка, надеясь выбелить щеки. И опять Елена звонко смеялась, называла дочь ладушкой и чаровницей, баловала подарочками и внушала: «Краса ты наша, ненаглядная, никого не слушай, очами поведешь, покоя отроков безусых лишать будешь».

Настасья, вспомнив матушку, улыбнулась своему отражению, подняла глаза и встретилась взглядом с дерзким воем, парень подмигнул ей, и удушливая волна алым румянцем залила девичьи щеки.

– Эй, Борята, чего здесь третесь? – раздался грозный окрик. – Вперед поезжайте, велите, чтоб дозор пустили.

Это сват от Всеволода, боярин Ермила, подъехал к возку княжны и разом разогнал юнцов. Борята еще раз дерзко подмигнув княжьей невесте, дернул коня за повод и, поднимая столп пыли, помчался прочь, за ним последовали и его дружки.

– Не советую, княжна, так-то вести себя, – зло прошипел боярин, наклоняясь к возу Настасьи.

– Нешто я чего дурного сделала? – опять вспыхнула, но уже от стыда и злости, юная невеста.

– Я за тебя князю поручился, что ты девица благонравная, и так и будет, – прорычал Ермила, сдвигая мохнатые брови . – Поняла ли?

«Да как он смеет намекать!» – взорвалась внутри негодованием Настасья, но взяв себя в руки, холодно вслух произнесла:

– Ничего худого я не творила.

– При твоем происхождении не то, что перемигиваться, даже головы в сторону мужей и отроков поворачивать нельзя.

– Я не перемигивалась! – возмутилась Настасья, просто задыхаясь от ярости, никогда дома различий между ней и братьями не делали, никто вот так, в открытую, ее незаконным происхождении не тыкал, шушукались за спиной, вестимо, куда ж деваться, но чтобы вот так, в лоб, не было такого.

Не нравился ей этот сват, тощий, ушлый на вид мужичишко, с вечно бегающим взглядом колючих глаз, и намеки его грязные не нравились, и князь, за ним стоящий, тоже Настасье уже не по нраву был, хотелось развернуть возок и домой рвануть. «Поручился он за меня князю! Вот, значит, как, а сам князь без поручителей невесте своей не доверяет!» Веки защипало от подступивших слез.

– Зря на меня сердишься, – заметив ее опавший вид, уже миролюбиво добавил Ермила, – я тебе только добра желаю… и себе заодно, – вздохнул сват, почесав за ухом. – Многое на тебя поставлено.

– Я ничего плохого не творила, – упрямо повторила невеста.

– Вот и ладно, – совсем уж дружелюбно улыбнулся Ермила, откланиваясь.

«Наплевал в душу и отъехал, – Настасья завернулась в широкий убрус[1], ни в зеркало, ни на молодых воев, ни на людей Всеволодовых, вообще, ей уже смотреть и не хотелось. – Ежели ваши отроки без почтения, так в чем я виновата? Впредь надо быть осторожней, чтобы отца не осрамить, раз у них здесь так все строго».

Под вечер, разбив стан, начали укладываться на ночлег. Настасье с нянькой достался шатер в самом центре на небольшом пригорке. Девки-служанки притащили теплой водицы, омыться с дороги, и дымящийся котелок с кашей. В высоком шатре Настасья чувствовала себя пленницей, но выйти к кострам и побродить вдоль тихой речки теперь не решалась, чтобы ненавистный боярин опять чего бесстыжего не углядел. Примостившись на походной лежанке, княжна начала уже клевать носом, как услышала легкий шорох. Настасья охнула, подбирая ноги, вдруг это змея. Говорят, в этих краях полно гадюк. Но полог шатра слегка приподнялся и появилась огромная охапка цветов разнотравья: «Самой ладной деве», – раздался торопливый мужской шепот.

Настасья долго смотрела на валявшиеся на земле цветы, как лучше поступить? Со вздохом втянула княжна головокружительный медовый аромат и выпихнула цветы обратно за полог:

– Ничего мне не надобно! – шепнула она в темноту.

– В цветах какой грех? – настойчивая мужская рука опять пропихнула букет в шатер.

«Да что ж за наглые там все!»

– Грех вокруг чужой невесты крутиться, прочь ступай! – и Настасья опять вытолкала медовую охапку.

– Невеста, так не жена ж еще, – и опять настырные цветы пробрались внутрь.

– Малашка! – громко крикнула Настасья задремавшей у порога девке, – Пойди глянь, что там за шум за шатром!

Кто-то, ломая ветки, кинулся прочь. Настасья победно взяла цветы, распахнула полог и выбросила подарок вон. «Так-то лучше будет!» Дальше все было спокойно.

Выспавшись, в бодром настроении, княжна перекусила и в сопровождении няньки пошла к своему возку. Каково же было ее раздражение, когда новый букет ждал ее прямо на подставочке для ног.

– Вот озорники, – проворчала нянька, покачав головой. Тучная и неповоротливая старуха с трудом забралась в возок и тяжело плюхнулась на лавку. – Свата, Настасьюшка, слушайся, он те все правильно давеча сказывал, – наступила она грузной ногой на цветы.

Выходит, нянька Ненила тогда и не спала вовсе, и весь разговор с Ермилой слышала, но не вступилась, не защитила подопечную. Настасья обиженно отвернулась от няньки, чувствуя острое одиночество.

[1] Убрус – платок.

Глава II. Жених

Летний лес дышал по утрам осенней влагой, малахитовая зелень изредка перемежалась багрянцем и золотом, птицы особенно хлопотливо прыгали по веткам, предчувствуя грядущие холода. Настасья всегда любила это время года – уж не жарко, да и холода нет, комары не так донимают. Дома столы ломятся от яств, народ весел и с надеждой глядит в завтрашний день. Разгульные свадьбы следуют одна за другой, воспевая жизнь. Хорошо, радостно.

Но здесь, в краю Всеволодовом, даже ранней осенью царила какая-то унылая безнадега. Заброшенные пашни, осиротевшие пепелища деревень, кое-где копошащиеся оборванные людишки, пугливо пускающиеся в лес при виде неизвестно обоза. Бедность и запустение. А ведь земля здесь пожирнее чернореченской и урожай должна давать добрый. Сердце сжималось от тоски и дурных предчувствий.

На пятый день пути показался Дмитров-Польный, стольный град Всеволода. Настасью охватило волнение, она беспокойно ерзала на лавке, то укутываясь в шерстяной убрус, то скидывая с плеч удушливый покров. Город был меньше Черноречь-града, но поновленная крепостная стена смотрелась грозно, сощуриваясь волоковыми оконцами-бойницами.

По традиции князь-жених с боярами и попами должен был торжественно выйти на встречу невесте за городские стены. Но Настасью никто и не думал встречать, город жил привычной суетой: в ворота въезжали и выезжали телеги, окрестные смерды спешили на торг. «Отчего же он не вышел? Не доложили, мы слишком быстро приехали? Или гордец, как про него и баяли?» Невеста поджала губы от обиды.

– Спесив наш князюшка, не ту невесту желал, – услышала она тихий шепот.

Настасья резко обернулась, но никого за возком не увидела, словно почудилось, она даже не могла точно сказать – женский то был глас или мужской.

«Не ту? А какую же?» – в груди неприятно защемило.

Обоз начал переваливать через насыпной вал, огибая колья засеки. Вратари у мощных дубовых ворот приветственно поскидывали шапки, с почтением кланяясь новой княгине. «Ну, может и не ту он ждал, да я приехала. Пусть смиряется, – Настасья горделиво вздернула подбородок, – я справлюсь, отца не подведу. И пусть как будет».

Возок затарахтел по широкой, убранной брусом, улице. Домишки вокруг были махонькие, наскоро срубленные, кособокинькие, дворы пустые, ни деревца, ни кустика. А ведь дома, в Черноречье, все утопало в зелени садов, зрели наливные яблочки. Все в чужом граде было какое-то неладное, необустроенное. «Как домой хочется!»

Народ сбегался, поглазеть на княжью невесту, все почтенно кланялись. «Хороша, красна, ладная», – слышалось отовсюду, и это успокаивало. «Может все и хорошо будет», – пробиралась меж уныния надежда.

Процессия, сопровождаемая зеваками, поравнялась с поновленным каменным собором, сияющим на солнце золотом купола. Настасья велела остановить, спрыгнула с подножки возка и, подбирая метущую пыль запону, пошла в сторону соборных ворот. «Он не пожелал выйти меня встретить, так и я к нему торопиться не стану». Княжна, мягко ступая и на ходу крестясь, поднялась по ступеням, с поклоном вошла в храм.

Внутри было тесно и сурово, пространство притвора заполняли мощные каменные столбы, за которыми просматривалась позолоченная стена иконостаса. Получив неуклюжее благословение, растерявшегося пожилого священника, Настасья поставила свечу пред аналоем и уже повернулась выйти, как у северной стены в глаза бросилась большая каменная гробница, с дорогим вытканным серебряной нитью покровом, осыпанная свежими цветами.

– Это княгини Ефросиньи упокоение, – пояснил священник, увидев заинтересованный взгляд княжны.

Настасья невольно вздрогнула, не сладко чужое место занимать. И опять нестерпимо захотелось домой, бежать отсюда, от чужой скорби. «Я справлюсь, я справлюсь», – как молитву твердила юная невеста, выходя на яркий свет сентябрьского дня.

Княжий двор был широк, терем крепок, за хозяйственными клетями просматривался сад, отрада очам после пустынных улиц. «Не как у батюшки, да и тоже ладно», – залюбовалась Настасья резными сенями.

– Приехала, невеста приехала, – полетели со всех сторон крикливые бабьи голоса.

Челядь, галдя, вывалила, смотреть на новую хозяйку. Поодаль чинным рядом стояли горделивые бояре, они не подошли к обозу, не поприветствовали княжну, в их позах и ухмылках Настасье почудилось нечто угрожающее, или это волнение душило и все делало враждебным.

– Князю передайте, Анастасия Димитриева пожаловала, – с вызовом гаркнул Ермила, отбив небрежный поклон боярам. Те лениво откланялись в ответ.

«А свата-то здесь не жалуют, с чего бы?» – подметила Настасья, она неспешно сошла с возка, первой поклонившись дмитровской знати. Правильно ли это? А Бог его ведает. Ни один из бояр не пошевелился, даже не кивнул головой. Ледяной холод пробежал по венам невесты. «Что я сделала этим напыщенным людишкам, что они пред челядью меня оскорбляют?»

– Пока меня не было, почтение не в ходу стало, – злобно бросил Ермила, заступаясь за опекаемую княжну.

– Почтение заслужить надобно, – перекрыл суету властный звенящий мужской голос, и все разом затихли и повернули голову в сторону сеней. Настасья тоже оборотила взор наверх.

Со ступеней вразвалочку спускался муж, лет тридцати. По крытому аксамитом корзеню[1], небрежно накинутому на правое плечо, Настасья поняла, что пред ней сам князь Всеволод. Жених был красив, куда там до него простоватому Боряте. Порода чувствовалась в каждом движении, в повороте головы, в хищном разлете бровей, тонком с легкой горбинкой носе. Русые кудри волнами ниспадали на плечи, небольшая бородка подчеркивала правильный овал лица. Какого цвета у жениха глаза, Настасья на рассмотрела, но ей показалось, что в них застыло хмурое зимнее небо.

Князь придирчиво посмотрел на невесту, недовольно поджал губы. «Не понравилась я ему, – вконец расстроилась Настасья, – хочу домой».

– Княжну с дороги отдыхать отведите, венчание завтра, – процедил Всеволод, и пройдя мимо Настасьи, словно мимо стены, пошел к боярам.

– Княже, но ведь хороша, – засеменил за ним Ермила.

– Даже на мать не похожа, вся в черта того, – рявкнул Всеволод, сплевывая на землю.

Вот так встреча! По-разному представляла себе Настасья, как впервые увидит суженого, но такого и подумать не могла. Оскорбленная и всеми покинутая стояла она посреди двора. Если бы не слово, данное отцу, велела бы она сейчас развернуть коней и полетела бы прочь и от спесивого жениха, и от надменных бояр. Но нельзя, честь и долг не велят.

– Не печалься, Настасьюшка, – поспешила утешить ее нянька, – разглядит еще, не так-то быстро.

– Мне того и не надобно, – с досадой прикусила Настасья нижнюю губу. – Слышали, что князь велел? – прикрикнула она на нерасторопную челядь. – В покои мои меня ведите.

Горница была просторной с большим очагом и широким ложем. Слуги занесли короба и ларцы с приданым, расставив их вдоль стен. Из небольшого оконца открывался вид на сад – старые обгорелые яблони перемежались молодыми еще не плодоносившими деревцами. Успокаивающе пахло сырым листом и дымом.

Выпроводив своих девок и хлопочущую няньку Ненилу, Настасья повалилась на мягкий ворс ковра и разрыдалась, отчаянно и горько. «Не такая я ему, так и он мне не такой, гордыня – грех тяжкий. «Вся в черта», – вспомнила она слова Всеволода, – это он про отца моего так? Да этот гусак и ногтя моего батюшки не стоит! Сам он черт!».

Прорыдавшись, Настасья села, обняв колени, где-то со двора слышались мужские разговоры и смех. Может это князь со своими боярами над ней потешается? «Да и пусть смеется. А жениться на мне все ж ему придется, гордыню переломить, потому как мой отец его сильней, и не Всеволоду с его худородным княжеством против нас выступать», – Настасья рукавом вытерла слезы.

Будущее рисовалось мрачным и беспросветным, и от этого хотелось выть и скулить побитой собачонкой. «Знали бы родители, как меня здесь встретят, так может и пожалели бы, да дома оставили. Конечно, оставили бы, они меня любят, и братики меня любят, и даже братец Ростислав, всем я мила была. А эти… да плевать мне на них. Господь терпел и нам велел, я все вытерплю, я терпеливая».

[1] Корзень (корзно) – княжеский плащ.

Глава III. Чужие дети ​

– Чудо как хороша! – подбодрила Ненила невесту, оправляя шелковый убрус. – Нешто краше может быть?

Вышитый серебром и жемчугом парчовый повой[1] непривычно обвивал голову невесты, широкий длиннополый навершник[2] сковывал движения. Настасья чувствовала себя пленницей и в этом богатом наряде, и в тереме, и в чужом княжестве.

Еще рано поутру она пошла знакомиться с детьми князя, прихватив с собой заранее приготовленные матушкой Еленой подарочки. Дочь Всеволода Параскева, худенькая девчушка лет десяти, с большими голубыми глазищами, жиденькой белокурой косицей и немного оттопыренными ушками, надменно, повторяя жесты отца, отстранилась от будущей мачехи.

– Это тебе, гостинец, – Настасья выложила на короб расшитый золотой нитью пояс, янтарные бусы и большой отрез восточного шелка, – это паволока заморская, навершник тебе сошьем.

– Мне от тебя не надобно, – зло сверкнула девочка очами, – назад уноси.

– Отчего ж не надобно? – подавляя раздражение, мягко спросила Анастасия. – Разве ж я пред тобой в чем виновата?

– Виновата! – с вызовом крикнула Прасковья, топнув ножкой, – от тебя бесчестье на батюшку пало, смеются над ним все. Забирай свои подарки, не любы мне они, – и девчонка, махнув тонкой косой, отвернулась от Настасьи, показывая щуплую спину.

«Была б я тебе матушкой, выдрала бы тебя за уши, так и просятся оттаскать», – но вслух, собрав все терпение, накопленное с шестью младшими братьями, Анастасия с напускным равнодушием произнесла:

– Это не от меня, это сестра матери твоей, княгиня Елена, передала.

Девочка с сомнением бросила беглый взгляд на подарки.

– Так от тетки родной возьмешь? – надавила Настасья.

– От тетки возьму, – выдохнула девочка, хватая край позолоченного кушака.

Настасья вышла совсем раздавленной – не своими словами дитя говорило, чужими баяло, стало быть, все здесь считают, что она, Анастасия, нагулянная дочь Чернореченского князя, – позор для жениха, байстрючкой брезгуют. От этого и Всеволод бесится, по своей воле он такую невесту в дом свой не ввел бы.

Покои княжича были какими-то тесными и мрачными, очаг жарко пылал, создавая чад и духоту. Бабки-няньки суетились вокруг лежанки, на которой обложенный подушечками сидел полуторогодовалый малыш. Ребеночек был тщедушным, бледненьким, с мягким пухом белесых волосенок, и этим напоминал полу-облетевший одуванчик. А лицо серьезное, какое-то совсем не детское, с пронзительным взглядом огромных синих очей. Все движения были вялыми, словно через силу.

– Здрав будь, Иванушка, – склоняясь над лежанкой, улыбнулась ребенку Настасья, и протянула яркую расписную коняшку. – Бери скорее. Смотри, он скакать умеет, – и Настасья крутнула маленькие колесики на концах деревянных копыт. – Бери, – повторила она, опять ласково улыбнувшись.

Ребеночек с опаской оглянулся на нянек и робко протянул ручонку. Конек выпал из слабых пальчиков. Настасья почувствовала боль, бедное дитя!

– На ножки встает? – спросила она у одной из нянек, большой бабы с ярким румянцем во всю щеку.

– Какое там, вон и сидеть едва может, – отмахнулась та, недовольно наморщив нос.

Няньки были напряжены, присутствие новой хозяйки их явно тяготило.

– Иди к матушке, мое дитятко, – протянула руки к мальчику Настасья.

Княжич дернулся и отпрянул назад, губки скривились дать реву.

– Он чужих боится, – поспешно бросила румяная баба, выделив голосом «чужих».

– Я теперь не чужая, – улыбнулась мальчику Настасья, – я теперь его матушка. Ну, иди, не бойся, – опять наклонилась она к нему, подзывая кончиками пальцев.

И малыш подался вперед, повинуясь ее зову, поднял слабые ручки, мол, бери меня. Настасья подхватила его и прижала к себе. Каким же он был легким, невесомым.

– Родненький мой, один ты здесь меня жалуешь, – тихо проворковала она в самое ушко Ивашки, и на лице малыша отразилось подобие слабой улыбки.

Вот так же ее саму, тощую крохотную ляльку, после смерти матери брат Ростислав отправил к отцу в Чернореч-град, и чужая женщина, княгиня Елена, стала для Настасьи родной и любимой. Может пора долги возвращать и теперь самой стать для этого дитя настоящей матушкой?

«Душно здесь и мрачно… И няньки какие-то угрюмые. Дурное место для дитяти», – оглянулась вокруг Настасья.

– Я сына в свои покои заберу, мои холопки за ним ходить станут, – двинулась она с ребенком к двери.

– Ну, уж нет, – перегородила ей дорогу румяная баба, – покуда князь не прикажет, княжича не отдадим.

– Так он прикажет, непременно прикажет, – прижала к себе Ивашку Настасья.

– Вот как прикажет, так и посылай, – румяная баба рывком вырвала малыша из рук княжны.

Тот заныл, но слабо, еле слышно.

– Да как ты смеешь?! – возмутилась Анастасия. – Я невеста княжья.

– Так не княгиня же, – в лицо княжне усмехнулась румяная баба.

Против этого Настасье нечего было возразить, махнув рукой Ивашке на прощанье, она вышла из горницы.

И вот теперь Анастасия, стояла в свадебном уборе, готовая идти в церковь венчаться, а в голове все прокручивались сцены с боярами, князем Всеволодом, Параскевой и злобными няньками. Ой, не сладко молодой княгине здесь будет, ой, не раз придется подушку слезами омыть. «Еще не поздно все отменить, – соблазняя, нашептывал, внутренний голос, – перечисли пред князем Всеволодом нанесенные обиды да повороти домой, а отцу с матушкой поведай, как здесь невесту встречали, так они и гневаться не станут, простят. Да, стыдно, вот так, несолоно нахлебавшись, возвращаться, да, пересуды будут, а может и насмешки; зато потом все как раньше пойдет. И станет дочь Чернореченского князя опять всеми любимой умницей и раскрасавицей». «А как же Ивашка? – повела внутренний диалог Настасья. – Он ко мне потянулся, признал». «А этот вообще не жилец, Бог его скоро приберет, сама видела, каков он, стоит ли из-за него такое-то терпеть?»

Настасья подошла к окну, глянула в яблоневый сад: вот искореженная, с обглоданной огнем корой старая яблоня, могли бы ее после пожара под топор пустить, но кто-то пожалел, оставил, положился на авось, а может руки не дошли; а яблоня выбросила новые побеги, ожила, и даже вон на ней плоды висят, опять радуя хозяев. Нельзя унывать, надо верить, что все наладится! «Я только приехала, они узнают меня получше да переменятся. Обязательно переменятся». «А коли не переменятся, коли так теперь всегда будет. Эта-то яблоня отошла, а вон та, видишь – пенек торчит, так и сгинула и плода не дала. Молодку вместо нее подсадили», – не сдавался тот, кто подтачивал силы изнутри. «А если не получится, в монастырь проситься стану, – нашла выход из безнадежного круговорота Анастасия. – Князь Всеволод тому противиться не сможет, да он только рад будет от меня избавиться. А и в монастыре живут да Богу усердно молятся. Покойно там».

– Невесту кличут, – прибежала княжья холопка, – жених уж в церкви ждет.

И опять пренебрежение, разве не должен князь Всеволод в терем явиться за суженой своей, за ручку ее взять да в церковь повести, как обычай велит? Ну же, надо уже определиться, сейчас принять решение, сказать надменно: «Домой уезжаю. Пусть тот жених себе другую невесту ищет, да только в его захудалое княжество не больно-то невесты полетят», – вот так сказать, ножкой топнуть и скинуть ненавистный повой, опять девкой оборотиться.

– Передайте жениху… – Настасья на мгновение замерла, небрежным жестом оправила шелковый убрус, – передайте жениху, я готова, иду уже.

Все, дверь в прошлое захлопнулась.

[1] Повой – головной убор замужней женщины.

[2] Навершник – широкое не подпоясанное платье, надеваемое поверх рубахи.

Глава IV. Свадьба

Князь лишь раз недовольным взглядом скользнул по невесте и больше в сторону Анастасии не смотрел. Даже когда священник скрепил их руки и теплая, немного шершавая от рукояти меча ладонь коснулась кожи тонких девичьих пальчиков, и Настасья украдкой с надеждой взглянула через шелк убруса на мужа, Всеволод остался холодно-равнодушным, словно не свою жену, а постороннюю незнакомку водил вкруг аналоя. А еще Настасья заметила, что князь все время оглядывался на гробницу Ефросиньи, и столько затаенной печали было в его глазах, что юной жене захотелось бежать прочь –не покойница, она здесь лишняя.

Свадебный пир гремел дудками и бубнами скоморохов, бражка и мед текли рекой. Гости пьяными голосами выкрикивали здравицы. И все вроде как положено, как принято, только вот молодой муж тоже налегал на чарку, а ведь Настасья помнила – жених с невестой на свадебном пиру в рот и маковой росинки брать не должны, голодными сидеть, а уж потом, наедине, отведать яств. Но Всеволоду было плевать на обычай предков, новобрачным себя он не чувствовал и махал холопам подливать хмельную брагу.

Настасья с усиливающейся тревогой смотрела как князя все больше и больше развозило, движения становились рваными, неуклюжими. Хотелось сказать: «Может пирожком закусишь, княже», но слова как-то не шли, молодуха боялась грозного окрика – какое тебе дело.

Вместо Настасьи это сделал Ермила, как бы невзначай бочком подойдя к Всеволоду, он зашипел в самое ухо светлейшего:

– Княже, закусывай, до брачной ночки не дотянешь.

– Ничего, найдет с кем утешиться, у них в роду то запросто, как водицы испить, верно, Настасья? – поворотил к жене пьяный взгляд Всеволод, и насмешка в очах, такая острая, жалящая.

А дальше, как во сне, Настасья и сама не поняла, как все произошло: она, вскочив на ноги, резким движением вырвала чарку из рук князя и выплеснула прямо на русые кудри мужа остатки браги.

Дудки и бубны разом смолкли, гости затихли, кто со страхом, кто с ядовитой усмешкой глядя на князя с княгиней. Всеволод широко растопыренной ладонью отер остатки влаги с лица, в серых очах таилось что-то недоброе. «Сейчас он мне двинет так, что я без зубов останусь», – сковал Настасью удушливый страх.

– Спать иди, – хрипло произнес Всеволод, отворачиваясь.

Настасья, подобрав тяжелый навершник, затравленной ланью вылетела из гридницы. В полумраке натыкаясь на бревенчатые стены, она бежала, не разбирая дороги, и уже и сама не понимала, куда ведут ее темные переходы. Из-за угла ей навстречу неожиданно вынырнул Борята, Настасья попятилась, не обрадовавшись, а испугавшись, увидеть здесь знакомого парня.

– Аспид он, придушил бы, коли б дотянулся, – с яростью прорычал Борята, сжимая кулаки и раздувая ноздри.

– Не смей моего мужа при мне срамить, – отпрянула Настасья, тревожно оглядываясь, ей совсем не хотелось, чтобы после мерзкого намека Всеволода, ее застали с холостым воем.

– Он себя уж сам осрамил, куда мне успеть. Не понял видно, какое счастье ему в руки свалилось, – уже мягче произнес Борята, небрежно опираясь рукой о балку перекрытия. – Я б тебя на руках носил.

Парень стоял такой юный, дерзкий, смотрел с такой нежностью и потаенной страстью, что Настасье стало еще хуже, слишком разительное отличие от ее матерого пьяного муженька.

– Доброй ночи, – она быстро поднырнула под рукой Боряты и побежала дальше уже вверх по скрипучей лестнице, шагов сзади не последовало, Настасья облегченно выдохнула.

Только сейчас она поняла, что оказалась напротив горницы княжича Ивана. Злая на весь мир, Настасья рывком дернула дверь, врываясь в детские покои. Румяная нянька пыталась накормить малыша, почти силком запихивая ему в рот ложку с кашей, ребенок куксился, но сил упираться не было. Услышав хлопнувшую дверь, нянька так и застыла с ложкой в руке, удивленно хлопая выцветшими ресницами.

– Я теперь княгиня, князь разрешил сына забрать, – соврала Настасья, почти отталкивая няньку и выхватывая Ивашку из-под тяжелого ватного одеяла.

– Не отдам, пока сам князь мне того не скажет, – попыталась отобрать ребенка нянька, но Настасья была так зла от нанесенных ей обид, так возбуждена всем, что сейчас произошло, что волчицей рыкнув на няньку, со всей дури оттолкнула дородное тело и вышла победительницей с драгоценной ношей на руках.

Ивашка затих, прижимаясь к мачехе, и Настасья услышала учащенный стук его маленького сердечка.

– Нам, Иван, вместе надобно держаться. Мы им себя согнуть не дадим, – поцеловала она ребенка в щеку, – а кашу тебе сейчас Ненила сварит, у нее добрая кашка получается, за уши не оттянешь.

Ивашка агукнул.

– Вот и славно, – сквозь слезы улыбнулась ему Настасья.

С трудом вспоминая дорогу, она пробиралась к своим покоям. Ивашка пригрелся и заснул, опрокинув голову-одуванчик на матушкино плечо.

Вот еще лесенка, вот крытый переход, дубовые столбы с узорочьем из переплетенных веток калины, а за ними и княгинины горницы.

– Нашла, – улыбнулась себе Настасья и тут же ойкнула.

Скрестив руки на груди, у распахнутой настежь двери стоял Всеволод.

Настасья замерла. Князь увидел ее, смерил мутным взглядом.

– Где бродишь, сказал же спать ступай? – рявкнул он, но не злобно, а скорее ворчливо.

– Княжича от нянек забрала, – прошептала Настасья.

– Зачем? – князь сделал несколько нетвердых шагов в ее сторону.

– Злые у тя няньки, со мной ему лучше будет, – ревниво прижала ребенка Анастасия. – Дозволишь? – с опозданием попросила, с вызовом глядя в пьяные очи.

– Прощения попросить не хочешь за срам прилюдный? – князь схватился за резной столб, чтобы не упасть.

– Прости, – легко вымолвила Настасья.

– Ну, ты тоже меня прости, – неожиданно выдал Всеволод.

Волна радости побежала по спине, но напрасно, потому что тут же князь мрачно добавил:

– Только не жена ты мне и никогда ей не будешь, поклялся я в том, – Всеволод буквально вцепился в столб, еще немного и богатырское тело сползет на пол.

– Кому поклялся? – опавшим голосом спросила Настасья.

– Себе. И того довольно, я пред Димитрием обещание выполнил, повенчался с тобой, а дальше уж… – оборвав себя, Всеволод ссутулил плечи и, шатаясь из стороны в сторону, побрел прочь.

«Вот так вот, не жена, – тупо смотрела ему в спину Анастасия, – а зачем тогда клятвы в церкви давал, себе клятва важней чем Богу? Ну и ступай, больно нужен ты мне! Убиваться не стану».

Нянька Ненила причитала и охала, хлопоча над Ивашкой, бережно укутала его одеяльцем, подложила подушки, чтобы не скатился ночью с лежанки.

– Ты, Настасьюшка, ступай, я сама за нашим птенчиком пригляжу, а то князь на брачное ложе придет, а тебя нет.

– Не придет, – мрачно произнесла Настасья, – никогда не придет. Я с вами здесь лягу, а то проснется Ивашка, все незнакомое, расплачется.

– Сейчас не придет, так после заглянет, али слепой? Охо-хо-хо-хо, – Ненила ласково потрепала воспитанницу по голове.

– Он покойницу любит, – поджала губы Настасья.

– Похвально, только душа-то большая, там местечко на всех хватит.

– На меня не хватит, он мне об том уж сказал.

– Подожди, изменится, – от Ненилы исходила какая-то железная уверенность, но даже она не могла сегодня вдохнуть в Настасью веру в себя.

Молодая княгиня устало присела на лавку, стягивая надавивший голову повой.

– Поправить надобно, чтобы ладней сидел, – с грустью проговорила она, перебирая серебряные колечки.

– Ой, да ты ж у меня голодная, – всплеснула руками нянька, ­– Малашка, Забелка пироги несите!

– Не голодна я, не надобно ничего, – отмахнулась Настасья.

– Вот еще, дитятко мое голодом морить. Я уж девок на торг послала, прикупили молочка парного, пироги испекли, с пылу с жару.

С приклеенной неловкой улыбкой в горницу прошмыгнули холопки, на столе оказались прикрытые рушником пироги и крынка молока. Настасья вздохнула, но начала жевать. «Должно, им всем здесь хотелось бы, чтобы я голодом себя заморила, так не дождутся».

– Отдайте моего братца! – с визгом на середину горницы влетела княжна Прасковья, коса растрепана, глаза лихорадочно блестят. – Отдайте назад, воли вам такой никто не давал! – топнула девочка ножкой.

– Тише! Разбудишь, – отложив пирожок, поднялась на ноги Настасья. – Видишь, спит он уже, – головой указала она в сторону лежанки.

– Отдайте, – уже громким шепотом заговорила Прасковья. – Нянька Сулена плачет, братец теперь умрет, никто, кроме нее, Ивашу накормить не может. Отдайте сейчас же! – девчонка была и испугана, и зла одновременно.

– Ой, княжна светлая, – заворковала Ненила, – да разве ж я с княжичем не справлюсь, да я вот эту егозу, – она указала на Настасью, – крохой совсем за пазухой сотню верст везла. Тоже тощая да махонькая была, меньше котенка, а вон какой красотой выросла. И ты не кручинься, накормим, – она слегка коснулась плеча Прасковьи. – Пирожок отведаешь?

– Не надо мне ваших пирогов, – нервно дернула плечом девочка. – А батюшка узнает все, велит сам вам Ивашу вернуть…

– Батюшка твой знает и мне волю на то дал, – перебила ее Настасья.

– Врешь ты все, побожись! – опять на крик сорвалась Прасковья.

Настасья перекрестилась на красный угол.

– Все равно врешь, – упрямо бросила Прасковья, но оттопыренные ушки слегка покраснели.

– Садись – садись, пироги с брусникой, медовые, сладенькие, – бесцеремонно потянула девочку к столу Ненила. – корочка румяная. Про княжну и пирожок басню-то[1] слыхала?

– Нет, – честно призналась Прасковья, давая усадить себя на лавку. – А что княжна?

– Ну, как же, жила-была девица-раскрасавица, не девка черная, а княжья дочка. Захотелось ей раз пирожка отведать, да не простого, а заморского, с чудо-ягодой, кто того пирога отведает, тот сможет на человека глянуть и сказать хороший он али дурной. Молочка подлить, чего в сухомятку-то давиться?

– Угу. А зачем ей то надобно было? – жадно начала есть Прасковья.

«О-о, за свадебным пиром, про княжну-то и забыли, девчонка голодная», – отметила про себя Настасья.

– Были вкруг нее слуги злые, завистливые, – махнула неопределенно рукой Ненила, – на хороших людей говорили – дурные, а на дурных – хорошие, и так княжну запутали, что решила она пирожок ведовской раздобыть. А в одной стороне жил княжич пригожий… – Ненила все плела и плела словесный узор, Прасковья слушала, наминая пироги и бросая украдкой изучающие взгляды на Настасью. Та сидела молча и делала вид, что тоже внимательно слушает. Напряжение начинало спадать.

Прасковья зевнула.

– Может с Ивашей рядком ляжем, басню дослушаем? – осторожно предложила Настасья.

Девочка замерла в раздумье.

– Матушка мне колыбельную пела и по голове гладила, – с надрывом проговорила она.

– Так и я могу, – улыбнулась Настасья.

– Не хочу тебя, не хочу! – неожиданно закричала Прасковья и, вскочив из-за стола, стрелой скрылась в черноте дверного проема.

– Догнать ее надо, – спохватилась Настасья, коря себя, что слишком поторопилась.

– Не надо, не все сразу, – положила ей руку на плечо нянька. – Охо-хо-хо-хо, бедное ты мое дитятко, тяжелая ноша на тебя легла.

Лежа при свете тусклой лучины на широком ложе и прислушиваясь к мерному дыханию малыша, Настасья глотала одну слезинку за другой. Такая вот свадьба у нее «развеселая» и такая вот первая ночка мужатой бабы. «А все ж он прощения у меня попросил, а ведь я бесчестье ему нанесла, крепкое бесчестье – прилюдно умыть, а он все ж сам повинился, может слюбиться не сможем, так хоть обижать меня не станет?»

[1] Басня – здесь сказка, в Древней Руси слово «сказка» не использовалось в современном значении.

Глава V. Трапеза

– Утром князь всегда с семьей трапезничает.

Настасья едва поспевала за высоченной и худой ключницей Феклой.

Фекла, при каждом шаге размахивая длинными руками-плетями и сильно сутулясь, на ходу наклонялась к новой княгине, беспрестанно тараторя и обрушивая на Настасью ушат нужных и ненужных сведений:

– А по полудню все больше с боярами в гриднице сидит, обсудят там чего важного, да и перекусят, чем Бог пошлет. А княжне мы в трапезной накрываем, а княжича няньки кормили, мал он еще за столом сидеть. А вечеряет князь… – тут Фекла замялась, закашлялась.

– Где князь вечером трапезничает? – насторожилась Настасья.

– Да то в гостях у кого из мужей почтенных, то к себе в горницу прикажет кушанья принести, по-разному. А от прежней княгини, упокой Господь ее душу, рукоделие осталось, – быстро перевела ключница разговор, – и паволока, и аксамит, и нить златая, и иглы годные, так я велю, светлейшая, все к тебе снести.

– Не надобно, – у Настасьи неприятно перехватило дыхание, – княжне отдай, ей от матушки приятно будет взять, а у меня все свое привезено.

– Ой, да Параскева наша к рукоделию не больно-то охочая, – ворчливо отмахнулась Фекла, – усидеть долго не может, только нитки изорвет.

– Все равно отдай, – Настасье не хотелось брать вещи покойницы, она и так чувствовала себя захватчицей.

– А хозяйство у нас невеликое, – продолжила ключница, – я все покажу, да за все отчитаюсь, как положено. И на торг княгиня Ефросинья ходила, не брезговала. Коли, светлейшая, захочешь, так я и тебя сведу.

Фекла не проявляла враждебности, как остальные слуги, и тем подкупала Настасью. Княжьи холопки смотрели на новую княгиню без почтения, даже с каким-то вызовом, все утро громко шушукались за спиной, так, что Настасья слышала обрывки фраз: «Не пришел… смугла, что поганая, наша-то беленькой была… да любой бы не пришел, ежели б ему на голову крынку одели, дикая». Никто Настасье не сочувствовал, она ощущала себя скоморохом на потеху, только гуслей да дудки не хватало. Хотелось топнуть ногой, как давеча Прасковья, и всех прогнать прочь, но княгиня, собрав всю волю в кулак, делала вид, что ничего не замечает.

И только бойкая Фекла приняла новую хозяйку с почтением и простоватой деловитостью, и Настасья сразу потянулась к ней, нащупывая среди вязкой жижи враждебности, твердую почву.

– На торг я бы сходила, да и град посмотреть хочется, – робко призналась Настасья.

– И то верно, – одобрительно закивала ключница, распахивая пред Настасьей двери трапезной.

Расписанные стеблями трав и цветами стены радовали глаз, комната была просторной и светлой, из приоткрытых окон лился яркий утренний свет. За большим длинным столом уже сидела Прасковья, нетерпеливо покручивая ложку. Настасья выдохнула, изобразила улыбку и решительно вплыла в трапезную.

– Здрава будь, Прасковьюшка, а братец твой откушать изволил, зря ты печалилась. Ненила кашку уж такую добрую состряпала. Ивашка целых три ложки проглотил.

– Всего-то, – протянула разочарованно девочка, морща нос.

– Так полные же, а там, глядишь, и еще съест. И ложку сам в ручки взял, он своей ковырял, пыхтел, как взрослый, а нянька своей кормила, так и поладили, – Настасья хохотнула, призывая и девочку повеселиться, но Прасковья по-прежнему смотрела на нее волчонком, хмуря белесые брови.

Настасья замерла у стола, куда же сесть? Матушка Елена всегда садилась по левую руку от отца, но Настасья вроде бы как и не настоящая княгиня, пренебрегаемая, может лучше отсесть на другой край стола, захочет князь, так позовет рядом присесть?

Холопки начали вносить дымящиеся кушанья, одна из них иронично хмыкнула, заметив растерянность новой хозяйки. «Как же, позовет он! Жди. Чего мне стыдиться, я княгиня венчанная», – и Настасья уверенно села по левую сторону от устланного мехами княжьего места.

И тут в трапезную вошел Всеволод: движения уверенные, резкие, голова горделиво вскинута, лишь по слегка скривленным уголкам губ можно догадаться, что князя терзает жесткое похмелье.

– Фекла, квасу холодного вели подать! – гаркнул он.

– Уж стоит, светлейший, уж поставили, – указала ключница на запотевшую крынку.

Князь, не глядя по сторонам и не удостоив княгиню даже беглого взгляда, тяжело опустился на лавку, двумя руками схватил крынку и сделал несколько жадных глотков.

– Худо тебе, тятюшка? – пискнула Прасковья и, подражая отцу, намурила бровки.

– Хорошо, дитятко, хорошо, – и столько ласки и нежности было в его голосе, что Настасья опять почувствовала себя совершенно лишней и ненужной.

За трапезой болтала лишь Прасковья, рассказывая отцу, что вчера делала, куда бегала, с кем играла, и только о том, что приходила есть пироги к Настасье, девочка упрямо промолчала. Да Настасья и не ждала этого. Молча новая княгиня смотрела в стол, есть не хотелось. Готовили местные стряпухи недурно, каша рассыпчатая, жаркое распаренное, приправленное пряными травами, но кусок в горло не лез. Князь тоже лениво мял ложкой кашу, то ли его тяготило похмелье, то ли присутствие молодой жены.

– Я на ловы[1], – буркнул Всеволод, откладывая ложку, – три дня не ждите.

«Ну, хоть сказался, и на том спасибо», – горько усмехнулась себе Анастасия.

– Тятя, возьми меня с собой, – заканючила Прасковья, – не хочу я здесь с… – она оборвала себя, но красноречиво посмотрела на Настасью.

– Дома остаешься, мачеху слушайся, – неожиданно грубо ответил Всеволод, но тут же, увидев, как дочь обиженно поджала губы, более мягко поспешил добавить, – негоже девке на ловах пропадать, помнишь, как в прошлый раз над оленихой рыдала.

– Я больше не буду рыдать, то я малая еще была, а теперь…

– Нет, – отрезал отец.

– Светлая княгиня велела тебе, княжна, рукоделие матушкино отдать, – от двери шепнула Фекла, – сейчас пойдем разбирать.

– Пойдем, пойдем! – обрадовалась Прасковья и, не спросившись отца, вылетела из-за стола.

– Егоза, – улыбнулся ей вслед Всеволод.

– Бойкая, – поддакнула Настасья.

Установилось неловкое молчание, князь снова начал мучить ложкой кашу.

«Надо спросить его сейчас, эдак небрежно: «Что же ты, княже, на ложе меня не зовешь?», но стыдно, неловко, унизительно».

– А Иванушка покушал хорошо, сам ложкой ел, – робко произнесла она и, сама испугавшись своей смелости, затихла.

– Коли сможешь его на ноги поставить, при всех пред тобой на колени кинусь, – серые льдинки очей князя впервые за утро встретились с карими очами молодой княгини.

– Не могу тебе того обещать, но стараться буду, – прошептала Настасья.

– Как, так вот смотришь, на мать похожа, – пробормотал Всеволод, поднимаясь из-за стола.

– Ты мою родную мать знал? – осторожно спросила Настасья, тоже поднимаясь.

Но Всеволод, ничего не ответив, поспешно вышел прочь.

Ох, не надо Настасье так вот пристально в зимние очи смотреть, не холодно, а жарко от них становится, и мучает досада. «Лучше бы он орал на меня, обзывал, как давеча, тогда бы я его просто тихо ненавидела да терпела. А так, просто «чужой», равнодушный, а я, что пустое место. Горько пустым местом быть».

Ничего не замечая, Настасья медленно побрела обратно к себе.

– Прости, княгиня, что не в свое дело лезу, – зашептала, догнавшая ее на лестнице Фекла, – а только послушай меня, вдову, двух мужей схоронившую. Нечего ласк от князя ждать…

– Я и не жду, – с вызовом вздернула нос Настасья.

– Правильно, не жди, сама его приласкай: подлови, как никто видеть не будет, да обними, в уста поцелуй, чтобы он не сопливую девчонку, уж прости, светлейшая, а бабу в тебе разглядел. А так-то долго по нему сохнуть будешь, пока сам удосужится.

– Ничего я не сохну! – вспылила Настасья от того, что Фекла так легко все ее чувства разглядела. – Не люб мне ваш князь, – выдохнула она.

– Сделай, как я наказываю, все сладится, – пропустила возмущение хозяйки ключница.

«Ну, уж нет, я, княжья дочка, до такого не унижусь», – упрямо поджала Настасья губы.

Солнце неожиданно скрылось за тучи, день нахмурился, готовый разрыдаться дождем, от этого в княжеских хоромах стало совсем мрачно и неуютно. Одев Ивашку в шерстяную рубашечку, Настасья с холопкой Малашей пошли гулять в сад.

– Пойдем, Иваша, пока дождик не зарядил, птичек посмотрим, кошку какую погладим, – ворковала Настасья, немного подбрасывая малыша и добиваясь его ответной улыбки.

На дворе была суета, лаяли псы, нетерпеливо ржали лошади, ловчие проверяли оружие. Князь, окруженный молодыми боярами-молодчиками, лихо запрыгнул на солового коня, ласково погладил четвероногого друга по шее, весело свистнул, дружки отозвались ответным мощным свистом, и вся толпа хлынула за ворота. Как не похож был сейчас Всеволод на того утреннего мрачного мужа, казалось, он даже десяток лет скинул, помолодев на глазах.

– Батюшка на ловы поехал, – перехватила Настасья заинтересованный взгляд малыша. – И ты будешь на ловы ездить, коняшку тебе подарим.

– Ко, – сорвалось с губ Ивашки.

– Да, коняшку, верно! Малашка, ты слышала, княжич «коняшку» сказал.

«Да пусть едет на свои ловы, нам и без него не грустно».

Настасья крутнулась, заворачивая к саду.

[1] Ловы – охота.

Глава VI. Соперница

Князь обещался вернуться через три дня, но пропал на целую седмицу[1]. Настасья осторожно поинтересовалась у Феклы – не случилось ли чего, та шепнула Ермиле. Боярин явился сам. Теперь в его жестах и речи не было нравоучительного превосходства, он вел себя с Настасьей как с настоящей княгиней, с показным почтением, видно призывая и челядь к тому же.

– Не изволь тревожиться, светлейшая княгиня, князь зверя погнал да к Давыду Залесскому ненароком во владения завернул, а уж тот, покуда до сыта не накормит, в баньке не попарит, всем соседям кости не перемоет, не выпустит. Вернется княже, жив да здоров.

Вот такая пощечина молодой жене от супружника, вместо брачного ложа попойка у брата покойной княгини. Настасья пред Ермилой держалась стойко с нарочитым спокойствием, но лишь затворилась за боярином дверь, взгляд карих очей потух, плечи поникли, играть пред Феклой уже не было сил.

– Светлейшая, я ж тебе обещалась хозяйство показать, – всполошилась ключница, хлопая себя по бокам, – самое время, пока хозяина нет, нос свой бабий всюду засунуть, – и Фекла забавно шмыгнула своим острым длинным носом.

Настасья кисло улыбнулась и пошла за ключницей.

Всю неделю новая княгиня тихо просидела в своих покоях вместе с Иваном и выходила с сыном на руках только погулять в саду и на службу в домовый храм при княжьем тереме. Видеть хамоватые лица челяди ей не хотелось: бабы откровенно потешались, мужички, почти не таясь, разглядывали с ног до головы, видно, оценивая, смогли бы они, как князь, вот так, от молодой жены ускакать. И лишь в пустом саду, заросшем в дальних углах высоким бурьяном, Настасья чувствовала себя умиротворенно, все казалось проходящим, бренным. Ее холопки Малашка с Забелкой расстилали под старой яблоней плотный ковер, и Настасья с Иваном подолгу сидели, играя деревянной лошадкой и яблоками.

Дальними кругами вокруг них ходила Прасковья, она тоже выбегала в сад как бы случайно одновременно с мачехой, но близко не подходила, упорно делая вид, что сама по себе. Настасья терпеливо каждый раз приветливо махала ей рукой и приглашала посидеть вместе, но девочка лишь надменно вздергивала носик.

Так проходил день за днем, и вот настало время вылезти из своей раковины, оглядеться вокруг, ну надо же как-то жить.

– Это вот у нас погреба, Яков, тиун княжий, за все в ответе, ну и я по мере сил, – объясняла Фекла, присвечивая светцом узкие ступени в глубину подземелья.

Это скромное «по мере сил» говорило о том, что все княжье житье-бытье находилось в руках именно Феклы, а тиуны, челядь и даже гридни[2] и теремные воротники[3] лишь смиренно ходили под рукой верткой ключницы.

В погребе пахло меловой побелкой и сыростью. Съестных припасов здесь было заготовлено немало: с железных крюков свешивались окорока, огромные мореные бочки стройными рядами подпирали стены; кули с мукой, как положено, подвешены к потолку, чтобы не пробрались к драгоценному житу коварные грызуны.

– Столько трудов стоило все это собрать, – набивалась на похвалу Фекла, – уж такие времена голодные настали. А здесь, хозяюшка, смотри, – ключница, тревожно оглянувшись, обошла одну из бочек, призывая и Настасью следовать за ней.

В беленной стене виднелась небольшая ниша, в которую тоже были вбиты два крюка. Фекла дернула за один из них, и стена со скрипом отворилась, оказавшись дверью. В трепещущем пламени светца Настасья рассмотрела ступени, убегающие еще глубже.

– Что это? – выдохнула княгиня удивленно.

– Лаз, в храм Успенский выводит. Это я тебе так, на всякий случай, – Фекла резким движением захлопнула дверь в подземелье.

– А из града такой есть? – почему-то спросила Настасья.

– Может и есть, того я не знаю, – отчего-то недовольно проговорила Фекла, а потом, помолчав, добавила: – Ты про то, светлейшая, не думай.

– Про что, про то? – не поняла Настасья.

– Про то, чтоб домой сбежать. Княжич с княжной к тебе тянутся, оба ожили, сама ты милостивая, уж я в людях разбираюсь. Бог дал, насквозь их вижу, – Фекла оправила пояс, и от этого связка ключей у ее левого бока издала мелодичный звон.

– Не собираюсь я бежать, – возмутилась Настасья.

– А князь у нас неплохой, дурной иногда, то да, – Фекла тяжело вздохнула, – а так-то в хороших бабьих руках… прежняя-то княгиня умела, а ты, светлейшая, уж больно молода, считай, сама дите… но тоже не из теста сделана, научишься.

– Где уж мне до покойной княгини, – с обидой отвернулась Настасья, состязание с покойницей ее истощало.

– Научишься, научишься, и князю ты понравилась.

«Понравилась? Смех, да и только, а говорила, что людей насквозь видит», – разочарованно подумала Настасья, но вслух ничего говорить не стала, чтобы не обидеть единственного своего союзника.

Белый день после подземелья больно ударил по глазам. Настасья зажмурилась, а когда разомкнула заслезившиеся очи, увидела нарядно одетую девицу, неспешно плывущую по широкому двору. За незнакомкой, раболепно оправляя ленты в ее богатой русой косе, семенили две неприглядные, скрюченные холопки. Сама девица была смазлива лицом, белокожа, румяна, маленький смешно вздернутый носик не портил ее, а придавал милое обаяние. Двигалась она как сытая, расшалившаяся кошечка, а одета – княгине на зависть: расшитая шелковой нитью понева, ряды янтарных бус на лебединой шее, руки отяжелели от серебряных браслетов.

На Настасью незнакомка бросила высокомерный взгляд хозяйки и пошла дальше.

– Это кто такая? – недоуменно спросила княгиня, может у князя сестра есть, а она и не знала.

– Это Желанка, няньки Сулены дочка, – как-то слишком поспешно ответила Фекла. – Пойдем, светлейшая, я тебе конюшни покажу, жеребеночек там вчера народился.

– Полюбовница княжья? – сразу сложила концы Настасья. – И что она в княжьих хоромах живет?

– Княгиня, не печалься, мало ли таких Желанок, а ты супружница венчанная. Натешится да замуж ее пристроит.

И тут какая-то неведомая сила словно дернула Настасью изнутри, как уже было, когда она на свадьбе «умыла» Всеволода, – удаль, пугающая и одновременно разжигающая отчаянную смелость.

Настасья крутнулась на пятках, щелкнула пальцами:

– А чего ж ждать? Вели тиуна Якова ко мне позвать, а конюшни после поглядим, с Ивашкой, ему на лошадок любо будет смотреть, – и голос сразу стал властным, прямо железным.

Фекла сначала замерла, разглядывая озорные искорки в глазах княгини, а потом довольно улыбнувшись, поспешила выполнять приказ.

Настасья нагло уселась в гриднице на место мужа. Вокруг с недоуменными взглядами суетились челядинки. Тиун Яков, пузатый плешивый дядька в неопрятной свитке, спешно обтирая о кушак жирные ладони, предстал пред княгиней. Наверное, Фекла оторвала его от трапезы.

– Чего изволишь, светлая княгиня?

– Воля моя, Желану, дочь няньки Сулены, замуж немедля выдать за вдовца почтенного. Сыщи такого да сделай.

– Не могу я того, княгиня, – подавился кашлем Яков. – Не могу.

– Отчего ж не можешь? – прищурила глаза Настасья.

– Князь гневаться станет, крепко гневаться.

– Отчего ж ему гневаться, это ж холопка всего лишь, по летам уж перестарка, давно замуж пора?

Кто-то из челяди хихикнул.

– Не могу, светлейшая, не гневайся, – простонал Яков.

– Грех покрываешь, страшного суда не боишься? – сжала Настасья кулаки.

– Не гневайся, не могу, – стоял на своем тиун.

– Попов сюда, духовника княжьего, и за боярином Ермилой пусть пошлют, – Настасья в голове уж прокручивала все шаги, а пред очами стоял наглый взгляд превосходства полюбовницы князя. «Ничего, я тя научу пред княгиней голову склонять», – с ненавистью представила вздернутый носик Настасья.

[1] Седмица – неделя.

[2] Гридни – здесь телохранители.

[3] Воротники – охрана на воротах.