Ловец ветра

Пролог

Раньше духи рождались, когда шёл дождь. Из капель, что касались листьев, застывали на камнях, смешивались с ручьями и озёрами. Они были отражением мира — столь же чистым, как смех людей или солнечный свет, тепло объятий… Или горечь прощания.

Только вот мир, поглощённый тьмой, опустел.

И духи перестали рождаться.

Они заснули, оглушённые тишиной, не желая наблюдать, во что превратился их дом. Погрязли в вечном одиночестве, таком же тёмном, как-то течение, что поглотило их мир.

В глубине Санрийских земель, в пещере, где были похоронены последние из людей, сохранилась капля дождя, переставшего идти после того, как мир опустел. И живущий в ней нерождённый дух был одним из немногих, кто не спал. Он ощущал отголоски последнего дыхания людей. Не погружался в сон из напрасной надежды, что рассвет неминуемо наступит. И что вновь прозвучат утерянные, звонкие голоса.

Ждал, ощущая глухую тоску и сожаление, что не успел застать мир прекрасным.

Сотни лет…

— А вот и заражённые… Почему камнями-то стали? — тихий шёпот.

В тишине уничтоженного мира появилось чужое присутствие. Неестественное, нереальное… Такое долгожданное.

И капля последнего дождя, вместо того чтобы разбиться о сталагмит и вновь испариться под свод пещеры, замерла в воздухе.

Глава 1. Полис Доумы

Шин лежала в колосящейся зелёной ржи. Редкие стебли образовывали над ней купол. В сумраке шорох ветра казался мрачным предзнаменованием. Сердце бешено колотилось. Страх рисовал застывших неподалёку людей или заразу.

Но местность была знакомой. Если рядом кто и прятался, то выдавать себя он не желал.

Она прижала к себе сумку с грибами, прислушавшись. Сложно было определить, сидят ли на стенах стражи, — с земли их латы в предрассветной мгле не различить, — но вот бой тангу, возвещавший о смене караула, всегда звучал громко.

Шин мысленно коснулась интерфейса и тихо хмыкнула — она опоздала, но не критично, — на внутрисистемном таймере было пять утра. Скоро начнётся вторая пересменка.

В этот раз дурманных грибов вышло больше обычного: череда дождей, сменившаяся летней жарой, сыграла на руку. Шин потратила на сбор сочащихся склизким соком шляпок больше времени, чем рассчитывала. Она сбежала из дома с закатом, выскользнув за пределы города через потайную дыру. А вернётся, в итоге, лишь к вечеру, после того как отстоит в лавке сестры полную рабочую смену.

Сутки без сна…

И всё ради тех монет, что заплатит ей Цзюань за щедрый урожай и помощь с торговлей.

Шин прикрыла глаза и мысленно пересчитала медяшки в своём тайнике. Представила список расходов, заученный наизусть: транспорт до соседнего полиса, оформление смены места жительства в интерфейсе, жильё, еда…

И приключения.

Недавно она узнала цену за проживание в трактире за три полиса от Доумы. Торговец — деловой партнёр мужа сестры — назвал сумму в шесть десятков серебряных.

Свобода выбора места, где жить, и Башни, которую будешь видеть над головой, измерялась золотом. А у Шин в тайнике водилась лишь медь…

Только она зазря нос не вешала. Каковы её годы-то… Шестнадцать весен — всё впереди. При хорошем урожае накопит. И отправится в путь.

По крайней мере, она была уверена, какую жизнь хочет прожить: свободную, насыщенную, полную дорог, знакомств и историй. В отличие от той, что навязывал отец.

Жизнь Шин принадлежала только ей.

Глухо ударили в тангу на дальней стене: началась пересменка. Шин выдохнула, уж больно затянули стражи в этот раз. Рассвет разжижил тьму до серых оттенков.

Три, два, один… Она рванула, оставив за собой колышущуюся рожь, к стене, чья кладка была идеально ровной. Закрыв глаза, пробежала с десяток метров вперёд, не почувствовав удара о камень.

Лаз, скрытый артефактом из полиса крылатых, был известен всем местным. Пользоваться им не запрещалось, но нельзя было наглеть. Поэтому, если не хотелось платить стражам за пронос контрабанды в город, — использовали пересменку.

Шин хмыкнула, когда, обернувшись, увидела пару теней, отколовшихся от стены и рванувших в разные стороны смежных улиц, — не одна она собирала дурманник ночью. Стоило поспешить в лавку. Ух и обвалится же цена, если кто из конкурентов решит снизить стоимость… Значит, нужно самим удешевить товар.

Шин в плетеной обуви, да по каменной брусчатке, передвигалась тихо. Узкие улочки окраины пахли влажной землёй, отходами из ночных горшков и пряным дымом огня — в деревянных, перекошенных домиках местные грели воду для утреннего чая. У большинства чай был единственным, что они могли позволить себе на завтрак. Сквозь пустые окна, зашторенные старой одеждой, выбивался тусклый отблеск свечей.

Шин бежала, стараясь держаться в тени, чтобы не нарваться на карманников. Её тёмные штаны и туника отлично подходили для таких вылазок — на то и раскошелилась, потратив на покраску обычного льняного комплекта аж половину серебряного. Затемнённая зельем косичка в сумраке казалась чёрной и ритмично билась о лопатки.

Вскоре улицы окраин вытянулись, расширились. Исчезла неприятная отдушка мочи. Следом пропал запах гари, сменившись чем-то съестным. Деревянные подворки превратились в широкие дорожки, а дома стали наряднее: появились бумажные ставни, покатые крыши, крепкие стены, красные фонарики, бросающие мягкие круги света на брусчатку…

Шин неслась, не вглядываясь, по короткому пути.

И вскоре, обогнув первых ранних горожан, она взлетела на порог и распахнула дверь.

Её окутал плотный запах сушёных трав. В воздухе висел пепельный оттенок — из курильницы поднималась линия дымка. Полки вдоль стен тонули в предрассветной мгле, усыпанные банками, пучками трав и пузырьками с мутной жидкостью. Прилавок был завален хламом.

— Цзюань! Чистого рассвета! — Шин пронеслась мимо сестры, что стояла у ящичка с чаем. Половицы под ногами скрипнули, прогнувшись.

Откинув кружево деревянных бус, служивших дверью в подсобку, — те глухо стукнулись друг о друга, — она сноровисто скинула сумку на стол, сунула дрова в топку, убрала закипевший чайник с печи, заменив его котлом с водой.

— Снова за стену ходила? Ночью? Глупая… Ох и достанется тебе от отца, если он заметит… — Цзюань заглянула за ширму, держа в руках кружку. Шин, хмыкнув, развернулась к тканевой сумке и вытащила из потайного отсека мятую незабудку.

— Так ему же хуже! — возмутилась Шин, подскочив к сестре. — Он думает, я обычной торговлей десять медяков зарабатываю. Вот поразят его три, когда приспичит меня в подполе закрыть, — потянувшись к голове Цзюань, заправила ей за ухо цветок.

Вышло красиво: голубой шёл её рыжим волосам да кофейным глазам. Взгляд сестры чуть посвежел, но морщинки никуда не делись, как и синяки под глазами, пятна от шрамов из-за попавших на кожу зелий и отёкшие скулы… Как и мятое коричневое платье, порванное в подоле.

Заметив дырку, Шин нахмурилась.

— Красиво, но…

Цзюань, проследив за её взглядом, устало потёрла плечо:

— Домашнее. Мы откроемся в девять. Успеешь дурманник сварить?

— Шутишь? Если покормишь, я к седьмому системному часу управлюсь! — уперев руки в бока, гордо вздернула нос Шин. — Голодная, как зараза.

— Ох и дурная же ты… Не упоминай заразу всуе, — поморщилась сестра и обошла Шин. Подхватила чайник, налила в кружку кипятка.

И кто так чай заваривает… Он же по вкусу будет как полынная настойка.

Видимо, у Цзюань совсем не было времени.

Шин тоже стоило поторопиться.

— Да что мне сделается-то? — хмыкнула она, возвращаясь к грибам. Их нужно отчистить, пока слизь не загустела. Сварить, добавив по секретному рецепту ингредиент, который смягчал дурман и его свойства к привыканию, делая настойку лёгкой, успокаивающей, почти безвредной.

— Не проснёшься, — строго отрезала сестра.

Страшилка была старой, как мир. Но толку её бояться? Если в полисе при смене Отмеченного суждено было кому не проснуться, то точно не из-за упоминания заразы. Вечный сон рано или поздно настигал каждого. На то он и служил наказанием. За то, что жители страны допускали смерть Отмеченного, ключа, открывающего башню их страны, и героя, способного отчистить заразу. Смерть правителя…

Не их полиса. Их полисом правил благородный род Доума, но никак не герой.

Шин показала сестре язык.

— Так что? Будешь меня кормить? С прошлого вечера даже чая во рту не было. Я так и грибочками от голода закушу, — Шин шутливо сунула в рот кусок и тут же выплюнула — горько.

— Прекрати! — замахнулась Цзюань и ударила её по спине. — Хватит баловаться! — и смягчилась: — К семи управишься — накормлю булочками на пару. Теми, что на соседней улице выставляют.

Шин радостно пискнула, совсем по-девчоночьи, и схватилась за нож.

За час она успела уварить грибы, ещё за полчаса прибралась и разлила дурманник по мутным бутылочкам: вышло две сотни. Спрятав их в ящик под столом, Шин вытерла руки и вышла из подсобки.

Цзюань готовила жевательные шарики, разминая в ступке травы. На прилавке валялись испорченные конвертики вперемешку с готовыми. Кучей, рядом с погасшей курильницей, возвышались искорёженные, непригодные к перемолу стебли. Цзюань периодически замирала, прикрывала глаза, а после вновь возвращалась к работе. Ярче проступила складка морщин на её лбу — признак усталости, который ничем не удавалось скрыть. Цзюань было двадцать три, а выглядела она в разы старше. Шин знала, что бессонные ночи и бесконечная работа накапливались в сестре слой за слоем, как осадок от заварки на стенках деревянной чашки. Только бы Цзюань не позволяла этому осадку стать горечью…

Что за лекарство сестра готовила Шин не смогла определить, но пахло кисло.

— Мочегонный?

— Нет. Рвотный, — спокойно ответила сестра. Отпустив ступку, она помяла плечо. Её зелёные от травянистого сока пальцы, сжимавшие пестик, подрагивали.

«Всю ночь толкла», — поняла Шин.

Сестра не была лекаркой, лишь женой хорошего старого аптекаря. Но всю грязную работу, какую только мог, старик свалил на Цзюань. Для того аптекарь её у отца и выкупил. Шин злилась: разве десять серебряных — это достойная цена за их свободу и жизнь? У сестры огрубели руки, испортилась кожа, пропало всякое насмешливое желание разделить веселье с Шин. Мать говорила, что Цзюань остепенилась, но Шин знала — она увядает.

Это бесило. Умница Цзюань могла стать кем угодно, да хоть той же портнихой — у неё замечательные выходили платья, а когда получалось достать лёгкой ткани, вовсе создавались ханьфу, достойные аристократок. Только вот отец решил иначе. Деньги и, что поболе того, лавка, если старик откинется, показались ему хорошей сделкой в обмен на нелюбимую старшую дочь.

Только вот отец не знал, что у аптекаря есть сын. Цюань знала, Шин тоже, да и мать, кажется, была в курсе, но они молчали, не желая что-либо объяснять главе семьи. С того станется взбеситься и ударить. Или…

В их семье было трое: Цзюань старшая, Шин младшая и ещё одна, задорная, громкая Суэй, средняя. У всех троих были глаза разного оттенка карего. Лишь у Шин они меняли цвет в зависимости от погоды, становясь болотно-зелеными при ярком освещении. А вот волосы рыжие, завивающиеся. Что у Цзюань, будто весёлый огонь. Что у Суэй цвета жидкой меди. Что у Шин…

У их отца волосы были чёрными, как и у матери.

Зато у семьи купцов, где мать с давних времён работала служанкой, рыжий был родовым цветом.

Все в доме знали об этом. Все дружно молчали, кроме, разве что, отца в те периоды, когда тот брался за бутылку во время коротких отгульных дней.

Шин почти не помнила свою вторую старшую сестру, знала лишь, что та до одури была похожа на дочь купцов. Была… Может, за то Суэй и били чаще? Кто знает, родись она в купеческой семье и не слови лихорадку за пару дней до смерти отмеченного, то, может, её бы и не коснулся вечный сон…

Нельзя быть слабым, когда умирает старый герой, ибо слабые чаще других не просыпались.

Шин встряхнулась, подскочила к сестре и крепко стиснула её плечо, став мять.

Цзюань согнулась, выронив пестик, и облегчённо выдохнула.

— С меня массаж, сестра, с тебя фирменный чай. И я закончила с дурманником! Успела до седьмого часа!

— Уже семь? — Цзюань скосила глаза вверх и влево, где у каждого человека находилось своё системное окно, и сморщилась. — Ты вот успела, а я нет.

— Зачем тебе столько рвотного?

— Неугомонная… Заказ большой. Тридцать порций. А я сделала только семнадцать…

— Давай я тебя подменю? Постоишь за прилавком, а я на свежую руку добью оставшееся. Но сначала еда!

— Хорошо, хорошо. Всё, не надо мять, пойдём. Я ещё не всё подготовила к открытию, — Цзюань сбросила её руку, подхватила из корзинки под прилавком — там хранилась мелочь для сдачи — тройку медяков и потянула Шин к выходу.

Пока Цзюань закрывала дверь, Шин осмотрела улицу. Мимолётно глянула на башню, возвышавшуюся над городом. Половина горизонта — её каменное подножье. Половина неба — её массивное, необъятное основание, уходящее далеко ввысь. Башня давила присутствием, могуществом. И сегодня она была мрачнее обычного. Казалось, что камень в любую секунду рухнет им на головы.

Шин отвела взгляд.

Жители города редко поднимали глаза к небу. Мало кому нравился вид Башни и то ощущение беспомощности, злобы, что порождал её вид.

По улице слонялись первые торговцы. Они, загруженные баулами, спешили кто на рынок, кто к людным улицам. Пробегали служанки и слуги — их можно было отличить по дешёвым, однотонным одеждам. Но не эти ранние рабочие заинтересовали Шин, а стража. Два патруля для их закутка — многовато.

Цзюань тронула её за локоть, отвлекая от разглядывания чёрных повязок стражей.

Сестры прошли через ближайший проулок.

Соседняя улица была оживлённой из-за таверны и ларьков с едой. Паровые булочки, приготовленные в такой ранний час, были дешёвыми, без изысков, — сделаны специально для бедных.

Что удивительно, возле ларька с ароматными бао стояла стража.

Сестры вежливо остановились в стороне, не мешая одетым в форму людям, но, не сговариваясь, прислушались.

— Замковая смена растрепала, потому правду говорят — допрыгался герой.

— Что на этот раз?

— А ты в интерфейсе название полиса когда в последний раз проверял?

— Вчера вроде, когда общую сводку новостей про страны читал.

— Ты глянь, глянь.

Заинтригованные, сестры переглянулись и скосились влево.

«Имя: Шин.

Класс: 0 (отсутствует).

Место проживания: полис мечей».

Страна… Чего? Мечей? Шин, прочитав название по слогам, прикрыла рот ладошкой, едва сдержав приступ смеха. Такого на её памяти ещё не было.

Зато стражникам было не до веселья.

— Ва… Доума его вздёрнет.

— Уже. Казнь назначили, говорят, на сегодняшний вечер. Объясняли же, заразе, что иначе, чем «Священная Доума», после десятого уровня башни не называть. Нет, выдал «земля мечей». Говорят, правитель так разозлился, что героя выпороли до кости прямо на месте, не дав спуститься с порога башни… — стража прошла мимо сестёр, и девушки, скрыв за вежливыми поклонами любопытство, заняли их место около прилавка.

— А кто ныне героем то был? — тихо шепнула Шин.

Ответила продавщица, подав пару круглых, белых, воздушных булочек.

— Так из аристократов, стало быть, мальчишка. Мелкий совсем, не старше двух десятков.

— А из какого рода?

— Да кто их, этих знатных, разберёт. Единственное — долго героем был, целый год. До десятого уровня, вишь, Башни дошёл. Жаль, что сглупил. Только рыбку ловить на третьем уровне стали. Попробовала, считай, впервые в жизни её. В пирожки вот иногда добавляла, но всё, закончилась благодать…

Шин откусила кусочек и удивилась — и вправду начинка не из сои, а жирнее, сочнее.

— Да этих героев, что дурмана, — зло пробухтела она.

— Шин!

— Что? Или скажешь, как зовут нынешнего? Как звали прошлого? Их так много было, что имена никто не запоминает. А вместе с ними есть те, кто не просыпается!

— Шин… Те герои, что погибли и случайно забрали с собой кого-то из жителей, не виноваты в том, что умерли. И в нашем сне не виноваты. Сон — это всегда так, ты же знаешь.

Шин знала. А ещё она знала, как и каждый, кто жил в Доуме, что герои тут не задерживаются, именно потому что это — Доума. Такая вот страна, где правил род, что ненавидел Башню и ключ от неё. Если бы не выгода от добычи с уровней и угроза прорыва заразы — падали бы жители от сна через день… Потому что всех героев бы убивали, стоило появиться метке.

Шин была уверена, что на других землях лучше. Была до одури одержима желанием сбежать из этой страны. И уверенность её подкреплял список, который первым отражался в сводке новостей интерфейса: Доума, наряду с десятком других стран, была в конце из более чем трёхста полисов. Ни технологий, ни магии, ни книг, ничего, чем Доума бы славилась, за исключением тиранического, жадного правителя, в честь которого должна быть названа земля.

Но мы не выбираем, где родиться и жить.

Шин проглотила свою булочку по дороге к аптеке. Зайдя в помещение, она вытащила из топорщащегося кармана украденный пирожок, разломала и протянула половинку Цзюань. Та осуждающе качнула головой:

— Шустрая. Стража же рядом была. А если бы заметили?

— Даже ты не увидела. Ешь давай.

Их ждал длинный день.

И пока Цзюань готовила лавку, убирая испорченные травы и смахивая пыль тряпкой, а после стояла за прилавком и через раз продавала дурманник, который в преддверии сна расходился влёт, Шин стояла рядом и молола порции рвотного. Снова, снова и снова. Рука и плечо от монотонной давки травы, не желавшей превращаться в кашу, — недостаточно просушенными были пучки, отдававшие только сок, — быстро устали.

И, даже зная о казни героя, сон всё равно накрыл неожиданно.

В груди чуть кольнуло, спёрло дыхание.

Повело тело. Серый интерфейс в углу обзора мигнул, расширился, залился алым, выводя надпись, что отмеченный их полиса погиб, и…

Мир погрузился в черноту, выход из которой найдут не все.

Глава 2. Инициат

Башня пронзала небо, уходя далеко за пределы мира. Её силуэт был виден из любой точки полиса: он простирался над полями, лесами, деревнями. И затрагивал каждую душу, живущую на земле Доумы. Жители не поднимали глаз к небу. Они относились к Башне, как к зимнему снегу или непроглядной тьме ночи: с молчаливым принятием.

Но сегодня покинутая Башня была мрачнее обычного: вокруг её тела вздулись тёмные облака; сверкали злые языки молний; окна зарослись, превращаясь в сплошную бугрящуюся кладку; камни стен дёргано менялись местами.

Врата десятого уровня едва успели закрепиться, признавая успех нового проводника, как его кровь оросила поле с хисаки. И следом… Только-только укрепившаяся связь между отмеченным и жителями полиса оборвалась.

Башня выбирала людей, способных перетягивать на себя заразу душ, среди жителей её территорий. И она могла ошибиться: выбрать не способного пройти через изменения; излишне самоуверенного, погибшего в её нутре; мягкотелого, чей потенциал пробуждал бесполезный дар. И тогда Башня выбирала другого. Всё это — естественная смерть для проводника. Но то, что случилось сегодня… Как и в прошлые разы… Те, чьи души проводник спасал, отводя от них заразу, убили его. Башня видела в этом плохой знак.

Стоило дыханию проводника оборваться, как город накрыла невидимая пелена. Ветер замер, жёлтое небо загустело, будто патока, и по земле прокатилось глухое эхо. Каждый погрузился в сон, не дающий заразе распространяться, до тех пор, пока не будет выбран новый проводник…

Кто?

В глубине Башни разверзлось заклинание. Оно гулким вздохом разошлось по Доуме. Спящим навеялся сон…

В этот раз Башня решила выбрать того, кто поведёт за собой.

«Куда ты пойдешь?»

Тяжёлое эхо въедалось в отголоски сна. Души, пропитавшиеся заразой, тянулись к Башне, будто мотыльки на свет. Их приманивало её нутро. Им, ступившим за порог в таком состоянии, не увидеть больше солнечного света. В этот раз ушли сотни…

И снова — тревожный знак.

Тех, кто отвечал на вопрос, было мало.

Под давлением эха сны менялись, выдавая изнанку людей и их потаённые желания. Кто-то шептал в ответ: «домой» или «к свету». У кого-то сон оставался неизменным. Были те, кто жаждал славы и богатства. И те, что просили покоя. Самые приятные сны, к которым Башня присматривалась, были пропитаны любовью и отдачей себя: «Туда, где близкие будут счастливы».

А потом Башня заметила что-то… Сон был тих: без резких движений, крика или отчаянного желания.

Отголосок души пах шелковицей, древесной смолой, пылью дорог и озоном, предвещавшим грозу. Тянуло смехом, хорошей усталостью от долгого пути, яркими, смутными картинками новых, незнакомых мест.

Сон был свеж, будто ночной воздух. Юн, как его обладатель. Наивен… И оттого столь прекрасен.

Башня редко выбирала детей. И никогда не трогала тех, кто жаждал свободы — такие проводники предпочтут уйти, нежели жертвовать собой из года в год.

Возможно, сделав иной выбор, получится изменить ситуацию на её территории?

Из нутра каменной кладки выпорхнула нить, прошла сквозь стену. И трепетно повисла на ветру, ловя отголоски сна: выбрать ли того, кто жаждет защищать близких, или…

По нити прошлась лёгкая дрожь. Она неуверенно сдвинулась с места… А затем рванула вперёд — Башня решила, чья душа получит возможность ступить за её порог.

Нить коснулась чужого лба…

И душу оплела связь Инициата, способного превратиться в Проводника.

Башня замерла. Камни перестали шевелиться, а пелена сна медленно спала с жителей полиса.

В какой мир в качестве первого испытания открыть врата?

***

Вечный сон отступал, оставляя дребезжащий, будто бьющийся фарфор, мир. Тьма обморока медленно рассеивалась, пока тело сводило жгучей болью и слабостью.

Шин приоткрыла глаза. С трудом различила в какофонии пробуждения, как пульсирует затылок. Похоже, когда накрыл вечный сон, она приложилась головой.

Потолок, слившись в смутное пятно, вращался. Руки и ноги казались чужими, онемевшими, будто их сунули в кадку и спустили вниз со склона — отдельно от тела. Шин мутило.

Вот почему люди так любили дурманник: он сглаживал последствия вечного сна — приглушал боль, обострял зрение, смягчал сознание, и смерть родных не казалась крушением мира.

Шин дурманник не принимала, хоть иногда и хотелось.

Она медленно приподнялась, ощутив, как сместился мир. Зажмурилась и вцепилась руками в пол. Скрипнули от натуги зубы. Если головокружению не поддаться — оно отступит быстрее.

Тишина, повисшая после волны сна, ощущалась вязкой, как сироп. Всё было неестественно мирно, будто реальность утопили в ромашковом настое.

Пол лавки был усыпан свёртками с рвотными шариками, которые растащил сквозняк. Часть лекарств выдуло из ящиков, подкинув в соседние отсеки. Шевелились вязанки трав, подвешенные под потолком.

Всюду были тела. Люди в лавке дышали медленно, натужно. Шин скрючилась в углу у входа в подсобку. Рядом, сжавшись, бледным пятном лежала Цзюань.

Сдвинувшись, Шин остро ощутила, как мир закружился. После вечного сна нельзя было двигаться около часа, но она должна была…

Нащупав шею сестры, надавила пальцами и замерла — проверять, живы ли близкие, стало привычкой, выработанной с детства.

Когда Суэй не проснулась, Шин также держала пальцы на её шее — и отчаянно мерещилось тогда, что сестра ещё дышала.

В подушечки нехотя ударился пульс.

«Жива…» — тело обмякло. Шин уткнулась носом в платье Цзюань.

Возле дальней полки с чаем храпела пара мужчин, зашедших за дурманником. Они лежали друг на друге — тот, что крупнее, неудачно упал на второго. Возле приоткрытой двери, из которой веяло сквозняком, полулежала, опершись о косяк, старушка.

В этот раз Шин проснулась раньше других. Многие выходили из сна кто раньше, кто позже… Или не выходили вовсе.

Отлежавшись, она поднялась и проверила, живы ли другие спящие. К её радости, ни бабушка, ни бедняки из трущоб — ну и заношенная одежда на них — ничего при падении не повредили.

Сдвинув бабушку, Шин прикрыла дверь, зажгла смоляные свечи и благовония. Сражаясь с головокружением, подобрала все свертки с рвотным, с удивлением обнаружив, что заготовила пару лишних. Аккуратно сложила заказ в тканевый сверток и на одной из бумажек вывела пеплом от благовоний дату и время, чтобы заказчику было проще сориентироваться со сроком годности. Не обработанные температурой жвачки быстро портились, покрываясь плесенью.

Смачно всхрапнула старушка, заставив Шин дрогнуть.

Цзюань продолжала лежать, не подавая признаков жизни. Перепроверив пульс сестры, Шин переборола желание её растормошить. Зашла в подсобку и поставила чайник.

Горячее хорошо помогало прийти в себя, пусть и хуже дурманника.

К пробуждению Цзюань она успела выпить пару чашек чая, прибраться, выпроводить очнувшихся мужчин из аптеки. И даже на прилавке навела чистоту.

Цзюань шевельнулась под вечер, рвано выдохнув.

Шин опустилась рядом, прислонилась спиной к стене и прижала коленки к груди. Торопить пробуждение нельзя — нужно было дать симптомам улечься. Сестра зашевелилась, моргнула, пробормотала что-то неразборчивое. И Шин рванула в подсобку, чтобы подкинуть в печку дров. Тёплый чайник вскипел быстро. И только когда Цзюань взяла кружку со свежим чаем, Шин выдохнула.

— Время, маленькая… Ты задержалась, — хрипло выдавила сестра, болезненно жмурясь.

«22:49» — высветил интерфейс.

И правда… Стемнело давно. Отец уже очнулся?

Живот сдавило от тошнотворной тревоги.

«Если бы только…» — всплыла мысль. Горькая, как необработанный дурманник. Но отец был из тех, кого вечный сон обходил стороной.

Цзюань, словно почувствовав её тревогу, приподнялась, отставила кружку. Замерла, переждав головокружение, и потянулась к полке под прилавком. Молча отсчитала двадцать медяков.

Протянула их Шин.

Та взяла монетки позеленевшими из-за сока растений пальцами. Часть спрятала в потайную складку туники, остальное — в тканевый мешочек, который засунула в наружный карман.

— Ты как? — замявшись, уточнила Шин.

— Справлюсь. Беги, — выдохнула сестра, потирая виски. И Шин, приобняв её напоследок, ушла.

Родительский дом стоял на окраине. Он отличался от трущобных, словно серебряная монетка от медяков. Бумажные окна пожелтели от времени, но ещё держались, пропуская приглушённый свет. Деревянные полы поскрипывали, залатанная крыша терпела дожди. Уют, да в трущобах — заслуга матери. Долгие годы службы в доме купцов обеспечили её уважением и мелкими подношениями: старой посудой, обломками мебели, обрезками тканей. Мама собирала всё, что годилось на выброс, и кропотливо латала их жизнь. А для отца такая роскошь становилась поводом для ревности и злобы.

Тропинку к порогу засыпали золой, утрамбовав её. По краям торчали сухие стебли. Стены соседних лачуг темнели в ночи, плотно прижавшись друг к другу. Воняло тухлятиной, дымом и ночными горшками. Шин обошла груды мусора, стараясь не наступить на острые осколки или пролитые помои. Когда знакомые очертания дома возникли в темноте, она замедлила шаг.

Коснувшись двери дрожащей рукой, приоткрыла её — полоска света выхватила сухие кусты у стены — и замерла.

Воняло… Будто всю комнату залили палёной ячменной настойкой.

Сердце пропустило удар и замерло: на полу шевелилась рваная тень.

Отец сидел за столом в свете смоляной свечи. И ждал.

Старые петли предательски скрипнули — пришлось войти. Шин скинула сандалии, старательно игнорируя массивную, сгорбленную фигуру.

«Не спеши, не спеши», — повторяла про себя, подавляя панику.

Бывало, отец настолько погружался в мысли, что не замечал ничего.

Она понадеялась проскочить незаметно, сделала шаг…

— Где шлялась?

Не вышло.

«Пьян», — сразу поняла Шин. Внутренности скрутило от ужаса, растворяя эмоции. Тело напряглось. От отца, обратившего на неё внимание, уже не сбежать. Оставалось только столкнуться лицом к лицу.

Шин не ответила. Всё, чтобы она ни сказала, засунут ей же в горло, вывернув наизнанку. Проще полностью игнорировать.

Отец поднялся. В новехонькой, запачканной в грязи тунике, перекошенной и помятой — вне дома настойки набрался. Шин видела, как напряглись его плечи, как заиграли желваки. На губах и подбородке засохла дорожка мерзкой желтоватой пены. Белки покраснели. Его шатало и вело, но он целенаправленно двинулся к дочери. Занёс руку…

Шин шагнула вбок: подставляться, как мать, она не хотела. Даже в пьяни рука у крестьянина была тяжелой.

Со всей вскипевшей, прорвавшейся через онемение яростью она пнула отца в голень. Тот, взревев, рухнул.

— Ах ты шлюхино отродье! Да чтобы тебя зараза во все щели… — взбеленился он, пытаясь подняться. И не смог — его шатало. На истошную ругань прибежала мать. Бледная, напуганная, она легонько мотнула головой, прогоняя дочь. Шин вытащила из кармана мешочек с деньгами, швырнула его на стол. — Паршивка! Неблагодарная тварь! Я столько делаю, чтобы от голода не подохла и без рук не осталась, а ты… Чего тебе не хватает? Чего?!

Шин бросилась прочь, не слушая эпитеты, которыми награждал её папаша.

Захлопнула дверь в свою кладовку, прислонилась к ней спиной. Ненависть выжигала лёгкие, ускоряя дыхание. Когда эта пьянь дома — возвращаться не хотелось. Только когда отец проваливал на поля, становилось спокойно.

Шин стояла у двери, судорожно вслушиваясь в крики. Внутри кипела смесь из жгучего стыда, вины и злобы — так подставить мать. Она была готова рвануть назад, когда та взмолилась бы о помощи, но постепенно ругань стихла. Сердце, обмершее внутри, чуть оклемалось.

Всё хорошо. Вроде бы… Шагов в коридоре не слышно. Если бы что-то пошло не так, то Шин вылезла бы в окно. Держать в уме пути отхода — привычка, выработанная с детства. Трущобная ночь с её пьяными жителями, способными убить за монетку, казалась безопаснее родного дома.

Она устало рухнула на соломенную лежанку.

Коморка тонула во тьме. Из приоткрытого бумажного окна в комнату просачивался свет, едва очерчивая захламленное пространство. Узко, тесно. Всюду валялись инструменты отца, кое-где пылились хомуты и обломки дерева, в углу громоздился хлам, который мать собирала с тех пор, как её начали подпускать к мусору купцов. Среди всего этого — матрас Шин.

Соломенный, пыльный, заботливо укрытый лоскутным покрывалом, сшитым матерью из обрезков купцовой ткани. У стены — тяжёлая доска, косо прислонённая к стене и подпёртая вёдрами. За доской, чтобы не бросаться в глаза отцу, когда тот заходил за мотыгами или серпами, прятался её сундук.

Только вот в сундуке самое важное — деньги на побег — она не хранила. Зная любовь отца к чужим деньгам…

Шин повернулась на бок: горбыль в полу у стены, за которой прятался её тайник, лежал плотно, ровно.

Монеты тяжело оттягивали потайную складку туники. Она вынула их, погрела в ладони, успокаивая дрожь в пальцах, и, поднявшись, спрятала под половицу к остальным сбережениям.

Провела по лицу рукой. И глубоко вздохнула, стараясь разжать хлопушку, что напряжённо сдавила живот. Подышала грязным, трущобным воздухом, сквозившим из окна. Прислушалась к плотной тишине дома: кажется, храпел отрубившийся отец. Ожидаемо. Он смешал дурманник, выпитый сразу после пробуждения, с палёнкой, сделанной кем-то из его друзей-собутыльников. Отсюда блевотная, желчная пена, красные белки, невозможность подняться с пола. Алкоголь и дурманник… Сердце от такой смеси у отца отказывать не хотело, а вот мозги, кажется, отошли заразе.

Шин вздохнула.

Тошно. Окунуться бы в лесной воздух, попить из ручья, собрать цветов, покружиться босиком по траве, пропитанной утренней росой… Хотелось сбежать.

Под окном, в тощем кусту, запел сверчок.

Шин не смыкала глаз: отец мог проснуться через пару часов и вломиться в её комнату, чтобы продолжить «воспитание блудной дочери».

Она открыла интерфейс, собираясь отвлечься, проверить новости. Глаза лениво пробежались по времени: «00:17». Мысленно коснулась вкладки статей…

И вдруг замерла.

Вернулась назад.

«Имя: Шин.

Класс: 2. Инициат Башни.

Место проживания: полис мечей.

Требуется переустановка системы. Для получения пакета обновлений войдите в первый уровень Башни».

Шин резко села, судорожно стиснув клетчатое покрывало. Что? Войти…

Куда?

Медленно, с ошибками, вбила в поисковую строку слово «Инициат». Шин умела читать, но без должной практики многие слова приходилось угадывать.

Результат — тройка статей — высветился мгновенно.

«Инициат… тот, кто получил метку».

Это шутка какая-то? Сбой? Она вырубилась? Или не проснулась?

Шин вскинула руки — ничего. Дёрнула воротник — чисто. Где? Стянула тунику, штаны, насколько смогла, осмотрела пропылённое, измазанное в лесной грязи тело.

Пусто.

Сунувшись в сундук, достала крохотное зеркальце. Поднесла к лицу…

И вздрогнула.

В смутном лунном освещении на лбу, под слоем грязи, между двумя воспаленными прыщами, виднелось тонкое белоснежное кольцо.

Это как вообще? Такое возможно? Чтобы она… Герой? Тот самый ключ от Башни…?

Послюнявив палец, Шин попыталась стереть круг. Не вышло. Лишь замарала лоб остатками въевшегося травянистого сока.

Краска схлынула с лица, когда до неё дошло.

Только не это. Нет, нет, нет… Какое геройство? Она — трущобный ребёнок, контрабандистка, девчонка, которая прячется по углам, лишь бы не получить оплеуху. Ей бы выжить, не оказаться проданной своим же отцом и сбежать. Какая Башня?

И что делать? Кому сказать? Или никому? Если кто-то узнает, всё изменится. Её могут продать. Или убить, как других отмеченных. Или… или…

Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Надо думать. Надо решить, что делать дальше.

Шин спрятала зеркало, оделась. Достала из сундука повязку и затянула её на лбу. Нужно узнать больше. Безопаснее всего через сводку новостей. Завтра… Идти в аптеку как обычно? Главное — не привлекать внимание.

Завтра Шин что-нибудь придумает. Но сегодня…

Надо же. Она теперь — «герой»…

Глава 3. Провал

Лавка пахла засохшими травами и терпким чаем — Шин, в попытке прогнать сон, насыпала унцию заварки. Сквозь щели окон струился лунный свет, подсвечивая пыль в воздухе. С улицы доносились звуки: то топот сапог по брусчатке, то зычные крики стражей, то редкие вопли и плач.

Шин сидела на полу, прислонившись спиной к мешкам с мятой, и крепко сжимала чашку сестры. Рядом лежал туесок, сшитый из клетчатого покрывала. В него она завернула лепёшку, нитки с иголкой, огниво, деньги и старый платок Цзюань, которым можно было скрыть волосы.

Метка не исчезла.

По городу сновали стражи и насильно сдирали с людей рубахи, проверяя кожу. Орал глашатай, требуя от ключа самолично явиться к Башне, а позже объявлял награду за информацию о герое.

Тошно… Отмеченный должен был сражаться с заразой. И тонкая, словно тростинка, Шин не годилась в герои. Она умела разве что ящики таскать и удирать быстро.

Только вот глубоко — очень глубоко внутри — этот статус тешил. Дети иногда, несмотря на ругань взрослых, кричали во время игр:

«Я герой! Я завоюю Башню, свергну Доуму и стану королём!»

— Я герой…

В ней не было нужной смелости. Тело трясло от страха.

Она помнила, как, будучи пятилеткой, впервые столкнулась с заразой вблизи. Тогда случилась волна — из-за травмы герой не ходил в башню, и из неё полезли существа, похожие на месиво из гниющего мяса. Ни люди, ни звери… Смесь плоти, перемолотая ножом и собранная назад. Заразы хрипели и тряслись, издавая булькающие звуки. Из стыков плоти сочилась гнойная жижа.

Шин пряталась под телегой. Вжималась в землю, накрыв голову руками, и отчётливо помнила огромную клыкастую пасть, разверзшуюся над стражником. И поток его крови, что смешался со слизью. Комки плоти шлёпнулись на землю.

Заразе её укрытие было на один зуб.

И пока Шин зажимала рот, не в состоянии дышать — всё провоняло заразой и смертью, — стражи забивали монстров копьями и огнём.

Ей ли идти в Башню, откуда лезет подобное…

Первое утро после появления метки прошло в головокружении. Шин проснулась рано, взмокшая от липкой тревоги. Кожа на лбу пульсировала. Она долго сидела в рассветном сумраке, глядя в стену.

Как человек получал метку? Можно ли от неё отказаться? В сводке интерфейса не нашлось ответов. Не было описаний первых уровней башни или имён отмеченных Доумы. Даже о казни прошлого героя — ни слова.

Умывшись холодной водой, Шин прикрыла лоб повязкой и вышла из дома. Стоило чаче смениться каменной дорожкой, появился патруль: стражи сдирали одежду с бродяги посреди улицы. Один держал факел, второй разрывал рубаху, пока прохожие молчаливо обходили их стороной, сгибались в поклонах и отводили взгляды.

Шин отпрянула, прячась в проулке. Сердце билось так, будто вот-вот лопнет. Она не помнила, как вернулась назад. И два дня провела взаперти, стараясь найти выход.

Его не было.

Мать уходила с рассветом, возвращалась поздно. Отец пил. Никто из них не заметил, что Шин заперлась в кладовке. Ей повезло — зерновая настойка закончилась, но тех денег, что она швырнула на стол, хватило, чтобы отец на время забыл о её существовании.

Глаза горели от напряжения. Шин читала всё подряд: о новых уровнях, о праздниках, о застарелой войне между полисами драконов и некромантов. О героях — знаменитых и забытых. Взгляд цеплялся за трагедии: рухнула Башня, все погибли; зараза съела землю; страна исчезла за мгновение, не оставив после себя ничего. Неужели это — её будущее?

На третий день деревянные стены сжались, дышать стало труднее. Она сидела у окна и видела, как по улице, обходя мусор и лужи, проходили соседи. Изредка пробегали чумазые дети.

А её пожирал страх, раздувшийся до размеров необъятной тени Башни.

Шин не хотела быть героем. Не хотела сталкиваться с подобной опасностью.

Решение вызрело к вечеру третьего дня. Она собрала самое нужное, дождалась, пока отец уснёт. И выбралась из коморки.

Мать сидела за столом, разбирая дырявые лохмотья, которые принесла в мешке из дома торговцев Янь. Под ногами Шин натужно скрипнула половица.

— Больно часто ты шляешься по ночам, дурёха… Не понесёшь? — произнесла мать, не обернувшись. — Я покрывать твои гульки, если отец заметит, не стану.

Её фигура была сгорбленной, вялой. Смольная свечка чадила, освещая измученное, морщинистое лицо. Тощее тело прикрывало домашнее, изодранное и не раз залатанное платье. Только волосы оставались тёмными, жёсткими — мама чернила их зельем, пряча седину.

Ни почтения, ни страха Шин не испытывала, но всё же… Матушка старалась, как могла. Хотелось её обнять, вдохнуть родной запах, пожаловаться, услышать о том, что всё будет хорошо…

Шин сжала губы, не в состоянии вымолвить ни слова. Под ногами скрипнула половица. С трудом отвернувшись, она обулась, не глядя на мать, и тихо вышла, закрыв за собой дверь.

Трудно было прокралась по знакомому маршруту, избегая стражи. Повезло, что аптека находилась на краю бедного района — фонарей было мало.

И теперь она пряталась, сидя в углу лавки среди засохших трав, готовая сбежать при малейшем шуме.

Ключ вошел в замок с щелчком, но не провернулся — Шин за собой не закрыла. Аккуратно склонившись вбок, она выглянула из-за шкафа и проследила за скрипнувшей дверью.

— Маленькая?.. — неуверенно позвала сестра. Её веки припухли от недосыпа. В руках она держала корзинку с шелковицей. Значит, близняшки Хэй вернулись с очередной вылазки в лес… Если не будет повторного цветения, то это последняя партия ягод в этом году. Шин поднялась, и Цзюань обернулась на шорох. — Где ты была? Почему не предупредила?! Дурная, я же переживаю!

— Не кричи, — испуганно шикнула Шин, забрав у сестры корзинку. С заминкой спросила: — Как торговля?

— Какая торговля? — возмущённо шепнула Цзюань, обхватила ладошками щёки Шин. Повертела её голову из стороны в сторону, разглядывая в отблесках лунного света. — Скажи лучше, что цела. Сильно досталось? Почему в повязке?

Шин перехватила мозолистую руку, не дав сорвать со лба ткань. Сделала, не подумав. Только объяснения не шли с языка.

Поэтому, дрожащими пальцами, сдвинула повязку сама.

Цзюань нахмурилась. Погладила метку большим пальцем.

— Это чем он тебя так?

И как ей сказать? Как сказать, что Шин осталось не больше года, а если больше, то придётся расстаться навсегда? Сказать, что Цзюань останется одна в услужении старика, с угрозой попасть под руку отца? С матерью, которая, не ровен час, окажется забитой так, что мази не помогут?

— Метка башни… — едва шепнула Шин.

— Что? — мягкие, сухие пальцы Цзюань замерли на коже лба. Рваный выдох, и её лицо побледнело до серого, зольного оттенка. — Нет… Подожди… Это… Я не видела её после вечного сна. Или видела… — Цзюань забормотала, отняла руки.

И резко стиснула плечи Шин, будто боялась, что та исчезнет. Дёрнула к себе, крепко обняв. Корзинка выпала из рук, шелковица разлетелась по пыльному полу, но на неё никто не обратил внимания.

— Что же делать… Что…

Стало теплее. И только сейчас Шин поняла, насколько сдавливало грудь от страха и болезненной тоски. Насколько онемело всё внутри.

— Я не знала, как сказать, — голос Шин сорвался на хрип. — После вечного сна не заметила, и только дома… А утром увидела стражу. Они срывали одежду с прохожих. Я пряталась, читала все доступные новости. Искала хоть что-то, хоть одну историю, где ключ отказался бы от метки. Или не был казнен в течение года. Но всё, что нашла, касалось других стран. У нас — только новости о смерти. Я не хочу умирать…

— И не должна! Ты всё ещё ребёнок, — возмущённо шикнула ей в волосы Цзюань. Но бравада быстро пропала. — Только кого это волнует…

— Я сбегу, — Шин сглотнула. — Через лаз. Отправлюсь в соседний полис. А там к тракту Зеленого моря. Дальше… К крылатым или к драконам. Найду кого-то из героев. Кого-то, что сможет снять метку. Я знаю, это звучит глупо, но так у меня хотя бы будет шанс…

Сестра сжала руки крепче.

— Родная моя… Смелая… — выдавила Цзюань. И отступила назад, Потерла лицо краем рукава. — Правильно. Нужно спешить, стража не успокоится. У меня есть зелья, мази, десяток серебряных. Плащ тёплый. Возьмешь сумку свою из-под грибов. Добавлю дурманника, чтобы могла продать по возможности. Или лучше чай. Дурманник в стекле разобьется.

Шин всхлипнула и кивнула. Мир размывался: лавка, ночной свет, запахи.

Сестра, пнув корзину, заметалась по лавке, втаптывая ягоды в пол: вытащила монеты, спрятанные под половицей, и убрала их в кошель. Бросилась к ящикам с настойками: от лихорадки, гноя, воспаления, от крови. Когда брала успокаивающую пастилку, случайно задела туесок, забытый Шин. Подняла его, поставила на прилавок к прочим вещам, развернула, осмотрела и вздрогнула, судорожно всхлипнув.

Шин же присела, став собирать уцелевшие ягоды шелковицы.

Когда сумка была собрана, сестра взвесила её и протянула Шин.

— Брось, — отобрала она корзинку. — Будь осторожна, ладно?

Шин подошла, обняла её так, как в детстве: щекой к плечу. Глубоко вдохнула знакомый запах — травы, мази, немного дыма. И отдалённо — окрашенной ткани, — та нотка, что напоминала о разрушенной детской мечте сестры.

— Я буду скучать, — прошептала Шин. Голос дрожал. Не хотелось отпускать, не хотелось уходить.

— Да будет благосклонна к тебе система…

На улице шелестнул ветер, ударившись в бумагу окна. Это место служило ей приютом. Из всех вариантов, к кому она могла пойти, рядом с Цзюань больше всего ощущался дом.

Шин взяла сумку, медленно закинула её за плечо. Не хотелось запоминать сестру такой, но уставшее лицо засело под веками.

Шин поспешно отвернулась — чем дольше они стояли рядом, тем сильнее хотелось остаться. Поэтому, глубоко вдохнув, она выбежала из лавки прочь, запрещая себе оборачиваться.

Город светился. Факелы пылали на каждом углу. Свет рвал ночь на лоскуты. Шин кралась, прячась за поворотами, вжимаясь в стены. Камни мостовой не давали опоры — ноги подкашивались, будто земля становилась зыбкой. Сумка отягощала плечи и спину.

Из глубины города доносились грубые, рваные крики. Звон металла, лязг засовов, ругань. Кто-то спорил, кто-то молил. Плакал ребёнок. И шаги стражников методично разлетались по улицам. Они вламывались в дома, врывались, искали.

Доума напугала Шин в разы сильнее, чем ночной лес, где в свете луны не было видно ничего.

Рубашка прилипла к спине, вымокнув от пота. Пальцы вцепились в лямку сумки. Каждый шаг отзывался эхом внутри.

Знакомые лачуги встретили тишиной. Здесь не горели фонари или свечи. Даже факелы обошли трущобы стороной. В окнах, занавешенных тряпками, было темно. Люди спали.

Шин выдохнула: стражи здесь нет. Ей удалось, не попалась…

Когда она добралась до стены, отделявшей город от поля, ноги подогнулись. Присев в проулке, ощутила, как холод липкой земли проникает сквозь одежду. Пара метров, и всё, что она знала, останется за спиной. Сестра. Мать. Даже отец и этот гнилой, душный полис — всё, что было привычным.

Впереди свобода. Поля безбрежного простора, тракты и трактиры. Реки и озёра, где плещется живая рыба. Леса, наполненные зверьём, которых не съедает зараза. И грибы! Шин мечтала попробовать грибы, из которых готовили похлёбки и другие блюда. Ей так надоело собирать дурманник, заполнивший всю округу на десятки дней пути… Хотелось увидеть высоченные ажурные Башни, не похожие на ту, что осталась позади. Города, выстроенные из чудес, добытых на волшебных уровнях, и живых Героев, о которых слагали легенды…

Шин сунула руку за пазуху, стиснув погнутую монетку, служившую ей талисманом.

«Денег точно не хватит, — с тоской поняла Шин. — Только выбора нет. Надеюсь, за стеной меня не убьют. Пустят-то хоть в другой полис без изменения статуса? Кто знает, как там относятся к чужим Отмеченным…»

Больше всего пугала неизвестность.

Время текло вязко. Цифры медленно сменялись в окне интерфейса. Шин слышала каждый звук: как лязгнуло оружие стража на стене, скрипнула дверь дома, к которому она прижалась, кто-то всхрапнул в следующей подворотне…

Ударили в тангу — глухой, раскатистый звук пересменки.

Она медленно встала. Колени дрожали.

— Сейчас… Давай, — шепнула себе. И побежала.

Воздух хлестнул по лицу, плащ хлопнул за спиной. От страха скрутило живот. Магия скрывала лаз в стене — никакой дыры, лишь идеальная кладка. Пальцы почти коснулись бесплотных камней — почти…

— Стоять!

Грубый окрик прозвучал близко. Резкий рывок назад. Плащ натянулся, тело завалилось навзничь. Правая ладонь врезалась в землю, кожа содралась. Боль обожгла локоть. Пальцы левой отпустили лямку сумки.

Её дёрнули вверх и без усилий отобрали вещи. Шин зло зашипела от досады. Ну кто бы сомневался, что за лазом будут следить? Какая же она дура.

— Простите, простите, я… Я за грибами… — она попыталась соврать, подгоняемая зашедшимся сердцем.

И дёрнулась, проверяя хватку чужих рук, но куда там: стражи легко сорвали плащ, продолжая её удерживать. С шипением вспыхнул факел, ослепив.

— Ай-я! Ты глянь, в повязке носится, — сказал до противного довольный, весёлый стражник. Из-за большого застарелого ожога на его лице Шин привиделся заражённый. Он дёрнул за косу, срывая со лба повязку. — За грибочками, значит? А это — обычная татуировка? На-а-ашлась, лгунишка. Я угадал! Вот Доума наградит…

Отчаяние обожгло, дыхание спёрло. Два шага до лаза, и за ним поле. Два шага… Целая пропасть, когда тебя окружила толпа. На глаза навернулись злые слёзы.

— Это шрам! Просто шрам! — Шин закричала, понимая, как фальшиво и нервно это звучит.

Их было много: один с фонарём, двое крепко удерживают Шин, не давая рыпнуться. Ещё один, с заросшим лицом, наклонился, осмотрел метку — и кивнул.

— Это она. Коэн, сбегай в централку, доложи. Остальные — к Башне.

— Есть… — откликнулся юный, чуть растерянный голос.

Шин смотрела с такой ненавистью, будто взглядом хотела выжечь им лица. На каждого довольного стражника, пытаясь их запомнить.

Дёргаться было бессмысленно.

Её потащили волоком, грубо, будто мешок с падалью. Ноги цеплялись за мусорные кучи трущоб, после за камни мощёной дороги. Плечи ныли от хватки, руки онемели, а плащ, накинутый на неё кем-то из стражей, волочился по земле.

Отчаяние разрасталось вместе с расстоянием, что отделяло её от свободы.

Узкие улочки наполнились перекличкой стражи, словно треском деревянных домов при пожарище. Чуть отстав, косматый стражник доложил приблизившемуся отряду:

— Нашли. Девчонка. Мелкая, из крысятника.

— Ва, Ираган, вот ты сволочь! Угощаешь за свой счёт!

— Обойдёшься.

Шин попыталась извернуться, крикнув:

— Отпустите! Вы ошиблись!

Смех, жёсткий и хриплый, разлетался по улицам, как стая заражённых птиц. Один из стражей, что тащил её, с ожогом в половину лица, тряхнул Шин, будто та была куклой. Сплюнул в сторону и хмыкнул:

— Башня всё покажет. Но врёшь ты отвратительно. И тощая. Сколько лет то? Десять? Или меньше?

— Телосложение не определяет героя, — с сомнением протянул Ираган. — Королева крылатых тоже ребенок. Вспомни статьи.

— Так то — чужая Башня. И сколько той королеве веков? Толку, что лицом ребёнок. Наша Башня проклята. Когда в последний раз её полезный ключ открывал? — шрамированный ослабил хватку, обернувшись к Ирагану. Шин сразу напряглась, готовая рвануть, но второй конвоир-бугай держал крепко.

— Надеюсь, вечный сон не явится к утру… Неправильно это — так часто умирать, — произнёс Ираган.

— Не говори, — буркнул бугай. — Я как «сон» слышу, у меня в животе лёд.

Шин нервно хохотнула. Шрамированный резко дёрнул её за плечо:

— Постарайся уж.

— Я не герой! — прошипела она, пнув стражника в голень. — Я не просила этого! Сами лезьте в Башню и подыхайте! И пусть из-за вас вечный сон явится!

Только вот им было всё равно и на ложь, и на сопротивление. Они протащили брыкающуюся Шин через богатый район с огромными особняками, выволокли за северную стену.

Башня возвышалась среди мёртвой пустоши, будто была её частью. Серый камень, на вид хрупкий, осыпающийся — коснись ладонью, и полетят крошки, — перетекал из-под ног в стены сооружения. Ни окон, ни бойниц, ни дверей, сплошная громадина, уходящая далеко за облака.

Шин впервые видела Башню так близко.

«Её не мог построить человек…»

У основания башни на земле — символ: круг, вписанный в треугольник, и внутри — изменяющиеся руны, что светились голубоватым, будто часть окна интерфейса.

От их вида у Шин закружилась голова.

Страж, что её волок, усмехнулся:

— Давай, ключик. Не подохни сразу.

Её согнули, легко разжали стиснутую ладонь, вдавив в мельтешащие руны. Лоб обожгло, голова закружилась сильнее. Руны, ускорившись, слились в световое кольцо, похожее на метку. И распались в отдельный символ.

Внутри плотной круглой паутины спрятался глаз, смотрящий сразу в три стороны: вперёд, назад и внутрь Шин. Знак вспыхнул — сначала мутно-синим, затем багрово-чёрным. Башня вздрогнула. Из недр донёсся гул.

Хрупкость осыпалась с камней, будто сон. Кладка потемнела, налилась влагой и мощью, зашевелилась. Башня взбухла наростами и замерла: вместо двери открылся рваный тёмный провал.

Шин вздёрнули за шкирку и со всей дури толкнули внутрь. Она пролетела тройку метров, оступилась, упала на колени. Следом закинули сумку.

Один из стражей с шумом втянул воздух, взволнованно прокричал:

— Удачи!

И провал медленно сросся, отрезая Шин от света.

Вспыхнуло системное окно.

«Соединение установлено.

Добро пожаловать на первый уровень Башни, Герой!»

Глава 4. Первый уровень Башни

«Доступно обновление.

Желаете начать загрузку данных?

Да.»

Жирная кнопка давила.

Шин ударила по полу ладонью, зашипев, — содранную кожу обожгло. Где другие варианты?! Зачем задавать вопрос, если нельзя отказать?

Лаз был так близко…

Влажная, твёрдая земля холодила ладони. Каменная крошка впивалась в кожу. Вокруг царила тьма, какой и в ночи, когда Башня закрывала луну, не бывало. Кроме упрямого системного окна, больше ничего не было видно. И не отвернуться же — интерфейс сдвигался следом, мигая, царапая взгляд.

Выдохнув сквозь сжатые зубы, Шин отползла назад. Наткнулась на сумку и подняла её.

Стена была склизкой, шершавой. С островатыми выступами и провалами, как растрескавшаяся кожа. Сыростью воняло так, что во рту появился затхлый привкус.

Выхода не было.

Шин саданула кулаком, сползла вниз.

И что делать? Ломиться вперёд, рискуя нарваться на заразу? Ждать, пока следующий Отмеченный не споткнется о её кости?

Бок больно царапнуло. Шин ощупала ещё один камень: вытянутый, растущий из пола и заострённый на конце. Пришлось пересесть, чтобы было удобнее.

Потянувшись достать огниво, Шин замерла.

Кажется, был случай… То ли в одной из статей, то ли из слухов… Герой из тройки лидеров на схожем уровне высек искру — и тот вспыхнул, словно тлеющая солома. Сокровища уцелели: в пещерах нашли прозрачные фиолетовые камни, но герой того полиса сильно пострадал.

Шин развернулась, вжалась затылком в стену. Осколок царапнул кожу.

Что будет с Цзюань, когда та услышит новости об Отмеченном?

От мысли о сестре сдавило грудь.

Окно продолжало мигать.

Даже ту историю с пещерой и фиолетовыми камнями не найти — уведомление не сворачивалось.

Не было смысла ждать дождя, умирая от жажды. И Шин нажала: «Да».

«Загрузка обновления…

До завершения:

15:32…

15:31…»

Ей нравились истории о разных уровнях Башни. Поэтому, пусть и плохо, но Шин умела читать — упрямо глотала новости о необычных местах и находках, которые открывались ключами.

Она сомкнула пальцы в замок.

Как бы написали об этом уровне? Пол и стены — из неровного камня. Воздух спёртый, влажный. Света нет. И до безумия тихо, когда мысли о том, что она оглохла, не возникли только из-за дыхания, шелеста ткани и приглушённого шороха камня.

Пещера? Или лабиринт? Если последнее — то Шин живой не выбраться.

Именно из-за страха, что где-то в темноте прячутся существа, пропитанные заразой, она не двигалась. Лабиринты попадались чаще, чем пригодные для использования локации. В их спутанных коридорах, в щелях и провалах жили заражённые. Герои даже придумали систему цвета, обозначая, насколько опасным был уровень: белый — безопасный, зелёный — лёгкий, жёлтый — классический, красный — опасный… В уровни фиолетового цвета люди не входили — герои закрывали их, не пуская жителей добывать сокровища. И чёрные — с них герои не возвращались.

Шин наморщила лоб, пытаясь вспомнить ещё хоть что-то…

Кажется, цвет метки соответствовал тому, с какой сложностью в состоянии справиться герой.

Шин, с её-то белым лбом, смертельным номером было соваться дальше безопасных зон. Ну какой из неё герой? И почему никто не спрашивал, чего она хочет, о чём мечтает и куда стремится попасть?

Шин выберется. Во что бы то ни стало.

А дальше у неё будет три недели в запасе, прежде чем из Башни начнёт сочиться зараза и её снова засунут проходить новый уровень.

«01:15…

00:09…

Загрузка завершена!

Зарегистрирован новый пользователь:

Имя: Шин.

Уровень: 1.

Класс: 2. Инициат Башни.

Подкласс: заблокировано.

Атрибуты: —

Сила: 14.

Ловкость: 17.

Интеллект: 19.

Восприятие: 20.

Место проживания: полис мечей.

Состояние души:

Заражение: 27%

Адаптация: 0%

Пояснения:

— Заражение — уровень инфицирования души.

— Адаптация — степень мутации, способная преобразовать заражение. Достигнете 100% адаптации, чтобы стать легендарным Героем!

! Внимание: разница между заражением и адаптацией превышает допустимый предел!

— Риск: ухудшение состояния, разрушение тела, утрата рассудка.

— Рекомендация: начать адаптацию незамедлительно. Для этого завершите освоение первого уровня Башня.»

Шин протёрла глаза, прошептала слова под нос.

Как это она — заражённая? Мысленно коснувшись окна, попыталась узнать больше, но система не откликалась: новости были заблокированы, иконка времени отсутствовала. И только последнее предложение упорно мигало.

Шин свернула окно.

Куча букв — а толку ноль.

Выбора ей не оставили.

Вздохнув, она встала и медленно прошлась вдоль стены, натыкаясь на вытянутые камни, растущие из пола. Без слепящего интерфейса глаза привыкли: стали видны силуэты камней, очертания чего-то вдалеке. Ориентируясь на эти пятна, Шин поняла, что ходила по кругу. Везде — камень. С одной стороны — неглубокий провал в полу, заполненный водой, — Шин промочила ноги в сандалиях. А ещё она обнаружила место, где сквозил ветерок и пахло свежестью, но дыру не нашла.

Хорошая новость: это не лабиринт.

Плохая: что делать дальше, Шин не знала.

Была бы деревяшка — она бы сделала факел… Было бы какое масло — сделала жидкую свечу. Но у неё лишь ткань, зелья и огниво. Поджигать одежду, которая прогорит за пару минут, — расточительно.

Усевшись у воды, Шин съела сухарь и обработала ладонь обеззараживающим порошком, который определила по запаху.

Тишина вокруг была давящей, полной, безжизненной. Убедившись, что в каменном мешке нет движения, она подошла к силуэтам в центре пещеры.

Десятки фигур застыли в изломанных формах. Искажённые, бугрящиеся руки, ноги, головы. Тела были покрыты наростами, так и не ставшими звериными.

Признать в силуэтах людей получилось не сразу.

— А вот и заражённые… — едва слышно шепнула она. — Почему камнями-то стали?

Фигуры покрывал толстый слой грязи. Многие из них рассыпались или потрескались.

В Шин взыграло боязливое любопытство: хотелось увидеть пасть кого-нибудь из заражённых. Она вытащила из сумки клетчатое покрывало и оторвала изношенный лоскут. Смочила его в луже и выбрала статую в отдалении — она была целее других.

Без слоя грязи камень казался живым: четкие черты, покрытые сетью трещин. Красивое лицо. Шин никогда не видела такого человека: вытянутые уши, изящные маленькие линии, хрупкая фигура. И то, что Шин приняла за признаки заражения, — лишь лопнувший, застрявший камень.

А вот у других фигур, что она протёрла, явная зараза. И лица обычные, искажённые в агонии, с разрывами от начавших формироваться клыков.

Что же произошло?

— И кто это? — вернувшись к первой статуе, тихо шепнула Шин.

— Талана, каменная фея. Она была последней из нас.

Резко обернувшись, Шин отскочила. Запнулась о кусок камня. Чудом не упала, вцепившись в статую.

На одном из выступов сидел маленький человек. С крыльями бабочки, будто выдутыми из стекла. От существа шёл свет, озарявший пещеру достаточно, чтобы можно было разглядеть лица статуй. Маленький светлячок, будто сотканный из белоснежного облака, имел руки, ноги, голову, простое платьице с серебряными нитями, копну волос за плечами и острые ушки.

— Что ты…? — хрипло выдавила Шин, вжавшись спиной в статую. Судорожно зашарила по поверхности, пытаясь выцарапать кусок.

— Не «что», а «кто». Грубо обращаться к духу подобным образом. Я же не вещь, — бабочка неуклюже взмахнула крыльями, поднимаясь в воздух. И приблизилась.

Шин затрясло, она сползла на пол и нащупала осколок камня, выставив его перед собой.

Замерев рядом, бабочка скривила губы, хмыкнула под нос, подхватила край платьица и изящно склонилась.

— Позволь представиться, маленький человек, я — итэн воздуха. Правда, имени у меня ещё нет, — существо распрямилось и стало летать вокруг, сцепив руки за спиной. Она будто не замечала, как трясло Шин, угрожавшей ей тупым осколком. — Ты настоящая? Я впервые вижу человека. Откуда пришла? Тебе не больно? Тёмное течение никуда не делось, всё ещё давит, ты себя хорошо чувствуешь? А там, откуда ты пришла, ещё есть люди?

— Я… Шин, — выдавила она, стиснув камень. — Ит… Воздух?

— Итэн воздуха. Верно.

— Что… Кто такое итэн?

— Кто «такая», — спокойно поправила маленькая бабочка. Голос был чистым, будто падение капли в пустом пространстве. — Ты не знаешь про ранги? Итэн — дух одной стихии. Ильтэн — двух. Всего семь рангов. Чем больше стихий может использовать дух — тем выше его ранг. Талана, к примеру, была… — Она наморщила лоб и ущипнула свою щеку. — Была… Сэльтэн. Шестого ранга.

— Духи? Феи? Это что… Кто? — Шин медленно разжала пальцы, и камень рухнул вниз. По пещере разнеслось звонкое эхо. Страх, заставивший тело дрожать, медленно отступил, оставляя слабость. Бабочка опасной, казалось, не была.

— Ты не знаешь… — растерянно замерла фея, скользнув вниз по воздуху, словно крупная снежинка. — А ведь правда… Откуда тебе знать? В мире никого не осталось.

— Как это — никого?! — перед глазами мелькнули лица сестры, близняшек Хэй, матери.

— Вот так, — фея пожала плечами, сложив руки за спиной. — Видишь статуи? Это последние люди, что отчаянно сражались с течением. Они проиграли. Их души начали разрушаться, причиняя им страдание. И Талана, желая оборвать мучения близких, обратила их в камень. Горечь их прощания всё ещё висит в воздухе. И мир пуст с того времени. Не могу сказать, сколько прошло. А в пустом мире не рождаются духи и не идёт дождь. Я не могла появиться из пустоты. И ты — тоже. Так откуда ты пришла?

— Из Доумы… — произнесла Шин, вглядываясь в серые из-за света феи камни. Застывшие в надломленных позах: скрюченные или выгнутые, — каждый, казалось, кричал. А тени, стелившиеся за их спинами, танцевали, пожирая дальнюю стену круглой пещеры. — Я поняла! Твой мир… Как он называется?

— Гаэлис. Мой мир. Не наш? Ты из другого мира?

Бедняга устала парить. Она пыталась держаться, но её мотало. И Шин протянула ладонь, на которую дух медленно опустилась. Итэн была прохладной, как речная вода. И ничего не весила.

— Я из восьмой карантинной зоны. Никогда не слышала про Гаэлис. В моём мире нет духов. И фей. Но зараза… То, что стало с этими людьми, — есть, — голос Шин был ломким. Она устала нервничать и бояться. — Но мы с ней сражаемся. Я попала сюда через Башню. Башня — это строение, которое выбирает героев для уничтожения заразы.

— О, у нас тоже были герои. Те, кто заключали контракты с духами, сражались с течением с помощью фатумы фей, а другие использовали лету. Вот они… — фея махнула рукой в сторону статуй. — …тоже герои. Один из них был связан контрактом с Таланой, только я не знаю, который.

— Ты произносишь много незнакомых мне слов… Но при этом мы разговариваем на одном языке, — с сомнением произнесла Шин.

— Я тоже не всё могу выловить. Во мне, как в духе, заложено понимание Гаэлиса. Твои слова витают в воздухе. Фатума улавливает и осваивает заложенный в них смысл. Я же считываю его и стараюсь передать тебе свой смысл — таким же звуком. На удивление, это не сложно — конструкции, за исключением отсутствующих деталей, просты в понимании.

Фея села, подогнув ноги, и крылья растеклись за спиной плащом. Она была маленькой, словно вырезанная из хрусталя статуэтка. Белые волосы; серые, как грозовое небо, глаза.

— У тебя красивый голос, громкий. Откуда бы ты ни пришла, Гаэлис этому рад. Вся фатума в округе сосредоточилась на тебе, поэтому мне легко отвечать. Я не застала последних людей: ни лиц, ни звуков, ни желаний. Но очень хотела услышать хоть что-нибудь… А ещё твоя рука тёплая. Я не знала, что тепло ощущается так, — фея прижала ладошки к коже Шин. — С момента, как мир опустел, прошли сотни лет… Мой дождь был из последних. Он прошёл, когда в мире уже никого не было. И я очень хотела увидеть людей… Поэтому рада, что ты заглянула. Расскажешь о своём доме побольше?

Сдавило горло. Шин ожидала, что первый уровень её сожрёт, а тут кто-то, кто…

…провёл столько лет в мёртвом мире.

Мотнув головой, Шин попыталась отвлечься:

— Мой мир был создан искусственно. В нём живёт ограниченное количество душ… — открыв интерфейс, проигнорировала уведомления и коснулась второй вкладки, в которую редко заглядывала. Зачитала три строчки:

«Восьмая карантинная зона.

Число эвакуированных: 8 952 371 018.

Время, до снятия карантина: 101 093 601 системных часов.»

— Покинуть его мы не можем. У нас нет окончательной... смерти. Мы перерождаемся либо в том же полисе, либо в другом. Иногда число людей уменьшается, но многие говорят, что так караются те, кто нарушил законы Башен. Мне рассказывали, что наш настоящий мир погиб. И восьмая зона приютила нас, а система спасла от становления монстрами.

— Не можешь покинуть свой мир? Но ты на Гаэлисе.

Шин медленно оглядела стены округлой пещеры. Может, это часть внутренностей Башни? Но если допустить, что мир совершенно другой, получается...

— Меня привела Башня.

— И… — фея застыла, став похожей на стекло. — Ты вернёшься в свой мир? А я останусь одна в пустом мире? — голос выцвел, утратив крупицы энтузиазма и любопытства.

Шин словно проглотила вместо жимолости гельземий. Захотелось спрятать фею между ладоней и встряхнуть. Но даже перебить не смогла — воздух будто превратился в грязную воду.

Фея обхватила себя руками, согнувшись. Крылья и волосы укрыли её, превращая в маленький искривлённый камешек.

— Я сколько лет пробыла в виде капли, слушавшей эхо угасшего дыхания, и теперь получила кусочек своей мечты: встретила тебя. Но… Я, наверное, жадная. Этого так мало… Мне бы хотелось увидеть других людей и как вы живёте. И с другим миром познакомиться. Мне бы так хотелось пожить…

Шин нащупала сквозь ткань погнутую монетку. Сжала её. Как же это было знакомо... Сгорбившись, она согнула коленку и положила на неё руку с феей так, чтобы та всё ещё была на уровне лица.

— Знаешь, я тоже хочу путешествовать. Не видела ничего, кроме Доумы. Конечно, мой полис не пещера, — Шин добавила напускного энтузиазма, но сбилась. — Мне бы тоже хотелось просто пожить…

Фея чуть приподняла крылья и лицо.

— Может, я пойду с тобой?

Странно было звать первое встреченное существо из Башни к себе, но она не смогла отказать. И облегчённо выдала:

— Я не против! Как тебя зовут?

— У меня нет имени, я его ещё не нашла. Если я пойду с тобой, смогу ли вернуться? — фея выпрямилась, нервно стиснув руками плечи. — И когда мы отправимся в путь?

— Не уверена. Насколько я знаю, когда испытание закончится, уровень Башни должен закрепиться в моем мире. Получается, ты сможешь в любой момент сюда вернуться. Только до того, как сменится герой: при смене отмеченного прошлые двери исчезают.

Опустив голову, Шин не стала говорить, что она и есть герой. Единственный на всю Доуму. Вместо этого она открыла окошко уведомлений, которое продолжало упорно цзынькать.

«Внимание: обнаружено уникальное существо.

Анализ: степень заражения ?3%.

Ошибка: уровень заражения существа несопоставим с жизнью. Обнаружен уникальный навык: игнорирование заражения.

Рекомендация: для прохождения первого уровня уничтожьте заражённых.

Информация о существе обновлена.

В список ваших компаньонов добавлен новый герой. Проверка уровня доступа… Вы стали Проводником для нового компаньона.

Заражение: +15%

Адаптация: +1%

Внимание: достигнут критический уровень заражения. Будьте осторожны — последующее повышение приведёт к смерти.

Поздравляем с зачисткой первого уровня башни!

Ваш уровень повышен.

Уровень: +1.

Адаптация: +1%

Доступно уникальное достижение: лишь тот, кто думает головой и не лишён морали, способен изменить мир. Излишняя жестокость — это не про вас. Башня учтёт вашу линию поведения при дальнейшем построении маршрута восхождения.

Внимание: компаньон не включён в базу данных восьмой карантинной зоны, доступ закрыт. Возвращение невозможно.

Внимание: производится анализ ситуации. В правило внесено исключение, создаётся уникальная ветка развития.

Уникальная ветка развития заблокирована. Повысьте уровень для дальнейшей адаптации.

Желаете предоставить компаньону доступ к системе?

Да.

Нет.

Примечание: доступ к системе даст вашему компаньону исключительное право на посещение 8КЗ».

— Ты так долго смотришь в одну точку. Что там? — фея поднялась в воздух и пролетела сквозь системное окно Шин.

— Я читала… Слушай, — и она медленно озвучила те строчки, что касались «компаньона».

— Интересно, — глянула в пустоту итэн, будто способна была различить чужой интерфейс. — Это похоже на то, как я считываю память фатумы, только медленнее и не так… Как бы объяснить… Ты говоришь слова — будто видишь поверхность озера или реки, — не ощущая эмоций, спрятанных за ними, и того, что скрыто в глубине.

— Мне соглашаться? — уточнила Шин. — Только знаешь. Система… Это может стать ловушкой. И, если так сложится, я не смогу ничего сделать.

Итэн вновь скривила губы. И Шин поняла, что та сдерживала улыбку.

— Я предпочту выбраться и пожалеть, чем остаться здесь и уснуть. Любой шанс выбраться того стоит.

Шин вздохнула, помолчала, не зная, как передать то ощущение бессилия, что ей пришлось пережить, оказавшись отмеченной. Но ведь у феи выбор есть?

И в итоге молча нажала: «Да».

— А, вот куда ты смотрела. Будто вода, в которое сунули письмо. Фатума совершенно другая.

Перед Шин тоже вспыхнуло окошко.

«Карточка информации компаньона:

Имя: отсутствует.

Класс: 1. Инициат Героя.

Подкласс: итэн воздуха.

Атрибуты: -

Сила: 1.

Ловкость: 3.

Интеллект: 21.

Восприятие: 4.

Фатума: 100%

Место проживания: отсутствует.

Состояние души: Заражение: 93%

Адаптация: ошибка

Уникальный навык: игнорирование заражения.

Пояснения:

— Поскольку вы Инициат Башни, заражение ваших спутников частично переносится на вас. Будьте осторожные и не расширяйте отряд сверх ваших возможностей к адаптации.

! Внимание: разница между заражением и адаптацией спутника превышает допустимый предел!

! Ошибка: обнаружен уникальный навык. Пересчёт процентов невозможен. Повысьте свой уровень для повторного обновления системы!»

— Так моя капля тоже пропиталась чёрным течением… Не удивительно, — Гаэлис слишком долго окутывал смрад. О, а что такое Инициат? Я понимаю, что это ты. И теперь я. Как это работает?

— Если бы я знала… — вздохнула Шин.

Вновь пиликнуло уведомление.

«Доступ к 8КЗ открыт.»

И мир задрожал.

Глава 5. Три сокровища Доумы

Стены обрушились, утренний свет резанул по глазам. Камень, превратившись в песок, осыпался с шорохом. Пыль взвилась в воздух, окутав замкнутое пространство.

— …Открылся! — донеслись крики стражи.

Шин передёрнула плечами, прогоняя желание согнуться, опустить взгляд. Не ей нужно стыдиться лжи. Это стражникам стоило задуматься, сколько в их действиях хаоса, а сколько — защиты порядка.

Ощущение, что теперь её не оставят в покое, злило.

Прикрыв нос, Шин рванула к сумке и судорожно растянула горловину.

— Прячься, — шикнула фее. И закашлялась — горло царапнула грязь.

— Зачем? — повела крыльями итэн. — Я — дух. Состою из фатумы. Если не хочу, то никто меня не увидит.

И исчезла, чтобы тут же вспыхнуть в пыльной взвеси.

— Пожалуйста, не показывайся никому, — напряжённо шепнула Шин, затянув сумку. Пыль осела на коже, хрустела на зубах. — Это опасно.

Шум снаружи усилился. В пещеру, поскальзываясь на песке, вошли стражники. Они с треском зажгли факела, изгнав из крошечной пещеры полумрак. Большинство держали мечи и копья наголо.

Ираган дважды махнул рукой, и отряд разделился: часть двинулась по кругу, тыкая в статуи копьями, а часть рванула к Шин. Та, сжав губы, опустила взгляд, судорожно пытаясь сообразить, что делать дальше.

Раздался хруст — одну из статуй сломали. Итэн, будто став больше, взвилась вверх и крикнула:

— Проявите уважение к умершим!

Обломок, упавший на пол, открыл чёрное, с красноватой гущей, нутро: будто обнажилась живая рана.

Свечение феи стало ярче. Шин, испугавшись, что та выдаст себя, рявкнула:

— Не трогайте статуи!

Один из копейщиков замер, опущенное острие царапнуло пол.

— Камень волшебный! Разломаете — заразитесь!

Бугай грубо отобрал сумку, а шрамированный поднял Шин за локоть и потащил к выходу.

— Замолкни, крыса. Тебе на слово верить — последнее дело. Говорил же — плохо врешь. Родилась в помоях, вот и открыла сточную канаву. Бесполезная, — и добавил сквозь сжатые зубы: — Я из-за тебя три серебряных проиграл, дура.

Слова легким эхом разлетелись по пещере, поскольку удары стихли.

— Они что, живые? Это она их так…?

— За полтора часа управилась…

— Проверьте уровень! — пробасил командир, обрывая гомон. — Занг, чего замер? Тащите её к Доуме. Через задворки, не вздумай сквозь главные ворота вести.

Шин вывернулась, попытавшись затормозить Занга. Сапоги тонули в песке, цепляясь за него. Страх и бессилие липли к коже, как пыль к статуям, но злилась она сильнее, чем боялась. Плевать, что тащат — лишь бы фею не тронули. К счастью, её никто не заметил. Итэн повисла в воздухе, окружённая ореолом подсвеченной пыли. И вскоре осталась позади, скрывшись за каменной кладкой Башни.

Шин дёрнулась снова: не хотела оставлять бабочку среди стражи.

— Да прекрати юлить! Встань на ноги ровно! — рявкнул шрамированный.

— Вы мой плащ забыли! — зашипела в ответ, вскользь пнув его в голень. И Занг тряхнул так, что клацнули зубы.

Она бы вывернулась, побежала назад — почтение, сидевшее в подкорке, из-за злости словно метелкой смахнули, — только из пещеры вылетела фея, неуклюже вихляя в воздухе.

— Да кому он сдался, твой плащ, — стражник дёрнул так, что Шин повисла в его хватке, едва не упав.

— Прокажённые, — покачала головой итэн. — А если бы их могилу разворошили палками? И чего он тебя так тащит?! Нежное отношение к растениям — залог их здорового роста. Вежливое обращение к окружающим — залог чистых отношений. Неужели нельзя вежливее?

Под шелест крыльев духа и глухие шаги отряда Шин прошла через северные ворота. Она хмурилась, разглядывая конвой, дежурных, патрули, от цепкого внимания которых прилипло мутило. Стоило бежать раньше, когда проход Башни открылся. Но даже тогда ей не дали бы шанса, пронзив стрелами.

Шин ненавидела бессилие до ядовитой злобы, но знала — затаившись сейчас, она получит шанс выжить, а значит, и спастись. Поэтому, глубоко вдохнув, Шин подстроилась под шаги Занга, игнорируя боль в руке.

За время, проведенное на первом уровне, успело рассвести — сквозь поволоку облаков, похожую на треснувшее тесто, пробивались острые полосы света. Всюду сновали слуги, что отходили в сторону и кланялись при виде стражников. Проносили паланкины, ткань которых была дороже любой одежды трущобцев. Высокопоставленные торговцы открывали лавки.

Шин в заляпанной в трущобной грязи одежде, в мокрых сандалиях с налипшим песком казалась пойманной преступницей, которую вели на казнь.

Под красными балками ворот цзынькнули ветряные колокольчики, переливаясь на свету. У другого дома висели бумажные фонари. За высокими заборами шелестели сады: выверенные, приглаженные гармонией, с лотосами, прудами, обстриженными ветками сосен и каменными композициями.

Пахло влажной землёй, обожжённой глиной, дымом благовоний.

И Шин чётко ощутила, насколько въедливо впился в неё запах трущоб.

Они прошли мимо торговца, что выставил лавку у ворот и медленно, аккуратно создавал композицию из чайных баночек, перевязанных лентами. Шёлк и кедр, роза, жасмин, запечённые фрукты, белый, красный, зелёный… Все листья — высшего качества. Их нельзя было сравнивать с теми, что выставляла на продажу сестра. Таким чаем не глушат сводящий с ума голод — его пьют, перекатывая послевкусие на языке, наслаждаясь красотой течения времени.

Засмотревшись, Шин вздрогнула, когда розовый лепесток медленно упал на дорогу.

Сказку об одном из трех сокровищ Доумы — вечноцветущих святилищах Аомэ — Шин знала наизусть.

Три дерева — три святилища — были посажены героем Аомэ. Уходя в Башню, тот боялся, что зараза прорвётся и навредит возлюбленной и детям, а потому принес он из недр Башни чудесные семечки. И посадил одно во дворе своего дома, второе в центре города, дабы оберегали вишни жителей и его семью. Только медленно росли деревья, и зараза, явившаяся раньше, забрала жизни как Аомэ, так и его близких. Третье дерево, как говорят, проросло на месте смерти героя, в одном из лесов, что окружал город, так как не успел он выбрать, куда бы хотел посадить семечко. Успел лишь отомстить заражённым…

Вишни, что зацвели после его смерти, с тех пор не прекращали полыхать розовым. И зона, докуда разлетались лепестки, была защищена от заразы: твари обходили святилища стороной.

— Ваш поток информации говорит, что это дерево — священное место… — тихо шепнула итэн.

Занг, остановившись под шелестящим куполом, крепко стиснул её локоть. Те стражи, что плелись за ними, держались за рукояти мечей.

— Они тебя боятся не меньше, чем ты их, — констатировала итэн. — В моём мире не было мест, защищённых от тёмного течения. Зараза проникала всюду, медленно вклинивалась в фатуму… А в этом мире фатумы нет.

Шин промолчала, а итэн, озорно улыбнувшись, подлетела выше и погналась за лепестками, пока не поймала один. Удерживая, словно поднос, возложила его Шин на голову.

Та сняла лепесток свободной рукой.

Занг, увидев это, расслабил хватку, выдохнул. И продолжил путь, дёрнув Шин.

— Ты посмотри, как у него лицо разгладилось. Правда, вежливее от этого не стал…

Больше остановок стража не делала. Шин плелась, опустив голову, пока фея скользила рядом, в восторге от каждого изгиба улиц. Кажется, система рассказывала ей о городе, потому что итэн не стеснялась делиться впечатлениями, выдавая детали, которых Шин не знала.

Казалось, что фея готова виться над чайными лавками, как дымок над благовониями.

Шин впервые зашла настолько далеко. Не было для неё места в этой части Доумы.

Мимо прошла тонкая женщина в сандалиях, державшая за руку мальчика, — и отдёрнула его, завидев процессию. Люди, слонявшиеся по улицам: зажиточные торговцы, спешащие по делам; дети, оттачивающие мастерство в лавках и выполняющие поручения; слуги — каждый шарахался прочь.

Шин бы приняла это на счёт вооружённых мужчин, но от шепотков хотелось сгореть, исчезнуть.

— На лбу, глянь, белая.

— Из-за этой пигалицы переполох три дня не унимался?

— Оборванка… Её помыли в водостоке?

Люди пялились. Некоторые благочестивые дамы в ханьфу судорожно закрывали лица широкими рукавами, морщась. Слуги бросали работу.

— Может, в ставках принять участие? Кому там свезло в этот раз?

— Ирагану, насколько слышал.

— Такая тощая, что я уверен — со следующего уровня не выберется. Кто пойдёт ставить? Давайте снесу деньги, подзаработаем.

Вскоре улица оборвалась у глухой стены. Тёмные ворота были открыты, но стоило пройти через арку, как их окружила стража.

— Занг, сволочь, вы чего так рано вернулись? — согнулся пополам и дыхнул ей в лицо огромный стражник, — Шин была ростом ему по живот.

— Всё под контролем? — уточнил другой, что был седым и… В пронзительно-белом ханьфу с россыпью голубых меток по подолу и рукавам.

Шин пробрала мелкая дрожь.

Хладники. Дворцовые стражи. Те, кто защищал Доуму, сражался с враждебными существами из других полисов и осуществлял казни. Законы не имели над ними власти. Если городским кланялись, то перед хладниками падали на пол, прикладывая лоб к лежащим на земле ладоням. Каждый ребенок, особенно девочки, знали: видишь хладника — прячься. А если попадёшься, то это будет твоей виной и ничьей более… Иной раз хладники хуже заразы причиняли ущерб. И отбирали дыханий больше, чем вечный сон.

Занг приподнял её за локоть и отрапортовал:

— Проход открылся с десяток минут назад. Капитан осматривает этаж. Отмеченную приказал доставить в замок.

— Через задворки? В целом… — осмотрел её старик цепко, с прищуром. — Оно верно. Нечего у главных ворот светиться. Веди. Только к правителю нельзя, придётся подождать.

— Где?

— Под вишней. Мало ли.

Двор, окружавший дворец, был огромен и походил на город внутри города. Ряды каменных зданий сменялись изящными, выцветшими беседками. Редкие обветшалые дома из красного дерева зияли провалами там, где должна быть натянута бумага.

Больше всего Шин впечатлило количество стражи: тысячи людей в черном и в белом. Хладники жили в домах посвежее или же выходили из красных, не затронутых временем особняков.

Каменная стена, почти такая же, что и наружная, отгораживала внешний двор от дворца.

Они прошли по дорожке через сад, где среди отцветающих азалий, полных силы пионов, бамбукового тростника мелькали редкие травы: камнелист, что заживлял раны, порезы, ожоги. У прудов с золотыми статуэтками карпов и тигров — таволга, что смягчала боль и воспаление.

А ещё низкорослые кусты с тёмно-бордовыми бархатными листьями и замшевыми стеблями. Хисаки… Шин видела эту травку в свитке сестры: качественная замена дурманику, не вызывавшая зависимости, что помогала легко пережить вечный сон, но готовить её нужно аккуратно. Не срежешь бахраму или замшу — лекарство станет ядом. Да и… Редкой хисаки была — росла из земли, отравленной кровью и смертью Отмеченных. Лекарство не для аптеки из бедных кварталов.

И снова — розовая крона вишни и лепестки, усеявшие площадку перед дворцом.

«Вторая, — поняла Шин. — Та, что по легенде Аомэ посадил возле дома?».

Двор был потрепанным, а вот здания роскошными. Строения, окружившие вишню с трех сторон, имели мягкие изгибы крыш и балки, украшенные резьбой. Бумага стен пестрела рисунками зверей и птиц.

От роскоши и белых одеяний зарябило в глазах. Её подвели под розовый купол. И пока стражи смотрели, не согнется ли она в муках агонии — напряжение читалось в их позах, — Шин разглядывала каменные плиты, покрытые глубокими шрамами. Будто по ним долго и упорно били, выкорчевывая…

Лица. Шин поняла это по тёмным отметинам и тому, что на одной плите сохранился выцветший рисунок. Шин не могла толком его разглядеть: стояла далеко. Может, спросить про плиты у трущебцев, что работали при дворе?

— Портрет героя Доумы, — заговорила итэн, поймав задумчивый взгляд Шин. — Так ваша поверхностная фатума говорит: «Служил Проводником в 1485–1488 годы от создания восьмой карантинной зоны».

Шин не увидела уведомлений или информации. Шаркнув ногой по повреждённой плите, подняла взгляд на итэн.

Фея кивнула, опустилась ниже, ущипнув себя за щёку:

— Нет, про них тишина. Это могилы? Учитывая, что люди этого мира, стоило им увидеть Талану и её близких, сразу всё крушить начали, я не удивлена, что портреты в таком состоянии.

Подул лёгкий ветерок, зашевелив тени от листвы. Донеслись отдельные ноты мелодии. Шин обернулась, ища источник звука. Серая арка, покрытая пылью, пела.

— Какой прекрасный звук. И смысл тонет, разбиваясь на тысячи осколков. Вот бы забрать его на Гаэлис… — итэн рванула в сторону арки. — О! Ваша фатума говорит, что это…

Второе сокровище Доумы. Шин знала о нём. Арка возврата, построенная основателями полиса. Первые герои, помнящие дом, мечтали вернуться в родной мир. Тогда была построена Доумская арка возврата… У многих стран были похожие сокровища: крылатые возвели «дверь за гранью», в полисе драконов выкопали дыру у подножья башни. Только никто не смог вернуться. Башня прокляла всё, что было создано в попытке выбраться из карантинной зоны. Только когда таймер истечёт, жители Доумы придут к этой арке и вернутся домой. А пока арка стояла в ожидании своего часа и пела, донося голоса тех, кто не дождался конца испытаний — их номера были вычеркнуты из системы навечно.

Медленно отсчитывал время таймер в интерфейсе. Ныл локоть от хватки стражника, ноги затекли, а каждый взгляд, скользивший по Шин, оставлял после себя страх. Итэн успела выяснить, что арка поёт из-за ветра, а Шин, переставляя затёкшие ноги, медленно сдвинулась в сторону портрета и смогла разглядеть стёршиеся от времени черты.

Мимо пробежал Ираган, громко объявив:

— Первый уровень пуст. Ни кристаллов, ни артефактов, ни провизии. Замкнутая пещера.

Вокруг началось движение. Кто-то побежал во дворец, возникли слуги. На ступенях дворца расстелили ковры и выставили столики. Вынесли фрукты, пахнущие так сладко, что их аромат долетел до Шин. Кривым узором выставили тарелки со сладостями, тары для вина, чайнички, благовония…

А затем из дворца, словно рой цветных мух, вылетели дворяне в пышных ханьфу и в странных нарядах, должных показать, с какими странами они торгуют. Бегали слуги, с поклонами расставляя всех по местам.

Вскоре толпа замерла, впившись хищными взглядами в Шин.

Мило хихикнула одна из дам, прикрывшись веером и склонившись к соседке. Озорно смотрели дети, а алчно — старики.

Иногда так щурился отец, стоило ему встретить выгодную партию для дочери. Тогда Шин отдавала крестьянину на десяток монет больше, и он успокаивался, забывал о замковом прислужнике или торгующем овощами старике.

Только вот Шин не найдёт столько монет, чтобы хватило откупиться от людей, одетых в шёлк, серебро и камни.

Грохнули дворцовые ворота. И слуги медленно вынесли восседавшего на пьедестале Доуму. Если бы не трон — Шин бы не узнала в старике правителя. Он был облачён в мятый, серый от времени, дранный халат и раскачивал в воздухе обнажёнными, скрюченными от старости ступнями. Подперев дряхлую щеку рукой, он наблюдал за слугами, тащившими трон. Расчёсанные седые волосы ниспадали за спиной.

Паланкин аккуратно поставили вверху лестницы. Приподняв голову и откинув руку, Доума обвёл взглядом толпу.

— Юмеко. Что за фасон? — осуждающе спросил Доума. Голос был уверенным, окрашенным старостью и лёгким акцентом, выдававшим, что старый доумский язык правителю роднее общего.

Придворная дама с волосами цвета паслёна гордо прошла к подножью лестницы, покружилась, демонстрируя голую спину и широкие прорези по бокам юбки до бёдер.

— Новшество от крылатых. Правда, они портят красоту, надевая штаны, я сочла нужным убрать это излишество, — поклонилась женщина.

— Крылатых… — поморщившись, правитель взял поданную служанкой чашку. — Либо носи как полагается, либо сними эти тряпки.

Женщина замерла, напряжённо расправив плечи.

— А я ей говорила, что не стоит… — раздался шёпоток со стороны дам, прикрывавшихся веерами.

Старик напоминал увиденную когда-то в лесу рыжую лисицу: возможность лицезреть правителя была такой же редкостью, как и животных. Каждый в полисе знал, что благополучием жители обязаны Доуме. Именно его рукой сокровища, взращённые веками, дарили безопасную, свободную жизнь и шансы возвыситься, когда как в других полисах внизу рейтинга процветали болезни, смерть и рабство.

— Шангун, что там с зерном?

Вперёд вышел мужчина, и Шин узнала его — он владел полями, на которых работал отец.

Правитель подхватил медовый цветок, сунул в рот, слушая, что всё в порядке и жатва начнётся ровно в сезон.

Он называл имена, задавал вопросы то о торговле, то о состоянии хозяйства, то о семьях, детях и успехах юных. Скупо кивал на хорошие вести — и аристократия расцветала. И хмурился, обрывая, если сказанное ему не нравилось.

— Башня, выходит, подкинула нам пустую скорлупу? — аккуратно вернул чашку служанке старик. Шин не сразу поняла, что к ней прикипели все взгляды. — Когда-то мой прадед был отмеченным. Его имя выбили на камне, а подвиги запечатлели в имени рода. Как сильно Башня изменила вкус, не находишь, брат? Даже твой ключ был благороднее.

Среди дворян, что согласно зафыркали, прикрывая губы кто веерами, кто ладонями, Шин так и не нашла, к кому он обращался.

— Чем бы Башня ни руководствовалась — девчонка из трущоб, — старик скрестил пальцы, уперев локти в подлокотники, и поморщился. Шин из лишённого права голоса зрителя превратилась в предмет обсуждения. И ощутила себя ночным горошком, использованным по назначению. Она опустила подбородок, разглядывая оранжевую, подсохшую корку грязи на штанинах. — Не уверен, что из неё выйдет толк. Башня сменяет зародыши чаще, чем деревья сбрасывают листву. Приходите, выходите… А порядок должен оставаться незыблемым. Я несу ответственность за эту землю. Вместо героя или вместе с ним. В любом случае… Чан, ты присмотришь, чтобы девочка не ускользнула сквозь щели? И отряд, что нашёл девчонку, вас тоже назначаю следить за ней. Мне не нужны прорывы из-за одной эгоистичной девчонки, решившей удрать через лаз, — Доума разжал пальцы. И впервые Шин встретилась взглядом с правителем. Будто мёртвую рыбу, охваченную заразой, увидела. Поясницу заломило, ноги свело дрожью. — А ты… Если метка на лбу тебя не касается, подумай о тех, над кем я имею власть. Ты же не одна? У любой девочки есть семья. Кто?

— Отец, мать, сестра, — донёсся сверху голос. Шин задрала голову и отшатнулась бы, только Занг держал крепко.

На ветке вишни, упираясь плечом в ствол, стоял старичок, жуя кончик манника. В скромном трущобном облачении — и Шин бы поверила, если бы не знала, в какую стоимость обойдется ей похожая льняная ткань. С собранными полуседыми волосами…

Они были похожи, будто зеркальные отражения: Доума и его брат — широкие подбородки; узкие, длинные носы; одрябшая кожа. Переодень Доуму в ханьфу или его брата в спальный халат — не отличить.

— …Не игнорируй закон, — продолжал распинаться правитель. Толпа одобряюще гудела в ответ. — Моё слово! Сказано тебе явиться — бежишь без оглядки. Сказано лезть в Башню — лезешь. Думаешь, что для тебя это не имеет веса, — беги к лазу, только не забудь попрощаться со всеми, с кем связана кровью и словом. Их казнят вместо тебя. Уяснила?

Она, кажется, разучилась дышать. Какая же она бестолковая. Если бы смогла скрыться незаметно — семья была бы в безопасности, а теперь подставила близких…

— Знаешь, я не одобряю жестокость. Но мне хочется взять палку и постучать по его голове, — задумчиво выдала итэн.

Шин вздрогнула — успела о ней забыть. От скрещенных рук и яркого свечения стало чуть легче.

Доума задумчиво склонил голову, продолжая холодно разглядывать Шин. Тишина давила, но рядом пыхтела итэн. От этого дрожь в конечностях ослабла. Доума, налюбовавшись, махнул рукой — трон подняли. Стоило ему скрыться в роскошном дворце, как толпа начала рассасываться. Дворяне прятали зевки за веерами, кто-то сдвинулся к накрытым столам.

Стражники отступили. И Занг, наконец, разжал пальцы, став их растирать.

Из дворца донёсся бой тангу. Слуги сложили ковры, фруктовые чаши исчезли так же быстро, как появились. Сладость смыл сырой утренний ветер.

Шин оперлась о дерево, боясь упасть. Голову стянуло ремнём — каждое слово Доумы отдавало в затылке. Им вторило бешеное сердцебиение. Страшно. И не сбежать. Шин будто оказалась прижата к стенке и заглядывала в распахнутую пасть заразы. Все выходы перекрыли.

А были ли они?

Итэн подлетела ближе и ущипнула Шин за щёку, заставив отвлечься.

— Все расходятся. Куда пойдём?

Шин мотнула головой в сторону хладника, обозначая, что не сейчас. Дворцовый стражник остановился подчёркнуто на расстоянии. Явно был из дворян: красив; с чёрными гладкими волосами, растёкшимися тушью; в белоснежном ханьфу с морозными узорами вдоль рукавов и воротника. Зато раздражённо сведённые брови и поджатые губы портили впечатление.

Вернулся Ираган. Он утёр пот с лица, причесал пятернёй взлохмаченную бороду, хитро щурясь. И довольно хлопнул Занга по плечу:

— Тотализатор наш. Отвоевал.

Занг крякнул и расплылся в ухмылке:

— Пробежаться по казармам?

— Стрелой, — мотнул головой Ираган. Занг, швырнув Шин под ноги сумку, умчался.

Обведя взглядом собравшихся вокруг стражников, капитан спросил:

— Кто пойдёт с ней?

Тишина.

— Чан?

— Ну разумеется, я, — закатил хладник глаза. — Когда будет не «Чан» — Башня рухнет.

Шин подняла сумку, по боку которой расползлось пятно — разбилось какое-то из бережно завернутых в ткань лекарств. Пахло спиртом и ромашкой.

К её въевшемуся запаху мочи и дыма только крепкого алкоголя не хватало.

Шин до изжоги, до подрагивающих рук хотелось сбежать.

— Я пойду, — выступил вперёд один из отряда. Светлые волосы, нетипичные для Доумы, были присыпаны пылью. Он был ровесником Шин: в мятой форме, с кривой повязкой на лбу. И старательно не смотреть на неё. Пятна краски расползлись по щекам и ушам стражника.

— Ты? — переспросил Ираган, схватившись за кончик бороды. — М-м-м… Как хочешь. Раз других желающих нет… Разойдитесь, — устало вздохнул капитан. — Коэн… Только давай без твоих россказней и выходок.

Стражник не ответил, склонив голову. Оглянулся на Чана, который, прикрыв глаза, слушал отрывистую мелодию арки, и, помявшись, подошёл к Шин.

— Сюда, — повел он рукой.

Глава 6. Обиды

Въедливо пахнущие улицы с косыми домиками произвели на итэн не меньше впечатления, чем богатый район. Шин наблюдала за реакцией феи, но не запоминала её — мысли о Цзюань не давали покоя. Что почувствовала сестра, услышав о пойманной отмеченной? Аптека находилась тройкой улиц выше. Шин давно бы свернула, но за спиной тащились стражники. И один из них был в белом.

Они шли молча. Раздражённого, надменного хладника хватило, чтобы проглотить слова. Хорошо ещё, что не тащили, как делал Занг.

Чёрная форма Коэна была привычной — жители видели городских стражей ежедневно. А вот белое ханьфу — редкость. Чан вызывал озноб, будто меч, занесённый над шеей. Он шагал чуть позади, не проявляя интереса к трущобам.

Шин не оглядывалась. Нервировало уже то, что трущобцы падали лицами в грязь или прятались в подворотнях.

Она перехватила заинтересованный взгляд Рейки, приподнявшей голову от лежащих на земле ладошек. Девушка, несмотря на болезненный вид, работала вышибалой в борделях. Славилась тем, что способна была вышвырнуть даже бывалых наёмников. По её быстрому, цепкому взгляду Шин поняла, что Коэн через тройку часов будет знать об отмеченной всё, вплоть до вкуса дурманника, который она варила в лавке Цзюань.

Поморщившись, Шин опустила взгляд. Таких, как Рейка, будет с десяток. И не хотелось знать, кто окажется в рядах стукачей.

О, как разольётся сливным каналом бедная соседка, которой Шин обрабатывала синяки и побои, штопала раны. Разбрюзжится чокнутый дед, считавший себя алхимиком королевы крылатых, — у него она вызнала рецепт дурманника.

У Шин кожа зудела от чужих взглядов.

Ускорившись, она вбежала в дом, хлопнув дверью перед стражниками. Зубы свело, но не впускать же их к себе? У Шин колени подгибались всю дорогу. Только упади она в грязь рядом с трущобцами — пролежала бы до тех пор, пока не померла с голоду, а над согнутым телом стояли бы стражи.

Сначала показалось, что дом пуст: только фея, замерцав, появилась рядом. Неужели просочилась сквозь стену?

Но тут взгляд зацепился за бардак. Перевернутый стол. Сломанный табурет.

И за мать, что сидела на лавке у стены, плотно обхватив себя руками.

— Мам? — тихо позвала Шин.

Та подняла голову. Разбитая скула, порванное платье, темные пятна, опоясывающие шею.

«Душил», — сразу поняла Шин, ощутив призрачные пальцы, сжавшие горло.

У матери едва шевельнулись губы. Шин судорожно вжалась в косяк. Дверь, задетая рукой, приоткрылась.

— Явилась? — из глубины дома раздался голос отца. Мама вздрогнула, плотнее обхватив себя руками.

У Шин свело мышцы, не давая сдвинуться, выбежать наружу.

Из коридора вышел отец. Под его весом скрипнули старые половицы. С глухим стуком он задел мотыгой стену, содрав часть штукатурки.

— Тебя совсем зараза попутала? — размахнувшись, он швырнул в Шин комок её туники, украшенной серебристой изящной вышивкой. — Ты с кем связалась? Как скоро мне ждать на пороге стражу? Скоро я буду твои кисти с пола собирать?

Он был трезв.

— Что? Я… Я не… — в глазах потемнело. Шин не связывалась с ворами, даже с Хэй, изредка промышлявшими краденками, почти не общалась: знала, что нарвется на конфликт.

Дрожь сковала горло, помешав оправдаться.

Крестьянин бросился вперёд, и Шин развернулась, но удрать не успела. Отец схватил её за косу и рванул вверх. Пинок в голень не сработал — слишком слабым был. Как и подсечка.

— Я тебя научу уму-разуму! Хватило мне одной воровки в доме! — гаркнул, занося мотыгу, пока Шин судорожно пыталась вырваться.

— Ну и мир, — раздалось усталое сбоку. — У вас махание палками — основы этикета?

И вихрем взвился мусор с пола: щепки, осколки, солома. Воздух вздыбился, перехватило дыхание.

— Что э…? — захлебнулся отец. Что-то щёлкнуло над головой. Крестьянин отскочил, отпустив Шин. — Что происходит? Это зараза? Какую-то магическую приблуду украла?! Убери это! — закричал он. Воздух бил сплошным потоком, и отец пытался заслониться руками. Один из осколков порезал его кожу, оставив на скуле длинную царапину.

— Не стоит размахивать подобной вещью, — ответила фея, пока вокруг бушевал ветер, впиваясь в мужчину. — Люди ведь не камень.

— Он тебя видит? — прохрипела Шин. Мысли в голове ворочались с трудом.

— Нет.

Короткий стук заставил обернуться — хладник, прислонившись к косяку распахнувшейся двери, задел его мечом.

— Какое забавное семейное представление, — произнес, рассматривая взвихрённый воздух. — И чудесатый герой, — добавил тише.

Итэн, оглянувшись, выдохнула, и ветер быстро стих.

— Героиня, вам помочь? — шагнул внутрь Коэн.

Она мотнула головой.

Отец стиснул мотыгу. Его лицо перекосило от вида стражи. Шин будто ошпарило яростным взглядом. Почему он её ненавидит? Разве Шин виновата, что стала героем? И что стражники прилипли, будто перегной к обуви? Почему отца ничего, кроме воровства, не волнует?

Он её убьёт, точно убьёт.

Шин отступила, врезавшись в Коэна.

Сделать вдох вышло только когда крестьянин отшвырнул мотыгу и медленно опустился на колени, сложив ладони на полу и опустив голову. Мама тоже медленно сползла вниз. Она всегда была такой. Оставалась и терпела, втягивая в это Шин. Смотрела с мольбой, если отец приходил домой пьяным, прося его отвлекать. Кричала, зовя по имени, чтобы дочь помогала отбиться.

Шин трясло. Было тяжело дышать. И настолько невыносимо находиться в этом доме, внутри всё горело и выворачивало, что она отступила на шаг.

Кажется, это была последняя капля её терпения.

Итэн, будто утомившийся мотылёк-однодневка, медленно спланировала вниз.

— Ох… Фатума закончилась…

Шин вытянула руку, поймав духа на ладонь.

Отступила ещё на пару шагов.

Кинула последний взгляд в сторону матери — та выглядела уязвленно, напуганно, но продолжала сидеть на месте.

Шин скривила губы, сморщилась от подступающих слёз — таким предателем она себя даже вчера, когда пыталась сбежать, не ощущала. Проглотить видения того, кому достанется бешенство отца, не получилось.

В итоге всё же развернулась и ушла одна.

***

Стражники не зашли в аптеку — остались на пороге, пугая прохожих.

Шин не успела рассмотреть, как на хладника отреагировали вышедшие из лавки дети, — налетевшая Цзюань крепко её обняла.

— Жива… — руки сестры дрожали, стискивая тунику на спине. Тёплое дыхание опалило плечо. У Шин слёзы стали плотнее, только плакать она не могла.

— Живее живых, — изобразила бодрость, но осипший голос выдал враньё.

— Что стряслось?

Слова застряли в горле. Как описать-то?

«Отец всё-таки решил меня убить». Или: «Помнишь, ты говорила не упоминать заразу? Кажется, она меня нагнала».

— Лучше бы я не проснулась… — беззвучно проговорила Шин. Но нет.

Нет.

Она зажмурилась, стиснула кулаки. Слишком многое пришлось вытерпеть, чтобы выжить. Рано, рано опускать руки.

Шин рвано вдохнула, силком проталкивая воздух глубже. Шелест крон, плеск воды в ручье, скрип опади под сандалиями. Сладость ягод с маленьких кустов.

— Я из дома ушла… — произнесла она с выдохом.

— Я не про то! — отстранившись, тряхнула её Цзюань. — Что произошло? Я слышала, стражники поймали отмеченную. Они орали на весь город! Знаешь, как я испугалась?! И ничего не могла сделать! Ничего!

— Я изучила Башню изнутри, — мягко заговорила, положив ладошки на руки сестры. Желание её успокоить удержало Шин в бурном потоке, шевелившемся внутри. — Не самое страшное место. Только я не видела ничего, кроме пещеры, но мне рассказала фея…

— Можно ей показаться? — тихо уточнила итэн, сложив руки за спиной. Шин кивнула.

— Рассказал кто? — подняла голову Цзюань, шмыгнув носом. Её щёки были мокрыми.

— Яркого рождения, — фея зависла напротив лица сестры. Изящно приподняла платьице и склонила голову. — Я — итэн, дух воздуха из Гаэлиса. Кажется, последняя в своём роду.

— Да защитит нас Башня от заражения… Чудо Башни, — отступила Цзюань, прижав ладошку ко рту. — Первый уровень, а уже чудо.

— За камни не хватается, — итэн скривила губы, глянув на Шин.

— Чистого рассвета, госпожа, — поклонилась Цзюань.

Фея замерла, зажмурилась, беззвучно повторила, а затем спросила:

— Почему чистого? Что это значит?

— Ох! Так говорят, чтобы заразу отпугнуть, — пояснила Цзюань. — Если герой не изучает Башню, из неё просачивается зараза. И тогда небо становится грязным, а рассвет наступает с трудом. Поэтому и желают чистого рассвета.

Шин скинула сумку на пол и потёрла разболевшееся плечо — из-за усилий Занга мышцы тянуло.

— И вам чистого рассвета, — снова схватилась за платьице фея.

Оставив их, Шин прошла в подсобку. Хотелось сдвинуть циновку под стол и лечь, укрывшись с головой и спрятавшись в мягком полумраке. Но перекус, съеденный в пещере, забылся — Шин ощущала голод. Пришлось затопить печь, чтобы поставить чайник.

Тихо звякнули бусы — итэн, вцепившись в деревянный шарик, оттянула нитку в сторону, чтобы отпустить. Заворожённо повторила ещё раз, прежде чем заметила, что Шин за ней наблюдает.

— Звук красивый, — ущипнула фея себя за щёку, отлетая в сторону.

— Может, чай…? — потёрла Шин лоб. — Что едят духи? Обычную еду?

Итэн покружила над развешанными на стенах котлами. Странно было видеть в подсобке, где вечно болели глаза от темноты, столько света. Итэн была похожа на фонарик. Такие зажигались в кварталах аристократов: ажурные, яркие, они освещали изящные сады, делая тени мягкими и влажными, а разговоры — таинственными. Если подняться на крышу аптеки ночью, то можно увидеть отголоски их света.

— Никогда не пробовала, — снова скривила губы итэн. И не понять — то ли она сдерживала насмешку, то ли дразнила Шин за глупость.

Отвлекшись на фею, Шин не сразу обратила внимание на шум в зале.

— Нам нужно осмотреть лавку, — от виноватого голоса Коэна она напряжённо замерла, стиснув угол стола.

Хладник прошёл в подсобку под стук бус. От его вида посреди места, где Шин пряталась даже от отца, затошнило. Тяжело было от ощущения, что мир опаснее заразы, а пристальное изучение углов, котлов, стола додавливало. Чан, не заинтересовавшись травами и дурманником, поморщился и вышел.

Шин стояла, склонив голову, будто дикий зверёк, поэтому хорошо различила скрип половиц, как хлопнула и вновь открылась дверь.

— Вы… — сестра говорила тихо, напуганно. Захотелось крикнуть, чтобы та прекратила: к хладнику не стоило обращаться. — Вы будете у меня на пороге стоять?

— Пока у вас Отмеченная — да. Или желаете не иметь больше чистых рассветов?

— Подслушивал, — задумчиво выдала итэн. — Но меня не видел. А искал. Пытался понять, кто, помимо вас, тут есть…

***

— Может, поговоришь с отцом?

— Нет, — хотелось мрачно пошутить про мотыгу и то, что Шин — не редька и окучивать её не нужно, но страх скрутил живот. О таком, как и о злодеяниях Доумы, не говорили, делая вид, что всё благополучно.

Больно было сидеть в окружении привычного уюта. Её мир вытряхнули, скомкали и сунули назад, будто ненужную тряпку, отобрав чувство безопасности.

— Он беспокоился. Пытался зайти, но его не пустил кистач. Я осадила, но стражник сказал «героиня впустит — впущу».

Шин и рада, что Коэн не пропустил отца. Видеть его, как и знать, она не хотела. С трудом справлялась с беспокойством о матери, но стискивала зубы. Не заставлять же её в самом деле?

Слишком много внутри было страха, которым нельзя было делиться. Без выхода он превращал Шин в натянутую до предела нить, готовую лопнуть от малейшего давления.

Иголка мелькала в руках Цзюань. Сидела на столе итэн, глядя на огонь в приоткрытой створке печи.

Сестра, как в старые добрые, расстелила циновку на полу подсобки, растопила печь и уселась рядом, готовя наряд для феи. День только-только начал смеркаться, а посетителей всё не было. Не пускали ли стражи, боялись ли жители хладника или не хотели связываться с отмеченной — результат был один.

— Тебя так муж поколотит… — уткнувшись носом в колени, прижатые к груди, выдавила Шин. Кружку с остатками чая поставила на пол. В нём плавали тонкие листики — Цзюань заварила редкий белый сорт.

— Ты о чем? — иголка сестры замерла на мгновение и вновь замелькала в маленьком обрезке ткани.

— Из-за меня лавка простаивает.

— Не ты же загораживаешь мой порог, Шин. Пусть колотит хладника и кистача.

— Сторожат-то меня.

— Будем надеяться, мужу моему об этом никто не скажет. Представь, как он за голову схватится от мыслей, что выжидают его, желая прищучить на незаконной продаже человеческого мяса? — весело выдала Цзюань.

— Фу, гадость, — скривилась Шин. Стоило чуть расслабиться — на глазах проступили слёзы. Шмыгнув, она сдавленно спросила. — Он всё ещё этим промышляет?

— Конечно. Дряблый уверен свято, что свежая кровь возвращает молодость. И кичится тем, насколько разгладилась кожа, хотя сам на ногах еле стоит, — лицо Цзюань светилось изнутри: разгладились морщинки, улыбка была лёгкой, довольной. Лоскуты ткани ложились один на другой, ловко подрезались и сшивались. — В любом случае, если всё ещё не явился, значит, либо занят, либо испугался. Так что не стоит бояться заразы при виде котёнка.

— Не упоминай заразу всуе, — проворчала Шин, на что Цзюань лишь рассмеялась.

— А смысл беды опасаться, если ты её уже накликала? Держи, блестящая, — Цзюань протянула наряд фее. Та, с трудом отвлекшись от огня, приняла его.

— Благодарю!

— Я сейчас ещё веревочку для волос сплету из шёлковых нитей…

Итэн спряталась за кастрюлькой на столе, завозилась, пока Цзюань вышла в лавку. Послышался стук затворок на окнах и щелчок замка — сестра решила закрыться раньше, раз посетителей нет.

Фея закончила переодеваться и села на край стола. Новое платье было маленьким, но чудо каким изящным. Будто ханьфу танцовщиц, не вульгарное, но легкое. Оно было белым, с летящими рукавами. Прятало всё, кроме части спины, из которой росли крылья. Поверх халата ложилась бледно-голубая юбка, украшенная тонкими стежками вышивки и удерживаемая поясом. Лишь маленькие ступни итэн были обнажены.

Чудным всё-таки созданием она была. И не простым. То, как фея ветер позвала, подходило героическому статусу, а маленькая изящная фигурка — волшебной сказке, в какие иногда превращались статьи про полисы. Повезло, что это существо не восприняло её за злого нарушителя.

А ведь это у Шин должны были проявиться чудесные способности… И тогда, стоя перед Доумой, ощущала бы она страх?

— Что случилось? — спросила, заметив тень на лице феи.

— Пытаюсь понять… Почему восстанавливается фатума?

Ответ итэн совершенно не спас Шин от собственных мыслей.

Главное, чтобы наличие такого существа рядом не обернулось проблемой. По крайней мере, она всё ещё не ощущала от духа опасности.

Застучали бусины занавески. Вошла Цзюань, держа в руках смольные свечки и мотки цветных нитей для вышивки.

— Из этих сплету тонкую веревочку — ими волосы подвяжешь, чтобы не мешали. А вот из этих сделаю кружево по второму слою рукавов и юбки.

— Я не умею заплетать волосы, — вздохнула итэн.

— Ничего, я тебе сейчас покажу, а ты повторишь на себе. Это не сложно.

Шин прикрыла глаза, ощущая себя мухой, пойманной в колбу: окружающий мир воспринимался приглушённо. Она барабанила ступнями по полу. То хватала, то отпускала чашку. Не выдержав, поднялась и подлила воды из чайника, и выпила разбавленную муть.

Ей бы в лес. Она всегда уносилась в лес, когда отца вот так накрывало. Пряталась среди деревьев. Пыталась уйти как можно дальше по тропкам до бамбуковых зарослей. Даже как-то набрела на кислющие плоды вишни. Покупать горсть ягод никто не стал, но зато Цзюань приготовила вкусный взвар, смешав вишни с тростниковым сиропом.

Она избегала системы, не хотела смотреть, не хотела вспоминать. Но за неимением других способов отвлечься всё-таки уселась, глянув влево.

«Карточка информации компаньона:

Имя: отсутствует. Класс: 1. Инициат Героя. Подкласс: итэн воздуха.

Атрибуты: Сила: 1. Ловкость: 3. Интеллект: 21. Восприятие: 116.

Фатума: 43%. Место проживания: отсутствует.

Состояние души: Заражение: 93%. Адаптация: ошибка.

Уникальные навыки: игнорирование заражения. Элементаль ветра».

Фатума восстанавливается? Так, кажется, сказала итэн? Шин прикусила ноготь, вглядываясь в буквы.

До того, как они вышли из пещеры, эта фатума была полной. Снизилась, как подозревала Шин, после колдовства. Если она обладает способностью управлять ветром, то это чудо башни. Косое, правда, какое-то. Разве не герои получали способности на разных уровнях восхождения?

Байки о чудесах въедливее застревали в памяти, чем имена. У королевы крылатых крылья отросли на третьем уровне, когда та, пытаясь сражаться с заражёнными, упала в бездну пустого пространства. Драконом герой обратился на пятом уровне, когда сразился с заражённым, обладавшим свойствами этого существа. Свою силу некроманта герой полиса умерших получил, когда его убили, но смерть так и не забрала душу.

Итэн — её чудо?

Шин посмотрела на фею, что заплетала волосы в изящные косицы. Цзюань же подрезала нити для пояса.

Несправедливо как-то… Неужели трущобы так въелись в её кожу, что даже чудеса достаются другим?

Шин сжала виски. Нельзя, нельзя было винить фею.

Хорошо, что та восстанавливала силу, хоть и сказала, что «фатумы» в Доуме нет.

Насколько поток воздуха полезен против заражённых? И что ещё она умеет?

Как же было плохо от того, что чудо Башни ей досталось со своей волей. Что страшнее: неуправляемая сила или Башня, в которую попадешь без оружия?

Фея казалась наивной, уж как-нибудь Шин уговорит её помочь.

Только тошно от этого было.

Повезло, что те заражённые, которых она встретила, оказались статуями. Хватит ли везения в будущем?

Шин уткнулась лицом в коленки, понимая, что даже от себя сбежать не получалось.

Глава 7. Рынок

От восточных ворот тянулась мощеная дорога, поделившая столицу на два ломтя. Она протискивалась между высоких домов, уходя на запад, и превращалась в трущобный рынок, спрятанный под тканевыми навесами, натянутыми между крышами.

Шесть дней в неделю здесь царствовал бартер. Из домов выносили столы и стулья — их отдавали в аренду торговцам. В этих двухэтажных узких домах, что осыпались трухой, жили самые бедные. Чаще — большими семьями, поэтому свешивающиеся из окон дети никого не удивляли.

На седьмой день давка становилась плотной. На рынок сносили товары другого сорта. Их выкладывали на столы и на ткани, принесённые с собой. Дорогущие ягоды Хэй, деревянная посуда и доски Адо, амулеты и травы от хворей, старая утварь или одежда, пошитая под свежий стиль дворян. И краденки на любой вкус. Вот где в ход пускалось всё, что незаметно пропадало у аристократов.

Шин протискивалась сквозь толпу, кланяющуюся Коэну, обходя зловонных людей, и находила пустые прилавки и простыни. Морщилась, но понимала, что причина шла позади по осколкам битого камня. В конце дня на стенах трущоб вывешивались свежие кисти, поэтому шутливые споры, есть ли у кистачей награда за количество отрубленных воровских рук, не смолкали никогда. Чего удивляться, что товар прячут?

Повезло ещё, что хладника у порога аптеки утром не оказалось. Куда тот исчез, Шин не знала. Вот с кем на рынок соваться было гиблое дело — торговцы бы, запаниковав, забились, словно зерно в бочки, в высокие домишки и дышали бы запахом немытых тел бедняцких детей. А Коэна пусть и боялись, но не разбегались. Стражники редко ходили по рынку одни, вне патрульных отрядов.

Шин слышала, как расцветала шумом улица позади. И морщилась, разглядывая битую утварь и гнилые корни, что оставались лежать на лоскутах ткани при приближении.

Фея сидела на её макушке. Приходилось держать голову ровно. С непривычки затекала шея.

— Темно, — выдохнула итэн. — Зачем здесь навесы?

— Летом от солнца. Весной и осенью от дождей. Зимой от снега, — шепнула Шин. Слух у итэн был чуткий, поэтому повторять не пришлось. — Видишь крючки на подпорках? Во время торговых фестивалей на них вывешивают фонари… Становится светлее.

Шин, как и любой житель Доумы, особенно любила фестивали встреч. Сказочным казалось то, как расцветала чумная улица, превращаясь в феерию света и тепла. Доумцы, чтя переродившихся, выносили еду, подарки и делились ими.

Фестивали и яркая улица были местом встреч. Как для заключения торговых сделок, так и…

Смерть разделяла людей, стирая память перерождающимся, но под светом фонарей люди встречались и делились теплом, в надежде, что пробежавший мимо ребёнок — это мать, унесённая вечным сном, или погибший в лихорадке малыш. А дети, смотря в лица стариков, думали, не они ли были их прошлыми родными. Близкие уходили из жизней, но не из мира. И это оставляло надежду на то, что однажды дорога сведёт их вновь.

Шин нервно поправила повязку на лбу. Где бы найти оружие… Если в кузницы идти, придётся с накопленным распрощаться. Только цену своей безоружной тушке она назначала низкую. Ниже, чем битая чашка на шёлковой ткани старухи.

Замерев, Шин обернулась. На неё налетел зазевавшийся стражник, сбив, и тут же придержал, не дав упасть на землю. Фея возмущённо пискнула.

— О… Простите, госпожа, — Коэн растрепал светлые волосы. Мальчишка. Только мальчишке ума хватит говорить с отмеченным вежливо. Только он будет кричать вслед герою, закинутому в Башню: «Удачи».

Такого обдурить не сложно… Кинуть монетку близнецам Хэй, сложить в сигнальный жест пальцы и незаметно ими ткнуть в сторону стража — так вся орава сирот, что сейчас на рынке, кинется его отвлекать. Ещё пара монет — и времени хватит выскользнуть через лаз в стене…

Шин ощутила холодок: возник образ ареста Цзюань, Хэй и родителей.

Отвернувшись, она обошла зеваку, что забыл поклониться стражнику. И, подойдя к шёлку, присела на корточки.

— За сколько ткань продадите, бабушка?

— Три медных.

Шин хмыкнула. Ну и цена… Краденка? Раз не прячет, значит, доказать сложно. Шин, упершись ладонями в колени, поднялась. Протянула бабушке медяшки и дождалась, пока та поднимет разбитую чашку.

Действительно шёлк. Крепкий, коричневый, гладкий. Протёртый в паре мест, но в умелых руках ляжет как родной. И где только нашла? Любую животную продукцию достать было сложнее мяса.

— Спасибо, — кивнула Шин, спрятав ткань в сумку.

И дёрнулась, когда услышала окрик. Ниже по улице во всю глотку заорал старый наёмник:

— Отмеченная! Эй, отмеченная! Сюда поди, для Башни штучки имеются. Пригодятся!

Шин потёрла повязку на лбу. Кто бы сомневался… Только вот имя-то она не потеряла. И чего Рэй выделывается?

Шин подошла к наёмнику, лишённому обеих рук, и замерла, увидев его столик. Пара ржавых мечей, копьё, лук без стрел. Присмотревшись, она поморщилась. Копьё не было коротким — его обломали и тщательно обточили с края.

Итэн слетала с головы и коснулась мечей:

— Какое плохое оружие… Металл коррозия съедает.

— Эх, старина Рэй, кого надурить то пытаешься?

— Тебя, золотко, кого же ещё? Всё равно ничего лучше не найдёшь. А тут подточишь, ручки у мечей перетянешь, да продержишься дольше, чем прошлый аристократишка.

— А Рейку где потерял?

— Что значит потерял? Вон она, — и кивнул Шин за спину. Оборачиваться не пришлось — понятно, что девушка повисла на стражнике, предлагая ему информацию. То-то вчера её не было видно. Итэн подлетела, заинтригованная, глянула на Шин и рванула к стражнику. — Ты, если закупаться собралась, ускорься. Вон в том милом домике, где фонарь не сняли, у ребятишек ножечки есть. А у старухи, у которой ты ткань купила, можешь взять наконечники.

— Всё-то ты, Рэй, знаешь, — кинув монетку рядом с копьем, проворчала Шин.

— Училась бы, золотко, глядишь, и не вляпалась. Осторожнее с белым. Этот-то наш, вроде, сын Одина, который переехал из… Быстро, — прервался Рэй и мотнул головой.

Шин спряталась за спинами прохожих, привычно сливаясь с толпой.

Делая вид, что рассматривает товары, сместилась к обтрёпанному домику. На крючке висел ажурный, серый от грязи фонарик. Увидев отмеченную, мальчишки, выглядывавшие из окон, спрятались. Шин запнулась, узнав хитрющие мордашки. У обоих были осиновые шишки на веревочках, указывавшие принадлежность к компашке Хэй.

Она присвистнула, оглядев домик. Неужели близнецы всё-таки смогли снять… И почему на новоселье не позвали?

Вот уж за кого, а за ребят Шин была рада. Всё лучше, чем по заброшенным лачугам ютиться, которые стражи, если не находили законных хозяев, со временем сжигали.

Торговаться не пришлось. Дети назвали низкую, слишком низкую для двух хороших кинжалов цену. Так бывало, что, не имея возможности сбыть краденое, цену снижали едва ли не вполовину, но по хитрым, гордым мальчишеским мордашкам Шин сразу поняла, чьих рук подарок.

Хэй узнали, что она стала отмеченной… Да с чего бы им не знать, если каждый второй прохожий, видя Шин, заинтересованно оглядывался?

Она вытащила из потайного кармашка серебряную. Почти столько стребовал бы с неё любой кузнец, и потому мальчишки растерялись.

— Зачем?! — шикнул старший, раздражённо пряча в кулачке серебро — такими деньгами нельзя светить.

— Подарок в честь крыши, которая не протекает.

Уши у ребят покраснели. Спрятав кинжалы в сумку, она развернулась.

— Вы это… заглядывайте, — шепнул мальчишка ей вслед.

Как давно она не видела близнецов? Казалось бы, только недавно бесились, заполняя тайники для выжига угля, а уже сошли остатки снега, выросла трава и вскоре начнутся осенние дожди. Шин слишком погрязла в делах.

Она скользнула мимо прохожих, что разглядывали полупустые прилавки. Чуть толкнула кричащую на торговца женщину — тот заломил за мешок сгнившего лука половину серебряного.

Старый наёмник пристально наблюдал за Рейкой, а рядом вилась младшая из сироток — ей едва стукнуло четыре.

Да уж… Рэй чудом столько прожил в трущобах без рук, а всё пытается помочь компашке Хэй.

— Копьё.

— Не лук?

— Я всё равно им пользоваться не имею, а эта палка хоть похожа на то, что не сломается от пары движений.

— Уже сломалось, — хмыкнул Рэй. Кивнул, подзывая девочку, шепнул ей на ухо, и та, жадно подхватив со стола монетку, ринулась прочь. Шин мотнула головой. Вот уж тяжело было справиться с жалостью при виде мелкого ребенка в порванных лохмотьях, чумазого, изнемождённого до серых костей, торчащих из-под тонкой кожи, да с шишкой Хэй на шее. Но Шин знала, что жалостью Мелочь зарабатывает едва не больше, чем близняшки на свежих ягодах.

Копьё обошлось за символичную медь. Видно было, что Рэй не торговать вышел, а воздухом подышать, сплетни собрать и, если выйдет, с Шин пересечься.

— Напомни Хэй держать Мелочь подальше от вонючек, — мотнула она головой в сторону тощей четырехлетки, делившейся с бедняцкими, замызганными детьми куском купленного хлеба. Рэй выматерился и гаркнул на Мелочь.

Шин развернулась, не прощаясь, и сдвинулась к стражнику. Рейка голос понизила мастерски — слышно было лишь с пары шагов.

— А ещё она вечно выменивает пирожки у…

— Что, Рейка, в борделе посетители перевелись? — съехидничала Шин. — Или стража перестала с тобой здороваться?

— О нет, дивные вещи рассказываю о милом цветочке, — протянула девушка, выпрямившись и выпустив из цепких лапок стражника. Ростом она была выше Коэна. Другой на его месте давно бы Рейку осёк.

— Всё разболтала? — Шин, поймав насмешливый взгляд, начала закипать. — Или цвет белья ещё не поведала? На закуску оставила?

— О, точно, забыла. Серое, с дыркой между ляжек, — тут же кивнула Рейка. И щелкнула Шин по лбу. — Как была бестолочью, так и осталась. Суэй, видимо, весь твой интеллект достался.

Внутри провернулась застарелая игла. Мало кто помнил сестру или произносил её имя.

Пихнув Шин плечом, Рейка пошла в сторону прилавка — безрукий наёмник скрылся в толпе, пытаясь поймать удравшую Мелочь. Ханьфу на девушке, пусть и поношенное, но с изящной вышивкой, смотрелось, как стамеска на коленях человека без рук: походка была резкой, военной, экономной.

— Чем заплатил? Не видела, чтобы ты ей монеты дал.

Смутившийся стражник отвел взгляд.

— Ничем…

Шин вздёрнула брови. Не ей уличать кистача во лжи, но…

— Рейка даже за содержимое ночного горшка оплату сдерёт.

— Он пообещал, что покажет ей пару приёмов. Она объяснила, что занимается со стражей, учится владеть оружием. И за пару приёмов расскажет о тебе полезные вещи, а он согласился, — обозначила итэн. И замялась.

Хмыкнув, Шин развернулась и зашагала прочь. Нужно было придумать, где скоротать остаток дня, чтобы не мешать сестре с торговлей.

— Что она выболтала?

Коэн, шедший позади, споткнулся. Только вопрос был предназначен не ему. Ответ получила от итэн — та деликатно опустилась ей на голову.

— Про семью. Чем торгуешь и где тебя можно перехватить. Перечислила имена, кому ты помогала, каких-то хозяек, торговцев, господ… Сказала, что ты на короткой ноге с беспризорниками Хэй. Особенно со старшими. Что у тебя была ещё одна сестра, но погибла…

Странно… Ничего толкового не выдала. Не похоже на Рейку. Сочное про запас оставила?

Шин протиснулась в узкую щель между домами. Нагнулась — кто-то вывесил в закутке стираные одеяла. Вляпавшись в сгнившую редьку, она вышла на узкий пустырь, занимавший десяток шагов. Выжженные пятна обозначали, где когда-то стояли двухэтажные дома.

Шин пробежала по хлипкой доске, перекинутой над грязной речушкой, в которую сливались ночные горшки. Громко визжали вымазанные бедняцкие дети, что ныряли с головой и прощупывали дно речки.

Не любила Шин эту часть трущоб — зловонная. Запах въедался, прилипал к коже, даже если не лезть в речку. А в трущобах все знали: хочешь избежать заразы, не башенной, а обычной, с чахоткой или рвотой кровью — избегай Вонючек.

Оказавшись среди покосившихся маленьких домишек, Шин с облегчением вдохнула дым: горечь перебила речной душок.

И свернула на запад.

Обошла свой дом по дуге, хотя внутри зудело, топталось желание зайти. Но зачем?

Вещи забрать…

Ложь так плохо ложилась на ощущения, что Шин не верила сама себе. Нет места ей дома, нет.

Стоило отвлечься.

Как и любой трущобный ребёнок, она знала, где за бесценок оскорбят, а где щедро заплатят. Кто мог рассказать интересные сплетни или истории о других полисах, а кто поделится едой.

Шин заглянула на постоялый двор, где часто останавливались обозы. Работа явно была — под открытым навесом стояли лошади, нервно перебирая копытами и отфыркиваясь. Девушка-прислужница мялась рядом, удерживая дрожащими руками ведро.

— Чистого рассвета, — чуть поклонилась Шин, обозначив присутствие. Мельком оглянулась — стражник, чтоб его зараза подрала, тащился следом, не отставая. Увидев лошадей, он замер. Неловкая улыбка пропала с его лица — стражник коснулся рукояти меча, висящего на боку.

— Шин! — охнула Сорка, опустив ведро. — Подсоби, пожалуйста. Их наказали напоить, накормить, но…

— Вижу, — Шин без страха перехватила ведро. — Удивительно, как стража в город пропустила.

— Из знати. Кто-то с восточной стороны приехал торговые сделки заключать. Привезли мяса, представляешь? Не то, что из крематория тащат, а настоящих животных, полезное. Наказали приготовить… Так я же этого мяса в жизни в руках не держала. То, которым у нас барыжат, в рот брать только дурак будет, очевидно же, что людская мертвечина втридорога вручается. Откуда мне знать, как его готовить? Испорчу же. Вот меня хозяин и выгнал к заразе.

— К животным, — поправила Шин. — Видишь же, что до заразы им далеко.

Круп скакунов был ровным, цветным, без подозрительных бугров и рытвин, без нагноений или надломов. Осмотрев их, Шин расслабила плечи и подошла к поилке. Резко вылила воду — часть перелилась на землю. Лошади столкнулись головами, склонившись.

— Да разницы-то. Сейчас одно, через минуту другое… Я рассказывала?

Шин неопределённо мотнула головой. И направилась к колодцу, выкопанному на углу улицы. Итэн, заворожённо раскрыв глаза, подлетела в воздух и запорхала возле Сорки, которая семенила следом за Шин.

— Когда я отлёживалась, заболев, к нам приехали заезжие торговцы… Правила им рассказали. Не помню точно, почему они задержались, но лошади их стали хрипеть и гавкать. Я выглянула посмотреть, а у одной хребтина пополам сложилась, и ноги с треском выгибались, — из них вырастали новые. На землю бочки крови вылились, красной, а потом из ран засочилась зараза…

Привязав верёвку, Шин скинула ведро в колодец. Сорка так любила эту историю, что рассказывала её всем, кто соглашался слушать.

— Вторая лошадь визжала, будто ребёнок, упавший с крыши. У неё прямо из живота выросла человеческая голова, а из спины полезли шипы и рога…

Итэн вздохнула, потёрла щеку:

— Животные более чувствительны к чёрному течению. Если они у вас так меняются…

— …я спряталась, а зараза рванула в город. Перебила с сотню прохожих, прежде чем стража явилась. Потом тех торговцев казнили. Вздёрнули на главной площади. Ну и дёргались же они! Хозяину понравилось…

— А с кем нынешние смельчаки чаи распивают, не знаешь? — Шин попыталась отвлечь Сорку, пока та не пустилась в описание заразы по второму кругу. Обошла лошадей и вылила воду в поилку. Животные склонили головы и начали пить, фыркая и отпихивая друг друга.

— Не уверена. Они имен не называли.

Шин поморщилась. Главное, чтобы приезжие не задержались. Не хватало только с заразой посреди города столкнуться. Стражи наверняка бросятся звать отмеченную, а та только воду им в поилку и нальёт.

Шин развернулась, чтобы набрать ещё ведро, и наткнулась на Коэна. Он, чуть смущённо, слил воду в поилку.

Сорка, только заметив стражника, смолкла.

— Что это ты делаешь? — сквозь зубы процедила Шин.

— Но вы же одна носите, так неправильно…

Шин скривилась. Это начинало бесить. С чего это он к ней… Как к кому?

Нахмурившись, она сдержала требование не лезть. Не любила Шин, когда вмешивались в её работу. После этого обязательно начиналась дележка денег. Проще было сделать самой, чем позже подсчитывать, кто и сколько работал. Но не драться же со стражником за ведро, в самом деле?

— Чего нужно? — раздался голос хозяина. Шин обернулась. Грузный мужчина вышел во двор, поправляя криво повязанный пояс, за который была заткнута дубинка. Позади него, чуть прячась, высовывала любопытную голову Сорка.

— Да вот, подсобить пришла. Не всё же бедных девчонок… — весело начала Шин.

— Нет работы, — отрезал он. И добавил: — Госпожа.

— Да с чего это вдруг «госпожа»? У меня что, хвост вырос? — неуклюже крутанулась Шин, паясничая.

— Работы нет, — повторил хозяин, оглядываясь на постоялый двор. Злился. Шин знала, как тот умел злиться. Бесполезно было кривляться, даже за сплетни поручений не даст. А ведь такое хорошее место было для сбора информации, Шин узнавала тут свежие цены других полисов…

Плохо.

— На нет и помощи нет, — поклонилась Шин. — Чистого заката тогда вам.

Развернулась и пошла прочь. Ей нужно было проверить пугающую догадку…

Слухи разлетелись слишком быстро. Из шести приработков только горожанка, которая не любила ухаживать за землёй, пустила её на участок. Остальные же выпроваживали, отказывая. Или дело было в Коэне?

Год назад она бы сочла это проблемой. Сейчас, из-за продажи дурманника, голодная смерть ей не грозила.

Только вот всё равно злило. В аптеке находиться нельзя — из-за стражи сбивалась вся торговля. В городе заняться нечем. Домой идти — глупо. Слишком въедливо крутило кишки от воспоминаний о мотыге. И Шин держалась, не шла.

Не привыкшая сидеть на месте, она даже попыталась выбраться за стены. Ей нужен был лес, о побеге не думала. Но Коэн не пустил.

— Простите, героиня. Распоряжение Доумы, — покраснев, всё твердил городской стражник.

В итоге Шин потратила время на итэн. То ли извинялась за желание использовать, то ли пыталась расположить к себе, поэтому водила её по всем знакомым местам и шептала, рассказывая байки. Провела вдоль речного канала, который под конец развонялся так, что даже привычную к такому Шин затошнило.

— Засорился, — прикрыв лицо сгибом локтя, она поморщилась. — Пара дней — и осужденные отправятся купаться с длинными жердями для прочистки. Чтобы канал забился, нужен крупный мусор. Выкидывать в реку дерево никто не станет — им, если пришло в негодность, топят печи. Речка часто забивается из-за тел… А их сжигать нужно.

— Боитесь течения, — понимающе кивнула итэн, которая будто не замечала запаха. — Оно любит ушедших. Мы тоже предавали тела огню.

После речки показала поле, где сжигались тела. Следующими были любимые лавки Шин.

Запас монет таял на глазах. Подготовка продвигалась туго: Шин умудрилась стащить лук у дозорной лестницы. Рисковала ужасно, пришлось отвлечь Коэна, воспользовавшись помощью итэн. Луки были редкостью — охотиться в их местности, не считая заразы, было не на кого. Стрелы пришлось покупать. А вот на меч денег не хватило… Сунуться к наемникам или страже Шин не рискнула. Одно дело — украсть забытый кем-то лук, за которым нет пригляда, другое — личное оружие стражника, который, если поймает на горячем, не станет церемониться и отрежет кисть на месте.

Из непригодных трав Шин заготовила лекарства на все случаи жизни. И, окружив себя скрабом, она уселась на полу в аптеке, напряжённо размышляя, что следовало бы прикупить ещё. Фляжку? Съестное? Жадность в ней боролась с осторожностью. Она и так потратилась.

— Дождь не пахнет… — выдохнула итэн, сидящая на раме окна. Голос был ровным, спокойным, но Шин пробрал озноб.

— А в твоём мире пах? — неохотно уточнила, подхватив кремень и копьё. Стала водить по зазубренному наконечнику. Она не говорила с феей, пойдёт ли та, но в разговорах о следующем уровне Башни это подразумевала.

— Нет… Пах через фатуму. Это сложно объяснить. Раньше, когда шёл дождь, в каждой капле звучала тихая мелодия, а вместе выходил… Мир звучал через дождь. И фатума была умиротворением. Первозданную воду легко было отличить — она была чистой, светящейся, и мир от неё сверкал, будто… — итэн огляделась, рассматривая лавку.

Как бы Шин не старалась, уводя стражников из аптеки, торговля застопорилась. И Шин ощущала себя пристыженной.

Было страшно за Цзюань. Кто знает, что зародится в голове поехавшего от старости аптекаря, жевавшего человеческое мясо? Вдруг сестре достанется так же, как и матери? Или хуже…

Развеивать её по ветру не хотелось.

– …а ваш дождь серый. Я слышу стук капель, но и только. Если честно, я подумала, что такой дождь страшнее того, что на Гаэлисе они перестали идти вовсе. Лучше пустота, чем вот так…

Шин промолчала. Слушать фею было сложно. Речь то заходила о Гаэлисе, от которого становилось глухо, тоскливо, то сыпались сравнения, не имевшие смысла: дождь без запаха; дневной свет, лишённый надежды; людские сердца, закрытые в пустоте. В такие слова Шин не вслушивалась. Даже её сравнения, вызревшие на чтении статей и уроках благородства от матери, были куда проще.

Хочет — пусть болтает.

Главное — выжить до того, как появится возможность избавиться от метки, и если фея этому поспособствует, то Шин согласна рассказывать ей байки Доумы и тратить время, выгуливая по трущобным улицам.

Итэн замолчала. Шин не знала, закончила ли та рассказ или задумалась, — переспрашивать не стала, сосредоточенная на мечущихся мыслях о том, как организовать себе спасение с помощью старого копья и тяжёлого лука.

Глава 8. Второй уровень Башни

Вокруг Башни дежурили городские стражи. Словно пигментные пятна они рассредоточились по толпе, утихомиривая гам и не пуская зевак к печати. Несколько черных отрядов столпилось вокруг мужчин, что попытались скрыть наемное призвание за дорогими одеждами. Чуть меньше стражи было среди слуг. И лишь возле дворян, пришедших в компании хладников, стража не задерживалась.

Только взгляды у всех были одинаковыми.

Шин знала, что новый герой становился развлечением для полиса. Но не хотела быть той, за кем наблюдали с жадностью. Её тошнило от вида людей, что приценивались, будто она товар с чужого склада.

Громко выкрикивали и перешучивались наёмники, и стража гоготала вместе с ними. Слуги шептались, складывая деньги в общий кошель. У Шин зубы болели от вида мешочков с монетками, которые брал довольный Ираган. Он внимательно слушал, оставлял пометки угольком на ткани и скидывал кошельки в деревянный ящик.

Доумцы легко предсказывали день открытия нового уровня. Правитель не давал героям положенного в месяц срока, сокращая его до трех недель, чтобы уменьшить риски волн. В других полисах не боялись нашествий, вырывавшихся из Башни, оборонялись от них, отдаляя восхождение героя на следующий уровень, а тут…

Желающие знали, когда начинались ставки.

Шин поправила сумку. Она была нагружена под завязку. Лямки впивались в плечи, древко копья билось о ногу, тетива лука натёрла загривок — не стоило накидывать его на шею. Повязки, закрепляющие ножны с кинжалами на бёдрах, были затянуты слишком туго. Казалось бы — готова. Только вот ни уверенности, ни защищённости она не ощущала.

— Давай, чудесница, работай. Нам нужен полезный уровень, — Занг хлопнул её по плечу. — Или тебе помочь?

Шин опустила взгляд, пряча испугавшее её желание воткнуть стражнику стрелу в рожу. И не стала дожидаться «помощи». Скинула сумку и наступила на рисунок у подножья Башни. В центре круга были начерчены погасшие руны. Каждый месяц они загорались самостоятельно, открывая проход либо внутрь за счёт героя, либо наружу.

Над надписями молча парила итэн. Её любопытство к Доуме поутихло, и та явно старалась не отвлекать Шин. Стало легче, когда нужда в рассказах отпала. В последние дни фея больше общалась с Цзюань, обсуждая новости системы, чем с ней.

Проигнорировав фею, Шин опустилась на колено и прижала ладошку к рунам. И снова лоб обожгло, а круг на камнях, вспыхнув, стал вращаться, меняться. Башня над головой загрохотала.

Итэн отшатнулась от яркого света, неловко сложив крылья, и криво приземлилась сверху на руку Шин. Та дернула ладонью, и фея, кувыркнувшись, упала.

— Прости, я не хотела… — попыталась извиниться, но итэн не слушала. Её крошечные ручки были прижаты к камню, и свет сместился к ним.

В центре соцветия широко распахнулся глаз.

— Гаэлис… — выдохнула фея.

От узора, смотрящего в три стороны, закружилась голова, будто Шин проваливалась внутрь глаза. Вспыхнув белым, синим и чёрным, символ застыл.

И Башня, грохнув, затихла, создав рыхлую, деревянную дверь на этаж выше входа в пещеру, перекрытого решёткой. С тихим шорохом из стены выросли ступени в обрамлении каменной балюстрады. Шин подставила итэн ладошку и поднялась с колен. Подхватила сумку, что больно потянула вниз.

— Выглядит великолепно, — протянул Чан так задумчиво, что многие из отряда Ирагана переглянулись и заржали.

Вторя им со стороны зевак раздались довольные возгласы.

— Ай-я! Яр тоже поставил на неудачную уровень. Выберешься живой или я могу мешочек на твою смерть положить? — влез Занг. И откуда в нем столько озлобленного веселья? Обернувшись, стражник зашагал к капитану: — Ираган, второй круг открыли?!

— Да! Эй, отмеченная, на что ставить будешь?! — крикнул капитан, веселя толпу. Аристократки, закрывавшиеся от солнца зонтиками, тихо склонились друг к другу, советуясь. Второй круг разговоров охватил толпу, порождая гул. Звенели монеты, стучали друг о друга тканевые кошельки, падающие в ящик для ставок.

На то, что Шин справится, ставили ради шутки и интереса, гордо возвещая, что должен же хоть кто-то уравновесить веселье.

— Как они могут подобное устраивать! — зашипел красный, будто покрытый карминовой пудрой, Коэн.

Поморщившись, она глянула на лес сбоку от каменного массива Башни. Не о таком приключении она мечтала…

— Сдуйся, пыжик, — бугай хлопнул по плечу Коэна. — Традиция уже. Отмеченной, считай, мотив выбраться, если на жизнь поставит.

Фея молчала, не отрывая взгляда от Башни, и крылья мелькали быстро-быстро.

Шин, накинув сумку на оба плеча, сунула свободную руку за пазуху, в потайной кармашек, и вытащила погнутую медную.

— С условием, что мне её же вернут, — протянула монетку бугаю.

Тот, подкинув медяшку, удивлённо поднял брови.

— Из старого сплава… Её в коллекцию бы продать. На ставках цена будет, как у обычной.

— Если выберусь, заберу назад, — мрачно повторила Шин. И, развернувшись, зашагала к Башне.

Итэн, увидев, что Шин сдвинулась, рванула ко второму уровню.

— Героиня, стойте! — окрикнул Коэн. Шин ускорилась. Но стражник, нагнав её, засеменил рядом, судорожно снимая с пояса ножны. Щёлкнув ремешками, протянул меч ей.

— Возьмите с собой, — поднимаясь следом по лестнице, тараторил он.

Шин крепко обхватила свой локоть, впившись ногтями. Хотелось спустить Коэна с балюстрады вниз головой.

— Хватит уже. Что тебе нужно от меня?

— От вас…? — Коэн искренне растерялся. Лохматый, с не сошедшим румянцем. Мальчишка. Шин, стиснув зубы, отвела взгляд. Почему кто-то мог делать ставки, беззаботно мечи раздаривать, не рискуя, не надрываясь? Почему кто-то мог оставаться таким наивным? — Без меча опасно, а вы его не купили. Это неправильно. Возьмите… Когда вернётесь, можете назад отдать…

— И как тебя только в стражники взяли? — пробормотала она. — Или туда наивняк намеренно берут? Потом на таких, как ты, вину вешают за носящуюся по городу заразу…

— Шин, идём уже? — в нетерпении коснулась её щеки итэн.

Глянув под ноги, та поняла, что остановилась.

Шин тряхнула головой. И Коэн, улыбнувшись, впихнул ей меч. Не в её правилах отказываться от того, что само в руку прыгает. Да и толпа подозрительно молчала. В ту сторону смотреть не хотелось. Сгорбившись под тяжестью сумки, Шин продолжила подъем.

Ступеньки закончились маленькой огороженной площадкой. Второй этаж возвышал, захватывал дух. Она будто вскарабкалась на дерево, только руки были свободны. Лестница могла поменять вид: спрятаться за стенами, став узким коридором, или полностью отгородиться сеткой, но первые уровни всегда имели подобный вид, отличаясь лишь входами.

Дверь была старой, дряхлой. Взявшись за ручку, Шин с трудом вытащила разбухшее дерево, впившееся в раму, и увидела тёмное полотно. Очередная беспросветная пещера?

Фея рванула вперед, растворившись во мраке.

Ветер шевельнул волосы, и Шин обернулась. Она впервые видела ставки со стороны. Раньше, находясь в толпе, за спинами взрослых, больше вникала в чужие разговоры, пытаясь понять, выиграет ли отец. Шин часто бегала сюда, будучи младше, и относила худой кошель за отца и его друзей. В голове сохранился лишь смутные образы героев. Там, у каменной плоти огромной Башни, они казались такими крошечными.

Стены города были выше второго уровня. На них выстроились дозорные с луками. Под стеной, вплоть до площадки с печатью, шевелилась толпа. У ворот мельтешили ребятишки разных сословий: они махали руками, стараясь привлечь внимание Шин. Торговцы разбрелись, а слуги собрались в кучу вокруг Ирагана — до них дошла очередь делать ставки. Чуть в отдалении от толпы стояла Цзюань.

Сестра подняла ладошку и размашисто помахала, что-то крикнула, но слов Шин не разобрала.

— Я присмотрю… — Коэн запнулся, раскраснелся. — Присмотрю за вашей сестрой. Удачи.

Вот же прилип…

Выдохнув, Шин шагнула в густую и плотную тьму. Будто в холодный ночной воздух, пропитанный влагой. Но стоило пиликнуть уведомлению, как Шин сжало, втянуло. Мелькнула ослепляющая рябь. Кожи коснулось тепло.

Вокруг развернулся холмистый простор.

Они оказались на окраине развалин, состоящих из камня и черного налета. Лишь пара высохших, обломанных деревьев кривили обломанные сучья. Небо казалось серым, зимним, выцветшим. Шин коснулась земли пальцами — будто по углю провела. Сухая, растрескавшаяся, словно вылитая из мрака, она легко окрасила кожу в чёрный.

— Кастэлла? — фея подлетела выше. — И пели стены, разнося рабочий ритм… Город с шахтами. Кажется, где-то поблизости был карьер. Что-то произошло, и они его уничтожили… И оттуда пришло пылевое облако.

Карьер? С металлом или чем-то схожим? Шин не сдержала злорадного смешка: если выберется — Занг потеряет очередную порцию денег со ставок, потому что уровень уж точно не бесполезен.

Система пиликнула повторно.

«Доступно новое испытание!

Первая охота.

Отчистите этаж от заражённых.

Заражённые: 0/20»

— Отчистить?.. — итэн глянула влево. — Тела людей не хранятся так долго. Тёмное течение не лишает плоть стремления к распаду. Прошло много веков с тех пор, как исчезла жизнь. Возможно, сохранились кости…

Шин осмотрелась. Здание, из которого они появились, походило на карточный домик — второй этаж обрушился на первый. Никакой пустоши у подножья и толпы зевак — выход из Башни исчез.

— Есть поблизости кто?

— Нет. Слишком тихо.

Прошло несколько минут в напряжении, прежде чем Шин заметила шевеление. Со стороны пустошей в их сторону рвано, медленно двигались заражённые.

— Что-то не так, — итэн прижала пальцы к виску, разглядывая шевелящиеся сгустки. — Я их не чувствую. Звук есть, но фатума проходит сквозь них.

Тела, будто склизкая каша, состояли из тысячи разных кусков: смеси животных, рыб, насекомых, но в основе различался человеческий силуэт. К сочащейся жиже толстым слоем налипла черная грязь.

— Их словно нет.

— Проверять не буду. Пошли в город. Нужно найти место, где мы спрячемся… — развернувшись, Шин рванула к руинам.

И как?! Как прикажете отбиться от двадцати заражённых? Она вам герой что ли?

Шин судорожно соображала, что делать.

Потрескавшиеся мощёные улицы обрывались провалами. Где-то глубокими, кривыми. Где-то ровными, словно город имел нижний, подвальный этаж, и дороги — лишь потолок, обвалившийся в пустые коридоры. Меньше всего Шин хотела оказаться под землёй. Приходилось вихлять, чтобы обойти трещины. К осыпавшимся камням жались холмы из чёрной пыли. На разломанные, сплющенные дома будто наступили сверху. Прятаться было негде.

Шин сжимала одолженный Коэном меч, передвигалась бесшумно и слушала, не идут ли за ними заражённые.

Они шли. Будто чуя жизнь, они уверенно плелись за ними. Шин неслась по улице, морщась от тяжести сумки. Вот бы они провалились…

Придумать план не получалось. Спрятаться в здании? Остатки каменных коробов могли не выдержать ударов заражённых. Быть погребенной заживо, а потом вытащенной и съеденной, не прельщало. В щели лезть — так потом она не выкарабкается.

Улицы длинными лучами вели к площади, в центре которой стоял высокий особняк. Запыхавшись, Шин упорно прибавила ходу. Оббежала фонтан, споткнулась об узкий раскол и перепрыгнула статую с крыльями.

Если двери у здания и были, то они давно рассыпались в труху. Вбежав в просторный зал, Шин огляделась. На второй этаж не подняться — от лестницы остались лишь каменные столбы и дыра в потолке.

Шин закинула сумку в угол, подняв чёрное облако, и замерла, вытянув меч из ножен. Лезвие заплясало в воздухе — настолько сильно дрожали руки.

— Скажи, что ты умеешь швыряться огнём или молниями, — нервно попросила Шин.

— Только воздух, — фея хмурилась, сосредоточенно вглядывалась в заражённых. Хоть кто-то не дрожал от страха.

Проход оказался слишком широким — заражённые протискивались внутрь по двое. У Шин свело виски. Воздух наполнил знакомый смрад. Учуяв его, Шин ощутила себя маленькой. И едва устояла на ногах от картинки, как её кровь выливается из чужих пастей. Попятившись, стукнулась о столб и прижалась лопатками к стене.

— Они же ненастоящие… — всё бормотала итэн, но девушке было не до того.

Гавкая, пища, рыча, твари легко сократили расстояния. Когти скрежетали по полу. Чавкнула плоть, протискиваясь между столбов. Шин рубанула воздух, задев камень. Раздался скрежет и скрипучий хрип поцарапанного монстра.

Шин замахала железкой, вжавшись спиной в стену. Едва дышала, боясь, что одна из лап обовьёт столб и заденет её когтями. Дёргалась, выворачивала меч в стороны и снова била прямо, из раза в раз задевая камень и плоть — от скрежета немели руки, — но тварь упорно перла вперёд, раззявя многочисленные пасти.

Вот так её и сожрут? Не сбежать… Стиснув зубы, Шин упорно резанула железкой.

Зубы клацнули возле коленки, задев штаны.

И вдруг под дзиньк уведомления монстр растворился в воздухе.

— У них полоска над головой! Когда ты бьешь — она уменьшается. Они не настоящие, а как рябь по воде от вашей фатумы! Ну же, Шин, прекращай трястись, держи железку ровно! — заорала на ухо итэн.

— Да слышу я тебя… — вышло сипло, в горле пересохло. Шин с трудом отвела взгляд от следующего втиснувшегося заражённого и посмотрела вверх. Над головой твари светилась голубая полоска.

Когтистая лапа рванула к её животу, и Шин выставила меч, попав в перепонки. Дёрнула руки вниз, отсекая часть. Снова махнула мечом, будто топориком для рубки дров. Железо срезало сгустки плоти, те отлетали ей под ноги, в лицо и волосы. Брызнула кровь.

Тяжело давались взмахи. Время потонуло в остекленевших, сходящих с ума и тянущихся в разные стороны глазах. Клыки мелькали угрожающе близко. Когда Шин посмотрела вверх в следующий раз, плоска полностью покраснела. Один удар — и тварь лопнула, словно мыльный пузырь, не оставив после себя ничего. Даже липкая чёрная жижа, пропитавшая одежду, исчезла.

Думать, настоящие ли твари или нет, времени не было. По крайней мере пасти и лапы тянулись вперёд с такой яростью, что тяжёлый для неё меч сам рвался рубить воздух.

«Не хватит сил, не хватит», — настойчиво гудело в черепе, пока Шин глотала провонявшийся смрадом воздух, смешанный с пылью.

Но отбиваться не переставала.

Один из заражённых протиснулся сбоку и задел Шин длинным скорпионьим хвостом. Ногу обожгло болью. Взвился ветер, поднимая чёрную пыль, и итэн зависла между столбами справа, не давая хвосту приблизиться, пока Шин, дрожа от усталости, продолжала хаотично ранить тварей.

Её окружили — между столбами, с другой стороны, лез третий.

Замахи замедлились. Руки гудели от напряжения. Кожа ладоней натёрлась: рукоять то скользила из-за крови, то вновь становилась сухой. Итэн прикрывала правый бок — по залу, помимо скрежета, хрипов и хлюпов, разлетался гул ветра, завывал сквозняк.

Как долго это продлится? Насколько её хватит?

Казалось, им не было конца и края.

Заражённые закончились неожиданно. Лопнул последний, а Шин, загнанно дыша, всё пялилась в проходы между столбов. Задранный кончик меча рухнул на пол — сил держать меч не осталось. Пустой зал троился, и никак не получалось поверить, что воцарилась тишина.

— Проверь свою фатуму, — попросила итэн.

«Для закрепления второго этажа отчистите его от заражённых.

Заражённые: 15/20»

— Ещё пятеро… — обречённо выдавила Шин, с трудом разжав ладони. Меч со звоном упал. По воспоминаниям, твари носились быстрее людей, жалили и кусались так, что проще было не подпускать их за счёт копий и стрел, чем пытаться отбиться мечом. А она выжила… И дело явно не в навыках.

Руки болели так, будто весь день прочищала сточный канал, отбывая наказание за мелкое хулиганство. Глянув на ладони, Шин завороженно уставилась на свежие, лопнувшие мозоли и мелкие красные пятна.

Ладони троились не меньше, чем зал.

Плохо. Воздуха не хватало. Её накрывало. Поток отступал и снова накрывал, расшатывая. Не получалось сосредоточиться, успокоиться. Произошедшему не было объяснений, и Шин дышала поверхностно, не справляясь со страхом, ядом сжиравшим внутренности.

— Снаружи пусто, — чистенькое ханьфу порхало белыми лепестками, пока итэн осматривала зал и улицы сквозь окна. Вернувшись, она скривила губы и хмыкнула. — Ты выглядишь как покойник.

— В-весело т-тебе? — Шин сползла на пол и притянула меч ближе.

— Ты боишься? Они не могут ничего сделать. Растворяются и пыли не оставляют.

«Не могут?!» — у Шин не хватило воздуха, чтобы закричать. Она засипела и задрала штанину, но следов жала не обнаружила.

Фея подлетела, рассматривая кожу в мелких шрамиках.

— Видишь? У тебя над головой полоска чуть покраснела, и только.

Шин сморщилась, сдёргивая порванную штанину вниз.

Пристальный взгляд итэн ей не нравился. Стало стыдно. Но ничего с пробравшей её дрожью поделать она не могла.

— У духов существовали экзамены. Старшие проверяли младших, прежде чем помогали им раскрыть новую стихию. Я думаю, это экзамен.

— А если мы не справимся? Что, если полоска закончится и от нас тоже пыли не останется?! — раны не было. Но боль-то была настоящей. И эти глаза, клыки, кровь… Можно ли умереть от раны, которую не получила?

— Пока справляемся, — пожала плечами итэн.

Шин нашла полоску над головой феи. Да и у себя в интерфейсе тоже. Как оказалось, она появилась над строчкой с её именем.

Раздражённо выдохнув, Шин откинула пятернёй выбившиеся из кос пряди на затылок. Выхода всё равно не было.

Упрямо просидев между колоннами с десяток минут, Шин не дождалась заражённых. Они в те щели провалились что ли? Пришлось уйму усилий приложить, чтобы заставить себя дотянуться до сумки. Смочив пересохшее горло, Шин закашлялась. И протянула флягу фее.

— Это мне?

— У тебя, наверное, горло от пыли першит.

Фея, подумав, подняла шарик воды в воздух и выпила её, направляя ладошками.

Вскоре начало темнеть, и итэн, слетав на разведку, сказала:

— Темнеет. Скоро наступит ночь.

У Шин от страха волосы наэлектризовались. Этого только не хватало. Если днем в здании было сумрачно, то ночью…

— Ты огонь не умеешь призывать? Или сухие дрова?

— Одна стихия, Шин. Я говорила, — взгляд феи потяжелел.

— Помню. Это нервное.

— Когда стану ильтэн, попробую свыкнуться с огнем, если он очень нужен, — легко пожала та плечами. — Но я с воздухом-то толком не разобралась.

Пришлось вставать. Если им достанется среди заразы такая, что хорошо ощущает себя ночью, то отбиться не выйдет. А убегать в темноте, когда вокруг сплошные подземелья, ещё хуже. Нужны дрова. И укрытие.

Глава 9. Имя

Обойдя фонтан, Шин выбрала противоположную сторону той, по которой бежала от заразы. И всё равно с опаской обходила безмолвные тёмные трещины.

Древесина в виде трухи и пыли лежала около зданий. Двери, рамы, пороги и балки — всё поглотил распад. Шин с трудом нашла пару мягких обломанных досок, чьи волокна осыпались от касания.

Целое низкое здание расположилось на улице с металлическими полосками на дороге. Кузню удалось распознать по ржавому мусору и огромной наковальне, стоявшей у обвалившейся печи.

Зашвырнув на плоскую крышу сумку и оружие, — ну и грохот Шин подняла, — вскарабкалась следом с помощью наковальни, вросшей в землю. Отсюда хорошо просматривались улицы. Разжечь костёр не вышло — труха, пахнущая плесенью, рассыпалась от метания и отказалась загораться.

Стиснув зубы, Шин глянула на фею — та продолжала светиться. Этого должно быть достаточно, чтобы видеть углы крыши и грязь, скопившуюся у каменных бортов.

Алый закат, кровью разлившийся по горизонту, медленно погас, оставляя чернильный купол.

На котором неожиданно вспыхнули мелкие дыры: белые, голубые, оранжевые, жёлтые. Чем сильнее темнело — тем ярче становилось небо. Шин замерла, не зная, как реагировать.

— Итэн? Что это?

Фея, устроившаяся на сумке, запрокинула голову.

— О… В вашем мире же нет звёзд. Позволь представить: это уснувшие духи Гаэлиса, — поймав недоуменный взгляд Шин, итэн пояснила. — Мы, родившись, можем погибнуть, но не умрём, поскольку вновь станем первозданной водой и с дождём духом, если на то будет желание, вступим в новый цикл жизни… Так было раньше. А вот если дух больше не желает рождаться — он становится звездой. Видишь вон ту, сероватую? Это Талана.

Значит, в их мире, как в карантинной зоне, не было окончательной смерти… И более того, — итэн имела доступ к памяти и, в отличие от Доумы, смогла бы вернуть воспоминания прошлой жизни. Или нет?

Блестки, усыпавшие небо, светились настолько ярко, что Шин легко отличала очертания дальних зданий, каменные обломки около них и шапочки черной пыли. Было светло, как при ярком, чистом рассвете.

— Удивительно… — выдохнула Шин. Ей ума не хватит сосчитать все точки.

«А ведь это надгробия…» — содрогнувшись, Шин опустила взгляд. Расхотелось видеть небо. От тоскливого ощущения промелькнула мысль, что лучше бы она с заражёнными быстрее расправилась — не пришлось бы тогда слушать.

— Гаэлис очень красивый! Был таким… Когда-то, — фея говорила, глядя вверх, и сама походила на маленькую крупицу света, свалившуюся к ней на сумку. — Эти здания были целыми, а ночное небо темнее, поскольку в нём плавало меньше звёзд. Земля укрывалась цветами, изумрудные кроны обволакивали деревья. Люди носили друг другу гостинцы, бегали дети, колдовали сэльтэн, помогая с шахтами, выращивали целые поля атэн…

Кажется, от её веселого голоса в тенях заплясали отголоски призраков. Перебив, Шин постаралась отвлечь фею на более безобидное:

— А как ваш мир появился? Наша карантинная зона возникла, говорят, когда погиб старый мир. А ваш, он ведь тоже из чего-то появился?

Итэн зажмурилась, беззвучно шевельнула губами, подлетела в воздух и покружилась.

— Представляешь, оказывается, вон та зелёная звезда, самая крупная, видишь? Это Этерия — первый дух! Её капля пришла из пустоты и в безбрежном пространстве наткнулась на камень. От столкновения родилась Этерия. Имя означает… Земля бесконечности. И не было на пустом камне ничего — ни дыхания, ни света. Её сердце породило желание заполнить пустоту, создав фатуму. Потекли слёзы, что пролились первым дождём духов. Этерия стала матерью тех, кто родился из её воды… Стала началом вместе с теми духами, что появились после. Одна капля упала на ту воду, из которой появилась Этерия, — и разлились по камню моря, озёра, реки. Следующая капля коснулась света надежды, что желание Этерии сбудется, — и появилась Алазия, что осветила камень. Позже родились и другие. Звёзды появились… Алазия не могла осветить всю землю духов, ведь та, порождённая Этерией, была бесконечной. И духи решили, что когда их жизнь подойдёт к концу, они отдадут свои воспоминания и ту фатуму, что накопят, небосклону, чтобы облегчить ношу Алазии. Представляешь, наше небо раньше было таким же пустым, как и ваше!

Итэн говорила восторженно, будто система рассказала ей сказку Доумы. Порхала из стороны в сторону и указывала пальцем на звёзды. Второй слой белых рукавов и юбки кружился вокруг, подлетал от любого движения и зависал в воздухе, опускался медленнее, чем двигалась итэн.

— Как ты это делаешь? — не выдержала Шин. Не может же человек… Существо и вправду достать любую информацию из воздуха?

— Делаю что?

— Вот так — одно мгновение не знала, а потом начала рассказывать столько всего.

— Фатума помнит, — повела плечом итэн. — Даже если все исчезли, фатума хранит остатки воспоминаний.

— Даже если полис исчез, в сводке новостей можно найти все статьи, что когда-либо про него писались… — провела аналогию Шин. Опершись о низкий бортик крыши спиной, случайно глянула на небо. И не смогла отвести глаз. — Так жаль… Эй… тэ… рия… Звучит непривычно… А почему землю создала Э… тер…, а мир называется Гаэлис?

Итэн поджала задрожавшие губы. И, будто не сдержавшись, сжато улыбнулась.

— Как будто эти слова в фатуме ощущаются одинаково.

Облетев всю крышу, фея то опускалась к углам, то поднималась вверх. Чем больше парила, тем медленнее двигалась. Лицо стало задумчивым, после будто остекленело.

Шин, поморщившись, потёрла шею и отвела взгляд. Будто в бездонный колодец, в который не хотела заглядывать, окунулась. Повисшее ощущение тоски раскинулось над ней, будто наполненное звёздами небо. И фея перестала казаться живой.

— Ответа больше не существует? Или здесь его не найти. Даже фатума не способна уместить в себе всё.

Поднялся легкий ветерок, вскруживший пыль по улицам. И от этого яснее стало, насколько обездвиженным был город.

Шин потянулась к сумке, достала булочки и откусила, не почувствовав вкуса.

— Как же тихо. Мне казалось, что Гаэлис наполнен звуками: я ведь слышала тех фей, что отправились спать. Но это были чужие сны. Воспоминания. Мне казалось, что я улавливала в пещере дыхание последних людей. Думала, что однажды они очнутся. Но даже Талана давно горит на небосводе… То дыхание… Оно моё? Стану ли я последней звездой на небосводе Гаэлиса?

Громко хлебнув из фляги, Шин понадеялась, что фея замолкнет. С неё хватило. Больше никаких вопросов. Краешком заметила, что итэн опустилась на каменный парапет, глядя вдаль. Туда, где за руинами простиралась равнинная пустошь, лишённая зелени. Фея обхватила плечи руками.

— Эхо мира, его ветер на безмолвной земле… Желание мира жить… — тихо забормотала итэн. Шин едва разобрала последние слова. Не хотела их разбирать.

Они сидели, рассматривая улицы и трещины. Станет ли восьмая зона такой же пустынной, если герои не справятся с заражением?

— Я нашла себе имя, — вдруг произнесла фея. — Саэ’рэ.

Шин открыла было рот, но нет. Никаких вопросов. Отвернувшись, зарылась в сумку. Итэн, наконец, свернула разговор.

Кажется, вслед за отстранённостью в воздухе повисло что-то ещё, но, сосредоточившись на дежурстве, Шин решила это проигнорировать.

Света было слишком много. Она привыкла к плотному, обволакивающему мраку, что рассеивался тлеющими в очаге углями или луной. Но вот так ярко… Чем глубже становилась ночь, тем сильнее белело небо, проявляя новые точки. Места не хватало. Звёзды плотно вжимались друг в друга, сливаясь в сплошную полосу, похожую на дорогу из белого камня.

Шин не смогла сомкнуть век. Небо захватывало, окунало, и, стоило отвернуться, топило в несоразмерном горе. Трагедия, не касавшаяся Шин, и мысли о ней удушали. Казалось, если оглядываться назад, в прошлое: утонет. И только тяжесть тела, затёкшего от напряжения и твёрдого камня крыши, поддерживали в настоящем.

Её это не касается.

Перед рассветом звёзды расступились, оставляя чистое серое небо. Позавтракав сухарями и засахаренными фруктами, Шин потёрла щиплющие глаза. Хорошо, что раскошелилась на флягу — источников воды поблизости не было. Даже фонтан на площади иссох.

— Так и будем сидеть? — с прохладцей спросила новоявленная Саэ’рэ. Она медленно ходила по бордюру, наворачивая круги и разглядывая город. Светлое ханьфу вымаралось в чёрной пыли города. — Я хочу осмотреться. Поищу оставшиеся искажения.

Шин поморщилась, здраво оценив свои шансы. В одиночку даже против одного заражённого, насколько бы тот иллюзорным ни был, она не выстоит.

Да и идти на поводу у системы не хотелось. Почему Башня издевается, создавая испытания и искусственных заражённых?

— Лучше не разделяться, — всё же решила Шин.

Только вот фея исчезла.

Подорвавшись, Шин оббежала крышу по кругу. Рваная, растрескавшаяся улица с одной стороны, вдалеке проглядывалась башенка на крыше центрального здания. С другой — развалины, обрывающиеся пустошью. По бокам полуразрушенные стены зданий.

И ни следа феи.

Выдохнув сквозь зубы, Шин сползла на пол и ударила по нему кулаком.

Заломило виски. Шин села, держась за бордюр, и попыталась придумать план. Но чем больше думала — тем бессильнее себе казалась. В итоге не выдержала: вытащила лук и стрелы, решив патрулировать по краю крыши.

Хотя бы так.

Если бы фея не явилась через пару часов, Шин бы сошла с ума. Она использовала лук, когда ей показалось, что тени около здания шевельнулись. Приложила стрелу к тетиве и не смогла натянуть. Попытавшись несколько раз, Шин вышвырнула лук с крыши, тут же об этом пожалев.

Маленькая посреди чужого пустого города. Без стражи, без людей или жизни. Против заразы, способной раскусить человека, будто переспелую айву. Наличие рядом феи сдерживало лавину страха, поглотившую после боя. Всё-таки итэн была чудом Башни. А вот в одиночестве… Живот скрутило так, что усидеть на месте не получалось.

Шин суетная: вечно куда-то бежит и что-то делает, а уж когда накрывало страхом…

Ближе к обеду она заподозрила, что фея не вернётся. Это ведь её родной мир. Итэн здесь — словно торговец среди прилавков. Ещё немного — и Шин бы отправилась обратно к зданию, через которое попала на этот уровень.

— Я нашла! Они за городом лежат, с места не двигаются, — проявилась в воздухе фея.

Шин глубоко вдохнула. Ей хотелось высказаться. Вертелось на языке и молитва, и ругательства на безрассудство, бесполезность итэн.

Но в итоге решила смолчать.

Больше сидеть на крыше Шин не могла. Оставив сумку, она подхватила меч.

«Разобраться бы побыстрее и вернуться домой… Вымыться и лечь на циновку».

Только руки дрожали так, что надеть сумку вышло лишь с третьего раза.

Пустошь переросла в холм. Стоило пересечь его, и безжизненная чернота протянулась до самого горизонта, выкрасившая сандалии и носки.

Шин старалась не упускать из виду фею. Не нравилась ей эта пыль. Жирнее, чем после пожарищ. Плотнее, чем пыль от камня для чернил.

Ей в целом здесь не нравилось.

Уголь, когда с ним доводилось работать, пылил сильно, забивался в нос и рот, и потом люди, что помогали разбирать привезённые камни, ходили с тёмными лицами и харкались чёрной слюной. Шин помнила, что Цзюань порекомендовала чай или воду, чтобы разжижить грязь, попавшую в организм. Поможет ли от пыли, что вздымалась в воздух от каждого её шага, вода? Шин сомневалась.

Заражённые находились далеко. Напряжение успело утомить. Она бы Доуму за это время пересекла насквозь.

Если твари, созданные системой, появились одновременно с Шин… Тогда почему те пятнадцать явились так быстро? Или…

Пятеро пошли прочь от города, вместо того чтобы кинуться к добыче?

Шин замерла, сведя брови и глядя на пятна заражённых, увиденных вдалеке.

Четверо.

Где ещё один?

Заражённые вывалялись в грязи и полностью сливались с равниной. Может, пятый хорошо замаскировался? Если бы не Саэ’рэ, Шин бы и этих пропустила.

— Ну же, пойдём. Они не двигаются.

Поморщившись, Шин отвернулась, осматривая округу.

— Слишком быстро те пятнадцать нас догнали. А эти очень далеко. Шли в противоположную сторону? Измазались в грязи. И лежат так, чтобы я сама смогла увидеть их. И где пятый? Ты округу проверяла полностью?

— Разберемся с этими — пятый сам явится, — выдала фея, скрестив руки на груди.

Среди заражённых были те, что глупее. Они появлялись из животных и, хоть умели охотиться, но не действовали сообща. Казалось, даже части их тел конфликтовали, пытаясь жить самостоятельно.

Но из людей появлялись заражённые, что быстро обучались. Чем дольше они существовали, тем легче передвигались, сражались. Они будто привыкали к новому телу, изучали каждую свою часть и учились использовать по делу.

Была статья о заражённом, который, вырвавшись во время волны, спрятался в лесу за Башней. Кажется, это было в полисе эльфов… Или в подземельях дроу. И бродил заражённый столько, что тело его стало меняться по желанию. И после убил он множество жителей. Поскольку часть трупов не смогли собрать и сжечь, место его обитания превратилось в рассадник заражённых. И только герой и его помощники смогли справиться с заразой, заплатив большими потерями.

Шин видела запечатлённый в систему кадр, как красивый юноша с белыми волосами и вытянутыми ушами возносит руку, и на вялой, чахлой земле пробивается свежая, зелёная травка. А у ног его лежал труп с шестью руками, на каждой ладони глаза и рты. Существо слишком походило на человека.

Было ли у иллюзорной заразы время приспособиться?

Нет.

Только вот они не состояли из плоти и крови. Значит, ждать предсказуемости глупо.

— Если спрятаться — ничего не изменится, — Саэ’рэ подлетела и потянула её за ткань в сторону заразы. — Пойдём. Ты пятнадцать победила, справишься и с оставшимися.

— Из своей фатумы помнишь что-нибудь о заражённых? — с места Шин не сдвинулась.

Фея перестала тянуть, разжала ладошки, отлетела в сторону. И заговорила подчёркнуто ровно.

— Чёрное течение и те, кто был им охвачен, обычно нападали ночью. И жили вне городов. Они не любили свет Алазии. Им было беспокойнее днём. Течение предпочитало прятаться в тумане, ущельях, в темноте и тенях. Поэтому часть героев, обладающих летой, защищали города по ночам. А герои, заключавшие контракт с феями, чаще охотились днём. По крайней мере, так было в этом городе.

— А вот такие засады они устраивали? Может, эта пыль на теле помогает им против света солнца…

— Может и так. Но в них нет жизни. И то, что они сделали, продиктовано экзаменом. Избегать его — не выход.

Шин мотнула головой, не понимая, что делать. Рваться в бой она не собиралась. С мечом, двумя кинжалами и стрелами без лука? От прошлых-то заражённых отбилась чудом. Ей повезло воспользоваться местностью. А на открытом пространстве против четверых шансов нет.

Шин развернулась и зашагала прочь.

— Стой! — крикнула вслед итэн, но останавливаться Шин не собиралась.

— Мы возвращаемся.

— Зачем? Тратить тебя на страх и ожидание? И всё равно придётся вернуться. Чем быстрее справимся — тем быстрее тебе станет легче.

— Слушай, я не воин. Не герой с вашим летом или как его там, — махнула мечом Шин. Точнее, попыталась махнуть, после вчерашнего тело отозвалось болью. Поморщившись, продолжила. — И не обладаю чудесными силами. Я торговка. Даже скорее ученица торговки. Думаешь, если они не настоящие, то не убьют меня? Да я даже шевельнуться не успею, как меня на части разорвут. Им будет достаточно с двух сторон кинуться. Если бы не то здание, меня бы уже съели.

— Подожди, — твёрдо, холодно произнесла фея. Шин остановилась. Глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. И развернулась. — Они не убьют.

— Почему ты в этом так уверена?

— Они не смогли причинить тебе вреда. Твоя фа… Система что-то изучает, я чувствую, как она тщательно запоминает всё, что ты делаешь. Оставляет рябь глубоко внутри, не показывая то, какие выводы делает. Я же говорю, что это экзамен. И не всегда суть в том, чтобы…

— Да мне посрать на твои экзамены! — в воздух взвилась чёрная пыль — Шин пнула землю. — Слышать ничего об этом не хочу. Я не собираюсь собой рисковать. Не собираюсь! Слышишь ты меня или нет?

— А ты меня слушаешь? Или воспринимаешь как пустое место?! Да замри же!

— Хватит, — обрубила Шин, разворачиваясь. — Мы возвращаемся. И будем думать, как…

Земля под ногой оказалась мягкой.

Шин успела отдёрнуть ступню, глянула вниз, заметив тень, что мгновенно разверзлась по земле. Пахнуло смрадом вылежавшейся мертвечины — сладкой, гнилостной, прежде чем всё её тело смяло в чужой пасти.

Больно. Было настолько больно, что Шин не понимала, где верх, а где низ. Гудело, как после вечного сна, и кружилось так же. Но по ушам бил настойчивый писк системы. И свет. Свет тоже был. Как и жирная чёрная грязь, что забилась ей в рот и ноздри. На вкус она была горькой, будто древесная зола.

Шин с трудом перевернулась. Меч валялся рядом, выпущенный из рук. В бедро больно впивался съехавший в перевязи кинжал.

Над головой никаких зараз — лишь серое, выцветшее небо Гаэлиса, по которому медленно ползло солнце-Алазия.

— Видишь? Я была права — он не смог тебе навредить, — зависла над ее лицом фея, скрестив руки на груди.

— Ты знала… — сплюнув грязь, прохрипела Шин. И сорвалась на крик. — Ты знала?!

Саэ’рэ пожала плечами, взлетая повыше.

— Я говорила тебе остановиться. Пыталась объяснить, что это экзамен. Но ты сквозь меня смотришь.

— Я о заразе! Ты знала, что он там лежит!

Дух промолчала и выпрямилась, продолжая всё так же скрещивать руки.

— Ты знала. И ни слова…

Шин прикусила язык. С трудом, с каким же трудом ей стоило сдержать все те ругательства, которые она успела заучить, выслушивая отца. Руки чесались, кровь вскипела от желания схватить фею и сдавить, выкрутить крылья, вырвать, но…

Саданув раз, другой, третий кулаком об землю, Шин глубоко вдохнула.

Это осколок злости отца. Не её. Он крепко засел в ней, но это не значит, что подобные мысли — её.

С трудом сев, Шин заговорила, обращаясь к отвернувшейся Саэ’рэ. Голос звенел от сдерживаемой ярости.

— Да пойми наконец! Башня — не место для отдыха или приключений. Я могу умереть в любой момент! Это не игра. Не салки! Не нужно мою жизнь как разменную монету использовать, устраивая гонки с тем, как побыстрее разобраться с развеселившей тебя заразой!

— Но я не собиралась разменивать… — фея поморщилась. И, в противовес Шин, заговорила тише. — Я лишь ускорила прохождение экзамена. Насколько тебя бы хватило в состоянии дрожащего листочка? Думаешь, я не видела, как мутнеет твой взгляд? Думаешь, станешь смелее, если подождёшь на крыше ещё? Я хотела тебе помочь.

— Мне не нужна такая помощь! Почему все решают за меня? Я могла умереть!

— Не могла! — рявкнула Саэ’рэ тем же тоном, что и Шин. — Я повела себя так же, как ведешь ты!

— Могла!

— Нет! Ты же всё ещё жива!

Шин саданула кулаком ещё раз. Встала, пошатнувшись. Подхватила меч и заковыляла прочь.

— Город в другой стороне, — прилетело ей в спину.

Остановившись, Шин с трудом сдержала крик. А затем, поймав эту мысль, заорала во весь голос.

Эхо разлетелось по пустоши, впитываясь в землю.

Стало чуть легче. По крайней мере теперь она точно не станет гоняться за Саэ’рэ с намерением сдавить её в кулаке и оборвать крылья. Развернувшись, Шин зашагала к городу.

Как же невыносимо. Этот мир, чудо Башни и бессилие Шин были тошнотворными на вкус.

«Внимание: Инициат потерял всю шкалу здоровья.

Испытание завершено.

Рекомендации: в будущем вам стоит быть внимательнее при зачистке уровней. Учтите ошибки и освойте навыки боя. Дальнейшее восхождение включает зачистки и рейды.»

Глава 10. Портрет

Голова раскалывалась. Ещё бы ей не болеть от того месива ощущений, что клубком путался внутри, мешая спать. Шин лежала под клетчатым одеялом в подсобке, накрыв глаза предплечьем. Пахло сгоревшими травами: Цзюань сожгла одолень, когда сушила её над печью. Свой мешочек, помогавший от головной боли, Шин израсходовала полностью.

Тихо скребла щётка о пол — в отсутствии клиентов сестра отмывала лавку до блеска.

Перед Цзюань было стыдно. Разобраться бы с тем, что Шин отпугивала клиентов.

Разобраться бы с феей. Не стоило кричать, тогда итэн не стала бы без спросу улетать в город. Кто знает, вернётся ли она вообще? Шин вон домой так и не вернулась — не хотела пересекаться с родителями.

Она ведь ничем не лучше отца.

Шин больно куснула щёку изнутри. Тело было влажным от пота. Стоило закрыть глаза, как застарелый кошмар смыкался: впивались клыки; сердце заходилось в панике.

Надо было поспать, прежде чем решать проблемы, но уснуть не получалось.

В таком тумане её и застал врасплох мамин голос:

— Возвращайся домой.

Шин приподняла руку и глянула на покачивающиеся за спиной женщины бусы.

Синяки у неё сошли, оставив жёлтые, смазанные пятна. Аккуратно собранные волосы, заношенная, хоть и чистая одежда. Мать можно было бы назвать элегантной, не имей она привычки сжиматься, сутулиться. От тяжёлого взгляда карих глаз во рту стало кисло. Шин поджала губы: мать в порядке и без своей «защитницы».

— Ты мешаешь Цзюань вести торговлю. Не позорь семью. Не нищая, чтобы у чужого очага спать.

— Не раньше, чем отец уйдет, — пробурчала Шин, прикрыв глаза. Не только отца, как оказалось, она не хотела видеть.

Клубок внутри расширился. Месяц прошёл, как ушла из дома. Будь те заражённые настоящими — погибла бы. А всё, что волновало мать, — «позор».

Башня милейшим местом показалась. Может, сбежать на третий уровень? Лишь бы не чувствовать этого, лишь бы проблемы исчезли.

Исчезла мать. Или сама Шин.

— Отец больше не злится. Тебе стоило сразу объяснить, что ты вляпалась в историю, а не сбегать по ночам. Что ещё он мог подумать?

— Не знаю. Может, мог, как ты, решить, что я скоро вам внучка в подоле притащу? — зашипела Шин, сев. Полы рубашки расползлись, открывая повязки. Сестра перестаралась. Не было огромных ран, чтобы бинтовать половину туловища — лишь синяк и царапины.

— Что это? — мать побледнела.

— Мои ночные набеги на сокровищницу Доумы, разумеется. Или где я там, по отцовским задумкам, воровать умудряюсь? — Шин поправила запах и перевязала пояс. Мать стояла, стиснув рукава обтрепанного ханьфу. Стало жаль её. Поморщившись, Шин постаралась ответить спокойно. — Смысла нет. Мне не ужиться с ним. Из лавки уйду.

— Я не… — что-то просипела мать едва слышно.

Было невыносимо находиться с ней в одной комнате. Обойдя её, Шин коснулась бус. Но мама остановила, схватив за край рубашки. Протянула дрожащей рукой бумагу.

— Это мне?

Мама смотрела в пол, мучительно морща губы. И спина её, казалось, стала ещё круглее. Они были одного роста, но сейчас женщина казалась гораздо ниже.

Шин забрала листок, развернула: красивые, абсолютно бессмысленные иероглифы. Она текст на общем в системе читала с запинками, что уж говорить про старый доумский, на котором давно никто не общался.

Изящные завитки путались, кривились. Шин сдалась. Перевернула листок и увидела надпись на общем.

«Моей дорогой племяннице.

К своей досаде, я узнал о столь радостной вести из слухов. Не подобает свету Доумы жить в трущобах. Двери моего дома открыты для тебя.

Для Героини Шим».

— Племяннице? — имя было написано с ошибкой — спутана последняя буква. Мать отдала чужую записку? — У меня же нет дяди.

— Глава Янь… — опустив голову, задушено проговорила мать.

— Что глава Янь? — выдернула рубашку из чужой руки Шин. — Прекращай под нос отвечать.

— Глава Янь тебе наказал отдать… — повторила мать. Шин повертела листок, перечитала.

— Не понимаю. Он меня что, племянницей назвал?

Мать вскинула голову и быстро, сипло выдала:

— Прекрати! Не зачитывай вслух! Не произноси!

— Почему?

— Он не даст тебе называться так, — сжала платье мать. — Если пойдёшь — то станешь приёмной дочерью, а так… Он точно запретит.

— Да что запретит?!

Мама сжала губы, не отвечая. Это взбесило, и Шин смяла записку.

— Больно надо идти к этому напыщенному торговцу. Если уж вспомнил о родстве, написал бы прямо — моему дорогому ублюдку Шин. Хотя нет. Многого жду от того, кто даже имя мое не знает.

Стукнули бусы, и по спине прилетел удар:

— Шин! — рявкнула Цзюань позади. — Ты что несёшь?

Мать побледнела и прижала ладонь к губам. Казалось, её сейчас стошнит.

— Что? Она даже не отрицает! — махнула в сторону матери Шин.

— Нет… не правда…

— Что не правда? — резко обернулась, наседая на мать. — Что мы трое — дети торговца Янь? Ох, да что ты. А рыжие мы в кого? В отца?!

Цзюань схватила её за плечо, а мать запнулась о циновку и упала на одеяло.

— Прекращай! — стукнула её по голове сестра. — Сейчас же прекрати!

— Что прекратить? Разве я не права? Почему он шлёт подобное спустя столько лет! Где он был, когда умирала Суэй? — Шин швырнула скомканную бумажку в Цзюань.

— Да откуда в твоей голове весь этот бред? — охнула сестра. — Глупая. Не видела никогда портрет госпожи Янь?

— И что?

— А то, дорогая, — Цзюань снова схватила её за плечо. — Что в отражение надо чаще глядеть. Ты свое лицо видела? Вылетая Янь.

— Я и без того знаю, что рыжая в их семейку!

— Не смей! — крикнула мать, сжав голову руками. — Не смей называться этой фамилией! Никто из нас не имеет на неё прав!

— Что же, пусть продолжает считать себя плодом измены, — раздражённо ответила Цзюань. — В Башню этих Яней. Меня больше поражает, как я раньше не додумалась. А всё удивлялась, чего ты так на отца озлобилась. Думала, тебя ранит его пристрастие к выпивке. А оно вон что. Давно считаешь, что не родная ему? Давно нас считаешь ублюдками Янь? Я тебя спрашиваю, Шин, — Цзюань встряхнула её. — Давно?

Происходило что-то неправильное. Слёзы матери были делом привычным, но настолько злой сестру она не видела.

— Я всегда так думала! Суэй же так похожа на дочь главы…

— А ты похожа на старую госпожу Янь. Думаешь, почему тебя не допустили работать у них? Если Суэй вечно путали с младшей госпожой, то о тебе быстро слухи пошли, что ты — прошлая госпожа Янь.

Шин не понимала, чего хочет сестра. Она ведь только подтверждает, вырезает ножом по сердцу старые догадки. Голова гудела от напряжения.

— Прекрати! — мать сжалась в комок, накрыв голову руками.

— Нет, — холодно отрезала Цзюань. Опустилась на колени и подняла записку. — Я всегда считала эту твою сторону несусветной. Уж не знаю, почему ты никогда ничего не рассказывала и запрещала спрашивать, но держать всё в тайне — значит плодить подобные изощренные мысли. Сохранила секрет? Справилась? Теперь одна из твоих дочерей считает себя плодом измены… А кем на деле Янь нам приходится? Дядей? Твой брат? — пробежавшись взглядом по записке, сестра поджала губы.

— Не произноси! — крикнула мать, но её голос сорвался на сип. Подползя к Цзюань, она выхватила записку и порвала одеревенелыми пальцами.

— Что это значит? — выдавила Шин, обхватив себя руками.

— Ничего! Это ничего не значит! — вскинулась мать. Цзюань, глянув на неё, глубоко вдохнула и мотнула головой, показывая, что не сейчас.

— Хорошо. Хорошо… Ничего не значит. Шин, как я понимаю, эта записка не нужна.

— Не говорите больше этого, ладно? — мама вцепилась в подол платья Цзюань. Её жесткие от краски волосы лезли из тугой косы.

Шин медленно сползла на пол. И жгла в голове догадка: из-за ранней ли седины ли мать волосы чернила?

Цзюань с трудом вывела дрожащую женщину из подсобки, приготовила ей ромашку и тихо шепнула Шин, что они обсудят всё, когда та уйдёт. Клочки записки сестра кинула в печь, когда ставила чайник.

Будто ничего не случилось, мать сорвавшимся голосом подняла тему о том, что Шин следует вернуться домой и не мешать торговле. Цзюань заверила, что муж не против, и та, не найдя больше слов, ушла.

В повисшей тишине голова гудела: то ли от боли, то ли от спрятавшихся в глубине мыслей. Шин сидела, обхватив ноги и прижав лицо к коленям.

Стукнули бусы. Цзюань опустилась на пол рядом.

— Как ты?

— Не понимаю… — Шин запустила руку в волосы и крепко стиснула пальцы.

— Янь она. Мама. Такая же рыжая, как и мы. Я тоже не знала. Догадывалась только, — Цзюань сложила ладошки на коленках и положила на них голову лицом к Шин. Её вьющиеся, похожие на озорное пламя косы скользнули по плечу. — Я застала бабушку. До тебя мама носила другого ребёнка, но ей не хватило сил… Она следила за Суэй, потом ещё один малыш, который не выжил, потом ты. Всё это время я работала вместо неё. Меня не заставляли красить волосы, но я носила на них вуаль. И перед уходом домой госпожа часто подзывала меня, давала фрукты или мясо. Ничего не говорила. Мне она казалась очень доброй. Мама любила, когда я о ней рассказывала, но часто плакала после. Госпожа умерла за неделю до твоего рождения. Мне кажется, это был единственный раз, когда мама смыла с волос краску, и тогда все те вопросы, которые у меня были, отпали сами собой. Её не пустили на сожжение и развеивание. Отец остался дома с Суэй, а я присматривала за мамой. После того, как церемония закончилась, мама вышла за ворота и забрала её портрет. Не тронула подношения, только портрет. И держала его лицом к людям. Её не остановили. А потом родилась ты. С бабушкиными глазами, подбородком и ямочкой на щеке.

— Почему они не помогли Суэй?

— Не знаю, родная. И почему мы должны прятаться, тоже не понимаю. Мама… Если ты у неё спросишь, в лучшем случае она согнется, будто трава под напором ливня. Как сегодня. В худшем — тебе же и достанется за расспросы.

— Я думала, отец ненавидит нас за цвет волос. Что я заслужила, раз родилась рыжей, — сжалась сильнее Шин. — Считала, что это я виновата в его злости. Виновата во всём. И маму должна защищать.

— Ох, что ты, — Цзюань разогнулась и приобняла Шин. — Нет, конечно! Это её забота — защищать тебя. Ты же её ребёнок, как ты можешь быть защитницей нашей матери? То, как она живет… — Цзюань запнулась. — …только её выбор. Да и отец нас любил. Ты не помнишь? Раньше он заплетал наши волосы в воинские хвосты и говорил, что уж его дочери с такими-то характерами станут лучшими воинами Доумы. А потом учил нас считать, когда мы играли в торговцев. Он сплетал монетки из соломы и делал из них украшения, как у людей из страны огня, — мама жутко ругалась на это…

Шин ощущала себя съеденной. Поглощённой. Иначе чем объяснить эту болезненную пустоту внутри?

— Не нужно… — прохрипела Шин, зажмурившись. — Не хочу. Если бы не он, Суэй…

Цзюань замолчала. Её пальцы медленно заскользили по спине Шин, утешая.

— Всех нас изменила её смерть. Матери тяжело было терять безымянных детей. А уж Суэй… Но мы всегда можем угостить прохожих во время фестиваля горячим чаем и рассказать им истории о нашей храброй воительнице.

— Расскажи, — попросила Шин в надежде отвлечься. Повернула лицо к сестре.

— Как-то, ещё до близняшек Хэй, Суэй собрала «клан», защищающий сирот…

— Хэй бы с ней подружились, — шепнула, поскольку говорить было тяжело.

— И правда! — Цзюань рассмеялась и легонько хлопнула её по спине. — Не перебивай.

И сестра продолжила пересказ тех историй, которые Шин очень любила, но слышала редко. Под них унесло в образы: как мать кричала и просила о защите, и приходилось выйти к отцу. Как тот замахивался — а во взгляде обжигающая ярость.

Шин не хотела об этом думать, боялась, куда мысль заведёт. Если всё это — не её вина, получается…

В её боли никогда не было смысла.

Подскочив, Шин просипела:

— Хочу голову помыть.

И спряталась в маленькой, узкой кладовой. В груди будто нож провернули. И Шин сморгнула пелену слёз. Только мало их было. Слишком мало для того размера ямы, что образовалась в груди.

Сколько она просидела между тюками сушёных трав, сложно понять. Цзюань принесла ей воды и маленькую бадью. Шин, пряча лицо, приняла их и бодро отчиталась, что нужны бы мыльные ягоды. Сестра принесла их в виде хорошего элексира.

Было страшно. Пальцы стискивали склянку так сильно, что казалось, хрупкое стекло треснет. В мутной поверхности воды отражалась Шин: бледная, с синяками под глазами, с растрёпанными тёмными косами, жёсткими из-за въедливой смеси… Шин начала красить волосы в шесть, когда мама взяла ее помогать в дом Янь… Проработала она недолго: слишком непоседливой, активной и шумной была. Кто же знал, что причина иная.

Привычка красить волосы с тех пор въелась намертво. Потому что взгляд отца менялся. Потому что…

Грязная ладонь с мозолями, с растрескавшимися ногтями треплет её по голове, когда Шин протягивает мужчине заработанную монетку.

Её тошнило от этого воспоминания.

Привычный, правильный отец — с красными, бешеными глазами, с тяжёлой рукой и угрозами, не вызывал такой выворачивающей неприязни внутри. А вот этот, с теплой улыбкой, показной заботливостью… От него хотелось сбежать и никогда больше не видеть.

Потому что оказывалось — в нём есть что-то теплое. Только когда оно перестало предназначаться Шин? Куда делось? И в чем причина, если не в измене?

Мама всегда твердила, что Шин должна соответствовать. Ей это казалось глупым — чему, если она живет в трущобах?

Шин из дома Янь, значит… Ей совершенно несозвучна была эта фамилия.

«— Наши предки веками возделывали землю, благодаря нам она такая, — рассказывал в очередном запое отец. — Конечно, Доума тоже внес свой вклад, но мы, крестьяне, сделали всё своими руками. Куда там девкам… Чему вас учишь, всё вылетает через одно место. Только до денег и падки».

Куда там…

Шин привыкла к темным волосам. Привыкла не провоцировать, прятаться. Было страшно смывать въевшуюся чернь.

Руки дрожали, размазывая элексир, а с волос тёмной пеной слезала краска, оставаясь в деревянной бадье. Пряди, когда-то медные, из-за постоянной покраски стали жёсткими, ломкими, грязно-ржавыми.

И от их вида почему-то хотелось плакать.

Шин помнила портрет старшей госпожи Янь. Ей всегда казалось странным, что мама хранит нечто подобное.

И только сейчас Шин поняла, насколько же права Цзюань. Без краски в волосах и повязки на лбу в ней читался точеный, широкий подбородок, резковатые скулы госпожи Янь. Взгляд другой, да и Шин заметно младше, но…

Будто она — лишь чужой портрет. Не та девчонка, какой носилась по трущобам с Хэй и выдумывала десятки способов повеселиться и достать еды. Не та, что вечно пыталась доказать семье, что её способности дороже, чем цена за выгодный брак. Не та, что копила монеты и мечтала о свободе, мысленно отрывая себя от грязи нищеты. Отрывая от отца. А оказалась его дочерью… Да ещё и продолжением человека была, на чью фамилию не имела права.

Так чей же она портрет?

Покрасневшие глаза стали ярче — насыщенно-зелеными. Шин шмыгнула носом и разогнулась. Просушила волосы тканью и вышла из узкой кладовой в подсобку.

— Неожиданные перемены, — тихо произнесла итэн.

Шин вздрогнула. На столе ближе к открытой створке печи сидела фея.

— Я думала, ты улетела… — растерянно опустила влажную ткань Шин, и та повисла на плече.

— Решила осмотреть город, — пожав плечами, прохладно ответила Саэ’рэ. — Будить тебя не стала.

В печи трещали щепки. От волос терпко пахло мыльными ягодами и солью, что смыли краску. После Башни Шин злилась на Саэ’рэ. Не понимала, что с ней делать. Думала, какие слова нужны, чтобы заставить фею помогать.

А о чем думала мать, умалчивая о происхождении? Какой мотив ослепил, что она не замечала чувств дочерей, отдала задешево их жизнь? Почему она считала вправе свою застарелую историю, дошедшую до края, поставить звериной ловушкой на их возможности выбирать?

И разве итэн — собственность? Фея не обязана защищать её, как Шин не обязана была защищать мать.

Только выбора она фее не дала. Как и итэн не дала ей выбора, не предупредив о заражённых.

«В расчёте», — удивлённо мотнула головой Шин.

— Прости. Мне стоило к тебе прислушаться.

Саэ’рэ замерла, расправив крылья.

— Приношу извинения, что пыталась втянуть тебя в бой, — взвешенно, подбирая слова, ответила фея.

Повисла неловкая тишина. Кажется, никому из них не стало легче. Только зудящее желание исправить не исчезло. И неважно было что: сломанное детство или холодный тон Саэ’рэ.

— Если ты… — всё внутри скрутило, натянулось, воздух дался тяжело. — Если хочешь… Уйти. Я пойму.

— Я буду ходить с тобой в Башню, — спокойно произнесла Саэ’рэ, отвернувшись к огню. — По крайней мере до тех пор, пока двери ведут на Гаэлис. Боюсь, в другие миры будет… Самоуверенно заявляться. Для меня. Я дух, мне нужна фатума.

«По крайней мере, у моей смерти будет свидетель», — мелькнула отдающая безнадёжностью мысль.

Глава 11. Обучение

Саэ’рэ

Доума мерцала в своём ритме: днём люди открыто наполняли улицы, ночью сливались с тьмой и изредка выходили к источникам света. Пляшущие от фонарей тени порождали хаос, такой же структурированный и расплывчатый, как внутренние миры людей. Тень избегала света, извилисто меняла форму — так и люди скользили по улицам, заменяя друг друга.

Саэ’рэ ощущала себя потерянной в вечном сне, чьи законы казались логичными, но в итоге сливались в бред.

Вылетев к источнику шума, Саэ’рэ покружила по саду из низкорослых сосен и бамбука, разглядывая людей. Вникла в разговоры о сделках, новостях, выступлении танцовщиц и последней пьесе Одина. Разнообразие эмоций толпы сливалось в полотно: эйфория, восторг, кокетство с хитринкой, отвращение.

Казалось бы, тошнит от вида вспотевшего, полного торговца, который цеплялся за платье, — отойди. Брезгливость клубилась в воздухе вокруг женщины-танцовщицы, но та продолжала мило улыбаться и щебетать.

Саэ’рэ не понимала. Хотела, но не получалось.

Думала, что поняла Шин, но у той эмоции расходились с действиями и противоречили словам. Фея ощущала ядовитое полотно трусости, отчаяния и беспомощности, сконцентрированное вокруг Шин. Ценила её попытки справиться, но в том-то и дело, что попытки… Будто бабочку прибили иглой к земле.

Казалось, Шин считала страх своей огромной, неотъемлемой частью. Она заранее призывала его, причём такой силы, что у Саэ’рэ холодели крылья. И, в противовес показной смелости, Шин бежала от всего, что могло привнести страх. Они ждали открытия Башни — Шин уже потряхивало. Ещё не заметили заражённых, а девушка уже вцепилась в меч. Не добрались до засады, а она опустила руки, не желая вникнуть, оглядеться.

Саэ’рэ заикалась о Гаэлисе — и Шин отключалась, отказываясь слышать. Будто фея была частью того, что стоило бояться.

Саэ’рэ знала способ, как можно справиться со страхом: взглянуть ему в глаза. Знала отличный пример: отряд Таланы. Они сражались до последнего. И страх друг за друга не мешал им перешучиваться, вспоминать забавные истории и места, где они жили. В фатуме Таланы, витавшей в пещере, было столько любви к людям, отказавшимся сдаться не только течению, но и страху.

Не было ничего красивее тех семерых, жаждущих жить. Даже если жить им оставалось несколько часов.

Саэ’рэ бережно хранила эти осколки чужой памяти.

Сложно взглянуть страху в глаза. Башня дала отличную возможность, но Шин так не хотела справляться, что предпочитала бежать.

Она выбирала бояться. Саэ’рэ пыталась подтолкнуть, но лишь сделала больно.

Конечно, урок Саэ’рэ извлекла — Шин ненавидела, когда решения принимались за неё.

Фея поморщилась от мерзкой, липкой вседозволенности торговца, смешанной с нарастающей злостью из-за вежливых попыток танцовщицы отстраниться. Не то, за чем хотелось бы наблюдать. Фея развернулась и полетела вдоль дорожки.

Ей искренне хотелось разобраться. Чему верить? Кому? Хаос бессмысленности людских реакций завораживал, пробуждал любопытство. И пугал.

Она видела Гаэлис изнутри — в чистом виде мир олицетворял порядок. Структурированную, выверенную до мельчайшей детали гармонию. Отделяясь от него, духи становились искрами, в своей индивидуальности вписывающимися в общую симфонию.

Этот же мир был пустым пространством, заполненным путанными людскими вихрями и снопами жестокости.

Хотелось верить, что если понять, почему люди способны жить в подобном бедламе и при этом противостоять темному течению, то для Гаэлиса найдётся выход.

Пролетев над беседкой, Саэ’рэ заглянула внутрь и зависла над головами троицы. Двое мужчин: один чуть моложе, в сером облачении, другой старше, в чёрном, общались с юной танцовщицей.

— Кто бы мне раньше сказал, что ваш дом таких красавиц содержит! Сколько же выступлений я упустил. Чтобы так танцевать — мастерство нужно! — от души хвалил старший мужчина, растягивая висевший на шее шнурок с кулоном. — Давно обучаешься, красавица?

— Ох и льстите, господин, — кокетливо стукнула его веером девушка. Тот, не обидевшись, только усмехнулся и сдвинулся ближе. — Я с пяти в подмастерьях ходила, но танцевать допустили только год как, когда в дом Ханьи попала.

— И что же, часто выступаете? Когда стоит к вам заглядывать?

— Часто, а как же. В третьи и пятые дни недели — обязательная сезонная программа. В другие дни как сложится — бывает выступаем по заказу.

— И перед многими выступаете? — вмешался младший, с отвращением глянув на безбашенную увлеченность второго мужчины, потянувшегося рукой к женской коленке.

Саэ’рэ считывала их эмоции: сосредоточенность младшего шла вразрез с тем, как приобнял танцовщицу второй. Оба были искренне заинтересованы ответами, но, казалось, у каждого свои причины. По крайней мере, так сочла Саэ’рэ.

Танцовщица смущенно отодвинулась, но продолжила:

— Перед знатью всей: у кого день сделок, кто празднует с роскошью. Бывало и перед гостями из других стран. Две недели тому, к примеру, к нам пригласили людей из полиса охотников.

Мужчины переглянулись, и Саэ’рэ, сцепив ладошки за спиной, подлетела ближе — мелькнуло между ними что-то схожее, что было между Цзюань и Шин. Братья? Общие черты прослеживались: глаза серого оттенка, широкие подбородки.

— И что, оценили они таланты? Или на дикарей смахивают?

— Что вы. Милейшие люди! Правда, тихие, но много и не нужно — пара искренних взглядов, да лишние… комплименты.

— Золотые комплименты, ага… — выдохнул младший и потёр переносицу. Встал. — Нам пора.

— Кому пора, тот пусть идёт. А я бы ещё послушал прелестницу, — не обратил на него внимания старший. Будто не услышав, младший схватил его за воротник и потащил. Старший был ниже ростом и, пусть и тянулся к девушке, не особо сопротивлялся.

— Боже, госпожа, извините моего брата, он такой торопыга. Обязательно к вам загляну, при первой же возможности.

Саэ’рэ, не выдержав, полетела следом, предположив: вопросы задавались намеренно.

— Ну и гадость эта Ханья. Хоть бы отслеживала, кого пускает, — поморщился старший. Выпрямился, перераспределил вес, и Саэ’рэ из вспыхнувшего интереса обогнала их. Хладники! Походка сменилась — будто земля могла из-под ног сбежать, и чем крепче стоишь, тем меньше шансов. — А если бы и вправду дикари? Бедные девушки им веерами по голове постучат? Людей совершенно не процеживают. Тут даже не понятно, кто это, — только подозрений больше.

— К Ханье нужно. Наверняка только и ждёт, когда кто-то из наших явится с деньгами. Информацию всю из своих уже вытащила и наказала не болтать — будто прилавок продемонстрировала твоя прелестница.

Кажется, Саэ’рэ нашла любопытных людей — она с жадностью считывала их жесты, эмоции и пыталась сопоставить словам. Неужели у них есть что-то схожее с воинами из отряда Таланы? Благородное желание уберечь от страдания близких, отчаянное — жить, искреннее — любить.

Сбоку раздался болезненный вскрик. Саэ’рэ замерла, когда как хладники, чуть скосившись, продолжили идти по направлению к сцене.

Фея ощущала себя растерянно. И, возможно, немного обмануто?

Развернувшись, она пролетела над булыжниками, изображавшими маленькие горы.

— Смеешь смотреть на меня свысока?! — над женщиной, к чьему отвращению примешалась боль, нависал тот самый липкий торговец.

— Нет, господин, я бы не посмела, — просипела, держась за щёку, танцовщица. И сжалась, когда пошатнувшийся торговец вскользь пнул её.

Саэ’рэ поморщилась.

Ну и мир.

Оглядела пустое пространство — если заинтересованные криком и были, то уже разошлись.

И подняла ладошки.

***

Шин

Мутный, пасмурный рассвет окутывал лавку. Пахло заморозком. Сквозняк тянулся по полу. Реальность осколками проникала сквозь поволоку боли, накинутую на виски, затылок, шею. Сон в таком состоянии не шёл.

Шин затопила печь — щепки разгорались с трудом, сильно чадя. Зачерпнув из ведра остатки воды, залила в чайник. И только тут заметила дощечку с угольной надписью.

«Ушла к родителям.

Цюань».

И нужно ей было…

Порывшись в тайниках, Шин откопала свёрток с пилюлями от головной боли. Сморщилась, учуяв белену. Не любила она ядовитые лекарства, но если не загасить разрастающийся очаг боли сейчас — состояние редьки гарантировано. Сжевав горький шарик, подержала под языком. Поморщилась, когда накатило, будто от вечного сна.

Отпустило не скоро — чайник успел наполовину выкипеть. Проглотив связавшее всю слюну лекарство, Шин достала из ящика мятный сироп, налила в чай. Зеленые капли туманом растеклись в чашке. Она любила прохладу, возникающую от сиропа, хотя сестра считала такой вкус извращённым.

Усевшись на пол, Шин медленно глотнула, смывая привкус трав, и открыла сводку новостей. Буквы иголками впивались в глаза, но боль из-за съеденной отравы гасла. Вчитавшись в заголовки, разобрала слога. Хелависа, известный бард, странствующий по полисам, написал новую легенду, текст и критика которой занимала часть статей. Между демонстрацией новых камней из полиса некромантов и обсуждениями трех рекордно зачищенных уровней пряталась новость о переносе даты собрания Героев.

Чай закончился быстро, и Шин подскочила — новости системы ей не помогли.

Нужно было что-то делать. Страх мешал спать — и лучшего лекарства от него, кроме действий, Шин не знала.

С её навыками, если выживет — будет чудом. Придумать уловки? Надолго их не хватит — чем выше, тем сложнее уровни.

Помощи просить смысла не было — желающих пойти с ней в Башню, если таковые найдутся, развернут стражи. Доума не позволял Героям кого-либо брать с собой.

Хотелось бы разобраться, что может делать Саэ’рэ…? Только Шин из-за случившегося растеряла весь придурковатый шарм и давилась словами, когда пыталась заговорить, а фея отмалчивалась. Да и не было её в аптеке — улетела куда-то.

Стоило рассчитывать только на себя.

Перебрав варианты, Шин переоделась и вышла на улицу.

— Героиня! — воодушевлённо воскликнул Коэн, отлетев от стены, на которую опирался. И потянулся к поясу. Кошель громыхал о посеребрённую рукоять нового меча, пока стражник боролся с завязками. Про старый он не говорил, а Шин, не сообразив сразу, вспомнила об этом только сейчас.

«Обойдется. Мне нужнее», — подумала, закрывая дверь.

— Героиня, держите, — протянул Коэн увесистый кошель. И как не срезали?

— С чего вдруг? — язык еле ворочался во рту. Шин поморщилась — запивать пилюлю чаем было плохой идеей. Или она слопала многовато?

Оглянувшись, потянулась к черепице. Протолкнула под неё ключ.

— Так выигрыш ваш, — тряхнул кошельком красный от смущения Коэн. — И монетка ваша внутри.

— Да? — заинтересовавшись, она подхватила мешочек. Развязала и вскинула брови.

Серебро.

— Так много?

Коэн, взлохматив светлые волосы, забормотал.

— Ну… Против были… А кто за, тех мало… Вот и вышло столько… Вы не переживайте, тут вся сумма. Занг лично считал, а он никогда в деньгах не обманывает.

«Кто тут уж честный, так это ты. Удивительно, что вообще донёс».

Пришлось открывать лавку, чтобы оставить деньги в подсобке. Не удержавшись, высыпала монеты на циновку.

Серебро было стандартной чеканки — в любом полисе примут. Пересчитав, Шин зажмурилась. Два золотых и семьдесят три серебряных. Перед ней лежала сумма, которую и за жизнь не заработать. Хватало на побег.

Она склонилась к циновке и прижала погнутую монетку, что нашла на дне кошелька, к груди.

Через тайный лаз не выйти, но главные ворота не закрывались. Во время смены караула проскочить? Или те торговцы, с лошадьми. Такие имели при себе телеги. Привязать веревку к подпоркам. Можно две — одну под лопатки, другую под бедра… Зацепиться за дно и покинуть город вместе с торговцами… Сбежать, когда те отвлекутся, а дальше на юг, в обход бедных полисов, к зеленому тракту.

Дорога, которую она любила представлять, в мельчайших деталях пронеслась перед глазами.

Ей бы хватило сменить подданство… Нашла бы работу, придумала какую. Или ушла ещё дальше… Так далеко, где крупные полисы делят цветущие земли. В города, где жители имеют крылья или колдуют, или…

Она долго сидела. Грани погнутой монетки оставили следы на коже. Шин, с трудом разжав пальцы, спрятала её в потайном кармане на груди.

Не будет дороги. Не будет, пока она не обезопасит сестру и близких.

Шин, стиснув зубы, убрала все деньги, кроме двух серебряных, в кошель.

***

Бордель, в котором работала Рейка, был из бедных, но приличных. Алый от киновари забор, будто дикая ягода, привлекал ядовитым оттенком. Аккуратные стены из дерева обхватывал рисунок огромной птицы со всполохами огня, изображёнными позолотой. Изогнутая крыша радовала фонариками, затушенными в преддверии закрытия. Место было ухоженным и изящным ровно настолько, чтобы аристократы обходили его стороной, но другие посетители и торговцы отсыпали втридорога.

Рассвет смазал ночные кварталы тишиной. В нужном ей борделе допевались последние песни, предназначенные для самых пьяных. Ломиться через общий зал Шин не стала. Обошла здание по наружному коридору — устаревшее явление для Доумы — и, сняв сандалии, вошла со стороны кухни.

— Не могли бы вы позвать Рейку? — Шин с легким поклоном обратилась к женщинам, занятым у очага.

— Зачем тебе? — глянули на неё строго. Не признали героиню из-за повязки и рыжих волос.

— Поговорить нужно.

— Так приходи, когда закончит. Ужинать через полчаса будем, потом она освободится, — сутки в борделе были смещены, подчиняясь самому прибыльному времени. Что для слуг завтрак — для борделей ужин. Кивнув, Шин огляделась.

— Могу подождать здесь?

Женщины переглянулись, и старшая неохотно кивнула.

— Только сядь вон там, — указала на угол возле входа. — И закрой дверь, не выстуживай.

Сев на пол, Шин прикрыла за собой бумажную дверь — застарелые уроки этикета вспомнились. Учили этому в доме Янь. Теперь, зная о родстве, Шин ощущала подвох. Кто обучает обычных служанок старому доумскому этикету?

Поднявшись, прошла к указанному месту и принялась ждать.

Кухня была уютной — один квадрат состоял из плотной, чистой, чуть стоптанной циновки и оплетал внутренний, уходящий вглубь. Очаг был разбит на голой земле внутреннего квадрата, поэтому пол остальной комнаты был выше. К нему вела аккуратная ступенька. Дым ровной струйкой уходил под потолок, скрывался в щели, отгороженной второй крышей. Продукты были разложены по корзинам, нарезались на маленьких столиках и раскладывались по вытянутым, плоским блюдам. Закидывались по очереди в котел над очагом.

Женщины стучали ножами, нарезая овощи. Делили порции, кипятили чайник, тихо переговаривались, но не сплетничали — не положено было при посторонних.

Вскоре стали подтягиваться обитавшие в борделе работники: калеки, ребятня, приходящие для уборки женщины из трущоб. У одного мужчины, местного обитателя — эти выделялись качеством ткани, — отсутствовали кисти. Вокруг обрубков были обмотаны тряпки. Лицо показалось смутно знакомым. Женщины ставили перед бордельными работниками маленькие столики, подавали им чашки с кашей, свежими овощами и чаем. Женщинам из трущоб же протягивали мешочки с едой и отсылали. Те расселись на улице, во внешнем коридоре. Ели и без зазрения совести сплетничали.

— Говорят, новая одежда госпожи Юмеко до того странная, что её лавку стороной аристократки обходят. Вульгарная — жуть. С голыми ногами и спиной.

— А я слышала, это из-за того, что у неё очередного жениха увела принцесса Чжуань.

— Нет же, это Юмеко в своем новом платье привлекла молодого человека, который нравился принцессе, вот её высочество и говорит всем о несуразности одежды.

Громко поздоровавшись с болтавшими женщинами, по полу протопали дети и влетели на кухню — мальчишка и девчонка. Одежда была чистой, аккуратной, но не особо дорогой. И потому, хозяйкины ли малыши или кого-то из сестриц, работавших и живших здесь, Шин не смогла понять.

— Что, мальки, уже проснулись? — из глубины здания вышла Рейка и потрепала мальчишку по волосам. Заметив Шин, опешила. — Какая дива… Глаза меня обманывают или это героиня? Ты зачем здесь?

— У меня к тебе просьба, — поднявшись с пола, Шин глянула на навостривших уши окружающих. Разговоры стихли, лишь ложки о миски стукали да хрустели нарезанные овощи. Особо не скрывались заглядывающие в дверь с улицы женщины — малышня за собой не закрыла. — Я не знаю, к кому ещё обратиться.

Рейка, хмыкнув, плюхнулась на предназначенное для неё место, оказавшееся возле Шин.

— Если что-то с Башней — нет. Мне жизнь дорога, — отрезала Рейка, приняв чашку от одной из кухарок. И мурлыкнула: — Спасибо, Ли.

Вздохнув, Шин снова села, подогнув ноги. Так, чтобы Рейка могла её видеть, чуть сбоку от столика, который перед ней поставили. Скрываться смысла не было — всё равно слухи разлетятся раньше, чем Шин хоть чему-то научится.

— Обучи меня владеть оружием. Кинжалы, копье, меч, лук. Всё, за что сможешь взяться.

— Какая честь, — закинув в рот дольку редьки, Рейка согнула ногу и откинулась назад, разглядывая Шин. — У тебя два стража на хвосте. Обратись к ним, — приподняв ладонь, она махнула в сторону улицы.

Туника и штаны, сшитые из парусины, были аккуратными, но темными и по-мужски мешковатыми. С заплетенными в хвост волосами, с уставшим, треугольным, чуть вытянутым лицом и синяками под глазами, она походила на юношу. Так она ощущалась правильнее, чем в женском ханьфу.

Шин усмехнулась:

— Язва. Почему отказываться не спешишь?

— Покажи мне в трущобах того, кто в услуге оставит без особых на то причин, — закатила глаза Рейка. И хитро сощурилась. — Платишь?

Шин, вытянув руку, положила на стол две серебряных.

Присвистнув, Рейка перехватила монетки и убрала за пазуху.

— Через час на тренировочном.

Шин кивнула. И, поднявшись, шагнула наружу.

— А рыжий тебе идёт! Загляни к мадам Чжоу, она хорошую цену даст!

Подняв руку, Шин показала неприличный жест. Рейка рассмеялась и ей вторил гогот мужчин.

— Она не за рыжину даст, а за метку на лбу!

Закрывая дверь, Шин увидела, как в лоб того, что без кистей, прилетела пустая чашка.

— Шутку испоганил, струпень.

***

Тренировочная площадка находилась рядом с крематорной, поэтому к запаху гари здесь были привычны. Утоптанный песок впитывал воду во время дождей, не давая образоваться грязи. Несколько складов запирались на замки: там хранились учебные материалы стражей. Лезть внутрь смысла не было: во-первых, красть нечего, во-вторых, сторожка находилась слишком близко, чтобы рисковать.

Рейка пришла с опозданием, хрустя яблоком. Шин сглотнула слюну и отвернулась, — она давно таких не ела.

— Показывай, — доев огрызок, Рейка щелкнула пальцами, выстрелив в песок оставшимся хвостиком.

Скрестив руки на груди, Шин переспросила:

— Что?

— Что умеешь.

Со вздохом вытянула меч из ножен. Задрала его и махнула, повторив то, как рубила заражённых в здании.

— Дальше, — и Шин снова махнула мечом. — Да не этим, всё своё барахло показывай.

Шин достала копьё, следом лук, кинжалы… Потратила на всё пару минут.

— Н-да… Для лука у тебя слабоваты руки. Копьё отвратительное — им лучше не пользоваться, иначе технику неправильно поставишь — переучиваться придётся. Меч для тебя тяжеловат. Кинжалы… Долго им учиться. Ты себя ими прирежешь, чем кого-нибудь. Хотя… Нет. Давай-ка с разминки начнём.

Рейка оказалась ловчее, бойче и гибче, чем думалось Шин. Полчаса бега, махов, прыжков, каких-то выпадов. Шин выдохлась, надсадно дыша, а Рейка даже не вспотела. Глянув с уважением на девушку, Шин поклонилась.

— Чего голову вешаешь? — с зевком проговорила Рейка. Стянула съехавшую ленту и заново подобрала волосы в хвост.

— Да слухам верить меньше нужно.

— Что, думала, я не вышибалой работаю, а ноги раздвигаю? — зло фыркнула, а после, расслабившись, проговорила мирно. — Так на то и веду себя взбалмошно. Я не пытаюсь дурить, но людям только дай повод. Да и весело же, когда одни говорят — шлюха, а другие вздрагивают, потому что глаза не на жопе растут. — И добавила, расхохотавшись. — Или же у слепых мною глаза и подтянуты!

Ва… Не ошибся Рэй с именем. Такая Рейка — не в халате, расслабленно выполняющая упражнения, очень на него походила. Мельче, шустрее, но язык за зубами не держит. Впрочем, этим и Рэй славился.

— Очень ты на Рэя похожа… — покачала головой Шин. — Мне казалась другой.

— Так мы и не общались толком, дива. По чьим словам судила? Парнишек Хэй? Ты же с ними носишься, как с расписной тыквой-горлянкой, а я их при любом случае в рогалик заворачиваю, чтобы не наглели.

И вправду. Близняшки Хэй были теми, кто доносил до Шин слухи об общих знакомых, — ей было не до того, чтобы узнавать что-то самой. А о Рейке те рассказывали мало, но всегда ёмко.

Найдёныш Рэя отошла к складам, подобрала палку, обточенную, ровную, и сломала её об колено. Швырнула обломки к Шин. Те упали на песок в паре метров от неё.

— Подбери. Одну перехвати ниже. Ноги поставь шире. Да не настолько, нужно устойчивой быть. Шире. Согни колени. Чего дрожишь?

Поза была сложной, мышцы подрагивали. Рейка с тяжёлым вздохом подошла и поправила легкими касаниями.

— И как Башню прошла с такой формой? Какая-то ты совсем мягкая. Суэй пусть младше была, а всё равно бодрее. Ладно, дива, исправим. Повторяй давай.

— Ты знала мою сестру?

Рейка отступила, выпрямилась.

— Дура что ли? Мы с ней ровесницы. Я живу от вас через три десятка домов. Конечно знала, — и замолчала. Мотнула головой, отворачиваясь. — Она, как твои Хэй, сирот в компанию собирала, а я ей вечно мозги на место вставляла, если те начинали докапываться до моих знакомых. Удар у твоей сестрицы был что надо.

И снова ощущение, будто призрак за спиной восстал. До чего же странно было слышать о сестре от Рейки. В памяти Шин сестра осталась тенью образа, ощущением. Даже лицо выгорело из воспоминаний, будто ткань на солнце.

— Спасибо.

— Чего это?

— Мало кто о Суэй помнит. Чем больше о ней говорят, тем сильнее ощущение, что когда-то она была жива.

Рейка рванула вперед и одним движением подсекла Шин ноги.

— Болтовня из тебя такое же ощущение сделает, что ты была жива. Ноги держи, как показала, — сбить будет сложнее. Вставай. Ты мне деньги за болтовню дала или за обучение? Языком чесать — по другой цене, дива.

Тренировкой это назвать было сложно. Рейка шпыняла, гоняла, будто Шин была провинившимся хулиганом, заслуживающим взбучки. Палками Шин себя «прирезала» чаще, чем Рейка сбивала её с ног.

Подниматься было всё сложнее.

— Может… Хватит? — сипло выдавила Шин, когда в очередной раз упала лицом в песок.

— Настрой — параша, — присев на корточки, Рейка больно ущипнула Шин за бок. Та поморщилась и откатилась в сторону.

— Я выдохлась… — раскинув руки, Шин сильнее ощутила, как от усталости тело сводит дрожь. В затылке снова образовалась боль, — лекарство почти рассосалось.

— Заразе так же скажешь? — снова щипок. Затем Рейка зевнула, прикрыв рот ладошкой.

— Они меня сбивать с ног не пытались. Только сожрать.

— Первое, чему учатся — падать. Ошибаться так, чтобы живыми остаться. После — уклоняться. Потом бить. Не всё сразу.

— Меня «не всё сразу» не спасёт.

Рейка поднялась и протянула ей руку.

— Нюня хуже Хэй. Не заплатила, не стала бы я с тобой возиться. Нельзя победить там, где ты заведомо записалась в проигравшие. Бросай манеру сдаваться. Не выходит — учись. Не учится — учись ещё.

— А если я не хочу сражаться? Если я не хочу быть героем?

— Не на тот выбор смотришь. «Не хочу, хочу» — у тебя уже лоб меченный. Смотри там, где ещё можно выбирать: хочешь жить или нет. И как жить. Не хотела бы сражаться — тогда мне бы не заплатила.

Глава 12. Третий уровень Башни

Болотистый лес шипел под ногами, будто испорченный дурманик на дне котелка. Мох слизью растекался по поверхностям, туман прятал голые ветви деревьев. Лужи мутными стеклами отражали пар, рябили пятнами ряски и песка. Третий уровень Башни оказался коварным — скользким, вязким. Вход, образовавшийся прямо в воздухе, исчез.

«Доступно новое испытание!

Поиск выхода.

Для закрепления третьего этажа отчистите его от заражённых или найдите выход.

Заражённые: 0/500

Выход: 0/1»

— Пять сотен?! — Шин скинула сумку в грязь и отвязала новое копьё, что помогла подобрать Рейка. Впившись в него пальцами, взмолилась: — Саэ’рэ! Пожалуйста, если учуешь, скажи…

— Никого, — ответила фея.

Местность не выглядела надёжной. И где искать выход?

В прошлый раз заражённые пришли сами, поэтому Шин не сдвинулась с места. Долго ждать не пришлось.

Глухо каркнула ворона, вспенив туман крыльями. Уселась на ветку грязным пятном.

— Тёмное течение, — предупредила итэн, зависнув рядом. — Он не один. Подожди, сейчас скажу… Фатума плотная, мне сложно ей управлять.

Сзади хлопнули крылья. Шин крутанулась, выставив копьё. Под руководством Рейки она поднаторела управляться с кинжалами, но даже с её скудными навыками понимала: от птиц лучше отмахиваться длинным оружием.

Гул нарастал. И чем сильнее он приближался, тем четче угадывалось ломанное карканье, хлопки сотен крыльев и скрежет изломанных клювов.

Туман вспенился, распался. Закружились в вихрях выпавшие перья. Облепив деревья, воронье расселось по голым веткам вокруг.

— Их слишком много… — голос сорвался до шёпота. — Саэ’рэ? Скажи, что они такие же, как в прошлый…

Три птицы слетели с веток. Шин вскинула копье, попытавшись их сбить.

— Они ненастоящие! — крикнула фея, выставив ладони. По спине прошёлся сквозняк и позади раздался всплеск.

Неловкая ворона, по которой Шин попала копьем, уселась на ветку, пристально глядя десятком глаз без век. Рядом с ней в воздух поднялась одна, две, десяток… Птицы падали камнями, целясь когтистыми конечностями. От неловких взмахов копья не было толку — вороны сворачивали, набирали высоту, чтобы вновь спикировать на Шин. И всё больше чёрных точек слетало с веток.

В воздухе стало тесно от количества воронья.

Их было много. Слишком много, чтобы суметь отбиться. Каждая пыталась впиться когтями, целилась в глаза. Они врезались друг в друга, толкались, падали в грязь и воду.

Орали так, что Шин ничего не могла разобрать. Когти впивались в кожу. Их было слишком много, и копьё не помогало. Откинув его, Шин прикрыла рукой глаза, второй вытащила кинжал и стала размахивать им, тыча туда, где вспыхивал очередной костерок боли.

Горело всё тело.

Шин пыталась отступать, но пару раз её откинуло потоком воздуха:

— Нет, тут вода! — кричала итэн, но за гамом заражённых Шин с трудом разобрала её голос.

Лучше уж вода. Лучше под воду, там же они отцепятся?

Повалившись в грязь, Шин стала кататься, пытаясь стряхнуть птиц. Молотила по ним кулаками… И убрала горящую руку от глаз. Зря. Клюв был острым, крепким. Её окутала тьма, и Шин ощутила горячую влагу на лице.

Земля не помогла. Пытаясь перевернуться, Шин надеялась раздавить часть ворон, но многие отлетали и снова приземлялись сверху.

Кричать не получалось — Шин захлёбывалась болью.

Она ползла, отмахиваясь кинжалом. Сама не понимала куда. Мягкая, но упругая грязь под руками сменилась водой и густой жижей, втянувшей её ноги и руки в себя.

В ушах звенело, будто её ударили по голове.

— Хватит! Хватит, их не осталось!

Как не осталось?! Тело продолжало вспыхивать от боли, всё было влажным и липким от крови.

Только крови не было.

И Шин видела.

Прижав ладони к глазам, она свернулась клубком, прячась, боясь новых заражённых, пока пищала система.

Вскоре стало различимо ровное, спокойное бормотание феи.

— Шин, проверь интерфейс. Ты должна посмотреть.

Ей не хотелось разжиматься. Накатывало. До тошноты, до боли хотелось исчезнуть.

Внутри нарастала тревога, превращаясь в пожар. Шин скручивало, сдавливало. Виски ломило. Ей хотелось свернуться клубочком и спрятаться, но где?

Она ненавидела боль.

Загнанно дышала, пыталась справиться с зашедшимся сердцем. Шум в ушах нарастал.

Не справится. Шин не справится, не сможет.

Сколько пролежала так — по живот в холодной воде, — она не запомнила. Только когда пальцы одеревенели, когда икры свело судорогой, она поняла, что зубы стучат, не унимаясь.

Повернув голову, сосредоточилась на окружении.

Стемнело. Неба сквозь плотный туман не видно.

Над её именем в системе светился залитый красным индикатор, лишь маленький кусочек которого остался голубым.

«Уровень создан с учетом вашей ветви развития, уровня заражения и адаптации. Присвоен класс: обучающий. Будьте осторожны! Вы можете погибнуть из-за рельефов местности.»

Башня издевалась.

С трудом разогнувшись, перевела взгляд на фею.

— Шин? — неуверенно шепнула итэн. — Я не смогла тебя дозваться. Тебе больно?

Поморщившись, та потерла мокрой, заледеневшей ладонью лицо.

Она не хотела умирать. Боялась этого отчаянно.

Но не страшнее ли сталкиваться с болью, ужасом, бессилием из раза в раз и не видеть этому конца?

Унизительнее точно.

Бороться и проигрывать, не имея шанса. Учиться сражаться, выживать, но всё равно истекать кровью. Зачем? Чтобы однажды подобное испытание оказалось настоящим, последним?

Возле щеки замерцало — итэн подлетела, коснувшись её кожи ладонями.

— Вода холодная. Тебе нужно встать. Пожалуйста.

Шин сунула руку за пазуху и стиснула сведёнными от судороги пальцами погнутую монетку.

Ей не хотелось тут оставаться, и, наверное, только поэтому, на голом упрямстве, она смогла пересилить стиснувшую тело слабость. Приподнялась, медленно разогнулась, проваливаясь глубже в грязь, и, подгребая руками, выбралась на пружинящую почву.

Страх уговаривал свернуться, сжаться, сдаться, но Шин не верила, что это поможет.

Нужно было двигаться.

Развести огонь не вышло. Лечь спать в грязи — значило промерзнуть насквозь. Ноги в сандалиях одеревенели, и Шин пожалела, что не раскошелилась на сапоги.

Прокажённая привычка экономить…

Она держалась на голом упрямстве и монетке, которую стискивала за пазухой.

Деревья, кочки, озерца воды были похожи настолько, что казалось — они бродят по кругу. Мелкие заражённые выскакивали по одиночке, но с ними Шин справлялась.

Она понадеялась, что больше никаких стай ей не достанется.

— Берегись! — крикнула итэн, направив в болото поток ветра.

Когда из воды на неё выпрыгнула огромная ящероподобная туша, ей захотелось к воронам.

Мир кувыркнулся. Воздух выбило из груди от удара. От тяжести туши показалось, что хрустнули кости. Шин попыталась спихнуть заражённого, но лишь сильнее провернула руку, на которой лежала, — сустав обожгло болью. Одежда задралась из-за влажных веток — её неумолимо поволокло в воду.

Запаниковав, Шин ткнула кинжалом. Тот вошёл в бок твари.

Рывок — и ноги погрузились в воду. Ещё рывок — и Шин оказалась в болоте с головой. Она дырявила тварь кинжалом, пытаясь освободиться.

«Не дышать, не дышать, не дышать», — билась в голове судорожная мысль.

Когда исчез заражённый, не поняла. Показалось, что он отплыл в сторону, но новых нападений не последовало.

Вода была холодной, тяжёлой. Шин выпрямила ноги, как делала в речке-вонючке, — но дна, от которого можно было оттолкнуться, не оказалось. Одежда вздулась и пускала пузыри. Сумка тащила вниз. Шин извернулась, стянула лямки, скинула их с плеч. Погружение замедлилось. Сумка тенью ухнула на дно, подняв иловую взвесь.

Воздух сдавливал горящее горло. Болело внутри.

Страха не осталось — он растворился вместе с последними усилиями. Время замедлилось, растянулось во мгле.

И тут пространство испещрили голубоватые полосы света. Ряска, будто сережки, свисала вниз с поверхности болота, создавая узорчатое полотно. Топь оказалась обширнее, глубже и чище, не считая поднявшегося на дне тумана, чем казалось.

Судорога сдавила горло. Не удержавшись, Шин выдохнула. И хлебнула воды. Забарахталась сильнее, сдерживая крик и кашель.

«Где тайник Цзюань не показала» — мелькнула мысль.

Мельтешащую руку откинуло в сторону. Шин рванули вверх за воротник. Вынырнув, она закашлялась, выплёвывая воду и жадно глотая воздух. И крепко схватилась за появившуюся опору.

— Не души, держу. Нужно выбираться, — не знаю, насколько хватит фатумы.

Лицо феи облепили белые, промокшие волосами. И она крепко удерживала Шин над водой, не давая погрузиться.

— Ты большая? — хрипло выдавила Шин через кашель.

— Потом. Греби, — нахмурилась Саэ’рэ. — Давай, двигай ногами и руками, вон туда.

Шин постаралась грести, только двигались они лишь потому, что фея тащила её, крепко обхватив под подмышкой.

— Все… феи пловчихи или это талант?

Саэ'рэ оставила сиплую подколку без ответа.

Вскоре под ногами оказалась мягкая трясина. Ступни поглотило, и, споткнувшись, Шин снова ушла под воду. Саэ’рэ втянула её ближе к плотному участку торфа и помогла забраться на него.

Состоящий из разросшейся травы, он держал, пусть и прогибался, обнажая с чавканьем влагу.

Рухнув на живот, Шин закашлялась. Разжала сведенные до боли пальцы — несмотря на утопление, она не выпустила кинжал. Нервно икнула.

— Великовата ты для духа. Съела человека пока я купалась?

— Вторую стихию освоила, — отжав волосы, фея откинула их назад и осмотрела заросшую поверхность болота. Платье Цзюань, которое стало больше вместе с феей, из белого окрасилось в зеленовато-серый и промокло насквозь. — Ты не умеешь плавать?

— Да где бы мне… кха… научиться? В Доуме нет ни озёр, ни глубоких рек…

— Значит, нужно к тропе плыть. Второй раз я не скоро смогу… — поднявшись, фея сжала пальцами плечо и замерла, прикрыв глаза. Вдохнула. — Лезь назад. Быстрее. Нужно вытащить тебя, пока фатума не закончилась, — Саэ’рэ распутала косу и собрала хвост, подобрав облепившие лицо пряди. Залезла в воду и протянула Шин руку. На её лбу, подобно метке героя, оказалось два смазанных, будто нарисованных тушью на бумаге, лепестка: один белый, второй синий.

Со вздохом, Шин убрала кинжал в ножны на бедре.

— Что значит «освоила вторую стихию»? Ты теперь всегда будешь… человеком? — Шин не хотела, ужасно не хотела лезть в воду.

— Как дух я должна постоянно контактировать со своей средой. Так итэн, родившиеся из воды, камня, цветов, льда, земли… Всегда носят с собой первоисточник. Или живут в нём. Я не могла проникнуть в землю. И под воду… Но ты не всплывала, и нужно было тебя вытащить. Не знала, получится ли, но ничего другого я придумать не смогла. Попыталась освоить воду — вышло. А подобная форма, — настойчиво, но мягко фея заставила Шин снова залезть в воду и потащила в сторону. — Дар ильтэн.

— Иль-тьфу… Ильтэн?

— Освоила новую стихию — стала титулом повыше, — слишком уж по-простому обозначила Саэ’рэ. И это удивило Шин больше, чем новый облик.

Вода послушно расходилась от гребков девушки, тащившей её. Вскоре Саэ’рэ притянула Шин к тропинке и заставила залезть по скользким, плотным стеблям наверх.

— Сумка, — коротко обозначила она и нырнула. Шин даже испугаться не успела, как фея вернулась, протянув ей сухую сумку.

— Как…?

— М? — ильтэн, отдёрнув сухое платье, коснулась плеча Шин. Одежда на ней тоже стала сухой. — Теперь должно быть поприятнее. Идем дальше? Или привал?

— А дрова просушить… Сможешь? — горло, нос — всё горело. К языку прилип привкус затхлой, стухшей воды. Шин стиснула зубы, подавляя навернувшиеся слезы.

— Попробую, — ущипнув себя за щеку, девушка осмотрелась. — Должно получиться. Здесь?

Просушив место, Саэ’рэ натаскала щепок. Щелкать огнивом пришлось Шин. Руки едва слушались, но спирт из бутылочки с лекарством помог, и трава быстро вспыхнула. Следом занялись щепки и ветки.

Костёр вышел славным, ярким и на диво тёплым. Странно было греться у костра, мять размокшую, а после пересушенную лепешку. Оглядываться на каждый всплеск или шорох, но ощущать, как размякает тело.

Сопротивляться накатывающему комку больше не было сил.

— Я не справлюсь. Не получится. Не выйдет… Этот уровень или следующий — моих сил не хватит… — Шин вцепилась в волосы и оттянула их до боли. Звонкий смешок заставил вскинуться. — Разве в этом есть что то смешное?!

Саэ’рэ приподняла руку, спрятала её в рукаве и просунула пальцы в тройку ровных дырок. С улыбкой отметила:

— Говоришь, а кинжал из рук, когда тонула, не выпустила. Я думала, ты им меня прирежешь, пока до берега тащила.

— Помог бы мне этот кинжал против ворон! Или той твари, спрятавшейся в земле! Или в воде! Я устала быть такой слабой, устала не справляться! Почему всё так?!

Саэ’рэ опустила руку, перевела взгляд на костер. А Шин разлилась речкой-вонючкой во время сезона дождей.

— Я устала! Вечно моих сил недостаточно, вечно происходит что-то, с чем я не могу справиться! Я только нашла выход, только придумала, как буду жить, — и тут эта Башня! Почему все так несправедливо? Я трущебная крыса! Украсть? Запросто! Продавать дурманик? Легко! Но я не герой! Просто ничтожество! Ничтожество, ничтожес… — Шин захлебнулась — в лицо прилетела холодная вода. Она стекла за воротник, попала на согретое тело. Шин задрожала. Вдохнула. И словила ещё один шарик воды.

Сил на ругань не осталось. Запал стих, оставляя болезненный спазм внутри.

— Я вижу маленького воина, — Саэ’рэ подкинула шарик воды. Он зарябил от потока ветра, но форму сохранил и завис. — Не рвешься в безрассудный бой. Избегаешь драки, если нужно. Всегда учитываешь местность и используешь. Учишься.

— Этого мало! — Шин закричала, но её оборвал холодный голос Саэ’рэ.

— Для кого мало? В сравнении с чем? Какой «тебя» будет достаточно?

Повисла тишина. Какой…? Более смелой, выносливой, сильной? Не Шин.

Её никогда не хватало для смелости.

— Не понимаю я тебя, — со вздохом Саэ’рэ опустила пузырик в костёр, и тот с шипением растёкся по щепкам, подняв облачко дыма. — Трясёшься, бежишь и старательно не замечаешь, что куда сильнее, чем о себе думаешь. Сто тридцать четыре раза справилась? — Саэ’рэ кивнула в сторону интерфейса. — Справишься ещё. Семечко не завидует дереву, что то крепкое и большое, — оно растёт. Сначала пробивается, становится саженцем и не печалится, что ствол тонкий — со временем затвердеет. Других не догнать, но нужно ли гоняться? Свой путь есть. Своя дорога. В чужой обуви к чужим тропам ломишься — может, от этого «мало»? Феи не рождаются королевскими духами — они ими становятся, осваивая стихию за стихией. Стихию за стихией.

Шин мотнула головой, сжалась. Легла, свернувшись клубочком и отвернувшись спиной к костру. И к Саэ’рэ.

По такой логике — ель не станет бамбуком. Дальше породы не уйдёшь.

Мысль споткнулась, когда Шин глянула на кончик рыжей косы, зажатый локтем, и зажмурилась.

Какой из неё воин — даже из Рейки боец лучше.

Только Суэй, говорят, бойкой была. Да и огненные славятся взрывным темпераментом. А ещё воинами. И бабушка, если уж вспоминать историю семьи Янь, была той, кто начал торговать с Доумой, а после и вовсе поселился в чужой стране.

Разве трусливый человек так сможет? Или глупый…

Но ведь Шин только и видела, что труса-отца, кидавшегося на слабую мать и детей. И мать, смиренно терпящую, как оказалось, не только насилие, но и почти рабское положение в доме родного брата.

От жалости к себе живот скрутило.

Нет.

Шин видела не только родителей. Была ещё Цзюань, что с такой работой справлялась — сколько в других лавках семьями выполняли. А ещё видела близняшек Хэй и их сирот, и некоторые ведь сами предпочли бродяжничество семьям. Никто из детей не стал терпеть. И живут же, трудятся, поддерживают друг друга. Назвала бы она сестру или ребят трусами? Ни за что.

И Саэ'рэ. Фея ушла из своего мира с совершенно незнакомым человеком.

Шин так не смогла. Ни стать частью клана Хэй, ни попросить место в лавке мужа сестры, ни уйти из Доумы.

Трусиха. Всегда ею была.

Чтобы помочь близким, да даже чтобы себе помочь — её недостаточно.