Ловец душ, или История Генриха фон Штейнберга

Глава 1

Новорожденный не дышал. Повивальная бабка ущипнула ребёнка за пятку, и сморщенное личико порозовело. Безвольно обмякшее тельце напряглось, младенец дёрнулся и судорожно вздохнул. Ребёнок хватал воздух широко разинутым ртом, словно выброшенная на берег рыба. Повитуха вопросительно поглядела на занятого матерью акушера. Тот поморщился и раздражённо покосился на запертую дверь.

Младенец неуверенно всхлипнул, крохотные пальчики сжались в кулачки. Немного погодя, раздалось тихое, обиженное хныканье. Сил на громкий плач, которым дети обычно оповещают о своём появлении в этом мире, у новорожденного не было.

На сей раз ребёнок родился живым. Хотя лучше бы он разделил судьбу брата, что появился на свет годом ранее, и несмотря на старания акушерки не сделал ни единого вздоха. Взглянув на новорожденного, помогавшая повитухе молоденькая служанка ахнула и перекрестилась.

Младенец напоминал одно из тех созданий, которых местный аптекарь держал заспиртованными в стеклянных банках и демонстрировал любопытным за деньги. Непропорционально огромная голова висела на тощей «цыплячьей» шее. Отёчное лицо с расплюснутым носом и узкими глазами-щелями, заполненными красной от крови слизью, походило на сморщенную мордочку старой мартышки. Новорожденный был настолько худым, что прикреплённые к выпуклой, неровной грудине рёбра отчётливо проступали под синюшной шершавой кожей. Живот и ягодицы младенца густо покрывала багровая сыпь. Ручки и ножки непомерно длинные с раздутыми шаровидными суставами бессильно свисали вниз, точно у марионетки из кукольного театра.

С застывшим на лице профессиональным безразличием, как нельзя более удачно подходившим для данного случая, опытная повитуха ловко обтерла и запеленала ребёнка.

Никто не стал поздравлять мать с рождением сына. Измученная тяжёлыми, затяжными родами женщина лежала с закрытыми глазами и глубоко дышала. Хмурый доктор проверил пульс у роженицы, бегло осмотрел новорожденного и отправил служанку сообщить барону, что его супруга, наконец, разрешилась от бремени. В воздухе зависло напряжённое ожидание…

Баронесса фон Штейнберг подарила мужу троих здоровых сыновей и двух дочерей. Хотя рождённая четыре года назад девочка прожила всего два дня, а мальчик в прошлом году вообще родился мёртвым, титулованная дама сполна выполнила свой долг перед мужем и обществом, сделала всё от неё зависящее для продолжения славного дворянского рода фон Штейнбергов. О несчастных мёртвых младенцах баронесса старалась не вспоминать, утешая себя тем, что уже немолода, и ей больше не дано выносить здорового ребёнка. Посему, услышав писк новорожденного, женщина на миг позабыла о болезненных судорогах внизу живота и приоткрыла глаза. Внешний вид младенца привёл её в ужас. Что с ребёнком что-то не так, баронесса догадалась, когда испуганно вскрикнула помощница повитухи, и негромко выругался акушер.

Доктор осторожно сообщил баронессе, что мальчик, скорее всего, не выживет, но женщина приняла сей прискорбный факт, как должное. Ни криков отчаянья, ни слёз. В данный момент для баронессы было главным, что родовые муки прекратились, и теперь она сможет отдохнуть. Пройдёт время, постепенно вернётся здоровье, и жизнь войдёт в привычную колею.

Когда отцу ребёнка сообщили о рождении недоношенного младенца, который не протянет более суток, барон кивнул, выражая согласие с божьей волей. Его милость всегда считал, что слабый и увечный не имеет права носить гордое имя фон Штейнберга. В конюшне и на псарне барона оставляли только сильное и крепкое потомство.

В семье подрастали три здоровых сына, старший по традиции получит в наследство титул и поместья, а младшие пойдут в армию, дабы на полях сражений поддержать славу знатного рода. Посему рождение нежизнеспособного уродца ни в коей мере не отразится на благополучии семьи…

Не чувствуя ни волнения, ни душевного трепета, барон выработанным в армии чеканным шагом отправился в спальню жены. Узрев новорожденного, его милость брезгливо отвернулся. Чуть дольше взгляд барона задержался на жене. На породистом лице баронессы с крупным носом, тяжёлым подбородком и пухлой нижней губой блестели капли холодного пота. Дыхание женщины было ровным и глубоким. Вилфрид Райнхольд Эрхард фон Штейнберг пожал плечами и молча покинул спальню супруги…

Последующий разговор с доктором, наблюдавшим её милость во время беременности и присутствующим при родах, барона чрезвычайно рассердил. Доктор Штрауб с присущей ему прямотой заявил, что причиной рождения мертвых детей и уродства младшего ребёнка он считает дурную болезнь, которую барон подхватил в одном из борделей. За наглость доктора грубо выставили вон, выплатив неприлично низкий для опытного и уважаемого специалиста гонорар.

Вскоре в доме появился другой врач. С вкрадчивой улыбкой на тонких губах он долго и почтительно разъяснял фон Штейнбергам суть полиморфизма болезней крови, пересыпая долгую, льстивую речь многочисленными латинскими терминами. Доктора милостиво выслушали, и позволили приступить к лечению. Врач назначил барону, баронессе и даже новорожденному порошки на основе мышьяка и наружно ртутную мазь.

Лечение оказалось эффективным. К неудовольствию барона, младенец выжил. Сыпь исчезла, глаза приобрели нормальный вид, и ребёнок начал есть. Но женщину, которая согласилась бы стать его кормилицей, так и не нашли. Поэтому младшему фон Штейнбергу давали разведённое коровье и козье молоко. Младенца и старуху, ухаживающую за ним, водворили в каморку под крышей и об уродце благополучно забыли…

***

Шесть лет спустя

По просторным комнатам особняка с массивной мебелью из драгоценного красного дерева и дорогими хрустальными люстрами на украшенных лепниной потолках ковылял в одиночестве худенький паренёк. Высокому для своих лет мальчику с крупной головой, непропорционально высоким лбом и большими серыми глазами недавно исполнилось шесть, а он ещё не научился толком говорить.

Младший сын барона фон Штейнберга носил красивое имя Генрих. Непринятый семьёй ребёнок по-прежнему обитал со старой подслеповатой нянькой в сырой комнатке под самой крышей. Комнаты по соседству занимали слуги.

В мансарде было холодно, топить в помещениях для слуг начинали не ранее конца ноября и прекращали ранней весной. Поздней осенью по утрам разжигали пару печей с плохой тягой и старый камин. Слуги жили в немыслимой тесноте, спали по нескольку человек в узких, тёмных клетушках и не смели жаловаться. Работников, дерзнувших изложить претензии управляющему, ждало немедленное увольнение. Прислуге не подобает возмущаться из-за отсутствия удобств и беспокоить нанимателей по подобным пустякам.

Холод частенько выгонял маленького Генриха из его комнаты. Мальчик бродил по пустующим гостевым покоям этажом ниже, большой гостиной, бальному и каминному залам второго этажа. Там тоже было холодно, но теплее, чем в мансарде для слуг. Когда по праздникам барон устраивал балы и приёмы, гостевые комнаты и парадные залы оживали. Жарко горели дрова в огромных каминах. Вокруг приглашённых суетились слуги, спешившие удовлетворить малейшие прихоти знатных дам и господ. Нарядно одетые гости важно прогуливались по ярко освещённым залам, смеялись и шутили.

Иногда мальчик заходил на второй этаж в крыло, где жила семья барона, и тайком пробирался в музыкальный салон, представлявшийся ему самым красивым местом на свете. Генрих не мог объяснить словами, почему ему там всегда легко и радостно. В музыкальном салоне находилось нечто потрясающе прекрасное. Большой квадратный предмет из красного дерева с белыми и чёрными клавишами. Когда чьи-нибудь пальцы трогали клавиши, инструмент издавал глубокие певучие звуки. Звуки складывались в сложные мелодии, которые назывались музыкой…

Музыка поразила воображение мальчика. Украшенный затейливым резным рисунком великолепный и недоступный инструмент красовался в центре салона, сияя вишнёвым лаковым блеском. Генрих с благоговением поглядывал на фортепиано, не решаясь к нему прикоснуться.

Изредка мальчику удавалось незаметно проскользнуть в музыкальный салон, когда в нём собирались гости. Генрих прятался за тяжёлыми бархатными занавесями и терпеливо ждал чуда – дивных звуков инструмента. Превратившиеся с годами в высоких румяных барышень сёстры Генриха или другая дама усаживались на витой стул перед фортепиано, и инструмент начинал петь. Детское сердце замирало. Генрих боялся вздохнуть, наслаждаясь дивной гармонией звуков. Забывая обо всём, мальчик погружался в мелодию, уносившую его в непостижимо прекрасный мир музыки. Каждый звук в восприятии этого странного ребёнка имел собственный цвет, вкус и аромат. Сотканная из тысяч звуков мелодия инстинктивно воспринималась Генрихом, как неиссякаемый источник целительной силы, питающий юную душу.

Фортепиано совсем недавно пришло на смену скромному клавесину. Мощное звучание замечательного инструмента покорило Европу. Новинка быстро вошла в моду. Барон весьма дорожил мнением света о его персоне и не упустил очередного случая подчеркнуть превосходство старой аристократии над купившими титул купцами и банкирами. Его милость приобрёл дочерям великолепный инструмент с глубоким, чистым голосом.

Сёстры Генриха музицировали без особого удовольствия. Барышень фон Штейнберг, как прочих девиц из дворянских семейств, наряду с хорошими манерами и умением болтать по-французски учили рисовать, петь и играть на музыкальных инструментах. Когда сестры или другие юные девицы делали ошибки в пьесах, Генрих удивлённо хмурил лоб и недовольно сопел.

Природа сыграла злую шутку, наградив умственно отсталого ребёнка превосходным музыкальным слухом. Иногда случалось, что за фортепиано садился настоящий музыкант. И тогда мальчика охватывал неистовый восторг. Крупная голова с выпуклым лбом и редкими пучками рыжеватых волос качалась в такт мелодии, большие, чуть на выкате, серо-голубые, как у всех фон Штейнбергов, глаза сияли, изо рта с узкими губами вырывалась неразборчивое мычание, отдалённо напоминающее пение.

***

Другой большой радостью Генриха стал певчий кенар. Маленькое горлышко жёлтой птички издавало звонкие, переливистые трели. Кенара подарили старшей сестре Генриха Матильде. Через неделю чириканье канарейки барышне надоело, и птичку отправили с глаз долой. Клетку повесили в тёмной клетушке рядом с кладовкой, где ранее прежний повар-француз держал ценные специи и записи рецептов. Обидчивый француз не поладил с управляющим и уволился.

Судомойке поручили ухаживать за канарейкой, чтобы птичка не зачахла, а то вдруг барышне снова захочется послушать её пение. Мальчик обнаружил канарейку случайно. Слуги давно привыкли к нему и обращали на него не больше внимания, чем на обшарпанный шкаф в углу. Пение кенара поразило мальчика. Он мог слушать его часами. Генрих приходил в комнату, усаживался на деревянный сундук возле узкого окна и терпеливо ждал, когда мелодичные трели польются из маленького горлышка.

Неожиданно птичка перестала петь, канарейка тревожно металась в клетке, коротко и тревожно чирикая. Мальчик не понимал, что случилось с птичкой, почему она больше не поёт. Он растерянно поглядывал на бившуюся в грязной клетке канарейку и неумело пытался её успокоить, выдавливая из себя единственное ласковое слово, которое знал: – Му-уу-ззы-икаа! И-и-и… му-уу-зы…

Однажды, когда Генрих пришёл послушать пение канарейки, он увидел неподвижно лежащее на дне клетки тельце с поредевшими тускло-жёлтыми перьями. Птичка молчала. Мальчик встревожился, подошёл ближе и принялся внимательно рассматривать окоченевшую канарейку. И тут он инстинктивно понял – птичка умерла, и петь больше не будет… Горе разрывало детское сердце. Изо рта Генриха вырвалось рыдание. Мальчик плакал и сквозь слёзы повторял: – Му-уу-ка-а, му-у-у-зы-ы-каа …

Генриха услышала кухарка. Женщина несказанно удивилась, что безнадёжно недоразвитый ребёнок заговорил, да ещё проговорил по слогам сложное слово. Она подошла к клетке и увидела мёртвую канарейку, кормушка и поилка птички давно опустели. Дело в том, что присматривавшую за канарейкой судомойку уволили, она посмела оставить работу раньше времени и уйти к больной дочери.

По отношению к прислуге управляющий придерживался твёрдых правил и постоянно повторял любимую заповедь «Аккуратность и дисциплина – залог порядка», требуя от подчинённых неукоснительного исполнения своих обязанностей. Прислуге не разрешалось оставлять работу без личного разрешения главного повара или старшей горничной. За мельчайший проступок виновных ждал штраф, а за более серьёзные нарушения – увольнение. Судомойка ушла, и о канарейке никто не вспомнил. У прочих слуг имелись другие дела. Бедная птичка умерла от голода.

Кухарка по дружбе рассказала горничной баронессы, что младший сын барона пытается говорить. Та тут же сообщила новость госпоже. Известие о том, что Генрих заговорил, не на шутку взволновало её милость. Обычно сдержанная, невозмутимая дама с трудом заставила себя успокоиться. Это было совсем на неё не похоже.

Баронесса фон Штейнберг относилась к своему потомству с ровной, спокойной привязанностью. Она внимательно выслушивала отчёты воспитателей и учителей, целовала детей в лоб по утрам и давала материнское благословение на ночь. В остальном подрастающим поколением занимались другие люди, те, кто и должен заниматься воспитанием отпрысков знатного рода. А её милость в положенное время посещала церковь, делала визиты, принимала гостей у себя, советовалась с портнихами и домашним доктором – занималась тем, чем должна заниматься женщина её положения.

Однако в отношении баронессы к маленькому Генриху иногда проскальзывало нечто особенное. По мнению управляющего и слуг, традиционно занимающих верхнюю ступеньку в штате прислуги, чрезмерная привязанность знатной дамы к неполноценному ребёнку выглядела странно…

Три года назад, навещая младшего сына, баронесса с удивлением заметила, что маленький Генрих искренне обрадовался её приходу. Когда её милость вошла в комнату, на лице мальчика появилась застенчивая улыбка. Глаза баронессы встретились с доверчивым взглядом серо-голубых глаз Генриха, и сердце холодной, бесстрастной женщины дрогнуло. Амалия фон Штейнберг протянула руку и погладила сына по голове. С тех пор Генрих вызывал у баронессы глубокую нежность, которой она стыдилась.

Неуместная в подобной ситуации материнская любовь была вызвана ребёнком, само существование которого считалось фактом, позорящим честь семьи. Осознавая собственное несовершенство, её милость всячески старалась подавить в себе привязанность к жалкому уродцу. Но изредка, в часы, когда никто не мог этого видеть, женщина поднималась в комнату младшего сына и проводила с ним несколько коротких минут.

Знатная дама доверяла любимой горничной, служившей ей ещё до замужества. Хорошая новость о несчастном малютке Генрихе навела баронессу на мысль, что при надлежащем обучении у мальчика появится шанс сделаться нормальным ребёнком. Её милость переговорила с опытным учителем и предложила ему давать уроки младшему сыну. Баронесса назначила учителю щедрую плату, но поставила условие – о занятиях с Генрихом не должны знать ни барон, ни другие члены семьи.

К сожалению, всё, чего удалось добиться упорными трудом в течение последующих пяти лет, стало умение мальчика написать собственное имя печатными буквами, кое-как изъясняться с окружающими и считать по пальцам рук до десяти. Но учитель и баронесса гордились и такими успехами обиженного природой ребёнка…

Глава 2

Неожиданно жизнь Генриха резко изменилась. Мальчик тайком, как всегда, пробрался в гостиную, чтобы послушать музыку. На небольшом семейном празднике ждали самых близких к дому гостей, на вечере собирались официально объявить о помолвке старшей дочери. В гостиной ещё было пусто, и Генрих остановился полюбоваться на фортепиано.

Мальчик стоял, зачарованно разглядывая инструмент, и поэтому не услышал, как вошёл барон. Когда его милость увидел Генриха, на лице его появилось брезгливое удивление. За одиннадцать лет барон позабыл о существовании младшего сына. А теперь мальчишка стоял перед ним, как живое напоминание о маленьких грешных удовольствиях, которые привели к весьма неприятным результатам.

Плотно сжав бледные губы, барон с нескрываемым раздражением разглядывал мальчика пару долгих минут, затем резко развернулся и вышел прочь. Очутившись перед высоким суровым человеком, маленький Генрих застыл от ужаса. Мальчику захотелось убежать в свою комнату, но ноги не слушались. В доме все боялись скорого на расправу, не ведающего жалости хозяина. Слуги в присутствии барона старались быть незаметными, домочадцы, опасаясь вспышек его гнева по любым пустякам, по возможности ограничивали общение с мужем и отцом до минимума, дозволенного рамками этикета.

Утром его милость вызвал в кабинет жену и управляющего. Не терпящим возражений тоном, барон ознакомил их с решением по поводу дальнейшей судьбы младшего сына. Генрих стал слишком большим, чтобы оставаться незаметным в городском особняке. Скоро о нём узнают в свете. Факт существования неполноценного ребёнка изрядно подпортит репутацию фон Штейнбергов, бросит пятно на честь старинного рода. Поэтому мальчишку надлежит незамедлительно отправить на север страны. Отныне место Генриха в закрытом пансионе для умалишённых из состоятельных семей, чьё присутствие неуместно в домах родственников…

Он, барон фон Штейнберг, выделит денежные средства, проценты с которых пойдут на оплату содержания Генриха в пансионе, а также молчания ухаживающего за недоумком персонала. Баронесса побледнела, но промолчала, прекрасно понимая, что возражения вызовут у его милости очередной приступ гнева и нисколько не повлияют на дальнейшую судьбу мальчика. Единственное, что она выпросила у мужа – разрешение сопровождать сына в пансион.

***

Ранним утром из северных городских ворот выехала зелёная карета с закрытыми гербами. Полная дама в сиреневом шёлковом платье и шляпе с поднятой вуалью, откинувшись на обитое бархатом сиденье, прижимала к себе худенького мальчика. Пожилая горничная и помощник управляющего, аккуратный печальный молодой человек с потёртым кожаным портфелем, расположились напротив её милости.

Это было первое путешествие Генриха. Он то и дело поглядывал в окошко, где мелькали дома, деревья, торопившиеся на рынок крестьяне на нагруженных свежими овощами и фруктами телегах. Спешили в город за покупками и в поиске заработка пешие простолюдины и редкие всадники.

Вслушиваясь в доносившиеся извне звуки, мальчик беспокойно крутил большой головой и растерянно улыбался. Благодаря необычайно развитому слуху и отличной слуховой памяти, Генрих различал в этих звуках множество новых для него оттенков и от души радовался переменам. Сдержанная нежность и внимание матери, расстроенной неизбежной скорой разлукой, наполняли детскую душу теплом и почти неизвестным мальчику чувством защищённости.

Когда половина дороги оказалась позади, баронесса с сыном и сопровождающими остановились на ночь в небольшом чистом городке. Материнское сердце сжималось от страха за несчастного малютку, которого ждало мрачное будущее. О достойном учреждении, выбранном бароном для младшего сына, ходили скверные слухи. В представлении её милости пансионат для умалишённых скорее напоминал тюрьму, нежели лечебницу. Холодный, сырой климат и плохое питание сводили в могилу постояльцев этого печально известного заведения в короткие сроки. Тем не менее, освободившиеся места быстро занимались другими пациентами, родственники которых стремились от них избавиться.

В уютном ресторане при гостинице, где баронесса сняла комнаты, собралась большая компания. По громким тостам, раскрасневшимся лицам и весёлым шуткам было понятно, что празднуют чьи-то именины. Когда насытившиеся разнообразными блюдами и местными винами гости поутихли, появилась небольшая группа с музыкальными инструментами.

Музыкантов возглавлял одетый со старомодным изяществом в расшитый золотом камзол подвижный сухощавый старик. Выразительно жестикулируя, маленький щёголь в тщательно завитом парике с голубым шёлковым бантом на косице проворно рассадил по местам небольшой оркестр, и начался концерт. Музыканты, в большинстве своём молодые люди, играли с огоньком. Маэстро дирижировал, беспокойно переступая худыми ножками, обутыми в старомодные башмаки с красными каблуками.

На довольных лицах гостей расцвели улыбки, кое-кто принялся постукивать в такт мелодии по столу руками и негромко подпевать. Послышались одобрительные выкрики, свидетельствовавшие об искренней приязни к маэстро и его маленькому оркестру.

Музыканты закончили играть бравурное произведение в честь именинника, и старик достал скрипку. Чистая, светлая мелодия солирующей скрипки заставила замолчать самых говорливых собеседников. В поддержку скрипке тягуче запела виолончель, мощно загудел контрабас, нежно защебетала флейта. Оркестр исполнял сложное произведение с небывалым для провинциального городка мастерством.

Генрих замер, вслушиваясь в упоительную гармонию звуков. Мальчик весь отдался во власть музыки. Нежный, то трогательный, то задорный голос скрипки переплетался с глубоким голосом виолончели, игривым напевом флейты и густым бархатным звучанием контрабаса. Генрих уцепился пальцами за край скатерти в страхе лишний раз шелохнуться, чтобы случайно не испортить явившееся ему чудо…

Баронесса задумчиво посмотрела на сына, и в её голове зародилась дерзкая мысль. В глазах женщины промелькнул озорной блеск. Улыбнувшись, её милость кивком подозвала лакея. Почтительно склонившись перед знатной дамой, слуга принялся торопливо рассказывать о музыкантах.

Баронесса узнала, что маленький франт, итальянец по фамилии Корелли, держит частный пансион, где постоянно живут и учатся музыке несколько учеников. Сегодня маэстро со своими учениками даёт небольшой концерт по просьбе господина мэра и его супруги. При упоминании частного пансиона сердце баронессы радостно затрепетало. Серебряная монета мгновенно исчезла в кармане слуги.

Парень оказался словоохотливым и любопытным, за считанные минуты он успел рассказать её милости, что маэстро Корелли в молодости был известным скрипачом и много гастролировал по разным странам. А теперь, когда с молодостью ушли былые силы и энергия, старый музыкант вынужден довольствоваться скромными доходами от преподавания и концертов в ближайших городках.

При известии о скромном положении маэстро на лице баронессы расцвела довольная улыбка. Отчаянная идея пристроить Генриха в ученики к маэстро оказалась вполне осуществимой! Маэстро держит пансион, где учат музыке – это именно то, что нужно для её несчастного маленького Генриха! Вдобавок городок находится далеко от столицы и больших городов, и никому в голову не придёт мысль искать мальчика здесь. Барону будет довольно знать, что его младший сын содержится в частном заведении, а не крутится у него перед глазами. Муж никогда не додумается поинтересоваться подробностями пребывания Генриха в пансионе. Эта тема крайне неприятна самолюбивому барону. Избавившись от мальчика, его милость снова позабудет о нём на годы…

В пансионе бедняжка Генрих будет, наконец, счастлив, малыш так любит музыку! А там время покажет, как сложатся обстоятельства... Возможно, к старости барон раскается в своей жестокости по отношению к младшему сыну и примет его таким, каков он есть. Её милость поспешно набросала несколько строк маэстро Корелли с просьбой о встрече и передала записку с лакеем.

Поздно вечером баронесса в шляпе с густой вуалью в сопровождении серьёзного молодого человека вошла в ворота аккуратно оштукатуренного особняка с красной черепичной крышей и прилегающим к нему небольшим садом. Маэстро выслушал важную гостью с выражениями глубокого почтения. На сморщенном лице лукавого итальянца в нужные моменты появлялась и исчезала очаровательная светская улыбка.

Когда её милость рассказывала о малютке Генрихе, в пронзительных, необычно молодых для старика чёрных глазах читалось сочувствие и искреннее сопереживание. Правда, об истинном отношении мужа к больному сыну, женщина умолчала. К чему какому-то итальянскому музыкантишке знать о тайнах знатной семьи!

То, что мальчик не будет приезжать на каникулы домой, баронесса объяснила слабым здоровьем ребёнка и его нелюбовью к долгим путешествиям. Зато баронесса сразу озвучила приличную сумму, которая будет регулярно поступать на содержание и обучение сына. Разумеется, молчание маэстро о настоящем имени нового ученика тоже учитывалось, Генрих поступал в пансион под вымышленной фамилией. Проницательный и многоопытный итальянец не нуждался в дополнительных объяснениях. Они с баронессой прекрасно поняли друг друга.

***

После ухода визитёров, старый музыкант повеселел. Маэстро приказал важной, толстой кухарке госпоже Марте зажарить цыплёнка и принести бутылку французского вина из его личных запасов. Та, окинув хозяина недоверчивым взглядом, попросила повторить распоряжение, несколько последних месяцев господин Корелли питался также скромно, как и его ученики.

Предложение баронессы стало для скромного учителя музыки настоящим подарком судьбы. В последнее время он здорово задолжал мяснику и бакалейщику, а ещё за дрова, зима опять обещала быть холодной, что было вдвойне неприятно для теплолюбивого итальянца. Необходимость взять часть денег из суммы, отложенной на покупку домика в предместье Милана, где маэстро собирался провести остаток жизни, давила на старика тяжёлым грузом.

К сожалению, в текущем году почти все ученики из более-менее состоятельных семей завершили курс обучения, а родители тех, кто остался, могли предложить весьма скромную плату. Так что маленький пансион маэстро Корелли переживал трудное время. Предложения поиграть на праздниках, на званых вечерах поступали всё реже и реже. Дело в том, что маэстро постарел и утратил большую часть своей привлекательности, ловкие молодые конкуренты обходили его со всех сторон.

Казалось, совсем недавно обаятельный щёголь и неплохой скрипач, любимец дам, известный авторитет в области музыки был вхож в лучшие гостиные европейской знати. Состоятельные люди города и окрестностей засыпали его предложениями выступить на музыкальном вечере, домашнем концерте или семейном празднике.

У знаменитого маэстро Корелли учились музыке и основам композиции дети не только местных граждан, но и приезжие из отдалённых мест, пансион процветал. Но, увы, неумолимое время, пронырливые конкуренты, а также целый ряд неблагоприятных обстоятельств постепенно лишили постаревшего музыканта прежней популярности и влияния, богатые ученики остались в прошлом, ушли из пансиона и лучшие педагоги… В настоящее время вместе с маэстро постоянно преподавали двое учителей. Ограниченный, самодовольный немец средних лет господин Шульц обучал музыкальной грамоте и сольфеджио, а господин Эрнест, потрёпанный жизненными неудачами спившийся австриец, вёл курс фортепиано. Сам же маэстро преподавал игру на струнных инструментах и основы композиции.

Из постоянного персонала осталось всего несколько человек. Пожилой глуховатый слуга помогал убирать комнаты, разгружал дрова и разносил письма по приказу хозяина, он же совмещал обязанности камердинера маэстро.

Скупая старая дева госпожа Летиция, вечно недовольная жизнью и окружающими, заведовала нехитрым хозяйством пансиона. Экономка мало общалась с прочей прислугой, считая тех ниже себя, потому что происходила из семьи обедневших дворян. Госпожа Летиция постоянно намекала маэстро на низкое жалованье и раз в месяц грозилась уйти.

Толстуха Марта с красным по причине полнокровия и тайного пристрастия к шнапсу лицом, который прятала в кухонном шкафу на верхней полке, заправляла на кухне. В каморке под самой крышей проживала неопрятная старуха горничная. Старуха хоть и казалась старше самого дома, но была ещё достаточно крепкой и со своими обязанностями кое-как справлялась. Горничная досталась маэстро по наследству от прежнего хозяина особняка, разбогатевшего торговца тканями.

Содержание даже такого штата с выплатой учителям и слугам скромного жалованья, часто с приличными задержками, сделалось для маэстро Корелли непосильным бременем.

Деньги баронессы оказались подарком судьбы. Немалая сумма за обучение недоразвитого отпрыска знатного семейства позволила маэстро оплатить долги и хотя бы частично избавиться от нытья экономки, изрядно портившей настроение жизнелюбивому итальянцу.

Условия её милости показались маэстро немного необычными, особенно требование сохранить в тайне настоящее имя нового ученика и само его пребывание в пансионе. Но мудрый итальянец счёл их выполнимыми и вполне разумными, его не смутил и тот факт, что мальчик был умственно отсталым, а значит, толком чему-нибудь его научить представлялось совершенно невозможным. Но поскольку знатная, богатая дама считает, будто её сын любит и музыку и обладает к ней определёнными способностями, почему бы и не попытаться его учить! Особенно, если на счёт заведения будет регулярно поступать круглая сумма…

Баронесса заявила, что мальчик не будет уезжать домой ни на каникулы, ни на праздники, однако она желала, чтобы маэстро ежемесячно посылал ей отчёт об успехах сына. Оно и не удивительно, что, имея на выданье дочерей, отец семейства не желает демонстрировать гостям неполноценного ребёнка. Опытный старик знал, как никто другой, на что готовы знатные семьи, чтобы скрыть от общества свои грехи, поэтому не посчитал странным предложение знатной дамы.

Утром следующего дня её милость поцеловала Генриха чуть более нежно, чем всегда, а потом долго смотрела в окно гостиницы, как её сын за руку со слугой из пансиона шёл по дубовой аллее к виднеющемуся вдали особняку с красной черепичной крышей…

После обеда важная дама в шляпе с вуалью, сопровождаемая вежливым молодым человеком с потёртым портфелем и пожилой горничной покинула город. Карета с закрытыми гербами отбыла на юг в столицу, куда уже съезжалась аристократия, проводившая лето на морском курорте с источниками минеральных вод.

Всю обратную дорогу ни её милость, ни помощник управляющего, ни пожилая горничная не обмолвились ни единым словом о несчастном Генрихе. Баронесса была счастлива, потому что её сын хорошо устроен, и его больше не ждёт безвременная смерть в сумасшедшем доме.

Молодой человек размышлял, во что выгоднее вложить деньги, которые он получит от хозяйки за молчание, и тихо радовался тому, что хоть что-то сделано наперекор воле барона, которого ненавидел всей душой.

Горничная сияла от счастья в предвкушении внепланового отпуска и от того, что не нужно тащиться далеко на север. В освободившееся время женщина рассчитывала по разрешению баронессы навестить родственников в деревне, потому что её милость намеревалась неделю пожить в имении сестры, расположенном в сорока милях от столицы.

Уставшей от светской жизни немолодой даме чрезвычайно нравилась перспектива провести неделю в деревенской глуши в относительном покое, отдохнуть от городской суеты и тяжёлой, давящей обстановки столичного особняка. Для баронессы дом сестры остался едва ли единственным местом, где женщина чувствовала себя комфортно.

***

Пансион встретил Генриха сладким запахом шиповника, пышные кусты росли возле дома, скрипом тяжёлой входной двери и звуками музыки. Страстное и нежное пение скрипки красиво сочеталось с мощными аккордами фортепиано, одновременно из комнат второго этажа доносилась какофония разнообразных нестройных музыкальных звуков. Но фальшивое пиликанье учеников не помешало мальчику насладиться игрой дуэта.

Генрих немного опешил, когда, окинув новичка неприязненным взглядом, тощая, болезненно бледная экономка отворила входную дверь. От фрау Летиции в строгом, без кружева, сильно накрахмаленном чепце и коричневом шерстяном платье, напоминавшей монахиню, веяло ледяным холодом.

Мальчику указали на неудобный стул в пустом кабинете хозяина. Генрих робко уселся на самый краешек и принялся разглядывать картины на стенах и коллекцию статуэток на камине. Коллекция из розовых пухленьких фарфоровых пастушков и пастушек ребёнку, у которого никогда не было игрушек, очень понравилась.

Маэстро репетировал со своим лучшим учеником и специально приглашённым аккомпаниатором, поэтому Генриху пришлось ждать более часа, пока господин Корелли не освободится. За всё это время мальчик ни разу не решился встать со стула.

Маэстро бегло осмотрел нового ученика, задал ему несколько вопросов и, получив вместо ответа невразумительное мычание, мотнул головой и скептически прищурил веки. Потом он подошёл к маленькому фортепиано и нажал пару клавиш. Услышав чистые, выразительные звуки, Генрих оживился, улыбнулся и попытался их пропеть, получилось плохо. Маэстро поморщился, вызвал экономку, отдал ей короткое распоряжение и вскоре, занятый важными делами, позабыл о новичке до следующего месяца. Деньги от баронессы поступали ежемесячно.

У маэстро не возникло ни тени сомнения, что любой, самый бездарный ученик из тех, что сейчас у него занимаются, по сравнению с Генрихом истинный талант. Но, делать нечего, пришлось что-то придумать и для этого недоумка!

Владелец пансиона постарался сделать так, чтобы мальчишка, как можно реже попадался ему на глаза. Чувствительный господин Корелли в реальной жизни не любил соприкасаться с больными или уродливыми людьми. Появление в пансионе неполноценного отпрыска знатного семейства оскорбляло эстетические чувства итальянца, что могло вредно сказаться на его душевном состоянии и пищеварении.

Немного подумав, маэстро решил отдать Генриха на попечение кроткого господина Эрнеста. Будущий учитель Генриха не пользовался особым уважением. Сей пасынок судьбы частенько находился в состоянии подпития и поэтому боялся потерять работу, но он обладал весьма ценными для учителя качествами: трудолюбием, терпимостью к окружающим и врождённым добродушием.

Второй же преподаватель, господин Шульц, которому полагалось по должности заниматься с новым учеником, вряд ли бы обрадовался уроду. Баварский немец был очень самолюбивым человеком, разглядев, кого ему пытаются навязать, непременно обиделся бы, поднял шум и, чего доброго, уволился. В общем, дальнейшая судьба Генриха была решена, и, пожалуй, поначалу для него всё складывалось наилучшим образом.

Глава 3

Экономка позвонила в колокольчик. В комнату, шаркая больными ногами по потрескавшемуся паркету, вошёл старый слуга. Госпожа Летиция приказала ему отвести новичка в столовую. Другие ученики уже позавтракали, но кухарка получила приказ накормить Генриха. Всё-таки мальчишка из богатой дворянской семьи, а до обеда ещё далеко...

Узрев новичка, толстуха недовольно заворчала. Маленькие хитрые глазки, чудным образом блестевшие среди толстых щёк и напоминавшие изюм в сдобе, осмотрели мальчика с головы до ног. Так госпожа Марта разглядывала мясо и зелень в лавках, нераспроданные за день, чтобы купить их по дешёвке. Под взглядом незнакомой тётки Генрих внутренне сжался, инстинктивно чувствуя её мелочный, злобный характер и презрение ограниченной простолюдинки к неполноценному отпрыску аристократов.

Госпожа Марта и впрямь, глядя на Генриха, упивалась злорадным удовольствием, которое завистники из низов изредка могут себе позволить по отношению к тем, кто стоит выше на социальной лестнице. Кухарка дорожила доходным местом, где считала себя важным человеком. Несмотря на скудные средства, выделяемые маэстро на питание, госпожа Марта умудрялась экономить и откладывать кое-что помимо жалованья в заветную шкатулку, спрятанную в дальнем углу шкафа в её спальне. Словом, имелась веская причина, чтобы толстуха довольно вежливо поздоровалась с Генрихом и без лишних слов дала ему кусок подсохшего хлеба с ветчиной, оставшейся после вчерашнего ужина. Затем кухарка позвала старую горничную, чтобы та показала мальчишке комнату, которую ему предстояло делить с двумя другими учениками.

Комната, где Генрих должен был провести шесть долгих лет, представляла собой квадратное помещение с тремя узкими, неудобными кроватями, облупленным столом, рядом с которым красовался почти новый стул с витыми ножками, одна из которых шаталась, и высоким массивным старым шкафом из тёмного дерева. В шкафу ученики держали одежду, а личные вещи хранили в сундуках и чемоданах под кроватями. Книги и инструменты находились в классных комнатах.

Генрих неуверенно присел на указанную ему кровать и просидел там целых два часа, вслушиваясь в музыкальные звуки, переполнявшие дом. Там его и нашли двое других учеников, что жили в этой комнате. Высокий белокурый, с круглым лицом и яркими синими глазами мальчишка лет двенадцати, третий сын разбогатевшего булочника, звался Питер.

Несмотря на полноту, Питер отличался подвижностью и живым характером, однако добродушие, часто приписываемое толстякам, ему было несвойственно. Глаза Питера на миг сузились и, словно буравчики, впились в новичка, мгновенно оценив самого Генриха и его пожитки. Потом Питер дружелюбно улыбнулся, продемонстрировав ряд мелких, острых зубов. В ожидании подвоха Генрих пригнулся, чуя недобрый характер соседа, как чувствуют людей животные, оказавшиеся в их власти.

Питер продолжал улыбаться, и Генрих невольно опустил глаза, отодвинувшись к противоположному краю кровати. В широкой улыбке сына булочника напрочь отсутствовала искренность и теплота. Питер неплохо для его лет разбирался в людях и в корыстных целях умело манипулировал соучениками и прислугой. Он сразу распознал в новичке умственно отсталого мальчишку из влиятельной семьи.

Хитрец тотчас же сообразил, что ловкий в делах маэстро взял Генриха в пансион не по доброте душевной, а потому, что у меркантильного итальянца в данном случае был вполне определённый интерес. Посему Питер принялся подлизываться к новому соседу, рассчитывая использовать его связи или кошелёк. Но все попытки что-то расспросить у Генриха об его семье не принесли никакого результата. Недоумок промычал нечто невразумительное и с трудом проговорил своё имя.

Тогда Питер повернулся к приятелю и, скорчив дурашливую рожу, стукнул себя пальцем по лбу. Убедившись, что Генрих абсолютно безобиден, наглец бесцеремонно раскрыл его чемодан и принялся рыться в вещах. Вскоре он извлёк оттуда кошелёк, где оказалось приличное количество монет. Деньги баронесса оставила сыну на карманные расходы в надежде, что маэстро самолично поможет мальчику потратить их с умом. Сын булочника бегло пересчитал монеты. Генрих лишь улыбнулся и опять что-то промычал.

Питер хмыкнул, бросил кошелёк назад, предварительно переложив к себе в карман половину денег. Взять всё он не решился, вдруг за новичком кому-нибудь поручено присматривать, и пропажу заметят! Генрих же продолжал улыбаться, глядя на вора чуть удивлёнными глазами, в которых не было ни малейшего признака обиды или раздражения. Питер выразительно покрутил пальцем у виска, с довольным видом достал из-за пазухи завёрнутый в салфетку кусок пирога и принялся за еду.

Второй мальчик, худой меланхоличный подросток четырнадцати лет по имени Франц, устало развалился на кровати и принялся с раздражением рассматривать Генриха бледно-серыми скучающими глазами с тяжёлыми нижними веками. На лице Франца застыло неприкрытое отвращение. Он безразлично наблюдал за Питером, когда тот рылся в чемодане новичка, не сделав ни малейшей попытки остановить негодяя. Нового соседа подросток воспринимал, как докучливую помеху.

В появлении умственно неполноценного ученика в пансионе Франц видел очередной пример падения престижа заведения, что для честолюбивого подростка с претензиями на респектабельность было крайне неприятно. Его семья, хоть и благородного происхождения, но настолько бедна, что юному дворянину приходилось постоянно торчать в сомнительном месте, да ещё учиться вместе с полными идиотами! Вдобавок теперь в тесной комнате будут жить не два, а три ученика! Недоумок станет тут спать, пользоваться шкафом и столом, а главное – производить слишком много дополнительного шума… Франц, сын мелкого чиновника, обладал неплохими способностями и в будущем собирался поступить скрипачом в императорский театр.

Помимо игры на скрипке Питер учился композиции, сочиняя модные сентиментальные мелодии, которые нравились торговкам и тугодумам-бюргерам. Они любили их слушать, залив в сытые животы несколько кружек местного светлого пива и закусив солидными кусками жирной свиной колбасы.

Со временем Питер рассчитывал неплохо зарабатывать, продавая свои песенки музыкантам, развлекавшим народ на свадьбах и именинах. А в перспективе, накопив денег, сын булочника мечтал открыть собственный ресторан с приличной кухней, где будут кормить толстосумов под музыку его сочинения, неплохо на этом зарабатывая. Парень искренне считал, будто подобная музыка вместе с хорошей кухней способны достаточно размягчить людские сердца, чтобы слушатели развязали кошельки.

Когда позвонили к обеду, Питер сорвался с места и моментально выскочил за дверь. Франц даже не повернул головы в сторону новичка, дабы из вежливости позвать его с собой в столовую, и Генрих остался сидеть на кровати. Бедняга просидел весь обед.

Кухарка, разливая жидкий суп, в котором плавали мелкие кусочки овощей, заметила, что новичка нет в столовой. Госпожа Марта позвала горничную, но та была глуховата и не услышала её зова. Тогда кухарка обернулась к своему любимчику Питеру и попросила его позвать нового соседа. Питер пренебрежительно фыркнул, повернулся к приятелям, показав спине госпожи Марты нос. Мальчишка прекрасно знал, что солидная часть выпечки, что передавал его отец в пансион с оказией, бесследно исчезала в желудках местных извозчиков, которым в качестве дополнительного приработка кухарка втайне от хозяина доставляла обеды. Госпожа Марта пожала плечами и продолжила разливать суп. О новичке снова позабыли…

***

Утром Генрих проснулся очень рано, он привык просыпаться дома вместе со слугами. Сначала какое-то время бедняга не мог понять, где находится. Лишь прислушавшись к мирному похрапыванию соседей по комнате, мальчик окончательно проснулся. Вчера он, забытый всеми, просидел в пустой комнате до ужина, пока Питер, наконец, о нём не вспомнил и не позвал с собой. Но и здесь забота сына булочника о Генрихе не была бескорыстной, Питер надеялся неплохо поразвлечься в столовой за счёт нового соседа.

Едва новичок перешагнул порог, негодник скорчил преуморительную рожу и оттопырил руками уши в стороны. В глазах других мальчишек сходство «обезьяньей рожи» с Генрихом выглядело очевидным, и они дружно расхохотались, выкриками поощряя Питера продолжить забаву. Генрих с недоумением посмотрел на веселящихся мальчишек и, видя их смех, широко улыбнулся.

– Вот, глядите, он радуется! Генрих! Посмотри, как мы похожи! Сейчас я буду, вылитый ты! – крикнул Питер и опять изобразил «обезьяну». – Правда, мы похожи? – обратился он обманчиво ласковым голосом к новичку.

Генрих радостно закивал. Он посмотрел на заливавшихся хохотом мальчишек, и тоже рассмеялся гортанным, гукающим смехом. Генрих чувствовал веселье окружающих и стремился его разделить, хоть и не понимал причины.

Внезапно хохот прекратился, то ли потому, что смех Генриха оказался некрасивым и странным, то ли потому, что на пороге появилась кухарка, госпожа Марта не любила шалостей учеников в столовой. При случае, не задумываясь, она могла огреть шутника тяжёлой разливной ложкой. Кроме того, толстуха отличалась мстительностью и злопамятностью. Кухарка могла наябедничать родителем и учителям, раздув из мухи слона или «позабыть» оставить провинившемуся ужин, не говоря уже о воскресном десерте. Одного мальчика из небогатой семьи госпожа Марта обвинила в воровстве у неё денег, отложенных на покупку продуктов, в результате несчастному пришлось оставить пансион. В общем, ссориться с ней никому не хотелось. Стало очень тихо, только один Генрих продолжал смеяться.

– Что здесь происходит, господа? – глаза госпожи Марты превратились в две узкие, колючие щели, а полное лицо залил багровый румянец. Женщина с неприязнью посмотрела на новичка и подозрительно оглядела всех присутствующих. Старая горничная, ранее молча наблюдавшая всеобщее веселье, поспешно юркнула за дверь. Старуха боялась кухарки больше, чем хозяина и экономки, больше, чем вредных мальчишек, которые прятали её мелкие вещи и бессовестно над ней издевались.

– Я спрашиваю, что здесь происходит?! – от негодования лицо госпожи Марты покраснело ещё сильнее.

– Это всё новенький! Он сделал презабавную штуку, вот мы и рассмеялись, – голоском примерного мальчика произнёс Питер. – Представляете, он сказал, что суп слишком жидкий и всыпал себе в тарелку весь перец и соль со стола! – Лжец тут же продемонстрировал возмущённой госпоже Марте тарелку Генриха. – Он собирался это съесть, но мы ему говорили, что такой суп есть невозможно. Понимаете, он испортил ваш замечательный суп!

В ответ Генрих радостно улыбнулся.

– Видели бы вы, какая у него сделалась ро… лицо, когда он попробовал первую ложку! Мы чуть не умерли со смеху, – добавил Питер.

Кухарку буквально раздуло от злости. Склонившись над Генрихом, она с ненавистью прошипела:

– Что ж, если для такого высокородного господина моя стряпня не подходит, то баранина с картошкой и зеленью, которая будет на второе, вам тоже не понравится!

При упоминании непривычно роскошной пищи ученики оживились, они нетерпеливо заглядывали в кухню, принюхивались и подмигивали друг другу. Между тем, кухарка продолжала:

– Может, господин пожелает оплатить приготовление пищи для него отдельно? Нет?

Генрих испуганно попятился назад от наступавшей на него разгневанной толстухи. Он растерянно покрутил головой и в своё оправдание промычал нечто бессвязное.

– Что?! Говорите понятно! Этот мальчишка ещё и издевается над пожилой женщиной, которая все дни проводит в тяжёлой работе, стараясь вкуснее накормить толпу неблагодарных бездельников за гроши, что платят за их пропитание скупые родственники! Если еда с общего стола вам не подходит, я, пожалуй, принесу лично для вас нечто диетическое, что вам больше понравится! – И госпожа Марта скрылась на кухне.

Вернувшись, кухарка сунула в руки Генриху тарелку с остатками вчерашней овсянки и ухмыльнулась. Подгоревшая каша неприятно пахла и лежала на тарелке застывшим комом грязно-серого цвета. Мальчишки весело захихикали, одобряя изобретательность госпожи Марты.

За считанные минуты баранина с картошкой исчезла в голодных желудках подростков. Мальчишки переговаривались и шутили. Генрих же, сидя на краю стола, грустно ковырял ложкой неаппетитную массу в тарелке. Питер встал со своего места и неторопливо подошёл к нему.

– Неужели невкусно? – спросил он и, лукаво улыбаясь, заглянул в тарелку.

Генрих поднял голову, доверчиво посмотрев на мучителя и кивнул.

– Фу! Ну и гадость! – Питер выхватил из руки Генриха ложку и повозил ею в каше. – Знаешь, у меня есть идея, как использовать это наилучшим способом. – Сдерживая мерзкое хихиканье, Питер быстро схватил тарелку и вывернул её содержимое прямо на голову Генриху.

Столовая взорвалась от хохота. Мальчишки чуть ли не катались по полу, настолько забавно выглядел новичок, пытавшийся ладошками снять с головы холодную, липкую кашу, падавшую ему на одежду и на скатерть.

На лестнице раздались торопливые шаги. Мальчишки, толкаясь, моментально выбежали из столовой через чёрный ход. На пороге показался маэстро Корелли. Он увидел одиноко сидевшего за столом Генриха, который безуспешно старался убрать с лица остатки каши, и, грозно нахмурившись, подозвал госпожу Марту.

В гневе возмущённый маэстро выкрикнул грубое итальянское ругательство и погрозил кухарке маленьким кулачком. Застигнутая врасплох женщина рыскала глазами по столовой, как пойманная на месте преступления воровка-кошка, которой отрезали путь к побегу.

Догадливый итальянец сразу разобрался в ситуации и сильно разозлился, его возмущению не было предела. Но, будучи от природы вспыльчивым, господин Корелли давно научился контролировать свои чувства. Едва сдерживая гнев, маэстро не стал слушать никаких оправданий на предмет незаслуженной критики мальчишкой кулинарных способностей госпожи Марты. Сердитым голосом он приказал кухарке умыть новичка и почистить его одежду. Затем ядовитым тоном в нескольких метких выражениях маэстро прокомментировал её недостойное поведение…

В заключение господин Корелли коротко сообщил госпоже Марте, что материальное положение пансиона и наличие у неё работы зависят от желания матери этого ученика платить за обучение. Если в будущем он хотя бы раз услышит о чём-нибудь подобном сегодняшнему происшествию, госпожа Марта будет уволена в тот же день без сожалений и рекомендательных писем.

Немного погодя, кухарка, сглатывая злые слёзы, на кухне мыла голову Генриху в большой лохани, больно дёргая его за волосы. Но мальчик послушно терпел и молчал. После чего госпожа Марта в качестве компенсации за отвратительный, несъедобный обед сунула недоумку ломоть свежего хлеба и кусок всё той же подпорченной ветчины. Вернувшись в спальню, Генрих опять уселся на свою кровать и просидел до темноты. Заснул он незаметно, позабыв раздеться.

На завтрак госпожа Марта подала пшённую кашу, символически заправленную конопляным маслом, и небольшой кусочек кровяной колбасы. Питер больше не приставал к новому соседу, лишь исподтишка посматривал на него недобрыми глазами. Так что завтрак прошел спокойно.

***

После завтрака Генрих познакомился с учителем. Господин Эрнест, подозрительно старавшийся не дышать в сторону брезгливо поджавшего губы маэстро, взглянув на нового ученика, кротко вздохнул. Старый музыкант с первого взгляда разобрался, что мальчик умственно отсталый, но без возражений направился с ним в класс, где стояло небольшое старое фортепиано.

К своему огромному удивлению, господин Эрнест заметил, как внимательно мальчик слушает его объяснения и старательно пытается понять хоть что-нибудь. Учитель проникся к Генриху жалостью и попытался объяснять ему основы музыкальной грамоты предельно просто.

Вскоре господин Эрнест с изумлением убедился в наличии у нового ученика великолепного музыкального слуха. Умственно неполноценный Генрих, искренний и безвредный, вызывал у старого сентиментального неудачника неподдельную жалость. Выходец из богатой семьи не разговаривал свысока с учителем-изгоем, подобно другим детям из состоятельных семей. Генрих не баловался и не кривлялся у старика за спиной, как кое-кто из учеников, знавших о слабости к спиртным напиткам и зависимом положении учителя, вынужденного терпеть их наглое поведение.

Новый ученик смотрел на господина Эрнеста, исполняющего незатейливую пьесу, словно на высшее существо, которому доступно великое и прекрасное. А когда господин Эрнест предложил Генриху нажать на клавишу инструмента, чтобы воспроизвести выученную ноту, тот раскраснелся от волнения и испуганно коснулся пальцем ослепительно белой клавиши. Раздался чистый, глубокий звук.

Первый музыкальный звук, созданный Генрихом самостоятельно, вызвал у мальчика в радостную эйфорию. Никогда за долгие годы преподавания у господина Эрнеста не было столь благодарного и добросовестного ученика. Результат урока оказался ничтожным. Однако учитель был доволен и горд собой так, будто ему поручили заниматься с юным гением.

После урока Генрих не пошёл в спальню, пока его не позвали на обед, он всё повторял и повторял три выученные ноты, по очереди воспроизводя их в разных октавах. Ночью счастливый Генрих долго не мог заснуть. Он не думал о придирках кухарки, плохой еде, бесконечных насмешках и обидных шутках мальчишек, всё равно он почти не понимал их оскорбительного смысла. Душу Генриха переполняла радость – он учится создавать звуки…

Глава 4

Время шло своим чередом. Дни складывались в недели, недели в месяцы. Генрих жил, словно в чудесном, счастливом сне. Благодаря усердию господина Эрнеста и собственным стараниям он научился играть несколько незатейливых пьес. Учитель любил заниматься с Генрихом. Ученик трепетно вслушивался в каждое его слово и старательно выполнял все задания. Вдобавок мальчику было всё равно, насколько сильно пахло шнапсом от господина Эрнеста, и почему сегодня учитель нетвёрдо стоит на ногах…

Иногда на одинокого господина Эрнеста находило желание поговорить, и он вспоминал о прежней жизни в достатке и без шнапса. Давно позабытые надежды и мечты всплывали на поверхность. Генрих был единственным, кому господин Эрнест мог выговориться, излить боль потерянной жизни. Мальчик не понимал сумбурной, сложной и торопливой речи учителя, но хорошо ощущал эмоциональный фон. Генрих смотрел на господина Эрнеста ясными серо-голубыми глазами и робко кивал, когда учитель делал паузу. Постепенно два неудачника крепко привязались друг к другу…

Наступило лето, тёплое и солнечное. Все ученики, кроме Генриха, на июль и август разъехались по домам. Маэстро Корелли в надежде поправить пошатнувшееся здоровье отправился лечиться на воды. Господин Шульц уехал с семьёй на небольшую уютную дачу в пригороде. Даже экономка попросила отпуск, какие-то родственники пригласили старую деву погостить.

Из всего персонала в доме остались кухарка и старая горничная.Старуха тихо, как мышь, постоянно сидела в её коморке на самом верху, изредка появляясь на кухне, чтобы съесть незатейливый обед. Зато госпожа Марта почувствовала себя в доме полноправной хозяйкой. В распоряжении кухарки остался весь нижний этаж. Классные комнаты, спальни хозяина и учеников, за исключением той, где жил Генрих, были заперты. В большой гостиной на мебель, люстру и рояль натянули холщовые чехлы, и дом спокойно заснул бы на два летних месяца, если б не госпожа Марта…

В отсутствии хозяина кухарка развела бурную деятельность. К ней постоянно приходили в гости какие-то родственники и подруги, в основном прислуга из семей небогатых купцов и мелких чиновников. Обед для тайных клиентов, количество которых заметно возросло, кухарка теперь подавала в столовой, где ранее питались ученики. Генрих же оказался полностью забыт. При случайных встречах госпожа Марта делала вид, что не замечает оставшегося ученика.

Господин Эрнест подолгу занимался с Генрихом в единственной незапертой классной комнате на старом фортепиано. После урока учитель и ученик спускались в кухню и наскоро перекусывали тем, что оставалось от клиентов госпожи Марты. Часто старый учитель приносил с собой хлеб и сыр, и они ели в классной комнате.

Господин Эрнест несмотря ни на что был искренне верующим человеком, католиком. Большинства жителей городка исповедовали лютеранство. Однажды учитель взял Генриха с собой на воскресную мессу в церковь святой Анны. Старинный храм со статуями святых на фасаде и богато украшенным фронтоном оказался очень красивым. Здание, построенное двести лет назад по проекту известного итальянского зодчего, выглядело лёгким и светлым.

Генрих восхищённо разглядывал высокий свод над алтарём, украшенным лепниной, и яркие фрески. Но самое сильное впечатление на мальчика произвёл орган. Густой и мощный голос инструмента обладал тысячами оттенков. Словно завороженный Генрих слушал игру старика органиста, единственного друга господина Эрнеста.

После службы учитель остался немного поболтать с органистом, и тот, заметив, какое впечатление на мальчика произвела его музыка, сыграл для мальчика ещё пару пьес. Всю дорогу назад в пансион Генрих вспоминал восхитительное, полное жизненной силы звучание органа. Каждая нота и каждая мелодия проигрывались в памяти мальчика заново, наполняя его душу невыразимым восторгом.

***

По пути Генрих так размечтался, что если бы не бдительность учителя, то непременно угодил бы под копыта лошадей быстро ехавшей кареты. Господин Эрнест вовремя схватил растерявшегося ученика за руку и оттолкнул прочь. Карета резко остановилась, обдав грязной водой из лужи господина Эрнеста и Генриха. Важный усатый кучер сердито обругал и ученика, и учителя. Господин Эрнест, неловко перебирая ногами, извинился и принялся стряхивать с одежды грязную воду.

Из окошка кареты выглянула красивая белокурая дама и, убедившись, что ничего серьёзного не произошло, исчезла в глубине салона. Тут же вместо красивой дамы в окошке появилось хорошенькое свежее личико девочки лет семи. Девочка с жадным любопытством рассматривала заляпанных грязью господина Эрнеста и Генриха.

Юный музыкант застыл на месте, залюбовавшись на красивую картинку. Малышка тряхнула тщательно завитыми белокурыми, как у матери, волосами, перевязанными атласной голубой лентой. Большие глаза небесно-голубого цвета заискрились от сдерживаемого смеха, а тонкие розовые пальчики принялись нетерпеливо теребить кружевной воротничок. Никогда Генрих не встречал столь прекрасного создания! Он стоял на дороге, не сводя глаз с незнакомой девочки, позабыв о том, что учитель велел ему отойти на обочину.

Кучер щёлкнул кнутом, и лошади тронулись, обдав Генриха очередной порцией воды из лужи. Мальчик ошеломлённо захлопал глазами. Лицо и одежда юного музыканта покрылись грязными разводами, но ему было всё равно. Девочка в окошке кареты звонко расхохоталась. Затем раздался голос её матери: – Луиза! Ведите себя прилично.

И девочка послушно скрылась в глубине кареты.

Генрих остался стоять на том же месте, неимоверно грязный и очень счастливый. Он не мог понять, почему сердится его учитель… Господин Эрнест с раздражением бросил несколько резких слов в адрес кучера и взялся вытирать платком лицо ученика. Мальчик доверчиво улыбнулся учителю и помахал рукой вслед карете. Когда Генрих, прерывая слова невнятным мычанием, попытался выразить учителю свои восторги по поводу данного происшествия, господин Эрнест грустно вздохнул и покачал головой.

Для мальчика это был один из самых счастливых дней – он впервые услышал несравнимый ни с чем голос органа и увидел ангела. Что с того, что ангел над ним посмеялся? Генрих никогда не страдал от гордости и очень редко обижался. В его ограниченном мирке не имелось места для злости и обид, убивающих в человеческой душе светлое и прекрасное…

***

На следующее утро господин Эрнест застал ученика в классной комнате за фортепиано. К огромному удивлению учителя, пальцы Генриха довольно точно наигрывали токкату, которую тот накануне услышал в церкви. Мальчик был поглощён игрой, и даже не услышал, как отворилась дверь, и вошёл учитель. После этого случая господин Эрнест брал с собой ученика к мессе каждое воскресенье.

В жаркие летние дни, наскоро собрав с собой еды, которую удавалось найти на кухне, учитель и ученик уходили в городской парк или бродили по светлым сосновым лесам за городской чертой. Они гуляли целыми днями, с наслаждением вдыхая аромат цветов и трав, нежились в тени деревьев и купались в реке. Генрих не умел плавать, и господин Эрнест начал его учить. С наступлением темноты весёлые и счастливые учитель и ученик возвращались в пансион, тихонько пробирались на кухню и ужинали остатками со стола клиентов госпожи Марты.

Два месяца каникул пролетели незаметно. Генрих подрос и окреп, на его лице заиграл здоровый румянец, а речь сделалась более чёткой. Когда довольный господин Эрнест продемонстрировал маэстро музыкальные достижения мальчика, господин Корелли сильно удивился. Генрих играл несложную, но красивую и запоминающуюся пьесу известного композитора. Эту пьесу мальчик часто слышал в исполнении старика органиста и запомнил её на слух.

Предприимчивый маэстро Корелли небрежно похвалил учителя и ученика, а сам тем же вечером описал баронессе достижения мальчика и собственные несуществующие заслуги в обучении Генриха в самых радужных красках. В письме маэстро настолько образно и красноречиво расписывал собственные труды и усердие, что только самая тупая голова и самое чёрствое сердце остались бы неблагодарными к самоотверженности итальянца.

В самых лестных выражениях господин Корелли выражал восхищение проницательностью баронессы, сумевшей разглядеть в сыне большие музыкальные способности. Письмо не осталось без ответа. Вскоре от её милости пришло короткое извещение с благодарностями и чек на приличную сумму. Позднее её светлость сообщила о предстоящем визите в пансион.

Через пару недель баронесса действительно приехала навестить сына. Она увидела Генриха поздоровевшим и счастливым. Речь мальчика за последние месяцы сделалась более сложной и чёткой. Сдерживая слёзы радости, Амалия фон Штейнберг улыбалась от счастья. Когда Генрих исполнил в честь баронессы небольшую мелодичную пьесу, её милость разразилась восторженными словами благодарности, и оплата за обучение мальчика была немедленно увеличена. Маэстро Корелли довольно потирал руки. Он уже рассчитался с долгами и внёс задаток банку за земельный участок в родной Италии.

Господин Эрнест тоже был доволен, хотя успехи Генриха никак не отразились на сумме его жалованья. Учитель радовался за ученика и потому, что его труды увенчались достойным результатом. В лице Генриха у господина Эрнеста появился искренний друг и безотказный собеседник. Старик почти перестал пить и теперь смотрел на жизнь более оптимистично.

Соученики больше не мучили и не дразнили Генриха, мальчишки знали, что он под защитой самого маэстро. Они прекрасно понимали – хитрый итальянец относится к мальчику столь же бережно, как относился бы к курице, несущей золотые яйца. Так прошло три года, три славных и добрых года в жизни юного Генриха фон Штейнберга.

***

Человеческое счастье редко бывает безоблачным и долговечным. Бедный Генрих не подозревал, что его беззаботной жизни вскоре придёт конец. Над домом фон Штейнбергов нависла беда. Барон разорился окончательно и бесповоротно. Толпы пронырливых кредиторов осаждали особняк с утра до ночи, преследовали карету баронессы и писали письма с угрозами. Слуги требовали расчет.

Нельзя сказать, что финансовая катастрофа оказалась полной неожиданностью для хозяев дома. Годами барон вёл разгульный образ жизни. Его светлость никогда не задумывался над расходами, пока у него имелась возможность более-менее регулярно погашать векселя.

Шло время. Дети выросли. Один из сыновей барона был убит в действующей армии, другой удачно пристроился к важному лицу адъютантом. Барышень благополучно выдали замуж. Старший сын-наследник пошёл по стопам отца, помогая ему транжирить остатки семейного состояния.

О Генрихе, к радости баронессы, барон не вспомнил ни разу. За последний год его светлость постарел и опустился. Погрузившись в сомнительные удовольствия, он переложил все имущественные дела и прочие скучные заботы о благополучии семьи на управляющего. Тот, прекрасно понимая, что катастрофа неизбежна, давно оставил все попытки вразумить хозяина и всячески стремился набить собственный карман. Спасти состояние фон Штейнбергов могло лишь чудо. Любое упоминание о деньгах и новых расходах вызывало у барона приступы ярости.

Неизбежный крах развеял в прах иллюзию спокойной и обеспеченной жизни аристократического семейства фон Штейнбергов. Барон проиграл крупную сумму в карты заезжему коммерсанту и выдал вексель. Но получить деньги по этому векселю оказалось невозможно. Коммерсант уступил долговые обязательства его милости за половину указанной суммы одному торговцу, который, убедившись, что барон не в состоянии погасить долг, опротестовал вексель.

Слухи о том, что в особняке фон Штейнбергов побывали судебные исполнители, и имущество описано, переполошили других кредиторов. Каждый из них стремился быстрее получить деньги по долговым распискам и погасить обесценившиеся векселя. Запертый в городском особняке барон бушевал в бессильном гневе. Большинство слуг, не дождавшись расчета, самовольно и без сожаления покинули особняк. Старший сын дни и ночи напролёт пил в клубе. Баронесса почти не покидала свои комнаты.

Поскандалив вволю, его милость, наконец, изволил поинтересоваться состоянием семейных финансов и вызвал управляющего. Старый проходимец с бледной физиономией и каплями холодного пота на лбу, сжимая дрожащими руками толстый портфель, на подгибающихся ногах вошёл в кабинет хозяина.

В кабинете барон и управляющий провели всё утро. В результате его милость впал в гнев, избил тростью и выгнал управляющего, уволил повара и экономку, после чего разразился проклятьями в адрес безродных мошенников, осмелившихся требовать деньги с урождённого дворянина. Собственной вины в создавшейся ситуации барон не признавал.

Последним на глаза его милости попался некий документ с указанием на регулярно выплачиваемые небольшие денежные суммы некому господину Корелли. На бумагах стояла пометка, что деньги идут на содержание в пансионе Генриха фон Штейнберга. Большую часть расходов баронесса взяла на себя. Её милость привыкла экономить на туалетах и развлечениях, кроме того, она регулярно получала от дяди, очень богатого холостяка, приличные деньги в качестве подарков к Рождеству и на именины.

Барона взбесило, что жена осмелилась его ослушаться, в результате младший сын вместо клиники для душевнобольных находится в каком-то пансионе. Более всего его милость возмутил сам факт, что в доме имеются деньги, которыми кто-то другой распоряжается по собственному усмотрению. Барон направился к её милости. Последовало бурное объяснение, после чего баронесса сказалась больной и слегла на неделю.

***

Спустя месяц фортуна вновь повернулась к семейству фон Штейнбергов лицом и протянула руку помощи. Дядя баронессы слыл в свете знаменитостью. Среди плохо образованных, напыщенных представителей аристократических семейств, чьим главным занятием была война и пустые развлечения, старик выделялся, как лебедь в стае уток. Блестяще образованный дипломат, меценат и остроумный собеседник он появлялся на балах и раутах, внося ту живую искру, что делает любой праздник ярким и запоминающимся, а беседу – увлекательной.

Когда одетый по моде прошлого века в шелка и бархат старый холостяк входил в гостиную или бальный зал, на лицах присутствующих появлялись улыбки, и начиналось настоящее веселье. Мужчины казались мужественнее, разговоры их умнее, а женщины – красивее и милее. На праздниках, которые устраивал старый щёголь, мечтал побывать каждый. В столичном особняке дипломата звучала дивная музыка. Гостей ждали великолепно украшенные залы, освещённые множеством свечей, изумительной красоты парк и зимние сады с экзотическими растениями.

О забавных розыгрышах и сюрпризах любезного хозяина долго вспоминали в свете. Гости не скучали ни минуты, окунаясь в атмосферу беспечного веселья. Радушный старик с улыбкой порхал между гостями, шутил и смеялся.

Никто не чувствовал себя обиженным и обделённым вниманием. Для каждого гостя находилось то, что привлекало его более всего прочего. Молодёжь кружилась в танцах, поклонники азартных игр сражались с достойными партнёрами, любители поговорить о политике встречали умных собеседников, а ценителей искусства ждала картинная галерея с редкими, ценными полотнами и музыкальный салон, куда приглашались лучшие музыканты и певцы. Маленький хозяин смотрел на веселившихся гостей, и на его лице, по странному случаю напоминающем лицо вольнодумца-француза Вольтера, появлялось загадочное, чуть насмешливое выражение…

Старик никогда не был женат. Последнее обстоятельство часто обсуждали в свете. Сердечная тайна старого дипломата и богача интриговала, вызывая множество догадок. Одни приписывали ему тайную неразделённую любовь, которой он остался верен всю жизнь. Другие ссылались на чрезвычайную занятость и бурную жизнь старого холостяка.

Двор курфюста в то время поражал иностранцев чопорностью и экономией. Его величество одевался в простой мундир без лишних украшений и вёл аскетический образ жизни. Единственным увлечением курфюста, за исключением политики и войны, стала музыка. Монрах запирался у себя и целые вечера напролёт играл на скрипке. Несмотря на суровые порядки при дворе и собственные убеждения курфюст снисходительно смотрел на образ жизни старого дипломата, всегда охотно его принимал и с большим вниманием прислушивался к его советам.

Остаётся удивляться, почему вольнодумец, талантливый дипломат, щёголь и меценат нежно любил племянницу, даму не очень красивую, плохо образованную и вдобавок замужем за человеком, которого старик даже не уважал? Почему из всех многочисленных племянников и племянниц он выбрал именно её? В человеческой душе много укромных уголков и неожиданных загадок. Возможно, здесь скрывалась разгадка тайны старого дипломата…

Когда в семействе фон Штейнбергов разразилась катастрофа, дядя баронессы находился в столице. Получив письмо от одного из своих адвокатов со столь неприятными известиями, старик бросил все дела и направился на выручку любимой племяннице. Баронессу он застал больной с покрасневшими от слёз глазами. Выслушав её, старик сразу же направился к его милости, которого нашёл в самом скверном расположении духа. Барон пил почти до утра и теперь страдал от сильнейшей головной боли.

Узрев дядю жены, Райнхольд фон Штейнберг неловко встал, стараясь не дышать на родственника, и попытался изобразить улыбку. Барон хорошо понимал, что его благополучие сейчас зависит от щедрости старика и никогда не забывал о большом наследстве, которое когда-нибудь получит супруга. Но дипломата не ввели в заблуждение ни жалобы барона на нечестность управляющего, неумелые и корыстные действия которого привели фон Штейнбергов к разорению, ни ссылки на нездоровье баронессы.

После нескольких коротких вопросов старик уведомил его милость о своём решении: долги будут оплачены, но барон подпишет документы, по которым отныне управлять его имуществом станет опекунский совет. Его милости и его сыновьям предусматривается регулярно выдавать на расходы необходимую денежную сумму. Превышение указанной суммы недопустимо. Баронессе требуется поправить здоровье, поэтому она незамедлительно отправится в Италию, где не будет ни в чём нуждаться.

Барон зарычал от ярости и разразился отвратительными ругательствами. Но умного, опытного старика вопли его милости оставили равнодушным. Бывший дипломат пожал плечами и повернулся к родственнику спиной. В результате грозный барон смирился, уселся в кресло, устало опустил голову и, подавленный безысходностью собственного положения, покорился своей участи.

***

Все эти события не могли не сказаться на дальнейшей судьбе Генриха. Поначалу о подростке просто забыли. Но, когда деньги на его содержание и обучение неожиданно перестали приходить, маэстро Корелли отправил баронессе вежливое письмо с напоминаниями. Письмо осталось без ответа. Затем итальянец отважился написать барону и получил от его милости короткую грубую записку. Барон потребовал оставить его в покое. Что касается дальнейшей судьбы мальчишки, то господин Корелли может распоряжаться ею по собственному усмотрению…

Поначалу маэстро думал отправить Генриха домой. Но вскоре пришло письмо от нового управляющего баронессы с извинениями и небольшим денежным переводом. Конечно, если бы речь шла о каком-нибудь сыне лавочника или ремесленника, сумма выглядела бы вполне приличной, но Генрих – умственно отсталый сын барона. И маэстро счёл себя оскорблённым, что не замедлило сказаться на положении бедняги Генриха.

Между тем, её милость, уезжая в Италию, оставила в банке большие деньги. Банковским счётом распоряжался новый управляющий баронессы, тот самый скромный молодой человек, что сопровождал её, когда она везла сына на север в клинику для душевнобольных. Управляющий должен был регулярно посылать деньги в пансион и следить за тем, чтобы мальчик ни в чём не нуждался.

После недолгих размышлений расчётливый молодой человек счёл сумму, посылаемую в пансион баронессой, чрезмерной. Посему он ради собственной выгоды уменьшил её в три раза. Зная характер её милости и сложившуюся ситуацию, управляющий отлично понимал, что в ближайшие несколько лет проверить его финансовую деятельность будет невозможно.

Через три года Генрих закончит обучение в пансионе, и его пристроят в другое место. Куда? Да у него, как у главного управляющего делами баронессы, ещё найдётся время об этом подумать. А о расчетах с итальянцем баронесса не узнает, потому что вернётся из Италии очень нескоро.

Глава 5

Жизнь Генриха в пансионе изменилась в худшую сторону. Маэстро перестал защищать его от придирок прислуги и нападок учеников. Обитатели пансиона быстро разобрались, откуда дует ветер, и последовали примеру хозяина. Перемены наступили на следующий день после письма управляющего баронессы. Кухарка получила от маэстро распоряжение: не выделять мальчишку среди других учеников при раздаче еды и не поить молоком на ночь. По просьбе её милости Генриху перед сном приносили стакан тёплого молока и булочку. Баронесса считала, что юноша слаб здоровьем и поэтому должен получать усиленное питание.

Враги и завистники Генриха обрадовались, рассчитывая вволю развлечься и отомстить за прежние «обиды». Соученики жаждали напомнить «зарвавшемуся» мальчишке из знатной семьи, что в пансионе он больше не привилегированное лицо, более того, теперь Генрих, считай, полное ничтожество! Может, он и сын влиятельных родителей, только денег у его мамаши с некоторых пор заметно поубавилось…

Целых три года прислуге и другим ученикам вбивали в голову, что жалкий недоумок стоит по своему положению выше их! Генрих получал за столом самые вкусные куски, ему регулярно шили новые костюмы, учитель занимался с ним персонально. Вдобавок богатенького мальчика не разрешалось тронуть пальцем! По мнению многих обитателей пансиона, последнее было крайне несправедливо…

Наконец «дворянчик» лишился покровительства маэстро, и его недоброжелатели получили долгожданную возможность отвести душу. Особенно старался Питер и его компания. Вскоре их забавы сделались чрезмерно жестокими, и Генрих начал убегать в сад. Там он прятался за пышно разросшимися кустами шиповника и сидел часами, слушая шелест листьев на ветру, гомон птиц и монотонное жужжание пчёл и шмелей. А когда в церкви святой Анны, высокие шпили которой просматривались через изгородь над крышами домов, начиналась служба, подросток, обладавший острым слухом, садился на траву и наслаждался доносившимся из церкви звучанием органа.

По указанию маэстро занятия Генриха с господином Эрнестом перенесли на самое неудобное для учителя и ученика время – раннее утро, когда многие ученики ещё спали, и на начало обеда или ужина. Поэтому подросток постоянно опаздывал в столовую, получал остатки от общей трапезы и в качестве приправы – ядовитые насмешки госпожи Марты. Господину Эрнесту приходилось вставать на рассвете и тащиться на занятия через весь город, но, несмотря на неудобства старый учитель продолжал заниматься с любимым учеником усерднее, чем прежде.

Слуги откровенно игнорировали недоумка. Старуха горничная частенько «не успевала» переменить постель юноши и почистить его одежду. Лакей регулярно «забывал» принести свечи в классную комнату, где занимался с Генрихом господин Эрнест.

При случайных встречах с ранее привилегированным учеником маэстро опускал глаза, отворачивался или делал вид, что его не замечает. Итальянец всегда отличался обидчивостью и злопамятностью. Письмо барона болезненно ударило по самолюбию господина Корелли. А изменение управляющим её милости условий оплаты за обучение Генриха маэстро воспринимал, как нарушение делового договора и форменный обман.

***

В пансионе появились новые ученики, чьи родители вносили плату регулярно. Спустя некоторое время маэстро удалось сделать неплохую концертную программу, в которой были задействованы учителя и ученики. Эти небольшие концерты настолько понравились жителям города, что оркестр господина Корелли снова начали приглашать в богатые дома и на семейные праздники к состоятельным горожанам. Престиж пансиона заметно подрос, и заведение снова сделалось доходным. Ученики стали лучше питаться, маэстро прогнал старого лакея и нанял троих новых слуг.

Генрих выучил на слух два десятка модных пьес. Однажды его тоже допустили до участия в концерте на именинах богатого торговца лесом. Когда подростка отправили переодеваться, он нашёл свой костюм на полу рваным и неимоверно грязным. Рядом на кровати развалился ухмыляющийся Питер. За три года он вымахал в высокого здоровяка с круглыми розовыми щеками и крепкими мускулами. Физическое превосходство над соучениками Питер активно использовал в потасовках, из которых неизменно выходил победителем.

Генрих принялся растерянно ковыряться в груде тряпья, пытаясь его надеть. Мысль взять из шкафа другую одежду не приходила ему в голову. Питер лопался от хохота, наблюдая, как бедняга старательно натаскивает на себя половину панталон. К Питеру присоединились его приятели.

Громкий смех и улюлюканье, доносившиеся сверху, привлекли внимание маэстро. Он поднялся на второй этаж, вошёл в комнату и увидел картину всеобщего веселья. Мальчишки корчили рожи и выли от восторга. В углу растерянно улыбался Генрих. Седые брови господина Корелли грозно нахмурились, а губы брезгливо поджались. Итальянец обвёл возмущённым взглядом веселящихся учеников и, сдерживая ярость, заявил, что в течение недели все, кто принимал участие в этом недостойном спектакле, останутся без ужина.

– Вон отсюда, бездельники! Я потребую у ваших родителей оплатить мои убытки! – выкрикнул разгневанный маэстро вслед шутникам.

Господин Корелли задыхался от злости. Несколько тупых мальчишек едва не сорвали номер, который по замыслу итальянца должен был стать гвоздём программы! Учителя и ученики, участвующие в концерте, покинули пансион четверть часа назад. О недотёпе Генрихе, как обычно, никто не вспомнил…

Сам господин Корелли намеревался выехать позднее в наёмной карете. Если бы он не услышал хохот из комнат, недоумок остался бы в пансионе перебирать тряпьё. Маэстро бросил ненавидящий взгляд на Генриха, будто именно он оказался главным виновником происшествия, и наотмашь ударил его по щеке. Подросток испуганно отшатнулся, закрывая руками голову, и прижался к стене. Он смотрел на маэстро без обиды, скорее с недоумением. Господин Корелли отвернулся и поспешно покинул комнату. Спустившись вниз, маэстро окликнул лакея. Мальчишку следовало срочно переодеть и отвести в дом именинника.

Хорошо зная низменные вкусы торговцев и местных бюргеров, предприимчивый итальянец не надеялся поразить публику исполнением музыкальных шедевров. Музыканты сыграют несколько коротких пьес и модных танцевальных мелодий, а в середине программы маэстро поставил шуточный номер. Ученик-неумеха пытается играть на фортепиано и постоянно ошибается, другой ученик его поправляет, угощая подзатыльниками. Роль неумехи, конечно, отводилась Генриху. Недоумок простодушной улыбкой и откровенным непониманием, почему ему мешают играть, призван был рассмешить публику. Господин Корелли не сомневался, что номер понравится, и последуют новые приглашения на вечеринки городских толстосумов. Безусловно, для концертов в домах аристократии хитрый итальянец подбирал совершенно другой репертуар, и Генриха никогда бы туда не взяли.

Концерт удался на славу. Номер с участием Генриха полностью оправдал ожидания маэстро. Публика хохотала, надрывая животы. Господин Корелли получил неплохие деньги и выгодные приглашения в богатые дома.

После истории с костюмом Питеру и его компании крепко досталось от родителей. Соученики винили во всём Генриха. День за днём они изобретали новые жестокие «шутки», которые бедняга в большинстве случаев не понимал. Генрих прятался от Питера и его дружков в саду или в спальне. Он сидел, смотрел на шпиль церкви святой Анны и мечтал. Его мечты носили смутный, неотчётливый характер и почти всегда были связаны с музыкой. В такие минуты юноша полностью забывал об обидчиках, и на его губах появлялась улыбка.

Генриху недоставало ума критически осмыслить ситуацию, в которой он находился, понять причину недовольства им окружающих, но, пожалуй, это было для него счастьем… Обида и тяжёлые мысли не мешали юноше жить и радоваться тому хорошему, что дарила бедняге судьба.

***

Прошли ещё два года. В конце ноября Генриху исполнилось шестнадцать. Он повзрослел и окреп. Плата за обучение молодого человека приходила регулярно, но сумма её оставалась прежней. Маэстро махнул на Генриха рукой и не обращал ни внимания на отвратительные выходки учеников по отношению к недоумку. Господин Корелли считал, что, отыгравшись на Генрихе, подростки смогут избежать других, более неприятных происшествий. Кроме того, шутки, пусть и дурного тона, вносили некоторое разнообразие в повседневную жизнь пансиона…

Около года назад госпожа Марта сообразила, что из крепкого, бесхитростного и покладистого юноши можно извлечь вполне конкретную пользу. Генрих разгружал дрова, носил за кухаркой тяжёлые корзины с покупками, выполнял подсобные работы на кухне.

Господин Эрнест узнал, что его ученика бессовестно используют, и бросился к владельцу пансиона. Но тот, холодно выслушав учителя, пожал плечами и попросил не вмешиваться, куда не следует. Ранее кухарка постоянно надоедала маэстро с просьбами нанять ей помощника. В помощники она прочила своего родственника. Но когда Генриха начал работать при кухне, госпожа Марта наконец угомонилась. А маэстро сэкономил на жаловании кухонного работника.

Господин Эрнест постарел и осунулся. В глазах пожилого учителя затаилась тоска, а по вечерам мучил тихий, навязчивый кашель. Потёртый сюртук болтался на старике, как на вешалке. Из учеников у господина Эрнеста остался только Генрих и четверо мальчиков из бедных семей. Жалованье старого учителя сделалось совсем мизерным. Но кроткий австриец по-прежнему вставал на рассвете, добирался в пансион через весь город и усердно занимался с Генрихом и горсткой учеников.

Маэстро нанял двоих новых учителей. Игру на фортепиано теперь преподавал энергичный венгр с зычным голосом и мощной фигурой. Дамы восхищались его огненными чёрными очами и считали пианиста неотразимым красавцем. На маленьких концертах, которые маэстро устраивал в пансионе, темпераментный венгр пользовался бешеным успехом.

Другой новый учитель, маэстро Альдони, преподавал игру на струнных инструментах. Молодой мужчина тщедушного сложения с нежным, точно у девушки, лицом оказался дальним родственником владельца заведения. Слуги боялись его больше, чем хозяина.

Маэстро Альдони знал всё и обо всех, легко входил в доверие к окружающим и мог крупно навредить любому обитателю пансиона. Под обаяние искусного интригана подпал даже маэстро, человек недоверчивый и хитрый. Двоюродный племянник умел быть полезным, он взял на себя большинство дядиных учеников, вёл расходные книги, контролировал экономку и кухарку. Слуги выполняли распоряжения господина Альдони быстро и чётко. Ученики прекращали шуметь и замирали, услышав мягкие шаги молодого итальянца. В мелодичном голосе племянника маэстро чаще и чаще появлялись властные нотки…

Господин Корелли начал поговаривать, что пора ему отдохнуть. В последний год он занимался лишь с самыми одарёнными и перспективными учениками. Маэстро стал часто бывать в обществе и пристрастился к игре в карты, правда, только в вист и с маленькими ставками.

Венгр, узрев Генриха за фортепиано, громогласно гнал его прочь, не гнушаясь крепкими выражениями. Господин Альдони поначалу с любопытством приглядывался к полоумному отпрыску обедневших аристократов. Но, разобравшись в ситуации, перестал обращать на недоумка внимание. Генрих представлялся молодому итальянцу досадной ошибкой природы. Впрочем, юношу это ничуть не интересовало, ведь его учил господин Эрнест, который нервными, тонкими пальцами извлекал из инструмента чудные звуки…

Генрих легко справлялся с нехитрыми пьесами, однако ноты читал медленно и плохо. Играл он в основном на слух, запоминая мелодию и воспроизводя её на инструменте. Однажды господин Эрнест застал Генриха за исполнением странного произведения, составленного из множества отрывков разных пьес. Однако части мелодий чрезвычайно удачно сочетались, а музыкальные переходы оказались плавными и изящными. Создавалось впечатление совершенно нового, целостного сочинения.

У старого учителя возникла новая идея. Он наиграл на фортепиано простую мелодию и попросил Генриха заняться развитием темы. Ученик поначалу не сообразил, что от него требуется, но господин Эрнест отличался терпением и настойчивостью. Едва Генрих понял, чего от него хотят, на лице юноши засияла радостная улыбка, и его пальцы легко побежали по клавишам. Импровизации на заданную тему постепенно становились сложнее и выразительнее…

Генрих закончил, и учитель зааплодировал, на глазах старика появились слёзы. В класс вошёл маэстро, господина Корелли заинтересовала музыка, доносившаяся из комнаты. Осторожный австриец сразу сник, так и не сообщив хозяину о достижениях Генриха. Зато во время уединённых занятий с любимым учеником господин Эрнест перешёл на новый уровень сложности. Теперь он заставлял Генриха выбирать тему для импровизаций самостоятельно. Юноша краснел от напряжения и, виновато поглядев на учителя, опускал плечи.

– Генрих! Это ведь так просто! Вспомни, как поёт ручей, как шелестит ветер, как чирикают воробьи. Повтори эти звуки на фортепиано.

Генрих в ответ беспомощно крутил головой.

– Успокойся, дорогой, здесь нет для тебя ничего сложного! Взгляни в окно, там – птицы. Они чирикают. Я хочу, чтобы ты повторил эти звуки!

– Зву-уки-и, – протяжно произнёс Генрих и, наморщив лоб, прислушался к птичьим голосам во дворе. Немного погодя, юноша улыбнулся и кивнул. Из инструмента полились весёлые короткие трели, которые затем превратились в небольшую пьесу.

– Ты талант, мой мальчик. Ты даже не представляешь, как щедро одарил тебя Господь! – повторял господин Эрнест, выслушав очередную импровизацию Генриха. Ученик, глядя на старого учителя, светился от счастья. Юноша чувствовал, что учитель им доволен, и этого было ему достаточно.

Генрих искренне и глубоко любил господина Эрнеста и всегда старался ему угодить. Иногда в сознании юноши мелькал образ высокой полной дамы с большими голубыми глазами и тёплыми руками, его матери. Генриху делалось грустно. Нечто болезненно щемящее и нежное ворошилось в его душе, подбиралось к самому сердцу и будоражило воображение. Тогда юноша забивался в какое-нибудь уединённое место и тихо сидел там, пока тоска не уйдёт...

***

Неожиданно у Генриха в пансионе появился защитник. С несчастным недоумком подружился Виктор Дальберг, любимый ученик маэстро Корелли, подававший большие надежды. Одарённый скрипач обладал всеми мыслимыми достоинствами. Виктор отличался блестящим умом, прекрасными манерами и был очень хорош собой. Юноша происходил из уважаемой, хотя и небогатой дворянской семьи.

Господин Корелли отлично понимал, что Виктор – гордость пансиона. Молодой скрипач с яркими золотисто-карими глазами и густыми каштановыми кудрями до плеч пользовался популярностью у публики, особенно у дам. Обычно маэстро занимался с ним только сам в строго определённые часы по утрам. Перед наиболее ответственными выступлениями учитель и ученик зачастую репетировали после обеда, а иногда по вечерам.

Виктор жил и столовался дома на другом конце города. Весь последний месяц маэстро Корелли усиленно готовил талантливого скрипача к рождественским концертам в городском театре и частных домах. Поэтому молодой человек часто оставался на ужин.

В тот памятный вечер ученики, усевшись за стол, весело обсуждали предстоящие праздники. Питер хвастался новой подружкой, белошвейкой из модного французского ателье мадам Рошаль. Большинство соучеников отчаянно завидовали юному повесе, который, не жалея красок, описывал свои любовные похождения. Виктор, сидевший рядом с Питером на одном из лучших мест за столом, краем уха слушал его рассказы и морщился.

В столовую вошёл Генрих и направился к его месту в дальнем конце стола. Раздались оживлённые смешки. Ученики рассчитывали снова повеселиться, издеваясь над безответным недоумком. Один из новичков, мальчишка лет двенадцати, успел подставить ногу пробиравшемуся по узкому проходу вдоль стены Генриху. Тот споткнулся, но к разочарованию шутника, не упал. Наглый мальчишка, подражая Питеру, презрительно скривился и произнёс: – Господа, этот неуклюжий слон оттоптал мне ноги! Взгляните, Генрих топает, словно цирковой слон!

В прошлом месяце город посетил бродячий цирк, и там действительно имелся слон. Животное обрядили в яркий бумажный колпак и заставили ходить по сцене, изображая пьяного клоуна. Ученики, вспомнив представление, засмеялись.

Мальчишка довольный, что на него обратили внимание, стремительно выскочил из-за стола и понёсся в свою комнату. Вскоре он явился со старой, ярко размалёванной афишей в руках и быстро соорудил из неё колпак, который ловко нацепил Генриху на голову. Все, кроме Виктора, захохотали. Генрих растерянно замотал головой, что вызвало новый взрыв смеха.

– Смотрите на него! Настоящий слон из цирка! – верещал в восторге от собственной изобретательности мальчишка.

– Нет, – вмешался Питер, который привык быть лидером, когда дело касалось всевозможных пакостей по отношению к бедняге Генриху. Делиться лидерством здоровяк ни с кем не собирался. – Я хочу, чтобы он сплясал! – объявил он. – Генрих, ты ведь добрый малый, правда? – ласково спросил Питер. – И, конечно, ты не откажешься нас повеселить?

Генрих, видя, что все вокруг лопаются от смеха и чему-то радуются, тоже безмятежно улыбнулся.

– Вижу, парень, ты согласен, – продолжил Питер. – А раз согласен, тогда вставай и пляши! Не понимаешь, что должен сделать?

Генрих по-прежнему улыбался и не собирался вставать с места.

– Хорошо, придётся немного тебя расшевелить. Эй, ты! – обратился Питер к сидящему возле камина худому, вертлявому подростку, вовсю демонстрирующему гнилые зубы.

Парень уставился на заводилу с собачьей преданностью, в пансионе среди прочих бездельников авторитет Питера никогда не подвергался сомнению.

– Накали-ка на огне кочергу, – распорядился Питер.

Его приказ был моментально выполнен. Затем Питер неторопливо приблизился к Генриху и поднял его с места, после чего за руку подтащил к камину. Генрих не сопротивлялся, продолжая добродушно улыбаться. У самого камина Питер принялся его раскачивать из стороны в сторону. – Смотрите, господа! Наш слон танцует! А сейчас будет полька!

Соученики, давясь от хохота, изображали оркестр, напевая модную в этом сезоне польку и постукивая ложками по столешнице и тарелкам. Питер обнял Генриха и закружился с ним в некоем подобии танца. Генрих осмелел и вскоре приплясывал с удовольствием. Он был рад принять участие во всеобщем веселье.

Питер стремительно подскочил к камину, аккуратно салфеткой достал кочергу и сунул Генриху. – Давай, поиграй нам, держи инструмент! – Питер сунул кочергу в руки Генриху.

Бедняга, ничего не подозревая, взял её обеими руками. На мгновение он замер. Потом его лицо исказилось от боли. Генрих громко вскрикнул, выронил кочергу себе на ноги и отпрыгнул в сторону. Гримасничая и кривляясь, юноша дул на руки. Ладони Генриха покрылись волдырями. Он тряс руками и стонал, по щекам несчастного катились крупные слёзы. Веселье достигло апогея. Шутники, красные и потные от непрерывного смеха, хватались за животы и утирали глаза, указывая пальцами на Генриха.

Лишь один человек не смеялся. Виктор с отвращением глядел на развлекающихся соучеников. Отбросив в сторону салфетку, он резко встал. – Господа! Это низко! Прекратите! – выкрикнул он. – Вы смеётесь над беднягой, потому что Генрих не может вам ответить. Мерзко издеваться над такими, как он.

– И что, ваша светлость нам запретит? – едко проговорил Питер, скорчив дурашливую рожу.

И для пущего смеха негодяй поклонился Виктору. После чего Питер подскочил к Генриху и сдвинул колпак ему на глаза. Виктор, не торопясь, вышел из-за стола, подошёл к насторожившемуся сыну булочника и наотмашь ударил его по лицу. Питер всхлипнул, неуверенно огляделся по сторонам и увидел, что мнения разделились. Увы, теперь уже не все были на его стороне, на лицах многих соучеников он увидел сомнение, а кое-кто явно принял сторону Виктора. Тем не менее, вмешиваться в конфликт окружающие остерегались и настороженно наблюдали за дальнейшим развитием событий.

Авторитет Питера стремительно катился вниз. Сын булочника интуитивно почувствовал изменение настроения соучеников. Дабы сохранить лицо и отомстить за оскорбление он бросился с кулаками на Виктора. Питер обладал медвежьей силой, зато Виктор отличался хладнокровием и ловкостью. Он легко уклонялся от тяжёлых кулаков сына булочника, не подпуская его близко к себе, и выжидал удобный момент, который вскоре ему и представился. Питер рухнул на пол, получив пару сильных ударов в челюсть и живот. Несколько тарелок и столовых приборов со звоном слетели со стола. Багровый от злости здоровяк сердито засопел…

О Генрихе позабыли. Юноша с детским изумлением следил за дракой. Он испуганно прислонился к стене и разглядывал обожжённые руки. Виктор обвёл возбуждённо горящими глазами присутствующих и чётким голосом проговорил: – Если я ещё когда-нибудь узнаю или увижу что-нибудь подобное, то, не сомневайтесь, шутник получит по заслугам!

В столовой стало тихо. Некоторые ученики опустили глаза, лишь сейчас они оценили подлость и цинизм шуток Питера, которому они глядели в рот. Сын булочника, оправившись от полученных ударов, бросил на соперника тяжёлый, ненавидящий взгляд и сжал под столом кулаки.

С тяжёлым подносом в столовую вошла госпожа Марта. Увидев, что здесь творится, она покраснела и возмущённо завопила: – Господа! Что вы натворили! Я сейчас же иду к хозяину! Кто будет всё это убирать!?

– Нет ли у вас мази от ожогов? – вежливо поинтересовался Виктор, указывая кухарке на руки Генриха.

– Драка из-за него? Так я и знала, что этот недоумок ещё себя покажет! – продолжала толстуха.

– Генрих ничего плохого не сделал! – жёстко сказал Виктор. – Я поговорю с господином Корелли. Надеюсь, он разберётся в сложившемся положении и те, кто виноват, будут наказаны.

Кухарка пожала плечами и, прищурившись, злобно поглядела на беднягу Генриха, сидевшего в своём углу.

– Госпожа Марта, нет ли у вас мази от ожогов. Может, вы проявите любезность и постараетесь её отыскать? Генриху необходимо срочно наложить повязку, ему очень больно, – настойчиво повторил Виктор.

Кухарка, что-то недовольно пробурчала себе под нос и отправилась за мазью. Инцидент был исчерпан. После чего Питер и его компания начали издеваться над Генрихом тайно. Маэстро, узнав о неприятном происшествии в столовой, сделал шутникам короткий выговор и приказал прекратить портить его имущество, последнее, видимо, относилось к разбитым тарелкам. В последствии общение Виктора и Генриха ограничивалось небрежным кивком со стороны первого и ответной улыбкой последнего.

***

Спустя некоторое время Генриху удалось повторно привлечь к себе внимание самого одарённого ученика маэстро. В то утро небо закрыли свинцовые тучи, попеременно моросил мелкий дождь и шёл снег. Погода портилась на глазах. Дул ледяной ветер, и мощёный булыжником тротуар покрылся ледяной коркой. Передвигаться быстро сделалось невозможным. Виктор не любил опаздывать, поэтому он вышел из дому раньше обычного времени и появился в пансионе ещё до завтрака.

В классах стояла непривычная тишина, только в одном из них кто-то играл на фортепиано. Виктор заглянул в приоткрытую дверь и увидел господина Эрнеста, сидевшего за инструментом и исполнявшего несложную, но очень мелодичную пьесу. Рядом с учителем на стуле примостился Генрих.

– А сейчас, мой мальчик, проиграй мне дальнейшее развитие мелодии, – проговорил учитель, освобождая место Генриху. Юноша, по-детски ласково улыбаясь, уселся за фортепиано и безошибочно повторил пьесу, которую ранее исполнил учитель, затем начал импровизировать.

Мелодия сделалась богаче и сложнее. Постепенно она разделилась на несколько других, словно полноводная река, куда впадают множество ручьёв и мелких речек. В музыке слышался плеск воды, шелест трав и шум дождя. Получилось очень красиво. Ничего подобного Виктор не слышал. Когда Генрих закончил, удивлённый слушатель разразился рукоплесканиями. Генрих поглядел на него, и впервые в глазах юноши промелькнуло нечто похожее на гордость.

Деликатно вошла молоденькая горничная и сообщила Виктору, что маэстро вынужден перенести занятие с ним на час, так как у него важный посетитель. Виктор пожал плечами, рассеянно глядя на хлопья снега за окном. Развернувшись к Генриху, скрипач озорно ему подмигнул и достал скрипку. Господин Эрнест растолковал ученику, чтобы он сыграл повторно только что придуманную им пьесу.

Виктор взял скрипку и прошёлся по струнам смычком, проверяя настройку. Смущённый Генрих принялся играть сначала робко и неуверенно, но постепенно его исполнение обрело силу и мощь. Виктор поднял смычок и заиграл с ним дуэтом. Нежный, чистый голос скрипки сливался с многогранным звучанием фортепиано. Господин Эрнест слушал игру двоих самых одарённых музыкантов в пансионе и улыбался.

С тех пор Генрих и Виктор периодически импровизировали вместе, когда им не мог никто помешать. Виктор научился изъясняться с новым приятелем и искренне хвалил игру Генриха, добавляя в его музыку кое-что от себя. Маэстро, проведав об их совместном увлечении, сильно удивился. Узнав о способностях Генриха, он с недоумением приподнял седые брови и не стал им препятствовать. Вдруг из этого получится извлечь какой-нибудь прок? Господин Корелли никогда не упускал возможности получить доход из любой мелочи…

Глава 6

Ночью накануне Рождества мороз упал, и пошёл дождь. Тёмные тучи закрыли небо, заслонив месяц и звёзды. Мокрые хлопья снега, чередуясь с моросящим дождём, падали на вымощенные булыжником улицы. Порывистый северный ветер проникал сквозь щели домов и гулял по чердакам, заливаясь унылым, тоскливым воем. Редкие прохожие, подняв воротники, торопливо шлёпали по хлюпающей под ногами густой каше тающего снега.

Генрих вертелся в сырой постели, замерзая от холода. В предпраздничной суете слуги позабыли протопить камин. Все обитатели пансиона, за исключением Генриха и старой горничной, разъехались кто куда. Маэстро с племянником гостили в именье богатой вдовы, известной меценатки. Учителя и ученики готовились к встрече Рождества в семейном кругу. Прислуга в предвкушении праздничного угощения разошлась по родственникам и друзьям.

Генрих, которому ехать было некуда, остался в пансионе. Вечером, поужинав холодной кашей и куском старого сыра, юноша поиграл несколько часов на старом фортепиано, затем отправился в постель. Из-за холода заснуть не получалось. По крыше громко барабанил дождь. Неподалёку, в коморке на чердаке, напившись вишнёвой наливки, храпела старуха-горничная.

Юноша слушал стоны ветра и хлёсткий стук голых ветвей тополя по закрытым ставням. Внезапно появились звуки, никак не связанные с непогодой за окном. Откуда-то снизу послышались певучие фортепианные аккорды, потом пронеслась тёплым летним дождём лёгкая, быстрая мелодия. Генрих догадался, что кто-то играет на лучшем в пансионе большом рояле. Зал, где стоял дорогой инструмент, маэстро всегда запирал на ключ. Ученикам, дабы они не портили превосходный рояль неумелым треньканьем, было строжайше запрещено входить в зал без особого разрешения господина Корелли.

Генрих вслушался в звуки, доносившиеся со второго этажа, и замер от восторга. Это было великолепно! Музыка смеялась, ласкала и манила, заглядывая в потаённые уголки души. Чарующая гармония звуков проникла в сознание юноши и растревожила слабый разум…

Генрих встал с кровати и, позабыв одеться, словно лунатик на зов ночного светилы, медленно вышел из спальни. Дивная музыка зазвучала громче. Юноша спустился вниз по шаткой, скрипучей лестнице и подошёл к распахнутой настежь двери. Сам факт, что кто-то тайно пробрался в запертое помещение, дабы среди ночи поиграть на рояле, Генриха нисколько не удивил.

Нетвёрдыми шагами парень переступил порог. За роялем в мигающем бледно-жёлтом свете единственной свечи сидел незнакомец. Отчего-то его присутствие в зале показалось Генриху правильным и вполне естественным. Разве могло быть что-то важнее неповторимо прекрасной музыки неизвестного пианиста?

Незнакомец играл виртуозно и вдохновенно, не обращая на юношу ни малейшего внимания. Генрих стоял у порога босиком на стылом полу, не чувствуя холода и впитывая в себя каждый звук. Так нищий с ненасытной алчностью и наслаждением поглощал бы вкусные блюда, очутись он по капризу судьбы за богато накрытым столом.

Время шло, минуты превращались в часы. Незнакомец играл, а Генрих слушал его игру, позабыв обо всём. Дождь за окном прекратился, начало быстро холодать. Мелкие снежинки закружились в хороводе, покрывая землю и крыши домов ровным слоем белого пуха. Запотевшие окна в большом зале замерзали, покрываясь тонкими, затейливыми узорами. Ноги Генриха заледенели, но он этого не ощущал.

Внезапно волшебство закончилось. Незнакомец прекратил играть и повернулся к Генриху. Юноша очнулся, зябко повёл плечами, переступая с ноги на ногу, и прижал к груди кисти рук с посиневшими ногтями. Встретившись глазами с насмешливым взглядом пронзительных чёрных очей пианиста, Генрих вздрогнул.

Юноша стоял и, точно зачарованный, молча смотрел на незнакомца не в силах оторвать от него глаз. Внезапно мужчина за роялем дружески кивнул невольному слушателю и улыбнулся, показав ослепительно белые, ровные и острые, как у молодого волка, зубы. От его улыбки холодок побежал по спине Генриха, и юноша попятился к выходу, почувствовав исходившую от незнакомца неукротимую, недобрую силу. Но пианист продолжал улыбаться, разглядывая Генриха внимательно и бесцеремонно, как кухарка госпожа Марта гусей и каплунов, которых она намеревалась купить у торговца птицей…

Наконец, определившись с решением, незнакомец стремительно поднялся. Он был молод, высок ростом и хорошо сложен. Элегантный фрак сидел на нём отменно. Чёрные, как смоль, волосы длинными локонами ложились на плечи.

На мгновение на красивом лице мужчины с безупречно правильными чертами промелькнула тень сомнения. Потирая длинные, сильные пальцы, незнакомец приблизился к Генриху. На первый взгляд в его манерах не было ничего угрожающего. И всё же сердце юноши затрепетало от инстинктивного страха. Опустив голову и стараясь не смотреть таинственному пианисту в лицо, Генрих попятился к выходу.

Очи незнакомца под густыми, сросшимися на переносице бровями полыхнули яркими алыми огнями, и он снова улыбнулся. Улыбка загадочного пианиста оказалась неожиданно мягкой и чрезвычайно обаятельной.

–Ты боишься меня, мальчик? – голос чужака был низким и глубоким. Он проникал в сознание собеседника, оставляя в памяти каждое слово.

Генрих робко кивнул.

– Что ж, ты прав, меня стоит бояться, – согласился незнакомец, продолжая улыбаться.

Генриху захотелось убежать от него, как можно быстрее. Однако ноги совсем не слушались. Таинственный пианист пугал и одновременно притягивая юношу, вызывая у него жгучее любопытство. Подобное случалось с Генрихом крайне редко.

– Вижу, ты любишь музыку? – вопрос незнакомца прозвучал как утверждение.

Генрих опять кивнул.

– И, наверное, умеешь играть? Тогда мы сможем сыграть вместе, – предложил таинственный пианист, делая приглашающий жест и указывая Генриху на появившийся у рояля откуда-то другой стул.

Юноша стоял на месте, не решаясь приблизиться к инструменту.

– Давай смелее, располагайся! Обещаю, тебе понравится, – добродушно, почти ласково произнёс незнакомец. Он говорил спокойно и доброжелательно, но властные нотки в его голосе отвергали любую возможность отказа.

Генрих подошёл к роялю и осторожно присел на второй стул. Незнакомец неторопливо занял своё место за инструментом. Он уверенно тронул клавиши, и его пальцы стремительно пробежались по клавиатуре. Генрих, не понимая сам как, вступил в игру. Вскоре он целиком отдался музыке, в голове юноши рождались удивительные, потрясающе красивые композиции на незнакомые темы. Генрих никогда раньше не играл с таким упоением и такой страстью. Юноше казалось, будто он стоит на вершине мира, и он сам – центр мироздания, всё ему подвластно и послушно! Душа стремилась ввысь, сливаясь с божественными звуками музыки и растворяясь в них. Это было восхитительно!

Незнакомец прекратил играть. Он молчал и слушал игру Генриха. Лицо его сделалось серьёзным и задумчивым. – Хватит! – неожиданно жёстко произнёс он.

Руки юноши замерли над клавиатурой. Душа его мгновенно опустилась вниз и, задрожав, испуганно сжалась в комок в глубине груди.

– Мальчик, тебе достался великий дар. Но твой талант скован слабым разумом. – Незнакомец наклонился и заглянул огненными очами в глаза юноше. Генрих опустил голову, не в силах выдержать его взгляд.

– Я хочу тебе помочь, исцелить больной, примитивный разум, если, конечно, ты согласен… Твоя жизнь изменится к лучшему, станет более насыщенной и счастливой. Никто не посмеет тебя обидеть, потому что ты станешь сильным. Я дам тебе силу! Ты будешь играть в лучших концертных залах Европы под восторженные рукоплескания толпы, и я всегда буду с тобой! Тебе нравится моё предложение?

Генрих отважился поднять голову и посмотреть в лицо загадочного чужака. Из сказанного незнакомцем юноша уловил совсем немного. Главное – Генрих понял, что сможет играть, сколько захочет и где захочет. Значит, исполнится его самое большое желание... Юноша бессвязно промычал нечто утвердительное.

– Понимаю, ты согласен! – с довольной улыбкой произнёс таинственный музыкант. Он легко коснулся пальцами лба Генриха, и парень почувствовал, что комната, рояль и всё прочее закружилось в нарастающем темпе. Генрих сделался странно лёгким и, окутанный серебристым туманом, полетел в пустоте во тьму…

Спустя некоторое время юноша очнулся и отметил, что его голова лежит на клавиатуре, а рядом никого нет. Генрих встал и протёр слипшиеся веки. Свечи на рояле давно потухли. За окном светало, чёрное небо посинело, и обстановка в зале сделалась различимой в утреннем сумраке. Узоры на замёрзшем окне распустились причудливыми цветами.

Генрих промёрз насквозь, казалось, ещё немного, и он превратится в ледяную статую. Тело юноши затекло от продолжительного пребывания в неудобной позе, конечности застыли. Тёплый воздух вытекал изо рта дымкой пара…Генрих размял одеревеневшие пальцы, закрыл клавиатуру и помассировал виски, пытаясь окончательно проснуться. Надо же, какой странный, какой удивительный сон приснился ему ночью! Юноша тряхнул головой и торопливо отправился в свою спальню. Там он нырнул под одеяло, постепенно согрелся и незаметно погрузился в крепкий сон.

Проспал Генрих до обеда. Пустой дом спал вместе с ним. Только шаркающие неверные шаги старухи-горничной, встававшей рано, изредка раздавались на лестнице. Пробудившись, Генрих долго лежал, не открывая глаз. Он вспоминал ночное видение в мельчайших деталях. Был ли это и вправду сон? Генрих не знал…

Мысли юноши сделались непривычно чёткими и ясными, вместе с мыслями пришли вопросы и сомнения. Странный сон сильно походил на реальность! Неужели встреча с загадочным музыкантом произошла наяву? И кто же тогда тот мрачный виртуоз? Да как вообще незнакомец попал в запертый зал? Нет, это был всего лишь сон и ничего более! Генрих с сожалением вздохнул…

Юноша потёр глаза и медленно оглядел спальню. Комната вроде не изменилась: массивный старый шкаф, обшарпанный стол и два стула, те же занавески и две пустые кровати, на которых спали соученики, сегодня отсутствующие по причине Рождества. Генрих воспринимал комнату, где прожил долгие годы, совершенно по-новому.

Молодой человек уселся на кровати, обхватив голову руками, стараясь понять, что же всё-таки изменилось, что было не так, как раньше? Таким образом Генрих размышлял около получаса. Затем он откинул одеяло, с отвращением посмотрел на дыры в ветхой простыне, которую следовало бы давно пустить на тряпки, брезгливо поджал губы и прикрыл дыры одеялом.

Вскоре Генриху захотелось есть. Наскоро одевшись, юноша спустился в кухню, где позавтракал остатками пирога и холодным кофе, забытым в кофейнике со вчерашнего дня. Утолив голод, Генрих вновь задумался о необычном сне.

После минутного размышления молодой человек решительно направился в зал с новым роялем. Удивительно, но дверь, как и следовало, оказалась запертой на ключ. Генрих разочарованно пожал плечами и сделал вывод, что ночное происшествие – всего лишь сон... Однако разум упорно продолжать искать разгадку ночного видения, не соглашаясь с простым и понятным умозаключением.

Бесцельно послонявшись по пустому дому, Генрих пошёл в класс, где проходили его занятия. Фортепиано, на котором он всегда играл, выглядело старым и разбитым. И почему он раньше этого не замечал? Ранее инструмент представлялся ему великолепным. Увы, старое фортепиано казалось юному музыканту отличным инструментом только потому, что Генриху разрешалось на нём играть.

Юноша грустно улыбнулся и бережно поднял крышку над клавиатурой. Ему почудилось, что фортепиано приветливо улыбнулось. Потом Генрих уселся за инструмент, и его пальцы привычно пробежали по клавиатуре. Поначалу пианиста раздражали дребезжащие звуки и западавшие клавиши, но он скоро с этим смирился и полностью отдался музыке…

Музицируя, Генрих вдохновенно сочинял темы одну за другой. Новые темы плавно развивались в сложные композиции. Душа музыканта, наслаждаясь гармонией и совершенством сочетания звуков, парила в радужных высших сферах, где не было места ни горестям, ни переживаниям. Генрих играл, как в том сне, неправдоподобно реалистичном и таинственном...

Немного погодя, в сознании юноши яркой вспышкой промелькнула невероятная, пугающая догадка – он играл с загадочным пианистом наяву и что-то ему пообещал! Что?! И кто тогда жуткий, гениальный музыкант? На мгновение Генриху сделалось страшно, подсознательный ужас парализовал сознание, холодком пробежался между лопаток и затаился в груди…

Ночной гость, несомненно, обладал огромной, необъяснимой силой. Генрих вспомнил низкий, глубокий голос загадочного пианиста и его слова о скованном слабым разумом таланте. Опасный чужак предложил Генриху исцелить его разум. Юноша вдруг осознал, как сильно он изменился после разговора с могущественным незнакомцем. Выходит, ночной гость исполнил обещание. Его слова прозвучали в сознании Генриха настолько отчётливо, словно страшный человек стоял у юноши за спиной. Генрих обернулся, но никого не увидел.

– Кто ты? – в сердцах воскликнул он.

– Ах да, ночью я забыл представиться! Впрочем, ты и не спрашивал, кто я, – иронично проговорил незнакомец. Юноша растерянно посмотрел на пустой стул возле фортепиано, на нём во время уроков сидел господин Эрнест.

Память Генриха услужливо нарисовала образ высокого мужчины в чёрном фраке. Таинственный музыкант насмешливо приподнял смоляные брови, и чёрные очи, в глубине которых затаилось пламя, впились в юношу пронзительным взглядом.

– Кто ты? – тихо прошептал юноша.

– Тот, кого когда-то, очень давно, называли Лучезарным, Его самое великое творение! – в голосе тёмного музыканта проступила горечь. – Творение, отвергнутое Им из-за отдельных недоразумений по поводу вас, людей, в основном созданий недалёких и алчных... Он ошибся, отказавшись признать мои права. Мы повздорили, и Он сбросил меня в вечную тьму и адское пламя, – тихо произнёс невидимый собеседник. – Изредка я заглядываю в ваш мир и развлекаюсь! – хищно улыбнулся Лучезарный.

– О ком вы говорите? – осмелился спросить Генрих.

– О ком? А ты ещё не догадался? – В очах Лучезарного вспыхнули алые огни. – Конечно, о Всевышнем, моём и вашем Творце. Вы, люди, называете его Господом.

– Ты – Дьявол! – воскликнул Генрих.

– Фу, как невежливо, глупый мальчишка! – воскликнул враг рода человеческого. – Зови меня так, как изначально назвал Творец, я – Люцифер, что значит Лучезарный.

Генриха охватил панический ужас. Ранее ему рассказывали о Боге. Учитель водил Генриха с собой в церковь. Но о религии юноша толком ничего не знал. У него в памяти отпечаталось одно утверждение: Бог хороший, а Дьявол – зло, нужно слушаться Бога, не то будешь наказан, а наказание – всегда боль, голод и сидение взаперти. Бог у Генриха ассоциировался с прекрасной музыкой и мощным голосом органа. Но теперь разум Генриха проснулся. И юноша вспомнил некогда услышанные им слова священника, читающего проповедь, суеверные россказни служанок и горячую молитву матери, много лет назад её милость как-то взяла маленького сына с собой в церковь.

– Ты – истинное зло, – в отчаянии прошептал Генрих.

– Опять то же самое, – скучным голосом заметил Люцифер. – Пока я лишь вернул тебе разум! Ты стал полноценным человеком, и твой талант будет развиваться, как ему и положено! И мне снова приходится выслушивать суеверную чушь неблагодарного щенка! Впрочем, люди никогда не отличались благодарностью, и ничего нового для меня в этом нет…

– Я благодарен тебе, – неуверенно пробормотал юноша.

– Благодарен? Так радуйся жизни, и я порадуюсь, глядя на тебя и твои успехи!

– Почему ты пришёл ко мне? – взволнованно спросил Генрих, голову юноши переполняли сумбурные, противоречивые мысли. – Из-за моего таланта к музыке?

– Ты начинаешь мне надоедать! – фыркнул Люцифер. – Мне показалось, будто ты немного разумнее остальных. Не заставляй меня думать, будто я ошибся и помог недостойному глупцу!

– Люцифер! – воскликнул Генрих. Но зов его остался без ответа. Юноша опустил голову и скорчился на стуле, словно на спину легла непосильная тяжесть. Собеседник ушёл из сознания Генриха, словно его там и не было. Юноша случайно нажал локтем на клавиши, и звуки старого фортепиано помогли ему опомниться. Надо же, ему помог сам Люцифер! И скоро он, несчастный недоумок, сделается настоящим музыкантом! Но почему? Что Князю Ада нужно? Люцифер ничего не потребовал в обмен за исцеление…

После разговора с Люцифером у Генриха остался тяжёлый осадок и ощущение недосказанности. Князь Ада вряд ли что-то делает сугубо из любви к искусству… Рано или поздно он потребует заплатить по счетам. Люцифер собирает людские души. Но разве Генрих способен причинить кому-то зло музыкой? Он будет играть и не просто играть, а играть так, как требует того его алчущая прекрасных звуков душа. И ничего более! В музыке Генрих видел смысл своей жизни. Юноша приободрился и с нежностью погладил кончиками пальцев клавиатуру.

Генрих нажал несколько клавиш. Грустная, незатейливая мелодия прозвучала ответом на его размышления, постепенно приобретая силу и выразительность, преображаясь в сложное, насыщенное многообразными оттенками произведение.

***

Рождественская неделя подходила к концу. Генрих полюбил гулять по оживлённым улицам. Юноша разглядывал вывески, наблюдал за играющими в снежки и катающимися с горок детьми, прогуливающимися пешком горожанами. Важные господа и нарядные дамы в каретах с бархатными шторками ехали в гости поздравить родственников и друзей. Там их ждали накрытые столы и праздничные развлечения. Простонародье – мастеровые, мелкие торговцы и младшие клерки сидели в трактирах, ели жареных гусей и жирные колбасы, запивая еду местным светлым пивом. На ярмарке работал цирк-шапито.

По вечерам на городских улицах зажигали фонари, в их свете город преображался и хорошел. Белый, с голубоватым отливом снег искрился на деревьях, крышах домов и мостовой. В окнах домов мелькали силуэты людей, из гостиных состоятельных горожан доносилась музыка и пение.

Генрих часто задерживался на смотровой площадке неподалёку от церкви святого Якова, расположенной на горе. Оттуда юноша любовался заснеженными улицами и городским парком, наблюдал за прохожими. С высоты прохожие выглядели забавно и напоминали сказочных гномов.

Поздним вечером Генрих возвращался в пустой пансион, настойчиво стучался в дверь и терпеливо ждал, пока его впустят в дом. Сердито бубня, старуха горничная выбиралась из коморки наверху, медленно спускалась вниз по лестнице и отпирала юноше дверь. Захватив свечу, Генрих пробирался на кухню и съедал что-нибудь на ужин. По договоренности с маэстро за весьма скромную плату ученику из соседнего трактира приносили остатки обеда. После трапезы Генрих поднимался в классную комнату и самозабвенно музицировал до полуночи.

Утром перед прогулкой юноша услышал беседу горничной и слуги, который во время рождественских каникул по приказу хозяина ежедневно приходил в пансион, дабы убедиться, что там всё в порядке. Из обрывков разговора Генрих понял, что его учитель господин Эрнест опять расхворался и лежит дома в постели с лихорадкой. Генрих решил проведать учителя. Иногда господин Эрнест во время летних каникул приводил его к себе, посему юноша без труда вспомнил, где найти старика.

Мрачный четырёхэтажный дом с выбитыми местами кирпичами и скрипучей дверью встретил молодого человека неприветливо. Поначалу на стук никто не отзывался. Спустя несколько минут дверь отворилась, и на пороге появился пожилой сгорбленный слуга, оказавшимся вдобавок тугоухим. Тем не менее, он долго и недоверчиво расспрашивал Генриха о цели его визита. Потом слуга махнул рукой и указал на грязную лестницу.

В узком, тёмном коридоре и на лестница воняло кошачьей мочой и застарелой грязью. Квартирка, которую занимал господин Эрнест, обнаружилась в мансарде под самой крышей. Дверь оказалась незапертой. Сквозь неплотно задвинутые шторы единственного окна пробивалась узкая полоска света. В комнате стоял полумрак, сильно пахло анисовой микстурой от кашля и валерьяновыми каплями.

Генрих бегло огляделся и заметил в углу кровать, где под пёстрым тонким одеялом лежал его учитель. Свеча на столе давно догорела и потухла, рядом с ней обнаружилась треснутая фарфоровая тарелка с остатками нехитрого ужина и кружка с остывшим чаем. Старый учитель пошевелился на кровати и привстал, откинув одеяло.

К своему немалому удивлению, в нежданном госте он узнал Генриха.

– Как вы себя чувствуете, господин Эрнест? – тихо спросил юноша, склонившись над кроватью.

В ответ старик разразился залпом кашля, буквально раздиравшим грудную клетку. Щёки больного пылали лихорадочным румянцем, окружённые тёмными тенями глаза блестели. Когда кашель прошёл, больной уселся, облокотившись на плоскую, твёрдую подушку, и хрипло проговорил:

– Скверно, очень скверно, мой мальчик. Эта простуда меня добьёт. Но, Генрих, как ты нашёл мой дом?

– Так я же бывал здесь с вами летом! – удивился юноша.

– Ты запомнил дорогу? – недоверчиво проговорил учитель.

– Как видите! Сегодня я услышал, что вы больны, захотел вас навестить и сразу вспомнил, где вы живёте. Это вам. С Рождеством. – Генрих положил на стол приличный кусок мясного вчерашнего пирога, что ему принесли на завтрак.

На глаза старика навернулись слёзы. – Спасибо, мой мальчик! – Господин Эрнест посмотрел в лицо Генриху и ошеломлённо приподнял брови. Его поразила правильная, чёткая речь ученика. Умственно отсталый юноша разумно отвечал на вопросы, глаза его смотрели внимательно и спокойно, но главное – в поведении ученика появилось нечто новое, уверенность в себе!

– Генрих, подай мне кружку с чаем, – попросил господин Эрнест. Старика снова скрутил приступ кашля.

– Учитель, ваш чай остыл, я спущусь вниз и попрошу служанку приготовить вам другой. И, думаю, вам нужен доктор!

– Увы, мой мальчик, я не смогу ему заплатить, – грустно вздохнул господин Эрнест. – У меня совсем не осталось денег!

– Денег? – Генрих сосредоточенно нахмурил лоб, обдумывая слова учителя. – А если я достану денег?

– Как же ты их достанешь, дорогой? – больной с недоверием покачал головой.

Генрих промолчал, прикусив губу, он размышлял, где раздобыть денег на лечение господина Эрнеста. Спустя четверть часа юноша встал и, торопливо попрощавшись, вышел из комнаты.

Спустившись вниз, Генрих разыскал служанку и попросил её напоить учителя тёплым чаем или бульоном, потому что больному совсем плохо. Толстая, неопрятная тётка красноречиво посмотрела на молодого человека. Юноша смутился, пролепетав, что сейчас у него нет денег, но он непременно позже ей заплатит. Служанка недовольно пожала плечами и пошла на кухню, откуда вскоре вернулась с кружкой, наполненной прозрачной жидкостью непонятного происхождения, от которой поднимался пар.

Генрих до вечера бродил по городу в поисках денег. Одолжить ему никто не мог, друзей у него не было. Разве что Виктор, но Генрих не знал, где тот живёт. Да и вряд ли приятель смог бы ему помочь. Молодой человек почти отчаялся в поисках, когда глаза его задержались на ярко размалёванной афише неподалёку от входа в здание театра с приглашением посетить представление заезжей труппы. К афише было приклеено краткое объявление, где было написано, что директор труппы приглашает пианиста на время гастролей в городе.

Не раздумывая, Генрих двинулся к театру. У входа юноша спросил, как разыскать директора труппы. Им оказался полный пожилой господин с хитро прищуренными бесцветными глазками и сальными волосами в поношенном, но претендующем на элегантность костюме. По словам директора, в труппе уже имелся замечательный пианист, но он по случаю праздника ушёл в запой. Пришлось искать другого музыканта. Сумма жалованья, озвученная директором, оказалась довольно скромной.

По наитию Генрих пристально посмотрел в глаза собеседнику. Во взгляде юноши было нечто такое, отчего директор досадливо поморщился и увеличил оплату вдвое. Представление должно было состояться завтра. Давали комическую оперу. До поздней ночи Генрих репетировал. Молодой музыкант без труда разобрался в нотах и вскоре играл, по словам руководителя оркестра, лучше их постоянного пианиста. Рано утром юноша забежал к господину Эрнесту и, не сказав ни слова, протянул ему деньги. Генрих догадался потребовать аванс, когда убедился, что временно принят в театр.

Глава 7

В театре Генрих был занят целые дни. В рождественские праздники труппа давала по три представления в день. Помимо концертной программы в репертуаре имелись два одноактных балета и комическая опера. Днём музыканты труппы выступали с небольшими концертами из модных произведений. По вечерам небольшое здание театра заполнялось до отказа. Публика состояла из людей среднего достатка. Раз в год, на рождественской неделе, небогатые торговцы и зажиточные горожане выбирались с супругами в театр посмотреть представление и послушать музыку. Прочие праздники простонародье предпочитало проводить в трактирах или дома за накрытым столом.

Генрих принимал участие во всех выступлениях. На последнем концерте, который давала труппа, молодой пианист сольно исполнил сочинение известного композитора, а в завершение Генрих сыграл кое-что своё. Удивительно, но музыка, приходившая ему в голову сама собой, произвела на публику большее впечатление, чем популярные произведения знаменитостей.

В зале сделалось настолько тихо, что были слышны шорохи, доносившиеся из-за кулис, где готовились к выходу другие музыканты. Публика и труппа слушали игру Генриха, погрузившись в доступный пониманию избранных дивный мир звуков. Музыка полностью завладела мыслями и чувствами людей. Когда прозвучала последняя нота, в зале некоторое время стояла тишина, затем раздался взрыв аплодисментов. Юноша потрясённо смотрел на бушевавший зал, не веря собственному успеху.

После концерта директор пригласил Генриха к себе и предложил ему постоянный контракт. Но, повинуясь внутреннему чутью, юноша отказался, хотя душа его пела от восторга. Волнуясь и сбиваясь, счастливый Генрих рассказал господину Эрнесту о неожиданном успехе. Щёки молодого человека пылали, он не мог усидеть на месте ни минуты, возбуждённо описывая учителю собственные впечатления от концертов.

Господин Эрнест, который выздоравливал благодаря заботам ученика, поздравил Генриха, предрекая юноше большое будущее. Потом оба строили планы занятий, беседовали о новых течениях в музыке. Некий юный австриец сорок лет назад покорил Европу виртуозной для его возраста игрой. Господин Эрнест был на одном из его концертов. Старый музыкант считал, что Генриха ждёт не меньший успех. Не пройдёт и двух лет, как просвещённая Европа заговорит о новом великом таланте.

***

К концу недели в пансион вернулись кухарка и лакей. Госпожа Марта недовольно ворчала, не желая после праздников возвращаться к своим обязанностям. Но, вспомнив о клиентах, которых она обещала ежедневно кормить обедом, кухарка живо приступила к делу.

Времени до условленного срока оставалось немного. Следовало немедленно протопить печь и заняться готовкой. Женщина заглянула в кладовку и убедилась, что продовольствия осталось достаточно. Вдобавок госпожа Марта не сомневалась, что экономка и пронырливый племянник хозяина не заметят её самоуправства. Последнее значительно улучшило настроение кухарки.

Довольная госпожа Марта положила в котёл кусок мяса и принялась напевать про себя популярную песенку. Затем, спохватившись, что в кухне закончились дрова, она вспомнила о даровом помощнике и бросилась наверх на поиски Генриха.

Недоумка кухарка обнаружила в классной комнате за фортепиано. Наглец даже не соизволил повернуть голову, когда она вошла!

– Эй, придурок! Слышишь меня? – госпожа Марта решительно направилась к Генриху. Юноша продолжал играть, не обращая ни малейшего внимания на возмущённую толстуху.

– Я к тебе обращаюсь! – госпожа Марта подперла крепкими руками крутые бока, и лицо её покраснело от гнева.

– Вы что-то хотели? – Генрих опустил руки и нехотя обернулся к кухарке.

– Ты! Немедленно заканчивай бренчать и отправляйся за дровами, недоумок!

И тогда произошло нечто невероятное! Юноша гордо вскинул подбородок, в глазах его промелькнула молния. Генрих так посмотрел на госпожу Марту, что толстуха испугалась. Панический, безотчётный ужас сдавил сердце женщины ледяной рукой.

– Вон! – коротко приказал Генрих. Голос молодого человека сделался властным и жёстким.

Госпожу Марту настолько напугала неожиданная перемена в ранее робком и послушном юноше, что она застыла на месте, словно мраморная статуя. Пальцы кухарки дрожали от страха, ноги отказывались повиноваться. Толстуха заглянула в бесстрастные глаза Генриха, и ей почудилось, будто она летит в бездонную, тёмную бездну, и нет ни малейшей надежды на спасение. Веки Генриха прищурилась, на лице промелькнула презрительная улыбка. Он поглядел на госпожу Марту, как садовник на раздавленную гусеницу, и чётко повторил: – Вон!

Женщина вздрогнула, оцепеневшее тело внезапно ожило, и она поспешно бросилась прочь.

После этого случая толстуха боялась приближаться к Генриху ближе порога комнаты, в которой юноша находился. Вечером посланный госпожой Мартой слуга известил молодого человека, что ужин накрыт в столовой. Генрих безмятежно кивнул, нисколько не удивляясь непривычному вниманию кухарки к его скромной персоне.

***

На следующий день в пансион начали возвращаться ученики. Оживлённые голоса и весёлая суматоха наполнили пустые комнаты. Днём вернулся довольный проведенными в богатом имении каникулами маэстро, его сопровождал племянник. Потирая руки, маэстро Корелли строил новые планы, как увеличить доход пансиона. Он уже прикидывал, сколько сможет заработать в богатых домах за зиму. Предложениями организовать концерты маэстро заручился с помощью всё той же знатной дамы, у которой гостил. Вот, что значит, иметь знакомства в высшем свете! Искушённый в интригах любезный маэстро и его красавчик-племянник чрезвычайно понравились пожилой скучающей графине.

– Дай пройти, придурок! – Питер грубо оттолкнул Генриха, спускавшегося по лестнице вниз. Как всегда, сына булочника сопровождали прихлебалы-приятели. Они расхохотались, когда Генрих споткнулся и едва не упал, вовремя ухватившись за перила. Но Питеру этого показалось мало. Он прекрасно знал, что сегодня защитника недоумка в пансионе нет, и решил отомстить дурачку за прежние «обиды».

– Сейчас я покажу тебе новую игру, идиот! – ухмыльнулся Питер. – Игра называется «катись мячик с горки». Сын булочника мгновенно схватил за шиворот Генриха и натянул куртку ему на голову. Затем здоровяк сильно толкнул юношу в спину, рассчитывая, что тот скатится с лестницы. Но Генрих не упал, он не только сумел удержаться на ногах, но и высвободить голову.

Недоумок стремительно обернулся к обидчику. Серо-голубые глаза Генриха побелели, и в них появилась расчётливая, холодная ярость. Он размахнулся и резко ударил Питера кулаком в лицо, здоровяк завалился на перила и попытался прикрыть лицо руками. Генрих окинул оторопевшего обидчика оценивающим взглядом и, взяв за шиворот, приподнял, потом бесцеремонно перекинул через перила и сбросил вниз. Озадаченный сын булочника даже не попытался вырваться.

Тело Питера глухо шлёпнулось на пол. Его приятели растерянно молчали. Они с изумлением смотрели на Генриха, не доверяя собственным глазам. Юноша брезгливо отряхнулся и, обернувшись к ним, проговорил размеренным, спокойным голосом:

– Бедняга оступился, не так ли, господа? Несчастный случай может произойти с любым, не правда ли?

Никто не посмел возразить. У Питера оказалась сломанной шея, он умер сразу после падения. Когда проводилось следствие, все до одного приятели Питера подтвердили, что сын булочника по неосторожности оступился, потерял равновесие и свалился вниз. Генриха больше не дразнили, более того, к нему относились с почтительным страхом. Соученики точно по мановению волшебной палочки позабыли, что совсем недавно фон Штейнберг считался умственно неполноценным изгоем.

***

Маэстро, поражённый переменой в Генрихе, его внезапным выздоровлением, переговорил со знакомым доктором. Доктор умными словами, используя множество непонятных профессиональных терминов, объяснил герру Корелли, что болезни разума – загадка, и случаев внезапного исцеления история знает множество.

В исцелении Генриха, несомненно, важную роль сыграли усиленные занятия любимым делом. Следовательно, тем, что юноша теперь здоров, он обязан исключительно трудам герра Корелли, который содержит столь полезное и достойное учебное заведение. Тонкое и разумное заключение доктора маэстро весьма понравилось, и он, не откладывая, написал управляющему матери Генриха, недвусмысленно намекая на повышение оплаты за обучение. И хотя ни управляющий, ни баронесса не торопились с ответом на письмо хитрого итальянца, положение Генриха в пансионе радикально изменилось.

Маэстро, наконец, прислушался к словам господина Эрнеста и соизволил послушать игру Генриха. Стиль исполнения молодого фон Штейнберга поразил итальянца. За долгую жизнь ему приходилось слушать игру многих одарённых музыкантов, и он моментально понял, что в Генрихе живёт великий талант. А честь открытия нового гения будет принадлежать именно ему, маэстро Корелли! Пансион прославится. Самые знатные и уважаемые люди станут посылать своих отпрысков в его заведение. И старый музыкант вволю погреется в лучах славы талантливого ученика!

Авторитет Генриха в пансионе вырос почти до небес. Он занимался на лучшем инструменте. Маэстро лично присутствовал на уроках, хоть и понимал, что уже ни он, ни господин Эрнест не смогут научить Генриха чему-нибудь новому. Юношу поселили в отдельную комнату, сшили ему несколько приличных костюмов. Госпожа Марта боялась Генриха до дрожи в коленях и лично приносила ему на ночь молоко со свежими булочками. Юноша принимал перемены как должное, будто так было всегда, и он давно привык к положению привилегированной особы. Освоившись с переменами, Генрих научился презирать соучеников, которые теперь перед ним заискивали, но юноша по-прежнему сердечно любил господина Эрнеста и по-настоящему подружился с Виктором.

***

На концерте в доме старой графини выступление молодых музыкантов произвело фурор. Именитые гости, позабыв о картах, бильярде и сплетнях, толпились в музыкальном салоне. Дуэт пианиста и скрипача удивил пресыщенную публику уровнем исполнительского мастерства. Кое-кто уже поговаривал, что талантливые юноши станут в этом году гвоздём музыкального сезона.

Мужчины слушали игру дуэта молча. Дамы забрасывали Генриха, Виктора и маэстро Корелли восторженными комплиментами, а одна чувствительная особа расплакалась от восторга. Приглашения выступить с концертами и деньги сыпались на маэстро, будто из рога изобилия. Подсчитывая гонорары, господин Корелли потирал руки от удовольствия. В итоге владелец пансиона изрядно увеличил собственный счёт в банке, завёл карету и выездных лакеев.

Месяц за месяцем миновал год, заполненный пёстрой суетой. Незнакомые лица в памяти Генриха и Виктора проносились чередой, словно в нескончаемом хороводе. Музыкальные вечера в богатых домах сменялись торжественными концертами в театрах и ратуше.

Появление молодых музыкантов на музыкальных вечерах в частных домах баловало самолюбие местных знаменитостей, которые потом хвастались друг перед другом, что смогли позволить себе пригласить юные дарования из пансиона самого маэстро Корелли. По праздникам Генрих и Виктор развлекали народ, участвуя в публичных представлениях. Дважды они в сопровождении маэстро гастролировали по стране. Честолюбивый итальянец списался с известным парижским импресарио и активно строил планы заграничных гастролей.

Генрих простодушно наслаждался музыкой и славой, а Виктор хмурился, глядя в алчно блестевшие глаза старого учителя, который не мог уже ничему его научить. Молодому человеку надоели советы господина Корелли и раздражала безмерная жадность итальянца. Маэстро исправно набивал карманы заработанным бывшими учениками золотом и радовался жизни.

Виктору минуло девятнадцать, и он стал взрослым. Пришло его время взять на себя заботу о матери-вдове и сёстрах. Однажды после концерта Виктор подошёл к маэстро и потребовал плату за выступления. Тот с недоумением уставился на бывшего ученика, затем разразился градом упрёков, назвал скрипача наглым щенком и неблагодарным, зарвавшимся мальчишкой.

В завершении господин Корелли выставил Виктора из кабинета и в гневе с грохотом захлопнул за ним дверь. Как это так, он, великий маэстро Корелли, научил негодяя играть, сумел развить его посредственные способности и превратил ничтожество в неплохого скрипача! И где благодарность? Где уважение? Мальчишка хочет разорить старика-учителя после всего, что он для него сделал! Итальянец дулся на скрипача несколько дней.

Вскоре Виктор получил из дому известие о болезни одной из сестёр. Врачи советовали отправить девушку на южный курорт для окончательного выздоровления, иначе болезнь грозила перейти в хроническую стадию. Средств на дальнейшее лечение сестры в семье Виктора не имелось. Молодому человеку пришлось снова идти к господину Корелли и требовать выплатить ему деньги за концерты.

Маэстро бушевал около часа. После повторного скандала Виктор пригрозил господину Корелли уйти на другое место. Одарённого скрипача пригласили первой скрипкой в придворный оркестр небольшого немецкого княжества. Итальянцу пришлось смириться с обстоятельствами, проглотить обиду и выплатить гонорар бывшему ученику.

***

За последний год Генрих возмужал, раздался в плечах и подрос, голос его приобрёл низкий, глубокий тембр, а на лице появился пушок, который юноша усердно соскребал бритвой раз в неделю. Перед Рождеством он получил письмо от матери, написанное мелким, неровным почерком.

Баронесса находилась в солнечной Италии. Её светлость сообщила, что некоторое время она была очень больна и не могла приехать на родину навестить сына. Новости об успехах молодого пианиста докатились до Италии. Мать безмерно гордилась талантом её «маленького» Генриха и выражала надежду увидеть сына в ближайшее время.

Здоровье баронессы значительно окрепло, и чужая страна ей надоела. Из пространного письма уважаемого маэстро Корелли её светлость с радостью узнала о полном выздоровлении сына. Баронесса не сомневалась, что разум Генриха развился благодаря постоянным занятиям страстно любимой юношей музыкой. В заключение её светлость посылала сыну материнское благословение и благодарила Господа за свершившееся чудо.

Генрих прочитал письмо со смешанным чувством. На мгновение сердцем юноши овладела былая привязанность к матери, затем вмешался расчётливый разум, и на смену наивной детской любви пришло равнодушное презрение.

Молодой человек разорвал письмо и бросил его в камин. Юноша представил слезливую, толстую бабу, которая лезет в его жизнь с глупыми восторгами и запоздалой материнской любовью, и поморщился от отвращения. Он больше не безумный, безответный мальчишка! Теперь Генрих фон Штейнберг твёрдо идёт своей дорогой. Пройдёт год-два, он освободится от жадного старика, который делает вид, что чему-то его учит, и начнёт сам заниматься устройством концертов и заграничных гастролей.

Перед мысленным взором юноши всплыло самодовольное лицо маэстро, когда тщеславный итальянец накануне раскланивался перед публикой на вечернем концерте. Старичок сделал вид, будто он, по меньшей мере, дядюшка герцога. Вообразив, как взбесится итальяшка, когда его «любимые» ученики заявят ему, что в будущем они рассчитывают продолжить концертную деятельность самостоятельно, Генрих фыркнул и рассмеялся сухим, отрывистым смехом. В поддержке друга в данном вопросе он ничуть не сомневался.

За развитием конфликта между Виктором и маэстро Генрих с любопытством наблюдал на расстоянии. Выходки и капризы Корелли его развлекали. Молодой фон Штейнберг без малейших сомнений принял сторону друга. Итальяшка нагло наживается на концертах и корчит из себя великого музыканта. Поделом ему, пускай раскошеливается, старый плут!

***

Тем памятным вечером дуэт выступал с маленьким концертом в доме известного любителя музыки графа В. Концерт начался с сонаты для скрипки и фортепиано, написанной талантливым немецким композитором, чья несчастная любовная история несколько сезонов служила темой пересудов в светских салонах столицы.

Сочинения неистового немца произвели на Генриха неизгладимое впечатление. Юноша убедил Виктора и маэстро включить сонату в программу. Музыкальное произведение, непохожее по стилю на любимые широкой публикой искусственно красивые сочинения модных композиторов, потрясло Генриха до глубины души неистощимой силой и содержательностью. Всякий раз, когда начинали звучать первые аккорды, молодой человек испытывал невыразимое волнение, он словно взлетал на небеса, падал и вновь поднимался ввысь.

Маленькие домашние концерты в салоне графа пользовались в свете большой популярностью, попасть туда считалось высокой честью. Удивить избалованных игрой лучших музыкантов Европы гостей графа казалось невозможно, но Генриху и Виктору это удалось. Гениальное произведение, что впоследствии надолго пережило своё время, и не менее гениальное исполнение вызвали законное восхищение.

Довольный граф, скрывая улыбку, решил закрепить успех вечера. Он подошёл к Генриху и представил его гостям, как новый великий талант. Загадочно улыбаясь, граф тонко намекнул на знатное происхождение молодого пианиста, сочинителя замечательных пьес, отказавшегося ради божественного дара от жизни представителей своего класса. Гости оживились и принялись с удвоенным любопытством изучать Генриха.

Оценив эффект от собственной хвалебной речи, его сиятельство предложил начинающему композитору исполнить что-нибудь из собственных сочинений. Генрих поприветствовал слушателей учтивым наклоном головы. В глазах юноши на краткий миг промелькнул азартный огонёк. Генрих уселся за инструмент, и его пальцы стремительно пробежали по клавиатуре.

Сочинение молодого композитора имело громкий успех. Произвести подобное впечатление на столь требовательную публику означало маленькую сенсацию среди влиятельных в музыкальном мире меломанов. Граф, расправив плечи, победным взором обвёл гостей. Мужчины встали и зааплодировали, дамы возбуждённо замахали веерами.

Покровительственно улыбаясь, его сиятельство приблизился к Генриху и предложил талантливому исполнителю сыграть ещё пару пьес. Почему бы и нет? Юноша поклонился благодарным слушателям и продолжил музицировать. Вскоре Генрих целиком погрузился в музыку и совершенно позабыл о публике. Композиции, одна причудливее и выразительнее другой, заполонили зал чистыми, мощными звуками.

Внезапно вскрикнула женщина, и раздался грохот. Генрих повернул голову и посмотрел в зал. Увиденное его удивило. Молодая девушка лежала в обмороке, а возле неё хлопотала пожилая дама. Видимо, кто-то задел старинную фарфоровую китайскую вазу на хрупком столике с витыми ножками. Ваза упала и разбилась. К недоумению Генриха, прочие слушатели не обратили на маленькое происшествие ни малейшего внимания. Они сидели в креслах и завороженно слушали музыку.

В зале происходило нечто странное. Генрих отчётливо видел, как расплываются знакомые черты человеческих лиц, преображаясь самым невероятным образом. Лицо его сиятельства вытянулось, подбородок сделался шире и массивнее, глаза сузились, веки набрякли. Граф из любезного хозяина превратился в высокомерного гордеца, презирающего всех и вся. Милая дама подле него «высохла» и покрылась мелкой серой чешуёй, изо рта женщины высунулся раздвоенный гадючий язык. Добродушный пожилой господин расплылся, сделался меньше ростом, глаза его похотливо заблестели, рот вытянулся до ушей, словно у жабы.

Хорошенькая девушка с прекрасным цветом лица преобразилась в бесформенную массу, напоминающую тесто в кадушке. Сверху из «теста» вылезли мелкие жёлтые кудряшки, глаза девицы округлились и остекленели, как у снулой рыбы. Мать девушки вытянулась в высоту, точно жердь, вместо одной пары глаз у неё оказались три. Дама возвышалась над прочими слушателями, как пожарная каланча, три её пары глаз с нездоровым любопытством рыскали по залу, запоминая каждую мелочь. Известный банкир высох в мумию, кожа на его лица сморщилась и пожелтела, глаза и губы превратились в узкие щели, а на удлинившихся узловатых пальцах рук выросли длинные острые когти.

Генрих с ужасом наблюдал за преобразившимися слушателями. Он попытался прекратить играть, но не смог. Его музыка зазвучала громче и громче, набирая темп и мощь. Потом юноша услышал тихий смех в своей голове, который показался ему смутно знакомым. Генрих нахмурился, вспоминая, где ранее его слышал.

– Ты оправдал мои ожидания, мальчик! – Этот голос, глубокий и красивый, забыть было невозможно. – Посмотри на них, ничтожные мерзкие твари… ОН предпочёл их мне! – возмущался Лучезарный. – Мы покажем ЕМУ человечков в истинном свете!

– Нет, прекрати! – взмолился юноша.

– Почему? Неужели тебе неинтересно заглянуть в души соплеменников?

– Они отвратительны!

– Не все, конечно, но большинство, не сомневайся! Сейчас ты знаешь, кто они, о чём думают, и скоро научишься ими управлять. Поверь, мой мальчик, тебя ждёт невыразимое наслаждение осознания превосходства и невероятные возможности.

– Прошу тебя, уйди!

Лучезарный снова рассмеялся, палец невидимой руки ткнул Генриха в лоб, и голос Люцифера пропал из головы музыканта. Юноша скользнул глазами по залу, люди выглядели обычно, чудовищная иллюзия развеялась без следа.

Генрих закончил пьесу, встал на одеревеневшие ноги и привычно поклонился публике. Аплодисменты и восторженные крики толпы больше его не радовали. Приветливые улыбки людей представлялись фальшивыми. Юноша кивал, выслушивая комплименты, пожимал чьи-то руки, но никак не мог избавиться от овладевшего им внутреннего оцепенения.

Возвратившись в пансион, Генрих, не раздеваясь, рухнулся в постель, и проспал до утра. Утром он проснулся с тяжёлой головой. Мрачные мысли не давали ему покоя. Наконец музыкант понял суть сделки, заключённой им год назад с врагом человеческого рода ночью перед Рождеством.

Глава 8

С памятного вечера в доме графа N прошло полтора года. Дуэт Генриха фон Штейнберга и Виктора Дальберга приобрёл европейскую известность. Молодые музыканты гастролировали по Европе и выступали в лучших концертных залах. Постаревший маэстро Корелли повсюду таскался с ними и в качестве импресарио получал треть от доходов за концерты. Генрих по примеру друга потребовал у итальянца денег за выступления. Под напором бывших учеников маэстро пришлось уступить.

В концертной программе за последний год произошли существенные изменения, более половины исполняемых дуэтом пьес составляли сочинения юного Генриха фон Штейнберга. Молодых музыкантов хвалили критики. О дуэте часто писали в газетах. Зал на концертах Генриха и Виктора никогда не пустовал. Талантливых аристократов охотно принимали в светских салонах.

Генрих быстро привык к успеху. Отношение юноши к обществу резко изменилось, в его высказываниях часто проскальзывали циничные нотки, не свойственные людям его возраста. Причём Генрих не делал различия между простонародьем и представителями светского общества, и на тех, и на других он смотрел с равной долей иронии и насмешкой.

Нередко молодой музыкант открыто издевался над уважаемыми людьми и смеялся в лицо восторженным поклонникам. Виктор его не понимал. Выходки Генриха, его резкие слова в адрес влиятельных людей приводили маэстро Корелли в ужас. Несколько раз Виктор попытался тактично поговорить с другом о его неразумном поведении. В ответ Генрих снисходительно улыбался и шутил, а на скорбное лицо итальянца и его робкие возражения вообще не обращал внимания. Увы, ни Виктор, ни маэстро Корелли не могли видеть души людей так, как их видел Генрих!

Поначалу человеческие лица, чудовищным образом преображённые музыкой Генриха, юношу страшили. Однако спустя некоторое время Генрих привык к метаморфозам на концертах и принялся наблюдать за слушателями с нездоровым любопытством. Позднее, созерцая в обществе знакомые физиономии, молодой музыкант вспоминал истинную сущность того или иного человека и ловко использовал людские слабости и недостатки в собственных целях.

***

В разгар лета дуэт пригласили дать концерт на модном курорте, куда съезжалась на воды знать со всей Европы. На другой вечер после выступления музыкантов позвали на бал в дворянское собрание. В зале стояла невыносимая духота. Слуги разносили прохладительные напитки и фруктовый лёд. Два десятка пар без особого энтузиазма танцевали контрданс. В игровой комнате старички сидели за картами, и щуплый юноша в одиночестве гонял бильярдные шары.

Неожиданно глаза Генриха встретились с взглядом больших карих глаз, в тёмной глубине которых промелькнула лукавая, зовущая улыбка. Глаза принадлежали высокой стройной даме лет тридцати. Молодой музыкант вспомнил красавицу, что сидела на концерте в первом ряду в сильно декольтированном платье из лилового шёлка. Под воздействием музыки Генриха женщина превратилась в крупную хищную кошку. Прищурив жёлтые глаза с вертикальными зрачками, чёрная пантера неторопливо разглядывала музыкантов.

Юноша ощутил, как огонь желания пробежал по его телу, и, смутившись, на миг отвёл взгляд, чтобы затем внимательнее рассмотреть обладательницу карих глаз. Тщательно завитые каштановые кудри модной «греческой» причёски обрамляли красивое лицо с тонкими чертами, низкое декольте алого платья с высокой талией открывало розово-белые плечи и полную грудь. Дама заметила пылкий взгляд Генриха, и уголки её ярких, сочных губ насмешливо приподнялись. Улыбка опытной светской кокетки излучала невыразимую прелесть и обаяние...

Красавица повернула голову к толстой даме подле неё и, прикрывшись веером, что-то прошептала ей на ухо. Толстуха, приоткрыв рот, уставилась на Генриха тусклыми круглыми глазами. Позабыв об этикете, юноша жадно любовался гибкой шеей незнакомки. Выбившийся из причёски лёгкий локон подчёркивал молочную белизну тонкой кожи. Длинные пальцы красавицы, туго обтянутые узкими белыми перчатками, игриво теребили веер.

Женщина прищурила веки и посмотрела на Генриха с любопытством. Юноша отметил быстрый, оценивающий взгляд карих глаз незнакомки и таившийся в них вызов. В поведении прелестницы Генрих интуитивно почувствовал нечто непристойное, что заставило его покраснеть. На лбу юноши выступила испарина. Генрих неловко поклонился дамам, достал платок и вытер мокрый лоб.

Концерт закончился, и хозяин пригласил всех в столовую. Генрих подошёл к известному светскому сплетнику и спросил его о красивой незнакомке. Тот хитро прищурился, назвал имя дамы и сообщил, что она вдова.

Заинтересовавшая Генриха особа поднялась с кресла, небрежно протянула руку элегантному мужчине лет сорока, который сопровождал её в столовую, где был накрыт ужин. Плавно, с ленивой кошачьей грацией красавица направилась к выходу из бального зала. Полупрозрачный шёлк платья не скрывал совершенную, немного полноватую фигуру.

Возле дверей дама обернулась и снова едва заметно улыбнулась музыканту. У Генриха перехватило дыхание, он понял, что между ними возникла незримая связь, и у молодого человека появилось волнующее чувство ожидания близости с красивой женщиной.

За ужином Генриху не лез кусок в горло, на вопросы окружающих он отвечал сбивчиво и невпопад. Виктор сидел напротив друга, он сразу догадался, что творится с юношей, и ободряюще ему подмигнул. В течение всего ужина Генрих наблюдал за дамой в алом платье, безраздельно занимавшей его мысли.

Анна фон Данненштерн имела в свете сомнительную репутацию «весёлой вдовушки». Поскольку имя её не засветилось в громких скандалах, вдову охотно принимали во многих домах. Разве что семейства, где имелись дочери на выданье, звали красавицу только на большие рауты и балы. Смачно причмокивая губами, пронырливый тип лет пятидесяти, сосед Генриха справа с удовольствием посвятил знаменитость в последние светские сплетни. Вскоре Генрих узнал имена последних любовников красавицы, а также то, что она практически разорена и остро нуждается в средствах.

***

Ночь Генрих провёл беспокойно, ему грезились карие глаза и великолепное обнажённое тело женщины. После обязательной репетиции, во время которой юноша был необычайно рассеян, Генрих отправился на прогулку. Ноги сами принесли его к особняку, где жила Анна. Юноша взволнованно ходил по улице из конца в конец в надежде разглядеть в скрытых за деревьями окнах её силуэт.

После часа безуспешных хождений отчаявшийся Генрих отправился домой, там его ждал сюрприз: служанка принесла юноше записку от Анны. Генрих вертел в руках узкое надушенное письмо с затейливым вензелем, не решаясь его открыть.

Когда, наконец, дрожащими от нетерпения пальцами он сломал печать, то обнаружил пару коротких строчек, написанных твёрдым, мелким подчерком. Прекрасная Анна приглашала господина фон Штейнберга на будущей неделе почтить своим присутствием музыкальный вечер в её доме.

Генрих битый час крутился возле особняка красавицы. Неужели Анна заметила его из окна? Увы, записка оказалась всего лишь вежливым приглашением! Ни единого нежного слова! Генрих был разочарован. Он ей не нужен! Для светской кокетки музыкант, словно мартышка на ярмарке, забавная зверушка веселит народ, играя на шарманке! Немного поразмыслив, Генрих решил, что отчаиваться рано, он всё-таки не забыт, его пригласили в дом, следовательно, появилась возможность познакомиться с блистательной Анной ближе. Так юноша называл про себя прекрасную вдову.

Неделя тянулась томительно долго. И вот наступил долгожданный вечер. Краснея и волнуясь, Генрих облачился во взятый напрокат фрак. Виктор, посмеиваясь, наградил юношу красноречивым взглядом и парочкой фривольных шуток. Генрих долго возился с галстуком, пока друг, не сжалившись над ним, не повязал этот необходимый атрибут костюма по последней моде. Критически осмотрев Генриха, Виктор заставил его надеть собственный новый атласный жилет, потом, насвистывая модную песенку легкомысленного содержания, выпроводил юношу за дверь, попутно пожелав успеха в амурных делах.

***

В малой гостиной, куда пригласили Генриха, присутствовали несколько человек: тот самый элегантный господин лет сорока, худой молодой человек в очках, представившийся кузеном хозяйки дома, и пожилая дама, его тётушка, мнившая себя большим знатоком музыки. Томным голосом Анна сообщила, что музыкальный вечер едва не отменили из-за её внезапной болезни. Но поскольку хозяйка дома пригласила знаменитого Генриха фон Штейнберга, вечер всё же состоится.

Под предлогом приступа мигрени Анна устроилась в кокетливой позе на диване, опираясь на вышитые шёлком бархатные подушечки. Сегодня на ней было муслиновое белое платье с розовой лентой-поясом. В лёгком полумраке будуара прелестница выглядела юной, неискушённой девушкой. Из украшений лишь веточка жасмина красовалась в тёмно-каштановых волосах, спадающих тугими блестящими локонами на плечи.

Элегантный господин уселся подле хозяйки на стуле и всячески старался быть ей полезным: то подносил флакончик с ароматической солью, то стакан с водой. Дама принимала знаки внимания, томно опуская длинные ресницы и постоянно жалуясь на пульсирующую боль в висках.

Генрих включился в беседу о музыке. Анна выслушала речь юноши с повышенным интересом и польстившим ему неподдельным уважением.

– Я так рада, что вы нашли время прийти несмотря на вашу занятость. Знаю, вы – желанный гость во всех музыкальных салонах, а билеты на ваши концерты нарасхват! – проговорила красавица воркующим голоском.

Юноша поклонился, как учил его Виктор. И тут Генрих заметил молнию, промелькнувшую в глазах женщины. Дрожь пробежала по его спине, щёки покрылись румянцем.

– Вот, тётушка, самый талантливый молодой музыкант из всех, кого мне приходилось слушать. После вечера у графа N, о нём говорит весь свет.

Пожилая дама одарила Генриха благосклонной улыбкой, показав ряд вставных зубов.

– Надеюсь, мы сможем сегодня услышать вашу великолепную музыку, я очень люблю игру на рояле! – Анна, очаровательно улыбаясь, принялась рассказывать, где и при каких обстоятельствах ей повезло наслаждаться выступлениями знаменитостей.

Гости постепенно прибывали. Дамы жеманно здоровались с приятельницами и любезно раскланивались с мужчинами. Новую музыкальную знаменитость гости Анны разглядывали со сдержанным любопытством.

Господин на стуле возле дивана хмурился и участия в общей беседе не принимал. Худой молодой человек в очках косился на Генриха с неприкрытой неприязнью. Музыкант периодически ловил на себе нескромные, изучающие взгляды. В разговоре с приятельницами хозяйки несколько раз прозвучали двусмысленные замечания, из них Генрих узнал кое-что новое о красавице Анне и её окружении.

Хозяйка дома грациозно встала с дивана и пригласила гостей в музыкальный салон. Элегантный господин вскочил со стула и предложил Анне руку. Скрывая досаду, он холодно посмотрел на музыканта. Мужчина, как и предполагал Генрих, оказался последним любовником Анны. Богатый титулованный вдовец владел обширными поместьями на севере страны. Поговаривали, якобы ветреная красавица намеревалась выйти за него замуж и, наконец, угомониться.

Рудольф фон Вогелвейд – завидная партия для небогатой, хоть и хорошего происхождения вдовы. Однако он не торопился сделать красавицу законной супругой. Анна жила на ренту, составлявшую вдовью часть наследства покойного мужа. Однако её образ жизни не соответствовал скромным доходам. Злые языки намекали, будто она держится на плаву благодаря щедрости богатых любовников.

Щекотливые новости о положении Анны в свете и её образе жизни Генриха ничуть не смутили, наоборот, он сделал вывод, что сделаться любовником светской львицы вполне возможно. В достоинства красавицы строгая нравственность явно не входила. Единственная неприятная сложность – нехватка денег. До богача фон Вогелвейда Генриху далеко! Но последнее обстоятельство молодого музыканта нисколько не волновало.

Музыкальный вечер подходил к концу. После сухого и скучного выступления струнного квартета на импровизированную сцену маленького зала вышла певица. Полная немолодая дама в сильно открытом, отменно безвкусном розовом платье обладала тяжёлым, «масляного» тембра меццо сопрано. Голос её, возможно, некогда богатый и сильный теперь звучал натужно и хрипловато. В особо патетических моментах оперная дива срывалась и фальшивила. К концу арии гости Анны начали нетерпеливо переглядываться и шептаться.

Едва прозвучали последние ноты, хозяйка непринуждённо покинула кресло и чересчур живо принялась благодарить певицу, не позволяя ей продолжить выступление. Затем Анна обернулась к Генриху и с милой улыбкой попросила его в завершении маленького концерта сыграть что-нибудь из своих сочинений.

Генрих многозначительно поклонился хозяйке и уселся за рояль. Он почувствовал прилив небывалой уверенности, сдобренный изрядной толикой презрения к разодетым, похожим на надутых гусынь дамам и напыщенным праздным мужчинам в парадных фраках.

На мгновение прикрыв глаза, музыкант замер, с мучительным наслаждением ощущая, как сладостный порыв вдохновения мощным потоком вливается в его душу. Пальцы Генриха сначала нежно коснулись клавишей, сотворив нежную, словно трель соловья мелодию, потом с нарастающей силой и темпом пронеслись по клавиатуре. Птичья трель превратилась в сотни, тысячи голосов, страстно шепчущих о таинствах ночи, любви и наслаждении. Ничего подобного никому из присутствующих ранее слышать не приходилось. Люди зачарованно внимали музыке, льющейся из-под сильных пальцев музыканта. Каскады звуков, рождавшие непривычную, но невероятную и восхитительную пьесу, одновременно ласкали и терзали сердца слушателей.

Когда Генрих закончил играть, в маленьком зале стояла привычная тишина. Он поднял голову и медленно оглядел присутствующих. Рассеянный взгляд музыканта встретился с широко распахнутыми глазами Анны, в которых горело откровенное желание. Дыхание женщины сделалось частым и возбуждённым, пышная грудь в волнении вздымалась в глубоком декольте.

Опомнившись, гости Анны восторженно зааплодировали. Хозяйка поблагодарила музыканта стандартными фразами. В хорошо поставленном голосе светской львицы с отработанными годами интонациями юноше послышались низкие, страстные нотки. Генрих подошёл к Анне и с уверенностью собственника поцеловал надушенную, холёную руку.

До завершения вечера ни Анна, ни Генрих более не приближались друг к другу. Они не перекинулись ни единым словом, но ощущали присутствие друг друга на расстоянии, будто их тела притягивала некая неодолимая, магнетическая сила.

Генрих нисколько не удивился, когда на улице его нагнал слуга и с поклоном протянул письмо. Юноша раскрыл конверт и увидел строки, торопливо написанные на дорогой голубоватой бумаге знакомым мелким подчерком. «Мой милый маэстро, я потрясена вашим талантом, и сегодня вечером, если вы свободны, мне хотелось бы ещё немного послушать вашу дивную музыку наедине. Приходите через час, когда уйдут последние гости». Подписи не было. Генрих, понимая законную осторожность светской красавицы, улыбнулся и направился в конец улицы, застроенной респектабельными особняками, окружёнными садами.

***

Молодой человек нетерпеливо разглядывал горевшие на столбах фонари и едва не столкнулся со случайным прохожим. Глаза юноши на миг заглянули в лицо высокого крепкого мужчины, одетого в длинный плащ. И Генрих замер как вкопанный. Юноша сразу узнал чёрные глаза прохожего с полыхающим в них мрачным огнём. Память услужливо развернула в сознании Генриха событие трёхлетней давности. Незнакомец, играющий на рояле в большом холодном зале пансиона, и он, Генрих, напуганный шестнадцатилетний мальчик, с благоговением внимающий невероятно прекрасной музыке странного гостя. Мужчина шутливо коснулся пальцами шляпы, белозубо улыбнулся и одобрительно кивнул замершему в оцепенении Генриху. Спустя пару секунд молодой человек изумлённо провожал взглядом быстро удаляющегося прохожего.

Мысли Генриха крутились в смятении, руки мелко дрожали, голова шла кругом. Какое-то время юноша не осознавал, где он, и что с ним происходит. Он стоял под фонарным столбом и бессмысленно таращился на роящихся в жёлтом свете мошек. Постепенно Генрих пришёл в себя, и разум его опять заработал чётко и ясно. Музыкант только что столкнулся с самим Люцифером!

Возможно, неожиданная встреча с Лучезарным – плод фантазии и разгулявшихся нервов? Князь тьмы не напоминал о себе полтора года! Что же сейчас произошло? Необычно живая, реалистичная галлюцинация, или Люцифер ведёт с ним жестокую, изощрённую игру?

Генрих отмахнулся от назойливо звенящего над ухом комара и вновь поглядел на фонарь с вертящимися на свету насекомыми. Выходит, он сам, точно неразумная мошка летит на огонь, не задумываясь о том, что манящий, притягательный свет сожжёт его тело в адском пламени.

Нет! Довольно фантазировать. Генрих боялся себе признаться, что игра со злом его волнует, возбуждает и привлекает. Иногда юноше казалось, будто кто-то незримый шепчет ему на ухо, что он – баловень судьбы и достигнет всего, чего пожелает. Генрих чувствовал, как он мчится на гребне волны удачи, которая никогда его не сбросит в мутные воды боли и отчаяния. Юноша помотал головой, отгоняя ненужные фантазии, хмыкнул и окончательно успокоился.

***

Тихий, ласковый ночной мрак сделался густым и непроницаемым. Луна на несколько коротких минут стыдливо выглянула из-за облаков. Должно быть, час давно прошёл. Генрих подумал о предстоящем свидании, и тело наполнилась жарким трепетом. Чем ближе юноша подходил к особняку блистательной Анны, тем сильнее колотилось сердце в предвкушении нового, неизведанного наслаждения…

В прихожей старинного особняка было темно, и ощутимо пахло плесенью. Пальцы Генриха тронула чья-то широкая грубоватая ладонь. Горничная со свечой ждала гостя в нише за колонной. Женщина пробормотала шёпотом, что молодого господина заждались, и, схватив Генриха за руку, потащила его по узкой, крутой лестнице наверх. Горничная остановилась в просторном коридоре, распахнула перед Генрихом дверь и, поклонившись, ушла.

Будуар Анны, освещённый тремя свечами в массивном литом подсвечнике на изящном розового дерева туалетном столике, выглядел таинственным и незнакомым. Генрих порывисто приблизился к сидевшей на банкетке спиной к входу женщине в белом пеньюаре. Лёгкий шёлк соскользнул вниз, открывая округлые плечи.

Анна обернулась. Блестящие тёмные локоны разметались по спине и груди красавицы в искусственном беспорядке по гладкой белой коже. Генрих увидел лицо женщины, загадочное и прекрасное в полумраке. Юноша прижался к руке красавицы горячими, сухими губами. Затем он опустился на колени и приподнял тонкий шёлк пеньюара. Руки Генриха неумело гладили упругие бёдра.

Анна тихо рассмеялась и ласково взъерошила непослушные волосы Генриха на макушке, отчего по его спине пробежала лёгкая дрожь. Женщина провела кончиками пальцев по зарумянившейся щеке юноши. Её ладони плотно сжали лицо Генриха, она приподняла его голову, пытливо и страстно посмотрела ему в глаза.

Анна резко встала, увлекая за собой Генриха, его руки обняли тёплую сильную талию. Женщина вздрогнула и, нетерпеливо вдохнув, алчно потянулась к губам юноши. Поцелуй заставил Генриха отбросить скованность и преодолеть неловкость. Запах женской кожи и духов туманил голову и будил желание. Губы Генриха жадно ласкали плечи и шею Анны. Ложбинка на груди женщины сделалась влажной от пота. Опытная Анна умело и бесстыдно раскрывала перед юным Генрихом тайны плотской любви. Поначалу робкий и неуверенный в себе юноша оказался неутомимым любовником.

Ночь пронеслась незаметно. Усталая Анна спала, раскинувшись на смятых простынях. Генрих протёр глаза, отгоняя сон. Сквозь щели между тяжёлыми занавесями он увидел, что наступило утро. С улицы доносились голоса разносчика булок и молочника, скрип телег и сонная перебранка слуг. Выбравшись из постели, Генрих потянулся, задумчиво посмотрел на спящую любовницу, неторопливо оделся и отправился домой.

***

Связь с Анной развеяла юношеские иллюзии Генриха, окончательно раскрепостила его мысли и желания. Теперь он, не опуская глаз, беззастенчиво разглядывал прелести танцовщиц в театре, молоденьких продавщиц из дорогих магазинов и знатных светских дам. Вкусив доступной любви, Генрих больше никогда не отказывался от грешных плотских удовольствий, особенно если временная подружка хороша собой. С некоторым удивлением молодой человек заметил, что, несмотря на свою некрасивость, он нравится прекрасному полу. Многие женщины Генриха побаивались, что немало льстило его самолюбию.

К девятнадцати годам Генрих превратился в высокого сильного мужчину с грубоватыми чертами лица и вьющимися рыжеватыми волосами. Его большие серо-голубые глаза под тяжёлым, крутым лбом посветлели и приобрели стальной оттенок. Немногие могли выдержать бесстрастный взгляд музыканта, леденящий душу и разум всякого, кто осмеливался заглянуть ему в лицо. Окружающие стали относиться к Генриху с осторожной почтительностью, подспудно чувствуя неукротимую внутреннюю силу, заключённую в этом человеке.

Анна отдавалась молодому любовнику со всей страстью, на которую была способна. Ради него она нередко забывала о приличиях, последнее не в лучшую сторону сказывалось на её положении в свете. Насмешки, едкие высказывания в свой адрес женщина выслушивала с болезненной обидой. Однако всякий раз, давая себе слово держаться в рамках дозволенного, легкомысленная красавица забывала о благих намерениях, стоило ей увидеть Генриха. Анна ревновала его и не без основания к светским дамам и девицам, горничным и танцовщицам из театра, обижалась на откровенное пренебрежение, сквозившее в словах и поступках любовника, тем не менее, была ему предана и постоянно прощала измены.

Генрих не стремился разорвать связь с Анной, она дарила ему наслаждение, правда, когда у неё случались вспышки ревности, любовница становилась надоедливой и капризной. Постепенно музыкант настолько привык к ней, что стал считать частью собственной жизни, удобной и приятной.

Когда Генриху уезжал на гастроли, Анна периодически отправлялась следом за ним. Маэстро и Виктор не вмешивались в личную жизнь молодого человека, снисходительно считая, что связь со светской красавицей благоприятно влияет на деятельность Генриха как музыканта и композитора. Вдобавок любовь и связи блестящей, обаятельной Анны фон Данненштерн частенько оказывались полезными, способствуя знакомствам с нужными людьми и чванливой аристократией.

Глава 9

В Париже стояла поздняя осень. Улицы опустели. Изредка проезжали кареты и закрытые повозки. Немногочисленные пешеходы, закутавшись в плащи, торопливо шагали по влажным тротуарам. Весь день моросил унылый мелкий дождь. К вечеру ветер разогнал тучи, и небо прояснилось.

После репетиции Генриху захотелось подышать воздухом, и он отправился в гостиницу пешком. Музыкант задумался, размышляя о новой пьесе и не заметил, как заблудился. Чистые улицы с магазинами и домами зажиточных людей сменились грязными кривыми улочками. Генрих брезгливо морщился при виде мусорных куч, одетых в рабочие робы и жалкое тряпьё прохожих. Омерзительное зловоние прокисшей еды, грязных, потных тел вызывало у аристократа тошноту.

Одетый в обноски шустрый мальчишка попытался залезть к Генриху в карман, но музыкант успел схватить воришку за шиворот. Мальчишка получил болезненную оплеуху и был отброшен прочь. Генрих с отвращением вытер руки платком, который тотчас же выкинул.

Оглядевшись по сторонам, Генрих увидел кафе. Оттуда доносились запахи жареного мяса, кофе и острых специй. На вывеске над входом красовалось карикатурное изображение упитанного монаха с кружкой в руках. Дверь периодически открывалась, и наружу вываливались изрядно выпившие рабочие и мелкие служащие. Зачастую их сопровождали ярко раскрашенные, небрежно и броско одетые женщины. От мужчин несло дешёвым спиртным и чесноком. Они жадно и грубо тискали хохочущих шлюх и громко орали. Музыканта раздражали развязные манеры и визгливый, вызывающий смех проституток.

Из кафе, шатаясь, вышел толстый торговец с широким красным лицом. Его сопровождали две девки. Длинная, худая шлюха с грубо размалёванным лицом курила сигару, выпуская струйки дыма через нос. Заметив прилично одетого молодого господина, проститутка вытянула вперёд голову на морщинистой шее и заулыбалась. Генриху бросилась в глаза тщательно припудренная язва над верхней губой девки.

Приятельница тощей сифилитички, молоденькая полная брюнетка с живым, ещё неиспорченным пороком румяным лицом расхохоталась и распахнула плащ. Под плащом на девке был лишь шёлковый малиновый пеньюар. Сквозь тонкое кружево просвечивалась пышная белая грудь с острыми сосками. От юной проститутки сладко пахло дешёвыми духами. Генрих ощутил прилив желания и остановился...

На улицу вышел слуга в заляпанном пятнами переднике, бесцеремонно выплеснул под ноги прохожим ведро с помоями и кого-то окликнул в кафе. Не дождавшись ответа, он достал из кармана табакерку и, сунув в рот приличный кусок табака, принялся задумчиво жевать, посматривая по сторонам. Генрих подошёл к слуге и спросил, как добраться до отеля «Вестминстер».

Приглядевшись к испитой физиономии мужчины, Генрих запнулся на второй половине предложения. Дело не в том, что молодой человек не владел французским в достаточной мере, за последние два года музыкант неплохо его выучил. После «выздоровления» у Генриха помимо прочего развились способности к языкам. Просто в наглых, хитрых глазах слуги промелькнуло знакомое выражение. Молодой человек невольно вздрогнул, ощутив незримое присутствие Тёмного Князя.

Француз дурашливо рассмеялся. Наваждение исчезло. Генрих повторил просьбу, подкрепив её парой монет. Собеседник угодливо осклабился и быстро-быстро залопотал. Генрих привык к изысканному французскому языку салонов, жаргон, на котором говорил слуга, оказался для молодого человека не слишком понятным. Музыкант сосредоточился и попытался ещё раз доходчиво объяснить, что ему нужно.

– Да, да, конечно. Всё, что пожелаете, молодой господин! – Француз хищно оскалился, демонстрируя крупные жёлтые зубы. Изо рта мужчины сильно воняло перегаром и чесноком. Генрих сделал шаг назад и вопросительно посмотрел на слугу.

Из заведения через дорогу под двусмысленной вывеской «Восточные сладости» с намалёванной на ней одалиской, вышла группка шлюх. Художник явно перестарался, вырисовывая пышные прелести восточной красавицы. Проститутки направились в кафе, но, узрев новое лицо, остановились. Без тени смущения девки впились искушёнными взглядами профессионалок в хорошо одетого молодого мужчину. Видимо, Генрих показался им перспективным клиентом.

Проходя мимо музыканта, смуглая, тоненькая брюнетка с пухлыми, густо накрашенными красной помадой губами игриво прижалась бедром к его ноге. Обернувшись, девица послала Генриху воздушный поцелуй, прошептала «милашка» и скрылась за дверью.

Кровь бросилась Генриху в лицо. Вульгарная красотка обладала своеобразным очарованием. В её раскованном, непристойном поведении чувствовался определённый шарм. Девчонке удалось зацепить Генриха за живое, что не укрылось от внимания француза. Слуга насмешливо наблюдал за молодым человеком. Генрих с жадным любопытством новичка таращился на продажных девиц и растерянно переминался с ноги на ногу.

– Молодой господин здесь впервые? – спросил француз и, не дождавшись ответа, продолжил: – Конечно впервые! Вам обязательно следует познакомиться с куколками мадам Жозефины. Девки – огонь!

– Да? – недоверчиво хмыкнул Генрих. Предложение слуги его заинтриговало.

– Молодой господин стесняется? – мужчина широко улыбнулся и окинул Генриха покровительственным, отеческим взором.

В Генрихе взыграло самолюбие. Он поглядел свысока на помятую физиономию собеседника и прищурился.

– Молодой господин думает, – Генрих слегка исковеркал слова, передразнивая наглеца, – стоит ли его денег это паршивое заведение!

– О?! Господину требуется нечто пикантное, нечто особенное?

– Возможно.

– Старый Жак всегда готов помочь! – француз ловко схватил Генриха за рукав и потащил его в «Восточные сладости».

***

Внутри заведения стоял таинственный полумрак. Приторно пахло восточными ароматами. Окна были задрапированы побитыми молью бархатными красными шторами. На стенах висели картины фривольного содержания. Треть небольшого зала занимал бильярдный стол, а вдоль стен расположились продавленные диваны с потёртой обивкой.

Француз многообещающе махнул Генриху рукой и юркнул за бамбуковую перегородку. Вскоре он появился в сопровождении пожилой толстой дамы в сильно декольтированном чёрном атласном платье. На жирной шее мадам сверкало массивное ожерелье из фальшивых камней.

Содержательница борделя торопливо поправила высокую причёску из накладных локонов, оценивающе оглядела Генриха с головы до ног и ласково улыбнулась свежему клиенту. Дорогая, элегантная одежда и хорошие манеры гостя произвели на мадам наилучшее впечатление. Молодой человек выглядел вполне платёжеспособным.

Мадам Жозефина поприветствовала Генриха на ломанном немецком языке. Дамы её профессии обладают удивительным даром моментально на глаз определять национальность клиентов.

Толстуха позвонила в колокольчик, и в зал вошли девушки. Покачивая бёдрами, они выстроились в ряд и замерли в заученных позах. Две блондинки, пухленькая и худышка, три брюнетки, одна совсем юная с припухшими после бессонной ночи веками, и рыженькая, похожая на лисичку вертлявая девчонка. Проститутки, похотливо улыбаясь, уставились на гостя. Но ни в одной из шлюх не имелось той задорной живости, что так понравилась Генриху в девице на улице.

– Мои девочки чистые, доктор осматривает их раз в неделю, – заговорила мадам, по-своему истолковав нерешительность клиента.

– Молодой господин ищет нечто особенное, – подсказал хозяйке борделя Жак.

Мадам Жозефина пронзительно, с лёгким недоверием глянула на Генриха. – Новый товар стоит дорого! Господин готов заплатить?

Генриху стало интересно, что ж такое особенное ему могут здесь предложить. Он мысленно прикинул, сколько у него при себе денег, и решил, что потянет на любой изыск в заведении подобного уровня.

Мадам хлопнула в ладоши, и девицы тихо удалились. После чего она озвучила сумму. Это было почти всё, чем в настоящий момент располагал Генрих. Но любопытство и алчная жажда удовольствий с удвоенной силой взыграли в крови музыканта. Генрих молча кивнул и вытащил кошелёк. Мадам жестом поманила состоятельного клиента наверх.

В небольшой комнатке с наглухо задвинутыми тяжёлыми занавесями стояла огромная кровать и туалетный стол с овальным зеркалом. Мадам попросила Генриха немного подождать. Вскоре она появилась с молоденькой девушкой. Генрих пригляделся и понял, что девчушке не более тринадцати-четырнадцати лет.

– У неё ещё не было мужчин, – вкрадчиво улыбнулась хозяйка борделя. – Это лучшее, что вам смогут сейчас предложить в нашем квартале. Испанка. Глядите, какие волосы, какая грудь! – Мадам бесцеремонно обнажила девочку до пояса. Та попыталась прикрыться тонкими руками. Большие тёмно-карие глаза юной испанки широко распахнулись от страха. Девочка смущённо посмотрела на чужого высокого мужчину.

Мадам развела руки девушки, и Генрих увидел красивой формы грудь с тёмными бутонами сосков. Нежная смуглая кожа испанки выглядела чистой и гладкой. Изящная, грациозная девочка Генриху понравилась. Её трогательная невинность вызывала сострадание. Наполненные слезами глаза напоминали глаза испуганного щенка.

На миг Генриху сделалось жаль малышку. Но затем в его сознании прозвучал знакомый глубокий голос. «Глупец! Она прелестна. Откажешься ты, девчонку продадут кому-нибудь другому. А ты потом пожалеешь об утраченном наслаждении». И Генриху захотелось вдохнуть аромат этого юного, прекрасного тела, насладиться его чувственной красотой, ужасом и беспомощностью молоденькой испанки. Он нахмурился и упрямо сжал горячие сухие губы.

Деньги перекочевали из кошелька молодого человека в руку мадам Жозефины. Довольная толстуха покинула комнату, сообщив клиенту напоследок, что он оплатил всю ночь.

Генрих сбросил плащ и принялся неторопливо разглядывать своё приобретение. Девочка забилась в дальний угол, откуда испуганно поглядывала на незнакомого мужчину. Генрих, не спеша, приблизился к испанке. Её неприкрытый страх действовал на него возбуждающе. Девочка сжалась в комок, сцепив руки на груди. Генрих обнял её, наслаждаясь дивным сочетанием аромата корицы и моря, которым пахли её волосы, и принялся жадно целовать лицо и шею очаровательной испанки.

Девчонка вскрикнула. Пытаясь вырваться, она слабо ударила Генриха по руке. Злость и желание заставили его так сильно сжать её в объятьях, что испанка, пискнув от боли, начала задыхаться. Генрих бросил её на кровать. Отчаянным движением рук жертва попробовала оттолкнуть насильника, но опьянённый похотью Генрих, размахнувшись, ударил девчонку по лицу. Свалившись на пол, бедняжка тихо заплакала. Генрих поднял её и бросил, словно бездушную вещь на кровать. Он больше не был самим собой, тем наивным, славным Генрихом, который преданно любил мать, доверял другу, был добр и нежен со старым учителем. В Генрихе выл, торжествуя, злобный, жаждущий удовольствий зверь.

Слишком часто в последний год в голове молодого музыканта звучал соблазнительный голос Лучезарного. Князь Тьмы едко издевался над чувствами и привязанностями людей, высмеивал моральные ценности и нелепо устроенное человеческое общество. Генриху нравился острый ум и советы Люцифера. Молодой человек упивался властью над душами ближних и дарованной ему Сатаной вседозволенностью.

На рассвете, расслаблено зевая, Генрих покинул бордель в наёмной карете. Он чувствовал себя бодрым и сильным. Окутанный туманом Париж ещё спал. Лишь в кварталах бедноты наблюдалось оживлённое движение. Торговцы катили полные тележки на рынок и в лавки, рабочие с серыми, усталыми лицами в засаленных робах спешили на фабрики, сновали мальчишки-посыльные, ковыляли нищие в грязном тряпье.

Молодой человек снова зевнул и задвинул шторки в окошке. Смотреть на парижский сброд оказалось скучно. Гастроли в столице Франции подходили к завершению. Завтра вечером последний концерт, потом опять в дорогу. Молодых музыкантов ждал Лондон с богатой, консервативной публикой и разнообразные развлечения.

Генрих любил этот огромный город за бурлившую в нём мощную энергию. В Лондон текли финансовые потоки из Европы, Нового света и колоний, съезжались европейские знаменитости, везли товары со всех уголков мира. Доходы от концертов в столице Британии всегда превышали ожидания.

***

К двадцати одному году Генрих сделал вывод, что подлинную независимость от людей и обстоятельств ему принесут деньги, большие деньги. Нынешние гонорары за выступления представлялись молодому музыканту смехотворными. Генрих планировал удвоить выручку от концертов и вложить её в выгодные проекты. Маэстро Корелли давно сделался для него обузой. От итальянца следовало избавиться и чем скорее, тем лучше!

Дуэт быстро набирал популярность, цены билетов на концерты выросли баснословно, и зал заполнялся до отказа. Маэстро становился всё более жадным, его счета в европейских банках росли, он уже давно приобрёл вожделенный домик в Италии. Недвижимое имущество предприимчивого господина директора, как нынче он называл себя в деловой переписке с импресарио разных стран, пополнил дорогой особняк в Генуе, покрытый свежей штукатуркой и обставленный новой мебелью. Вдобавок маэстро ждала красивая вилла в живописном месте на побережье Адриатического моря.

Гонорары Виктора и Генриха заметно не дотягивали до оговорённых тридцати процентов. В книгах счетовода, нанятого хитроумным господином Корелли, сумма выручки значительно занижалась, расходы, наоборот, раздувались до неприличных размеров. Возмущение друзей наглостью маэстро достигло предела.

Первый концерт в Лондоне стал последней каплей, переполнившей чашу терпения молодых музыкантов. Тем вечером Виктор и Генрих превзошли самих себя. Обычно сдержанные британцы настолько бурно выражали восторг, что, казалось, стены зала рухнут от аплодисментов. Раз пять дуэт просили сыграть на бис. Сцена утопала в цветах. Женщины рыдали, мужчины кричали и бурно аплодировали. Музыкантов вынесли из театра чуть ли не на руках.

Когда Виктор и Генрих, наконец, очутились в номере гостиницы, на смену упоительной эйфории пришла усталость. Сказывались продолжительный репетиции и жёсткий концертный график. Лондон числился последним из городов в плане гастролей. В каждом городе молодые музыканты почти ежедневно давали по два концерта. Кроме того, их часто приглашали выступить в частных домах. Предприимчивый маэстро стремился заполучить как можно больше денег в собственный карман, пока его ученики находились на пике популярности. Кто-кто, а он отлично понимал, как недолговечна слава и капризна фортуна.

***

Развалившись на диванах в гостиной, молодые люди лениво потягивали бренди из хрустальных бокалов. В Лондоне было холодно. Шёл мокрый снег. В гостиной жарко горел камин, и воздух в номере прогрелся.

Маэстро с несвойственной ему в последнее время живостью влетел в комнату и, не вдаваясь в комментарии, заявил: – Мальчики, скорее собирайтесь! Мы едем!

– Едем? Куда? – начавший дремать Виктор открыл глаза и с недоумением посмотрел на возбуждённого старика в сдвинутом на бок парике.

– Он ещё спрашивает куда! Нам выпала великая честь. Сам герцог Веллингтон, вы же знаете, что сейчас он один из самых известных людей в Европе, приглашает нас выступить на вечере в его доме. Там собрались сливки общества, и мы должны поторопиться. Герцог – щедрый человек! Предлагает за выступление большие деньги, столько можно заработать за концерт в Марселе или Неаполе. Так что поспешите!

– Ах, деньги? Опять нам услаждать золотого тельца, – с толикой иронии проговорил Виктор. Скрипач явно не торопился расставаться с диваном и бренди. – Я устал!

– Не болтай чушь!! – взвизгнул от негодования маэстро. – Что, значит, ты устал? Я плачу тебе гонорар и будь добр отрабатывай его как положено!

– Гонорар? Вы упомянули о двух десятках гиней, которых не хватит даже на костюм от приличного портного.

– Снова тебе мало! Да как ты смеешь возмущаться, щенок! Это я сделал тебя тем, кто ты есть. Я!

– Вы были моим учителем, верно. Но не вы один. И, я считаю, что с лихвой отплатил вам за труды. Хватит! Это турне для меня последнее в вашем обществе. Срок нашего контракта истекает по завершению гастролей, и продлевать его я не намерен!

– Что?! Одумайся, Виктор, кому ты без меня нужен! Без моего покровительства тебя ждёт убогий оркестр при захудалом немецком дворе. – Маэстро покраснел от гнева. Итальянец понял, что на сей раз мальчишку уговорить будет сложнее. Угрозы вряд ли подействуют. Хитрый старик заставил себя успокоиться и резко изменил тон.

– Мой милый мальчик, как ты можешь меня оставить, ведь я люблю тебя, словно родной отец! За эти годы ты стал мне сыном. И ты готов оставить отца, когда к нему пришла старость…

– Частично благодаря мне ваша старость неплохо обеспечена! – хмыкнул Виктор.

– Одумайся, сынок.

– Моё решение продуманное и окончательное. Что до сегодняшнего вечера… Ты как, уже проснулся? – обернулся Виктор к Генриху, до сей минуты с любопытством наблюдавшему за ним и маэстро.

– А ты, мой дорогой Генрих?! Ты ведь не оставишь меня и не станешь брать дурной пример с этого неблагодарного мальчишки? Ты всегда был благоразумным, Генрих! Поговори с ним, убеди его передумать! Он тебя послушает. Вы же как братья!

– Мы как братья, – медленно проговорил Генрих, не сводя насмешливого взгляда со старика.

Маэстро невольно поёжился, увидев в серых глазах бывшего ученика холод и презрение.

– Да, мы с Виктором как братья, – продолжил Генрих, – поэтому я, желая ему добра, поддерживаю его решение. И чтобы ему не сделалось без меня одиноко, пожалуй, составлю ему компанию!

– Да будет так! – улыбаясь во весь рот, воскликнул Виктор. – Дружище, ты снял груз с моей души. В новом сезоне мы станем выступать вместе, без… господина директора! – кивнул он на поникшего маэстро. – Мы будем свободны, словно птицы…

– Зудеть над ухом уж точно никто не посмеет! – фыркнул Генрих.

– Вы оба сговорились. Негодяи! Ничтожества! – во всю мощь своего горла закричал маэстро, но, столкнувшись взглядом с Генрихом, испуганно замолчал. Лёд в глазах бывшего ученика мгновенно остудил яростный пыл маэстро. Перед ним сейчас сидел не полоумный мальчик, а взрослый, опасный мужчина, внушавший господину Корелли инстинктивный страх.

– Что ж, будь по-вашему! Отныне я прекращаю заниматься организацией концертов! – оскорблённо отрезал маэстро и направился к выходу. У самой двери он обернулся и тоненьким голоском издевательски добавил: – И, знаете ли, молодые люди, я напишу всем импресарио, с которыми вёл дела, что вы ненадёжны и неуправляемы. Помните, ваша известность – дело обстоятельств и моих рук! Посмотрим, кто сильнее хлопнет дверью при расставании! – злобно произнёс старик.

Генрих и Виктор дружно расхохотались.

– Уф! Мы всё-таки отделались от наглого кровопийцы! – облегчённо вздохнул Виктор.

– Послушай, Вик. Маэстро ведь и вправду напишет о нас кучу гадостей всем, кому только можно.

– Ну и пусть пишет!

– Пусть пишет, – согласился Генрих. – Итальяшку раздуло от жадности, но, я полагаю, он всё же не сможет нам серьёзно навредить. Не помешало бы поскорее обзавестись новым импресарио, конечно, на разумных условиях, чтобы он в ближайшее время занялся организацией концертов на будущий сезон.

– Ты, как всегда прав, милый Генрих. Знаешь, после беседы с дорогим маэстро у меня сон пропал, а у тебя?

– Пожалуй.

– Неплохо бы закатиться куда-нибудь и отметить это событие.

– У его светлости, думаю, будет совсем недурно! – подумал вслух Генрих. – Гости уже натанцевались и прилично выпили. Им сейчас не до концерта. Сыграем пару пьес, и остальной вечер наш! Ты не согласен?

– Красивые женщины, танцы и ужин с шампанским! – мечтательно проговорил Виктор. – Решено! Едем к герцогу Веллингтону.

Глава 10

В доме герцога друзей ждал пышный праздник. Назвать происходящее действо «скромным музыкальным вечером», как ранее заявил бывшим ученикам маэстро Корелли, было бы крайне самоуверенно. Обширный сад украсили гирляндами и сотнями разноцветных фонариков. По аллеям прогуливались нарядно одетые гости. Дом, убранный множеством цветов, благоухал. В бальном зале под музыку нового модного танца, называвшегося вальсом, кружились пары.

Молодым людям не терпелось присоединиться к общему веселью. Праздник вскоре достиг пика. Гости утратили британскую невозмутимость, разговоры сделались громче и живее, из большой гостиной доносились шутки и смех.

Отменно вышколенный слуга тактично проводил молодых музыкантов на второй этаж в небольшой зал, где возле импровизированной эстрады полукругом расставили кресла. Немного погодя в сопровождении группы солидных господ во фраках появился герцог. В парадном мундире его светлость выглядел великолепно.

К друзьям подскочил знакомый светский хлыщ, один из тех, кто постоянно «кочует» из одной гостиной в другую и знает всех и вся. Одарив музыкантов покровительственным взглядом, он представил их Веллингтону. Его светлость, радушно улыбаясь, задал молодым людям несколько вежливых вопросов о музыке и, чуть дольше, чем полагалось по этикету, задержал взгляд на высоком плечистом фон Штейнберге.

– Говорят, вы из семьи потомственных военных? – полюбопытствовал герцог.

– Да, ваша светлость. – Генрих вежливо поклонился.

– И что заставило вас изменить семейным традициям?

– Музыка, ваша светлость, я предан ей с самого детства.

– Что ж, талант на любом поприще – великое дело... Я был на одном из ваших концертов год назад и остался в восторге. Ваша игра производит на людей огромное впечатление. Никогда не видел, чтобы музыка действовала на людей столь же сильно, как упоение боем на солдат, когда в пороховом дыму уже слышится гром победы, – заметил с улыбкой Веллингтон.

– Я польщён, – скромно склонив голову, ответил Генрих.

– Да, господа, перед вами великие музыканты! – безапелляционно заявил герцог, обращаясь к свите. – Их музыка переживёт наше время.

Гости его светлости заулыбались и принялись засыпать друзей комплиментами.

– Рад видеть вас, господа, в числе моих гостей! И, надеюсь, сегодня мы насладимся вашим выступлением.

Герцог подал руку красивой молодой женщине в бриллиантовой диадеме и с достоинством прошествовал мимо толпы подобострастно улыбающихся гостей.

– Веллингтон хорош! – восхищённо шепнул Генриху Виктор. Скрипач как многие молодые люди преклонялся перед победителем в сражениях при Талавере и Саламанке, сумевшим остановить победоносное шествие армий Наполеона.

Музыкантов окружили незнакомые люди и наперебой начали поздравлять их с успехом, которого они достигли в столь молодом возрасте. Их талант заметил и высоко оценил сам Веллингтон! Виктор и Генрих купались в лучах славы. Казалось, популярность дуэта достигла апогея. Благодаря происхождению молодые люди по рождению принадлежали к избранному обществу, но честью быть обласканными в британском высшем свете могли похвастать очень немногие их соплеменники.

В сознании Виктора вдруг шевельнулось неприятное чувство, сделалось досадно, что Веллингтон оценил талант Генриха выше таланта скрипача. Но к чести Виктора, пару минут спустя он об этом позабыл и по-прежнему, беседуя с Генрихом, добродушно улыбался. Виктор не подозревал, что окрепшая с годами дружба музыкантов, дала первую трещину.

***

Молодые люди едва успели выпить по бокалу шампанского и бегло оглядеть наряженных в шёлк и бархат красавиц, как подошёл управляющий и попросил их подготовиться к выступлению. Концертный зал заполнился гостями. Для всех желающих не нашлось свободных кресел. Лакеи дополнительно принесли дюжину стульев. Однако мест всем не хватило. Несколько мужчин стояли у стен, а часть гостей устроилась в соседней с музыкальным салоном комнате, дверь которой оставили открытой.

Запах модных духов с лёгким привкусом лаванды и жасмина дотянулся до импровизированной эстрады, где с инструментами возились музыканты. Виктор достал из футляра скрипку и проверил настройку. Генрих пробежался пальцами по клавиатуре великолепного рояля, остался доволен его звуком и начал неторопливо разглядывать публику.

Дамы, жеманно обмахиваясь веерами, с любопытством изучали знаменитостей на сцене и шёпотом обсуждали внешний вид и манеры молодых людей. Кое-кто из светских франтов завистливо косился на музыкантов. Костюмами Генриха и Виктора не погнушался бы и знаменитый денди Джордж Браммел. Вдобавок Виктор был красив, а от пианиста исходила мощная притягательная аура незаурядной натуры. Заметив обращённые к нему взгляды, Генрих фыркнул. Он давно привык к восторгам молоденьких девушек, недвусмысленному интересу зрелых дам и ревности их поклонников.

В первом ряду рядом со строгой сухощавой дамой в элегантном платье из синего шёлка сидели две юные девушки. Пухленькая, подвижная и смешливая блондинка в розовом платье непрерывно что-то шептала соседке, тоненькой, смуглой девушке лет восемнадцати в голубом платье с веночком из живых цветов в каштановых волосах. Блондинка притворно вздохнула и, перебирая перья веера пальчиками в узких перчатках, улыбнулась Виктору, а затем многозначительно посмотрела на подругу. Девушки засмеялись, прикрываясь веерами. Неукротимая энергия беззаботной юности била в молоденьких барышнях через край.

Дама строго поглядела на подружек и покачала головой. Девушки приняли чинный, важный вид и, словно по команде, подняли глаза на сцену. Виктору посчастливилось поймать лукавый взгляд блондинки, и он едва заметно ей подмигнул. Девушка хихикнула и тут же прикрыла смеющееся личико веером. Виктор шутливо поклонился. Дама, сопровождавшая девушек, моментально заметила его маневры и наградила молодого музыканта ледяным взглядом. Но блондинка, похоже, не на шутку заинтересовала скрипача. Несмотря на неприязнь дамы в синем платье он упорно продолжал любоваться прелестной кокеткой.

Когда гости, наконец, расселись, объявили название первого произведения. Виктор и Генрих начали с классики, выбрав светлую и мелодичную пьесу гениального австрийца. Гости угомонились, поддавшись очарованию музыки. За первым произведением без перерыва последовало второе, более динамичное и страстное. Публика слушала игру молодых музыкантов с нарастающим вниманием, ощущая, как музыка постепенно захватывает в плен их души и разум. Довершила впечатление прекрасная соната великого немца. Громкие аплодисменты и восхищённые комментарии стали наградой музыкантам. Исполнители с достоинством раскланялись.

Поддавшись внезапному порыву, Генрих подошёл к роялю и заиграл одну из своих пьес. Действие на людей музыки молодого композитора вновь вызвало ожидаемую метаморфозу. Повинуясь непреодолимой гипнотической силе, слушатели изменились. Маски показной добродетели сползли с их лиц подобно сухой луковой шелухе со зрелых золотистых головок. Генрих привычно ухмыльнулся и принялся изучать истинные лица дам и джентльменов.

Незримая энергия дьявольской музыки проникала в души людей, многократно усиливая страсти и тщательно скрываемые от окружающих постыдные желания. Генрих, мрачно усмехаясь, смотрел на толпу чудовищ с острыми клыками, крючковатыми носами, длинными птичьими клювами и мерзкими свиными рылами. Ухоженные, свежие лица светских красавиц заострились и высохли, нежная розовая кожа съёжилась и пожелтела. Прекрасные дамы превратились в древних старух. Блистательные франты выглядели отпетыми злодеями с изъеденными дурной болезнью алчными физиономиями. Генрих цинично поджал губы и отвёл от зала взгляд. Пальцы пианиста механически неслись по клавиатуре, безошибочно исполняя странную, чарующую пьесу…

К завершению концерта Генриху до чёртиков надоела публика, напоминающая зверинец с неизвестными животными. Совсем недавно эти дамы и господа представлялись благополучными и уважаемыми людьми. Скрытая печаль, раненая гордость, муки совести, читавшиеся на лицах отдельных людей, музыканта раздражали. К чему ненужные страсти? Они лишь мешают радоваться жизни, приправляя горечью удовольствия, каким может предаваться человек, чей век короток и суетлив!

Впрочем, кое-где мелькали почти неизменившиеся добрые, благородные лица. Сейчас они выглядели даже привлекательнее и красивее, чем ранее. До концерта в этих людях не замечалось ничего особенного. Некоторые из них представлялись простаками или откровенными глупышками.

У горстки счастливчиков под влиянием колдовской музыки красота душевная превратилась в красоту телесную. Последнее всегда удивляло Генриха и наводило молодого музыканта на неприятные мысли. Насколько далеко распространяется власть Люцифера? Что скрывает его ироничная улыбка и едкие замечания? Страдания бессмертной души? Измученное болезненной тоской сердце? Куда приведёт музыканта покровительство Князя Тьмы, и что ждёт слугу Лучезарного за чертой жизни?

Когда Генрих прекратил играть, ошеломлённые слушатели какое-то время молчали, приходя в себя. Но затем публика разразилась овациями и бурными выражениями восторга. Музыка привлекла в зал тех, кто играл в карты или просто гулял в саду. Люди толпились у входа, кричали и обменивались впечатлениями, позабыв о хороших манерах. Даже лакеи, бросив свои обязанности, присоединились к гостям. Герцог опомнился первым. Призвав публику к порядку, Веллингтон подошёл к Генриху и с чувством пожал ему руку.

Весь оставшийся вечер молодой музыкант находился в центре внимания. Цвет гордой британской аристократии принял его в свой круг. Приглашения выступить на музыкальном вечере в богатых домах, посетить чей-то бал, который непременно станет гвоздём сезона, побывать на приёме сыпались на Генриха одно за другим. Женщины, томно вздыхая, бросали ему ласковые взгляды, мужчины стремились перекинуться парой слов со знаменитостью, чья звезда ярко засияла на небосклоне славы.

Генрих со значением, дабы поддержать интерес к собственной персоне, выслушивал умные суждения политиков, шутки признанных остроумцев, очаровательные высказывания милых дам, кивал налево и направо, но в душе оставался холоден и спокоен. Вот он успех! Признание публики, счастье, о котором мечтает каждый музыкант. И что? Презрительно вглядываясь в разгорячённые лица мужчин и женщин, Генрих равнодушно вздыхал. Он более не ощущал ни радости, ни душевного подъёма.

А Виктор полностью отдался веселью, наслаждаясь блеском праздника. Он давно позабыл болезненный удар по самолюбию, когда Веллингтон, восхищаясь талантом Генриха, почти не глядел на стоявшего по соседству скрипача.

Виктор считал себя виртуозом. Знатоки музыки и критики оценивали его способности весьма высоко. Но рядом с гениальным другом он смотрелся заурядно. Игра Генриха великолепна! Сегодня он превзошёл сам себя… Скрипач давно передал ему пальму первенства в их дуэте. Так что восторг избалованной лондонской аристократии не стал для Виктора сенсацией. Он преклонялся перед великим музыкальным даром Генриха, композитора и пианиста. И всё же червь зависти изредка шевелился в честной душе скрипача…

***

Заключительную пьесу Генриха Виктор не слушал. Скрипач, укрывшись за тяжёлой занавесью, с упоением любовался хорошенькой блондинкой в розовом платье. Увлечённая музыкой Генриха девушка показалась молодому музыканту ещё привлекательней. Глаза юной красавицы потемнели, приобрели глубину и проникновенность, кожа побледнела, сделавшись нежнее, взволнованное лицо стало немного старше, исполнившись безмятежным покоем и одухотворённостью. То была уже не жизнерадостная молоденькая девушка, а прекрасная женщина, немного грустная и необыкновенно милая.

Когда Генрих закончил играть, Виктор подошёл к знакомому ценителю музыки и попросил представить его леди Миддлтон и её дочерям. Суровая дама в синем платье несколько смягчилась, узнав, что Виктор дворянин.

Манеры скрипача произвели на чопорную леди Миддлтон благоприятное впечатление. Девушки грациозно склонились в реверансе. Виктор вежливо поздоровался и непринуждённо заговорил о музыке. Брюнетка Лидия оказалась единственной дочерью знатной дамы. Блондинка, которая понравилась молодому человеку, мисс Шарлота или Чарли, как называла её кузина, приходилась леди Миддлтон племянницей.

Виктор станцевал с обеими по два положенных танца, более было неприлично и вызвало бы нежелательные для девиц на выданье толки. Застенчивая Лидия робко и старательно выполняла каждое па. Шарлота танцевала с видимым удовольствием, легко и непринуждённо, задорно отвечая на шутки молодого человека. К завершению бала Виктор сделался её преданным поклонником. Посему милостивое позволение леди Миддлтон навестить их во вторник на будущей неделе чрезвычайно обрадовало скрипача.

***

В разгар бала Генриху принесли записку от Анны. Она приехала в Лондон в середине дня. Несколько строк, написанные мелким, изящным подчерком на дорогой надушенной бумаге, вызвали у Генриха лёгкую досаду. Письмо Анны дышало тихой грустью и страстью. «Дорогой друг, вот я и в Лондоне. Мысль о долгой разлуке с вами для меня нестерпима. Вчера выпал первый снег, и тоска моя сделалась в сто крат сильнее. Я постоянно думаю о нас и вашем ко мне отношении. Любите ли вы меня хотя бы немного? Надеюсь, увидеть вас завтра и жду встречи с нетерпением».

Генрих считал Анну достойной официальной любовницей, однако сейчас её присутствие обратилось для музыканта в нежданную помеху. Недавно у Генриха зародился интересный план. Шарлотта Миддлтон, с которой молодой человек танцевал кадриль, оказалась внучкой известного банкира и богатой наследницей. Генрих решил, что дед девчонки способен помочь ему выгодно вложить деньги и разбогатеть.

Во время танца Шарлотта поглядывала на Генриха со сдержанным любопытством, но не более. Весёлая, игривая девушка в его обществе становилась сдержанной и молчаливой. Генрих явственно ощущал её напряжение и подавленный страх.

В отличие от двоюродной сестры Лидия смотрела на музыканта с искренним обожанием и всякий раз краснела, когда Генрих пытался с нею заговорить. Увы, нежная, кроткая Лидия могла рассчитывать лишь на небольшую пожизненную ренту. А Генриху хватало поклонниц и без неё. Вдобавок Генриха-ловеласа привлекала перспектива укротить своенравную девицу, в то время как её сестра представлялась «лёгкой добычей». «Этот бастион сдался без боя!» – сказал бы о Лидии бывалый солдат.

После танцев гостей пригласили в столовую ужинать. Виктор с поспешностью подал руку Шарлотте, девушка ответила ему сияющей улыбкой. Генрих подошёл к Лидии. За ужином фон Штейнберг вежливо поддерживал беседу с обеими девушками. Робкая Лидия отвечала на его вопросы односложно, а Шарлотта пару раз «выпустила коготки», что ещё сильнее раззадорило Генриха.

По дороге в гостиницу друзья не обменялись ни словом. Виктор грезил о синих очах белокурой прелестницы. Генрих же методично перебирал в памяти лица людей, размышляя над тем, кто и чем мог быть для него полезен.

***

Соната, которую Генрих исполнил последней, стала для него откровением. Музыка чудом родилась в сознании пианиста, когда, повинуясь душевному порыву, он уселся за инструмент. Дивная пьеса! В её содержании Генрих ощущал буйную энергию зла. В новом произведении музыканта заключалась непреодолимая сила, побуждающая людей к действию. Генрих видел это в момент завершения метаморфозы. Музыка вытащила наружу дурные помыслы и желания слушателей, призывая их избавиться от навязанной обществом морали и осуществить задуманное.

– Человечки на концерте выглядели бесподобно! Понравилось? – проговорил знакомый глубокий баритон в сознании Генриха.

Генрих невольно вздрогнул. Он ещё не привык к внезапным тайным визитам его покровителя. Сейчас в насмешливом голосе Тёмного Князя слышалось удовольствие.

– Вижу, тебе любопытно, что произойдёт дальше, мой мальчик! Поверь, веселье только начинается.

– О чём вы? – с опаской осведомился Генрих.

– Позднее научу тебя заглядывать в память и мысли соплеменников в любой момент. Я говорю о тайнах и надеждах человечков. Получится весьма занятно! Думаю, результат превзойдёт ожидания.

– Неужели?

– Ты смеешь сомневаться в моих словах, глупец?!

– Во мне нет ни капли сомнения! – ошеломлённо произнёс Генрих. – Не представляю, как такое возможно!

– Возможно, пока я с тобой, мой юный, наивный друг!

– Вы пугаете меня.

– Так и должно быть! – рассмеялся Лучезарный. – Я всегда говорил тебе, что меня следует бояться и уважать. Но не тревожься понапрасну, ты – мой избранник, мой любимец, и я уже успел к тебе привязаться. Свои творенья любит не только Он, но и я тоже… по-своему.

– С кем это ты разговариваешь? – Виктор оторвался от сладостных грёз наяву и с удивлением посмотрел на друга.

– О чём ты? – Фон Штейнберг с притворным недоумением приподнял брови, Генриху сделалось неловко от того, что друг услышал часть его разговора с Князем Тьмы. – Тебе показалось. Я задумался и, похоже, задремал. Знаешь, я сегодня устал, столько шума и суеты! В последнее время, когда устаю, начинаю разговаривать сам с собой.

– Бедняга! А вот я ничуть не устал. Волшебный вечер! – глаза Виктора светились от счастья. – Сегодня мне хотелось бы гулять до утра, – мечтательно вздохнул скрипач. – Не понимаю одного – почему твоя последняя пьеса, извини, почти её не слушал, постоянно звучит в моей голове. Ты мне раньше её не играл.

– Новая импровизация, всего лишь небольшой экспромт.

– Говоришь небольшой экспромт!? – расхохотался Виктор. – Гости Веллингтона слушали тебя, как завороженные! Я тоже попал под очарование сонаты, но, увы, ненадолго, у меня перед глазами находился объект более притягательный.

– Опытный ловец женских сердец влюбился? – улыбнулся Генрих.

– Не знаю. Шарлотта – прелесть. Кстати, её тётка, должен заметить, чрезвычайно неприятная, сухая, чёрствая дама пригласила нас с тобой нанести им на будущей неделе визит. Пойдёшь?

– Если ты этого желаешь! – Генрих зевнул и прикрыл ладонью рот.

– У Чарли прекрасные глаза, белая, сливочного оттенка кожа, нежнейший розовый румянец, и она отменно сложена. Игрива и шаловлива как котёнок, которого всё время хочется погладить. Но, думается мне, милый котёнок умеет больно царапаться! – усмехнулся Виктор. – Вообще-то, привлекательность обольстительной Шарлотты от этого только выигрывает.

– Вижу, ты влюбился! – с добродушной улыбкой подвёл итог Генрих. – Ладно, поглядим во вторник на твою красавицу поближе.

– К сожалению, не мою, видишь ли, она стоит на общественной лестнице намного выше, нежели твой покорный слуга. Пару поцелуев, пока не видит её тётка, лёгкий флирт – всё, на что я могу рассчитывать!

– Скромничаешь, – хмыкнул Генрих.

– Увы, нет! – пожал плечами Виктор. – Сам знаешь, музыкант для них кто-то вроде ремесленника!

– Ты же дворянин! – напомнил Генрих.

– Моё дворянство и наш успех дают мне доступ в их дом, не более того.

– Не страдай! Поживём, увидим.

Постепенно Виктор опять погрузился в радужные мечты, а Генрих задремал. Он успел крепко заснуть, когда наёмная карета резко остановилась, и кучер распахнул дверцу.

Влюблённость Виктора в юную девицу и подмеченный на празднике ответный интерес к нему Шарлоты сильно мешали Генриху в осуществлении его планов. Но вскоре в нём взыграл азарт охотника, соперничество с другом за любовь своенравной девчонки развлекало Генриха и добавляло остроты ощущений.

Глава 11

Вечером Виктор и Генрих давали большой концерт. Дабы разогреть публику и настроить на восприятие музыки, специально приглашённый оркестр исполнил несколько популярных пьес. Когда на сцене появился дуэт, сыскавший популярность за невероятно короткое время, зал привычно взорвался аплодисментами. Музыканты поклонились публике и начали играть. Программа теперь почти полностью состояла из сочинений Генриха.

Поначалу пьесы молодого композитора, на первый взгляд лишённые целостности и привычной гармонии, производили на неискушённого человека впечатление полного хаоса – мелодичные переливы внезапно обрывались, «раздавленные» сочетанием мощных аккордов, на смену стремительным каскадам звуков приходили светлые, нежные мотивы. Постепенно дьявольская музыка завораживала, задевая чувствительные струны души, ломала волю слушателей.

Третья пьеса Генриха отличалась чрезвычайно высокой сложностью. Казалось, пальцы пианиста едва касаются клавиш, мелькая в невероятно быстром темпе. В зале начало твориться нечто странное. Люди вскакивали с мест, размахивали руками, рыдали, кто-то бурно радовался, кто-то стонал от мучительной телесной или душевной боли. То, что хранилось в глубинах разума, в мгновение ока вырвалось наружу. Со стороны выглядело так, будто люди не понимают, что с ними происходит, не замечают соседей рядом, забывают о родных, друзьях и возлюбленных, которые пришли с ними на концерт.

Виктор поднял глаза на слушателей, остолбенел и бросил скрипку, с ужасом вглядываясь в зал – приличная публика превратилась в толпу психопатов. Виктору сделалось страшно. Обернувшись, он увидел, что Генрих продолжает играть как ни в чём не бывало, более того, его пьеса изменилась, превратившись в совершенно незнакомое произведение. Пианист увлечённо музицировал, изредка с ироничной ухмылкой, поглядывая на беснующихся слушателей. Друг показался Виктору опасным, непредсказуемым незнакомцем. Качая головой в такт музыке, Генрих с извращённым наслаждением рассматривал обезумевшую публику…

Между тем импровизации фон Штейнберга делались сложнее. Виктор не решался верить тому, что видит, наблюдая за преображением музыканта. Лицо друга побледнело и приобрело нездоровый зеленоватый оттенок, серо-голубые глаза потемнели, зрачки расширились, и в них замелькали пугающие алые огни. Пальцы Генриха проносились по клавиатуре с немыслимой скоростью.

Виктор почувствовал, как адская музыка проникает в его разум, туманит сознание, порабощая дух. Скрипач решил, что Генриха необходимо немедленно остановить и попытался к нему приблизиться, но не смог, ноги отказывались повиноваться.

Публика неистовствовала, завывая в голос и разрываясь от дикого, бессмысленного хохота. Виктор остался единственным наблюдателем, сохранившим рассудок. Раздался последний, режущий слух аккорд, послуживший финалом страшной пьесы. Скрипачу почудилось, будто все струны рояля лопнули разом. И наступила полная тишина… Затем ещё не опомнившиеся от нервного потрясения люди расселись по местам. Слушатели с недоумением посматривали друг на друга, медленно возвращаясь в реальный мир.

Генрих надменно улыбнулся. Наклонив голову, он пристально изучал лица людей в зале, точно стремился определить степень воздействия на них дьявольской музыки. Несколько минут назад музыкант снова видел их внутреннюю сущность, смеялся про себя над недостатками просвещённой публики, издеваясь над человеческим несовершенством. Оставался ли он самим собой, когда звучали эти странные, чудовищные пьесы? Или некто другой глядел на мир глазами пианиста, наслаждаясь увиденным?

С каждым днём Генриху сильнее и сильнее нравилось ощущение превосходства над обществом, когда он исполнял подобные пьесы. Сегодня власть музыканта в зале сделалась абсолютной… Генрих окончательно убедился в собственном умении управлять ничтожными человечками. Отчего-то он знал, что воздействие его музыки на психику слушателей не исчезнет бесследно после концерта. Генрих чувствовал себя богом, великим и всесильным.

– Превосходно! Просто превосходно, мой молодой друг! – одобрительно произнёс в его голове Люцифер. Сегодня его голос звучал особенно ласково. – Я тобой доволен.

Музыкант молчал, соображая, что ответить. В душе Генриха трубили фанфары, и звучали восхитительные мелодии. Упоительная эйфория ещё держала музыканта в сладостном плену.

Генрих поклонился публике, приветствовавшей дуэт восторженными возгласами и аплодисментами. Виктор, повинуясь привычке, тоже наклонил голову. Ледяной пот липкими ручейками стекал по лицу и спине скрипача. Виктор еле заставил себя поглядеть на друга. Генрих по-прежнему оставался бледным, однако глазам пианиста вернулся обычный цвет, раздвинутые в лишённом эмоций подобии улыбки губы застыли, словно у фарфоровой куклы. Виктор догадался, что мысли друга блуждают далеко. И Генрих устал, каждое движение давалось ему с трудом.

***

В гримёрной пианист развалился на диване и тотчас же уснул. Слуга привычно поставил перед ним чай. Спустя час Генрих очнулся. Лицо его заметно посвежело, силы восстановились. Музыкант жадно отхлебнул несколько глотков остывшего напитка. Все это время Виктор сидел на неудобном жёстком стуле, не меняя позы, и напряжённо рассматривал лицо спящего друга.

– Что ты сегодня играл? Я имею ввиду последнюю пьесу, – негромко пояснил Виктор.

– Да? – притворно удивился Генрих.

– Я говорю о твоей последней пьесе, – упрямо напомнил скрипач.

– Небольшая импровизация. Ты знаешь, что у меня бывают минуты … озарения, – ответил Генрих, настороженно впиваясь взглядом в лицо собеседника.

– Ты называешь озарением тот ужас! Люди чуть с ума не сошли от твоей музыки! Неужели ты не видел, что творилось в зале!

– И что? – голос друга оставался нарочито спокойным, но Виктор услышал в нём скрытую насмешку. Не было сомнений, Генрих прекрасно знал, как подействует на публику новая пьеса.

– Ты меня пугаешь, – тихо проговорил Виктор. – На концерте, я подумал, будто за роялем сидит незнакомец. Объясни мне, что с тобой происходит?

– Со мной? – усмехнулся Генрих. – Со мной всё в полном порядке!

– Ты упивался тем кошмаром, который творился в зале!

– Правда? Я не заметил ничего особо страшного, но было весело. Очень-очень весело! – рассмеялся Генрих.

– Ты изменился, стал злым.

– Полно, дружище! Я просто повзрослел. Повзрослел, расставил по местам приоритеты, и жизнь для меня превратилась в сплошное удовольствие!

– Это ты называешь удовольствием? Наблюдать за тем, как жуткая музыка превращает людей в буйных психопатов? Наслаждаешься властью над ними, да?!

– Как ты догадался? – тон Генриха изменился, сделался сухим и жёстким. Он злобно глянул другу в лицо, а потом неожиданно улыбнулся и показал язык.

– Издеваешься! – вскипел Виктор. – Ты издеваешься надо мной как цирковая обезьяна, сначала над публикой, после надо мной!

– Ничуть, – примирительно ответил Генрих. – Считай, что представление на концерте – шутка. Ну, прости меня, я вёл себя глупо! – Лицо пианиста озарилось тёплой улыбкой. Не представляю, что на меня нашло! Я утомился и не смог справиться с раздражением… Друзья? – Генрих протянул Виктору руку, и с такой подкупающей искренностью заглянул ему в глаза, что тот не устоял и улыбнулся другу в ответ.

– Всё же, Генрих, контролируй себя, старайся больше отдыхать. График концертов, составленный одуревшим от жадности директором, совсем нас вымотал, – минуту спустя сконфужено оправдывался Виктор.

Генрих кивнул, не сводя со скрипача грустного, доброго взгляда, глаза его на мгновение сделались ясными и чистыми, словно в шестнадцать лет, когда зародилась дружба молодых музыкантов. Виктор подумал, как сильно с тех пор они оба изменились. В бесконечной череде репетиций, концертов, мелькании городов, по которым они гастролировали, прошла целая вечность.

***

После концерта друзья отправились на званый ужин, куда их пригласил один титулованный меценат. В его особняке Виктор и Генрих ужинали уже не первый раз. Музыканты любили гостеприимный дом лорда Грея за лёгкую жизнерадостную атмосферу и непринуждённую учтивость хозяина, но искусство повара-француза молодые люди ценили более всего вместе взятого. Нигде больше не подавали такое нежное сочное жаркое и аппетитных куропаток в медовом соусе с трюфелями. Изысканные вина к столу подбирались подлинным знатоком. Ужины в доме известного мецената неизменно приводили тело и дух гостей лорда Грея в состояние глубокого блаженства.

Непринуждённая беседа за столом проходила приятно и весело. Генрих и Виктор расслабились, наслаждаясь ужином и превосходным вином. Правда, скрипач периодически чересчур внимательно поглядывал на противоположный край стола, где восседала леди Миддлтон с дочерью и племянницей. Юные леди поддерживали вежливый разговор с соседями, приличными молодыми людьми с достойным положением в свете.

Леди Миддлтон одобрительно наблюдала за молодёжью, отпрыски знатных семейств могли бы стать подходящей партией для девушек. Шарлотта и Лидия вели себя как подобает барышням на выданье, жеманно улыбались, скромно вкушая крохотные кусочки и запивая еду небольшими глотками лёгкого вина. Вскоре эта идиллия стала Виктора раздражать. Особенно ему не нравился красавчик виконт, увивающийся за Чарли.

Светские любители азартных игр под шумок рассказывали, будто белокурый щёголь промотал собственное состояние и сейчас охотится за богатыми наследницами. Куда смотрит опекунша Чарли? Неужели наглый мот околдовал своим пресловутым колдовским обаянием железную леди Миддлтон? Виктор разозлился всерьёз, кулинарные изыски на столе теперь казались ему пресными, вина кислыми. Жгучие щупальца ревности терзали сердце скрипача.

Неожиданно глаза скрипача встретились с внимательными глазами Генриха. Он смотрел на друга в упор и улыбался понимающей, сочувственной улыбкой. Виктор покраснел от стыда. Выставлять напоказ собственные слабости перед молодым фон Штейнбергом ему было неприятно. Сейчас Генрих поймал его с поличным. Виктор чувствовал себя невезучей рыбиной, которую вытащили из воды на общее обозрение и вскоре намерены съесть за обедом.

После ужина гости собрались в музыкальном салоне. Барышни лёгкой стайкой окружили фортепиано и дружно защебетали, перебирая ноты. Одна из девиц уселась за инструмент и принялась играть арию из оперы Россини. Высокая темноволосая дама, поддавшись на просьбы молодых особ, подошла к роялю и запела. Голос её оказался посредственным и слабым, но певица верно чувствовала мелодию и обладала определённым артистизмом. Музыкантам её пение показалось вполне терпимым. Певица завладела вниманием большинства гостей, лишь неисправимые любители виста остались за карточными столами.

***

Краем глаза Виктор заметил, как Чарли потихоньку проскользнула в соседнюю комнату. Поражённый неприятным предчувствием, скрипач оглядел комнату в поисках виконта и не нашёл его. Виктор дождался окончания арии и отправился вслед за девушкой. В соседней комнате её не оказалось. Прислушиваясь, он прошёл дальше, миновал библиотеку и, повинуясь внутреннему чувству, повернул в оранжерею. Среди роскошных экзотических растений промелькнуло светлое платье. Виктор вздрогнул. Затем он услышал голос Чарли робкий и тихий: – Прошу вас не мучайте меня! Я знаю, что совершила, может быть, самую большую ошибку в жизни, но я решилась…

Тихий вздох девушки. И короткий вопрос мужчины: – Завтра днём?

Шелест шёлкового платья и едва различимый утвердительный ответ Чарли.

Далее послышались твёрдые шаги удаляющегося мужчины. Счастливый соперник покинул оранжерею через противоположный выход. Мысль броситься вслед за ним показалась Виктору неразумной и постыдной. К чему ставить себя в нелепое, смешное положение?! К тому же таким образом он не спасёт честь Шарлоты…

Виктор сбросил оцепенение и подошёл к Чарли. Он хотел отговорить её от опрометчивого поступка, который отравит неразумной будущую жизнь.

Девушка стояла, задумчиво опустив голову. Правой рукой Шарлотта опиралась на скамейку, словно боялась упасть от охватившей её слабости.

– Мисс Чарли? – негромко произнёс Виктор.

Шарлотта встрепенулась и гордо выпрямилась: – Что вам угодно?

– Я случайно услышал часть вашей беседы.

– Да? Шпионили за мной! – возмутилась девушка. – Какое вы имеете право подслушивать мои разговоры, бессовестный человек!

– Простите меня, я не желаю вам зла. Обещаю, никто ни о чём не узнает. Но, умоляю вас, одумайтесь!

– Одуматься? Что вы имеете в виду? – Чарли уже пришла в себя и обрела обычное самообладание.

– Вы кое-что обещали тому мужчине.

– Я никому ничего не обещала! Ваши предположения глупы и неприличны. Оставьте меня в покое!

Шарлотта развернулась и стремительно бросилась к выходу. Виктор хотел последовать за ней, но вспомнил о хороших манерах. Кроме того, здравый смысл подсказал скрипачу, что им не следует выходить из оранжереи вместе. Случайный свидетель охотно разболтает о непристойном уединении молодых людей большинству присутствующих на вечере, что неблагоприятно скажется на репутации девушки.

Виктор уселся на скамейку под пальмой и принялся размышлять над сложившимся положением. Получается, у него есть соперник. Но кто? Виконт? Скорее всего, да. Спустя четверть часа Виктор вернулся в гостиную. Виконта он нашёл за карточным столом. Но, судя по накалу игры, шла третья или четвёртая партия. Следовательно, виконт находился за карточным столом, когда Виктор наблюдал в оранжерее за Чарли и неизвестным мужчиной. Тогда кто же собеседник Шарлоты, с которым она обещала тайно встретиться завтра днём? Виктор терялся в догадках, не находя ответа.

***

На утренней репетиции скрипач был необычайно рассеян, подобного не случалось с ним никогда. Виктор часто путался, не слушал игру Генриха. Терпение последнего, наконец, лопнуло, и он предложил другу перестать заниматься ерундой и отправиться отдыхать. Поведение Виктора на репетиции Генрих приписал бессонной ночи и плохому самочувствию товарища, намекая на позднее возвращение в гостиницу. Накануне, распрощавшись с гостеприимным хозяином, скрипач отправился со знакомыми куда-то на бал.

Виктор и вправду вернулся под утро. Расстроенный случайно раскрытой тайной Шарлоты, молодой человек искал сильных ощущений, пытаясь привести в порядок возбуждённый ум. Виктор отлично понимал, что девушка потеряна для него навсегда, её сердцем завладел другой. Несчастная Чарли влюблена в него настолько сильно, что готова пожертвовать добрым именем и положением в свете. Бесчестного, низкого человека, который уговорил Шарлотту встретится с ним тайно, негодяя, готового сознательно погубить милую, доверчивую девушку, необходимо срочно остановить! Для отвергнутого поклонника остаётся лишь одно – спасти Чарли от неминуемого позора. И молодой человек принялся обдумывать дальнейшие действия.

После репетиции скрипач заскочил в гостиницу, чтобы захватить ноты. Пьеса чрезвычайно понравилась Лидии, но робкая девушка стеснялась напрямую попросить ноты у Генриха. Пьеса послужит предлогом для посещения дома леди Миддлтон. Сегодня вторник, леди с дочерью и племянницей принимают визитёров.

Виктор нашёл хозяйку дома и Лидию в гостиной за беседой с приятной пожилой парой. Речь шла о музыке, и появление Виктора выглядело вполне уместным. Тщеславию леди Миддлтон польстило, что она может продемонстрировать визитёрам знакомство с одним из самых известных в этом сезоне музыкантов. Вдобавок скрипач принёс ноты для её обожаемой Лидии. У тщеславной дамы появилась возможность похвастаться перед гостями талантами дочери. Девушка вспыхнула от счастья, когда Виктор протянул ей ноты, и смущённо пролепетала несколько слов благодарности.

Вскоре к гостям присоединились ещё две дамы, старшая из них оказалась давней приятельницей хозяйки, младшая, красивая рыжеволосая девушка, её дочерью. Юная мисс была уже помолвлена, хотя выезжала первый сезон. Леди Миддлтон, как всякая мать дочери на выданье, откровенно завидовала приятельнице. Возможность показать Лидию в выгодном свете и хотя бы на краткий миг взять верх над соперницей не могла не порадовать хозяйку дома.

Леди Миддлтон ласково улыбнулась гостям и попросила дочь сесть за инструмент. Девушка покраснела до корней волос, она редко играла для незнакомых людей. Лидия попробовала отговориться, но мать и гости настаивали. Леди Миддлтон не сомневалась, что дочь окажется на высоте.

Лидия робко уселась за фортепиано. Руки девушки дрожали, когда она ставила нотную тетрадь на пюпитр. Виктор галантно помог юной леди и вызвался переворачивать ноты, ему стало жаль застенчивую, впечатлительную девушку. Вдруг Лидия не справится, и гости её матери втихомолку над ней посмеются! Но его тревога была напрасной. Пальцы девушки уверенно пробежали по клавиатуре. Лидия проиграла небольшой отрывок, немного успокоилась и безмятежно улыбнулась. В её улыбке сквозила чистая, светлая радость. Так радуются дети, когда получают на Рождество игрушку, о которой мечтали целый год.

Девушка прерывисто, глубоко вздохнула и, не глядя на гостей, принялась играть вторую часть трудной пьесы. Лидия действительно обладала большими способностями. Она сумела не только безошибочно воспроизвести мелодию, но и наполнить музыку эмоциями и силой. Гости дружно зааплодировали. Виктор с чувством поблагодарил музыкантшу, выражая искреннее восхищение её талантом. Лидия поглядела на него с благодарностью. Молодой человек понял, что приобрёл в юной леди друга. Обычно девушка пребывала в тени прекрасной кузины, но сегодня она безраздельно завладела вниманием гостей. Леди Миддлтон торжествовала.

Немного погодя Виктор предложил Лидии прогуляться в саду, обсудить музыкальные новинки. Весело переговариваясь, они прошлись по центральной аллее и уселись на скамеечку под раскидистой ивой. И тут Виктор спросил о Шарлотте.

– Чарли? Она отправилась к портнихе. Новое бальное платье очень сложное, потребовалась повторная примерка. Думаю, платье станет настоящим чудом! – Лидия восторженно улыбнулась, будто дорогой бальный наряд шили для неё, а не для кузины.

Виктор улыбнулся ей в ответ. Но почему, почему его избранница не эта добрая, искренняя девушка, способная радоваться счастью другого человека?!

– Чарли недавно решила освежить гардероб, она считает, будто многие её платья вышли из моды. По-моему, они великолепны, и все ей замечательно идут. У кузины отменный вкус!

– И у вас нет желания её сопровождать? – как бы невзначай поинтересовался Виктор.

– Чарли никогда не нуждалась в советах по подобным вопросам! Да и какой из меня советчик? А целый час смотреть на кузину, пока мастерицы прикалывают булавки, ужасно скучно и утомительно. Так что я благодарна Чарли, что она не берёт меня с собой на примерки, не то она непременно заставила бы меня заказать новое платье. Шарлотта умеет уговаривать. Обычно она выбирает для меня фасоны и всегда удачно!

– А ваша стихия музыка!

– Да, – призналась Лидия, щёки ей вновь покрылись ярким румянцем. – Я чувствую себя счастливой, когда сажусь за фортепиано. Все огорчения, мелочные заботы, которыми заполнена жизнь девушки в моём положении, уходят прочь. И это чудесно!

– Что же вы считаете заботами? – ласково, несколько иронично спросил Виктор.

– О! Бесконечные визиты, приёмы и балы. Необходимость постоянно помнить о хорошем тоне, нравиться окружающим. Мама надеется, что я найду богатого мужа, наши финансовые дела в последнее время пошатнулись, – призналась Лидия.

– Вы достойны самого лучшего мужчины.

– Знаете, мне не хочется выходить замуж. Замужние дамы имеют множество светских обязанностей, которые представляются мне никчемной, утомительной суетой. Я бы предпочла видеть моим избранником какого-нибудь сельского сквайра и жить где-нибудь в живописном месте на природе, гулять по лесам и полям, читать и музицировать. Или выйти замуж за музыканта! – Последние слова Лидия произнесла с придыханием и, спохватившись, испуганно посмотрела на Виктора.

– Леди Миддлтон желает, чтобы вы блистали в свете.

– Увы, я – послушная дочь. Но, возможно, судьба будет ко мне благосклонной, и я стану женой подходящего мне по душевным склонностям человека. А ваш друг? Почему он не пришёл с вами? – девушка опустила глаза и сжала в дрожащей руке кончик косынки.

– Генрих? Не знаю. У него вроде намечалось какое-то важное дело.

Виктор возвращался в гостиницу с двойственным чувством. Общение с милой Лидией наполнило его душу чем-то светлым и добрым, словно глоток чистого, прохладного воздуха в душной комнате. До чего славная девушка! Почему он любит не её, почему у него нет состояния, чтобы он сделал Лидию своей супругой и жил спокойной, размеренной жизнью? Постоянные переезды и бесконечные концерты выпивают силы! Несомненно, умница Чарли обвела вокруг пальца и доверчивую кузину, и строгую опекуншу. Одному богу известно, как далеко она способна зайти!

Генриха в гостинице скрипач не нашёл, друга пригласили куда-то на обед. Виктор не удивился. После отъезда Анны домой неделю назад, Генрих свободное время проводил в свете. Пианист оставил записку с сообщением, что они встретятся в театре. В коротком послании друг желал скрипачу хорошо отдохнуть и появиться вечером на концерте в отменной форме.

***

Генрих явился в театр как обычно в шесть после полудня. Он неторопливо переоделся, непринуждённо беседуя с Виктором, потом выпил чашку горячего чая. Скрипач почувствовал небрежное самодовольство, проглядывавшее в друге, когда Генрих с ним говорил или занимался привычными делами. Виктора неприятно удивила промелькнувшая на его лице снисходительная насмешка.

Генрих прислушался к монотонному гулу, доносившемуся из зрительского зала, и лениво зевнул. Вид пианиста напомнил Виктору сытого кота, объевшегося краденой сметаной. Нечто подспудно насторожило молодого человека. Почему Генрих так доволен собой? Что произошло с ним сегодня днём? Путаясь в догадках, Виктор размышлял над мучившим его вопросом. Концерт прошёл великолепно. Публика вновь попала под влияние колдовской музыки Генриха. Но сегодня он играл не в полную силу, поэтому обошлось без эксцессов.

После концерта друзья опять отправились дом лорда Грея, где к ужину собрался цвет общества. Сегодня потоки слов, поздравления и неприкрытая зависть коллег-музыкантов нагоняли на Виктора тоску, неясное предчувствие чего-то дурного заставляло болезненно сжиматься сердце. Генрих же наслаждался всей этой мишурой и непрерывно улыбался, его дьявольское, магнетическое обаяние притягивало к нему людей с невероятной силой.

Знаменитости, светские львы, красивые женщины крутились вокруг фон Штейнберга, преданно заглядывали ему в глаза и ловили каждое слово. Но Виктор знал, что его гениальный друг и в грош не ставит большинство присутствующих на вечере. Генрих спокойно и бесстрастно оценивает каждого, играет ими и от души потешается про себя. Когда же он успел так измениться? Исподволь и незаметно. Должно быть, Виктор просто не обращал внимания на перемены в друге, оправдывая его слова и недостойные поступки молодостью и неопытностью. Повзрослев, Генрих показал его подлинную натуру... Расчётливый, холодный и безжалостный. Виктор чувствовал его нрав всем своим существом. Скрипач страшился устремлений и желаний Генриха, продиктованных эгоизмом и неукротимым темпераментом.

Глава 12

Леди Миддлтон появилась на приёме у лорда Грея с дочерью и племянницей. Виктор поклонился дамам, сердечно поприветствовал Лидию и, сдерживая душевное волнение, сказал несколько вежливых слов Шарлотте. Прошла неделя с их последней встречи, и Виктор не мог не заметить произошедших в Чарли перемен. Девушка похудела, под глазами обозначились тёмные тени, речь её утратила плавную мелодичность, сделалась язвительной и резкой. Мучительная ревность снова овладела скрипачом. Весь вечер Виктор исподволь наблюдал за Шарлоттой, надеясь, что невольной улыбкой, неосторожным словом или поступком она выдаст предмет своей тайной страсти.

Приём подходил к концу. Чарли стояла в нескольких шагах от скрипача, беседуя с двумя незнакомыми дамами. Она улыбалась, но глаза её периодически пробегали по толпе гостей, словно девушка кого-то ждала.

Внезапно улыбка на лице Шарлотты замерла, нежные щёки окрасил стыдливый румянец, движения девушки сделались порывистыми и нервозными, а глаза радостно заблестели. Сердце Виктора болезненно сжалось, когда он увидел, что восхищённый взгляд Чарли остановился на Генрихе, пианист только что вошёл в гостиную, сопровождаемый хозяином дома.

Немного погодя лорд Грей представил Генриха толстяку в синем фраке. То был известный банкир, возомнивший себя большим знатоком и ценителем музыки. Толстяк явно обрадовался знакомству, с чувством пожал руку музыканту и принялся бурно расхваливать его талант. Генрих и банкир расположились на диване в малой гостиной. Размахивая руками, толстяк хвастался новым роялем, дорогой инструмент он купил для домашнего музыкального салона. Генрих учтиво поддерживал разговор и очаровательно улыбался, слушая глупые разглагольствования собеседника о музыке. Похоже, у друга имелись на банкира определённые планы. Обычно Генрих не тратил сил на общение с денежными мешками. Музыкант недолюбливал быстро разбогатевших, плохо образованных выскочек.

Вскоре Генрих окончательно очаровал банкира. Толстяк по-отечески положил руку на плечо молодого человека и с чувством принялся делиться с ним впечатлениями от последней оперы Россини. Виктор видел, как на лице Генриха промелькнула тень недовольства, но банкир, не замечая брезгливо поджатых губ собеседника, продолжал говорить. Генрих произнёс пару коротких фраз и тактично отодвинулся от толстяка. Тот одобрительно кивнул и громко расхохотался, похлопывая себя руками по коленям. Недавно пробравшемуся в высший свет выскочке льстило внимание музыканта, чьи концерты произвели фурор в европейских столицах, а дворянское происхождение Генриха вызывало у банкира неподдельное уважение. Сам он купил рыцарский титул год назад. Свежеиспечённый меценат легко подпал под бесовское обаяние Генриха и незаметно сделался послушной игрушкой фон Штейнберга.

Шарлотта, позабыв о правилах хорошего тона, отстранённо отвечала на слова собеседниц. Игнорируя обращённые к ней вопросы, девушка изредка, невпопад бросала односложные ответы. Дамы переглядывались и посматривали на неё с недоумением. В конце концов, одна из них поинтересовалась самочувствием Чарли. Та сослалась на сильную головную боль и пожаловалась на духоту. Извинившись, Шарлотта прекратила беседу, уселась на диванчик в углу гостиной и принялась исподтишка наблюдать за Генрихом.

Музыкант, как ни в чём не бывало продолжал болтать с банкиром. Чарли, прикрыв лицо веером, кидала на фон Штейнберга пылкие взгляды. А Генрих ни разу на неё не посмотрел! Виктор отказывался верить собственным глазам. Бедняжка Чарли тоже околдована Генрихом! Как такое могло случиться? Гнев и злость душили скрипача. Неужели негодяй осмелится соблазнить юную, доверчивую девушку? Или у Генриха имеются более серьёзные планы на её счёт? Он ничего не делает просто так. Шарлотта из хорошей семьи и богата...

Толстяк с сожалением покинул общество Генриха, хозяин дома пожелал представить банкира благообразному старику в адмиральском мундире. Толстяк с лордом Греем и адмиралом отправились к карточным столам, а молодой человек, ухмыляясь им вслед, вернулся в большую гостиную.

Генриха тотчас же обступили дамы. Чарли сорвалась с места и примкнула к кружку почитательниц таланта блистательного Генриха фон Штейнберга. С горечью Виктор наблюдал, как гордая Шарлотта трепетно ловит каждое слово музыканта. На лице Чарли застыло робкое, покорное выражение. Генрих почти на неё не глядел, его внимание сосредоточилось на красивой даме средних лет. Та игриво обмахивалась веером и, приподняв кончики пухлых губ, безмятежно улыбалась. В изыскано небрежной позе женщины, умело демонстрирующей холёное тело породистой самки, Виктору виделось нечто непристойное и вызывающее.

Шарлотта растерянно наблюдала за Генрихом и флиртующей с ним дамой. Лицо девушки окаменело. Чарли выглядела такой несчастной и потерянной, что Виктор невольно ей посочувствовал. Однако вместе с жалостью в душе скрипаче зашевелилась изрядная толика иронии, обида за себя и моральное удовлетворение. Глупышка предпочла ему Генриха, поддавшись его колдовскому обаянию, и сейчас пожинает плоды запретной страсти!

К счастью, все были заняты Генрихом, и на Шарлотту никто не смотрел. Ещё несколько дам присоединились к группе, окружившей Генриха. Одна из них, якобы случайно оттолкнула Чарли назад, дабы приблизиться к любимцу общества. Шарлотта оступилась и чуть не упала, подвернув ногу. Но Виктор успел её поддержать. Рука Чарли оказалась холодной и бесчувственной, девушку знобило от нервного потрясения. На бледном лице Шарлотты выделялись огромные, полные тоски глаза.

– Вам плохо? – негромко, чтобы не привлекать внимания посторонних, спросил Виктор. – Позвать вашу тётю?

– Да. Мне плохо, мне очень плохо! – Отчаяние в слабом голосе девушки Виктора разозлило. В глазах Шарлотты проступили слёзы. – Прошу вас, отведите меня назад к креслу и позовите тётю. Я хочу уехать…

Отъезд Чарли, леди Миддлтон и кузины остался незамеченным. Генрих не обратил на исчезновение девушки ни малейшего внимания. Да и разглядел ли он её среди других поклонниц?

***

Виктор оставил гостеприимный дом лорда Грея сразу после отъезда Шарлотты и провёл остаток вечера в борделе с рослой немкой-блондинкой, которая ни слова не знала по-английски, но оказалась на редкость молчаливой и умелой.

После борделя Виктор возвратился в гостиницу и около часу боролся с искушением напиться до чёртиков. Завтра предстоял прощальный концерт, где скрипачу следовало показать собственное искусство исполнителя во всём блеске, это было чрезвычайно важно для его будущей карьеры. Посему Виктор ограничился стаканом бренди и улёгся в постель.

Скрипач решил порвать всякие отношения с Генрихом и сделать собственную программу. Возможно, получится заключить на несколько лет хороший контракт в Лондоне, снять дом и пригласить к себе родных. Виктору хотелось отдохнуть от бесконечных гастролей, побыть с матерью и сёстрами, пожить спокойной жизнью…

Генриха в гостинице не оказалось, он появился лишь утром, когда скрипач допивал кофе. В ответ на сухое официальное приветствие и хмурый взгляд друга, Генрих удивлённо приподнял брови, небрежно расстегнул сюртук и уселся в кресло напротив Виктора.

Генрих выглядел довольным и расслабленным, он пару минут молча наблюдал за компаньоном, затем дурашливо фыркнул и рассмеялся:

– Дуешься на меня из-за девчонки?! Ах, да! Милая Шарлотта! Чистая большая любовь ушла к коту под хвост. Сколько сладких душевных мук и упоительных мечтаний – и всё зря! Бедняжка Вик! Успокойся, я тебя сейчас утешу. В девчонке нет ничего особенного. Симпатичная мордашка, немного шарма и огромное самомнение! Забавно было наблюдать, как малышка Чарли сражалась с остатками гордости и условностями воспитания. В постели она довольно холодна и слишком скована. Хотя пару сладких мгновений она мне дала…

– Подлый, циничный распутник! Как ты мог соблазнить невинную девушку из хорошей семьи лишь для того, чтобы затем бессердечно бросить! – взорвался Виктор.

– О, не смеши меня! Ты что и вправду влюблён в маленькую куклу?

– Прекрати! Не то…

– Не то что? Убьёшь меня на дуэли, хладнокровно пробив пулей моё жестокое железное сердце!? – Генрих театрально раскинул руки и изобразил труп. – Мой самый верный друг, я тебя искренне прощаю, молись за мою грешную душу! – пианист прижал руку к груди, закрыл глаза и упал навзничь.

– Перестань паясничать!

– Убедил! Давай поговорим серьёзно. – Генрих неторопливо встал, подошёл к столу и налил себе кофе. Удобно расположившись с чашкой в руках в любимом кресле, он с удовольствием отхлебнул глоток горячего ароматного напитка и, встряхнув головой, внимательно посмотрел на друга. В глазах Генриха не было ни капли тепла, только холодный расчёт, насмешка и снисходительность. – Поражаюсь твоему идеализму! Ты действительно имел серьёзные намерения по отношению к девчонке и не навёл о ней обстоятельных справок?

– Не понимаю, о чём ты?

– Всё ты отлично понимаешь, просто не желаешь этого признавать! Считай, что я оказал тебе услугу. Во-первых, из неё вряд ли получилась бы нежная, добрая супруга, очаровательная Шарлотта любит одну себя и стремится блистать в свете любой ценой. Во-вторых, состояние её финансов не настолько хорошее, как об этом рассказывают. У неё от тех денег, что оставили ей родители, осталась очень скромная сумма и крошечное имение где-то в горах Шотландии со смехотворным доходом. Богатый дядюшка-банкир разорён, он профукал собственное состояние и большую часть денег нашей маленькой Шарлотты. Так что наследство крошке не светит! Война, знаешь ли, привела к банкротству многие банки. Кроме того, девчонка слишком много тратит на наряды и собственные капризы, а её второй опекун, что непосредственно занимается финансами девушки, недалёкий старик, он не может ни в чём отказать милой Чарли.

– Тогда то, как ты с ней обошёлся, преступно вдвойне! – возмутился Виктор. – Небогатая девушка с испорченной репутацией имеет мало шансов на хорошую партию.

– Да уймись ты с возвышенными призывами к совести и чему-то там ещё! – хмыкнул Генрих, наморщив от досады лоб.

– С каких пор ты утратил совесть и сострадание к людям?

– Дружище, перестань изрекать глупости и спустись на грешную землю. Девчонка совсем не глупа, она скоро поймёт, что нуждается в богатом муже, с её ловкостью и мозгами без труда найдёт какого-нибудь прекраснодушного олуха. Потом будет тратить его деньги и жить в собственное удовольствие. Со мной она приобрела некоторый опыт. Надо заметить, весьма полезный опыт. Посему глупо считать Чарли пострадавшей стороной!

– Но как же её чувства?! Она тебя любит, ты не смотрел на неё вчера вечером и не видел, что с ней творилось!

– Там не было ничего интересного… Девчонка получила удар по самолюбию и убедилась, что не настолько хороша, чтобы всеми командовать. В конечном итоге милашке Чарли это пойдёт на пользу. Не волнуйся, наша обольстительная кокетка не станет пить яд и не умрёт от любви. Девчонка расчётлива и практична. Ангельское личико и ангельская душа редко уживаются друг с другом!

Виктор озадаченно молчал, не зная, что возразить. Аргументы Генриха выглядели жестокими и логичными. Он без труда сумел бы убедить в своей правоте самого ловкого адвоката в Лондоне. Скорее всего то, о чём он говорит – истинная правда, и Чарли – бессердечная, самовлюблённая девица, которой урок Генриха пойдёт на пользу… Но всё равно, его поступок не имеет прощения!

– Представь, мой дорогой, какая ждала бы вас жизнь, если бы расточительная, бездушная девица приняла твоё предложение. Милая Чарли за год растранжирила бы остатки собственного приданного и принялась требовать от тебя денег. Я знаю подобных ей… Поверь, Чарли тщеславна и ненасытна в удовольствиях. Ты, влюблённый в неё до безумия глупец, постоянно бы ей потакал. Как ищейка искал бы выгодные контракты, чтобы заработать денег, мотался без конца по гастролям, а в результате прекрасная супруга, убедившись, что ты не в состоянии обеспечить ей тот уровень жизни, к которому она привыкла, тебя бросит. Бросит, да ещё найдёт способ испортить твою репутацию, чтобы оправдать себя! Бедняга… Ты должен быть благодарен мне, что я избавил тебя от избалованной девчонки.

– Я не желаю больше об этом с тобой говорить! У тебя и вправду нет сердца, ты злая, безжалостная машина…

– Наивный влюблённый дурачок! – снисходительно улыбнулся Генрих и тут же вкрадчиво добавил: – А с чем бы тогда остались твоя мать и сёстры? Чарли без малейших угрызений совести потратила бы приданное славных, честных девушек на собственные нужды. Помни, семья рассчитывает на тебя…

При упоминании о матери и сёстрах Виктор смутился. В самом деле, он – эгоист! В последнее время совсем позабыл о семье, думая о собственном счастье.

– Мой тебе совет. Копи деньги, зарабатывай репутацию и ищи какую-нибудь богатую купеческую дочку, чей папаша мечтает, чтобы в жилах его внуков текла голубая кровь, и его принимали в приличном обществе. Оборотистый тесть, пробравшись в свет с помощью зятя, провернёт ни одну удачную сделку, договорившись с сильными мира сего. Вам с женой и потомством хватит на несколько жизней! Но учти, будущая невеста должна быть не просто богатой, а неприлично богатой. Твоя внешность, таланты и происхождения стоят дорого, дружище. Так что смотри, не продешеви!

– Ты меня пугаешь своей прагматичностью.

– Как настоящий друг я говорю тебе правду и даю дельные советы, потому что люблю тебя наверно сильнее, чем кого-нибудь другого…

***

Зал, где Генрих и Виктор давали заключительный прощальный концерт, не смог вместить всех желающих. Популярность талантливых молодых музыкантов сделалась настолько большой, что пришлось установить дополнительные стулья. В надежде попасть на концерт люди толпились у входа в театр и предлагали бешеные деньги за билеты. Подобного ажиотажа избалованный приезжими талантами Лондон не видел давно.

Утренняя репетиция прошла вяло. Ни Генрих, ни Виктор не стремились выкладываться в полную силу. Вдобавок чёрная кошка, пробежавшая между ними накануне, окончательно уничтожила остатки тепла и доверия, которое некогда способствовало созданию великолепного дуэта.

Генрих держался отстранённо, видимо, его сильно заботили собственные дела, причём весьма далёкие от музыки. Виктор старался вообще не смотреть на человека, посмеявшегося над его любовной неудачей. Однако в душе он прекрасно понимал, что Генрих моментально раскусил Чарли и абсолютно прав на её счёт.

Скверное настроение Виктора в немалой степени объяснялось недовольством собой, последнее болезненно терзало уязвлённую гордость и усиливало ненависть к удачливому сопернику. Вдобавок откровенный эгоизм Генриха вызывал у скрипача отвращение. Молодые люди переговаривались короткими фразами и расстались, не пожав другу руки.

До концерта оставались считанные минуты. Из зрительского зала сквозь ровный гул голосов доносились нетерпеливые возгласы. Генрих не явился в театр. Виктор начал нервничать, ранее партнёр никогда не позволял себе опаздывать. Прибежал озабоченный директор и в третий раз нетерпеливо заглянул в комнату, где музыканты переодевались перед концертом.

Тянуть дольше не было смысла. Оркестр, в сопровождении которого дуэт исполнял отдельные произведения, по распоряжению директора открыл концерт. Сегодня первыми должны были выступать Генрих и Виктор с мелодичной лирической пьесой – своеобразным представлением знаменитых музыкантов публике.

Оркестр успел сыграть пару популярных произведений модных композиторов, когда, наконец, появился Генрих. Посмотрев на него, Виктор внутренне содрогнулся. Никогда ранее ему не приходилось видеть друга в таком раздражении. Внешне Генрих выглядел как всегда сдержанным и спокойным, но не для того, кто хорошо и давно его знал. Порывистость и резкость движений, стальной блеск светлых глаз на осунувшемся лице и плотно сжатые узкие губы выдавали истинное настроение пианиста.

– Вижу, меня уже заждались? – негромко спросил он. – И господин директор позволил себе открыть концерт! – Губы Генриха растянулись в улыбке. – Чего молчишь?

Виктор настороженно посмотрел на партнёра, размышляя, что ему ответить.

Оркестр закончил играть, из зала донеслись возмущённые голоса. Публика желала послушать выступление дуэта. Директор вышел на сцену и попытался успокоить нетерпеливых зрителей. Но в ответ раздался громкий мужской голос, грубо потребовавший вернуть деньги. В зале крикуна поддержали. Люди кричали и ругались. Директор попытался успокоить разбушевавшуюся публику, затем красный и потный влетел в комнату музыкантов.

– Господа! Господа! Как можно так опаздывать?! Публика волнуется. Вас ждут! Прошу вас, не играйте терпением людей!

– Не волнуйтесь, господин директор, мы готовы. Моего друга задержали непредвиденные обстоятельства, – стараясь быть вежливым, пробормотал Виктор.

Генрих разглядывал расстроенного директора, склонив голову на бок, и насмешливо улыбался, будто перед ним крутилась забавная обезьянка с ярмарки, а не перепуганный человек. Господин директор взмахнул руками и снова помчался успокаивать публику. Генрих отвернулся и пожал плечами.

– Какая муха тебя укусила? Что ты себе позволяешь!? – раздражённо проговорил скрипач. – Нас люди ждут…

– Люди? Ты о ком? О той толпе животных? – насмешливо переспросил Генрих.

– Я говорю о нашей публике, о тех, кто оказал нам честь прийти нас послушать и, между прочим, заплатил за билеты немалые деньги! – жёстко отчеканил Виктор.

– Ах, да, конечно, они заплатили за билеты! – презрительно рассмеялся Генрих. – Ну, тогда, делать нечего, пошли отрабатывать гонорар. Ты сердишься? Надо же у добряка Вика опять в кои веки прорезался характер! Так лет через двадцать ты станешь настоящим мужчиной! – Генрих небрежно сбросил плащ и принялся переодеваться.

– Твоя ирония сейчас неуместна! – Виктор взял настроенную скрипку и отправился в зал.

***

Генрих появился на сцене спустя десять минут, тянувшихся для Виктора невыносимо долго. Скрипач стоял в одиночестве перед возмущённой публикой, делая вид, что настраивает инструмент, и без конца ловил то сердитые, то обиженные взгляды.

Когда Генрих подошёл к роялю, публика замолчала. Пианист развернулся к залу и с неприкрытым отвращением посмотрел на сотни пар глаз, в которых застыло ожидание. Новая волна гнева поднялась в его душе. Скоты! Тупые, бездумные скоты! Пришли сюда развлечься, переварить сытый ужин в переполненных желудках, похвастаться модными нарядами.

Музыке полагается дарить слушателям приятное волнение, слегка щекотать нервы и питать души свежими эмоциями, подстёгивая зажиревшие мозги. А после концерта благонадёжные, порядочные граждане по нелепому обвинению музыканта в безнравственном поведении, не вдаваясь в объяснения, захлопнут перед ним двери в их дома, запретят жёнам и дочерям говорить с ним, сделают из него изгоя и шута, обязанного развлекать ничтожеств, когда им заблагорассудится! Так нате, получите! Сегодняшний концерт вы запомните надолго...

Сильные пальцы Генриха ударили по клавиатуре, и гулкие мощные аккорды погрузили публику в оцепенение. Виктор знал эту пьесу, написанную другом пару месяцев назад, но никогда ранее она не исполнялась с такой страстью и глубиной. Выждав положенное время, Виктор взмахнул смычком и принялся выводить собственную партию. Но сегодня Генрих играл совершенно в другой манере, значительно увеличив темп, и скрипач едва за ним поспевал.

Музыка звучала потрясающе, Виктору казалось, будто Генрих играет совершенно незнакомую пьесу, хотя скрипач помнил в ней каждую ноту. Шквал звуков разрывал зал, им было мало огромного помещения, и дьявольская музыка рвалась наружу, бешено сметая всё на своём пути.

Пьеса закончилась, но Генрих, не обернувшись на скрипача, сразу же, не останавливаясь, заиграл другую вещь, которую Виктор не знал. Он обескуражено опустил скрипку и, затаив дыхание, смотрел на пианиста. Лицо Генриха побелело, на лбу проступил пот. Взъерошенные светло-рыжие волосы падали на лицо, прикрывая безумные глаза с красными радужками. В Генрихе бушевала тёмная, неукротимая ярость, которая стремительно выплеснулась из глубины сердца музыканта и обрушилась на слушателей необузданной мощью, превращая публику в покорное стадо. Виктор вновь видел, как люди теряют над собой контроль, и как изменяются их лица. Но то, что случилось позднее, оказалось ещё страшнее!

Генрих играл и играл, музыка ужасная в своеобразном великолепии набирала темп. Гениальное исполнение пианиста вливало в слушателей дикую, первобытную силу. Люди вскакивали с мест, орали, ломали кресла и хохотали, словно безумные. Мужчина в переднем ряду набросился на соседа и принялся его избивать. Худой старик вцепился тощими руками в шею молодой женщины, пытаясь её задушить. Две дамы, ранее мило улыбавшиеся, рвали друг дружке волосы, царапали лица ногтями. Постепенно зал превратился в массовое побоище. Генрих, не прекращая играть, поднял голову и заинтересованно разглядывал взбесившуюся публику. Ярость пианиста улеглась, и адское пламя погасло в его глазах. Виктор выронил скрипку из дрожащих рук и бессильно опустился на пол.

Когда Генрих остановился, не было привычных шумных аплодисментов. В зале воцарилась давящая тишина. Подобно механическим заводным куклам люди безвольно расселись по местам и с недоумением таращились на сцену. Виктор тревожно разглядывал публику в надежде увидеть хотя бы одну улыбку, одни глаза, где бы светился разум.

В ложе второго яруса скрипач заметил леди Миддлтон, её дочь и Шарлотту. Почтенная леди с растрёпанной причёской и разорванным на груди платьем напоминала злобную фурию. Лидия смотрела прямо перед собой и блаженно улыбалась, так радостно и бездумно улыбаются младенцы. Мрачное расцарапанное лицо Чарли выглядело расстроенным, но вполне разумным. В глазах девушки плескалась боль и отчаяние. Виктору захотелось закричать от овладевшего им чувства безысходности и безрассудного, клейкого страха.

Генрих вышел из-за рояля и нарочито артистично поклонился публике. Несколько минут, облокотившись на инструмент, пианист, издевательски ухмыляясь, изучал слушателей. Постепенно люди начали приходить в себя. Но в их взглядах не осталось ни дружелюбия, ни вежливости. Дамы и джентльмены с ненавистью бросали быстрые взгляды на соседей, торопливо поправляли одежду и причёски, и, не оглядываясь, уходили, стараясь быстрее покинуть зал.

Что, получили!? Генрих почувствовал мрачное удовлетворение, подобие душевного покоя сняло внутреннее нервное напряжение, терзавшее музыканта вторую половину дня и весь вечер. Семью часами ранее Генрих узнал, что финансовая афёра, куда его втравил знакомый банкир, сулившая принести баснословные прибыли, рухнула. Генрих потерял много денег, и пострадала его репутация. Двери лучших домов Лондона захлопнулись для него на неопределённое время.

Этой ночью врагу рода человеческого досталась обильная жатва. Последний концерт Генриха в Лондоне обернулся десятками смертей, скандальных разоблачений и финансовых катастроф. На рассвете Шарлотта Миддлтон выбросилась из окна.

Глава 13

Утро застало фон Штейнберга в постели одетым. Возле кровати валялась пустая бутылка из-под коньяка. Молодой человек лениво встал и заглянул в зеркало на комоде. Помятое бледное лицо с рыжеватой щетиной и тёмными кругами под глазами выглядело неприятно. Генрих поморщился и отвернулся. Тем не менее, чувствовал себя он вполне прилично. Даже голова не болела.

Наскоро приняв ванну, Генрих побрился самостоятельно и отправился завтракать. После чашки горячего ароматного кофе, слуга протянул ему записку. В порыве волнения Виктор набросал несколько строк неровным, угловатым подчерком. «Сегодня я окончательно убедился, что ты – чудовище! Злобное, безжалостное чудовище. Не могу более находиться подле тебя! Наша дружба осталась для меня в прошлом. Прощай навсегда». Подписи не было.

Прочитав записку, Генрих пожал плечами и налил вторую чашку кофе. Странно, но он не испытывал ни малейшего сожаления по поводу разрыва с другом, который шёл с ним по жизни рука об руку несколько лет. Генрих давно понял, что Виктор с его идеалистичными взглядами на жизнь сделался ему помехой и обузой.

Ознакомившись с содержанием записки, фон Штейнберг испытал истинное облегчение. Отныне больше никто не отважится его критиковать и задавать ненужные вопросы, а с кем водить компанию найдётся, были бы деньги! Но, увы, денег почти не осталось… Генрих имел глупость вложить сбережения в сомнительную аферу.

Кто бы мог подумать, что сопутствующая в течение двадцати лет удача способна изменить одному из самых богатых людей Британии! Известный банкир, а вместе с ним Генрих и несколько других уважаемых в обществе людей прогорели на тайном финансировании поставок в армию противника. История быстро получила огласку. И Генрих в числе прочих стал изгоем в патриотически настроенном обществе…

О концертной деятельности в Лондоне на ближайшие пять-шесть лет придётся забыть, пока не закончится война с Наполеоном, и не прекратится скандальная болтовня...

Накануне днём Генрих снял в банке оставшиеся на его счету деньги и дал взятку парочке важных чиновников, взамен они согласились скрыть участие Генриха в противозаконной афере. Однако слухи просочились в свет, и музыканта перестали принимать в приличных домах.

Подсчитав оставшиеся деньги, Генрих улёгся на диван и, разглядывая лепные украшения на потолке, принялся обдумывать сложившуюся ситуацию. Денег на обратную дорогу на родину практически не осталось. Блистательный дуэт пианиста и скрипача канул в прошлое. Следовало найти нового импресарио, способного с умом составить контракты Генриха и организовать музыканту концертную деятельность. Поэтому придётся вернуться на континент… Куда ни глянь – замкнутый круг, всё упирается в деньги, которых нет!

В дверь постучались. Гостиничный слуга принёс постояльцу очередное письмо. Генрих пренебрежительно глянул на изящный голубой конверт и усмехнулся. Сколько-то лет назад он с нетерпением открывал подобные письма в предвкушении грядущего наслаждения. Свидания с Анной приносили удовольствие и тешили самолюбие. Сейчас письма любовницы Генриха раздражали…

Музыкант пробежал глазами длинное путаное послание. Анна то умоляла его быстрее вернуться к ней, то называла их отношения роковой ошибкой, уничтожившей её жизнь. Вдобавок любовница умоляла Генриха покаяться вместе с ней и просить у Господа прощение за прелюбодеяние. Последнее музыканта изрядно удивило и разозлило. Когда Анна успела настолько сильно измениться? Светская кокетка, любящая рискованные для репутации благоразумной женщины удовольствия, вдруг пожелала праведной жизни! По-видимому, Анна решила, что стареет и связалась с компанией святош. Они вбили ей в голову мысли о нищей неустроенной старости и загубленной душе. Глупая баба! Генрих зевнул и бросил письмо в камин. В конце концов, их связь должна была когда-нибудь закончиться, так почему не сейчас?

Генрих снова улёгся на диван и попытался заснуть. Около часа молодой человек ворочался с боку на бок, обдумывая, что предпринять, дабы выбраться из пропасти, куда он свалился из-за собственной неосмотрительности. Для музыканта безупречная репутация чрезвычайно важна! Его охотно принимают в свете, сборы за концерты растут, и появляется шанс улучшить собственное благосостояние... Но, если репутация испорчена, доступ в приличные дома закрыт. Из почитаемого любимца общества Генрих фон Штейнберг моментально превратился в развлекающего толпу жалкого ремесленника, чуть выше по рангу слуги. Дьявол побери глупцов-патриотов и общественное мнение!

***

В последнее время британцы помешались на нравственности. О ней без конца болтают в салонах, священники всех конфессий с жаром вещают о высокой морали с кафедр, её проповедуют политики и коммерсанты, прикрываясь моралью, словно щитом. Хотя, в сущности, мир не меняется. Политики врут, как и врали, купцы по-прежнему стремятся заключить выгодную сделку за чужой счёт, почтенные отцы семейств торчат ночи напролёт в борделях и охотно выдают юных дочерей за потасканных сифилитиков, если, конечно, у них есть положение в обществе, деньги и приличная репутация!

Генриху не помешал бы титул барона. Грешки титулованной особе прощаются как минимум наполовину. Молодой человек мысленно прикинул, долго ли ещё протянет его почтенный папаша? Предполагаемый визит в отчий дом вызывал у Генриха подспудное отвращение.

Во второй половине дня музыкант решил выбраться на воздух. В послеобеденное время в городе обычно наступало затишье. В ресторанах почти не было посетителей, в магазинах – покупателей, наёмные труженики сидели в мастерских и конторах. Светские бездельники прогуливались в парке или наносили визиты. Но сегодня послеобеденный Лондон показался Генриху шумным и оживлённым. На улицах, в магазинах, закусочных и ресторанах скопилось немало народу. По дорогам носились мальчишки, продавцы газет, во всю глотку выкрикивая заголовки статей.

Город бурлил. Скандальные разоблачения, убийства из ревности, из-за денег, десяток самоубийств и несколько поджогов! Люди обсуждали новости в полных пабах, аристократических клубах, магазинах и прямо на улицах. Но самой занятной оказалась догадка одного из газетных писак, будто большинство преступлений случилось под влиянием вчерашнего концерта Генриха фон Штейнберга. Якобы колдовская музыка, лишив людей разума, заставляет творить страшные дела. Музыкант презрительно ухмыльнулся. Автор разоблачительной статьи заблуждается, люди такие, какие они есть, музыка всего лишь вытащила на поверхность снедающие их страсти и желания!

***

Сам не понимая почему, Генрих заглянул в магазин, торгующий ювелирными украшениями. Несколько минут музыкант рассеянно разглядывал булавку для галстука с крупным изумрудом, не имея ни денег, ни малейшего намерения её приобрести. Сонный взгляд молодого человека непроизвольно остановился на этой вещице. Генрих покрутил булавку в руках, полюбовался камнем и вернул вещицу продавцу. Постояв пару минут возле витрины, музыкант развернулся и вышел из магазина. Пора начинать готовится к отъезду…

Генрих не успел сделать и десяти шагов, как его нагнал взволнованный продавец.

– Господин! Господин вы забыли ваш кошелёк!

Фон Штейнберг с недоумением посмотрел на красивый кошелёк из тёмно-синего бархата с затейливой вышивкой, сделанной чьей-то заботливой рукой.

– Возьмите кошелёк, господин! Я увидел, как он выпал из вашего кармана, и сразу же поспешил за вами вслед! – Продавец просительно улыбался, явно рассчитывая на вознаграждение.

Генрих невозмутимо протянул руку и положил кошелёк в карман. В холодных глазах молодого человека промелькнула улыбка, неожиданно он вспомнил обещание своего тайного покровителя присмотреть за ним и сделал вывод, что кошелёк незнакомца – своеобразный подарок Князя Тьмы бедному музыканту.

Продавец не уходил, обиженно посматривая на Генриха. Фон Штейнберг вздохнул и, коротко поблагодарив, дал продавцу несколько мелких монет, завалявшихся в кармане плаща.

Дойдя до небольшого, но приятного ресторанчика с хорошей кухней, где Генрих частенько обедал в последнее время, музыкант уселся за свободный столик и раскрыл кошелёк. Содержимое приятно удивило. Золото и крупные купюры! Этого достаточно, чтобы вернуться на родину с комфортом и оплатить услуги лучшего импресарио. Что ж, Лучезарный, ты держишь слово! Генрих пообедал с отменным аппетитом, выделил официанту щедрые чаевые и направился в гостиницу. По дороге молодой человек выбросил пустой кошелёк в ближайшую канаву. К чему держать у себя чужую вещь?

Постепенно в голове Генриха возникла и оформилась рискованная идея, как раздобыть денег. Карточная игра! Нужно пойти в клуб, где собираются серьёзные игроки с большими деньгами. Генрих не любил карты. Подчиняясь моде, он стал членом одного известного клуба, где играли по вечерам с крупными ставками.

***

Фон Штейнберга в клубе приняли прохладно. Несколько добрых знакомых не ответили на приветствие музыканта и прошли мимо. Один почтенный отец семейства, два дня назад сватавший Генриху одну из дочерей, демонстративно отвернулся, когда музыкант к нему подошёл. Генрих криво усмехнулся и двинулся к карточным столам. Кто-то негромко произнёс ему вслед «музыкант дьявола». Фон Штейнберг нахмурился и, не оборачиваясь, процедил сквозь зубы «трусливый болван»!

Несколько благообразных старичков играли в вист с малыми ставками. Эти Генриха не интересовали. Он подошёл к компании светских щёголей, окруживших стол, где полным ходом шла игра в фараон. К разочарованию фон Штейнберга, ставки оказались смехотворными. Послонявшись по залу около получаса, музыкант собрался уходить. Вскоре в зал вошли несколько человек, в одном из них Генрих опознал известного дуэлянта и серьёзного игрока, который умудрился сделать себе состояние на игре в карты. Шулера сопровождали два разодетых в пух и прах мутных субъекта неопределённого возраста из тех, кого не пускают в приличные дома.

– Ба! Кого я вижу! Музыкант дьявола, о нём болтает весь свет! – воскликнул удачливый игрок. – Рад вас приветствовать, дружище! – шулер панибратски хлопнул Генриха по плечу.

Музыкант поморщился и отстранился.

– Забыл представиться, Персиваль Дадли, можете звать меня Перси! Мои приятели – Арчи и Мейсон.

– Рад, знакомству, господа, – сдержанно ответил Генрих.

– Сегодня ближе к полуночи ожидается крупная игра, присоединяйтесь фон Штейнберг! – улыбнулся виконт Дадли.

– Охотно! – Сердце Генриха радостно встрепенулось.

– Да вы, оказывается, игрок, господин музыкант! – рассмеялся виконт. – Слышал, недавно вам пришлось расстаться с кругленькой суммой?

Генрих пренебрежительно кивнул и беззаботно улыбнулся.

– Нутром чувствую, вы из наших! Правда, Мейсон? Настоящего игрока видно издалека! Занятный каламбур, не так ли, господа?! – рассмеялся Дадли. Его приятели с интересом разглядывали Генриха и настороженно улыбались.

«Размышляют, остались ли у меня деньги! Дружкам виконта не терпится обобрать неудачника до нитки,» – решил Генрих. Толстый рыжий Мейсон производил впечатление добродушного увальня, но его выдавал взгляд, цепкий и подозрительный. Долговязый брюнет Арчи с испитым отёчным лицом и тусклыми зелёными глазами поначалу казался нескладным недотёпой. Однако у Генриха появилось ощущение, что наигранное безразличие ко всем и всему – маска, за ней прячется расчётливый, беспринципный тип.

Белокурый красавец виконт подозвал слугу и потребовал принести шампанского. Генрих выпил с Дадли и его друзьями, выслушал последние сплетни и узнал о себе кое-что новое. По словам виконта, музыкант за время пребывания в Лондоне соблазнил и бросил как минимум десять девиц из благородных семейств, две глупышки попытались отравиться. Кроме того, фон Штейнберга, помимо финансовых махинаций, обвиняют в связях с контрабандистами и шпионаже. Похоже, на музыканта повесили всех собак! Выслушав этот бред, Генрих расхохотался. Новые приятели его поддержали.

Между тем время близилось к полуночи. Народу в клубе прибавилось. Старички закончили с вистом и разошлись по домам. Молодёжь изрядно напилась и плотно обступила столы, где играли в фараон. Генрих почувствовал, как изменилась атмосфера в клубе, среди игроков нарастало напряжение. Ожидание чего-то возбуждающего, интригующего и опасного будоражило головы новичков, приятно щекотало нервы опытных игроков.

Лёгкая улыбка на красивом лице Дадли сменилась нарочито скучающей миной. В мутных глазах Арчи вспыхнули азартные огоньки, тонкие пальцы холёных рук нервно теребили лацкан редингота. Жирный Мейсон шумно фыркнул и подмигнул Генриху.

Вниманием присутствующих завладел элегантный хрупкий юноша со светлыми, тщательно завитыми волосами. Он громко, истерично хохотал и что-то доказывал мужчине лет сорока в зелёном рединготе. Собеседник юноши улыбнулся, они ударили по рукам и отправились к карточным столам.

– О, сейчас будет весело! – воскликнул Дадли. – Мальчишка – младший сын герцога Аргайла, азартный игрок и дуэлянт! Папаша и старший брат никак не могут его приструнить. Красавчик спустил на ветер целое состояние и сегодня намерен играть по-крупному.

– Зря он связался с Гибсоном! – вскользь заметил Мейсон. – Гибсон – шулер, но его ещё ни разу не поймали. Он разделает мальчишку под орех!

Арчи рассмеялся, потирая в предвкушении увлекательного зрелища руки. – На это стоит посмотреть! Гибсон – ловкий тип.

Генрих и его новые приятели подошли к одному из столов, где играли в фараон. Сын герцога понтировал, Гибсон метал карты. Юноша выложил из кошелька на стол горку золотых гиней напротив трефового валета. Молодёжь при виде крупной суммы в золоте оживлённо загалдела. Гибсон насмешливо улыбнулся. Генрих заметил тонкий шрам, пересекающий лоб и правую щеку игрока.

Валет червей лёг слева от банкомета. Сын герцога с торжеством посмотрел на присутствующих. Гибсон достал толстую пачку банковских билетов и положил на горку золота. Фортуна благоволила к молодому человеку, он выиграл две партии подряд. Затем отпрыск герцога потребовал шампанского, с превосходством глянул на соперника и сделал неприличный жест.

– Мальчишка рано радуется! – негромко произнёс Мейсон. – Гибсон его сделает!

– А разве игра не закончена? – удивился Генрих.

– Юноша вошёл в раж и не остановится, пока всё не продует! – рассмеялся Дадли. – Я его знаю.

Спустя несколько минут игра продолжилась. Гибсон распечатал новую колоду. Гости клуба столпились возле стола соперников, алчно созерцая золото и купюры на зелёном сукне. Руки Гибсона с длинными узловатыми пальцами быстро тасовали карты. Он только что потерял огромную сумму, но проигрыш ничуть его не смутил. Лицо игрока оставалось по-прежнему бесстрастным. На миг Генриху показалось, что в тёмных глазах Гибсона промелькнула сдержанная радость. На сей раз выигрышная карта легла справа от банкомета. Присутствующие замерли, а потом разразились громкими криками.

Белокурый красавчик, не веря в своё поражение, припал к столу. В удивлённых синих глазах юноши промелькнула растерянность. Немного погодя пары спиртного выветрились из его головы, и пришло осознание поражения. Только что младший отпрыск герцога проиграл профессиональному шулеру целое состояние. Он дрожащими руками снял с пальца перстень с крупным бриллиантом и присоединил его к золоту и купюрам. Гибсон невозмутимо придвинул к себе выигрыш.

Гости клуба, громогласно обсуждая завершившуюся игру, разошлись по залу. Музыкант облизнул пересохшие губы. Рядом с фон Штейнбергом стоял ловкий шулер, и у него на руках имелись большие деньги. Эти деньги должны достаться Генриху! Он интуитивно понял, что Гибсон именно тот соперник, что ему нужен, и ради игры с которым фон Штейнберг пришёл в клуб.

Музыкант настолько погрузился в размышления, что совсем позабыл о приятелях. Оклик Дадли заставил его обернуться. Виконт и его дружки испытывающее разглядывали предполагаемого партнёра.

– Не угодно ли вам, дружище, попытать судьбу? – спросил Дадли. – Нас как раз четверо, и освободился стол.

Приятели виконта, заранее предвкушая лёгкую победу, с нетерпением уставились на Генриха.

– Немного позже, господа! Я намерен играть по-крупному, поэтому выбираю фараон.

– Да вы рисковый игрок, фон Штейнберг! Вот уж не ожидал, – рассмеялся Дадли. – Только не говорите, что желаете сыграть с Гибсоном.

Друзья виконта рассмеялись.

– А почему бы и нет! – легкомысленно ответил Генрих. Внезапно он заметил высокого красивого мужчину в чёрном фраке. Тот смотрел на музыканта в упор и широко улыбался. В чёрных его глазах Генрих разглядел едва тлеющие красные огни адского пламени. Лучезарный одобрительно кивнул подопечному и растворился в толпе.

***

Около часа Генрих внимательно наблюдал за игрой в фараон. Ставки были относительно небольшими, игроки менялись. Наконец музыкант почувствовал, что настало время ЕГО игры. Генрих подошёл к Гибсону, неторопливо потягивающему коньяк из широкого фужера, и предложил ему партию в фараон. Шулер изумлённо приподнял брови и уставился на храброго новичка с повышенным вниманием. Генрих, видимо, его заинтриговал, и Гибсон согласился сыграть с ним две-три партии. Когда молодой рыжеволосый немец озвучил сумму ставки, игрок-профессионал прищурился, окинул Генриха удивлённым взглядом и молча кивнул.

Банкометом снова выступал Гибсон. Генрих понтировал. Музыкант поставил на трефового короля все деньги. Его соперник философски вздохнул и распечатал колоду. Генрих выиграл три раза подряд. Игроков окружили гости клуба. Они наперебой поздравляли новичка, жали ему руки и говорили-говорили-говорили. Но Генрих их не слушал. Он прекрасно понимал, что Гибсон – опасный тип и с потерей сегодняшнего выигрыша не смирится. Золото и перстень младшего отпрыска герцога перекочевали в карманы музыканта, туда же отправились банковские купюры Гибсона. От Генриха не укрылся недобрый оценивающий взгляд проигравшего соперника.

Час спустя за бокалом шампанского, которым угостил его Дадли, музыкант заметил, как Гибсон торопливо написал записку и передал её посыльному.

Генрих понял, что уйти с выигранными деньгами ему не дадут. Где-нибудь по дороге в гостиницу его встретят приятели шулера, а на следующий день из Темзы выловят остывший труп музыканта.

Генрих просидел в клубе до утра, даже немного подремал на широком диване. Утром он приказал слуге вызвать наёмную карету. Лошадьми правил крепкий молодой парень. По неуклюжим манерам, деревенскому выговору и свежему цвету лица кучера Генрих сделал вывод, что парень недавно приехал в Лондон из деревни. Музыкант посулил кучеру приличную сумму денег и потребовал отвезти его в Дувр. Парень удивился, но внушительная денежная сумма – убедительный аргумент! Кучер заулыбался и заверил состоятельного клиента, что к полудню доставит его в портовый город. Затем вскочил на козлы и азартно щёлкнул бичом.

На одном из постоялых дворов Генрих написал записку в лондонскую гостиницу с просьбой доставить его вещи в портовый город. Впоследствии он осознал собственную ошибку. В Дувре светило яркое солнце. Генрих, щурясь, выбрался из кареты, вручил кучеру обещанные деньги и удовлетворённо вздохнул. Далее предстояло сесть на корабль, который плывёт во Францию.

Подходящий корабль Генрих отыскал на следующий день. Крупные суда направлялись в далёкие страны, грязные судёнышки мелких торговцев не внушали музыканту доверия. Генрих чуть было не сговорился с капитаном купеческого брига, богато украшенного позолотой. Но предусмотрительно он заглянул в разум морского волка с морщинистым, обветренным лицом. Капитана терзал страх. Вроде на нём висели большие долги. Внешне ухоженное судно имело плохо заделанную пробоину в дне и неуправляемую команду. Владелец судна вконец разорился и не мог предложить матросам обычную плату. Команду «Северной красавицы» набрали из отребья, кочующего по портовым кабакам в поиске работы.

Подходящим для Генриха судном оказался «Дельфин». Купеческий бриг недавно выстроили на одной из верфей Гавра. Молодой капитан волновался, это был его первый рейс. После коротких переговоров Генрих понял, что имеет дело с порядочным человеком, ему можно доверять. Судно отплывало на рассвете. Генрих отдал капитану деньги и вернулся в гостиницу.

Отобедав, музыкант улёгся в постель и проспал до трёх часов ночи. Его разбудил гостиничный слуга. Генрих быстро оделся, взял вещи, которые накануне доставили в гостиницу из Лондона, и поехал в порт. В порту музыкант вышел из коляски извозчика и направился к «Дельфину».

За низкими зданиями складов дорогу музыканту перегородили трое мужчин, одетых в отребья. От них крепко несло джином. Интуитивно Генрих понял, что его ждали. Долговязый тип в матросской робе вытащил нож. Двое его товарищей обступили музыканта с обеих сторон. Но Генрих не испугался. Мозг его заработал чётко и ясно, словно кто-то нашёптывал ему, как следует поступить.

Заранее купленный пистолет буквально сам вскочил фон Штейнбергу в руку, не раздумывая, Генрих нажал на курок. Долговязый бандит упал. Двое других кинулись на музыканта с кулаками. Генрих присел и схватил нож убитого. Первому из нападающих достался удар ножа в живот, второй получил кулаком в челюсть. Молодой фон Штейнберг всегда отличался физической силой.

Генрих мог бы спокойно уйти с места происшествия, но он понимал, что не следует оставлять последнего нападающего в живых. Тот скоро вернётся к хозяину, и неизвестно, что придумает проигравшийся шулер, скорее всего, натравит на музыканта полицию. До отплытия «Дельфина» ещё несколько часов.

Скривившись от отвращения, Генрих сдавил горло бандита обеими руками. Оборванец извивался и брыкался, пытаясь пнуть музыканта ногой в живот. Но из-за невысокого роста усилия его не увенчались успехом. Лицо бандита налилось кровью, глаза выпучились, коротышка захрипел и обмяк. Генрих несколько минут задумчиво созерцал трупы нападающих. Затем он неторопливо собрал вещи и двинулся к судну.

Глава 14

Родина встретила фон Штейнберга холодным осенним дождём, который лил без перерыва трое суток подряд. Унылый пейзаж, мелькавший в окошке дорожной кареты, навевал дремоту. Периодически Генрих поднимал слипшиеся со сна веки и лениво разглядывал грязно-бурые поля с убранным урожаем и маленькие небогатые деревни, сплошь состоявшие из низких домов с тёмными двускатными крышами из дранки. Редкие прохожие, в основном крестьяне и мелкие ремесленники в плащах из грубой ткани, шлёпали по грязи на обочинах. Дороги сильно размыло, колёса кареты периодически попадали в ямы. Лениво ругаясь, кучер щёлкал бичом, лошади рывком вытягивали карету на ровную поверхность, и Генрих вновь засыпал под ровное поскрипывание рессор и топот копыт.

На постоялых дворах кормили скверно. Генрих успел отвыкнуть от огромных порций жирной свиной грудинки и дешёвого пива. От продукции местных пивоваров музыканта мучала изжога, и пучило живот. Хмурые, неповоротливые жёны и дочери местных жителей представлялись Генриху безобразными толстухами, совершенно непохожими на очаровательных представительниц прекрасного пола в светских салонах Европы.

Наконец карета выехала на широкую мощёную дорогу, что вела в столицу курфюршества. Лошади побежали быстрее. Пассажиры заметно оживились и, обменявшись короткими репликами о погоде, принялись обсуждать столичную жизнь. Генрих ответил на пару пустых вопросов и снова сомкнул глаза. Компания, собравшаяся в карете, показалась ему донельзя скучной и пошлой.

Богатый торговец с опаской поглядел на музыканта и шепнул несколько слов на ухо флегматичной супруге. Жёлтая физиономия дамы покрылась красными пятнами, в круглых «поросячьих» глазках промелькнул страх. Генрих усмехнулся. Неужели старый плут его узнал?

Строгая сухопарая старуха из небогатых дворян и её болезненно худая дочь, постоянно надоедавшая пассажирам жалобами на головную боль в расчёте привлечь к себе внимание, с любопытством уставились на фон Штейнберга. Старик нотариус настороженно поёжился и принялся вполголоса поучать робкого румяного юношу-клерка. Генрих зевнул и сделал вид, будто спит, вскоре о нём позабыли.

В предместье столицы разговоры в карете приняли более откровенный характер. Торговец торопился вернуться к делам, рассчитывая на солидную прибыль, и рьяно нахваливал свои товары нотариусу. Клерк любезничал с барышней, обиженно поглядывая на недовольное лицо её мамаши, переговаривавшейся короткими фразами с медлительной супругой торговца.

Генрих не желал тратить время на подобную компанию, музыкант притворялся спящим или глядел в окошко, проклиная в душе собственные ограниченные финансовые возможности, не позволявшие ему путешествовать в личной карете. Слуга Генриха терпеливо мок под дождём на скромном месте на облучке рядом с кучером. Денег хватило, чтобы отдать долги, оплатить счета и покинуть Европу с гордо поднятой головой. Однако в Париже у Генриха появились новые проблемы, потянувшие за собой огромные расходы.

***

Прибыв из Лондона в столицу Франции, музыкант воспользовался старыми знакомствами и уже на следующий день договорился о трёх сольных концертах. Первые два выступления прошли с грандиозным успехом. Но на третьем концерте, поддавшись искушению, Генрих сыграл произведение, сочинённое им накануне во сне. Разрушительная мощь дьявольской музыки привела к трагическим последствиям. Единственный наследник высокопоставленной особы, уединившись после концерта в кабинете, без видимой причины пустил себе пулю в лоб.

Возможно, происшествие прошло бы для Генриха незаметно, если бы не дюжина дуэлей и два десятка громких скандалов, всполошивших светское общество. В расследование загадочной смерти юноши вмешался его дядюшка кардинал. Церковники объявили Генриха пособником сатаны. По Парижу начали ходить недобрые слухи о немецком музыканте, прибывшем из туманного Альбиона.

Фон Штейнберга перестали принимать в свете. Под окнами гостиницы, где поселился музыкант, собралась разъярённая толпа. Пришлось срочно уносить ноги. Вдобавок банк, куда Генрих по неосмотрительности положил большую часть денег, наотрез отказался вернуть ему наличные, ссылаясь на войну и сложное финансовое положение. Музыканту пришлось удовольствоваться векселями на имя немецких партнёров.

Около месяца Генрих провёл в Бельгии, где его нашло письмо баронессы. Мать писала, что его милость очень плох, и просила сына срочно вернуться в отчий дом.

***

В столицу княжества музыкант прибыл к вечеру, когда на город окутали сумерки. Свет фонарей с трудом пробивался сквозь мелкий дождь и густой туман. На улицах несмотря на мрачную, сырую погоду, оказалось довольно оживлённо. Кареты богатых людей, коляски извозчиков, всадники и закутанные в плащи пешеходы заполонили центральную улицу. Генрих равнодушно рассматривал мелькающие в окне витрины модных магазинов, рестораны и таверны с пёстрыми вывесками.

Холодное, жёсткое лицо музыканта неприятно выделялось среди повеселевших в предвкушении встречи с родными и аппетитной домашней трапезы пассажиров. Соседи неприязненно посматривали на фон Штейнберга и старались не тревожить без нужды замкнутого молодого человека.

Генрих думал о доме, которого не видел много лет. Да и помнит ли он его вообще? Пожалуй, да. В памяти музыканта всплыли огромные пустые залы, ледяной холод сырой коморки, где он обитал со старой неряшливой нянькой, и чистые звуки великолепного рояля в гостиной, покрытого вишнёвым лаком.

Мысли об отце, рослом сильном человеке с отрывистым, резким голосом, вызывали у Генриха не животный страх как в детстве, а злость и глухое раздражение. Полная дама с тёплыми руками, к которой он мальчишкой тянулся в бессознательном желании быть любимым, осталась для молодого человека в далёком прошлом. Генрих смутно помнил, как баронесса гладила его по голове, прижимая к полной груди. В те мгновения он испытывал глубокую светлую радость и душевный покой. Сейчас, вспоминая мать, музыкант не испытывал ни сердечного трепета, ни волнения. Баронесса давно исчезла из его жизни и в настоящее время интересовала его лишь с практической стороны, в качестве наследницы богатого дяди. К сожалению, дожив до преклонных лет, старик упрямо не желал умирать...

***

Огромный дом, где двадцать четыре года назад Генрих появился на свет, поначалу показался молодому человеку мрачным, помпезным строением. Высокие колоны у входа, внушительные размеры и строгий стиль здания производили неприятное впечатление. Однако выстроенному далёким предком Генриха и простоявшему почти три столетия особняку нельзя было отказать в своеобразной суровой красоте. Позднее, молодой фон Штейнберг по достоинству оценил безукоризненно четкие линии дома и отсутствие всяческих излишеств, свидетельствовавшее о хорошем вкусе архитектора и заказчика.

Старый лакей в линялой ливрее с удивлением и почтением посмотрел на высокого, уверенного в себе мужчину, не догадываясь, что перед ним стоит его молодой хозяин, бывший некогда жалким, всеми презираемым недоумком. В сопровождении слуги Генрих через парадный вход поднялся на второй этаж.

Обстановка особняка выглядела убогой и потрепанной. Генрих заметил обшарпанный паркет в холле и поблёкшие шпалеры. На парадной лестнице лежала потёртая ковровая дорожка, некогда имевшая насыщенный зелёный цвет. На окнах висели неровно подшитые, чтобы скрыть дыры внизу, пыльные занавеси.

Генриху надоела нерасторопность старого слуги. Чётко выговаривая каждое слово, молодой человек приказал доложить о себе баронессе. Глаза лакея округлились, старик нелепо боднул головой и кинулся, неуклюже топая больными ногами, в господские покои.

Немного погодя вокруг Генриха собралась горстка слуг, в основном старики, оставшиеся в доме разорившихся хозяев по причине возраста и болезней. Слуги смотрели на молодого хозяина, будто на неожиданно открывшееся им чудо. Неужели сильный, гордый мужчина с пронзительным взглядом светлых глаз и есть тот маленький идиот, которого прятали в каморке под потолком от посторонних глаз?

Тяжело ступая по ковровой дорожке, навстречу молодому фон Штейнбергу вышла грузная пожилая дама в чёрном бархатном платье. Повинуясь молчаливому приказу госпожи, прислуга выстроилась в два ряда по обе стороны холла, приветствуя молодого хозяина. Её милость торопливо приблизилась к Генриху, посмотрела на взрослого сына всё ещё ясными голубыми глазами на отёчном полнокровном лице и, не сдержав чувств, расплакалась.

– Мой Генрих, милостивый Господь, это ты! Мой маленький, ласковый малыш! – приговаривала баронесса, обнимая сына.

Она рыдала у сына на груди, не стесняясь присутствия слуг, словно вся любовь к оставленному баронессой не по своей воле ребёнку, выплеснулась в один миг и поглотила её милость целиком. – Каким ты стал! Я так горжусь тобой, мой славный мальчик.

К чести Генриха и немалому его удивлению, слёзы матери растрогали музыканта растрогали. Однако спустя пару минут он опять сделался самим собой, прагматичным и хладнокровным мужчиной. Музыкант спокойно и беспристрастно, словно судебный пристав или ростовщик, изучал обстановку, размышляя какую выгоду можно извлечь из сложившегося положения.

Молодой фон Штейнберг осторожно и несколько брезгливо отстранил от себя баронессу, продолжавшую плакать, вытирая слёзы обшитым кружевами шёлковым платком, и спросил: – А где его милость? – у Генриха не было ни малейшего желания называть отцом человека, когда-то желавшего ему смерти.

– Ваш отец, мой мальчик, очень болен. Он в спальне и более двух недель не встаёт с постели. Остаётся молиться, что Господь будет к нему добр и облегчит его страдания, – грустно проговорила баронесса.

Надо же! Человек, который мучил её милость всю жизнь, не ставил жену ни в грош, постоянно унижал её как женщину теперь вызывает у баронессы сострадание?! Генрих горько усмехнулся. До чего всё-таки странно устроены люди! Вообще-то, мать могла бы сейчас радоваться и молиться о скорейшем избавлении от ненавистного супруга, а она, похоже, его жалеет…

***

Генрих прошёл через пустые холодные залы, сегодня они не казались ему такими огромными как в детстве. Мебели почти не было. Несколько потрепанных кресел и диванов, да задёрнутые в холщовые чехлы люстры. Шаги Генриха, размеренные и чёткие, как годы назад шаги его отца отдавались гулким эхом в пустых комнатах. Генрих усмехнулся, вспоминая собственный страх и стремление спрятаться за тяжёлыми бархатными шторами, когда маленьким мальчиком ему приходилось случайно наткнуться на проходившего мимо барона.

Вот и музыкальный салон, комната его детских грёз, куда Генрих ребёнком пробирался в надежде услышать дивные звуки рояля или хотя бы поглядеть на прекрасный инструмент. Обставленная старой мебелью из разных гарнитуров комната показалась Генриху маленькой и неуютной. В глаза бросались следы неумелого поспешного ремонта, явно дело рук подслеповатого старика слуги. Рояль, великолепный, дорогой рояль поцарапали, кто-то додумался поставить на него стакан с горячим питьём, отчего на крышке остался круглый отпечаток.

Генрих осторожно открыл крышку и коснулся пальцами клавиш. Инструмент давно не настраивали, но его голос остался таким же глубоким и чистым, как ранее. Генрих придвинул к роялю стул и принялся играть. Ничего подобного древний особняк не слышал. Грустная, нежная мелодия, полная боли, душевной тоски и печали зазвучала в старых стенах. Немного погодя её прервали резкие аккорды, темп мелодии ускорился. Музыка наполнилась страстью и жаром, протест гордой души, взбунтовавшейся против униженного положения, рвался наружу, ломая на пути все преграды. Генрих играл с упоением, играл для себя. Он не видел, как вошла баронесса и тихо уселась на диван у окна, как собравшиеся в комнате слуги толпились у входа, зачарованные прекрасной музыкой.

Внезапно у одной клавиши пропал звук, не выдержала струна. Генрих остановился. Он сидел за инструментом, опустив голову, не обращая внимания на окружающих, будто сам подпал под влияние собственной музыки. Но нет. В голове молодого человека пробегали один за другим краткие отрывки из детской памяти: мёртвая птица в клетке, размытые лица родных и знакомых, первые годы в пансионе. И Генрих расхохотался, расхохотался громко и раскатисто, в его смехе слышалось нечто зловещее. Слуги испуганно сбились в кучу, мать замерла, прижав к груди платок. Прекратив смеяться, молодой человек обернулся и улыбнулся спокойной, бесстрастной улыбкой.

– Всё хорошо, мадам. Прошу простить меня, если мой неожиданный всплеск чувств вас ужаснул, – проговорил Генрих, обращаясь к матери. – Не бойтесь, я не сумасшедший! – произнёс молодой человек, обернувшись к слугам.

При звуке его властного голоса, челядь попятилась назад.

– О, мой мальчик, как я тебя понимаю! Ты так страдал без родительской любви, без семьи! Один среди чужих людей! – воскликнула баронесса.

– Не стоит тревожиться, мадам, со мной всё прекрасно, – вежливо ответил Генрих, но в душе он продолжал хохотать. «Семья! Какая семья? Отец – сифилитик и алкоголик ненавидел младшего сына. Старший братец – бездельник и пьяница, хорошо, что он недолго задержался на этом свете, другие два брата – тупые солдафоны, им он даже благодарен за то, что своевременно отправились в ад и тем самым передали Генриху право на титул и возможность подняться на пару ступеней вверх по социальной лестнице. Сёстры? Да он совсем их не знал»!

***

Генрих не спешил навестить умирающего барона, и мать его не торопила, понимая, что у сына нет ни малейшей привязанности к отцу. После ужина Генрих решил соблюсти приличия и отправился в спальню барона. В нос ему ударило невыносимое зловоние – смесь запахов лекарств, больного тела, человеческих испражнений и старости. Жарко натопленная комната не проветривалась, и дышалось там тяжело.

На столике около широкой кровати стоял подсвечник на три свечи, освещая восково-бледное, худое лицо старика с выделяющимся на нём хищным острым носом и тонкими бескровными губами. Барон лежал с закрытыми глазами. Создавалось впечатление, что он не дышит.

Слуга, ходивший за хозяином, наклонился к его милости и что-то негромко сказал. Мутные глаза старика открылись и остановились на Генрихе. Музыкант стоял подле кровати и в упор глядел на отца, не испытывая ни внутреннего трепета, ни сострадания. Молодой фон Штейнберга рассматривал барона с неприкрытым отвращением…

Встретившись глазами с Генрихом, умирающий старик вздрогнул. Барон ещё не утратил ясности рассудка. Его милость правильно истолковал слова слуги, указавшего ему на нежданного посетителя. Слуга утверждал, будто перед бароном стоит его младший сын Генрих. Ранее его милости докладывали, что мальчишка выздоровел и выступает с концертами в Европе. Новость барона не порадовала, он по-прежнему не желал ничего слышать о младшем сыне. Дворянин не должен быть профессиональным музыкантом!

Сейчас, глядя на Генриха, старик подсознательно чувствовал внутреннюю силу, гордость и жёсткий нрав молодого человека. Да, мальчишка, бесспорно, один из фон Штейнбергов! Сильное тело, высокий рост, властный прямой взгляд без лишней чувствительности и глупой романтичности, последняя особенность характера, по мнению барона, присутствовала у всех музыкантов. Но младший фон Штейнберг выглядел совершенно другим! На его милость глядел расчётливый, хладнокровный солдат. Губы барона искривились в довольной ухмылке. Вот оно, как случается! Кто-то на небесах любит хорошие шутки… Забавно, что самый никчемный из сыновей унаследовал лучшие качества рода.

Генрих истолковал ухмылку барона правильно. Однако музыкант не посчитал себя польщённым. Он в последний раз окинул брезгливым взглядом высохшего злобного старика и отвернулся. Надо же, его милость перед смертью признал собственного сына! Генрих впервые удостоился отцовского одобрения. Врач сообщил наследнику, что барону остались считанные дни. Генрих равнодушно кивнул. Сердце молодого человека ни на миг не дрогнуло. Генрих ровной походкой покинул спальню отца и более туда не возвращался до самой его кончины.

Старый барон фон Штейнберг умер через пять дней. Умирал он тяжело. Агония терзала измученное болезнью тело более суток. Приступы судорог следовали один за другим. Старика кривился от боли и громко стонал. После полуночи лицо больного побагровело, и страдальца стошнило желчью. Пожилой доктор, пользовавший барона последний год, пустил ему кровь, дабы снизить кровяное давление, и впрыснул для облегчения дыхания пациенту камфору. Кожа на лице старика побледнела, он задышал ровнее.

К утру барону сделалось легче, его милость пришёл в себя. Умирающий обвёл презрительным, насмешливым взглядом присутствующих в комнате: доктора, служанку, старика лакея с мокрыми полотенцами в руках и плачущую жену в полумраке дальнего угла спальни. На мгновение глаза барона задержались на супруге.

Дверь отворилась, вошёл приглашённый её милостью священник и решительно направился к барону, дабы выслушать его последние слова и облегчить страдания грешной души перед переходом в иной мир.

Священник выглядел очень юным, по-видимому, он принял сан совсем недавно и готов был нести божье слово пастве с искренним энтузиазмом и нерастраченной энергией молодости. Священник подошёл к его светлости и произнёс несколько слов утешения. Старик глянул на него, точно на нового денщика, приставленного к барону недавно и без его желания, затем приподнялся на подушках и хмыкнул.

Священник кротко вздохнул и попросил оставить его с больным наедине. Все вышли. Несколько минут из комнаты доносилась негромкая речь пастыря, читающего молитву. Неожиданно раздался нечленораздельный вопль барона, и красный от возмущения священник выскочил из спальни. Не желая ничего объяснять, он поспешно направился к выходу, громко вопрошая Господа нашего простить заблудшую душу Фредерика фон Штейнберга.

Доктор, баронесса и слуги бросились в комнату. Умирающий лежал на краю кровати, вся левая половина его тела оказалась парализованной, а правой рукой старик сотворил неприличный жест, адресованный оскорблённому священнику.

– У-умирать! Ха! Я жи-ив! – промычал барон, с ненавистью уставившись на дверь. – Са-ам пшёл в ад! – перекосившимся ртом старик невнятно прокричал грязное ругательство и потребовал стакан шнапса.

Баронесса попыталась успокоить разбушевавшегося супруга, но тот сердито засопел и попытался отвернуться к стене. Вышколенный слуга побежал за шнапсом, а служанка по просьбе её милости за Генрихом. Доктор философски вздохнул и уселся в кресло подле постели барона.

Спустя несколько минут Генрих наблюдал, как полупарализованный отец жадно пил шнапс, большая часть которого выливалась изо рта, расплываясь мокрым пятном на простынях. Зрелище показалась молодому человеку занятным. Любопытно было наблюдать, как умирающий стремится избавиться от страха приближающейся смерти, цепляясь за прежние привычки в надежде утопить в алкоголе ужас неминуемого конца. От выпитого спиртного кровь бросилась барону в голову, лицо старика налилось багровым румянцем, а губы и нос посинели.

– Х-хол-о-одно, но-оги х-х-ла-адно, – прошептал барон. Служанка принялась старательно растирать заледеневшие ступни и голени старика, после чего укутала его милость двумя шерстяными одеялами. Барон откинул голову и захрипел. Глаза его широко распахнулись, а радужки с мутными зрачками наполовину скрылись, опустившись к нижним векам, словно солнце на закате. Прошло несколько часов, и барон ушёл в вечный мрак, не приходя в сознание.

***

Похороны прошли скромно. Присутствовали близкие родственники, слуги, десяток бывших однополчан и собутыльников покойного, в чьей компании его милость активно спускал на ветер остатки семейного состояния. Приехал богатый дядя баронессы. Похороны позволили Генриху лишний раз убедиться, насколько низко упал в свете авторитет дома фон Штейнбергов. Пять-шесть скорбных посланий от добрых знакомых семьи и всё! Генрих проклинал мотовство и беспутное поведение отца и старшего брата, которое привело семью к краху.

Молодому барону досталось незавидное наследство. Старик каким-то образом ухитрился обойти строгий контроль опекунского совета и понавыписывать векселей на довольно приличную сумму. Имение давно заложили, месяц назад его выставили на продажу. Родовой особняк находился в запущенном состоянии. Кредиторы, едва прослышав о смерти старого барона, осаждали наследника. Единственное, что хоть немного утешало молодого человека, – это титул, заметно поднявший его общественный статус. Предстояло крепко поломать голову, чтобы найти денег на оплату самых неотложных долгов…

Надежда на денежную помощь дяди матери себя не оправдала. Ушлый старикашка во время похорон внимательно наблюдал за новоиспечённым бароном, изредка неодобрительно качая головой. Что старому лису не понравилось в молодом наследнике осталось для Генриха загадкой. Скорее всего, до бывшего дипломата дошли из Лондона слухи об участии Генриха в незаконной финансовой афёре! Или собственное чутьё подсказало бывшему дипломату не доверять младшему отпрыску покойного барона? Возможно, дядя матери разглядел в Генрихе ненасытную алчность молодого хищника и сделал вывод, что дурная кровь фон Штейнбергов скоро проявит себя в новом бароне не с лучшей стороны.

Конфиденциальная беседа между бывшим дипломатом и Генрихом прошла сухо и официально. Родственник сообщил Генриху, что намерен увезти её милость в своё имение, где на фоне природы баронесса развеется и отдохнёт от жизненных тягот. Вдова не будет ни в чём нуждаться, к её услугам столичный дом дяди и его экипажи. Пожелай племянница вести светскую жизнь, она тотчас же получит достаточное количество денег на расходы. Несчастная женщина достаточно настрадалась, чтобы провести оставшуюся жизнь в покое и довольстве. Просьбу Генриха о финансовой помощи старик корректно отклонил. Данное обстоятельство вызвало у Генриха вспышку ярости. Но молодой барон предусмотрительно подавил душивший его гнев и перевёл разговор на другую тему.

***

Первое, с чего Генрих решил начать новую жизнь, – восстановить в обществе репутацию рода фон Штейнбергов. Кое-как уговорив кредиторов подождать с выплатой долгов, пока он окончательно не разберётся с наследством, его милость отправился в дом одного аристократа, с которым ранее встречался в Лондоне. Генриха приняли вежливо, но с некоторой толикой отчуждения. Всем знали, что фон Штейнберги разорены. Одно встретить земляка, обласканного вниманием самых уважаемых членов общества в чужой стране, а другое – принимать разорённого дворянина на родине у себя в доме!

Генрих приложил массу усилий, чтобы произвести благоприятное впечатление. Колдовское обаяние музыканта сделало своё дело. Он получил приглашение на домашний музыкальный вечер, где предполагал обзавестись ценными знакомствами. Удалось оплатить несколько векселей покойного отца, благодаря последнему управляющему сколько-то наследственных денег сохранилась в столичных банках. Это помогло Генриху продержаться на плаву некоторое время. Молодой барон, соблюдая приличия, не менее года должен был носить траур по отцу. Так что появление Генриха на больших торжественных мероприятиях, балах и концертах, выглядело неуместным.

Спустя месяц отношение к барону фон Штейнбергу в свете значительно потеплело. Иные даже удивлялись, слушая пересуды о безнравственном поведении молодого человека в Лондоне и Париже. Генрих вёл себя разумно, дальновидно просчитывая каждый шаг. Его милость завёл в свете новые полезные знакомства, ему повезло добиться кредита в крупном банке, и фон Штейнберг погасил самые неотложные долги старого барона. Остальных кредиторов Генрих убедил подождать с выплатами. Но по кредитам надобно платить проценты. Молодой барон отлично понимал, насколько сильно он нуждается в постоянном источнике дохода, причём, учитывая потребности и амбиции Генриха, в весьма приличном доходе. С концертной деятельностью, пока он в трауре, придётся подождать, дабы не возбуждать в обществе излишних кривотолков.

У молодого человека зародилась мысль о выгодной женитьбе, настойчиво напоминая о себе всякий раз, когда приходили очередные счета. Еда, штат прислуги, лошади, дрова и наконец необходимость привести в порядок родовой особняк сделались постоянной назойливой головной болью Генриха. Деньги легко разрешили бы все насущные проблемы. Кроме того, ранее заложенное поместье семьи фон Штейнбергов, которое отец Генриха своевременно не выкупил, продавалось. Цену выставили не слишком большую, и, безусловно, совет попечителей отдал бы предпочтение прежнему законному владельцу. Дворянское происхождение и титул давали Генриху значительное преимущество перед другими возможными покупателями. Мысль о возвращении поместья показалась молодому барону соблазнительной, и он решился на серьёзный шаг, который должен был полностью устранить назревшие сложности...

Глава 15

Барон фон Штейнберг мысленно перебрал перечень невест на выданье и остановился на дочери богатого купца, недавно купившего дворянский титул. Новоявленный дворянин всеми способами стремился сблизиться с родовитыми семействами. Реальная власть в курфюршестве до сих пор пребывала в крепких руках старой аристократии. Представители дворянского сословия занимали ключевые посты при дворе, в военной и судебной системах, контролировали распределение финансов.

Господин Тиссен желал заняться поставками продовольствия в армию, и тем самым значительно увеличить собственное состояние. Для такого дела требовалось заручиться поддержкой влиятельных людей. Однако в домах высшей аристократии безродного выскочку не принимали несмотря на его богатство. Господин Тиссен, с недавнего времени фон Тиссен, приобрёл небольшое имение и срочно нуждался в зяте знатного происхождения, желательно с титулом.

Купец предусмотрительно дал дочери приличное образование. Девушка была не особенно хороша собой, но отличалась дружелюбным характером и превосходными манерами. Умением держаться в обществе фройляйн Карлотта завоевала неплохую репутацию. Заносчивые пожилые аристократки милостиво улыбались, когда речь заходила о фройляйн фон Тиссен, и нисколько не возражали, когда девушка приезжала с визитом к их дочерям, её подругам по пансиону. Однако родителей фройляйн Карлотты принимали только на больших раутах…

Генриху не раз приходилось слышать едкие замечания о свежеиспеченном дворянине и его супруге, наблюдать, как бедняжка Карлотта краснела в свете из-за недостатка воспитания у папаши и дурно одетой, говорившей с деревенским акцентом матери. Тем не менее, миловидная, скромная девица представлялась молодому барону подходящей невестой. Понаблюдав за ней некоторое время, Генрих сделал вывод, что Карлотта фон Тиссен именно та девушка, которая ему нужна. Барышня физически здорова, правильно воспитана и обладает покладистым нравом. Из купеческой дочки выйдет послушная, добропорядочная супруга, способная родить здоровых детей, рачительно вести дом и не вмешиваться в дела мужа.

И Генрих начал действовать. Встретив в закрытом мужском клубе будущего тестя, его милость попросил представить его добрейшему господину фон Тиссену. Новоявленный дворянин, заплатив немалые деньги, дабы записаться в любимое знатью заведение. Поначалу купец удивился, когда молодой фон Штейнберг, чьё имя часто звучало в обществе, пожелал с ним познакомиться. Слишком уж разными были интересы ловкого дельца и повесы-музыканта. Но, встретившись взглядом с бароном, фон Тиссен моментально смекнул, что тому от него понадобилось.

На следующий день предприимчивый делец навёл о Генрихе справки и понял, что нашёл потенциального зятя. Барон фон Штейнберг! Фон Тиссен едва не плясал от радости. Зять из старого дворянского рода с титулом и родовым особняком! Не младший отпрыск небогатого дворянина, не спившийся и проигравшийся в карты в пух и прах распутник, не старик с десятком племянников без прямого наследника, а блестящий молодой аристократ! Ранее к дочери бывшего купца проявляли внимания не самые достойные представители дворянства. Теперь у малышки Карлотты появился реальный шанс стать баронессой фон Штейнберг.

Молодой энергичный мужчина с военной выправкой и сильным характером понравился фон Тиссену с первого взгляда. Заглянув в спокойные светлые глаза Генриха, купец сделал вывод, что молодой барон тот, кому можно доверить судьбу единственной дочери и нажитого тяжёлым трудом состояния. Его милость временно на мели? Значит, с ним можно легко поладить. Генрих фон Штейнберг – умный, прагматичный молодой человек, стремится привести свои дела в порядок и восстановить доброе имя семьи в свете. Похоже, его милость успел перебеситься и сделался серьёзным мужчиной. Кто знает, возможно, вскоре барон фон Штейнберг окажется где-нибудь в бундестаге. Его дядя – влиятельный человек и очень богат, мать – единственная наследница старика. Музыкант? Почему бы богатому и знатному молодому человеку не иметь какое-нибудь увлечение. Хотя, лучше бы он разводил лошадей…

Спустя пару дней Генрих заехал в дом фон Тиссена познакомиться с будущей невестой и прочими домочадцами. Отец девушки устроил званый обед. Из приглашённых персон Генриха заинтересовал известный банкир, давний партнёр хозяина дома по бизнесу. Хитрого дельца обвиняли в подлоге, но доказать ничего не смогли, его банк процветал несмотря на тяготы военного времени. Барона фон Штейнберга и банкира усадили на почётные места, напротив его милости расположилась пожилая чета обнищавших титулованных дворян, польстившихся на сытный, бесплатный обед. Хозяин дома дальновидно нанял повара-француза, последнее заметно увеличило внимание к новоиспечённому дворянину в свете. Всегда находились желающие вкусно поесть за чужой счёт!

Генрих сдержанно раскланялся с ближайшими «друзьями» дома. С компанией торгашей следовало быть вежливым, но излишняя фамильярность со стороны плебеев и людей, не имеющих реального веса в обществе, недопустима. Прищурив веки, его милость оглядел собравшихся гостей, сделал пристойный комплимент хозяйке дома, от которого непривычная к подобному вниманию женщина покрылась краской удовольствия. Хозяин самодовольно улыбнулся в усы, затем, подражая Генриху, прищурил веки и задрал вверх подбородок. Получилось комично.

Дальнейшее довершил отменно скроенный костюм молодого человека и его прекрасные манеры. К концу вечера все дамы были очарованы молодым бароном фон Штейнбергом. На будущую невесту Генрих почти не глядел. Когда их представили друг другу, искушённый повеса внимательно посмотрел девушке в лицо и легко пожал кончики её пальцев в узкой шёлковой перчатке. На мгновение в ледяных глазах барона промелькнула нежность. Карлотта смутилась и робко пробормотала несколько подходящих случаю фраз.

Превосходный обед порадовал гостей и занял их внимание на добрый час, пока присутствующие окончательно не насытились. За столом гости обменивались короткими репликами, пытаясь поддержать беседу. Когда подали десерт, разговор немного оживился.

Генрих отвечал на конкретные, подчас излишне прямые вопросы будущего тестя, исподтишка разглядывая фройляйн Карлотту. Среди прочих благовоспитанных юных барышень, бледных и анемичных, девушка выделялась здоровым румянцем и свежей, сливочно-белой кожей. Лицо Каплотты с неправильными чертами и широким чистым лбом трудно было назвать хорошеньким, скорее миловидным. Впрочем, будущая невеста показалась Генриху довольно привлекательной. Синие, будто южное море глаза, сочные губы большого, красиво очерченного рта, длинная шея, пышная грудь и гармоничное сложение. Фасон неброского, но чрезвычайно элегантного платья цвета чайной розы чрезвычайно выгодно подчёркивал достоинства полноватой фигуры девушки.

Когда после обеда гости собрались в гостиной, Генрих подошёл к фройляйн Карлотте, чтобы в пристойной беседе познакомиться с нею поближе. Под пристальным взглядом барона девушка растерялась и опустила глаза. Похоже, ей уже приходилось слышать от подруг о молодом фон Штейнберге и его репутации ловкого соблазнителя.

Немного погодя фройляйн Карлотта успокоилась и улыбнулась искренней, светлой улыбкой, в которой не было ни нарочитой скромности, ни тени кокетства. Генрих задал девушке несколько банальных вопросов из тех, что обычно задают молоденьким барышням. Речь милой фройляйн оказалась грамотно построенной и разумной. Доверчивый, полный неподдельной доброты взгляд девушки несколько озадачил молодого барона. Будущая невеста бесспорно неглупа и чистосердечна. В свете редко встречались подобные качества…

Привязанность фройляйн Карлотты к матери выглядела естественной и трогательной. Девушка не стыдилась неправильной деревенской речи и безвкусного платья госпожи фон Тиссен. Богатая невеста на выданье, занятая поиском достойного мужа, способного поднять её выше на социальной лестнице, не стремилась поразить будущего жениха и гостей отца ни мнимым аристократизмом манер, ни богатством наряда.

На завистливые, колкие замечания других девиц, дочерей купцов и фабрикантов, фройляйн Карлотта отвечала спокойно и доброжелательно, не пытаясь в отместку унизить собеседницу и тем самым «поставить её на место». Столь безыскусная простота обращения Генриха очаровала. Единственное, что вызвало у молодого барона фон Штейнберга лёгкую досаду – крайняя наивность девицы. Юная Карлотта наверняка ждёт от будущего мужа верности и любви до гроба. Идеализированное представление о браке представлялось Генриху нелепым пережитком.

***

Дела барона фон Штейнберга пошли в гору. Кредиторы, проведав, что его милость намерен заключить брак с единственной дочерью и наследницей фон Тиссена, согласились отсрочить выплату долгов на неопределённое время. При упоминании имени Генриха в свете самые строгие блюстители нравственности одобрительно говорили, что барон фон Штейнберг, в отличие от его папаши и старшего брата, весьма достойный молодой человек и пойдёт далеко. Матери благородных семейств охотно приглашали Генриха в свои дома. Высокопоставленные чиновники внимательно присматривались к подающему надежды молодому аристократу. Генрих свободно изъяснялся на английском и французском языках, знал, что и кому сказать, неплохо разбирался в политике и экономике. Кое-кто прочил молодому барону карьеру дипломата. А Генрих изнывал от скуки. Его манила концертная деятельность, и не хватало новых впечатлений… Молодой человек с ностальгией вспоминал о прежней жизни с постоянными переездами и ежедневными концертами. Возвратившись с очередного званого вечера, Генрих садился в гостиной за покрытый свежим лаком рояль и музицировал до глубокой ночи...

В один из таких вечеров музыкант ощутил незримое присутствие Князя Тьмы. Люцифер стоял за спиной у Генриха и покровительственно улыбался. Молодой человек обернулся. В полумраке гостиной он разглядел силуэт мужчины, одетого в модный фрак.

– Грустишь, малыш? – мягко спросил Князь Тьмы.

Генрих покачал головой.

– Не лги мне! – улыбнулся Лучезарный. Его силуэт сделался плотнее, черты красивого лица просматривались отчётливее, и музыкант увидел, как в глазах Князя Тьмы вновь вспыхнуло адское пламя.

– Я приготовил тебе маленький сюрприз, Генрих, – сообщил Люцифер. – Поиграем вместе? – Тело Князя Тьмы окончательно приобрело материальность. Он подошёл к роялю и уселся на появившийся перед инструментом прочный стул с бархатным сиденьем. Люцифер, не спеша, размял длинные, сильные пальцы и подмигнул Генриху. Затем наступило волшебство. Незнакомая пьеса в исполнении Лучезарного заставила Генриха задержать дыхание, настолько она была совершенной и восхитительно прекрасной. Молодой музыкант собрался с духом и начал импровизировать, развивая тему основной мелодии. Как ни странно, но игра Генриха самым наилучшим образом дополняла пьесу Люцифера.

Сколько прошло времени, Генрих не знал. Сейчас для него существовала только музыка. Никакой житейской суеты, лишь дивные, чарующие звуки! Когда Генрих закончил играть, Лучезарного рядом уже не было, а небо за окном посветлело. Музыкант поначалу решил, что заснул прямо за роялем, и музыка Князя Тьмы ему приснилась. Потом взгляд Генриха упал на пустой стул с обитым алым бархатом сиденьем. Молодой человек провёл рукой по бархату и рассмеялся.

В гостиную вошла горничная. Девушка удивилась, увидев хозяина за роялем, и растерянно замерла у порога. Генрих кивнул, позволяя горничной войти и приступить к работе. Девушка раздвинула занавеси, и дневной свет просочился в комнату, стул Лучезарного бесследно растворился в воздухе. Генрих встал и направился в спальню. В его голове всё ещё звучала пьеса, которую он играл в четыре руки с самым великим музыкантом от сотворения мира…

***

На музыкальном вечере в доме одной очаровательной дамы Генрих обратил внимание на элегантного блондина лет тридцати в синем фраке. Его звали Себастьян Кирксен, по происхождению молодой аристократ принадлежал к младшей ветви знатного рода из Восточной Фризии. В Себастьяне Кирксене, образованном человеке и дипломате, чувствовалась особая внутренняя сила, он мало говорил, предпочитая слушать, но, тем не менее, его всегда окружали люди. Стоило какому-нибудь известному умнику высказать очередную остроту, он тотчас же бросал взгляд на Кирксена в надежде увидеть его реакцию. Дамы искали одобрения дипломата и охотно принимали комплименты Себастьяна.

В завершение вечера хозяйка дома попросила Генриха сыграть что-нибудь из произведений его собственного сочинения. Музыкант не заставил долго себя упрашивать и подошёл к роялю. Генрих начал с простой пьесы под названием «Летний дождь». Позднее, не прерывая игру, музыкант принялся импровизировать. Светлая звонкая мелодия тёплого дождя плавно перетекла в настоящую бурю. В музыке Генриха явственно слышались мощные порывы ветра, грозные раскаты грома, потоки ливня, смывающие всё на своём пути. Публика в салоне сидела как заворожённая. Страх перед стихией заставил сердца людей биться чаще. Завершилась пьеса чередой громких аккордов. Слушатели расслабились и постепенно успокоились.

– Вы – гениальный пианист! – с чувством воскликнула хозяйка дома. Генрих улыбнулся.

– Я был на вашем концерте год назад в Париже, – вдруг произнёс Себастьян Кирксен. – Вы действительно необычный музыкант, ваша милость.

В знак того, что комплимент принят, Генрих небрежно склонил голову.

– Меня нельзя назвать знатоком музыки, но ваши пьесы показались мне великолепными, – продолжал дипломат.

– Я польщён! – не без иронии ответил барон.

Себастьян предложил фон Штейнбергу составить ему компанию за картами. Играли в вист по маленькой. За картами завязалась беседа. Генрих приложил немало стараний, чтобы очаровать дипломата, дядя которого занимал пост министра финансов при дворе курфюрста.

Через несколько дней Себастьян Кирксен и Генрих фон Штейнберг сделались закадычными приятелями. Оба отличались скептическим складом ума, ничего не принимали на веру и ценили маленькие радости жизни, которые стоили больших денег…

Неделю спустя Себастьян рассказал Генриху подробности одной очень крупной сделки. Речь шла о государственных планах вложения денег в промышленность, строительство дорог и мостов.

Наполеон потерпел сокрушительное поражение в России, его империя пала, соперничество между Австрией и Пруссией набирало обороты. В малых немецких государствах поговаривали о таможенном союзе. Развитие торговли неизбежно ведёт к росту промышленного производства, а для беспрепятственного движения купеческих обозов понадобятся хорошие дороги. Предусмотрительный дядюшка Себастьяна рассчитывал взять в долг под государственное обеспечение крупную сумму в британских банках и у частных инвесторов.

Генрих внимательно выслушал друга и понял, что у него появился шанс вернуть свои деньги с огромными процентами. Он сообщил Себастьяну, будто у него имеется крупная сумма в одном из лондонских банков, и барон, будучи истинным патриотом, готов дать деньги государству в долг за умеренные проценты. Фон Кирксен пообещал похлопотать за его милость перед дядюшкой.

Генрих услышал одобрительный смешок у себя за спиной, обернулся и заметил красивого темноволосого господина в чёрном камзоле. Ужинавший за соседним столиком мужчина поднял голову, барон сразу узнал знакомые черты. Лучезарный улыбнулся и одобрительно махнул рукой своему музыканту.

***

Барон фон Штейнберг покривил душой, когда сообщил о размере суммы, якобы хранившейся у него счету в лондонском банке. К тому времени Генрих с помощью банковского спекулянта, приятеля будущего тестя вернул себе половину денег через немецких партнёров.

За бутылкой шнапса барон фон Штейнберг, фон Тиссен и его «честнейший друг» банкир обсудили на редкость перспективную финансовую аферу. За довольно скромное вознаграждение приятель будущего тестя вызвался уговорить парочку знакомых банковских служащих выдать его милости документы о том, будто Генрих вернул все деньги назад в столичный банк и дополнительно положил на счёт крупную сумму. В свою очередь немецкие партнёры якобы перечислили деньги клиента в лондонский банк. Таким образом, его милость одолжит государству несуществующие деньги за огромные проценты, а британские партнёры не смогут ничего доказать. Причём, хитроумный банкир, которому полагался определённый процент от сделки, вызвался устроить дело так, чтобы подпись Генриха фон Штейнберга на документах о ложном переводе денег в Лондон не понадобилась… Этим, знаете ли, занимались служащие банка, а клиент лишь написал распоряжение о переводе денег в Соединённое Королевство и знать не знает, куда местный банк отправил недостающую сумму с его счёта!

***

После смерти старого барона прошло полгода. Генрих сменил строгие чёрные костюмы на обычную одежду, о трауре напоминала повязка из чёрного крепа на левом рукаве. Теперь молодой барон фон Штейнберг мог посещать большие рауты и публичные мероприятия. На вечере в доме графини Андлау Генрих появился вместе с невестой и её матерью. В большой гостиной его милость неожиданно столкнулся с бывшей любовницей и её мужем.

Рудольф фон Вогелвейд простил очаровательной Анне связь с молодым музыкантом и, наконец, предложил ей руку и сердце. Два года после свадьбы супружеская чета провела в одном из поместий графа. Анна родила ему наследника и обрела душевный покой. После рождения ребёнка красавица за тридцать на чистом деревенском воздухе посвежела и внешне помолодела. В платье из лилового шёлка с глубоким декольте Анна выглядела очень эффектно. Прекрасные тёмно-карие глаза женщины блестели ничуть не меньше драгоценных бриллиантов в её ожерелье.

Генрих усмехнулся и поклонился бывшей любовнице с нарочитой почтительностью. Анна вспыхнула. На протяжении вечера Генрих ловил на себе полный скрытой ярости взгляд мужа красавицы и смеялся про себя. Ревность фон Вогелвейда представлялась Генриху забавной. Анна делала вид, что едва знакома с молодым фон Штейнбергом. Однако слухи об их связи давно сделались достоянием общества. За Анной и Генрихом внимательно наблюдали. Пожилые дамы, облюбовавшие диван и кресла подле него в малой гостиной, оживлённо шушукались, наблюдая за молодым бароном и графиней фон Вогелвейд.

Анна заметно волновалась, стараясь унять нервную дрожь, в её глазах постоянно вспыхивали и тут же гасли тревожные огоньки. За два года Генрих превратился в статного, уверенного в себе мужчину. Жизнь игрушки фортуны, зависимого от интереса к нему публики музыканта, осталась для фон Штейнберга позади. Молодого барона никто бы не назвал красавцем, но он обладал определённым мужским обаянием и пользовался популярностью у дам.

Генрих фон Штейнберг и юная Карлотта превосходно смотрелись вместе. Невинная девушка и сильный, гордый мужчина. Зависть к юной сопернице лишила Анну остатков разума. А Генрих глядел на очаровательную графиню серьёзно и нежно, изредка улыбаясь кончиками губ. Анна прекрасно знала бывшего любовника, она чувствовала, что ей снова удалось разбудить в нём угасшее желание. Прежняя страсть завладела сердцем женщины...

Гости разъезжались. Граф заговорился с приятелем за карточным столом, а его супруга осталась в малой гостиной одна. Анна не заметила, когда вошёл Генрих. Она стояла у окна, задумчиво разглядывала ночное небо и вспоминала прежнюю связь с юным фон Штейнбергом. Молодой музыкант был единственным, кто безраздельно владел её телом и душой.

– Чудесно выглядишь! – негромко произнёс Генрих.

Женщина вздрогнула и обернулась. Предательский алый румянец вспыхнул на её щеках. Генрих рассмеялся. Он приблизился к бывшей любовнице и посмотрел ей в лицо. Анна глубоко вздохнула и отвернулась.

– Не говори, что ты меня забыла, – невозмутимо заметил мужчина. Барон поднёс к губам руку женщины и поцеловал надушенную ладонь. Анна отдёрнула руку, оттолкнула стоящего перед ней Генриха и поспешно вышла из гостиной.

Глава 16

Генрих оплатил счёт и вышел из клуба. Стоял морозный сухой вечер. Молодому барону не хотелось возвращаться домой. Перспектива провести остаток вечера в чьей-нибудь душной гостиной его тоже не устраивала. По давней привычке Генрих принялся бродить по улицам.

В призрачном свете полной луны заснеженный город выглядел таинственно и немного мрачно. Музыкант погрузился в размышления. Спустя полчаса в его голове зазвучала красивая мелодия. В сознании Генриха музыка быстро набирала силу и постепенно складывалась в восхитительную пьесу. В последнее время композитор привык сочинять на ходу.

Когда пьеса приблизилась к завершению, Генрих вернулся в реальность и огляделся по сторонам. Ноги сами принесли барона в пользующийся недоброй славой квартал. По обе стороны улицы располагались дешёвые бордели, грязные трактиры, игорные дома и притоны курильщиков опиума, мода на который пришла из Британии. Генрих усмехнулся. Почему его постоянно тянет в подобные места? Наверно потому, что здесь он может быть сам собой… Нет нужды притворяться, изображая из себя образцового молодого дворянина.

Фон Штейнберг с наслаждением вдохнул морозный воздух с примесью аромата дешёвых духов, спиртного и горелого мяса. Барон зашёл в трактир под названием «Жирная утка», уселся за столик в углу и заказал кружку светлого пива.

За соседним столиком вольготно расположилась шумная компания юных клерков, возможно впервые решившихся вкусить сомнительных удовольствий. Под лестницей шушукалась парочка подозрительных типов, с которыми честным гражданам не следует встречаться в тёмном переулке. Заливисто хохотала девица на коленях у широкоплечего рабочего. От парня разило химикатами и гнилью. Генрих решил, что здоровяк – подмастерье дубильщика.

Со второго этажа спустились две растрёпанные проститутки. Одна из них шаталась и цеплялась рукой за здоровую, точно гренадёр приятельницу. Из широкой прорехи разорванной рубашки пьяной шлюхи виднелась белая вислая грудь с тёмными сосками. Болезненно худой светловолосый клерк бросил в адрес проституток непристойную шутку. Девка в рваной рубашке визгливо расхохоталась.

В следующую минуту Генрих удивлённо поднял брови. Вслед за проститутками по лестнице спустился хорошо одетый мужчина. С изумлением барон узнал в нём Себастьяна Кирксена. Приятель жестом отстранил выскочившего к нему навстречу хозяина и быстро вышел из трактира. Любопытно, что делал в этом убогом заведении светский лев и подающий большие надежды дипломат?!

Генрих подозвал слугу, бросил ему серебряную монету и потребовал рассказать о мужчине, только что покинувшем трактир. Слуга вытер грязные руки о засаленный фартук и воровато оглянулся. Убедившись, что хозяин далеко, он наклонился к барону, фыркнул и сообщил, что богатый господин любит мальчиков.

Генриху захотелось узнать подробности. Вторая монета заставила слугу развязать язык. Выяснилось, что представитель знатного дворянского рода – постоянный клиент, появляется в заведении не реже двух раз в неделю и меняет любовников почти каждый месяц. У господина строгие требования – Мальчик должен быть хорош собой, здоров и не старше четырнадцати лет. Хозяин рад услужить богатому клиенту, через доверенных лиц он находит детей из бедных семей, платит родителям хорошие деньги и забирается мальчишку в трактир в качестве наёмного работника. Потом, когда любовник знатному господину надоест, трактирщик возвращает мальчика родителям или продаёт в бордель.

Выслушав слугу, Генрих рассмеялся. Ай да Себастьян! Вот почему на вопрос Генриха, почему дипломат до сих пор не женат, приятель заявил, будто ищет кого-то особенного. Новость о тайном пороке приятеля барона позабавила, и его симпатия к Себастьяну фон Кирксену заметно выросла. Знание слабостей и секретов друзей – это возможность управлять ими по своему усмотрению. Теперь племянник министра станет помогать Генриху не только по доброй воле, но и из соображений собственной безопасности.

На следующий день, обедая с фон Кирксеном, Генрих в шутку указал ему на молоденького официанта. «У мальчишки смазливая физиономия и аккуратный круглый зад, не так ли, дорогой Себастьян?» Дипломат побледнел. Намёк был понят верно.

***

Неделю спустя господин фон Тиссен объявил о помолвке дочери и его милости барона фон Штейнберга. Помолвку отпраздновали в доме будущего тестя. Купец заносчиво поглядывал гостей и мысленно прикидывал, кого из них следует пригласить на свадьбу. Выслушав очередное поздравление, Генрих благодарил и думал, когда закончится вся эта канитель. Вечером его ждала Анна. Ей наконец надоело изображать поруганную добродетель, и она опять подпала под власть Генриха.

– Вам нравится музыка Россини, ваша милость? – вопрос Карлотты заставил барона оторваться от приятных размышлений о полной страсти ночи с прекрасной Анной.

– Называйте меня Генрих, – ласково улыбнулся музыкант. – Вы – моя невеста и обращение ко мне «ваша милость» я не потерплю!

Карлотта вспыхнула. Она ещё не привыкла к обществу Генриха. Барон представлялся Карлотте сильной, загадочной личностью, и девушка немного его боялась. Подруги Карлотты сравнивали молодого фон Штейнберга с мрачным корсаром лорда Байрона.

– Вы спрашивали меня о сочинителе опер из Болоньи, фройляйн? – вежливо уточнил Генрих. – Мне понравился его «Танкред». А вы могли бы ради возлюбленного пойти на смерть как Аменаида ради Танкреда? Верность возлюбленному несмотря ни на что – о таких женщинах мечтают все мужчины, милая Карлотта.

– Долг жены повиноваться мужу, – тихо ответила девушка.

Барон расхохотался. Он приблизился к Карлотте, коснулся пальцем её подбородка и, понизив голос, произнёс: – А если мне мало послушания, и я хочу любви? Вы будете меня любить, фройляйн? – Генриха забавляло смятение неопытной девушки, воспитанной в лучших христианских традициях.

***

Муж Анны уехал на несколько дней в родовой замок по делам и опрометчиво оставил жену в столице одну. В свете много говорили о предстоящей женитьбе молодого барона фон Штейнберга. Изнывая от ревности, Анна написала Генриху короткую записку с просьбой прийти к ней в полночь.

Трёхэтажный особняк фон Вогелвейда располагался в том же квартале, что и резиденция фон Штейнбергов. На свидание Генрих отправился пешком. Ночные прогулки имели для музыканта особую притягательность, особенно в полнолуние. Квартал, который облюбовало родовитое дворянство, ещё не спал. Дорогие кареты с запряженным цугом лошадьми и форейторами чередовались с крытыми санями и одноконными экипажами. В освещённых сотнями свечей особняках играла музыка, танцевали гости…

В окружённом садом особняке фон Вогелвейда свет виднелся в трёх окнах второго этажа. Следуя инструкциям Анны, Генрих миновал парадный вход, подошёл к торцу дома и постучался в узкую дверь. Знакомая по прежним временам горничная впустила барона в дом и повела вверх по винтовой лестнице.

Генрих вспомнил первое свидание с прекрасной Анной. Тогда он был неопытным, нетерпеливым юнцом, изнывающим от любопытства и желания. Сейчас барон фон Штейнберг – блестящий светский лев с репутацией опасного ловеласа снова поднимается по похожей винтовой лестнице в спальню прежней любовницы. Его соперник – тот же Рудольф фон Вогелвейд, правда, нынче он законный муж. С тех пор прошло шесть лет, и они трое опять вместе! Красавица Анна, обманутый ею мужчина и счастливый любовник. Барон негромко рассмеялся. Знаток мистики сказал бы, что в этом имеется нечто роковое. Генрих улыбнулся и уверенно, по-хозяйски отворил дверь в спальню Анны.

Женщина также как когда-то одетая в лёгкий халат из шёлка и кружев сидела возле туалетного столика. Анна немного пополнела, её фигура сделалась более женственной и округлой. В полумраке спальни тёмные глаза женщины показались Генриху невероятно большими. Обернувшись на скрип двери, Анна вздрогнула, готовые сорваться с её губ слова так и не были произнесены. Душа женщины подобно натянутой струне застыла в ожидании, готовая запеть или застонать от малейшего прикосновения.

Генрих бросил шляпу и перчатки на кресло, снял плащ и оценивающим хищным взглядом скользнул по замершей на стуле с высокой резной спинкой Анне. Барон физически ощутил её волнение и похоть.

– Вы пришли, – срывающимся голосом проговорила женщина.

Генрих шагнул к ней, Анна встала со стула и потянулась к любовнику. Генрих сжал в руке пальцы женщины и жадно поцеловал её в губы. Анна прильнула к мужчине всем телом, обняв свободной рукой шею Генриха. Внезапно барон отстранился, пристально посмотрел любовнице в лицо и спросил: – Ты боишься мужа?

Анна вздрогнула, прижимая руки к груди. – Рудольф убьёт меня, если узнает! Сегодня я дала слугам выходной. В доме со мной на ночь осталась моя горничная и три лакея. После вина с сонным порошком лакеи спят в парадной прихожей, – взволнованно проговорила женщина.

Утром усталый и довольный барон вернулся домой. Анна знала, как доставить мужчине наслаждение. Запретная страсть добавила обольстительной любовнице пылкости, а чувствам Генриха остроты с пикантным привкусом опасности. Узнай фон Вогелвейд о связи жены с молодым бароном, Генрих столкнулся бы с опасным врагом.

***

Очередной скучный обед у будущего тестя затянулся до темноты. Генриха в равной степени раздражали жадные, голодные глаза обнищавших дворян и непомерный аппетит новоявленных нуворишей. Карлотта сидела напротив жениха и бросала на барона робкие виноватые взгляды. Девушке стыдилась общества, собиравшегося в доме её отца.

После обеда Генрих не пошёл пить ликёры с мужчинами, а присоединился к дамам.

– Папа сделал мне подарок! – неожиданно с гордостью сообщила Карлотта. Генрих заинтересованно приподнял брови и учтиво наклонил голову, ожидая услышать пояснения.

– Пойдёмте! Я вам покажу…

Карлотта привела жениха в малую гостиную. В середине комнаты стоял небольшой рояль.

– Инструмент сделали на фабрике господина Эрбара в Вене! – восторженно произнесла девушка.

Генрих провел пальцем по резному завитку на ножке рояля и одобрительно улыбнулся.

– Инструмент вчера настроили, – добавила Карлотта.

Барон поднял крышку и нажал на несколько клавиш. Чистый, глубокий звук инструмента приятно поразил музыканта. Девушка, чутко наблюдавшая за выражением лица жениха, облегчённо вздохнула.

Генрих одобрительно улыбнулся, уселся за инструмент и сыграл короткую красивую пьесу. Карлотта захлопала в ладоши. Она была счастлива, что рояль понравился жениху. Генрих посмотрел на порозовевшее от волнения лицо невесты, и в его очерствевшей душе внезапно пробудилась нежность к милой, доброй девушке. Он подошёл к Карлотте и поцеловал её руку. Кожа невесты пахла яблоками и мёдом.

– Думаю, мне с вами повезло, моя дорогая! – нежно проговорил барон. В голосе Генриха прозвучали низкие бархатные нотки желания. Инстинктивно Карлотта поняла, о чём подумал жених, и залилась густым румянцем.

***

На следующий день Себастьян, без конца твердивший, что барону фон Штейнбергу следует научиться владеть шпагой, отвёл приятеля в престижный фехтовальный клуб. Заведением управлял пожилой сухощавый француз. Сам месье Дюран фехтовал только с лучшими учениками, с новичками работали его помощники.

Генрих недурно стрелял из пистолета. По наследству ему достался верный глаз и крепкая рука, но шпагу в руках никогда не держал.

Двое молодых людей сошлись в тренировочном поединке. Оба соперника подобрались примерно одного роста и комплекции. Двигались фехтовальщики быстро и уверенно. Зрелище Генриха увлекло. Ни один из противников не спешил сдаваться.

– Фехтование – это искусство наносить удары, не получая их самому! – с улыбкой заметил месье Дюран, обращаясь к Генриху. – Так говорил великий Мольер.

Барон обернулся и кивнул. Музыканта покорил азартный дух и опасность поединка на холодном оружии. И Генрих начал брать уроки фехтования.

Неделю спустя барон пришёл в клуб и увидел толпу постоянных посетителей клуба, окруживших фехтующих противников. Знакомый шепнул Генриху, что месье Дюран работает с лучшим учеником. Приглядевшись, Генрих узнал во втором фехтовальщике Рудольфа фон Вогельвейда.

Шпаги соперников мелькали с невероятной быстротой. Укол, отскок. Месье Дюран успешно отбил молниеносную атаку фон Вогельвейда. Тогда граф применил обманный финт, имитирующий удар в правое плечо. Однако провести старого фехтовальщика ему не удалось, хоть фон Вогельвейд был выше и физически сильнее француза. Месье Дюран воспользовался проходящим батманом. Шпага француза метнулась вправо, встретившись со шпагой противника. Месье Дюран намеренно ослабил руку, и шпага фон Вогельвейда снесла клинок француза. Опытный старый фехтовальщик оружие удержал. Его рука не остановилась, а прошла понизу волоком налево. Затем месье Дюран нанес сильный молниеносный удар по шпаге противника. Фон Вогельвейд раскрылся и получил сокрушительный прямой удар в грудь. Зрители зааплодировали.

Граф поприветствовал победителя и двинулся к выходу. У двери он столкнулся с Генрихом. Фон Вогельвельд презрительно фыркнул и сделал рукой неприличный жест. Барон рванулся к обидчику, но месье Дюран, схватив Генриха за руку, остановил его.

– Этот противник, молодой человек, пока вам не по зубам! – добродушно сказал старый фехтовальщик. – Плюньте! Граф взбешён от досады, что проиграл поединок старику.

Генрих сжал зубы и заставил себе успокоиться. Он не простил фон Вогельвейду наглой выходки. Пройдёт время, и они непременно встретятся на равных! А пока в объятьях графини Генрих получит доступную ему компенсацию.

***

День за днём в праздной суете пролетела зима и половина весны. Пасхальные праздники запомнились Генриху нескончаемыми приёмами, зваными обедами и ужинами. Видимо, душа у соплеменников обитает по соседству с желудком и крепко спит в тепле на «мягком матрасе» из обильной еды и горячительных напитков.

Торжественное венчание его милости барона фон Штейнберга и фройляйн Карлотты фон Тиссен назначили в полдень в церкви святого Стефана. Утром бледный после затянувшийся вечеринки Генрих бегло просмотрел почту. Пачку посланий с поздравлениями, взглянув на имена отправителей, барон небрежно отбросил в сторону.

Внимание его милости привлекло письмо на грубой дешёвой бумаге. Генрих сломал печать и просмотрел коряво написанные чьей-то неумелой рукой строчки. Барон не сразу сообразил, кто автор письма. Немного погодя в голове его милости промелькнула догадка. Писала домохозяйка господина Эрнеста. Старик-учитель тяжело заболел и крайне нуждался в средствах. От серой бумаги попахивало луком и застарелой грязью. Барон поморщился. «Надо послать бедняге немного денег!» – подумал Генрих, бросил письмо в мусорную корзину и зевнул.

Барон позвонил в колокольчик и приказал вызвать к нему нового управляющего. Оказалось, что тот отправился по неким срочным делам в торговый квартал. Вскоре появился Себастьян Кирксен, и его светлость с приятелем отправились в церковь. Генрих не вспомнил о старом учителе ни завтра, ни через день. Спустя неделю господина Эрнеста не стало…

***

Венчание прошло с большой пышностью. Фон Тиссен денег не пожалел. Пусть все запомнят свадьбу его единственной дочери с бароном фон Штейнбергом! Церковь была переполнена, кое-кому пришлось удовольствоваться приставными стульями.

Генрих скользнул беглым взглядом по собравшимся на венчание гостям. В первом ряду восседал фон Тиссен с супругой, глаза женщины покраснели от пролитых накануне слёз. Рядом с будущими родственниками барон с удивлением увидел дядю баронессы. Баронесса фон Штейнберг о чём-то мирно беседовала с госпожой фон Тиссен. Мать и дядя приехали вчера вечером, когда барон веселился на мальчишнике.

Увидев сына, её милость прослезилась. Вот он её «маленький» Генрих! Какой он красивый в тёмно-синем фраке с отороченными шёлком лацканами! Дядя матери смотрел на внучатого племянника внимательно и серьёзно, словно пытался понять, что тот за человек…

Вскоре в сопровождении подруг появилась невеста. Гости заулыбались и начали переговариваться, обсуждая внешний вид и наряд Карлотты. Господин фон Тиссен встал и направился к дочери, дабы отвести невесту к алтарю.

В церкви было душно. От приторно-сладкого аромата белых лилий и роз, которыми в изобилии украсили храм, у Генриха кружилась голова. Карлотта в белом платье из шёлка и великолепных голландских кружев выглядела очень хорошенькой. Высокую причёску поддерживали заколки с бриллиантами, к диадеме с крупным сампфиром в центре крепилась воздушная фата. Невеста неуверенно улыбнулась Генриху. Барон заметил неестественную бледность девушки, румянец на её щеках почти пропал, под глазами легли тёмные тени, следствие бессонной ночи. Впрочем, большинство невест в ночь перед венчанием не спит! Карлотта – не исключение…

Священник произнёс длинную торжественную проповедь, Генрих его не слушал. Пафосные интонации пастыря представлялись барону смешными, а к завершению напутственной речи и вовсе наскучили. Карлотта внимала священнику с благоговением истинной христианки.

Служка подал на блюдечке кольца. Генрих уверенно надел кольцо на палец невесты. Руки Карлотты дрожали, она попыталась надеть кольцо на палец жениху, но оно выскользнуло из рук девушки и упало на ковёр. В церкви громко вскрикнула какая-то женщина. Всем известно, что свалившееся с пальца жениха кольцо – плохая примета… Гости принялись тревожно перешёптываться. Служка быстро наклонился и подал кольцо Карлотте. Девушка внутренне собралась и аккуратно надела его на палец жениха. Генрих нежно коснулся рукой пальчиков невесты и ободряюще ей улыбнулся.

После венчания молодые уселись в карету и поехали в особняк фон Штейнбергов. За новобрачными потянулась череда карет и открытых ландо с приглашёнными на праздничный обед и бал гостями.

На середине пути дорогу перед каретой новобрачных перегородил перевёрнутый кабриолет и столкнувшаяся с ним коляска. Молодой щёголь с исцарапанным в кровь лицом пытался унять запряжённого в кабриолет горячего чёрного жеребца. Напуганное животное плясало на месте и порывалось встать на дыбы. Возле коляски стояла, взявшись за руки, пожилая пара. Кучер гладил смирных серых лошадок и вполголоса ругал неразумного лихача.

Глянув на чёрного жеребца, Карлотта испуганно вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Что с вами? – спросил Генрих.

– Ах, ничего! Просто сон. Ночью я видела ужасный сон. Я скакала на огромном чёрном коне, он встал на дыбы и сбросил меня в пропасть. Вокруг сделалось темно и ужасно холодно. Я падала вниз бесконечно долго, и мне было очень страшно…

– Не переживайте! Все невесты видят перед свадьбой дурные сны. – Генрих покровительственно погладил плечо жены и, наклонившись, поцеловал тёплые губы новобрачной.

Кучер кареты молодоженов слез с облучка, обошёл лежащий на боку кабриолет и заявил его милости, что в особняк придётся добираться в объезд. Карета около получаса ползла по узким переулкам, пока не выбралась на приличную дорогу.

И тут опять произошло неприятное происшествие. Дорогу перед каретой пересекла похоронная процессия. Хоронили бедняка. Простой гроб из некрашеного дерева сопровождали люди в жалких обносках с бледными, голодными лицами. За гробом, шатаясь от горя, шла молодая вдова с осунувшимся, распухшим от слёз лицом. Её поддерживал за локоть старик. Вслед за ними старуха вела двоих детей пяти-шести лет.

Карлотта смотрела на бедняков с жалостью. Генрих усмехнулся, выглянул из кареты, подозвал лакея и дал ему несколько золотых монет для вдовы. Карлотта улыбнулась и поглядела на мужа с благодарностью.

***

Обед прошёл шумно и весело. Неприятные инциденты в церкви и по дороге к особняку фон Штейнбергов позабылись. Гости ели, смеялись и шутили. Очутившись в центре всеобщего внимания, Карлотта чувствовала себя не в своей тарелке. Девушка благодарила гостей, кому-то кивала и постоянно порывалась спрятаться за широкой спиной Генриха. К счастью, когда дело дошло до четвёртой перемены блюд, гости немного угомонились и занялись обсуждением волнующих их дел. Девицы на выданье строили глазки потенциальным женихам, дамы ревниво изучали наряды соперниц, мужчины толковали о ценах на бирже, политике и охоте.

Дядя баронессы сидел подле отца невесты и терпеливо слушал его речи об открывшихся для него новых блестящих перспективах. Периодически в беседу вступал Себастьян Кирксен. Старый дипломат хорошо знал его дядю министра и с интересом прислушивался к словам молодого коллеги. Баронесса увлечённо болтала с госпожой фон Тиссен, время от времени женщины поглядывали на молодых и дружно вздыхали.

Генрих с невестой открыли бал. Они неплохо смотрелись вместе. Высокий широкоплечий мужчина уверенно кружил в вальсе юную невесту. После танца к Генриху подошли мать и её дядя. Баронесса, приложив к глазам платок, шумно вздохнула, обняла сына и порывисто поцеловала невестку. Старый дипломат сердечно поприветствовал Карлотту и сдержанно поздравил внучатого племянника.

По традиции следующий танец невеста танцевала с отцом. Скверный танцор фон Тиссен старался изо всех сил. Несколько раз он развернулся в противоположную сторону и наступил на ноги Карлотте, что вызвало сдержанные смешки гостей.

– Вы выбрали себе достойную супругу, – произнёс старый дипломат, когда остался с внучатым племянником наедине. – Постарайтесь не испортить ей жизнь!

В ответ Генрих наклонил голову и криво улыбнулся.

Глава 17

Две молоденькие служанки помогли Карлотте снять украшения и подвенечное платье. Юная баронесса, одетая в ночную сорочку из тончайшего голубого шёлка, послушно уселась на стул возле зеркала. Служанки достали из причёски девушки бриллиантовые заколки и принялись расчёсывать густые золотистые волосы. Карлотта напряжённо вглядывалась в отражающийся в зеркале интерьер спальни и нервно вздрагивала, когда расчёска с костяными зубьями натыкалась на спутанные пряди.

Карлотта ждала её первого мужчину с любопытством и страхом. Мать, как и полагается накануне свадьбы, рассказала девушке об интимных отношениях мужчины и женщины. Советы дорогой матушки оказались краткими и предельно простыми. «Слушайся, доченька, мужа, он знает, как обходиться с женщинами»!

Когда туалет новобрачной был закончен, Карлотта с помощью служанок забралась на высокую кровать. Девушки почтительно поклонились и вышли из спальни. Юная баронесса, укутавшись до подбородка в одеяло, дабы унять дрожь сделала несколько глубоких вздохов и принялась разглядывать сценки с амурами и пастушками, вытканные на балдахине.

Внезапно Карлотте почудилось, что кто-то прячется за узорчатой тканью. Девушка прислушалась и отчётливо услышала приглушенный смех возле изголовья. Голос принадлежал мужчине.

– Генрих? – робко спросила баронесса.

В ответ раздался короткий смешок. Карлотта повторила вопрос. Скрывавшийся за балдахином мужчина раскатисто рассмеялся и начал насвистывать старую песенку «Ах, ты, мой милый Августин, Августин, Августин»…

Карлотта спряталась с головой под одеяло. Незатейливая песенка в исполнении незнакомца наводила на девушку ужас. Вскоре мужчина перестал свистеть, и баронесса, откинув одеяло, решилась заглянуть за балдахин. У изголовья кровати никого не оказалось. Карлотта оперлась спиной о подушки, сжала ладонями щёки и замерла. Девушка поймала себя на том, что тихо напевает ту же песенку, мотив которой насвистывал незнакомец. Карлотта пробормотала детскую считалочку, отгоняя навязчивую мелодию, и, согревшись под пуховым одеялом, растянулась на постели.

***

В спальне послышались шаги. Девушка снова натянула одеяло до подбородка.

– Прошу меня простить, я задержался не по моей вине, милая Карлотта! – игриво проговорил Генрих. – Тому была причина. Напутствия вашего папеньки затянулись на целый час. – Барон сбросил расшитый золотом шёлковый халат и подошёл к кровати.

Карлотта широко распахнула глаза и с опаской глянула на обнажённого супруга. Сильная подтянутая фигура мужа с поросшей рыжими волосами грудью и плоским животом вогнала девушку в краску. Никогда ранее ей не приходилось видеть голых мужчин. Узрев внушительное мужское достоинство супруга, Карлотта зажмурила глаза. Генрих рассмеялся и улёгся в постель.

Немного погодя барон повернулся к невесте и осторожно провёл пальцами по её лицу. Карлотта открыла глаза и посмотрела на мужа отчаянным, одновременно испуганным и зовущим взглядом. Запах яблока и корицы от тёплого женского тела сделался сильнее. Генрих ощутил прилив щемящей нежности к уютной простушке жене. Нет, не любовь, скорее желание быть любимым этой искренней, доброй девушкой! Любовь Карлотты представлялась музыканту чем-то вроде журчания прозрачного горного ручья, переложенное на музыку…

Утром новобрачных разбудил топот за дверью. Барон открыл глаза и недовольно поморщился. Похоже, время близилось к полудню. Особняк фон Штейнбергов наполнился голосами. Оставшиеся на ночь гости проснулись и, позавтракав, бродили по комнатам. Под боком барона, свернувшись калачиком, спала Карлотта. Генрих аккуратно, чтобы не разбудить жену, отодвинулся на край постели, зевнул, откинул балдахин и встал с кровати.

К вечеру гости, наконец, разъехались по домам. На прощание мать Карлотты крепко прижала юную баронессу к груди и долго не отпускала. Госпожа фон Тиссен прошептала дочери на ухо какую-то чепуху, вытерла слёзы и, печально вздохнув, вышла из гостиной. Молодые супруги остались одни.

– Горничная говорила мне, что вы любите музицировать по вечерам, – вопросительно произнесла Карлотта, обращаясь к мужу.

– Верно!

– Вы сыграете для меня? – попросила она.

– Охотно, моя дорогая!

Сегодня музыка Генриха дышала покоем и умиротворением. В ней слышался нежный шёпот летнего ветра в кронах деревьев, звонкие трели птиц на заре и пение моря в ясный безветренный день, когда набежавшая волна мягко скользит по влажному песку.

– Это было чудесно! – произнесла Карлотта, когда музыкант закончил пьесу. – Только подумать, Генрих фон Штейнберг, которому рукоплескали в лучших концертных залах Европы, играет для одной меня!

– Да, и он счастлив, что доставил вам удовольствие, мадам! – Генрих встал из-за рояля и картинно поклонился баронессе. Карлотта рассмеялась и захлопала в ладоши.

Супруги прожили неделю, наслаждаясь любовью и нехитрыми семейными радостями. Молодожёны отклонили все приглашения и почти никого не принимали у себя. Несколько раз приезжали родители баронессы, в четверг заглянул с коротким визитом Себастьян фон Кирксен.

Генрих на время отказался от посещений фехтовального клуба и обедов в ресторации. Ему нравилось общество юной жены. Бурные ночи сменяли долгие дни, заполненными ленивым, расслабляющим отдыхом, прогулками в парке и музыкой по вечерам. Мягкое податливое тело Карлотты чутко откликалось на умелые ласки супруга. По утрам молодая женщина смущённо прятала сияющие глаза, под которыми пролегли тёмные тени. Генрих впервые ощутил прелесть тихого безмятежного существования. Был ли он счастлив? Сложно сказать. Музыкант радовался наступившей в его жизни передышке, отдыхая от хлопот и тревог.

***

В воскресенье, после традиционного посещения церкви молодожёны, перекусив в маленьком ресторане, поехали загород. Стоял восхитительный весенний день. Синее небо с лёгкими перистыми облаками представлялось необъятным. Раскинувшиеся за городом леса, поля и сады пленяли глаз сочной зеленью. Сладко пахло цветами и травами. Генрих ловко управлял резвым буланым жеребцом, запряжённым в модный кабриолет. Карлотта, щурясь от солнца, любовалась окрестностями. Мечты одна красивее другой лёгкой дымкой проносились в голове юной баронессы.

– Ты видела развалины замка, Карли? – спросил Генрих, обернувшись к жене. Та отрицательно мотнула головой.

– Очень живописное место. Хочешь взглянуть?

– Конечно! – улыбнулась Карлотта. Ей очень хотелось угодить мужу. Если Генрих считает, что на эти развалины следует посмотреть, значит, так тому и быть!

Кабриолет свернул на узкую дорогу, поднимающуюся по спирали вверх на гору, где когда-то стоял замок, окружённый неприступными стенами и заполненным водой рвом.

В последнее время пикники на горе сделались популярным времяпровождением для жаждущей свежих впечатлений знати. Развалины замка рисовали светские франты, вдохновлённые поэмами лорда Байрона, поэты-любители сочиняли мрачные стихи о рыцарях и дамах далёкого прошлого. Дамы и барышни ахали, разглядывая живописные руины. Кто-то клялся, будто видел там привидение…

Генрих выбрал удобное место у подножия замка и остановил кабриолет. Супруги направились осматривать руины. От некогда глубоко рва осталась широкая мелкая канава. От высокой стены сохранился лишь каменный фундамент. Зато сам замок с тремя разрушенными наполовину башнями гордо возвышался на поросшей травой плоской горе.

Генрих подал супруге руку, и они вошли через зияющий пролом внутрь замка. Большой мрачный зал с вымощенным камнем полом и остатки огромного, окутанного паутиной камина, впечатляли. Карлотта оставила мужа и подошла к камину. Внимание молодой женщины привлёк фрагмент барельефа с изображением охоты. Баронесса разглядывала пронзённого стрелой оленя, когда услышала тихий шёпот, доносившийся из топки. Карлотта наклонила голову и увидела во тьме горящие красным светом глаза. Молодая женщина вскрикнула и отскочила назад.

– Что там такое?! – спросил Генрих. Он приблизился к жене и заглянул в её бледное лицо.

– Мне показалось, будто в камине кто-то есть! – испуганно пробормотала Карлотта.

Барон неторопливо осмотрел старинное сооружение и пожал плечами.

– Это нервы, Карли! Ты наслушалась всей этой ерунды о привидениях.

Генрих вывел супругу на воздух. Спустя несколько минут в залитом солнцем дворе Карлотта успокоилась.

***

Супруги подошли к оставленному возле замка кабриолету и увидели подъехавших в двух ландо весёлых нарядных дам, которых сопровождала группа всадников. Погожий день и живописные руины средневекового замка выманили на загородную прогулку очередную компанию светских романтиков.

Всадником на белоснежном жеребце оказался Рудольф фон Вогелвейд, его очаровательная супруга сидела во втором ландо в окружении двух бдительных пожилых дам. Генрих учтивым поклоном поприветствовал дам и кивнул мужчинам. К удивлению барона, на кауром жеребце восседал его приятель Себастьян фон Кирксен.

Узрев его милость, Себастьян тотчас же спешился и поспешил к Генриху.

– Дружище! Не ожидал тебя здесь встретить, – громко поприветствовал он барона. – Мадам, счастлив видеть вас вновь! – поклонился Себастьян Карлотте.

– Я тебя тоже, – сухо ответил Генрих.

– Не составите ли нам компанию, фон Штейнберг? Рад знакомству с вашей прелестной супругой! – К приятелям подошёл граф фон Кетриц. Его сиятельство имел в свете репутацию талантливого художника и остроумного шутника. Генриху не хотелось портить отношения с фон Кетрицем. Карлотта бросила на мужа умоляющий взгляд. Молодой женщине хотелось познакомиться с дамами и их спутниками. Новобрачные присоединились к компании.

После прогулки господ по окрестностям замка подоспевшие слуги привезли еду, лёгкие кресла и сервировали стол для пикника. Карлотта от повторного посещения развалин отказалась, она устроилась на одеялах под деревьями вместе с двумя пожилыми дамами, ранее сопровождавшими Анну фон Вогелвейд. Генрих увлёкся беседой с фон Кетрицем и отправился вместе с ним и стайкой молодых женщин в замок.

– Вы, милочка, выбрали себе необычного мужа! – заговорила с Карлоттой Мария фон Кетриц, мать графа Арнольда. На морщинистом лице пожилой дамы промелькнула лукавая улыбка.

– Почему вы так думаете? – удивилась Карлотта.

– Он не похож ни на отца, ни на братьев! – старуха задумчиво вздохнула. – Они были никчемными людьми! Нынешний барон напоминает мне притаившегося в кустах тигра. Эти хищники ненасытны. Будьте благоразумны и никогда не стойте у него на пути!

– К чему вы мне это говорите? – встревожилась Карлотта. – Генрих не хищник! Он музыкант с душой поэта.

– Простодушная девочка! – рассмеялась графиня. – Я старуха, и много видела в этой жизни. Поверьте, молодой барон фон Штейнберг – опасный человек… Вы мне нравитесь, поэтому мне захотелось предупредить вас о возможных несчастьях.

Карлотта побледнела и, опираясь о ствол дерева, поднялась с места. – Простите, ваше сиятельство, я немного пройдусь. У меня затекли ноги. Разговор со старой графиней фон Кетриц встревожил молодую женщину. Расстроенная Карлотта направилась вниз по дороге.

***

Баронесса прошла шагов триста. Место, что общество облюбовало для пикника, осталось позади. Поразмыслив над словами графини, Карлотта решила, что злая женщина наговаривает на Генриха из вредности, и успокоилась.

Спустя четверть часа баронесса осталась на дороге одна. Молодая женщина нарвала весенних цветов и, напевая, взялась плести венок. Карлотта настолько увлеклась этим занятием, что не сразу заметила несущегося на неё во весь опор всадника. В последний момент она успела отскочить в сторону. Ещё бы чуть-чуть, и баронесса очутилась бы под копытами огромного чёрного жеребца.

Заметив молодую женщину, всадник резко остановился и повернул голову. На красивом бледном лице незнакомца выделялись большие чёрные глаза. Мужчина смотрел на баронессу с нескрываемым отвращением, словно на мерзкую гусеницу, которая случайно заползла ему в шляпу. На мгновение Карлотте почудилось, что в глазах всадника вспыхнуло красное пламя. Молодая женщина еле удержалась, чтобы не закричать. Всадник презрительно ухмыльнулся, пришпорил жеребца и ускакал. Карлотта выронила венок и медленно побрела назад.

***

Дамы ахали и вздыхали, разглядывая зал с огромным камином. Две-три из них дерзнули в сопровождении спутника заглянуть в подвал. Там когда-то располагались кладовые и тюрьма, где в крохотных тёмных камерах томились узники владельцев замков.

Фон Кетриц с вдохновением продекламировал подходящее случаю стихотворение. Затем граф Арнольд вместе с фон Вогелвейдом и двумя другими господами с разрешения дам пошли поглядеть на окружённую лугами рощицу в низине. По слухам, там водились фазаны и множество зайцев. Фон Кетриц ранее получил приглашение от владельца рощицы и окрестных земель на охоту.

Генриху надоело торчать в пыльном зале, слушая пустую болтовню дам, и он отправился в замковый дворик, заросший кустами и молодыми деревьями. Возле засохшего колодца барон увидел пристроившуюся на каменном уступе даму в длинном рединготе из светло-сиреневого кашемира. Анна смотрела на птиц, суетившихся в кустах, и о чём-то мечтала. Лицо женщины было задумчивым и грустным.

– Я не помешаю вам, мадам? – осведомился Генрих. Не дожидаясь ответа, он присел рядом с женщиной. Анна встрепенулась и густо покраснела.

– Вам уже наскучила молодая жена? – колко осведомилась она.

– Ничуть. Карлотта – очаровательное создание! И мы очень счастливы.

– Тогда почему вы не с ней? – В лёгкой полутени заходящего солнца Анна выглядела чрезвычайно привлекательной. Яркий румянец, вызванный гневом и обидой на бывшего любовника, придавал её лицу особое очарование.

– Карли захотелось отдохнуть и побеседовать с дамами. Не люблю подслушивать женские разговоры, – снисходительно сообщил барон. – Вижу, ревнивец Руди всё-таки решился оставить вас без присмотра? Бедняга! Тяжело быть мужем красивой женщины! – Насмешка в словах Генриха задела Анну за живое. Бывший любовник открыто над ней издевался!

– Скоро меня хватятся! – ледяным тоном произнесла она. – Пойду к остальным! – Анна поднялась с уступа и двинулась к входу в замок.

Генрих последовал за ней. Он опередил женщину на шаг, притянул её к себе и жадно поцеловал в губы. Анна попробовала освободиться из его объятий, но вскоре сдалась, не в силах противиться собственному желанию.

Около замка послышались голоса. Генрих нехотя отстранился от любовницы.

– Опять друзья? – спросил он. Анна послушно кивнула.

– Тогда с нетерпением жду от вас письмо, мадам! – улыбнулся барон.

***

Изящный надушенный конверт от Анны его светлость получил уже на следующее утро. Любовница предлагала встретиться в два часа после полудня в доме её старой няни. Анна писала, что муж уезжает с приятелями смотреть скаковых лошадей, выставленных на продажу, и вернётся поздно вечером. Генрих черкнул любовнице несколько строк. Свидание с распалённой страстью женщиной обещало быть чрезвычайно приятным.

Няня Анны жила на окраине города. Тихую улицу облюбовали удалившиеся от дел торговцы и ремесленники, которым упорным трудом удалось накопить к старости небольшой капитал, позволяющий им доживать оставшиеся годы в достатке и покое. Генрих оставил наёмный кабриолет неподалёку от церкви и пешком направился по указанному в письме адресу. Небольшой двухэтажный дом с ухоженным цветником и аккуратным двориком обнаружился в начале улицы.

Барон постучался. Занавеска на окне первого этажа отдёрнулась, и Генрих разглядел сморщенное старушечье лицо. Дверь открыла сама Анна.

– Заходи быстрее! Здесь полно любопытных глаз! – она схватила Генриха за руку и по скрипучей лестнице потянула его наверх. Глаза женщины сверкали от возбуждения. Большая кровать занимала почти всю спальню. В углу стоял деревянный сундук и единственный стул.

– Наше новое любовное гнёздышко! – усмехнулся барон. – Выглядит не очень-то презентабельно.

– Зато никто нам не помешает!

– Тогда чего ты так боишься чужих глаз?

– Осторожность никогда не бывает лишней, – веско произнесла Анна. – Рудольф подозревает, что у меня есть другой мужчина.

Генрих рассмеялся и обнял женщину. Два часа пролетели незаметно. Наёмный кабриолет ждал барона там же, на площади возле церкви.

***

Вечером его милость настиг неприятный сюрприз. Вдовая баронесса фон Штейнберг в сопровождении дяди вернулась в город и жаждала встретиться с сыном и невесткой завтра днём. Мать звала Генриха с Карлоттой на обед в особняк бывшего дипломата. Прочитав записку от вдовой баронессы, его милость поморщился. Карлотта, узнав новость, обрадовалась. Молодая женщина ещё на свадьбе прониклась симпатией к любезному старику. К свекрови Карлотта относилась с дочерней почтительностью. Мать дорогого Генриха представлялась юной баронессе чуть не самой доброй женщиной на свете.

Обед в доме дяди матери оправдал самые худшие опасения молодого барона. Бывший дипломат и свекровь тепло встретили Карлотту, юная баронесса светилась от счастья. Мать прослезилась, обнимая Генриха и невестку. Старик сдержанно поздоровался с внучатым племянником и очень внимательно, словно хотел заглянуть Генриху в душу, изучал его лицо в течение нескольких долгих минут. От пристального взгляда бывшего дипломата молодому барону сделалось не по себе. У Генриха появилось неприятное ощущение, что старик знает о нём слишком много.

Парадная трапеза затянулась. Старая баронесса утомила Генриха расспросами о родне Карлотты, их семейной жизни и планах сына на будущее. Юная баронесса охотно рассказывала о своих тётушках и дядюшках, детстве, которое она провела в маленьком городке на юге страны, и пансионе, где училась. Бывший дипломат слушал молодую женщину с улыбкой, периодически задумчиво поглядывая на Генриха.

После обеда вдовая баронесса объявила, что намерена на некоторое время вернуться к светской жизни, пожилой даме хотелось, чтобы сын с невесткой повсюду её сопровождали. Карлотта понимающе улыбнулась. А Генрих сжал зубы от негодования. Желание доброй матушки означало существенное ограничение свободы, которой привык пользоваться молодой барон.

***

В мае полили дожди. Чета фон Штейнбергов ездила с бесконечными визитами к знакомым старой баронессы, сопровождала её в театр и на концерты. Генрих два-три раза в неделю днём встречался с Анной в доме её няни. Молодого барона не покидало тягостное чувство, что кто-то постоянно за ним следит. Генрих сделался злым и раздражительным.

В город приехала знаменитая итальянская оперная труппа. Бывший дипломат выкупил ложу в театре на весь сезон. Давали «Итальянку в Алжире» Россини. В увертюре внимание Генриха привлёк юноша-флейтист. Хрупкий музыкант в великоватом для него костюме извлекал из своей флейты звуки поразительной чистоты. Светлые, доходившие до плеч волосы юноши падали на по-девичьи миловидное лицо. В тонкой фигурке флейтиста явственно ощущалось напряжение. Однако, когда по знаку управляющей оркестром первой скрипки губы юноши прикладывались к инструменту, выразительное лицо юного музыканта замирало в экстазе…

К окончанию увертюры у Генриха родилась мысль написать концерт для оркестра с фортепиано. В силу условностей он сам не мог выступать на сцене. Светское общество его не поймёт. Но писать музыку барону фон Штейнбергу никто не запрещает.

Под утро Генриху приснился Люцифер. В залитой лунным светом комнате Лучезарный играл на флейте нежную, грустную мелодию. Князь Тьмы приглашающе посмотрел на музыканта и уселся за рояль. Звучание флейты изменилось. Незнакомая пьеса в исполнении Люцифера показалась Генриху весьма необычной по композиции. В ней не имелось ни капли привычной красивости и мелодичности, она вся состояла из мощных резких звуков и, тем не менее, казалась прекрасной!

Три последующие недели Генрих посвятил написанию концерта. Он работал с раннего утра до полуночи, позабыв обо всём. Периодически Карлотта с благоговением заглядывала в зал, где трудился муж, и тихонько закрывала дверь. Вдовая баронесса отнеслась к затее сына с пониманием и больше не просила Генриха сопровождать её на светские мероприятия, удовольствовавшись обществом Карлотты. Любящая мать гордилась её славным Генрихом, талантливым музыкантом.

***

Концерт был готов, и барон фон Штейнберг отправился в театр. Неподалёку от кабинета директора Генрих услышал громкий мужской голос.

– Фройляйн Ангелика, ваше поведение недопустимо! Я с пониманием отнёсся к вашему бедственному положению, когда умер ваш отец. Я даже разрешил вам заменить его в оркестре. Если публика узнает, что вы женщина, скандала не избежать! Понимаю, что вам нужно зарабатывать себе на хлеб, но флиртовать с музыкантами в моём оркестре, я вам не позволю!

– Но, Кристоф – мой жених! – возразила девушка.

– Не обманывайте себя, милочка! Кристоф Рихтер – первая скрипка, музыкант с большим будущим, а вы – бедная девушка, у которой нет ни гроша за душой. Ваш отец был достойным человеком, поэтому я нарушил все правила и взял вас в оркестр. Мой вам совет – оставьте Кристофа в покое и не путайтесь у него под ногами!

– Вы, вы … жестокий человек, господин директор!

Дверь распахнулась, и на Генриха налетела миловидная тоненькая блондинка, в девчонке барон с удивлением опознал давешнего флейтиста.

Его милость вошёл в кабинет директора. Тот тотчас же узнал барона фон Штейнберга и подобострастно поклонился. Когда Генрих сообщил, что написал концерт для оркестра с фортепиано и желает, чтобы произведение впервые прозвучало в столичном театре, директор восторженно сложил руки на груди и долго благодарил композитора за честь, оказанную его оркестру.

Глава 18

Впервые Генрих фон Штейнберг слушал музыку собственного сочинения в ложе. Справа от композитора сидела счастливая Карлотта. Генрих посвятил концерт юной супруге, о чём объявили во всеуслышание перед началом. Старая баронесса заняла кресло слева от сына. Она безмерно гордилась её «славным талантливым мальчиком». В глубине ложи расположился бывший дипломат. Генриха удивило желание старика посетить концерт, написанный внучатым племянником, обычно дедуля всячески избегал общества барона.

По традиции дирижёр поприветствовал публику, затем сделал знак первой скрипке, и зазвучала музыка. Нежная переливчатая трель флейты перекликалась с протяжным пением скрипки и многоголосым фоном оркестра. Немного погодя в игру вступило фортепиано. Полная страсти и смятения фортепианная партия разрушила мирную идиллию флейты и струнных инструментов. Тревожно запиликали скрипки, протяжно застонали виолончели. Музыка завладела разумом слушателей, затягивая их, словно страшный сон, в тёмный мир с фантасмагорией причудливых образов и мрачных красок.

Генрих с улыбкой наблюдал, как привычно расплываются лица людей. Он соскучился по ощущению собственного могущества, которое ранее получал на публичных выступлениях. Сегодня музыкант дьявола не играл сам, и сочинённый им концерт не подействовал на слушателей в полной мере. Люди изменились, выказав истинный облик всего на пару минут, когда звучал финал заключительной части, Генрих назвал её «Властью хаоса». К разочарованию музыканта, во время концерта поведение слушателей не вышло за дозволенные приличиями рамки.

С брезгливостью и снисходительным любопытством фон Штейнберг разглядывал знакомые лица. Точёная физиономия Себастьяна сделалась шире и грубее. Оскалив отросшие зубы, светский лев по-рачьи выпученными глазами принялся похотливо рассматривать оркестрантов. Старая баронесса распухла, превратившись в розовое облако, которое почему-то пахло вишнёвым штруделем. А Карлотта осталась прежней, лишь глаза молодой женщины сделались больше и засияли ярким фиолетовым светом.

Генрих оглянулся. К его немалому изумлению, бывший дипломат совершенно не изменился. Старик с ужасом смотрел в зал, лицо его побелело, губы сжались в тонкую линию. И Генрих догадался – дядя матери видит то же самое, что и он. Но каким образом?! Ранее подлинный облик людей на концертах мог наблюдать только исполнитель и автор пьес. Похоже, двоюродный дедуля совсем непрост! Пожалуй, у него не меньше секретов, чем у молодого барона фон Штейнберга.

Публика как обычно долго аплодировала и ревела от восторга. Карлотта и старая баронесса плакали и смеялись от радости. Один бывший дипломат сидел неподвижно в углу ложи и молчал, с осуждением взирая на гвалт, царивший в зале. Раз или два глаза Генриха и старика встретились. На лице дяди матери барон заметил тщательно скрываемый страх.

***

После публичного исполнения концерта Генриха фон Штейнберга популярность его в обществе поднялась чуть ли не до небес. Приглашения из лучших домов посыпались на молодую чету, будто из рога изобилия. На визиты и приёмы Генриха с Карлоттой часто сопровождала старая баронесса. Однако её дядя отказывался видеться с Генрихом под разными предлогами. Тем не менее, барон теперь почти постоянно ловил себя на мысли, что находится под чьим-то неусыпным надзором, и это был не его тёмный покровитель.

Генрих стал снова регулярно посещать фехтовальный клуб. Муж Анны подчёркнуто игнорировал молодого фон Штейнберга, но явной враждебности не проявлял. Барон не на шутку увлёкся фехтованием. Он упивался азартом поединка на шпагах. Едва ощутимый привкус опасности пьянил Генриха не хуже вина, но его разум оставался ясным и холодным.

Месье Дюран хвалил ученика за усердие и упорство. От природы Генриху достались длинные сильные руки, крепкие ноги и хорошая реакция. Вдобавок у него имелось ещё одно преимущество, которого почти полностью были лишены его противники, необычно острый слух. Каким-то образом Генрих ухитрялся уловить краткую задержку дыхания соперника, перед тем, когда тот намеревался нанести очередной удар или сделать обманное движение. Дважды месье Дюран удостоил нового ученика чести сразиться с ним в учебном поединке.

В кабинете барона на стене висела старинная валлонская шпага, доставшаяся его милости от далёкого предка. Как-то Генрих снял шпагу и прикоснулся пальцами к основанию клинка. Потемневший от времени металл приятно холодил кожу. Барон знал, что предка звали Вильгельм фон Штейнберг, но помнили его, как Вилли Дьявола, или Рыжего Дьявола. Отчаянный, беспринципный головорез сделался первым бароном фон Штейнбергом. По семейным преданиям помимо храбрости и лукавого ума предок обладал данным ему свыше талантом предвидеть будущее.

«Надо при случае спросить у Лучезарного, не продал ли ему старина Вилли свою чёрную душу?» — подумал Генрих и рассмеялся. Барон вытащил шпагу из ножен и примерился. Клинок оказался длиннее и тяжелее нежели у шпаг его времени. Простой воронёный эфес с чашкой из двух половин удобно лежал в руке. На конце крестовины Генрих разглядел полустёртую дату 1650 и короткий девиз «Тебя возьмёт ад». Прямой ромбовидный обоюдоострый клинок выковали для грубой бойни. Им было удобно не только колоть, но и рубить, даже резать. Когда-то валлонские шпаги носили офицеры тяжёлой кавалерии.

Генрих сделал несколько пробных выпадов. Гибкий клинок хищно сверкнул в воздухе. Похоже, из-за особого хвата легко выбить валлонку из руки у противника не получится! Тут понадобятся особые навыки и сноровка. Генрих улыбнулся и погладил затупившееся за десятилетия остриё клинка. Старинная шпага нашла нового хозяина.

Месье Дюран сильно удивился, когда барон фон Штейнберг заявил ему, что желает научиться фехтовать на шпаге предка. Француз принялся объяснять ученику, что валлонка – оружие для убийства, а не тренировочных поединков! В конце концов, после долгих споров старый учитель фехтования подобрал его милости специально утяжелённую тренировочную шпагу немного длиннее обычной.

***

Карлотта сдружилась со старой баронессой. Когда по вечерам Генрих работал в кабинете над новым концертом или уезжал в клуб, молодая женщина обычно проводила время у бывшего дипломата. Карлотта стала бояться оставаться в доме наедине. Если свекровь по каким-либо причинам оказывалась занята, юная баронесса отправлялась в гости к кому-нибудь из знакомых. В редкие вечера, оставаясь в мрачном особняке фон Штейнбергов в одиночестве, её милость просила посидеть с ней горничную.

Карлотта не хотела рассказывать о своих страхах мужу, опасаясь прослыть глупышкой в его глазах. Её милости постоянно снились дурные сны, образ тёмного мужчины с горящими адским пламенем глазами преследовал её во сне и наяву. Периодически молодая женщина видела себя во сне скачущей на огромном диком чёрном жеребце. Из ноздрей коня валил пар, мимо проносились леса, поля и озёра. Жеребец неизменно подвозил Карлотту к широкой пропасти и вставал на дыбы, пытаясь сбросить наездницу вниз. Она цеплялась за пышную гриву коня обеими руками и кричала от ужаса.

За вечерним туалетом, когда горничная причёсывала юную баронессу, Карлотта старалась не глядеть в зеркало. Там, за спиной горничной в глубине комнаты, часто стоял страшный незнакомец, похожий, словно две капли воды, на всадника, которого баронесса встретила на дороге за городом неподалёку от развалин замка. Он смотрел на Карлотту жуткими огненными очами и злорадно ухмылялся.

Молодая женщина пожаловалась домашнему доктору, что её преследуют жуткие видения, и в последнее время она плохо спит. Тот сочувственно улыбнулся, покачал головой и прописал баронессе настойку брома. Выпив лекарство, Карлотта быстро засыпала, но незнакомец не торопился уходить из её снов. Позднее у юной баронессы возникло тягостное предчувствие неминуемой беды. Молодая женщина сделалась нервной, похудела и осунулась. На вопросы свекрови и её дяди, не больна ли она, Карлотта ссылалась то на недавнюю лихорадку, то на нервы. Старая баронесса поила невестку успокоительным настоем, а бывший дипломат хмурился и в раздражении мерил шагами гостиную.

Однажды старик решился поговорить о Карлотте с внучатым племянником.

– С вашей супругой творится неладное, барон! – сухо произнёс бывшей дипломат. – Советую разобраться, что её беспокоит!

– Отчего вы думаете, будто Карлотта не здорова? – поинтересовался Генрих.

– Надо быть слепым и глухим, чтобы этого не заметить! – настойчиво продолжал старик.

– Бросьте! Карли – большая фантазёрка, – вздохнул фон Штейнберг.

– И всё же предлагаю вам уделять супруге больше внимания! – заявил старый упрямец и, сердито постукивая о пол тростью, удалился.

Генрих пожал плечами. Доктор ранее докладывал его милости, что у баронессы разгулялись нервы, но подобное часто случается у молодых дам.

Мать Генриха собиралась на лето вместе с дядей перебраться в деревню. Старик настоял, чтобы барон отпустил Карлотту с ними. Его милости пришлось согласиться. В качестве компенсации он сможет беспрепятственно встречаться с Анной. Генрих привязался к молодой жене. В её обществе он чувствовал себя легко и уютно, но страстная любовь Анны вносила в жизнь барона приятное разнообразие.

***

Второй концерт писался довольно трудно. Генрих просиживал за роялем до поздней ночи. Музыкальные темы приходили ему в голову одна за другой, но музыкант считал их в равной степени неудачными. Генриху хотелось отыскать нечто кристально чистое и звонкое, способное растопить каменное сердце и наполнить теплом чёрствую душу, а затем погубить, наслаждаясь муками и болью доверившегося ему человеческого существа.

В поисках вдохновения музыкант бродил по улицам города долгие часы. В середине июне, гуляя солнечным утром неподалёку от театра, Генрих обратил внимание на молодую пару. Тоненькая блондинка что-то возбуждённо доказывала красивому молодому мужчине в модном двубортном синем сюртуке. Модник мотал головой и смеялся. Вьющиеся каштановые кудри до плеч падали щёголю на лицо, и он поправлял их изящным небрежным жестом. Приглядевшись, Генрих узнал в мужчине первую скрипку. Блондинка оказалась Ангеликой, молоденькой флейтисткой, выступавшей под мужским именем.

– Право же, Кристоф, так дальше продолжаться не может! – говорила девушка. – Вы должны сами пойти к господину директору и попросить его увеличить вам жалованье. Тогда мы сможем пожениться. Этого хотели наши отцы!

– Увы, моя дорогая! Меня никто не станет слушать. Выручка в театре упала. Разве что концерт господина фон Штейнберга собрал полный зал. Директор говорит, что с такими сборами мы вот-вот вылетим в трубу.

– Он всегда преувеличивает! – сердилась Ангелика. – Зимой и осенью мы заработали столько денег, что на лето могли бы закрыться. Это всё жадность!

– Ты не представляешь, сколько в театре дополнительных расходов. И потом, мы ещё слишком молоды, чтобы связывать себя узами брака. Сама подумай! Меня назначили первой скрипкой всего два месяца назад. Старики в оркестре мне не доверяют. Нужно время, чтобы я прочно встал на ноги. А тут семья и дети! Я должен отдавать все силы творчеству и не думать, как заработать на содержание жены и детей.

– Ты меня не любишь, Крис! – воскликнула девушка и закрыла лицо руками.

– Успокойся, Лика! Ты – мой ангел, – проговорил Кристоф и обнял плачущую невесту. – Мы должны подождать год или два. Я заработаю себе репутацию, и мы обязательно поженимся.

Ангелика вытерла глаза розовым платочком и улыбнулась. – Я люблю тебя, Крис! И больше никто мне не нужен. – Ярко-синие глаза девушки заблестели.

Музыкант дьявола вдруг ощутил непреодолимое желание заглянуть в мысли флейтистки, увидеть её внутреннюю сущность. У Генриха подобное хорошо получалось, когда ему грозила опасность. В другие моменты требовалась концентрация и определённые усилия. В разум Ангелики Генрих проник беспрепятственно. Светлая, полная сострадания душа девушки была открыта всем и каждому. Барон словно окунулся в прозрачное лесное озеро с заросшим сочной травой берегом, вдохнул пахнущий утренней росой воздух и заслушался пением птиц.

– Вот она, моя муза! – прошептал Генрих, развернулся и быстрым шагом направился домой. К следующему утру, после ночи плодотворного труда музыкант дописал концерт. Довольный композитор сложил ноты в папку, погасил свечи и отправился спать. Пообедав, Генрих намеревался зайти к директору театра и обсудить сроки исполнения второго концерта.

***

Репетиции начались через день. Оркестру раздали ноты. К удивлению директора, барон фон Штейнберг собственной персоной уселся за рояль. Дерзкая мысль наплевать на светские приличия и выступить самому в качестве пианиста показалась Генриху забавной. Он стремился вновь почувствовать власть над трепетно внимающими оркестру людьми, погрузиться в особую пьянящую атмосферу успеха.

Шла третья репетиция. Генрих играл, а в зале на шестом ряду с краю сидел красивый темноволосый мужчина в чёрном фраке. Откинувшись на спинку кресла, Князь Тьмы сосредоточенно внимал музыке, сочинённой его подопечным. Тонкие, сильные пальцы правой руки отбивали такт по крытому бордовым бархатом подлокотнику, в чёрных глазах вспыхивало и гасло алое пламя.

После репетиции Генрих задержался. Ему очень нравился новый концертный рояль. Музыкант сыграл внезапно родившуюся у него тему и принялся импровизировать. Он не обратил внимания на пристроившуюся за сценой на узком стуле Ангелику. Флейтистка собиралась уходить домой, но, заворожённая игрой Генриха, задержалась.

Барон вызывал у Ангелики почтительный трепет. Гордый аристократ и музыкант с европейской известностью произвёл на юную девушку неизгладимое впечатление. Все мужчины, даже Кристоф, меркли на фоне Генриха фон Штейнберга.

Его милость никто не назвал бы красавцем. Резкие черты лица, непропорционально высокий лоб и коротко, по-военному стриженные рыжие волосы. Барон имел прекрасные манеры и одевался со вкусом. На его высокой, атлетической фигуре отлично смотрелся и дорогой фрак, и сюртук. Голос его милости, глубокий, сильный баритон, порой звучал неожиданно мягко и обольстительно. Под внимательным взглядом серо-голубых глаз Генриха фон Штейнберга, в которых периодически плясали насмешливые огоньки, трепетали опытные светские кокетки, а неискушённой девушке его милость представлялся едва ли не идеалом мужчины.

Прилюдно Генрих относился к молоденькой флейтистке с покровительственной внимательностью, обращаясь с ней подчёркнуто вежливо, тем самым выделяя девушку среди прочих музыкантов в оркестре. Дважды Ангелика удостоилась похвалы знаменитого музыканта. На репетициях его милость несколько раз задавал девушке вопросы. В эти минуты на жёстком лице Генриха появлялась ласковая улыбка, флейтистка краснела и заикалась. Барона забавляло её смущение. Однако музыкант дьявола чувствовал за робостью Ангелики твёрдый характер и непритворную добродетель. Последнее его искушало и раззадоривало. Хотелось выпить эту чистую сущность до дна, насладиться свежестью юности, а затем без сожаления покинуть опустошённую душу и, не оборачиваясь, уйти.

***

Генрих закончил играть, встал из-за рояля и отправился за кулисы в костюмерную, где оставил вещи. Справа он услышал шелест женского платья. Ангелика при виде барона вскочила на ноги.

– Фройляйн? Что вы делаете в театре так поздно? – предупредительно поинтересовался барон.

– Простите, ваша милость! Я не хотела ничего плохого! Меня поразила ваша музыка! Заслушалась и не смогла уйти, – растерянно залепетала девушка.

Генрих благодушно улыбнулся. – Я рад, фройляйн, что мои незатейливые упражнения доставили вам удовольствие. Собираетесь идти домой одна? Вы живёте от театра далеко?

– Не очень, ваша милость. – Девушка назвала место. Квартирка, которую снимала Ангелика, находилась в другом конце города и не в самом безопасном районе.

– Настолько далеко? – притворно удивился Генрих. – А ваш жених? Он вас не встретит?

– О, Кристоф сегодня занят! Его пригласили на музыкальный вечер в богатый дом. Мой жених считает, что фортуна сегодня ему улыбнулась. Там будут знатоки и ценители музыки. Кристоф надеется, что его, наконец, заметят в обществе.

– Возможно! – улыбнулся барон. – Музыкант – игрушка судьбы, по себе знаю.

– Что вы, ваша милость! Как можно сравнивать вас и Кристофа! – рассмеялась Ангелика. – Вы – величайший талант… А мой жених просто способный скрипач. Кроме того, вы – барон. А мы с Кристофом – дети бедных музыкантов. Наши отцы играли в одном оркестре.

– Да, мне повезло родиться в знатной семье! – криво усмехнулся Генрих. – Знаете, фройляйн, уже темнеет. Молодой девушке небезопасно ходить одной по городу в позднее время. Давайте, я отвезу вас домой!

– Меня, вы?! – неуверенно переспросила Ангелика.

– Почему бы и нет! Сейчас мы играем в одном оркестре, вместе репетируем. Музыканты должны друг другу помогать, согласны?

Девушка кивнула.

Дорогой кабриолет фон Штейнберга, запряжённый породистым жеребцом, произвёл в бедном квартале фурор. Соседки высунулись из окон, разглядывая редкую в их районе птицу. Генрих вежливо помог Ангелике спуститься, пожал на прощания тёплые пальчики девушки и простился.

Барон отметил несколько недобрых, обращённых на него косых взглядов. Здоровый мужик в серой потрёпанной куртке пренебрежительно сплюнул вслед его милости и пробормотал грязное ругательство. Его дружки глядели на лощёного богача с ненавистью. Генрих зевнул и вскочил на обитое лаковой кожей сиденье кабриолета.

***

Концерт назначили на пятое сентября. Стояла по-летнему тёплая погода, но большая часть знати уже вернулась из загородных имений. Билеты раскупили за два дня. В свете многие осуждали намерение барона фон Штейнберга выступить на сцене вместе с прочими музыкантами. Одно — демонстрировать таланты в аристократическом музыкальном салоне среди равных, другое — развлекать разношёрстную публику. Генрих знал, что о нём говорят в обществе, и потешался от души. По его мнению, различие между аристократом и мелким клерком имелось лишь в имущественном отношении.И тот, и другой в равной степени невежественны и мнят себя непризнанными гениями!

В первых числах сентября барон получил от супруги письмо. Карлотта писала, что скучает и хочет вернуться в столицу, но милый дедушка, как она называла бывшего дипломата, болен и нуждается в её помощи. Дорогая матушка с трудом справляется с заботами в большом имении. К собственному удивлению, Генрих осознал, что привязался к доброй, бесхитростной Карлотте. Он вспомнил её пышное, податливое тело, пахнущее яблоками и корицей, мягкие губы и сердито выругался. Старый плут прикидывается больным, чтобы подольше задержать подле себя Карли!

Генриху нравилось получать письма от жены. Барон разворачивал аккуратные голубые конвертики и читал простые, без витиеватых описаний чувств и прочей чепухи послания молодой женщины. Карлотта писала о делах в имении, незначительных событиях и маленьких происшествиях, например, у рыжей кошки родился совершенно чёрный котёнок, и о том, что жена управляющего пригласила её стать крёстной матерью. Письма Карлотты дышали миром и покоем и вносили в бурную жизнь барона умиротворение.

Его милость встречался с Анной фон Вогелвейд три-четыре раза в неделю в доме её няни. Для того, чтобы беспрепятственно покидать особняк мужа графиня занялась благотворительностью. Она уходила на свидания к любовнику под предлогом посещения сиротского приюта или сбора пожертвований. В свете Анна сблизилась с маленьким кружком набожных дам, посещала их собрания и терпеливо выслушивала бесконечные нудные проповеди.

***

Наступило пятое сентября. Зал заполнился до отказа. Директор театра смотрел на фон Штейнберга преданным собачьим взглядом. Когда композитор и исполнитель фортепианной партии вышел на сцену, публика разразилась овациями и восторженными криками. Генрих скользнул по залу скучающим взглядом и занял место за роялем.

Сегодня музыкант дьявола играл для себя. Ещё недавно Генрих фон Штейнберг мечтал окунуться в возбуждающую атмосферу концертного зала и вновь ощутить власть над людьми. Но в этот вечер в Генрихе что-то изменилось. Музыкант ни разу не повернул голову к залу. Зачем смотреть на монстров, в которых превращается большинство слушателей? Он видел это десятки раз. Жалкие создания в оболочке из плоти постоянно копошатся в поиске способов удовлетворения собственных потребностей. Всё это пустая суета! Важна лишь музыка. В ней истинная жизнь, радость и страдание.

Прозвучал последний аккорд, Генрих поклонился притихшей публике и сразу отправился домой. В его душе поселился червь сомнения. Доволен ли он собой и собственной судьбой? Безусловно, да! Лучезарный сделал недоразвитого юношу одним из самых известных музыкантов современности, дал ему титул, власть и любовь красивых женщин. Почему тогда он, барон фон Штейнберг, не чувствует себя счастливым?

Не доехав до фамильного особняка, Генрих отказался от кабриолета и отправился бродить по улицам города. Стемнело. Лунный свет отражался в реке мерцающей дорожкой. Барон стоял на мосту и разглядывал засыпающий город.

– Опять, дружище, хандришь! – раздалось у Генриха за спиной. Музыкант узнал голос тёмного покровителя, но не стал торопиться с ответом. Музыкант стоял в прежней позе и равнодушно смотрел на дома, где кое-где ещё горел свет.

– Что тебя заботит? – спросил Люцифер. – Концерт получился великолепный. Я прослушал его весь, сидя в зале рядом с людишками.

– Не знаю! – честно признался музыкант.

– Тебе следует развеяться и повеселиться! – улыбнулся Лучезарный и по-приятельски положил руку Генриху на плечо. – Поверь, скука пройдёт сама собой!

– Надеюсь! – сдержанно ответил Генрих.

– Тебя скоро ждут сюрпризы, – хмыкнул Лучезарный.

Музыкант уловил в улыбке Князя Тьмы скрытую насмешку.

– Жаль, что ты не смотрел в зал во время концерта. Публика показала себя во всей красе.

Генрих поморщился. Люцифер погрозил музыканту пальцем и пропал. Барон вздохнул и побрёл домой.

Глава 19

Генрих обедал в клубе, когда к нему подсел Себастьян Кирксен. Приятель рассеянно поздоровался, заказал говяжью вырезку и хмуро уставился в тарелку. Барону не понравилась мрачная физиономия обычно внешне беззаботного дипломата.

– Что случилось? Кто-то сказал, что вышивка на твоём жилете устарела? – пошутил Генрих.

– Хуже! Меня обвиняют в финансовых махинациях!

– Ты о чём? – насторожился фон Штейнберг.

– Вчера банк выставил дяде претензии о манипулировании несуществующими активами.

– Поясни.

Себастьян пристально посмотрел в лицо фон Штейнбергу и медленно, выделяя каждое слово, проговорил: – Лондонские банки не получали денег от здешних партнёров. Большие суммы существуют только на бумаге! Твоё имя, Генри, тоже засветилось.

– Неужели?! – с притворной искренностью возмутился барон.

– Возможно, тебе не повезло стать жертвой обмана как другим частным лицам, которые вложили средства в строительство дорог. Я ошибаюсь?

– Мне ничего неизвестно! – резко заявил фон Штейнберг. На самом деле Генрих слышал от тестя, что его старый друг банкир затеял очередную крупную аферу с денежными переводами из Лондона. Идею ему подкинула махинация с несуществующими деньгами молодого барона.

– Дяде грозит отставка и ссылка. Курфюст на него зол. А меня загонят куда-нибудь в глушь, – уныло добавил Себастьян.

– Не переживай, приятель! Надеюсь, всё утрясётся!

– Ты не понимаешь! Ситуация очень серьёзная. Дядя считает, что ты его надул! У тебя на руках долговые обязательства министерства финансов, по которым ты регулярно получаешь проценты, но никаких денег от твоего банкира из Лондона сюда не поступало, потому что их там попросту нет!

– С чего ты взял?

– Дядя проверил твои счета. Большую часть денег ты снял перед отъездом из Англии. Да, у них имеются бумаги о том, что здешний коммерческий партнёр от твоего имени вернул в Лондон сумму, вдвое превышающую изначальный капитал. Но в английский банк эти деньги не поступали!

– Невероятно! – фыркнул Генрих. – Выходит, большие деньги испарились в воздухе.

– И ты такой не единственный! Двое банковских служащих сбежали в неизвестном направлении. Тело одного из них утром выловили из реки. Полиция разбирается, кто за этим всем стоит.

– Говоришь, полиция разбирается? Замечательно. Значит, виновных найдут и накажут. – На лице его милости не дрогнула ни одна жилка. – Любопытно, куда пропали мои деньги из Лондона?

– Крупная финансовая махинация, от которой пострадал я и мой дядя, нисколько тебя не волнует? Ты даже не удивился, когда я сообщил тебе о подозрениях на твой счёт! – возмутился Себастьян. – Выходит, ты обо всём знал!

Генрих вытер губы салфеткой и невозмутимо потребовал счёт.

– Ответьте мне, барон, вы знали об этой афере? Или вы на этом ещё и заработали? – фон Кирксен перешёл на официальный тон. – Ваша милость, вы – бесчестный человек! Я вынужден рассказать о вас дяде.

– Не говорите глупостей, Себастьян! Мне нечего сообщить господину министру на сей счёт! Разве что о ваших маленьких слабостях…

Фон Киркстен вспыхнул. Если в свете узнают о его пристрастии к молоденьким мальчикам, он будет навсегда опозорен. О карьере дипломата придётся забыть.

– Вы негодяй, барон фон Штейнберг! – заявил Себастьян.

Генрих оплатил счёт и неторопливо покинул клуб. Барон нисколько не сомневался, что дипломат не станет ни с кем делиться догадками об участии Генриха в финансовых махинациях. Поскольку его подписи нигде нет, получается, ему ничего неизвестно. Следовательно, барон фон Штейнберг – ещё одна жертва банковской аферы…

Спустя неделю в министерстве финансов разразился скандал. Дядю фон Кирксена заставили выплатить в казну крупную сумму и отправили в отставку. Себастьян уехал куда-то на север, и с Генрихом они больше не встречались. Барон фон Штейнберг нисколько переживал по этому поводу. Ему представилась возможность улучшить собственное финансовое положение, и он ею воспользовался. А бывшему приятелю просто не повезло!

***

Графиня Андлау устроила большой музыкальный вечер с приглашёнными артистами. Генрих давно сделался постоянным и желанным гостем в салоне её светлости. Среди музыкантов барон узнал Кристофа Рихтера. Скрипач явно впервые попал в дом аристократов и волновался.

Концерт пользовался успехом. Дамы заинтересовались красавцем скрипачом.

Барон смотрел на опьянённого успехом Кристофа и улыбался. Генрих думал о том, что сегодня в театре дают «Мнимую садовницу» Моцарта. Когда опера закончится, уже стемнеет, и молоденькая флейтистка отправится домой одна. Сегодня в окружении светских красавиц жених ни разу не вспомнит о бедняжке...

Графиня Андлау подошла к Генриху и попросила его сыграть что-нибудь по его выбору. Барон подозвал Кристофа и предложил ему исполнить дуэтом Крейцерову сонату Бетховена. Скрипач охотно согласился. Партия скрипки в произведении представлена отменно, и Кристоф увидел дополнительную возможность утвердится в глазах знати в качестве подающего большие надежды скрипача. Вдобавок сам Генрих фон Штейнберг намерен исполнить партию фортепиано!

После концерта Кристофу Рихтеру, единственному из приглашённых музыкантов, предложили остаться на ужин. Скрипач чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Барон фон Штейнберг подошёл к хозяйке и сообщил, что у него имеется неотложное дело, и на ужин он не останется.

***

Через полчаса Генрих подъехал к театру. Представление недавно закончилось. Барон решил дождаться Ангелику на улице у служебного выхода. Флейтистка появилась спустя четверть часа. Девушка принялась искать глазами жениха. Он намеревался проводить её домой. Но Кристофу сейчас было не до неё. Скрипач ужинал в роскошной столовой графини Андлау, и светские прелестницы строили ему глазки.

Прошла четверть часа. Начал накрапывать дождь. Ангелика беспокойно вглядывалась в темноту.

– Добрый вечер, фройляйн! – негромко проговорил Генрих.

Девушка встрепенулась и испуганно поглядела на барона.

– Ваш жених не придёт, он остался ужинать с гостями графини.

– Ваша милость?! – воскликнула Ангелика. – Добрый вечер! Но откуда вы знаете, что Кристоф не придёт?

– Я был у графини Андлау и видел его там.

Девушка неуверенно посмотрела на фон Штейнберга.

– Кристоф обещал меня проводить! Но если он решил задержаться в доме знатной дамы, значит, так нужно для его карьеры, и я пойду домой одна…

Генрих грустно улыбнулся. – Вы слишком легко оправдываете забывчивость вашего жениха, фройляйн! Ему следует позавидовать. У его будущей жены чудесный характер!

– Вы шутите, ваша милость!

– Ничуть. Позвольте, милая Ангелика, мне снова отвезти вас домой. На улице темно и начинается дождь.

Флейтистка неуверенно посмотрела на барона.

– Поверьте, я ничего не потребую от вас взамен, по крайней мере, сегодня!

Генрих усадил девушку в двухместную тёмно-синюю берлину. Эту маленькую карету барон использовал для одиночных выездов. Ветер усилился, тяжёлые струи дождя забарабанили по крыше берлины. Ангелика закуталась в лёгкую накидку до подбородка, изредка она благодарно поглядывала на барона и робко улыбалась.

Генрих придвинулся к девушке ближе и коснулся её руки. Пальцы флейтистки заледенели от холода.

– Вы замёрзли, фройляйн! Позвольте мне согреть ваши руки. – Барон заключил тонкие кисти девушки в свои ладони и поднёс их к губам. Девушка ощутила, как её рук коснулось тёплое дыхание мужчины, и покраснела. Генрих улыбнулся, нежно поцеловал кончики пальцев Ангелики и внимательно посмотрел ей в лицо.

– Ваша милость, вы меня пугаете, – пробормотала девушка. В ответ Генрих тихо рассмеялся.

– Право, милая Ангелика, вам не следует меня бояться! Считайте, что я ваш старший добрый друг.

Берлина подъехала к дому, где квартировала флейтистка. Фон Штейнберг накинул на голову капюшон плаща и помог девушке выйти из кареты.

– Вы спасли меня от простуды, ваша милость! – горячо произнесла Ангелика.

– Рад был оказаться вам полезным, фройляйн! – улыбнулся барон.

На прощанье девушка помахала его милости рукой и скрылась за дверью. Краем глаза Генрих заметил шевельнувшуюся на окне занавеску. Кто-то наблюдал за подъехавшей к дому каретой.

***

Дома барона ждало письмо от Анны. Несколько строк, написанные неровным от волнения почерком. Вручая его милости на подносе конверт, лакей вполголоса сообщил, что письмо принёс незнакомый мальчишка. Посыльный выглядел вполне прилично, но потребовал за доставку денег. Генрих кивнул слуге и попросил бокал красного вина.

«Мой муж знает о наших отношениях. Одна старая ханжа сообщила Рудольфу, что я не посещала сиротский приют ни в понедельник, ни в среду. Муж нанял человека, чтобы тот проследил за мной. Сыщик заплатил соседям няни и те рассказали ему всё, что видели. Рудольф очень зол. Граф намерен отправить меня до конца жизни в деревню под надзор его тётки. Берегитесь его, Генрих! Он задумал что-то очень скверное.»

Барон философски пожал плечами. Лучезарный не шутил, когда заявил ему, будто скука скоро пройдёт!

На следующий день Генрих встретил фон Вогелвейда в фехтовальном клубе. Граф решительно подошёл к сопернику и влепил ему пощёчину. Это означало вызов на поединок.

Поскольку фон Вогелвейд считался пострадавшей стороной, выбор оружия остался за ним. Граф выбрал шпаги. В дуэли на пистолетах не всегда побеждает мастерство, слишком многое зависит от своенравной фортуны. Кроме того, муж Анны слышал, что Генрих – неплохой стрелок, а заниматься фехтованием барон начал относительно недавно. Его светлость настолько сильно ненавидел музыканта, что ему хотелось убить давнего соперника болезненно и жестоко, увидеть, как тот, зажимая кровавые раны, падает перед победителем на колени и, умирая, корчится в грязи…

– У вас есть секундант? – осведомился у барона месье Дюран.

– Пока нет.

– Тогда позвольте мне предложить вам услуги одного из моих учеников и ваших поклонников. Вы незнакомы, и он попросил меня выступить посредником. Учитель фехтования указал Генриху на высокого тощего англичанина.

– Лорд Кортни приехал из Англии погостить у родственников, – пояснил месье Дюран. – Ему любопытно посмотреть на ваш поединок с графом.

Англичан смерил фон Штейнберга оценивающим взглядом и крепко пожал протянутую ему руку.

– Я видел ваши упражнения со шпагой! – сразу перешёл к делу лорд Кортни. Фон Вогелвейд – отменный фехтовальщик. А вам не хватает техники. Но вы моложе и физически сильнее.

– Считаете, я смогу победить? – усмехнулся Генрих. Лорд Кортни говорил на ломанном немецком языке, и барон предложил ему перейти на английский.

– Пожалуй, да, ваш шанс один к пяти, – бесстрастно ответил англичанин. На его худом лице с нездоровой желтоватой кожей заиграла безмятежная улыбка.

– Почему вы пожелали стать моим секундантом? – полюбопытствовал Генрих.

– О! Вы в душе бретёр, фон Штейнберг. Такие как вы бьются до конца! Поединок обещает быть интересным.

Барон с новоявленным секундантом отправились в клуб обсудить позицию Генриха в предстоящей дуэли. Поскольку возможность примирения отпадала, граф фон Вогелвейд жаждал поквитаться с любовником жены, а Генрих не из тех, кто способен простить публичное оскорбление, поединок грозил завершиться фатально.

По дороге лорд Кортни коротко рассказал о себе. С шестнадцати лет он в армии. Сначала Индия, где молодой офицер подхватил малярию и испортил себе печень, потом испанская компания, в которой сэр Кортни получил тяжёлую рану, после чего оставил армию из-за проблем со здоровьем. Теперь путешествует и развлекается. Фехтование – его страсть…

Завсегдатаи клуба уже знали о конфликте барона фон Штейнберга с графом. Подобные новости разносятся быстро. Кое-кто даже успел составить пари, причём на Генриха ставили один к десяти.

– Видите, я почти мертвец! – хмыкнул барон, обращаясь к секунданту.

– Никогда не следует делать выводы заранее, – флегматично заметил лорд Кортни.

И они принялись обсуждать сильные и слабые стороны противников.

Генрих и граф примерно одного роста. Барон тяжелее и шире в плечах, руки у него длиннее. Фон Вогелвельд легче и более подвижный. Следовательно, Генриху следует держать соперника на расстоянии, не позволяя к себе приблизится

Вскоре подошли несколько знакомых фон Штейнберга и принялись давать советы. Лорд Кортни слушал их с изрядной долей скепсиса. Немного погодя принесли письмо от секунданта графа, и англичанин отправился на переговоры.

***

Дуэль назначили на восемь утра в загородном парке. Странно, но Генрих накануне поединка не испытывал ни малейшего страха. И у барона имелся для противника сюрприз. Вернувшись домой, его милость направился в кабинет и снял со стены валлонку. Тяжёлая длинная шпага идеально подходила для дальнего боя. Клинок находился в образцовом состоянии, за шпагой хорошо ухаживали. Генрих периодически отрабатывал с ней отдельные приёмы.

Его милость вызвал личного камердинера и приказал слуге разбудить его в пять утра.

Генрих уснул быстро, и сон его был спокойным и глубоким. Его милость спал так крепко, что не сразу сообразил, почему камердинер крутится возле барской постели в такую рань.

До рассвета оставалось примерно два часа. Зевая, Генрих выпил кофе и вышел в гостиную, где барона уже ждал лорд Кортни.

Всю ночь шёл дождь. К утру ветер разогнал тучи. Берлина фон Штейнберга медленно ползла по пустым улицам. Тусклый свет фонарей едва пробивался сквозь густой туман. – У вас железные нервы, барон! – одобрительно заявил Генриху англичанин. – Вы прирождённый солдат.

– Благодарю вас, сэр.

– Собираетесь биться этой штукой? – удивился лорд Кортни, заметив в руках барона валлонскую шпагу.

– Именно! Она принадлежала моему предку и отлично ему послужила. А сейчас послужит мне.

– Представляю физиономию графа, когда он увидит ваше оружие. Вы хоть тренировались с ней?

– Да! И она отлично легла мне в руку.

Светало, когда барон и лорд Кортни подъехали к назначенному месту. Фон Вогелвейд, его секундант и доктор нетерпеливо топтались на лужайке. Почти одновременно с Генрихом появился месье Дюран. Учителя фехтования пригласили в качестве независимого наблюдателя.

По традиции враждующим сторонам предложили помириться. Отказ обоих никого не удивил. Секундант графа коротко напомнил правила дуэли, и противники стали в позицию. Фон Вогелвейд изумлённо глянул на оружие соперника, и лицо его побелело от ненависти.

Первым атаковал граф. Двигался он плавно и стремительно. Фон Вогелвейд осторожно прощупывал соперника, искал его слабые места. Генрих не раскрывался, не подпуская графа к себе. Барон воспользовался зеркальной защитой, надеясь вымотать вёрткого, подвижного противника.

Граф легко разгадал его тактику. Он прекрасно понимал, что фон Штейнберг моложе и сильнее, физические данные барона и валлонская шпага – серьёзные преимущества в дальнем бою. В следующий момент фон Вогелвейд спровоцировал ответный защитный удар соперника справа. Соприкоснувшись с бароном клинками, он вложил в удар всю силу руки от локтя и плеча, повернув кисть так, чтобы сбить шпагу Генриха вниз в землю. Но запястье барона оказалось достаточно сильным, и он сумел удержать оружие.

Не давая противнику опомнится, фон Вогелвейд сделал ложный выпад, Генрих парировал удар, не зная, что граф намеренно ослабил руку. Тяжёлая валлонка фон Штейнберга снесла клинок соперника, но рука графа не остановилась и прошла дальше налево, волоком таща за собой оружие. В результате клинок фон Вогелвейда проскочил под шпагой Генриха, и граф нанёс сильный удар по валлонке врага. Генрих удачно отклонился в сторону, и у фон Вогелвейда не получилось нанести прямой укол в открытого противника. Повторный финт графа оказался более удачным, барон едва не получил смертельный укол в грудь, шпага противника прошла по косой и ощутимо царапнула Генриха по рёбрам.

Фон Вогелвейд сделал стремительный выпад, отвлекая внимание соперника, и тут же нанёс ему удар по ногам. Шпага графа травмировала переднюю поверхность левого бедра противника, к счастью, укол пришёлся на ладонь ниже паховой складки и не повредил крупные сосуды.

Барон ответил комбинацией мощных ударов. Противник умело блокировал атаки. Генрих закрывался и возвращался в стойку. Поединок грозил затянуться. Фон Вогелвейд применил очередной финт справа, после чего последовала контратака. Барон закрылся. Благодаря замене валлонкой лёгкой дуэльной шпаги, Генриху удавалось не подпускать соперника слишком близко.

Граф начал уставать. Однако на нём ещё не было ни царапины. Рубашка фон Штейнберга пропиталась кровью, которая медленно вытекала из раненного плеча и пореза на боку. Граф снова атаковал. Генрих рассчитывал на новый финт и пропустил укол в другое бедро.

Барон ответил серией мощных ударов. Фон Вогелвейд защищался, удачно их парируя, но нарастающая усталость делала своё дело, дыхание графа стало тяжёлым, по лицу стекал пот.

Тогда Генрих, используя круговые движения, начал наносить один за другим рубящие удары под разными углами. Граф пятился назад, он не заметил позади канавку, оступился и упал на колено. Фон Штейнберг воспользовался ситуацией и, вложив всю силу в удар, разрубил противнику левую ключицу и верхнюю половину грудной клетки. Фон Вогелвейд завалился на бок. Следующий удар Генрих обрушил на плечо графа.

Тело фон Вогелвейда корчилось в конвульсиях на мокрой после дождя траве. Изо рта толчками выплескивалась пенящаяся кровь. Генрих, не отдавая себе отчёта, наносил удар за ударом по мёртвому телу противника.

– Эй, сударь, остановитесь! – закричал месье Дюран. – Ваш противник мёртв!

– Оставьте его, фон Штейнберг! – потребовал секундант барона.

Генрих поднял на англичанина лицо с горящими безумием глазами и улыбнулся.

– Вы мясник, барон! – с отвращением сказал секундант фон Вогелвейда. – У вас нет чести.

– Вы немного увлеклись, Генрих, – мягко произнёс лорд Кортни.

Доктор приблизился к телу графа, покачал головой и прикрыл труп плащом убитого.

Секундант графа что-то обсуждал с месье Дюраном и бросал злые косые взгляды на фон Штейнберга.

– Знаете, Генрих, я до последнего не верил, что вы сумеете разделаться с фон Вогелвейдом, – признался лорд Кортни. – Впрочем, вам повезло. Не споткнись бедняга, о том, кто станет победителем, осталось бы только гадать. Вы счастливчик, барон! – усмехнулся англичанин. – Знаете ли, в армии верят в удачу. Фортуна вас любит, Генрих.

– Пожалуй, – сдержанно ответил барон. Доктор наскоро перевязал его раны, и победитель направился к своей берлине.

– Хотите, сегодня составлю вам компанию? – предложил лорд Кортни. – По-моему разумению вам следует развеяться или напиться.

Генрих выбрал второе. Он и лорд Кортни пили в малой столовой фамильного особняка фон Штейнбергов до глубокой ночи. Англичанин рассказывал занимательные истории об Индии и испанской компании…

***

В свете дуэль Генриха и графа фон Вогелвейда наделала много шума. Жестокость, с которой барон разделался с мужем любовницы, вызвала толки. История обросла жуткими подробностями. На Генриха смотрели с опаской и затаённым страхом. Свидетель дуэли, многоопытный месье Дюран, держался с учеником подчёркнуто сдержанно. Из приятелей у барона остался лишь лорд Кортни. Бывший вояка относился к подобным вещам с пониманием и без лишних эмоций.

Спустя несколько дней Генрих получил от Анны записку. Графиня писала, что родственники мужа предложили ей выбор. Либо она уедет навсегда в провинцию, где поселится вместе с набожной старой тёткой графа и будет жить тихой, незаметной жизнью, либо отправится, куда ей заблагорассудится, встречаться с сыном ей будет категорически запрещено. Падшая женщина — позор семьи и плохая мать! Оказалось, что перед смертью покойный граф переписал завещание, и жена в случае его гибели не получила ничего…

Репутация Анны в свете была безнадёжно испорчена. Никто из бывших приятельниц не пожелал навестить несчастную вдову. Любовница умоляла Генриха взять её под своё покровительство.

В другой записке, которую барон получил через день, Анна писала, что её чрезвычайно расстроило молчание «любимого всем сердцем Генриха», и она вынуждена согласиться на переезд в провинцию, так как собственных средств у неё нет. Любовница умоляла барона встретиться с ней в последний раз, дабы попрощаться. Анна подкупила сопровождающих её кучера, лакея и горничную, чтобы они остановились на почтовом дворе в пригороде, где в полдень она надеялась встретиться с его милостью.

Генрих внял мольбам любовницы и согласился с ней увидеться. В полдень берлина барона подъехала к указанному Анной постоялому двору. Его милость осведомился у слуги о даме, которая должна его ждать. Генриху указали на комнату в конце коридора.

Одетая в чёрное траурное платье Анна сидела у окна. Барон удивился тому, как она подурнела и постарела всего за полторы недели. Ранее яркие карие глаза любовницы потускнели, лицо осунулось и приобрело нездоровый сероватый оттенок, возле глаз и на лбу появились морщины, а в небрежно уложенных волосах мелькала седина.

– Вы всё-таки приехали! – вскрикнула женщина и порывисто бросилась к Генриху.

Барон молча поклонился.

– Скажите, Генрих, любите ли вы меня хотя бы немного? – спросила Анна. – Могу ли я надеяться когда-нибудь встретиться с вами вновь?

Барон пристально разглядывал бывшую любовницу, не чувствуя ни жалости, ни сострадания. Анна закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Прощайте, мадам! – Генрих развернулся и чётко, по-военному чеканя шаги, вышел из комнаты. Его страсть к бывшей любовнице прошла безвозвратно.

Глава 20

Генрих просматривал почту, когда камердинер доложил ему, что в гостиной его ждёт пожилой господин. Его милость удивился раннему визитёру и последовал за слугой. В последнее время к фон Штейнбергу в свете относились с прохладцей, приглашений на вечера и праздники заметно поубавилось, а в приёмный дни с визитами заходили всего один-два человека.

В кресле восседал дядя старой баронессы собственной персоной. Бывший дипломат с неодобрением разглядывал обстановку гостиной и портрет Рыжего Вилли на стене.

– Чем могу быть вам полезен, дорогой дедушка! Карли писала, будто вы тяжко занемогли! Если здоровье ваше окрепло, не могли бы вернуть мне жену? – в заботливом голосе его милости прозвучала насмешка.

– Прекратите паясничать, фон Штейнберг! – поморщился бывший дипломат. – Я полагаю, вы знаете, почему я здесь.

– Теряюсь в догадках, милый дедушка!

– Грязная дуэль из-за любовницы, мужа которой вы убили самым жестоким образом, огорчила вашу матушку и расстроила Карлотту!

– Вы предпочли бы, чтобы граф убил меня? – невинно поинтересовался Генрих.

Старик проигнорировал выпад внучатого племянника.

– Барон! Я требую, чтобы вы оставили Карлотту и уехали из страны! – резко произнёс бывший дипломат, глядя Генриху в лицо.

– Даже так? Мне хотелось бы узнать почему.

– Я знаю, кто вы есть, и кому служите, – в словах старика послышалась горечь. – Дальше будет ещё хуже. Ваша бедная мать не заслужила подобного!

– Вы говорите загадками, дорогой дедушка, – усмехнулся Генрих. – Я жажду объяснений!

– Я видел на концерте, как ваша дьявольская музыка превращает людей в злобных тварей!

– Нет, мой почтенный родственник! Моя музыка всего лишь вытаскивает на поверхность их истинную сущность.

– Вы приносите людям зло, Генрих, – устало выдохнул бывший дипломат. – Вы продали душу дьяволу!

– О, нет! Душу я не продавал. Она моя. Мне предложили помощь, я её принял и заключил сделку. Вот и всё! – рассмеялся барон.

– Как вы могли на это пойти?! Вы не понимаете, что натворили!

– А где были вы, дорогой дедушка, когда мой уважаемый родитель, мир его праху, пожелал избавиться от умственно отсталого мальчишки? И кто вам моя мать? Внебрачная дочь? Почему из десятка племянников и племянниц вы выделяете именно её? Гнетут грехи молодости? Или мешает спать запоздалое раскаяние?

– Амалия-Фредерика мне не дочь. Много лет назад я страстно любил её мать, и она тоже любила меня. Но родители выдали Лизхен за другого, моего брата. Он был старшим сыном и наследником. Я уехал и пять лет провёл заграницей. Лизхен умерла в родах, брат разорился и женился повторно на богатой вдове. К сожалению, Амалия-Фредерика не унаследовала ни красоты своей матери, ни ума, только её доброе сердце…

Обстоятельства изменились, и я снова оставил страну на долгие годы. Когда вернулся, узнал, что дочь моей дорогой Лизхен выдали за бездушного солдафона. Не могу себе простить, что не помешал этому браку! Фон Штейнберги – проклятый род. Бессердечные убийцы и клятвопреступники! И вы, Генрих, один из них.

– Поэтому вы предпочли бы видеть меня мёртвым, нежели мужем малышки Карлотты? – Да! Вы уже сделали её несчастной.

– Перестаньте, дорогой дедушка! Думаю, всё наладится, если вы не станете нам мешать. Карли меня любит.

– Уезжайте из страны, фон Штейнберг! Или я заставлю вас это сделать! – потребовал бывший дипломат.

– Вы мне угрожаете? Не стоит, – улыбнулся барон. – Езжайте к себе, лечитесь, и верните мне Карлотту. Иначе я рассержусь!

Старик встал с кресла и решительно направился к выходу. Возле двери он обернулся, смерил Генриха презрительным взглядом и, с трудом сдерживая гнев, произнёс: – Я тебя уничтожу, щенок!

После разговора с бывшим дипломатом Генрих написал покаянное письмо жене с просьбой вернуться в столицу. Барона разозлило вмешательство двоюродного деда в дела его семьи. Карли его жена и должна слушать мужа, а не выжившего из ума старика!

***

Тем же вечером, когда Генрих в клубе напивался в компании лорда Котни, слушая байки англичанина об его индийских приключениях, к ним подсел фон Тиссен. Тестю не терпелось поговорить с проштрафившимся зятем. Лорд Кортни, сообразив, что явился папаша жены барона, тактично удалился, напоследок скорчив приятелю мерзкую постную рожу.

Генрих приготовился к скучному разговору с фон Тиссеном, полному упрёков и поучений. Но старый пройдоха барона удивил. Тесть потребовал себе шнапса и жареной грудинки, а потом, выпив стаканчик, заявил:

– Карлотта сама виновата, сынок! Оставила мужа одного и съехала на три месяца неизвестно куда!

– Вы меня оправдываете, дорогой тесть? – рассмеялся Генрих.

Бывший купец лукаво подмигнул зятю и произнёс:

– Видал я эту вашу графиньку, пальчики оближешь! Я бы тоже не устоял. А дуэль? Хорошо, что ты, сынок, сам цел остался...

– Вы достойный человек, фон Тиссен! – искренне заявил Генрих. – Мне крупно повезло не только с женой, но и с тестем тоже.

– То-то же! – бывший торговец, а ныне армейский поставщик многозначительно поднял палец вверх. – У нас в деревне кузнец размолотил пекарю, мужу любовницы, башку цепом! Но откупился, а через три года вернулся назад. Народ пошумел, пошумел и успокоился! Я дочке напишу, чтобы не разводила сопли, а поскорее возвращалась к мужу, – пообещал тесть.

Карлотта не приехала ни через неделю, ни через месяц. Барон слал жене письмо за письмом, но ответа не получал. Генрих чувствовал, что двоюродный дед строит за его спиной козни. Три письма, которые фон Штейнберг отправил матери, также остались без ответа. Пусть гнусный старик обманул и запугал юную Карли, но мать не отказалась бы от сына ни за что! Вывод напрашивался сам. Ни жена, ни мать писем от Генриха не получали.

В одно прекрасное утро, которое назвать прекрасным было бы большим преувеличением, потому как дул сырой осенний ветер и накрапывал дождь, барон приказал подготовить дорожную карету и отправился в имение двоюродного деда. В отдалённое поместье бывшего дипломата его милость добрался к ночи.

Старинный особняк, окружённый ухоженным парком, оказался пустым. На вопрос Генриха, куда подевались хозяева, старик-привратник сообщил, что они уехали неделю назад куда-то на юг. Барон заскрежетал зубами от ярости. По возвращению в столицу Генрих нанял ушлых людей, чтобы те разыскали старого плута и Карлотту.

***

Между тем, в обществе воспоминания о кровавой дуэли стали постепенно забываться, и барон фон Штейнберг вновь сделался желанным гостем в светских гостиных. На музыкальных вечерах и в салонах знатных дам Генрих часто встречал Кристофа Рихтера. Теперь скрипач чувствовал себя там как рыба в воде. Всегда прекрасно одетый, улыбающийся красавец действовал барону на нервы. По слухам, у Кристофа завязался роман с немолодой вдовой, страстной меломанкой. Дама была ещё довольно хороша собой и умна. Посему роман скрипача обещал затянуться…

Директор театра прислал барону фон Штейнбергу умоляющее письмо дать разрешение на повторное исполнение его концертов. Генрих согласился. По крайней мере, публичные выступления заставят немного развеяться. В обществе барон фон Штейнберг прослыл оригиналом. После дуэли с фон Вогелвейдом Генриху все чудачества сходили с рук.

На репетициях музыкант наблюдал за Ангеликой. Милое личико девушке побледнело, в глазах появился тревожный блеск. Кристоф внешне держался с невестой по-прежнему любезно. Но девушка чувствовала, что отношение жениха к ней изменилось. Не тешит ли скрипач себя надеждой жениться на знатной даме и подняться до её уровня? Ситуация с женихом Ангелики барона забавляла. Наивный глупец думает, будто держит в руках прожжённую светскую кокетку!

Серая дождливая осень навевала грусть, и Генрих хандрил. Днём барон посещал репетиции, бродил по городу, а вечера проводил в клубе в компании лорда Кортни и парочки скучающих светских бездельников или играл на рояли у себя дома. Всё чаще и чаще его милость вспоминал юность и пансион. Нечто болезненно-нежное просыпалось в его душе, когда Генрих думал о добром господине Эрнесте.

***

Театральный оркестр повторно выступил с первым концертом его милости Генриха фон Штейнберга. Партию фортепиано на этот раз исполнял сам композитор. На сей раз музыка звучала по-другому. Изменились акценты и темп главной темы. Иным оказалось и восприятие музыки публикой. Люди более не превращались в чудовищ. Менялось лишь выражение их лиц. Сердца слушателей сжимались от глубокой, невыносимой тоски. Жизнь представлялась им пустой и бессмысленной. После концерта публика наградила музыкантов редкими неуверенными аплодисментами и торопливо разошлась по домам.

Барон фон Штейнберг вернулся в фамильный особняк и, не раздеваясь, рухнул в постель. Музыкант чувствовал себя смертельно усталым, его мучило чувство неудовлетворённости собственной жизнью.

Всю последующую неделю Генрих не выходил из дома и никого у себя не принимал. Целыми днями он играл на рояле и думал. Безусловно, музыка — для него самое главное. Тогда почему она перестала приносить ему столько радости, как ранее? Отчего он чувствует себя одиноким и потерянным? То, что когда-то занимало юного Генриха и казалось ему важным, потеряло привлекательность в глазах барона фон Штейнберга. Генрих утратил остроту ощущений и вкус к жизни…

Начались первые заморозки. Дни заметно сократились. Холодное осеннее солнце пугливо выглядывало из-за облаков, чтобы спустя несколько часов спрятаться за горизонтом. В сумерках барон надевал тёплый плащ и уходил на прогулку.

Однажды, возвращаясь домой, Генрих увидел, как наездник на сером жеребце сбил мальчишку-посыльного в поношенной курточке. Всадник умчался прочь, не заметив распластавшегося на дороге ребёнка.

Мимо проезжала дорогая карета. Кучер остановил лошадей, и из кареты выбрался плотный респектабельный господин, в котором барон узнал известного фабриканта, славившегося скупостью и сварливым характером. Хозяин и его кучер склонились над мальчишкой.

– Парень живой! Ганс, не стой столбом, быстрее заверни его во что-нибудь и тащи в карету!

– Сами посудите, отнесу мальчишку в карету, а он мне кровюкой вымажет все сиденья! – возражал кучер.

– Я те, что сказал, дубина! Неси ребёнка в карету, повезём его к врачу!!

Кучер завернул мальчика в собственную накидку и отнёс в карету.

– Трогай быстрее, болван! – выкрикнул фабрикант и захлопнул за собой дверцу.

Генрих запомнил этого господина по первому своему концерту, фабрикант сидел внизу в партере с увешанной бриллиантами толстухой, и его физиономия превосходно просматривалось из ложи Генриха. В момент кульминации фабрикант преобразился в хищного филина с крючковатым носом и когтистыми лапами. А недавно музыкант воочию убедился, что алчному богачу не чуждо милосердие. И у барона зародилось сомнение насчёт правдивости внешнего облика людей, якобы отражающего внутреннюю сущность, которая проявляется под воздействием колдовской музыки.

Выходит, талант музыканта дьявола способен изменить человека лишь в худшую сторону, демонстрируя самые скверные черты характера мужчины или женщины! А вправе ли вообще Генрих фон Штейнберг судить людей и насмехаться над ними? Получается, в каждом человеке имеется как дурное, так и хорошее?! Конечно, люди слабы и подвержены соблазнам. Но творец создал их по образу и подобию своему и искренне любит. Тёмный Князь лжёт или, как обычно, кое-что сознательно недоговаривает?

***

Скитаясь вечерами по городу, Генрих почувствовал, что за ним следят. Собираясь на очередную прогулку, барон прихватил с собой заряженный пистолет и лёгкий стилет, полезную вещицу несколько лет назад он приобрёл в Италии.

В узкой улочке, которая вела к соборной площади, барону послышались за спиной торопливые шаги. Генрих дошёл до поворота и свернул в глухой переулок. Там было пусто и темно. Лишь тусклый лунный свет отражался в узких окнах домов.

Барон прислонился к стене и замер. Так и есть! Вскоре из-за угла появился его преследователь. Человек, закутанный в тёмный плащ остановился, вглядываясь в темноту переулка. Генрих решил чуть-чуть подождать.

Немного погодя, покрутив головой по сторонам, шпион сделал вывод, что упустил барона, и поспешно двинулся вперёд. Генрих сильнее вжался в стену. Когда незнакомец с ним поравнялся, фон Штейнберг схватил его за плечи и приставил к горлу стилет.

Преследователем оказался светловолосый мужчина лет тридцати. Он ошеломлённо дёрнулся в бессознательной попытке освободиться, а потом испуганно распахнул глаза.

Лезвие стилета болезненно кольнуло незнакомца в шею.

– Кто вы, и чего вам от меня нужно? – жёстко спросил Генрих.

– Мне приказали!

– Кто?

– Те, кто призван служить Иисусу! – на лице блондина промелькнуло странное восторженное выражение.

– А точнее? – рыкнул барон. – Отвечай мне, шпион!

– Я всего лишь новиций ордена, испытуемый второго года!

– Кто? – переспросил барон.

– Новичок в ордене Иисуса. Больше я вам ничего не скажу! – отчаянно выкрикнул мужчина. – Можешь убить меня, слуга дьявола, но больше я тебе ничего не скажу!

Генрих на мгновение задумался, затем ударил незнакомца навершием стилета по затылку. Блондин обмяк, а барон отправился своей дорогой.

«Что за новиций? Религиозный фанатик, которого натравил на меня милый дедушка? Или я имею дело с серьёзной организацией?»

Вечером барон пошёл в клуб. За одним из бильярдных столов он нашёл лорда Кортни. Англичанин невозмутимо катал шары в одиночестве и мурлыкал военный марш. От лорда Кортни крепко попахивало бренди.

– Кого я вижу! – буркнул англичанин. – Наш отшельник, наконец, выбрался из пещеры! – Я тоже счастлив тебя встретить! – улыбнулся барон.

– Долой скуку, да здравствует веселье! – ухмыльнулся лорд Кортни, загоняя очередной шар в лунку. – Потом он обернулся к Генриху и буднично спросил: – Пойдёшь со мной к мадам Лулу? Говорят, у неё новые девочки. Свеженькие, недавно из деревни.

– Пойду. Хочу у тебя кое-что спросить.

– Да? Спрашивай! Я весь твой, барон!

– Кто такие новиции?

Лорд Кортни аккуратно прислонил к столу кий и внимательно посмотрел приятелю в лицо.

– Вижу по тебе, ты знаешь, о ком я говорю! – уверенно заявил Генрих.

– Пойдём, дружище, выпьем по стаканчику. А то я начинаю трезветь!

Приятели выпили бренди, и лорд Кортни, крепко сжимая в побелевших пальцах пустой стакан, проговорил:

– Тобой заинтересовались иезуиты, мой милый Генрих! Ты чем-то привлёк внимание ордена Иисуса.

– Более года назад у меня в Париже случился неприятный инцидент, – медленно произнёс барон. – Сумасшедший высокопоставленный священник обвинил меня в том, что моя музыка стала причиной самоубийства его племянника.

– О-о! Для иезуитов этого достаточно, чтобы открыть охоту. А кем был тот мальчишка? – Ничего особенного. Глупый светский хлыщ! Прожигал жизнь и тратил наследство. Но его дядя епископ не чаял в нём души.

– Епископ? Любопытно. – Лорд Корни немного помолчал, налил себе второй стакан бренди и продолжил: – новиций – послушник ордена. Послушание у них длится два года. После чего новички переходят на вторую ступень обучения – схоластику, начинающие иезуиты в течение пяти лет изучают духовные науки и много чего прочего. Ты знаешь, что члены ордена Иисуса достигли немалых успехов в оккультизме? Вдобавок иезуиты — тайная полиция Ватикана! Выслеживают врагов церкви.

– Я не интересуюсь делами Ватикана!

– Берегись, Генрих! Иезуиты просто так ничего не делают. У кого-то из них к тебе большие претензии! – заметил англичанин и громко рассмеялся.

Вечер барон и его приятель закончили в борделе мадам Лулу.

***

Наутро барон проснулся с тяжёлой головой. Выпив кофе, Генрих вспомнил вчерашние предостережения лорда Кортни. Неужели французский епископ каким-то образом натравил на него иезуитов? Прошло полтора года. Почему высокопоставленный священник не сделал этого сразу? Видимо, кто-то другой докопался до тайны музыканта дьявола барона фон Штейнберга… Дорогой дедушка. Как же он сразу не догадался! Пожалуй, он единственный, кто знает его секрет. Надо же, старик, оказывается, связан с иезуитами!? А почему бы и нет. Отсюда его угроза уничтожить «щенка»…

После изгнания иезуитов из Франции и Испании они стали действовать осторожнее. Многие высокопоставленные члены ордена носят светское платье и ведут на первый взгляд открытый образ жизни. Собственно, чем полиция Ватикана сможет испортить жизнь барону фон Штейнбергу в протестантской стране? Разве что подкараулят в тёмном переулке и убьют, или подкупят прислугу, дабы кто-то в доме потихоньку отравил хозяина? Никто не посмеет приблизиться к нему безнаказанно! Отныне пища для господского стола будет тщательно проверяться, а сам Генрих поостережётся бродить вечерами по тёмным улицам.

В любимом бароном салоне графини Андлау музыкант познакомился с известной итальянской певицей. Генриха очаровал её голос, чистый, нежный и страстный, словно знойное солнце южной страны. Музыкант услышал пение прекрасной Лауры, и его беспокойная душа наполнилась искренним восхищением и страстью.

Итальянку тоже заинтересовал загадочный барон фон Штейнберг. В свете о нём рассказывали самые невероятные вещи. Помешанный на мистике старик-философ утверждал, будто в Генриха вселился дух его предка Рыжего Вилли. Юный девицы видели в бароне оживший персонаж мрачных поэм лорда Байрона. Дамы, стыдливо прикрываясь веером, рассказывали сплетни о любовных похождения Генриха фон Штейнберга.

На следующий вечер барон аккомпанировал прекрасной итальянке. Гости графини восторженно внимали пению и великолепной музыке. Генрих не просто играл арию из оперы, а дополнял тему собственными импровизациями.

Утром певица проснулась в постели барона. Его милость, прищурившись, липкими после сна глазами с практическим интересом разглядывал гладкое смуглое тело синьоры Лауры. Итальянка потянулась и по-кошачьи зевнула. Барон рассмеялся.

– О, синьор! Вы глядите на меня так, словно хотите съесть! – воскликнула итальянка.

– Возможно! – ответил по-итальянски Генрих. – Вы напоминаете мне сочный персик, синьора.

Лаура заливисто расхохоталась, чмокнула барона в нос и стремительно выскочила из постели.

Весёлая сладострастная итальянка сделалась постоянной любовницей его милости. Сеньора Лаура открыто поселилась в особняке фон Штейнберга. Почти всё свободное время любовники проводили вместе. Бурные объятья сменялись пением и музицированием. Генрих и его новая подруга просыпались посреди ночи, долго занимались любовью, а потом ели, запивая еду пряным красным вином. Белые вина Лаура не любила.

О связи барона фон Штейнберга с итальянской певицей заговорили в свете. Увлечение его милости очаровательной итальянкой никто не осуждал. Мужчины втихомолку Генриху завидовали, дамы улыбались и снисходительно качали головой. Глупо возмущаться, что молодой мужчина, которого оставила жена, встречается с красивой артисткой… Изредка барона спрашивали о Карлотте. Фон Штейнберг отвечал, что супруга уехала с его матерью и двоюродным дедом на юг поправить пошатнувшееся после перенесенной простуды здоровье.

Однажды Генрих проснулся очень рано. До рассвета было ещё далеко. Он протянул руку, чтобы погладить упругое бедро подруги, но любовницы в постели не оказалось. Барон приподнялся на кровати и протёр глаза. Под закрытой дверью спальни он заметил тонкую полоску света.

Снедаемый любопытством Генрих встал и отворил дверь в коридор. Свет виднелся из кабинета его милости. Барон вернулся, надел домашние туфли и двинулся в кабинет. Склонившись над столом Генриха, Лаура перебирала его бумаги из открытого тайного отделения секретера.

Услышав шаги, итальянка подняла голову. Генриха поразило выражение лица любовницы. Куда девалась очаровательная лукавая улыбка? В огромных чёрных глазах Лауры читалась ненависть и отвращение. Сжав в руке крестик, итальянка отрывисто произнесла несколько слов из молитвы, что-то вроде «оставь меня посланец Сатаны...». – Что ты тут ищешь?! – громко спросил барон и грубо схватил любовницу за руку.

– Отпусти! И больше никогда не смей ко мне прикасаться, ты продал душу дьяволу! – закричала Лаура. Пытаясь вырваться, женщина ударила Генриха по лицу свободной рукой.

Барон, не раздумывая, залепил итальянке крепкую оплеуху. Предательница отшатнулась в сторону. Её трясло от страха.

– Что ты искала? – чётко повторил барон.

– Бумаги по наследству, – всхлипнула итальянка.

– Тебя послал мой двоюродный дед?

Лаура кивнула и опять попыталась выдернуть кисть из руки барона.

– Зачем?

– Мне не говорили. Професс приказывает, моё дело повиноваться!

– Понятно! Значит, ты шпионка иезуитов?!

– Я служу ордену Иисуса, а ты попадёшь в ад! – воскликнула Лаура.

– Выходит, милый дедуля – професс иезуитов? Забавно! Все гадают, почему он не женился и не обзавёлся наследниками. А он у нас связанный обетом монах! – Убирайся! И не попадайся мне на глаза! – фыркнул барон и отпустил руку итальянки. Передай, моему дорогому дедушке, что я его нежно люблю. И мечтаю сказать ему об этом при личной встрече!

Днём барон фон Штейнберг получил записку от своего человека, в которой сообщалось, что Карлотта находится в маленьком городке на севере Италии. Молодая женщина вместе с матерью барона и его двоюродным дедом гостят в замке местного аристократа.

Генрих отправился к тестю. Он намеревался уговорить фон Тиссена поехать в Италию и вернуть дочь на родину. Самому Генриху вести переговоры с бывшим дипломатом не имело смысла. Тот не пустит внучатого племянника на порог и снова куда-нибудь сбежит, прихватив с собой Карлотту. А так старому иезуиту придётся вернуть дочь родителям, иначе барон напишет письмо курфюсту, обратится к представителям церкви и устроит международный скандал…

Глава 21

В конце ноября фон Тиссен прислал барону короткое письмо с сообщением, что везёт дочь домой. Его милость приказал подготовить покои баронессы к возвращению хозяйки. Любопытно, чего наговорил Карлотте о Генрихе бывший дипломат? Почему влюблённая в мужа женщина традиционного воспитания доверилась хитроумному иезуиту и добровольно согласилась уехать неизвестно куда? Барон мечтал придушить старого плута собственными руками…

Стояли прохладные солнечные дни. По утрам его милость в компании лорда Кортни выезжал на верховую прогулку по окрестностям. Англичанин уговорил Генриха приобрести вороного испанского иноходца. Диковатый злой жеребец сразу признал барона хозяином, и ездить на нём оказалось истинным удовольствием. Иноходец, мягко покачиваясь из стороны в стороны, скакал ровным аллюром, тряска практически не ощущалась. Ранее барон не очень жаловал верховую езду, но теперь ежедневно два часа посвящал загородной прогулке.

Почти каждый день после полудня его милость отправлялся в театр на репетицию. Генрих составил новую концертную программу, гвоздём которой должны были стать его короткие пьесы для фортепиано. Сначала оркестр сыграет пару популярных произведений, потом на сцену выйдет Генрих фон Штейнберг с фортепианными сонатами.

Однажды музыкант пришёл в театр на полчаса раньше. Проходя мимо дамской гримёрной, Генрих услышал приглушённый плач. Дверь комнаты оказалась приоткрытой. Ангелика сидела на неудобном колченогом стульчике и рыдала, зажимая рот ладонью. Флейтистка не заметила появившегося у неё за спиной барона.

– Что вас так сильно огорчило, милая фройляйн? – ласково спросил Генрих.

– Вы?! – девушка вытерла покрасневшие глаза, икнула и, растерянно комкая в руке платок, посмотрела на мужчину. – Ваша милость, – смущённо пролепетала Ангелика. – Не ожидала вас увидеть! У меня всё хорошо. Право, действительно хорошо! Господин директор согласился продлить со мной контракт.

– Тогда откуда потоки слёз? Скажите, кто вас обидел?

Лицо флейтистки вспыхнуло, она всхлипнула и закрыла лицо руками.

– Вы не та девушка, которая станет плакать из-за пустяков. Что случилось? Я могу вам помочь?

– Благодарю вас, ваша милость! Мне никто не поможет. Кристоф больше меня не любит. У него появилась женщина, богатая и знатная. Он собирается на ней жениться! – Кристоф вам так сказал? – рассмеялся Генрих. – Очаровательная фройляйн, ваш жених тешит себя иллюзиями. Я неплохо знаю ту даму. Поверьте, о большой любви с её стороны даже нет речи. Сегодня она с Кристофом, а завтра у неё появится новое увлечение!

Девушка укоризненно поглядела на барона.

– И вы так спокойно об этом говорите!

– Люди – грешные создания, особенно мужчины! Вполне возможно жених к вам ещё вернётся.

– Но я не хочу так!

– А чего вы хотите, милая Ангелика, верности и любви до гробовой доски? Поверьте, подобное – большая редкость…

Девушка задумалась.

– Вы ведь не такой, да?

– Я?! – расхохотался Генрих. – Я чудовище, фройляйн. Не говорите, что не слышали тех жутких историй, которые обо мне повсюду рассказывают.

– Вы добрый и чуткий, ваша милость. Если вы убили человека на дуэли, значит, он того заслуживал! – убеждённо произнесла Ангелика.

– Прелестное наивное дитя, я жестоко убил на дуэли мужа своей любовницы и нисколько в этом не раскаиваюсь!

– Но у вас не было другого выхода, верно?

Генрих усмехнулся. Заплаканная флейтистка выглядела трогательно беззащитной. При ярком дневном свете барон разглядел на молочно-белой коже лица Ангелики мелкую россыпь веснушек. От раскинувшихся по плечам золотистых волос пахло ромашкой и липой. Девушка вздохнула и вопросительно посмотрела на барона. Её припухшие, влажные губы приоткрылись…

Генрих чувствовал, что юная флейтистка целиком в его власти. Ещё недавно он страстно желал любви этой удивительной девушки, чтобы, насладившись ею, разрушить и растоптать чистую невинную душу. Сейчас, глядя в доверчивые глаза Ангелики, музыкант ощутил нечто похожее на укол совести.

– Не горюйте, фройляйн! Поверьте, ваша беда не самая страшная трагедия. Пройдёт время, и вы встретите достойного вас мужчину, – произнёс барон и покинул гримёрную.

***

Карлотта приехала в столицу и остановилась в доме родителей. Услышав новость, его милость нахмурился. На следующий день он приказал заложить большую карету и отправился в дом фон Тиссена.

Тесть встретил Генриха радушно.

– Вот и вы, дорогой сынок! А то я уже заждался. Карлотта вчера неважно себя чувствовала, растрясло в дороге. Сейчас прикажу её позвать.

– Как вас встретил мой дедушка? – с улыбкой поинтересовался Генрих.

– Хмм… С этим типом нужно держать ухо востро! Я бы не рискнул связать себя с ним торговыми обязательствами. Сначала меня не хотели принимать, видите ли, господа нездоровы, и им не до гостей! Где это видано, чтобы не пускать отца к дочери?! Я передал старику ваше письмо, а сам написал записку дочке, подкараулил одну хорошенькую служаночку, дал ей несколько монет и попросил отнести записку молодой госпоже. Вечером принесли приглашение в дом.

– Вам нельзя отказать в изобретательности, уважаемый тесть!

– Встретили меня все вместе. Карлотта расплакалась. Она у меня славная девочка. Ваша матушка – добрая дама, расспросила, как я добрался и всё такое. Старик надулся как сыч и смотрел на меня так, будто я отказался заплатить по предъявленным им векселям!

– Неудивительно! Дед не желал расставаться с Карлоттой.

– После ужина я отозвал дочку в сторонку и принялся рассказывать ей о том, как сильно ты, дорогой сынок, раскаиваешься и переживаешь из-за случившегося. Карлотта в слёзы. Выяснил, что бедняжка не получила от тебя ни одного письма. Вот оно что! Утешил её, как сумел и отдал твоё послание. К утру Карлотта собрала вещи, и мы поехали домой. Ну, каков старый жулик! Разрушил семью, отнял у мужа жену и хоть бы хны!

– Вы не представляете, насколько я вам благодарен, дражайший тесть! Карли здорова? – Полагаю, да! Сами увидите.

В гостиную в сопровождении матери вошла Карлотта. Генрих приблизился к жене и, не говоря ни слова, обнял её и прижал к груди. Молодая женщина заплакала. Фон Тиссен с супругой тихо удалились, дабы не мешать воссоединению супругов.

– Почему ты с ним уехала, Карли? – спросил Генрих.

– Дедушка сказал, что ты любишь другую женщину и намерен со мной развестись. Он показал мне твоё к нему письмо.

– Это ложь, Карли! Я ничего подобного ему не писал.

– И эта дуэль...

– Каюсь, я встречался с той женщиной несколько лет, пока она была не замужем. Анна в прошлом вдова и намного старше меня. Когда-то она гордилась молодым любовником… Позднее наши пути разошлись, она вышла замуж за фон Вогелвейда и стала графиней. Я в то время был всего лишь музыкантом без титула и прочного положения в обществе. Мы встретились вновь — и что произошло, то произошло. Но это уже в прошлом! Верь мне. Граф бросил мне вызов, он давно меня ненавидит, и я не смог отказаться. Фортуна распорядилась по своему разумению. Я жив, он нет!

– Дедушка рассказывал всё по-другому! – возмутилась Карлотта.

– Он не любил моего отца, не любит и меня. Забудь, это прошлое… Больше никто не посмеет нам помешать!

Барон нежно поцеловал жену в губы. Карлотта судорожно вздохнула и обхватила руками широкие плечи мужа.

В старинном особняке фон Штейнбергов воцарился мир и покой. Юная баронесса ждала ребёнка. В отношении его милости к молодой жене появилась некая особенная бережная предупредительность. Супруги вели размеренный образ жизни. Выезжали с визитами днём и часто проводили вечера дома. Барон два-три раза в неделю ужинал с приятелями в клубе, но не засиживался допоздна. Генрих снова подолгу играл на рояли в малой гостиной, а Карлотта слушала, удобно устроившись на диване.

Перед Рождеством в столицу вернулась старая баронесса, она поселилась в особняке дяди, но сам бывший дипломат, сославшись на плохое здоровье, остался в загородном поместье. Свекровь и невестка искренне привязались друг к другу. Карлотта нередко проводила середину дня в гостях у свекрови. Мать Генриха не любила ездить в дом, где прожила в замужестве большую часть своей жизни, фамильный особняк фон Штейнбергов навевал на неё неприятные воспоминания.

В свете удивлялись переменам, произошедшим с бароном фон Штейнбергом, приписывая их благотворному влиянию Карлотты. Самые чопорные и набожные старухи приветливо улыбались супружеской чете, добрые матери семейств, прознав о беременности молодой баронессы, приглашали фон Штейнберга и его очаровательную жену на скромные домашние торжества и детские праздники. Кровавая дуэль с фон Вогелвейдом окончательно позабылась.

– Генрих, ты стал домоседом! – как-то укоризненно заметил лорд Кортни. – В последнее время тебя не интересует ничего кроме жены и музыки.

– Я взялся за ум, как говорит моя матушка, – улыбнулся барон.

– Не узнаю тебя! Твои супруга и мать обрезали тебе крылья.

– Тихая жизнь имеет свои преимущества.

– Наслаждайся, дружище! А я посмотрю, сколько ты выдержишь, и подожду, когда тебе наскучит дамское общество, – рассмеялся лорд Кортни.

Генрих невольно отметил в словах приятеля скрытую досаду. На мгновение барону почудилось, будто в глазах англичанина сверкнули знакомые алые огоньки. Его милость мотнул головой, отгоняя наваждение. Должно быть, в глазах лорда Кортни отразилось пламя свечей, подсвечник стоял прямо напротив приятеля. Тёмный покровитель музыканта не напоминал о себе несколько последних месяцев…

***

Рождество фон Штейнберги отпраздновали в семейном кругу. Карлотта перестала выезжать в свет из-за беременности. Визиты большинства знакомых стали её тяготить. Сама молодая женщина ездила только к свекрови. Исключение Карлотта сделала для концерта, в котором собирался выступать Генрих.

Концерт перенесли на последнее воскресенье января. Обе баронессы, старая и молодая, сидели в ложе второго яруса. Лорд Кортни напросился составить дамам компанию. Перед концертом в ложу на несколько минут зашли несколько добрых знакомых и две подруги Карлотты.

Концерт, как и планировалось, начался с небольших пьес в исполнении оркестра. Генрих должен был появиться на сцене позже. Публика благосклонно выслушала три пьесы и с нетерпением ожидала появления знаменитости.

Когда фон Штейнберг уселся за рояль, разговоры и перешёптывания смолкли. Первые звуки музыки, звонкие и чистые, пронзили тишину. Простая напевная тема, постепенно дополнилась сложными импровизациями и зазвучала громко и мощно, словно мелкая речка, вобравшая в себя десятки малых ручейков и постепенно превратившаяся в полноводную быструю реку. Рояль пел радостно и торжественно. Слушатели выпрямились в креслах, расправили плечи, и на лицах их заиграли улыбки. Сегодня музыка Генриха затронула самое лучшее и доброе в человеческих душах. Враги мысленно простили друг друга, обиженные позабыли обиды, скупые, злые и жестокие вспомнили о сострадании и милосердии.

Генрих закончил играть. Казалось, в зале сделалось светлее. Глаза слушателей сияли от невыразимого восторга. Публика, стоя в знак восхищения, долго рукоплескала музыканту. Сердца людей переполняла любовь и ощущение причастности к чему-то высокому и прекрасному.

– Генрих, ты превзошёл самого себя! – воскликнула Карлотта. Рядом ясно, по-молодому улыбалась старая баронесса.

– Вижу, мои последние сочинения вам понравились! – с пониманием усмехнулся музыкант.

В ложу входили друзья, знакомые, знакомые знакомых. Все поздравляли композитора и пожимали ему руки. Лорд Кортни мрачно сидел в углу ложи, наблюдая с непонятным отвращением за творившейся вокруг радостной суетой.

После концерта прошли три дня. Слава музыканта в свете достигла апогея. Ежедневно с почтой Генрих получался десятки восторженных писем. Директор театра умолял музыканта принять участие ещё в одном концерте на Пасху. Генрих начал писать новый цикл фортепианных сонат.

Взаимопонимание и гармония в семье фон Штейнбергов принесли хорошие плоды. Карлотта чувствовала себя в особняке мужа вполне комфортно. Молодую женщину более не тревожили кошмарные сны, и она полюбила читать по вечерам в малой гостиной. Из кабинета Генриха, куда поставили небольшой рояль с чудесным голосом, доносились приглушенные звуки музыки, в камине уютно потрескивали дрова.

***

Оторвавшись от книги, молодая женщина прикрыла глаза и погрузилась в мечты. Её внимание привлёк послышавшийся из камина тихий гул, напоминавший отдалённые раскаты грома. Карлотта встала с дивана, подошла к камину и принялась разглядывать оранжевый огонь. Неожиданно в пламени баронессе привиделись знакомые чёрные глаза тайно наблюдавшего за ней опасного чужака. Молодая женщина нервно сглотнула и поспешно отошла от камина.

Карлотта уселась на диван и раскрыла роман. Не читалось. У баронессы вновь появилось ощущение незримого присутствия страшного незнакомца. Молодая женщина захлопнула книгу и позвонила в колокольчик горничной.

– Вам нехорошо, госпожа? – встревоженно спросила прибежавшая на зов девушка.

Карлотта улыбнулась служанке и попросила проводить её в спальню.

Горничная помогла баронессе подготовиться ко сну. Весёлое щебетание девушки отвлекло молодую женщину от её страхов. Карлотта корила себя за излишнюю впечатлительность и винила во всём собственную необузданную фантазию.

Баронесса заснула, улыбаясь. Под утро она пробудилась от собственного крика. В жутком сне молодая женщина вновь во весь опор скакала на чёрном жеребце. Из ярко-красных огненных глаз коня летели искры, пена выступила на ехидно раздвинутых губах. Жеребец прыгнул через пропасть. В прыжке он извернулся, и Карлотта не удержалась в седле. Она долго падала в чёрный провал, окружённый голыми отвесными скалами. А на дне пропасти бушевало адское пламя…

Проснулся муж и позвал горничную. Девушка заглянула в спальню и возвратилась со стаканом воды и нюхательными солями. Генрих и горничная с трудом немного успокоили баронессу. Карлотта прижалась к груди мужа. Её знобило.

Утром Карлотта окончательно пришла в себя, и день покатился по накатанной колее. Однако тень пережитого ужаса ещё лежала на лице баронессы. За завтраком молодая женщина улыбалась, старательно поддерживая разговор с мужем, и даже шутила.

Около полудня Карлотта отправилась к свекрови. В надежде обрести поддержку и душевное равновесие юной баронессе захотелось поделиться страхами с другой женщиной. Карлотта боялась приближающихся родов.

Миновало не более часа после отъезда её милости, когда в особняк фон Штейнбергов влетел сопровождавший хозяйку лакей. По его перепачканному грязью лицу и разорванной одежде Генрих понял, что произошло нечто ужасное.

– Там, там! – возбуждённо кричал парень. – Её милость! Баронесса умирает…

Дворецкий влепил парню пощёчину. – Говори внятно, болван! – потребовал он.

– На нас наехали, карета её милости перевернулась! – заплетающимся языком произнёс лакей.

– Что с баронессой? – резко спросил Генрих.

– Мне сказали, она умирает, – подавленно прошептал лакей. – Скоро её милость принесут в дом. Горничная, что была с ней, погибла. Кучер сломал шею, когда карета перевернулась. Остался один я! – парень зарыдал в голос.

Внизу послышался гул голосов и звуки шагов. Генрих и дворецкий бросились к парадному входу. Двое незнакомых мужчин внесли завёрнутую в накидку баронессу. Их сопровождали свидетели происшествия и любопытные. Сбежалась прислуга. Заплакала какая-то женщина. Дворецкий прикрикнул на служанок, в растерянности топтавшихся на месте, и принялся отдавать распоряжения. Послали за домашним доктором, фон Тиссеном и матерью барона.

Её милость перенесли в спальню. Генрих смотрел на бледное лицо жены, на котором застыло недоумение, и сердце его сжималось от боли. Пышные густые волосы Карлотты слиплись от крови. Справа на лбу от виска тянулся багровый кровоподтёк.

Домашний доктор быстро осмотрел баронессу, затем написал записки хирургу и акушеру.

– Насколько всё опасно? – спросил Генрих.

– У баронессы серьёзная травма головы и внутреннее кровотечение. Сердце бьётся слишком часто и слабо.

Генрих подошёл к жене и, склонившись над ней, коснулся холодной руки.

– Ты меня слышишь, Карли? – тихо спросил он.

– Её милость без сознания, – грустно заметил доктор.

Прибыли хирург и акушер, осмотрели пострадавшую и долго совещались, запершись в кабинете. Генрих сидел подле Карлотты и держал её за руку. Старая баронесса и фон Тиссен с супругой, снедаемые тревогой и подавленные случившимся, ждали заключения медиков в малой гостиной.

К вечеру начались роды. Младший фон Штейнберг, который должен был расти в утробе матери ещё шесть недель, торопился появиться на свет. Младенец родился крепким и вполне доношенного вида. Его милости показали сына. Барон с удивлением поглядел на красное сморщенное личико и коротко поблагодарил акушера. Всё внимание Генриха сейчас принадлежало жене. При виде новорожденного госпожа фон Тиссен и старая баронесса расплакались.

Карлотта умерла на рассвете, не приходя в сознание. Генрих с тоской смотрел на заострившиеся черты её безжизненного лица с матово блестевшей кожей на лбу и плотно сжатыми бескровными губами. Мёртвая женщина, раскинувшаяся на постели, представлялась ему незнакомкой. Барон не мог принять смерть жены и смириться с невосполнимой утратой…

Похороны Карлотты прошли в скорбной, гнетущей тишине. Генрих смутно помнил голос священника и прощальную молитву. Рядом с его милостью постоянно находился невозмутимый лорд Кортни. Постаревший и сразу сделавшийся ниже ростом фон Тиссен и его супруга, поддерживая друг друга, медленно брели за гробом. Старая баронесса опиралась о руку сына и постоянно вытирала набегавшие слёзы чёрным, обшитым кружевом платком. Гроб с телом Карлотты внесли в старинный склеп семьи фон Штейнбергов и положили в мраморный саркофаг.

***

Несколько дней спустя подробности происшествия получили широкую огласку. Бесшабашному светскому бездельнику посчастливилось сорвать приличный куш в одном из игральных домов. Ошалев от счастья, он пил с приятелями до утра, потом отправился кататься по городу. За поворотом кабриолет на большой скорости врезался в карету её милости. Правивший кабриолетом шалопай и его пьяный в стельку приятель, дремавший в повозке, отделались лёгкими ушибами и царапинами.

Протрезвев и осознав, что натворили, молодые люди покаялись и принесли Генриху и его родственникам глубочайшие извинения. В свете барону фон Штейнбергу сочувствовали и жалели его несчастную супругу. Поговаривали, будто виновный в наезде франт в отчаянии собирался покончить жизнь самоубийством, чему Генрих абсолютно не верил. Барон попытался вызвать на поединок убийцу Карлотты, но его отговорили. Отказ Генриха от дуэли немало озадачил его закадычного приятеля лорда Кортни. Тем не менее, приличия были соблюдены. В обществе происшествие признали несчастным случаем, и дуэль по данному поводу выглядела неуместной.

После похорон жены Генрих неделю не выходил из дома. Он целыми днями играл на рояле и думал. Старая баронесса перебралась в особняк фон Штейнбергов и возилась с младенцем. Забота о новорожденном сделалась смыслом её жизни.

Спустя месяц Генрих ужинал в клубе в обществе лорда Кортни. Внимание барона привлекла весёлая компания светских хлыщей. Они уже изрядно выпили, и теперь напропалую хвастались победами над женщинами и собственными лихими проделками. Среди развлекающихся бездельников Генрих узнал убийцу жены. Белокурый херувим с самодовольным видом громко рассказывал о своих похождениях в английских борделях. Его приятели беззаботно хохотали и строили планы будущих развлечений.

Барон с трудом подавил приступ ярости. Генриху захотелось подойти к негодяю, сдавить его горло руками и увидеть, как холёное, бездумное лицо убийцы Карлотты посинеет в смертельной муке.

– Не торопись, дружище! – Лорд Кортни крепко сжал локоть Генриха. – На следующей неделе эти бездельники собираются устроить мальчишник с девками в загородном поместье нашего красавчика.

Генрих с интересом прислушался к словам приятеля.

– У нас появится шанс славно провести время!

– Пожалуй, ты прав, – усмехнулся барон, сжимая кулаки от сдержанного гнева и нетерпения. Фортуна предоставила Генриху возможность поквитаться с убийцей жены…

***

Около двух часов ночи почти во всех окнах двухэтажного загородного особняка горел свет. Владелец поместья явно не собирался экономить на свечах. Из дома доносились пьяные крики, женский визг и музыка.

Генрих и лорд Кортни верхом притаились за толстыми стволами деревьев в старом парке.

– Пора! – произнёс англичанин и легко соскочил с седла. Барон последовал его примеру.

Лорд Кортни и Генрих приблизились к дому. В руках они несли заранее подготовленные мешки с пропитанными горючей смесью свёртками пакли. Во дворе англичанин и фон Штейнберг разошлись в разные стороны. Более лёгкий лорд Кортни приставил лестницу к стене дома и взобрался по ней на второй этаж. Там в угловом окне не было света. Англичанин умело выдавил стекло и закинул вовнутрь подожжённую паклю. Далее он проделал то же самое с тремя другими комнатами. Генрих проверил, хорошо ли заперты окна на первом этаже, парадный и чёрный вход, укрепил снаружи дверь парадного входа найденной во дворе лестницей.

Фон Штейнберг и его приятель встретились перед фасадом особняка и принялись ждать. Через полчаса в доме начался пожар. Пьяные гости с воплями, задыхаясь в дыму, носились по комнатам. Одному из мужчин удалось разбить окно и вылезти наружу. Воя от боли, он катался на спине, пытаясь потушить огонь на спине.

Генрих неторопливо приблизился к страдальцу. Волосы на мужчине сгорели, красивое лицо покрылось ожогами, однако барон безошибочно узнал убийцу жены. Генрих достал из ножен валлонку и пристально поглядел негодяю в лицо. По исказившейся от ужаса физиономии красавчика, фон Штейнберг видел, что тот понял, кто перед ним стоит.

Генрих поднял руку и резким ударом проткнул убийце Карлотты грудную клетку. В безотчётном гневе барон нанёс ему ещё не менее десяти ударов, отчего тело и лицо жертвы превратилось в кровавую массу. Тем временем лорд Кортни расправился ещё с тремя мужчинами, которым удалось выбраться их горящего дома.

Спустя час всё было кончено. Генрих и лорд Кортни закинули облитые горючей смесью трупы в особняк, где ещё тлел огонь, и вернулись в столицу. В течение месяца в обществе не умолкали разговоры об ужасном пожаре в загородном особняке, где погибли более двух десятков человек…

Глава 22

Со дня трагической гибели Карлотты миновало полгода. Генрих перестал бывать в свете, три раза в неделю он заходил в клуб и регулярно посещал уроки фехтования месье Дюрана. Общество раздражало барона. Люди суетливы, непостоянны и тщеславны. Большинством управляют собственные амбиции и предрассудки. Пресловутое общественно мнение – капризная шлюха, которая ласкает того, кто ей платит. Правдива и свободна только музыка! Ей одной Генрих был предан искренне и беззаветно.

Мрачное настроение его милости отражалось на домочадцах и прислуге. Барон никогда ни на кого не повышал голос, не вникал в домашние дела и не требовал от людей ничего, что выходило бы за рамки их обязанностей. Тем не менее, его милость внушал людям безотчётный страх.

В особняке фон Штейнбергов стояла тяжёлая, давящая атмосфера. Исключение составляли комнаты старой баронессы и детская. Там беззаботно щебетали прислуживающие её милости горничные, деловито сновали няньки и беззубо улыбался малыш Вилли. Старая баронесса заменила внуку мать. Когда её милость думала или говорила о мальчике, глаза пожилой дамы излучали мягкий, тёплый свет. Часто приезжали фон Тиссены. Перекинувшись парой слов с бароном, если тот находился дома и был свободен, они направлялись в комнаты её милости.

Изредка Генрих заходил в детскую, стоял и молча наблюдал за сыном. Малыш гукал и тянул к нему ручки. Барон осторожно гладил покрытую рыжим пушком головку младенца и целовал сына в лоб.

Генрих писал очередной концерт для фортепиано с оркестром. Нередко музыкант проводил за роялем целые ночи. Работа продвигалась непривычно трудно. Генриха более не радовали рождавшиеся в его голове яркие импровизации, ему хотелось чего-то особенного, способного вернуть улетевшую на небеса душу или сбросить её в тёмные глубины ада, где бушевало алчное, вечно голодное пламя…

Периодически у его милости случались приступы неукротимой ярости, сменявшиеся глубоким раскаянием вплоть до самоотречения. Дабы успокоить нервы барон садился на своего иноходца и уезжал загород, оставлял на постоялом дворе коня и долго гулял по лесам и полям. Гнев уходил, и Генрих возвращался домой.

Как-то вечером его милость проезжал мимо театра, где давали «Волшебную флейту» Моцарта. Взгляд барона невольно упал на афишу, и Генрих решил зайти в театр. Зрительский зал оказался полупустым. Опера подходила к финалу.

Его милость прошёл за кулисы и встал за сценой. Принц Тамино играл на волшебной флейте. Генрих улыбнулся, вспоминая юную Ангелику. Барон дослушал оперу почти до конца, когда к нему подбежал директор театра. Рассыпавшись в любезностях, он потащил его фон Штейнберга к себе в кабинет.

Барон поинтересовался, как идут дела в театре. Директор горестно всплеснул руками и принялся жаловаться на непросвещённую публику и отсутствие у людей интереса к хорошей музыке. Узнав, что его милость работает над новым концертом, он принялся упрашивать музыканта выступить у него в театре. Генрих согласился.

По ходу разговора барон расспросил директора о знакомых музыкантах. Прежде всего, его интересовала судьба юной флейтистки. Ангелика простила Кристофа Рихтера и два месяца назад вышла за него замуж. Скрипач уверенно набирал популярность в столице. Постепенно он сделался гордостью оркестра. Ангелика больше не работала в театре. Долг каждой порядочной женщины вести дом и заботиться о муже.

***

В фамильном особняке барона ждал неприятный сюрприз. К нему с визитом пожаловал дядя матери. Генриха насторожил сам факт, что старый иезуит отважился прийти в дом фон Штейнберга после того, как бесцеремонно увёз его жену.

Генрих нашёл бывшего дипломата в малой гостиной. Старик сидел в кресле, пил вино и смотрел на ненавистный ему портрет Рыжего Вилли.

– Вы изволили назвать сына именем вашего нечестивого предка? – вместо приветствия поинтересовался иезуит.

– Вильгельм – хорошее имя! – ответил Генрих. – Мне хотелось бы знать, дорогой дедушка, что снова привело вас в мой дом? Хотели убедиться, что сатана не поставил клеймо на моего сына?

– Письма Амалии-Фредерики в последнее время сделались слишком краткими и сухими.

– Боитесь потерять контроль над моей матушкой, как ранее над супругой? – хмыкнул барон.

Бывший дипломат сжал тонкие губы и промолчал.

– Вы несёте зло, Генрих! И вы это прекрасно знаете. Для вашего сына было бы лучше покинуть этот дом.

– И не мечтайте, милый дедушка! Вильгельм фон Штейнберг останется в родовом особняке. Баронесса сильно привязана к внуку и вряд ли согласится его оставить.

– Я и не ожидал, что вы примете моё предложение, – ответил бывший дипломат. – Мне хотелось увидеть, насколько сильно влияние на вас дьявола.

– И что?! Увидели?

– Да. Незримое присутствие Сатаны ощущается в этом доме повсюду, – смиренно произнёс иезуит.

Генрих расхохотался. Старик сердито сверкнул глазами и встал. – Прощайте, барон!

– Был рад с вами встретиться, дорогой дедушка!

Бывший дипломат задержался на пороге. Старик явно желал сказать внучатому племяннику что-то ещё, однако передумал, с досадой отвернулся и промолчал. В зыбком неровном свете свечей глаза на портрете Рыжего Вилли выглядели живыми. Первый барон фон Штейнберг смотрел на бывшего дипломата с ненавистью и насмешкой. Казалось, Рыжий Вилли издевается над старым иезуитом…

***

Следующий вечер барон фон Штейнберг провёл в клубе с закадычным приятелем лордом Кортни. После ужина англичанин потащил Генриха в бордель. Лорда Кортни там хорошо знали. Барона удивило, что обычно прилипчивые проститутки обходили англичанина стороной. Девушка, на которую приятель обратил внимание, с ужасом от него шарахнулась. Если бы не жёсткий взгляд хозяйки заведения, она бы точно отказалась пойти с англичанином.

Позднее Генрих поинтересовался у девицы, с которой развлекался, почему её подружки сторонятся лорда Кортни. Девушка побледнела и, поёжившись, посмотрела на запертую дверь.

– Он страшный, – прошептала проститутка.

– Почему? – удивился Генрих. – Лорд Кортни богатый и щедрый клиент. Он не калечит и не избивает девушек.

– Он выпивает душу! – воскликнула девица и прикрыла рукой рот.

Барон недоверчиво улыбнулся.

– Девушки, что с ним были, потом неделю ходят как полоумные. Им чудится дьявол! – торопливо заговорила проститутка. – Рози бросилась в реку. Жужу заболела и умерла. Эмма стала заговариваться, она не в себе, и мадам отказала ей в работе. Теперь бедняжка на улице!

– У большинства девушек твоей профессии, малышка, тяжёлая судьба и печальный конец.

– Вы – добрый господин… Умоляю, не говорите о том, что я вам рассказала, вашему приятелю!

Барон фыркнул, но лорду Кортни сообщать о страхах проституток не стал.

***

К началу месяца Генрих закончил концерт, и в театре приступили к репетициям. Концерт должен был состояться двадцатого сентября. На одной из репетиций барон увидел Ангелику. Молодая женщина незаметно пробралась в зал и уселась в десятом ряду.

По завершению репетиции барон подошёл к Ангелике и поинтересовался, как ей понравился концерт.

– Ваша милость, это потрясающе прекрасно и одновременно жутко! – искренне проговорила флейтистка. За полгода Ангелика поправилась и заметно похорошела. На щеках её играл здоровый румянец, но в глазах читалась затаённая печаль.

– Вы счастливы, фрау Рихтер? – спросил у неё Генрих.

– Я замужем за человеком, чьей невестой считалась с самого детства.

Барон задумчиво посмотрел в порозовевшее лицо молодой женщины. Вскоре к ним подошёл Кристоф. Скрипач низко поклонился фон Штейнбергу и жизнерадостно улыбнулся.

– Партия первой скрипки произведёт на публику сильное впечатление! – самодовольно произнёс он. – Я так счастлив, что вы, ваша милость, согласились устроить первое исполнение нового концерта в нашем театре! Билеты давно раскуплены. Придёт вся столичная знать.

Барон поморщился. Ангелика опустила глаза. Небрежно оттолкнув жену от его милости, Кристоф, активно жестикулируя, принялся расхваливать талант композитора.

Генрих слушал скрипача невнимательно, барона в большей степени занимала юная фрау Рихтер. Платье из голубого шёлка ей очень шло. Выбившийся из высокой причёски своевольный золотистый локон мягко скользил по сливочно-белой шее хорошенькой женщины. Ангелика сжимала двумя руками изящную дамскую сумочку и молчала.

Репетиции проводились по утрам три-четыре раза неделю. Ангелика приходила за несколько минут до начала и садилась в десятом-одиннадцатом ряду с краю. Генрих периодически ловил на себе её робкий изучающий взгляд.

***

За два дня до концерта его милость получил письмо от дяди матери. Старый дипломат в категоричной форме требовал у музыканта отменить концерт, ибо «сочинения барона фон Штейнберга дают дьяволу неограниченную власть над людьми».

Далее следовали угрозы. Каким-то образом хитроумный иезуит раскопал историю с поджогом загородного особняка, принадлежавшего убийце Карлотты, и намеревался сообщить властям имена поджигателей. «Вас и вашего подельника ждёт виселица, господин барон», – писал старый иезуит. Но из желания сохранить душевный покой дорогой Амалии-Фредерики и репутации рода фон Штейнбергов бывший дипломат предлагал Генриху покинуть Европу и перебраться в одну из стран Южной Америки. «Подумайте о вашей матери и вашем сыне, Генрих! Что станется с ними, если вас повесят как грязного убийцу»?

Письмо иезуита привело барона в ярость. Он разорвал послание «дорогого дедушки» и принялся, словно зверь в клетке, ходить по кабинету из угла в угол. Первым порывом его милости было желание явиться к родственнику и проломить ему голову. Немного успокоившись, Генрих написал записку к лорду Кортни с просьбой приехать к нему как можно быстрее. Барон хотел предупредить приятеля о нависшей над ними угрозе и обсудить с ним дальнейшие действия. Отменить концерт? Да ни за что! Барон фон Штейнберг никогда не пойдёт на уступки иезуитам.

Погрузившись в размышления, Генрих услышал за спиной негромкий бархатный баритон. Барон повернулся и увидел вольготно развалившегося в кресле Люцифера. Князь Тьмы смеялся.

– Так, так, так, мой славный музыкант! – отсмеявшись, проговорил Лучезарный. – Иезуиты расставили тебе ловушку.

Генрих исподлобья хмуро глянул на Люцифера и промолчал.

– Берегись, мой дорогой, професс ордена – серьёзный противник! Ах, да. Ты не знаешь, насколько высокий ранг в ордене Иисуса у твоего двоюродного деда. Он постарается сорвать концерт, над которым ты работал полгода.

– Я в курсе, – сдержанно ответил музыкант.

– И помочь тебе смогу лишь я. Видишь ли, Генрих, твоя музыка великолепна, концерт лучшее из того, что ты написал. Но половина его, обращённая к свету, меня не устраивает! Ты поступил предусмотрительно, затянув репетиции, проигрывая с оркестром сочинение по частям. Произведение в целостном виде перепугало бы оркестрантов до колик в животе. А какое воздействие оно окажет на слушателей! Даже я не представляю, что станется с публикой.

– Я не буду ничего переделывать! – тихо, но твёрдо возразил музыкант.

– Ты отказываешься мне подчиниться после того, сколько я для тебя сделал? И заметь, ничего не потребовал взамен, даже отказался от твоей души, берёг тебя и лелеял.

– Вы давненько о себе не напоминали! – заметил барон.

– Ошибаешься, музыкант! Я избавил тебя от многих проблем и нежелательного влияния на твой великий талант со стороны.

Внезапно в мозгу Генриха промелькнула догадка. – Ты подстроил гибель Карлотты?! – воскликнул барон.

– На что тебе эта чувствительная глупышка? Её присутствие пагубно сказалось на твоей музыке.

Барон чувствовал, что утихшая ранее ярость, вновь поднимается в нём жаркой волной. – Я оставлю концерт без изменений! – резко сказал он.

– Как пожелаешь! – ухмыльнулся Лучезарный. – Тогда выпутывайся из разборок с иезуитами сам!

Князь Тьмы пропал, как его и не было.

Генрих протёр глаза и подошёл к окну. Стояла дивная солнечная погода. По-летнему тёплый ветер лениво шевелил листья платанов, высаженных по обе стороны улицы. На аккуратно подстриженном газоне толстая серая кошка повара, припав к земле, хищно наблюдала за непоседливой стайкой воробьёв.

Ближе к обеду приехал лорд Кортни. Генрих коротко рассказал ему о письме двоюродного деда. Англичанин выслушал приятеля и заявил, что никогда не стоит поддаваться угрозам, а доверять иезуитам вообще неразумно...

– Хитрец намерен отправить тебя, дружище, в Южную Америку. Не верь ему, Генри! Там иезуиты сильны как нигде. Они натравят на тебя религиозных фанатиков или организуют «музыканту дьявола» несчастный случай. Орден стремится держать всех под контролем, особенно тех, кто обладает хоть каким-то влиянием на толпу.

– Отменять концерт я не стану! – упрямо заявил барон.

– И не надо! – усмехнулся лорд Кортни. – Я тебя подстрахую. Найму людей и посажу их в зале. В случае чего они вмешаются.

***

Накануне концерта барон уговорил её милость остаться дома с внуком. Очень кстати у младенца ночью разболелся живот, и малыш Вилли капризничал до утра. Перед отъездом Генрих зашёл в детскую. Сын спокойно спал в кроватке. Барон с особенной нежностью коснулся губами влажного лобика ребёнка и, сердечно простившись со старой баронессой, сел в берлину.

Генриха лихорадило. Интуитивно он понимал, что его ждут большие перемены. Люцифер и орден Иисуса не оставят его в покое.

Театр встретил музыканта привычным гулом. За кулисами к барону подошла взволнованная Ангелика. Директор выделили ей на время концерта местечко за сценой.

– Ваша милость, вы нездоровы? – осторожно спросила Ангелика. – Вы очень бледны, а рука ваша холодная, словно лёд.

– Всё хорошо, фрау Рихтер. Немного волнуюсь перед выступлением.

Внезапно женщина поднялась на носки и поцеловала барона в губы. – Простите, ваша милость! – пролепетала она и скрылась за кулисами.

Генрих уселся за рояль. Нежно запели скрипки. Им вторили густым мягким голосом виолончели, звонкой трелью, точно песня жаворонка, заливалась флейта. Негромко, будто издалека зазвучал рояль. Публика застыла в напряжённом ожидании. Музыка набирала силу.

Лорд Кортни сидел в первом ряду. Лицо его было серьёзным и сосредоточенным. В глубине ложи второго яруса в окружении подчинённых притаился хитроумный иезуит. Несколько человек в зале, одетые в строгие длинные фраки, неуловимо напоминающие одежду священников, не сводили с пианиста глаз.

Звучание рояля сделалось отрывистым и грубым, череда резких аккордов прервала светлую мелодичную игру струнных инструментов. Издав испуганную трель, замолчала флейта. Вскоре музыка начала напоминать жуткую какофонию, в которой с трудом угадывалась главная тема, подобная грохочущей снежной лавине. Сердца слушателей сковал ужас. Казалось, что небо вот-вот сольётся с землёй, и повсюду воцарится первозданный хаос.

И тогда раздались ясные серебряные голоса труб. Воинство Света встретилось с силами Тьмы. Невероятная энергия и мощь нового концерта Генриха фон Штейнберга повергла публику в шок. В музыке слышались крики радости и отчаяния, боль и гнев, страдание и неземное блаженство. Кое-кто из слушателей от перенапряжения потерял сознание.

Генрих не глядел в зал. Он не заметил, как группа людей в длинных чёрных фраках поднялась на сцену. На груди каждого из мужчин висел круглый металлический талисман с выбитыми на нём оккультными символами. Члены ордена Иисуса обступили музыканта полукругом и принялись вполголоса читать молитву. Генрих почувствовал, как в бешеном темпе забилось его сердце, и пространство поплыло перед его глазами.

В зале послышались возмущённые крики. Лорд Кортни встал с места, к нему присоединились его люди. Англичан нанял себе в помощь лиц сомнительной репутации. Азартные игроки, несостоявшиеся самоубийцы, отчаянные бретёры и дуэлянты обступили «работодателя» плотным кольцом. В руках они держали шпаги и заряженные пистолеты. На лицах наёмников проступила холодная звериная злоба. Прочая публика сидела, не в силах пошевелиться.

Компания лорда Кортни также поднялась на сцену. Они отвлекли на себя внимание иезуитов. Братья ордена Иисуса переглянулись, и молитва сменилась неким странным заклинанием, где навязчиво повторялось несколько устойчивых словосочетаний. Взгляды наёмников сосредоточились на блестящих талисманах на груди иезуитов. Вскоре глаза людей лорда Кортни потускнели, оружие вывалилось из ослабевших рук, и наёмники превратились в послушных воле иезуитов бездумных кукол.

Англичанин бросился на иезуитов со шпагой в руках. Генрих опомнился и с удивлением заметил, что в глазах приятеля загорелся зловещий алый огонь. Внезапно лорд Кортни остановился и замер, точно напоролся на невидимое препятствие. Затем он упал на колени и схватился за горло. Лицо англичанина сделалось багровым от прилива крови. Лорд Кортни захрипел и завалился на бок.

– Гляди, Генрих, ты будешь следующим! – прошептал незримый Люцифер за спиной у музыканта. – Тебе следует лишь кое-что изменить в финале концерта. Тьма должна победить Свет. И я уничтожу иезуитов вместе с толпой идиотов в зале.

– Лорд Кортни? – прошептал музыкант.

– Мой давний, преданный слуга! – закончил за барона Князь Тьмы. – Неужели я мог оставить без присмотра моего музыканта?! – усмехнулся Лучезарный.

Иезуиты развернулись к Генриху и вновь принялись читать молитву. Музыканту сделалось тяжело дышать. Он хватал ртом воздух, словно рыба. Его руки беспомощно упали на клавиатуру.

– Оставьте его! Убирайтесь со сцены! – раздался звонкий женский крик. К Генриху подскочила Ангелика и заслонила его собой.

Иезуиты прекратили молитву и удивлённо уставились на фрау Рихтер.

– Уходи, женщина, – устало проговорил самый старший из них. – Ты чиста перед Господом, на тебе нет греха. Ты не должна защищать слугу Сатаны.

– Уйди, Ангелика! – хриплым голосом приказал Генрих. – Ты не представляешь, во что ввязалась!

Женщина упрямо мотнула головой и оперлась спиной о рояль. Иезуит приблизился к Ангелике и заглянул ей в глаза. Лицо женщины превратилось в застывшую маску. Она закрыла глаза и упала на пол к ногам музыканта.

– Решайся, Генрих! – проговорил за спиной пианиста Люцифер.

– Нет! Я разрываю нашу сделку, Лучезарный! Пусть всё идёт своим чередом.

За стенами театра раздался мощный громовой раскат. Порыв небывало сильного ветра распахнул окна в фойе, с лязгом и звоном рассыпались выбитые стёкла. Буря невиданной силы разразилась над столицей.

Публика в оцепенении замерла в креслах. Оркестр прекратил играть. Пианист, свесив голову, сидел за роялем. Иезуиты переглянулись и тотчас же удалились.

Спустя несколько минут Генрих поднял голову и по-детски наивным взглядом удивлённо осмотрел зал. Люди в креслах с оцепеневшими лицами, обращёнными к сцене, внушали ему страх. Генрих попытался что-то сказать, но изо рта вырвалось нечленораздельное мычание. Музыкант встал и неуверенно направился за кулисы. Генрих не понимал, что с ним произошло, где он, и что здесь делает. Ему захотелось немедленно покинуть это место.

Музыкант вышел на улицу. Ледяные струи дождя хлестали по его лицу, одежда прилипла к разгорячённому телу. Генрих брёл вперёд, не различая дороги. Бессознательно его слабый разум, повинуясь памяти и привычке, вывел несчастного загород к постоялому двору. Той самой дорогой его милость ездил на верховую прогулку.

На постоялом дворе Генриха узнали и решили, что он болен и его ограбили, помогли сесть в дорожную карету, на которую барон указал пальцем. Карета следовала в южном направлении. Следы его милости барона фон Штейнберга затерялись на постоялом дворе. Никто не знал, что сталось со знаменитым музыкантом. Генрих фон Штейнберг исчез без следа.

Эпилог

После загадочного исчезновения барона фон Штейнберга прошло пять лет. Виктор Дальберг, первая скрипка венской оперы, возвращался с гастролей и остановился в небольшом баварском городке.

Вечером скрипач пошёл ужинать в трактир. Виктор ел свиную грудинку, запивая её отменным местным пивом, и разглядывал собравшийся в трактире народ. Местные бюргеры и мастеровые выглядели зажиточными и жизнерадостными. Их сытые весёлые лица лоснились от довольства. Мужчины обменивались добродушными шутками и смеялись. Женщины улыбались мужьям, отхлёбывая из глиняных кружек лёгкое пиво. Большая компания в середине зала затянула песню.

В трактир вошли ещё двое. Высокий широкоплечий мужчина и хрупкая блондинка.

– О, кто к нам пожаловал! Присаживайтесь, господин органист! Эй, малый, принеси пива для господина Нойманна и его супруги! – зычно потребовал бюргер, восседавший во главе стола.

Органист снял шляпу и плащ. В его движениях Виктору почудилось нечто неуловимо знакомое. Господин Нойманн пригладил рукой короткие рыжие волосы и повернулся лицом к Виктору. Скрипач вздрогнул и впился глазами в полузабытые черты.

– Господин органист, поиграете нам потом? – спросил бюргер, пригласивший рыжего мужчину к столу.

Господин Нойманн радостно заулыбался и закивал головой. Виктор не мог оторвать от него глаз. В местном органисте он опознал Генриха фон Штейнберга, одного из величайших музыкантов своего времени.

– Ха-о-рошо! – не совсем членораздельно проговорил тот, кого теперь называли господином Нойманом. Непосредственная улыбка Генриха поразила скрипача добротой и простодушием. Виктор вспомнил бывшего друга, каким видел его в пансионе в детстве. Этот Генрих словно вернулся из далёкого прошлого, в котором не было ни переполненных залов, ни европейской известности…

Поужинав, органист уселся за небольшое фортепиано, стоявшее у стены, и принялся играть. Генрих выбрал старую народную песню, затем принялся развивать тему, дополняя её яркими импровизациями. От воспоминаний у Виктора защемило сердце.

Когда Генрих закончил играть, посетители трактира захлопали в ладоши, громко выражая одобрение музыканту. Блондинка-жена смотрела на органиста с любовью и гордостью.

Виктор не удержался и подошёл к органисту. – Генрих! – негромко позвал он. – Ты меня помнишь? Я – твой друг Виктор Дальберг. Мы вместе выступали.

Генрих повернул голову, светло улыбнулся скрипачу и помотал головой.

– Как же так?! – воскликнул Виктор. – Посмотри на меня внимательно. Я Виктор, скрипач. Когда-то мы вместе объездили всю Европу!

Генрих улыбался и крутил головой. Прошлое покинуло его вместе с разумом.

– Пойдём, Генрих, тебе завтра рано вставать! – блондинка накинула на мужа плащ и надела ему шляпу.

– Вы ошиблись, господин Дальберг! – холодно произнесла она, обращаясь к Виктору.

Скрипач не смог заснуть до рассвета. Он слышал о странном исчезновении барона фон Штейнберга. В ту ночь разыгралась жуткая буря. Поиски не принесли результатов. Считалось, что его милость погиб в дороге, находясь в состоянии аффекта и временного помрачнения сознания, хотя тело барона так и не нашли.

Утром Виктор пошёл в церковь, чтобы ещё раз взглянуть на бывшего друга. Старый орган звучал божественно.

После службы органиста задержал священник, он намеревался что-то с ним обсудить. К Виктору поспешно подошла давешняя блондинка, жена Генриха.

– Сударь! – решительно произнесла она. Мне нужно с вами поговорить.

– Я весь внимание, фрау Нойманн, – ответил Виктор.

Они вышли из церкви и уселись на скамье возле входа.

– Вы мне не поверили вчера, правда? – произнесла блондинка.

Скрипач кивнул. – Прошу вас, не рассказывайте никому, что видели нас с Генрихом здесь! Так будет лучше для всех. Нам тут нравится, и мы счастливы!

– Хорошо, сударыня. Но объясните мне, как вы здесь оказались.

– В тот жуткий вечер Генрих утратил разум. Я слышала, как похожие на переодетых священников люди называли его милость музыкантом дьявола. Они обступили барона на концерте и начали читать странную молитву, которая убивала Генриха на глазах. После этого он потерял рассудок и ушёл из города.

Не знаю, как он сюда добрался! Местный священник нашёл его больным и умирающим от голода. Надетые на незнакомце лохмотья когда-то были дорогим костюмом. Местные решили, что Генриха избили и ограбили, отчего он лишился разума. Священник взял его на своё попечение. Когда Генрих немного пришёл в себя, он назвал лишь своё имя. Кто он и откуда не сказал, потому что не помнил. Священник дал ему новую фамилию Нойманн, что значит новый в этих краях человек.

– Как вы разыскали барона и почему ничего не сообщили его семье?

– Незадолго до того страшного дня я поняла, что люблю его милость всем сердцем. Но я тогда была замужем. Через несколько месяцев мы с мужем развелись по обоюдному согласию. Позднее я получила маленькое наследство. Случайно от выступавшей у нас заезжей труппы услышала о необычно талантливом органисте из маленького баварского городка. Попросила описать мне его и догадалась, что это Генрих.

Продав вещи, приехала сюда. Немного погодя мы с Генрихом поженились. Он потерял разум, но с ним его божий дар музыканта и чистая душа! Почему я не стала сообщать его семье? Двоюродный дед непременно упрятал бы Генриха в дом умалишённых. Барон фон Штейнберг сделался бы посмешищем в свете. Я знаю, что многие хотели бы с ним поквитаться!

Виктор покидал гостеприимный городок со смешанным чувством. Ему было тяжело видеть, как изменился человек, ранее обладающий блестящим умом и сильной волей. В то же время скрипач убедился, что друг его счастлив. У Генриха сохранился талант, он окружён добрыми людьми и рядом с ним любящая его женщина…