Ловец бабочек

Глава 1. В которой происходит некое событие, нарушающее спокойное течение провинциального бытия

Глава 1. В которой происходит некое событие, нарушающее спокойное течение провинциального бытия

Не надо делать мне как лучше, верните мне как хорошо!

Глас вопиющего.

Когда в коробке из-под эклеров «Помандуръ» обнаружилась голова, Себастьян окончательно и бесповоротно осознал: день не удался.

Событие сие, весьма знаменательное, произошло в десять часов семнадцать минут утра, и свидетелем ему стала панна Гуржакова со своей осемнадцатилетней дочерью, а тако же извечная ее соперница, панна Белялинска, заявившаяся в воеводство сразу с двумя дочерями. А потому уже к вечеру и о коробке, и о голове, и о многих иных вещах, которых в действительности вовсе не было, знал уже весь город. К утру о происшествии написали в местной газете, именовавшейся гордо «Гласом правды», отчего-то в колонке советов панны Угрик, сразу после рецепта засолки бочковых огурцов…

…а к вечеру обнаружилось и тело.

В Хольме.

И было сие, как оказалось, весьма своевременно…

После, вспоминая события того злосчастного, а может, наоборот, счастливого – само собою не для головы - дня, Себастьян не мог отрешиться от ощущения, что его предупреждали. И пусть Провидение воздержалось от знаков явных, навроде грома небесного и огненных буковей, которые несколько бы разнообразили скучную серую обстановку рабочего кабинету, но избрало для предупреждения путь извилистый, усыпанный мелкими неприятностями, но внять его гласу следовало. С другой стороны, внимай или нет, но избежать головы и воспоследовавшего ее появлению разбирательства, Себастьян при всем своем желании не сумел бы.

Да и не было у него желания.

Что сказать, Гольчин – городок не то, чтоб маленький, да какой-то тихий, сонный, проникнутый особым духом уездного болота, которое столичному гостю было откровенно мелковато. И если в первые месяцы Себастьян забавлялся, возвращая – а почитай, возрождая – местное воеводство, что за годы под рукой предыдущего воеводы, отправленного сюда в почетную ссылку да по сему поводу предававшемуся печали и винопитию, вовсе захирело. И захиревшее, не желало подчиняться твердой Себастьяновой руке. Да и было то воеводство… так, два старших актора да пятеро младших, престарелый заскучавший ведьмак и штатный некромант, большую часть времени проводивший в опиумных грезах. И отправить бы его, этакого, в отставку, да только воеводству без некроманта вовсе неможно, а где его взять за те гроши, коии на содержание от казначейства положены?

Нет, с младших акторов Себастьян сонливость согнал.

Старших, мыслями пребывавших в почетной отставке, до которой оба дни считали, в сознание привел. Ведьмака вот трогать не стал, оно ни к чему, старый он аль нет, да оно себе дороже… а вот с некромантом договориться не вышло.

Даже макание в студеную воду и угроза вовсе силу запечатать не помогла.

Как и кляузы в столицу.

Кляузы читали. Пальцем грозили, требуя провести с некромантом воспитательную работу и так, чтобы оная работа возымела эффект в виде осознания пагубности опиумной страсти, а заодно уж обещали премию на целителя… правда, где взять такого целителя, который бы за этакую работу взялся, не говорили.

Ничего.

Себастьян пообвыкся.

Присиделся на воеводском месте.

Креслице прикупил, мягкое, с винною кожаной обивкой да золотыми гвоздиками, ибо без золотых гвоздиков воеводе невместно. Портрет государя, опять же, справил новый, ибо сие по обычаю положено, да и старый, положа руку на сердце, столь мухи засидели, что и понять неможно было, государь на нем намалеван, аль кто иной. А может, не мухи тому виной, но непризнанный гений местечкового живописца, подвизавшегося на малевании парадного портрету. Злые языки баили, что портретов подобных у него цельная мансарда намалевана, что при генеральских регалиях, что при иных парадах, главное, все они статей единых, солидных, и надобно лишь, когда нужда приходит, физию заказчикову изобразить. Врут ли, Себастьян не знал, но после четвертого портрету, поднесенного «во уважение» - и вправду, не взяткой же новому воеводу кланяться – призадумался, поелику были все портреты, что его собственный, что государев, что наследника, коий имел несчастие посетить Гольчин визитом, одинаково пафосны, полны позолоты и пурпура, а у государя, лик которого с истинным сходство имел весьма слабое, еще и корона возлежала. И держали ее две белых голубки.

- Сие есть аллегория божественной сути власти, - изрек творец, смахнувши верноподданническую слезу. – И миролюбивости нонешнего государя, пусть продлит Вотан годы счастливого его правления…

И вновь слезу смахнул.

Платочком.

Батистовым.

Платочек оный с вышитою в уголочке монограммой, призван был свидетельствовать о тонкости души пана Кругликова, а тако же о трепетности его натуры, которая пребывала в вечном поиске вдохновения и музы. Муза требовалась не лишь бы какая, но с солидным приданым, а заодно уж приятной наружности и легкого норову. Почему-то средь окрестных девиц, для которых пан Кругликов еще недавно являл собой воплощенную мечту идеального жениха, такой не находилось. То норов крутоват, если не у невесты, то у невестиной маменьки, то приданое для этакого норову маловато, то внешность такова, что никакое воображение не спасет… нет, пан Кругликов не торопился, выбирал… и вот довыбирался.

На нового воеводу, которому был представлен стараниями вдовой генеральши Гуржаковой – женщины в годах, норову боевитого и характеру зловредного – он глядел с тоской, осознавая, что ничего-то не способен противопоставить этакому… этакому…

Слова подходящего, чтобы воеводу нового описать, пан Кругликов не нашел, но дал себе зарок изобразить его истинную натуру, которая ноне скрывалась за аглицким шерстяным костюмом. Небось, на заказ шитый, ишь как сидит… и рубашка хороша батистовая, брусвяного колеру. И шейный платочек завязан с исключительною небрежностью. Туфли сияют, будто бы ступал воевода не по колдобинам, грязию залитым, но по воде, а то и по воздуху. Главное ж было не в туфлях, Вотан с ними, с туфлями, свои-то пан Кругликов вытер платочком, само собою, не батистовым, коий держал для особых моментов душевного взлету, но обыкновенным, тряпичным… нет, дело было в физии.

Лощеной.

Самодовольной.

В этакую физию бы плюнуть… и пан Кругликов осознал, что муза, покинувшая его еще в далекие студенческие годы, когда сменял он полет вдохновения на звонкую монету, которой платили за малеванных государей, вернулась. В тот же вечер, откланявшись поспешно к вящему удовольствию генеральши и ейной дочери, которая была в отличие от маменьки тиха и дебела, он возвернулся в мастерскую и, скинувши лиловый сюртук – художнику пристала некоторая эксцентричность – взялся за работу.

Он вдохновенно писал всю ночь.

И еще немного утром.

И утомленный, но беспредельно счастливый, уснул лишь в одиннадцатом часу. Мечта плюнуть в физию цельному князю была почти осуществлена, оставалось дождаться, когда оная физия, изображенная – тут бы и сам князь не стал отрицать очевидного – с немалым талантом, высохнет…

…после пан Кругликов не единожды встречал тайного врага своего – тайной это было прежде всего для самого Себастьяна – и убеждаясь, что оный враг нисколько не утратил статей, возвращался на мансарду, где, устраиваясь перед портретом, в выражениях витиеватых и изысканных хулил воеводу. Монологи сии, следовало признать, давали ему не только немалое успокоение, но и некое не совсем понятное, но все же приятное, пану Кругликову чувство собственной значимости…

Впрочем, в тот злосчастный день мысли пана Кругликова всецело занимала панночка Вересовская, особа не сказать, чтобы молодая – намедни исполнилось ей двадцать четыре годочка, что по меркам провинциальным для девицы незамужней было непозволительно много. К событию сему, для самой именинницы безрадостному, и был заказан парадный портрет. В процессе созидания оного – весьма длительном, ибо в кои-то веки решился пан Кругликов отступить от заведенного шаблону – и пришло осознание, что зрит он пред собой именно музу, коию столь безуспешно искал прежде.

Была панна Верескова мила, наружностью обладала приятственной, пусть и несколько портил оную выдающийся нос. Голос имела тихий, норов – незлобливый. А паче всего являлась она единственною сестрою весьма состоятельного купца, который… Впрочем, о брате она говорила нехотя, как и об обстоятельствах, приведших ее в Гольчин.

Пан Кругликов не настаивал. Мало ли у кого и какие тайны имеются. Он и сам-то…

- Вы с ним знакомы? - тихим голосом поинтересовалась как-то Агнешечка и покраснела премило. – С воеводой? О нем только и говорят… он такой…

Она запнулась.

А в груди пана Кругликова вскипел гнев.

До чего жизнь несправедлива! Живешь тут, живешь… годами обхаживаешь, что купчих, что генеральш, что иных особ владетельных, а значит, норову дурного и спеси неимоверное, ищешь себе партию подходящую.

И найдешь ведь.

И ухаживать начнешь – пан Кругликов уже и стихи собственного сочинения зачел, и букет преподнес цветов полевых, и даже обещался бесплатно миниатюру изобразить – но появится хлыщ столичный и все…

- Он вам нравится? – пан Кругликов замер, кисть в руке его дрожала, грозя попортить портрету, которая была почти уже закончена. И пожалуй, не считая того, тайного, о существовании которого пан Кругликов никому не рассказывал, оная портрета была лучшей, из написанных им в последние годы. На ней панночка Верескова гляделась юною и прозрачною, будто нимфея.

- Не знаю, - молвила она со вздохом. – Мне просто интересно… понимаете, я никуда не выхожу… даже к вам… я никому не говорила… просто вот… мы познакомились и… а о нем говорят… но…

- Вертопрах, - пан Кругликов почувствовал, как в груди его рождается огонь надежды. – Он несерьезен… и женщин не уважает.

- Да?

Глаза у Агнешки были темны, что омуты… ресницы длинны… и взгляд! О, сколь многое увидел пан Кругликов в этом взгляде.

- Я сам слышал, как говорил он, что местные девицы совсем стыд потеряли. Ни вдохнуть, ни выдохнуть…

Он решился и кисть отложил.

И сделал шаг.

Руку протянул дрожащую.

- В тот миг, когда узрел я вас, - слова слетели с губ, а сердце застучало быстро, безумно, - я осознал, что жил во тьме… и лишь с вами свет счастия возможен. Пусть я не князь…

Панна Верескова сложила ручки на пышной груди, стесненной поплиновым платьем.

- Пусть я не столь богат… не столь уж и знаменит, но я желаю составить вам счастье… будьте моею женой, Агнешка!

Так он именовал ее в мечтах, и произнесши имя вслух, вдруг поверил сам, что все отныне возможно. А она, подобрав пышные юбки, молвила:

- Вы… вы меня смущаете…

- Прошу… умоляю вас… не отвергайте страждущего… дайте хотя бы надежду малую… обещайте подумать…

- Мне нет нужды думать, - она ответила робкою улыбкой, которая преобразила нехорошее ее лицо, сделав Агнешку почти красивой. – Я знаю ответ… я согласна…

…пан Кругликов понял, что еще немного и он умрет от счастья.

И не ошибся.

Правда, умер он вовсе не от счастья…

…в тот самый день панна Гуржакова встала с ясным осознанием своей правоты. Впрочем, сие было для нее привычно, ибо ситуации, когда она, Аделия Гуржакова, урожденная Виршойт-Поневская, могла бы быть не права, она и представить не умела. Да, воображением ее Вотан обделил, зато одарил многими иными, куда более полезными качествами.

- Вставай, - велела она дочери, которую любила безмерно, хотя материнская любовь и не мешала ей видеть многие недостатки, а тако же прикладывать все усилия для устранения последних.

Недостатки не устранялись.

Дочь сопротивлялась, но вяло, вяло… вся-то она была вялая и ленивая, сонная, в батюшку пошла… тот тоже был мягкое беззубое натуры, и когда б не старания панны Гуржаковой, так бы и остался в младших чинах.

- Маменька, рано еще, - Гражина зевнула, широко и сладко, не подумавши рот прикрыть веером или хотя бы рукой.

- Солнце встало, - панна Гуржакова решительно раздвинула бархатные портьеры. – А у нас дело имеется.

Дочь сидела в перинах, что в мехах, позевывая и почесываясь. Вновь сетку не надела, а говорено ей было не раз, что сетка волосы бережет. Вона, внове спутались, а начни чесать – скулить станет, дескать, больно…

Дай волю, так и будет лежать до полудня.

В халате.

Точно, отцова кровь… и щеки его пухлые да розовые, от которых никак избавиться не выходит, чего уж панна Гуржакова ни делала: и на воду дочь сажала с овсянкою пустою, и уксус пить заставляла, и особый бальзам, для томности образу, купленный за два золотых по рекламе. Щеки оставались круглы и румяны. Подбородки числом три прикрывали короткую шею. Уши торчали, даже когда панна Гуржакова их специальными прищепочками к ленте крепила, одно с другим стягивая…

Нет, следовало признать, красавицею дочь не была.

Но это же не главное! И сама-то панна Гуржакова, признаться, не вышла статью, однако же данное обстоятельство не помешало ей жизнь свою устроить самым лучшим образом. А ныне она и для дочери постарается, раз уж та сама за себя стараться не желает.

Гражинку она умывала сама.

И чесала, не обращая внимания на всхлипы, только приговаривала:

- Надевай сетку… надевай…

- Она неудобная, - пискнула Гражина, когда матушка отложила в сторону гребень. – Путается.

- Зато лохматою ходить удобно, - возражений панна Гуржакова не терпела. – И потерпеть красоты ради… вот я в твои годы на косточках спала, чтоб волос кучерявился, тоже неудобно было… ничего, оно того стоило!

Она б и ныне на косточках спала, да только надобность в этой великой жертве отпала вместе с волосами, которые сначала истончились, сделались хрупкими, а после и коварнейшим образом поредели, проклюнув на макушке вовсе неподобающую генеральше лысину. Испробовав с полдюжины патентованных бальзамов, панна Гуржакова вынуждена была признать: прежний блеск и густоту волосы не обретут, а значит, надобен иной вариант.

И она его-таки отыскала.

- Маменька, - Гражина заныла, почуяв на пухлых боках своих тиски корсету.

Хорошего, за между прочим, корсету.

Из китового уса сделанного да по особому крою, чтоб не только живот убрать, но и в груди прибавить. Следовало признать, что и груди у Гражины было мало…

- Выдохни, - панна Гуржакова уперлась коленом в спину и изо всех сил потянула шнуры. Корсет затрещал, Гражина заныла, а панна Гуржакова вновь же осознала, что время-то уходит.

А ну как опередят.

Кто?

Да известно кто, небось, не одна Гражина в невестах ходит. Вона, у Белялинской ажно двое, и пусть старшенькая уже перестарком двадцати двух годочков от безысходности, не иначе, помолвилася с приказчиком батюшкиным, зато меньшой лишь семнадцатый пошел.

И собою Белялинска-младшая была хороша.

Личиком кругленька, бледна и томна. Глазья имела огромные, этакие и чернить для пущей глубины с выразительностью нужды нету… да и старшая, пусть помолвленная, но ведь еще не замужняя, долго ли при должном умении переиграть? А умения панне Белялинской было не занимать.

Хитра, подлюка.

Коварна.

И слово дала, что сделает дочку воеводшею… нет, не бывать тому!

И не иначе, как злость придала сил, потому как корсет захрустел, Гражинка охнула да и замерла с раскрытым ртом и талией в рюмочку.

- А теперь послушай меня, Гражина, - чехол платья панна Гуржакова натянула ловко и с пуговичками мелкими, в два ряда нашитыми, управилась весьма споро. – Вот что ты сделаешь…

…конечно, план панны Гуржаковой был рискован и слегка незаконен, но если все получится…

Получится.

Она решительнейшим образом отмахнулась от слабого голоса разума, который советовал не рисковать. Нет, она рискнет.

Ради счастья дочери.

Правда, та счастливой вовсе не выглядела, напротив, на лице ее, обычно спокойном, как затхлый пруд в полдень, появилось выражение величайшего удивления и даже ужаса…

- Мама, - голос Гражины был слаб, то ли от избытку эмоций, которых она старательно избегала, то ли от слишком тугого корсету. – Но…

- Слушай маму, - панна Гуржакова взбила кружево, которым был оторочен вырез. Не то, чтобы вырез этот был так велик, чтобы нуждаться в кружевной вуали, скорее уж следовало признать, что демонстрировать Гражине было нечего, а кружево… кружево и молодая девица – это так привычно. – Мама плохого не посоветует. И рот прикрой.

Гражина послушалась.

За свои восемнадцать лет она твердо усвоила: не надо спорить с мамой.

Панна Белялинска тоже проснулась на рассвете. Вообще следует сказать, что спала она в последнее время весьма дурно и причиной тому были вовсе не мигрени, на которые она привыкла ссылаться в обществе, как на болезнь приличную и даже присталую особе ее положения. Нет, мигрени мигренями, а бессонница…

Она повернулась к супругу, который спал на своей половине кровати, благо, та была достаточно широка. Калачиком свернулся. Одеяльцем укрылся. И сопит, такой отвратительно беззаботный. Этот невозможный человек даже причмокивал губами во сне. Этого ранимая душа панны Белялинской вынести не могла. И достав из-под кровати мухобойку, она с наслаждением шлепнула супруга по лысине.

- Что?!

Тот подскочил, смешной и нелепый в широкой ночной рубахе.

И колпак потерял.

И теперь седые бачки топорщились, один ус был выше другого, и вовсе походил пан Белялинский на взъерошенного дворового кота.

- Спишь? – спросила панна Белялинска и голос ее сорвался на шипение. – И совесть тебе не мешает?

- Сплю. Не мешает, - супруг протер глаза. – А тебе все неймется… я же сказал, надо просто немного подождать…

- Мы уже третий год ждем, - она сняла ночной чепец и пристроила его на мраморную голову государыни, подаренную ей панной Гуржаковой к юбилею. Не государыни, само собой, но панны Белялинской, которая в прошлым годе изволила отметить именины, о числе лет прожитых скромно умалчивая.

Голова раздражала своей мраморной никчемностью, но была все лучше парпоровой напольной вазы, подаренной за год до того.

- Тебе не кажется, что ожидание несколько затянулось? Скоро все узнают, - она тоненько всхлипнула. Некогда сам намек на слезы приводил пана Белялинского в ужас, а ужас заставлял исполнить любую прихоть прелестной Ганночки. Следует отметить, что пользовалась она этим не так и часто, в особых, так сказать, случаях.

Но и тех случаев, выходит, за двадцать лет браку набралось изрядно, а может, дело не в них, но в том, что за прошедшие годы пан Белялинский возмужал и очерствел душой, а потому лишь поморщился.

- Прекрати, Ганна…

Две слезинки покатились по щекам, но супруг лишь отвернулся.

Невозможный человек!

Ганна подошла к зеркалу.

Ах, годы пролетели, и куда подевалась смуглявая кокетка? В темных волосах седина блестит, и такая поганая, что красишь ее, красишь, а она все одно вылезает. И ладно волосы. Вон, в уголках глаз давно уж появились гусиные лапки морщин. Щеки чуть обвисли, наметился второй подбородок. Панна Белялинска разглядывала себя с неудовольствием отмечая и тени под глазами, и нездоровую бледность исключительно нервического происхождения. Этак со всеми заботами нонешними она и состарится до сроку! И в могилу сойдет.

Себя стало жаль неимоверно.

- Успокойся, - Феликс обнял.

Невысокий.

Полноватый.

Он и прежде-то гляделся не парою ей, и сам-то так думал, а она не спешила разубеждать, но напротив при всяком удобном случае подчеркивала, сколь много потеряла, на сей брак согласившись. Имя… звание… титул тятенькин… и все одно, что за титулом этим пустота. Имение тятенька заложил и перезаложил, а деньги спустил в вист…

- Скоро все станет, как прежде, - Феликс умел быть убедительным.

Он, начиная ухаживать, робел и краснел, сам шалея от собственной смелости… как же, купец… всего-то купец… и ладно бы из первой сотни, но нет, за душой – лавчонка и прожект смелый по тем временам. А она поверила…

Разглядела…

И согласилась, решивши, что уж лучше купец, чем тихое увядание в рассыпающемся доме. Надоело ей мерзнуть и есть запаренную сечку, которую вроде как для скота покупали, только скота не было… ах, она по сей день помнит вкус подгорелое пшенки, что маменька варила…

…никогда больше….

…что угодно, только не нищета…

- Мне обещали новый товар, - шепот Феликса спугнул тени.

…пыль в углах… слуг пришлось рассчитать, оставив лишь полуглухую старуху, которой идти было некуда, вот и согласилась за еду работать. Девочки жаловались поначалу, после привыкли помогать одна другой. Но в глазах их Ганне виделось знакомое…

…страх.

…если узнают… когда тятенька проигрался крупно, когда вынужден был продать все более-менее ценное в доме, а потом и сам дом, тогда-то все и переменилось. Исчезли маменькины приятельницы… и бонна… и горничная… и все-то люди, которых прежде было множество, и каждый норовил уважение выказать.

- Особый… дорогой… - Феликс убрал седеющую прядку и поцеловал шею. – Только…

- Незаконный?

Ей не было нужды слышать ответ. Сама понимала. Это прежде-то Феликс с Хольмом торговал. Один. Рисковый. Почти безумный, как полагали одни, не понимая, что это безумие приносит золото, а золото…

…шоколад.

…шубка соболья, которую он купил Ганне с первой крупной сделки…

…дом этот и все, что в доме…

И ведь не было ничего незаконного… травы, зелья… потом уж кое-что не совсем обычное, на любителя… нет, Ганна предпочитала не лезть в мужнины дела, довольствуясь лишь тем, что знала – эти дела выгодны. И кто мог предположить, что все настолько переменится?

И вот теперь…

- Это опасно, - не стал отрицать Феликс. – И я не дал еще согласия…

- Так дай!

Чего он медлит? Ждет, когда Ганна сама вынуждена будет взяться за ведро и тряпку? Полы дубовые грязью заросли, не говоря уже о коврах. Тех коврах, которые еще остались в доме.

- Ганнушка, - он отступил. – Я люблю и тебя, и девочек…

- Любишь? Тогда почему, - она подхватила метелку из перьев и ткнула ею в круглое лицо мужа, - почему я живу в такой нищете… мы живем…

Метелка упала с глухим стуком и покатилась по полу.

- Ты ведь обещал, помнишь? Что я не буду ни в чем нуждаться, что… а теперь вот…

- Мы можем продать дело, - Феликс руки убрал. – И этот дом. Зачем нам такой большой? Мария скоро выйдет замуж. Да и у Бавнуты поклонников хватает, думаю, в девках не засидится. А мы переедем.

- Куда?

Она с трудом удержала кривоватую усмешку.

Поклонники?

Сколькие останутся, узнав, что богатая невеста вовсе не так уж богата?

- Да хоть куда… главное, маленький домик для нас двоих… помнишь, как мы когда-то мечтали… а девочки будут наезжать…

Маленький домик?

О да, она прекрасно знает, что такое маленький домик с дрянной печью и земляным полом.

- Нет.

Никогда.

Ни за что!

Она помнит, как былые подруги матушки отворачивались, завидя ее в городе, а то и вовсе спешили исчезнуть, будто бы по каким-то своим важным делам, а на деле опасаясь, что она, некогда гордая княжна Вихтюкова, попросит о помощи…

…если и не попросит, то… несчастья заразны.

Нет, панна Белялинска скорее умрет, чем допустит повторения. И супруг, понимавший ее всегда – это свойство его удивляло – тихо произнес.

- Деньги обещают очень хорошие, но… то, что придется сделать… это не только незаконно, но и опасно… если меня поймают…

- Сделай так, чтобы не поймали, - Ганна не желала знать больше, потому как знание лишнее сделало бы ее соучастницей, да и вынудило бы принимать решение.

Вздох.

Тишина.

И рассвет за окошком брезжит. Окошко бы вымыть не мешало, но старуха отказывается. Она упряма и злоязыка, понимает, что и панне Белялинской деваться некуда, вот и позволяет себе больше, чем может позволить воспитанная прислуга.

- Чего ты боишься? – наконец, произнесла Ганна, присаживаясь на край постели.

Простыни льняные с вышивкой…

…простыни не продашь, верней, дают за них слишком мало…

- Ты же сам говорил, что все налажено, что… - она подняла треклятую метелку и постучала по резному столбику. С балдахина посыпался мелкий сор. – Или дело в этом мальчишке?

…конечно…

…прежний воевода был сонлив и леноват. Его если что и заботило, то псовая охота, до которой он был большим любителем. Он много пил и, выпивши, становился разговорчив сверхмеры. Все жаловался на жизнь несправедливую… Ганна слушала.

Она умела слушать и быть любезной.

Сочувствовать.

И просить о малых услугах. Да и просить нужды не было, все и так знали, что Белялинские с воеводою крепко дружны, а потому…

…и надо ж было случится такому…

Отставка.

Отъезд поспешный, больше бегство напоминающий. И этот мальчишка столичный, жизни не видавший, явился, будто мало им было неприятностей…

Панна Белялинска поморщилась.

Новый воевода ей не то, чтобы вовсе не по нраву был, но… не вовремя, Хельм его побери, до чего же не вовремя. И ладно, был бы он похож на прежнего, чтобы военный отставной, не шибко умен, зато на лесть падок, панна Белялинска уж нашла бы способ подружиться. Ан нет, этот скользок, что угорь, вроде бы и улыбается всем, и любезности из него сыплются, что горох из драного мешка, да только пустословие сие… взгляд холодный, оценивающий.

И норовом, сказывают, крут.

И хуже того, любопытен, вопросы задает опасные, лезет, куда не просят. Ему уж и так, и этак люди знающие намекали, что от лишнего любопытства случаются неприятности, а он не понимает будто бы…

- К нему просто надо найти подход, - Ганна провела пальцем по шелковой нити, на которой висел шелковый же мешочек. А уж что в оном мешочке лежала, об том она старалась не думать.

Раньше старалась.

А теперь от подумала и мысль ей пришлась по нраву: может получится…

Определенно.

- Подход… а лучше…

- Ганна! – Феликс нахмурился, но как-то не всерьез, значит, и сам о таком думал. Вот и славно… вот и хорошо…

- Нет, - она не собиралась терпеть возражения.

Да и разве желает худого?

Князь уже не так, чтобы и молод, но не женат. Почему? И нет ли за лоском его какого ущерба? А ее девочки хороши обе, любому составят счастье. И дела пошатнувшиеся поправить можно, ежели с умом… ежели заставить воеводу слушать родичей, а заставить несложно.

Щепотка серого порошка, даже не щепотка, а так, пара крупинок на конце клинка…

Слово, сказанное на том, другом языке, ныне запретном и по другую сторону границы… слово Ганна знала, все же, кроме темных волос да глаз черных, материных, досталась ей наследство особого свойства.

…пусть выбирает любую девочку…

…любит ее… и родичей новых… пусть забудет о дурном, а думает о том, об чем думать велено…

- Ганна, - Феликс тряхнул ее, заставивши выпустить заветный мешочек. – Не спеши. Он ведь не просто так, а под королевским благословением ходит. И защиту на него лучший ведьмак ставил…

- Где тот лучший ведьмак теперь? – Ганна скривила губы.

Надо было сразу…

А она, дурная, все боялась… чего? Силы своей, наследной? Той капля малая. Вот в девочках сила возродилась, и учить бы их… она и учила, по малости… вот матушка самой Ганны так и не сумела с этой силой сдюжить, только повторяла, что божьею милостью… какою милостью? Глядишь, когда б переступила разок через свои страхи…

…что страхи иные? Скоро придут за деньгами, и что Феликс отдаст?

…прошлый раз серебряною посудой откупился, но ее не осталось больше, как не осталось и подсвечников, и картин, и ковров драгоценных, не говоря уже о настоящих драгоценностях. Их первыми продали.

…а вот станет тестем воеводиным, тогда трижды подумают, прежде чем соваться.

…да и прижмет князь прочих охотников.

…он ведь неглуп, понимает, что все одно товар будет идти, так пусть уж через свои, ближние руки…

- Ганна…

- Пойду, - она усмехнулась ласково, провела рученькой по влажноватой мужниной щеке. – Девочек разбужу. Пора. Которая сумеет, той и княжною быть.

А он, ее муж, обещавший, что никогда-то она вновь не испытает нужды, не остановил.

Дочери, к счастью, поняли с полуслова.

- Мой разозлится, - сказала старшенькая задумчиво. Особо огорченною она не выглядела, да и со свадьбой не торопилась, верно, поутихла любовь. Или сам жених, почуявши, что не столь уж богата невеста, как мнилось ему, решил отступить?

- Пусть злится, - младшенькая потянулась. – Я за князя пойду… княжной стану…

- Ишь ты, хитрая, - старшая встала. – Еще не доросла ты до княжны…

- Зато ты переросла…

Ганна тихо вздохнула: на самом деле любили сестрицы одна другую, и стоит ей выйти, притворить дверь, как договорятся, кому из двух князь отойдет.

Вот и ладно.

Глава 2. Где утро неприятного дня лишь начинается

Глава 2. Где утро неприятного дня лишь начинается

За каждым нервным тиком стоит чья-то увлекательная история.

Из записок пана Шмурова, известного познаньского душеведа, сделавшего изрядную карьеру на дамских слабостях.

Ночью пели петухи.

Нет, Себастьян знал, что петухам положено петь на рассвете, но местечковые, то ли близостью к Хольму взбудораженные, то ли просто по природе своей дурковатые, пели, когда им вздумается. И главное, квартировался-то он в чистой части города, где не принято было держать подворья с живностью, а вот поди ж ты…

Пели.

Заливались.

И разбудили панну Гжижмовску, хотя ж она на сон дурной никогда не жаловалась, а порой и похрапывать изволила так, что драгоценный ее хрусталь позвякивал.

- От ироды! – панна добавила пару слов покрепче.

Молодость ее прошла на границе, в сени папеньки-генерала, героя и воителя, а тако же его героических приятелей и люду попроще. Памятью о том остался альбом с потускневшими дагерротипическими карточками, пара сабель, привычка курить трубку и заковыристая ругань, которою панна делилась неохотно.

Переживши и папеньку, и супруга, и единственного сына, она осела в Гольчине, прикупивши небольшой дом. И хотя ж состояние ее позволяло существовать вполне безбедно, но одинокое житие панне Гжижмовской было непривычно и неприятно, оттого и развлекалась она, сдавая комнаты приезжим.

Себастьяну-то полагалось служебное жилье, но некою причудой канцелярии генеральские апартаменты на Беличьей слободке уже годочков десять как признаны были негодными и хитрым вывертом закона отошло в руки пана Пананченкова. Сия участь постигла еще с дюжину служебных квартирок, а единственная уцелевшая, не иначе как чудом, была столь тесна и темна, что обретаться в ней привольно было лишь тараканам, что оные и делали, размножившись в вовсе неприличных количествах. Нет, делу-то Себастьян ход дал, крепко подозревая, что до суда оно не дотянет, а коль и дотянет, то погрязнет в судейском мелком крючкотворстве. Однако чувство выполненного долга проблемы жилищное не решило.

- Спишь? – крикнула панна Гжижмовска из гостиной, которую держала за курительную комнату.

Она усаживалась в кресло-качалку, накидывала на колени одеяло из медвежьей шкуры и, доставши из цианьской шкатулки с драконами трубку, набивала ее крепким табаком-самосадом, коий выращивала в мраморных клумбах заместо азалий.

- Сплю, - откликнулся Себастьян.

Квартирная хозяйка всем-то его устраивала.

Была нелюбопытна или же грамотно притворялась нелюбопытною. Сплетничать не сплетничала. Готовила. Убиралась. И компанию составить могла, что за партией в шахматы, к которым пристрастилась, как и к табаку, в юные годы, что за бокалом коньяка. Но вот имелась у ней одна слабость: любовь к ночным разговорам. К счастью, приступы меланхолии случались редко, но уж коли случались…

- Гони свою шалаву… - обладала панна Гжижмовска густым сочным басом, и говорить тихо была не приучена. – Из дому… и вообще…

- Да что вы себе позволяете! – взвизгнула Ольгерда.

И Себастьян понял: ночь можно считать состоявшейся. А ведь до рассвета еще час почти. И после рассвета он бы поспал… был бы актором, точно поспал бы до полудня, а там кофию принявши, кликнул бы извозчика и отправился б в присутствие с ветерком. А там уж и присочинил бы для начальства историю малого житейского подвига…

Но воеводе опаздывать неможно.

Как он с других требовать станет, чтоб вовремя являлись, коль сам до полудня почивает? Нет, прежний-то воевода имел подобную привычку, и чем все закончилось? Квартиры распродали. В самом управлении разворовали все, что воровству подвластно. Бумагу для канцелярии и ту за свой счет покупать пришлось, не говоря уже о чернилах… кто бы знал, сколько чернил уходит… а еще крыша прохудилась, надобно ремонтировать, но денег на сие нет.

…покрытия ковровые сменить, а то вид у управления убогий донельзя.

…с мебелью придумать.

…окна подправить, пока лето, а то будет как прошлою зимой, когда Себастьян мало что не околел, до того из окон сквозило.

…а еще кляузники к девяти подойдут, тут и думать нечего. И опоздай он на минуточку, мигом об том сообщат. Впрочем, если и не опоздает, то все одно сообщат, как от прошлый раз, когда написали, что вид он имел не по праву горделивый, одет был вызывающе и хвостом мотал. Последнее – чистое вранье, хвост свой Себастьян ценил и берег…

Определенно, актором жить было проще.

- Себастьян, скажи ей! – Ольгерда села на кровати и, забравши одеяло, - а между прочим зябко уже, даром, что только вересень наступил, - закрутилась в него. Точнее сделала вид, что закрутилась, при том аккуратненько складочки расправила, чтоб подчеркнули оные точеную прелесть смуглого плечика. Ножку выставила.

Волосы взбила…

Красавица.

Но до чего скучна!

Ему ныне отчет полугодовой сводный писать, по раскрываемости и причинах, мешающих оную раскрываемость сделать полною, как сего требовало пятое предписание. Акт опять же о ревизии подвалов, где хранилище улик располагалось, но отчего-то плавно переросло во хранилище всякоего хлама… со Стешковского объяснительную стребовать в письменной форме, раз уж в устной он понять не способен, что актору королевскому нельзя в подштанниках на столе выплясывать. Нет, Себастьян понимал, что спор – дело такое, но все ж могли бы стол подобрать в харчевне простой, а они, ироды клятые, в «Золотую перепелку» поперлись…

В обеденный час.

…а обедала в «Перепелке» публика почтеннейшая, и теперь Себастьяну предстояло объяснить этой публике…

Голова заныла.

- Ты меня не слушаешь! – Ольгерда губки надула. – Тебе от меня одно надо!

- А то… - помимо трубного голоса панна Гжижмоская обладала на редкость тонким слухом. – С тебя помимо этого одного и взять-то больше нечего!

- Себастьян, скажи ей!

На личике Ольгерды проступили алые пятна. Нехорошо получается, но… Себастьян вздохнул и предложил:

- Давай, я извозчика вызову?

…к счастью, телефонный аппарат в доме панны Гжижмовской имелся, что, собственно говоря, и стало найглавнейшим аргументом в пользу выбора этой квартиры.

- Ты… - Ольгерда вскочила, позволив одеялу соскользнуть. Нагая, она была прекрасна, но ныне эта красота оставила Себастьян равнодушным. Мысленно он подбирал формулировки для развернутого ответа… - Ты меня не любишь…

В темных очах заблестели слезы.

- Не люблю, - вынужден был признать Себастьян.

- Что?!

- Что слышала, - отозвалась панна Гжижмовска. – Не любит он тебя.

Запахло табаком.

- Ты… ты вот так говоришь об этом?! – ресницы дрожали, щеки пылали, но было в этом пылании что-то такое, нарочитое, театральное.

- А как ему об этом говорить? – заскрипело старое кресло. – Не будь дурой, иди домой. Хоть выспишься…

Это предложение не лишено было здравого смысла, но Ольгерда и здравый смысл не слишком-то сочетались. И в голову Себастьяна полетела хрустальная пепельница, а следом за ней – тарелка с недоеденным виноградом…

…Ольгерда покинула дом с первыми лучами солнца.

- Зачем вы так? – Себастьян спустился.

Спать больше не хотелось. Да и не наспишься на мокрой кровати – Ольгерда вывернула на нее вазу с тюльпанами и на несчастных цветах еще попрыгала…

- Как? – панна Гжижмовска раскаяния явно не испытывала.

- Не знаю, - Себастьян вытащил из волос куриное перо.

Подушкам от Ольгерды тоже досталось.

- Как узнаешь, скажешь, - панна Гжижмовска указала на второй стул, рядом с махоньким кофейным столиком.

Серебряный поднос. Кофейник пузатый, прикрытый войлочным чехлом. Кофейная крохотная чашка из старого сервиза. Сливки. Сахар.

- Я решила, что тебе не лишним будет, - она порой проявляла удивительную догадливость. – А девку эту бросай, дурноватая и жадная.

Что Ольгерда невеликого ума, Себастьян и сам знал.

Жадная?

Обычная.

Звезда местечкового театра. Играла она в целом неплохо. И голос имела хороший. И не только голос. Мила. Воспитана…

- Избалована, - панна Гжижмовска тоже кофий жаловала, но себе варила особый, крепкий, дегтярный, щедро сдабривая перцем и корицей. Вкус выходил специфический. – Главная курица в местечковом-то курятнике, думает, что без нее никуда…

Себастьян присел.

Кофе был горяч и крепок, но в меру. Сливки – свежи, как и пресные булки, которые панна Гжижмовска щедро посыпала кунжутом. Желтоватое масло пустило слезу. Сыр доходил на теплом блюде. И Себастьян понял, что голоден.

- Ты ешь, ешь, - она глядела на него со снисходительностью, которая, впрочем, нисколько не задевала. – Она замуж за тебя решила выйти. Думает, ты побежишь мириться… побежишь?

И в этом была своя правда.

Роман с Ольгердой, вспыхнувший прошлым летом, длился и длился, и, пожалуй, был самым протяженным из всех, которые случались с Себастьяном. И не в любви тут дело.

Не было любви.

Сперва влюбленность, легкий дурман очарования, который вскоре развеялся. И не то, чтобы Себастьян вовсе разочаровался в ней, скорее уж осознал, что разрыв потребует сил, а поиск новой любовницы – времени, которого катастрофически не хватало. Да и что с новой?

Тот же дурман.

И разочарование, когда он проходит. И осознание, что эта женщина ничем не отличается от прочих. Снова обиды, снова истерики… нет, Ольгерда хотя бы была достаточно мудра, чтобы не навязываться. Встречи дважды в неделю.

Ужины в той же «Перепелке», ибо иных заведений приличного толка в городе не имелось.

Пролетка.

Подарок, который Ольгерда принимала с мягкой улыбкой. Цветы, постель… завтрак и панна Гжижмовска, встречавшая гостью насмешливым молчанием. Поцелуй на прощание… и снова пролетка… иногда привычная рутина дней разрывалась выходами в свет, который был рад Себастьяну, но радость эта не была обоюдной.

Тоска.

- Жениться тебе надо, - панна Гжижмовска держала крохотную кофейную чашку двумя пальцами.

- На Ольгерде?

- Вотан упаси! – скрипнуло кресло. И медвежья шкура съехала на пол, а панна Гжижмовска поплотней запахнула байковый халат с атласною отстрочкой.

- А на ком?

- Тебе решать. Найди кого, а то прилип к этой пиявке, будто приворожила.

- На меня привороты не действуют, - Себастьян поймал себя на том, что уже несколько минут он сосредоточенно намазывает маслом булку.

- Это просто никто всерьез за тебя не брался. А эта может и взяться, этой ума хватит… и денег… с той стороны всякое идет, - панна Гжижмовска поджала губы, демонстрируя крайнюю степень неодобрения нынешней либеральной политикой. Тоже вздумали, с Хольмом замиряться…

Она молчала.

Баюкала трубку, причудливую, с люлькой узкой и длинной, с изогнутым чубуком, покрытым мелкими узорами. Трубку полагалось ставить на спину костяного дракона, который тоже был стар, куда старше и пани Гжижмовской, и дома ее, и, быть может, самого города. В глазах дракона некогда сияли драгоценные камни, но людская жадность ослепила, а неуклюжесть – лишила куцего крыла, оставив одно, бесполезное.

- До меня дошли нехорошие слухи, - панна Гжижмовска поморщилась. Все же как дочь военного, полицейское ведомство она не одобряла, но и о долге перед обществом помнила. – Твоя Ольгерда не просто так крутится. С тебя она почти ничего не берет.

- А что должна?

Разговор свернул не туда. Неприятная тема.

- Что должна… помнится, до тебя у нее в полюбовниках Чиченков ходил… он ей режиссера и прикупил, когда старая прима отказалась место уступать. А заодно коляску справил, гарнитуру бриллиантовую… шубу… про шубу не знаю, но с театром он ей помог. Тогда-то половину труппы уволили. Набрали новых, поплоше, чтоб игрой своей Ольгерде не заминали…

Себастьян молчал.

Ел булку.

С маслом. Масло, если верить местной газете, где печатались мудрые советы на все случаи жизни, зело от язвенной болезни помогает. А то в последнее время как-то оно… не так стало. Еще не болит, но вот ноет, подсасывает, упреждая, что до язвы уж недалече осталось.

- Она и от прочих знаки внимания принимать горазда. Не о цветах говорю… ей цветы корзинами слали, а ты букетики таскаешь. Браслетку поднес, это хорошо, но таких браслеток ей горы подносили… неужто ничего не требует?

- Намекает, - признался Себастьян, пальцы облизывая.

- А ты намеков не понимаешь. Хорошая позиция, тактически грамотная… стратегически… если она тебе не нужна, тоже сойдет…

Себастьян кивнул.

Не нужна.

Наверное.

- А вот ты ей, если до сих пор на кого пощедрей не сменяла, нужен. И вот раньше-то я думала, что Олечка наша в княжны метит… и ладно бы, ты, небось, не такой дурак, чтобы жениться.

Себастьян вновь кивнул: жениться он не планирует.

В принципе.

- Вот… то теперь… если она не сама к тебе интерес проявляет, значит, попросили, а если попросили, то не зря… - панна Гжижмовска постучала пальцем по люльке. Ногти ее от табака пожелтели, стали плотны, но данное обстоятельство почтенную вдову нисколько не печалило. – Потому будь осторожен, Себастьянушка… будь очень осторожен.

Будет.

Куда он денется.

…а с утреца дождь зарядил, и главное такой мелкий, мерзостный, не оставляющий ни малейшей надежды на солнце. Пролетка дребезжала. Возница, закрутившийся в провощенный плащ, матюкался, но как-то скучно, без огонька. Город был сер и уныл. По мостовым расплывались лужи, каменные стены дышали сыростью и даже зелень местечковых каштанов, которые только-только тронула осенняя ржа, казалась какою-то тусклою.

Надобно бы мотор перегнать. Братец предлагал, и Себастьян был бы не против, все сподручней, чем извозчиков мучить, да вот куда его ставить? В доме панны Гуржаковой конюшни нету, а съезжать из-за такой малости… нет, пожалуй, к подобным переменам в жизни Себастьян готов не был.

Хватит ему уже перемен.

Извозчик, словно издеваясь, остановился аккурат посередине огромное лужи, которая хоть и была неглубока, но всяко для лаковых штиблет неполезна.

- Ты бы отогнал подальше, - Себастьян раскрыл зонт, в который тут же вцепился ветер. А ведь тихо было, вон, клены-стражи в лаково-алом убранстве стояли бездвижно, ни листочка на них не шелохнулось. И поди ж ты, ветер.

Толкнул.

Потянул, выкрутил из руки тяжелый зонт. Опрокинул в лужу и погнал, будто парусник предивный.

- Твою ж… за ногу, - Себастьян прикусил язык.

Это акторам матюкаться дозволено, с них спрос невелик, а про воеводу сразу скажут, что вовсе страх потерял и на язык невоздержан. Появилась трусливая мыслишка подать-таки в отставку.

А что… не его это… воеводство… кабинет… креслице с гвоздиками этими золотыми, портрет государев чистый, мухам на радость… и ленты для них же вешаные, медовые…

Бумаги.

Отчеты.

Доклады… тошно… до того тошно, что хоть удавись. Но куда идти, если не в воеводы? Не в светское же ж общество возвращаться. Сожрут-с и не подавятся. Нет… уходить – не вариант… это все хандра осенняя и петухи, чтоб их всех да на бульоны…

Себастьян подхватил зонт, отряхнул его от воды и грязи.

С натугой открыл скрипучую дверь, в который раз давши себе зарок оную сменить. Купцы давече намекали на некое вспомоществление, а Себастьян намек не услышал. Может, зазря? Может, неспроста Евстафий Елисеевич время от времени хаживал на обеды? После тех-то обедов, глядишь, и появлялись в Познаньском управлении всякие-разные штуки, навроде дубовых перил к старой лестнице…

Дверь захлопнулась с тяжелым глухим стуком.

И в спину ударила.

Пружина зазвенела. А тяжеленные часы, механизм которых давно уж сбой дал, встретили воеводу протяжным заунывным боем.

- Опаздывать изволите, - с дубовой лавки поднялся пан Мимиров.

Вот же ж… а Себастьян уж понадеялся, что слег главный местный кляузник. Ан нет, правду говорят, что иных и болезнь не берет.

- Вовремя, - раскланиваться с паном Мимировым желания не было. И тот, уловивши настрой Себастьянов – а чутьем пан Мимиров обладал преотменнейшим – встрепенулся…

- Где ж вовремя? Где вовремя? – он говорил тонким детским голосочком, который никак не вязался с объемною его фигурой. И фигура оная пришла в движение. Мелко затряслись три подбородка, подпертых белоснежным воротничком. Дернулся кончик длинного носу. Пухлые пальчики ущипнули ухо, которое от этакого обращения запунцовело. – Уже девять! А вы еще тут!

- Я уже тут, - Себастьян испытал преогромное желание треснуть пана Мимирова зонтом.

Останавливало лишь то, что зонтом до смерти не прибьешь, а надо бы, чтоб без шансу… оглянувшись на дежурного, взгляд которого привычно остекленел – значит, ждал пан Мимиров долго – Себастьян подавил и желание, и вздох.

- Здесь! Но не там, - пан Мимиров указал пальцем на потолок.

А вот его бы побелить не мешало. И вообще в порядок привести, ибо поползли по потолку серые пятна сырости, штукатурка набрякла. В прошлым-то годе кусок ее на самую макушку пана Мимирова плюхнулся… ох и крику-то было.

Сначала крику.

После кляуз.

Объяснений… экспертиз, которые подтверждали, что Себастьян не злоумышлял убийства путем обрушения штукатурки на жизненно важный орган человека. Судебное заседание, вновь же. И преисполненный тихого смирения взгляд судии, который, вынеся решение вполне законное и разумное, вызвал на свою персону новый поток кляуз.

- На небеса мне еще рано, - пробормотал Себастьян.

- Все шутить изволите? – с того заседания пан Мимиров не то, чтобы подобрел, скорее осознал, что в кои-то веки воевода местечковый суду не боится, а потому решил измором брать, не иначе. – Вам еще до кабинета дойти надобно. Переоблачиться…

Он загибал пальчики, семеня за Себастьяном, перечисляя все те мелкие дела, на которые Себастьян потратит свое, честными налогоплательщиками оплаченное, время…

Раздражение росло.

А лицезрение добропорядочной горожанки панны Гуржаковой с дочерью, коию оная панна придерживала за локоток, не поспособствовало возвращению спокойствия.

- Себастьянушка, доброго утречка, - пропела панна Гуржакова на редкость сладким голосочком. Дочка ее, потупивши очи, пробормотала не то приветствие, не то проклятие.

Сегодня она выглядела особенно заморенной.

- Доброго… ко мне?

- И чего это к вам в служебное, заметьте, время девицы всякие являются? – брюзгливо поинтересовался Мимиров, окидывая панну Гуржакову настороженным взором. Впрочем, та, если кого и боялась, то точно не Мимирова.

- А что, нельзя? – поинтересовалась она, и в медвяном ее голосочке проскользнули опасные скрипучие ноты.

Отчет… отчет, еще недавно представлявшийся занятием найскучнейшим, вдруг обрел некую тайную привлекательность. А что, тихие бумаги, сиди, перекладывай, пересчитывай количество краж, разделяючи на карманные и квартирные… ограбления же… убийства, которые случались-таки, но большею частью по пьяному куражу…

- Вы по делу? – устало поинтересовался Себастьян.

- Конечно, - панна Гуржакова замахнулась на Мимирова ридикюлем. – А вы обождите…

- Я уже ждал!

Тот, не привычный к подобному обхождению, засопел. А оттопыренные округлые ушки раскраснелись.

- Ничего страшного, подождете еще, - отрезала панна Гуржакова. – И вообще, в приличном обществе дам принято пропускать вперед…

И ткнула зонтом в обширное брюшко Мимирова. Зонт был дамским, кружевным, но в руках генеральши гляделся оружием грозным. А может, сам ее вид, решительный весьма и явное, читавшееся в каждой резкой черте лица желание поскандалить, впечатлили Мимирова, заставив отступить.

Себастьян меж тем отворил дверь.

Распахнул.

Поморщился: на столе стояла белая коробка, перевязанная шелковой лентой. Коробка была высока, узорчата, а пышный алый бант не оставлял ни малейшего шанса, что оная коробка не привлечет внимания Мимирова. И тот, разом забывши про панну Гуржакову, проскользнул в кабинет.

От, лихо… поперед Себастьяна, от этакой наглости слегка онемевшего.

- Значит, подношения принимаете? – поинтересовался Мимиров, ткнув в коробку мизинчиком.

- Нет, - Себастьян дал мысленное обещание отыскать доброхота, который этакий подарочек ему оставил и лично объяснить, отчего новое начальство сюрприз не оценило.

- Как же… как же… - Мимиров дернул носом. – Сперва пирожные… потом коньячки… а там уж и конвертики… будьте уверены, я молчать не стану.

Вот в этом Себастьян совершенно не сомневался.

Сегодня же напишет кляузу в Познаньск. И про коробку злосчастную. И про коньячки придуманные. И про конвертики… хоть и вправду бери, чтоб не так обидно было.

- Вотан милосердный, - панна Гуржакова ткнула кляузника острым локоточком в бок, - да что вы за глупости тут вещаете! За между прочим, наш воевода честнейший человек.

- Не человек, - на сей счет у пана Мимирова имелось собственное мнение.

- Человек!

А вот панна Гуржакова оказалась не способна к восприятию каких-то там мнений, которые имеют наглость отличаться от ее собственного.

Дочка ее, просочившаяся в кабинет, воззарилась на Себастьяна. Смотрела она печально, обреченно даже, и он не выдержавши, взгляд отвел.

- Деточка, - панна Гуржакова опомнилась и, подхвативши дочь под локоток, подтянула ее к Себастьяну, подтолкнула и с такою силой, что девица едва не упала. Верней, упала бы, не подхвати ее Себастьян. – У тебя же дело к воеводе…

У бедняжки дернулся левый глаз.

А у Себастьяна правый.

- Какое дело? – мигом поинтересовался пан Мимиров, тронувши бант пальчиком.

- Личное! – ответила генеральша, гневно блеснув очами.

- Личные дела надобно решать во внеслужебное время…

- Вотана ради! Не будьте вы таким занудой… и вообще, дело личное, но и служебное… - панна Гуржакова не намерена была отступать и, подхвативши кляузника под локоток, потащила его к двери. Тот сопротивлялся, пыхтел, но при всей объемности телес своих он оказался куда как слабей панны Гуржаковой, которая была полна решимости.

Увы, у Провидения были собственные планы.

- Доброго утра, - пропели от двери.

И Себастьян обреченно закрыл глаза.

Уволится.

Все одно контракт истек, а новый он подписал обычным, без крови… и если так, то приказать ему не смогут…

- А мы вот ехали мимо… - панна Белялинска вплыла в кабинет, в котором и без того стало тесно.

- А у вас тут светская жизнь кипит-прямо, - предовольным тоном произнес пан Мимиров, высвобождаясь из цепких рук генеральши.

- И ехали бы… - недовольно произнесла последняя, окидывая извечную соперницу свою ревнивым взглядом. А следовало признать, что панна Белялинска, несмотря на годы свои, была чудо до чего хороша. Что уж о дочерях говорить.

Младшая была смугла и темноволоса, не по-женски высока, что, впрочем, нисколько ее не портило. Она держалась свободно, да ко всему сама над собою подшучивала, что, дескать, с таким ростом и без того невеликий выбор женихов вовсе перестает быть выбором. Старшая же, напротив, была невысока, светловолоса и несколько полновата той сдобной полнотой, которая делает женщин уютными.

- Нам подумалось, что вы, должно быть, голодны… - в руках старшая держала коробку, перевязанную, к счастью, не лентой, но обычной бечевкой. – А наша кухарка ныне сготовила просто потрясающие кренделя.

- Кренделя… - с выражением произнес пан Мимиров.

- Кренделя, - повторила панна Гуржакова, устремив на соперницу взгляд, не обещающий ничего хорошего. Впрочем, взглядом панну Белялинску было не испугать. Она ответила мягкою улыбкой.

- Нам стоит позаботиться о том, кто заботится обо всем городе… или вы не согласны?

Пан Мимиров согласен не был.

Он выглядел невероятно довольным, верно, получивши больше, чем желал. А Себастьян представил поток кляуз, который ныне же потечет в Познаньск. К мздоимству, и думать нечего, добавится распутное поведение, безответственность, использование служебного положения в личных целях, соблазнение юных дев… в массовых количествах

- Возьмите кренделек, - старшенькая из дев Белялинских, не соблазненная пока – Себастьян надеялся, что и в принципе – сняла крышку с коробки, и по кабинету поплыл сладкий сдобный дух.

- С вареньицем, - поддержала сестрицу младшая.

Как их зовут-то?

Ведь представляли… на каком-то из вечеров, которые вдруг стали обязательны к посещению, ибо невместно воеводе чураться общества… точно представляли, но Себастьян не запомнил.

Невинные девы его интересовали мало.

А теперь и пугали.

Уж больно хищным был взгляд у блондиночки. А кренделек сам собой, не иначе, оказался в Себастьяновой руке. Этак, он и опомнится не успеет, как оный кренделек в рот сунут и пережевать заставят, если сами не пережуют.

- Простите, но я позавтракал…

- Так разве это завтрак? – Белялинские, похоже, были настроены серьезно. Что они в эти крендельки понапихали? Приворотного? Или сразу яду? Хотя… он вроде бы как ничего такого сделать не успел, за что его травить… - Это так… баловство…

- Воеводе не до баловства, - неожиданно на помощь пришла младшенькая Гуржакова, ввинтившаяся между сестрицами Белялинскими. – Воевода занят!

- Чем же? – черная бровь приподнялась.

- Делом

- Вот-вот! – донесся голос пана Мимирова, - делом заниматься надо, а не кренделя поедать на рабочем-то месте…

- Нам надо поговорить, - панночка Гуржакова повисла на Себастьяновой руке, прижалась грудью к плечу и дыхнула в самое ухо ароматом яблок и…

…все-таки приворотное.

Облилась-то с макушки до пят, не пожалела… странно, что Себастьян раньше не почуял.

Шея зачесалась.

И он попытался высвободиться из объятий панночки, которая, невзирая на кажущуюся слабость, все ж держала потенциальную жертву крепко. И похоже, настроена была серьезно, чем и заслужила одобрительный взгляд матушки.

- Поговорим, - пообещал Себастьян и, не удержавшись, поскреб шею.

…может, и вправду жениться? Не на такой от дурочке, конечно, которая приворотами балуется, а хоть бы на Белялинской… старшенькая, пусть и не молода, но вполне себе симпатична… Евдокию чем-то напоминает.

Цветом волос.

И только.

Себастьян отогнал непрошенную мысль. Интересно, чем эти пользовались, если мысль о женитьбе показалась вдруг донельзя заманчивой? А Белялинска взялась за другую руку, голову на плечико пристроила и мягко так произнесла:

- А знаете, нам ведь с вами тоже поговорить есть о чем…

Шея зачесалась сильней.

И воротничок накрахмаленный показался вдруг донельзя тугим. Себастьян с немалым трудом стряхну обеих красавиц. Вот же… а с виду приличные панночки…

- И о чем же, - голос стал сиплым. А чесалась уже и спина.

Знакомо.

- Это такое дело… - пропела Белялинска. И от голоса ее голова закружилась.

Красивый голос.

Нежный.

И сама она… пусть помолвлена, но помолвка – еще не свадьба. Себастьяну не откажут, если попросит руки… а он попросит?

Отчего бы и нет?

Сколько можно жить одному, и вправду так недолго одичать. И разве не приятней ему будет возвращаться в свой уютный дом, чем в прокуренную гостиную панны Гжижмовской? Любовь? Что с той любви… трезвый расчет и только… панночка Белялинска умна. Воспитана. Сдержанна.

Она станет хорошей женой.

Детей вот родит.

На детях мысль споткнулась и погибла. Нет, дети его не то, чтобы пугали, скорее при виде их, особенно младенцев, Себастьян начинал испытывать пренепреятнейшее чувство беспомощности.

- Все отошли, - рявкнул он и, не удержавшись, поскреб-таки шею.

Чешуей пошла.

Слева.

А с права рог проклюнулся, не на шее, само собой, но легче от того не было.

- Вам действительно стоит выйти, - мурлыкнула панна Белялинска, подталкивая к выходу и свою заклятую подругу, которая выходить не желала, и пана Мимирова.

- А почему это нам? – панна Гуржакова уперла руки в бока. – Мы, между прочим, первыми приехали, правда, дорогая?

Дорогая испустила томный вздох, от которого яблочно-хмельной аромат приворотного окреп.

- Вообще-то… - начал было па Мимиров, но обе дамы повернулись к нему и хором произнесли:

- А вы помолчите!

- Вас вообще здесь не стояло, - добавила панна Гуржакова непререкаемым тоном. – А потому поимейте совесть вести себя прилично!

От этакой наглости пан Мимиров онемел.

И растерялся.

И растерявшись, почти позволил вытолкать себя из кабинета, но в последний миг опомнился и растопырил руки, будто желая дверь обнять.

- Что вы себе позволяете?! – взвизгнул он, отбиваясь от дам, единых в своем желании избавиться от лишнего свидетеля. – Что они позволяют?!

Обратился пан Мимиров уже к Себастьяну.

И тут же подобрался.

- А вы… вы что себе позволяете? С рогами на рабочее место являться?! Пугать бедных горожан чешуею… я буду жаловаться!

- Не сомневаюсь, - прохрипел Себастьян, осознавая, что ему-таки повезло. Яблочный дурман младшенькой Гуржаковой, которая изо всех сил старалась оным дурманом пользоваться и теперь отчаянно хлопала ресницами и губки надувала, но оттого не становилась симпатичней, мешал зелью Белялинской, из чего бы оное зелье не было изготовлено. Главное, что почесуха не позволяла сосредоточиться на мыслях о женитьбе…

…кольцо прикупить надобно.

…или без кольца… сразу в храм… не откажут…

Себастьян шагнул к окну. Он почти выдрал разбухший от влаги переплет, и не удивился, что стекла посыпались.

- Вам дурно? – с притворною заботой осведомилась панночка Белялинска.

Себастьян лег на подоконник и высунулся, сколько сумел. Подоконник был влажным и облюбованным голубями, а значится, костюм придет в негодность… плевать.

Дождь.

Шумит в водосточной трубе… рядом с кабинетом лежит, а Себастьян все гадал, что это за стеной этою шубуршится. Вода… вода – это хорошо. Холодненькая.

С неба.

Стекает по волосам, по коже, смывая приворотную отраву.

- Пан Мимиров, - он растер воду по лицу, и проклятый зуд унялся, а вот мысли о женитьбе не исчезли. Приглушенными стали, это да, но вот… - Пан Мимиров, окажите любезность, пригласите дежурного… и пусть пару акторов вызовет, кто есть на месте… будем оформлять протокол.

- Какой протокол?

Панна Гуржакова зонтом перекрыла выход из кабинета.

- Обыкновенный, - Себастьян отряхнулся. – О применении запрещенных веществ к лицу, пребывающему на государственной службе с целью…

Ему пришлось вновь высунуть голову в окно и, открыв рот, дышать, потому что зуд сменился приступом тошноты. Она накатывала волнами, сменяясь резью в желудке…

…похоже, язва есть естественная болезнь воевод.

- Это он о чем?

А вот актерствовать панна Гуржакова не умела.

- О том, дорогая, что ваше приворотное, похоже, порченным оказалось, - лицемерно ответила панна Белялинска. – Сочувствую…

- И ваше тоже, - добавил Себастьян, справившись с дурнотой. – А еще, похоже, использовали вы весьма любопытные ингредиенты…

Он с трудом разогнулся.

- Мне вот любопытно, откуда такое единство?

Дамы молчали.

Панночка Гуржакова потупилась и тоненько всхлипнула, а вот Белялинские держались спокойно, будто не их сейчас обвиняли.

- Не понимаю, о чем вы, - произнесла старшая… да, голос у нее… такой голос очарует.

- Еще одно слово, - Себастьян сунул в ухо палец, - от вас, дорогая, и вместо храма вы отправитесь в камеру. И будете там находится, пока зелье не выдохнется…

Пан Мимиров молчал.

Ошеломленный?

Пораженный?

- А все ты, - первой не выдержала генеральша. – Вечно влезешь со своими… назло мне!

- Поверь, дорогая, здесь ты совершенно не при чем… девочки, воевода не в духе… полагаю, нам стоит заглянуть в другой раз…

Обе панночки присели.

- Стоять! – отпускать их Себастьян намерен не был.

- Помилуйте, вы действительно полагаете, будто мои дочери… это недоказуемо…

- Кренделя…

- Оставьте их себе, - снисходительно произнесла панна Белялинска. – И если в них и вправду найдется хоть что-то, я уволю кухарку. Она давно на моего мужа заглядывалась… может, и вправду приворожить решила? Кто знает… а может, вам примерещилось…

Пан Мимиров только крякнул и от двери отступил, то ли опасаясь связываться с Белялинской, которая ныне вовсе не казалась слабою и болезной, как о том говорили.

…а зелье, выходит, не в кренделях.

…задержать?

Надо бы… только слухи пойдут… и плевать бы на слухи… кляузы… но если Себастьян ничего не найдет… а он крепко подозревал, что ничего не найдет…

- Вообще, - отмерла панна Гуржакова, - по какому праву вы обвиняете наших девочек?! Встречаетесь с этою особой…

- О да, - панна Белялинска благодарно улыбнулась подруге за подсказку. – Я слышала, она совершенно потеряла страх… и та история… вы не знаете, она как-то связалась с одним мальчиком из хорошей семьи… едва замуж не выскочила… а оказалось – приворот…

Ну да, что уж проще, на Ольгерду спихнуть.

- Поймите, - в темных очах Белялинской примерещилась насмешка. – Вы, конечно, в своем праве, но… если вы испортите репутацию моим дочерям… нашим дочерям… мы сделаем все возможное, чтобы…

Она выразительно замолчала.

А пан Мимиров неожиданно произнес:

- У вас доказательств нету!

Нету.

И не будет.

Ведьмака бы нормального, так нет же ж… тьфу ты… да и дело такое… смех и только… не хватало, чтобы его, Себастьяново, имя в суде из-за такой ерунды полоскали.

…и так полощут.

- И вообще, - пан Мимиров ткнул пальцем в коробку. – Может, вас этот приворожил…

- Кто?- поинтересовались обе панны, а панночки удостоили несчастную коробку ревнивых взглядов.

Себастьян вновь высунул голову в окно, радуясь, что дождь усилился. Текучая вода снимала и зуд, и от мыслей дурных избавляла.

…суд не выход, хотя… наказать примерно… но за воздействие это каторга… а посылать девиц, пусть и не шибкого ума, на катаргу за-ради материных амбиций…

- Этот… аноним, - пан Мимиров сделал махонький шажочек к коробке, потом еще один… и еще… он пощупал шелковый пышный бант, понюхал зачем-то пальцы и печально произнес. – Краскою воняет… вот же ж…

- А и вправду, краской, - совсем иным, мирным тоном произнесла панна Гуржакова, потянувши длинным носом.

- Полный беспредел, - пан Мимиров сунул тросточку в подмышку и обеими руками потянулся к коробке. – От кондитерских коробок должно сдобою пахнуть. Или ванилью. Или шоколадом…

- Стойте, - Себастьян попытался остановить… не то, чтобы подозревал дурное, скорее по старой привычке своей, коия утверждала, что сюрприз – это не всегда приятно.

Однако услышан не был.

- …а тут краской… и заметьте, я трижды жалобы писал. Яйца берут дурного качества… молоко отстоявшееся. И сливочки, небось, снимают… а продают втридорога…

Шелковый бант соскользнул, словно только и ждал, чтобы его потревожили.

- Не трогайте!

- А вам есть чего скрывать? – голос пана Мимирова был преисполнен подозрений. – Конечно… я всем говорил, что не может живой человек взяток не брать!

И с коротким победным смешком он поднял крышку.

Дальше произошло несколько событий.

Старшая панночка Белялинска завизжала, ее младшая сестрица лишилась чувств, впрочем, как-то так, что упала не на пол, который особою чистотой не отличался, но на кушеточку, томно забросив ручку на белое чело. Панночка Гуржакова застыла с приоткрытым от удивления ртом, а матушка ее, брезгливо поморщившись, произнесла:

- Странные у вас вкусы, пан Себастьян.

В коробке, на промасленной бумаге, на фарфоровом блюде, лежала голова.

Человеческая.

Мужская.

Себастьян закрыл глаза и ущипнул себя, очень надеясь проснуться. А что… мало ли какие сны снятся. Может, он вообще не воевода, а тихий и скромный старший актор, всецело довольный своею должностью и судьбой… и нет ни Гольчина, ни местное управы, ни панн с панночками, его крови и жития жаждущих, ни пана Мимирова… ни головы.

Но нет, провидение не смилостивилось.

Голова не исчезла.

Она лежала, такая… какая-то такая… ненастоящая? Белая? Нет, покойники, само собой, редко бывают румяны, но все ж эта…

Краска.

Себастьян вытер лицо ладонями.

Конечно… голову покрасили… может, она вовсе не настоящая, папье-маше или воск там. Дурной розыгрыш… но чутье подсказывала, что надеяться на этакое счастье нельзя.

Себастьян подошел поближе.

А ведь знакомый.

Как его…

Себастьян мотнул головой, в которую упрямо лезли мысли о скорой женитьбе… голова? Подумаешь, голова… голова свадьбе не помеха. Никуда она, в отличие от невесты, не денется. Ее, если уж Себастьян так беспокоится, вовсе в храм взять можно.

Свидетелем.

Он сунул палец в ухо, пытаясь приглушить мерзкий шепоток.

- Что вы делаете? – взвизгнул пан Мимиров, на голову взиравший с суеверным ужасом. – Почему вы ничего не делаете! Сделайте что-нибудь!

- Сделаю, - вполне миролюбиво пообещал Себастьян.

…и этого свидетелем…

…и всех, кто в управлении есть… радость-то какая… столько лет одиночества.

- Еще как сделаю, - Себастьян изо всех сил попытался сосредоточиться на голове.

Местечковый живописец.

Тот, который государев портрет сотворил. Он еще время от времени заводил беседы престранные о живописи. В живописи Себастьян ничего не понимал, потому беседы и не завязывались. Что еще о нем Себастьян знает?

Ничего.

Случайный человек… но почему голову отрезали? И не просто… выкрасили вот старательно… лицо белым, глаза закрытые черною краской подвели…

Губы красные.

Алые даже.

И потому смотрится голова празднично, ярко.

- Ужас какой, - отмерла панночка Гуржакова, и глаза закатила, но убедившись, что единственная кушеточка занята, лишаться чувств передумала. Панночка Белялинска меж тем соизволила глаз приоткрыть, а сестрица ее верещать перестала. И в кабинете повисла зловещая тишина.

Себастьян снял треснувший телефонный рожок.

- Некроманта ко мне… и ведьмака тоже.

Глава 3. О прошлом, которое не отпускает

Глава 3. О прошлом, которое не отпускает

- Дорогой, почему у тебя спина расцарапана?

- Ах, дорогая, я так устал… меня орел нес!

…пример из книги пана Пшинятовского «Мужчины не врут или 1001 правдивый ответ на все случаи жизни», имевшей небывалую популярность средь читателей.

Катарина присутствовала на казни.

Не то, чтобы в этом и вправду была нужда, скорее уж она сама желала убедиться, что это существо, не имевшее права именоваться человеком, умрет. Нет, она не испытывала ненависти, и мести не жаждала, скорее уж полагала казнь средством остановить того, кто, оказавшись на свободе, несомненно, продолжит убивать.

И поэтому она пошла.

Отговаривали.

Коллеги.

А Хелег лишь брезгливо поджал губы, бросив:

- Если ты полагаешь, что тебе это нужно…

Его неодобрение ощущалось явно, было соленое, как трехгрошовое печенье, которое Катарина покупала в булочной на углу – только там умели делать такое, сухое, прожаренное, с крупинками соли, вплавленными в темную хрустящую корочку.

Хелег не одобрял и печенье.

И работу ее, такую неподходящую для женщины. Впрочем, он был слишком хорошо воспитан, чтобы выказать это неодобрение. А ощущения… что ж, пускай себе.

Итак, Катарина присутствовала на казни.

Она не спала всю ночь. И встала с покрасневшими глазами. Умылась холодной водой – горячую давали в четверть восьмого, и это неудобство, в общем-то обычное для Гельмгарда, тоже раздражало Хелега. Из-за воды и еще из-за соседей, которые частенько засиживались заполночь, отмечая очередной какой-то праздник, Хелег предпочитал ночевать у себя.

В то утро она особенно остро ощущала свое одиночества. И от этого одиночества, которое некогда казалось недостижимой роскошью, Катарине хотелось выть. Если бы Хелег…

…она может к нему поехать. И быть может, он обрадуется. Конечно, вида не подаст, но взгляд смягчится. И в голосе появится знакомая мягкая хрипотца.

…у нее отгул. А у Хелега выходной. И они могут провести целый день вместе. Такого не случалось, да никогда не случалось, то одно, то другое, вот и оставались на откуп куцые вечера, которые было жаль тратить на кинематографические сеансы, парки и прочую ерунду.

Они ведь взрослые.

Но в то утро Катарине хотелось стать ребенком. Она чистила зубы, отсчитывая про себя количество движений щеткой. Потом так же тщательно расчесывала волосы. Одевалась.

Серая блуза.

Длинная юбка с двумя рядами пуговиц.

Жакет.

На шею – синий платок.

Шляпка круглая. И… и она сама себе непривычна в этом облике. Чудится в нем некая фривольность, легкость непонятная, неуместная.

…она опасалась, что ее не пропустят. Но охранник, дважды изучив ее удостоверение, сверился со списком и раскрыл ворота. Потом были еще ворота и охранники. Два досмотра. Провожатый.

Комнатка тесная и душная, в которой резко и назойливо пахло камфорой. Люди.

Они все повернулись к Катарине.

- Здравствуйте, - сказала она, и голос позорно дрогнул. Не так прозвучало это приветствие, не спокойно, уравновешенно как должно бы, но виновато.

…не ответили.

Да, здесь не самое подходящее место для бесед.

Жесткие стулья в два ряда. Катарина выбрала себе крайний, у самой двери. Сердце отчаянно колотилось, заглушая шорох огромных часов. Секундная стрелка медленно ползла по циферблату…

…в полдень.

…за десять минут до полудня все, кому выпало быть свидетелем казни, расселись.

…за семь минуты вывели его… такого беспомощного в серой робе… такого…

- Это точно он? – тихо спросила женщина в черном чесучевом платье. – Он же совсем мальчик…

Он плакал, не стесняясь слез. И когда зачитали приговор, вцепился в руку охранника, закричал:

- Это не я! Это ошибка… я не виноват…

…шепоток.

…осторожные взгляды, и Катарине хочется сбежать… ошибка? Никакой ошибки.

…а на ложемент алтаря он сам лег. И улыбнулся сквозь слезы. И в улыбке этой почудилась издевка.

…штатный палач закрепил кожаные ремни. Аккуратно расстегнул пуговицы на робе. Протер грудь спиртовым раствором.

…никакой ошибки… ошибка невозможна… а он повернулся. Он точно знал, что Катарина здесь. Он чуял ее присутствие, как она чувствовала терпкую его ненависть. И улыбка сделалась шире.

Губы его дрогнули.

- Ты еще пожалеешь, сука, - сказал он за мгновенье до того, как ритуальный клинок вскрыл его грудь. И слова эти, произнесенные шепотом, долго еще звучали в ушах.

…ты еще…

…сердце, извлеченное опытной рукой, судорожно сжимается.

…алая кровь на белом кафеле похожа на варенье. Вишневое. Которое тетка варила на продажу…

…пожалеешь…

Нет.

Не пожалеет.

Она, наконец, сможет дышать спокойно. И кошмары отступят, те, в которых девочки-бабочки кружат над Катариной, спрашивая, почему она медлит. И страхи уйдут. Конечно… она ведь так боялась, что в последний миг он увернется.

Мало ли…

Ей позволили пройти в ритуальную комнату вместе с доктором, который и засвидетельствовал смерть. А на выходе Катарину поймала та самая женщина.

- Скажите, - она покраснела, сама стесняясь своей недоверчивости, - вы уверены, что это действительно он?

И Катарина ответила:

- Да.

…а спустя три дня ей прислали бабочку.

Письмо принес почтальон, тот самый, который приносил Катарине газеты, что обязательный «Вестник Хольма», что выписываемый ею «Женский взгляд», несколько легкомысленный и совершенно бесполезный, но раз уж премировали, не отказываться же…

Серый конверт.

Подписан от руки. Почерк округлый, по-ученически правильный. Каждая буква выведена старательно. И сердце забилось, засбоило, потому что…

- Невозможно, - сказала Катарина, и почтальон недовольно нахмурился.

- Адресок ваш, фра…

Адрес и вправду ее.

Фамилия.

Имя.

Но… все одно невозможно. И она взяла конверт. Его бы сжечь в той пепельнице, которую принес Хелег. Он не любил курить на балконе, хотя запах сигаретного дыма и раздражал Катарину. Но она смирилась. Дым – это же такая малость…

…у нее есть свои привычки, которые Хелег терпит.

…они уважают друг друга.

И ищут компромиссы. И никогда не будут ссориться, кричать друг на друга, как делают то соседи из седьмой квартиры…

…они подали заявление в Особый отдел, и когда командование Хелега одобрит кандидатуру Катарины, поженятся. И тогда, быть может, Хелегу дадут двухкомнатную квартиру, как семейному, и хорошо бы в доме служебном…

Серый конверт.

Жесткий.

Грошовый. Он всегда выбирал такие, плотные, будто опасаясь, что в стандартных ценное содержимое повредится. И заклеивал их канцелярским клеем, аккуратно, так, что ни капли этого клея не попадало за пределы полосы.

…все равно невозможно.

…злая шутка.

…конечно… этот ублюдок знал, что его казнят… и оставил распоряжение… кому? Кому-то… какой-то влюбленной дурочке, которая не понимала, насколько ей повезло… которая думала, что жизнь несправедлива, что ее лишили любви и счастья… ничего… это пустяки… Катарина переживет.

Она так вцепилась в эту шаткую версию, что позволила себе выдохнуть.

И взяться за нож для бумаг.

Красивая штучка. Роскошная даже. С тонким плоским лезвием, с рукоятью позолоченной, на которой горел черный камень-анализатор.

Подарок Хелега ко дню Освобождения.

И ей было даже совестно, что ей никто не пишет, а потому и нет повода воспользоваться подарком. Вот ведь… допечалилась на свою голову.

Катарина провела камнем по серой бумаге, отметила примявшийся уголок и влажноватый отпечаток пальца. Камень остался черен, а Катарина, понюхав отпечаток – уж больно четкий он был – уверилась, что оставлен он скорее всего почтальоном, который имел привычку обедать на лавочке в сквере и из всех доступных яств предпочитал именно сардины в масле.

Нет, тот, кто слал такие конверты прежде, был слишком осторожен, чтобы оставлять отпечатки.

Клинок вспорол бумагу с мерзковатым звуком.

Белый лист-рамка.

И серая крупная, но несмотря на размер удивительно невзрачная бабочка в ней.

Приклеена, как и те… настоящие коллекционеры бабочек не приклеивают – слишком ненадежно, да и клей портит хрупкие крылья. Что-то там с чешуей происходит…

…толстое тельце, которое кажется несоразмерным.

Совка?

За это дело Катарина научилась изрядно разбираться в бабочках. Определенно, нынешняя была не из дневных, тем свойственен яркий окрас.

…она держала за края листа, и тот изгибался, грозя порвать хрупкие крыльца.

От бабочки пованивало.

…настоящие коллекционеры совок и бражников потрошат. Взрезают тельца, вытаскивают содержимое…

Ее замутило, но Катарина справилась с тошнотой.

…конечно, подсказка наличествовала.

Laothoe populi.

Два слова, выведенных тем же аккуратным, детским почерком.

Бражник тополевый, подсказал Малый определитель.

Что из этого?

Ничего.

Катарина почувствовала, что голова наливается знакомой горячей болью.

- Что случилось? – у нее забрали и лист, и конверт.

Хелег.

Он сегодня пришел раньше. И обещал ресторан. Он заказал столик в «Белой акации», и они оба знали, что это означает. Проверка завершена и ее кандидатуру одобрили. И значит, будет мороженое, его в «Акации» готовят по особому рецепту, а потому нигде больше не купить такого. Катарина иногда позволяла себе. Двадцать пять грошей на мороженое, конечно, роскошь, но в день зарплаты…

…и шампанское.

…когда делают предложение и получают согласие, принято ставить шампанское.

- Вот, - только и сумела произнести она. – Пришло. Сейчас…

Хелег нахмурился.

А ей вдруг показалось, что он сам похож на бражника в этом своем сером костюме. Нет, сидел костюм очень даже неплохо, шился на заказ – все-таки положение обязывало, а в магазинах давно не найти приличной одежды – но…

Бледная кожа.

Серые волосы, стриженные коротко. Стрижка ему не идет, из-за нее голова кажется вытянутой, но в Особом отделе все носят такие… массивный нос. Брови светлые, словно мукой по лицу мазнули. А глаза вот теряются… она даже не помнит, какого цвета эти глаза.

Серые?

Или лишь кажутся серыми?

Зеленые? Голубые?

Катарина попыталась заглянуть, почему-то ей показалось невероятно важным, понять, какого же цвета у Хелега глаза. Но он отстранился.

Хмур.

Сердит?

На нее?

За что? Она-то в чем виновата? Уж точно не она сама себе прислала это письмо.

- Об этом следует доложить, - произнес Хелег, убирая лист с бражником в конверт.

Да.

Конечно.

Доложить придется. И лучше не думать о том, что последует за этим докладом.

- Жаль, - Хелег поднял ее подбородок двумя пальцами. – Это многое изменит…

…и столик в «Белой акации» останется свободен.

А Катарина ответила коротким кивком: она понимает. И Хелег улыбнулся, кажется, выдохнул с немалым облегчением.

- Не волнуйся, - он провел пальцем по сухим губам ее. – Я сумею тебя защитить. В любом случае.

И ушел.

А глаза у него все-таки серые. Светлые, почти белые, как первый снег, сквозь который виден черный асфальт крыш. Странное сравнение. И…

…сука.

А он ведь знал про письмо! Тот, кого прозвали Ловцом бабочек…

Ночь прошла.

Как прошла, Катарина почти не спала. А когда все-таки задремала, ей приснился тот ублюдок, совершенно живой и веселый.

- Что, решила, будто избавилась от меня? – спросил он и погладил Катарину по щеке. От этого прикосновения ее передернуло. – Нет, девочка моя…

Он наклонился к самому лицу, и Катарина осознала, что не способна двигаться. Она лежала на прозекторском столе, голая и совершенно беспомощная.

- Ты теперь моя… поиграем?

Он дыхнул, выпуская изо рта рой разноцветных бабочек, которые облепили Катарину…

Как она не закричала? Из упрямства, наверное. Она проснулась в холодном поту. И сидела в постели, мелко дрожа. Она ощутила себя не следователем, но маленькой девочкой, впервые очутившейся в страшном и чужом месте.

Под кроватью вновь завелись тени, а в старом шкафу наверняка поселилось чудовище.

Катарина рассмеялась и смех ее был безумен. Ничего. С этим чудовищем она как-нибудь справится… постарается…

Утро.

Снова. Умыться. Расчесаться. Собрать волосы в короткий хвост. Уже отросли и надо бы постричь… или оставить? Хелег говорил, что ему нравятся длинные…. Хелег… появится ли он снова? Он обещал помочь… чем ей поможешь?

Не думать.

Серый форменный костюм. Странно. Прежде он казался Катарине неудобным, а теперь вот… оделась и стало легче, будто серая чесуча способна была защитить. Тронула лычки. Заставила себя дышать… медленно. Вдох через нос и выдох через рот.

За ней нет вины.

Тот ублюдок был виновен… виновен.

Она повторяла это вновь и вновь, пока ехала. И конный троллейбус седьмого маршрута двигался как-то на редкость неторопливо. И людно было. Люди мрачные. Злые. И все, казалось, смотрели на Катарину…

Знали.

Это чувство вины. Обманчивое. Сотворенное ее разумом, ее сомнениями, для которых не место.

Дождь зарядил.

И в дожде здание Особого отдела выглядело особенно неустроенным. Серый куб и полудюжина синеватых елей у парадного входа. Мрачная статуя Мыслителя на красном гранитном кубе.

Семь ступеней.

Скользкие.

И вновь же неудобство это видится созданным нарочно для того, чтобы Катарина и ей подобные, которым случилось оказаться здесь, помнили: оступиться просто.

Слететь в грязь.

Ее ждали.

- Третий этаж, - дежурный с трудом подавил зевок. – Триста седьмой…

А Катарине вспомнилось, что она и близко не представляет, какой из кабинетов занимает Хелег. Он ведь где-то здесь, в этом каменном склепе…

Не стоит.

Позже подумает. Сейчас стоит сосредоточиться. Вспомнить, что она следователь, а не продавщица, пойманная за продажей особо дефицитного товара. И вины за ней нет… и права она… права…

…главное, уверенность в себе.

Перед кабинетом она вновь заставила себя сделать глубокий вдох.

Постучать. Стук не должен быть робким, как не должен быть наглым. Войти.

- Добрый день, - без улыбки, поскольку для нее не место, но голосом ровным, спокойным.

- Добрый, добрый… - мужчина, сидевший за огромным, в полкабинета, столом, был немолод.

Невысок?

Или, скорее, пытался казаться невысоким. Катарина отметила, что вся обстановка в этом кабинете специально подобрана, чтобы создать ощущение незначительности, мелкости хозяина. Он привстал. И клетчатым платком отер лысину. Указал на стул.

Простой.

Жесткий. И наверняка неудобный. Хелег как-то обмолвился, что стулья в управлении особые, что делают их такими, чтобы человек, которому придется сидеть на них, отвлекался на это неудобство.

Рассредоточенное внимание.

- Катарина Оложевич…

- Знаю, - прервал человек.

Серый костюм.

Стрижка та же, что и у Хелега. А в остальном – ничего похожего. Хелег высок, из редкого числа мужчин, которые выше Катарины.

Хелег не позволил бы себе так заплыть. Живот. Щеки. Два подбородка. Уши и те казались толстыми, но мужчину, кажется, это не печалило.

- Не стоит волноваться, - он потер кончик носа, и без того покрасневший, лоснящийся. – Вас никто ни в чем не обвиняет. Мы лишь хотим понять, что произошло…

…Хелег младший зрячий. А у этого – зеленые лычки. Как минимум – третий ранг, а то и второй. И мысли Катарины ему видны, как на ладони. А ничего-то запретного у нее в мыслях нет.

- У всех в мыслях мелькает что-то да запретное, - он усмехнулся. – Поверьте, это нормально… и волнение нормально, и прочие чувства… все-таки у нашего Отделения несколько специфическая репутация. И не могу сказать, что она не заслужена.

Он вздохнул.

- Нольгри Ингварссон. Но не обижусь, если обращаться станете по имени. Все же мои родители были несколько старомодны… да… а теперь это доставляет массу неудобств окружающим. Вас уже можно поздравить?

- С чем? – удивилась Катарина. Вот уж чего она не видела, так это поводов для поздравлений.

- С помолвкой? Кажется, это так называется. Вы ведь согласились?

- Я… - Катарина поняла, что краснеет. Горячая волна, поднявшись изнутри, разлилась по щекам, по шее. – Я…

…она была бы помолвлена, если бы не письмо.

Проклятое письмо.

- Значит, предложение он так и не сделал? – губы Нольгри Ингварссона – как бы ни сложно было его отчество, но обращаться к дознавателю по имени не самая лучшая идея – дрогнули в улыбке. – Что ж… это интересно… очень интересно…

- Ситуация… я понимаю… - жалкий лепет. – Следует проявить благоразумную осторожность…

- Осторожность и трусость разные вещи. На вашем месте, когда предложение прозвучит, я бы трижды подумал, стоит ли его принимать.

Молчание.

Стол блестит. Ни пылинки. Как это у местных уборщиц получается? Или они силу используют? Нет… это как-то нерационально… сила нужна для иных, куда более важных дел.

Но стол блестит.

И на полированной его поверхности отражается желтое солнце лампы. Слева шкаф. В шкафу – серые папки одинакового размера. Справа – окно. На подоконнике круглый горшок с фикусом. И растение не выглядит заброшенным, напротив, фикус крупный, с лоснящимися листьями, по всему видно, что жизнью он весьма доволен.

- Решите… все решите… вы молодые, разберетесь сами… а вам рекомендовал бы не экранироваться.

- Я… не специально. Это свойство такое…

- Да, да… в вашем личном деле было… жаль, что уровень ваших способностей недостаточно высок, чтобы работать у нас… с другой стороны, способности – это еще не все… далеко не все… вот бывает, что способности хороши, а человек – дерьмо… или не дерьмо, но глуповат… или слаб… или еще что не так.

Он вздохнул.

- Давно надо пересмотреть нормы… для толковых сотрудников дело всегда найдется.

Работа?

В Особом отделе?

Катарина онемела. Он ведь не всерьез?!

- Всерьез, вполне всерьез… само собой, не сейчас, но на перспективу… могу ли я рассчитывать, что вы… подумаете?

- Да.

И если вдруг случится такое чудо, если… в родном Управлении Катарину, говоря по правде, недолюбливают. В этом отчасти ее вина… женщина, выбравшая мужскую работу… об этом и «Правда» писала, краткая заметка, но и она наделала шуму… в Управлении не любят тех, кто выделяется, а она выделяется.

Не по своей воле, само собой…

Просто так получилось. Дядя Петер предупреждал, что так оно и будет, а ей все казалось – преувеличивает.

Нет…

- Понимаю, - а голос у него мягкий, бархатный.

У Хелега пока не выходит говорить так, чтобы голосом очаровывать.

- Вы женщина, которая посмела не только бросить вызов мужчинам, но и превзойти их…

- Я не…

- Бросьте, Катарин, ложная скромность вам не к лицу. Вы умны. Проницательны. Это вы впервые заметили закономерность…

- Ее сложно было не заметить.

- Сложно. Согласен. Бабочки на телах… но их предпочитали игнорировать… с этим мы еще разбираемся…

Он говорил негромко, почти шепотом.

- …вы не просто поняли, что действует один и тот же убийца… вы заставили вам поверить… это ведь было непросто?

Непросто.

Серийный убийца?

В Хольме не может действовать серийный убийца, а книги, на которые ссылается Катарина, они ведь запрещены? Нет? Зря… все одно авторы их – познаньцы, а значит, заведомо неблагонадежные личности…

- Вам, если не ошибаюсь, запретили заниматься этим делом, но вы не послушали. Не побоялись угрозы увольнения…

- Он убивал. Я должна была его остановить.

Нольгри Ингварссон кивнул.

- Понимаю. Это и отличает хорошего следователя от плохого. Вы хороший следователь, - он постучал пальцами по столешнице. – И потому все это… в высшей степени неприятно.

- Вы о… письме?

- Когда он вам начал писать?

- В межне прошлого года…

- Но письма приходили на адрес Управления?

Катарина кивнула.

- И вы предполагаете, что приходили они давно, но до вас внимания на них не обращали…

Она вновь кивнула.

- Я спрошу у вас, а вы хорошо подумайте… насколько вчерашнее письмо похоже на предыдущие? Не спешите. Закройте глаза…

Катарина подчинилась.

Предыдущие?

Первое… измятое, вытащенное ею из мусорной корзины. Кто-то вскрыл конверт. Увидел бабочку и… она утратила всю прелесть свою, белая полуночница, слишком хрупкая, чтобы выдержать подобное обращение. Полупрозрачные крылья…

Нет, не о бабочке думать надо.

Белый лист.

Бумага плотная, хорошего качества. Такой пользуются чертежники. И их же проверяли, но бумагу можно купить в любом магазине. Двадцать три гроша за дюжину листов. Каждый разрезан пополам. Лезвие тонкое, острое и край получается почти гладким, но…

…и у того, вчерашнего.

Аккуратность.

Клей канцелярский обыкновенный.

Наносился тонкой кистью из беличьего волоса. Это уже потом выяснили, когда… не отвлекаться. Главное, что он аккуратен. Ни капли клея не выходило за крыло, да и сами крылья, тончайшие, легчайшие, были идеально расправлены.

…подпись.

…всегда два слова.

…буквы округлые, с легким наклоном влево, что необычно. Латинское «t» с крохотной перекладиной, отчего оно на «l» похоже.

- Очень. Похоже, - вынуждена была признать Катарина.

Дознаватель кивнул.

Он ведь и сам знает. Он видел письмо. И заключение на руках имеет. Предварительное, но все-таки… у них копии дел, материалы…

- Хотите взглянуть? – он протянул Катарине тонкую папку. – И да, ваши подозрения не безосновательны. Данное послание во всем идентично предыдущим. Какой вывод?

Он у Катарины спрашивает?

Вывод… нельзя спешить с выводами… дядя Петер был бы недоволен… нет, он сначала изучил бы то самое злосчастное заключение, наметив в нем с десяток, а то и больше, слабых мест. Слабые места всегда есть. К примеру, ни слова не сказано о характере среза, а меж тем сравнение лезвия, которым он сделан, многое может сказать… чернила… цвет совпадает, но и только… перо, которым была сделана надпись…

- Не прячьтесь, Катарина. Не разочаровывайте меня.

Это было произнесено с мягким упреком, от которого похолодели руки.

- Он мог… мог предположить, что рано или поздно его возьмут. Приговорят. И оставил кому-то… кому-то знакомому… письмо, чтобы его отправили…

- Логично. Только вы сами понимаете, сколько в вашей теории… пробелов. Кричковец, конечно, был личностью харизматичною, но близких людей, настолько близких, чтобы доверить им подобную миссию, в его окружении не выявлено.

- А…

Ее прервали взмахом руки.

- Вы же понимаете, мы тщательно проверяли, всех и каждого… биографии… связи… большинство знакомых его были поражены, узнав правду…

- А меньшинство?

- А меньшинство, как вы понимаете, нам не поверило. Вам не поверило, - он сделал акцент на слове «вам». – К моему преогромному сожалению, в обществе сейчас как никогда сильны упаднические настроения. Число сомневающихся в правильности нашего пути растет. И нельзя давать им ни малейшего повода обвинить нас… скажем, в судебной ошибке.

- Не было ошибки!

Катарина сорвалась на крик.

Ей самой было стыдно.

И все-таки… не было ошибки!

- Вы уверены? – мягкий вопрос.

- Уверена, - она заставила себя говорить спокойно. – Я брала его… не просто задержала, но… над телом девочки, которую он потрошил… как бабочку потрошил. Прибил руки к деревянному щиту. Ноги…

- Я читал материалы дела.

- Тогда почему…

Нольгри Ингварссон сцепил руки в замок.

- Катарина… вы не против, что я просто, по имени? Возраст дает свои преимущества…

- Не против.

Ей ли возражать…

- Так вот, Катарина, я не даром заговорил о вашем нынешнем положении. Оно в крайней степени неустойчиво… еще более неустойчиво, чем когда вы только начали работать. Тогда вас согласны были терпеть. Посадить на мелкие кражи, бытовуху… всегда найдется, чем загрузить. А вы мало того, что отыскали себе дело, так еще посмели его раскрыть. Заставили признать ваши заслуги. И поверьте моему опыту, вам этого не простят.

Катарина стиснула сумочку.

Ничего нового она не услышала. Да и… сама знала… сначала небрежение, которое и не пытались скрывать. Конечно, полезла… куда полезла? Ей бы в секретари. Или в ткачихи. Или еще куда, где женщинам место, а она в следователи.

Потом назойливость.

И попытки проломить стену. Хелег, тогда еще чужак, незнакомец, которому попало в руки ее письмо с подборкой фактов.

Дело.

Хмурый начальник, тщательно скрывающий недовольство, впрочем, получалось плохо. Коллеги. Назначение это и тихая радость, когда у нее не получалось. Затаенное ожидание: когда же ее, неудачницу, снимут. И собственный страх, что это ожидание не напрасно.

Потом удача.

Ошеломление… суд… поздравления сквозь зубы… и непонятная ей ненависть.

- Не переживайте, - Нольгри Ингварссон похлопал Катарину по руке, а она и не заметила, что он встал и выбрался из-за стола. – Они просто чувствуют, что вы умнее и сильнее. Мужчинам неприятно осознавать собственную слабость. Вот и ищут виноватого. Как всегда, не там…

Что ему надо?

К чему эти разговоры?

- Дойдем. До всего дойдем… к примеру, до того, что, если в Управлении узнают о письме, вам придется несладко. Как минимум, вас обвинят в некомпетентности…

- Я взяла того…

- Знаю. Ведь был суд. Открытый, прошу заметить, процесс. И приговор выносили не мы с вами, но судебная коллегия… и не по слухам, но на основании доказательств. Заметьте, доказательную базу формировали не вы, а ваш непосредственный начальник. Не стесняйтесь напомнить ему об этом, если вдруг ему вздумается в чем-то вас обвинить.

- В чем?

Катарина устала от этого дела.

- Время покажет… на первый взгляд вы во всем правы… и взяли Кричковца с поличным… и признание было получено чистосердечное… и копии допросов имеются, на которых он пространно описывал, что и когда делал. И места захоронений, им указанные, проверены… не безрезультатно, да…

Он замолчал, позволяя Катарине оценить сказанное.

Она ведь сама знала.

И про признание.

И про допросы… ей позволили присутствовать, хотя Кричковцом после поимки и занялся Особый отдел. Но он отказывался разговаривать с кем-то, кроме нее, вот и пришлось. С нею он был предельно откровенен. Он словно издевался, рассказывая в мельчайших подробностях, как ловил своих бабочек.

Он и ее назвал бабочкой.

Мертвая голова.

Лестно? Пожалуй… тошно еще. Его рассказы порождали кошмары, с которыми Катарина не умела справиться, и даже робко попросила Хелега о помощи, но он отказал.

Правильно.

Сила не для того дана, чтобы чужие кошмары лечить. Есть ведь способы проще, то же снотворное.

- И на первый взгляд этого более чем достаточно… на первый и на второй, и скажу более, на третий тоже… однако…

Выразительная пауза длится, казалось, бесконечно. Катарина и дышать-то забыла, а потом вот вспомнила, только все равно легче не стало. Воздух в кабинете был спертым, тяжелым. Ей бы на улицу. Ей бы пройтись под дождем и без зонта.

- Однако любые доказательства можно… скажем так, извратить…

- Как?

- Как? – переспросил дознаватель. – Обыкновенно… скажем, взять то же чистосердечное признание… вспомним, что Кричковец в последний момент от него отказался и заявил, будто бы признание это было сделано под воздействием неких препаратов, а также дознавателя с которым, заметим, у вас возникли внеслужебные отношения. И вроде бы мелочь, но… найдутся те, кто скажет, будто бы и вправду… заставили человека признаться в том, чего он не совершал.

Мерзко.

И на языке появился знакомый привкус гнилой воды.

- А как же захоронения, которые…

Дознаватель вздохнул.

- Мы речь ведем об общественном мнении, а оно фактами редко оперирует. Нет, Катарина…

- А… улики…

Говорить тяжело.

Дышать тяжело. Тянет подойти к окну. Раскрыть створки… в городе воздух пахнет дымом и асфальтом, и еще камнем, людьми, и эти запахи ее успокаивают.

- Улики… да… конечно, улики, - Нольгри Ингварссон собрал бумаги в папочку и аккуратно завязал ее на бантик. – Но… вспомните… вы подошли к складу одна. Вы вызвали подмогу, но дожидаться ее не стали.

- Я надеялась, что та девочка еще жива.

…и она была бы жива, приди Катарина на полчаса раньше. Эта девочка тоже приходила во снах. Не укоряла, но лишь смотрела печально, потом гладила себя по изрезанным щекам, качала головой, которая с трудом удерживалась на лоскуте кожи, и исчезала. А Катарина вновь просыпалась, уже в слезах.

- Я понимаю… вы рисковали. Все же Кричковец мужчина и в неплохой физической форме. Вооруженный… и вас вполне заслуженно представили к награде.

…еще один повод для зависти.

И шепоток, что эта выскочка слишком много себе позволяет… нарушила протокол… специально выбрала момент… многое говорили, что Катарина старалась не слушать.

- Но взгляните на все с другой стороны. В том амбаре были вы и Кричковец. И вы утверждаете, будто взяли его над телом жертвы, а он… где же это…

На столе появилась другая папка, тоже серая, но на сей раз с розовыми завязками. Розовый цвет в этом кабинете был оглушающе неуместен.

- …вот… конечно… он утверждал, будто услышал крики о помощи. Бросился. Спугнул истинного убийцу. И решил помочь девушке, развязать ее… вот и испачкался в крови. А пила в его руке, с которой вы его застали…

- …отпиливающим голову…

- …нужна была, чтобы освободить несчастную от веревок.

Нольгри Ингварссон замолчал, позволяя Катарине осмыслить услышанное. А она пыталась. Искренне пыталась.

- Лет пятнадцать тому мы бы просто закрыли вот это дело, - дознаватель постучал пальцем по папке. – Но в сегодняшних обстоятельствах… реформы…

Он вздохнул и потер красноватые от бессонницы глаза.

- Гласность… демократизация… - он выплевывал слова, не скрывая своего пренебрежения. – В какой-то мере идея хорошая, но границы быть должны, а они стерлись, и это чревато многими бедами… взять хотя бы огласку, которую получило это дело…

Катарина молчала.

- Во времена моей молодости никто не посмел бы и тени сомнений выразить, а сейчас… продавцы обсуждают правомочность принятых нами решений. Дворники разбираются в доказательной базе. Художники и прочие независимые, - Нольгри Ингварссон скривился, - личности вообще берутся составлять петиции в защиту этого ублюдка… поверьте, мне пришло с полудюжины писем от разных коллективов, готовых взять Кричковца на поруки.

- Что?!

- Да, да… первое меня тоже несказанно удивило, после пятого я просто перестал обращать внимания на подобные глупости. Мы с вами знаем, что ублюдок был виновен. Виновней некуда. И смерть он заслужил. И желание некоторых личностей запретить смертную казнь, конечно, понятно… все же порой имеют место печальные факты служебных ошибок, но…

Вздох.

И переплетенные пальцы.

Тонкие. Белые. Холеные.

Хелег тоже руки берег. Он никогда не мыл посуду и уж тем более не помогал со стиркой, впрочем, справедливости ради, вещи свои Хелег сдавал в служебную прачечную. Да и в квартире его убирались.

- Не должно было оставаться ни малейшего шанса, что этот ублюдок однажды окажется на свободе… да… мы были правы. Осталось мелочь, доказать это всему миру.

И он усмехнулся.

От этой усмешки Катарине сделалось дурно. Сердце оборвалось, а тело онемело. Она попробовала было шелохнуться, да только…

- Извините, - Нольгри Ингварссон протянул стакан воды. – Я и не понял, что вы столь эмоциональны. Хелег рекомендовал вас как крайне сдержанную особу…

Вкуса воды Катарина не ощущала, да и стакан держал Нольгри. Ее руки по-прежнему ей не подчинялись.

- Ничего, пройдет… - Нольгри Ингварссон забрал воду. – Вы дышите глубже…

Голос его обволакивал, и напряжение отпускало.

- Лучше? Отлично… уж простите, чем старше, тем меньше ее контролируешь сознательно, а бессознательно получается… всякое. Не сердитесь?

Катарина покачала головой.

- Вот и хорошо… уж потерпите… недолго осталось… итак, возвращаясь к письму… неприятно, но… нам стоит выработать единую стратегию. Первый вариант. Письмо отправил кто-то близкий Кричковцу, желая отомстить вам… или нам всем?

- Вряд ли… - со стороны собственный голос Катарины прозвучал жалко.

- Согласен. Изо всех возможных вариантов этот наименее… реалистичен… второй. Кричковец на самом деле не виновен.

- Нет! – она облизала пересохшие губы. – Если это необходимо, я согласна на… полное погружение…

Неприятная процедура.

Болезненная.

И в тот, прошлый раз, когда Катарине пришлось пройти ее, она долго приходила в себя. Но ведь пришла. И теперь неделя-другая на больничной койке кажется не столь уж высокою ценой.

Не ценой вовсе.

- Похвальная самоотверженность, но нужды в том нет. Мы вам верим, - сказал Нольгри Ингварссон, наполняя стакан доверху.

А графин почти не опустел.

Как такое возможно? Он не так и велик, пинты на три будет. И то наполнен до середины. Графин прозрачен. Хрустальный? Определенно. Вон как сияют грани в тусклом свете лампочки…

- Остается третье, - дознаватель протянул стакан. – Пейте. Вода, уж поверьте моему опыту, самое верное средство, чтобы чужой морок смыть… пейте-пейте…

А ведь не только вода.

Что-то в ней есть такое, горьковатое. Или привкус лишь мерещится? Надо взять себя в руки. Дядя Петер был бы недоволен. Он не единожды повторял, что нельзя расслабляться даже наедине с собой, не говоря уже о людях. А Катарина не просто расслабилась, она размякла.

Вот и поплыла.

Она поставила стакан на протянутую газету.

- Спасибо, больше не хочется.

- Врете, - равнодушно отметил Нольгри Ингварссон. – Хочется. Но вы мне больше не доверяете… плохо, конечно, однако сам виноват… итак, третий вариант из возможных. Я имею в виду возможные реальные…

И замолчал, позволяя Катарине додумать.

Вежливость, не более того.

И за эту вежливость стоит быть благодарной, только получается плохо. Мысли разбрелись, что свидетели от протокола, поди, собери всех и приведи в сознание. А надо… надо… жаль, булавку она из рукава вытащила. Булавка здорово помогала прийти в себя.

Третий вариант.

Если Кричковец виновен… это факт.

Если он мертв… тоже факт.

Если письмо отправлено после смерти, что вновь же – факт. Остается…

- Он работал не один, - медленно произнесла Катарина. – У него был ученик…

- Или учитель…

Глава 4. Следственная

Глава 4. Следственная

Я в этом мире не для того, чтобы соответствовать вашим ожиданиям.

Ответ некоего юного шляхтича своему наставнику в отчаянной попытке обрести независимость, трагически оборванной свежими розгами.

Квартировался пан Кругликов в доходном доме на Левонабережной. К слову, Правонабережной в городе не имелось, как и самой реки. Городской пруд и троица фонтанов разной степени заброшенности рекою никак считаться не могли.

А вот поди ж ты.

Дом сей стоял будто бы на горочке, что придавало обыкновенному в общем-то строению некоторую помпезность, которую лишь усиливала обильная лепнина и четверик пухлястых колонн. На портике в позе вальяжной и ленивой возлежала слабо одетая дева, на ножке которой с немалым комфортом устроилось голубиное семейство. Дворник, по утрешнему времени трезвый, грозился голубям метлой, но поганые птицы на угрозы не обращали ни малейшего внимания. И верно, что им дворник-то?

- Ваш бргродие! – появлению полиции дворник отнесся без малейшего удивления. Вытянулся в струнку, прижавши метлу к груди. Голову задрал, отчего лопатообразная рудая борода грозно встопорщилась. Сошлись над переносицей косматые брови. А мокрый картуз съехал на самую макушку. – Звольте длжить! В-в-верном объекте тишь!

Голуби вытянули шею, прислушиваясь. А один и вовсе скользнул сизою тенью на вычищенные до блеска плиты.

- Спасибо, - Себастьян слез с коляски. Вот же… год тому назад соскочил бы, а теперь то ли кости ломит, то ли душу крутит, то ли… лучше б просто мышьяку, право слово, не так бы мучился.

Дворник щелкнул каблуками и, убедившись, что высокое начальство не изволит гневаться, осведомился:

- А вы за Бабужинской?

Голубей прибавилось. Они словно чуяли, что перед домом их вот-вот произойдет нечто, в высшей степени занимательное, чего пропускать никоим образом нельзя, а потому спешили.

Дворник же, поправив картуз и свисток, который, как и положено, висел на веревочке, продолжил.

- Я уж ей, шлендре этакой, говорил, что доиграется… где это видано, чтоб в приличественном доме устраивать невесть что…

- Что?

Вот этого вопроса задавать не стоило.

…панна Бабужинская, представлявшаяся честным людям чиновничьей вдовою оных людей вводила в заблуждение, хотя всем известно, что в прошлом она если и выходила замуж, то за человека чинов малых, незначительных. А ныне она врать изволит, будто бы от мужа ей остались в наследство некие важные документы про строительство… чего? Того доподлинно не известно, может, дороги, может, королевского дворца нового, а может, сказывали, дома призрения. Главное, что всем понятно, - землица-то, где строить станут, подорожает, вот панна Бабужинская и пользуется. А сама-то мошенница редкостная…

…а пан Григорчук из третьей преподозрительными делами занимается. Уходит ночью, возвращается на рассвете, а днем из квартирки носу не кажет. И всем врет, будто за звездами смотрит.

- Почему врет? – Себастьян ущипнул себя за руку.

- Так ведь понятно. Вчерашнего дня ночь была безлунная. И тучи. Какие звезды?

Действительно, какие звезды…

…пан Кушметов из двенадцатой с племянницей своей сожительствует. То есть, он всем сию особу представляет племянницею, но сходства промеж ними ни малейшего, а раз так, то и родства быть не может. К тому ж, где это видано, чтоб степенный мужчина, писатель и поэт, племяннице чулки шелковые покупал да бельишко… откуда известно? Да кто ж, как не Никита Фролыч ему пакеты до квартирки доносил? Они-то легонькие да виду известного, такие в одной лавке только выдают…

…а панна…

- Стоп, - Себастьян понял, что если не остановит добровольного помощника, то рискует оказаться в курсе всех прегрешений, больших и малых, сотворенных жильцами доходного дома нумер три. – Погодите… это вы все…

- Задкумтировал! – бодро отчитался дворник. – В псмнном виде!

- В письменном – это хорошо… а что вы скажете про пана Кругликова…

Дворник поскучнел.

Огляделся.

И наклонившись к Себастьяну – а росту Никита Фролыч был преизрядного, да и по сложению вполне мог бы заменить колонну входную – проговорил тихо:

- Он с Хольмом знается.

- Да неужели?

А перегаром от Никиты Фролыча не пахло. Знать, не злоупотребляет.

- Ненадежная личность, - от возбуждения и речь дворника предивным образом выправилась. – Наших малюет… прости Вотан…

Он сплюнул.

- Откудова деньги? А денег имеет… ковер давече купил. Шерстяной. Еще шифоньеру. Стульев три.

- Почему три?

Дворник пожал плечами. Тоже, видать, не знал.

- Зеркало… и костюм новый. Два.

Новый костюм, само собою, преподозрительное обстоятельство, да… голуби раскурлыкались. Они топтались, пихая друг дружку, подбираясь к самым ногам дворника.

- Пн Крглков, - Никита Фролыч заговорил громким шепотом. – Пржде скуп был…

…скуп.

…сие Никита Фролыч доподлинно знал, потому как все жильцы к нему относились если не по-доброму, то с уважением, уважение сие выражая по-разному, кто словом добрым, кто чем посущественней. Вот пан Узняков из пятое и злотнем порой жаловал. Не каждый день, само собою, но когда во хмелю являлся, тогда он делался буен, все грозился… чем? А ничем, просто грозился, кидался ботинками, а одного разу желал на портику забраться и деве срамное предложение сделать, но сверзся, едино чудом шею не свернул. Да и как, чудом, Никитой Фролычем был пойман, спеленут и в дом отнесен, отдан на попечение законное супружницы, которая хоть и видится особой тихой, скромной, да себе на уме… за той раз он ажно три злотня дал, да и так… а вот Кругликов, тот вечно ходил, будто бы все вокруг ему обязанные. Никогда-то не поприветствует, ни о здоровьице не спросит, да и вовсе глядел, будто на вша…

А тут намедни явился с бутылью сливянки.

Мол, окажи любезность, подмогни комоду снесть. Куда? А из дому… и забрать дозволил, хотя комода эта была почти новою. Скрипела чутка. Дерево рассохлось, так его присобрать – дело недолгое. У Никиты Фролыча руки откудова надо растут. После еще приходил со старым ковром, но уже без сливянки. И еще табуреты вынесть. Меблю менять желал. И в квартирке ремонту учинить. К нему из «Баржету» с образцами приходили, а в «Баржете» цены немилосердные, обои-то красота, верно, но все одно дорого выходит. Подешевше отыскать можно…

…прежде-то пан Кругликов копеечке счет знал. Одевался скромно, заказывал костюмы у Льва Гольцева, который хорошо шьет, но не так, чтобы отменно, ему до батюшки еще шить и шить, а потому берет недорого. Когда и вовсе готовое платье покупал. Рубашки вот по газете выписывал, полдюжины за злотень. И стирал сам, потому как прачка за тонкое полотно отдельно берет.

…ел всегда просто. Не ленился на рынок хаживать уже к концу дня, когда многое дешевше взять можно. И торговался знатно, Никита Фролыч сам видел. И главное, брал-то не меды, но сальцо там с прослоечкою, не чинясь и желтым, которое вовсе за медни отдавали. Капусточку квашену. Хлеб. В местечковой булочной дороже, зато всегда свежий, а он на угол ходил, скупал к вечеру нераспроданное…

- Вт, - Никита Фролыч перевел дух, видимо, подобные пространные речи были ему вновинку. – А тут кфт купил. Шкдных

- Шоколадных, стало быть…

- Цвтов… астр…

…астры осенью были дешевы, но все одно этакие траты в характер покойного не вписывались, если, конечно, Никита Фролыч не преувеличивал. Себастьян честно пытался вспомнить свое впечатление о покойном, однако оного не было.

Человек.

Обыкновенный.

По местным меркам из успешных, известных даже. И заказов, если Себастьян не ошибался, у него хватало. Значит, не бедствовал, но все одно был скуп… по натуре?

Или вынужденно?

Ничего, Себастьян разберется…

…и со скупостью.

…и с тратами этими… шоколад и цветы… что-то ему не нравилось этакое сочетание, ладно бы еще само по себе, так ведь голову, чай, не за астры отпилили.

Ключ от квартирки Никита Фролыч выдал. Оно-то, конечно, по правилам ключ этот должен был в сейфе управляющего храниться на всякий случай, однако служил Никита Фролыч при доме давно и без нареканий, а потому доверием облечен был немалым.

- Вы ткмо задним ходом, - смущаясь, попросил он. – Мыли парадное-с… а вс бтнки грзные…

Себастьян оценил.

И ботинки.

И холл просторный, светлый. И фонтанчик малый с золотыми рыбками, и диванчики с обивкой новомодной цвета беж. Уж на что скуп был покойный, да только квартира в этаком доме стоила немало.

Можно было бы и попроще отыскать.

Скажем, без телефонного аппарату, который, блестящий и солидный, с окованным под серебро рогом, возвышался на тумбе.

Широкая лестница.

Красный ковер.

На каждом пролете – вазы с цветами. Запах сдобы и пряностей.

…если съезжать, то сюда…

…на время, само собой, потому как лучше всего, конечно, свой дом иметь, но пока подыщешь подходящий, пока ремонту затеешь на свой лад, пока мебель подберешь. Не ютиться же молодой жене в прокуренной конурке? Местные апартаменты приличны и воеводе будут по карману.

- Чтоб тебя, - Себастьян добавил пару слов покрепче.

Жена…

Надо было посадить… до выяснения… глядишь, сутки в камере и поспособствовали бы приведению в чувство… правда, вони было бы…

Что ж ему подлили-то, что так корежит?

…а за домом сад городской начинается, удобственно будет детишек выводить.

- Да твою ж…

Себастьян остановился, сделал глубокий вдох.

Помогло.

Он очень надеялся, что к вечеру эта дурь повыветрится. А если нет… ему придется туго. Но главное, не поддаваться. Себастьян слишком молод, чтобы гробить себя женитьбой.

…дверь была заперта.

Добротная такая дверь. Дубовая. На массивных петлях. С замком уважаемой фирмы. Ключ провернулся легко. Дверь отворилась беззвучно.

Пахнуло… знакомо.

Не цветы.

Не пряности.

- Поставьте оцепление, - Себастьян с наслаждением вдохнул тяжелый спертый воздух.

- Втна рди… - Никита Фролыч охнул, побледнел, но остался на месте. И шею вытянул, силясь разглядеть что-то. Запах и он ощутил, и сообразил, верно, что произошло нечто сверхординарное, что, быть может, никогда бы не должно было случиться в месте столь приличном.

Из-за двери видно было плохо.

- Ведьмак где?

Послали за стариком уже давно, но жандарм лишь руками развел: не прибыли-с.

И что делать?

Ждать?

Рискнуть?

Себастьян прислушался к себе.

Тихо… даже желание жениться несколько ослабло. Конечно, куда ему жениться, если у него жилья приличного нет.

…а квартирка-то освободилась. И цену за нее драть не станут. Попробуй, отыщи жильца, чтобы не пугливый и не брезгливый, Себастьян аккурат таков…

…не о том.

…темнота? Не слышно… и стоит ли себе верить в состоянии измененном? Стоит. Иначе он на пороге до ночи грозится проторчать, если не дольше.

- Ты, - он поманил жандарма, который от этакой чести несколько побелел, но ослушаться не ослушался. Совсем мальчишка, из новых, кого Себастьян взял, закрывая вакансии, а то ж старики ловко придумали, взяли да поделили место промеж собой, от и вышло на каждого по полтора округа. Толку-то с той работы… - Встань здесь и никого не впускай. Если вдруг услышишь что-то, унюхаешь там… или покажется… тогда ждите ведьмака. Разрешаю пригнать пинками.

Себастьян крепко сомневался, что пожелание это будет исполнено.

- А ты позаботься, чтобы сюда не лезли любопытствующие…

А любопытствующие будут, и думать нечего. И странно, что лестница пуста. То ли время раннее, то ли жильцы еще не заметили полицейский экипаж, но это ненадолго…

- Бдт сполн, вш благрд, - пробасил Никита Фролыч.

А Себастьян решительно переступил порог.

Шаг.

Всего-то один шаг.

А дверь закрылась беззвучно, и пусть Себастьяновой волей, но все равно показалось, что он сам себя от мира отрезал.

Запах крови сделался крепче.

И не только запах.

Крови было много. Даже удивительно, что с одного человека столько натечь способно. Или… конечно, не обязательно, чтобы вся кровь человеческою была, или вовсе кровью… но кто бы тут ни был, он постарался. Вот только Себастьяна от этаких стараний здорово замутило.

Женитьба?

Какая женитьба, когда вокруг такое творится… и бабочек он никогда не любил.

Бабочки…

Почему бабочки?

На стенах. На полу, с которого ковер убрали, должно быть, потому что на ковре малевать было неудобно. Бабочки поползли по гнутым ножкам столика и раскрыли крылья на белом камне – под мрамор делали – камина. Бабочки, слепленные из кусков материи, прилипли к занавесям… и перебрались на потолок, но уже не сделанные, а малеванные.

Бурые.

Красивые и в то же время уродливые несказанно.

Разные.

Что ж, следовало признать, что человек, сотворивший сие безобразие, которое предстоит описать подробнейшим образом – почему-то мысль эта донельзя обрадовала, хотя в прежние времена Себастьян терпеть не мог отчетов – никуда не торопился.

Сколько времени он потратил?

И главное, чего ради?

Себастьян прошелся по комнате, стараясь ступать осторожно, по краюшку, дабы не нарушить узор… может, тайное послание? И если приглядеться…

Он глядел и так.

И этак.

И даже на стул забрался, благо, тот избежал участи быть размалеванным. Но ясности не прибавлялось. Напротив, от обилия бабочек зарябило в глазах.

- Разберемся, - буркнул Себастьян и прошел дальше.

Если первую комнату можно было поименовать гостиной, то теперь он оказался в спальной комнате… благо, здесь без бабочек обошлось.

Комната велика.

Светлые обои отменного качества, но не менялись давненько, вон, на стене самую малость светлей, нежели в углах. Кровать солидная…

…на такой только с женою спать.

…нет, без жены спится лучше. Мало ли, вдруг жена храпеть будет…

…если вдруг Себастьян все же соберется расстаться с такою удобной холостою жизнью, то надо будет проверить… или сразу список требований составить? Не любопытна, не болтлива, не храплива…

Тьфу!

Он едва не плюнул на пушистый ковер. Нашел о чем думать… а все-таки выветривается чудо-зелье, слава тебе Вотан, защитник простого люда от коварных бабьих происков.

…ковер.

…ворс высокий. Край - ровный. Подложка чистая да и пыли под ковром почти нет. И думать нечего, тот самый, новый, на который потратился пан живописец перед смертью. И комод… кажется, не так давно Себастьян имел честь лицезреть подобный в витрине местного магазина.

Один за другим Себастьян выдвигал ящики комода.

Белье.

Кальсоны… полотняные. Батистовые в цветочек. Шерстяные с начесом и пуговками. Рубахи нательные. Платки носовые. Нижний ящик вовсе почти пуст – пара белых шелковых чулок не в счет. Хотя любопытственно, зачем скромному живописцу белые чулки, ко всему женские?

На комоде – пара подсвечников с оплывшими свечами и пустая рамка, из тех, что продают к дагерротипам за полтора медня…

Интересно.

Кровать… белье шелковое, хорошего качества, тоже, судя по виду, относительно новое… в беспорядке пребывать изволят, будто кто-то спал…

…двери.

Одна в гардеробную, весьма просторную.

…на двоих рассчитана, а потому с полдюжины костюмов в ней глядятся по меньшей мере жалко. Да и ношены они. Есть пара приличных, но те отдельно висят, упакованы в чехлы из сатину, чтоб не запылились. Выстроились шеренгой ботинки и туфли с острыми носами, сапоги зимние, растоптанные и рядышком – щегольские белые штиблеты, уж год, как вышедшие из моды. Имелись тут и сандалеты, каковые прилично было бы надеть к соломенной шляпе где-нибудь на водах.

В Гольчине вод не имелось, а вот сандалеты были.

И шляпа соломенная.

А к ней – кожаный картузик с тремя медными пуговками. И цилиндр был, высокий, лоснящийся, набитый драными подштанниками, чтоб, значится, от хранения форму не потерял и упругость. Странно только, что не в коробку положен, как соломенная шляпа с широкою лентой.

Себастьян шляпу примерил.

Глянул на себя в зеркало и фыркнул: вновь вы, воевода, себя не по-воеводску ведете, ибо вам надлежит не самому по комнатам хаживать, но отправить верных акторов, чтоб они да копытами землю рыли. Вам же, на старания глядючи, останется лишь кивать одобрительно иль брови хмурить.

По ситуации.

- Вотан упаси, - Себастьян шляпу вернул и вздохнул.

…уволится.

…точно уволится. Если его в местном городишке, спокойном да мирном бумаги мало что не одолели, то чего уж о Познаньске говорить? Нет, долгих лет Евстафию Елисеевичу, пусть и дальше сиживает он на казавшимся таким удобным воеводском месте, а Себастьяну и в акторах неплохо живется.

Вторая дверь вела в мастерскую.

Любопытственно.

Это он всех своих клиентов через спальню водил?

Или…

Обойдя комнату, которая оказалась перестроенною из двух, поменьше – этакие перемены, надо полагать, немалый ущерб карману нанесли – Себастьян убедился, что догадка его верна. Имелась и другая дверь.

Махонькая.

Неприметная.

Незапертая. И выходила она на черную лестницу.

- Эй, есть тут кто? – крикнул Себастьян, и эхо голоса его прокатилось по ступеням.

…кто…кто… кто…

- Сам хотел бы знать, - буркнул он, хмурясь.

Коль не отозвались, стало быть толпятся подчиненные его у парадное двери. Ждут высочайших указаний.

Издеваются?

- Ваше благородие! – отозвались снизу. – Это вы будете?

- Я.

Настроение улучшилось.

- А ты кто? – Себастьян свесился, силясь разглядеть хоть что-то. И все ж неудобно, получалось, что клиентам, коль таковые случались, пришлось бы подниматься по этой темной и узкой лестнице.

…или тем, кто представлялся клиентами.

…может, и вправду вся сия живопись сугубо для виду?

Нет, не стоит спешить с выводами.

- Егорка!

Егорка, значит… Егорок среди личного состава Себастьян не помнил. К стыду своему, он этот личный состав знал, мягко говоря, слабо.

- Подымайся, Егорка…

Себастьян поднял голову.

А ведь лестница на чердак ведет. И чердак оный аккурат над мастерской расположен. И заглянуть туда… Себастьян заглянет. От Егорку, кем бы он ни был, дождется и заглянет.

Егорка же поднимался быстро, перескакивая через ступеньку, а когда и через две. Он громко топотал, и топот этот уходил куда-то вниз, дробясь и порождая свое эхо, отчего казалось, что по лестнице несется целый гусарский полк.

С конями вместе.

Выскочивши на площадку, Егорка увидел Себастьяна и обмер.

Покачнулся.

Вытянулся. Щелкнул каблуками… попытался.

- Егорка, значит, - задумчиво произнес Себастьян, разглядывая приобретение. – И откуда ты здесь взялся, Егорка?

Был мальчишка невообразимо худ и страшноват. Круглая голова его торчала на шее, что тыква на палке. Шея была тонка и синевата, а голова, напротив, округла и ушаста.

Крупный нос.

Светлые бровки домиком.

Глаза ясные незамутненные.

- Так… я подумал, а вдруг кто выскочит, - сказал Егорка и покраснел. Ушами.

- И как?

- Не выскочил. Только от вы были и больше никого…

Форма на нем висела, перехваченная широченным, явно неформенным, ремнем. И полосатая жандармская палка на нем гляделась лишней.

- Ясно… идем. Писать умеешь?

- Ага, - Егорка шмыгнул носом. – И так, и стенографии обучен.

Надо же, как свезло…

- Отлично…

…мастерская просторна. Стены белые. Потолок… ковер вот темный и старый. Столик. Диванчик под полосатым покрывалом, что под попоною. Ваза с восковыми фруктами. Бутафорская колонна в углу. За нею – венец лавровый, который время от времени появлялся на государевых портретах. Или вот шлем бумажный, краскою покрашенный золотой.

Отыскался здесь и плащ из театральной блестящей ткани.

И целый ворох драгоценностей, сваленных в углу. Само собою, драгоценности тоже были бутафорскими, но сделанными вполне себе прилично.

Все не то…

Картины на подрамниках. Некая солидная особа в жемчугах… и еще господин без лица, но стати молодецкой. Шлем вот с плащом выписаны были тщательно, с любовью…

…краски, кисти.

Чистые холсты.

Альбомы с набросками, которые предстоит изучить тщательно, вдруг да среди них отыщется подсказка. Но больше ничего. Ни капли крови, ни тени чар, во всяком случае таких, которые Себастьян сумел бы услышать.

Он закрыл глаза, сосредотачиваясь на смутных ощущениях.

…желание обзавестись супругой почти сгинуло.

…брезгливость.

…и тьма… всполохи… редкие всполохи, которые могли бы быть случайны… но нет, не здесь… там, выше…

- Идем, - Себастьян поднял взгляд к потолку.

Белый какой.

Идеально ровный и идеально белый.

Почти.

Алое пятнышко в углу не бросалось в глаза, оно терялось среди оглушающей окружающей белизны. И все же…

…лестница.

Дюжина ступеней.

И дверь.

Массивная. Старая. С черным засовом, который повернулся легко. И ни малейшего следа ржавчины на этом засове Себастьян не обнаружил. И что это? Забота о доме? Или просто чердаком пользовались?

Тишина.

Голубей не слыхать… а голуби чердаки любят… запах… тот же тяжелый запах крови, который и Егорка почуял. Замер на пороге, шею свою цыплячью вытянувши. Щурится, силясь разглядеть хоть что-то. А что тут разглядишь? Оконца махонькие да и те грязью заросли. Сквозь них свет пробивается тусклый, но в потоках его пляшет пыль…

Пыли не так и много.

Убирались?

Если и так… уборка чердака не есть преступление.

- Держитесь позади, - велел Себастьян.

Тут было пусто.

Но эта пустота…

Еще пара бутафорских колонн. И между ними – белое покрывало, расстеленное прямо на полу. А на белом – алое. Неплохо смотрится, к слову. И золотая кайма не кажется излишеством.

На покрывале – дева.

Обнаженная.

Белая… слишком белая… человеческому телу этакая белизна не свойственна. Значится, и ее покрасили. Вот же… позер.

- Она… она ж того… - тихо произнес Егорка, хватаясь за рот.

- На месте преступления не блевать, - Себастьян махнул рукой. – Сбегай. Коль ведьмак прибыл, пусть поднимается… если не прибыл – акторов позови. Опись делать будем.

Он дождался, когда Егорка выйдет.

…пол чистый. Не просто подмели, но и вымыли… и эта картина… а ведь и вправду картина… полотно, покрывало… расправили так, что ни складочки.

Экий аккуратист.

И женщину… молодая, похоже, но не сказать, чтобы вовсе юная… поза неестественная. На спину уложили. Ноги выпрямили, а руки в стороны развернули, ко всему прикрепили к запястьям полупрозрачные шелковые шарфы… издали на крылья похожи.

Бабочки.

Конечно… вот для чего… она – его бабочка в рамке… видывал Себастьян этаких коллекционеров. И железный штырь, торчащий из груди, суть ничто иное, как булавка…

…но зачем он ей голову отрезал?

Голова была тут же, на блюдечке стояла, что, характерно, фарфоровом и, похоже, взятом из того же сервиза, что и предыдущая.

- Твою ж… Вотан милосердный, за что? – спросил Себастьян у небес, точнее у сводчатого потолка, под которым не водились голуби.

Ему не ответили.

Глава 5. В которой некая особа пытается осознать глубину своей вины либо же невиновности

Глава 5. В которой некая особа пытается осознать глубину своей вины либо же невиновности

Стою один среди равнины. Голый.

Печальное окончание некой истории, рассказанной паном Н. во хмелю и сердечной обиде.

Катарина ждала.

Чего?

Тела.

Если прислали бабочку, то должно появится тело. Она каждый день спускалась на второй этаж, перелистывала папку с заявлениями, пытаясь угадать, которая из них…

…ушла и не вернулась.

…так писали про тех девушек…

…ушла и…

И каждую новую бумагу брала дрожащей рукой, медлила и все одно читала. Разный почерк. Разные чернила. Почти всегда одно.

Ушла и…

…нет, многих находили… вот эта особа тринадцати лет, ее имя Катарина запомнила, имеет обыкновение сбегать из дому. И родителям не единожды внушение делали, предлагали отправить дочь в особый интернат, где умеют работать со сложными детьми.

Но нет…

…значит, снова сбежала. Сутки-двое и сыщется где-нибудь при железной дороге, в компании таких же беглянок.

Социально нестабильный элемент.

Быть может, прав Нольгри Ингварссон, утверждая, будто народ Хольма еще не готов принять перемены, что излишек свободы порой во вред?

…нет, эти мысли Катарина гнала. К чему думать о том, что изменить не в твоих силах? Уж лучше вправду делом заняться.

Заявлением…

…мужчина сорока трех лет. Не то. Он никогда не выбирал мужчин. Да и этот, судя по описанию, был силен, неудобная жертва, как сказал бы дядя Петер. Куда подевался? Загулял? Или стал жертвой разбоя? Катарина слышала, что завелась новая банда, которая грабила аккурат честных тружеников, поджидая оных возле рюмочных…

…алкоголь – зло, но…

…женщина. Сорок четыре года. Сбежала, оставив записку…

…к любовнику?

…или просто от мужа, который любил распустить руки?

Пропавших, к слову, было не так и много, да и находили почти всех…

…мальчик семи лет…

…стоит отметка, что найден. Сел не на ту линию и оказался в незнакомой части города… остановлен… опрошен…

Снова не то… все не то… но ведь была бабочка, и значит, тело тоже было. Разве что… разве что заявление о пропаже изъято Особым отделом. И тело, если бы нашли тело, они бы вызвали Катарину? Или… однажды она ошиблась, недопоняла…

…ученик или учитель?

Кто-то, кто стоял за спиной Кричковца, помогая, руководя…

…или впитывая извращенное знание чужой боли.

…он ждал.

…два года ждал… нет, не ученик. Ученики нетерпеливы, а этот… два года, пока шло следствие. Суд. Ожидание приговора… и вот приговор…

…он нарочно… конечно… если бы возникла хоть тень подозрения, что Кричковец работал не один, его бы не казнили…

Именно.

- Опять маньяка ищешь? – с неудовольствием поинтересовался Вересковский. Этот никогда не скрывал своего отношения к особам, которым в Управлении не место.

И докладные писал, думать нечего.

На всех писал, чего уж ее стороной обходить? Интересно, в чем обвинял? В пристрастии к алкоголю, как Бешкова? Или в связях, порочащих светлый образ следователя? Или…

- Нет, просто так, - она закрыла папку.

…а ведь Кричковец именно поэтому и признался. Он говорил охотно, не думал даже запираться… обо всем… в подробностях мельчайших. И тогда это казалось издевкой: он будто плевал в лицо Катарине, да и всему Особому Отделу этими самыми подробностями. А теперь… нет, издевка тоже была.

Смех на краю пропасти: Кричковец не мог не знать, что его осудят.

И от защитника отказался.

Не затребовал экспертизы, которая могла бы объявить его безумцем, не отвечающим за свои действия. И Катарин радовалась, ибо безумцев милосердно лечили, а Кричковцу она желала вышку и только вышку…

…безумцев обследовали.

…обязательное погружение. Болезненное. Выворачивающее на изнанку. Неприятное и для дознавателя. Хелег как-то обмолвился, что такое погружение может стоить разума, и потому применяют его лишь в особых случаях.

Спорных.

А еще оно не оставляет ни малейшей надежды на сохранение тайны, будь то махонький детский секрет или же взрослый, стыдный и страшный.

Нет, Кричковец ускользнул.

Умер и ускользнул.

И защищался он, говоря по правде, слабо…

…а они поверили.

…слишком хотели верить, слишком устали искать… и спешили завершить дело, не подумав, что все не может быть так просто. Даже вялое его сопротивление показалось ожидаемым.

Испугался суда?

И получив последнее слово, плакал? Молил о снисхождении?

Грош цена его слезам, как выяснилось. А тот, кто его учил… он бы следил за процессом. Конечно. Пристально. Внимательно.

Для него весь этот процесс был бы сродни игре.

- Когда тебя переведут? – Вересковский завис над столиком.

- Куда?

- В Особый…

Знает?

Нет, скорее так говорит, чтобы говорить. Или сплетню слышал. Сплетни порой бывают до отвращения близки к правде.

- С чего ты решил, что меня куда-то переведут? – Катарина старалась держаться ровно. С ними нельзя иначе. Дай волю страху – разорвут без жалости. Гневу – мигом обзаведешься репутацией стервы. Впрочем, будь она в самом деле стервой, как о том шепчутся, жить было бы легче.

- Ну как же, - Вересковский сдвинул папочки в сторонку и на стол взгромоздился. Была у него неприятная привычка шарить по чужим столам. И при хозяине не брезговал перебирать вещички, и без хозяина не стеснялся нос свой совать, куда не надобно. – Разве твой любовничек не похлопочет? Ты ж у нас отличилась, звезда вон… что тебе в разбойном делать?

Папочку раскрыл.

Взял лист верхний двумя пальцами. К носу поднес, словно бы нюхая.

- Прекрати, - Катарина лист забрала. – Так просто вы от меня не избавитесь.

…определенно, он бы следил за процессом. Но как? Не по радио, нет… сначала еще быть может, если опасался, что Кричковский заговорит, но потом… потом радио было бы мало, тем паче, что освещали процесс скупо весьма. И газет не хватило бы. А вот попасть на заседание… сложно, да. Пусть и объявили процесс открытым, но доступ дали далеко не всем.

…надо запросить список тех, кто посещал процесс.

И заодно фотографии. Зал ведь тоже снимали.

Качество будет не самое лучшее, но это лучше, чем ничего.

Хорошо.

Прав был дядя Петер, нет ничего хуже пустоты. Как ни странно, но поняв, что и как надлежит делать, Катарина успокоилась. Взяли ученика? Отлично. Возьмет и учителя…

…если ей будет позволено.

В кабинет начальника ее пригласил Баранчиков, в отличие от Вересковского, Баранчиков был почти нормален. Тихий. Незлобливый. Слегка бестолковый. Он вечно терял бумаги и сам в них терялся. Случалось, что не единожды сиживал средь выводка одинаковых с виду папок, задумчиво пялясь на какой-нибудь листок, вспоминая, из какой же папки он взялся…

Серьезных дел Баранчикову не поручали.

Над ним подшучивали, порой зло, но в то же время, невзирая на шутки, он был своим. И когда появилась Катарина, стал совсем уж своим, за что он ей втайне был благодарен.

- Там это, - говорил Баранчиков медленно, и голос его был нетверд, будто он, даже говоря, продолжал сомневаться, то ли он говорит и тому ли человеку. – Вызывают… тебя…

- Когда? – устало поинтересовалась Катарина.

А сердце все одно обмерло.

Пусть права она была.

Пусть тысячу раз права, но… они не упустят подобного шанса избавиться. Да и общественности, впервые с гласностью столкнувшейся, нужен кто-то, кого можно объявить виноватым. И пусть посадить не посадят, судить ее не за что, но отстранят.

Переведут…

- Так это… - Баранчиков переминался с ноги на ногу. И вправду было в его облике что-то баранье, эта вот покорность на лице. И само оно, чуть вытянутое, с отвислой нижнею губой, с тяжелыми надбровными дугами, с белыми волосами, которые Баранчиков расчесывал на пробор, щедро смазывая воском, и волосы эти ложились по вискам этакими крупными завитками.

- Сейчас, - выдохнул он.

И взгляд отвел.

Кабинет Харольда Ухгвардссона располагался на третьем этаже, в торце здания. И вела к нему красная ковровая дорожка с зеленым бордюром, которую подчиненные меж собой окрестили «расстрельной тропой».

Дверь.

Медная табличка.

За дверью – приемная с ореховым столом, за которым сиживала Хельга, бессменный секретарь и, как поговаривали, любовница, тоже бессменная. Катарину она не удостоила и взгляда: как-то не сложилось меж ними не то, что любви, но даже симпатии. Хельга была высока. Мужеподобна. И красный чесучевый костюм с юбкой на три пуговки, не делал ее женственней. Квадратные плечи. Квадратная короткая шея. Квадратная голова с высоким начесом. Волосы она красила в рыжий, из всей палитры выбрав оттенок, который категорически ей не шел.

- У себя? – Катарине надоело стоять.

Хельга повернулась.

Скривила узкие губы – помаду сегодня она выбрала лиловую…

…поговаривали, что отношение Харольда к просителю во многом зависит от расположения его секретарши. И расположение это пытались сыскать разными способами.

В том числе маленькими милыми женскому сердцу подарками.

Катарина старалась не верить.

- Занят, - сквозь зубы процедила Хельга.

…Хелег сказал, что это просто ревность. Катарина моложе.

Красивей.

И вполне логично, что немолодая и не слишком красивая, застрявшая в любовницах особа, недовольна появлением конкурентки. И говорил так спокойно, будто не было ничего предосудительного ни в этой противозаконной связи, ни… в остальном.

- Вызывал, - Катарина выдержала взгляд.

- Подождешь…

…ждать пришлось недолго. Хельга успела протереть от пыли две полки и листья матерого фикуса, поднесенного ей на тридцатилетие коллективом.

- Пришла? – Харольд сам соизволил выглянуть в приемную. – И чего ждешь? Снега?

- Сказали, вы заняты, - Катарина не удержалась от мелкой пакости.

В конце концов, не она начала бессмысленную эту войну, но и терпеть чужие нападки не обязана. Хельгу удостоили многозначительного взгляда, а перед Катариной распахнули дверь. А вот это что-то новенькое… прежде за начальником этаких любезностей не водилось.

- Проходи, присаживайся…

Кабинет свой Харольд Ухгвардссон любил, равно как и место, которое полагал честно заслуженным. Начавши службу в далеком городишке с гордым названием Князенск, он сумел показать себя и выбраться из провинциальной пучины. Не совсем, чтобы выбраться, все же Гельмгард тоже не был столицей, но в столицы Харольд не больно-то стремился. Оно, конечно, возможностей с какой-то стороны побольше, а с другой и конкуренция повыше.

И начальство непосредственное поближе.

И оступиться легче. А за каждым шагом твоим следят, ждут самой махонькой ошибки, чтоб пасквиль кляузнический сочинить… один пасквиль, другой… и прощай удобное кресло, если не служба. Нет, цену себе Харольд знал.

И место.

И был в общем-то жизнью доволен. А почему нет? Должность немалая, по местным меркам он и вовсе сразу за Князем идет, благо, тот об этаких мыслях крамольных ведать не ведает, а Особый отдел, за чистотой оных мыслей следить поставленный, занимается иными субъектами.

Есть апартаменты служебные.

Дача.

Жена правильная, готовая за доступ к спецраспределителю закрывать глаза на малые шалости супруга. Любовница опять же. От нее бы Харольд с удовольствием избавился, да нельзя, слишком много знает…

…и с каждым днем нахрапистей…

…он ведь ей сразу сказал, что ни о какой женитьбе речи быть не может. Начальник следственного управления должен быть обликом моральным чист, аки слеза младенческая.

Ну или как-то так.

И вроде поняла.

Приняла.

Притерпелась. Рада была. Отдал ей на откуп мелкие дела, а все при власти… но годы шли, Хельга не молодела, а дурь в голове копилась. Вот и накопилась…

…расскажет она.

…и ведь понимает, тварь, что, стоит рот раскрыть, как вместе пойдет. За мелкие какие грешки помиловали бы, верно, но ведь грешки давно уже не мелкие… чего ей не хватает?

Колечка на пальце?

Штампа в удостоверении, что милостью Хельма сочетались. Тьфу, все зло от баб, сие верно жрецы говорят. И понятно, что от новой подопечной Харольд добра не ждал. Подсунули… не нашли кому больше… а все Петер, чтоб ему на том свете неспокойно жилось.

…хорошая девочка…

…да плевал Харольд на всю ее хорошесть, не взял бы, кабы не старый должок и хорошая память Петера, который про этот должок напомнить не постеснялся. Мол, услуга за услугу, иначе… ссориться с Петером – себе дороже. Он, хоть и одной ногой в могиле стоял, напакостить мог изрядно…

…а девка ничего оказалась. Крепенькая. Сисястая и задастая. Костюмчик форменный сидел кривовато, сисястости этой не скрывая. И, пожалуй, не будь Хельги, закрутил бы Харольд с новенькой… нашел бы способ подойти, хотя эта сопливица нос держала, что королева познаньская.

Мужики ее невзлюбили.

Нет, держались бы в стороночке, если бы Харольд прикрикнул.

А он не стал.

Зачем?

Он свое дело сделал, принял в отдел, честь по чести, а что не удержалась – ее беда. Он не сомневался, что новенькая через месяц-другой запросится на перевод. И он пойдет навстречу.

Не сразу.

Но пойдет… договорится… все же жена была некрасива, да и Хельга по сравнению с этой многое теряла…

…придется с ней что-то да решать, и как можно скорей.

Как ни странно, новенькая не плакала. Не жаловалась. И мелких пакостей не замечала. А когда крупные пошли, пригрозила докладную составить. Мол, одно дело – личная неприязнь, и совсем другое – намеренная диверсия.

Диверсанты, блин… пособирались… дальше хвоста собачьего не видят.

Обвела всех девчонка.

Сначала, когда она со своей теорией безумной явилась, Харольд оторопел.

Серийный убийца?

Здесь?

Ересь и чушь…

Запретил.

А она запрета ослушалась. Упрямая. Прям как Петер… понятно, почему старый хрыч, к бабам относившийся куда хуже Харольда, девчонку пригрел, просил за нее. Уволить бы, но…

…Особый отдел.

…вмешались… тоже вороны, летят на падаль… когда появился тот высокий парень со снулыми глазами, Харольд оцепенел. Первая мысль: узнали. Кто донес? Как? И ноги подкосились. И сердце оборвалось. И потянуло признаться. Глядишь, и не по вышке пошел бы…

…а он про Катарину выспрашивать стал.

Характеристику затребовал.

После и кабинет отдельный выделить пришлось. Для работы. Харольд выделил. На другом конце здания. Оно-то чем меньше с Одаренными встречаешься, тем дольше и спокойней жизнь твоя. И надежда появилась, что девчонка доигралась.

Особый отдел – это вам не бирюльки.

А она взяла и права оказалась. Экая наглость! И что было Харольду делать? Дело громким вышло, слишком уж громким… небось, при прежнем Князе ни одна газетенка и вякнуть бы не посмела, а тут… объявили гласность… тьфу.

…теперь избавиться от сучки было делом чести, а то мужики-то, которые прежде начальника уважали и побаивались, ныне всякий страх потеряли. Вроде оно-то все как раньше, да только по глазам видно – смеются.

Проворонил серийника.

Девчонка сопливая нос утерла. И какой ты после такого начальник? Оно и верно, что никакой.

Ишь, глазищами зыркает. И все ж, чего в ней особист углядел-то? Оно-то и понятно, сиськи изрядные, на такие глядеть – одно удовольствие. Задница тоже имеется, крепенькая такая, упругая, но на одной заднице далеко не уедешь. Вон, за собственною супружницей Харольда, которая пусть давно уже утратила и то очарование молодости, каким обладала, тесть стоял, человек большой и с нужными связями.

Он помог Харольду на первых порах.

…или особисту большего не надо? Или… слыхивал Харольд, что их контора для своих и невест непростых ищет. У ней-то активного дара нет, иначе б отметили в личном-то деле… да и с даром не пошла бы она в следователи, средь особистов-то баб хоть и немного, но имеются. Латентная форм? Тогда да, тогда и детки одаренными родятся, тут уж и гадать нечего. А за папкой пойдут – тут и династия… там династии привечают.

И Харольд, приятно удивленный этакой своей догадливостью, по-новому глянул на следовательшу. Она-то знает? Знает. Умненькая. И не коробит, стало быть… а с другой стороны, чего коробится? К этакой кормушке припасть… небось, его женушка не побрезговала бы…

…и не одна она…

…за особиста пойти – удача бабе… всю жизнь при особом доме, при пайке нулевого классу, при талонах на «Хатьяру»… супружница намекала, что в оной «Хатьяре» отрезы чистейшего шерстяного сукна завезли. А еще шелк и поплин, мол, из сукна костюмчик ему было бы неплохо сшить, а уж ей-то…

…начальник смотрел.

Сидел и смотрел. Глаза у него были круглые рыбьи. Кожа желтоватая, что подкопченная. Над верхней губою усики топорщились. На щеках – бачки. Челочка реденькая, но длинная, до самых бровей. А уж те – косматы, срослись над переносицей.

Щеки-подушки.

Нос остренький.

Ладно, нос, но вот взгляд, будто не на человека, а сквозь него смотрит. И неуютно. И хочется вскочить, вытянуться в струнку да и сознаться во всем.

В чем?

Катарина не знала. Но заставила себя сидеть спокойно. Про этот прием дядя Петер тоже рассказывал. Харольд молчал. И Катарина тоже

Улыбалась, стараясь, чтобы улыбка эта была безмятежною, и смотрела, не на начальника – лишнее это, а на портрет Князя.

…молод.

…только пару лет, как сменил на посту предыдущего. Катарина помнит еще траурные полосы на передовицах газет. И службу в Храме, где пришлось отстоять всенощную.

И кровь, которую сдавала добровольно.

Все сдавали.

А ей было страшно резать руку черным, точно обугленным клинком…

…и еще одно богослужение, на сей раз во здравие… и вновь кровь… на сей раз легче пошло…

Князь очень молод.

И это хорошо, как сказал Хелег. Страну давно пора было встряхнуть. Прошлые Князья, конечно, работали во благо Хольма, однако понимали это благо весьма своеобразно. Они боялись нового, не замечая, что вся страна погружается…

…нет, не об этом надо думать. Вряд ли ее позвали затем, чтобы провести разъяснительную беседу по девятой директиве…

- Тобой интересовались, - торжественно произнес Харольд.

Он пожевал верхнюю губу, и белесые усики встопорщились. Катарина промолчала.

- Не спрашиваешь, кто? Правильно… зачем тебе… ты и так знаешь.

- Не знаю.

Легкое недоверие, мол, мы-то свои, чего уж вид делать. А она не делает. Она не знает. Догадывается.

- Особисты просят временно перевести тебя, да… - он вытащил из портсигара папироску, помял, смахнул табачную крошку с сукна. – Просят, понимаешь ли… оказать содействие… если ты не против.

Он тоненько хихикнул и глазом подмигнул. Мол, мы-то понимаем, что глупцов, которые этакой просьбе противится станут, во всем Хольме не сыскать.

- Рада служить, - тихо произнесла Катарина.

- От и замечательно… от и чудесно… тогда садись, пиши рапорт о временном переводе…

Писать пришлось под пристальным недобрым взглядом. Ощущение не из приятных. Катарина не могла отделаться от мысли, что Харольд Ухгвардссон неким неизвестным ей и современной науке Хольма способом все же сумел заглянуть в ее голову. И увиденное там ему категорически не понравилось.

…но если ее переводят, пусть и временно…

…не означает ли это…

Означало.

Экипаж ждал.

И не просто экипаж, но собственный Катарины.

- Я слышал, что вы окончили курсы вождения, - заметил Нольгри Ингварссон, который удобно расположился на втором сиденье. Кожаный шлем с очками несколько выбивался из общего строгого стиля, присущего как дознавателем в целом, так и ему в частности. – Поэтому взял на себя смелость отпустить водителя. Справитесь?

Катарина только и смогла, что кивнуть.

Самоходные экипажи только-только пошли в производство, хотя поговаривали, что придуманы они были давно, но предыдущий Князь в силу некоего личного предубеждения – увы, и в них остается много человеческого – счел изобретение неперспективным.

- Кстати, мне интересно, почему из всего Управления, в котором насчитывается без малого полторы сотни сотрудников, на курсы отправили вас и еще… этого… как его… - Нольгри Ингварссон щелкнул пальцами. – Баранчикова?

Экипаж на двоих.

Из новых.

Те, на которых Катарину учили, были попроще. Погрубей. Ящики на колесах, так ей показалось в первый раз. Тугие в управлении. Неудобные. И медлительные.

…а почему она? Потому что никому больше не хотелось ехать в другой город на месяц. Жить в бараке-гостинице. Слушать нудные лекции о повышении трудовой дисциплины и эффективности работы. Нет, были и лекции, и барак с комнатой на восьмерых. Для Катарины, единственной женщины – вот уж сомнительная честь – нашлась махонькая каптерка с топчаном. Уступил за малую плату местный дворник.

- Последняя модель. Одобрена лично Князем, - Нольгри Ингварссон провел ладонью по крылу. – «Серебряный призрак».

Призрак?

Призраки другие… а это чудо… обыкновенное такое чудо из металла и дерева. Вытянутый нос с острым шипом, будто рог единорога торчит. Крылья гнутые. Колеса с серебристыми колпаками…

…и все Управление таращится.

А тогда, по их возвращению, на Катарину смотрели, словно на врага… Баранчиков растрепал, что лекциями дело не обошлось? Будто она сама, оттеснив других желающих, вырвалась в Ирчидай…

Она сел.

Вдохнула запах кожи.

Металла.

Жженой резины. Тронула панель: дерево и не из простых пород. Лак… хромовые кольца… приборов куда больше, чем на том, первом. Вот это явно скорость показывает. А это – уровень горючего… бак полный, что отлично.

- Бака хватает на сорок миль примерно, - Нольгри Ингварссон наблюдал за ней с добродушной усмешкой. – Но переживать не стоит. В багажном отделении имеются две запасные канистры. Ко всему вам, наверное, будет приятно услышать, что начато строительство особой механической станции для обслуживания самоходных экипажей…

Голос его был бодр.

Почти как у диктора, который зачитывал последние новости.

…а про станцию ничего не сказали. Впрочем, оно понятно. Во-первых, наверняка проект секретный. Во-вторых, новости зачитывают Хольма, а не местные…

…но станция – это хорошо…

…вот только сколько в этом городке экипажей наберется?

- За нашим управлением числится полтора десятка. Еще двадцать поступят в течение полугода. В том числе – семь на ваше Управление, если там найдется хотя бы парочка водителей.

Семь?

А Харольд знает?

- Вы удивительно эмоциональны. И даже не пытаетесь эмоции скрывать…

- А надо?

- Вы правы. И не надо. И бесполезно. Но что вы? За нами наблюдают. Вперед, Катарина… продемонстрируйте, что те курсы были не бесполезной тратой времени и сил…

Стоило ему сказать, что за Катариной наблюдают, и ладони разом взмокли.

- Не стоит думать о неудаче, - Нольгри Ингварссон постучал по круглому циферблату. – Принцип тот же, а то приборов чуть больше, так это ерунда, разберетесь… я вот подскажу. Что не понятно?

Катарина молча указала на хромированный круг у самой рулевой колонки.

- Это уровень заряда кристалла.

- Кристалла? – в том первом экипаже кристаллов не было, как не было вообще магии.

Ни капли.

Чудо механики. Торжество разума над обстоятельствами.

- Видите ли, Катарина, эксперименты показали, что сочетанное воздействие значительно повышает эффективность работы. Все же чистая механика несколько…

Он щелкнул пальцами, но подходящего слова не нашел.

- «Призрак» развивает скорость до пятидесяти километров в час. Вот так, поворачивайте ключ в замке…

Мотор зарокотал ровно, глухо.

И дальше руки действовали сами.

Рычаги.

Педали.

Тихий вздох, с которым экипаж тронулся с места. Плавно, как их учили. Никаких рывков. Никакого насилия. Он принял Катарину, этот «Серебряный призрак». И это показалось хорошим знаком.

- А куда мы… - опомнилась Катарина, вырулив на главный проспект.

- В Управление, само собой, но вы прокатитесь… это будет полезно.

А кому полезно, не уточнил. Катарина воспользовалась предложением. Экипаж шел легко, подчиняясь даже не действию – желанию Катарины.

Главный проспект.

Высокие дома. Широкие мостовые. Люди… люди замирали, хотелось думать, что в восторге и удивлении. Конка прижалась к обочине, и возница выскочил, повис на поводьях, силясь успокоить вороного жеребчика… дети…

Дети кричали.

И подкидывали шапки. Некоторые пускались бегом, силясь догнать серебряное чудо, но разве это было возможно? Нет, Катарина не гнала, пусть ей и хотелось попробовать те самые обещанные пятьдесят километров…

…учебные не выдавали больше семнадцати, да и те – с немалым трудом, на идеально ровной дороге. Демонстрационно… учащимся не позволяли подниматься выше десятки.

Она свернула на Липневую.

А оттуда – на Белосвятскую. Круг получился большой, но в этих улочках Катарина была уверена – не застрянут. Не хватало еще…

И вот – узкая горловина Новодворья.

К счастью, здесь не было ни магазинчиков, ни складов, а потому конные повозки редко сворачивали на тонкую извилистую улочку.

- А вы рисковали, - заметил Нольгри Ингварссон, когда Катарина остановила экипаж перед парадной лестницей. – Это хорошо… излишняя осторожность вредна.

Руку ей подавать не стал.

Она не сразу вышла, не находя в себе сил расстаться с таким чудом. Даже если ей не будет позволено вновь сесть за руль, Катарина запомнит эту поездку.

По лестнице подымались молча.

На сей раз не было страха, лишь некоторое удивление – неужели она, Катарина, и вправду будет работать здесь? Пусть временно, но…

…огромная честь.

…доверие.

…ответственность.

…и она не имеет права подвести, не только Управление, на Управление ей, в сущности, плевать, но дядю Петера, который в Катарину верил. И еще тех девочек… из-за них Катарина здесь. И из-за ублюдка, вновь начавшего игру.

Подъем.

И знакомый кабинет.

Нольгри Ингварссон открыл дверь сам, рукой махнул, мол, проходите. Указал на кресло, не то, которое запомнилось Катарине в прошлый раз. Куда оно подевалось? А какая, в сущности, разница, главное, что новое было куда как удобней. Массивное. С черной обивкой. С широкими подлокотниками. Стоило сесть, и Катарина поняла: это кресло сделано для нее.

Под нее.

- Что вам от меня надо? – тихо спросила Катарина и посмотрела дознавателю в глаза.

…они не любят этого.

…или не они все, но только Хелег?

…Хелег уже три дня как не появлялся. После того ее визита в Управление, он пришел, но лишь затем, чтобы вещи свои собрать. Временно, как он сказал. Пока вопрос не разрешится. А разрешится он в самое ближайшее время, и Катарине нечего бояться…

…она и не боялась.

…она просто поняла, что дядя Петер был прав, говоря, что в этой жизни рассчитывать следует только на себя. И странное дело, мысль эта принесла ей немалое облегчение.

- Вы не догадываетесь? – Нольгри Ингварссон погрозил пальцем.

- Тело нашли?

- Нашли.

- Когда?

- Спустя сутки после вашего послания.

…значит, не шутка. Нет, она понимала, что не шутка, но какая-то малая часть ее души продолжала надеяться на лучшее.

- Вы ведь думали над нашей с вами беседой? – Нольгри Ингварссон не спешил доставать папку с делом.

Сутки…

…это сколько времени тело было у них, а они…

…а вот это уже иная обида, профессионального плана. Но ее Катарина гасит: Особый отдел мог вообще ничего не сообщать. И если Катарину пригласили, ей стоит быть благодарной за приглашение.

- Вы разумный человек, - Нольгри Ингварссон сделал свои выводы. – Итак, я слушаю…

И Катарина, стараясь держаться ровно – она сама хозяйка своим эмоциям – заговорила.

Про Кричковца.

Про его податливость, которая была ловушкой.

Про суд и тех, кто на суде присутствовал. Учеников и учителей. Она говорила, стараясь придерживаться фактов, вспоминая книжные прецеденты, ссылаясь на тех, кто был умней и опытней ее, Катарины…

И в горле пересохло.

И мысли закончились.

И факты иссякли. Их изначально было не так много. И говорить стало не о чем. А Нольгри Ингварссон молчал. Он тер мизинцем правой руки большой палец левой, и выглядел весьма задумчивым. И Катарина сидела, не решаясь отвлечь дознавателя.

- Что ж, - он убрал руки под стол. – Рад, что не обманулся в вас… а этого идиота бросайте, да… даровит, но безголов… и трусоват…

Это он про Хелега? Стоило бы сказать что-то в защиту, но… но Катарина промолчала.

- Надеюсь, вас порадует, что наши эксперты пришли к аналогичным выводам.

Катарина кивнула.

- А что так нерешительно?

…потому что, если у них есть эксперты, то Катарина им не нужна.

- Ошибаетесь.

А все-таки его манера отвечать на мысли несколько… раздражает.

- И не только вас. Но уверяю, я считываю исключительно эмоции. И при всем своем желании не способен, скажем так, воздержаться… увы, обратная сторона дара, да… что же до ваших мыслей, то здесь помогает выражение лица… нет, нет, для обычного человека вы неплохо справляетесь.

Сомнительная похвала.

Она не была обычным человеком.

- Возможно, в любом ином случае мы бы действительно не стали привлекать… посторонних.

Не оговорка.

И пауза перед этим словом заметная, подчеркивающая, что сейчас, несмотря на все благорасположение, Катарина именно посторонняя.

- Но обстоятельства сложились так, - продолжил дознаватель, - что ваше содействие сочтено… необходимым.

Даже так?

Не просто уместным, а необходимым?

Не потому ли, что она, лучше других, поняла Кричковца? Или это только гордыня… гордыня – опасное чувство.

- Чайку не желаете ли? – Нольгри Ингварссон подвинул массивный телефонный аппарат и трубку поднял. – Любочка, пусть принесут чайку. Два стакана. И да, конечно, дорогая… девочку надобно подкормить. Бледненькая. Худенькая… станут говорить, что мы кадры не бережем…

Чай подали быстро, и минуты не пошло. Дверь открылась, и показалась женщина в белом накрахмаленном переднике. На шлейках его белыми крыльями топорщились накрахмаленные воланы. Светлые волосы эта женщина заплетала в косу, а косу укладывала на голове кругом. И над кругом этим короной возвышался белый же колпак.

Лицом она была розова.

Телом – сдобна.

В руках держала массивный поднос, на котором покачивались, но не опрокидывались, два стакана в луженых подстаканниках. Имелась и сахарница комплектом, и блюдо с бутербродами.

- Это наша Любочка, - Нольгри Ингварссон поспешил подняться. – Сюда, дорогая… самый ценный сотрудник во всем управлении…

От похвалы Любочка зарделась.

Но кивнула и кивок этот вышел величественным, будто бы меньшего она и не ждала. Катарину удостоили придирчивого взгляда. И она живо ощутила свою… никчемность?

- А что? Дознавателей тут пять этажей, а вот Любочка одна-единственная… на всех… она про каждого знает, как тот чай пить изволит, с сахаром или без. И сколько ложек. И с чем бутерброд предпочитает, и вообще, какие привычки у человека… это талант.

- Приодеть бы ее, - молвила Любочка баском. – На такую и не всякий кузнец посмотрит, не то, что князь…

- Только вот порой говорит многовато, но это только со своими…

Какой князь?

При чем тут князь?

Катарина с ужасом подняла взгляд, убеждаясь, что единственный Князь, ей ведомый, никуда не исчез и с прошлого раза не переменился. В сером военном кителе, строгий ликом…

…справедливый, говаривали.

…но и прошлых всех справедливыми называли, а теперь в газетах время от времени появлялись статейки, что, мол, случались порой на местах некоторые…

Любочка удалилась.

Чай остался.

И Нольгри Ингварссон протянул Катарине подстаканник, а также блюдце с бутербродами.

- Это, очевидно, вам…

Ей?

Она приняла. И только потом глянула, удивилась. И вправду… черный хлеб, тот, который по три копейки. И шпроты. Кусочек зеленого помидора. Крупная соль. Хелег вот попробовал как-то и не понравилось.

Никому не нравилось, кроме дяди Петера…

- Любочка, - развел руками дознаватель, будто это что-то да объясняло.

И чай оказался крепким, душистым и без сахара.

Пожалуй, Любочки со странной ее осведомленностью стоило опасаться.

- Вообще-то здесь четыре буфетчицы работают посменно, но по-настоящему талантлива только Любочка. Она здесь с пятнадцати лет… пожалуй, дольше всех работает. Я вот скоро уйду, а она останется… и спрашивается, кто здесь хозяин? А ты кушай, кушай… и слушай… на чем мы там? На догадках… так вот, снимки суда тебе передадут. Все, которые найти удалось… их немного… все-таки дело не быстрое. Списки, само собой… стенограммы… к сожалению, здесь дадут немного, но почитай, освежи память, оно полезно… а заодно глянь вот.

Он протянул Катарине бумажку.

- Что это?

Троецкий.

Баранчиков.

Вересковский.

- Это же…

- Твои коллеги.

- Да, - сказала Катарина. – Но… как… и почему?

- Почему… например, потому, все трое были на суде… нет, не только они, но… Конечно, все можно объяснить банальнейшим любопытством… на суде присутствовало более пяти сотен человек, не считая собственно судей, прокурора, адвоката. Добавим судейскую канцелярию… в конце концов может статься, что наш с вами… Учитель, - Нольгри Ингварссон провел пальцем по острому краю подстаканника. - …служит в суде. Или не в суде, но в Прокуратуре?

Он уставился на Катарину.

Холодный взгляд.

Пронизывающий.

И не закрыться от него. Мутит. Тошнота накатывает волнами. И ощущение, что она, Катарина, вот-вот утонет. Холодно.

Мерзко.

…и она не давала согласия.

- Простите, - без тени раскаяния произнес дознаватель. – Надеюсь, вы понимаете, что я должен был вас проверить. Вот.

Он протянул платок.

- У вас кровь идет.

И вправду идет.

Носом.

Нос у нее слабый. И раньше кровь шла часто, бывало, что по нескольку раз за день. Тетка сердилась, будто бы Катарина специально, говорила, что это от избытку дури, что не книжки читать надобно, а домом заниматься, тогда и на голову кровь давить не станет. А раз не станет, то и выхода не найдет через нос.

…одежда чистою останется.

Сплошная выгода.

…кровотечения давно перестали ее беспокоить. Она уже решила, что и вправду переросла. Выходит, ошибалась.

- Зачем?

- Затем, что, вдруг вы испытываете к кому-нибудь из них глубокую симпатию? – Нольгри Ингварссон смотрел, как она подбирает красные капли.

Жадно смотрел.

И ноздри его раздувались.

И в какой-то миг Катарине вдруг показалось, что дознаватель не выдержит. Бросится. Сомкнет худые белые руки на ее шее… сдавит…

Она отвела взгляд.

- К кому? К начальнику, который спит и видит, как от меня избавится? К Вересковскому… он редкостная сволочь… Баранчиков безобиден…

- Кричковец тоже казался соседям безобидным. Молодой парень. Тихий. Скромный. Чертежник. Разряд по шахматам. Что в таком может быть опасного?

Да.

И нет.

И все равно она не понимает.

- Почему они? Не другие. Вы ведь сказали, что пять сотен… вы…

Она прижала платок к носу и запрокинула голову. Кровь вдруг хлынула потоком. И виски сдавило, будто голова Катарины вдруг оказалась в тисках. Одно движение, и лопнет эта голова…

- Хороший вопрос… вы взяли Кричковца. Приступили к допросу… правильно. И вот… - он раскрыл папку. – Стенограмма… кстати, что интересно, ваш отчет. Тогда их дублировали и отправляли в Особый отдел. Так… имя… возраст… вот… «думаешь, самая умная, сучка?» Простите, цитата, так сказать. «Взяла меня и героиня? Хер тебе. Ты и половины не поняла и не поймешь, если я не скажу. А я подумаю, сказать ли тебе о нем…»

Катарина нахмурилась.

Ей казалось, что она помнит каждое слово.

Каждую фразу.

Все допросы, которых было… да сотни были, утомительные, выматывающие и морально, и физически. Она возвращалась обессиленной, несчастной и слабой, с единственным желанием – лечь и накрыться одеялом с головой, чтобы не видеть, не слышать, только все равно и во сне в ушах продолжал звучать ровный чуть насмешливый голос Кричковца.

- Он… он о других… девочках…

- «О нем», - подчеркнул Нольгри Ингварссон.

- Хельме?

- Если бы он заявил, что действовал во славу Хельма, все было бы чуть иначе… поверьте, Кричковец был отвратительно безбожен… - дознаватель коснулся сложенными щепотью пальцами лба. – Маленькая оговорочка, единственная, пожалуй… и вот интересно, почему? Вспомните, что случилось.

Что?

Первый допрос.

Оба в крови. И Катарину трясет. Ей страшно…

…страшно, потому что она с трудом удержалась, чтобы не пристрелить Кричковца на месте…

…руки трясутся. В горле пересохло. И это мешало говорить. А Кричковец сидел. Расслабленный. Спокойный. С этой своей улыбочкой… он первым и начал разговор.

…жаль, что закончить не успел.

Так он сказал.

А потом добавил:

- Из тебя получилась бы отличная бабочка…

…о нем… когда он это… что было? Имя. Фамилия… возраст… двадцать четыре года… молод… образование… он рассказывал о себе легко и просто, будто шла дружеская беседа, а не допрос.

…а потом…

…потом ее прервали. Кто? Харольд. Вошел, хотя правилами запрещено вмешиваться, но для него правил не существовало, глянул на Катарину и бросил:

- Свободна.

А она не нашлась, что возразить. Более того, она испытала трусливое облегчение, что ее этим начальственным приказом выдернули из болота чужого безумия. Она еще не знала, что Кричковец так просто не отпустит последнюю свою жертву.

Именно жертвой она и стала.

…ты когда-нибудь представляла себе, как умираешь?

- После вашего ухода допрос продлился четверть часа. И больше Кричковец ничего толкового не сказал. Да его и не спрашивали. Внешне все выглядит более-менее прилично, но если присмотреться, становится очевидно, что допрос этот стал сущей формальностью, - Нольгри Ингварссон вернул Катарину в настоящее. – Его препроводили в камеру. И уже там Кричковца один за другим навестили двое ваших коллег.

Вересковский и Баранчиков.

Зачем?

- Неприятная мысль? Вы чаек пейте, пейте… и закусывайте, силы нужны. Вот что еще интересно. После ночи, проведенной в отделении, Кричковец заговорил о нас… сам попросился. И просьбу эту ваш начальник передал весьма охотно. Рапорт составил. Мол, преступления таковы, что без Особого отдела судьбу злодея решить никак невозможно, - Нольгри Ингварссон издал коротенький смешок. – Возникает закономерный вопрос, почему? У него имелся преступник. Доказательства неопровержимой силы. И оставалось-то мелочь, оформить дело в суд, а он отдает и злодея, и доказательства, и всю славу… смиренно принимает оплеухи… моральные, имею в виду. Вал статей о беспомощности полиции…

Это и вправду было странно.

Нет, Катарина знала, что Кричковца забрали особисты. Но вот, что начальник сам его отдал? Он ведь болезненно самолюбив, и упустить такой шанс… или сомневался, что получится довести дело до суда? Но нет, доказательства и вправду были железными.

- Вот-вот, - дознаватель откинулся в кресле, насколько то позволяло. – Кровь успокоилась? Случается такое… итак, Кричковец… у нас он замкнулся… выглядел, говоря по правде, растерянным… все ждал чего-то, а вот когда пригрозили полным сканированием, потребовал вас. И тогда уж заговорил. Оно, конечно, объяснимо все… скажем, поначалу он был в кураже. Кровяной ничем не лучше хмельного, вот и тянуло похвастать подвигами. А потом осознал, насколько влип. Что грозит ему высшая мера и выбраться не получится, вот и приуныл. Перспектива же вскрытия испугала. На самом деле подобные личности довольно трусоваты… Кричковец стал торговаться, и мы сочли возможным пойти на встречу его просьбе.

- Почему.

Катарина потрогала переносицу. Кровь и вправду перестала идти и, наверное, это было хорошо.

- Почему? Скажем, потому что на деле грамотных специалистов, способных вскрыть человека, не сильно повредив последнему разум, не так много. А те, которые есть, заняты делами куда более важными, насущными, чем обыкновенный ублюдок.

Кем-кем, а обыкновенным ублюдком Кричковец не был.

Он был ублюдком хитрым.

Безумным.

- Вам это кажется несправедливым?

- Да, - Катарина не стала кривить душой. – Он ведь… если бы его вскрыли…

- Если бы да кабы, знать бы загодя… но и мы не всеведущи. Подумай сама, их всего-то с дюжина. Я вот могу считать эмоции, даже глубинные, но чего тебе это стоило?

Что может быть серьезней сволочи, которая убила не двоих, не троих и даже не десятерых?

- Безопасность страны, - спокойно ответил Нольгри Ингварссон. – От них зависят сотни и тысячи жизней. И потому мы с тобой не в праве отвлекать их…

Быть может так, но…

…что делать теперь?

- Работать самим. Ешь, сказал. И вправду, тоща, что кошка бродячая.

Чай остыл. Но бутерброды были вкусны. Зеленый помидор горчил. Шпроты – с дымком, сладковатые. Хлеб свежайший. Еще бы маслица махонький кусочек…

- И работа предстоит неприятная… итак, может, Кричковец и сам замолчал. А может, попросили его, скажем, объяснили, что ему не выбраться в любом случае, но вот можно уйти красиво, так, чтобы надолго запомнили. Ему это было важно.

Пауза.

И слышно, как где-то далеко гудят рельсы… дорогу, поговаривали, будут переносить. Но Катарина слухам не верила. Слишком муторное это дело. Да и зачем? Город-то вырос благодаря этой дороге.

Транспортная жила…

…отвлечение внимания. Разум пытается уйти от неприятной темы, и Катарине приходится делать над собой усилие. Ничего. Она справится.

- Вы полагаете, что это кто-то из троих?

- Существует подобная вероятность. Добавим сюда еще один… нюанс. Протоколы вашей с Кричковцом беседы были изменены. То, что я зачел вам, дубль, сделанный для нас. А вот в вашем архиве, так сказать, оригинал… формально он оригиналом значится, но реально… реально там отсутствует одна фраза…

…надо полагать, та самая, которую зачли Катарине. Ничего не значащая, на первый взгляд.

И на второй.

Не сходится… что-то не так, но что именно, Катарина не понимает. Пока.

Она обдумает эту беседу позже, каждую произнесенную фразу. Заставит себя вспомнить интонацию. И поведение собеседника… разберет каждый его жест, отделяя театральщину от настоящих эмоций, если он, тот кто старше и опытней, позволит ей заметить хотя бы тень эмоций.

- Доступ к стенограммам имели все сотрудники… - заметила она.

И Нольгри Ингварссон кивнул.

Все.

Но не все из них беседовали с Кричковцом. И не все потом посещали суд. И выходит… нехорошо выходит. Думать о таком не хочется, но придется…

- Вы ведь сами когда-то писали, что Кричковец умен и, скорее всего, осведомлен о тонкостях полицейской работы… откуда? Обыкновенный чертежник… пусть он аккуратен, пожалуй, чрезмерно аккуратен…

Катарина кивнула.

И вправду чрезмерно. Ей ведь позволили участвовать в обыске, верней, не стали запрещать, однако же определив ее место у дверей.

Не трогать.

Не отвлекать на глупые вопросы.

Смотреть.

Она и смотрела. Небольшая квартирка, даже не квартирка, но комната в огромной коммунальной. Общая кухня. Темный коридор. Девочка на велосипеде. Смех… соседи, любопытные, но опасающиеся пока это любопытство проявлять. Дверь, заклеенная газетами. Со внутренней стороны окрашена и очень аккуратно. На двери – портрет Князя, старого, к слову. Кровать. Лоскутное покрывало. На покрывале ни складки, ни залома. Оно параллельно полу, и в этом видится признак душевной болезни, как и в книгах на полке, выставленных по размеру.

Кружки повернуты ручками влево.

Карандаши разложены по длине.

В узком шкафу сложено белье. Аккуратные стопки. Идеальные.

- Но одной аккуратности мало. Вот, скажем, откуда он знал, что следы снимаются не только с места преступления, но и в радиусе ста шагов? И что использование соленой воды эти следы стирает?

…из учебника по криминалистике. В библиотеке они в свободном доступе…

…не в каждой, далеко не в каждой.

- Учебников не нашли… чеки вот за прошлый год нашли. И за позапрошлый… и за все годы до того. Он хранил их в коробках, если помните…

Катарина помнил.

Коробки из-под печенья «Курабье», которое по три сорок за килограмм. Кричковец покупал его коробками. Двести пятьдесят грамм. Рубль пятьдесят.

Розовый цвет. Магнолия на крышке. Картон плотный. И вправду удобно хранить чеки, перевязанные аптекарскою резинкой.

- Он мог… выкинуть.

- Не мог, Катарина, не мог. Он не выкинул чеки за покупку ножей, веревок, а от книжных избавился? Да и от самих книг? Сомнительно…

- А если кто-то…

- Купил для него? Или взял в библиотеке? Нет, из известного нам окружения Кричковца, человека с такими возможностями не было…

…из известного.

- А знаете, что еще любопытно?

Куда уж любопытней…

- Кричковец родом из Княжинска. Ему было девять, когда его отец убил жену и двоих дочерей. Довольно громкое дело было по меркам Княжинска, да… как выяснилось, безумие его было наведенного свойства. Любовница постаралась. Рассчитывала, что дружок ее с супругой расстанется, а тот любовницу молодую бросить решил. У нее же дар оказался и кое-какие умения от матушки… и вот во что вылилось… и догадываетесь, кто дело вел?

- Харольд, - Катарина потерла виски.

И опять же, что-то не то… слишком… явно?

Очевидно? Не та связь, которая скрыта. Или она слишком уж заигралась? Иногда простой путь самый верный.

- После Кричковец попал в приют… и там познакомился с вашим Баранчиковым.

- Он…

- Рожецкий мор, если слышали. Единственный, кто уцелел. Три дня плутал по лесу, прежде чем вышел к людям. И да, есть мнение, что он не сразу уйти решился, а деревня мертвецов – это уже достаточно, чтобы сойти с ума.

Тогда почему его приняли в училище?

Отбор строгий. И порой даже тех, кто, казалось бы, по всем параметрам подходит, заворачивали. А Баранчиков… он ведь слабый, нерешительный, неуклюжий… сумасшедший?

- Остается последний… добровольческая дружина. Кричковский не слишком-то активно участвовал в студенческой жизни, но на сей раз вызвался сам… а вот курировал эти дружины…

…Вересковский.

И значит, каждый из них…

…все равно не сходится. Это как… как будто специально для них подобрали куколки, чтобы Катарина поиграла. А кукольник будет играть уже с ней.

- Мне тоже кажется, что все это дурно пахнет, - а дознаватель к своему стакану так и не притронулся. – Мы беседовали с каждым, но… пусто… ни тени чувства вины… страх? Нас все побаиваются. Опасения. Еще отвращение. Ничего такого, что было бы подозрительно. Полностью вскрыть? Нет оснований…

- И вы предлагаете мне…

- Поучаствовать в охоте. Если повезет, то даже охотником, - он вытер пальцы еще одним платком. Интересно, сколько их хранится в ящике стола. И что вообще там хранится.

- Вы ведь осознаете, что он от вас не отступится? Вы бросили ему вызов. Вы задержали его Ученика… возможно, любимого, но точно не единственного…

- Почему вы… так думаете?

От вопроса удержаться не вышло.

А Нольгри Ингварссон с мерзковатой довольной улыбкой подвинул к Катарине папку. Обычную серую папку на завязках.

Глава 6. О мертвецах и некромантах ​

Глава 6. О мертвецах и некромантах

Истина – это согласие интеллекта с действующим положением вещей.

Мысль, начертанная неизвестным мудрецом на полу дома для скорбных духом и оставшаяся незамеченною миром, за исключением панны Волочковой, коия при оном доме служила поломойкою.

- Прелюбопытно, - некромант ткнул в переносицу пальцем и палец этот понюхал. – Белила цинковые… свежие…

Голова пана живописца стояла на подносе.

Из кабинета своего Себастьян ее самолично вынес, спустил в подвал, коий был отведен в управлении специально для работы с биологическою материей, однако вследствие отсутствия оной материи, равно как и работы с нею, пришел в полнейшее запустение.

Штатная пентаграмма затерлась, хоть и нарисована была отменнейшей алой краской…

…в прошлую заявку на канцелярские и прочие товары некромант, кажется, писал что-то такое про краску, которая, как выяснилось, стоил по три злотня за махонькое ведерко…

- Что любопытно?

- Все любопытно, - Йошер Киннахи, урожденный хеббер, чьи предки покинули благословенные родные берега после завоевания оных, в королевстве Познаньском прижился, обжился и, если и вспоминал о корнях, то исключительно тогда, когда сие было выгодно. – Давненько я с головами не работал…

- А вы…

- Сомневаетесь в моей квалификации?

Он был буен.

И гневлив.

И не стеснялся в гневе высказываться резко, пожалуй, что чересчур резко, в сих высказываниях не жалея никого, будь то собственное начальство, познаньское далекое аль вовсе особы королевское крови…

- А есть причина? – Себастьян платочком смахнул пыль с массивного стол, на котором, укрытые старыми простынями, громоздились подносы с лабораторною посудой. Где-то там наличествовали, ежель верить описи, сто тридцать четыре пробирки с плоским дном, двенадцать – с округлым, полдюжины подставок под оные пробирки. Колбы разной вместительности. Штативы. Спиртовки… спирт технический. А еще были травы. Жир висельников..

Кости неупокоенных.

Крылы нетопыриные числом две дюжины.

Себастьян головой помотал. Нет уж, пора с этими описями заканчивать. И с отчетами. И вообще, этак он через годик-другой превратится в этакую помесь бухгалтера с законником…

- Причина… причина есть всегда… - задумчиво произнес некромант.

Он озирался, будто бы только сейчас заметив, во что превратились его владения. И нос поскреб.

- М-да…

- А то… - поддержания беседы ради произнес Себастьян.

…зазря он краску не завизировал. Небось, пока пентаграмму не подновишь, работы не будет…

- Здесь раньше спокойно было. Ну да, пырнут кого по пьяному делу… или вот замерзнут… опять же по пьяному делу, - Йошер передернул плечами.

Сам он, высокий и нескладный, удивительно худой, донельзя походил на богомола. И облачение его – а к одежде Йошер был премного равнодушен – лишь подчеркивало это сходство. Он рядился в желтоватые рубахи, слишком просторные для тощего его тела, но с рукавами короткими. Впрочем, у пиджачков рукава были еще короче, и потому из них торчали замызганные манжеты, а из манжет уже, словно ветки из вазы – тощие запястья Йошера. Длиннющую шею он оборачивал цветастым платком, который завязывал не под горлом, но сбоку, и хвостики платка торчали из-под ворота. Вечно мятые штаны держались на подвязках. И лишь ботинки Йошера, тоже неновые, не разваливавшиеся, единственно, чудом, всегда блестели.

- Еще в позапрошлом году девка утопилась. От несчастной любви… - он замолчал и сунул в рот бледный палец.

Лечить бы его.

Да сам не согласится, а силой попробуй-ка заставь… чтоб его… некроманта штатного. Нет, внешность – дело, можно сказать, личное, хотя, конечно, светлый образ управления полицейского в глазах общественных марает, но… а вот пристрастие к опиуму – совсем иное дело.

На опиум и уходила вся, к слову, немалая – Себастьян ведомости подписывал – зарплата некроманта. А еще и доходы от частной практики его.

- И пару годков тому банда куролесила, но это с Земель выходцы, дикие и безголовые. Их скоренько взяли… а вот чтобы голова, - Йошер нежно погладил живописца по лысинке.

После поднял голову за уши. Повернул влево.

Вправо.

Наклонился, вдохнувши запах. Узкий хрящеватый нос Йошера дернулся. И уши дернулись. А на лице застыло выражение мечтательное, будто нюхал некромант не мертвую голову, но розовый куст.

- Хорошо…

- Что хорошо? – ничего хорошего в нынешней ситуации Себастьян не видел.

- Хорошо, что не моя… - Йошер вернул голову на поднос и вытер руки.

О пиджак.

- Кстати, если вас интересует мое мнение, то резали еще при жизни. И инструмент хорош. Специалист работал.

Себастьян кивнул.

Это он и сам понял. Человеку неопытному повозиться пришлось бы изрядно, это лишь кажется, будто шея тонка, но там же ж и хрящи, и мышцы, и позвоночник.

- Взяли аккурат под вторым шейным. И чистенько так… сначала подрезали, а потом перекусили, инструмент сменивши… - некромант голову перевернул. – Вот… тут поддето… подозреваю, что до определенного момента он был жив.

А вот это уже неприятно.

Одно дело мертвеца обезглавить. Тоже приятного мало в глумлении над трупом, но чтобы живого…

- Эманации, - ответил некромант на невысказанный вопрос. – Смерть мученическая пахнет по-особому, а помучиться ему пришлось. Страх… даже ужас… боль… он знал, что его ждет. И неотвратимость смерти была частью приговора.

Он облизал бледные обескровленные губы и уточнил.

- Я вам неприятен?

- Руку и сердце я бы предлагать не стал, - Себастьян вытащил платок, щедро политый анисовым маслом. Надо полагать, к вечеру этим самым ароматом аниса, который теперь уже не казался спасительным, пропитается и костюм, и белье, и сам Себастьян.

Ничего, от анису, поди, легче, чем от супруги избавится.

- Многие считают нас воронами, этакими тварями, которым чужда жалость… да и прочие чувства чужды.

Йошер потрогал мизинчиком желтоватую косточку.

И мизинчик лизнул.

Себастьяна аж передернуло. Нет, кажется, он несколько поспешил, решивши, будто Йошер ныне почти нормален. Или не ныне, а в принципе?

Как ему вообще ежегодный допуск подписывают-то?

- Дело в том, что они отчасти правы. Чужая смерть сродни дурману. Я двенадцать лет на границе служил, там вот покойников изрядно имелось. Всяких… и привык, знаете ли… привык… до того привык, что одного раза, когда затишье выдалось, всерьез стал думать о том, как бы и кому помочь… уйти.

Экое душевное признание.

- Это сделал не некромант, - он крутанул голову, которая вдруг вывернулась из рук Йошера и покатилась по столешнице, но была остановлена. – Некромант ни за что не оставил бы такое…

Мечтательный взгляд.

Осоловелость легкая.

- Я тогда в госпиталь заглянул, выпросил увольнительную… у меня собралось изрядно… добрался… а там четверо лежат. Отходят. И от одного так сладко… я руку и протянул ему. Мол, не желаешь ли ты в мир иной отойти без боли и мучений… он согласился. Все бы ничего, да… но застали меня… хорошо, ведьмак толковый попался, понял… да и тому-то мое появление во благо было, от черной гнили уходить радость невелика. Но ведьмак тот сказал, что мне на границе больше нельзя, что я свою собственную границу перешагнул и не заметил. И что не я первый… он мне морфий выписал. Чтобы отвлечь. Облегчить боль.

Изрядно, получается, облегчил. А Себастьян такого и знать не знал. Зато понятно, отчего некромантов к кладбищам тянет.

- Мы питаемся этими вот эманациями, как иные люди питаются хлебом… и это не наша вина. Мы такими созданы. Отродья Хельма… было время, когда нас на костры отправляли вместе с колдовками, - Йошер сдернул пыльную простыню и чихнул.

Утер нос рукавом.

- Дальше я уж сам… и с морфием тяжеловато отвыкалось, а там опиум…

- Отчего сразу не дурная трава?

- Ну, голова у меня худо-бедно на плечах держится… и к слову, эта самая трава изрядно способности ослабляет. А это куда как неприятно… да… но к нему… я специально выбрал городок, чтобы небольшой, тихий. Вас, конечно, это удивляет… все же граница с Хольмом, но при всем том здесь прекрасно понимают, что наша тишина – это наша защита… - он поднял запыленную пробирку. Поморщился. Вернул в штатив. Исследовал еще с полдюжины, буркнув недовольно. – Хлам… здесь привыкли дела вершить по-тихому, не привлекая излишнего внимания, потому как внимание это крепко хорошим людям жизнь испортить способно… главное, что? Главное то, что будь он кому из местных помешал, его бы тихо прикопали на местечковом кладбище, а этакий показушный выход – нет, не из наших… наших он крепко озлит. Прям как вы.

Еще пара пробирок.

И колба с красною густой жижей, горло колбы запечатано, да и перетянуто проволокой, а на проволоке болтается сургучная печать с трещинкой. Значит, зелье особого учета, брать которое можно лишь после согласования, да в присутствии комиссии о трех доверенных лицах с составлением оною комиссией расходного ордеру…

Тьфу.

…и храниться оно должно в малом сейфовом хранилище, а не просто на столике.

- Значит, - Себастьян отогнал подлую мыслишку о выговоре. – И меня могут… прикопать по-тихому?

Не то, чтобы он боялся, понимал прекрасно, что мешает многим, однако настолько ли мешает… некроманта вопрос не удивил. Он вытряхнул на поднос нетопыриные крылья и пальцем разгреб сухую кучку, пытаясь найти пригодное. Крылья, судя по виду, хранились давно и отнюдь не по уложению.

Он вообще оное уложение читал?

Себастьяну вот пришлось. Трижды. И чтение было преотвратное…

- Скажем так, - за крыльями наступил черед сушеных жабьих шкур, но тут уж некромант не перебирал, взял верхнюю, постучал по столешнице, сбивая пыль. – Находились желающие, но… ваша скоропостижная кончина лишь осложнит ситуацию. Понаедет расследователей. Кто знает, до чего до расследуются… куда проще отыскать обходные пути.

Логично.

Более чем логично.

- Значит, не наши?

- Не деловые люди… деловым людям с этакими забавами некогда возиться, - некромант чертил пентаграмму пальцем на столешнице. И линии выводил ровные. – Нет, это… я бы сказал личное… сначала голову отрезать. Потом размалевать…

В этом имелся свой смысл.

Пожалуй, Себастьян пришел к таким же выводам.

Еще бы понять, где тело находится…

Наконец, чертеж был готов.

- Отошли бы вы, - меланхолично заметил некромант, вновь же вытирая грязные пальцы о пиджачок.

- Куда?

- А хоть бы вон туда… правда, не уверен, что работает, - Йошер указал на старенькую защитную пентаграмму. – Но… есть у меня одно подозрение.

Себастьян встал, куда было сказано.

Пентаграмму Йошер подновил, то ли вправду беспокоился за Себастьяна, то ли вспомнил то количество бумаг, которые придется оформить, произойди тут несчастный случай.

Некромант заговорил.

Быстро.

Речитативом. И отбивая ритм взмахами левой руки. Правую, хитро вывернув, он сунул за полу пиджака, будто опасался, что она, рука эта нелепая, ему вдруг помешает.

Воздух сгустился.

Лампочка под потолком мигнула. Стало тяжело дышать. Запахло кладбищем и… и больше ничего.

Голова на столе не шелохнулась.

- Интересно, - сказал некромант, вытирая вспотевшие руки. – Кто бы с ним не работал, он знал, что делает. Поднять не выйдет…

И Себастьян поверил.

Вздохнул.

Воздел очи к потолку, мысленно интересуясь у богов, чем же таким он заслужил подобное. Впрочем, стоило признать, что молитве этой несколько не хватало искренности.

…и не удивился, когда ничего не вышло и с убиенною девой. А судя по отчету патологоанатома, она именно девой и была, что удивительно, потому как годами несколько вышло из возраста юного.

Личность установить не удалось.

Ведьмак, в кои-то веки выпав из полусонного своего состояния, деву обнюхал, потер ей пальчики, заглянул в мертвые глаза, а потом произнес:

- Душу вытянули.

- Кто вытянул? – уточнил Себастьян.

В городской мертвецкой, для этаких страстей не предназначенной, было не по-осеннему светло, сухо и пахло корицей. В углу, на столике, застланном скатертью-вышиванкой, исходил жаром самовар, блестящий, медный. За ним высились горкой фарфоровые пузатые чашки. На пыльном боку банки с малиновым вареньем виднелись отпечатки чьих-то пальцев. Сам хозяин, что самовара, что мертвецкой, скромненько сидел в уголочке, пощипывая и без того крепко пощипанный бочок маковой булки. Вид он имел презадумчивый, сосредоточенный, и Себастьяна подмывало булку отобрать.

Он, между прочим, тоже есть хочет.

- Кто вынул, милейший, я об том не ведаю, - местный ведьмак, в отличие от Аврелия Яковлевича, был мал и тщедушен, и обличьем своим больше походил на канцелярскую крысу, не особо молодую, отъевшуюся на пасквилях и государственных бумагах. При том, полнота ведьмаковская была престранного свойства. Руки и ноги его оставались тонкими, что тростиночки, и потому удивительно было, как эти тростиночки не ломаются под тяжестью шарообразного тела. – Это уже не мое дело.

Ну да… тут все ничье дело.

- Что еще сказать можете? – Себастьян с трудом сдерживал раздражение.

- А что тут скажешь? Убили… от этом вам Штефан поведает лучше меня, - ведьмак взмахнул белым платочком, поднимая облако жасминового аромату, от которого защипало в носу. – А по вашему вопросу… есть слабые остаточные явления… на приворот не похоже. Заявляться станете?

Себастьян покачал головой.

- Зря, - равнодушно произнес ведьмак и платочек поднес к носу.

Вот и вся консультация…

Да уж…

- Твою… - Себастьян мысленно дал себе слово, что уволится.

От прямо завтра и напишет заявление. Правда, конечно, сразу не отпустят… с каторги вообще отпускают неохотно.

- Значит, убили? – светским тоном поинтересовался он у медика, который замер с булкой в руках.

- Убили, - печальным голосом ответил тот.

И булку отложить-таки изволил.

- И как же?

А еще хотелось бы знать, когда. И если очень повезет, - в этом Себастьян сомневался изрядно – за что.

Медик поднялся.

Одернул кургузый пиджачишко горчичного цвету, что несколько диссонировало с ярко-алым шейным платком, замотанным вокруг тощей шеи.

- Печально, - а вот голос его оказался неожиданно глубоким, басовитым. – Печально, когда уходят молодые… и смерть ее была подобна грому, сотрясшему ясные доселе небеса…

Он снял очочки, которые протер платком.

Водрузил на переносицу.

- Наступила она вследствие колотой раны под пятым ребром. Смею предположить, смерть эта была безболезненна и быстра, что есть милосердие…

Вотан избавь Себастьяна от этакого милосердия.

- Он сидел и глядел, как жизнь покидает трепетное ее тело… держал за руку…

- За которую, - уточнил Себастьян, дивясь этакой прозорливости.

- За левую. Может, и за правую… взгляд его был преисполнен жадного любопытства…

- Стойте, - Себастьян прервал поток речи. – Это-то вам откуда знать?

- Я предполагаю…

Твою ж… Вотан помилуй, удержи от членовредительства.

Глубокий вдох. И медленный выдох. Сосчитать до ста. И от ста до единицы… медик ждал. Он стоял над телом, глядя на него с непонятным – будь девушка жива, Себастьян решил бы, что влюбленным – выражением лица. Штефан раскачивался.

Вздыхал.

И мягко улыбался.

- Она совсем не мучилась.

- Это я уже понял, - Себастьян вытащил часы, убеждаясь, что рабочий день его давным-давно закончен, однако возвращение домой в ближайшие часы не грозило.

…еще обещался в театр заглянуть.

…там не то премьера, не то еще какая-то ерунда, на которой Ольгерда будет выступать и за ради успешности выступления отчаянно нуждается в Себастьяновом присутствии. Ибо в отсутствии его у ней вдохновение пропадает…

- Пожалуйста, поконкретней, - почти взмолился он, понимая, что в театр уже опаздывает и, скорее всего, опоздает совершенно непозволительно.

Ольгерда обидится…

…уже обиделась. А если он на эту то ли премьеру, то ли перфоманс не явится, обида перейдет в разряд смертельных…

…а может, ну его? То есть ее? Пусть себе обижается. А Себастьян тихонько домой, поужинает, чем боги послали… или не боги, но вдова, которая готовить умела и любила. Особенно хороши у нее ягнячьи ребрышки получались… авось, свезет?

- Нет в вас романтики, - с немалым упреком произнес медик. – Нет тонкого чувства смерти. А она ведь сродни поэме. Наш путь земной в мгновенье обрывая…

Он замер с приоткрытым ртом.

- Смерть наступила где-то между десятью часами вечера и полуночью, - все тем же, преисполненным неизбывной тоски тоном, произнес Штефан. – И предполагаю, что ближе к полуночи.

- Почему?

- Так романтичней.

Себастьян мысленно начал обратный счет…

…из мертвецкой он поднимался с гудящей головой и твердым убеждением, что все в этом проклятом городе сговорились, дабы извести нового воеводу. А потому почти не удивился, когда дорогу ему преградил серый человек.

Верней, мгновенье спустя Себастьян убедился, что человек этот был обыкновенного обличья, а что показался серым, так благодаря какой-то нарочито невзрачной одежонке: плащ с прорезями вместо рукавов да шляпа-котелок, поля которой скрывали лицо.

- Пан воевода? – шелестящим голосом осведомился человек.

- Пан, - Себастьян почел за лучшее согласиться. От ночного гостя несло не только туалетною водой «Пикантная гвоздика для мужчин», но и Тайною канцелярией. – Воевода.

- Не соблаговолите ли проследовать для беседы? – человек приподнял котелок, что, должно быть, означало приветствие.

- Соблаговолю.

Отказываться все одно бессмысленно…

…а Ольгерда не простит.

…и ну ее… завтра же Себастьян соберет скромные свои пожитки и отбудет в Познаньск. Князь он, в конце-то концов, али хвост собачий? Раз князь, то и самодурствовать имеет полное право.

- Тогда пройдемте, - человечек махнул рукой в дождь, который усилился, словно не хватало воеводе и без того проблем. По мостовой расплылись лужи, в мелкой ряби их тонули фонари, и казалось, что кто-то там, снизу, по некой божественной прихоти, не иначе, подсвечивает и лужи эти, и дома, и вовсе продляет никчемный городишка, открывая ему ворота в иное измерение.

Ботинки промокли.

Пальтецо собственное Себастьяново, несомненно, модное, оказалось неудобным и ненадежным. Оно набралось воды, отяжелело и шерстяной воротник мозолил шею, будто лизал ее кто влажным шершавым языком. Вода подтекала за шиворот.

И вспомнилось, что зонт остался в управлении, и что возвращаться туда далековато, и что местные извозчики с наступлением темноты с улиц уходят, только редкие, вовсе уж лихие или обездоленные, колесят по городу, выискивая позднего клиента.

- Куда идем-то? – поинтересовался Себастьян и оступился, ухнув ногой в ямину. Вымокли не только ботинки, но и костюм.

Шерстяной, за между прочим.

В клетку.

Клетка в нынешнем сезоне модна премного, об чем давече матушка изволила написать, а еще прислала самолично связанный шарфик.

- В «Веселого вепря», - отозвался тайник, останавливаясь. – Мне подумалось, что нынешний день был для вас утомителен. Отдохнете. Согреетесь… отужинаете.

Что ж, если ужинать собираются, то навряд ли расстреляют. Да и не за что, вроде бы как…

В «Веселом вепре» было людно.

Шумно.

Жарко.

Пылал живой огонь в камине, и над ним, на вертеле, вращалась свиная туша. С туши падал жирок, и огонь шипел. Пахло паленым, однако этот запах казался чем-то в высшей степени естественным. Он дополнял букет прочих ароматов: свежей соломы на полу, пива и хлеба, и пряностей, и еще чего-то…

Гудели голоса.

Гремели струны. И молоденький паренек, явно из студиозусов, силился перекричать почтеннейшую публику, но удавалось слабо, а потому Себастьян так и не понял, об чем тут поют.

- Шумновато, - сказал Себастьян, устраиваясь за столиком.

Перед ним, будто из ниоткуда, возникла высокая глиняная кружка с горячим пивом. А к ней уж и крендельков соленых подали.

- Ничего, зато внимания не обратят… - тайник избавился от плаща и шляпы, и оказался человеком весьма обыкновенным. Не старый, но и не молодой. Невысок. Крепко сбит и пусть кажется полноватым, но почему-то подумалось, что полнота его – такое же притворство, как и обыкновенность. – Вы, Себастьян, пейте пиво. Горячее пиво от простуды первейшее средство. Особенно с медом.

Надо же, какая забота.

- Пейте-пейте, пока не остыло. А то еще приболеете… вы нам здоровым нужны.

От тут же желание приболеть стало почти неодолимым. А что… он же ж тоже живой, право имеет… и сляжет… от воображение нарисовало картину, где он, Себастьян, возлежит на перинах, средь простынь кружевных, с видом томным и беспомощным, укрытый пуховым одеялом до самого подбородку. Бледен. Слаб.

А Ольгерда в сером платье сестры милосердия с ложечки его бульоном потчует.

Собственного приготовления.

На этом месте Себастьян вздрогнул и торопливо отхлебнул из кружки. Горячее пиво было, конечно, пойлом мерзковатым, но чего не потерпишь за-ради блага Родины. А об нем речь, как подозревал Себастьян, и пойдет.

Подали свиные ножки, печеные с чесноком. Суп из флячек, щедро сдобренный перцем, и под горячее пиво он зашел найчудеснейшим образом. В какой-то момент Себастьян забыл даже, что промок, продрог и вовсе разочаровался в жизни и воеводстве.

Колбаска домашняя, кругом запеченная.

Белые острова жареных яиц с желтыми вершинами, стопка тонюсеньких блинчиков. Лисички в сметане. И довершением – хрусткие луковые колечки…

Пожалуй, зря он прежде в «Веселого вепря» не заглядывал.

- Отрадно видеть, что аппетита вы не утратили, - тайник сидел с одною разнесчастной кружкой пива, которое тянул медленно, закусывая теми самыми бретцелями.

- Ага, - Себастьян сыто срыгнул. – Извините…

- Понимаю… работы много, поесть некогда… все-то вы в делах, все-то в заботах…

- Беспокоитесь?

- Естественно. А ну как надорветесь? Это нам не надо.

- А что надо?

Пиво… нет, пива, пожалуй, хватит, иначе он осоловеет, а это в разговоре с особами из Тайное канцелярии лишнее.

- Вы бы представились для разнообразия… - Себастьян бросил тонкую птичью косточку в кувшин, специально для костей поставленный.

- А я запамятовал? Премного извиняюсь. Лев Севастьяныч я, - тайник отвесил легкий поклон, несколько неуместный за столом.

Лев Севастьяныч, значится, по-свойски… свойского общения с Тайной канцелярией Себастьян не желал. И вообще никакого не желал. Оно-то, конечно, приходилось… те же отчеты… и от них принимать, и виделось в том обмене отчетами этакая светская любезность, когда вроде оно и симпатии нет-с, чтоб раскланиваться, но положение обязывает.

- Понимаю-с, мое общество князю сиятельнейшему неприятственно-с, - сказал Лев Севастьяныч, заедая слова крендельком.

- Князь потерпит, - Себастьян с немалым наслаждением вытянул ноги.

И туфли снял.

Оно ж, если обстановка, так сказать, неформальная, то с ногами босыми сподручней, а туфли, глядишь, подсохнут слегка.

Еще б от носков избавиться, да это уже, право слово, чересчур будет.

- Собственно говоря, проблемы у нас с вами общие. И за благо Королевства, думается, мы одинаково радеем… за благо это вам, помнится, обещано было по истечении срока службы титул в наследственные перевести…

Себастьян кивнул.

Было.

Обещано.

И это обещание немало родню-с вдохновило, особенно матушку, пусть с постылым браком и отринувшую княжеское звание, но не избавившуюся от врожденной своей любви к разного рода титулам. Она, помнится, написала письмецо, пространное и вдохновенное, но главное, с прилагающимся перечнем особ приличных, на которых Себастьяну надлежало обратить самою пристальное внимание.

Он обратил.

Перечень выучил да из Познаньску отбыл, дабы оные особы каким-нибудь счастливым – или несчастным, как уж для кого – случаем не добрались. Собственная свобода Себастьяну была дороже материнского счастья. Тем паче, он не сомневался, что матушка и без того беспредельно счастлива. Главное, в гости к ней не наведываться, а то ж точно женит. У ней под рукой заботливой целый выводок невест образовался…

- Вам, я вижу, это не интересно… и к наградам иным вы, помнится, довольно равнодушны… и деньгами вас не соблазнить… и чинами… год уж тут сидите и в Познаньск не рветесь.

- Не рвусь. Долгих лет Евстафию Елисеевичу…

…пусть заращивает свою язву и дальше сражается со змиями канцелярскими, которые иным душегубам немалую фору дадут.

Лев Севастьяныч покачал головой, как почудилось – с немалой укоризной. Мол, что ж вы так, Себастьянушка, работу-то осложняете. Вздохнул. Подцепил двумя пальчиками полоску свиного уха - копченое, да красным перцем намазанное щедро, оно было остро.

Аккурат к пиву.

Ухо тайник прикусил и задумчиво так произнес:

- Пригрозить вам?

- А есть чем?

- Был бы человек… вот, скажем, ваш братец…

- А что с моим братцем?

- Так волкодлак же!

- У всех свои недостатки, - Себастьян полупустую кружку отставил. – Вы тайник, он волкодлак, а кто-то и вовсе людей режет…

…не случайна нынешняя встреча. Хотели в Канцелярию зазвать, то и раньше б объявились. А оне ждали, ждали… дождались…

- Вот, к слову, еще одно ваше слабое место… вам скучно. Не про вас нынешняя работа…

- Не справляюсь?

- Отчего ж, справляетесь… даже чересчур… контрабандистов вон припугнули…

- Разве плохо?

- А разве хорошо? Нет, я не спорю, у вас свои задачи, а у нас свои… но вот подумайте сами. Контрабандисты – они, что тараканы, одним тапком не вывести. Вы их со старых, насиженных путей погнали, так они новые отыщут. Одних посадите? Другие придут. Только первые-то опытные, знают, чего и как везти можно…

…опять же, половина большая, надо думать, на Канцелярию работает, разведка, чтоб ее…

- …а молодые-то жадные, потащут все, что ни попадя…

- То есть, отпустить?

- Нет, раз уж взяли, то взяли. Кого отпустить, мы судьям скажем… - Лев Севастьяныч ухо прожевал и проглотил. Сморщился. – Островато… я вообще-то не любитель такой от кухни, но показалось, что вам это место по душе придется.

- Пришлось, - согласился Себастьян.

Место хорошее, а вот компания – так себе…

- Не переживайте, мы с вами так, посидим немного… в преддверии официальной беседы.

- Будет еще и официальная?

- Само собой… дело-то серьезное. Что вы о Хольме знаете?

Интересный вопрос. И вроде простой… и в то же время…

- Что и все… соседи наши…

- Соседи, да… соседи – это хорошо. А хорошие соседи – еще лучше… и пусть в прошлые времена случались меж нами некоторые… недопонимания.

Это он так про войну?

Или про иное что?

- …однако сейчас многое изменилось.

- Что, например?

- Например… например, в небольшом городке открыт для посещений некий храм… и жрица при нем имеется, и алтарь… и хоть в газетах о том не писали, но… пока не писали… а еще принято новое соглашение о торговле. Взаимовыгодное, прошу заметить…

Да, про соглашение Себастьян читал.

И про визит Хольмского посольства в новом его составе, и про ответный визит самого королевича, который, сомнительно, чтобы высокой чести был рад, но избежать не сумел.

- И у нас имеется четкий приказ. Всячески способствовать наметившемуся потеплению.

- Способствуйте, - разрешил Себастьян, и положивши хвост на колени – собеседник поспешно отвел глаза – вытащил гребешок. А что, целый день на ногах, ни присесть, ни вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы хвост в порядок привести. Вон, кисточка спуталась, слиплись мягкие пуховые волосы, потеряли всякий вид. – Я тут при чем?

Хвост дернулся.

От не любил он чесаным быть, а придется.

- Так получилось, что очень даже при чем… не так давно в Хольме казнили некоего Кричковца. Вы о нем не слышали? Нет? Все же больше внутреннее дело Хольма. Серийный убийца, на счету которого десятки жертв…

Лев Севастьяныч сцепил руки.

- Ловили его долго… поймали… судили… в кои-то веки открытый процесс, а это многое значит… открытые процессы для Хольма явление новое… но интересно не это, а скорее способ, которым Кричковец являл жертву народу. Он не прятал тела, как большинство душегубов. Нет. Напротив. Он из каждого устраивал, как бы это выразиться, перфоманс… вот, скажем, одну из жертв положил на кровать. Белое покрывало… и женщина с содранной кожей. Другую завернул в простыню… в шелковую… этакая куколка бабочки получилась. Когда развернули, оказалось, что кожу он снял… с живой, как утверждают их эксперты.

- Наша жертва была при коже.

- Да, да, я читал заключение. И в целом она не мучилась… Кричковец со своими жертвами любил поиграть… но обратите внимание на обстоятельства, при которых ее обнаружили… несколько необычно, верно?

- Необычно.

Но необычность – еще не повод. Вон, Познаньский душегуб своих жертв душил, так что, ныне каждую удушенную особу ему приписывать?

- Вижу ваш скепсис… есть еще кое-что. Своих жертв Кричковец именовал бабочками. И всегда оставлял при теле бабочку. Иногда рисовал. Иногда бумажную клал.

Бабочки были.

Клятая уйма бабочек в квартире невинно убиенного живописца.

Или все-таки винно?

Себастьян пока не разобрался.

- Подражатель? – он почти расчесал кисточку.

- Возможно, но… почему здесь? Все же у нас про Кричковца не писали. Точней было что-то, да мельком…

…ага, из разряда «хорошо, что у нас таких нет».

- …вы ведь не отыскали тело Кругликова?

Экий резкий переход.

- Нет, - вынужден был признать Себастьян, и хвост раздраженно щелкнул.

- А вы… простите, вы не могли бы его убрать?

- Под стол?

Хвост под стол убирать Себастьян не будет. Мало ли… в прежние времена случалось по глупости, все виделось, будто бы хвост этот разнесчастный людей в смущение вводит. И неудобно от того становилось. Но неудобство длилось до того момента, пока Себастьяну на оный хвост не наступили.

- Вообще.

- Вообще не могу.

- Жаль, - без тени сожаления в голосе произнес Лев Севастьяныч. – Это может создать некоторые сложности в общении… видите ли, как сообщают мои источники, тело Кругликова обнаружилось в Хольме.

- Где?! – от к этакой новости Себастьян готов не был.

- В Хольме, - повторил тайник. – В городке Гельмгард… до него три версты, если по прямой.

По прямой – это, стало быть, через границу? И кому понадобилось тащить через эту, охраняемую, к слову, границу, труп Кругликова? Одно дело контрабанда, от нее, если свезет, хоть выгода будет. А от трупа безголового какая выгода?

- Это ж бред какой-то, - сказал Себастьян и ущипнул себя за руку.

Мало ли, вдруг он приснул, или там, в мертвецкой, или еще раньше… может, зелье неизвестное, которым его попотчевали, дало странный эффект?

- Да, нам это тоже показалось несколько… необычным… мы сочли возможным передать информацию о вашей находке коллегам.

Значит, уже коллегам, а не зловещим теням, которые веют над королевством Познаньским? Кажется, так еще недавно было принято писать?

- …и они предложили провести интересный эксперимент.

Хвост зачесался.

Эксперимент, стало быть? Ох, чуял Себастьян тем самым местом, из которого хвост вырастал, что ему в этом эксперименте немалая роль отведена, и что роль эта крепко не по нраву придется.

- Совместное расследование! – отчего-то с придыханием произнес Лев Севастьяныч.

Не было печали…

Глава 7. О личном героизме

Глава 7. О личном героизме

Человек, конечно, может быть подопытным кроликом, но в отличие от кролика он не только умеет размножаться, но и может зубы выбить…

…из откровений некоего исследователя своему цирюльнику.

…преступление совершено на территории королевства, - до сих пор мягкий вкрадчивый голос Нольгри Ингварссона звучал в ушах. И Катарина сунула палец в ухо, чтобы избавиться от этого голоса, но ей велели:

- Сидите смирно!

А то она не сидит.

Уж третий час сидит.

Ровненько. Дышать и то боится, чтоб не разгневать женщину, которую к Катарине поставили, дабы ее, Катарину, в должный вид привести. При том, никто не сказал, каким будет этот самый должный вид. И ей бы радоваться, небось, в «Золотые ножницы» не так просто попасть, за месяц запись, пусть и стоит самая простенькая стрижка под десять талеров. А ее вот бесплатно.

И стригли.

И мазали чем-то голову, сокрушаясь, что волосы неживые. Не хватало еще, чтобы живыми были…

И теперь вот накручивали на тоненькие косточки, каждую скрепляя резинкой, а от вопросов Катарины отмахивались, будто спрашивала она какую-то ерунду. И вообще, ее дело молчать.

Головой работать.

Правда, парикмахер – женщина статей суровых, с руками широкими и красным лицом – под сим выражением подразумевала то, что Катарина замолчит и предоставит упомянутую голову в полное парикмахера владение.

Катарина закрыла глаза.

-…и сотрудничество с Познаньской полицией – наш единственный шанс. Мы полагаем, что он нашел себе нового Ученика…

Уж лучше думать о разговоре.

- За границей? – Катарина позволила себе толику скепсиса.

- Граница не так уж непроницаема… более того, не ошибусь, сказав, что здесь каждый третий житель знает, как безопасно заглянуть на ту сторону… мы не препятствуем.

Должно быть, Катарина была первым жителем. Или вторым. Или вообще не понятно каким, но она лично слабо представляла, как пересечь границу. Ее ж охраняют. И пограничники, и познаньские уланы, и вообще…

- Не будьте столь наивны. Городки разделяют какие-то пара миль. Пара миль по лесу – это не так и много даже для пешего. А тропы таковы, что и конный при должном умении пройдет. Пограничники? В лучшему случае их обойдут.

- А в худшим?

- Поделятся.

И Катарина, открывшая было рот, чтобы спросить, чем же поделятся, поняла. Но это… невозможно?! Пограничники стоят на страже Хольма. Они не могут брать взятки! Не имеют права!

- Вы так удивительно наивны… да, лет двадцать тому никому и в голову не пришло бы, но сейчас… многое изменилось. Очень многое. Сначала изменения эти были незаметны. Несущественны даже, но постепенно… - Нольгри Ингварссон вытащил из ящика коробочку. – Вот, из последней партии. Шоколадные конфеты. Попробуйте. Диво до чего хороши…

- Вы…

- Подарок… знакомого. И нет, это не взятка. И нет, мы не покрываем преступников. Не наша задача взяточников ловить, мы лишь наблюдаем, собираем информацию… заодно и присматриваем, чтобы везли вот шоколад… шелковые чулки еще в большой цене. Духи. Прочие дамские штучки. Обувь мужская. Признаюсь, наша много хуже, а если ноги болят, то и вовсе носить невозможно. Ткани везут… на это мы смотрим сквозь пальцы. Информация нужней. А вот магические штучки – дело другое, здесь уже попустительство невозможно.

…интересно, а зелье, которое Катарине в волосы втирают, тоже из Хольма? Или вот это студенистое вещество с запахом огуречного рассола?

- …поэтому, повторюсь, проникнуть на ту сторону не так и сложно. Более того, убитый как раз и был посредником. И не простым, он с особыми заказами работал.

- Это как?

- Это… это примерно так. Вот нужны мне, скажем, ботинки, - Нольгри Ингварссон ноги вытащил, демонстрируя указанные ботинки. А ведь и вправду, шиты они явно не в Хольме. Вроде бы простые, а в то же время… кожа с легким блеском, линии мягкие, аккуратные. И нет той утомительной тяжеловесности, что свойственна изделиям родных мастерских. – Но не просто, а скажем, желаю я, чтоб непременно из нубука. И подошва каучуковая. И размер… вот с размером сложней, но есть способы, скажем, старые свои, ношенные переслать. Вот передаю заказ. А его, в свою очередь, с ботинками вместе, посреднику отправляют, который ищет сапожных дел мастера, что возьмется исполнить. Или еще бельишко женское… не краснейте, я тоже человек. Я-то и в королевство могу заглянуть, есть пропуск, но, помилуйте, не самому ж мне по лавкам бегать? Придется вам… вы-то не стесняйтесь, будете на той стороне, загляните…

И подмигнул, будто Катарине дел других нет, кроме как по лавкам гулять…

…соседка ее, которая из тринадцатой квартиры, молоденькая и чернявая как-то обмолвилась, что может при нужде достать кое-что по сдельной цене. Правда, до того, как узнала, где Катарина работает. После-то ходила, поглядывала, будто подозревая в чем-то… в чем? Кто его знает… главное, что к соседке той ходили… всякие люди ходили… выходит, и вправду достать могла… и это незаконно, но…

- Вы не о том беспокоитесь, - Нольгри Ингварссон вздохнул, и Катарине стало совестно. Речь об убийстве, а она о всяких мелочах, небось, кроме нее есть кому заняться мелкими нарушителями.

Только почему-то не занимаются.

- Ваше дело – убийца… и князь.

…князей иных, кроме единственного, обличенного истинной властью, Катарина не знала. Да и того лицезреть имела счастье исключительно на портрете. Правда, на портрете, что в кабинете дознавателя висевшем, что в иных местах присутственных, Князь был в ритуальной маске да в черном чертополоховом венце, который символизировал тяжесть власти…

…по символам и регалиям у нее получалось четверка, и ту ставили из жалости…

- Нет, дорогая… с Ним, - Нольгри Ингварссон поднял взгляд на портрет и коснулся сложенными щепотью пальцами лба, - вам пока рано встречаться. Я об ином князе речь веду… в королевстве, чтоб вы знали, князей великое множество. Кроме них и графья встречаются. И бароны с баронетами… да и кого только нет. Но кого нет, того нет, пускай себя… а князь, князь всем князьям князь. Вам понравится. Вот….

И на столе лег журнальчик.

Рядом с серыми папками гляделся он несерьезно.

Пухленький. С потрепанными распушившимися уголками, с сеточкой морщинок на темной поверхности глянца. И видно было, что не раз журнал оный раскрывали, перелистывали…

- Берите-берите… смотрите… женщинам он нравится.

Журнал?

Или…

На обложке, на неком монстре, чем-то трон напоминающем, сидел, точнее восседал мужчина вида… да какого вида… у Катарины уши покраснели, а заодно захотелось журнальчик этот перевернуть.

Убрать от греха подальше.

Нет, ничего-то такого, если разобраться, не было в снимке… вон, сосед Катарины, который снизу, вообще имеет обыкновение в подштанниках разгуливать, нисколько не стесняясь голой своей груди. Да и в принципе, случалось ей видеть голых мужчин, что живых, что не очень, так с чего бы…

…и не голый.

…и не одетый.

…а главное, будто знает, что Катарина смотрит на него. Ишь, усмехается, и в глазах черных смешинки пляшут… а может, видится? Конечно… видится… эффект глянца…

- Надеюсь, этот снимок в достаточной мере демонстрирует некоторую… эксцентричность князя. Знакомьтесь. Себастьян Вевельский, в прошлом старший актор познаньского воеводства, а ныне – воевода…

Она слушала.

Кивала.

И не могла отделаться от мысли, что дознаватель шутит.

Ну не бывает так, чтобы воевода… про познаньцев всякие толки ходят, но… да если бы кто-то из коллег Катарины подобное позволил, уволили бы за аморальное поведение, а это воевода… представился вдруг Харольд в халате банном на голое тело, и картинка получилась до того нелепою, что Катарина губу прикусила.

- Интересная личность… крайне интересная… потомственный аристократ, - дознаватель произнес это с неудовольствием, а Катарине стало интересно, она до того дня про аристократов только в учебниках читала. – Однако был лишен отцом титула в силу… некоторых обстоятельств. Присмотритесь.

Присматриваться не хотелось.

Уж больно хорош был снимок. И почудилось, сейчас дрогнут тонкие губы, и князь не выдержит, расхохочется издевательски…

- В принципе, само семейство одиозно… отец – типичный гуляка. Картежник. Прожигатель жизни. Замечен во многих связях с падшими женщинами. Брат младший, объявленный наследником, а ныне и принявший права князя, волкодлак…

- Что?!

Катарине показалось, что она ослышалась. Волкодлаки, случалось, и в Хольме появлялись, на границе с Проклятыми землями, из которых много всякой напасти лезло, но здесь их уничтожали. И это было правильно.

Нольгри Ингварссон лишь руками развел.

- Матушка князя, урожденная подданная аглицкого королевства, после без малого тридцати лет жизни подала на развод, что в их кругах не принято. Однако, с учетом того образа жизни, который вел муж, ее нельзя винить. Она повторно вышла замуж, и данное обстоятельство вновь же привело к разрыву с семьей, которая данного брака не одобрила…

…что-то не то было с фотографией.

…совсем не то…

…совершенно…

Хвост.

Катарина моргнула, надеясь, что ей примерещилось. Но хвост не исчез.

- …кроме старших сыновей… оба регулярно переписываются с матушкой.

…заботливый волкодлак. И… и если второй волкодлак, то, возможно…

- Метаморф, - пояснил Нольгри Ингварссон. – Формально метаморфы относятся к роду человеческому. Мы понимаем, что вам придется непросто, однако… мы рассчитываем на то, что вы сумеете произвести правильное впечатление.

Катарина прикусила губу.

Впечатление производить она не умела совершенно. И если собственные коллеги отнеслись к ней, мягко говоря, с недоверием, то чего стоит ждать от нелюдя, ко всему князя, избалованного вседозволенностью.

- Поймите, Катарина, - Нольгри Ингварссон накрыл ее ладонь рукой, и прикосновение это, в общем-то довольно безобидное, показалось в высшей степени неприятным. – Князь – важная фигура на политической арене. И вот это впечатление…

Он указал на журнал, который никуда не исчез.

- …весьма обманчиво. Да, он эксцентричен. Довольно самолюбив, если не сказать – самовлюблен. Но в то же время не лишен своеобразного представления о чести… любопытен. По складу характера – склонен к авантюрам. При том обладает цепким умом. И хорошей хваткой.

Вряд ли это было комплиментом.

Точнее, будь князь урожденным хольмцем, тогда да… а он ведь из королевства родом. Все ведь знают, что ничего хорошего в королевстве нет, кроме, может быть, шоколада и шелковых чулок, которых в Хольме не производили, или производили, но как-то очень мало…

…шелк нужен для военных нужд.

…а шоколад?

- По нашим данным он довольно близок к королевичу, и в перспективе может стать весьма и весьма влиятельной персоной. И было бы неплохо, если бы эта персона оказывала… благотворное влияние. Вы понимаете, о чем я?

Катарина кивнула и руку свою убрала.

За спину.

Она понимает. Она не маленькая. Дядя Петер рассказывал не только про оперативную работу. Вербовка… но она не представляет, как и чем вербовать… целого князя вербовать…

Деньги?

Он ведь богат.

А кроме денег Катарине ничего в голову не шло. Представилось даже, как она оформляет запрос в канцелярию на выделение материальных средств для подкупа агента… вряд ли полталера в месяц и премиальные князя устроят. Он, чай, не бывший диссидент, поставленный наблюдать за криминальными соседями…

- Женщины – вот его слабость, - Нольгри Ингварссон нахмурился. Что не так? Настроение Катарины было неправильным? Но ее мелко потрясывало, она представила ведомости, которые переправляют через границу с доверенным человеком… и размашистую, или наоборот, куделькастую, хитрую, подпись князя, в графе «Получено».

А потом до нее дошло.

- Я…

- Вы молодая очаровательная особа. Необычная. Весьма необычная. И эта необычность, поверьте, не оставит его равнодушным…

- Но я…

- Вы сделаете все, чтобы не допустить новой войны, правда?

Вкрадчивый голос, нежный… Катарина почувствовала, что краснеет. Война – это, конечно, очень и очень плохо, но… должного героизма в себе Катарина не ощущала. То есть, на баррикады она бы пошла, на баррикады не страшно, а вот князь…

Князь, как говорится, совсем иной коленкор.

Глава 8. О делах всякоразных

Глава 8. О делах всякоразных

Как много сил на слабости уходит.

Женское задумчивое

Тем утром панна Белялинска встала рано.

Она вовсе не имела привычки долго леживать в кровати, и в иные, куда более спокойные для семейства своего времена, вставала о шестой године. Тогда-то панна Белялинска спускалась на кухню, а после проходила по комнатам, подмечая, что еще надлежит сделать. Или вот усаживалась за домовую книгу, которую вела со всем прилежанием…

…ныне на кухне было пусто.

Кухарка еще когда расчет взяла. А единственная служанка почивать изволила. И так крепко, что даже когда панна Белялинска в нее тросточкою ткнула, храпеть не прекратила, но перевернулась на другой бок. Вот же… как только все наладится, надо будет старуху выставить…

…или… опасно… она прикидывается глухою и ничего не разумеющею, но как знать, каково оно на самом-то деле поди, пойми, чего видела…

- Доброе утро, матушка, - старшенькая спустилась на кухню и сморщила носик. – Холодает…

Это было произнесено с намеком.

Осень.

А значит, скоро и первые заморозки. Дом и без того выстыл, но близость зимы утянет последние крохи тепла. Придется топить камины… хотя бы один камин, но одного слишком мало, чтобы согреть эту громадину.

- Скоро все наладится, дорогая, - с притворной бодростью произнесла панна Белялинска, засовывая охапку прутьев в крохотную печушку. Замызганная, заросшая копотью, она предназначалась для слуг, но стоило признать, что при всей своей внешней неказистости, работала прекрасно. И дров не требовала.

- Вы и вправду в это верите?

Мария подала высокий кувшин с водой.

…овсянку на воде панна Белялинска ненавидела от всей души.

- Конечно, дорогая…

…а масла и вовсе не осталось.

Два мерных стакана. И размешать. Надо было бы дождаться, когда вода закипит, но терпение панны Белялинской таяло. И она поймала себя на мысли, что вот-вот расплачется самым позорным образом.

- Займись завтраком, дорогая, - она протянула дочери ложку на длинном черенке.

И вытащила из шкафа для посуды – некогда шкаф этот и вправду был полон посуды самой разной, от простой, фарфоровой, на каждый день, до изысканной золоченой, которую подавали для гостей – простенький поднос.

Кружка с водой. Ломоть хлеба. Черный. Черствый. Но если все и дальше пойдет так, вскоре сама панна Белялинска будет рада такому. Сыр… корочка сыра с плесенью. Глядишь, и не отравится.

Свеча на оловянном листке-подсвечнике. И еще одна, кривенькая, рядом.

- Может, - дочь нахмурилась, - стоит папу подождать?

- Ни к чему беспокоить отца… он устал.

- Ходил?

Панна Белялинска лишь вздохнула. Муж вернулся под утро, грязный, непозволительно злой и почему-то решивший выместить свое раздражение на панне Белялинской. Она же просто осведомилась, как прошла встреча и долго ли ей терпеть… это в своем доме.

- Овсянка, дорогая. Не хватало, чтобы она ко всему пригорела.

- Действительно, - пробормотала Мария, - это будет самой большой из наших проблем…

Ганна предпочла сделать вид, что не слышит ворчания дочери, как и не замечает странноватого блеска ее глаз. Опять добралась… разговаривать бесполезно. И панна Белялинска, избегая разговора, подхватила поднос, с трудом удержалась, чтобы не посмотреть на себя в старое зеркало, перечеркнутое трещиной.

Плохая примета.

И горестный смех сдавил горло. Ей в жизни и без примет неприятностей довольно.

…а все старая подружка со своею…

…и голова эта…

…до чего невовремя… ах, до чего невовремя… ведь подействовало же! Панна Белялинска это видела. И будь они одни… конечно, потом воевода очнулся бы, но поздно… развод – дело долгое, муторное, а «талые воды» следов не оставляют.

Да и…

…первое время хватило бы на недельку-другую, а там… за недельку-другую многое успелось бы… и тогда, глядишь, и развод был бы на иных условиях… если бы был… панна Белялинска слышала, что в Хольме есть и такие привороты, которые на всю жизнь. И конечно, это запрещено, необратимо и для здоровья вредно, но что ей до здоровья воеводы?

…он ведь не думал о людях, когда тропы тайные торговые перекрывал?

…пара лет и Мария – вдова почтенная… хотя, конечно, еще нужно было бы проверить, насколько такой приворот заметен будет. А то ведь и вправду на каторгу угодить недолго.

На каторгу панне Белялинской совершенно не хотелось.

Она спускалась.

В подвале было ощутимо холодней, и это внушало беспокойство. А вдруг да товар попортится? Плохо… за порченный много не дадут… одеяло-то дрянное, но хороших было жаль. Самим этой зимой пригодятся.

Она поставила поднос на пол.

Темно.

Страшно.

Жутко даже, но с этой жутью панна Белялинска справится. Она поправила шаль, подышала на озябшие пальцы. Сняла ключ с пояса.

Ключ огромный, под стать замку, проворачивался с трудом. Надо бы новый приобресть, понадежней, а то…

Дверь открылась с протяжным скрипом, и сквозняк, метнувшись по коридору, почти пригасил свечу, оставив панну Белялинскую в темноте. Всего на мгновенье, но и этого мгновенья хватило, чтобы сердце зашлось…

Нет, не темноты она боится.

- Пришла, сука? – раздался хриплый голос. – Не сдохла?

Панна Белялинска сочла недостойным отвечать на оскорбления. Она дождалась, когда пламя выровняется, а глаза свыкнуться с темнотой камеры. И только затем вошла.

Раньше в этих подвалах хранили сыры.

И колбасы.

Тонкие, толстые. Копченые окорока. Перепелов и иную дичину. Кубы свежего масла и все, в чем нужда была. Ныне от былого великолепия остались лишь пустые бочки и полки красного холодного камня. Ну и крюки для туш.

На крюк цепь и закинули.

Феликс хорошо замотал, но все одно каждый раз, заходя в подвал, панна Белялинска искала взглядом тот самый крюк, чтобы убедиться – не упала.

- Кормить будешь? – груда лохмотьев пошевелилась. – Надо же, какая добрая…

…не стоит воспринимать это человеком.

…оно не человек.

…оно… животное… способное разговаривать, похожее на человека, но животное…

…полтора сребня и оно идет за Феликсом, не задавая вопросов. Задирает подол грязного платья, раздвигает ноги, уверенное, что сомнительная его красота затуманит мозг мужчине…

…что его ждало бы, это существо? Короткая жизнь шлюхи, полная унижений? Многие болезни. И стремительное падение, которое закончилось бы мучительной смертью в канаве. Бессмысленно.

Глупо.

А так оно, существо, принесет пользу панне Белялинской, как приносили до нее куры, гуси, свиньи вот. Она ведь не совестилось, посылая их на убой?

Панна Белялинска поставила поднос на пол и, взявши с полки железную палку, подтолкнула.

- Боишься? – тварь зашлась хриплым смехом, а смех перешел в кашель.

Это плохо.

Застыла? Или все-таки подсунули больную? Чахоточную? За чахоточную они много не получат… и ведь доктора не позовешь… и вообще… чем ее лечить? Нет, Феликс, конечно, старался, но…

- Что уставилась? – девка вытерла губы рукавом.

- У тебя чахотка? – панна Белялинска нарушила молчание.

- И чего? – она не спускала взгляда с подноса. – Если так, пожалеешь? Пожалей сиротинку…

Она завыла дурным голосом, вцепилась в грязные космы, принялась раскачиваться. И вновь же подавилась кашлем.

- Чахотка, - печально произнесла панна Белялинска.

…за что ей это наказание? Почему хотя бы теперь все не прошло нормально?

Тварь скорчилась на земляном полу, задыхаясь от кашля. А потом ее вовсе вывернуло чем-то комковатым черным.

Дрянной товар.

Плохо.

Неужели Феликс не видел? Видел, конечно, но как всегда не счел нужным обратить внимание. Или решил, что и так сойдет? В этом его беда… дело затеял хорошее, но на мелочах погорел. Панна Белялинска перехватила железный прут и решительно шагнула к шлюхе, которая лежала на полу. Занесла.

Ударила.

И еще раз…

И еще… неожиданно, она испытала такое огромное облегчение, о котором и мечтать не смела. Все вдруг стало неважным.

…долги.

…грядущая нищета.

…кредиторы.

…замыслы и планы… дочери… Феликс…

Она остановилась, тяжело дыша, и стерла с лица что-то влажное, липкое. Отбросила прут. Взяла поднос. Вышла. Заперла дверь.

…определенно, стоило заняться поиском необходимого товара самой. И панна Белялинска даже знала, где его искать.

Панна Гуржакова впала в меланхолию. Неприятность сия, в целом ей не свойственная, приключалась обыкновенно осенью, аккурат по первым морозам, когда панна Гуржакова словно бы просыпалась из той своей привычной жизни и на жизнь озиралась, с удивлением немалым обнаруживая, что несколько постарела. Тогда-то она принималась с остервенелым отчаянием искать новые морщины, с каждою уверяясь, что конец жизни ее уж близок.

А дела не доделаны.

Оградка на кладбище, где в покое и тиши полеживал сам пан Гуржаков, не покрашена. Кусты розовые не подрезаны. И пусть покойник при жизни роз на дух не выносил, но положение обязывало. А еще надобно ваз заказать каменных, надгробных с достойными надписями и венок лавровый, из меди отлитый.

За венок просили ажно пятнадцать злотней.

И за вазы по четыре. Надписи – отдельно, в зависимости от длины. И вот панна Гуржакова маялась, что писать.

От верной и любящей супруги?

Или «С любовью, от супруги»? Второе выходило короче… и дешевше на три сребня. Но первый вариант красивше звучал…

- …а ишшо Феликс потаскуху купил, - эта фраза, произнесенная кухаркой, которая меланхолиею и заботами хозяйкиными проникаться никак не желала, но пекла себе блины-налистники, заставила панну Гуржакову очнуться.

- Что? – она почти решилась потратиться, а то ведь мало что люди подумают. Не напишешь, что верною была, так и заговорят, что, мол, неспроста, что совесть гложет.

Нет…

Может, «с верностью от супруги?»

- Феликс, энтот ваш, который Белялинский, девку дурную давече снял…

- Ерунда, - панна Гуржакова отставила остывший кофий.

Вообще-то она чай предпочитала, да со сливками, с сахарком, который бы вприкуску, и чтоб к чаю – булочки свежие или вот блинцы стопочкой. Но в периоды душевной меланхолии хотелось страдать.

Пусть и над кофием.

- Ха, - кухарка повернулась к хозяйке и уперла руки в боки. – Вот вы грите, что ерунда. А я грю, снял он бабу! Их Малышка видела, которая молочница. А она брехать не стане.

Малышка-молочница… боги милосердные, о чем они говорят.

…а если просто «от супруги»?

Нет, вовсе глупость. Понятно же, что не от любовницы…

…пан Гуржаков по натуре своей был робок, пусть и не вязалось сие с генеральским званием. С подчиненными-то он держался, порой по-свойски, мягко, за что и любим был. Однако, если случалась нужда, мог и пригрозить.

Не супруге.

Супруги-то он побаивался, робел, и уж конечно, помыслить о такой глупости, как любовница, не смел бы.

- Она аккурат на вечернюю дойку шла, - продолжила меж тем кухарка, начисто сбивая с благостных мыслей.

…себе надо будет памятник из мрамору заказать.

…и чтоб золотыми буквами написали, что, мол, лежит под камнем сим достойная женщина, Аделия Гуржакова, верная жена, хорошая мать… и еще чего-нибудь.

Про скромность вот.

И вазы… может, заказать без надписей? Чтоб потом Гражинке перебивать не пришлось? А в вазах посадить розы, только белые.

- …и глядит, бричка, стало быть… а в ней этот ваш… Феликс который…

- Он не мой, - панна Гуржакова поморщилась.

Вот что за женщина беспардонная! Неужто не ощущает, что хозяйке не до того. Она, хозяйка, может, похороны свои планирует, это ж все подробнейшим образом расписать придется, а то с Гражинки станется доверить дело важное чужим людям.

И сунут в самый дешевый гроб.

…гроб из Хольма заказать надобно будет. Там самые лучшие делают, из черной березы, правда, этие дороговато выйдут, но похороны – не свадьба, один раз в жизни случаются.

- …и стало быть, не один, а с девкою. С дурной слободы.

- С чего ты решила?

Все ж разговор против воли панну Гуржакову заинтересовал. Не то, чтобы она поверила, все ж выглядел пан Феликс прилично, да и панна Белялинска, пусть и манерна чересчур, гонорлива, а все не из тех, кто мужу подобные шалости попустит.

Нет, было у них с панной Белялинской что-то общее…

…а внутри белый атлас…

…или не белый, но, скажем, алый? Не поймут люди, хотя черное с алым красиво… или лиловый? Зеленый-то бледнить станет, а она, мнится, и без того не зело румяною в гроб ляжет.

И ленты, несомненно.

Лиловые?

Или бирюзовые?

Бирюзовый ей всегда шел. Под цвет глаз… но глаза-то закрыты будут… тогда лиловый. А может, слоновая кость…

- Так а что, не видала она девок с Дурной слободы? Ха! – кухарка ловко перевернула блинчик, который уже зарумянился. – Рожа размалевана. Сиськи голые… срам.

Она бы сплюнула, да плевать на своей кухне панна Гуржакова не дозволяла. Меланхолия меланхолией, а порядок порядком.

- Все одно глупость, - она отодвинула чашку с кофием. – Пан Феликс на такое бы не позарился. Вздумай он любовницу найти, отыскал бы кого поприличней.

Панна Гуржакова блинца-то взяла.

И сметанки свежей зачерпнула.

Маслица бы… но маслице в ее возрасте для печенки вредно, а от больной печенки лицо становится желтым, нехорошим.

- Так в полюбовницы-то да, - согласилась кухарка, на хозяйку глядя с непонятным умилением. – А ему для другой надобности.

- Какой?

…и розы атласные. В том годе хоронили старуху Завойскую, так гроб изрядно украсили. И ленты были пышные, и банты, и розы… а еще на крышке венок сплели из тех же лент, но живой все ж лучше.

- На куски порежет и в Хольм продаст, - гулким шепотом произнесла кухарка.

И панна Гуржакова окончательно избавилась от своей меланхолии.

- Вы уж совсем глупости говорите! – воскликнула она, засовывая в рот свернутый рулядкой блинчик. Пусть язык у кухарки длинноват бы, но блины она отменные делала.

- А то не глупости? Все-то знают, чем он пробавлялся и как свои деньжищи нажил. Но как нажил, так и прожил. Вона, на бобах сидят…

Кухарка ворчала, а панна Гуржакова слушала.

…или нет, не ленты… скромно, со вкусом… может, заглянуть-таки в контору? Там подскажут, что ныне в моде.

…но гроб однозначно из черной березы, сколько бы сие не стоило.

- …Малышка к ним давно ужо не ходит, казала, что они задолжали крепко. И не ей одной. Вона, бакалейщику, и мяснику, и… - продолжала перечислять кухарка, не забывая про блины, стопка которых медленно, но верно росла.

А блины у нее получались просто отменные.

К слову, сама панна Гуржакова, хоть и умела кухарить – научишься, с супругом по всему королевству поездивши, - но высокое искусство блинопечения так и осталось выше ее разумения. А потому кухарку, которая с блинами и манною кашей без комков совладала, она премного уважала.

Правда, виду не показывала.

Все ж прислуга…

- Ты, верно, ошибаешься, - панна Гуржакова не отказала себе в удовольствии пальчики облизать, благо, Гражинка спит и не видит этакого наглого попирания этикетов. – Не может такого быть. Я недавно встречалась с Ганной. Вовсе не было похоже, что она нуждается.

- Ха, - столь кратко и емко кухарка выразила свое превосходство над доверчивою хозяйкой. – Фасону-то они держат. Как же… к этое вашее Ганне на кривой козе не подъедешь. Да только того фасону давно уже пшик один… не верите? Сами помозгуйте. Вона, в позатым годе к ней вы, почитай, каждую неделю на чаи ездили. А тепериче?

И следовало признать, что кухарка во всей своей дикости была права.

А ведь и вправду.

Раньше Ганна частенько зазывала к себе на чай, и не только панну Гуржакову, но многих дам из приличного общества. И ладно, что чай, она и вечера устраивала, и карнавал на свои именины.

В прошлом же году…

…да, кажется, Ганна приболела. Панна Гуржакова еще ей открытку сочиняла… с балом ежегодным тоже что-то там не заладилось… и вечера… и чаепития…

- Ага! – кухарка подняла красный в заусеницах палец. – Доперли!

- Поняла, - возразила панна Гуржакова без особой охоты. – У Ганны со здоровьем плохо…

- В прошлый раз, когда у ней со здоровьем плохо было, она на воды укатила. А ныне… чтой-то не слыхала я, чтоб к ней какой дохтур езживал. Да и по гостям здоровье не мешает расхаживать. Придет с девками, сядет, и жруть, жруть…

Кухарка покачала головой.

В диких ее представлениях девицам родовитым приличного происхождения жрать не подобало. Впрочем, эти самые представления самым причудливым образом уживались с желанием кухарки откормить Гражинку, которая для девки была уж больно тоща и почахла.

…панна Гуржакова, да и сама кухарка, премного удивились бы, узнай, чем в час столь ранний, непривычно ранний, можно сказать, занялась Гражинка. Выбравшись в сад, засаженный розами густенько – иных растений панна Гуржакова не признавала, почитая простецкими, а потому розам в саду ее жилось привольно, - она поежилась.

Было прохладно.

И темно.

Говоря по правде, вставать рано Гражина очень не любила. Да и кто, помилуйте, в здравом-то уме любит подниматься на рассвете? Матушка?

Матушке Гражина не то, чтобы не верила, скорее полагала ее существом особым, далеким от простых смертных. И ныне радуясь, что матушка на кухне сплетнями занята – а утренний кофий и думать нечего, затянется – Гражина крадучись ступала по дорожке.

Желтый песок, которым оную дорожку посыпали щедро, потемнел, намок.

И на туфлях останется.

Придется врать.

Скажем, что ей не спалось… что она думала… об чем? А о замужестве. Эти мысли матушка одобрит. Гражина вздохнула, и немалая грудь ее пришла в движение. Груди было холодно, ибо осень нагрянула как-то вдруг, и здравый смысл, которого Гражина в принципе не была лишена, подсказывал, что надо бы вернуться в дом.

За пальтецом.

Или за меховым матушкиным палантином, который она доставала по особым случаям и все обещала, что как Гражина повзрослеет, то купит ей собственный…

…и купила в том годе, но не палантин, а кроличью шубку, какие носят совсем уж девочки…

…а она давно уже не девочка.

Но возвращаться… не пропустит ли она появления того, ради которого вскочила ни свет, ни заря? И волосы чесала, чтоб как в романе легли они волшебною волной. Волшебной аль нет, но какой-то волной легли, только волна эта все норовила соскользнуть с положенного ей места и повиснуть некрасиво. Платье Гражина выбрала темно-зеленое, про которое матушка говорила, будто бы идет оно Гражине весьма, а на плечи накинула шаль вязаную…

Еще бы жемчугов на шею.

Для солидности.

Или… за волосами все одно не видно, а жемчуга, как и прочие драгоценности, матушка хранила под замком. И сомнительно, что она бы выдала их для утреннего променаду.

Гражина вздохнула.

Ничего. Скоро уже вырвется она из-под матушкиной удушающей опеки. Упорхнет птичкою, как та героиня, которую всячески мачеха притесняла, желаючи со свету сжить. Правда, тут стало немного совестно. Все ж матушка не заставляла полы там мыть и камины чистить, и вовсе требовала, чтоб Гражина ручки берегла от черное работы, но вот характер…

…бедный папенька, случалось, повторял, что не того человека в чины возвели.

Она добралась до беседки, поставленной в позатом году, когда подобною разжилась панна Белялинска. Правда, у той беседку из Познаньску везли. Изысканную. Сплетенную из тонких будто бы ивовых прутиков, но куда как прочную.

И вьюнок, расползшийся по стенам ее, выглядел гармонично.

Матушка же сказала, что сия беседка несерьезна, и заказала у местечкового плотника это вот уродство. Тяжеловесное. Прочное, само собой… но до чего ж нехорошее. И плетущиеся розы – какой вьюнок? – нисколько не прибавлял красоты.

Массивные стены.

Декоративная решетка, напрочь лишенная декоративности, скорее уж похожая на решетку обыкновенную. Белая краска за лето пооблезла, и беседка гляделась вовсе заброшенной.

- Я явилась пред очи твои, брат, - сказала Гражина, скрестив руки на груди.

Грудь была высокой.

А пальцами она легонечко шаль подтолкнула. Может, конечно, оно и прохладно, но красота стоит жертв. А Гражине хотелось быть красивой.

- Не я, - донесся из беседки глухой голос, - но он смотрит на тебя, сестра…

И сердце застучало.

Тревожно.

Нервически. Руки вспотели. И холод отступил, напротив, Гражину в жар кинуло, и жар этот грозил испепелить ее дотла…

- Я рад видеть тебя…

Он никогда не выходил из беседки. И всегда, сколь бы рано ни приходила Гражина, ждал ее… нет, одного дня она вовсе явилась за час до назначенного времени, но тогда свидание не состоялось. А после ее попеняли за излишнее любопытство.

- И я… рада, - она скользнула в полумрак.

Вот же… не могли розы расти не так густенько, она бы лицо разглядела своего тайного гостя… оно было бы прекрасно, несомненно, прекрасно. В романах те, кто по какой-то своей надобности вынужден был скрывать лик свой, всегда оказывались редкостными красавцами.

Ну или просто видными людьми.

Ее пальчики нашли его руку. И он осторожно сжал их.

От него хорошо пахло.

Не туалетною водой, до которых матушка охоча, выливает на себя столько, что и дышать-то рядом с нею тяжеловато… а он… запах свежескошенной травы. И еще липового цвета. Мягкий аромат весеннего утра…

- Ты стала еще красивей, сестра, - он провел пальцами по ее щеке, и от прикосновения этого, запретного для обоих, Гражина задрожала. – Ты послана мне во искушение, не иначе…

- Это ты… мне…

В книгах девицы всегда находились с ответом.

А Гражина вот терялась.

Дурища.

Клуша, как мама говорит. Знать, правду говорит. Она знала, что позже, дома, прилегши на софу, укрывши ноги узорчатым пледом, взявши чашечку чаю и пряничек, она будет вспоминать сегодняшнее утро. И беседу. И нужные слова отыщутся, не сразу, конечно, но отыщутся…

…и быть может, она новый стих напишет.

Про любовь.

А теперь вот будто кто-то свыше отнял все слова. Может, и вправду гневался на запретные чувства ее…

Она сглотнула.

- Мы одолеем это, сестра, - прошептали ей на самое ухо, обдав жаром. – Помолимся?

И не дожидаясь ответа, он опустился на колени. Что ей оставалось, как не последовать примеру? Пол в беседке чистотой не отличался, но об этом Гражине подумалось запоздало и с раздражением. Снова придется врать… матушке непременно донесут про грязь на подоле.

Но слова молитвы уже текли.

Сладкие, как мед…

…и закружилась голова… и вновь запахло травами, но уже не весенними, легкими, а тяжелым ароматом летнего луга. Зноем. Близостью воды. Затхлый ее дух причудливым образом вплетался в узор запахов. И Гражина вдруг увидела себя на том лугу.

Влажные высокие травы.

Мягкая земля, в которой ноги проваливаются, но она все одно бежит, бежит… подхватила подол белого платья, узкого и неудобного, что саван… а тот, кто ждет ее… он встал под самым солнцем и вновь же Гражина не способна разглядеть его лица… да и вовсе ничего… она заслоняет глаза рукой, но… он так далек… высок. Широкоплеч.

Зовет беззвучно… машет рукой…

- Сестра, - голос того, кто заставлял ее сердце стучать быстрее, заставил Гражину очнуться. И она вдруг испытала непонятное раздражение, будто бы именно он был виноват…

- Сестра, - ее обняли.

И раздражение сменилось… иным чувством, испытывать которое трепетным юным девам было не положено.

- Что ты видела, сестра?

Гражина рассказала.

Ей не хотелось.

Более того, с каждым произнесенным ею словом нарастало внутреннее сопротивление. И в какой-то момент у нее возникло желание вцепиться в лицо того, кто посмел заглянуть в ее воспоминания. Он же, дослушав, каким-то неприятным нервозным голосом – с чего бы? – произнес:

- Поздравляю, сестра, ты была избрана!

И от этой фразы Гражина обмерла.

Она?

Избрана?

Для чего?

- Он, Величайший из Богов, - каждое слово теперь отзывалось в Гражине, и она чувствовала себя гудящим колоколом, - ныне несправедливо отвергнутый и забытый, готов вернуться, воплотиться и воссесть на троне, дабы править миром до скончания его веков. И сказано в книге, что та, которая чиста и телом, и помыслами, воссядет по правую руку его…

…она, Гражина?

Воссядет… она… нет, неправда… или все-таки… она же видела луг… и бежала к тому, кто стоял в столпе белого света, такой обманчиво близкий, такой… недоступный…

Гражина всхлипнула.

- Ты достойна, сестра, - сказали ей.

И холодный поцелуй опалил ладонь.

- Но готова ли ты, сестра? – вкрадчиво спросил тот, кому она верила безоглядно.

Гражина кивнула. Но в темноте ее кивок не был виден, должно быть, и потому ее переспросили:

- Готова ли ты отринуть земные блага? Отвернуться от искушений? Избавиться от той грязи, которая окружает нас? Готова ли ты пойти за ним…

Готова.

Конкретно в этот момент Гражина была готова ко всему. Или почти ко всему? Вдруг подумалось, что к благам, которые несомненно придется отринуть, относятся и любимая софа, обитая цветастой тканью, и самовар, и крендельки…

…а еще перины.

…простыни…

…и помолиться она забыла утром, встала слишком поздно, а время, которое могла бы на молитву использовать, потратила, чтобы прихорошиться…

- Я не сомневаюсь в твоей твердости, сестра, - ее подняли с колен и трижды поцеловали в щеки. – И в том, что каждое мгновение твоей земной жизни будет обращено во благо общины…

- Будет, - не слишком уверенно пообещала Гражина.

И эта ее неуверенность не осталась незамеченной.

- Ты полна сомнений, - произнесено это было с упреком, пусть мягким, но разом стало совестно. – В тебе еще слишком много земного…

Наверное, так, но… Гражина с этим борется.

Вот вчера тоже боролась. И ограничила себя в малиновом варенье, до которого охоча была. И помолилась перед сном, и спать решила без одеяла, для пущего умерщвления плоти, но потом замерзла и накрылась.

- Расскажи мне, - попросили ее. – Что тебя гложет?

- Маменька, - пискнула Гражина. Не про одеяло же с вареньем в самом-то деле говорить. Мелко это как-то… не интересно. – Она… она хочет, чтобы я вышла замуж за… за воеводу…

Говоря по правде, с того прошлого разу, когда приворожить князя Вевельского не вышло – ох и гневалась маменька на панну Белялинску, что помешала свершиться должному – о свадьбе она больше не заговаривала.

- А ты? Ты разве не хочешь за него замуж? – голос был строг.

- Нет, - искренне ответила Гражина.

- Отчего же?

- Он… - от как ему объяснить, что воевода, может, и хорош. Почти как из роману. И галантен. И ручки ей целовал. И даже танцевать изволил, когда бал приключился. Вот только чуялось, что сия галантность есть исключительно воспитание хорошее, не больше того. И танцевал он не с одною Гражиной, и комплименты всем одинаково отвешивал… и вообще был каким-то… не таким.

Гражине хотелось любви.

Чтоб с первого взгляда. С полувздоха. Чтобы его глаза в толпе встретились с ее очами, и чтобы встреча сия удивительная преобразила обоих… холод и жар. Сердце истомленное. И поиски долгие той красавицы… и чтобы только ее красоту воспевал.

Про красоту она ничего не сказала.

Постыдно это.

Душа должна быть прекрасна, только Гражина как-то сомневалась, что с одного взгляду хоть кто красоту душевную разглядеть способен будет. А потому сказала:

- Не нравится он мне. Скользкий какой-то.

И поняла: правду сказала.

- Что ж, похвально, - тот, кто стоял рядом, не скрывал своей радости. – Ты осознаешь ответственность, которая легла на тебя. Что до твоей матушки, боюсь, она слишком сложный человек, чтобы воздействовать словом.

И в руку Гражины лег махонький флакончик.

- Добавь ей две капли в вечерний чай, и увидишь, она изменится…

Капли?

Маменьке?

- Не бойся, сестра, - мягко произнес тот, в кого она была влюблена.

Конечно.

Как иначе описать душевный трепет, который охватывал Гражину при мысли о нем? И конечно, ей бы думать о предназначении, но почему-то мысли сворачивались к тому, что матушка этакого жениха не одобрит. И пусть он прекрасен…

…несомненно прекрасен.

…а что Гражина ничего-то про него не знает, так ей и не надобно, достаточно, что она верит в чистоту его помыслов, и вообще у них единство душ наблюдается редкостное, а маменька все единство сведет ко всяким пошлостям, навроде чина, звания иль годового прибытку, без которого у ней и жених женихом не значился. Гражине-то чужого доходу не надобно.

У ней свой имеется.

От тятеньки доставшийся в виде бумаг ценных, с которых проценты идут. И еще имение, которое тоже приносит до пятисот злотней в год, а маменьке все-то мало…

…однако лить маменьке зелье непонятное страшно.

- Не бойся, - повторили ей. – Оно не причинит вреда. Это вода родника, ныне забытого, но некогда благословен был сей родник слезою Хельма, который знал, что близко его падение и опечалился. С тех пор воды этого родника обрели удивительнейшие свойства…

Он сжал ее пальцы.

- Они исцеляют души, и многие люди, которым довелось коснуться этой благодати, прозревали. Они осознавали, сколь тщетно, бессмысленно суетное их бытие…

Флакон был теплым.

Самую малость.

А еще… будто грязным? Нет, Гражина не чувствовала той жирной пыли, которой имели обыкновение зарастать старая посуда, но все ж… почему-то хотелось выкинуть эту благословенную воду и руки вымыть.

Обыкновенною.

- Я понимаю твои сомнения, сестра, - голос того, чьего имени Гражина так и не узнала, ибо дети Хольма должны таится даже от тех, кого по воле доброй нарекли родичами, звенел от напряжения. – Но это надо сделать для твоего счастья… для общего дела…

…четвертью часа позже Гражина вышла-таки из беседки. Она была непривычно задумчива, и в задумчивости этой не было ничего от девичьей мечтательности. Она шла медленно, будто не понимая, куда и зачем идет.

Не прошло и десяти минут, как беседку покинул молодой человек весьма примечательной наружности. Был он высок. Крепок. И, пожалуй, даже крепость эта телесная со временем грозила превратиться в обыкновенную полноту. О том человек знал и всячески боролся со своею страстью к сладкому и мучному. Впрочем, природа брала свое, и под округлым подбородком наметилась складка второго. На плечах появился жирок, придавая им некоторую пухлявость, да и животик, скрытый под канареечного колеру жилетом, нет-нет да показывался.

Волосы светлые он расчесывал на пробор, щедро сдабривая его воском. А на висках и закручивал на косточки, отчего волосы приобретали некоторую романтичную волнистость. Бачки он сбривал. От усов и редкой бородки тоже избавлялся со всею страстью, поскольку росла оная негусто и цвет имела рыжий, несерьезный. Брови светлые он подчернял и вовсе подумывал о том, чтобы перекраситься на брунета, поскольку в женских сердцах, покорением которых Антипка, прозванный в определенных кругах Кошелем, пробивался, роковые брунеты имели перед блондинами немалое преимущество.

Из сада молодой человек вышел через махонькую калитку, которая оставалась открытой благодаря тесному знакомству с дворником, коий хозяйку любил, но серебро и самогонку любил еще больше.

Антипка огляделся.

И сунув руки в карманы быстро зашагал прочь.

Ушел он, впрочем, недалеко. Свернул на Закопану улочку, а с нее – на Квяткову, и нырнул в узенький проулочек. Огляделся. И убедившись, что никого-то, кроме, разве что, хромого кобеля, прикорнувшего у забора, нет, ловко перемахнул через оградку, благо та была невысока. Он взбежал по ступеням и, ухватившись за медное кольцо, украшавшее литую бычью голову, трижды стукнул в дверь. Открыли сразу.

Порой Антипке казалось даже, что заказчик специально ждет, когда же он, Антипка, объявится. И даже представлял он себе, как тот сидит у замызганного окошка да целыми днями глядит… но мысли сии скоренько вылетели из Антипкиной головы.

В доме пахло аптекою.

И не той, приличной, где дух камфорного масла мешается с благородными травяными ароматами, нет, здесь кое-где пробивался и сладковатый опиумный дурман, и тлен, и еще чего похуже.

- Проходи, - буркнул заказчик. И Антипка, потоптавшись для виду на тряпке – та была грязней его сапог – прошел в гостиную.

Некогда та была по-своему роскошна. На потолке сохранилась лепнина, правда, заросла, что копотью, что желтоватым жиром, как и зеленые сурьмяные обои. Камин покрылся коростою сажи. Рассохся дорогой дубовый паркет, и ныне жалился на судьбу, скрипел при каждом шаге на разные голоса. Ковер и вовсе превратился в тряпку. Но не это пугало Антипку.

Чучела.

И ладно бы медведя. Медведей многие ставют с подносами, чтоб, значится, гости визитные карточки оставляли да и просто красоты ради. Но медведь – это одно, а навий волк, застывший в уголке, почти слившийся шкурой с обоями, - совсем даже другое. В самый первый раз Антипка этого волка сперва и не заметил. А после глаза стеклянные блеснули и… будь он послабей, и опозорился б перед хозяином.

…за волком притаился махонький выжляк.

…и пара птиц неизвестное породы присели на каминную полку. Были они отвратны, голошеи, клювасты, а еще гляделись удивительно живыми. Но лучше уж птицы, чем склянки. Эти стояли и на полке, и на ломберном столике, и на подоконнике, и попросту на полу. Маленькие и большие, одна и вовсе ведра на два, в этаких знающие люди самогонку выхаживаться ставят. Но хозяин самогоном не баловался. В склянках его, как одна прозрачных, заполненных мутноватою жидкостью, плавали уродцы. Был тут и волохатый младенчик, и другой, с волчьею головой, и еще один, с головою раздутой, что пузырь. Двухголовые и двухтелые. Семипалые.

Хвостатые…

Страх.

Антипка поспешно отвернулся к окну, которое было единственным светлым пятном в этоем жутком месте.

- Ну? – хозяин помахал рукой, но не сдержался, чихнул. – Кажется, я просил вас поумерить вашу страсть к душистым водам. От вас, знаете ли, воняет.

Антипка даже обиделся.

От него, Антипки, стало быть воняет, а от дому этого, что, благословенные ароматы исходют? Да он после кажного визиту моется, силясь избавиться от этого смраду, который к одеже намертво пристает.

- Бабам нравится, - буркнул он с обидою.

Вода энтая, за между прочим, сребень стоит за флакону. С Познаньску возят. Самый модный в нынешнем сезоне аромат, именуемый «Черная страсть». Хотя, говоря по правде, Антипке эта самая страсть крепко сеновалом отдавала, ну так у дам-с, как водится, свой особый нюх.

- Бабам, - хмыкнул хозяин, устраиваясь в низком креслице с резными лапами. – Вотана ради… что они в тебе находят?

Антипка подбоченился.

А что, многим любопытственно было… в этом-то деле тонком, бабского соблазнения, даже не рожа смазливая надобна. Смазливых много, а Антипка один, хотя, конечно, себя блюдет. Но нет, баба, она и кривого примет, и косого, и лопоухого, но тут уж иначе надобно, чтоб сперва жалость вызвать. А оне пожалеть гораздые, дай только поводу милосердною побыть.

И случалось Антипке, жалости этой подыгрывая, такие дела проворачивать…

…с тех дел с Познаньску и ушел.

Думал, заживет по-новому. Вдовицу какую сыщет, чтоб при деньгах да заднице, даже и богатства особого не надобно, у Антипки и свое имелось, в банке упрятанное. Он, чай, не дурак, что иные. Бережет. Считает. Медень к медню, сребень к сребню, а то ж годы молодые скоренько проходят, особливо, если их излишествами всякими подгонять. И вот был ты первым полюбовником, а стал последним котом, у которого всего имущества – пара шалав норова вздорного…

…эх, не срослось.

…сперва-то хорошо было. Поселился в гостином доме, не из первых, но в приличном доволи. Въехал честь по чести, с чумоданами кожаными красного колеру, аккурат давече про таких в «Модъ» писали. Сам-то при костюмчике в синюю морскую полоску, при шляпе соломенной да с тросточкою…

С хозяином обмолвился, что ищет пансиону…

…там прогулялся.

…сям посидел… послушал, о чем ветер шепчет… еще бы месячишко, и отыскал бы он себе прекрасную вдовицу, стал бы честным человеком. Так нет же… объявились. Напомнили, что за Антипкою должок да из таких, которые только кровью.

Крови было жаль.

А вот то дельце, что ему за должок предложили, сперва показалось несложным. Привычным даже. Что за беда, девку охмурить? И девка не против была. Нутром своим чуял Антипка, скажи он, и завтре ж сбегла бы из-под маменькиного теплого крыла.

И даже подмывало…

…а чем не вариант?

…девка-то ладная. Ума невеликого? Так от умной бабы беды одни. И не дура вовсе, от дур паче умных бед бывает. Самое оно для жизни. И не бедная. Конечно, тещейка была б еще та, Антипка узнавал – без знания клиенту никакое дело не сладится. Но и к ней бы подходу нашел…

А в остальном… при деньгах.

При хозяйстве справном.

…эх, если б не этот…

Сидит.

Уставился круглыми блеклыми глазьями. Плюнуть бы их да хлопнуть дверью гордо…

…нет, этот-то отпустит, по нему видно, что сам он грязною работенкой мараться не станет. Однако же пожалиться людям важным, которые за него словечко перед Антипкой замолвили, даже не словечко, а перо присунули так, чтоб почувствовал, что не время кочевряжится, да напомнили, сколь мало Антипкина шкура стоит…

Вздохнул Антипка.

И сам присел.

Нехорошо это, на ногах стоять, когда хозяин сидит. Креслице скрипнуло премерзостно.

…вот интересно, чем ему генеральша-то не угодила? Ведь девок полно вокруг, а он к этой отправил. И злился, когда знакомство свести не получалось так, как ему надобно… придумал тоже… орден святой благодати…

…два месяца Антипка вокруг генеральское дочки кругами ходил, повод выискивая. А этот все ждал, ждал… можно ж проще было… нанять ребятишек, чтоб пугнули дуреху, а самому типа спасителем… бабы страсть до чего любят, когда их спасают.

…а если после еще пожалиться…

Но нет, этому не подошло.

У него свои планы.

- Ну? – он бровку приподнял.

…и ведь не скрывает лица…

…с первого дня…

…и будь у Антипки выбор…

Выбора не было. И сегодня он, как никогда прежде, ясно осознал собственную ничтожность и дешевизну шкуры, которую вот-вот снимут, не одни, так другие…

- Так это… встреча прошла, - Антипка поерзал, стараясь не глядеть на склянки с младенчиками. Вот многого он на веку своем повидал, но такая мерзота, слава Вотану, редко встречалась.

- Как прошла?

Хозяин на кресле откинулся.

- Хорошо прошла… - что-то сегодня было не то.

…как обычно.

…дом.

…волк.

…птицы.

…склянки и вонь. И хозяин в обычном своем наряде. Штаны вельветовые, на коленях потертые. Пиджачишко мятый, раскрытый, чтоб видно было рубаху. И та серая, в мелкие пятнышки, не то кислотой пожженные, не то…

- Отдал?

…а все ж не стоило возвращаться. И к девке ходить не стоило. Жалко ее вдруг стало. Нет, не как других, те-то ладно… соблазненные да обманутые… соблазнять баб – работа Антипкина… и на девок он себя не тратил. От девок невелик прибыток. У них ни злотня своего нету, все через маменьку с тятенькой, то ли дело мужние жены или вот вдовы, которым вот в жизни перепало… с них Антипка брал, но не последнее… а эта… дурища, во что влипла?

…надо было передать ей не флакон тот, непонятного содержимого, а пару словей для маменьки. Та бы, глядишь, и разобралась. Или сказать, чтоб флакон воеводе отнесли. К старому бы Антипка не послал, тот был глуповат и сонен, самое оно для начальства. А вот новый… будто за Антипкой и прибег.

Он поерзал.

- Отдал, - и голос петуха дал, выдавая Антипкину в себе неуверенность. Да и что там неуверенность, ноне Антипке хотелось провалиться под грязный пол.

…от какого лешего он приперся?

…еще вчерась надо было б взять билету. Куда? А куда глаза глядят, на первый же поезд… или на пятичасовой, до Познаньску. Там в Лепеле слезти можно было б, Лепель город немаленький. Перекинуться… в Пожайске имелась у него знакомая… новые документики. Конечно, стоило бы это немало, если вовсе не всех Антипкиных сбережений, но жизнь всяко золотишка дороже.

Пожадничал.

- И что она? – а глаза-то у хозяина холодные, стеклянные, небось, в чучелах егоных и то жизни побольше.

- Взяла.

Бровку приподнял.

- Она, - Антипка почуял, что язык его прилип к нёбу. – Она влюблена… сильно… только когда молились, тогда…

Чуть наклонился.

- Приблажилось ей…

…если живым выйдет, сегодня же сгинет. От прямо из дому этого и на вокзал отправится, а там – дорогою ли железной, каретой ли почтовой, главное, что прочь, подальше от игрищ непонятных.

- Что приблажилось? – голос хозяина стал мягким, обволакивающим. Этак Антипка и сам умел, научился баб уговариваючи. Они до такого голосу падкие.

И ныне сам Антипка вдруг понял, что не смеет противится.

- Что будто по полю она идет… и видит кого-то, только не понятно, кого… лица не разглядела…

- По полю, значит? – он улыбнулся. – Замечательно… просто-таки чудесно…

Он взмахнул рукой, и меж пальцев появилась монета.

Фигляр.

- Возьми, - монета покатилась по полу.

По досочке.

И катилась, катилась… ровненько так катилась, к самым ногам Антипки.

- Заслужил…

…лица не скрывает… дурной знак… и почему Антипка не понял.

Монетка уперлась в носок штиблета. Такая яркая. Близкая.

Завораживающая.

И хотелось протянуть руку, до того хотелось, что ладони взмокли, и Антипка вытер их о штаны. Глянул на хозяина, который сидел спокойно, наблюдая за Антипкою с немалым интересом.

- Возьми, - велел он, и Антипка, всхлипнув, подчинился. Он ухватил монетку дрожащими пальцами.

…если лицо не скрывают, то не боятся… значит, Антипку в расход списали. И он, дурень, радовался, думая, будто отделался малым… конечно… сперва-то решил, что приглянулась этому вот девка… случается… приглянулась, а у самого запалу нет, чтоб из дому ее свести… вот и кликнул специалиста… гордился… решил, что девку скрадет, доставит и свободный будет, как птица…

…в таких делах не прячутся…

…да только все серьезней оказалось… куда как серьезней…

Монетка пальцы кольнула.

И успокоилась.

Стала обычным злотнем.

- Я рад, что мы верно поняли друг друга, - хозяин поднял высокую банку, в которой бултыхался шар глаза на ниточке. – Уезжай.

- А…

- Когда ваша следующая встреча? В понедельник, если не ошибаюсь?

Антипка кивнул.

- Вот и отлично… она же не видела лица твоего?

Он покачал головой. Вот значит… а может, ошибся Антипка? Надумал себе страхов… это бывает… с кем поведешься. Бабы-то и тени своей сторожатся, вот и он… приглянулась мужику девка… или деньги ейные… что сам знакомится не пошел?

Оно и понятно.

Генеральше этакий женишок, со склянками да чучелами, и даром не нать, и с приплатой не нать. Вот и…

…а девка?

…так оно голову бабе закружить не каждому дано. Пусть этот вон и не старый, и собой хорош – крепко сбит, беляв и синеглаз, но говорить не умеет. Каждое слово вымучивает. А бабы молчаливых сторонятся. Им слова нужны, что воздух, и главное, правильные.

Антипка вот умел заговаривать. А этот… эх, сведет девку, правда, не понять, под венец или в постелю, но это уже не Антипкино дело.

- Я… свободен? – сглотнув от нахлынувшего облегчения, спросил он.

- Свободен, свободен, но уезжай.

- К-куда?

Хозяин пожал плечами.

- Куда хочешь. В Познаньск. В Лепель… в Хольм…

От не было печали. Чего Антипке в этом егоном Хольме делать? Там, сказывали, все иначей. Нет уж, найдется у него куда отбыть… в Лепель? Нет, лучше в Кузьминск. Городишко небольшой и немаленький, самое оно, а главное, что имеется там отделение гномьего банку, где в тиши и покое прирастают жирком процентов Антипкины капиталы.

И так легко стало на душе…

…все еще у него будет.

…и вдовица… иль девица какая, из тех, что заневестились… и дом свой, и семействие, и кофий по утрам, и жилет полосатый, супругою законною дареный…

Он вышел, сжимая монету в руке, и лишь на улице опомнился, сунул в кошель.

…и отбыл немедля, благо, чемоданы еще продать не успел, а вещей у него немного было. Да на станции, уже после того, как на билет потратился, выяснилось, что отбудет карета с опозданием. С осью какая-то беда приключилась.

Опозданий Антипка не боялся.

Да и был на вокзале зал для людей солидных, к коим он себя причислял, с креслами мягкими, столиками да квасом темным, который в холодных кружках подавали. Правда, квасу Антипка так и не дождался.

Умер он легко, в полусне. В том сне, где он, Антипка, подхвативши подол длинного цветастого платья, бежал по летнему лугу, боясь опоздать.

Успел.