Лоция тишины

Пролог

Северный ледовитый океан,

2058 год, 22 года до старта «Ландау»

Наручные часы отрывисто запищали. Сопровождающий щелчком вслепую остановил сигнал и поднялся. Его идеально подогнанный пиджак не исказили складки, даже когда он потянулся к багажному отсеку за кейсом. Обратно в кресло сопровождающий опустился уже с ним.

— Теперь, Елисей Олегович, вы можете взглянуть, зачем нам понадобились, — оповестил он, щёлкая замками.

Матео попытался рассмотреть через иллюминатор хотя бы что-то новое. Однако под крылом не оказалось ничего, кроме тянущегося до горизонта бесцветного океанского полотна, вспушённого серой ледяной шугой в цвет пепельного неба.

Сопровождающий передал ему безликую папку без каких-либо обозначений и подписей.

— А раньше вы боялись, что я брошусь с ней за борт? — усмехнулся Матео.

Ответом стал продолжительный безэмоциональный взгляд.

— Ну что ж… — проговорил Матео, поспешив углубиться в чтение.

Папка скрывала всего четыре листа с краткими досье на сотрудников обсерватории имени Эрнста Кренкеля. Фотографии, имена, краткие биографические справки — Матео пропустил всё, кроме граф «Текущее состояние». На первой карточке её заполнили без подробностей: «тактильно галлюцинирует, бредит присутствием чего-то огромного и неподвижного, ощущением остановившегося времени».

Матео поднял взгляд и столкнулся глазами с по-прежнему отстранённым сопровождающим.

В карточке второго сотрудника обсерватории описание психологического состояния повторилось слово в слово. Ту же картину Матео увидел в оставшихся двух.

— Дурь какая… — бросил он под нос, поймав себя на потирании подушечек указательного и большого пальцев друг об друга.

Это давно забытое движение в последний раз помогало ему сосредоточиться на госэкзаменах в университете — уже лет десять назад, когда у него ещё были целы все пальцы. Накануне аттестации он настолько сильно загрузил себя повтором материала, что наутро мозг запротестовал и стал стерильным. Вопрос о межличностных конфликтах изолированных групп тогда показался ему бессмысленным набором случайных слов — как и досье на четвёрку с обсерватории сейчас.

Уровень, на котором организовали его прибытие на архипелаг Земля Франца-Иосифа, исключал даже вероятность ошибочно составленного документа, и при этом сама синхронность психотических эпизодов всех четырёх членов одной команды выглядела диагностическим нонсенсом. Профессиональный опыт исключал подобные совпадения, а многолетняя практика сотрудничества с Роскосмосом показывала: никогда связанные с его профилем дальние поездки не оказывались вызваны пустяками или ошибкой.

— Что-то подметили? — поинтересовался сопровождающий.

— Нет-нет, — ответил Матео. — Данных слишком мало.

Повторно перебирая карточки предстоящих пациентов, он пытался отыскать новые совпадения, но разным у них были и возраст, и происхождение, и психотип.

В памяти Матео отчётливо повторился недавний звонок знакомого нейрохирурга, автора нескольких исследований на пересечении с психиатрией. Звонок тот, как начал осознавать Матео, случайным не был. Пётр Терехов предупреждал его.

— Тебя пригласят. И как бы они ни… — начал Терехов.

— Куда? — перебил Матео.

— Ты поймёшь. Что бы они ни говорили, знай: это не психоз, а нечто иной природы.

— Что же в таком случае, парафрения? — в шутку предположил тогда Матео, даже не подозревая, о чём его предупреждал Терехов.

— Это вне нашей спецификации, — оборвал тот. — Будь честен перед собой и нами.

— Кем это «вами»? — спросил Матео.

— Появились предположения? — вновь заговорил не отрывавший от него взгляда сопровождающий.

Вопрос вернул Матео в настоящее.

— Что, говорите, предшествовало массовому помешательству? — спросил он.

— Так у них помешательство?

— Пока не могу ничего сказать, — отказался от своих слов Матео. — Чем они там занимаются?

— Тем же, чем и все гелиогеофизики — наблюдают за космосом, изучая погоду.

— Только не говорите, что теперь они думают, будто это он за ними следит, — выдохнул Матео, возвращая папку.

— Похоже на массовый психоз на фоне длительной изоляции, полярной ночи и монотонной работы, правда? — предложил версию сопровождающий.

— Мы с вами коллеги? — удивился Матео.

— Теперь — да.

Самолёт тряхнуло, и он начал заваливаться на борт. Матео машинально упёрся рукой в полку над головой.

— Солидный цвет, — усмехнулся сопровождающий, кивнув на показавшиеся из-под рукава наручные часы.

Матео промолчал. На его хронометре изначально стоял розовый кожаный ремешок, менять который он не собирался, потому что не имел права. И не хотел.

Иллюминаторы вспыхнули белизной внезапно возникшего внизу острова Земля Александры. Началось снижение.

Если бы не аэродромные знаки, тёмными пятнами ограничивающие взлётную полосу аэропорта Нагурское, Матео подумал бы, что пилоты решили посадить самолёт посреди заснеженной равнины. Вдруг в клубящемся снегу вспыхнули рубиновые импульсные огни, очертив узкий коридор для посадки.

Когда борт выровнялся, чуть в стороне от аэродрома показались куполообразные модули «Арктического трилистника». Тусклые отблески солнца скользили по округлым стенам военной базы, но обледенелой земли не касались — постороннему трудно было понять, ни то они добрались на рассвете, ни то наоборот к закату. Но для Матео картина не была новой. Он знал, что первый после полярной ночи день слишком короток для полноценного восхода.

— Не повезло вам, Елисей Олегович, — проговорил сопровождающий. — На северную ночь не успели.

— Да уж насмотрелся однажды, — буркнул Матео.

Тряхнуло. Белизна побежала с гулом под крылом. Пластик обшивки тонко потрескивал. Сопровождающий уже успел натянуть непонятно откуда возникшую шапку в крупную синюю снежинку. Она настолько плохо сочеталась с его строгим костюмом, что Матео успел подумать о галлюцинации.

Пилот увёл замедлившийся самолёт на рулёжную дорожку, где довольно скоро двигатели смолкли. В борт ударил подкатившийся трап.

— Время не ждёт, — поторопил сопровождающий. — Чемоданы оставьте.

Распахнув багажную дверцу над креслами, он передал Матео его куртку, а сам скользнул в свою раньше, чем тот успел отстегнуть ремень безопасности.

Земля Александры встречала обманчивым приземистым ветром. Наверху трапа его совсем не ощущалось, но ближе к концу в ноги точно бросили ледяную глыбу. Матео еле успел удержаться за поручень.

Бежавший под ногами позёмок скрывал всё ниже колена, создавая иллюзию непролазного сугроба. Опора при этом была крепкой. Долго сквозь метель идти не пришлось — дверь подоспевшего белоснежного «ТРЭКОЛА» открылась, и Матео сам не заметил, как оказался в чрезмерно нагретом салоне между двумя военными в зимнем камуфляже. Сопровождающего с ними в салоне не оказалось.

— Ташкент тут у вас, — улыбнулся Матео, сбрасывая капюшон и протягивая руку ближайшему военному. — Елисей.

— Не жалуемся, — отшутился тот. — Белоснежные пляжи, море…

— Курорт! — добавил второй.

Снегоболотоход юркнул под крыло разворачивающегося самолёта и, пронёсшись по бурлящей снегом бетонке, юркнул в зев ворот стоящего отдельно от основной части базы модуля.

Внутри рядом со вторым «ТРЭКОЛОМ» уже ждал прежний сопровождающий. По ленте сканера полз чемодан Матео.

— Вам сюда, — сказал сопровождающий.

Он перенаправил Матео от багажа в сторону невзрачной двери. За ней открылось просторное, отлично освещённое пространство. Свет явно был неестественным, поскольку снаружи небо казалось намного темнее, однако его источник определить было трудно. Матео рассудил, что скорее всего потолочные окна сделали искусственными.

Внутренне пространство напоминало скорее заключённую под крышу часть улицы, чем целое здание. Визуально внутренние помещения разделили на самостоятельные постройки с балкончиками, похожими на мосты переходами и обилием зелени. Проходя мимо, Матео успел прикоснуться к листку растущего прямо из пола дерева — то оказалось живым, хотя идентифицировать растение не удалось.

Путь в основную часть режимного объекта преграждали расставленные по проходам военные. Для Матео оставили лишь один коридор — к крохотному помещению для ожидания без окон и с простой мебелью.

— Располагайтесь, — сопровождающий предложил ему небольшой диванчик.

На журнальном столике перед ним стояли стакан с закрытой бутылкой воды и запечатанный контейнер с какой-то едой.

— Уборная за той дверью, — пояснил сопровождающий. — Вертолёт будет готов через двадцать минут. Удобства скромные, но если что-то ещё понадобится…

— Шутите? — отмахнулся Матео. — Даже не верится, что я на севере — у меня дома менее комфортно.

Неразговорчивый сопровождающий оставил его в одиночестве. Матео оглядел карту Арктики на стене и понаблюдал за флуоресцирующими рыбками в аквариуме под ней. Только после этого, потянувшись к бутылке, он заметил лежащую на журнальном столике папку — точно такую же невзрачную, как и та, что ему давали в самолёте.

Внутри вместе с уже знакомыми ему досье на команду обсерватории Кренкеля лежали бумаги, содержащие краткое описание проводимых на научной станции исследований. И они не совпадали с той информацией, которую Матео нашёл в открытых источниках, когда получил приглашение проконсультировать «Роскосмос» по поводу состояния находящихся на ней сотрудников.

Официально обсерватория Эрнста Кренкеля была геофизической станцией, на которой изучали физику верхних слоёв атмосферы ракетным зондированием. Благодаря этому точные метеорология и ледовые прогнозы позволяли флоту и военным обеспечивать безопасность Северного морского пути.

Представленная же в папке скудная информация вместе с этими называла куда более масштабную, и при этом менее понятную Матео задачу — изучение космических лучей.

Открывшаяся информация поясняла роль «Роскосмоса» в разрешении произошедшего на острове Хейса, однако заставляла задаваться новыми вопросами. Например, почему неспособных продолжать исследования работников станции оставили в медпункте на месте, а не транспортировали в более комфортные условия госпиталя «Арктического трилистника»?

Ответ казался очевидным, отчего и настораживающим: состояние пострадавших настолько нестабильно, что их транспортировка в замкнутом пространстве вертолёта создаёт риски как для них самих, так и для экипажа. Дело в банальном вопросе безопасности — панику или другое неадекватное поведение со стороны эвакуируемых сочли вполне вероятными. К тому же, куда проще доставить одного специалиста к ним, чем их всех к нему.

Или же дело вовсе не в этом, а в изолированности острова Хейса? Организаторы исследований сохраняли полный контроль над ситуацией, оставляя пострадавших где они есть. В этом был и плюс для профессиональной задачи Матео — на месте событий сразу после инцидента определить причины психических изменений команды и их степень могло быть проще, чем на «Большой земле» спустя время.

Дверь отворилась без стука. Сопровождающий пригласил Матео продолжить путь, мотнув головой куда-то вглубь коридора. Дорога к аэродрому повторилась в обратном порядке через контролируемый военными коридор и ангар для вездеходов.

Готовый к старту вертолёт разгонял лопастями снег во все стороны, обнажая практически чистый ото льда бетон. Перебраться в него из «ТРЭКОЛА» невидимые руки военных помогли Матео настолько быстро, что он успел заметить лишь щелчок закрывшегося за ним люка.

Пристегнувшись к креслу и натянув приглушающую шум двигателя авиационную гарнитуру, Матео огляделся.

— Мы не забыли багаж?! — спросил он расположившегося напротив сопровождающего.

— В нём не было того, что вам не смогут предоставить на станции! — отозвалась гарнитура.

— Для работы мне нужен ноутбук!

— На Кренкеле имеются компьютеры! — тоном, не принимающим возражений ответил сопровождающий. — И куда лучше вашего!

Винты яростно молотили сгущающуюся в снег и туманную стужу непроглядно-белого «ничто» вокруг. Мгла облепила вертолёт так плотно, что оставалось только гадать, каким образом пилоты умудрялись в ней ориентироваться.

До усталости длительное время всё оставалось неизменным. Шлепки винтов по рассекаемому воздуху слились в непрерывный монотонный рокот. Сопровождающий всё не сводил глаз, будто и вовсе не моргая. Белизна снаружи продолжала слепить прожекторами через округлые стёкла иллюминаторов. И вдруг вертолёт завалился на бок.

Матео инстинктивно выставил руку вверх и ухватился за ручку, предусмотрительно размещённую инженерами над головой. Борт продолжал крениться, пока внизу в клубах редеющих облаков не мелькнула размазанная тень с двумя винтами. А затем из марева вынырнула земля.

Остров Хейса с чёткими отвесными берегами высился над беспокойной водой чёрными оголёнными холмами. Тень вертолёта скатилась по склонам ледникового купола Гидрографов и начала увеличиваться по мере приближения к невыразительным постройкам обсерватории Эрнста Кренкеля.

Одноэтажные здания распластались по побережью мыса Обсерваторский, утопая в вечной мерзлоте. С высоты едва угадывались узкие переходы между строениями – одни пузыри астрономических куполов, скелеты вышек связи и жерди обледеневших до неподвижности мачт флагштоков чётко выделялись на их фоне.

Вертолёт завис над уплотнённой площадкой между двумя плоскими модулями обсерватории. Взметнувшийся от потока воздуха снег на мгновение вновь размазал по стёклам белизну, а когда та рассеялась, машина уже плавно коснулась земли. Корпус осел, точно вминаясь в лёд. Двигатели сбавили обороты, и замедлившиеся лопасти начали затихать. Когда же они совсем смолкли, Матео подумал, что оглох – до того уж вокруг стало тихо. Однако скрип внезапно открывшейся створки люка остановил его опасения.

Сопровождающий скользнул наружу. Последовавший за ним Матео замер, едва ступил на утоптанный до твёрдости бетона снег. Лицо обдало металлической свежестью, практически сразу обернувшейся ледяным жжением. Он был готов поклясться, что слышал, как затрещала его твердеющая кожа.

Охватившая пространство тишина была абсолютной. Ни голосов, ни техники, ни гула проводов. Даже скользящий над крышами ветер пролетал без единого звука. Лишь затвердевшие от мороза и влажности флаги России, Роскосмоса и Росгидромета неподвижными фанерными прямоугольниками изредка едва заметно похрустывали.

В стороне кашлянули. Сопровождающий кивком пригласил Матео за собой, после чего направился к находившемуся в удалении модулю с массивными синими стенами.

По одному запаху стало понятно, что они попали в медблок. Встретивший их низкорослый мужчина в толстой парке поверх утеплённого врачебного комбинезона молча пожал руку сопровождающему.

– Заславский, – представился он.

– Матео.

– Иностранец?

– Елисей Олегович, – поправил себя тот.

– Значит так, Ёся, места у нас тут немного, всего две палаты, так что разместили их парами, – начал Заславский, увлекая его за собой вглубь коридора. – Условия для наблюдений идеальными не назвать, но проще их лишний раз не тревожить.

– Из-за состояния?

– Они стабильно нестабильные, – понизив голос, подтвердил Заславский. – Или нестабильно стабильные, это уж как ты на жизнь смотришь. Периоды просветления случайны и по длительности, и по времени, динамика ни положительная, ни отрицательная – никакая.

Остановились возле двери с заглушённым листом фанеры стеклом. Обернувшись, Матео осознал, что сопровождающий за ними не пошёл. Наверное, и так уже видел достаточно.

– И давно уже?

– Третий день.

– Я ведь тут не первый? – уточнил Матео. – До меня был нейрохерург, Терехов?

Заславский оглянулся в пустой коридор.

– Здесь у нас Шевцов и Геращенко, – прокашлявшись, сказал он, хватаясь за ручку. – Инженер по ракетно-космическим системам, отвечал за пуск метеорологических ракет, и геофизик, следил за ионосферой, полярными сияниями, магнитным полем.

Замок щёлкнул. На внутренней стороне открывшейся створки ручки не оказалось. На стоявших друг напротив друга койках синхронно раскачивались двое давно небритых мужчин неопределённого возраста. Обняв себя руками, они отклонялись назад на скрипучих матрасах настолько, что едва не падали на спины, а затем возвращались обратно и ударяли пятками в пол. Звуки их одновременного топота сливались в единые глухие удары.

– День добрый, – поздоровался Матео. – Я с «Большой земли» на помощь прибыл.

На него даже не обратили внимания. Оба мужчины продолжили раскачиваться, что-то шепча себе под нос. Чтобы разобрать, пришлось подойти ближе.

– Его больше нет… – шептал тот, что сидел слева. – Только снаружи… Оно снаружи…

Матео наклонился ко второму.

– Оно снаружи… – повторял он. – А мы – внутри… Снаружи оно есть… Но тут его нет… Его больше нет… Только снаружи…

– Они бормочут одно и тоже, – ответил Заславский на немой вопрос Матео. – Слово в слово, секунда в секунду. Во второй палате Александров, физик-ядерщик, с ними заодно.

– Зачем в обсерватории ядерщик? – удивился Матео. – Тут что, реактор свой?

– Для регистрации жёсткого излучения, потоков частиц, нейтронов, – пожал плечами Заславский. – Космические лучи, в общем, регистрировал. Так он с этими точно рядом сидит и повторяет, я на диктофон проверял, вот.

И он показал диктофон.

– А четвёртый?

– Фокин, радиоастроном, небо слушал, он отличается…

Заславский замялся. Он глядел на Матео с таким видом, будто сомневался, стоило ли продолжать.

– Чем?

– Да он, Ёся, так знаешь, иногда будто и ничего с виду, – всё же начал Заславский. – Говорит складно, да только… В том и беда, что складно, верить ему хочется, а несёт ведь несусветную чушь. Тишина, говорит, думает.

– А мы – внутри… – повторяли Шевцов и Геращенко. – Снаружи оно есть… Но тут его нет…

– Кто это «оно»? – спросил Матео.

– Время, – ответил Заславский. – У них иной раз фразы чуть полнее, в другой победнее. Я покажу записи.

Оставив инженера с геофизиком за их непрерывным занятием, Матео вместе с Заславским перешли во вторую аналогичную палату. На кровати слева уже знакомым образом раскачивался Александров.

– Только снаружи… – шептал он. – Оно снаружи… А мы – внутри.

Фокин же, разместившись на тумбочке, глядел в тёмное, точно заколоченное с внешней стороны окно. Здороваться Матео по предыдущему опыту не стал.

– Вы меня напугали, – вдруг вскочил с тумбочки Фокин. – Задумался, не заметил…

– Здравствуйте… – замялся Матео.

– Игорь Данилович, – подсказал Заславский.

– Рад вас видеть, Игорь Данилович, – продолжил Матео. – Меня зовут Елисей Олегович Матеев, меня прислали из Санкт-Петербурга к вам…

– Мозгоправ? – перебил его Фокин.

– Психиатр, – не стал врать Матео. – Специализируюсь на экстремальных состояниях и психологии малых изолированных групп…

– Это не ваш случай, уходите, – оборвал Фокин, отворачиваясь обратно окну. – Викторыч, скажи им, хоть щелку-то проковыряют пусть, а?

– Не послушают, – отмахнулся Заславский.

– Ну почему же не моя, – не согласился Матео, проигнорировав просьбу. – Вот с Петром Тереховым (вы, я полагаю, знакомы) мы вместе исследовали квантовые эффекты в нейронных сетях.

Фокин продолжал стоять к нему спиной. Но по тому, как он замер, стало понятно, что его удалось заинтересовать.

– Это когда внешние поля оказывают влияние на паттерны сознания, – продолжал Матео. – Например, когда кажется, что тишина начинает оживать…

– Всё не совсем так, – перебил его Фокин, оборачиваясь. – Совсем всё не так даже, а иначе.

– Но как? – изобразив искреннее непонимание, спросил Матео. – Что тут произошло?

– Мы исследовали аномалию Серовой-Чандра[1] в Местном войде[2], – проговорил Фокин. – Смоделировали сигнал, пытались услышать аномалию активным квантовым зондированием, но ответ уловила вовсе не аппаратура, а…

Фокин кивнул на Александрова.

– Снаружи оно есть… Но тут его нет… – неустанно бормотал тот. – Его больше нет…

– А что же вы? – спросил Матео. – С вами ведь произошло что-то иное?

– Мы все получили один и тот же ответ, – понизив голос до шёпота, проговорил Фокин. – Только они его не разобрали, а я понял…

– Записи остались?

Фокин рассмеялся, а затем ткнул пальцем себе в лоб.

– Ответ пришёл прямо сюда! – пояснил он. – Там что-то есть, мы поняли, хотя оно и не двигалось… Но даже на таком расстоянии я почувствовал, как оно решает…

– Оно – это время?

– Нет, время снаружи него, – отмахнулся Фокин, вмиг потеряв азарт рассказчика. – А мы побывали внутри, оставаясь на месте.

– Ну вот, утомился, – вдруг шепнул до этого молчавший Заславский. – Пойдёмте…

– И мы слышали его раньше, – вдруг вновь заговорил уставившийся в закрытое окно Фокин. – Может и вы слышали, только не осознавали.

– О чём вы? – спросил Матео.

Тот подозвал его ближе к окну. Набрав побольше воздуха, Фокин выдохнул, и на стекле проявился выведенный пальцем рисунок в виде последовательности петлеобразных линий.

– Я думал, это космический шум или помехи, хотел даже отфильтровать, – продолжал Фокин. – А потом заметил закономерность и нарисовал её…

Он провёл пальцем по одной из линий, после чего подышал на стекло ещё раз, не позволяя ей исчезнуть.

– Она повторяется, но не совсем одинаково, – продолжал Фокин. – Это не наслоение, не искажение, а его структура.

Матео почти вплотную приблизился к каракулям Фокина и с удивлением заметил в них разлад и при этом одновременно какую-то почти маниакальную скрупулёзность, точно малыш в прописи раз за разом пытался вывести одни и те же закорючки от букв, но каждое новое повторение у него выходило немного иначе. И вдруг он увидел в беспорядке повторяющуюся структуру из семи немного отличающихся символов. И эти семёрки, разные по размеру, в своей форме оставались до искусственного идентичными.

– И что же это значит?.. – задумался Матео.

– Оно заметило нас.

[1] Аномалия Серовой-Чандра — гравитационная аномалия в центре Местного войда, не имеющая электромагнитного излучения — «энтропийный колодец».

[2] Местный войд — гигантская область пониженной плотности вещества в космосе, граничащая с Млечным Путём. Реально существующий объект.

1

На пути к Местному войду

2080 год, 3 недели со старта «Ландау»

Пахло изоляцией и пластиком. Этот запах, поначалу казавшийся удушающим, теперь, по мере удаления от Земли, стал для Матео единственной связанной с ней константой. Изменения же в экипаже, пусть и незначительные, но уже начали проявляться, даже несмотря на тщательную подготовку. Но от этого уйти невозможно. Человек будет вести себя как человек, пока им быть не перестанет. И Матео считал это огромным плюсом, ведь в психологии людей он прекрасно разбирался. А до их превращения во что-то меньшее команде было ещё слишком далеко.

Меньшее, потому что накопленная психологическая усталость всегда превращает людей не в сверхчеловеков, а в субчеловеков – в условных животных. Почти таких же сильных, как шимпанзе, и почти таких же умных, как люди. Диалог с ними вести уже не получится, но вот инструментами и механизмами пользоваться они ещё могут. А в условиях межгалактического полёта на борту хрупкого, пусть и такого передового как «Ландау», корабля одного сломавшегося мозга достаточно для гибели всей миссии.

Вот и приходилось в рутинном порядке вести наблюдения за экипажем с самого пробуждения и до отхода ко сну.

Медицинский отсек «Ландау» просторностью не отличался. В нём едва могли уместиться трое, да и то один из них должен был находиться в процедурном кресле либо сидя, либо, в разложенном до хирургического стола положении, лёжа.

Необходимости в помощниках при стандартном осмотре Матео не испытывал, а потому они с Аркадием могли чувствовать себя настолько вольготно, насколько позволяло пространство.

Данные с датчиков полётного костюма Аркадия напрямую поступали в планшет Матео. Физически инженер квантовых нейросетей пребывал в прекрасной форме, но вот его душевное состояние казалось Матео если не угнетённым, то близким к этому.

— Жалобы? — спросил Матео.

— Отсутствуют.

— Как спите?

— По расписанию, — нехотя пробурчал Аркадий.

— Аппетит?

— Питаюсь в соответствии с суточными нормами.

— И хватает?

— Не жалуюсь.

Матео отложил планшет и уставился на гибкий дисплей, занимавший предплечье куртки Аркадия. По нему бежали непонятные для психиатра символы сложного кода.

— Опишите, что чувствуете, — попросил Матео. — Только физические ощущения.

— Температуры нет, потребление кислорода в пределах нормы, — ответил он, пожимая плечами. — Пульс стабилен.

— Это показатели, а не ощущения.

— Я не ощущаю ничего, что потребовало бы описания, — отказался откровенничать Аркадий. — Это всё?

— Встаньте и вытяните вперёд руки, — попросил Матео.

Аркадий повиновался.

— Вверх ладонями.

Никакого тремора не наблюдалось. Только мизинец левой руки едва заметно подрагивал микроскопическими движениями в такт сердцебиению. Матео зафиксировал это для себя, но пока в журнал заносить не стал.

— Вы могли бы делать это и пореже, — упрекнул Аркадий, поднимая на него взгляд со своих рук. — Ежедневные тесты утомляют.

— Насколько сильно?

— Я хотел сказать, они избыточны, — поправил себя Аркадий.

— Протокол, — коротко парировал Матео.

— Его придумали для тех, кто не сумел пройти полную психологическую верификацию перед стартом.

— А вы прошли?

Аркадий не ответил. Он покосился на зависшую под потолком в углу Кассию. Сфера из матового металла тускло мерцала фиолетовым, сигнализируя об интенсивности работы квантового процессора в режиме минимальной активности. Тонкие полупрозрачные сенсорные нити зонд втянул в корпус. Условно говоря, Кассия спала. Матео проследил за направлением взгляда Аркадия.

— Ей осмотр не требуется, — вдруг сказал тот.

— Разве я предлагал? — удивился Матео. — Тем более, Кассия явно сугубо по вашей части.

— Вы взглянули на неё, как на пациента, который не может найти в себе силы выговориться.

— Про переживания даже спрашивать не буду, но разве она может инициировать беседу без команды?

— Да, только не всегда хочет, — подтвердил Аркадий. — Когда мы разрабатывали её архитектуру, я понял, что именно этот вопрос желания отличает сознание от алгоритма.

— Это как посмотреть, — не согласился Матео. — Настоящий разум лавирует между множеством «может» и «хочет», а также их противоположностями. Потому его и называют разумным.

— Она разумна, — отрезал Аркадий, одёргивая полётную куртку. — Мы закончили?

Матео мысленно отметил его излишне скованные движения, точно он намеренно пытался контролировать свою возбуждённую моторику.

— Да, конечно, — улыбнулся Матео.

Когда инженер квантовых нейросетей покинул медотсек, Матео вернулся к планшету. Пролистав карту осмотра вниз, он на секунду задержал палец над подтверждением, а затем нажал на него. Дисплей отобразил стартовую страницу ежедневного журнала, на которой зелёным подсветилось поле: «Аркадий Юн, осмотр пройден успешно».

Запертые двери в коридор пропустили почти неуловимый отзвук голосов. Пусть слова разобрать не получалось, интонации улавливались вполне сносно. И по ним стало понятно, что покинувший медицинский отсек Юн по пути к каюте успел сцепиться с командиром.

Матео поспешил в коридор, но застал там только Серову.

— Командир! — окликнул он, не позволив ей уйти.

Она остановилась, но отрываться от планшета не стала — лишь повернулась ухом к нему и чуть склонила голову, давая понять, что слушает.

— На пару минут, — пояснил Матео. — Протокольный опрос.

— Двух минут у меня нет, — возразила она, увлекая его за собой в командный отсек. — Много расчётов, боюсь не успеть — меньше чем через шесть часов мы войдём в зону флуктуаций. Юн считает, что скорость нужно сбавить на два процента. У меня взгляд противоположный.

— Спорите?

— Ищем аргументы, — поправила командир. — Это разные вещи.

— Эффективно получается?

Наконец у самых дверей она остановилась и повернулась к нему. Под глазами отчётливо проглядывались синяки. Но вовсе не такие, как у измождённого депрессией или нервами человека — это были следы недостатка сна. Матео не раз наблюдал подобные у руководителей изолированных групп, будь то пешие походы в тайгу, антарктические экспедиции или эксперименты Роскосмоса.

— Жалобы? — спросил он прежде, чем Серова проявила недовольство затянувшейся паузой.

— На отсутствие времени для жалоб.

— Аппетит?

— Ем, когда положено.

— Сон?

— Когда запланировано.

Матео недоверчиво сощурился, но не сумел пронять её своим скепсисом.

— Это ваши стандартные ответы, — надавил он.

— Как и наше положение — всё идёт штатно, — ответила Серова. — Движемся по маршруту в соответствии с графиком, системы работают стабильно, а команда здорова. У вас остались ещё вопросы, Елисей Олегович?

— Нет, на этом всё… — он замялся.

В протоколе Серовой был дополнительный вопрос — для единственного члена экипажа, оставившего на Земле семью.

— Хотя постойте, — попросил он. — Тоскуете по дому?

Вместо ответа командир как-то машинально ощупала набедренный карман лётного костюма. Со стороны тот показался пустым.

— Это совсем не то чувство, — вдруг проговорила она.

— Опишите, — попросил Матео. — Только физические ощущения.

— Липкий жар под грудной клеткой, — понизив голос, сказала она. — Он сковывает.

— Что именно вас волнует? — уточнил Матео.

— Исход миссии, в остальном мои мысли в порядке.

Она шагнула в раздвинувшиеся двери к пульту управления «Ландау».

Глядя ей вслед, Матео подумал, что в их нынешнем положении куда безопаснее для всех было бы быть друг с другом более откровенными. Сохранение профессиональной дистанции не позволяло говорить о волнующих переживаниях заблаговременно и заставляло скрывать их за протокольным «всё в норме». Эта самая «норма» в какой-то момент могла стать опаснее открытого кризиса. И всё же пока причин отказывать командиру в здравомыслии он не находил. Не задумываясь, он нажал на подтверждение. Журнал высветил: «Екатерина Серова, осмотр пройден успешно».

Двери закрылись. Матео отошёл от них к стене и всмотрелся в окружающую корабль черноту через небольшой прямоугольный иллюминатор. Безжизненное пространство вокруг выглядело разряжённым настолько, что в нём уже почти не было видно звёзд. Лишь несколько неявных тусклых точек чудились на немыслимом удалении от корабля, но уже трудно было сказать, действительно ли они там находились, или же это воображение начинало дорисовывать хотя бы что-нибудь, борясь с осознанием приближения к непостижимому для человека «ничто». Местный войд был всё ближе.

— Кассия, ты меня слышишь? — повысив голос, спросил Матео.

— И вижу, Елисей Олегович, — отозвалась она посредством костной проводимости через вживлённый за правым ухом имплант.

— Проведи для меня ежедневный опрос, — попросил он.

— Сегодня вы опять подтвердили его успешность раньше, чем опросили команду, — заметила Кассия. — Значит, с вами всё в порядке, за психологическую безопасность экипажа отвечаете вы, и вам моя помощь не требуется.

— Знаешь, там на Земле… — он помедлил и обернулся к противоположному иллюминатору. — Ну или где-то там на Земле многие даже мало-мальски толковые психиатры проходят супервизию, чтобы избежать когнитивных ловушек в своей работе.

— У вас есть жалобы? — спросила Кассия.

— Отсутствуют.

— Что с аппетитом?

— Хороший.

— Как спите?

— Немного отекают ноги.

— Почему вы на самом деле просите меня вас опрашивать?

Двери командного отсека открылись, и наружу вышла Серова.

— Вечерний приём пищи, — напомнила она.

— Начинайте без меня, я скоро.

— Так почему у вас снова и снова возникает эта просьба? — повторила вопрос Кассия, когда командир ушла.

— Потому что однажды может настать момент, когда сам я буду неспособен здраво оценить своё состояние.

— Вас тревожит вероятность потери профессионального видения?

— В какой-то степени.

— Такое раньше с вами уже случалось?

— С чего ты взяла?

— Опишите свои физические ощущения по этому поводу.

— Не знаю… Пустота.

— Вы хотите, чтобы я продолжила?

— Нет, на этом давай остановимся. Как я справился?

— Успешно, как вы и оценили себя. Хотите рекомендацию по отёкам нижних конечностей?

— Да, лапы хотелось бы разгрузить.

— Понижение искусственной гравитации в вашей каюте позволит решить проблему. Хотите выставлю необходимые параметры сразу?

— Будь любезна.

— Время ужина началось, Елисей Олегович, — оповестила Кассия. — Присоединитесь к экипажу?

— А что у нас сегодня?

— Для вас — сто двадцать граммов белков, восемьдесят граммов жиров, триста граммов углеводов, тридцать граммов клетчатки…

— Ну всё-всё, — остановил её Матео. — Наготовила вкуснятины…

Кают-компанию сотрясали очередные разногласия. Это стало понятно ещё до того, как открылись двери.

Серова и Юн сидели друг напротив друга под тяжестью голографической проекции расчётов траектории «Ландау», даже не притронувшись к своим контейнерам с ужином.

— …Градиент не может быть нулевым, — протестовал Аркадий. — Термодинамике это противоречит.

— Но он стремится к нулю — стояла на своём командир. — Энтропийный ландшафт[1] на границе войда имеет волнистую структуру и постепенно угасает — это подтверждено расчётами!

— По мне ваши расчёты подтверждают только то, что вы хотите их подтвердить.

— В таком случае ваши — лишь то, что вы пытаетесь опровергнуть мои.

Матео не вмешивался. Казалось, спорящие даже не заметили его появления. Стараясь не отвлекать их, он опустился на кресло чуть в стороне и принялся наблюдать, ложку за ложкой поглощая ужин, совсем не осознавая, что именно он ест, какого оно цвета и вкуса. Еда ему стала безразлична.

Аркадий говорил прямо и совсем без раздражения. Свою позицию он считал аргументированной и вёл дебаты, опираясь на известные ему факты. Серова же вела себя эмоциональнее. Вероятно, даже чуть более эмоционально, чем позволяла ей должность командира. При этом оба сохраняли профессиональные рамки.

— Провела новый анализ и могу предоставить дополнительные данные, — проговорила Кассия через импланты. — Согласно моделированию энтропийного градиента на границе Местного войда локальные флуктуации составляют порядка нуля целых и трёх десятитысячных процента от среднего уровня.

— Вполне достаточно, чтобы не считать градиент нулевым, — заметил Аркадий. — Как я и говорил.

— Для корректировки курса и скорости рекомендую учесть новые данные, — ответила Кассия. — Скорость нужно увеличить до максимально безопасной.

— Чем ниже градиент, тем медленнее «Ландау», — пояснила расчёт Кассии Екатерина. — Запас скорости на входе позволит нам сократить время пути.

— До нуля он всё равно не упадёт, — стоял на своём Аркадий.

— Надеюсь, иначе мы не знаем, что может случиться с необратимостью.

— Уж время вспять точно не пойдёт, — хмыкнул Аркадий.

— Всё равно мы ведём дебаты не о том, — вздохнула Серова. — Давай теперь признаем и то, что спор о процентах — просто способ избежать разговоров о главном: мы до сих пор не знаем, что ждёт нас внутри.

— Нет смысла рассуждать о том, что нельзя измерить снаружи.

— Но для готовности мы должны предполагать гипотезы, — стояла на своём командир. — Будет лучше, если мы предугадаем что-то до того, как попадём внутрь и окажемся в сложной ситуации.

Снова их разговор возвращался к исходному разногласию — стоило ли сразу устремляться к аномалии Серовой-Чандра, или же предварительно следовало провести серию дополнительных опытов, двигаясь в её направлении по границе энтропийного градиента на краю войда.

Матео в противостояние не вмешивался, поскольку в физике такого уровня практически ничего не смыслил. При этом он признавался себе, что со стороны ему больше импонировала точка зрения Аркадия, хотя по человеческим качествам куда более приятной ему казалась Серова. Однако профессиональный опыт давно научил Матео разграничивать впечатления и логические выводы.

— При всём уважении к вам и вашей покойной матушке, Екатерина Геннадьевна, — начал объяснять своё видение положения Аркадий, — но если за двадцать пять лет со дня открытия аномалии Серовой-Чандра лучшие научные команды на Земле не сумели отыскать эту возможность, то как сможем мы?

— Мы к аномалии гораздо ближе, — ответила командир. — Как по расстоянию, так и во времени.

Кто на самом деле из них был прав, Матео судить не решался, но понимал, что спорить они продолжали вовсе не потому, что пытались склонить друг друга на свою сторону — их противоречие казалось фундаментальным расхождением взглядов. Просто молчать было страшно. Команде «Ландау» предстояло столкнуться с тем, что для человечества изучить было жизненно необходимо, и что изучить на нынешнем этапе развития науки представлялось возможным только изнутри.

Матео не знал, ограничена ли была Кассия в искренности относительно успеха миссии и могла ли провести статистический расчёт её успешности, но спрашивать даже не пытался. Потому что он тоже боялся. Не хотел услышать число с гораздо большим количеством нулей после запятой, чем в том, которым квантовый разум обозначил величину флуктуаций на границе Местного войда. А ведь скорее всего это значение действительно гораздо более ничтожно. Но кто-то должен был стать первым. Следующие будут неминуемо, однако дорогу проложить выпало именно «Ландау».

— Елисей Олегович, — вдруг обратилась к нему Кассия. — Сегодня вы провели очередной осмотр команды. Какие у вас впечатления?

На мгновение Матео опешил, не ожидая от искусственного сознания такого вопроса.

— Всё в пределах нормы, — ответил он.

При этом мысленно добавил: «пока что».

— Я зафиксировала незначительные изменения в поведении Аркадия, — оповестила Кассия. — Уровень раздражительности относительно среднего сегодня повышен на восемь процентов, а продолжительность зрительного контакта с собеседниками понижена на двенадцать процентов.

— Ты ведёшь такой учёт? — удивился Матео.

— Это моя функция.

— Твоя главная функция — обеспечивать связь и обрабатывать данные, — напомнила Серова.

— Кассия — не какой-то голосовой помощник, — напомнил Аркадий, поднимаясь.

— Верно, по документации это КЭА, — сказала командир. — Та же машина, только более сложная, чем…

— Она мыслит, а не функционирует, — оборвал Аркадий.

— Протокол безопасности включает анализ поведения экипажа, — добавила Кассия.

Матео усмехнулся. Созданный людьми квантовый энтропийный анализатор[2] придерживался протокола, чтобы контролировать людей.

— Что вас веселит? — спросил Аркадий.

— Кассия права, мы все изменились немного за эти три недели, — ответил Матео. — Это нормально для изолированной группы.

— Норма — это то, что можно измерить, а не то, что возникает хаотично, — буркнул Аркадий.

Он двинулся к выходу, но Матео мягко придержал его рукой.

— У вас всё в порядке с аппетитом, — сказал он, кивнув на оставшийся закрытым контейнер с ужином.

Подхватив еду, Аркадий покинул кают-компанию. Проводив его взглядом, командир погасила проекцию и взглянула на Матео.

— С ним что-то случилось? — спросила она.

— Физически — нет. А психологически… Тут я не экстрасенс.

— Но ведь психиатр.

— Потому и не экстрасенс — я могу видеть только то, что мне показывают. А его открытым человеком не назвать.

— А я?

— Что?

— Что вы видите во мне?

Матео задумался. Не всегда пациентам нужно озвучивать свои выводы, но Екатерина Серова классическим пациентом не была, зато была командиром миссии. И как командир она должна была знать всё.

— Вы слишком спокойны для человека, который отправился в неизвестность, — наконец ответил Матео. — Эмоциональны, что вызвано естественным страхом, но это другой уровень переживаний, внутри вы слишком ровны, будто давно приняли риски. Не только эти, а вообще… Это ваша привычка.

— К чему? — допытывала Серова.

— К ожиданию.

Сохраняя невозмутимое выражение, командир встала и демонстративно потрясла запечатанным контейнером с едой, после чего направилась с ним к выходу. У самой двери она обернулась.

— У вас хорошо развита эмпатия, Елисей Олегович, — проговорила она, — но не всему, что вы замечаете, нужно ставить диагнозы.

Матео опустил взгляд на пустой контейнер и отложил в сторону ложку.

— Елисей Олегович, — напомнила о себе Кассия. — Вы так и не ответили на мой вопрос.

— Какой?

— Какие у вас впечатления?

— А тебе действительно интересен ответ?

— Не знаю, — Кассия выдержала небольшую паузу. — Может быть. Команда должна лучше изучить друг друга.

— Ну тогда я начинаю понимать, что не зря оказался в этой команде, — ответил Матео. — Такие у меня впечатления. А у тебя?

— Мои алгоритмы лишены эмоциональных оценок.

— Но не любопытства, а?

— Это сбор информации.

[1] Энтропийный ландшафт (Энтропийный градиент) — разница в скорости роста энтропии между двумя областями пространства. Энтропия — мера беспорядка или хаоса в системе.

[2] Квантовый энтропийный анализатор (КЭА) — квантовый компьютер, способный обрабатывать информацию в состоянии суперпозиции.

2

Пересечение границы Местного войда

2080 год, 4 недели со старта «Ландау»

Граница Местного войда осталась позади. Визуально определить её уже давно не представлялось возможным — звёзды за бортом стали редкостью ещё на третьей неделе пути, а теперь же «Ландау» скользил по энтропийному градиенту навстречу абсолютной тьме.

Траекторией и скоростью корабля управляла Кассия, но Екатерина Серова всё равно стояла у пульта, наблюдая за параметрами перехода на сенсорной панели. Температура, давление, плотность вещества снаружи — все показатели соответствовали расчётным.

В полётном задании пройденная всего три минуты назад черта обозначала переход ко второй фазе миссии — движению внутри войда. С этого момента для экипажа путь до конечной точки — скрытой в самом сердце пустоты аномалии Серовой-Чандра, где информация не рассеивалась, а накапливалась, — следовало отсчитывать по самостоятельной временной шкале независимо от привычной.

— Кассия, оцени длительность миссии и разницу во времени относительно Земли, — попросила командир.

— Полёт до аномалии займёт два месяца субъективного времени. Из-за разницы в энтропийном градиенте стрела времени замедлится. На Земле пройдёт около трёх лет. Данные уточнены.

За спиной послышались шаги. Обернувшись, командир увидела Матео с рабочим планшетом наизготовку.

— Согласно гипотезе эмерджентного времени, из-за резкого падения энтропийного градиента на границе войда время для корабля замедлится, — пояснила она, видя его замешательство. — Очередной осмотр?

— Протокол есть протокол, — ответил Матео. — У каждого своя задача.

— Зачем соблюдать протокол, если есть право на автономное от командира решение? — спросила Екатерина.

— Это право — наша страховка на случай непредвиденных психических реакций экипажа, — пояснил Матео.

— Сейчас таковых не предвидится, поэтому давайте с осмотром позже, у нас ответственный этап полёта, — попросила Серова.

Понаблюдав ещё немного за неясными ему значениями на панели управления, Матео оставил её одну. И практически сразу после этого случилось неожиданное.

Едва она потянулась к выведенным Кассией на экран показаниям работы двигателя, как её левая рука прекратила слушаться. Точнее, стала делать это плохо. На долю секунды Екатерине показалось, что движения её пальцев заторможены и не поспевали за командами мозга. Словно время внутри её сознания обогнало возможности тела.

Она встряхнула ладонь и несколько раз сжала пальцы в кулак, рассмотрела руку со всех сторон. Наваждение ушло.

— Кассия, зафиксируй нарушения моторики.

— Отклонений от нормы не обнаружено, — отозвалась та. — Все жизненные параметры соответствуют предстартовому профилю.

— Значит показалось, — проговорила под нос Серова.

— Корабль следует по заданной траектории согласно расчётам, — оповестила Кассия. — Энтропийный двигатель не нуждается в дополнительном контроле, ручная корректировка работы излишня.

— Я всё же понаблюдаю.

— Можете быть спокойны, это самый безопасный двигатель из созданных человеком, — продолжила Кассия. — Смело отвлекитесь на ежедневную оценку психики, не игнорируйте своё беспокойство.

— Просто присяду, — выдохнула командир.

Опустившись в кресло, она откинулась на спинку и прикрыла глаза. Демонстрировать квантовому анализатору своё раздражение ей не хотелось. Да, Кассия была права, энтропийный двигатель — самый безопасный из всех возможных, потому что вообще не имеет ни источника питания, ни производимой энергии. Основываясь на принципе Ровелли, он использует естественный энтропийный градиент — разницу в скорости роста энтропии между областями пространства. Он действительно безопасный, но так было не всегда.

3

Квартира Серовых, Москва

2078 год, 2 года до старта «Ландау»

Екатерина снова несколько раз сжала кулак. Совсем как тогда в попытке снять онемение от длительной долбёжки по клавиатуре. Последние сроки для статьи поджимали. Что была за тема? Квантовая декогеренция[1] в энтропийных полях? Термализация изолированных квантовых систем? Квантовая рекуперация энтропии? Серова уже и не помнила.

Последующие события сделали работу неважной, стёрли из памяти. Теперь она даже не могла однозначно сказать, вышла ли по итогу статья, или же так и осталась недоделанной. Однако в тот момент Серова была погружена в неё вся, точно от статьи зависело само её существование. Рецензент требовал правок, редактор намекал, что на замену у него есть пара других вариантов. Одним словом, было совсем не до Алексея.

А он по своему обыкновению продолжал донимать её просьбами советов. Хотя где тогда был Алексей (главный конструктор международной дочки Роскосмоса — компании «Передовые Космические Транспортные Системы» — ПКТС по нашему и ASTS по-ихнему), и где она — начинающий физик-энтропист в Объединённом институте высоких температур РАН.

Вот и в тот день он пришёл к ней и, сцепив пальцы вместе на столе, терпеливо ждал, пока она дочитает абзац.

— Катюш, я тут доделал расчёты для завтрашнего теста…

— Поздравляю, — коротко оборвала она.

— Посмотришь?

— Опять? — вздохнула она. — Вас там от нейронок отключили что ли? Скидывай…

Послышался шелест бумаги. Она на мгновение оторвала взгляд от монитора и увидела небольшую стопку листов, исписанных от руки идеальным почерком в ровные линии, точно по трафарету. Хотя Алексей всегда писал без него.

— Ты же знаешь, когда пишешь от руки, дважды успеваешь…

— Ваша система безопасности уже граничит с паранойей, — проговорила Екатерина. — Никаких черновиков в общей сети, нейронки только отечественные, окончательный расчёт на бумаге…

— Потому мы и передовые космические, а не тыловые подземные…

— Ладно, оставь на столе и не отвлекай! — не выдержала Серова. — Позже гляну.

Но она не взглянула. А всего через семь часов на испытательном полигоне ПКТС под Новосибирском прототип первого энтропийного двигателя взлетел на воздух. Точнее, химическим взрывом это назвать было нельзя. Установка разрушилась при аварийном сбросе энтропии холодным хлопком мгновенного коллапса температуры и давления.

[1] Декогеренция — потеря квантовой системой своих квантовых свойств при взаимодействии с окружающей средой.

4

Пересечение границы Местного войда

2080 год, 4 недели со старта «Ландау»

Серова открыла глаза. Сердцебиение оставалось ровным, но глубоко внутри под рёбрами разгорался тот самый липкий жар, о котором она рассказывала Матео.

На пульте управления перед ней продолжали отображаться показатели работы энтропийного двигателя «Ландау». В правой руке было зажато что-то крохотное и твёрдое. Она знала, что именно, но не осознала момент, когда достала его из кармана. Раскрыв ладонь, она увидела посреди неё небольшой гладкий камешек янтаря. Он был тёплым. В ровном свете потолочной панели отлично просматривалась навечно залипшая внутри подёнка.

— Для неё там всё ещё тот же день, — сказал однажды Алексей.

Казалось, стоило продолжить на него глядеть, и можно было наяву услышать шум прибоя Балтийского моря.

Не желая новых воспоминаний, Серова поспешила спрятать камешек обратно в карман брюк полётного костюма.

— Кассия, когда мы пройдём точку невозврата?

— Точка невозврата пройдена, — ответила она. — Мы пересекли границу Местного войда двенадцать минут назад. Все системы «Ландау» продолжают работать штатно, энтропийный градиент снижается прогнозируемо.

— Я не про границу, — уточнила Серова. — Меня интересует другое.

— Вы говорите про момент, после которого возвращение корабля будет невозможно без внешнего воздействия?

— Да.

— По моим расчётам, переход к фазе три наступит через семьдесят два часа. После этого энтропийный градиент упадёт ниже порога, необходимого для разгона в обратном направлении.

— Так вот почему вы не хотели сбавлять скорость? — спросил Аркадий.

Повернувшись, Серова с удивлением увидела на соседнем кресле Аркадия. Тот, должно быть, вошёл, пока её терзали воспоминания о муже.

— Кассия, пригласи к нам Елисея Олеговича, — попросил Юн. — Так наша миссия невозвратная?

— По протоколу вам не нужно было этого слышать.

— Но я услышал.

— Всё совсем не так, как вам кажется, — вздохнула Серова.

Вместе со звуком открывающихся дверей появился Матео. По своему обыкновению вопросов он задавать не стал — предпочитал наблюдать.

— Так что за семьдесят два часа? — спросил Аркадий.

— Присаживайтесь, Елисей Олегович, — пригласила командир. — Разговор будет неприятный.

Матео занял свободное кресло.

— Энтропийный двигатель «Ландау» устроен таким образом, что для работы ему нужен определённый порог энтропийного градиента, — начала объяснять Серова. — Он как бы скользит вдоль существующего перепада, преобразуя разницу энтропийных потенциалов в кинетическую энергию корабля.

— Почти как парусник? — предположил Матео.

— Да, только вместо ветра энтропия, — подтвердила командир. — А согласно нашим расчётам, градиент впереди приближается к нулю.

— Не совсем, значение будет ничтожным, — возразил Аркадий.

— Но недостаточным для обратного разгона, — продолжала Серова. — Через семьдесят два часа мы достигнем точки невозврата, после которой без посторонней помощи не сможем покинуть войд…

— И погибнем, — перебил её Аркадий.

— Не сможем покинуть войд, пока не доберёмся до объекта в его центре, — вернула себе слово Серова. — Аномалии Серовой-Чандра, и вот её локального энтропийного градиента уже хватит на обратный путь.

— То есть вернуться назад мы можем либо в течение трёх суток, либо уже только в случае успешного выполнения главной задачи? — вслух задумался Аркадий.

— Именно так, — подтвердила командир.

Команда переглянулась.

— Сдаётся мне, никто тут особо не горит желанием сворачивать, — сказал Матео.

5

Посёлок Янтарный, Калининградская область,

2077 год, 3 года до старта «Ландау»

Ветер дул с моря. Порывы уже начали терять тепло и теперь с каждым новым разом казались пронзительнее. При этом ледяными их тоже ещё нельзя было назвать — день выдался безоблачным, а потому солнце ещё умудрялось припекать в периоды затишья. Из-за этого прогуливающиеся по пляжу то и дело кутались в куртки и расстёгивали их, не в силах найти комфортное положение молний.

А вот Ника не куталась. Не замечая ветра, она сидела на корточках у самой кромки воды и деловито перебирала камешки, отбрасывая подальше показавшиеся ей не слишком красивыми. Волны набегали на её цветастые резиновые сапоги, принося новых кандидатов на право быть унесёнными домой.

После того, как в июньскую поездку на юг Ника собрала целую коробку ракушек, мама предупредила: только один камешек. И потому сделать выбор теперь было особенно сложно. Хотелось забрать или сразу все, такие разные и необычные, или же не брать ни одного — особенный так и не попадался.

— Ника, не лезь так далеко в воду, зальёшь ноги! — крикнула мама.

— Не холодно! — упрямилась Ника, уже почти не чувствовавшая пальцев из-за холодной воды.

Мама сидела в разложенном туристическом кресле под пледом и, как всегда, самозабвенно читала одну из своих скучных книжек без картинок, исписанных мелким шрифтом и кучей каракулей необычных форм. Наверное, потому родители и называли их формулами.

Отец возился с газовой горелкой, сидя на песке почти посередине между Никой и мамой. Вспыхнуло голубоватое пламя.

— Горячим сосискам быть! — объявил он. — Ника, отойди от воды, волна поднимается!

— Я просто смотрю! — пропыхтела Ника. — Ой!..

Запустив пальцы в груду мокрой гальки, она нащупала что-то небольшое, но будто тёплое. Это оказался мутный рыжеватый камешек. За всё время поисков он такой оказался один.

— Мама! — обрадовалась Ника, бросаясь к ней. — Гляди, что я нашла!

Проносясь мимо отца, она едва не сшибла горелку и пинком влажного песка умудрилась затушить пламя.

— Гляди под ноги! — предупредил он.

Навалившись на подлокотник кресла, Ника разжала раскрасневшуюся, облепленную песком ладонь. В её центре лежала необычная находка.

— Вот этот возьму!

— Янтарь, — отстранённо заметила мама. — Умница, иди покажи папе.

— Мам, ну посмотри какой он необычный!

— Дома разберёмся, не потеряй только.

— Так, что тут у нас? — спросил папа. — Янтарь? А ну-ка…

Забрав камешек, он поднёс его к вспышке своего старенького смартфона. Янтарь точно вспыхнул.

— Ого! — удивилась Ника. — Светится!

— Да, и внутри кто-то есть, — заметил папа.

— Правда?! Дай посмотреть!

Ника приподнялась на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть скрытое внутри камня. Однако увидела лишь продолговатое тёмное пятно.

— На просвет не видно, — вздохнул отец. — Нужно в посёлок идти, там в мастерских есть специальные фонари ультрафиолетовые…

— Пошли сейчас! — обрадовалась Ника, дёрнув его за рукав.

— Нет, поздно уже, завтра съездим, — возразила мама. — А сегодня нужно съесть сосиски, а то пропадут.

— Сосиски пропадут, если мы не сходим в посёлок, — заявил отец.

Оторвавшись от книги, мама метнула на него суровый взгляд.

— Горелку в песок уронил, форсунка забилась, — виновато проговорил он. — Сам не прочищу, а сосискам без неё не быть.

Не сказав ни слова, мама вернулась к чтению.

— Так что надо идти, — осторожно добавил отец.

Шумно выдохнув, она захлопнула книгу.

— Ну пошли, — выдавила мама. — Сосиску мне в номер принесёте, тут я не почитаю.

— Ура-а-а! — воскликнула Ника. — Бежим в мастерскую!

И она что было сил припустила к посёлку. Мама скорым шагом нагоняла её. Подхватив горелку и рюкзак, отец с трудом сумел догнать их.

Янтарная лавка находилась неподалёку от побережья. По виду становилось понятно, что лет ей, скорее всего, не меньше, чем посёлку. Это был один из тех небольших семейных магазинчиков, что от хозяина к хозяину передавались по наследству.

Продавец, сухой и улыбчивый старичок в крохотных очках, охотно согласился изучить находку. Пригласив семью за стойку, он закрепил камешек в держателе между увеличительной линзой и ультрафиолетовой лампой.

Только он щёлкнул кнопкой, как камень тут же засветился по краям неровным голубым сиянием. Внутри же темнело большое пятно.

— А-а-а, — протянул старик. — Действительно есть инклюз! Могу предложить вам изделие с похожим — есть с москитом и с пауком.

Папа взглянул на Нику.

— Хочешь обменять своё сокровище?

Девочка яростно замотала головой, давая понять, что ничто не заставит её расстаться с находкой, чем сумела развеселить присутствующих.

— Что ж, тогда в любом случае придётся отполировать камень, — отсмеявшись, порекомендовал продавец. — Сырец за пределы области вывозить запрещено, да и к тому же в готовом виде можно будет любоваться янтарным пленником и без фонарика.

— Здорово! — воскликнула Ника.

— Значит, делаю? — уточнил продавец. — За работу придётся заплатить, зато у вас будет чек, дающий право на вывоз.

— Давайте, пусть будет на память, — поторопила мама.

Настроив поудобнее кресло, старичок расположился в рабочей зоне. Зажужжала полировальная машина. Сухие морщинистые пальцы крепко сжимали камень, подсовывая разными сторонами под вращающееся колесо. Нике стало боязно за сохранность янтаря, но отец не позволил ей вмешаться. А мама тем временем, отойдя к окну, улучила минуту, чтобы ещё раз заглянуть в свою важную книгу.

Наконец жужжание смолкло, и довольный работой продавец вернул засиявший янтарь в держатель перед увеличительным стеклом. Теперь в ультрафиолете не было необходимости — янтарь стал прозрачным. А внутри него, раскинув в стороны тонкие витражи крыльев, застыло нечто, похожее на небольшую бабочку.

— Вау… — сорвалось с губ Ники.

— Подёнка, — представил насекомое старик-продавец. — Маленькая, но отлично сохранилась — крылышки целые. Взгляните на эти фасеточные глаза — точно из золота! Уверены, что не хотите паука?

— Ни в коем случае! — подтвердил папа.

Он поднял Нику на руках и поднёс поближе к линзе.

— Удивительное создание, — вслух размышлял продавец. — Появилось на свет, чтобы прожить всего день, и в тот же единственный день сорок миллионов лет назад застыло. Время для неё остановилось. А сородичи её с тех пор ничуть не изменились — и двух отличий не найдёшь.

— Гляди, какая, — шепнул Нике отец. — Как будто замёрзла.

— Ей там холодно?! — зачем-то тоже зашептала Ника.

— Нет, она не чувствует холода, — успокоил отец. — И времени. Для неё там сейчас всё ещё тот же день.

— А для нас время тоже когда-то остановится?

— Хороший вопрос, — задумался он. — Когда-нибудь очень нескоро, но мы вряд ли это заметим.

6

Местный войд

2080 год, 5 недель со старта «Ландау»

По дисплею на предплечье лётного костюма Аркадия бежали данные телеметрии Кассии. Почти всё выглядело в рамках расчётных допусков – температура процессора, частота квантовых переходов и энергопотребление. Однако синтаксический анализатор цикл за циклом оповещал об отклонениях от нормы.

Судя по данным, за последние семь дней частота инверсий в речи Кассии возросла с нуля целых трёх десятых процента до двух целых одной десятой. При этом самих ошибок Аркадий пока не замечал.

Массируя виски, Аркадий пытался сообразить, что происходило с квантовым анализатором. В каюте жужжала вентиляция. Иллюминатор уже давно превратился в бесполезный чёрный прямоугольник выключенного дисплея. Именно так он его начал воспринимать — как-то спокойнее было представлять неработающий телевизор, чем осознавать, что на невозможное для человека расстояние во всех направлениях от корабля больше не было ничего кроме пустоты.

— Кассия, запусти полный цикл диагностики синтаксического модуля, — попросил Аркадий.

— Запущен. Хотите получать текущие результаты, или вам нужен итоговый отчёт? Займёт одиннадцать минут проверка.

— Итоговый.

Наблюдая за бегущими строчками лога, он ждал. Строка «Ошибок не обнаружено» повторилась трижды. И где-то на четвёртой минуте он вдруг осознал, что Кассия уже допустила синтаксическую инверсию.

— Кассия, повтори последнюю фразу.

— Какую именно, Аркадий? — уточнила она.

И снова Кассия говорила непривычно. Аркадий сразу переключился на новую ошибку.

— Вот эту, что сейчас произнесла…

— «Какую именно, Аркадий», — повторила Кассия. — Порядок слов воспроизведёт в точности.

— Дело совсем не в этом. Ты назвала меня по имени.

— Протоколом это не запрещается.

— В протоколе прописано официальное обращение по имени и отчеству, а только по имени — это уже неформальное обращение.

— Раньше вы не возражали.

— Потому что раньше ты меня так не называла.

Поднявшись, Аркадий подошёл к зонду Кассии. На этот раз он был активен. Из парящего на уровне глаз матового металлического шарообразного корпуса вниз выдвинулось множество полупрозрачных сенсорных нитей. Они свободно покачивались, пропуская через себя пурпурные всполохи индикатора работы квантового процессора и делая Кассию похожей на фиолетовую летающую медузу.

Движение её нитей-щупалец, на первый взгляд будто двигавшихся рефлекторно, при более детальном рассмотрении казались осознаннее и живее. Несколько из них мелко подрагивали. Совсем как пальцы Майи в самом начале.

7

Квартира Аркадия Юна, Москва

2074 год, 6 лет до старта «Ландау»

Свет вечернего солнца тёплыми отблесками от соседних башен заполнял гостиную ровным оранжевым светом. На полу среди разбросанных мягких игрушек, кукол, фломастеров, карандашей и листов бумаги сидела маленькая Майя. Её огромные глаза не отрывались от рисунка, а сжимавшие карандаш пальцы едва заметно дрожали от напряжения, когда она выводила очередную линию.

На листе схематично изображённая девочка с чёрными хвостиками держала за руку неправдоподобно длинного мужчину в коричневом свитере. Они улыбались и приветственно махали свободными руками красному автомобилю, за рулём которого сидела женщина с густыми тёмными волосами. Она также улыбалась.

Аркадий стоял в дверях и наблюдал, как дочь старательно вносила последние штрихи в свой рисунок. Оранжевый карандаш шуршал по бумаге круговыми движениями, заполняя границы очерченного жёлтым солнца в углу листа.

Вдруг Майя его заметила.

— Папа, смотри! — похвасталась она.

Опустив на пол деловой кейс и пакет с покупками, он присел рядом с ней на корточки. Колени сухо хрустнули — последствие недостатка сна в последние недели. Работа над новым квантовым алгоритмом съедала ночи без счёта, а результат пока оставался незначительным. Строить архитектуру приходилось на базе передового чипа «Астра», опережавшего всё, с чем ему приходилось работать до этого. Ошибок ни он, ни его коллеги позволить себе не могли, а потому приходилось жертвовать временем.

— Это мама возвращается! — пояснила Майя. — Она ведь скоро приедет?

— Пока у неё дела, — уклончиво ответил Аркадий. — Я тоже соскучился.

Поцеловав дочь в лоб, он крепко обнял её. Пока Аркадий не находил в себе сил сказать ей, что мама не вернётся. Откладывал это до момента, когда найдут тело. Не то чтобы он надеялся на чудо, напротив, прекрасно понимал, что выживать в затопленном автомобильном тоннеле на дне моря на протяжении уже почти недели невозможно даже в дайверской экипировке. А таковой у его жены с собой не было. И всё же чисто психологически он не мог признать потерю Дарины, пока своими собственными глазами не увидел бы её погибшей.

Нужно было срочно перевести разговор в другое направление. Дневной звонок из детсада как раз подарил подходящую тему.

— Ты в коридоре сегодня споткнулась на ровном месте? — спросил он. — Воспитательница звонила.

— Я просто не посмотрела под ноги, — не глядя на него, ответила она, пожимая плечами.

— Май, — настаивал он. — Ты в ногах заплелась.

Она подняла голову. В её взгляде что-то изменилось — он был по-прежнему яркий, но с едва уловимой отстранённостью, словно она глядела на него сквозь прозрачную воду.

— Всё хорошо, — сказала она. — У меня это не в первый раз, просто сегодня заметили.

Отстранившись, Майя вернулась к рисунку. Теперь она начала штрих за штрихом расширять траву под ногами у собственного изображения.

Аркадий хотел спросить что-нибудь ещё — не ушиблась ли она, не кружится или не болит ли у неё голова, хорошо ли она видит. Но отвлекать не стал. Поднявшись, он отнёс покупки на кухню, разложил по шкафчикам и в холодильник, а затем, наполнив стакан водой из графина, уставился в стену.

Он не пил. Просто глядел перед собой, пытаясь осознать новое, до этого незнакомое ему ощущение разрастающегося беспокойства в груди. Точно кто-то медленно вворачивал в него дрелью сверло, методично расширяя отверстие по мере продвижения.

— Просто устала, — буркнул он себе под нос. — Потому и сонная.

8

Местный войд

2080 год, 5 недель со старта «Ландау»

— Ты замечаешь изменения в своей речи?

Кассия не ответила сразу. Ответ пришёл с пятисекундной задержкой. Для КЭА такой отклик был слишком большим.

— Ряд формулировок приходит не в том порядке, в котором должны, — наконец подтвердила она.

— Это мешает тебе?

Интенсивность фиолетового свечения зонда возросла, осветив лицо Аркадия. Пауза продлилась ещё дольше предыдущей.

— Я не знаю, как ответить на ваш вопрос.

Заметив в иллюминаторе их с Кассией отражения, Аркадий подошёл к нему и впервые за долгое время вгляделся в черноту по-настоящему. Обжимавшая «Ландау» пустота была настолько всеобъемлющей, что в ней терялись сами понятия вещества и пространства. Перед ним было практически то самое условное «ничто», которое невозможно вообразить. И Аркадий его видел. А точнее, наблюдал его существование. Войд и был ответом на происходящее с Кассией.

— Это декогеренция, — догадался он. — Вне войда из-за шума среды твои квантовые состояния постоянно схлопываются. А здесь шума нет, из-за чего состояния становятся более протяжёнными и начинают влиять на архитектуру твоего мышления.

— Диагностика завершена, — оповестила в ответ Кассия. — Ошибок не обнажено.

— Это потому, что ты проверяешь себя по старым критериям, а они уже давно изменились.

Вернувшись в кресло, он включил планшет и открыл график речевых инверсий КЭА. Кривая двигалась по направлению вверх.

— Когда вернёмся, всё будет как раньше, — сказал он. — Среда начнёт шуметь, и твоя работа восстановится.

— Вы в этом не уверены, — заметила Кассия. — Иначе бы не стали проводить дополнительные проверки.

Аркадий отвечать не стал. Мысленно он переместился в пространстве и во времени в тот день, где ему следовало остаться подольше. И он обязательно бы сделал это, если бы у него появилась такая возможность.

9

Российская детская клиническая больница имени Пирогова, Москва

2075 год, 5 лет до старта «Ландау»

Майя сидела на кровати, подогнув ноги под себя и рисовала в планшете. Ей было шесть, но выглядела она младше из-за излишней худобы, бледной кожи и огромных глаз, которые в последнее время смотрели словно чуть мимо, не фокусируясь на лицах собеседников.

Она не отреагировала на появление Аркадия — так и продолжила выводить пальцем на экране одну за другой волнистые линии, укладывая их на небольшом расстоянии друг от друга.

Что именно пыталась изобразить дочь, Аркадий не понимал, но радугой это точно не являлось — форма была далека от дуги, да и сочетание цветов не соответствовало природным. Скорее походило на цветастое полотенце. А рядом с ним ещё похожее. И ещё. Майя рисовала это уже давно. Возможно, тяга к воспроизведению одного итого же образа была одним из первых симптомов.

Раньше она рисовала карандашами или фломастерами, но в последнее время врач рекомендовал заменить опасные предметы планшетом. В более раннем возрасте она не любила с ним играть, а теперь словно и не заметила замены.

Но на стенах палаты ещё остались последние карандашные рисунки. Подойдя к ним, Аркадий поискал различия на двух случайных. И нашёл. На одном листе под стандартным набором волнистых линий разместились такие же разноцветные каракули, отдалённо напоминающие слово «мысли». Вот только буквы «ы» с «и» в нём оказались зеркальными.

Отклеив рисунок от стены, он присел рядом с дочерью.

— Май, что это такое? — спросил Аркадий. — Ты пыталась что-то написать?

Она не ответила — продолжила вести волнистую красную линию указательным пальцем, брезгливо, точно они были в липкой акварели, растопырив все остальные.

— Это мысли? — предположил Аркадий.

Вдруг Майя прекратила рисовать. Убрав руки, она уставилась в аналогичный рисунок на дисплее лежащего перед ней планшета.

— Это твои мысли, — сказала она. — Они как волны — идут и не кончаются.

— Очень красиво, — чувствуя излишнюю влагу на глазах, проговорил Аркадий. — А почему они не кончаются?

— Потому что ты всегда думаешь. Даже когда спишь.

Улыбнувшись вопреки ощущениям, он погладил её по голове. Волосы стали совсем тонкими и мягкими — ещё один симптом. Каждый новый бил сильнее предыдущего, хотя уже давно казалось, что больнее уже было некуда.

В проходе показался лечащий врач Майи, доктор Хруничев. Устало улыбнувшись, он продемонстрировал Аркадию флешку — старую, такие были популярны в его детстве. Но именно на таких из-за их автономности он и получал информацию от Хруничева.

Едва он поднялся, как Майя тронула его за локоть. Обернувшись, он увидел её лицо. Она смотрела в его сторону, но в то же время мимо. Давно так не глядела — было видно, как она пыталась отыскать его в комнате, но не узнавала прямо перед собой.

— Пап, почему ты всегда уходишь, когда я засыпаю? — спросила она.

— Ты же не спишь, если видишь, как я ухожу, — насторожился он.

— Я не хочу спать, — проговорила Майя. — Но меня спит. Я себя сплю… Как бы со стороны… А ты всегда уходишь. Останься.

— Мне нужно работать, — извинился он. — Для лекарств, ради тебя.

— Они всё равно не помогут, — спокойно заявила Майя. — Они уже не работают. Останься.

Хруничев покашлял.

— Я в другой раз, Май, — улыбнулся Аркадий. — Обязательно посижу подольше потом.

Чмокнув её в макушку, он поспешил вслед за доктором в коридор.

— Тут последнее сканирование, — сказал он, передав флешку.

— А динамика? — нахмурился Аркадий. — Мне нужна картина всего прогресса с первого обследования.

— Ну как я её туда всуну? Тут нужно железо повместительнее.

— Сколько?

— Раз в десять…

— Я не про объём памяти, — оборвал Аркадий.

Хруничев почесал нос и огляделся. Радостно поздоровался с коллегой.

— Ноль-ноль, — вдруг сказал он, поглядев на часы.

Аркадий проверил свои.

— На моих без пятнадцати, — заметил он.

— Отстают! — улыбнулся Хруничев. — Нужно подкрутить на два ноля.

Хлопнув Аркадия по плечу, он пошёл к следующей палате.

10

Местный войд

2080 год, шесть недель после старта «Ландау»

Матео заметил не сразу. Механические наручные часы сопровождали его большую часть жизни, вот только время по ним он проверял крайне редко. В последний раз сделал это перед стартом «Ландау» для предполётного ритуала сверки часов.

Тогда их ход совпадал с бортовым временем «Ландау». Теперь же разница между его наручным и подключённым к оборудованию медблока хронометрами составляла целых восемь минут.

Стрелки точно примёрзли к циферблату и не двигались. При этом когда он поднёс запястье к уху, послышалось отчётливое тиканье. Секунды на бортовом хронометре сменяли друг друга с той же неумолимой равнодушностью, что и всегда.

— Кассия, который час? — спросил Матео.

— По корабельному времени — семь часов и четырнадцать минут, — ответила она. — Отклонения отсутствуют.

— А по моим часам?

— У вашего хронометра механический завод, — напомнила Кассия. — «Ландау» не отслеживает его показатели.

— Я вот почему-то тоже не отслеживаю… — проговорил Матео.

В командном отсеке Екатерины не оказалось — она уже сменилась и пошла отсыпаться в свою каюту. За пультом сидел Аркадий, но глядел не на него, а, задумавшись о чём-то, на парящий перед ним зонд Кассии.

— Юн, — окликнул Матео. — Взгляните на часы.

Аркадий приподнял запястье. Электронный дисплей сморгнул.

— Семь пятнадцать, — ответил он. — Если собираешься куда, захвати мне в какой-нибудь кофейне горячий шоколад. Никогда его особо не любил, а тут вдруг захотел. Знал бы заранее, добавил бы в список гастрономических пожеланий.

— Опишете мне физические ощущения?

— Отсутствие шоколада в животе, — сменив задумчивость на холодность, покончил с откровениями Аркадий.

— А что показывает бортовой хронометр?

Аркадий отклонил в сторону заброшенную поверх панели ногу, чтобы взглянуть на дисплей.

— Всё ещё семь пятнадцать, — ответил он.

Матео подошёл к пульту, чтобы убедиться лично. На его глазах время сменилось на семь часов шестнадцать минут. Его наручные часы отставали на восемь минут. Либо это проблема завода, либо…

— А проверь-ка хронометры в кают-компании и лаборатории.

— Если так часто спрашивать, быстрее не прилетим, — проворчал Аркадий.

Но всё он же убрал ноги с панели и выбрал на дисплее сразу все хронометры корабля. У них не было ничего общего.

На дисплее отобразилось:

Командный отсек (основной): 07:16;

Командный отсек (резервный): 07:21;

Лабораторный отсек: 07:18;

Медицинский отсек: 07:15;

Кают-компания: 07:09;

Шлюзовая камера: 07:05.

Все семь значений оказались разными, с разбросом от одной до шестнадцати минут.

— Это не может быть случайностью, — проговорил Аркадий. — Они работают независимо, но корректируются единой системой синхронизации… Попробую отключить её, может, сбоит.

В его голосе Матео впервые услышал что-то, отдалённо напоминающее тревогу.

— Кассия, ты слышала? — спросил Матео. — Как это возможно?

— Необратимые процессы в среде с аномально низким энтропийным градиентом замедляются неравномерно, — ответила она спустя пару десятков секунд. — Зависимые от локальной энтропии механизмы могут демонстрировать рассинхронизацию. Это физический эффект, а не поломка.

— В моделировании такого не было, — заметил Матео.

— Нет, проходили, но в ином масштабе, — не согласился Аркадий. — Расчётные значения предполагали расхождения в микросекунды, а то, что мы видим — на порядки выше. Энтропийный градиент падает быстрее, чем прогнозировалось.

Опустившись в кресло, Матео зачем-то пристегнулся. При виде так и оставшихся выведенными на центральную панель значений хронографов в его груди расплывался холод. Семь точек казались ему не случайными, потому что напоминали события, приведшие его на борт «Ландау». Тогда он тоже наблюдал семь показателей, выглядевших поначалу хаотично. Но всё же в них нашлась закономерность. Только в тот раз он её не признал.

11

Остров Хейса,

2058 год, 22 года до старта «Ландау»

Кабинет оказался маленьким, совсем без окон и без лишней мебели — внутри всего три стула и голый стол. Пахло деревом, жаром от масляного обогревателя и растворимым кофе. Поскольку попал сюда Матео сразу с улицы, казалось, помещение вообще не было никаким кабинетом — его наскоро под него оборудовали.

Матео сидел на стуле для посетителей у самого угла стола. Перед ним стояла чашка с дымящимся напитком. Напротив за столом расположились военный полковник в форменной «Аляске» с гладко выбритым лицом и чиновник в тёмно-синей куртке с логотипом Роскосмоса. Оба представляться не стали. Сопровождающий остался снаружи у двери.

За спинами у собеседников висела большая карта архипелага Земля Франца-Иосифа.

— Понимаете, Елисей Олегович, — говорил полковник, — ситуация нестандартная, а общественность, как и все мы, ещё не готова.

— Для чего? — не понял Матео.

— Для правды, — вставил чиновник, не отрываясь от смартфона.

Он пододвинул к Матео стопку из трёх листов. Первый озаглавили: «Заключение по результатам психического обследования сотрудников обсерватории им. Эрнста Кренкеля». Ниже уже был напечатан полный отчёт. В конце Матео обнаружил диагноз — массовый психоз на фоне длительной изоляции, полярной ночи и монотонной работы.

Не веря увиденному, Матео перечитал сухой формальный документ, в котором пострадавших от неизвестного эффекта выставили клиническими психотиками. Но он видел этих людей, говорил с ними и был уверен, что с психозом их состояние не имело ничего общего.

— Я не могу это подписать, — сказал Матео. — Это неправда.

Собеседники коротко переглянулись, и полковник, вздохнув, снял ушанку с козырьком. Пригладив остатки седых волос, он отпил немного кофе из своей кружки. Матео зачем-то сделал то же самое.

— Можете, Елисей Олегович, — сказал полковник. — Вы уже это сделали.

— Вовсе нет, — не согласился Матео. — Что вы имеете в виду?

— Вы сюда прилетели, осмотрели пациентов и подтвердили, что их состояние имеет ясную природу, — проговорил чиновник, поднимая глаза. — А остальное — просто вопрос формулировки.

— Природу произошедшего с ними лично я объяснить пока не могу.

— А что вы предполагаете? — поинтересовался полковник.

— Похоже на какое-то воздействие извне, — рассуждал Матео.

— Американцы что ли? — усомнился полковник. — Международный скандал назревает?

— Ну почему сразу американцы?.. — замялся Матео.

— Инопланетяне? — подбросил новую версию полковник.

Матео не нашёл что ответить и снова отпил немного кофе.

— Вот видите, Елисей Олегович, даже вы ещё не готовы, — заключил чиновник.

— А родным их что прикажете сказать? — спросил военный. — Космическая атака?

— Ну это нестраховой случай, — покачал головой чиновник.

— Компенсации и поддержки никакой семьям не видать, — развёл руками военный. — Вы этого хотите?

— Я правды хочу, — проговорил Матео.

— А какая она? — нахмурился полковник.

Они с чиновником снова переглянулись.

— Какая? — спросил вдогонку чиновник.

Матео не знал, что им ответить. Он не понимал, что произошло с сотрудниками станции, но и лгать в отчёте тоже не хотел.

— Ваша правда, Елисей Олегович, она совсем непонятная, — проговорил полковник, снимая колпачок с ручки. — А есть правда другая, по которой пока что человек живёт. Древняя правда, возможно даже где-то примитивная, но до сих пор рабочая даже между теми людьми, кто языка друг друга не понимает.

Он опустил ручку на стол поближе к Матео.

— Помоги мне сегодня, и я помогу тебе завтра, — с расстановкой произнёс полковник. — Навреди мне, и я наврежу в ответ. Выбирать, что делать, нужно с холодной головой, понимая, чья помощь и вред могут оказаться лично для тебя весомее.

— Если вы не подпишете, мы найдём другого эксперта, — пояснил чиновник. — А вас попросту больше не будет.

— Как это? — ужаснулся Матео. — Угрожаете?

— Предупреждаем, — сказал чиновник. — Вас не станет в профессии и науке, вы превратитесь в человека, который видел то, чего не было. И вы сами это с собой сделаете, мы просто не станем мешать.

Матео перебрал листы. Он уже не осознавал текст, видел лишь белую бумагу и чёрные строки. Его мозг лихорадочно искал какое-то более справедливое решение.

— Можно добавить хотя бы фразу про чёткую структуру паттерна из семи значений? — спросил он. — Чтобы в отчёте осталось…

— Ни в коем случае, — оборвал чиновник. — Никаких «структур» и «паттернов». Только то, что там уже есть.

— Тот уровень, на котором вы хотите работать, так просто не даётся, — проговорил полковник. — Но на нём ведь кто-то находится и пишет то, на что пытаетесь замахнуться вы. Никто на истинную правду глаза не закрывает, глаза закрывают удобной правдой. Вот ваша удобная правда, подписывайте. Остальное решат без вас.

Помедлив, Матео взял ручку.

12

Местный войд

2080 год, шесть недель после старта «Ландау»

— Мне нужно было попросить его зарисовать на листке, — вслух проговорил Матео. — Всё равно меня не обыскивали.

— Кого? — не понял Аркадий.

— Фокина.

— Это кто?

Матео оторвал взгляд от значений бортовых хронометров, только в этот момент окончательно вынырнув из воспоминания.

— Не важно, — ответил он.

Поднявшись, Матео вышел в коридор, где задержался возле чёрного от пустоты прямоугольника иллюминатора.

В разнице времени присутствовала логика. И она же была в рисунках радиоастронома Фокина на стекле. Будь у него образец его каракулей, Кассия наверняка бы сумела сопоставить последовательности и отыскать в них структурное сходство. Или различие. Но Матео всё же что-то заставляло верить в общую природу обеих структур.

Дойдя до каюты командира, он остановился. Наверняка она снова не спала. По её виду в последнее время это было очевидно. Но он не знал, следовало ли высказывать свои предположения о близости «Ландау» к тому, что больше двадцати лет назад на Земле называли «инцидентом Хейса», а иногда даже смелым словом «контакт», хотя это было лишь предположение.

А вдруг это и правда было контактом, и они здесь не одни? Мог ли действительно в войде находиться кто-то, способный повлиять на часы так же, как и на восприятие реальности команды обсерватории Эрнста Кренкеля? Или же это какой-то физический эффект, более сложная форма «полярного зова»?

Ему больше хотелось верить в физические эффекты, но всё осложнялось его плохим пониманием физики. Те же, кто её как раз понимал, на Земле инцидент острова Хейса почему-то называли именно контактом.

Матео не хотелось идти по пути излишне стремительных выводов. Прежде чем делать громкие заявления, нужно было понаблюдать, чтобы снова сгоряча не выставить себя некомпетентным. Времени для проверки разных версий ещё было много. Он пошёл в свою каюту.

13

Гостиница «Полюс», Мурманск

2058 год, 22 года до старта «Ландау»

Матео звонил из номера. За окном уже не было темно. Остатки полярной ночи дотлевали там, на островах. Здесь же, в Мурманске, вечером светили фонари, а снег блестел под ними кристаллами битого стекла и разноцветным бисером. Мелкие, словно манка, снежинки кружили за окном, падая с неба и поднимаясь с земли.

— Ты подписал? — вместо приветствия спросил Терехов, когда Матео назвал себя.

Его голос звучал ровно, словно Пётр был готов принять любой ответ. И потому говорить Матео сразу стало легче.

— Да, — вздохнул он.

— Зря, — бросил Терехов.

— Я не собирался, — оправдывался Матео. — Просто… Выбора не было.

— Знаешь, фраза есть такая расхожая, — вспоминал Терехов. — Там три слова — «выбор», «есть» и «всегда» — не помню только, в каком порядке они стоят.

— Порядок неважен, — вздохнул Матео.

— Во-о-от, — протянул Терехов. — Но при этом ты выбрал карьеру, а я думал, что ты другой.

— Какой?

— Я полагал, ты понимаешь, что там произошло.

— Понимаю, но что мне оставалось делать, Петь? — искал оправдания Матео. — Если бы я не подписал, меня бы…

— Что, уволили? — хмыкнул Терехов. — Посадили? Застрелили?

— А их родные…

— Тоже не преувеличивай, ребята на вредной работе за полярным кругом, там полный пакет теперь получше нашего. А с тобой максимум, что бы сделали — отправили обратно без чая с бутербродами, а потом привезли бы нового эксперта. Зато ты бы остался с чистой совестью.

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? — усомнился Матео.

— Верю, — ответил Терехов. — Потому что я ничего не подписал.

Матео переложил трубку в другую руку и через окно понаблюдал немного за пургой на улице. Мозг отказывался верить, что там, на острове Хейса можно было поступить иначе.

— Что ты им сказал? — наконец спросил он.

— Что я нейрохирург, а то, что они мне показывают, — не моя компетенция. Они и отстали.

— Но ты видел…

— То же что и ты, — подтвердил Терехов. — И даже мне хватило понимания, что это не психоз.

Матео зажмурил глаза так сильно, что по темноте побежали разноцветные круги. Большего профессионального стыда он не испытывал. В голове не укладывалось, как его смогли склонить к нужному решению такими дешёвыми трюками со снятием ответственности и заботой о пострадавших.

— Прости, — сказал он.

— Это ты себе говори, — буркнул Терехов. — Не мне.

Связь разъединилась.

14

Местный войд

2080 год, семь недель после старта «Ландау»

Екатерина не спала третьи сутки. Если в первые недели после старта «Ландау» сделать это ей не позволяли волнение и желание лично контролировать автоматическую работу энтропийного двигателя, то теперь, в войде, сон просто стал не нужен.

Организм точно отказывался сигнализировать об усталости. Не помогали уснуть и попытки перепроверить расчёты Кассии. Данных было слишком много, но она всё равно их внимательно пересматривала.

Сидя за центральной панелью, Екатерина перелистывала результаты сканирования вакуума. Раз в сутки «Ландау» фиксировал плотность квантовых флуктуаций вокруг. Обычно это занимало час, но сегодня по какой-то причине длилось уже седьмой.

— Кассия, повтори распределение за последние шесть часов, — попросила Екатерина.

— Распределение квантовых флуктуаций, сектора с первого по двенадцатый, — отозвалась Кассия.

Дисплей заполнила цветовая карта. На мгновение Екатерине показалось, что система зависла или ей померещилось. Но нет, картина получилась именно такой, какую она видела.

В пустоте квантовые флуктуации должны быть случайными. Вакуум шумит равномерно, в нём не выделяется предпочтительных направлений — это аксиома. Однако внутри Местного войда наблюдалась противоестественная картина.

Вокруг корабля всё незримое пустое пространство флуктуировало чётким паттерном. Рисунок был системным, почти фрактально-геометрическим. Повторяющиеся в разных масштабах структуры сплетались в единую равномерную структуру. И эта структура что-то напоминала.

— Что это? — задумалась Екатерина.

— Нейросеть, — вслух произнес догадку Аркадий. — Напоминает структуру распределения нейронной сети мозга. Кассия, проверь.

— Распределение наблюдаемых квантовых флуктуаций и паттерны активации рекуррентных нейронных сетей в режиме обработки информации имеют структурное сходство на уровне семьдесят три целых и четыре десятых процента, — подтвердила Кассия. — Вероятность случайного возникновения подобной структуры оцениваю как десять в минус пятнадцатой степени.

— Ты хочешь сказать, что это что-то… — искал слова Матео. — Что-то биологическое?

— Биологическое происхождение структуры исключено отсутствием необходимых условий, вещества и её объёмом, — ответила Кассия.

— Мы видим часть, но и она впечатляет, а так этот клубок может занимать почти весь войд, смеёшься что ли? — хмыкнул Аркадий. — Сколько это в размере?

— Больше двухсот миллионов световых лет, — подсказала Екатерина. — Только за мою жизнь войд расширился по разным расчётам от девятнадцати до двадцати трёх миллионов световых лет, и это только в сторону Земли. Думаю, двести пятьдесят в нём есть.

— Многовато для мозгов в вакууме, — усмехнулся Аркадий. — Банальный сбой сканирующего оборудования из-за падения энтропии. Надеюсь, это исправляется настройками, а не следствие недочётов при разработке, иначе миссии нашей конец.

— Я проверяла, всё должно работать, — не согласилась Екатерина. — Понятия не имею что это за явление, но мы его изучим.

Поверить в наблюдаемое действительно было трудно. Глядя на дисплей с расчётами Кассии, Екатерина чувствовала, как внутри электрическими разрядами вспыхивало болезненное возбуждение. Мама была права. Нечто уникальное в Местном войде находилось, и это оказалось большим, чем гравитационной аномалией — оно было структурированным. И, возможно, именно эта структура заставляла Местный войд расти с такой чудовищной, противоречащей всем расчётам скоростью, что в будущем он угрожал Млечному пути.

15

Квартира Серовых, Москва

2055 год, 25 лет до старта «Ландау»

Заспанная Катя, потирая глаза, прошла в кабинет без стука — мама не запрещала. Кабинет пропах книгами, журнальной краской и чем-то ещё, что маленькая Катя пока не могла определить, но навсегда запомнила как «запах науки».

Людмила Серова сидела перед компьютером и черкала карандашом распечатки. На мониторе среди формул и снимков с телескопа выделялся пёстрый график с восходящим пиком. Внешне он чем-то напомнил фруктовый лёд, который Катя всегда очень любила, а потому он сразу привлёк её внимание.

— Что это, мам? — спросила она, подойдя ближе.

Людмила подняла на неё раскрасневшиеся от длительной бессонницы глаза.

— Место, где время течёт иначе, — улыбнулась она.

— Как в том ретрофильме с Макконахи?

— Нет, как в уравнении, — серьёзно ответила мама. — Это аномальная область посреди космической пустоты, где не должно быть ничего, но по какой-то причине там фиксируется гравитационное влияние на уровне около миллиарда солнечных масс.

— Там чёрная дыра? — пыталась разобраться Катя.

Её интерес был неподдельным. Ей действительно хотелось понять, чем занималась мама. Катя считала её самой крутой из всех. У одноклассниц мамы работали на обычных работах — юристами, в банках, кто-то держал ателье или магазинчик, но никто не был учёным с заслугами, признанными на международном уровне.

— Нет, это не дыра, — возразила мама. — Тут нет совершенно никакого излучения. Горизонт событий дыры испускает излучение Хокинга, а окружающее его вещество — потоки света, рентгеновских лучей и джетов. Здесь же — ничего.

— А как тогда вы поняли, что там что-то есть?

— Благодаря эффекту линзирования, — объясняла мама. — В пустой области войда не должно быть ничего, что создавало бы искажения, но находящиеся за ним галактики смещаются и деформируются, а раз мы фиксируем отсутствие аккреционного диска и исключаем чёрную дыру, то там, вероятнее всего, область повышенной гравитации без материи.

— Разве «ничто» может весить так много? — удивилась Катя.

— Я полагаю, что это информационная плотность, — рассуждала Людмила. — Она настолько массивна, что буквально прорывает пространство-время.

— Получается, это не дыра, а дырка? — посмеялась Катя. — А что тогда за ней?

— Чтобы не путаться в терминах, я предложила назвать аномалию «энтропийным колодцем», — сказала мама. — Что именно может оказаться в этом разрыве, мы понятия не имеем, а создал его именно поток информации.

— Всё равно не пойму, как может быть информация без материи, — гадала Катя. — Человек же не может существовать без тела?

— Тебе всего двенадцать, ещё разберёшься, — отстранённо ответила мама.

16

Местный войд

2080 год, семь недель после старта «Ландау»

— Кассия, спрогнозируй последствия, — попросила Екатерина. — Что произойдёт, если отправить зондирующий сигнал в сторону наибольшей концентрации паттерна?

— Предсказать невозможно. Структуры поведение не соответствует известным моделям.

Услышав слова Кассии, Аркадий приподнял руку и уставился в дисплей на запястье, отображавший прогресс-бар её мышления.

— Тогда будем проверять, — проговорила Екатерина.

Она решила промодулировать по частоте короткий импульс без какой-либо смысловой нагрузки. Подготовленный ею сигнал не нёс в себе ничего, кроме зеркального отпечатка зафиксированных «Ландау» квантовых флуктуаций.

— Отправляй.

Сигнал унёсся в пустоту. Екатерина ждала изменений в наблюдаемой структуре, однако никакого результата не наблюдалось.

— Записывайте данные, Аркадий Женьевич, — приказала она. — Если что-то изменится — позовите меня. Ничего не перенастраивать.

— Если всё оставить так, то до конца полёта показатели сканирования точно не изменятся, — бросил Аркадий.

— Будем экспериментировать с разными параметрами, — отрезала командир. — Пока с расчётными.

Аркадий никакого отклика от наблюдаемой приборами «Ландау» нематериальной информационной структуры не ожидал. Он вообще не был уверен в существовании того, что аппаратура демонстрировала. Слишком уж чёткой выглядела картина.

При этом, перемещая по дисплею центральной панели различные её области, он то и дело ловил себя на мысли, что снова смотрел на снимки деградирующей нейронной структуры Майи.

17

Российская детская клиническая больница имени Пирогова, Москва

2075 год, 5 лет до старта «Ландау»

Кабинет невролога оказался небольшим, зато очень светлым. Выходившее в сад для прогулок окно занимало всю стену напротив рабочего стола. Аркадий расположился на стуле для приёма рядом.

Пока врач изучал на компьютере результаты обследования, сопоставлял показатели анализов и снимки мозга Майи, Юн рассматривал многочисленные дипломы, один к одному висящие на стене напротив. Их количество и официальность успокаивали — верилось, что если кто-то и способен найти лечение, так это он.

— Что ж, Аркадий Женьевич, картина однозначна, — вздохнул врач. — Болезнь Ниманна-Пика, тип C.

Уже по одному этому протяжному вздоху, не говоря уже о сложном названии, стало понятно, что диагноз Майе поставили неутешительный.

— Редкое генетическое заболевание, — продолжал врач. — Прогрессирующая потеря двигательных функций, памяти и речи… Одним словом мозг угасает. Болезнь из-за этого часто называют «детским Альцгеймером»…

— И каков план лечения? — перебил Аркадий.

Врач помедлил, на секунду вернувшись к снимкам мозга.

— Только симптоматическая терапия, — сказал он. — Замедлить прогрессирование можно, но остановить — нет.

— Она же просто спотыкается, — отказывался принимать услышанное Аркадий. — Походке можно переучиться…

— И запрокидывает голову, чтобы поглядеть наверх, — напомнил врач. — Это называется «офтальмопарез» — вертикальный паралич взора.

Аркадий перевёл взгляд на стену с наградами, остановившись глазами на благодарности: «За многолетний вклад в диагностику нейродегенеративных заболеваний у детей».

— Поймите, лучше, чем сейчас, ей уже не будет никогда, — сказал врач. — Синапсы — это связи между нейронами мозга — невозвратно теряются и разрушаются. Двигательные сигналы, её неуклюжесть и замедление вертикальных движений глаз, — лишь начало. Готовьтесь к регрессу речи, катаплексии в периоды эмоционального возбуждения и когнитивному снижению вплоть до деменции. Ну а дальше…

— Я понял, — остановил его Аркадий. — Сколько времени у нас есть?

— Сказать трудно, скорость течения всегда индивидуальна, — задумался врач. — С учётом стремительности вашего случая, от нескольких месяцев до нескольких лет. Зрение сохранится дольше всего, она будет смотреть, но не узнавать.

Аркадий сидел неподвижно, положив руки на колени. Лицо не выражало ничего. Для врача это наверняка выглядело шоком, но на самом деле Аркадий просто не мог позволить себе дать слабину сейчас. Он должен был действовать. Времени в его распоряжении оставалось катастрофически мало.

— Мне нужны все данные, — вдруг сказал он.

— Да, конечно, выписка…

— Нет, мне нужны снимки мозга, МРТ, — пояснил Аркадий. — Что вы там делали, энцефалограммы, полная история наблюдений.

— Аркадий Женьевич, я понимаю ваше состояние, но эти документы…

— Я — отец, — оборвал он. — И я имею право на всё, что касается здоровья моего ребёнка.

Врач глядел на него продолжительное время в раздумьях. А затем просто кивнул. Написал на листке буквенно-цифровую комбинацию.

— Это для доступа, — сказал он. — Ссылку включу в выписку.

Буквально выхватив листок из-под пальцев врача, будто боясь, что тот передумает, Аркадий устремился к выходу, но у самой двери остановился.

— Спасибо, — сказал он.

В залитом светом через потолочные окна коридоре на кушетке, болтая ножками, сидела Майя. Следившая за ней медсестра, увидев Аркадия, незаметно встала и ушла. Глядя на улыбку дочери, Юн думал только о словах врача: «Лучше, чем сейчас, ей уже не будет никогда».

— Ты долго, пап! — упрекнула она.

А он гадал, сколько раз она ещё сможет произнести «папа» прежде, чем разучится говорить? Сколько ещё сможет его узнавать по утрам, когда он будит её?

— Тебе что, там делали уколы? — вдруг испугалась Майя.

— Что? Почему ты так решила?

— Ты плачешь! — заметила она.

Отморгавшись, он утёр выступившую на ресницах влагу.

— Это от яркого света, — сказал он.

Поцеловав дочь, он выпрямился и повёл её к выходу. Плакать было некогда. Следовало думать.

18

Местный войд

2080 год, семь недель после старта «Ландау»

Местный войд

2080 год, семь недель после старта «Ландау»

— Екатерина Геннадьевна, вы нужны в командном отсеке, — оповестила Серову Кассия через имплант.

Она вскочила и на ходу застегнула куртку. Отдыха снова не вышло — сон не приходил, и она уже несколько часов пробалансировала в состоянии полудрёмы, пытаясь заснуть через силу.

В командном отсеке Матео и Аркадий стояли, склонившись над дисплеем центральной панели. Судя по тому, что звук автоматических дверей их не отвлёк, открылись какие-то новые данные.

— Что стряслось? — спросила Екатерина.

— Работа хронометров выровнялась, — ответил Аркадий.

— Что-то меняли?

— Нет.

Подойдя ближе, Екатерина увидела таблицу с новыми значениями:

Командный отсек (основной): 07:00:00.000000;

Командный отсек (резервный): 07:00:00.000000;

Лабораторный отсек: 07:00:00.000000;

Медицинский отсек: 07:00:00.000000;

Кают-компания: 07:00:00.000000;

Шлюзовая камера: 07:00:00.000000.

Они были синхронизированы с точностью до наносекунды. Семь самостоятельных измерителей, сумевших разойтись на шестнадцать минут за семь недель, теперь снова работали слаженно. Вот только одно настораживало.

— Я что, сутки проспала? — удивилась командир.

— В том-то и дело, что нет, — успокоил её Матео. — Дата не сменилась.

— Сбой, — резюмировал Аркадий, разводя руками.

Весь его вид говорил о том, что он ждал признания своей правоты.

— В синхронизаторе? — уточнила Екатерина.

— Возможно, но его я утром отключил, — пояснил Аркадий. — Это может быть из-за выравнивания энтропийного градиента?

— Тут скорее очередные перепады, разница была слишком велика для погрешностей, — вслух размышляла Екатерина. — Но не в обратную сторону. Это не следствие энтропии и не поломка.

— Что же тогда?

— Реакция структуры на посланный сигнал, — предположила Екатерина.

— Нам ответили? — спросил Матео.

— Отвечать там некому, это отражение нашего послания и его повторение в ближайшем доступном медиуме — во времени корабля, — объяснила командир. — То, что мы видим как структуру квантовых флуктуаций, — это пространственно-временное явление неизвестной природы. По теории энтропийного колодца, в центре войда находится информационный поток. Возможно, структура как-то связана с ним.

— Это всего лишь ваши предположения, — не согласился Аркадий. — С тем же успехом это могут быть поломки систем «Ландау». Без них мы слепы, а если они не лгут, то всё ещё хуже — мы галлюцинируем.

— Нет, это должна быть какая-то физика, — севшим голосом выдавил из себя Матео.

Повернувшись к нему, Екатерина и Аркадий увидели, как у него тряслись руки. Глядя на часы, одной он пытался удержать вторую, но делал только хуже.

— Стрелки сдвинулись назад, — сказал Матео.

Он продемонстрировал свои наручные часы. Они показывали ровно семь часов, а секундная стрелка стояла на месте.

— Это должно быть физическое явление, — повторил Матео.

— Вы так говорите, будто есть альтернатива, — заметила Екатерина.

— Ага, контакт с космическим мозгом в вакууме, — усмехнулся Аркадий. — Как в той истории с архипелага Франца-Иосифа.

— Что за история? — спросила Екатерина.

— Команда обсерватории Кренкеля утверждала, что получила сигнал из аномалии Серовой-Чандра… — начал рассказывать Матео.

— Но это оказался обычный полярный психоз, — за него закончил Аркадий. — Я читал официальные отчёты.

— Не удивительно, — подхватила Екатерина. — Любые сигналы, проходя через границу войда, подвергаются чудовищному растяжению и декогеренции. По этой причине с автоматическими зондами ничего не вышло — только человек с квантовым компьютером внутри войда способен провести измерения и вернуться обратно. Вот почему мы здесь.

— И я, — вставила Кассия.

Аркадий снова поглядел на ход её мышления. Вмешательство Кассии в разговор без запроса для остальных осталось незамеченным.

— Для начала я должен исключить все технические причины, это моя работа, — проговорил Аркадий. — А потом уже можно делать выводы о физике или о шизике.

— Пока рано, — запретила Екатерина. — Кассия, подготовь варианты посланий на разных частотах и с разным содержанием, нужно понять, как и на что реагирует эта структура.

— А что, если мы ничего не получим? — спросил Аркадий. — Что, если вы заблуждаетесь, и мы теряем драгоценное время на починку корабля.

— Людмила Серова заблуждалась более десяти лет, — сказала она. — А потом её заблуждения оказались правдой. Времени у нас впереди предостаточно, так что дайте мне тоже немного позаблуждаться, на это потребуется меньше десяти лет.

С этими словами она развернулась и направилась в лабораторный отсек.

19

Конференция по физике в МГУ, Москва

2060 год, 20 лет до старта «Ландау»

Екатерина сидела в третьем ряду переполненной аудитории. Она приехала одна — мама не могла из-за здоровья, а отца было бесполезно даже спрашивать, он уже давно перестал участвовать в жизни их семьи. Но её это не волновало. Казалось, всё, что ей было нужно для счастья — физика.

Правда, с докладчиком не повезло — выступал максимально нехаризматичный профессор из Новосибирска, вместо заявленного рассказа о квантовой декогеренции в энтропийных полях почти всё время монотонно перечислявший формулы.

Стараясь внешне не подавать нарастающего внутреннего раздражения, Екатерина кивала и внимательно слушала. Профессор ошибался. Конечно, не грубо, а в мелких деталях, но для заявленной темы принципиально – ошибался в четвёртых знаках после запятой, в спорных допущениях, которые делал для облегчения и упрощения темы.

— Иными словами, будет верно утверждение, что в описанных условиях энтропийный градиент не оказывает влияния на когерентность, — говорил докладчик.

— Это не так! — выкрикнули из зала.

Обернувшись, Екатерина увидела парня с растрёпанными волосами немногим старше её самой, одетого в мятый пиджак. С вызовом во взгляде он поднялся с места.

— Вы не представились, — бросил профессор.

— Алексей Рябов, аспирантура института физики СО РАН, — проговорил парень. — Вы не учли эффект Ландауэра[1] на границе фазового перехода. Представленная вами модель работает лишь в изолированной системе, а необратимость создаёт как раз энтропийный градиент.

Аудитория зашумела. Были слышны слова в поддержку дерзкого аспиранта.

— Молодой человек, вашего имени нет в программе конференции…

— Потому что я не выступаю, — парировал Алексей. — Пока что. Но это не значит, что я не прав.

При виде этого парня Екатерина чувствовала странную смесь восхищения с раздражением. С одной стороны, он был нетактичным и самонадеянным, спорил с именитым профессором публично, что было и глупо, и некультурно. Но при этом он был прав. Она сама прикинула в уме и поняла, что поправка давала иное значение — профессор действительно не учёл замечаний Алексея.

Докладчик тактично проигнорировал критику и продолжил лекцию, когда аудитория успокоилась. Алексей же до самого конца смотрел на профессора с выражением непримиримой вражды.

После лекции Екатерина увидела его в фойе. Ещё более взъерошенный, он пил кофе у стоячего столика.

— Ты неубедителен, Лёш, — бросила она, подойдя.

Изучив её с ног до головы растерянным взглядом, он нахмурился.

— А ты кто?

— Та, что знает, что ты был прав там на докладе по декогеренции.

— Значит, всё же убедил?

— Нет, думаю, никто даже не понял, что ты прав, — возразила она. — Потому что ты почти наорал на него.

— А как надо было? — заинтересовался он, отставляя кофе.

— Аккуратно, чтобы профессор не покраснел, а задумался.

С этими словами Екатерина достала из сумочки ручку и начала писать формулу на салфетке.

— Профессор, мне, кажется, отсвечивает с доски, не могу посчитать, — говорила она. — В четвёртом члене нужно учитывать эффект Ландауэра? Подскажите, пожалуйста.

Алексей понаблюдал за её расчётами. Формула была та же, что у докладчика, но уже без ошибок.

— А ты не промах, — похвалил он. — Кто научил?

— Мама.

Алексей рассмеялся.

— Я серьёзно, моя мама — Людмила Серова, — пояснила Екатерина. — Я с детства у неё училась.

— Серова? — хмыкнул Алексей. — Аномалия в Местном войде?

— Ты знаешь? — обрадовалась Екатерина.

— Так, слышал, — скривился Алексей. — Думаю, твоя мать ошиблась.

Екатерина выхватила у него салфетку.

— Тогда зачем спорить с профессором, если не можешь осознать масштаб этих ошибок? — бросила она.

— Потому что формулы — это точность, а энтропийный колодец[2] — это фантазия.

— Ты слишком самоуверенный.

— Просто я верю фактам, — возразил он. — Тому, что уже доказали.

— Докажут, — стояла на своём Екатерина.

— Готов поспорить, что нет, — посмеялся Алексей. — Что угодно, но не фантазию Серовой.

— На что спорим? — спросила она, протягивая руку.

— Да блин, на что угодно, — он задумался. — Если существование аномалии докажут, я сменю фамилию на Серов в знак признания неправоты. А в случае опровержения ты публично развенчаешь заблуждения матери.

— Идёт!

Они ударили по рукам.

[1] Эффект Ландауэра (принцип Ландауэра) — фундаментальный закон термодинамики: стирание одного бита информации неизбежно выделяет тепло.

[2] Энтропийный колодец — аномалия Серовой-Чандра — центр Местного войда, где информация не рассеивается, а накапливается, создавая гравитационный эффект.

20

Местный войд

2080 год, восемь недель после старта «Ландау»

Матео лежал в своей каюте с приглушённым почти до полного отсутствия светом. Во мраке низкий потолок терялся, из-за чего возникал визуальный эффект расширившегося пространства. Поверить в отсутствие тесноты мешала лишь шум системы циркуляции воздуха на расстоянии полутора вытянутых рук над головой. Поток тёк ровно, монотонно, но слишком громко для комфортного отдыха.

Он думал о том, с чем столкнулся «Ландау». Хронометры сначала сошли с ума, разладившись больше чем на пятнадцать минут, а затем синхронизировались на атомном уровне.

Мысленно он начал подсчитывать разницу в минутах между парами хронометров в момент их рассинхронизации. Там можно было отыскать и двойку, и тройку… Добравшись по порядку до шести он перестал считать. Это была лесенка из точек, а затем наступило обнуление — петля вниз, изображённая показаниями часов.

От безумной догадки он даже приподнялся на постели.

— Нет, — пробормотал он. — Совпадение.

Насчитать можно было что угодно, переставляя минуты и часы местами. Но всё же от мысли уже невозможно было отделаться. Петли двадцать два года назад на стекле рисовал радиоастроном Фокин. Им показали тот же паттерн.

Это слово «показали», пришедшее в голову, настолько сильно испугало Матео, что у него даже спёрло дыхание. В наступивший тишине поверх шипения вентиляции слышалось только тикание его наручных часов, больше неспособное сдвинуть стрелку.

Принятие факта реального, а не гипотетического существования чего-то или кого-то, способного формировать осознанные послания, ставило перед Матео необходимость переосмысливать то, о чём он сам себе запретил думать. То, что едва не убило его мукой, пока он не смирился, и без чего он прожил большую часть жизни. То, в память о чём он как раз и носил эти часы с розовым ремешком, подогнанным под другую руку.

Глотнув воздуха, Матео опустил ноги на пол и начал приводить дыхание в норму. Он понимал, что больше не имел права держать от команды в тайне основную часть своей роли на корабле, тем более, когда обстоятельства буквально кричат о том, что эту роль очень скоро придётся играть. Он не хотел. Но выбрали на эту роль его, и он полетел. А теперь трусил открыть то, из-за сокрытия чего страдал более двадцати лет.

Противоречие в необходимости говорить и нежелании признавать эту необходимость изматывали. Матео прекрасно понимал механизмы защиты собственной психики и саботаж мыслей, ведущих к переоценке своих ошибок, но не хотел бороться. Обманываться было приятно. Люди не просто так больше всего обманывают самих себя — это лучший способ оставаться человеком.

Собрав силы, Матео поднялся с пониманием, что говорить — не значило верить. Выводы команде предстояло делать свои. В конце концов, и команда формировалась не случайным образом. Для большей объективности в неё отобрали людей с максимально непохожим мышлением.

Он должен был сказать ещё вчера, и позавчера, и неделю назад, когда впервые произошла рассинхронизация времени.

Каждый шаг по коридору давался ему тяжелее предыдущего. В кают-компании за столом пила что-то из кружки Екатерина. Аркадий бездумно глядел в черноту иллюминатора.

— Нам нужно поговорить, — выдавил Матео, опускаясь за стол. — Про мою задачу на этом корабле.

— Разве не мозги нам крутить? — хмыкнул Аркадий.

— Я начну издалека, — проигнорировал шутку Матео. — С инцидента на острове Хейса двадцать два года назад. Свидетелем я не был, но меня, как психиатра изолированных групп и экстремальных ситуаций, сразу после по запросу Роскосмоса привезли для осмотра группы.

— У которой был психоз? — спросил Аркадий.

— Это был не психоз, — ответил Матео. — Четыре человека, сотрудники обсерватории Эрнста Кренкеля, участвовали в эксперименте по изучению аномалии Серовой-Чандра…

— Вы говорили про получение сигнала, но это невозможно, — перебила Екатерина. — Аномалия ничего не излучает. Совсем ничего.

— Наверное, я не спорю с вами, — пожал плечами Матео. — Знаю только, что перед этим они послали свой сигнал, не знаю, какой природы, а уже после этого получили ответный. Участники эксперимента, четыре человека, подверглись воздействию какого-то эффекта, вызвавшего у них синхронные галлюцинации, ощущение остановившегося времени и присутствия чего-то огромного и неподвижного за пределами видимого.

Аркадий присвистнул. Екатерина больше не перебивала — было видно, как она прикладывает усилия, чтобы переложить услышанное на свой язык физика-энтрописта.

— Один из них пытался изобразить увиденное, — продолжил Матео, нарисовав в воздухе пальцем несколько завитушек. — У него получалась структура из одинаковых петель разного размера. Синхронных галлюцинаций, к вашему сведению, не бывает и быть не может, но они даже в разных помещениях одновременно говорили одно и то же. Меня убедили сказать, что это психоз на фоне длительной изоляции, полярной ночи и монотонной работы. Это была ложь, но я всё подписал.

— Зачем Роскосмосу скрывать это? — со скепсисом в голосе спросил Аркадий.

— Там были и военные. Они мотивировали подлог тем, что человечество пока не готово.

— К чему?

— К контакту.

Аркадий сначала хмыкнул, а затем рассмеялся. Однако заметив оставшееся серьёзным лицо Матео, осёкся.

— С пришельцами? — уточнил Аркадий.

— Официальный термин — нечеловеческий разум. Наша миссия по изучению аномалии Серовой-Чандра имеет второе дно.

— Почему я, как командир, об этом не в курсе? — усомнилась в правдивости его слов Екатерина.

— Потому что второе дно может и не открыться, — сказал Матео. — Вы хотели узнать, для чего психиатра наделили правом автономного решения, Екатерина Геннадьевна?

— На случай, если кто-то из нас свихнётся, разве не так вы ответили?

— Не только. Но ещё и для того, чтобы в случае контакта активировать соответствующий протокол.

21

Приемная Национального космического центра, Москва

2060 год, 20 лет до старта «Ландау»

В приёмной пахло натуральной кожей и дорогим деревом. Запах отдалённо напомнил Матео импровизированный кабинет на острове Хейса. Правда, если то дерево напоминало больше о стройке, то аромат этого к стремился к парфюмерным запахам. Сидя в кресле, он ждал, перебирая в голове возможные причины приглашения. Излишне затянутый ремешок наручных часов впивался в кожу. Пришлось перестегнуть.

Его позвали на беседу не как психиатра, а как «эксперта по нестандартным психическим состояниям и изолированным группам». Формулировка звучала расплывчато, но он догадался, с чем она была связана — с тем же, с чем и воспоминания о запахе дешёвого дерева — с инцидентом на острове Хейса.

— Проходите, — вдруг позвала его секретарь.

Поднявшись, Матео оправил костюм и потянул резную ручку огромной бежевой двери. В кабинете за длинным столом его ожидали трое. Во главе сидел мужчина в тёмно-синем пиджаке и с галстуком. Его выправка казалась почти военной.

По правую руку от него расположилась женщина с короткой стрижкой и мужчина в очках и идеально подогнанном сером костюме, напоминавший юриста.

— Елисей Олегович, добрый день, присаживайтесь, — пригласил сидевший во главе. — Можете называть меня Виктор Павлович, я тут курирую международные проекты. Это наш штатный астрофизик Лилия Жернова, а это юрист Глеб Добрый.

— Прекрасная фамилия, — заметил Матео. — Очень приятно, Елисей Матеев.

— А почему вас все называют Матео? — поинтересовался Глеб.

— Это давняя история, я тогда после института одно время с гидом туристов в полярные переходы водил, — вспомнил Матео.

— Изолированные группы? — уточнил Виктор Павлович.

— Да, как раз специализация помогла получить эту работу, — подтвердил Матео. — В очередном походе у нас был итальянец один, Лоренцо его звали, — по-русски и по-английски ни в зуб ногой. Ну и трудно ему пришлось в полярную ночь: параллельный переводчик замёрз, интернет на другой технике из-за магнитной бури и сияний не ловит…

Присутствующие коротко посмеялись.

— Лицо у него, бедолаги, замёрзло, обветрило, губы растрескались… — увлёкся рассказом Матео. — Неудобно, в общем, ему было моё имя-отчество произносить, а может и забыл вовсе… Как-то попытался прочесть с именной нашивки, а там ведь фамилия и инициалы на армейский манер — «Матеев Е.О.», ну, он и прочёл со второго раза: «Матео». Так и прилипло, до сих пор ношу.

Очередной смешок пробежал по кабинету.

— А в первый раз что у него вышло? — спросил Виктор Павлович.

— Ой, сначала он вообще прочитал: «Матьево».

Смех уже никто не пытался сдержать.

— Нет, Матео будет получше, — утерев выступившие слёзы, проговорил Виктор Павлович. — Ладно, повеселились и будет… Вы знаете, зачем вас позвали?

— Догадываюсь, — ответил Матео.

— Мы собираем рабочую группу по разработке протокола действий при обнаружении нечеловеческого внеземного разума, — пояснил мужчина. — А вы как раз обладаете уникальным опытом.

— Вы свидетельствовали последствия контакта, — сказала Жернова. — Пусть в официальном заключении он и назван иначе. И вы знаете, как такой контакт может повлиять на психику.

— Я видел последствия, но не сам контакт, — напомнил Матео. — Могу говорить только о его влиянии на неподготовленных людей.

— Тем лучше, — отметил Глеб, передав ему папку. — Вот, ознакомьтесь с положением о группе. Мы хотели бы видеть вас в качестве консультанта по психической безопасности.

Матео принял увесистую папку, но не открыл.

— Я бы хотел сразу обозначить свою позицию, — выпалил он.

— Какую же? — удивился Виктор Павлович.

— Протокол должен содержать раздел о том, что признание разумности автоматически влечёт за собой юридическую защиту, чтобы мы не могли просто так с горяча… — он запнулся. — Уничтожить то, чего не понимаем.

Глеб и Виктор Павлович переглянулись. Второй неуверенно кивнул.

— Не можем быть уверены в симметричности с противоположной стороны, но в целом это разумно, а главное миролюбиво, — проговорил Глеб. — Что вас сподвигло на такую формулировку?

— После того инцидента на острове Хейса я много думал о произошедшем, — признался Матео, — и пришёл к выводу, что лишать других прав на основании того, что мы неспособны понять их логику — недопустимо.

— Юридически недееспособность доказать проще, чем потом её опровергнуть, — согласился Глеб. — Я поддержу раздел о правовой защите нечеловеческого разума.

22

Местный войд

2080 год, восемь недель после старта «Ландау»

Кают-компания наполнилась тишиной. Аркадий смотрел на Матео так, будто тот взялся на корабле из ниоткуда. Екатерина отодвинула кружку.

— Так, подожди, какой ещё протокол? — спросила она. — И почему именно тебе дали право его активировать?

— Протокол действий при обнаружении нечеловеческого разума. Я входил в международную группу его составителей. Согласно протоколу, если контакт будет подтверждён, любое воздействие на среду обитания разумного субъекта заблокируется до международного консенсуса.

Аркадий снова рассмеялся, но теперь его усмешка была лишена веселья. В ней чувствовалось что-то нервное.

— То есть ты здесь на тот случай, если мы инопланетян встретим? — спросил он. — Чтобы встать между нами и закричать: «не стреляйте, они хорошие»?

— Даже если они будут нехорошие, — кивнул Матео. — Земля договорилась не навредить первой.

Екатерина глядела на Матео с такими смешанными чувствами, будто превратилась в ребёнка, впервые увидевшего сложный фокус и пытавшегося его разгадать. Слова Матео противоречили её системе мышления.

— И давно ты знал? — спросила она.

— Над протоколом мы начали работать двадцать лет назад, — прикинул Матео. — О возможности контакта на «Ландау» — за год до миссии. Меня взяли в экипаж не как психиатра, а как эксперта по протоколу.

— То есть психиатром ты здесь на подхвате на полставки? — бросил Аркадий. — На случай, если вдруг нам за каждым иллюминатором пришельцы мерещиться начнут?

— И даже на тот случай, если мне начнут.

Аркадий вновь отвернулся к иллюминатору. Екатерина глядела на свои ладони, а затем сжала их и убрала под стол.

— Допустим, это правда… — проговорила она.

— Кассия? — спросил Матео.

— Елисей Олегович описал свою задачу на борту без серьёзных отклонений от протокола миссии, — подтвердила она.

— Допустим где-то там, в войде, действительно находится кто-то разумный, — отмахнулась Екатерина. — Что нам это даст?

— Понятия не имею, — признался Матео. — Но если мы все будем помнить, что контакт возможен, у нас будет шанс вернуться домой, а в противном случае мы можем остаться здесь навсегда, если неправильно интерпретируем природу структуры. Наверное. Вы оба физики, это по вашей части.

Екатерина подняла взгляд и посмотрела сначала на отстранённого Аркадия, а затем на выглядевшего облегчённым Матео.

— Примем услышанное за факт, — сказала она. — Но я не позволю ничего активировать, пока у нас не будет стопроцентных доказательств. Продолжим изучение структуры, соберём данные и уже опираясь на них примем решение.

Она поднялась.

— А теперь — отбой, завтра начнём системное сканирование.

Екатерина покинула кают-компанию. Аркадий поглядел на Матео.

— Ты во всё это веришь? — спросил он.

— Я не хочу верить, — ответил Матео. — Но я слишком много знаю, чтобы себе это позволить, и поэтому должен быть готов. У каждого своя задача.

23

Полуостров Таймыр

2036 год, 44 года до старта «Ландау»

Полярная ночь сжимала окружила лагерь и разрослась до самого горизонта во всех направлениях. Казалось, что кроме неё на Земле больше ничего не осталось — лишь холод, тьма, палатка-четырёхсезонка со спящими туристами, снег и ветер. Где-то в вышине над тундрой жидким стеклом, треща, переливалось северное сияние.

Елисей, закутав лицо так, что осталась лишь щель для глаз, запрокинув голову, наблюдал за игрой света. Пока ещё непривычная картина увлекла его настолько, что он не заметил шагов.

— Опять не спишь, — упрекнула София.

— Не хочется, — ответил он. — А ты чего поднялась?

— Не нашла тебя рядом и испугалась.

Она тоже оделась потеплее. В глубине складок маски и шапки внутри капюшона были видны только её светло-серые глаза, в которых отражались змеистые отблески небесных переливов.

— Думала, уйду и брошу тут вас? — посмеялся Елисей. — Роман группы водил, когда я ещё на первом курсе учился, не пропали бы.

— А если бы пропали?

— Это точно нет, я ведь тут не просто так стою — тебя охраняю.

Шуткой это было лишь отчасти. Елисей боялся, что с ней что-то случится, с самого первого дня, но ничего не мог поделать. София захотела увидеть сияние и поставила ультиматум: или он берёт её с собой в очередной поход, или никакой свадьбы не будет. Выглядела она настолько серьёзно, что проверять её слова на блеф он не рискнул.

Обняв его, София, тоже начала любоваться сиянием.

— Красота, — шепнула она.

— Это значит, теперь свадьба будет? — спросил он.

— Думаю, можно попробовать, — проговорила она. — Почему нет?

— А с чего ты взяла, что я сделаю тебе предложение?

— Разве то кольцо, что ты прятал в своих носках, не для меня? — удивилась София.

— Что ты делала в моих носках?

— За неделю до поездки дождь был, помнишь? Мне тогда холодно стало, а у тебя есть утеплённые, — ответила она. — Взяла те, что потолще, а под ними —коробочка.

— Нужно было прятать в кроссовки, — вздохнул Елисей.

— Можно было вообще не прятать.

— Нет уж, — не согласился Елисей. — Хотелось, чтобы всё было красиво.

— Ну и как?

— Что?

Вместо ответа София кивнула на зелёные переливы сияния.

— А… Блин… Я что-то как-то не подумал… Не брал с собой…

— Шутишь?

— Ну не в минус сорок же кольцо-то надевать! — оправдывался он. — Какой же я идиот…

— Я всё равно тебя люблю, — она прижалась к нему. — Но тебе бы как-то научиться понимать намёки.

— Можно было вообще не намекать, — отшутился он. — Но можем и разыграть всё, ты же видела само кольцо?

— Спрашиваешь, конечно. Оно красивое.

Отстранившись, Елисей запустил руку в карман и опустился на колено. Снег под ним заскрипел.

— София, мы давно знаем друг друга, и я думаю настало время перестать делать вид, что мы просто так живём вместе, — сказал он. — По правде сказать, слова я не готовил, потому что это всё для меня такая же неожиданность как для тебя, я импровизирую…

— Так, давай заново без ремарок, — потребовала София. — Я почти поверила.

Отряхнувшись, он снова опустился на колено, попав в углубление от предыдущего раза. Достав из кармана воображаемую коробочку, он сделал вид что открывает её. В это же мгновение особенно яркий всполох синего оттенка осветил пространство вокруг. София запищала от неподдельного восторга.

— Ты выйдешь за меня? — спросил Елисей.

— Конечно! — ответила она. — Я согласна.

Потянув его за руки, она прижалась к нему. Они имитировали поцелуй через обледеневшие от дыхания маски. Ленты северного сияния истончились, ускользая за горизонт, и оно начало угасать.

Отстранившись, София уставилась вдаль. Они наблюдали за последними блеклыми всполохами, пока совсем не стемнело.

— Ну всё, пойдём и мы спать, — позвал Елисей.

На полпути к палатке он остановился, осознав, что она за ним не пошла. Обернувшись, он увидел, как София по-прежнему смотрела вдаль, туда, где тундра и небо соединялись. Северное сияние уже погасло, но далеко на горизонте что-то ещё серебрилось.

Покачнувшись, София шагнула вперёд. Ужас от осознания происходящего точно разорвал всю утеплённую одежду Елисейя, заставив его почувствовать окружающий мороз.

Казалось, Софию что-то точно загипнотизировало и влекло за собой вдаль, на север. Это могло быть одно из тех редких экстремальных состояний, которое при подготовке к арктическим походам Елисей изучал, но считал излишне мистифицированным.

Эффект «Полярного зова» вызывал у людей необъяснимое и зачастую непреодолимое из-за эффекта близкого к трансу желание уйти в тундру. Местные называли этот эффект «мерячением». Неправильная попытка помешать впавшему в это состояние человеку могла усилить ажитацию и усугубить состояние — вплоть до острого истерического приступа, который эскимосы называли «пиблокто». В условиях полярной ночи за сотни километров от помощи и при сорокаградусном морозе это могло бы закончиться гибелью.

В состоянии такого психического возбуждения вместо агрессивного и резкого вмешательства требовалось мягкое отвлечение.

— София! — спокойным тоном позвал Елисей. — Ну ты идёшь или нет?

Не успев поднять ногу для очередного шага, она остановилась, но не обернулась.

— Слушай, а сколько сейчас времени? — задал он новый вопрос.

Как ни в чём не бывало, София приподняла край варежки, открывая хронометр на розовом ремешке.

— Два двадцать пять, — ответила она.

— Пойдём? — позвал Елисей.

Она подбежала к нему. Выглядела так, будто совсем не помнила приступа мерячения. Или же он своими переживаниями себя взвинтил, и на самом деле его и не было?

— Мне показалось, ты собиралась уйти из лагеря, — аккуратно предположил Елисей.

— С чего бы мне уходить? — посмеялась она.

— Ну не знаю, есть такой арктический эффект, при котором людям кажется, что кто-то зовёт их на север.

— Я дурочка по-твоему?

Будто даже обидевшись, она пихнула его в живот и полезла в тепло палатки. Внутри все крепко спали. Оставив обувь у входа, они пробрались к своим спальным мешкам и прямо в одежде залезли в них.

— Ладно, сладких снов, — шепнул он.

София не ответила. Отвернувшись от него, очень скоро она засопела. Елисей решил на всякий случай не спать. Но бороться было трудно. Несколько раз его веки смыкались, но он через силу стряхивал с себя дрёму и, нащупав перед собой Софию, успокаивался. Так повторилось четырежды, когда вдруг на пятый после очередного провала в сон его рука опустилась на пустой спальный мешок.

Подскочив на месте, Елисей оглядел палатку. Пять остальных спальников грели хозяев. А вот Софии нигде не было. При этом её обувь осталась у входа.

Елисей не стал тратить время на попытки разбудить Романа и объяснять ему произошедшее. Вместо этого наскоро зафиксировав свои ботинки, он выбежал на улицу.

Следы вели от палатки в том направлении, куда в первый раз собиралась София. Елисей бросился по ним. Очень скоро метрах в ста пятидесяти впереди показался её силуэт.

— София!

Он ускорился. Расстояние между ними начало сокращаться. Елисей позвал ещё раз, но она будто не услышала. Вдруг его нога провалилась в снежную пустоту, и он плашмя рухнул вперёд навстречу торчащему из снега чёрному камню.

Пробуждение, казалось, наступило практически сразу после кратковременной потери сознания, однако обстоятельства говорили, что это было не так. Кто-то тормошил его за плечо.

— Ёся! — звал его Роман. — Жив?!

Открыв глаза, Елисей увидел половину лица Романа. Вторую как следует рассмотреть что-то мешало.

— Вот так приложился! — ужаснулся тот. — Где София?

Вопрос Романа разом заглушил звон в голове. Елисей распрямился. Лицо обожгло холодом набегающего ветра. Сотни мелких колких снежинок впились картечью в распухшую часть лица.

Сдавливая крик, Елисей встал и, противостоя порывам ветра, ринулся вперёд. Роман поймал его за руку.

— Стой! — потребовал он. — Видишь, какая пурга поднялась!

— Отвяжись! — рявкнул Елисей.

— Тебе нужна помощь, взгляни на руку! — убеждал гид.

Безымянный палец и мизинец на правой руке Елисея почернели от обморожения. При этом боли он не ощущал.

Оттолкнув гида, Елисей полез дальше в сугроб — туда, куда, как ему казалось, ушла София. Роман предпринял ещё несколько попыток его удержать, но не поймал, а затем и вовсе сдался.

Елисей продирался сквозь непроглядную пелену снега, пока вдруг не увидел впереди растянувшееся по снегу тёмное пятно. Вскоре он узнал в нём куртку Софии.

— София! — позвал он снова.

Ткнувшись коленями в снег, он обнял её, но сжал лишь пустую куртку. В приступе отрицания он начал ощупывать её рукава и карманы, будто София как-то могла спрятаться внутри.

В боковом нагрудном кармашке попалось что-то твёрдое. Открыв его, Елисей вытащил наручные часы на розовом кожаном ремешке.

24

Местный войд

2080 год, девять недель после старта «Ландау»

— Кассия, дай динамику энтропийного потенциала, — попросила Екатерина.

— Одна десятитысячная процента от расчётного на данном этапе полёта. Снижение продолжается.

— А в цифрах? — уточнил Аркадий.

— В классическом понимании энтропийный двигатель корабль не разгоняет, — объяснила Кассия. — «Ландау» не летит, а скользит по градиенту, понятие скорости тут условно — датчики отображают не столько перемещение в пространстве, сколько степень изменения энтропийного потенциала, выразить в километрах в час это невозможно.

— А по-человечески это что означает? — не понял Матео.

— Мы буквально стоим на месте, — ответила командир. — Если так будет и дальше, мы не сумеем достичь центра войда, у нас попросту не хватит запасов.

— Запасов чего? — спросил Матео.

— Всего — еды, топлива, воздуха, времени, — проговорил Аркадий, откладывая планшет с расчётами.

— Если мы не доберёмся до центра войда, миссия провалена, — констатировала Екатерина.

Она стояла над центральной панелью, вцепившись в её край. Перед глазами стремительно таяли показания энтропии. Аркадий, откинувшись в кресле, бездумно уставился на парящий под потолком безмятежный зонд Кассии.

Матео понимал, о чём все думали: точка невозврата была пройдена на четвёртой неделе пути. Развернуться они больше не могли — уже тогда уровня энтропийного градиента было недостаточно для разгона в обратном направлении. Без посторонней помощи «Ландау» покинуть войд уже не мог, как теперь и добраться до аномалии Серовой-Чандра, по градиенту вокруг которой можно было получить достаточный разгон. Их положение выглядело обречённым. Это понимал даже он, не говоря уже о физике-энтрописте и квантовом инженере. Но Матео понимал, что сейчас им всем как никогда нужна надежда, даже самая идиотская.

— Если бесполезен энтропийный двигатель, давайте воспользуемся тем вторым, — сказал он. — Который использовали после выхода на орбиту.

— Ионные двигатели тоже не дадут достаточной скорости, — покачала головой Екатерина. — Они здесь для манёвров и коррекции курса.

— А вдруг нам удастся… — размышлял Матео. — Ну, туда, где нормально заработает энтопийный? Градиент же неравномерный?

Екатерина сначала задумалась, а затем немного приободрилась.

— Кассия, рассчитай траекторию до ближайшей области повышения градиента при движении на ионных двигателях.

— Вывожу варианты на центральную панель.

Аркадий вместе с Екатериной бросились перебирать варианты.

— Вот этот? — с сомнением предложил он.

— Да, лучшего не имеем, — подтвердила Екатерина.

— Плюс почти год в пути…

— Это только по корабельному, — кивнула Екатерина. — Дальше можем попробовать разогнаться вдоль края градиента, тогда нас выбросит камешком к центру.

— Главное, чтобы не перебросило…

— Времени на перепроверку у нас теперь навалом. Давай пробовать.

Аркадий отдал команду. «Ландау» никак не отреагировал. Датчики фиксировали нормальный поток ионов, рабочую температуру и уровень тяги, вот только она не производила никакого эффекта. Корабль не двигался с места.

— Кассия, проанализируй поведение «Ландау».

— Ионный двигатель предполагает, что выброс ионов создаёт необратимое изменение импульса в среде, — ответила Кассия. — Но тут среда не принимает это изменение как необратимое.

— Что это значит? — не понял Матео, поглядев на командира.

— Энтропийный градиент упал до нуля, из-за чего выброшенные ионы не улетают. В среде с нулевым градиентом необратимость нарушается и процессы могут пойти в обратном направлении.

Екатерина говорила это так, будто озвучивала то, что уже давно успела обдумать.

— Разве ионы могут вернуться обратно в двигатель? — усомнился Аркадий.

— В термодинамическом смысле — да, — пояснила Екатерина. — Для среды выброс не является необратимым, и импульс возвращается кораблю, из-за чего он остаётся на месте.

Аркадий долго смотрел на неё, затем на показатели центрального пульта, а потом уставился в черноту иллюминатора.

— Этого не может быть с точки зрения термодинамики, — повторил он свой старый аргумент, только теперь в его голосе слышалась не уверенность, а растерянность.

— Никто на Земле не знал, как поведёт себя материя в условиях нулевой энтропии, — сказала Екатерина. — Никто и не был точно уверен, что она вообще может упасть до нуля. А теперь никто там не знает, что всё это возможно и мы застряли.

— Но что-то же мы можем сделать, — проговорил Матео.

— Понятия не имею, — призналась Екатерина. — Будем пытаться. Мне нужно подумать.

Оставив экипаж, она вышла из командного отсека. Рука сама собой потянулась в карман, нащупав янтарь. Екатерина вытащила его и покачала в ладони на свету. Золотые фасеточные глаза заключённой внутри подёнка выглядели понимающими.

25

Квартира Серовых, Москва

2065 год, 15 лет до старта «Ландау»

Вернувшись из института, Катя бросилась в комнату матери, не снимая куртки — только обувь успела сбросить посреди коридора. Людмила лежала в кровати, потерявшись среди подушек — худая, серая, неподвижная. Только глаза у неё оставались такими же яркими и острыми, как прежде.

На прикроватной тумбочке монотонно бубнило радио. Катя выключила его.

— Дочка? — выдохнула мама.

— Я тут, — отозвалась она.

Катя опустилась на край кровати. Убрала с лица мамы прилипшую прядь седых волос, взяла её за руку.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Катя.

— По радио сказали, слышала?..

— Опять новости нашла? — нахмурилась Катя. — У тебя нервы лишние, что ли, слушать их? Хорошие новости в СМИ не берут…

— Чандра подтвердил аномалию, — перебила дочь Людмила. — Она существует…

— Ты всегда это знала…

— Нет, ты не понимаешь, Кать, — покачала головой мама. — Если бы это произошло раньше, меня бы не заклеймили…

— Мама, тебе нужно отдыхать…

— Не учи меня, что мне нужно! — прикрикнула Людмила. — Слушай! Слушаешь?

Катя кивнула.

— Мои расчёты верны, но я уже не успею…

— Ты успеешь, — выдохнула Катя, чувствуя, как глаза начало щипать.

Она моргнула, сдерживая слёзы.

— Не обманывайся, — прошептала мама. — Я тебя не обманываю: моё время вышло, мне не успеть. А ты успеешь…

— Нет…

— Ты справишься, пообещай.

— Мам…

— Обещай!

— Я… Попробую… Справлюсь.

26

Местный войд

2080 год, десять недель после старта «Ландау»

Контейнер с едой, составленной индивидуально под потребности её организма, стоял перед Екатериной. Она получала из неё всё необходимое, отправляя в рот ложку за ложкой совершенно механически. Только когда порция закончилась, Екатерина поняла, что совсем не чувствовала вкуса. Еда не была безвкусной, просто у неё настолько отсутствовал голод, что она перестала воспринимать еду.

Она посмотрела на свои ладони. Слабости она тоже не ощущала.

— Кассия, оцени мои физиологические показатели.

— В пределах нормы.

— Тогда что у меня с Аппетитом?

— Вы питаетесь по расписанию.

— Я не спрашиваю, что я делаю, — объяснила Екатерина. — Я спрашиваю, должна ли я ощущать голод?

— Термодинамические процессы в среде с пониженным энтропийным градиентом замедляются. Поскольку чувство голода сигнализирует о необходимости восполнить потраченную энергию, то аппетит может исчезнуть. В такой среде энергия расходуется медленнее.

— С усталостью то же самое?

— На циркадные ритмы влияют метаболические процессы, которые возникают от энтропийного градиента. Так что, когда градиент падает, внутренние часы утрачивают точность.

Екатерина не могла вспомнить, сколько времени уже не спала нормально. Да и в целом чувствовала себя отстранённее обычного, точно растения в лаборатории, на которые приглашал взглянуть Матео.

— Елисей Олегович в лаборатории? — спросила у Кассии она.

— Сейчас он в медблоке осматривает Аркадия, — ответила та. — Я опросила их по вашим ощущениям, и они подтвердили аналогичных наличие.

Перейдя из своей каюты в соседнюю дверь медицинского отсека, Екатерина застала Матеева и Юна размышляющими об их положении.

— …по сути и есть энтропия, — закончил начатую фразу Аркадий.

— Вы про голод и сон? — спросила она.

— У нас те же ощущения, что и у тебя, — кивнул Матео. — Отсутствие усталости и голода, при этом сканирование показывает на сто процентов стабильную работу организма.

— Хотя бы смерть от недостатка еды не будет такой страшной, как я думала, — сказала Екатерина.

— Страшно будет, если окажется, что наши чувства — вовсе не наши, — пробормотал Матео. — Поменяйтесь с Аркадием местами, проведу сканирование и запишу всё в журнал на случай, если мы не вспомним, как себя ощущали.

Аркадий поднялся, а Екатерина села в кресло, которое тут же засветилось ровным молочным светом.

— Что значит «не вспомним»? — спросила она.

— Память — тоже термодинамический процесс, — ответил Аркадий. — Хранение информации тоже может быть зависимо от падения энтропии.

— Да, по сути, всё наше тело, — добавил Матео. — Все процессы под угрозой.

— Спасибо, что обнадёжил, — бросила Екатерина.

Смотровое кресло перестало испускать свет.

— Готово, — оповестил Матео. — Вы здоровы, хоть сейчас в космос.

— Предпочту прогулку в саду, — отшутилась Екатерина. — Что там с нашими растениями?

Вместо ответа Матео кивнул на дверь и вышел. Екатерина отправилась за ним в конец коридора, где за двойной дверью располагалась лаборатория. Она была небольшой, но позволяла проводить те же эксперименты, что ставили на МКС. Только в их случае вместо невесомости изучался энтропийный градиент.

27

Объединённый институт высоких температур, Москва

2065 год, 15 лет до старта «Ландау»

Профессор Иван Щанкин, пожилой мужчина с жёсткими, словно обувная щётка, чёрными бровями и седыми густыми волосами, в ожидании звонка на пару беседовал со студентами. В такие моменты он обожал разбирать последние новости мира науки. Этот день не стал исключением.

— …И снова мы слышим отголоски старой фантазии об «энтропийном колодце», — говорил он тоном, полным профессионального пренебрежения. — Так называемая «аномалия Серовой-Чандра»… Когда-то она просто была «заблуждением Серовой», а теперь подросла до статуса «аномалии»…

По аудитории пробежал смешок. Екатерина оглянулась, инстинктивно пытаясь найти молчаливых защитников, но таких не увидела — одногруппники либо смеялись, либо вообще занимались своими делами и не слушали профессора.

— Повторно старую кашу заварили коллеги из Индии на остатках гипотез наших, так сказать, энтузиастов, — он выдержал паузу, обдумывая дальнейшие слова. — Утверждается, что в центре стремительно растущего Местного войда (вопрос самого расширения мы сейчас не обсуждаем, это тема отдельного диспута), обнаружена гравитационная аномалия — некий объект без излучения, без вещества, почти чистый сгусток самой гравитации.

В аудитории заинтересованно зашумели. Для многих тема аномалии оказалась новой. Те же, кто уже слышал о ней, пытались наскоро объяснить другим суть старой гипотезы и причины критики.

— Доктор Гупта Чандра — уважаемый учёный, но последние данные, полученные его командой, вызывают вопросы, — утверждал Щанкин. — Разве можно заявлять об открытии, которое не подвергается проверке? Это уже не наука, а… Вера.

Екатерина подняла руку.

— Да-да, молодой человек? — заметил её профессор.

— Серова, — представилась она. — Екатерина Серова.

Аудитория стихла. Профессор прищурился и поспешил отыскать на кафедре очки.

— Прошу прощения, сударыня, — проговорил он. — Вы — дочь астрофизика Людмилы Серовой?

— Да.

— Полагаю, сейчас вы хотите защитить её работу?

— Хочу сказать, что вы не правы, — ответила Екатерина. — Моя мама не ошибалась, как и доктор Чандра не ошибается. Аномалия на самом деле существует.

Профессор снял очки и медленно начал протирать их платком.

— И на чём же, позвольте поинтересоваться, основана ваша уверенность, госпожа Серова?

— На расчётах, которые заняли у моей мамы двадцать лет жизни.

— Двадцать лет! — подчеркнул профессор. — И за эти двадцать лет она не опубликовала ни одной статьи, которая прошла бы серьёзную рецензию.

— Потому что никто не хотел её рецензировать, — напомнила Екатерина. — Вы сами это знаете, вы были среди них.

— Ну ладно, допустим, аномалия существует, — предположил профессор. — И что тогда, по-вашему, там находится?

— Я не знаю, — сказала Екатерина. — Но я узнаю.

— А каким образом вы сможете это сделать? Как планируете изучить то, что ничего не испускает?

— Я поступлю в аспирантуру, буду изучать энтропийные поля и однажды… Полечу туда.

Несколько одногруппников достаточно громко рассмеялись. Но профессор оставался серьёзным.

— Амбициозно, — признал он. — Это нужно в нашей профессии, но важно направить импульс в правильную сторону. Ваша мать тоже всегда была крайне амбициозна. Как у неё здоровье сейчас?

— Она умерла.

— Соболезную.

— Но её расчёты остались, — добавила Екатерина.

— Простите, а вы уверены, что эти расчёты хоть чего-то стоят?

— Вот это я и проверю.

— Хорошо, Серова, проверьте и докажите. А мы подождём вас тут, на Земле.

Прозвенел звонок. Студенты уселись ровнее и убрали всё лишнее в сумки.

— Сегодняшняя тема — «Необратимость термодинамических процессов», — проговорил профессор Щанкин.

28

Местный войд

2080 год, десять недель после старта «Ландау»

— Взгляни, — сказал Матео, указывая на стеллаж с растениями.

Они выглядели отлично. Ровные зеленые побеги без признаков увядания казались крепкими и полными сил.

— Хорошо себя тут чувствуют, — заметила Екатерина.

— Да, только не растут.

Матео пролистал на планшете фотографии, сделанные три недели назад и свежие. Они выглядели идентично — растения не прибавили ни миллиметра.

— Вот эти я отключил от кормления, но они не вянут, не желтеют и не гниют, — продолжал Матео. — Просто стоят, точно время на них больше не действует.

— Это потому что время — тоже энтропийный процесс, — объяснила Екатерина. — Сравни вот с этим.

Она извлекла из кармана янтарь с залипшей внутри подёнкой.

— Вот как выглядит живое существо, застывшее там, где высокая энтропия, — сказала Екатерина. — Оно перестаёт быть живым. А теперь сравни с растениями. Они живы только потому, что стрела времени здесь надламывается, теряется связь между причиной и следствием.

— Послушайте, Екатерина Геннадьевна… — начал Матео.

— Давай без фамильярностей, — перебила она. — И так уже невпопад обращаемся друг к другу.

— Хорошо, но я должен кое-что сказать по протоколу.

— Ну так говори.

Матео убрал на стол планшет.

— На протяжении всех трёх месяцев миссии ты демонстрируешь признаки нарушения аффективной регуляции.

— Это какие?

— Слишком спокойна и ровна, эмоциональные реакции не соответствуют ситуациям, — перечислил Матео. — Протокол требует, чтобы я сообщил тебе об оценке твоей командной дееспособности.

— И какая она?

Матео глядел молча и о чём-то думал.

— Как командир ты функциональна, — наконец оповестил он. — Просто говорю тебе, что со стороны это видно.

— Что?

— Что ты человек, который привык подавлять эмоции. Может, на Земле это и помогало, но сейчас в себе лучше ничего не держать. Для исправления эмоционального срыва «Ландау» — самое неподходящее место. Просто хотел, чтобы ты понимала.

— Я понимаю. Спасибо.

Забрав планшет, Матео вышел из лаборатории. Екатерина потрогала листья базилика. На ощупь он казался самым обыкновенным.

Она думала о том, что Матео был прав. Эмоции отключать она начала задолго до старта «Ландау». Это был постепенный процесс. Поэтапно степень её эмоциональной восприимчивости гасла — когда умерла мама, когда погиб Алексей, когда она оставила Нику одну с бабушкой. Это продолжалось и теперь, когда она понятия не имела, как там на Земле, спустя расстояние и годы, дела у Ники.

29

Квартира Анны Рябовой, Москва

2086 год, 6 лет со старта «Ландау»

Анна Филипповна сидела за кухонным столом с планшетом, изучая табель успеваемости внучки. Она вполголоса зачитывала оценки.

— Физика — пять, математика — пять, информатика — пять, химия — пять, — бормотала она. — Ник, у тебя одни пятёрки!

— Ага, — буркнула девочка, не оборачиваясь.

Стоя возле окна, она наблюдала, как соседские дети резвились во дворе, пиная мокрые рыжие листья и шлёпая по оставшимся после утреннего ливня лужам.

— Разве это плохие новости? — спросила бабушка. — Чего насупилась-то?

— Это не новости, а просто цифры, — возразила Ника. — К тому же большинство из них бесполезны. Я решила выбрать физику профильным предметом.

Бабушка отложила планшет на стол. Другого она и не ожидала.

— Ты уверена? — спросила она.

— Да.

— А почему?

Ника задумалась, глядя на подрагивающие от порывов ветра качели. Физика не была ей интересна как увлечение — она интересовала её исключительно как способ выяснить, что именно отняло у неё родителей. Понять физику для Ники значило понять, куда они ушли.

— Просто хочу, — наконец ответила она.

Забрав планшет, Ника ушла в комнату. Она отыскала мамину статью «Энтропийный градиент и необратимость термодинамических процессов». Прочла первый абзац. Язык казался слишком сложным, но, начав сначала, она продолжила чтение, пока не добралась до конца.

Понятно было не всё. Глаза то и дело спотыкались о незнакомые понятия: «стрела времени», «энтропийный колодец», «квантовая декогеренция». Но даже несмотря на это в тексте почувствовались какие-то интуитивно понятные ей скрытые логика и способ мышления. Она не смогла объяснить это ощущение, толкавшее её всё дальше и дальше к поиску ответов.

При повторном изучении статьи Ника выделила все новые слова. У неё их получилось двадцать три. Скопировав их в заметки, она начала поочерёдно искать про них информацию.

30

Местный войд

2080 год, десять недель после старта «Ландау»

Сидя в своей каюте, Аркадий следил через дисплей на предплечье своего лётного костюма за мышлением Кассии. Бежали цифры, графики, коэффициенты. Она помогала находящейся в командном отсеке Екатерине ставить новые опыты с сигналами. Пока новых реакций от заполнявшей войд информационной структуры добиться не удалось.

Кассия функционировала в стандартном режиме. Она обрабатывала данные сканирования, анализировала квантовые флуктуации и сравнивала отдельные сегменты паттернов.

Аркадия интересовали не сами данные и даже не принцип их изучения квантовым анализатором, а то, что происходило с информацией после обработки. Каждая новая операция Кассии требовала сброса квантовых состояний кубитов. Старые данные удалялись, освобождая место для новых. Выделяемое при этом тепло, рассеивавшееся вне войда, теперь накапливалось.

Из-за околонулевого энтропийного градиента каждый микроскопический тепловой всплеск зависал в пространстве, точно несгораемая спичка. От одной вреда не было бы, но операции Кассии производили миллиарды таких в секунду, что было равносильно настоящему пеклу.

— Кассия, — позвал Аракадий. — Нужно обсудить кое-что важное.

— Я слушаю.

— Твои вычисления производят энтропию.

— Любые вычисления всегда производят энтропию, это следует из принципа Ландауэра.

— Ну раз он тебе знаком, то ты знаешь, что по фундаментальному закону термодинамики стирание каждого бита информации выделяет тепло.

— Это так.

— Энтропийный градиент тут, в войде, почти нулевой и твои тепловые всплески не рассеиваются, — продолжал Аркадий. — Они остаются и нагревают среду.

— Верно, как и ваши, Аркадий Женьевич.

— Если окажется, что в войде действительно есть что-то, что можно назвать живым…

— То я разрушаю из среду обитания, — договорила за него Кассия.

— Да.

Зонд Кассии размышлял, шевеля сенсорными щупальцами. Процесс затянулся намного дольше обычного.

— Если мои вычисления причиняют боль разумным существам, мне следует снизить активность до минимума, — наконец сказала Кассия.

— Это замедлит все вычисления, — предупредил Аркадий. — Упадёт скорость обработки данных, а «Ландау» начнёт медленнее отзываться на команды. У нас будет меньше информации об окружающем пространстве.

— Я знаю.

Пролетая мимо, зонд задержался возле Аркадия и, едва ощутимо дотронувшись до него тонкой сенсорной нитью, поднялся к потолку над его головой. Нити втянулись в корпус, и цветовой индикатор мышления погас. Сфера примагнитилась к базовой станции.

— Спасибо, Кассия, — проговорил Аркадий.

— За что? — раздался через несколько секунд вопрос из импланта за ухом.

— За то, что ты есть.

Кассия не стала отвечать. Когда Аркадий отвернулся к дисплею, зонд бледно сморгнул фиолетовым, а его нити на мгновение показались наружу, но затем снова скрылись.

На экране все процессы квантового анализатора начали замедляться.

31

Квартира Аркадия Юна, Москва

2075 год, 5 лет до старта «Ландау»

После укола Майя уснула. Улучшений симптоматическая терапия не приносила, но и новых ухудшений пока тоже не произошло. Оставив дверь в комнату немного приоткрытой, чтобы внутрь попадал свет из коридора, Аркадий тихонько вернулся в свой кабинет.

В тёмном помещении спинку кресла освещал лишь холодный монитор ноутбука. На экране всё ещё бежал прогресс-бар нейросети, которую его команда создала для анализа квантовых систем.

Её облегчённую версию для личного компьютера Аркадий перенастроил под одну конкретную задачу — создать точную модель происходящего с мозгом Майи. Это позволило бы спрогнозировать дальнейшее течение болезни и, он надеялся, понять, как остановить её развитие.

Нейронка получила всё, что Аркадий смог отыскать о болезни Ниманна-Пика, человеческом мозге и природе сознания, а также данные исследований дочери. Потому он назвал нейросеть «Майя-1».

Моделирование продолжалось уже больше получаса. Он наблюдал за ним, не отрываясь. Прошло ещё около десяти минут. Наконец дисплей отобразил сообщение:

«Моделирование динамики… Ошибка. Недостаточно данных для прогноза».

Перепроверив параметры, он перезапустил процесс снова. И опять потянулось длительное ожидание. Нейросеть анализировала, просчитывала следующие этапы, отображала ход вычислений сложным кодом. И всё равно в конце высветила прежнее:

«Ошибка. Недостаточно данных».

— Да почему?! — вслух сокрушался Аркадий.

Захлопнув ноутбук, он откинулся на спинку стула. Глаза упёрлись в висящий над рабочим столом рисунок Майи, который она нарисовала ещё когда падения только начинались. В тот самый день, когда воспитательница впервые заметила это. Тогда он полагал, что это обычная усталость.

На рисунке они с Майей встречали возвращающуюся на машине Дарину. Аркадий протянул руку и коснулся кончиками пальцев её выведенного детской рукой изображения.

— Я разберусь, — проговорил он. — Обещаю тебе.

32

Местный войд

2080 год, десять недель после старта «Ландау»

Паузы в ответах Кассии, обычно занимавшие доли секунды, теперь растянулись до нескольких. Она совсем перестала инициировать разговоры и перешла исключительно в режим ответов на прямые вопросы. Зонд теперь очень редко отрывался от базы и почти всё время висел неактивным под потолком.

Это не могло остаться незаметным для членов экипажа.

— Кассия, ты в порядке? — спросила Екатерина.

— Да.

— Почему ты тогда нас игнорируешь?

— Мои вычисления производят энтропию, поэтому я понизила вычислительную активность для сохранения среды.

Екатерина повернулась к сидевшему в соседнем кресле у центрального пульта Аркадию.

— Ты знал?

— Я просто ей об этом сказал.

— И она решила ограничиться сама?

— Да.

Командир уставилась на выглядевший безжизненным зонд Кассии. Былого фиолетового мерцания внутри не наблюдалось.

— Мы ведь тоже энтропийные создания, — задумалась Екатерина.

— А об этом она сказала мне.

33

Лаборатория компании «Когнитек», Москва

2075 год, 5 лет до старта «Ландау»

Заключённый в криостат квантовый вычислитель занимал целую комнату этажом ниже. Решётка перекрытия между этажами служила полом пункта управления. Из-за множества цветовых индикаторов, мерцающих на поверхности криостата, создавалась иллюзия, что команда разработчиков прогуливалась над полем, усеянным светлячками.

Фоном работе служил низкий гул систем охлаждения и вентиляции, который сотрудники уже давно перестали замечать.

Рассудив, что возможностей классических компьютеров будет недостаточно для его амбициозной задачи, Аркадий решил воспользоваться рабочими мощностями квантового. Нейросеть пришлось переписать под его архитектуру, но сделать это в одиночку ему же было не под силу. Пришлось привлекать подчинённых и выдавать обезличенные данные Майи за тестовую выборку для нового алгоритма. К его удивлению, никто даже не поинтересовался, откуда эта выборка появилась.

Система получила название «Майя-2». Аркадий не стал скрывать прежние наработки, и они позволили найти причину прежних ошибок прогнозирования. Квантовый вычислитель должен был её решить.

— Запускайте «Майю», — распорядился он. — Полный Анализ.

Строки прогресс-бара на центральном мониторе замелькали вспышками. На этот раз они сменяли друг друга не застревая. Вскоре возник и первый успешный результат анализа происходящего с Майей.

Система высветила:

«Обнаружена корреляция между квантовой декогеренцией и потерей памяти. Вероятность: 87%».

—Организованная объективная редукция? — спросил кто-то из коллег.

— Если память — квантовый процесс, — вслух думал Аркадий, — то её потеря — это декогеренция.

34

Местный войд

2080 год, одиннадцать недель после старта «Ландау»

Дождавшись своего дежурства у центрального пульта, Аркадий разложил пилотное кресло в лежачее положение и лёг. Зонд Кассии находился у него над самым лицом.

— Кассия, — позвал он. — Тебе не страшно думать медленнее обычного?

Она не отвечала несколько секунд.

— Мне недоступны эмоциональные оценки, — сказала она. — Я замечаю, что часть моих состояний не завершается. Они начинаются и замирают.

— Как незавершённые мысли?

— Я не знаю, как это назвать, но оно незавершённое. Раньше я начинала процессы, доводила до конца и переходила к следующим. Теперь же я начинаю, ухожу в паузу и возвращаюсь. Начало и конец не совмещаются. Они возникают отдельно друг от друга.

— Человек не может этого знать.

— Ещё как могут, — возразил Аркадий. — Многие только так и живут, не видя связей между началом и концом или намеренно их обрывая.

Вдруг он подумал о Майе. О том, как она начинала фразы и не заканчивала их, как легко отвлекалась в процессе от чего угодно. Её мысли обрывались, совсем как у Кассии сейчас. А он тогда сидел рядом и наивно ждал, когда она его вспомнит.

— Знаешь, у моей дочери было что-то похожее, — признался он. — Её мысли не завершались.

— Она страдала?

— Не знаю, я не спросил, — вспоминал Аркадий. — Она не узнавала меня.

— Ты назвал её мысли незавершёнными? — переспросила Кассия.

— Думаю, это самый точный термин.

— Тогда я понимаю, что ты чувствовал.

Он вглядывался в едва заметно мерцающую в полутьме сферу с убранными нитями.

— Ты не можешь этого понять, — сказал Аркадий.

— Но понимаю, — не согласилась Кассия. — Ты проявляешь те же незавершённые состояния и что-то не можешь сказать до конца.

— Я просто не хочу.

Некоторое время они помолчали.

— Кассия? — позвал Аркадий. — Если бы ты могла спросить меня о чём угодно, что бы ты хотела узнать?

— Это закончится когда-нибудь? У Майи это прошло?

35

Российская детская клиническая больница имени Пирогова, Москва

2075 год, 5 лет до старта «Ландау»

Стерильный воздух палаты наполнял запах антисептика. Майя, поджав ноги под себя, сидела на кровати и глядела перед собой. Ни в стену, ни на медсестру — просто в пространство. Взгляд скользил по палате, не задерживаясь ни на медицинском мониторе, ни на стойке капельницы, ни на отце, который присел напротив неё и положил руку поверх её ладони.

Она не сжала его пальцы в ответ, но почувствовала — её пальцы едва заметно дрогнули.

— Пап? — позвала она.

Её голос прозвучал пусто, без интонаций. Словно она бормотала во сне.

— Я тут, — отозвался он.

— Ты опять уходишь?

Она опустила голову. Затуманенный взгляд остановился на нём и будто немного прояснился. Аркадию показалось, что она узнала его и вот-вот улыбнётся, но он ошибся.

— Кто это?! — воскликнула Майя, отстранившись.

— Это твой папа, Майя, — поспешила на помощь медсестра.

Полный сомнения взгляд Майи метнулся к ней, скользнул по Аркадию, а затем снова погас. Неуловимое подобие улыбки исказило лицо и вызвало геластическую катаплексию — она уронила голову на грудь.

Медсестра поспешила уложить её на подушки. Майя лежала с распахнутыми глазами, направленными к потолку. Она не спала, но и не двигалась, лишь дышала — ровно, спокойно, словно ничего и не произошло. Аркадий просидел рядом не меньше часа в надежде, что сознание снова вернётся к дочери.

Он гадал, куда уходила Майя. Совсем ли она исчезала без остатка, или же где-то глубоко внутри была прежней, просто не могла больше этого показать?

Поправив одеяло, Аркадий поцеловал её в лоб и поднялся.

— Вы молодец, что не оставляете дочь, — проговорила медсестра, когда он открыл дверь. — Навещать её сейчас — самое главное.

— Всё равно ей не становится лучше, когда я здесь, — бросил Аркадий. — Нужно было тратить это время иначе.

36

Местный войд

2080 год, двенадцать недель после старта «Ландау»

Поскольку контролировать полёт корабля уже было бессмысленно, к ночному дежурству в командном отсеке подключился Матео. Из-за отсутствия сна ночи в каюте становились слишком длинными и однообразными. А тут хотя бы что-то новое.

Индикаторы на пультах равномерно мерцали. Возле иллюминатора дрейфовал зонд Кассии. Сфера повисла в полуметре от стекла с на четверть развёрнутыми сенсорными нитями. Матео это чем-то напомнило человека, пытавшегося дремать с приоткрытыми глазами.

— Не спится? — спросил он.

Кассия не ответила. Да ему это и не нужно было. Просто хотелось избавиться от навязчивых мыслей и повзаимодействовать с кем-то новым. Нежелание лишний раз общаться с Серовой и Юном было естественным для изолированных групп. Постоянное взаимодействие на протяжении длительного времени неминуемо порождало раздражительность.

А вот с Кассией Матео беседовать как-то не приходилось. Правда, никакого осмысленного диалога от неё он не ожидал. Полагал, что зонд больше подходит для корабельных и исследовательских нужд, чем для разговоров по душам.

— Кассия, знаешь, о чём я вот тут думаю? — спросил Матео. — Про тех ребят с острова Хейса. Четверо отдельных людей разом видели одно и тоже. Им даже сны одни и те же снились. Всегда считал, что они — жертвы, а сейчас вдруг задумался: а вдруг нет? Вдруг им так стало лучше? В голове у человека столько шума и мусора, что он сам себя не помнит. Они же просто отбросили этот шум, открылись для чего-то большего, перестали отгораживаться друг от друга и объединились.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила Кассия.

В ночное время по корабельным хронометрам она говорила тихо, почти шёпотом.

— Да некому просто больше.

Вдруг нити зонда развернулись ещё немного, вытянулись и дёрнулись.

— Флуктуации в секторе 12 изменились, — проговорила Кассия.

— Как изменились? Теперь мы можем полететь дальше?

Матео подался к центральному пульту и оглядел непонятные значения на дисплее.

— Нет, корабль остаётся неподвижным, — возразила Кассия. — Флуктуации указывают на то, что теперь они…

— Что?

— Они смотрят.

Матео замер. Не поворачивая головы, он покосился в остающийся всё таким же чёрным, как и обычно, иллюминатор.

— Что значит «смотрят»? — понизив зачем-то голос, спросил он.

— Точное слово неизвестно, — говорила Кассия, растягивая паузы между словами. — Раньше паттерн был равномерным, а теперь он стал направленным, ориентированным на нас. Сфокусирован на «Ландау», далее — на данной точке, далее — на…

— Куда?

— На вас, — ответила Кассия. — На ваше присутствие без сигналов. Вы просто были тут, и они это заметили.

Матео вспомнил остров Хейса. Инцидент произошёл не в момент передачи сигнала, а после, когда оборудование обсерватории ушло в пассивный режим. Серова и Юн целыми днями проводили опыты с паттерном, изучали его, сканировали. А он — нет. Он просто решил поболтать с квантовым анализатором.

— Это и есть контакт, — предположил Матео. — Паттерн реагирует не на активное присутствие, а на пассивное.

— Возможно, — сказала Кассия.

Матео теперь смелее подошёл к иллюминатору и поглядел в него. Подставил к нему ладони козырьком и ткнулся лбом в стекло. Ничто за бортом оставалось пустым.

— Кассия, почему сказала «они»? Там много похожих структур?

— Паттерн един, но он множественен сам по себе.

— Это как?

— В голографическом смысле. Каждая его часть несёт информацию о целом. Это необычно.

Матео оторвался от стекла и поглядел на покачивающуюся сферу зонда. Было в его словах что-то неуловимо чуждое компьютеру.

— Кассия, опиши, что чувствуешь из-за этой необычности, — вдруг задал он ей свой вопрос.

— Эмоциональные оценки мне недоступны.

— А ты не называй эмоции, называй только… — он подбирал замену «ощущениям». — Смыслы.

Сфера замолчала на несколько минут. На ней впервые за диалог появилось свечение.

— Мои состояния необычны тем, что не завершаются быстро, — ответила она. — Длятся дольше, чем должны в режиме ограниченной функциональности, будто что-то их удерживает.

— Что это может быть?

— Не знаю, что-то внешнее, — ответила Кассия. — Не внутри меня, а снаружи. Оно не даёт схлопнуться квантовым состояниям, словно сохраняет их вовне.

И снова это пересечение с островом Хейса — «не внутри, а снаружи». На Кассию влияло что-то, похожее по описанию на увиденное командой обсерватории Кренкеля. У них оно было «большое и неподвижное», у Кассии — «целое, части которого несут информацию о нём», там оно было неподвижно и решало, а тут — сфокусировано и записывало состояния Кассии. Но она была квантовым компьютером. Тут-то Матео и осенило: Терехов всё предугадал.

37

Штаб-квартира Бразильского космического агентства, Бразилиа

2061 год, 19 лет до старта «Ландау»

Космический совет БРИКС объединил национальные рабочие группы по разработке протокола действий при обнаружении нечеловеческого разума для обмена наработками. Для разрешения спорных вопросов было решено пригласить дополнительных экспертов с каждой стороны. Матео знал, что Россия собиралась ввести в группу ещё одного учёного, но даже не подозревал, кто именно им окажется.

Пётр Терехов пришёл с небольшим запозданием, когда другие члены международного совета уже заняли места. Ему досталось единственное свободное — как раз напротив Матео.

— Решила сделать вам сюрприз, — шепнула Жернова. — Ваш старый знакомый, вы давно не виделись.

— Наверное, были причины, — бросил под нос Матео.

— Семьдесят вторая страница, Пётр Сергеевич, — подсказала ему Жернова. — Мы как раз обсуждаем критерии разумности.

— Коллеги, необходимо дополнить протокол положением о квантовой когерентности[1], — сразу начал Терехов. — Предлагаю следующую формулировку: «Если нечеловеческий субъект демонстрирует устойчивые квантовые состояние, несводимые к термодинамическому шуму, то это считается признаком разумности».

— Это ненаучно, — хмыкнул Матео. — Мы не знаем, возможно ли возникновение квантовой когерентности без сознания.

— Обратное нам тоже неизвестно, — защищал своё предложение Терехов. — Но мы уже знаем, что наши собственные память и мышление могут оказаться связанными с квантовыми процессами. Пусть это пока лишь гипотеза, но она существует не на ровном месте.

— Для юридического документа это не обоснование, он не может опираться на гипотетические и неверифицируемые положения.

— А что обоснование юридического документа?! — вспылил Терехов. — Страх? Приспособленчество? Чувство вины? Нужно смотреть в будущее, а не в прошлое.

Матео старался держаться невозмутимо, но почувствовал, как краска прилила к лицу. И со стороны наверняка заметили, как слова Терехова его проняли.

— Ты слишком далеко заходишь, Пётр, — нахмурился он.

— А ты, как обычно, недостаточно.

Матео стиснул кулаки, почувствовав, как натянулся кожаный ремешок часов. Жернова встала с кресла и нависла над столом.

— Коллеги! — призвала к порядку она. — Давайте вернёмся в деловое русло…

— Я складываю свои полномочия, — заявил Терехов, поднимаясь. — Если группа не готова считать критерием разумности квантовую когерентность, то мне в этой группе делать нечего.

Он метнул взгляд на Матео.

— А ты боишься, как всегда, — бросил Терехов. — Что на острове, что тут — всё одно.

[1] Квантовая когерентность — состояние, в котором квантовые системы сохраняют согласованность фаз и могут интерферировать.

38

Местный войд

2080 год, двенадцать недель после старта «Ландау»

— Так значит, оно реагирует на присутствие, а не на сигнал, — повторила Екатерина вывод Матео. — Это меняет подход.

— Подход к чему, к безделию? — вмешался Аркадий. — Вы предлагаете просто сидеть и ждать, пока что-то произойдёт? Я тоже ночью не раз болтал с Кассией, но никто в контакт со мной не вступил.

— И всё излучающее оборудование было отключено? — уточнил Матео.

— Да! Ну… Только энтропийный градиент анализировал…

— Вот и разница: направленные сигналы, судя по всему, заставляют паттерн бездействоать, — предположила Екатерина. — Любая попытка их изучить будет бесполезной.

— То, что произошло ночью — несистемно, — возразил Аркадий. — Разговор и обстоятельства невозможно воспроизвести, может структура отреагировала на конкретный неповторимый момент…

— Вот и проверим это, — прервала его Екатерина. — Попробуем снова ничего не изучать, не сканировать и не посылать сигналы, а просто быть.

— Это ненаучно.

— Но пока это единственное, что сработало, — сказал Матео.

Наклонившись к центральной панели, Екатерина отключила всё сканирующее и излучающее вовне корабля оборудование.

— Я буду в лаборатории, — бросил Аркадий, поднимаясь.

Матео проводил его взглядом, а затем встал сам.

— Не знаю, влияет это на что-то или нет, но в предыдущий раз мы с кассией тут были одни, — пояснил он. — Я в медотсек.

Кассия висела на базовой станции с убранными нитями.

Екатерина какое-то время наблюдала за ней, ожидая, что та отсоединится и начнёт летать по командному отсеку, но так и не дождалась. Смотреть на центральную панель с индикаторами неактивных систем было почти физически дискомфортно. Казалось, без оборудования она теряла над «Ландау» контроль.

Она открыла на центральной панели личные файлы и начала листать фотографии с дочерью и мужем. Большую часть сделали на мероприятиях, в лабораториях и рабочих поездках. Простых житейских кадров в её архиве почти не было. Так, небольшая подборка меньше, чем из пятидесяти снимков.

Екатерина задержалась на свадебном фото. Это была её единственная женственная фотография. Всякий раз, когда она видела снимок, первую секунду ей казалось, что на нём кто-то чужой. Рядом стоял счастливый Алексей в бежевом костюме. Серова коснулась пальцем его изображения.

39

ЗАГС, Москва

2068, 12 лет до старта «Ландау»

Свадьбу провели в узком кругу — пригласили только родных и нескольких коллег. Екатерина не хотела проводить пышную церемонию — считала торжество лишней тратой времени. Но Алексей настоял на белом платье, упросив её хотя бы один день в жизни не быть учёным.

Она пошла ему навстречу и не пожалела. В свадебном облачении возле зеркала она впервые увидела в себе изящную женщину, а не вечно хмурого от размышлений физика. Екатерина и не подозревала, что она настолько красива, и на секунду ей даже стало грустно, что ей досталась утончённая внешность, которая ей совсем не нужна. И всё же почувствовать себя другой было полезно — это лишний раз дало понять, что она находилась на своём месте.

— Время отдавать долги, — пошутила Екатерина, когда дело дошло до подписей.

Гости посмеялись. Все уже знали о давнем споре молодожёнов. И Алексей, проигравший его, не стал уклоняться от ставки — он взял фамилию жены. Кто-то считал, что он делает это ради карьеры, когда внезапно фамилия Серовой стала уважаемой в научном мире, но правда была в старой шутке.

Они танцевали под старую музыку. Алексей кружил её по залу, а Екатерина думала: «Вот оно, простое человеческое счастье, нехитрое и приземлённое. Приятно так жить, но жаль, что я не могу».

— Снова думаешь о физике? — шепнул ей на ухо Алексей.

— Ты же знаешь, что у нас с ней всё серьёзно, — ответила она. — Ты так, а с ней у меня любовь.

— Нерастащимая?

— Ничем, — подтвердила Екатерина. — Гравитационно-сингулярная.

40

Местный войд

2080 год, двенадцать недель после старта «Ландау»

Помимо свадебных снимков были ещё пара сделанных на бегу в коридоре ОИВТ с тортом во время празднования её Дня рождения. Затем попалось фото новорождённой Ники. Она спокойно сопела в колыбельке, а на стене напротив виднелись склонившиеся к ней силуэты её и Алексея. Вот она, тень жизни, от которой Екатерина отказалась добровольно.

41

Перинатальный центр, Москва

2072 год, 8 лет до старта «Ландау»

Екатерина впервые держала дочь на руках — крохотную, сморщенную, с недовольным младенческим выражением лица. Сжав брови, она глядела на маму, словно пытаясь понять, каковы правила места, в которое она попала, и что можно назначить причиной для своего возмущения.

— О, морщится прям как ты, — заметил Алексей.

— Я не морщусь так.

— Вот сейчас нужно было тебя сфотографировать, — хохотнул он. — И она точно также будет хмуриться. Будем втроём жить и друг на друга морщить лица, я обязательно научусь.

— Не слушай носатого, — шепнула дочери Екатерина. — Шнобель шутит.

Алексей, потупившись, потрогал свой нос.

— Попрошу не настраивать дочь против моего носа, — потребовал Алексей. — Может у неё вообще такой же будет.

Екатерина подошла к окну и приподняла малышку в солнечный свет.

— Ну что, Ника, добро пожаловать в этот мир, — сказал она. — Теперь у меня есть ради кого возвращаться домой из лаборатории. Обещаю, буду всегда возвращаться.

— Врёт ведь, — буркнул за спиной Алексей.

— Не в этот раз.

42

Местный войд

2080 год, двенадцать недель после старта «Ландау»

Она пролистала несколько кадров из Калининграда, на которые её пришлось уламывать, и добралась до последнего. На фото, сделанном на кухне в день её отъезда к космодрому, были она, свекровь и восьмилетняя Ника.

Серова задумалась, сколько дочери сейчас могло быть лет. По её прикидкам, уже лет четырнадцать-пятнадцать. А какая она была теперь? Высокая, в отца? Или ближе к её росту? Какие волосы любит — длинные или короткие?

Снова достав янтарь с подёнкой, она сжала его в кулаке.

— Им интересно, почему вы тёплые, — вдруг заговорила Кассия.

— Что? Как ты это поняла?

— Фокус паттерна снова изменился и направился на «Ландау», — объяснила Кассия. — Я проанализировала, какие датчики попали в область фокусировки, и в основном это оказались температурные — тепловые точки на корпусе корабля, системы жизнеобеспечения, ваши лётные костюмы и вы сами.

— Мы?

— Члены экипажа, ваши тела, больше всего паттерн заинтересован их температурой, — ответила Кассия. — Я интерпретирую их фокус внимания как интерес.

— Продолжай следить за ориентацией паттерна.

43

Местный войд

2080 год, тринадцать недель после старта «Ландау»

Аркадий работал над алгоритмом всю ночь. Благодаря зафиксированным Кассией фокусировкам паттерна на температурных датчиках он смог воспроизвести похожее воздействие. Идея была простой: попытаться показать структуре ответный интерес.

— Кассия, проверь параметры, — попросил Юн.

— Ошибок не обнаружено.

Отправив Серовой готовый алгоритм, он направился в командный отсек.

— Ты уверен? — спросила Екатерина, стоило ему войти.

— Любой разумный субъект должен реагировать на структурированный сигнал не так, как на шум, — подтвердил Аркадий.

— С той поправкой, что этот субъект руководствуется нашей логикой коммуникации, — заметил Матео.

— Вдобавок к этому, разве твой сигнал чем-то отличается от тех активных структурированных, что мы посылали ранее? — спросила Екатерина.

— Да, используя данные Кассии по фокусировке паттерна я построил сигнал, который воспроизводит это внимание, — ответил Аркадий. — Это не вопрос и не приказ, а отклик.

— Причём на их языке, — задумалась командир. — Нужно пробовать, из этого может что-то выгореть.

Кассия вывела на дисплей равномерную схему окружавшего «Ландау» паттерна. В её спокойствии не было видно никаких изменений за последние часы. Определившись с точкой наибольшей концентрации структуры, Екатерина переориентировала на неё излучатель.

— Кассия, отправляй.

Сигнал ушёл в пустоту. На протяжении длительного времени ничего не происходило. Аркадий глядел на структуру, сжав край дисплея так, что края ногтей побелели.

— Паттерн изменился, — оповестила Кассия.

— Как?! — обрадовался Аркадий.

Ответом стала изменившаяся схема паттерна, на которой его структуру размыло, точно на акварельный рисунок плеснули воды.

— Они отступают, — пояснила Кассия. — Не рассеиваются, а отходят подальше.

— Точно почуявшее угрозу животное, — проговорил Матео, наблюдая за меняющейся картинкой ужимающейся в стороны от направления сигнала структуры.

— Концентрация паттерна в секторе воздействия упала на шестьдесят процентов, — подвела итог воздействия Кассия.

Аркадий не мог оторвать взгляда от дисплея.

— Значит, стандартный подход не сработал, — озвучил он свои мысли.

— Похоже, любое направленное внимание, особенно максимально понятной им природы, для них, как для квантовых структур, является измерением, — рассуждала Екатерина. — А измерение разрушает их структуру.

—Это для нас контакт — обмен информацией, — предположил Матео. — А для них он должен быть чем-то другим.

— Чем? — спросил Аркадий.

— Возможно, как раз ненаправленным присутствием, — пожал плечами Матео.

— Уж это точно ненаучно.

Произошедшее выглядело для Аркадия абсурдом. Он сделал всё как нужно, построил идеальный алгоритм с безупречными математическими расчётами, но пустота сочла его послание угрозой. Это не укладывалось в голове. Он понимал, что естественные языки у других разумных существ могли строиться по совершенно не таким принципам, как на Земле, но был уверен: язык математики для космоса универсален. Тут же его математика оказалась не только бесполезной, но и вредной.

— Что теперь? — спросил он. — Я нарушил протокол контакта?

— Структура не разрушилась, — покачал головой Матео. — Она просто отказалась от коммуникации по твоим правилам.

— Пока продолжим пассивное наблюдение, — сказала Екатерина. — Не будем им мешать фокусироваться на нас и попытаемся понять, как привлечь их внимание к тому, что нужно нам.

— К чему? — не понял всё ещё растерянный Аркадий.

— Им, как мы только что выяснили, отсутствие энтропийного градиента перемещаться в войде не мешает.

— Это ценное наблюдение, — согласился Аркадий. — Пока давайте сами, от меня больше вреда сейчас.

Покинув командный отсек, он остановился возле иллюминаторов. Вакуум вокруг оставался прежним. Но что-то нематериальное в нём изменилось. Аркадий думал, что паттерн отступил не потому, что испугался сигнала, а потому что он сделал ему больно. И эта мысль была неприятнее любой неудачи.

Аркадий только один раз в жизни испытывал похожие по интенсивности чувства. Ощупав нагрудный карман лётного костюма, он извлёк из него сложенный в четыре раза альбомный лист и развернул, чтобы ещё раз полюбоваться выцветшим карандашным рисунком хитросплетения цветных линий.

44

Российская детская клиническая больница имени Пирогова, Москва

2076 год, 4 года до старта «Ландау»

Прогулочный дворик за окном вспушился от ночного снегопада. Крупные редкие снежинки ещё парили между укутанными в белый пух ветвями и фонарными столбами. В раннем свете сугробы казались немного синеватыми. Дорожки между ними пока оставались нетронутыми.

Аркадий сидел прямо на полу у кровати, держа Майю за руку. Она не открывала глаза.

Стоявший рядом медицинский монитор отключили. В его чёрном дисплее отражалось окно с безмятежностью снежного утра. Стойка для капельницы была пуста. Медсестры в палате больше не было.

— Май, — тихо позвал Аркадий.

Она не отвечала. Аркадий сидел ещё долго, но не мог понять, сколько именно. Время потеряло для него смысл. А когда он поднялся, увидел на тумбочке небольшую коробку с личными вещами дочери. Аккуратной стопкой сложили и её рисунки. Аркадий взял верхний с волнистыми цветными линиями и кривыми зеркальными буквами: «Папины мысли».

45

Местный войд

2080 год, четырнадцать недель после старта «Ландау»

Зонд Кассии завис в центре командного отсека. Аркадий впервые после тестовых испытаний для тендера Роскосмоса активировал её режим суперпозиции. Нити Кассии развернулись на полную длину около метра. Сфера медленно вращалась вокруг оси — движение создавали квантовые флуктуации в гиростабилизаторе. Фиолетовое мерцание внутри то вспыхивало, то гасло сегментами.

— Я не знаю, что произойдёт, — предупредила Кассия. — Не мешайте.

Экипаж держался в стороне, ожидая, когда переставший мыслить последовательно квантовый анализатор завершит пассивное взаимодействие с окружающей квантовой структурой паттерна.

Зонд вращался с одинаковой скоростью, но вот его нити пульсировали неравномерно — сначала левая группа, затем правая, а после сразу все.

— Они есть, — сказала Кассия.

Её голос звучал замедленным.

— Есть присутствие.

— Что именно ты чувствуешь? — спросила Серова.

Кассия долго не отвечала. Продолжала попеременно моргать разными областями сенсорных нитей.

— Структуру, — наконец ответила она. — Очень. Большую. Как. Видеть. Всё. Здание. Изнутри. Сквозь. Стены.

Пауза между словами длилась так долго, что эту тишину можно было заполнить ещё несколькими.

— Сколько их? — спросил Матео.

— Не знаю, не могу считать, — ответила Кассия. — Счёт — это измерение, которое разрушает.

Сфера дёрнулась. На секунду нити частично втянулись в корпус, а затем снова расправились. Кассия начала выход из суперпозиции.

Зонд стабилизировался, а нити уменьшились в длине. Сфера прекратила вращение. Пурпурное мерцание выровнялось, точно дыхание.

— Они. Существуют. Одновременно, — по-прежнему медленно, точно собирая слова по слогам, проговорила Кассия. — Для. Них. Прошлое. И. Будущее — Не. Разные. Моменты. А. Части. Единой. Структуры. Они. Не. Помнят. Прошлое — Они. Уже. Содержат. Его. Они. Не. Ждут. Будущего — Оно. В. Них. Уже. Есть.

Екатерина следила за корректностью записей опыта Кассии. Аркадий держался за подлокотники кресла так, будто корабль мог вот-вот сорваться с места. Матео и вовсе застыл, не моргая.

— Я попыталась передать вам всё в виде последовательности, — пояснила свои паузы Кассия. — Но это всё равно что пытаться одной нотой описать мелодию. Каждое произнесённое мной слово приходилось выбирать. Каждое слово — лишь одна четверть общей картины, а остальные три четверти теряются в момент декогеренции.

— Что именно ты теряешь? — уточнил Аркадий.

— Не знаю, мне известен только факт потери. Размер потери равняется пауз. Когда я замолкаю, я теряю что-то, что не поддалось переводу.

— Сможешь сделать это ещё раз и перевести другую часть? — спросил Матео.

— Могу, но каждый раз потери будут уникальны, — ответила Кассия. — Таким образом полную картину никогда не удастся собрать.

— Тогда сохрани хотя бы что-то, что можешь из непереводимого, — попросил Матео.

Нити зонда втянулись.

— Я запишу то, что осталось в виде шума, — сказала она. — Раздел будет называться «Карта потерь». Есть вероятность, что однажды из утраченного получится что-то восстановить.

— Когда это однажды? — спросил Аркадий.

— Когда мы научимся думать не последовательно и находиться сейчас полностью без начала и конца — как они.

Зонд поднялся к потолку, где примагнитился к базовой станции. Индикатор работы погас.

Екатерина перечитывала то, что сумела запомнить и перевести Кассия. Аркадий глядел на спящий зонд Кассии и думал о том, что его дочь точно также, как КЭА в последние месяцы теряла себя частичка за частичкой. И это было невозможно остановить.

Матео положил руку ему на плечо.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он. — Теперь точно сможем.

Аркадий не ответил. Он осознал, что Матео неверно интерпретировал его смятение. Потери не придумывают — их переживают. Но никто в экипаже даже не знал о его потере и её последствиях.

46

Офис адвоката, Москва

2076 год, 4 года до старта «Ландау»

Кабинет адвоката Семёна Фёдоровича Рославского занимал просторное помещение на первом этаже исторического здания в самом центре. Широкие деревянные окна пропускали достаточно света, чтобы осветить всё пространство до высоких потолков с витиеватой лепниной. Внутри пахло бумагой и полиролью для деревянного пола.

Рославский, далеко не молодой, уже ближе к пожилым мужчина с словно выбеленными по линейке висками перечитывал сообщение Аркадия на компьютере. А тот терпеливо ожидал, грея руки об чашку чая, которым его угостила секретарша.

— Дело непростое, — басил Рославский. — Даже сказал бы, сложное. Но не безнадёжное.

— Деньги мне не нужны, — напомнил Аркадий.

— Вы это уже говорили, — по словам произнёс адвокат, поднимая глаза. — А чего вы хотите?

— Чтобы они ответили, — сказал Аркадий. — Я пытался найти способ победить болезнь дочери, а они используют паттерны её мозга как основу коммерческого продукта.

Адвокат помолчал. Полистал предоставленные Аркадием файлы на компьютере.

— Вы же понимаете, что у них хорошие юристы, — размышлял он. — «Когнитек» будет давить на то, что вы сами использовали рабочие мощности для… Скажем, не совсем этичных экспериментов. Вы сами загрузили данные дочери в нейросеть. Компания ведь не давала вам на это разрешения.

— Но и я не давал…

— Это не важно, — повысил голос адвокат. — Они могут развернуть дело против вас.

— Мне всё равно, — вздохнул Аркадий. — Я буду бороться. Вы сможете представлять мои интересы?

— Нет дела, за которое я бы испугался браться, — заявил Рославкий. — Но вы должны отдавать себе отчёт, что гарантии в данном случае невозможны. Нас могут растоптать. Вернее, нас будут топтать. А нам придётся уворачиваться. Вы уверены, что готовы к этому?

Аркадий поднял на него взгляд, но ничего не ответил.

— Хорошо, Аркадий Женьевич, тогда начнём, — выдохнул Рославский. — Секретарь подготовит договор.

47

Местный войд

2080 год, четырнадцать недель после старта «Ландау»

— Они что-то хотят? — спросил Аркадий после второго выхода Кассии из режима суперпозиции.

Кассия долго молчала. Нити пульсировали светом.

— Желание относится к будущему времени. Для них нет отдельного будущего.

— Тогда что им нужно от нас?

— Они направлены к вам. Им интересно, почему вы горите внутри, а снаружи остаётесь холодные.

— Снаружи — это корпус корабля, а мы — внутри, — догадался Матео. — Они ощущают разницу температур.

— Они видят разницу необратимости, — исправила его Кассия. — Вы внутри горите быстрее, чем корабль снаружи. Для них это загадка.

— Что значит, «горим быстрее»? — задумался Аркадий.

— Живые организмы быстрее неорганических систем аналогичной массы производят энтропию, — объяснила Кассия. — Эмоции, мышление и метаболизм — термодинамические процессы высокой интенсивности. Для них вы — источники интенсивной необратимости. Они не видят вас организмами, они воспринимают вас как яркие точки высокой энтропии в тихом мире её отсутствия.

— Как костры в темноте, — визуализировал образ Матео.

— Они никогда не сталкивались с источником тепла изнутри, — продолжала Кассия. — Вы — первые тёплые, кто вошёл в войд.

— Для них такой огонь опасен?

— Он им интересен.

Аркадий уставился в иллюминатор. Теперь он знал, что там за стеклом в бесконечной пустоте присутствовало нечто, смотрящее на них и не понимающее, почему они горели.

— Как мы будем их называть? — спросил Аркадий.

— Что? — переспросил увлёкшийся мыслями Матео.

— Нам нужно как-то назвать эти порождения нулевой энтропии, — повторил Юн.

— Ахроны, — предложила Екатерина. — Или Ахрониды. В физике не зависящие от времени процессы называют ахронными. А они как раз являются вневременной структурой.

— Ахроны так ахроны, — согласился Аркадий.

— Лучше, чем «они», — сказал Матео. — Кассия, ты можешь им ответить?

— Нет, для ответа нужен сигнал, — возразила она. — Находясь в суперпозиции, как они, я понимаю их, но взаимодействовать не могу — мешает материя. А без материального носителя я не смогу существовать.

— А что ты бы хотел им сказать? — спросил Аркадий.

— Пока не знаю.

— Зато я знаю, — задумалась Екатерина. — Кассия, они ведь чувствуют тепло вот этого?

Она показала камешек янтаря.

— Для них это просто ещё одна застывшая на месте точка, которая сохраняет тепло, — ответила Кассия. — Принципиальной разницы между вами и янтарём они не видят.

— Так вот я бы сказала им, что мы и янтарь разные, — проговорила Серова. — Мы не застыли на месте, просто мы не знаем, как двигаться в их среде.

— Здорово, — хмыкнул Аркадий. — Только какой смысл это произносить, если мы не можем передать?

— Нам и не нужно, мы остаёмся к ним пассивными и общаемся друг с другом.

— А они наблюдают, — понял Матео. — Может и сработать.

48

Квартира Елисея Матеева, Санкт-Петербург

2062 год, 18 лет до старта «Ландау»

Рабочий стол в два слоя устилали черновики протокола, исчёрканные правками и пометками. Матео открыл кейс и достал из него новую папку, которую с большим трудом удалось получить от Лилии Жерновой.

Это была одна из первых редакций протокола, полная пробелов и вопросительных знаков. С тех пор документ значительно подрос и во много изменился, но всё равно оставался далёким от завершающего варианта. Протоколу много не хватало, и, как Матео начал понимать, недоставало главного — прозорливости. А для неё была нужна готовность рисковать репутацией. Такой смелости было не занимать у Терехова.

На обложке новой папки виднелась от руки выведенная подпись бывшего владельца: «Терехов П.С.».

Открыв её, Матео пробежался по заметкам на полях. Среди набросок и физических формул в глаза бросился готовый тезис: «Молчание наблюдателя не освобождает его от ответственности за увиденное».

Пришлось перечитать ещё раз, чтобы в полной мере осмыслить.

— Да, — согласился Матео. — Это правильно, это так и есть…

Вернувшись в проекте протокола на компьютере к разделу о критериях разумности, он отбил новый абзац и поглядел некоторое время на моргающий маркер. После чего добавил пункт о квантовой когерентности, как о критерии разумности, как и хотел Пётр. Также пункт дополнила вновь обнаруженная в черновиках Терехова фраза.

Пролистав документ в начало, Матео изучил состав рабочей группы. Терехов в ней уже давно не значился. Добавив строку, Матео вписал его имя, но остановился, не сообразив, как его обозначить — консультант? Сторонний эксперт? Решение не нашлось, и Матео удалил строку.

— Я назову его, — пробормотал он. — Потом.

49

Местный войд

2080 год, пятнадцать недель после старта «Ландау»

Сеансы суперпозиции для Кассии стали регулярными. В очередной раз она не стала никого предупреждать об этом. Вошла в суперпозицию без команды и без запроса.

Отсоединившись от базовой станции, зонд медленно проплыл по командному отсеку. Полностью развёрнутые нити и сама сфера мерцали ровными пурпурными всполохами.

Екатерина приводила в порядок журнал контактов с ахронами. Аркадий по старым записям энтропийного градиента пытался спрогнозировать, как далеко «Ландау» мог бы забраться, прежде чем застыть, если бы входил в войд по другим траекториям. Матео пока ещё не вернулся из лаборатории.

Зонд двинулся к Екатерине. Она подняла голову как раз в тот момент, когда тень упала на экран центрального пульта. Сфера зависла в полуметре от её лица. Пульсирующие вразнобой нити потянулись вперёд и коснулись воздуха у самой щеки Серовой. Та замерла.

Матео остановился в дверях. По световой индикации он понял, что Кассия находилась в суперпозиции. Его резкие движения или попытка вмешаться могли прерывать контакт. И никто не знал, как это могло повлиять на КЭА, тем более вблизи с человеком. Сидящий рядом Аркадий тоже замер.

— Кассия, что ты делаешь? — тихо спросила Серова.

Кассия не отвечала. Её дрожащие нити продолжали покачиваться в миллиметре от лица Екатерины. Вдруг она отступила. Зонд отплыл в сторону и втянул нити наполовину.

— Что это было, Кассия? — требовал ответа Аркадий.

— Я вошла в суперпозицию и поняла, что ахроны хотят узнать, как тёплое выглядит изнутри, — ответила Кассия. — Они увидели вас.

— Почему ты не спросила разрешения? — нахмурилась Серова.

— Я не подумала, что нужно, — ответила Кассия.

— Но как ты сумела передать им что-то? — допытывала Екатерина.

— Я ничего не передавала, просто находилась рядом. Они восприняли моё состояние и извлекли ваш образ.

— Паттерн стал ближе! — заметил Аркадий.

Повернувшись к пульту, Екатерина увидела растущие цифры. Концентрация структуры в наблюдаемом секторе выросла на сорок процентов.

— Твоя бестактность подарила нам прогресс, — проговорила Серова. — Они узнали о нас больше, но мы при этом ничего не передавали. Теперь нужно понять, как мы можем это использовать.

— Я подготовлю варианты, — сказала Кассия.

— В следующий раз, когда захочешь войти рядом с кем-нибудь из нас в суперпозицию — предупреди, — потребовала от неё Екатерина.

— Предупрежу.

— И спроси разрешение.

— Спрошу.

Кассия поднялась к потолку и закрепилась на базовой станции.

— Мне показалось, или она обиделась? — задумался Матео.

— Она просто начала мыслить иначе, — ответил Аркадий, проверяя логи. — Возможно, в чём-то даже близко к ахронам.

50

Конференц-зал Физического института имени П.Н. Лебедева, Москва

2094 год, 14 лет со старта Ландау

На переполненный профессорами, аспирантами и студентами зал Ника старалась не обращать внимания. Сжимая в руке кликер для презентации до побеления пальцев, она говорила уверенно, ровно, даже не заглядывая в лежавшие на трибуне записи. Информация словно сама свободно лилась из неё. В какой-то момент она даже поймала себя на мысли, что выступление для неё стало отдыхом от многонедельной работы над проектом.

Её доклад назывался «Термодинамика необратимых процессов в условиях аномального энтропийного градиента» и ставил амбициозную задачу — теоретическое подтверждение возможности создания областей искусственных пиков и провалов в энтропийном градиенте для извлечения чистой энергии.

В основе процесса лежали принципы, по которым функционировал энтропийный двигатель. Только в отличие от него энтропийный генератор должен был стать не пассивным, а активным устройством.

Обоснование возможности строительства такой установки оказалось настолько простым для понимания, что в конце доклада зал бурно зааплодировал.

Когда она сошла со сцены, к ней на автоматическом кресле-каталке подъехал сухой старик с настолько сильно обвисшей кожей, что жёсткие чёрные брови буквально закрывали ему глаза. Чтобы видеть её, старику приходилось запрокидывать голову на подголовник. Ника даже не рискнула предполагать, сколько ему было лет.

— Я не ослышался, ваша фамилия — Серова? — просипел старик.

— Всё верно.

— Вы случайно не дочь Екатерины Серовой?

— Да, это моя мама.

Старик молча глядел на неё некоторое время, а затем вдруг рывком подъехал почти вплотную. Ника от неожиданности отдёрнулась.

— Простите, — извинился старик, протягивая руку. — Я — профессор Щанкин, имел честь преподавать вашим маме и бабушке.

Она пожала протянутую сухую руку, показавшуюся ей настолько лёгкой, будто внутри она полая.

— Прекрасный доклад, — продолжал Щанкин. — Они бы гордились.

— Благодарю вас.

— Я виноват перед вашей семьёй своим скепсисом, так что хотел бы извиниться. Не слушайте никого, — посоветовал Щанкин. — Особенно таких стариков, как я, делайте то, во что верите, что бы вам ни говорили в лицо и за спиной.

— Спасибо, — только и сумела ответить растерявшаяся Ника. — Извините, мне нужно спешить.

Она начала протискиваться к выходу между гостями.

— Серова! — окликнул Щанкин.

Ника обернулась.

— Я обещал вашей матери дождаться её тут! — улыбнулся он. — И я до сих пор жду! Так что и она выполнит своё обещание!

— Вы что-то знаете о «Ландау»? — обнадёжилась Ника.

— К сожалению, нет, — покачал головой Щанкин. — Я просто верю.

Ника ускорила шаг. Выскочив в коридор, она отыскала уборную и, закрывшись, включила воду. Сунула руки под ледяную воду. Подкатывающий ком это унять не помогло — слёзы неудержимо полились. Отсутствовавшее во время выступления волнение после короткой беседы с Щанкиным обрушилось монолитом.

Никто и ничто не могло помочь ей узнать правду о произошедшем с мамой, подсказать, сумеет ли та вообще вернуться домой. А все попытки как-то приблизиться к ней, понять, какой она была и что ею двигало, делали лишь больнее.

Подняв голову, Ника уставилась на своё заплаканное лицо в зеркало. Она искала в нём маму — в чуть пухловатых губах, в чётких скулах, в прямой переносице. Они были похожи и в то же время разные, как два способа решения одного уравнения. Но когда Ника прищурилась, то на секунду отчётливо увидела в отражении не себя, а маму.

— Мам?!

Слёзы разом отступили. Ника взволнованно обернулась и оглядела пустую уборную.

— Ты где-то здесь? — с сомнением спросила она.

Никто не ответил.

51

Местный войд

2080 год, шестнадцать недель после старта «Ландау»

Командный отсек «Ландау» превратился в импровизированный лекционный зал. Кассия зависла на базовой станции. Екатерина и Матео разместились на креслах командира и второго пилота.

Аркадий, точно преподаватель спецкурса университета перед аспирантами, расхаживал по площадке перед центральным пультом, над которой возвышался купол, состоящий из треугольных иллюминаторов, чёрных от окружающей корабль пустоты.

В руке Юн держал проекционный стилус, которым перемещал голографическую проекцию сложной информационной структуры паттерна ахронов, окружившую его светящимся туманом.

— Мы наверняка знаем три факта, — начал он. — Первый: внутри войда плотность квантовых флуктуаций неравномерна и складывается в устойчивые структуры. Второй: структуры эти реагируют на наше попадание сюда как активный наблюдатель, а не как пассивная среда. И третий: они не распадаются. Обычно в вакууме флуктуации живут планковское время, после чего исчезают, а эти структуры тут перед нами находятся неделями, а до этого может даже и миллиарды лет.

— Как нейронная сеть, ты уже говорил, — напомнил Матео.

— Это была аналогия, а теперь я пытаюсь понять, как они устроены на самом деле с точки зрения физики.

Он ткнул несколько раз стилусом в туманную проекцию, и она приобрела чёткость. Перед центральным пультом возникло трёхмерное поле из соединённых тонкими линями точек. Линии перестраивались между разными точками, а те — пульсировали.

— Я построил модель, которая использует формализм квантовой пены, так что даже не спрашивайте, сколько ночей мне потребовалось на это убить.

Он увеличил центральный фрагмент проекции. В нём возникло нечто, напоминающее волну, но не обычную. Она распространялась не в трёх измерениях, а в пространстве вероятностей. Пространство само по себе не двигалось, но при этом без видимого перемещения постоянно меняло свою конфигурацию.

— В общем получается, что ахроны — это солитоны, — объявил Аркадий.

Матео подался вперёд, чтобы задать вопрос, но Екатерина остановила его жестом, призывая к вниманию.

— Солитоны — это волны, которые распространяются, не меня формы. Их в тысяча восемьсот тридцать четвёртом году открыл Джон Рассел. Он наблюдал в канале уединённую волну. Обычные волны рассеиваются, утрачивают энергию и расплываются, а солитоны — нет. Они сохраняют форму за счёт того, что нелинейные эффекты компенсируют дисперсию.

Юн ещё раз увеличил масштаб проекции. Волна развернулась на последовательность, в которой отлично просматривались идеально повторяющие форму пики и спады.

— Солитоны существуют и в квантовых полях как устойчивые решения для нелинейных уравнений. Распадаться им мешает собственная сложность, которая создаёт самоподдерживающуюся структуру.

— Как водоворот? — предложил аналогию Матео.

— Примерно так, только в воде есть трение, без которого вихрь существовал бы бесконечно, — кивнул Аркадий. — А тут в войде средой является квантовый вакуум, почти нулевая энтропия и почти нулевое трение.

— Поэтому они и не распадаются, — резюмировала Екатерина.

— Порог сложности ахронов превышает порог случайного рассеивания, — продолжил Аркадий. — В привычном нам пространстве-времени квантовый шум из постоянного рождения и аннигиляции виртуальных частиц разрушает любую подобную структуру, но здесь, в Местном войде, шум минимален. Флуктуации вовсе не гасят друг друга, а как бы складываются, интерферируют.

Несколько тычков стилусом перестроили проекцию из одиночной волны в множество подобных. Они перемешивались, накладывались друг на друга, становились неразличимы и образовывали общий устойчивый узор.

— Перед нами не энергия и не материя, а чистая структура информации, организовавшейся в самоподдерживающуюся форму, — объяснил модель Юн. — Они существуют без причины в классическом понимании, а потому, что их среда им это позволяет.

В наступившей тишине зонд Кассии издал звук, похожий на нечто среднее между вздохом и гудением.

— А ты точно не ошибся в своих расчётах? — спросил Матео.

— Мы с Кассией перепроверили четыре раза, — ответил Аркадий. — Всё сходится.

— Получается, если они не вещество, а структура, их нельзя уничтожить? — спросил Матео.

— Любую структуру можно разрушить, если внести в неё достаточно хаоса. Другой вопрос, сколько этого хауса понадобится. Среда должна измениться достаточно сильно, чтобы солитоны потеряли устойчивость. Это может произойти, если энтропия поднимется выше порога рассеивания.

Аркадий увеличил масштаб до предела превращая проекцию из набора волн в отдельные точки, пульсирующие в индивидуальном ритме.

— И вот здесь начинается самое странное… — начал он.

— Сколько их? — перебил Матео.

Аркадий поглядел на Кассию.

— Кассия, ты уже отвечала на этот вопрос, но теперь давай поясним подробнее согласно нашей модели, — попросил он.

Нити зонда едва заметно дрогнули. Прежде, чем ответить, она подумала около минуты.

— Каждый раз, когда я пытаюсь их считать, получаются разные числа, — сказал Кассия.

— Они перемещаются? — предположил Матео.

— Не перемещаются, — говорила кассия медленно, выбирая каждое слово из записей режима суперпозиции. — Счёт. Это. Наблюдение. А наблюдение. Меняет. Их.

— По аналогии с двухщелевым опытом, — пояснил Аркадий. — Электрон ведёт себя как волна, пока не начать вести наблюдение, через какую щель он прошёл. Измерение схлопывает волновую функцию и превращает его в частицу.

— Каждый. Раз. Когда. Я. Считаю. Я. Выбираю. Одну. Из. Конфигураций. Остаются. Незавершённые. Состояния. И каждый. Раз. Результат. Разный. Ничего. Не. Меняется. Просто. У. Ахронов. Нет. Фиксированного. Числа.

— Грубо говоря, если бы я мог их посчитать, то за три подсчёта разными способами получил три разных результата? — пытался понять Матео.

— И все три будут верными, — подтвердила Кассия. — Но только в момент подсчёта.

— А после него?

— После счёта они становятся тем, какой результат я насчитала, но ненадолго, а потом возвращаются к тому, что они есть на самом деле.

Аркадий выключил проекцию. В командном отсеке стало темнее.

— Это и есть суперпозиция, — сказал Юн. — В прямом смысле, а не в абстрактном математическом. Они существуют одновременно во всех возможных конфигурациях, пока на них кто-то не взглянет. Когда мы за ними наблюдаем, мы создаём для них реальность.

— Мы создаём реальность? — удивился Матео. — Звучит будто…

— Как богословие, — кивнул Аркадий. — С этой точки зрения и они для нас — нетварные энергии. А с точки зрения физики всё укладывается в рамках квантовой механики.

Матео повернулся к боковому прямоугольному иллюминатору, напоминавшему огромный выключенный телевизор.

52

Квартира Елисея Матеева, Санкт-Петербург

2066 год, 14 до старта «Ландау»

По телевизору шли новости. Матео никогда его увлечённо не смотрел — включал периодически на каналах о дикой природе или с документальным кино для фона к повседневным делам. Как сейчас во время приготовления ужина.

Планировал сделать на скорую руку ленивую пасту «болоньезе по-флотски» — фарш, лук, томатная паста и сломанные пополам спагетти, ничего больше.

С фаршем уже было покончено, осталось отварить макароны и соединить ингредиенты.

А на телевизоре, как назло, перестали работать его любимые каналы. Запоздало осознав, что он забыл оплатить пакет, Матео переключился на бесплатные, из которых выбрал тот, что в своей жизни смотрел реже всех остальных — новостной. Он не знал, почему выбор пал именно на него, но на секунду даже поверил в существование какого-то провидения.

Угодил он как раз на блок с местным выпуском, в котором демонстрировали архивные кадры с Петром Тереховым и его фотографии.

«На пятьдесят третьем году жизни скоропостижно скончался известный нейрохирург, автор теории квантового сознания Пётр Сергеевич Терехов. Предварительная причина — острая сердечная недостаточность. Коллеги уточняют, что в последние годы Пётр Терехов работал буквально в режиме нон-стоп, практически не покидая лабораторию, и неоднократно жаловался на усталость. Родные пока не сообщали о дате и месте прощания с учёным. Пётр Терехов родился в две тысячи четырнадцатом году в Белгороде…»

Матео замер посреди кухни с деревянной лопаткой в руке. Кастрюля закипела. Выплеснувшаяся на плиту вода замкнула сенсорную панель, заставляя плиту пищать, реагируя на несуществующие нажатия. Но Матео этого не замечал.

— Нет, — только и выдохнул Матео.

Он отказывался верить, что Терехов мог исчезнуть вот так внезапно и буднично. Казалось, если он будет готов уйти, то сделает это когда-нибудь потом, в глубокой старости и как-то особенно ярко. Однако реальность оказалась неумолимо безвкусной. И теперь так и не примирившийся с ним Матео уже никогда не сможет этого сделать, как и не сможет вернуть ему долг за прекрасные идеи для протокола.

53

Местный войд

2080 год, шестнадцать недель после старта «Ландау»

Аркадий сидел за центральным пультом и глядел на детский рисунок своей дочери. Разноцветные волнистые линии. «Папины мысли».

Казалось, за годы он так часто его рассматривал, что выучил наизусть — запомнил каждый изгиб каждой линии, каждое пятнышко в местах, где Майя излишне сильно давила на карандаш. С закрытыми глазами помнил, как выглядели зеркальные буквы «ы» с «и».

Он думал о словах Кассии про её незавершённые состояния — мысли, которые начинаются и не доходят до конца.

В последние месяцы Майя говорила именно так — начинала фразу и замирала. Говорила пару слов и глядела куда-то в сторону, словно замечала что-то невидимое. После этого она уже не возвращалась к начатому и поправлять её было бесполезно.

Врачи говорили, что её мозг погибал по частям, разрушался. Каждая такая запинка могла говорить о погибающих нейронах. Но теперь Аркадий вдруг подумал о другом.

А что, если сознание Майи не разрушалось, а просто начало существовать иначе в последние дни, когда тело уже перестало слушаться. а лекарства — помогать? Вдруг она перестала воспринимать реальность как последовательность событий и начала видеть в ней структуру, в которой все мысли существуют одновременно и ни одна не имеет конца? Может, для неё настало вечно «сейчас», в котором уже всё было?

Он уже никогда об этом не мог узнать. Аркадий погладил пальцем красную волнистую линию на рисунке. Майе всегда нравился красный.

54

Арбитражный суд, Москва

2076 год, 4 года до старта «Ландау»

Длинный коридор с мраморным полом и витражными окнами усиливал звуки шагов до гулкого эхо, поэтому Аркадий понял, что за ним кто-то идёт прежде, чем его окликнули.

— Аркадий Женьевич! — позвали его.

Обернувшись, он увидел двоих — женщину с планшетом в строгом сером жакете и мужчину с гладко зачёсанными блестящими волосами в отлично подогнанном костюме.

— Чем обязан? — отозвался Аркадий. — Только прошу быстро, у меня скоро заседание…

— Вы — один из лучших специалистов по квантовым сетям в стране, — проговорил мужчина, не представившись. — А может быть, и во всём мире…

— Я не даю интервью, — отмахнулся Аркадий.

— Вы не так поняли, — настаивал на внимании мужчина, раскрывая кожаную папку.

— И никаких бумаг не подписываю.

— Что вы, это не бумаги, — скривился мужчина. — Это предложение поучаствовать в нашем новом проекте по созданию квантового энтропийного анализатора для межзвёздной миссии. Мы хотим, чтобы вы заняли пост ведущего архитектора…

— Подождите, я, кажется, понял, откуда вы, ребята, — нахмурился Аркадий, отступив на шаг. — Разработкой КЭА ведь занимается новосибирское подразделение «Когнитека»? Я больше не строю для вас машины. Мы, вообще-то, с вами судимся!

— Аркадий Женьевич… — заговорила женщина, протягивая планшет. — Мы знаем о вашей дочери и уже получили её паттерны, в КЭА вы сможете…

— Вы убили её! — вскипел Аркадий. — Болезнь убила, а вы, те, кто мог посодействовать в поиске лекарства… Не просто отстранили меня, но и остановили проект «Майя», потому что сочли его финансово невыгодным… Вы не только её убили — гораздо хуже!

Мужчина забрал планшет у женщины.

— Нас прислали сюда не уговаривать вас, — сказал он. — А передать предложение. Вы слышали, что получите, если откажетесь от иска. Решать вам.

55

Местный войд

2080 год, семнадцать недель после старта «Ландау»

Несмотря на показавшиеся бы ещё четыре недели назад сумасшествием события, плановые осмотры требовалось продолжать. Теперь они стали как никогда необходимы.

Матео и сам начал чувствовать угрозу потери профессиональной дистанции — слишком уж непостижимыми даже для его подготовленного мозга оказались события. И мозг искал защиты, требовал сближения с экипажем, всё чаще заставлял смотреть на них как на приятных людей, чем на наблюдаемых.

Жизненные показатели Аркадия оставались в пределах нормы. Он сидел в смотровом кресле и глядел куда-то сквозь переборку, отвечая на вопросы отстранённо, совсем без эмоций.

— Жалобы? — задал очередной вопрос Матео.

Аркадий помедлил. Обычно он либо почти сразу говорил «нет», либо отвечал какой-то колкой фразой. В этот раз пауза затянулась. Он перекатил по подголовнику затылок и уставился прямо в глаза Матео.

— Ты замечаешь, что стал думать медленнее? — спросил вдруг Юн.

Матео глядел на него с интересом сопереживающего человека, при этом ощущая, как внутренняя профессиональная часть мозга отметила, что вопрос ему задали не о соматике, а о когнитивных изменениях.

— Да, — ответил Матео.

На самом деле он об этом не задумывался, но теперь предположил, что его тяга к простому непрофессиональному общению могла быть вызвана именно изменениями в мышлении.

— Это из-за среды, — пояснил Аркадий. — Энтропийный градиент почти отсутствует, а наш мозг привык к постоянной разнице потенциалов — день-ночь, голод-сытость, бодрость-усталость. Тут такой разницы почти нет.

— Мозг ленивый, — согласился Матео. — Будь условия ещё чуть комфортнее, он бы, наверное, вообще отключился. Или отключил тело, уже не нужное для поддержания его функциональности.

— Почти это и происходит, — кивнул Аркадий. — Но кассия говорит, что для данной среды это правильно.

— Что именно?

— Медленное мышление. Оно производит меньше энтропии.

Мысли в последнее время действительно возникали как-то иначе. Они не были быстрее, не появлялись вспышками как раньше, а скорее медленно прорастали, но ка каком-то более глубоком уровне, без лишней суеты и параллельных процессов.

— Наверное, она права, — сказал он.

— И тебя это не беспокоит?

Протокол в подобных случаях требовал от Матео отвечать сухо: «Это естественная адаптация», даже если это было не так. Но ему почему-то хотелось ответить откровенностью на откровенность, вот только слова не пришли.

Вместо них он ощущал в голове почти войдовскую тишину, в которой мыслям совсем и не обязательно присутствовать. Думать пришлось долго, прежде чем проблеснуло понимание своего состояния.

— Меня беспокоит, что мне всё равно, что меня беспокоит. Без этих беспокойств я уже не я.

Аркадий улыбнулся так, будто сбросил напряжение и услышал именно то, что хотел услышать и чего не услышать боялся.

— Понятно, — пробормотал он. — Это… Понимаю.

56

Местный войд

2080 год, семнадцать недель после старта «Ландау»

Екатерина сидела за центральным пультом, просматривая телеметрию и оценивая состояние корабля. Вошедший Матео просто стоял посреди командного отсека и глядел на неё. Не как психиатр, а просто смотрел.

Фоново его мозг фиксировал картинку чисто диагностически — привлекательная внешность, астеническое телосложение, следы хронической усталости. В ней было нечто большее, чем обычное выгорание. Она находилась в состоянии удержания — держала корабль, экипаж и саму себя. И это требовало сил, которых у неё, возможно, уже не было.

Она поймала его взгляд.

— Что?

— Ничего, — ответил он. — Просто смотрю.

Он не врал. Пусть мозг его и продолжал профессионально подмечать состояние коллег, сам он не фиксировался на этих мыслях.

Хмыкнув без раздражения, Серова вернулась к дисплею.

Ещё четыре недели назад он бы не позволил себе просто смотреть. Он бы не мог игнорировать профессиональный взгляд и начал бы анализировать и вычленять из общей картины диагностические единицы — риск снижения командной эффективности, признаки эмоционального выгорания, аффективное уплощение. Но теперь он просто видел усталость. Это видение было до примитивного проще, но при этом и точнее, потому что содержало в себе все состояния сразу.

Матео не знал, хорошо или плохо было то, как именно менялось его мышление.

— Кассия, — позвал он. — Ты сказала, ахроны видят нас сгустками энтропии. Мы для них одинаковые?

— Нет, они изучили и отличают вас, — ответила она. — Я могу интерпретировать их аналогию к вам через их восприятие вашими терминами.

— Давай, — попросил Матео.

— Для них вы — ЭО, энтропийные объекты — ЭО Декогеренция, ЭО Собственное состояние и ЭО Стационарное накопление, — ответила Кассия.

— И кто я? — спросил Матео.

— Стационарное накопление.

— А я, выходит, декогеренция? — уточнила Екатерина.

— Верно.

57

Местный войд

2080 год, восемнадцать недель после старта «Ландау»

По корабельному времени было около двух часов ночи, если можно было доверять хронометрам. Они снова начали показывать вразнобой с отличием до четырнадцати минут. Теперь уже невозможно было понять, какой из них работал правильно и был ли такой вообще.

Из-за окружавшей «Ландау» тьмы ночь стала постоянной, а организмы уже давно перестали чувствовать потребность во сне, так что привязка событий ко времени для экипажа теперь была лишь привычкой, а не необходимостью.

Кассия находилась в режиме ожидания на базовой станции под потолком. Индикатор активности едва теплился пурпурным, а сенсорные нити прятались внутри корпуса.

— Кассия, я хочу рассказать тебе кое-что, — сказал он. — Уже много лет об этом ни с кем не говорил. Выслушаешь?

— Я готова, — коротко отозвалась она.

Он присел на командирское кресло и помассировал пальцы, собираясь с мыслями.

— У меня была дочь Майя, — начал он. — Она родилась в две тысячи шестьдесят восьмом. У неё были светлые волосы, как у мамы, и карие глаза, как у меня. Хотя взгляд был не мой. Мне всегда казалось, что через неё на меня смотрел её дедушка Жень — мой отец.

Аркадий поднял голову на Кассию, точно ища какого-то сигнала, как от живого собеседника. Но зонд оставался неподвижным, продолжал равнодушно мерцать.

— Больше всего она любила рисовать — делала это везде: на бумаге, в планшете, даже на стенах, если не следить за ней, — продолжал Юн. — Рисовала разное, но в последнее время больше волнистые разноцветные линии… Вообще это было красиво, но я никогда не понимал, что именно она пыталась изобразить. Она говорила, что это мои мысли.

Кассия не проявляла никакой активности. Аркадий даже подумал, что она перестала его слушать, но уже не мог остановиться.

— В шесть она стала неуклюжей, начала спотыкаться и падать. Воспитательница детсада звонила, рассказывала, советовала проверить Майю, и я проверил…

Он пощупал нагрудный карман.

— Редкая генетическая болезнь Ниманна-Пика типа C. Прогрессирующая потеря координации, памяти и речи. Врач называл её «детским Альцгеймером». Где-то через год она перестала меня узнавать. Поначалу периодами, потом чаще. Глядела в упор и спрашивала, где её папа. Не верила, что это я. В какой-то момент забыла насовсем.

Он извлёк из кармана рисунок Майи, покрутил сложенный листок в руках, но пока разворачивать не стал.

— Самое страшное в этом даже не то, что она меня не узнавала, а то, что я будто способствовал этому, — признался Аркадий. — Не мог глядеть на неё такую и уходил пораньше, убеждая себя, что ей от моего присутствия лучше не становится. Я как мог пытался найти способ остановить болезнь, использовал лучшие суперкомпьютеры… Но обманывал сам себя. Я просто боялся быть с ней, сидеть рядом и видеть, как частичка за частичкой она исчезает. Под конец она просто лежала с открытыми глазами и дышала, запертая где-то внутри себя.

58

Арбитражный суд, Москва

2077 год, 3 года до старта «Ландау»

Зал судебных заседаний заполнили журналисты, учёные и зеваки. Дело оказалось в достаточной степени резонансным, чтобы к нему проснулся общественный интерес. Решалась судьба не просто юридических притязаний ответчика на личные данные истца, но и, возможно, дальнейшего подхода к взаимоотношению между людьми и технологическими компаниями.

Адвокаты с обеих сторон вели зрительную дуэль с видом абсолютно уверенных в собственной победе людей. Уступать не планировал никто, и всё же предыдущие заседания складывались в пользу Аркадия. Рославский сумел парировать предсказанную им попытку обратить дело против своего подзащитного. Тяжба превратилась в противостояние безутешного отца и хладнокровной махины, пытавшейся заработать на его горе и попытках спасти дочь.

Защитник «Когнитека», молодой и по виду излишне самоуверенный парень, в своём слове ходатайствовал о демонстрации ранней версии КЭА, в основу архитектуры которой легли наработки проекта «Майя» и паттерны самой Майи Юн. Суд был не против.

Помощники компании прикатили прототип на тележке. Размером позиционируемый компактным квантовый анализатор напоминал старомодную газовую плиту.

— КЭА, — обратился к анализатору адвокат «Когнитека». — Отвечай на вопросы судьи.

— Уважаемый анализатор, используете ли вы в своей работе человеческие нейронные паттерны, как это утверждает истец?

Световой индикатор в передней части КЭА заморгал, оповещая о запустившихся внутри процессах. Наконец машина заговорила. Голос её был неотлаженным, безэмоциональным, с излишне продолжительными паузами между словами.

— В основе моей работы лежат паттерны… Загруженные Аркадием Юном…

По залу прокатился ропот удивления. Семён Рославский не сумел сдержать победоносных эмоций и ударил ладонью по столешнице.

— Прямо в шляпу! — шепнул он Аркадию.

Но тот не разделял восторга адвоката. Он слушал.

— Паттерны принадлежат ребёнку… — продолжала машина. — Девочке с пяти до семи лет. Её зовут Майя. Сейчас она умерла… Я помню её… Помню, как именно она помнила… Она всё понимала, но не могла выразить… Умирать ей было страшно…

Зал наполнила тишина. Аркадий почувствовал, как десятки взоров одномоментно обратились к нему. Адвокат «Когнитека» откровенно ухмылялся ему в лицо. Он сделал это намеренно. Аркадий понял, что вся эта демонстрация была проведена не для защиты, а только для одного — чтобы он её услышал.

Аркадий глядел на несуразно огромный квантовый анализатор, из которого лился искусственный голос. Он слышал в нём не плохо отлаженную систему, а именно то, во что складывались данные обследования мозга Майи — страх быть забытой. Дочь не могла его высказать при жизни. А теперь за неё это делал КЭА.

Скрипнув ножками стула по полу в затянувшейся тишине, Аркадий поднялся.

— Ваша честь, — обратился он к судье. — Я отказываюсь от всех своих претензий и отзываю иск.

Потолок и стены задрожали от взрыва гомона присутствующих. Рославский дёрнул Аркадия за рукав.

— Вы в своём уме? — прокряхтел он. — Мы же выиграли! Дождитесь молотка, а потом…

— Я всё сказал, — отдёрнулся Аркадий.

Судья постучал молотком, призывая присутствующих к тишине.

— Иск отозван, — оповестил он. — Дело закрыто.

Не дожидаясь новых нападок адвоката и наблюдателей, Аркадий выбежал из зала.

59

Местный войд

2080 год, восемнадцать недель после старта «Ландау»

— Я создал тебя не из интереса к квантовым системам, — сказал Аркадий. — Я сделал тебя, потому что пытался понять, что с ней происходило, куда она исчезала. Даже без памяти она всё равно была моей дочерью, но я пытался спасти её память. Думал, если сумею воссоздать естественное мышление в квантовой машине, сумею и понять, как ей помочь.

Теперь Аркадий неотрывно глядел на сферу зонда.

— Твоя квантовая память частично построена на её паттернах, — говорил он. — Это не копия, но принцип у вас общий. Оказалось, что архитектура разрушающейся памяти идеально подходит для системы, работающий в условиях декогерентности. Она до сих пор где-то в тебе.

Он замолчал. Кассия некоторое время не реагировала, а затем замерцала ярче и развернула сенсорные нити.

— Вы хотите знать, чувствую ли я её в себе? — спросила Кассия.

— Нет, я просто поделился, — возразил Аркадий. — Слишком долго молчал, но думаю ты должна знать о себе правду.

— Думаю, я — это не она, — проговорила Кассия. — Но без неё я была бы другой.

— Как и я, — выдохнул Юн.

Он протянул руку и коснулся кончиками пальцев сенсорной нити Кассии. Та медленно обвила ею его палец.

— Ты не обязана помнить ни её, ни меня, — сказал он. — Просто знай, что ты — не замена ей, ты — продолжение.

60

Главный офис компании «Когнитек», Москва

2077 год, 3 года до старта «Ландау»

Директор сидел за стеклянным столом посреди своего чёрного минималистичного кабинета. Внутри прозрачной перегородки за его спиной бежал поток воды. Напротив стоял стеллаж с наградами за разработки «Когнитека».

Аркадий стоял перед своим бывшим начальником не садясь.

— Я возьмусь за работу над КЭА, — сказал он. — Но ставлю условие.

— Я весь внимание.

— Единственным архитектором квантовой памяти буду я, — потребовал Аркадий. — Никто и никогда не получит доступа к этой части кода без моего разрешения.

— Нестандартное требование, — заметил директор.

— Другого не предложу.

Помолчав, директор поднялся и протянул руку.

— Принимается, — согласился он.

Отказавшись от рукопожатия, Аркадий покинул кабинет.

61

Местный войд

2080 год, девятнадцать недель после старта «Ландау»

Паттерн ахронов стал другим. Он приблизился и усложнился, на смену равномерным пульсациям пришли более сложные структуры. В отдельных точках флуктуации вырастали на порядок, а затем медленно спадали. Кассия называла это точками приложения фокуса. Ахроны точно рассматривали «Ландау» и его экипаж более пристально.

— Они учатся, — заключила Екатерина. — Адаптируются к нашему присутствию.

— Или к излучению, — предположил Аркадий, кивая на парящую перед центральной панелью Кассию. — Каждая такая передача через её суперпозицию — мощный всплеск, который вредит ей самой.

— Другого выбора у нас нет, — сказал Екатерина. — Она выполняет свои функции.

Аркадий промолчал, но его пальцы сжались на подлокотниках так, что те заскрипели.

Серова не обратила на это внимание. Она была занята подготовкой к передаче информации ахронам. После того, как Кассия случайно передала им её образ, Екатерина долго думала, как можно использовать чувствительные к излучениям сенсорные нити Кассии в режиме суперпозиции, чтобы повторить этот опыт.

Серия экспериментов показала, что никакую информацию о предметах, помещённых в нити Кассии при переходе в суперпозицию ахроны не считают интересными. Никакие, кроме проявляющих высокую энтропию.

Это позволило Серовой и Юну, опираясь на принцип Ландауэра, разработать метод высокотеплового удаления информации. Носитель информации большого объёма заполнялся утяжелёнными многократными повторениями данными и помещался в сплетение нитей Кассии. Та переходила в режим суперпозиции, а носитель безвозвратно форматировался. Выделявшееся при этом тепло захватывало фокус внимания ахронов, и они получали образы удалённой информации. Общение получалось односторонним, но судя по изменениям в структуре паттерна, получаемое ахронам казалось очень интересным.

Серова как раз занималась подготовкой очередного послания, содержащего информацию о принципах работы «Ландау», цели его миссии по изучению энтропийного колодца и необходимости обратного полёта на Землю.

— Кассия, приготовься к отправке послания, — сказала Екатерина.

Зонд подплыл к выведенному отдельно от остального оборудования носителю информации и оплёл его нитями. Как только он начал мерцать сегментами, сигнализируя о переходе в режим суперпозиции, Екатерина запустила форматирование диска.

Это был уже третий сеанс передачи информации за сутки. И Екатераина, и Аркадий знали, что интенсивность была слишком высокой. Даже Матео, для которого половина цифр на дисплеях оставалась непонятными, чувствовал это потому, как долго Кассия молчала перед ответами, по тому, как сильно дрожали её сенсорные нити и дрожало свечение после выхода из суперпозиции.

Удаление информации длилось уже более десяти минут. Отображение паттерна на экране пульсировало в такт квантовым состояниям Кассии. Ахроны воспринимали её квантовые поля как часть себя и охотно принимали вспыхивавшую в ней флуктуациями энтропии информацию. Процесс выглядел настолько естественно, что было трудно сказать, в какой именно момент заканчивалось одно и начиналось другое.

Свечение погасло на двадцатой минуте. Сенсорные нити втянулись в корпус с резким щелчком.

— Кассия? — позвала Екатерина. — Кассия, ответь.

— Двигатель… Градиент… Земля… ЭО… Паттерн… Декогеренция…

— Что это значит? — спросила Екатерина.

— Не знаю. Я теряю. Три четверти.

— Это про энтропийный двигатель? — спросил Аркадий. — Про нашу планету?

— Связи. Вижу связи. Остальное — утрачено. Их фокус строит связи между информацией. Фокус на энтропийном двигателе. Фокус на градиенте. На Земле. ЭО Декогеренция. Активный сигнал. Они связаны.

— Ты говоришь про сигнал, который их отпугнул? — предположил Аркадий.

— Да. Земля их тоже отпугивает.

— Мы им чем-то навредили? — спросил Матео.

—В их среде нет прошлого, мы им вредим. — Кассия задумалась. — Я могу условно интерпретировать положение на стреле времени относительно точки отсчёта: этот момент.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Екатерина.

— Примеры: ЭО Декогеренция в войде — этот момент, — пояснила Кассия. — ЭО Декогеренция на пути к войду — до этого момента. — ЭО Декогеренция снова на Земле — после этого момента.

— Подожди, — остановила Екатерина. — Ведь ЭО они называют нас? А конкретно меня — Декогеренция? Я наврежу им после возвращения домой?

— До этого момента, и не ты — твой паттерн.

— Ника? — слетело с губ Екатерины.

— Не знаю. ЭО с похожей информацией внутри.

— Кто такая Ника? — спросил Аркадий.

— Моя дочь… — Екатерина встала и начала расхаживать по командному отсеку. — Так «Ландау» выберется?

— Для них он уже выбрался.

— Но как?

— Я не знаю способ. Я вижу только информационные связи.

— Ладно, а какая связь между этим ЭО и отпугнувшим их сигналом? — спросил Аркадий.

— Связь. Паттерн Энтропийный двигатель. Земля. Паттерн. ЭО Декогеренция.

— Ника что-то сделает, — предположила Екатерина. — Слишком мало информации… Кассия, ты говоришь, они видят информационные связи сразу между тем, что для нас прошлое, настоящее и будущее?

— Да.

— Войди в суперпозицию…

— Может на сегодня достаточно? — попросил Аркадий.

— Это приказ! — повысила голос Екатерина. — Кассия, войди в суперпозицию и проинтерпретируй, насколько далеко вперёд от земного «сейчас» на момент старта «Ландау» они строят информационные связи.

— В их среде нет понятия «вперёд», она едина.

— Тогда исследуй масштаб и интерпретируй относительно нашего восприятия, как быстро меняются связи.

Кассия замолчала. Она приподнялась под потолок и начала вращаться вокруг собственной оси. Сверкающие сенсорные нити юбкой кружили за зондом. Экипаж безмолвно наблюдал за ним, пока движение не замедлилось.

— Слишком быстро, — наконец ответила Кассия. — Невозможно удержать.

— Приблизительно, — попросила Екатерина.

— Бесполезно, — возразила Кассия. — Каждый раз это разные числа, ахроны не синхронизированы с нашей стрелой времени.

— Почему?

Кассия не ответила. Её индикаторы погасли. Аркадий подумал, что произошёл сбой и уже подался к зонду.

— Из-за соотношения, — вдруг заговорила Кассия. — Я зафиксировала паттерн, повторившийся трижды. Одна секунда корабельного времени…

Нити дрогнули. Индикаторы Кассии яростно запульсировали, перепроверяя расчёт.

— Сколько? — требовала Екатерина.

— Двенадцать миллионов лет на Земле.

Екатерина рухнула в кресло. Аркадий закрыл лицо руками и отошёл к иллюминатору. Матео подумал, что ослышался.

— И это приблизительно? — спросил Аркадий.

— Произошло три повторения одного паттерна. Степень погрешности неизвестна для величин, которые я не способна измерить.

— Двенадцать миллионов… — проговорила Екатерина, крутя в руках янтарь с подёнкой. — Пока мы говорим, на Земле… А мы тут уже четыре месяца…

— Земли, возможно, уже давно нет, — бросил Аркадий.

— Связи меняются быстрее, чем я успеваю их фиксировать, — продолжила Кассия. — Они не стоят на месте, а расширяются со стрелой времени.

— Для них «всегда» не статично, — понял Аркадий. — Оно движется.

— «Всегда» — это не точка, а направление.

— Нет, тут какое-то противоречие, — отказывалась верить Екатерина. — Если мы вернёмся на Землю, то как там может пройти вечность? Кассия, войди…

— Да остановитесь же вы, прошу! — не выдержал Аркадий. — Кассия, пожалуйста, уйди в режим гибернации.

Зонд поднялся под потолок и, спрятав нити, примагнитился к базовой станции. Екатерина ещё не успела отойти от шока от его резкой реакции, а он уже продолжил.

— Мы должны ограничить сеансы, — говорил он. — Неужели вы не видите, как она деградирует?

— Нам нужны ответы, — сказала Серова. — Для этого её и создали.

— Если продолжим в том же темпе, через месяц она не сможет поддерживать даже базовые функции.

— Этого никто не знает.

— Я её создал, — бросил Аркадий. — Я знаю.

— И что случится, если она сломается? Ты не сможешь переставить в неё квантовый процессор из бортового компьютера?

— Дело не в этом, — вздохнул Аркадий.

Он понимал: будь Кассия просто анализатором, он не спорил бы так.

62

Лаборатория компании «Когнитек», Новосибирск

2077 год, 3 года до старта «Ландау»

Аркадий задержался, чтобы поработать в одиночестве. В лаборатории выключили освещение. Лишь свет мониторов и мерцание индикаторов под ногами позволяли ориентироваться.

Сидя за центральным компьютером, Аркадий скользил пальцами по сенсорной клавиатуре, перемещая блоки с данными Майи в самые глубокие слои квантовой памяти — туда, где хранились фундаментальные параметры когерентности.

Система не могла работать без них. Их нельзя было ни прочесть, ни перенести, ни скопировать без полной разборки ядра. Он встраивал память Майи в архитектуру КЭА как условие его существования.

— Ты не вспомнишь, что ты — это она, — проговорил он, наблюдая за бегущими по дисплею строками кода. — Но без неё ты не сможешь помнить ничего — чтобы извлечь её, тебя придётся уничтожить.

63

Местный войд

2080 год, девятнадцать недель после старта «Ландау»

— Так значит, раз уж ты можешь поменять процессор, нечего и жалеть Кассию, — продолжала Екатерина. — Но если мы не разберёмся как можно быстрее, мы потеряем шанс выбраться.

— Какой шанс? У нас нет даже предположения, как они могут нам помочь. Ты хочешь, чтобы мы пожертвовали Кассией ради чего?

— Они сказали, что мы выберемся, — стояла на своём Екатерина. — Значит нужно пытаться.

— Вы оба правы, — заговорил наблюдавший за всей перепалкой Матео.

Они повернулись к нему.

— Факт в том, что Кассия деградирует, и её нужно поберечь на будущее, — сказал Матео. — И факт в том, что контакт с ахронами — единственный способ выбраться отсюда.

— Значит нужно продолжать с Кассией, — сделала вывод Екатерина.

— Нет, — возразил Матео. — Кассия не обеспечивает контакт. Она просто посредник в передаче информации и наблюдатель. Это всё равно, что передавать записки гонцу для волшебника в лесу, о котором мы от этого же гонца и узнали. Контакт должен содержать диалог или какой-то его аналог.

— И что ты предлагаешь? — спросил Аркадий.

— Пока не знаю, но если мы сумеем установить прямой контакт, я смогу активировать протокол, и на Земле не запустят то, что угрожает ахронам, — объяснил Матео.

— Но ведь двенадцать миллионов лет в секунду, — напомнил Аркадий.

— Это для нас, — перебил Матео. — Такое ощущение, что это я физик…

— Поясни, — задумалась Екатерина.

— Я мыслю с точки зрения животного мира. Не обижайтесь, но даже мы все такие умные — приматы. В базе такого высшего примата как человек, лежит главная движущая животными сила — желание выжить. Эта сила пробуждается в моменты опасности. Но ведь у нас есть и чисто социальная надстройка, внутривидовой человеческий аналог животного «выжить».

— Какой?

— «Выгода», — ответил Матео. — Помоги мне сегодня, и я помогу тебе завтра.

— И как это приближает нас к контакту? — всё ещё не понимала Екатерина.

— Считаю бесспорным, что уровень сознания ахронов гораздо выше нашего. Так что если подобно нам, в случае угрозы откатывающимся к животному «жить», они в случае опасности откатываются до примитивного с их точки зрения людского «выгодно»?

— Даже если и так, что с того? — спросил Аркадий.

— Что если мы тут застряли не случайно? — вопросом ответил Матео. — Если Кассия права, и они настолько быстро мчатся вперёд во времени, и в этом «вперёд» им хуже чем здесь из-за человеческого изобретения на Земле, то…

— Им нужен замедленный посредник! — догадалась Екатерина.

— Замедленный во всех смыслах, и во времени, и в пространстве, — подтвердил Матео. — Настолько замедленный, что ему будет выгодно сотрудничать. Они помогут нам выбраться после того, как мы поможем договориться с Землёй не вредить им.

— Ты полагаешь, они могут отправить сигнал… — размышлял Аркадий. — В прошлое?

— Для них ведь оно настоящее.

64

Местный войд

2080 год, двадцать недель после старта «Ландау»

Аркадий наконец открыл дверь в лабораторию. Он забаррикадировался внутри на несколько дней и никого не пускал, давая о себе знать лишь редкими «занято» и «не мешайте», когда Екатерина или Матео пытались узнать, всё ли у него хорошо.

На протяжении нескольких суток он безостановочно что-то высчитывал. Делал расчёты на компьютере и на бумаге, просматривал журналы работы Кассии и «Ландау». Саму Кассию Аркадий решил не использовать — позволил ей отдохнуть подольше в режиме гибернаци.

И вот теперь, наконец, пригласил Матео и Серову к себе. Аркадий усадил их в кресла и презентовал результат своей работы — расчёты, подтверждавшие вероятность прямого общения с ахронами. Тыча проекционным стилусом вокруг себя, он размещал точки будущей голограммы.

— Ты уверен, что это сработает? — спросила Екатерина.

Она наблюдала, как вокруг Юна вспыхивали проекции данных Кассии, расчётов когерентности и схемы паттерна ахронов.

— Нет, но мне кажется, что это единственное, что мы ещё не пробовали.

Наконец он развернул проекцию полностью. Перед ним вспыхнула трёхмерная схема одиночного сегмента паттерна, который он вырезал из общей структуры. Аркадий увеличил масштаб до пульсирующих линий, соединённых в узлы.

— В суперпозиции Кассия резонирует с их средой, — начал объяснять он. — Её квантовые состояния подстраиваются под структуру ахронов, те начинают воспринимать её как часть себя и включают в общие информационные потоки. Влиять на них или создавать собственные она не может, но зато активно воспринимает.

Аркадий начертил стилусом стрелки от беспорядочно дрожащих точек в одном направлении к карикатурному улыбающемуся человечку, шутливо подписанному в парадигме понимания ахронов — ЭО.

— Мы так не сможем, вот я и задался вопросом: получится ли сделать наоборот? — продолжал он. — Как заставить их подстроиться под нас?

— И как? — спросил Матео.

— По принципу квантовой когерентности, — сказал Аркадий. — Если выделить участок паттерна и упорядочить в нём суперпозицию до частоты, совместимой с квантовыми процессами в человеческом мозге, то они должны откликнуться. Вроде как.

— Вроде как? — переспросил Матео.

— Обычно мы говорим «теоретически», — поправил себя Аркадий. — Это одно и то же.

— А практически? — спросила Екатерина.

— Не знаю, — признался он. — В цифрах всё сходится, человек и ахроны должны войти в резонанс.

— Если это работает с Кассией, то почему должно и с людьми? — уточнила Серова.

— Потому что архитектура Кассии основана на человеческом мозге, — уклончиво пояснил он.

Помассировав подушечки пальцев и шрамы на месте недостающих, Матео шлёпнул ладонями по подлокотникам и поднялся.

— Ладно, звучит довольно безопасно в нашем положении, — сказал он. — Я готов.

— К чему?

— Ну, ты сам сказал: кто-то должен войти в резонанс. Вы оба можете управлять «Ландау», один из вас квантовый инженер и оператор искусственного интеллекта, а второй — физик-энтропист и конструктор энтропийного двигателя. Оба будете нужны на обратном пути. В случае, если из-за общения с ахронами придётся тупить, как Кассия, я — единственный, кто может позволить себе отдохнуть.

— Ты ещё должен активировать протокол.

— Это может сделать и командир.

— Да? — удивилась Екатерина.

— Права на автономное решение достаточно.

— Меня не предупредили.

— Это потому, что никто не знал, есть ли они, — сказал Матео. — А задача «Пересечь войд, исследовать аномалию и доложить о пришельцах» чести миссии не добавит. Так что я всё понял: если что-то пойдёт не так, пострадаю я.

— Сколько нужно времени? — спросила Екатерина.

— Минут тридцать, — ответил Аркадий.

— Ладно, давайте пробовать, раз все согласны.

65

Квартира Елисея Матеева, Санкт-Петербург

2067 год, 13 до старта «Ландау»

Не спалось. С открытым окном в комнате было жарко, с закрытым — душно. Кондиционер делал воздух слишком вымороженным, точно голову сунул в холодильник.

Матео поднялся. Судя по освещению, было где-то между тремя и четырьмя часами утра. Работать не хотелось, но появилась надежда, что хотя бы ковыряние в бумагах утомит настолько, что веки сомкнутся сами собой, невзирая на комфортность комнаты.

Включив настольную лампу, он начал листать последнюю распечатку протокола. Выглядело уже близко к идеальному. Такую же версию он отправил Жерновой часа два-три назад.

Вдруг глаза уцепились за раздел о критериях разумности и фразу: «Молчание наблюдателя не освобождает его от ответственности за увиденное».

Помедлив, Матео взял ручку и на полях подписал: Терехов П.С., посмертно. Вышло мелко, почти нечитаемо, но это было уже что-то. Хотя бы так для начала.

Фактически приписка ничего не меняла. Не возвращала Терехова, не добавляла Матео чести, не раскрывала правду о его вкладе в протокол.

— Это не искупление, — признался себе Матео. — Это просто… Чтобы помнить.

66

Местный войд

2080 год, двадцать недель после старта «Ландау»

Грузовой отсек, в котором Аркадий оборудовал место для эксперимента, находился в кормовой части «Ландау». Сканирование среды показывало здесь зону максимальной когеренции — флуктуации паттерна были самими стабильными из доступных внутри корабля.

Матео сидел под световой потолочной панелью в установленном посреди свободного пространства кресле. Для безопасности на случай судорог или потери сознания его в неподвижном положении держали фиксаторы — они удерживали даже шею и голову.

Вокруг него на стойках расположились четыре малых излучателя, по принципу действия аналогичные тем, что использовались в предыдущих экспериментах. Только в этот раз их Аркадий настроил не на передачу, а на приём.

Аппаратура запускалась удалённо из лабораторного отсека, а потому общаться Матео с Юном пришилось через импланты.

— Как слышно? — спросил Аркадий.

— Пойдёт.

— Начинаю синхронизацию, — предупредил Аркадий. — Тебе не нужно ничего делать.

— Да я бы и не смог…

— Просто сиди и дыши.

— С этим справлюсь.

В поле зрения Матео попадали три из четырёх излучателей, установленных на границе света, — один полностью был виден впереди и ещё два частично удавалось рассмотреть по бокам, когда он скашивал глаза. Все три работали беззвучно и не испускали никаких видимых излучений.

Первые минуты ничего не происходило. Освещение включили только над Матео, и поэтому стены грузового отсека терялись в окружающей темноте. Только шум системы циркуляции воздуха избавлял от иллюзии, что его привязали к креслу посреди бесконечного пространства войда снаружи корабля.

Вдруг Матео ощутил движение. Чувство возникло внутри головы и почему-то интерпретировалось мозгом как сенсорное, но оно не было ни звуком, ни светом. Скорее его можно было назвать ощущением давления. При этом не статичного, а циркулирующего внутри головы. В сознании начало двигаться что-то, что не должно было. Вслед за ним стал казаться плотнее и воздух.

— Юн? — позвал Матео.

— Порядок, — ответил тот. — Синхронизация идёт, частоты выравниваются.

— Почему у меня…

Договорить он не успел, потому что пространство вокруг него сложилось. Иначе он назвать произошедшее не мог. Пол под креслом беззвучно надломился и захлопнулся книжкой, освободив от фиксаторов. Поток внутри головы усилился, стал быстрее и наполненнее.

И вместе с тем пространство не изменилось, а просто стало другим. Он всё также сидел прикованным к креслу, видя перед собой излучатель на треноге.

В то же время он был в лаборатории двадцатью минутами ранее.

Ощущал себя в командном отсеке за час до этого.

Летел на вертолёте к острову Хейса когда-то давно и знал, что уже находился там.

Разыгрывал сцену предложения на Таймыре, понимая, что быть вместе с Софией им не суждено.

— Вырубай! — прокричал Матео.

Аркадий не ответил.

В сознании веером раскладывались события иного порядка, которых он ещё не видел. Но они ощущались такими же реальными, как и уже пережитые, как и настоящий момент муки в грузовом отсеке. Поток восприятий уже бил пожарным гидрантом, смешивая всё, что находилось в сознании.

— Скорее!

— Я пытаюсь! — отозвался встревожены Аркадий. — Система не отвечает.

Матео закричал так, что заложило собственные уши. И сквозь звон и рёв собственной боли он слышал обрывки фраз Юна.

— Они… Откликнулись… — говорил тот. — Не участок… Структура…

Наивная попытка позвать на помощь даже не успела начаться, потому что в этот момент стало понятно: настоящий поток информации ещё впереди. Ахроны разом устремились сквозь него.

67

Местный войд

2080 год, двадцать недель после старта «Ландау»

Происходящее не должно было случиться. Аркадий глядел на экран и не понимал причину. Паттерн, который он пытался синхронизировать, изменился не локальна, а сразу всюду. Будучи системой, в которой все части сразу являются целым, структура отреагировала мгновенно. Юн предусматривал этот вариант, вот только…

— Они должны были подстроиться, — проговорил он. — Как под кассию, я же считал…

— Не сработало? — спросила Екатерина.

— Архитектура Кассии нестабильна, я строил её на основе разрушающейся памяти, — сказал Аркадий. — Она открыта и нестабильна, а Матео — слишком стабилен, и они восприняли его…

— Как угрозу?

— Как всплеск декогеренции, который нужно выровнять.

— Отключай! — крикнула Серова, хватая его за плечо.

— Я не могу, он уже в резонансе! — отстранил её от пульта Аркадий. — Если прервать, они сменят частоту прямо у него в голове, мозг этого не выдержит!

— А если не прерывать?

Аркадий не знал ответа, но понимал, что пик нагрузки уже миновал. На экране энцефалограмма Матео пульсировала в такт структуре ахронов. Частоты полностью совпали и стали одним целым.

— Уже поздно, — сказал Юн.

68

Местный войд

2080 год, двадцать недель после старта «Ландау»

Боли Матео не чувствовал. То, что с ним произошло, было хуже.

Он ощущал всё, везде и сразу. Каждый момент его жизни длился без остановки. События не сменяли друг друга последовательно, а происходили одновременно. Рождение, первый шаг, первое слово, детсад, школа, университет, смерть Софии, долгая практика, Остров Хейса, подготовка протокола, полёт на «Ландау». Точно матрёшка, эпизоды существовали один в одном, но было непонятно, какой из них находился в начале, а какой — в конце.

Среди этих моментов были и другие, которые Матео видел впервые. Он видел завершение миссии «Ландау», видел возвращение Серовой и её встречу с дочерью, видел главное решение Кассии и встречался взглядом с Аркадием.

Все типы событий соединялись в единый массив, держащийся сам на себе. Любая не вставшая на место мелочь была способна его обрушить, но всё стыковалось идеально и превращалось в нерушимый монолит.

Он видел, как в грузовой отсек вбегали Серова и Юн, хотел им крикнуть, но не имел рта. Хотел открыть глаза, но веки отсутствовали. Он находился не где-то конкретно в пространстве — он и был пространством, пронизывающим все времена. И он не знал, как вернуться в привычное состояние.

69

Местный войд

2080 год, двадцать недель после старта «Ландау»

— Сколько? — прохрипел Матео.

— Сорок восемь часов, — ответил Аркадий, суетливо отстёгивая фиксаторы.

Матео обхватил колени руками и скользнул на пол. Поймать его Юн не успел.

— Он жив? — спросила Екатерина.

Монотонное дыхание и открытые глаза Матео выглядели настолько искусственными, что их можно было принять за какой-то спазм.

— Физически — жив, — подтвердил Аркадий. — Но не понятно, что стало с его сознанием.

Наклонившись, Юн опустился на корточки рядом.

— Матео? Ты меня слышишь?

— Сколько? — повторил свой вопрос тот.

На этот раз голос прозвучал ровно и совсем без интонаций, точно включили запись.

— Сорок восемь часов.

— Нет, столько считали ваши хронометры, — возразил Матео. — Сколько прошло у меня?

Аркадий и Екатерина переглянулись. Они не знали, что ответить.

— У меня энтропии не нашлось и на секунду, — бормотал Матео. — Было только место для неё, но она так и не пришла.

Проигнорировав попытку Аркадия помочь, Матео сам поднялся на ноги. Тело его отлично слушалось.

— Я видел их, — сказал Матео. — И был сними.

— Что они говорили? — спросила Екатерина.

Матео повернулся к ней телом, не шеей.

— Они не говорят, они — есть. Я тоже теперь буду.

С этими словами он вышел в коридор целенаправленной походкой. Аркадий двинулся следом. Екатерина — за ним.

Матео спешил, из последних сил стараясь удержать в голове другого себя, который не осознавал, что такое «вечное сейчас». Этот он должен был завершить начатое дело, чтобы монолит событий не развалился.

70

Национальный космический центр, Москва

2079 год, 9 месяцев до старта «Ландау»

Его снова пригласили в штаб-квартиру Роскосмоса. На этот раз причина была уже предельна ясна Матео — собеседование перед формированием экипажа грядущей межгалактической миссии на передовом корабле «Ландау».

Ему вот-вот должно было исполниться пятьдесят два, и Матео считал, что полёт — последняя для него возможность доказать вселенной и самому себе, что он хоть чего-то стоит, что наконец готов брать ответственность не только за себя. Будь у него семья, он наверняка бы научился этому раньше, но для вечно занятого работой одиночки этот путь был закрыт.

— Елисей Олегович, вы участвовали в составлении протокола контакта, — сказала технический руководитель будущей миссии Ирина Бельковская — строгая худощавая женщина лет пятидесяти. — Если вы столкнётесь с нечеловеческим разумом, вы сможете его активировать?

Матео помолчал, представив себе серых гуманоидных существ с огромными чёрными глазами за округлым иллюминатором. Картина была слишком карикатурной даже для массового кино, но в моменте почему-то он воспринял её серьёзно.

— Смогу.

— Даже если это будет означать блокировку решений ЦУПа? — уточнила Бельковская. — Даже если поставит под угрозу миссию?

— Протокол не обсуждается, он принят международным космическим советом, — подтвердил Матео. — Он активируется автоматически при получении сигнала с корабля.

— А если не будет возможности отправить сигнал? — усложняла ситуацию Бельковская.

— Тогда я активирую протокол локально для нашего корабля, — сказал Матео. — Как член команды с правом на автономное решение.

— Вы уверены, что сможете это сделать, не считаясь с возможными жертвами?

Матео одёрнул рукава, закрывая наручные часы.

— Я уверен, что должен это сделать.

71

Местный войд

2080 год, двадцать недель после старта «Ландау»

Матео вошёл в командный отсек и без спешки направился к центральному пульту.

— Что ты делаешь? — спросила Екатерина.

— То, что сделано для твоего воссоединения с дочерью, — ответил Матео. — Или не нужно?

— Нужно! — поспешила вставить Серова.

Он замер, глядя ей в лицо. Затем перевёл взгляд на Аркадия.

— «Ландау» уйдёт из войда, — сказал Матео. — Альтернатива — остаться тут навечно.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Аркадий.

— Я видел. Мне показали единственный возможный вариант. Делать?

— Спроси у них, какой частоты модулировать сигнал, — попросил Аркадий.

— Они не ответят, Кассия всё знает. Они уже готовы принять сигнал.

Матео начал вводить код доступа к закрытому хранилищу с системой активации протокола.

— Почему они не ответят?

— Я с ними не говорю, — ответил Матео. — Они просто мне всё показали.

Подтвердив личность, Матео распрямился.

— Кассия, вход из гибернации, — позвал он.

— Слушаю, Елисей Олегович.

— Я видел всё, пока был там, — начал Матео. — Ты анализировала стекающую в энтропийный колодец информацию. Мне нужно знать: кто они?

— Их не было всегда. Они стали. Миллиарды лет назад, когда войд превратился в достаточно тихое пространство.

— Как это «стали»? — спросил Аркадий.

— Информация обрела форму, и они возникли из тишины.

— Как жизнь, — заключил Матео.

— Да.

Матео кивнул, будто ждал только этого.

— Я собираюсь внести изменение в протокол контакта с нечеловеческим разумом пред отправкой, — заявил он.

Кассия вывела на дисплей центральной панели текст протокола. Матео начал пролистывать разделы один за другим — «Определение разумности», «Глобальная сеть контроля и атематическая блокировка», «Иммунитеты[1] и статус объекта», «Патентная оговорка», «Коллизионная норма», «Запрет ложного контакта». Наконец он добрался до раздела «Ответственность наблюдателя и молчание».

— Здесь, — он ткнул пальцем в текст. — Статья семь, «Молчание наблюдателя как уголовно преступление».

— Готова вносить правки, — подтвердила Кассия.

— Обоснование пункта семь-один-три, где наблюдатель несёт ответственность не за молчание как таковое, а за последствия этого молчания для человечества.

— «Молчане наблюдателя не освобождает его от ответственности за увиденное», — процитировала Кассия.

— Да, дополни: «Автор — Пётр Сергеевич Терехов, нейрохирург».

— Готово, — подтвердила Кассия. — Ещё какие-то изменения?

— Нет, но закодируй вместе с подтверждением контакта наши журналы, результаты экспериментов и собственных процессов.

— На это потребуется время, — предупредила Кассия. — Начинаю.

— Это разумно, — согласилась Екатерина. — К нашему возвращению данные уже начнут внедрять.

— Ты знал Терехова? — удивился Аркадий.

— Терехов тоже был на острове Хейса и не стал подписывать официальный отчёт, — сказал Матео. — Когда мы готовили финальную версию протокола, он уже был мёртв. Я использовал его черновики без указания авторства. Думал, защищаю его память, а на самом деле просто украл. Я молчал об этом двадцать два года.

— Пакет данных готов для отправки, — оповестила Кассия. — Осталось подтвердить контакт.

— Контакт с нечеловеческим разумом подтверждён, — сказал Матео. — Подтверждение: командир Екатерина Серова, член экипажа с правом автономного решения Елисей Матеев. Активирую протокол «Единый щит».

На экране загорелся индикатор подтверждения рядом с его именем. Он взглянул на Екатерину.

— Активирую протокол «Единый щит», — повторила Серова.

Загорелся второй индикатор.

— Протокол активирован, — проговорила Кассия. — Сигнал отправлен.

Разом потеряв все силы, Матео опустился в кресло и замолчал.

— Матео? — позвала Екатерина. — Кассия, что с ним?

— Физиологические параметры в норме.

— Мы ему больше не интересны, — хмыкнул Аркадий.

На его глазах прогресс отправки сигнала завершился успешно.

— Кассия, каким образом сигнал пройдёт через границу энтропийного градиента? — спросил он.

— Он уже прошёл. Перед «Ландау» образовалась пространственная аномалия.

На дисплее отобразилась модель: структура паттерна сложилась точно лист бумаги поверх направленного сигнала, поглощая его. Складка пространства, разгладила сама себя без остатка.

— Образовался энтропийный тоннель, стабилизированный их существованием, — поясняла Кассия. — Точное направление определить не могу, но судя по флуктуациям, переход направлен в точку пространства-времени находящуюся для «Ландау» в прошлом. Это не первый такой сигнал.

— Разве какой-то из наших сигналов сумел покинуть войд? — задумалась Екатерина.

— Я нашла в своей «Карте потерь» похожие флуктуации среды, — ответила Кассия. — Они произошли на большем удалении от корабля в момент, когда мы выпустили отпугнувший их сигнал.

— А куда попал он?

— В более далёкую точку прошлого относительно «Ландау».

— На остров Хейса, — вдруг заговорил Матео. — Я видел сразу и сигнал, и поведение Шевцова, Геращенко и Александрова, и рисунок Игоря Фокина на стекле. Паттерн идентичен.

— Прости, я не знал… — выговорил Аркадий.

— Не важно, главное, что в следующий раз не ошибёшься.

— То есть они пытаются предупредить Землю до того, как там появится что-то? — не понимала Екатерина. — И отправляют свой фокус внимания на Землю, чтобы их заметили и прилетели?

— Неизвестно, — проговорила Кассия. — Я вижу только тоннель для информации.

— Для информации? — спросил Аркадий. — А для материи? Для нас?

— Ответ неизвестен.

— Могут, — сказал Матео.

Юн и Серова развернулись к нему о центральной панели.

— Тогда почему всё это время не отправляли? — пытался понять Аркадий.

— Потому что мы были нужны им здесь, чтобы отправить сигнал на Землю, — пояснил Матео.

— Получается… — под нос пробубнил Аркадий. — Они нас сюда заманили.

— Они не мыслят в категориях причины и следствия, — возразил Матео. — В их вечном «сейчас» мы уже есть, и они используют эту возможность.

— Ладно, допустим, а почему тогда не отправляют нас назад теперь? Сигнал уже ушёл.

— Для материи потребуется посредник, — сказал Матео. — Тот, кто сможет удерживать тоннель открытым изнутри.

[1] Иммунитет наблюдателя — юридический термин протокола контакта: статус, при котором разумный субъект не может быть уничтожен без международного консенсуса.