Лотос Серебристый

Глава 1. Дочери дома Марэ

Наш дом стоял над рекой, на склоне изумрудного холма, среди тростниковых полей и густых садов, где по вечерам так сильно пахло жасмином, влажной землей и цветущими апельсиновыми деревьями, что у меня начинала кружиться голова. Ниже, у самой воды, одна за другой скользили лодки с длинными узкими носами, украшенные пальмовыми листьями, венками из лотосов и тонкими струйками благовонного дыма. На закате река всегда казалась мне живой — не просто широкой полосой темной воды, а существом, которое дышит, слушает и помнит.

Днем жара придавливала к земле всё: людей, собак, листья, даже мысли. Но к вечеру воздух смягчался, тени удлинялись, и мир вокруг нашего дома словно выдыхал после долгого изнурительного дня. Именно в этот час мы с Джией любили прятаться в белой садовой беседке, почти скрытой за цветущими кустами и широкими листьями тропических лиан. Беседка стояла чуть в стороне от главного дома, и если повезет, можно было успеть побыть там вдвоем до того, как начнутся отцовские распоряжения, семейный ужин и разговоры, в которых от нас требовалось больше молчания, чем слов.

В тот вечер на круглом столе уже были расставлены подносы с едой. Серебряные крышки блестели в свете ламп, стеклянные кувшины с охлажденной розовой водой покрылись мелкой испариной, на длинных блюдах лежали фрукты, ломтики жареной утки, рис, зелень и острый салат из зеленой папайи.

Джия, едва вдохнув его аромат, мечтательно прикрыла глаза.

— Мак хунг, — протянула она с таким счастьем, будто речь шла не о простом салате, а о спасении души. — Мой любимый.

Не дожидаясь ни отца, ни Даниэля, ни даже разрешения, она быстро сунула пальцы в блюдо и отправила в рот ломтик пряной папайи.

Пея, стоявшая у входа в беседку с видом стража древнего порядка, ахнула так, словно Джия совершила святотатство.

— Госпожа! Кхуаам боай! — всплеснула она руками. — Не дождавшись мужчин! Разве так ведут себя чаонинг?

Для Пеи, старой лаоски, воспитавшей нас обеих почти с колыбели, непочтение к отцу и старшим было не просто дурной манерой, а почти грехом, за который непременно последует наказание — если не от людей, то от судьбы.

Джия только рассмеялась.

— Я всего лишь попробовала немного. Не будь букой, Пея.

Нянька неодобрительно покачала головой, бормоча себе под нос что-то о распущенных девочках, которых слишком баловали и слишком мало учили страху перед миром. Я невольно улыбнулась.

Пея вечно пыталась слепить из нас образцовых молодых дам — скромных, почтительных, умеющих опускать глаза и вовремя молчать. Возможно, в ее представлении именно этого хотела бы наша мать.

Когда я думала о матери, мне всегда казалось, что даже смерть не смогла бы заставить ее жить по чьему-то готовому правилу.

Кашви Марэ умерла, когда я была совсем маленькой, и все же в доме до сих пор оставалось слишком много ее — в шкатулках с благовониями, в тонких индийских тканях, в старых фотографиях, в некоторых словах Пеи, в моем любимом красном сари, которое когда-то принадлежало ей. Мать была наполовину индианкой, наполовину лаоской; отец — французом до кончиков ногтей, человеком, верившим в порядок, капитал и власть над всем, что можно пересчитать или подчинить.

Но как следовало воспитывать таких дочерей, как мы с Джией, не знал, по-моему, даже он сам.

Половина прислуги в доме говорила на лаосском, другая на хинди или плохом французском. Наши учителя были французами и англичанами. Отец требовал от нас европейских манер, Пея — восточной скромности, а мать, если верить обрывкам воспоминаний и чужим рассказам, учила бы нас, наверное, просто быть самими собой. В итоге мы выросли образованными, избалованными, хорошо одетыми и слишком наивными для того мира, в котором жили.

Я сидела, закинув ногу на ногу, и лениво водила пальцем по запотевшему стеклу бокала, когда Пея внезапно развернулась уже ко мне.

— Госпожа Киара, сядьте как следует! — велела она. — Вам еще новую жизнь носить, а вы так сидите, словно мальчишка.

Я скорчила гримасу, но ноги все же опустила.

Джия тут же подмигнула мне, и я не выдержала — прыснула со смеху.

Именно в этот момент в беседку вошли отец и Даниэль.

Мы с сестрой мгновенно выпрямились, точно нас дернули за невидимые нити.

Отец шел первым. Высокий, широкоплечий, уже слегка поседевший, в безупречно белом летнем костюме из тонкой ткани, которую производили на его предприятиях. Даже в вечерней жаре он выглядел собранным, сухим и властным, словно никакой климат не имел права диктовать ему свои законы. За ним следовал Даниэль.

Он недавно вернулся из Оксфорда и с первого же дня вел себя так, будто Лаос — это досадная остановка в его настоящей жизни, а наш дом — место, к которому он принадлежит лишь по ошибке. Он стал еще красивее, чем прежде, если только красоту можно было разглядеть сквозь усталость, скуку и вечно напряженный блеск глаз. От него пахло дорогим табаком, одеколоном и чем-то неуловимо опасным, как от человека, который слишком привык искать развлечения там, где другим мерещится пропасть.

Они вошли в разгаре спора.

— Исключено, Даниэль, — резко произнес отец, подходя к столу. — Я уже говорил тебе: я не дам денег на покупку этих рисовых полей. Это убыточное дело.

— Но, папа, я всё просчитал, — горячо возразил брат. — Если сейчас купить земли в долине реки Вонг и засеять их до начала следующего сезона, через год они принесут колоссальную прибыль.

Отец тяжело опустился в плетеное кресло и промокнул лоб платком.

— В той провинции недавно была эпидемия. Люди умирали семьями. Землевладельцы понесли убытки, а ты говоришь мне о выгоде, будто деньги вырастают из воздуха. Довольно. Я больше не желаю обсуждать это.

По лицу Даниэля было видно, что он готов спорить дальше, и именно поэтому отец прервал его таким тоном.

— Ты никогда не слушаешь моего мнения! — вспыхнул брат. — Я твой единственный сын, а ты обращаешься со мной так, будто я пустое место. Зачем тогда вообще требовал, чтобы я вернулся в эту дыру? Лучше бы я остался в Англии.

Его глаза блеснули нездоровым, лихорадочным светом. Я украдкой посмотрела на Джию: она застыла, как всегда за такими разговорами, стараясь быть незаметной.

— Я потребовал твоего возвращения, потому что место моего сына здесь, — холодно сказал отец. — В доме Марэ. На земле Марэ. А не в английских клубах, игорных комнатах и сомнительных компаниях.

Слуга по знаку отца шагнул вперед и начал подавать ужин. Он налил нам розовую воду со льдом, разложил по тарелкам еду, а затем поставил перед Даниэлем глубокую миску с рыбным супом.

Брат брезгливо сморщился.

— О нет, Тонтават, убери это от меня. Терпеть не могу.

И прежде, чем кто-либо успел остановить его, толкнул тарелку так, что та с грохотом полетела вниз и разбилась у босых ног слуги. Брызги супа попали на белые мокасины Даниэля.

Он резко отодвинул стул и поднялся.

— С вашего позволения, отец, я лучше поужинаю в городе.

И, не дожидаясь ответа, вышел из беседки.

Через минуту издали донесся рокот мотора его нового автомобиля, слишком дорогой игрушки, подаренной отцом на окончание университета. Звук удалялся по дорожке, а мы с Джией сидели, не смея поднять глаз.

Отец разрезал ножом кусок утки и пробормотал:

— Молокосос.

Такие сцены в нашем доме больше не были редкостью. В последние недели почти каждый день приносил новую ссору.

Долгое молчание первой нарушила Джия.

— Папа… чем так недоволен брат?

Отец жевал медленно, зло и сосредоточенно. Потом поднял глаза на нее.

— Ваш брат идиот. Вот в чем дело, Джия. Он воображает, что, раз окончил Оксфорд, уже способен руководить хозяйством. Но там его научили только транжирить деньги, пить и водиться с дрянными людьми. Он хочет сразу вложить большую сумму в предприятие, которое не сулит ничего, кроме проблем. Кто так ведет дела? Особенно теперь, когда с нью-йоркскими биржами творится черт знает что.

Мы с Джией переглянулись.

Когда отец начинал говорить о рынке, убытках и деловых рисках, лучше всего было молчать.

Остаток ужина прошел почти без слов. Только цикады трещали в темнеющем саду, да Пея бесшумно следила, чтобы слуги не ошиблись ни в одном движении.

Отец поел быстро, отложил салфетку и поднялся.

— Завтра у нас званый обед. Приедут важные гости и партнеры.

Он посмотрел прямо на Джию.

— Оденься хорошо. Никаких сари и местных тряпок. Наденешь одно из платьев, которые я привез из Вьентьяна. Ты должна выглядеть достойно.

Последние слова он произнес с особым нажимом.

Я увидела, как у сестры дрогнули губы.

— Зачем, отец? — почти шепотом спросила она.

— Потому что среди гостей будет один господин. Американец. Рой Томпсон. Очень состоятельный человек. Сделал состояние на каучуке в Бразилии. Если нам удастся заключить с ним союз, это поможет решить многие трудности, особенно после пожара на тростниковых полях.

Он сделал короткую паузу.

— Он холост.

Джия побледнела так заметно, что даже Пея насторожилась.

— И при чем здесь я? — ее глаза засверкали.

— Тебе двадцать два, — спокойно ответил отец. — В твоем возрасте твоя мать уже ждала третьего ребенка.

Джия вскочила так резко, что кресло качнулось.

— Я не знала, что ты настолько… старомоден, папа.

Отец опасно сощурился.

— Старомоден?

— Да! — голос ее дрожал. — Ты сам воспитывал нас иначе. Учил читать, говорить по-французски и по-английски, интересоваться миром. Ты позволял нам думать. А теперь вдруг решил, что женщина должна только удачно выйти замуж и рожать детей?

Я быстро поднялась и подошла к ней, чувствуя, как в воздухе сгущается гроза.

— Джия…

Но она уже не могла остановиться.

— Какая девушка сейчас, в конце двадцатых, выходит замуж только потому, что так удобнее ее отцу?

Отец побледнел от гнева, хотя голос его остался почти ровным.

— Большинство умных девушек делает именно то, что полезно их семье.

— Значит, ты собираешься выдать меня за этого американца? Теперь ты торгуешь мной, как какой-то рабыней с рынка?!

— Я не торгую тобой, лишь собираюсь познакомить тебя с человеком, который может стать для тебя выгодной партией. Постарайся ему понравиться. Пока только это.

Он направился к выходу.

— Сколько ему лет? — спросила Джия в спину.

Отец не обернулся.

— Пятьдесят два.

Когда он ушел, Джия медленно опустилась на пол беседки и закрыла лицо руками.

— Это конец, Киара… конец…

Я села рядом с ней и обняла за плечи.

— Нет, Джи. Не говори так. Отец еще ничего не решил окончательно.

— Ты сама не веришь в то, что говоришь.

Она отняла руки от лица. Щеки ее были мокры от слез.

— Если он что-то задумал, он этого добьется. Ты знаешь это не хуже меня.

Я знала.

Характер Эдмонда Марэ был известен всем, кто зависел от него хоть в чем-то. Жесткий, упрямый, властный, порой безжалостный, наверное, именно поэтому он и стал одним из тех людей, чьи имена в Индокитае произносили с уважением, завистью или страхом.

Но от знания не становилось легче.

Пея помогла Джии подняться и, ворча о том, что плакать на полу дурная примета, увела ее в дом. Я еще ненадолго задержалась в беседке одна.

Сад уже утонул в темноте, только вдоль дорожек горели лампы. Где-то вдали перекликались ночные птицы. От реки тянуло прохладой и запахом ила. За деревьями мерцали огни лодок.

Мне казалось, будто весь наш дом — с белыми стенами, черепичной крышей, широкими галереями, тростниковыми полями, конюшнями, складами и слугами, замер в ожидании чего-то страшного, неведомого, затаившегося вдали.

Этой ночью я долго не могла уснуть.

Благовония, которые Пея жгла у дверей, наполняли комнату сладким, тяжелым запахом. Москитная сетка над кроватью тихо колыхалась от слабого ветерка. Я сидела на широком балконе и смотрела на огромную луну, серебрившую реку, когда в дверь тихо постучали.

— Не спишь?

Это была Джия в длинной белой ночной рубашке, с распущенными волосами и глазами, распухшими от слез.

— Конечно нет. Иди сюда, - обрадовалась я ей.

Она вошла, и мы вместе легли поверх покрывала, опустив вокруг кровати москитную сетку, как будто она могла защитить нас не только от насекомых, но и от всего остального.

Некоторое время мы молчали.

Потом Джия тихо сказала:

— Может, мне сбежать?

Я повернула к ней голову.

— Куда?

— Куда угодно. На паром. В Сайгон. В Индию. К тетушке Чарви.

Я не удержалась от улыбки.

— Тетушка Чарви выдаст тебя замуж еще быстрее, чем отец.

Джия фыркнула сквозь слезы.

— Тогда сбежим вместе.

— Вот это уже больше похоже на хороший план.

Она слабо рассмеялась, потом снова посерьезнела.

— Я хотела другой жизни, Киара. Хотела уехать в Америку. Или хотя бы в Европу. Хотела быть самостоятельной. Теперь женщины могут жить иначе. Не только как жены и матери.

— А как же любовь? — спросила я прежде, чем успела остановить себя.

Джия сразу повернулась ко мне и, несмотря на все свое горе, расхохоталась.

— О, сестренка, ты снова перечитала французских романов.

Я почувствовала, как у меня вспыхнули щеки, и толкнула ее локтем.

— А ты стала невыносима.

— Зато ты еще веришь, что на свете бывают мужчины, которые влюбляются не в приданое.

Мы обе замолчали, но уже не так тяжело, как прежде. Иногда одного только смеха было достаточно, чтобы не дать страху окончательно овладеть сердцем.

Через некоторое время Джия прижалась ко мне.

— Мне страшно, — призналась она уже совсем тихо.

Я обняла ее крепче.

— Я с тобой.

Не знаю, поверила ли она, что этого достаточно. Но вскоре ее дыхание стало ровнее. Я погасила лампу, и мы уснули под шелест пальм за окном и далекий шум реки.

Глава 2. Нападение тигра

Утром дом Марэ просыпался неохотно, словно и сам не желал выпускать наружу всё, что скопилось в нем за ночь: недосказанные слова, слезы Джии, гнев отца, горький осадок после очередной ссоры с Даниэлем. Казалось бы, с первыми лучами солнца всё должно было стать проще, яснее, легче, но в Лаосе утро редко приносило прохладу душе, даже если дарило ее телу.

Я проснулась рано, задолго до звонка на завтрак.

Сначала лежала неподвижно, глядя сквозь прозрачную москитную сетку на побледневший балдахин, потом перевела взгляд на пустое место рядом. Джия ушла к себе еще до рассвета, стараясь не разбудить меня, но в комнате все еще оставалось ощущение ее ночного присутствия: примятый край покрывала, тонкий запах жасминового масла в волосах, тихая тревога, которой было слишком много для одного утра.

Снаружи уже слышались звуки начинающегося дня: плеск воды в медных кувшинах, голоса слуг во дворе, отдаленное покашливание конюха, крик птицы в манговом саду. Где-то за домом, со стороны полей, тянулся сладковато-зеленый запах тростника, нагретого ранним солнцем. Воздух был еще терпимым, но я знала: через час он станет густым и тяжелым, и всё вокруг снова начнет жить в полусне, ожидая вечера.

Я села на постели и опустила босые ноги на прохладный пол.

Сон не принес мне покоя. Я слишком ясно помнила лицо Джии, когда отец назвал возраст Роя Томпсона. Пятьдесят два. Сухая, безжалостная цифра. Для отца — всего лишь обстоятельство. Для Джии — приговор.

Я подошла к окну и отодвинула ставню.

Река блестела между пальмами так ярко, что приходилось щуриться. Над водой уже поднимался легкий золотистый пар, а у берега женщины в темных саронгах полоскали белье, смеясь о чем-то своем. У них были сильные руки, загорелые шеи, привычка двигаться без спешки, будто время в этом краю принадлежало не часам, а солнцу и воде.

Иногда мне казалось, что они свободнее меня.

За спиной скрипнула дверь.

Это была Пея. Она вошла беззвучно, как всегда, с медным тазом для умывания, полотенцем и тем самым выражением лица, которое означало: мир еще не рухнул, но движется в неверном направлении.

— Джия завтракала? — спросила я.

Пея покачала головой.

— Выпила чай. Ничего не ест. Плакала ночью?

— Да.

Нянька тихо цокнула языком.

— Слезы красивую девушку не красят. Особенно если на нее собираются смотреть богатые мужчины.

Я резко обернулась.

— Пея!

— Старая Пея все знает. Нет-нет, чаонинг Киара, ваша нянька старая, но не слепая.

В ее голосе не было дерзости, только усталое знание жизни.

Я плеснула себе в лицо прохладной воды и, выпрямившись, посмотрела на свое отражение в зеркале. Темные волосы рассыпались по плечам, зеленые глаза казались слишком большими на бледном от недосыпа лице.

— Пея, — сказала я уже мягче, — ты поведешь сегодня женщин в храм?

Она взглянула на меня в зеркало.

— Да, госпожа. Сегодня будут подношения монахам у речного храма.

— Я пойду с тобой.

— Это мудрое решение, - одобрила нянька, расчесывая мои волосы черепаховым гребнем, - я попрошу месье Марэ позволения взять вас с собой.

Когда Пея расчесывала мне волосы, я всегда невольно вспоминала мать.

У нее были такие же длинные, тяжелые волосы, пахнущие жасмином и чем-то терпким, что я так и не научилась различать. Иногда мне казалось, что я помню ее руки, прохладные, тонкие, с кольцами на пальцах. Иногда — что ее смех. Но чаще всего память обманывала меня, и я понимала, что люблю не столько саму мать, сколько то, что осталось от нее во мне и вокруг меня.

— Госпожа думает о госпоже Кашви, — тихо произнесла Пея.

— Откуда ты знаешь? – вздрогнула я от неожиданности.

— В такие минуты у чаонинг Киары лицо становится очень спокойным

Я встретилась с ней взглядом в зеркале.

— Расскажи мне о ней.

Тонкие губы Пеи коснулась слабая улыбка.

— Покойная госпожа была подобна самому прекрасному цветку в небесных садах. Когда месье Марэ впервые увидел ее в Индии, она была в красном сари и даже не повернула голову, хотя вокруг все женщины уже смотрели только на него.

Я улыбнулась.

— Это на нее похоже.

Пея остановилась, провела ладонью по моим волосам и негромко сказала:

— Чаонинг Киара больше похожа на нее, чем думает твой отец. И это его пугает.

Я не успела ответить — во дворе раздался звон колокольчика, созывавшего нас к завтраку.

Отец уже сидел за столом на восточной веранде, разворачивая газету. Рядом с его чашкой кофе лежали очки, серебряный нож для писем и дымящаяся сигара из местного табака. Лицо у него было мрачнее обычного. Даниэль, разумеется, не появился.

Джия сидела напротив, в светлом утреннем платье, бледная и слишком тихая.

Я заняла свое место рядом с ней.

Некоторое время слышен был только шелест газетной бумаги, звон ложечки о фарфор и далекий гул насекомых в саду. Потом Пея, подливая отцу кофе, осторожно проговорила:

— Господин, позвольте мне взять чаонинг Джию и Киару на подношение даров монахам?

Отец не сразу оторвался от газеты.

— Глупости. Мы не буддисты, чтобы участвовать в подобных ритуалах.

Он перевернул страницу и нахмурился сильнее.

— Черт знает что творится на рынках.

Потом, будто продолжая разговор сам с собой, добавил:

— Но до настоящего обвала, надеюсь, не дойдет. Сегодня утром говорил с Уильямсом. Он считает, что власти вмешаются и удержат ситуацию.

Я взглянула на Джию. Она сидела, опустив глаза в тарелку, и рассеянно крошила тост, будто слова о рынках и власти доносились к ней из другого мира.

— Можно мы все же пойдем с Пеей? — спросила я. — Мы с Джией сплели венки из жасмина. Как мама нас учила.

Отец наконец поднял взгляд от газеты.

Он всегда менялся, когда слышал упоминание о матери. Не сильно, почти незаметно, но я видела: что-то в его лице становилось жестче, словно он закрывал внутри какую-то дверь.

— Ты можешь пойти, — сказал он после паузы. — Джия останется. Ей нужно готовиться к обеду.

Сестра едва заметно вздрогнула.

Я почувствовала укол вины. Мне хотелось возразить, сказать, что после вчерашнего ей как раз полезнее было бы уйти из дома хоть на час, спрятаться от мыслей, от ожидания, от страха перед незнакомым американцем. Но спорить при таком выражении лица отца было бесполезно.

— Да, отец, — тихо сказала Джия.

После завтрака я поднялась к себе в комнату и надела чоли, юбку павадаи, и далее красное сари любимое мамино.

Теперь эта одежда была мне в пору. Еще в прошлую зиму на праздник Тет приходилось ушивать чоли в груди. Теперь же я стала старше, и оно сидело идеально. Взяла плетенную тростниковую корзинку с подношением и венками жасмина и поспешила вниз.

Пея уже ждала меня. В ее корзинке лежали венки из жасмина, рис, свечи, фрукты и маленькие палочки благовоний.

Когда мы вышли из дома, солнце поднялось уже высоко, но день еще не успел стать мучительным. Сад был полон света. Влажная зелень сияла так ярко, что больно было смотреть. Работники на дальних дорожках снимали передо мной шляпы, а женщины-лаоски улыбались Пее и мне, кланяясь с той доброжелательной почтительностью, к которой я привыкла с детства, но которую никогда не могла принять спокойно.

Прямо за рекой, недалеко от полей, стоял буддийский храм, построенный на деньги моего отца.

Эдмонд Марэ отлично понимал, что щедрость к местным святыням возвращается сторицей — уважением, покоем, лояльностью рабочих и хорошей репутацией. Ему не нужно было верить в Будду, чтобы платить за золоченую кровлю и ремонт ступеней.

У храма собралось уже много людей.

Женщины в ярких саронгах держали корзины с рисом и фруктами, дети жались к их юбкам, старики сидели в тени у стены, а над всем этим поднимался легкий, терпкий дым благовоний. Лысые монахи в шафрановых одеждах двигались неспешно и бесшумно, как если бы сама жара уважала их больше, чем прочих людей.

В своем красном сари я всегда выглядела здесь немного чужой.

Лаосские женщины носили длинные саронги, сабаи через плечо, ткани других линий и складок. Но за много лет все привыкли, что сначала госпожа Кашви, а потом и ее младшая дочь приходят на праздники в индийском. Люди давно перестали удивляться. Или просто были слишком вежливы, чтобы показывать это.

Пея молилась долго и сосредоточенно.

Я вдыхала полной грудью жасминовый аромат, руки были сложены на груди в молитве. Мне хотелось мира в наш дом. Чтобы сестра стала счастливой, пошла бы тем путем, какой выберет сама, а не который ей навязал отец. Вспоминала мать, просила ее благословений. А для себя? Чего я хотела? Открыть этот мир. Не сидеть взаперти. Отправиться в путешествие. Да. Это.

Мне хотелось увидеть мир за пределами нашего дома, наших полей и приемов. Хотелось плыть куда-нибудь вниз по реке, потом дальше — в Сайгон, в Калькутту, в Париж, всё равно куда, лишь бы не прожить жизнь в ожидании того, что однажды за меня решат всё самое важное. Но вслух я не признавалась в этом даже себе. Такие желания казались слишком огромными, чтобы помещаться в молитве.

Когда подношения закончились и женщины стали расходиться, Пея подошла ко мне.

— Чаонинг, посетим еще отдаленную статую Будды? - спросила меня Пея.

— Той, что у леса?

— Да. Я обещала возжечь там благовония.

Я кивнула.

День и вправду был чудесный. Река искрилась так ярко, что казалась полосой расплавленного металла, над полями плыл легкий дымок, а в воздухе висел запах нагретой зелени. Мы взяли корзинки и пошли по узкой тропе, уходившей в сторону деревьев.

Чем дальше от храма, тем тише становилось вокруг.

Шум голосов остался позади. Ветер почти стих. Только где-то в кронах время от времени вскрикивала птица, да сухая трава шуршала под нашими ногами.

Дальняя статуя Будды стояла на небольшом каменном возвышении, почти у самой кромки леса. Здесь было меньше людей, меньше цветов, меньше порядка. У подножия лежали старые венки, потухшие палочки благовоний и огарки свечей, расплавленные жарой.

Пея опустилась на колени и зашептала молитву.

Я поставила корзинку рядом, поправила край сари и огляделась.

Лес начинался совсем близко: темный, душный, полный теней, огромных листьев и шорохов. Днем он казался менее страшным, чем по вечерам, но все равно в нем было что-то настороженное, как в звере, который спит с открытым глазом.

Именно тогда я заметила движение в кустах.

Сначала мне показалось, что это солнечный блик скользнул по листьям, но потом между ветвями мелькнул длинный переливчатый хвост.

Павлин.

Настоящий, изумрудно-синий, с тяжелым шлейфом перьев, мерцающих зеленью и бронзой.

Я даже ахнула от неожиданности.

— Пея, смотри…

Но она продолжала молиться, не слыша меня.

Я шагнула вперед, потом еще раз. Совсем немного. Только посмотреть ближе.

Павлин сидел на нижней ветке дерева и косился на меня блестящим темным глазом. Его хвост свисал почти до самой земли. Такой красивый, что мне на миг захотелось рассмеяться — просто от восторга, как бывало в детстве.

Если бы мне удалось подойти чуть ближе, подумала я, Джия бы удивилась не меньше меня.

Я оглянулась.

Пея была совсем рядом. Настолько рядом, что я почти чувствовала себя в безопасности.

Я приподняла подол сари и на цыпочках шагнула к деревьям.

Лес встретил меня мгновенной духотой.

Воздух здесь был другим: влажным, почти неподвижным, пахнущим древесной корой, соком и прелыми листьями. Где-то высоко стрекотали цикады. Под сандалиями хрустнули тонкие веточки.

Осторожно ступая по сучьям, я приблизилась к дереву. Птица, казалось, не обращала на меня внимания. Я резко подалась вперед, одной рукой схватив пестрый хвост. Но павлин дернулся и перелетел на другую ветку, оставив у меня в руке лишь одно перо.

- Ну что ж, неплохой улов, - рассмеялась я и хотела было пойти обратно.

Но тут позади меня послышался треск сучьев, и затем глухой рык. По спине пробежал холод. Нет, я не могу быть настолько невезучей. Нет, о великий Будда! Оборачиваюсь, и столбенею. Среди зарослей промелькнула рыже-полосатая шкура. Тигр!

- Пея! Там тигр! Тигр!

Я бросилась назад, цепляясь сари за сухие ветки, спотыкаясь, уже слыша позади себя тяжелое движение зверя.

Пея вскочила с колен так резко, что корзинка перевернулась, рассыпав жасминовые венки и свечи.

Из зарослей вышел старый тигр.

Одно ухо у него было разорвано, на боку местами редела шерсть, а левый глаз почти заплыл. Он был стар, болен и тем страшнее: таким зверям уже нечего терять.

Пея вскрикнула и, схватившись за голову, побежала вниз по тропе, зовя на помощь.

Я метнулась за ней, и тут же споткнулась о собственную корзинку. Мир качнулся.

Я упала на землю среди рассыпавшихся цветов, риса и жасмина. Подол сари сбился, закрыв мне часть лица красной прозрачной тканью. Я судорожно попыталась подняться, но больно подвернула ногу и поняла, что не успеваю.

Это был конец.

Сквозь тонкую ткань я увидела, как тигр, пригнув голову, рванулся вперед.

Я закрыла глаза и закричала.

Выстрел грянул прямо надо мной.

Потом второй.

Третий.

Еще и еще, так быстро, что звуки слились в оглушительную очередь.

Тигр заревел страшно, яростно.

Я сжалась, закрыв голову руками. Земля дрожала, листья сыпались сверху, где-то кричала Пея.

Потом всё стихло.

Наступила такая тишина, что я услышала собственное сердце, оно билось где-то в горле.

Шаги.

Чьи-то быстрые, уверенные шаги совсем рядом.

— Are you hurt, madam?

Мужской голос. Английский. Низкий, ровный, сдержанный.

Я не ответила. Не могла.

Кто-то наклонился ко мне и осторожно отвел с лица край сари.

Свет ударил в глаза.

Первое, что я увидела, были его глаза — темно-серые, внимательные, с той сосредоточенной прохладой, которая бывает у людей, привыкших быстро принимать решения. Потом уже всё остальное: прямую линию носа, темные волосы, упавшие на лоб, загорелую кожу, белоснежный пиджак и тонкую полоску голубого галстука.

Он смотрел на меня так, будто хотел убедиться, что я не призрак. А затем, не дав мне опомниться, незнакомец встал на одно колено и подхватил меня на руки.

- Вы говорите по-английски? - спрашивает меня снова незнакомец. - Французский? - спрашивает по-французски. Потом немного подумав, добавляет на северном диалекте. - Где ваш дом, чтобы можно было вас отвезти?

Я наконец смогла вдохнуть полной грудью и посмотрела на него по-настоящему.

Это был молодой мужчина, не юноша, но и не старше тридцати с небольшим. Безукоризненно одетый, даже здесь, у леса, среди пыли, крови и растоптанных цветов. На его лице не было испуга — только внимательность и какое-то сдержанное, почти суровое участие.

Где-то вдали послышались крики.

— Чаонинг! Госпожа!

Это Пея бежала обратно с несколькими мужчинами из храма. Один нес ружье, другой — длинные вилы. Увидев меня у незнакомца на руках, нянька разрыдалась в голос.

— Госпожа! Великий Будда, вы живы!

— Отпустите меня, — прошептала я на лаосском.

Он сразу поставил меня на ноги, но так осторожно, что я поняла: он заметил мою боль.

— Вы в порядке? — повторил он, снова на английском, а затем на местном.

Я кивнула.

Пея тут же подхватила меня под руку и прижала к себе, как ребенка. Ее всю трясло. Я только сейчас почувствовала, что сама дрожу не меньше.

Позади незнакомца на траве лежал тигр.

Громадный, мертвый, всё еще страшный даже теперь.

Мужчина быстро взглянул на мою ногу, потом на Пею.

— Я могу вас подвезти, — сказал он. — Кажется, она хромает.

Нянька вытаращила на него глаза с таким выражением, будто он предложил везти нас прямиком в преисподнюю.

Садиться в автомобиль к чужому мужчине, да еще после такого, казалось моей нянюшке верхом бесстыдства. Но я и в самом деле с трудом наступала на правую ногу.

Не дождавшись согласия, он уже жестом показал в сторону дороги.

Там, за деревьями, стоял его автомобиль.

Черный кабриолет поблескивал на солнце, словно был частью совсем другого мира, мира дорогих отелей, дальних дорог, европейских столиц и мужчин, которые появляются как из воздуха в тот миг, когда смерть уже почти касается тебя.

Пея еще что-то возмущенно бормотала, но в конце концов всё-таки усадила меня в машину.

- Куда ехать? - спросил незнакомец.

- К храму у реки, - ответила Пея, недовольно косясь на него.

- Госпоже нужен врач. В том храме есть врач?

- Монахи знают, как помочь ей, - отрезала нянюшка и еще добавила одно крепкое словечко на местном диалекте.

Так что я не удержалась и улыбнулась. Незнакомец быстро взглянул на меня в зеркало заднего вида. Я сразу приняла серьезный вид и стала смотреть по сторонам.

Едва машина затормозила, Пея вскочила, словно ошпаренная и стала вытаскивать меня. Не обращая внимания на яростные взгляды няньки, незнакомец приблизился ко мне и протянул руку, помогая выйти из машины.

- Кто ты, что эта лао так заботится о тебе? - спросил он. - Где твой дом?

Темно-серые глаза смотрели на меня с волнующей страстностью, руку он мою также не отпустил. Боковым зрением я видела, что бедная Пея сейчас лопнет от стыда и ужаса, поэтому отстранилась.

- Благодарю за спасение, господин, - произнесла я на диалекте, улыбаясь и складывая руки в почтении, - да благословит ваши дни Будда.

Пея тут же схватила меня и потащила к храму, я слышала, как мотор мерседеса завелся и вскоре затих вдали.

Глава 3. Имя, которое звучит как музыка

Я лежала в кровати, обложенная подушками, с холодной повязкой на ноге. Тот тигр пришел из соседнего села, где до этого уже убивал пастухов и поедал скот. Тигр-людоед. Этим же вечером отряд из вооруженных мужчин решили прочесать лес на случай появления шакалов—падальщиков, обычно следовавших за тиграми и питающихся остатками.

Доктор Перес, маленький сухой француз с безупречно подстриженными усами и привычкой разговаривать с женщинами так, словно все мы были слишком впечатлительными существами, чтобы знать правду о собственном теле, осмотрел мою ногу, велел наложить холодную повязку и объявил, что ничего страшного не произошло.

— Растяжение, мадемуазель, — сказал он, щурясь на мою лодыжку. — Несколько дней покоя, и вы снова сможете бегать по лесам наперегонки с тиграми.

Отец только хмуро взглянул на меня при этих словах, а Пея пробормотала что-то про дурные шутки и гнев духов.

К вечеру ногу всё же стянуло тупой болью, и я была вынуждена признать, что доктор, к сожалению, оказался прав: ходить я могла, но каждый шаг отдавался неприятным уколом. Так что к тому часу, когда внизу уже начали собираться гости к обеду, я лежала в своей комнате, обложенная подушками, с влажной повязкой на ноге и чувством, которое нельзя было назвать ни досадой, ни облегчением.

Меня освободили от обязанности спускаться к гостям.

Я не знала, радоваться этому или сердиться.

С одной стороны, мне совсем не хотелось, чтобы на меня глазели люди после сегодняшнего позорного падения в лесу, о котором наверняка уже судачили все от кухарок до приказчиков. С другой, сердце моё мучительно сжималось при мысли, что там, внизу, среди отцовских гостей может быть он.

Тот самый незнакомец в белом костюме, с темно-серыми глазами и таким спокойным голосом, будто тигры, выстрелы и перепуганные девушки были для него чем-то обыденным.

Я закрыла глаза.

Стоило мне сделать это, как я снова видела тонкую полоску голубого галстука, загорелую руку на лакированной дверце автомобиля, взгляд, в котором было внимание — и что-то еще, чего я не успела понять, потому что Пея почти силой утащила меня прочь.

Он, наверное, принял меня за простую лаоску.

Или за странную полукровку, нарядившуюся в чужое сари ради какого-нибудь храма.

От этой мысли мне стало одновременно смешно и обидно.

— Чаонинг Киара, почему вы всё время улыбаетесь?

Я вздрогнула и открыла глаза.

Позади меня стояла Парамита и медленно расчесывала мои волосы. В ее темных глазах плясали насмешливые огоньки.

Парамита была самой красивой девушкой в нашем доме, не той безупречной, фарфоровой красотой, которой любовались европейцы, а живой, теплой, полной света. У нее были густые черные ресницы, гибкая фигура и та мягкость движений, которая почему—то особенно сильно действовала на мужчин. Отец давно оставил ее при доме, не отправляя в поле, и она помогала то мне, то Джии, то Пее, успевая при этом узнавать все новости раньше остальных.

— Разве я улыбаюсь? — спросила я.

— Еще как, — ответила она и кивком указала на зеркало. — Посмотрите сами.

Я повернула голову.

И правда улыбалась.

Улыбка была странная — рассеянная, невольная, будто явилась на лицо сама по себе, без моего разрешения.

— Это ничего не значит, — пробормотала я.

— Конечно, не значит, — с готовностью согласилась Парамита. — Просто чаонинг чуть не съел тигр, а теперь она лежит и улыбается в подушки. Очень обычное дело.

Я метнула в нее грозный взгляд, но она только рассмеялась.

— Уж не повстречала ли госпожа своего хак?

— Что за глупости, — сказала я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Где, по-твоему, я могла его встретить?

Парамита наклонилась ко мне ближе и прошептала с преувеличенной таинственностью:

— Чан видела, как белый господин нес вас на руках. У нас после такого мужчина идет к родителям девушки просить благословения.

— Перестань немедленно.

Я прижала ладони к лицу, которое, наверное, уже пылало.

— Он просто помог мне. Я подвернула ногу.

— Конечно, — кротко сказала Парамита.

Тон ее был таким невинным, что мне немедленно захотелось бросить в нее подушкой.

Вместо этого я протянула руку к вееру.

— Подай мне его.

Она послушно вложила в мои пальцы японский веер и отошла к туалетному столику, чтобы зажечь палочку благовоний.

В этот момент в дверь постучали.

Вернее, только обозначили стук, потому что, не дожидаясь ответа, отец уже вошел в комнату.

Парамита мгновенно выпрямилась и сложила руки на груди. Отец жестом велел ей уйти, и она бесшумно выскользнула за дверь, бросив на меня быстрый, сияющий любопытством взгляд.

— Как нога? — спросил отец, подходя к кровати.

— Лучше, папа.

Он посмотрел на повязку, потом на меня.

— Доктор Перес говорит, ничего серьезного. Пару дней покоя и будешь в порядке.

— Я и сама это чувствую.

— Так кто убил того тигра? Работники болтают каждый свое. Вроде бы это был европеец.

Я кивнула.

—Да, папа. Тигра убил англичанин из револьвера. Он был одет в светлый костюм и управлял кабриолетом

Отец вскинул брови.

— Неужели Фейн! Ну и ну. А почему ничего не сказал? Странные эти англичане.

Чувствую, как начинает сильнее биться сердце.

—Кто он такой, папа?

— Эдвард Фейн. Английский лорд. Приехал сюда недавно. Говорят, скупает рудники на западе и собирается ввязаться в какое-то предприятие с французами. Упрямый человек. И, судя по всему, удачливый.

Имя прозвучало в комнате, и я тихо повторила его про себя.

Эдвард Фейн.

Оно и впрямь было музыкальным: холодным, ровным, чуть чужим.

Отец присел на край кровати и, должно быть, заметил что-то на моем лице, потому что выражение его стало жестче.

— Даже не думай о глупостях, Киара.

Я подняла на него глаза.

— О каких именно?

— О тех, которые ты всегда успеваешь надумать быстрее, чем следует.

Он взял меня пальцами за подбородок, не грубо, но твердо.

— Я знаю таких людей. Особенно англичан, которые вдруг начинают поправлять свои дела в колониях. Он, возможно, храбр, раз полез на тигра, но храбрость еще не делает мужчину подходящей партией.

— А я и не говорила о партиях.

— Пока нет.

Я отвела взгляд, и отец отпустил меня.

— У него есть имя, титул и, скорее всего, большие долги или большие амбиции, — продолжал он. — Такие люди женятся не по сердцу, а по расчету. Если и станет искать жену, то такую, которая принесет капитал, связи и гарантию. Не обольщайся.

Я молчала, водя пальцем по резной ручке веера.

Мне хотелось возразить, сказать, что он ничего не понимает, что один—единственный взгляд иногда говорит больше всех расчетов. Но я слишком хорошо знала: отцу бессмысленно возражать, когда он убежден в своей правоте.

К тому же я не могла признаться даже самой себе, до чего сильно меня задела его сухая, почти деловая оценка того человека, который всего несколько часов назад держал меня на руках так бережно, словно боялся причинить боль.

В дверь снова постучали, и на этот раз, дождавшись разрешения, вошла Джия.

Она замерла на пороге, увидев отца, и быстро опустила глаза.

На ней было платье из светло-зеленого шелка, с модно заниженной талией и узким рядом жемчужных пуговиц на боку. Цвет делал ее лицо еще нежнее, а глаза ярче. Но даже с румянами на щеках было видно, как она устала.

— Что ты застыла? — сказал отец. — Проходи. Поговори с сестрой. И вразуми ее, раз уж ты старшая.

Джия перевела на меня недоуменный взгляд.

— Да, отец.

Он поднялся.

У самой двери обернулся и бросил, уже почти раздраженно:

— Когда поправишься, поедешь со мной благодарить мистера Фейна. Я не люблю оставаться у кого бы то ни было в долгу.

С этими словами он вышел.

Едва дверь закрылась, я приподнялась на локтях.

— О чем это он?

Но Джия уже подошла к кровати и села рядом, не отвечая.

Только теперь я увидела, что ресницы у нее потемнели от слез, а губы сжаты слишком плотно.

— Как всё прошло? — спросила я тише.

Она пожала плечами.

— Как могло пройти?

— Он был ужасен?

— Нет, — сказала Джия после паузы. — В том-то и дело, что нет.

Это удивило меня так сильно, что я даже забыла на миг о собственных волнениях.

— Рой Томпсон не показался мне чудовищем, — продолжила сестра. — Он вежлив, умен и совсем не похож на тех пошлых стариков, какими я воображала американских богачей. Он почти не отходил от меня, расспрашивал о книгах, о поездках, говорил про Сайгон, про Бразилию… Даже предложил, чтобы после свадьбы я какое-то время жила у него на вилле под Сайгоном, прежде чем мы уедем дальше.

Я осторожно сжала ее руку.

— Но?

Джия повернулась ко мне.

— Но ему пятьдесят два года, Киара.

Голос ее дрогнул.

— Он всего на два года младше отца. Как мне переступить через это? Как представить, что этот человек станет моим мужем?

Глаза ее наполнились слезами, и я, забыв про боль в ноге, придвинулась ближе и обняла ее.

— Джи, не плачь. Пожалуйста. Мне больно смотреть, как ты плачешь.

— А мне больно думать о том, что ждет меня дальше.

Она уткнулась лбом мне в плечо. Я начала гладить ее по волосам, как делала всегда, когда мы были детьми и ей снился дурной сон.

— Может, отец еще передумает, — прошептала я, хотя сама не верила в это.

— Нет, — отозвалась она. — Если он что-то решил, он будет идти до конца.

Некоторое время мы сидели молча.

Потом я вспомнила:

— Папа сказал, что за обедом был мистер Фейн.

Джия чуть отстранилась и посмотрела на меня с таким выражением, что мои щеки снова вспыхнули.

— Был.

— И?

— И он очень красив.

Я отвела взгляд.

— Джия.

— Что? Это правда. Высокий, сдержанный, безупречно вежливый. Из тех мужчин, которые почти ничего не говорят лишнего, но их всё равно замечают сразу.

— Ты нарочно меня мучаешь.

Она впервые за весь вечер чуть заметно улыбнулась.

— А разве ты не хочешь знать?

Я молчала.

— Он много говорил с отцом и с Роем Томпсоном, — продолжала сестра уже серьезнее. — Со мной тоже был очень учтив. Спрашивал, бывала ли я в Англии, люблю ли я крикет… словом, всё, что полагается спрашивать хорошо воспитанному англичанину, чтобы не показаться ни слишком холодным, ни слишком любезным.

— И всё?

— Нет.

Она поколебалась.

— Мне показалось, что они с Даниэлем терпеть друг друга не могут.

Я подняла голову.

— Почему ты так решила?

— Когда отец представил их друг другу, Даниэль протянул ему руку, а мистер Фейн помедлил. Совсем немного, но я заметила. И Даниэль тоже заметил. А потом весь обед они разговаривали так, будто под словами у них спрятаны ножи.

В груди у меня странно похолодело.

— Может, они знали друг друга в Англии?

— Может быть. Отец сказал мне только, что младший брат мистера Фейна когда-то учился вместе с Даниэлем.

Мы обе замолчали, каждая думая о своем.

Мне вдруг вспомнилось, как Эдвард смотрел на меня у храма, как бережно поставил на землю, как снова и снова пытался заговорить, не зная, кто я такая. И рядом с этим воспоминанием слова Джии о скрытой неприязни между ним и Даниэлем звучали странно, тревожно, будто откуда-то издалека донесся первый глухой удар грозы.

— Ты опять улыбаешься, — сказала сестра.

— Нет.

— Да.

— Замолчи.

Джия тихо рассмеялась, не весело, но уже не так безнадежно, как раньше.

— Значит, он тебе понравился.

Я уткнулась лицом в подушку.

— Мы почти не говорили.

— Это не ответ.

— Джия!

— Хорошо, хорошо.

Она легла рядом поверх покрывала, как накануне ночью, и уставилась в потолок.

— Знаешь, если бы мне встретился мужчина, который убил тигра и потом нес меня на руках, я бы, наверное, тоже много о нем думала.

Я толкнула ее плечом, и она снова засмеялась.

Так мы и проговорили до поздней ночи, уже тише, уже без прежних слез, хотя тревога никуда не ушла.

Джия рассказывала о гостях, о сплетнях, привезенных из Вьентьяна и Сайгона, о разговорах мужчин после обеда, которые доносились в гостиную сквозь распахнутые двери. Где-то на севере и востоке опять говорили о волнениях, нападениях на французских чиновников, о каких-то казнях, о мятежных провинциях.

— Адмирал Бушар уверял, что всех зачинщиков уже наказали, — сказала Джия. — Но, по-моему, это только значит, что дальше будет хуже.

— Тебя это правда волнует? — спросила я.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но, когда мужчины начинают говорить о спокойствии слишком уверенно, мне всегда кажется, что спокойствие скоро закончится.

Я повернулась к окну.

Над рекой уже взошла луна. Ветер едва шевелил ставни, и в комнате пахло сандалом, воском и чуть уловимой ночной сыростью.

— А мистер Фейн? — спросила я как можно безразличнее.

Джия сразу повернула голову ко мне и хитро сощурилась.

— Что именно мистер Фейн?

— Ничего. Просто… как тебе показалось, какой он?

— Опасный, — ответила она неожиданно.

Я растерялась.

— Почему?

— Потому что слишком хорошо владеет собой. Такие люди редко делают что-то случайно. И все же он показался мне искренним человеком.

Я долго думала над этими словами.

Когда Джия наконец задремала рядом со мной, я еще какое-то время лежала без сна и слушала, как перекликаются в саду ночные птицы.

Эдвард Фейн.

Я повторила это имя беззвучно, одними губами.

И сама не заметила, как снова улыбнулась в темноту.

Глава 4. Новый надсмотрщик

На следующее утро дом снова жил так, словно в нем ничего не случилось.

Слуги скользили по галереям с подносами и кувшинами. На кухне стучали ножи. Из сада тянуло свежестью мокрой травы и тяжелым ароматом цветущих деревьев. Со стороны полей доносились голоса рабочих, редкий окрик надсмотрщика и скрип телег. Всё было как всегда, и все же мне казалось, будто после того тигра мир чуть сдвинулся, только никто, кроме меня, этого пока не замечает.

Нога болела меньше, и после завтрака мне уже позволили спуститься вниз.

Отец сидел в кабинете за высоким резным столом из темного дерева. Комната эта всегда казалась мне слишком тяжелой: зеленые жалюзи, охотничьи литографии на стенах, массивные шкафы с книгами по коммерции и праву, сейф в углу, запах кожи, табака и бумаги. Здесь не было ничего от матери. Всё принадлежало отцу, даже воздух.

Когда мы с Джией вошли, он курил сигару и просматривал какие-то бумаги. Напротив стоял Даниэль, с расстегнутым воротом рубашки и встревоженным выражением лица, которое тот пытался скрыть привычной скучающей насмешкой.

— На следующей неделе мы едем во Вьентьян, — произнес отец, даже не посмотрев на нас. — Губернатор устраивает матч по поло. Будет вся знать.

Он говорил так, словно объявлял не о поездке, а о военной кампании.

Даниэль держал в руках один из отцовских финансовых отчетов и хмурился всё сильнее.

— Отец, — сказал он, — ты вложил почти все деньги, полученные с последней продажи риса, в американские бумаги?

Отец вынул сигару изо рта и неторопливо стряхнул пепел.

— И что с того?

— Так не делают.

В голосе Даниэля звучало раздражение, но под ним я расслышала еще кое—что — настоящее беспокойство.

— Нельзя класть все в одну корзину. Особенно сейчас. Даже в Оксфорде это понимают.

Отец коротко усмехнулся.

— В Оксфорде, как я вижу, тебя научили только красивым словам и сомнительным привычкам. Эти бумаги самые надежные из того, что сейчас есть на рынке. Остальными скоро можно будет разве что подтираться.

Даниэль моргнул.

— Ты что-то знаешь?

Отец не ответил сразу. Только затянулся и выпустил дым в полуоткрытое окно.

Потом наконец поднял взгляд и остановил его на нас с Джией.

— Это не для женских ушей. Ступайте.

Мы одновременно присели в коротком поклоне и вышли так быстро, как только позволяли приличия. Только оказавшись в коридоре, Джия облегченно выдохнула.

— Когда мужчины начинают говорить о деньгах таким тоном, мне всегда хочется бежать куда-нибудь очень далеко.

— В Америку? — спросила я.

— Хотя бы в сад.

Мы обе невольно улыбнулись и пошли по галерее к лестнице, ведущей в заднюю часть дома.

Сад после душного кабинета отца показался мне почти праздником. Воздух здесь был легким, с зеленой прохладой листвы и редкими всплесками света на влажных дорожках. Где-то в манговых кронах перекликались птицы, а из дальней части двора доносилось монотонное постукивание — кто-то чинил ящики для перевозки.

— Чем займемся сегодня? — спросила я.

— Поедем к Тале, — сразу ответила Джия, словно решение давно уже созрело в ней. — Она вернулась из Парижа и наверняка умирает от желания рассказать обо всех, кто там развелся, разорился или завел нового любовника.

— И поставить свои пластинки, — оживилась я. — Если она снова включит чарльстон, я потребую у нее урок.

— Потребуешь? — рассмеялась Джия. — Ты и без того танцуешь так, будто родилась в Нью-Йорке.

— Вовсе нет. Я танцую лучше.

Мы как раз поднимались к себе переодеваться, когда у дверей моей комнаты нас встретила Парамита.

Она несла свежевыглаженное платье и, заметив нас, остановилась с тем самым видом, который всегда означал: ей известно нечто интересное, но она готова помучить нас прежде, чем рассказать.

— Чаонинг, машина будет готова через полчаса, — сообщила она.

— Тогда спасай меня, — сказала я, входя в комнату. — Я не знаю, что надеть.

На кровати уже лежал настоящий цветной хаос: шелк, шифон, кружева, бисер. Модные платья, привезенные отцом из Вьентьяна и Сайгона, казались мне иногда слишком европейскими для нашей жары и слишком открытыми для вкуса Пеи, но отказаться от них значило бы немедленно навлечь на себя семейную бурю.

Я взяла в руки два платья — одно оттенка чайной розы, другое бледно-голубое.

— Какое?

Парамита задумчиво посмотрела сначала на одно, потом на другое.

— Госпоже идет всё, — ответила она.

— Это не помощь.

— Тогда чайная роза, — сдалась она, улыбаясь. — В нем вы похожи на цветок.

— Она всегда так говорит, когда не хочет выбирать, — заметила Джия, садясь у зеркала, чтобы поправить шляпную ленту.

Сегодня она надела белое платье, узкое в бедрах и свободно падавшее к коленям, с длинной ниткой жемчуга на груди. На ее губах была яркая красная помада, и, хотя я знала, что внутри у нее всё еще тяжело после разговора о Рое Томпсоне, выглядела она ослепительно.

Я уже собиралась надеть серьги, когда вдруг заметила на запястье Парамиты тонкий браслет — простой, медный, с маленькой подвеской в виде листа.

— Что это? — спросила я, сразу забыв о серьгах.

Парамита смутилась так мило, что Джия мгновенно поднялась с места.

— Покажи.

Мы обе уставились на браслет с тем суровым интересом, с каким генералы, наверное, изучают карту перед сражением.

Щеки Парамиты порозовели.

— Это… подарок.

— От кого? — спросили мы почти одновременно.

Она опустила глаза.

— От Донга.

Перед моими глазами сразу возник долговязый молодой рабочий с темными, решительными глазами и сильными руками. Я несколько раз видела его на полях и в конюшнях. Он всегда почтительно кланялся нам, но смотрел на Парамиту так, будто для него остального мира попросту не существовало.

— Так он всё—таки решился, — пробормотала Джия.

— И уже ходил к родителям, — призналась Парамита. — Отец согласился. Я приняла подарок.

Мы с Джией переглянулись и одновременно расплылись в улыбках.

— Значит, скоро в доме будет свадьба, — сказала я.

— Только не говорите Пее, — испуганно шепнула Парамита. — Она начнет плакать от счастья и заставит меня три дня подряд готовить подношения.

Я рассмеялась.

— Мы сохраним твою тайну. Пока.

Парамита уже открыла рот, чтобы ответить, но тут в коридоре раздались мужские шаги. Тяжелые, неторопливые. Такие шаги не принадлежали ни одному из наших привычных слуг.

Мы вышли из комнаты почти одновременно.

У самого входа в дом стоял незнакомый мужчина.

На нем была простая рубаха и темные штаны. В руке он держал короткий черный хлыст и лениво, почти играючи, проводил пальцем по кожаному ремешку. Лицо у него было узкое, смуглое, с тонкими усами и прищуренными глазами, в которых жило что—то холодное и неприятное. Он жевал табак или бетель — я не поняла, — и даже в том, как он стоял, чувствовалась дерзкая самоуверенность.

Едва увидев его, Парамита так резко отступила назад, что почти спряталась за моим плечом.

Я почувствовала, как напряглась Джия рядом со мной.

— Кто вы такой? — спросила она по—лаосски.

Мужчина склонил голову в почтительном, но не слишком глубоком поклоне.

— Чао Конг, — ответил он. — К господину Марэ.

Вьетнамец.

Я не смогла бы объяснить, почему именно это слово мгновенно сделало его еще опаснее в моих глазах. Возможно, дело было в том, как отец и его гости говорили о волнениях во Вьетнаме; возможно, в том, как сам Чао Конг держался, не как человек, просящий место, а как тот, кто уже знает себе цену и не собирается никому угождать.

Из кабинета выглянул отец.

— Конг! — бросил он. — Идите сюда.

Потом увидел нас. Его взгляд скользнул по нашим платьям, перчаткам и шляпкам.

— А вы куда собрались?

— К Тале Вилар, папа, — ответила я. — Она недавно вернулась из Парижа.

— Знаю, — сухо сказал отец. — И наверняка снова будет устраивать свои бессмысленные танцы с праздной молодежью.

— Мы ненадолго, — быстро вставила Джия.

— Вернетесь к обеду.

Она чуть заметно помрачнела.

— Так рано?

— Да, так рано. На обед приедет мистер Томпсон.

При имени американца лицо Джии почти не изменилось, но я всё равно увидела, как сжались ее пальцы на сумочке.

Отец уже собирался скрыться в кабинете, когда я заметила: Чао Конг, проходя мимо, на одну короткую секунду остановился и посмотрел прямо на Парамиту. Не как слуга смотрит на девушку из хозяйского дома. Не как мужчина смотрит на красивую женщину. А как хищник приценивается к тому, что считает возможной добычей.

Парамита побледнела так сильно, что это было заметно даже под ее смуглой кожей.

Я инстинктивно шагнула чуть в сторону, заслоняя ее собой.

— Кажется, отец ждет вас, господин Конг, — сказала я по-французски.

Он перевел взгляд на меня.

И этот взгляд мне не понравился еще больше, чем прежний.

В нем была не просто наглость, а что-то вызывающе пристальное, словно он проверял, испугаюсь ли я первой. Потом уголок его рта чуть дернулся, и он всё же пошел в кабинет.

Только когда дверь за ним закрылась, Парамита шумно выдохнула.

— Кто это был? — спросила Джия.

— Новый надсмотрщик, госпожа, — еле слышно сказала Парамита. — Господин нанял его на прошлой неделе.

— Вьетнамца? — переспросила я.

Она кивнула.

— И вы боитесь его? — спросила Джия.

Парамита быстро опустила глаза.

— Он… нехороший человек.

Больше она не сказала ничего, но этого было достаточно, чтобы по спине у меня пробежал неприятный холод.

Через несколько минут мы уже сидели в автомобиле.

За рулем, как всегда, был Рахул, наш шофер—индиец в аккуратном красном тюрбане. Машина мягко тронулась по дороге, оставляя позади белый дом Марэ, зеленые поля и тень манговой аллеи.

— Не понимаю, зачем отцу понадобился такой человек, — сказала Джия, как только мы выехали за ворота. — Можно только представить, какими методами он будет держать работников в повиновении.

Я смотрела в окно, но перед глазами у меня всё еще стояло лицо Парамиты, и тот короткий, липкий взгляд Чао Конга.

— Возможно, именно поэтому отец его и нанял, — тихо сказала я.

Джия ничего не ответила.

За окнами тянулся Лаос, ослепительно прекрасный и будто бы совершенно равнодушный к человеческим страхам. Зеленые долины уходили к фиолетовым холмам, река сверкала меж деревьев, а на горячем голубом небе не было ни облачка.

Иногда мне казалось, что в такой красоте не может случиться ничего по-настоящему дурного.

Но в последнее время это чувство всё чаще меня обманывало.

Я откинулась на сиденье и закрыла глаза.

Передо мной на миг снова возникло другое лицо — не узкое и жесткое, как у Чао Конга, а спокойное, светлоглазое, с падающими на лоб каштановыми волосами.

Эдвард Фейн.

И я вдруг поняла, что думаю о нем всякий раз, когда мне становится тревожно, как будто одно воспоминание о нем способно отогнать тень другого.

Это было глупо.

Именно поэтому я не призналась бы в этом даже Джии.

Глава 5. Побег Киары

Вилла семьи Вилар стояла на окраине Вьентьяна, если, конечно, это место вообще можно было считать частью города, а не отдельным маленьким королевством, где царили французские привычки, лаосская жара и деньги, способные превратить дальнюю колонию в подобие легкомысленного европейского сна.

Дом был большой, светлый, с широкими ставнями, высокими окнами и длинной террасой, выходившей на зеленую долину. Вокруг тянулся сад с ухоженными дорожками, пальмами, белыми каменными вазами и клумбами, где росли такие цветы, названий которых я никогда не могла запомнить, хотя видела их десятки раз. Всё здесь было слишком красивым, слишком устроенным и слишком беспечным, именно поэтому я всегда любила бывать у Талы.

Едва наш автомобиль остановился у подъезда, как входная дверь распахнулась и на ступени выбежала сама хозяйка дома.

Тала Вилар была из тех девушек, которые входят в комнату так, будто заранее знают: все взгляды вот-вот обратятся на них. Тала была совершенной француженкой без смешения кровей: тонкое лицо, живые темно-синие глаза, изящный нос, бледная кожа, коротко подстриженные по последней моде волосы, тщательно уложенные под шляпкой. И при этом в ней было столько дерзкой, молодой энергии, что рядом с ней невозможно было долго оставаться серьезной.

— Джия! Киара! — воскликнула она, целуя нас по очереди и обдавая густым, сладковато-пудровым ароматом Chanel No. 5. — Ну наконец-то. Я уже начала думать, что вы совсем одичали на своих плантациях и перестали узнавать музыку.

— Ты же только вчера вернулась из Парижа, — заметила Джия.

— И именно поэтому вы должны немедленно меня выслушать, — отрезала Тала, хватая нас под руки. — Идемте. Я умираю от желания рассказать всё сразу.

Из дома уже доносилась музыка.

Не тихая, как подобает благовоспитанному утреннему визиту, а живая, почти вызывающая с ритмом, от которого ноги сами вспоминали, что созданы не только для чинной ходьбы по галереям. Мы вошли в просторную гостиную, и я на мгновение остановилась на пороге.

Комната была полна молодых людей.

Не много, но достаточно, чтобы сразу понять: Тала, как всегда, преуменьшила масштаб своего «маленького сбора». Повсюду смеялись, двигались, перекрикивали музыку, тянулись к подносам с шампанским и лимонадом. Патефон в углу играл фокстрот, и двое парней уже пытались вовлечь в танец двух хохочущих девушек в платьях с бахромой.

— Ты сказала, что здесь будет совсем немного людей, — пробормотала Джия мне на ухо.

— Здесь и есть немного, — беззаботно отозвалась Тала, подслушав. — Всего-то человек пятнадцать. Я проявила удивительную сдержанность.

Она выхватила у проходящего боя два бокала с шампанским и сунула их нам.

— Держите. Вам это понадобится.

Обычно я не пила до полудня, но в тот день даже пузырьки в бокале казались частью особенной, беззаботной магии, которую умела создавать только Тала.

В гостиной было жарко, шумно, накурено, но приятно. За распахнутыми окнами колыхались шторы, и оттуда время от времени тянуло горячим ветром с запахом листьев и пыли. Пол блестел так ярко, будто его натирали с самого рассвета. На диванах валялись шелковые шали, длинные перчатки, чьи-то сумочки. На маленьких столиках уже теснились тарелки с фруктами, пирожными и бокалами, из которых никто толком не пил до конца.

— Киара Марэ? — спросил высокий молодой человек с волнистыми светлыми волосами, появляясь передо мной так внезапно, будто вырос из воздуха.

Я кивнула.

— Франсуа Герен. Кузен Талы. И ваш покорный слуга, пока звучит музыка.

Не дожидаясь моего согласия, он слегка поклонился и протянул руку. Я едва успела отдать пустой бокал проходящему слуге, как Франсуа уже увлек меня в середину комнаты.

Играл чарльстон.

Если бы отец мог увидеть нас в ту минуту, он, наверное, лишился бы последних остатков душевного спокойствия. Девушки высоко поднимали руки, смеялись, сбивались с ритма, снова входили в него. Бахрома на платьях дрожала и взлетала в такт шагам. У кого-то слетела лента с волос. Кто-то слишком громко крикнул от восторга. И всё это было так далеко от размеренной правильности дома Марэ, что я почти сразу почувствовала себя счастливой.

После нескольких танцев мы с Джией уже сидели на широкой террасе, где ветер всё-таки был чуть милосерднее, и переводили дыхание. Перед нами открывался вид на долину, ярко-зеленую, залитую солнцем, уходящую к далеким лиловым холмам. Внизу серебрилась полоска воды. За спиной всё еще играла музыка, а рядом, на подушках и плетеных креслах, расположились остальные гости.

Франсуа и его темноволосый друг, имени которого я так и не запомнила, решили, видимо, что ухаживать за нами с Джией их священный долг. Они без конца подносили то тарелку с нарезанным ананасом, то новый бокал, то холодный лимонад.

— И тогда я говорю ему: «Домчи, брат, быстрее, мне в порт», — вещал Франсуа, доводя Джию почти до слез смеха. — А он оборачивается и отвечает мне на чистейшем французском: «Простите, месье, но я не рикша».

Джия, смеясь, прижала пальцы к губам.

Я тоже смеялась, так, что у меня сводило живот. После тяжести последних дней мне вдруг сделалось почти стыдно за то, как легко может вернуться радость. Будто она только и ждала подходящей музыки, шампанского и общества достаточно беспечных людей, чтобы снова захватить меня целиком.

Тала сидела чуть поодаль на низком диванчике, вытянув ноги в шелковых туфлях, и курила через длинный мундштук с тем видом, который позволителен только девушке, воспитанной так, словно мир был создан в первую очередь для ее удовольствия.

— Всё-таки я вам скажу, — проговорила она, выпуская тонкую струйку дыма, — Лаос — очаровательная дыра.

Кто-то из парней расхохотался.

— Ты только вчера вернулась, а уже оскорбляешь страну, которая кормит твою семью.

— Я не оскорбляю, а констатирую, — отрезала Тала. — Что здесь есть? Жара, духота, комары, скучные чиновники и бесконечные разговоры мужчин о налогах. Париж — вот столица мира. Всё остальное — лишь предместья.

— Англичане с тобой бы поспорили, — заметил Франсуа.

— Англичане ничего не понимают в настоящем шике, — сказала Тала. — Назовите мне хоть одного великого британского модиста. Ну? Вот именно. Шанель и Скиапарелли — вот имена, которым подчиняется весь свет.

— Кузина, ты ведь говорила, что сегодня ждешь какого-то англичанина, — лениво протянул Франсуа, подмигивая ей. — Пусть придет и защитит честь своей нации.

Тала улыбнулась уголком губ, явно довольная произведенным эффектом.

— Не просто англичанина, — сказала она. — Лорда.

Внутри у меня что-то едва заметно дрогнуло.

— Уж не мистера ли Фейна? — спросил кто-то.

— Именно, — ответила Тала, стряхивая пепел в пепельницу. — Эдвард Фейн. Отец виделся с ним по делам и настоял, чтобы я его пригласила. Говорит, он полезный человек.

Полезный человек.

Я почти не слышала больше ничего из того, что говорили вокруг.

Имя прозвучало так буднично, так просто, и в то же время у меня мгновенно похолодели пальцы в шелковых перчатках. Я перевела взгляд на Джию.

Она, заметив это, едва заметно улыбнулась мне и чуть пожала плечами, будто говоря: ну вот, твоя судьба сама идет к тебе навстречу, и что ты теперь будешь делать?

Я и сама не знала.

Мне казалось, что я одновременно хочу увидеть его и совершенно этого не вынесу.

— Ты бледнеешь, — тихо заметила Джия.

— Мне жарко.

— Разумеется.

Я отвернулась к долине, пытаясь унять вдруг участившееся сердцебиение.

Что, если он меня узнает?

Что, если не узнает?

Что, если решит, что я нарочно скрыла от него, кто я такая?

Что, если, наоборот, вообще не думал обо мне с того самого часа у леса?

Все эти вопросы налетели сразу, глупые, бесполезные, мучительные.

И именно в этот миг снизу, со стороны подъездной аллеи, донесся звук мотора.

Тала мгновенно поднялась и подошла к перилам террасы.

— А вот и он.

После этих слов я уже не помнила, как встала.

Кажется, бокал в моей руке чуть дрогнул. Кажется, Джия что-то сказала мне вполголоса. Кажется, музыка всё еще играла. Но всё это стало вдруг таким далеким, словно происходило по ту сторону стекла.

Я увидела, как на дорожке останавливается темный автомобиль. Увидела мужскую фигуру, выходящую из него.

Белый костюм.

Прямая осанка.

Темные волосы.

Мне показалось, что воздух вокруг стал гуще и я не могу вдохнуть.

— Киара? — тихо сказала Джия.

Но я уже резко повернулась и почти бегом пошла вглубь дома. Не знаю, чего я хотела: скрыться, успокоиться, исчезнуть или просто выиграть несколько лишних секунд. Я только чувствовала, что не могу вот так, сразу, выйти к нему навстречу вместе со всеми, словно между нами ничего не было кроме формального знакомства, которого, по правде говоря, и не состоялось.

Я скользнула за колонну в холле и прижала к груди сумочку.

Через несколько мгновений в дом вошел он.

Голоса гостей оживились. Кто-то засмеялся. Тала с привычной грацией хозяйки протянула ему руку.

— Мистер Фейн, какая честь.

— Мисс Вилар, — ответил он с легким поклоном, и даже отсюда я услышала его голос. Тот самый. Ровный, негромкий, такой, который почему-то запоминается телом быстрее, чем памятью.

— Надеюсь, на этот раз вы скажете, что приехали ради меня, а не по настоятельной воле моего отца, — кокетливо заметила Тала.

— Боюсь, это поставило бы меня в положение лжеца, — отозвался он.

Раздался смех.

Я стояла за колонной, почти не дыша.

Он был всего в нескольких шагах, и всё же мне казалось, будто между нами растянулась целая пропасть: храм, лес, тигр, автомобиль, мой красный шарф, его непонимание, кто я такая.

Джия оказалась рядом раньше, чем я успела ее позвать.

— Что ты делаешь? — шепнула она. — Прячешься?

— Да.

— Это нелепо.

— Я знаю.

— Тогда выйди.

— Не могу.

Она посмотрела на меня с тем терпеливым отчаянием, какое бывает только у старших сестер.

— Киара, если он тебя узнает, это хорошо. Если не узнает, тем более нужно, чтобы вы наконец познакомились как следует.

— Нет.

— Ты ведешь себя как ребенок.

— Возможно.

Джия собиралась сказать что-то еще, но в этот момент к ней уже обратился Эдвард.

— Мисс Марэ.

Я вся сжалась.

Он стоял совсем близко, я видела только часть его плеча и линию щеки, потому что всё еще пряталась за колонной, как последняя трусиха.

— Рад снова видеть вас, — сказал он Джии.

— Взаимно, мистер Фейн.

Ее голос прозвучал удивительно спокойно, и я мысленно благословила сестру за эту выдержку.

— Как вам прием у мисс Вилар? — спросила она.

— Достаточно оживленный, чтобы пожалеть о своем опоздании.

Я слышала, как он слегка повернулся, вероятно, оглядывая комнату.

— Надеюсь, ваша сестра тоже здесь?

У меня внутри всё оборвалось.

— Киара? — переспросила Джия ровным тоном. — Кажется… нет. Она плохо себя чувствовала и потому осталась дома.

Лгать у Джии получалось куда лучше, чем у меня.

— Жаль, — сказал Эдвард после короткой паузы.

Джия повела его дальше, к гостям, к террасе, к разговорам о рудниках, Париже и бог знает о чем еще. Я подождала несколько секунд, а потом, воспользовавшись тем, что все были отвлечены, быстро выскользнула из холла, спустилась по боковой лестнице и почти бегом направилась к автомобилю.

Рахул, увидев меня одну, удивленно распахнул глаза.

— Домой, — сказала я, опускаясь на сиденье.

— Но, чаонинг, ваша сестра…

— Сестра вернется позже. Поезжай.

Машина мягко тронулась.

Только когда вилла Вилар скрылась за деревьями, я позволила себе выдохнуть и откинуться на спинку сиденья.

Сердце всё еще колотилось слишком быстро. Ладони были холодными.

Я закрыла глаза и попыталась успокоиться.

Но вместо покоя пришло совсем другое чувство — досада. На собственную трусость.

На то, что я уехала, даже не дав ему возможности увидеть меня и узнать.

Глава 6. Встреча у реки

Едва я вернулась домой и сняла платье, надев простое сари, пришла Пея и повела меня к реке, где уже собралось много женщин, сразу узнала среди них личико Парамит. На зеленой траве на круглых подносах лежали свежесрезанные бутоны лотосов.

При моем появлении женщины поднялись и поприветствовали меня.

— Чаонинг Киара.

Я так же сложила руки, здороваясь, тут же подмечая, что уже много бутонов лотосов было сложено.

Это старинная традиция в Азии, особенно в Сиаме и Лаосе, срывать еще не распустившиеся бутоны лотосов, и затем складывать их лепестки. Кропотливый труд, в котором нужна нежность тонких женских пальцев. Мне, если честно, никогда не хватало терпения сложить лепестки красиво, и мама, а затем Пея, всегда помогали мне.

Нянюшка положила передо мной поднос, и я начала складывать свой первый цветок. Пахло листвой и илом, жужжали насекомые. Мы сидели в тени деревьев. С реки набегал легкий ветерок и развивал мои распущенные волосы. Через какое-то время мои пальцы затекли, белые лепестки не слушались, и никак не хотели складываться, так как я задумала.

— А! Больше не могу! — воскликнула я раздражено, бросая цветок. — Не хочу этим заниматься.

Пея сдвинула брови в ее глазах читалось неодобрение.

— Мы не можем делать только то, что хотим, госпожа, — проговорила она.

— Чаонинг, позвольте, я вам помогу? — подсела ко мне Парамит. — Смотрите, зеленые лепестки надо загибать внутрь, следующие уже наружу. Попробуйте вместе со мной, госпожа.

Я внимательно наблюдала за пальчиками Парамит, пытаясь повторить за ней. И у меня получилось, пускай не столь аккуратно, как у нее, но все же.

Сложенные лотосы ровно обрезали, привязали к палочкам и обернули широкими зелеными листьями. Получились красивые букеты.

— Почему ты так испугалась этого господина Конга сегодня утром? — спрашиваю тихонько Парамит на французском, чтобы большинство не могло нас понять.

При этом вопросе красивые глаза Парамит снова погрустнели.

— Жестокий он, госпожа. Словно дикий шакал.

— Он обижает тебя?

Качает головой.

— Нет. Он...Прошу, чаонинг, не обращайте внимания, — вдруг испугалась она, пересаживаясь от меня.

Как только все букеты были готовы, женщины понесли их на подносах к деревянному причалу. Мы опустились на колени и стали ждать. Вот-вот покажется лодка монаха, направлявшегося в храм, ему и предназначались цветы в качестве подношения.

— Ох, забыла еще один поднос с цветами! — всплеснула руками Пея. Лодка приближалась.

— Я сбегаю, нянюшка, — говорю, вставая, и побежала к тому месту под деревьями, где мы делали букеты. Увидела оставленный поднос с лотосами. Взяла его и хотела уже было направиться обратно, но тут кто-то встал у меня на пути.

Я подняла глаза, и так замерла. Передо мной стоял Эдвард Фейн и улыбался.

Он был без шляпы. Вечерний свет лежал на его волосах, скулах и воротнике светлого костюма. Лицо его казалось еще более четким, чем я запомнила, а серые глаза смотрели с тем самым вниманием, от которого у меня снова сбилось дыхание.

Он перевел взгляд на поднос у меня в руках, потом на мое лицо и чуть улыбнулся.

— Кажется, мы снова встретились, — сказал он по-французски.

Дрожь охватила меня всю с головы до ног. Поднос с цветами упал из моих рук. Я отвернулась, накрыв голову концом сари.

— Разве мы не знакомы? — слышу его голос совсем рядом. — Почему прячешься?

О великий Будда! Я пропала. Как он здесь оказался? Что делать? Бежать! Точно!

Я хотела было броситься прочь, но Эдвард схватил меня за предплечье и развернул к себе.

— Я полагаю, нам пора познакомиться, — улыбается, и опускает шарф с моего лица.

Сколько будет продолжаться это недоразумение? Дольше скрывать от него, кто я есть на самом деле бессмысленно, иначе я разрушу ту симпатию, что возникла у него ко мне.

— Благодарю, месье, — наконец отвечаю я на английском.

Эдвард замирает, пораженный.

— Вы говорите по-английски?

— Да.

От стыда боюсь поднять на него глаза, страшно представить, что он думает теперь обо мне.

— Прошу прощения, месье, что в первую встречу ввела вас в заблуждение, — начинаю я, теребя сари. — Я находилась в состоянии шока после нападения тигра.

Некоторое время Эдвард внимательно рассматривал меня с головы до ног.

На мгновение мне захотелось провалиться сквозь землю.

Он смотрел на меня слишком внимательно и слишком долго.

Потом сказал очень спокойно:

— Вам не за что извиняться. После такого потрясения вы никому ничего не были должны объяснять.

Он отпустил край подноса и слегка поклонился.

— Позвольте представиться как следует. Эдвард Фейн.

Я сделала легкий поклон.

— Киара, — ответила я. Потом, понимая, что отступать уже поздно, добавила: — Киара Марэ.

Смотрю на него, и вижу, как лицо его меняется, особенно выражение серых глаз. Что-то пробегает в них, незаметное, едва уловимое. Какой-то холод.

— Вы младшая дочь мистера Эдмонда Марэ?

— Да.

Наступила короткая пауза.

— Мистер Фейн, — проговорила я, не выдержав молчания, — надеюсь, я не оскорбила вас.

Он улыбнулся. Улыбка была безукоризненно вежливой.

И от этого мне стало еще тревожнее.

— Нет, мисс Киара. Разумеется, нет. Вчерашнее происшествие было достаточно тяжелым, чтобы не требовать от вас соблюдения всех правил знакомства. Как ваша нога?

Слишком ровный голос. Слишком выверенный.

— Намного лучше, благодарю.

— Куда нести поднос? — спрашивает Эдвард.

Ох, совершенно забыла о подношении! Пея будет недовольна.

— К причалу.

— Тогда позвольте, я провожу вас.

И мы пошли по траве в сторону реки вдоль кустов, усыпанных душистыми персиково-белыми цветами. Лодка с монахами как раз подплыла, когда мы спустились по деревянным ступеням. Другие лао, завидев Эдварда, засмущались и начали без конца кланяться. Пея тоже сложила руки в приветствии, но сразу нахмурилась. Едва подносы с букетами преподнесли монахам, она подскочила ко мне, готовая, как и вчера спасать меня от этого господина.

— Все хорошо, Пея, — успокаиваю ее, улыбаясь, — мистер Фейн знакомый семьи.

— Да, лао, не беспокойтесь, я не причиню вреда вашей чаонинг, — с задором произнес Эдвард. — С вашего позволения, я же могу проводить мисс Киару до дома?

Пея онемела на мгновение. Эдвард продолжал смотреть на нее, чуть склонившись, ожидая ответа.

— Конечно, господин, — наконец бормочет нянюшка, зардевшись от смущения.

Томительно жаркое солнце сияло на кобальтовом небе, кроны тюльпановых деревьев с крупными оранжевыми цветами, особенно ярко выделялись на его фоне. Эдвард шел рядом со мной, Пея несколько шагов позади.

— Почему вы носите сари, мисс Киара? — спросил наконец он.

Я коснулась складки на плече.

— Моя мать была родом из Индии. Она носила сари всю жизнь и приучила к этому нас с Джией.

Сейчас, находясь рядом с ним так близко, я могла рассмотреть его. Линия челюсти, манера речи, движения, безукоризненность в одежде — все в Эдварде Фейне говорило о его высоком происхождении, в Англии это называлось породой.

— Мисс Джия говорила, что ваша матушка скончалась. Давно ли?

— Да, — ответила я, опуская глаза, — я была совсем ребенком.

Сестра рассказывала мне, что первое время после смерти матери я то и дело уходила спать в ее комнату.

— То сари, в котором я была, когда мы впервые встретились, мама часто носила его в молодости, — пояснила я.

— Понимаю, — Эдвард задумался и потом добавил уже мягче. — Приходит время, мисс Киара, когда надо отпускать ушедших близких людей. Это самое лучшее, что мы можем сделать ради них, и ради самих себя. Надо жить дальше.

— Вы правы, мистер Фейн, — я помедлила. — Вы говорите об этом так, словно тоже кого-то теряли.

— Да, брата, — ответил он, а затем добавил после паузы. — И отца. Они ушли один за другим.

Эдвард произнес это как можно более сухо, но я уловила глубокую печаль за внешней маской холодности.

— Мои соболезнования. Вам было тяжело.

Эдвард улыбнулся, взгляд его был устремлен вдаль на высокий холм.

— Тяжело? Да, полагаю, что так. Но хуже всего пришлось матери, она так и не смогла оправиться от утраты. Горе повредило ее разум.

Он выглядел таким отстраненным, ушедшим в свои мысли, что я едва сдержалась, чтобы не коснуться его плеча.

— Вы сказали мне, что нужно отпускать умерших, чтобы жить дальше. Но смогли ли вы это сделать сами, мистер Фейн? — улыбаюсь я.

На этот раз он повернул голову и посмотрел прямо на меня.

В серых глазах что-то вспыхнуло и тут же погасло.

— Полагаю, — сказал он с безукоризненной учтивостью, — нам лучше поспешить, мисс Киара.

Только теперь я поняла, что снова переступила какую-то невидимую черту. И почему-то это задело меня сильнее, чем следовало бы.

Когда мы подошли ближе к дому, из-за деревьев уже виднелись автомобили гостей.

Я сразу узнала автомобиль Даниэля и кабриолет Эдварда.

— Сегодня утром я повстречал мисс Джию в доме у господина Вилара, и предложил подвезти ее до дома, — объяснил Эдвард.

Нам навстречу вышел бой, и поклонившись, сообщил:

— Господа в саду.

И, обогнув дом по извилистой тропинке, мы направились к беседке, где уже собралось немало людей. Первой увидела нас Джия, и глаза ее тут же расширились.

— Киара, ты все-таки встретилась с мистером Фейном, — произнесла она, делая ударение на слове "все-таки". Рядом с ней стоял высокий широкоплечий мужчина с темными с проседью волосами.

— Позволь представить тебе мистера Роя Томпсона, — сказала сестра, указывая на мужчину. — Мистер Томпсон, моя младшая сестра Киара.

Он поклонился с достоинством, но без высокомерия.

— Мисс Киара, приятно познакомиться.

— Как поживаете, мистер Томпсон? — поприветствовала я его.

— Благодарю, все прекрасно. Сегодня чудесная погода, совсем не душно, — улыбнулся американец, потом перевел взгляд на Эдварда. — Мистер Фейн, полагаю?

— Да, совершенно верно, — ответил Эдвард. — Приятно встретиться, мистер Томпсон.

— Я много слышал о вас от сэра Коллинза. Вы ведь играете в поло в следующую среду у губернатора? Я уже сделал ставку на победу вашей команды.

Эдвард улыбнулся.

— Ну что ж, теперь мне не остается ничего иного, как победить.

Мужчины рассмеялись.

Честно говоря, наружность мистера Томпсона потрясла меня. Он и в самом деле не выглядел на пятьдесят два.

Сильная, энергичная фигура, открытый взгляд голубых глаз. Ничего подобного с тем свиноподобным существом, что я рисовала себе при мысли о предполагаемом муже Джии. И чем больше он говорил, тем легче на душе мне становилось. Возможно, эта партия не так уж и плоха. Я посмотрела на Джию. Она спокойно улыбалась, делая вид, что не замечает горячего взгляда, который мистер Томпсон то и дело останавливал на ней.

Томпсон и Эдвард легко нашли общий язык, через пару минут к нам подошел отец.

— А, Фейн, отлично что ты здесь, — начал он сразу. — Позволь узнать, почему ты скрыл от нас всех, что именно твой меткий выстрел убил тигра-людоеда, напавшего на мою Киару? Теперь получается, я у тебя в долгу, а долги я не люблю. Требуй награды.

— Не стоит беспокоиться, мистер Марэ, никакого долга у вас передо мной нет, — отвечал Эдвард максимально учтиво. — И наилучшая награда для меня, знать, что с мисс Киарой ничего не случилось.

Отец хмыкнул, а я зарделась от удовольствия.

— Киара, что это опять на тебе? — нахмурился отец, окидывая красное сари недовольным взглядом. — Ступай, переоденься немедленно. Европейскую одежду, а не индийские тряпки.

Грубость Эдмонда Марэ явно смутила мужчин, но для нас с сестрой это была обычная форма общения. Приказы отца необходимо сразу выполнять.

— Прошу простить меня, господа, — произнесла я, потупив взор.

— По-моему, мисс Киара выглядит просто обворожительно в сари, — услышала я голос Эдварда. — А вы как считаете, мистер Томпсон?

— Да, юная мисс выглядит словно индийская принцесса, — произнес американец, тепло улыбаясь.

Я посмотрела на сестру, взгляд ее зеленых глаз в сторону мистера Томпсона изменился. Американец заметил это, и несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Я невольно улыбнулась. Похоже, нежное сердечко Джии потихоньку сдается.

Я перевела взгляд на Эдварда, он смотрел куда-то мне за спину. Его маска учтивости исчезла, и вместо нее на лице проступило выражение ледяной ненависти.

Я обернулась, чтобы проследить его взгляд — на широкой террасе, смеясь во все горло, стоял Даниэль, а рядом с ним – Джон Картер.

Я похолодела от страха. Я ненавидела Джона Картера.

Глава 7. Непримиримые враги

Я поднялась по широкой тиковой лестнице к себе в комнату, чтобы переодеться.

Но мысли то и дело возвращались к Эдварду Фейну, и к его ледяному взгляду, направленному на Джона Картера или… на моего брата.

Джон Картер был лучшим другом Даниэля и сокурсником по Оксфорду. Он принадлежал к нуворишам, и потому во многие аристократические дома Англии ему был вход заказан, за это он ненавидел всех аристократов жгучей ненавистью.

Они с его отцом, мистером Картером, обладали колоссальными средствами и влиянием, и ничто им не доставляло большего удовольствия, как довести очередную богатую семью до разорения и полного упадка.

Мой отец вел дела с компанией Картера, в этом плане Эдмонд Марэ не отличался брезгливостью. Правда, ему не нравились манеры Джона, но Даниэль уверял, что его друг — славный малый, и потому был частым гостем в нашем доме.

Для нас с сестрой было настоящей пыткой сидеть за одним столом с Джоном Картером. Он жадно любил внимание и не упускал возможность пустить в ход одну из своих неуместных шуточек.

Мороз пробегал по коже каждый раз, когда влажные карамельные глаза Джона Картера останавливались на мне и его тонкие губы растягивались в похотливой усмешке. Я боялась его. Я знала, что такие люди, как он, не умеют любить, они лишь используют всё и всех вокруг, в том числе и женщин, а потом выбрасывают, когда наиграются.

— Нет, — тряхнула я головой, распахивая шкаф, — сегодня я не буду думать о мерзком Джоне Картере.

Тем более мне надо предстать перед Эдвардом во всем великолепии, ведь это будет впервые, когда он увидит меня в европейском платье.

Я торопилась, и после непродолжительных, но весьма мучительных раздумий, остановилась на коротком платье насыщенного зеленого оттенка, словно крона тюльпанового дерева. Благодаря ему мои глаза засияли подобно индийским изумрудам. Щеткой зачесала черный шелк волос на боковой пробор и обхватила резным черепаховым гребнем с одной стороны. Придирчиво взглянула в зеркало. И поспешила вниз.

Шум из сада переместился в гостиную, гостей явно стало больше.

Я искала глазами Эдварда, но его нигде не было. Неужели он ушел? Стараясь не расстраиваться раньше времени, я прошла по широкому коридору, который вел в просторную комнату, куда отец обычно приглашал мужчин для игры в карты.

Из кухни пахло кокосовым маслом и пряностями, впереди слышался смех и веселые разговоры, и среди общего гула я наконец различила голос Эдварда. Значит я не ошиблась, и он действительно там. Пошла быстрее, стуча каблуками о деревянный пол, как вдруг кто-то встал передо мной.

— Киара! – и чья-то рука схватила мое запястье.

Я обернулась и остолбенела. Джон Картер!

— Как же ты хороша, — тут же начал он, беззастенчиво разглядывая меня, так что в какой-то момент мне показалось, что я стою перед ним голой. — Я сегодня звонил вам, просил позвать тебя к телефону, но мне сказали, что ты не дома. Где ты была?

— Тебе-то какое дело? Отойди, — грубо бросила я, высвобождая руку и стараясь обойти его.

Но он снова перегородил мне путь.

— Строишь из себя недотрогу, Киара? – теперь, когда он стоял ближе стало заметно, что он пьян. – Но не долго тебе осталось. Знаешь, о чем я попросил своего отца? Он поможет твоему отцу восстановить плантацию сахарного тростника, пострадавшую в прошлом году от наводнения. Ты же понимаешь, каких это стоит денег, верно? А взамен я попрошу тебя.

Кровь бросила мне в лицо, еще секунда и я готова была вцепиться в эти мутные, похотливые глаза словно дикая сиамская кошка и выцарапать их.

— Я никогда не выйду за тебя, Картер, — бросаю ему в лицо, вскидывая подбородок, — скорее уж меня разорвут на части кровожадные лесные шакалы.

Гримаса ярости перекосила лицо Джона. Он схватил меня за предплечья и встряхнул с такой силой, что у меня повело перед глазами.

— Такая гордая, да?! – взревел он. – Такая неприступная? Но у всего в этой жизни есть цена, и у тебя тоже есть. А это значит, что я куплю тебя, рано или поздно!

— Пусти! — дернула я руку.

Но он продолжал держать.

— Отпусти ее, Картер, — вдруг произнес кто-то.

Я взглянула через плечо Джона и увидела Эдварда без пиджака в одной рубашке, с закатанными по локти рукавами. Лицо у него было бесстрастное. Только глаза стали темнее, словно серые грозовые тучи.

Джон обернулся, и злая насмешка скривила его рот.

— А вот и наш лорд Фейн! Сколько лет, сколько зим.

Эдвард не отвел взгляда.

— Я сказал: отпусти ее.

— Уже отпустил, как видишь.

Джон нарочито поднял руки.

— Или тебе мало?

Я отошла на шаг, стараясь унять дрожь. Всё мое существо было благодарно Эдварду за то, что он появился именно сейчас, и одновременно мне хотелось немедленно исчезнуть, чтобы он не видел ни меня, ни Картера, ни этой унизительной сцены.

Но исчезнуть было уже поздно.

Из соседней комнаты — той самой, где отец обычно разрешал мужчинам играть в карты, — внезапно донесся громкий возглас. Потом второй. Потом звук резко отодвинутого стула.

И в следующее мгновение дверь распахнулась.

На пороге появился Даниэль.

Лицо его было раскрасневшимся, глаза лихорадочно блестящими. Он тяжело дышал и смотрел прямо на Эдварда с такой яростью, что мне стало по-настоящему страшно.

— Так вот ты где, — процедил он. — Я искал тебя.

За ним в коридор вывалились еще несколько мужчин, среди них Рой Томпсон, двое французов, какой-то полковник в отставке и один из местных чиновников. Все говорили разом. Воздух мгновенно наполнился жаром, винным духом, раздражением и тем особенным мужским возбуждением, которое всегда предшествует скандалу.

Даниэль шагнул к Эдварду.

— Ты мошенник, — сказал он громко. — Шулер. У тебя не могло быть трех тузов подряд.

Эдвард не двинулся с места.

— Умей проигрывать, Марэ.

Этого оказалось достаточно. Даниэль налетел на него, схватив за рубашку.

— Покажи карты! — кричал он. — Покажи всем! Я знаю таких, как ты — разорившийся лорд, приехавший в колонии ловить удачу за чужой счет!

Эдвард оттолкнул Даниэля, и тот, не удержавшись на пьяных ногах, повалился на пол.

Кто-то выругался. Кто-то шагнул вперед.

А Даниэль, лежа на полу, уже изрыгал новые ругательства, с каждым словом всё менее связные и всё более злобные.

— Ах ты сукин сын… грязный англичанин… думал, можно явиться сюда и…

— Даниэль, замолчи, — сказал Рой уже жестче.

Но Джон Картер, вместо того чтобы помочь остановить его, лениво прислонился плечом к стене и, скривив губы, произнес:

— Оставь, Дэн. Фейны ведь всегда были такими. Порода у них нервная. Что взять с человека, если его мать сошла с ума?

Картер не успел закончить фразу, так как уже повалился на пол от удара кулаком в лицо.

— Хочешь поговорить, Джон? — процедил Эдвард, ярость исказила его черты. Казалось, он сейчас убьет Картера.

— Ах ты ублюдок, — вскочил Джон и ударил противника по лицу.

Эдвард пошатнулся, но устоял на ногах. Они схватили друг друга за рубашки.

— А ну прекратить!

Голос отца прогремел так, что перекрыл всех.

— Что это тут вы выдумали делать?! Драться в моем доме? В присутствии моих дочерей? Не позволю! Тут вам не кабак! Что здесь произошло?

Ответил Рой Томпсон.

— Даниэль проиграл мистеру Фейну три партии подряд и обвинил его в шулерстве. Я лично видел карты. Игра была честной. После этого мистер Джон Картер оскорбил мать мистера Фейна.

Отец растеряно кашлянул и подозвал рукой слуг.

— Значит так, этого пьяного недоноска, сына моего, отправить наверх, отсыпаться. А вы господа, — и он перевел взгляд на Джона и Эдварда, — пожмите друг другу руки. Это мой дом, тут мои дочери, и я не позволю оскорблять их таким поведением.

— Сначала мистер Картер должен принести извинения за то, что он сказал, — холодно произнес Эдвард.

Джон упрямо молчал, испепеляя противника взглядом.

— Ну, Картер, давай, — поторопил его отец. — Это не достойно мужчины оскорблять женщину, тем более чью-то мать.

— Приношу свои извинения, — наконец выдавил он из себя, протягивая ладонь.

По лицу Эдварда пробежала брезгливость, смешанная с ненавистью. Он коротко пожал руку Джона и бросил ее. Резко повернувшись, он зашагал к выходу.

Я все это время стояла ни жива, ни мертва с похолодевшими от страха ладонями.

— Мистер Фейн, подождите! — кинулась я за ним. — Прошу вас, не уходите вот так, — еле дышу от переживаний и бега, лицо раскраснелось, волосы растрепались, а мне ведь так хотелось показаться ему во всей красе, а получилось все так глупо. Так нелепо.

Он бросил на меня отстраненный взгляд.

— Я думаю, на сегодня мой вечер закончен у вас, мисс Киара, всего хорошего, — произнес он холодно.

Вижу, что он в бешенстве, он зол. Но при чем здесь я? Разве можно уезжать от меня вот так?

— Прошу, позвольте хотя бы позаботиться о вашей ране, — говорю, протягивая руку и слегка касаясь уголка губ.

Он перехватил мое запястье.

— Мне ничего не нужно от вас, Киара Марэ, — бросает холодно.

Он отпустил мою руку, повернулся и пошел к выходу.

Никто не пытался его остановить.

Через минуту во дворе загудел мотор. Я выбежала на веранду как раз вовремя, чтобы увидеть, как его автомобиль разворачивается на аллее и исчезает за деревьями, навстречу густеющим сумеркам.

Я потрясенно и раздавлено смотрела ему вслед.

Этот ледяной взгляд. Этот тон…

Теперь я была уверена лишь в одном – Эдвард Фейн ненавидел меня.

Глава 8. Рабочие линии

Отец уехал на дальние плантации с самого утра.

Такие поездки редко занимали меньше двух дней, а иногда растягивались и на три, если на фабрике обнаруживались недостача, болезни среди рабочих, разлад с управляющими или очередные неприятности с поставками. После отъезда отца дом всегда менялся. Не сразу, почти незаметно, но все же менялся: слуги начинали дышать свободнее, Джия говорила чуть громче, Пея ворчала тише, а я сама ловила себя на том, что плечи больше не подняты к ушам в ожидании его шагов.

К полудню за Джией приехал мистер Томпсон.

Его новенький даймлер блестел на солнце так ярко, что мальчишки из конюшни, замирая от восторга, почти высыпали к подъездной аллее, чтобы посмотреть на машину поближе. Рой Томпсон вышел из нее в легком светлом костюме, в шляпе с широкими полями и с тем же спокойным достоинством, которое с каждым днем нравилось мне в нем все больше, хотя я и не хотела этого признавать.

Он приехал, чтобы отвезти Джию в город к портнихе забрать готовое платье.

Увидев его, сестра улыбнулась.

По тому, что я наблюдала, Джи полностью смирилась со своей судьбой. Вдобавок мистер Томпсон ухаживал так деликатно, так красиво, что ни одно женское сердце не могло устоять, тем более такое нежное и трепетное, как у сестры.

Когда они уехали, я долго стояла у окна и смотрела, как серебристо-серый даймлер катится по дороге мимо манговых деревьев, вниз, к реке и дальше туда, где начинался город. И, как ни странно, впервые подумала, что, возможно, отец, сам того не желая, сделал для Джии не самую страшную вещь на свете.

Вечером она пришла ко мне в комнату уже после ужина.

Мы выпили по кружке теплого козьего молока с пальмовой патокой, переоделись в длинные ночные рубашки и забрались на мою широкую кровать, как делали всегда, когда нам обеим было тревожно или, напротив, слишком хорошо, чтобы оставаться одной. Москитная сетка была опущена, лампа под абажуром горела мягко, а за ставнями шелестели листья и перекликались ночные птицы.

Джия сидела, поджав под себя ноги, и распускала волосы. Я, не отрываясь, смотрела на нее.

— Ты полюбила его? — спросила я наконец.

Она не сразу подняла голову.

На ее красивом лице появилась легкая, почти сонная улыбка.

— Мне хорошо с ним, Киара, — сказала она. — Рой дает мне чувство безопасности. И он так не похож на отца, что иногда рядом с ним мне кажется, будто я всю жизнь жила в слишком тесной комнате, а потом внезапно открыли окно.

Я взяла ее за руку и крепко сжала пальцы.

— Ты не ответила. Ты любишь его?

Джия помолчала.

Я видела, как она думает, как подбирает слова, чтобы не солгать ни мне, ни себе.

Потом медленно покачала головой.

— Нет. Не люблю. Во всяком случае, не так, как мы мечтали когда-то.

— То есть?

— То есть в этом нет безумия, — тихо сказала она. — Нет огня, от которого все сгорает. Нет того чувства, из-за которого женщина готова забыть и семью, и страх, и даже собственную гордость. Но, знаешь… — Она чуть улыбнулась, опуская взгляд на свои руки. — Я все больше думаю, что такая любовь тоже бывает. Спокойная. Теплая. Нежная, как вода в озере на закате. Она не сжигает. Она согревает. И, может быть, не всякой женщине нужен пожар, если ей дают дом.

Я долго молчала.

Где-то в саду стрекотал ночной сверчок. Пахло молоком, сандалом и чуть влажным деревом старого дома.

— И тебе этого достаточно? — спросила я едва слышно.

Джия повернулась ко мне.

— А если достаточно? Это так плохо?

Я не нашлась с ответом.

На утро я сидела перед туалетном столиком и обдумывала слова Джи, пока лао причесывала волосы, закручивая их в узел на затылке. Любовь, о которой мы мечтали... От которой все внутри трепещет. Еще недавно я бы сказала, что нашла такое, теперь же... Я не знала, что думать. С того самого дня, когда произошла драка между Эдвардом Фейном с Даниэлем и Джоном Картером, я не видела мистера Фейна. У Талы он не появлялся, у нас тоже не бывал, что и неудивительно. Но уже завтра состоится матч по конному поло, а это значит, что я увижу его.

Открыв французское окно, я вышла на веранду. Солнце золотило гладь реки, по которой бежала быстрая рябь. Я глубоко вдохнула свежий воздух, напоенный горьковатым запахом листвы и сладкими цветами, и мне стало легче. Даниэля тоже не было. Он в последнее время почти не ночевал дома, все время проводя с Джоном Картером и другими друзьями.

Я обернулась и посмотрела на стоящую рядом лао.

— Я в последние дни не вижу Парамит. Что с ней?

— Чаонинг Киара, она больна, — отвечала с поклоном та.

— Надо будет навестить ее. Вдруг ей нужны лекарства. Но сначала хочу искупать в купели. Приготовь все.

— Слушаю, чаонинг, — прошелестела лао.

Женская купель располагалась во внутреннем дворе дома, к ней вели широкие каменные ступени, поросшие зеленым бархатным мхом, который нежно касался моих голых ступней.

Купель имела полукруглую форму, вода в ней шла из подземного источника и всегда была прозрачной, точно слеза, и ледяной, даже в самый жаркий и душный день. Вокруг были густо посажаны деревья жакаранда, которые роняли свои фиалковые душистые цветы на водную гладь.

Скинув легкий халат-кимоно на траву, я осталась обнаженной, не считая браслетов на запястьях и щиколотках, которые тихо зазвенели, когда я начала заходить в воду.

От холодной воды перехватило дыхание. Цветы жакаранды касались моих плеч, запутались в волосах. Вдохнув поглубже, я задержала дыхание и нырнула, и через пару мгновений выплыла на середине купели. Я легла на воду и стала смотреть на зеленые кроны, сквозь которые пробивались лучи солнца.

Здесь было так тихо, звуки окружающего мира заглушали деревья. Опустила веки, так хотелось все забыть, но вместо этого передо мной вновь и вновь появлялись серые глаза. Все время разные. То смотрящие на меня с нескрываемой страстью, то по-английски вежливо и спокойно, а в следующую секунду со жгучей ненавистью. Этот последний взгляд я не могла забыть, так глубоко он ранил меня, сбил с толку.

"Мне ничего не надо от вас, Киара Марэ" — слышу в голове стальной голос. Почему он так сказал? Разве я отвечаю за выходки брата? Разве я виновата, что рождена Марэ?

Я резко села в воде.

Капли скользнули по плечам. Холод немного привел меня в чувство, а вода помогла справиться с тяжелыми мыслями. Поднявшись в комнату после купания, я надела легкое шифоновое платье и взяла зонт.

Послышался стук и вошла Пея.

— Ты приготовила то, что я просила? — спросила я нянюшку.

— Да, чаонинг, лекарства сложены в сумку — отвечала Пея, — но все же не советую вам этого делать. Господин Марэ будет недоволен, если узнает, что вы ходили в рабочие линии.

— Парамит для меня и Джии значит очень много. Я не могу оставаться безучастной, когда она больна. Отец поймет.

Натянув перчатки, спустилась вниз и пошла к реке. Там за мостом, начинались рабочие линии. Так назывались деревянные хижины, крытые жестью, в которых жили работники. Пея шла за мной, держа в руках небольшую кожаную сумку. Туда были собраны те лекарства, которые могли помочь Парамит.

Первое время, когда отец только стал плантатором, он заботился о работниках, о своих кули, как их здесь называли.

Он строил им хорошие добротные хижины, а не жалкие лачуги, в которых жили работники с других плантаций. Но с тех пор прошло немало времени, многие хижины пострадали от ураганов и гроз и требовали ремонта, а у отца не было теперь ни средств, ни желания делать его. Со времен он стал считать, что излишняя доброта и забота лишь развращают кули и лао, они не ценят это и только хуже начинают работать.

Поднявшись по утоптанной дорожке, с горами мусора по обе стороны, я уже почти дошла до хижины, где жила Парамит с родителями, как вдруг услышала какой-то душераздирающий крик. Он шел из-за деревьев вверху и разлетался на всю округу. Крик боли, крик страдания. Я вздрогнула.

— Пея, что это?

Но нянюшка молчала, потупив взор.

— Чаонинг, нужно уходить, — произнесла она, хмуря брови.

— То есть как это уходить? — недоумевала я. — Что это за крик? Словно какого-то убивают.

По лицу Пеи ничего нельзя было понять. Поэтому я стала взбираться по дорожке наверх, в сторону, откуда слышался крик. Чем ближе я подходила, чем отчетливее были слышны удары. Какого-то избивали! Перед распахнутой хижиной на коленях стоял парень со связанными руками. Это был Донг, жених Парамит, я сразу узнала его. А над ним возвышался надсмотрщик Чао Конг и размашисто со свистом бил парня по спине, виднеющейся в разодранной рубахе. С лица несчастного капала кровь, голова разбита, губы запеклись в корки. От этого жуткого зрелища мне стало плохо, затошнило.

Вокруг стояли кули, в их черных блестящих глазах застыла покорность и какой-то животный страх.

— Прекратите! — кричу, вне себя. Но мой голос тонет в стонах Донга.

И вдруг откуда-то с боку выбегает Парамит и бросается на колени перед Чао Конгом. Я не узнала свою любимую лао, она сильно похудела, так что на лице остались лишь большие прекрасные глаза, лихорадочно блестевшие. Она молила надсмотрщика прекратить избивать Донга. Но тот, равнодушно толкнув ее ногой, продолжал истязание парня.

Гнев обжег мои глаза, я подбежала и крикнула на вьетнамском:

— Немедленно прекратите, это приказ!

Видимо не ожидая услышать родную речь, Чао Конг замер и перевел на меня свои страшные глаза-щелочки.

— Почему вы избиваете этого человека? — кидаю я грозно, наступая на него. — Вы что, не видите, что он вот-вот умрет.

Надсмотрщик ухмыляется, он снова жует табак.

— Почему не отвечаешь, когда с тобой говорит госпожа?

И тогда он сплевывает табак прямо мне под туфли и говорит:

— Этот кули пытался сбежать, за такое забирается жизнь.

Что за ерунду он говорит? Донг добросовестный работник, он бы никогда не стал этого делать.

— Я приказываю перестать его избивать. Вернется отец и сам разберется с ним.

Тонкие губы Чао Конга изогнулись, и он произнес на редком диалекте "глупая девчонка", видимо, уверенный, что я не пойму, но он ошибался, и я, выхватив плетку из его рук, ударила по щеке. Из рассеченной кожи закапала кровь.

— Негодяй! Мой отец покарает тебя. Уж я об этом позабочусь.

Меня всю трясло от отвращения и негодования. Сердце колотилось. Сверля стальными глазами, Чао Конг медленно провел рукой по ударенной щеке, еще раз сплюнув, развернулся и зашаг прочь.

Парамит стояла на коленях и беззвучно плакала, остальные кули попрятались в хижины, испуганно выглядывая из-за дверей.

— Чаонинг! Госпожа! — кинулась ко мне перепуганная Пея. — Что же вы наделали?! Хозяин будет в ярости, если узнает об этом.

— В ярости? — дивилась я. — Этот Чао Конг чуть не убил Донга. Давно ли у нас доводят до такого состояния кули за провинности?

Темное лицо Пеи стало еще темнее, в глазах застыл ужас и растерянность.

— Ох, госпожа, очень давно. Такие наказания для работников применяются хозяином уже больше года, если не дольше.

Я застыла. Почему я не ничего об этом не знала? Словно жила в другом мире. Но почему отец стал так жесток с работниками? Раньше конечно телесные наказания тоже имели место быть, но никогда людей не избивали до полусмерти.

— Пойдем, — произнесла я и стала помогать Донгу подняться на ноги. — Пея, помоги! — приказала я, чувствуя, что сейчас рухну под тяжестью его тела. Нянюшка заохала и подхватила парня под другое плечо. Парамит, все это время находящаяся в шоковом состоянии, вдруг очнулась и подскочила к нам. Краем шарфа она, плача, начала вытирать лицо жениха.

Конечно же мы не смогли унести его далеко, поэтому решили положить его на траву, в стороне от дороги, где мне показалось было не так грязно.

Перевернув Донга на живот, я стала осматривать его спину. На ней не осталось живого места, из глубоких ран, оставшихся после жесткой плетки, сочилась темно-бордовая кровь.

— Нужна чистая вода, чтобы промыть. Парамит, принеси! — сказала я девушке. Специально, чтобы вывести ее из оцепенения. Она подскочила и понеслась к колодцу и быстро принесла жестяной чан, полный воды.

Следующий час мы втроем потратили на промывание ран и их бинтование.

— Почему Чао Конг это сделал? — спрашиваю Парамит. — Твой жених и правда пытался сбежать?

На лице Парамит отразилось такое глубокое отчаяние и горе.

— Простите меня, чаонинг! Простите! — зарыдала она, закрывая лицо худыми руками.

— Ладно, забудь, самое главное, чтобы он выжил после такого.

Отдохнув немного, мы втроем доволокли наконец-то Донга до хижины Парамит и положили на простое ложе, покрытое тряпками. Отец с матерью Парамит, прижавшись друг к другу, испуганно выглядывали из-за угла.

— Я приду завтра, проверить раны и сменить повязки, — говорю Парамит, — а пока надо много поить его, чтобы восстановить потерю крови. Хорошо бы и врача вызвать, — задумалась я на мгновение. — Пея, я хочу позвонить доктору Пересу. Пойдем.

Но Парамит кинулась на колени передо мной.

— Прошу, чаонинг, не делайте этого! Прошу!

Рыдала она.

— Если вы позовете им врача, госпожа, тогда их наказание будет еще хуже, — произнесла бесстрастно у меня за спиной Пея.

Моя мать однажды сказала нам с Джией, что мы не знаем настоящего мира. Мы живем будто две дочери раджи в замке из розового мрамора, а в это время за стенами стоит стон и плач несчастных и отверженных. Я прожила двадцать лет на плантации, но, по сути, не знала, как оно устроено, что стоит за услужливыми лицами лао и кули, приносящих мне еду, расчесывающих мои волосы, подающих мне перчатки.

К ужину вернулась Джия, и я все ей рассказала.

— Теперь, когда потрясение прошло, меня мучает мысль, Джи, — говорила я ей. — Не совершила ли я чего-то, что только навредит Парамит и Донгу?

Джия молчала, печально глядя перед собой. Кули принес записку от отца, он возвращается завтра. Завтра решится судьба этих несчастных возлюбленных, а, может быть, и моя.

Глава 9. Матч у губернатора

Утром я проснулась с тяжелой, глухой болью в голове.

Она не была похожа на обычную усталость после бессонной ночи. Скорее на то, как будто все мысли внутри меня слишком долго бились о стены черепа и теперь осели там свинцовой тяжестью. Я открыла глаза и несколько мгновений лежала неподвижно, глядя на светлую ткань балдахина и пытаясь вспомнить, где нахожусь, какой сегодня день и почему сердце уже с первых секунд бьется так тревожно.

Потом я вспомнила.

Донг.

Парамита.

Возвращение отца.

Я закрыла глаза снова.

Если бы не поло, я, быть может, вовсе не встала бы с постели. Провела бы весь день в душной полутьме своей комнаты, слушая, как по галерее ходят слуги, как Джия переговаривается с Пеей, как в саду кричат птицы, и собирая в себе силы для того, что должно было случиться после возвращения отца. Но стоило мне подумать, что на поле будет Эдвард Фейн, как внутри, под всей этой усталостью и страхом, дрогнуло что-то горячее и постыдно-живое.

Мне захотелось его увидеть. И в то же время я почти боялась этого. Когда я застегивала платье, брошь уколола мне палец. Капля крови выступила так быстро и ярко, что я невольно вздрогнула.

Мать всегда говорила, что это дурная примета.

— Вот видишь, — пробормотала я, прижимая палец к губам. — Даже вещи со мной не согласны.

— С кем ты споришь? — спросила вошедшая в комнату Джия.

Она уже была одета в светлое платье с мягкими складками, в шляпке цвета сливок, с жемчугом на шее. Выглядела она свежей и прелестной, хотя я слишком хорошо знала: под этим спокойствием живет та же тревога, что и во мне.

— С судьбой, — ответила я.

— О, тогда у тебя нет шансов.

Я слабо улыбнулась и отвернулась к окну.

За домом лежала зеленая долина, густая после дождей, сияющая свежей листвой. Над ней уже поднимался жаркий дневной свет. Казалось невозможным, что в таком сиянии может существовать жестокость, кровь, страх: всё то, что я увидела вчера в рабочих линиях. Но, вероятно, именно так и устроен мир: самые ужасные вещи часто происходят при полном солнце.

— Поехали со мной, Киара, — тихо сказала Джия, подходя ближе. — Пожалуйста.

— Что мне там делать? — спросила я, не оборачиваясь. — Сидеть под навесом и делать вид, что мир в порядке?

— Ты будешь не одна. Я буду рядом.

— Ты будешь с мистером Томпсоном.

При этих словах Джия помолчала, но потом все же мягко коснулась моей руки.

— Даже если и так, я все равно не хочу ехать без тебя.

Я повернулась к ней.

В ее глазах мелькнула знакомая лукавая искра.

— И потом, — добавила она, — капитаном одной из команд будет мистер Фейн.

Я почувствовала, как предательски напряглись пальцы.

— Это нечестный довод.

— Зато самый действенный.

Я вздохнула и села перед зеркалом.

— Не знаю, Джия. У меня дурное предчувствие. И мне страшно представить, что будет, когда отец вернется и узнает про вчерашнее.

Она встала у меня за спиной и осторожно провела щеткой по моим волосам.

— Каким бы суровым он ни был, он все-таки наш отец. Он любит нас. И хочет нам добра.

Я поймала ее взгляд в зеркале.

— Нам — возможно. А Донгу? А Парамите? А всем тем людям в линиях?

Джия опустила глаза.

На этот вопрос у нее не было ответа.

Она молча начала причесывать меня сама, так, как я любила: на косой пробор, мягко уложив волосы и скрепив их серебряным гребнем с золотой эмалью. Потом выбрала серьги, перчатки, тонкую шаль и велела не спорить.

Через полчаса за нами приехал мистер Томпсон.

Он был бодр, приветлив и, кажется, искренне рад видеть нас обеих. Джия оживилась при его появлении, и я снова подумала, что именно с ней он умеет быть удивительно внимательным.

Дорога до Вьентьяна заняла чуть больше часа.

Чем ближе мы подъезжали к полю, тем заметнее становилось оживление. Навстречу попадались автомобили, экипажи, всадники, телеги со льдом, ящиками с напитками и корзинами. Город жил ожиданием большого светского дня, и в этом было что-то почти европейское, если бы не жара, не пальмы, не запах влажной зелени и не лаосцы в легкой одежде, бегающие между машинами с той особой ловкостью, которую белые господа обычно не замечали.

Поле для поло располагалось рядом с резиденцией губернатора.

Под длинными белыми навесами тянулись ряды сидений. Публика уже собиралась: дамы в светлых платьях, в шляпках, с веерами, в перчатках до локтя; офицеры в белых и черных кителях с блестящими пуговицами; чиновники, купцы, плантаторы, молодые бездельники, которых можно было встретить на любом приеме Талы Вилар.

Стоило нам подняться под навес, как нас тут же окутала знакомая смесь запахов: дорогих духов, сигарного дыма, разогретого солнцем шелка, цветов, прохладного лимонада, пота лошадей и конского навоза.

Я вдохнула всё это и сразу почувствовала, как сердце начинает биться чаще.

На поле уже выстроились две команды.

Мои глаза нашли его раньше, чем я успела подумать.

Эдвард Фейн сидел на золотисто-гнедой лошади, словно был с нею одним существом. Он держался в седле так легко и уверенно, что даже человеку, совершенно далекому от конного спорта, становилось ясно: перед ним первоклассный всадник. Его высокие сапоги плотно обхватывали ноги, белая форма сидела безукоризненно, а в руке он держал длинную бамбуковую клюшку с той небрежной точностью, которую невозможно подделать.

Я не слышала, как сели рядом Джия и мистер Томпсон. Не слышала шелеста вееров вокруг. Не слышала даже собственного дыхания.

Я просто смотрела на него.

На то, как он чуть наклоняется к соседнему игроку и что-то говорит.

Как смеется.

Как легко касается ладонью шеи лошади.

Он выглядел совсем не так, как в последние наши встречи. Ни тени той внутренней ярости, которую я видела в нем после сцены с Джоном Картером. Ни холода. Ни той резкой сдержанности, от которой мне становилось так больно. Сейчас он был почти ослепителен. Живой, сильный, свободный.

И от этого мне стало еще хуже.

— Я поставил на этого малого десять тысяч пиастров, — весело сообщил мистер Томпсон, подавая нам с Джией бокалы холодного лимонада.

— Так много? — удивилась Джия.

— Я видел, как он играет, — ответил Рой. — Поверьте, мисс Джия, Фейн умеет держать лошадь и мяч так, будто родился в седле.

— А вторая команда? — спросила она.

— Французы. Их ведет Мишель Клер. Хорошие ребята. Но им не хватает дерзости.

Я едва слушала.

Какое мне было дело до Мишеля Клера, до французов, до чьих-то ставок и спортивного азарта? Всё мое внимание, все мои чувства, все мои мысли были прикованы к Эдварду.

Когда он успел стать для меня таким важным?

Когда я начала скучать по нему так, будто потеряла не едва знакомого мужчину, а часть собственной жизни?

Игра началась.

Стук копыт, короткие выкрики, движение белых фигур по ослепительно-зеленому полю — всё слилось в один быстрый, резкий ритм. Публика оживилась мгновенно. Мужчины подавались вперед, дамы замирали с поднятыми веерами, кто-то уже спорил о шансах команд, кто-то смеялся.

А я сидела, почти не дыша.

Каждый раз, когда Эдвард перехватывал мяч, у меня внутри что-то обрывалось и тут же взлетало снова.

Потом это случилось.

На полном галопе лошадь под ним вдруг запнулась, подломила переднюю ногу и рухнула на бок.

Я вскочила прежде, чем поняла, что делаю.

Кто-то ахнул.

Кто-то вскрикнул.

У меня же из груди вырвался такой звук, что Джия тут же схватила меня за руку.

— Киара! Успокойся, дорогая.

— Мисс Киара, он цел, — быстро сказал мистер Томпсон с другой стороны. — Сейчас ему просто подведут другую лошадь. Фейн крепкий парень.

Они оба тянули меня вниз, уговаривали сесть, но я не могла. Ноги стали ватными, ладони вспотели, и я ощущала только одно — страшную, почти физическую необходимость убедиться, что он поднялся.

Он поднялся.

Через минуту, которая показалась мне целой вечностью, Эдварду и в самом деле подвели другую лошадь. Он легко вскочил в седло и уже в следующую секунду снова был в игре.

Дальше все произошло слишком быстро.

Центровой перебросил ему мяч. Один из французских игроков попытался перекрыть проход. Эдвард чуть подался вперед, повел лошадь вбок, почти под брюхом животного соперника провел удар: точный, резкий, невозможный.

Мяч влетел в ворота. Под навесами поднялся шум. Кто-то захлопал. Кто-то даже вскрикнул от восторга. Это был конец последнего чаккера.

Команда Эдварда победила.

— Что я вам говорил? — довольно засмеялся мистер Томпсон.

Но я его почти не слышала.

Я смотрела, как Эдвард разворачивает лошадь, как ветер бросает прядь волос ему на лоб, как он, еще не сняв шлема, улыбается своим игрокам, и вдруг поняла, что, должно быть, все это время сжимала край своего платья так сильно, что смяла ткань.

После чествования победителей начался фуршет.

На залитой солнцем поляне уже стояли белые столы, уставленные закусками, фруктами, напитками и вазочками с мороженым. Заиграл духовой оркестр. Толпа хлынула с трибун вниз, смешивая французскую речь, английскую, лаосскую, смех, шаги, звон стекла.

— Вон там дают чудесное мороженое с папайей, — оживился мистер Томпсон. — Предлагаю пойти и проверить, так ли оно хорошо, как обещают.

— Вы идите, — сказала я, почувствовав вдруг слабость в коленях. — Я немного посижу.

После матча Джия почти насильно усадила меня в тень, а милый мистер Томпсон даже раздобыл у какой-то знакомой дамы успокоительные капли, которые подмешали в мой бокал с водой.

Постепенно сердце и вправду стало биться ровнее.

— Точно не пойдешь? — спросила Джия, заглядывая мне в лицо.

Я улыбнулась ей.

— Идите. Мне просто нужно немного тишины.

Она еще колебалась, но Рой уже мягко взял ее под руку, и они ушли к одному из дальних столов, где как раз выстраивались в ряд хрустальные чашки с мороженым и кусочками папайи.

Мне и самой хотелось мороженого.

Но еще больше мне хотелось остаться наедине со своими мыслями.

Люди проходили мимо. Я здоровалась с кем-то из знакомых, обменялась несколькими словами с семьей, недавно прибывшей из Ханоя, кивнула Тале Вилар, которая сияла в белом платье и смеялась над чем-то слишком громко.

А потом мои глаза снова нашли его.

Эдвард стоял у края поляны, ближе к деревьям. Шлем он уже снял, и влажные от пота каштановые волосы падали ему на лоб. Рядом с ним была Тала. Она что-то говорила, смеясь и трогая его за рукав, а он отвечал с той вежливой легкостью, которую мужчины так любят дарить женщинам, не значащим для них ничего серьезного.

И все же мне это не понравилось.

— Можно подумать, он с ней флиртует, — пробормотала я себе под нос и отпила воды из бокала.

— Мадемуазель Киара Марэ?

Я подняла глаза.

Передо мной стоял молодой человек в форме поло — высокий, загорелый, кудрявый, с живым, открытым лицом и тем выражением беспечной веселости, которое почему-то сразу располагает к себе.

— Да?

— Мишель Клер, — представился он с поклоном. — Капитан команды проигравших, к моему величайшему сожалению.

— А… вы проиграли, — ляпнула я прежде, чем успела остановиться. — Простите.

Но он только рассмеялся.

— Ничего, мадемуазель. Истина не становится мягче от вежливости.

Этот юношеский задор был так обаятелен, что я невольно улыбнулась.

— Значит, вы не обиделись?

— Ни в коем случае. Просто в следующий раз победим мы.

Он говорил легко, шутя, без тени натужного ухаживания. Через пару минут мы уже вполне свободно болтали по-французски. Он рассказывал о Кале, о детстве у моря, об учебе во Франции. Я — об Индии, о поездках к тетушкам, о жаре, от которой в Лаосе хотя бы есть река, а в некоторых местах Индии, казалось мне, спасения нет вовсе.

С ним было удивительно легко. Но я все равно не могла забыть, кто стоит на другом конце поляны. И, как оказалось, не зря.

В какой-то момент я почувствовала на себе взгляд.

Резкий, неподвижный, внимательный.

Я подняла голову.

Эдвард стоял не так далеко, прислонившись плечом к дереву, и смотрел на меня.

Прямо.

Не скрываясь.

Наши глаза встретились, и у меня внутри всё мгновенно ожило. Тот самый взгляд. Темный, тревожащий, полный напряжения, которое я уже знала слишком хорошо.

Он слегка поклонился мне.

Я ответила тем же.

— Куда вы смотрите? — поинтересовался Мишель, повернув голову.

Потом заметил Эдварда и фыркнул:

— А, Фейн. Сегодня удача была на его стороне. Но в следующий раз мы его обойдем.

Я почти не слушала его.

— Месье Клер, — сказала я с той улыбкой, которая обычно очень хорошо действовала на мужчин, — не могли бы вы принести мне мороженое? Мне вдруг ужасно захотелось папайи.

— Для вас — немедленно.

Он вскочил и ушел к столам.

Я медленно выдохнула и опустила взгляд на свои перчатки.

Сердце снова колотилось слишком сильно.

Шаги я услышала раньше, чем увидела его.

— Мисс Киара, как поживаете?

Голос Эдварда прозвучал совсем рядом.

Я подняла голову.

— Благодарю, мистер Фейн. Чудесно.

Он посмотрел на меня долго, как будто собирался что-то сказать, но слова не приходили сразу.

— Прекрасный матч, — проговорила я, чтобы заполнить тишину. — Вы не пострадали при падении?

В его глазах мелькнул задор.

— А вы волновались за меня?

Последние слова он произнес почти шепотом, чуть наклонившись, и от этой близости, от тихой насмешки в его голосе, от солнца, блестевшего на его шее, у меня снова бросило жар в лицо.

— Мисс Марэ, ваше мороженое!

Мишель вернулся так некстати, что я едва не застонала.

Он протянул мне хрустальную вазочку и сразу, не уловив, конечно, напряжения, заговорил с Эдвардом:

— Ну что, Фейн, вырвал победу?

Эдвард усмехнулся.

— Вырвал? Мы выиграли с перевесом более десяти очков. Это называется разгромить.

Мишель вскинул брови.

— Первые два чаккера вели мы.

— А потом, должно быть, устали.

Молодой француз покраснел. Я едва не рассмеялась. Рядом с Эдвардом он казался еще моложе, еще беспечнее, но в этой мальчишеской горячности было что-то обаятельное.

— Мадемуазель Марэ, — поспешно сказал Мишель, явно желая сменить тему, — вы поедете на лодках? Это будет гораздо приятнее, чем сидеть на жаре.

— Будет прогулка по реке? — оживилась я.

— Конечно. Мы все сейчас спускаемся к причалу.

Я еще не успела ответить, как рядом, будто из воздуха, возникла Тала.

— Мистер Фейн! — воскликнула она, тут же повисая на его руке. — Скорее, я выбрала чудесную лодку.

Потом увидела меня и добавила:

— О, привет, Киара. Что с тобой? Ты бледная, как будто сейчас упадешь.

Я чуть не задохнулась от досады.

— Нет, я в порядке.

— Ну и прекрасно. Тогда идемте же, мистер Фейн, — пропела Тала, уже увлекая его за собой.

На мгновение он задержался.

Взгляд его задержался на моем лице чуть дольше, чем позволяли приличия.

Но потом он все же пошел за Талой.

Я смотрела ему вслед и чувствовала странную, почти детскую обиду.

Сегодня среди этой толпы были победители и проигравшие.

И, кажется, проигравшей была я.

— Мисс Марэ? — напомнил о себе Мишель. — Идемте? Выберем лучшую лодку.

Я посмотрела на него и заставила себя улыбнуться.

— Конечно.

На причале уже собирались гости. Лодки одна за другой покачивались у воды, украшенные пальмовыми листьями и гирляндами. В одной из них я увидела Джию и мистера Томпсона. Сестра тут же заметила меня и махнула рукой, приглашая к ним.

Но я только покачала головой и кивнула в сторону Мишеля.

Глаза Джии расширились. Она проследила взглядом и, конечно, увидела рядом другую лодку, где уже устраивались Тала Вилар и Эдвард Фейн.

— Прошу, мадемуазель Марэ, — сказал Мишель, подавая мне руку.

Я ступила в лодку.

Вода тихо плеснула о борт.

И, опускаясь на узкую скамью под навесом, я сказала себе, что на этот раз постараюсь не думать ни об Эдварде, ни об отце, ни о том, что ждет меня по возвращении домой.

Но уже тогда я знала, что это ложь.

Глава 10. Вода и Тростник

Лодки одна за другой отошли от причала и медленно заскользили вниз по реке.

Под навесом из пальмовых листьев сразу стало чуть прохладнее, хотя воздух все равно оставался густым, горячим, полным света и влаги. Вода у борта казалась темно-зеленой, почти тяжелой, и только там, где на нее падало солнце, вспыхивала золотом. Впереди тянулась река, широкая, неторопливая, окруженная тростником, деревьями, низкими домами, далекими холмами и той ленивой красотой, которую я всегда любила в Лаосе сильнее всего: красотой, скрывающей под собой что-то древнее, сонное, опасное, как притаившийся хищник.

Я раскрыла китайский зонтик и довольно зажмурилась. Темный, сухопарый лаосец в набедренной повязке управлял нашей лодкой.

Мишель сел напротив, вытянув длинные ноги и с видом человека, твердо решившего сделать для меня эту прогулку приятной любой ценой.

— Ну вот, — сказал он, оглядывая реку с притворной важностью. — Теперь вы видите Францию в её лучшем виде.

Я не удержалась от смеха.

— Неужели Франция похожа на Меконг?

— В душе — безусловно, — заявил он. — По крайней мере если спросить меня.

— Тогда вы, должно быть, очень преданный сын родины.

— Или очень плохой географ.

Он был настолько обаятелен в своей легкости, что сопротивляться этому было невозможно. Он рассказывал истории о Кале, о ветрах у моря, о лошадях, которых ненавидел в детстве и полюбил только лет в пятнадцать, о своем первом проигранном матче, после которого поклялся, что однажды обязательно станет капитаном. Я отвечала, смеялась, иногда задавала вопросы. Наверное, со стороны мы выглядели прекрасной, беззаботной парой — молодой француженкой… нет, не француженкой, конечно, а экзотической колониальной барышней и жизнерадостным французским спортсменом.

И все же, как я ни старалась, мысли мои то и дело ускользали в сторону.

Я знала, что где-то рядом на одной из соседних лодок Эдвард. Я не видела его, но почти физически чувствовала его присутствие.

Иногда ветер доносил обрывки чужого смеха, голоса, звон стекла, аромат духов. Иногда мимо проплывала другая лодка, и я замечала знакомую шляпку, край светлого рукава, тень чьего-то профиля, и всякий раз сердце замирало.

— Вы снова далеко, мадемуазель Марэ, — заметил Мишель.

— Простите.

— Не стоит. Я даже начинаю ревновать. К реке, к солнцу или к моим соотечественникам, не знаю.

— Это было бы слишком самонадеянно, месье Клер.

— Значит, у меня есть надежда.

Я снова рассмеялась, но смех получился коротким.

Мишель, кажется, понял больше, чем показывал, но оказался достаточно воспитан, чтобы не давить.

Через пару минут от страшной жары захотелось пить. Словно угадав мои желания, Мишель протянул мне кокос с торчащей в ней соломинкой.

— За Францию, — торжественно произнес Мишель, поднимая свой кокос.

— За Францию, — отозвалась я, и мы шутливо чокнулись.

Лодка плавно качнулась.

Я откинулась чуть назад, подставляя лицо ветру. Персиковый муслин платья слегка трепетал на коленях. На носу лодки горели тонкие благовонные палочки, и их дымок тянулся вдоль воды почти невидимой нитью.

В этот момент мне почти удалось убедить себя, что можно хотя бы ненадолго забыть обо всем.

О Донге.

Об отце.

О вчерашней крови.

О словах, сказанных Эдвардом, и о тех, которые он так и не произнес.

Но именно тогда впереди раздался резкий, чужеродный звук.

Сирена.

Потом еще одна.

Я открыла глаза.

Сначала все лодки будто замерли, не понимая, что происходит. Потом послышались голоса. Мужчины приподнялись, дамы зашевелились под навесами, кто-то в тревоге встал. Я повернулась туда, откуда шел звук.

Вверх по реке, разрезая воду с безумной скоростью, неслась баржа.

За ней — два патрульных катера под французским флагом.

— Что это? — выдохнула я, поднимаясь на ноги.

Мишель тоже вскочил.

— Контрабандисты, — мгновенно ответил он. — По всей видимости, опиум.

Далеко, почти на пределе зрения, на барже мелькали темные фигуры. Катера шли за ними с двух сторон, стараясь прижать к берегу. Раздавались свистки, крики, новый рев сирены.

Всё произошло в считаные секунды.

Один из катеров почти нагнал баржу. Та резко вильнула, будто пытаясь уйти от захвата. Рулевой, видимо, потерял контроль — или, напротив, решил, что лучше разбить чужие лодки, чем быть пойманным. Тяжелое судно понеслось прямо на нас.

На нас.

Теперь уже это было очевидно. — Ложитесь! — крикнул Мишель.

Но в узкой лодке уже началась паника. Кто-то закричал. Кто-то попытался прыгнуть в воду. Лаосец-лодочник отчаянно тянул рулевое весло, стараясь отвернуть, но было поздно.

Я не помню самого удара.

Только оглушительный треск.

Крик.

Всплеск.

Падающее небо.

А потом темную воду и что-то тяжелое, ударившее меня по затылку.

И сразу — пустоту.

Сначала не было ничего.

Ни света, ни боли, ни звука.

Потом в этой пустоте начали медленно плавать разноцветные круги: бледные, расплывчатые, как гало вокруг солнца, если долго смотреть в небо. Я не понимала, что со мной. Жива ли я? Умерла ли? Сколько времени прошло?

О великий Будда, а если я уже умерла? Моя жизнь оборвалась так рано. Всего в двадцать лет. Я ничего не успела. Не успела увидеть мир, не успела поплавать на большом теплоходе, не успела увидеть свадьбу Джи и понянчить ее детей. Не успела сказать Эдварду… Я так много хотела ему сказать…

Хотя, если я умерла, то тогда пойду к маме…

— Киара!

Чей-то голос прорезал темноту.

— Очнись!

Я открыла глаза.

Надо мной было небо: яркое, синее, ослепительное. По нему качались острые стебли тростника. Мир то расплывался, то собирался обратно.

Потом я увидела лицо.

Лицо Эдварда Фейна.

Он склонялся надо мной, мокрый с головы до ног. С волос стекала вода, ворот рубашки был распахнут, на виске темнела прилипшая прядь. Но больше всего меня поразили его глаза.

В них было такое отчаяние, такая неистовая, обнаженная боль, будто он едва не потерял весь мир.

— Почему ты так смотришь? — прошептала я хрипло.

Он вздрогнул, как будто только теперь окончательно поверил, что я очнулась.

И выражение его лица сразу изменилось.

Отчаяние уступило место облегчению, почти ошеломленному.

— Киара, — выдохнул он и вдруг прижал меня к себе так крепко, что у меня перехватило дыхание.

Я услышала, как быстро бьется его сердце.

Почувствовала запах речной воды, мокрой ткани, кожи и чего-то еще: такого знакомого, что у меня защемило внутри.

— Что… произошло? — спросила я, когда он немного отстранился.

— Ты упала в воду. Тебя понесло течением.

Он говорил быстро, почти сердито, как говорят люди, пережившие слишком сильный страх и еще не отошедшие от него.

— Можешь подняться?

— Кажется… да.

Мир все еще слегка плыл перед глазами.

Мы были среди тростника у самой реки. Платье мое промокло насквозь и облепило тело. Волосы тяжелыми прядями липли к шее. Голова гудела, как после удара колокола.

Эдвард подхватил меня под плечи и помог сесть. Потом, почти не спрашивая разрешения, быстро и внимательно осмотрел: лоб, висок, затылок.

— Здесь, — сказал он, пальцами осторожно нащупывая ушиб. — Ты ударилась головой.

Я не сразу поняла, что он говорит.

Все казалось слишком медленным, как в полусне.

Он что-то еще объяснял про течение, про лодки, про то, что меня отнесло вниз, а я смотрела на свою левую ногу.

Ступня была босой.

И от этого открытия мне вдруг стало так жалко себя, что я почти вздохнула вслух.

— Что? — тут же спросил Эдвард, заметив перемену в моем лице.

Я покачала головой.

Он взял меня за подбородок и заставил посмотреть на него.

— Где болит?

Я моргнула.

— Левая нога.

Тревога мгновенно вернулась в его глаза.

Он опустился на колени и осторожно коснулся моей лодыжки, пальцами проверяя, нет ли перелома.

Я смотрела на его мокрые волосы, на напряженную линию рта и думала совершенно не о том.

Мой браслет на щиколотке.

Зачем я его надела? Он ведь совсем не сочетался с персиковым платьем.

— Перелома нет, — выдохнул Эдвард с явным облегчением. — Сильно болит?

— Нет.

Он поднял голову.

— Но ты же сказала…

Я вздохнула, чувствуя, как нелепость происходящего почти смешит меня сквозь оглушение.

— Нет, не болит. Просто я потеряла туфлю.

Он уставился на меня.

— Туфлю?

— Мою любимую.

На несколько долгих секунд лицо его было совершенно непередаваемым: растерянность, недоверие, усталость — и вдруг всё это прорвалось смехом.

Он встал и отвернулся, смеясь почти до слез.

Я немедленно рассердилась.

— Между прочим, я купила их в Индии, — сказала я сухо. — Таких уже не найти.

Он обернулся, все еще улыбаясь.

— Подожди.

И пошел обратно в заросли.

Его не было, должно быть, минуты две. Потом он вернулся, держа в руке мою туфлю.

Подошел ко мне, опустился на одно колено и с такой серьезностью надел ее мне на ногу, будто совершал важнейший обряд на свете.

— Теперь счастлива?

Я посмотрела на него сверху вниз.

— Да.

Он коротко хмыкнул и помог мне подняться.

— Думаю, нас отнесло не слишком далеко. Скоро сюда доберутся спасательные катера. Лучше оставаться ближе к берегу.

— Хорошо.

Солнце уже пекло невыносимо. От мокрого платья по коже бежали то жар, то холод. Неподалеку росла жакаранда, вся усыпанная фиолетовыми цветами.

— Пойдем туда, — сказал Эдвард. — В тени тебе будет легче.

Мы дошли до дерева.

Я почти упала на траву, слишком устав сопротивляться слабости. Надо мной дрожали пятна света между листьями. Где-то совсем рядом шуршал тростник. Реки отсюда не было видно, но слышно было, как она живет своей тяжелой, неторопливой жизнью.

Эдвард опустился рядом на бок, опираясь на локоть.

Я повернула голову.

Он смотрел на меня. Жарко и пристально. И это было страшнее любого прикосновения.

Я закрыла глаза.

Все чувства, притупленные ударом и водой, начали возвращаться сразу волной. Запах его кожи. Жар его тела рядом. Тяжесть мокрой ткани на моих плечах. Трепет, от которого внутри становилось почти больно.

— Киара, — произнес он очень тихо.

Я почувствовала, как он касается пальцами моей щеки. Потом — линии губ. Потом подбородка.

Так бережно, что у меня задрожали руки.

Я открыла глаза. Его лицо было совсем близко. Слишком близко, чтобы притворяться, что между нами ничего нет.

Он наклонился и поцеловал меня. Сначала почти осторожно, словно еще оставлял мне право отстраниться. Но я не отстранилась.

И тогда поцелуй стал другим — голодным, горячим, почти ревнивым. Таким, от которого у меня сразу подогнулись все внутренние опоры.

Я вцепилась пальцами ему в плечо.

Он поцеловал меня снова, потом шею, потом кожу у ключицы, и весь мир сузился до его дыхания, его рук, его губ, до дрожи, которая шла по мне будто током.

— Эдвард… — выдохнула я, сама не узнавая собственного голоса.

Он, должно быть, тоже потерял голову. Я видела это по его глазам: потемневшим, ошеломленным, жадным.

Пальцы его скользнули по моему мокрому плечу. Я запрокинула голову, почти не чувствуя под собой травы.

Это было безумие.

Чистое, жаркое, невозможное безумие.

Но он вдруг отрывается от моих губ и долго смотрит в глаза. Я касаюсь рукой его щеки.

В потемневших от страсти и желания глазах Эдварда что-то мелькает. Он отрывает мои руки от своего лица и резко встает. Я не понимаю, что произошло, почему он так переменился? Приподнимаюсь на локтях, и смотрю на него.

Эдвард встал.

Рубашка его была распахнута у горла, волосы прилипли ко лбу, дыхание оставалось прерывистым.

— Что случилось?

Он отвернулся к реке.

— Спасательные катера, — сказал он после паузы. — Нам пора.

Только теперь я услышала далекие голоса и гул мотора.

Он уже шел к воде.

Я осталась под деревом еще на несколько секунд, пытаясь понять, что произошло, и снова не понимая ничего.

Когда я наконец поднялась и дошла до берега, катера уже причаливали.

Люди кричали, звали кого-то, спрыгивали в воду, помогали пострадавшим. Французские офицеры отдавали распоряжения. Лаосцы бегали с одеялами и флягами.

Эдвард стоял у кромки воды и махал им рукой.

Потом я увидела Джию.

Она бежала ко мне, шляпка сбилась набок, лицо было мокрым от слез.

— Киара! — вскрикнула она и, подлетев, обняла меня так крепко, что я чуть не снова потеряла равновесие. — Киара, ты жива… ты жива… я думала…

Она не договорила и расплакалась.

Я обняла ее в ответ, уткнувшись лицом ей в плечо.

— Всё хорошо, — прошептала я. — Всё уже хорошо.

Но, подняв голову, я первым делом стала искать глазами не ее, не Роя, не офицеров и даже не лодку.

Я искала Эдварда.

И не нашла.

Он ушел.

Глава 11 Дом без слуг

Обратно мы ехали в странной, надтреснутой тишине.

Джия сидела рядом и не выпускала моей руки, будто стоило ей ослабить пальцы, и я снова исчезну — в воде, в тростнике, в той ослепительной пустоте, откуда меня уже однажды вытащили. Иногда она гладила меня по волосам, иногда поправляла сбившийся воротник, иногда просто смотрела так пристально и тревожно, что мне самой становилось страшно от мысли, насколько близко я была к гибели.

Рой Томпсон держался с привычным достоинством и удивительным самообладанием. Он не суетился, не сыпал ненужными утешениями, не пытался распоряжаться моим состоянием, как распоряжался бы отец. Но именно он настоял, чтобы меня укрыли пледом, чтобы дали воды, чтобы в машине ехали медленно, и чтобы по возвращении домой непременно послали за доктором.

— Даже если вы уверяете, что чувствуете себя хорошо, мисс Киара, — сказал он, — удар по голове не та вещь, с которой стоит шутить.

Я кивнула, хотя почти не слушала. Смотрела в окно.

Октябрьский свет лежал на полях длинными золотыми полосами. После дождей мир вокруг стал свежим, почти невыносимо зеленым. И эта красота казалась мне оскорбительной. Слишком спокойной. Слишком равнодушной.

Воспоминания об Эдварде заставляли меня то и дело тяжело вздыхать. Его поведение было настолько непонятным, настолько необъяснимым, что я терялась в попытках разгадать его.

Я думала о его мокрых волосах, о дрожи в голосе, о том, как он целовал меня, словно ничего на свете, кроме меня, не существовало, и о том, как затем снова ушел, оставив меня с той же мучительной недосказанностью, что и прежде.

Когда автомобиль остановился у дома, первой из нас неладное почувствовала Джия.

— Почему нас никто не встречает?

Я огляделась.

И вправду на лестнице не было ни мальчиков, подававших руку, ни слуг, ни Пеи. Только рыжая полосатая кошка вышла из кустов и, лениво потянувшись, потерлась о ступень.

Мы все трое невольно рассмеялись.

Этот смех был коротким, почти нервным, но именно поэтому таким необходимым.

— Похоже, сегодня вашей лао будет эта маленькая разбойница, — заметил мистер Томпсон, помогая Джии выйти.

Мы вошли в дом.

Сумрак.

Закрытые ставни.

Ни одного голоса.

Дом казался не пустым, а затаившимся.

Рой распахнул несколько окон в гостиной, и внутрь хлынул вечерний воздух с запахом листвы и сырой земли. Джия поблагодарила его так мягко, что я вдруг отчетливо увидела, между ними уже выросло что-то настоящее, пусть и не похожее на пожар, о котором мы с ней когда-то мечтали.

Когда он прощался, задержав ее руку в своей чуть дольше, чем допускали приличия, я отвела взгляд.

Не потому, что мне было неприятно.

Потому что это было слишком живое, слишком теплое, а я сама в тот момент была словно выброшена на берег после бури и не знала, что из меня уцелело.

Поднявшись в свою комнату, я опустилась на край кровати и только тогда почувствовала, как сильно ломит тело.

Волосы пахли рекой.

Платье было сухим, но все еще казалось чужим после тех тростников и грязной воды.

Когда Джия принесла мне горячее молоко с корицей и гвоздикой, я поняла, как сильно дрожу.

— В доме слишком тихо, — сказала я после нескольких глотков.

Джия кивнула.

— На кухне почти никого нет. Я пыталась спросить, где остальные, но мне не ответили.

Мы переглянулись.

Тревога затянулась в груди узлом.

И именно тогда внизу с грохотом распахнулась дверь.

Я вздрогнула и сразу поняла, кто это.

Тяжелые шаги поднимались по лестнице. Они шли прямо ко мне.

— Джи… — шепнула я, вцепляясь в ее руку. — Не уходи.

Она не успела ответить.

Отец ворвался в комнату, словно буря.

От него пахло табаком, дорогим алкоголем, пылью дороги и яростью. Он был страшен не в обычной своей суровости, а в чем-то почти слепом, разрушительном.

— Поди вон, Джия!

Но она не сдвинулась.

И прежде чем я успела подняться, отец схватил меня за волосы и ударил.

Удар был такой силы, что я рухнула на пол.

Мир качнулся.

Щеку обожгло огнем.

Я услышала крик Джии, почувствовала, как она бросилась ко мне, как заслонила, как отец снова заорал, требуя, чтобы она отступила. Но все это доносилось словно через толстое стекло.

— Ты что о себе возомнила? — гремел он. — Решила, будто вправе распоряжаться моими кули? Устраивать сцены? Унижать надсмотрщика перед рабочими?

Я подняла голову.

Во рту стоял металлический вкус крови.

— Он избивал Донга, — прошептала я.

— Неважно! — взревел отец. — Чао Конг делает только то, что велю ему я.

Джия плакала и просила его остановиться.

Но он уже не слышал нас.

Ходил по комнате, оставляя грязные следы сапог на полу, и говорил не только мне, а будто всему миру сразу, что за попытку побега положено наказывать открыто и жестоко. Что кули должны знать свое место. Что хозяева решают судьбу тех, кто работает на их земле. Что стоит дать слабину, и все рассыплется.

А потом он остановился и посмотрел на меня.

— И теперь в том, что произошло, вини только себя.

Эти слова оказались страшнее удара.

Он ушел, хлопнув дверью.

Я сидела на полу, а Джия обнимала меня, и обе мы уже знали: с Донгом произошло что-то непоправимое.

Мы почти бежали к рабочим линиям.

Люди расступались перед нами молча. Ни один не поднял глаз. Ни один не произнес ни слова.

Толпа стояла плотным кольцом вокруг большого камня.

Я протиснулась вперед и увидела.

Донг лежал на камне лицом к небу.

Лицо его было разбито до неузнаваемости. Разорванная рубаха липла к телу. Глаза, навсегда потухшие, оставались открытыми.

Джия зажала рот рукой и отвернулась.

А я не смогла отвести взгляда.

Мир в тот миг сузился до одного-единственного страшного знания.

Это я виновата.

Не Чао Конг.

Не отец.

Я.

Если бы я не вмешалась, если бы не ударила надсмотрщика, если бы не решила, будто могу что-то изменить одним порывом, — может быть, Донг был бы еще жив.

Я подошла ближе, сквозь безмолвную толпу, и вдруг поняла, что не чувствую ни ног, ни рук, ни жара, ни земли под собой.

Только вину. Глухую, страшную, вязкую, как кровь.

Глава 12 Киара - невеста Джона Картера

Скорбный обряд длился семь дней.

На лаосском он назывался Гнан Соп — проводы ушедшего. Пея тихо объяснила мне это в первый же вечер, когда в рабочие линии принесли чаши, свечи, ленты и жасминовые венки. Но я и без ее слов понимала: семь дней — это слишком мало для горя и слишком много для вины.

Мы с Джией стояли на коленях рядом с женщинами и стариками, перебирали четки, слушали тягучие молитвы и смотрели, как тонкий дым благовоний поднимается к потолку хижины. Иногда я опускала глаза на белые жасминовые цветы и думала, что ничего красивее и ничего мучительнее запаха жасмина не существует.

Отец сначала и вовсе не хотел позволять никаких похоронных церемоний.

Сказал, что труп можно зарыть за линиями, в ближайшей канаве, и на этом покончить с делом. Только после долгих уговоров Джии, моих слез и, кажется, вмешательства Пеи он нехотя уступил. Но сделал это с тем видом, словно даровал не человеческое право, а ненужную милость.

С тех пор я почти не выходила из комнаты.

Днем лежала на постели или сидела у окна, глядя на реку. Ночью не спала. В доме шептались, ходили на цыпочках, избегали смотреть мне в лицо. Слуги приносили еду и уносили почти нетронутые тарелки. Несколько раз я помогала Пее собирать в саду жасмин для новых венков, и каждый раз, наклоняясь к белым цветам, вспоминала кровь на спине Донга.

Парамит тоже исчезла на два дня.

Потом ее снова привели в дом.

Худая, бледная, с потемневшими под глазами кругами, она опять стала прислуживать нам с Джией, будто ничего не случилось. Отец заявил, что либо она возвращается к работе, либо может убираться вместе со своей семьей. И Парамита вернулась — молчаливая, сломленная, двигающаяся как тень самой себя.

Первый раз, когда она вошла ко мне с подносом, я подняла на нее глаза и не нашла в себе сил сказать ни слова.

Она тоже молчала.

Только поставила чашку, поклонилась и уже у двери еле слышно прошептала:

— Это не ваша вина, чаонинг.

Я вскочила.

— Не говори так.

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Если бы Донг мог выбрать, — сказала она тихо, — он все равно предпочел бы умереть, чем жить так.

И ушла.

Я опустилась обратно на край кровати, чувствуя, как от этих слов у меня сводит сердце.

Если бы мог выбрать.

Вот в чем было всё.

Никто здесь, кроме хозяев, не выбирал свою судьбу.

На пятый день траура отец вызвал меня к себе в кабинет.

Когда я вошла, запах табака и виски ударил в лицо так резко, будто за эти дни сам воздух в комнате успел напитаться раздражением. Отец сидел за столом и читал какие-то бумаги. Лицо его было усталым и серым. Но усталость не смягчала, а делала его еще жестче.

Он указал мне на стул.

— Садись.

Я села, не понимая, чего ждать.

Отец отложил бумаги.

— Сегодня я встречался с Саймоном Картером.

Имя прозвучало как удар.

Я подняла голову.

— И?

Он сцепил пальцы.

— Сейчас не лучшие времена, Киара. И если я о чем-то думаю прежде всего, так это о будущем моих детей. Мне нужно, чтобы вы были обеспечены, чтобы ни ты, ни Джия никогда не знали нужды.

Я почувствовала, как под ребрами медленно нарастает ледяной страх.

— Джия почти устроена, — продолжал он. — Настал твой черед.

Я уже знала, что услышу, еще до того, как он произнес это вслух.

— Саймон Картер вложил пятьсот тысяч пиастров в восстановление сахарной плантации, — сказал отец. — Взамен мы договорились, что ты станешь женой его сына.

Я вскочила так резко, что стул качнулся.

— Нет.

Он даже не моргнул.

— Отец, нет.

— Сядь.

— Ты не можешь так поступить со мной!

Голос мой сорвался. Я сама услышала в нем детскую беспомощность и возненавидела себя за нее.

— Не можешь продать меня Джону Картеру, как вещь только потому, что тебе нужны деньги.

Щека у отца дернулась.

— Следи за словами.

— Это правда!

Он тоже встал.

— Этот, как ты выражаешься, Джон Картер готов жениться на тебе. У него есть имя, деньги и положение. Тебе повезло, что он вообще этого захотел.

— Повезло? — повторила я, задыхаясь. — Ты называешь это везением?

— Да. Потому что ты будешь делать то, что выгодно этой семье.

Я почувствовала, как к глазам подступают слезы.

— Значит, я для тебя ничего не значу?

Отец ударил ладонью по столу.

— Всё, что надето на тебе, куплено на мои деньги! Каждое платье, каждая серьга, каждый чулок, каждый кусок мыла и каждая капля духов. Ты живешь в моем доме и ешь мой хлеб. А потому выйдешь замуж за Джона Картера, хочешь ты того или нет.

Я не помню, как выбежала из кабинета.

Бежала и бежала по галерее, вниз, в сад, пока жасминовые кусты не скрыли меня от дома. Только там я остановилась и заплакала, так горько, так беззвучно, будто рыдания шли не из груди, а из самой глубины тела.

Пея нашла меня среди жасмина.

— Чаонинг… что случилось?

Я схватилась за ее юбку, как ребенок.

— Он хочет выдать меня за Джона Картера.

На лице Пеи отразилась не столько растерянность, сколько старая, тихая печаль.

Она погладила меня по голове.

— Для женщины брак — судьба, госпожа.

— Но не с ним.

— Вы обретете семью.

— Я обрету погибель!

Меня передернуло.

Дети от Джона Картера.

Его руки.

Его рот.

Его голос.

Я едва не закричала от отвращения.

Лучше смерть, подумала я.

Лучше дорога под копытами буйволов. Лучше зубы тигра. Лучше вода, камни, что угодно, только не это.

И вдруг среди ужаса, как вспышка молнии, появилась одна-единственная мысль.

Эдвард.

Надо найти Эдварда.

Надо сказать ему.

Я не могла объяснить, почему была так уверена, что если он узнает, то не даст этому случиться. Может быть, это было безумием. Может быть, последней надеждой утопающего. Но другого пути я в тот момент не видела.

Я поднялась, вытирая слезы ладонями.

— Пея, прикажи приготовить машину.

Она испуганно округлила глаза.

— Госпожа, куда вы собрались?

— В Вьентьян, — сказала я. — В конный клуб.

Глава 13. Наследство Кашви

Я не выйду замуж за Джона Картера.

Этому не бывать.

Пока машина неслась по извилистой дороге в сторону Вьентьяна, я сидела неподвижно, глядя в окно и пытаясь удержать в себе хотя бы подобие ясности. По обе стороны дороги тянулись аллеи деревьев, в густых кронах которых кричали птицы. День был безветренный, светлый, почти праздничный. Солнце скользило по стеклу, ложилось мне на руки, на платье, на колени, а я думала только об одном: сегодня я увижу Эдварда Фейна.

Одна эта мысль наполняла меня одновременно радостью и ужасом.

Мы не виделись с того самого дня у реки. С того самого дня, когда он спас меня, целовал меня и тут же оттолкнул.

Он справлялся о моем здоровье через мистера Томпсона, и этого оказалось достаточно, чтобы я снова позволила себе надеяться. Глупо. Опасно. Но я ничего не могла с собой поделать.

Я не сказала Джии о том, что произошло между нами в тростнике. Впервые в жизни у меня появилась тайна от сестры.

Это мучило меня сильнее, чем я была готова признать. После смерти матери мы стали с Джией ближе, чем прежде. У нас почти не было границ друг от друга: сны, обиды, желания, страхи — всё делилось пополам. Она знала, когда я лгу. Я знала, когда она улыбается через силу.

А теперь между нами стояло нечто, о чем я не могла заговорить.

Не потому, что не доверяла ей.

А потому, что сама еще не понимала, что произошло и во что это может превратиться.

Тут я вспомнила Парамиту и тяжело вздохнула.

После смерти Донга она стала совсем иной. Бледная, молчаливая, худеющая на глазах, словно из нее вынули не только радость, но и самую силу жить. Мы с Джией не знали, как помочь ей, кроме мелких жестов, от которых, наверное, становилось только горше.

Рахул в красной чалме уверенно вел машину. Мы уже въехали в Вьентьян.

Город, отстроенный французами на старых руинах, всегда казался мне причудливым существом, сшитым из несовместимых тканей. Широкие европейские фасады, вывески, французские кафе, банки, административные здания, и тут же рядом восточные базары, благовония, специи, лаосские храмы, торговцы фруктами, китайские лавки, рикши, белые господа, монахи, солдаты.

Мы проезжали базар, и в открытое окно ворвался резкий запах жареного масла, карри, сладких пряностей, дыма и пыли.

До конного клуба оставалось совсем немного, когда наша машина остановилась.

— Рахул? — спросила я. — Что случилось?

— Патрульные перекрыли перекресток, чаонинг, — ответил он.

Я опустила стекло и выглянула.

На дороге уже скопилась небольшая вереница автомобилей и экипажей. Четверо французских офицеров верхом стояли поперек перекрестка, не давая проехать никому. Люди начинали раздражаться.

Не дожидаясь, пока Рахул попытается меня удержать, я вышла из машины и раскрыла зонтик.

Солнце в городе и вправду жгло жестче, чем на плантациях.

— Офицер, что произошло? — спросила я у молодого патрульного, приблизившись.

Он коснулся козырька.

— Ничего опасного, мадемуазель. Идет конвой. Задержка не больше четверти часа. Прошу оставаться в автомобиле.

Но, разумеется, никто уже не собирался смиренно ждать.

Рядом со мной плотный усатый француз размахивал платком и возмущался так, будто ему лично объявили войну.

— У меня сделка в банке! — кричал он. — Вы вообще понимаете, что такое сделки? Что такое деньги?

Офицер сделал вид, что не слышит.

Часть пассажиров ругалась, часть вернулась в машины, а я осталась стоять — не только из упрямства, но и из любопытства.

Мне хотелось увидеть, кого вели под охраной.

Сначала показались всадники. Потом связанные люди.

Лаосцы. Вьетнамцы. Человек пятнадцать, не меньше.

Их лица были разбиты, одежда в крови и пыли, руки стянуты за спиной. Большинство смотрело в землю. Только один, молодой, с перебинтованной головой, шел прямо, даже чуть задрав подбородок, и в его глазах горело такое отчаянное, острое упрямство, что у меня невольно пробежал холод по спине.

— Кто это? — тихо спросила я.

— Мятежники, готовили покушение на короля Сисиванг Вонга, — вдруг произнес голос надо мной.

Оборачиваюсь и вижу знакомое лицо. Крупный нос с горбинкой, блестящие черные глаза и пышные усы над губой.

Передо мной стоял Махавир Абусария. Он был одет в безупречно белый шервани и белую чалму с брошью. Старый друг нашей семьи. Давным-давно, еще при жизни матери, он часто бывал у нас, играл с нами в крикет и всегда привозил засахаренные фрукты из Индии.

— Месье Абусария, — воскликнула я. — Как поживаете?

Он сложил ладони.

— Мадемуазель Киара. Я как раз направлялся к вам домой поговорить с вашей сестрой.

— Джия не дома. Она вернется только к вечеру.

На лице его мелькнуло колебание.

— Тогда, быть может, я могу поговорить с вами?

Меня это удивило. Дела он обычно обсуждал с отцом.

— Разумеется.

Он взглянул на поток людей и машин, потом указал тростью на французское кафе через дорогу.

— Думаю, нам будет удобнее там.

Мне ужасно не хотелось терять время. Я должна была ехать к Эдварду. Но Махавир смотрел так серьезно, что отказаться было невозможно.

Через несколько минут мы уже сидели за столиком у открытого окна, выходящего во внутренний дворик с голубями и тенистыми деревьями.

Официант принес лимонад со льдом и бламанже, которое месье Абусария, по его словам, одобрял даже как уроженец Индии.

Но аппетита у меня не было.

Он не стал тянуть долго.

— Знаете ли вы о наследстве вашей матери?

Я едва не уронила стакан.

— О каком наследстве?

— Госпожа Кашви незадолго до смерти поручила мне управление некоторыми средствами, — сказал он. — Каждому из своих детей она оставила равную долю.

Сердце у меня дрогнуло.

— Сколько?

Он ответил спокойно:

— Около восьмисот тысяч пиастров каждому.

На мгновение мир стал неподвижным.

Восемьсот тысяч.

Для меня. Для Джии.

Это означало не просто деньги. Это означало возможность выбрать. Уехать. Не зависеть от милости отца.

— Почему… — прошептала я. — Почему мы ничего не знали?

— Ваш брат знал, — ответил Махавир. — И получил свою часть, став совершеннолетним.

Я застыла.

— Даниэль получил?

— Да. И, насколько мне известно, успел растратить почти всё еще в Англии.

Конечно.

От этой мысли мне стало почти физически дурно.

— А мы с Джией?

Махавир медленно сложил руки.

— Для вас обеих госпожа Кашви оставила условие.

— Какое?

В этот момент нам подали десерт, и мне показалось это почти издевательством. Весь мир вокруг почему-то продолжал жить обычной жизнью, пока моя собственная, возможно, только что треснула.

— Брак, — сказал он.

— Что?

— Вы и мисс Джия можете получить эти деньги только после заключения брака. Госпожа Кашви хотела, чтобы это стало вашим приданым и вашей защитой.

Я опустила глаза.

Конечно.

Для брата — свобода. Для дочерей — деньги, запертые внутри брака.

Мать, наверное, считала, что этим спасает нас. По законам ее времени, возможно, так и было. Но в эту минуту мне хотелось плакать от бессилия.

— Джия знает? — спросила я.

— Нет. Я хотел сказать ей сегодня.

— А теперь?

— Теперь я должен уехать, — ответил он. — Через два дня мой пароход отплывает в Калькутту. В Индокитае становится всё менее спокойно. И финансовые дела в мире тоже внушают мне мало надежды.

Он вынул из кожаного портфеля черную папку и положил ее передо мной.

— Здесь документы на вашу долю и долю вашей сестры. Деньги можно будет получить в любом британском банке после предъявления свидетельства о браке.

Я положила ладонь на папку.

Она вдруг показалась тяжелее золота.

— Вы не хотите отдавать это отцу, — сказала я медленно.

Махавир посмотрел мне прямо в глаза.

— Нет.

Мы оба прекрасно понимали почему.

Когда он уехал, я еще некоторое время стояла на улице, прижимая папку к груди, как нечто одновременно спасительное и страшное.

У меня появилось оружие.

Но воспользоваться им я могла только через брак.

И я уже знала, что пойду с этим к Эдварду

Глава 14. Фиктивный брак

Я все-таки опоздала.

Когда автомобиль остановился у ворот конного клуба, в воздухе уже стоял тот особый вечерний запах, который приходит после долгого жаркого дня: пыль, нагретая земля, конский пот, влажная трава и чуть уловимый дым от кухни. На дорожках клубной территории почти не осталось народу. Несколько конюхов вели лошадей к стойлам, кто-то из слуг сгребал скамьи под навесом, а на дальней аллее я заметила только двух молодых офицеров, лениво споривших о чем-то с сигарами в руках.

Эдварда здесь не было.

Мне не пришлось даже спрашивать, я поняла это сразу, с той бессмысленной ясностью, с какой иногда понимаешь плохую новость еще до того, как она произнесена вслух.

Но едва я поднялась на веранду клуба, как навстречу мне вышел Мишель Клер.

Француз был без формы, в светлом костюме, чуть растрепанный, такой же живой и солнечный, каким показался мне у поля после матча. При виде меня он просиял? и в ту же секунду я поняла, что сейчас потеряю еще драгоценные минуты.

— Мадемуазель Марэ! — воскликнул он. — Так это и правда вы. Я уж решил, что мне померещилось.

— Месье Клер, — улыбнулась я, стараясь скрыть нетерпение. — Как поживаете?

Он сразу посерьезнел.

— Лучше, чем вы, надеюсь. После того, что случилось на реке, я много думал о вас. Мне до сих пор страшно вспоминать тот момент.

Он говорил искренне, и от этого становилось еще неудобнее торопить его.

— Со мной все хорошо, благодарю.

— Тогда вы должны позволить мне загладить свою вину, — заявил он с тем пылом, который, вероятно, помогал ему и на поле, и в жизни. — Я давно мечтаю показать вам окрестности столицы верхом. В предгорьях сейчас прекрасная погода. Если вы согласитесь, я устрою вам лучшую прогулку во всем Лаосе.

Я невольно улыбнулась.

— Вы весьма настойчивы, месье Клер.

— Только там, где есть надежда быть счастливым.

О, если бы у меня было время на легкий светский флирт.

— Я подумаю об этом, — сказала я. — Обещаю.

Он смотрел на меня еще секунду, словно стараясь разгадать, почему я стою здесь не как барышня, приехавшая прогуляться, а как человек, спешащий на невидимую встречу со своей судьбой.

Потом вдруг спросил, и в голосе его уже не было прежней веселости:

— Вы все-таки ищете Фейна?

Я не стала лгать.

— Да.

Мишель опустил взгляд.

— Конечно, — сказал он тихо. — Он ведь спас вас, а не я.

Мне стало мучительно жаль его.

— Вы мне очень нравитесь, месье Клер.

Он поднял голову так быстро, что на миг в глазах у него вспыхнула надежда.

— Правда?

— Правда, — кивнула я. — Но… как человек, с которым мне легко. И который, я уверена, мог бы стать мне добрым другом.

Надежда погасла, но он держался достойно.

Даже улыбнулся.

— Это все равно больше, чем ничего.

Потом, после короткой паузы, добавил:

— Фейн сейчас в английском клубе. На улице Пта. Кажется, играет с адмиралом Уильямсом и сэром Арчибальдом.

— Благодарю вас.

Я уже почти повернулась к выходу, когда он тихо сказал мне вслед:

— Мадемуазель Марэ… будьте с ним осторожны.

Я замерла.

Но не спросила, что именно он имеет в виду.

Потому что сама не раз говорила себе то же самое, и все равно шла туда, где мне грозила опасность.

Через несколько минут мы с Рахулом уже остановились у двухэтажного здания в тяжелом викторианском стиле, над которым висел британский флаг.

От одного только его вида меня пробрала дрожь.

Английский клуб.

Место, куда женщины вроде меня не приходят сами. Место, где мужчины чувствуют себя полными хозяевами мира. Место, где моё появление немедленно сочтут либо глупостью, либо дерзостью, либо, что хуже всего, бесстыдством.

Я поднялась по ступеням и толкнула дверь.

В прохладном, полутемном фойе меня встретил швейцар — крупный англичанин с тяжелой челюстью и таким выражением лица, будто он всю жизнь только и делал, что отсекал от этого дома неподобающих посетителей.

Увидев меня, он опешил.

— Мисс, это закрытый мужской клуб.

— Мне нужен мистер Эдвард Фейн, — сказала я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Он оглядел меня с ног до головы — не грубо, но достаточно долго, чтобы я почти пожалела, что не велела Рахулу развернуть автомобиль еще у ворот.

— Подождите здесь, — произнес он наконец.

Но вместо того, чтобы просто исчезнуть, жестом велел мне идти следом.

Мы прошли по длинному прохладному холлу. Пол был черным, отполированным до зеркального блеска, стены украшали охотничьи гравюры, серебряные светильники и портреты мужчин, которые, вероятно, давно умерли, но по-прежнему смотрели на всех так, словно мир должен был навеки остаться в их распоряжении.

Звуки становились громче по мере того, как мы шли: мужской смех, звон стекла, гул голосов, произносящих только английские слова. Потом мы спустились по короткой лестнице и вышли к круглой зале.

Я остановилась.

В комнате было полно мужчин.

Они сидели за круглыми столами, курили, пили, спорили, смеялись, листали газеты. Белые костюмы, темные жилеты, сигарный дым, запах хорошего табака, виски, кожи и мужского пота — все вместе создавало почти ощутимую стену чужого мира.

Несколько человек тут же посмотрели на меня.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

С детства нам с Джией внушали, что женщина должна быть скромной, не искать мужского общества без нужды, говорить тише, улыбаться реже и никогда не навязываться. И вот теперь я стояла посреди английского мужского клуба, одна, и весь этот мир смотрел на меня с озадаченным любопытством.

Мне захотелось немедленно бежать.

Но было поздно.

Швейцар вернулся ко мне.

— Мистер Фейн играет в отдельной комнате, мисс. Прошу.

Я сжала зонтик так крепко, что костяшки пальцев побелели, и пошла за ним дальше.

Еще один коридор.

Потом еще.

Наконец мы остановились перед высокой резной дверью.

— Подождите здесь.

Он вошел первым.

Дверь приоткрылась, и я успела увидеть край зеленого сукна на столе, темный блеск бутылки, мужские плечи, склоненные над картами, и облако табачного дыма, пахнувшее в лицо.

Я отошла к окну.

За стеклом виднелся небольшой английский сад: аккуратный, сдержанный, почти печальный. Кусты, ровные дорожки, одинокая каменная скамья. Всё слишком правильное. Не такое, как наши сады, где жасмин, вода и пыль всегда чуть нарушают любой порядок.

Я смотрела в стекло и вдруг увидела в его отражении Эдварда.

Он стоял у двери позади меня.

Сердце сразу ударило так сильно, что стало трудно дышать.

Я на мгновение закрыла глаза.

— Мисс Киара.

Я повернулась.

Он был в вечернем костюме, безукоризненно собранный, спокойный, с тем лицом, которое я уже начинала ненавидеть за его непроницаемость. Ни тени потрясения, ни радости, ни хотя бы неудобства.

Только холодная вежливость.

— Чем обязан чести видеть вас здесь?

У меня по спине пробежал ледяной холод.

Вот и всё, подумала я. Вот каким он встречает меня теперь.

— Мне нужно поговорить с вами, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он смотрел несколько долгих секунд.

Потом коротко кивнул.

— Пойдемте.

Мы прошли в библиотеку.

Это была высокая, вытянутая комната с темными стеллажами, доверху заполненными книгами в тяжелых переплетах. Пахло бумагой, кожей, пылью и чем-то сухим, мужским, сдержанным. Здесь было душно. Даже слишком. Я сразу почувствовала, как под платьем начинает выступать испарина.

Эдвард распахнул ставни, впуская внутрь птичий гомон и полосы вечернего воздуха.

Потом достал портсигар, вынул сигарету и закурил.

Я никогда прежде не видела, как он курит.

Это почему-то резануло меня почти болезненно: словно передо мной стоял другой человек, а не тот, кто целовал меня под жакарандой и искал мою туфлю в тростнике.

— Я вас слушаю, мисс Киара, — сказал он, прислоняясь к подоконнику. — О чем вы хотели говорить?

Я молчала.

Все слова, которые казались мне возможными в дороге, теперь вдруг стали невозможны.

Не могла же я просто сказать: “Спасите меня”. “Женитесь на мне”.

Глядя на него сейчас, я не была уверена ни в чем, кроме того, что если заговорю от сердца, то он растопчет меня окончательно.

И тогда я выбрала единственное оружие, которое у меня оставалось.

Гордость.

— Я пришла к вам с деловым предложением, мистер Фейн, — сказала я ровно.

Он чуть поднял брови.

— С деловым?

— Да.

Я вынула из сумочки бумаги и сжала их в руке.

— Я знаю, что вы искали инвесторов для покупки оловянных рудников на западе. Я хотела предложить вам триста тысяч пиастров.

Он смотрел на меня так внимательно, что я почти пожалела о своей фразе.

Потом медленно затушил сигарету.

— В этом уже нет нужды, — произнес он. — Средства найдены. Несколько вкладчиков внесли куда большие суммы. Благодарю вас за предложение.

Он повернулся к окну.

Слишком быстро. Слишком ясно давая понять, что разговор окончен.

И это было так оскорбительно, что во мне мгновенно вспыхнуло почти злое отчаяние.

Я пришла к нему. Я переступила через страх, через стыд, через все правила. А он отвечает мне, как вежливый банковский служащий.

— В таком случае прошу простить за беспокойство, — сказала я и направилась к двери.

И в этот миг в комнату через распахнутое окно влетели две майны.

Они неслись, хлопая крыльями и отчаянно перекрикивая друг друга. Одна ударилась в высокую керамическую вазу у самой стены. Ваза качнулась, сорвалась с подставки и разлетелась по полу на десятки голубовато-белых осколков.

Я вскрикнула и отшатнулась.

Эдвард резко обернулся.

Следующие секунды превратились в странную, почти нелепую суматоху. Птицы метались под потолком, бились о стеллажи, сбрасывали с маленьких столиков какие-то безделушки. Эдвард, забыв о своей холодной невозмутимости, хлопал в ладони, пытался загнать их обратно к окну, и это зрелище было таким неожиданным, таким почти мальчишеским, что я, несмотря на собственный ужас, едва не рассмеялась.

Наконец одна майна вспорхнула на карниз и вылетела наружу. Вторая, упрямо сделав еще круг по библиотеке, последовала за ней.

В комнате стало тихо.

На полу белели осколки.

На столе валялись опрокинутые книги, перевернутый бронзовый бюст и рассыпанная колода старых карт.

Эдвард перевел дух и впервые за весь вечер по-настоящему улыбнулся.

— Буйство природы в Азии всякий раз застает меня врасплох, — весело заявил Эдвард, проводя руками по волосам и осматривая устроенный вокруг переполох, глаза его блестели, в миг сошел весь лоск и холодность. — Ни одна воспитанная английская птица не позволила бы себе подобного.

Я, сама не понимая как, улыбнулась в ответ.

— По-моему, ваш король повержен.

Он оглянулся и заметил маленький бюст Георга, закатившийся под стол. Опустился на колени, достал его и водрузил на место с такой торжественностью, что я все—таки тихо рассмеялась.

— Долгих лет жизни королю! — воскликнул он, прикладывая руку к груди, но в глазах играло мальчишеское озорство.

Я склонилась над осколками у своих ног. Так жаль, японская керамика. На голубом небе белели тонкие линии журавлиных крыльев и расцветали ветки сакуры. Я потянулась к осколку, но едва коснулась его — одернула руку — на пальце проступила капелька крови. Эдвард уже был возле меня.

— Не трогайте, — резко сказал он. — В этом климате любая царапина может воспалиться.

Он достал из кармана белый платок и осторожно прижал его к моему пальцу.

Я смотрела на его склоненное лицо, на упавшую на лоб темную прядь, на его пальцы, державшие мою руку слишком бережно для равнодушного мужчины, и чувствовала, как внутри снова все начинает дрожать.

Вот он тот Эдвард, которого я знала. Тот, кто спасал. Тот, кто заботился. Тот, кто целовал меня так, будто умирал от жажды.

Я медленно высвободила руку.

— Благодарю. Но не стоит беспокоиться.

Он выпрямился.

И та живая теплота, вспыхнувшая было в нем после безумных птиц, снова начала уходить под знакомую маску.

Я поняла: если не скажу сейчас, потом уже не смогу.

— Почему вы пришли сегодня, мисс Киара? — спросил он вдруг тише. — Я вижу, что что-то случилось. Так скажите прямо.

Я опустила глаза.

— Отец хочет выдать меня замуж за Джона Картера.

Он не ответил сразу.

Отошел к окну. Очень долго смотрел в сад.

Потом сказал:

— Поэтому вы и заговорили о деньгах? О вложении в рудники?

Я медленно кивнула.

— Это наследство моей матери. Я могу получить часть средств только после брака. Я подумала… если бы вы… если бы мой отец получил другую сумму, а я сама…

Он резко повернулся.

— Вы хотели купить мою помощь?

От этих слов меня будто ударили.

— Нет.

— Разве? — Голос его был негромким, но жестким. — Вы приходите ко мне с предложением денег, чтобы я спас вас от нежеланного брака. Очень в духе семьи Марэ — превращать все в сделку.

У меня перехватило дыхание.

Вот она. Правда. Наконец не прикрытая вежливостью.

— Вы несправедливы, — сказала я едва слышно.

— Возможно.

Он сделал паузу.

— Но жениться на вас я не могу, мисс Киара.

Я подняла на него глаза.

— Почему?

— Потому что в Англии я уже обручен.

Мне показалось, что пол под ногами качнулся сильнее, чем тогда, на реке.

— Обручены?..

— С леди Кингсли. Я должен жениться на ней после возвращения из Индокитая.

Несколько секунд я не могла ни говорить, ни думать.

О великий Будда, отец был прав. Конечно же, отец был прав. Такие люди, как Эдвард Фейн, не влюбляются в девушек вроде меня. Они ищут выгоду, титулы, состояния, правильные союзы.

Все остальное — игра.

И все, что между нами было, внезапно окрасилось новым унижением.

— Тогда, простите, что отняла у вас время.

— Подождите.

Я замерла.

Он смотрел на меня уже иначе. Не мягче, но серьезнее.

— Один выход есть.

— Какой же?

— Фиктивный брак.

Я уставилась на него.

— Что?

— Мы заключим брак на взаимовыгодных условиях. Вы получите свободу от Картера и доступ к наследству матери. После этого, когда вам будет безопасно и удобно, мы разведемся.

Он говорил спокойно, почти деловито.

Словно речь шла о сделке на покупку каучука. Словно это не моя жизнь, не моя честь, не мое сердце сейчас положены на стол между нами.

— Тогда я плачу вам триста тысяч пиастров... — начинаю, но Эдвард в раздражении поднимает руку, останавливая меня.

— О, прошу, не нужно. Я не такое ничтожество, чтобы брать деньги у несчастных дам. Вы останетесь при своем наследстве.

Нервно потираю лоб.

— Вы сказали, что это будет брак на взаимовыгодных условиях. Так в чем же будет состоять ваша выгода, если не деньги?

Он чуть усмехнулся.

— Увести невесту из-под носа Джона Картера — уже достаточная награда.

Эти слова ранили меня даже сильнее, чем признание о невесте.

Значит, вот оно что. Я нужна ему не как женщина. Не как любимая. А как способ ударить его врага.

И все же…

И все же это был единственный путь не стать женой Джона.

— Вы предлагаете мне сделку, — сказала я. — При том, что сами упрекали меня в желании все купить.

— Я предлагаю вам выход.

За дверью нарастал какой-то шум — быстрые шаги, возбужденные голоса. Но я слышала их как сквозь воду.

— Вы согласны, мисс Киара?

Я не успела ответить.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Джон Картер.

Лицо его было перекошено яростью.

Увидев Эдварда, он рванулся вперед и схватил его за жилет.

— Что ты затеял, Фейн?

Я отпрянула.

— Сегодня утром мой человек сообщил, что акции “Лао Рейлвейс” резко рухнули, — продолжал Джон. — А через несколько минут кто-то начал их скупать через третьих лиц. Какое удивительное совпадение. Не ты ли решил заполучить контрольный пакет?

Эдвард даже не попытался высвободиться.

Он смотрел на него с такой ледяной насмешкой, что мне стало страшно.

— Если твои инвесторы бегут при первом слухе о стачке на заводе, возможно, проблема не во мне, Джон.

— Ты пустил слух, будто у нас проблемы на плавильном заводе!

— Это не слух, а плохо скрываемый факт.

Джон уже занес было руку, чтобы ударить его, но тут увидел меня.

И застыл.

— Киара?

Он перевел взгляд с меня на Эдварда, и в его глазах вспыхнуло нечто почти безумное.

— Что моя невеста делает здесь? — прошипел он.

Невеста.

От этого слова меня затошнило.

Эдвард медленно повернул голову ко мне.

И я увидела, как в его лице что-то решается.

За одну секунду.

Жестоко. Твердо. Без возврата.

Он подошел ко мне, взял мою руку и поцеловал ее.

— Боюсь, ты ошибаешься, Джон, — сказал он негромко. — Мисс Киара Марэ только что согласилась стать моей женой.

Мир замер.

Он поднял на меня глаза.

Смотрел нежно.

Но я уже слишком хорошо знала, что эта нежность всего лишь маска, выбранная для удара.

— Не так ли, дорогая?

Я почувствовала, как внутри поднимается ледяная волна.

Вот она. Цена моей свободы.

Или я соглашусь сейчас. Или вернусь к отцу. К Джону. К браку, которого страшусь сильнее смерти.

Я улыбнулась.

Не знаю, как мне это удалось.

— Совершенно верно, мистер Картер, — сказала я. — Мы с мистером Фейном обручены.

И в этот миг поняла: обратной дороги уже нет.

Глава 15. Предвестник бури

— Ах, ты подонок! — взревел Джон Картер, набрасываясь на Эдварда, но тому ловко удалось увернуться, так что Джон просто повалился на пол.

У него странно блестели глаза, помимо возбуждения в них было еще что-то. И я сразу вспомнила глаза брата — опиумный дурман. По всей видимости, Джон недавно курил опиумную трубку.

Шум драки привлек внимание других посетителей клуба, в библиотеку уже набилось много людей, прибежал и перепуганный швейцар.

— Господа, джентльмены, прошу, успокойтесь, — принялся он тут же увещевать мужчин, умоляющим голосом.

— Сначала я сотру эту ухмылку с твоей физиономии! — орал Джон, вскакивая на ноги. — Решил и бизнес мой выкупить и невесту забрать?

Он снова ринулся на своего соперника, но ему на перерез уже бросился швейцар и набежавшие слуги, которым не без труда удалось остановить разбушевавшегося посетителя.

— Картер, не унижай себя таким поведением, — проговорил один господин с пышными усами, покуривая трубку, — вдобавок, ты даже еще не член клуба "Королева Виктория", потому и находиться тебе здесь не стоит.

Лицо Джона перекосило, остекленевшие глаза страшно сверкали.

— А, сэр Коллинз! — зло усмехнулся он. — Вы, английские аристократы, считаете нас нуворишами, не достойными сидеть с вами за одним карточным столом. Но помяните мое слово, скоро все здесь будет принадлежать мне. Это уже так. Даже тот табак, что набит в твоей трубке, выращен на плантациях моего отца, дорогая одежда, что вы носите, тоже произведена на наших фабриках, и так не только в колониях, но и в самой Англии. Я — это настоящее и будущее Британской Империи, а вы — пережиток старого, словно старушечья шаль, изъеденная молью. Вы еще кичитесь своими титулами, а по факту за душой у вас ни гроша, ничего, кроме глупой спеси и многотысячных долгов. Помяните мое слов, скоро я скуплю все ваши родовые поместья, и тогда вы станете моими арендаторами. Вон спроси у Эда, — он повернулся к Эдварду и махнул в его сторону, — до сих пор не может выкупить свой драгоценный Рассел-Холл Парк. Кстати, Эдвард, я планирую разбить там курятник...

Джон не договорил, так как повалился от удара в лицо прямо к ногам перепуганной прислуги.

— Мерзавец! — в безумной ярости Эдвард был готов уничтожить Картера, но того уже подхватили под руки и вынесли из комнаты. Грудь Эдварда быстро вздымалась, глаза потемнели от ненависти и яростной злобы. К нему подошел сэр Коллинз и по-дружески похлопал по плечу.

— Ну же, Фейн, не бери в голову слова этого грязного торговца. Унижая тебя, он пытается мстить всем английским аристократам, сам не понимая, что такое его поведение лишь делает его еще более жалким в наших глазах.

Эдвард ничего не ответил, дернул плечом, словно желая смахнуть дружественную руку сэра Коллинза, и вышел.

Даже не взглянув на меня.

Я стояла в дальнем углу, бледная, застывшая, судорожно сжимая в руках зонтик.

Каждая новая встреча Джона Картера и Эдварда заканчивалась одинаково — жестокой дракой. Они были заклятыми врагами. И по всей видимости это тянется еще со времен их знакомства в Англии. Рассел-холл Парк, как я поняла, родовое гнездо Эдварда и его семейства, и теперь оно в руках Джона?

Что еще я слышала о нем?

Его мать сошла с ума, а отец и брат умерли один за другим.

Он пытается спасти свою семью от банкротства, ради этого стал успешным бизнесменом, ради этого обручился с леди Кингсли в Англии.

Я почему-то была уверена, что его английская невеста была очень богата.

Но, несмотря на жгучее желание стать богатым и вернуть былой блеск своему роду, ненависть к Джону Картеру была сильнее. Настолько, что Эдвард даже решил жениться на его невесте, чтобы позлить, больно ударить по мужскому самолюбию.

Думаю, моя судьба как таковая мало волновала Эдварда, и, если бы здесь не была замешана месть врагу, он вряд ли бы стал спасать меня от ненавистного брака.

Глубоко вздыхаю и перевожу взгляд в окно машины.

И на мгновение красота природы захватывает меня целиком, помогая отвлечься от тяжелых мыслей. Лаос зеленел и благоухал, большое оранжевое солнце скользило по безоблачному небу, дорога тянулась змейкой далеко вперед, вдоль нее росли рядами цветущие тюльпановые деревья вперемежку с пальмами. Множество крупных коралловых цветов покрывали зеленые обочины и саму дорогу.

Я открыла окно, чтобы насладиться душистым ароматом. На сердце сразу стало легче. Да, все будет хорошо. В любом случае, если выбирать между реальным браком с Джоном Картером, который даже и не скрывает цели, из-за которой женится на мне, и фиктивным браком с Эдвардом Фейном, я выберу второе.

После развода я получу свободу и достаточно денег, чтобы стать независимой, чтобы пойти той дорогой, которой хотелось бы мне, а не отцу, индийским тетушкам или Пеи.

Я с болью вспомнила мать, ее такое родное лицо цвета молочного шоколада, большие глаза, смотрящие ласково и нежно на нас с Джией. Чтобы она сказала о моем решении? Ее бы ужаснула моя распущенность, неуважение к мужчине, моему отцу, который уже выбрал для меня жениха по своему вкусу.

— Прости, мама, — шепчу, глядя на лазурное небо, — но я хочу выбрать свой путь.

Машина остановилась перед парадной двери, и я поднялась в свою комнату. Парамит и другие лао как раз разжигали благовония и меняли в вазах цветы на свежие. Следом за мной вошла Пея.

— Чаонинг, почему вас так долго не было? — хмурит брови нянька, — ваш отец был весьма раздосадован вашим отсутствием за обедом. Выказывание неуважение к своему отцу влечет за собой серьезные последствия и даже проклятия.

Я устало опустилась перед туалетным столиком, этот день настолько вымотал меня, что у меня не осталось даже сил, чтобы дерзко ответить Пеи. Взгляд упал на большой красный футляр, инкрустированный хризолитом.

Какая красивая вещица, откуда она здесь оказалась?

— Пея, что это?

Няня смотрела непонимающе, тогда ответила Парамит.

— Это ваш отец, чаонинг, оставил перед уходом.

Я бросила быстрый взгляд на лао и незаметно вздохнула. Надо проследить, чтобы ее хорошо кормили и не нагружали работой, моя дорогая Парамит стала бледной тенью себя прежней.

— Спасибо, Парамит, иди, отдыхай.

Лао поклонилась и вышла, я же открыла футляр и ахнула. Это был драгоценный свадебный набор украшений традиционный в Индии. Прежде всего здесь были украшения и подвески для волос: шрингар патти и селди, далее крупные многоярусные серьги с рубинами, ожерелье хаара, браслеты, в том числе и особенный, одевающийся на запястье — панья, и конечно же нат — кольцо, украшающее нос. Мама обожала носить нат, их у нее было бесчисленное количество.

Смотрю на все это великолепие и невольно проступают слезы на глазах. Отец подарил мне такой дорогой набор, несмотря на финансовые трудности несмотря на то, что не любил, когда мы с сестрой одевались по-восточному.

В глубине я знала, что так отец просил у меня прощения за то, что тогда ударил. Ведь он никогда раньше не позволял себе поднимать на нас руки. Мы с Джи знали, что несмотря на свой буйный нрав, отец любил нас. По-своему, но любил и искренне желал счастья и добра. Пускай, его понятия счастья шли вразрез с нашими.

Поднимаюсь и иду в комнату к Джи. Торопливо распахиваю дверь. Сестра лежит в легком полупрозрачном платье на небольшой плетенной кушетке и обмахивается веером, на ее красивом лице застыла блаженная улыбка. Незаметно подкрадываюсь к ней и закрываю ладонями глаза. Замираю.

— Киара, перестань, — смеется Джи. — А то я не знаю, что это ты.

— Ты слишком быстро отгадываешь, — улыбаюсь я, садясь у нее в ногах.

Двери на террасу стояли широко распахнутыми, воздух был упоительно свежий, напоенный ароматом горькой травы и сладких цветов, отражающийся солнечный свет от реки слепил глаза. Тянувшиеся вдаль и вширь на много километров вперед хлопковые поля окаймлялись буйным тропическим лесом, темным, прохладным и таинственным. Я посмотрела на руку Джи и увидела красивое колечко на безымянном пальчике.

— Не может быть! — воскликнула я, хватая руку сестры и во всю разглядывая кольцо. — Неужели мистер Томпсон наконец-то решился?

Щеки Джи сразу зарделись.

— Да, сегодня Рой сделал мне предложение.

— Я так за тебя рада, Джи, — восклицаю и по-детски кидаюсь сестре на шею, пряча слезы.

— Ты что? — улыбается она, гладя меня по голове.

— Как я буду без тебя? Ведь я останусь совсем одна.

Напряжение прошедшего дня давало о себе знать, столько всего сегодня произошло, но Джи не знала об этом, и думала, что причина моей печали кроется лишь в ее скорой свадьбе и отъезде.

— Не переживай, родная, — целовала она мои мокрые щеки, — я сказала Рою, что приму его предложение только в том случае, если он пообещает, что мы заберем тебя с собой в Нью-Йорк! И еще он уверил меня, что поможет отцу с сахарными плантациями, поэтому тебе не придется выходит замуж за Джона Картера. Видишь, я все устроила.

Зеленые глаза Джи лучились нежностью. Она аккуратно поправила несколько прядей, упавших на мой лоб. О, как же ей сказать о том, что я уже заключила сделку с Эдвардом Фейном? Что я скоро стану его фиктивной женой только с одной единственной целью — заполучить наследство.

— Джи, ты помнишь ведь месье Абусария?

— Конечно, как можно его не помнить? Он довольно часто раньше к нам приезжал. Мамин поверенный, а что?

— Сегодня, как я ездила в столицу, я встретила его, он направлялся на станцию, а потом уплывает в Калькутту.

— О, правда?

— Да, — киваю. — Но мне он кое-что рассказал, а также оставил важные бумаги, в том числе и для тебя.

И рассказала Джи обо всем, что узнала. Личико Джи выглядело озадачено.

— Такая огромная сумма в качестве наследства? — не верила она.

— Да, но месье Абусария сказал, что необходимо поторопиться со свадьбой, чтобы успеть получить деньги. Он говорил что-то о неспокойной ситуации на рынке. О кризисе.

— Да-да, — Джи кивнула. — Хотя Рой и старается не обсуждать со мной финансовые дела, но даже он пару раз проговорился о том, что его беспокоит. Как я поняла, пока это просто слухи, и все надеются, что все само собой образумится. Но Рой настроен пессимистично.

— Вот и месье Абусария был весьма мрачен в прогнозах. Он говорит, что, если деньги не забрать в ближайшее время, они могут превратиться в фантики.

Две вертикальные черты между бровями Джи говорили о том, что она напряженно думала.

— Рой хотел повенчаться в Нью-Йорке, там у него живут родители. Приезжать сюда они не хотят, так как у отца Роя больное сердце и ему вреден влажный климат.

— Ты говорила отцу? — спросила я. — Ведь он мечтает, что все его дети останутся в Лаосе.

Джи печально покачала головой. Конечно, отец больше всего желал передать плантацию своему наследнику — Даниэлю. Но и нас он не хотел бы отпускать слишком далеко. Наверное, отец чувствовал, что хозяин из брата выйдет не очень, и тогда мы могли бы помочь ему, а точнее наши мужья своими деньгами.

— Рой настроен уезжать. Здесь он оставит все управляющему, а сам хочет обосноваться в Америке, а сюда только наведываться. Но я конечно же скажу ему о наследстве, мне эти деньги не нужны, но, возможно, я могла использовать их, чтобы помочь отцу.

Я вздохнула. Джи всегда была очень благородной в своих мыслях и чувствах, в отличие от меня. Эти восемьсот тысяч пиастров — как же я в них нуждалась, настолько, что меня не смутило весьма сомнительное предложение Эдварда. При воспоминании о нем тяжело вздыхаю, и Джи сразу улавливает мое состояние.

— Что с тобой, Киара? На тебе лица нет. Не переживай насчет Джона, уверяю тебя, он не женится на тебе.

— Джи, ты должна кое-что знать, — вздыхаю и долго смотрю вдаль на верхушки темно-зеленых деревьев на фоне холмов.

Я медлю. Как говорить о таком?

— Я выхожу замуж за мистера Фейна.

Произнесенное мной казалось настолько немыслимым, что Джи, видимо, решила, что она ослышалась.

— Прости, дорогая, что?

Я повторила, но от этого новость явно не приобрела реальных очертаний.

Даже мне самой казалось словно мне все это приснилось. Что я приходила искать Эдварда в клубе, что все ему рассказала о наследстве, и что он сам предложил мне фиктивный брак в качестве единственно верного решения. И что самое поразительное, я на это пошла. Я, Киара Марэ, воспитанная строгой матерью-индианкой, и суровой нянькой Пеей, которые говорили мне, что брак священен и с ним нельзя играть.

Я говорила и говорила, словно вынимала из своего сердца огромные металлические штыри, и мне становилось легче, но вот в глазах Джи застыло потрясение и испуг. Я ждала это. Еще я ожидала слов осуждения, но Джи молчала.

— Странный поступок для английского лорда, — наконец произнесла она. — Сам обручен с невестой в Англии, а женится на Лаосе на другой, чтобы тут же с ней развестись. Немыслимо! Зачем ты пошла на такое, Киара? Я бы поняла еще, если бы он пылал от любви к тебе, но из твоего рассказа я вижу, что мистером Фейном движет исключительно ненависть и жажда мести Джону, а ты лишь орудие.

— Пойми, Джи, мне очень нужны эти деньги, — начинаю я горячо, — а предложение мистера Фейна дает мне сразу все — свободу и деньги!

Джи сложила веер и задумчиво на меня смотрела.

— Брак — это не шутки, Киара, — произнесла она, и в ее голосе можно было уловить нотки нашей матери, Кашви Марэ. Джи даже склонила голову, как часто делала мама — чуть в бок. Жест кроткого неодобрения.

Я не могла быть, как она. Внутри меня все бурлило. Кровь, словно кипяток, носилась по жилам, обжигая. Слишком импульсивная, слишком не такая, какой нужно быть.

— О, прошу, Джи, не говори так! — сцепляю нервно пальцы. — Ты думаешь, я хотела такой судьбы для себя? Нет! Я ведь ехала сегодня к Эдварду Фейну с полной уверенностью, что он, словно рыцарь в старинных романах, кинется спасать меня, свою любовь. А оказалось все так подло, все так буднично жестоко. Мои грезы разбились вдребезги в один миг. Единственно, что я смогла сохранить — это свою гордость. Я не стала умолять его, не стала признаваться ему в любви. Нет, Джи. Он деловой человек, и у нас с ним деловые отношения.

— Успокойся, Киара, — Джи берет меня за руку и заставляет снова опуститься рядом с собой. — Все же я думаю, что мистер Фейн джентльмен, и не станет пользоваться ситуацией, а сдержит свое слово.

— Не будет пользоваться ситуацией? Что ты имеешь в виду? — я округлила глаза.

На губах Джи заиграла легкая улыбка.

— Будете ли вы женаты два дня или даже всего пару часов, вы все равно будете мужем и женой. А значит, что он получит все права на тебя.

Смысл фразы Джи дошел до меня мгновенно, и тут же жар ударил мне в лицо, чувствую, что вся красная от макушки до пяток.

— Что ты говоришь такое! Конечно же он ко мне не прикоснется! Это фиктивный брак, понимаешь? Фиктивный!

Последнюю фразу произнесла по слогам, но лицо Джи все больше и больше становилось озорным.

— Хорошо, если так, Киара. Но тогда и ты должна беречь свое сердце. Ведь ты уже сейчас по уши в него влюблена, а что же будет, когда этот, как ты его называешь, фиктивный брак вступит в силу? Мне кажется, будет достаточно пару ласковых слов со стороны мистера Фейна, чтобы ты окончательно потеряла голову.

— Ничего подобного! — гордо вскинула я голову. — Я теперь тоже расчетливая и прагматичная. Я желаю себе свободы, только и всего.

Джи чуть вздохнула, но не стала дальше вести дискуссию.

Сумерки сгустились, лао зажгли фонари в саду и накрыли к ужину на террасе.

Приехал Рой Томпсон, и еще пару гостей — деловые партнеры отца.

— Как находите окончание сезона дождей, мадемуазель Киара? — обратился ко мне полковник Броссар.

— По-моему, в этом году слишком много наводнений. Отец был очень огорчен.

— Так и есть, — качал круглой головой полковник.

Он потягивал шерри из бокала и, то и дело поглядывал на еду на столе. Отец еще не вернулся, а до возвращения хозяина притрагиваться к еде считалось моветоном. И тучному полковнику Броссару было тяжело, тем более что повар сегодня постарался на славу, приготовив исключительно французскую кухню. Аромат мясных отбивных, тимбаля и пюре-алиго вызывал обильное слюноотделение у гостей.

— Зато просто отлично прошла гонка лодок, — заключил Даниэль, закуривая, — французская команда обошла лаосцев, по делом им. Не зря я поставил две тысячи пиастров!

— Это было во истину прекрасное зрелище! — подтвердил полковник. — Мы в очередной раз показали лао, кто здесь хозяин.

— Мне кажется, мы слишком часто показываем это, — заметил мистер Томпсон, сидевший рядом с Джи, теперь уже в статусе жениха, — если мы не откажемся от жесткого курса в колониях, то рано или поздно, потонем в крови. Влияние Хо Ши Мина на умы всего Индокитая нельзя недооценивать.

— Хо Ши Мин? Вы должно быть шутите? — махнул рукой Даниэль. — Что может этот оборванец? И потом он в Париже, а мы тут — в Индокитае. Наши войска, наши военные крейсеры. Превосходство Франции неоспоримо. А Хо Ши Мин закончит так же, как и все предыдущие ораторы — в могиле.

— Однако, я бы не стал так говорить он нем, молодой человек, — возразил брату месье Герен, — таких опасных ораторов, как этот вьетнамец, никогда нельзя сбрасывать со счетов, одно создание им партии Народного фронта говорит о серьезности его намерений, их лозунги весьма серьезные, и если так и дальше пойдет, колониальные власти могут пойти на уступки.

— Нет-нет и нет! — вскричал полковник, ударяя по столу рядом со мной, так что зазвенел белоснежный китайский фарфор. — Ни пяди нельзя отдавать этим дикарям. Мы возвели их столицу из руин, развиваем этот отсталый регион, прокладываем дороги, строим заводы и шахты. Без нас они так бы и жили в своем каменном веке с жуткими обрядами и суевериями. Гиблый регион мы превратили в процветающий. Лаосцы с вьетнамцами должны благодарить, а вместо этого они кусает руку, их кормящую.

Гости одобрительно кивал, соглашаясь с пламенной речью полковника, кроме мистера Томпсона, который поначалу хотел что-то ответить, но потом видимо передумал.

Я же слушала эти разговоры в пол уха. По правде говоря, я очень нервничала. Как сообщить отцу о том, что я выхожу замуж не за того, кого он мне выбрал?

Послышались звуки подъезжающих автомобилей, среди них я сразу же узнали отцовский форд. Через минуту фигура Эдмонда Марэ уже стояла на террасе. Отец широко улыбался и пожимал руку полковнику, затем остальным гостям. Тут же засуетились и забегали слуги с подносами.

Я внимательно наблюдала за отцом. Он выглядел очень воодушевленным, словно получил хорошую новость, и я гадала, что бы это могло быть.

— Господа, чем приступить к ужину, прошу принять еще одного гостя, — говорит он и показывает в сторону дорожки, по которой приближался человек.

Мое сердце пропустило удар, так как я сразу же узнала в нем Эдварда Фейна.

— Добрый вечер, дамы и господа, — поприветствовал он всех, касаясь полей шляпы.

— Эдвард, так рад тебя видеть здесь, — искренне обрадовался мистер Томпсон, крепко пожимая ему руку.

— Господа, мистер Фейн теперь не просто мой гость, но еще и деловой партнер. Полковник Броссар, Гаспар, Этьен, теперь у нас есть еще один надежный игрок, — обратился отец к гостям, сияя.

Сердце быстро бьется. Значит Эдвард выкупил долю Саймона Картера в сахарных тростниках?

Вместо привычных белых одежд Эдвард отдал сегодня предпочтение черному костюму. Он был необыкновенно вежлив и галантен с отцом, что тому необыкновенно льстило. Заполучить в бизнес-партнеры английского лорда было для Эдмонда Марэ приятной возможностью потешить свое самолюбие. Эдвард сел между ним и Даниэлем. Брат, в отсутствии своего закадычного друга и одновременно заклятого врага Эдварда — Джона Картера, вел себя уже по-другому. Они охотно пожали друг другу руки, Эдвард достал портсигар и угостил брата сигаретой, едва брат затянулся, блаженная улыбка расплылась на его лице, видимо, табак пришелся ему по вкусу.

Беседа потекла непринужденно. В основном обсуждали недавнее покушение на короля Сисиванг Вонга, и передо мной тут же встали запыленные, израненные лица мятежников, которые я видела с утра на дороге. Далее разговоры потекли о финансовых рынках, облигациях и залогах.

Я то и дело останавливала взгляд на Эдварде, мне хотелось, чтобы он посмотрел на меня. Но за весь ужин, мы так и не встретились с ним глазами. Он увлеченно болтал то с мистером Томпсоном, то с полковником, даже иногда обращался к Джи, я же была словно пустое место.

Голова моя разболелась, я теребила оборку шифонового платья и кусала губу с обиды. Наконец поднялась, и вышла с террасы. Благо сразу после меня зашли лао, несшие подносы с десертом, поэтому гостям не слишком бросилось в глаза мое такое внезапное исчезновение.

Луна светила ярко, воздух, густой и влажный наполнял мои легкие, пока я спускалась по узкой тропинке к пруду, возле которого стояла широкая пагода. Опустилась на скамью и стала прислушиваться к звукам вокруг. До меня то и дело доносился веселый смех и разговоры с террасы, звон бокалов и столовых приборов. Гости были увлечены едой.

Смотрю на отражение луны в озере, и думаю о том, что этот день самый долгий за всю мою жизнь. И еще непонятное чувство теснило мою грудь, чувство потерянности, словно на тебя несется стая диких собак, а ты понимаешь, что бежать тебе некуда. Кто бы мог подумать, что теперь Эдвард Фейн партнер отца? Скажет ли он сегодня отцу о нашем браке или же он решил погодить с этим известием?

Тяжело вздыхаю.

Моя судьба теперь в руках этого мужчины. Но могу ли я довериться ему? Не преследует ли он свои цели? Мне становится грустно, и я решила вернуться в дом и лечь спать. Пусть этот сумасшедший день наконец закончится, и наступит новый.

Едва ступаю на тропинку, как тут же натыкаюсь на что-то. От ужаса вскрикиваю, когда понимаю, что на траве лежит человек. Это один из наших рабочих.

— Чаонинг, — хрипит он, — они горят...

— Что? — шепчу потрясенно.

— Баржи...они подожгли баржи с хлопком...

И тут же вдали раздается выстрел.

Глава 16. Огонь на реке

Выстрел разрезал ночь так резко, что у меня в висках будто лопнула струна.

Я еще стояла над раненым рабочим, не в силах до конца понять его слова, когда второй выстрел эхом прокатился со стороны реки, а за ним — крик. Не один голос, а сразу несколько, смешанных, испуганных, надрывных.

Баржи.

Они горят.

Я рванулась к дому прежде, чем успела подумать.

На террасе уже поднимались гости. Кто-то опрокинул бокал. Полковник Броссар, еще секунду назад рассуждавший о дисциплине, теперь стоял с таким лицом, будто не верил собственным ушам. Даниэль вскочил первым из мужчин. Отец, обернувшись на меня, сразу все понял по одному моему лицу.

— Что случилось? — бросил он резко.

— Один рабочий… в саду… он сказал, что баржи…

Еще один крик. И на этот раз вместе с ним до нас донеслось слабое, но уже отчетливое зарево.

Над рекой вспухал красный свет.

— Черт возьми, — выдохнул месье Герен.

Все мужчины как по команде шагнули к краю террасы.

Отсюда, через темные силуэты деревьев, уже было видно: на воде и у причалов полыхает огонь.

Высокие языки пламени взлетали вверх, отражаясь в черной глади. Над рекой клубился дым. Кто-то кричал лаосским диалектом, кто-то звал на помощь, и в этой суматохе проступило то страшное мгновение, когда мир еще не рухнул окончательно, но уже ясно, что падает.

— Господи… — прошептала Джия.

Рой Томпсон тут же оказался рядом с ней, закрывая собой от паники так же естественно, как другие мужчины хватаются за оружие.

Отец развернулся резко, и в одно мгновение вся его праздничная веселость слетела.

Теперь перед нами был не хозяин ужина, а хозяин земли, которой только что бросили вызов.

— Всем оставаться спокойно, — приказал он так громко, что даже гости немедленно замолчали.

Потом повернулся к слугам.

— Оружие. Немедленно.

Лаосцы бросились внутрь дома. По коридорам сразу послышался топот, скрип ящиков, звон металла. Я видела, как отец уже не смотрит на нас как на женщин за столом, а оценивает пространство, людей, расстояние до реки, число мужчин, число лошадей, число угроз.

— Это диверсия, — произнес Эдвард, не повышая голоса.

Но его спокойствие в этой общей суматохе прозвучало даже страшнее крика.

Он стоял чуть в стороне, в черном костюме, и только по глазам было видно, как быстро он соображает.

— Полагаю, — продолжал он, глядя на огонь за деревьями, — баржи подожгли не ради хлопка, а ради того, чтобы выманить людей из дома.

Отец резко повернул к нему голову.

— Ты думаешь, это мятежники?

— Думаю, — ответил Эдвард, — что, если на плантации действует больше одного отряда, нам нужно предполагать худшее.

Полковник Броссар уже требовал подать ему револьвер. Месье Герен нервно оглядывался по сторонам. Рой помогал Джии сесть, хотя сам поглядывал в сторону реки с мрачной сосредоточенностью.

Даниэль курил до последнего мгновения, а потом вдруг бросил сигарету и наступил на нее каблуком.

— Наконец-то хоть что-то интересное, — сказал он с нездоровой, злой усмешкой.

Отец смерил его таким взглядом, что на месте любого другого человека тот бы умолк. Но Даниэль только усмехнулся еще шире.

Слуги вынесли оружие.

Отец взял револьвер первым. Еще один отдал полковнику. Ружья передали Эдварду, Рою, месье Герену и двум управляющим, успевшим выбежать из дома. Даже Даниэлю отец швырнул оружие с такой злостью, словно скорее проклинал, чем доверял.

— Все мужчины — к реке, — скомандовал он. — Остальные остаются в доме.

— Нет, — резко сказал Эдвард.

Все обернулись.

— Что? — переспросил отец.

— Если это отвлекающий удар, в доме оставаться нельзя. Женщин нужно увезти.

На секунду даже отец замолчал.

Это было так неожиданно, что я сама едва поверила услышанному.

Эдвард говорил как человек, который в считаные секунды увидел весь рисунок опасности.

— Дом слишком заметен, — продолжал он. — Если у них есть люди здесь, свет, окна и открытая терраса превратят женщин в мишени. Увезите их. Сейчас же.

Отец смотрел на него пристально.

Потом коротко кивнул.

— Бонг!

Из-за колонны выбежал Кривоногий Бонг — наш конюший, невысокий, коренастый, с лицом, перемазанным потом и сажей.

— Да, хозяин.

— Уводи моих дочерей. Немедленно. Через лес. В деревню у подножия холма.

У меня все сжалось внутри.

В деревню?

Значит, отец и правда считает, что положение хуже, чем кажется.

— Папа… — начала Джия.

Он даже не посмотрел на нее.

— Делай, что я велю.

Потом повернулся к Пее и Парамите.

— Вы отправитесь с ними. Обе.

Пея уже кланялась, шепча молитвы Будде вперемешку с проклятиями на голову неведомых злодеев.

— Джия, Киара, — отец впервые за всю эту минуту посмотрел прямо на нас. — Сейчас же уходите. Ни слова, ни слез, ни глупостей. Ждать в деревне, пока я не пришлю за вами.

Я хотела спросить про него. Про Даниэля. Про то, что будет, если мятежников слишком много.

Но одного взгляда на его лицо хватило, чтобы понять: сейчас он уже не отец, а хозяин осажденной земли, и для нежности в нем не осталось места.

Джия дрожала всем телом.

Рой взял ее руку и поднес к губам.

— Я найду вас, — сказал он очень тихо.

Она не ответила, только кивнула, и в этом кивке было столько страха и любви, что у меня защемило в груди.

Бонг уже звал нас к черному ходу.

— Скорее, чаонинг! Скорее!

Пея схватила меня и стала уводить, лишь в последнюю секунду я обернулась через плечо и взглянула на Эдварда. Он сосредоточенно проверял свой револьвер, но, почувствовав мой взгляд, поднял глаза. В их серой глубине читались решимость и уверенность, а еще азарт. Эдвард Фейн выходил на охоту. Мне хотелось что-то крикнуть ему, что-то сказать, но где-то снова прогремел выстрел. И мы с сестрой и слугами бросились прочь.

Черный ход вывел нас не к автомобилям, а к грубой телеге.

Я остановилась.

— Мы поедем на этом?

Бонг уже забирался на козлы.

— Машины слишком заметны, чаонинг. И шумные. А эту дорогу знает только лес.

Пея и Парамита помогли Джии забраться внутрь. Я последовала за ней. Бонг набросил сверху тяжелый грубый полог, пахнущий пылью, мешковиной и старым сеном.

— Ложитесь ниже, — приказал он. — Не высовываться.

Телега дернулась.

Мул рванул вперед по узкой, почти невидимой в темноте дороге.

Из-под полога я успела увидеть только последние вспышки огня над рекой.

Баржи отца горели, как огромные факелы, а где-то там, между дымом, водой и выстрелами, остались все мужчины нашей семьи.

И Эдвард тоже.

Мы ехали через лес.

Полог душил. Воздух под ним быстро стал горячим, тяжелым, трудно дышащим. От волос Пеи и Парамиты шел запах масел, жасмина и дыма. Джия прижалась ко мне так крепко, будто надеялась слиться со мной в одно существо, которому не будет так страшно.

Снаружи телега скрипела, ветви били по бортам, где-то кричали ночные птицы. Лес дышал рядом: огромный, черный, живой. Иногда мне казалось, что он не просто стоит вокруг нас, а идет следом, заглядывает под полог, слушает наше дыхание.

— Надеюсь, у Бонга есть револьвер, — прошептала я, не выдержав.

Джия тут же вцепилась в мое запястье.

— Киара, замолчи.

— Я просто…

— Замолчи, прошу тебя.

Я послушалась.

Через несколько минут телега остановилась.

Мы все замерли.

Снаружи послышался голос Бонга, потом хлопок хлыста, потом шуршание чего-то тяжелого по земле.

— Что там? — еле слышно спросила Парамита.

— Варан, — ответил Бонг так буднично, будто речь шла о кошке на дороге. — Прочь, проклятый.

Телега снова тронулась.

Только теперь я поняла, как глубоко мы уже в лесу. Здесь не было ни одного знакомого звука дома, ни запаха реки, ни света. Только земля, деревья, черная тьма и наши сбившиеся дыхания.

Когда Бонг наконец остановил мула, мне показалось, что прошла целая вечность.

— Приехали.

Мы выбрались наружу.

Перед нами стояла низкая хижина, крытая соломой и травой. Из дверей навстречу вышла лаоска с бумажным фонарем на длинной палке. Свет от него дрожал на ее лице, на траве, на наших перепачканных подолах.

— Проходите, чаонинг, — сказала она, кланяясь.

Я оглянулась в сторону леса.

Там было темно.

Слишком темно.

И только тогда, уже стоя у порога чужой бедной хижины, я по-настоящему поняла: этой ночью прежний мир действительно кончился.

Глава 17. Ночь у подножия холма

Казалось, эта ночь никогда не закончится.

Хижина, в которую нас привели, была совсем маленькой — низкий потолок, глиняный пол, запах дыма, сухой травы и молока, тонкие стены, пропускавшие каждый шорох снаружи. В одном углу стояла масляная лампа, в другом — подстилки из тростника, старый сундук и деревянная миска с зерном. Все здесь было таким бедным, таким простым, что сначала мне казалось почти невозможным, что в этом пространстве может поместиться человеческая жизнь.

А потом я вспомнила рабочие линии.

И поняла, что именно так и живет большая часть той страны, где я родилась.

Мы с Джией стояли на коленях.

Она шептала молитву Деве Марии, быстро перебирая четки дрожащими пальцами, я — почти машинально повторяла за Пеей знакомые с детства буддийские слова. Парамита тоже молилась. Наши голоса смешивались, путались, ломались и снова поднимались — четыре женских шепота в полутьме, как будто если мы не будем говорить с небом, оно вовсе забудет о нас.

Через маленькое оконце, затянутое грубой тканью, луна заглядывала в хижину так ясно, словно и она решила не спать этой ночью.

Снаружи не спали тоже.

Кривоногий Бонг, несколько мужчин деревни и еще двое молодых работников с нашей плантации заняли позицию у края леса, на той самой дорожке, по которой нас сюда привезли. У них почти не было оружия — вилы, мотыги, палки, хлыст. Но в ту минуту и это казалось чем-то утешительным: пока мужчины стоят там, между нами и лесом, опасность еще не вошла в дом окончательно.

Время тянулось невыносимо медленно.

Иногда со стороны леса доносился щелчок ветки, и все мы вздрагивали. Иногда кто-то из мужчин кашлял. Иногда слышался полузадушенный шепот, в котором мелькали слова про тонкинских стрелков, про гарнизон, про перебитых французских офицеров, про то, что бунтовщики успели захватить форму и оружие.

Я сидела прямо, но меня то и дело клонило в сторону от усталости. Голова еще болела после удара в реке. Плечи ломило. Глаза жгло от дыма лампы и от слез, которые я упрямо не хотела больше показывать даже Джии.

— Что теперь будет? — прошептала сестра, поднимая на меня огромные, испуганные глаза. — Как же папа? Как Рой?

Я прижала ее голову к своему плечу.

— Они справятся.

— А если нет?

На этот вопрос у меня не было ответа.

Я только гладила ее по волосам и старалась дышать ровно — не потому, что была спокойна, а потому, что если позволю страху вырваться наружу, он накроет нас обеих с головой.

В хижину вошла хозяйка.

Низенькая лаоска лет пятидесяти сгорбилась от привычки жить в бедности и труде, но двигалась мягко, почти бесшумно. В руках она несла глиняный кувшин.

— Чаонинг, — сказала она, кланяясь, — выпейте свежего козьего молока. Вам нужны силы.

Но даже от одного запаха еды мне стало дурно.

Джия тоже только покачала головой.

Хозяйка не настаивала. Она поставила кувшин на круглый низкий столик и уже собиралась уходить, когда вдруг из темного угла хижины по полу скользнула блестящая черная тень.

Я сначала не поняла, что вижу.

Потом поняла.

И завопила бы, если бы Джия не успела вскрикнуть первой.

— Господи! Крайт!

Мы обе вжались друг в друга.

Парамита и Пея, к моему изумлению, остались куда спокойнее.

— Тише, чаонинг, — сказала Пея с тем ласковым терпением, каким утешают детей. — Это домашняя змея.

— Домашняя… что? — едва выговорила Джия.

Хозяйка хижины, ничуть не смущаясь, подошла к низкой миске в углу и налила туда молока. Черно-серебристый крайт подполз к ней, свернулся кольцом и опустил голову к миске.

— Наги, — с гордостью сказала хозяйка на диалекте. — Она живет у нас давно. Ловит мышей и отпугивает других змей. Однажды спасла моего сына от кобры.

— По-моему, — шепнула Джия мне на ухо, — я хочу обратно в дом, под выстрелы.

Несмотря ни на что, я едва не рассмеялась.

Пожалуй, именно это нас и спасало в ту ночь, что даже в ужасе мы с ней оставались сестрами и все еще могли на короткий миг разделить страх пополам.

Когда хозяйка ушла, Наги послушно уползла следом.

Мы снова опустились на колени.

Но молиться после этого я уже не могла по-настоящему. Мысли метались. Я прислушивалась к каждому шороху, к каждому оклику мужчин за стенами, к каждому движению леса. Несколько раз мне казалось, что я задремала, но это были не сны, а короткие провалы, те страшные провалы, когда уставший разум на миг отключается, а тело все равно продолжает бояться.

Рассвет пришел медленно.

Сначала потускнела луна. Потом за тонкой стеной хижины птицы начали подавать первые голоса. Потом в воздухе появилась та почти неуловимая свежесть, которая живет только в нескольких минутах до солнца.

И именно тогда снаружи раздался крик:

— Идут! Идут сюда!

Мы все одновременно вскочили.

Я бросилась к окну и распахнула ставню.

В лесном просвете, там, где тропа спускалась к деревне, уже двигались всадники.

В золотистом свете раннего утра на их мундирах блестели пуговицы. Я различила очертания фуражек, ремней, высокий строй лошадей.

Французские офицеры.

— Это они! — выдохнула Джия и, не помня себя, схватила меня за руку. — Это они, Киара!

Пея прижала ладони к груди.

Парамита впервые за всю ночь даже улыбнулась.

А Кривоногий Бонг, стоявший у края тропы, вдруг побледнел так резко, что я увидела это даже отсюда.

Он шагнул назад и заорал во весь голос:

— Назад! Назад! Это не французы! Это аннамцы!

Я замерла.

Всадники уже выехали из тени.

И тогда стало видно: мундиры — французские, лица — нет.

Слишком смуглые. Слишком широкоскулые. Слишком чужие.

— Джи! — закричала я. — Стой!

Но было поздно.

Сестра уже бросилась вперед — навстречу тем, кого считала спасением.

Я кинулась за ней.

Все произошло в одну страшную, рваную минуту.

Аннамцы взяли нас в кольцо раньше, чем мы успели отступить. Несколько ружей сразу уставились нам в грудь. Лошади били копытами землю. Голоса мужчин в деревне сорвались в крик.

Пея и Парамита побежали к нам, но выстрел ударил у самых их ног, и обе рухнули на землю.

Я вцепилась в руку Джии так крепко, что потом на наших пальцах остались следы.

Вперед выехал молодой мужчина со шрамом на щеке.

Он сидел в седле спокойно, почти величаво. Лицо его казалось вырезанным из темного дерева — жесткое, неподвижное, с узкими глазами, в которых не было ничего человечески мягкого.

Он заговорил на вьетнамском громко, чеканно, так, чтобы слышали все:

— Жители деревни! Больше не будет французского Индокитая! Наступает день, когда земля очистится от господ и предателей!

Позади него повстанцы загудели, поддерживая речь короткими выкриками.

— Встаньте на нашу сторону, — продолжал он. — Сражайтесь за свою землю. За Лаос без хозяев.

Он замолчал и обвел взглядом оцепеневшую толпу.

Никто не ответил.

Тишина после его слов была страшнее всякого крика.

Потом вперед вышел Бонг.

С хлыстом в руке, хромой, приземистый, но вдруг показавшийся мне выше всех этих вооруженных людей вместе взятых.

— Вы не свободу несете, — крикнул он на ломаном вьетнамском, — а кровь и пепел. Вы аннамцы, а не хозяева Лаоса. Отпустите чаонинг, или ваши шкуры сгниют в этом лесу!

Командир со шрамом даже не изменился в лице.

— Ты раб, — сказал он. — И рабом умрешь.

Бонг зарычал — иначе я не могу назвать этот звук — и бросился вперед.

Его хлыст свистнул в воздухе и ударил одного из всадников по лицу прежде, чем тот успел вскинуть ружье.

Это было как спущенный курок.

Вся деревня взорвалась движением.

Мужчины ринулись на лошадей, на ноги, на людей. Копья, мотыги, вилы, палки, крики, кровь, ржание — все смешалось. Выстрелы ударили почти сразу.

— Джи, бежим! — закричала я.

Она смотрела на меня расширенными от ужаса глазами, но кивнула.

Мы пригнулись за крупом рыжей лошади и бросились в сторону леса.

За спиной стреляли.

Кто-то упал.

Кто-то кричал по-лаосски. Кто-то по-вьетнамски. Лошадь завизжала почти по-человечески.

Я обернулась только раз и увидела Бонга. Он лежал на земле, все еще сжимая хлыст.

Мы с Джией бежали до тех пор, пока звуки битвы не стали глухими, далекими, нереальными.

Лес сомкнулся за нами.

Корни цепляли ноги. Лианы били по лицу. Влажный воздух обжигал легкие.

Наконец Джия споткнулась и упала.

— Я больше не могу, — прошептала она.

Я бросилась к ней, опускаясь рядом на колени.

Лицо ее было серым, волосы растрепались, подол платья весь был в грязи и разодран. Она пыталась подняться, но ноги подкашивались.

— Еще немного, Джи. Прошу тебя.

— Нет…

Я огляделась.

Свет под густыми кронами едва пробивался. Лес был сумрачен, как подземелье. Ветки и стволы переплелись над головой в черную зеленую крышу.

И вдруг я услышала воду.

— Слышишь? — спросила я.

Джия сначала не поняла.

Потом кивнула.

— Ручей?

— Или больше.

Я заставила ее подняться, обхватив рукой за талию.

— Нам нужна вода. Иначе мы не уйдем далеко.

Мы ковыляли почти вслепую, пока шум не стал громче.

Через несколько минут лес расступился, и перед нами открылся водопад.

Серебристый поток падал по темному камню в небольшую чашу, над которой уже поднималась радуга. Вокруг росли сандаловые деревья, лианы, папоротники, а на ветках визжали красноносые макаки, в панике удирая при нашем появлении.

— Вода, — выдохнула Джия.

Я помогла ей опуститься на колени.

Мы пили, умывались, зачерпывали воду ладонями, и впервые с начала ночи я почувствовала, что в теле снова остается хоть капля силы.

Но радость длилась недолго.

— Что теперь? — прошептала Джия, прижимая мокрые ладони к лицу. — Что нам теперь делать?

Я не успела ответить.

В лесу снова что-то треснуло.

Мы обе замерли.

— Это они, — выдохнула Джия.

— Или кто-то свой.

— Не ходи, — сразу сказала она, когда я поднялась.

— Я должна посмотреть.

— Нет.

Она схватила меня за платье с такой силой, будто надеялась удержать одной только паникой.

— Если это аннамцы, — сказала я, стараясь говорить спокойно, — ты побежишь к холму. Там плантация месье Дюпона. Ты попросишь помощи.

— Нет, Киара!

Но я уже высвобождала руку.

Сердце стучало так, что казалось, его слышно в самом лесу.

Я подняла тяжелую палку с земли — жалкое оружие, но хоть что-то — и медленно пошла между деревьями на шум.

Шаг. Еще шаг.

И тут сквозь стволы мелькнуло что-то черное.

Мундир.

Я уже почти приготовилась бежать, когда щелкнул курок.

— Выходи, аннамская мразь, — произнес по-английски голос с резким акцентом.

Мир встал на место мгновенно.

Я уронила палку.

— Эдвард?

Тишина длилась одно короткое мгновение.

Потом из-за деревьев шагнул он.

С ружьем в руках, в черном офицерском мундире, весь в пыли, поту и порохе.

Его лицо изменилось, едва он увидел меня.

— Киара!

Не помня себя, бросилась к нему, и тут же оказалась в крепких объятиях.

Сердце вот-вот разорвется от переполнившей его муки и невыносимого счастья.

— Я нашел тебя, — выдохнул он, прижимаясь щекой к моим волосам. — Господи, я нашел тебя.

Я вдруг поняла, что плачу.

— Я хочу домой, — повторяла я глупо, беспомощно, уткнувшись в его грудь. — Я так хочу домой…

— Все хорошо, — сказал он. — Все уже хорошо. Я выведу тебя отсюда.

Я отстранилась первой.

— Джия. Она там, у водопада.

Он коротко кивнул.

— Идем.

Он взял мою руку, и от этого простого прикосновения мне стало легче почти физически. Мы пошли к просвету среди деревьев, туда, где ждала Джия.

Но на полпути Эдвард вдруг замер.

Рука его мгновенно сжалась сильнее.

Лицо стало жестким.

Он поднял ружье.

— Киара, зайди за меня.

Я не успела даже спросить почему.

Из-за стволов уже мелькало движение.

— Беги! — рявкнул он.

И в ту же секунду лес разорвали выстрелы.

Глава 18. Водопад в чёрном лесу

Я не побежала.

Точнее сделала шаг, другой, и тут же обернулась.

Эдвард стоял на одном колене, уже стреляя. Выстрелы грохотали в тесном пространстве леса так, будто весь воздух вокруг рвался на части. Из-за белесых стволов деревьев мелькали тени — аннамцы в захваченной французской форме, быстрые, резкие, с ружьями наготове. Их оказалось больше, чем я успела сосчитать с первого взгляда.

— Нет! — закричала я. — Эдвард!

Я видела, как один из них обходит справа.

Видела, как другой пригибается к земле.

Видела, как Эдвард, выстрелив, мгновенно бросает взгляд в мою сторону, чтобы убедиться — я отошла.

Но я не отошла. Не смогла.

Мне казалось невыносимым оставить его там одного, в этом черном лесу, среди чужих ружей и мокрой листвы.

Я бросилась обратно к нему.

И это было последним, что я помнила ясно.

Крик. Грубые руки. Резкий удар по голове. И темнота.

Когда сознание вернулось, первым, что я увидела, была огромная каменная морда обезьяны.

Она нависала надо мной из сумрака, заросшая мхом, влажными лианами и столетней тенью. Глаза, вырезанные в сером камне, казались живыми в этой полутьме. Несколько мгновений я вообще не понимала, где нахожусь. Голова гудела, как после падения в колодец, тело ныло, а горло сжимала такая сухость, что хотелось лишь одного — воды.

Я попыталась подняться.

Не смогла.

Тогда я поняла: меня держит не слабость. Веревки.

Руки были привязаны к тяжелым каменным подлокотникам. Ноги к основанию кресла. И лишь теперь, с трудом преодолевая дурноту, я осознала, что сижу не просто на камне, а на чем-то вроде древнего трона — высоком, грубо вырезанном из той же серой породы, что и обезьянья голова напротив.

Я резко дернулась.

Кожа на запястьях сразу отозвалась болью.

Веревки были натянуты крепко и туго, врезаясь так, будто каждый мой вдох затягивал их еще сильнее.

Я огляделась.

Это был храм.

Древний, полуразрушенный, огромный.

Ряды массивных колонн уходили далеко вперед, в сумрак, а вверх тянулись остатки сводов, изломанных временем и корнями деревьев. В крыше зиял провал, и сквозь него в центр зала падал косой солнечный столб. В этом свете кружили пестрые бабочки, пыль, тонкие листья и золотистые мотыльки. Всё вокруг пахло влажным камнем, гниющей листвой, жаром джунглей и каким-то старым, застоявшимся духом забвения.

Храм короля Обезьян, подумала я внезапно.

Одна из тех страшных сказок, что рассказывала Пея, когда мы были детьми.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод.

В тени между колоннами кто-то пошевелился.

Из полумрака вышел мужчина.

Тот самый, со шрамом на щеке.

Лидер аннамцев.

Сейчас, при дневном свете, он выглядел еще страшнее: сухой, хищный, почти неподвижный в каждом движении, как если бы вся его жизнь давно уже превратилась в одну лишь натянутую пружину мести. На нем все еще была форма французского офицера, сидевшая на его теле чуждо и почти кощунственно. На щеке темнел старый рубец, один глаз щурился чуть сильнее другого, а лицо было усеяно мелкими следами давней оспы.

Он остановился передо мной.

И, к моему удивлению, картинно опустился на одно колено, воздавая древний чин, которым чествовали императоров и правителей Лаоса и Сиама.

— Приветствую богиню, — произнес он с кривой ухмылкой. — Великий король Обезьян, должно быть, был бы счастлив видеть столь прекрасную жертву на своем троне.

Я уставилась на него, пытаясь понять, с кем говорю — с фанатиком, сумасшедшим или просто с человеком, который так давно живет в крови и ненависти, что перестал отличать их от веры.

— Где Эдвард? — спросила я хрипло.

Он медленно поднялся.

— Ваш англичанин? — переспросил он. — Скоро придет.

— Что ты сделал с ним?

— Еще ничего окончательного.

Улыбка его стала шире.

— Но, думаю, вам понравится, как он будет смотреться у ваших ног.

Меня затошнило.

— Ты сумасшедший.

Он подошел ближе.

Слишком близко.

Я почувствовала запах рисовой водки, пота и крови.

— Нет, принцесса, — сказал он. — Просто некоторые люди слишком долго ждали своей очереди говорить с вами и вашими господами на равных. Знаешь, откуда этот шрам, принцесса? - страшная гримаса ненависти исказила его лицо, - его мне подарил мой хозяин, когда я хотел спасти свою сестру от его грязных посягательств, я хотел собственными руками вырвать все, что болталось у него между ног. Но мне не дали этого сделать, вместо этого, меня раздели, подвесили к дереву и били четыре дня, не давая ни еды, ни капли воды. Моя маленькая сестренка, моя Лало, умерла на моих руках. И тогда я поклялся, что мне не будет покоя, пока я не выгоню последнего француза из нашей страны, я буду убивать их пока дышу, принцесса.

— Я не твоя принцесса.

Он ухмыльнулся.

— Это мы еще обсудим.

Он вдруг резко схватил меня за подбородок, заставляя поднять лицо к свету.

Я попыталась вырваться, но пальцы его были, как стальные когти.

— Кто была твоя мать?

Я задохнулась от боли.

— Отпусти.

— Кто?

Я молчала секунду слишком долго, и он сильнее сжал пальцы.

— Индианка, — выдохнула я наконец. — Ее звали Кашви Басади.

Он замер.

Позади него, у самых колонн, переглянулись двое его людей.

— Вот как, — тихо произнес он. — Значит, ты не просто чаонинг. Ты раджкумари.

Он отпустил мое лицо, но теперь в его взгляде появился новый, почти жадный интерес.

— Тем любопытнее, — сказал он, — что такая высокородная дочь Востока предпочла грязного англичанина.

Я промолчала.

— Он пришел на землю твоей матери как хозяин, — продолжал он. — Его народ грабит, жжет, унижает, берет, что хочет. Чем он лучше тех французов, которых ты кормишь и поишь в своем доме?

Я смотрела только вперед.

Если бы Эдвард был жив, он пришел бы.

Если бы только он был жив…

— Молчишь? — Он усмехнулся. — Хорошо. Молчание иногда бывает красноречивее глупых ответов.

Он отошел и сделал знак своим людям.

— Приведите англичанина.

Сердце мое замерло.

Несколько человек исчезли в темном проходе между колоннами. Я не могла ни пошевелиться, ни закричать, ни даже толком вздохнуть. Все внутри стянулось в одну точку ужаса.

Когда они вернулись, я сначала увидела только сапоги и руки.

Потом его.

Эдвард.

Его вели сразу пятеро.

Без пиджака, с разорванной рубашкой, залитой кровью и грязью. Руки были связаны за спиной. Волосы спутались. Одна скула была рассечена, и темная полоса крови уже успела засохнуть на шее. Он прихрамывал, но шел прямо, не давая им повесить себя на веревках, как пленного зверя.

Я не дышу, я едва жива. Бросаюсь к нему, раздирая и так раненые запястья еще сильнее. Нет боли, не чувствую ничего. Его подводят к ступеням и рывком ставят на колени передо мной.

— Воздай почести богине, - хохотал Сан Хун, - сегодня она примет твою жертву.

Эдвард поднимает глаза, наши взгляды пересекаются, его губ касается улыбка, и тут же по моему телу бежит дрожь.

— Я счастлив преклонить колени перед божеством, - то ли шутит, то ли всерьез говорит он, столько энергии и силы исходит от него, несмотря на раны и связанные руки, а в глазах застыл смех, словно ему все равно, словно он и в самом деле пришел в древний храм, чтобы помолиться богине.

— Эдвард! — вырывается у меня, и слезы обжигают глаза.

Сан Хун расхохотался.

— Как трогательно. Англичанин и принцесса.

Он наклонился ко мне снова.

— Сегодня этот храм увидит старый обряд в новом виде.

Я смотрела только на Эдварда.

В его глазах было слишком много всего сразу: боль, усталость, ярость, тревога за меня, и та страшная, напряженная собранность, которая бывает у человека, уже начавшего искать единственный выход.

Сан Хун вынул нож.

Не древний ритуальный клинок, конечно, а офицерский кортик, который вполне мог быть снят с убитого француза.

Но в его руке даже эта вещь вдруг стала частью чего-то древнего, грязного, суеверного и страшного.

— Не смей, — сказала я.

Голос мой прозвучал хрипло и тонко.

Он не обратил внимания.

— Сегодня, — произнес он громче, так, чтобы слышали все его люди, — кровь захватчика прольется у ног богини. И древний храм вспомнит, что такое жертва.

Аннамцы загудели в полутьме.

Я поняла: если сейчас ничего не сделать, он и вправду попытается убить Эдварда здесь, на моих глазах, превратив все в безумный символ своей войны.

— Подожди! — резко бросила я.

Он остановился.

Пауза была маленькой, но мне нужно было выиграть хоть миг.

— Зачем тебе его кровь? — быстро сказала я. — Если тебе нужны люди, оружие, деньги, мы можем дать тебе больше, чем одна жертва.

Сан Хун медленно повернул ко мне голову.

— Деньги? — переспросил он.

— Мой отец богат. Этот англичанин тоже. Если тебе нужна армия, ты не соберешь ее на крови одного пленника.

Он смотрел на меня чуть внимательнее.

Эдвард тоже все понял.

Едва заметно. По глазам. По моему голосу.

Я тянула время.

— Сколько тебе нужно? Сто тысяч? Двести? — продолжала я, чувствуя, как колотится сердце. — Ты хочешь воевать? Так воюй по-настоящему, а не изображай жреца в разрушенном храме.

На лице Сан Хуна дернулась щека.

— Смелая, — сказал он. — Для женщины на привязи.

— Смелее тебя, — ответила я. — Ты убиваешь связанных и зовешь это войной.

Это было опасно.

Очень опасно.

Но именно ярость сейчас могла выиграть для нас секунду, которую не выиграла бы мольба.

Сан Хун шагнул ко мне.

Эдвард рванулся вперед, и тут же двое аннамцев опрокинули его обратно на каменные ступени.

— Тише, — произнес Сан Хун почти ласково. — Не порти мне удовольствие.

Он поднял кортик.

И в этот миг я увидела движение.

Тень. Черная. Быстрая.

Что-то скользнуло по полу с той стороны трона, где солнечный свет не доставал до камня. Если бы я не помнила ночную хижину, рассказ хозяйки и холодный блеск чешуи у миски с молоком, я, возможно, не поняла бы сразу, что это.

Змея.

Я осторожно застучала пальцами по камню.

Неосознанно. Почти инстинктивно. В такт, который, как мне вдруг вспомнилось, Пея когда-то показывала детям-лаоскам, чтобы звать прикормленную змею в деревне.

Сан Хун этого не заметил.

Он был слишком занят мной.

— Последнее слово? — спросил он.

— Да, — сказала я. — Твоя сестра умерла бы от стыда, узнав, кем стал ее брат.

Лицо его перекосило.

Он бросился ко мне, занося нож.

И именно тогда змея ударила.

Все произошло сразу.

Аннамец одним прыжком оказывается возле меня и заносит руку с кортиком, метясь мне в горло, но змея, что уже скользила по моему предплечью, привлеченная особым стуком, испугалась резкого движения и напала первая.

Истошный крик разрезал пространство, когда огромная кобра впилась в запястье Сан Хуна, он оступился на ступенях и начал падать, роняя кортик на пол.

Моя рука уже была свободна, хватаю кортик.

- Эдвард!

Он уже вскочил на ноги и ударил головой стоящего рядом аннамца.

- Взять их! Взять! - хрипел на полу Сан Хун, сжимая место укуса. - Убить!

Перерезала веревку, освобождая вторую руку, и бросилась к Эдварду, одним движением разрезая и его веревки.

На крик сбежались другие аннамцы с ружьями, но Эдвард сразу же уложил их, выстрелив четко в головы.

Вокруг нас стонали раненые охранники, а по телу Сан Хуна вилась черная кобра, он еще был жив.

- Все равно...- хохотал он, захлебываясь пеной, - все кончено...все кончено...

Эдвард подскочил к нему и одним выстрелом пристрелил змею.

- Говори, как вы собрались убить губернатора и короля?! - взревел он, хватая умирающего Сан Хуна за мундир и резко встряхивая. - Говори!

Нарастающий шум шагов, заставил нас резко обернуться. Вооруженный до зубов, к нам бежал отряд аннамцев.

- Эдвард! Бежим! Бежим! - хватаю я его за руку и увожу в противоположный коридор.

Эдвард отпускает Сан Хуна, тот растягивается на полу, тело начинает бить конвульсия, он задыхается.

Черный коридор, покрытый с верху до низу вырезанными в камне фигур чудовищ и жутких существ, вел нас вперед. Эдвард, привязав кортик к поясу, и еще один кинжал в ножнах повесив за спину, то и дело останавливался и стрелял. Аннамцы не отставали.

Под ногами шуршит опавшая листва, занесенная под эти мрачные своды ветром, сердце больно бухает в груди и ушах, то и дело оборачиваюсь, чтобы убедиться, что Эдвард не сильно отстал.

Куда ведет этот коридор? Есть ли там выход? Своды становятся ниже, сумрак сгущается, только слабый свет среди трещин в стене то там, то тут оживляет каменные фигуры в нишах.

Надежда тут же пропадает, едва черная стена вырастает перед нами.

- Проклятье! - вырывается у Эдварда. Его грудь быстро вздымается. - Значит придется отстреливаться. Зайди за меня.

Я смотрю вперед, слушаю нарастающий звук шагов, приближающихся к нам.

- Киара, зайди за меня, - повторяет Эдвард, проверяя ружье и поднося к лицу. Он весь был напряжен, сквозь порванную рубашку виднелся рельеф крепких мускулов.

Я подчинилась, но сама продолжала рассматривать рисунок на стене. Зачем нужен был этот странный коридор, заканчивающийся тупиком? Наверняка, из этого храма есть несколько выходов, иначе как спасались жрецы и другие люди в случае нападения врагов?

Аннамцы увидели нас и начали стрелять, я зажала уши, спрятавшись за спину Эдварда, но глаза не отрывала от стены. Что рассказывала Пея? Да, очень многие пытались найти заброшенный город в лесу, о нем говорилось в легендах, искатели приключений хотели найти тут сокровища, спрятанные сундуки, наполненные до верху рубинами и изумрудами. Когда-то к нам заезжал один филиппинец, он клялся, чтобы бывал в том заветном месте, но не нашел ничего, кроме груды развалин, зато он упоминал о многочисленных секретных переходах затерянного храма.

Аннамцы все ближе, Эдвард сам сокращает расстояние между ними, вынимая кинжал. Он дерется так, словно всегда готовился к этому, ловко уворачиваясь от ударов, и то и дело меняя руку с кинжалом с правую на левую и обратно, не оставляя вьетнамцам ни шанса.

Я же смотрю на статую обезьяны, на ее разинутую пасть, смотрю на стену. В ней осталось небольшое углубление, словно от держателя для факелов. «Обезьяны боятся огня» - говорили мне однажды.

- Эдвард, нам нужен огонь!

- Извини, Киара, но я немного занят, - выдыхает он в тот самый момент, когда всаживает кинжал очередному аннамцу в горло и тут же оборачивается к заходящему слева.

Из глубины коридора раздается грохот. Идет подмога. Нам надо выбраться отсюда, Эдвард не сможет одолеть их всех! И тут же бросаюсь к лежащему на полу убитому аннамцу с вспоротым брюхом и начинаю шарить по карманам.

- Пожалуйста, пожалуйста, великий Будда, пусть будут спички! - шепчу, пока мои дрожащие пальцы лихорадочно шарят по трупу.

Нет, у этого ничего не нашла в карманах. Бросаюсь к другому. Раздаются выстрелы, и Эдвард, разделавшись с последним аннамцем, снова достает ружье и стреляет, своды коридора увеличивают шум выстрелов многократно, так что казалось, что вот-вот каменные стены рухнут прямо на наши головы.

- Есть! - улыбка облегчения касается моих губ, когда я выуживаю из внутреннего кармана аннамца коробок спичек, бросаюсь к статуе обезьяны, зажигаю огонь и вставляю обезьяне прямо в пасть.

Держу спичку, сердце бешено колотится, стены продолжают сотрясаться от выстрелов. И тут где-то переключается какой-то рычаг, и в черной стене открывается проход. Глаза Эдварда округляются, но его растерянность длиться ровно мгновение, пустив еще пару выстрелов, он хватает мою руку, и мы ныряем в коридор.

Проход темный и очень низкий, приходится пробираться на согнутых коленях.

- Эдвард, там свет! - хватаю его рукав.

Я лишь вижу смутные очертания его лица, но знаю, что он улыбается. Бежим на светящуюся точку, которая с каждым шагом становится ярче.

Это был и правда тайный выход из храма, только не совсем понятно, как священные предки уходили дальше, так как под нашими ногами разверзлась пропасть с бурлящей рекой внизу.

- Так, ныряем, - тут же решает Эдвард, притягивая меня за талию к себе.

Мои глаза расширяются от ужаса. Он с ума сошел?

- Мы же разобьемся! Нет! - отчаянно протестую, пытаясь вырваться.

- Киара, послушай, - он берет меня за плечи и пристально смотрит, так что я замираю. - Здесь невысоко, скал нет, так что у нас высокие шансы выжить.

- Серьезно? Высокие? Насколько?

- Хм… достаточно высокие, - говорит Эдвард, и его губы дрожат, скрывая улыбку, и мне хочется его ударить.

Он веселится? В такой ситуации? Когда мы на грани жизни и смерти.

За спинами раздаются звуки погони.

- Эти аннамцы бывают упрямы, словно ослы, - сплевывает Эдвард, срывая с себя остатки рубашки, а затем смотрит на меня. - Ну что, Киара Марэ, еще раз искупаемся?

И в этом голосе столько силы, столько уверенности, что уже не сопротивляюсь, и даю ему вновь прижать меня к своему обнаженному горячему телу. Моя голова у него на груди, он срывается в бездну, и мы уходим под воду, едва аннамцы успевают выйти из туннеля.

Глава 19. На том берегу

Память возвращалась урывками.

Сначала — вода.

Черная, тяжелая, живая, бьющая в лицо и грудь с такой силой, что казалось, она хочет не просто утянуть вниз, а разорвать нас с Эдвардом на части.

Потом чьи-то руки, крепко сжимающие меня. Или мои руки, вцепившиеся в него. Потом вспышка света над головой, короткий ужас нехватки воздуха, удар о какое-то бревно или корень, и снова вода.

А потом — тишина.

Не полная, нет. В ней был плеск, шорох тростника, редкий крик птицы, собственное сбитое дыхание. Но по сравнению с безумием реки эта тишина казалась почти загробной.

Когда я окончательно пришла в себя, мы уже были у берега.

Я не сразу поняла, как нас вообще вынесло сюда. В голове стоял гул. В глазах то темнело, то светлело. Все тело ломило так, словно меня сутки били о камни. Но под пальцами я чувствовала ткань его одежды.

Эдвард.

Он был рядом.

Я поднялась на локтях.

Мы лежали в густом тростнике, чуть ниже узкого глинистого берега, куда нас, по-видимому, выбросило течением. Мой подол зацепился за стебли и весь был перепачкан тиной. Волосы липли к лицу и шее. На запястьях саднили следы веревок, почти стертые водой, но все еще жгущие кожу.

Эдвард лежал неподвижно.

Лицо его было бледным, не обычной светлой бледностью, а той мертвенно-серой, от которой в горле моментально поднимается ледяной ком. Мокрые волосы прилипли ко лбу, ресницы казались слишком темными на фоне побелевшей кожи.

— Эдвард.

Я сперва даже не узнала собственный голос.

Попыталась подползти к нему ближе, но руки дрожали так сильно, что я чуть снова не уткнулась лицом в грязь. Собрав все силы, я на четвереньках добралась до него и прижалась ухом к его груди.

Стук был.

Тихий. Редкий. Но был.

Я закрыла глаза.

Жив.

Он жив.

Этого должно было хватить, чтобы я почувствовала облегчение. Но вместо него пришел страх, острый, почти панический.

Потому что на его боку виднелась темная рана.

Я не знала, когда именно он был ранен — в храме, в коридоре, у реки, до или после прыжка. Но кровь уже смешалась с водой, и это зрелище моментально вернуло мне остатки сознания.

Рана казалась не смертельной на вид. Но была глубокая. И все еще кровоточащая.

Я прижала к ней ладони.

Надо было найти ткань. Надо было сделать перевязь. Надо было куда-то тащить его. Надо было…

Я не могла даже сесть прямо.

Лихорадочная дрожь сотрясала меня с головы до ног. Платье прилипло к телу, кожа горела и мерзла одновременно. В ушах стоял глухой стук крови, будто все мое тело превратилось в один огромный, истерически работающий пульс.

Я попыталась встать.

Поднялась на колени. Упала. Снова поднялась. Снова упала.

И тогда, не имея больше сил, я просто легла рядом с ним на мокрую траву, все еще прижимая ладони к его боку, чтобы остановить кровь.

— Только не умирай, — прошептала я. — Только не сейчас.

Кажется, после этого я потеряла сознание. Или заснула. Или провалилась в ту серую пустоту, которая бывает между болью и лихорадкой.

Не было снов, лиц, образов или звуков в привычном смысле. Только иногда вспыхивали тонкие полосы света, будто кто-то в далеком мире открывал и тут же закрывал дверь. Иногда из этого света выплывали голоса, крики, чьи-то руки, пение птиц, запах жасмина, и все снова тонуло в тяжкой ватной тишине.

Потом вдруг возникло видение.

Я стояла на ступенях нашего дома. Солнце било в глаза. А у нижней лестницы, верхом на лошади, был Эдвард.

В темно-синем безукоризненном костюме. С влажным золотом света в каштановых волосах. С тем взглядом, в котором было всё: усталость, нежность, опасность, обещание.

— Эдвард, — прошептала я, улыбнувшись.

И в этот миг открыла глаза.

Надо мной склонился доктор Перес.

Круглые очки блеснули в полосе солнечного света, пробившегося сквозь занавеси. Его тонкие пальцы лежали у меня на запястье, измеряя пульс. Увидев, что я очнулась, он сразу тепло, почти по-отечески улыбнулся.

— Мадемуазель Киара, вы меня узнаете?

Я моргнула.

Комната. Моя комната. Балдахин. Запах благовоний. Жасмин и плюмерия в вазах.

— Да, месье Перес, — прошептала я.

— Вот и прекрасно.

Голос его, суховатый и чуть ироничный в обычные дни, сейчас звучал почти ласково.

Только я успела понять, где нахожусь, как дверь распахнулась.

Первой вошла Джия.

За ней отец.

На лице сестры была такая смесь облегчения, страха и слез, что у меня тут же защемило сердце. Но еще сильнее меня потряс отец.

Он выглядел страшно усталым.

Щетина темнела на обычно гладко выбритом лице. Костюм был испачкан грязью, пылью и какими-то бурыми пятнами, которые я не стала рассматривать слишком внимательно. Глаза, обычно жесткие и острые, сейчас были просто человечески измученными.

Он в несколько шагов подошел к кровати и вдруг опустился возле нее на колено.

— Киара.

И обнял меня.

Ни выговора. Ни раздражения. Ни приказа.

Только этот хриплый голос, запах табака и пороха, влажная ткань его рукава у моей щеки.

В детстве, когда я болела, он иногда приходил ко мне ночью и сидел у кровати молча, думая, что я сплю. Потом это прекратилось. Или я выросла. Или он окончательно стал тем человеком, которым видел себя сам: хозяином, а не отцом.

Но сейчас на короткое мгновение я снова почувствовала то старое, давно забытое: он боялся потерять меня.

— Как она? — спросил он, не сразу отпуская меня.

— Уже вне опасности, — ответил доктор Перес, складывая в сумку свои инструменты. — Но еще вчера, признаться, я не был в этом уверен.

Отец коротко закрыл глаза.

Джия тут же опустилась на край кровати и схватила мою руку обеими ладонями.

— Ты нас всех чуть с ума не свела, — прошептала она.

Я попыталась улыбнуться, но вместо этого только почувствовала, как жжет глаза.

— Где… Даниэль?

Отец резко выдохнул через нос, будто только и ждал повода снова раздражаться.

— Ваш брат свалился с лошади, как последний идиот, — сказал он. — Но отделался вывихом. Ничего, жить будет.

Я прикрыла глаза от облегчения.

— А Рой? — спросила Джия сразу же, и в ее голосе прозвучал страх, который она не смогла скрыть.

— Жив, — буркнул отец. — И проявил себя лучше многих французов.

Щеки Джии чуть вспыхнули.

Живы.

Хотя бы часть мира еще не рассыпалась.

— Что произошло? — спросила я. — После того, как… нас…

Голос сорвался.

Джия сильнее сжала мою руку.

И начала рассказывать.

Французский отряд, явившийся к реке. Бой с повстанцами. Отец, полковник Броссар, мистер Герен, Рой. Поля, где еще дымилась сожженная трава. Поиски в лесу. И то, как в конце концов нас с Эдвардом нашли ниже по течению.

— А он? — спросила я слишком быстро, прежде чем успела остановить себя.

Отец перевел на меня долгий взгляд.

Я сразу поняла, что он все заметил.

Но ответила Джия.

— С ним все хорошо. Он ранен, но не опасно. Сейчас он у себя во Вьентьяне.

Я чувствую, что отец смотрит на меня, но не могу остановить себя, словно внутри сработал спусковой механизм. Слезы потоком полились из глаз, а из горла вырвались рыдания, щеки покрыли красные пятна. Джи с болью смотрела на меня, но губы ее растягивала растерянная улыбка.

— Да что ему сделается, этому англичанину, — пробормотал отец, но в голосе его не было настоящего раздражения. — Кажется, он уже не в первый раз вытаскивает тебя с того света.

— Папа, — тихо сказала Джия, — скорее уж он стал ангелом-хранителем нашей Киары.

Отец хмыкнул.

Но я уже не могла остановиться.

Мне было стыдно, мучительно стыдно плакать так при отце. И еще более стыдно за то, что по одной только моей реакции можно было прочесть больше, чем я когда-либо решилась бы сказать вслух.

Отец молчал.

Потом вдруг вздохнул тяжелее обычного.

И сказал:

— Что ж. Если этот Фейн придет просить твоей руки, я дам согласие.

Я замерла.

Даже слезы остановились.

Джия подняла на него глаза.

— Отец?..

— Все лучше, чем этот щенок Картер, — отрезал он. — По крайней мере у Фейна хватает храбрости, ума и денег, чтобы не быть совсем уж жалким выбором.

Я смотрела на него, не веря услышанному.

Он пожал плечами, словно только что сказал нечто совершенно будничное.

— И потом, — добавил он уже суше, — после того, как этот английский прощелыга спас тебе жизнь в третий раз, будет трудно отказывать ему из глупого упрямства.

— Папа… — выдохнула Джия.

Но я уже не слышала больше ничего.

Мне вдруг стало так светло и так страшно одновременно, что я снова спрятала лицо в подушке.

Сердце билось больно, сильно, почти невыносимо.

Он бы дал согласие.

Если бы только знал.

Если бы только понимал, что между мной и Эдвардом уже стоит не благословение отца, а сделка, месть, фиктивный брак и его невеста в Англии.

Я закрыла глаза.

Все только запутывалось еще сильнее.

Глава 20. После огня

Следующую неделю наш дом напоминал не усадьбу богатого плантатора, а военный штаб.

С утра и до глубокой ночи по галереям ходили офицеры, жандармы, управляющие, счетоводы, посыльные, конюхи, какие-то незнакомые чиновники с папками и печатями. В передней то и дело слышался стук сапог, на террасе гул мужских голосов, в кабинете отца хлопанье дверей и раздраженный звон стаканов. Несколько раз я просыпалась среди ночи оттого, что внизу опять спорили о баржах, о потерянном хлопке, о гарнизоне, о патрулях, о бунтовщиках, о том, кто еще сбежал из рабочих линий и кого уже допросили.

Сам отец почти не спал.

Иногда мне казалось, что его громкий голос сросся со стенами дома, так часто он звучал теперь: в конторе, в саду, на террасе, у конюшен, у рабочих бараков, на реке. Он пропадал на полях с рассвета, возвращался поздно, ужинал едва ли не стоя и снова уходил, если в дом приезжал очередной офицер или если к воротам подскакивал запыленный всадник с дурными новостями.

Плантация была изувечена.

Когда я наконец смогла выйти из комнаты и дойти до западной галереи, откуда открывался вид на часть полей, я увидела это собственными глазами. Там, где еще недавно зеленели ряды хлопка, теперь тянулись черные, выжженные полосы земли. Воздух над ними до сих пор хранил запах гари, даже после нескольких дождей. Две грузовые баржи отец потерял полностью. Одна из складских пристаней сгорела. Несколько хижин у рабочих линий были разграблены. И хуже всего — десятки наших лаосцев и кули лежали теперь либо в могилах, либо на подстилках с горячкой, переломами и ранами.

Мы с Джией почти сразу начали ходить к пострадавшим.

Сначала отец пытался запретить нам вмешиваться, но доктор Перес неожиданно встал на нашу сторону, заявив, что лишние руки при перевязках ему необходимы, а спокойное присутствие “молодых хозяек” действует на раненых лучше всяких микстур. Не знаю, насколько это было правдой, но с тех пор мы ежедневно проводили по нескольку часов в хижинах, под навесами или в старом складе, временно превращенном в лазарет.

Я довольно быстро научилась делать то, чего раньше боялась даже представить.

Промывать раны. Менять окровавленные бинты. Держать человека, пока ему вправляют плечо. Приносить воду. Слушать бред лихорадящих. Не закрывать глаза, когда кто-то кричит от боли.

Джии все это давалось тяжелее.

Она бледнела, отворачивалась, иногда дрожала так, что я боялась — вот-вот сама рухнет на пол. Но всякий раз все равно возвращалась. Упрямо, тихо, без жалоб. И в этом было что-то трогательное и мужественное, потому что храбрость Джии никогда не выглядела бурной или громкой. Она не шла напролом, как я. Она просто не отступала, даже когда страшно.

Парамита и Пея почти не отходили от нас.

После смерти Донга Парамита стала еще тоньше, почти прозрачнее. Иногда мне казалось, что она двигается по дому и по лазарету только силой привычки, а не внутренней жизни. Глаза ее сделались огромными, темными, как ночная вода, и в них поселилось то молчание, которого я уже не умела выносить без боли.

Но работа держала ее.

Так же, как и нас.

Однажды утром, когда я заканчивала перевязку старому работнику с рассеченной рукой, Пея подошла и тихо сказала:

— Генерал приехал. Ждет в малой гостиной.

Я сразу поняла, о ком речь.

Генерал Морселье появлялся у нас почти каждый день, то лично, то через офицеров. Но если он приехал сам и попросил говорить с нами, значит, у него были новые сведения.

В гостиной стояла знакомая душная жара. Высокие французские окна были раскрыты в сад, откуда тянуло жасмином, сырой землей и рекой. Генерал Морселье, невысокий, крепкий, с квадратным лицом, выжженным солнцем, стоял у стола и листал какие-то бумаги. Увидев нас, отложил их в сторону.

— Мадемуазель Джия. Мадемуазель Киара.

Мы сели.

— Есть новости? — спросила Джия первой, и я сразу уловила в ее голосе напряжение: она тоже научилась понимать, что хорошие новости генералы не привозят с таким лицом.

Морселье коротко кивнул.

— Есть. И не самые утешительные.

Я сложила руки на коленях, чтобы он не видел, как дрожат пальцы.

— Мы допросили нескольких пленных, — сказал он. — И то, что они сообщили, заставляет думать, что нападение на плантацию вашего отца было не единичной вспышкой. Это часть гораздо более широкой сети.

— Вы думаете, будут новые нападения? — тихо спросила Джия.

— Да.

Он не пытался смягчить ответ.

— Более того. Есть все основания считать, что в ближайшие недели готовятся диверсии в самом Вьентьяне и его окрестностях.

У меня внутри все похолодело.

— Настолько серьезно?

— К сожалению, да.

Он помолчал и добавил:

— На вашем месте я бы воздержался от всяких поездок в столицу. Даже от благотворительных и семейных.

Мы с Джией быстро переглянулись.

Фестиваль Цветов.

Праздники.

Поездки.

Прогулки.

Все это, видимо, уже начинало уходить в прошлое.

— Фестиваль, скорее всего, отменят, — сказал Морселье, будто прочитав наши мысли. — Или сократят до минимума. Пока решений нет, но рисковать в толпе никто не захочет.

В двери показалась тень, и в следующую секунду в комнату буквально влетел отец.

На нем был все тот же светлый костюм, только теперь окончательно утративший всякую безупречность: рукава запылились, воротник был ослаблен, сапоги в грязи. За ним семенил человек в сером костюме с кожаным саквояжем — слишком маленький, слишком гладкий, слишком растерянный для того пространства ярости, в которое он, очевидно, попал.

— Черт бы побрал этих Арткинсонов! — рявкнул отец так, будто стены дома были лично виноваты в его убытках. — Они решили, что без новых барж я буду сгружать хлопок в собственные ладони?

Человек с саквояжем нервно поклонился.

— Мсье Марэ, прошу, выслушайте… Братья Арткинсоны глубоко уважают ваше положение, но в сложившихся обстоятельствах они не считают возможным…

— Не считают возможным? — взревел отец. — Не считают меня платежеспособным?

Мы с Джией и генералом Морселье невольно замолчали.

Человек поспешно открыл саквояж и протянул отцу какие-то бумаги.

— Это всего лишь предварительные долговые обязательства…

Отец даже не взял их.

— Вон!

Тот дернулся назад.

— Но, мсье Марэ…

— Вон из моего дома!

Чао Конг, возникший словно из воздуха, шагнул к гостю с таким выражением лица, что того немедленно вынесло за дверь быстрее любых объяснений.

Я невольно вздрогнула при виде надсмотрщика.

После всего случившегося я не могла смотреть на него спокойно. Щека, которую я когда-то хлестнула плетью, давно зажила, но в памяти моей все еще стоял тот день у хижины Донга, и одно только его молчаливое присутствие вызывало во мне почти физическое отвращение.

Отец резко повернулся к нам.

— А, генерал. Чем обязан?

Морселье повторил ему всё сказанное до нас: о диверсиях, о мятежниках, о столице, о том, что в ближайшее время поездок лучше избегать. Отец слушал, куря сигару, и мрачнел все сильнее.

— Что ж, — сказал он в конце, — моим дочерям и без того нечего разгуливать по стране.

Он бросил короткий взгляд в нашу сторону.

— Женщинам сейчас лучше сидеть дома.

— Мы нужны в лазарете, — сказала я раньше, чем успела себя остановить.

Отец посмотрел на меня.

— На территории плантации — пожалуйста. За ворота — ни шагу.

Это прозвучало уже как приказ, а не как тема для обсуждения.

Генерал кашлянул в кулак, явно чувствуя неловкость, но вмешиваться не стал.

После его ухода дом снова погрузился в нервное движение.

К вечеру я вышла в сад.

Мне нужно было хоть на несколько минут оказаться одной.

Пахло магнолией. С деревьев падали тяжелые белые лепестки. Где-то вдалеке слышались мужские голоса, конское ржание, стук молотков — жизнь плантации, надломленная, но не остановленная.

Я шла по боковой дорожке, когда услышала спор.

Остановилась.

Голоса доносились из-за зарослей магнолии.

Один — Даниэля. Второй — Джона Картера.

Я замерла, невольно задержав дыхание.

— Ты совсем потерял рассудок, если думаешь, что я дам тебе деньги на это, — сказал Джон зло и тихо.

— А ты всегда был трусом, — бросил Даниэль.

— Осторожнее.

— Что? Правда глаза режет? Я предлагаю тебе выгодное дело.

— Ты предлагаешь мне очередную авантюру, Марэ.

— И что с того? Мы уже поднимались и на более грязных историях.

Наступила пауза.

Потом Джон заговорил совсем иначе — холоднее, почти опасно:

— Послушай меня внимательно. Если ты и дальше будешь лезть туда, куда не понимаешь, однажды я не стану больше вытаскивать тебя за шиворот.

— Ах, какой благодетель.

— Благодетель? Нет. Просто человек, который устал платить за твою дурь.

Шаги двинулись к аллее.

Я поспешно отступила в тень, чтобы меня не заметили.

Слова были слишком обрывочны, чтобы понять всё. Но достаточно ясны, чтобы почувствовать: Даниэль снова влезает во что-то опасное. И Джон, при всей своей мерзости, знает об этом куда больше, чем хотел бы показывать.

Когда они ушли, я еще несколько секунд стояла неподвижно.

Надо рассказать отцу? Или сначала попытаться поговорить с братом? Но с каких пор он вообще слышит меня?

Я вернулась в дом уже в сумерках.

С верхней галереи был виден далекий белый храм у реки. По ступеням поднимались несколько лаосок с корзинами подношений. Дальше, за полосой полей, темнели холмы. И все это — храм, женщины, поля, холмы — казалось мне теперь почти иллюзией мира.

Слишком многое уже треснуло.

Слишком многое могло рухнуть в любой момент.

Я стояла у перил, думая о брате, об отце, о мятеже, когда внизу послышался шум подъезжающей машины.

Сначала я даже не обратила внимания.

Потом увидела белый костюм.

И сердце ударило так резко, что я едва не схватилась за перила.

Эдвард.

Он вышел из автомобиля и быстрым шагом направился к дому.

Все мысли о Даниэле, о генерале, о плантации, о запретах исчезли за один миг.

Он приехал.

Наконец.

И я, не помня себя, бросилась к двери.

Глава 21. Неделя до свадьбы

Я почти сбежала вниз по лестнице.

Сердце колотилось так, что каждый шаг отдавался где-то в горле и висках. Платье цеплялось за перила, ладони вспотели, и я даже не успела подумать, как именно должна встретить его: сдержанно, спокойно, как подобает невесте, или искренне, как женщине, которая слишком долго ждала. Я знала только одно: он здесь.

Но уже на последнем пролете вынуждена была остановиться.

Внизу, у широкой двери гостиной, собрались все.

Отец стоял с Роем Томпсоном, Джией и полковником Броссаром. Чуть поодаль, полуоблокотившись на столб веранды, курил Даниэль. Слуги двигались с подносами, кто-то распахнул французские окна в сад, и воздух внутри был полон вечернего света, жасмина и горячего ожидания.

А прямо у входа, как будто уже не как гость, а как человек, принесший в дом нечто окончательное, стоял Эдвард.

На нем был безукоризненно белый костюм-тройка. На шее мягко завязанный шейный платок холодного сиреневого оттенка. Широкополая шляпа отбрасывала тень на его лицо, так что глаза казались почти черными. Он выглядел так, как будто приехал не объясняться, не оправдываться, не договариваться, а брать.

И вдруг мне стало страшно.

По-настоящему страшно.

Потому что до этого момента все еще можно было считать происходящее просто договором, фикцией, вынужденной уловкой. Но теперь он стоял здесь, в доме моего отца, среди наших людей, среди нашего воздуха и света, и каждое его движение утверждало: эта история уже вышла из границ только нас двоих.

— Так вот, господа, — говорил отец, и я по тону сразу поняла, что успела как раз к развязке разговора, — мне еще не до конца нравится скорость, с которой нынешняя молодежь решает подобные вопросы. Но если уж человек приходит как следует и говорит прямо, я, разумеется, выслушаю его.

Эдвард чуть склонил голову.

— Надеюсь, месье Марэ, вы не сочтете меня излишне поспешным. Обстоятельства последних недель убедили меня в одном: откладывать то, в чем ты уверен, — значит гневить судьбу.

Отец хмыкнул.

— Звучит очень по-английски. С пафосом и осторожностью одновременно.

Рой Томпсон улыбнулся. Полковник Броссар одобрительно кивнул, хотя, кажется, мало что понимал в происходящем, кроме того, что хозяин дома явно польщен. Даниэль перестал курить и, сузив глаза, смотрел то на отца, то на Эдварда, как человек, чувствующий подвох, но пока не знающий, где именно тот спрятан.

— Речь идет о моей дочери, — сказал отец. — И потому я хочу ясности. Вы просите руки Киары, мистер Фейн, при свидетелях и без всяких недомолвок?

— Да.

Ни колебания. Ни улыбки. Ни лишнего слова.

Только это короткое “да”.

И почему-то именно от него у меня подогнулись колени. В этот момент Джия заметила меня первой. Ее глаза расширились, а потом сразу потеплели.

Она быстро подошла ко мне, взяла за руку и тихо шепнула:

— Ты слышишь?

Слышала ли я? Нет. Я стояла, как во сне.

Отец тем временем обернулся и увидел меня.

— А вот и сама виновница этих поспешных мужских решений.

Несколько лиц повернулись ко мне.

Я почувствовала, как щеки заливает жаром.

— Подойди, Киара.

Я приблизилась. Эдвард посмотрел на меня. И весь дом, все люди, вся предыдущая жизнь будто отступили на шаг.

В его взгляде не было улыбки. Не было даже нежности. Но было то напряжение, которое я уже слишком хорошо научилась узнавать, то, что появлялось в нем всегда, когда речь заходила о грани, за которой он переставал быть холодным и безупречно собранным.

Он нервничал.

Совсем немного. Но нервничал.

И это, странным образом, помогло мне устоять.

— Скажи, — произнес отец уже мягче, чем обычно. — Ты согласна?

Я почувствовала, как сжались пальцы Джии в моей ладони. Сейчас у меня был редкий, почти невероятный шанс сказать правду. Не всю. Но достаточно, чтобы эта сцена стала настоящей хотя бы внешне.

И потому, подняв голову, я ответила:

— Да, отец. Согласна.

Мое “да” было совсем не похоже на то, что сорвалось у меня в английском клубе перед Джоном. Тогда это был выбор между ужасом и сделкой. Теперь же за этим словом стояло слишком многое: страх, любовь, гордость, ложь, надежда.

Именно поэтому оно прозвучало так тихо.

Отец расправил плечи.

— Ну что ж. Раз так, значит вопрос решен.

Он подошел к Эдварду и протянул ему руку.

— Берегите мою дочь, мистер Фейн. И не заставляйте меня пожалеть, что я дал согласие.

Эдвард принял его рукопожатие.

— Это обещание, которое я намерен выполнить.

Слова его были адресованы отцу. Но смотрел он на меня.

Я почувствовала, как в груди болезненно дернулось сердце.

Он умеет говорить так, будто клянется жизнью. Даже когда речь идет о сделке.

— Так, — оживился Рой Томпсон, как человек, которому всегда легче среди ясных решений, чем среди недомолвок. — Получается, у нас сразу две невесты.

— Слишком все это быстро, — вдруг произнес Даниэль, затягиваясь и лениво выпуская струйки табачного дыма. — Я бы даже сказал, подозрительно быстро. Вы не находите?

Все повернулись к нему. А мое сердце резко сжалось.

— После всего, что произошло за последние недели, — спокойно заметил Эдвард, — я бы не назвал скорость самым опасным из обстоятельств.

В их голосах не было прямого вызова. Но напряжение между ними стало ощутимым мгновенно. Настолько, что даже отец бросил на сына тяжелый предупреждающий взгляд.

— Даниэль, — сказал он. — Если тебе нечего пожелать сестре, лучше промолчи.

Даниэль криво усмехнулся.

— Желаю ей счастья, разумеется. И особенно — долгого брака.

Сказано было достаточно мягко, чтобы формально не придраться. И достаточно зло, чтобы я сразу поняла: брат не верит Эдварду ни на грош.

А может быть, боится его.

Полковник Броссар, которому ситуация становилась все менее понятна, зато все более нравилась как повод для тоста, уже просил шампанское. Рой смеялся. Джия чуть не плакала от радости. Отец был горд и насторожен одновременно. Только я стояла посреди всего этого сияющего, напряженного, дышащего будущим круга и чувствовала, как тонко натянута почва под ногами.

Меня поздравляли.

Рой поднес мою руку к губам и сказал, что теперь почти чувствует себя родственником. Полковник поцеловал мне пальцы с пьяноватой учтивостью. Отец громогласно заявил, что, несмотря на дурное время, судьба все же умеет быть щедрой. Даже Пея, стоявшая чуть поодаль у двери, прикрыла глаза так, будто благодарила Будду за еще одну благополучно устроенную женскую судьбу.

И только Джия, обнимая меня, шепнула на ухо:

— Ты дрожишь.

— Немного.

— Ты счастлива?

Я не успела ответить.

Потому что в этот момент Эдвард сказал:

— Месье Марэ, если позволите, я хотел бы поговорить с вашей дочерью несколько минут. Разумеется, в саду. При всех мыслимых приличиях.

Отец фыркнул.

— Господи, Фейн, неужели в Англии даже обрученные говорят друг с другом как по протоколу?

Но, кажется, это его скорее позабавило.

— Идите. Только недалеко.

Мы вышли в сад молча.

Луна уже поднималась над деревьями. Пахло жасмином, влажной землей и теплой листвой. Где-то у реки стрекотали цикады, а дом за спиной гудел голосами, смехом и звоном бокалов.

Мы дошли до белой беседки, оплетенной тропической зеленью, и только там он остановился.

Я повернулась к нему.

Ни одного человека рядом. Только мы вдвоем. И ночь.

— Значит, теперь это официально, — сказала я.

— Да.

— Вы сыграли роль превосходно, мистер Фейн.

Он чуть сощурился.

— Не начинайте.

— Почему? — спросила я почти с горечью. — Разве не этого вы хотели? Все получилось идеально. Отец доволен, Картер унижен, общество будет шептаться ровно столько, сколько нужно. Чего еще желать?

Он молчал.

Я чувствовала, как все раздражение, страх, усталость последних дней собираются у меня внутри в одну горячую, почти слепую волну.

— Вы сказали ему, что будете беречь меня, — продолжила я. — Это тоже часть игры?

Эдвард резко шагнул ближе.

— Киара, - выдохнул он.

— Что?

— Я сказал это не для игры.

Тон его был негромкий. Но в нем появилось что-то такое, от чего у меня мгновенно перехватило дыхание.

— Тогда для чего? — спросила я уже тише.

Он смотрел на меня долго.

Так долго, что у меня начали дрожать руки.

— Я не всегда могу сказать вам правду так, как следовало бы, — произнес он наконец. — Но в одном вы должны быть уверены: я не позволю Картеру или кому-либо еще причинить вам вред.

Я усмехнулась, но эта усмешка вышла слишком слабой, почти болезненной.

— Иногда мне кажется, что самый большой вред мне причиняете именно вы.

Он вздрогнул. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.

— Возможно, — сказал он после паузы. — И если так, то мне нечем оправдаться.

От этих слов внутри стало еще больнее.

Потому что я ждала чего угодно: спора, холода, даже раздражения. Но не этой усталой честности.

В беседке повисла тишина.

Потом он вдруг снял перчатку и осторожно коснулся моей руки.

— Через неделю свадьба вашей сестры, — сказал он. — После нее мы должны будем решить, как действовать дальше.

— Решить? — переспросила я. — Разве все уже не решено?

Он чуть опустил глаза на наши руки.

— Для окружающих — да.

— А для нас?

На этот вопрос он ответил не сразу.

— Для нас, — сказал он наконец, — все только становится опаснее.

Я знала, что это правда.

И именно поэтому, наверное, не отняла руку.

Дом за спиной смеялся и шумел, словно впереди нас ждала обычная счастливая помолвка.

Но мы оба уже понимали: настоящих простых вещей в нашей истории больше не будет.

Глава 22. Белые лотосы

Утро свадьбы Джии выдалось ясным и слишком красивым.

С первых лучей солнца в доме стоял запах цветов, горячего утюга, пудры, лака для волос, кофе и взволнованного женского счастья. Слуги бегали вверх и вниз по лестницам, неся коробки, шляпные картонки, букеты, ленты, подносы с шоколадом и чайными чашками, забытыми на комодах. Пея уже с рассвета распоряжалась так, словно командовала целым полком, и даже отец, которому обычно не нравилось, когда кто-либо шумит в его доме без его прямого позволения, в этот день только мрачновато терпел и ходил из комнаты в комнату с видом человека, пытающегося понять, почему его собственная дочь решила выйти замуж именно сегодня и именно так быстро.

Я вошла к Джии, когда Парамита заканчивала расправлять на кровати подвенечное платье.

На мгновение я остановилась в дверях.

Белый шелк лежал на покрывале так легко, словно не ткань это была, а вода, которую кто-то поймал и заставил застыть. Поверх — тонкое кружево, будто вытканное из воздуха. На стуле ждали туфли цвета сливок, длинные перчатки, крошечная сумочка, нить жемчуга и букет белых лотосов, присланный рано утром Роем.

Белые лотосы.

Я не сразу подошла к ним.

Почему-то именно они тронули меня сильнее всего.

Наверное, потому, что Рой уже давно научился угадывать Джию лучше, чем многие люди, знавшие ее с детства. Он дарил не просто цветы, а именно те, от которых ее лицо всегда делалось тихим и светлым.

— Ты почему стоишь, как будто пришла на чужую свадьбу? — улыбнулась Джия, сидя перед зеркалом в нижней юбке и тонкой шелковой рубашке.

Я очнулась.

— Потому что ты выглядишь как сказочное видение.

— Еще нет. Пока я похожа на женщину, которую вот-вот задушат корсетом.

Я рассмеялась и подошла к ней.

Парамита уже укладывала ее волосы мягкими волнами, открывающими шею и уши. Щеки у Джии порозовели от волнения, в глазах стоял тот свет, который появляется только у человека, стоящего на пороге новой жизни и все еще не до конца верящего, что эта жизнь и правда его ждет.

— Ты счастлива? — спросила я, сама не замечая, как тихо прозвучал мой голос.

Она поймала мой взгляд в зеркале.

И тоже вдруг сделалась тише.

— Да, — ответила она после короткой паузы. — Очень.

В этом “да” не было ни взрыва, ни отчаяния, ни слепого пожара.

Только уверенность.

И я подумала о том, что, наверное, именно так и выглядит настоящая любовь, которая не разрушает, а созидает.

Я помогала Парамите застегивать платье, держала шлейф, подавала ленты, расправляла фату, и все время не могла отделаться от одной и той же мысли:

у Джии будет настоящая свадьба.

Настоящий жених. Настоящее кольцо. Настоящая церковь. Настоящее “навсегда”, в которое верят оба.

А мой собственный будущий брак с каждым днем все сильнее начинал походить на дорогую, великолепно разыгранную ложь.

Эта мысль не была новой. Но именно сегодня, глядя на сестру в белом, я впервые ощутила ее не умом, а сердцем, почти как физическую боль.

Когда отец вошел за Джией, даже Пея замерла.

Он был в лучшем своем костюме, гладко выбрит, волосы приглажены, сапоги начищены. И все же в его лице оставалось что-то растроганное, незащищенное, почти мальчишеское, чего я не видела в нем, наверное, с детства.

Он остановился на пороге и несколько секунд просто смотрел на старшую дочь.

— Ну? — сказала Джия, стараясь улыбнуться. — Неужели я так плохо выгляжу?

Отец кашлянул.

— Выглядишь так, будто слишком быстро собралась покинуть мой дом.

Это и было признанием в любви, доступным Эдмонду Марэ.

Я отвернулась, потому что глаза мои вдруг защипало.

Церковь во Вьентьяне сияла белизной и золотом.

Внутри пахло ладаном, пчелиным воском, цветами и множеством людей, собравшихся под ее сводами. Высшее общество Лаоса и немногие еще оставшиеся в городе европейские семьи почти полностью заполнили ряды. Война, страхи, недавний мятеж, слухи о новых диверсиях — всё на пару часов было отодвинуто к дверям церкви, словно Бог, золото и свет настаивали хотя бы на кратком праве любви существовать отдельно от ужаса мира.

Я сидела в первом ряду. Рядом Даниэль, раздраженный, нетерпеливый, уже несколько раз пожаловавшийся, что архиепископ любит церемонии больше, чем приличествует мужчине. За нами шептались дамы. Еще дальше офицеры, чиновники, семьи, которых я знала с детства. В противоположном ряду, со стороны жениха, сидели несколько друзей и деловых знакомых Роя.

Эдвард стоял у алтаря шафером.

На нем был темный утренний костюм, безукоризненный до последней складки. Волосы гладко зачесаны назад, лицо серьезно, почти непроницаемо. Со стороны можно было подумать, что он просто играет положенную роль в свадьбе друга. И только я, зная его хотя бы чуть больше остальных, улавливала в линиях его рта и в неподвижности плеч что-то слишком жесткое для обычной церковной торжественности.

Джия вошла под руку с отцом.

Она и впрямь плыла между рядами, как видение, невеста из белого света, шелка и хрупкой надежды. Букет белых лотосов дрожал в ее пальцах. Рой, увидев ее, изменился в лице так заметно, что даже люди вокруг невольно улыбнулись.

В его глазах было обожание, подлинное, почти благоговейное счастье.

И в ту же секунду я ощутила укол чего-то очень странного.

Не зависти к Джии. Нет.

Зависти к самой возможности такой любви.

Я перевела взгляд на Эдварда.

Он тоже смотрел на новобрачных.

И на одно мгновение мне показалось, что его лицо стало мягче.

Но уже в следующую секунду он снова превратился в безупречно сдержанного английского шафера.

Когда архиепископ объявил Джию и Роя мужем и женой, Рой отбросил вуаль и поцеловал ее так трепетно, что несколько дам в соседних рядах утерли глаза платками. Джия смеялась сквозь слезы. Отец отвернулся, будто его неожиданно заинтересовал витраж в боковом нефе. Даниэль буркнул себе под нос нечто про то, что наконец можно сесть, но я даже не удостоила его взглядом.

Я смотрела на сестру и думала только о том, что с этого мгновения она уже не Джия Марэ.

Она — миссис Томпсон. Жена. Любимая женщина. Счастливая невеста, ставшая счастливой женой.

И как бы я ни радовалась за нее, внутри что-то тихо и болезненно треснуло.

После церкви все поехали в дом Роя.

Отец ошибался, когда боялся, что американец не сможет устроить свадьбу достойно. Дом Томпсона оказался полон той роскоши, которая не кричит, а уверенно говорит о себе сама: белые скатерти, темное полированное дерево, реки дорогого шампанского, букеты роз и лотосов, индийские слуги в красных чалмах, безупречная еда, дорогая музыка, легкость, с какой распоряжаются пространством только люди, привыкшие к деньгам как к воздуху.

И все же, несмотря на это великолепие, меня больше занимали не столы и не хрусталь, а то, как Рой смотрел на Джию.

Он не спускал с нее глаз.

И чем дольше я это видела, тем яснее понимала: в его любви нет ничего фальшивого.

Меня посадили между лысоватым мистером Эстерманом и американкой по имени миссис Вуверт — вдовой лет сорока, которая с первого взгляда показалась мне смесью светской львицы, речного капитана и табачного дыма.

Она носила короткую рыжую стрижку по последней моде, длинный мундштук, узкое платье и выражение лица женщины, которую поздно пытаться испугать приличиями. Почти каждого она называла “милочка” или “дорогуша”, говорила чуть громче допустимого и смотрела на окружающих так, будто заранее знала, кто из них обанкротится первым.

— Очаровательная страна, — заявила она, оглядывая зал и затягиваясь. — Жара, мужчины, золото и революция. Я начинаю понимать, почему некоторые люди отсюда не уезжают.

Я едва не закашлялась от дыма.

— Вам нравится Лаос, миссис Вуверт?

— Милочка, — сказала она, щуря глаза сквозь сигарный дым, — мне нравится всякая страна, где можно заработать. А если там еще и красивые мужчины, то вовсе грех жаловаться.

Мистер Эстерман одобрительно хмыкнул.

— Особенно если до краха остается совсем немного времени.

Я повернула голову.

— До какого краха?

Вдовушка прищурилась.

— Ах, значит, вас еще не посвятили в прелести грядущих месяцев?

— Оставьте девочку, — пробормотал Эстерман. — Пусть хотя бы сегодня верит в праздничный мир.

— Девочкам всегда стоит знать правду раньше, чем мужчинам удается проиграть их будущее в карты, — отрезала миссис Вуверт.

Она понизила голос.

— Если Уолл-стрит рухнет, дорогуша, каток прокатится и по Парижу, и по Лондону, и по вашим колониям. Особенно по таким хозяйствам, как здесь, где много земли, много амбиций и слишком много долгов.

Я почувствовала, как внутри все сжалось.

Слова ее вдруг соединились с тем, что я уже слышала от Махавира Абусарии, от отца, от мужчин за ужином и от Эдварда.

Мир действительно шатался.

Не только наш дом. Не только плантация. Весь мир.

— Ваш отец, полагаю, почувствует это на собственной шкуре, — с деловым равнодушием добавил Эстерман. — Времена легких кредитов подходят к концу.

Я перевела взгляд через зал.

Отец стоял с генералом Морселье и полковником Броссаром, смеялся, жестикулировал, спорил и выглядел, как всегда, хозяином положения.

Но теперь я уже не была уверена, что это правда.

Музыка заиграла громче. Одна за другой пары начали выходить в центр зала. Миссис Вуверт, не успев допить шампанское, немедленно увлекла мистера Эстерамана танцевать с таким видом, будто сорок лет, вдовство и мировой кризис не могли служить уважительной причиной сидеть на месте.

Я осталась одна за столом.

Вернее, не одна вокруг по-прежнему были люди, слуги, разговоры, смех. Но внутри я ощущала себя совсем отдельно от этого праздника.

Мне не нужно было искать Эдварда.

Я чувствовала его присутствие кожей.

Подняв глаза, я увидела его у дальней колонны.

Он стоял в стороне от танцующих, с бокалом в руке, и смотрел не на Роя, не на Джию, не на генерала, не на шумный круг гостей.

Он смотрел на меня. Неотрывно.

И этот взгляд был настолько тяжелым, полным чего-то несказанного, что мне пришлось первой опустить глаза.

— Мадемуазель Киара? — вдруг произнес кто-то надо мной.

Вздрогнув, поднимаю глаза. Это был молодой офицер, его лицо показалось мне знакомым.

— Вы не узнаете меня? — улыбается он, — я Франсуа Герен, кузен Талы. Мы с вами танцевали у нее в гостях. Не помните?

— О, месье Герен! — воскликнула я от неожиданности. — Конечно я помню вас! Как поживаете?

Я несколько озадачено уставилась на его форму. Мне казалось, что в нашу первую встречу Франсуа не упоминал о военной службе. Он больше всего походил на беспечного повесу. Видимо поняв, о чем я думаю, парень смущенно провел пальцами по волосам.

— Вот недавно вступил в ряды французской армии, — проговорил он, одергивая одежду, словно оправдываясь. — Родители сказали, что пора бы мне заняться делом.

— Весьма ценный совет, — весело замечаю.

И не сдержавшись, мы оба рассмеялись.

— Не хотите ли со мной потанцевать, мадемуазель Киара?

Он протянул руку в белой перчатке и застыл в ожидании моего ответа.

— С большим удовольствием, — смеюсь и кладу свою ладонь.

Глаза Франсуа засветились, и он повел меня в танец. Мелодичный ритм позволил вести беседу.

— Это правда, что говорят? Вы обручены с Фейном?

— Да.

Он помолчал.

— Как вам кажется, он сможет сделать вас счастливой?

Вопрос ударил слишком точно.

Я отвела взгляд.

— Мне кажется, месье Герен, что брак не всегда начинается со счастья.

— Значит, вы не уверены.

— А вы слишком прямолинейны.

Он слабо улыбнулся.

— Я просто француз. Мы редко умеем молчать там, где англичане все превращают в тайну.

Танец закончился, и я с облегчением вернулась к своему месту.

Я уже хотела остаться там до конца вечера, не двигаться и не думать, как вдруг подняла глаза и увидела, что Эдвард исчез из зала.

Это почему-то задело меня сильнее, чем следовало бы.

Как глупо, подумала я. Как унизительно. Ты уже ждешь от человека, обещавшего тебе фиктивный брак, не только внимания, но и постоянного присутствия.

И в эту секунду я поняла: сколько бы я ни повторяла себе, что наш брак — сделка, сердце мое в эту сделку уже не верит.

Оно хочет совсем другого. И именно это делает меня уязвимой.

Глава 23. Свадебный танец

Через неделю я стояла на причале в Сайгоне и прижимала к себе рыдающую сестру.

— Ты должна поехать с нами! Должна! — тело Джи сотрясалось. — Как я буду без тебя! О, Киара!

Изо всех сил прикусываю губу, но даже это не помогает сдержать слезы.

На сестре дорогое дорожное платье и черная шляпка с кокетливой вуалью, мистер Томпсон стоит поодаль, сложа за спиной руки, и с молчаливым почтением ожидает, когда его жена закончит прощаться с родственниками.

— Я ведь все знаю, — шепчет Джи, прижимая мокрую щеку к моему плечу, — знаю, сколько боли ты несешь в себе. Знаю, о вашем браке с мистером Фейном. Киара, не делай этого! Откажись! Я попрошу Роя, он говорил, что на теплоходе еще остались места. Мы купим тебе билет! Уедем со мной в Нью-Йорк! Не иди на этот брак! Прошу!

Я кошусь на стоящего тут же отца, курящего сигару и газетой отмахивающегося от назойливых мух. Надеюсь, он ничего не услышал.

— Не могу, Джи. Если поеду сейчас с тобой, то всю жизнь так и буду на попечении твоего мужа. Брак и последующий развод с Эдвардом позволит мне не только забрать причитающуюся долю наследства, но и даст необходимую свободу.

В глазах Джи читалась боль от скорого расставания и страх за мою судьбу. Я знала, она сделает все для моего счастья, точно так же как я для нее. Но...

— Прости, Джи, я не могу поступить иначе, — заявляю твердо, — все решено, через три дня мы с Эдвардом распишемся в муниципалитете.

Тонкие брови Джи поползли вверх.

— Просто распишетесь? Даже свадьбы не будет? Разве так можно? А отец? Разве он согласиться?

— Эдвард сказал, что хочет сыграть свадьбу в Англии, и что после росписи мы отправимся туда. Отец поедет с нами.

Джи горячо стиснула мои ладони.

— Но это же ложь, Киара! — вскричала сестра не в силах больше разговаривать шепотом. — Он обманывает отца, разбивает тебе сердце. Так нельзя! Это бесчестно!

Я прячу глаза. Эдвард сам предложил так поступить, и я согласилась. Он желал, чтобы после развода моя репутация никоим образом не пострадала, и чтобы вся вина легла полностью на него.

— Заботливый какой, — бормочу хмуро себе под нос.

— Ну хватит уже! — вмешался грубо подошедший отец, резко разрывая наши с Джи объятия. — Выйдет замуж и приедет к тебе. Что вы тут развели страдания будто в дешевых женских романах! Джия, марш к мужу, вон он тебя весь заждался, того и гляди пароход без вас уплывет.

Только теперь Рой осмелился приблизиться к Джи и робко протянуть ей руку, словно страшась, что она сейчас передумает уезжать с ним. Но наконец Джи вложила свою тонкую ладонь, и он сразу выдохнул, словно и не дышал до этого, и крепко сцепил пальцы. Сестра обернулась и растерянно прошептала:

— До скорых встреч, моя дорогая сестра, — ее изумрудные глаза словно вобрали в себя всю ослепительную зелень лаоских холмов. Она подняла голову и посмотрела в кобальтовое небо и раскаленное солнце, слепившее, изнуряющее, — прощай, моя милая родина.

Сердце защемило, я давно перестала вытирать щеки, и слезы капали на мое пепельно-розовое платье и сумочку.

Рой и Джи взошли по трапу. Прозвучал гудок. Пароход стал отходить от берега. Двигаясь по речной системе, совсем скоро он выйдет в море, включит двигатели на полную мощь и направит свой курс на Бостон.

— Прощай, моя Джи, — шепчу, и ветер подхватывает мои слова и уносит в даль.

***

Без сестры стало скучно дома. Ее пустая комната выглядела покинуто и сиротливо, хотя Пея и Парамит продолжали окуривать помещение благовониями.

Вечерами, когда все в доме утихало, я любила подолгу бродить в одиночестве длинными темными галереями, погруженная в свои невеселые мысли.

Оставшееся время до нашей с Эдвардом росписи я предпочитала проводить в храме на берегу. И, несмотря на ворчание отца, почти не снимала материнское сари.

Отец злился на это особенно сильно.

— Ты выходишь замуж не за раджу, а за англичанина, — бросил он как-то утром, заметив золотистую кайму у меня на плече. — Прекрати наряжаться, как индийская вдова на празднике.

Я промолчала.

Эдвард приезжал пару раз, но я так страшилась встречи с ним, что, накинув на голову платок молила буддистских монахов спрятать меня ненадолго в глубине храма.

В один из таких вечеров я прокралась осторожно в сад и замерла, услышав знакомые голоса.

Глаза, быстро привыкавшие к сумраку, различили в беседке фигуры Даниэля и Эдварда. Они беседовали, брат то и дело выдавал свои любимые шуточки, порядком всем приевшиеся, но которые он не переставал рассказывать. Лао принесли на стол дорогое бренди и закуски. Отец тоже сидел с ними, широко раскинувшись в плетенном кресле.

Меня удивляло то дружелюбие, с которым с некоторых пор Эдвард стал относиться к моему брату. Он даже пригласил его стать членом закрытого английского клуба. Его! Француза!

Джон Картер и его отец уже давно не появлялись у нас в доме. Оскорбленный бывший инвестор, предпочел полностью забрать свой капитал из дела отца после того, как тот принял решение о партнерстве с Эдвардом.

Выглядывая из тени жакаранды, я напряженно рассматривала лицо Эдварда, освещенное яркими светильниками. Жесткая линия челюсти и затаенный черный огонь в глазах будили во мне нехорошее предчувствие. Не совершила ли я ошибки, так опрометчиво согласившись на брак с этим человеком? Ведь теперь он вхож в мою семью на правах родственника. Отец начал доверять ему, и Даниэль... Брат был слишком горяч, слишком опрометчив, слишком скор на неверные решения, в добавок слишком падок на дурные привычки.

Лао внесли на веранду еще несколько бумажных светильников, и тогда отец достал из кармана часы и удивленно присвистнул.

— Однако, господа, пора и честь знать.

Он тяжело поднялся и протянул руку Эдварду на прощание.

— Месье Марэ, я желал бы перед уходом увидеться с моей невестой, — говорит Эдвард с вежливой улыбкой, и мое сердце ухает в пятки.

— Вот бедовая девка! — воскликнул отец, всплеснув руками. — Как уехала Джи, так никто с ней сладить не может. Подумайте еще, мистер Фейн, нужна ли вам такая жена, которая целыми днями напролет бегает босиком по плантации, разодетая в индийские тряпки. Может и передумаете.

Отец хитро прищурился и хмыкнул. Эдвард же, сложив руки за спиной, решил воздержаться от ответа.

— Пея! Парамит! — заорал отец, выходя из беседки. — Где носит этих лаоских куриц?!

Поняв, что сейчас меня могут найти, а отступать уже некуда, проворно взбираюсь на жакаранду, и прячусь среди сладко-пахнущих цветов, подобно майне.

На зов отца сразу прибежала нянюшка и Парамит, обе перепуганные. На все расспросы хозяина они сложа руки и дрожа от страха честно отвечают, что чаонинг Киара в самом деле была сегодня с ними в храме, творя молитву и воздавая подношения Будде, но затем исчезла. Обе лао были свято уверены, что юная госпожа отправилась обратно домой.

— А вы что за слуги такие?! — взревел отец. — Отпустили мою дочь одну через плантацию. Да вас после этого надо на рынке продать и купить пару молодых буйволов! Пользы будет и то больше.

Несчастные лао бросились на колени и стали молить грозного хозяина не делать этого.

— Чаонинг должно быть где-то в саду или в комнате сестры, — тараторит Парамит, мешая ломанный французский с лаоским.

— Ну так найдите ее немедленно! Что с ней случилось, что уже даже к своему жениху не может выйти, как подобает благопристойной девице.

Отец был в ярости.

- Месье Марэ, позволите мне тоже поучаствовать в поисках? - обратился к нему Эдвард.

- Да, - махнул отец раздраженно, - только время зря потеряете. Эта заноза может быть где угодно. Ума хватит и в лес убежать.

Отец зашагал прочь, попутно подзывая других слуг.

— Ну а вы чего рты разинули! Немедленно найти госпожу Киару!

Эдвард замер на тропинке возле беседки, к нему подошел Даниэль.

— Я хотел выразить тебе свою благодарность, - вдруг произносит брат и горячо трясет руку англичанина, — ты первый, кто поверил в меня. Вот увидишь, все будут локти кусать, когда дело выйдет. Слово Даниэля Марэ!

Лицо брата сияет от удовольствия, лицо же Эдварда скрыто в тени.

— Я в этом не сомневаюсь, - отвечает он сухо.

— Чаонинг Киара! Госпожа! — раздается по всему саду. Лао, кто со светильниками, кто с факелами прочесывают заросли.

Прячусь поглубже в листву. Пусть сначала Эдвард уедет, потом уж я и спущусь.

Больше не слышу брата, видимо он ушел. Я нервно вглядываюсь в смутно различимую в неверном свете фигуру Эдварда. Не понимаю, куда он смотрит, словно в темноту сада.

— Киара? Ты здесь? — спросил он полушепотом.

И настороженно замер, вслушиваясь в звуки вокруг.

Проклятье, а что, если этот англичанин обладает слухом будто у тигра? Тогда он сможет уловить мое дыхание. Зажимаю рот, стараюсь унять бешеный пульс, стучащий в ушах будто колокола на башне.

— Госпожа Киара! Мадемуазель! — вновь раздались совсем рядом крики слуг.

Эдвард повернулся и пошел по дорожке в сторону реки и храма.

— Фух, — выдыхаю с облегчением, — еще немного, и я бы задохнулась.

Но покидать свое убежище все же не стала. Дождусь звуков отъезжающей машины.

Обхватив получше руками толстый сук, я расположилась поудобнее, поджав под себя ноги. Странно, но именно здесь, среди листвы этого величественного и прекрасного дерева я особенно остро почувствовала свое одиночество. Плывшая над головой луна и звездное южное небо, тихий щебет птиц и искрящаяся гладь реки в дали - вот, что делало меня по-настоящему счастливой и свободной. Я была частью этого мира.

— Возможно, мне стоило переродиться птицей в следующей жизни? - бормочу, задумчиво облокотясь о ствол. — Буду свободно летать над холмами, и никакой Эдвард Фейн не сможет потревожить моего покоя.

Наконец вдали послышался звук заводящегося мотора.

— Наконец-то уехал, — шепчу, но сердце болезненно сжимается.

Подождав еще какое-то время и убедившись, что в саду тихо, спускаюсь с дерева. Не хочу сегодня домой. Пусть отец сколько угодно бушует. Лягу на ступенях храма и буду глядеть на луну. Сегодня так невыносимо жарко, что в комнате я не смогу уснуть.

Подхватываю с низкого столика венок из жасмина и направляюсь в сторону храма. Его острые шпили отчетливо выделяются на фоне ночного неба. Тяжелые двери плотно закрыты. Я усаживаюсь на широкий парапет мраморной лестницы и рассматриваю венок в руках.

Завтра у нас с Эдвардом роспись. Отец будет так счастлив, хоть и конечно не захочет подать виду. Пея даже достала свадебный набор украшений, хочет, чтобы хотя бы, если не Джи, то я надела его. А мама... Мама показывала нам с сестрой индийский танец, который танцует невеста. Она мечтала подарить нам золотые браслеты. И не дожила... Не увидела своих дочерей молодыми девушками. Не увидела мужа Джи, и не увидит меня завтра. А может это и к лучшему?

Подношу к лицу жасминовый венок и вдыхаю полной грудью сладкий аромат.

— Прости, мама, — шепчу, — я не смогла найти себе мужа. Того, с кем проживу остаток своих дней. Прости.

Поднимаюсь на ноги, поправляю юбку, решительным движением срываю с головы сари.

— Но я помню все, чему ты меня учила, смотри!

Складываю руки на груди и начинаю плавно двигаться. Пусть сегодня лишь луна и река будут свидетелями моего свадебного танца. Руки плавно изгибаются в воздухе, повторяя движения, которым меня учила мама. Я сливаюсь со стихиями ветра, воды, во мне бьется пульс самой жизни, растекается по венам. Кружусь вокруг, изгибаю стан, я вхожу всем телом в водоворот природы. Наполняюсь ее силой, ее звуками. Из центра моего сердца поднимается песнь и звучит громко, наполняя изнутри ликованием. В бок, вперед, и снова живой рисунок рук, рассказывающих повесть.

Но тут босой ногой наступаю на острый камешек, боль пронзает ногу, и я падаю на одно колено. Словно внутри резко отпустило пружину. Закрыв ладонями лицо, я опустилась на колени и горько зарыдала.

— Киара!

Голос раздался совсем рядом.

Вскидываю голову. Эдвард бежал ко мне вверх по ступеням.

Уже возле меня, бросается на колени. В глазах застыли страх. От былого лоска не осталось и следа.

— Что с тобой? Ты ударилась?

Он принялся ощупывать мою ногу, я же не могла перестать таращиться на него. Среди тишины этого храма, в свете мерцающей луны Эдвард показался мне ненастоящим, каким-то сном или видением.

Заметив мой взгляд, Эдвард нахмурился.

— Почему ты такая бледная? Что-то случилось?

Но поскольку я не отвечала, он продолжал.

— Я отнесу тебя домой, твой отец волнуется.

И, не дав мне даже возразить, подхватил на руки. Я дернулась, выворачиваясь из сильных рук.

— Пусти! Пусти!

— Нет, - отвечает хрипло, прижимая сильнее, — тебе надо в дом, вызвать врача.

Эта его забота, ничем не прикрытая тревога в глазах ранили в самое сердце, и я с удвоенной сильной заколотила ему в грудь.

— Отпустите меня! Отпустите! Иначе я лишусь чувств! Мне противно! Противно быть с вами!

От моих слов Эдвард, казалось, оторопел и наконец опустил меня на землю.

— Противно быть со мной? — произнес он с болью. — Киара, что с тобой случилось?

Меня била дрожь, схватив упавшее сари, поспешила накрыть им голову, спрятаться от горящего взора Эдварда.

— Мне противно быть игрушкой в ваших руках, месье Фейн, - отвечаю с горячностью, - почему вы это делаете? То оттолкнете меня, то бежите спасать, то вдруг поцелуете. И затем снова! Вам так нравится? Это такое развлечение для английского джентльмена?

Свет луны вырисовывал черты лица Эдварда, делая их жестче, резче, а серые глаза непроницаемыми.

— Ты считаешь, что я играю с тобой?

— А как это еще назвать?

Боль, горечь, ревность все это сплелось в такой жуткий ядовитый клубок в моей груди, что стало трудно дышать. Эта несдержанность, эти упреки. Зачем говорю это и не могу остановиться? Эдвард молча слушал. Но в застывшей позе читалось напряжение.

— Почему вы сблизились с моим братом? - задаю вопрос, особенно сильно мучивший меня в последнее время. - Ведь вы ненавидите его также сильно, как и Джона Картера. Отец этого не замечает, но я-то вижу. Ваши глаза, ваши речи. Ваше хладнокровие подводит вас, месье.

— Почему ты так изменилась, Киара? - вдруг спрашивает он. - Почему перестала верить мне? Я ведь поклялся, что сделаю все, чтобы ты не пострадала.

Это было выше моих сил. Я подалась к нему, за секунду оказавшись лицом к лицу.

— Поклянитесь мне, что не навредите Даниэлю! - пронзаю его взглядом. - Поклянитесь под сенями этого священного храма, что мой брат тоже не пострадает!

Молчит. Стиснув челюсти.

— Я лишь дал твоему брату то, чего он просил. Но как он распорядится этим, целиком и полностью зависит от него самого.

— Значит все-таки не дадите клятвы? — отшатываюсь резко.

Опускает голову, чтобы спрятать яростный блеск глаз.

— Твой брат отныне предоставлен своей судьбе.

Бросаюсь прочь по ступеням, но Эдвард скоро догнал меня и, схватив за плечи, прижал к стволу жакаранды.

— Киара! Постой! - сердце царапают хриплые нотки в его голосе. - Не уходи вот так от меня.

— Теперь, Эдвард, я хочу лишь одного, чтобы наша сделка поскорее закончилась, и каждый остался при своем. Я со своим наследством, ты — подальше от меня и моей семьи в горячо любимой тобой Англии со своей законной невестой.

В глазах его вспыхнуло что-то темное.

— Так ты этого хочешь?

— Да.

Меня трясло от ярости, от ненависти, от того, как остро я чувствовала сквозь кружевную ткань тепло его рук, сжимавших мои плечи.

— Ты дрожишь, — сказал он. — А говоришь, что хочешь только свободы.

— Не прикасайтесь ко мне.

Он не послушался.

Слегка, почти невесомо, коснулся пальцами моего виска, потом щеки.

— Я думал о тебе все эти недели, — сказал он так тихо, что я едва услышала. — Каждую минуту. В Сайгоне, в поезде, среди чужих людей. Я думал только о том, как вернусь и увижу тебя.

Сердце оборвалось и взлетело снова.

— Не надо, — прошептала я. — Не надо говорить это, если это тоже игра.

— Игра? — переспросил он, и в голосе его уже зазвенела злость. — Если бы ты знала, чего мне стоит каждый раз не перейти черту с тобой…

Он резко взял мои руки и положил себе на шею.

— Скажи еще раз мое имя.

Я не смогла сопротивляться.

— Эдвард…

Он наклонился.

Поцеловал висок. Щеку. Уголок рта.

— Еще.

— Эдвард…

Я уже почти не понимала, где кончается обида и начинается безумие.

Его руки были у меня на талии. Он целовал меня так, будто и вправду слишком долго ждал и больше не мог терпеть. Рывком стянул сари и прижался губами к шее, к ключице, к обнажившейся коже.

Я схватилась за его плечи, теряя последнюю волю.

Но где-то глубоко билось осознание того, что все это неправильно, что это очередная ложь.

— Нет… — выдыхаю, упираясь Эдварду в грудь.

И встречаюсь с его жадным взглядом, потемневшим от страсти и желания.

— Нет?

Я стояла, стараясь дрожащими пальцами прикрыть сари свои обнаженные плечи, которые горели от следов поцелуев.

— Я больше не хочу быть вашей игрушкой, мистер Фейн.

Эдвард побледнел.

— Ты несправедлива.

Я развернулась и убежала прочь по тропинке в сторону дома.

Больше я не позволю собой играть.

Глава 24. Миссис Фейн

В день росписи я проснулась раньше рассвета.

Сначала долго лежала неподвижно, слушая, как за окнами медленно оживает сад: просыпаются птицы, где-то далеко откликаются друг другу обезьяны в деревьях у реки, шумит листва, а в коридоре уже шуршат осторожные шаги слуг. Все было таким обычным, таким знакомым, что на одно короткое мгновение мне показалось: если я не встану с постели, то день не начнется вовсе, и значит, не наступит тот час, когда моя фамилия изменится, а вместе с ней изменится и вся моя жизнь.

Но день, разумеется, начался.

Пея пришла еще в сумерках. За ней Парамита с подносом, на котором стояли стеклянные флаконы, гребни, заколки, шкатулки с пудрой и украшениями. Они вели себя необычно тихо, словно понимали: любое неосторожное слово может разрушить ту хрупкую поверхность спокойствия, которой я с вечера прикрыла собственный страх.

— Чаонинг, — сказала Пея, глядя на меня так пристально, будто хотела запомнить до последней черты, — сегодня вы должны быть особенно красивы.

Я села на постели.

— Для кого?

Она поджала губы.

— Для судьбы.

Я не ответила.

Они обе принесли мне наряды на выбор. Среди них было и сари матери, и несколько платьев, купленных отцом в Сайгоне, и дорожный костюм, более строгий и почти европейский. Пея явно надеялась, что я надену что-то более нарядное — как-никак свадьба, пусть и без венчания, без церкви, без хора, без белых лотосов и праздничного сияния, как у Джии.

Но мне хотелось другого.

Я выбрала простое платье из тонкого шелка цвета папоротника — гладкое, без лишних украшений, с мягкими складками и чуть заниженной талией. Оно было красивым, но слишком будничным для невесты. Скорее платье для визита или поездки, чем для брака. Я знала, что Пее это не понравится.

Так и вышло.

— Это не свадебный наряд, — сказала она почти укоризненно. — Ваша матушка пришла бы в ужас.

— Мы ведь не венчаться идем, — ответила я как можно спокойнее. — Это всего лишь роспись.

— Брак никогда не бывает “всего лишь”, чаонинг, — тихо вставила Парамита.

Я подняла на нее глаза.

После всего, что она пережила, ее слова звучали тяжелее любой морали. Но спорить у меня не было сил.

— Зеленый — цвет надежды, — только и сказала я.

Пея покачала головой так выразительно, что я едва не улыбнулась.

— Вам бы впору просить у Будды благоразумия, а не надежды.

Но она не стала дальше настаивать. Помогла застегнуть платье, уложила волосы и, немного поколебавшись, все же достала из шкатулки тонкую нитку жемчуга. Без нее, по ее мнению, я выглядела бы слишком уж просто.

Отец ждал внизу.

Он тоже был уже одет в светлый костюм безукоризненного кроя, вычищенные сапоги, тугой галстук, золотые часы на цепочке. Вид у него был одновременно торжественный и раздраженный, как будто сам себя не мог до конца простить за то, что допускает столь “неправильную” свадьбу для своей дочери и при этом понимает: другого выхода не осталось.

— Ты выглядишь так, словно едешь на матч по поло, а не замуж, — буркнул он вместо приветствия.

— И тебе доброе утро, папа.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

— Даниэля не жди, — добавил он, поправляя перчатки. — Как умчался вчера вечером по своим делам, так и не вернулся.

Тревога шевельнулась во мне мгновенно.

— Папа… мне нужно поговорить с ним.

— После свадьбы поговоришь, если он вообще сочтет нужным появиться.

Я опустила глаза.

Сказать отцу о том, что меня так мучило, я так и не решалась. О Даниэле. О его странных делах. О деньгах. О тревоге, которую я чувствовала все сильнее. О том, что, быть может, Эдвард специально сблизился с ним ради чего-то, что пока скрыто от всех нас.

Но в день собственной свадьбы начинать такой разговор значило бы лишь вызвать новый взрыв.

Мы вышли из дома.

У ступеней уже ждал автомобиль.

Солнце только поднималось, и на мгновение весь мир: сад, река, белые стены дома, темные кроны деревьев — вспыхнул золотом. Я машинально задержалась на последней ступени и обернулась.

Не знаю, зачем.

Может быть, хотела запомнить дом Марэ таким, каким он был до того, как я окончательно перестану принадлежать ему одной лишь кровью.

— Садись, Киара, — сказал отец уже нетерпеливее.

Я послушалась.

Дорога до Вьентьяна прошла в странном молчании. Отец то и дело поглядывал в окно, словно высчитывал в уме свои дела, долги, сроки и людей, от которых зависело его будущее. Я сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Мысли мои были похожи на птиц в клетке: били крыльями о прутья, но не находили выхода.

Как встретит меня Эдвард после той ночи у храма? С холодом? С насмешкой? С темной нежностью, от которой у меня всякий раз подкашивались ноги?

Здание муниципалитета стояло недалеко от дворца.

Светлое, официальное, слишком правильное для того, чтобы в его стенах совершались события, способные навсегда переломить чью-то жизнь.

Когда машина остановилась, я уже почти не чувствовала собственных пальцев.

— Только попробуй мне упасть в обморок, — мрачно заметил отец, помогая выйти.

Я хотела ответить что-нибудь дерзкое, но не успела.

Потому что увидела его.

Эдвард ждал нас на верхних ступенях.

Белая рубашка. Темный утренний костюм. Перчатки в руке. Собранность в каждом движении. И то лицо, которое я уже не умела читать до конца.

Он шагнул вниз, стоило мне только показаться, и я на секунду замерла, как человек, внезапно увидевший в толпе не просто знакомого, а собственную судьбу.

— Доброе утро, месье Марэ, — сказал он, пожимая руку отцу.

Потом перевел взгляд на меня.

Всего лишь взгляд.

Но в нем за одну секунду промелькнуло так много: напряжение, нежность, боль, осторожность, какая-то почти мучительная решимость, что у меня в груди будто провалилось все.

— Доброе утро, Киара.

Я опустила глаза.

— Доброе утро.

Отец кашлянул.

— Ну что, господа, приступим, пока мои дочери окончательно не превратили любую церемонию в драму.

Эдвард едва заметно улыбнулся.

Потом протянул мне руку.

Я вложила свою ладонь в его.

Пальцы его сжались крепко, уверенно.

Слишком уверенно для фиктивного мужа. Слишком нежно для человека, который обещал мне всего лишь выход.

Мы поднялись по ступеням вместе.

Внутри муниципалитета пахло чернилами, пылью, старой бумагой и воском. Все было сухим, строгим, почти безликим. В такой комнате, подумала я, люди должны регистрировать сделки о земле, грузах, товаре и наследстве, но никак не судьбу двух людей. Однако именно здесь сидел чиновник с холодными бакенбардами, который, не проявляя ни малейшего интереса к нашим лицам, велел подать документы.

Руки у меня дрожали.

Чиновник спрашивал положенные формальности: имя, фамилию, вероисповедание, место рождения, согласие.

Я отвечала почти машинально, чувствуя рядом тепло руки Эдварда и тень отца за спиной. Когда дошло до подписи, чернильное перо в пальцах вдруг стало тяжёлым, как будто весило не несколько граммов, а все мое прошлое.

Я написала:

Киара ФейнИ в ту секунду меня пронзило странное чувство.

Будто я не просто вывела на бумаге новое имя. Будто перечеркнула последнюю черту, отделявшую меня от той девушки, которой была раньше.

Чиновник принял бумагу, просмотрел, кивнул, поставил печать и произнес все положенные сухие слова. Что-то о признании брака действительным по законам Французского Индокитая. Что-то о подписи и реестре. Что-то о копиях, выдаваемых сторонам.

Я почти ничего не слышала.

Только чувствовала, как сердце бьется в груди так сильно, что отдается в пальцах.

Когда все было закончено, отец первым нарушил молчание.

— Ну вот. Теперь ты миссис Фейн, — произнес он с той неловкой сухостью, которая заменяла ему растроганность. — Постарайся не опозорить ни нас, ни себя.

Я подняла на него глаза.

И вдруг увидела, что под этой привычной грубоватой фразой скрывается совсем другое: отпускаю, боюсь, но отпускаю.

— Я буду стараться, папа.

Он коротко кивнул и уже отвернулся, чтобы заговорить с чиновником о бумагах, печатях и каких-то практических вопросах, как и полагалось человеку его породы.

Мы с Эдвардом остались рядом.

Впервые уже не как почти-жених и почти-невеста. А как муж и жена.

Эта мысль была настолько странной, что я почти физически не могла удержать ее внутри.

— Пойдем, — тихо сказал он.

Я повиновалась.

На улице день уже разгорелся во всю силу. Лошади били копытами мостовую, где-то кричали мальчишки-торговцы, офицерский автомобиль проехал слишком быстро, обдав нас пылью, а в небе над дворцом лениво кружили белые птицы.

Отец догнал нас уже у машины.

— Дом готов, — сказал он Эдварду. — Надеюсь, Киаре там будет удобно.

Я повернулась к нему так резко, что юбка шелкового платья задела ступень.

— Какой дом?

Отец удивленно вскинул брови.

— Ты что, ей не сказал? — обратился он к Эдварду с легким раздражением. — Я-то думал, у вас между собой все обговорено.

Эдвард помолчал.

Совсем коротко. Но я успела почувствовать, как изменилось напряжение вокруг.

— Я собирался показать ей сам, — произнес он.

Отец фыркнул.

— Ну так покажешь сейчас.

Я переводила взгляд с одного на другого, все еще не понимая.

— Эдвард?

Он открыл дверцу машины и посмотрел на меня.

— Я снял дом на западной окраине Вьентьяна, — сказал он. — На первое время.

У меня пересохло во рту.

На первое время.

В груди что-то болезненно сжалось. Зачем?

Для чего нужна такая продуманность, если все это лишь удобная сделка до развода?

Я села в машину молча.

Отец устроился напротив. Эдвард рядом со мной.

Мы ехали недолго, но этого времени хватило, чтобы я почти задохнулась от собственных мыслей.

Дом оказался белым, большим, стоящим в глубине сада среди тюльпановых деревьев с оранжевыми цветами. Слишком красивым для временного пристанища. Слишком тихим. Слишком тщательно подобранным.

Когда слуги распахнули двери, я услышала запах полированного дерева, свежих цветов, воска и еще чего-то нового, того едва уловимого запаха жизни, которую только начали устраивать.

— Ну? — спросил Эдвард, когда мы вошли в холл.

Я не ответила сразу.

Потому что снова не понимала его.

Он обманывал меня. Защищал. Отталкивал. Целовал. Обещал. Прятал свои чувства. И теперь еще это.

Дом.

— Прекрасно, — сказала я наконец.

Он смотрел на меня пристально.

— Это не то слово, которое я хотел услышать.

— Тогда вам придется привыкать к разочарованиям, мистер Фейн.

На миг в уголках его губ мелькнула тень улыбки.

— Уже начал.

Отец, к счастью, не уловил всей нити нашего обмена колкостями.

Он осматривал обстановку так, словно прикидывал стоимость мебели и прочность вложений.

— Сойдет, — буркнул он. — Для начала.

Я стояла посреди гостиной и вдруг поняла, что дальше он уедет.

Оставит меня здесь.

С ним.

И это, как ни странно, испугало меня сильнее самой росписи.

Когда отец наконец попрощался и ушел, дом на секунду словно замер.

Мы остались вдвоем.

Муж и жена.

На бумаге. В глазах общества. В этом белом доме среди тюльпановых деревьев.

И, пожалуй, ни один из нас до конца не понимал, что делать с этой новой правдой.

Глава 25. Дом с тюльпановыми деревьями

Отец уехал почти сразу.

Едва убедившись, что дом действительно существует, слуги исправны, мебель на месте, а “англичанин”, по его выражению, не поселил его дочь в съемной комнате над трактиром, он поспешил обратно на плантацию — к полям, долгам, баржам, рабочим и всем тем бедам, которые давно уже заполнили его жизнь до краев. Он простился со мной сухо, коротко обняв, и сказал только:

— Пиши, если что-то понадобится.

Это значило гораздо больше, чем могло показаться постороннему человеку.

Потом он пожал руку Эдварду и ушел.

Дверь закрылась.

И в доме стало так тихо, что я впервые по-настоящему ощутила, что теперь осталась здесь только с ним.

Дом оказался больше, чем я сперва подумала.

Снаружи белый, светлый, почти воздушный, с длинной верандой, высокими окнами и тюльпановыми деревьями, окружавшими сад так густо, что их оранжевые цветы почти касались карнизов. Внутри же он был утроен продуманно, спокойно и очень дорого. Слишком дорого для мужчины, который уверял меня, что все это лишь временная мера.

Широкий холл вел в гостиную с высокими окнами в сад, в столовую, в библиотеку с темными стеллажами, в несколько высоких комнат наверху, где уже стояли свежие цветы, были разложены подушки, висели новые шторы и пахло воском, полированным деревом и чуть-чуть жасмином.

Это поразило меня сильнее всего.

Не роскошь.

А ощущение, что здесь ждали женщину.

Не просто мебель. Не просто пустые комнаты. Не мужская казенная аккуратность.

А дом, в который кого-то вводили с намерением, чтобы он здесь жил.

— Ну? — спросил Эдвард, когда мы остановились в гостиной.

Я провела ладонью по спинке мягкого кресла, не зная, что сказать.

— Ты давно его готовил?

Он ответил не сразу.

— Достаточно давно, чтобы успеть понять: без деревьев ты здесь задохнешься.

Я подняла на него глаза.

Тон был почти спокойный, почти обычный. Но от этих слов у меня в груди что-то слишком резко дрогнуло.

Значит, он думал обо мне. Заранее. Не только в рамках договора.

И тут же я сказала себе, что нельзя искать в этом лишний смысл.

— Для временного дома здесь слишком много заботы, — произнесла я.

Он чуть отвел взгляд.

— Я не люблю делать что-либо наполовину.

Это было сказано ровно. Слишком ровно.

И потому еще тревожнее.

Он показал мне комнаты: мою спальню, маленький салон, ванную, кабинет, который “пока останется пустым”, как он выразился, библиотеку внизу и даже крошечную внутреннюю галерею, выходившую к апельсиновым деревьям. Я шла рядом, слушала его голос и не могла отделаться от странного ощущения, что живу внутри чьей-то чужой, слишком аккуратно сочиненной жизни.

— А ты? — спросила я наконец. — Где будешь жить ты?

Он посмотрел на меня поверх плеча.

— В западном крыле.

Я побледнела. Значит мы в самом деле будем жить под одной крышей?

Слуги подали ужин на веранде.

Новая прислуга, индийцы и двое лаосцев, двигались с той особой беззвучной расторопностью, которая раздражала меня почти так же сильно, как и утонченная роскошь дома. Я не успела привыкнуть ни к обращению “миссис Фейн”, ни к тому, что каждый взгляд теперь чуть дольше задерживается на кольце на моей руке.

Мы сели друг напротив друга.

На столе горели лампы. Вечерний воздух был густым и теплым, сад шуршал, пах тюльпановыми цветами, влажной землей и далеким речным туманом. В этом всем была такая красота, что она почти обижала.

— Ты почти ничего не ешь, — заметил Эдвард.

— Не голодна.

— Лжешь.

Я посмотрела на него.

— Ты тоже.

Он опустил глаза к тарелке.

Тишина между нами становилась все страннее. Уже не чужой, не ледяной, а почти осязаемой, как натянутая тонкая ткань, которую страшно задеть пальцем, потому что она тут же порвется.

Наконец он отложил приборы.

— Через несколько дней я уеду в Сайгон.

Я резко подняла голову.

— Что?

— Мне нужно встретиться с людьми по поводу рудников и некоторых банковских бумаг.

Внутри все сжалось.

— И надолго?

— Не знаю. На несколько дней. Может, на неделю.

— После свадьбы сестры, после росписи, после всего… ты просто уедешь?

Он выдержал мой взгляд.

— Я не могу остановить дела только потому, что мы оба оказались в сложном положении.

Сложное положение. Вот, значит, как он это называет.

— Разумеется, — сказала я. — Я почти забыла, что наш брак — это прежде всего удобство.

На этот раз он не отвел глаз.

— А ты бы хотела, чтобы я забыл?

Мне стало нечем дышать.

— Не задавай мне вопросов, на которые не готов сам ответить.

Он медленно встал.

Подошел к перилам веранды. Оперся ладонями о дерево. Замер.

И только теперь я заметила, как устал он на самом деле.

Плечи были напряжены. Движения чуть тяжелее обычного. Под глазами — тень, которой я не видела днем.

После прыжка в реку, после храма, после тяжелого ранения, после всех наших столкновений он держался слишком прямо, слишком собранно, и я только сейчас поняла, какой ценой.

Я тоже встала.

Несколько секунд просто смотрела на его спину.

Потом, сама не понимая, зачем это делаю, подошла ближе.

— Рана болит?

Он не обернулся.

— Только иногда.

— И ты молчал?

— А что это меняет?

Я остановилась так близко, что чувствовала тепло его тела даже сквозь тонкую ткань собственной одежды.

— Возможно, то, что не всем безразлично, как тебе больно.

Он резко повернулся.

Настолько резко, что я чуть не отступила.

Лицо его изменилось.

— Не говори со мной так, — сказал он глухо.

— Как?

— Будто хочешь быть рядом, а не уйти от меня при первой возможности.

Я застыла.

Потому что это было слишком близко к правде.

И слишком опасно.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но именно в этот миг со стороны сада донесся сухой треск мотора. К воротам кто-то подъехал. Лаосец-слуга уже спешил вниз по ступеням.

Мы оба отступили друг от друга так быстро, словно нас застали за преступлением.

Через минуту на веранду поднялся посыльный с телеграммой.

Эдвард взял ее, вскрыл, быстро пробежал глазами и на мгновение стал совершенно неподвижен.

— Что там? — спросила я.

Он поднял взгляд.

Лицо было спокойно.

— Ничего, что должно тебя тревожить. Просто подтверждение моей поездки.

— И все?

— И все.

Я знала, что он лжет.

Но не стала спрашивать снова.

Потому что, если бы он хотел сказать правду, сказал бы сразу.

Он уехал на следующий день, еще до того, как окончательно взошло солнце.

Я проснулась от звука автомобиля, села на постели, какое-то мгновение не понимая, где нахожусь, потом бросилась к окну.

Белый мерседес уже выезжал за ворота.

Я увидела только его профиль в утренней дымке. Темную линию плеч. Поднятую руку.

То ли он прощался. То ли просто поправлял перчатку.

И через несколько секунд дороги уже не было видно из-за пыли.

Я осталась одна.

В доме, который слишком походил на дворец. В браке, который все больше переставал быть просто сделкой. В жизни, которая с каждым днем становилась все красивее снаружи и все более невозможной внутри.

Глава 26. Письмо из Бостона

Письмо Джии пришло на четвертый день.

К этому времени я уже научилась слышать тишину нового дома почти как голос. Утром она была одной: прозрачной, светлой, полной шороха листьев и криков птиц. Днем: тяжелой, почти вязкой, когда солнце ложилось на полы комнат золотыми прямоугольниками, а воздух становился неподвижным, как вода в глубоком колодце. Вечером: тревожной, мягкой, пахнущей цветами, дымом и какой-то бесконечной, непереносимой пустотой.

Я бродила по комнатам, как пленница по красивой тюрьме.

У Эдварда был вкус. Это я поняла уже в первый день и потом только убеждалась снова. Все в доме было выбрано не просто дорого, а с вниманием — книги в библиотеке, индийские ковры, темное дерево, высокие вазы, тонкие шторы, мебель, расставленная так, будто он заранее знал, откуда мне приятнее будет смотреть на сад или реку. От этого становилось не легче, а, напротив, тяжелее.

Слуги, главным образом индийцы, нанятые, как я узнала, через какого-то делового знакомого Эдварда в Сайгоне, были безупречно почтительны, быстры и совершенно неумолимы в одном: никто не выпускал меня за ворота дома без прямого приказа хозяина. Когда я в первый же день после его отъезда сказала, что хочу навестить отца, старший слуга только поклонился и ответил:

— Месье Фейн распорядился, чтобы госпожа ни в коем случае не покидала дом до его возвращения.

Будто я была ребенком. Или драгоценностью, которую прячут от грабителей. Или, что хуже всего, собственностью.

Сначала я пыталась спорить.

Потом — приказывать.

Потом — уговаривать.

Потом — просто холодно молчать и проходить мимо них с тем видом, будто презираю всех разом.

Ничего не помогало.

Мой брак с Эдвардом начинался не с любви, не с доверия и даже не с спокойного партнерства, а с запретов.

Письмо Джии нашло меня на веранде.

Я сидела в легком платье цвета слоновой кости, с босыми ногами на прохладных плитах, и перечитывала вчерашнюю записку от отца, состоявшую из трех скупых строк: “Все хорошо. Дел много. Не тревожься.”

Эта фраза беспокоила меня куда сильнее любых признаний в беде.

— Раджкумари, — тихо сказал один из мальчиков-слуг, подходя с серебряным подносом. — Вам письмо.

Я взяла белый конверт — и по одному только почерку на нем у меня защемило сердце.

Джия.

Я вскрыла письмо сразу, не дожидаясь, пока слуга уйдет.

«Моя любимая Киара,

едва добралась до бумаги и чернил, как сразу принялась писать тебе…»

Уже после первой строки глаза мои затуманились слезами. Я читала жадно, почти взахлеб, ловя каждое слово, как будто если проглочу их слишком быстро, то Джия действительно снова окажется рядом.

Она писала о море. О шуме волн за кормой. О том, как пароход качало на переходе. О капитане и старпоме, с которыми Рой играл в бридж. О холоде, который она ощутила впервые в жизни. О Бостоне — большом, шумном, полном машин, дыма, людей и бесконечных голосов.

Я улыбалась сквозь слезы, представляя ее в шерстяных чулках, в новом пальто, среди чужого северного воздуха и каменных зданий.

А потом тон письма изменился.

Рой получил телеграмму. Банки “лопнули”. В городе началась паника. Люди осаждают финансовые дома. Ее отправили в загородный дом, а он сам уехал в Нью-Йорк.

И дальше Джия писала уже не как счастливая новобрачная, а как дочь Эдмонда Марэ:

«Как там отец? Я страшно волнуюсь за него! В газетах пишут о падении самых надежных бумаг. Ответь мне скорее.»

Я опустила письмо на колени.

Жаркий воздух будто сгустился вокруг меня.

General Motors. Westinghouse. Американский рынок. Париж. Лондон. И наш Лаос, такой далекий и такой зависимый от чужих решений.

Я не раз слышала за последние месяцы, как отец и его гости обсуждают биржи, кредиты, залоги, баржи, акции, каучук, хлопок и железные дороги. Но до сих пор все это казалось чем-то мужским, взрослым и скучным, тревогами другого мира, которые касаются нас лишь опосредованно.

Теперь же это было уже не “мужское дело”. Теперь это касалось нас всех.

Я взяла бумагу и села писать ответ.

«Моя любимая, самая прекрасная сестра,

твоё письмо принесло мне облегчение, какого я не знала со дня твоего отплытия…»

Перо сначала дрожало в пальцах, но потом буквы стали ровнее.

Я написала ей о том, что жива. О том, что думаю о ней каждый день. О новом доме. О том, что Эдвард уехал по делам в Сайгон. О том, что я тревожусь за отца. О том, что все вокруг говорят о плохих временах, но пока еще слишком мало правды и слишком много слухов.

Я не написала ей главного: как пусто без нее; как невозможно дышать в этой золотой тишине; как сильно я боюсь, что наш “фиктивный” брак уже перестал быть только формальностью — по крайней мере для меня.

Когда письмо было закончено, я долго не запечатывала его.

Вместо этого стояла у перил, смотрела на сад и думала, что еще ни разу в жизни не чувствовала себя такой беспомощной.

Я замужем. У меня есть дом. Есть имя. Есть обещание наследства.

И все же нет ни свободы, ни денег, ни права самостоятельно выехать к отцу.

Гнев пришел почти внезапно.

Теплый, ясный, почти бодрящий.

Я резко запечатала конверт и позвонила в колокольчик.

Явился один из младших слуг — тонкий, гибкий непальский мальчик по имени Бимал.

— Передашь это письмо на почту, — сказала я, протягивая конверт. Потом, не давая ему уйти, добавила: — И прикажи подать машину. Я еду в Вьентьян.

Он замер так резко, будто я попросила его поджечь дом.

— Раджкумари… — начал он осторожно.

— Ты слышал.

Он не двигался.

— Простите, госпожа… месье Фейн строго распорядился, чтобы без его возвращения…

— Мне плевать, что распорядился месье Фейн, — сказала я резко. — Я не узница в этом доме. Передай, чтобы готовили автомобиль.

Мальчик смотрел в пол.

Я шагнула ближе.

— Ты знаешь, кто я?

Он едва заметно кивнул.

— Тогда ты знаешь, что что тебе надо делать - подчиняться.

На секунду мне самой стало противно от собственного тона. Я всегда ненавидела пользоваться своими индийскими корнями, но другого выхода просто нет. Еще хотя бы час бездействия в этих стенах сведет меня с ума. Мне нужно поехать в столицу, нужно навестить отца.

— Иди, — повторила я.

Он поклонился и выскользнул за дверь.

Я вернулась к шкафу.

На этот раз долго не выбирала.

Надела платье из светло-сливового шелка, подаренное Эдвардом, — легкое, изысканное, слишком красивое для женщины, которая едет штурмовать банк, но я не собиралась доказывать городу и самой себе, что моя решимость должна быть одета в траур. К письму для Джии прибавила наличные, документы на наследство, банковские бумаги и, поколебавшись, маленький револьвер, который отец когда-то велел держать “на всякий случай”.

Если мир окончательно сошел с ума, я не хотела оставаться совсем безоружной.

Через полчаса белый “Бьюик” уже мчал меня в сторону столицы.

Погода стояла ослепительная. Ничто в природе не указывало на то, что человечество в это самое время трещит по швам. Птицы перекликались в аллеях. Листва сияла. Воздух пах травой, пылью, цветами и солнцем.

Я смотрела в окно и думала о той первой прогулке по саду нового дома, когда Эдвард показал мне тюльпановые деревья.

“Знал, что это место придется тебе по душе”, — сказал он тогда.

Если наш брак действительно был для него только удобством, почему он делал все так, будто это не временное пристанище, а дом, в который он привел женщину всерьез?

— Неважно, — сказала я себе вслух. — Все это неважно.

Въехав во Вьентьян, я сразу поняла: Джия не преувеличивала.

Город был другим.

На перекрестках стояли патрули. У некоторых улиц выставили барьеры. На балконах и у банков толпились люди. У дверей финансовых домов дежурили офицеры. Пыль стояла в воздухе, смешиваясь с криками, руганью, плачем и тем напряжением, которое бывает у толпы, уже переставшей быть просто множеством людей и почти превратившейся в живое опасное существо.

У почты меня окликнули.

— Киара!

Я обернулась.

Мари Дюпон.

Она стояла у ступеней в кружевном платье цвета бледной гортензии и в шляпке, слишком нарядной для такого встревоженного дня. Но лицо у нее было серым и усталым, будто за одну неделю она постарела на несколько лет.

— Мари! — воскликнула я.

Мы обнялись.

— Я давно тебя не видела.

— И я тебя.

Голос у нее дрогнул.

Она быстро рассказала, что отец ее после нападения тонкинских стрелков стал совсем другим — боится оставаться один, бесконечно спорит с управляющими, плохо спит и почти не выходит из конторы. Потом, поколебавшись, сказала главное:

— Киара, мне не следовало бы болтать, но ты должна знать. Твой брат… он дал моему отцу деньги.

Я уставилась на нее.

— Что?

— Наши бумаги прогорели. Папа был в отчаянии. И вдруг вернулся домой с деньгами. Месье Круа, наш поверенный, потом признался маме, что сумму дал Даниэль Марэ.

У меня в груди неприятно сжалось.

— Даниэль? Но откуда у него…

— Вот именно. Говорят, он купил старые верфи под Сайгоном. И что у него какое-то новое дело. Папа хотел отказаться, но не смог.

Я стояла и молчала.

Значит, вот что имел в виду Эдвард. Вот почему он сказал, что мой брат теперь “предоставлен своей судьбе”.

Даниэль снова влез во что-то. Темное. Слишком быстро приносящее деньги.

— Будь осторожна, — сказала Мари напоследок. — Сейчас все будто начали тонуть, цепляясь друг за друга.

Мы еще поговорили с ней. Она жаловалась на здоровье месье Дюпона, на то, что боится, как бы он не залез в еще большие долги, и что они с матерью уговаривают его продать дом и хозяйство и уехать в Европу.

Мне стало тягостно после разговора с Мари. Этот рассказ подтвердил то, чего я так боялась, прежде всего то, что Даниэль открыл свое предприятие, которое, не понятно каким образом вдруг стало приносить доход, и второе - Индокитай, тот самый, с его особым колоритом, с аккуратными плантациями, веселыми вечерами фокстрота у друзей постепенно начинал умирать. Мы были последними представителями навсегда уходящего французского колониального мира.

После почты я велела ехать к банку “Восточный”.

Уже издалека стало ясно: напрасно.

Площадь перед зданием была забита людьми. Не просто очередь — живая, гудящая, раздраженная, сдавленная масса тел, лиц, поднятых рук, криков. Полицейские в цепь, офицеры на лошадях, закрытые ставни, шум, жар, паника.

Я вышла из машины.

— Мадам, — тут же обратился ко мне офицер, подъехав верхом, — настоятельно советую вернуться в экипаж. Сегодня банк почти не обслуживает клиентов.

— Мне нужно говорить с управляющим, — ответила я.

— Всем нужно.

В его голосе не было грубости. Только усталость.

Но я уже шла вперед.

Если бы я тогда послушалась его и вернулась в машину, многое, возможно, пошло бы иначе.

Но я не вернулась.

Глава 27. Давка у банка

У дверей банка люди стояли не просто плотно, они были спрессованы друг в друга, как зерна в мешке, который вот-вот лопнет.

Поначалу мне еще казалось, что это обычная очередь, просто раздраженная и шумная. Но, чем ближе я подходила, тем яснее становилось: здесь уже нет никакого порядка. Толпа жила своей собственной злой и нервной жизнью. Она вздыхала, качалась, глухо гудела, выкрикивала что-то, протягивала документы, трясла квитанциями, ругалась, плакала, уговаривала, требовала.

Европейцы, китайцы, лаосцы, несколько вьетнамцев, пара филиппинцев в темных костюмах, пожилые женщины, мужчины с потемневшими от пота воротниками, кто-то в пиджаке, кто-то в рабочей рубахе — всех их объединяло одно и то же выражение глаз.

Страх потерять последнее.

Полицейские держали цепь у ступеней, а офицеры верхом оттесняли толпу от дверей. Но и они выглядели так, будто понимают: еще немного — и этот хрупкий заслон смоет.

— Назад! — кричал кто-то на французском. — По одному!

— Мы здесь с утра! — орали ему в ответ.

— Верните наши деньги!

— Воры!

— Это наш банк!

Я остановилась на краю площади.

Солнце нещадно било в голову. Под шляпкой стало жарко. Платье прилипало к спине. Но куда сильнее меня душило не это, а чувство, что я стою на краю чего-то огромного и грязного, во что не должна была входить, и все равно вхожу.

— Раджкумари, — тревожно прошептал Базу за моей спиной. — Может, не надо?

Я даже не обернулась.

— Мне нужно попасть внутрь.

— Но как?

Я сама не знала.

В этот момент двери банка вдруг приоткрылись, и по толпе пробежал единый судорожный вздох.

Изнутри вытолкнули низенького лысоватого человека в грязной рубахе. Он бился в руках двух рослых служителей, ругался, кричал на диалекте и тянулся обратно к дверям так отчаянно, будто там осталась не просто его надежда, а сама его жизнь.

— Грабители! — орал он. — Все украли! Все! Верните хоть часть!

Его швырнули на землю.

Толпа сразу качнулась вперед.

Я почувствовала это еще до того, как услышала первые по-настоящему страшные звуки — не слова, не крики, а общий звериный рык множества людей, у которых одновременно лопнуло терпение.

— Ставни! — закричал кто-то. — Они закрывают ставни!

Действительно. На верхних окнах уже захлопывали створки.

И это стало спусковым крючком.

Толпа рванула.

Не вся сразу — сначала первый ряд, потом второй, потом третий, а через секунду уже все пространство площади двинулось, как огромная волна.

Меня ударило в плечо. Потом в спину. Потом стиснуло так, что я невольно ахнула.

— Назад! Всем назад! — кричал офицер.

Полицейские вскинули револьверы и стали стрелять в воздух.

Это не помогло.

Наоборот.

Люди обезумели окончательно.

Меня вдавило в чужие спины и локти. Кто-то наступил мне на ногу. Чей-то локоть ударил в ребра. Шляпка съехала, ворот платья дернули так резко, что посыпался стеклярус с лифа.

— Пустите! — кричала какая-то женщина совсем рядом. — Пустите меня!

Я хотела отступить.

Не смогла.

Хотела поднять руки, чтобы защитить грудь и лицо. Не смогла.

Меня несли вместе со всеми, как несет течение ветку или тело — без воли, без выбора, без пространства даже для страха. Осталась одна мысль, ясная, как удар колокола:

не упасть.

Если упаду — умру.

Я судорожно вцепилась пальцами в чей-то пиджак перед собой.

Сзади на меня уже наваливались новые люди. Ноги скользили по мостовой. Одну туфлю сорвало. Потом вторую. Боль в ступнях стала почти невыносимой, но даже она казалась чем-то далеким рядом с паникой удушья.

Воздуха не было.

Совсем.

Я пыталась вдохнуть и не могла.

Только горячие лица вокруг, пот, запах дешевых духов, табака, страха, пыли, лошади и чужой кожи.

— Если не прекратите беспорядки, мы применим силу! — надрывался офицер.

Но его голос тонул в реве толпы.

Кто-то справа повалился.

Я увидела это краем глаза — женская шляпка исчезла между телами, а потом по тому месту просто пошли ногами.

Меня затошнило.

Нельзя смотреть вниз. Нельзя думать. Нельзя падать.

Надо стоять.

Стоять.

Стоять…

Но колени уже подгибались.

Голова кружилась. Перед глазами поплыли темные круги.

Чужая рука сорвала с моего плеча кружевную шаль. Кто-то зацепил волосы. Я вскрикнула и тут же захлебнулась этим звуком — в плотной массе тел не существовало больше отдельных голосов.

И в ту секунду меня толкнули сзади так сильно, что пальцы разжались.

Я потеряла равновесие.

— Нет…

Ноги подломились.

Мир качнулся. Мостовая пошла вверх. Чужие ботинки и подолы вдруг оказались совсем рядом.

Я уже падала.

И тогда сквозь общий гул прорезался другой звук — свист.

Резкий, почти хлыстовой.

Потом крик боли.

Потом снова свист.

Кто-то яростно расшвыривал людей, буквально прорубая себе дорогу через толпу.

— Прочь! Пошли прочь!

Голос показался мне смутно знакомым, но сознание уже ускользало.

Чьи-то руки схватили меня за ворот платья и рывком поставили обратно на ноги.

— Киара!

Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд.

Лицо передо мной расплывалось. Потом собралось. Карамельные глаза с насмешливым прищуром. Четкая линия губ. Искаженное раздражением лицо человека, которого я меньше всего хотела бы видеть в такую минуту.

Джон Картер.

— Только не ты, — прошептала я.

Он выругался сквозь зубы.

В одной руке у него был тонкий хлыст, которым он без всякой жалости бил всякого, кто не отходил с пути достаточно быстро. В другой он держал меня за плечо так крепко, что останутся синяки.

— А я уж думал, ты предпочла быть раздавленной, лишь бы не принимать от меня помощь.

— Раджкумари! — подскочил Базу, весь белый от страха. — Я думал, вы пропали!

Он чуть не расплакался от облегчения.

Я схватилась за него, чтобы не упасть снова.

Мы отошли на край площади, подальше от давки, к автомобилю. Я облокотилась на дверцу, пытаясь дышать.

Грудь болела. Ноги горели. Шляпка пропала. Платье было порвано. На ступнях выступила кровь.

Но я была жива.

И спас мне жизнь Джон Картер.

От одной этой мысли меня передернуло сильнее, чем от всей пережитой толпы.

— Что тебе нужно, Джон? — спросила я, когда смогла говорить.

Он улыбнулся.

— Какая чудесная благодарность.

— Я не просила тебя вмешиваться.

— Нет. Ты просто почти умерла у меня на глазах.

Он стоял слишком близко.

Опять этот запах дорогого табака, алкоголя и чего-то сладковатого, неприятного. Я машинально хотела отступить, но уперлась в дверцу машины.

— Уйди с дороги, — сказала я.

— А ведь я только что спас тебя.

— К несчастью для себя, да.

Он рассмеялся.

Но в смехе этом было уже куда меньше легкости, чем раньше.

— Ты все так же ненавидишь меня, Киара?

— Да.

Он вытащил из внутреннего кармана белую карточку.

— Возьми.

— Что это?

— Мой адрес в Лондоне.

Я не шелохнулась.

Он сам вложил карточку мне в ладонь.

— Пикадилли, дом семнадцать, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Когда-нибудь он тебе пригодится.

— Ты бредишь.

— Напротив. Я вижу дальше, чем большинство идиотов вокруг нас.

Он наклонился чуть ближе.

— Ты, наверное, слышала, Киара, что мой прадед был женат на индианке из Северной Америки. Говорят, женщины ее племени умели предсказывать будущее. Эта способность передалась сначала моему деду, а затем моему отцу и мне. Даже сейчас, когда все эти умники и толстосумы стремительно нищают, мы смогли вовремя вывести деньги, ни потеряв не цента. Мы смогли предвидеть эту катастрофу, - он замолчал, протянул руку и медленно провел пальцем по линии моего подбородка, - и сегодня я видел твое будущее, Киара. Хочешь скажу, какое оно?

— Мне это неинтересно.

— А мне — да.

На его лице появилась странная, почти болезненная улыбка.

— Я вижу, как однажды ты приходишь ко мне. Уже не за спасением из толпы. А за помощью против Эдварда Фейна.

Я резко вскинула голову.

— Замолчи.

— Ты думаешь, между нами с ним такая огромная разница? — тихо спросил он. — Что он — благородный герой, а я подонок? Ошибаешься. Просто я хотя бы не прячу того, что хочу.

— Оставь меня.

— Я бы оставил все. Все, Киара. И деньги, и дела, и женщин, и Англию, если бы ты однажды попросила меня.

Меня колотило от ненависти к этому человеку, от осознания, что я ему теперь обязана быть благодарна, от того, как он беззастенчиво ласкал пальцами мой подбородок.

Я замахнулась и ударила его по щеке.

Пощечина прозвучала чисто и звонко.

На миг все вокруг исчезло — толпа, банк, крики, жара — и остались только мы вдвоем, да красный след от моей ладони на его лице.

— Этого ответа достаточно? — спросила я.

Он медленно провел пальцами по щеке.

И, к моему удивлению, не разозлился.

Наоборот.

В глазах его вспыхнул тот самый лихорадочный блеск, который всегда пугал меня больше любых криков.

— Достаточно, — произнес он тихо. — Пока.

Я отвернулась.

— Базу. Мы уезжаем.

Слуга бросился открывать дверцу.

Но уже садясь в машину, я все равно услышала последние слова Джона:

— Помни, Киара. Если однажды тебе понадобится разрушить Эдварда Фейна, ты найдешь меня по этому адресу.

Я не ответила.

Лишь прижала карточку в перчатке так, словно боялась, что и она сама отравит меня через кожу.

Когда автомобиль тронулся, я закрыла глаза.

Мне хотелось только одного — исчезнуть из этого дня. Но день, разумеется, еще не закончился.

Глава 28. Трагедия семьи Фейн

К дому я вернулась уже в сумерках.

Ноги саднило так, будто я прошла босиком через каменистое дно реки. Платье было испорчено: стеклярус с лифа почти весь осыпался, кружево на плече порвано, подол испачкан пылью, потом и грязью. Шляпки не было. Волосы выбились и прилипли к вискам. А в правой перчатке, почти до боли вдавленная в ладонь, лежала карточка Джона Картера.

Я не знала, почему не выбросила ее сразу.

Наверное, потому что боялась самого жеста, будто, выбросив, сделаю услышанное правдой. Будто тогда его мерзкие слова о будущем останутся со мной навсегда.

Едва автомобиль остановился у крыльца, Базу выскочил первым и распахнул дверцу.

— Раджкумари… — начал он испуганно. — Что мне сказать господину?

Я выпрямилась.

— Ничего.

Он замялся.

Я вынула из сумочки несколько монет и вложила их ему в руку.

— И еще, Базу. Ты никому не расскажешь, что видел меня с мистером Картером.

Его большие темные глаза распахнулись от ужаса.

— Но, госпожа, если месье Фейн…

— Никому, — повторила я тише, но жестче.

Он склонил голову.

— Слушаюсь.

Я поднялась по ступеням, стараясь не хромать.

Внутри дома меня сразу обдало прохладой, ароматом благовоний и тревогой.

Навстречу выбежала одна из индийских служанок, Рашми, круглолицая, тонкая, вся звенящая браслетами, как маленький колокольчик.

— Раджкумари! Вы вернулись!

— Приготовь мне ванну и другое платье, — сказала я на ходу. — Я хочу еще сегодня навестить отца.

Рашми побледнела.

— Нельзя, госпожа.

Я остановилась.

— Что значит — нельзя?

— Месье Фейн вернулся, — прошептала она. — Искал вас. Когда узнал, что вас нет дома, был очень зол. Потом сразу уехал и приказал, чтобы, как только вы появитесь, ему немедленно сообщили.

У меня внутри все оборвалось.

Он вернулся.

Сегодня. И застал дом пустым.

Я бегом поднялась в свою комнату.

Через несколько минут вокруг меня уже суетились служанки, снимая порванное платье, распуская волосы, открывая шкатулки и вытаскивая свежие наряды. Я стояла посреди комнаты в сорочке, с замерзшими пальцами и отчаянно пыталась придумать правдоподобную ложь.

Что я скажу ему? Что ездила просто гулять? Что была у знакомых? Что провела несколько часов на улице без шляпки, без туфель и с разорванным воротом только потому, что захотела вдохнуть столичный воздух?

Все это было нелепо.

И все же, когда внизу послышался звук автомобиля, я схватилась именно за ложь как за единственный щит, который еще оставался.

Служанки переодели меня в легкое парчовое сари приглушенно-золотого оттенка. Я велела им распустить волосы небрежнее, как будто весь этот беспорядок дело жары, а не паники. Потом села у окна с книгой в руках, устроившись на диванчике так, словно уже час провела в полном покое.

Ручка двери повернулась.

Я увидела его отражение в темном стекле раньше, чем обернулась.

Эдвард вошел быстро.

Без пиджака. В жилете и рубашке. На шее серо-графитовый платок. Волосы слегка растрепаны. В лице усталость и гнев, так плохо скрытые, что от одного взгляда на него у меня снова сжалось сердце.

— Где ты была?

Никакого приветствия. Никакого “рад видеть”. Только этот вопрос.

Я медленно закрыла книгу.

— В городе.

— Где именно?

Я поднялась.

— Разве я обязана отчитываться?

Он подошел ближе.

— После того, как я вернулся в пустой дом и узнал, что моя жена без охраны ездит в Вьентьян, да.

Слово “жена” прозвучало так резко, что меня почти передернуло.

— Я не пленница.

— Нет, — ответил он. — Но ты ведешь себя так, словно твоя безопасность ничего не стоит.

Я почувствовала, как во мне поднимается злость.

— А ты ведешь себя так, словно имеешь право распоряжаться каждым моим шагом.

— Когда эти шаги могут привести тебя в руки мятежников, толпы или…

Он осекся.

Слишком поздно.

— Или кого? — спросила я.

Он молчал.

Я сделала шаг назад, к столу, машинально прикрывая рукой горло. И именно в этот момент карточка, спрятанная в складках ткани, соскользнула и упала на пол.

Мы оба увидели ее сразу.

Белый прямоугольник. Чистый, как кость.

Эдвард наклонился первым.

Поднял. Прочитал.

Лицо его стало неподвижным. Почти страшным в этой неподвижности.

— Пикадилли, дом семнадцать, — произнес он очень спокойно. — Картеры.

Я не успела ничего сказать.

Он поднял глаза.

— Ты была с Джоном.

Не вопрос.

Утверждение.

— Он оказался там, — сказала я. — В банке.

— И как мило с его стороны было вручить тебе свой адрес.

Голос его был холоден. Почти ледяной.

И именно это почему-то ранило меня сильнее, чем если бы он закричал.

— Не смей.

— Что именно? — спросил он. — Делать выводы? Или замечать то, что моя жена возвращается домой в порванном платье и с визиткой человека, которого я считаю врагом?

— Я не просила его спасать меня!

— Но он спас.

— Да! Из давки! В которую я вообще не попала бы, если бы не была здесь заперта, как дорогая птица в клетке.

— Я не запирал тебя. А защищал.

— От кого? — резко бросила я. — От города? От бунтовщиков? Или от твоих собственных тайн? От Джона Картера? От моего брата? Ты думаешь, я не вижу, что происходит? Не слышу, о чем говорят? Не понимаю, что Даниэль опять влез в какую-то грязную историю? Мари Дюпон рассказала мне, что он внезапно дал денег ее отцу. Откуда они у него, Эдвард? Откуда? Это ты дал ему их? Это ты толкаешь его дальше в пропасть?

Он замер.

Совсем неподвижно.

Я чувствовала, что еще одно слово, и он либо уйдет в привычный холод, либо наконец скажет правду.

— Ты погубишь его, — продолжала я, уже дрожа. — А вместе с ним и моего отца. Ты этого добиваешься? Ради этого сблизился с Даниэлем? Ради этого вошел в наш дом? Говори же! За что ты так ненавидишь их? За что ненавидишь моего брата и Джона Картера?

Эдвард медленно отвернулся к окну.

На несколько секунд мне показалось, что он не ответит.

Но потом я увидела, как напряглась его спина.

Как сжались пальцы.

Как тяжело он втянул воздух.

— Ты действительно хочешь знать? — спросил он наконец.

— Да.

Он обернулся.

Лицо его было бледным и жестким, а глаза такими темными, что в них почти не осталось серого.

— Хорошо. Тогда слушай внимательно, Киара. Потому что второй раз я этого не повторю.

Я не пошевелилась.

Даже дыхание будто замерло.

— У меня был младший брат, — начал он. — Гарри Фейн. Ему было девятнадцать. Он учился в Оксфорде. Красивый, доверчивый, глупо верящий в людей. Он получил свою долю наследства слишком рано и решил, что зрелость измеряется не достоинством, а возможностью сидеть за картами с богатыми бездельниками.

Он усмехнулся, коротко, зло.

— Среди этих бездельников были твой брат и Джон Картер.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

Эдвард продолжал, уже не останавливаясь:

— Они играли. Пили. Швырялись деньгами, словно всегда могли получить еще. Гарри проигрывал раз за разом. Его подначивали, унижали, толкали все дальше. А потом он проиграл свою долю наследства.

Он замолчал.

В комнате стало слышно только наше дыхание.

— Когда он понял, что наделал, — голос Эдварда стал глуше, — он не выдержал и застрелился.

Я прижала ладонь ко рту.

— Эдвард…

Он не посмотрел на меня.

— Нет, дай мне закончить. Потому что это еще не все.

Он подошел к столу, уперся в него руками и склонил голову, будто собирался с силами.

— Отец тогда еще был жив. Сэр Ричард Фейн. Человек старой породы, гордый до безумия, убежденный, что имя, честь и земля неразделимы. Смерть Гарри убила его не сразу. Его добили долги, слухи, бумаги, векселя, люди, которые вдруг стали стучать в двери нашего дома так, будто пришли не требовать, а добивать.

Я смотрела на него, и внутри все медленно, страшно переворачивалось.

— Картеры, — сказал он с ненавистью, — купили слишком многое из того, что рушило нас. И слишком вовремя оказались рядом со всеми, кто хотел поживиться. Мой отец умер от сердечного приступа вскоре после Гарри. Просто не выдержал.

Он поднял на меня глаза.

И я никогда прежде не видела в человеке столько боли, так плотно загнанной под контроль.

— А моя мать, — произнес он тише, — сошла с ума от горя. Это не красивый оборот речи, Киара. Она действительно перестала различать жизнь и кошмар. Когда я вернулся обратно в Британию, то нашел брата и отца в могиле, мать больной, а наше поместье проданным.

Я не могла пошевелиться.

Не могла сказать ни слова.

— Рассел-Холл, — продолжал он. — Родовое гнездо, где веками жили Фейны, больше нам не принадлежало. Семья была разрушена. Я приехал слишком поздно, чтобы спасти хоть кого-то. И тогда я поклялся, что найду тех, кто приложил руку к нашему краху. Всех. И заставлю их заплатить.

Пауза.

Очень долгая.

Мне казалось, будто весь воздух в комнате стал тяжелее.

— Вот за что я ненавижу Джона Картера, — сказал он. — И вот почему я никогда не смогу смотреть на Даниэля как на просто испорченного повесу. Они оба стояли у той пропасти, в которую толкнули моего брата. Понимаешь теперь?

Я опустила глаза.

— И поэтому, — проговорила я с трудом, — ты вошел в наш дом. Сидел за нашим столом. Пил с моим отцом. Говорил с Даниэлем… Ты втерся к нему в доверие. Ты хочешь уничтожить его…

— Я лишь дал ему денег, которые он так искал.

Я вздрогнула.

- Всего лишь дал денег? Ты просто толкаешь Даниэля в ту же пропасть, в которую упал твой брат… Деньги для тебя орудие твоей мести, и я тоже…

Он резко шагнул ко мне, прожигая взглядом.

— Нет, Киара, — произнес он, нависая надо мной, — ты никогда не была частью этой клятвы.

Я не хотела спорить, не хотела ничего доказывать. Вина Даниэля в гибели младшего брата Эдварда была чудовищной, но…

— Месть не вернет твоего брата, Эдвард.

Он молчал, сжав челюсть.

— Мне нужен развод, — вздохнула я устало. — Как только я получу свое наследство, я подам бумаги.

Он вздрогнул.

— Так торопишься освободиться?

— Да.

— Лжешь.

Его глаза стали абсолютно черными. За расширенными зрачками билась рвавшаяся наружу ярость.

Он резко обнял меня, так что я не успела ни возразить, ни вырваться.

— Киара…

Голос его сорвался.

Я уперлась ладонями ему в грудь. Его объятия, его голос лишали меня сил, подчиняли.

— Не надо… прошу…

— Киара, почему между нами столько ненависти? Почему ты отталкиваешь меня? Разве мы уже не женаты? Разве ты не миссис Фейн? Киара, подари один поцелуй своему уставшему мужу, - склоняется к губам.

— Нет! Нет! — кричу вне себя. Вырываюсь и бегу прочь без оглядки.

Я больше не могу. Я хочу домой! К отцу, к Пее и Парамит, в свою уютную комнату на втором этаже с балконом на сад и реку.

— Джи, ведь ты предупреждала меня, — вытираю горькие слезы ладонью.

Я выбежала в сад и упала на скамью возле журчащего фонтана. Я не могу жить под одной крышей с Эдвардом, я не в силах противиться ему. Да и как это возможно, когда все мое существо рвется к нему? А глупое сердце сладко замирает при звуках его голоса. И это даже после того, как он открыто признался в ненависти к Даниэлю! Мне надо было уехать с Джи в Америку и навсегда вырвать из сердца эту ядовитую любовь.

Какое-то время брожу по темному саду и длинным аллеям. Глубоко вдыхаю воздух, напоенный цветами. Постепенно дыхание пришло в норму, и я стала анализировать произошедшее за день. Тревожное письмо Джи, разговор с Мари Дюпон. Даниэль... Боже, что же теперь с нами будет? Что будет со мной? Как поступить?

Задумчиво иду дальше, поворачиваю в сторону фруктового сада.

— Раджкумари! - раздается недалеко, и Бимал несется ко мне, держа бумажный фонарь в руке. — Раджкумари, господин приказал немедленно отыскать вас.

— Передай ему, чтобы больше не искал меня, — бросаю с раздражением, дергая плечом, - я не намерена говорить с ним.

Но мальчик рьяно мотает головой.

— Вы не поняли, раджкумари, к нам прибыли люди из дворца с сообщением от короля.

От услышанного замерла. Люди от короля? Что это могло бы быть?

— Там еще и два французских офицера в форме. Господин ждет вас.

Тревога заползла змеей и свернулась кольцом в груди, отчего стало сразу тяжело дышать.

— Хорошо, сбегай-ка ко мне в комнату и принеси сари, да побыстрее.

Проворный мальчонка понесся вверх по дорожке. И уже через пару минут я спускалась по широкой лестнице в ярко-освещенную гостиную. Великолепное сари мягко обволакивало мою фигуру, голова высоко поднята. При моем появлении все мужчины поднялись, приветствуя. И Эдвард, ступив одной ногой на ступень, протянул руку.

— А вот и миссис Фейн, господа, - произнес он, ослепительно улыбаясь.

Я встала рядом с ним и обвела присутствующих взглядом.

— Добрый вечер, месье.

Вперед вышел Суан Ши, главный телохранитель короля Сисиванг Вонга, одетый в военную форму войск Лаоса, его черные волосы лоснились в свете ламп, а гладкая кожа отливала бронзой.

— Приветствую госпожу, — он сложил ладони, — мадам Фейн, нам необходимо говорить с вами и вашим супругом. Дело срочное.

Глава 29. Украденное наследство

Темнокожие слуги внесли подносы с едой и поставили на низкие столики. Воздух наполнился ароматами специй, которыми были щедро приправлены запеченная утка и рисовый густой суп.

- Чем обязаны чести видеть сегодня вас? - спрашивает Эдвард, откидываясь на подушках в расслабленной позе, словно индийский падишах.

Я аккуратно опускаюсь рядом. Телохранитель короля следует нашему примеру.

Движения его величественные и неторопливые, и в тоже время во всей его фигуре чувствовалась необыкновенная собранность и внимательность человека, ответственного за жизнь монарха целой страны. Генералы Марселье и Бомаш, оба тучные пышноусые французы, растеряно переглянулись. Им, привыкшим исключительно к европейскому способу приема пищи, вся эта восточная экзотика казалась излишней, и скорее всего после этого ужина за Эдвардом закрепится мнение, как о большом английском чудаке, который ест на подушках и заставляет жену носить индийское сари.

Наконец, кое-как справившись с собственным весом, французы несколько неуклюже плюхнулись по обе стороны от Суан Ши.

Суан Ши первым сложил руки в приветствии.

— Прошу простить за поздний визит, мадам Фейн. Месье Фейн.

— Что случилось? — спросил Эдвард сразу.

— Нам нужна помощь, — ответил Суан Ши. — И, возможно, прежде всего именно помощь вашей супруги.

Эдвард резко повернул к нему голову.

— В каком смысле?

Тон его был тихим, но опасным.

Генералы обменялись быстрыми взглядами. Им явно не нравилось быть гонцами подобной просьбы, но деваться было некуда.

— Речь о предстоящем празднике во дворце, — начал Морселье, снимая перчатки. — Мы получили новые показания от людей, арестованных после нападений. И эти сведения заставляют думать, что заговор не был исчерпан гибелью Сан Хуна и его шайки.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод.

— Вы хотите сказать, — спросила я, — что покушение все еще возможно?

— Да, — ответил Суан Ши.

Он не смягчал слов.

— Более того, мы полагаем, что удар может быть нанесен именно в день чествования короля.

В комнате повисла тяжелая тишина.

Я медленно перевела взгляд на Эдварда.

Лицо его стало жестким.

— Тогда почему праздник не отменят?

— Потому что теперь уже поздно, — сказал Бомаш. — Отмена будет воспринята как открытая слабость. Народ и без того взбудоражен слухами, кризисом, безработицей, недавними облавами. Если еще и дворец запаникует…

— Вы предпочитаете рискнуть жизнью короля и сотен людей ради показного спокойствия? — перебил Эдвард.

Морселье недовольно дернул усом.

— Мы предпочитаем сделать все, чтобы этого не случилось.

Суан Ши заговорил снова, и его голос прозвучал куда сдержаннее французских, но именно поэтому весомее:

— Ваши сведения, мадам, полученные после плена, уже однажды помогли нам понять масштаб заговора. Мы пришли спросить, не вспомнили ли вы чего-нибудь еще. Любую деталь. Любую мелочь. Любой знак, который могли тогда не распознать.

Я опустилась на край низкого дивана.

Перед глазами снова возникли: лестница в храме, пустой трон, морда каменной обезьяны, Сан Хун, Эдвард на коленях, темный ход, прыжок в воду.

Но дело было не в храме.

Что-то другое. Что-то не давало мне покоя все эти дни, не будучи до конца оформленным в мысль.

— Это не храм, — сказала я медленно.

Эдвард взглянул на меня.

— Что?

— Там… у водопада. В том месте, где нас схватили, прежде чем отвезти в храм.

Генералы сразу насторожились.

— Что именно? — спросил Морселье.

Я с трудом закрыла глаза, собирая в памяти обрывки.

— Тогда, когда мы с Джией добежали до воды… Там было гнездо болотного луня. Птенцы спрятались в камышах. А потом самка вернулась кормить их.

— И? — Бомаш явно не понимал, к чему я веду.

Я открыла глаза.

— Она вылетела не из леса и не с берега. Она вылетела прямо из-за стены воды.

Суан Ши выпрямился. Эдвард сделал шаг вперед.

— Ты хочешь сказать, что за водопадом есть проход?

— Я не уверена, — призналась я. — Но в тот день меня это удивило. И сейчас, когда вы спросили… это первое, что я вспомнила.

В комнате снова стало тихо.

— За водопадом может быть что-то вроде пещеры, — сказал Морселье уже себе под нос.

— Или тайник, — добавил Бомаш.

— Или путь отхода, — спокойно сказал Суан Ши.

Эдвард резко выдохнул.

— Если проход действительно существует, — произнес он, — то именно там они могли хранить оружие или оставлять знаки для новых людей. Сан Хун не был настолько глуп, чтобы устроить все в самом храме.

— Нам нужно ехать туда сейчас, — сказал Суан Ши.

Эдвард сразу покачал головой.

— Нет.

Все повернулись к нему.

— Нет? — переспросил Морселье.

— Сейчас ночь. У них мог быть пост. Если там и правда что-то осталось, они либо уже убрали следы, либо наоборот ждут, что кто-то полезет проверять.

— Но если мы отложим до утра…

— До утра площадь и дворец будут полны народа, — оборвал его Эдвард. — И любой наш лишний шаг может их вспугнуть. Мы не знаем, сколько у них людей, где они и какую именно цель выберут.

Суан Ши внимательно смотрел на него.

— Что вы предлагаете?

Эдвард ответил не сразу.

Он подошел к окну, коротко глянул в темный сад, потом обернулся:

— Усилить охрану по периметру дворца. Проверить весь персонал, кто будет внутри. Исключить любые повозки и грузовые корзины. Сменить караулы в самый последний момент, без разглашения. И поставить дополнительных людей на воду.

— На воду? — переспросил Бомаш.

— Да. Если они действовали через реки, баржи и водные проходы раньше, было бы глупо считать, что теперь выберут только сушу.

Морселье кивнул нехотя, но соглашаясь.

Я смотрела на Эдварда и понимала, что в такие минуты он становится совершенно другим. Не расчетливым англичанином, не моим мучителем и спасителем, а человеком, привыкшим быстро мыслить на грани опасности.

И это восхищало меня куда сильнее, чем следовало.

Суан Ши поклонился.

— Вы правы. Так и поступим.

Он помедлил. Потом повернулся ко мне:

— Благодарю вас, мадам Фейн. Эта деталь может оказаться важной.

— Надеюсь, — ответила я тихо, — что не слишком поздно.

— Пока мы живы, не поздно, — произнес он.

Это были самые обнадеживающие слова, сказанные за весь вечер.

***

Все предложения Эдварда по обеспечению безопасности короля были исполнены. Праздник решили не отменять.

Меня нисколько не удивило подобное решение властей, сейчас, когда воздух искрил от напряжения в обществе, простым лаосцам чествование их владыки было необходимо, как воздух.

Зажечь светильники, сплести душистые гирлянды из жасмина и лотосов, поднести Будде свои молитвы и подношения. Это питало землю Лаоса, бежало по ее венам подобно полноводным рекам. Отнять возможность чествовать национальные праздники означало нанести местному населению такое оскорбление по сравнению с которым лопнувшие в один день банки и обесценивание денег покажется безобидной нелепицей. И французский губернатор хорошо это осознавал.

Бархатная ночь легла на изумрудные холмы плантаций. Небо было в звездах, но затянуто легкой дымкой тумана, и оттого огромная южная луна светилась золотым ореолом.

Не хотелось спать. Тревога, негодование, обида сплелись в крепкий ядовитый узел в груди и жгли нестерпимо.

- Чаонинг, время гасить лампы, - голос Пеи выводит из глубокой задумчивости, и я перевожу взгляд с серебристых вод реки на нянюшку.

Пея стояла рядом и смотрела тем особенным взглядом, в котором соединились воедино мудрость, сострадание и глубочайшее смирение. Невольно тянусь к ней и сжимаю сухую руку, слова рвались из горла, но так и остались несказанными. В тени комнаты пряталась тонкая фигурка Парамит, когда-то главная красавица плантаций, она превратилась в жалкую тень себя прежней. Чудесные волосы, похожие на индийский шелк, были коротко острижены.

- Я попросила позволения у вашего батюшки уйти в монастырь и посвятить свою жизнь служению Будде, - шелестит ее голосок.

- Парамит, зачем?! – с мольбой кидаюсь к ней, и, презрев все предрассудки, крепко сжимаю в объятиях.

- Слишком тяжело, - шепчет она и показывает в область груди. – Вот тут тяжело, чаонинг.

А я глотаю слезы и не знаю, как ее остановить, она слабо улыбается, и я обреченно возвращаюсь в кресло перед зеркалом.

От булавок и черепаховых заколок разболелась голова, и, уловив мое настроение, тонкие пальчики Парамит проворно освобождают меня от этой ноши.

Черные тяжелые пряди рассыпались по обнаженным плечам, и я тряхнула головой, непокорным движением, словно в детстве, когда моя мать Кашви Маре расплетала наши с Джи косы, напевая старинную песнь на санскрите.

Тонкая струйка благовоний тянется из нефритовой курильницы в виде слона. И, вдыхая терпкий аромат сандалового дерева и жасмина, понимаю, что я дома, но вместо радости, сердце больно сжимается, а к глазам подступают слезы.

Я сбежала из дома Эдварда.

Да, просто оставила в комнате записку, в которой кратко и сухо говорилось, что наша с Эдвардом сделка более не имеет смысла, и я возвращаюсь к отцу, а на развод подам через отцовского поверенного. Предварительно я отправила запрос в банк «Восточный». Призрачная надежда на получение материнского наследства все еще не оставляла меня. Ведь те восемьсот тысяч пиастров могли в корни изменить мою жизнь.

Но увы! Мировая экономика играла против меня. С каждым новым днем приходили все более тревожные вести, пугало еще и то, что Джи больше не писала.

Отец сильно изменился за последний месяц. Курил почти непрестанно, дома не ночевал, а уезжал с Чао Конг и другими надсмотрщиками в дальние плантации и пропадал там.

Правда, к удивлению, кредиторы перестали его терзать. Более того, он прикупил несколько абсолютно новых барж для перевозки хлопка и тростника. На мои расспросы, Эдмонд Маре в своей манере лишь раздраженно пыхтел и напоминал о том, что женщинам не положено совать носы в финансовые дела. Еще сильнее пугало, что он сделал Даниэля равноправным партнером. Правда, брат быстро освободил себя от обязанностей посещать плантации лично, перепоручив или проще говоря скинув все на плечи отца.

Моего возращения домой отец казалось не заметил. Лишь хмыкнул, выпуская сизую табачную струю и сощурил зеленые глаза.

- А я предупреждал тебя, Киара, что все англичане – подонки.

И снова уткнулся в свои бумаги.

О Джии он особо не беспокоился, считая, что такие богатые люди, каким являлся Рой Томпсон, даже в Великую депрессию не пропадут. И как же мне хотелось верить ему!

- Вы готовы ко сну, чаонинг, - прошептала Парамит, заканчивая натирать мои виски розовым маслом.

- Хорошо, можете идти, - говорю, глядя невидящим взглядом в зеркало, в котором словно в чистом лесном озере, отражалось сияние моих волос и блеск глаз.

Пея и Парамит задержались, я спиной ощущала их взгляды. Мои верные лао слишком хорошо знали свою чаонинг, чтобы по оттенкам голоса или наклону головы различать настроение.

Да и шутка ли, вернуться в отчий дом из дома мужа? Среди лаосцев такое считалось несмываемым позором. Если жена была столь неугодна мужу, что он возвращал ее, это означало, что она проклята. Навеки теперь нести ей несмываемое клеймо. Разница была лишь в том, что я сама бежала прочь от Эдварда.

С каждым новым днем и особенно ночью оставаться рядом с ним под одной крышей, знать, что нас разделяют всего две двери и коридор стало пыткой, выжигавшей все внутри страшным огнем.

Но окончательное решение было принято через несколько дней после посещения дома людьми короля.

Сцепляю пальцы и облокачиваюсь горячей головой о руки. Передо мной на столе лежала россыпь из осколков жизни. Ларец, инкрустированный эмалью и жемчугом, в котором я хранила теперь драгоценный убор, подаренный отцом, рядом сиротливо мерцало небольшое зеркальце в серебряной оправе, которое Джи подарила мне на праздник Тет, и тут же лежало тонкое кольцо, снятое с безымянного пальца.

Сжимаю виски и бросаю взгляд на кровать, там белел листок, принесенный сегодня утром Базу. Даже в сумерках комнаты вижу ровную строку, написанную твердым почерком Эдварда. Всего четыре коротких, холодных слова: «Если ты этого хочешь».

Не в силах вынести волнения вскакиваю с места и хожу по комнате, словно тигр в клетке.

Давным-давно, Джи сказала мне, что, если мужчина не любит женщину, он легко ее отпускает. В моей сестре была та особенная мудрость, дарованная матерью природой. Эта мудрость помогла ей различить в Рое Томпсоне, мужчине намного старше ее, достойного человека и выйти за него замуж.

Я же… Чего я ждала? Эдвард не любил меня. Я была невестой и сестрой его двух злейших врагов, погубивших его брата и отца.

Возможно, что Эдвард желал меня, но этого было недостаточно. Недостаточно, чтобы мне стать его настоящей женой, недостаточно, чтобы оставить английскую невесту, недостаточно…

«Мой милый Эдди, я так скучаю…» - вот, что я прочла в тот злополучный вечер у Эдварда на столе, после того, как целый день прождала его, сидя в саду.

Накануне он обещал, что мы поедем кататься на лодках, что он знает тайный грот в скалах, в котором, по поверьям, пираты много лет назад спрятали свои сокровища, и что мы обязательно отыщем их. Говоря все это, глаза Эдварда сияли мальчишеским задором. Он излучал такую силу и уверенность, что рядом с ним я забывала об опасности, о готовящемся покушении на короля, о том, что привычный мир рушится на глазах. Рядом с ним я верила, что все можно преодолеть.

Но когда увидела краешек письма, а под ним конверт, присланный из Лондона, поняла, что жила в иллюзиях. Эдвард – не мой. И я – не его. Я стала миссис Фейн только на время, на очень короткое время. Эта реальность обрушилась на меня так быстро и жестоко, что я стояла некоторое время возле стола в кабинете и не могла пошевелиться.

- И часто ему приходят такие письма? – спрашиваю слугу в красном тюрбане, выполнявшем при Эдварде роль секретаря.

- Еженедельно, раджкумари, - был короткий ответ.

- Покажи, - приказываю.

Слуга колеблется, но бросает быстрый взгляд на перстень на моей руке – подарок дяди, и оттенок его лица меняется.

- Слушаю, - складывает руки у лица, и затем открываем ящик секретера, забитого пухлыми конвертами.

Гордость и безукоризненное воспитание не позволили мне читать их.

Но беглый взгляд на подписи на конвертах позволил оценить, что написаны они разными почерками, но все женскими.

Мать и невеста, еще у него осталась младшая сестра. Эдвард никогда не рассказывал о своей жизни в Англии, будто ее и вовсе не существовало. И лишь иногда привычная сдержанность давала сбой, и мне удавалось узнать что-то еще о том, как он живет, о той стороне его жизни, в которой мне никогда не будет места.

И как бы пылко губы Эдварда не целовали мою руку каждый вечер перед сном, сколько бы едва сдерживаемой страсти я не читала в его потемневших серых глазах, он никогда не станет целиком моим.

Всегда будут они – его английская семья, его английская невеста, та, которой судьбой уготовано стать настоящей миссис Фейн, стать матерью его детей. И всегда между нами будет стоять смерть его младшего брата.

Я страстно желала, чтобы мне это было безразлично, но нет. Горечь жгла огнем. И, не выдержав томления и боли, я убежала из того дома. В одном сари, даже не собрав вещи.

Когда Пея увидела меня, входящую в калитку сада, покрытую с ног до головы дорожной пылью и босой, она упала на землю и издала крик, на который сбежался весь дом.

Кладу тяжелую голову на прохладную подушку и долго смотрю на полупрозрачный полог.

- Ничего, - твердила упрямо я, - я вернусь к прежней жизни. Я стану сильней и вырву Эдварда Фейна навсегда из сердца.

Следующее утро принесло новые вести – под Сайгоном начались массовые бунты. Разъяренные, потерявшие остатки надежды бывшие работники заводов, мануфактур и фабрик открыто нападали на офицеров и полицию, грабили дома, убивали людей. Не щадили никого, даже маленьких детей. Отец громыхал и ярился, обзывая бунтующих чертями и мерзкими крысами. Финансовый мир тоже продолжал рассыпаться и рушиться, во многих местах прокатилась волна самоубийств.

Сразу после завтрака я прошла в кабинет и поздоровалась с месье Жаккаром, личным адвокатом и доверенным лицом отца.

- Добрый день, мадам, - поздоровался он, поднимаясь и галантно беря мою руку в белой кружевной перчатке.

- Как поживаете, месье Жаккар? Как дела во Вьентьяне?

- Скажем так волнительно. Но власти делают все возможное и невозможное, чтобы снизить градус напряжения. Даже было велено, украсить город к празднику.

Карие глаза пожилого француза смотрели внимательно и спокойно, на стол на положил тонкую папку, и мое сердце екнуло. Вот оно!

- Да, мадам, - говорит Жаккар, словно прочтя мои мысли, - я принес бумаги по бракоразводному процессу. К счастью, законы французского протектората позволяют совершить такие дела с меньшими издержками, чем нежели это могло произойти, если бы решили разводиться в Соединенном Королевстве или Франции.

- Что ж, это замечательно, - говорю сухо, стараясь унять учащенное сердцебиение.

Адвокат развязал ленты и вынул документы.

- Правильно ли я понимаю, что вы отказываетесь от любых имущественных притязаний в отношении месье Фейна? – спрашивает Жаккар, нацепляя очки и протягивая мне бумаги.

- Совершенно верно, - киваю, - вряд ли я могу претендовать на какое-либо имущество, учитывая срок нашего брака.

Перевожу взгляд на бумаги и пытаюсь вчитаться в текст, но буквы предательски расплываются перед глазами.

- Где мне надо поставить подпись?

- На каждой странице, и в конце, - отвечает Жаккар.

Недолго думая, хватаю ручку со стола и размашисто расписываюсь. Все. Хватит.

- Вот, - протягиваю дрожащими пальцами обратно документ.

Жаккар аккуратно берет его и медленно читает.

- Что ж, - хмыкает он, - сегодня эти бумаги будут доставлены месье Эдварду Фейну для подписи.

- Чудесно, - выдыхаю и слишком быстро поднимаюсь со стула, отчего это выглядело так, словно я хочу побыстрее выпроводить месье Жаккара.

- Хорошего дня, мадам, - говорит он, убирая обратно листы в папку. – и все-таки зря вы даже не попытались вернуть свое наследство, оставленное матерью.

- Я уже смирилась с этой потерей, месье, - пожимаю плечами. – Мои деньги сгорели прежде, чем я смогла их забрать.

Адвокат уже надел широкую шляпу, но тут остановился и бросил на меня озадаченный взгляд.

- Сгорели, мадам? С чего вы взяли?

- Мне пришел такой ответ из банка – о невозможности выплаты восемьсот тысяч пиастров по требованию заявителя.

Месье Жаккар хмыкнул, и мне стало не по себе.

- Конечно, мадам, банк не может выплатить того, что уже было выдано.

В голове зашумело, я с трудом осознала смысл сказанного.

- Уже выдано?! – восклицаю пораженно. Но кому?!

- Неужели вы не знаете, мадам? – голова Жаккара склоняется, а мне кажется, что, если он промедлит еще хоть секунду, я закричу.

- Вся сумма была получена вашим супругом на следующий же день вашей официальной росписи, мадам. Месье Эдвардом Фейном.

Кажется, мне нужно сделать вдох, но я не могу. Страшная тяжесть легла на грудь, удушая, оглушая.

Чтобы не упасть, хватаюсь за спинку стула. Черные круги расплываются перед глазами.

- Что вы сказали? – шепчу потрясенно. – Мое наследство получил Эдвард?

- Да, мадам.

Я не помню, как вышла из дома. Голова кружилась, в горле пересохло.

- Подонок! Мерзкий ублюдок, - то и дело срывалось с моих губ. – Он украл мои деньги, проклятый англичанин.

Темная фигура Рахула, нашего водителя, вырастает передо мной.

- Чаонинг? Какие распоряжения?

Сжимаю до хруста виски, пытаясь собрать мысли.

- Рахул! Улица Малая Сорбонна дом пятнадцать! – реву, а саму колотит от непередаваемой ненависти.

И уже через десять минут я ехала в город.

Эта часть Вьентьяна располагалась в непосредственной близости от дворца короля, тихий цветущий островок респектабельности и спокойствия, где за ажурными оградами, оплетенными душистыми розами, прятались белоснежные особняки европейской знати, решившей, если не пустить корни, то хотя обзавестись недвижимостью в Индокитае.

- Миссис Фейн! – воскликнула сухая высокая горничная по имени Лидия, отворившая дверь.

- Где он? – едва сдерживаю рвавшуюся наружу ярость.

- Мадам, мистер Фейн, он занят… - замялась женщина.

Но я уже оттолкнула ее в сторону, вихрем ворвавшись внутрь.

- Эдвард! – задираю голову и кричу в высокий лестничный проем, убегающий высоко вверх.

- Ох, мадам, мистер Фейн сейчас не может вас принять, - подскакивает тут же Лидия, тараща испуганные глаза. – Он очень занят.

- Занят? – усмехаюсь, и что-то в моем лице заставляет бедняжку Лидию невольно отступить. – Я уничтожу этого грязного англичанина!

Вбегаю по ступеням, покрытыми бархатным ковром. В этом доме я бывала лишь пару раз и не знала расположения комнат.

- Эдвард!

И я принялась с шумом распахивать все комнаты подряд, на грохот сбежалась перепуганная прислуга, начиная со старика дворецкого, заканчивая лао с кухни.

Подобно разъяренной фурии я металась от двери к двери.

- Миссис Фейн! – заламывала умоляюще руки Лидия.

- Мадам, успокоитесь, - вторил ей дворецкий.

Но это было невозможно. Все, что я желала сейчас – это убить Эдварда.

Добежала до самой дальней двери у окна и с треском распахнула. Эдвард сидел в широком кресле, обнаженный по пояс, а какой-то старик в круглых очках, по-видимому врач, бинтовал его плечо. Открывшаяся моему взору картина поразила настолько, что я замерла.

Почему у него повязка?

Он ранен?

Голова Эдварда была откинута, глаза закрыты.

- А, дорогая, как я рад, что ты решила посетить своего муженька, - бросил небрежно Эдвард, приоткрывая веки.

Звук его голоса, растрепанные каштановые волосы, беспорядочно спадавшие на лоб, сильное гладкое тело подействовали на меня гипнотически. По телу пробежала хорошо знакомая дрожь, и весь мой пыл и горячность в миг улетучились, словно дым над утихшим вулканом, осталось лишь мое несчастное глупое сердце, больно сжавшееся.

Не дай больше себя одурачить, Киара. Мужественно шагаю в комнату, за спиной столпилась растерянная прислуга.

- Мистер Фейн, мы сказали мадам, что вы не можете ее принять, - запричитала виновато Лидия, опасливо косясь в мою сторону, видимо, считая, что я взбесилась.

- Что за глупости, Лидия? Разве я не говорил, что моя жена такая же хозяйка в этом доме, как и я? – Эдвард уже поднялся, и темнокожий слуга сию же секунду подскочил к нему, помогая надеть белоснежную рубашку.

Лидия захлопала глазами, разинув рот.

- Так говорил или нет? – переспросил Эдвард.

- Да, сэр, но…

- Так какого черта, вы препятствуете мадам Фейн входить в ее же дом? – этот вопрос прозвучал таким вежливо-ледяным тоном, что даже мне стало на мгновение жаль бедняжку горничную, на которой уже не было лица.

Эдвард неторопливо застегивал пуговицы, но в этих движениях чувствовалась неудержимая энергия и сила.

- Я более не нуждаюсь в ваших услугах, Лидия, - бросает небрежно, в тот момент, когда слуга повязывает ему шелковый галстук насыщенного винного оттенка и подкалывает золотой булавкой с черным бриллиантом.

- Сэр, я…- побелела Лидия.

Остальные слуги бросали на нее сочувственные взгляды.

- Вы уволены, Джим, рассчитай мисс Кракеус.

- Слушаюсь, мистер Фейн, - вытянулся в струнку дворецкий.

Лидия выбежала, и через мгновение донеслись ее громкие рыдания с первого этажа.

Эдвард обвел острым взглядом прислугу.

- У кого-то еще остались вопросы по поводу того, как надо встречать мою жену?

- Нет, сэр…

- В таком случае, вы свободны.

Потупив взоры, прислуга осторожно вышла.

- Ты тоже можешь идти, Паркер, - обратился Эдвард к стоящему рядом мужчине в очках. – Думаю, на сегодня мы закончили.

- Больше не геройствуй, Эд, - бросил тот по-дружески похлопав по здоровому плечу, - когда в следующий раз решишь прыгать в шахту, хотя бы привяжи себя тросом. Береги себя.

Эдвард весело хмыкнул.

- Если я начнут беречь себя, то кто будет платить тебе по шестьсот пиастров за визит? Где еще найдешь таких же щедрых дураков?

И он засмеялся, так легко и беззаботно, словно они говорили о чем-то будничном, вроде о заваривании чая.

Паркер уже сложил все врачебные предметы в небольшой саквояжик, и, поклонившись мне и Эдварду, неторопливо вышел.

Я стояла все там же возле двери.

Оглушенная, растерянная, с колотящемся сердцем, холодными пальцами и пылающими щеками.

Высокое окно было широко распахнуто, и то и дело из небольшого сада, окружавшего дом, доносилось птичье щебетанье и цокот цикад. На столе тикали часы. В этой комнате было так тихо и спокойно, что мне, взбудораженной жарой и жгучими эмоциями, казалось невозможным подобное умиротворение. Невозможным мне казался и стоящий совсем рядом Эдвард.

Когда в последний раз я видела его? Прошло чуть больше двух недель, но только сейчас острое чувство непередаваемой тоски, зажатое, спрятанное усилием воли и доводами рассудка, прорвалось и захватило мое существо целиком. Я желала кинуться Эдварду в объятия, глубоко вдохнуть аромат табака и одеколона, ощутить на себе его губы, заглянуть в эти серые глаза, пронзавшие меня в эту минуту внимательным взглядом.

Заглушаю в себе столь непозволительные желания и упрямо вскидываю подбородок.

Но от Эдварда не укрылось ничего. Он с настороженным вниманием наблюдал за той борьбой, что шла внутри меня, и когда разум все же возобладал над моими желаниями, что-то наподобие легкой улыбки отразилось в глубине его глаз, словно его восхищала та сила духа, то непоколебимое упрямство, что било горячим ключом в моих жилах.

- Что ж, миссис Фейн, чем обязан чести видеть вас сегодня? - произнес он, небрежно облокотясь на стол и складывая руки на груди, отчего рубашка на крепких плечах натянулась.

С трудом отрываю взгляд от игры его мышц, и подхожу ближе. Пусть не думает, что перед ним какая-то деревенская дурочка, которую можно легко смутить иронией и колкими насмешками.

- Я хочу, чтобы ты немедленно вернул мне то, что по праву мое.

Глава 30. Неожиданное решение

Эдвард молчал, и потому я продолжила.

- Мне сообщили, что ты забрал все восемьсот тысяч пиастров. Мое наследство, оставленное покойной матерью. Верни их мне немедленно. Только подлец мог поступить подобным образом.

Мне хотелось вложить в свои слова все то презрение, всю ту ненависть, что я испытывала к этому англичанину, то, что сжигало меня изнутри, мешало спать и дышать. Но моя едкость, казалось, совсем не ранила Эдварда.

- Ох, женщины, как вы все похожи! - воскликнул он, издевательски улыбаясь и картинно вздыхая. – Я уж обрадовался, что ты примчалась сегодня лишь потому, что тебя привела тоска по моей неотразимой персоне, а ты пришла за деньгами. Как банально. До глупости банально!

Эдварда засмеялся и покачал головой.

- Во истину наша жизнь порой напоминает пьесу Шекспира, а порой дешевый водевиль.

Ничего более издевательского и представить нельзя было. Я вдруг увидела себя такой, какой сейчас была: растрепанной, с лихорадочным взглядом глаз, ворвавшейся в комнату к неодетому мужчине и требующей денег. Дешевкой.

Но этот удар не свалил меня, а, наоборот, придал силы для борьбы, для отпора.

- Тем лучше, что ты так считаешь! – усмехаюсь едко. – Наш брак с самого начала был глупым ненужным спектаклем, разыгранным тобой из-за мужского самолюбия, а мной – из-за желания обрести независимость. Думаю, настало самое время покончить с этим здесь и сейчас! Верни мои деньги, и я навсегда исчезну из твоей жизни.

- О каких деньгах идет речь? – продолжал издеваться Эдвард, изображая искреннее удивление.

Внутри все так и вскипело, ярость опалила нервы.

- Мое наследство! Которое ты самым подлым образом присвоил себе!

- А, наследство! – воскликнул он, словно только что понял, о чем идет речь. – Конечно же я их забрал. Было бы необыкновенной глупостью оставить деньги в банке, когда финансовый рынок стоял в шаге от глобального фиаско. Тогда бы ты потеряла все.

- То есть ты заботился обо мне? - недоверчиво хмыкаю.

- Конечно.

- Мне твоя забота не нужна. А вот мое наследство – да. Верни его. Сейчас же.

- Да я и рад бы, да тут утром мне пришли бумаги от некоего господина Жаккара, - продолжал разыгрывать спектакль Эдвард, - в которых говорилось, что ты подаешь на развод. А затем мой адвокат начеркал подробное письмо о том, в каком чудесном мире мы живем. Оказывается, те самые восемьсот тысяч пиастров после развода останутся мне, только если, конечно, так случится, что сама бывшая женушка в судебном порядке не захочет вернуть их обратно.

Глаза Эдварда задорно блестели, мне же в эту секунду хотелось выцарапать их. Мерзавец!

- Ты же говорил, что не берешь денег с дам! – воскликнула я, уже не в силах бороться с негодованием.

- То с дам, а то с родной жены, - заключил Эдвард, прекрасно понимая, что довел меня, и наслаждаясь моим разъяренным видом.

Секунда и я хватаю первое, что попадается под руку – ей оказалась красивая ваза, похоже китайского фарфора, что ж жаль, но…

- Ах ты подонок! – и дорогая вещь летит прямиком в ухмыляющееся лицо английского аристократа.

Но Эдвард тренированным движением уклоняется в сторону, лишь слегка поменяв свою небрежную позу.

- Ай-яй-яй, чаонинг Киара, что скажет ваша нянюшка, - цокает он языком, который я хочу вырвать.

- Грязный англичанин! Мерзавец! – следующий на очереди оказался стеклянный графин с водой, потом еще одна ваза, потом статуэтка.

Кидаюсь на Эдварда, но он легко перепрыгивает и оказывается с противоположной стороны стола.

- Ну же, дорогая, не будь столь расточительной, - хохочет Эдвард и тут же гибко уворачивается от пресс-папье, - о, сколько страсти, Киара!

- Подонок! Чтоб тебя разорвали дикие обезьяны! Чтоб тебе никогда не знать перерождения! Чтоб…

Мешая все ругательства на французском и лаосском, я хватала все, что попадалось под руку и швыряла в этого противного ухмыляющегося англичанина. Кровь кипела в жилах, сердце бухало. Обегаю стол, но куда там. Эдвард тут же перемахнул обратно и устремился на выход, на ходу умудряясь снять с плечиков висящий белоснежный пиджак.

- Я уничтожу тебя, Фейн! Слышишь!

Бросаюсь ему в след, но Эдвард уже сбежал вниз по ступеням, застегивая пуговицы. Следую за ним.

Сверкающий невыносимой белизной мерседес уже ждал у входа, а Базу держал дверь для своего господина. С быстротой и изяществом тигра Эдвард нырнул внутрь и откинулся на кремовом сидении.

Запыхавшись от бега и безудержной ярости, в растерянности замираю возле машины, краем глаза ловлю перепуганный взгляд Базу.

Эдвард же, ослепительно улыбнувшись, хлопает рукой по сидению рядом с собой.

- Иди сюда, Киара, и мы вместе поедем во дворец. Этим ослам из охраны короля вновь понадобилось видеть меня. Развлечение то еще, но там будут подавать твое любимое мороженое.

Эта небрежная насмешливая манера речи довела меня до точки кипения.

- Да я скорее соглашусь, чтобы стадо диких бизонов растоптало меня, чем сяду с тобой в одну машину и куда-то поеду! – кричу вне себя. – Да скорее я сяду рядом с шакалами, чем с тобой, да скорее…

У меня закончился воздух, я задохнулась, но Эдвард продолжал слушать все эти ругательства со снисходительной иронией.

- О, я тебя понял, дорогая, не утруждай себя столь долгими объяснениями.

Он махнул рукой, Базу закрыл дверь, и вскоре белый мерседес скрылся за поворотом.

Грудь лихорадочно поднимается, меня колотит мелкая дрожь. Что же мне теперь делать?

Не хотелось ехать домой. Голова разрывалась от мыслей и жгучего негодования. Как я могла верить этому подлому англичанину? Не иначе в меня вселился блуждающий темный дух, которыми полнятся джунгли! Пея любила рассказывать нам с сестрой и братом всякие жуткие истории про души тех, кто прожил свои жизни настолько гнусно, что не удостоился перерождения даже в червя. Вместо этого им навечно уготовано скитаться по земле бледными тенями, пугая запоздалых путников на дорогах. Говорят, когда на закате кричит дикий павлин, он предупреждает о том, что такая несчастная душа поблизости.

Верный Рахул неохотно согласился выполнить мой приказ о возвращении в поместье без меня. Немногословный индиец неожиданно стал крайне несговорчив, и наконец, поняв, что проще сдвинуть с места дикого буйвола, чем его, я попросила вернуться за мной ровно через два часа.

И теперь я устало брела по пыльному тротуару, по обеим сторонам засаженному пальмами. От палящего зноя и переживаний тонкий шелк платья намок на спине, тонкие холодные струйки неприятно сбегали по бедрам к коленям, влажные волосы выбились из-под кокетливой шляпки, и пришлось торопливо заправлять их обратно при помощи гребня и зеркальца.

Обведя губы модным оттенком красного и убедившись, что снова похожу на дочь богатого французского плантатора, я вернулась к своим невеселым думам.

Мне нужен был совет! Да, вот оно!

Совет человека с большим жизненным опытом. Как поступить в такой ситуации?

Я стала мысленно перебирать друзей и знакомых, к кому бы можно было обратиться с подобным вопросом.

В результате, самым подходящим человеком казалась Тала Вилар, кузина Франсуа Герена. Она умело крутила мужчинами с восемнадцати лет, расходясь с одним и тут же сходясь с другим поклонником. Она даже умудрилась выскочить замуж за какого-то то ли уругвайца, то ли парагвайца, но этот странный брак продлился всего пару недель, после чего латиноамериканец уплыл обратно в Монтевидео, а Тала уже купалась во внимании нового увлечения по имени Стивен, профессионального игрока в крикет.

Да, Тала Вилар могла бы подсказать, как быть в моем непростом случае, когда условия фиктивного брака нагло и бесцеремонно нарушает мужчина, прекрасно осведомленный об уязвимости прав женщины в нашем обществе. Тала подсказала, как правильно себя вести, какие риски при разводе. Пока что выходило, что как только Эдвард подпишет бракоразводные бумаги, все деньги, все восемьсот тысяч пиастров, останутся в руках у Фейна, я же останусь в круглых дураках.

Ноги сами собой вывели меня к набережной, здесь дул прохладный бриз и даже притаился за деревом разносчик холодного чая. Высыпав ему в руку горсть монет, я с жадностью принялась пить напиток, пахнущий тертой ванилью и мякотью лайма. Задумчиво облокотилась на высокий парапет и устремляю взгляд на быстрые темные воды, сверкающие в лучах солнца.

- Да, Тала Вилар, - срывается вздох с губ.

Но тут же вспоминаю о том, что легкомысленная француженка уже давно уехала в Европу, как, впрочем, почти вся золотая молодежь Лаоса.

Оставалась лишь Мари Дюпон. Но милая соседка по плантации, до захода луны зачитывающаяся романами Виктора Гюго и с придыханием цитирующая «Эндимиона» Джона Китса, понимала в отношениях с мужчинами еще меньше, чем я, она верила в прекрасных рыцарей, бросающих алые розы на балкон своих дам сердца, и мечтает однажды отправиться в путешествие на Аляску, где по легендам существует волшебная страна, по которой текут реки золота.

Мысли невольно обратились к образу моей Джии. И тут же глухой удар в грудь напомнил о том, как давно не было вестей от сестры. Ее мудрый совет, ее ласка могли бы успокоить и направить меня на верный путь. Но Джи в далекой Америке, и когда мы сможем свидеться с ней одному Будде было известно. Получается, не остается ничего иного, как идти за советом к мужчине. Снова перебрав все возможные варианты, я остановилась на сухой фигуре месье Жаккара. Все-таки я все еще надеялась, что мне удастся уладить проблему законным путем.

Набравшись решимости, я поднялась и уверенным шагом направилась к центральной площади, на которой условилась встретиться с Рахулом. По дороге возле меня то и дело спешивались французские офицеры и галантно предлагали помощь. Я хорошо понимала их тревогу – на улицах было ни души. И хотя я не чувствовала необходимости в сопровождении, несколько юных офицеров проехали рядом со мной до самой площади.

Сев в машину, немного успокоилась. Темные глаза индийца внимательно следили за мной в зеркале и ждали приказа.

- Отвези меня в контору месье Жаккара.

Двигатель заревел, и машина повезла вперед.

Старый адвокат как раз собирался обедать, когда я появилась на пороге небольшого двухэтажного дома. Первый этаж которого был полностью отведен под контору, тут за столом важно восседала помощница месье Жаккара, мадемуазель Пуди, сорокалетняя строгая дама с гладко зачёсанными волосами, содержащая всю многочисленную картотеку клиентов в безукоризненном порядке и безошибочно по виду перешагнувшего порог посетителя определявшая говорить ли о том, что месье Жаккар готов принять, либо перенести встречу на какое-нибудь число через месяц.

В соседней комнате, душной, с одним единственным вентилятором видавшим вероятно еще победоносное шествие французских войск по едва возведенному из руин Вьентьяну, трудились трое клерков месье Жаккара. Они едва подняли красные уставшие от долгого чтения глаза на вошедшую мадемуазель Пуди, следом за которой несколько неуверенно шествовала я.

- Конечно месье Жаккар уже вышли на веранду для обеда, - пояснила строгая помощница, оценивающе пробежавшись по мне взглядом.

Особенно долго ее глаза остановились на рубиновом перстне кшатриев. Мне, Джии и Даниэлю полагалось носить подобную фамильную реликвию постоянно, но по разным причинам мы делали это не всегда. Джи все время казалось, что громоздкий перстень совершенно не сочетается с современными короткими платьями и жемчужными нитями. Я же, даже когда носила сари, не хотела смущать и без того кротких лао нашей плантации, а Даниэль… После возвращения из Англии, я ни разу не видела его на нем. Потом уже брат признался отцу, что подарил драгоценность какой-то актрисе в Лондоне за проявленную к нему благосклонность.

С некоторых пор, особенно после свадьбы с Эдвардом, я стала носить перстень каждый день. Даже сегодня я надела его поверх кружевной перчатки и с шелковым платьем нежного сливового оттенка. Для меня это означало связь с моим родом, внутреннюю опору, в которой я пыталась найти силу, но в глазах мадемуазель Пуди подобная демонстрация столь кричащих украшений было с одной стороны доказательством финансовой состоятельности посетителя, с другой – признаком дурновкусия.

- О, мадам Фейн! – Жаккар поднялся из-за стола и склонился к моей руке. – Я бесконечно счастлив, что вы удостоили меня чести составить мне компанию за обедом. Прошу вас.

Он рукой поманил мальчика вьетнамца, и тот через секунду уже вливал в мой бокал прозрачный сидр.

Отколов шляпку, отдаю ее слуге, а вот с перчаткой пришлось повозиться, предварительно сняв тот самый перстень, а уже потом кружевную ткань, которая, казалось, намертво прилипла к влажным ладоням. При этом я старалась придать своим движениям грациозную небрежность, старый адвокат с невозмутимым терпением дождался, когда я смогу приступить к разговору.

- Месье Жаккар, благодарю за приглашение, но, по правде говоря, меня привело к вам срочное дело, - наконец произнесла я, после пары глотков холодного сидра.

- Я весь во внимании, мадам.

Запинаясь и краснея, я постаралась объяснить как можно доходчивее французу, чего хочу. Развод и возвращение своего наследства. Все. Мне не нужно ни пиастра из денег Фейна, ни тем более его имущество.

- Ваши притязания вполне справедливы, мадам, - качнул головой Жаккар. - Но боюсь, что при разводе денежные средства остаются в распоряжении супруга, нежели супруги. Естественно, за исключением тех случаев, когда сами семейные пары не улаживают возникшие финансовые споры.

- Улаживают? И каким же образом? Через суд?

- Да, мадам, либо по решению суда, либо в результате переговоров.

- Переговоров, - это слово вызвало невольный смешок. – Можно подумать речь идет о двух государствах, ведущих войну.

Моя ирония понравилась месье Жаккару, и на его загорелом морщинистом лице засверкали зубы.

- А разве это не так, мадам?! – вздохнул он, возводя руки к небу. – Разве на семейном фронте не бывает так же, как и на полях битвы. Кто-то побежден, а кто-то победитель, а, как известно еще со времен древних римлян…

- Победителей не судят, - бормочу угрюмо и тут же ловлю многозначительный взгляд старика.

На несколько мгновений на широкой веранде воцарилось молчание, прерываемое только топотом босых ног слуг, вносящих блюда полные еды, и уносящих пустую посуду. В воздухе разлились остро-сладкие ароматы специй, рыбы и кокосового супа.

- Мадам Фейн, я предлагаю вам подать иск, - продолжил Жаккар после того, как опустошил тарелку салата с папайей и нутом. – в мире делопроизводства такие дела вполне обыденные в наши дни. У вас есть все шансы выиграть дело.

Я было приуныла, но слова адвоката вернули надежду.

- Вы так считаете, месье?

- Конечно, - качнул головой Жаккар. – Все, что вам нужно, это предоставить доказательства неверности месье Фейна.

Глоток сидра попал не в то горло, и я закашлялась.

- Что?? Доказательства неверности? – в голове не укладывается. – То есть мне надо в суде доказать, что Эдвард мне изменял?

Глава 31. Билет до Америки

Жаккар ответил не сразу, сперва оказав всю необходимую помощь незваной госте в виде бокала с чистой водой и даже пузырьком нюхательной соли. Видно, добрый старик решил, что чувствительная мадам собираются потерять сознание прямо у его обеденного стола.

- Вы зря так волнуетесь, мадам, - продолжал успокаивать меня француз, - доказательством может быть все что угодно. Какие-то письма вашего супруга с другими женщинами, свидетельство подруги, которая могла подтвердить факт неверности месье Фейна, ну и наконец показания самой любовницы. Поверьте мне, таких случаев в моей практике немало, когда сами любовницы сдавали в суде неверных супругов.

Чем больше я слушала монотонную речь месье Жаккара, тем душнее мне становилось.

Это конец! Я никогда не смогу пойти с подобными заявлениями в суд. Во-первых, мне казалось немыслимым выставлять на всеобщее обозрение, на рассмотрение присяжных и судьи подробности настолько интимных сфер жизни, ну а, во-вторых… наш брак с Эдвардом был фиктивным! У него была уже невеста в Англии, некая прекрасная леди Кингсли, письма от которой регулярно он получал. И что же? Это измена? Только кому? Мне или ей?

Поняв, что и правда близка к обмороку, откидываюсь на стуле и прикрываю глаза. Уже теперь не на шутку перепуганный месье Жаккар созвал всю прислугу дома, на встревоженный голос хозяина прибежали даже клерки и мадемуазель Пуди.

- Скорее! Пошлите за врачом! Принесите сердечные капли! – командовал Жаккар.

- Нет, нет, не нужно… - сопротивляюсь как могу настойчивой заботе нескольких пар рук. Но все же стакан с каплями выпила. Мысли потекли ровнее, сердце отпустило.

- О, слава Богу, на ваших щеках вновь появился румянец, - выдохнул старик, со вздохом опускаясь на стул рядом со мной. – Мадемуазель Киара, прошу вас, не нужно так беспокоиться. Я уверен, мы сможем с вами выиграть дело. Месье Фейн, как известно, человек из английской аристократии, в их среде адюльтер довольно распространенное явление, даже и не порицаемое обществом…

- Нет…- выдыхаю, наконец приведя дыхание в норму и не дав Жаккару и дальше распространяться о моральном состоянии британского высшего света. – Я никогда не пойду на такое… Благодарю…

С трудом поднявшись на ватных ногах, поддерживаемая с обеих сторон месье Жаккаром и мадемуазель Пуди, я прошла к выходу.

Рахул распахнул дверь машины.

- Неужели же нет другого способа вернуть деньги моей матери? – вдруг вскипела я, замерев перед машиной. Обида и злость жгли нестерпимо. О, Будда, какой же глупой я была, зачем я понадеялась на мужскую честность?

Жаккар на мгновение замер и задумчиво потер подбородок.

- Есть еще один способ, мадам, - вдруг произнес он, - правда он не легальный.

Глаза его хитро блеснули.

- Кража, мадам.

От шока язык так и онемел. Кража?! И подобное я слышу от блюстителя закона? Похоже мое изумление было настолько очевидным, что месье Жаккар смущенно кашлянул и опустил глаза.

- Конечно же это крайняя мера, мадам. Но иного, способа вернуть ваше наследство, увы, не существует. Либо суд и доказательство неверности месье Фейна, либо…

Я не стала дослушивать, села на сиденье и хлопнула дверью. Старый жук. Так вот как ты решаешь свои дела с клиентами. Кража! Безумие какое-то.

Едва вышла из машины, как мне на встречу выбежали Парамит и Пея, их лица светились от радости.

- Чаонинг Киара! Пришло! Письмо!

Этих объяснений было достаточно, чтобы я бросилась к ним, выхватывая тонкий конверт с ровным рядом марок из рук нянюшки. Лишь одно письмо я жадно ждала последний месяц – от сестры. Тут же вскрыла конверт и развернула аккуратно сложенный лист.

Парамит и Пея замерли, всматриваясь в мое лицо, с каждой прочитанной строчкой становившееся все мрачнее и напряженнее.

- Во имя Будды, госпожа, скажите, что с чаонинг Джией все в порядке! - взмолилась Парамит.

Медленно с трудом я опустилась на ступень перед домом и прислонилась спиной к столбу. Кровь схлынула с лиц моих лао, они бросились на колени и сложили руки в молитве.

- О, чаонинг, неужели произошло страшное?! – всхлипнула Пея.

Я вновь пробежалась глазами по красивым ровным строчкам письма.

- Рой Томпсон разорен, - эта фраза слетела с моих губ невольно и вызвала оторопь по спине. – Ему пришлось даже заложить загородный дом под Филадельфией… А сама Джи ждет ребенка…

- Мои молитвы услышаны! – возликовала сразу Пея, воздевая руки к небу, личико Парамит тоже посветлело.

Хотя бы одна хорошая новость.

- Но, - продолжаю, не отрывая глаз от бумаги, - беременность протекает тяжело…

«…доктор Доусон так строг, и милый Рой молит меня, чтобы я слушалась его рекомендаций. Но, Киара, как же это невыносимо тяжело лежать целыми днями на кровати, в то время как Рою сейчас так нужна помощь и поддержка! Тошнота одолевает столь сильно, что порой за целый день не в силах съесть и ложки супа. Ох, сестренька, все это не так, как мы читали с тобой в романах. Жизнь, она другая…»

Далее Джи писала о разных людях, которые теперь ежедневно приходят к ним в дом, о том, что мужа видит крайне редко, все больше поздним вечером, что мысль о том, что возможно придется продавать дом причиняет ей невыносимые страдания, так как она знает, что для Роя этот дом значит очень много.

«…очень помогло мое наследство в восемьсот тысяч пиастров золотыми, благодаря этим деньгам, мы смогли погасить большую часть долга и даже остались средства на помощь пострадавшим после пожара на фабрике…»

Я устремила пустой невидящий взгляд в сад. Солнце уже садилось, длинные косые лучи пронизывали листву насквозь, возвещая о приходе долгожданной прохлады.

- Надо сказать отцу, - наконец приходит первая мысль.

Но прежде…

Бегу в дом и бросаюсь к столу. Руки не успевали за мыслями, и потому мое письмо получилось торопливым и сбивчивым.

«Моя бесценная Джи, я еду! Дождись меня! С собой возьму Пею и Парамит. Нянюшка принимала роды почти у всех наших лао, она знает, как облегчить страдания при беременности, а мы с Парамит будем брать тебя на прогулку в специальном кресле-каталке, будем читать тебе книги и рассказывать друг другу разные истории! Теперь я считаю минуты до того момента, когда смогу снова обнять тебя!»

Твоя Киара

Да, скорее ехать к Джи! Это решение казалось самым простым и очевидным. Я сейчас нужна сестре. В страшном нетерпении встаю и подхожу к широко распахнутому французскому окну, выходящему прямо на веранду. Тени становились все глубже, а воздух наполнялся той упоительной сладостью, от которой еще громче пели птицы в кронах деревьев. Мальчишка лаосец тихо брел по тропинке, ведущей от реки к дому. Я перевела глаза к горизонту, туда, где сразу за полями виднелись фиолетовые холмы, и мне стало сладостно и горько одновременно, так, наверное, ощущает себя выросший птенец, который готов покинуть родное крыло.

- Да, скорее к Джи! Скорее!

Мои мысли прервал звук подъехавшего автомобиля, а затем и громогласный голос Эдмонда Марэ послышался в холле.

- Ужин и ванну! И поторапливайтесь, неповоротливые куры!

Я невольно вздрогнула, уловив в этом приказе дурное настроение отца. Он с грохотом вошел в кабинет, где за столом сидела я, а передо мной уже запечатанный конверт, готовый отправиться на почту.

- Киара? Что здесь позабыла? – бросил раздраженно отец, тяжело усаживаясь в низкое кресло.

Несколько лао подбежало к нему, и стали помогать стаскивать тяжелые с высоким голенищем сапоги, все забрызганные грязью.

Я приблизилась к отцу и протянула ему письмо от сестры.

- Джи наконец написала.

Отец чиркнул хмурым глазом по конверту, но брать его в руки не стал. Вместо этого, достал портсигар и закурил.

- Ну и что она пишет? – поинтересовался он чуть погодя, довольно затягиваясь.

- Ты знал, что у Роя Томпсона проблемы? Он на грани банкротства.

Я до последнего надеялась, что увижу на лице Эдмонда Марэ хотя бы тень удивления, но нет, вместо этого, он еще раз сладостно затянулся и пустил в окно тонкую сизую струю.

- Знаю конечно. И, признаюсь, это меня потрясло. Рой умный деловой парень, умеющий выбирать партнеров и принимать решения с холодной головой. Но его сгубило милосердие. – отец замолчал, видимо не желая пояснять, но я упрямо стояла над ним, буравя взглядом. Он знал! Знал, что Джи находится в таком бедственном положении и ничего не сказал!

- Он до последнего не хотел закрывать фабрики, - наконец продолжил отец, поняв, что я не собираюсь уходить, - не хотел увольнять людей, понадеялся на золотые прииски, что выкупил на севере, да только его обманули и подставили.

- Каким образом?

Отец сощурил глаза и чуть наклонился в мою сторону, как бы показывая, что хочет поведать какую-то тайну.

- Смотри сама, Киара, сначала Томпсона уговаривают купить золотые прииски, которые потом окажутся пустышкой, и сразу после этого сразу несколько фабрик сгорают дотла, в огне гибнет все: и дорогостоящее оборудование, машины и конечно же люди. Но это бы смог пережить Рой, если бы не в день пожаров некая компания «Фичерс энд Дэй» не скупила за копейки акции его основной компании. Ты понимаешь?

Я напряженно прокручивала только что услышанное.

- Получается, что кто-то намеренно планировал разорить мистера Томпсона?

Отец довольно хмыкнул.

- Конечно.

- Но, отец, откуда ты все это знаешь?

Эдмонд Марэ пожал плечами.

- Рой писал, да и другие люди нашептали.

Кровь отлила от щек.

- Мистер Томпсон тебе писал? А о Джии ты тоже знаешь? О том, что она беременна?

- Рой упоминал и об этом, - проговорил отец, глядя в окно.

В этот момент что-то внутри меня оборвалось и умерло.

Я сидела и смотрела на этого человека, чью фамилию с гордостью носила все эти годы, на того, кто растил и воспитывал меня, и не понимала, когда мы стали настолько чужими друг другу.

Пока была жива мама, ее тепло словно пронизывало нас всех лучами, смягчая характеры и нравы. При ней отец был другой, он часто смеялся, обнимал и гладил меня и Джи, с Даниэлем его строгость всегда шла об руку с добрым ласковым словом и похвалой. Пока была жива Кашви Марэ, глаза Эдмонда, ее мужа-француза, светились счастьем, он умел смотреть на вещи с радостной надеждой. И только сейчас я осознала, насколько ее смерть изменила всех нас. Отец разочаровался во всем, плантация для него стала тем единственным идолом, которому он служил, которому отдавал все силы и средства, и с каждым годом в его сердце все меньше оставалось места для кого-нибудь еще.

- Отец, я хочу уехать к Джи, - говорю твердо и спокойно.

Снова пауза, отец повернул голову и внимательно посмотрел на меня.

- Зачем ты ей там сдалась, Киара? У них и так с деньгами плохо, еще ты приедешь, лишний рот, который надо кормить. Пораскинь мозгами.

- Я не стану нахлебницей! – тут же вскипела, не выдержав насмешливый тон. – Я пойду работать.

Отец откинул голову и захохотал, громко, раскатисто, напугав притаившуюся под окном птичку.

- Господин, ужин готов, - проговорил вошедший лао, складывая руки.

Отец не переставал смеяться, я же стояла и зло смотрела на него. Он считает меня настолько никуда негодной? Еще посмотрим!

- Пойдешь работать?! Ты?! – отец вытер проступившие слезы и поднялся, направляясь на веранду.

Я пошла за ним, оскорбленная до глубины души, желая доказать свою правоту. Мы вступили в прохладные объятия сада, где за высоким кустарником белела веранда, с которой уже доносились ароматы еды.

- Я много могу делать, папа.

- Например что? Танцевать чарльстон? Будешь подрабатывать в кабаре, а Киара?

- Ну почему, я свободно говорю на трех языках, у меня есть образование. А хорошее образование сейчас особенно в цене - не отступаю, при этом вспоминая недавнюю статью в одном из журналов, купленных на почте. – Я могу преподавать в школах. Более того, я могу открыть свою школу, нанять учителей…

- Где ты возьмешь на это деньги? – оборвал отец. – Ты подумала об этом? Где? Чтобы открыть любое дело, даже школу, надо обладать навыками хорошего дельца, понимать, как работает рынок, и быть готовым к краху в любой момент. А в теперешних условиях можно и забыть о подобных проектах. Когда даже вон такие люди как Томпсон разоряются и бегают по кредиторам, умоляя отсрочить дату выплаты, что уж говорить о тебе, Киара. Ты даже мужа не смогла себе нормально выбрать.

Я вспыхнула и замерла на пороге веранды.

- Да, да, - покачал головой отец, сверкая глазами. – Кто ты теперь Эварду Фейну, скажи на милость? И не жена, и даже не любовница, потому что любовниц хотя бы содержат. Тут пересеклись с одним старым компаньоном во Вьентьяне, он давно знает всю семью Фейнов, начиная от деда. Так он говорит, что это такие снобы, каких еще поискать среди английской аристократии, женятся исключительно на благородных леди и герцогинях, берегут голубую кровь. А у твоего муженька даже невеста имеется в Лондоне. Ты знала об этом?

Я молчу, смотря куда-то в бок и глотая злые слезы.

- Ты позволила английскому щеголю обдурить себя, Киара, несмотря на все мои предостережения, тогда о какой самостоятельности может идти речь? Ты вернулась обратно в отчий дом, я конечно же не прогнал тебя, но все, что у тебя есть, каждая тряпка, каждая шпилька в волосах, все это куплено на мои деньги. Во имя Неба, очнись уже от грез, Киара.

Я поняла, что не могу вдохнуть, воздух вдруг показался раскаленным и тяжелым.

- Прошу, отец, дай мне уехать…- эта мольба получилась тихой, сдавленной, руками я упиралась на стоящий передо мной стул, чтобы не упасть.

- Езжай, если тебе так приспичило, - пожал плечами отец и сел за стол, - я сегодня позвоню Майкелсону в пароходное агентство и куплю билет в первый класс. Но знай, Киара, как только мы расстанемся с тобой на причале в Сайгоне, моя помощь тебе прекратиться. Тебе пора стать взрослой, Киара, и нести самой за себя ответственность, уж коли ты не смогла найти достойного человека, который будет это делать за тебя.

Второй раз за один вечер упоминание моего несчастливого брака обожгло огнем и без того раскаленные нервы. Мне захотелось закричать, объяснить все, сказать отцу, почему я вышла за Эдварда Фейна, но слова острым комком застряли в горле и остались непроизнесенными.

Уставшая, на ватных ногах, я с трудом поднялась к себе в комнату и повалилась на кровать. Тяжелые мысли скакали перед глазами, будто дикие лошади. Я смогла уговорить отца, я еду в Америку! Я буду помогать Джи, но… Мысли вновь вернулись к деньгам, к тем восемьсот тысячам пиастров, которые сейчас где-то держит Эдвард. Мои восемьсот тысяч…

Глава 32. Сейф за лотосами

Позднее оказалось, что между желанием купить билет на пароход и реальной возможностью приобрести такой стоит огромная пропасть. На ближайшие две недели все места на пароходах и лайнерах были разобраны. Бегство из Индокитая продолжалось.

Мистер Майкелсон записал нас в специальную тетрадочку для особенных клиентов и клятвенно заверил, что как только необходимый билет появится в продаже, он тут же запишет его на имя Киары Марэ.

Про то, что собираюсь взять с собой еще и Пею с Парамит долго не решалась сказать отцу. Наконец набралась мужества и постаралась объяснить недовольному родителю всю необходимость в подобных спутниках. Если с Пеей он согласился быстро, то вот Парамит не хотел отпускать. Он даже не отпустил ее в монастырь, хотя она очень просилась.

- На кой сдалась в Америке эта глупая девка? – гремел отец. – Только выброшенные деньги на билет.

Я молила его, плакала, рядом со мной стояла на коленях Пея и говорила, как Парамит будет полезна в путешествии и в оказании помощи беременной госпоже Джии. Все бесполезно. Отец не соглашался.

- Ничего, чаонинг, - тихо улыбалась Парамит вечером, расчесывая мои волосы толстым гребнем, - я, по правде говоря, очень боюсь пароходов. Как услышу их гудки, так и хочется упасть и начать молиться.

Я же кусала губу от обиды и злости. Если бы у меня были деньги, я бы сама съездила в пароходство и купила моим лао билеты, и не в третий класс, а в первый, чтобы они смогли насладиться долгим путешествием, а не страдать от морской болезни и запаха плесени.

В последние дни фраза, брошенная стариком Жаккаром, словно змеем-искусителем, все чаще мучила меня и днем, и особенно по ночам.

- Кража, мадам, только кража.

Порой среди ночи я вскакивала в холодном поту от кошмара.

Мне снилось, как я в одежде японского ниндзя проникаю в чей-то темный дом, крадусь тайком по длинным коридорам, и наконец попадаю в просторную комнату, где на полках лежат груды сверкающего золота. С ликованием я набрасываюсь на сокровище и набиваю им карманы, но тут дом превращается в тюремную камеру с толстыми решетками на окнах, а за дверью белеет ухмыляющееся лицо Эдварда Фейна.

Новый день пришел, и сразу после завтрака в доме раздался телефонный звонок. Слуга лаосец поднял трубку и подозвал отца.

- Ха, ну спасибо, дружище, я у тебя в долгу, - прогоготал отец.

Я уже надела изумрудное сари и хотела идти с лао в храм, но, заметив довольное лицо отца, замерла.

- Киара, погади-ка, - махнул он рукой, подзывая.

Я приблизилась.

- Прикажи Пее собирать чемоданы, через десять дней отправляешься в Америку.

Сердце радостно заколотилось в груди.

- Отец, но как же…- выдыхаю, с трудом сдерживая крик ликования. – Ведь говорили, что билетов нет.

- Эдмонд Марэ может многое в Индокитае, - многозначительно сверкнул глазами отец. – Сейчас съезжу во Вьентьян, заберу билеты и заодно встречусь с парой нужных людей.

Я же бросилась догонять ушедших вниз к реке лао.

Нянюшка и Парамит тут же направились в мою комнату и достали два толстых саквояжа, с которыми в детстве я путешествовала в Индию к дяде и тетушкам. Приятные хлопоты захватили меня с головой на целый день. Ворох платьев, чулок, кружевных накидок вдруг выросли посреди огромной кровати. Конечно, до отправления еще целых десять дней, но необходимо было заранее уложить большую часть багажа и отправить на пристань.

Я то и дело вынимала из кармана письмо Джи и перечитывала, с нежностью проводя по дорогим строкам. Мне хотелось как можно скорее оказаться рядом с ней, взглянуть в ее ясные лучистые глаза, мне хотелось стать для нее опорой, той, которая сможет разделить с ней тяготы. Эти мысли окрыляли меня, помогая совершенно не чувствовать усталости от хлопот.

К вечеру, уже сидя в большом плетенном кресле и вдыхая аромат жасмина, я думала о том, что хорошо бы перед поездкой завершить все дела. И конечно же мне надо уехать из Индокитая уже в статусе разведенной.

После того дня, когда я пришла в дом Эдварда, требуя отдать наследство матери, я его не видела и не знаю, подписал ли он бракоразводные документы. Месье Жаккар так же хранил молчание. Думаю, если бы Эдвард передал ему бумаги, старый француз сообщил бы об этом. Получается, что он либо не подписал, либо…

- Либо попросту забыл и о бумагах, и обо мне, - угрюмо бормочу себе под нос.

Но развод получить все равно надо. Я не хочу, быть ничем более связанной с Фейном и со всей этой историей.

Правда, конечно, деньги бы не помешали…

Уныло откусываю от нутовой лепешки и долго жую, запивая свежим молоком буйволицы, как вдруг звук мотора заставил встрепенуться от задумчивости. Должно быть отец уже вернулся из столицы? Я вышла к калитке. Нет, это был хорошо мне знакомый черный митчелл десятилетней давности выпуска. Из салона вышел месье Дюпон с мадам Дюпон, рядом стояла Мари. От неожиданности кусок лепешки выпал изо рта.

- Великий Будда, мы что же позабыли о визите семейства Дюпон?!

В холодном поту бросаюсь встречать гостей, попутно стряхивая крошки с лица и сари. Какой кошмар, я даже не успела переодеться. Так и ходила весь день в изумрудном сари!

- Киара! – воскликнула радостно Мари, едва завидев меня. – Их поймали! Всех поймали!

Девушка подбежала ко мне и в возбуждении стиснула руку.

Месье и мадам Дюпон выглядели строго и торжественно. Ни много, ни мало День Взятия Бастилии сегодня.

- Прошу вас, мадам, месье, Мари, пройдите в дом, - вежливо зазываю гостей, - повар приготовил на ужин потрясающие рыбные рулеты.

- О, благодарю, мадам Киара, - важно кашлянул в кулак Жерар Дюпон, - но мы едем в столицу.

- А что случилось? Разве праздник чествования короля не завтра? – замираю в нерешительности.

Неужели я забыла? Не может быть, я ведь на завтра даже фонарики сделала специальные для возжигания огней. И даже приготовила традиционный лаоский наряд пхаа син. Я просто не могла пропустить этот праздник!

- Ох, Киара, ну что же ты! – всплеснула руками взволнованная до предела Мари. – Как ты можешь не знать, что вчера нашими бравыми офицерами и охраной короля были пойманы заговорщики, готовившие покушение на его величество!

- Заговорщики… - шепчу потрясенно, и в миг перед глазами вырастает темный лес, сквозь который мы бежим с Джи от банды Сан Хуна, вижу Эдварда, стреляющего из ружья по переодетым во французскую форму аннамцам, вижу заброшенный храм Короля Обезьян и безумные глаза Сан Хуна, корчащегося на земле в предсмертных судорогах и ползущую по нему черную кобру. Вижу сияющие глаза Эдварда, его руки, нежно прижимающие меня в момент, когда надо было прыгнуть в бездну. Вспоминаю посланников короля и наш разговор. Все это недавнее прошлое вдруг встало передо мной во всей яркости своих красок, и мое сердце забилось совсем как тогда: радостно, томительно, словно в предчувствии великой любви.

Я хватилась за голову и чуть слышно застонала.

- Киара, что с тобой? – Мари бросилась ко мне и помогла облокотиться ей на руку.

- Может быть вызвать врача? – заботливо поинтересовалась мадам Дюпон, с тревогой смотря в мое побледневшее лицо. – С нашей стороны было бестактностью приезжать без предупреждения. Но Жерар так хотел поведать хорошие новости, что пренебрег всеми правилами приличия.

- Нет, нет, прошу вас, не беспокойтесь, - торопливо отвечаю, переводя дыхание, - что с заговорщиками? Их в самом деле поймали?

- Ви, мадам! – гордо произнес месье Дюпон. – Сегодня утром прошел суд, который постановил, что этих предателей может остановить только смерть.

- Их расстреляют? – спрашиваю, уже понимая, какой будет ответ. И месье Дюпон согласно кивает.

- Приговор приведут в исполнение завтра на рассвете, так что праздник Короля станет еще и торжеством победы порядка над хаосом!

- Праздник в честь казни… Мы живем в темные времена, - недовольно покачала головой мадам Дюпон.

- Мы едем в столицу, так как сейчас все там, - пояснила Мари, - король будет лично оглашать приговор и награждать тех, кто участвовал в поимке бандитов.

- Именно поэтому, советую вам и вашему батюшке поскорее собираться, - продолжил месье Дюпон, небрежным движением поправляя цветок на щегольском костюме, правда вышедшем из моды.

- Отец уехал во Вьентьян сразу после завтрака, но я ждала его к ужину.

- В таком случае мы бы с радостью взяли вас с собой, прелестная мадам Киара, - заулыбался сосед-плантатор.

Ехать в столицу, чтобы увидеть, как будут осуждать на смерть банду аннамцев мне не хотелось. Но Мари так просила и уговаривала, упомянула так же, что к награде приставлен и наш общий добрый друг, Франсуа Герен. И я, вздохнув, согласилась, только попросила дать возможность переодеться.

Наряжаться желания не было, но в то же время, там будет присутствовать сам король. Расценив, что слишком мрачный наряд могут счесть как проявления скорби по приговоренным, я остановилась на шелковом платье оттенка папоротника, лиф и юбка которого было обшиты стеклярусом, кружевные перчатки, шляпка близкого оттенка к платью, тонкие чулки и бархатные туфли.

Черный митчелл затормозил в нескольких кварталах от дворца короля, дальше дороги были перекрыты, и дамам и господам приходилось идти пешком, чтобы увидеть суд.

Я поразилась той перемене, что случилась со столицей Лаоса с последнего дня, как я была здесь. Толпы народа высыпали на улицу, огни были зажжены в каждом окне, в каждой лавочке, а двери кафе стояли широко распахнутыми, и галантные официанты разносили в стеклянных стаканах холодный бламанже.

Вьентьян словно стал прежним, каким я хорошо помнила его до краха банков и обесценения денег, до жутких восстаний Тонкийских стрелков. Это был мой Вьентьян, шумный, суетливый, с доносящимися со всех сторон ароматами азиатской и европейской кухни, и было странно и жутко одновременно, что сегодня город ожил только для того, чтобы посмотреть на смертный приговор заговорщикам.

Шпили дворца короля золотились в закатном солнце, широкая площадь была заполнена людьми до отказа.

- Нам стоит поторопиться, дамы, я даже отсюда уже вижу сияющие одежды Сисиванг Вонга, - произнес месье Дюпон, указывая вперед, где на высоком постаменте был сооружен золотой трон, на котором подобно божеству восседал король Лаоса.

Колониальные французские власти во главе с губернатором предпочли места за троном, в тени, и одеты они были в обычные костюмы. Но не было ни одного живого существа во всем Индокитае, которое бы не знало, что именно они, эти гладковыбритые, надушенные европейцы, бросающие внимательные взгляды на толпу, и были настоящими правителями Лаоса. Именно они создавали законы, собирали налоги и чинили суды.

Чуть поодаль от короля мои глаза различили знакомое строгое лицо Суан Ши, верного телохранителя, а рядом с ним стоял ОН – Эдвард Фейн.

Сердце пропускает удар. Перестаю дышать, смотрю только на него. Безукоризненный белый пиджак оттенял загорелое красивое лицо Эдварда, в эту секунду о чем-то весело переговаривающегося с толстяком Бомашем. Я почти вижу, как загораются искорки задора в серых глазах англичанина. Несмотря на большое расстояние и толпу, разделявшие нас, мне казалось, что до меня доносится его голос и обрывки фраз.

- Киара, на что ты так пристально смотришь? – удивилась Мари, заметив мое пылающее лицо.

- Да что она там может увидеть, такая толпа! - махнул рукой месье Дюпон, пытаясь за шляпой впереди стоящей дамы разглядеть арестантов, выстроенных в шеренгу перед троном.

- Жерар, ты что здесь забыл-то! – раздался громогласный знакомый голос, и уже через мгновение, мой отец приветствовал семейство Дюпон.

- И Киару привезли? – округлил глаза Эдмонд Марэ. – Ей-то зачем на все это смотреть?

- Но как же, Эдмонд! – воскликнул месье Дюпон. – Сегодня со смертью этих негодяев наконец-то уйдет страх из Лаоса. Это эпохальное событие, не побоюсь этого слова.

Отец хмыкнул и закурил.

- Этих голодранцев расстреляют, но вот страх, - он покачал головой, - нет, дорогой друг, страх теперь с нами навсегда.

- Неужели вы полагаете, что восстания не прекратятся? – дрожащим голосом вопросила мадам Дюпон, стискивая в руках сумочку.

- Знаете, что лучше всего разжигает костер революции? – спросил отец, устремляя взгляд на Сисиванг Вонга, чья корона сияла подобно солнцу.

Мы замерли, молча ожидая его ответа.

- Лучший костер для революции, друзья мои – это святые ее мученики. Расстреливать этих голодранцев – ох, как неверно.

Лицо отца застыло, а упрямые зеленые глаза под густыми бровями горели ненавистью. Он желал процветания этому краю. Я знала, что он, как никто другой, хотел, чтобы Индокитай снова был той волшебной, плодородной страной, в которую он однажды поверил много лет назад, и которую приехал покорить.

Громко на всю площадь раздались звуки труб и удары барабанов, затем огласился приговор арестантам сразу на трех языках: лаоском, вьетнамском и французском. Подобные публичные суды ушли давно в прошлое, канули в предыдущих смутных столетьях, и в глазах европейских монархов и правителей казались дикостью. Но французские власти хорошо знали менталитет народа, которым управляли. Восток был всегда жесток, и только публичная демонстрация силы позволяла удерживать порядок.

Арестантов, скрученных по рукам и ногам, увели обратно в камеры, где они будут находиться до самой казни. Я лишь мельком смогла разглядеть их всклокоченные пыльные головы и изуродованные лица. Следом за этим наступила более радостная и торжественная часть – вручение наград за поимку преступников.

- Смотри, смотри, вон Франсуа, - с придыханием проговорила Мари, предательски алея.

Герен в самом деле был приставлен к высшей государственной награде за проявленную храбрость и отвагу. Густые кудрявые волосы юного француза сияли в лучах солнца подобно шлему, он был красив и юн, а в глазах отражалась та светлая мечтательность, которой жило это прекрасное горячее сердце.

Образ Франсуа на время затмил передо мной все остальное, но где-то глубоко билась вновь и вновь навязчивая мысль о том, что надо просто повернуть голову вправо, чуть-чуть, и я смогу увидеть другое мужское лицо, другие черты, другие глаза, которые снятся мне по ночам, которые преследуют и мучают меня, куда бы я ни направилась, но когда я наконец сдалась и позволила себе это сделать, то обнаружила, что Эдварда уже нет. Он ушел. Не веря своим глазам, обегаю взглядом толпу, смотрю вбок – его нет. Ушел? Эдвард ушел…

Ноги сами собой понесли меня прочь от толпы, мимо заполненных кафе и магазинчиков. Сердце билось быстро-быстро, а глаза жгли слезы обиды. Ушел… Бегу дальше. Развернулась. И встретилась глазами с Базу.

- Раджкумари, - произнес слуга, почтительно складывая руки. – Хозяин велел передать вам это.

Он протянул конверт. И я тут же открыла его.

«Киара, я уезжаю ночным поездом на север страны, в ближайший месяц меня не будет во Вьентьяне и окрестностях, а потому хотел бы завершить все дела до отъезда. Бумаги подписаны, можешь их забрать. Базу отвезет тебя в мой дом на Малой Сорбонне и также вернет тебя обратно. Полагаю, наш брак можно считать завершенным.

Э.Ф.»

- Мерзавец, - в ярости я смяла лист бумаги, как если бы это была шея самого Эдварда.

Он полагает, что наш брак завершился? Подонок и вор, присвоивший деньги моей матери.

- Госпожа, машина ожидает вас, - поклонившись, напомнил о себе Базу.

Я обернулась и увидела знакомый даймлер, припаркованный за углом.

- Так хозяин уехал? – машинально спрашиваю слугу.

Черная мысль, как давно притаившаяся змея, выползла наружу и заполнила все внутри.

- Да, раджкумари. Вечерним поездом.

- Хорошо, тогда едем.

Только опустившись на сидение в салоне, я вспомнила, что не сказала ни отцу, ни семейству Дюпон о том, куда так резко ушла. Ничего, у меня есть дело, которое нужно завершить.

Машина плавно и тихо двигалась по освещенным улицам. Здесь, в дали от главного действа и дворца короля было уже не столь многолюдно.

Дом Эдварда был погружен в безмолвие. На тихий стук Базу дверь отворила новая горничная, она же проводила меня на второй этаж.

- Здесь господин сказал лежат необходимые бумаги.

Я обвела взглядом комнату. Лаконичная британская роскошь. Это был кабинет, тут же на столе возле окна лежал длинный конверт, на котором рукой Эдварда было написано «Киаре».

- У меня есть время, чтобы ознакомиться с бумагами? – спрашиваю девушку, та в ответ кивает и растворяется за дверью.

Я осталась одна в комнате. Сердце бешено стучало в ушах. Мы были слишком мало женаты с Эдвардом, так что я не успела изучить все его привычки, но, зная моего отца, он держал сейф в подобном кабинете. Конечно же я не могла быть уверена, что найду сейф здесь. Эдвард мог держать мои деньги где угодно, в любом месте, но я хотела попытаться.

Через десять дней отплавает пароход в Бостон, и как же мне хотелось иметь возможность не только забрать с собой Парамит, но и помочь своей сестре и ее замечательному мужу. Мне нужны эти восемьсот тысяч! А вот Эдвард их просто украл, нагло присвоил. Ненависть и злоба разгорались огнем в сердце, они придали сил, и, наконец найдя все оправдания своему поступку, я принялась внимательно осматривать комнату, при этом каждый раз вздрагивая и замирая, когда слышала какие-нибудь звуки, доносившиеся из коридора.

Но ни за картинами, ни за огромной картой мира, ни за стеллажом книг не обнаружился потайной сейф, я уже готова была отчаяться, как вдруг заметила у окна чуть приоткрытую дверь, за которой оказалась смежная комната. Широкий мягкий диван на круглых ножках красовался на фоне мраморного камина, вещи совершенно ненужной в этих тропических широтах, и тут же над каминной полкой висела огромная картина с изображением лотосов в пруду. Чувствуя покалывание в пальцах от волнения, я принялась ощупывать края рамы.

- Ну же… ну же… неужели!

Сердце замерло, а в висках загудело – там находилось углубление! Мягко отведя картину, я отпрянула, не веря в очевидное. Это был сейф, и он был открыт! О, Будда, сегодня наконец-то удача улыбнулась мне! И я верну себе то, что по праву мое!

Дрожащими пальцами осторожно берусь за холодную металлическую ручку, медленно заглядываю внутрь и…

- Ты что-то ищешь, дорогая?

Я подпрыгнула так, что свалила несколько хрустальных безделушек с полки, и те с оглушительным звоном разлетелись вдребезги у моих ног. С расширенными от ужаса глазами я смотрела на стоящего в дверях комнаты Эдварда, а в голове глухо стучало: это конец!

Глава 33. Страсть и рассвет

Эдвард сделал шаг ко мне, я же судорожно вцепилась в мраморную полку.

- Это просто удивительно, дорогая, в прошлый раз, ты приходила, чтобы убить меня, а сегодня, чтобы ограбить? – он говорил это мягко, почти ласково, словно разговаривал с провинившимся ребенком, в серых глазах искрился смех.

Мне же было невыносимо видеть его.

Хотела вдохнуть и поняла, что не могу. Эдвард же был все ближе, медленно, сокращая расстояние между нами.

От неминуемой гибели меня могла спасти только скорость реакции.

В один миг перескочив на другую сторону дивана, я пустилась прочь из комнаты с такой скоростью, которую может придать человеку только животный страх.

- Киара, стой!

Но я была уже на другом конце кабинета, схватила ручку и выбежала в коридор.

Внутри в дикий глубок смешались злость, отчаяние и ужас. Вот уже и лестница! Спасение близко!

И тут же мои плечи сжали сильные руки и развернули.

- Решила снова сбежать, Киара Марэ?! – бросил Эдвард, притягивая к себе, прижимая спиной к стене и загораживая проход к заветной лестнице.

Сердце больно било в грудь, ноги ослабели, а кожа чувствовала прикосновение горячих рук сквозь тонкий шелк.

- Отпусти, Эдвард, - взмолилась я, из последних сил упираясь ему в грудь.

- Отпустить, Киара?! – глаза Эдварда потемнели, в них все меньше оставалось смеха, и все сильнее разгоралось пламя, которое я так хорошо знала, это пламя, лишавшее меня рассудка и здравого смысла. – Куда же ты хочешь, чтобы я тебя отпустил? В Америку, или быть может в объятия славного Франсуа Герена, на которого ты так сегодня смотрела?

Я оторопело уставилась на него. Откуда он знает о поездке? Моя растерянность, казалось, только забавляла Эдварда.

- Мой один французский друг сегодня утром поведал мне, что к ним в контору приезжал Эдмонд Марэ и выкупил билет на твое имя на пароход «Святая Лаура», отходящий через десять дней из порта Сайгона. Собралась уезжать? Но решила прихватить свое наследство?

Гнев вскипел в жилах. Занесла руку и хотела как следует ударить по этой ухмыляющейся самодовольной физиономии, но реакции англичанина его не подвели. Эдвард перехватил мою ладонь и с жадностью прижал к горячим губам.

- Что же мне еще сделать, Киара? – выдохнул он, а от его дикого темного взгляда стало невыносимо горячо внутри. – Я в совершенном отчаянии, даже восемьсот тысяч пиастров не могут удержать тебя возле меня. Что мне еще придумать? Какими цепями приковать, чтобы ты больше никогда не могла покинуть меня?

Этот горячий шепот, эти руки, что прижимали так крепко, подняли внутри жаркую тревожную волну, выжигающую все на своем пути. Не осталось ничего вокруг, только он. Не дав опомниться, Эдвард притянул меня за талию к себе и поцеловал – сильно, жарко дико.

- Эдвард, пусти…

- Нет…

И снова прижался губами, не давая возможности, что-то сказать, оттолкнуть. Рывком потянул на себя, уводя прочь от лестницы в соседнюю сумрачную комнату. Позади хлопнула дверь, отрезая нас от всего мира. Я еще пыталась вырваться из этого плена, еще надеялась на спасение, но Эдвард сжал меня почти до боли, его губы соскользнули с моих губ к шее, погружая в удовольствие, сладостное, тягучее. Рывком дернул зеленый шелк с плеч и прижался долгим жарким поцелуем сначала к ключице, а затем ниже и ниже… к нежной ложбинке между грудями, и мне становится страшно и до безумия хорошо. Зарываюсь пальцами в его волосы и со стоном откидываюсь. Я не могу больше сопротивляться его силе, его ласкам, его поцелуям… Я хочу его… до безумия…

Платье было сброшено на пол, следом упала и легкая кружевная комбинация. Эдвард опустил меня, дрожащую от желания, на кровать и навис сверху, и я потянулась к нему сама, руками обвивая за шею, жадно притягивая к себе, смотря в его потемневшие от страсти глаза.

Его губы снова на моих губах. Его сильное мускулистое тело, его ласки, то грубые, то нежные, обжигающе горячие, сводящие с ума.

Мне мало…

Я хочу больше…

Мыслей нет, ничего нет… все сгорело в жарком огне…

***

Солнечный свет пробивался между ставнями и освещал кровать и задернутый балдахин. С улицы то и дело доносились возгласы босоногих рикш, развозивших пассажиров, и гудки проносящихся машин.

Это утро было самым сладостным и прекрасным в моей жизни, наполненным яркими красками и стуком счастливого сердца. Словно все вокруг за одну ночь преобразилось, стало прекраснее, приобрело новые совершенные формы, и даже воздух, наполненный ароматом листвы из сада, ослепительно искрился и сиял.

Я вздрогнула, когда горячие губы коснулись моей шеи, но не открыла глаза, боясь, что тем самым поцелуй прервется. Казалось, уже невозможно испытать большего блаженства, чем то, которое мне подарили эти губы ночью, ту упоительную сладостную боль, тот всепоглощающий жар, те сводящие с ума ласки, но теперь, когда Эдвард жадно выцеловывал нежную впадинку ключицы, тело отозвалось ревнивым голодом. Я ощущала его прикосновения так остро, что хотелось кричать. Невозможно сладко и больно.

- Ты наконец-то проснулась, моя принцесса? – хриплый голос Эдварда искрится смехом. – А я все ждал у твоего одра, как верный арап, когда же раджкумари соблаговолит открыть свои прекрасные очи, напоминающие индийские изумруды. Боялся потревожить сон, и все же не смог побороть искушения. Осознание того, что ты моя, моя целиком, сводит с ума, не дает дышать…

Договорить он не смог, так как вновь припал к моей шее, как измученный жаждой скиталец припадает к прохладному источнику.

Сквозь приоткрытые ресницы вижу его лицо. Эдвард уже побрился, и от загорелой кожи шел терпкий аромат дорогого одеколона. Каштановые волосы были тщательно зачесаны назад, но теперь, когда я вновь взъерошила их, они падали ему на глаза. Одеться он тоже успел, белые льняные брюки и белую рубашку, правда последнюю не застегнул, и теперь я с жадностью рассматривала красивое крепкое тело своего мужа. МОЕГО МУЖА. От этой мысли сердце застучало еще сильней и стало нечем дышать. Казалось, осознание того, что мы с Эдвардом в самом деле женаты, пришло только сейчас. И оглушило, настолько это было нереально. Эдвард – мой! Только мой!

Он взял мою руку и поцеловал ладонь.

- Завтрак на столе, моя госпожа, - улыбнулся он.

Стол стоял накрытым к завтраку на первом этаже. Вышколенная английская прислуга в темно-синей форме, белоснежных фартуках и в перчатках прислуживала за столом. Даже за границей Эдвард любил жить как английский лорд. Темнокожих лао здесь нельзя было встретить, словно этот дом был маленькой Англией посреди знойного Лаоса. Завтрак также представлял собой английскую респектабельность. Ни тебе жареных нутовых лепешек, ни острого прохладного супа из водорослей.

Я с тоской скользила взглядом по жареному бекону и тостам.

- Если ты чего-то желаешь, моя дорогая, повар незамедлительно это приготовит, - Эдвард внимательно следил за мной с противоположной стороны стола.

Эта европейская манера супружеских пар сидеть по разные концы обеденных столов всегда казалась мне странной. За рядом блюд я даже с трудом могу видеть лицо Эдварда. И это мне не нравится, но безупречное воспитание помогает справиться с недовольством и выдавить улыбку.

- Все в порядке… завтрак великолепен…

Эдвард улыбается, я же спешу отвести взгляд.

Незаметно вздыхаю и рассматриваю рукава нового шелкового платья, пастельного пудрового оттенка с плиссированной юбкой и нежной вышивкой на лифе и рукавах.

Мое вчерашнее платье было безнадежно испорчено, и Эдвард, заметив мои тщетные попытки кое-как застегнуть крючки на спине, громко засмеялся и позвонил в мастерскую мадам Женье, чтобы сделать срочный заказ самого модного и дорогого платья, которое имелось в наличии. Меньше, чем через полчаса смуглолицый доставщик привез покупку, завернутую в надушенную бумагу и перехваченную фирменной ленточкой мастерской мадам Женье с вензелем хозяйки.

Эдвард, стоя у меня за спиной и покуривая сигару, с хитрым прищуром наблюдал за тем, как я разворачивала его подарок.

- Что же, дорогая, ни восторга, ни горящих глаз? – с улыбкой протянул он, заметив, как я замерла перед вышитым шелком. – Конечно я не индийский раджа, но клянусь, что окружу тебя неменьшей роскошью. Вот увидишь, когда войдешь в мой дом в Англии…

- Миссис Фейн?

Я вздрогнула, возвращаясь в реальность. Седой слуга держал сияющий серебряный чайник.

- Да? – растерянно хлопаю глазами.

- Не желаете ли еще чаю, мадам? – повторил слуга.

- О, да, конечно…

И коричневая тонкая струйка льется в фарфоровую чашку. Передо мной на тарелке уже лежала яичница, бекон и тонкий пшеничный тост. Беру вилку и кладу в рот. Медленно жую. Слишком пресно. Совсем нет соли, а про специи и говорить не стоит. Скольжу взглядом по столу, в поисках солонки, и нахожу на той стороне возле локтя Эдварда.

Он уже давно погружен в чтение свежего выпуска «Вьетьян Ньюс Дейли».

Открываю рот, чтобы попросить его передать соль, и так и замираю…

Как мне теперь к нему обращаться? Мистер Эдвард? Муж? Дорогой? Просто Эдвард? Или у него есть ласковое домашнее прозвище? Какое? Эдди? А вдруг так его звала леди Кингсли? В один миг мыслей в голове стало так много, что застучало в висках, а ладони вспотели. Хватаю чашку и судорожно выпиваю обжигающий чай.

- Все хорошо, дорогая? – интересуется Эдвард, выглядывая из-за газеты.

- Да, все хорошо, - улыбаюсь, из последних сил стараясь не высказать того, что так и крутилось на языке.

Кто мы теперь друг другу? Что-то изменилось? Ты забираешь меня в Англию? А как же твоя мать? Твоя невеста…

- Эта страна катится в пекло, - задумчиво произносит Эдвард, переворачивая страницу газеты, - самое благоразумное, что можно сейчас сделать – это продавать активы, выводить средства и уплывать ближайшим теплоходом.

Его слова оглушили меня, вмиг изгнав иные тревоги и волнения. Уезжать? Так значит…

- Ты уезжаешь? – слова срываются быстрее, чем я успеваю их остановить.

- Да, - кивает Эдвард, не открываясь от газеты, - фабрики я продал одному местному сумасшедшему, который еще верит в их прибыльность, и мне только остается закрыть некоторые дела в рудниках на севере, и можно сказать, что я прощаюсь с Лаосом. Этот бизнес-проект себя изжил.

Холодный расчет, которым сквозило каждое слово Эдварда вызвало оторопь. Какой же я была дурой, когда даже на секунду поверила, что все может быть иначе, что все можно изменить.

- Я… - поднимаюсь на дрожащих ногах, - мне, пожалуй, пора…

Отодвигаю стул и быстро направляюсь к выходу.

Эдвард догнал сразу.

- Киара! Что случилось? – он развернул меня. – Ты вдруг решила уйти?

- Пусти, Эдвард! – пытаюсь вырваться, при этом избегая его потемневшего взгляда, который меня пугал.

- Мне казалось, что уже вчера я ясно дал тебе понять, что никуда тебя не отпущу, - и словно в подтверждение своих слов, он сжал меня сильнее. – Тебе не понравились мои слова? Что ты хотела услышать? Что я готов умирать за Индокитай, как твой друг Франсуа Герен? Так вот, Киара, нет. Я не настолько юн и глуп, чтобы совершать подобные никому ненужные безумства.

Его взгляд горел яростью.

- Ты уже все сказал, Эдвард, - бросаю ему с горькой насмешкой, - для тебя Лаос – это бизнес-проект. Это достаточно для меня, чтобы возненавидеть тебя до конца моих дней.

Эдвард дернулся, сильнее стискивая мои плечи, а в серых глазах вдруг отразилась… боль? Я сделала больно лорду Эдварду Фейну?

- Да, Киара, я бизнесмен, я продаю, покупаю и снова продаю, - голос его дрожал от напряжения и рвущейся наружу ярости, - мне, аристократу по крови, чьи предки правили Англией и Шотландией и вели наступление на Нормандию – мне пришлось унизить себя до уровня торгаша и барыги, заниматься тем, что настоящий джентльмен посчитает ниже своего достоинства. И причина здесь только одна – спасти мою семью. Мать, обезумевшую от горя после гибели младшего брата и смерти отца, юную сестру, девицу на выданье, да кто ее возьмет без приданного, пускай даже и дочь лорда. Я несу на своих плечах такой груз, какой ты и представить себе не можешь, Киара!

Его глаза сверкали, и мне стало страшно. Захотелось убежать и заплакать. Что угодно, лишь бы не видеть его таким.

- Тогда мне тем более не место в твоей жизни, - говорю, стараясь придать своему лицу холодное выражение, - я не хочу становиться еще одной ношей на твоих плечах.

Хочу дернуться, чтобы вырваться из крепких рук – но куда там, я не могла даже пошевелиться.

- Слишком поздно, - горько усмехнулся Эдвард, - сегодня утром, пока ты спала, я отправил в Англию письмо. Для леди Бланш Кингсли. В нем я говорю, что разрываю многолетнюю помолвку и везу молодую жену – Киару Марэ.

От услышанного на мгновение перестаю дышать, только хлопаю растерянно глазами.

- Ты написал своей невесте? – все еще не верю я.

Эдвард вновь усмехнулся, а в глазах зажегся знакомый задорный огонь.

- Конечно, я был глупцом, считая, что могу легко управлять своим сердцем. Это было слишком самоуверенно. Вплоть до вчерашнего вечера, я тешил себя надеждой, что смогу легко отпустить тебя.

Эдвард замолчал и с нежностью, от которой меня всю объял трепет, убрал тонкую прядку моих черных волос за ухо.

– Вчера сразу после той дурацкой королевской церемонии я должен был отправляться на север, - продолжал он. - Билет куплен, багаж отправлен на вокзал. Я в самом деле подписал бракоразводные документы, решив, что так будет лучше для всех. Я простился со всей напыщенной французской элитой и уже направлялся к машине, когда вдруг мои глаза сами собой нашли твое лицо в толпе. Я замер на мгновение, решив, что могу полюбоваться тобой тайком в последний раз. Какая же это была ошибка! – в этом возгласе послышалось столько скрытой боли, что мое сердце невольно сжалось. – Чем больше я смотрел на тебя, Киара Марэ, тем сильнее меня охватывал ужас. Я вдруг отчетливо осознал, что не мыслю своей жизни без тебя. Каким-то невероятным образом индийская принцесса завладела всеми моими чувствами и мыслями. И я понял, что скорее умру, чем отпущу тебя.

Он вдруг рассмеялся, как-то странно, словно желая скрыть свое волнение, а затем сжал мою ладонь.

- Я люблю тебя, Киара Марэ, - его губы улыбались, произнося это признание, но глаза по-прежнему оставались серьезными, за черным зрачком билось что-то столь неистовое и новое, что мне стало страшно, и я попятилась к двери. Благо к тому времени Эдвард уже выпустил меня.

- Любишь? – повторяю, словно пробуя это словно на языке. – Любишь? И при этом презираешь страну, в которой я родилась и выросла, ненавидишь моего брата и отца?

Лицо Эдварда застыло, взгляд похолодел.

- К твоему отцу я не питаю неприязни. Он достойный человек, пускай и самодур, а вот твой брат… Неужели он так важен для тебя? Мне казалось, вы не очень-то близки, в отличие от старшей сестры.

Он замер, напряженно ожидая ответа.

- Мы выросли с Даниэлем вместе, он вырезал мне кукол из коры пальм, - говорю, глядя в даль, - смерть матери всех нас изменила, наверное, Даниэль пострадал сильнее, хоть и пытался это скрыть.

Я помню, как мы с Джи просиживали всю ночь под дверью Даниэля, слушая приглушенные всхлипы. Возможно, если бы Кашви Марэ осталась жива, она смогла бы помочь своему старшему сыну развить лучшие душевные качества и остерегла от дурных компаний… Возможно…

Эдвард прижимается губами к моему виску.

- Давай, больше не будем говорить об этом, Киара, - выдохнул он, - мы каждый раз ссоримся, касаясь этой темы. А ведь я только что произнес то, что еще ни разу от меня не слышала ни одна женщина.

Я с удивлением подняла бровь, и Эдвард вновь схватил мою руку и расхохотался, чем изрядно напугал прислугу. Бедняги и так уже столпились у противоположного входа в обеденную залу, смущенно заглядывая.

- Ах ты маленькая бессердечная мучительница! О, Киара, только не делай вид, будто тебе все равно!

И он взял мой подбородок и осторожно поднял.

- Ведь я только что признался вам в любви, миссис Фейн, а вы строите из себя кокетку, мучая меня каждый раз и грозясь покинуть. Разве это не бессердечно? Разве этому вас учили строгие французские нянюшки?

В его насмешливой полушутливой манере говорить было слишком много от высокомерного английского педанта, но мое сердце все равно не могло сдержать ликования. Эдвард и правда любит меня! Значит прошлая ночь не была ошибкой.

- Сегодня последний день чествования короля, - произносит он, прижимая мою руку к своим губам, - затем я продаю рудники и увожу тебя, моя дорогая, к берегам Туманного Альбиона.

Голова закружилась, и, чтобы не упасть, стискиваю дорогую жилетку на груди Эдварда.

- Но отец…- шепчу, вдруг вспоминая, - он никогда… Ох, я не могу ехать… И Джи… Она в тяжелом положении. Ах, Эдвард, я ведь должна ехать к ней!

На мгновение Эдвард задумался, а затем произнес:

- Твоего отца увезем его с собой под тем предлогом, что хотим венчаться в родовом поместье. Он ведь и сам хотел устроить тебе настоящую свадьбу, и точно согласиться ехать. А когда захочет обратно, к тому времени, думаю, от Индокитая уже ничего не останется. Ему придется смириться. Я придумаю, как уговорить его, покинуть этот уже давно не дружественный край. Насчет сестры тоже не беспокойся, я передам Томпсону средства, на которые он сможет продержаться, если, конечно, снова не станет геройствовать. А после венчания мы с тобой вполне может отправиться к ним в Америку. Думаю, я мог бы даже вложиться в дело Роя.

Он замолчал. И на несколько мгновений я погрузилась в пучину своих мыслей. Я хотела увидеть Джи, облегчить тяготы тяжелой беременности…

Словно угадав мои мысли, Эдвард произнес:

- Не переживай насчет сестры. Как только я назову тебя миссис Фейн перед алтарем и всеми родными, мы сразу к ней отправимся.

Я молчала, и потому он продолжил:

- Когда ты увидишь старинный собор на вершине изумрудного холма, Киара, я уверен, ты полюбишь его, - на его лице появилось мечтательное выражение, которое я никогда раньше не видела. – Я покажу тебе, моя прекрасная Киара, белые скалы, зеленые луга и тенистые сады.

Он с нежностью сжал мою ладонь и улыбнулся, но я знала, что мысленно он стоял перед тем самым собором в своем графстве, греясь в лучах ласкового английского солнца. Родиной Эдварда была Англия, и он любил ее. И скучал по ней…

Сердце вдруг больно укололо, и в следующую минуту я бросилась в его объятия, прижимаясь щекой к жилетке и галстуку.

- Что с тобой? – удивился Эдвард, ощутив дрожь моего тела.

- Прости меня…, - произношу сдавленно, - я поеду с тобой… Поеду…

Эдвард тихонько рассмеялся и прижался губами к моим волосам.

Я замерла, с наслаждением слушая удары его сердца. Сейчас мне так хотелось верить, что впереди нас ждало счастливое будущее.

Да, прочь все сомнения и тревоги! Теперь я жена Эдварда. Я миссис Киара Фейн.

Глава 34. Радостная новость

Билеты на пароход «Святая Лаура» были сданы, вместо них были приобретены два билета в первый класс французской судоходной компании на лайнер «Арамис», шедший до Марселя. И один билет во второй класс для Пеи.

- Разве мы плывем не в Англию? – удивляюсь я, читая надпись на билете.

Мы сидели с Эдвардом в его загородном доме в саду в тени громадного орхидейного дерева. Было около четырех часов, и полуденный зной начинал постепенно спадать. Зеленокрылые попугаи громко пищали в густой кроне, где-то далеко прокричал павлин, перелетая с ветки на ветку.

Эдвард сидел в широком плетенном кресле, вальяжно откинувшись на спинку и прикрыв глаза, я расположилась у него на коленях, беззаботно болтая босыми ногами. Перед нами на невысоком стеклянном столе в прозрачных стаканах был налит прохладный лимонад с кусочками тамаринда, чей сладковато-сладкий вкус прекрасно утолял жажду.

Услышав мой вопрос, Эдвард слегка приоткрыл глаза.

- В Марселе мы пересядем на поезд до Кале, затем переплываем Ла-Манш, и там нас будет ждать поезд до Лондона, - объяснил он.

Он выглядел уставшим, так как накануне вернулся из поездки на север, где улаживал дела по продаже шахт.

- Интересно, как выглядит Лондон? – задумчиво бормочу под нос.

- Большой, шумный город, - медленно произносит Эдвард, касаясь моей щеки рукой, - это не то место, которое я бы хотел для моего прекрасного лотоса. Поэтому мы там будем лишь проездом. А затем отправимся в Дербишир. Там я присмотрел прелестное поместье Роузфилд-Парк, в окружении розовых садов, зеленых лугов, изрезанных серебристыми ручьями, и скал, которые будто сторожа охраняют покой того места. В том чудесном краю я поселю мою Киару…

Говоря все это, Эдвард уже жадно целовал мою шею, ключицы, обнаженные плечи.

- Ты скучала по мне эти дни? –прошептал он, проводя ладонью по моим волосам.

- Совсем нет, - пожимаю плечами, - у меня было много дел, некогда было скучать.

Эдвард чуть отстранился, в глазах заискрился смех.

- Ах, ты бессердечная маленькая принцесса, - улыбнулся он, - и какими же такими делами, скажи на милость, ты была занята?

Я повернула к нему голову и, стараясь сохранить важный вид, сказала:

- Ездила к отцу, плела венки из жасмина и ходила с лао в храм, каталась с Мари Дюпон и ее родителями на лодках, потом ездила во Вьентьян за новыми пластинками Ма Рейни, и наконец старалась не думать о тебе слишком часто.

— И как, успешно? — спросил он, уже прекрасно зная ответ.

— Нет.

Я не стала лгать.

После того, что случилось между нами, ложь казалась почти пошлостью. Слишком многое уже было сказано телом, взглядом, молчанием, страхом и прощением. Мы оба слишком далеко зашли, чтобы прятаться за небрежными уловками.

Эдвард провел пальцем по линии моего подбородка.

— Я тоже.

Он говорил это так просто, что я сразу опустила глаза.

С некоторых пор счастье начало подкрадываться ко мне не бурей, как прежде, а тихо, почти осторожно. Оно жило в утренних совместных завтраках, в долгих прогулках по саду, в том, как Эдвард, даже читая письма или счета, всегда краем глаза следил за тем, чтобы я не ушла слишком далеко, не утомилась, не задержалась на солнце. Жило в его внезапном смехе, в привычке подносить мою руку к губам, не думая, что за этим наблюдают слуги, в том, как он по вечерам снимал перчатки и, не говоря ни слова, просил меня посидеть рядом, пока сам разбирал бумаги.

То счастье не было спокойным.

Оно оставалось тревожным, зыбким, почти невероятным, как лунная дорожка на воде, как сладкий сон. Но я все чаще ловила себя на том, что больше не думаю о нашем браке как о сделке.

И именно поэтому временами мне становилось страшно.

— О чем задумалась? — спросил Эдвард.

Я погладила пальцами край билета.

— О Дербишире. О том, что это, должно быть, очень далеко. О розовых садах. О твоей матери. О том, примет ли она меня.

Его лицо изменилось не резко, но заметно.

Тепло в глазах не исчезло, но в них проступила внутренняя осторожность, почти тень.

— Она обязательно примет тебя, как только узнает, насколько ты великолепна, — произнес он. — Но сначала я хочу, чтобы ты отдохнула. Привыкла к климату. К стране. К дому.

— То есть ты правда собираешься спрятать меня в поместье? – нахмурилась я.

— Не спрятать, — тихо ответил он. — Уберечь. И приготовить все к венчанию. А теперь, Киара, закрой глаза.

- Зачем? – удивилась я.

Глаза Эдварда улыбались, он притянул меня к себе и поцеловал, нежно и чувственно, так что у меня закружилась голова. Мои веки закрылись, и я застыла, нежась в его руках и открываясь губам. В следующее мгновение я ощутила, как он взял мою руку и потом произнес:

- Взгляни на это, Киара.

Когда я с трудом раскрыла глаза, то увидела на своем безымянном пальце золотое кольцо в виде бутона лотоса, стебель которого обвивал палец, в сердцевине цветка красовался изумруд, великолепной чистоты и редкого оттенка.

- Эдвард! – ахнула я, очарованная красотой кольца.

Он ослепительно улыбнулся.

- Я заказал его два месяца назад у одного индийского ювелира из Калькутты. Оно слишком долго шло, даже один раз тонуло у берегов Сиама, и вот наконец буквально несколько дней назад приехало в Сайгон. Я сам ездил забирать его.

- Поэтому тебя так долго не было! – воскликнула я. - А я эти две недели сходила с ума от тоски!

- Ты же говорила, что не скучала, - Эдвард с усмешкой склонился ко мне, рукой приподнимая за подбородок и заглядывая в глаза.

Я смущенно прикусила губу.

- Но, Эдвард, этот оттенок изумруда очень редкий, - спешу перевести его внимание на кольцо, - такие я видела лишь раз, ими был украшен сарпеч моего дяди.

- У тебя внимательный взгляд, Киара, и в самом деле, это уникальный изумруд, - отвечал Эдвард, - много веков назад он находился в короне богини из древнего храма, его разрушило землетрясение. Я приобрел этот камень у одного старого китайца-пройдохи на базаре Калькутты, я сначала не поверил своим глазам, когда увидел среди гор подделок и дешевого стекляруса такое сокровище. Сам не знаю, что меня заставило тогда купить такую дорогую вещь. Но теперь я думаю, что это было словно предчувствие встречи с тобой.

И не сводя с меня пылкого взгляда, Эдвард наклонился и поцеловал мою руку, на которой теперь сверкало изумрудное кольцо.

- Только такой камень достоин украшать пальчик моей красавицы-жены.

- О, Эдвард! – я засмеялась и прижалась к его груди.

Это было словно сон, сладостный и прекрасный. Невозможное счастье. Стук его сердца, звук его голоса, тепло его рук.

Через два дня Эдвард повез меня во Вьентьян.

С раннего утра было ясно, что день станет изнурительным: раскаленное небо без единого облака, неподвижный воздух, липнущие к коже волосы и тот особенный тяжелый свет, от которого даже белые стены города кажутся натянутыми до хруста.

— Сегодня мы займемся самым мучительным для любого мужчины делом, — заявил Эдвард, помогая мне выйти из автомобиля у модного ателье мадам Женье.

— Неужели ты идешь на войну?

— Почти. Мы идем покупать твою теплую одежду, ведь когда мы приедем в Англию, там будет зима.

Я рассмеялась.

До сих пор сама мысль о холоде, настоящем европейском холоде, казалась мне почти сказочной. В Индии я бывала в прохладных местах, но, чтобы снег, ледяной воздух, пальто, перчатки из шерсти, меховые воротники — все это жило пока лишь в романах, картинках и рассказах.

- Неужели у мадам Женье есть и такая одежда? – дивлюсь я.

- Конечно, - улыбается Эдвард, - ведь ее клиенты – сплошь богатые европейцы, которым периодически становится в тягость тропический зной, и они разбегаются обратно в свои холодные, дождливые страны. А мода требует от любой европейской модницы, чтобы она выглядела элегантно, сходя с теплохода в Марселе или Ливерпуле. И потому, моя дорогая, тебе нужны: два пальто, шерстяные чулки, перчатки, закрытые ботинки, шляпы, теплые платья, и, желательно, немного благоразумия.

— Ты неумолим, - ахнула я.

Эдвард усмехнулся.

— Мне это часто говорят.

В ателье пахло лавандой, новой тканью, пылью с дорогих штор и крепким чаем. Мадам Женье, увидев нас, пришла почти в восторг. Моя внезапная свадьба уже успела стать предметом половины сплетен Вьентьяна, а возможность шить гардероб для миссис Фейн, отправляющейся в Англию, и вовсе казалась ей небесным подарком.

Меня вертели перед зеркалами, прикладывали ткани, закалывали булавки, заставляли надевать шляпу, которую я возненавидела еще прежде, чем успела примерить вторую.

Эдвард сидел в кресле в глубине салона, листая журнал и время от времени поднимая глаза.

— Этот цвет, — говорил он, не отрываясь от страницы.

И мадам Женье тут же бросалась откладывать один рулон и подхватывать другой.

— Нет, не этот фасон. — Слишком холодный оттенок. — Плечи должны быть закрыты. — Нет, мех не этот. — Да, вот так.

Я смотрела на него, не скрывая удивления.

— Откуда ты вообще знаешь, что мне идет?

Он чуть приподнял голову.

— Я давно смотрю на тебя.

Мадам Женье кокетливо ахнула. Я вспыхнула.

К полудню мы вышли из ателье с целой армией коробок и пакетиков, которые слуги торопливо грузили в автомобиль.

— Надеюсь, ты не собираешься вывезти половину Индокитая, — пробормотала я, рассматривая ворохи покупок.

— Нет, госпожа Фейн, - отвечал он, галантно распахивая передо мной дверь автомобиля, - только самое ценное.

Тем временем дата отплытия лайнера становилась все ближе, а мы до сих пор не поговорили с отцом.

Меня страшил его ответ.

Эдвард настаивал поехать к нему без меня. Я понимала, почему он так хотел сделать, ведь если разговор пойдет о реальном отъезде, о продаже, о бегстве из Лаоса, отец будет слышать лучше мужчину, чем меня.

Но я не могла остаться в стороне. Во мне жила надежда, что я смогу уговорить отца. Да, он любил Лаос, свои плантации, он прочно врос в эту землю и не желал ее покидать. Тут прошла его молодость, здесь он нашел свою любовь и у него родились дети. И он с упорством не желал принять тот факт, что уже никогда эта страна не станет прежней.

Мы приехали к отцу в обед. Он сидел на веранде и курил сигары.

- А вот и английская аристократия прибыла, - пробасил он, выглядывая из-за края газеты, - эй, ребята, накройте-ка им на стол.

Лао засуетились, забегали вокруг нас с Эдвардом, ставя на белоснежную скатерть изысканный китайский фарфор.

- Надо отдать тебе должное, Фейн, ты определенно благотворно влияешь на мою дочь. Она наконец-то стала одеваться, как настоящая леди, - отец окинул одобрительным взглядом мой изящный дорожный костюм, кружевные перчатки и шляпку с вуалью, на несколько секунд остановился на кольце с изумрудом и тихонечко присвистнул.

- Месье Фейн, мы с Киарой уезжаем в Англию, - перешел сразу к делу Эдвард, - я хочу представить ее моей семье и венчаться в фамильной часовне Фейнов в Дербишире. И вы окажете нам огромную честь, если отправитесь с нами.

Отец отложил газету и внимательно посмотрел на Эдварда.

-Уехать с вами? Да еще в дождливую Англию? И этой сейчас – когда на кону дело всей моей жизни? Да ты, небось, считаешь, что я выжил из ума, а, Фейн?

- Совсем напротив, месье, я считаю вас весьма благоразумным, именно поэтому и предлагаю уехать сейчас, когда возможности вывести капитал еще весьма реальны, - Эдвард говорил спокойно и уверенно.

Но Эдмонд Марэ был человеком другого склада. Он вскочил со стула и яростно зашагал по беседке.

- Вывести капитал? – лицо отца опасно побагровело. – А что делать с плантацией? С фабрикой? Отдать этим лаоским прихвостням? Отдать то, что я строил всю свою жизнь?! Ты это мне предлагаешь?!

- Не отдать, а продать по хорошей цене, - отвечал Эдвард. – Сейчас вы это еще можете сделать, но что будет через месяц-другой не знает никто. Если решите помедлить, то вы поставите на кон не только ваше благополучие, но и благополучие ваших детей.

Отец усмехнулся, достал портсигар и закурил очередную сигару.

- Благополучие детей, - повторил он последнюю фразу Эдварда, пуская сизую струю, - знаешь, Фейн, Всевышний был ко мне весьма благосклонен всю мою жизнь. Удача любила меня. Любили и женщины, и среди всех красавиц, которые вились вокруг меня, я женился на самой прекрасной женщине Индии. Я был горд и не взял от ее семьи ни монеты, хотя она и принадлежала княжескому роду. Эта пленительная женщина родила мне троих детей. Я конечно же ждал сына, наследника, которому смогу передать землю, которую сам возделывал, фабрики, которые открывал. Но будем честны, мой сын вырос избалованным идиотом, который не способен ничего создать или сохранить. А дочери… Что дочери… К превеликому счастью, им досталась красота их матери, та самая красота, способная сводить с ума богатых мужчин.

- Папа! –вспыхнула я и хотела вскочил со стула.

Но Эдвард улыбнулся и сжал мою ладонь, тем самым успокаивая.

Отец продолжал:

- Я все что мог дал этим детям. Но я у меня остался еще один ребенок, - и он показал в сторону плантаций, - вот эта земля. И я не могу ее оставить на разорение ленивым голодранцам.

У меня на глазах проступили слезы.

- Отец…- прошептала я.

Но он лишь грубо отмахнулся.

- Не надо, Киара. Вы можете ехать куда угодно, мое благословение у вас есть. Я же навсегда останусь здесь. Тут моя земля, тут меня и похоронят.

Я опустила глаза. Сердце сжалось.

Больно было не только оттого, что отец отказывался от спасения.

Больно было от понимания: он и правда не уйдет. Ни за что.

Дом, плантация, река, поля, завод, баржи, рабочие линии — все это давно уже стало для него не только собственностью, но и самой сутью жизни.

Он скорее разобьется вместе с этим миром, чем признает, что мир умирает.

Внесли обед, в нос ударил аромат острого супа. Но вместо привычной радости от любимого блюда к горлу вдруг подступила тошнота.

Первым, кто заметил, что я побледнела, был Эдвард.

- Киара? – он наклонился ко мне. – Тебе нехорошо?

Сама не знаю, что со мной. Слишком много переживаний, слишком много мыслей.

- Все хорошо, - улыбаюсь я ему, - просто здесь очень душно. Я прогуляюсь по саду.

Эдвард поднялся.

- Я пойду с тобой.

- Не нужно, - я с нежностью кладу ему руку на плечо, - мне просто нужно немного освежиться.

Я вышла, оставляя отца с Эдвардом одних на веранде. Может быть, Эдвард все же найдет нужные слова, чтобы убедить моего отца?

Мне хотелось верить в это. Хотя в глубине души я понимала, что этого никогда не случится. За эти годы любимым ребенком моего отца стала плантация.

Я медленно брела вдоль душистых кустов плюмерии и думала о том, что совсем скоро мне предстоит покинуть эти места. Меня ждала неизведанная Англия, страна зеленых холмов, роз и туманов. Я подняла глаза и устремила свой взгляд в сторону реки, чьи прохладные воды золотило раскаленное солнце Лаоса.

Перед глазами вставали счастливые дни детства, когда еще была жива мама, когда отец еще любил нас нежной, трепетной любовью и умел беззаботно смеяться. То время навсегда ушло, растворилось без следа.

Сердце сжала непередаваемая тоска. Я остановилась возле усыпанной розовыми бутонами магнолии, ее мы посадили давным-давно вместе: отец, мать, Даниэль, Джия и я.

Солнце беспощадно припекало.

Я хотела сделать вздох, но не смогла. Перед глазами поплыло, а затем все рухнуло в пустоту.

Словно сквозь плотную пелену доносится встревоженный голос Эдварда:

- Киара!

Я слышала обрывки фраз, затем снова ныряла в темноту.

Первое, что я увидела, когда наконец пришла себя был потолок в моей спальни в отцовском доме.

Вокруг меня толпились люди. Я узнала узкое, сухое лицо Пеи, ее темные глаза были наполнены слезами, а руки сложены в молитве, рядом с ней стояла Парамит, худенькая, как тростинка, в руках она перебирала четки, а губы ее шевелились. В глубине возле самой двери замер отец, хмуро глядевший на меня из-под насупленных бровей. Глаза мои жадно искали еще одно лицо.

Эдвард стоял у окна и сжимал пальцами спинку кресла, будто именно дерево не давало ему шагнуть ко мне или выдать то, что происходило у него внутри. Но едва он заметил, что я открыла глаза, бросился ко мне.

- Киара! – его голос и взволнованный взгляд пробудили меня окончательно.

- Что со мной? – говорю и не узнаю своего голоса.

- Киара…- снова выдохнул Эдвард, беря мою ладонь и нежно целуя. Но слова почему-то не давались ему.

Я перевела с него недоумевающий взгляд и только сейчас разглядела в комнате еще одну фигуру – доктора Переса.

— Поздравляю, мадам, — улыбнулся он сухими губами. — Вы ждете ребенка.

В комнате стало тихо.

Глава 35. Телеграмма из Англии

Доктор Перес велел мне лежать.

Просто лежать, как будто все мое беспокойное существо, все мои мысли, страхи, желания и привычка действовать могли по его приказу замереть и стать тихими, как сложенные на коленях руки. Он говорил о покое, о прохладных комнатах, о легких бульонах, о свежем воздухе в умеренных дозах и полном отсутствии волнений, словно подобные вещи существовали где-то на земле отдельно от моей жизни.

— Мадам, — повторял он, сухо поправляя круглые очки, — если вы хотите сохранить ребенка, вам необходимо думать прежде всего о нем.

Будто я могла думать о чем-то другом.

Сильный токсикоз, так он назвал мое состояние. Сначала я даже мысленно усмехнулась этому слову — слишком научному, слишком аккуратному для того унижения, которое испытываешь, когда собственное тело предает тебя. От запаха мяса меня мутило. От горячего масла — выворачивало. От табака, которым всегда пахли отец и теперь нередко пах Эдвард, начинала кружиться голова. Я не могла смотреть на густые супы, к которым с детства привыкла. Не могла пить молоко. Не могла выйти на солнце. Иногда мне казалось, что весь мир состоит только из жары, горечи во рту и бесконечной слабости.

Но, как ни странно, под всем этим жило другое чувство.

Тихое. Пугающее. Почти благоговейное.

Во мне рос ребенок. Мой и Эдварда.

Первые дни после слов доктора прошли будто в тумане.

Эдвард почти не отходил от меня, если был дома. Он сам следил, чтобы окна открывали до рассвета, но закрывали к полуденному зною. Сам заставлял повара варить те легкие прозрачные супы, от которых меня не тошнило. Строго отчитывал прислугу, если они слишком шумели в коридоре. Сам подавал воду, поднимал подушки, убирал волосы с моего лба, когда меня снова рвало, и делал это все с такой сосредоточенной, почти суровой нежностью, что временами мне становилось страшно не от болезни, а от самой силы его присутствия.

— Ты смотришь на меня так, будто я вот-вот умру, — сказала я ему однажды, когда он в очередной раз сидел у кровати и не притрагивался к книге, лежавшей открытой на его коленях.

Он поднял на меня глаза.

— Не говори так.

— Но это правда. Ты боишься.

Эдвард закрыл книгу.

— Да.

Это “да” прозвучало без колебания, без мужской гордой игры, без попытки обмануть.

— Я не привык чувствовать себя бессильным, — сказал он после короткой паузы. — А сейчас именно так и чувствую себя.

- Ты не бессилен, - улыбнулась я, протягивая ему руку, - ты рядом со мной. И это самое главное.

Эдвард целовал мои пальцы, склонялся к губам.

Я страстно желала его ласк и объятий, но теперь он стал очень осторожен. Его пламень и голод были обузданы железной выдержкой. И это ужасно злило меня. Мое тело больше мне не принадлежало.

- Врачи говорят, что близость может навредить ребенку, - пытался успокоить меня Эдвард, ночами прижимая к своей горячей груди.

И я, согретая его теплом, наконец засыпала.

***

Это произошло за несколько дней до отплытия в Марсель. Эдвард был в отъезде, улаживал последние дела, а я уснула в саду, едва тошнота немного отступила.

Но страна грез встретила меня мрачными тенями.

Мне снились густые джунгли, наполненные таинственными и зловещими звуками, призрачные очертания хищников проступали из темноты, их красные глаза плотоядно следили за мной.

Я устало брела в сторону отцовского дома и не могла найти дорогу. Толстые лианы, словно черные удавы, преграждали мне путь, больно хлестали по лицу, обивались вокруг шеи, желая задушить.

Мои ноги спотыкались о корявые корни сейбы, ветки цеплялись за красное сари. Джунгли не хотели выпускать свою жертву. Они затягивали меня внутрь, словно в брюхо огромной змеи.

Наконец, кое-как я смогла выйти на тропинку, выложенную заросшим камнем, ветки деревьев раздвинулись, но передо мной предстали не белые стены отцовского дома, а древний храм Короля Обезьян, он весь пылал и искрился огненным светом.

Как зачарованная, я ступаю под разрушенные, таинственные своды, бреду вдоль почерневших статуй, передо мной открывается огромная зала, купол разрушен, и через дыру бил столб ослепительного света прямо на золотой трон посередине. Будто под гипнозом я иду на это золотое сияние, как вдруг ноги на что-то натыкаются. Я опускаю голову и с содроганием вижу убитую обезьяну, ее безумные глаза направлены прямо на меня, а из пасти хлещет кровь.

Я громко кричу и просыпаюсь. И сразу понимаю, что кричала не во сне.

Ко мне уже бежали перепуганные слуги. Я приподнялась с чарпая, на котором спала, и вдруг увидела под собой кровь.

Ужас пробрал меня до костей.

Эдвард примчался через полчаса. Сразу были вызваны врачи. Месье Перес и мистер Паркер, личный врач Эдварда.

Я лежала в спальне с холодным компрессом на животе, обложенная подушками, и с тревогой прислушивалась к разговору в соседней комнате.

Наконец дверь распахнулась и вошел Эдвард. Наши глаза встретились, и он улыбнулся.

- Что сказали врачи? С ребенком все в порядке? – волнуюсь я.

На лице Эдварда застыло странное выражение, несмотря на улыбку, серые глаза оставались серьезными.

- Ох, прошу, не мучай меня, - взмолилась я, и слезы проступили на глазах, - скажи, что ребенок в порядке.

Эдвард опустился рядом и нежно поцеловал меня в лоб.

- Конечно, дорогая, с малышом все хорошо, - успокоил он, - не переживай. Просто тебе нужно больше отдыхать.

- Отдыхать? Но я только и делаю последний месяц, что отдыхаю, - беспомощно простонала я. – Сколько это еще будет продолжаться? Неужели все девять месяцев?

- Паркет сказал, что только первые три месяца самые опасные, потом уже угроза выкидыша отступает.

- Три месяца?! – вскричала я.

Я не могла поверить, что мне предстоит вести себя, как овощ, на протяжении столь долгого времени. Почему никто мне не рассказывал, что беременность настолько обременительное состояние? Нянюшка учила нас c сестрой покорности мужчине, особенно мужу, французские гувернантки обучали этикету, но никто и никогда не говорил, что ожидание ребенка сопровождается такими трудностями для женщины.

Глаза Эдварда внимательно следили за мной.

- Ну же, дорогая, не хмурься, - произнес он с улыбкой, - если ты боишься пропустить какое-нибудь развлечение, то я прямо сюда позову самых искусных артистов и фокусников со всего Индокитая, чтобы они целыми днями веселили мою дражайшую супругу.

Он нежно коснулся рукой моей щеки и прижал к своему плечу. Вдохнув запах его кожи и убаюканная его объятьями, я успокоилась, дрожь отступила.

- Нет, не надо артистов. Лучше давай готовиться к отплытию в Марсель.

Эдвард молчал, и я с тревогой отметила, как напряглась его спина.

- Что такое? – заглядываю ему в лицо.

Он не отводит взгляд, но то, что я читаю в нем, мне не нравится.

- Что сказали врачи, Эдвард? Что ты скрываешь?

Он медлит с ответом.

- Тебе нельзя ехать, Киара, - наконец медленно произносит он.

Я холодею всем телом.

- Нет, - шепчу потрясенно, сжимая руку Эдварда, - только не это…

Англия откладывается.

Слишком очевидно было, что путь по морю сейчас невозможен. Доктор Перес выразился достаточно ясно: если я попытаюсь плыть в моем состоянии, я могу не только потерять ребенка, но и не пережить дорогу.

В другой ситуации я бы, наверное, решила, что он сгущает краски из чисто врачебной любви к важности собственного мнения. Но по взгляду Эдварда поняла: он верит ему полностью.

Однажды после полудня он сидел у окна в малой гостиной и перебирал бумаги — списки, письма, счета, какие-то банковские квитанции, билеты. Я лежала на диване и, прикрыв глаза, делала вид, что дремлю. На самом деле я просто слушала шелест страниц и редкие звуки его шагов.

— Мы не успеем, — сказал он вдруг.

Я открыла глаза.

— Что?

Он поднял голову.

— На “Арамис”. И на следующий пароход тоже. Даже если бы не врачи. Пока на дорогах то бунты, то кордоны, то закрытые участки. Довезти тебя в Сайгон уже было бы риском. А сейчас — тем более.

Я села, придерживая рукой живот, как будто этим могла удержать внутри сразу и ребенка, и себя саму.

— Значит, мы остаемся?

Эдвард отвел взгляд к саду.

— Пока да.

“Пока”.

Странное слово. Утешающее и одновременно опасное.

Оно никогда не бывает навсегда. Но и срока у него нет.

Чтобы утешить меня, Эдвард перевез к нам в дом Пею и Парамит. Мои любимые лао сразу окружили меня теплотой и заботой.

- Не волнуйтесь, чаонинг, старая Пея приняла по меньшей мере целую деревню младенцев, со мной вы можете быть абсолютно покойной, - приговаривала нянька, возжигая благовония из агара.

- Да, госпожа, с нами вы можете не беспокоится о ребенке, - улыбалась Парамит, растирая мои виски специальной мазью от тошноты.

Рядом с ними я успокаивалась, но не могла перестать думать о той ситуации, в которой мы оказались.

Страшная тревога завязалась узлом в груди. И тот кошмар, который приснился мне, преследовал теперь и наяву, словно предчувствие какой-то скорой катастрофы.

Телеграмма пришла вечером.

День был душным. Меня снова мутило, и я почти весь его пролежала в прохладной комнате с открытыми ставнями, слушая, как в саду спорят птицы, и как Пея вполголоса ругается со служанками из-за слишком громко поставленного подноса.

Эдвард сидел в кабинете.

Я слышала, как он ходит по полу, как открывает ящики, как перекладывает бумаги, как иногда резко захлопывает дверцу шкафа — слишком резко для человека, который уверен, что все под контролем.

Когда раздался стук в дверь и Базу принес телеграмму на серебряном подносе, у меня сразу похолодели руки.

Почему-то я знала: добрых вестей ночью телеграммы не несут.

Эдвард вскрыл бумагу прямо у окна.

Читал недолго. И все же за это короткое время лицо его изменилось так, что мне стало страшно.

Он не сразу повернулся.

— Что случилось? — спросила я.

Он подошел ближе.

Сел возле меня.

Телеграмма дрогнула в его пальцах лишь один раз, едва заметно, но я заметила.

— Мой дед умер, — тихо произнес он.

Я молчала.

Он вдохнул, как будто заставлял себя говорить дальше.

— И это не все. У матери снова приступ. Мне пишут, что она совсем плоха. Если я не приеду сейчас…

Между нами повисла страшная тишина.

— Когда? — спросила я наконец.

Эдвард поднял глаза, в них застыло напряжение и страшная усталость.

— Я не поеду. Все это можно решить и без меня.

Сердце мое возликовало от его слов, но разумом я осознавала, как это неправильно.

— И пропустишь похороны своего деда? Эдвард, так нельзя, - качаю головой. – А твоя мать? Сейчас ты ей очень нужен.

Молодец, Киара, ты сейчас говоришь совсем, как взрослая, мудрая женщина. Хвалила я себя, сглатывая подступившие слезы.

- Нет, сейчас я нужен своей жене и моему еще не родившемуся ребенку, - произносит Эдвард, пылко целуя мою руку, - теперь моя жизнь здесь, рядом с тобой, Киара.

Я коснулась губами его склоненной головы и почувствовала, как ему тяжело. Нет, я не хочу, чтобы он разрывался между мной и его семьей в Англии. Я не хочу, чтобы наш брак начинался с такой жертвы.

- Завтра ведь отплывает лайнер на Марсель, - шепчу, проводя пальцами по его каштановым волосам, - ты еще успеешь.

- Нет, Киара, - выдыхает он, сжимая в руке телеграмму.

- Ты сказал, что хочешь, чтобы твоя семья приняла меня, - продолжаю я, - но как можно принять женщину, которая не только является сестрой того, кто виновен в смерти твоего брата, но и которая не отпускает внука проститься с дедом и сына утешить больную мать.

Я говорила и говорила, и мой голос звучал так ровно и спокойно, словно в этот самый миг мое сердце не пронзала страшная боль, словно горькие слезы не застряли комом в горле.

- Я все оставлю, - шепчет пылко Эдвард, притягивая меня к себе и склоняясь к губам, - все забуду ради тебя.

- Нет, - выдыхаю, - я не хочу тебя разрушать. Я слишком люблю тебя, Эдвард.

Это был совершенно другой поцелуй, полный сводящей с ума нежности и острой боли. Казалось, осознание той великой любви, что настигла нас, пришло только сейчас, и мгновенно ошеломило и повергло в шок. Все страхи и испытания казались призрачными, не стоящими внимания. Едва только губы Эдварда находили мои губы, едва мои руки обвивали его шею, едва мы смотрели в глаза друг другу и не могли насмотреться.

Глава 36. Прощание и отъезд

Утро было серым, непривычно тусклым для Лаоса, словно даже солнце не решалось подняться как следует над садом и домом, зная, что происходит под этой крышей. Влажный воздух пах сырой землей, розами и чем-то металлическим, тревожным. Я стояла на веранде, кутаясь в легкую шаль, хотя жара и без того уже поднималась от плит, и смотрела, как слуги грузят в автомобиль чемоданы.

Эдвард говорил мало.

Он вообще стал говорить меньше после телеграммы, словно вся речь ушла внутрь, к тем мыслям, которыми он не хотел делиться даже со мной. Но в этой сдержанности не было холода. Скорее отчаянное старание удержать себя в руках.

Он подошел ко мне перед самым отъездом.

На нем был дорожный костюм, темный, строгий, а лицо, несмотря на бессонную ночь, казалось спокойным. Только серые глаза выдавали всё.

Я держалась до последнего, пока могла.

— Не смотри так, будто прощаешься со мной навсегда, — прошептал он.

Я попыталась улыбнуться и произнести что-то благоразумное, но слова так и застряли в горле. Жгучее, эгоистичное чувство пробуждалось во мне все сильнее.

— Месяц, - проговорил Эдвард, осторожно поднимая мой подбородок и заглядывая в глаза, - ровно месяц, и я вернусь.

- Конечно, - наконец проговорила я, стараясь чтобы мой голос не дрогнул.

Эдвард улыбался, но в его улыбке сейчас были и грусть, и нежность.

- Ровно месяц, - повторил он, привлекая меня к себе и зажимая в объятьях, - и все будет, как раньше. Уже ничто не сможет нас разлучить. Ты веришь мне?

— Я верю.

И я действительно верила.

Именно это делало все хуже. Если бы он уезжал потому, что больше не любит, потому что ему безразлично, потому что я лишь ошибка или досадная обязанность, было бы больно, но проще. Тогда я могла бы злиться на него, ненавидеть его, защищаться презрением.

Но он уезжал, потому что обязан. Потому что в этом мире он был не только моим мужем, но и сыном, внуком, наследником.

Он поцеловал меня в лоб. Потом в губы, коротко, почти осторожно, будто боялся, что если задержится дольше, то не уедет вовсе.

— Береги себя, — сказал он. — И его.

Ладонь его легла на мой живот.

Я закрыла глаза.

Когда открыла, он уже отступил. Еще мгновение — и ступил к машине. Еще одно и автомобиль тронулся.

Ветер дунул мне в лицо, где-то скорбно прокричала птица.

Я, не моргая, смотрела на удаляющийся автомобиль.

И вдруг во мне что-то сломалось, словно лопнула натянутая до предела пружина. Вся моя безудержная тоска, любовь и отчаяние вырвались наружу и выжгли все внутри горячим пламенем.

Сбросив с себя шаль, я кинулась по дороге, позабыв обо всем на свете.

- Госпожа! – раздались за спиной испуганные крики Пеи и Парамит.

Но я бежала и бежала, сердце бухало в груди, щеки жгли горячие слезы. Я не могу его отпустить. Не могу!

- Эдвард! – вырвался из меня крик, словно у раненой птицы.

Автомобиль затормозил перед поворотом, дверь распахнулась. Эдвард выбежал мне навстречу. И когда мы встретились на середине дороги, он подхватил меня на руки, совсем как в первую нашу встречу.

- Эдвард, прошу, не уезжай! - рыдала я, утыкаясь мокрым лицом ему в шею. – Я не хочу! Не хочу, чтобы ты уезжал!

Меня била дрожь. Он покрывал мои руки и шею жаркими поцелуями.

- Я люблю тебя, ты же знаешь, - шептал он.

Я замерла, прижавшись к нему всем телом.

- Мне страшно, Эдвард, - говорю сквозь слезы, - мне кажется, если ты сейчас уйдешь, я больше никогда тебя не увижу.

Он слегка отстранился и взглянул в мои глаза.

- Где же та отважная девушка, - проговорил он с легкой улыбкой, и в его глазах заискрился смех, - которая подзывала к себе черную кобру, чтобы натравить ее на предводителя аннамцев? Которая прыгала вместе со мной в обрыв? Ну, же, Киара, неужели ты совсем не веришь мне, когда я говорю, что ничто под этим небом не в силах разлучить нас? Даже если весь мир обрушится в один день, я всегда найду дорогу к тебе. Тебя же я прошу лишь об одном, чтобы ты берегла себя. Ради меня, ради нашего ребенка.

- Наш ребенок, - прошептала я, закрывая глаза.

Эдвард осторожно поставил меня на землю.

- Ну же, миссис Фейн, вы совсем не доверяете своему мужу? Считаете меня таким никчемным? – и он насмешливо поднял брови.

Его веселый тон помог мне взять себя в руки.

- Я доверяю тебе, - произнесла я наконец, вытирая щеки, - и я дождусь тебя.

Он пристально смотрел на меня, и в глазах его разгорался огонь и гордость.

- Это моя Киара.

Больше я не плакала.

Стояла и смотрела, пока пыль от колес не скрыла дорогу. Пока машина не исчезла совсем. Пока дом снова не стал слишком большим и слишком пустым.

Дни ожидания потянулись один за другим

Сначала мне казалось, что месяц — это не так уж много.

Четыре недели. Немного писем. Немного терпения. Немного утренней тошноты, доктора Переса, прогулок под деревьями и, вот уже Эдвард вернется.

Но уже через несколько дней время стало вести себя иначе.

Оно не текло. Оно капало.

Медленно, болезненно, как вода из сломанного крана в пустом доме.

Каждое утро я просыпалась с одной и той же мыслью: сегодня письмо придет.

Каждый вечер ложилась с другой: завтра письмо точно будет.

Сначала приходили короткие записки.

Из Сайгона — что он успел на пароход. Из Коломбо — что море спокойно. Потом — уже из Европы: одна открытка из Марселя, короткая, написанная его рукой, с одной фразой о том, что он добрался, едет дальше на север и любит меня.

После этого началось молчание.

Я пыталась не думать об этом слишком много.

Пыталась считать дни. Пыталась говорить себе, что дорога долгая, телеграммы идут не сразу, письма тоже, особенно если в Англии похороны и больная мать.

Но чем дольше тянулось молчание, тем сильнее оно разрасталось внутри меня.

Месяц становился не сроком, а пустотой.

Моя беременность так же не становилась легче.

Иногда мне казалось, что мир теперь делится на три состояния: тошнота, слабость, тревога.

Доктор Перес продолжал уверять, что это пройдет, надо только беречь силы и не тревожиться. Говорить “не тревожьтесь” женщине, которая ждет мужа из-за моря, не имеет писем от сестры и видит, как вокруг рушится привычный порядок, — это почти насмешка. Но я старалась.

Пея следила за мной почти так же строго, как Эдвард.

Если я слишком долго стояла на ногах, она ворчала. Если не доедала бульон — возмущалась. Если заговаривала о поездке к отцу — сердилась всерьез.

— Вы хотите потерять ребенка? — однажды спросила она прямо.

Я тогда так резко поставила чашку, что расплескала чай.

— Не говори так.

— Тогда не делайте ничего такого, чтобы духи услышали ваше легкомыслие.

Пея смешивала Будду, духов, судьбу и врачебные наставления в какую-то собственную, очень строгую религию заботы. И, наверное, именно она удерживала меня от того, чтобы сорваться и поехать на плантацию к отцу, когда дурное предчувствие уже становилось физическим.

Парамита, напротив, говорила мало.

Она почти перестала быть той Парамитой, которую я знала прежде. Потеря Донга, страх, все последующие бунты и смерть вокруг будто стерли с нее краски. Она двигалась мягко, бесшумно, делала все, что нужно, но как будто уже смотрела на мир чуть с другой стороны. Иногда я ловила на себе ее долгий, почти печальный взгляд и думала, что она, возможно, уже знает о страдании что-то, до чего я только начинаю доходить.

Чтобы не сойти с ума от ожидания, я все же в один день поехала к отцу. Надела лучшее платье у себя в гардеробе, накрасилась и посмотрела на себя в зеркало. Я сильно исхудала за последний месяц, зеленые глаза теперь казались неестественно большими на бледном лице.

- Нет, так дело не пойдет, - встряхнула я головой и выпрямилась, - я хочу снова стать прежней. Хочу снова смотреть открыто и смело в будущее.

И я поехала домой. Едва завидев издалека родные стены, крышу, сад, я почувствовала, как тревога и усталость постепенно отступают. Опустив окно, я подставила лицо нежному ветерку, вдохнула аромат зелени и цветов. Природа Лаоса исцеляла меня, возрождала и предавала сил.

Автомобиль затормозил перед парадной дверью, я вошла в дом и огляделась.

Было тихо, очень тихо. Не слышно было ни босых ног лао, ни дребезжания посуды на кухне, на перилах лестницы и полу виднелась пыль и следы грязных сапог.

- Куда подевались все слуги? – недоумевала я, направляясь по длинному коридору на веранду.

Я нашла отца в саду. Он сидел за остывшим завтраком молчаливый, с серым лицом.

— Папа, тебе нехорошо? – осторожно спрашиваю я, подходя.

Он поднял на меня усталый взгляд. Заросшее щетиной лицо сильно осунулось.

— А, Киара, проходи. — сухо произнес он. — Все прекрасно. Просто слишком много идиотов вокруг и слишком мало денег там, где они должны быть.

— Где все слуги? Почему никто не прислуживает за столом? – спрашиваю, обегая взглядом сад, по которому раньше сновали резвые мальчишки и проворные лао.

— Я почти всех разогнал, - махнул рукой отец, наливая из пухлой бутылки себе виски в стакан, - только тратиться на их еду. Оставил только кухарку на первую половину дня.

Я похолодела. Отец никогда бы не дошел до такого, чтобы распустить слуг. Эдмонд Марэ был сибарит, привык к порядку, вкусной еде и дорогим сигарам. Значит ситуация намного хуже, чем я предполагала.

— Если тебе нужна помощь…, - начала я осторожно.

Он коротко, почти зло усмехнулся.

— Какая помощь, Киара? Ты беременна, муж твой в Англии, сестра в Америке, брат в чертовой грязи, а вокруг все хотят только одного — урвать кусок, пока дом не рухнул.

Я замерла.

— Что значит “брат в грязи”?

Отец ответил не сразу.

— Твой брат исчез на трое суток, - наконец произнес он. - Потом объявился с чужими деньгами и новыми партнерами. И теперь, если он думает, что я не вижу, откуда тянет этой вонью, — он еще глупее, чем я полагал.

Я хранила недоуменное молчание, и потому отец наконец объяснил:

- Я думаю, этот олух связался с торговцами опиума.

Судорожно стискиваю пальцы в перчатках. Я так и знала! Знала, что Даниэль связался с нехорошим делом.

- Но, папа, контрабанда опиума запрещена в Индокитае, - прошептала я. – Его надо остановить.

Отец лишь хмыкнул и махнул рукой.

- Как ты его остановишь? Там мозгов нет совсем, зато спеси и глупости хоть отбавляй. Нет, Киара, я не стану тянуть его из того болота, в которое он сам забрался, как последняя свинья. Нет у меня на это ни времени, ни денег. А теперь иди, мне надо работать.

И он в раздражении махнул в сторону выхода. Я поднялась и хотела уже уйти, как вдруг остановилась и спросила:

- Отец, тебе писала Джи? Все мои последние письма к ней вернулись обратно без ответа.

Отец, казалось, даже не услышал моего вопроса. Залпом опустошив очередной стакан виски, он склонился над отчетом и что-то забормотал под нос.

Сердце мое сжалось. Мне вдруг стало жаль отца, захотелось подойти к нему и крепко обнять, сказать, что все будет хорошо. Все наладится. Пускай, я и сама не верила в это.

- Папа, - прошептала я, дела к нему шаг.

Он поднял затуманенные глаза от отчета, нахмурился и зашипел:

- Иди. Иди!

В глубокой задумчивости я побрела по дорожке в сторону реки. Поля пустовали, не видно было ни кули, ни надсмотрщиков с хлыстами, не слышно было скрипа колес телеги. Повсюду царило запустение.

Я приблизилась к самому краю воды, волны Меконга шелестели у моих ног. Солнце все так же катилось в лазурном небе, стаи разноцветных птиц носились над головой с громким криком, в далеке над изумрудными холмами клубился легкий дымок. Но вид этой торжествующей природы породил в душе в этот раз не радость, а лишь страшную тоску.

- О, Эдвард, Эдвард, - сорвался с моих губ стон, - вернись скорее. Прошу.

Глава 37. Мистер Генри Уолесс

Тишина от сестры беспокоила меня почти так же, как молчание Эдварда.

Я писала ей снова и снова. Получала ли она мои письма — не знала. Писала в дом Роя. В отель. Через посредников. Через пароходное агентство.

Ничего.

Слухи, приходившие из-за океана и даже из Сайгона, были страшны.

Разорившиеся фабриканты. Сожженные склады. Разъяренные уволенные рабочие. Нападения на владельцев предприятий.

И если нечто подобное добралось до Роя…

Я не позволяла себе додумывать это до конца.

Нет-нет. Скоро вернется Эдвард, и все наладится. Мы поедем в Америку и найдем Джи.

Потом слуги на кухни зашептались, что с севера идет холера. Именно там было несколько столкновений местных с французскими отрядами, убитых никто не хоронил, а просто сбрасывали тела в реку. Вскоре после этого несколько деревень вымерло. И теперь по стране расползался леденящий душу ужас, перед которым свора вооруженных бандитов казалась наименьшим злом.

Тем временем месяц подходил к концу. Я уже заранее знала расписание всех лайнеров, приходящих в Сайгон из Марселя. Я не спала ночами, блуждая по дому, словно призрак.

На рассвете выходила на веранду и долго смотрела на подъездную аллею, белеющую между деревьями. Мне казалось: вот сейчас. Сейчас покажется автомобиль. Или всадник. Или хотя бы мальчик с телеграммой.

Но дорога оставалась пустой.

К полудню я снова начинала ходить по дому.

Из комнаты в комнату. По галереям. В сад. Обратно. Опять в сад.

Пея пыталась усадить меня. Парамита принесла лимонад. Я не могла ни пить, ни сидеть.

Вечером пришел только дождь.

Он застучал по крышам, по перилам, по листьям с такой внезапной яростью, что весь мир вокруг стал похож на серую дрожащую завесу.

Эдвард не вернулся.

И на следующий день — тоже.

Тогда во мне впервые по-настоящему шевельнулась мысль, которую я прежде отгоняла как кощунство: а если он не вернется вовсе?

Я вцепилась в подлокотник кресла так сильно, что ногти впились в дерево.

Нет. Не сметь. Не думать о таком.

Но молчание, как вода, уже подступало все выше.

И тогда появился он – мистер Генри Уолесс.

Этот человек приехал на десятый день после истечения обещанного срока.

К тому времени дни и ночи слились для меня в один бессмысленный поток. Каждый новый звук у ворот заставлял сердце подскакивать к горлу, каждое письмо, каждую записку, каждую телеграмму я хватала с тем бешеным, почти животным страхом, с каким утопающий хватается за протянутую руку. И всякий раз — не то. Не от него. Не от Джии. Не из Англии. Не из Бостона.

Когда слуга доложил, что ко мне прибыл некий английский джентльмен я резко поднялась на ноги, отчего голова закружилась, и я чуть не упала, если бы не подоспевшая вовремя Парамит, схватившая меня за руку.

- О, Парамит! Что-то с Эдвардом! – вскричала я, хватаясь за сердце. – С ним что-то случилось!

Девушка пыталась успокоить меня, на мой крик прибежала Пея. Вместе с Парамит они помогли мне одеться и спуститься вниз.

Он ждал в малой гостиной.

Высокий, сухощавый, безукоризненно одетый, с длинным лицом и редкими седыми волосами, зачесанными назад. На нем был темный утренний костюм, словно он явился не в тропический Лаос, а прямиком из какого-нибудь старого английского дома, где дождь стучит по стеклам, а чай подают в пять. В руках портфель из темной кожи. В глазах застыло выражение сдержанного превосходства.

Он поднялся, когда я вошла.

— Мисс Киара Марэ, полагаю?

Голос у него был низкий, сухой, как бумага.

— Миссис Фейн, - отвечаю.

Он слегка хмыкнул и склонил голову.

— Генри Уоллес. Я много лет веду частные дела семьи Фейн.

Ноги мои задрожали, и вместо того, чтобы предложить ему сесть, я сама опустилась в кресло, чувствуя, как под ложечкой холодеет.

— Где Эдвард?

Это был единственный вопрос, который имел значение.

Мистер Уолесс не ответил сразу. Вынул из портфеля конверт. Положил на стол передо мной.

Белая бумага. Мое имя.

Рука Эдварда.

Я узнала почерк сразу, и от этого кровь мгновенно застучала в висках.

— Сначала прочтите, — спокойно произнес он.

Я смотрела на конверт несколько долгих секунд.

Потом взяла его холодной рукой.

Пальцы дрожали так сильно, что пришлось разорвать бумагу неловко и резко. Листок внутри оказался коротким — слишком коротким для письма мужчины, который обещал вернуться через месяц, целовал мне руки, шептал о любви и Дербишире.

«Киара,

обстоятельства изменились.

Я вынужден просить о расторжении нашего брака.

Не ищи меня и не жди.

Дальнейшие бумаги тебе передаст мистер Уоллес.

Э. Ф.»

Я перечитала еще раз.

И еще.

Строчки оставались прежними.

Слишком прямыми. Слишком холодными. Слишком короткими.

— Нет, — сказала я почти шепотом.

Поверенный стоял молча.

— Нет, — повторила я уже громче, поднимая голову. — Это какая-то ошибка.

— Боюсь, никакой ошибки нет, мадам.

— Он не мог так написать.

— Однако написал.

Я встала.

В груди все сжалось в такой тугой узел, что стало трудно дышать.

— Где он?

— В Англии.

— Я это и без вас знаю. Где именно? В каком городе? В каком доме? Почему он сам не приехал? Почему не написал мне раньше? Почему…

Голос сорвался.

Уоллес чуть поджал губы.

— Мадам, полагаю, месье Фейн счел подобный способ наиболее… милосердным, учитывая ваше положение.

Я уставилась на него.

— Милосердным?

Это словно резануло по сердцу, словно раскаленный до красна нож.

Он выдержал мой взгляд.

— Да, мадам. Именно так. Мистер Фейн – человек чести, и предпочитает улаживать такие дела самым милосердным способом.

- Вы так говорите, - улыбнулась я холодными губами, - будто это не первый раз, когда ему приходится «улаживать такие дела».

Милосердие. Вот как они называют отказ, предательство и бегство в своем благовоспитанном английском мире. Какой благородный цинизм.

— Вы лжете, — сказала я, медленно, с трудом выговаривая каждое слово. — Эдвард никогда бы так не поступил.

Мистер Уолесс слегка вскинул подбородок, холодные глаза сверкнули.

— Я не привык выслушивать обвинения, мадам. Моя обязанность — передать бумаги и выполнить волю семьи, которой я служу. Вам это сложно понять, но у мужчин такого высокого положения, как мистер Эдвард, иногда случаются, как бы выразится, романы на стороне. Но, как вы сами понимаете, ни одна женщина более низкого происхождения не может стать леди Эдвард Фейн.

Каждое сказанное слово этим жутким человеком ударяло, подобно хлысту. Я поднялась на дрожащих ноги и холодно произнесла:

— Довольно. Я достаточно выслушала оскорблений от вас, мистер Уолесс. И, если вы думаете, что я хотя бы на минуту поверю в эту ложь, что вы так упорно выдаете за правду, то вы глубоко ошибаетесь. Я слишком хорошо знаю Эдварда. Я знаю, что он любит меня.

Узкие губы англичанина сжались. Сквозь наступившее молчание я кожей ощущала его холодное презрение.

Он молча открыл портфель и вынул сложенную газету.

Медленно развернул и положил передо мной.

— Полагаю, мадам, вы знаете, что лежит перед вами? Это свежий выпуск The Times от двадцатого декабря. Вы знаете, что этой газете доверяют короли.

Мистер Уолесс приблизился и вложил в мои холодные руки газету.

- Можете убедиться сами, мадам.

Бумага дрожала у меня в руках, строчки расплывались. Но глаза сразу узнали его на фотографии. Эдвард Фейн стоял под руку с головокружительной красавицей, оба улыбались и выглядели счастливыми. На безымянном пальчике левой руки девушки красовалось кольцо с крупным камнем. Под фотографией было написано следующее:

Лорд Эдвард Фейн, после недолгого пребывания в Индокитае, вернулся в Великобританию, чтобы назначить день венчания с леди Бланш Кингсли…

Дальше я уже почти не читала. В глазах потемнело, к горлу подступила тошнота. Чтобы не упасть в обморок, опустилась в кресло, а газета с тихим шелестом упала мне под ноги.

- Госпожа! – бросилась ко мне плачущая Парамит.

Пея за спиной зарыдала и упала на колени.

Я смотрела на фотографию Эдварда. Имя Бланш горело на странице, как клеймо. Дата статьи не оставляла никаких сомнений. Она была написана вскоре после возвращения Эдварда в Англию. Он был сфотографирован в том галстуке, который мы купили во Вьентьяне, еще в то время, когда думали, что уедем вместе.

- Теперь вы верите, мадам? – сухо проговорил мистер Уолесс, возвышаясь надо мной мрачной тенью, словно палач.

- Я не понимаю, - шепчу, зарываясь пальцами в волосы. – Не понимаю, почему он так поступил. Он же обещал…

— Потому что, мадам, — произнес поверенный сухо, — в Англии сейчас слишком многое должно быть приведено в порядок. Месье Фейн допустил ошибку. Дорогую ошибку. Семья надеется, что эта глава его жизни будет закрыта без лишнего шума.

Я медленно подняла тяжелую голову.

— Ошибку?

— Я служу Фейнам с тех пор, как мистер Эдвард был ребенком, — сказал он, и в этой фразе прозвучала холодная гордость слуги старого дома. — Я видел, что осталось от их семьи после смерти молодого мистера Гарри, после кончины сэра Ричарда, после потери поместья. И потому позволю себе сказать прямо: мистер Фейн сполна осознал, как был не прав. И потому он считает самым правильным, это закончить ваш фиктивный брак.

От его слов внутри что-то оборвалось. Откуда он знает, что наш брак с Эдвардом сначала был фиктивным?

Он снова открыл портфель и положил передо мной белый конверт.

- Вот, мадам, - он указал узкой ладонью на него, - это то, что хотел вам передать мистер Фейн на прощание. Здесь восемьсот тысяч пиастров. Ведь именно такой была сумма вашей сделки? Можете пересчитать, но уверяю, мистер Фейн все проверил и просил меня передать его вам в руки.

Я молчала, и мистер Уолесс неумолимо продолжал:

— Жениться на иностранке из колонии в тот момент, когда имя Фейнов только начало восстанавливаться, — решение, которое нельзя назвать здравым. И я надеюсь, мадам, что вы не станете усугублять положение новыми притязаниями.

Теперь я поняла. Он приехал не только сообщить мне о конце, но и поставить на место. Дать понять: я никто. Я ошибка. Я недоразумение, которое нужно аккуратно стереть из семейной истории.

— Вы считаете меня мошенницей, — произношу хрипло.

Он не отвел глаз.

— Я считаю, мадам, что вы вышли замуж за человека из аристократической семьи в очень удобный для себя момент.

Я встала так резко, что кресло качнулось.

— Вон.

Он даже не дрогнул.

— Бумаги о расторжении брака, а также денежная сумма, которую месье Фейн считает необходимым вам оставить, находятся здесь.

Он положил на стол второй пакет.

Толстый. Тяжелый.

Меня затошнило от одного его вида.

— Заберите это.

— Мадам…

— Заберите. Это. Иначе вы на своей шкуре узнаете, что такое мой гнев.

Я шагнула к нему. И он дрогнул.

Едва заметно. Потому что, вероятно, ожидал слез, истерики, мольбы, крика, а не этой холодной, звенящей ярости.

— Передайте месье Фейну, — произнесла я, — что Киара Марэ не возьмет милостыню от человека, который не смог даже посмотреть ей в лицо.

Уоллес медленно произнес:

- Я уйду только после того, как вы подпишите бракоразводные бумаги, мадам.

Он развернул страницу и передал черную перьевую ручки с золотым вензелем.

Я схватила ее и расписалась в нужной графе.

- Благодарю, мадам, - с поклоном произнес он.

Потом медленно сложил бумаги обратно в портфель.

Я не слышала, как он ушел, как заревел мотор автомобиля и стих вдали.

Я все еще стояла посреди комнаты. Пея с Парамит громко рыдали у моих ног.

- Госпожа! Что же делать, госпожа?!

Я шагнула вперед и наступила на газету. Опустила глаза. ОН смотрел на меня. Эдвард Фейн, мой муж, моя любовь, смотрел на меня с фотографии и улыбался.

Вдруг воздух в комнате потяжелел. В груди сдавило.

Меня согнуло пополам.

Не от слез — слезы пришли позже. Сначала была боль. Физическая, резкая, как будто кто-то разорвал мне грудь изнутри и оставил зияющую пустоту там, где совсем недавно жила такая нелепая, такая упрямая надежда.

Мои рыдающие лао бросились ко мне и, поддерживая под руки, довели до комнаты и хотели положить на кровать.

- Нет, - говорю глухо, посадите у распахнутого окна и уходите.

— Чаонинг… — прошептала Пея, опускаясь рядом на колени.

— Позвольте вызвать вам врача, госпожа, - прошелестела Парамит.

Я смотрела на темноту сада и не видела ничего.

— Нет. Просто оставьте меня одну.

Не сразу, но они все же удалились.

Тишина окружила меня ледяным кольцом.

Щеки высохли, высохли и глаза. А я продолжала сидеть в темной комнате у раскрытого окна. Холодная и прямая, словно неживая статуя.

И вот когда желтоликая луна уже заходила за верхушки деревьев, а голодная неясыть пропищала, расправляя крылья, я наконец поднялась с кресла и подошла к шкафу. В лунном свете ряды платьев, юбок, блузок казались блеклыми призраками. Все это было куплено Эдвардом для меня. И то платье, что было надето сейчас на мне, тоже было куплено им. Быстрым движением ледяных пальцев я сорвала его и отбросила в сторону, словно оно было пропитано ядом.

В самом углу нашла завернутое в ткань сари. Уже не помню, как оно оказалось тут. Надев его, я подошла к зеркалу.

В серебристом свете луны мои распущенные волосы сияли подобно индийскому шелку, огромные глаза лихорадочно блестели, темные линии пролегли под ними, а в нежной линии рта проступило что-то жесткое.

Я вышла из комнаты. Возле двери на полу спали Пея и Парамит. Бесшумной тенью я проскользила мимо них и пошла по длинному темному коридору. Проходя гостиную, я остановилась. Там на ковре лежала газета. Лорд Эдвард Фейн и леди Бланш Кингсли.

Я медленно стянула изумрудное кольцо с пальца и бросила его прямо на фотографию. И в эту же секунду в моей груди что-то умерло.

Распахнув двери, я вышла из дома и пошла прочь по дороге, и луна серебрила мой путь.

И все было как в том самом кошмаре. Я брела сквозь темноту в сторону отцовского дома. Иногда лес подступал слишком близко к дороге, и тогда можно было разглядеть между стволов притаившегося шакала или хвост леопардовой кошки. Низко-низко над головой пролетела летучая мышь.

Я шла и шла, не чувствуя усталости и страха. Горизонт посветлел, когда я наконец спустилась с холма и прошла по дорожке к отцовскому дому.

Сторожевой пес было зарычал и бросился, но, узнав меня, успокоился. Я толкнула дверь, и та со скрипом распахнулась. Впереди чернел длинный, пустой коридор.

Глава 38. Дом без будущего

В одно утро я сняла с пальца перстень кшатриев.

Сделала это не сразу.

Долго сидела перед зеркалом, глядя, как темно-красный камень, оправленный в старое золото, вспыхивает в полосе света, пробившейся сквозь ставни. Этот перстень был не просто украшением. Он всегда казался мне чем-то большим — немой связью с тем миром, который мать принесла в дом Марэ из своей жизни до брака. С Индией, о которой она говорила негромко и редко, но каждый раз так, будто в голосе ее просыпалась другая кровь. С кшатриями, с древней гордостью рода, с историей, которую мы, дети, понимали лишь вполовину.

Когда я была маленькой, мне казалось, что этот перстень делает мою руку особенной, как если бы невидимая сила шла от него по венам. Позже я перестала думать об этом. Потом снова начала — уже после встречи с Махавиром Абусарией, после разговоров о наследстве, после того как так ясно почувствовала, насколько мало у женщины есть в этом мире собственного и как многое можно удержать только символом.

Теперь я держала его на ладони и знала: я отдаю не золото, а кусок памяти.

Отдаю не просто так, а чтобы спасти дом, единственное, что еще не было пущено с молотка.

Еще оставалась машина, последнее напоминание о былой роскоши и базовая необходимость в моем положении. Из слуг остался только верный Рахул, служивший еще моей матери. Пея и Парамит прибежали за мной в то же утро, когда я вернулась домой.

Лавка ростовщика, которого по старой памяти знал отец, находилась в тихом переулке Вьентьяна за базаром. Снаружи она ничем не выделялась: тусклая вывеска, бамбуковые ставни, облупившаяся стена, запах пыли, пряностей и кислого шелка. Но внутри, за темными занавесями и решеткой, стояло тяжелое, жадное дыхание денег.

Хозяин — низенький китаец с острым лицом и узкими блестящими глазами — принял нас быстро, даже почтительно, стоило ему услышать имя отца. Я просто положила перстень на черное сукно между нами. Лавочник взял его двумя пальцами, почти ласково, как берет в руки врач тонкий инструмент.

Он долго разглядывал оправу, камень, старую гравировку внутри.

— Индия, — произнес он наконец. — Хорошая работа. Очень старая.

— Мне нужны деньги.

— Всем нужны деньги, мадам.

Голос у него был мягкий, почти дружелюбный, и от этого становился еще отвратительнее.

— Сколько? — спросила я.

Он назвал сумму.

Я не дрогнула только потому, что уже заранее ожидала унижения.

— Это слишком мало.

Он развел руками.

— Сейчас все продают. Никто не покупает. Мир болен, мадам. Когда мир болен, золото тоже кашляет.

Я не удержалась от горькой усмешки.

— А если я скажу, что этот перстень принадлежал кшатриям и его носила дочь одного из богатейших плантаторов Лаоса?

Лавочник поднял на меня глаза.

— Тогда я бы рекомендовал ей попросить денег у богатейшего плантатора Лаоса.

Я выдержала его взгляд.

—Если бы у него были деньги.

На секунду в его глазах мелькнуло уважение — не ко мне, разумеется, а к той жестокости, с которой я признала вслух очевидное.

Он увеличил сумму.

Ненамного. Но достаточно, чтобы я поняла: дальше спорить бессмысленно.

Я кивнула.

И когда деньги наконец перекочевали в мой ридикюль, а перстень исчез в темной шкатулке за спиной ростовщика, меня вдруг пронзило такое чувство утраты, что я едва не вскрикнула. Словно часть матери, к которой я могла прикоснуться рукой, только что навсегда захлопнулась для меня под чужим ключом.

На улице воздух показался ярче и жестче.

Я уже почти дошла до машины, когда навстречу, из переулка, неожиданно появилась знакомая фигура.

Месье Дюпон.

За ним — мадам Дюпон и Мари, в светлом дорожном платье и шляпе с лентой. При виде меня они все трое остановились.

— Киара! — первой опомнилась Мари и бросилась ко мне. — Боже мой, что ты здесь делаешь?

Ее объятие было таким искренним, что я едва удержала себя от слез.

— А вы?

Месье Дюпон поднял трость и указал ею на высокий воз, нагруженный чемоданами, тюками и чем-то завернутым в парусину.

— Уезжаем, — коротко сказал он.

В его лице, некогда веселом и румяном, теперь было что-то серое, усталое, надломленное. Даже голос звучал так, будто внутри него давно поселился сквозняк.

— Во Францию? — спросила я.

— Пока туда, — ответила мадам Дюпон. — Если корабль действительно уйдет. Из-за бушующей холеры порт в Хайфоне уже закрыли, принимают только редкие грузовые суда.

Она говорила сухо, но по нервному движению пальцев на сумочке я видела, как ей страшно.

Мари смотрела на меня с тем особенным выражением, которое появляется у молодых женщин, когда они внезапно понимают, что детство закончилось и все взрослые вокруг не знают, как спасти даже себя.

— Отец говорит, что холера уже у южных кварталов, — сказала она шепотом. — И что после вчерашнего сожжения деревень под Сайгоном никто не хочет ждать, пока очередь дойдет до нас.

Я замерла.

— Сожжения?

Месье Дюпон кивнул.

— Если в доме находят мертвых, если район заражен, солдаты действуют быстро. Им проще сжечь целую деревню, чем рисковать распространением инфекцикй. — Он посмотрел на меня внимательно. — Киара, вам тоже надо уезжать.

Я горько улыбнулась.

— Я не могу. Отец очень болен. Уже поздно.

— Никогда не поздно, пока человек жив, — резко сказал он. — А у вашего отца еще остались баржи, земля, люди?

Я не ответила.

Это молчание сказало за меня достаточно.

Мари взяла мои руки в свои и крепко сжала.

— Я бы хотела, чтобы все было иначе.

— Я тоже, — тепло улыбнулась я ей.

На этом мы расстались.

Они уезжали. Я возвращалась.

Уже сидя в машине по дороге домой, я так ясно почувствовала, что мы идем не просто в разные концы улицы или страны, а в разные судьбы. Я открыла ридикюль и достала небольшой мешочек с засахаренным имбирем и положила одну горошину в рот. Закрыла глаза. Тошнота прошла. Заканчивался второй месяц беременности, и плохое самочувствие, к счастью, отступало. Но вот тошнота периодически мучила, и Пея изготовила для меня такое вот лакомство: засахаренный в апельсиновом сиропе имбирь.

Парамита встретила меня в холле.

В ее руках был поднос с миской бульона, но она держала его так, будто уже давно не чувствует веса вещей.

— Отец спрашивал вас, — сказала она.

— Он ел?

Парамита отвела глаза.

— Немного. Потом снова пил.

Я кивнула и пошла к нему.

Он спал не в спальне, а прямо в кабинете, в кресле у раскрытого окна. На полу стояла бутылка, рядом валялись несколько смятых бумаг, одна лампа уже погасла. Лицо его в полусне было таким измученным, таким старым, что я остановилась у двери и не решилась войти сразу.

Человек, которого я когда-то боялась, который казался мне выше, сильнее, громче и неизменнее всего на свете, теперь был просто уставшим стариком, не сумевшим удержать ни дом, ни землю, ни сына, ни деньги, ни самого себя.

И все же даже теперь, в этом сломленном состоянии, от него исходило упрямство.

Тяжелое. Неподвижное. Почти нечеловеческое.

Я накрыла его пледом.

Он проснулся мгновенно, как зверь.

Схватил меня за запястье, вслепую, резко.

— Кто здесь?

— Я, папа.

Он отпустил не сразу.

Потом медленно откинулся обратно.

— А. Ты.

Я села напротив.

— Дюпоны уехали.

— Правильно сделали.

— Почему ты сам не уезжаешь?

Он посмотрел на меня из-под полуприкрытых век.

— Потому что этот дом — последний свидетель того, что я был не зря.

Я не нашлась, что ответить.

Потому что в этом страшном, гордом безумии была своя правда.

Только правда, которая уже вела его не к спасению, а к могиле.

Когда я вышла из кабинета, на улице уже сгущались сумерки.

Пея сидела в коридоре на низенькой табуретке и перебирала четки.

Парамита мыла полы сама, хотя еще пару месяцев назад у нас для этого было бы не меньше четырех молодых лаосок.

Я облокотилась о косяк и долго смотрела на них обеих.

Последние женщины моего дома.

Последние свидетели того, что здесь еще совсем недавно жизнь била ключом.

В этот вечер я долго не ложилась спать.

Сидела у окна и слушала, как в темноте далеко-далеко раздаются выстрелы.

Они были редкими. Почти ленивыми. Но от этого становилось только страшнее.

Казалось, ночь сама расстреливает остатки прежнего мира по крупицам, не торопясь.

Глава 39. Ночь и страх

«Моя дорогая, самая прекрасная на свете сестра!

Я так надеюсь, что ты наконец получишь это письмо и напишешь мне.

О, Джи, как же я по тебе скучаю, если бы только ты это знала! Всего за какие-то несколько месяцев я постарела на десять лет. Все так изменилось! Отец уже давно сам не свой. Постоянно запирается у себя в кабинете с бутылкой и слушает пластинки, пока их не заест. Дом удалось отбить у кредиторов в последний момент, но все остальное: фабрики, плантации, баржи и склады пустили с молотка. Что-то сгорело, что-то украли. Вьентьян уже другой, там стало слишком опасно. Вдобавок ко всем несчастьям наш регион больше недели оцеплен из-за эпидемии холеры. Люди напуганы и не знают, что делать, боятся выходить из домов.

Я писала тебе и в Бостон, и в Нью-Йорк, но ты не отвечала. Мне страшно, Джи. Очень страшно. Днем я еще держусь, загружаю себя делами по дому, которые раньше выполняли слуги. Но когда наступает ночь, мое разбитое сердце страшно болит. Я хочу ненавидеть Эдварда за всю ту боль, что он причинил, но не могу. Не могу, как бы сильно не старалась! О, Джи, я по-прежнему люблю его, люблю отчаянно и страстно. Если бы он завтра приехал и сказал, что все это было ошибкой, я бы все забыла, лишь бы вновь увидеть его, услышать его голос. Я такая никчемная! Нет, я забуду его, вырву это постыдное чувство из груди.

Сначала не хотела сообщать тебе, дабы не расстраивать еще сильней, но все же ты должна знать: Даниэля взяли под арест за контрабанду опиума и хранение оружия, которое он к тому же сбывал местным бандам. Мы с отцом не знаем, что с ним будет!

О, Джи, скажи, что у тебя все хорошо. Что вы с Роем живы и здоровы. Хотя бы телеграммой! Тогда у меня отляжет от сердца…»

Рука замерла над бумагой. Я прислушалась.

Была уже глубокая ночь. Масляная лампа отбрасывала неровные тени на пол и стены.

Сначала мне показалось, что это ветер.

Дом в последние недели скрипел и вздыхал так часто, что я почти перестала замечать его старческие звуки: стон досок, шорох ставен, осторожный треск дерева в жаре. Но этот звук был другим.

Не скрип. Не вздох. Не шаг Пеи, идущей проверить, закрыты ли двери.

Это был глухой, торопливый шорох чужого движения.

Я набросила на плечи тонкий халат и босиком вышла из комнаты.

Дом спал так глубоко, будто давно умер.

На ковре лежали вытянутые полосы лунного света. В углу коридора мерцала слабая лампа, которую Пея всегда оставляла на ночь “для добрых духов”. От ее крошечного огонька тени только сгущались сильнее.

— Пея? — шепнула я.

Ответа не было. Я сделала несколько шагов вперед.

И тут увидела, что дверь в отцовский кабинет приоткрыта.

Внутри чернела темнота. Но слышался звук, которого там быть не должно было: шуршание бумаг. Глухой стук ящиков. Чье-то тяжелое дыхание. По спине пробежал ледяной холод.

Я поняла сразу.

Вор.

Или хуже.

Я шагнула к кабинету.

Лунный свет полосой падал через окно на пол и выхватил фигуру, склонившуюся над открытым шкафом.

Высокий. Широкоплечий. В темной рубахе. С ножом у пояса.

Он обернулся резко.

И я сразу узнала это жуткое лицо.

Чао Конг.

Шрам на щеке. Узкие глаза. Та же неподвижная, страшная злоба, как тогда, у избитого Донга.

Он тоже узнал меня мгновенно.

На миг в его лице мелькнуло удивление. Потом — что-то почти торжествующее, плотоядное.

— Чаонинг, — произнес он тихо, и от этого шепота мне стало хуже, чем от крика.

Я в ужасе попятилась.

— Что ты здесь делаешь?

Глупый вопрос. Я сама это видела.

Он пришел не только за вещами.

Он пришел добивать. Я резко подняла голову.

— Это мой дом. Убирайся!

— Уже нет, - оскалился он и медленно направился ко мне.

Я отступила еще.

За спиной — стена. Слева — стол. Справа — открытая дверь.

Если бы я успела…

Но он двигался слишком быстро.

В одну секунду преодолел расстояние между нами и грубо схватил меня за запястье.

Я вскрикнула.

Вторая его рука уже легла мне на рот.

— Тихо, — прошипел он. — Или я прирежу тебя раньше, чем ты снова откроешь рот.

Запах пота, грязи и опиума ударил в лицо.

Меня пронзило то ледяное животное отвращение, которое не оставляет места ни мысли, ни достоинству — только слепой, рвущейся наружу ярости.

Я укусила его за ладонь.

Он выругался и ударил меня головой о дверной косяк так, что в глазах вспыхнули искры.

— Грязная кошка! – взревел он.

Он тянул меня внутрь кабинета.

Я цеплялась за стол, за ковер, за край дверцы, но силы были неравны. Беременное, ослабленное тело уже не слушалось, а в Чао Конге жила та темная, бешеная сила, которая рождается у людей, давно привыкших творить зло без оглядки.

— Ты думаешь, — хрипел он, толкая меня к полу и наваливаясь сверху, — что я забыл твою плеть? Забыл, как ты смотрела на меня сверху вниз? Теперь никого нет. Только ты и я, чаонинг. И сегодня я узнаю, какова на вкус такая сладкая конфетка, как ты.

Я ударила его коленом, куда смогла. Он зашипел, но только сильнее навалился.

— Нет… — выдохнула я, задыхаясь. — Нет!

Я не помню, кричала ли вслух или только у меня в голове разрывался этот крик. Его грубая рука рванула вверх подол моего халата.

Я отчаянно вырывалась и билась. Мерзкий рот Чао Конга впился в мои губы, рука полезла выше.

- Нет! Нет!

В следующее мгновение прогремел выстрел.

Чао Конг дернулся. Резко. Сильно. Как зверь, которому всадили пулю под лопатку.

Он обернулся через плечо.

В дверях стоял отец.

В одной руке — револьвер. В другой — бутылка, все еще сжатая за горлышко.

Лицо его было бледным. Почти мертвым. Но зеленые глаза горели тем страшным огнем, которого я не видела в нем уже давно.

— Отойди от нее, грязный сукин сын — процедил он.

- Папа… - выдохнула я, заливаясь слезами.

Чао Конг засмеялся. Хрипло. С кровью на губах.

— Поздно, хозяин. Власть твоя прошла. Теперь все твое – мое.

Он резко вперед рванулся, в лунном свете сверкнул нож.

Второй выстрел ударил почти в упор.

На этот раз Чао Конг рухнул. Тяжело. Лицом вниз. Прямо к моим ногам.

На миг воцарилась такая тишина, что я услышала, как где-то далеко в саду закричала птица.

Сердце бухало в груди, тело колотила дрожь.

Потом бутылка выпала из руки отца и разбилась.

Я подняла распахнутые от ужаса глаза.

Он стоял, еще держа револьвер, и вдруг покачнулся. Сначала я подумала, что это от выпивки. Потом увидела кровь.

Темную, почти черную в лунном свете, расползающуюся по его рубашке.

Нож.

Когда Чао Конг падал, он успел ударить.

Внутри все застыло.

— Папа!

Я бросилась к нему.

Он уже оседал на пол, тяжело, медленно, как рушатся большие старые деревья.

Я успела подхватить его голову раньше, чем она ударилась о край стола. Пея и Парамита, разбуженные выстрелами, ворвались в кабинет с лампой. Свет вспыхнул золотом на крови, на бумагах, на распахнутом шкафу, на мертвом лице Чао Конга.

Парамита вскрикнула. Пея бросилась ко мне.

— Хозяин…

Отец попытался что-то сказать.

Изо рта его пошла кровь.

Я прижала холодные ладони к ране, как когда-то прижимала их к груди Эдварда на берегу, но кровь хлестала слишком сильно.

- Парамит, беги за доктором Пересом! – кричу, сквозь рыдания.

Перепуганная девушка бросилась к двери.

Пея рыдала в ногах отца, воздевая руки к небу.

— Папа, — повторяла я. — Папа, пожалуйста… не надо… не сейчас… только не ты…Держись, прошу тебя!

Он смотрел на меня так странно. Трезво. Почти ясно. Как будто сейчас снова стал тем человеком, которым был когда-то давно, до всех долгов, потерь и сигарного дыма. Эдмондом Марэ, богатым плантатором, счастливым мужем и отцом.

Губы его дрогнули.

— Не плачь, Киара, — едва слышно выдохнул он.

- Папа! – я упала к нему на грудь и заплакала, громко, горько, как не плакала очень давно. – Не покидай меня! Я очень тебя люблю!

Я почувствовала, как он положил свою руку мне на голову.

- Моя маленькая Киара плачет, - шептал он, - ну ничего, скоро все пройдет…

Когда доктор Перес вбежал в кабинет, отец уже не дышал.

Я прижималась щекой к его холодной груди, словно маленький ребенок…

Глава 40. Прощание

Отца похоронили в усыпальнице, там, где в мраморной урне хранился прах матери.

Стоя над свеженасыпанной могилой, я читала имя на надгробии и не понимала его значения.

Отец мертв. Мой сильный, прекрасный отец мертв.

Закрываю глаза под черной вуалью. Почему небеса так беспощадны со мной? С моей семьей? За что такие испытания?

Не осталось слез, только пустота.

Зайдя в дом, я опустилась в кресло и устремила взгляд в сад.

Слишком много страданий, слишком много несчастий. Я больше не могу. Я смотрела на развалины своей жизни и не знала, что дальше делать. Куда идти.

За спиной раздалась шаги. Я повернула голову.

Доктор Перес стоял в дверях.

- Я могу поговорить с вами, мадам?

- Да, конечно, присаживайтесь.

Я указала на стул рядом с собой.

- Мадам, вам нельзя здесь оставаться, - начал врач, в его теплых глазах читалось сострадание, - в округе свирепствует холера. Я знаю, ваш отец не желал покидать этот дом, но теперь…

Он запнулся, пытаясь подобрать слова. Я перевела взгляд на него. Последние месяцы для всех врачей Лаоса был непростым, неудивительно, что слишком многие из его коллег предпочли покинуть этот несчастный край и вернуться в благополучную Европу. Но старый француз был слишком упрям, слишком честен, чтобы позволить себе позорное бегство.

- Вы помните доктора Паркера, личного врача мистера Фейна?

При упоминании Эдварда я резко вздрогнула, как от электрического удара.

- Да, конечно, помню.

- Поехал на север, в самый очаг заражения, и там же умер, - продолжал Перес, сжимая сухие ладони.

Я молчала. Смерть теперь для меня стала таким простым явлением, таким будничным, что уже не вызывало шока или бурных эмоций.

- Находиться в стране небезопасно, вам надо уезжать, еще пока хотя бы какие-то суда отходят из Сайгона. У вас же есть родня в Индии. Есть сестра в Америке.

Я поднялась и подошла к окну.

- Разве не именно вы утверждали, что дорога для меня опасна в моем положении? Что я могу ее не пережить? А теперь советуете уехать?

- Да, мадам, - кивнул врач, - я и сейчас это утверждаю: дальняя дорога для вас опасна, но ее пережить у вас больше шансов, чем холеру.

Он приблизился и по-отечески положил ладонь мне на плечо.

- У вас есть деньги на дорогу?

От этого вопроса внутри все сжалось.

- Не знаю, - шепчу, устало закрывая веки, - наверное, что-то оставалось.

Перес достал кожаный бумажник.

- Вот, здесь пять тысяч, этого вам хватит и до Америки, и до Индии, - он протянул мне пачку денег, - берите и уезжайте сегодня же.

- Нет, - я отшатнулась от денег, как от огня, - я не могу их взять.

- Не будьте такой же упрямой, как ваш отец, - не отступал француз, - его упрямство довело его до могилы. Но вы молодая женщина, вам надо жить дальше.

Я хранила молчание, и потому Перес продолжил.

- Хорошо, не хотите взять деньги просто так. Тогда я куплю ваш автомобиль. Это ведь единственное из ценных вещей, что у вас еще осталось, не так ли?

Он сверлил меня внимательным взглядом. А я не знала, что ответить. Как решиться на столько скорый отъезд.

- Все бросить? – выдыхаю я. – Этот дом? Могилы родителей?

- Это все неживое, мадам, а вы – живы, - заключил врач.

***

На следующее утро Рахул вез меня, Пею и Парамит в Сайгон. В последний раз.

На всех дорогах стояли кордоны из военных, проверяющих бумаги.

- Я выдам вам документы, подтверждающие, что ни вы, ни ваши спутницы не заражены холерой, - говорил Перес, сидя в отцовском кабинете и быстро водя ручкой по бумаге, - без них вас не пропустят на пристань и не продадут билеты.

Я сидела напротив, все еще не веря в происходящее. Я уезжаю. Уезжаю, и, возможно, навсегда.

Я слышала, как на втором этаже Пея и Парамит торопливо бегали, собирая чемоданы.

- Лучше, конечно, вам плыть в Индию к дяде, правда там сейчас тоже очень неспокойно, - продолжал Перес, останавливая на мне внимательный взгляд.

- Нет, - качаю головой, - я поеду в Бостон. У меня остался адрес, с которого Джи писала последний раз. Я хочу найти ее.

Перес сложил руки и задумался.

- У вас есть к кому там обратиться? Друзья? Знакомые? Те, у кого вы могли бы остановиться?

- Нет, - пожимаю плечами.

Врач вынул еще один лист и снова стал что-то быстро-быстро писать.

- В Бостоне у меня живет один мой бывший товарищ по колледжу, Мишель Колэ, у него славная жена, вкусно готовит, радушная. Улица Президента Линкольна дом тридцать. Передайте ему это письмо, когда прибудете в Бостон.

Он сложил письмо и запечатал в конверт.

- Возьмите, - произнес Перес, вкладывая мне в руку письмо, - и уезжайте скорее.

На мне было одето строгое дорожное платье черного цвета, такая же шляпка с вуалью и перчатки. Черный цвет с некоторых пор прочно вошел в мою жизнь.

Я смотрела на конверт в руках, и мои губы вдруг задрожали.

- Спасибо вам, месье Перес, - поднимаю я на врача глаза полные слез, - спасибо…

Голос дрогнул.

Лицо врача сияло.

- Не нужно, - улыбнулся он, кладя свою теплую руку мне на голову, успокаивая - я знаю, вам сейчас очень хочется плакать. И уверяю, у вас еще будет время это сделать. Но вам надо смотреть с надеждой в будущее. Я верю, вас ждет счастливая судьба.

- Нет, месье, - качаю головой, - я потеряла все, что любила. У меня больше ничего нет, кроме траура и боли.

- Не говорите так, мадам. Все еще можно изменить.

Когда мы вышли из дома, я обернулась. Ставни были закрыты, сад опустел и затих. Дом семейства Марэ стоял холодный и пустой. Там на втором этаже осталась моя комната, комнаты матери и сестры. Сердце больно защемило.

Я смотрела и смотрела, чтобы вид этих стен, крыши, окон запечатлелся во мне навсегда.

- Прощай…- прошептала я холодными губами.

Глава 41. Порт Сайгона

Сайгон встретил нас не городом, а раной.

Еще издалека, когда автомобиль только въехал на южные улицы, я увидела, что привычный блеск, шум и беззаботный колониальный лоск исчезли, будто их смахнули рукой. Там, где прежде в кофейнях звенели ложечки и смеялись офицерские жены, теперь стояли очереди у контор, толпились люди с тюками, чемоданами, клетками с птицами, корзинами, детьми на руках и тем выражением лиц, которое не спутать ни с чем: они уже поняли, что прежней жизни нет, но еще не знали, где начнется новая.

По улицам двигались фургоны военных. На углах дежурили жандармы. У складов и гостиниц шептались, кричали, ругались на всех языках сразу — французском, лаосском, вьетнамском, китайском, английском. Воздух был густ от пота, пыли, речной тины, угля, копоти, рыбы и тревоги.

Доктор Перес оказался прав.

Нам нужно было уезжать сейчас или уже никогда.

Пея сидела рядом со мной на заднем сиденье, в своей лучшей темной накидке, с четками, намотанными на запястье. На ней они всегда казались естественной частью руки, как сухие жилы или морщины. Парамита, устроившаяся по другую сторону, прижимала к груди узелок с нашими последними вещами и так нервно смотрела в окно, будто ожидала, что на каждом перекрестке нас остановят, развернут и отправят обратно умирать в отцовский дом.

Я сама была не лучше.

Во мне уже почти не оставалось чувств, только странная, тонкая собранность. Когда человек выплачет слишком многое, выгорит слишком больно и долго, он вдруг начинает действовать не сердцем, а каким-то последним стержнем, который еще не разрушен. Таким стержнем во мне сейчас была Джия.

Я должна найти ее.

Что бы ни стало с миром, я должна найти Джию.

Порт был переполнен.

Когда мы добрались до набережной, я увидела десятки людей, движущихся в разных направлениях и при этом как будто в одну общую сторону — к воде, к трапам, к спискам, к окнам контор, к кораблям, которые еще не ушли, еще дышали паром и гудками, еще держали на себе хотя бы призрак спасения.

Крики, ругань, плач детей, хриплые приказы матросов, лязг ящиков, запах гудрона и соли — всё это сбило меня с ног почти так же, как однажды толпа у банка.

Я остановилась у лестницы, ведущей к причалу, и на секунду закрыла глаза.

— Госпожа, — тихо сказала Пея, — держитесь за нас. Не отпускайте руку.

Я кивнула.

Мы с ней взялись за руки. Парамита шла с другой стороны, прижав локтем наш узел. В этой тесной сцепке трех женщин было что-то одновременно жалкое и величественное, мы уже почти ничего не имели, но все еще несли друг друга.

Пассажирские линии были почти парализованы.

У касс толпились сотни людей. На табличках белели новые распоряжения, списки отмен, задержек, закрытых маршрутов, санитарных ограничений. Несколько судов, уже стоявших на рейде, вовсе не брали новых пассажиров. На другие можно было попасть только по специальным пропускам, письмам, протекции или деньгам, которых у нас больше не было.

Я обошла три конторы подряд.

В первой мне даже не дали договорить.

— До Марселя мест нет, мадам.

Во второй седой клерк в потном воротничке сказал почти любезно:

— Следующий свободный пассажирский рейс — не раньше чем через три недели. Если он вообще выйдет.

Три недели.

Я едва не рассмеялась ему в лицо.

Через три недели от моей жизни могло не остаться даже имени.

Третья контора оказалась закрыта. На двери висел бумажный лист с печатью санитарной службы, а на ступенях сидела женщина с мертвенно-бледным младенцем на руках и смотрела прямо перед собой так, будто уже никого не видела.

Я повернулась к Пее.

— Есть грузовые суда?

Она моргнула.

— Госпожа?

— Любые. Мне все равно, каюта или трюм. Нам нужно просто добраться до Европы.

Парамита заговорила впервые за весь день:

— Такие суда берут только за хорошие деньги.

— Тогда будем искать те, которым нужны не деньги, а смелость.

Я не знала, что именно имела в виду, произнося это. Но говорить нужно было хоть что-то, если бы я замолчала, остановилась бы совсем.

Мы шли вдоль причалов, мимо тюков, бочек, ящиков с маркировкой, бегающих грузчиков и ругающихся капитанов. Уже солнце клонилось к западу, а надежда делалась все тоньше, все слабее, когда я заметила черное грузовое судно с облупившимся названием на борту. Оно стояло чуть в стороне, не такое большое, как пассажирские лайнеры, и не такое опрятное. К борту вели шаткие сходни. Моряки, в основном французы и индокитайцы, загружали в трюм ящики, мешки, длинные тюки тканей и какие-то жестяные контейнеры.

Я остановилась.

— Подождите здесь, — сказала я.

— Нет, — тут же возразила Пея. — Одна вы не пойдете.

Я не стала спорить.

Мы поднялись вместе.

На палубе было жарко, пахло солью, смолой, гнилой рыбой, машинным маслом и морской ржавчиной. У трапа нас сразу остановил грубый матрос с рыжеватой щетиной на подбородке.

— Пассажиров не берем.

— Мне нужно говорить с капитаном.

Он фыркнул.

— Всем нужно.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза так, как когда-то смотрела отцу, если решала не отступать.

— Тогда сообщите капитану, что мисс Киара Марэ предлагает ему оплату и полное отсутствие требований к удобствам.

Фамилию я выговорила четко. Не потому, что все еще хотела ею пользоваться. А потому, что знала цену громким именам в портах.

Матрос окинул меня быстрым оценивающим взглядом — траурное платье, серьги, шаль, измученное лицо, двух молчаливых азиатских женщин за спиной — и, видимо, решил, что риск есть, но и выгода может быть.

Через несколько минут к нам вышел сам капитан.

Он был широкоплечий, загорелый, с разбитым носом и тяжелыми глазами, в которых читались годы моря и отсутствие лишней сентиментальности. На вид ему было лет пятьдесят, а может, и больше. Такой человек не улыбался без причины и не задавал вопросов, если не видел в них пользы.

— Куда? — спросил он по-французски.

— До Марселя, — ответила я. — Или хотя бы до первого крупного европейского порта, где я смогу пересесть.

Он окинул нас взглядом.

— Это грузовое судно.

— Я знаю.

— Комфорта не будет.

— Мне не нужен комфорт.

— Каюты тоже.

Я помолчала. Потом спросила прямо:

— А место на палубе будет?

Он усмехнулся.

Кажется, именно этот вопрос его немного расположил. Не потому, что я сказала что-то умное, а потому, что наконец заговорила по делу, а не как испуганная дама из колониального клуба.

— Если вас не унесет волной за борт, — сказал он, — место найдете.

— Сколько?

Он назвал сумму.

Не чудовищную. Но и не маленькую. Такую, после которой денег у меня почти не оставалось.

Я уже собиралась согласиться, когда вдруг услышала за спиной веселый, почти звонкий голос:

— О, если вы и впрямь берете пассажиров без удобств, капитан, то, прошу, возьмите и меня тоже. Я обещаю есть мало, страдать красиво и не умирать в первые три дня плавания.

Я обернулась.

Перед нами стояла молодая женщина лет двадцати пяти — стройная, светлокожая, с густыми каштановыми волосами, кое-как убранными под соломенную шляпу, и с тем непередаваемым выражением лица, какое бывает у людей, умеющих смеяться даже тогда, когда жизнь явным образом решила над ними поиздеваться. На ней было дорожное платье цвета сухой розы, измятое и явно уже много раз переутюженное без всякого успеха. В руках она держала поношенный саквояж, слишком маленький для настоящего путешествия и слишком упрямо набитый, чтобы быть пустяком.

Капитан посмотрел на нее так, будто сомневался, человек ли она или очередная кара небес.

— А вы еще кто?

Женщина поставила саквояж на палубу и слегка присела в шутливом реверансе.

— Жослин Симоне. Учительница, временно лишившаяся школы, учеников, жалованья и, боюсь, здравого смысла, если судить по тому, что я собралась плыть с вами до Европы.

Я не удержалась и в первый раз за весь этот день почти улыбнулась.

В этой женщине было что-то нелепо-живое. Словно на краю гибнущего мира она отказывалась перестать быть собой.

Капитан тяжело вздохнул.

— Вы обе решили сегодня свести меня в могилу?

— Нет, — серьезно ответила Жослин. — Только добраться до Англии.

Я посмотрела на нее внимательнее.

— В Англию?

Она повернулась ко мне так, будто только теперь заметила нас троих по-настоящему.

— Да. В Стаффордшир. Я должна была занять место учительницы в школе для девочек, но мою нынешнюю школу закрыли — почти все ученицы умерли от холеры, и, если я не уеду сейчас, боюсь, сама вскоре пополню их печальный список.

— Вы плывете одна? — спросила я.

— Уже нет, как видите, — ответила она и вдруг улыбнулась мне широко, неожиданно по-доброму. — Простите. Это от нервов. Когда слишком долго боишься, начинаешь говорить глупости.

Я кивнула.

Понимала это слишком хорошо.

Капитан наконец махнул рукой.

— Ладно. Обеих беру. Но предупреждаю сразу: если кто-то из вас собирается упасть в обморок, рожать, скандалить или умирать в пути, пусть делает это как можно тише.

Пея выпрямилась.

Парамита прижала узелок к груди.

Я протянула деньги.

Жослин с явным сожалением отсчитывала свои последние купюры из кошелька, при этом без остановки бормоча:

— Как хорошо, что я так и не научилась жить на широкую ногу. Теперь моя бедность впервые пригодилась.

Капитан, кажется, решил, что ему достались пассажирки, посланные морем в наказание за прежние грехи.

Но нам было все равно.

Мы поднялись на судно.

Впереди было море.

За спиной остался Сайгон: шумный, потный, панический, утопающий в жаре, кризисе и страхе.

И мой Лаос. Мой дом.

Глава 42. Море и шторм

Первые дни в море были обманчиво прекрасны.

Судно шло тяжело, груженое до отказа, и потому не разрезало воду, а словно продавливалось сквозь нее — медленно, упрямо, с низким гулом машин в глубине корпуса, с запахом мазута, соли и мокрой древесины.

Оно не имело ни блеска пассажирского лайнера, ни изящества прогулочного парохода, о каких я когда-то читала в журналах. Здесь не было дам в шляпах, музыки за ужином, чайных подносов и белоснежных салонов. Только палуба, тесные закутки для команды, грузы, натянутые канаты, мокрые доски, ободранные лавки и моряки, давно привыкшие считать человека еще одной движущейся частью корабельного механизма.

И все же море…

Море было так прекрасно, что я не сразу научилась бояться его по-настоящему.

Утром оно поднималось вместе с солнцем — серебристое, прохладное, нежное. Днем слепило глаза острым, беспощадным светом, как будто небо и вода сговорились сжечь все живое на этой маленькой железной скорлупе. К вечеру синело, густело, тяжело дышало глубинной силой, которую невозможно было понять на суше. Иногда волны казались шелком, иногда расплавленным металлом, иногда серой, подвижной пустотой без начала и конца.

Я проводила на палубе почти все часы, когда мне удавалось стоять на ногах.

Тошнота то отпускала, то возвращалась. Слабость делала тело чужим. Но стоило мне увидеть очередной рассвет или длинную дорожку света на воде под луной, как внутри рождалось нечто, похожее на неуместное, почти болезненное восхищение.

Будто мир, даже разрушая человека, все равно не перестает быть прекрасным.

Пея, наоборот, море возненавидела сразу.

Она утверждала, что судно качается не по законам природы, а потому, что под ним живут злые водяные духи, пытающиеся стряхнуть с палубы всякого, кто не принес им положенной жертвы.

Парамита мучилась молча, бледная и неподвижная, сжавшись в клубок под навесом, где мы устроились с нашими узлами и редкими оставшимися вещами. Иногда обе они ложились рядом и просто ждали, когда приступ дурноты пройдет сам. Иногда Пея начинала шептать молитвы Будде, а потом, если качка усиливалась, сбивалась и переходила на старые лаосские заклинания, которыми в детстве отпугивала от нас ночных духов.

Я же, уткнувшись лбом в борт, смотрела на горизонт и думала о доме.

Не о том доме, пустом и холодном, который я оставила. А о другом — белом, свежем, полном шагов Джии, материнских духов, смеха, пыли после дождя, запаха тростника, французской мебели и индийских тканей.

Я думала о матери. В эти дни я особенно часто о ней вспоминала.

О том, что теперь от нее не осталось даже перстня. О том, как она расчесывала мне волосы.

Иногда морской ветер приносил мне звуки ее нежного голоса.

Я думала о Джии.

Пыталась представить ее где-нибудь по другую сторону океана: у большого окна в американском доме, с письмом в руке, с рукой на животе, с Роем рядом, живым, сильным, защищающим. Но всякий раз, стоило мне попытаться удержать эту картину, она начинала дрожать и таяла, как мираж, и мне становилось страшно.

Я думала о Даниэле. Это удивляло меня саму.

При жизни отца брат был для меня скорее источником тревоги, боли и постоянного разочарования. Но теперь, когда он исчез, а дом рассыпался, мне все чаще вспоминалось не то, кем он стал, а то, кем был однажды: мальчиком, вырезавшим мне куклу из коры пальмы; подростком, который, смеясь, учил нас с Джией бросать мяч; старшим братом, в глазах которого еще не жили ни опиум, ни пустота, ни зло.

Поднимаю голову кверху и смотрю на парящего в небе альбатроса.

Что с ним стало? Жив ли он? Убит ли? Знает ли, что отец умер?

На эти вопросы отвечало только море, шелестя о борт своим огромным равнодушием.

Дни плаванья текли довольно однообразно.

Если бы не Жослин, дорога до Европы могла бы окончательно раздавить меня своей монотонностью и качкой.

Она обладала поразительным даром говорить о самых нелепых вещах с таким вдохновением, будто это новости государственной важности.

Уже на второй день плавания я узнала, что она ненавидит скучных детей, терпеть не может пересоленный суп, слишком легко влюбляется в красивые голоса и считает, что жить на свете без хороших чулок и чувства юмора решительно невозможно.

— Вы смотрите на меня так, будто я вас раздражаю, — сказала она однажды, когда мы сидели с ней на палубе под куском парусины, спасавшим нас от солнца.

— Нет, — ответила я, чуть улыбнувшись. — Я смотрю на вас так, будто не понимаю, как можно так много говорить и при этом не уставать от самой себя.

Она громко расхохоталась, испугав шагавших по палубе чаек.

— Прекрасно. Значит, вы выздоравливаете. И еще это значит, что мы с вами обязательно подружимся.

У нее были живые серо-карие глаза, тонкий нос, рот, склонный к озорной усмешке, и та легкая, смешная подвижность, которая делает женщину не красавицей, а незабываемой. При каждом удобном случае она поправляла шляпу, вытягивала складки на платье, даже если платье уже давно потеряло всякую надежду на приличный вид, и все время жаловалась, что морской воздух делает ее волосы похожими на мокрую солому.

Но больше всего меня поразило то, что она действительно умела смеяться там, где я могла только молчать.

На третий день плавания, когда жара стала почти невыносимой, а мы стояли на якоре у какого-то безымянного берега для дозаправки и загрузки пресной воды, Жослин вдруг вытащила из ридикюля карточку.

— Хотите посмотреть на моего будущего начальника? — спросила она, озорно улыбаясь.

Я лениво протянула руку.

На карточке был запечатлен молодой мужчина, стоявший на фоне кирпичного школьного здания. Высокий, темноволосый, с ясным открытым лицом, правильными чертами и тем выражением глаз, в котором почти всегда читается не сила, а доброта.

— Знакомьтесь, это мистер Чарльз Джойс, — сказала Жослин с преувеличенной торжественностью. — Директор школы для девочек в графстве Стаффордшир. Не правда ли, красавчик?

Я всмотрелась в фотографию.

— Он выглядит порядочным.

— Именно! — воскликнула она. — А это даже опаснее красоты. От красавцев, как правило, ждешь беды. А вот порядочные мужчины со светлыми глазами способны незаметно разрушить всю вашу душевную оборону.

Я усмехнулась впервые за многие дни почти искренне.

— Вы и впрямь собрались за него замуж, едва ступив на английскую землю?

Она шутливо выпрямилась.

— Если он не женат и хоть немного умеет ценить женщину, которая перенесла холеру, штормы, скучные школы и французскую бюрократию, то почему бы нет?

— А он не женат? – поднимаю брови.

Жослин заговорщицки понизила голос:

— В письме от попечительницы школы не сказано, что он женат. А следовательно, я предпочитаю считать это добрым знаком.

Я покачала головой.

— Вы удивительный человек.

— А вы удивительно печальная для такой красавицы.

Я покраснела, но не ответила.

Но с тех пор мы говорили все чаще.

Не о самом важном. А о всяких пустяках: какие города ей доводилось видеть; как она однажды перепутала ученическую тетрадь с проповедью пастора; какую шляпу следует носить в ветреную погоду; как, по ее убеждению, Англия наверняка пахнет мокрой шерстью, чаем и скукой; и почему ни одна порядочная женщина не должна доверять мужчине, у которого слишком красивый почерк.

Я слушала ее и временами ловила себя на том, что жду этих разговоров. В своем очаровательном легкомыслии она напоминала мне Талу Вилар и других моих приятельниц из той жизни, которая осталось далеко позади.

Судно делало несколько остановок.

У жарких берегов воздух был сладким, тяжелым, полным запахов фруктов, гниющей рыбы и сушеных пряностей. По утрам над водой поднимался густой туман, а к полудню она становилась белой от света.

Потом море изменилось.

В нем стало больше ветра, больше соли, меньше тропической, почти телесной мягкости. Цвет воды потемнел. Волны стали длиннее. Небо чище и выше. По вечерам в нем уже проступала какая-то европейская строгость — не яркая, не роскошная, а холодноватая, сдержанная, почти равнодушная.

Жослин, стоя рядом со мной у борта, как-то сказала:

— Вы замечали, как природа умеет предупредить, что вы приближаетесь к другой цивилизации?

— Каким образом?

— В красках. В Азии все цвета будто хотят вас задушить своей страстью. А ближе к Европе они становятся сдержаннее.

Я перевела взгляд на длинные серо-синие волны.

— Сдержаннее?

— Или скучнее, — хмыкнула она. — Но я пока надеюсь, что Англия сумеет меня приятно удивить.

В ту ночь мне приснился Эдвард.

Не так, как прежде, смутно, издалека, через боль и туман. А ясно. Почти невыносимо ясно.

Он стоял в белом костюме посреди сада. Нашего сада. Лунный свет лежал у него на лице. Ветер шевелил темные волосы.

Я шла к нему, как будто знала, что это сон, и все равно не могла остановиться.

Он взял меня за лицо обеими руками и смотрел долго, слишком долго, как человек, только что вернувшийся из долгого изгнания.

— Киара, — простонал он.

И мое имя в его устах прозвучало так, будто было последним словом на свете.

Потом он склонился надо мной и начал целовать — шею, губы, виски, закрытые веки — с той жадной, почти мучительной нежностью, от которой у меня в груди всегда начинало болеть. Он шептал что-то, я не различала слов, только слышала свое имя снова и снова, как молитву, как просьбу, как клятву.

Я проснулась в слезах.

Палуба скрипела. За бортом было темно. Судно качалось чуть сильнее обычного.

Погода испортилась резко.

Сначала только ветер.

Утром он был прохладнее обычного и рвал платки на головах у Пеи и Парамит. Капитан стал мрачнее, моряки двигались быстрее и без своих привычных ленивых шуток. К полудню небо на западе начало темнеть странной синевой, почти фиолетовой у кромки воды. Волны стали выше, резче, а само судно — тяжелее и беспокойнее.

— Мне это не нравится, — сказала Жослин, пытаясь закрепить шляпу, которую все равно тут же сорвало ветром и унесло в море.

— Это всего лишь гроза? — спросила я.

Она повернулась ко мне и впервые за все время нашего знакомства не пошутила.

— Надеюсь.

К вечеру качка усилилась настолько, что на ногах почти невозможно было устоять. Пея молилась, прижавшись к мачте. Парамита снова лежала под брезентом, бледная и обессиленная. Меня мутило не от ребенка и не от болезни, а от самого движения мира. Казалось, море решило разом стряхнуть с себя все, что ползет по нему на жалком человеческом железе.

А потом небо стало черным, как будто кто-то погасил над нами все звезды и оставил только бешеный ветер.

Первый настоящий удар волны пришел уже в сумерках.

Судно вздрогнуло всем телом так сильно, что кто-то закричал. Бочки у борта сорвались со своих мест и покатились, сталкиваясь, ломая ящики, сбивая с ног матросов. Раздалась брань на французском. Капитан орал так, что его голос все равно тонул в реве ветра.

Я вцепилась в канат.

Следующая волна ударила в борт еще сильнее.

На палубе погасла лампа.

Пея вскрикнула. Парамита попыталась подняться. Жослин вцепилась мне в руку.

— Держитесь за меня! — крикнула я им, хотя сама уже не чувствовала, где кончается пол палубы и начинается бездна моря.

Потом загремел гром.

И вслед за ним пришел настоящий ужас.

Не шторм как плохая погода. А шторм как живое существо, решившее нас уничтожить. Волны били по судну не снаружи, а будто из всех сторон разом. Вода швырялась на палубу, затапливая ноги, колени, подолы. Кто-то молился. Кто-то звал мать. Кто-то уже кричал по-звериному, не подбирая слов.

Жослин что-то говорила мне в лицо, но ветер уносил ее голос.

Потом я увидела, как слева сорвало часть надстройки.

Кто-то исчез в черной воде, не успев даже вскрикнуть.

Палуба резко встала под углом.

— Госпожа! — крикнула Пея.

Я повернулась к ней.

И это было последним целым, что я увидела: ее рука, протянутая ко мне сквозь дождь, Парамита, вцепившаяся в канат, лицо Жослин, бледное от страха и все равно до странного живое.

Потом мир сорвался вниз.

Судно накренилось.

Что-то тяжелое ударило меня в спину. Канат обжег ладонь. Вода хлестнула в лицо.

Я не помню, как оказалась за бортом.

Только ледяной черный удар в грудь.

Шум, превратившийся в гул внутри головы.

И море, которое на этот раз уже не хотело ни пугать, ни качать, ни играть с нами.

Оно хотело забрать всех без остатка.

Глава 43. Чужое имя

Наверное, я умерла. По крайней мере та темнота и тишина, что окружили меня, очень походили на могилу. А еще холод. Пронизывающий до костей, леденящий души и разум. Безжалостный холод. Он лежал на коже, на веках, в пальцах и даже в груди, будто весь мир вокруг был выложен из камня и стекла.

Потом пришел запах.

Чистые простыни. Мыло. Карболка. Сухие травы. Чужая, строгая чистота.

Я медленно открыла глаза и сразу зажмурилась от света.

Потолок был белый. Окно высокое. За ним бледно-серое небо, как если бы солнце давно устало и разучилось светить по-настоящему.

Я попыталась подняться. Сил не было совсем.

Только тяжесть. Тупая, огромная, как после долгой горячки.

Голова болела. Губы пересохли. Все тело ныло так, будто каждая кость была заново уложена в плоть чужими руками.

У изножья кровати сидела женщина в сером платье сестры милосердия.

Увидев, что я очнулась, она быстро встала и подошла.

— Не двигайтесь.

Она говорила по-английски. Но это я осознала не сразу. Я уставилась на нее.

Слова доходили не сразу.

— Где… — прохрипела я.

Она поднесла мне воды.

Я жадно сделала два глотка и почувствовала, как дрожат руки.

— Вы в безопасности, — сказала она. — Вы находитесь в госпитале святой Бригитты.

Это ничего мне не сказало.

Я все еще не понимала самого главного.

— Пея… — выдохнула я. — Парамита… Где они?

Женщина замерла.

Ее молчание и скорбное выражение глаз заставило мое сердце болезненно сжаться.

— Вы единственная выжившая с французского судна, — сказала она осторожно. — Простите.

Я закрыла глаза.

Море. Черная вода. Палуба, вставшая на дыбы. Пея, тянущая ко мне руку. Парамита у каната.

И ничего после.

Нет, они не могли погибнуть…

— Мне нужно встать, — сказала я.

— Нет.

— Мне нужно…

— Послушайте меня.

Голос ее стал тверже.

— Вы были без сознания почти четверо суток. У вас высокая температура, сильное истощение, вы наглотались морской воды и чудом пережили ночь после крушения. То, что вы выжили -настоящее чудо!

Я не слушала. Меня колотила дрожь. И вдруг взгляд упал на ноги и живот, я похолодела…

- Что с моим ребенком? Я беременна… Мой ребенок… Он…

Сестра опустила глаза.

- У вас было сильное кровотечение…

— Нет, — прошептала я.

— Мне очень жаль.

— Нет.

Я села резко, несмотря на боль.

Мир качнулся. Комната поплыла. Но я уже не могла остановиться.

— Нет! Нет! Нет! Вы врете!

Сестра пыталась удержать меня за плечи, но я отбросила ее руки.

— Где мой ребенок? Где он? Вы ничего не понимаете! Он был… он…

Слова ломались.

Я задыхалась.

Вся боль, которую я не выплакала у письма Эдварда, у гроба отца, у покинутого дома, вдруг разом прорвала все внутренние плотины.

Я кричала. Плакала. Пыталась встать. Пыталась драться. Требовала вернуть мне то, что уже умерло.

Потом в комнату вбежали двое мужчин. Кто-то держал меня за руки. Кто-то говорил слишком быстро. Сестра что-то просила. Игла впилась в плечо.

Холодная волна побежала по венам.

Потолок задрожал, расплылся.

И мир опять ушел.

Полусон

Дальше были только отрывки.

Корабль. Нет — не корабль, а его тень. Палуба. Шторм. Черная вода. Лицо Эдварда над самой моей шеей. Губы, шепчущие имя. Голос Джии: “Пиши мне, слышишь? Пиши…” Рука матери, пахнущая сандалом. Пея, зажигающая лампу. Парамита, склоняющаяся над венком из жасмина.

Все эти лица то уходили, то возвращались, будто стояли на другом берегу и звали меня не выбраться, а присоединиться.

Я не знала, сколько времени прошло.

Когда я пришла в себя снова, было тихо. Та же белая палата. Тот же серый свет за окном. Только теперь рядом никого не было.

На столике стояла чашка с остывшим чаем. Голова болела меньше. Зато тело теперь казалось окончательно пустым.

Я долго лежала, не шевелясь, словно и вправду умерла.

Потом в палату вошла та же сестра милосердия.

Увидев, что я не сплю, она подошла ближе.

— Вам лучше? – тихо спросила она.

Я не ответила.

Лгать сил не было.

— Где я? — прошептала я.

Она слегка нахмурилась, будто удивилась, что мне еще не сказали.

— В Ливерпуле.

Мне показалось, что я ослышалась.

— Где?

— В Ливерпуле. Великобритания.

Я смотрела на нее, не понимая смысла слов.

- Не может быть…- шепчу пересохшими губами. – Нет… только не Великобритания…

Страна, которой я боялась и хотела избежать всеми силами.

Потрясенная услышанным, я повернулась к окну.

Небо за ним было низкое, белесое, сырое. Совсем не такое, как в Лаосе. Ни одной пальмы. Ни одной острой тени. Ни одной живой, жаркой краски.

- Великий Будда…почему?

Именно здесь. В том месте, куда не хотела попасть ни при каких обстоятельствах.

Без имени. Без денег. Без ребенка. Без дома. Без прошлого.

— Вы пришли в себя вовремя, — сказала сестра, раскладывая на столике чистую ткань. — Сегодня многих выживших забирают.

Смысл ею сказанного доходил не сразу.

— Забирают? Но куда?

— К родственникам. Друзьям. В гостиницы, если за них могут заплатить. Некоторых — в пансионы. А оставшихся… — Она замялась. — Оставшихся повезут в приют.

Я медленно перевела на нее взгляд.

— Приют?

— Для бездомных женщин. Ненадолго, разумеется. Пока не найдется работа или место.

Я села.

Слишком резко. В ушах зашумело, но теперь меня это не остановило.

Приют.

- Если конечно не найдутся ваши документы и за вами не приедут, - сверкнула улыбкой сестра. – У вас есть родственники или знакомые в Англии?

- Нет…- я ответила слишком быстро.

Только враги…

Она с удивлением уставилась на меня.

- Что ж, тогда выбор у вас, к сожалению, невелик. Госпиталь не может содержать столько людей.

Она вышла, оставив меня наедине со своими невеселыми мыслями.

Значит, именно так заканчивается Киара Марэ: в английском приюте для бездомных, под чужим дождливым небом.

Нет.

Во мне вдруг проснулась та часть, что уже однажды не дала умереть в разрушенном храме среди аннамцев, в огне и в море.

Нет.

Я не пойду в приют. Ни за что.

Собрав все силы, я поднялась. Пошатнулась. Схватилась за кроватный столб. Поднялась снова и вышла в коридор.

По нему бегали сестры с поддонами и каталками, стоял резкий запах нашатыря. Часть людей лежала прямо на полу и стонали. Неужели тот шторм потопил еще один корабль?

Я осторожно выскользнула и пошла вдоль стены до соседней двери. Заглянув внутрь, я увидела, что комната была заставлена сундуками, узлами, мокрыми чемоданами, одеждой, чьими-то плащами, шляпами и записными книжками. На длинном столе лежали стопки бумаг и карточек с именами.

Осторожно закрыв дверь, я приблизилась к столу.

Среди кип бумаг я увидела имя.

Жослин Симоне.

На потрепанной дорожной папке. На письме. На карточке с адресом.

Перед глазами встало веселое лицо молодой женщины, ее открытая улыбка.

Я взяла папку. Руки мои дрожали.

- Прости меня, - прошептала я. – Жослин, прости меня… Но мне надо выжить…

По коридору раздались торопливые шаги, потом громкий разговор.

Я приоткрыла дверь и заглянула в щелочку. Рядом с врачом шел высокий мужчина в сером пальто и шляпе.

- Подскажите, наконец, мистер Джойс, кого вы ищите? – суетливо семенил рядом с ним низенький врач.

— Я уже сказал вашим медсестрам. Я ищу мисс Жослин Симоне! Я приехал за ней. Мне сказали, что именно сюда привезли выживших после шторма у Гибралтарского пролива.

- Нам надо проверить документы, сэр, мы пока не знаем всем имен, - развел руками врач. – Других пострадавших отвозили в госпиталь святого Августина. Возможно, та мисс, которую вы ищете. там?

Чарльз Джойс остановился и нахмурился.

- Я там уже был, - решительно ответил он. – Там нет женщины с таким именем.

- Ну в таком случае… - растерялся врач. – Надо конечно поискать… Но это займет время.

Мистер Джойс вздохнул.

- У меня нет времени, завтра я должен отбыть поездом в Стаффордшир.

Сердце бешено колотится в груди. Сжимаю в руке папку с документами Жослин.

Мужчины удаляются по коридору. Почти дошли до выхода. Сейчас или никогда.

- Мистер Джойс! – выкрикнула я, выходя из комнаты и направляясь к нему. – Я – мисс Жослин Симоне.

Мистер Джойс развернулся и, увидев меня, вдруг замер.

- Вы?

Я приблизилась и попробовала улыбнуться.

- Да, сэр. Приятно познакомиться.

В эту минуту Киара Марэ умерла. И родилась новая Жослин Симоне…

Дорогой читатель, если тебе понравилась эта история, то, пожалуйста, поставь сердечко и напиши пару строк. Твой отзыв - пища для моей музы! Вторая книга о Киаре Марэ и Эдварде Фейне уже почти написана и называется «Возвращение Лотоса». В ней героев ждет настоящий счастливый конец.