Лоскутное небо Эха

Глава 1

Эхо

Модуль ориентации был тяжелее, чем казался. Лейла повертела его в руках — небольшой, размером с толстую книгу, потёртый, с глубокими царапинами на корпусе. Блок управления дроном, видавший виды. Он же дублирующий пульт — на корабле стояла полноценная сенсорная виртуальная система искусственного интеллекта, с голографическими интерфейсами и нейроотзывчивым управлением. Можно было схитрить и передать рутину на агента системы управления кораблём, но Лейла предпочитала модуль. Раз уж порт «Терра-7» требовал работать по старинке, то и она будет на сто процентов по старинке. Да и навыки пилота дрона нужно держать в форме — виртуальные системы слишком быстро делают тебя ленивой.

Запах озона и перегретого пластика висел в тесном отсеке, смешиваясь с кислым привкусом синтетического кофе, который она допила час назад.

— Двенадцать минут до выхода из гиперпространства, — голос капитана прорвался через помехи. — Лейла, ты там?

— На месте, — она щёлкнула переключателем на модуле. Светодиод мигнул, недовольно, как старый кот, которого разбудили. Через корпус, едва ощутимо, передалась вибрация обратной связи о запуске устройства. На экране ожили показатели: уровень сигнала с дроном, заряд, калибровка гироскопов. — Дрон готов к запуску. Системы в норме.

— Хорошо. Помни: порт «Терра-7» — консервативная задница. У них до сих пор требуют ручную поддержку стыковки. Никаких автопилотов, никаких ИИ-ассистентов. Только ты, модуль и их древние протоколы.

Лейла кивнула, хотя капитан её не видел. Она знала этот порт. Старая транспортная станция на орбите планеты, где правили элиты, верящие, что избыточные технологии — это путь к грехопадению. Они разрешали только самое необходимое, самое проверенное, самое… неудобное. И требовали, чтобы каждый корабль проходил стыковку под визуальным контролем дрона-наблюдателя, как в старые добрые времена.

Она посмотрела на главный экран. Гиперпространственный туннель пульсировал вокруг корабля фиолетовыми и чёрными полосами, похожими на вены гигантского существа. Ещё две минуты.

— Готовность к выходу, — сказала она.

— Принято. Выход через…

Корабль дрогнул.

За иллюминатором простр

анство на мгновение… сломалось.

Не постепенно. Не плавно. Как будто кто-то взял саму реальность и ударил по ней молотом. Звёзды не просто появились — они искривились, растянулись, сложились в узор, который был одновременно красивым и неправильным. Как отражение в кривом зеркале, показывающее так, как не должно быть.

Лейла моргнула.

И увидела.

Это не было похоже на сон. Сны — они такие… ватные, что ли. Размытые по краям, как старая, выцветшая фотография. А это было другое. Это было кристально ясно. Как будто она смотрела на мир изнутри идеально чистого стеклянного шара. Каждая деталь — резкая, яркая, почти ослепительная. Как будто кто-то наконец протёр линзу, через которую она смотрела всю жизнь, и впервые показал ей настоящую реальность.

Она парила.

Не стояла — именно парила. Без тела. Без веса. Без границ, где заканчивается «она» и начинается пространство. Это было странное, почти невозможное ощущение: она чувствовала себя — остро, кристально, как никогда в жизни, — но при этом не чувствовала рук, ног, дыхания. Только чистое «я есть». Как точка сознания, подвешенная в идеальной прозрачности.

Где-то далеко внизу, в тусклом и тяжёлом мире, она видела себя. Девушку в помятой форме, с модулем ориентации в руках, откинувшуюся в кресле. Свою собственную спину. Свои собственные плечи. Как будто смотрела на чужую, забытую оболочку, которую она когда-то носила и про которую теперь почти забыла.

Она не испугалась. Это было слишком ясно для страха.

Она парила на краю чего-то огромного. Чёрная дыра? Нет. Что-то, что было до неё. Что-то, что пролетело через галактику триста лет назад и оставило после себя шрамы в самой ткани пространства.

И оно смотрело на неё. Не на её тело — на неё. На ту, настоящую, которая сейчас была здесь.

Всё произошло за мгновение. Меньше мгновения. За время, которого не хватило бы даже на вдох. Но в это мгновение уместилось слишком много.

Как рулон туалетной бумаги. Когда разматываешь его — это длинная лента, метр за метром, и ты видишь только текущий кусок. Можешь разматывать его долго, очень долго. Но если посмотреть на свёрнутый рулон — видишь его целиком. Сразу. Весь объём, всю длину, сжатую в один круг.

Вот так и она увидела всё сразу. Не по кусочкам, не в линейной последовательности — а целиком. Все слои реальности, наложенные друг на друга, как страницы прозрачной книги. Прошлое. Будущее. Что-то, что было ни тем, ни другим. И всё это — одновременно. Кристально ясно. Ослепительно ярко.

Она не успела испугаться. Не успела подумать. Не успела даже моргнуть.

И реальность захлопнулась, как ловушка.

Когда она открыла глаза, искажение исчезло. За иллюминатором было обычное звёздное поле. Тихое. Неправильное. Тусклое по сравнению с тем, что она только что видела.

— Лейла! — голос капитана был резким, выдернувшим её из оцепенения. — У тебя всё нормально? Датчики зафиксировали микро-аномалию при выходе. Гравитационное эхо.

Она моргнула. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Модуль в ладонях казался чужим — слишком лёгким, слишком настоящим.

— Нормально, — сказала она, и удивилась, насколько спокойно это прозвучало. — Просто… закружилась немного. Видела искажение.

— Эхо от Прохождения. Бывает. Редко, но бывает. Старые шрамы в пространстве иногда всплывают при выходе из гиперпространства. Никто точно не знает почему. Просто… держись. Запускай дрон.

Лейла посмотрела на модуль. Пальцы скользили по знакомым царапинам. Экран показывал: дрон в отсеке, готов к запуску. Что это было? Недосып? Значительная часть команды была в крио-сне — а она не спала уже восемнадцать часов. Смена бодрствования на корабле — штука жестокая: шесть часов сна, восемнадцать работы. Мозг, после нескольких циклов крио, мог начать играть с тобой в игры.

Она нажала кнопку активации. В соседнем отсеке глухо разомкнулись парковочные замки, и дрон — компактный, юркий, с вращающимися камерами наблюдения, с двигателями курса и стабилизации — выскользнул из шлюза в открытый космос. На экране модуля ожила картинка: транспортный порт «Терра-7» — гигантское, неуклюжее сооружение, похожее на старого кита, обросшего ракушками. Рядом с ним их корабль — аккуратный, современный, как скальпель рядом с молотком.

— Дрон в эфире, — сказала она, и голос её наконец обрёл привычную профессиональную сухость. — Начинаю процедуру стыковки.

— Принято. Капитанский мостик передаёт управление тебе.

Лейла глубоко вздохнула. Руки легли на модуль. На экране дрон скользил вдоль корпуса транспортника, сканируя порт, оценивая углы, скорости, расстояния. Всё как всегда. Рутина.

Но что-то осталось.

Не искажение за бортом — оно исчезло. А что-то внутри неё. Как будто кто-то положил камень в пустую чашу. Маленький, тяжёлый камень тревоги, который она не могла вытащить.

Она закрыла глаза на секунду. Только на секунду.

И снова увидела его.

Тот же стеклянный шар. Та же кристальная ясность. Тот же взгляд.

Но теперь она поняла, что он сказал.

Не словами. Просто… знанием. Как будто кто-то открыл в её голове дверь, которой там не было.

«Мы ждали тебя».

Она открыла глаза. Резко.

Руки на модуле. Дрон работает. Порт приближается.

— Лейла, у тебя отклонение по курсу на два градуса, — голос капитана был спокойным, но она знала: он заметил. — Корректируй.

— Поняла, — сказала она. — Исправляю.

Она ввела поправку. Дрон плавно изменил траекторию. Порт выровнялся.

Что-то всё же изменилось.

Не за бортом. Внутри.

И это было не гравитационное эхо.

Глава 2

Пробуждение

Стыковка прошла штатно. Дрон скользнул обратно в отсек, парковочные замки глухо сомкнулись, фиксируя его в технологическом шлюзе на прежнее место. Лейла проверила показания на модуле: всё в норме. Калибровка гироскопов, заряд в пределах допустимого, камеры видеомониторинга чистые, без засветов. Обратно выключила и аккуратно уложила в защитный чехол хранения модуля, застегнула ремни. Раз по старинке — значит, всё очень строго, по регламенту.

Она нажала кнопку связи.

— Мостик, стыковка завершена. Дрон запаркован. Готовы к приёму команды.

— Принято, Лейла. Начинаем процедуру пробуждения.

Она откинулась в кресле. Руки всё ещё дрожали. Не сильно — едва заметно, но она чувствовала. Как будто где-то внутри, в самой глубине, осталось непостижимое чувство как камень. Тяжёлый, холодный, чужой.

Она закрыла глаза. Только на секунду.

Снова ожидая, что увидит его, тот же стеклянный шар. Ту же кристальную ясность. Тот же взгляд.

Но… ничего не произошло.

Темнота за веками оставалась просто темнотой. Обычной, ватной, как в детстве, когда она пряталась под одеялом от грозы. Никаких слоёв реальности. Никаких голосов. Ничего.

Но чувство…

Чувство осталось. Оно не исчезло. Оно просто… отступило. Как вода, которая схлынула с берега, но оставила после себя мокрый песок и запах соли. Она всё ещё ощущала его — где-то за грудиной, чуть ниже сердца. Маленький, тяжёлый камень. И рядом с ним — пустота. Как будто кто-то открыл в ней дверь, которую она теперь не могла закрыть.

Она открыла глаза. Резко.

— Чёрт, — выдохнула она.

Это было хуже, чем видение. Видение можно было списать на галлюцинацию, на недосып, на эхо Прохождения. А вот это… это ощущение присутствия, которое не уходило, — это было реально. Как будто кто-то сидел в комнате, притворившись мебелью. Ты его не видишь. Но знаешь, что он здесь.

— Начинаем пробуждение, — голос капитана словно прорвался через завесу когда о чём-то сильно задумываешься, выдернув её из мыслей. — Лейла, контролируй параметры.

— Поняла, — она встряхнула головой, заставляя себя сосредоточиться. — Включаю цикл.

Она переключила внимание на монитор. В соседнем отсеке, за толстой переборкой, начиналось пробуждение остальной части команды.Восемь крио-капсул, восемь членов экипажа находившихся в состоянии крио-сна на время гипер-перелёта. Разные лица, разные имена, разные веры — маленький срез лоскутного мира Конкордата, запертый в металлической коробке грузового корабля. Процесс занял около сорока минут. Сначала — медленный подъём температуры. Потом — инъекции стимуляторов. Затем — принудительная вентиляция лёгких, чтобы они вспомнили, как дышать самостоятельно.

Лейла следила за показателями. Пульс, давление, сатурация, нейронная активность. Всё шло по графику. Первый — инженер Микаэль. Все его звали Мик — коротко, по-свойски, как и положено русскому парню, с которым ты провёл в полёте не один месяц. Его капсула зашипела, крышка медленно поднялась. Он открыл глаза — медленно, неохотно, как человек, которого вытащили из глубокого сна.

— Мик, доклад, — сказала она в интерком.

— Слышу, — голос его был хриплым, сонным, с той самой ленивой раскатистостью, которая у него проявлялась сразу после крио. — Всё… нормально. Голова кружится. И холодно, блин.

— Это нормально. Посиди минуту, прежде чем вставать. И надень термобельё, ты знаешь, что после пробуждения тебя знобит.

— Знаю, знаю, — он хмыкнул, проводя рукой по коротко стриженной голове. — Мать честная, как будто меня в морозилке забыли.

Она смотрела, как он медленно приходит в себя. Как моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Как стирает остатки криогеля с висков. Обычный человек. Обычное пробуждение. Ничего мистического.

Второй и третий — близнецы Ярослав и Ярослав. Да, их звали одинаково — так вышло. В команде не стали это менять. Все звали их просто «Ярославы» или «Ярики». Они вышли из крио-капсул синхронно, как будто по команде. Одинаково моргнули. Одинаково потянулись. Одинаково зевнули.

— Доброе утро, — сказал один.

— Или какое там у вас время, — закончил второй.

Голоса — одинаковые. Баритон. Как у роботов из старых фильмов.

— Добро пожаловать обратно, — сказала Лейла, стараясь не улыбаться. — Как самочувстсвие?

— Нормально, — сказал первый.

— Как всегда, — закончил второй. — Голова кружится.

— Холодно, — добавил первый.

— И скучно, — закончил второй.

Они работали в паре — двигатели и связь. Все знали, что они настолько синхронизированы, что могут чинить двигатель, не глядя друг на друга. Один подаёт сканер — второй уже тянется. Один говорит «три» — второй уже стыкует разъёмы. При этом если обращаются к одному из них, а при этом второй либо рядом, либо где-нибудь в общем эфире — не перепутают ни за что: обращение будет отработано в точности адресатом назначения.

Четвёртый — навигатор Джун, тихая корейка-буддистка, которая после каждого крио-сна первым делом доставала из личного ящика маленькие чётки.

Пятый — медик Арья, индианка, мусульманка, уже шептала про себя короткий утренний ду’а, едва сев.

Шестой — пилот Касим, араб-христианин из сектора Леванта, крестился, прежде чем сделать первый глоток воды.

Седьмой и восьмой — инженер по системам жизнеобеспечения гигантского телосложения Томас и специалист по грузовым операциям юркий Ли. Они вышли из крио молча, и, почти сразу, разошлись по своим постам.

Один за другим они выходили из крио-сна, моргая, зевая, ругаясь на то, что во рту сухо, а мышцы затекли. Каждый — со своей привычкой, со своим маленьким ритуалом, со своей верой, которую они носили в себе, как личный багаж. Лоскутное одеяло в миниатюре.

Лейла проверяла их показатели, отдавала команды, следила, чтобы никто не встал слишком резко. Всё как всегда. Рутина.

Но что-то изменилось.

Она чувствовала это в каждом их движении. В том, как Мик потянулся за флягой с водой и пролил половину — обычно у него руки были твёрже. Как Джун слишком долго смотрела в иллюминатор, прежде чем отвернуться, сжав чётки в кулаке. Близнецы ни разу не переглянулись. Томас и Ли обычно разыгрывали комичную сценку где гигант и малыш сурово из подлобья, повернувшись друг к другу во весь рост, смотрели оценивая кто же это перед ними. Затем расплывались во все тридцать два и молча делали кулачками дац. Но не в этот раз — просто, как буд то растерянно, пошли каждый по своему направлению. Как Арья, медик с двадцатилетним стажем, вдруг спросила:

— Лейла, а мы точно вышли нормально? Что-то… странно.

— Что странно?

— Не знаю. Как будто… время чуть-чуть сдвинулось. Или я ещё не проснулась.

Лейла замерла.

— Ты видела что-то?

— Нет, просто… ощущение. Как будто я спала дольше, чем должна была. Как будто что-то прошло сквозь сон.

Лейла кивнула, хотя Арья её не видела.

— Это нормально. Крио-сон иногда даёт такие эффекты. Пройдёт.

Но она знала.

Причиной был не крио-сон.

Это было эхо.

И оно касалось не только её.

***

Через сорок минут они сидели в общем кубрике за откидным столом. Десять чашек с синтетическим кофе, одна — пустая: у Арьи руки после крио ещё подрагивали, и она держала кружку обеими ладонями, просто чтобы согреться.

Капитан вошёл последним. Он не спал: вахта мостика, две смены подряд, и теперь под глазами залегли тени такого серого цвета, что казались частью лица. На шее, под расстёгнутой верхней ступенью форменной рубашки, болтался маленький латунный крест — реформатор, из тех, кто верил, что звёзды человек получил не за грех, а в долг. На показ он этот крест не носил. Но и не снимал.

— Так, — он опустился на своё место и отодвинул чашку, не попробовав. — Все живы. Уже хорошо. Слушаю.

Мик поднял руку, как в школе.

— Я хочу подать жалобу на морозильную камеру.

Близнецы синхронно переглянулись.

— Ну вот, началось, — сказал один Ярослав.

— Всё как обычно, — закончил второй.

— Всё значит в порядке, — добавил первый.

— Можно продолжать, — закончил второй.

Они говорили в один голос. Не перебивая друг друга. Но договаривая. Просто — синхронно. Как будто один человек говорил через два рта с одним голосом.

Капитан усмехнулся.

— Спасибо, Ярославы. И глядя на Мика: — Заявление — в письменном виде, в двух экземплярах, — не моргнув, ответил капитан. — По существу.

— По существу — голову ведёт. — Мик покрутил ладонью над столом. — Не как обычно. Обычно после крио как будто пьяный. А тут… будто я успел где-то побывать. Пока лежал. Снег, например.

— Снег? — поднял бровь один Ярослав.

— Ну да. Засыпанное снегом поле, старый дом, из трубы дым идёт… Бред какой-то. Я же на орбитальной станции «Восток-7» родился, снега вживую ни разу не видел, только в симуляторах. А тут — как наяву.

— Интересно, — кивнул второй.

— Нестандартно, — добавил первый.

— Для крио-сна, — закончил второй.

Капитан кивнул.

— Понятно. Арья, у тебя что?

Арья подняла глаза.

— Вот и я про то же.

— Я не спала, — тихо сказала Джун. — То есть капсула была закрыта, показатели в норме. Но я не спала. Я шла. По коридору. Длинному.

— В крио-снах нет коридоров, — заметил Касим.

— В крио-снах вообще ничего нет, — скороговоркой подхватил Ли. — А тут был.

Никто не засмеялся. Лейла почувствовала, как этот камень сомнений чуть сдвинулся — не вверх, не вниз. Как будто его повернули другой гранью.

Капитан молча набрал что-то на планшете.

— Ну, — сказал он наконец. — Сюрприз. Не первый и, боюсь, не последний. После Прохождения гипервыходы гуляют сами по себе. Шрам попал в траекторию, получилась микро-аномалия. Мы её засекли на приборах. Это не ваша вина и не авария.

Он поднял палец.

— Но. Все отмечали?

Они переглянулись. Мик опустил руку.

— То есть не только мне? — спросил он.

— Не только. И мне, — сказал Касим. — Мне показалось, что кто-то прошёл по жилой палубе. В три часа по бортовому. Я смотрел расписание: в три часа никто не бодрствовал.

— Значит, всем, — капитан вздохнул. — Тогда работаем по форме. Арья, медицинские показатели?

— В норме у всех. Нейронная активность после выхода сорок минут, сейчас — базовая.

— Отлично. Значит, отчитываемся.

Он развернул планшет так, чтобы они видели. На экране — стандартный бланк Конкордата, серые графы, квадратные чекбоксы. «Пост-выходная дезориентация». Ниже, мелким шрифтом: «Фиксируется в случаях прохождения через регионально повреждённые зоны. Вариант нормы».

— Вот эта графа, — капитан стукнул по ней ногтем. — Все ставят галочку. Дата, время выхода, длительность симптома, характер. Ощущение сдвига времени — пишем. Сон с признаками бодрствования — пишем. Чужие шаги — пишем. Не стесняемся, не придумываем, не преувеличиваем.

— А если не просто шаги? — спросил Мик.

— Тогда пишешь, что шаги. И не добавляешь от себя три страницы про конец света.

Мик хмыкнул, но спорить не стал.

— Это не паника, — капитан говорил ровно, как человек, который объяснял одно и то же много раз. — Центральный Архив собирает такие отчёты с первого века после Прохождения. Из них собирают карты шрамов. Если мы сегодня честно поставим восемь галочек, через десять лет какой-нибудь навигатор пройдёт здесь и не сгинет. Всё. Это не ритуал и не молитва. Это просто работа.

Он посмотрел на Лейлу.

— Ты у нас в первых рядах. Что у тебя?

Она почувствовала, как все взгляды легли на неё — тяжело, но без злобы. Свойские. От этого стало только сложнее.

— Дезориентация в момент выхода, — сказала она. — Кратковременная.

— Длительность?

Она чуть задержала ответ.

— Меньше секунды.

— Ощущения?

Лейла посмотрела на свою чашку. Кофе давно остыл. На поверхности плавала тонкая плёнка, и в ней, чуть криво, отражался иллюминатор за её спиной.

— Головокружение. Вспышка перед глазами. — Она сделала паузу. — Потом прошла.

— Прошла? — переспросил капитан.

— Да.

Он смотрел на неё ещё секунду. Потом перевёл взгляд на планшет и что-то изменил в её графе.

— Отмечаю «кратковременная, без остаточных явлений», — сказал он. — Подтверждаешь?

Камень внутри стал чуть тяжелее.

— Подтверждаю, — сказала Лейла.

— Тогда ставь подпись. И ты, Мик. И все.

Они расписывались по очереди, передавая планшет через стол. Мик написал размашисто, с закорючкой. Джун — медленно, почти по буквам. Арья сначала поставила подпись, а потом, спохватившись, ещё раз проверила число. Касим перекрестился, прежде чем коснуться экрана, — не потому что бланк святой, а потому что так было принято у его отца.

Ярославы подошли вместе. Один взял планшет, второй положил руку ему на плечо — не для поддержки, просто так, по привычке. Подписались синхронно: один — слева, другой — справа. Почерки — одинаковые. Как будто один человек написал дважды. Томас расписался молча, коротко, как человек, который не любит лишних движений. Ли — ещё короче: один росчерк, и планшет пошёл дальше. Отметились все поскольку у всех ярче или слабее проявились необычные реакции. Капитан, собрав отчёты, отправил в архив одним движением.

— Всё. Мы сделали то, что должны. — Он наконец отпил кофе, поморщился и поставил чашку. — Теперь о жизни. Порт «Терра-7». Правила знаете, но повторю, потому что вы после крио как дети.

Он загиба́л пальцы.

— Один. Никаких автономных ассистентов на борт. Отключаем, не спорим, не объясняем местным, что их протоколы написаны рукожопым архивариусом сто восемьдесят лет назад.

— Это я сказал, — заметил Мик.

— Ты это думал про себя, — ответил капитан. — Два. Никакой демонстрации технологии. Дрон у нас в шлюзе и останется. Стыковку провели вручную, слава предкам, поэтому претензий нет. Три. Никаких разговоров о вере вслух. Не потому, что запрещено. Потому что нам здесь не нужно лишних знакомств. А им и подавно.

Он обвёл взглядом стол — Лейлу, Джун, Арью, Касима, Мика, Яриков, Томаса и Ли.

— Вы у меня люди разные. Я это знаю. И мне нравится, что вы при этом работаете вместе. На станции об этом лучше не рассказывать. Там привыкли считать, что каждый обязан сидеть в своём углу лоскутного одеяла.

— А мы, значит, вся подстилка сразу? — спросил Мик.

— Мы, значит, грузовики, — ответил капитан. — Которым надо разгрузиться и улететь. Четыре. Возвращение на борт до двадцати двух по местному. После двадцати двух шлюз закрывается, и я его не открою. Ни для кого.

Он встал.

— Свободны. Полтора часа. Двое — на разгрузку, остальные — на берег, если охота. Лейла, ты со мной. Ты у нас сегодня «та, кто видел вспышку», поэтому сначала медблок, потом таможня.

Лейла вышла из кубрика первой. Ей нужно было воздуха — или того, что на корабле заменяло воздух: прохладный, с привкусом озона и фильтров, поток из вентиляционных решёток. Она шла по узкому переходу, стараясь не думать о том камне в душе. О том, как он стал тёплым. О том, что это вообще невозможно.

За спиной послышались быстрые шаги.

— Эй, навигатор!

Она обернулась. Мик догонял её, слегка прихрамывая — ноги после крио всё ещё не слушались. Но шёл быстро, размахивая руками, как человек, у которого на языке вертелось что-то важное.

— Ты чего такой резвый? — спросила она, останавливаясь. — Тебе бы в медблок, давление проверить.

— Давление у меня нормальное, — он остановился рядом, дышал чуть тяжелее, чем следовало. — А вот у тебя — не очень.

— У меня всё в порядке.

— Ага. — Мик скрестил руки на груди. — Ты там на брифинге как-то странно молчала. Обычно ты первая докладываешь, чётко, по делу. А тут — «вспышка, прошла». Как будто что-то недоговариваешь.

Лейла посмотрела на него. Мик был на два года старше, но вёл себя как школьник, который поймал одноклассника на списывании. Не со зла. Просто потому что не умел иначе.

— Я устала, — сказала она. — Крио-сон. Знаешь же.

— Знаю, — он кивнул. — Но ты не такая. Ты обычно после крио как танк. А тут — как тень.

Она хотела ответить что-то резкое, отмахнуться. Но вместо этого спросила:

— А тебе что снилось? Ты сказал — снег.

Мик моргнул. Не ожидал, что она спросит.

— Ну, снег, — он пожал плечами. — Я же русский. Положено.

— Серьёзно?

— Ну… не совсем. — Он посмотрел в сторону, на переборку, где висел старый плакат с правилами техники безопасности. — Мне снилось, что я иду по заснеженному полю. Долго. Очень долго. И в конце — дом. Старый, деревянный. С печной трубой. И из трубы идёт дым.

— И что?

— И всё. — Он развёл руками. — Я дошёл до дома, открыл дверь, а там… никого. Просто пустая комната. И на столе — чашка чая. Ещё горячая.

Лейла молчала.

— Странно, да? — Мик усмехнулся. — Я же в космосе родился, на станции «Восток-7». Никогда не видел снега, кроме как в симуляторах. А тут — поле, дом, чай. Как будто кто-то показал мне что-то, чего я никогда не знал.

— Может, это память предков, — тихо сказала она. — У тебя же дед из Сибири, да?

— Может, — он кивнул. — Только вот дед мой умер, когда мне было три. Я его почти не помню.

Они помолчали. Где-то вдалеке загудел двигатель — кто-то запускал вспомогательные системы.

— Слушай, — Мик вдруг стал серьёзным. — Ты мне не рассказывай, если не хочешь. Но если тебе плохо — скажи. Я не Арья, конечно, но… ну, я рядом.

Лейла посмотрела на него. На его коротко стриженную голову, на веснушки, которые проступали после крио, на руки, которые он всё ещё потирал, чтобы согреть.

— Спасибо, — сказала она. — Я… подумаю.

Он кивнул, как будто этого было достаточно.

— Ладно. Тогда я пошёл. Мне ещё с инженерным отсеком разбираться. Там, говорят, один из насосов опять капризничает.

Он развернулся, но тут же обернулся.

— И, Лейла…

— Мм?

— Если тебе приснится что-то ещё — расскажи. Я, может, не пойму. Но выслушаю.

И ушёл, слегка прихрамывая, по направлению к инженерному отсеку.

Лейла осталась стоять в переходе одна.

Она прижала ладонь к груди. Камень был тёплым. Не горячим — просто тёплым. Как чашка чая на столе в пустой комнате.

И впервые за последние часы она почувствовала, что, может быть, не всё так плохо.

Может быть, она не одна.