Лорд Эйвор Фрей: Дополнительные Истории

Корлис Веларион

Корлису Велариону было уже 83 года, в сущности, он был уже старым и глубоко сломленным человеком, который похоронил всех кого знал. И сейчас он ехал просто в неизвестность, ему в принципе было все равно если он умрет в этом путешествии.

Главное совершить это путешествие… Неизвестность это всего лишь, означает что он не знает умрет ли в этом путешествии, так он едет в Близнецы. К могиле своего друга, который даже не дал ему такого утешение как умереть первым – Эйвору Фрейю.

Он ехал, по идеальной дороге, сначала пришлось добраться до Хеленпорта, потом уже наземным транспортом двигался в сторону Близнецов. У причалов он видел краны, которые перегружают товары с кораблей.

И у него наворачивались слезы на глаза, ведь вспоминал, когда Эйвор пришел к нему с этой идеей, и можно сказать они вместе перевернули морскую торговлю, так что в каждом порту теперь стояли эти краны. Ускорялась торговля, в каждом месте он видел отпечаток, своего друга. Воздушный шар, что мирно летал над городом, и ученые Академии Лайонела Фрейя там проводили какие-то эксперименты.

Он помнил, как Эйвор рассказывал об этом городе как об идеи, и вот теперь он стоял и даже после Зимней Лихорадки процветал.

Когда весь Вестерос был в руинах, крестьяне на землях Фрейев начинали сеять, и процветали. За несколько дней они добрались до Близнецов, где его встретил эскорт от дома Фрейев.

Его встретил Виктор и Лиана Фрей, и на самом деле Корлису показалось что он постарел еще больше, его внучки должны были выйти замуж за представителей рода Фрейев, просто потому что так решили, и потому что они честно сказали – «Ваши интриги, спалили весь Вестерос, теперь важна только наша воля, потому что за нашим спинами драконы».

Можно сказать, как раз этому они научились у Эйвора – Железный Трон больше ничего не стоит, все признают его власть, просто затем что бы не воевать опять, особенно когда уже объективно нечем воевать.

А так же по всему Королевству бандитов стало в 10 раз больше, только территория, контролируемая Фрейями свободна от бандитизма.

Корлиса это уже мало интересовало, и его провели до крипты, где покоились кости Эйвора.

Весь Вестерос знал, как погиб Хитрый Лис, который смог в чем-то переиграть даже болезнь. Обычно один больной мог заразить всех вокруг себя, а старый Фрей, когда заподозрил у себя болезнь, тут же уехал, на самоизоляцию, а потом охрана Эйвора исполнила приказ своего господина. Когда они убедились, что тот мертв, то сожгли хижину где тот доживал свои последние дни.

В этом был весь Эйвор, который жил на собственных условиях, а так же умер на собственных условиях. Не скулил, и не боялся что смерть пришла за ним, он просто минимизировал ущерб, действуя как всегда рационально.

Потом кости Эйвора забрали, и захоронили в семейном склепе.

Дети и внуки Эйвора заказали мраморную статую своего предка, что поднял род на небывалый уровень. Было много прижизненных портретов Хитрого Лиса, статуя довольно точно передавала его черты лица, а еще в правой руке у него был меч, а в левой книга.

Это довольно точно передавало характер мужчины, хотя тот бы сказал: «Для большей аутентичности, я должен сидеть за столом, и писать что-то, воевал я редко».

Это правда, Эйвор участвовал всего в двух компаниях, но показал себя как один из самых талантливых военачальников Вестероса. Он спланировал множество компаний, на Ступенях, против Западных Земель, Простора, и Железных Островов.

Его разум стоял за всеми действиями Бейлы, Корлис видел это, анализировал каждое действие, и понимал… Эйвор, наверное, его ненавидел.

- Прости меня, прости идиота… - Тяжело сказал Корлис, он хотел извиниться за все.

- Он не особенно и винил вас Лорд Корлис. – Сказала женщина, зашедшая в крипте, тот повернулся и увидел Хелену Фрей, да после смерти мужа пострела. Однако она сохраняла в себе красоту, но Корлис по её взгляду понял – она его ненавидела.

- Но вы нет…

- Эйвор был лучше меня, он считал, что ваша война была неизбежна, не важно кто будет персонажем этой войны, война должна была произойти. – Хелена подошла к саркофагу где лежало тело её мужа. – Он говорил: «В той системе в которой мы существуем не может существовать драконов, абсолютное оружие уничтожение». И еще он говорил: «Как выиграть играя с шулером? Не садиться играть с шулером». Вы сели Лорд Корлис, и шулером является Железный Трон, он требует крови, и тот кто хочет сесть на этот трон, должен положить к подножию тела всех кого любил.

Корлис почувствовал, что действительно Эйвор бы это сказал, и самое главное он не мог никак возразить, ведь винил сам себя.

- Война была неизбежна. – Продолжила Хелена. – Если бы Визерис женился на Лейне, тогда бы вы сами захотели бы устранить Рейниру из наследования, она бы примкнула к Хайтауэрам скорее всего. Она бы стала зеленой, а вы бы остались черными. А может тогда вы бы стали синими, разве не так?

Веларион просто кивнул, это была политика, часть того как все Играли в Игру Престолов, где призом был Железный Трон, но в вариации Эйвора это был безжалостное существо, что смеялось, и забирало жизни, питаясь кровью.

И в этом был весь Фрей, после Ступеней ему предлагали придворные должности, но он изящно отказался ото всех. Ему не нужна была иллюзия власти, только настоящая власть, которой он обладал уже в своих землях.

Корлис понял это слишком поздно, сейчас Эйгон 3й, не более чем слабый правитель, без поддержки, когда могущественные вассалы, просто делают что хотят. Крапива и Аддам восстанавливают Дрифтмарк, благо из Королевской Гавани убежали тысячи, так что можно было быстро восстановить Спейстаун, но дни расцвета Корлис уже не увидит. У Аддама, Аллана и Крапивы были свои планы, и по сути Морской Змей уже отдал им всю власть, поступая точно так же как Эйвор.

- Я… Я… постоянно думаю можно было сделать что-то иначе.

Хелена просто усмехнулась, и пригласила его на прогулку.

- Нет, вы не могли ничего сделать иначе, ведь вы человек рожденный с уверенностью что достойны чего-то большего, уже по праву рождению у вас была власть, но ваша история была искажена тем что вы Легендарный Морской Змей, вы добились всего сами, и трон был еще одним достижением, во имя самореализации. Хайтауэры хотели примерно того же. – Хелена была спокойно, и поддерживала Корлиса, что бы идти в ногу, все же она была моложе, лет так на 20, если не на больше. – Таковые правила мира в котором мы живем, если хочешь быть могущественным то нужно защищать свое могущество, а что бы защищать могущество нужно Играть в Игру Престолов. Так что вы делали все что должны были делать, только жертвой этой Игры стали сотни тысяч, и ваша собственная семья.

Хелена говорила правду, и Корлис сам осознавал, однако еще он видел, что его друг смог сделать все совершенно другое, не участвовать ни в каких интригах и победить, по сути Фрейи были теми кто победил в Танце Драконов.

Квалифицированные ремесленники переехали в его владения, множество фермеров, и теперь экономика его феода развивалась, так же как и владения Малистеров, но все другие проиграли.

Талли вообще нельзя считать никакими верховными Лордами, ведь вся сила была у Фрейев, представители рода были женаты на всадницах драконов, и еще обладали несравнимым могуществом, они закупали новые корабли у Браавоса благо появился излишен населения которые могут стать моряками. Уничтожение Железнорожденных как культуры означало что теперь нет никаких пиратов, и торговые маршруты вдоль западного берега стали довольно безопасными.

Фрейи и Малистеры богатели за счет этого, так же основывались фактории на Западном берегу Севера, Мормонты стали экспортировать свои товары.

Карта силы давно изменилась, когда прошлые семьи были низвергнуты, а новые возвысились.

- Это правда… Он все это знал?

- Да, и если честно он знал свое место и говорил вам осторожно, а мне он все выдавал в матерных тирадах… - Призналась Хелена.

- Тогда почему он участвовал во всем этом, только ли ради власти?

- Ради дружбы. Ему всегда было плевать на Рейниру, её права на престол, на Эйгона, Алисенту и всех Хайтауэров вместе взятых… просто вы лорд Корлис, Деймон и Рейнис были его друзьями. Одними из самых близких, ближе вас была только я. И он хоть не хотел этого показывать был довольно сентиментальным человеком.

Корлис если честно был шокирован, Эйвор никогда не производил впечатление сентиментального человека, с самой первой встречи и за все 30 лет их знакомства и дружбы, тот считал Фрейя прагматиком, который четко очерчивает свою выгоду. Но в нем было и понимание – Бейлу и Рейну он спрятал потому что был другом Корлиса и Рейнис.

Деймона и Крапиву он не стал убивать потому что был другом Деймона, приютил Аддама потому что был другом Корлиса.

В каждом решение был прагматизм, но теперь старому Велариону казалось, что он просто придумывает прагматичную причину после того как принял решение.

Об этом он тоже спросил Хелену и получил утвердительный ответ.

- Он так похож на Старков.

- Не даром же они были друзьями. – Ответила Хелена. – Действительно забавно, я прибыла сюда, как невеста могущественного лорда Речных Земель с нестандартными идеями, и теперь живу когда Фрейи один из самых могущественных родов Вестероса, и буквально единственный самый масштабный выгодоприобретатель войны, ни вы бы ни зеленые не разрешили бы нам так возвыситься.

Корлис должен был это подтвердить, Фрейи действительно стали сверхмогущественными, на самом деле, наверное, половино населения Речных Земель жило на землях Малистеров и Фрейев, потому что тут было безопасно, а еще они умудрились со всеми воевать и ни с кем не поссорится.

Во время жестокости, те действовали как рыцари, и брали в основном пленных, так многие лорды с семьями были формальными пленниками в Близнецах, но и видели, как все работает в землях Фрейях, читали библиотеку, и намеревались все изменить уже в своих землях. Это тоже было шагом на Золотом Пути.

Хотя некоторым таким как Хайтауэры придется все начинать сначала, их наказали так же как Баратеонов. Правда с Баратеонами поступили жестче, так как Боррос пошел против своей крови – Рейнис Таргариен, а вот Хайтауэры были открытым врагом.

У них отобрали Старомест, и любые связи с мейстерами, однако Старомест был слишком могущественным феодом что бы отдавать его кому-то другому.

Так что власть над ним разделили над несколькими семьями, разумеется «черными». А Хайтауэрам досталась маленькая земля, что бы они своей жизнью показывали, что происходит с теми, кто проигрывает в войне драконам.

Вместе с этим могущество Цитадели было повергнуто. Крапива была очень близка с Эйвором Фрейем, и когда она узнала, что Цитадель могла утаить что-то, что могло дать описание Зимней Лихорадке… Она взяла войска, вторглась в Цитадель, вывела всех архимейстров на площадь, и сожгла своим драконом.

Все мейстры были в таком ужасе, что все тайные хранилища были раскрыты. Хотя с учетом того что от Зимней Лихорадки люди массово умирали, обычные люди чуть не взяли штурмом Цитадель, и не линчевали мейстров.

А Крапива напомнила всем, чья она дочь – дочь Деймона Героя.

И характер в некоторых моментах у неё был похожий. По приказу Регента Бейлы Таргариен, все медицинские данные Цитадели были объявлены достоянием всего Человечества, попытка утаить хоть что-то является преступлением караемое сожжением.

Так медицинская литература, запертая в Цитадели оказалась достоянием каждого дома, кто мог купить нужный том, благо книгопечатание развивалось. Лайонел Фрей фильтровал что является полезным, а что бредом.

Тогда практически вся человеческая цивилизация сражалась против болезни, и соблюдало банальные правила – правила самоизоляции, мойка рук чуть ли не вином или спиртом, а так же марлевые маски.

Конечно такое могли позволить только богатые люди, но те из-за своего страха смерти и спонсировали исследования разных методов лечения.

А Корлису повезло, в отличии от той же Алисенты Хайтауэр, которая увидела крах всего, понимала, что проиграла. Корлис понял все тоже, только еще и был жив.

- Вы Верховные Лорды во всем кроме имени. – Сказал Корлис, и даже немного завидовал.

- Всего лишь слова, кстати, вы останетесь в истории не только как великий путешественник, но тот, кто привез в Вестерос картошку, которая спасла множество жизней.

Действительно, картофель стали садить по всему Вестеросу, так как клубень оказался довольно питательным, и еще Фрейи отправляли как раз картошку в качестве гуманитарной помощи пострадавшим регионам. Когда нет еды не стоит быть привередливым, многие люди распробовали картофель, и теперь по всему Весетросу садят картошку.

- Это все Эйвор, он где-то вычитал об этой картошки, и мои агенты оббегали весь свет что бы найти его. – Корлис даже улыбнулся вспоминая как это было, когда Эйвор отдал ему книгопечатание, а тот отдал как он думал бесполезный клубень, но теперь он спасает тысячи жизней. И возможно сведет голод к минимуму в некоторых регионах.

- Но вы остались в истории не только как путешественник или же тот, кто развязал Танец, но и как вы спасли множество жизней. Вы нашли этот клубень, Эйвор распространил. – Хелена была иронична, она читала дневники мужа, и знала, как это было трудно, а еще он ей много говорил, как именно картошка спасла Европу, хотя в Ирландии зависимость от картошки создала каскадный голод, когда целый сорт картошки заболел.

- Интересно как нас запомнит история… его, наверное, как гения, что не стремился к власти.

- Скорее всего, его не запомнят так же как и его детей. – Иронично отметила Хелена. – Мало кто знает, но Лайонела всему научил Эйвор. Эйвор просто отдал всю славу первооткрывателя своему сыну, Лайонел конечно сам много работал, но основа… основа у него от Эйвора. Ему на самом деле не важно было как его запомнит история, он пошел на то что бы его будущие поколение винили в разгроме Железнорожденных, что бы потом его осудили на жестокость, потому что не имеет значение что думают последующие поколения, они не были в этот момент тут, они не понимали, чем нужно жертвовать.

Корлис кивнул, все же Эйвор всегда был очень умен, и даже до рождения Лайонела демонстрировал все те методы счета что потом Лайонел опубликовал в книге.

Да Веларион знал что помнят имена, однако потеряв жену он ощутил пустоту в душе, поняв что без Рейнис никакая власть ему не даст никакого счастья, и дальше воевал по инерции, советовал Рейнире по инерции, и смотрел как та разрушает собственное государство, как просто разрывает его на части, как её нерешительность убивает, убивает в том числе её семью.

И да Корлис не напоминал об Бейле и Рейне, что бы Рейнире вернула их ко двору, потому что подозревал что трусливая Рейнира отправит 13 летних девочек сражаться. Или попытается провернуть какую-то интригу.

- Кстати, можете сказать правду… Аддам и Аллан действительно дети Лейнора? Это просто любопытство, просто Эйвору всегда было наплевать, на то бастарды дети Рейниры или нет, главное, что у них были драконы. Тоже самое было в отношении и вас. Просто он удивился что вы забрали наследие своей внучки.

- Да… мать Аддама и Аллана довольно мужеподобно, Лейнор чувствовал вину от того что не мог произвести наследника, и действительно пытался что бы женщина его возбудила. Так и родились Аддам и Аллан… - Честно ответил Корлис.

- Понятно. – Хелену просто отметила это как факт, и они прошли дальше. – Он станет достойным лордом Приливов, а еще сможет с помощью Морского Дыма, добраться туда куда даже вы не добрались, можно сказать превзойти вас, когда следующее поколение становиться лучше нас, я испытываю гордость. А вы?

Корлис прислушивался к себе, и действительно он чувствовал гордость, за то, что его потомки продолжают его дело, и на самом деле, наверное, такой финал был отличным. Его внук, женился на дочери Деймона, и теперь дети Веларионов будут Повелителями Драконов, и весь род будет Драконьими Всадниками. Одна из ветвей Фрейев тоже стали такими, однако они как-то решили не приближаться к Железному Трону. Трон стал настолько слабым, что и смысла в нем нет, так же Танец Драконов показал, что обычные люди могут убить драконов, так что лучше держать главное оружие рода подальше от многочисленных простолюдинов, где они могут их убить.

Драконий Камень стал общим владением Драконьего Совета, ведь там была крепость Древней Валирии, а так же там был вулкан, который мог ускорять размножение драконов. Так же со временем туда долетели Вермитор, Сереброкрыла, и Сиракс, обнаружив отсутствие Каннибала они просто поселились там. Остатки тех, кто присматривал за драконами, должны были их кормить. Теми же овцами. Опыт подсказал что такое возможно было самым лучшим вариантом, или во всяком случае не самым худшим.

После убийства Каннибала стал появляться и Серый Призрак, что вообще предпочитал водную диету. Всяких там дельфинов, он скрывался не от людей, а от Каннибала, так что на Драконьем Камне жили 4 дракона.

Росло маленькое Утро, так что возражение драконьих повелителей возможно, и Корлис не знал выйдет что-то путное из «Драконьего Совета», но это попытка сделать работу над ошибками двигаться вперед.

- И кто знает, может однажды кто-то из Веларионов, доберется до космоса. – Отметила Хелена и посмотрела вверх.

Корлис неожиданно посмотрел на небо и вспомнил недавно вышедшую книгу Лайонела Фрейя: «Исследование мировых пространств реактивными приборами».

Она читалась как настоящая фантазия, но была математически правильной. И Корлис никогда не думал, что фейрверки что он видел в Йи-Ти могут позволить человеку выйти за пределы планеты.

Конечно предстоял просто гигансткий путь, но этот путь был хотя бы виден. Фрейи доказали, что можно летать и без драконов, но пока что уровень технологий ограничивал их.

- Возможно, тогда такой человек затмит нас всех.

- Нет… нас тоже будут помнить. Просто мы станем ступенями для следующих поколений. Как Эйвор создал феод в котором Артур мог править, а потом и Виктор, потом его сын. Поднимаясь все выше и выше.

Корлис понимал такую концепцию, но вот принимал? Он всегда был особенным, легендарным Морским Змеем, и его дети жили в его тени, и не могли вырасти самостоятельно, Лейна скорее всего хотела стать великой, она могла стать путешественницей… Но его амбиции сделали детей лишь инструментами. В конце жизни переоцениваешь абсолютно все.

Каждое принятое решение, каждую ошибку.

- Он… ошибался? – Неожиданно спросил Корлис, да это было абсурдно каждый человек ошибается… Но все же захотел спросить.

- Даже больше, сначала он рассказывал детям о том как правильно вести войны… Выдавал много мудрости, а потом в личном дневнике писал какой же он дурак, и какую чушь говорит, ведь он никогда не воевал. Это было до ваших приключений на Ступенях. На самом деле его дневники, это тот еще анекдот, Бейла, Рейна, Крапива и Аддам считают их довольно забавными, самая забавная автобиография. И я их читаю… ведь кажется, что он просто зайдет и отпустит какую-то свою глупую шутку… Мы ведь просто легли спать, а… а я не обнаружила его…. И узнала, что он заболел и сам сбежал…

Хелена все же не выдержала и стала плакать, Корлис аккуратно обнял её. Им уже было все равно что скажут вокруг них, просто ей нужно было утешение.

- Я хотела вторгнуться к этому придурку, и если нужно умереть вместе…

- Я тоже… если был бы какой-то способ обменять жизнь Рейнис на мою… на этот бесполезный трон, я бы сделал это.

Только потеряв все приходит понимание, что стремление было пустым, и нужно было жить в моменте, вместе постоянно потворствованию амбициям. Корлис понял это слишком поздно, потеряв абсолютно все… просто ожидал что доживет хотя бы до правнуков, понимая что все было не зря, что не несмотря на его ошибки, род продолжит жить.

Бейла Таргариен – 136 год

Двадцатилетняя женщина сидела в библиотеке и перечитывала дневники Эйвора Фрейя, что бы освежить в памяти то как он сам воспринимал многие события, а так же что бы обновить собственное понимание мира которым была Земля.

О она не была идеальной, она помнила, как они обсуждали это с самим Эйвором когда тот был еще жив, все же некоторое время он был её десницей. И по факту они правили Семью Королевству, так как благодаря силе драконов и армии, Бейла могла подчинить себе это королевство и была королевой во всем кроме имени.

Однако на курсах политологии, устроенным самим Эйвором, девушка понимала, что вся власть обеспечивается не правами, а банальным наличием армии, и готовности этой самой армии подчиняться.

На самом деле она узнала об правлении в разы больше чем во время жизни на Драконьем Камне. И самое ироничное многое не понимали правил игры до конца, их с Рейной брат стал королем, и вокруг него быстро сформировался свой довольно странный двор.

Даже кто-то хотел сделать её саму королевой, но она заявила, что не нуждается в этом дебильном троне, и что её вполне удовлетворяет та власть что она и так получила.

Из-за чего то что происходит в Королевской Гавани казалось сюрреалистичным, лорды сражались за места в Совете, который не имел никакой власти, а Томас и Гаэмон, строили систему власти на Драконьих Островах, бывших Железных островах.

Множество переселенцев переехали на острова формируя собственную базу власти Таргариенов, а так же развивая новые направления, с умиротворением островов, и истреблению всех феодалов, Бейла должна была раздавать власть верным рыцарям и воинам с Севера и Речных Земель. А Драконьи Острова хороший транзитный узел, и удобное место для остановки.

Так же железо, железо станет основой для всего в будущем, и тот кто контролирует железные рудники, в будущем наверное сможет строить броненосцы.

Конечно Бейла не планировала этого делать завтра, слишком далеко было все это…

Эйвор рассказал историю Земли и историю технологий, и что он уже смог сделать.

Как он сам говорил: «На самом деле не много, по некоторым моментам вы сейчас в начале 19го века, в других… в других отстали»

Бейла же перечитывала дневники, что бы вспомнить что она могла упустить и что может еще сделать.

- Бейла, ты тут. – Томас зашел в библиотеку и увидел её.

- Ага, перечитываю дневники твоего деда… ищу что я могла упустить. – Сказала женщина.

- Ну, вряд ли мы найдем что-то интересное, хотя некоторые моменты мне кажутся просто волшебными, те же компьютеры, или же «нейросети». – Томас вздохнул и сел рядом с ней.

Бейла тоже кивнула, потому что сама концепция таких устройств, казалась чем-то удивительным, чем-то невозможным, чем-то что не должно было существовать в здравом мире. Они это говорили и тогда, на что Эйвор говорил: «Драконы тоже не должны летать, а Стена давит на грунт так что должна провалиться сама в себя, но чего-то такое не произошло».

Как оказалось, это справедливое замечание, но им было сложно представить даже концепцию обычного телеграфа, а тут, что-то куда более удивительное.

Но они должны будут быть образованными, что бы потом передавать это своим потомкам, а те своим, что бы идти по Золотому Пути.

Танец Драконов лишил всех слишком много, никто не хотел повторение войны, однако, что будет через 20-30 лет, когда королевство хоть немного восстановиться? Захотят ли они опять войны?

А если захотят, что должны делать Драконьи Всадники, Бейла не хотела воевать, как и Рейна, они уже убили достаточно людей.

Аддам и Крапива хотят стать исследователями, и используют своих драконов, что бы просто записывать все что возможно, те же потоки ветров, расстояния, рисовать детальные карты, Крапива на самом деле становиться хорошим картографом. И войны никому не нужны.

Это было удивительным что к Крапиве Бейла и Рейна чувствовали больше теплоты чем к Эйгону… хотя он был братом, ребенком Рейниры и Деймона. Однако война изменила его, изменило всех, не было больше того радостного мальчика, был очень подозрительный, меланхоличный человек, который просто плыл по течению.

И вокруг него было слишком много стервятников, по сути Бейла и Рейна забрали у него все – авторитет, золотых плащей, и даже драконов, оставив только проклятый Трон.

Это было несправедливо и возможно даже жестоко, но эта та жертва которую они должны были принести во имя Золотого Пути.

Правитель скован, скован цепями, и не может делать все что хочет, тут же на Драконьих Островах, они являются высшей властью, на самом деле Гаэмон думал повторить валирийские дороги, благо у него под рукой был Мелеис, что была довольно спокойной драконицей, и могла построить дорогу, точнее сплавить камень, хотя нужны эксперименты.

Выжившие Драконьи Всадники поняли ошибку своих предшественников, больше никаких Драконьих Ям, драконы будут достаточно свободными, хотя и со своей спецификой. Но заковывать в цепи их явно не будут, просто потому что уже было показано насколько это плохая идея, с учетом того что обычные люди убили драконов.

Так не должно происходить.

- Ты готовишь меня к какой-то неприятной новости? – Спросила Бейла.

- Джехейра Таргариен… мертва. – Тяжело ответил Томас.

Бейла молчала, на самом деле она не знала девушку, просто… это было так неожиданно, они оставили её там в клубке змей, просто затем что бы у Эйгона была жена, и вот она мертва… мертва потому что, наверное, кто-то решил продвинуть свою дочь в королевы.

- Как?

- Выбросилась из окна. – Томас и Бейла понимали, что это значит, их охраняли очень хорошо, еще Эйвор создал хорошую систему охраны, которая все эти годы никак не проявляла себя, и все потомки получали по наследству охранников что становились все лучше и лучше.

И каждый из них понимал, что «выбросилась из окна» это самый лучший способ подстроить самоубийство.

Эйвор рассказал им немного о криминалистике, о том что отпечатки пальцев уникальны, а так же как распознавать убийство и самоубийство, на самом деле это знали полицейские и охранники, но тут было откровенно, девочке было всего 13 лет, и вот кто-то её убил.

- Дай угадаю, это Лорд Пик? – Спросила Бейла, что закрыла книгу.

- Скорее всего да, нужно провести расследование.

Вокруг Эйгона был создан регентский совет, который в целом управлял всем. И то что он творил явно выходило за грань разумного, и выжившие зеленые и черные просто издевались над Эйгоном.

Бейла может и хотела помочь, только никто из них не был силен в политике, поэтому не вступали в невыигрышные битвы.

Все решения Эйгона быстро отменялись.

Эйгон призвал Роберта Дарклина и Робина Масси в Королевскую Гвардию. Он попросил бывшего Великого мейстера Орвиля написать письмо Таддеусу Ровану с предложением поста Десницы, Алину Велариону с предложением поста мастера над кораблями и самой Бейле написал для прибытия ко двору короля. Тем не менее, регенты отменили его решения. Один из этих регентов, Анвин Пик, провозгласил себя Десницей.

Бейла искренне вообще не понимала, чем она может помочь, ведь объективно говоря она эксперт по сжиганию всего и вся. От её приказа сжигались Железные Острова, да и развивалось у неё мышление специфическим направлении… Она не будет играть в дипломатию, она как Старк прикажет всех казнить, и пойдет дальше, но Королевству не нужен был такой правитель.

От того они и ушли.

Вскоре к неудовольствию короля лорд Пик разжаловал Дарклина и Масси и заставил их покинуть Королевскую Гвардию. После этого новый Десница назначил своих друзей и родственников на вакантные должности - так, например, присяжный рыцарь лорда Пика Гарет Лонг стал мастером над оружием. Сир Лонг начал тренировать мальчика, но тот вскоре перестал слушать инструкции, отказываясь сотрудничать или просто уходя. Так как сир Гарет не мог нанести никакого вреда королю, он попросил Анвина сделать Геймона мальчиком для порки. Слезы и кровь Геймона стали мотивацией для Эйгона, и вскоре он стал лучше себя проявлять в битве.

Бейла хотела вообще забрать явно кого-то из своего рода, но просто не смогла, Гаймон был фактором нестабильности хоть и ребенком…

Бейла и Рейна не хотели купаться в грязи, грязи политики, они готовы искупаться в крови, чувствовать запах горелой плоти, людей которых сжигали, но не касаться политической грязи, сейчас они правили своим феодом, и тут было гораздо меньше грязи.

Столица вся пропахла нечистотами, как буквально, так и грязью человеческих душ.

Так же Бейла и Рейна не хотели быть в городе который по сути сверг Таргариенов. Уж лучше быть рядом с верным Севером.

- Он предложил свою дочь, Мариэль как жену Эйгону.

- Передай нашим силам в столице, если это правда… убейте Пика и его дочь. – Холодно сказала Бейла. – Сожгите их.

Да, возможно те кто был в Королевской Гавани забывали о Бейле, хотя она её сестры, и Аддам перевернули всю войну, как и наземные войска Фрейев, она все еще была силой, и участником политики.

Она не могла просто угрожать каждый день всем драконом, но она прекрасно могла вот так намекать на то что она все еще есть, и покушение и убийство Таргариена не будет забыто. Если Пик действительно ответственен за убийство Джейхеры она сотрет весь его род в порошок, а потом сожжет весь замок, прикажет сравнять весь замок с землей, посыпать солью, и отберет все земли, передав куда более верным людям.

Каждый из змей сидящий в Королевской Гавани должен учитывать, что за спиной у Эйгона есть драконы, есть абсолютное оружие, что сотрет ублюдков с лица планеты.

Лиссийцы дернули их за усы, и познали, что такое Драконьей Гнев, Визерис вернулся обратно в Королевскую Гавань.

В целом политика утомляла Бейлу, но понимала, что без этого вообще никак, нужно восстанавливать связи. И развивать собственные территории, Драконьи Острова перестали быть пристанище пиратов, они стали перекрестком, где сходятся корабли из Севера, Речных Земель, и Западных земель, то что Виктор и Арно не разорили Западные Земли еще больше чем это сделали Железнорожденные позволили быстро восстанавливать экономику.

***

137й год от Завоевания Эйгона.

- У меня есть сын! – Гаэмон был радостным. Очень радостным, он был таким же истериком, как и его дед – Эйвор, на самом деле и как сам Томас, вот почему тот подливал Гаэмону водки.

- Да-да, говорят, что дедушка когда рождался дядя Артур чуть не снес всю септу. Вот когда Бейла рожала я тоже был на взводе. Хотя если честно признавайся, кто придумал имя Аурелиан?

- Это валирийское имя! – Пока Рейна отдыхала после родов, Гаэмон просто напивался вместе с Томасом, тот сделал все что бы его жена родила как можно лучше, это давно завелось что перед рождением детей, Фрейи становятся беспокойными, и моют все спиртом.

Хотя развитая медицина Земли (хотя бы на уровне концепций) помогала, и помогала хорошо, ведь оказывалось что сокращается уровень смертей.

После Зимней Лихорадки, был сформирован специальное подразделение, которое можно считать первым международным медицинской организации – цель организации искать лекарства от болезней, и передовые методы лечения.

Возглавляет организацию Лайонель Фрей, и вместе с этим, Крапиву стали превозносить многие люди. Дело в том, что она же сожгла всех архиместрой Цитадели, и приказала предоставить все книги по медицине, под страхом драконьего огня.

По Зимней Лихорадке было известно не так много, однако благодаря этим данным оказалось, что можно вылечить Серую Хворь, крайне странную болезнь, что протекает крайне странно.

Болезнь протекает безболезненно и, как правило, начинается с конечностей, и её начало можно заметить только по почерневшим кончикам пальцев или потере чувствительности — если человек подвергся воздействию серой хвори, он может каждый день прокалывать ножом пальцы на руках и ногах, чтобы проверить, не заразился ли он. Пока проколы болезненны, человек в безопасности. Только если он перестанет чувствовать лезвие, у него появятся основания опасаться заражения.

По мере того, как болезнь распространяется на руки и ноги, плоть твердеет и холодеет, а кожа мертвеет, сереет и превращается в твердую тяжелую потрескавшуюся и шелушащуюся корку, напоминающую камень, так что больной обращается во что-то вроде ожившей каменной статуи.

Человек может прожить с ней даже 5 — 10 лет, постепенно все больше покрываясь серой коростой, чувствительность пораженных участков при этом теряется. Когда хворь достигает глаз, наступает слепота. Язык и губы также превращаются в камень, теряют подвижность и затрудняют дыхание. На последних стадиях болезнь поражает и мышцы, и внутренние органы; тела становятся твердыми, но непрочными, и при неудачном прыжке больной легко может сломать ногу. При резких движениях каменная кожа лопается, и из-под нее течет кровь. Когда болезнь доходит до мозга, жертва впадает в безумие, но не умирает — к тому времени больные слепы и безумны, это жалкие существа, неуклюжие и безмозглые; они постоянно стонут или что-то бормочут, однако некоторые способны выкрикивать целые членораздельные фразы.

Однако мейстры нашли метод лечения – снять верхний слой окаменевшей кожи, при однако это может быть болезненно и самое главное возможно заражение открытой раны. Так что нужны довольно специфические протоколы, которые знал Лайонел.

Он соединил свои исследования эфира и анестезии, с протоколами обеззараживания зараженной плоти.

Как итог он нашел метод лечения одной из неизлечимых болезней.

Весь Вестеросс и Эссос обрадовался и коллективно проклял мейстров.

Стали практиковаться протопрививки, и много чего еще, Лайонел буквально стал мировым светилом в медицине, и боролся с любой болезнью которую видел.

И очень много публиковался, благодаря этому в среде благородных детская смертность сокращалась, но это распространялось и на обычных людей.

Хотя до идеала все еще было далеко, но Томас меньше переживал за то когда рожала Бейла, все же они сделали все что можно.

Медицина действительно развивалась, но слишком медленно. Никакие антибиотики не были изобретены, возможно они не будут изобретены еще слишком долго… Однако они должным каждый день приближать этот день.

Бейла и Рейна как раз поэтому плевать хотели на Железный Трон, этот Трон отвлекал их от Золотого Пути.

- Да-да, валирийское хорошо, но что б следующего ребенка назвал в честь бабушки, уверен, что это будет девушка.

- У тебя самого парень, можешь ты и назовешь следующего в честь деда? – Возмутился Гаэмон.

- Это уже сделал лорд Старк, так что Эйвор стало очень популярным именем. Особенно на Севере, как и женское имя Бейла.

- Да любят мою жену везде, хотя и твою тоже, все же как можно не любить женщину на боевом драконе? – Пошутил Томас.

Они вместе выпили еще по стопке водки.

Восстановление королевства долгое дело, и нужно прикладывать все усилия для этого, дабы дома что они строят удерживались, в Танце Драконов на самом деле все проиграли, абсолютно все, однако это дало возможность уничтожить железнорожденных как культуру, и повергнуть их «Железный закон».

Это можно сказать высшее достижение их поколение, повергли тех кто грабил побережье буквально тысячи лет.

***

138 год от Завоевания Эйготна.

Виктор Фрей уже ждал когда его сын Брандон подрастет и на него можно спихнуть будет все это лордство, он поступит так же как и его отец Артур, он поступит так же как и его дед Эйвор, это новая традиция под названием «сменяемость власти»

Это еще и возможность отдохнуть, после всех войн, заключенных договоров, Виктор правил владениями Фрейев, опираясь на своего деда, своего отца, однако дед умер… оставив после себя пустоту.

Тот кто и сформировал их такими какими они есть ушел, оставив все на них, оставив Золотой Путь Виктору.

И тот много работал, как минимум потому что население феода увеличилось в два раза, нужно было роазмещать множество людей, и формировать новые отряды полиции, так как люди бежали из Речных Земель и Королевских Земель, формируя нескончаемый поток беженцев. Важные специалисты и их семьи получали приоритет, корабеле, кузнецы, красильщики, и еще десятки других профессий. Но важно было еще брать множество крестьян, выдавая им землю, а так же субсидии, на распашку новых полей.

Именно сейчас система проверялась на прочность, Палат стало 15, и еще у него было много советников.

Талли тоже пытаются восстановить свою силу, только им это не удалось, пока Лорд Рут был в плену, удалось с ним заключить выгодную сделку, насчет того, чтобы построить через один из притоков Трезубца мост, тот приток что спускался с гор. То, что Эйвор Фрей хотел сделать еще 48 лет назад, спустя пол века мост образовался тем самым образовалась нужная логистическая связанность, между разными местами Вестероса.

Хоть Виктор не стал расширять армию, однако он на самом деле мог это сделать, как и Арно Маллистер, и тогда бы силы Фрейев-Малистеров были бы ближе к 14-16 тысячам.

В отличии от других, Фрейи не растратили опытных воинов, и теперь у них боеготовые войска что могли воспитывать новичков передавая свой опыт, а вот у всех остальных, только смерть и разорение.

Владения Фрейев большего всего стали напоминать отдельное государство, связанное с Севером, Драконьими Островами, Западными Землями, и теперь с Долиной (через тот самый мост), им уже не нужны было не важно кто сидит на Железном Троне.

Виктор так же заключил договор с домом Коксов, что бы из их города – Солеварни протянуть дорогу, до мостка Рутов, так выйдет что из Чаячего Города корабль может добраться до Солеварни за 7 дней, разгрузить товары и взять другие товары.

После того как Эймонд на Вхагаре спалил крупные города Речных Земель, нужно было восстанавливать экономику, и торговлю.

Виктор взял ссуды у Железного Банка за довольно малый процент, что бы начать буквально восстанавливать то что ему было интересно, Талли же не смогли такого сделать, как и многие другие дома Речных Земель. Просто не было ресурсов, а еще произошло перенаправление транспортных потоков, из Западных Земель, с направления в Королевскую Гавань в направлении Хеленпорта.

Вроде бы вокруг одно только процветание, но и проблем было много.

Когда Лианна зашла в его кабинет, то улыбнулась…

- Ты похож на него. – Она имела ввиду Эйвора Фрейя, так же она была немного мстительной пока мужчины воевали именно она за все отвечала и успешно отвечала.

Можно прошла крещением огнем и была полноценной хозяйкой Близнецов, Артур вместе со своей женой уехали, как и Хелена решила жить в Хеленпорте, и не мешать новому Лорду и Леди Близнецеов править, и менять все по своему усмотрению.

- Мне кажется я так не приблизюсь к нему. – Честно ответил Виктор.

Лианна зашла в кабинет и закрыла дверь, что бы даже доверенные охранники, стоящие у кабинета ничего не слышали.

- Это не так. – Она оглядела кабинет, в котором многое поменялось с тех пор как тут был Эйвор Фрей, сначала все поменял Артур, потом Виктор, а пока не было Виктора, многое поменяла сама Лианна, на полках стояли разные безделушки, диван стал гораздо удобнее. – Просто ты правишь в разные эпохи, он правил во времена мира, где самой большой проблемой были Таргариены, а у тебя нет никаких проблем, но ты правишь во времена после войны, и это уже твое испытание, мое испытание было править во время войны, отправлять нескончаемые караваны, и принимать разные дома Севера, что отправлялись в бой. Я исполнила свой долг.

- Я.. не то что бы страдаю неуверенностью в себе, просто в голове есть столько идей, что я должен сделать, развивать города, развивать торговлю, максимально в это вкладываясь, создавая новые мануфактуры, при всей моей любви к Веларионам, но сейчас мы печатаем в основном больше всех… во всяком случае в Вестеросе.

- А в Эссосе, Браавос, хотя технология распространяется по миру, и уже во многих местах происходит трансоформация, я знаю, но все же… удивительно насколько развился наш феод. – Сказал честно Виктор.

- Да, понимаю тебя милый, понимаю… но нам нужно сделать, так же… развить его так что бы Брандон был шокированным, и думал как превзойти нас.

- Ты права Лианна, нужно работать… но может я смогу сделать перерыв. – Виктор, быстро вышел из стояла, и приблизился к Лианне.

- Эй, неужто у тебя как там…. Фетиш на экономику в постели, я не знала! – Ответила ему жена.

***

Дрифтмарк

- Смотри, Деймон, твои родители вернулись. – Корлис, был еще жив и проводил много времени со своим правнуком. Показывая ребенку, как над замком, летят Аддам и Крапива, заходя на посадку.

Они вернулись из путешествия в Йи-Ти, они снарядили один из самых больших караванов, и Аддам возглавил этот флот, вместе со своей женой.

Как говорил Эйвор: «Добрым словом и драконом можно добиться больше чем просто добрым словом»

Аддам с помощью своего дракона, сумел провести корабли, так что бы никакой шторм их не задел, и даже больше, он купил еще больше кораблей, нагрузив их восточными товарами, пряностями, нефритом, и фарфором Йи-Ти.

В каждом порту у них буквально раскупали все, более чем 20 кораблей, возврашались.

Корлис был уверен, что его наследие осталось в хороших руках, даже без трона, Веларионы и так стали одним из самых могущественных домов Вестероса. Больше не было никаких Хайтауэров, а Ланнистеры были слишком далеко, так что можно развиваться свободно. Только они развивались как морская держава, увеличивая количество кораблей.

С помощью. Браавоса можно было построить множество кораблей, во всю эту экспедицию так же много вложились Фрейи и Таргариены с Драконьих Островов.

Они тоже богатели, когда пострадавшее государство едва-едва пыталось стать на ноги.

За 10 минут, Крапива и Аддам сумели дойти до комнаты, Корлиса, в которой он сидел вместе с правнуком.

- Деймон, как я по тебе скучала! – Воскликнула Крапива. И взяла сына на руки. Тот узнал мать, которая вместе с его отцом.

- Ох как Аллан будет рад. – Пошутил Корлис, у Аддама и Аллана были договоренности. Один уходит в поход, другой остается присматривать за Дрифтмарком, потом они меняются. Все же Аддам и Аллан были истинными Веларионами, их любил флот, а так же они любили море.

Хотя у Аддама был дракон, но тот улучшил путешествие в море. Даже был построены специальные корабли которые могли перевозить драконов. Никакой пират не смел на них напасть.

А если пробовал… Аддам просто поднимался, и пираты сдавались, понимая на кого они нарвались.

Крапива хотела облететь весь мир, но не забывала про свои обязанности.

- Ох, вы обогнали флот…

- Всего на парочку часов. – Ответил Аддам, который должен был подготовить для приема грузов.

Корлис мог теперь умереть, так как видел, что поколения что пришли за ним стали исправлять его ошибку, неизвестно что будет завтра, или через сто лет, но сейчас они строили уже свой дом, и гораздо лучше чем это сделал Корлис.

Под их руководством Дрифтмарк воссияет.

Лайонел Фрей

144й год от Завоевания Эйгона.

Лайонелу было более 50 лет, у него были дети и внуки, и даже дело всей жизни состоялась. Отец умер 13 лет назад, однако оставил наследие которое пережило его самого и возможно переживет всех Фрейев.

Диктатура Цитадели была сокрушена, благодаря болезни что унесла жизнь его отца. Крапива угрожала Цитадели тем что спалит её всю если не будут открыты все архивы, и не начнется поиск любого способа для лечения.

Мейстры поверили ей, точнее они поверили Овцекраду, что дало возможно многим ученым мужам дотронуться до скрытых томов, которые даже не имели никаких копий.

После этого Лайонел, все же смог накопить достаточный авторитет среди многих других городов, что бы реализовать давнюю мечту его отца – построить Университет, благо теперь могущество Цитадели ослабло, и еще не восстановилось, и теперь нужно было создавать что-то альтернативное им.

И создавать в такой конфигурации, которая понравилась бы отцу.

Лайонел собрал достаточно средств, что бы выкупить для себя у своей семьи землю для университета, и построить практически классический университет из рассказов отца, подобно тому что было на Земле.

Правда со своей спецификой. Женщин вполне допускали до обучения, в том числе по медицинским специальностям, на самом деле по любым специальностям. Однако возникали финансовые вопросы. Университет был частным, хоть он мог принимать на обучение простолюдинов, но они для этого должны быть талантливыми.

Передовые методы исследования позволяли Лайонелу самому ставить условия, например, он изобрел все же анестезию, причем в нескольких вариантах. Это был эфир и хлороформ, только последний был очень опасным, при неправильной дозировки могли отказать почки.

Так что все еще были проблемы с концентрациями, и воздействиями на центральную нервную систему, но среди всех альтернатив его были достаточно передовыми. И к нему ездили учится со всего мира.

От чего это и позволило создать Университет Фрейев. Просто его племянник, все же продолжал помогать. Все понимали, что Университет залог будущих свершений их рода, и довольно скоро инновации станут новым богатством. И нужно постоянно держать руку на пульсе, как с теми же устройствами для отлючения сознания человека.

По сравнению с маковым молоком у эфира и хлороформа были ряд преимуществ (помимо объективных минусов передозировки хлороформом с отказом почек).

Университет Фреев постепенно приобретал известность далеко за пределами Речных земель. Сюда приезжали лекари из Староместа, торговцы из Вольных городов привозили редкие материалы и инструменты, а некоторые лорды отправляли собственных сыновей и дочерей изучать врачебное дело. Последнее по-прежнему вызывало недовольство консервативных мейстеров, но после событий зимы 132–133 годов их авторитет уже не был прежним.

Особенно сильно перемены затронули хирургию.

На протяжении столетий хирург был вынужден торопиться. Если требовалось удалить поврежденную конечность, извлечь наконечник стрелы или вскрыть глубокий гнойник, у врача имелись считаные минуты, прежде чем боль становилась невыносимой. Пациента удерживали несколько крепких мужчин, ему давали маковое молоко, а иногда прибегали к спиртному. Все это могло помочь, но ничто не гарантировало, что больной перенесет операцию спокойно.

Маковое молоко обладало несомненной ценностью. Оно уменьшало боль, помогало успокоить человека и позволяло облегчить страдания умирающих. Однако его действие было трудно предсказать. Один пациент после небольшой дозы погружался в глубокую дремоту, другой продолжал метаться от боли, а третий переставал нормально дышать. При повторном употреблении возникали привыкание и зависимость, а передозировка могла оказаться смертельной.

Именно здесь эфир открывал новые возможности.

В отличие от опиатов, эфир позволял погрузить пациента в состояние общей анестезии, при котором человек терял сознание и переставал осознавать ход операции. При правильно организованном применении хирург получал гораздо больше времени для работы. Можно было не просто быстро отнять поврежденную конечность, но и осторожно обработать рану, удалить осколки кости, остановить кровотечение и наложить швы.

Это не означало, что эфир устранял боль навсегда. После пробуждения пациент по-прежнему мог страдать, и ему все еще требовались средства для послеоперационного обезболивания. Но сама операция становилась совершенно иной.

Хлороформ обладал похожими преимуществами, однако имел собственные особенности. Его было проще применять в небольших количествах, он не требовал столь значительного объема вещества для достижения анестезии, а само введение могло быть удобнее в определенных условиях. Именно поэтому некоторые хирурги предпочитали его эфиру.

Но Лайонел относился к хлороформу с особой осторожностью. Его действие могло развиваться быстро, а разница между достаточной анестезией и опасным угнетением жизненно важных функций была невелика. Передозировка могла вызвать тяжелые нарушения сердечного ритма, падение давления и остановку сердца. Кроме того, хлороформ способен повреждать печень и почки, причем риск серьезного поражения внутренних органов делал его далеко не безобидным средством.

Эфир тоже не был чудесным лекарством. Он раздражал дыхательные пути, мог вызывать рвоту и был чрезвычайно огнеопасен. В плохо проветриваемом помещении его пары создавали дополнительную опасность, особенно рядом с открытым огнем. Но при должной осторожности эфир представлялся Лайонелу более подходящим средством для широкого распространения хирургической анестезии.

Разумеется, существовала одна проблема, о которой он постоянно напоминал своим ученикам.

- Вы не становитесь искусными хирургами только потому, что научились усыплять пациентов, — говорил он, стоя перед столом, на котором лежали инструменты. — Вы становитесь искусными хирургами, когда умеете правильно оценить состояние больного, провести операцию, остановить кровотечение и не позволить ране убить его спустя неделю. Анестезия дает вам время. Она не дает вам права на ошибку.

Он добивался, чтобы студенты изучали анатомию, учились распознавать признаки шока и кровопотери, следили за дыханием пациента и понимали, когда необходимо прекратить процедуру. В университете постепенно формировались правила, которых прежде почти нигде не существовало: отдельные помещения для операций, чистые инструменты, мытье рук, проветривание, учет осложнений и обязательное наблюдение за пациентом после вмешательства.

Последнее вызывало особенно много споров. Некоторые старые лекари считали подобные требования излишними, но Лайонел знал, что успешная операция еще не означает успешного лечения. Человек мог пережить вмешательство, а затем умереть от инфекции.

Поэтому он не собирался останавливаться на анестезии.

В библиотеке университета уже хранились записи о случаях заражения ран, результаты наблюдений за больными и первые попытки систематизировать способы обработки инструментов. Лайонел понимал, что впереди еще множество открытий. Возможно, однажды люди научатся целенаправленно бороться с причиной инфекции, а не только надеяться, что организм победит ее самостоятельно.

Но пока он мог предложить своим ученикам хотя бы нечто гораздо более доступное: знания, дисциплину и привычку проверять собственные выводы.

В этом и заключалось главное отличие университета от старой системы мейстеров. Здесь не требовалось слепо верить авторитету древнего трактата. Если наблюдения противоречили книге, следовало проверить наблюдения. Если новый способ лечения давал худшие результаты, чем старый, от него надлежало отказаться. А если простой прием спасал больше жизней, его следовало преподавать независимо от того, кто первым до него додумался.

Лайонел иногда вспоминал отца и его рассказы о мире, в котором медицина прошла этот путь задолго до их рождения. Эйвор не оставил ему готовых решений для каждой проблемы. Он оставил нечто гораздо более ценное — представление о том, каким образом человечество могло бы их найти.

И теперь Лайонел собирался сделать так, чтобы эти знания пережили не только его самого, но и весь дом Фреев.

Возможно, через сто лет никто уже не вспомнит, кто первым применил эфир в операционной Речных земель. Возможно, имя Лайонела затеряется среди имен сотен врачей, исследователей и преподавателей.

Он не возражал.

Если его потомки будут жить в мире, где хирургия больше не означает неизбежную пытку, а болезнь перестанет быть приговором лишь потому, что лекарь не знает ее причины, этого будет достаточно.

Золотой путь не требовал, чтобы люди помнили имена тех, кто его прокладывал. Он требовал, чтобы они продолжали идти.

Сам Эйвор не успел бы увидеть большую часть этих перемен. При жизни он заложил основы, оставил книги и подготовил людей, которые могли продолжить его дело. Но именно при Лайонеле стало ясно, что наследие отца было не просто собранием знаний одного необычайно умного человека. Оно превратилось в систему, способную самостоятельно производить новые знания.

Университет не ограничивался медициной. Здесь изучали философию, естествознание, математику, механику, историю и литературу. Последняя, к удивлению некоторых благородных господ, считалась не менее важной, чем прежде. Лайонел утверждал, что человек, способный рассуждать лишь о своей узкой специальности, может стать превосходным ремесленником, но едва ли хорошим учёным. Другое дело, что теперь каждый студент мог углубиться в выбранную область, не тратя всю жизнь на изучение того, что ему никогда не пригодится.

И всё же имя Университета Фрейев прежде всего прославляла медицина.

— Отец говорил, что однажды люди перестанут умирать от болезней, которые сегодня кажутся неизбежными, — произнёс Лайонел, стоя у высокого окна университетского кабинета. — Я долго считал, что он преувеличивает. Теперь понимаю: он просто смотрел дальше, чем позволяли его собственные возможности.

Саэлла, сидевшая за столом с несколькими раскрытыми книгами, подняла на него глаза.

- Но ты ведь понимаешь, что даже тебе не удастся победить все болезни?

- Разумеется. Отец тоже это понимал, хотя порой вёл себя так, словно мог одолеть весь мир, если только ему дадут достаточно времени. — Лайонел улыбнулся. — Но он оставил нам не только знания. Он оставил способ искать ответы. И это, пожалуй, важнее всего остального.

Он подошёл к столу и взял один из свитков. На нём были описаны наблюдения за людьми, перенёсшими определённые болезни, а рядом лежали записи о необычном обычае, известном в некоторых восточных землях.

— Возьмём оспу. Одна из самых страшных болезней, с которыми сталкивается человек. Она убивает множество людей, а выживших нередко оставляет обезображенными на всю жизнь. И всё же люди давно заметили одну странность: тот, кто уже переболел оспой, обычно не заболевает ею повторно. Или, по крайней мере, повторная болезнь случается гораздо реже.

- Значит, тело запоминает болезнь? — спросила Саэлла.

- Не совсем так, как человек запоминает лицо или имя. Но отец предполагал, что организм после встречи с возбудителем способен подготовиться к следующей. Он называл это иммунной памятью. Мы пока не можем увидеть её собственными глазами, но можем наблюдать её последствия.

Эйвор не оставил им микроскопов, способных показать вирус, и тем более не подарил способов выращивать его в лаборатории. Однако он объяснил сам принцип: если организм после определённой инфекции приобретает защиту, можно попытаться вызвать эту защиту, не подвергая человека всей опасности настоящей болезни.

Именно на этом принципе строились протопрививки.

Первым направлением стала вариоляция — старый способ защиты от натуральной оспы, известный в некоторых странах задолго до появления Университета Фрейев. Здорового человека намеренно подвергали воздействию материала, полученного от больного оспой, рассчитывая вызвать более лёгкое заболевание и тем самым защитить от будущей, естественной инфекции.

Метод был далёк от совершенства. Он мог вызвать полноценную оспу, привести к смерти самого прививаемого и стать источником новой вспышки. Человек, заразившийся таким образом, мог передавать болезнь окружающим. Для семьи, города или целого королевства неудачная попытка защитить одного человека иногда оборачивалась настоящей катастрофой.

Лайонел знал об этом лучше большинства своих современников.

- Поэтому мы не будем объявлять всякий старый обычай мудростью только потому, что он пережил сотни лет, — сказал он. — И не станем считать его бесполезным только потому, что он опасен. Мы должны понять, почему он работает, кому помогает и какой ценой.

Университетские врачи начали собирать свидетельства о прежних вспышках оспы. Они записывали, сколько людей заболело, сколько умерло, кто из выживших перенёс болезнь повторно и как часто заболевали те, кто прежде не встречался с ней. Впервые подобные сведения не оставались разрозненными историями, которые один мейстер передавал другому. Их сводили в общие таблицы, сравнивали между городами и годами, проверяли на противоречия.

Это было не так впечатляюще, как открытие нового лекарства, но именно такая работа позволяла отличать настоящее действие от случайного совпадения.

Лайонел распорядился, чтобы сведения о каждом случае записывались по единому образцу. Следовало отмечать возраст больного, прежние заболевания, обстоятельства заражения, течение болезни и исход. Если человек утверждал, что был защищён после перенесённой оспы, это тоже записывали, но не принимали на веру без проверки, насколько позволяли доступные сведения.

Саэлла участвовала в организации этой работы. Она помогала налаживать обмен письмами между врачами разных городов, убеждала местных лордов разрешать наблюдения и следила за тем, чтобы результаты не исчезали в частных архивах. Некоторые считали подобную переписку скучной тратой времени. Лайонел же полагал, что десятки тысяч тщательно записанных наблюдений могут оказаться полезнее одной сотни блестящих догадок.

- Но разве нельзя просто найти человека, который уже переболел, и использовать его кровь для защиты остальных? — спросила однажды Саэлла.

- Возможно, когда-нибудь учёные научатся выделять из крови то, что обеспечивает защиту, — ответил Лайонел. — Но сейчас мы не знаем, какая именно её часть отвечает за это. А если начнём смешивать кровь и ткани без понимания происходящего, то можем передавать не только то, что нам нужно, но и другие болезни. Не всякое предположение отца было готовым решением. Иногда он оставлял нам лишь правильный вопрос.

Поэтому университетские врачи не стали пытаться создавать универсальное средство из крови переболевших. Вместо этого они сосредоточились на том, что действительно могли изучать и контролировать: наблюдении за заболеваниями, чистоте инструментов, изоляции заразных больных и поиске способов предотвращать передачу инфекции.

Вариоляция против оспы оставалась наиболее перспективным, но опасным направлением. Лайонел не позволял представлять её как безобидное средство. Применение требовало осознанного согласия, медицинского наблюдения и строгих мер, чтобы не разнести болезнь среди окружающих. Там, где невозможно было обеспечить безопасность, он предпочитал не проводить процедуру вовсе.

Но у Эйвора имелась ещё одна идея, которая со временем могла оказаться куда важнее.

В записях отца упоминалась коровья оспа — заболевание, встречавшееся у скота и иногда передававшееся людям, работавшим с животными. Наблюдатели отмечали, что переболевшие ею люди, по-видимому, реже заболевали натуральной оспой. Это открывало возможность получить защиту от страшной болезни, не вызывая у человека саму натуральную оспу.

В отличие от вариоляции, здесь использовался родственный, но иной возбудитель. Он мог вызвать местное заболевание, обычно гораздо менее опасное, однако при этом подготовить организм к встрече с натуральной оспой. Современная наука назвала бы такой подход вакцинацией; в университете Лайонела предпочитали пока говорить о защите посредством родственной болезни.

Разумеется, одних старых рассказов было недостаточно. Необходимо было убедиться, что речь идёт действительно о коровьей оспе, а не о другом заболевании кожи, и что наблюдаемая защита не объясняется случайностью. Не менее важно было выяснить, насколько надёжно сохраняется защитный эффект и безопасен ли используемый материал.

- Если это подтвердится, — сказал Лайонел своим ученикам, — мы получим не просто ещё одно средство против болезни. Мы получим доказательство того, что иногда можно защитить человека, познакомив его организм с менее опасным родственником настоящего врага.

Это был принципиальный шаг. Не попытка победить болезнь после того, как она уже проникла в тело, а попытка подготовить организм заранее.

Пока что Университет Фрейев не располагал средствами, позволяющими полностью объяснить этот механизм. Но ему и не требовалось знать всё о невидимых возбудителях, чтобы сделать первые выводы. Достаточно было установить надёжную связь между определённым воздействием и последующей защитой, а затем тщательно проверять безопасность метода.

Именно поэтому Лайонел не позволял своим ученикам торопиться с громкими заявлениями. Врач, который ошибся в лечении одного пациента, мог погубить одну жизнь. Учёный, который ошибся в способе массовой профилактики, мог подвергнуть опасности тысячи.

Однако оспа была не единственной болезнью, против которой имело смысл бороться заранее.

Прежде всего университетские врачи обратили внимание на инфекции, распространявшиеся через воду, пищу и тесное соседство. Для многих из них не существовало доступной прививки, зато имелись способы снизить риск заражения. Чистые источники питьевой воды, удаление нечистот от колодцев, мытьё рук, обработка хирургических инструментов, чистое бельё и раздельное содержание заразных больных давали вполне реальные результаты, даже если люди ещё не понимали всех механизмов, стоявших за ними.

При этом Лайонел не обещал, что простое кипячение воды спасёт от любой болезни, или что чистота сама по себе уничтожит всякую заразу. Он знал из записей отца, что разные инфекции распространяются по-разному. Поэтому университетские врачи учились различать случаи, когда болезнь передавалась через пищу и воду, когда требовала тесного контакта, а когда могла распространяться по воздуху.

Так, при холере — если она когда-нибудь появлялась в их владениях — особое внимание следовало уделять воде и нечистотам. При болезнях, распространявшихся через укусы насекомых, одной чистоты было недостаточно: требовалось бороться с переносчиками. А при заразных лихорадках, передававшихся от человека к человеку, могли помочь изоляция больных, проветривание помещений и уменьшение тесноты.

Всё это не было вакцинацией в строгом смысле, но для средневекового мира имело не меньшее значение. Люди слишком часто ожидали от медицины чудесного снадобья, способного исцелить уже заболевшего. Лайонел же пытался изменить саму постановку вопроса: как сделать так, чтобы человек вообще не заболел?

К сожалению, не все болезни поддавались подобному подходу. Против кори, натуральной оспы, чумы и многих других инфекций университет пока не мог предложить надёжной прививки. Против столбняка и бешенства тоже не существовало доступного способа заранее создать безопасную защиту. А от болезней, которые вызывали паразиты, требовались иные решения. Даже если Эйвор знал о существовании микробов и вирусов, одного знания было недостаточно, чтобы изготовить безопасную вакцину без нужных инструментов, материалов и методов контроля.

С антибиотиками дело обстояло ещё хуже. Лайонел понимал, что некоторые вещества способны подавлять рост болезнетворных организмов, но превращение этого наблюдения в надёжное лечение требовало исследований, которых университет пока не мог провести. Нужно было найти подходящее вещество, отделить полезное действие от ядовитого, определить, какие инфекции оно лечит, и научиться производить его в достаточном количестве. Отец оставил направление движения, но не готовую дорогу.

Зато некоторые результаты не требовали ни сложной химии, ни понимания микроскопического мира. Они требовали дисциплины, учёта и привычки следовать проверенным правилам. Университет создавал инструкции для врачей, обучал повитух и цирюльников, организовывал обмен наблюдениями и добивался того, чтобы новые методы не оставались привилегией нескольких богатых домов.

Именно в этом заключалось главное отличие нового учреждения от старых школ мейстеров. Знание больше не должно было принадлежать одному человеку, одной семье или одному городу. Если врач в далёком порту замечал, что определённый способ ухода за больными снижает смертность, его наблюдения должны были попасть в университет, пройти проверку и, если подтвердятся, вернуться к нему в виде улучшенной методики.

Саэлла однажды заметила, что таким образом они пытаются превратить само обучение в непрерывное исследование.

- Да, — ответил Лайонел. — И в этом, вероятно, состоит самое ценное из того, что оставил нам отец. Он мог знать больше любого человека своего времени, но всё равно оставался одним человеком. Мы же можем сделать так, чтобы знания росли даже тогда, когда нас самих уже не будет.

Он посмотрел на книги, занимавшие полки от пола до потолка. В них хранились не только открытия Эйвора, но и ошибки, сомнения, незавершённые опыты и вопросы, на которые никто ещё не сумел ответить.

Когда-нибудь, возможно, люди научатся видеть возбудителей болезней, выращивать их в контролируемых условиях и создавать средства, которые обеспечат защиту от многих инфекций. Когда-нибудь появятся лекарства, способные бороться с теми болезнями, против которых сегодня оставались только надежда и уход за больными.

Но всё это начиналось здесь — с нескольких книг, осторожных наблюдений и убеждения, что даже самое древнее и страшное бедствие не следует считать неизбежным лишь потому, что оно пережило множество поколений.

Лайонел не мог победить все болезни. Он даже не мог обещать, что его дети увидят мир, свободный от оспы или чумы.

Зато он мог оставить им университет, который продолжит искать ответы.

И для человека, выросшего в тени наследия Эйвора Фрея, это было куда более достойным достижением, чем собственное бессмертие.

***

Выпускной Университета Фрейев. 146 год от Завоевания Эйгона.

Большой зал Университета Фрейев был заполнен до отказа. На возвышении, перед кафедрой из тёмного дерева, сидели преподаватели нескольких факультетов, а перед ними, рядами, расположились выпускники. Их было почти две сотни — люди разных возрастов, происхождения и достатка. Среди них были сыновья лордов, дочери богатых купцов, несколько выходцев из простолюдинов, чьи способности позволили им получить стипендию, и даже несколько иностранцев, прибывших из-за Узкого моря.

Они изучали медицину, естествознание, математику, философию, механику, историю и право. Некоторые собирались вернуться в родные земли, чтобы служить при дворах и в городах, другие намеревались открыть собственные лечебницы, мастерские или школы. Были и те, кто собирался остаться при университете, продолжая исследования под руководством старших учёных.

Для каждого из них сегодняшний день означал окончание долгого пути. Но для самого Университета это было не менее важное событие: впервые за его историю сразу столько человек получали образование, основанное на единой программе, экзаменах и требованиях, которые не зависели от личных связей или благосклонности покровителя.

За прошедшие годы диплом Университета Фрейев стал цениться чрезвычайно высоко. В Вестеросе его обладателя охотно приглашали на службу богатые дома, городские советы, торговые компании и лечебницы. Даже те лорды, которые прежде относились к университету с подозрением, теперь понимали: человек, окончивший его медицинский факультет, обладал знаниями, которых зачастую не было у целой дюжины придворных мейстеров. Да и доверие к ним снизилось, так же одним из главным способом рекламы была личность Лайонела Фрейя, но в чем-то сыграла определенную роль Эйвора Фрейя. Последний, когда заболел исполнил все рекомендации, и отдал черезвычайно безжалостные приказы относительно себя и своего тела на случайно смерти. Это заставляло уважать новые методы, но и прислушиваться к ним. Во всяком случае относительно медицины.

Инженеры и механики находили работу при верфях, шахтах, строительных артелях и мануфактурах. Знатоки права и счёта оказывались востребованы там, где требовалось управлять большими хозяйствами, вести торговлю и разбираться в сложных договорах.

За пределами Вестероса положение было не менее примечательным. Купцы из Браавоса, Волантиса и других вольных городов уже знали, что выпускник Фрейев — не просто человек, умеющий красиво говорить о прочитанных книгах. Он должен был продемонстрировать свои знания, защитить работу и доказать, что способен применять изученное на практике. Диплом не гарантировал человеку богатства или высокого положения, но открывал двери, которые прежде оставались закрытыми даже для талантливых людей незнатного происхождения.

И всё же Лайонел Фрей, ректор университета, не думал сегодня ни о престиже, ни о деньгах, ни о том, сколько влиятельных людей захотят нанять его выпускников.

Он смотрел на них и видел то, о чём мечтал его отец.

Перед ним стояли люди, которым предстояло продолжить дело, начатое Эйвором Фреем. Люди, которые однажды могли обнаружить то, чего не заметил сам Эйвор. И, возможно, исправить ошибки, которые он совершил.

Лайонел поднялся со своего места. В зале постепенно стихли разговоры. Он не стал раскладывать перед собой подготовленную речь, хотя секретарь настоял, чтобы она была написана заранее. Ректор лишь положил ладони на край кафедры и некоторое время молча смотрел на собравшихся.

- Двести человек, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала неподдельная радость. — Почти двести новых учёных, врачей, инженеров, философов и исследователей. Вы знаете, как долго я ждал этого дня?

Он улыбнулся, заметив несколько удивлённых взглядов.

- Наверное, вы полагаете, что я ждал его с момента вашего поступления. Некоторые из вас учились здесь шесть лет, другие — дольше. Я видел, как вы приходили в наши аудитории, как спорили с преподавателями, как проваливали экзамены, как возвращались к задачам, которые казались вам неразрешимыми. Видел, как некоторые из вас едва не покидали университет, убеждённые, что недостаточно умны для науки. И видел, как те же самые люди спустя годы объясняли своим товарищам то, чего ещё недавно не понимали сами.

В зале послышался негромкий смех.

- Но нет. Я ждал этого дня гораздо дольше. Я ждал его ещё тогда, когда сам не знал, удастся ли нам вообще открыть университет. Когда у нас не было ни этих залов, ни лабораторий, ни библиотек, ни достаточного количества людей, которым можно было доверить обучение других. Я ждал его, когда мы располагали лишь несколькими книгами, множеством вопросов и убеждением, что человек способен узнать больше, чем знал вчера.

Лайонел на мгновение замолчал.

- Мой отец верил в это убеждение больше, чем в собственные силы. Он знал, что не успеет увидеть мир, о котором мечтал. Он понимал, что многие из его замыслов останутся незаконченными, что некоторые из его предположений окажутся ошибочными, а другие будут ждать своего часа десятилетиями. Но он всё равно записывал свои мысли, объяснял нам то, что знал, и оставлял вопросы, на которые не мог ответить.

Он медленно прошёлся взглядом по рядам выпускников.

- И вот вы здесь. Не потому, что мой отец был всезнающим человеком. Не потому, что мы, Фреи, обладаем какой-то особенной мудростью. А потому, что он понимал простую вещь: один человек смертен, а знание может пережить поколения. Если его сохранить, передать другим и позволить им продолжить работу.

Ректор выпрямился.

- Сегодня вы получите дипломы. Некоторые из вас уже знают, где будут работать завтра. Другие ещё не решили, куда отправятся. Кто-то вернётся домой, кто-то пересечёт море, а кто-то останется здесь, среди этих стен. И я хочу, чтобы вы запомнили одну вещь: диплом, который вы получите, действительно ценится. Очень высоко. Не из-за имени Фреев на печати и не потому, что я являюсь ректором этого университета. Его ценят потому, что за ним стоят годы вашей работы, наши требования и уверенность тех, кто готов доверить вам собственные жизни, имущество или будущее.

Он слегка приподнял руку, словно заранее останавливая возможные возражения.

- Но именно поэтому я прошу вас не превращать этот диплом в оправдание собственной гордости. Он не доказывает, что вы умнее всех, кто не учился здесь. Он доказывает лишь то, что вы достигли определённого уровня знаний и готовы двигаться дальше. Если вы решите, что теперь вам больше нечему учиться, то однажды обнаружите, что ваш диплом превратился в красивый лист пергамента, а вы сами остались позади тех, кто продолжал задавать вопросы.

В этот раз никто не засмеялся. Выпускники слушали внимательно.

- Вы покидаете университет не для того, чтобы всю оставшуюся жизнь повторять мои слова или слова моих преподавателей. Если бы я хотел именно этого, нам не требовалось бы столько лет учить вас рассуждать, проводить опыты, проверять свидетельства и спорить друг с другом. Я мог бы просто велеть вам выучить книги наизусть и потребовать повторять их без единой ошибки.

Он улыбнулся, и в его глазах мелькнул знакомый ученикам огонёк.

- Поверьте, это было бы куда дешевле.

Зал рассмеялся.

- Но тогда вы были бы не учёными, а живыми хранилищами чужих мыслей. А мне нужны люди, которые способны создавать собственные. Мне нужны врачи, которые не станут повторять неудачное лечение только потому, что так поступали их учителя. Инженеры, которые не примут несовершенную машину за предел возможного. Философы, которые не будут считать древность идеи доказательством её истинности. Историки, которые не станут менять прошлое ради удобства настоящего. И математики, которые не испугаются признать, что задача, над которой они бились месяцами, была поставлена неправильно.

Он положил ладонь на раскрытую книгу, лежавшую на кафедре.

- Наука начинается не с ответа. Она начинается с вопроса. А иногда — с признания, что ответа у нас нет.

Лайонел говорил всё горячее. Теперь в нём было мало от ректора, произносящего торжественную речь, и много от преподавателя, который увлёкся объяснением настолько, что забыл о времени.

- Вы встретитесь с людьми, которые будут уверять вас, будто всё важное уже открыто. Что предки знали достаточно, что старые порядки существуют не просто так, что попытка изменить привычное непременно принесёт больше бед, чем пользы. Иногда они окажутся правы. Новое не всегда лучше старого, и не всякая перемена заслуживает того, чтобы её поддерживать. Но вы обязаны выяснить это сами, а не принимать чужое мнение лишь потому, что его высказал человек в дорогом плаще или с древним титулом.

Он указал на окна, за которыми виднелись университетские корпуса и крыши соседних зданий.

- Мир за этими стенами огромен. Он полон вещей, которых мы не понимаем. Мы не знаем всех причин болезней, не умеем предотвращать каждую смерть, не можем построить все машины, которые способны вообразить, и не способны объяснить каждое явление природы. Мы до сих пор ошибаемся. Порой дорого ошибаемся. И я не сомневаюсь, что через сто лет наши потомки найдут в наших трудах немало глупостей, над которыми будут смеяться.

Он произнёс это с таким искренним удовольствием, что несколько преподавателей переглянулись.

- И знаете что? Я надеюсь, что они будут смеяться! — воскликнул Лайонел. — Я надеюсь, что однажды наши потомки откроют книги, написанные здесь, и скажут: «Как же мало они знали! Как же неуклюжи были их инструменты! Как много времени они тратили на задачи, которые мы решаем за несколько дней!» Я надеюсь, что наши ошибки станут для них уроками, а наши открытия — лишь первой ступенью к открытиям гораздо более великим.

Его голос стал тише, но не утратил силы.

- Потому что это будет означать, что вы не остановились. Что вы не превратили наши труды в новую догму. Что вы продолжили работу и сумели пойти дальше нас.

Лайонел посмотрел на выпускников медицинского факультета.

- Вы, будущие врачи, будете видеть страдания, от которых не сможете избавить своих пациентов. Некоторые из вас потеряют больных, хотя сделают всё, что в их силах. И я хочу, чтобы вы помнили: не всякая смерть означает, что вы потерпели неудачу. Но если вы отвернётесь от вопроса, почему человек умер, если предпочтёте удобное объяснение трудному поиску, если перестанете учиться на собственных ошибках, тогда вы действительно проиграли.

Он перевёл взгляд на инженеров и естествоиспытателей.

- Вы будете строить вещи, которые однажды могут разрушиться. Вы будете создавать механизмы, которые не заработают так, как вы ожидали. Ваши расчёты окажутся неверными, материалы — неподходящими, а некоторые замыслы обернутся пустой тратой времени и денег. Не бойтесь этого. Бойтесь лишь того, что вы не захотите понять причину неудачи. Сломанная машина может научить вас большему, чем исправная, если вы сумеете разобраться, почему она сломалась.

Затем он обратился к философам, историкам и правоведам:

- Вы же будете иметь дело с человеческими убеждениями, законами и поступками. Помните, что люди редко бывают столь просты, какими их изображают в книгах. Не всякий дурной поступок совершается дурным человеком, не всякий добрый замысел приносит пользу, и не всякий закон, написанный с благородной целью, создаёт справедливый порядок. Изучайте не только то, что люди говорят о себе, но и то, как они живут, что вознаграждают и чего боятся. Мир не изменится от одной красивой речи. Для перемен требуются понимание, терпение и труд.

Он сделал паузу и посмотрел на весь зал.

- А теперь я скажу вам то, что, возможно, покажется странным на выпускной церемонии.

Лайонел усмехнулся.

- Я не хочу, чтобы вы всю жизнь оставались благодарными учениками Университета Фрейев.

В зале стало тихо.

- Я хочу, чтобы вы стали его достойными соперниками. Чтобы однажды ваши исследования опровергли мои выводы. Чтобы ваши книги оказались лучше моих книг, ваши методы — надёжнее моих методов, а ваши открытия — важнее всего, что я сумел сделать за свою жизнь. Если вы обнаружите, что я ошибался, не прячьте это ради моего доброго имени. Докажите свою правоту. Если вы сможете улучшить то, что я создал, не спрашивайте разрешения. Улучшайте. Если однажды вы станете преподавать здесь, не требуйте от своих учеников слепого повиновения. Требуйте от них честной работы, внимательного наблюдения и смелости мыслить самостоятельно.

Он вновь опёрся на кафедру. Теперь перед выпускниками стоял не столько ректор, сколько человек, который искренне любил то, чем занимался, и хотел передать эту любовь другим.

- И если кто-то из вас однажды сумеет превзойти меня, я буду считать это одним из величайших достижений своей жизни. Не потому, что смогу присвоить себе часть вашей славы. А потому, что буду знать: годы, проведённые нами здесь, не пропали даром.

На мгновение он замолчал, словно позволив собственным словам улечься.

- Мой отец однажды оставил мне наследство, которое я не мог ни потратить, ни продать, ни удержать исключительно в руках своей семьи. Он оставил знания. И чем больше я узнавал, тем яснее понимал, что такие вещи приобретают настоящую ценность лишь тогда, когда ими делятся. Сегодня я передаю вам часть этого наследства. Вы же должны сделать с ним нечто большее, чем просто сохранить.

Лайонел выпрямился и впервые за всё время произнёс слова, которые действительно походили на завершение торжественной речи.

- Идите в мир. Лечите больных. Стройте города и машины. Исследуйте моря, земли и небеса. Учите тех, кто никогда не имел возможности учиться. Спорьте с теми, кто уверен, что уже знает всё. И не забывайте, что за каждым великим открытием стоят сотни незаметных шагов, тысячи вопросов и множество людей, чьи имена никогда не попадут в хроники.

Он улыбнулся — уже не торжественно, а почти по-отечески.

- Не стремитесь стать вторым Эйвором Фреем. Не стремитесь стать вторым Лайонелом Фреем. Станьте первыми собой. А затем сделайте так, чтобы ваши ученики однажды смогли сказать о вас то же самое, что я сегодня говорю о своём отце: он не успел закончить начатое, но оставил нам достаточно, чтобы мы могли пойти дальше.

Ректор отступил от кафедры.

- Поздравляю вас, выпускники. Вы заслужили свои дипломы. Теперь докажите, что заслужили знания, которые за ними стоят.

Первым захлопал кто-то из преподавателей. Затем поднялись студенты, и вскоре большой зал наполнился таким гулом, что Лайонелу пришлось отступить на шаг, удивлённо улыбаясь. Многие выпускники аплодировали стоя. Некоторые смеялись, другие вытирали глаза, а один молодой врач, сидевший в первом ряду, смотрел на ректора так, словно только что получил не диплом, а разрешение посвятить свою жизнь чему-то гораздо большему, чем он прежде мог представить.

Когда церемония закончилась, выпускников начали вызывать по именам. Каждый подходил к возвышению, получал диплом с печатью Университета Фрейев и пожимал руку ректору. Лайонел старался сказать каждому хотя бы несколько слов. Он спрашивал о будущих планах, желал успехов, иногда давал совет, а иногда просто смеялся вместе с бывшим учеником, вспоминая его первые неудачные опыты.

Для кого-то этот диплом станет билетом в богатую жизнь. Для кого-то — началом долгого и тяжёлого труда. Некоторые прославятся, другие проживут незаметную жизнь, а кто-то, возможно, совершит ошибку, о которой будут говорить ещё много лет.

Лайонел не мог знать, кем станут все эти люди.

Но, глядя на почти две сотни молодых учёных, он впервые позволил себе подумать, что Университет Фрейев действительно переживёт его самого.

И, возможно, однажды кто-нибудь из стоявших сегодня перед ним людей поднимется на эту же кафедру, посмотрит на своих выпускников и произнесёт речь, после которой его собственные слова покажутся лишь первым, неуверенным шагом.

Лайонел искренне надеялся, что так и будет.

Таков уж был порядок вещей.

Король, которому оставили корону

Правление Эйгона III Таргариена

Эйгон III Таргариен стал королём в тот момент, когда королевство уже устало от королей. Танец Драконов закончился, династия потеряла большую часть своих драконов, города лежали в руинах, поля оставались необработанными, торговля была нарушена, а знатные дома подсчитывали потери и решали, кому теперь выгоднее присягнуть. Люди хотели мира, хлеба и возможности жить, не опасаясь, что очередной претендент на трон приведёт к их дверям армию.

Эйгон мог дать им мир. По крайней мере, он не желал новой войны.

Но между желанием не допустить катастрофы и умением восстановить страну лежала пропасть, которую юный король так и не сумел преодолеть.

В истории Вестероса его запомнили как Сломленного Короля. Это прозвище казалось почти неизбежным. Эйгон пережил гибель своей матери, видел смерть близких, потерял драконов и стал свидетелем того, как его семья уничтожала сама себя. Он был ребёнком, когда война превратила его жизнь в череду потерь, а королём стал в возрасте, когда другие мальчики ещё могли позволить себе не понимать, насколько жесток бывает мир.

От него требовали забыть всё пережитое, надеть корону и править.

Никто не спросил, способен ли он это сделать. И, возможно, никто особенно не хотел знать ответ.

Первое, что поражало людей, допущенных к Эйгону III, — его отстранённость.

Король редко улыбался, не проявлял интереса к празднествам, не любил пиров и с подозрением относился к любым попыткам развлечь его. Там, где другие монархи видели возможность укрепить отношения с вассалами, Эйгон видел толпу людей, от которых требовалось выслушивать бесконечные речи. Там, где придворные ожидали благодарности за подарки, он видел напоминания о том, что даже его личная жизнь больше ему не принадлежит.

Он мог часами сидеть у окна, глядя на город, и не произносить ни слова. Иногда запирался в своих покоях на большую часть дня. Порой не желал принимать даже тех, кто действительно мог сообщить ему нечто важное. Слуги привыкли к его молчанию, придворные научились угадывать настроение по выражению лица, а советники постепенно поняли, что получить от короля ясный ответ бывает труднее, чем добиться уступок от упрямого лорда.

Всё это объясняли его характером.

Одни говорили, что Эйгон родился холодным. Другие утверждали, что он слишком много пережил и потому утратил способность радоваться. Третьи предпочитали считать его неблагодарным: ему достались Железный трон, власть над Семью Королевствами и богатство короны, а он будто бы не желал пользоваться ни одним из этих преимуществ.

Люди вообще любят простые объяснения чужих страданий. Особенно если эти объяснения избавляют их от необходимости что-либо менять.

Эйгон не был человеком, которому просто наскучила жизнь. Он был человеком, чьё представление о безопасности разрушилось ещё в детстве. Он слишком рано узнал, что близкие могут умереть, что дом может перестать быть убежищем, что взрослые способны вести войну, даже когда понимают, какой ценой она закончится. И теперь, когда вокруг него снова находились люди, говорившие о долге, величии и необходимости принимать решения, он не мог заставить себя поверить, что всё это приведёт к чему-то хорошему.

Корона не исцелила его. Она лишь сделала его страдания государственным делом.

Однако в Красном замке никто не умел обращаться с подобными вещами.

Вестерос не знал психотерапии, не имел представления о посттравматическом расстройстве в должном понимании и не располагал средствами, которые могли бы помочь человеку разобраться с пережитым. Мейстры могли предложить маковое молоко, покой, молитвы, беседы и советы забыть прошлое. Септоны могли говорить о смирении и испытаниях, посланных богами. Придворные могли рекомендовать охоту, брак, пиры или новое увлечение.

Но всё это требовало от Эйгона одного и того же: перестать чувствовать то, что он чувствовал, и вернуться к тому, каким, по мнению окружающих, должен быть король.

Никто не спрашивал, что именно он помнил по ночам. Никто не пытался понять, почему он избегал определённых разговоров, почему не переносил некоторых звуков или почему даже в мирном дворце порой выглядел так, словно ожидал увидеть перед собой очередную казнь.

И самое страшное заключалось в том, что многие из тех, кто находился рядом с ним, не испытывали желания помочь.

Несчастный король был удобен.

Он не стремился к славе полководца, не пытался подчинить себе советников и не желал постоянно вмешиваться в дела великих домов. Если его можно было убедить подписать решение, то оно становилось королевским указом. Если не удавалось, всегда находился другой способ добиться нужного результата: через Десницу, совет, королевские финансы или лордов, обладавших достаточной силой, чтобы поставить перед монархом свершившийся факт.

Эйгон постепенно понял, что корона не делает человека всемогущим.

Иногда она делает его пленником тех, кто окружает его трон.

После Танца Драконов Вестеросу требовалось нечто большее, чем прекращение войны.

Нужно было восстановить торговлю, вернуть людей на опустевшие земли, наполнить королевскую казну, наладить снабжение городов, восстановить разрушенные замки и гавани. Требовалось примирить дома, чьи представители ещё недавно убивали друг друга, и не допустить, чтобы победители начали делить королевство так, словно оно было добычей.

Это была работа на годы, а возможно, на целые поколения.

Эйгон III хотел мира и достатка. В этом он был искренен. Он не мечтал о новых завоеваниях, не жаждал военной славы и не желал повторения той бойни, которая уничтожила его семью. Но одного желания мира было недостаточно, чтобы создать условия для процветания.

Королю требовалось определить приоритеты, найти людей, способных выполнить задуманное, заставить великие дома сотрудничать и, когда интересы короны сталкивались с их интересами, добиваться уступок.

Эйгон не обладал ни опытом, ни характером, необходимыми для подобной работы.

Он мог понимать, что казна пуста, но не умел превращать это понимание в последовательную финансовую политику. Он мог желать восстановления городов, но не был способен лично контролировать десятки проектов, каждый из которых зависел от местных лордов, купцов и чиновников. Он мог требовать справедливости, однако не всегда понимал, как добиться её от людей, для которых справедливость означала прежде всего сохранение собственных привилегий.

Королевские указы выходили, советники менялись, назначения пересматривались, а дела нередко тянулись месяцами. Решение, принятое в Красном замке, могло оказаться совершенно бесполезным в дальнем уголке королевства, если никто не имел желания его исполнять.

И всё же королевство постепенно восстанавливалось.

Торговцы вновь отправляли корабли в море, крестьяне возвращались на поля, ремесленники открывали мастерские. Великие дома восстанавливали свои владения, а королевская администрация пыталась вернуть хотя бы часть прежнего порядка.

Но восстановление Вестероса нельзя было целиком приписать Эйгону.

Многие процессы происходили бы независимо от личности монарха. Люди хотели торговать, потому что торговля приносила деньги. Лорды хотели восстановить свои земли, потому что без них не могли собирать доходы. Купцы нуждались в безопасных дорогах, а крестьяне — в урожае. Даже самые жестокие участники Танца понимали, что продолжение войны уничтожит то, что ещё осталось.

Эйгон не создал эту потребность в восстановлении. Он лишь оказался на троне в момент, когда она стала общей.

И когда королевство начинало двигаться вперёд, заслуги охотно приписывали короне. Когда же очередная проблема оставалась нерешённой, ответственность возлагали на короля.

Для человека, который и без того сомневался в собственной способности управлять жизнью, это было почти идеальным способом окончательно утратить веру в себя.

Существовала, однако, проблема, которую Эйгон не мог не замечать.

У него были сёстры.

Вестерос знал их имена, помнил их участие в войне и видел, что после окончания Танца они не исчезли в тени старшего брата. Каждая из них по-своему продолжала жить, управлять, заключать соглашения и влиять на судьбу королевства.

Они были связаны с той же династией, что и Эйгон. Они пережили ту же войну. Но их положение, способности и способы взаимодействия с миром отличались от его собственных.

Там, где Эйгон отступал в молчание, его сёстры могли вести переговоры. Там, где он медлил с решением, они умели оценивать возможные последствия. Там, где король зависел от совета, придворных и чужих рекомендаций, они могли опираться на собственные ресурсы, союзников и авторитет. Все от того что они были ученицами Эйвора Фрейя и Корлиса Велариона, они были завоевателями, что дали справедливость Западным землям, Речным Землям и Северу. Сокрушили Железнорожденных, стерли их буквально в порошок, вернули Новый Дар, вели северян в бой против извечного врага.

Это помнили.

В глазах народа различие между королем и его сестрами постепенно становилось очевидным.

Короля видели на церемониях, его именем датировали указы, ему приносили присяги. Но когда происходило нечто действительно важное, люди начинали спрашивать, что думают его сёстры.

Это было унизительно для Эйгона именно потому, что в этом не требовалось никакого заговора.

Не нужно было тайно распространять слухи о слабости монарха. Не нужно было покупать лояльность простолюдинов или убеждать лордов, что король неспособен управлять. Достаточно было посмотреть на то, кто действительно принимал решения, кто обладал ресурсами и кто мог добиться результата.

Именно результаты становились мерилом власти.

Сёстры Эйгона не обязательно были лучше него во всём. У каждой имелись собственные слабости, амбиции и причины поступать так, а не иначе. Они не были безупречными правителями из песен менестрелей. Но они умели действовать, а в послевоенном Вестеросе это качество ценилось особенно высоко.

Их драконы, где они сохранялись, становились не просто оружием. Они были напоминанием о том, что Таргариены ещё не утратили всякую силу. Их союзники обеспечивали политическую опору. Их действия во время кризисов давали основания доверять им.

На этом фоне Эйгон выглядел человеком, которому досталась власть скорее по обстоятельствам рождения, чем благодаря собственным способностям.

Впрочем, формулировка была бы несправедливой, если бы не учитывала одну важную деталь: его сёстры тоже не просили пережить Танец Драконов, потерять близких и затем доказать всему королевству, что способны управлять им лучше собственного брата. Они не обязаны были становиться ему заменой.

Но именно это и произошло.

Постепенно возникло негласное разделение. Эйгон оставался королём, а люди, которым требовалось настоящее решение, искали тех, кто мог его обеспечить.

В придворных кругах это называли мудрым распределением обязанностей. В городах говорили, что король окружил себя достойными родственниками. В тавернах выражались проще: Железный трон занимает Эйгон, но если нужно сделать что-то полезное, стоит обратиться к его сёстрам.

Сам Эйгон слышал подобные разговоры. Он не мог не слышать их.

Были события, которые особенно ясно показывали разницу между формальной и действительной властью.

Танец Драконов завершился не благодаря тому, что Эйгон оказался выдающимся полководцем или дипломатом. Он был ребёнком, пережившим войну, а не человеком, способным самостоятельно остановить её. Мир стал возможен благодаря сочетанию военных поражений, истощения противников, политических соглашений и действий людей, которые в тот момент обладали реальной силой.

Но после окончания войны королевская власть получила удобную легенду: законный наследник пережил испытания, и с его восшествием на престол началась новая эпоха. Да что там эту самую легенду сделали сами его сестры, что бы отдать ему трон.

Эйгон не мог полностью отвергнуть эту легенду. В ней было то, в чём он отчаянно нуждался: смысл. Если его страдания привели к миру, если его выживание оказалось необходимым для восстановления королевства, значит, всё пережитое было не совсем напрасным.

Но действительность постоянно напоминала ему, что он не столько завершил войну, сколько остался в живых после неё.

Позднее, когда новые кризисы угрожали королевству, повторялась та же картина. В борьбе с угрозами, исходившими от Железных островов, и во время эпидемий решающую роль играли люди, способные организовать сопротивление, найти ресурсы и добиться исполнения своих приказов. В том числе его родственники и представители великих домов.

Когда королевство спасалось от очередной беды, Эйгон мог благодарить победителей, утверждать их решения и принимать заслуженные ими почести. Но он не всегда мог сказать, что сам определил ход событий.

Постепенно он начал воспринимать собственную жизнь как череду чужих побед, которые совершались вокруг него.

Он был королём, когда заключали мир. Королём, когда восстанавливали города. Королём, когда сёстры добивались успехов. Королём, когда лорды приносили клятвы. Королём, когда страна переживала очередную катастрофу.

Но насколько всё это было его заслугой?

Вопрос становился особенно мучительным в минуты одиночества. Эйгон мог перечислить свои решения, вспомнить указы, назначения и заседания совета, но за ними слишком часто стояли чужие советы, чужие планы и чужая способность заставить мир двигаться.

Он не был полным ничтожеством. Он не желал нового кровопролития, понимал ценность мира и мог поддерживать решения, которые казались ему разумными. Временами его осторожность действительно спасала от необдуманных шагов. Но осторожность не заменяла компетентности, а нежелание причинять зло само по себе не создавало благополучия.

Эйгон не мог заставить себя стать другим человеком только потому, что королевству требовался иной король.

И чем отчётливее он понимал это, тем сильнее ненавидел собственную беспомощность.

Вокруг Эйгона всегда находились люди, готовые назвать его мудрым.

Они хвалили его сдержанность, когда он отказывался от празднеств. Называли его терпеливым, когда он не вмешивался в спор. Восхищались его миролюбием, когда он уступал влиятельному лорду. Даже его молчание можно было представить как знак королевского достоинства, если подобрать достаточно лестных слов.

Придворные быстро научились извлекать выгоду из характера монарха.

Король, стремящийся к славе, мог оказаться опасным: он желал бы командовать армиями, лично судить противников, награждать друзей и карать врагов. Король, жаждущий богатства, мог начать пересматривать доходы великих домов. Король, который мечтал оставить след в истории, мог взяться за реформы и потребовать отчётов от каждого чиновника.

Эйгон не стремился ни к чему подобному.

Ему требовалось, чтобы его оставили в покое.

И придворные научились давать ему покой в обмен на то, что он оставлял их в покое самих.

Они не обязательно были предателями. Некоторые искренне считали, что защищают короля от лишних тревог. Другие убеждали себя, что управляют делами лучше, чем управлял бы он. Третьи просто пользовались возможностью, которую предоставляла слабость монарха.

Но результат был одинаковым.

Эйгон постепенно терял даже ту ограниченную власть, которую мог бы приобрести при более активном правлении. Он не выстраивал собственную сеть доверенных людей, не добивался регулярной отчётности, не учился распознавать, когда советник сообщает ему факты, а когда — удобную интерпретацию. Его решения всё чаще зависели от того, кто сумел первым попасть к нему на аудиенцию и насколько убедительно представил собственную версию событий.

Временами он понимал, что им манипулируют. Иногда даже видел, кто именно пытается добиться выгоды за счёт короны.

Но понимание не превращалось в действие.

Для того чтобы наказать одного придворного, требовалось вступить в конфликт с другими. Чтобы провести реформу, нужно было заставить советников выполнять новые требования. Чтобы восстановить контроль над королевскими доходами, приходилось проверять счета, разбираться в договорах и противостоять тем, кто годами пользовался существующим порядком.

Всё это требовало сил, терпения и постоянного участия в делах, которые Эйгон ненавидел.

Поэтому он отступал.

А люди, оставшиеся в коридорах власти, продолжали работать на себя, свои семьи и своих покровителей.

Иногда Эйгон думал, что его сёстры не допустили бы подобного. Они были способны заставить людей выполнять приказы, потому что имели собственную силу и умели ею пользоваться. Но затем он вспоминал, что именно поэтому они и не желали Железного трона.

Возможно, они понимали то, чего он сам не мог принять: корона не обязательно даёт власть. Иногда она лишь делает тебя ответственным за действия людей, которых ты не способен контролировать.

Прошли годы, прежде чем Эйгон сумел исполнить то, чего от него ожидали как от мужа и наследника династии. Его брак, как и многое в его жизни, был прежде всего политическим обязательством. От него ждали продолжения рода, появления наследников и укрепления положения короны.

Но для Эйгона близость не была простым исполнением долга.

Человек, который потерял мать, пережил войну и слишком рано узнал, что даже самые близкие отношения могут закончиться смертью, не мог легко воспринимать чужую привязанность как нечто безопасное. Там, где другие видели семейное счастье, он мог видеть новую возможность потери. Там, где от него ожидали нежности, он мог ощущать тревогу, которую не умел объяснить.

Десять лет прошло прежде, чем брак был консумирован. Для двора это стало предметом разговоров, сплетен и политических опасений. Для самого Эйгона — ещё одним доказательством того, что даже самые личные стороны его жизни принадлежали не ему одному.

Его жена была молода. Она не несла ответственности за пережитое им, но оказалась внутри той же системы, где от королевы ожидали наследников, от короля — исполнения супружеского долга, а от обоих — демонстрации благополучия династии.

Можно было бы представить, что появление детей изменило бы Эйгона, подарило ему цель и вернуло способность радоваться. Но это было бы слишком простым решением для слишком глубокой проблемы. Ребёнок не становится лекарством от чужой травмы только потому, что его рождение должно принести счастье. И брак, даже заключённый по политическим причинам, не может автоматически дать человеку доверие, которого он никогда не научился испытывать.

Эйгон мог желать, чтобы его семья была в безопасности. Мог опасаться за будущих детей. Мог даже испытывать привязанность, которую не умел выражать привычным для окружающих образом.

Но он не становился от этого другим королём.

Двор же продолжал ждать от него того, что считал необходимым. И каждый год, когда Эйгон не соответствовал ожиданиям, укреплял мнение, что он странный, холодный и слабый человек, которому досталась слишком большая власть.

Никто не спрашивал, что могло бы произойти, если бы ему позволили быть просто человеком — хотя бы на время.

К поздним годам правления Эйгон III уже не мог считать себя обманутым ребёнком, случайно оказавшимся среди интриг взрослых.

Он видел устройство двора. Понимал, что его окружают люди, для которых корона была источником влияния, а не священным символом долга. Знал, что многие из них не любили его, не уважали и не считали способным самостоятельно управлять государством.

Он также знал, что его сёстры и другие влиятельные родственники обладали тем, чего не хватало ему: авторитетом, ресурсами, связями и способностью добиваться результата.

Это знание не делало его свободнее. Напротив, оно усиливало его ощущение ловушки.

Если он был слабым королём, то почему никто не помог ему стать сильнее? Если его решения были недостаточно хороши, почему никто не пытался научить его принимать лучшие? Если королевству требовался правитель, способный восстановить страну, почему его оставили на троне, а затем удивлялись, что он не справляется?

Разумеется, ответы существовали. Эйгон был наследником по праву рождения. Его положение обеспечивало легитимность, а замена монарха могла вновь открыть дорогу к войне. Многие лорды предпочитали слабого законного короля сильному претенденту, который мог бы потребовать от них слишком многого. Сёстры Эйгона, какими бы компетентными они ни были, тоже имели причины не связывать себя с Железным троном. А придворные не собирались добровольно отказываться от влияния, которое получали благодаря королевской беспомощности.

Никто не обязан был собираться в тайной комнате, чтобы договориться о том, как погубить Эйгона.

Достаточно было каждому действовать в собственных интересах.

И в какой-то момент король мог прийти к выводу, что его оставили во дворце именно для этого.

Чтобы все смотрели на него, когда дела шли плохо. Чтобы гнев народа обращался к короне. Чтобы лорды могли говорить о единстве королевства, сохраняя собственные владения и привилегии. Чтобы придворные продолжали бороться друг с другом, а он оставался неподвижным центром их борьбы — человеком, которого можно было обвинить, пожалеть, похвалить или обойти, но которого никто не желал по-настоящему заменить на того, кто сумел бы изменить сложившийся порядок.

В его представлении Красный замок постепенно превращался в зверинец.

Придворные улыбались, кланялись, произносили почтительные слова и ждали момента, когда можно будет урвать очередной кусок власти. Каждый был готов заверить короля в своей преданности, пока это не требовало жертвовать собственными интересами.

Эйгон мог ненавидеть их за это.

Но он не мог честно утверждать, что никогда не позволял им поступать подобным образом.

Именно в этом заключалась его трагедия: он понимал, что оказался в ловушке, но не верил, что способен выбраться из неё. Он видел, что власть ускользает из его рук, но не мог заставить себя вступить в борьбу за неё. Он осознавал, что многие его решения принимают другие люди, но не находил в себе сил отнять у них эту возможность.

Его слабость не была только следствием пережитого. Она стала частью того, как он жил, как воспринимал окружающих и как отвечал на трудности.

Травма объясняла многое, но не могла бесконечно служить оправданием каждого неудачного решения. Королевство нуждалось в управлении, и от последствий бездействия страдали не только придворные. Страдали люди, которые не могли позволить себе уйти в покои и закрыть двери. Крестьяне, чьи поля требовали восстановления. Купцы, чьи караваны нуждались в защите. Города, ожидавшие помощи после очередного бедствия.

Эйгон не был виноват в том, что с ним произошло в детстве.

Но он всё равно оставался королём страны, где от его действий зависели чужие жизни.

И именно это делало его судьбу трагической, а не просто печальной.

Назначение Визериса Десницей в последние годы правления стало признанием того, что Эйгону требовался человек, которому он мог доверить повседневное управление государством.

Визерис был не только его братом, но и одним из немногих людей, чья преданность не нуждалась в постоянном подтверждении. Он обладал опытом, умел работать с советом и мог заниматься делами, которые Эйгон предпочитал не замечать. Его возвращение к власти означало, что королевство вновь получало более деятельного управляющего.

Для государства это было разумным решением.

Для Эйгона — признанием собственной несостоятельности.

Он мог объяснять себе, что поступает мудро, делегируя полномочия человеку, который справится лучше. И в определённом смысле это было правдой. Король, который понимает пределы собственных способностей и передаёт часть обязанностей более компетентному помощнику, способен принести пользу.

Но делегирование требует контроля, ясных целей и готовности принимать ответственность за действия подчинённых. Эйгон же слишком часто использовал передачу полномочий как способ отстраниться от дел, которые причиняли ему тревогу или требовали слишком много сил.

Визерис мог облегчить положение королевства, но не мог прожить жизнь за брата. Он не мог вернуть Эйгону погибших родственников, изменить его детство или сделать так, чтобы годы одиночества перестали оставлять след.

Он мог быть Десницей. Не мог быть лекарством.

И, вероятно, именно в последние годы Эйгон особенно остро почувствовал, насколько различаются эти вещи.

Его брат мог управлять королевством. Сёстры могли добиваться успехов там, где от него ожидали решений. Лорды могли продолжать свои игры, а страна — медленно восстанавливаться после войны. Всё это происходило, и всё это могло происходить без особого участия самого Эйгона.

Оставалось лишь одно, чего никто не мог сделать за него: научиться жить с собственной памятью.

Но этому его не учили ни мейстры, ни септоны, ни королевский двор.

История редко бывает справедлива к людям, которые не соответствуют ожиданиям своей эпохи.

Эйгона III запомнили как меланхоличного монарха, который не любил пиров, избегал общества и не сумел завоевать любовь подданных. Его царствование стало временем восстановления, но не временем великих личных свершений. В хрониках можно было перечислить его указы, назначения и решения, однако гораздо труднее было указать на достижения, которые принадлежали бы исключительно ему.

Его сёстры и другие влиятельные фигуры оставили более заметный след в конкретных кризисах. Придворные, получавшие выгоду от слабости короля, продолжали бороться за власть. Народ жил дальше, постепенно забывая ужасы Танца, но не обязательно благодаря мудрости человека, носившего корону.

Эйгон же оставался один на один с собственным наследием.

Возможно, он иногда думал, что его жизнь была ошибкой. Что корона досталась ему лишь потому, что он пережил остальных. Что окружающие терпят его, поскольку никто не хочет платить цену за смену династического порядка. Что его сёстры, обладая большей силой и способностями, просто не желают занимать проклятое место, на котором он вынужден сидеть.

Возможно, он даже был прав в некоторых из этих мыслей.

Но королевство не могло позволить себе остановиться из-за его несчастья. Оно продолжало жить, торговать, строить и бороться с новыми бедствиями. Люди вступали в браки, рождали детей, умирали, спорили о налогах и заключали договоры. Их жизнь не зависела от того, сумеет ли Эйгон найти в себе силы полюбить собственное положение.

И потому трагедия его царствования состояла не в том, что он был плохим человеком или намеренно губил страну. Она заключалась в том, что человек, сломленный войной ещё до того, как получил возможность стать взрослым, оказался на вершине системы, требовавшей от него именно тех качеств, которые он утратил или никогда не успел развить.

От него требовали уверенности, когда он боялся. Решительности, когда он не доверял собственным суждениям. Участия, когда любое близкое чувство напоминало о потере. Силы, когда вся его жизнь научила его тому, что сопротивление не всегда спасает.

И никто не сумел предложить ему путь, который не сводился бы к простому требованию: будь другим.

Возможно, при иных обстоятельствах Эйгон мог бы стать неплохим человеком. Возможно, при более терпеливых наставниках, при наличии настоящей поддержки и возможности постепенно учиться управлять, а не просто занимать трон, он сумел бы развить собственные способности. Нельзя знать наверняка. Его сестры не были обязаны отказываться от своих жизней ради его спасения, а королевство не могло бесконечно ждать, пока его монарх оправится от пережитого.

Но можно было хотя бы попытаться понять его.

Этого не произошло.

И потому Эйгон III правил страной, которая постепенно поднималась из руин, но сам так и не смог выбраться из руин собственного детства.

Он не был королём, который хотел уничтожить Вестерос.

Он был королём, который хотел, чтобы мир наконец перестал причинять боль, — и не знал, что для этого нужно делать.

Вестерос пережил Танец Драконов. Он пережил голод, болезни, разорение и распад привычного порядка. Но человек, которому досталась корона после этой катастрофы, так и не сумел поверить, что пережить бедствие и научиться жить после него — не одно и то же.

***

Одной из сложностей которую имела Королевская Гавань — это статус земель Фрейев, они не увеличивали свою территорию, однако обрели огромное влияние в том числе за счет обычных людей, что сбежали на территорию Фрейев от войны, и стали развивать эти земли используя дешевые кредиты от правителей.

Виктор Фрей заключил договоры с Севером, Драконьими Островами, Западными землями, Браавосом расширяя торговлю что была при его деде, строя Университет, и строя еще больше городов, ремесла под его правлением развивались. По сути, это было отдельным царством, когда Эйгону оставили все остальное.

Впрочем, те же Тарт что правил Штормовыми Землями, был верен… сестрам Таргариен, что и возвели его в Верховное Лордство. Пользуясь своей новообретеной властью, этот род, стал еще больше строить, и защищать интересы Веларионов.

Эйгон путался в тех Альянсах что возникли прямо у него под носом, когда он сидел в плену у своего тезки.

Не раз Малый Совет пытался рекомендовать ему как нужно ограничить силу Фрейев, об это особенно говорил Талли, который указывал что Фрейи прибрели власть, как будто они сами являлись Верховными Лордами.

Только формально Фрейи ничего не нарушали, просто вели полностью самостоятельную политику, усиливая свою торговлю, которая шла в обход Королевской Гавани и Талли.

Многие торговцы предпочитали уйти из Королевской Гавани, хотя разумеется не все, все же Хеленпорт был довольно неудобен с точки зрения логистики, особенно если товар идет из Волантиса.

Но для этого обычного был отстроенных заново Спейстаун, даже после того как с Дрифтмарком приключилось много несчастий, Веларионы показали, что они по-настоящему сильны… особенно когда у них есть драконы, и смогли стать еще богаче чем были раньше. Вкладывая огромные ресурсы в свои фактории, высокомаржинальную торговлю.

Налоги от них конечно пополняли казну, но ставили в зависимость от их решений.

Еще сильнее слабость Эйгона ударила в тот момент, когда Рейна прибыла на своем драконе, в Дорн, что бы заключить союз между своим сыном Аурелионом и Нимерией Мартелл принцессой Дорна.

Она правильно рассудила, что при Дворе уже ходят слухи об очередной войне с Дорном, ведь как раз от прошлой войны оправились, и выросло новое поколение, что хотело собственных свершений, а тут как раз было целое «мятежное королевство».

Но Рейна просто пресекла все возможные поползновения на войну, при этом через Веларионов она обещала серьезно вложится в инфраструктуру Дорна, а так же в нахождение грунтовых вод в Дорне.

Придворные были в ярости, как раз потому что Рейна сделала это самостоятельно, и сама решила целую проблему Дорна, вновь оттенив брата.

- Это в целом хорошая сделка. – Сказал тогда Визерис. – Она нас конечно унижает, но Рейна навсегда останется Рейной, как и Бейла всегда останется Бейлой.

Визерис на самом деле плохо знал своих сестер, однако все говорили, что у них был здравый смысл Рейнис Таргариен, и боевая ярость Деймона. Как минимум они угрожали спалить Лис, если его не отдадут обратно своей семье.

- Они всегда будут напоминать, что я лишь кость брошенная придворным, и этому проклятому трону. – Эйгону было чуть больше тридцати, но его легко можно было принять за старика лет пятидесяти.

Визерис не мог на самом деле никак возразить, ведь это было правдой, трон был больше чем символом власти, это был символом построенной Таргариенами системами, Бейла и Рейна просто отказались играть по заранее написанным правилам которые привели к войне. Завоевали свое место под солнцем и даже вышли замуж за тех за кого захотели, что является еще одним свидетельством их власти.

Власти что превосходит короля.

- Они просто понимают, что им было бы слишком сложно управлять всем королевством и просто ограничивались тем что им нравится, они купили свободу за счет тебя, это правда, но это не означает что ты проиграл.

Визерис на самом деле врал, потому что видел, как брат полностью утрачивал к чему бы то нибыло интерес, и самое главное из-за осознание что семья бросила его, бросила по-настоящему.

У сестер были собственные интересы, и самое главное собственная семья, и Эйгона и Визериса они не считали таковыми.

Они изменились за время Танца Дракона.

Пока Эйгон грустил в Красном Замке, они возводили собственные города, собственные замки, разрабатывали Драконьи Острова на которых было просто много железа, и во все стороны стали поставлять этот ресурс.

Организовывались верфи для строительства флота, которые будут принадлежать Таргариенам, и Рейна исследовала что может быть через океан, ища новые земли.

Когда они жили свою лучшую жизнь, Эйгон просто прозябал в замке. На самом деле он бы отдал эту корону им, но они сделали это раньше.

Еще, самым главным было то что главное оружие Таргариенов драконы больше не принадлежало правителям. И только желание не вмешиваться в дела двора из-за травмы Танца Дракона удерживало хозяев драконов трона.

- Да… конечно Визерис. – Саркастично сказал Эйгон, понимая ложь брата.

Он король без царства по сути, без власти, и хоть Рейна и Бейла не были коронованы, но власти имели в сотню раз больше его. Строить все что хотят, и заключать договоры с кем угодно. А он есть где-то на фоне.

Ройс Баратеон 151й год.

Крупный широкоплечий мужчина, с черными волосами, и довольно выразительными мускулами напоминал больше воина, чем следователя, но уж такова была судьба Ройса Баратеона постоянно изменять свою жизнь, можно сказать это было его проклятием с самого начала его жизни.

Он формально происходил из рода что должен был править Штормовым Пределом, однако его лишили этого наследства еще когда он был младенцем в наказание отца, который к тому моменту уже погиб, в бою с северянами.

Сам Ройс воспитывался на Дрифтмарке, её сестры стали женами братьев Тарт, и влили в кровь Тартов, кровь Баратеонов, так уж произошла преемственность династии. Да и произошло разделение Тартов на две ветви, одна правила всеми Штормовыми Землями, вторые правили своим родным островом.

Но юного Ройса не особенно это тогда волновало, тот получил довольно хорошее образование, достойного его предыдущего титула, и самое главное он получил возможность к самореализации.

Уже в 10 он путешествовал вместе с кораблями Веларионов по всему миру, в 13 участвовал в бою с пиратами, где отличился, в 16 даже был произведен в рыцари, но не в классическом смысле. Он не был оруженосцем, просто в одной из битв он спас жизнь Аддаму Велариону, и был произведен в рыцари, за подвиг. Тогда они сражались с пиратами, что промышляли близ залива Работорговцев.

В общем приключений у него было как бы не меньше, как у среднего Баратеона, и самое главное от отца и своей крови он унаследовал массивную конституцию тела, и ярость в битве.

Способность сражаться с врагами до победного конца, и о нем быстро пошла слава как об серьезном рубаке.

Но рыцарство то рыцарством, другое дело что замок свой ему не светил, конечно Тарты не хотели брать на службу формально того у кого отняли титул Верховного Лорда Штормовых Земель. Однако, и сам Ройс не был глупцом, и когда обычно моряки разбазаривают свое состояние, он наоборот сохранил, провернул множество сделок, из-за чего имел достаточный капитал что бы уже в 16 лет, сам себе оплатил обучение в Университете Фрейев.

Образование не могло быть лишним, особенно для того, кто начинает по сути свой род с нуля.

Изучал он под час несколько разных предметов, хотя основное его направление было довольно модная медицина. Такова уж была правила эпохи, но Ройс был очень специфическим человеком, со специфическим статусом.

Его можно было сравнить только со статусом бастарда, только бастардом он не был. Просто он был проблемой, только в отличии от слова Эйгона Третьего, слово Бейлы и Рейны что-то значило.

Они обещали матери Ройса что тот не будет подвергаться преследованию ради того что бы Тарт упрочили свое положение.

Так что в целом он обладал свободой, правда было понимание что свобода так долго не продлится, и со временем придет старость и нужно все же остепениться.

А для этого нужно пойти на службу к кому-то.

Благо близко был род Фрейев, Виктор Фрей передал власть своему сыну Брандону, так что Брандон искал людей которые могли стать его людьми, так что Ройс решил попытать счастье.

И оказалось, что действительно была проблема которая уделялась не так много внимания.

Полиция земель Фрейев была создана еще 60 лет назад, и тогда первая задача была в том что бы обеспечить контроль над территорией, и решать в целом простые проблемы жителей, но за это время расцвела торговля и города.

Если с налетчиками разбирались СОБР, то вот с преступниками, в городах разбирались не так уж эффективно, дополнительной проблемой становились гастролёры налетчики, что могли грабить караваны или людей, в одном месте, а потом убегать в другие места, где уже полиция Фрейев не могла действовать, так же было увеличение числа убийств, краж, рэкета в городах, что стали разрастаться.

И нужна была служба, которая могла бы противодействовать преступности характерной для больших городов.

Так же появились новые типы преступности с похищениями и требованиям выкупа у людей среднего достатка. Полиция в целом не сталкивалась с таким типом преступности. И Брандон Фрей, в ответ решил создать службу что будет заниматься как раз подобными преступлениями.

И вот руководитель службы хотел найти предприимчивых людей, с боевым опытом, и в целом головой на плечах. Ройс стал одним из таких людей, все же в путешествиях с Аддамом Веларионов он увидел многих людей, знал несколько языков, и в целом был крепким, и умным парнем с медицинским образованием.

Становление врачом, не могло обеспечить ему личное поместье, и достойное место в жизни. Точнее могло, но не того уровня, а вот служба лорду, уже могло. Благо он был рыцарем.

Оставалось только сделать себе имя благо у него были нужные параметры.

Ройс Баратеон обладал несколькими качествами, которые могли пригодиться человеку, собиравшемуся посвятить себя борьбе с преступностью. Прежде всего, он был наблюдательным. Не настолько, чтобы по одному взгляду определять чужие тайны, как любили рассказывать о героях старых баллад, но достаточно, чтобы замечать вещи, которые другие предпочитали не замечать.

Он обращал внимание на людей.

За годы путешествий Ройс видел немало самых разных личностей: торговцев, моряков, наёмников, пиратов, рабовладельцев, чиновников, лордов и простых ремесленников. Он бывал в портах, где каждый второй пытался обмануть приезжего, и в городах, где улыбка могла оказаться лишь первым шагом к тому, чтобы лишить человека кошелька. Он встречал людей, которые говорили правду, но выглядели лжецами, и тех, кто умел лгать с такой искренностью, что даже опытные моряки принимали их за добрых знакомых.

Постепенно Ройс научился не торопиться с выводами.

Он замечал, как человек держится, как смотрит на собеседника, как реагирует на неожиданное замечание. Обращал внимание на то, насколько уверенно тот говорит о собственном деле, как ведёт себя среди незнакомцев и как меняется его поведение, когда разговор касается денег, власти или опасности.

Это не означало, что Ройс всегда понимал, кто перед ним. Он ошибался, иногда весьма серьёзно. Но он умел замечать несоответствия.

Если торговец уверял, что никогда не бывал в определённом порту, а затем невзначай упоминал местную особенность, которую обычно знали лишь постоянные посетители, Ройс запоминал это. Если матрос говорил, что провёл всю жизнь на одном корабле, но не знал простейших морских команд, это тоже вызывало вопросы. Если человек демонстрировал слишком большую заинтересованность в чужом разговоре, Ройс не обязательно считал его преступником, однако старался понять, почему тот слушает.

Он не умел читать мысли. Он просто привык слушать, смотреть и запоминать.

И это было полезнее, чем могло показаться.

Впрочем, природная наблюдательность не была единственным его достоинством. Ройс обладал хорошей памятью, особенно на лица и обстоятельства встреч. Он мог спустя несколько месяцев вспомнить, где видел определённого человека, с кем тот разговаривал и что именно тогда показалось ему странным. Иногда это помогало восстановить цепочку событий, но чаще оставалось лишь полезным свойством, которое могло пригодиться в будущем.

Его образование тоже давало ему определённые преимущества.

Медицина научила Ройса внимательнее относиться к человеческому телу. Он знал, как выглядят свежие и застарелые раны, понимал, что некоторые повреждения могут оказаться опаснее, чем кажутся на первый взгляд, и умел отличать последствия обычного падения от травм, которые могли возникнуть при ударе оружием. Он знал, что человек способен потерять сознание не только от удара по голове, а кровь, оставшаяся на одежде, не всегда принадлежит тому, кто её носит.

Однако он не был опытным судебным врачом. Университет дал ему основы, а не готовые ответы. Чтобы научиться правильно исследовать место преступления, сопоставлять повреждения с обстоятельствами и отличать случайность от намеренного действия, ему предстояло пройти долгий путь.

Ройс это понимал.

Он не считал себя великим сыщиком, хотя некоторые его знакомые уже любили представлять дело именно так. В их глазах крупный рыцарь, способный запомнить лица, разглядеть ложь и при необходимости выбить правду из подозреваемого, казался идеальным человеком для борьбы с преступностью.

Но Ройс знал, что всё это лишь начало.

Его боевые навыки тоже не были универсальным решением. Он умел сражаться, был силён, вынослив и привык действовать в опасной обстановке. В бою он не терялся, а его ярость, которую некоторые считали наследием Баратеонов, помогала ему продолжать сражение даже тогда, когда противник уже начинал сомневаться в собственных силах.

Но уличная преступность отличалась от морского боя.

Пиратов можно было преследовать, высадиться на их корабль и сражаться до тех пор, пока одна из сторон не сдастся. В городе же преступник мог оказаться человеком, который никогда не держал меча. Он мог быть купцом, писарем, слугой, ремесленником или уважаемым горожанином. Он мог действовать не один, а через посредников, и даже если Ройс поймал бы одного из участников, это ещё не означало, что он добрался до главного виновника.

Более того, сила могла оказаться не просто бесполезной, но и вредной.

Ройс понимал, что если он начнёт решать каждую проблему мечом, то очень скоро станет не защитником порядка, а ещё одним человеком, которого жители будут бояться. И тогда преступники получат возможность использовать это против него.

Ему предстояло научиться действовать иначе.

Брандон Фрей искал людей, способных работать в новой службе. Он не хотел создавать ещё один отряд вооружённых стражников, который будет появляться лишь после того, как преступление уже совершено. Ему требовались люди, которые могли бы разбираться в происходящем, собирать сведения, находить подозреваемых и доводить дела до конца.

Ройс подходил по многим параметрам.

Он был рыцарем, имел боевой опыт, получил университетское образование, знал несколько языков и обладал достаточно широким кругозором, чтобы не теряться среди людей разных сословий и культур. Он не был связан с местными городскими группировками, не имел собственного поместья, за которое пришлось бы бороться, и нуждался в положении, способном обеспечить ему будущее.

Но самое главное — он хотел попробовать себя в новом деле.

Ройс не питал иллюзий относительно того, что служба Брандону Фрей станет лёгким путём к богатству. Он понимал, что ему придётся начинать практически с нуля. Его рыцарский титул мог открыть двери, но не гарантировал уважения со стороны людей, которые уже много лет работали в городской страже. Медицинское образование могло помочь разобраться в некоторых обстоятельствах, но не заменяло опыта расследований. А его наблюдательность, которой он гордился, могла оказаться недостаточной, когда перед ним возникнет человек, умеющий скрывать свои намерения.

Всё это предстояло проверить.

И Ройс был готов.

В конце концов, он уже однажды начинал жизнь заново. Он родился наследником Штормового Предела, но лишился этого положения ещё в младенчестве. Воспитывался на Дрифтмарке, путешествовал по морям, сражался с пиратами, получил рыцарство и накопил достаточно средств, чтобы оплатить собственное образование.

Он не мог вернуть себе наследство, но мог построить нечто своё.

И если для этого требовалось стать человеком, который будет разбираться в преступлениях, искать виновных и защищать тех, кто не способен защитить себя самостоятельно, то Ройс не видел причин отказываться.

Он ещё не знал, насколько сложной окажется эта работа. Не знал, сколько раз ему придётся ошибаться, сколько невиновных людей окажутся под подозрением и сколько преступников сумеют избежать наказания. Не знал, что однажды ему придётся столкнуться с тем, что закон и справедливость далеко не всегда совпадают.

Но у него были сила, образование, наблюдательность и желание учиться.

Пока этого было достаточно.

Ройс Баратеон ещё не был сыщиком. Он был человеком, которому предстояло им стать.

***

Свет лампы освещал комнату, выхватывая из полумрака дорогую мебель, дорожные сундуки и тело мужчины, лежавшего на спине возле кровати. По одежде — добротному камзолу, расшитому жилету и сапогам из мягкой кожи — можно было понять, что он был купцом. Или, по крайней мере, хотел, чтобы его принимали за состоятельного человека.

Между лопаток торчала рукоять ножа.

Гостиница считалась одной из лучших в городе. Здесь останавливались торговцы, посланники и путешественники, которым требовались не просто крыша над головой и чистая постель, но и уверенность, что их кошельки не исчезнут вместе с багажом. Именно поэтому убийство в таком месте грозило хозяину большими неприятностями.

- Эй, новичок, — произнёс Джон, старый волк сыска, поправляя пояс. — Сейчас посмотришь, как работают наши специалисты. А я пока пойду опрашивать постояльцев. Есть тут парочка людей, которые мне должны.

Джон служил в полиции так давно, что ещё помнил Эйвора Фрея. Правда, тогда старому сыщику было всего ничего, а самому Эйвору — уже под пятьдесят. Но Джон любил рассказывать, что видел основателя полицейской службы и тогда уже отошедшего от власти лорда своими глазами, и всякий раз добавлял к истории новые подробности.

Ройс остался у входа в комнату. Внутри работали двое.

Первый стоял возле небольшого столика, на котором лежали листы плотной бумаги, несколько тонких кистей и коробочка с угольными стержнями. На нём был длинный серый халат, застёгнутый до самого горла, поверх которого он надел кожаный передник. Руки скрывали тонкие перчатки, а волосы были убраны под плотно прилегающую шапочку. Он осторожно перемещался по комнате, время от времени останавливаясь и зарисовывая увиденное.

Второй криминалист был одет ещё необычнее. На нём имелся тёмный рабочий халат, закрывающий почти всё тело, плотные перчатки и кожаные нарукавники. Лицо прикрывала тканевая повязка, а на поясе висели небольшие мешочки, тонкие кисти, стеклянные пузырьки и свёртки бумаги. Он двигался медленно, словно боялся потревожить нечто невидимое.

Ройс некоторое время наблюдал за ними молча. Первый специалист зарисовывал комнату: положение тела, кровать, стол, открытый сундук, окно. Он делал не один общий рисунок, а несколько — с разных сторон, добавляя короткие подписи и отмечая расстояния. Второй тем временем внимательно осматривал мебель, но к большинству поверхностей даже не прикасался.

- Почему он пропускает стол? — негромко спросил Ройс, когда криминалист прошёл мимо письменного стола, не взглянув на его гладкую столешницу. — И ручку двери? На них ведь могли остаться следы.

Специалист поднял голову. Его глаза над повязкой оказались усталыми, но внимательными.

- Могли, — ответил он. — Только не на всякой поверхности я сумею их найти. И не всякие следы можно сохранить.

Он достал из одного мешочка маленькую коробку с тёмным порошком и тонкую кисть.

- На гладком, сухом дереве, на стекле, на полированном металле — иногда удаётся. Если человек оставил достаточно жира на пальцах, порошок пристанет к нему. Тогда можно увидеть рисунок. Но на грубой ткани, сырой древесине, грязи или камне… — он пожал плечами. — Тут всё зависит от удачи. А если поверхность слишком часто трогали, следы смешиваются. В гостинице это особенно частая беда.

- И что вы делаете, когда находите отпечаток?

- Сначала стараемся не испортить. — Криминалист осторожно провёл кистью по краю небольшого стеклянного флакона, затем перенёс её на поверхность столика. — Порошок ложится на жирный след, проявляя линии. После этого можно приложить тонкую бумагу, иногда обработанную особым составом, и перенести рисунок. Получается не всегда. Бывает, что след слишком слабый, бывает — что мы сами его портим. Но если выходит хорошо, можно сравнить его с другими.

Ройс посмотрел на тёмную кисть.

- И вы способны определить человека по этим линиям?

- Не сразу и не всегда. У нас есть записи, собранные за годы работы. Если отпечаток уже попадался, можно найти совпадение. Но это не волшебство, сир. Большинство людей никогда не оставляли у нас своих отпечатков. А если оставляли — не факт, что мы сумели их сохранить.

Криминалист снова склонился над столиком. Он нанёс порошок на небольшой участок полированной поверхности, затем внимательно осмотрел его при свете лампы. На мгновение проступили тонкие дуги и извилистые линии. Специалист замер, затем осторожно приложил к ним бумагу.

- Вот, например. Возможно, что-то получится. Но не обольщайтесь. В гостинице следов столько, что можно неделю работать и всё равно не понять, кто именно оставил этот.

- Тогда зачем вы это делаете? — спросил Ройс.

Криминалист посмотрел на него поверх повязки.

- Потому что иногда удаётся. А иногда — потому что преступник не знает, насколько хорошо мы умеем работать.

Он убрал бумагу в отдельный конверт, подписал его и добавил:

- Бывает, мы говорим подозреваемому: «У нас есть твои отпечатки. Твои подельники уже тебя сдают». Иногда это правда. Иногда — нет. Но если человек начинает нервничать, путаться в словах или пытается объяснить, почему его пальцы оказались там, где их быть не должно, это тоже полезно.

- То есть вы запугиваете его?

- Мы задаём вопросы. А он сам решает, чего бояться.

Ройс едва заметно усмехнулся. Ответ был не лишён смысла.

- А рисунки? — спросил он, кивнув на первого специалиста.

- Это ещё важнее. Мы не можем сделать снимок, как некоторые мечтают, — криминалист произнёс последнее слово с лёгкой насмешкой. — Нет у нас такого устройства. Поэтому зарисовываем всё, что может иметь значение. Положение тела, следы крови, открытые окна, вещи, которые лежат не на своих местах. Если через неделю кто-нибудь скажет, что нож был на столе, а не в спине убитого, у нас будет запись того, что мы увидели.

- И это придумал Эйвор Фрей?

- Он придумал сам порядок осмотра, — ответил криминалист. — Чтобы люди не бегали по комнате, не трогали всё подряд и не начинали искать убийцу раньше, чем поймут, что именно произошло. Он говорил, что место преступления — это свидетель, который не умеет говорить. И если его затоптать, он уже ничего не расскажет.

Ройс снова посмотрел на тело. Нож в спине казался очевидной уликой, но теперь он понимал, что очевидность сама по себе ничего не доказывает. Кто-то мог войти в комнату после убийства. Кто-то мог тронуть вещи. А сам купец, возможно, вовсе не был тем, кем казался.

- И вы надеетесь найти здесь что-то полезное? — спросил он.

Криминалист оглядел комнату.

- Скорее всего, нет. Здесь останавливались десятки людей. Стол, дверь, сундук, кровать — всё это трогали. Отпечатки могут принадлежать хозяину гостиницы, слуге, самому убитому, его спутникам или кому угодно ещё. Но процедура есть процедура. Мы осмотрим, запишем и передадим всё Джону. А дальше уже его работа — выяснить, кто из всех этих людей лжёт.

Ройс задержал взгляд на бумаге, куда переносили отпечаток. В тонких линиях не было ничего особенного — просто след человеческого пальца. И всё же он мог оказаться единственным, что связывало убийцу с комнатой.

Он пока не знал, как искать преступника. Не знал, какие вопросы задавать свидетелям и как отличить правду от хорошо подготовленной лжи. Но впервые за долгое время ему показалось, что его прежний опыт — путешествия, сражения, медицина и привычка наблюдать за людьми — может пригодиться в деле, которое требовало не только силы.

И, возможно, именно здесь начиналась его новая жизнь.

***

- В последний раз, нашего клиента видела проститутка, которая его обслуживала, но по этому направлению в целом чисто. У неё можно сказать отличные рекомендации, с убитым её ничего не связывало, так что скорее всего его убил мужчина и крупный, возможно знакомый. Но это пока что предположение. – Сказал Джон, одновременно едя какую-то уличную еду. – Моя рабочая теория, в том, что это заказное убийство.

Сидели с Ройсом они за обеденным столом в кабинете у старого сыщика.

- Почему?

- Не взяли ничего, даже кошелек, который пропал я нашел у слуги, что первым обнаружил тело. Люди обычно предсказуемые.

- Но вы сказали что-либо это знакомый или же наемное убийство, почему? – Баратеону было интересно.

- В пользу знакомства, идет то что удар был в спину, в пользу наемного убийства тоже то что удар был в спину и довольно точный. Сейчас придет отчет от патологоанатома, но есть у меня подозрение что по расположению удара мы сможем понять примерный рост подозреваемого, хотя нам предстоит действовать довольно осторожно, это же не крестьяне, а вполне уважаемые люди. – Объяснил старый полицейский. – И те не любят, когда их просто так тревожат, те кого они считают ниже себя, вот тут мне ты понадобишься, я то сын чиновника, а ты у нас рыцарь.

- Если честно, вряд ли моя фамилия сможет кого-то успокоить, а вот то что я могу ударить того, кто будет невежливым это уже лучше мотивирует всех.

- Хех, вот поэтому я попросил тебя, сложно, когда тебе 60 лет, угрожать людям. Но не зацикливайся на одному месту, каждое дело довольно индивидуальное. Мы должны понять, чем занимался наш клиент, кто у него был из врагов, кому достается наследство и так далее. По моему опыту есть три универсальных причин: деньги, секс, зависть. Есть еще парочку причин, но это именно универсальные причины что отрабатываются в первую очередь, если нет улик, то расширяются версии.

Брандон Фрей собрал действительно компетентных людей в новую службу. Но компетентность не делала их всесильными. Они входили в новую эпоху борьбы с преступностью городского толка, и пока ещё сами учились работать в изменившемся мире.

Опыт они перенимали не только у старых фреевских полицейских, но и у чужеземцев. В Браавосе, например, существовали свои способы поддерживать порядок, однако полноценной службы, которая занималась бы расследованием преступлений, там не было. Вольный город полагался на стражу, на влияние богатых домов и на собственные договорённости. Преступность пресекали постольку-поскольку, пока она не начинала мешать торговле или затрагивать интересы влиятельных людей.

Впрочем, так было почти повсюду.

Немногие правители действительно считали борьбу с преступностью своей обязанностью. Для большинства стража была прежде всего инструментом власти: охраняла замки, сопровождала сборщиков налогов, разгоняла толпы и напоминала простолюдинам, кому они обязаны повиноваться. Убийство купца, ограбление путешественника или исчезновение ремесленника могли остаться без расследования, если за ними не стояло что-то, способное задеть интересы лорда.

Фреи смотрели на это иначе.

Для них преступник был не просто человеком, нарушившим закон. Он покушался на порядок, который позволял владениям развиваться, а дому Фреев — править. Купец, ограбленный на дороге, мог больше не вернуться в Хеленпорт. Ремесленник, чью мастерскую разорили, мог уехать вместе с семьёй. Крестьянин, которого убили из-за кошелька, переставал платить налоги не потому, что не хотел, а потому, что больше не мог.

И каждый такой случай был потерей.

Поэтому дом Фреев вкладывал значительные средства в безопасность. Их владения считались относительно спокойными — во всяком случае, куда более безопасными, чем Королевская Гавань, где даже спустя двадцать лет после прежних потрясений так и не сумели восстановить полноценные силы правопорядка. Король жил отдельно, подданные — отдельно, и между ними всё чаще возникала пропасть, которую не могли преодолеть ни законы, ни обещания.

Фреевская полиция, созданная ещё при Эйворе, тоже постепенно устаревала. Она по-прежнему хорошо справлялась с привычными задачами: следила за дорогами, поддерживала порядок в поселениях, охраняла склады и рынки, пресекала разбой и вмешивалась в споры, которые могли перерасти в насилие. Но города росли, торговля становилась сложнее, а преступники всё чаще действовали не в пределах одной деревни или одного владения, а между ними.

Обычная стража могла задержать человека, пойманного с чужим кошельком. Но если тот успевал скрыться, если у него были сообщники в другом городе или если ограбление выглядело как несчастный случай, стражники нередко оказывались бессильны.

Именно эту слабость Брандон Фрей намеревался устранить.

Если Артур и Виктор Фреи сосредоточились на инфраструктуре, обороне и экономике, то Брандон выбрал другую область. Он сделал безопасность людей и имущества одним из главных направлений своей политики. Причём не только безопасность собственных подданных, но и тех, кто приезжал в его владения торговать, работать или просто путешествовать.

Новая служба должна была стать чем-то большим, чем очередной отряд стражников.

Её люди получали специальную подготовку, учились осматривать места преступлений, опрашивать свидетелей, сопоставлять сведения и вести записи. У них появлялись собственные методы, единые правила и возможность работать за пределами одного города, не теряя связи с местной властью. Они не заменяли обычную полицию, а дополняли её — занимаясь тем, на что у старой службы не хватало ни времени, ни опыта.

В Хеленпорте это должно было выглядеть вполне конкретно. Купец, прибывший с товаром, мог рассчитывать, что его обоз не просто встретят на дороге патрульные, но и что в случае ограбления кто-то действительно станет искать виновных. Хозяин гостиницы знал, что убийство постояльца не спишут на случайную драку. Ремесленник понимал, что исчезновение его работника или кража из мастерской не останутся без внимания лишь потому, что у него нет влиятельных родственников.

А преступники должны были усвоить простую мысль: во владениях Фреев опасно рассчитывать на то, что никто не станет разбираться.

Это было не обещание полного искоренения преступности — Брандон прекрасно понимал, что такого не существует. Но он мог сделать так, чтобы преступнику приходилось учитывать риск быть пойманным. Чтобы ограбление на дороге перестало казаться лёгким заработком, а убийство ради наследства — способом избавиться от неудобного родственника.

И здесь важна была не только работа самой службы, но и её репутация.

Брандон не мог похвастаться боевыми подвигами, подобными тем, которыми прославились его отец и дед. Артур и Виктор доказали свою доблесть на поле боя, заслужили уважение воинов и укрепили положение дома Фреев силой оружия. Но на горизонте не было войны, в которой Брандон мог бы проявить себя. Да и сам он понимал, что его сильные стороны лежат в другом.

Ему предстояло заслужить славу администратора.

Не того, кто просто собирает налоги и подписывает распоряжения, а человека, при котором города растут, торговля процветает, а подданные чувствуют, что власть действительно способна их защитить. Новая служба была частью этого курса. Её название, форма, знаки отличия и даже публичные обещания должны были стать узнаваемыми. Купец, увидев эмблему службы, должен был понимать: здесь его дело не оставят без внимания. А преступник — что за ним могут прийти не только стражники с дубинками, но и люди, которые умеют задавать вопросы, замечать несоответствия и искать его сообщников.

Для Брандона это было важнее громких побед. Его отец и дед завоевали уважение мечом. Он собирался добиться того же благодаря порядку.

И если новая служба действительно оправдает ожидания, доверие к ней постепенно станет доверием к самому Брандону Фрею — и к его представлению о том, каким должно быть управление владениями.

Ройс пока не знал всей этой политической подоплёки. Для него всё начиналось с мёртвого купца, ножа в спине и старого сыщика, который ел уличную еду прямо над бумагами.

Но, возможно, именно такие дела и должны были показать, насколько далеко простирались обещания нового лорда.

И возможно когда-то Ройс мог возглавить эту службу, получив собственные владения, или же достаточно ресурсов для безбедной жизни себя и собственных детей, о которых он на самом деле стал задумываться.

Пока что он мог только учиться.

Еще старый сыщик посоветовал молодому коллеге почитать прошлые дела, что бы в целом понять, как правильно заполнять бумаги, а еще логику следственных мероприятий.

Брандон Фрей

Лорд Брандон Фрей принадлежал к тому поколению, что никогда в сознательном возрасте не встречал Эйвора Фрея, и самое главное он просто являлся наследником династии, которая происходила от необычного человека, чья душа помнила свои прошлые жизни, что являлось максимально странно.

У остальных было время задать вопросы Эйвору Фрею, а вот у него не было таких возможностей, конечно у него была прабабущшка – Хелена Фрей. Но все же это казалось какой-то сказкой. Дневники, впрочем, были довольно точными.

И самое главное на Брандона лег груз ответственности и власти, в такой необычной семье. Точнее не так… он властвовал над землями Фреейв, однако его дед Артур и отец Виктор больше занимались тем что поддерживали мир между различными ветвями семьи.

Ведь в каждой семье и у них были споры, в том числе и из-за наследства, поэтому стоило балансировать все это. Так что патриархи что отходили от власти, становились теми, кто поддерживал мир.

Брандон знал, что ему уготована власть, и он должен был соответствовать этому статусу, при этом иметь отличное образование и самое главное осознание что ему предстоит внести свою лепту в развитие семьи.

К моменту уже его властвования те же Речные Земли оправились от Танца Дракона, и Талли становились еще более настойчивыми с тем что бы вернуть свою власть над Фрейями. Да и Талли думали, что традиция передачи власти приемнику после 20 лет правления является глупостью, и можно испытывать уже молодого лорда, который точно не будет таким же опытным как отец.

Хотя это было ложью, Брандон несколько лет был властителем Эйворхолла.

Эйворхолл стал процветающим городом, как раз из-за того, что Эймонд Таргариен на Вхагар, сжег другие города в округе. Так что вся речная торговля на Трезубце проходила как раз через этот город.

Именно там Брандон заметил разгул бандитизма, с которым стандартными методами полиция не могла справляться, и обнаружились множество специфических проблем, о которых Эйвор Фрей в своих дневниках описывал, только для обществ под общим названием «Девятнадцатый Век». То есть время после промышленной революции, и Брандон стал разрабатывать проект службы, которая была бы подобна федеральной полиции, которая могла действовать на куда более высоком уровне.

Брандон на самом деле не знал, что Эйвор Фрей не был специалистом в истории полиции, или истории федеральных преступлений, из-за чего случайно описал современный метод следственных действий.

До того, как Гувера сделали главой ФБР, служба была поклонником британской сыскной школы. Где ценилась наблюдательность, и неспешные выводы.

Гувер все переделал, конечно он выкинул на мороз женщин-агентов, так же он сделал стандарт, при котором новая служба должна была следовать за эпохой, где дела должны были раскрываться так же как и на заводе производились автомобили. Быстро и четко.

Это конечно не защищало никого от ошибок, но суть в том, что Эйвор что смотрел сериалы про детективов, перенял именно такую систему. Именно о ней прочитал Брандон, и пытался встроить в свои владения.

Главная трудность заключалась в том, что Брандон получил от предка не готовую систему, а её описание. Эйвор оставил достаточно подробные записи о том, как должна работать подобная служба, какие задачи она обязана решать и почему обычная стража не способна справляться со всеми преступлениями. Однако дневники не являлись ни уставом, ни учебником, ни полноценным руководством по организации полиции. Это были заметки человека, который знал, каким должен быть результат, но далеко не всегда понимал, каким образом его следовало достигать в обществе, где ещё не существовало необходимых технологий и институтов.

Брандон, впрочем, этого не знал. Для него дневники Эйвора были едва ли не самым ценным наследием семьи. Он воспринимал их как свидетельство человека, который видел дальше своего времени, а потому старался извлечь из них как можно больше.

Особенно его заинтересовали страницы, посвящённые преступности.

Эйвор описывал города, в которых разбойники давно перестали быть просто шайками людей с оружием. Одни специализировались на кражах, другие занимались вымогательством, третьи похищали людей ради выкупа. Существовали преступники, которые умели пользоваться законами против своих жертв, подделывать документы, подкупать чиновников и скрываться за пределами юрисдикции тех, кто пытался их поймать. Отдельно упоминались преступные организации, способные существовать десятилетиями, меняя руководителей и переживая аресты отдельных участников.

Брандон находил в этих описаниях пугающе много знакомого в Эйворхолле

Город богател, но вместе с ним богатела и преступность.

Полиция Эйворхолла могла поддерживать порядок на улицах, задерживать подозрительных людей и разгонять шайки, когда те становились слишком дерзкими. Однако она плохо справлялась с делами, которые требовали продолжительного расследования. Если похититель пересекал границу соседнего владения, преследование могло остановиться, особенно что нужно просто переплыть реку, и это уже владение соседнего лорда.

Если ограбление было организовано через посредников, найти заказчика становилось почти невозможно. Если убитый купец приехал из другого города, а его партнёры находились за сотни миль, местные стражники часто не знали даже с чего начинать.

Именно тогда Брандон понял, что простого увеличения числа патрулей будет недостаточно.

Ему требовалась служба, которая занималась бы не только самим преступлением, но и связями между преступлениями. Люди, способные проследить путь украденного товара от склада до перепродавца, установить связь между несколькими нападениями на торговые обозы, выяснить, кто предоставлял убежище беглецам, и понять, почему убийства в разных городах совершались одинаковым способом.

По сути, Брандон задумал не новую стражу, а отдельную систему расследования преступлений.

И здесь начиналось самое интересное.

В дневниках Эйвора встречались рассуждения о единой службе, чьи сотрудники подчинялись общему руководству и могли действовать на территории нескольких владений. Там говорилось о стандартизированных отчётах, архивах преступлений, учёте подозреваемых, сохранении улик и обмене информацией между городами. Эйвор настаивал, что расследование не должно зависеть исключительно от памяти одного сыщика, его личных знакомств или желания местного чиновника помогать.

Брандон воспринял эти идеи как основу будущего учреждения.

Он представлял службу, которая могла бы собирать сведения из разных городов, сопоставлять их и передавать подходящим специалистам. В одном месте преступление расследовал бы местный сыщик, в другом - его коллега, но если обнаруживалась связь между делами, оба должны были обменяться сведениями. Если подозреваемый скрывался за пределами города, расследование не прекращалось автоматически. Если преступник обладал деньгами и связями, он не получал права просто откупиться от дела, поскольку его противником становился уже не один стражник, а организация, способная продолжать работу.

В этом и заключалась главная мысль Эйвора: преступность нельзя победить одним удачным арестом. Необходимо сделать так, чтобы преступникам было всё сложнее пользоваться слабостями самого государства.

Разумеется, Брандон понимал, что в Вестеросе невозможно просто скопировать подобную систему. У него не было телеграфа, телефонной связи, автомобилей, фотографических аппаратов и лабораторий, способных исследовать мельчайшие следы. Не существовало и подготовленных кадров в достаточном количестве. Даже грамотный человек, способный составить подробный отчёт, был ценным специалистом, а уж сыщик, который умел вести расследование, не полагаясь на признания и показания случайных свидетелей, встречался куда реже.

Но Брандон не считал отсутствие технологий достаточной причиной для бездействия.

Если нельзя передавать сообщения по проводам, можно использовать курьеров и заранее установленные сроки доставки. Если нельзя фотографировать место преступления, следует зарисовывать его. Если невозможно мгновенно проверить отпечаток пальца по единой базе, можно собирать образцы, вести каталоги и искать совпадения вручную. Если нет современных лабораторий, можно обучить специалистов хотя бы не уничтожать улики собственными руками.

Это не делало службу равной её аналогам из другого мира. Однако позволяло постепенно выстроить собственную систему, опираясь на доступные средства.

Брандон также обратил внимание на одну особенность дневников, которую счёл особенно важной: Эйвор не доверял исключительно интуиции.

Он не отрицал, что опытный сыщик способен заметить то, что ускользает от внимания других. Но считал опасным превращать подобную наблюдательность в единственный метод расследования. Человек мог быть уверен в своей догадке и при этом ошибаться. Свидетель мог искренне верить в то, что видел, но память меняла подробности. Подозреваемый мог вести себя странно не потому, что был виновен, а потому, что боялся власти, стыдился собственных обстоятельств или просто не умел разговаривать с людьми, обладавшими полномочиями.

Поэтому требовалось собирать независимые сведения, проверять версии и сохранять возможность пересмотреть выводы.

Для Брандона, воспитанного в семье, где многие поколения занимались управлением, эта мысль была понятна. Он видел, как легко даже опытные люди начинали верить в собственные решения лишь потому, что уже вложили в них слишком много сил. В политике подобная ошибка могла стоить влияния или привести к конфликту между родственниками. В расследовании она могла стоить человеку жизни.

А ведь по обычаям Севера Лорд сам исполняет приговор, так что нужно быть уверенным.

И всё же Брандон не до конца понимал, откуда именно Эйвор взял эти идеи.

В дневниках встречались упоминания о британской сыскной школе, о постепенном развитии профессионального расследования и о том, как учреждения менялись под влиянием новых требований времени. Иногда Эйвор приводил примеры, которые явно относились к совершенно другой эпохе, а затем переходил к описанию методов, которые в его представлении должны были быть полезны для Вестероса. При этом он мог перескакивать от рассуждений о наблюдательности к обсуждению централизованных архивов, а затем внезапно вспоминать какой-нибудь сериал, который когда-то смотрел.

Брандон не мог знать, что перед ним находилась весьма своеобразная смесь исторических сведений, личных предпочтений и художественных представлений о работе полиции. Эйвор не был специалистом по истории правоохранительных органов. Он не исследовал десятилетиями эволюцию следствия, не сравнивал различные национальные системы и не пытался составить академический труд. Он просто жил в современном мире, смотрел детективные сериалы, читал книги и запоминал то, что казалось ему разумным.

В результате его представление о профессиональной полиции было одновременно современным и искажённым.

Брандон же видел в этих записях наследие человека, который обладал знаниями, недоступными его современникам. И потому относился к ним с почтением, хотя постепенно вынужден был приспосабливать их к реальности.

Например, Эйвор мог рассуждать о том, что профессиональная служба должна иметь единые методы работы, а Брандон сталкивался с необходимостью договариваться с городскими властями, которые не желали допускать чужих людей к расследованию на своей территории. Эйвор писал о необходимости независимого расследования, а Брандон должен был учитывать, что влиятельный вассал способен потребовать прекратить дело, если оно затрагивало его родственников. Эйвор рекомендовал собирать и сопоставлять сведения, а Брандону приходилось решать, как обеспечить сохранность документов, если грамотный писарь мог уйти к другому нанимателю или продать сведения за хорошую цену.

Это были не мелочи. Это была разница между хорошей идеей и учреждением, которое должно было существовать в реальном мире.

И Брандон постепенно приходил к выводу, что ему необходимо строить службу не вокруг одного выдающегося сыщика, а вокруг правил, которые позволят работать даже людям со средними способностями. Опытный специалист мог заметить важную деталь, но его записи должны были позволить другому человеку понять, что именно он обнаружил. Один сыщик мог ошибиться, но его коллега должен был иметь возможность проверить выводы. Один чиновник мог оказаться нечестным, однако служба не должна была зависеть исключительно от его доброй воли.

Поэтому Брандон решил разделить работу на несколько направлений.

Обычная полиция продолжала отвечать за повседневный порядок, патрулирование, задержания и охрану общественных мест. Новая служба занималась сложными преступлениями, расследованиями, выходившими за пределы одного города, и делами, в которых требовалось длительное наблюдение или сопоставление множества сведений. При ней создавались архивы, формировались инструкции по осмотру мест преступлений, вводились единые формы отчётности. Со временем предполагалось открыть учебные отделения, чтобы подготовка новых сотрудников не зависела исключительно от того, насколько удачным окажется их наставник.

Но важнейшим было другое: Брандон хотел, чтобы служба обладала собственной репутацией.

Не репутацией жестоких людей, способных выбить признание из любого подозреваемого. Не славой непобедимых охотников на преступников, которые никогда не ошибаются. Подобные легенды могли привлечь внимание толпы, но в долгосрочной перспективе они лишь мешали бы работе.

Он стремился создать учреждение, которому можно доверять.

Если купец заявлял об ограблении, его должны были выслушать. Если у него имелись доказательства, их следовало изучить. Если подозреваемым оказывался человек из знатной семьи, расследование не должно было прекращаться лишь из-за его происхождения. И если выяснялось, что обвинение было ложным, служба обязана была признать ошибку, а не пытаться любой ценой оправдать собственные действия.

Конечно, Брандон не был настолько наивен, чтобы полагать, будто сможет немедленно воплотить всё это в жизнь. Он знал, что служба будет сталкиваться с коррупцией, нехваткой кадров, сопротивлением местных властей и обычной человеческой глупостью. Некоторые сотрудники окажутся талантливыми, другие - посредственными, третьи будут стремиться использовать новое положение для личной выгоды. Ни один устав не мог полностью устранить подобные проблемы.

Но он мог уменьшить их влияние.

Именно здесь проявлялась разница между ним и его предшественниками. Артур и Виктор укрепляли владения, создавая материальную основу их могущества. Брандон же стремился укрепить доверие к самой власти. Он хотел, чтобы жители и приезжие видели во фреевском правлении не только богатство, дороги и крепости, но и способность защищать людей, которые обеспечивали существование всего этого.

Его отец и дед заслужили уважение военными победами. Брандону предстояло добиться признания в мирное время, когда нельзя было просто собрать армию, выиграть сражение и вернуться домой героем.

И, пожалуй, именно поэтому идея Эйвора так сильно его увлекла.

В дневниках говорилось, что хорошая полиция должна не только ловить преступников, но и делать преступность менее привлекательной. Для этого не требовалось поймать каждого вора в Вестеросе. Достаточно было сделать так, чтобы в городах Фреев риск разоблачения стал ощутимо выше, чем у соседей. Чтобы преступные шайки предпочитали действовать там, где их не станут искать. Чтобы купцы знали: здесь их имущество защищено не только стенами и вооружённой охраной, но и системой, способной отыскать виновных после того, как те исчезнут за горизонтом.

Это означало новые расходы, новые учреждения и новую ответственность. Но Брандон считал их оправданными.

В конце концов, богатство владений Фреев заключалось не в золоте, лежавшем в казне, и не в количестве кораблей на причалах. Оно заключалось в людях, которые строили дома, выращивали зерно, производили товары, перевозили грузы и платили налоги. Если они чувствовали себя в безопасности, то оставались, работали и вкладывали деньги в будущее. Если же они боялись, что любой разбойник может отнять у них заработанное, то рано или поздно начинали искать другое место для жизни.

Брандон собирался доказать, что власть Фреев способна защищать своих людей не только от внешнего врага, но и от тех опасностей, которые возникали внутри общества.

И пусть Эйвор не оставил ему готовой инструкции по созданию идеальной полиции, он оставил нечто, возможно, более ценное: понимание того, что безопасность - это не случайная удача и не милость правителя, а результат систематической работы.

Оставалось лишь превратить это понимание в действующий институт.

***

В кабинет Брандона постучали, и потом зашли. Банальная формальная вежливость, еще с времен Эйвора Фрея рядом с дверью сидел секретарь, который разрешал кому-то зайти в кабинет лорда, так лорд отгораживался от бесполезных просителей.

Внутрь вошла жена Брандона, все же ему было уже за двадцать, и конечно же у него была жена, да что там у него уже было двое детей. Так что можно сказать он состоявшийся человек.

У неё были белые волосы и фиолетовые глаза, и нет она не была из Таргариенов, она просто была валирийкой. После того как приключились в Лисе и Воланстисе проблемы, часть аристократии решили переехать. Это в целом была мелкая аристократия.

Она была потомком как раз такой аристократии, при этом у них были ресурсы, которые они вкладывали в Хеленпорт. А познакомились Брандос с Аэлой, как раз в Университете.

Семья немного была в шоке, однако Брандон не даром был наследником рода что славился дипломатическими походами ко всему, и был скользким как Эйвор Фрей в свои лучшие годы.

Он четко аргументировал, что на данный момент, Фрейи через уже другие браки связаны с половиной Весетроса, и что нет нужды усиливать политическую власть что уже есть.

Так же Брандон должен был выбирать из какой земли взять жену – Север, Речные Земли или Западные.

Но сейчас не времена владычества Артура и Виктора, когда Фрейи не имели конкурентов, Талли восстанавливаются в том числе в политическом смысле, как и многие другие дома, поэтому любое решение усложнит отношение с остальными.

«И ты решил обидеть всех одновременно?» - Спросил его отце тогда, как и мать.

«Я решил показать, что Фрейев нельзя загнать в ловушку, и что у нас всегда будут альтернативы, и что мы можем усиливать себя разными способами» - Указал Брандон, да он любил Аэлу, но должен был доказать почему его брак должен был иметь такую конфигурацию с политической точки зрения, и должен просчитать проблемы, риски и выгоду. Его так уж учили.

Брандон осознавал сложности, с которыми он столкнется как властитель, так что даже править хотел на своих условиях. У него были амбиция, здравая доля паранойи, и самое главное осознание что вокруг него конечно много союзников – члены семьи, но много противников, что будет его испытывать.

Его «правильная» женитьба ничего не принесет, из-за семейной традиции, и осознания того что владения должны были менять, на Брандона будут оказано давление со всех сторон. И он должен будет отвечать. Поэтому не видел смысла никого «умасливать».

В итоге ему удалось добиться того что он хотел.

- Привет. – Сказала ему жена, мужчина разом переключился из образа властителя в образ мужа, это полезное качество, самое плохое что он мог сделать, так это стать уродом в собственной семье.

- Привет, что-то хотела? – Брандон вышел из-за стола, что бы дать жене больше комфорта, старый кабинет Эйвора Фрейя, создан так что бы иметь элементы как тронного зала перед которым в ужасе стоят чиновники, так и теплого уголка, куда могут прийти как жена так и дети.

Брандон тут же убрал стол как препятствие между ними. Это был мелкий момент, однако показывало, что мужчина интуитивно понимал психологию на хорошем уровне. Если в остальной семье в балансе было умение воевать и быть администраторами, то Брандон в целом походил на некоторых других представителей Фрейев что были довольно мирными, как тот же Лайонел что вообще-то был ученым, и до сих радовал весь мир, очередными изобретениями.

- За прошлый квартал наши доходы стали уменьшаться. – Сказала жена и показала стопку бумаг. – Все из-за того, что стали открываться новые транспортные пути, да и восстановили города что сгорели во время Танца Дракона, и Талли хорошо реформировали свою транспортную систему.

Жены обычно помогали лордам, в том числе и как советники. Хелена Фрей была ответственно за дипломатию, его мать Лиана Фрей была хорошим администратором, его жена вот оказалась неплохим экономистом, когда он сам был больше по дипломатической работе.

- Этого стоило ожидать, - Он взял папку из её рук, и пригласил её в уединенный уголок.

Владения можно было назвать процветающим, полтора миллиона человек живут и благоденствуют, но законы экономики неумолимы, за взрывным ростом следует либо спад, или же простое плато, когда экономика не может расти столь взрывным темпом, а рядом всегда есть конкуренты, те же Талли и другие Речные Лорды.

Лишенные возможности воевать за ресурсы, они стали развивать сельское хозяйство и сопутствующие направления, повторяя многое что и было у Фрейев получив выдающийся результат, что было логично.

Хоть у того же рода Фрейев было 70 кораблей, производственные возможности, мануфактуры, законы, города, но они вышли уже на плато и просто уперлись, возможно у них есть +3-4% ВВП, но они планировали куда больше сценариев развития, и нужно провести земли Фрейев через новые передряги, одна из следующих целей является паровая машина.

Но для этого нужна наладить поставки угля, и развивать металлургию. Для того что бы пойти на новый уровень производства, нужны ряд технологий, которые должны быть обкатаны, ведь это будущее для тех же параходов, и возможности, изменить мир еще раз, возможно несколько раз.

Но это пока что перспектива.

- Насколько я понимаю, мы теряем не столько объём торговли, сколько её долю, - наконец произнёс он. - Товары по-прежнему перевозят, люди по-прежнему покупают. Просто теперь часть грузов идёт другими маршрутами.

- Именно. Некоторые торговцы уже заключили новые соглашения с Талли. У них восстановились речные пристани, появились новые склады, а перевозка зерна стала дешевле. Если раньше купцу было выгоднее доставить товар через наши земли, то теперь он может разгрузиться в другом городе и сэкономить на перевозке.

- Значит, нам нужно либо снизить стоимость услуг, либо предложить то, чего нет у конкурентов.

- А ещё выяснить, что именно они делают лучше нас.

Брандон улыбнулся. Ему нравилось, когда Аэла не ограничивалась перечислением проблем, а сразу переходила к возможным решениям. Впрочем, именно поэтому он и доверял ей часть экономических вопросов.

- Мы уже не можем рассчитывать на то, что соседние земли останутся в упадке, - сказал он. - Талли восстановятся. Другие лорды тоже будут учиться на нашем примере. Если мы хотим сохранить преимущество, придётся искать следующий источник роста.

- Ты опять думаешь о паровой машине?

- О ней, о металлургии и о том, как обеспечить производство необходимыми материалами. Но пока это скорее направление исследований, чем готовый проект.

Аэла положила бумаги на небольшой столик.

- Ты говоришь об этом так, будто достаточно найти хорошего кузнеца и попросить его построить машину.

- Если бы всё было настолько просто, я бы уже заказал десяток.

Он усмехнулся, но затем стал серьёзнее. Аэла знала об тайне семьи.

Паровая машина была одним из тех изобретений, которые в представлении Брандона могли изменить не отдельную отрасль, а всю экономику. Она позволяла бы получать механическую работу там, где раньше приходилось полагаться на людей, животных, воду или ветер. В шахтах такая машина могла откачивать воду. На производствах - приводить в движение механизмы. В перспективе она могла стать основой для новых видов транспорта.

Но между пониманием принципа и созданием надёжного двигателя лежала огромная пропасть.

Брандон знал об этом не из инженерных книг - их у него попросту не было в достаточном количестве, - а из дневников Эйвора. Тот несколько раз возвращался к теме паровых машин, описывая их как сочетание нескольких технологических достижений. И чем внимательнее Брандон читал эти записи, тем яснее понимал: проблема заключалась не в том, чтобы заставить воду превращаться в пар. Проблема заключалась в том, чтобы заставить пар выполнять полезную работу, не разрушая при этом саму установку.

- Начать придётся с угля, - сказал он. - И с металла. Причём не просто с добычи железной руды, а с производства металла предсказуемого качества.

- Разве у нас мало железа?

- Железа достаточно для многих вещей. Но паровая машина требует другого подхода. Представь котёл, внутри которого давление постепенно растёт. Если металл неоднороден, если в стенке есть трещина или участок, который оказался слишком тонким, он может не выдержать нагрузки. И тогда разрыв будет не похож на обычную поломку механизма.

Аэла посмотрела на него внимательнее.

- Ты хочешь сказать, что котёл может взорваться?

- Да. И чем выше давление, тем серьёзнее последствия. Пар содержит огромный запас энергии, а горячая вода под давлением после разрыва способна мгновенно превращаться в дополнительное количество пара. Это не та вещь, которую можно просто починить после неудачного испытания.

Брандон не собирался преуменьшать опасность. В его владениях жили полтора миллиона человек, работали мануфактуры, шахты, мастерские и порты. Он не собирался жертвовать десятками рабочих ради того, чтобы получить устройство на несколько лет раньше конкурентов. Да и на самом деле периодически род пытался сделать паровую машину, но уровень технологий был еще не тот.

Если Фреи собирались внедрить паровые машины, то они должны были научиться производить их безопасно.

- Тогда почему бы не сделать котёл толще? - спросила Аэла. - Если металл не выдерживает, разве нельзя просто использовать больше железа?

- Можно. Но это увеличит расход металла, а ещё не решит проблему полностью. Толстая стенка не гарантирует, что металл выдержит давление. Если внутри останется пустота, если шов окажется слабым или при изготовлении возникнет трещина, котёл всё равно может разрушиться. Нам нужны не просто толстые стенки, а предсказуемое качество металла и способ проверять готовое изделие.

Он поднялся и подошёл к книжному шкафу. Среди книг по управлению, хозяйству и истории лежали несколько тетрадей с его собственными заметками. Брандон достал одну из них, раскрыл на странице с набросками и положил перед женой.

- Вот, например, производство листового железа. Чтобы сделать большой котёл, придётся соединять листы. Можно использовать заклёпки, но тогда каждый шов становится потенциально слабым местом. Если металл плохо подготовлен, отверстия пробиты неаккуратно или заклёпки установлены неправильно, соединение может пропускать пар. А если шов разойдётся под давлением, последствия будут гораздо хуже обычной утечки.

- Значит, нужны мастера, которые специализируются именно на котлах?

- В конечном счёте - да. Но сначала нужны мастера, способные стабильно производить качественный металл, обрабатывать его и соединять детали с одинаковой точностью. Иначе мы будем получать одну удачную машину на десять неудачных.

Это была одна из причин, по которой Брандон не хотел торопиться с паровой машиной. В его владениях имелись кузнецы, литейщики и мастера, умевшие создавать сложные механизмы. Но одно дело - изготовить отдельную деталь, которая выдерживает нагрузку в привычных условиях, и совсем другое - построить систему, где давление, температура и трение непрерывно воздействуют друг на друга.

Даже хороший кузнец не обязательно мог изготовить цилиндр, внутри которого поршень двигался бы достаточно свободно, но при этом не пропускал слишком много пара. Для этого требовались точная обработка поверхностей, подходящие уплотнения и инструменты, позволявшие измерять детали, а не просто оценивать их на глаз.

Можно было начать с простого поршневого насоса. Затем попробовать привести в движение небольшой механизм. Но если цилиндр окажется слишком неровным, поршень начнёт заедать. Если зазор будет слишком большим, значительная часть энергии потеряется. Если уплотнение быстро износится, машину придётся постоянно останавливать для ремонта.

- Получается, нам нужна целая отрасль, прежде чем появится одна машина, - заметила Аэла.

- Именно. И это ещё не всё. Допустим, мы изготовили хороший котёл, цилиндр и поршень. Нам всё равно необходимо управлять процессом. Нужно знать, сколько воды осталось внутри, насколько сильно нагревается котёл и не становится ли давление опасным.

- Но разве опытный машинист не сможет определить это по звуку?

- Опытный сможет заметить некоторые неполадки. Но я не собираюсь строить производство на надежде, что каждый работник окажется гением. Человек может заболеть, устать или отвлечься. Устройство должно оставаться безопасным даже при обычных человеческих ошибках.

Брандон сделал пометку в тетради.

В первую очередь он хотел получить надёжный предохранительный клапан - механизм, который автоматически выпускал бы лишний пар, если давление становилось слишком высоким. Кроме того, требовались понятные способы контроля уровня воды и давления. Оператор должен был видеть, что происходит внутри установки, не открывая котёл и не подвергая себя опасности.

Однако одних клапанов было недостаточно. Если в котле становилось слишком мало воды, металл мог перегреться. Если клапан заедал, давление продолжало расти. Если работник неправильно растапливал установку, даже хороший механизм оказывался под угрозой. Поэтому требовались инструкции по эксплуатации, регулярные осмотры и люди, которые имели право остановить машину, если замечали неисправность.

Особенно важным Брандон считал испытание готовых котлов. Их следовало проверять до начала эксплуатации, причём не нагреванием до предельного давления, а испытанием водой под контролируемым давлением. Вода при таких условиях сжимается гораздо меньше пара, поэтому разрушение при испытании обычно высвобождает значительно меньше энергии. Это не исключало опасности полностью, но позволяло проверять прочность конструкции без необходимости подвергать людей риску при первом же запуске.

Разумеется, для этого требовались подходящие насосы, измерительные приборы и подготовленные специалисты. Всё это тоже предстояло создать.

И Брандон все это знал, потому что лично Лайонел Фрей просветил его по узким местам, всех «передовых» идей, что остались от Эйвора Фрея, и это было критически важно, что бы правитель понимал какие есть узкие места в стратегическом проекте. А такой проект явно является стратегическим.

- И всё ради того, чтобы машина могла работать? - спросила Аэла.

- Ради того, чтобы она могла работать каждый день. Не неделю после торжественного запуска, а годами. Чтобы её не приходилось ремонтировать после каждой смены, чтобы она не калечила работников и чтобы её эксплуатация действительно обходилась дешевле, чем использование людей или животных.

Брандон вернулся к столу и перевернул страницу.

- Есть и ещё один вопрос. Нам необязательно начинать с машины высокого давления. Эйвор описывал разные варианты, но я думаю, что разумнее сперва попробовать низконапорную атмосферную машину. В ней пар используется для создания разрежения, а атмосферное давление помогает двигать поршень. Это не самый эффективный способ, зато он позволит нам получить опыт работы с котлами, цилиндрами и поршневыми механизмами, не пытаясь сразу освоить наиболее опасные режимы.

Такой двигатель тоже не был простым устройством. Ему требовались герметичный цилиндр, подача пара, охлаждение и конденсация, механизмы управления клапанами. Он мог расходовать много угля и воды, занимать значительное пространство и работать медленно. Но для шахты, где приходилось постоянно откачивать воду, даже не слишком экономичная машина могла оказаться полезной.

И это давало Брандону конкретную цель.

Не пароход, который однажды пересечёт залив, и не фабрика, где десятки механизмов будут работать без участия людей. Сначала - шахтный насос, способный непрерывно откачивать воду. Затем - улучшенная конструкция, которая потребляет меньше топлива. После этого можно было бы задуматься о передаче механической работы другим механизмам.

- А уголь? - напомнила Аэла. - Ты ведь сам говорил, что без него ничего не получится.

- Поэтому я и собираюсь начать с разведки месторождений и расчёта перевозок. Нам нужен уголь подходящего качества, доступный в достаточных количествах и по приемлемой цене. Если его придётся везти через половину владений, машина может оказаться дороже старого насоса. А если мы собираемся использовать паровые двигатели на мануфактурах, потребление топлива вырастет ещё сильнее. Кроме того, конечно можно использовать и дрова, но лучше все же уголь, не хочу пустить все деревья на растопку.

Следом шли металлургические предприятия, дороги к шахтам, склады, мастерские, подготовка механиков и организация ремонта. Даже успешный двигатель не имел особой ценности, если для замены сломанной детали приходилось ждать мастера из другого города несколько недель.

Брандон видел перед собой не отдельное изобретение, а цепочку взаимосвязанных задач. Уголь требовал добычи и перевозки. Добыча требовала насосов и подъёмных механизмов. Насосы требовали металла и точной обработки. Производство металла требовало топлива, оборудования и квалифицированных рабочих. Каждое новое звено могло ускорить развитие остальных, но каждое требовало первоначальных вложений.

- Значит, пока наши доходы замедляются, ты хочешь вложить деньги в предприятия, которые ещё долго не принесут прибыли, - подвела итог Аэла.

- Не все деньги. И не сразу. Сначала исследования, пробные конструкции и расчёты. Затем один опытный двигатель, который можно будет установить на подходящей шахте. Если он окажется ненадёжным, мы узнаем почему. Если надёжным, посчитаем стоимость его работы и сравним её с существующими способами откачки воды.

Он посмотрел на жену.

- Я не собираюсь объявлять о начале новой промышленной эпохи, а потом объяснять семьям погибших рабочих, что они просто оказались первыми участниками великого эксперимента.

Аэла улыбнулась.

- Вот теперь ты звучишь как человек, который действительно собирается построить паровую машину.

- А я думал, что достаточно произнести слово «будущее» и нанять десяток кузнецов.

- Это сработало бы, если бы ты хотел построить памятник самому себе.

- Тогда, пожалуй, обойдёмся без памятника.

Они оба рассмеялись, но вскоре Брандон снова вернулся к бумагам. Перед ним лежала задача, которая могла занять годы и потребовать средств, сопоставимых со строительством целого города. При этом никакой гарантии успеха не существовало. Возможно, первые двигатели окажутся слишком дорогими. Возможно, металлурги не сумеют обеспечить нужное качество. Возможно, угольные шахты не дадут ожидаемой прибыли.

Но даже в случае неудачи у Фреев останутся новые инструменты, улучшенные способы обработки металла, более квалифицированные мастера и опыт производства сложных механизмов.

А это уже имело ценность само по себе.

Брандон не собирался повторять достижения Эйвора исключительно ради того, чтобы доказать собственную достойность. Он хотел создать условия, в которых следующие поколения смогут пойти дальше него.

Паровая машина была лишь одним из возможных шагов. Но если Фреи сумеют освоить её безопасное и надёжное производство, то впервые за долгое время получат источник роста, который не зависел от появления новых торговых маршрутов, восстановления соседних городов или ослабления конкурентов.

И тогда у Брандона появится возможность доказать, что его правление запомнится не только сохранением наследия предков, но и созданием чего-то нового.

***

Университет Фреев 154й год.

Брандон любил посещать свой университет, где учился и с ним связанно множество приятных воспоминаний, где учится несколько поколений его семьи, помимо того, что они и основали этот университет.

Но тут он был не только из-за ностальгии, но и еще потому что его пригласил Лайонел Фрей, который уже хорошо так постарел, но не утрачивал присутствия духа, и научного оптимизма.

Особенно он был бодр для своих шестидесяти двух лет.

- Брандон, рад что ты приехал. – С улыбкой сказал старый Фрей, на нем была университетская мантия, и стоит сказать она была куда лучше, чем робы мейстеров, с их цепями, теперь это считалось неуемный хвастовством. Впрочем, нельзя сказать, что Старомест не трансформировался. И он воплощал в себе старинные традиции Вестероса, и в чем-то он тоже был популярен, особенно после того как они заполучили к себе несколько преподавателей из Университета Фрейя. С утратой монополии на знания, уже новые поколения мейстров стали обмениваться знаниями с другими учеными, и стали делать это все активнее. Так что у них была этакое соревнование.

- Ты написал что изобрел телеграф, а это значительное открытие. – Указал лорд.

- Ну, не то что бы я, я был лишь научным руководителем этой группы молодых энтузиастов. Благо нам удалось сделать эту гребанную проволку, а так все изобретения были готовы еще при твоем прадеде, моем отце.

- И как?

- Один километр. – Ответил ученый, и провел в нужные лаборатории.

Лайонел повел Брандона по университетским коридорам, где пахло камнем, пылью, горячим металлом и чем-то едким, что лорд не смог определить. Последний запах сопровождал их уже несколько минут, становясь все сильнее по мере того, как они приближались к лабораторному крылу.

- Один километр? - переспросил Брандон. - И вы действительно передали сообщение на такое расстояние?

- Если бы я сказал, что все получилось с первого раза, то солгал бы. Но да, теперь мы можем передавать сигналы на расстояние в одну тысячу шагов, не считая погрешности измерений. - Лайонел довольно усмехнулся. - Хотя, признаюсь, первые попытки были… поучительными.

- Насколько?

- Один из наших помощников решил, что проволоку можно натянуть прямо над землей. После дождя она коснулась мокрой травы, и половина лаборатории решила, что мы изобрели способ заставлять батареи умирать от тоски.

Брандон хмыкнул.

- А что случилось?

- Сигнал не доходил. Точнее, доходил настолько слабым, что приемник едва шевелился. Мы потратили два дня, проверяя батареи, магниты и соединения, прежде чем поняли, что проблема была не в самом телеграфе, а в том, как мы проложили линию. Потом выяснилось, что на некоторых участках проволока соприкасалась с влажными деревянными опорами. Пришлось переделывать.

- И теперь она висит над землей?

- На деревянных столбах, с изоляторами. Глина, стекло, смола - мы испробовали все, что могли. Стекло оказалось лучше, но его производство пока слишком дорогое, чтобы использовать повсеместно. Для опытной линии хватило.

Они миновали широкую дверь, за которой находилась лаборатория. Внутри было заметно прохладнее, чем в коридоре. Несколько молодых людей в рабочих фартуках склонились над длинным столом, на котором лежали катушки проволоки, деревянные коробки, металлические детали и странные инструменты. У стены стояла большая батарея, состоявшая из нескольких сосудов, соединенных между собой медными пластинами.

Брандон задержал взгляд на ней.

- Это источник энергии?

- Да. Гальванические элементы. Не самые совершенные, но вполне подходящие для наших целей. Мы соединили несколько, чтобы получить достаточную силу тока. - Лайонел указал на небольшой механизм, закрепленный на деревянной доске. - А это передатчик.

Он выглядел удивительно просто. Рычаг с металлическим контактом, несколько проводов и небольшая пружина. Рядом располагался приемник - железный сердечник с обмоткой из проволоки и подвижным металлическим язычком.

- Когда ты нажимаешь на рычаг, цепь замыкается, - пояснил Лайонел. - Ток проходит по проводу и создает магнитное поле в приемнике. Оно притягивает этот язычок. Когда контакт размыкается, магнитное поле исчезает, и язычок возвращается на место. Получается щелчок. Короткий или длинный - в зависимости от того, как долго держать рычаг.

- И таким образом можно передавать слова?

- Не сами слова. Пока что - сигналы. Но если договориться об их значении, то можно передать что угодно. Мы уже используем короткие и длинные импульсы. Молодые люди предложили систему, в которой каждому знаку соответствует определенная последовательность. - Он поморщился. - Правда, они назвали ее в честь себя, и мне пришлось объяснить, что научные открытия не становятся лучше от того, что их называют именами авторов.

Один из студентов, стоявший у стола, едва заметно улыбнулся.

- Господин Фрей, - обратился к нему Лайонел, - покажите лорду, как это работает.

Юноша выпрямился и осторожно положил пальцы на рычаг. Да это тоже был один из родственников многочисленной семьи, все же их, наверное, было уже под сотню, если не больше.

- Мы передадим слово «Фрей», милорд. Оно состоит из нескольких знаков.

- Надеюсь, вы не собираетесь тратить на это весь день, - заметил Брандон.

- Нет, милорд. Всего несколько секунд.

Студент нажал на рычаг. Приемник тихо щелкнул. Затем последовала короткая пауза, еще несколько щелчков, после которых механизм снова замер.

Брандон посмотрел на устройство.

- Это все?

- Это все, - подтвердил Лайонел. - Но сейчас мы находимся здесь, а второй приемник стоит на другом конце линии. Там другой студент. Он не слышит нас, не видит наших сигналов и не может получить сообщение иначе, чем через эту проволоку.

- И как вы узнаете, что он понял?

- Он отправит ответ.

Лайонел кивнул одному из помощников, который стоял у двери. Тот достал из кармана небольшой лист бумаги и прочитал его, после чего подошел к другому аппарату, расположенному на соседнем столе.

- Мы договорились, что он передаст слово «получено», - объяснил ученый. - Если сигнал пройдет правильно, приемник на нашем конце сработает, и мы сможем подтвердить, что линия исправна.

Брандон ждал. Секунды тянулись, и в лаборатории постепенно становилось тихо. Даже студенты, которые до этого продолжали работать, теперь поглядывали на приемник.

Раздался щелчок.

Затем второй.

И еще несколько.

Лайонел не улыбался, но его глаза блестели. Он подошел к механизму, прислушался и повернулся к Брандону.

- Получено.

- Значит, это действительно работает.

- На расстоянии в один километр, - с гордостью подтвердил Лайонел. - И это только начало.

Брандон подошел ближе, разглядывая проволоку, которая уходила через окно лаборатории к деревянным столбам за университетской стеной. На первый взгляд в ней не было ничего особенного. Просто тонкая металлическая нить, натянутая между опорами. Но он прекрасно понимал, что именно эта нить могла изменить куда больше, чем казалось.

- Сколько времени занимает передача сообщения?

- Сам сигнал - мгновения. Но пока что мы передаем его медленно. Человек должен нажимать на рычаг, другой - записывать последовательность, а затем расшифровывать ее. Если сообщение длинное, на это уходит несколько минут. А если оператор ошибется…

- Тогда получатель получит бессмыслицу.

- Или неверное сообщение. Что куда хуже. - Лайонел помрачнел. - Именно поэтому мы пока не собираемся использовать телеграф для чего-то, где ошибка может стоить жизни. Сначала нужно обучить операторов, проверить надежность линии, разработать единые правила передачи и убедиться, что приемники работают одинаково. У нас уже были случаи, когда один аппарат воспринимал слабый импульс как два отдельных сигнала, а другой не реагировал вовсе.

- И как вы собираетесь это исправить?

- Более мощными батареями, лучшей изоляцией, точной настройкой приемников. Возможно, понадобится увеличить толщину проволоки. Но это уже вопрос производства. - Лайонел развел руками. - Мы не можем просто потребовать, чтобы кузнецы делали нам идеальную медную нить. Они пока не умеют. Поэтому мы работаем с тем, что есть, и постепенно улучшаем качество.

Брандон задумчиво посмотрел на приемник. Его пальцы коснулись деревянного корпуса, и он почувствовал легкую вибрацию, когда студент снова проверил механизм.

- А если провести такую линию между городами?

- Это возможно, - ответил Лайонел. - Но не так просто, как кажется. Один километр - это опытная линия. На большем расстоянии сопротивление провода будет возрастать, сигнал станет слабее. Понадобятся более качественные батареи, более надежные соединения и, вероятно, промежуточные станции. Кроме того, проволоку придется защищать от ветра, дождя, падения деревьев и людей, которым вздумается ее украсть.

- Людей, которые захотят украсть проволоку?

- Медь дорогая, милорд. А некоторые люди способны украсть даже то, что не понимают. - Лайонел вздохнул. - Не говоря уже о том, что кто-нибудь обязательно решит, будто эта линия принадлежит ему, потому что проходит через его землю.

Брандон усмехнулся.

- Значит, прежде чем телеграф соединит города, он соединит нас с целым рядом новых проблем.

- Именно. Наука редко избавляет от проблем. Обычно она лишь делает их интереснее.

Лорд снова посмотрел на устройство. В голове уже складывались возможные применения. Не для повседневной торговли - по крайней мере, не сразу. Но для полиции, для управления крупными городами, для передачи срочных распоряжений между портами и речными заставами… Если сообщение о нападении на торговый караван могло достигнуть соседнего города за несколько минут вместо нескольких часов или дней, это меняло саму природу безопасности.

- Лайонел, - произнес он, - сколько таких аппаратов вы можете изготовить?

- Сейчас? Несколько. Если университет выделит средства и мастерские получат нужные материалы, то десятки. Но я бы не советовал сразу устанавливать их повсюду. Нам нужно проверить, как они поведут себя в реальной эксплуатации. В лаборатории все выглядит замечательно. А потом приходит зима, проволока покрывается льдом, батареи теряют силу, и выясняется, что наши великие открытия не умеют работать в снегу.

- Я не собираюсь строить сеть завтра, - заверил его Брандон. - Но хочу, чтобы вы продолжали работу. И чтобы вы подумали о практическом применении. Не только о том, как передать слово от одного ученого другому.

Лайонел довольно кивнул.

- Вот поэтому я и пригласил тебя. Ты смотришь на это не как на занятную игрушку, а как на инструмент. Но не забывай: пока это лишь инструмент. Он не заменит гонцов, не заменит людей и не сделает расстояния меньше. Он просто позволит некоторым сообщениям преодолеть их быстрее.

- Иногда этого достаточно.

Брандон еще раз взглянул на приемник. Студент нажал на рычаг, и тот ответил тихим, отчетливым щелчком.

Небольшим, почти незаметным звуком.

Но для Брандона он прозвучал как начало новой эпохи.