Ломань

Глава первая. Очутился я в лесу

Автобус тронулся и покинул раскалённый Саранск. Пыльный старичок, собрав все ямы на дороге, укачал меня и отправил в объятья сна. Привычное дело, которому я был всегда рад, но не сегодня. Меня вновь настиг тревожный сон, что преследовал меня с тех самых пор, как я решил вернуться на малую родину.

«Бегу я по полю, широкому, бескрайнему, всё сияет белым золотом. Надо мной кружится птица чёрная, злобный шайтан, не даёт мне покоя. Тени сгущаются вокруг меня, и когти норовят схватить за кудрявую голову да утащить куда подальше. Решаюсь наконец да вскидываю голову, чтобы увидеть обидчика. А в небе лицо, будто знакомое, да только вижу я его в первый раз. Ясноглазый бородач смотрит на меня, улыбается, рядом с ним птица кружит разноцветная. А позади слышится хрип страшный, будто смерть сама за мной гонится. И вот я бегу, бегу, бегу…»

— Серляй! — слышу я зычный мужской голос. — Кому там у поворота надо было выходить?

— Я, мне надо! Я сейчас…

Сон как рукой сняло. Один наушник выпал и повис на хлипком проводе в паре сантиметров от истёртого пола газели. Неуклюже нащупываю его, быстро закидываю в карман рубашки, хватаю рюкзак с чемоданом да спешу на выход. Кроме меня из города в сторону Темникова ехали парочка студентов и с десяток улыбчивых старичков и старушек, ободряюще проводивших меня на улицу искорками глаз на морщинистых лицах.

— Тебя встретят хоть? — поинтересовался водитель.

— Да! Пообещали, что прямо до деревни довезут, — ответил я, протянув четыреста рублей. — Всё правильно?

— Ага, — мужчина небрежно закинул купюры в бардачок, вытянул оттуда же прямоугольную бумажку оранжевого цвета и передал мне. — Возьми, пригодится. Ты чего вообще забыл в этом захолустье?

— Учителем буду, русский и литература, — с улыбкой ответил я и рассмотрел бумажку. Это была аккуратно распечатанная визитка с именем водителя и контактными номерами. — А это зачем?

— Будешь отсюда валить, позвонишь — заберу!

— Да я вроде как тут надолго, — я задумчиво пожал плечами и выпрыгнул с вещами на улицу.

— Не зарекайся, — водитель дружелюбно помахал рукой и сказал напоследок. — Бамажку сохрани, пригодится.

Дверь закрылась, газелька уехала прочь, оставив меня одного возле поворота на Серляй. Деревню, хоть она и была немаленькой, водители отчего-то всегда игнорировали. Наверное, из-за отсутствия спроса. Если кто сюда и ехал, то лишь в монастырь, чьи золотые маковки виднелись чуть поодаль, возвышаясь над непроглядным сосновым лесом. Я встал на обочине, поближе к деревьям, чтобы как следует насладиться освежающим запахом любимых мною сосен.

Лето я любил всем сердцем, но спустя полчаса ожидания жара стала невыносимым испытанием даже для меня. Никакой машины не было и в помине. Глянув по сторонам, осмотрев все указательные знаки, я убедился, что в деревню есть лишь одна дорога и она передо мной. Закинув на спину рюкзак, под которым на рубашке мгновенно расплылось мокрое пятно пота, и подняв за ручку чемодан, чтобы не везти его по раздолбанной дороге, я отправился в сторону Серляя.

Через пару минут показался монастырь — большое красное здание с недавним ремонтом. Представь его без куполов, так у него будет сходства больше с больницей, чем домом бога на земле. Напротив основного здания строилось еще одно, готовое наполовину. В стороны растягивались долгие линии теплиц и садов. Закрыть ворота и все двери, так станет монастырь крепостью неприступной, хоть осаду в ней пережидай. За старинными каменными стенами, стоявшими вперемешку с новыми кирпичными, могла хоть целая деревня уместиться. Однако, сейчас врата были нараспашку, а вокруг не было ни души. Был слышен лишь собачий лай, эхом разбегавшийся меж деревьев и построек.

«Неприветливое местечко» — заговорил я сам с собой: «Жара на улице под сорок, а оттуда ветром тянет холодным».

Ускорив шаг, я проскочил монастырь и вскоре почувствовал себя лучше. По пути, как назло, ни одной попутки. С детства я помнил, что в деревне негласный закон — своих в беде не бросают. Если видят, что человеку помощь нужна, то обязательно подбросят. Однако, в воздухе стояла душная тишина и нигде не был слышен звук мотора. Отбросив мысли о том, что в деревне про меня забыли, я поспешил углубиться в лес. Извилистая дорога струилась по открытой местности с редко растущими соснами, но чуть вдали переходила в зелёную арку, сулившую прохладный тенёк.

Тут вдалеке показался чёрный силуэт. Сначала решил, что мне напекло голову и привиделось, но спустя полминуты я и впрямь увидел мужскую фигуру в чёрном монашеском одеянии. Я сразу решил, что он монах. Само собой, а как иначе? Трудно сказать, сколько ему было лет. Ростом высок и был бы на полторы головы выше меня, ходи он прямо, а не с согнутой в знак вопроса спиной. Борода тянулась вниз и почти тонула в придорожной пыли, смешанной с песком. Волосы были черны, совсем без серебра.

— Здравствуйте! Простите за беспокойство, не могли бы вы мне помочь? — монах поднял голову и посмотрел мне в глаза.

Глаза! Какие у него глаза. Голубые, словно из аквамарина, живые, полные непонятной тоски и боли. А еще, в них был страх — тягучий, словно жижа болотная.

— Я новый учитель, по программе! Далеко еще до Серляя?

— Не ходи… не говори … — монах вдруг подскочил к мне и схватил за шиворот, подняв вверх, отчего пришлось встать на цыпочки. Руки его дрожали, как у заядлого алкаша. Длинные, сколотые ногти на пальцах могли, казалось, распороть рубашку и тело под ней в два счёта. Рукава его робы спустились и обнажили глубокие кровавые шрамы. Увидев их, монах ослабил хватку и отскочил в сторону. — Нельзя мне говорить, нельзя. Поругают, поругают!

«Местный придурок, не иначе» — подумал я и поправил одежду. Чудик в робе в это время сменил внятную речь неразборчивым бормотанием, похожим на стариковское брюзжание и собачий рык. По бороде потекла молочно-белая пена. Монах стал кричать, вскоре перейдя на истеричный визг, за которым я едва расслышал звук приближающейся машины.

Возле нас остановилась старая генеральская «Волга» чёрного цвета, пыльная и раскалённая на солнце, похожая на разогретую сковороду с колёсами.

— А ну п-шёл отседова, зараза! — из окна высунулся загорелый мужчина лет пятидесяти с густыми седыми усами и шофёрской кепкой. От его криков монах будто бы опомнился и поспешил прочь, в сторону монастыря. — Не говори тут ни с кем, лентяй окаянный! Понял?!

Мужик замахнулся на монаха рукой и тот, бросив на меня последний взгляд, побежал, да так быстро, что через пару мгновений и вовсе исчез из виду. Глаза мне его запомнились сильнее всего — добрые, искренние и молящие, будто просящие чего-то.

— Что ты меня не дождался то? В одиночку тут ходить, можно и в беду попасть, — мужчина поманил меня рукой внутрь «Волги». — Выбежит кто из лесу да сожрёт! И всё, нету у нас учителя молодого!

— Да вроде день, дорога хорошая — выглядит всё безопасно, — улыбнулся я и залез внутрь. В салоне стоял тот самый аромат старой кожи, дешевого ароматизатора и табака, въевшегося в каждый сантиметр окружения. Его нельзя было назвать приятным, но он непременно напоминал о детстве и согревал чувством приятной сосущей ностальгии. — Буду осторожнее, раз советуете. А что с этим… чудиком не так?

— Меньше знаешь, крепче спишь!

Мужик с улыбкой осмотрел меня. Я улыбнулся в ответ.

— Василием меня звать, — он протянул здоровую волосатую руку. — Гоняю тут между деревнями, таксую, пьяных бедолаг подвожу по ночам! — Василий расхохотался. — А тебя как?

— Владимир Юртаевич, хотя, можно просто Володя.

— Не-не-не, по батюшке будем тебя звать, как положено, чтобы детишки с нас пример брали!

— И то верно.

— Отец твой, судя по всему, местный? Мокша иль Эрзя?

— Мокша, — кивнул я и подметил, что улыбка на лице собеседника стала еще шире.

— А ты вот на местного совсем не похож. Городской видок у тебя — будешь тут как белая ворона! — замечание Василия показалось мне достаточно обидным. Мне бы проигнорировать эту мужицкую прямолинейность, а на душе уже стало гадко.

— Так я в городе родился и вырос, а в деревню только летом ненадолго приезжал, — сказал я, будто оправдаться попытался. — Много лет так и было, да вот отец с матушкой на старость лет решили перебраться на родину, в Аксёл.

— Да это ж недалеко, километров двадцать всего будет!

— Да и я также подумал, — лес вокруг нас закончился и пришлось вновь сощурить глаза от яркого света. Дорога вышла на высокую насыпь, откуда открылся вид на деревню и бесконечные золотые поля вокруг. — Куплю тарантайку какую-нибудь, буду к ним на выходных ездить, присматривать! Работы у них там в школе нет, а вот у вас что-то место пустовало. Никто не едет совсем?

Лицо моего собеседника стало вдруг серьёзным.

— Странные у нас края, — прошептал он. — Автобусы к нам не едут, детишек наших учиться не берут в другие деревни, сторонятся. У нас их хоть и немного, да все как на подбор — умники и умницы.

— Да что ж они вас сторонятся то? В деревнях наоборот, все держатся друг друга, как родные люди. Не то, что в городе.

Василий обернулся ко мне и расплылся в оскале, обнажив ряды зубов, походивших на поросший мхом штакетник деревенского забора: где-то были сколы, где-то и вовсе зияли ничем не забитые прогалины.

— А пёс их знает! — сказал он, будто захлёбываясь словами. — Мы — мордва порядочная, потому как законы знаем и чтим, а они уже их и позабыли. Вот и завидуют.

У меня в голове собралось множество вопросов, но в этот самый момент «Волга» остановилась возле старенького домика, а Василий потянулся к ручке и недвусмысленно открыл дверь. Я поспешил на улицу, на прощание пожав потную ладонь моего встречающего.

— Успехов, Владимир Юртаевич! Удачи желать не буду, это к беде! Ха-ха!

С этим он развернулся и умотал прочь, в сторону леса, оставив меня одного возле пустого дома. Пожав плечами, я утёр пот со лба, принюхался к пропотевшей рубашке, стянул её и отправился навстречу дому, в надежде на холодок внутри.

Глава вторая. Очутился я в деревне

Выделенный мне по программе дом я мог назвать не иначе как хата. Самая настоящая, из начала прошлого века, а не те хоромы, которые имеют богатенькие воры на окраине города. Местная бабка, что много лет назад схоронила мужа, дожила тут свои последние годы и вот пару месяцев как преставилась. Родичи её не объявились, поэтому деревенские спокойно её схоронили, а дом так и остался стоять, нетронутый, будто бы застывший в одной позе, как пёс в ожидании хозяина.

Внутри было аккуратно убрано, как в музее древностей. Разве что пыль разлеталась всюду куда я ступал, заставляя корчиться в долгих аллергических приступах. Также на полу были многочисленные следы ног, ведь поминали старушку здесь же, разместившись за одним столом с большими глубокими мисками, откуда ели прямо ложками без тарелок, по мордовскому обычаю.

В доме было две основные комнаты — скромная гостиная с кроватью и старым телевизором да большая кухня с полатями для сна, которая переходила в тёмные сени, откуда можно было попасть в амбар, либо на задний двор или улицу.

Следующие пару дней я потратил на уборку, лишь изредка показываясь на улице, чтобы набрать воды в колодце неподалёку. С людьми я почти не контактировал, лишь изредка перебрасываясь парой слов с соседями через дорогу. По вечерам я прилипал к окну, наблюдая за уютным деревенским бытом, бредущими домой овечками, коровами и лошадьми. На третий день мне стало скучно, и я решил включить телевизор, чтобы хоть немного привнести в этот дом привычно-городской стиль жизни. Однако, пузатая коробка оказалась умелым муляжом и показывать хоть что-то, кроме ряби, отказалась. Интернет соединением тут и не пахло от слова совсем — местные пользовались модемами, которые еле ловили, но и те нужно было съездить купить в Темникове — а это рано с утра тридцать километров на автобусе, до которого еще надо было дотопать, либо просить местных довезти за денежку.

От скуки я решил пройтись по Серляю, пока солнце было еще высоко. Побыть гидом вызвалась соседка Аграфена Чудаевна. Милейшая и очень энергичная женщина лет шестидесяти пяти была, по совпадению, моей коллегой — учительницей истории и мордовского языка. Тётя Груня — так она просила называть её вне работы — заботливо показала мне интересные места в деревне: изредка открывающийся магазин, покосившееся здание клуба, старую лесопилку, на которой из всех работников от силы осталась пара пьянчуг, купальное место на озере, дом местного сборщика металлолома, старую ферму и стоянку тракторов, на которых местные прокашивали поля во время сенокоса. Сейчас полевые работы уже закончились и техника встала в ожидании своего часа, чтобы увезти подсушенные снопы в деревню.

— Ну и какого же… это… делается, мужики? — доносились обрывки фраз. — Уже четверых порезала… паскуда… её подери. Славка так и вовсе теперь ходить не сможет! А эта монашка… Колька… только и знает, что в монастырь бегать, от нас подальше … — мы зашли на двор, где велась гневная беседа. Четверо трактористов мигом обратили свои взгляды на меня и притихли, прекратив разговор.

— Здарова, мужичьё, — радушно поприветствовала их моя коллега. — Чего так громко трещите, аж за килОметр вас слышно?

— Прям уж так и слышно? — с осторожной улыбкой ответил коренастый бородач в пропотевшей рубахе. Он выглядел самым старшим и главным среди мужиков, говорил за них. Его крысиные глазки метались по двору, не зная за что уцепиться. При разговоре он постоянно прикусывал и облизывал нижнюю губу, роняя слюну на бороду. — Кого это ты нам привела?

— Да ведь учитель наш новый! Не слыхали что ль? — мужики задумчиво переглянулись. — Вот, показываю наши красоты.

— А-а-а, — протянул бородач, — доброе дело, доброе. Меня Осипом звать, а это Степан, Сашка да Васька, — я дружелюбно кивнул и пожал руки угрюмым трактористам. От них так и веяло чем-то отталкивающим, отчего даже в эту испепеляющую жару бросало в холод.

— А меня, Володя. Владимир Юртаевич, если по батюшке, — взгляды мужиков стали чуть мягче и уважительнее.

— Родичи откуда?

— Аксельские. Вот, перебрался поближе, приглядывать за своими стариками, — Осип посмотрел на меня с неким подобием уважения.

Я решил, что это хороший момент, чтобы наладить отношения с местными — иначе в деревне никак. Либо со всеми, либо на отшибе.

— А что у вас случилось? Техника барахлит? Я часто с отцом чинил всякое, двигатели перебирал… и с трактором поди справлюсь!

— У нас ничего не случилось, с чего ты взял? — этот резкий переход на «ты» отбил у меня всякую охоту на дальнейшее общение и, тем более, помощь. — Какие трактора?

— Так вы ж обсуждали, что порезало кого-то, думал с косами проблемы.

Осип послушал меня, зажевал нижнюю губу и замотал головой.

— Тебе, мальчик, наверное, голову напекло, вот ты и чушь всякую несёшь. Слышали, мужики — порезало у нас кого-то! — вся четвёрка разразилась едким смехом.

— Вы, мужики, из меня дурака не делайте. Слышал я ваш разговор, про людей порезанных, что аж один ходить не может, и про монаха странного.

С этими словами Осип побагровел и будто бы стал выше меня на голову, нависнув как скала.

— Не твоего ума дело, сосунок, в разговоры взрослые вмешиваться. Сказано тебе, что послышалось, значит — послышалось! — последнюю фразу он прокричал, забрызгав меня слюной.

— Ну, хватит тебе, окаянный! Набросился на парня, — тётя Груня выступила вперёд и что есть силы оттолкнула мужика. Да так сильно толкнула, что он к своим дружкам отлетел, а тем пришлось его ловить.

— Ошалела, старуха?! — выкрикнул один из них, но женщина лишь отмахнулась от него и позвала меня за собой, поспешив уйти со двора.

Я почувствовал, как спину мне стал прожигать взгляд Осипа. Пара чёрных угольков вместо глаз, сплошная злоба, агрессия и что-то еще, в разы более страшное, пугали меня до дрожи.

— Куда убегаешь, Грунь? Всё одна и одна эти годы, никого к себе не пускаешь, толкаешься вон, — Осип мерзко прикусил нижнюю губу, отчего по краям рта вниз потекли струи слюны. — Никак к тебе не подступиться…

Тяжелыми шагами, протянув вперёд руки, он двинулся на неё. Женщина застыла на месте, бесстрашно смотря Осипу прямо в лицо. Лишь в тот момент, когда тот схватил её руками за шею, в глазах забегали огоньки паники.

— Молоденького захотела?! Ты меня своими уловками не проведёшь, училка. Тридцать лет тут, с нами, а всё не как родная. Не даёшь себя приголубить, — Осип потянулся к Аграфене сочащимися слюной губами, постоянно причмокивая.

Схватив первый попавшийся под руку дрын, я первым делом саданул ему по голове, а затем, когда тот отцепился от Груни, обрушился на него кулаками. Старая, сухая его кожа была как камень, отчего костяшки быстро покраснели и покрылись кровью. Прихвостни бородача оттащили меня от него и уже приготовились мстить, как услышали громкое квохтанье. Над головами промелькнула чёрной тенью неизвестная птица.

Мужики вмиг отпустили меня и пустились прочь, подхватив Осипа. Груня молчала, да и я говорить не хотел, хотя в голове тучами гнуса роились вопросы. Со двора мы ушли по насыпи, откуда вправо открылся вид на луга, полные засыхающего разноцветья. На миг мне привиделось, что на краю я увидел полупрозрачный лик женщины с золотыми волосами практически до земли. Белое её платье, похожее на свадебное, развевалось во все стороны, хотя ветра не было и в помине. Сердце в груди застучало как метроном, прошиб ледяной пот. Она была ко мне спиной, но я боялся того, что увижу, когда она обернётся.

В приступе страха я закрыл лицо руками и натёр что есть мочи глаза, отчего весь мир поплыл вокруг меня разноцветными пятнами. Открыл, а женщины как будто и не было. «Эта адская жара доконала меня» — подумал я. Тогда же на соседнюю насыпь забежал монах, спотыкаясь и озираясь по сторонам, будто страшась преследования. Николай — так звали этого бедолагу, судя по словам трактористов — повернул к нам голову, и я почувствовал его взгляд. Страх как ветром сдуло, но в душе вновь распустились чёрные цветы печали.

Глава третья. Очутился я в доме

Кипятильником я нагрел несколько вёдер воды, залил их в большой таз, чтобы уместиться целиком, и залез туда отмокать. Горячая вода смягчила, вывела стресс из моего организма и застаила посмотреть на всё трезво.

«В первую очередь» — покумекал я: «Нужно выспаться хорошенько». Утро вечера мудренее. У всего этого может быть логическое объяснение. Так ведь?».

Так я сидел, поджав ноги к подбородку прямо посреди кухни. От меня и от воды валил пар, превративший комнату в парилку. Средь молочных клубов размытыми силуэтами возникали предметы домашней утвари, и сразу пропадали, сменяясь чем-то иным. Иногда мне казалось, что я вижу маленькие глазки, или как крохотная тень пробегает от печи к холодильнику и прячется за ним.

Я закрыл глаза. Спрятался от мира за тонкой ширмой собственных век. Постепенно вода и жар возымели своё и я провалился в тревожный, но крепкий сон. В моей голову проникли образы и видения — бредовые, сюрреалистичные, мистические: деревенские маньяки с окровавленными ртами, тракторы-убийцы с острозаточенными косами и остатками кишок на лезвиях, полевые духи с длинными костлявыми руками. Когти последних впивались в мою кожу. Я почувствовал жуткий холод, поднявшийся от ног к голове.

Проснулся я в темноте. Потянувшись, я понял, что я всё еще голый, но уже лежу на кровати, с головой накрытый одеялами и куртками. Барахтаясь под ними, словно под снежной лавиной, я попытался нащупать края и вскоре выполз на свет. Глаза растеклись цветной жижей по всей кухне, превратив объекты в мутные пятна. Но даже так я смог определить, что в комнате был чужой.

За столом на табуретке восседала высокая чёрная фигура.

— Кто вы? — я тщетно растирал глаза, силясь вернуть себе способность нормально видеть. — Как я… — воспоминания тяжелого дня навалились на меня, вернув обратно в мир, — как я тут оказался?

— Николаем звать, — шепотом ответила фигура. — В деревне в шутку зовут Колька-монах. Я к вам зашёл, а вы без чувств, да еще и в воде. Испугался, подумал о плохом, перенёс на кровать, чтобы вы согрелись.

— Спасибо вам … вырубился, без чувств … тяжелый день.

— Зло вытягивает силы из человека, Владимир. Я вы сегодня с ним столкнулись.

Только сейчас я смог как следует разглядеть своего гостя. Не было сомнений, что это бы тот трясущийся монах, которого я встретил на дороге у монастыря. Но в его облике чувствовались кардинальные перемены: страх уступил место спокойствию, дрожь — твёрдости. Он сидел передо мной, чуть согнув спину, отчего борода слегка касалась пола, сложив руки как в молитве. На плечах лежали длинные и чёрные как смоль волосы. Ни единого следа стариковской седины. И глаза — живые яркие огни глаз под грозными густыми бровями.

— Откуда вы знаете меня?

— Аграфена рассказала, я зашёл к ней перед вами. Добрая женщина, в ней нет зла. Она понимает меня, — монах улыбнулся.

Нос щекотнул знакомый, из детства, запах — в углу, где у старушки были иконы и образки, монах зажёг свечи, чей аромат явно успокоил его нервы.

— Не сочтите за грубость, но что вам здесь нужно? — я прошёл в гостиную, оделся и вернулся назад. — Я вам очень благодарен, но…

— Я понимаю вас, — Николай явно волновался и аккуратно подбирал слова. — Скажем так, мне нужна ваша помощь.

— В монастыре? Вам пожертвования нужны? — пошутил я, но мой собеседник не оценил юмора.

— Тут не до смеха, молодой человек, — он нахмурился и явно разволновался. — Вы же, верно, уже заметили некие странности в нашей деревне?

— Ну-у-у… люди в целом неплохие, хотя я не так много кого видел. А вот компашка трактористов меня напрягла. Начальник их, бородач слюнявый — чистой воды маньяк. Мне угрожал, к тёте Груне приставал, — от злобы хотелось сплюнуть, но точно не в доме.

— Люди разные бывают — у Осипа жизнь тоже нелёгкая была. Жена рано умерла, дети бросили и не вспоминают. Редко от такого не остаются шрамы.

— Да будь он хоть трижды герой России, мне всё равно. Найду завтра в деревне телефон и позвоню в милицию — они тут мигом шухера наведут.

— Не приедут они сюда… боятся, — прошептал Колька. — Без толку обвинениями не бросайтесь. Тут не город, а у людей нравы другие.

— Байками меня не кормите, не первый день на свете живу. За просто так не приедут, а как дам на лапу, то мигом тут будут. Им план квартальный тоже закрывать надо, а тут сразу целая банда, — договорил я, испытав некое подобие гордости за собственную решимость. Слова мои, стоит признать, в очередной раз не возымели должного эффекта.

— Сколько повторять вам, упрямцу, что не приедут они. В Серляй никто попусту не сунется ради пары заблудших душ, — монах в душах хлопнул по столу рукой. — Здесь всё серьёзнее, чем вы себе можете представить!

Глаза монаха сверкали, как кошачьи, но не они привлекли моё внимание. За окном мелькнул свет, как от фонарика. Подойдя поближе, я увидел деревенских, направлявшихся к моему дому с явно недобрыми намерениями.

— Прознали что я здесь, окаянные! — Колька заметался по кухне, не зная куда себя деть. — Поругают, поругают. — он вновь стал похож на того маленького испуганного человечка в лесу. — Горе мне, горе мне.

— Чего они на вас взъелись? Чего натворили?

— Родился я таким, вот что натворил. — Колька смиренно направился в сени. — Пойду я, иначе и вам достанется, Володя. А вы тут человек новый, не гоже зло на себя собирать.

— Стой и никуда не высовывайся, — меня окончательно разозлила эта ситуация и я отправился в амбар. Там мне попадалось на глаза старое охотничье ружьё — лучший метод урезонить такое глупое существо как толпа.

Снаружи послышался шум драки.

«Идиот, совсем что ли жить надоело?!» — я схватил коробку с патронами, лежавшую неподалёку, надломил ружьё и уже на ходу зарядил его. Возле крыльца собралась орава, окружившая, как я догадался, Кольку. В центре круга пара мужиков что есть силы колотили жертву. Монаху осталось лишь свернуться поплотнее и прижать руки к лицу, чтобы зубы остались целы.

Я нажал на крючок. Прогремел выстрел, а люди в страхе отпрянули от дома и все как один обернулись ко мне.

— Что тут творится! — я был зол и буквально орал на собравшихся. — Сделали все два шага назад!

Толпа сначала промолчала, а затем разразилась недовольным гулом.

— А тебя не касается, училка! — крикнул какой-то хромой мужик.

— Не успел приехать, как свои порядки тут начал наводить, гляньте-ка на него! — возмутилась крохотная бабка, ткнув в меня клюкой.

— Бить людей — это ваши порядки?

— Да был бы людь, так ведь нелюдь, тьфу на него! — другая старушка взяла и плюнула на монаха.

Её примеру последовало еще несколько человек, и избиение готово было разразиться с новой силой, но я дал второй залп и перезарядил ружьё.

— Позакрывали рты! — проорал я. — Это гость в моём доме, и я никому не позволю просто так избить ни в чём не виновного человека!

— В его доме, послушайте только! Дом тебе по доброте отдали в пользование, чтобы пустой не стоял после Степаниды, — несколько женщин перекрестилось и почти шепотом сказали: «Царствие небесное!»

— Послушайте, Владимир Юртаевич, — первые спокойные и разумные слова прозвучали от деревенского старосты, седовласого пухлого мужичка по имени Трофим Александрович. — Вы тут человек новый, обычаев не знаете. Не гоже вам со всей деревней отношения портить вот так сразу, верно ведь? Мы вас приняли, дали дом. Гуляйте себе спокойно, природой любуйтесь, дожидайтесь учебного года.

Люди в толпе, как собачки на приборной панели, кивали каждому слову.

— Всего пару дней тут, а уже в драку угодили, Осипа избили! А теперь ирода этого у себя приютили, хотя знаете замечательно, что нельзя ему ни с кем разговаривать! — от происходящего сюра у меня в голове начало мутнеть. — Приехали, чтобы к родителям быть поближе, а сами их позорите, Володя, — тон старосты стал совсем фамильярным, и он меня окончательно выбесил.

Я почувствовал себя неловко. Внутри меня что-то съежилось и спряталось от ощущения полной беззащитности перед этими людьми. Они знали обо мне всё. Я был перед ними как голый. Но, зато, очень решительный.

«Бах!» — очередной залпя пустил прямо над головами деревенских, отчего те попадали на землю.

— Вы все, сейчас же, берёте руки в ноги и валите отсюда прочь! А Николай останется со мной и расскажет, что за чертовщина у вас тут творится! — монах, изрядно помятый соседями, неуверенно поднялся на ноги и подошёл к крыльцу. — Я завтра же беру машину и еду в Темников, за милицией, чтобы разобраться со всей вашей вакханалией. Брысь отсюда!

Толпа зычно рассмеялась и стала постепенно отходить назад, не поворачиваясь ко мне спиной. В их глазах горели крохотные зелёные огоньки уличного светильника. Постепенно деревенские растворились в непроглядной тьме чёрной августовской ночи.

У края забора я заметил знакомые фигуры, что никак не спешили уходить. Осип и его братия уставились на меня, в то время как Колька ринулся внутрь дома. Выждав, пока все уйдут, старший подошёл ко мне со свёртком в руках.

— Вы, Владимир, простите нас и деревенских тоже. Несуразица какая-то вышла сегодня, — Осип выглядел совершенно иным человеком, нежели днём. — В деревне у всех память долгая, помнят каждое прегрешение прошлого и поэтому так сложно им простить кого-то.

— Вы про Николая? — Осип и его товарищи кивнули. — Так бить то зачем, какой от этого толк?

— Люди мы такие. Народ горячий, упёртый, что баран. На своём стоим до последнего и весь мир неправ, — я не мог не согласиться со словами Осипа. — Еще раз, простите их и нас, примите вот гостинец.

Я взял свёрток. Внутри зазвенело несколько бутылок водки и банка каких-то солений.

— И вы меня простите за мою резкость сегодня, — поступок мужиков даже согрел мне душу, и я расплылся в дружелюбной улыбке. — Это очень много, не могу принять такой щедрый подарок.

— Берите, берите, да Николаю обязательно налейте — он сейчас на нервах себя до седых волос доведёт. Его только рюмкой вылечить можно, — Осип улыбнулся в ответ. — Я его с малолетства помню и знаю как помочь.

— Так и вы к нам присоединяйтесь!

— Ночь уж на дворе, Володя, у всех семьи да дела домашние. Пойдём мы, — мужики развернулись и зашагали прочь, через мгновение исчезнув во тьме. На секунду я вспомнил, что у Осипа нет семьи, но отбросил эти мысли.

Колька сидел на кухне. Зрелище он собой представлял весьма жалкое — роба была порвана в нескольких местах. Особенно выделялся мотавшийся на паре ниток рукав, под которым расползлось сине-красное пятно. Лицо пострадало меньше другого, хотя опухшие уши говорили о другом. Хоть зубы были целы.

Монах сидел на табуретке, поджав к подбородку колени, что подчёркивало его худобу. Но я сразу подметил, что он был скорее стройным, нежели худым. Под рваными одеждами сейчас особо отчётливо виднелись канаты мышц на сильных руках. Мужчина дрожал и прятал лицо, как обычно поступают маленькие дети.

«Идиоты» — злоба буквально переполняла меня. Я, хоть и не знал этого человека, но сочувствовал ему. Я считал своим долгом защитить слабого от нападения сильного. Такова моя природа. Говорить с ним в таком состоянии было бесполезно. Я решил действовать напрямую и развернул гостинец. Внутри оказалось три бутылки пшеничной водки и банка солений: огурцы вперемешку с помидорами.

Достав с полки пару пыльных рюмок, я протёр их пальцем и наполнил по самые края. Колька не обратил внимания на мои действия, полностью погрузившись в себя. Я поставил рюмки на стол и подал одну монаху. Тот не безучастно смотрел перед собой слегка покачиваясь на табуретке и чудом сохраняя баланс.

— Давай, давай, легче станет, — я поднёс рюмку и буквально влил её в монаха. Тот ничего не понял и проглотил, словно воду. Сначала ничего не изменилось, и он продолжил качаться на табуретке, но спустя пару секунд резко переменился в лице.

— Эт чего было? — голос монаха тоже стал другим. От прежней робости не осталось и следа. Я залпом опрокинул рюмку, дабы не отставать от товарища. Водка противная, как вода из лужи, но знатно согрела нутро.

— Водка, чего ж еще? — ответил я, занюхав рукавом кофты. Понял, что закусить нечем — открыл подаренную банку.

Колька тем временем посмотрел на меня сначала испуганно, добавив шепотом: «Ты чего натворил?» — а потом широко улыбнулся, наполнил рюмку до краёв и моментально опрокинул её в себя. Я достал огурец из банки и следом за монахом выпил водки.

Глава четвёртая. Очутился я в ночи

В глазах помутнело. «Странно, никогда не уносило от пары рюмок» — подумал я и решил, что надо умыться. Мир вокруг шёл рябью, как старый телевизор. В ушах звучали голоса, похожие на детские. В умывальник воду наливать я не захотел, поэтому просто нырнул головой в ведро с колодезной водой. Ледяная прохлада окутала меня и, казалось, привела в чувство. Я поспешил назад.

«Уа-ха-хах» — тяжело дыша я вернулся в пространство кухни и вслепую потянулся за полотенцем. Я вытирал лицо, а вода охлаждающими потоками стекала с длинных волос, прежде собранных в пучок на затылке.

Вся комната была в дымке. Покрутив головой, я заметил, что её источником была сигарета в руках Кольки. Он вальяжно сидел возле окна, абсолютно расслабленный и спокойный. На губах расплылась игривая улыбка. Он с кем-то болтал, но я никак не мог понять с кем. Я видел лишь маленькое лицо, спрятанное в гигантской копне седых волос и крохотные детские ножки, которыми собеседник монаха болтал, сидя на подоконнике.

Я протёр глаза еще раз. Ничего не изменилось.

— Степанида моя, солнышко. Коля, я ведь скучаю без неё, — человечек говорил глубоким и полным горечи стариковским голосом.

— На всё воля божья, друг мой, — монах подлил себе еще водки. Причём, уже из новой бутыли. — Всем отведён свой срок, не больше и не меньше. Ну, выпьем за упокой.

— Верно говоришь, Колька, — рюмка возникла в руках старичка и они, не чокаясь, выпили содержимое, не расплескав и капли.

— У тебя, вон, новый хозяин теперь! Смотри какой — молодой, красивый, ума палата, а еще… добрый и справедливый, — монах указал на меня рукой и посмотрел таким взглядом, будто я ему брат родной. — Спас меня сегодня от разбойников этих!

— Да прям такой уж и хороший?! — старичок спрыгнул на пол. Ростом он был едва ли мне по пояс. Теперь я мог разглядеть его получше: короткие ручки и ножки, закрытые длинной мордовской рубахой серого цвета, украшенной вышивкой на рукавах и воротнике. Молочного цвета волосы сливались с бородой и практически скрывали лицо, на котором были видны лишь изумрудики глаз и огромный нос-картошка. На голове уселась не по погоде шапка.

— Что тут творится?! — прокричал я. — Ты что-то в водку подмешал? Или накурил меня чем-то?

— Не горлопань ты, ирод, — старичок подошёл ко мне и внимательно вгляделся в моё лицо. — Домового никогда не видел, что ли?

— Володя, ты не сердись! — Колька сделал затяжку и рассмеялся. — Я же как раз тебе рассказать хотел всё, да ты вон решил меня водкой опоить. Ну, теперь расхлёбывай последствия!

— Это что за хрен? — я ткнул в человечка пальцем, что ему явно не понравилось.

— Ах ты, зараза! — топнул бородач ногой, а я почувствовал, что не могу дышать. Воздух перестал попадать в лёгкие. В глазах начало темнеть, и я упал на колени. Старичок кричал на меня и бил по лбу не пойми откуда взявшимся половником. — Меня уважать надо, зараза ты такая! Понял, понял, понял?!

— А ну, оставь его в покое! Эт хозяин твой новый, ты любить его должен! — слова Кольки, кажется, привели его в чувство. Дыхание вернулось. Я рухнул на пол и стал жадно глотать воздух.

— Что ж мне, теперь, любить его также, как мою Степаниду? — по бороде человечка побежали слёзы.

— Сильнее, друг мой! — Колька достал новую сигарету и закурил.

Я просто валялся на полу и ничего не понимал. Из гостиной ко мне навстречу выбежало еще одной неизвестное существо. В этот раз нечто, похожее на садового гнома, только живое. Ростом он был едва ли мне до колена. На голове у него был забавный колпак, а под ним лицо, состоявшее целиком из двух огромных глаз и кудряшек, походивших на древесную стружку. По полу за ним стелился змеиный хвост.

Чудик посмотрел на меня и вдруг испарился, появившись за мной и подняв меня на ноги. Затем он провернул этот трюк вновь и появился уже на печи, затем на полу. С каждым его перемещением кухня становилась чище. Карлик просто решил устроить уборку.

По окончании, он снова возник передо мной с щенячьим взглядом и стал что-то выпрашивать.

— Дай ему работу, срочно! — закричали Колька и старичок в один голос. Чудика в это время буквально начало трясти и выражение его глаз сменилось с дружелюбного на злое. Очень злое.

— Что мне делать?

— Дай ему вот, в руки, — монах протянул мне трёхлитровую банку. — Скажи, что в сарае лампа перегорела и нужно, чтобы он свет лунный банку собрал.

— Что за бред?! — закричал я.

— Слушайся, кому говорят! — заворчал старичок. — Всю хату ведь сейчас разнесёт, а потом тебя придушит!

Я схватил банку, по-прежнему ничего не понимая, и отдал чудику, повторив сказанное. Карлик засиял счастьем и вновь исчез, в этот раз не обернувшись назад через секунду.

— Куйгорож, зараза какой, — Колька с облегчением сел на табуретку, затянулся и вновь заулыбался. — Я уж думал, перевелись все.

— Да ты в своём монастыре всё, к нам не ходишь. Откуда ж тебе знать, какие у нас тут порядки нонче?

— Я упился, да? Отравился водкой, у меня белая горячка и всё это мне привиделось, так? — я уже даже удивляться перестал, просто скинув всё на то, что я в бреду. — Что еще вы мне расскажете? Единороги у вас тут? Свиньи летают, а за ними Баба Яга в ступе?

— Если надо, и такое устроим! — Колька еще сильнее насел на бутылку водки, почти прикончив и вторую. Меня что-то больше не тянуло.

Ко мне подбежал старичок и дёрнул за край рубашки, чтобы я нагнулся нему.

— Меня Кудатя звать, домовой я был при Степаниде, хозяйке бывшей, а теперь тебя буду вот оберегать и хату, — я чувствовал, как его голос дрожит.

«Что же тебя так испугало?»

— Отними у него бутылку и спать побыстрее уложи, иначе хозяйка разозлится! Она и гневается на него, что порядок не наводит и не слушается её, а так в и вовсе может расправу учинить!

— Что за хозяйка то? — спросил я шепотом.

— Владычица полей, кто ж еще?! — Колька-монах вскочил на табуретку и начал горлопанить. — Всем она тут заведует, начальница великая! Хлеба ей принеси в поля, с мужиками поговори, чтобы на тракторах не ездили, деревенских убеди, чтобы вставали пораньше, как встарь. Всё Колька суметь должен, в одиночку! А сама что? Бродит по полям в платье белом, да людям головы кружит!

— Окстись, несчастный! — Кудатя обрушился на монаха. — Не гневи ты хозяйку! Помер бы еще в утробе материнской, кабы не она!

— Ишь, благодетельница какая! Плевать мне на её милость! — Николай оттолкнул старичка и выбежал прочь из дома.

— Куда ж ты? Дурак! Тьфу! — старичок надул губы так, что верхняя почти закрыла нос.

— Так что ж ты его сам не остановишь? — вопрошал я, не зная куда податься. То ли дома остаться и просто уснуть, то ли за монахом вслед. — Меня вон удушил практически, даже не моргнул.

— Так ты — хозяин дома, дурень! На тебя моя сила и действует. Могу спасти, а могу сгубить, а он чужой, у него свои есть покровители. Если не растерял всех еще, — Кудатя посмотрел на меня с мольбой. — Беги за ним вслед, а то бед наворотит.

Не знаю точно, что потащило меня на улицу: чувство азарта, тревога, голый интерес или полная уверенность в том, что это сон и мне ничего не будет — я сорвался с места, как ужаленный и выбежал в ночь, вслед за обезумевшим монахом.

Тихая прежде улица превратилась в Помпеи с картины Брюллова. Во всех окнах сияли огни и было ясно, что выходка Николая подняла на уши всю деревню. Выбежав на дорогу, я еле увернулся от пробегавших мимо тварей, походивших на кусочек угля с курьей ногой и тростью. Чуть поодаль, от дома к дому бегали непонятные карлики верхом на свиньях. Местные отгоняли их, но те лишь смеялись и били им по спинам палками, хотя и вреда сильного не наносили.

Из соседнего дома мне навстречу выбежала тётя Груня. Впопыхах одетая, она была крайне обеспокоена, по пути оттолкнув от себя одну из тварей на курьей ноге.

— Вы чего натворили?!

— Да пёс его знает!

— Кольку он опоил, антихрист! — прокричала одна из деревенских, что пробегала мимо.

— Чего? Ты с ума что ли сошёл, Володя?! Ему же нельзя!

— Да откуда я знал то? — меня откровенно оскорбляли пустые обвинения в мою сторону. — Они сначала избили его, я заступился. А потом пришёл Осип со своими молодцами извиняться и принёс гостинец — водку да закуску. Сказал, мол, так монаха можно в чувство привести, и никак иначе. Ну, я и налил ему!

— Дурак! — Агрефена стукнула мне по голове, но затем резко остыла. — Прости, вспылила. Осип что-то задумал … — Груня задумалась и через секунду её лицо исказила гримаса ужаса. — На хозяйку замахнулся! Бежим!

Женщина схватила меня руку и потащила в сторону деревенского магазина. Следы погрома и обилие потусторонней живости говорили о том, что Колька направился туда. Добравшись до места, я увидел, как Иван, хозяин магазина, шваброй отбивался от свиных всадников, что били палками окна, бегали по стенам и норовили утащить побольше утвари изнутри.

Я бахнул из ружья в воздух, после чего вредители разбежались, а Иван благодарно кивнул мне.

— Не трать ты патроны впустую! По ним стрелять, всё равно что по комарам, — прикрикнула Аграфена и потянула меня в сторону.

Далее дорога шла мимо брошенного здания клуба, через несколько улиц прямиком к озеру, а оттуда — к границе полей.

— Тёть Груня, ты мне хоть что-нибудь объяснишь? — бежалось мне на удивление легко, хотя Аграфена изрядно запыхалась и сбавила ход. — Что за чертовщина тут творится?!

— Сказки мордовские и мифы в детстве читал? — я, призадумавшись, кивнул. — Так вот, молодой человек, они — не выдумка. В Серляе особенно сильно чувствуется древняя мощь богов.

Мне хотелось рассмеяться, но ни один мускул на лице Груни не дрогнул, и она была абсолютно серьёзна.

— То есть, вы хотите сказать, что всякие Ведявы и Вирявы всамделишно существуют? Мне легче поверить в то, что я напился водки и лежу в бреду на полу дома.

— Я за тридцать лет тут не смогла привыкнуть, вот и ты не требуй от себя невозможного. Со временем осознание придёт, — мы с Груней обогнули здание клуба и вышли на тонкую дорожку меж домов, ведущую к озеру.

— А монах то тут причём?

— Николай — колдун потомственный … с особенностями развития, так сказать. Помогает держать связь с потусторонним. Во всяком случае, так было раньше, до тех пор, пока Коля не решил бросить свои обязанности и уйти в монастырь, чтобы там скрыться от гнева хозяйки.

— Поэтому его деревенские недолюбливают?

— И за это, и за его любовь к спиртному. Народ тогда принял решение, что бог с ним, пусть будет в монастыре, там его отучат от пьянства, но и говорить с ним никому не дозволено — дабы в искушение не вводить! А ты, Володя, хоть и ненамеренно, всё это пустил коту под хвост.

— Да как всё это связано?! — мне хотелось орать.

— Да дело в том, что стоит ему напиться, он перестаёт контролировать свои способности и вся потустороння живность, как добрая, так и злая, спешит в наш мир. Представь себе загон с диким зверями, окружённый высоким забором, а ты только что распахнул ворота.

Глава пятая. Очутился я у озера

Долгожданная прохлада. От воды веяло свежестью, а свет луны нежно отражался в её глади. Как раз над ней, не касаясь, парил Колька и горлопанил песни, а вокруг него тучкой метались похожие на бабочек твари.

— Мне это точно снится, — пробормотал я.

— Он хочет попасть в поля, к хозяйке! — Груня остановилась и стала озираться по сторонам. — Нельзя ему к ней. Убить не убьёт, да всей деревне потом житья не будет несколько лет. Мстительная она.

Рядом с нами появилось несколько мужиков с Осипом во главе. Они, не особо обращая на нас внимания, прыгнули в траву и вытащили припрятанную там лодку. Я навёл на них ружьё.

— Не глупи, парень. Ты сегодня помог хорошему делу, благому, — впервые за всё время я увидел в глазах Осипа искренность и некое подобие мольбы. — Дай мне закончить его, и все заживут лучше.

— Ты собрался убить хозяйку? Псих! — тётя Груня подошла к нему вплотную и влепила пощёчину. — Ты хочешь всю деревню обречь на гибель?

— Дура! — Осип оттолкнул женщину и та, споткнувшись о камень, упала и сильно ударилась, из глаз её брызнули слёзы. — Никакая она нам не хозяйка. Обыкновенная тварь, жаждущая крови. Алёнку мою зачем она забрала, скажи? — лицо Осипа побагровело от злости. — А Петю с Сашей?

— Я знаю, что тобой движет горе, Осип, но сейчас ты можешь совершить нечто непоправимое, — я припал к земле и проверил Груню. На затылке у неё была большая шишка, но в целом она была в порядке. — Ты чуть человека не убил.

— Одна душа, ради того, чтобы освободить из рабства сотни. Взрослые решения требуют не дюжих сил, Володя. Не следуйте за нами, мы сами всё сделаем.

Мужики загрузились в лодку. Незаметно от нас они уложили на её дно несколько охотничьих двустволок и карабинов.

Аграфена схватила меня за плечо.

— Жену его, да детишек забрала она… за непослушание его. Хозяйка, хоть и жестока, но законы её просты — надо лишь им следовать. Даже дед Николая, сильный колдун, не смог её переубедить.

— И никак иначе?

— И никак иначе, Володя. Она — божество, ей претить нельзя. Мы для неё — пыль под ногами, что ветер уносит прочь, стоит тому сорваться с места.

— Что мне делать?

— Средь камышей есть еще одна лодка — плыви за ними, на ту сторону. А там иди к меже, где её и найдёшь.

Я убедился, что с тётей Груней всё будет в порядке и отправился на поиски лодки. Промокнув по колено, в зарослях я нашёл старенькую посудину и запрыгнул в неё. Вместо весла я схватил ближайшую палку, достаточно крепкую, чтобы её хватило до того берега. Я подплыл к тому месту, где оставил Груню. Она устало помахала мне рукой.

Я уже хотел было уплыть прочь, но в последний момент обернулся и спросил.

— А как звать то её? Не буду я её хозяйкой звать, как ни проси.

— Паксява она, владычица полей, — по щеке Аграфены пробежала слеза. — Береги себя, Володя.

Лодка моя тихо поплыла по водной глади, разрезав желтое отражение луны, будто шмат сыра. Беспокойно закричали птицы и застрекотали сверчки. Вскоре нос врезался в песок противоположного берега и я, перехватив ружьё поудобнее, понёсся навстречу полям.

Глава шестая. Очутился я в полях

Луговые травы на нескошенных участках щекотали мне лицо и цеплялись за одежду, а в ботинках у меня собрался целый ботанический сад. Двигался я тихо и аккуратно, прислушиваясь к каждому шороху. Я знал, что поодаль от меня, метрах в пятидесяти, двигается Осип и его компания.

Ночь была ясной и светлой. Луна голубым сиянием заглядывала под каждый листок и травинку, обрисовывая мой тернистый путь. На секунду я решил остановиться и отдышаться. Я запрокинул голову и вперил взгляд в небо.

Мириады звёзд. Миллионы и миллиарды миров, в сравнении с которыми ты чувствуешь себя не более чем песчинкой в пустынном море. «Я и забыл, как прекрасен август в деревне» — в голову мою нахлынули детские воспоминания, как я бегал с мальчишками и девчонками по Аксельским дворам, а затем, к наступлению ночи, мы забирались на остывающий металл крыш и смотрели на звёзды, гадая: «А кто там живёт?».

Как же честна ночь. Не та, городская ночь, в которой жизнь идёт под светом фонарей и, порой, ярче чем днём. Нет. Та ночь, которая про отсутствие света. Как такового. Чуть небо спрячется за тучами, и вот ты — доисторический человек, наедине с собой и стихией. Не отражается свет от мира и не летит в твои глаза, ведь его и вовсе нет. И ты, укатываясь в своей памяти на тысячи лет назад, становишься орудием первобытных рефлексов.

Так и я, сжимая в руках ружьё, словно копьё, пробирался по траве, одновременно любуясь тьмою и боясь её неизвестности, а над головой светились мириады безразличных звёзд, изредка вспарывая небо яркими болидами.

Впереди раздался крик, который точно принадлежал Кольке.

— Выходи! Выходи, кому говорю! — орал он, смотря в простор полей. — Я тебя не боюсь!

«Это он пьяный так думает» — пронеслось у меня в голове.

Вдруг поднялся ветер. Взмах огромных крыл прибил меня к земле. Белая птица, просвистев над моей головой, спустилась на землю рядом с монахом и обернулась женщиной. Я подполз поближе.

— Уверен, что не боишься? — произнесла она спокойным, как смерть, голосом. — Чего пришёл? Надеюсь, извиняться и проситься обратно на службу.

— За что? — Николай скрестил руки на груди. — За то, что ты угробила мою семью?!

— Ты снова за старое, Николай? — Паксява выглядела именно так, как должно выглядеть божество — не молода и не стара, величава, облачена в красно-белое платье, с ликом столь умудрённым, что на нём легко читаются прожитые века. — Дед твой сам принял такое решение. Сильное и волевое, за что я его всегда уважала. Настоящий колдун, что послужил мне тут, послужил и по ту сторону.

— А отца за что? — не унимался Николай. — У него то и вовсе способностей не было! Он тебе чего сделал?

— Следи за языком, монах, — последнее слово Паксява выделила особо. — Прежде чем свой гнилой язык из пасти доставать, думай дважды. Я не намерена выслушивать претензии от припадочного сумасброда, который себя не контролирует.

— Я отдаю себе отчёт в том, что делаю!

— Ты пьян! — в этот раз хозяйка не сдержалась и крикнула. — Мало того, что в деревне вновь погром, так еще и меня вызвал, будто я тебе прислуга какая. Внимательно подумай, что скажешь дальше, Колька-монах, — было ясно, что Паксява дразнила его, провоцировала, специально называла обидной кличкой, чтобы вывести из себя. — Иначе в деревне проблем прибавится, поверь мне.

Николай застыл в раздумьях на несколько секунд, но заговорить вновь ему не дали. Выстрелы разорвали полотно нависшей тишины. Я увидел, как одна из пуль, выпущенная, должно быть, из карабина, попала в Паксяву и та вскрикнула, мигом обратившись в птицу и взлетев повыше.

— Нет! Разорву, сволочи! — взвыл Николай.

Внешность его вмиг изменилась: в глазах зажглась ярость, волосы и борода растрепались, спина стала шире, а руки толще. Теперь Коля больше походил на медведя, а не человека. Взглядом он нашёл источник шума — в траве затаились четверо, в которых он мигом узнал Осипа и компанию.

Молнией он бросился на мужиков, уже наставивших на него свои ружья. Колька выбил их у них из рук и повалил на землю, где завязалась драка. Я выдохнул и тоже рванул вперёд. Раненая птица всё парила в небе и кричала, и от вопля её становилось жутко.

— Бросай оружие, кому говорю! — прокричал я и Осип в гневе обернулся на меня.

— Идиот! Что ты творишь? Ты разве не видишь? Эта тварь смертна, её можно убить! — Осип и один из мужиков, не втянутый в драку, наставили оружие на меня.

— А если хуже сделаешь? Осип, ну подумай хоть немного! — я тоже взял их на мушку. — Как ты думаешь, за сотни лет никто не пожелал свести с ней счёты?

— Да мне плевать! Сегодня она сдохнет, — Осип вскинул карабин к небу и начал целиться, но птица вдруг исчезла. Воспользовавшись замешательством, я выстрелил, чтобы припугнуть их. Однако, что-то толкнуло меня в бок и ружьё дёрнулось в сторону. Мужик, стоявший рядом со своим главарём, схватился за бедро и рухнул на траву.

Паксява возникла из ниоткуда, набросилась на бородача и расцарапала когтями лицо. Осип взревел и вдарил по птице кулаком. Я, бросив двустволку, рванул в его сторону и, влетев со всей силы ногой ему в грудь, повалил того на землю.

Паксява исчезла и вновь появилась уже в человеческом облике без единого ранения. Она, не скрывая довольной улыбки, следила за боем, явно получая от него удовольствие.

Я навис над соперником, занеся кулак, но меня одёрнул выкрик одного из мужиков.

— Отвалил от него, мразь, иначе порешаем твоего дружка! — я обернулся. Раненый мужик взял на мушку Николая, изрядно потрёпанного, но не так сильно, как та парочка, на которых тот набросился: у одного не доставало глаза, а у другого на из разорванного рукава торчала сломанная кость. Не прерви его раненый, то он бы их вовсе на части разорвал.

Я выждал несколько секунд, сплюнул и поднял руки вверх. Осип не упустил возможности для удара и начал мстить. Что есть мочи он ударил мне ногой в грудь, после чего у меня потемнело в глазах, а весь воздух мгновенно улетучился из лёгких. В мутном мареве я увидел, как Осип схватил что-то и замахнулся. Я перекатился в сторону. Рядом с моим плечом в землю воткнулся топор, который, как оказалось, всё это время был у бородача на поясе.

— Довольно! — властный голос Паксявы пробил меня до дрожи и всё моё тело перестало мне подчиняться. Тоже самое произошло со всеми, кроме Николая. — Живой? — обратилась она к нему.

— Почти, — огрызнулся тот. Сейчас он особенно сильно был похож на медведя. — Что ты с ними сделаешь?

— Вы, люди, только и знаете, что нарушать извечный покой. Без вас всё вокруг родится, без вас всё растёт, но вам так и нужно сунуть свой нос туда, куда не надо, — сейчас хозяйка выглядела уставшей и безразличной. — Ни одна травинка не выросла бы на этих лугах без меня, ни одного жалкого побега вы не увидели бы у себя на огородах без меня. Прошу малых вещей — и с теми не справляетесь!

— Прости нас, владычица полей! — взмолился я, отбросив прочь гордость. Решил попросить за всех. — Глупые мы, люди, забыли мы!

— Ах да, мой самоназванный защитник заговорил, — улыбка пробежала по губам хозяйки. — Было бы жаль, если такого мужика просто зарубили топором.

Паксява быстро потеряла ко мне интерес и переключилась на бородача.

— Осип, а ты чего на меня обозлился? Шестой десяток уже пошёл мужичине, а ты решил в разбойники податься. Да еще и молодёжь с собой потянул, смутьян!

— Я годами ждал, пока ты рядом покажешься, чтобы тебя укокошить, тварь! За женушку и за пацанов моих чтоб ответила! — Осип буквально захлёбывался пеной у рта.

— Забрала я их себе в услужение, по твоей, между прочим, вине. Кто решил в тот год всё поле скосить и ни одной полосы не оставить? — голос её буквально звучал в голове. — Моя это земля, а вы на ней гости. Не зазнавайся, мужик. А близкие твои, уже давно за тебя долг отдали и отдыхают, тебя дожидаются.

На глазах у Осипа проступили слёзы. Это откровение, так небрежно брошенное владычицей, будто бы надломило мужика, порвало последнюю нить, которая помогала тому находить смысл просыпаться по утрам.

— Прости… прости … владычица ты наша, — бородач припал к её ногам, но Паксява осталась такой же безразличной.

— Докажи, что искупил свою вину, Осип. Дай мне потеху, — она кивнула в мою сторону. Бородач сжал топор покрепче. — А ты, защитник, докажи, что достоин жить на моей земле. Кто выживет, тот и прав.

Я беспомощно посмотрел на Кольку, но тот лишь пожал плечами. В землю рядом со мной вонзились вилы, прилетевшие откуда-то из темноты. Паксява удивлённо посмотрела по сторонам, а затем повернулась к нам и заулыбалась.

Осип начал тихонько приближаться, держа топор двумя руками. Я перехватил вилы так, чтобы выставить их как можно дальше и держать врага на расстоянии. Так мы пару минут ходили кругами, приводя в порядок дыхание и изучая друг друга. Я не хотел нападать. Я вообще не хотел кому-то вредить.

Осип в это время снял рубаху и намотал её на левую руку, оставив топор в правой. Он повернулся боком, защищаясь замотанной рукой, и начал быстро наступать. Вилы мои были не очень заточенными и скорее запутались бы в ткани, чем повредили, поэтому действовать надо было аккуратно.

Я сделал пару выпадов в сторону ног, но это было слишком опасно. Осип каждый раз уворачивался, а один раз и вовсе подпрыгнул, едва ли не наступив на зубья. Попадись я, бой окончился бы тотчас.

— А-А-А! — закричал бородач и побежал на меня, размахивая перед собой топором. Меня охватила паника, но, сдержав порыв и не сбив дыхание, я перехватил инструмент и ударил ему по руке черенком, а затем, развернувшись, саданул по рёбрам. Тот взвыл. Мне, правда, тоже досталось. Обухом он въехал мне прямо в плечо, отчего практически отнялась вся рука.

— Чёрт! — лишь смог выдавить я из себя. — Остановись! Неужели ты и правда хочешь убить меня?!

Я уже знал ответ, но это было скорее для проформы. Ведь умирать я не собирался, а победить можно было лишь одним способом.

Я перехватил вилы одной рукой, прижав их локтем к груди, в то время как Осип, не чувствуя боли, вновь двинулся на меня. Какой-то демонический огонь горел в его глазах. Когда тот вскинул орудие вверх, я приготовился отразить удар, но он поступил иначе. Размахнувшись, он что есть мочи метнул его в меня. Топор точно вонзился бы в меня, если бы я не почувствовал, что какая-то сила толкнула меня назад, отчего орудие сделало пол-оборота и всего лишь вдарило обухом мне в бедро. Нестерпимо больно, но ничто в сравнении с гарантированной смертью.

Я рухнул на землю, схватившись за место удара. Торжествующе заорав, Осип ринулся на меня. Я выставил здоровую ногу и оттолкнул его. Бородач покатился в сторону, но уже через секунду вновь оказался на ногах. Схватив топор, он махнул им вокруг себя и обрушил вниз. Я перекатился и нащупал вилы. Осип вырвал топор из земли и всей массой приготовился обрушиться на меня, но я встретил его выпадом.

Металл зубьев пробил кожу и погрузился в его кишки. Захлёбываясь кровью, бородач рухнул в траву. Я выдохнул и слёзы брызнули из моих глаз. Не в моих силах было сдержать рыдания, что переполняли меня.

— Так тому и быть, — заключила Паксява. В стороне от неё облегчённо выдохнул Колька. — Осипа я забираю себе, пока совсем не издох. Будет мне служить, пока не отработает долг, — владычица обернулась к монаху. — Выбирай — либо три года спокойствия, но затем я вернусь и вновь буду вас мучать, неблагодарных, либо ты возвращаешься и выполняешь ту работу, которая твоей была по праву рождения.

— А как же монастырь? Не могу я их покинуть, не могу веру предать свою, — Николай был в раздумьях.

— Так верь, дурень, кто ж тебе мешает? Мы уж там сами разберёмся, наверное, что к чему, — владычица стрельнула глазами в небо. У монаха камень с души упал.

— А что с тобой делать, бравый защитник? — обратилась она ко мне. — Будешь служить? Мне такой мужик пригодился бы.

По спине пробежали мурашки, под рубашкой проступил ледяной пот. Хозяйка коснулась умирающего Осипа и тот обернулся полевой мышкой, что скользнула в складки её одеяния. Затем она двинулась в мою сторону. Секунды превратились в часы, которых всё равно не хватило бы, чтобы принять правильное решение.

Вдруг предо мной возник седовласый старичок, что говорил со мной в доме. Он протестующе выставил перед владычицей свою ручку.

— Мой это хозяин, в обиду не дам! — крикнул он.

— Домовой, а я так и знала, что без тебя не обошлось тут, — Паксява игриво улыбнулась. — Сам бы твой мужичок не победил бы. Ну, оттого и забава вышла веселее! А теперь, отойди.

Но старичок также стоял на своём.

— Распустилась ты на своих землях, Паксява! Самоуправством занимаешься! — Кудатя погрозил её пальцем. — А что старшие скажут на это? Я, хоть и мелкий божок, но своё место знаю и молодого хозяина в обиду не дам. Не могу я в пустом доме жить, а ты не в праве его забирать.

На несколько мгновений владычица показалась рассерженной, но затем громко расхохоталась, да так, что затряслась земля.

— Будь по-твоему, старичок. Береги хозяина своего, а то любит он совать голову под топор, — Паксява обернулась и тихонько поплыла в сторону полей. На востоке уже пылало зарево восхода.

— Ждите к вечеру прохладу, — молвила она напоследок, перед тем как раствориться в утренней дымке.

Я откинул голову назад и провалился в сон.

Глава седьмая. Очутился я в новом дне

Вечером нового дня пошёл дождь. Очищающий и дарующий обновление ливень. Природа ожила под бесконечными потоками воды. Не было грозы или бури. Просто летний дождь.

Я вышел на улицу, чтобы промокнуть. Проспав до самого вечера, я не мог понять, был ли это сон, или со мной всё случилось наяву. Но когда я увидел гигантские кровоподтёки на плече и бедре, то окончательно уверовал в реальность предыдущего дня. Я принюхался и понял, что синяки были обработаны мазью. Кто-то заботливо донёс меня до кровати, уложил спать, обработал раны и, вдобавок, прибрал дом, что от ночных погромов не осталось и следа.

Где-то неподалёку был Кудатя, безумно радый тому, что обрёл нового хозяина. Я его не подведу — он спас мне жизнь, и не один раз. Я не мог его увидеть, но дух его был со мной.

Так вот, улица и дождь. Я шёл прямо по центральной дороге, всё еще сонный и мятый, будто часть меня так и осталась в кровати. Мимо меня по обочине струились потоки прохладной воды — я снял тапки и пошёл прямо по ней, наслаждаясь каким-то необычайным приливом счастья в крови. Впервые за многие годы я испытывал неподдельную любовь к жизни. Я рассмеялся и поднял лицо к небу, ловя ртом капли.

«Уехать из Москвы было не такой уж и плохой идеей»

На окраине деревни стоял одинокий дом, а рядом с ним — престарелая «Волга», возле которой копошились несколько мужиков и монах в своих обычных чёрных одеждах.

— Ну, теперь будет летать «нармонька» твоя, Николай, — сказал один из мужиков, протерев руки и лицо, а остальные согласно кивнули. — Только как же ты ездить собрался на ней, коль не умеешь?

— У меня будет помощник, ­– ответил Колька, одарив их самой доброй улыбкой, какую я когда-либо видывал на свете. — Спасибо вам, ребята!

Мужики, попрощавшись, потопали прочь, пройдя мимо и окинув меня удивлённым, но уважительным взглядом.

— А я думал, что ты еще денёк поспишь, — Николай вышел ко мне навстречу и протянул бокал с квасом, уже изрядно разбавленный дождевой водой. — Когда с поля тащили тебя, думали, что помрёшь: настолько слабо ты дышал. А оказалось, что спишь без задних ног!

— Были причины для усталости, — лениво пошутил я. — А ты, как я погляжу, с местными уже помириться успел?

— Как Осипа забрали, так и у деревенских вся злоба куда-то и пропала, понимаешь ли. И я остыл, — монах вдруг задумался. — Родные мы друг другу, хоть не по крови, но по духу. Чего грех на душу брать?

— Твоя правда, Николай, — я махнул рукой и кивнул на машину. — А что это за слово такое, которым мужик машину обозвал.

— Нармонька? Так это же «птичка» по-нашему!

— Вон оно как. И куда лететь собрался?

— Мне тарантас ни к чему, да тут сказали, что тебе нужна машина, чтобы к родителям в Аксёл ездить. А у меня от батьки вот осталась, а сам я никогда не умел водить, — монах смущённо потупил взор.

— Это подарок? — я не ожидал, что Николая вдруг пробило на благотворительность.

— Скорее, доказательство благих намерений, — монах вдруг стал предельно серьёзен. — Теперь я на службе Паксявы и мне нужна твоя помощь. А точнее … — Николай медлил с ответом — … верный товарищ в этом нелёгком деле.

— Вот она, истина! — я задорно подмигнул товарищу. — Никуда тебе без помощи городского человека!

— Если бы не деревня, дорогой мой, ваши города давным-давно черти верхом на свиньях растащили бы на кирпичи, — монах потехи ради скорчил рожу, изображая мою недовольную мину.

— Я в деле, — моей голове и секунда раздумий была лишней. — Впереди еще целый август, до работы далеко. С чего начнём?

— Завтра спозаранку поедем в Пурдошки — там на лесопилке какая-то чертовщина творится, — Николай задумчиво почесал бороду. — А сейчас, может прокатимся? Лови!

Меж капель дождя мелькнула связка ключей, что идеально легла мне в руку. Усевшись в машину, я завёл мотор и что есть сил пустил её прямо, сам не зная куда. В кармане я нащупал насквозь промокшую бумажку — ей оказалась оранжевая визитка водителя газельки. Посмотрев на её пару секунд, я растёр её в руке и подставил ладонь под ливень. Вода смыла её без остатка, а мы, монах и деревенский учитель, помчали навстречу приключениям.