Локи. Иная ложь

Глава 1. Холодная вечность

Падение.

Бесконечное, беспощадное падение сквозь ничто.

Первое, что я осознал — это не боль. Боль пришла позже, волнами, как прилив на берег, который ты не видишь, но чувствуешь всем телом. Нет, первым было удивление. Тупое, животное удивление человека, который заснул в своей кровати в Москве, а проснулся... здесь.

Где бы это «здесь» ни было.

Цвета. Слишком много цветов. Они впивались в сетчатку глаз, как раскалённые иглы — фиолетовый, золотой, чёрный, снова фиолетовый. Пространство вокруг меня скручивалось в спирали, рвалось и сшивалось заново, словно ткань реальности решила устроить себе нервный срыв.

Червоточина, — услужливо подсказал разум. — Ты падаешь через червоточину.

Спасибо, мозг. Очень полезно.

Я попытался вдохнуть — и не смог. Вакуум? Нет, не совсем. Что-то было вокруг, какая-то субстанция, но она отказывалась становиться воздухом. Лёгкие горели. Или то, что я считал лёгкими.

Локи.

Имя пришло само, непрошеное, как воспоминание о похмелье после корпоратива. И вместе с именем — поток образов, ощущений, целая жизнь, которая не была моей.

Золотые шпили Асгарда.

Тяжёлая рука Тора на плече.

Холодный взгляд Одина.

Ледяные великаны.

Радужный мост, разлетающийся на осколки под ударом Мьёльнира.

И падение. Это проклятое, бесконечное падение.

Я — Локи, — подумал я. — Бог Обмана. Принц Асгарда. Приёмный сын Одина. Йотун по крови.

А ещё я — двадцатидевятилетний системный администратор из Москвы, который последнее, что помнит — это как засыпал под третий пересмотр «Мстителей».

Ирония? Нет. Ирония — это когда смешно. А мне сейчас было совсем не смешно.

Особенно когда я понял, в какой именно момент оказался.

Холод.

Он пришёл внезапно, как удар под дых. Не тот холод, к которому привыкаешь зимой, не московский минус двадцать с ветром. Этот холод был... космическим. Абсолютным. Он проникал под кожу, в кости, в саму суть того, чем я был.

И тело — это тело — отреагировало раньше, чем я успел подумать.

Кожа изменилась. Я не видел этого — глаза отказывались фокусироваться в этом калейдоскопе безумия — но я чувствовал. Словно тысячи крошечных замков защёлкнулись по всей поверхности тела. Температура перестала падать. Вакуум перестал вытягивать воздух из лёгких.

Наследие Йотунхейма, — прошептала память, которая не была моей. — Ледяные великаны созданы для выживания в пустоте между мирами.

Хорошо. Отлично. Замечательно. Я не умру от переохлаждения или удушья.

Это оставляло ещё примерно семнадцать тысяч способов умереть в ближайшие несколько минут.

Я попытался сосредоточиться. Память Локи была... странной. Она не заменила мою — скорее, легла рядом, как второй слой реальности. Я помнил своё детство в Бирюлёво и одновременно помнил залы Асгарда. Помнил универ и помнил уроки Фригги о магии. Два набора воспоминаний, две личности, каким-то образом сшитые в одно целое.

Магия, — подумал я. — Если я — Локи, у меня должна быть магия.

Я потянулся к ней — и обнаружил пустоту.

Не полную. Где-то глубоко внутри ещё теплился огонёк, слабый, как зажигалка на ветру. Но резервы, которые память Локи помнила как данность — тысячи лет накопленной силы — были выжжены почти дотла. Падение через Бездну высосало их, как пылесос высасывает крошки с ковра.

Твою мать.

Нет, серьёзно. Твою. Мать.

Я попал в тело одного из сильнейших магов Девяти Миров — и у меня не хватит сил зажечь свечку.

Время потеряло смысл.

Я не знаю, сколько я падал. Минуты? Часы? Дни? В Бездне между мирами такие понятия не работают. Я просто... существовал. Пытался не сойти с ума от бесконечного потока цветов и звуков, которые не должны были быть звуками.

Память помогала. Обе памяти.

Я начал сортировать информацию, как делал это на работе, когда сервер падал и нужно было быстро понять, что именно пошло не так. Папки. Категории. Приоритеты.

Что я знаю о своей ситуации?

Первое: я — Локи. Бог Обмана, Принц Лжи, и прочие претенциозные титулы. По крови — Ледяной Великан, сын Лафея, врага Одина. Воспитан как асгардец, но тело — гибрид. Холод мне не враг. Он — союзник.

Второе: я только что упал с Радужного моста. В фильме — это конец первого «Тора». Локи узнал правду о своём происхождении, попытался уничтожить Йотунхейм, проиграл, и добровольно разжал пальцы над Бездной.

Третье: по канону, следующая остановка — Танос.

Вот здесь мой внутренний сисадмин сказал: «Ошибка. Критическая ошибка. Рекомендуется перезагрузка.»

К сожалению, кнопки перезагрузки у меня не было.

Танос. Безумный Титан. Фиолетовый подбородок с манией уничтожить половину вселенной. В фильмах он был... ну, злодеем. Пугающим, харизматичным, но злодеем, которого можно победить.

В реальности — если это теперь реальность — он был Таносом.

Существом, которое в одиночку вырезало цивилизации. Который собирал Камни Бесконечности, как ребёнок собирает фантики. Который в финале свернёт шею Локи, как цыплёнку.

Тому Локи. Киношному. Который будет достаточно глуп, чтобы попытаться зарезать его ножиком.

Я сжал кулаки — или попытался, тело всё ещё отказывалось полностью подчиняться.

Нет. Нет, нет, нет. Я не для того получил второй шанс, чтобы сдохнуть от руки виноградины с комплексом бога.

Думай, — приказал я себе. — Ты знаешь канон. Ты знаешь, что будет. Используй это.

Что происходит с Локи после падения?

В фильмах это не показано напрямую. Но по намёкам понятно: Танос находит его, ломает (ментально и, вероятно, физически), и отправляет на Землю со Скипетром и армией Читаури.

Скипетр.

Камень Разума.

Жёлтый Камень Бесконечности, спрятанный внутри инопланетного оружия. В MCU его влияние показано косвенно — паранойя Мстителей, агрессия, раскол. Но в комиксах... в комиксах Камень Разума мог контролировать любой разум. Усиливать псионические способности. Читать мысли. Управлять толпами.

И Танос отдаст его мне.

Точнее, он отдаст его Локи, думая, что я — сломленный принц, жаждущий отомстить брату и захватить Землю.

Идиот.

Ладно, не идиот. Танос далеко не идиот. Он просто... не знает, с кем имеет дело. Он думает, что имеет дело с отчаявшимся асгардцем, чья самооценка разбита вдребезги.

А имеет дело он со мной.

С человеком, который знает, что Танос проиграет. Который знает про Мстителей, про Камни, про щелчок и его последствия. Который знает, что если играть по правилам сценаристов Марвел — Локи умрёт в начале «Войны бесконечности», а потом его ответвление застрянет в какой-то бюрократической тюрьме вне времени.

Нет уж.

Я перепишу этот сценарий.

Первый проблеск чего-то, кроме хаоса, появился внезапно.

Гравитация. Она вернулась рывком, дёрнув меня вниз (или вверх? в Бездне нет направлений) с такой силой, что я почувствовал, как хрустнули рёбра. Два, судя по боли. Может, три.

Цвета исчезли. Их заменила темнота — настоящая, честная темнота космоса, усыпанная звёздами.

И камень. Много камня. Серого, мёртвого, покрытого кратерами.

Я врезался в поверхность астероида на скорости, которая убила бы человека. Да что там человека — убила бы обычного асгардца.

Но я не был обычным.

Тело Локи — моё тело — выдержало. Не без последствий: я почувствовал, как что-то лопнуло в левом плече, как кожа содралась с ладоней, как позвоночник завибрировал, словно гитарная струна. Но я был жив.

Жив.

Я лежал в кратере собственного создания, глядя на чужие звёзды, и смеялся. Тихо, хрипло, больше похоже на кашель, но это был смех.

Первый этап пройден, — подумал я. — Выживание. Галочка.

Теперь оставалось мелочь: не сдохнуть в ближайшие несколько часов, пока Танос не найдёт меня и не начнёт ломать.

Я медленно сел, игнорируя протесты каждой мышцы в теле. Осмотрелся.

Астероид. Не маленький — горизонт был заметен, но далеко. Поверхность усеяна обломками: куски металла, останки чего-то, что могло быть кораблями, странные наросты, похожие на окаменевшие кораллы.

Свалка, — понял я. — Космическая свалка.

И если память из фильмов не врала, то эта свалка находилась в секторе Санктуария. Территория Таноса.

Замечательно.

Просто. Блять. Замечательно.

Нужно было двигаться. Думать. Планировать.

Я встал — точнее, попытался встать. С третьей попытки получилось. Тело слушалось, но с явной неохотой, как старый компьютер после обновления системы. Всё вроде работает, но скорость оставляет желать лучшего.

Первым делом — инвентаризация.

Физическое состояние: паршивое. Два-три сломанных ребра, вывих плеча (левого, хорошо, что я правша... был правшой... Локи тоже правша? Нужно проверить), множественные ушибы и ссадины. Ничего смертельного. Тело регенерирует, это я чувствовал — медленно, почти незаметно, но процесс шёл.

Магический резерв: почти ноль. Тот огонёк, который я ощущал раньше, всё ещё тлел, но его хватило бы максимум на пару слабых иллюзий. Может, на одно исцеляющее заклинание, если я вспомню, как его делать.

Оружие: отсутствует. Мои (его?) кинжалы остались на Радужном мосту. Впрочем...

Я посмотрел на свои руки. Синева уже сошла — тело инстинктивно вернулось к «асгардской» форме, когда угроза замерзания исчезла. Но я помнил ощущение. Помнил, как холод стал не врагом, а инструментом.

Наследие Йотунхейма, — снова прошептала память.

Ледяные великаны могли создавать оружие из ничего. Лёд, который твёрже стали. Клинки, копья, щиты — всё, что позволяла фантазия.

Я сосредоточился. Потянулся к той части себя, которая была Йотуном.

И почувствовал, как холод отозвался.

Он пришёл изнутри, из самой сердцевины моего существа. Не болезненный, не пугающий — естественный, как дыхание. Я направил его в правую руку, представляя форму...

На ладони появился осколок льда. Маленький, корявый, похожий скорее на сосульку, чем на оружие.

Но он был.

Я засмеялся снова. На этот раз — по-настоящему.

Магия почти на нуле. Но Йотун — это не магия. Это природа. Моя природа.

Первый козырь в рукаве.

Теперь оставалось придумать, как использовать его против Таноса, армии Читаури и Чёрного Ордена.

Лёгкая задачка, правда?

Я двинулся вперёд, хромая и придерживая левую руку. Где-то там, среди звёзд, меня ждал Безумный Титан.

И я собирался его разочаровать.

Глава 2. Свалка вселенной

Идти было тяжело.

Не физически — хотя рёбра напоминали о себе при каждом вдохе, а левое плечо пульсировало тупой болью. Тяжело было ментально. Каждый шаг по серой пыли астероида приносил новые воспоминания, которые не были моими.

Вот так Тор смеялся, когда мы были детьми.

Вот так пахли яблоки Идунн в садах Асгарда.

Вот так Фригга держала мои руки, когда учила первому заклинанию.

Я спотыкался не о камни — я спотыкался о чужую жизнь, которая теперь стала моей.

Хватит, — приказал я себе. — Сентиментальность потом. Сейчас — выживание.

Свалка тянулась до горизонта и, вероятно, за него. Обломки кораблей всех форм и размеров громоздились причудливыми башнями: острые, как иглы, истребители; раздутые туши грузовозов; что-то органическое, покрытое засохшей слизью. Целые цивилизации выбросили сюда свой мусор. Или были сюда выброшены — судя по следам оплавленной брони и пятнам, которые я предпочёл считать ржавчиной.

Сектор Санктуария, — снова напомнил внутренний голос. — Танос собирает здесь ресурсы для своих армий.

Полезная информация. Значит, где-то рядом есть его базы. Корабли. Читаури.

И, что важнее, — припасы.

Тело Локи было выносливым. Асгардцы могли неделями обходиться без еды и воды, Йотуны — ещё дольше. Но «могли» не означало «приятно». Энергия нужна для регенерации, для восстановления магического резерва. А энергия берётся из...

Стоп.

Я замер, прислушиваясь.

Память Локи — настоящего Локи — включала в себя столетия тренировок. Боевых, магических, дипломатических. Где-то в этом хаосе воспоминаний были навыки, которые я ещё не осознал.

Сейчас один из них активировался сам.

Слух.

Не человеческий слух. Даже не асгардский. Что-то среднее — обострённое адреналином, отточенное веками охоты в девяти мирах.

Шорох. Металлический, ритмичный. Слишком равномерный для естественного звука.

Патруль.

Я скользнул за остов разбитого крейсера раньше, чем успел подумать. Тело двигалось само — мышечная память, вбитая тысячелетиями практики. Спина прижата к холодному металлу, дыхание замедлено, каждый мускул готов к движению.

Это было... странно. Я никогда не был бойцом. Максимум драки в школе, и те заканчивались разбитым носом (моим) и вызовом родителей. А теперь тело знало, как прятаться, как двигаться, как убивать.

Оставалось надеяться, что знание не подведёт в критический момент.

Патруль появился из-за груды обломков через тридцать секунд.

Читаури.

В фильмах они казались... ну, пушечным мясом. Серые твари с вытянутыми головами, которых Мстители косили десятками. Здесь, вблизи, впечатление было другим.

Их было четверо. Двуногие, но явно не гуманоиды — суставы сгибались под неправильными углами, а то, что я принял за броню, оказалось хитином. Биомеханические симбионты, вспомнил я. Технология и органика, сросшиеся в одно целое. В руках — что-то похожее на копья, но с энергетическими наконечниками, мерцающими голубым.

И они шли прямо ко мне.

Учуяли? Засекли сканерами? Или просто случайность?

Неважно. Результат один.

Я оценил свои шансы.

Физически я был сильнее любого из них — даже сейчас, раненый и истощённый. Асгардская физиология плюс Йотунское наследие равняется существу, способному голыми руками рвать сталь. Но четверо против одного, с оружием против безоружного, когда каждое резкое движение отдаёт болью в рёбрах...

Магия, — подумал я. — Мне нужна магия.

Резерв был почти пуст. Но «почти» — не «совсем».

Я потянулся к тому жалкому огоньку, который ещё теплился внутри. Сконцентрировался на образе. На желании.

Иллюзия. Простейшая. Не меняй реальность — измени восприятие.

Память Локи услужливо подсказала технику. Сейд — женская магия, как презрительно называли её асгардские воины. Искусство обмана, а не разрушения.

Идеально для меня.

Я выдохнул — и стал невидимым.

Нет, не совсем. Свет всё ещё отражался от моего тела. Но разум каждого, кто смотрел в мою сторону, отказывался меня замечать. Глаз скользил мимо, как вода по стеклу.

Читаури прошли в трёх метрах.

Я не дышал. Не потому что это было нужно для иллюзии — просто не мог заставить себя вдохнуть.

Один из них остановился. Повернул уродливую голову, принюхиваясь.

Чёрт.

Иллюзия обманывала зрение. Но не обоняние.

Тварь зашипела что-то на языке, который я не понимал — хотя память Локи содержала Всеобщий Язык, читаури использовали свой диалект. Остальные трое развернулись, поднимая копья.

Ну что ж.

План Б.

Я атаковал первым.

Не потому что был храбрым — потому что элемент неожиданности был единственным преимуществом. Иллюзия спала в момент, когда я двинулся, но к тому времени мой кулак уже врезался в горло ближайшего читаури.

Хруст.

Тварь отлетела назад, хватаясь за смятый хитин. Я не стал проверять, мертва ли она — просто развернулся ко второму.

Тело двигалось быстрее разума. Уклон от копья — энергетический наконечник обжёг щёку, но не попал. Захват древка, рывок на себя, удар локтем в то, что сходило за лицо.

Тяжело, — отстранённо заметила часть меня. — Рёбра очень недовольны.

Третий читаури прыгнул на меня сбоку. Я не успел уклониться — когти распороли бок, четыре глубокие борозды через асгардскую броню (откуда она взялась? память: стандартное облачение принца, самовосстанавливающееся, но медленно).

Боль.

Настоящая, яркая, обжигающая.

И вместе с болью — злость.

Не моя злость. Злость Локи. Тысячи лет в тени Тора, тысячи лет насмешек и снисхождения, тысячи лет быть вторым — всё это хлынуло наружу, как вода через прорванную плотину.

Я позволил этому случиться.

Холод.

Он пришёл изнутри — не как раньше, не осторожный эксперимент, а как взрыв. Кожа посинела за долю секунды, глаза налились красным (я не видел, но знал), а температура вокруг меня рухнула настолько резко, что читаури отпрянули, шипя.

Я схватил ближайшего за горло.

Его хитин затрещал, покрываясь изморозью. Тварь забилась, пытаясь вырваться, но мои пальцы сжались — и сжимались, пока то, что было под ними, не стало хрупким, как стекло.

Хруст.

Тело упало.

Оставались двое. Один ещё хрипел на земле, держась за горло. Другой — целый — пятился, явно решая, что страшнее: я или наказание за провал миссии.

Я не дал ему выбрать.

Лёд. Я потянулся к холоду внутри, направил его наружу, в руку, придавая форму...

На этот раз получилось лучше. Не сосулька — клинок. Кривой, грубый, но острый.

Читаури попытался поднять копьё.

Я метнул лезвие.

Оно вошло твари в глазницу, пробило насквозь, и застряло в чём-то с неприятным чавкающим звуком. Читаури дёрнулся и затих.

Тишина.

Я стоял посреди четырёх трупов, тяжело дыша, чувствуя, как кровь (моя, тёмная, почти чёрная в свете далёких звёзд) стекает по боку.

Ну, — подумал я. — Это было... информативно.

Первый урок: тело Локи помнит, как сражаться. Даже если мозги не успевают, мышцы знают, что делать.

Второй урок: наследие Йотунов — не просто защита от холода. Это оружие. Грубое, энергозатратное, но чертовски эффективное.

Третий урок: я только что убил четверых разумных существ.

Эта мысль пришла с задержкой, как звук после молнии. Я посмотрел на свои руки — синева уже сходила, кожа возвращала нормальный (для Локи) оттенок.

Я убийца.

Странно, но паники не было. Отвращения — тоже. Только холодное понимание факта.

Они были врагами. Они убили бы меня. Это была самозащита.

Рационализация? Возможно. Но в данный момент мне было плевать.

Я наклонился к ближайшему трупу и начал обыск.

Добыча оказалась скудной.

Энергетические копья — два, в рабочем состоянии. Выглядели как гибрид древкового оружия и бластера: можно бить, можно стрелять. Элементы питания непонятные, но светились, значит, заряд есть.

Что-то вроде коммуникатора — маленький диск, приросший к хитину одного из читаури. Я отодрал его с куском плоти (не самое приятное ощущение) и засунул в карман. Может, пригодится. Или выдаст моё местоположение. Паранойя — друг попаданца.

Аптечка? Перевязка? Ничего. Читаури, видимо, не заморачивались полевой медициной. Логично — они были расходным материалом для Таноса.

Как и я, — подумал я. — В его плане.

Рана на боку уже закрывалась. Медленно, болезненно, но процесс шёл. Регенерация Асгарда плюс выносливость Йотунов. Через пару часов останутся только шрамы.

Если у меня есть пара часов.

Патруль не вернётся — но его отсутствие заметят. Рано или поздно сюда придут другие. Больше. С поддержкой.

Нужно было двигаться.

Я подобрал одно из копий (второе закрепил на спине — неудобно, но лучше, чем ничего) и двинулся вглубь свалки. Прочь от места боя. Прочь от возможной погони.

К чему?

Я не знал. Но оставаться на месте означало смерть.

Через час (или два? или три? время без солнца — понятие относительное) я нашёл укрытие.

Грузовой корабль. Большой, тяжёлый, похожий на беременного кита с дюзами. Корпус был пробит в нескольких местах, но один из отсеков сохранил герметичность — или её подобие. Внутри нашлась атмосфера (спёртая, пахнущая машинным маслом и чем-то органическим) и даже работающее аварийное освещение.

Дом, милый дом.

Я заблокировал дверь изнутри — примитивно, просто заклинив копьём механизм — и позволил себе сползти по стене.

Итоги дня, — мысленно подытожил я. — Попал в тело Локи. Пережил падение через Бездну. Убил четверых инопланетян. Нашёл временное убежище.

Неплохо для первого дня.

Смех вырвался сам — сухой, надломленный. Истерика? Возможно. Я имел на неё право.

Но истерика — роскошь. А роскоши у меня не было.

Я закрыл глаза и потянулся к памяти Локи. Не к эмоциям — к знаниям. Где-то там, в тысячелетиях воспоминаний, была информация о Таносе. О Читаури. О Скипетре и Камнях Бесконечности.

Знание — сила, — подумал я. — А мне нужно много силы.

Танос.

Имя всплыло вместе с образами. Фиолетовый титан. Глаза, в которых не было ничего человеческого (логично — он и не был человеком). Голос — низкий, почти ласковый, от которого хотелось выть.

Память Локи не встречалась с ним раньше. Но слышала. Истории, легенды, предупреждения.

Безумный Титан. Тёмный Лорд. Тот, кто уничтожил Зен-Вобер и сотню других миров. Кто ищет Камни Бесконечности, чтобы переписать саму реальность.

В фильмах его цель была почти благородной — избавить вселенную от перенаселения. Жестоко, но логично (с его точки зрения).

Здесь... здесь я не был уверен.

Какая разница, — оборвал я себя. — Благородная цель или нет — он убьёт меня, если я не буду полезен. И убьёт, когда перестану быть полезен.

Значит, нужно было стать незаменимым.

А потом — найти способ сбежать.

Второй час (третий? четвёртый?) я потратил на медитацию.

Не ту медитацию, что показывают в фильмах про йогу — со скрещёнными ногами и мантрами. Медитация Сейда была другой. Погружение внутрь себя, в те слои сознания, где обитала магия.

Резерв восстанавливался. Медленно, капля за каплей, но восстанавливался. Падение через Бездну выжгло его почти полностью, но почти — ключевое слово. Источник не был уничтожен. Просто опустошён.

Как аккумулятор после долгой поездки, — подумал я привычными терминами. — Нужно время на зарядку.

Времени у меня не было. Но альтернативы — тоже.

Пока тело восстанавливалось, разум работал.

Что я знаю о том, что будет?

Танос найдёт меня. Скорее рано, чем поздно. Патруль пропал — значит, начнутся поиски. Бездна выплёвывает всякое, но живое всякое — редкость. Меня будут искать.

Когда найдут — два варианта. Либо убьют на месте (маловероятно: Танос прагматик, а Асгардский принц — ценный ресурс). Либо потащат к боссу.

У босса будет Другой.

The Other. Правая рука Таноса. Телепат, командующий Читаури. Тот, кто в каноне сломал Локи.

Сломал, — повторил я. — Ментально изнасиловал. Вывернул наизнанку и собрал заново в удобной конфигурации.

Я не собирался это допустить.

Но как? Ментальная защита Локи была... средней. По Асгардским меркам. Фригга учила основам, но он никогда не специализировался на защите разума. Слишком самоуверенный. Слишком убеждённый в собственном превосходстве.

Идиот.

К счастью, у меня было преимущество, которого не было у оригинала.

Я знал, что атака будет.

Предупреждён — значит вооружён. Пока есть время — нужно строить укрепления.

Я снова погрузился в медитацию. На этот раз — с конкретной целью.

Разум человека — хаос. Воспоминания, эмоции, инстинкты — всё свалено в кучу, как файлы на рабочем столе нерадивого пользователя.

Разум мага — должен быть структурой.

Я начал строить.

Чертоги разума. Концепция не нова — она встречалась в книгах, фильмах, даже в «Шерлоке» BBC. Визуализация сознания как пространства, где информация хранится в определённом порядке.

Моя визуализация была... специфичной.

Серверная.

Длинные ряды стоек, мигающие огнями. Гул кондиционеров. Запах озона и пластика. Место, которое я знал лучше любого другого — моя работа, моя жизнь, мой дом последние семь лет.

В центре — главный терминал. Корневой доступ. Моя истинная личность.

Вокруг — периферия. Папки с воспоминаниями (земными и асгардскими). Процессы эмоций. Протоколы реакций.

А снаружи — файрволл.

Я строил его тщательно, слой за слоем. Не стена — стены можно пробить. Лабиринт. Бесконечный, меняющийся, полный ложных путей и тупиков.

Если Другой захочет добраться до моей сути — ему придётся пройти через это.

Это не остановит его. Я не был идиотом — тысячелетний телепат против новичка, который час назад узнал, что магия существует. Но это задержит. Даст время. Создаст иллюзию сопротивления.

А иллюзии — моя специальность.

Теперь — специальность.

Сигнал тревоги я почувствовал раньше, чем услышал.

Не звук — вибрация. Тяжёлые шаги снаружи корабля. Много шагов.

Я открыл глаза.

Быстрее, чем ожидал.

Но не быстрее, чем боялся.

Я поднялся, игнорируя протесты тела. Подобрал копьё. Проверил второе за спиной.

Дверь отсека содрогнулась от удара.

Ну что ж, — подумал я. — Время знакомиться с новым работодателем.

Маска Локи — высокомерного, сломленного, жаждущего реванша принца — легла на лицо, как вторая кожа.

Я был готов.

Почти.

Глава 3. Аудиенция у Безумца

Дверь продержалась ещё три удара.

На четвёртом она влетела внутрь — не открылась, не отошла в сторону, а именно влетела, сорванная с петель силой, которая не имела ничего общего с грубой механикой. Магия. Тёмная, тяжёлая, пахнущая чем-то горелым.

Я не шелохнулся.

Читаури хлынули в отсек, как тараканы из-под плинтуса — быстро, слаженно, с оружием наизготовку. Десяток? Полтора? Считать не было смысла. Достаточно, чтобы превратить меня в решето, если я дёрнусь.

Но я не дёрнулся.

Вместо этого я стоял посреди тускло освещённого отсека, опираясь на копьё как на трость, и смотрел на них с выражением, которое оригинальный Локи оттачивал тысячу лет.

Скука. Лёгкое презрение. И абсолютная уверенность в собственном превосходстве.

— Наконец-то, — произнёс я на Всеобщем. Голос Локи был... приятным. Бархатистым. Идеальный инструмент для манипуляций. — Я уже начал думать, что сервис в этом секторе совершенно деградировал.

Читаури замерли. Они явно ожидали чего угодно — сопротивления, мольбы, попытки бегства — но не этого.

Затем толпа расступилась.

И я впервые увидел Другого.

В фильмах он выглядел как... ну, как второсортный злодей из «Властелина Колец». Сморщенное лицо под капюшоном, пафосные речи, неубедительная угроза.

В реальности...

В реальности от него хотелось блевать.

Не от уродства — хотя да, он был уродлив. Кожа цвета гнилого мяса, натянутая на череп, в котором было слишком много углов. Глаза — два провала в никуда, не отражающие свет. Рот — щель, из которой несло чем-то сладковатым и тошнотворным.

Нет, блевать хотелось от его присутствия.

Он нёс с собой ауру. Давящую, липкую, проникающую под кожу. Каждый инстинкт в моём теле орал: «БЕГИ». Каждая клетка требовала: «СРАЖАЙСЯ». И одновременно что-то глубоко внутри шептало: «Покорись. Ляг. Умри».

Это был не страх.

Это была магия.

Ментальное воздействие, — холодно отметила аналитическая часть разума. — Пассивная аура подавления. Работает на примитивных уровнях сознания.

И тут же, с каким-то мрачным удовлетворением: Файрволл держит.

Я не показал ничего. Ни страха, ни отвращения, ни даже напряжения. Просто чуть приподнял бровь — жест, который Локи использовал, когда Тор говорил очередную глупость.

— А вот и встречающая делегация, — протянул я. — Признаться, я ожидал чего-то более... впечатляющего.

Другой остановился в трёх метрах от меня. Голова склонилась набок — неестественно, как у насекомого.

— Локи, — голос был шелестом, скрежетом, шёпотом из склепа. — Принц Асгарда. Сын Одина.

— Бывший, — поправил я. — К обоим титулам.

— Мы знаем.

Конечно, вы знаете, — подумал я. — Танос следил за Асгардом. Следил за Тессерактом. Следил за мной.

— Тогда вы также знаете, — я позволил голосу затвердеть, — что я не какой-то космический мусор, который можно пинать. Я — бог. И я требую соответствующего обращения.

Тишина.

Читаури вокруг напряглись. Другой... Другой издал звук, который мог быть смехом.

— Бог, — повторил он. — Бог, который упал. Бог, который проиграл. Бог, который валяется на свалке, как сломанная игрушка.

— Временные трудности, — отрезал я. — У каждого бывают неудачные дни. Уверен, даже ваш хозяин знает это чувство.

Воздух изменился.

Давящая аура усилилась в десять раз. Я почувствовал, как что-то холодное и острое царапнуло по границам моего разума — пробный удар, проверка защиты.

Файрволл скрипит, — отметил внутренний голос. — Но держит.

— Ты смеешь... — начал Другой.

— Я смею, — перебил я. — Потому что у меня есть кое-что, что нужно вашему хозяину. Информация. Способности. Доступ к Асгарду и его сокровищнице. — Я сделал паузу. — Или вы думаете, что я случайно оказался здесь? Что Бездна выбрасывает путников прямо к порогу Санктуария по чистой случайности?

Ложь.

Чистая, концентрированная ложь.

Но я произнёс её с такой уверенностью, что на долю секунды сам почти поверил.

И тут случилось странное.

Ложь... откликнулась.

Я почувствовал это — слабое, едва уловимое, как эхо в пустом зале. Что-то в самой ткани реальности прогнулось под моими словами. Не изменилось — но прогнулось. Как будто вселенная на мгновение засомневалась: а что, если он говорит правду?

Бог Лжи, — вспомнил я. — Это не просто титул. Это функция.

Другой замер. Его пустые глаза буравили меня, пытаясь проникнуть глубже.

Я позволил ему увидеть кое-что.

Не правду — боги упаси. Но тщательно выстроенную декорацию. Сломленный принц, жаждущий мести. Ненависть к Одину, предавшему его. Ненависть к Тору, укравшему его место. Желание доказать, что он достоин — чего угодно, любой ценой.

Всё это было в настоящем Локи. Я просто вытащил на поверхность и позволил сиять.

А за этим фасадом — моя серверная. Мой файрволл. Мои истинные мысли.

Другой отступил.

— Хозяин решит, — прошелестел он. — Идём.

Путь к тронному залу — или как там называлось это место — занял вечность.

Меня вели через коридоры, которые не должны были существовать. Геометрия Санктуария плевала на Евклида и смеялась над здравым смыслом. Лестницы вели вниз, но мы поднимались. Коридоры изгибались под углами, от которых болели глаза. Иногда гравитация менялась — и мы шли по стенам, а потолок становился полом.

Пространственные искажения, — каталогизировал разум. — Либо технология, либо магия. Скорее всего — и то, и другое.

Вокруг было... много всего.

Читаури — тысячи их, копошащихся в огромных казармах-ульях. Механизмы — непонятные, пульсирующие, явно не созданные гуманоидными руками. И существа — десятки видов, большинство из которых я не узнавал даже по памяти Локи. Пленники? Рабы? Союзники? Невозможно сказать.

Армия, — понял я. — Он строит армию. И это только один форпост.

Масштабы накрывали, как волна.

В фильмах Танос был злодеем. Большим, страшным, но всё же — злодеем, которого можно победить. Здесь, видя краешек его империи...

Здесь он был силой природы.

Не паниковать, — приказал я себе. — Информация — это преимущество. Используй глаза. Запоминай.

Я запоминал.

Тронный зал оказался... пустым.

Огромное пространство, вырубленное в сердце астероида. Ни украшений, ни драпировок, ни даже освещения — только тусклое свечение странных минералов в стенах. В центре — ступени, ведущие к...

К нему.

Танос не сидел на троне. Танос сам был троном — или трон был его продолжением. Массивная фигура, неподвижная, как статуя. Я знал, что он огромен — но знать и видеть оказалось разными вещами.

Три метра роста. Плечи, в которые впишется легковой автомобиль. Руки, способные раздавить мой череп, как виноградину. И лицо...

Лицо было спокойным.

Это пугало больше всего. Не злоба, не безумие, не жажда крови — просто покой. Терпеливый, всеобъемлющий покой существа, которое знает, что время на его стороне.

Он смотрит на меня, — понял я, — как я смотрю на муравья.

И тут же: Ну что ж. Посмотрим, как ты будешь смотреть, когда этот муравей укусит.

— Сын Одина, — голос Таноса был глубоким, как океанская впадина. Он не повышал его — не было нужды. Голос просто заполнял пространство. — Вернее... не сын. Найдёныш. Украденное дитя Лафея.

Я поднялся по ступеням. Не потому что мне позволили — потому что стоять внизу, задирая голову, означало принять позицию просителя.

Локи не был просителем.

Я — тоже.

— Лафей был биологическим донором, — ответил я, остановившись на полпути. Достаточно близко, чтобы разговор не выглядел как аудиенция. Достаточно далеко, чтобы иметь пространство для манёвра. — Как и Один. Ни один из них не определяет, кто я.

— И кто же ты?

Хороший вопрос.

— Тот, кто может быть полезен, — сказал я. — Или тот, кто может быть проблемой. Выбор за вами.

Танос наклонил голову. Едва заметно — у существа его размеров любое движение выглядело монументальным.

— Ты дерзок. Для того, кто валялся в мусоре.

— Я был богом до того, как оказался в мусоре. Буду богом и после. Это состояние, а не обстоятельства.

— Боги, — в голосе Таноса прозвучало что-то похожее на усмешку. — Я уничтожил богов. Десятки пантеонов. Сотни «бессмертных» существ. Они все думали, что титулы защитят их.

— Они были глупцами, — согласился я. — Я — нет.

— Правда?

Он встал.

Я не отступил. Каждая клетка тела вопила, требуя бежать, но я не отступил.

Танос спустился по ступеням. Медленно, неторопливо. Каждый шаг отдавался вибрацией в камне. Он остановился передо мной — достаточно близко, чтобы я чувствовал жар его тела.

Он выделяет тепло, — отметила часть разума. — Метаболизм. Интересно.

— Я чувствую в тебе древний холод, — сказал Танос. — Кровь Йотунов. Старейшей расы Девяти Миров.

— Старейшей после Асов.

— Нет. — Его глаза встретились с моими. — До Асгарда был Йотунхейм. До Одина был Имир. Асгардцы построили свою империю на костях твоих предков, принц. Украли их магию. Извратили их историю.

Я знал это. Память Локи знала — но отвергала, прятала, не хотела принимать.

Я — принял.

— Возможно, — сказал я. — Но это древняя история. Меня интересует настоящее. И будущее.

Танос смотрел на меня долго. Минуту? Две? Время снова потеряло значение.

Потом он вернулся на трон.

— Другой, — бросил он. — Подготовь его.

Вот оно, — подумал я. — Начинается.

«Подготовить» оказалось эвфемизмом.

Меня не стали бить. Не стали ломать кости или вырывать ногти — это было бы слишком примитивно. Слишком неэффективно.

Вместо этого Другой привёл меня в небольшую камеру, усадил на каменную плиту и начал говорить.

Только он говорил не со мной.

Он говорил в меня.

— Ты сломлен, — шелестел его голос, проникая под кожу. — Ты отвергнут. Ты никому не нужен.

Слова несли заряд. Ментальный, эмоциональный — они впивались в разум, как рыболовные крючки, и тянули, тянули, тянули...

Файрволл, — приказал я себе. — Держать файрволл.

Другой усилил давление.

— Один использовал тебя. Тор презирал тебя. Фригга жалела тебя. Ты был ошибкой — с самого начала.

Образы. Он проецировал образы прямо в мой мозг.

Тор, получающий Мьёльнир. Сияющий, золотой, любимый всеми.

Я — Локи — в тени, с кривой улыбкой.

Один на троне. «Вы оба рождены быть королями.» Ложь. Ложь с самого начала.

Фригга, обучающая магии. «Это твой путь, сынок.» Путь слабых. Путь тех, кому не дано сражаться.

Не моё, — напомнил я себе. — Это его боль. Не моя.

Но боль была настоящей. Тысяча лет обид, разочарований, предательств — всё это жило в теле, которое теперь было моим. И Другой вытаскивал их наружу, одну за другой.

— Ты ничтожество, — шептал он. — Ты всегда был ничтожеством. Но Хозяин может дать тебе цель. Направление. Силу.

Классика, — устало подумал я сквозь боль. — Сломать, а потом предложить спасение. Психология допроса, глава первая.

Я знал этот приём. Я видел его в фильмах, читал в книгах, проходил на тренингах по информационной безопасности. «Социальная инженерия» — так это называлось в моём мире.

Но знать — недостаточно, — понял я. — Нужно что-то делать.

И я сделал.

Вместо того чтобы сопротивляться — я поддался.

Нет, я не сломался. Я... прогнулся.

Я позволил боли захлестнуть меня — на поверхности. Позволил образам терзать сознание — внешние слои сознания. Я плакал, кричал, извивался на каменной плите — тело Локи помнило, как это делать.

А внутри, за файрволлом, я наблюдал.

Другой видел сломленного принца. Отчаявшееся существо, готовое на всё ради избавления от боли. Он видел именно то, что хотел видеть.

Он не видел серверную.

Он не видел, как я каталогизирую его техники. Запоминаю частоту ментальных атак. Анализирую слабые места в его собственной защите.

Он не видел, как я учусь.

Если он может проецировать образы, — думал я сквозь притворные рыдания, — значит, и я смогу. Магия разума. Сейд. Нужно только понять принцип...

Пытка длилась часы. Или дни — в камере не было света, не было времени. Когда Другой наконец остановился, я лежал на полу, свернувшись в позе эмбриона. Тело била крупная дрожь. Взгляд расфокусирован. Отличное представление. Браво. Ну же, отправь меня в Мидгард.

— Достаточно... — прошелестел Другой. Он навис надо мной, втягивая ноздрями запах моего страха — фальшивого, но от этого не менее пьянящего для него. — ...на данный момент. Я замер. Внутренний ритм сбился. — Ты красиво поешь о покорности, маленький принц, — прошипел он. — Но я все еще слышу фальшь. Боль еще не пустила корни достаточно глубоко. Он выпрямился, и его тень накрыла меня целиком. — Ломать тебя нужно медленно. Чтобы трещины пошли не только по телу, но и по душе. Спешка здесь ни к чему. Он развернулся к выходу. — Отдохни. Подумай о вечности. Мы продолжим позже.

Дверь с грохотом захлопнулась, отрезая меня от внешнего мира. Я остался лежать на холодном камне. Дрожь, которую я изображал, медленно становилась настоящей. Холод пробирал до костей. Он не поверил. Или просто наслаждается процессом. В любом случае, партия не закончена, — подумал я, сворачивая ментальные щиты, чтобы сберечь силы. — Объявлен перерыв. И мне лучше использовать это время, чтобы укрепить оборону. Потому что завтра он будет бить сильнее.

Я был жив. Я был (формально) на свободе. И я только что провёл несколько часов внутри головы древнего телепата, изучая его методы.

Знание — сила.

Скоро мне принесут Скипетр. Камень Разума. Инструмент, способный усилить любые ментальные способности в тысячи раз.

Танос думает, что даёт игрушку сломанной марионетке.

Он ошибается.

Он даёт оружие своему будущему врагу.

Глупец, — подумал я, глядя в темноту камеры. — Впрочем, я тоже могу ошибаться. Посмотрим, кто из нас ошибается меньше.

Где-то в глубине Санктуария, за стенами и коридорами, ждал фиолетовый титан со своими планами.

А здесь, на холодном каменном полу, строил свои планы я.

Игра началась.

Глава 4. Лабиринты разума

Время в Санктуарии текло иначе.

Не быстрее и не медленнее — просто иначе. Как вода в трубах с нестабильным давлением: то застаивалась часами, то проносилась рывками. Я потерял счёт циклам сна и бодрствования где-то после третьего (четвёртого? седьмого?) сеанса с Другим.

Камера, в которой меня держали, была образцом минималистичного дизайна. Каменные стены, каменный пол, каменная плита, которая, видимо, считалась кроватью. Никаких окон, никакого освещения — только тусклое свечение минералов, въевшееся в породу. Тюремщики не утруждали себя кормлением: асгардцы могут голодать неделями, а Йотуны — ещё дольше.

Они это знали.

Они много чего знали.

Слишком много, — думал я, лёжа на плите и глядя в потолок. — Танос следил за Асгардом. За Одином. За мной.

Вопрос — как долго?

Другой приходил регулярно.

Если «регулярно» можно применить к существу, которое материализовывалось из теней без предупреждения, словно глюк в матрице. Он никогда не стучал. Просто — был пустой угол камеры, а потом в нём стоял он.

— Ты сопротивляешься, — сказал он на третий (или пятый?) визит. Голос — шелест сухих листьев по надгробию. — Зачем?

Я сидел, прислонившись спиной к стене. Тело ныло от предыдущих сеансов — не физически, нет. Читаури не оставляли синяков. Они оставляли кое-что похуже.

— Сопротивляюсь? — переспросил я с усталым удивлением. — Я? Я просто сижу здесь и наслаждаюсь гостеприимством.

Другой склонил голову. Этот жест — нечеловеческий, насекомый — начинал действовать мне на нервы.

— Твой разум... упрямый. Он не желает открываться.

— Может, ты просто плохо стучишь.

Тишина.

Потом — давление.

Оно пришло волной: тяжёлое, душное, проникающее в каждую щель сознания. Не боль — пока не боль. Просто присутствие. Чужая воля, пытающаяся вдавить себя в мой череп.

Я закрыл глаза.

Серверная, — напомнил я себе. — Ты в серверной. Это твоя территория.

Ментальный ландшафт, который я построил за эти дни (недели?), был произведением искусства.

Нет, серьёзно. Я бы повесил его на стену, если бы можно было вешать на стену психические конструкции.

Внешний слой выглядел именно так, как Другой ожидал: сломленный принц. Руины золотого дворца, засыпанные снегом. Обломки статуй — Тор без головы, Один с выколотыми глазами, Фригга, отвернувшаяся к стене. Боль, обида, ненависть — всё это было настоящим. Память оригинального Локи фонтанировала этим дерьмом в промышленных масштабах.

Я просто вытащил её на поверхность.

Смотри, — словно говорил этот слой. — Вот он я. Сломленный. Преданный. Готовый на всё ради мести.

Другой скользил по руинам, как паук по паутине. Он трогал обломки, впитывал эмоции, кивал своей уродливой головой.

Он не замечал дверей.

Точнее — он их видел. Но двери выглядели как часть декораций. Заколоченные, ржавые, ведущие в никуда. Зачем ломиться в никуда, когда перед тобой — целый дворец боли?

А за дверями была серверная.

Мой настоящий разум.

Я открыл глаза.

Другой стоял передо мной, пустые провалы вместо глаз буравили переносицу.

— Ты ненавидишь их, — сказал он. Не вопрос — констатация. — Одина. Тора. Весь Асгард.

— Как любящий сын ненавидит отца, который врал ему тысячу лет, — ответил я. Голос слегка дрожал — это было легко симулировать, потому что часть меня действительно чувствовала эту ненависть. — Как брат ненавидит брата, который получал всё, не заслужив ничего.

— Хорошо.

Давление ослабло. Чуть-чуть.

— Хозяин даст тебе шанс, — продолжил Другой. — Месть. Власть. Трон, который тебе обещали и отняли.

— Как великодушно.

— Но сначала — ты должен доказать преданность.

Я поднял бровь:

— Разве я недостаточно доказал?

— Нет.

Он наклонился ближе. Запах сладковатой гнили стал невыносимым.

— Ты прячешь что-то. Глубоко. Я чувствую это, хоть и не могу найти. Пока — не могу.

Чёрт.

— Каждое разумное существо что-то прячет, — сказал я ровно. — Это называется «личные границы». Вам стоит попробовать.

Другой издал звук — скрип, хруст, что-то среднее между смехом и агонией.

— Скоро, — прошелестел он. — Скоро ты откроешься полностью. Добровольно или нет.

Он исчез так же, как появился — растворился в тени, словно его никогда не было.

Я выдохнул.

Он подозревает, — понял я. — Ещё не знает, что именно, но подозревает.

Нужно было работать быстрее.

Следующие сеансы были... интенсивными.

Другой больше не ограничивался просмотром руин. Он начал копать.

Образы приходили непрошенные, хлёсткие, как удары бича. Детство в тени Тора. Первые неудачные попытки в магии. Снисходительные взгляды Воинов Трёх. Мальчишки во дворце, которые шептались за спиной: «Странный... слишком тихий... не настоящий воин».

И голос Одина, снова и снова: «Вы оба рождены быть королями».

Ложь. Ложь с первого слова до последнего.

Я позволял воспоминаниям течь. Не боролся — это было бы подозрительно. Я страдал. Корчился на каменной плите, пока Другой вытаскивал из меня эмоции, как патологоанатом — внутренности.

Но я не давал ему дверей.

Это маскировка, — напоминал я себе сквозь боль. — Дым на поле боя. Пусть думает, что нашёл золотую жилу.

Хуже всего были не воспоминания.

Хуже всего были вопросы.

— Когда ты впервые захотел убить Тора? — спрашивал Другой.

И где-то внутри меня голос Локи отвечал: «В тот день, когда отец назвал его «моя гордость».

— Когда ты понял, что Один тебя не любит?

«Когда он отправил меня учиться магии к Фригге вместо того, чтобы тренировать в бою».

— Когда ты понял, что ты — чудовище?

«Когда моя кожа посинела при касании Ларца Древних Зим».

Это были не мои ответы. Это была память тела. Шрамы оригинала, которые я унаследовал вместе с его плотью.

Но Другой не знал разницы.

Он глотал эти откровения, как наркоман — дозу. Он думал, что ломает меня. Что с каждым сеансом я становлюсь слабее, податливее.

Он ошибался.

Я же продолжал учиться.

Каждый раз, когда Другой проникал в мой разум, он оставлял следы. Как грязные ботинки на белом ковре. Энергетическая подпись его вторжений; частота ментальных волн; точки давления, которые он использовал.

Я каталогизировал всё.

В серверной, за надёжно запертыми дверями, я строил модель. Реконструкцию его техники. Примитивную, неполную — но это было начало.

Если он может проецировать образы, — рассуждал я, — то это просто передача информации. Данные переходят из точки А в точку Б. А любую передачу данных можно перехватить. Или подделать.

Магия разума. Сейд.

Память Локи содержала основы — то, чему учила Фригга. Защитные техники, простейшие иллюзии, умение скрывать мысли от телепатов среднего уровня.

Другой был явно выше среднего. Но принципы оставались теми же.

Первый эксперимент я провёл на самом себе.

Это было рискованно. Возможно, глупо. Но других подопытных у меня не было.

Я сел на каменную плиту, закрыл глаза и погрузился в серверную.

Огни мигали в привычном ритме. Гул кондиционеров успокаивал. Я прошёл мимо рядов стоек — папки с воспоминаниями, процессы эмоций, протоколы реакций — и остановился у терминала.

Создать новый файл, — мысленно приказал я.

Перед глазами появилась пустая форма.

Имя файла: Ложное воспоминание #1.

Содержимое: Я ненавижу Мидгард.

Это было неправда. Земля — мой дом. Моя настоящая родина, не этот золотой цирк Асгарда. Но Другой этого не знал.

Я сосредоточился, придавая воспоминанию форму. Плотность. Текстуру.

Смрад человеческих городов. Толпы примитивных созданий, копошащихся в грязи. Презрение. Отвращение. Эти существа думают, что они — венец творения?

Файл сохранился.

Я открыл глаза.

И почувствовал... странное.

Лёгкое отвращение при мысли о Земле. Едва заметное, на краю сознания — но реальное. Ложное воспоминание работало.

Плацебо, — сказал внутренний скептик. — Ты сам себя обманываешь.

Возможно, — согласился я. — А возможно — нет. Проверим.

Проверка пришла раньше, чем я ожидал.

Другой появился в середине очередного цикла — когда я почти задремал на своей каменной плите.

— Мидгард, — сказал он без предисловий. — Хозяин хочет знать твоё мнение.

Я приподнялся, потирая глаза:

— Моё мнение о чём? О смертных? Об их планете?

— Об их ценности.

Танос собирался отправить меня на Землю. Если я проявлю слабость — привязанность к месту, сочувствие к его жителям — это вызовет подозрения.

Я потянулся к ложному воспоминанию.

— Мидгард — это свалка, — сказал я, и голос зазвучал искренне презрительно. — Примитивная раса, которая едва научилась расщеплять атом и уже угрожает уничтожить свою планету. Если бы не Тессеракт, они не стоили бы внимания.

Другой смотрел.

Давление пришло — привычное, проникающее, копающееся в поверхностных слоях.

Он нашёл воспоминание. Образы смрадных городов, кишащих толпой. Презрение. Отвращение.

И он поверил.

— Хорошо, — прошелестел он. — Твоя ненависть к смертным... полезна.

Ушёл.

Я откинулся на плиту и позволил себе улыбку.

Первый тест пройден, — подумал я. — Ложные воспоминания работают. По крайней мере — на поверхностном уровне.

Теперь нужно было строить больше.

Следующие дни (недели?) я провёл в лихорадочной работе.

Снаружи — сломленный принц. Покорный, услужливый, готовый выполнять приказы. Отвечал на вопросы Другого с тщательно дозированной покорностью.

Внутри — я строил лабиринт.

Ложные воспоминания множились, как файлы в заражённой системе. Ненависть к Тору (настоящая, но усиленная). Презрение к смертным (полностью фальшивое). Желание власти любой ценой (частично правда — но цена была другой, чем Другой думал).

Я создавал декорации. Целые сцены, которые Другой мог найти и принять за истину.

Вот так я мечтал убить Тора в детстве.

Вот так я планировал предать Одина.

Вот так я хочу сидеть на троне Мидгарда.

Каждая сцена — идеальная ложь. Достаточно детализированная, чтобы казаться воспоминанием. Достаточно эмоциональная, чтобы чувствоваться правдой.

А за всем этим — серверная. Моя настоящая сущность, запертая за дверями, которые Другой принимал за часть декораций.

Однажды он копнул глубже.

Это было... неприятно.

Давление пришло волной — сильнее, чем раньше. Он не просматривал поверхность — он сверлил. Сквозь руины, сквозь ложные воспоминания, к чему-то глубокому.

Я почувствовал, как защита трещит.

Нет, — приказал я себе. — Не сейчас.

Я сконцентрировался на лабиринте. Усложнил его. Добавил новые коридоры, тупики, ложные двери. Каждый раз, когда Другой приближался к чему-то настоящему, я подбрасывал ему новую приманку.

Смотри — вот воспоминание о Фригге. О том, как она умерла в «Тёмном мире». Ты ведь не знаешь, что это ещё не произошло?

Стоп.

Фригга не умерла. Ещё нет. Это было будущее — моё знание канона.

Но Другой об этом не знал.

Он увидел образ мёртвой Фригги и принял его за... что? Страх? Пророческое видение?

Давление ослабло.

— Интересно, — прошелестел Другой откуда-то издалека. — Ты боишься за неё.

— Она единственная, кто меня любил, — сказал я вслух. Голос дрогнул — это было настоящим. Локи действительно любил Фриггу. И я... я тоже, как ни странно. Её образ в памяти вызывал тепло, которого не было в воспоминаниях об Одине или Торе.

— Слабость, — констатировал Другой.

— Мотивация, — поправил я. — Я сделаю что угодно, чтобы вернуть её уважение. Чтобы доказать, что я достоин.

Ложь, — подумал я за стенами серверной. — Полная, абсолютная ложь. Я сделаю что угодно, чтобы выжить. А потом — чтобы уничтожить тех, кто меня сюда затащил.

Но вслух этого говорить было нельзя.

Другой, похоже, удовлетворился ответом.

— Мотивация... приемлема, — сказал он. — Хозяин будет доволен.

Исчез.

После его ухода я долго лежал неподвижно.

Тело тряслось — не от страха, а от истощения. Поддерживать лабиринт во время атаки было... энергозатратно. Магический резерв, и без того скудный, опустел почти до дна.

Но я выстоял, — подумал я. — Он был внутри моей головы, и он ничего не нашёл.

Это была победа.

Маленькая. Незаметная. Но — победа.

Я закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон.

В серверной мигали огни. Система работала.

Лабиринт разума был завершён.

В ту ночь (или день? понятие относительное) я впервые спал спокойно.

Не потому что опасность миновала — она только начиналась. Не потому что я победил — финальная битва была ещё далеко.

Просто... я больше не был беспомощным.

Лабиринт разума защищал мои секреты. Ложные воспоминания обманывали врага.

Я учусь, — подумал я, проваливаясь в сон. — Каждый день — новый навык. Новое знание. Новое оружие.

Танос думал, что ломает меня.

Другой думал, что контролирует.

Они оба ошибались.

Я не был жертвой этой истории.

Я был её автором.

И скоро — скоро — я начну писать собственный сюжет.

Глава 5. Шёпот Скипетра

Они принесли его на рассвете.

Или на закате. Или в полдень — понятия не имею. В Санктуарии не было ни солнца, ни звёзд, по которым можно было бы отсчитывать время. Только мертвенное свечение минералов и бесконечная, давящая темнота. Я пытался считать удары сердца, но асгардское сердце билось медленнее человеческого — примерно сорок ударов в минуту в состоянии покоя. После нескольких тысяч я сбился и бросил это занятие.

Время здесь было не линией, а болотом. Ты барахтаешься, думаешь, что продвигаешься вперёд, а потом понимаешь, что стоишь на том же месте.

Дверь камеры открылась без предупреждения. Не выбита, как в прошлый раз — просто отошла в сторону, словно приглашая. Механизм работал бесшумно, что само по себе было жутковато. Я привык к скрипу, лязгу, любым звукам, которые предупреждали о вторжении. Здесь же двери двигались как мысли — внезапно и неотвратимо.

В проёме стояли двое читаури, а между ними...

Скипетр.

Я узнал его сразу. Память из прошлой жизни услужливо подбросила образ: золотое древко, изогнутое лезвие, и в центре — синее свечение, пульсирующее, как сердце умирающей звезды. В фильмах он выглядел как красивый реквизит. Здесь, в реальности...

Здесь от него хотелось бежать.

Камень Разума.

Один из шести Камней Бесконечности. Артефакт, способный контролировать любой разум во вселенной. Оружие, которое в будущем породит Альтрона и даст жизнь Вижену. Инструмент, превративший Клинта Бартона и Эрика Селвига в послушных марионеток.

И Танос собирался отдать его мне.

Идиот, — подумал я.

А потом: Или он знает что-то, чего не знаю я.

Скорее всего — второе. Танос не дожил до своего возраста, раздавая Камни Бесконечности направо и налево. У него был план. У него всегда был план.

Вопрос в том, как вписать мой план в его план так, чтобы он этого не заметил.

Другой материализовался из тени, как обычно. Я уже почти привык к этому фокусу — почти. Каждый раз, когда он появлялся, моё тело реагировало раньше разума: мышцы напрягались, сердце ускорялось, адреналин выбрасывался в кровь. Древние инстинкты, вшитые в ДНК ещё до того, как первый асгардец поднял меч.

Опасность. Хищник. Беги или сражайся.

Я не делал ни того, ни другого. Я стоял и ждал.

— Хозяин доволен твоим прогрессом, — прошелестел Другой. Его голос был как наждачная бумага по стеклу — неприятный, царапающий, проникающий под кожу. — Ты готов принять дар.

Я поднялся с каменной плиты, стараясь не показывать, как сильно колотится сердце. Маска высокомерного принца легла на лицо — привычная, удобная, как старые перчатки. За последние дни (недели?) я носил её так часто, что она почти срослась с кожей.

— Дар? — переспросил я, приподнимая бровь. Жест, который оригинальный Локи оттачивал столетиями. Я видел его в зеркале (точнее, в отражении на полированном металле) — получалось неплохо. — Или поводок?

Другой издал тот скрежещущий звук, который заменял ему смех. Если бы кто-то записал этот звук и включил на Хэллоуин, дети разбежались бы с криками.

— Ты умён. Это... полезно. И опасно.

— История моей жизни, — согласился я. — Точнее, обеих моих жизней, но кто считает.

Он не понял отсылки. Разумеется. Сарказм — это защитный механизм, а не инструмент коммуникации с древними космическими ужасами.

Читаури шагнули вперёд. Один из них протянул Скипетр на вытянутых руках — осторожно, почтительно, как жрец протягивает священную реликвию. Его хитиновые пальцы дрожали. От страха? От благоговения? Читаури вообще способны на такие эмоции?

Синее свечение пульсировало. Раз. Два. Три.

В такт моему сердцебиению.

Я заметил это не сразу — слишком много всего происходило. Но когда заметил, по спине пробежал холодок. И это говорю я, существо, для которого холод — родная стихия.

Это не совпадение, — понял я. — Камень уже чувствует меня. Уже настраивается на мою частоту.

В голове всплыла аналогия из прошлой жизни: Bluetooth-устройство, ищущее пару. Только это устройство было создано в момент Большого Взрыва и содержало в себе фундаментальный аспект реальности.

И оно хотело соединиться с моим мозгом.

— Бери, — сказал Другой. — Хозяин ждёт.

Я посмотрел на Скипетр.

Скипетр смотрел на меня.

Не метафорически. Я чувствовал его взгляд. Камень Разума не имел глаз, но он воспринимал окружающую реальность каким-то иным способом — и сейчас всё его восприятие было сфокусировано на мне.

Ну, — подумал я, — была не была.

Я протянул руку.

Первое касание было... странным.

Не болезненным. Не приятным. Просто — странным. Как будто кто-то провёл ледяным пальцем по позвоночнику, от копчика до основания черепа. Каждый позвонок отозвался вибрацией, как клавиши пианино под рукой невидимого музыканта.

Металл древка оказался тёплым. Это удивило — я ожидал холода. Камни Бесконечности в моём представлении были чем-то... нечеловеческим. Далёким. Абстрактным. А этот грел ладонь, как живое существо, как котёнок, который свернулся у тебя на руках и мурлычет.

Только этот «котёнок» мог стереть мой разум, как ластик стирает карандашный рисунок.

Впусти меня.

Голос.

Не снаружи — изнутри. Прямо в центре черепа, там, где, по ощущениям, находился мозг. Голос был... ничем. Не мужским, не женским, не детским, не старческим. Просто концепция звука, переведённая напрямую в нейронные импульсы.

Впусти меня. Я дам тебе всё.

Камень Разума говорил со мной.

В фильмах это не показывали. Там Скипетр был просто оружием — волшебной палочкой, которой тыкаешь в людей, и они становятся послушными. Никакой личности, никакого диалога. Ткнул — получил раба. Просто, эффективно, скучно.

Но здесь, в реальности...

Здесь Камень был живым.

Нет, не живым в привычном смысле. Не разумным, как человек или асгардец. Он не думал, не планировал, не мечтал о светлом будущем. Но и не мёртвым. Что-то среднее — как огонь, который тянется к горючему. Как вода, которая ищет путь вниз. Как вирус, который ищет клетку-хозяина.

Камень Разума хотел соединиться с разумом. Любым разумом. Моим разумом.

И он был очень, очень настойчив.

Впусти меня.

Давление усилилось. Не как атаки Другого — грубые, ломающие, оставляющие синяки на психике. Это было тоньше. Мягче. Соблазнительнее. Как голос продавца, который убеждает тебя, что тебе необходим этот расширенный пакет услуг.

Образы потекли в сознание.

Я на троне Асгарда. Золотой шлем с рогами (который в реальности был ужасно неудобным, судя по памяти тела). Один — мёртв, его тело у моих ног. Тор — на коленях, Мьёльнир валяется в стороне, бесполезный.

Я на троне Мидгарда. Человечество — у моих ног. Миллиарды лиц, обращённых ко мне с благоговением. Нью-Йорк, Москва, Токио, Пекин — все склонились перед богом.

Я на троне вселенной. Танос — прах. Перчатка Бесконечности на моей руке. Шесть камней сияют в унисон. Реальность — пластилин в моих пальцах.

Всё это может быть твоим, — шептал Камень. — Просто впусти меня. Просто позволь помочь.

Красиво.

Очень красиво.

И очень, очень знакомо.

Сатана искушал Иисуса в пустыне, — вспомнил я откуда-то из воскресной школы, в которую меня таскала бабушка. — «Всё это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне».

Иисус отказался.

Я собирался сделать то же самое. Но по другим причинам.

Я знал, как работают Камни Бесконечности. Знал из фильмов, из комиксов, из сотен фанатских теорий, которые читал бессонными ночами вместо того, чтобы жить нормальной жизнью. Они давали силу — но требовали плату.

Камень Реальности едва не убил Джейн Фостер, превратив её в сосуд для Эфира. Камень Силы уничтожал тех, кто касался его голыми руками — только существа огромной мощи могли удержать его без последствий. Камень Души требовал жертву — душу за душу, жизнь за жизнь.

А Камень Разума?

Камень Разума хотел разум.

Не уничтожить — это было бы слишком просто. Не сломать — сломанный разум бесполезен. Поглотить. Интегрировать. Сделать частью себя.

Если я впущу тебя, — подумал я, — что останется от меня?

Камень не ответил словами. Но поток образов стал интенсивнее. Власть. Могущество. Месть. Всё, чего хотел Локи — настоящий Локи — было здесь, на расстоянии вытянутой руки.

Одина, который лгал тысячу лет, — на коленях.

Тора, который получал всё, не заслуживая ничего, — в цепях.

Асгард, который смеялся над «женской магией», — в огне.

Соблазнительно?

Чертовски соблазнительно.

Часть меня — та часть, которая унаследовала память и эмоции оригинального Локи — тянулась к этим образам, как мотылёк к пламени. Тысяча лет обид, унижений, разочарований требовала выхода. Требовала справедливости.

Но я не был оригинальным Локи.

Я был московским сисадмином, который видел слишком много фильмов про искусственный интеллект, чтобы доверять говорящим машинам.

Нужно только впустить, — шептал Камень.

Конечно, — подумал я. — А потом ты будешь управлять мной, как я управляю компьютером. Ввод команды — получение результата. Очень удобно. Для тебя.

Я отказал.

Не словами — словами с Камнем не поговоришь. Он не понимал язык в привычном смысле. Он понимал намерения. Волю. Суть.

Я просто... закрыл дверь.

Серверная в моём разуме была надёжной. Я строил её неделями, слой за слоем, файрволл за файрволлом. Каждый сеанс с Другим — это был не только кошмар, но и тренировка. Он атаковал, я защищался. Он искал щели, я их латал.

Другой не смог пробиться.

Камень Разума тоже не смог.

Не сразу, во всяком случае.

Давление росло. Образы становились навязчивее, ярче, детальнее. Я видел капли крови на золотом полу Асгарда. Чувствовал запах горящего города. Слышал крики толпы, скандирующей моё имя.

Локи. Локи. Локи.

Часть меня хотела этого. Хотела так сильно, что было больно.

Но другая часть — холодная, расчётливая, моя — смотрела на эти картинки и видела подвох.

Если Камень показывает мне то, что я хочу, — рассуждал я, — значит, он читает мои желания. Значит, он уже внутри. Частично.

Паника царапнула по краю сознания. Я задавил её усилием воли.

Спокойно. Читать — не значит контролировать. Смотреть в окно — не значит войти в дом.

Я сосредоточился на серверной. На её стенах. На дверях, которые вели внутрь.

И захлопнул их.

Впусти, — требовал Камень. — Впусти. Впусти. ВПУСТИ.

— Нет, — сказал я вслух.

Мой голос прозвучал странно в тишине камеры. Хрипло. Надломленно. Но твёрдо.

Другой дёрнулся. Я почувствовал его удивление — острое, как запах озона перед грозой.

— Что?

Я проигнорировал его. Всё внимание — на Камень. На связь между нами, которая пульсировала, как оголённый провод.

Ты не войдёшь, — мысленно произнёс я. Не словами — образами. Картинкой закрытой двери. Ощущением стены, которую не пробить. — Я не твой носитель. Я твой пользователь. И ты будешь работать на моих условиях.

Пауза.

Долгая, тяжёлая пауза.

Давление на мой разум никуда не делось, но изменилось. Стало... любопытнее? Если к Камню вообще применимо это слово.

А потом Камень... рассмеялся?

Нет, не рассмеялся. Камни не смеются. Но что-то изменилось в его присутствии. Острые края сгладились. Агрессия отступила. Осталось что-то вроде... уважения?

Или интереса.

Интересно, — прошелестело в голове. Не голос — эхо голоса, тень мысли. — Давно меня так не... отвергали.

Я не расслабился. Расслабляться рядом с Камнем Бесконечности — это как расслабляться рядом с коброй. Она может не укусить. Но ты всё равно не поворачиваешься спиной.

— Ты... устоял, — голос Другого вырвал меня из транса.

Я моргнул. Реальность вернулась рывком — серые стены камеры, тусклое свечение минералов, двое читаури, замерших у двери с выражением... страха? На хитиновых мордах сложно читать эмоции.

И Другой. Он смотрел на меня своими пустыми глазами, и в его взгляде было что-то новое. Удивление? Настороженность?

Опасность, — подсказал инстинкт.

Я понял, что стою неподвижно уже несколько минут, сжимая Скипетр побелевшими пальцами. Костяшки болели. Челюсть свело от напряжения. На лбу выступил пот — первый пот за всё время в Санктуарии.

— Я бог, — ответил я, заставив голос звучать ровно. — Мы не сдаёмся так легко.

Ложь.

Полная, абсолютная ложь.

Я устоял не потому, что был богом. Боги падали перед Камнями Бесконечности, как кегли. Танос собирал их в перчатку, как ребёнок собирает конструктор — и вселенная не возражала.

Я устоял потому, что был другим.

Попаданцем. Чужаком. Сознанием из мира, где магии не существовало, где Камни Бесконечности были выдумкой сценаристов, где законы физики не прогибались под весом желания.

Моё сознание не вписывалось в шаблоны, под которые Камень был заточен за миллиарды лет. Он ожидал найти амбициозного асгардца с кучей комплексов и жаждой власти. Нашёл московского сисадмина с тревожным расстройством и параноидальной привычкой не доверять любому софту, который требует административных привилегий.

Когнитивный диссонанс, — подумал я. — Даже Камни Бесконечности не застрахованы от багов в системе распознавания.

Другой смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом развернулся и заскользил к выходу.

— Привыкай к инструменту, — бросил он через плечо. — Скоро он тебе понадобится.

Читаури последовали за ним. Дверь закрылась — так же бесшумно, как открылась.

Я остался один.

Со Скипетром.

С Камнем.

Следующие часы я провёл в камере, пытаясь понять, что делать дальше.

Скипетр лежал на каменной плите рядом со мной. Синее свечение пульсировало — медленно, ритмично, как дыхание спящего зверя. Он больше не пытался ворваться в мой разум. Но и не ушёл полностью.

Он ждал.

Я чувствовал его на краю сознания — как чувствуешь чей-то взгляд в спину. Не угрожающий, но и не дружелюбный. Оценивающий.

Ладно, — подумал я. — Если гора не идёт к Магомету...

Я осторожно взял Скипетр в руки.

Тепло снова разлилось по ладоням. На этот раз я был готов — не напрягся, не отдёрнулся. Просто принял ощущение, как принимаешь тёплую воду в душе.

Камень откликнулся.

Не атакой — скорее... вопросом? Любопытством? Он касался границ моего сознания, как человек касается двери в незнакомый дом. Стучит, но не ломится.

Хочешь поговорить? — мысленно спросил я.

Глупо разговаривать с камнем. Ещё глупее ожидать ответа.

Но ответ пришёл.

Не словами — ощущениями. Образами. Камень показал мне... себя?

Темнота. Бесконечная, всепоглощающая темнота до начала времён.

Потом — взрыв. Свет. Материя, разлетающаяся во все стороны.

И в этом хаосе — шесть точек. Шесть концентраций чистой силы. Шесть аспектов новорождённой реальности.

Пространство. Время. Разум. Душа. Сила. Реальность.

Камни Бесконечности.

Я видел, как они формировались. Как обретали... не сознание, нет. Но направленность. Цель. Смысл.

Камень Разума был связью. Мостом между разумами. Он существовал, чтобы соединять — не порабощать.

Интересно, — подумал я. — Так вот почему ты так хочешь внутрь. Ты не хищник. Ты... симбионт?

Образы изменились.

Я видел существ, которые принимали Камень — добровольно, с радостью. Они становились... большим. Их разум расширялся, обретая способности, недоступные обычным смертным. Телепатия. Телекинез. Контроль над эмоциями.

Но я видел и другое.

Существ, которых Камень поглотил. Которые растворились в нём, потеряв себя. Их воспоминания, личности, желания — всё это стало топливом для бесконечного голода.

Симбионт, который иногда жрёт хозяина, — перевёл я. — Как мило.

Камень не возражал. Он просто показывал — без осуждения, без оправданий. Вот так было. Так есть. Так будет.

Ты не предлагаешь выбор, — понял я. — Ты предлагаешь пари. Либо я достаточно силён, чтобы использовать тебя, либо ты используешь меня.

Ощущение согласия. Что-то вроде улыбки — если бы камни умели улыбаться.

Ну, — подумал я, — по крайней мере, честно.

Первая попытка использовать Камень осознанно была... болезненной.

Я сидел на каменной плите, скрестив ноги, Скипетр лежал на коленях. Глаза закрыты. Дыхание ровное.

Магический резерв, — мысленно обратился я к себе. К Камню. К телу Локи. Ко всему сразу.

Ответ пришёл не словами — ощущением. Тот жалкий огонёк, который я чувствовал после падения, всё ещё теплился внутри. Но теперь рядом с ним было... нечто.

Представьте себе батарейку от часов рядом с атомным реактором.

Камень Разума пульсировал энергией. Её было столько, что от одного осознания кружилась голова. Океан силы, способный питать планету. Или уничтожить её.

А мой резерв — маленькая, почти пустая ёмкость, которая едва справлялась с простейшими иллюзиями.

Логика подсказывает решение, — подумал я.

Если Камень — генератор, а я — устройство, которому нужна энергия...

Я потянулся к Камню. Осторожно, как сапёр тянется к проводам бомбы. Нащупал край потока энергии — горячий, вибрирующий, живой. Попытался перенаправить в себя.

Получилось.

На долю секунды.

Потом энергия взорвалась внутри меня, как петарда в консервной банке.

Я не закричал — не успел. Просто рухнул с плиты, корчась на холодном камне. Каждый нерв горел. Каждая клетка вопила. Зрение залило белым, потом красным, потом чёрным.

Где-то на периферии сознания Камень наблюдал. С интересом. С чем-то похожим на веселье.

Слишком много, — понял я сквозь агонию. — Слишком быстро. Ты пытался выпить океан одним глотком.

Боль отступила через минуту. Или через час. Сложно сказать.

Я лежал на полу, глядя в потолок, и тихо матерился по-русски. Камень, судя по ощущениям, был доволен.

Урок первый, — подумал я. — Не быть идиотом.

Вторая попытка была осторожнее.

Я представил себе водопровод. Камень — резервуар размером с Каспийское море. Мой резерв — стакан. Между ними нужна труба. Тонкая труба, с краном, который контролирую я.

Метафора, — подумал я. — Магия любит метафоры. Локи это знал. Фригга это знала. Даже Один, при всём его пафосе, работал с образами, а не с формулами.

Я выстроил картинку в голове. Труба. Кран. Капля за каплей.

Потянулся к Камню снова.

На этот раз энергия потекла. Медленно, контролируемо, как вода из почти закрытого крана. Она наполняла мой резерв — не бурным потоком, а тонкой струйкой.

И это было... божественно.

Нет, серьёзно. Других слов не найти.

Магия возвращалась. Сейд — искусство иллюзий и обмана — расправлял крылья внутри меня. Я чувствовал, как восстанавливаются связи, которые Бездна выжгла почти дотла. Как оживают каналы, о существовании которых я даже не подозревал. Как тело вспоминает, что значит быть магом, а не просто мясным мешком с претензиями.

Ещё, — потребовал внутренний голод.

Я хотел открыть кран шире. Хотел набрать полный резерв за минуты, а не за часы. Хотел силы.

Но я помнил боль.

Кран закрыт. Хватит на сегодня.

Жадность — путь к провалу, — напомнил я себе. — Танос выжидал тысячелетия ради Камней. Я могу подождать пару дней.

Третий час я потратил на эксперименты.

Не с восстановлением резерва — с самим Камнем. С его... функциями.

Камень Разума, согласно канону (и фильмам, и комиксам), мог:

Контролировать разумы — превращать людей в послушных марионеток.Усиливать ментальные способности — телепатия, эмпатия, проекция мыслей.Проецировать сознание — выходить за пределы тела.Стрелять энергетическими лучами — пиу-пиу, как в дешёвых боевиках.Последнее меня интересовало меньше всего. Пиу-пиу — это для идиотов, которые не умеют думать на три хода вперёд. Меня интересовало первое. И второе. И третье.

Особенно — третье.

Я сосредоточился на Скипетре. На связи между нами — тонкой, но реальной. На потоках энергии, которые уже научился чувствовать.

Покажи мне, — мысленно попросил я. — Покажи, что ты видишь.

Мир изменился.

Не визуально — камера осталась камерой. Серые стены, серый пол, серый потолок. Но поверх всего этого легла новая реальность.

Сеть.

Паутина светящихся нитей, протянутых во все стороны. Они проходили сквозь камень, сквозь металл, сквозь всё. Они связывали... что?

Я присмотрелся.

Разумы.

Каждая нить — связь с разумным существом. Тонкие, едва заметные — для читаури. Их было много, сотни, тысячи — мелкие огоньки, роящиеся где-то в глубине астероида. Примитивные, одинаковые, почти неразличимые.

Толще — для существ посильнее. Я видел несколько ярких точек, которые могли быть членами Чёрного Ордена. Проксима, Корвус, Калл... каждый — отдельный узел в паутине, излучающий собственный свет.

А некоторые...

Некоторые были как канаты.

Один канат тянулся куда-то вглубь Санктуария. Толстый, пульсирующий, неприятно знакомый. Я узнал эту энергетическую подпись — маслянистую, проникающую, оставляющую ощущение грязи.

Другой, — понял я.

Второй канат — ещё толще — уходил ещё дальше. В самое сердце астероида. Туда, где, по моим прикидкам, находился тронный зал.

Танос.

Его разум был... огромным. Даже на расстоянии, даже через сеть Камня, я чувствовал его тяжесть. Как гравитационную аномалию. Как чёрную дыру, которая искривляет пространство вокруг себя.

Смотреть было неприятно. Почти больно.

Я отвёл взгляд.

Впечатляет, — признал я.

Камень промолчал. Но довольство исходило от него волнами.

На четвёртый час я попробовал что-то опасное.

За дверью камеры стоял стражник-читаури. Один. Я чувствовал его через Скипетр — тусклый огонёк примитивного сознания, выполняющего приказ «охранять». Без мыслей, без сомнений, без страха. Идеальный солдат.

И идеальный подопытный.

Посмотрим, — подумал я, — насколько я могу... направлять.

Не контролировать. Контроль — это Скипетр, приставленный к груди. Синее свечение в глазах. Полная потеря воли. Слишком заметно. Другой почувствует, Танос заподозрит.

Но направлять... подталкивать...

Я потянулся к тусклому огоньку. Осторожно, едва касаясь. Как касаешься поверхности воды, не желая нарушить отражение.

Читаури стоял за дверью. Он был на посту уже несколько часов (дней?). Хитиновые ноги устали. Голова слегка гудела от однообразия.

Я не читал его мысли — их не было в привычном смысле. Я читал его состояние.

Ты устал, — внушил я. Не словами — ощущением. Тяжестью в конечностях. Желанием присесть. — Долгая смена. Хочется отдохнуть.

Читаури за дверью зашевелился. Я почувствовал его колебание — приказ против желания. Долг против комфорта.

У него не было личности в человеческом понимании. Не было «я», которое могло бы сопротивляться. Были только инстинкты и программирование.

И программирование можно переписать.

Никто не увидит, — подтолкнул я. — Всего на минуту. Никто не узнает.

Шорох за дверью. Тяжёлый вздох — если читаури вообще умеют вздыхать.

Звук того, как хитиновое тело опускается на пол.

Сработало.

Я открыл глаза.

Маленькая победа. Крошечная, незаметная. Один уставший стражник, которого никто не заподозрит в предательстве. Он сам не поймёт, почему вдруг решил отдохнуть. Подумает, что это его собственное желание.

Но это была победа.

Первая осознанная манипуляция с помощью Камня Разума.

Первый шаг на очень длинном пути.

Ночью (или в то, что я называл ночью) я лежал без сна, глядя на тусклое свечение Камня.

Мы достигли... соглашения?

Нет, слишком сильное слово. Камень не был союзником. Камень был инструментом. Но инструментом, который нужно было уважать. Как бензопилу или высоковольтный кабель. Или как боевой дрон с искусственным интеллектом, который почти прошёл тест Тьюринга.

Ты дашь мне силу, — мысленно обратился я к нему. — Я дам тебе... разумы.

Камень откликнулся — слабо, на грани восприятия. Не словами. Ощущением.

Голод.

Он хотел разумы. Не уничтожать — касаться. Влиять. Ощущать. Для него это было как... еда? Развлечение? Смысл существования?

Сложно понять мотивации сущности, которая родилась в момент создания вселенной.

Читаури были слишком примитивны — как сухари для гурмана. Другой — слишком защищён, слишком осторожен, слишком близко к Таносу. Сам Танос — недосягаем. Его разум был крепостью, которую Камень не мог (или не хотел?) штурмовать.

Но скоро...

Скоро будет Земля.

Восемь миллиардов разумов, ждущих прикосновения. Разнообразных, сложных, интересных. Не примитивные дроны-читаури — живые существа с надеждами, страхами, мечтами.

Камень хотел их.

И если быть честным — я тоже. Только по другим причинам.

Нет, — поправил я себя. — Не всех. Только тех, кого нужно.

Камень не возражал.

Ему было всё равно, кого именно. Главное — чтобы было.

Последняя мысль перед сном была странной.

Мы действительно неплохая команда, — подумал я в направлении Камня. — Психопат-артефакт и параноик-попаданец. Что может пойти не так?

Камень не ответил.

Но синее свечение стало чуть теплее.

Или мне показалось.

С Камнями Бесконечности никогда не знаешь наверняка.

Глава 6. Уроки Чёрного Ордена

Они пришли за мной на третий день после вручения Скипетра.

Или на пятый. Или на десятый — время в Санктуарии было понятием настолько относительным, что Эйнштейн бы расплакался от зависти. Я отсчитывал циклы сна, но и они сбивались: иногда я проваливался в забытьё на минуты, иногда — на то, что ощущалось вечностью.

Дверь камеры открылась без предупреждения. В проёме стояли не читаури — что-то новое. Существа в тёмных доспехах, с лицами, которые не хотелось рассматривать слишком долго.

— Встань, — произнёс один из них. Голос был... неправильным. Как будто кто-то записал человеческую речь и воспроизвёл её через сломанный динамик. — Генералы желают видеть тебя.

Генералы.

Я медленно поднялся, не выпуская Скипетр из рук. За последние дни он стал продолжением моей руки — буквально. Энергия Камня Разума текла по моим каналам тонким, контролируемым потоком, восстанавливая то, что выжгла Бездна.

— Веди, — сказал я с интонацией скучающего аристократа. — Надеюсь, эта встреча будет интереснее предыдущих.

Они привели меня в зал, которого я раньше не видел.

Санктуарий был лабиринтом — это я понял давно. Коридоры вели в никуда, лестницы заканчивались стенами, а некоторые двери открывались в помещения, которых физически не могло существовать в этом астероиде. Пространственные аномалии, технологии или магия — я так и не определил.

Этот зал был... тренировочной площадкой?

Огромное пространство, вырубленное в камне. Пол покрыт чем-то вроде песка — тёмного, поглощающего свет. На стенах — оружие. Много оружия. Клинки, древковое, что-то похожее на энергетические винтовки, и вещи, назначение которых я не мог даже предположить.

А в центре зала ждали они.

Чёрный Орден.

В фильмах они были... ну, злодеями недели. Страшными, конечно. Опасными — безусловно. Но в контексте «Войны Бесконечности» они служили скорее препятствиями на пути героев, чем полноценными персонажами.

Здесь, в реальности, от них хотелось бежать.

Их было четверо.

Проксима Миднайт стояла ближе всех — синекожая, хищная, с копьём, которое светилось голодным светом. Она смотрела на меня, как кошка смотрит на мышь: с ленивым интересом существа, которое знает, что может убить тебя в любой момент.

Рядом с ней — Корвус Глейв. Худой, угловатый, с глефой, лезвие которой словно поглощало свет вокруг. Если Проксима была хищницей, то он — палачом. Терпеливым, методичным, равнодушным.

Чуть в стороне возвышался Калл Обсидиан. Чёрный Карлик в комиксах, хотя «карлик» — это какая-то злая шутка. Три метра мышц, покрытых бронёй. Интеллекта в глазах — ноль. Зато убийственной мощи — с избытком.

И наконец — Эбони Мо.

Эбеновый Зоб.

Он выделялся среди остальных, как профессор среди гопников. Тощий, сморщенный, с длинными пальцами, которые постоянно двигались — словно перебирали невидимые чётки. На первый взгляд — самый безобидный из четвёрки.

На первый взгляд.

Я знал, что он телекинетик. Знал, что он телепат. Знал, что он — главный мозг операций Таноса, когда дело касается «убеждения».

И я знал, что он смотрит не на меня — а в меня.

— Асгардский принц, — голос Мо был маслянистым, вкрадчивым. — Какая честь.

— Бывший принц, — поправил я, останавливаясь на безопасном расстоянии. — Но титулы — это формальности. Чем обязан?

Проксима фыркнула:

— Хозяин желает знать, на что ты способен. Помимо... — она окинула меня презрительным взглядом, — ...хвастовства.

— Хвастовство — недооценённое искусство, — парировал я. — Но если вам нужна демонстрация...

Калл шагнул вперёд. Пол содрогнулся.

— Я могу проверить, — прогудел он. — Быстро.

Быстро он меня размажет по стенке, — перевёл внутренний голос. — Без вариантов.

— Не сегодня, — Мо поднял руку, и Калл замер, как бык, которого дёрнули за кольцо в носу. — У нас... другие планы.

Он шагнул ко мне. Медленно, плавно, словно плыл по воздуху.

— Ты интересен, асгардец. Другой докладывает, что ты... упрям. Что твой разум — крепость, которую сложно взять.

— Я предпочитаю термин «приватность».

— Приватность, — он словно попробовал слово на вкус. — Да. Приватность. Редкое качество для того, кто скоро станет инструментом Хозяина.

Инструментом.

Я заставил себя не дёргаться.

— Я союзник, не инструмент.

— Конечно, — Мо улыбнулся. Это было отвратительно. — Союзник. Как и мы все.

Он остановился в метре от меня. Слишком близко. Я чувствовал его ауру — холодную, липкую, проникающую под кожу.

— Покажи мне, — прошептал он. — Покажи, что прячешь за своими стенами.

Атака пришла без предупреждения.

Не физическая — ментальная. Мо ударил в мой разум, как бурав в породу. Жёстко, целенаправленно, с хирургической точностью.

Другой был молотом. Грубая сила, давление, попытка сломать.

Мо был скальпелем.

Он не ломился в парадную дверь — он искал щели. Трещины в защите. Слабые места, которые я мог пропустить.

Серверная, — приказал я себе. — Держать периметр.

Лабиринт разума активировался мгновенно. Ложные коридоры, тупики, декорации. Всё, что я строил неделями, заработало на полную мощность.

Мо скользил по поверхности. Я чувствовал его присутствие — как чувствуешь муху, ползающую по коже. Неприятно, но терпимо.

Он нашёл руины. Сломленный дворец, образы ненависти к Одину и Тору. Он копнул глубже — и нашёл ложные воспоминания. Презрение к смертным. Жажду власти. Готовность на всё ради трона.

Я позволил ему видеть это. Даже подтолкнул — пусть насытится.

А потом он нашёл дверь.

Стоп.

Мо замер. Я почувствовал его удивление — тонкое, едва уловимое, но реальное.

— Что это? — спросил он вслух.

— Что — что?

Но я знал.

Дверь. Одна из тех, что вели в серверную. Я замаскировал их под часть декораций — заколоченные, ржавые, ведущие в никуда.

Но Мо был не Другой. Он не просто смотрел — он понимал.

— Здесь что-то есть, — его голос стал мягче, задумчивее. — Что-то... настоящее.

Чёрт.

Давление усилилось. Он толкнул дверь — не физически, ментально. Попробовал на прочность.

Замок скрипнул.

Мне нужно было что-то делать.

Атаковать? Самоубийство. Мо — телекинетик, он раздавит меня раньше, чем я замахнусь Скипетром. И это не считая трёх других членов Ордена, которые смотрели на нас с разной степенью скуки и интереса.

Бежать? Куда? Санктуарий — тюрьма размером с астероид.

Сдаться? Открыть двери, показать ему серверную, позволить увидеть правду?

Исключено.

Оставался один вариант.

Ложь.

Я — Бог Лжи.

Не в том смысле, что я хорошо вру. Любой идиот может врать. Нет, титул означал нечто большее. Глубже.

Когда Локи лгал — вселенная прогибалась.

Я чувствовал это раньше. Мелкие искажения реальности, когда мои слова не соответствовали истине. Как будто ткань мироздания на мгновение сомневалась: а что, если он прав?

Сейчас мне нужно было больше.

Я сосредоточился на двери. На том, что за ней.

Там ничего нет, — подумал я с абсолютной убеждённостью. — Просто стена. Декорация. Остаток сломанного разума.

И добавил вслух:

— Ты нашёл мой стыд.

Мо дёрнулся:

— Что?

— Стыд, — я позволил голосу дрогнуть. Изобразил уязвимость. — То, как я упал. Как... проиграл. Я спрятал это. Заколотил дверь. Не хотел вспоминать.

Я потянулся к Камню Разума. К связи, которую мы установили.

Помоги, — попросил я. — Сделай ложь... плотнее.

Камень откликнулся.

Энергия потекла через меня — тонкая, направленная. Не контроль разума — скорее... подсветка. Я усилил эмоции, которые проецировал. Стыд. Боль. Сломленность.

И я поверил в свою ложь.

На долю секунды — но поверил.

Мо отступил.

Физически и ментально. Давление на дверь ослабло. Он смотрел на меня своими блёклыми глазами, и я не мог понять, что он видит.

— Стыд, — повторил он. — Да. Это... объясняет.

Он поверил?

Или притворяется, что поверил, чтобы усыпить мою бдительность?

Проблема с телепатами — никогда не знаешь наверняка.

— Достаточно, — Мо отвернулся от меня. — Он готов.

Проксима фыркнула:

— Ты в этом уверен?

— Он слаб, — ответил Мо. — Сломлен. Предан своей семьёй, отвергнут своим народом. Он будет цепляться за любую возможность доказать свою ценность.

Слаб и сломлен, — повторил я про себя. — Отличная маскировка. Спасибо за подтверждение.

— Но его разум... интересен, — продолжил Мо. — Структурирован. Организован. Он будет полезен для миссии.

Корвус Глейв заговорил впервые — голос был сухим, как шорох мёртвых листьев:

— Полезен — пока не предаст.

— Все предают, — пожал плечами Мо. — Вопрос в том, когда и зачем. Этот... — он кивнул на меня, — ...предаст, когда решит, что нашёл что-то лучшее. Наша задача — убедиться, что он не найдёт.

Слишком умный, — подумал я. — Слишком, слишком умный.

Следующие часы были... образовательными.

Меня не отпустили обратно в камеру. Вместо этого — тренировка. Или, точнее, «оценка боевых возможностей».

Первой вышла Проксима.

— Покажи, — сказала она, вращая копьё. — Как ты дерёшься.

Я посмотрел на Скипетр в своей руке. Потом — на неё.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

Она атаковала без предупреждения.

Копьё описало дугу, целясь мне в горло. Я ушёл в сторону — инстинкт тела, не мой. Локи дрался тысячу лет. Его рефлексы были вшиты в мышечную память.

Спасибо, оригинал.

Второй удар я парировал Скипетром. Лязг металла о... чем бы ни было её копьё... отдался в руках. Она была сильнее. Намного сильнее.

Не играй в её игру, — напомнил внутренний голос. — Ты маг, а не воин.

Я отпрыгнул назад, создавая дистанцию. Концентрация. Образ в голове. Зелёная вспышка.

Три копии меня появились вокруг Проксимы.

Она замерла на долю секунды — достаточно, чтобы настоящий я зашёл ей за спину. Скипетр нацелился в затылок.

— Бам, — сказал я. — Ты мертва.

Проксима развернулась. Копьё прошло сквозь две иллюзии (они рассыпались искрами) и остановилось в миллиметре от моего горла.

— Неплохо, — признала она. — Для фокусника.

— Фокусник, который «убил» тебя, — напомнил я.

Её глаза сузились. Но в них было что-то новое.

Уважение?

Или хотя бы — признание, что я не совсем бесполезен.

Дальше было хуже.

Корвус не дрался — он допрашивал. Тактика. Стратегия. Что я знаю о защите Мидгарда? О Щ.И.Т.е? О «защитниках», которые могут встать на пути?

Я отвечал осторожно. Выдавал информацию, которую Танос и так мог получить — расположение баз, общая структура организации. Ничего критичного. Ничего, что могло бы навредить... мне.

Калл просто стоял в углу и пялился. Видимо, его функция была «запугивать одним присутствием». Работало.

А потом снова пришёл Мо.

— Ты изучал наши архивы, — это был не вопрос.

Я не стал отрицать. Отрицание — признание вины.

— Свитки в моей камере. Читаури принесли их вместе с едой. Я предположил, что это не случайность.

Мо наклонил голову:

— Не случайность. Хозяин хотел, чтобы ты... расширил кругозор.

Тест, — понял я. — Ещё один тест. Он хочет знать, что меня заинтересовало.

Свитки были... познавательными. История Санктуария. Завоевания Таноса. Описания рас, которые он уничтожил, и тех, которые «облагодетельствовал» своей философией баланса.

Но одна вещь привлекла моё внимание особенно.

— Некромеханизмы, — сказал я. — И существа, которые ими управляют. Интересная тема.

Мо замер. Едва заметно — но замер.

— Ты читал это?

— Обрывки. Упоминания. Достаточно, чтобы понять, что вселенная куда страшнее, чем представлялось.

Горр, — думал я. — Убийца Богов. В комиксах он едва не уничтожил весь пантеон Асгарда с помощью Некромеча — симбиотического оружия, созданного Наллом.

В MCU его ещё не было. В «Торе 4» он появится через годы. Но здесь, в реальности...

Здесь всё могло быть иначе.

— Некромеханизмы — древние, — сказал Мо. Голос стал осторожным. — Старше большинства цивилизаций. Старше... Асгарда.

— Старше Йотунхейма?

Пауза.

— Возможно.

Значит, не миф, — понял я. — Налл реален. Симбиоты реальны. И где-то там, в темноте между звёздами, спит что-то, перед чем даже Танос — мелкая сошка.

Это было... пугающе.

И одновременно — полезно.

Знание врагов — первый шаг к их победе.

— Ты умнее, чем притворяешься, — сказал Мо перед тем, как меня увели.

Я изобразил удивление:

— Притворяюсь?

— Сломленный принц. Жертва предательства. Ты носишь эту маску... убедительно. Но под ней — что-то другое.

Чёрт.

— Каждый носит маски, — ответил я ровно. — Даже ты.

Мо улыбнулся своей отвратительной улыбкой:

— Да. Даже я. Но моя маска... прозрачна. Все знают, что я служу Хозяину. Что моя преданность абсолютна. А твоя...

Он наклонился ближе. Я почувствовал его дыхание — холодное, несвежее.

— Твоя маска имеет слишком много слоёв, асгардец. И я намерен снять их все.

Он отступил.

— До Мидгарда.

Обратный путь в камеру я проделал в молчании.

Голова гудела от информации. От напряжения. От постоянной необходимости контролировать каждое слово, каждый жест, каждую мысль.

Мо знает, — думал я. — Не знает что — но знает, что я играю.

Это было плохо.

Но не смертельно.

Пока он не знал что именно я прячу — у меня было преимущество. Маленькое, хрупкое, но преимущество.

План, — напомнил я себе. — Сосредоточься на плане.

Мидгард. Тессеракт. Вторжение.

И где-то посреди этого хаоса — возможность сбежать. Возможность начать свою игру.

Я лёг на каменную плиту, положив Скипетр рядом.

Камень Разума пульсировал тихим синим светом. Успокаивающим. Почти... дружелюбным.

Мы неплохая команда, — подумал я в его направлении.

Камень не ответил. Но я почувствовал что-то вроде согласия.

Или мне показалось.

С Камнями Бесконечности никогда не знаешь наверняка.

Мо будет проблемой, — это была последняя мысль перед сном. — Большой проблемой.

Но проблемы — это просто задачи, которые ещё не решены.

А я очень хорош в решении задач.

Глава 7. Искусство лжи

Камера стала моей лабораторией.

Звучит пафосно, я знаю. Но когда ты заперт в каменном мешке на астероиде безумного титана, приходится работать с тем, что есть. А у меня было: четыре стены, каменная плита, Скипетр с Камнем Бесконечности и несколько украденных свитков, которые я стащил во время «экскурсии» к Чёрному Ордену.

Плюс — бесконечное количество времени.

Или конечное. Я понятия не имел, сколько осталось до вторжения на Землю. Танос не делился расписанием со своими «союзниками».

Работай с тем, что есть, — напомнил я себе. — И работай быстро.

Первым делом — инвентаризация.

Я сел на плиту, скрестив ноги, и закрыл глаза. Скипетр лежал на коленях, его синее свечение просачивалось сквозь веки.

Магический резерв, — мысленно обратился я к... себе? К Камню? К телу Локи?

Ответ пришёл не словами — ощущением. Как будто проверяешь уровень заряда батареи на телефоне. Только вместо процентов — тепло в груди. Раньше там был холод. Пустота. Теперь...

Процентов тридцать? Сорок?

Камень Разума работал как генератор. Медленно, по капле, он восстанавливал то, что Бездна выжгла из моих каналов. Но это было не моё. Заёмная энергия, которая могла закончиться в любой момент.

Мне нужны собственные ресурсы, — понял я. — Нужно понять, как работает эта система.

Память Локи содержала основы. Фригга учила его с детства — терпеливо, любовно, часами проводя с ним в садах Асгарда. Там было много теории. Дыхательные упражнения. Визуализации. Формулы, которые больше походили на стихи, чем на заклинания.

Но теория — это теория. А мне нужна была практика.

Сейд.

Так называлась магия, которой владел Локи. Женская магия, как её презрительно называли в Асгарде. Искусство иллюзий, обмана, изменения формы. Воины вроде Тора считали её недостойной — настоящие асы сражались мечами и молотами, а не «фокусами».

Идиоты.

Я потянулся к памяти тела. Глубже, чем обычно — туда, где хранились не события, а навыки. Мышечная память. Рефлексы.

Иллюзия, — подумал я. — Начнём с простого.

Образ сформировался в голове: копия моей руки. Точная, детальная, до последней линии на ладони. Я вложил в неё волю — как учила Фригга, как помнило тело.

Зелёная вспышка.

Рядом с моей настоящей рукой появилась вторая. Идентичная. Я пошевелил пальцами — копия повторила движение с микроскопической задержкой.

Иллюзия, — подтвердил внутренний голос. — Свет. Ничего больше.

Я протянул настоящую руку и провёл сквозь копию. Пальцы прошли насквозь, не встретив сопротивления. Рука рассыпалась зелёными искрами.

— Бесполезно, — пробормотал я вслух.

Нет, не совсем бесполезно. Для отвлечения — идеально. Но Проксима прошла сквозь мои иллюзии, как нож сквозь масло. Любой опытный боец сделает то же самое.

Мне нужно больше.

В комиксах Локи мог создавать твёрдые иллюзии.

Я помнил это смутно — обрывки информации из прошлой жизни, когда я листал сканы на каком-то пиратском сайте. Его копии могли драться. Могли держать оружие. Могли убивать.

Но как?

Я снова закрыл глаза. Снова потянулся к памяти.

Не просто образ, — пришла мысль. Не моя — Локи. Эхо из глубин сознания, которое я делил с оригинальным владельцем. — Намерение. Цель. Вера.

Вера?

Я — попаданец из мира, где магии не существовало. Где законы физики были непреложны. Где любое «чудо» имело рациональное объяснение.

И теперь меня просят поверить?

Идиот, — ответил внутренний голос. — Ты уже веришь. Ты здесь. Магия работает. Прими это.

Легко сказать.

Вторая попытка.

Я сосредоточился на копии — не просто на образе, а на сути. Что такое рука? Кожа, мышцы, кости. Вес. Плотность. Температура.

Я создаю не картинку, — твердил я себе. — Я создаю вещь. Реальную. Осязаемую.

Зелёная вспышка — ярче, чем раньше.

Рука появилась. Я посмотрел на неё, затаив дыхание.

Потянулся коснуться.

Палец встретил... сопротивление?

Да. Слабое, как мокрая бумага, но реальное. Я надавил сильнее — и копия рассыпалась.

Но она была там.

— Ха! — Я не удержался от победного возгласа. — Работает!

Едва-едва, — охладил пыл внутренний голос. — Это не оружие. Это фокус.

Но это было начало.

Следующие часы превратились в марафон.

Копия руки. Копия кинжала. Копия целого тела.

Каждый раз — чуть плотнее. Чуть дольше. Чуть реальнее.

Я экспериментировал с подходами. Визуализация не работала сама по себе — нужно было чувствовать. Не думать: «Это плотная материя». Ощущать: вес, текстуру, температуру.

Асгардская магия не была наукой. Она была искусством. Субъективным, интуитивным, построенным на эмоциях и намерениях, а не на формулах.

Для моего аналитического разума это было пыткой.

Для тела Локи — второй натурой.

Доверься телу, — понял я наконец. — Разум — для стратегии. Тело — для исполнения.

К концу сессии (часа три? четыре?) я смог создать копию себя, которая продержалась тридцать секунд.

Она стояла передо мной — идеальный двойник. Те же черты лица, та же чёрная одежда, тот же высокомерный изгиб губ. Я приказал ей поднять руку — она подняла. Приказал шагнуть — шагнула.

И тогда я сделал то, чего боялся.

Ударил её.

Кулак врезался в скулу копии. Боль прошила костяшки — слабая, но реальная. Голова двойника дёрнулась в сторону.

А потом он ударил в ответ.

Я не успел блокировать. Кулак копии врезался мне в челюсть, и я отлетел назад, впечатавшись спиной в стену.

Твою мать.

Копия рассыпалась — тридцать секунд истекли. Но я сидел на полу, потирая челюсть, и смеялся.

Это было оружие.

Смена фокуса — оборотничество.

Локи был шифтером. Он мог менять форму — становиться кем угодно, чем угодно. В фильмах это показывали как визуальный эффект: вспышка золотого света, и вот перед вами Один вместо Локи.

В реальности всё было сложнее.

Я закрыл глаза и потянулся к образу. Не к себе — к другому. К Другому.

Да, я решил начать с него. Иронично? Возможно. Практично? Безусловно. Если мне удастся скопировать главного шпиона Таноса...

Образ сформировался в голове. Сморщенное лицо, пустые глаза, маслянистый голос. Я ощутил отвращение — физическое, глубинное — и оттолкнул его. Эмоции мешали трансформации.

Нейтральность, — напомнил внутренний голос. — Ты не становишься им. Ты надеваешь его, как костюм.

Я сосредоточился.

Тело начало меняться.

Это было... странно. Не больно — скорее дезориентирующе. Как будто кто-то лепил тебя из глины, пока ты ещё в сознании. Кости смещались. Кожа натягивалась. Рост менялся.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки.

Длинные, узловатые пальцы. Кожа цвета старого пергамента.

Сработало?

Зеркала не было. Но отражение в полированной поверхности Скипетра показало лицо Другого, глядящее на меня.

Я содрогнулся.

И тут же понял проблему.

Голос.

Я открыл рот и произнёс:

— Тест.

Голос Локи. Мой голос. Не шелестящий шёпот Другого.

Визуальная трансформация — это только половина, — понял я. — Голос, аура, манера двигаться — это другое.

Я сосредоточился снова. Вспомнил, как говорил Другой. Как двигался. Как склонял голову тем насекомьим движением.

— Тест, — произнёс я снова.

Шелест сухих листьев.

Лучше.

Следующий час я провёл, оттачивая трансформацию.

Другой. Корвус Глейв. Проксима Миднайт. Читаури-стражник.

Каждая форма требовала не только визуальных изменений, но и поведенческих. Проксима двигалась как хищник — плавно, опасно. Корвус был малоподвижен, экономен в жестах. Читаури дёргались рывками, как насекомые.

Это было не просто оборотничество. Это было актёрство.

И я, московский сисадмин, никогда в жизни не игравший даже в школьных постановках, должен был стать лучшим актёром во вселенной.

Ничего, — успокоил я себя. — Практика делает совершенным.

А практики у меня будет много.

Перерыв.

Тело требовало отдыха, даже асгардское. Магический резерв просел до двадцати процентов — тренировки выжирали энергию быстрее, чем Камень её восстанавливал.

Я лежал на плите, глядя в потолок, и думал.

Сейд — это не просто магия. Это философия.

Женская магия. Магия слабых. Магия тех, кто не может победить в открытом бою.

Но кто сказал, что победа измеряется только в битвах?

Один выиграл войну с Йотунхеймом. Тор побеждал чудовищ. Воины Трёх славились подвигами.

А Локи? Локи выживал. Тысячу лет — среди тех, кто был сильнее, быстрее, популярнее. Он плёл интриги, строил планы, манипулировал. И когда всё рушилось — он поднимался снова.

Это было его оружие. Моё оружие.

Я снова взял в руки тот самый свиток.

Тонкий, неприметный, засунутый между двумя толстыми томами хроник Таноса. Внешне — ничего особенного. Но именно он заставил Эбони Мо на мгновение потерять свое хваленое самообладание.

Я пробежал взглядом по строкам. Языка я не знал, но Камень Разума услужливо подкидывал перевод, трансформируя чуждые символы в понятные концепции.

Некросы.

Единый разум. Первобытная тьма, существовавшая до звезд.

Налл.

Теперь я был уверен. Мо подтвердил это своей осторожностью, своей паузой.

В комиксах Налл был кошмаром. Не философом с идеей фикс, как Танос, и не царьком смерти, как Хела. Он был самой Бездной. И судя по хроникам, здесь он был пугающе реален.

Я мрачно усмехнулся, глядя на темный пергамент.

Горр, Убийца Богов. В фильмах Marvel до его появления оставались еще годы — он должен был всплыть только в четвертом «Торе». Но здесь таймлайн, похоже, не собирался давать мне передышку. Если Мо знает о Некромеханизмах и боится их, значит, угроза существует сейчас.

Некромеч. Оружие, созданное из живой тьмы. Клинок, способный убить целестиала, титана... или асгардского принца.

— Еще один пункт в списке «вещей, которые могут меня прикончить», — прошептал я в тишину камеры.

Список становился неприлично длинным. Но теперь в нем появилась интересная переменная.

Я свернул свиток и спрятал его обратно в стопку.

Страх ушел, уступив место холодному расчету. Информация — это оружие. Эти существа — враги всего живого. А значит, и враги Таноса.

Некромеханизмы способны убивать бессмертных. Это пугало. Но это же давало надежду. Если во вселенной есть что-то, чего боится даже Черный Орден, возможно, однажды это сыграет мне на руку.

Я закрыл глаза, систематизируя данные.

Налл, симбиоты, Горр — это проблемы завтрашнего дня. Глобальные, жуткие, но завтрашние. Сегодня у меня есть Танос. И теперь я знаю, что даже у титанов есть свои страхи.

— Пригодится, — решил я. — Обязательно пригодится.

Последний эксперимент дня.

Я встал, взял Скипетр и сосредоточился.

Бог Лжи.

Не титул — функция. Когда я врал, вселенная прогибалась. Слабо, едва заметно — но прогибалась.

Что, если усилить это?

Я выбрал простое утверждение. Ложь, которую легко проверить.

— В этой комнате есть окно, — произнёс я вслух.

Ничего. Стены остались стенами.

Я сосредоточился сильнее. Потянулся к Камню. К той связи между нами, которая крепла с каждым днём.

— В этой комнате есть окно, — повторил я.

И поверил.

Не притворился. Не изобразил. Поверил — всем существом, каждой клеткой тела, каждой каплей магии.

Реальность... дрогнула.

На долю секунды — я видел его. Окно в стене. Свет, льющийся снаружи.

А потом — ничего.

Я стоял в той же камере, с теми же каменными стенами. Никакого окна.

Но я видел.

Это работает, — понял я. — Ложь, подкреплённая верой и магией, может менять реальность. Не навсегда. Не полностью. Но — может.

Бог Историй.

В комиксах Локи достиг этого уровня. Он стал существом, которое переписывало реальность словами. Которое превращало ложь в правду силой нарратива.

Я был далёк от этого. Бесконечно далёк.

Но путь начинается с первого шага.

Я рухнул на плиту, истощённый до предела.

Магический резерв — на нуле. Тело — как выжатая тряпка. Разум — гудящий улей мыслей.

Но я улыбался.

Прогресс, — думал я, проваливаясь в сон. — Медленный, мучительный, но прогресс.

Твёрдые иллюзии. Оборотничество с голосом и повадками. Зачатки... чего-то большего.

Танос думал, что даёт мне Скипетр как поводок.

Танос ошибался.

Он дал мне ключ.

И я только начинал открывать двери.

Глава 8. План внутри плана

Вызов пришёл без предупреждения.

Как и всё в Санктуарии — внезапно, безапелляционно, с подтекстом «откажешься — умрёшь». Дверь камеры открылась, и в проёме возникли две фигуры в тёмных доспехах. Не читаури — что-то более... организованное.

— Хозяин требует, — произнёс один из них.

Я поднялся с плиты, где провёл последние часы в медитации. Скипетр привычно лёг в руку — за это время он стал продолжением моей нервной системы. Камень Разума пульсировал приветственно, как старый знакомый.

Наконец-то, — подумал я. — Инструктаж.

Путь к тронному залу я уже знал наизусть. Коридоры, которые не подчинялись геометрии. Лестницы, ведущие одновременно вверх и вниз. Читаури, шарахающиеся в стороны при виде Скипетра.

Забавно. Они боялись не меня — они боялись его. Камня. Того, что он мог с ними сделать.

Тронный зал встретил меня знакомой пустотой.

Танос сидел на своём каменном возвышении — неподвижный, монументальный, как статуя, которую забыли убрать после закрытия музея. Рядом с ним, чуть ниже, стоял Другой — сгорбленная тень, от которой несло гнилью и древней злобой.

А у подножия трона...

Чёрный Орден. Все четверо.

Проксима Миднайт скалилась, как волчица перед охотой. Корвус Глейв был неподвижен, но его глефа подрагивала — предвкушение. Калл Обсидиан просто был — три метра мышц и тупой угрозы. И Эбони Мо, который смотрел на меня с тем особым выражением, которое я научился ненавидеть.

Интерес.

Мо был заинтересован. А заинтересованный телепат — это проблема.

— Локи, — голос Таноса заполнил пространство. Не громкий — просто вездесущий. — Подойди.

Я поднялся по ступеням. Не до самого верха — остановился на середине, как и в прошлый раз. Достаточно близко для разговора. Достаточно далеко для манёвра.

Привычки, — усмехнулся внутренний голос. — У тебя появляются привычки. Это опасно.

— Хозяин, — я склонил голову ровно настолько, чтобы это выглядело уважением, а не подобострастием. Тонкая грань. Локи ходил по ней тысячу лет.

Танос молчал.

Это было... неуютно. Когда существо размером с грузовик смотрит на тебя, не мигая, в полной тишине — это действует на нервы. Даже на нервы бога.

Особенно на нервы бога, который знает, чем закончится эта история в каноне.

— Ты готов, — произнёс Танос наконец. Не вопрос.

— Я был готов с первого дня, — ответил я. — Вопрос был лишь в том, когда вы будете готовы мне доверять.

Другой зашипел:

— Дерзость...

Танос поднял руку. Шипение оборвалось.

— Дерзость — признак духа, — сказал Титан. — Я не ищу рабов. Рабы бесполезны для того, что я планирую.

Конечно, не ищешь, — подумал я. — Ты ищешь инструменты. А инструменты должны иметь достаточно воли, чтобы функционировать автономно. Но недостаточно, чтобы восстать.

Сюрприз, фиолетовый. У меня воли — с избытком.

— Тессеракт, — продолжил Танос. — Ты знаешь, что это.

— Камень Пространства, — ответил я. — Заключённый в контейнер асгардской работы. Способен открывать порталы в любую точку вселенной. Сейчас находится на Мидгарде, в руках организации смертных под названием Щ.И.Т.

Танос чуть наклонил голову:

— Ты хорошо информирован.

— Я — принц Асгарда. Был принцем. Сокровищница Одина не хранила от меня секретов.

Ложь. Частичная.

Я знал о Тессеракте не из сокровищницы — я знал из фильмов. Из комиксов. Из бесконечных вики-статей, которые читал в прошлой жизни, прокрастинируя на работе.

Но Танос этого не знал. И не должен был узнать.

— Твоя задача проста, — Титан встал.

Каждый раз, когда он это делал, я заново осознавал его размеры. Три метра — это много. Особенно когда эти три метра состоят из мышц, которые могут согнуть адамантий, и разума, который планирует геноцид в космических масштабах.

— Ты отправишься на Мидгард через портал, который откроет Тессеракт. Ты заберёшь его. Ты вернёшь его мне.

— А армия? — спросил я.

Танос посмотрел на меня. В его глазах было что-то... не одобрение. Скорее — удовлетворение. Как у шахматиста, чья пешка делает правильный ход.

— Читаури будут ждать твоего сигнала. Когда портал откроется — они хлынут на Мидгард. Твоя задача — обеспечить плацдарм. Отвлечь защитников. Создать хаос.

Хаос, — повторил я мысленно. — Ну хоть что-то в моей компетенции.

— Защитники, — я позволил голосу прозвучать презрительно. — Смертные? Вы переоцениваете их.

— Возможно, — Танос не спорил. — А возможно — ты их недооцениваешь. На Мидгарде есть... аномалии. Существа, которые превосходят свой вид. Щ.И.Т. собирает их.

Мстители, — понял я. — Он знает о программе «Мстители».

Конечно, знает. У него шпионы по всей галактике. Было бы странно, если бы он не следил за планетой, где лежит Камень Бесконечности.

— Я справлюсь.

— Я знаю.

Танос спустился по ступеням. Остановился передо мной — достаточно близко, чтобы я чувствовал жар его тела.

— Скипетр останется с тобой, — сказал он. — Он поможет... убеждать несогласных.

Я посмотрел на оружие в своей руке. На синее свечение Камня Разума.

Он отдаёт мне Камень Бесконечности, — подумал я. — Добровольно. На другую планету.

Это было... странно.

В каноне это имело смысл: Танос отправлял сломленную марионетку с инструментом контроля. Скипетр должен был держать Локи на поводке, пока тот добывает Тессеракт.

Но я не был сломлен.

И Танос это знал?

Или думал, что знает, но ошибался?

Или...

— Ты сомневаешься, — голос Таноса прервал мои размышления.

— Я анализирую, — поправил я. — Это разные вещи.

— Правда?

Он наклонился ближе. Я заставил себя не отступать.

— Ты умён, асгардец. Умнее, чем притворяешься. Умнее, чем хотел бы показать. — Пауза. — Я это ценю.

Он знает, — холодно подумал я. — Он знает, что я играю.

— Но не обманывай себя, — продолжил Танос. — Скипетр — не дар. Это... инвестиция. Я вкладываю в тебя ресурсы. И я ожидаю возврата.

— Тессеракт.

— Тессеракт — это начало. — Он выпрямился. — Принеси мне его, и ты получишь Мидгард. Трон. Армию. Всё, чего ты хотел.

Всё, чего хотел Локи, — поправил внутренний голос. — Не ты.

— А если я не принесу?

Танос улыбнулся.

Это было... неправильно. Улыбка на лице существа, которое уничтожило десятки цивилизаций. Тёплая, почти отеческая.

— Тогда я приду сам. И я буду... разочарован.

Он вернулся на трон.

— Другой объяснит детали. У тебя есть вопросы?

У меня были сотни вопросов. Тысячи. Где именно находится база Щ.И.Т.? Сколько читаури в моём распоряжении? Какова реальная цель — Тессеракт или демонстрация силы? Почему он доверяет мне Камень Бесконечности? Что он знает о моих истинных намерениях?

Но задавать их означало показать слабость. Или подозрительность. Или и то, и другое.

— Нет, — сказал я. — Всё ясно.

— Хорошо, — Танос махнул рукой. — Иди. Готовься. Завтра ты отправляешься.

Завтра.

Слово упало как камень в воду. Круги расходились, затрагивая всё: планы, страхи, надежды.

Завтра я буду на Земле.

Завтра всё начнётся.

Инструктаж от Другого был... унизительным.

Нет, не в том смысле, что он оскорблял меня (хотя и это тоже). Унизительным было то, как он подавал информацию. Медленно. Снисходительно. Как воспитатель детского сада объясняет, почему нельзя есть песок.

— Портал откроется в месте, где Тессеракт наиболее активен, — шелестел он. — Смертные проводят эксперименты. Пытаются использовать силу, которую не понимают.

— Какая неожиданность, — буркнул я.

— Твоя первая задача — нейтрализовать охрану. Скипетр поможет.

— Нейтрализовать — это убить или подчинить?

Другой склонил голову тем насекомьим движением, которое я ненавидел:

— На твоё усмотрение. Мёртвые не сопротивляются. Подчинённые — полезны.

Хороший совет, — признал я. — Единственный хороший совет, который ты мне дал.

— Дальше — Тессеракт. Ты должен стабилизировать портал. Удержать его открытым достаточно долго, чтобы армия прошла.

— Сколько времени?

— Часы. Возможно — день. Это зависит от мощности источника энергии.

Я кивнул. В фильме портал работал от реактора Старка. Но здесь... здесь я мог изменить детали.

— Защитники, — продолжил Другой. — Хозяин упоминал их.

— Смертные с необычными способностями. Я знаю.

— Ты не знаешь. — Его голос стал жёстче. — Среди них есть существо, которое не является смертным.

Я поднял бровь:

— Тор?

— Тор — на Асгарде. Радужный мост разрушен. Он не сможет добраться до Мидгарда вовремя.

Ошибаешься, — подумал я. — Один найдёт способ. Всегда находит, когда его золотому мальчику нужна помощь.

Но вслух я этого не сказал.

— Тогда кто?

— Существо из другого измерения. Древняя сила в смертной оболочке.

Халк, — понял я. — Он говорит о Халке.

Или о Торе, чья божественность делала его «существом из другого измерения» с точки зрения Земли. Или о ком-то ещё — в этой реальности каноны могли отличаться.

— Я справлюсь, — повторил я.

Другой посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Ты уверен в себе. Это... опасно.

— Это — необходимо. Неуверенные не побеждают.

— Неуверенные — осторожны.

— Осторожные — медленны. Медленные — мертвы.

Он издал тот скрежещущий звук, который заменял ему смех:

— Философия воина. Неожиданно для мага.

— Я — и то, и другое.

И ни то, ни другое, — добавил внутренний голос. — Ты — попаданец. Аномалия.

И это — твоё главное преимущество.

Ночь перед отправкой я провёл в камере.

Не спал — не мог. Слишком много мыслей. Слишком много переменных. Слишком много способов умереть в ближайшие двадцать четыре часа.

Я сидел на каменной плите, Скипетр лежал на коленях, и я думал.

План.

Мне нужен был план. Не тот, который я показывал Таносу — «принести Тессеракт, получить трон». Настоящий план. Мой.

Цель номер один: выжить.

Очевидно. Банально. Но — фундаментально. Всё остальное не имело смысла, если я сдохну в процессе.

Цель номер два: не попасть под контроль Таноса.

Скипетр был ловушкой. Я это знал. Камень Разума мог усиливать ментальные способности — но он также мог влиять. В каноне Локи становился всё более нестабильным по мере использования Скипетра. Агрессия, паранойя, мания величия — всё это могло быть побочными эффектами.

Или — основными эффектами, которые Танос планировал.

Решение: использовать Камень аккуратно. Не позволять ему диктовать эмоции. Файрволл должен работать в обе стороны.

Цель номер три: установить контакт с силами Земли.

Не Мстителями — они будут против меня. По крайней мере, на первом этапе. Но на Земле были другие силы. Древняя. Камар-Тадж. Маги, которые знали о реальности вещей, недоступных Щ.И.Т.у и его супергероям.

Если я смогу связаться с Древней...

Она знала будущее. Камень Времени давал ей это знание. Она видела варианты, просчитывала вероятности.

И она знала о Таносе.

В каноне она умерла, защищая Землю от Дормамму. Но это было позже — в «Докторе Стрэндже», через несколько лет по внутренней хронологии. Сейчас она была жива. Сейчас она была силой.

Если я смогу убедить её, что мы на одной стороне...

Сложно. Очень сложно. Я приду на Землю как захватчик, с армией и Камнем Бесконечности. Не лучшая стартовая позиция для переговоров.

Но не невозможно.

Цель номер четыре: обезвредить Скипетр.

Не уничтожить — это было бы расточительством. Камень Разума слишком ценен. Но — убрать из уравнения Таноса.

В каноне Скипетр попал в руки Гидры после битвы за Нью-Йорк. Потом — к Альтрону. Потом — к Вижену.

Я мог изменить эту цепочку.

Если Камень окажется у Древней... или у меня... или просто не у Таноса...

Это ослабит его. Не критически — у него ещё будут ресурсы, армии, планы. Но каждый Камень, который он не получит — это шаг к его поражению.

Цель номер пять: не стать злодеем.

Это было... сложнее всего.

Я знал, как выглядит история со стороны. Локи — злодей. Захватчик. Убийца. В «Мстителях» он хладнокровно выбросил человека из окна. Устроил резню на базе Щ.И.Т. Обрушил на Нью-Йорк армию инопланетян.

Мне предстояло сделать то же самое.

Или — что-то похожее. Достаточно похожее, чтобы Танос не заподозрил. Достаточно отличающееся, чтобы я мог спать по ночам.

Минимизировать жертвы, — решил я. — Контролировать вместо убийства. Направлять читаури на военные объекты, а не на гражданских.

Это не сделает меня героем. Но, может быть, сделает не совсем монстром.

Камень Разума пульсировал на коленях. Синий свет играл на стенах камеры, создавая причудливые узоры.

Ты слышишь меня? — мысленно обратился я к нему.

Ответа не было. Но свечение стало чуть ярче — на долю секунды.

Мы заключили сделку, — продолжил я. — Ты даёшь мне силу. Я даю тебе... разумы. Контакты. Опыт.

Молчание.

Но есть правила. Ты не контролируешь меня. Не влияешь на мои решения. Не подталкиваешь к... ничему.

Пауза.

А потом — ощущение. Не слова, не образы. Просто... согласие? Принятие?

Или мне показалось.

С Камнями Бесконечности никогда не знаешь наверняка.

Я лёг на плиту и закрыл глаза.

Завтра, — думал я. — Завтра всё изменится.

Танос думает, что я его пешка. Что я пойду вперёд, захвачу клетку, и останусь там, пока он не решит меня пожертвовать.

Но он забыл кое-что важное.

Пешка — единственная фигура, которая может превратиться в кого угодно.

Если дойдёт до края доски.

Сон пришёл неожиданно — тяжёлый, без сновидений.

Или, может быть, сны были, но Камень Разума скрыл их от меня. Защитил мой разум от того, что могло скрываться в подсознании.

Или — записал для последующего анализа.

Паранойя, — отметил внутренний голос. — У тебя развивается паранойя.

Это не паранойя, если они действительно следят за тобой.

Утро (условное утро — в Санктуарии не было рассветов) началось с визита.

Не Другой. Не читаури.

Эбони Мо.

Он стоял в дверях камеры, сложив руки перед собой, и смотрел на меня с тем выражением, которое я уже научился ненавидеть.

— Доброе утро, асгардец.

Я сел на плите, не выпуская Скипетр.

— Что-то случилось?

— Нет. — Он шагнул внутрь. Дверь закрылась за ним. — Я пришёл... попрощаться.

Попрощаться, — повторил я мысленно. — Он пришёл напоследок покопаться в моей голове.

— Как трогательно.

— Не правда ли? — Мо улыбнулся своей отвратительной улыбкой. — Мы так мало общались. Мне будет не хватать наших... бесед.

— Уверен, вы найдёте себе другую игрушку.

— Возможно. — Он наклонил голову. — Но ты был... особенным. Твой разум... интересен. Структурирован. Полон секретов, которые ты так тщательно прячешь.

Давление пришло — мягкое, осторожное. Пробный укол.

Я активировал файрволл.

— Мы уже обсуждали это, — сказал я ровно. — Мои секреты — мои.

— Конечно. — Мо отступил. Давление исчезло. — Но позволь дать тебе совет. Бесплатно.

— Слушаю.

— Не пытайся обмануть Хозяина.

Тишина.

— Я видел многих, — продолжил Мо. — Умных, хитрых, амбициозных. Все они думали, что смогут переиграть Таноса. Все они... ошибались.

— Я не пытаюсь его обмануть, — сказал я. — Я выполняю его приказ.

— Конечно, — повторил Мо. — Конечно.

Он повернулся к двери.

— Удачи, асгардец. Она тебе понадобится.

Дверь открылась. Закрылась.

Я остался один.

Он знает, — подумал я. — Или подозревает. Или просто пытается вывести меня из равновесия.

Неважно.

Через несколько часов я буду на Земле. А он — здесь.

И тогда посмотрим, кто кого обманет.

Портальный зал располагался в самом сердце Санктуария.

Огромное пространство, заполненное механизмами, которые не поддавались описанию. Технология и магия, сплетённые в один кошмарный узел. Читаури-техники копошились вокруг центральной платформы, где пульсировало что-то... синее.

Связь с Тессерактом, — понял я. — Они уже установили контакт.

Танос ждал меня у платформы.

— Время, — сказал он.

Я поднялся по ступеням. Скипетр в руке. Камень Разума пульсировал в унисон с синим свечением платформы.

— Ты помнишь свою задачу?

— Тессеракт. Плацдарм. Хаос.

— Хорошо.

Танос шагнул ближе. Положил руку мне на плечо.

Рука была тяжёлой. Очень тяжёлой. Я чувствовал каждый грамм — как напоминание о том, кто здесь главный.

— Не разочаруй меня, Локи.

— Не планирую.

Планирую кое-что другое, — добавил внутренний голос.

Танос отступил.

— Активируйте портал.

Механизмы загудели. Синее свечение усилилось, закручиваясь в спираль. Воздух задрожал, пространство начало искажаться.

Я шагнул на платформу.

Это оно, — подумал я. — Точка невозврата.

Портал открылся — вспышка света, тянущая в бесконечность.

Я не оглянулся.

Земля, — было моей последней мыслью. — Я иду домой.

Ну, или в ближайший аналог дома в этой безумной вселенной.

Свет поглотил меня.

Глава 9. Здравствуй, Мидгард

Свет был другим.

Не хаос Бездны — калейдоскоп безумия, от которого плавились мозги. Не мёртвое свечение Санктуария, въевшееся в камень за миллионы лет. Это был свет портала — направленный, целеустремлённый, несущий меня сквозь ткань пространства, как стрелу сквозь воду.

Тессеракт пел.

Я чувствовал его даже отсюда, с другой стороны вселенной — древний голос, зовущий своего брата. Камень Разума в Скипетре откликался, вибрируя в моей руке, и на мгновение я ощутил нечто странное: тоску. Не мою — их. Шесть осколков изначального света, разбросанных по космосу, вечно ищущих друг друга.

Где-то в глубине сознания всплыло воспоминание: образ из тех свитков, что я украл в Санктуарии. Шесть сингулярностей, рождённых в момент Большого Взрыва. Шесть аспектов реальности, обретших форму и волю. Пространство, Время, Разум, Душа, Сила, Реальность.

Танос хотел собрать их всех.

А я держал один в руке и летел навстречу второму.

Портал выплюнул меня на Землю.

Колени ударились о бетон. Боль прошила суставы — резкая, земная, почти приятная после бесконечного онемения космоса. Лёгкие обожгло: воздух здесь был другим. Плотным, влажным, пахнущим машинным маслом, человеческим потом и чем-то химическим — озон? хлор? — я не мог определить. После стерильной пустоты Санктуария это было почти болезненно.

Я выпрямился, позволяя телу адаптироваться, и осмотрелся.

Подземный комплекс. Высокие бетонные своды, металлические конструкции, мигающие лампы аварийного освещения. Провода змеились по стенам, уходя к центру зала, где громоздилось нечто, похожее на алтарь безумного жреца: переплетение технологий, которые смертные даже не понимали.

И в сердце всего этого — куб.

Тессеракт.

Он был меньше, чем я представлял. Идеальный голубой куб, размером с кулак, висящий в паутине проводов и энергетических полей. От него исходили волны силы — я чувствовал их Камнем Разума, как слепой чувствует солнце на лице. Тепло. Притяжение. Голод.

Камень в Скипетре дрогнул, потянулся к брату.

Потом, — пообещал я ему. — Сначала — дело.

Люди. Вокруг было много людей — в форме, с оружием, с испуганными глазами. Они смотрели на меня, как смотрят на пришельца из космоса. Что, собственно, было недалеко от истины.

— Сэр! Пожалуйста, опустите копьё!

Голос. Резкий, командный, привыкший, что его слушают. Я повернул голову и увидел человека в чёрном — высокого, лысого, с повязкой на глазу и выражением лица, которое говорило: «Я видел всякое дерьмо, и ты — не самое странное».

Ник Фьюри. Директор Щ.И.Т.а. Человек, который соберёт Мстителей.

В фильмах он казался... ну, персонажем. Крутым, компетентным, но всё же — картинкой на экране. Здесь, в реальности, от него исходило нечто иное. Сила воли, спрессованная в человеческую форму. Он стоял в десяти метрах от существа, только что вывалившегося из межпространственного портала, — и не дрогнул.

Впечатляет.

Я позволил себе улыбку.

— Я пришёл с миром, — произнёс я. Голос Локи звучал идеально — бархатистый, с ноткой снисходительного веселья. Тысячелетия практики оригинала плюс недели моих собственных тренировок. — Хотя, признаю, моё появление могло показаться... драматичным.

Фьюри не опустил оружие. За его спиной — другие, в тактическом снаряжении, целящиеся в меня из модифицированных винтовок. Лазерные прицелы плясали по моей груди, как светлячки в брачном танце.

Умные люди. Бесполезные предосторожности — но умные.

— Кто вы?

— Локи. — Я сделал шаг вперёд, и десяток стволов дёрнулся в мою сторону. — Из Асгарда. И я несу вам... весть.

— Какую весть?

Я окинул взглядом зал. Учёные в белых халатах, застывшие у своих терминалов. Охранники, готовые стрелять. И — вот интересно — двое, которые выделялись из толпы.

Один стоял у Тессеракта: седоватый мужчина с добрыми глазами и выражением человека, который только что увидел подтверждение своей безумной теории. Эрик Селвиг. Я узнал его по памяти Локи — они встречались в Нью-Мексико, когда Тор впервые упал на Землю.

Второй — рядом с Фьюри. Невысокий, жилистый, с луком в руках. Лук выглядел анахронизмом в комнате, полной огнестрельного оружия, но что-то в позе этого человека говорило, что он опаснее любого автомата. Клинт Бартон. Соколиный Глаз.

Мои будущие инструменты, — подумал я. И тут же поправился: — Нет. Мои будущие невольные союзники.

Разница была важна.

— Весть о том, что приближается, — сказал я вслух, возвращаясь к роли. — О силах, которые вы не можете представить. О существах, для которых ваша планета — не более чем пылинка на карте.

— Звучит как угроза, — заметил Фьюри.

— Звучит как правда. Угроза — это когда я говорю, что уничтожу вас, если не получу желаемое. — Я сделал ещё шаг. — А я этого не говорю.

— Тогда что вы говорите?

Танос смотрел.

Я чувствовал его присутствие — далёкое, как эхо грома за горизонтом, но реальное. Скипетр был мостом между нами. Камень Разума не передавал слова — он передавал нечто глубже. Намерения. Эмоции. Оттенки воли.

Сейчас Титан ощущал мою решимость. Мою жажду. Мою ненависть к этим жалким смертным, посмевшим стоять у меня на пути.

По крайней мере — он должен был это ощущать.

Я вызвал в памяти образы Санктуария. Пытки Другого — часы, дни, вечность боли, проникающей в самую суть. Унижение перед троном Таноса. И ненависть — настоящую, подлинную ненависть оригинального Локи к Одину, к Тору, к целой вселенной, которая отвергла его.

Эти эмоции были не моими. Но они жили в этом теле, въелись в каждую клетку, в каждый нерв. Я просто позволил им подняться на поверхность.

Скипетр потеплел в руке. Одобрение? Резонанс? Неважно. Танос видел то, что должен был видеть: сломленного принца, жаждущего мести.

А глубже, в той части меня, которую я научился прятать в тени собственного разума...

Глубже была тишина. Расчёт. План.

— Мне нужен Тессеракт, — сказал я, возвращаясь к роли. — И вы мне его отдадите. Добровольно или нет — выбор за вами.

Фьюри покачал головой:

— Боюсь, это не входит в наши планы.

— Ваши планы, — я усмехнулся, — меня не интересуют.

Я поднял Скипетр.

Мгновение — и мир взорвался.

Голубой луч энергии вырвался из наконечника, врезался в установку за спиной Фьюри. Металл застонал, искры брызнули фонтаном, что-то загорелось. Люди закричали — кто-то бросился к выходу, кто-то упал на пол.

Охранники открыли огонь.

Пули отскакивали от меня, как горох от стены. Я даже не замедлил шаг. Свинец, разогнанный порохом — детские игрушки против тела, выкованного магией Асгарда и льдами Йотунхейма. Одна пуля ударила в щёку и расплющилась, не оставив следа. Другая попала в грудь — я почувствовал лёгкий толчок, не больше.Смертные, — пронеслось в голове голосом Локи. — Насекомые.

Я задавил эту мысль. Сейчас — не время.

В хаосе я двигался.

Тело помнило. Тысячелетия тренировок, въевшиеся в мышцы, в сухожилия, в саму структуру нервной системы. Я не думал о движениях — просто позволял им течь. Удар древком Скипетра — охранник падает, хватаясь за сломанную руку. Разворот, уклон от очереди — пули свистят мимо, одна рвёт плащ. Выстрел энергией — второй охранник отлетает к стене, врезается с хрустом.

Жив? — мелькнула мысль.

Скорее всего, — ответил я сам себе. — Скорее всего, жив.

Но моей целью были не охранники.

Я сканировал зал через Камень Разума. Не глазами — чем-то иным, тем чувством, которое я развил за недели в Санктуарии. Разумы людей светились вокруг меня, как свечи в темноте. Каждый — уникальный, со своим оттенком, своей текстурой.

Страх. Паника. Решимость. Гнев.

И три разума, которые светились ярче других.

Селвиг — у Тессеракта. Его сознание было... странным. Открытым. Любопытство перевешивало страх даже сейчас, в эпицентре хаоса. Он смотрел на меня не как на угрозу — как на феномен. Загадку, которую хотелось разгадать.

Учёные. Они везде одинаковые.

Бартон — рядом с Фьюри. Его разум был совершенно иным: острым, сфокусированным, как лезвие ножа. Никакого страха — только расчёт. Расстояние до цели. Угол выстрела. Вероятность поражения. Он видел меня не как бога — как мишень.

И сам Фьюри. Его разум... удивил меня. Там, где у других была открытая книга — пусть сложная, пусть многослойная — у директора Щ.И.Т.а зияла бездна. Тьма, в которой что-то двигалось. Секреты, похороненные так глубоко, что он сам, возможно, забыл о некоторых из них. Паранойя, возведённая в искусство. И холодная, расчётливая воля человека, который давно решил, что цель оправдывает средства.

Опасен, — отметил я. — Не как воин. Как игрок.

Мы были одной породы — он и я. Манипуляторы. Лжецы во имя высшей цели. Разница лишь в масштабе: он плёл интриги на одной планете, я — между мирами.

Но Фьюри не был моей первой целью.

Бартон — вот кто мне нужен. Профессионал. Опасный профессионал. И он уже принял решение.

Стрела полетела.

Я поймал её в воздухе.

Рефлексы Локи — божественные рефлексы — сработали быстрее мысли. Рука метнулась вперёд, пальцы сомкнулись на древке. Наконечник — острый, смертоносный — остановился в сантиметре от моего глаза.

Бартон уже тянулся за следующей стрелой. Его лицо не изменилось. Ни удивления, ни страха. Просто перерасчёт: первый выстрел не сработал, значит — второй.

Мне нравится этот человек, — подумал я.

Жаль, что придётся его сломать.

— Впечатляет, — сказал я вслух. — Но недостаточно.

И я шагнул к нему.

Контроль разума читаури был простым. Грубым. Их сознание напоминало пустые глиняные горшки — я просто вливал в них волю, и они наполнялись, не сопротивляясь. Подчинение было естественным, почти желанным. Они были созданы для этого — биомеханические солдаты, выведенные для послушания.

С людьми всё было иначе.

Разум Бартона встретил меня, как крепость.

Не в буквальном смысле — у него не было магической защиты, не было щитов, выстроенных годами медитации. Но он был... сложным. Многослойным. Переплетение воспоминаний, убеждений, травм, надежд — целая жизнь, спрессованная в единое целое.

Я ощущал это как лабиринт. Бесконечные коридоры, ведущие к сердцевине. На стенах — картины: женщина с рыжими волосами, смеющаяся над чем-то. Дети — двое? трое? — бегущие по зелёной траве. Запах пороха и свежей крови. Холод снайперской позиции на рассвете.

Там были шрамы — много шрамов. Люди, которых он убил. Миссии, которые пошли не так. Моменты, когда он делал выбор — и выбор оказывался неправильным.

И что-то светлое, в самой глубине. Вера. Не религиозная — практическая. Вера в то, что его работа имеет смысл. Что он защищает тех, кто не может защитить себя.

Герой, — понял я. — Настоящий герой, не из комиксов. Человек, который убивает, чтобы другие могли жить.

Ворваться в это силой? Камень Разума мог. Я чувствовал его готовность — голодную, нетерпеливую. Он хотел этот разум. Хотел поглотить его, растворить в себе, сделать частью своей бесконечной сети.

Но я не хотел ломать.

Вместо удара — прикосновение. Вместо приказа — предложение.

Я нащупал то, что делало Бартона Бартоном: его преданность. Его желание защищать. И я... перенаправил.

Ты не враг, — шепнул я ему. Не словами — образами, ощущениями. Я показал ему угрозу: Таноса на троне, армии, которые ждут за звёздами, щелчок, после которого половина вселенной обратится в пепел. — Я не враг. Враг — там, в темноте. И чтобы победить его, мне нужна твоя помощь.

Ложь?

Не совсем. Скорее — полуправда. Самый опасный вид обмана.

Я действительно собирался бороться с Таносом. Просто... не так, как Бартон представлял.

Доверься мне, — продолжал я. — Ненадолго. И я помогу тебе защитить тех, кого ты любишь.

Его сопротивление дрогнуло.

Не сломалось — именно дрогнуло. Как стена, в которой появилась трещина. Я не давил — просто ждал, позволяя моим образам просачиваться сквозь эту трещину, заполнять пустоты.

И когда его воля наконец уступила...

Я не захватил его разум. Я присоединил его к своему.

Глаза Бартона затуманились. Голубое свечение Камня отразилось в его зрачках — знак связи, печать контроля. Но это была не цепь, которой сковывают раба. Скорее — нить, связывающая двух партнёров.

Тонкая. Почти невидимая.

И с одним слабым местом.

Я оставил лазейку. Намеренно. Крошечную трещину в ткани контроля, через которую его истинное «я» могло просочиться обратно. Достаточно сильный удар по голове — физический шок, способный разорвать связь — и Бартон очнётся. Не сразу. Не полностью. Но очнётся.

Романова справится. В каноне она справилась. И здесь справится, потому что я позабочусь об этом.

Страховка, — подумал я. — Всегда нужна страховка.

— Бартон?

Голос Фьюри был напряжённым. Он видел, как его лучший агент замер, как его глаза изменились. Он не понимал — но чувствовал: что-то пошло не так.

Лучник выпрямился. Опустил лук. Повернулся ко мне.

— Сэр?

Одно слово. Спокойное, деловое. Как будто он всю жизнь ждал этого момента.

Фьюри выхватил пистолет.

— Мне нужна эвакуация, — сказал я, игнорируя директора. — И он. — Кивок в сторону Селвига.

— Понял.

Бартон двинулся к учёному. Быстро, уверенно, как человек, который точно знает, что делает. Фьюри выстрелил — но целился не в меня. В Бартона.

Мой ответный выстрел из Скипетра отбросил директора к стене. Я целился в плечо — не в грудь, не в голову. Он был нужен живым. Он был нужен злым, мотивированным, готовым собрать команду.

Контейнер выпал из его рук, покатился по полу.

Я шагнул к нему раньше, чем кто-либо успел среагировать. Пальцы сомкнулись на холодном металле кейса. Внутри — пульсация. Сердцебиение древней силы, заточённой в идеальную форму.

Тессеракт.

Камень Разума в Скипетре запел — тихо, на грани восприятия. Приветствие брату, которого не видел целую вечность. Голубое свечение куба стало ярче, словно отвечая.

Два из шести, — подумал я, поднимаясь. — Танос будет в восторге.

Если, конечно, я позволю ему их получить.

Селвиг не сопротивлялся.

Когда Бартон подвёл его ко мне, в глазах учёного было странное выражение. Не страх. Не гнев. Восхищение? Любопытство?

— Тессеракт, — прошептал он. — Вы пришли из-за него, да? Из другого мира?

— Из многих миров, — ответил я.

И коснулся его Скипетром.

Разум Селвига открылся, как цветок навстречу солнцу.

Это было... неожиданно. Где Бартон сопротивлялся, Селвиг почти приветствовал вторжение. Его сознание было иным: не крепость, а библиотека. Бесконечные полки знаний, теорий, гипотез. Он всю жизнь искал ответы — и теперь ответы сами пришли к нему.

Покажи мне, — чувствовал я его желание. — Покажи мне всё.

Соблазнительно. Очень соблазнительно.

Но я не стал показывать всё. Вместо этого — дал ему задачу. Построить портал. Стабилизировать связь между Тессерактом и точкой назначения. Впустить армию.

Селвиг принял задачу с радостью гения, получившего интересную проблему.

И здесь тоже я оставил лазейку.

Глубже, чем у Бартона. В тех слоях сознания, где жила научная честность, неутолимое желание понимать. Селвиг был учёным до мозга костей — а учёные не доверяют решениям, которые не могут объяснить.

Рано или поздно часть его разума начнёт задавать вопросы. Начнёт искать способ отменить то, что он создал. И найдёт — потому что я заранее встроил ответ в структуру его задачи.

Аварийное отключение, — подумал я. — Каждая хорошая система должна иметь аварийное отключение.

— Уходим, — приказал я.

Мы двинулись к выходу. Бартон вёл, я шёл следом с контейнером под мышкой, Селвиг — между нами. Где-то за спиной что-то взрывалось — мой первый выстрел повредил реактор установки, и теперь она агонизировала, разрушая комплекс изнутри.

Коридоры были почти пусты — эвакуация началась, люди бежали к выходам. Но не все.

Трое охранников перекрывали путь. Молодые — моложе Бартона, моложе, возможно, чем я был в прошлой жизни. Их лица были белыми от страха, но руки на оружии не дрожали.

Герои, — подумал я. Или — дураки, не понимающие, с чем столкнулись.

Иногда это одно и то же.

— Стоять! — крикнул один из них. — На землю! Руки за голову!

Бартон поднял лук.

— Нет, — сказал я.

Лучник замер. Охранники тоже — они смотрели на меня, и в их глазах было что-то, чего я не ожидал.

Не страх.

Решимость.

Они знали, что умрут. Знали, что не смогут меня остановить. Но стояли — потому что это была их работа. Их долг.

Как тот старик в Штутгарте, — мелькнула мысль. Образ из будущего, которое ещё не наступило. Старик, отказавшийся преклонить колени. — Везде одинаковые.

— Уйдите с дороги, — произнёс я. — Вам не нужно умирать сегодня.

— Пошёл ты, — ответил один из них.

И открыл огонь.

Пули щелкали по груди как капли дождя по камню. Я стоял неподвижно, позволяя им расстрелять весь магазин. Пусть видят. Пусть понимают, с чем столкнулись. Когда последний патрон вылетел из ствола, я все еще стоял. Без единой царапины, без единой капли крови

Танос смотрел.

Я чувствовал его внимание — тяжёлое, давящее. Он ждал. Ждал, что я сделаю то, что сделал бы настоящий Локи. Уничтожу этих смертных насекомых одним движением, докажу свою жестокость, свою преданность миссии.

И если я не сделаю этого...

Если я проявлю слабость...

Другой почувствует. Эбони Мо почувствует. И тогда всё, что я построил — все эти недели маскировки, все эти слои лжи — рухнет.

Я поднял Скипетр.

Первый выстрел — в грудь ближайшего охранника.

Голубая энергия прошла сквозь бронежилет, как сквозь мокрую бумагу. Человек даже не вскрикнул — просто упал, и свет в его глазах погас раньше, чем тело коснулось пола.

Второй выстрел.

Третий.

Три тела. Три жизни. Три человека, которые проснулись сегодня утром, не зная, что это их последний день.

Я шагнул через них, не оглядываясь.

Внутри — где-то глубоко, под слоями контроля и расчёта — что-то содрогнулось. Что-то человеческое. Или то, что осталось от человека во мне.

Они были врагами, — сказал я себе. — Они стреляли в тебя. Это была самозащита.

Ложь. Полная, абсолютная ложь.

Они были просто людьми. Людьми, которые делали свою работу. Людьми, у которых, возможно, были семьи, мечты, планы на будущее.

И я убил их, чтобы сохранить свою маскировку.

Цена, — подумал я. — Всё имеет цену. И я только начал платить.

Мы вышли наружу.

Ночь. Пустыня — бескрайняя, плоская, усыпанная звёздами. Воздух был холодным и сухим, пах полынью и пылью. Где-то вдалеке выли сирены — комплекс за нашими спинами рушился, Тессеракт разрывал его изнутри.

Вертолёт ждал на площадке — Бартон знал, где его найти. Чёрный, хищный силуэт на фоне звёздного неба.

Я остановился на мгновение.

Посмотрел вверх — на созвездия, которые были одновременно знакомыми и чужими. Земное небо. Небо моего мира — того, первого мира, который остался где-то в другой реальности.

Дом, — подумал я.

Но это был не дом. Это было поле битвы.

Где-то там, среди этих звёзд, Танос сидел на своём троне и улыбался. Он думал, что получил послушную марионетку. Думал, что Скипетр — это поводок, на котором он держит меня.

Где-то здесь, на этой планете, Мстители ещё не знали, что скоро соберутся. Что странный пришелец из космоса станет угрозой, которая заставит их работать вместе.

А я стоял между ними.

Бог обмана с украденным лицом. Попаданец, играющий в игру, правила которой знал только он. Человек, который только что убил троих, чтобы спасти миллионы.

Или я так себе говорю, — подумал я. — Потому что альтернатива — признать, что я просто убийца.

Бартон окликнул меня:

— Сэр? Нам нужно уходить.

Я кивнул.

Сел в вертолёт. Тессеракт лежал на коленях — голубой куб, пульсирующий силой, способной разорвать пространство. Скипетр — в руке. Два Камня Бесконечности, два осколка изначального света.

Вертолёт поднялся в воздух.

Комплекс за нами взорвался — столб огня и дыма, поднявшийся к звёздам. Проект «Пегас» перестал существовать.

Первый шаг выполнен.

Впереди — Штутгарт. Нью-Йорк. Мстители.

Впереди — война, которую я собирался проиграть.

Но проиграть так, чтобы выиграть.

Три трупа остались в коридоре.

Я запомнил их лица.

Глава 10. Архитектура контроля

Заброшенный склад на окраине Нью-Мексико оказался идеальным убежищем.

Бартон нашёл его — точнее, знал о нём заранее. Одна из тех точек, которые Щ.И.Т. держит про запас: официально не существует, неофициально — готова принять беглецов, шпионов или, как в нашем случае, инопланетных захватчиков с украденными артефактами.

Ирония? Безусловно. Я прятался в норе, выкопанной теми, кого собирался уничтожить.

Не уничтожить, — поправил я себя. — Победить. Временно. С минимальными потерями.

Разница была важна. Особенно после того коридора. После трёх выстрелов, которые до сих пор звенели в ушах.

Склад был огромным — бетонная коробка размером с футбольное поле, заваленная ржавыми контейнерами и забытым оборудованием. Пыль лежала на всём толстым слоем, как саван. Единственный источник света — аварийные лампы под потолком, мигающие с раздражающей нерегулярностью.

Селвиг уже работал.

Он разложил оборудование из вертолёта — портативные генераторы, измерительные приборы, какие-то устройства, назначение которых я не понимал даже с памятью Локи. Тессеракт стоял в центре импровизированной лаборатории, заключённый в стабилизирующую рамку из титана и керамики.

Голубое свечение куба заливало пространство, создавая причудливые тени. Оно было другим, чем у Камня Разума — холоднее, отстранённее. Если Камень в моём Скипетре был голодным хищником, вечно ищущим разумы, то Тессеракт напоминал равнодушного бога, для которого вся вселенная — просто точки на карте, между которыми можно прокладывать маршруты.

Пространство, — подумал я. — Его суть — расстояния. Связи. Пути.

Камень Разума отозвался лёгкой вибрацией. Он чувствовал брата, тянулся к нему — но не как к равному. Скорее как к инструменту. Как к ключу, который откроет нужную дверь.

Интересно. Даже у космических сущностей есть иерархия.

— Сэр?

Голос Бартона вырвал меня из размышлений. Лучник стоял у входа, лук за спиной, руки скрещены на груди.

— Периметр чист. Датчики на подъездах. Три минуты до контакта, если кто-то приблизится.

— Хорошо.

Он ушёл — бесшумно, профессионально. И в этот момент я почувствовал шум.

Связь между нами, установленная на базе «Пегас», никуда не делась. Я знал это теоретически — Камень Разума создавал постоянный канал с подконтрольными. Но теория и практика оказались разными вещами.

С читаури было тихо. Их примитивные сознания фонили едва слышным гулом — как старый холодильник в соседней комнате. Можно было забыть, что они вообще существуют.

Бартон не давал забыть.

Его разум работал постоянно. Даже сейчас, когда он проверял периметр, мысли текли непрерывным потоком. Не образы семьи — те были глубже, в слоях, которые я уже видел при захвате. Нет, это было другое. Рабочее.

Угол обзора с восточной точки. Мёртвая зона у северного контейнера. Время реакции при атаке с воздуха. Калибр оружия, которое мог нести вертолёт Щ.И.Т.а.

Профессионал до мозга костей. Даже под контролем он оставался тем, кем был — машиной для выживания и убийства.

И всё это просачивалось ко мне.

Первый час я потратил на то, чтобы научиться фильтровать.

Сидел в углу склада, закрыв глаза, Скипетр на коленях. Камень Разума откликался на мои попытки — неохотно, с оттенком раздражения. Он не понимал, зачем ограничивать поток информации. Для него больше данных всегда означало лучше.

Но я не был Камнем.

Я был человеком. Или чем-то, что когда-то было человеком. И человеческий разум не создан для постоянного контакта с чужим сознанием.

Намерение, — понял я наконец. — Всё дело в намерении.

Когда я хотел знать что-то конкретное — связь становилась направленной. Чёткий вопрос — чёткий ответ.

Где Бартон?

Образ: северо-восточный угол, проверяет датчик движения.

Статус оружия?

Ощущение: лук снаряжён, колчан полон, нож в ботинке.

Но когда я просто наблюдал — связь расползалась, затапливая меня всем, что проходило через его голову.

Решение было простым: не наблюдать. Запрашивать только то, что нужно. Держать канал в режиме ожидания, а не постоянной трансляции.

Камень принял новую конфигурацию. Не сразу — ему потребовалось время, чтобы адаптироваться к моим требованиям. Но в конце концов шум утих.

Бартон остался на периферии сознания — тихий огонёк, готовый ответить, если спрошу. Больше не давящий, не вторгающийся.

Первая проблема решена.

Теперь — Селвиг.

Его разум был совершенно иным.

Я потянулся к связи осторожно, помня урок с Бартоном. Задал конкретный вопрос:

Статус работы?

И получил… лавину.

Не образы — данные. Уравнения, графики, теоретические модели. Селвиг думал математикой. Его сознание напоминало библиотеку, где каждая мысль ссылалась на десяток других. Спросил о статусе работы — получил всю цепочку рассуждений, приведшую к текущему состоянию.

Тессеракт выдавал 340 мегаджоулей в секунду при стабильном режиме. Для открытия портала требовалось минимум 1.2 гигаджоуля направленной энергии. Коэффициент потерь при фокусировке составлял…

Стоп, — оборвал я поток. — Мне не нужны детали. Мне нужен ответ.

Камень Разума недовольно дрогнул. Он хотел эти данные. Хотел всё, что мог дать разум учёного.

Потом, — пообещал я. — Сначала — контроль.

Я переформулировал запрос. Не «статус работы» — слишком широко. Конкретнее:

Сколько времени до готовности портала?

Ответ пришёл чётко: сорок шесть часов при текущих темпах. Может быть сокращено до тридцати при наличии дополнительного иридия для стабилизации.

Лучше.

Я открыл глаза.

Селвиг склонился над терминалом, пальцы летали по клавиатуре. В его глазах — голубой отблеск Камня. Но выражение лица было не пустым, как у марионетки. Он был увлечён. Задача, которую я дал ему, резонировала с его собственными желаниями.

Это было частью того, как я его подчинил. Не сломал волю — направил. Селвиг всю жизнь хотел понять Тессеракт. Теперь он понимал — и строил устройство, которое откроет дверь в другую часть вселенной.

Что его разум предпочитал не замечать — так это куда именно ведёт эта дверь.

— Доктор, — позвал я. — Покажите схему стабилизатора.

Он послушно вывел чертёж на экран. Сложная конструкция — кольца, излучатели, фокусирующие линзы. Я смотрел на неё, и где-то в глубине сознания часть меня — та, что осталась от московского сисадмина — тихо посмеивалась.

Они строят портал для вторжения. И не понимают, что делают.

— Здесь, — я указал на один из узлов. — Петля обратной связи. Она контролирует ширину прохода?

— Да. — Селвиг оживился, как любой учёный, когда кто-то проявляет интерес к его работе. — Чем больше мощности направляем, тем шире портал. Но есть критический порог — если превысить, вся структура станет нестабильной.

— И схлопнется.

— Теоретически. На практике мы такого не допустим — система автоматически…

— Добавьте резонатор, — перебил я. — Вот здесь.

Селвиг нахмурился. Та часть его разума, которую я намеренно оставил нетронутой — научная честность, критическое мышление — почувствовала неладное.

— Но это сделает систему чувствительнее к внешним воздействиям. Любой достаточно мощный энергетический импульс может вызвать каскадный сбой…

— Именно.

Я положил руку ему на плечо. Не для контроля — контроль уже был. Для акцента.

— Это страховка, доктор. На случай, если что-то пойдёт не по плану.

Его сомнения растворились. Не исчезли — именно растворились, поглощённые общим фоном подчинения. Он кивнул и вернулся к схеме, внося изменения.

Аварийное отключение, — подумал я, наблюдая за его работой. — Каждая хорошая система должна иметь аварийное отключение. Особенно та, которую ты не контролируешь полностью.

Резонатор выглядел как обычный стабилизирующий элемент. Даже если Танос каким-то образом увидит чертежи — он не поймёт. Техника Земли была для него примитивом, не достойным внимания.

Но для того, кто знает…

Романова разберётся. Или Старк. Или сам Селвиг, когда часть его разума — та, что я оставил свободной — начнёт задавать вопросы.

Страховка внутри страховки. Слои. Как и положено Богу Лжи.

Ночью я провёл эксперимент.

Танос смотрел — я чувствовал его присутствие через Скипетр. Далёкое, как эхо грома за горизонтом. Но реальное. Мост между нами работал в обе стороны.

Вопрос: что именно он видел?

Я сел на ящик, положил Скипетр на колени. Закрыл глаза.

Предательство.

Образ: я стою над телом Таноса. Торжество. Свобода.

Скипетр остался холодным.

Интересно.

Второй образ: я выполняю миссию. Портал открыт. Читаури заливают Землю. Человечество падает на колени.

Тепло. Слабое, но ощутимое.

Ещё интереснее.

Третий образ: сомнение. Жалость к смертным. Желание остановиться.

Ничего.

Я открыл глаза.

Он не читает мысли, — понял я. — Он чувствует намерения. Эмоциональный заряд. И только когда я активно использую Камень.

Это объясняло многое.

В Санктуарии я был под постоянным наблюдением. Другой, Мо, сам Танос — каждое мгновение казалось опасным. Но здесь, на расстоянии световых лет, правила менялись.

Скипетр передавал то, что я вкладывал. Когда направлял энергию вовне — на контроль, на атаку — Танос ощущал отголоски моих эмоций. Но пассивные мысли, тихие размышления…

Они мои.

Я мог планировать предательство. Мог ненавидеть Таноса всей душой. Главное — в момент действия быть идеальной марионеткой. Жаждущей мести. Презирающей смертных.

Актёрская игра, — подумал я. — С одной поправкой: зритель может заглянуть тебе в душу. Но только когда ты на сцене.

Значит, нужно было контролировать, когда именно я выхожу на сцену.

Ближе к рассвету Камень Разума дрогнул.

Не от моих мыслей — от чего-то внешнего. Я повернулся к Тессеракту.

Куб светился ярче. Пульсация ускорилась.

— Доктор?

Селвиг нахмурился, глядя на показания:

— Странно. Энергетический всплеск. Кто-то пытается… установить связь?

Связь.

Я потянулся к Камню Разума, используя его как линзу. Тессеракт был закрыт для прямого контакта — его природа слишком отличалась. Но отголоски…

Образ. Размытый, далёкий.

Золото. Радуга, переливающаяся всеми цветами спектра. Руины моста над бездной.

И фигура — массивная, одноглазая.

Один.

Всеотец искал. Не меня — Тессеракт. Камень Пространства веками хранился в асгардской сокровищнице. Один знал его сигнатуру, мог отследить по энергетическому следу.

И сейчас он смотрел сквозь разорванную ткань пространства.

Я усмехнулся.

Слишком поздно, папочка. Слишком далеко.

Но если Один искал…

Тор.

Радужный мост разрушен. Асгард отрезан от других миров. В каноне Тор появляется позже, когда Один находит способ отправить его.

Это ускоряло график.

— Доктор, — я повернулся к Селвигу. — Сколько времени можно сократить?

— При наличии иридия — до тридцати часов. Может, двадцати пяти.

— Найдите иридий.

Он кивнул. Через связь я почувствовал, как его разум уже перебирает варианты — лаборатории, хранилища, места, где можно достать редкий металл.

Хорошо.

Я отошёл к окну — узкой щели в бетонной стене. Снаружи небо светлело, серое сменялось розовым. Первый рассвет на Земле.

Дом, — мелькнула мысль.

Но это был не дом. Это было поле битвы.

И где-то там, среди этих звёзд, Танос сидел на троне и ждал результатов. А здесь, на пыльном складе, его «верный слуга» строил план, как его уничтожить.

Впереди — Штутгарт. Сотни людей. Потом Нью-Йорк. Тысячи. В каноне вторжение унесло жизни, разрушило здания, оставило шрамы на целом городе.

Я мог уменьшить число жертв. Направить атаки на военные объекты. Эвакуировать районы.

Но полностью избежать?

Невозможно.

Война есть война. Даже управляемая, срежиссированная — она убивает.

Я знал это, — признал я себе. — Знал, когда соглашался. Когда принимал Скипетр. Когда позволил себя «сломать».

Я — убийца.

Не в метафорическом смысле. В буквальном. Три человека мертвы по моей вине. Скоро будет больше.

И если в конце Танос проиграет…

Если триллионы выживут вместо того, чтобы обратиться в пепел…

Стоит ли это тех, кого я убью по дороге?

Ответа не было. Только тишина и розовеющее небо за окном.

— Сэр.

Голос Бартона вырвал меня из мыслей. Он стоял у входа, лук в руках.

— Движение на периметре. Одиночная цель. Пешком.

Пешком? Посреди пустыни?

— Показывай.

Мы вышли наружу. Солнце уже поднялось — жёлтое, злое, бьющее по глазам после полутьмы склада. Я прищурился, привыкая.

Фигура приближалась по грунтовой дороге. Человек в мятом костюме, с портфелем в руке. Он шёл неуверенно, спотыкаясь о камни, но упрямо двигался вперёд.

Случайный прохожий?

Исключено. Не в этой глуши. Не в такое время.

Я потянулся к Камню Разума.

И замер.

Разум человека был странным. На поверхности — обычные мысли, обычные страхи. Но глубже…

Глубже была структура. Слои секретности, годами выстраиваемые. Ложь, ставшая второй натурой. И холодная, расчётливая преданность чему-то древнему.

Не Щ.И.Т.у.

Чему-то внутри Щ.И.Т.а.

Интересно.

— Сэр? — Бартон ждал приказа. Стрела на тетиве.

— Подожди.

Человек остановился в двадцати метрах. Поднял руки — жест мирных намерений. Его лицо было бледным, покрытым испариной. Но глаза…

Глаза были спокойными. Глаза человека, который принял решение и не собирался отступать.

— Локи из Асгарда? — крикнул он. Голос дрожал, но не от страха. От волнения. — Мне нужно поговорить. У меня есть… предложение.

Предложение.

Имя всплыло из глубин памяти. Не памяти Локи — моей. Фильмы, которые я смотрел в прошлой жизни. Второстепенный персонаж, мелькнувший на экране.

Ситвелл.

Агент Щ.И.Т.а. И — что важнее — агент Гидры.

Змея в сердце организации Фьюри. Нацистское наследие, пережившее войну, Нюрнберг и семьдесят лет в тени. Организация, которая в будущем едва не уничтожит всё, что строили «хорошие парни».

И она пришла ко мне.

Сама.

Я позволил себе улыбку. Ту самую — высокомерную, снисходительную, — которую Локи оттачивал тысячу лет.

— Говори, агент Ситвелл, — произнёс я, опуская Скипетр. — Я слушаю.

В глазах человека мелькнуло удивление — я назвал его имя, хотя он не представлялся.

Хорошо. Пусть думает, что я знаю больше, чем на самом деле.

Ситвелл сглотнул. Сделал несколько шагов ближе.

— Организация, которую я представляю… мы давно наблюдаем за Тессерактом. За исследованиями Щ.И.Т.а. И когда вы появились…

— Вы решили, что можете быть полезны.

— Да. — Он кивнул, явно обрадованный, что я понимаю. — У нас есть ресурсы. Люди внутри системы. Информация о защитниках Земли — их слабостях, их секретах.

Мстители, — понял я. — Он предлагает мне досье на Мстителей.

— И что вы хотите взамен?

Пауза. Ситвелл облизнул губы.

— Когда вы победите… когда установите новый порядок… мы хотим быть частью этого порядка. Не врагами. Партнёрами.

Партнёрами.

Гидра хотела выжить при любом режиме. Хотела власти, какой бы флаг ни развевался над миром. Нацисты, Щ.И.Т., теперь — инопланетный захватчик. Им было всё равно. Главное — оказаться на стороне победителя.

В другой ситуации я бы отказался. Гидра была раковой опухолью, которую следовало вырезать, а не использовать.

Но сейчас…

Информация, — подумал я. — Они знают то, чего не знаю я. Внутренняя структура Щ.И.Т.а. Расположение баз. Личные данные агентов.

И они думают, что я — их билет к власти.

Я сделал шаг вперёд. Ситвелл инстинктивно отступил, но заставил себя остановиться.

— Скажи мне, агент… — Я склонил голову, изучая его. — Твои хозяева знают, что ты здесь?

Пауза. Слишком долгая.

— Это… санкционированный контакт.

Ложь.

Я чувствовал её — не через Камень Разума, просто по интонации. Ситвелл действовал на свой страх и риск. Решил сделать ставку до того, как руководство успеет принять решение.

Амбициозный. Глупый. Полезный.

— Вот что мы сделаем, — сказал я. — Ты принесёшь мне эту информацию. Всё, что знаешь о «защитниках». Файлы, досье, слабости.

Ситвелл кивнул:

— Конечно. Когда?

— Сейчас.

— Но… мне нужно вернуться, получить доступ к…

— У тебя в портфеле, — перебил я. — Ты не пришёл бы с пустыми руками. Не ты.

Его лицо дрогнуло. На долю секунды — страх. Потом — вынужденное восхищение.

— Вы… проницательны.

— Я бог. — Я протянул руку. — Портфель.

Он отдал.

Внутри были папки. Толстые, с грифами секретности, которые ничего не значили для существа из другого мира. Я пролистал первую — фотография мужчины в костюме, с блестящими глазами и самодовольной улыбкой.

Старк, Энтони Эдвард. «Железный человек». Гений, миллиардер, плейбой, филантроп.

Вторая папка — блондин с квадратной челюстью и взглядом, полным праведности.

Роджерс, Стивен Грант. «Капитан Америка». Суперсолдат. Символ.

Третья — женщина с рыжими волосами и глазами, в которых не было ничего, кроме расчёта.

Романова, Наталья Альяновна. «Чёрная вдова». Бывший агент КГБ. Специалист по инфильтрации.

Бартон знает её, — вспомнил я. Связь между ними — не только профессиональная. Она сможет его спасти.

Хорошо.

Я закрыл папку.

— Это — начало, — сказал я Ситвеллу. — Ты продолжишь работать на меня. Изнутри. Когда понадобится — я свяжусь.

— Как?

Я улыбнулся:

— Поверь, агент. Когда бог хочет тебя найти — он находит.

Ситвелл кивнул. В его глазах — смесь страха и надежды. Он думал, что заключил выгодную сделку.

Он не знал, что стал ещё одной фигурой на доске.

Я смотрел, как он уходит — маленькая фигура на фоне пустыни, возвращающаяся к своей двойной жизни.

Гидра, — думал я. — Ещё один инструмент. Ещё один слой.

Танос использовал меня. Я использовал Бартона и Селвига. Теперь — Гидру.

Все используют всех. Вопрос — кто окажется сверху, когда музыка остановится.

Я вернулся на склад.

Тессеракт пульсировал ровным голубым светом. Селвиг работал, погружённый в вычисления. Бартон занял позицию у входа.

Всё шло по плану.

По чьему плану? — спросил внутренний голос.

Я не ответил.

Солнце поднималось над горизонтом. Новый день на Земле. Первый из многих — или последний перед концом.

Игра продолжается.

Глава 11. Штутгартская увертюра

Штутгарт встретил меня дождём.

Мелким, противным, типично европейским — он висел в воздухе скорее как туман, чем как осадки. Капли оседали на плечах моего костюма (земной, итальянский, украденный Бартоном из какого-то бутика — Локи не мог явиться на публику в чём попало), на волосах, зачёсанных назад, на Скипетре, замаскированном под трость.

Площадь перед музеем была полна людей. Вечерний приём — благотворительный, судя по количеству бриллиантов на шеях дам и самодовольства на лицах мужчин. Элита. Сливки общества. Те, кто привык, что мир прогибается под их желания.

Скоро они узнают, что такое настоящая сила, — подумал я.

И тут же поправился: Нет. Скоро они сыграют свою роль в спектакле.

Селвигу нужен был иридий. Редкий металл, стабилизирующий портал, без которого вся конструкция развалится через минуту работы. В мире существовало несколько мест, где его можно было достать в нужном количестве.

Штутгартский музей естественной истории хранил образец в семьдесят семь граммов — часть метеорита, упавшего в Баварии в девятнадцатом веке. Достаточно для наших целей. И достаточно публично, чтобы привлечь внимание.

Внимание, — напомнил я себе. — Это и есть цель. Не иридий. Внимание.

Танос ждал результатов. Армия ждала сигнала. А я — я ждал момента, когда смогу красиво проиграть.

Бартон уже был внутри. Я чувствовал его через связь — сосредоточенный, спокойный, методично нейтрализующий охрану. Никаких убийств — я приказал. Сломанные руки, вывихнутые плечи, пара сотрясений — но все живы.

Маленькие победы, — подумал я. — Собирай маленькие победы, пока можешь.

Три охранника на базе «Пегас» до сих пор стояли перед глазами.

Я вошёл в музей.

Мрамор, позолота, хрусталь — европейцы умели создавать храмы для своих богатств. Гости в вечерних нарядах кружились по залу, не подозревая, что среди них ходит существо из другого мира. Официанты скользили с подносами шампанского. Оркестр играл что-то классическое — Штраус? Моцарт? Память Локи не разбиралась в земной музыке.

Сейчас, — пришёл сигнал от Бартона. — Хранилище открыто.

Я позволил Скипетру вернуть истинную форму.

Золотое древко материализовалось в руке, синий свет Камня Разума залил окружающее пространство. Кто-то вскрикнул. Кто-то уронил бокал. Оркестр сбился.

— Добрый вечер, — произнёс я, и голос Локи заполнил зал. Бархатистый, властный, с ноткой веселья. — Прошу прощения за вторжение, но у меня назначена встреча с вашим директором.

Директор музея — пожилой мужчина во фраке — побледнел и попятился.

— К-кто вы?

— Никто важный, — я улыбнулся. — Пока.

Охранник справа потянулся к кобуре. Я даже не посмотрел в его сторону — просто махнул Скипетром. Голубой луч отбросил его к стене. Не смертельно. Болезненно.

— Я бы не советовал, — добавил я, обращаясь к остальным. — Это портит мне настроение.

Паника началась предсказуемо: крики, давка у выходов, битое стекло. Люди бежали, как стадо, подчиняясь древнейшему инстинкту.

Хорошо, — подумал я. — Бегите. Рассказывайте. Снимайте на свои телефоны.

Я видел их — десятки экранов, направленных на меня. Смартфоны, планшеты, даже чья-то профессиональная камера. Через час эти записи будут на каждом новостном канале мира.

Пришелец атакует Штутгарт. Инопланетная угроза. Мир в опасности.

Именно то, что нужно.

Бартон появился из служебного коридора с контейнером в руках. Иридий — семьдесят семь граммов будущего портала.

— Готово, — доложил он.

— Отлично. Теперь — второй акт.

Я вышел на площадь.

Дождь усилился, но толпа никуда не делась. Люди бежали из музея, но останавливались снаружи — любопытство сильнее страха. Они стояли кучками, снимали на телефоны, перешёптывались.

Зрители, — подумал я. — Каждому спектаклю нужны зрители.

Я поднял Скипетр.

Камень Разума откликнулся — не атакой, не контролем. Чем-то тоньше. Волна ментального давления разошлась по площади, касаясь каждого разума. Не подчиняя — подавляя. Страх, неуверенность, ощущение собственной ничтожности перед лицом высшей силы.

Люди замерли. Некоторые опустились на колени — инстинктивно, не понимая почему.

Достаточно, — приказал я Камню. — Не больше.

Давление ослабло. Но эффект остался.

— На колени! — мой голос разнёсся над площадью, усиленный магией. — Я сказал — НА КОЛЕНИ!

Иллюзия помогла. Три копии меня появились в разных концах площади — одинаковые, угрожающие. Люди не знали, куда смотреть, куда бежать. Легче было подчиниться.

Они опускались. Один за другим. Сотни людей, преклоняющих колени перед богом.

Или перед тем, кто притворяется богом, — поправил внутренний голос.

Я шёл между ними, постукивая Скипетром по мокрому асфальту. Маска была на месте — высокомерие, презрение, абсолютная уверенность в собственном превосходстве.

— Разве это не проще? — произнёс я, и голос звучал почти ласково. — Разве не легче — признать свою природу? Вы созданы, чтобы подчиняться. Это заложено в ваших генах, в вашей истории, в каждой клетке ваших тел.

Камень Разума фиксировал реакции. Страх — у большинства. Ненависть — у некоторых. Принятие — у тех, кто слишком устал сопротивляться.

Люди, — думал я. — Такие разные. И такие предсказуемые.

— Вам нужен правитель, — продолжал я. — Вы жаждете подчинения. И я пришёл, чтобы дать вам это.

Танос смотрел.

Я чувствовал его одобрение через Скипетр — далёкое, но реальное. Безумный Титан видел своего слугу, ломающего волю смертных. Видел Локи, который ненавидит человечество, презирает его, готов уничтожить ради собственного величия.

Идеальная маска, — подумал я. — Идеальная ложь.

И тогда он поднялся.

Старик. Седой, сухой, с глазами, видевшими слишком много. Он стоял в центре коленопреклонённой толпы — единственный, кто остался на ногах.

— Нет.

Одно слово. Тихое, почти потерянное в шуме дождя.

Я остановился.

— Что?

— Нет, — повторил он громче. — Не преклонюсь.

Камень Разума потянулся к нему — автоматически, без моего приказа. И то, что я увидел…

Шрамы.

Не физические — ментальные. Глубокие, старые, зарубцевавшиеся, но не исчезнувшие. Образы: колючая проволока, полосатые робы, дым из труб, который пах сожжённой плотью. Глаза людей, идущих в газовые камеры. Детские ботинки, сваленные в кучу.

И голос — не этого старика, а другой, из его памяти: «Мы — высшая раса. Вы — недочеловеки. Преклонитесь.»

Он не преклонился тогда. Выжил — каким-то чудом. И не собирался преклоняться теперь.

— Всегда найдутся люди вроде вас, — сказал старик. Его голос окреп, зазвенел. Немецкий акцент прорывался сквозь английский. — И всегда найдутся те, кто скажет «нет».

Храбрость, — подумал я. — Или упрямство. Или просто — человечность.

Что-то шевельнулось внутри. Не в маске — под ней. В той части меня, которая помнила другую жизнь. Которая читала о Холокосте в школьных учебниках и смотрела документальные фильмы.

Он прошёл через ад. Настоящий ад, не метафорический. И не сломался.

Я поднял Скипетр.

— Храбрость, — произнёс я вслух. — Редкое качество. Глупое — но редкое.

Камень Разума зарядился. Голубой свет сконцентрировался на наконечнике.

Танос смотрит, — напомнил внутренний голос. — Он ждёт, что ты сделаешь.

Я прицелился.

И в этот момент — щит.

Красно-бело-синий диск врезался в Скипетр, отбросив моё оружие в сторону. Я потерял равновесие, шагнул назад — и увидел его.

Стивен Роджерс. Капитан Америка.

Он приземлился между мной и стариком — из ниоткуда, как персонаж комикса (что, собственно, было недалеко от истины). Синий костюм, белая звезда на груди, челюсть, которой можно было колоть орехи.

— Знаешь, — сказал он, ловя щит, — последний раз, когда я был в Германии и видел человека, заставляющего других преклоняться, мы с ним не поладили.

— Суперсолдат, — протянул я, выпрямляясь. — Человек из прошлого века. Ты опоздал на семьдесят лет.

— Возможно. Но я всё ещё здесь.

Он атаковал.

Щит полетел снова — я отбил его Скипетром, но это был отвлекающий манёвр. Роджерс уже был рядом, кулак целился мне в челюсть.

Тело среагировало раньше разума. Уклон, блок, контрудар — тысячелетия тренировок, вшитые в мышцы Локи. Капитан отступил, потирая рёбра.

— Быстрый, — признал он.

— Я бог, — напомнил я. — Ты — лабораторный эксперимент.

— Забавно. Последний парень, который так говорил, тоже думал, что он бог.

Он снова бросился в атаку.

Мы кружили по площади, обмениваясь ударами. Роджерс был силён — сыворотка сделала его пределом человеческих возможностей. Но я был за пределом. Асгардская физиология плюс наследие Йотунов — даже истощённый, я превосходил его в скорости и силе.

Проблема была в другом.

Он был хорош.

Не просто силён — тактически грамотен. Каждый удар щита имел цель. Каждое движение — продумано. Он читал мои атаки, адаптировался, учился.

Суперсолдат, — подумал я с неохотным уважением. — Не просто сила. Разум.

Иллюзия — три копии, атакующие с разных сторон. Роджерс замешкался на долю секунды, ударил по ближайшей.

Она рассыпалась искрами.

Настоящий я зашёл сзади, Скипетр нацелен в затылок.

— Сдавайся, солдат. Ты проиграл.

Рёв двигателей прервал мою победную речь.

Я поднял голову — и увидел его. Красно-золотой силуэт на фоне серого неба. Репульсоры гудели, готовые к выстрелу.

Железный Человек.

— Эй, Рудольф, — голос Старка прозвучал через динамики брони, усиленный и насмешливый. — Может, отойдёшь от национального достояния?

Рудольф, — перевёл я. — Олень. Из-за рогов на шлеме.

— Старк, — произнёс я вслух. — Наконец-то кто-то интересный.

— Польщён. А теперь — руки вверх, копьё на землю, или я проверю, насколько ты огнеупорный.

Репульсоры в его ладонях засветились ярче. Предупреждение.

Я оглядел площадь.

Роджерс — передо мной, щит наготове. Старк — в воздухе, целится. Гражданские — разбегаются наконец, сообразив, что шоу становится опасным. Бартон — уже ушёл с иридием, я чувствовал его на краю города.

Миссия выполнена, — подумал я. — Иридий получен. Теперь — следующий этап.

Я опустил Скипетр.

— Хорошо, — сказал я. — Вы победили.

Роджерс нахмурился:

— Так просто?

— А ты хотел эпическую битву? — Я усмехнулся. — Извини, солдат. Я не в настроении.

Старк приземлился рядом. Лицевая панель его шлема поднялась, открывая знакомое лицо — тёмные глаза, бородка клинышком, выражение, которое говорило «я умнее всех в этой комнате».

— Что-то здесь не так, — сказал он, глядя на меня. — Ты слишком легко сдаёшься.

— Возможно, я просто устал.

— Возможно, ты что-то задумал.

Умный, — отметил я. — Слишком умный. Нужно быть осторожным.

— Возможно, — согласился я. — Но разве это не делает игру интереснее?

Наручники защёлкнулись на запястьях — какой-то композитный сплав, явно не стандартные. Скипетр забрали. Я позволил этому случиться, сохраняя лёгкую улыбку на губах.

Всё по плану, — напомнил я себе. — Позволь им думать, что они победили.

Квинджет ждал на окраине площади — тёмная громада, из которой выглядывали агенты Щ.И.Т.а. Меня повели внутрь, Роджерс слева, Старк справа.

— Куда мы летим? — спросил я.

— Туда, где ты сможешь ответить на несколько вопросов, — сказал Роджерс.

— Допрос? Как увлекательно. Надеюсь, ваши методы будут креативнее, чем у моих предыдущих… хозяев.

Что-то мелькнуло в глазах Капитана. Любопытство? Подозрение?

Хорошо, — подумал я. — Пусть думает. Пусть сомневается.

Квинджет поднялся в воздух.

Я сидел в грузовом отсеке, пристёгнутый к скамье, под прицелом полудюжины агентов. Роджерс стоял у стены, скрестив руки. Старк — рядом с пилотской кабиной, что-то проверяя на голографическом дисплее своего костюма.

— Мне не нравится это, — сказал Роджерс, достаточно тихо, чтобы я не должен был услышать. Но уши Локи были острее человеческих. — Он сдался слишком легко.

— Согласен, — ответил Старк. — Этот парень играет в какую-то свою игру. Вопрос — в какую?

— И на чьей он стороне?

Я позволил себе едва заметную улыбку.

На своей, — мысленно ответил я. — Всегда на своей.

Молния расколола небо.

Квинджет тряхнуло — сильно, как будто великан ударил кулаком по корпусу. Свет погас на мгновение, потом мигнул снова.

— Что за?.. — начал Старк.

Ещё одна молния. Ближе. Ярче. Я почувствовал её — не глазами, чем-то глубже. Энергия, которая была знакома телу Локи на уровне ДНК.

Тор.

Он пробил люк.

Не открыл — именно пробил. Металл разлетелся, как картон, и в проёме возник силуэт, который я узнал бы из тысячи. Широкие плечи, красный плащ, молот в руке. Глаза, сияющие отражённым светом молний.

Мой брат.

Нет — брат Локи. Тор Одинсон. Бог Грома. Наследник Асгарда. Тот, кто всегда был любимцем отца, пока я…

Стоп, — приказал я себе. — Это не твои эмоции. Это память тела. Контролируй.

Но эмоции не слушались.

Они хлынули, как вода через прорванную плотину. Тысяча лет — обиды, ревности, разочарования. Моменты, когда Один смотрел на Тора с гордостью, а на меня — с… чем? Сожалением? Разочарованием? Жалостью?

«Вы оба рождены быть королями», — прозвучало в памяти. — Ложь. С первого слова до последнего.

Тор схватил меня за горло.

Одним движением — рывок, и мы уже снаружи, падаем сквозь облака, ветер бьёт в лицо. Квинджет остался где-то позади, Старк и Роджерс кричат что-то — слишком далеко, чтобы разобрать.

Мы упали на скалу.

Тор приземлился на ноги — конечно, он всегда приземлялся на ноги. Я врезался в камень, перекатился, поднялся. Наручники раскрошились от удара — хорошо, не придётся тратить силы.

— Брат, — голос Тора был громом. Не метафорически — буквально. Небо потемнело, молнии плясали вокруг него. — Где Тессеракт?

Я рассмеялся.

— Брат? Серьёзно? После всего?

— Локи…

— Нет! — Я не планировал кричать. Не планировал терять контроль. Но слова рвались наружу, и я не мог их остановить. — Ты не имеешь права называть меня так! Не после того, как я узнал правду!

Тор замер.

— О чём ты?

— О том, что я — чудовище! — Я шагнул к нему, и что-то в моём лице заставило его отступить. — О том, что Один украл меня, как трофей! Использовал как инструмент для мира между мирами! Тысячу лет лгал — а ты знал? Ты знал, кто я на самом деле?

— Я не…

— ЛЕДЯНОЙ ВЕЛИКАН!

Слова эхом разнеслись над скалами. Тор смотрел на меня — и впервые в жизни (в жизни Локи) я видел в его глазах не снисходительность, не жалость.

Я видел боль.

— Ты мой брат, — сказал он тихо. Молнии утихли. Небо просветлело. — Всегда был. Всегда будешь. Неважно, какая кровь течёт в твоих жилах.

Он верит в это, — понял я через Камень Разума. Связь работала даже без Скипетра — слабее, но работала. — Он действительно верит.

И где-то глубоко, под маской, под слоями защиты, часть меня — та, что унаследовала память и чувства Локи — откликнулась.

Брат.

Он искал меня. Пересёк космос, чтобы найти. Не для того, чтобы убить — для того, чтобы вернуть домой.

Я отступил.

Нет, — приказал я себе. — Это ловушка. Сентиментальность — ловушка. Танос смотрит. Всегда смотрит.

Маска вернулась на место.

— Трогательно, — произнёс я холодно. — Правда, очень трогательно. Но поздно, Тор. Слишком поздно.

— Никогда не поздно, брат. Вернись со мной. В Асгард. Отец…

— Отец?! — Смех вырвался снова — горький, надломленный. — Один — не мой отец. Он — тюремщик. Лжец. И если ты думаешь, что я вернусь туда, чтобы провести вечность в его темницах…

— Никаких темниц. Я поговорю с ним. Объясню…

— Ты ничего не понимаешь.

Я повернулся к нему спиной. Опасно — но необходимо. Тор не ударит в спину. Это было единственное, в чём я мог быть уверен.

— Есть силы больше Одина. Больше Асгарда. И они идут, Тор. Они уже в пути.

— Что ты имеешь в виду?

— Скоро узнаешь.

Железный Человек врезался в Тора, как торпеда.

Они покатились по скалам — вспышки репульсоров, удары молота, грохот разбиваемого камня. Роджерс приземлился рядом со мной — выпрыгнул из квинджета без парашюта, используя щит как амортизатор.

— Стой! — крикнул он Тору и Старку. — Мы на одной стороне!

Они не слушали. Тестостерон и адреналин — гремучая смесь.

Я наблюдал.

Мстители, — думал я. — Вот они. Собираются. Объединяются. Против меня.

Именно так, как я планировал.

Тор и Старк наконец перестали драться — то ли устали, то ли осознали абсурдность ситуации. Роджерс стоял между ними, как воспитатель между двумя детсадовцами.

— Он пойдёт с нами, — сказал Капитан, указывая на меня. — Без возражений.

Тор посмотрел на меня.

Я посмотрел на него.

Что-то прошло между нами — без слов, без жестов. Понимание? Сожаление? Обещание?

Мы ещё не закончили, — говорил его взгляд.

Я знаю, — отвечал мой.

— Хорошо, — сказал Тор наконец. — Но Тессеракт…

— После допроса, — отрезал Старк. — Сначала — ответы.

Они повели меня обратно к квинджету. Я шёл молча, позволяя им думать, что контролируют ситуацию.

Тор держался рядом. Я чувствовал его присутствие — тёплое, знакомое, раздражающее.

Брат.

Слово не хотело уходить. Застряло где-то внутри, как заноза.

Он пришёл за мной. Через космос. Через разрушенный мост. Он…

Нет, — оборвал я себя. — Это не меняет плана. Ничего не меняет.

Но когда я занял своё место в грузовом отсеке — снова под прицелом, снова в наручниках — я поймал себя на странном ощущении.

Впервые за всё время на Земле я чувствовал что-то, кроме расчёта.

Сожаление?

Или надежду?

Я не знал.

И это пугало больше, чем Танос.

Квинджет набрал высоту, унося нас к Хеликарриеру.

К следующему акту спектакля.

Игра продолжается, — напомнил я себе.

Но почему-то эти слова звучали иначе, чем раньше.

Глава 12. Стеклянная тюрьма

Хеликарриер впечатлял.

Даже меня — существо, видевшее золотые шпили Асгарда и бесконечную пустоту между мирами. Люди построили летающую крепость, вооружённую до зубов, способную исчезать с радаров и парить в облаках, как механический левиафан. За какие-то семьдесят лет после изобретения самолёта они дошли до этого. Впечатляющая скорость для расы, которая ещё вчера по космическим меркам жила в пещерах.

Меня провели через лабиринт коридоров — стальные стены, мигающие панели, запах рециркулированного воздуха и машинного масла. Агенты в чёрной форме провожали взглядами, руки на кобурах.

Камера, в которую меня поместили, была цилиндрической, из закалённого стекла и вибраниумных сплавов. Я узнал почерк — подобные конструкции использовались для содержания особо опасных существ ещё в древние времена. Принцип тот же: прозрачность создаёт иллюзию контроля, а на деле — просто позволяет наблюдать за зверем в клетке.

Под полом — люк. Я почувствовал пустоту под ногами ещё до того, как увидел механизм. Тридцать тысяч футов свободного падения для любого, кто попытается сбежать. Или для любого, кого решат сбросить.

— Впечатляет, — сказал я вслух, зная, что меня слушают. Камеры в каждом углу, микрофоны в стенах. — Хотя, полагаю, это строилось не для меня?

Динамик над дверью ожил:

— Для кого-то посильнее.

Голос Фьюри. Директор появился за стеклом через несколько секунд — вышел из тени, как будто ждал момента для эффектного появления. Повязка на глазу, чёрный плащ до пола, выражение человека, которому очень хочется кого-то пристрелить, но профессионализм не позволяет.

— Ах да, — я улыбнулся, позволяя голосу сочиться снисходительностью. — Зелёный монстр. Доктор Беннер. Вы держите его на поводке?

— Мы работаем вместе.

— Разумеется. Пока он полезен. — Я прошёлся по камере, касаясь пальцами стекла. Холодное, гладкое, толщиной сантиметров двадцать. — А когда перестанет быть полезен? Когда зелёная тварь внутри него решит, что ей надоело играть в героя?

Фьюри не ответил. Вместо этого подошёл к панели управления. Его палец завис над красной кнопкой.

— Тридцать тысяч футов. Прямо вниз. Хочешь проверить, умеют ли боги летать?

— Не особенно. Но спасибо за предложение.

Мы смотрели друг на друга сквозь стекло. Две маски, два набора скрытых намерений. Фьюри не доверял мне — это читалось в каждой линии его тела, в напряжении плеч, в том, как его единственный глаз ни на секунду не отрывался от моего лица. Я не доверял ему. Честные отношения, если подумать.

— Зачем тебе Тессеракт? — спросил он.

— Зачем вам?

— Я спросил первый.

— А я — бог. Мои вопросы важнее.

Фьюри усмехнулся — коротко, без веселья, одним углом рта.

— Ты не бог. Ты — пришелец с комплексом превосходства и магической палкой.

— Скипетр.

— Что?

— Это Скипетр. Не палка. Разница примерно как между вашим пистолетом и водяным ружьём.

Он покачал головой:

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя?

— Просвети меня.

— Я вижу существо, которое привыкло получать всё, что хочет. Которое никогда не слышало слова «нет». И которое впервые столкнулось с тем, что мир не прогибается под его желания.

— Интересная теория.

— Это не теория. Это опыт. Я видел таких, как ты. Диктаторы, тираны, безумцы с манией величия. Все они думали, что особенные. Все они закончили одинаково.

Я позволил улыбке стать шире:

— Разница в том, директор, что они были смертными. А я — нет.

Фьюри отвернулся от камеры.

— Мы ещё поговорим.

— С нетерпением жду.

Его шаги эхом отдавались в коридоре. Дверь закрылась с тихим шипением.

Я остался один.

Камень Разума пульсировал где-то далеко — Скипетр лежал в лаборатории, под охраной и сканерами. Но связь никуда не делась. Тонкая нить, протянутая через стены и переборки, позволяла мне чувствовать корабль.

И видеть.

Электроника Хеликарриера была сложной, но не непроницаемой. Камеры наблюдения работали на цифровых сигналах, а цифровые сигналы — это просто информация. Информация, которую Камень Разума мог… перехватывать.

Не контроль. Просто подглядывание.

Мстители собрались в командном центре — круглый стол, голографические экраны, лица, которые я знал по фильмам. Теперь они были реальными, трёхмерными, со всеми морщинами и шрамами, которые кинокамеры не могли передать.

Тони Старк сидел в кресле, закинув ноги на стол, и крутил в руках какой-то прибор. Его разум светился на периферии моего восприятия — яркий, хаотичный, похожий на фейерверк в замкнутом пространстве. Гений, спрятанный за бронёй сарказма.

— Итак, северный олень сидит в клетке, — сказал он, не глядя на остальных. — Что дальше?

— Допрос, — это Стив Роджерс. Капитан Америка. Его разум был другим — структурированным, почти геометрически правильным. Человек, который точно знает, что такое хорошо и что такое плохо. Опасный тип. — Нам нужно знать, где Тессеракт.

— Он не скажет.

Наташа Романова. Я сосредоточился на ней. Рыжие волосы, зелёные глаза, взгляд, который оценивал каждого в комнате как потенциальную угрозу. Её разум был… странным. Не хаос Старка, не геометрия Роджерса. Что-то вроде зеркального лабиринта — отражения отражений, маски под масками.

— Он не скажет сразу, — продолжила она. — Ему нравится играть.

— Ты его знаешь? — спросил Старк.

— Я знаю тип. Манипулятор. Нарцисс. Он хочет, чтобы мы спрашивали.

— Тогда не будем спрашивать.

— Нет. — Она покачала головой. — Будем. Но не о том, о чём он ждёт.

Тор стоял у окна, глядя на облака. Его разум был… тяжёлым. Как гранитная глыба, пронизанная золотыми прожилками молний. Он молчал, но я чувствовал его эмоции даже отсюда — смятение, боль, надежду, которую он не хотел признавать.

Мьёльнир лежал на столе рядом с ним. Никто из остальных не решался приблизиться к молоту.

— Он мой брат, — сказал Тор наконец.

— Он уничтожил базу «Пегас», убил наших людей и украл Тессеракт, — возразила Романова.

— Он усыновлённый.

Старк фыркнул. Роджерс бросил на него осуждающий взгляд — из тех, которые, наверное, отрабатывались на зеркале.

— Нам нужен план, — сказал Капитан. — Романова, ты говоришь с ним. Старк, Беннер — ищите Тессеракт через излучение. Тор…

— Я буду рядом, — перебил бог грома. — Если он попытается что-то сделать.

Беннер — невысокий, нервный, в очках с толстыми стёклами — поднял руку. Его разум был самым странным из всех. Два слоя, наложенных друг на друга: тихий, почти застенчивый учёный на поверхности, и что-то огромное, зелёное, бурлящее внизу.

— А если он хочет, чтобы мы его поймали?

Тишина.

— Объясни, — потребовал Фьюри.

— Он сдался. В Штутгарте. Мог сбежать — не сбежал. Мог драться — не стал. Это… нелогично. Если только плен — не часть плана.

Старк кивнул, отбросив прибор на стол:

— Брюс прав. Оленёнок играет в какую-то свою игру. Вопрос — в какую?

Романова встала:

— Я выясню.

Я закрыл глаза, разрывая связь с камерами.

Умные, — думал я. — Все умные. Беннер видит паттерн. Старк подозревает ловушку. Романова ищет слабости.

Хорошо. Пусть ищут. Пусть думают, что понимают.

Они увидят только то, что я позволю увидеть.

Она вошла в отсек через пятнадцать минут.

Я слышал её шаги задолго до того, как дверь открылась — мягкие, почти бесшумные, шаги человека, который привык подкрадываться. Но не бесшумные полностью. Она хотела, чтобы я знал о её приближении.

Романова остановилась в трёх метрах от стекла. Скрестила руки на груди. Изучала меня с выражением энтомолога, рассматривающего редкое насекомое.

Я ответил тем же.

Вблизи она была… интересной. Не красивой в классическом смысле — слишком много острых углов, слишком много контроля в каждом движении. Но притягательной. Как притягателен нож — холодный, опасный, идеально сбалансированный.

— Агент Романова, — я поклонился, насколько позволяло пространство камеры. — Наконец-то кто-то интересный.

— Ты хотел, чтобы тебя поймали.

Не вопрос. Утверждение. Она сразу перешла в атаку — хороший приём против тех, кто привык контролировать разговор.

— С чего ты взяла?

— Потому что ты не идиот. А идти против Мстителей в одиночку — идиотизм.

— Может, я самоуверен.

— Нет. Ты расчётлив. Каждое слово, каждый жест — продуман. Ты играешь роль.

Я позволил улыбке скользнуть по губам:

— Все играют роли, агент. Ты — не исключение. — Я наклонил голову, изучая её. — Наташа Романова. Бывший агент КГБ. Красная комната. Сколько имён ты сменила? Сколько лиц носила?

Её выражение не изменилось. Ни единого дрожания мускула.

— Мы говорим о тебе, не обо мне.

— Почему? Твоя история наверняка интереснее. Девочка, которую превратили в оружие. Женщина, которая пытается стереть красное из своего прошлого. — Я подошёл ближе к стеклу. — Скажи, агент, ты действительно веришь, что работа на Щ.И.Т. искупит всё, что ты сделала?

— Ты пытаешься меня задеть.

— Я пытаюсь понять. Ты — загадка. Мне нравятся загадки.

Романова шагнула ближе:

— Чего ты хочешь на самом деле?

— Мирового господства. Разве не очевидно?

— Это — фасад. Что под ним?

— Ещё больше фасада. Я как луковица — слои до бесконечности. Будешь чистить — только заплачешь.

— Забавно.

— Я стараюсь.

Она помолчала, меняя тактику. Я почти видел, как шестерёнки вращаются в её голове.

— Бартон, — сказала она наконец. — Ты его контролируешь.

— Возможно.

— Что с ним будет?

— То, что я решу.

— Ты можешь его освободить?

— Могу много чего. Вопрос — захочу ли.

Её глаза чуть сузились — едва заметно, на долю секунды:

— Он мой напарник.

— Он мой солдат. Хороший солдат. Верный. Послушный. — Я прижал ладонь к стеклу, зеркаля её позу. — Скажи, агент, каково это — знать, что твой друг выполняет мои приказы? Что каждая его мысль, каждое действие принадлежит мне?

— Ты пытаешься меня разозлить.

— Я пытаюсь тебя развлечь. Скука — страшная вещь, особенно в клетке.

Романова молчала. Ждала. Классический приём допроса — дать объекту заполнить тишину.

Я не заполнял.

— Ты ищешь слабость, — сказал я наконец. — Трещину в броне. Что-то, за что можно зацепиться. — Я развёл руками. — Ищи. Может, найдёшь. А может — я просто то, чем кажусь. Бог, которому наскучило небо и захотелось чего-то… приземлённого.

— Никто не является тем, чем кажется.

— Глубокая мысль. Ты её сама придумала или в учебнике по психологии прочитала?

Романова сделала ещё шаг. Теперь между нами был только метр стекла.

— Ты убивал, — сказала она тихо. — На базе. В Штутгарте. Ты способен на насилие.

— Разумеется.

— Но не на бессмысленное насилие. Каждая смерть имела цель.

— Ты мне льстишь.

— Я констатирую факт. Ты мог убить десятки — убил единицы. Это говорит о контроле. О плане.

— Или о лени.

— Ты не ленив.

— Откуда тебе знать?

— Потому что ленивые не завоёвывают миры.

Я рассмеялся — искренне, впервые за этот разговор:

— Браво, агент. Ты почти заставила меня поверить, что понимаешь меня.

— Я не претендую на понимание. Только на наблюдение.

— И что ты наблюдаешь?

— Существо, которое играет роль безумного завоевателя. Но под ролью — что-то другое.

— Что именно?

Она улыбнулась — первый раз за весь разговор:

— Это я и пытаюсь выяснить.

Романова развернулась к выходу.

— Мы ещё поговорим, — бросила она через плечо.

— Буду ждать с нетерпением.

Дверь закрылась.

Я смотрел ей вслед, сохраняя маску скучающего превосходства.

Умная, — думал я. — Очень умная. Она видит паттерны. Замечает несоответствия.

Но она ничего не получила. Ни единой конкретной зацепки.

Пусть думает, что близка к разгадке. Пусть ищет смысл там, где его нет.

Это тоже часть игры.

Часы тянулись медленно.

Я сидел в центре камеры, скрестив ноги, закрыв глаза. Со стороны это выглядело как медитация — и отчасти так и было. Но главное происходило внутри.

Связь с Камнем Разума пульсировала тонкой нитью. Скипетр лежал где-то в лаборатории — я чувствовал его, как чувствуешь собственную руку в темноте. Старк и Беннер изучали его, проводили сканирование, пытались понять принцип работы.

Они не понимали.

Камень Бесконечности нельзя понять приборами. Это всё равно что пытаться измерить океан линейкой.

Через связь я ощущал и другое — Бартона. Его разум был далеко, за пределами Хеликарриера, но нить контроля тянулась через расстояние. Он готовился. Собирал людей, оружие, транспорт. Выполнял приказы, которые я оставил перед пленением.

Скоро.

Я открыл глаза.

За стеклом появился новый посетитель.

Тор стоял молча, глядя на меня.

Без Мьёльнира — молот остался где-то в командном центре. Без брони — только простая одежда, которую люди считали «земной». Он выглядел… уставшим. Не физически — боги не устают от таких мелочей. Уставшим внутри.

— Ты не спишь, — сказал он наконец.

— Боги не нуждаются во сне так, как смертные.

— Мы оба знаем, что это неправда. Даже Один спит.

— Один — старик. Ему положено.

Тор не улыбнулся. Его глаза — голубые, яркие, невыносимо честные — искали что-то в моём лице.

— Локи… что с тобой произошло? После падения?

— Ничего интересного.

— Расскажи мне.

— Зачем?

— Потому что я хочу понять.

Я встал, подошёл к стеклу. Мы смотрели друг на друга — сантиметры прозрачного барьера между нами.

— Понять что, Тор? Что твой младший брат оказался не тем, кем ты думал? Это ты уже знаешь.

— Ты мой брат. Всегда был.

— Я — Ледяной Великан. Сын Лафея. Враг Асгарда с рождения.

— Это не определяет, кто ты.

— Нет? — Я рассмеялся. — Тогда что определяет? Воспитание? Один врал мне тысячу лет. Окружение? Весь Асгард смотрел на меня как на диковинку — странный принц с его странной магией. Ты? — Я наклонился ближе к стеклу. — Ты всегда был впереди, Тор. Всегда в свете. А я — всегда в тени.

— Я не знал, что ты так чувствовал.

— Разумеется, не знал. Ты никогда не смотрел достаточно внимательно.

Тор прижал ладонь к стеклу. Жест, который должен был быть примирительным.

— Вернись со мной. В Асгард. Мы разберёмся во всём вместе.

— Вместе? — Я отступил от стекла. — Нет, Тор. «Вместе» — это иллюзия. Всегда было. Ты — наследник. Я — запасной вариант. Так задумал Один, так и было.

— Отец любил тебя.

— Отец использовал меня. Как инструмент. Как козырь в рукаве для переговоров с Йотунхеймом. — Я развернулся к нему спиной. — Любовь? Не смеши меня.

— Тогда мать, — голос Тора дрогнул. — Фригга любила тебя. По-настоящему.

Что-то шевельнулось внутри. Память — не моя, Локи — о золотых волосах, мягком голосе, руках, которые учили первому заклинанию.

Я задавил это.

— Фригга любила идею меня. Сына, которого можно было учить, формировать, направлять. Не того, кем я оказался на самом деле.

— Это неправда.

— Ты был там? В её мыслях? Знаешь, что она чувствовала, глядя на синюю кожу своего «сына»?

Тор молчал.

— Вот именно, — сказал я.

— Дай мне шанс исправить, — его голос был тихим. Почти просящим. Бог грома, просящий своего младшего брата.

Жалкое зрелище, — подумал я.

И тут же: Нет. Не жалкое. Искреннее.

Я обернулся:

— Нет.

— Почему?

— Потому что некоторые вещи нельзя исправить. Можно только идти дальше.

— Куда? К чему ты идёшь?

— К тому, что мне принадлежит по праву.

— Мидгард — не твой по праву.

— Мидгард — начало. Первая ступень.

— К чему?

Я улыбнулся — холодно, отстранённо:

— Увидишь.

Тор ударил по стеклу. Камера содрогнулась.

— Хватит загадок! Говори прямо!

— Я говорю достаточно прямо, брат. Ты просто не хочешь слышать.

Он смотрел на меня ещё долго. В его глазах было что-то — боль? надежда? злость? — я не мог определить.

— Я не сдамся, — сказал он наконец. — Не откажусь от тебя. Что бы ты ни сделал.

— Твой выбор. Неразумный, но твой.

Тор развернулся и ушёл. Его шаги гремели в коридоре — тяжёлые, решительные.

Я остался один.

Сентиментальный дурак, — подумал я.

Но слова звучали глухо. Неубедительно даже для меня самого.

Ночь на Хеликарриере была условной — просто приглушённый свет и меньше движения в коридорах. Военная машина не спала, но замедлялась.

Я сидел в камере и ждал.

Связь с Бартоном становилась отчётливее. Он приближался — квинджет, взятый со склада Щ.И.Т.а, несколько наёмников, завербованных за последние дни. Взрывчатка. Оружие. План.

Мой план.

Время пришло.

Сигнал тревоги разорвал тишину.

Красные огни замигали по всему кораблю. Голос из динамиков — механический, безэмоциональный — объявил боевую готовность. Топот ног в коридорах, крики приказов, лязг оружия.

Первый взрыв пришёл со стороны двигателей.

Хеликарриер содрогнулся. Пол накренился, что-то загрохотало в стенах. Аварийное освещение замигало, заливая всё красным.

Второй взрыв — ближе. Стекло моей камеры завибрировало.

Я встал, спокойно отряхивая несуществующую пыль с одежды.

Бартон работает.

Через связь я чувствовал его — холодный, сфокусированный разум, выполняющий задачу. Он двигался по кораблю как призрак, обходя патрули, расставляя заряды. Профессионал.

Дверь в отсек с камерой открылась. Вошли двое — тактическое снаряжение, маски, автоматы.

— Вытаскиваем его, — сказал один.

— Отставить.

Голос за их спинами. Тор.

Он стоял в дверном проёме, Мьёльнир в руке. Молнии плясали по его телу, освещая коридор за ним сполохами белого света.

— Уходите, — сказал он наёмникам.

Они переглянулись. Подняли оружие.

Тор метнул молот.

Первый отлетел к стене с хрустом, который не оставлял сомнений о состоянии его рёбер. Второй попытался бежать — и Мьёльнир, возвращаясь в руку хозяина, врезался ему в спину.

Два тела на полу. Тор даже не запыхался.

— Локи, — он повернулся ко мне. — Что происходит?

— Разве не очевидно? — Я развёл руками. — Меня спасают.

— Это твоих рук дело?

— Обижаешь. Я заперт в клетке. Как я мог что-то организовать?

Ещё один взрыв. Хеликарриер накренился сильнее. Где-то в глубине корабля что-то загорелось — я чувствовал дым, просачивающийся через вентиляцию.

— Останови их, — сказал Тор.

— С какой стати?

— Люди гибнут!

— Люди всегда гибнут. Это их специальность.

Тор шагнул к панели управления:

— Я выпущу тебя. Ты поможешь остановить это.

— Или?

— Просто помоги, Локи. — Его голос изменился. Не приказ — просьба. — Ради всего, что было между нами.

Секунда. Две.

— Ладно.

Он нажал кнопку. Стекло отошло в сторону.

Я шагнул наружу — и Тор полетел в камеру.

Удар был быстрым. Ладонь на груди, толчок, усиленный остатками магии. Бог грома оказался там, где только что был я — внутри стеклянного цилиндра.

Я нажал кнопку закрытия.

— Ты слишком доверчив, брат.

— ЛОКИ!

Стекло сомкнулось. Тор ударил по нему Мьёльниром — камера содрогнулась, затрещала, но выдержала.

— Это выдержит Халка, — напомнил я. — Ты сильный. Но не настолько.

— Выпусти меня!

— Не сейчас.

Я развернулся к выходу.

И замер.

Колсон.

Он стоял у двери, блокируя путь. В руках — громоздкое оружие, ствол которого светился оранжевым. Не стандартное. Что-то экспериментальное.

— Прототип, — сказал Колсон спокойно. Его голос не дрожал, хотя сердце наверняка колотилось. — Собран из обломков Разрушителя. Того, что вы прислали в Нью-Мексико.

— Впечатляет.

— Отойдите от панели.

Я оценил ситуацию. Четыре метра до него. Оружие неизвестной мощности — если действительно из Разрушителя, может быть опасным даже для асгардца. Колсон — не боец, но тренирован, решителен.

— Вы готовы умереть за это? — спросил я.

— Если придётся.

— Почему? Что вам Щ.И.Т.? Что вам эти люди?

— Они — то, во что я верю.

— Вера, — я покачал головой. — Такая человеческая слабость.

За моей спиной Тор снова ударил по стеклу. Камера заскрипела — трещина побежала по поверхности.

Времени не было.

Иллюзия — простейшая, отточенная до автоматизма. Копия меня осталась стоять у панели, а настоящий я скользнул в тень, используя момент, когда Колсон моргнул.

Он выстрелил — оранжевый луч прошёл сквозь иллюзию, врезался в стену за ней. Металл оплавился, зашипел.

Опасное оружие, — отметил я.

Но уже поздно.

Я был за его спиной.

Скипетра не было — он всё ещё в лаборатории. Но кинжал, спрятанный в складках одежды, был на месте. Лезвие вошло в бок — не глубоко, между рёбрами, избегая жизненно важных органов.

Колсон охнул. Оружие выпало из рук.

— Ничего личного, — сказал я, вытаскивая кинжал.

Он сполз по стене, зажимая рану. Кровь текла между пальцами — много, но не фатально. Печень не задета. Крупные сосуды — тоже.

Если медики придут в ближайшие десять минут, он выживет.

Я подошёл к панели управления.

— ЛОКИ! — Тор бился о стекло. Трещины расползались, но камера держалась. — НЕ СМЕЙ!

Я нажал кнопку сброса.

Люк под камерой открылся. Тор и стеклянный цилиндр рухнули вниз — в облака, в пустоту, в тридцать тысяч футов свободного падения.

Он выживет. Молот его спасёт — всегда спасал.

Я подобрал оружие Колсона — пригодится — и направился к выходу.

На полу за спиной агент хрипел. Его глаза — затуманенные болью, но всё ещё осознающие — следили за мной.

— Почему… не добил? — прохрипел он.

Я не ответил.

Потому что мёртвые герои — плохие герои, — подумал я.

Но вслух этого говорить было нельзя.

Я вышел в коридор, не оглядываясь.

Хеликарриер горел.

Дым заполнял коридоры, аварийное освещение мигало красным. Люди бегали, кричали, пытались справиться с хаосом. Один двигатель был уничтожен — корабль кренился, теряя высоту.

Я двигался сквозь это, как призрак. Иллюзии скрывали меня от камер и случайных взглядов. Агенты пробегали мимо, не замечая.

Лаборатория была близко.

Скипетр ждал.

Дверь поддалась под ударом — замок выгорел от оранжевого луча из украденного оружия. Внутри было пусто — Старк и Беннер эвакуировались во время атаки.

Скипетр лежал на столе, окружённый сканерами и проводами.

Я взял его в руку.

Камень Разума откликнулся мгновенно — волна тепла, узнавания, почти радости. Как встреча с потерянной частью себя.

Скучал, — пришла мысль. Не моя — Камня.

Взаимно, — ответил я.

Через связь я потянулся к Бартону. Он был на лётной палубе, готовил квинджет.

Уходим.

Понял, — пришёл ответ.

Я направился к выходу.

Мимо — горящие коридоры, кричащие люди, разрушающийся корабль. Всё это было фоном, декорацией. Важным было только одно — добраться до квинджета, покинуть Хеликарриер.

Следующая остановка — Нью-Йорк.

Следующий акт — вторжение.

Квинджет поднялся в воздух, когда Хеликарриер ещё боролся за жизнь.

Я сидел в грузовом отсеке, Скипетр в руках, и смотрел в иллюминатор. Летающая крепость отдалялась — дымящаяся, накренившаяся, но всё ещё держащаяся в воздухе.

Они справятся. Второй двигатель перезапустят. Корабль не упадёт.

Но время — выиграно.

Бартон сидел в кресле пилота, молча управляя машиной. Его разум был спокойным, сфокусированным — идеальный солдат.

Скоро, — думал я. — Скоро ты освободишься. Романова найдёт способ. Или найдёт кто-то другой.

Но не сейчас. Сейчас ты мне ещё нужен.

Квинджет набрал высоту, разворачиваясь на восток.

Нью-Йорк ждал.

Портал ждал.

Глава 13. Врата хаоса

Нью-Йорк раскинулся под нами — бетонные каньоны, стеклянные башни, миллионы огней в предрассветной дымке. Город, который никогда не спит. Город, который через несколько часов превратится в поле боя.

Квинджет снижался над Манхэттеном, невидимый для радаров. Бартон вёл машину уверенно, руки на штурвале двигались автоматически — мышечная память профессионала. Он знал коды маскировки Щ.И.Т.а, знал слепые зоны в системе ПВО, знал, как подойти к любой точке города незамеченным.

Башня Старка возвышалась над горизонтом — стеклянная игла, увенчанная посадочной площадкой. Буква «А» на фасаде ещё не появилась — это будет позже, после битвы. Сейчас здание носило имя своего создателя, и реактор на крыше светился голубым — дуговой реактор Старка, чистая энергия, способная питать целый квартал.

Или стабилизировать межпространственный портал.

— Садимся, — сказал Бартон.

Квинджет опустился на площадку мягко, почти беззвучно. Двигатели перешли в режим ожидания, трап опустился.

Я вышел первым. Ветер на высоте сорока этажей был холодным, резким — он трепал полы плаща, бросал в лицо запах выхлопных газов и чего-то химического. Нью-Йорк пах иначе, чем Москва. Иначе, чем Асгард. Иначе, чем мёртвый камень Санктуария.

Селвиг уже был здесь.

Он работал всю ночь — я чувствовал это через ослабевшую, но всё ещё живую связь. Портальная установка громоздилась на краю крыши: металлические дуги высотой в два человеческих роста, толстые кабели, змеящиеся по бетону, мерцающие индикаторы на панели управления. Конструкция выглядела как помесь радиотелескопа и средневекового орудия пыток — человеческая технология, пытающаяся обуздать силу, которую не понимала.

В центре — крепление для Тессеракта. Пустое гнездо, ожидающее своего сердца.

— Готово, — сказал Селвиг, не отрываясь от консоли. Его глаза были красными от недосыпа, волосы растрёпаны, на щеке — след от паяльника. Но голос звенел возбуждением. — Система стабильна. Калибровка завершена. Осталось только вставить куб.

Я достал контейнер из квинджета. Тессеракт пульсировал внутри — холодный голубой свет, древняя сила, заключённая в идеальную геометрическую форму. Камень Пространства. Один из шести осколков изначального света.

Камень Разума в Скипетре откликнулся немедленно. Тепло разлилось по руке, вибрация прошла по костям. Братья чувствовали друг друга — притяжение, резонанс, что-то похожее на радость встречи после долгой разлуки.

— Сколько до активации? — спросил я.

— Час. Может, меньше. Система должна синхронизироваться с энергетической сигнатурой куба, выстроить стабильное поле…

— Начинай.

Селвиг взял Тессеракт — осторожно, почти благоговейно, как жрец берёт священную реликвию — и поместил в крепление. Куб вошёл идеально, словно был создан для этого гнезда. Щелчок. Гудение. Голубое свечение усилилось, заливая крышу призрачным светом.

Установка ожила. Индикаторы замигали, стрелки поползли по шкалам, где-то внутри механизма что-то защёлкало, набирая обороты.

Я отошёл к краю площадки и посмотрел вниз.

Сорок этажей. Люди внизу казались муравьями — крошечные фигурки, спешащие по своим делам. Машины ползли по улицам, как жуки по стеклу. Жёлтые такси, чёрные лимузины, разноцветные автобусы. Обычное утро в Нью-Йорке. Последнее обычное утро для многих из них.

Связь с Санктуарием пульсировала на краю сознания — далёкая, но реальная. Танос ждал. Я чувствовал его присутствие как тяжесть на плечах, как взгляд в спину. Он смотрел через Камень Разума, видел то, что видел я.

Армия читаури ждала по ту сторону портала. Тысячи солдат. Десятки левиафанов. Флот, способный сровнять город с землёй.

Час тянулся медленно.

Солнце поднималось над горизонтом, заливая небоскрёбы золотом. Тени укорачивались. Город просыпался — гудки машин, крики торговцев, грохот строительных площадок.

Бартон патрулировал периметр — молчаливый, эффективный. Его лук был наготове, глаза постоянно сканировали небо. Профессионал до мозга костей, даже под контролем.

Селвиг возился с установкой, бормоча формулы и уравнения. Часть его — та, которую я оставил нетронутой — понимала, что делает. Понимала последствия. Но контроль Камня глушил эти мысли, как подушка глушит крик.

Я стоял на краю крыши, глядя на город.

— Готово! — крикнул Селвиг наконец. Его голос дрожал от возбуждения. — Система на полной мощности. Можем открывать портал.

Я подошёл к установке. Тессеракт сиял в центре — ярче, чем раньше. Энергия текла по контурам, заряжая дуги. Воздух вокруг потрескивал от статического электричества.

— Делай.

Селвиг нажал кнопку.

Луч света ударил в небо.

Голубой столб — чистая энергия, концентрированное пространство — пронзил облака, уходя в бесконечность. На вершине, там, где луч заканчивался, реальность начала рваться. Складки, рябь, как на воде от брошенного камня. Чернота проступала сквозь голубое небо, расползаясь, как чернильное пятно на бумаге.

Портал открывался.

Дыра в небе расширялась — десять метров, двадцать, пятьдесят. Чёрная бездна, окаймлённая синим огнём. Сквозь неё виднелось что-то — не звёзды, не пустота. Другое небо. Другой мир. Санктуарий.

И армия.

Первые читаури хлынули через портал — на глайдерах, похожих на механических скатов. Серые фигуры в хитиновой броне, с энергетическими копьями в руках. Десятки. Сотни. Непрерывный поток.

Они заполнили небо над Манхэттеном — тёмные силуэты на фоне утреннего солнца. Визг двигателей резал уши. Первые выстрелы — голубые лучи — ударили в здания, в машины, в людей.

Внизу началась паника.

Крики. Тысячи криков, сливающихся в один непрерывный вой ужаса. Люди бежали по улицам, толкая друг друга, падая, поднимаясь, снова падая. Машины врезались в столбы, в витрины, друг в друга. Кто-то пытался спрятаться в зданиях, кто-то бежал к мостам, кто-то просто стоял, задрав голову, не в силах поверить в то, что видит.

Через связь с командирами читаури я начал отдавать приказы.

Не словами — образами, намерениями. Камень Разума усиливал сигнал, транслируя мою волю сотням примитивных разумов.

Северный сектор — промышленная зона. Склады, фабрики, пустые доки. Атаковать.

Западный сектор — порт. Контейнеровозы, краны, грузовые терминалы. Атаковать.

Центральный сектор — жилые кварталы. Квартиры, школы, больницы. Облететь. Не трогать.

Приказы шли, но армия была огромной. Не все слышали — связь с рядовыми читаури была слабой, опосредованной через командиров. Не все подчинялись — инстинкты хищников, увидевших добычу, брали верх над приказами.

Где-то внизу что-то взорвалось. Столб чёрного дыма поднялся над улицей.

Левиафан прошёл через портал.

Огромный — размером с подводную лодку, может, больше. Бронированная туша, покрытая хитиновыми пластинами, каждая толщиной в метр. Существо плыло по воздуху, как кит по воде — медленно, величественно, неостановимо. Читаури цеплялись к его бокам, десятки маленьких фигурок на фоне гигантской туши, спрыгивая на крыши зданий, врываясь в окна.

За первым левиафаном появился второй. Третий. Четвёртый.

Один из них — самый крупный, с шрамами на морде — повернул к центру города. К жилым кварталам.

Я сосредоточился, вкладывая всю волю в приказ. Камень Разума вспыхнул, усиливая сигнал.

Образ: вода. Река. Гудзон. Туда.

Левиафан замер в воздухе. Его примитивный разум — если это можно было назвать разумом — боролся с командой. Инстинкт говорил: добыча здесь, много добычи, лёгкая добыча. Приказ говорил: нет, туда, к воде.

Я надавил сильнее. Не просьба — требование. Не образ — императив.

ТУДА.

Левиафан издал низкий рёв — звук, от которого задрожали стёкла в ближайших зданиях — и повернул. Медленно, неохотно, как собака, которую оттаскивают от миски. Но повернул. Направился к реке, унося читаури подальше от жилых домов.

Старк появился первым.

Красно-золотой силуэт вынырнул из-за небоскрёба, репульсоры оставляя за собой инверсионные следы. Он двигался быстро — быстрее, чем глайдеры читаури. Вираж, разворот, залп — три глайдера взорвались, превращаясь в огненные шары.

— ДЖАРВИС, сколько их? — голос Старка прорезался через помехи на перехваченных частотах.

— Сэр, количество продолжает расти. Текущая оценка — свыше тысячи единиц. Рекомендую сосредоточиться на источнике.

— Легко сказать.

Железный Человек нырнул между зданиями, уходя от преследования. Пятеро читаури на глайдерах пытались зайти ему в хвост. Старк резко затормозил, развернулся в воздухе, выпустил серию мини-ракет. Пятеро стали нулём.

Он был хорош. Очень хорош. Но один против армии — даже гений в летающей броне — не справится.

К счастью, он был не один.

Квинджет Щ.И.Т.а прорвался сквозь хаос — чёрный силуэт среди серых тварей. Романова за штурвалом, руки уверенно держали управление. Роджерс у открытого люка, щит на руке, готовый к прыжку.

Они высадились на перекрёстке Парк-авеню и 42-й улицы — прямо в гущу боя. Роджерс приземлился первым, щит принял удар энергетического копья. Отскок — вибраниум пел, отражая энергию — и щит врезался в ближайшего читаури, отбросив его на пять метров.

Романова выпрыгнула следом. Два пистолета, непрерывный огонь. Она двигалась как танцовщица — плавно, экономно, каждое движение выверено до миллиметра. Читаури падали, не успевая понять, что произошло.

Бартон появился рядом с ней — лук в руках, колчан за спиной. Его глаза были ясными, чистыми. Голубое свечение контроля исчезло.

Я почувствовал момент разрыва — как лопнувшая струна, резкий щелчок в сознании. Двадцать минут назад, когда он занял снайперскую позицию на одной из высоток. Романова нашла его — потому что знала, как он думает. Годы партнёрства, сотни совместных операций. Она читала его выбор позиций как открытую книгу, а я не стал переписывать эти страницы. Не изменил то, как он оценивает углы обстрела, высоту, пути отхода. Оставил профессионала профессионалом.

Она поднялась на крышу. Он навёл на неё лук. И она ударила — быстро, точно, без колебаний.

Сильный удар по голове. Именно та лазейка, которую я оставил.

Бартон был свободен — и он был зол. На меня. На себя. На всё, что заставили делать его руки.

Стрела за стрелой находили цели. Обычные, взрывные, электрические — целый арсенал в одном колчане. Читаури падали быстрее, чем успевали понять, откуда пришла смерть.

Теперь их было четверо внизу. Старк в воздухе. И скоро будет больше.

Тор упал с неба.

Буквально — обрушился на крышу башни, как метеорит. Удар был такой силы, что бетон треснул, образуя кратер в три метра диаметром. Осколки разлетелись во все стороны. Молнии плясали по его телу, перетекая с плеча на плечо, искрясь на кончиках волос.

Мьёльнир сиял в его руке — древнее оружие, выкованное в сердце умирающей звезды.

— Локи!

Я развернулся к нему, Скипетр наготове.

— Брат. Рад, что ты выжил. Падение было… впечатляющим.

— Останови это! — Он шагнул ко мне, молот поднят. — Закрой портал!

— Зачем?

— Люди гибнут!

— Люди смертны. Это их природа. Они рождаются, размножаются, умирают — как мухи. Сегодняшний день не изменит статистику.

— Это не ты! — Тор остановился в трёх шагах. Его глаза искали что-то в моём лице — брата, которого он знал. Брата, которого потерял. — Не тот Локи, которого я знал.

— Тот Локи был слаб. Сентиментален. Он верил в семью, которая его предала. Я — нет.

Он замахнулся.

Я создал три копии — твёрдые, плотные, результат недель тренировок в камере Санктуария. Они были почти настоящими: та же одежда, то же лицо, та же высокомерная усмешка. Только чуть прозрачные, если присмотреться. Но кто будет присматриваться в разгар боя?

Копии атаковали с трёх сторон, пока настоящий я отступил в тень.

Мьёльнир врезался в первую копию. Она приняла удар — не рассыпалась сразу, как обычная иллюзия, а отлетела назад, врезавшись в парапет. Тор замешкался на долю секунды, удивлённый сопротивлением.

Вторая копия использовала эту паузу. Ледяной клинок — наследие Йотунов, не магия — материализовался в её руке. Удар в бок, в щель между пластинами брони. Клинок скользнул по металлу, оставив белый след инея.

Тор развернулся, отмахнулся молотом. Копия уклонилась — но недостаточно быстро. Мьёльнир задел её плечо, и она рассыпалась зелёными искрами.

Третья копия атаковала сзади — удар Скипетром (тоже копией, разумеется) в спину. Тор почувствовал движение, но не успел среагировать. Остриё царапнуло броню между лопатками.

— Иллюзии! — рявкнул он, разворачиваясь. Молния сорвалась с Мьёльнира, испепелив третью копию. — Ты всегда прятался за фокусами!

— Фокусы работают, — ответил я из тени.

Он повернулся на голос — и я атаковал.

Скипетр против молота. Древко скрестилось с рукоятью Мьёльнира. Металл зазвенел, искры посыпались.

Тор был сильнее — намного сильнее. Каждый его удар нёс в себе мощь грозы, тысячи лет тренировок, божественную силу Одинсона. Я чувствовал это через вибрацию в руках, через гул в костях.

Но я был быстрее. И я знал, как он дерётся.

Тысяча лет совместных тренировок. Тысяча лет спаррингов, турниров, настоящих битв плечом к плечу. Память тела помнила каждый его приём, каждую привычку, каждую слабость.

Горизонтальный удар справа — я ушёл влево, скользнув под его рукой.

Вертикальный удар сверху — шаг назад, Мьёльнир врезался в бетон, выбивая фонтан осколков.

Контратака в открывшийся бок — лезвие Скипетра царапнуло броню. Не пробило, но заставило отступить.

— Ты стал лучше, — признал Тор, потирая бок.

— У меня был хороший учитель. И много времени для практики.

Он ударил снова — быстрее, злее. Я создал ледяной щит на левой руке. Холод Йотунхейма потёк по венам, знакомый, почти приятный. Лёд формировался мгновенно — круглый щит, толщиной в ладонь, твёрдый как сталь.

Мьёльнир врезался в лёд.

Щит раскололся — но выдержал удар. Осколки разлетелись, один рассёк мне щёку. Кровь — тёплая, тёмная, почти чёрная — потекла по лицу.

Я откатился в сторону, уходя от следующего удара. Левая рука онемела от удара, но кости целы.

— Сдавайся, — сказал Тор. — Пока можешь.

— Сдаться?

Я сменил тактику. Прямой бой — не мой стиль. Никогда не был. Даже с памятью тела, с рефлексами, отточенными веками, я не мог победить Тора в честном поединке. Он был воином. Я был магом.

Оборотничество.

Форма потекла, меняясь. Кости сдвигались, мышцы перестраивались, кожа меняла цвет. Секунда — и передо мной стоял не я, а он сам. Точная копия Тора Одинсона, до последней детали. Рост, вес, черты лица, даже шрам на подбородке от битвы с драконом триста лет назад.

И голос. Голос был идеален — глубокий, раскатистый, с лёгким асгардским акцентом.

Бог грома замер.

— Что…

Я ударил его его же лицом. Кулак — тяжёлый, твёрдый — врезался в челюсть. Тор отшатнулся от неожиданности, больше от шока, чем от силы удара.

— Каково это? — спросил я его голосом. — Драться с самим собой?

— Трюки!

— Эффективные трюки.

Он замахнулся — но я уже менял форму снова. Романова. Маленькая, быстрая, ускользающая. Мьёльнир пролетел над головой, там, где секунду назад была моя грудь.

Перекат. Снова смена — Капитан Америка. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое смотрело с агитационных плакатов сороковых. Я перехватил молот рукой — не поднял, это невозможно, но отклонил траекторию — и ударил Тора локтем в лицо.

Он отступил, кровь из разбитной губы.

— Хватит!

Молния.

Он призвал её без предупреждения — столб белого огня обрушился с неба, ударив в центр крыши. Гром прокатился над городом, заглушая звуки битвы внизу.

Я отпрыгнул, но волна энергии всё равно отбросила меня к парапету. Форма сбросилась — снова я, настоящий, в обгоревшей одежде.

Тор шёл ко мне, Мьёльнир искрился молниями.

— Довольно игр, брат.

Я поднялся, опираясь на Скипетр. Тело протестовало — молния, даже касательный удар, это не шутка.

— Тогда убей меня.

Он остановился.

— Что?

— Убей. — Я развёл руками. — Если ты готов — сделай это. Один удар. Конец войне.

Тор смотрел на меня. Мьёльнир дрожал в руке.

— Ты мой брат.

— Я твой враг. Посмотри вокруг.

Город горел. Дым поднимался над улицами, чёрные столбы на фоне голубого неба. Читаури летали между зданиями, стреляя во всё, что двигалось. Где-то вдалеке рычал левиафан.

— Это моих рук дело, — продолжил я. — Я привёл армию. Я открыл портал. Я принёс войну на эту планету. Убей меня — и это закончится.

— Портал не закроется от твоей смерти.

— Но армия потеряет командира.

Он колебался. Борьба в его глазах — долг против любви, воин против брата.

— Нет, — сказал он наконец. — Я не буду убивать тебя, Локи. Но я остановлю тебя.

— Левиафан! — крик снизу. Голос Роджерса, усиленный каким-то устройством. — Тор, нам нужна помощь!

Мы оба посмотрели. Гигантская тварь неслась к башне — прямо на нас. Пасть открыта, ряды зубов, каждый размером с человека.

Тор поднял Мьёльнир.

— Это не закончено, брат.

— Никогда не заканчивается.

Он взмыл в воздух, раскручивая молот. Молния ударила в морду левиафана, заставив существо отвернуть с рёвом боли. Тор приземлился на броню твари и начал крушить её изнутри — каждый удар Мьёльнира пробивал хитин, как картон.

Я остался на крыше.

Передышка. Короткая, но нужная.

Халк появился через двадцать минут.

Сначала — рёв. Звук, от которого задрожали стёкла в башне, звук, который был больше похож на раскат грома, чем на голос живого существа.

Потом — зелёная фигура, прыгающая между зданиями. Каждый прыжок — сотни метров. Каждое приземление — кратер в асфальте.

Халк врезался в левиафана на полной скорости.

Бронированная туша — тонны хитина и мышц — остановилась, как будто налетела на стену. Левиафан взвыл, пытаясь стряхнуть зелёную фигуру, но Халк вцепился в морду существа мёртвой хваткой. Пальцы — каждый толщиной с бревно — погрузились в хитин, раздирая броню, как бумагу.

Левиафан рухнул на улицу. Здания содрогнулись от удара. Облако пыли поднялось к небу.

Халк спрыгнул с туши и побежал к следующей цели, оставляя за собой хаос и разрушения. Читаури, попадавшиеся на пути, просто переставали существовать — один удар, и от них оставалось мокрое пятно.

Мстители работали вместе.

Старк в воздухе — координировал атаки, расстреливал глайдеры, наводил удары на крупные цели. Роджерс на земле — руководил эвакуацией гражданских, одновременно отбиваясь от волн читаури. Романова и Бартон прикрывали узкие улицы, не давая тварям прорваться к убежищам. Тор метал молнии в левиафанов, один за другим сбивая их на землю.

Шесть человек против армии.

И они побеждали.

Читаури падали быстрее, чем приходили новые. Портал работал, но пропускная способность была ограничена — изменения, которые Селвиг внёс в установку, сработали.

Старк поднялся к башне через час после начала битвы.

Его броня была побита — вмятины, царапины, один репульсор искрил. Краска облезла в нескольких местах, обнажая титановый сплав. Но он всё ещё летел, всё ещё сражался.

— Эй, Рудольф! — голос через динамики. — Готов сдаться?

— С чего бы?

— Посмотри вокруг. Твоя армия тает.

Он приземлился на площадку. Шлем сложился, открывая лицо — усталое, покрытое потом и копотью, но с горящими глазами.

— Знаешь, что я думаю? — Старк шагнул ко мне. — Ты не хочешь побеждать.

— Интересная теория.

— Ты выбрал Нью-Йорк. Самый защищённый город на планете. Где Мстители. Где я. Где, чёрт возьми, всё население вооружено смартфонами и снимает каждый твой чих. — Он развёл руками. — Это не стратегия завоевателя. Это стратегия идиота. Или того, кто хочет проиграть.

— Или стратегия того, кто хочет аудиторию.

Я поднял Скипетр.

— Проверим?

Старк поднял руку — репульсор зарядился, синее свечение.

Я ударил первым.

Луч Скипетра — концентрированная энергия Камня Разума — врезался в броню. Старк отлетел назад, врезался в парапет, перекатился.

— Ауч, — сказал он, поднимаясь. — Это было грубо.

Ответный выстрел — я ушёл в сторону, создавая две твёрдые копии. Они разбежались, отвлекая внимание.

Старк выстрелил в левую копию — она рассыпалась. Правая атаковала, ударив его в спину ледяным клинком. Йотунский лёд прорезал внешний слой брони, оставив глубокую борозду.

— Твёрдые иллюзии и крио? — Он развернулся, сбивая копию с ног репульсорным ударом. — Много фокусов для одного злодея.

— У меня целый арсенал.

Я атаковал сам — Скипетр целился в реактор. Старк отбил удар предплечьем, контратаковал. Кулак в бронированной перчатке просвистел мимо моего лица.

Мы дрались среди обломков — бетон, стекло, куски металла от разрушенной мебели. Броня против магии. Технология против древней силы.

Он был изобретателен — каждый раз, когда я думал, что предсказал его ход, он выкидывал что-то новое. Мини-ракеты из плеча. Лазер из груди. Какой-то диск, который взорвался у моих ног, отбросив меня назад.

Но я был быстрее. И я знал его слабость.

Реактор.

Ледяной клинок сформировался в руке — длинный, острый, холодный. Я ударил — прямо в центр груди. Не пробить броню, но заморозить. Лёд расползся по металлу, системы замигали красным.

Старк отшатнулся, оттирая иней с груди.

— Ты зависишь от этой машины, — сказал я.

— А ты — от своей палки.

Он схватил Скипетр, рванул на себя. Я не ожидал — хватка ослабла, и оружие выскользнуло из рук.

Удар кулаком — бронированным кулаком — в лицо. Я отлетел назад, вкус крови во рту.

Старк подобрал Скипетр, взвесил его в руке.

— Интересная штука. ДЖАРВИС, просканируй.

— Сэр, входящий объект. Баллистическая траектория. Ядерная боеголовка.

Мы оба замерли.

— Совет Безопасности санкционировал ядерный удар по Манхэттену. Время до удара — три минуты.

Старк посмотрел на небо. Маленькая точка, растущая с каждой секундой.

— Твою мать.

Он бросил Скипетр — оружие зазвенело о бетон — и взмыл в воздух. Броня заработала на последних резервах, унося его навстречу ракете.

Я смотрел, как он хватает её — двумя руками, репульсоры на максимуме. Как меняет траекторию — медленно, мучительно, каждый метр даётся с боем. Как несёт её вверх, к порталу.

Железный Человек влетел в дыру в небе.

Ракета — вместе с ним.

Секунда. Две. Три.

Вспышка — по ту сторону портала. Яркая, ослепительная. Ядерный огонь, пожирающий командный корабль читаури.

Через связь с Камнем я почувствовал, как обрывается контакт. Тысячи разумов, гаснущих одновременно — как свечи, задутые ветром.

На улицах читаури падали — марионетки, у которых обрезали нити. Глайдеры врезались в здания, левиафаны рухнули, где стояли.

— Закрывай портал! — крик Романовой снизу.

Селвиг был у консоли. Его руки двигались уверенно — часть его, которую я оставил нетронутой, знала, что делать.

Портал начал сужаться.

Старк падал обратно — без сознания, броня мертва. Красно-золотая фигура кувыркалась в воздухе, всё ближе к земле.

Халк прыгнул.

Поймал его в последней секунде, приземлился на крышу соседнего здания, смягчив удар своим телом.

Голубой свет погас. Тессеракт замолчал.

Портал закрылся.

Халк нашёл меня через пять минут.

Я стоял у панорамного окна в пентхаусе Старка, глядя на разрушенный город. Скипетр лежал на полу — там, где его бросил Старк.

Тяжёлые шаги за спиной. Пол дрожал.

Я обернулся.

Халк стоял в дверном проёме — три метра зелёной ярости, мышцы перекатываются под кожей. Его глаза — маленькие, налитые кровью — смотрели на меня с чем-то, похожим на предвкушение.

— Хилый бог, — прорычал он.

Я поднял руки:

— Подожди. Мы можем…

Он не стал ждать.

Зелёная рука метнулась ко мне быстрее, чем я успел среагировать. Пальцы — каждый толщиной с моё запястье — сомкнулись на лодыжке.

Рывок.

Меня подняло в воздух и швырнуло вниз. Спина врезалась в мраморный пол — камень треснул, осколки впились в плоть. Боль прошила позвоночник.

Ещё удар. Справа налево. Пол снова треснул.

Слева направо. Что-то хрустнуло — рёбра? плечо?

Я попытался создать иллюзию — отвлечь его, выиграть секунду. Зелёная вспышка, копия появилась рядом.

Халк даже не посмотрел на неё. Просто ударил меня снова, и концентрация сбилась. Копия рассеялась.

Ледяной клинок — последняя попытка. Я вложил всё, что осталось, в формирование оружия. Холод потёк по руке, лёд начал кристаллизоваться…

Халк перехватил мою руку и сжал.

Лёд раскрошился. Кости захрустели. Я закричал — впервые за весь бой, настоящий крик боли.

— Хилый, — повторил Халк с удовлетворением.

Он поднял меня за ногу — я висел вниз головой, мир кружился — и начал бить об пол методично, как выбивают ковёр.

Удар. Бетон. Боль.

Удар. Бетон. Боль.

Удар. Бетон. Боль.

Я потерял счёт. Потерял ощущение тела. Остался только ритм — вверх, вниз, удар, вверх, вниз, удар.

Где-то на периферии сознания Камень Разума пытался что-то сказать. Предупреждение? Совет? Неважно. Я не мог сосредоточиться.

Наконец Халк остановился.

Он швырнул меня в угол — я врезался в стену, сполз на пол. Каждая кость в теле кричала. Кровь текла из десятка ран — из носа, изо рта, из рассечённого лба.

— Хилый бог, — сказал Халк в третий раз. И ушёл, топая так, что люстра на потолке закачалась.

Я лежал в кратере собственного создания. Потолок плыл перед глазами — трещины расходились от места удара, как паутина.

Тело регенерировало — медленно, мучительно. Асгардская физиология плюс наследие Йотунов. Кости срастались, раны затягивались. Через час я смогу встать. Через день — буду как новый.

Но сейчас…

Сейчас я просто лежал и дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Мстители нашли меня через десять минут.

Все шестеро. Побитые, уставшие, покрытые пылью и кровью — но победившие.

Они стояли полукругом, глядя на меня сверху вниз. Старк — броня помята, но на ногах. Роджерс — щит в руке, готовый к бою. Романова — лицо непроницаемое, как всегда. Бартон — лук опущен, но стрела на тетиве. Беннер — снова человек, завёрнутый в какую-то тряпку. И Тор — молот в руке, боль в глазах.

— Готов сдаться? — спросил Старк.

Я с трудом сел. Каждое движение отдавалось болью.

— Пожалуй. — Голос хрипел. — Выпить найдётся?

Тор подошёл первым. Опустился на колено, чтобы быть на одном уровне со мной.

— Ты поедешь со мной, — сказал он тихо. — В Асгард. На суд.

— Как скажешь, брат.

Наручники защёлкнулись на запястьях — асгардские, тяжёлые, блокирующие магию. Намордник закрыл нижнюю часть лица — металлическая решётка, не дающая говорить.

Меня подняли — Тор с одной стороны, Роджерс с другой — и повели к выходу.

Мимо разрушенной мебели. Мимо выбитых окон. Мимо кратера, который оставил Халк.

Романова смотрела на меня. Её глаза ничего не выражали — но я знал, что она думает. Анализирует. Ищет паттерны. Пытается понять, что здесь не так.

Пусть ищет.

Битва закончилась.

Вторжение провалено. Мстители победили. Читаури уничтожены.

А я — проиграл.

Именно так, как планировал.

Они собрались в Центральном парке на следующий день.

Солнце светило ярко — издевательски ярко для города, который ещё дымился после инопланетного вторжения. Трава была зелёной, деревья шелестели листвой. Где-то пели птицы.

Я стоял в наручниках, намордник всё ещё на лице. Рядом — Тор с контейнером. Внутри контейнера — Тессеракт, мирно светящийся голубым.

Мстители окружали нас — не как охрана, скорее как почётный караул. Старк в костюме, без брони. Роджерс в форме, щит за спиной. Романова в чёрном, руки скрещены на груди. Бартон рядом с ней, молчаливый. Беннер в стороне, нервно потирая руки.

— Готов? — спросил Тор.

Я кивнул.

Он активировал Тессеракт. Голубой свет окутал нас обоих — тёплый, мягкий, совсем не похожий на хаос портала.

Последнее, что я видел — лица Мстителей. Команда, которую я помог создать. Защитники Земли, которые теперь знали, что угрозы приходят не только с их планеты.

Старк поднял руку — то ли прощание, то ли приветствие.

Свет поглотил нас.

Когда он рассеялся, мы стояли на Радужном мосту. Том самом мосту, с которого я упал целую вечность назад.

Асгард сиял впереди — золотые шпили, белые стены, вечное небо. Дом, который никогда не был моим домом.

Следующая остановка — тронный зал Одина.

Следующий акт — суд и приговор.

Но это была не проблема.

Это была возможность.

P.S. На этой главе следование канону заканчивается. Дальше начинается оригинальная арка.

Глава 14. Суд Всеотца

Бифрост выплюнул нас на краю Асгарда.

Первое, что я увидел — Хеймдалля. Страж стоял неподвижно, сжимая свой меч обеими руками, и смотрел на меня так, будто прикидывал, сколько ударов понадобится, чтобы отделить мою голову от тела.

— Хеймдалль, — Тор шагнул вперёд, — мы...

— Я видел всё, — голос стража был как скрежет льда по камню. — Каждую смерть. Каждую ложь.

Наручники на моих запястьях нагрелись — руны подавления магии пульсировали в такт сердцебиению. Кто-то в Асгарде неплохо поработал над ними. Сейд блокирован полностью. Но руны были асгардскими, а моё тело — нет.

Я осторожно потянулся к холоду внутри. Он откликнулся — слабо, но откликнулся.

— Двигайтесь, — Хеймдалль указал мечом на мост. — Всеотец ждёт.

Радужный мост сиял под ногами. Последний раз я видел его разрушенным — в тот момент, когда оригинальный Локи падал в Бездну. Теперь он снова целый, будто ничего не было. Асгард умел залечивать раны.

В отличие от людей.

Толпа ждала нас у врат города. Сотни асгардцев выстроились вдоль дороги, и эйнхерии в золотых доспехах формировали коридор, удерживая их на расстоянии.

Кто-то плюнул в мою сторону. Плевок не долетел — стражник перехватил, — но намерение было ясным.

— Предатель!

— Убийца!

— Верните его йотунам!

Тор шёл рядом — не как конвоир, но и не как защитник. Где-то посередине. Его молот висел на поясе, и я заметил, как его пальцы то и дело касались рукояти.

— Что здесь произошло? — я кивнул на следы разрушений. Несколько зданий справа были явно недавно восстановлены — камень светлее, швы заметны.

— Мародёры. Пока мост был разрушен, соседние миры решили проверить наши границы.

— И ты их усмирил.

— Мы их усмирили. Асгард.

Я промолчал. Пока я играл в завоевателя на Земле, здесь шла настоящая война. Забавно, как перспектива меняет вещи.

Дети показывали на меня пальцами. Старые воины качали головами. Женщины прижимали к себе младенцев, словно я мог сглазить их одним взглядом.

И среди всего этого — несколько лиц, которые смотрели иначе. Не с ненавистью. С чем-то похожим на сочувствие. Или любопытство.

Я запомнил их.

Дворец вырос впереди — золото и белый камень, шпили пронзают небо. Дом, которого у меня никогда не было. Дом, который оригинальный Локи потерял по собственной глупости.

Врата тронного зала распахнулись.

Один сидел на Хлидскьяльфе, и Гунгнир покоился в его руке. Повязка на глазу казалась темнее обычного — или это игра света? Рядом стояла Фригга. Её лицо было непроницаемо, но я видел — глаза покраснели. Она плакала. Недавно.

Зал был полон.

Воины Трое стояли справа — Вольштагг с вечно голодным взглядом, Фандрал с усмешкой, которую он, видимо, считал обаятельной, и Огун, мрачный как всегда. Сиф держалась отдельно, и её рука лежала на рукояти меча. Она даже не пыталась скрыть ненависть.

Слева — Тюр, бог войны. Массивный, выше Тора на голову. Там, где должна была быть правая рука, блестел металлический протез — память о Фенрире, если верить легендам.

Советники, придворные, знать — все смотрели на меня. Сотни глаз. Тишина давила.

Стражники подтолкнули меня вперёд. Я остановился в центре зала, точно под троном.

— Локи Лафейсон, — голос Одина заполнил зал, и я почувствовал, как вибрирует воздух. — Ты обвиняешься в измене короне Асгарда.

Он сделал паузу. Театральную, отточенную за тысячелетия практики.

— В попытке геноцида народа Йотунхейма. В нападении на союзный мир Мидгард. В убийстве невинных смертных.

Я слушал. Пункты один и два — заслуга оригинального Локи. Пункты три и четыре — мои. Разделить невозможно. Да и зачем?

— Что скажешь в своё оправдание?

Все ждали. Придворные затаили дыхание. Сиф подалась вперёд, явно надеясь услышать что-нибудь, за что меня можно казнить немедленно.

Я открыл рот, готовя речь — что-то про обстоятельства, про давление, про сложные решения в невозможных условиях.

И тогда я почувствовал это.

Сначала — холод. Не йотунский, привычный — другой. Холод пустоты, холод отсутствия. Словно кто-то открыл дверь в комнату, где никогда не было тепла.

Потом — зов.

Некромеч. Я знал о нём из старых текстов, из обрывков легенд, но никогда не думал, что он... резонирует. Клинок изначальной тьмы, выкованный до рождения звёзд — он не просто убивал. Он пел. Каждая смерть бога была нотой в его симфонии, и эта симфония расходилась волнами через всю вселенную.

Большинство не слышало. Асгардцы, закованные в свой свет, в своё золото — они были глухи к тьме.

Но я — йотун. Дитя мира, рождённого в холоде изначальной пустоты. Мой народ помнил времена до Асгарда, до света, до тепла. Где-то глубоко внутри меня что-то откликнулось на зов Некромеча.

И меч показал мне, что он сделал.

Образы хлынули в мой разум так резко, так внезапно, что я рухнул на колени. Боль — не физическая, глубже — прошила череп от виска до виска.

Золотой город. Не Асгард — архитектура другая, более органическая, словно здания выросли из земли. Храмы с незнакомыми символами. Статуи богов, которых я не знал.

И тела.

Десятки тел в золотых доспехах, разрубленные чем-то невозможно острым. Кровь богов светилась, как расплавленный металл, и стекала по белому мрамору.

А над всем этим — тень. Фигура с клинком, который пожирал свет.

— Что с ним? — голос Фригги, далёкий, как из-под воды.

— Очередной трюк, — Сиф, и звук вынимаемого меча.

— Нет, — Тор, ближе. — Я видел такое раньше. Он что-то видит.

Видение отступило так же резко, как пришло. Я стоял на четвереньках, тяжело дыша. Пот стекал по лицу.

— Боги... — мой голос хрипел. — Кто-то убивает богов...

И тогда закричал Хеймдалль.

Я никогда не слышал, чтобы страж Бифроста повышал голос. Судя по лицам вокруг — никто не слышал.

— ВСЕОТЕЦ! Фаллигар пал! Весь пантеон — мёртв!

Тишина.

Потом — хаос.

Придворные заговорили все разом. Советники кричали друг на друга. Стража не знала, держать ли меня или бежать к выходам. Только Один оставался неподвижен на троне, и его единственный глаз смотрел куда-то сквозь стены.

— Тишина! — рык Тюра перекрыл гомон.

Зал замолк.

Один поднялся — медленно, тяжело. Я впервые заметил, как он стар. Не телом — чем-то глубже.

— Малый тронный зал. Сейчас.

Он не смотрел на меня. Но его рука указала в мою сторону.

— Его тоже.

* * *

Малый тронный зал был на самом деле размером с хороший спортивный зал. В Асгарде понятие "малый" имело свои особенности.

Круглый стол в центре. Карта Девяти Миров — объёмная, мерцающая. Вокруг собрались те, кого Один считал важными: Тор, Тюр, Сиф, Воины Трое. Фригга стояла у окна, скрестив руки на груди. Голограмма Хеймдалля мерцала в углу.

И я — в наручниках, с двумя стражниками за спиной.

— Докладывай, — Один сел во главе стола.

Хеймдалль заговорил:

— Фаллигар — мир на границе нашего влияния. Малый пантеон, двенадцать богов-хранителей. Этим утром я почувствовал... разрыв. Посмотрел туда и увидел...

Он замолчал. Страж Бифроста, который видел рождение и смерть звёзд, не мог подобрать слов.

— Они все мертвы. Убиты за одну ночь. Следов армии нет. Следов осады нет. Это сделал один.

— Невозможно, — Тюр ударил кулаком по столу. Карта дрогнула. — Никто не способен убить двенадцать богов в одиночку.

— Горр способен.

Все повернулись ко мне.

— Горр Убийца Богов, — я продолжил, игнорируя взгляды. — Смертный, нашедший Некромеч.

Фригга резко обернулась. На лице Одина промелькнуло что-то — узнавание? Страх?

— Откуда ты знаешь это имя? — голос Всеотца был ровным. Слишком ровным.

— Читал в архивах Санктуария. Там была информация об угрозах для бессмертных.

Полуправда. Лучший вид лжи.

— Что такое Некромеч? — Тор подался вперёд.

Один молчал. Фригга молчала. Я ждал, но никто не собирался объяснять.

— Олл-Блэк, — я решил помочь. — Первый симбиот. Клинок, созданный Наллом до рождения звёзд. Способен убить что угодно — бога, титана, небожителя. Легенда гласит, что Налл выковал его из головы убитого им Небожителя, закалив в трёх солнцах.

Тюр фыркнул:

— Сказки для детей.

— Двенадцать мёртвых богов за одну ночь — достаточно убедительный аргумент?

Тюр замолчал.

— Хеймдалль, — Один наконец заговорил. — Фаллигар — не первый?

Страж покачал головой:

— Я проверил. За последний год исчезли семь малых пантеонов. Мы считали это войнами, болезнями, естественным угасанием. Но теперь... паттерн очевиден. Он начинает с отдалённых, незащищённых. И движется к центру.

— К Асгарду, — Сиф произнесла то, что все думали.

— Да.

Тишина.

— Тогда мы встретим его здесь, — Тюр встал. — Соберём армию. Укрепим стены. Пусть приходит.

— Так мы проиграем, — я сказал.

— Что ты понимаешь в войне, лжец?

— Я понимаю в охоте. Горр не хочет войны — он хочет бойни. Каждый убитый бог усиливает Некромеч. Ваша армия для него — не препятствие. Это меню.

Вольштагг побледнел. Фандрал перестал улыбаться.

— Тогда что ты предлагаешь? — голос Тора был напряжённым.

— Не знаю. Пока. Но лобовая атака — это то, чего он хочет.

Один смотрел на меня долго. Я чувствовал вес этого взгляда — тысячелетия власти, тысячелетия манипуляций.

— Ты видел его. В своём... видении.

Не вопрос. Утверждение.

— Да.

— Опиши.

Я закрыл глаза, вызывая образ:

— Серая кожа, покрытая шрамами. Тело обвито чем-то живым — некроматерией. Она как доспех, но движется. Глаза... выгоревшие. Как угли, которые давно потухли, но всё ещё тлеют. И меч. Клинок, который пьёт свет. Рядом с ним темнеет всё.

Фригга издала тихий звук — что-то среднее между вздохом и стоном.

— Это он, — она повернулась к Одину. — Ты знал.

— Подозревал.

— И молчал?!

— Что бы изменилось?

— Мы бы подготовились!

— К чему? — Один встал, и даже его тень казалась тяжелее обычного. — К тому, что идёт то, чего нельзя остановить? Горр убивал богов, когда Асгард ещё не был построен. Он исчезал на тысячелетия, потом возвращался. Его невозможно выследить, невозможно предсказать.

— Но теперь он идёт сюда, — Тор сказал тихо. — Ты сам это понимаешь.

Один не ответил. Но его молчание было достаточным ответом.

— Что ему нужно? — Сиф спросила. — Месть? Власть?

— Справедливость, — я сказал.

Все посмотрели на меня.

— Горр — не безумец. Он верит, что делает правильное дело. Боги, по его мнению, паразиты. Они требуют поклонения, но ничего не дают взамен. Его семья умерла, пока он молился. Жена, дети — один за другим. А боги его мира пировали в своих храмах.

— И это оправдывает геноцид? — Тюр скрестил руки.

— Нет. Но это объясняет его. Горр не хочет просто убить богов — он хочет, чтобы они признали, что он прав. Хочет услышать это перед тем, как опустит меч.

— Ты говоришь так, будто понимаешь его, — Сиф сузила глаза.

— В некотором роде.

— Хватит, — Один поднял руку. — Суд откладывается. Пока эта угроза не устранена, мы не можем позволить себе роскошь внутренних конфликтов.

Я поднял бровь:

— Это значит...?

— Это значит, что ты останешься в Асгарде. Под охраной. Но не в темнице. Твоё... знание может оказаться полезным.

Сиф шагнула вперёд:

— Всеотец, вы не можете серьёзно...

— Я сказал.

Два слова. Достаточно, чтобы заткнуть даже богиню войны.

Один повернулся к выходу, но остановился у двери:

— Локи.

— Да?

— Если ты попытаешься сбежать, обмануть, предать — я скормлю тебя Фенриру лично.

— Понял.

Он вышел. Тюр и Воины Трое потянулись следом. Сиф задержалась, прожигая меня взглядом, потом плюнула на пол у моих ног и ушла.

Остались Тор, Фригга и я.

— Что ты видел? — Фригга подошла ближе. — На самом деле?

— Мёртвых богов. Город, залитый светящейся кровью. И тень, которая говорила с ними перед смертью.

— Говорила?

— Спрашивала, где их молитвы теперь.

Фригга закрыла глаза.

— Мне нужно кое-что проверить в библиотеке, — она направилась к выходу, но у двери обернулась. — Тор, присмотри за ним.

— Конечно, мать.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоём — я и тот, кого оригинальный Локи ненавидел всю жизнь. Тот, кто назвал меня братом даже после всего, что я сделал.

— Ты мог солгать, — Тор сказал. — Там, на Земле. Мог сказать что угодно, чтобы спастись.

— Я много чего мог.

— Почему не сделал?

— Сам пытаюсь понять.

Он подошёл ближе, и стражники напряглись, но Тор махнул им рукой — отступите.

— Брат...

— Не называй меня так.

— Почему?

— Потому что я не заслуживаю.

Тор смотрел на меня долго. Потом, неожиданно, улыбнулся:

— С каких пор тебя волнует, что ты заслуживаешь?

Я не нашёлся что ответить.

— Идём, — он кивнул на дверь. — Покажу твои покои. И да, там будет охрана. Много охраны.

— Не сомневался.

Мы вышли в коридор. Золото, мрамор, гобелены с изображениями древних битв. Дом, который никогда не был моим домом.

Но, может быть, именно поэтому стоило его защитить.

Горр шёл сюда. Убийца богов с клинком изначальной тьмы. И он нёс смерть, которая пожирала даже бессмертных.

Я пытался вспомнить фильм. Тот, где Горр был злодеем. "Любовь и гром"? Что-то такое. Но в голове всплывали только обрывки — Тор с двумя молотами, какие-то козлы, Натали Портман в доспехах. Горр там был... другим? Или я путаю с комиксами?

Проблема метазнания — оно работает, пока события идут по сценарию. А здесь сценарий уже поплыл. Горр атаковал раньше. Или позже? Джейн Фостер болела раком, Тор был в космосе со Стражами Галактики...

Ничего из этого не сходилось.

Либо я помнил неправильно, либо это была другая временная линия, либо — что вероятнее всего — киношный канон имел к реальности такое же отношение, как голливудские фильмы "основанные на реальных событиях".

Я был почти слеп.

И, странным образом, это было почти освобождающе.

Глава 15. Мертвый пантеон

Покои, которые мне выделили, были роскошнее любой тюремной камеры, которую я мог представить.

Высокие потолки с лепниной, изображающей сцены охоты. Кровать размером с небольшую квартиру, застеленная шёлком цвета морской волны. Камин, в котором горел огонь, не дающий дыма. Книжные полки вдоль стен — сотни томов на языках, половину которых я не узнавал. Окно с видом на ночной Асгард, залитый светом тысячи факелов.

И четыре стражника у двери. Снаружи.

Ещё двое — внутри, в углах комнаты. Неподвижные, как статуи.

Руны на стенах мерцали едва заметно — барьеры, которые не давали использовать магию. Или телепортироваться. Или, вероятно, чихнуть без разрешения.

Золотая клетка. Буквально.

Я подошёл к окну. Наручники сняли — здесь, внутри барьеров, они были не нужны. Сейд всё равно молчал, задавленный рунами. Но холод внутри никуда не делся. Йотунское наследие пульсировало под кожей, напоминая о себе.

Асгард внизу жил своей жизнью. Огни в окнах, тени на улицах, далёкая музыка из какой-то таверны. Город, который не знал, что скоро может умереть. Или знал, но предпочитал не думать.

Люди везде одинаковы. Даже когда они боги.

Стук в дверь. Один из стражников внутри повернул голову, второй остался неподвижен.

— Войдите, — сказал я, хотя моего разрешения явно не требовалось.

Дверь открылась. Фригга.

Она была одна — без охраны, без служанок. Простое платье вместо парадного, волосы распущены. В руках — поднос с чем-то, накрытым салфеткой.

— Оставьте нас, — она сказала стражникам.

Те переглянулись.

— Королева, приказ Всеотца...

— Я знаю приказ моего мужа. Я также знаю, что этот приказ не распространяется на меня. Выйдите. Ждите за дверью.

Стражники помедлили ещё секунду, потом поклонились и вышли. Дверь закрылась.

Мы остались одни.

Фригга поставила поднос на стол у окна. Под салфеткой оказались хлеб, сыр, фрукты и кувшин с чем-то, что пахло как вино, но мерцало изнутри.

— Ты не ел со вчерашнего дня, — она сказала. — Земная еда, потом Бифрост, потом суд. Тебе нужны силы.

— Спасибо.

Я не стал отказываться. Голод был реальным — асгардское тело требовало больше энергии, чем человеческое, особенно после стресса.

Фригга села в кресло напротив. Смотрела, как я ем. Молчала.

Хлеб был свежим, ещё тёплым. Сыр — острым, с травами. Фрукты — чем-то средним между яблоком и персиком, сочные, сладкие. Я не узнавал их названия, но вкус помнил откуда-то из памяти Локи. Детство. Пикники в садах. Фригга, молодая и смеющаяся, протягивающая такой же фрукт маленькому мальчику с чёрными волосами.

— Ты изменился, — она сказала наконец.

Я поднял глаза от еды.

— Все меняются.

— Не так. Не настолько.

Она подалась вперёд, и свет камина упал на её лицо. Морщинки у глаз, которых раньше не было. Или были, но я не замечал?

— Мой сын... Локи, которого я знала... он бы уже трижды попытался сбежать. Он бы спорил, кричал, обвинял. Он бы не сидел смирно, не ел хлеб, не благодарил за заботу.

— Может, тюрьма меня перевоспитала.

— Ты не был в тюрьме достаточно долго для этого.

Я отложил хлеб. Посмотрел на неё.

— Что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Какую именно? У меня их много.

Фригга не улыбнулась.

— В момент, когда ты упал с моста... я почувствовала. Связь между матерью и сыном — она не метафора, не поэзия. Это реальность. Магия. И в тот момент... что-то оборвалось. А потом срослось. Но не так, как было.

Она встала, подошла ближе. Её рука потянулась к моему лицу — и остановилась в дюйме от щеки.

— Ты носишь его память. Его боль. Его лицо. Но ты — не он. Не полностью.

Я молчал. Что тут скажешь?

— Кто ты?

Вопрос повис в воздухе. Простой вопрос, на который у меня не было простого ответа.

— Я не знаю, — сказал я наконец. И это была правда. — Я помню всё, что помнил он. Каждый день, каждый урок, каждую обиду. Я чувствую то, что он чувствовал — к тебе, к Тору, к Одину. Но есть что-то ещё. Что-то, чего не было раньше.

— Что?

— Перспектива. Взгляд со стороны. Как будто я — это он, но одновременно кто-то, кто смотрит на его жизнь извне.

Фригга долго молчала. Потом её рука всё-таки коснулась моей щеки — мягко, осторожно.

— Я любила своего сына. Со всеми его тенями, со всей его болью, со всеми его ошибками. Если ты — то, что от него осталось... — она сглотнула, — ...я буду любить и тебя.

Что-то сжалось в груди. Что-то, что я не мог назвать.

— Он любил тебя тоже, — я сказал. — Это я знаю точно. Ты была единственной, кто видел в нём не тень Тора. Не проблему. Не разочарование.

Фригга отвернулась. Я видел, как она вытирает глаза.

— Тебе нужно отдохнуть, — её голос дрогнул, но выровнялся. — Завтра будет тяжёлый день.

— Завтра?

— Один решил отправить разведку на Фаллигар. Осмотреть место... бойни. Понять, с чем мы имеем дело.

— И я в этой разведке?

— Ты — единственный, кто чувствует Некромеч. Ты сам это сказал.

— Я сказал, что это может быть опасно. Что меч может чувствовать меня в ответ.

— Именно поэтому решение было сложным.

Она направилась к двери, но остановилась на полпути.

— Локи... кем бы ты ни был... спасибо.

— За что?

— За то, что не лжёшь мне. Не полностью.

Дверь закрылась за ней.

Я остался один. Ну, почти один — стражники вернулись на свои места через минуту.

За окном Асгард медленно засыпал. Огни гасли один за другим.

Я лёг на кровать — слишком мягкую, слишком большую — и закрыл глаза.

Сон не шёл долго.

* * *

Утро началось с грохота.

Я вскочил с кровати, дезориентированный, рука машинально потянулась к холоду внутри. Стражники уже стояли с оружием наготове, щиты подняты.

Дверь распахнулась. Тор.

— Собирайся, — он бросил мне что-то. Кожаный доспех, простой, без украшений. — У нас мало времени.

— Что случилось?

— Отец приказал немедленно лететь на Фаллигар. Хочет, чтобы мы осмотрели место, пока следы свежие.

— Мы?

— Ты, я и Сиф.

Отлично. Богиня, которая мечтает вонзить в меня меч, на миссии, где меня и так могут убить. Что может пойти не так?

— А Вольштагг, Фандрал и Огун?

— Остаются защищать Асгард. На случай, если Горр решит нанести удар, пока мы отвлечены.

Разумно. Я бы так и сделал.

Коридоры дворца мелькали мимо — золото, мрамор, гобелены. Слуги прижимались к стенам, пропуская нас. Стража отдавала честь Тору и бросала на меня взгляды, полные подозрения.

Бифрост ждал.

Хеймдалль стоял на своём месте, меч уже вставлен в постамент. Рядом — Сиф в полном боевом облачении. Её взгляд, когда она увидела меня, мог бы заморозить озеро.

— Он идёт с нами? — она даже не пыталась скрыть отвращение.

— Приказ отца, — Тор ответил коротко.

— Он нас предаст.

— Возможно. Но пока он — единственный, кто может чувствовать Некромеч.

Сиф стиснула зубы, но спорить не стала. Дисциплина воина — приказы не обсуждаются.

Хеймдалль повернул меч. Бифрост загудел, разгораясь.

— Фаллигар, — его голос был ровным, но я слышал напряжение под ним. — Я открою врата как можно ближе к храмовому комплексу. Но будьте осторожны. То, что я вижу там... — он замолчал.

— Что? — Тор спросил.

— Тьму. Пустоту. Место, где свет умирает.

Радужный мост вспыхнул, и мир растворился в калейдоскопе цветов.

* * *

Фаллигар встретил нас запахом смерти.

Не физическим — боги не гнили как смертные. Это было что-то другое. Запах угасания. Запах звезды, которая умирает. Запах надежды, которую вырвали с корнем.

Небо над нами было больным — тёмно-оранжевое, с прожилками чёрного. Солнце едва пробивалось сквозь какую-то дымку, и его свет казался тусклым, умирающим.

— Боги-хранители мертвы, — я сказал. — Без них мир теряет связь с источником силы. Солнце погаснет через несколько столетий. Может, быстрее.

— Ты это знаешь или предполагаешь? — Сиф не повернула головы.

— Знаю. Малые пантеоны привязаны к своим мирам. Они не просто защитники — они якоря. Без них реальность расползается.

Мы стояли на холме, и город лежал внизу — километры золота, мрамора и смерти.

Архитектура была не похожа на асгардскую. Более органическая, текучая, словно здания выросли из земли, а не были построены. Спирали вместо прямых линий. Арки, изгибающиеся под невозможными углами. Красиво, даже сейчас, залитое тенью.

И тела.

Отсюда, с холма, они казались точками. Яркими точками на тёмном фоне — кровь богов светилась, как расплавленный металл.

— Идём, — Тор двинулся вперёд, молот в руке.

Спуск занял несколько минут. С каждым шагом запах становился сильнее. Не гниение — что-то хуже. Пустота, которая имела запах. Отсутствие, которое ощущалось как присутствие.

Первое тело мы нашли у ворот города.

Бог в золотых доспехах, с мечом в руке. Он пытался сражаться — поза говорила об этом. Защитная стойка, клинок поднят.

Не помогло.

Его тело было разрублено наискось — от плеча до бедра. Один удар. Чистый, как хирургический разрез. Края раны оплавлены чем-то чёрным.

— Некроматерия, — я присел рядом с телом. — Остатки субстанции Некромеча. Она въедается в плоть, не даёт ране закрыться.

— Не трогай, — Сиф предупредила.

— Не собирался.

Тор стоял над телом, и его лицо было каменным.

— Я знал его, — он сказал тихо. — Торвин. Мы сражались вместе против Суртура, триста лет назад. Он был хорошим воином.

— Он всё ещё был хорошим воином, — я встал. — Просто этого недостаточно против Некромеча.

Мы двинулись дальше. Тела были повсюду.

Не только боги — жрецы, слуги, воины смертной стражи. Горр не делал различий. Всё, что дышало, всё, что служило богам — умерло.

Улицы были залиты светящейся кровью. Она собиралась в лужи, стекала по ступеням храмов, отражала больное небо.

— Здесь, — я остановился у входа в центральный храм.

— Что?

— Я чувствую. Некромеч был здесь. Долго.

Холод внутри меня пульсировал — не мой холод, другой. Эхо изначальной тьмы, которая прошла через это место.

Храм был огромным — купол терялся в высоте, колонны уходили в небо. Мозаика на полу изображала сотворение мира — звёзды, рождающиеся из хаоса, боги, приносящие свет.

Теперь мозаика была залита кровью.

В центре храма — двенадцать тел. Главные боги пантеона. Они лежали кругом, головами к центру, словно кто-то специально так разложил их.

— Ритуал? — Сиф нахмурилась.

— Нет, — я обошёл круг, стараясь не наступать на кровь. — Послание. Он хотел, чтобы это выглядело... красиво. По его стандартам.

— Красиво?!

— Для него — да. Это искусство. Он показывает, что боги беспомощны. Что их сила — иллюзия. Что они падают так же, как смертные.

Тор опустился на колено у одного из тел. Женщина-богиня с серебряными волосами, в белых одеждах. Её глаза были открыты, смотрели в потолок.

— Эллара, — Тор сказал. — Богиня рассвета. Она приезжала в Асгард после победы над Суртуром. Мы праздновали. Она танцевала со мной.

Его голос дрогнул.

— Тор, — Сиф положила руку ему на плечо. — Мы найдём его. Он заплатит.

Я продолжал осматривать храм. Что-то было не так. Что-то, чего я не видел, но чувствовал.

— Здесь кто-то есть, — я сказал.

Оба вскинули оружие.

— Где?

— Не знаю. Но... чувствую. Жизнь. Слабую, угасающую, но жизнь.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к холоду внутри. Некромеч оставил след — и этот след вёл...

— Там. Боковой придел.

Мы двинулись туда — Тор впереди, молот наготове. Сиф справа, меч обнажён. Я сзади, безоружный, но с ледяными иглами, готовыми сформироваться в руке.

Дверь в придел была приоткрыта. За ней — темнота.

Тор вошёл первым. Молния пробежала по молоту, освещая помещение.

Маленькая комната. Хранилище какое-то — полки с реликвиями, сундуки, свитки. И в углу, за опрокинутым шкафом...

Ребёнок.

Нет, не ребёнок. Молодой бог — по меркам бессмертных это могло означать что угодно от двадцати до двухсот лет. Мальчик с золотыми волосами, в разорванной тунике. Его глаза были зажмурены, руки прижаты к ушам.

Он дрожал.

— Живой, — Сиф выдохнула.

Тор опустил молот, присел перед мальчиком.

— Эй. Эй, маленький. Ты в безопасности. Мы из Асгарда.

Мальчик не реагировал. Продолжал дрожать, бормотать что-то невнятное.

— Тень... тень с зубами... он говорил с ними... спрашивал...

— Шок, — я сказал. — Он видел всё. И его разум не выдержал.

— Можешь помочь? — Тор обернулся ко мне.

— Может быть. Если Сиф не воткнёт в меня меч, пока я буду пытаться.

Сиф оскалилась, но отступила на шаг.

Я присел рядом с мальчиком. Сейд молчал — руны на моей одежде всё ещё работали. Но холод... холод был.

Медленно, осторожно, я положил руку на лоб мальчика. Кожа была горячей — лихорадка. Его тело боролось с шоком.

— Смотри на меня, — я сказал тихо. — Только на меня. Ты в безопасности.

Мальчик открыл глаза. Они были золотыми — как солнце, которое умирало над этим миром.

— Он убил их, — голос мальчика был хриплым. — Всех. Я слышал, как они кричали. Я прятался, а они кричали.

— Знаю. Это было страшно.

— Он говорил с ними. Перед тем как... перед тем как...

— Что он говорил?

Мальчик задрожал сильнее.

— Спрашивал, где их молитвы. Спрашивал, почему они не спасли его детей. Спрашивал... — слёзы потекли по его лицу, — ...спрашивал, каково это — умирать, зная, что никто не придёт на помощь.

Тор стиснул кулаки. Сиф отвернулась.

— Как тебя зовут? — я спросил.

— Ферин. Я... я был учеником. В храме. Должен был стать жрецом...

— Ферин. Послушай меня. Ты выжил. Это важно. Ты — свидетель. Ты можешь помочь нам остановить его.

Мальчик судорожно вздохнул.

— Как?

— Расскажи нам, что видел. Всё, что помнишь. Как он выглядел, как двигался, куда пошёл.

Ферин зажмурился. Его руки сжались в кулаки.

— Он... он был серый. Как пепел. Тело обвито чем-то чёрным, живым. Оно шевелилось. И меч... меч был как дыра в мире. Рядом с ним всё темнело.

— Хорошо. Как он двигался?

— Быстро. Очень быстро. Они пытались сражаться... Торвин, Эллара, все... но он был быстрее. Как будто знал, что они сделают, прежде чем они делали.

Предвидение? Или просто скорость, превосходящая богов?

— Он сказал что-нибудь о том, куда идёт дальше?

Ферин кивнул.

— Он говорил с Элларой. Перед тем как... убить. Сказал, что она будет не последней. Что он идёт... — мальчик нахмурился, вспоминая, — ...идёт туда, где прячется самая большая ложь.

Тор и Сиф переглянулись.

— Асгард, — Сиф сказала.

— Не обязательно, — я возразил. — "Самая большая ложь" — это может быть что угодно. Горр поэтичен в своей ненависти.

— Но Асгард — очевидная цель.

— Именно поэтому, возможно, не Асгард. Очевидность — не в его стиле.

Я встал, помог подняться Ферину. Мальчик едва держался на ногах.

— Нам нужно забрать его отсюда, — я сказал. — Этот мир умирает. Без богов-хранителей через несколько дней здесь не останется ничего живого.

— Бифрост сможет перенести четверых? — Тор обратился куда-то в воздух, зная, что Хеймдалль слышит.

Несколько секунд тишины. Потом — отдалённый гул.

— Он отвечает да, — Тор сказал. — Но сначала мы должны осмотреть остальное. Вдруг есть ещё выжившие.

— Нет, — Ферин покачал головой. — Он убил всех. Я... я видел. Ходил потом, искал... никого. Только тела.

— Ты уверен?

— Да.

Тор посмотрел на меня. Я кивнул — мальчик не лгал. Его глаза были слишком пустыми для лжи.

— Тогда нам нужно ещё кое-что, — я сказал. — Следы. Информация. Всё, что поможет понять, как он действует.

* * *

Мы разделились. Тор и Сиф осматривали внешние храмы и стены. Я взял на себя библиотеку — если в этом мире были записи о Некромече или Горре, они были там.

Ферин шёл за мной, как тень. Не отставал ни на шаг.

— Ты не боишься меня? — я спросил, когда мы вошли в разрушенное здание библиотеки.

— Почему должен?

— Я — тот, кого асгардцы называют предателем. Убийцей. Монстром.

Мальчик посмотрел на меня долгим взглядом — слишком взрослым для его лица.

— Я видел монстра. Вчера. Ты на него не похож.

— Внешность обманчива.

— Может быть. Но ты меня не убил. И ты пытаешься остановить того, кто убил мою семью. Этого достаточно.

Его семью. Я не спросил, но теперь понял — кто-то из двенадцати мёртвых богов был ему родственником. Мать? Отец? Оба?

— Мне жаль, — я сказал. И, к своему удивлению, имел это в виду.

— Спасибо.

Библиотека была разрушена — полки опрокинуты, свитки разбросаны, несколько шкафов сгорели дотла. Но не всё. Горр не интересовался знаниями — он интересовался смертью.

Я начал искать.

Свитки на незнакомых языках — отложить. Книги по теологии — бесполезно. Хроники мира — возможно, потом.

И наконец — в дальнем углу, в сундуке, который кто-то пытался спрятать под обломками — древние тексты.

Я развернул первый свиток. Язык был странным, но я мог читать его — то ли память Локи, то ли какой-то артефакт, встроенный в текст.

"Изначальная тьма. Налл. Первый из тёмных, последний из древних. Он был, когда не было света. Он будет, когда свет погаснет."

Дальше — рисунок. Грубый, схематичный, но узнаваемый. Фигура во тьме с мечом в руке. Некромеч.

"Клинок голода. Олл-Блэк. Вкусив крови Небожителей, он обрёл сознание. Вкусив крови богов, он обретает силу. С каждой смертью он растёт."

Я читал дальше. Ферин смотрел через моё плечо.

"Клинок выбирает носителя. Не сильнейшего — злейшего. Того, чья ненависть горит ярче звёзд. Того, чья боль глубже бездны. Носитель и клинок становятся одним. Клинок питается ненавистью. Носитель питается силой клинка."

— Симбиоз, — я пробормотал. — Они зависят друг от друга.

— Что это значит? — Ферин спросил.

— Это значит, что Горр — не просто убийца с волшебным мечом. Он... сросся с Некромечом. Клинок стал частью его. И чем больше он убивает, тем крепче связь.

Я перевернул свиток. На обратной стороне — ещё один текст, более поздний, судя по почерку.

"Способ разорвать связь. Клинок привязывается к ненависти. Если ненависть уйдёт — связь ослабнет. Но ненависть Олл-Блэка вечна. Единственный способ — заставить носителя отпустить свою ненависть. Простить."

Простить. Заставить Горра, который потерял семью и убил тысячи богов в отместку, — простить.

Легче погасить солнце.

— Нашёл что-нибудь? — голос Тора от входа.

Я свернул свиток.

— Возможно. Нам нужно вернуться.

* * *

Бифрост забрал нас через час. Радуга обрушилась с неба, и мёртвый мир остался позади.

Асгард ждал — золотой, сияющий, живой. После Фаллигара он казался почти болезненно ярким.

Один встретил нас в малом тронном зале. Фригга рядом. Тюр, Воины Трое — все были здесь.

— Докладывайте, — Всеотец не тратил время на приветствия.

Тор говорил — сухо, по-военному. Количество жертв, состояние тел, характер ран. Сиф добавляла детали. Я молчал, пока не дошла моя очередь.

— Нашёл кое-что в библиотеке, — я положил свиток на стол. — Древние записи о Некромече. И о том, как разорвать связь между клинком и носителем.

Один взял свиток, развернул. Его глаз скользил по строкам.

— Заставить носителя простить, — он прочитал вслух. — Это не решение.

— Я знаю. Но это единственное, что у нас есть. Убить Горра обычным оружием невозможно — Некромеч защищает его. Переждать невозможно — он не остановится. Договориться невозможно — он не слушает. Остаётся только одно: найти способ отделить его от меча.

— И как ты предлагаешь это сделать?

— Пока не знаю. Но я думаю... — я замялся.

— Говори.

— Горр ненавидит богов за то, что они не спасли его семью. Его жена и дети умерли, пока он молился. Это — ядро его ненависти. Если найти способ... исправить это...

— Воскресить мёртвых? — Тюр фыркнул. — Даже для нас это невозможно.

— Не воскресить. Но показать ему... что его боль услышана. Что кто-то понимает.

— Ты хочешь пожалеть убийцу? — Сиф процедила с отвращением.

— Я хочу остановить его. Любой ценой.

Тишина.

Один смотрел на меня долго. Потом перевёл взгляд на Ферина, который стоял в углу, бледный и молчаливый.

— Мальчик — единственный выживший?

— Да, — Тор ответил. — Его имя Ферин. Он видел Горра.

— Ферин, — Один обратился к нему, и мальчик вздрогнул. — Ты храбрый. Асгард даст тебе убежище.

— Спасибо, Всеотец.

Один кивнул, потом вернулся к делу.

— Куда Горр направляется теперь? — Тор спросил.

— Неясно. Хеймдалль потерял его след. Некромеч создаёт... слепое пятно. Там, где он находится, я не могу видеть.

— Он может быть где угодно, — Фригга сказала тихо.

— Да.

Я смотрел на карту Девяти Миров, висящую над столом. Точки, обозначающие мёртвые пантеоны, горели тусклым красным. Фаллигар. И другие — те, что умерли раньше.

Паттерн. Должен быть паттерн.

— Он идёт к центру, — я сказал. — Но не по прямой. Он... кружит. Как хищник, который сужает круги вокруг добычи.

— И кто добыча? — Тюр спросил.

Я посмотрел на Одина.

— Ты. Или то, что ты прячешь.

Тишина стала осязаемой.

— Что ты имеешь в виду? — голос Всеотца был ровным. Слишком ровным.

— "Самая большая ложь" — так Горр сказал перед тем, как убить Эллару. Он идёт туда, где прячется самая большая ложь. У Асгарда много секретов, Всеотец. Какой из них достаточно велик, чтобы привлечь внимание Убийцы Богов?

Один молчал.

Фригга бледнела.

Тор переводил взгляд с отца на мать и обратно.

— Отец? О чём он говорит?

Молчание.

И тогда заговорила Фригга:

— Хела.

Один закрыл глаз.

— Кто такая Хела? — Тор повысил голос. — Мать? Отец? Кто такая Хела?!

Я знал ответ. Но не мне было его давать.

Один открыл глаз. Посмотрел на сына. И сказал слова, которые изменили всё:

— Твоя сестра.

Тишина. Тор открыл рот, но не успел произнести ни слова.

Один резко вскинул голову — словно услышал что-то, чего не слышали остальные. Его лицо изменилось.

— Хеймдалль?..

Пауза. Всеотец слушал.

— Омниполис. Боги гаснут. Прямо сейчас.

— Он там? — я спросил.

— Хеймдалль не видит его. Но видит, как гаснут боги Омниполиса. Один за другим.

Тор уже бежал к двери.

— Бифрост! Сейчас!

Разговор о Хеле, о сёстрах и лжи — всё это осталось висеть в воздухе. Несказанное. Необъяснённое.

Но боги умирали прямо сейчас. Всё остальное могло подождать.

Глава 16. Омниполис

Бифрост швырнул нас в ад.

Омниполис горел. Но огонь был неправильным — чёрный, пожирающий свет вместо того, чтобы его давать. Некропламя лизало стены храмов, и там, где оно касалось камня, оставалась только пустота.

Мы приземлились на площади перед центральным святилищем. Тор, Сиф, я — и двое эйнхериев, которых Один отправил в последний момент. Подкрепление, которое вряд ли поможет.

— Рассредоточиться! — Тор уже бежал к ближайшему зданию, откуда доносились крики. — Найти выживших!

Сиф рванула в противоположную сторону, эйнхерии за ней. Я остался на площади, оглядываясь.

Город был красивым. Наверное. Сейчас красоту было сложно разглядеть за телами и кровью.

Архитектура Омниполиса отличалась от асгардской — кристаллические шпили, переливающиеся всеми цветами спектра. Мосты из чистого света, соединяющие башни. Фонтаны, бьющие не водой, а жидким серебром.

Всё это умирало.

Кристаллы трескались, теряя цвет. Световые мосты мерцали и гасли. Серебро в фонтанах чернело, превращаясь в смолу.

Крик справа. Женский.

Я побежал на звук.

За углом открылась улица — узкая, между двумя храмами. И на ней — бой.

Богиня в белых одеждах отбивалась от трёх существ. Гуманоидные фигуры из чистой черноты, без лиц, без черт. Они двигались рывками, неестественно, как марионетки с обрезанными нитями.

Берсеркеры. Некроконструкты Горра.

Богиня была ранена — левая рука висела плетью, залитая золотой кровью. Её меч описывал дуги, удерживая тварей на расстоянии, но она слабела. Каждое движение давалось тяжелее предыдущего.

Холод хлынул из меня волной. Йотунская суть, которую руны на одежде не могли блокировать. Пол под ногами покрылся инеем. Воздух загустел.

Ледяной шип вырвался из моей ладони и пронзил ближайшего берсеркера насквозь.

Тварь не упала. Повернулась ко мне — медленно, как будто только сейчас заметила. Дыра в груди затягивалась чёрной субстанцией. Глаз у неё не было, но я чувствовал её взгляд — голодный, пустой.

— Они регенерируют, — богиня крикнула. — Их нельзя убить!

— Можно.

Я вспомнил Фаллигар. Текст в библиотеке. Некроматерия боится изначального холода — того, что был до звёзд.

Синева поползла по моим рукам. Узоры проступили на коже. Йотунская форма — полная, без маски.

Температура вокруг меня рухнула.

Берсеркер, которого я пронзил, замер. Его тело покрылось инеем — не снаружи, изнутри. Чернота замерзала, теряла подвижность.

Я ударил.

Ледяной клинок, сформированный из воздуха, обрушился на тварь сверху. Замёрзшее тело разлетелось осколками — и осколки не срастались. Не могли. Холод убил саму способность к регенерации.

Двое других берсеркеров повернулись ко мне. И атаковали.

Быстро. Невероятно быстро. Два чёрных силуэта слились в размытые полосы, и я едва успел поднять ледяной щит.

Удар отбросил меня назад. Щит треснул, но выдержал.

Второй удар. Трещины побежали по льду.

— Беги! — я крикнул богине. — К Бифросту!

Она не спорила. Бросилась прочь, зажимая рану.

Третий удар — и щит разлетелся.

Я откатился в сторону, уходя от чёрных когтей, которые вспороли камень там, где я только что был. Вскочил на ноги. Создал два ледяных клинка — по одному в каждую руку.

Первый берсеркер прыгнул. Я ушёл вниз, пропуская тварь над собой, и полоснул клинком по ногам. Лезвие вошло глубоко, замораживая плоть.

Тварь рухнула, но продолжала ползти ко мне, волоча бесполезные ноги.

Второй берсеркер ударил сбоку. Я успел подставить клинок, но силы не хватило — меня отшвырнуло к стене. Спина врезалась в камень, воздух выбило из лёгких.

Тварь нависла надо мной. Чёрные руки потянулись к горлу.

И тогда молния ударила с неба.

Берсеркер взорвался, разорванный на части. Куски некроматерии разлетелись по улице, дымясь.

— Брат!

Тор приземлился рядом, молот в руке. Его глаза горели — буквально, синие искры плясали в зрачках.

— Ты ранен?

— Жить буду.

Я поднялся, хватаясь за стену. Рёбра болели, но ничего не сломано. Кажется.

Первый берсеркер всё ещё полз ко мне. Тор небрежно ударил молотом — тварь впечаталась в камень и больше не шевелилась.

— Их много? — я спросил.

— Десятки. Может, сотни. Они везде, — Тор огляделся. — Сиф держит западный сектор с эйнхериями. Но мы не успеваем. Боги умирают быстрее, чем мы убиваем этих тварей.

— А Горр?

— Не видел. Но он здесь. Где-то.

Холод внутри меня пульсировал — странно, неровно. Некромеч был близко. Я чувствовал его как чёрную дыру на краю восприятия.

— Центральный храм, — я сказал. — Он там.

— Откуда знаешь?

— Чувствую.

Тор не стал спорить. Мы побежали.

* * *

Улицы Омниполиса превратились в поле боя.

Повсюду лежали тела — боги, жрецы, простые смертные. Кровь, золотая и красная вперемешку, текла по мрамору. Берсеркеры бродили между трупами, добивая раненых.

Мы пробивались к центру.

Тор работал молотом как косой — каждый удар отправлял тварей в стены, в небо, в никуда. Молнии хлестали вокруг него, испепеляя некроконструктов десятками.

Я шёл следом, добивая тех, кто пережил молнии. Ледяные клинки вонзались в замёрзшую плоть, и твари рассыпались осколками.

Мы нашли Сиф у моста через канал серебра — теперь канал был чёрным, отравленным. Она сражалась с пятью берсеркерами, и один из эйнхериев лежал у её ног. Мёртвый.

— Держитесь! — Тор обрушил молнии на тварей.

Три вспыхнули и развалились. Двух оставшихся Сиф зарубила сама — яростно, точно.

— Второй? — Тор спросил, глядя на тело эйнхерия.

— Мёртв, — Сиф сплюнула кровь. Не свою — тварей. — Они вырвали ему горло, прежде чем я успела.

— Сколько выживших нашли?

— Троих. Отправила их к Бифросту. Хеймдалль должен был забрать.

Троих. Из целого пантеона — троих.

— Горр в центральном храме, — я сказал. — Нужно идти туда.

— С какой стати мне верить...

— Сиф, — Тор прервал её. — Потом. Сейчас — война.

Она стиснула зубы, но кивнула.

Мы двинулись к храму.

* * *

Центральный храм был величественным даже сейчас, охваченный чёрным пламенем. Кристаллический купол треснул посередине, и сквозь трещину било бледное сияние — угасающая сила богов.

Вход охраняли берсеркеры. Много. Я насчитал двенадцать, прежде чем сбился.

— Вместе, — Тор поднял молот.

Мы атаковали.

Молнии и лёд обрушились на тварей одновременно. Тор крушил их молотом, я замораживал и добивал. Сиф прикрывала фланги, её меч пел в воздухе.

Тридцать секунд. Может, меньше. Двенадцать берсеркеров превратились в чёрные осколки на ступенях.

— Внутрь, — Тор первым вошёл в храм.

* * *

Внутри храма было холодно.

Не мой холод — другой. Холод пустоты, холод отсутствия. Некромеч был здесь, и его присутствие вымораживало само пространство.

Коридор вёл вглубь, к главному залу. Тела вдоль стен — жрецы, стража. Убиты чисто, одним ударом каждый.

Свет впереди. Бледный, болезненный.

Мы вошли в главный зал.

Горр стоял в центре, спиной к нам.

Он был именно таким, каким я видел его в видении. Серая кожа, покрытая шрамами. Тело, обвитое живой чернотой — некроматерия двигалась, пульсировала, дышала вместе с ним. В руке — Некромеч, клинок, пожирающий свет.

Перед ним — тело. Богиня в золотых одеждах, с серебряными волосами. Мёртвая.

Последняя.

— Ты опоздал, сын Одина, — Горр не обернулся. — Они все мертвы.

— Тогда ты ответишь за каждого, — Тор сжал молот.

— Отвечу? — теперь Горр повернулся. Его глаза — выгоревшие, пустые — скользнули по нам. — Перед кем? Перед тобой? Перед твоим отцом-лжецом?

Его взгляд остановился на мне.

— А это интересно. Йотун в асгардской коже.

— Локи, — я ответил. — Принц Асгарда.

— Я знаю, кто ты. Тот, кто напал на Мидгард. Тот, кого боги предали так же, как они предают всех, — Горр склонил голову. — Ты понимаешь.

— Что именно?

— Всё. Ложь, которой они кормят смертных. Обещания, которые не выполняют. Молитвы, которые слышат, но игнорируют.

Он сделал шаг к нам. Тор напрягся, но я поднял руку — подожди.

— Твоя семья, — я сказал. — Они умерли, пока ты молился.

Горр замер.

— Да. Жена. Двое детей. Один за другим. От голода, от болезней, от жажды. А боги моего мира пировали в храмах, принимая жертвы, которые мы не могли себе позволить.

— И ты решил, что все боги должны умереть.

— Я решил, что вселенная заслуживает лучшего, чем паразиты, которые называют себя богами.

Тор шагнул вперёд:

— Мы не паразиты. Мы защищаем...

— Что? — Горр резко обернулся к нему. — Что вы защищаете? Свои дворцы? Свои пиры? Свою вечную жизнь? Пока смертные умирают в грязи, вы сидите на золотых тронах и принимаете их поклонение как должное.

— Не все боги такие, — я сказал.

— Все. Без исключения. Даже те, кто считает себя добрыми — они могли бы сделать больше. Всегда могли бы сделать больше. Но не делали. Потому что им всё равно.

Он снова посмотрел на меня.

— Ты знаешь, что я прав. Один украл тебя у твоего народа. Вырастил как инструмент. Бросил, когда ты перестал быть полезен. И ты всё ещё защищаешь его?

— Я не защищаю Одина.

— Тогда что ты здесь делаешь?

Хороший вопрос. Я искал ответ — и нашёл.

— Защищаю тех, кого ты убьёшь по дороге к нему.

Горр улыбнулся. Страшная улыбка, сломанная, неправильная.

— Жертвы неизбежны.

— Это говорят все тираны.

Улыбка исчезла.

— Ты называешь меня тираном?

— Ты решаешь, кому жить, кому умирать. Ты не спрашиваешь, не слушаешь. Просто убиваешь. Чем ты отличаешься от богов, которых ненавидишь?

— Я...

— Ты стал тем, что ненавидишь, — я продолжил. — Богом. Богом смерти, который не слышит молитвы. Который убивает, не разбирая виновных и невинных.

Горр вздрогнул. Некроматерия на его теле заволновалась, зашевелилась.

— Нет. Я — не бог. Я — их конец.

— Ты говоришь как бог. Думаешь как бог. Убиваешь как бог. Единственная разница — ты называешь себя иначе.

— ЗАМОЛЧИ!

Некромеч взвился в воздух.

— Тор! — я отпрыгнул назад.

Молния встретила клинок. Удар — и мир содрогнулся. Ударная волна отбросила меня к стене.

Тор и Горр сошлись в бою.

Это было... страшно. Молот против меча, молния против тьмы. Тор бил с силой, которая крошила колонны, но Горр уклонялся — быстрее, чем глаз мог уследить. Некромеч оставлял порезы на доспехах Тора, и каждый порез дымился чёрным.

Сиф бросилась на помощь — и отлетела от небрежного удара. Её тело врезалось в стену. Она не встала.

Я попытался атаковать со спины — ледяные шипы устремились к Горру. Он даже не обернулся. Некроматерия отделилась от его тела, сформировала щит, поглотила лёд.

— Слабо, — Горр сказал, продолжая сражаться с Тором. — Твой холод — жалкое эхо изначальной тьмы.

Удар. Тор отлетел назад, врезался в колонну. Поднялся, пошатываясь.

Ещё удар. Молот выбит из руки, отлетел в угол зала.

Некромеч рассёк грудь — глубоко, до кости. Тор рухнул на колени. Кровь текла из десятка ран — настоящая, красная. Некроматерия въедалась в плоть, не давая ранам закрыться.

— Ты силён, сын Одина, — Горр шёл к нему, не торопясь. — Сильнее многих. Но этого недостаточно.

Тор попытался встать. Ноги не держали.

— Ничего не достаточно против меня. Ваш отец поймёт это, когда я приду за ним.

Он поднял Некромеч для финального удара.

— Передай привет в Вальхалле. Если боги вообще туда попадают.

Я не думал. Бросился вперёд, формируя ледяной клинок на бегу.

Горр развернулся — быстро, слишком быстро. Некромеч встретил мой клинок и разрубил его, как бумагу. Обратным движением ударил меня в грудь — не лезвием, рукоятью.

Рёбра хрустнули. Я отлетел назад, врезался в алтарь.

— Ты храбрый, йотун, — Горр сказал, возвращаясь к Тору. — Глупый, но храбрый. Может быть, я убью тебя последним. В знак уважения.

Тор лежал на полу. Грудь едва поднималась. Глаза закрывались.

Он умирал.

И я ничего не мог сделать.

Или мог?

— Хеймдалль! — я заорал, выплёвывая кровь. — БИФРОСТ! СЕЙЧАС!

Секунда. Две.

Ничего.

— Он не услышит, — Горр сказал спокойно. — Некромеч глушит связь с Асгардом. Никто не придёт.

Проклятье. Проклятье, проклятье, проклятье.

Думай. Думай, чёрт возьми.

Бифрост работает через Хеймдалля. Хеймдалль видит всё — но Некромеч создаёт слепое пятно. Как пробиться через помехи?

Холод.

Мой холод был другим — не магией Асгарда, не тьмой Некромеча. Йотунский лёд родился в пустоте до звёзд, в эпоху, когда не было ни света, ни тьмы — только холод.

Изначальный. Нейтральный. Пробивающий.

Я закрыл глаза. Отпустил контроль. Позволил холоду заполнить каждую клетку тела, каждую мысль, каждый атом.

И потянулся.

Не к Хеймдаллю — к самому Бифросту. К радужному мосту между мирами. Он был энергией, чистой силой, и эта сила имела резонанс. Частоту.

Я ударил в эту частоту своим холодом. Как камертоном. Как криком сквозь стену.

Горр почувствовал что-то. Обернулся.

— Что ты делаешь?

Небо над храмом взорвалось радугой.

Бифрост обрушился сверху — не плавно, как обычно, а рвано, хаотично. Цвета смешивались, искрились, кричали.

Я бросился к Тору. Схватил его за руку — тяжёлый, мёртвый вес. Потянул к столбу радужного света.

— НЕТ! — Горр рванулся к нам.

Некромеч рассёк воздух в дюйме от моей спины.

Слишком поздно.

Бифрост подхватил нас — меня и Тора. Я успел увидеть Сиф у стены — без сознания, но в луче света.

Рывок.

Цвета.

И последнее, что я услышал — голос Горра, полный ярости:

— Это не конец! Я найду ЕЁ! Хела ответит за грехи отца!

Потом — только радуга и падение сквозь пространство.

* * *

Асгард.

Я лежал на полу обсерватории, и надо мной склонялось лицо Хеймдалля. Впервые я видел на нём что-то похожее на удивление.

— Как ты это сделал?

— Не знаю, — я прохрипел. — Тор...

— Целители уже здесь.

Суета вокруг. Голоса. Кто-то оттаскивал Тора на носилки. Сиф стонала — значит, жива.

Хеймдалль помог мне сесть. Рёбра взорвались болью, но я сжал зубы.

— Ты вызвал Бифрост сам. Без меня. Это не должно быть возможно.

— Много чего не должно быть возможно.

— Как?

Я посмотрел на свои руки. Синева медленно отступала, возвращая обычный цвет кожи.

— Йотунский холод. Изначальная пустота. Она... пробивает помехи. Не спрашивай подробностей, я сам не понимаю.

Хеймдалль смотрел на меня долго. Потом кивнул — медленно, с чем-то похожим на уважение.

— Ты спас их. Тор бы умер без твоего вмешательства.

— Этого бы не произошло, если бы я не полез разговаривать с Горром.

— Возможно. Но ты полез. И потом — вытащил. Это... больше, чем многие сделали бы.

Я не ответил. Слишком болело всё.

Целители уже работали над Тором — выжигали некроматерию из ран. Он был без сознания, бледный как смерть. Но живой.

Пока живой.

* * *

Лазарет был полон.

Тор лежал на столе, опутанный светящимися нитями заклинаний. Целители склонялись над ним, бормоча что-то на древнем языке. Некроматерия не хотела уходить — цеплялась за плоть, пускала корни.

— Он выживет? — я спросил главного целителя.

— Если мы успеем очистить раны — да. Если нет... — она не закончила. Не нужно было.

Сиф сидела в углу, прижимая компресс к голове. Сотрясение, синяки, сломанные рёбра. Ничего смертельного, но она выглядела так, будто её переехала колесница.

Я привалился к стене. Каждый вдох был как удар ножом — сломанные рёбра давали о себе знать. Но лечь я не мог. Не сейчас.

Дверь открылась. Один вошёл — быстрым шагом, без стражи. Фригга за ним, бледная как полотно.

Она увидела Тора — и замерла. Потом медленно подошла, положила руку на его лоб. Её губы шевелились — молитва или заклинание, не разобрать.

— Докладывай, — Один сказал, глядя на меня.

Я рассказал. Всё — бой, берсеркеры, разговор с Горром, его последние слова.

Когда я закончил, тишина повисла над комнатой.

— Он знает, — Один сказал наконец. — Он знает о Хеле и ищет ее.

Фригга повернулась:

— Мы должны...

— Я знаю, что мы должны, — Один перебил её. Его голос был усталым. Старым.

Тор застонал на столе. Его глаза открылись — мутные, но живые. Целители расступились.

— Отец...

— Лежи. Не двигайся.

— Сестра... — Тор пытался сфокусировать взгляд. — Ты так и не рассказал... кто она. Почему ты её заточил.

Тишина.

Один закрыл глаз.

Фригга отвернулась.

Я стоял и ждал. Этот разговор был неизбежен.

— Да, — Один сказал наконец. — Хела. Моя первенец. Богиня смерти.

— Почему... — Тор закашлялся, изо рта брызнула кровь. Целитель метнулась к нему. — Почему ты никогда не говорил?

— Потому что есть вещи, о которых лучше забыть.

— Забыть?! Она моя сестра!

— Она — чудовище.

Слова упали как камни. Тяжёлые, окончательные.

— Хела была моим оружием, — Один продолжил. — Когда я завоёвывал Девять Миров, она шла рядом. Каждая победа, каждая война, каждая смерть — её рук дело. Мы были... непобедимы.

— Что случилось?

— Она не хотела останавливаться. Когда я решил, что завоеваний достаточно... она не согласилась. Она хотела всего. Каждый мир, каждую звезду, каждую жизнь. И когда я попытался её остановить...

Он замолчал.

— Она почти убила меня. Свою мать. Половину Асгарда. Мне пришлось... заточить её. В Хельхейме, в самом царстве смерти.

— И ты молчал об этом тысячи лет? — голос Тора был горьким.

— Я пытался забыть. Стереть её из истории. Сделать так, будто её никогда не было.

— Почему?

— Потому что я боялся, — Один сказал тихо. — Боялся, что ты станешь таким же. Что жажда войны в крови Одинсонов возьмёт верх. Я хотел... другого наследника. Другого сына.

Тишина.

Тор смотрел на отца — и в его глазах было что-то, чего я раньше не видел. Не гнев. Не разочарование.

Понимание.

— А теперь Горр идёт за ней, — я сказал, прерывая момент. — И если он её убьёт...

— Некромеч станет сильнее, чем когда-либо, — Один закончил. — Достаточно сильным, чтобы угрожать даже Асгарду.

— Тогда мы должны остановить его, — Тор попытался подняться. Не смог. — Мы должны...

— Ты должен лежать и выздоравливать, — Фригга мягко, но твёрдо уложила его обратно. — Бой с Горром подождёт.

— Не подождёт, — я сказал. — Он не будет ждать, пока мы соберёмся с силами. Он ударит снова. Скоро.

— Тогда что ты предлагаешь? — Один спросил.

Я посмотрел на него. На Фриггу. На Тора.

— Хельхейм. Нужно попасть туда раньше Горра. Предупредить Хелу. Или... убедить её помочь.

— Она не станет помогать, — Один покачал головой. — Она ненавидит меня. Ненавидит Асгард. Она скорее поможет Горру, чем нам.

— Может быть. Но у неё есть выбор: помочь нам или умереть от руки Горра. Иногда враг моего врага...

— ...всё ещё мой враг, — Один закончил.

— Но живой враг лучше, чем мёртвый козырь в руках Горра.

Один смотрел на меня долго. Что-то работало за его единственным глазом — расчёты, планы, воспоминания.

— Ты предлагаешь отправиться в Хельхейм, — он сказал наконец. — В царство мёртвых. Живым.

— Да.

— Это невозможно.

— Много чего невозможно. Я сегодня вызвал Бифрост без Хеймдалля. Невозможное — это просто то, чего ещё никто не делал.

Пауза.

Фригга подошла к Одину, положила руку ему на плечо.

— Он прав, — она сказала тихо. — Если есть шанс остановить Горра до того, как он доберётся до Хелы...

— Я знаю.

Один повернулся к выходу.

— Отдыхайте. Лечитесь. Завтра... завтра мы обсудим, как попасть в Хельхейм.

Он вышел. Фригга задержалась — бросила последний взгляд на Тора, потом на меня.

— Спасибо, — она сказала. — За то, что спас его.

— Я не...

— Спас. Хеймдалль рассказал. Без тебя он бы умер там.

Она вышла.

Я остался — привалившись к стене, глядя на Тора, который снова провалился в забытьё.

Завтра. Хельхейм. Царство мёртвых.

Я точно знал, что это плохая идея.

Но других идей у меня не было.

Глава 17. Врата Хельхейма

Совет собрался на рассвете.

Малый тронный зал был меньше главного раз в десять, но всё равно вмещал два десятка человек без тесноты. Сейчас здесь было семеро: Один на возвышении, Фригга рядом, Тюр у карты Девяти Миров, Тор — бледный, но на ногах, — Сиф, Хеймдалль и я.

Карта висела в воздухе, сотканная из света. Девять сфер, соединённых линиями Иггдрасиля. Асгард сиял золотом в центре. Хельхейм — тусклое пятно внизу, почти за пределами схемы.

— Бифрост туда не достаёт, — Хеймдалль сказал то, что все и так знали. — Хельхейм изолирован. Я не могу его видеть, не могу открыть путь.

— Потому что я сам его закрыл, — Один не смотрел на карту. Его взгляд был направлен куда-то сквозь стену. — Когда заточил Хелу, я отрезал Хельхейм от остальных миров. Полностью. Закрытый карман реальности, существующий в складке между мирами —вне всего, что Хеймдалль может видеть или почувствовать. Ни войти, ни выйти.

— Но Горр как-то туда попадёт, — я сказал. — Он уже в пути. Или уже там.

— Некромеч прорезает реальность, — Один наконец повернулся. — Ему не нужны мосты — он создаёт свои.

— Тогда нам нужен свой способ.

Тишина. Тяжёлая, как свинец. Семеро людей в комнате — и никто не хотел говорить то, что нужно было сказать.

Первой заговорила Фригга.

— Есть один путь, — она произнесла медленно, взвешивая каждое слово. — Древний. Опасный. Через Корни Иггдрасиля.

Тюр поднял голову от карты:

— Тропы мёртвых?

— Да.

— Их не использовали с войны с Суртуром. Сотни лет.

— Потому что не было нужды. Теперь — есть.

Фригга подошла к карте, провела рукой. Линии между мирами вспыхнули ярче, и среди них проступили другие — тусклые, едва заметные, похожие на трещины в стекле. Сеть под сетью. Пути для тех, кому некуда было идти другим способом.

— Иггдрасиль — не просто символ, — она сказала. — Это живое существо, древнее, чем боги. Его корни пронизывают все миры, включая те, что мы закрыли. Хельхейм изолирован от всего — кроме самого Мирового Дерева. Если найти нужный корень и открыть врата...

— Это невозможно, — Тюр перебил её. — Врата Хельхейма запечатаны. Магией Всеотца, кровью Всеотца. Чтобы их открыть, нужна...

— Кровь того, кто их запечатал, — Фригга закончила тихо. — Да.

Все посмотрели на Одина.

Он стоял неподвижно. Только желваки на скулах двигались — медленно, ритмично.

— Сколько? — он спросил наконец. Без эмоций, как будто уточнял цену на рынке.

— Достаточно, чтобы ослабить тебя на несколько дней. Не смертельно. Но ты будешь уязвим, и ты это знаешь.

— Знаю.

Фригга смотрела на него — и в её взгляде было что-то, что я не мог расшифровать. Не страх. Не просьба. Что-то сложнее.

— Тогда мы делаем это, — Один сказал. Просто. Окончательно.

— Подождите, — Тюр поднял руку. — Открыть врата — это одна часть. Кто пойдёт? И зачем вообще идти? Если Горр ещё не добрался до Хелы — у нас есть время усилить оборону Асгарда, перекрыть подходы...

— Некромеч не знает препятствий, — я сказал. — Горр придёт, когда захочет. Дверь его не остановит.

— Тогда мы уничтожим его, когда он появится.

— Мы уже пробовали. — Я кивнул в сторону Тора. — Он стоит здесь с некроматерией в крови и едва держится на ногах. И это ещё хороший исход.

Тюр сжал зубы, но возразить не смог.

— Если Хела умрёт, — Один заговорил медленно, — Некромеч вберёт её силу. Богиня смерти, первенец Одина, правительница целого мира. Горр станет... — он помолчал, — чем-то, с чем мы уже не справимся.

— Живой враг лучше мёртвого козыря в руках противника, — я повторил то, что сказал вчера ночью.

— Значит, всё же Хельхейм, — Хеймдалль произнёс это без интонации. Просто констатация.

— Кто пойдёт? — Тюр задал главный вопрос.

— Я, — Тор шагнул вперёд.

— Ты ранен, — Один возразил.

— Я на ногах.

— Едва.

Тор выпрямился — медленно, с усилием, которое он пытался скрыть. Целители запретили ему вставать до конца недели. Он встал через двенадцать часов.

— Хела — моя сестра, — он сказал. Тихо, но твёрдо. — Я узнал о ней два дня назад. Я должен увидеть её сам. Понять.

— Понять что? — Один спросил жёстко.

— Кто она. Кем могла бы быть. Почему всё случилось так, как случилось.

— Это не поможет в бою.

— Это поможет в разговоре. А разговор — это то, зачем мы туда идём.

Они смотрели друг на друга — отец и сын, оба упрямые до абсурда. Одна каменная стена против другой. Я мог бы поставить на то, что они простоят так до следующего утра.

— Хорошо, — Один сказал наконец. Коротко, резко, как закрывающаяся дверь.

— И я, — Сиф сказала. — Тору нужно прикрытие. Ему нельзя драться в полную силу — некроматерия ещё не выведена. Кто-то должен закрывать ему спину.

— Разумно. Кто третий?

— Я, — я сказал, прежде чем кто-то успел предложить другое. — Хеймдалль не видит Хельхейм. Но я чувствую Некромеч. Если Горр там — я узнаю раньше, чем он появится в поле зрения.

Тюр переглянулся с Одином. В этом взгляде было многое — недоверие, сомнение, расчёт.

— Трое — мало, — Тюр сказал. — Я пойду четвёртым.

— Нет, — Один покачал головой. — Ты нужен здесь. Если Горр ударит по Асгарду, пока мы заняты Хельхеймом...

— Тогда кто?

— Трое достаточно, — Тор сказал. — Больше — сложнее спрятаться. Мы идём не воевать с Хелой. Мы идём говорить.

— А если она не захочет слушать?

— Тогда будем импровизировать.

Тюр хмыкнул — то ли одобрительно, то ли скептически. С ним было сложно понять.

Фригга подняла руку, и в воздухе появился ещё один образ — схема ритуала. Руны, расположенные кругом, символы на языке, который я видел только в самых старых книгах Асгарда.

— Ритуал займёт около часа на подготовку. Врата будут открыты недолго — может, минуту, может, меньше. Вам нужно пройти быстро и вместе. Если кто-то отстанет...

— Не отстанем, — Сиф сказала.

— Что насчёт возвращения? — Тор спросил.

Фригга помолчала. Это была та пауза, которая хуже любого ответа.

— Хельхейм — закрытый мир, но не тюрьма для живых. Вы сможете выйти тем же путём — через Корни. Главное — найти место, где грань тоньше всего. Высшие точки рельефа. Холмы, башни.

— Цитадель Хелы, — я сказал.

— Скорее всего, да. Если она согласится вас выпустить.

— А если не согласится?

Фригга достала из складок платья что-то маленькое, металлическое. Амулет на цепочке — простой диск с выгравированной руной. Она держала его так, как держат что-то, с чем не хотят расставаться.

— Маяк. Если всё пойдёт плохо — активируй. Я почувствую и попытаюсь открыть врата с этой стороны. Но это крайний случай. Открытие извне потребует много силы и времени.

Она протянула амулет мне. Не Тору. Мне.

— Почему ему? — Сиф спросила без враждебности. Просто с любопытством.

— Потому что он выживает, — Фригга ответила. — Это то, что он делает лучше всего.

Я взял амулет. Металл был тёплым — не от руки Фригги, а сам по себе. Как будто в нём что-то жило.

— Час на подготовку, — Один объявил. — Потом — ритуал.

Он помедлил. Совсем немного. Почти незаметно.

— Будьте осторожны. Все трое.

Это было ближе всего к «я беспокоюсь», что я слышал от Всеотца.

* * *

Час оказался коротким.

Я провёл его в лазарете — не потому что был там нужен, а потому что больше не знал куда идти. Сломанные рёбра ещё болели при каждом вдохе, но целители уже сделали своё дело: кости срастались, дышать можно было.

Тор дремал — или делал вид, что дремлет. Когда я вошёл, его глаза открылись сразу.

— Не спишь, — я констатировал.

— Не могу. — Он попытался сесть, поморщился. — Некроматерия под кожей чешется. Как будто что-то ходит внутри.

— Неприятно.

— Ты умеешь утешать.

Я сел на край соседней кушетки. Снаружи Асгард просыпался — слышны были голоса, шаги, звон металла. Обычная жизнь, которая продолжалась вопреки всему.

— Ты не должен был вставать, — я сказал. — Целители...

— Целители сказали много чего. — Тор посмотрел на меня. — Хела. Расскажи мне о ней. Ты читал о ней в библиотеке, я знаю.

— Немного.

— Тогда расскажи немного.

Что я мог сказать? Что она станет главным злодеем «Рагнарёка»? Что под её рукой падёт Асгард? Что это будущее уже меняется прямо сейчас, и куда оно покатится дальше — я не знал.

— Она именно такая, какой её описывают, — я сказал наконец. — Жажда завоеваний, богиня смерти, которую не устраивают границы. Это не маска и не преувеличение. Один запер её не потому что испугался чужого, а потому что она стала неуправляемой.

Тор молчал.

— Но она умна, — я продолжил. — И тысячи лет одиночества — это достаточно времени, чтобы научиться считать. Горр для неё не освободитель. Он угроза. Некромеч не разбирает, кого убивать — богов смерти в том числе. Если она это понимает... разговор возможен. Не потому что она добрая. Потому что она не дура.

— А ты знаешь правильные слова?

— Пока нет. Но у меня есть час.

* * *

Ритуал проводили в самом сердце подземелий.

Коридоры уходили вниз, всё глубже, пока золото стен не сменилось серым камнем, а факелы — светящимся мхом. Древняя часть Асгарда, построенная ещё до Одина. Здесь история лежала пластами, как геологические породы.

Воздух изменился задолго до того, как мы вошли в зал. Тяжелее. Насыщеннее. Что-то, что я не мог определить словами, но что тело чувствовало как предупреждение. Место, где граница между мирами тоньше. Где то, что должно быть разделено, почти соприкасается.

— Ты чувствуешь? — Сиф спросила тихо, идя рядом.

— Да.

— Что это?

— Хельхейм. Он близко. Относительно.

Она сжала рукоять меча. Рефлекс. Я заметил — и не сказал ничего.

Зал открылся внезапно — круглый, с куполообразным потолком, покрытым рунами. Здесь не было факелов. Свет шёл от самих рун — холодный, синеватый, неживой. В центре — каменная плита, испещрённая символами, которые я не видел ни в одной книге. Вокруг — девять столбов, по числу миров.

Фригга уже была здесь. Она стояла у плиты, расставляла свечи — чёрные, из воска, пахнущего горьким дымом. Один рядом, без доспехов, без Гунгнира, в простой тунике. Он выглядел... обычным. Просто старый человек в тёмной комнате.

— Встаньте у плиты, — Фригга указала нам трём. — Близко друг к другу. Когда врата откроются, шагните вместе. Не задерживайтесь, не оглядывайтесь.

— Что будет, если оглянуться? — Тор спросил.

— Ничего хорошего.

Мы заняли позиции — Тор в центре, Сиф справа, я слева. Плечом к плечу.

Один подошёл ко мне.

— Слушай внимательно, — он сказал. Тихо, чтобы слышал только я. — Хела умна. Умнее, чем тебе может показаться. Она тысячи лет провела в одиночестве, и это не сломало её — это обострило. Она видит манипуляции прежде, чем ты успеваешь их выстроить.

— Понял.

— Нет, не понял. — Его единственный глаз смотрел в упор. — Ты думаешь, что умеешь лгать. Что умеешь убеждать. С ней это не сработает. Не потому что ты плох. Потому что она лучше.

— Тогда что сработает?

— Правда. Часть правды. Достаточно правды, чтобы она почувствовала разницу.

Пауза.

— Если она откажет — не пытайтесь её победить. Не пытайтесь спорить. Бегите. Немедленно. Хельхейм — её мир, её сила. В нём она непобедима.

— А Некромеч?

— Если Горр уже там — бегите вдвойне быстро.

Практичный совет. Я его оценил.

Один отошёл. Фригга начала чертить руны в воздухе. Они висели, светясь мягким золотом, формируя узор, который я не узнавал, но чувствовал — древний, мощный. Её голос зазвучал — слова на языке старше асгардского, старше всеречи.

И тогда я почувствовал первое.

Запах.

Тонкий, едва уловимый. Что-то сладковатое, нехорошее — как цветы на похоронах, помноженные на тысячу лет. Запах мест, куда живые не ходят.

— Начинается, — Фригга произнесла, не прерывая пения. — Иггдрасиль чувствует.

— Кровь открывает путь. Кровь связывает миры. Кровь того, кто запечатал, снимает печать.

Один подошёл к плите. Достал нож — простой, без украшений. Провёл лезвием по ладони. Глубоко, без колебаний, как человек, который делал это раньше и знает, что колебания только делают больнее.

Кровь — тёмная, почти чёрная в холодном свете рун — закапала на камень.

Руны на плите вспыхнули.

И одновременно — звук. Нет, не звук. Ощущение. Как будто в стенах комнаты что-то ожило и прислушалось. Как будто кто-то огромный и очень тихий повернул голову.

Хельхейм почувствовал кровь того, кто его запечатал.

— Тор, — Фригга не прекращала петь, но успела сказать это, — не дай ему упасть. Кровопотеря будет сильной.

Тор шагнул к отцу, встал рядом. Один не отстранился.

Свечи в зале вспыхнули разом — и погасли. Все девять. Темнота навалилась секунды на три, не больше, но эти три секунды что-то изменили. Когда руны дали новый свет — другой, тёмный, противоположный сиянию, — воздух стал иным. Плотнее. Холоднее.

И из ниоткуда — голоса.

Не слова. Не языки, которые я знал. Просто звук, похожий на человеческий — шёпот, многоголосый, нескончаемый. Как ветер в пустом здании. Как прибой в темноте.

— Что это? — Сиф спросила, и в её голосе не было страха. Только напряжённая настороженность.

— Врата просыпаются, — Фригга ответила. — Те, кто ждёт по другую сторону — они слышат, что что-то меняется. Не обращайте внимания.

Не обращать внимания на голоса мёртвых. Отличный совет.

Кровь Одина продолжала капать. Каждая капля впитывалась в плиту мгновенно — камень пил жадно, как сухая земля пьёт воду. Руны становились ярче. Темнее. Темнота, которая ярче света.

Она поднималась от плиты спиралью. Закручивалась. Воздух над камнем задрожал, исказился, начал рваться — не красиво, не эффектно. Просто рваться, как старая ткань.

Запах усилился. Теперь это был уже не намёк — полноценный, давящий запах тлена и вечности. У меня перехватило горло.

— Врата открываются, — Фригга отступила, тяжело дыша. — Идите. Сейчас.

Разрыв расширялся. Сквозь него было видно — ничего. Серая пустота, бесконечная и давящая. Ни свет, ни тьма — что-то среднее, что не имело названия в языках живых.

Шёпот усилился. Десятки голосов, потом сотни. Я почувствовал их не ушами — внутри, как вибрацию.

— Идите, — Один повторил. Его голос был слабее обычного. Кровопотеря. — Пока врата открыты.

Тор первым шагнул к разрыву. Остановился на краю, обернулся.

— Отец...

— Потом. Всё потом.

Тор кивнул. Что-то прошло по его лицу — сложное, невыразимое одним словом. Потом он шагнул в серое ничто.

Сиф последовала за ним. Без колебаний, как всегда.

Я задержался на мгновение. Обернулся.

Один стоял у плиты. Рука с порезом зажата в кулак, кровь просачивается сквозь пальцы. Он смотрел на меня — и в этом взгляде было то, что я не ожидал увидеть.

Не приказ. Не предупреждение.

Просьба.

Фригга стояла рядом. Она уже не пела — ритуал закончился, врата открыты. Только смотрела.

— Береги их, — она сказала. — Обоих.

— Постараюсь.

Я шагнул в разрыв.

* * *

Падение длилось вечность и мгновение одновременно.

Серое ничто обволакивало со всех сторон, лишая ориентации. Верха не было. Низа не было. Только движение — куда-то, по правилам, которые здесь никто не объяснял. В этом пространстве между мирами шёпот мёртвых звучал громче, чем в зале, — и теперь я мог разобрать отдельные нити. Не слова. Просто присутствие. Множество присутствий, которые двигались в том же направлении.

Это тропы мёртвых. Здесь ходят все, кто умирает.

Рука Тора нашла мою в этой пустоте — или моя нашла его. Крепкая, горячая рука. Живая. Сиф была где-то рядом, я чувствовал её присутствие даже не видя.

А потом — удар.

Твёрдая земля под ногами. Резкий, жёсткий переход. Колени подогнулись, но я удержался.

Первый вдох обжёг лёгкие — холодный, затхлый, пахнущий чем-то сладковатым и неправильным. Запах, который я почувствовал в зале ритуала — усиленный в тысячу раз. Здесь он был нормой.

Я открыл глаза.

Хельхейм.

Небо — если это можно было назвать небом — серое, без солнца, без звёзд, без облаков. Просто серая пустота, уходящая в бесконечность. Не тёмная и не светлая — именно серая, как старый пепел.

Земля под ногами покрыта чем-то похожим на траву. Но трава была серой, сухой, мёртвой. Она хрустела под сапогами, как старые кости.

Вдалеке — деревья. Чёрные силуэты без листьев, без коры, похожие на скелеты, воткнутые в землю корнями вверх. Не двигались, но создавали ощущение, что смотрят.

Слева — река. Не вода. Что-то густое, серебристое, медленно текущее. Поглощало свет, как голодный рот.

И тишина. Абсолютная, давящая, неестественная тишина. Ни ветра, ни птиц, ни насекомых. Только звук нашего дыхания — неожиданно громкого в этой тишине — и хруст мёртвой травы.

— Все целы? — Тор спросил, выпрямляясь.

— Да, — Сиф огляделась, рука уже на мече.

Я не ответил сразу. Потянулся к ощущению, которое преследовало меня с Омниполиса — холодная пульсация на краю восприятия. Голод, который невозможно насытить.

Некромеч был где-то в этом мире.

— Слабо, — я сказал наконец. — Он здесь, в этом мире. Но далеко. Пока далеко.

На горизонте — если у этого мира был горизонт — темнело что-то массивное. Башни? Горы? Просто тень?

— Цитадель? — Тор указал.

— Скорее всего. Идём.

Мёртвая трава захрустела под ногами. Мы двинулись вперёд — к тёмному пятну на краю серого мира, под серым небом, которое ни разу не изменится, пока мы здесь.

Добро пожаловать в Хельхейм.

Глава 18. Царство мертвых

В Хельхейме время текло иначе. Серое небо не менялось — ни рассвета, ни заката, ни движения теней. Просто бесконечная серость, давящая сверху как крышка гроба. Я пытался считать шаги, но сбился после первой тысячи — числа здесь казались бессмысленными.

— Как долго мы уже идём? — Сиф спросила.

— Не знаю. Здесь нет способа измерить.

— Мне кажется — вечность.

— Может, так и есть.

Ландшафт менялся медленно, неохотно. Серая равнина уступила место холмам — пологим, покрытым чем-то, что издалека казалось травой. Вблизи это оказалось чем-то другим: тонкие серые нити, похожие на волосы, растущие прямо из земли. Они шевелились, хотя ветра не было.

— Не наступайте на них, — я сказал, обходя особенно густой участок.

— Почему? — Тор спросил.

— Не знаю. Просто не хочу узнавать.

Он не стал спорить.

Деревья появились позже — если это можно было назвать деревьями. Чёрные стволы, лишённые коры, гладкие как кость. Ветви росли не вверх, а в стороны, переплетаясь друг с другом, образуя что-то похожее на своды. Под ними было темнее, чем на открытом пространстве.

— Похоже на лес, — Сиф заметила.

— Был лесом. Когда-то давно. Теперь — просто память о нём.

— Откуда ты знаешь?

Я не знал. Просто чувствовал. Хельхейм говорил со мной — не словами, а ощущениями. Образами на краю сознания. Это место было старым. Старше Асгарда, старше богов, старше всего, что я мог представить.

И оно меня узнавало.

Йотунская кровь откликалась на каждый шаг. Не холодом — чем-то другим. Родством? Памятью? Сложно описать словами то, для чего слов не существует.

Первых мёртвых мы встретили на опушке леса.

Женщина сидела у корней дерева, обхватив колени руками. Серая, полупрозрачная, с волосами, которые сливались с нитями на земле. Она не подняла головы, когда мы прошли мимо.

— Не смотрите на неё, — я сказал тихо.

— Почему? — Тор всё-таки оглянулся.

— Мёртвые чувствуют внимание живых. Оно притягивает их. Если позволишь — не отпустят.

— Ты читал об этом?

— Да.

Ложь. Я не читал — я знал. Откуда-то изнутри, из той части себя, которая принадлежала этому миру больше, чем Асгарду.

Дальше мёртвых становилось больше. Они стояли между деревьями — неподвижные, как статуи. Сидели на земле, глядя в никуда. Некоторые лежали, свернувшись, как будто спали. Но они не спали. Здесь никто не спал.

Ребёнок.

Я остановился так резко, что Сиф едва не врезалась мне в спину.

Мальчик лет семи стоял прямо на нашем пути. Серый, как все остальные, с пустыми глазами. Но в его руках было что-то — маленькая фигурка, вырезанная из кости. Игрушка.

Он смотрел на нас.

— Обойдём, — Тор сказал.

— Подожди.

Я присел, опускаясь на уровень его глаз. Мальчик не шевельнулся, но что-то в его взгляде изменилось. Фокус. Он видел меня.

— Привет, — я сказал.

Тишина.

— Локи, — Сиф предупреждающе.

— Минуту.

Губы мальчика шевельнулись. Беззвучно, но я разобрал слово. Одно слово, которое он повторял снова и снова.

Мама.

Что-то сжалось в груди. Не жалость — что-то глубже. Понимание? Узнавание?

Я выпрямился.

— Идём.

Мы обошли мальчика стороной. Он не повернул головы, не попытался следовать. Просто стоял, прижимая к груди костяную игрушку, и беззвучно звал того, кто никогда не придёт.

— Дети тоже попадают сюда? — Сиф спросила, когда мы отошли достаточно далеко.

— Все попадают. Смерть не делает исключений.

— Но Вальхалла...

— Вальхалла — для воинов. Для тех, кто пал в бою. Остальные — здесь.

Она замолчала. Тор тоже ничего не сказал, но его челюсть была сжата так, что желваки выступили под кожей.

Лес закончился внезапно — одно дерево, потом ничего. Равнина снова, но другая. Земля здесь была не серой, а чёрной, как уголь. И на ней — следы.

Борозды в земле, глубокие, неровные. Что-то огромное прошло здесь, оставив отпечатки, которые не зарастали.

— Что это? — Сиф присела, рассматривая след.

— Не знаю, — я честно признался. — Что-то большое.

— Насколько большое?

Я посмотрел на расстояние между следами. Посчитал.

— Очень.

Тор огляделся, рука на молоте.

— Оно ещё здесь?

— Не чувствую. Но это не значит ничего.

Мы пошли вдоль следов, держась на расстоянии. Они вели в ту же сторону, что и мы — к далёкому силуэту цитадели на горизонте.

Следы исчезли так же внезапно, как появились. Просто оборвались, как будто существо, оставившее их, растворилось в воздухе. Или провалилось под землю. Или никогда не существовало.

Хельхейм играл с восприятием. Показывал то, что хотел показать. Прятал то, что хотел спрятать.

— Река впереди, — Тор указал.

Серебристая полоса пересекала равнину — широкая, медленная, неестественно спокойная. Мост над ней был виден издалека — каменная арка, древняя даже по меркам этого места.

Мы ускорили шаг.

Мост назывался Гьяллербру. Я знал это из книг, которые читал в библиотеке Асгарда — в той секции, куда мало кто заглядывал. Записи о Хельхейме были неполными, противоречивыми, явно отредактированными чьей-то рукой. Но кое-что осталось.

Река под мостом называлась Гьёлль. То, что текло в ней, не было водой.

Стражница ждала на середине моста.

Издалека она казалась статуей — неподвижная фигура в доспехах из чего-то белого, похожего на кость. Вблизи стало ясно, что это не кость. Это был лёд. Древний, спрессованный до плотности камня, но всё ещё лёд.

Её лицо было бледным, вытянутым, с глазами без зрачков. Только белизна, яркая на фоне серого мира.

— Живые, — её голос был как треск замёрзшей реки. — Три живых существа на моём мосту. Давно такого не случалось.

— Мы идём к Хеле, — Тор выступил вперёд.

— Я знаю, куда вы идёте. Вопрос — зачем.

— Предупредить её. Об угрозе.

— Угрозе? — стражница склонила голову. Движение было неестественным, механическим. — В царстве мёртвых нет угроз. Здесь всё уже случилось.

— Не всё. Убийца богов идёт сюда. Может, уже здесь.

Пауза. Что-то изменилось в белых глазах — тень эмоции? Интерес?

— Тот, кто несёт голодный клинок. Да. Я чувствовала его. Он прошёл... недавно. Не через мост — сквозь ткань мира. Его меч режет реальность.

— Где он сейчас?

— Идёт к цитадели. Не спешит. Он наслаждается.

— Чем?

— Ожиданием. Страхом. Тем, как королева готовится к его приходу.

Тор шагнул ближе:

— Пропусти нас.

— Пропущу.

Она отступила в сторону — плавно, бесшумно. Её ледяные доспехи не скрипели, не звенели. Просто двигались, как часть её тела.

Мы ступили на мост. Камень под ногами был тёплым — единственное тёплое место во всём Хельхейме.

— Подожди, — стражница обратилась ко мне. — Ты.

Я остановился.

— Йотун, — она сказала. Не вопрос — констатация. — В асгардской коже. Интересное сочетание.

— Мне говорили.

— Твоя кровь помнит это место. Я вижу. Чувствую.

— Что именно ты чувствуешь?

— Пустоту. Ту, что была до звёзд. Она живёт в тебе, как живёт здесь.

Я не ответил. Что тут скажешь?

— Королева тоже это почувствует, — стражница продолжила. — Будь осторожен. Она не любит, когда в её царстве появляется что-то родственное.

— Спасибо за предупреждение.

— Это не предупреждение. Это наблюдение. Разница — в намерении.

Она отвернулась, возвращаясь на своё место в центре моста.

Мы пересекли Гьёлль. Река под нами текла беззвучно — густая, серебристая, похожая на расплавленный металл. Я старался не смотреть вниз, но периферийным зрением видел движение. Тени. Лица. Руки, тянущиеся к поверхности, но никогда её не достигающие.

Другой берег встретил нас новым ландшафтом.

Поля Павших.

Я читал о них, но чтение не подготовило к реальности.

Равнина простиралась до горизонта — плоская, бесконечная, покрытая той же чёрной землёй, что и раньше. И на ней — воины.

Не десятки. Не сотни. Не тысячи.

Армии.

Они стояли рядами — бесконечными, уходящими в серую дымку. Доспехи всех эпох, всех миров, всех рас. Бронза и железо, сталь и что-то, чего я не узнавал. Оружие в руках — мечи, копья, топоры, луки, вещи, которым я не знал названия.

И глаза. Тысячи, миллионы пустых глаз, обращённых в никуда.

— Норны милосердные, — Сиф выдохнула.

Тор молчал. Его лицо было каменным.

— Все, кто пал в битвах, но не попал в Вальхаллу, — я сказал. — За все тысячелетия. Со всех миров.

— Почему они здесь, а не там?

— Вальхалла вмещает не всех. Один выбирает лучших. Тех, кто нужен для последней битвы. Остальные...

Я не закончил. Не нужно было.

Мы начали путь между рядами. Мёртвые воины не шевелились, но я чувствовал их присутствие — тяжёлое, давящее, как толща воды над головой. Каждый из них когда-то был живым. Сражался, надеялся, верил во что-то. Теперь — просто тени, застывшие в вечном ожидании.

Некоторых я узнавал. Не лично — по доспехам, по гербам. Асгардцы. Много асгардцев.

— Тор, — Сиф вдруг остановилась.

Он обернулся.

Она смотрела в сторону — на группу воинов в старых асгардских доспехах. Шесть фигур, стоящих чуть в стороне от основных рядов.

— Сиф?

— Третий слева. В шлеме с вмятиной.

Тор посмотрел. Его глаза расширились.

— Хальвар?

— Да.

Воин стоял неподвижно, как все остальные. Высокий, широкоплечий, с мечом в руке и щитом на спине. Шрам на подбородке — единственная деталь, которая выделяла его среди тысяч похожих фигур.

— Он погиб двести лет назад, — Сиф сказала тихо. — В битве с огненными великанами. Закрыл меня щитом от удара, который должен был убить меня.

— Я помню, — Тор кивнул. — Достойная смерть. Он должен был...

— Должен был попасть в Вальхаллу. Да.

Тишина.

Сиф сделала шаг к фигуре. Потом ещё один.

— Сиф, — я предупредил.

— Я знаю. Минуту.

Она остановилась в трёх шагах от мёртвого воина. Смотрела на него — долго, не отрываясь.

— Я сама зашивала ему этот шрам, — она сказала. — За три дня до той битвы. Он смеялся. Говорил, что теперь женщины будут считать его опасным. Что ему придётся отбиваться от желающих.

Хальвар не шевельнулся. Его пустые глаза смотрели сквозь неё, в серое небо.

— Я никогда не поблагодарила его. За тот удар. За щит. Думала — успею, когда увидимся в Вальхалле.

Её голос был ровным. Слишком ровным.

— А он всё это время был здесь. Один. Среди чужих.

Тор подошёл, положил руку ей на плечо.

— Сиф...

— Почему? — она повернулась к нему. — Он погиб, защищая товарища. Это ли не достойная смерть?

— Я не знаю.

— Твой отец знает. Он выбирает, кто достоин Вальхаллы. Он решил, что Хальвар — нет.

Тор не ответил. Что тут ответишь?

— Идём, — Сиф отвернулась от Хальвара. Резко, будто обрывая что-то внутри. — Нет смысла стоять.

Мы пошли дальше.

Она не оглядывалась. Но её плечи были жёстче, чем раньше, а рука не отпускала рукоять меча.

Среди мёртвых воинов попадались другие.

Женщина в доспехах, которых я не узнавал — чёрный металл, покрытый рунами, светящимися даже здесь. Она стояла отдельно, и вокруг неё было пустое пространство. Другие мёртвые держались на расстоянии.

— Кто это? — Тор спросил.

— Не знаю. Кто-то, кого боялись даже после смерти.

Мы обошли её стороной.

Дальше — группа существ, которые не были людьми. Четыре руки, две головы, тела, покрытые чешуёй. Воины какого-то мира, о котором я никогда не слышал.

Ещё дальше — великан. Не ледяной — каменный. Его тело возвышалось над остальными, как башня. Он стоял на коленях, опустив голову, и даже в смерти выглядел сломленным.

— Сколько миров участвовало в войнах Асгарда? — Сиф спросила.

— Больше, чем записано в хрониках.

Тор молчал. Он смотрел на мёртвых с выражением, которое я не мог прочитать. Гнев? Стыд? Осознание чего-то, о чём он раньше не задумывался?

Хельхейм показывал правду. Ту, которую Асгард предпочитал прятать за золотыми стенами и героическими балладами.

Цитадель приближалась.

Теперь я мог рассмотреть детали — стены из чёрного камня, гладкого, как обсидиан. Башни, острые и неровные, похожие на пальцы мертвеца. Ворота, массивные и тёмные.

Но между нами и цитаделью было ещё кое-что.

Строение посреди равнины. Не дом — что-то другое. Круглое, низкое, построенное из костей. Человеческих? Нет, слишком большие. Кости великанов, сложенные в стены и свод.

— Что это? — Сиф замедлила шаг.

— Храм, — я понял раньше, чем подумал. — Старый храм. Здесь поклонялись кому-то до того, как Хела стала королевой.

— До Хелы?

— Хельхейм существовал до неё. Она просто заняла трон. Стала лицом этого места.

Мы подошли ближе. Вход в храм был открыт — тёмный провал, ведущий внутрь.

— Не заходим, — Тор сказал.

— Согласен.

Но что-то заставило меня остановиться. Звук? Нет, здесь не было звуков. Движение? Тоже нет.

Ощущение.

Кто-то смотрел из темноты.

Я шагнул к входу — против собственной воли, будто что-то тянуло.

— Локи!

Рука Тора легла мне на плечо, останавливая.

— Что ты делаешь?

— Я... не знаю.

Тьма в проёме двигалась. Сгущалась. Принимала форму.

Лицо.

Огромное, занимающее весь вход. Черты невозможно было разобрать — только глаза. Два провала, глубже любой темноты.

Оно смотрело на меня.

Ты вернулся, — голос был везде и нигде. В голове, в костях, в самом воздухе.

— Я никогда здесь не был, — я сказал.

Твоя кровь была. Давно. До того, как боги назвали себя богами. Мы помним.

— Кто вы?

Те, кто был до. И будет после. Когда звёзды погаснут, мы останемся.

Лицо начало растворяться. Таять, как дым на ветру.

Ты несёшь пустоту внутри. Береги её. Она понадобится.

Темнота схлопнулась. Вход в храм снова был просто входом — чёрным провалом, ведущим в пустоту.

— Локи? — Тор всё ещё держал меня за плечо. — Что это было?

— Не знаю.

И это была правда. Но что-то изменилось. Что-то внутри откликнулось на слова из темноты. Признало их.

— Идём, — я отступил от храма. — Нужно двигаться дальше.

Сиф смотрела на меня с выражением, которое балансировало между настороженностью и беспокойством.

— Ты разговаривал с чем-то, — она сказала. — Мы слышали только твой голос.

— Оно говорило в голове.

— Что сказало?

Я помедлил.

— Что моя кровь помнит это место. И что пустота внутри меня понадобится.

Тор и Сиф переглянулись.

— Это хорошо или плохо? — Тор спросил.

— Понятия не имею.

Мы оставили храм позади и пошли дальше.

Последний отрезок пути был самым странным.

Ландшафт начал меняться. Чёрная земля сменилась чем-то другим — серым, зернистым, похожим на пепел. Он поднимался облачками при каждом шаге, оседал на доспехах, на коже.

Мёртвые здесь были другими.

Не воины — обычные люди. Крестьяне, торговцы, ремесленники. Они сидели группами, будто ждали чего-то. Некоторые держались за руки.

— Семьи, — Сиф поняла раньше меня. — Они умирали вместе.

— Войны. Эпидемии. Катастрофы. Те, кто погиб не в бою, но рядом с теми, кого любил.

Мы шли мимо них молча.

Один старик поднял голову, когда мы проходили рядом. Его глаза — не совсем пустые, в них ещё теплилось что-то — следили за нами.

— Живые, — он прошептал. Голос как шелест сухих листьев. — Живые пришли.

Мы не остановились. Не ответили.

— Скажите им, — он продолжал, обращаясь к нашим спинам. — Скажите живым, что мы ждём. Всё ещё ждём.

Его голос растворился в тишине.

Я не обернулся. Но запомнил.

Цитадель была близко.

Чёрные стены возвышались впереди — массивные, гладкие, без швов, будто вырезанные из цельной скалы. Башни пронзали серое небо. Ворота...

Ворота были открыты.

— Это приглашение? — Сиф спросила.

— Или ловушка.

— Какая разница на этом этапе?

Мы остановились у подножия стен. Отсюда цитадель казалась ещё больше — давила, нависала, подавляла.

И тогда я почувствовал это.

Резко, болезненно — знакомая пульсация на краю сознания. Голод. Пустота. Некромеч.

— Горр, — я сказал.

— Где? — Тор схватился за молот.

— Внутри. Он уже там.

Сиф выругалась — коротко, по-военному.

— Мы опоздали?

— Не знаю. Но он близко к Хеле. Очень близко.

Тор смотрел на открытые ворота. Тьма за ними была густой, почти осязаемой.

— Тогда нечего ждать.

Он шагнул вперёд.

Тьма расступилась, пропуская его.

Сиф последовала.

Я задержался на мгновение. Обернулся.

Поля Павших лежали позади — бесконечные ряды мёртвых воинов, серая равнина, храм из костей великанов. Хельхейм, который узнал меня.

Ты вернулся, — сказал голос из храма.

Может, он был прав. Может, часть меня всегда была здесь.

Я шагнул во тьму.

Глава 19. Хела

Тьма за воротами оказалась не такой густой, как выглядела снаружи, и мы вошли в коридор — широкий, высокий, вырезанный из цельной скалы чёрного камня. Стены были гладкими, отполированными до зеркального блеска, и в них отражались наши фигуры — искажённые, вытянутые, похожие на тени больше, чем на живых существ.

Зелёные огни парили в воздухе без видимой опоры, не столько освещая путь, сколько обозначая его. Холодное сияние делало всё вокруг нереальным, словно мы шли не по коридору, а по чьему-то сну.

— Уютное местечко, — Сиф пробормотала, и её голос отразился от стен эхом, которое звучало дольше, чем должно было, как будто сама цитадель повторяла её слова, пробуя их на вкус.

Мы двинулись вперёд, и коридор вёл нас вглубь — без поворотов, без ответвлений, просто прямая линия, уходящая в темноту. Двери появлялись по сторонам — закрытые, покрытые рунами, которые слабо пульсировали при нашем приближении, но ни одна не открылась, словно нам показывали возможности, которыми мы не могли воспользоваться.

Коридор закончился внезапно, без предупреждения — последние зелёные огни, а за ними пустота, темнота впереди, непроглядная и плотная, как будто мы стояли на краю бездны.

А потом вспыхнул свет.

Зелёное пламя загорелось разом на десятках факелов по периметру огромного зала, открывая пространство, которое поражало масштабом. Потолок терялся во тьме — так высоко, что его не было видно даже теперь, когда огни горели. Колонны из чёрного камня уходили вверх, теряясь в той же темноте, и каждая из них была достаточно широкой, чтобы за ней мог спрятаться великан.

И в дальнем конце зала, на возвышении из чего-то, что я предпочёл бы не рассматривать слишком внимательно, стоял трон. Кости, оружие, тела — всё слилось в единую массу, одновременно органическую и минеральную, как будто сама смерть решила создать себе место для отдыха.

На троне сидела она.

Издалека Хела казалась просто женщиной — высокой, стройной, в чёрном платье, которое сливалось с окружающими тенями. Волосы — чёрные, длинные, спадающие почти до пола — обрамляли лицо, а поза была расслабленной, почти скучающей, словно наше появление не представляло для неё ни малейшего интереса.

Вблизи всё менялось.

Половина её лица была красивой — идеальные черты, острые скулы, полные губы, кожа бледная, но живая, а глаз — зелёный, яркий, горящий внутренним огнём. Вторая половина была серой и мёртвой, с кожей, натянутой на кости, как пергамент, и глазом — таким же зелёным, но тусклым, словно покрытым плёнкой. Граница между двумя сторонами проходила ровно посередине лица, чёткая и неестественная, как линия, проведённая ножом.

Богиня смерти, наполовину живая, наполовину — нет.

Вокруг трона стояли воины — десятки фигур в чёрных доспехах, с чёрным оружием и зелёным огнём в пустых глазницах. Армия мёртвых, готовая к бою по первому слову своей королевы.

Мы остановились в центре зала, и тишина повисла между нами — тяжёлая, выжидающая.

— Два сына Одина и воительница, — Хела заговорила первой, и её голос был низким, бархатистым, с ноткой насмешки, которая могла быть как игрой, так и угрозой. — Какая честь для моего скромного жилища.

— Сестра, — Тор шагнул вперёд, и в его голосе было что-то, чего я раньше не слышал — не страх, но и не уверенность, скорее попытка нащупать почву под ногами.

— Не называй меня так, — слова упали как камни, холодные и тяжёлые, не оставляющие места для возражений. — Ты не заслужил этого права.

Мёртвые воины вокруг трона шевельнулись, и это было не нападение, но предупреждение — руки легли на оружие, пустые глаза повернулись к нам.

— Мы пришли не сражаться, — Тор поднял руки, показывая пустые ладони в универсальном жесте мирных намерений.

— Неужели? — Хела склонила голову, и движение было странным, слишком медленным и плавным, нечеловеческим, как будто её тело подчинялось другим законам. — А зачем тогда? Семейный визит? Это было бы трогательно, если бы не опоздало на пару тысячелетий.

— Горр, — Тор попытался перейти к делу, потому что дипломатия явно не работала. — Убийца Богов, он...

— Я знаю, что он здесь, — Хела перебила, не повышая голоса, просто констатируя факт с той же интонацией, с которой можно было бы сообщить о погоде. — Я чувствую каждую тварь, которая входит в моё царство, каждую тень, каждый вздох, каждый шаг. Он думает, что я не замечаю, но он ошибается.

Она встала с трона одним плавным движением, как дым, поднимающийся от погасшего костра, и спустилась на несколько ступеней, приближаясь к нам.

— Вопрос в другом — зачем мне вас слушать? Почему не убить прямо сейчас и не отправить ваши головы в Асгард в качестве послания?

Мёртвые воины сделали шаг вперёд, и Сиф схватилась за меч, а Тор напрягся, рука потянулась к молоту в инстинктивном движении.

— Потому что Горр убьёт тебя, если ты этого не сделаешь, — я сказал, и мой голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал.

Хела остановилась, и её взгляд — оба глаза, живой и мёртвый — переместился на меня. Она смотрела долго, изучающе, как будто видела что-то, чего не видели остальные, что-то под поверхностью, скрытое от обычных глаз.

— Йотун в асгардской шкуре, — она произнесла медленно, словно пробуя слова на вкус. — Ещё один приёмыш Одина. Он всегда любил собирать сломанные игрушки, надеясь, что сможет их починить и использовать.

Я не ответил, просто ждал, чувствуя, как её взгляд скользит по мне, ищет что-то.

— Интересно, — она склонила голову в другую сторону, и в её голосе появилась нотка, которой раньше не было — не интерес даже, а что-то похожее на удивление. — Хельхейм шепчет о тебе с тех пор, как вы вошли в моё царство. Говорит, что ты... знакомый, хотя никогда раньше не ступал на эту землю.

Что-то шевельнулось внутри меня — понимание, которое складывалось из разрозненных кусочков, как мозаика, наконец обретающая форму. Слова стражницы на мосту, голос в храме из костей великанов, то, как это место откликалось на каждый мой шаг, узнавая меня.

Ты вернулся.

Не я — не Локи, который родился в Йотунхейме и вырос в Асгарде. Тот, кем я был до падения в Бездну, тот, кто заснул перед телевизором в московской квартире и не проснулся.

Смерть оставляет след, и я нёс его в себе — частицу того перехода, того небытия, из которого пришёл в это тело. Хельхейм чувствовал своего, узнавал того, кто уже побывал по ту сторону и вернулся.

Вот почему я ощущал Некромеч так остро, вот почему голос в храме говорил со мной, вот почему это место казалось странно знакомым, несмотря на то что я никогда здесь не был.

Я ничего не показал на лице, просто принял это знание как ещё один кусочек головоломки, которой стала моя жизнь.

— Ты что-то понял, — Хела сказала, и в её голосе была уверенность. — Вижу по твоим глазам, как что-то встало на место. Но ты не скажешь, что именно.

— У всех свои секреты, — я ответил, встречая её взгляд.

Пауза длилась несколько ударов сердца.

— Да, у всех, — она усмехнулась, и что-то изменилось между нами — не союз и не доверие, скорее признание, которое два существа с секретами могли дать друг другу.

— Горр, — я вернулся к теме, потому что время работало против нас. — Он убил десятки пантеонов, сотни богов за тысячелетия своей охоты. Некромеч питается божественной силой — чем больше убивает, тем сильнее становится. А ты — одна из самых могущественных сущностей в Девяти Мирах, и для него ты не просто идеальная цель.

Хела не ответила сразу, продолжая спускаться по ступеням от трона. Её платье струилось за ней, сливаясь с тенями так, что сложно было сказать, где заканчивается ткань и начинается тьма.

— Я — богиня смерти, — она сказала, останавливаясь в десяти шагах от нас, и её голос был полон холодной уверенности. — В моём царстве я непобедима, здесь моя сила абсолютна, и каждая тень, каждый камень, каждая пылинка подчиняется моей воле.

— Горр убивал богов в их собственных храмах, на их собственных мирах, в местах, где их сила должна была быть абсолютной, — я возразил, не отступая. — Сила места не спасла никого из них, и я видел результаты своими глазами — на Фаллигаре, на Омниполисе. Тела богов, которые даже не успели понять, что происходит, прежде чем Некромеч выпил их до дна.

Хела молчала, и я видел, как дрогнули её пальцы — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: мои слова попали в цель.

— И что ты предлагаешь? — она спросила наконец, и слово "союз" повисло в воздухе между нами, невысказанное, но очевидное.

— Временное соглашение, — я сказал. — Общий враг, общая цель, а потом — каждый сам за себя. Никаких обязательств дольше, чем необходимо.

— А что взамен? Что Асгард готов предложить мне за эту... услугу?

— Я поговорю с Одином о пересмотре условий твоего заточения.

Хела расхохоталась, и её смех был резким, злым, с ноткой безумия, которое копилось тысячелетиями одиночества в царстве теней.

— Ты? — она вытерла глаза жестом, который казался почти человеческим. — Поговоришь с Одином? Приёмыш, предатель, тот, кого он сам бы заточил, если бы не нуждался в нём прямо сейчас?

— Именно так.

— И ты думаешь, он послушает тебя, примет во внимание твоё мнение?

— Я не думаю — я знаю, что смогу его убедить, потому что убеждать людей в том, во что они не хотят верить — это, пожалуй, единственное, что я делаю по-настоящему хорошо.

Хела перестала смеяться и смотрела на меня долго, пристально, словно пытаясь увидеть, что скрывается за моими словами.

— Ты или очень глуп, или очень самонадеян, и я не могу решить, какой вариант хуже.

— Определённо второе, и это означает, что у меня есть хотя бы минимальные основания для уверенности.

Она фыркнула — почти с одобрением, как будто моя наглость её позабавила.

Потом повернулась к Тору, начиная обходить его кругом, как хищник, изучающий добычу, которая пока не понимает, насколько она в опасности.

— А ты что скажешь? Пришёл спасать сестру, о которой узнал только вчера?

— Два дня назад, — Тор поправил, и в его голосе была попытка найти твёрдую почву в этом разговоре.

— О, целых два дня, прости, что не учла эту существенную разницу.

— Я хочу понять, хочу услышать твою сторону истории.

— Мою сторону? — Хела остановилась перед ним, слишком близко, на расстоянии удара, и если бы она атаковала сейчас, он бы не успел поднять молот. — А какую сторону ты уже слышал? Дай угадаю — что я была его оружием, верным и послушным, а потом сошла с ума от жажды крови и власти? Что он пытался меня остановить ради блага Асгарда, а я напала на него, не оставив выбора?

Тор не ответил, и его молчание было достаточным ответом.

— Предсказуемо, — Хела усмехнулась, и в этой усмешке была горечь тысячелетий. — Он всегда умел рассказывать истории так, чтобы выглядеть жертвой обстоятельств, мудрым правителем, вынужденным принимать тяжёлые решения.

— Тогда расскажи свою версию, — Тор сказал.

— Зачем? Ты всё равно поверишь ему, потому что дети всегда верят отцам, особенно когда отцы умеют говорить правильные слова.

— Я хочу услышать, и я обещаю выслушать до конца.

Хела смотрела на него долго, и что-то мелькнуло в её глазах — не гнев, как я ожидал, а что-то другое, что-то похожее на застарелую боль, которая никогда не заживала полностью.

— Он сказал тебе, что я не хотела останавливаться, что я хотела всего — каждый мир, каждую звезду, каждую жизнь во вселенной. Это правда?

— Да, он сказал именно это.

— А он сказал почему? Почему я не хотела останавливаться, почему продолжала требовать большего?

Тор молчал.

— Потому что это была ложь, — Хела отступила на шаг, и её голос стал тише, но не мягче. — Его великое "хватит завоеваний, пора строить, а не разрушать" — ложь от начала до конца. Он не остановился, потому что насытился или потому что осознал какую-то высшую мудрость. Он остановился, потому что испугался — меня, того, что я стала сильнее, чем он рассчитывал, того, что армии начали кричать моё имя так же громко, как его.

Её голос стал ещё тише, но каждое слово резало воздух.

— Он не заточил меня, потому что я была угрозой для Асгарда или для Девяти Миров. Он заточил меня, потому что я была угрозой для него лично — для его власти, его наследия, его места в истории. Проще избавиться от неудобной дочери, чем признать, что она превзошла отца.

— Он сказал, что боялся, — Тор произнёс медленно, и я слышал в его голосе попытку примирить две версии событий. — Боялся, что я стану таким же, что жажда войны в крови Одинсонов возьмёт верх.

— Неужели? — Хела подняла бровь, и в её голосе было искреннее удивление. — Это новое, он обычно не признаёт страх, считает это ниже своего достоинства. Может, старость его смягчила, или, может, он просто нашёл новый способ манипулировать — через видимость честности.

Она снова посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то, похожее на узнавание.

— Ты понимаешь, о чём я говорю, не так ли? Тоже был неудобным, тоже был спрятан, когда перестал вписываться в чьи-то планы.

— Мы не друзья и не союзники, — я ответил, не позволяя разговору свернуть в эту сторону. — У нас просто общая проблема, которую нужно решить.

— Честный ответ, — Хела усмехнулась. — Редкость для того, кто вырос в Асгарде.

— Я не вырос в Асгарде, я вырос в его тени, а это совсем другое.

Она вернулась к трону, но не села, а стояла рядом, положив руку на подлокотник из костей, как напоминание о том, кто здесь хозяйка.

— Хорошо, я выслушаю вас, — она сказала. — Не потому что верю вашим обещаниям — они ничего не стоят без возможности их выполнить. Не потому что хочу помочь Асгарду — я с удовольствием посмотрю, как он горит. Просто потому что враг моего врага, даже оставаясь врагом, иногда бывает полезен.

Мёртвые воины вокруг расслабились — не опустили оружие, но отступили на шаг, давая понять, что немедленной атаки не будет.

— Но если это ловушка, — Хела продолжила, и её голос стал холоднее льда Йотунхейма. — Если Один думает, что может использовать Горра, чтобы избавиться от меня, ослабить нас обоих, а потом добить того, кто останется...

Чёрные клинки появились в её руках — из ниоткуда, из самих теней, длинные, тонкие, похожие на когти хищника.

— ...я убью вас всех, медленно и изобретательно, и отправлю ваши головы в Асгард в подарочной упаковке с запиской, чтобы отец точно понял, что его план провалился.

— Это не ловушка, — Тор сказал, и в его голосе была уверенность, которой я не мог полностью разделить.

— Увидим, — она убрала клинки так же мгновенно, как появила. — А теперь расскажите мне о Горре — всё, что знаете, каждую деталь, которая может оказаться полезной.

Я открыл рот, чтобы начать рассказ, и замер.

Ощущение пришло резко, болезненно — знакомая пульсация, которая отдавалась в костях, в зубах, в каждой клетке тела. Некромеч, и он был близко — гораздо ближе, чем мгновение назад.

— Он здесь, — я сказал.

Хела напряглась, и её глаза — оба — вспыхнули ярче, зелёным огнём, который не имел ничего общего с пламенем факелов.

— Я знаю, я чувствую.

Стены цитадели содрогнулись, и зелёные огни мигнули, погасли на мгновение, вспыхнули снова — тусклее, чем раньше, словно что-то высасывало из них силу.

— Мои защитные чары, — Хела процедила сквозь зубы. — Он режет их, как паутину, не обращая внимания на то, сколько силы я в них вложила.

Ещё один удар, и трещина побежала по стене справа — чёрная линия на чёрном камне, но я видел её, чувствовал, как цитадель содрогается от боли.

— Быстрее, чем я рассчитывала, — Хела отступила к трону, и её руки уже формировали новые клинки. — Он не стал ждать, не стал играть в осаду.

Взрыв разорвал воздух.

Часть стены обрушилась — каменные глыбы полетели в зал, одна из колонн накренилась и рухнула, разбившись на куски, пыль заполнила воздух, серая и удушливая, пахнущая камнем и чем-то ещё, чем-то, что не должно существовать.

Сквозь пролом в стене шагнула фигура. Горр Убийца Богов пришёл за своей добычей.

Рядом с Некромечом в его руке темнело всё — воздух густел, камень терял цвет, само пространство сжималось, как будто реальность отступала от клинка в страхе.

За Горром — берсеркеры, десятки чёрных силуэтов, вливающихся в зал через пролом, как тёмная вода, прорвавшая плотину.

— Дочь Одина, — Горр заговорил, и его голос был спокойным, почти ласковым, как у человека, который обращается к давнему знакомому. — Богиня смерти, владычица Хельхейма, последняя в моём списке на сегодня.

Хела не отступила, стояла у трона с чёрными клинками в руках, и зелёный огонь в её глазах горел ярче, чем когда-либо.

— Ты пришёл в моё царство, в мой дом, без приглашения и без спроса, — она сказала. — Это была последняя ошибка в твоей долгой жизни.

— Я убивал богов в их храмах, в их дворцах, в их неприступных крепостях, — Горр ответил, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Стены не спасают никого, молитвы не спасают никого, сила не спасает никого — я видел это тысячи раз, и каждый раз боги падали, несмотря на все свои уверения в бессмертии.

Он сделал шаг вперёд, и мёртвые воины Хелы подняли оружие, готовые атаковать по первому приказу.

— Четверо против одного, — Горр оглядел нас, и на его сером лице появилось что-то похожее на улыбку. — Богиня смерти, бог грома, воительница и йотун. Почти честно, почти достойно.

— Меньше разговоров, — Хела не бросила клинок, она атаковала сама.

Богиня смерти двигалась так, как не мог двигаться никто из живых — размытая тень, поток чёрного шёлка и смертоносной стали. Она была у трона, а в следующий миг — уже перед Горром, и её клинки обрушились на него градом ударов, слишком быстрых, чтобы глаз успевал за ними.

Горр отступил.

Впервые с момента появления — отступил, блокируя удары Некромечом, и на его лице мелькнуло что-то похожее на удивление. Хела не давала ему опомниться, не давала перехватить инициативу — каждый её удар перетекал в следующий, а когда один клинок ломался от контакта с Некромечом, в её руке мгновенно появлялся новый.

— Ты пришёл в царство смерти, — она говорила, не прекращая атаковать, и её голос был спокойным, как будто бой не требовал от неё никаких усилий. — Думал, что здесь будет легко?

Горр парировал очередной удар и попытался контратаковать, но Хела уже была в другом месте — за его спиной, и её клинок рассёк воздух в миллиметре от его горла. Он развернулся, отбил, но она снова исчезла и появилась сбоку.

Тени в зале ожили. Они тянулись к Горру, хватали за ноги, за руки, замедляли движения. Хельхейм сам сражался на стороне своей королевы.

— Здесь я — бог, — Хела сказала, и в её голосе была абсолютная уверенность. — Здесь каждая тень — моё оружие, каждый камень — мой щит, каждый мертвец — мой солдат.

Берсеркеры бросились на помощь хозяину, но мёртвые воины Хелы встретили их раньше. Зал превратился в поле битвы — чёрные фигуры против чёрных фигур, столкновение двух армий.

Тор поднял молот, и молнии вспыхнули, испепеляя берсеркеров, которые прорвались слишком близко.

Сиф прикрывала фланг, её меч пел в воздухе.

Я потянулся к холоду внутри и выпустил его наружу.

Волна инея прокатилась по полу, замораживая берсеркеров, которые подобрались слишком близко. Твари замедлились, их движения стали вязкими. Три твари справа — ледяные шипы пронзили их насквозь, и они рассыпались, не успев сделать ещё шаг.

Ещё двое слева, быстрые, почти достигшие Сиф со спины. Я метнул ледяной клинок, и первый берсеркер раскололся пополам, а второго Сиф добила сама, не оборачиваясь, почувствовав движение за спиной.

— Спасибо, — она бросила через плечо.

— Потом сочтёмся.

Хела и Горр кружили друг вокруг друга в смертельном танце. Она была быстрее, он — сильнее. Её клинки ломались от контакта с Некромечом, но появлялись снова и снова. Его удары были разрушительными, но ни один не достигал цели.

— Ты первый за долгое время, кто заставляет меня стараться, — Хела признала, уходя от очередного выпада. — Почти впечатляет.

— А ты — первая, кто продержался дольше минуты, — Горр ответил, и в его голосе было что-то похожее на уважение. — Жаль, что это ничего не изменит.

Некромеч вспыхнул чёрным пламенем — голодным, всепожирающим. Горр перестал защищаться и атаковал в полную силу.

Удар был такой мощи, что Хела не смогла полностью уйти. Она отбила клинок, но её отбросило назад, и она врезалась в колонну с силой, от которой камень треснул.

— Хела! — Тор рванулся вперёд.

Но богиня смерти уже поднималась, и на её губах была улыбка — хищная, предвкушающая.

— Наконец-то, — она сказала, формируя не два клинка, а десяток, и все они парили вокруг неё, готовые атаковать. — Я начала думать, что твоя репутация преувеличена.

Она атаковала снова, и теперь клинки летели со всех сторон — не только из её рук, но из теней, из стен, из самого воздуха. Горр крутился, отбивая, но даже он не мог защититься от всего.

Первый порез на его плече.

Второй — на бедре.

Чёрная кровь, если это можно было назвать кровью, капала на пол, и Некромеч пульсировал яростью.

Бой только начинался, и пока — Хела побеждала.

Глава 20. Некромеч

Хела побеждала — и это было прекрасно.

Горр отступал под градом чёрных клинков, истекая тёмной кровью из десятка ран. Каждое его движение становилось медленнее, каждый блок — менее точным. Богиня смерти в своём царстве была стихией, и даже Убийца Богов не мог противостоять ей бесконечно.

Тор ударил с фланга — молот врезался в Горра с силой, способной раздробить гору, отбрасывая его прямо под очередной веер клинков. Горр попытался уклониться, но три лезвия нашли цель — бедро, плечо, бок. Он зарычал от боли, и этот звук был музыкой для моих ушей.

Берсеркеры бросились на помощь хозяину — чёрная волна тварей, хлынувшая со всех сторон.

— Сиф, периметр! — я крикнул, выпуская холод.

Волна инея прокатилась по полу, замораживая первый ряд берсеркеров. Сиф была рядом мгновенно, её меч пел в воздухе, добивая тех, кого я замедлил. Мы работали вместе — слаженно, без лишних слов, как будто делали это годами.

— Слева!

Три твари — ледяные шипы пронзили их насквозь.

— За тобой!

Её меч рассёк берсеркера, который подкрался ко мне со спины.

Мёртвые воины Хелы тоже вступили в бой — чёрные фигуры с зелёным огнём в глазницах против чёрных фигур с пустотой вместо лиц. Две армии столкнулись посреди тронного зала, и звон металла, треск костей и шипение распадающейся некроматерии слились в какофонию битвы.

В центре этого хаоса Тор и Хела теснили Горра.

— Добей его! — Тор крикнул, обрушивая молот снова и снова.

Хела не ответила — слова были лишними. Она атаковала с яростью, которую копила тысячелетия, каждый клинок нёс в себе ненависть к тому, что пыталось вторгнуться в её царство. Горр блокировал, уклонялся, отступал — и с каждым шагом назад терял преимущество.

Казалось, ещё немного — и всё закончится.

И тогда Некромеч запел.

Звук был высоким, пронзительным — он проникал в кости, в зубы, в само сердце. Я почувствовал его раньше, чем услышал — пульсация голода, которая отозвалась где-то глубоко внутри, в той части меня, что побывала по ту сторону.

Клинок вспыхнул темным светом, и мёртвые воины Хелы начали падать.

Один за другим, как свечи, задутые порывом ветра. Они не рассыпались, не исчезали — они высыхали, словно из них выкачивали саму суть. Энергия вытекала из них зелёными струйками, похожими на северное сияние, и текла к Некромечу, впитывалась в голодный клинок.

— Что происходит? — Сиф замерла рядом со мной, глядя на падающих мертвецов.

— Он питается, — я понял раньше, чем додумал. — Некромеч пожирает их.

Хела отступила от Горра, и впервые за весь бой на её лице был не гнев — страх. Настоящий, неподдельный страх существа, которое только что поняло, что столкнулось с чем-то, чего не ожидало.

— Твоё царство, — Горр поднялся, и раны на его теле затягивались прямо на глазах, плоть срасталась, кровь останавливалась. — Твоя сила. Твои мертвецы. Всё это — энергия. А энергия — это пища.

Он шагнул вперёд, и ещё двадцать мёртвых воинов рухнули вокруг него, их сила перетекла в меч. Горр светился теперь — не светом, а чем-то противоположным, тёмным сиянием, которое больно было видеть.

— Он пьёт моё царство, — Хела прошептала, и в её голосе была растерянность того, кто не привык проигрывать. — Каждого мертвеца, каждую тень...

— Тогда не давай ему времени, — Тор не стал ждать.

Молот обрушился на Горра — удар, который должен был раздробить кости, разорвать плоть. Но Горр принял его на Некромеч, и отдача отбросила Тора назад. Он врезался в колонну, камень треснул от удара.

Хела атаковала — тридцать клинков одновременно, со всех сторон. Но теперь Горр двигался иначе — быстрее, увереннее. Он отбил все тридцать одним круговым движением Некромеча, и чёрные лезвия Хелы рассыпались в прах при контакте с голодным клинком.

— Локи! — Сиф схватила меня за плечо. — Берсеркеры!

Я обернулся. Твари больше не атаковали нас — они отступали, создавая периметр вокруг своего хозяина. Не защита — арена. Они давали Горру пространство для боя.

— Нужно помочь, — я сказал.

— Как?

Хороший вопрос. Тор уже поднялся, снова в бою — молот против Некромеча, гром против пустоты. Но каждый удар, который принимал на себя Горр, казалось, делал его сильнее. Он питался не только мертвецами — он питался самим сражением.

Хела присоединилась к Тору, и теперь они атаковали вдвоём — координированно, без слов, как будто сражались вместе всю жизнь. Может, что-то в их крови знало, как это делать. Может, это была просто отчаянная необходимость.

Тор бил спереди — молот и молнии, чистая разрушительная мощь. Хела атаковала с флангов — клинки появлялись из теней, из стен, из самого воздуха. Вместе они заставляли Горра крутиться, защищаться, тратить силы.

Но он становился сильнее с каждой секундой.

Каждый мёртвый воин, который падал вокруг них, питал Некромеч. Хельхейм был бесконечным резервуаром энергии, и Горр пил из него, как из колодца без дна.

— Сиф, за мной, — я двинулся к бою.

— Что ты задумал?

— Четверо лучше, чем двое.

Мы вошли в схватку с флангов — я слева, Сиф справа. Горр развернулся, пытаясь отследить всех четверых, и на мгновение его защита дала слабину.

Тор воспользовался этим — молот нашёл цель, удар пришёлся в плечо. Горр пошатнулся.

Хела добавила — три клинка в открывшийся бок.

Сиф ударила со спины — её меч рассёк некроматерию, обвивающую тело Горра.

Я выпустил холод — не просто волну, а направленный поток, замораживая землю под ногами Горра, сковывая его движения.

— Вместе! — Тор крикнул.

Мы атаковали одновременно.

Молот сверху. Клинки Хелы со всех сторон. Меч Сиф в открытый бок. Ледяное копьё в грудь.

Горр принял всё.

Некромеч описал дугу — невозможно быстрый, невозможно точный. Он отбил молот, рассёк клинки Хелы, парировал меч Сиф и разбил моё копьё — всё одним движением.

А потом контратаковал.

Удар локтем в лицо Тора — тот отшатнулся, кровь из разбитого носа. Пинок в грудь Хелы — она отлетела назад. Некромеч рассёк воздух там, где мгновение назад была Сиф — она едва успела уклониться.

Я создал ледяную стену между нами и Горром. Он прошёл сквозь неё, как сквозь бумагу.

— Разделяемся! — я крикнул.

Мы рассыпались в стороны — инстинктивно, без плана. Горр не мог преследовать всех четверых одновременно. Он выбрал Тора — возможно, потому что тот был ранен, возможно, потому что видел в нём главную угрозу.

Некромеч обрушился на Тора градом ударов. Он защищался молотом, но каждый блок отбрасывал его назад, каждое парирование стоило сил. Чёрная паутина некроматерии расползалась по его плечу — там, где клинок задел его раньше.

— Тор! — Хела метнула веер клинков, заставляя Горра отвлечься.

Он отбил их не глядя и продолжил атаку.

Я бросился к ним, создавая ледяные шипы на пути Горра. Он перепрыгнул через них, не сбавляя скорости. Сиф зашла со спины, её меч нацелен в позвоночник — Горр развернулся в последний момент и отбил удар.

Мы кружили вокруг него — четверо против одного, атакуя по очереди, не давая сосредоточиться. Это работало, но недостаточно. Каждая секунда боя делала его сильнее, а нас — слабее.

Тор ударил молотом — вложил всё, что у него было. Молнии обрушились на Горра сверху, ослепительный свет заполнил зал. На мгновение я подумал, что это сработало.

Когда свет рассеялся, Горр стоял на том же месте — опалённый, но живой. Некромеч в его руке пульсировал, впитывая остаточную энергию молний.

— Впечатляет, — он сказал, и в его голосе была почти искренняя похвала. — Давно я не сражался с теми, кто заставлял меня прикладывать столько усилий.

Он атаковал — быстрее, чем раньше, чем когда-либо. Некромеч рассёк воздух, и Тор едва успел поднять молот для блока. Удар отбросил его через ползала.

Хела попыталась перехватить — её клинки полетели градом. Горр отбил их и ударил её кулаком в грудь. Богиня смерти врезалась в свой собственный трон, и конструкция из костей рухнула, погребая её под обломками.

Сиф атаковала — отчаянно, яростно. Горр поймал её меч голой рукой, некроматерия защитила его ладонь. Рывок — и Сиф полетела в сторону, потеряв оружие.

Я остался один.

Горр повернулся ко мне, и на его лице была усталая улыбка.

— Йотун, — он сказал. — Ты сражаешься хорошо. Для бога.

— Я не бог.

Слова вышли сами — и я понял, что верю в них. По-настоящему верю. Я не был богом — я был человеком, который однажды умер перед телевизором и проснулся в чужом теле. Попаданцем, самозванцем, лжецом.

И реальность изменилась под этой верой.

Горр моргнул — растерянно, как человек, который ожидал увидеть одно, а увидел другое.

— Ты... — он начал и осёкся. Некромеч в его руке дрогнул, словно тоже почувствовал что-то неправильное.

Бог Лжи. Когда я верил в свои слова достаточно сильно, реальность менялась, прогибалась под тяжестью моей убеждённости. Не иллюзия, не обман восприятия — настоящее изменение. На долю секунды, на мгновение — но этого хватало.

Сейчас, в глазах Горра, в восприятии Некромеча, я не был богом. Я был чем-то иным — смертным, который понимает боль потери. И это была правда, потому что я сделал её правдой.

Я не стал ждать, пока он опомнится. Потянулся к той части себя, что побывала по ту сторону — к пустоте, к памяти о смерти — и направил это к мечу, вплетая в связь свои слова, свою веру.

— Твоя боль, — я сказал, и это была чистая правда — связь с мечом позволяла мне чувствовать её, как свою собственную. — Я чувствую её. Твоя семья. Твои дети. Пустота, которая никогда не заполняется.

Некромеч дрогнул в руке Горра.

— Что ты делаешь? — его голос был хриплым.

— Говорю правду.

И в этом была ирония — Бог Лжи, который побеждает правдой. Но правдой, усиленной верой, правдой, которая резонировала с чем-то глубоко внутри Горра. Он провёл тысячелетия среди лжецов-богов и научился чувствовать фальшь. Он не ожидал искренности.

Горр попытался атаковать, но движение было неуверенным, замедленным. Некромеч сопротивлялся — не ему, мне. Он чувствовал во мне что-то, что не мог понять: не бога, но и не смертного. Что-то между.

— Меч питается твоей болью, — я продолжал, вкладывая в слова всю силу убеждения, на которую был способен. — Каждый раз, когда ты вспоминаешь — он становится сильнее. Он не даёт тебе забыть.

— Замолчи! — Горр рванулся вперёд, разрывая связь.

Некромеч обрушился на меня — я едва успел поставить ледяной щит, который разлетелся на куски от удара. Отлетел назад, ударился спиной о колонну. Боль прошила рёбра, но я видел его глаза.

Там, за яростью, было сомнение.

Мои слова достигли цели.

Молот врезался ему в бок.

Тор поднялся, несмотря на рану, несмотря на некроматерию, расползающуюся по плечу. Молнии били из его глаз, и он атаковал — не с яростью берсерка, а с холодной решимостью воина, который знает, что это может быть его последний бой.

— Не трогай моего брата!

Хела выбралась из обломков — лицо в крови, но глаза горели яростью. Она не стала тратить время на слова, просто атаковала — двадцать клинков, тридцать, они летели со всех сторон.

Сиф нашла свой меч и присоединилась к бою.

Мы снова сражались вчетвером, и я продолжал говорить — между ударами, между уклонениями, используя каждую секунду.

— Он не даёт тебе забыть! Не даёт отпустить!

Горр отбивался, но что-то изменилось в его движениях. Он был медленнее, неувереннее. Мои слова достигали цели.

— Ты убил сотни богов! — я выкрикнул, замораживая землю под его ногами. — Стало легче? Вернулись твои дети?

Горр споткнулся — всего на мгновение, но Тор воспользовался этим. Молот нашёл цель, удар пришёлся в плечо. Хела добавила — три клинка в открывшийся бок.

— Меч — паразит! Он питается твоей ненавистью! Без неё он ничто!

Горр схватился за голову — одной рукой, второй всё ещё сжимая Некромеч.

— Замолчи... — его голос был другим, надломленным.

По его щекам текли слёзы — первые за тысячелетия.

Тор, Хела и Сиф остановились, не атакуя. Они чувствовали то же, что и я — момент был хрупким, как тонкий лёд над бездной.

— Ты можешь отпустить, — я сказал тихо, делая шаг к нему. — Не богов — они не заслуживают прощения. Свою боль. Ради себя.

Некромеч пульсировал яростно, отчаянно. Чёрное пламя начало охватывать Горра, и я видел, как внутри него идёт борьба — человек против паразита, память о любви против тысячелетий ненависти.

— Этого мало, — я понял. — Ему нужно что-то большее, что-то, что сломает хватку меча окончательно.

— Что? — Тор спросил тихо.

— Его воспоминания. То, что он прячет глубже всего.

— Как?

Я посмотрел на Некромеч в руке Горра. Клинок пульсировал, и я чувствовал эту пульсацию — как биение второго сердца.

— Через меч.

— Локи, нет... — Тор начал.

Но я уже шёл к Горру.

Чёрное пламя било вокруг него, но я не остановился. Связь с мечом тянула меня вперёд — или я тянулся к ней, сложно сказать.

Горр поднял голову. Его глаза метались между яростью и отчаянием.

— Что ты делаешь? — голос был не совсем его, в нём слышался отзвук чего-то древнего и голодного.

— То, что должен.

Я протянул руки и схватил Некромеч голыми ладонями.

Боль была последним, что я почувствовал, прежде чем мир вокруг меня исчез.

Образы хлынули потоком — чужая жизнь, чужая боль, чужие воспоминания. Маленький мальчик на коленях у матери, которая учит его молитвам. Юноша, хоронящий её в сухой земле. Мужчина, держащий на руках умирающую жену. Отец, несущий тела своих детей к могилам, которые вырыл собственными руками.

И глубже — воспоминание, которое Горр прятал от всех. Даже от себя.

Последний день. Последний ребёнок. Его дочь, самая младшая.

Она умирала медленнее других. Держала его за руку и смотрела глазами, слишком большими для исхудавшего лица.

Папа. Не плачь. Боги заберут меня в хорошее место. Мама говорила.

И он не смог сказать ей правду. Не смог разрушить её веру в последние минуты жизни.

Да, он сказал. Боги заберут тебя. Там будет вода, и еда, и ты никогда не будешь голодной.

Она улыбнулась. Закрыла глаза. И умерла с улыбкой на губах.

Это было ключом.

Не ненависть — любовь. Он солгал ради любви, подарил ей покой в последние мгновения. Это был не убийца богов — это был отец, который сделал единственное, что мог, для своего умирающего ребёнка.

Меч не хотел, чтобы он помнил это. Меч хотел только ярость, только боль, только ненависть.

Но любовь была сильнее.

Я отпустил клинок и упал на колени, задыхаясь. Руки горели — Некромеч рассёк ладони до кости. Кровь текла по пальцам, капала на пол Хельхейма.

Но это было неважно.

— Горр, — я поднял голову. — Твоя дочь. Последние слова, которые ты ей сказал. Ты солгал — чтобы она не боялась.

Он замер. Некромеч в его руке дрогнул.

— Это была любовь, — я сказал. — Не месть. Ты всё ещё тот человек, который подарил умирающему ребёнку надежду.

По щекам Горра текли слёзы.

Некромеч пульсировал — яростно, отчаянно, пытаясь заглушить мои слова, вернуть контроль над носителем.

Но Горр больше не слушал меч.

Он слушал меня.

— Она бы не хотела этого, — я сказал тихо. — Ни один из них не хотел бы. Они любили тебя.

Чёрное пламя охватило Горра — последняя отчаянная попытка Некромеча удержать контроль. Внутри этого кокона шла битва, которую мы не могли видеть, но могли чувствовать.

Тор шагнул вперёд, занося молот.

— Сейчас! Пока он...

— Нет! — я схватил его за руку. — Если убьёшь его сейчас — меч просто найдёт нового носителя. Кого-нибудь из нас.

Хела уже формировала клинки, но остановилась.

— Он прав, — она сказала медленно, и в её голосе было что-то похожее на понимание. — Некромеч не умрёт вместе с ним. Он просто перепрыгнет на следующего, того, в ком больше всего ненависти.

Её взгляд скользнул по нам — по Тору с его братской яростью, по Сиф с её затаённой обидой, по ней самой с тысячелетиями ненависти к Одину.

— Любой из нас — идеальный носитель, — я закончил за неё.

Сиф опустила меч.

Чёрное пламя пульсировало, било вокруг Горра, как живое существо в агонии. Мы не могли приблизиться, даже если бы хотели — жар пустоты отталкивал, обжигал само пространство.

Человек против паразита.

Память о любви против тысячелетий ненависти.

Мы стояли и ждали — Тор, Хела, Сиф и я.

Ждали, чем закончится.

Глава 21. Конец охоты

Чёрное пламя пульсировало вокруг Горра — живое, яростное, отчаянное. Внутри этого кокона тьмы шла война, которую мы не могли видеть, но чувствовали каждой клеткой тела. Две воли столкнулись — человек против паразита, тысячелетия симбиоза против одного момента сомнения.

Пламя начало опадать.

Горр стоял на коленях посреди разрушенного тронного зала, и его тело сотрясала дрожь. Некромеч в его руке пульсировал — не ритмично, как раньше, а хаотично, как сердце, которое не может решить, биться ему или остановиться.

— Ты слаб! — голос был не голосом Горра, он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно, древний и голодный. — Я дал тебе силу! Я сделал тебя богоубийцей! А ты предаёшь меня ради слов какого-то йотуна?!

Горр поднял голову, и в его глазах была борьба — человеческая воля против чего-то бездонного и тёмного.

— Ты не дал мне силу, — он прохрипел. — Ты дал мне цепи. Я думал, что свободен, что сам выбираю, кого убивать. Но это всегда был ты, ты направлял мою руку, ты раздувал мою ненависть, ты не давал мне остановиться...

— Потому что ты не хотел останавливаться! — Некромеч ударил ментально, и Горр закричал от боли. — Ты наслаждался каждым убийством! Каждый мёртвый бог был твоей местью!

— Нет... — Горр схватился за голову, пытаясь вырвать меч из руки. — Нет, это была твоя месть. Твой голод. Я только... я только хотел, чтобы боль прекратилась...

Он дёрнул руку — и ничего не произошло. Некромеч не двинулся с места, словно врос в ладонь, стал частью тела.

— Ты не можешь отпустить, — голос Некромеча был торжествующим. — Мы связаны. Навсегда.

Горр посмотрел на свою руку — на чёрные жилы некроматерии, которые расползлись по коже, на клинок, который был продолжением его плоти.

— Он не может освободиться сам, — я сказал, обращаясь к остальным. — Меч сросся с ним.

— И что ты предлагаешь? — Хела спросила, всё ещё держа клинки наготове.

Я посмотрел на неё — на богиню смерти в её собственном царстве, израненную, но не сломленную. Потом на свои руки — изрезанные Некромечом, покрытые коркой запёкшейся крови.

— Атаковать связь напрямую, — я сказал. — Твоя власть над смертью и мой холод. Вместе мы можем разорвать то, что их соединяет.

Хела рассмеялась — коротко, без веселья.

— Ты хочешь, чтобы я помогла тому, кто пытался меня убить? Кто пил моё царство, как воду?

— Если Некромеч победит, ты следующая, — я ответил. — Он уже знает вкус твоей силы. Думаешь, он остановится на Горре?

Хела замолчала. Её глаза — один живой, один мёртвый — смотрели на меня с чем-то похожим на переоценку.

— Ты умеешь убеждать, йотун, — она сказала наконец. — Хорошо. Но если это ловушка...

— Это не ловушка.

— Посмотрим.

Она шагнула вперёд, и тени в зале потянулись к ней — послушные, живые, голодные. Я встал рядом и позволил холоду подняться изнутри, заполнить каждую клетку тела.

— Тор, Сиф, — я сказал, не оборачиваясь. — Держите периметр. Если что-то пойдёт не так...

— Что именно может пойти не так? — Сиф спросила с мрачным сарказмом.

— Всё.

Мы с Хелой двинулись к Горру одновременно.

Некромеч почувствовал нас — чёрное пламя вспыхнуло ярче, защищаясь. Но мы не атаковали Горра, мы атаковали связь между ним и мечом — невидимые нити, которые соединяли их разумы, их волю, их сущность.

Хела ударила первой — власть над смертью, чистая и абсолютная. Она потянула за ту часть Горра, которая уже умерла, которая принадлежала её царству по праву.

Я добавил холод — йотунский, обжигающий, тот, что замедлял некроматерию ещё на Омниполисе. А вместе с ним — что-то другое. Ту часть себя, что уже побывала по ту сторону, память о смерти, которую я нёс с момента перерождения. Хельхейм узнал это, откликнулся на это — не на холод, а на пустоту внутри меня, на след небытия, который я принёс из прошлой жизни.

Горр закричал.

Некромеч тоже — пронзительный визг металла, который не должен уметь кричать.

— Держи! — Хела процедила сквозь зубы, её лицо исказилось от напряжения.

Я держал. Холод тёк через меня, как река, и я направлял его в точку соединения — туда, где заканчивался Горр и начинался меч.

— Отпусти, — я сказал Горру. — Ты должен сам отпустить ненависть. Мы можем разорвать связь, но только если ты поможешь.

— Я... — он задыхался от боли. — Я не могу... это всё, что у меня есть...

— Нет. У тебя есть память о дочери. О том, как ты солгал ей, чтобы она не боялась. Это было не ненавистью — это была любовь.

Горр замер.

— Вспомни её, — я продолжал, не ослабляя давления. — Не её смерть — её жизнь. Как она смеялась. Как звала тебя папой. Вспомни любовь, не боль.

Что-то изменилось в глазах Горра. Ярость начала отступать, и на её место пришло что-то другое — что-то человеческое, что-то, что Некромеч прятал от него тысячелетия.

— Ара, — он прошептал имя. — Её звали Ара...

Связь дрогнула.

— Ещё! — Хела крикнула.

Я вложил всё, что у меня было — весь холод, всю силу, всю веру. Хела сделала то же самое. И Горр — Горр наконец отпустил.

Связь разорвалась.

Некромеч вылетел из руки Горра — не упал, а именно вылетел, как живое существо, которое отбросили силой. Чёрный клинок завис в воздухе на мгновение, пульсируя яростью и голодом.

А потом он двинулся.

Не ко мне. Не к Хеле.

К Сиф.

Меч летел к ней стрелой — чёрная молния, несущая смерть. Сиф подняла меч, пытаясь защититься, но это было бесполезно, Некромеч не собирался атаковать — он собирался присоединиться.

Я понял это раньше, чем додумал.

Сиф. В ней был гнев — затаённый, подавленный, но реальный. Гнев на предательство, на ложь, на годы, когда она верила не тому, кому следовало. Для голодного меча она была идеальной мишенью.

Я бросился наперехват.

Не знаю, как успел — может, йотунская скорость, может, отчаяние, может, что-то ещё. Но я оказался между Сиф и мечом в последний момент и схватил Некромеч голыми руками.

Снова.

Боль была знакомой — та же пустота, тот же голод, то же давление на разум. Но теперь я знал, чего ожидать.

Ты, — голос Некромеча звучал прямо в моей голове. — Ты полон боли. Полон ненависти. Ты будешь идеальным носителем.

Образы хлынули потоком — мои собственные воспоминания, выкрученные, искажённые. Один, говорящий мне правду о моём происхождении. Тор, сияющий и любимый, пока я стоял в тени. Падение с моста. Пытки в Санктуарии. Суд в Асгарде.

Видишь? — меч шептал. — Они все предали тебя. Все использовали. Возьми меня — и ты отомстишь. Каждому из них.

Я мог бы поддаться. Часть меня — та часть, что всё ещё помнила боль и унижение — хотела поддаться.

Но я не был Горром.

Я уже умирал однажды — в другой жизни, в другом теле. Я знал, что такое небытие. И я знал, что вернулся.

Некромеч не мог напугать меня смертью. Я уже был по ту сторону.

— Ты не понимаешь, — я сказал вслух, и мой голос был спокойным. — Я не буду твоим носителем.

Ты не можешь сопротивляться, — меч настаивал, усиливая давление. — Каждый, кто держал меня, думал, что контролирует. Каждый ошибался.

— Ты будешь моим оружием.

Я потянулся к той пустоте, которую Хельхейм узнал во мне. К памяти о смерти, которую я нёс в себе с момента перерождения.

И я обрушил эту пустоту на его волю — накрыл её, как могильным камнем, придавил небытием, которое знал изнутри. Некромеч завизжал — ментально, оглушающе. Он пытался вырваться, пытался подчинить меня, пытался найти слабое место в моей защите.

Но я был Богом Лжи.

Не всемогущим — никакая сила не работает так просто. Я не мог поверить, что Танос умрёт, и это случится. Не мог поверить, что стану Всеотцом, и реальность подчинится. Ложь, которая меняет мир, должна иметь основание — рычаг, точку опоры. Без них вера остаётся просто верой.

Но у меня были рычаги.

Йотунский холод, который замедлял некроматерию — я чувствовал, как Некромеч сопротивляется ему, как древний клинок не любит мёрзнуть. Память о смерти — не иммунитет, но опыт, который не давал панике захлестнуть разум, когда меч показывал мне бездну. И главное: я не был сломлен. Горр взял Некромеч в момент отчаяния, когда ненависть выжгла в нём всё остальное, оставив идеальный сосуд для паразита. Меч врастал в его боль, пускал корни в его ярость, питался ею тысячелетия.

Во мне тоже была боль. Была ярость. Но они не владели мной — я владел ими.

На этом фундаменте я построил веру — и реальность прогнулась под её тяжестью.

Я хозяин. Меч принадлежит мне. Эта древняя сущность будет служить мне.

Некромеч почувствовал мою уверенность — абсолютную, непоколебимую. И впервые за тысячелетия древний паразит столкнулся с тем, кого не мог сломать.

Некромеч затих.

Не уничтоженный. Не усыплённый. Подчинённый.

Я чувствовал его — голодного, древнего, могущественного. Но теперь его сила текла по моим правилам, подчинялась моей воле.

— Локи! — Тор был рядом, его голос полон ужаса. — Брось его! Он тебя поглотит!

Я посмотрел на него — на брата, который только что назвал меня братом в бою, который бросился защищать меня, не задумываясь.

— Нет, — я сказал. — Не поглотит.

Некромеч в моих руках начал менять форму — чёрный металл тёк, как вода, подчиняясь моей мысли. Клинок уменьшился, сжался, превратился в тонкий браслет на моём запястье. Чёрный, гладкий, почти незаметный.

Но я чувствовал его — пульсацию голода, которая теперь билась в такт с моим сердцем.

— Это... — Хела смотрела на меня, и в её глазах было что-то новое, чего я раньше не видел. — Ты полон сюрпризов, йотун.

— Стараюсь соответствовать.

— Это безумие, — Сиф сказала, её голос дрожал. — Ты же видел, что он сделал с Горром. Тысячи лет контроля...

— Горр был сломлен, когда взял меч, — я ответил. — Я — нет.

Стон привлёк наше внимание.

Горр лежал на полу — там, где упал после разрыва связи. Но что-то было не так. Его кожа... менялась. Серый цвет отступал, сменяясь чем-то другим — морщинами, пятнами, признаками возраста.

Тысячи лет, которые Некромеч держал на расстоянии, догоняли его за секунды.

Я подошёл к нему и опустился на колени рядом.

— Горр.

Он открыл глаза — уже не выгоревшие, не пустые, а просто старые и усталые. Глаза человека, который прожил слишком долго и наконец получил разрешение остановиться.

— Ты... сделал это, — он прошептал, и его голос был слабым, хриплым. — Ты подчинил его.

— Да.

— Как?

Я подумал о том, как объяснить. О смерти в другой жизни. О пустоте, которую я нёс в себе. О вере, которая меняла реальность.

Но некоторые вещи лучше держать при себе.

— Я Бог Лжи, — я сказал. — Некромеч питается яростью и отчаянием. Я дал ему ложь вместо этого — и он подавился.

Горр смотрел на меня долго, и что-то похожее на понимание мелькнуло в его глазах. Не полное понимание — но достаточное.

— Ты... сильнее, чем я был, — он сказал. — Не дай ему победить. Не становись мной.

— Не стану.

Горр закрыл глаза. Его дыхание замедлилось.

— Я устал, — он прошептал. — Так устал. Тысячи лет... и всё это время я просто хотел, чтобы боль прекратилась.

— Теперь она прекратится.

Он улыбнулся — слабо, едва заметно, но это была настоящая улыбка, первая за тысячелетия.

— Ара, — он прошептал. — Я иду к тебе, маленькая...

Горр Убийца Богов умер.

Не от ран, не от боя — от старости, которая наконец его настигла. Его тело рассыпалось в прах, и ветер, которого не должно было быть в закрытом зале, подхватил пепел и унёс его прочь.

Тишина.

Я поднялся и посмотрел на остальных — на Тора, который смотрел на меня с чем-то средним между гордостью и тревогой, на Сиф, которая всё ещё не могла поверить в то, что видела, на Хелу, которая оценивала меня по-новому.

— Что теперь? — Тор спросил.

Я посмотрел на браслет на своём запястье — чёрный, гладкий, пульсирующий голодом.

— Теперь мы возвращаемся домой.

Хела шагнула вперёд, и в её руке уже формировался клинок.

— Отдай его, — она сказала, и это был не вопрос.

— Нет.

— Это не просьба, йотун. Некромеч остаётся в Хельхейме. Здесь я смогу его контролировать, здесь он не найдёт нового носителя, если ты сорвёшься.

— Я не сорвусь.

— Горр тоже так думал, — она сделала ещё шаг. — Тысячу лет назад. Пять тысяч. Десять. Каждый раз он был уверен, что контролирует меч, а не наоборот.

Тор встал рядом со мной, молот в руке.

— Хела...

— Не вмешивайся, — она не смотрела на него. — Это не касается тебя.

— Локи мой брат.

— И поэтому ты должен хотеть, чтобы эта тварь была подальше от него.

Она была права. Логически — абсолютно права. Некромеч в Хельхейме, под присмотром богини смерти, среди мёртвых, которым не нужна ненависть — идеальное решение.

Но я не собирался отдавать оружие, способное убивать богов.

— Хела, — я сказал спокойно. — Ты только что видела, как я подчинил его. Не усыпил, не запер — подчинил. Ты правда думаешь, что сможешь забрать его у меня силой?

Она замерла.

Мы смотрели друг на друга — богиня смерти и йотун с древним оружием на запястье. Тор и Сиф стояли рядом, готовые к бою, который никто не хотел начинать.

— Ты блефуешь, — Хела сказала.

— Может быть. Хочешь проверить?

Долгая пауза.

— Если ты потеряешь контроль, — она сказала наконец, и её голос был холоднее льда Йотунхейма. — Если эта тварь вырвется и начнёт убивать снова — я найду тебя. И закончу то, что Горр не успел начать.

— Справедливо.

Она убрала клинок — медленно, неохотно.

— Ты либо безумец, либо гений, — она сказала. — Я пока не решила, что хуже.

— Когда решишь — дай знать.

Хела фыркнула — почти с одобрением.

— Ты мне нравишься, йотун. И это меня беспокоит.

Она повернулась и пошла к трону — к обломкам, которые остались от него после боя. Мёртвые воины, те немногие, что уцелели, начали собираться вокруг неё.

— Постой, — я сказал. — Обещание.

Хела остановилась, не оборачиваясь.

Она обернулась, и на её лице была странная смесь надежды и недоверия.

— Пересмотр условий заточения, — она сказала. — Ты действительно думаешь, что Один послушает?

— Я поговорю с ним. Не обещаю результат — но обещаю разговор.

— И что ты ему скажешь?

— Правду. Что ты могла убить нас в любой момент, но не сделала этого. Что ты сражалась рядом с нами против общего врага. Что Горр показал — есть угрозы страшнее тебя.

Хела молчала.

— Этого недостаточно, — она сказала наконец.

— Может быть. Но это начало.

Она смотрела на меня долго, и что-то изменилось в её глазах — стена, которую она выстроила за тысячелетия заточения, дала трещину.

— Ты странный, — она сказала. — Даже для йотуна. Даже для сына Одина.

— Мне говорили.

— Иди. Забирай своих спутников и возвращайся в Асгард. Но помни — я не забуду твоего обещания. И если ты солжёшь...

— Не солгу, — я перебил. — Не в этом.

Хела кивнула — коротко, резко.

— Тогда иди. Врата откроются там, где вы вошли.

Мы пошли к выходу из разрушенного тронного зала — я, Тор и Сиф. Тор хромал, некроматерия всё ещё ползла по его плечу, хотя медленнее, чем раньше. Сиф держалась за бок, её рана открылась снова. Я чувствовал усталость в каждой кости, в каждой клетке тела.

Но мы были живы.

— Локи, — Тор заговорил, когда мы вышли в коридор. — Тот меч...

— Я контролирую его.

— Ты уверен?

Я посмотрел на браслет — чёрный, гладкий, пульсирующий.

— Да.

Тор не выглядел убеждённым, но не стал спорить. Может, потому что был слишком устал. Может, потому что начинал доверять мне.

Дорога назад казалась короче, чем путь сюда — или, может, время в Хельхейме текло иначе, когда мы уходили. Серые поля, чёрные деревья, бесконечные ряды мёртвых — всё проносилось мимо, как во сне.

Амулет Фригги потеплел у меня на груди, когда мы достигли врат.

— Готовы? — я спросил.

— Давно готова, — Сиф пробормотала.

Я активировал амулет, и золотой свет разорвал серую пелену Хельхейма.

Асгард.

Мы вышли в тот же зал, из которого уходили — ритуальную комнату в глубине дворца. Фригга ждала нас — она стояла у алтаря, и облегчение на её лице было таким искренним, что что-то сжалось у меня в груди.

— Вы живы, — она сказала, и в её голосе была дрожь.

— Живы, — Тор подтвердил, обнимая её.

Она обняла его в ответ, потом посмотрела на меня — коротко, оценивающе. Кивнула, словно убедившись, что я цел. Этого было достаточно.

Она позвала целителей для Тора и Сиф, и дворец ожил, наполнился движением и голосами.

Час спустя мы стояли в тронном зале.

Один сидел на троне — древний, могущественный, непроницаемый. Хугин и Мунин кружили над его головой, и их глаза — его глаза — смотрели на нас без выражения.

— Говори, — он сказал Тору.

Тор рассказал. О путешествии через Хельхейм, о встрече с Хелой, о появлении Горра. О бое, который чуть не убил нас всех. О том, как я остановил Убийцу Богов — не силой, а словами. И о том, что случилось потом.

— Локи подчинил Некромеч, — Тор закончил, и в его голосе было что-то среднее между гордостью и тревогой. — Меч теперь принадлежит ему.

Тишина.

Один не двигался, но что-то изменилось в воздухе — давление, которое ощущалось кожей.

— Покажи, — он сказал.

Я поднял руку. Браслет на запястье потёк, меняя форму, превращаясь в чёрный клинок — на мгновение, достаточное, чтобы Один увидел. Потом я вернул ему форму браслета.

— Ты понимаешь, что это? — Один спросил, и его голос был тяжёлым.

— Да.

— Это оружие уничтожило больше богов, чем все войны Асгарда вместе взятые. Оно древнее Иггдрасиля. Оно... голодное.

— Я знаю.

— И ты думаешь, что контролируешь его?

— Я не думаю. Я контролирую.

Один смотрел на меня долго — единственный глаз, который видел больше, чем должен был видеть один глаз.

— Почему ты не оставил его в Хельхейме? — он спросил. — Хела могла бы...

— Хела предлагала. Я отказался.

— Почему?

Я выдержал его взгляд.

— Потому что это оружие, которое убивает богов. И в этой вселенной есть боги, которых стоит убить.

Пауза.

— Ты говоришь о Таносе, — это был не вопрос.

Я не ответил. Не нужно было.

Один откинулся на троне, и что-то изменилось в его лице — не одобрение, но и не осуждение. Расчёт.

— Сиф, — он заговорил. — Это правда? Он контролирует меч?

Она шагнула вперёд.

— Я видела, как Некромеч пытался захватить его, Всеотец. И я видела, как Локи... подавил его. Я не знаю, как долго это продлится, но сейчас — да, он контролирует.

Один кивнул. Долго молчал.

— Ты заключил сделку с Хелой, — он сказал наконец. — От моего имени. Без моего разрешения.

— Да.

— И ты забрал оружие, которое по праву должно быть запечатано навечно.

— Да.

— И ты ожидаешь, что я это приму?

— Я ожидаю, что ты поймёшь, — я сказал. — Горр был один. С Некромечом он убил сотни богов. Сегодня мы победили, но завтра появится другая угроза. И ещё одна. Оружие, способное убивать бессмертных — слишком ценно, чтобы просто запечатать его в Хельхейме.

Один смотрел на меня долго — единственный глаз, который видел больше, чем должен был видеть один глаз.

— Ты думаешь о будущем, — он сказал. — Это... неожиданно.

— Я учусь.

Один молчал. Вороны кружили над его головой.

— Ты рисковал жизнью, — он сказал наконец. — За Асгард. После того, как Асгард тебя осудил.

Я не ответил.

Один встал с трона.

Это было неожиданно — Всеотец редко покидал своё место во время аудиенций. Он спустился по ступеням, медленно, тяжело опираясь на Гунгнир, и остановился передо мной.

— Ты совершил преступления против Мидгарда, — он сказал. — Это не забыто и не прощено.

Я молчал.

— Но ты также спас Асгард. Рисковал жизнью за тех, кто тебя заточил.

Он поднял руку — ту, что не держала копьё — и коснулся моего лба.

Вспышка золотого света.

Я почувствовал это мгновенно — тепло, которое разлилось по телу, знакомое и родное. Сейд возвращался, текущий по венам, заполняющий пустоту, которую я носил с момента суда. Магия была снова моей — полностью, без ограничений.

— Твоя магия возвращена, — Один сказал, отступая на шаг. — Твой статус принца Асгарда — восстановлен.

Я открыл рот, но он поднял руку, останавливая меня.

— Условно.

— Условно?

— Докажи, что заслуживаешь доверия. Не словами — делами. Ты хорошо начал, но одна победа не искупает всего.

Я кивнул. Это было больше, чем я ожидал.

— Что касается Хелы, — Один продолжил, возвращаясь к трону. — Я подумаю. Не обещаю ничего — но подумаю.

Он сел на трон и махнул рукой — аудиенция окончена.

Мы вышли из тронного зала, и Тор хлопнул меня по плечу — слишком сильно, как всегда.

— Я знал, — он сказал, улыбаясь. — Знал, что отец увидит.

Я не стал отвечать. Один видел то, что я ему показал. Не больше.

Браслет на моём запястье пульсировал — тихо, едва заметно. Некромеч ждал, спящий, но не мёртвый. Голодный, но подчинённый.

— Мне нужно отдохнуть, — я сказал Тору. — Хельхейм... утомляет.

— Конечно, брат, — он кивнул. — Увидимся за ужином?

— Может быть.

Я пошёл к своим покоям, и с каждым шагом чувствовал, как новая сила пульсирует внутри меня. Три источника силы. Они не должны были сочетаться — но сочетались.

Магия текла через меня — свободно, без ограничений. Я создал иллюзию, твёрдую копию себя, и она держалась дольше, чем когда-либо раньше. Плотнее. Реальнее. Копия улыбнулась мне моей собственной улыбкой, и я распустил её одной мыслью.

Потом я посмотрел на браслет.

Некромеч пульсировал под кожей, как второе сердце. Я позволил ему изменить форму — браслет стал кольцом, кольцо стало тонкой цепочкой на шее, цепочка снова стала браслетом. Меч подчинялся, хотя я чувствовал его голод, его нетерпение, его древнюю ярость.

Пусть голодает. Пусть ждёт.

Когда придёт время — он получит то, чего хочет. Но на моих условиях.

Я сжал кулак и почувствовал всё сразу — холод йотуна, тепло магии и голод древнего клинка. Три силы, сплетённые воедино.

Впервые за долгое время я чувствовал себя не выжившим, а победителем.

Звёзды над Асгардом сияли холодным светом, и где-то там, за пределами Девяти Миров, ждали другие битвы, другие враги, другие возможности.

Я был готов.

Глава 22. Тишина после бури

Я проснулся от тишины.

Никаких криков читаури за стеной, никакого шёпота мёртвых на границе слышимости. Просто тишина — мягкая, обволакивающая, почти осязаемая.

Браслет на запястье пульсировал — едва заметно, как второе сердце, которое билось чуть медленнее первого. Некромеч не спал, он никогда не спал, но сейчас его присутствие было приглушённым, почти комфортным. Древний клинок, убивший больше богов, чем все войны Асгарда, вёл себя как сытый кот — не агрессивно, но всегда готовый выпустить когти.

Я лежал, не двигаясь, и слушал. Где-то далеко пели птицы — не земные, асгардские, с голосами как серебряные колокольчики. За окном шумел водопад, тот, что падал с верхней террасы дворца. Голоса слуг в коридоре — приглушённые, деловитые.

Обычное утро. Нормальное утро.

Когда последний раз у меня было нормальное утро?

Я сел на кровати. Тело слушалось идеально — ни следа усталости после Хельхейма, ни боли от ран, которые целители залечили за одну ночь. Асгардская медицина творила чудеса, особенно когда пациент был принцем, а не заключённым.

За окном Асгард купался в утреннем свете — перламутровое небо с прожилками розового, золотые шпили, отражающие первые лучи, водопады, которые текли вбок, потому что законы физики здесь были скорее рекомендациями, чем правилами. Город просыпался медленно, лениво, как существо, которое знает, что впереди вечность.

Стук в дверь.

— Войдите.

Фригга вошла одна, без служанок, неся поднос с завтраком. Остановилась у порога на секунду, потом прошла к окну и поставила поднос на столик. Улыбнулась, увидев меня у зеркала.

— Ты уже проснулся. Я думала, ты проспишь до полудня.

— Тяжело спать, когда не от чего прятаться во сне.

Она села в кресло напротив. На подносе был тёплый хлеб с хрустящей корочкой, три сорта сыра, фрукты и кувшин с чем-то золотистым.

— Медовый отвар с травами, — она указала на кувшин. — Помнишь, я делала такой, когда ты болел в детстве? Ты ненавидел вкус, но всегда выздоравливал быстрее.

— Помню.

Я сел, взял хлеб. Свежий, с лёгким привкусом мёда в тесте. Фригга смотрела, как я ем, и в её глазах было что-то тёплое, знакомое. Облегчение матери, чей сын вернулся живым.

— Ты напугал меня, — она сказала тихо. — Когда врата закрылись за вами... я не знала, увижу ли тебя снова.

— Хельхейм не так страшен, как о нём говорят.

— Не лги матери. — Она улыбнулась. — Ты вернулся с оружием, которое убивает богов. Это не прогулка по садам.

Я не стал спорить. Налил себе отвара — тёплый, с привкусом мёда и каких-то горьких трав. Вкус детства, вкус болезней и выздоровлений.

— Расскажи мне о ней, — Фригга сказала после паузы. — О Хеле.

— Что ты хочешь знать?

— Какая она. — Фригга смотрела в окно, на золотые шпили Асгарда. — Тысячу лет я знала, что у Одина есть дочь. Тысячу лет представляла её — по обрывкам историй, по тому, что он иногда говорил во сне. Но никогда не видела.

— Она впечатляющая. Высокая, сильная. Волосы чёрные, как у Одина в молодости.

— А глаза?

— Зелёные. Один живой, один... мёртвый. Половина её лица отмечена Хельхеймом.

Фригга кивнула медленно.

— Один никогда не рассказывал об этом. Может, не знал. Или не хотел помнить.

— Она умная, — я продолжил. — Видит манипуляции насквозь. Когда я пытался хитрить — она смотрела на меня так, будто я ребёнок с фокусом, который она видела тысячу раз.

— Похожа на отца.

— В чём-то. Но Один давит весом, а она режет остротой.

Фригга улыбнулась — грустно, задумчиво.

— Я всегда хотела дочь. Когда узнала о Хеле... часть меня надеялась, что однажды она вернётся. Что я смогу узнать её, стать для неё... — она покачала головой. — Глупые мечты.

— Не такие глупые.

— Она ненавидит нас?

— Одина — да. Остальных... не знаю. Она была удивлена, что мы пришли. Удивлена, что кто-то вообще о ней помнит.

Фригга встала, подошла ко мне. Её рука коснулась моего плеча — мягко, успокаивающе.

— А ты? Как ты, мой мальчик?

— Цел. Почти.

— Я не о теле. — Она смотрела мне в глаза. — Этот меч... Тор рассказал, как ты взял его. Как он пытался поглотить тебя.

— Я справился.

— Сейчас. А потом?

Я не ответил. Не знал, что сказать.

Фригга вздохнула. Её рука скользнула с плеча, коснулась моей щеки — привычный жест, знакомый с детства. Она смотрела на меня долго. Потом обняла — крепко, как в детстве, когда я просыпался от кошмаров.

— Я горжусь тобой, — она сказала тихо. — Тем, что ты сделал в Хельхейме. Тем, как ты защитил брата.

Я не знал, что ответить. Гордость — странное слово. Странное чувство, когда его направляют на тебя.

— Просто постарайся не умереть, — она отстранилась, посмотрела мне в лицо. Улыбнулась. — Я только вернула тебя. Не хочу терять снова.

— Постараюсь.

Знакомый запах трав и чего-то цветочного. Тепло, которое я помнил.

— Отдыхай, — она сказала, направляясь к двери. — Ты заслужил.

Она ушла.

***

Тренировочная площадка за казармами эйнхериев была пуста — слишком поздно для утренних занятий, слишком рано для вечерних. Только песок под ногами, деревянные манекены вдоль стен и небо над головой.

Я пришёл раньше Тора и использовал время, чтобы проверить восстановившуюся магию. Она текла по венам свободно, без ограничений, без блокирующих рун. Я создал иллюзию — твёрдую копию себя. Добавил вторую, третью. Все три двигались независимо, все три могли взаимодействовать с физическими объектами. Магия вернулась полностью. Никаких остаточных блоков, никаких ограничений.

— Впечатляет.

Тор стоял у входа на площадку, без доспехов, в тренировочной одежде. Мьёльнир висел на поясе.

— Подглядывать невежливо, — я распустил иллюзии.

— Я наблюдал. Есть разница. — Он вышел на песок. — Целители сказали, что мне нельзя сражаться всерьёз ещё неделю. Но лёгкий спарринг не повредит.

— Лёгкий спарринг с тобой — это как лёгкое землетрясение.

— Тогда сделаем интересно. — Он снял Мьёльнир с пояса. — Всё, что у тебя есть, против всего, что есть у меня. Посмотрим, чему ты научился в Хельхейме.

— Всё?

Вместо ответа Тор поднял молот. Молнии заплясали по его руке, перетекая на Мьёльнир, окутывая металл белым сиянием. Воздух наполнился запахом озона. Волосы на руках встали дыбом от статического электричества.

Я позволил браслету перетечь в клинок. Некромеч ожил, пульсируя чёрным, и его присутствие усилилось на краю сознания. Не давление — скорее предвкушение. Древнее оружие чуяло бой.

Тор атаковал без предупреждения.

Мьёльнир рассёк воздух, оставляя за собой шлейф электричества. Я ушёл в сторону, создавая две иллюзии одновременно. Обе бросились на Тора с флангов — одна с ледяным клинком, вторая с голыми руками, целясь в горло.

Он не стал отвлекаться на копии. Ударил молотом в землю — волна молний разошлась кругом, прожигая песок, превращая его в стекло. Обе иллюзии вспыхнули и исчезли, не успев коснуться его.

Меня отбросило назад. Электричество прошло сквозь тело — болезненно, но не смертельно. Йотунская природа давала некоторую защиту от стихий.

— Неплохо, — Тор усмехнулся. — Но предсказуемо.

Я выпустил холод. Синева поползла по рукам, узоры проступили на коже. Йотунская форма — не полная, только руки, но достаточно. Ледяной шип вырвался из ладони — не один, а веер из пяти, летящих с разных углов.

Тор закрутил молот, создавая щит из молний. Лёд испарялся, не долетая до цели, превращаясь в пар. Но пар был мне на руку — белая завеса скрыла движение.

Некромеч ударил из тумана. Тор парировал Мьёльниром — чёрный клинок встретился с древним металлом, и искры полетели в обе стороны. Удар был сильным, отдался в руке до плеча. Тор не отступил ни на шаг.

Электричество потекло по лезвию Некромеча, пытаясь добраться до моей руки. Меч поглотил его — просто впитал, как губка впитывает воду. На мгновение чёрная сталь вспыхнула белыми прожилками, потом снова стала однородно тёмной.

— Интересно, — Тор отступил на шаг, оценивая. — Он ест молнии?

— Он ест всё.

Я атаковал снова — Некромечом сверху, ледяным клинком в левой руке сбоку, двумя шипами из пола под его ногами. Четыре атаки одновременно, с разных направлений.

Тор взлетел.

Не высоко — на метр над землёй, достаточно, чтобы избежать шипов. Мьёльнир крутанулся в руке, отбивая оба клинка. Молния ударила сверху — прицельно, в то место, где я стоял секунду назад.

Я откатился в сторону. Песок там, где я был, превратился в воронку расплавленного стекла.

— Не сдерживаешься, — я отметил.

— Ты тоже.

Он был прав. Некромеч пел в моей руке — не звуком, ощущением. Радость боя. Предвкушение крови. Я держал его в узде, но чувствовал, как он тянется к божественной силе Тора, хочет её попробовать.

Три иллюзии возникли вокруг него — все твёрдые, все вооружённые. Одна с ледяным копьём, вторая с копией Некромеча, третья с цепью из чёрного льда.

Мьёльнир полетел по дуге — не в одну цель, а по кругу, сбивая иллюзии как кегли. Первая рассыпалась от прямого удара. Вторая уклонилась, но молот уже возвращался с другой стороны — треск, вспышка, зелёное мерцание в воздухе.

Третья успела метнуть цепь.

Чёрный лёд обвился вокруг Мьёльнира, рванул в сторону. Тор удержал молот, но потерял равновесие — на долю секунды, не больше.

Я был уже рядом. Некромеч у его горла, ледяной шип у живота. Два смертельных удара, если бы я хотел их нанести.

— Мёртв.

Тор замер. Молнии всё ещё плясали по его свободной руке, готовые ударить.

— Думаешь?

Молния врезалась мне в грудь — в упор, без замаха, из открытой ладони. Меня отшвырнуло через всю площадку, перекатило по песку, впечатало в каменную стену. Некромеч вылетел из руки, воткнулся в землю в пяти шагах.

Тор уже стоял надо мной. Мьёльнир занесён для последнего удара, молнии играют на его поверхности.

— Мёртв, — он сказал.

Я лежал на спине, глядя в небо. Рёбра болели. В ушах звенело. Перед глазами плыли цветные пятна — последствия электрического разряда.

— Ничья?

— Ничья.

Он протянул руку, помог подняться. Некромеч вернулся сам — потёк по земле чёрной лентой, обвился вокруг запястья, снова стал браслетом. Недоволен тем, что его выбили. Я чувствовал это как глухое раздражение на краю сознания.

Мы стояли друг напротив друга — оба тяжело дышали, оба были покрыты потом, песком и следами ожогов.

— Ты стал опаснее, — Тор сказал. Не обвинение — констатация. — Эта штука меняет расклад.

— Ты тоже не сдерживался.

— Нет. — Он потёр грудь там, где Некромеч почти коснулся кожи. — Если бы ты попал...

— Но не попал.

— В этот раз.

Мы молчали. Ветер гнал песок по площадке, остывающий после молний. Где-то далеко звучали голоса — эйнхерии возвращались на вечернюю тренировку. Скоро площадка наполнится людьми.

— Пойдём, — Тор кивнул на боковой выход. — Не хочу отвечать на вопросы.

Мы вышли через служебный проход, оказались в саду за казармами. Здесь было тихо, только птицы пели в кронах серебристых деревьев.

Тор сел на каменную скамью, вытянул ноги. Я сел рядом.

— Горр контролировал его тысячи лет, — я сказал. — И в какой-то момент перестал понимать, где кончается он и начинается меч.

— Ты боишься, что с тобой будет так же?

— Я не настолько наивен, чтобы думать, что со мной будет иначе.

Тор повернулся ко мне. В его глазах было что-то новое — не страх, не подозрение. Что-то похожее на уважение.

— Тогда зачем?

— Потому что есть угрозы, с которыми не справиться без оружия, способного убивать богов. Танос. Налл. Другие, о которых мы ещё не знаем. Если я откажусь от этой силы — я откажусь от единственного преимущества.

— Преимущества в чём?

— В выживании.

Тор молчал. Смотрел на небо, где первые звёзды начинали проступать сквозь вечернюю синеву.

— Мать беспокоится о тебе, — он сказал наконец.

— Знаю. Она приходила утром.

— Что сказала?

— Расспрашивала о Хеле. Много вопросов — какая она, как выглядит, как говорит.

— Это понятно. Она никогда её не видела. — Тор помолчал. — Странно думать, что у меня есть сестра. Старшая сестра. Тысячи лет — и я не знал.

— Один умеет хранить секреты.

— Слишком хорошо. — Горечь в его голосе была едва заметной, но я её услышал. — Сколько ещё такого? Сколько ещё правды он прячет?

Я не ответил. Не знал, что сказать. У Одина было много секретов — я знал некоторые из канона, подозревал о других. Но делиться этим знанием было опасно. Не сейчас.

— Если когда-нибудь почувствуешь, что теряешь контроль над этой штукой... — Тор начал.

— Скажу тебе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он кивнул. Хлопнул меня по плечу — слишком сильно, как всегда.

— Хорошо. Тогда я буду рядом. Чтобы вышибить его из тебя, если понадобится.

— Утешительно.

— Я серьёзно, Локи. — Он встал, посмотрел на меня сверху вниз. — Ты мой брат. Что бы ни случилось — ты мой брат. И я не позволю какому-то древнему мечу это изменить.

Он ушёл. Я остался сидеть на скамье, глядя, как темнеет небо.

Брат.

Странное слово. Странное чувство — знать, что кто-то готов драться за тебя. Не из долга, не из расчёта. Просто потому что.

Некромеч пульсировал на запястье. Тихо. Терпеливо.

***

Вечер опустился на Асгард медленно, как занавес в конце спектакля.

Я сидел на балконе своих покоев, смотрел, как город погружается в сумерки. Огни зажигались один за другим — факелы на улицах, магические светильники в окнах, костры на площадях, где горожане собирались послушать менестрелей.

День прошёл странно. Хорошо, но странно. Слишком много разговоров, слишком много взглядов, слишком много... нормальности. После Санктуария, после Земли, после Хельхейма — нормальность казалась чем-то хрупким. Иллюзией, которая может рассыпаться в любой момент.

Но пока она держалась.

Я налил себе вина — не того, что принесла Фригга утром, а обычного, из графина на столе. Терпкое, с привкусом чего-то цветочного. Асгардское — крепче земного, но не так жёстко бьёт в голову.

И тогда я увидел его.

Слуга — один из тех безликих асгардцев, которые обслуживали дворец. Он шёл по галерее внизу, неся поднос с чем-то накрытым салфеткой. Неторопливо, размеренно, как человек, который делал это тысячу раз. Дошёл почти до конца галереи, до арки, ведущей во внутренний двор. Ещё шаг — и скроется из виду.

Я отвёл взгляд, посмотрел на звёзды. Незнакомые созвездия, чужие узоры. Сколько времени нужно, чтобы выучить их названия?

Посмотрел вниз снова.

Тот же слуга шёл по галерее. В начале. С тем же подносом, той же походкой, в том же направлении. Как будто время отмоталось назад на полминуты.

Я подался вперёд, вцепившись в перила.

Слуга дошёл до середины галереи. Продолжал идти — спокойно, размеренно, не подозревая, что кто-то смотрит. Один слуга. Никакого второго у арки в конце. Никакого двойника.

Я смотрел, не мигая, пока он не скрылся за углом. Потом ещё долго смотрел на пустую галерею, залитую светом факелов.

Усталость. Хельхейм. Стресс последних недель. Много объяснений, одно проще другого.

Я допил вино. Вернулся в покои. Лёг на кровать, закрыл глаза.

Сон не шёл долго.

Глава 23. Неправильные лица

Три дня прошли в тишине.

Не в той тишине, что бывает перед бурей — скорее в той, что наступает после. Асгард залечивал раны, оставленные Горром: восстанавливал повреждённые здания в Омниполисе, хоронил погибших, пересказывал истории о битве в Хельхейме. С каждым пересказом истории становились всё более героическими, а моя роль в них — всё более размытой.

Меня это устраивало.

Я проводил дни в библиотеке, на тренировочной площадке, в своих покоях. Избегал пиров и приёмов, где пришлось бы отвечать на вопросы и принимать поздравления от тех, кто ещё неделю назад требовал моей казни. Лицемерие было частью придворной жизни, но это не значило, что я должен был в нём участвовать.

Некромеч вёл себя тихо. Пульсировал на запястье, напоминал о себе лёгким голодом на краю сознания, но не давил. Мы притирались друг к другу, и пока равновесие держалось.

На четвёртый день равновесие рухнуло.

Стук в дверь разбудил меня на рассвете — резкий, настойчивый. Не стук слуги с завтраком. Стук человека, который несёт плохие новости.

— Войдите.

Эйнхерий в полном доспехе. Лицо бледное, глаза бегают.

— Принц Локи. Всеотец требует вашего присутствия. Немедленно.

— Что случилось?

— Посол Ванахейма... — он сглотнул. — Посол мёртв.

Я оделся быстро, не задавая лишних вопросов. Эйнхерий вёл меня через коридоры дворца — не к тронному залу, а к гостевому крылу, где размещались иностранные делегации. Слуги жались к стенам, перешёптывались. Новость уже расползалась по дворцу.

Посол Ванахейма — лорд Эйвальд — занимал покои на третьем ярусе. Немолодой, но крепкий, из тех ванов, что помнили ещё войну между нашими мирами. Приехал три недели назад обсуждать торговые соглашения, должен был уехать завтра.

Не уедет.

У дверей стояли четверо стражников. Расступились, пропуская меня внутрь.

Покои были просторными — гостиная, спальня, кабинет. Всё в ванахеймском стиле: много дерева, резные узоры, запах хвои от благовоний. Тор был уже здесь, и Один, и Тюр. Фригга стояла у окна, сложив руки на груди.

Тело лежало на кровати.

Не тело лорда Эйвальда. Существо с зелёной кожей, чуждой костной структурой и пустыми чёрными глазами. Уши вытянутые, нос плоский, череп непривычной формы.

— Что это? — я спросил, хотя уже догадывался.

— Слуга нашёл его утром, — Тюр ответил. Голос у него был напряжённый. — Пришёл с завтраком. Говорит, сначала увидел посла — мёртвого, но посла. А потом тело начало... меняться. Прямо у него на глазах.

— Скрулл, — Один сказал. Его голос был тяжёлым. — Я думал, их империя мертва.

Тишина. Тюр положил руку на меч. Фригга отошла от окна, приблизилась к кровати. Смотрела на тело с выражением, которое я не мог прочитать.

— Что такое скрулл? — Тор спросил.

— Раса оборотней, — Один ответил. — Из дальних секторов галактики. Они могут принимать любую форму, копировать любое существо до мельчайших деталей. Память, голос, привычки — всё.

— И один из них был здесь? В Асгарде? Притворялся послом?

— Очевидно.

Я смотрел на тело. Их маскировка распадалась после смерти — тела не могли удерживать чужую форму без сознания. Полезно знать.

— Как давно? — я спросил. — Как давно этот скрулл был Эйвальдом?

— Неизвестно, — Один сказал.

— Где настоящий посол?

— Неизвестно.

— Есть ли другие?

Молчание.

Это был главный вопрос. Если один скрулл проник в Асгард — могли ли быть другие? Десять? Сто? Кто угодно мог оказаться не тем, кем казался.

Я посмотрел на Тора. На Тюра. На Фриггу у кровати.

Кто угодно.

— Нужно проверить всех, — Тюр сказал. — Немедленно. Созвать двор, провести осмотр...

— И как ты предлагаешь это делать? — я перебил. — Убить всех подозрительных и посмотреть, кто позеленеет? Устроить резню, чтобы найти горстку шпионов?

— Тогда магией. Есть же заклинания, которые...

— Скруллы не используют магию для трансформации, — Один покачал головой. — Это их природа, их биология. Обычные чары раскрытия не сработают.

— Тогда что?

Я смотрел на тело. Думал.

— Он умер не от сердца, — сказал я.

Все повернулись ко мне.

— Посмотрите на руки. — Я указал на посиневшие ногти. — Это не сердечная недостаточность. Это яд. Медленный, незаметный. Тот, что имитирует остановку сердца.

— Яд? — Тор нахмурился. — Кто-то отравил скрулла?

— Кто-то убрал скрулла. Вопрос — кто и почему.

— Может, он провалил задание, — Тюр предположил. — Свои же убрали.

— Или он собирался заговорить, — я сказал. — И его заставили замолчать.

Снова тишина. Тяжёлая, давящая.

Один смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Созываю совет. Через час, в малом зале. — Он повернулся к Тюру. — Удвой охрану на всех входах. Никто не покидает дворец без моего разрешения.

— Да, Всеотец.

— Тор, останься с телом. Никого не подпускай.

— Понял.

Один направился к выходу. Остановился у двери, обернулся.

— Локи. Со мной.

Мы шли по коридору — Всеотец и я. Стражники держались на расстоянии, достаточном, чтобы не слышать разговор.

— Ты знаешь о скруллах? — Один спросил.

— Только то, что читал в библиотеке. Древняя раса, империя на краю галактики, война с Кри. — Я помолчал. — Упоминания были... скудными.

— Потому что мало кто хотел о них помнить. — Один остановился у окна. Смотрел на Асгард внизу. — Тысячи лет назад я заключил договор с императором скруллов. Торговый союз, взаимная защита. И одно обещание: если их империя падёт, Асгард даст убежище выжившим.

Я молчал. Ждал.

— Я думал, этот договор никогда не понадобится. Скруллы были сильны. Их флот не уступал нашему. — Он покачал головой. — А потом пришли вести, что их мир уничтожен. Что выжившие бежали в неизвестность. Я ждал, что они придут, напомнят о договоре, попросят помощи.

— Но они не пришли.

— Не открыто. — Один повернулся ко мне. — Вместо этого — вот это. Инфильтрация. Подмена. Заговор.

— Что-то изменилось, — я сказал. — Или кто-то изменил их план.

— Именно. — Он смотрел на меня тяжёлым взглядом. — Ты бог лжи, Локи. Обман — твоя территория. Найди их. Выясни, сколько их здесь, кто они, чего хотят.

— И если найду?

— Тогда мы поговорим о том, что делать дальше.

— Хорошо.

Совет собрался в малом зале. Шестеро вокруг стола: Один, Фригга, Тор, Тюр, Хеймдалль и я.

Любой мог быть не тем, кем казался.

Я смотрел на них, пока Один излагал ситуацию. Тюр хмурился, сжимал кулаки — типичная реакция воина на угрозу, которую нельзя зарубить мечом. Тор слушал внимательно, его глаза метались от одного лица к другому. Хеймдалль стоял неподвижно, как статуя.

Фригга сидела рядом со мной. Внимательная, собранная. Когда Один упомянул древний договор, она кивнула — знала.

— Как они вообще проникли в Асгард? — Тор спросил. — Хеймдалль должен был видеть.

Все посмотрели на стража Бифроста.

— Скруллы не используют Бифрост, — Хеймдалль ответил. — У них свои способы путешествовать между мирами. Корабли, порталы. И когда они принимают чужую форму... — он помолчал, — я вижу то, что они хотят показать. Их маскировка обманывает даже мой взгляд.

— То есть они могут приходить и уходить, когда захотят?

— Не совсем. Но отследить их... сложно.

— Сколько их может быть? — Тюр спросил.

— Один, — я сказал. — Или сотня. Без проверки — невозможно сказать. Но я знаю, как их искать.

Все посмотрели на меня.

— Охота, — я сказал. — Тихая, осторожная. Наблюдение. Скруллы копируют память и внешность — но не тело. У них другая физиология. Привычки, которые идут от тела, а не от разума — они не смогут их повторить.

— Какие привычки?

— Реакции на еду, на запахи, на прикосновения. То, что человек делает не задумываясь, потому что его тело так устроено. Скрулл будет знать, что жертва не любила вино, но не поймёт почему. Если причина была физической — мигрень, аллергия — скрулл не сможет её повторить. Его тело другое.

Тюр нахмурился, обдумывая.

— Это займёт время, — Один сказал.

— Да. Но это сработает. Скруллы хороши, но не идеальны. Где-то они ошибутся.

Один кивнул.

— Действуй. Докладывай мне лично. Никому больше.

Фригга поймала мой взгляд. Улыбнулась — тепло, ободряюще.

— Будь осторожен, — она сказала. — Охотник может стать добычей.

— Я всегда осторожен.

Совет закончился. Все разошлись.

Охота началась.

***

Следующие два дня я провёл, наблюдая.

Не за всеми — это было невозможно. Я выбрал цели: те, кто имел доступ к важной информации, кто был близок к власти, кто мог быть полезен захватчикам. Советники. Командиры эйнхериев. Слуги, работающие в личных покоях королевской семьи.

Я смотрел, как они двигаются, как говорят, как едят. Запоминал детали, которые большинство не замечает. Кто как держит кубок. Кто морщится от яркого света. Кто чешет нос, когда задумывается.

Большинство были теми, кем казались. Скучные, предсказуемые, настоящие.

Но некоторые...

Советник Вальдор. Старик, служивший при дворе ещё до моего рождения. Мудрый, осторожный, верный Одину до мозга костей. Я помнил его с детства — он всегда носил с собой серебряную фляжку с ванахеймским мёдом. Не пил вино — говорил, что от него раскалывается голова. Не просто не любил — физически не мог. Мигрень начиналась через полчаса после первого глотка.

Три дня назад я видел, как он осушил кубок вина на ужине. До дна. И продолжил есть как ни в чём не бывало.

Мигрень не приходит и не уходит по желанию. Это реакция тела, не разума.

Скрулл мог знать из памяти Вальдора, что тот не пьёт вино. Но он не мог знать, каково это — когда голова раскалывается от боли. Его тело было другим.

И он забыл притвориться.

Я нашёл его вечером, в саду за библиотекой. Один, без охраны. Читал свиток при свете магического светильника.

— Советник.

Он поднял голову. Улыбнулся — тепло, по-стариковски.

— Принц Локи. Редкий гость в этих краях.

— Ищу тишины. Во дворце её мало в последние дни.

— Понимаю. — Он отложил свиток. — История со скруллом взбудоражила всех. Люди шепчутся, боятся, подозревают друг друга.

— Неприятное время, — я согласился. Сел на скамью рядом с ним. Близко. Достаточно близко, чтобы коснуться.

Мы сидели в молчании. Светильник мерцал, отбрасывая мягкие тени.

— Я видел вас на ужине три дня назад, — я сказал небрежно. — Вы пили вино.

Пауза. Короткая.

— Да. Решил попробовать снова. Иногда с возрастом вкусы меняются.

— Вкусы — да. Но мигрень? — Я повернулся к нему. — Вы всегда говорили, что от вина у вас раскалывается голова. Не «не люблю» — «не могу». Это разные вещи.

Он смотрел на меня. Улыбка медленно сползала с его лица.

— Мигрень — это реакция тела, — я продолжил. — Она не уходит, потому что вы «решили попробовать снова». Она либо есть, либо нет. У настоящего Вальдора — была.

Молчание.

— Вы знаете всё, что знал он, — я сказал. — Каждое воспоминание, каждый разговор, каждый секрет. Но вы не знаете, как болит его голова. Как немеет его левое колено в сырую погоду.

Его рука дёрнулась — к поясу, где мог быть спрятан кинжал.

Некромеч оказался у его горла раньше.

— Не надо, — я сказал тихо. — Мы можем сделать это легко или сложно. Выбирай.

Он замер. Смотрел на чёрный клинок у своей шеи.

— Что вы хотите?

— Информацию.

— А если я откажусь?

— Тогда ты умрёшь. — Я чуть надавил клинком. — И твой труп покажет всем, что ты такое.

Пауза.

Потом его плечи опустились.

— Что вы хотите знать?

— Всё. Сколько вас здесь. Кто ещё подменён. Чего вы хотите.

Он выдохнул. Усталый вздох человека, который нёс маску слишком долго.

— Нас немного. Меньше, чем вы думаете. Разведчики, наблюдатели. Мы не армия вторжения.

— Тогда что вы?

— Беженцы. — Он поднял на меня глаза, и в них было что-то, похожее на отчаяние. — Наш мир уничтожен. Наша империя — пепел. Мы скитаемся по галактике, прячемся, выживаем. Асгард был надеждой.

— Надеждой на что?

— На убежище. На новый дом. Ваш Всеотец обещал нам это — тысячи лет назад. Мы пришли напомнить о договоре.

— Убивая послов? Подменяя советников?

— Это не было планом. — Он покачал головой. — Мы хотели прийти открыто, попросить о помощи. Но потом...

— Потом — что?

— Королева решила иначе.

Королева. Я запомнил это слово.

— Кто она?

— Веранке. Верховная жрица, ставшая правительницей после гибели императора. Она считает, что боги предали нас. Что просить бесполезно. Что нужно брать.

— Брать что?

— Асгард. Бифрост. Доступ к девяти мирам. — Он смотрел на меня. — Она хочет построить новую империю. И ей всё равно, сколько это будет стоить.

— Где она?

— Не знаю. Правда не знаю. — Он поднял руки. — Мы работаем ячейками. Каждая знает только своё задание. Но она здесь, в Асгарде. На высокой позиции. Достаточно высокой, чтобы влиять на решения.

— Кто ещё подменён?

Он назвал три имени. Мелкие чиновники, никто важный. Но потом добавил:

— Есть кто-то ещё. Кто-то близко к трону. Веранке говорила об этом — о «глазах рядом с королём». Но я не знаю, кто.

Близко к трону. Глаза рядом с королём.

Я вспомнил совет. Шестеро вокруг стола.

— Что ты будешь делать со мной? — скрулл спросил.

Я смотрел на него. Существо, которое украло чужую жизнь, чужое лицо. Враг? Жертва? И то, и другое?

— Ты станешь моим информатором, — я сказал. — Будешь докладывать мне всё, что узнаешь. Каждое движение, каждый слух, каждый приказ от твоих хозяев.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Хорошо.

— И ещё. — Я убрал Некромеч. — Если солжёшь мне хоть раз — я узнаю. И тогда твоя смерть покажет всем твоё истинное лицо.

Я вышел из сада. Коридор был пуст, только факелы потрескивали на стенах.

Глаза рядом с королём. Кто-то близко к трону.

Четверо на совете, не считая Одина. Тор, Тюр, Хеймдалль, Фригга.

Тор — мой брат. Я знаю его тысячу лет. Знаю каждую привычку, каждый жест, каждую глупую шутку.

Тюр — воин до мозга костей. Прямолинейный, честный, неспособный на такую игру.

Хеймдалль — страж Бифроста. Его глаза видят всё. Как можно подменить того, кто видит всё?

Фригга — моя мать. Единственная, кто верил в меня, когда весь Асгард отвернулся.

Нет. Не она. Кто угодно, но не она.

Значит, кто-то другой. Кто-то, кого я не учёл. Советники, командиры, слуги с доступом в личные покои. "Близко к трону" не обязательно означает "за столом совета". Веранке могла говорить о ком-то менее заметном, но более полезном.

Мне нужно больше информации. Вальдор будет докладывать. Рано или поздно он узнает что-то полезное.

Я пошёл дальше, составляя в голове список тех, кого нужно проверить в первую очередь.

Глава 24. Тени сомнений

Вальдор не пришёл на встречу.

Мы договорились о полуночи, в том же саду за библиотекой. Тихое место, укрытое от посторонних глаз, достаточно далёкое от основных коридоров дворца. Я ждал час — он не появился.

Советник, прослуживший при дворе пять веков, не опаздывает на встречи. Даже если этот советник — скрулл под чужой личиной.

Я нашёл его на рассвете.

Тело лежало в его собственных покоях, на кровати, в той же позе, что и мёртвый посол — руки сложены на груди, глаза закрыты, лицо спокойное. Но на этот раз никакой маскировки под естественную смерть. На лбу Вальдора — или того, кто носил его лицо — был вырезан символ. Круг с тремя линиями, расходящимися от центра.

Я не знал этого знака, но понимал его значение. Предатель. Предупреждение.

Послание для меня.

Тело уже изменилось — зелёная кожа, чуждые черты, пустые глаза. Мёртвый скрулл смотрел в потолок.

— Нашли кое-что интересное, принц?

Я обернулся. Тюр стоял в дверях, рука на мече.

— Ещё один, — я сказал ровно. — Советник Вальдор. Был скруллом.

Тюр подошёл, посмотрел на тело. Его лицо не изменилось — воин, повидавший слишком много смертей.

— Убит?

— Казнён. Видишь символ? Это не просто убийство. Это приговор.

— Свои же?

— Похоже на то.

Тюр нахмурился.

— Зачем им убивать своего?

— Потому что он заговорил. Или собирался заговорить. — Я отступил от кровати. — Кто-то узнал, что я его раскрыл. Кто-то, кто следит за мной.

— Следит? — Тюр огляделся, будто ожидая увидеть шпиона в углу комнаты. — Ты уверен?

— Я разговаривал с ним вчера вечером. Наедине. Сегодня он мёртв. Совпадение?

Тюр молчал. Потом покачал головой.

— Нужно доложить Всеотцу.

— Да. Но сначала — проверь охрану. Кто дежурил этой ночью у гостевого крыла. Кто видел Вальдора последним. Кто входил и выходил.

— Думаешь, убийца из наших?

— Думаю, убийца мог выглядеть как кто угодно из наших.

Тюр ушёл. Я остался с телом — ненадолго, только чтобы осмотреть комнату. Никаких следов борьбы, никаких улик. Профессиональная работа. Скруллы умели заметать следы не хуже, чем красть лица.

Вальдор назвал мне три имени. Три мелких чиновника, которых он знал как своих. Теперь мне нужно было найти их раньше, чем найдут их.

Я опоздал.

Первый — писарь из канцелярии Тюра — исчез. Его комната была пуста, вещи на месте, но сам он словно растворился. Сослуживцы говорили, что видели его вчера вечером. С тех пор — никто.

Второй — помощник повара — нашёлся в подвале, где хранились бочки с вином. Повесился, если верить картине. Верёвка на шее, опрокинутый табурет под ногами. Классическое самоубийство.

Слишком классическое.

Зелёная кожа уже проступила — ещё один мёртвый скрулл. Символ предателя вырезан на груди, под одеждой.

Третий — садовник, работавший в королевских садах — лежал среди своих цветов с перерезанным горлом. Его нашла служанка, пришедшая за букетом для покоев Фригги. Девушка всё ещё всхлипывала в углу, когда я осматривал тело.

Три имени. Три трупа. За одну ночь.

Кто-то чистил следы. Быстро, безжалостно, эффективно. Кто-то, кто знал, что я веду охоту, и решил лишить меня добычи.

Я стоял над телом садовника и думал. Вальдор говорил со мной вчера вечером. Ночью он мёртв. Я не рассказывал никому о нашем разговоре, не называл имён, не делился информацией.

Но кто-то знал.

Кто-то видел нас в саду. Или кто-то читал мои намерения раньше, чем я успевал их реализовать. Кто-то достаточно близкий, чтобы знать, куда я пойду и зачем.

Глаза рядом с королём.

— Локи.

Я обернулся. Фригга стояла на дорожке между клумбами. Утреннее солнце золотило её волосы, и она выглядела как всегда — спокойной, величественной, прекрасной.

— Мать.

— Я слышала о Вальдоре. — Она подошла ближе, посмотрела на тело садовника. Её лицо не изменилось — только лёгкое сожаление в глазах. — И теперь это. Сколько ещё?

— Трое за ночь. Все — скруллы. Все — убиты своими.

— Они заметают следы.

— Да.

Фригга обошла тело, остановилась рядом со мной. Близко, почти касаясь плечом.

— Как продвигается твоё расследование?

— Медленно. — Я смотрел на её лицо, искал что-то — сам не знал, что именно. — Каждая ниточка обрывается, едва я за неё потяну.

— Может, ты тянешь не за те ниточки?

— Что ты имеешь в виду?

Она улыбнулась — мягко, загадочно.

— Ты ищешь скруллов среди слуг и чиновников. Мелкие рыбёшки, разведчики. Но тот, кто убивает их так быстро и чисто, — она кивнула на тело, — это не мелкая рыбёшка. Это кто-то с властью. С доступом. С информацией.

— Я знаю.

— Тогда почему ты всё ещё смотришь вниз, а не вверх?

Я молчал. Она была права — логически, абсолютно права. Веранке, кем бы она ни была, занимала высокую позицию. Достаточно высокую, чтобы знать о моих шагах раньше, чем я их делал.

— У тебя есть подозрения? — я спросил.

— У меня много подозрений. — Фригга отвела взгляд. — Но подозрения — не доказательства. А без доказательств обвинять кого-то из приближённых Одина... — она покачала головой.

— Кого ты подозреваешь?

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Тюра, — она сказала наконец. — Он всегда рядом с Одином. Имеет доступ ко всем военным планам. И он слишком... — она искала слово, — ...прямолинеен. Иногда лучшая маскировка — казаться тем, кем не можешь быть.

Тюр. Я думал о нём — воин, ветеран, правая рука Одина в военных делах. Подменить его означало бы получить доступ к обороне Асгарда, к планам, к армии.

Но Тюр?

— Ты уверена?

— Я сказала — подозрения. Не больше. — Она коснулась моего плеча. — Будь осторожен, сын. Враг ближе, чем ты думаешь.

Она ушла, оставив меня с мёртвым садовником и мыслями, которые не давали покоя.

Тюр. Она указала на Тюра.

Это имело смысл. Слишком много смысла. И именно поэтому что-то царапало на краю сознания. Что-то неправильное.

Я вспомнил, как Вальдор говорил о Веранке. "Она здесь, на высокой позиции." Тюр — высокая позиция. Но Фригга — выше. Жена Всеотца, мать принцев, королева Асгарда.

Почему она так спокойна?

Три скрулла убиты за ночь, заговор расползается по дворцу — а она задаёт вопросы о моём расследовании, подбрасывает подозреваемых, даёт советы. Как будто...

Как будто направляет меня.

Нет. Я тряхнул головой. Это безумие. Это моя мать. Она любит меня — я видел это в её глазах тысячу раз. Чувствовал в её прикосновениях. Слышал в её словах.

Но скруллы могут копировать всё. Память, голос, манеры. Всё, кроме тела.

Мигрень Вальдора. Физическая реакция, которую нельзя подделать.

Что я знал о привычках матери, реакциях, о том, что шло от плоти, а не от разума?

Она всегда мёрзла по утрам. Кутала плечи в шаль, даже летом, пока солнце не поднималось достаточно высоко. Это шло от тела — она говорила, что кровь ванов течёт холоднее асгардской.

Сегодня утром она стояла в саду без шали. В лёгком платье. Не обнимала себя за плечи, не искала тепла.

Мелочь. Утро было тёплым. Солнце уже поднялось.

Мелочь.

Я заставил себя отвернуться от этих мыслей. Это была моя мать. Единственная, кто верил в меня. Единственная, кому я доверял по-настоящему.

Но червь сомнения уже прогрыз дорожку в моём разуме. И как бы я ни пытался его заглушить — он продолжал грызть.

Совет собрался снова — на этот раз по моей просьбе.

Я стоял перед столом, за которым сидели Один, Фригга, Тор, Тюр и Хеймдалль. Докладывал о мёртвых скруллах, о том, как обрываются следы, о чистке, которую кто-то проводил в рядах заговорщиков.

— Четверо за сутки, — я закончил. — И это только те, кого мы нашли.

— Они убирают свидетелей, — Тюр сказал. — Тех, кто мог заговорить.

— Или тех, кто уже заговорил, — Один посмотрел на меня. — Советник Вальдор. Ты говорил с ним перед смертью.

Это был не вопрос.

— Да.

— И?

— Он рассказал немного. Имена — те, что я уже проверил. Все мертвы. Но он упомянул их лидера. Королеву по имени Веранке. Она здесь, в Асгарде. На высокой позиции.

Тишина.

— Насколько высокой? — Тор спросил.

— Он не знал. Или не успел сказать.

Фригга сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Её лицо было спокойным, внимательным. Она слушала — и я не мог понять, что она думает.

— Веранке, — Один произнёс имя медленно, будто пробуя на вкус. — Я слышал его раньше. Давно, ещё до падения их империи. Верховная жрица, фанатичка. Она верила, что скруллы — избранный народ, что боги должны служить им, а не наоборот.

— Приятная особа, — Тор пробормотал.

— Если она здесь, — Один продолжил, игнорируя сына, — значит, это не просто беженцы, ищущие убежища. Это захват. Медленный, тихий, но захват.

— Что будем делать? — Тюр спросил.

Я смотрел на Фриггу. Она поймала мой взгляд, улыбнулась — едва заметно, уголками губ.

— Мне нужно больше времени, — я сказал. — И больше свободы действий. Если каждый мой шаг становится известен врагу раньше, чем я его делаю, — значит, у меня течь. Где-то рядом.

— Ты обвиняешь кого-то из нас? — Тюр нахмурился.

— Я никого не обвиняю. Я констатирую факт. — Я обвёл взглядом стол. — Информация утекает. Откуда — я пока не знаю.

— Тогда как ты предлагаешь действовать? — Один спросил.

— В одиночку. Без отчётов, без докладов. Я расскажу только о результатах — когда они будут.

Пауза. Один смотрел на меня долго — тем взглядом, который видел больше, чем показывал.

— Хорошо, — он сказал наконец. — Действуй. Но если через три дня результатов не будет — мы сделаем по-моему. Массовая проверка, невзирая на последствия.

— Понял.

Совет разошёлся. Я вышел последним, задержавшись у двери.

Фригга шла по коридору впереди — одна, без служанок. Её походка была уверенной, спина — прямой. Ни следа утренней зябкости, ни привычного жеста — обхватить себя за плечи.

Три дня. У меня было три дня, чтобы найти правду.

И часть меня — та часть, которая выжила в Санктуарии, в Хельхейме, в битве с Горром — уже знала, где искать.

Я просто не хотел этого признавать.

Вечером я пошёл в библиотеку.

Не за книгами — за уединением. Мне нужно было думать, и дворец с его шепчущимися слугами и подозрительными взглядами не давал сосредоточиться.

Библиотека была пуста в этот час. Только пыль танцевала в лучах закатного солнца, падающих через высокие окна. Я сел в кресло в дальнем углу, закрыл глаза.

Факты. Только факты.

Первое: скруллы проникли в Асгард. Сколько — неизвестно, но достаточно, чтобы занять позиции среди слуг, чиновников, возможно — выше.

Второе: их лидер, Веранке, здесь. На высокой позиции. Достаточно высокой, чтобы влиять на решения, чтобы знать о моих шагах раньше, чем я их делал.

Третье: кто-то убирает следы. Быстро, эффективно. Этот кто-то знал о моём разговоре с Вальдором — и действовал в ту же ночь.

Четвёртое: Фригга ведёт себя странно. Мелочи — вопрос о Хеле, утренний холод, направление подозрений на Тюра — но мелочи складываются в картину.

Я не хотел видеть эту картину. Но она проступала всё яснее, как изображение на проявляющейся фотографии.

— Глубокие мысли?

Я открыл глаза. Тор стоял у полки, перебирая корешки книг.

— Просто думаю.

— Опасное занятие. — Он подошёл, сел в соседнее кресло. — Ты подозреваешь кого-то конкретного?

— С чего ты взял?

— Я знаю тебя. — Тор улыбнулся. — Когда ты молчишь и смотришь в пустоту — ты не отдыхаешь. Ты охотишься. Просто внутри головы, а не снаружи.

Я молчал. Тор ждал.

— Если бы ты узнал, — я заговорил медленно, — что кто-то близкий... кто-то, кому ты доверяешь... не тот, кем кажется. Что бы ты сделал?

Тор нахмурился.

— О ком ты?

— Гипотетически.

— Гипотетически, — он повторил с сомнением. — Хорошо. Гипотетически — я бы проверил. Убедился. А потом — действовал.

— Даже если это означает... потерять?

— Потерять что?

Я не ответил.

Тор смотрел на меня долго. Потом его лицо изменилось — понимание проступило в чертах.

— Локи. О ком ты говоришь?

— Ни о ком.

— Не лги мне. — Он подался вперёд. — Ты думаешь, что кто-то из семьи... что кто-то из нас...

— Я ничего не думаю. — Я встал. — Просто задаю вопросы.

Я ушёл, оставив Тора в библиотеке.

Три дня. У меня было три дня.

Завтра я проверю мать. Задам вопросы, на которые она должна знать ответы. Посмотрю на её реакции, на её тело, на мелочи, которые нельзя подделать.

И тогда — тогда я буду знать.

Часть меня надеялась, что я ошибаюсь.

Другая часть — та, что выжила, научившись никому не доверять — уже готовилась к худшему.

Глава 25. Слепое пятно

Я нашёл её в саду у фонтана — там, где мы часто сидели вместе, когда я был ребёнком.

Фригга читала, устроившись на каменной скамье в тени серебристого дерева. Утреннее солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на её платье узоры из света и тени. Идиллическая картина: королева Асгарда в момент покоя, далёкая от интриг и заговоров.

Я остановился на краю аллеи, не решаясь подойти.

Это моя мать. Женщина, которая учила меня магии. Которая верила в меня, когда весь Асгард видел только тень Тора.

Но червь сомнения, прогрызший дорожку в моём разуме за последние дни, не желал умолкать. Он напоминал о мелочах — о вопросах, которые она задавала, о спокойствии, которое казалось неуместным, об отсутствии утренней зябкости.

Мелочи. Всего лишь мелочи.

Но я слишком хорошо знал, как мелочи складываются в картину. Как одна неправильная нота выдаёт фальшивую мелодию.

— Ты будешь стоять там весь день?

Я вздрогнул. Фригга смотрела на меня поверх свитка, и в её глазах была мягкая насмешка.

— Просто любуюсь видом, — я подошёл, сел рядом. — Что читаешь?

— Старые хроники. История первых контактов Асгарда с внешними мирами. — Она отложила свиток. — После всего, что случилось со скруллами, захотелось освежить память.

— Нашла что-нибудь полезное?

— Только то, как мало мы знали о тех, с кем заключали союзы. Имена, титулы, обещания — но не суть. — Она повернулась ко мне. — Как продвигается охота?

— Медленно. — Я смотрел на воду в фонтане. — Следы обрываются быстрее, чем я успеваю за них ухватиться.

— Ты найдёшь их.

— Твоя уверенность льстит.

— Это не лесть. — Её рука коснулась моей. — Я знаю тебя, Локи. Ты не останавливаешься, пока не получаешь то, что хочешь.

Её прикосновение было тёплым, знакомым. Я заставил себя не отдёрнуть руку.

— Мать, — я сказал после паузы, — можно попросить тебя кое о чём?

— Конечно.

— Я хочу потренироваться. С тобой. Как раньше.

Пауза. Короткая, почти незаметная.

— Потренироваться?

— В магии. — Я повернулся к ней. — После Хельхейма я чувствую... не знаю, как описать. Моя магия изменилась. Некромеч что-то сделал с ней, или я что-то сделал с собой. Мне нужно понять, что именно.

— И ты хочешь, чтобы я помогла?

— Ты учила меня. Никто не знает мою магию лучше.

Она смотрела на меня, и на мгновение мне показалось — только показалось — что в её глазах мелькнуло что-то похожее на расчёт. Быстрое взвешивание вариантов, оценка рисков.

Потом она улыбнулась.

— Конечно, сын. Я буду рада.

***

Мы перешли в закрытую часть сада — туда, где высокие живые изгороди создавали естественные стены, а древняя магия Асгарда глушила звуки. Здесь Фригга учила меня первым заклинаниям, здесь я создал свою первую иллюзию — кривобокую копию Тора, которая рассыпалась через три секунды.

Воспоминание кольнуло неожиданной остротой.

— Помнишь, как мы начинали? — Фригга остановилась в центре поляны. — Ты был таким нетерпеливым. Хотел сразу творить чудеса, а я заставляла тебя часами чувствовать потоки.

— Помню. Я ненавидел эти упражнения.

— Но они работали.

— Да. Работали.

Она встала напротив меня, на расстоянии вытянутой руки. Солнечный свет падал ей на лицо, и она выглядела точно так же, как тысячу раз до этого — спокойная, уверенная, излучающая ту особую теплоту, которая всегда ассоциировалась у меня с безопасностью.

Это моя мать.

— Начнём с простого, — она сказала. — Синхронизация потоков. Ты помнишь?

— Конечно.

Синхронизация потоков. Базовое упражнение для двух магов, работающих вместе. Учитель и ученик соединяют свою магию, позволяют ей течь между ними, учатся чувствовать друг друга. Когда всё работает правильно, это похоже на... танец. Два голоса, поющих одну мелодию.

Фригга подняла руки, ладонями ко мне. Я поднял свои, почти касаясь её пальцев.

— Готов?

— Да.

Она закрыла глаза. Я почувствовал, как её магия потянулась ко мне — осторожно, мягко, как всегда. Приглашение, не вторжение.

Я открылся навстречу.

И мир замер.

Это было неправильно.

Не враждебно, не опасно — просто неправильно. Как рукопожатие с незнакомцем, который представился старым другом. Как письмо, написанное знакомым почерком, но чужой рукой.

Магия, которая коснулась моей, была сильной. Уверенной. Технически безупречной. Она знала все правильные движения, все верные ритмы. Она делала всё точно так, как должна была делать магия Фригги.

Но это была не она.

Я знал магию матери, как знал собственное дыхание. Годы обучения, тысячи часов совместной работы — они оставляют след. Не в памяти, не в технике. Глубже. В самой сути того, как две магии узнают друг друга.

Магия Фригги была тёплой. Не температурой — ощущением. Она пахла летними грозами и цветущими садами. Она знала меня — каждый изгиб моей силы, каждую трещину в моей защите.

То, что касалось меня сейчас, было... точной копией. Идеальной имитацией. Кто-то изучил каждую ноту мелодии, каждый оттенок голоса. И воспроизвёл их безупречно.

Но музыка была мёртвой.

Нет.

Я не позволил себе отшатнуться. Не позволил ничему отразиться на лице. Продолжал упражнение — механически, на автомате, пока внутри всё рушилось.

Нет, нет, нет.

— Локи?

Её голос. Голос матери — те же интонации, та же мягкость.

— Всё хорошо?

Я открыл глаза. Она смотрела на меня с беспокойством, и это беспокойство выглядело настоящим. Идеально настоящим.

— Да, — я услышал свой голос как будто издалека. — Просто... странное ощущение. После Некромеча всё чувствуется иначе.

— Может, стоит отдохнуть?

— Нет. — Я заставил себя улыбнуться. — Давай попробуем что-нибудь другое. Помнишь то заклинание согревания? Ты показывала мне, когда я впервые... когда я узнал про йотунов. Когда мне было холодно изнутри.

Пауза. На этот раз чуть длиннее.

— Конечно, помню.

— Покажешь?

Она кивнула. Подняла руку, произнесла несколько слов на древнем наречии. Золотистое свечение окутало её ладонь, потянулось ко мне.

Тепло коснулось моей груди. Приятное, мягкое тепло.

Но не то.

Заклинание Фригги не просто согревало тело. Оно согревало душу. Проникало в ту ледяную пустоту, которую я носил внутри с тех пор, как узнал правду о себе. Растапливало её — не полностью, но достаточно, чтобы дышать стало легче.

То, что я чувствовал сейчас, было просто теплом. Физическим, поверхностным. Как костёр для человека, которому нужны объятия.

— Лучше? — она спросила.

— Да, — я солгал. — Спасибо.

Она улыбнулась. Улыбка матери — любящая, понимающая.

Чужая.

***

Я ушёл под предлогом усталости. Сказал, что мне нужно отдохнуть, что мы продолжим завтра. Она не стала настаивать — просто кивнула, пожелала хорошего дня, вернулась к своему свитку.

Я шёл по коридорам дворца, не видя ничего вокруг.

Это не моя мать.

Мысль билась в голове, как птица в клетке. Я пытался найти другое объяснение — любое другое. Может, Хельхейм изменил моё восприятие. Может, Некромеч испортил мою способность чувствовать магию. Может, я просто параноик, который видит врагов везде.

Но я знал правду.

Существо, которое носило лицо моей матери, не было ею. Оно имело её память, её голос, её манеры. Оно знало всё, что знала она — каждое заклинание, каждый разговор, каждый секрет.

Но оно не было ею.

Где-то — в подземелье, в другом мире, в могиле — была настоящая Фригга. Живая или мёртвая. А здесь, в сердце Асгарда, рядом с королём, сидела подменная королева.

Веранке.

Глаза рядом с королём.

Твою мать.

Я остановился у окна, упёрся лбом в холодный камень. Руки дрожали. Не от страха — от ярости. От бессилия. От понимания, что всё это время, пока я искал врагов среди советников и слуг, враг сидел за одним столом с королевской семьёй.

Завтракал с нами. Спал в покоях королевы. Касался Одина.

Сколько? Сколько времени она здесь?

Я вспомнил утро после Хельхейма. Как она принесла завтрак, как расспрашивала о Хеле, как обнимала меня. Тогда уже? Или раньше?

Когда я в последний раз видел настоящую мать?

Ответа не было. И это было хуже всего.

***

Тронный зал был пуст в этот час — слишком поздно для утренних аудиенций, слишком рано для вечерних. Только Один сидел на троне, погружённый в какие-то свитки. Гунгнир стоял рядом, прислонённый к подлокотнику.

Я вошёл без доклада. Стражники у дверей дёрнулись было остановить меня, но Один поднял руку.

— Оставьте нас.

Они вышли. Двери закрылись с глухим стуком.

— Локи. — Один отложил свитки. — Судя по твоему лицу, ты принёс не добрые вести.

— Нет.

Я подошёл ближе. Остановился у подножия трона, глядя на Всеотца снизу вверх. Он выглядел старым в этом освещении — древним, усталым. Тысячи лет власти оставляют следы даже на богах.

— Я знаю, кто Веранке, — я сказал.

Один выпрямился.

— Кто?

— Фригга.

Тишина.

Один смотрел на меня — долго, тяжело. Его единственный глаз потемнел.

— Повтори.

— Существо, которое выдаёт себя за королеву Асгарда, — я говорил ровно, хотя внутри всё горело, — не является Фриггой. Это скрулл. Веранке. Она заняла место матери — не знаю когда, но достаточно давно, чтобы...

— Довольно.

Голос Одина был как удар грома. Я замолчал.

— Ты обвиняешь мою жену, — он произнёс медленно, — мать моих сыновей, королеву Асгарда — в том, что она самозванка?

— Я не обвиняю. Я констатирую факт.

— На каком основании?

— На основании того, что я знаю магию матери лучше, чем кто-либо в девяти мирах. — Я сделал шаг вперёд. — Она учила меня, Всеотец. Годы. Тысячи часов. Я знаю её силу, как знаю собственную. И то, что я почувствовал сегодня — это не она.

— Что именно ты почувствовал?

— Чужака. — Я искал слова. — Идеальную копию — технически безупречную, но... мёртвую. Как портрет вместо живого человека. Скруллы копируют память, внешность, даже силы. Но они не могут скопировать связь. Ту связь, которая возникает между учителем и учеником, когда они работают вместе годами.

Один молчал.

— Я знаю, как это звучит, — я продолжил. — Знаю, что у меня нет доказательств, которые можно положить на стол. Но я прошу тебя — проверь сам. У тебя есть способы, которых нет у меня.

— Ты предлагаешь мне подозревать собственную жену?

— Я предлагаю тебе защитить собственную жену. — Я встретил его взгляд. — Если я прав — настоящая Фригга где-то там, живая или мёртвая. И каждый день, пока мы медлим, уменьшает шансы найти её.

Один встал.

Он был выше меня на голову, и в этот момент казался ещё больше — заполнял собой весь зал, давил одним присутствием. Всеотец, царь Асгарда, бог богов.

— Если ты ошибаешься, — он сказал тихо, — если это твоя паранойя, твоя обида, твоя игра...

— Тогда я приму любое наказание.

Пауза.

Потом Один кивнул.

— Жди здесь.

Он спустился с трона, прошёл мимо меня к боковой двери. Гунгнир оказался в его руке — я даже не заметил, когда он его взял.

— Я проверю сам. И да помогут тебе норны, если ты солгал.

Дверь закрылась за ним.

Я остался один в пустом тронном зале.

***

Ожидание было худшей частью.

Я сидел на ступенях трона, глядя на закрытые двери, и считал удары собственного сердца. Сто. Двести. Пятьсот.

Что, если я ошибся?

Мысль возвращалась снова и снова. Что, если Хельхейм действительно изменил моё восприятие? Что, если Некромеч исказил мою магию настолько, что я больше не могу доверять собственным чувствам?

Что, если я только что обвинил свою мать в том, что она монстр?

Тысяча ударов. Полторы тысячи.

Двери распахнулись.

Один вошёл в зал, и мне не нужно было спрашивать. Я видел ответ в его лице — в том, как побелели костяшки пальцев на древке Гунгнира, в том, как дёргалась жила на виске, в том, как потемнел его единственный глаз.

Всеотец был в ярости.

Не в той показной ярости, которую он демонстрировал на судах и советах. В настоящей. Тихой. Смертоносной.

— Ты был прав, — он сказал.

Три слова. Они упали в тишину зала, как камни в воду.

— Как ты проверил?

— Есть вещи, которые знаем только мы с Фриггой. — Он прошёл к трону, но не сел — остался стоять, глядя в пустоту. — Не воспоминания. Не слова. Связи. Нити, которые мы плели вместе тысячелетиями. Когда я потянул за них...

Он не закончил. Не нужно было.

— Где она? — я спросил. — Настоящая?

— Не знаю. Пока не знаю. — Один повернулся ко мне. — Эта тварь сидит за моим столом. Спит в моей постели. Касается меня руками моей жены. И я не замечал.

В его голосе была не только ярость. Была вина. Была боль.

Всеотец, всевидящий и всезнающий, проглядел врага под собственной крышей.

— Что будем делать? — я спросил.

— Убьём её.

— Подожди. — Я встал. — Если мы убьём Веранке сейчас, мы потеряем единственную ниточку к настоящей Фригге. Она знает, где её держат. Живой или...

— Не произноси этого.

— ...или нет. Нам нужна информация.

Один смотрел на меня. Ярость всё ещё горела в его глазе, но разум брал верх. Он не стал бы царём Асгарда, если бы не умел думать сквозь гнев.

— Что ты предлагаешь?

— У меня нет готового плана, — признал я. — Их маскировка слишком совершенна. Обычные методы...

— Обычные — нет. — Один повернулся ко мне, и в его глазе появилось что-то новое. Не ярость — расчёт. — Но есть древний ритуал. Я не использовал его тысячелетиями — он требует огромной силы и может быть проведён только в определённых условиях.

— Что за ритуал?

— Аурвандиль-сейд. Заклятие истинного облика. — Он поднял Гунгнир. — Копьё было выковано в сердце умирающей звезды. В нём достаточно силы, чтобы сорвать любую маску, любую иллюзию, любое изменение формы. Одним ударом — все в зале предстанут такими, какие они есть на самом деле.

Я смотрел на него. Такая сила существовала — и он никогда не упоминал о ней?

— Почему ты не использовал это раньше?

— Потому что ритуал нельзя направить на одного. Он раскрывает всех. Каждого в радиусе действия. — Один усмехнулся — горько, без веселья. — Представь, что случится, если каждый асгардец увидит истинное лицо каждого другого. Все тайны, все личины, все маленькие обманы. Хаос.

— Но сейчас...

— Сейчас у нас нет выбора. — Он кивнул. — День Союза. Через два дня. Весь двор соберётся в тронном зале. Я проведу ритуал под видом традиционного благословения. Веранке и любой другой скрулл потеряют свои личины.

— А потом мы берём её живой, — я закончил. — Допрашиваем. Узнаём, где Фригга.

Один молчал. Думал.

— Риск, — он сказал наконец. — Если она поймёт, что мы знаем...

— Она не поймёт. Я буду вести себя как обычно. Ты тоже. Два дня — это не так долго.

— Два дня рядом с этой тварью, делая вид, что она — моя жена.

— Да.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул — резко, коротко.

— Хорошо. Два дня. Но если что-то пойдёт не так, если она заподозрит, если попытается бежать...

— Тогда мы действуем немедленно.

— Да. — Он сжал Гунгнир так, что костяшки побелели. — И Локи?

— Да?

— Никому. Ни Тору, ни Тюру, ни Хеймдаллю. Никому, пока всё не закончится.

— Понимаю.

— Не уверен, что понимаешь. — Он спустился с трона, остановился передо мной. — Ты только что доказал, что мой ближайший круг был проницаем. Что враг мог сидеть за моим столом месяцами, и я не замечал. Если Веранке заняла место Фригги — кто ещё мог быть заменён? Кому я могу доверять?

Я молчал. Ответа не было.

— Никому, — Один сказал сам. — Пока всё не закончится — никому, кроме нас двоих.

***

Я вышел из тронного зала с ощущением, что мир изменился.

Не в лучшую сторону — просто изменился. Стал острее, опаснее. Тени казались глубже, лица вокруг — подозрительнее. Любой слуга в коридоре мог быть врагом. Любой советник. Любой друг.

Кроме нас двоих.

Странный союз. Всеотец и его приёмный сын, лжец и обманщик. Объединённые общей целью — спасти женщину, которую оба любили.

Если её ещё можно было спасти.

Я остановился у окна, глядя на Асгард внизу. Город сиял в закатном свете — золотые шпили, водопады, бесконечные террасы садов. Красиво. Вечно. Нерушимо.

Иллюзия.

Под этой красотой прятались черви. Скруллы в масках асгардцев, ждущие своего часа. И королева этих червей сидела на троне рядом с Одином, и никто не видел.

Два дня притворяться, что всё в порядке. Два дня смотреть в лицо существа, укравшего мою мать, и улыбаться. Два дня ждать.

А потом — День Союза.

Я пошёл к своим покоям. Нужно было отдохнуть, собраться с мыслями. Подготовиться к самому сложному выступлению в моей жизни.

Бог лжи должен лгать.

Даже когда каждое слово — как стекло в горле.

***

Вечером она пришла снова.

Постучала — вежливо, мягко. Вошла с подносом, на котором стоял кувшин и два кубка.

— Я подумала, что тебе может быть одиноко, — она сказала. — После нашей тренировки ты выглядел... расстроенным.

Я сидел у окна, делая вид, что читаю. Отложил свиток, улыбнулся.

— Просто задумался. Ничего серьёзного.

Она подошла, села рядом. Налила вина в оба кубка, протянула мне один.

— За что выпьем?

Я взял кубок. Посмотрел на неё — на лицо, которое знал всю жизнь. На глаза, которые казались такими родными.

— За семью, — я сказал.

— За семью, — она повторила.

Мы выпили.

Вино было хорошим. Терпким, с нотками чего-то цветочного. Тело в бокале матери выбрало бы именно такое.

— Локи, — она заговорила после паузы, — я хотела спросить... Твоё расследование. Ты близок к разгадке?

— Возможно. — Я крутил кубок в руках. — Есть несколько зацепок.

— Каких?

— Пока рано говорить. Не хочу спугнуть добычу.

Она кивнула — понимающе, терпеливо.

— Будь осторожен. Эти существа опасны.

— Я знаю.

Она протянула руку, коснулась моего плеча. Тот же жест, что и всегда. Тёплый, успокаивающий.

Я не вздрогнул. Не отстранился. Просто позволил этому случиться.

Два дня.

— Спасибо, что пришла, — я сказал. — Это... значит много.

Она улыбнулась. Улыбка матери.

— Я всегда буду рядом, сын. Что бы ни случилось.

Когда она ушла, я долго сидел в темноте, глядя на закрытую дверь.

Потом встал, подошёл к окну. Асгард внизу погружался в ночь — огни гасли один за другим, город засыпал.

Два дня.

После этого — всё изменится. Так или иначе.

Я закрыл глаза и начал считать часы до рассвета.

Глава 26. День Союза

Утро Дня Союза выдалось безоблачным.

Асгард сиял в лучах восходящего солнца — золото шпилей, серебро водопадов, белизна мрамора. Праздничные флаги развевались на каждой башне, музыка доносилась с площадей, и весь город, казалось, дышал предвкушением торжества.

Я стоял у окна своих покоев и смотрел, как слуги украшают галереи гирляндами из живых цветов. Обычное утро. Обычный праздник. Никто внизу не знал, что через несколько часов их мир изменится.

Два дня я играл роль послушного сына, любящего брата, верного принца. Улыбался существу, укравшему лицо моей матери. Сидел с ним за одним столом. Позволял касаться своего плеча.

Каждый час был пыткой. Но оно того стоило.

Сегодня всё закончится.

Я отвернулся от окна, проверил своё отражение в зеркале. Парадный доспех, зелёный плащ, волосы убраны назад. Принц Асгарда, готовый к празднику. Ничего в моём лице не выдавало того, что творилось внутри.

***

Тронный зал был великолепен.

Тысячи свечей горели в люстрах из горного хрусталя, отбрасывая радужные блики на золотые стены. Гобелены с историей Асгарда — от первых войн до последних побед — украшали колонны. Пол, выложенный мозаикой из драгоценных камней, отражал свет так, что казалось, будто идёшь по застывшей радуге.

Весь двор собрался здесь. Лорды и леди в праздничных одеждах, советники в церемониальных мантиях, воины в парадных доспехах. Послы из Ванахейма, купцы из Нидавеллира, даже пара представителей Альфхейма — День Союза был одним из немногих праздников, на которые приглашали чужаков.

Я стоял в толпе, сканируя лица. Сколько из них — маски? Сколько улыбок скрывают зелёную кожу?

Скоро узнаем.

— Брат!

Тор протиснулся сквозь толпу, сияя улыбкой. В парадном доспехе, с Мьёльниром на поясе, он выглядел как ожившая статуя героя — золотой, могучий, абсолютно искренний.

— Прекрасный день, не правда ли? — он хлопнул меня по плечу. — Отец превзошёл себя с украшениями.

— Да, — я заставил себя улыбнуться. — Впечатляюще.

— Ты в порядке? Выглядишь напряжённым.

— Просто не люблю толпу. Ты же знаешь.

Тор рассмеялся.

— Ты и толпа — вечное противостояние. Помню, как ты сбежал с собственного совершеннолетия через окно.

— У меня была уважительная причина.

— Какая?

— Скука.

Он снова рассмеялся, и что-то сжалось у меня в груди. Через час он узнает, что его мать — не его мать. Что брат и отец скрывали от него правду.

Прости, Тор. Так было нужно.

Фанфары возвестили о появлении королевской четы.

Один вышел из боковой двери, и толпа расступилась, склоняясь в поклонах. Всеотец был в полном церемониальном облачении — золотые доспехи, алый плащ, Гунгнир в руке. Корона на его голове ловила свет, превращая седые волосы в нимб.

За ним шла она.

"Фригга" в платье цвета заката, с диадемой из лунного серебра, с улыбкой королевы на губах. Она двигалась с той же грацией, говорила с той же мягкостью, излучала то же тепло.

Идеальная копия.

Я смотрел, как она занимает место рядом с троном, как кивает придворным, как обменивается взглядом с Одином. Никто в зале не видел ничего неправильного. Никто не чувствовал фальши.

Кроме нас двоих.

Мой взгляд встретился со взглядом Одина — на долю секунды, не дольше. Этого было достаточно.

Готов.

***

Церемония шла своим чередом.

Речи о единстве Асгарда, о славе предков, о величии будущего. Награждения отличившихся воинов. Подношения от послов. Ритуальные тосты, которые повторялись из года в год, из века в век.

Я стоял и ждал, чувствуя, как время растягивается в бесконечность.

Наконец Один поднялся с трона.

— Асгардцы, — его голос разнёсся по залу, усиленный древней акустикой, — по традиции, заложенной ещё моим дедом Бури, День Союза завершается благословением Всеотца. Благословением, которое напоминает нам о нашей общей судьбе, о нашем общем доме.

Он поднял Гунгнир.

— Сегодня это благословение будет особенным.

"Фригга" повернула голову. Едва заметно — но я видел, как что-то мелькнуло в её глазах. Не тревога ещё, только вопрос.

Слишком поздно.

Один начал произносить слова — древние, на языке, которого я не знал. Не на всеречи, не на асгардском. Что-то старше, глубже.

Гунгнир засветился.

Сначала едва заметно — золотистое мерцание вокруг наконечника. Потом ярче, интенсивнее. Свечение потекло по древку, обвило руку Одина, поднялось к плечам.

Всеотец пылал.

Толпа замерла. Придворные переглядывались, шептались. Это не было частью обычного благословения.

"Фригга" встала.

— Муж мой, — её голос был ровным, но я слышал в нём напряжение, — что ты делаешь?

Один не ответил. Продолжал читать, и с каждым словом свечение становилось ярче, пока не начало резать глаза.

И тогда она поняла.

Я видел момент осознания — как расширились её зрачки, как дрогнули губы, как тело напряглось для бегства. Но было поздно. Слишком поздно.

Один ударил Гунгниром в пол.

Аурвандиль-сейд.

***

Волна прокатилась по залу как круги по воде.

Золотой свет — не яркий, не обжигающий, скорее мягкий, всепроникающий — прошёл сквозь каждого в зале. Сквозь плоть, сквозь кости, сквозь саму суть. На мгновение я почувствовал, как что-то коснулось моего ядра, моей сущности, того, что делало меня — мной.

А потом начался хаос.

Первым закричал советник у колонны — пожилой асгардец, которого я помнил ещё с детства. Его кожа потемнела, позеленела, черты поплыли. Через секунду на его месте стоял скрулл — и кричал уже не он, а те, кто был рядом.

У дверей — двое эйнхериев. Их доспехи вдруг сели иначе, потому что тела под ними изменились. Зелёные руки схватились за мечи, но прежде чем они успели их вытащить, товарищи уже повалили их на пол.

Служанка у столов с угощениями уронила поднос. Кубки покатились по мозаичному полу, вино разлилось красными лужами. Её руки — уже не человеческие — тряслись.

Купец из Ванахейма. Писарь в углу. Жрец у алтаря.

Я считал. Пять. Восемь. Двенадцать. Пятнадцать.

Пятнадцать скруллов в тронном зале Асгарда.

Но это было не всё.

Леди Сигрун — знаменитая красавица, за которой волочилась половина молодых лордов — вдруг закрыла лицо руками. Слишком поздно. Все уже видели — старый ожог, уродующий половину её лица, который она прятала под иллюзией столетиями.

Эйнхерий у колонны — ветеран сотни битв — смотрел на свою левую руку. Точнее, на то, что от неё осталось. Культя заканчивалась чуть ниже локтя. Он скрывал это годами, чтобы остаться в строю.

Лорд Бальдер — гордец, чья семья вела род от чистокровных асов — побледнел как смерть. И было отчего: в его чертах явственно проступило что-то эльфийское. Тёмно-эльфийское.

Двое придворных — он и она, оба женаты на других — стояли слишком близко друг к другу, и магия как-то выдала их связь. Может, отблеском. Может, просто тем, как они одновременно отшатнулись в разные стороны. Их супруги смотрели с противоположных концов зала.

Жрец в церемониальном одеянии рвал на себе мантию, пытаясь скрыть татуировки на груди. Символы культа, который был запрещён в Асгарде тысячелетия назад.

Хаос. Крики. Паника.

Все тайны, все личины, все маленькие обманы — вывернуты наизнанку, выставлены на всеобщее обозрение.

Холод пополз по моей коже. Я посмотрел на свои руки — синие, с проступающими узорами. Йотунская форма, которую я так тщательно прятал.

Несколько взглядов обратились ко мне. Но только несколько. Моё происхождение давно перестало быть секретом — после суда, после всего. Пара придворных отшатнулась по привычке, большинство даже не обратило внимания.

Забавно. Мой "страшный секрет" — уже не сенсация. А вот леди Сигрун и её ожог — это будут обсуждать месяцами.

Тор рядом со мной даже не посмотрел на мою изменившуюся кожу. Он смотрел на трон.

На неё.

"Фригга" стояла неподвижно, и её лицо... менялось. Медленно, как воск, тающий от огня. Золотые волосы темнели, кожа зеленела, черты заострялись.

Через десять секунд на месте королевы Асгарда стояла скрулл.

Высокая, худощавая, с глазами, в которых не было ничего человеческого. Остатки королевского платья висели на чужом теле, диадема сползла на лоб, слишком большая теперь.

Веранке.

Зал замер.

— Мать? — голос Тора был хриплым, сломанным. — Мать?!

— Это не она, — я сказал. Тихо, но он услышал. — Никогда не была.

***

Один спустился с трона.

Он больше не был тем величественным царём, которого привык видеть двор. Ритуал сорвал маску и с него — и то, что открылось под ней, заставило придворных отступить.

Древний. Изношенный. Страшный.

Шрамы, которые он прятал тысячелетиями, покрывали его лицо и руки — следы битв, которые не попали в легенды. Пустая глазница под повязкой светилась чем-то, похожим на звёздный свет, — след жертвы, принесённой Мимиру. Его кожа была серой, почти пепельной, и он выглядел не на тысячи лет — на миллионы.

Всеотец. Настоящий. Без иллюзий.

Он шёл к Веранке, и с каждым шагом пол под его ногами трескался. Не от силы удара — от силы, которую он больше не сдерживал.

— Двери, — его голос был тихим, но разнёсся по всему залу. — Запечатать.

Руны вспыхнули на каждом выходе — золотые, древние, непреодолимые. Скруллы, метнувшиеся было к дверям, отлетели назад, отброшенные невидимой силой.

— Никто не уйдёт.

Тюр первым пришёл в себя. Рявкнул приказ — эйнхерии бросились на раскрытых скруллов. Тор был рядом, Мьёльнир уже в руке. Звон металла, крики, короткие вспышки схваток по всему залу.

Но Один не смотрел на это.

Он смотрел только на неё.

Веранке стояла у трона, не пытаясь бежать. Не пытаясь сопротивляться. Она смотрела на приближающегося Всеотца, и на её чужом лице было что-то похожее на спокойствие.

— Где моя жена?

Три слова. Они упали в зал, как камни в колодец, и даже шум схваток вокруг затих.

Веранке улыбнулась.

Один поднял Гунгнир.

Удар был как гром — копьё врезалось в пол рядом с ней, и волна силы отбросила Веранке назад, впечатала в колонну. Мрамор треснул, пошёл паутиной разломов. Она сползла на пол, оставляя на белом камне зелёные мазки крови.

— ГДЕ МОЯ ЖЕНА?

Голос Одина был уже не голосом. Что-то древнее, что-то, от чего хотелось упасть на колени и закрыть уши. Голос бога, который тысячелетиями сдерживал свою истинную природу — и больше не сдерживал.

Люстры качнулись. Стёкла в окнах задрожали, пошли трещинами. Кто-то из придворных потерял сознание, не выдержав давления.

Веранке поднялась.

Медленно, с усилием. Кровь текла из рассечённой брови, из разбитых губ. Но она поднялась — и не отвела взгляда.

— Где был Асгард, — она заговорила, и её голос тоже изменился, стал глубже, — когда Галактус пожирал наши миры? Где были твои обещания, Всеотец, когда миллиарды скруллов умирали в огне?

— Ты украла лицо моей жены, чтобы прочитать мне лекцию о морали?

— Я сделала то, что должна была. Ради своего народа. — Она выпрямилась, насколько позволяло избитое тело. — Как и ты — ради своего.

Её руки поднялись, и я узнал движение — жест, которым Фригга начинала заклинание сейда. Золотистое свечение вспыхнуло вокруг её пальцев.

Один даже не шевельнулся.

Просто сжал кулак — и магия Веранке рассыпалась искрами. Осколки заклинания осыпались на пол, как мёртвые светлячки.

— Ты украла её силу, — Один сказал тихо. — Но ты не она.

Ещё один удар Гунгнира. Веранке упала и на этот раз не встала.

Всеотец навис над ней — древний, страшный, пылающий холодной яростью.

— Последний раз. Где Фригга?

Веранке лежала на полу, глядя вверх. Кровь заливала её лицо, руки дрожали. Но она улыбалась.

— Убей меня — и не узнаешь никогда.

Гунгнир поднялся.

— Один!

Мой голос. Я сам не помнил, как оказался рядом — проталкивался сквозь толпу, перепрыгивал через поваленных скруллов. Но теперь я стоял между Всеотцом и его жертвой.

— Она единственная, кто знает. Мёртвая — она бесполезна.

Один смотрел на меня. В его глазу не было ничего человеческого — только древняя, первобытная ярость. Ярость существа, у которого отняли то, что он любил.

— Отойди.

— Нет.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

Я чувствовал силу Гунгнира — она давила на меня, как физический вес. Один мог убить меня одним движением. Мог отшвырнуть, как муху, и добраться до Веранке.

Но он этого не сделал.

Потому что знал, что я прав.

Медленно, очень медленно, Гунгнир опустился.

— В подземелья, — голос Одина был мёртвым, выжженным. — Всех.

Тюр уже был рядом с эйнхериями. Они подхватили Веранке, поволокли к выходу. Других скруллов — тех, кто ещё был жив — вели следом.

Веранке повернула голову, когда её проносили мимо меня.

— Бог лжи против королевы лжецов, — она сказала тихо. — Должна признать — достойный противник.

— Я ещё не закончил.

Она улыбнулась — разбитыми губами, окровавленным лицом — и позволила увести себя прочь.

***

Зал пустел медленно.

Эйнхерии выводили придворных, целители занимались ранеными, слуги — теперь уже тщательно проверенные — убирали следы схватки. День Союза закончился совсем не так, как планировалось.

Я стоял у разбитой колонны, глядя на пятна зелёной крови на мраморе, когда Тор нашёл меня.

Он выглядел потерянным. Мьёльнир всё ещё в руке, доспех запачкан чужой кровью, но глаза — глаза были как у ребёнка, которому только что объяснили, что его родители не всесильны.

— Ты знал.

Это был не вопрос.

— Да.

— Как давно?

— Два дня.

— Два дня. — Он словно пробовал слова на вкус. — Два дня ты знал, что существо, выдающее себя за нашу мать, сидит за одним столом с нами. И ты не сказал мне.

— Мы не знали, кому можно доверять.

— Мне? — его голос сорвался. — Ты не знал, можно ли доверять мне?

Я молчал. Не было слов, которые могли бы это исправить.

Один подошёл — всё ещё в истинном облике, всё ещё страшный. Ритуал, похоже, не отпускал его.

— Это было моё решение, — он сказал. — Не вини брата.

— Почему? — Тор повернулся к нему. — Почему вы не сказали мне?

— Потому что ты не умеешь лгать.

Простые слова. Жестокие в своей простоте.

— Если бы ты знал, Веранке увидела бы это в твоих глазах. В твоих жестах. В том, как ты смотришь на неё. Ты бы выдал нас, сам того не желая.

Тор молчал. В его лице боролись обида и понимание.

— Фригга, — он сказал наконец. — Настоящая Фригга. Где она?

— Мы не знаем. Пока не знаем. — Один посмотрел на пятна крови на полу. — Но мы узнаем.

Тишина.

Я смотрел на разорённый зал — опрокинутые столы, разбитые кубки, следы борьбы на мозаичном полу. На испуганные лица последних придворных, которых выводили эйнхерии. На леди Сигрун, закрывающую лицо руками. На лорда Бальдера, который смотрел в пустоту, будто весь его мир рухнул.

Победа.

Но какой ценой?

Пятнадцать скруллов раскрыты. Веранке схвачена. Заговор разбит.

Но двор — в руинах. Секреты, которые люди прятали всю жизнь, — вытащены наружу. Доверие, и без того хрупкое, — разрушено окончательно. Сколько браков закончится сегодня? Сколько дружб? Сколько карьер?

И самое главное — Фригга всё ещё не найдена.

Веранке слишком спокойна для человека, который потерял всё.

Эта мысль не давала покоя. Она проиграла, её схватили, её план разрушен. Почему же она улыбалась?

— Локи.

Голос Одина вернул меня в реальность.

— Да?

— Ты нашёл её. Ты заметил то, что мы все пропустили. — Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое. Не одобрение — но признание. — Теперь заканчивай начатое. Узнай, где Фригга.

— Да, Всеотец.

Я повернулся и пошёл к выходу. К подземельям. К Веранке.

Королева лжецов ждала Бога лжи.

И один из нас должен был проиграть.

Глава 27. Цена предательства

Подземелья Асгарда пахли сыростью и забвением.

Я спускался по ступеням, вырубленным в скале тысячелетия назад, и факелы на стенах вспыхивали при моём приближении, словно сама темнота расступалась перед принцем. Глубже, ещё глубже — мимо обычных камер, мимо карцеров для особо опасных, мимо уровней, о которых знали только Всеотец и начальник стражи.

Веранке держали на самом дне.

Камера была маленькой — каменный мешок три на три шага, без окон, без мебели. Только цепи на стенах и магические руны, выжженные в полу, — блокирующие трансформацию, блокирующие магию, блокирующие всё.

Она сидела у стены, прислонившись спиной к холодному камню. Избитое лицо, запёкшаяся кровь на губах, но глаза — глаза были живыми. Насмешливыми.

— Локи, — она сказала, когда я вошёл. — Пришёл торговаться?

Я остановился в центре камеры, глядя на неё сверху вниз.

— Нет.

— Тогда зачем? — она чуть склонила голову. — Полюбоваться на поверженного врага? Это не в твоём стиле. Ты практичнее.

— Верно. Я практичнее.

Я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Она не отшатнулась — даже сейчас, в цепях, избитая, она держалась как королева.

— Ты скажешь мне, где моя мать.

— С чего бы?

— Потому что у тебя нет выбора.

Она рассмеялась — сухо, без веселья.

— Нет выбора? У меня единственный козырь, бог лжи. Единственное, что вы не можете у меня забрать. — Она склонила голову. — Хочешь найти свою мать — давай поговорим об условиях.

— У меня есть условия, — она продолжила, не дожидаясь ответа. — Жизнь для моего народа. Не для заговорщиков — для обычных скруллов, которые просто хотели выжить. Дай им корабль, позволь уйти. И я скажу, где она.

— Нет.

— Нет? — её брови поднялись. — Ты даже не выслушаешь?

— Я выслушал. Ответ — нет. — Я чуть наклонил голову, разглядывая её. — Ты не поняла, Веранке. Я пришёл не торговаться. Я пришёл забрать то, что мне нужно.

— А если я откажусь говорить? Убьёшь меня? — она усмехнулась. — Тогда твоя мать умрёт в магическом сне, и ты никогда её не найдёшь.

— Кто сказал, что мне нужны твои слова?

Пауза.

Я видел, как что-то изменилось в её глазах. Не страх — ещё нет. Но первая тень сомнения.

— Ты прошла через ритуал, — я заговорил медленно, почти мягко. — Скопировала память Фригги, её силы, её сущность. Но ритуал работает в обе стороны, не так ли? Вы становитесь ближе к тем, кого копируете. Ваши разумы... переплетаются.

Она молчала. Это было достаточным ответом.

— Связь, — я продолжил. — Между тобой и ней. Она всё ещё существует, пока вы обе живы. Ты чувствуешь её — даже сейчас, в цепях, за блокирующими рунами. Маленькая нить, тянущаяся куда-то в темноту.

— Что ты...

— Фригга учила меня магии, — я перебил. — В том числе — как искать связи. Как следовать по ним. Как находить то, что на другом конце.

Я встал, глядя на неё сверху вниз.

— Ты станешь моим проводником, Веранке. Не потому, что захочешь — потому что не сможешь этому помешать. Связь уже есть. Твой ритуал создал её. Мне нужно только потянуть за неё.

— Ты не посмеешь...

— Смотри.

Я опустился на колено рядом с ней, положил руку ей на лоб. Она дёрнулась, цепи зазвенели, но бежать было некуда.

Закрыл глаза.

Связь была там — тонкая, почти невидимая, но реальная. Ритуал копирования оставлял след, мост между оригиналом и копией. Веранке использовала его, чтобы забрать память и силы матери. Теперь я использую его, чтобы найти её.

Я потянулся к той части сущности Веранке, которая была не совсем её — к украденному отпечатку Фригги. Нашёл нить. Ухватился за неё.

И пошёл по ней.

***

Следовать по связи — всё равно что идти по канату над пропастью.

Нить тянулась сквозь темноту, и я шёл за ней — не телом, разумом. Веранке сопротивлялась, пыталась порвать связь, закрыться, но было поздно. Я уже держал нить, и она вела меня всё глубже.

Образы мелькали вокруг — обрывки её воспоминаний, случайно задетые моим присутствием. Гибель родного мира. Огонь, пожирающий небо. Лицо Галактуса, заслоняющее звёзды.

Я не останавливался. Не отвлекался. Шёл по нити.

И тогда я почувствовал её.

Мать.

Слабый отклик на другом конце связи — как эхо голоса в пустой комнате. Она была жива, но едва. Спала, погружённая в магический кокон, и даже сквозь сон чувствовала, что кто-то ищет её.

Я здесь. Я иду.

Нить привела меня к месту. Не словами — образами, ощущениями. Подземелья, глубже обычных камер. Поворот налево у статуи Бури, потом вниз по лестнице, которой нет на картах. Дверь, скрытая иллюзией. Защитные чары — чары Веранке.

И за ними — она. Кокон из золотистой магии. Фригга внутри, бледная и неподвижная.

Я отпустил нить.

Вынырнул из связи резко, как утопающий, которому наконец дали глотнуть воздуха. Камера вокруг казалась слишком яркой, слишком реальной.

Веранке смотрела на меня — и в её глазах было что-то новое. Не страх. Понимание.

— Ты нашёл её, — она сказала. Не вопрос — констатация.

— Да.

— Защитные чары...

— Я видел их структуру, когда шёл по связи. — Я встал. — Ты использовала магию Фригги, чтобы их поставить. Её собственную магию против неё. Красиво, но глупо.

Веранке нахмурилась.

— Я ученик Фригги, — я пояснил. — Я знаю её магию лучше, чем ты когда-либо сможешь её скопировать. Сниму твои чары за минуту.

Я повернулся к двери.

— Подожди, — её голос догнал меня. — Что будет со мной? С моим народом?

Я остановился. Не обернулся.

— Суд. Завтра.

— И?

— И ты получишь то, что заслужила.

Я вышел, не оглядываясь.

***

Путь вниз занял почти час.

Эйнхерии шли впереди и позади, факелы отбрасывали длинные тени на древние стены. Тор шёл рядом со мной, молчаливый и сосредоточенный. Я объяснил ему, что нашёл мать, — не стал вдаваться в детали того, как именно.

Коридоры становились всё уже, потолки — всё ниже. Мы спускались в ту часть подземелий, о которой не знал почти никто. Древние уровни, построенные ещё до Одина, ещё до Бора. Камень здесь был другим — темнее, грубее, словно вырубленным в спешке.

Поворот налево у статуи Бури — точно как я видел в связи. Потом вниз по лестнице, которой не было на картах. И наконец — глухая стена.

Я протянул руку. Пальцы прошли сквозь камень, как сквозь воду. Иллюзия.

— За мной.

Мы шагнули через морок.

Камера за ним была маленькой, едва ли больше чулана. Ни факелов, ни окон — только защитные чары, мерцающие в темноте золотистыми нитями. И за ними — кокон.

Тор дёрнулся вперёд, но я остановил его рукой.

— Чары. Сначала сниму их.

Веранке использовала магию Фригги, чтобы создать эту защиту. Украденную силу, украденное знание. Но я учился у настоящей Фригги тысячу лет. Знал каждый узор, каждое плетение.

Я потянулся к чарам, нашёл ключевые точки. Начал распутывать — осторожно, слой за слоем. Веранке была умна, но торопилась. Оставила слабые места, которые мастер никогда бы не пропустил.

Минута. Две. Три.

Золотистое мерцание погасло. Чары рассыпались.

Теперь — кокон.

Я подошёл ближе. Фригга внутри — бледная, неподвижная, с закрытыми глазами. Золотые волосы разметались вокруг лица, руки сложены на груди. Она выглядела мёртвой — но я видел, как едва заметно поднимается и опускается её грудь. Жива. Спит.

Кокон был проще — не защита, просто сон. Я произнёс слова пробуждения, те, которым Фригга учила меня давным-давно.

Золотистое свечение начало меркнуть. Кокон истончался, таял, как лёд на солнце.

И тогда Фригга открыла глаза.

***

Первое, что она увидела — моё лицо.

Я склонился над ней, не помня, как оказался так близко. Её глаза — знакомые, родные, настоящие — смотрели на меня с чем-то, похожим на удивление.

— Локи, — её голос был хриплым от долгого молчания. — Я знала, что ты заметишь.

Слабая улыбка тронула её губы. Та самая улыбка, которую я помнил с детства. Которую Веранке копировала так идеально — и которая всё равно была не той.

Я взял её руку. Не нашёл слов — горло перехватило, и я просто молчал, держа её пальцы в своих.

— Мать!

Тор отодвинул меня — не грубо, но настойчиво — и обнял Фриггу, приподнимая её с пола. Она охнула, но обняла в ответ, зарываясь лицом в его плечо.

— Мой мальчик, — она шептала. — Мой мальчик...

Я отступил, давая им момент. Смотрел, как Тор плачет — не стыдясь слёз, не пряча лица. Смотрел, как Фригга гладит его по голове, как в детстве.

Шаги за спиной.

Один вошёл в камеру — один, без охраны. Он ждал наверху, пока мы спускались, но не смог ждать дольше.

Тор расступился.

Один остановился в двух шагах от Фригги. Смотрел на неё — долго, молча. Его лицо было неподвижным, но я видел, как дрожат его руки на древке Гунгнира.

А потом Всеотец опустился на колено.

Он, который не преклонялся ни перед кем тысячелетиями. Он, перед которым склонялись миры.

Фригга протянула руку, коснулась его щеки.

— Я здесь, — она сказала тихо. — Я вернулась.

Один закрыл глаз. Просто стоял на колене, прижимаясь лицом к её ладони, и молчал.

Мне не нужно было слышать слова. Всё было сказано без них.

***

Суд состоялся на следующий день.

Тронный зал всё ещё носил следы вчерашнего хаоса — трещины в колоннах, пятна на мозаичном полу, выбитые стёкла в некоторых окнах. Но знамёна висели на своих местах, и трон был занят.

Один сидел в центре — величественный, царственный, снова укрытый привычной иллюзией. Вчерашний ритуал сорвал все маски, но сегодня Всеотец вернул свою. Двор нуждался в символе силы, не в напоминании о том, что даже боги стареют. Справа от него — Фригга. Бледная, осунувшаяся после дней в магическом сне, но живая. Настоящая. Её присутствие было важно: королева, которую пытались заменить, должна была видеть правосудие.

Я стоял слева от трона. Тор — рядом со мной.

Перед нами — пленные скруллы. Все, кто выжил после вчерашнего раскрытия. Пятнадцать существ с зелёной кожей, в цепях, под охраной эйнхериев.

И Веранке — впереди остальных. На коленях, но с прямой спиной. Даже сейчас, сломленная, она держалась как королева.

Двор заполнял зал — лорды и леди, советники и воины. Те, чьи секреты были раскрыты вчера, стояли рядом с теми, кто не прятал ничего. Атмосфера была наэлектризована ненавистью.

— Асгардцы, — голос Одина разнёсся по залу. — Вчера мы узнали правду. Враги проникли в наш дом, украли лица наших друзей, наших слуг, нашей королевы. Сегодня они ответят за это.

Ропот одобрения прокатился по толпе.

— Но прежде чем я вынесу приговор, — Один продолжил, — пусть обвиняемые скажут своё слово. Таков закон Асгарда, и он распространяется даже на тех, кто его нарушил.

Веранке подняла голову.

— Слово? — её голос был хриплым, но не сломленным. — Какое слово может изменить то, что уже решено?

— Никакое, — Один ответил ровно. — Но закон есть закон.

Пауза. Веранке смотрела на него — долго, тяжело.

— Хорошо, — она заговорила наконец. — Тогда слушайте, асгардцы. Слушайте правду от той, кого вы называете предательницей.

Она поднялась — медленно, с трудом, но поднялась. Цепи зазвенели.

— Тысячи лет назад ваш Всеотец заключил договор с моим народом. Союз. Обещание. Если империя скруллов падёт — Асгард даст нам убежище.

— Договор был расторгнут в тот момент, когда вы украли первое лицо, — Один сказал.

— Договор был расторгнут в тот момент, когда вы забыли о нём! — голос Веранке поднялся. — Мы ждали, Всеотец. Ждали, когда Галактус пожирал наши миры. Ждали, когда наши дети умирали в огне. Ждали, когда от великой империи осталась горстка беженцев, скитающихся по галактике.

— Мы не знали...

— Не знали? — она рассмеялась — горько, без веселья. — Хеймдалль видит всё. Всё! Он видел, как мы умирали. И вы ничего не сделали.

Тишина.

Веранке обвела взглядом зал.

— Мы пришли не захватывать. Мы пришли выживать. Да, мы украли лица. Да, мы солгали. Но что нам оставалось? Прийти с протянутой рукой к тем, кто забыл о нас? Молить о милости, которую нам не дали бы?

— Ты украла лицо моей жены, — Один сказал тихо. — Касалась меня её руками. Сидела рядом с моими сыновьями.

— Я делала то, что должна была. Ради своего народа.

— И твой народ заплатит за это.

Веранке замолчала. Смотрела на Одина — и в её глазах было что-то, похожее на принятие.

— Я знаю, — она сказала. — Я знала с самого начала. Но хотя бы... — она указала на скруллов за своей спиной, — ...пощади тех, кто просто выполнял приказы. Они не принимали решений. Они просто хотели жить.

Один встал.

Зал замер.

— Вы пришли в мой дом под видом друзей, — его голос был тяжёлым, как камень. — Украли лица моих подданных. Убили тех, кого заменили. Украли лицо моей жены — женщины, которую я люблю больше всех девяти миров.

Он спустился с трона, шаг за шагом.

— Древний договор обещал вам убежище. Но договор предполагал, что вы придёте открыто, как просители, а не как воры. Что вы попросите, а не украдёте. Что вы будете гостями, а не захватчиками.

Он остановился перед Веранке.

— Вы сами расторгли этот договор. Каждым украденным лицом. Каждой ложью. Каждым днём, когда я просыпался рядом с существом, которое притворялось моей женой.

Гунгнир ударил в пол. Звук разнёсся по залу, как удар грома.

— Приговор один для всех. Смерть.

Крики из толпы скруллов. Кто-то молил о пощаде, кто-то проклинал, кто-то просто плакал.

Веранке молчала.

— Всех? — голос из толпы асгардцев. Не протест — уточнение. — Даже тех, кто только шпионил? Кто не убивал?

— Всех, — Один повторил. — Они знали, что делают. Знали, чем это грозит. И всё равно сделали выбор. Теперь они заплатят за него.

Он повернулся к Веранке.

— Ты умрёшь последней. Будешь смотреть, как умирают те, кого ты привела сюда.

— Это жестоко, — она сказала.

— Это справедливо.

***

Казни заняли остаток дня.

Я не смотрел на все — только на последнюю.

Веранке стояла перед троном, в цепях, но с прямой спиной. Она видела, как умирали её люди — один за другим, быстро и чисто, от руки палача. Не дрогнула ни разу.

Теперь настала её очередь.

— Последнее слово? — Один спросил.

Веранке посмотрела на него. Потом на Фриггу. Потом на меня.

— Ты победил, бог лжи, — она сказала. — Сегодня. Но помни: мы были не первыми, кто пришёл за Асгардом. И не последними. Боги падут — рано или поздно. Все падут.

— Угрозы мертвеца, — я ответил.

— Пророчество королевы.

Один поднял Гунгнир.

— Достаточно слов.

Удар был быстрым — копьё прошло сквозь её грудь, пригвоздив к полу. Веранке вздрогнула, её глаза расширились. Потом — пустота.

Королева скруллов умерла так же, как жила: молча, с прямой спиной, не попросив пощады.

Один выдернул копьё. Отвернулся от тела.

— Уберите это, — он сказал. — Суд окончен.

***

Фригга ждала меня в своих покоях.

Она сидела у окна — бледная, но живая. Настоящая. Служанки принесли ей чай с травами, и аромат наполнял комнату чем-то знакомым, успокаивающим.

— Локи, — она улыбнулась, когда я вошёл. — Я ждала тебя.

Я сел напротив. Не знал, что сказать, — слова казались неуместными после всего, что произошло.

— Когда это произошло? — я спросил. — Когда они тебя...

— После Хельхейма. — Её голос стал тише. — Ты отдыхал, Один был занят. Я пошла в сад — одна, без охраны. Глупо, но я думала, что в сердце Асгарда мне ничего не грозит.

— Сколько их было?

— Трое. Они использовали какой-то газ — я не успела даже закричать. Проснулась уже там, в камере. Потом Веранке пришла, провела ритуал, забрала мои воспоминания. А потом... — она закрыла глаза, — ...потом был сон. Долгий, тёмный. Без сновидений.

Я молчал.

— Но я чувствовала тебя, — она продолжила. — Даже сквозь сон. Когда ты шёл по связи, когда искал меня. Ритуал Веранке соединил нас — она этого не планировала, но так вышло. Я чувствовала, как ты приближаешься. Это было... как свет в темноте.

— Я использовал её собственное оружие против неё, — я сказал. — Связь, которую она создала, чтобы украсть твои воспоминания.

— Я знаю. — Фригга улыбнулась. — Это было умно. И куда милосерднее, чем то, что сделал бы Один на твоём месте.

— Милосердие? — я хмыкнул. — Я использовал её как инструмент. Прошёл через её сознание без спроса.

— Но ты не сломал её. Не разрушил её разум. Не превратил в пустую оболочку. — Она сжала мою руку. — Ты нашёл способ, который работал, и не перешёл черту. Это важно, Локи.

Я не был уверен, что согласен с ней. Но спорить не стал.

— Спасибо, — она сказала тихо. — За то, что нашёл меня.

Я закрыл глаза. Позволил себе этот момент — короткий, хрупкий.

Завтра всё вернётся. Интриги, опасности, вечная игра за выживание. Но сейчас — сейчас была только мать, тёплая и живая, и её руки вокруг меня.

Этого было достаточно.

***

Ночью я стоял на балконе, глядя на Асгард.

Город внизу спал — огни гасли один за другим, улицы пустели. Праздничные флаги всё ещё висели на башнях, нелепые теперь, после всего, что случилось. Их снимут завтра. Или послезавтра. Когда у кого-то дойдут руки.

Скруллы побеждены. Мать спасена. Веранке мертва.

Победа.

Фригга сказала, что я не перешёл черту. Что нашёл умный способ, милосердный даже. Использовал связь, которую Веранке сама создала, вместо того чтобы ломать её разум напрямую.

Может, она права.

Но я помнил лицо Веранке, когда шёл по связи через её сознание. Помнил, как она сопротивлялась — и не могла ничего сделать. Помнил образы, которые мелькали вокруг: гибель её мира, огонь, пожирающий небо, крики миллионов.

Я не ломал её. Но я использовал её. Прошёл через самое сокровенное, что у неё было, — связь с украденной жизнью, — и превратил в инструмент для своих целей.

Это лучше, чем пытки? Да. Это хорошо? Не уверен.

Я посмотрел на Асгард внизу. Город, который я защитил. Семья, которую я спас. Враги, которых я уничтожил.

Кем я становлюсь?

Ответ, возможно, был не таким страшным, как я боялся. Но и не таким светлым, как хотелось бы.

Я отвернулся от города, вернулся в покои. Лёг на кровать, закрыл глаза.

Сон пришёл быстрее, чем я ожидал.

Глава 28. Шрамы

Асгард залечивал раны.

Три недели прошло с казни скруллов, и золотой город постепенно возвращался к привычному ритму — но шрамы остались. Не на стенах или башнях — на людях. На доверии.

Каждый день приносил новые слухи. Лорд такой-то подозрительно часто встречался с «королевой» — не был ли он соучастником? Советник такой-то отлучался в день похищения Фригги — куда именно? Служанка, которую никто не помнил до прошлого года — откуда она взялась?

Паранойя расползалась по дворцу, как плесень по сырому камню.

Один ввёл новые проверки. Теперь каждый, кто входил в тронный зал, проходил через руны правды — древние, грубые, но надёжные. Они не читали мысли, просто подсвечивали иллюзии. Скруллы больше не могли бы пройти незамеченными.

Закрывать конюшню после того, как лошадь сбежала. Классика.

Фригга восстанавливалась. Магический сон не прошёл бесследно — первые дни она почти не вставала с постели, и целители сменяли друг друга у её дверей. Потом стало лучше. Она начала выходить в сады, принимать посетителей, улыбаться. Но я видел тени под её глазами. Видел, как она иногда замирает на полуслове, словно прислушиваясь к чему-то далёкому.

Тор справлялся по-своему — много тренировался, много пил, много смеялся. Слишком много. Он так и не простил себе, что не заметил подмену. Что обнимал самозванку, называл её матерью, делился с ней...

Мы не говорили об этом. Некоторые раны лучше не трогать.

А я... я ловил себя на том, что проверяю мать.

Мелочи. Жесты. Интонации. Как она держит чашку, как поворачивает голову, как смеётся шуткам Тора — тем самым, которые никогда не были смешными. Веранке копировала идеально, и память об этом идеальном обмане отравляла каждую встречу с настоящей Фриггой.

Я отвернулся от окна. Утренний свет заливал покои, золотил пыль в воздухе, превращал обычную комнату в декорацию к какой-нибудь возвышенной опере. Асгард любил пафос — даже в мелочах.

Стук в дверь прервал размышления.

— Принц Локи, — голос слуги был почтительным и совершенно безликим. — Всеотец требует вашего присутствия в тронном зале. Немедленно.

Требует. Не просит. Не приглашает.

Что-то случилось.

***

Тронный зал встретил меня пустотой.

Ни советников, ни стражи у колонн, ни вездесущих придворных, вечно шныряющих в тенях в надежде услышать что-нибудь полезное. Только Один на троне — и тишина, такая густая, что, казалось, её можно резать ножом.

Гунгнир покоился в руке Всеотца, и золото копья ловило свет единственного луча, падавшего из окна под потолком. Театральная мизансцена. Один всегда знал толк в постановке.

— Ты звал, — я остановился в десяти шагах от трона. Не поклонился. После всего, что между нами произошло, ритуальные унижения казались... неуместными.

Один не стал комментировать нарушение этикета. Это само по себе было тревожным знаком.

— На Мидгарде появилась проблема.

Мидгард. Земля. Место, где я совсем недавно пытался стать королём, а закончил в наморднике и цепях.

— Какого рода проблема? — я позволил себе лёгкую улыбку. — Смертные снова изобрели что-то, способное их уничтожить? Это происходит, кажется, каждое десятилетие.

— Асгардская проблема, — Один проигнорировал сарказм. — Три дня назад Хеймдалль засёк всплеск нашей магии в Лондоне. Два дня назад — там же — нашли трёх мёртвых смертных. Вчера — ещё двоих, уже в Париже. Сегодня утром источник переместился через океан.

Асгардская магия. Трупы. Перемещение между городами.

— Это не случайный артефакт, — я констатировал очевидное. — Кто?

Один помолчал. Что-то промелькнуло в его единственном глазу — и мне потребовалась секунда, чтобы опознать эту эмоцию.

Досада. Старая, застарелая, как шрам, который давно перестал болеть, но всё ещё напоминает о себе в плохую погоду.

— Амора.

Имя упало в тишину, как камень в воду.

Амора. Чаровница. Я знал это имя — из памяти Локи, из обрывков разговоров при дворе. Колдунья, изгнанная из Асгарда столетия назад. Магия обольщения, контроль разума, иллюзии.

— Изгнана триста лет назад, — я вспомнил вслух. — За запрещённые эксперименты с магией разума. Я думал, она давно мертва.

— Думал неправильно. — Один тяжело поднялся с трона. — Она жива. И, судя по всему, затевает что-то на Мидгарде.

— Что именно?

— Мне неизвестно. Но смертные, которых она убила, — не случайные жертвы. Она искала что-то. Или кого-то.

Я сделал шаг вперёд.

— Официальные хроники скупы на детали. «Запрещённые эксперименты, угроза безопасности Асгарда, изгнание по решению Всеотца». — Я чуть склонил голову. — Три строчки на колдунью, которая училась у самой Фригги. Странно, не находишь?

Один не ответил сразу. Его пальцы чуть крепче сжали Гунгнир.

— Хроники содержат то, что нужно знать подданным. Не больше.

— А что нужно знать мне? Если ты посылаешь меня за ней?

Пауза. Тяжёлая, весомая. Всеотец смотрел на меня — и я видел, как за его глазом что-то просчитывается. Что сказать. Что скрыть.

— Амора была не единственной, — наконец произнёс он. — В тех экспериментах участвовали двое.

— И второй?

— Понёс наказание. Другого рода.

Уклончиво. Слишком уклончиво.

— Казнь?

— Нет.

— Тогда что?

Один отвернулся, глядя куда-то поверх моего плеча. На мгновение он показался... старым. Не древним и могущественным — просто старым и уставшим.

— Это не имеет отношения к твоей миссии.

— Всё имеет отношение, когда речь о понимании противника.

— Твой противник — Амора. Этого достаточно.

Он лгал. Или, точнее, не договаривал — что для Одина было почти одно и то же. Я мог надавить, вытащить правду... но что-то подсказывало: не сейчас. Сначала — собственное расследование. Потом — вопросы.

— Хорошо, — я позволил теме уйти. — И ты хочешь, чтобы я её остановил.

Не вопрос. Констатация.

Один сделал несколько шагов вниз по ступеням. Оказался почти на одном уровне со мной — почти, потому что ступеней он преодолел не все. Даже в личном разговоре Всеотец не опускался до равенства.

— Найди её. Выясни, что она делает на Мидгарде. И верни в Асгард для суда.

— А если она не захочет вернуться?

— Тогда, — Один посмотрел мне в глаза, — используй своё усмотрение.

Своё усмотрение. Красивый эвфемизм для «убей её, если придётся».

— Почему я? — вопрос вырвался раньше, чем я успел его обдумать. — У тебя есть эйнхерии. Есть Тор. Есть...

— Тор — молот, — Один перебил. — Он хорош, когда нужно сломать стену. Амора — не стена. Амора — лабиринт. Её нельзя победить силой. Только хитростью, обманом... — пауза, — ...магией.

— А эйнхерии?

— Падут жертвами её чар в первые же минуты. — Всеотец покачал головой. — Нет, Локи. Эта миссия требует того, кто устойчив к манипуляциям. Кто знает, как работает обольщение, потому что сам им владеет. Кто способен переиграть её на её же поле.

— Ты веришь, что я справлюсь? — скептицизм в голосе дался легко. — Или просто надеешься, что мы уничтожим друг друга и решим обе твои проблемы разом?

Один не улыбнулся. Но что-то в его лице... смягчилось? Или мне показалось.

— Ты изменился, Локи. После Хельхейма. После скруллов. Я вижу это. — Он помолчал. — Не знаю, к лучшему ли. Но ты перестал быть тем мальчишкой, который искал одобрения любой ценой. Теперь ты... опасен. По-настоящему.

— Это комплимент или предупреждение?

— Это факт. — Один отвернулся, начал подниматься обратно к трону. — Амора — моя ошибка. Я проявил милосердие, когда следовало проявить твёрдость. Теперь плоды этого милосердия угрожают равновесию между мирами. Исправь это.

Я не двинулся с места.

— Ещё кое-что. Почему сейчас? Триста лет она скиталась по мирам, и Асгард не шевелился. Что изменилось?

Один замер на ступенях. Не обернулся.

— После скруллов... двор неспокоен. Лорды шепчутся, что враги проникают в Асгард безнаказанно. Что корона слабеет. — Его голос стал жёстче. — Если станет известно, что ещё одна угроза из прошлого разгуливает по Девяти мирам, а мы ничего не делаем...

— Политика, — я хмыкнул. — Ты посылаешь меня не потому, что Амора опасна. А потому, что двору нужна демонстрация силы.

Один наконец обернулся.

— Она опасна. И двору нужна демонстрация. Одно не исключает другого. — Он поднялся на последнюю ступень. — Ты справишься, Локи. Ты всегда справляешься, когда хочешь.

Странный комплимент. Почти отеческий. Почти.

Аудиенция окончена. Ясно без слов.

Я развернулся к выходу, но голос Одина догнал меня у самых дверей:

— И Локи... — пауза. — Не недооценивай её. Это может быть последней твоей ошибкой.

Я не обернулся.

— Учту.

***

Сады Фригги были единственным местом во дворце, где я чувствовал себя не настороже.

Мать нашлась у фонтана — того самого, где она учила меня первым заклинаниям тысячу лет назад.

Фригга обернулась на звук шагов. Улыбнулась — и что-то внутри меня наконец расслабилось.

Она. Настоящая.

— Ты уже знаешь, — она не спросила. Констатировала.

— Один не теряет времени.

— Он волнуется. — Фригга жестом пригласила меня сесть рядом на каменную скамью. — Хоть и никогда в этом не признается.

— Волнуется об Асгарде. Или обо мне?

— Ты удивишься, но иногда это одно и то же.

Я сел. Сад пах цветами и чем-то неуловимо магическим — Фригга выращивала здесь растения со всех Девяти миров, и некоторые из них существовали только благодаря её заклинаниям.

— Расскажи мне об Аморе, — попросил я. — Не то, что есть в официальных хрониках. Правду.

Фригга долго молчала. Смотрела на воду в фонтане, на игру света в брызгах.

— Она была моей ученицей, — наконец заговорила. — Одной из лучших. Талантливая, амбициозная, голодная до знаний. Это последнее... — вздох, — ...это её и погубило.

— Голод?

— Ненасытность. — Мать повернулась ко мне. — Аморе всегда было мало. Мало силы, мало признания, мало... всего. Она хотела быть лучшей. Не одной из лучших — единственной. И когда поняла, что достичь этого честным путём не выйдет...

— Переступила черту.

— Да. — Боль в голосе Фригги была старой, зажившей, но всё ещё ощутимой. — Эксперименты с разумом. Не просто очарование — полный контроль. Она хотела научиться переписывать людей. Стирать их волю, их сущность. Превращать в марионеток.

— Её поймали?

— Что-то пошло не так. Один из подопытных умер. Громко. — Фригга сцепила пальцы на коленях. — Скрыть было невозможно. Один хотел казнить её. Я... — пауза, — ...я попросила о снисхождении. Изгнание вместо смерти.

— Ты защитила её.

— Я защитила ту девочку, которую учила. — Мать покачала головой. — Не знаю, что осталось от неё после трёхсот лет скитаний. Изгнание меняет людей. Озлобляет.

— Она опасна?

— Очень. — Без колебаний. — Амора владеет магией обольщения лучше, чем кто-либо в Девяти мирах. Её жертвы не сопротивляются — они счастливы ей служить. Счастливы умереть за неё. И она достаточно умна, чтобы использовать это с максимальной эффективностью.

— Но её можно победить.

— Можно. — Фригга посмотрела мне в глаза. — Если не поддашься на её игру. Если будешь помнить, что всё, что она показывает — иллюзия. Маска. Под ней — одиночество и ярость. Много ярости.

— Ты всё ещё жалеешь её.

Не вопрос.

— Я жалею ту девочку, — мать повторила. — Женщину, которой она стала... — долгая пауза, — ...я не знаю. Может быть, она давно мертва. Может, осталась только ярость в красивой оболочке.

Я встал. Разговор дал больше, чем я ожидал, — но поднял и новые вопросы.

— Спасибо.

— Локи. — Её рука поймала мою, задержала. — Будь осторожен. Амора умеет находить то, чего люди хотят больше всего. И давать им это — пока они не понимают, что платят собственной душой.

— Я знаю, чего хочу, — ответил я. — И это нельзя получить обольщением.

Фригга улыбнулась — печально, понимающе.

— Все так думают. До тех пор, пока не встречают её.

***

Биврёст встретил меня знакомым золотым сиянием и молчаливым Хеймдаллем.

Страж стоял у механизма, неподвижный как статуя, и его глаза — всевидящие, невозможные — были устремлены куда-то за пределы Асгарда.

— Ты видел её, — я не стал тратить время на приветствия.

— Да.

— Где?

— Лондон. Три дня назад. — Хеймдалль помолчал. — Потом Париж. Теперь движется на запад, через океан.

— Она не скрывается?

— Нет. — Его глаза сфокусировались на мне. — Она спешит, Локи. Оставляет следы, которые обычно прятала бы. Это... необычно для неё.

Спешит. Оставляет трупы. Не заметает следы.

Что-то личное. Что-то срочное.

— Открой мост. Лондон.

Хеймдалль кивнул. Вставил меч в механизм, повернул.

Биврёст взревел, разворачиваясь радужной дорогой через пустоту между мирами. Цвета смешались, слились, превратились в туннель из чистого света.

— Локи. — Голос Хеймдалля остановил меня на пороге. — Амора не то, чем кажется.

— А кто из нас — то, чем кажется?

Я шагнул в свет.

Глава 29. Лондонский след

Лондон встретил меня дождём.

Не ливнем — мелкой моросью, пропитывающей воздух сыростью и серостью. Биврёст опустил меня в каком-то парке на окраине, пустынном в этот час. Фонари горели размытыми пятнами, скамейки блестели от влаги, и где-то вдалеке гудела ночная жизнь города.

Я изменил облик прежде, чем ступил на асфальтовую дорожку. Неприметный мужчина средних лет: тёмное пальто, шарф, зонт. Ничего, что кричало бы «асгардский бог в вашем измерении».

Земля. Снова.

В прошлый раз я пришёл сюда как завоеватель — со Скипетром в руке и армией читаури за спиной. Теперь — как охотник за другой изгнанницей. Ирония не ускользнула от меня.

Город изменился с моего последнего визита. Или, точнее, я смотрел на него другими глазами. Тогда Лондон был просто точкой на карте, одним из городов, которые Танос хотел поставить на колени. Теперь — местом преступления. Началом следа.

Магический след Аморы был слабым, но различимым. Три дня — много для обычных улик, но асгардская магия оставляет отпечаток в самой ткани реальности. Тонкая нить силы, почти невидимая, если не знать, что искать.

Я знал.

Потянулся к следу, позволил ему вести. Через спящие улицы, мимо закрытых пабов, через площадь с памятником какому-то смертному герою. На восток, к центру города.

К зданию, которое я узнал даже в темноте.

Британский музей.

***

Проникнуть внутрь оказалось до смешного просто.

Пара иллюзий, лёгкое внушение ночному охраннику у служебного входа — и я уже шёл по гулким коридорам, мимо витрин с египетскими саркофагами и греческими вазами. Смертные собирали древности со всего мира, даже не подозревая, что некоторые из них древнее, чем само человечество.

Зал скандинавских древностей нашёлся на втором этаже.

След Аморы здесь был ярче — свежее, насыщеннее. Она провела тут время. Искала что-то конкретное.

И нашла.

Одна из витрин была пуста. Замок открыт, стекло поднято, на полу — следы от ног полицейских, жёлтая лента ограждения. Смертные уже побывали здесь со своим расследованием. Но они видели только то, что могли видеть: пропавший экспонат, исчезнувшего охранника, необъяснимое преступление.

Я видел больше.

Остаточный след очарования на замке — кто-то открыл его добровольно. С радостью. Магические отпечатки на краях витрины — Амора касалась стекла, проверяя содержимое, прежде чем забрать.

Табличка под пустым местом гласила: «Рунический камень. Предположительно декоративный. Найден в ходе экспедиции 1887 года, Норвегия».

Декоративный. Смертные иногда поражали своей слепотой.

Я провёл пальцами над пустым местом, считывая эхо того, что здесь лежало. Асгардский артефакт — старый, очень старый. Не оружие. Что-то вроде ключа или маяка. Назначение неясно, но Амора знала, зачем он ей нужен.

Рядом стояли другие витрины — нетронутые. Мечи, найденные в курганах. Шлемы. Украшения. Большинство — обычное железо и бронза, работа смертных мастеров. Но кое-что...

Я остановился у витрины в углу. Небольшой амулет на кожаном шнурке. Табличка гласила: «Амулет плодородия, IX век». Смертные археологи ошиблись на несколько тысячелетий. И с назначением тоже.

Это был навигационный камень. Древний, почти разряженный, но всё ещё рабочий. Такими пользовались первые асгардцы, когда Биврёст ещё не был построен.

Амора прошла мимо него. Либо не заметила, либо он был ей не нужен. Она искала что-то конкретное и нашла.

Вопрос — зачем?

***

Шаги в коридоре заставили меня отступить в тень.

Двое. Мужчина и женщина. Не охранники — слишком уверенная походка, слишком внимательные взгляды. Костюмы под плащами, у мужчины — едва заметная выпуклость под мышкой. Оружие.

Полиция? Нет. Что-то другое.

Они остановились у жёлтой ленты, осматривая место преступления. Женщина достала прибор — маленький, размером с телефон — и провела им над разбитой витриной. Прибор пискнул.

— Показания те же, — сказала она. Британский акцент, но с чем-то ещё. — Энергетический всплеск, неизвестная сигнатура. Как в Париже.

— Штаб-квартира хочет отчёт к утру, — мужчина потёр переносицу. — Три инцидента за три дня. Париж, музей Родена. Брюссель, частная коллекция. Теперь Лондон. Кто-то собирает коллекцию.

— Или ищет что-то конкретное.

Они не видели меня — иллюзия работала исправно. Но я слышал каждое слово.

Париж. Брюссель. Лондон. Амора не просто путешествовала — она обходила музеи и коллекции. Искала асгардские артефакты, разбросанные по Земле.

Зачем?

— Американцы уже звонили, — женщина убрала прибор. — Хотят координировать. Говорят, у них есть специалист по «скандинавским аномалиям».

— Конечно, у них есть. У них на всё есть специалист. — Мужчина хмыкнул. — Ладно. Берём образцы и уходим. Этот уровень — выше нашей компетенции.

Они работали быстро и профессионально. Через десять минут — ушли, забрав пробы стекла и какие-то показания приборов.

Я подождал ещё пять минут. Потом вышел из тени.

Смертные знали больше, чем казалось. У них были приборы, фиксирующие магию. Были протоколы для «аномалий». Была координация между странами.

И у американцев был «специалист по скандинавским аномалиям».

***

Охранника я нашёл в подсобке.

Он сидел на стуле, привалившись спиной к стене, и смотрел в пустоту. Не двигался. Не моргал. На губах застыла лёгкая улыбка — мечтательная, почти блаженная.

Три дня. Три дня он просидел здесь, и никто его не нашёл. Либо Амора наложила отвод глаз, либо у музея серьёзные проблемы с менеджментом.

Очарование. Глубокое, профессиональное.

Я присел перед ним, заглянул в пустые глаза. Мужчина лет пятидесяти, седеющие виски, обручальное кольцо на пальце. Три дня в плену собственного разума — и был абсолютно счастлив.

Разум охранника напоминал дом, в котором кто-то переставил всю мебель. Воспоминания на месте, личность цела, но всё... сдвинуто. Перестроено вокруг одной точки, одного образа.

Амора.

Она стала центром его вселенной. Солнцем, вокруг которого вращались все мысли. Он открыл для неё витрину не потому, что она приказала — потому что хотел. Потому что служить ей было высшим счастьем.

Изящная работа. Почти произведение искусства.

Я начал распутывать чары — осторожно, слой за слоем, чтобы не повредить то, что под ними. Это заняло время. Амора знала своё дело.

Охранник моргнул. Вздрогнул. Его глаза — впервые за три дня — сфокусировались на чём-то реальном.

На мне.

— Что... где я... — он огляделся, узнавая подсобку. Потом посмотрел на свои руки, словно не веря, что они принадлежат ему. — Сколько... сколько времени прошло?

— Три дня.

— Три... — он побледнел. — Моя жена... дети... они, наверное...

— Расскажи мне, что помнишь.

Он сглотнул. Глаза забегали — не от страха передо мной, от ужаса перед тем, что всплывало из памяти.

— Женщина. Красивая... господи, такая красивая... — его голос дрогнул. — Она попросила показать зал. Я... я хотел. Хотел сделать всё, что она скажет. Открыл витрину. Отдал ей камень. И был счастлив. Так счастлив...

Он закрыл лицо руками.

— Что она со мной сделала?

— Ничего, что нельзя исправить, — я солгал. Некоторые вещи исправить нельзя. Но ему не нужно было это знать. — Она говорила что-нибудь? Упоминала, куда направляется?

Охранник помотал головой. Потом замер.

— Имя. Она повторяла имя. Не мне — себе. Когда думала, что я не слышу. — Он нахмурился, вспоминая. — Лора... нет. Лорелей. Да, Лорелей.

Лорелей.

— Ты уверен?

— Да. Она говорила это... странно. С ненавистью. Как проклятие.

Я встал. Наложил на него лёгкое внушение — он забудет моё лицо, вспомнит только, что пришёл в себя сам.

— Иди домой. К жене и детям.

Он кивнул — послушно, автоматически. Потом замер.

— Она ещё кое-что говорила. Когда уходила.

— Что?

— «Триста лет. Триста лет она жила, пока я гнила». — Охранник поёжился. — Голос у неё стал... другой. Страшный.

Триста лет ненависти. Неплохой срок, чтобы отточить жажду мести.

Я кивнул и вышел, оставив его собирать осколки своей жизни.

***

След вёл дальше — из музея на восток, через просыпающийся город.

Утренний Лондон разительно отличался от ночного: улицы заполнялись людьми, машинами, суетой. Красные автобусы, чёрные кэбы, толпы с зонтиками. Я двигался сквозь поток, невидимый в своей неприметности, и следовал за нитью магии.

Нить раздваивалась.

Основной след вёл в Ист-Энд — туда, где Амора устроила временное логово. Но был и второй, слабее, старше. Он уходил на юг, к Темзе.

Я остановился на перекрёстке. Два следа — два направления. Логика подсказывала идти за главным. Но второй... что-то в нём было странное. Не просто след присутствия — след силы. Амора использовала магию. Много магии.

Я свернул на юг.

***

Набережная Темзы в утреннем тумане выглядела почти красиво.

Серая вода, серое небо, серые здания на противоположном берегу. Редкие прохожие спешили по своим делам, не обращая внимания на человека в тёмном пальто, стоящего у парапета.

След привёл меня сюда — к мосту Ватерлоо. Точнее, под мост.

Я спустился по скользким ступеням к воде. Здесь, в тени бетонных опор, было темно и пахло тиной. Идеальное место, чтобы спрятать что-то — или кого-то.

Тело я нашёл почти сразу.

Мужчина. Молодой, хорошо одетый — костюм, дорогие часы. Лицо бледное, губы синие. Мёртв не меньше двух дней.

И улыбка. Та же блаженная улыбка, что у охранника.

Я присел, осмотрел тело. Никаких следов насилия. Никаких ран. Остановка сердца — как и у остальных жертв.

Но этот был другим.

Карманы пусты — ни документов, ни телефона, ни денег. Кто-то обыскал его после смерти. На запястье — след от браслета или часов, которых больше не было.

Я проверил магический фон. Здесь она использовала силу — больше, чем в музее. Не просто очарование. Что-то... глубже.

Допрос. Этот человек знал что-то, что ей было нужно. Она вытянула это из него — вместе с жизнью.

Кто он? И что знал?

Ответ нашёлся в подкладке пиджака. Тонкий пластиковый прямоугольник, похожий на кредитную карту. Но вместо банковского логотипа — орёл и надпись.

«Strategic Homeland Intervention, Enforcement and Logistics Division».

ЩИТ.

Агент ЩИТа. Мёртвый агент ЩИТа, из которого Амора выкачала информацию.

Она знала, что сестра под их защитой. И нашла способ узнать точное местонахождение.

***

Квартиру в Ист-Энде я нашёл час спустя.

Дом номер семнадцать по Уайтчепел-роуд. Третий этаж. Район выглядел потрёпанным — не трущобы, но и не фешенебельный центр. Многоквартирные дома из красного кирпича, узкие улочки, граффити на стенах. Место, где можно снять жильё, не отвечая на лишние вопросы.

Дверь была не заперта.

Я толкнул её — и запах ударил в ноздри раньше, чем я увидел тела.

Их было трое.

Двое мужчин и женщина. Разбросаны по квартире — один на диване, второй у окна, женщина на полу кухни. Мёртвые уже несколько дней, но разложение едва началось. Лондонская сырость и холод сделали своё дело.

Я закрыл дверь, запечатал её иллюзией. Не хватало ещё случайных свидетелей.

Подошёл к ближайшему телу — мужчине на диване. Лет тридцать, обычная одежда, ничем не примечательное лицо. Никаких следов насилия. Никаких ран.

Только улыбка.

Он умер с улыбкой на губах. Счастливой, умиротворённой. Как человек, увидевший рай.

Второй мужчина — то же самое. Женщина — то же.

Остановка сердца. Все трое. Одновременно или почти одновременно.

Амора не убивала их в привычном смысле. Она... выпила их. Вытянула жизненную силу, оставив счастливые оболочки. Они умерли в экстазе, не понимая, что умирают.

Зачем ей понадобилось столько силы? Путешествие через океан? Или что-то другое?

Я осмотрел квартиру внимательнее. Матрас на полу вместо кровати, одноразовая посуда, никакой мебели. Временное убежище.

Но Амора провела здесь не меньше суток. Оставила следы.

На столе — бумаги. Я пролистал их. Карты Лондона и Парижа с отметками. Расписание рейсов через Атлантику. Записи на асгардском — координаты, расчёты.

И имена.

Одно повторялось чаще других: Лорелей. Рядом — второе, подчёркнутое дважды: Лаура Рейнольдс.

Газетная вырезка, смятая, много раз читанная. Статья на английском: «Правительственный консультант по паранормальным явлениям: миф или реальность?» Размытая фотография женщины в деловом костюме. Лицо нечёткое, но черты — знакомые. Что-то асгардское в скулах, в разрезе глаз.

Подпись: «Лаура Рейнольдс, предположительно работающая на засекреченное подразделение американской разведки».

Лаура Рейнольдс. Лорелей.

И рядом, на полях, почерком Аморы: «Нашла».

***

Последняя находка ждала меня на подоконнике.

Маленькая шкатулка, искусно вырезанная из чёрного дерева. Асгардская работа — я узнал стиль. На крышке — руна, которую я видел в учебниках Фригги.

Руна памяти.

Я открыл шкатулку. Внутри — ничего. Пусто.

Но магический отпечаток остался. Шкатулка хранила что-то важное. Что-то, что Амора забрала с собой.

Воспоминания. Записанные, сохранённые, материализованные. Старая техника, почти забытая — слишком сложная, слишком энергозатратная. Но для определённых целей...

Доказательства. Амора везла с собой доказательства чего-то. Чего-то, что произошло триста лет назад.

«Триста лет она жила, пока я гнила».

Слова охранника зазвучали в голове по-новому.

Это не просто месть. Это суд. Амора собиралась не просто убить сестру — она собиралась её разоблачить.

***

На улице уже рассвело по-настоящему.

Лондон жил обычной жизнью — люди спешили на работу, машины стояли в пробках, продавцы открывали магазины. Никто не знал, что три дня назад по этим улицам прошла асгардская колдунья, оставляя за собой трупы и разбитые жизни.

Я стоял на углу, складывая куски головоломки.

Лорелей — младшая сестра Аморы. Тоже колдунья, тоже участвовала в тех экспериментах триста лет назад. Но если Амора скиталась по мирам изгнанницей, то Лорелей... устроилась. Нашла место под новым именем, под защитой смертных правительств.

ЩИТ. Человек с карточкой — агент, который знал слишком много о «Лауре Рейнольдс». Амора допросила его, выпила информацию вместе с жизнью.

Теперь она знала, где сестра. Знала, как до неё добраться.

И везла с собой доказательства — воспоминания, сохранённые в магической шкатулке. Доказательства чего?

Предательства. Ответ напрашивался сам, если вспомнить слова Одина.

«Амора была не единственной. В тех экспериментах участвовали двое».

«И второй понёс наказание. Другого рода».

Не изгнание. Не казнь. Свобода — в обмен на показания против сестры?

Две сестры. Одна — изгнана, проклята, забыта. Вторая — прощена, устроена, живёт под защитой могущественной организации. Триста лет.

Достаточный срок, чтобы ненависть превратилась в одержимость.

Амора летела сейчас над Атлантикой. Через несколько часов будет в Нью-Йорке. Найдёт сестру. И тогда...

Тогда либо я остановлю её, либо ЩИТ получит труп своего «консультанта».

Нужно было найти способ пересечь океан — быстрый, незаметный.

Биврёст отпадал — слишком заметно. Обычный самолёт — слишком медленно.

Оставались тропы между мирами. Сложнее, чем Биврёст, требуют концентрации — но не оставляют следов. Фригга учила меня этому когда-то, в другой жизни.

Я нашёл тихий переулок, убедился, что никто не смотрит.

Закрыл глаза. Потянулся к ткани реальности. Нашёл тонкое место — там, где миры соприкасались ближе всего.

И шагнул сквозь него.

Нью-Йорк ждал.

Глава 30. Маски

Тропа вывела меня в переулок между двумя зданиями из красного кирпича.

Грязный асфальт, мусорные баки, пожарная лестница, уходящая вверх по стене зигзагом ржавого металла. Пахло мокрым бетоном, жареной едой и чем-то кислым — может, мусором, может, самим городом. Нью-Йорк имел свой запах, и он не менялся ни при каких обстоятельствах.

Я выпрямился, стряхивая с себя ощущение перехода — лёгкое головокружение, давление в висках, привкус озона на языке. Межмировые тропы были не столько дорогами, сколько швами между реальностями, и протискиваться через них каждый раз было сродни рождению заново: тесно, больно и совершенно не торжественно.

Ночь. Где-то за домами гудел Манхэттен — никогда не спящий, никогда не замолкающий. Сирены, музыка, далёкий смех, гул тысяч кондиционеров. Огни небоскрёбов расчерчивали небо прямоугольниками света.

Я поправил облик — тот же неприметный мужчина средних лет, что и в Лондоне. Тёмное пальто, шарф, ничего примечательного.

Нью-Йорк.

В прошлый раз я смотрел на этот город с крыши башни Старка — завоеватель, открывающий врата для армии, которая должна была поставить человечество на колени. Теперь стоял в грязном переулке, среди мусорных баков, и искал след асгардской беглянки.

Карьерный рост впечатлял.

Я вышел на улицу и огляделся. Район выглядел знакомо — не по памяти Локи, по моей, прежней. Бруклин, кажется. Или Квинс. Одинаковые многоквартирные дома, магазинчики с вывесками на трёх языках, круглосуточные прачечные, витрины которых светились мертвенным неоном.

Город восстановился после вторжения — почти. Здания отстроены, улицы расчищены, но шрамы остались. Я заметил мемориальную табличку на углу: имена, даты. «В память о жертвах инцидента в Мидтауне». Инцидент. Смертные и их любовь к эвфемизмам. Не «вторжение инопланетной армии под командованием асгардского бога» — инцидент.

Рядом с табличкой — свежие цветы. Кто-то помнил.

Я отвёл взгляд и потянулся к магическому фону города.

Нью-Йорк фонил — не сильно, но заметно. Миллионы людей, сконцентрированных на крошечном клочке земли, создавали собственное энергетическое поле: шум мыслей, эмоций, желаний. На этом фоне искать асгардскую магию было всё равно что слушать шёпот в переполненном стадионе.

Но Амора не шептала. Она кричала.

След был свежим — часы, не дни. Яркий, насыщенный, пропитанный знакомой энергией обольщения. Она не скрывалась — не успевала? Не считала нужным? Или хотела, чтобы её нашли?

Нить магии тянулась на север, к Манхэттену.

Я последовал за ней.

***

Первую жертву я нашёл на Бауэри.

Мужчина лет тридцати пяти, в сером костюме, без галстука. Он сидел на скамейке в маленьком сквере, привалившись к спинке, и смотрел в пустоту. Прохожие обходили его стороной — в Нью-Йорке к людям, сидящим на скамейках посреди ночи с невидящим взглядом, относились философски.

Но этот не был бездомным и не был пьяным.

Я подсел рядом. Мужчина не пошевелился. Его глаза были открыты, зрачки расширены, на губах — тень улыбки. Блаженной, бессмысленной. Пульс ровный, дыхание поверхностное.

Очарование. Глубокое, но не такое тщательное, как в Лондоне, — скорее грубое, торопливое, наложенное на ходу. Амора спешила. Не тратила время на филигранную работу.

Я заглянул в его разум — осторожно, одним касанием. Мебель перевёрнута, стены исцарапаны. Кто-то рылся здесь в поисках чего-то конкретного и не слишком церемонился.

Информация. Она вытягивала информацию.

Остатки того, что Амора искала, ещё плавали на поверхности — обрывки, осколки. Здание. Серый бетон, камеры на каждом углу. Буквы на пропуске — нечёткие, но узнаваемые. Орёл. Надпись.

ЩИТ.

Этот человек работал на ЩИТ — или рядом с ними, или знал кого-то, кто работал. Амора нашла его, вскрыла, забрала нужное.

Я начал снимать чары. Медленнее, чем в Лондоне, — этот разум был повреждён сильнее. Амора не утруждала себя аккуратностью.

Мужчина моргнул. Вздрогнул. Его глаза — впервые за бог знает сколько часов — сфокусировались на реальности.

— Что... где... — он огляделся, как человек, проснувшийся не в той комнате. Потом посмотрел на свои руки, ощупал лицо. — Я... что со мной произошло?

— Вы потеряли сознание на улице, — я использовал самый нейтральный тон, на какой был способен. Заботливый прохожий. Гражданский долг. — С вами всё в порядке?

— Я... не знаю. Была женщина... — Он нахмурился, пытаясь вспомнить. Память возвращалась рваными клочьями. — Она спрашивала... про объект. Какой-то объект. Адрес...

— Какой адрес?

Он помотал головой — медленно, словно боясь, что она отвалится.

— Не помню. Всё как в тумане. Но она... она была... — голос дрогнул, — ...такая красивая. Я хотел ей помочь. Хотел рассказать всё. Что угодно, лишь бы она...

Он замолчал. На его лице проступил ужас — не от воспоминания, а от понимания того, что он чувствовал. Чужое, навязанное, но неотличимое от настоящего.

— Идите домой, — сказал я. — Примите душ. Поспите. Завтра будет лучше.

Он кивнул — механически, послушно. Поднялся и побрёл по улице, шатаясь, как после сильного удара.

Не будет лучше. Но ему не нужно было это знать.

Наложил лёгкое внушение вслед — он забудет мой облик, вспомнит только, что пришёл в себя сам. Стандартная процедура, отработанная в Лондоне.

Три жертвы в Лондоне. Мёртвый агент под мостом Ватерлоо. Теперь — здесь. Амора оставляла за собой след из сломанных разумов, как хищник оставляет обглоданные кости.

И она приближалась к цели.

***

Адрес я нашёл сам — не из разума жертвы, а по следу.

Магическая нить вела к западу Манхэттена, к району складов и бывших промышленных зданий, которые в последние годы переживали вторую жизнь: галереи, лофты, стартапы. Но одно здание выбивалось из общего ряда.

Серый бетон. Никаких вывесок. Камеры на каждом углу — не коммерческие, а профессиональные, с инфракрасной подсветкой и широким углом обзора. Решётки на окнах первого этажа. Подземная парковка с воротами, которые открывались только по карте.

Снаружи — ничего примечательного. Ещё одно безликое здание в городе безликих зданий. Но магический фон вокруг него пульсировал тревогой — не асгардской, человеческой. Десятки людей внутри, и большинство из них были напуганы.

Я обошёл здание по периметру. Два входа: главный — с турникетами и охраной за бронированным стеклом, и служебный — стальная дверь без ручки, открывающаяся изнутри.

ЩИТ. Региональная база — не штаб-квартира, не Трискелион, а что-то вроде оперативного центра. Достаточно крупная для серьёзных операций, достаточно неприметная, чтобы не привлекать внимание.

И достаточно уязвимая для асгардской колдуньи, специализирующейся на контроле разума.

Следы визита Аморы были повсюду. Остаточное очарование на камерах наблюдения — кто-то отключил их добровольно и с радостью. Слабый отпечаток магии на замке служебного входа. И — тоньше, едва различимо — нити контроля, уходящие внутрь здания. Спящие. Люди, которых Амора коснулась мимоходом, оставив в их разумах маленький подарок: готовность подчиниться, когда придёт время.

Она уже побывала здесь. Разведка. Прощупала оборону, расставила ловушки. Не атаковала — пока.

Умная, — отметил я. — Не бросается в лобовую. Готовит почву.

Проникнуть внутрь оказалось сложнее, чем в Британский музей. ЩИТ всё-таки не музей. Но и не Асгард.

Иллюзия заменила моё лицо на лицо агента, которого я видел выходящим из здания час назад. Пропуск — отдельная история: пришлось сплести тонкую магическую подделку, которая обманывала сканер ровно на три секунды. Этого хватило.

Коридоры. Серые стены, линолеум, люминесцентные лампы. Запах кофе, дезинфекции и страха. Люди в костюмах — одни спешили, другие стояли группами, перешёптываясь. На их лицах — растерянность. Привычный мир дал трещину, и они пытались понять, как её заклеить.

Обрывки разговоров:

— ...третий инцидент за сутки. Двое из ночной смены до сих пор не пришли в себя...

— ...«Рейнольдс» перевели в зону «С». Уровень защиты — красный...

— ...начальство настаивает на полной эвакуации, но директор против...

Лорелей. Лаура Рейнольдс. Под усиленной охраной, в защищённой зоне. ЩИТ знал, что за ней идут, и пытался спрятать свою ценную консультантку за бронированными дверями.

Я запомнил расположение — этажи, коридоры, точки охраны. Потом двинулся глубже.

***

Зона «С» находилась двумя этажами ниже — подземная, бетонные стены в метр толщиной, стальные двери с электронными замками. Четверо охранников у входа — вооружены, настороженны. Ещё двое — внутри.

Иллюзия не пройдёт: в зоне повышенной безопасности каждого проверяли дважды. Пришлось импровизировать.

Лёгкое внушение — не контроль, не подчинение, а тонкое воздействие на восприятие. Охранник у двери увидел знакомое лицо — кого-то из начальства, имевшего допуск. Его собственный мозг дорисовал детали: голос, походку, запах одеколона. Он не заподозрил ничего, потому что подозревать было нечего — начальник приходил сюда каждый день.

Двери открылись.

Лорелей — или Лаура Рейнольдс, как она предпочитала называть себя последние три столетия — ждала в комнате без окон.

Белые стены, стол, два стула. Камера под потолком. Стакан воды на столе, нетронутый. Обстановка допросной, хотя формально это называлось «защищённым помещением».

Она подняла голову, когда я вошёл, — и я увидел, как в её глазах промелькнула и исчезла целая цепочка эмоций: страх, расчёт, решение.

Красивая. Не так, как я ожидал от сестры Аморы — не оружием, не ударом в солнечное сплетение, — а мягче, теплее. Каштановые волосы, тёмные глаза, скулы, в которых при желании можно было разглядеть что-то асгардское. Но не кричащее — скорее спрятанное, разбавленное столетиями жизни среди смертных.

Она хорошо прятала асгардское в человеческом.

Я сбросил чужое лицо — медленно, демонстративно. Пусть видит.

Лорелей вздрогнула. Потом — узнавание. Не меня лично, но того, чем я был. Магия. Асгард.

— Наконец-то, — она выдохнула, и в её голосе было облегчение. Точно выверенное, с правильной дозой дрожи. — Слава Норнам. Я думала, никто не придёт.

Она встала. Руки сцеплены перед собой — жест беспомощности, который выглядел бы естественно на любой другой женщине. На ней он выглядел отрепетированным.

— Вы из Асгарда? — Она всматривалась в моё лицо, пытаясь определить, кто перед ней. Потом — догадка, расширившиеся глаза. — Локи?

— Принц Локи, — я позволил себе лёгкую улыбку. — Если хочешь быть точной.

— Принц... — Она сглотнула. Хорошо сыграно. — Я... не ожидала. После всего, что произошло...

— Что именно произошло?

— Моя сестра. — Голос дрогнул — убедительно, почти настоящая боль. — Амора. Она здесь, в городе. Она пришла за мной. Она... — пауза, подбор слов, — ...она больна. Изгнание сломало её. Триста лет одиночества, триста лет без дома — это слишком много для любого разума.

Она говорила быстро, сбивчиво, как человек, который боится, что его не дослушают. Но слова ложились слишком ровно. Слишком правильно. Каждая фраза — кирпичик в стене, каждый жест — деталь декорации.

Я слушал. Не перебивал. Дал ей выговориться.

— Я не предавала её, — Лорелей подалась вперёд, и в её глазах заблестели слёзы. — Что бы она ни говорила — это ложь. Мы обе попались. Обе понесли наказание. Просто... разное. Я получила изгнание на Мидгард, она — изгнание в никуда. Я не выбирала это. Не просила.

Ложь.

Не нужно было быть Богом Лжи, чтобы это почувствовать. Но быть им — помогало.

Фразы были заучены. Не дословно — она была слишком умна для этого, — но структура ответов, порядок аргументов, эмоциональные акценты выдавали подготовку. Она знала, что рано или поздно кто-то придёт и спросит. И выстроила идеальную версию — ту, в которой она была жертвой, а Амора — безумицей.

— Она убивает людей, — Лорелей продолжала. — Невинных людей. В Лондоне, в Париже. Здесь, в Нью-Йорке. Трое агентов ЩИТа — трое! — уже пострадали. Один... — она опустила глаза, — ...один не выжил.

— Я знаю, — сказал я. — Я видел её работу.

— Тогда вы понимаете. Её нужно остановить. Она одержима местью — несуществующей местью за несуществующее предательство.

Несуществующее.

Я вспомнил шкатулку с руной памяти в квартире на Уайтчепел-роуд. Доказательства, которые Амора собирала.

— Расскажи мне о тех экспериментах, — попросил я. — Триста лет назад. Что именно вы делали?

Лорелей замерла — на долю секунды, не больше. Потом — снова мягкая, испуганная женщина.

— Это было давно. Мы были молоды, глупы. Амора хотела расширить границы магии разума. Я помогала — да, помогала, не отрицаю. Но она была вдохновительницей. Она вела исследования, принимала решения. Я только ассистировала.

— А когда подопытный умер?

Пауза. Чуть длиннее, чем нужно.

— Это была случайность. Ужасная, трагическая случайность. Мы обе были в шоке. Обе раскаивались.

— И обе предстали перед Одином.

— Да. — Её голос стал тише. — Он хотел казнить нас. Обеих. Фригга вступилась... за обеих. Один смягчил приговор — изгнание. Для обеих. — Подчёркнуто. — Просто в разные места.

Снова ложь.

Но хорошая ложь. Гладкая, непротиворечивая, с достаточным количеством правды, чтобы выглядеть убедительно. Если бы я не видел того, что видел в Лондоне, — мог бы и поверить.

Я не стал вскрывать обман. Не сейчас. Сначала — полная картина. Потом — давление.

— Спасибо, — я кивнул и встал. — Оставайся здесь. Охрана усилена, ты в безопасности.

— Вы остановите её?

— Я решу проблему.

— Пожалуйста, — она схватила мою руку, и прикосновение было тёплым, настоящим, отчаянным. — Не причиняйте ей вреда. Она моя сестра. Несмотря ни на что — моя сестра. Просто... остановите её. Помогите ей.

Слёзы на щеках. Дрожащие губы. Безупречное исполнение.

Какая из вас опаснее, — подумал я, глядя в её мокрые глаза, — та, что убивает открыто, или та, что убивает чужими руками?

Я высвободил руку и вышел.

***

Коридоры базы ЩИТа гудели, как улей, в который бросили камень.

Оперативники бегали между кабинетами, двери хлопали, голоса перебивали друг друга. Кто-то кричал в телефон. Кто-то склонился над мониторами, листая записи камер наблюдения. На одном из экранов — лицо Аморы, снятое наружной камерой: размытое, но узнаваемое. Золотистые волосы, высокие скулы, взгляд, от которого экран, казалось, нагревался.

Я шёл по коридору, невидимый в чужом облике, и думал.

Два источника. Две версии. Ни одной правды.

Лорелей лгала — в этом я был уверен. Но насколько? Какой процент её рассказа был выдумкой, а какой — искажённой правдой? Она признала участие в экспериментах, но переложила ответственность на сестру. Классика: дать часть правды, чтобы скрыть остальное.

Амора — другая сторона медали. Она убивала, оставляла трупы, шла к цели по прямой, не считаясь с потерями. Но её слова в Лондоне — «Триста лет она жила, пока я гнила» — звучали не как безумие. Как боль.

Шкатулка с руной памяти. Доказательства, сохранённые в материальной форме. Амора готовилась не к убийству — к суду. Хотела не просто уничтожить сестру, а разоблачить её.

А потом — уничтожить.

И слова Одина, которые теперь звучали совсем иначе: «Она была не единственной. В тех экспериментах участвовали двое. И второй понёс наказание. Другого рода».

Другого рода. Не изгнание. Не казнь. Что-то третье. Что-то, о чём Один не хотел говорить.

Сделка, — подумал я. — Лорелей сдала сестру в обмен на мягкий приговор. И Один это допустил — потому что ему было выгодно.

Одна ученица Фригги — устранена, заклеймена, выброшена. Вторая — прощена, устроена, стала подконтрольным агентом. Чистая политика. Та же логика, что с Хелой, — убрать неудобное, использовать полезное.

Мысль ещё не оформилась до конца, когда тишину разрезал вой сирены.

***

Красный свет залил коридоры — пульсирующий, тревожный. Динамики ожили:

— Внимание всему персоналу. Нарушение периметра. Несанкционированное проникновение. Уровень угрозы — красный. Все подразделения — протокол «Щит».

Я остановился. Потянулся к магическому фону.

И почувствовал её.

Амора. Близко — не снаружи, уже внутри. Она вошла тем же способом, что и я, — через людей. Через их желание подчиниться, помочь, открыть двери.

Спящие агенты проснулись.

Я увидел это на мониторе, мимо которого проходил: охранник у главного входа встал из-за стола, спокойно подошёл к панели управления и отключил турникеты. Его лицо было безмятежным. Счастливым. Он делал то, чего хотел больше всего на свете, — служить ей.

Второй — в оружейной. Заблокировал дверь изнутри, не выпуская остальных к арсеналу.

Третий — у пульта связи. Отключил экстренную линию с Вашингтоном.

Три агента. Три ключевые точки. Одновременно.

Она готовила это, — понял я. — Не импровизация — спланированная операция. Она знала, где ударить.

Крики в коридорах. Кто-то пытался восстановить связь, кто-то бежал к оружейной, кто-то — к выходу. Хаос, который она создала тремя точечными ударами, был элегантным в своей эффективности.

Основное освещение погасло — остались только красные аварийные лампы, заливающие всё кровавым полумраком. В этом свете коридоры выглядели чужими, чуждыми, словно серый бетон ЩИТа превратился в декорацию к какому-то мрачному спектаклю.

И на этой сцене появилась главная героиня.

Я почувствовал её приближение раньше, чем увидел. Волна — тёплая, тяжёлая, обволакивающая. Не магический удар — скорее запах, пропитывающий воздух. Цветочный, сладкий, с горькой нотой, от которой что-то сжималось внутри.

Она шла по коридору нижнего уровня — того самого, что вёл к зоне «С». Камеры ещё работали, и на одном из экранов я увидел её.

Золотистые волосы падали на плечи. Зелёное платье — не боевое, не практичное, скорее вечернее, — мерцало в красном свете аварийных ламп. Каблуки стучали по бетону — мерно, уверенно. Она шла не как захватчик. Как хозяйка.

Люди расступались перед ней. Не от страха — от восторга. Охранник, выбежавший из бокового коридора с оружием наперевес, замер на полушаге. Опустил ствол. Шагнул в сторону. На его лице расползалась улыбка — блаженная, пустая, абсолютно счастливая.

Она даже не посмотрела на него.

Четверо охранников у входа в зону «С» — те самые, вооружённые и настороженные, — лежали на полу к тому моменту, когда я добрался до нижнего уровня. Живые — грудные клетки поднимались и опускались. Но отключённые, погружённые в блаженный сон. Улыбки на всех четверых — одинаковые, пустые.

Дверь в зону «С» была открыта.

Амора входила в здание. ЩИТ не мог её остановить.

Я двинулся вперёд — мимо спящих охранников, через стальную дверь, в бетонное нутро защищённой зоны. Красный свет пульсировал на стенах, как биение чужого сердца.

Впереди — стук каблуков. Ровный, неторопливый.

Фригга предупреждала. Один отправил меня, потому что «эта миссия требует того, кто устойчив к манипуляциям». Что ж, сейчас мы это проверим.

Я шёл ей навстречу.

Глава 31. Чаровница

Я увидел её за поворотом — и на секунду забыл, зачем пришёл.

Фригга предупреждала. Один описывал. Я готовился — ментальные барьеры, йотунский контроль, холодная логика. Знал, что будет. Знал, как работает магия обольщения — теоретически, как человек, читавший о пожарах, знает, что огонь горячий.

Теория не помогла.

Амора стояла в коридоре перед открытой дверью зоны «С», и реальность вокруг неё слегка прогибалась — не физически, скорее на уровне восприятия. Как будто весь мир был фоном, а она — единственным объектом в фокусе. Золотистые волосы, зелёное платье, лицо, которое было невозможно описать, потому что слова для этого не изобретены. Не «красивое» — это было бы как назвать океан «мокрым». Что-то за пределами категорий.

Магия обольщения била не в разум — глубже. В позвоночник, в инстинкты, в ту часть мозга, которая отвечала за «хочу» ещё до того, как сознание успевало сформулировать вопрос «чего именно». Я чувствовал, как перехватывает дыхание, как теплеет кожа, как зрачки расширяются сами собой.

Йотунский холод поднялся изнутри — не по команде, по необходимости. Заморозил тепло, сковал инстинкты, вернул контроль. Не полностью — магия Аморы была слишком сильна для полного подавления, — но достаточно, чтобы мозг снова начал работать.

Амора повернулась.

Её глаза — зелёные, яркие, с вертикальными зрачками, как у кошки, — нашли меня в красном полумраке аварийного освещения. И в них мелькнуло что-то, похожее на удивление.

— Интересно, — сказала она.

Голос был частью оружия — низкий, с вибрацией, которая отдавалась где-то в основании черепа. Каждое слово — прикосновение.

— Обычно к этому моменту мужчины уже забывают своё имя, — она чуть склонила голову, изучая меня, как редкий экспонат в музее. — А ты стоишь. И даже дышишь. Почти ровно.

— Почти — ключевое слово, — признал я.

Честность обезоруживала лучше, чем бравада. Она ожидала самоуверенного ответа — получила правду.

— Локи, — она произнесла имя, словно пробуя на вкус. — Принц-изгнанник. Бог Лжи. Завоеватель Мидгарда. — Пауза. — Ручное чудовище Одина.

— Ты плохо информирована о последних событиях.

— О, я слышала. — Она сделала шаг вперёд. Каблук щёлкнул по бетону — звук был неожиданно громким в пустом коридоре. — Вторжение. Поражение. Возвращение в милость. И всё же — живой и свободный. — Ещё шаг. — Впечатляет. Или Один совсем потерял хватку.

— Последнее тоже возможно. Но это между нами.

Короткий смешок — неожиданно живой, без расчёта. Первая непроизвольная реакция. Я отметил: её можно удивить. Значит, можно сбить с ритма.

— Мне нужна только Лорелей, — голос изменился: мягче, тише, почти интимно. — Отойди, принц. Я заберу то, что принадлежит мне, и исчезну. Тихо, быстро, чисто. Никаких мёртвых смертных. Никакого хаоса.

— Ты уже создала хаос. Трое спящих агентов, отключённая связь, парализованная охрана. А ещё — четверо мёртвых в Лондоне. Мужчина под мостом. Трое в квартире на Уайтчепел-роуд.

Что-то дрогнуло в её лице — быстро, почти незаметно. Не вина. Раздражение.

— Они стояли между мной и тем, что мне нужно.

— Как стою сейчас я.

— Именно. — Она склонила голову. — Вопрос только в том, усвоил ли ты урок из Лондона — или мне придётся его повторить.

— Угрозы работают лучше, когда за ними стоит намерение. А ты пришла сюда не за мной.

Молчание. Она рассматривала меня — не как мужчину, как задачу. Я видел, как работает её разум: просчитывает варианты, оценивает угрозу, ищет слабости.

— Ты знаешь, что я могу с тобой сделать, — сказала она. Не вопрос — констатация.

— Можешь попробовать, — ответил я. — Но если не получится — ты потеряешь единственное преимущество. Прямо сейчас ты опасна, потому что я не знаю границ твоей силы. А ты — моей. Стоит ли разменивать неизвестность на уверенность?

Её губы дрогнули — не улыбка, обещание.

***

Она атаковала — не кулаком, не заклинанием. Улыбкой.

Магия обольщения хлынула волной — густой, тёплой, обволакивающей. Не грубый удар, как по агентам ЩИТа, а нечто тоньше: нить, нащупывающая трещину в защите. Прикосновение к тому, что спрятано глубже барьеров.

Одиночество.

Она нашла его мгновенно — как снайпер находит цель в толпе. Попаданец в чужом теле, в чужом мире, с чужими воспоминаниями. Тот, кто не может рассказать правду ни одному живому существу. Кто притворяется каждую секунду — перед Одином, перед Тором, перед Фриггой, перед самим собой.

Одиночество было настоящим. И магия Аморы ухватилась за него, как лиана за трещину в камне.

Ты не обязан быть один, — нашёптывал голос, которого не было. Не её голос — мой собственный, но переплетённый с чем-то чужим, мягким. — Она понимает. Она единственная, кто может понять...

Холод.

Йотунский, обжигающий, до костей. Я выпустил его не наружу — внутрь. Заморозил нить, не дав ей прорасти глубже. Лиана обледенела, стала хрупкой, рассыпалась.

Амора почувствовала — её глаза чуть расширились. Она ощутила природу моей защиты — не заклинание, не щит. Нечто врождённое, стихийное. Холод, который не укладывался в привычную картину асгардского принца.

— Любопытно, — произнесла она медленно. — Этот холод... не магия. Кровь. — Её взгляд стал цепким, изучающим. — Одинов найдёныш. Вот как.

Новость Асгарда не хранят секреты вечно. Слухи о моём йотунском происхождении ходили после суда — я знал это. Но одно дело слышать, другое — почувствовать. Она не просто знала. Она только что попробовала этот лёд на вкус.

— Неудобно, — добавила она. — Для нас обоих. Значит, в лоб не получится. Что ж.

Она щёлкнула пальцами.

Ничего не произошло. Или — ничего видимого. Но магический фон за моей спиной изменился: движение, шорох, шаги.

Я обернулся.

По коридору шли люди. Агенты ЩИТа — не трое спящих, которых я уже учёл. Другие. Те, которых я не проверил, проходя через верхние этажи слишком быстро. Они двигались ровно, синхронно, с одинаковыми улыбками на одинаково пустых лицах. У двоих в руках — оружие. Не направленное на меня. Пока.

Сколько ещё? — промелькнуло в голове. Я знал о трёх спящих — турникеты, связь, оружейная. Но Амора побывала здесь раньше. Успела коснуться тех, кого я не заметил.

— Не все мои подарки были на виду, — сказала Амора за спиной, словно прочитав мысли. — Некоторые я приберегла.

Человеческие щиты. Заложники, которые не знали, что они заложники.

— Ты не сможешь атаковать меня, не задев их, — продолжила она. — А ты не станешь. Я вижу, как ты на них смотришь. Ты слишком хорошо помнишь, чем заканчивается, когда смертные оказываются между асгардцами.

Нью-Йорк. Читаури. Тела под обломками. Она знала, куда бить.

Один из агентов — молодой парень с рыжими волосами — держал автомат так, словно забыл, что он у него в руках. Его глаза были открыты, но видели что-то другое. Что-то прекрасное, недоступное, существующее только в голове.

— Отпусти их, — сказал я. — Они ни при чём.

— Разумеется, ни при чём. Как и те, кто охраняет мою сестру. Как и вся эта организация, которая взяла предательницу под крыло. — Горечь в голосе — настоящая, не сыгранная. — Никто ни при чём. Все просто делают свою работу.

Она двинулась — не ко мне, мимо. К двери зоны «С», которая всё ещё была открыта.

Агенты перестроились, встав стеной между мной и Аморой. Живой барьер. Я мог бы пройти сквозь них — иллюзия невидимости, обход, скорость. Но они начали бы стрелять — не в меня, во всё, что движется. Амора заложила это в них, как мину: любая угроза хозяйке — открывать огонь.

Мне нужно было думать не как боец. Как маг.

***

Я не стал прорываться. Вместо этого — отступил.

Амора заметила. Бровь приподнялась.

— Благоразумие? От тебя?

— Осторожность, — поправил я, отступая ещё на шаг. — Это разные вещи.

Она усмехнулась и повернулась к зоне «С». Шагнула к двери.

И вошла в комнату Лорелей.

Которая была пуста.

Амора замерла на пороге. Стол. Два стула. Стакан воды. Камера под потолком. Никого.

— Что...

— Ты думала, я стоял в коридоре и разговаривал с тобой всё это время? — спросил мой голос. Не из коридора — изнутри комнаты. Из пустого стула, на котором секунду назад не было никого.

Иллюзия невидимости спала. Я сидел на стуле напротив пустого стола, закинув ногу на ногу. Спокойно. Расслабленно. Как будто ждал её в гости.

А тот Локи, что стоял в коридоре, — рассыпался зелёными искрами.

Твёрдая копия. Когда Амора вызвала своих агентов, она допустила единственную ошибку: отвлеклась. Ей хватило нескольких секунд, чтобы перестроить пешки. Мне хватило тех же секунд, чтобы скользнуть в невидимость и оставить вместо себя дубля. Копия продолжила разговор — с настоящими эмоциями, настоящим голосом. А настоящий я тем временем перевёл Лорелей двумя этажами выше: лёгкое внушение охраннику, три коридора и одна запертая дверь. Потом вернулся сюда, сел в пустой комнате и стал ждать.

Амора разговаривала с иллюзией — и не заметила.

Впервые с начала вечера я увидел на её лице настоящую эмоцию: шок. Чистый, неподдельный, без примеси игры.

— Ты... — она обернулась к двери. Агенты всё ещё стояли в коридоре, но им было не с кем сражаться — враг, которого они охраняли, оказался миражом. — Копия? Весь разговор?

— Не весь. Начало — я. Потом — подмена. Ты так увлеклась спектаклем с агентами, что не проверила.

Её лицо изменилось. Шок сменился чем-то другим — не яростью, как я ожидал. Интересом. Настоящим, неприкрытым, почти жадным.

— Бог Лжи, — произнесла она. — Ты действительно оправдываешь своё имя.

— Стараюсь.

— Где Лорелей?

— В безопасности.

— От меня — или от правды?

Хороший вопрос. Я не стал на него отвечать.

Амора шагнула в комнату. Дверь за ней не закрылась — но агенты остались в коридоре. Здесь, один на один, расклад менялся. Больше никаких щитов, никаких пешек. Только она и я — два мага в бетонной коробке.

Она села на стул напротив. Положила руки на стол — открытый жест, демонстративно безоружный.

— Ты мог её спрятать надёжнее, — сказала Амора. — Мог увести из здания. Мог отправить в Асгард через Биврёст. Вместо этого — остался. Ждал меня. — Прищур. — Почему?

— Потому что мне нужно понять, что происходит. Полную картину. Не версию Одина. Не версию Лорелей. Не версию из хроник, в которых три строчки вместо правды.

— И ты решил спросить у меня?

— Ты — единственная, кто заинтересован в правде. Лорелей заинтересована во лжи. Один — в удобстве.

Молчание. Амора смотрела на меня — долго, пристально. Без магии обольщения, без масок, без игры. Просто — изучала.

— Ты не похож на того Локи, о котором я слышала, — сказала она наконец.

— Я не тот Локи, о котором ты слышала.

— Очевидно. — Она откинулась на спинке стула. — Тот был сумасшедшим мальчишкой, который бросался на стены, чтобы доказать папочке, что достоин любви. Ты... что-то другое. Не могу понять, что именно.

— Может, расскажешь свою историю — и поймёшь.

Пауза. Она взвешивала. Не доверие — тактику.

— Мою историю, — повторила она. И что-то в её лице стало жёстче. — Ты хочешь, чтобы я раскрылась перед тобой. Перед лжецом. Перед сыном того, кто меня уничтожил.

— Я хочу понять, за что ты готова убить.

— За справедливость.

— Справедливость — или месть?

— А есть разница? — Она наклонилась вперёд, и в зелёных глазах полыхнуло что-то тёмное, старое. — Триста лет, Локи. Ты знаешь, что это такое — столько времени без дома, без имени, без права вернуться? Знаешь, каково это — выживать в чужих мирах, пока та, кто тебя предала, спит в тёплой постели под чужим именем?

— Расскажи.

— Нет. — Слово упало резко, как хлопок двери. — Ты не заслужил мою историю. Пока.

Она встала. Прошлась по комнате — три шага в одну сторону, три в другую. Движение хищника в клетке.

— Я скажу тебе одно. — Она остановилась. — Спроси своего отца. Спроси его, чья это была идея — сделка. Спроси, кто пришёл к нему первой. И спроси — спроси, Локи, — почему приговор был вынесен до того, как он выслушал обеих.

Каждое слово — как удар молотка по гвоздю. Не истерика, не крик. Точные, выверенные обвинения, за которыми стояли годы обдумывания.

— У меня есть доказательства, — добавила она тише. — Не слова. Не обвинения. Вещи, которые невозможно подделать, невозможно оспорить. Воспоминания, сохранённые в материальной форме. Но это — не для тебя. Это для суда.

— Какого суда?

Кривая улыбка.

— Того, которого мне так и не дали. Того, который мне должны.

— А если суда не будет — тогда что?

— Тогда, — она посмотрела мне в глаза, — я обойдусь без суда.

Без иронии. Без игры. Простое, спокойное признание намерения.

— А что потом? — спросил я. — Убьёшь Лорелей — и что? Вернёшься в скитания? С клеймом, которое теперь будет подкреплено трупом?

— Потом неважно.

— Неважно?

— Локи. — Её голос дрогнул — впервые за весь разговор. — Три века одиночества, ненависти, выживания. Я устала думать о «потом». Мне нужно только одно — чтобы она заплатила. Всё остальное... — жест рукой, — ...детали.

Я смотрел на неё — женщину, которой хватило трёхсот лет ярости, чтобы дойти до этой комнаты. Под красотой, под магией, под бронёй сарказма и хищного обаяния пряталось нечто знакомое. Усталость. Та, которую не лечит сон.

Фригга была права. Под яростью — одиночество. Много одиночества.

— У меня есть предложение, — сказал я.

— Нет.

— Ты даже не выслушала.

— Мне не нужны предложения. Мне нужна сестра. Скажи, где она.

— Нет.

Её глаза вспыхнули — не магией, просто злостью.

— Ты понимаешь, что я могу забрать это из твоей головы? — тихо спросила она.

— Попробуй.

Молчание. Мы смотрели друг на друга через стол, и воздух между нами загустел от невысказанного. Два мага, два обманщика, два изгнанника. Каждый — за своим фасадом.

Амора потянулась — не рукой, магией. Тонкое прикосновение к моему разуму, осторожное, как пальцы вора на замке. Нащупала барьеры. Надавила.

Йотунский лёд встретил её — не стена, лабиринт. Ложные ходы, тупики, зеркала, отражающие её собственные мысли обратно. Она пошла глубже — я позволил, до определённого предела. Пусть видит первый слой. Пусть думает, что прорвалась.

Она нашла образ — комнату. Лорелей за столом, охранники у двери. Третий этаж, правое крыло.

Амора отдёрнулась. Улыбнулась — победно.

— Третий этаж. Правое крыло.

— Ты уверена? — спросил я.

Что-то в моём тоне заставило её улыбку дрогнуть. Сомнение — мгновенное, но заметное.

— Ты лжец по природе, — сказала она медленно. — Ты мог подложить ложное воспоминание.

— Мог.

— Или мог оставить настоящее, зная, что я заподозрю ложь, и пойду искать в другом месте. Тогда настоящая комната — именно там, где я увидела.

— Тоже мог.

— Или третий вариант: ты спрятал ложь внутри правды, и настоящее местоположение отличается одной деталью.

Я молчал. Улыбался.

Амора откинулась на спинке стула и рассмеялась. Настоящим смехом — не декоративным, не рассчитанным. Усталым, злым, но живым.

— Невероятно, — повторила она. — Впервые за все эти годы я встретила кого-то, кому не могу доверять ни на слово. И это... — она покачала головой, — ...невероятно освежает.

— Рад помочь.

— Ты не помогаешь. Ты стоишь у меня на пути, и единственная причина, по которой я ещё не попыталась тебя убить, — это то, что ты интересен. Не влезай в мои дела, принц. Я тебя предупредила.

Она встала. Стул отъехал назад с тихим скрежетом.

— Я найду её без твоей помощи. И без подсказок из твоей очаровательной головы. У меня есть другие способы.

— У тебя есть и другие варианты, — сказал я. — Лучшие, чем труп.

— Лучшие для кого?

— Для тебя.

Она остановилась у двери. Полуобернулась. Аварийное освещение бросало на её лицо красные тени, и на мгновение маска упала — просто женщина, уставшая от бесконечного бега.

— Я знаю, что ты задумал, — сказала она тихо. — Ты хочешь предложить сделку. Компромисс. Политическое решение. Потому что ты тоже политик — как Один, как все они.

— Нет, — ответил я. — Я хочу предложить справедливость. Настоящую. Не месть — справедливость. Но для этого мне нужно время. И мне нужно, чтобы ты не убила никого в ближайшие сутки.

— Сутки, — она попробовала слово на вкус. — Триста лет — и ты просишь ещё одни сутки.

— Одни. Потом — если я не найду решения — я отойду. Слово Бога Лжи.

— Слово Бога Лжи, — повторила она. И улыбнулась — криво, горько, но без яда. — Знаешь, в этом есть своя честность. Когда лжец даёт слово, он хотя бы не притворяется, что оно нерушимо.

Она вышла. Каблуки простучали по коридору — мерно, уверенно. Очарованные агенты потянулись за ней, как утята за уткой. На пороге здания она отпустит их — я чувствовал, как нити контроля слабеют с каждым её шагом.

Она уходила. Не побеждённая — задумавшаяся.

Этого было достаточно.

***

На то, чтобы разобраться с последствиями, ушёл час.

Агентов, которых Амора использовала как марионеток, я нашёл на первом этаже — они стояли у выхода, растерянные, с мутными глазами и фрагментами чужих приказов в головах. Очарование спадало — грубо, оставляя после себя тошноту и головную боль. Амора не потрудилась снять его аккуратно.

Я помог. Не из альтруизма — каждый неадекватный агент с оружием был потенциальной проблемой.

Один из них — молодой парень с рыжими волосами, тот самый — плакал, когда пришёл в себя. Не от боли. От стыда.

— Я всё помню, — шептал он, глядя на свои руки. — Как стоял. Как держал автомат. Как был готов стрелять. И как хотел этого. Хотел защитить её. — Голос сорвался. — Я бы убил за неё. Любого. Вас. Своих. Кого угодно.

— Это была не ваша воля, — сказал я.

— Но это были мои руки.

Нечего было ответить. Он был прав.

Троих «спящих» — тех, что отключили турникеты, связь и оружейную — я нашёл на их постах. Они уже приходили в себя, но медленнее. Нити контроля вросли глубже, встроились в паттерны мышления. Снять их было сложнее, чем поверхностное очарование. Я работал осторожно, слой за слоем — как в Лондоне с охранником.

Двадцать минут на каждого. Выматывающая, ювелирная работа.

База приходила в себя. Связь восстановили. Свет вернулся. Кто-то из руководства — мужчина с серым лицом и холодными глазами, в идеально сидящем костюме, за которым угадывалась кобура — появился передо мной в сопровождении четырёх автоматчиков.

Он увидел меня — и замер. На долю секунды. Потом его рука дёрнулась к кобуре, и четыре ствола поднялись одновременно.

— Локи, — произнёс он. Не вопрос — констатация. В голосе — лёд и сталь. — Мне казалось, вас судили в Асгарде за то, что вы устроили в этом городе.

Его лицо я не узнал, но реакция была показательной. ЩИТ хранил досье. Наверняка с фотографиями, описаниями, уровнями угрозы. И моё лицо значилось в самом верху списка — рядом со словами вроде «читаури», «вторжение», «массовые жертвы».

— Судили, — подтвердил я. — И отправили сюда. По санкции Всеотца. Ваша «Лаура Рейнольдс» — подданная Асгарда, скрывающаяся под чужим именем. Женщина, которая только что прошла через вашу базу, — тоже. Это асгардское дело.

— Асгардское дело, — повторил он медленно. Стволы не опустились. — Вы привели на мою базу асгардскую угрозу, которая вывела из строя шестерых моих людей, и говорите мне, что это ваше дело?

— Она была здесь до меня. Я — тот, кто помешал ей забрать то, за чем она пришла. И тот, кто только что снял чары с ваших людей. Можете проверить — они подтвердят.

Пауза. Он взвешивал — не мои слова, а ситуацию. Я видел, как за холодными глазами работает расчёт: стрелять бесполезно, выгнать невозможно, игнорировать опасно.

— Усильте охрану Рейнольдс, — продолжил я. — Проверьте весь персонал — у вас могут быть ещё заражённые. И свяжитесь с Тором, если хотите подтверждения.

— Мы свяжемся, — пообещал он. В его тоне звучало не «мы проверим вашу историю», а «мы доложим о вашем присутствии на самый верх». — И, Локи — вы здесь на птичьих правах. Одно неверное движение, и мне плевать, чей вы сын и кто вас послал.

— Справедливо. — Я остановился на пороге. — Но ваше оружие, ваши стены, ваши протоколы — всё это бесполезно против того, с чем вы столкнулись. Магия не подчиняется вашим правилам. Единственное, что вы можете сделать, — не трогать ситуацию, пока я её не разрешу.

Серолицый сжал челюсти. Но он был достаточно умён, чтобы не спорить с ней. Пока.

Я вышел в ночь.

Нью-Йорк гудел вокруг — равнодушный, бессонный. Миллионы огней, миллионы жизней, ни одна из которых не подозревала, что в неприметном здании на окраине Манхэттена два асгардца только что разыграли партию, ставкой в которой была трёхсотлетняя ненависть.

Амора дала мне сутки. Не из доверия — из любопытства. Если предложение окажется пустым, она вернётся — и на этот раз не станет разговаривать.

Лорелей в безопасности — пока. Двумя этажами выше, с дополнительной охраной и руководством ЩИТа, которое теперь знало, что их «гость» из Асгарда — тот самый, из-за которого половина Мидтауна лежала в руинах год назад. Не лучшая стартовая позиция для сотрудничества. Но Аморе придётся начинать поиск с нуля — а это выигрыш.

Мне нужна была правда. Не намёки Аморы — какими бы точными они ни казались. Не заученная ложь Лорелей. Полная картина — из первых рук, от обеих сторон, без масок.

Одна сестра бросила мне обвинения вместо истории. Вторая — слёзы вместо правды.

Завтра я вернусь к обеим. К Лорелей — за настоящей версией, без камер и без спектакля. К Аморе — за доказательствами, которые она хранила в шкатулке с руной памяти.

А потом — к Одину. За ответами на вопросы, которые он не хотел слышать.

Двадцать три часа.

Я поднял воротник пальто и шагнул в толпу.

Глава 32. Правда Лорелей

Утро наступило серым и безразличным — как и положено нью-йоркскому утру в конце октября.

Я провёл ночь в отеле на Пятой авеню — лёгкое внушение портье, и номер нашёлся без лишних вопросов, — и большую часть этих часов не спал. Думал. Раскладывал куски по полкам, искал стыки, проверял на прочность.

Три источника. Три версии. И промежуток в несколько столетий, заполненный ложью с обеих сторон.

Лорелей: «Мы обе попались. Обе понесли наказание. Просто... разное.»

Амора: «Спроси, кто пришёл к нему первой. И спроси — почему приговор был вынесен до того, как он выслушал обеих.»

Один: «Понёс наказание. Другого рода.»

Три голоса. Три фрагмента. Одна картина — если правильно повернуть.

К девяти утра я стоял перед знакомым серым зданием на западе Манхэттена.

***

Охрана на входе сменилась — видимо, после вчерашнего ЩИТ пересмотрел протоколы. Новые лица, новое оружие, и взгляды, которые не оставляли сомнений: меня ждали. Не с распростёртыми объятиями.

Серолицый — тот самый, из вчерашнего, — встретил меня у турникетов. Без автоматчиков, но и без улыбки.

— Локи, — произнёс он тоном человека, вынужденного произносить имя таракана, которого не удалось раздавить.

— Доброе утро. Я к Рейнольдс.

— Знаю. — Он протянул пропуск. Настоящий, с моей фотографией — где они её взяли? Камеры, разумеется. Камеры, которые вчера работали даже при отключённом основном освещении. — Гостевой доступ. Действителен двенадцать часов. Вас будут сопровождать.

Два агента в чёрном встали по бокам. Не конвой — почётный эскорт. Формальная разница, одинаковое количество стволов.

— Мы связались с вашим братом, — добавил серолицый. Слово «брат» он произнёс так, словно оно было ненадёжно. — Он подтвердил. Неохотно.

— Тор и неохота — старые друзья.

Серолицый не улыбнулся. Но дорогу не перегородил.

Меня провели новым маршрутом — не тем, по которому я ходил вчера. Другие коридоры, другие повороты, другие камеры. ЩИТ учился быстро: даже если визит вежливый, нет причин показывать гостю то же помещение дважды.

Лорелей перевели. Не на два этажа выше, как я устроил вчера, — в другое крыло. Глубже, ниже, за двойными стальными дверями с биометрическим замком. Четверо охранников — двое снаружи, двое внутри. И, я готов был поспорить, какой-нибудь снайпер за зеркальным стеклом.

Впечатляет. Жаль, что бесполезно.

— Мне нужна комната без камер, — сказал я серолицему. — И без наблюдения.

— Это база ЩИТа, а не комната для свиданий.

— Информация, которую я намерен получить, не предназначена для ваших протоколов. Асгардская юрисдикция. Вы можете стоять за дверью, держать оружие наготове и молиться своим богам. Но камеры — выключить.

Пауза. Он взвешивал.

— Дверь остаётся незапертой, — сказал он наконец.

— Разумеется.

Камеры мигнули и погасли.

***

Лорелей подняла голову, когда я вошёл.

На ней было то же самое — облегчение, дрожь, благодарность. Заученная мелодия, первый такт которой я уже слышал вчера. Но сегодня я не собирался дослушивать.

— Вы вернулись! Слава Норнам, я думала...

— Хватит, — сказал я.

Одно слово. Без театральности, без давления, без нажима. Просто — констатация. Как выключатель: щёлк, и свет погас.

Лорелей осеклась. Облегчение на её лице застыло — как маска, которую забыли снять.

Я сел напротив. Положил руки на стол — ладонями вниз, пальцы расслаблены. Ни угрозы, ни дружелюбия. Рабочая поза.

— Вчера я разговаривал с тобой, — начал я. — Ты рассказала мне версию, в которой ты — жертва, Амора — безумица, а эксперименты — трагическая случайность. Красивая версия. Отрепетированная.

— Я не понимаю, что вы...

— Но прежде чем я добрался до тебя, я побывал в Лондоне. — Я загнул палец. — Газетная вырезка в квартире на Уайтчепел-роуд: «Лаура Рейнольдс, предположительно работающая на засекреченное подразделение американской разведки». — Второй палец. — Мёртвый агент ЩИТа под мостом Ватерлоо — Амора вытянула из него адрес этой базы вместе с жизнью. — Третий. — И шкатулка.

Лорелей молчала. Её руки, сцепленные на столе, не дрогнули — но костяшки побелели.

Пауза. Я дал слову повиснуть.

— Шкатулка с руной памяти. Пустая, когда я её нашёл, — содержимое Амора забрала с собой. Но отпечаток остался. Воспоминания, сохранённые в материальной форме. Старая техника, энергозатратная, почти забытая. Никто не стал бы тратить столько сил на пустяк.

Лорелей не шевелилась.

— Она везёт с собой доказательства, — сказал я. — И судя по тому, как тщательно она готовила каждый шаг — Лондон, Париж, Нью-Йорк, — это не припадок безумия. Это план. Долгий, продуманный план. Не поведение безумицы, Лорелей. Поведение обвинителя.

Тишина. Где-то за стенами гудела вентиляция — монотонно, безразлично.

— Она вам солгала, — сказала Лорелей. Голос изменился — тише, ровнее. Первый слой упал. — Что бы она ни показала в тех воспоминаниях — это можно подделать. Она мастер иллюзий.

— Руна памяти не хранит иллюзии. Это одно из её свойств — записывается только пережитое. Ты это знаешь. Вы обе учились у Фригги.

Удар попал в цель. Лорелей прикрыла глаза — на секунду, не дольше. Когда открыла — в них было что-то новое. Не страх. Расчёт.

— Допустим, — произнесла она медленно. — Допустим, я не рассказала вам всё. Допустим, моя роль была... значительнее, чем я описала. Это ничего не меняет. Амора — убийца. Она убила людей здесь, в Лондоне, в Париже. Что бы ни произошло между нами — это не даёт ей права...

— Не даёт, — согласился я. — Но мы сейчас говорим не о её правах. Мы говорим о твоей лжи.

Второй слой. Частичное признание: «Моя роль была значительнее». Шаг назад, чтобы не отдать всё. Классика — признать мелочь, чтобы спрятать главное.

— Расскажи мне про аудиенцию, — сказал я.

— Какую аудиенцию?

— Ту, которую ты попросила у Одина. Наедине. Без сестры.

Тишина. Другая — гуще, тяжелее. Лорелей смотрела на меня, и впервые за оба наших разговора я видел в её глазах не игру, а настоящий страх. Не «как мне выбраться», а «откуда он знает».

— Кто вам рассказал? — спросила она. Тихо, почти шёпотом.

— Неважно. Расскажи свою версию. Пока я ещё слушаю.

— Мою версию... — Она усмехнулась — и усмешка была горькой, усталой, совсем не похожей на ту мягкую испуганную женщину, которая вчера хватала меня за руку. — Мою версию никто не спрашивал. Никогда. Одину она была не нужна — у него была своя. Аморе — тем более.

— Я спрашиваю.

— Зачем?

— Потому что скоро Амора вернётся. И если к тому моменту у меня не будет полной картины — я не смогу остановить то, что произойдёт. Ни для тебя, ни для неё.

Лорелей откинулась на спинке стула. Скрестила руки — закрытый жест, защитный. Маска «жертвы» окончательно упала. Передо мной сидела другая женщина — жёсткая, умная, холодная. Та, которая три столетия выживала под чужим именем и ни разу не попалась.

— Хотите правду, принц? — спросила она. И в слове «принц» впервые не было ни страха, ни почтения. Только ирония. — Правда в том, что Амора не ошибается. Не во всём.

***

— Эксперименты были моей идеей.

Она произнесла это ровно, без драмы. Как бухгалтер, зачитывающий статью расходов.

— Не Аморы. Моей. Она была талантливее — да. Сильнее — безусловно. Но я была умнее. Я видела, куда можно двигаться, чего не хватает. Магия разума в Асгарде застряла на уровне иллюзий и внушения. Я хотела пойти дальше — глубже. Полная перестройка сознания. Не контроль, а... переписывание.

— Опасная территория.

— Все территории опасны, если идти достаточно далеко. — Тень прежней усмешки. — Амора загорелась. Она всегда загоралась, когда пахло чем-то запретным. Мы работали вместе — на равных, что бы она ни утверждала. Результаты были... впечатляющими. Пока не перестали быть.

— Подопытный.

— Стражник. Добровольцем — или так ему казалось после моего внушения. — Ни тени раскаяния. — Мы хотели проверить, можно ли полностью стереть одну личность и записать другую. Теоретически — можно. Практически... — пауза, — ...он не выдержал. Разум не выдержал. Тело прожило ещё два дня.

Она описывала убийство так, как повар описывает неудавшийся рецепт. Что-то во мне — то, что осталось от московского сисадмина, — дёрнулось от отвращения. Я задавил это. Сейчас — не время.

— Скрыть не удалось.

— Нет. Один узнал в тот же день — у него хватало шпионов. Вызвал нас обеих. — Лорелей посмотрела в стол. — Он был в ярости. Настоящей, не показной. Я видела Одина злым — это... незабываемое зрелище. Фригга умоляла за нас. Обеих. Он согласился на изгнание вместо казни.

— Для обеих.

— Для обеих. — Она подняла глаза. — И тогда я поняла, что изгнание — это конец. Для нас обеих — конец всего. Ни магии, ни статуса, ни дома. Скитания по чужим мирам. Вечность.

— И ты нашла выход.

— Я нашла рычаг. — Голос стал твёрже. — Попросила аудиенцию. Наедине, без Аморы. Один согласился — ему было любопытно. Он всегда любопытен, когда чувствует, что кто-то готов торговаться.

— Что ты ему предложила?

Лорелей помолчала. Не ради эффекта — собираясь с духом. Даже для неё это стоило усилия.

— Показания. Полные, подробные. Против Аморы. Моя версия событий, в которой я — младшая сестра, увлечённая старшей на опасный путь. Невольная соучастница, действовавшая под давлением. А Амора — единственный вдохновитель, организатор, исполнитель.

— Ложь.

— Ложь, — подтвердила она без колебаний. — Но убедительная. С деталями, которые подтверждались косвенными доказательствами. Амора действительно была сильнее, действительно вела основную часть работы. Нужно было лишь... сместить пропорции. Превратить «на равных» в «под принуждением».

Я молчал. Она продолжила.

— Один выслушал. Не перебивал. Потом сказал: «Хорошо». Одно слово. И я поняла — сделка состоялась.

— Он знал, что ты лжёшь.

Это не было вопросом. Лорелей ответила всё равно:

— Разумеется, знал. Он — Всеотец. Он видел каждую трещину в моей истории. Но ему было выгодно. Одна ученица Фригги — устранена, заклеймена, выброшена за пределы Девяти миров. Угроза нейтрализована. Вторая — обязана Одину всем. Жизнью, свободой, именем. Подконтрольна. Полезна. Тихая пешка на далёкой доске.

Один не был злым. Он был рациональным. И в этом была его главная жестокость.

— Что стало с Аморой после приговора? — спросил я.

— Не знаю. — И впервые мне показалось, что она говорит правду. — Я не видела, как её уводили. Не слышала, как зачитывали окончательный приговор. Меня увели раньше — через боковую дверь, чтобы мы не встретились. Следующее, что я помню, — Биврёст. Мидгард. Дождь.

— И ты ни разу не пожалела.

Лорелей посмотрела мне в глаза. Долго. Без масок, без игры, без расчёта. И то, что я увидел, было страшнее любой маски.

Пустота.

— Жалость — роскошь, принц. Я выбрала между своей жизнью и её. Любой бы выбрал так же.

— Нет, — сказал я. — Не любой.

— Тогда вы — исключение. Или лжец.

Хороший удар. Я не стал отвечать.

***

— Зачем ты рассказала мне это? — спросил я после паузы. — Ты могла продолжать лгать. Я бы не смог доказать...

— Могли бы. — Она перебила спокойно. — У Аморы — шкатулка. Руна памяти. Мои собственные слова, сказанные при ней до того, как я решила торговаться. Если она покажет это Одину — моя версия рассыплется. Вы это знаете. Я это знаю. Продолжать лгать — терять время, которого у нас нет.

Прагматизм. Чистый, холодный, без примеси морали. Она не раскаялась — она просчитала.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Выжить. — Просто, без драмы. — Амора хочет моей смерти. Один хочет тишины. Вы хотите... — она прищурилась, — ...чего-то, чего я пока не понимаю. Но вы — единственный, кто предложил мне хоть какой-то вариант, кроме трупа.

— Варианты есть. Но ни один тебе не понравится.

— Мне не нравится ничего из того, что происходит в последние три дня. Это не помешало мне дожить до утра.

Я встал. Прошёлся по комнате — четыре шага в одну сторону, четыре в другую.

— Ты возвращаешься в Асгард, — сказал я.

— Нет.

— Не просьба.

— Меня казнят.

— Не казнят. Я не позволю.

— Вы? — В её голосе впервые прорезалось что-то, похожее на настоящие эмоции. Не страх — отчаянный, злой смех. — Вы — позволите? Вы — принц на испытательном сроке, которого Один отправил на Мидгард, чтобы убрать с глаз. Что вы можете гарантировать?

— Суд, — ответил я. — Настоящий. Не тот фарс, который устроил Один в прошлый раз. Ты даёшь показания — подлинные. Амора предоставляет доказательства. Один пересматривает приговор. Клеймо с Аморы снимается.

— А со мной что будет?

— Наказание. За ложные показания. За соучастие в убийстве. Заточение — не вечное, но ощутимое.

Лорелей побледнела.

— Вы предлагаете мне сдаться. Добровольно.

— Я предлагаю тебе альтернативу. Вариант первый: ты возвращаешься, даёшь показания, получаешь срок. Тяжело, унизительно, но — живая. Вариант второй: я ухожу. Амора возвращается. И решает вопрос по-своему.

— Есть третий вариант. Я исчезаю. Новое имя, новая страна...

— Она найдёт тебя. Она тебя уже нашла — через океан, через века, через все твои фальшивые имена. Бежать некуда, Лорелей. Это кончилось.

Тишина. Тяжёлая, давящая. За стенами — шаги охранников, гудение вентиляции, далёкий щелчок клавиатуры. Мир продолжал жить, не замечая, что в этой бетонной коробке решалась трёхсотлетняя судьба.

Лорелей закрыла глаза. Открыла. Посмотрела на свои руки — те самые, которые вчера хватали мою ладонь в порыве отрепетированного отчаяния. Сейчас они лежали на столе неподвижно. Руки женщины, которая наконец перестала играть.

— Гарантии, — сказала она. — Мне нужны гарантии, что Амора не доберётся до меня в Асгарде. Что суд будет судом, а не расправой. Что Один не решит, что проще меня казнить, чем объяснять, почему он солгал.

— Гарантия одна. Моё слово.

— Слово принца, которого называют Богом Лжи. — Она покачала головой. — Парадокс.

— Парадокс — это всё, что у тебя есть.

Долгое молчание. Потом — выдох. Не согласие. Капитуляция.

— Когда? — спросила она.

— Скоро. Сначала мне нужно убедить вторую половину этого уравнения.

— Амору. — Лорелей хмыкнула — невесело, хрипло. — Удачи. Она меня ненавидит сильнее, чем любит справедливость.

— Посмотрим.

Я направился к двери. Остановился.

— Последний вопрос. Ты когда-нибудь пыталась её найти? За все эти годы. Написать. Передать что-то.

Лорелей долго не отвечала. Когда ответила — голос был ровным, пустым.

— Нет.

Ни оправданий, ни объяснений. Просто — нет. Три столетия, и ни одной попытки.

Я вышел и закрыл за собой дверь.

***

Серолицый ждал в коридоре — с двумя агентами, планшетом и выражением лица, которое говорило: «Я слышал каждое слово, несмотря на ваши камеры».

— Асгардская юрисдикция, — напомнил я.

— Разумеется. — Он убрал планшет. — Рейнольдс остаётся здесь?

— Пока — да. Возможно, ненадолго. Мне нужно будет забрать её.

— Забрать. — Он произнёс это так, словно я попросил увести из-под стражи серийного убийцу. Что, технически, было недалеко от истины. — Куда?

— В Асгард. Для суда.

— Нашего суда будет недостаточно?

— Ваш суд не имеет юрисдикции над асгардскими подданными. И, — я позволил себе тень улыбки, — у вашего суда нет инструментов для работы с подозреваемой, чья основная специальность — магия подчинения. Сколько ваших людей она очарует по дороге в зал заседаний?

Аргумент был грубым. Но действенным. Серолицый сжал челюсти.

— Мне нужно разрешение сверху.

— Получите. Я подожду.

— А если не получу?

— Тогда мне придётся забрать её без разрешения. И вам это понравится ещё меньше.

Мы смотрели друг на друга — несколько секунд, которые тянулись, как минуты. Потом серолицый отвернулся, достал телефон и вышел из коридора. Набирал номер, не оборачиваясь.

Я прислонился к стене и закрыл глаза.

Итак. Лорелей согласилась — не от раскаяния, от безвыходности. Хрупкое согласие, построенное на страхе: Аморы — больше, чем Одина. Это ненадёжный фундамент, но другого не было.

Оставалась Амора.

Та, которая ждала этого дня дольше, чем существовали некоторые государства на этой планете. Та, которая пришла не за компромиссом — за кровью. Убедить её принять справедливость вместо мести — задача, перед которой битва с Горром казалась упражнением на разминку.

Но у меня было кое-что, чего не было вчера.

Правда. Полная, некрасивая, подтверждённая обеими сторонами. И план, который — если всё пойдёт правильно — даст Аморе то, чего она хотела на самом деле. Не труп сестры. Реабилитацию. Имя. Свободу.

Осталось убедить её, что это — ценнее, чем месть.

Я оттолкнулся от стены и вышел на улицу. Где-то в этом городе Амора ждала моего ответа.

Пора было его дать.

Глава 33. Сделка

Найти Амору оказалось проще, чем я ожидал.

Она не пряталась. Её магический след тянулся по городу — не яркий, не кричащий, но и не скрытый. Нить силы, оставленная намеренно. Приглашение. Или ловушка. С Аморой разница была непринципиальна.

След вёл на север — через Центральный парк, мимо музея Метрополитен, дальше, к Гарлему. Я шёл пешком — не из любви к прогулкам, а потому что думал. А думать на ходу у меня получалось лучше, чем на месте.

Нью-Йорк днём выглядел иначе. Не мрачная декорация для шпионских игр — живой, шумный, раздражающий город, набитый людьми, которые спешили куда-то с таким рвением, словно от этого зависела судьба мироздания. Автомобильные гудки, запах кофе и жареного мяса из уличных лотков, чей-то смех, чей-то крик. Обычная жизнь обычного мира.

Мира, в котором две асгардки готовы были устроить бойню из-за трёхсотлетней обиды.

След оборвался на крыше заброшенного многоэтажного здания в северном Гарлеме. Пожарная лестница, ржавая дверь, выбитые окна на верхних этажах. Район, который город забыл — или делал вид, что забыл.

Я поднялся по лестнице. Не торопясь, не скрываясь. Она знала, что я иду. Знала с того момента, как я взял след.

Крыша. Гудрон, антенны, голубиный помёт. И Амора — на самом краю, спиной к пропасти, лицом к городу. Ветер трепал золотистые волосы. Зелёное платье сменилось чем-то более практичным — тёмная куртка, брюки, сапоги. Боевая одежда. Она готовилась не к разговору.

— Сутки ещё не прошли, — сказал я, останавливаясь в десяти шагах.

— Восемнадцать часов, — ответила она, не оборачиваясь. — Я считала.

— Тогда у меня есть время.

Она обернулась. Без магии обольщения, без маски, без игры. Просто женщина — уставшая, настороженная, опасная. Зелёные глаза с вертикальными зрачками нашли мои, и я увидел в них то, чего не было вчера.

Надежду. Крошечную, задавленную, спрятанную так глубоко, что сама Амора, возможно, не знала о ней. Но она была — как угли под пеплом.

И именно это делало следующие минуты самыми опасными. Потому что нет ничего страшнее, чем разочаровать того, кто почти перестал надеяться.

— Говори, — сказала она. — У тебя одна попытка.

— Я знаю правду.

Амора не пошевелилась. Ветер дёрнул полу её куртки.

— Чью правду? — спросила она. — Лорелей?

— Её. И твою. И ту часть, которую Один спрятал за словами «это не имеет отношения к миссии».

Молчание. Она ждала.

— Эксперименты были идеей Лорелей, — сказал я. — Не твоей. Ты была сильнее, талантливее — но замысел принадлежал ей. Когда подопытный погиб, Один хотел казнить обеих. Фригга вступилась. Он согласился на изгнание.

— Это я знаю, — резко. — Дальше.

— Дальше — Лорелей попросила аудиенцию. Наедине. Без тебя. И предложила Одину сделку: полные показания против старшей сестры в обмен на мягкий приговор. Она преувеличила твою роль. Представила себя жертвой принуждения. А ты получила клеймо единственного организатора и изгнание без права возврата.

Амора слушала — неподвижно, как статуя. Только руки — медленно, почти незаметно — сжались в кулаки.

— Один знал, что показания ложные, — продолжил я. — Знал — и принял. Потому что ему было выгодно. Одна проблема — устранена. Вторая — подконтрольна. Чистый результат.

— Это, — произнесла Амора тихо, — мне тоже известно. Я ждала не пересказа. Я ждала, что ты с этим сделаешь.

— Лорелей призналась.

Тишина. Другого качества — не напряжённая, а оглушённая.

— Что?

— Сегодня утром. Я вернулся на базу, предъявил ей то, что знал. Она пыталась держать фасад — слой за слоем. Отрицание, потом частичные признания, потом торг. — Я сделал шаг вперёд. — Но в конце концов она рассказала. Всё. Своими словами, без принуждения. Что эксперименты — её идея. Что сделка с Одином — её инициатива. Что показания — ложь.

Амора смотрела на меня. Не моргая. Зрачки — узкие, вертикальные — расширились.

— Почему? — Одно слово, но за ним стояло всё: недоверие, подозрение, страх. — Почему она призналась?

— Потому что у неё не осталось выбора. Я показал ей, что знаю о шкатулке. О руне памяти. О доказательствах, которые ты везёшь с собой. Она поняла, что ложь больше не защитит — и выбрала капитуляцию вместо разоблачения.

— Капитуляцию перед кем? Перед тобой?

— Передо мной. И перед реальностью.

Амора отвернулась. Снова — лицом к городу, спиной ко мне. Её плечи напряглись, потом — медленно — расслабились. Я видел, как она дышит: глубоко, размеренно, контролируя каждый вдох. Человек, который привык не показывать, что чувствует.

— Она плакала? — спросила Амора.

Странный вопрос. Я ответил честно:

— Нет. Торговалась.

Короткий выдох — то ли смех, то ли рыдание, задавленное на полпути.

— Это на неё похоже.

***

— У меня есть предложение, — сказал я. — На этот раз — настоящее. С деталями.

Амора повернулась. Скрестила руки.

— Слушаю.

— Лорелей возвращается в Асгард. Добровольно — насколько это слово применимо. Даёт показания перед Одином. Настоящие, подтверждённые твоими доказательствами из шкатулки. Один пересматривает приговор. Клеймо «опасного преступника» снимается. Ты получаешь реабилитацию.

— А Лорелей?

— Наказание. Заточение. Срок — не мне решать, но ощутимый. Она заплатит. Не смертью — но заплатит.

— Не смертью, — повторила Амора. И в её голосе было что-то, от чего по спине пробежал холод. Не ярость. Разочарование. — Ты обещал справедливость. Справедливость — это когда цена соответствует долгу. Она украла у меня три столетия. Три столетия! Жизнь, имя, дом, всё — и ты предлагаешь ей... заточение?

— Я предлагаю тебе кое-что ценнее её трупа.

— Ничто не ценнее.

— Свобода — ценнее.

Она замолчала. Я продолжил — осторожно, взвешивая каждое слово.

— Ты убьёшь Лорелей — и что получишь? Тело. Удовлетворение, которое продержится час. Может, день. А потом — пустота. Ты останешься тем же, чем была вчера: изгнанницей, преступницей, беглянкой. С клеймом, которое теперь подкреплено убийством. Без дома, без имени, без будущего.

— У меня и так нет будущего.

— Неправда. И ты это знаешь, иначе не стала бы хранить доказательства. Не стала бы готовить шкатулку с руной памяти. Ты готовила не убийство — ты готовила суд. Ты сама мне это сказала.

Удар попал точно. Амора дёрнулась — едва заметно, но я увидел. Её собственные слова, брошенные обратно. Она сказала «это для суда» — не для мести. Где-то под слоями ярости и отчаяния жила женщина, которая хотела не крови. Признания. Оправдания.

— Суд, — повторила она. Слово прозвучало хрупко, как стекло. — Суд Одина. Того самого Одина, который принял ложные показания и выбросил меня из Девяти миров. — Горький смех. — И ты веришь, что он пересмотрит?

— Я заставлю его пересмотреть.

— Как?

— Публичность. Факты. Свидетельские показания. Доказательства, которые невозможно спрятать. Фригга — на нашей стороне. Она учила вас обеих. Она захочет знать правду — и не позволит Одину замять это.

— Фригга... — голос дрогнул. Впервые — не от злости. — Она знает?

— Узнает. От меня. С полной картиной. И она не промолчит.

Амора отвела взгляд. Посмотрела на город — на бесконечную россыпь крыш, антенн, водонапорных башен. Где-то внизу ревели машины. Где-то кричали дети. Обычный мир, которому не было дела до двух асгардцев на крыше.

— Почему? — спросила она. Тихо, без вызова. — Зачем тебе это? Один тебя не благодарит за правду. Скорее наоборот.

— Может, я просто не люблю несправедливость.

Она повернулась ко мне. Посмотрела — долго, пристально, как рентгеном.

— Нет. Этого недостаточно. Попробуй ещё раз.

Я мог бы солгать. Придумать красивый мотив, обернуть его в благородные слова. Она бы не поверила — но могла бы принять, как принимают вежливую ложь.

Вместо этого я сказал правду. Обе правды.

— Потому что я знаю, каково это — быть инструментом в руках Одина. Быть использованным и выброшенным, когда перестаёшь быть полезным. — Пауза. — И потому что враг, который тебе должен, полезнее трупа.

Два мотива. Один — личный, болезненный, настоящий. Второй — прагматичный, холодный, тоже настоящий. Ни один не исключал другого. Ни один не был ложью.

Амора смотрела на меня. Потом — впервые за весь разговор — улыбнулась. Не хищно, не горько, не декоративно. Просто улыбнулась. Устало и удивлённо, как человек, обнаруживший цветок в трещине асфальта.

— Честный ответ, — сказала она. — От лжеца. Впечатляет.

— Стараюсь.

— Не старайся. Это делает тебя предсказуемым.

***

— Условия, — сказала Амора.

Мы сидели на краю крыши — рядом, но не касаясь. Ноги свисали в пустоту. Двенадцать этажей до асфальта. Для асгардца — неудобство. Для смертного — конец.

— Слушаю.

— Первое. Шкатулку я отдаю лично. Не тебе — суду. Я хочу видеть лицо Одина, когда он поймёт, что доказательства существуют.

— Сложно. Асгард для тебя закрыт.

— Тогда открой. Это часть сделки.

Я подумал. Провести изгнанницу через Биврёст — Хеймдалль не пропустит без прямого приказа Одина. Но тропы между мирами... Если провести Амору тропой, минуя Биврёст, и доставить прямо к тронному залу...

— Допустим. Дальше.

— Второе. Если Один откажет — если он замнёт дело, спрячет показания, найдёт способ вывернуться, — ты обеспечишь справедливость лично. Не знаю как. Это твоя проблема. Но результат должен быть.

Тяжёлое условие. По сути — обещание пойти против Одина, если понадобится. Обещание, которое может стоить мне всего, что я с таким трудом выстроил: статуса, доверия, свободы.

Но я посмотрел на женщину рядом — на тёмные круги под глазами, на руки, сжатые на коленях, на линию плеч, которые несли невидимый груз, — и подумал: а чего стоит всё это, если построено на чужой лжи?

— Согласен, — сказал я. — Если Один откажет — я найду способ. Слово.

— Слово лжеца, — уточнила она. Но без яда.

— Единственное, что у меня есть.

Амора кивнула. Медленно, один раз. Как человек, ставящий подпись под документом, который меняет всё.

— Третье, — сказала она. И голос стал тише, осторожнее. — Лорелей. Я хочу... — пауза, подбор слов, — ...увидеть её. До суда. Не для того, чтобы убить. Просто — увидеть.

Я ждал продолжения. Его не было.

— Зачем?

— Не твоё дело.

Я мог надавить. Не стал.

— Хорошо. Под моим присутствием.

— Под твоим контролем, — поправила она. — Это разные вещи. Но — ладно.

***

Мы замолчали. Тишина — не тяжёлая, не напряжённая. Другая. Как пауза между актами спектакля, когда декорации уже сменились, но свет ещё не зажёгся.

Ветер стих. Солнце клонилось к закату, и город внизу постепенно зажигал огни — окно за окном, этаж за этажом, как будто кто-то рассыпал горсть углей по тёмной ткани.

— Фригга, — произнесла Амора. Не вопрос. Имя, сказанное так, как говорят о потерянном. — Как она?

— Хорошо. Сильная. Мудрая. Не изменилась.

— Она всегда была лучше нас всех. — Амора смотрела на закат, и что-то в её лице смягчилось — жёсткие линии расплылись, хищный прищур ушёл. На мгновение — только на мгновение — я увидел ту, кем она была до изгнания. Ученицу. Девочку, которая пришла во дворец учиться магии и нашла в королеве то, чего не было в собственной матери.

— Она о тебе помнит, — сказал я. — И она будет рада узнать правду.

— Рада — вряд ли. — Усмешка, но мягкая. — Правда о том, что одна её ученица предала другую, а муж это покрыл? Не думаю, что это повод для радости.

— Повод — для действия. Фригга не из тех, кто молчит, когда видит ложь.

— Нет. Не из тех.

Снова тишина. Город внизу жил своей жизнью. Где-то выла сирена. Где-то играла музыка.

— Ты странный, — сказала Амора. Без подвоха, без игры. Наблюдение.

— Мне это говорили.

— Нет, я серьёзно. Ты — принц Асгарда, Один послал тебя меня остановить. Вместо этого ты выслушал обе стороны, вытряс из сестры правду и пришёл ко мне с предложением, которое может стоить тебе положения при дворе. Зачем?

— Я уже ответил.

— Ты дал мне два мотива. Оба настоящие. Но есть третий, который ты не назвал.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня — спокойно, без нажима. Зелёные глаза с кошачьими зрачками. Красивые. Опасные. Умные.

— Может быть, — сказал я. — Но третий мотив — это уже тема для другого разговора. Когда всё закончится.

— Когда всё закончится, — повторила она. И в этих словах было то, чего я не слышал от неё раньше.

Будущее. Она говорила о будущем.

Я встал. Отряхнул ладони от гудрона.

— Мне нужна шкатулка. Хотя бы на время — показать Одину до аудиенции, чтобы он понял, что отступать некуда.

— Нет. Шкатулку я приношу лично.

— Амора...

— Это не обсуждается. — Сталь в голосе. — Три столетия я хранила эти воспоминания. Они — моё оружие. Единственное, что у меня осталось. Я не отдам его тому, кого знаю меньше суток, каким бы интересным он ни был.

Справедливо. Я бы на её месте сказал то же самое.

— Хорошо. Тогда — завтра. Я возвращаюсь в Асгард с Лорелей. Готовлю почву. Фригга, закрытая аудиенция. Ты приходишь через тропу — я покажу дорогу. С шкатулкой и доказательствами.

— И если что-то пойдёт не так?

— Тогда мы импровизируем. Я в этом хорош.

Тень улыбки. Не дружеской — скорее уважительной. Два хищника, которые решили охотиться вместе. Ненадёжный союз, построенный на взаимном расчёте и крупице доверия.

Но это было больше, чем у неё было вчера. Больше, чем всё, что накопилось за века изгнания.

— До завтра, принц, — сказала Амора.

— До завтра.

Я спустился по пожарной лестнице, чувствуя её взгляд на спине. Внизу ждал город — гудящий, равнодушный, вечный.

Осталось самое сложное — убедить Одина, что ошибаться можно, а лгать — нет.

Иронично, учитывая источник.

Глава 34. Возвращение

Биврёст принял нас на закате.

Лорелей шла рядом — молча, с прямой спиной и лицом, на котором застыло выражение человека, идущего на собственную казнь. Что, с её точки зрения, было недалеко от истины.

Забрать её с базы ЩИТа оказалось проще, чем я ожидал. Серолицый получил звонок сверху — видимо, достаточно высоко, чтобы аргументы о юрисдикции перестали иметь значение, — и выдал Лорелей с выражением лица похоронного распорядителя. Подписал что-то на планшете. Протянул мне визитку.

— На случай, если ваша асгардская юрисдикция даст сбой, — сказал он. — И она вернётся.

— Не вернётся, — ответил я.

Он не поверил. Но и не помешал.

Лорелей не сопротивлялась — не из покорности, из расчёта. Она провела со мной два часа в машине до точки, откуда я вызвал Биврёст, и каждую минуту из этих двух часов пыталась торговаться.

— Мне нужны гарантии.

— Ты их получила.

— Слово принца, которого называют... — она осеклась, поймав мой взгляд. — Хорошо. Но если меня казнят...

— Не казнят.

— Откуда вы...

— Потому что Одину выгоднее живая свидетельница, чем мёртвый скандал. Он политик. Ты — тоже. Подумай.

Она подумала. И замолчала — надолго. До самого Биврёста.

Хеймдалль встретил нас молча. Его золотые глаза скользнули по Лорелей — узнавание, оценка, молчаливый вердикт. Он знал, кто она. Он видел всё. Но Хеймдалль не из тех, кто вмешивается в политику — он стоит на мосту и смотрит. Всегда.

— Добро пожаловать домой, — сказал я Лорелей.

Она не ответила. Смотрела на золотые шпили Асгарда, и на её лице боролись два выражения: ностальгия и ужас.

Я повёл её во дворец.

***

Фриггу я нашёл в саду. Там, где всегда, — у фонтана с водой, которая течёт вверх.

Мать подняла голову, увидела моё лицо — и улыбка сошла с её губ, как солнце за тучу.

— Что случилось?

— Мне нужно рассказать тебе кое-что. И тебе не понравится.

Она указала на скамью. Я сел. И рассказал — всё. С самого начала: Лондон, Нью-Йорк, Амора, Лорелей. Шкатулка с руной памяти. Допрос. Признание. Сделка Лорелей с Одином — ложные показания в обмен на мягкий приговор. И главное — что Один знал. Знал, что показания лживы. Принял их. Использовал.

Фригга слушала молча. Не перебивала, не переспрашивала. Только руки — сцепленные на коленях — сжимались всё крепче, пока костяшки не побелели.

Когда я закончил, она долго молчала. Фонтан журчал. Ветер перебирал лепестки цветов, названий которых я не знал.

— Лорелей, — произнесла она наконец. Имя прозвучало как приговор. — Моя ученица. Моя вторая ученица.

— Ты не знала.

— Нет. — Коротко, жёстко. — Один сказал мне, что обе были виновны. Что приговор справедлив. Что Лорелей получила изгнание — другого рода, в другое место, но изгнание. Он не упомянул сделку. Не упомянул показания. Не упомянул... — голос дрогнул, — ...что одна из них предала другую, а он это покрыл.

Я молчал. Это был её момент, не мой.

— Я защищала их обеих, — продолжила Фригга. Тише, медленнее. — Когда Один хотел казнить — я встала между ним и ними. Обеими. Я думала, что спасаю двух девочек, которых учила. А на самом деле... — она закрыла глаза, — ...я спасала предательницу и позволяла наказать невиновную.

— Не невиновную, — поправил я мягко. — Амора участвовала в экспериментах. Подопытный погиб. Она виновна — но не в том, в чём её обвинили. И не в той степени.

Фригга открыла глаза. В них было что-то, чего я видел у неё нечасто.

Гнев.

Не горячий, не яркий — холодный, тяжёлый, как камень на дне реки. Гнев женщины, которую обманул муж. Не изменой — ложью. Хуже измены — предательством доверия.

— Что ты предлагаешь? — спросила она.

— Закрытую аудиенцию. Ты, Один, я. Лорелей — как свидетель. И Амора — с доказательствами.

— Амора здесь?

— Будет. Я проведу её тропой.

Фригга встала. Расправила плечи. И в этом жесте — простом, обыденном — было больше силы, чем в Гунгнире Одина.

— Сегодня, — сказала она. — Не завтра. Сегодня вечером. Я устрою аудиенцию.

— Один согласится?

— Один не будет знать, о чём аудиенция. Пока не начнётся. — Тень улыбки — тёмной, решительной. — Он не единственный в этой семье, кто умеет играть.

***

Тропа открылась в стене дворцового сада — незаметная, как трещина в штукатурке. Я нашёл её по памяти — Фригга показывала мне этот проход давно, в другой жизни. Тонкое место, где Асгард соприкасался с Мидгардом ближе, чем положено.

Амора появилась точно в условленное время. Без опоздания, без парадного выхода. Просто шагнула из ниоткуда — тёмная куртка, собранные волосы, шкатулка из чёрного дерева в руках. Прижимала её к груди, как ребёнка.

Она остановилась. Огляделась. И я увидел, как что-то дрогнуло в её лице — быстро, на грани заметного.

Асгард.

Сад, фонтан, золотые башни за деревьями, запах цветов, которые не растут больше нигде. Дом, который она не видела три столетия. Она стояла в нём — и выглядела так, словно боялась, что он исчезнет.

— Не исчезнет, — сказал я.

— Я не...

— Ты думала об этом вслух.

Амора сжала губы. Потом — короткий выдох.

— Условие, — напомнила она. — Лорелей. До аудиенции.

— Знаю. Идём.

***

Лорелей ждала в гостевых покоях — по сути, в тюрьме с дорогой мебелью. Два стражника у двери, руны правды на пороге. Она сидела у окна, глядя на закат, и повернулась, когда мы вошли.

Увидела Амору. И замерла.

Две сестры. Лицом к лицу. Впервые за три столетия.

Я стоял у двери, готовый вмешаться. Амора молча подошла. Остановилась в двух шагах. Смотрела на сестру — сверху вниз, потому что Лорелей сидела, — и на её лице менялось всё: ярость, боль, презрение, усталость. Целая жизнь эмоций за несколько секунд.

Лорелей не отвела взгляд. Побледнела, но не отвела.

— Ты постарела, — сказала Амора.

— Ты — нет.

Молчание. Долгое, густое, заполненное тремя столетиями невысказанного.

— Я не буду просить прощения, — сказала Лорелей. Ровно, без вызова. — Ты всё равно не простишь.

— Нет, — подтвердила Амора. — Не прощу.

— Тогда зачем ты здесь?

Амора не ответила. Постояла ещё секунду — глядя на сестру так, словно запоминала. Или прощалась. Потом развернулась и вышла.

В коридоре она прислонилась к стене. Закрыла глаза. Шкатулка в руках дрожала — мелко, едва заметно.

Я не стал ничего говорить. Некоторые вещи не нуждаются в словах.

Через минуту она открыла глаза. Выпрямилась. Лицо снова стало жёстким, собранным.

— Аудиенция, — сказала она. — Веди.

***

Тронный зал был пуст.

Ни советников, ни стражи у колонн, ни придворных в тенях. Только Один на троне, Фригга — на ступень ниже, и тишина.

Фригга сдержала слово: закрытая аудиенция, без лишних глаз. Один сидел, сжимая Гунгнир, и по его лицу было невозможно прочитать, знал ли он заранее, о чём пойдёт речь. Скорее всего — догадывался. Всеотец всегда догадывался.

Я вошёл первым. За мной — Лорелей, бледная, с прямой спиной. За ней — Амора.

Один увидел Амору — и его единственный глаз сузился. Не удивление. Расчёт. Мгновенная оценка ситуации: изгнанница в тронном зале, без оков, без конвоя. Рядом — Локи. Рядом — Фригга, которая не выглядит удивлённой.

— Локи, — произнёс он. Голос был ровным, но я слышал трещины под поверхностью. — Объясни.

— Миссия выполнена, — сказал я. — Не так, как ты ожидал, но — эффективно.

Его собственные слова из нашего разговора. Он это узнал. Ему это не понравилось.

— Я поручил тебе остановить Амору и вернуть её для суда.

— Я привёз обеих. Для суда. Настоящего.

Молчание. Гунгнир в руке Одина не дрогнул, но пальцы сжались крепче.

— Говори.

Я говорил. Коротко, точно, без лишних эмоций. Изложил факты — те, которые знал из расследования, и те, которые получил от Лорелей. Эксперименты — идея обеих, но инициатива — Лорелей. Аудиенция — по просьбе Лорелей. Показания — ложные, с ведома Одина. Приговор — вынесенный до того, как обе стороны были выслушаны.

Каждое слово падало в тишину зала, как камень в колодец. Один слушал. Фригга слушала — зная уже всё, но не подавая виду. Лорелей стояла, глядя в пол. Амора стояла, глядя на Одина.

— Доказательства, — сказал я.

Амора шагнула вперёд. Протянула шкатулку — чёрное дерево, руна памяти на крышке. Открыла.

Свет. Тёплый, золотистый, живой. Воспоминания — не слова, не образы, а нечто глубже: переживания, запечатанные в материальной форме. Голоса, лица, эмоции. Три столетия хранения не стёрли их — напротив, время словно отполировало, сделало ярче.

Лорелей, молодая, смеющаяся: «Амора, послушай — я придумала. Мы можем пойти дальше. Не просто контроль — полное переписывание...»

Лорелей, испуганная, шепчущая: «Я поговорю с ним сама. Одна. Ты не ходи — я всё улажу...»

Лорелей, торжествующая, не знающая, что сестра слышит через стену: «Всеотец согласился. Мне — Мидгард. Ей — всё остальное.»

Руна памяти не лжёт. Это знали все в зале.

Один смотрел на свет из шкатулки. Его лицо не изменилось — ни одной мышцей, ни одной тенью. Но я видел, как побелели костяшки на Гунгнире.

— Достаточно, — сказал он.

Амора закрыла шкатулку. Свет погас.

Тишина. Такая, от которой звенит в ушах.

Фригга поднялась.

— Нет, — сказала она. — Недостаточно.

Один повернулся к ней. Между ними пронеслось что-то — молчаливый разговор, понятный только двоим, прожившим вместе тысячелетия.

— Фригга...

— Ты знал. — Два слова. Без крика, без обвинения. Констатация, от которой воздух в зале стал тяжелее. — Ты принял ложные показания. Ты изгнал мою ученицу по сфабрикованному обвинению. И ты молчал. Три столетия.

— Я сделал то, что было необходимо.

— Ты сделал то, что было удобно.

Они смотрели друг на друга — два самых могущественных существа в Асгарде, — и между ними лежала пропасть в два слова. Ты знал. Не измена. Не предательство трона. Предательство доверия — то, которое не прощается политикой.

— Приговор, — сказал я, разрывая молчание. — Пересмотр. Сейчас.

Один перевёл взгляд на меня. На Лорелей. На Амору. На Фриггу — дольше всего на Фриггу.

И я увидел момент, когда Всеотец принял решение. Не потому что был неправ — он никогда не признавал себя неправым. Потому что цена молчания стала выше цены правды.

— Лорелей, — произнёс он. — Дочь Фрейдис. Ты обвиняешься в даче ложных показаний, повлёкших несправедливое осуждение подданной Асгарда. Что скажешь в своё оправдание?

Лорелей подняла голову. Посмотрела на Одина — и я увидел, как в ней борется привычка: начать игру, разыграть раскаяние, найти лазейку. Потом она посмотрела на Амору. На Фриггу.

И привычка проиграла.

— Ничего, — сказала она. — Мне нечего сказать в своё оправдание.

Первые честные слова, которые я от неё слышал.

Один кивнул.

— Приговор изгнанницы Аморы, дочери Фрейдис, признаётся чрезмерным. Клеймо «опасного преступника» снимается. — Его голос был ровным, официальным, лишённым эмоций. — Амора свободна в перемещении по Девяти мирам. Однако, — пауза, — въезд в Асгард остаётся ограниченным. По приглашению. До особого распоряжения.

Не полная реабилитация. Компромисс. Один не мог позволить себе признать полную ошибку — это было бы политическим самоубийством. Но клеймо снято. Свобода возвращена. Для Аморы — после трёх веков — это было больше, чем она надеялась получить.

— Лорелей, дочь Фрейдис, — продолжил Один. — За дачу ложных показаний, повлёкших несправедливое осуждение, за бегство от правосудия — заточение. Пятьдесят лет. С правом пересмотра.

Лорелей закрыла глаза. Не вздрогнула. Пятьдесят лет — срок, от которого смертный бы сломался. Для асгардки — ощутимо, но не смертельно. Она это знала. Я это знал. Все в зале это знали.

— Уведите, — сказал Один.

Стража — появившаяся словно из воздуха — увела Лорелей. Она шла, не оборачиваясь. Только на пороге — задержалась. Посмотрела на Амору.

Амора не смотрела в ответ.

Двери закрылись.

***

Фригга вышла, положив руку на плечо Аморы — короткое прикосновение, молчаливое обещание разговора. Амора замерла под этим прикосновением, как человек, которого давно не касались без намерения причинить боль.

Потом ушла и она — я показал ей путь обратно к тропе. Амора шла молча, прижимая к себе пустую шкатулку. У входа в тропу остановилась.

— Ты сдержал слово, — сказала она. Без удивления. Без благодарности. Просто — факт.

— Я всегда держу слово. Когда даю его.

Тень улыбки. Она шагнула в тропу и исчезла.

Я вернулся в тронный зал.

Один ждал — один, без Гунгнира, без трона. Стоял у окна, глядя на закат. Старик. Могущественный, мудрый, опасный — но старик.

— Ты хорошо справился, — сказал он, не оборачиваясь. — Не так, как я ожидал, но... справился.

— Благодарю, Всеотец.

— Благодарность здесь не нужна. — Он повернулся. — Ты понимаешь, что произошло?

— Справедливость, — ответил я.

— Перестановка, — поправил он. — Одна фигура снята с доски. Другая — поставлена. И теперь у тебя есть союзница, которая обязана тебе свободой. Удобно.

Я промолчал. Он был прав — частично. Амора теперь была обязана мне. Это было удобно. Но это было не всё, и мы оба это знали.

— Амора — теперь твоя ответственность, — добавил Один. — Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Если она снова убьёт. Если она снова нарушит порядок. Если она...

— Я сказал — понимаю.

Мы смотрели друг на друга. Между нами висело невысказанное: я знал, что он покрыл ложь ради удобства. Он знал, что я знаю. Ни один не произнёс этого вслух. Не нужно было.

— Иди, — сказал он. — У меня есть разговор с Фриггой, который я откладывал три столетия.

Я поклонился — коротко, формально — и вышел.

***

Ночь. Балкон. Звёзды Асгарда — яркие, крупные, ближе, чем на Земле.

Я стоял, облокотившись на перила, и смотрел вниз — на сады, на спящий город, на тёмную линию Радужного моста вдали.

День закончился. Лорелей — в заточении. Амора — свободна. Один — уязвлён, но цел. Фригга — ранена, но сильна. ЩИТ — в замешательстве, но это их нормальное состояние.

Маленькая победа. Справедливость — настоящая, не идеальная, но настоящая.

Я почувствовал присутствие раньше, чем увидел. Знакомая вибрация — тёплая, с горчинкой. Магия обольщения, приглушённая до шёпота.

Обернулся.

Амора. Не она — проекция. Полупрозрачный силуэт в лунном свете, сотканный из магии и расстояния. Она стояла на другом конце балкона — и улыбалась.

— Ты не обманул, — сказала она. Мягче, чем я ожидал. Теплее.

— Привычка.

— Плохая привычка для того, кого зовут Богом Лжи.

Проекция сделала шаг вперёд. Лунный свет проходил сквозь неё, отбрасывая на камень двойную тень.

— Они говорят, что ты чудовище, — сказала она. — Предатель. Безумец.

— Говорят много разного.

— Я тоже так думала. До вчерашнего дня. — Пауза. — А теперь вижу что-то другое.

— Что же?

Она посмотрела на меня — через расстояние, через магию, через всё, что лежало между нами.

— Пока не знаю, — ответила она. — Но хочу узнать.

Проекция мерцнула. Растворилась в лунном свете — медленно, как дым.

Я остался один. Звёзды, тишина, тёплый камень перил.

Что-то закончилось. Что-то началось.

Некромеч пульсировал — ровно, спокойно. Впереди — вещи пострашнее семейных драм двух сестёр. Танос собирал камни. Скипетр лежал где-то на Земле, и Гидра росла внутри ЩИТа, как опухоль. Хела ждала в Хельхейме. Будущее надвигалось — неотвратимое, огромное, полное угроз, которые не решить дипломатией на крыше заброшенного дома.

Но это — завтра.

А сегодня — маленькая победа. Этого достаточно.

Я отвернулся от звёзд и ушёл спать.

Глава 35. Прямой эфир

Межмировые тропы — это не дороги в привычном смысле слова. Скорее — трещины в ткани реальности, оставшиеся от времён, когда Древо Иггдрасиль было молодым и его корни ещё не знали, куда расти. Биврёст надёжен, предсказуем, контролируем — но он принадлежит Одину, а значит, каждый мой шаг через радужный мост фиксируется, записывается, анализируется. Тропы же... тропы принадлежат только тем, кто умеет их видеть.

Я нашёл эту конкретную тропу три дня назад, в библиотеке Асгарда, в свитке, который кто-то заботливо спрятал за томами по истории Ванахейма. Судя по почерку — Фригга, лет пятьсот назад. Судя по содержанию — она тоже иногда хотела путешествовать без ведома мужа.

Яблоко от яблони.

Тропа начиналась в заброшенной части дворцовых садов — там, где декоративные деревья давно одичали и превратились в непроходимую чащу. Идеальное место для того, чтобы исчезнуть на пару часов, не привлекая внимания.

План был прост: открыть тропу, посмотреть куда она ведёт, вернуться. Разведка. Ничего сложного.

Знаменитые последние слова.

Я сплёл заклинание по инструкциям из свитка — три слоя иллюзии, два якоря, один ключ. Воздух передо мной задрожал, потом разошёлся, как ткань под ножом, и я увидел... что-то. Не другой мир — пространство между мирами. Серое, туманное, пульсирующее.

Я шагнул вперёд.

И тут всё пошло не так.

Тропа схлопнулась за моей спиной — не закрылась, а именно схлопнулась, как будто кто-то захлопнул дверь с той стороны. Серое пространство вокруг меня начало вращаться, ускоряться, и я почувствовал, как что-то тянет — не физически, а на уровне самой реальности.

Ловушка? Нет. Что-то другое. Что-то...

Мир вывернулся наизнанку.

***

Первое, что я увидел — потолок. Очень яркий, очень белый, очень неправильный потолок. Он светился изнутри, как гигантский экран, и по нему бежали какие-то символы, слишком быстрые, чтобы прочитать.

Я лежал на чём-то твёрдом и гладком. Пол? Сцена?

Сцена.

Слово пришло само, и я понял почему, когда сел и огляделся.

Я был в центре чего-то, что выглядело как съёмочная площадка — если бы съёмочную площадку проектировал безумец с неограниченным бюджетом и полным отсутствием вкуса. Декорации вокруг меня изображали... гостиную? Тронный зал? Что-то среднее? Стены были слишком яркими, мебель слишком блестящей, а в воздухе висели — я не сразу поверил своим глазам — камеры. Десятки камер. Летающие сферы с линзами, которые поворачивались, следя за каждым моим движением.

Я встал. Камеры последовали.

— Какого...

Я не успел закончить.

«ДАМЫ И ГОСПОДА!»

Голос обрушился отовсюду — из потолка, из стен, из самого воздуха. Голос шоумена, ведущего, кого-то, кто привык к вниманию миллионов.

«ПРЯМОЕ ВКЛЮЧЕНИЕ ИЗ СТУДИИ АЛЬФА! ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК! У НАС — СЕНСАЦИЯ!»

Камеры вокруг меня засветились ярче. Откуда-то — отовсюду — послышались аплодисменты. Не живые — записанные, но такие громкие, что я почти чувствовал их физически.

«НОВЫЙ УЧАСТНИК! ПРЯМИКОМ ИЗ АСГАРДА — ЦАРСТВА БОГОВ! ВСТРЕЧАЙТЕ...»

Драматическая пауза. Я использовал её, чтобы попытаться открыть тропу обратно. Магия скользнула мимо реальности, не находя точки опоры.

Плохо.

«...ЛОКИ! ЛАФЕЙСОН! ОДИНСОН! БОГ! ЛЖИ!»

Каждое слово сопровождалось взрывом конфетти, вспышками света и новой волной аплодисментов. Я стоял посреди этого безумия, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Где я? — спросил я, обращаясь к камерам. — И кто, во имя всех миров, за это ответит?

«О, он РАЗГОВАРИВАЕТ! Он ХАРИЗМАТИЧЕН! Рейтинги уже растут!»

Одна из стен раздвинулась — не открылась, а именно раздвинулась, как занавес в театре. За ней было... что-то. Что-то большое, движущееся, приближающееся.

Я инстинктивно вызвал Некромеч — браслет на запястье потёк чёрным, формируя клинок. Камеры заинтересованно приблизились.

«ОРУЖИЕ! ЗРИТЕЛИ, ВЫ ВИДИТЕ? У НЕГО ОРУЖИЕ! ЭТО БУДЕТ РЕЙТИНГОВЫЙ СЕЗОН!»

Существо выплыло из-за занавеса, и я на мгновение забыл про меч.

Оно было... неправильным. Огромным — размером с небольшого дракона — и при этом каким-то расплывчатым, как будто его тело не до конца определилось с собственной формой. Голова была относительно человеческой — если не считать жёлтых глаз без зрачков и рта, который был слишком широким, слишком жадным. Тело напоминало оплывшую свечу, бугристое и бледное, и оно покоилось на механической платформе, которая жужжала и искрила.

— Моджо, — услышал я собственный голос.

Существо расцвело — иначе не скажешь. Его улыбка стала ещё шире, глаза засияли, и оно — он — всплеснуло руками, которых у него оказалось больше, чем я сначала заметил.

— Он меня ЗНАЕТ! — Моджо повернулся к камерам, как будто делясь радостью с невидимой аудиторией. — Вы слышали? Он меня ЗНАЕТ! Моя слава достигла АСГАРДА!

Моджо. Мир Моджо. Твою мать.

— Знаю, — подтвердил я, не опуская меч. — И знаю, что ты похищаешь существ из других измерений для своих... развлечений.

— «Похищаю»! — Моджо произнёс это слово так, как будто оно было личным оскорблением. — Такое грубое слово! Я приглашаю. Я открываю возможности. Я делаю звёзд.

Он подплыл ближе — его платформа двигалась бесшумно, несмотря на размер. Камеры расступились, освобождая ему путь.

— Посмотри на себя, — Моджо обвёл меня жестом, и я заметил, что на каждом его пальце по три сустава. — Бог. Принц. Злодей. Герой? — он наклонил голову, изучая меня. — Антигерой! Да, определённо антигерой. Сложное прошлое, моральная неоднозначность, харизма... — он облизнулся. — Ты идеален.

— Для чего?

— Для ШОУ, разумеется!

Он снова повернулся к камерам, и я понял, что он всегда играет на публику. Каждый жест, каждое слово — всё было представлением.

— Мои дорогие зрители уже влюблены в тебя. Посмотри! — он щёлкнул пальцами, и в воздухе появился экран, на котором бежали цифры. — Восемнадцать миллиардов просмотров за первые две минуты! Это РЕКОРД!

Восемнадцать миллиардов. Я попытался осмыслить это число и не смог.

— Я ухожу, — сказал я, разворачиваясь к тому месту, где должна была быть тропа.

Моджо захихикал. Это был неприятный звук — как будто кто-то душил птицу.

— О, милый. Ты правда думаешь, что это так работает?

Я попытался открыть тропу. Магия снова скользнула в пустоту.

Попытался создать портал через Некромеч — меч дёрнулся, но ничего не произошло.

Попытался просто шагнуть между мирами, как делал это раньше — реальность осталась твёрдой, непроницаемой.

— Мир Моджо, — промурлыкал Моджо у меня за спиной, — не отпускает своих звёзд. Не раньше, чем они отыграют свой контракт.

Я повернулся к нему.

— У меня нет контракта.

— У тебя есть рейтинги. — Его глаза сузились, и впервые я увидел в них что-то кроме шутовства. Что-то холодное, расчётливое, голодное. — А рейтинги — это всё, что здесь имеет значение.

Он щёлкнул пальцами, и вокруг меня возникли новые экраны. На каждом — я. Я, стоящий на этой нелепой сцене. Я, вызывающий Некромеч. Я, разговаривающий с Моджо. Десятки ракурсов, сотни камер.

— Пока ты интересен — ты жив. Пока тебя смотрят — ты в безопасности. Но если рейтинги упадут... — он провёл пальцем по горлу. — Мир Моджо не терпит скучных.

Я убрал Некромеч.

— И что ты от меня хочешь?

Моджо снова расцвёл.

— Я хочу, чтобы ты был СОБОЙ! Бог Лжи! Принц Асгарда! Интриган, манипулятор, трагический злодей с сердцем... — он задумался. — Сердце есть? Неважно, придумаем. Главное — ДРАМА. Конфликт. Неожиданные повороты. Ты ведь это умеешь?

Я посмотрел на него. На камеры вокруг. На цифры рейтингов, которые всё ещё росли.

Ловушка. Но не обычная. Здесь нельзя выбраться силой — это его измерение, его правила. Нужно играть по ним. Пока.

— Допустим, — сказал я медленно. — Допустим, я соглашусь... поучаствовать. Что именно ты предлагаешь?

Моджо засиял.

— Я ЗНАЛ, что ты умный! Камеры не врут — у тебя глаза стратега!

Он хлопнул в ладоши, и декорации вокруг нас начали меняться. Стены раздвигались, пол вращался, откуда-то выезжали новые элементы — кресла, столы, экраны.

— Для начала — что-нибудь простое. Познакомимся с аудиторией. — Он указал на кресло, которое выглядело как трон, только обитый чем-то блестящим и розовым. — Интервью! Зрители хотят ЗНАТЬ тебя. Твою историю. Твои травмы. Твои секреты.

Я сел в кресло. Оно оказалось неожиданно удобным.

— Спрашивай.

***

Интервью длилось — по моим ощущениям — около трёх часов. По ощущениям Моджо — «два восхитительных акта с антрактом на рекламу».

Он спрашивал обо всём. Об Асгарде, об Одине, о Торе. О вторжении на Землю. О Некромече. О моих планах, мечтах, страхах.

Я отвечал.

Точнее — я говорил. Много, красиво, драматично. Каждый ответ был произведением искусства: достаточно правды, чтобы звучать убедительно, достаточно лжи, чтобы не раскрыть ничего важного, достаточно эмоций, чтобы рейтинги росли.

— Мой отец, — говорил я, глядя в камеру с отрепетированной болью во взгляде, — никогда не видел во мне равного. Только тень. Только запасной вариант.

Рейтинги подскочили на двенадцать процентов.

— Тор... — я делал паузу, как будто подбирая слова. — Тор — мой брат. И мой вечный соперник. Мы любим друг друга. И мы никогда не перестанем соревноваться.

Ещё восемь процентов.

— Некромеч? — я поднял руку, позволяя браслету блеснуть в свете софитов. — Это оружие, которое убивало богов тысячелетиями. Теперь оно моё. Или... — ещё одна драматическая пауза, — я его?

Двадцать три процента. Моджо был в экстазе.

— ВЕЛИКОЛЕПНО! — он аплодировал, его многочисленные руки создавали какофонию звуков. — Ты РОЖДЁН для этого! Естественность! Харизма! Загадочность!

Я улыбнулся. Та самая улыбка — снисходительная, чуть насмешливая, — которую я носил при дворе Асгарда.

— У меня была практика.

— И это ВИДНО! — Моджо подплыл ближе, его глаза горели тем голодным блеском, который я уже начинал узнавать. — Знаешь, что я вижу? Я вижу ЗВЕЗДУ. Не гостя на один эпизод — ЗВЕЗДУ. Своё шоу. Свой тайм-слот. Свою... — он понизил голос, как будто делился секретом, — франшизу.

— Заманчиво, — сказал я ровно. — И сколько это... продлится?

— Пока не надоест зрителям!

— А если надоест?

Моджо моргнул. Его улыбка не исчезла, но что-то в ней изменилось.

— Тогда мы найдём способ... обновить формат.

Убьёт. Или что-то хуже. Здесь «скучно» = «мёртв».

— Понятно, — кивнул я. — Что дальше?

***

«Дальше» оказалось отдельной комнатой — Моджо называл её «гримёркой», хотя она больше напоминала тюремную камеру, если бы тюремные камеры проектировали дизайнеры интерьеров с пристрастием к неону и зеркалам.

— Отдохни! — сказал Моджо, закрывая за мной дверь. — Через час — следующий блок. У нас грандиозные планы на тебя!

Дверь закрылась с мягким щелчком. Я остался один.

Один.

Я сел на диван — розовый, естественно — и осмотрелся.

Камеры. Даже здесь. Маленькие, почти незаметные, но я видел их — в углах, в зеркалах, в декоративных элементах. Меня снимали постоянно.

Ладно. Думай.

Мир Моджо. Измерение, построенное на внимании. Рейтинги — не просто цифры, они сила. Моджо питается ими, управляет через них, живёт ими.

Я откинулся на спинку дивана. Для камер — актёр, отдыхающий между съёмками.

Моджо зависим от рейтингов. Это его сила и его слабость. Мне нужно не просто стать популярным — мне нужно создать СОБЫТИЕ. Момент, когда весь мир будет смотреть только на меня.

Дверь открылась. В проёме стояло существо, которого я не видел раньше — женщина, или что-то похожее на женщину. Высокая, бледная, с серебристыми волосами и — я пересчитал дважды — шестью руками. Каждая рука держала что-то: планшет, стакан, какой-то предмет одежды, оружие, ещё один планшет, что-то светящееся.

— Спираль, — сказала она вместо приветствия. — Я координирую твоё... присутствие.

— Тюремщик?

— Продюсер. — Она вошла, и дверь закрылась за ней. — Моджо хочет, чтобы ты был готов к следующему блоку. У тебя пятьдесят три минуты.

Она бросила на диван предмет одежды — что-то зелёное и блестящее.

— Костюм. Традиция шоу.

Я посмотрел на... это.

— Нет.

— Это не обсуждается.

— Всё обсуждается. — Я повернулся к ней, и Некромеч чуть сдвинулся на запястье — напоминание, что я не беспомощен. — Я буду участвовать в ваших... развлечениях. Но я делаю это как я. В своей одежде. Со своим стилем. Это — моё условие.

Спираль смотрела на меня. Её глаза — все четыре, как я теперь заметил — были непроницаемы.

— Интересно, — сказала она наконец. — Другие обычно ломаются быстрее.

— Я не другие.

— Вижу.

Она убрала костюм — просто бросила его куда-то за спину, где он исчез — и скрестила две пары рук. Третья пара продолжала что-то листать на планшетах.

— Следующий блок — «Свидание вслепую». Три претендента. Ты выбираешь одного. Формат простой, рейтинги стабильные.

— Претенденты... какого рода?

— Разнообразные. — В её голосе мелькнуло что-то похожее на веселье. — Моджо ценит неожиданность.

— Великолепно.

Спираль развернулась к выходу, но у двери остановилась.

— Совет, — сказала она, не поворачиваясь. — Бесплатный. Моджо любит тех, кто играет по правилам. Но он обожает тех, кто играет по своим.

Она вышла прежде, чем я успел ответить.

Я расправил плечи, поправил волосы, надел улыбку.

***

«Свидание вслепую» оказалось именно тем, чего я ожидал: абсурдом, возведённым в абсолют.

Три «претендента» сидели за непрозрачной стеной. Я должен был задавать вопросы, они — отвечать, а я — выбрать одного «для романтического ужина».

Претендент номер один имел голос, похожий на скрежет металла по стеклу, и утверждал, что его хобби — «коллекционирование органических образцов».

Претендент номер два общался исключительно телепатически и каждый ответ сопровождал видениями, от которых у меня начинала болеть голова.

Претендент номер три...

— Я пожиратель миров, — прогудел голос из-за стены. — Но для правильного партнёра готов ограничиться континентами.

Камеры ловили каждую мою реакцию. Рейтинги росли с каждой минутой.

— Претендент номер один, — сказал я, — если бы ты мог украсть что-нибудь из моей коллекции, что бы это было?

Скрежещущий голос задумался.

— Твоя селезёнка выглядит изумительно.

— Очаровательно. — Я повернулся к камерам, изображая задумчивость. — Претендент номер два. Какое твоё самое страшное воспоминание?

Телепатическая волна ударила меня образами: горящие города, кричащие существа, что-то огромное и тёмное...

Я выдержал.

— Впечатляюще. Претендент номер три. Сколько миров ты пожрал на прошлой неделе?

— Семнадцать. Но это был лёгкий период.

— Понятно.

Я встал, повернулся к камерам — всем камерам, всем зрителям, всей этой безумной аудитории — и развёл руками.

— Друзья мои, — сказал я с улыбкой, которая могла бы разрезать стекло. — Я ценю ваше внимание. Я ценю ваш... вкус. Но должен признаться: ни один из этих прекрасных претендентов не достоин меня.

Пауза. Рейтинги замерли.

— Однако...

Рейтинги качнулись вверх.

— Я не тот, кто уходит без зрелища.

Я щёлкнул пальцами — магия здесь работала странно, но иллюзии всё ещё подчинялись — и стена между мной и претендентами растаяла.

Все трое уставились на меня. Пожиратель миров — что-то огромное, аморфное, с десятками глаз — издал звук, похожий на икоту.

— Вот что мы сделаем, — сказал я. — Вы трое. Друг с другом. Свидание. — Я обвёл их жестом. — Коллекционер, телепат и пожиратель. Идеальная пара. Или тройка. Как пойдёт.

Рейтинги взорвались.

Моджо — я слышал его где-то за камерами — визжал от восторга.

— ГЕНИЙ! АБСОЛЮТНЫЙ ГЕНИЙ! ЭТО БУДЕТ СПИН-ОФФ!

Я вернулся в своё кресло, наблюдая, как три существа неловко пытаются начать разговор друг с другом.

Камеры сияли. Рейтинги росли. Шоу продолжалось.

Глава 36. Лучшее шоу

Утро началось с очередного безумия.

— КУЛИНАРНЫЙ ПОЕДИНОК! — голос Моджо обрушился на меня ещё до того, как я успел встать с розового дивана. — Зрители обожают еду! Еда — это рейтинги!

Меня выволокли на площадку, которая изображала кухню. Если бы кухню проектировал кто-то, никогда не видевший кухни, но слышавший её описание от пьяного путешественника.

Мой соперник — существо, похожее на осьминога с кулинарным колпаком на каждом щупальце — уже стоял у своей стойки.

— Ингредиенты! — объявил ведущий, и передо мной материализовались... вещи. Что-то шевелилось. Что-то светилось. Что-то пыталось убежать со стола.

— Приготовьте блюдо, достойное богов! — возвестил Моджо откуда-то сверху. — У вас тридцать минут!

Осьминог уже крошил, резал и жарил одновременно всеми восемью щупальцами.

Я посмотрел на свои ингредиенты. Одна из вещей посмотрела в ответ.

Тридцать минут.

Я не умел готовить. Никогда не умел — ни в прошлой жизни, ни в этой. Но зрителям не нужно было настоящее блюдо. Им нужно было шоу.

Я взял нож и начал.

Через двадцать минут моя «кухня» выглядела как место преступления. Что-то горело. Что-то взорвалось раньше. Одна из вещей всё-таки сбежала и теперь пряталась под столом соперника.

Но камеры были направлены на меня. Я работал с преувеличенной сосредоточенностью, комментировал каждое движение как будто создавал шедевр, и когда что-то загоралось — тушил огонь с таким видом, будто это часть рецепта.

— Фламбирование! — объявлял я, пока пламя лизало потолок.

Рейтинги ползли вверх.

Когда время вышло, осьминог представил что-то действительно впечатляющее — многоярусную конструкцию, которая светилась изнутри и пахла... хорошо. Наверное. Если бы я понимал, как должна пахнуть еда в этом измерении.

Моё блюдо было чёрным, дымящимся и издавало тихий гул.

— Это, — сказал я судьям, — древний асгардский деликатес. Его едят только в полной темноте, чтобы не видеть, что именно попадает в рот.

Судьи переглянулись.

— Вкус?

— Вкус познаётся разумом, не языком. — Я пододвинул блюдо ближе. — Попробуйте. Если осмелитесь.

Никто не осмелился.

Но камеры любили дерзость. Рейтинги подскочили ещё выше.

Я проиграл поединок, но выиграл внимание. В Мире Моджо это было важнее.

***

После съёмок меня вели обратно в гримёрку по служебным коридорам. Охранник — тупое создание с тремя глазами — не смотрел по сторонам. Он не видел того, что видел я.

Тени.

Они жались к стенам, прятались за трубами, исчезали при малейшем движении. Но я видел их. Существа — оборванные, измождённые, с пустыми глазами.

Одно из них — крупное, с остатками чего-то похожего на корону — смотрело на меня дольше других. Потом растворилось в темноте.

— Кто это? — спросил я охранника.

— Где? — Он огляделся. — Никого нет.

— Те, в тенях.

Охранник хмыкнул.

— А, эти. Отработанный материал. Не обращай внимания.

— Бывшие участники?

— Бывшие звёзды. — Он произнёс это слово с презрением. — Рейтинги упали, зрители забыли. Теперь — мусор. Шатаются тут, путаются под ногами.

Он толкнул меня в спину, направляя к двери гримёрки.

— Двигайся. Через час следующая съёмка.

***

Спираль пришла через двадцать минут.

— Ты их видел, — сказала она вместо приветствия.

— Забытых? Сложно не заметить.

Она прислонилась к стене, скрестив две пары рук. Третья пара — как всегда — листала что-то на планшетах.

— Знаешь, что с ними будет?

— Просвети меня.

— Ничего. Абсолютно ничего. — Её голос был ровным, почти скучающим. — Они будут существовать вечно. Без камер, без внимания, без силы. Мир Моджо не убивает своих звёзд. Он делает кое-что хуже.

— Забывает.

— Именно. — Она чуть наклонила голову. — В мире, где внимание — это жизнь, забвение — это смерть. Только без облегчения смерти.

Я смотрел на неё.

— Сколько их?

— Сотни. Тысячи, может. За столетия накопилось много.

— А ты?

— Что — я?

— Ты тоже станешь одной из них? Когда надоешь Моджо?

Спираль не ответила. Но её пальцы — все двенадцать — на секунду сжались в кулаки.

— У тебя съёмка через сорок минут, — сказала она и вышла.

***

Я нашёл их той же ночью.

Служебные коридоры Мира Моджо — это лабиринт. Охрана патрулировала главные пути, но между ними были щели, проходы, забытые туннели. Идеально для тех, кто хотел остаться незамеченным.

Они собирались в чём-то вроде котельной — огромном пространстве, заполненном трубами и механизмами. Тусклый свет, запах чего-то застарелого, и они — десятки существ со всех уголков вселенной.

Когда я появился, разговоры стихли. Десятки глаз — у кого-то больше, у кого-то меньше — уставились на меня.

— Он со съёмок, — прошипел кто-то. — Звезда. Что ему тут нужно?

— Разговор, — ответил я.

Из толпы выступил тот самый — с остатками короны. Вблизи он выглядел ещё хуже: серая кожа, ввалившиеся глаза, тело, которое когда-то было могучим, а теперь усохло. Но осанка осталась — осанка того, кто привык повелевать.

— Разговор, — повторил он. Голос скрипел, как будто им давно не пользовались. — Со звездой. Который всё ещё на экранах. Зачем тебе говорить с нами?

— Потому что вы — единственные здесь, кому нечего терять.

Он усмехнулся — криво, горько.

— Верно. Нечего. — Он оглядел собравшихся. — Я был императором трёх галактик. Она, — он указал на женщину с четырьмя руками, — командовала флотом. Он, — жест в сторону бесформенного сгустка, — был знаменитым певцом на двадцати мирах. Теперь мы — ничто.

— Хотите снова стать чем-то?

Молчание.

Потом женщина с руками выступила вперёд. Две её руки работали, две висели безвольно — следы какого-то давнего повреждения, которое никто не удосужился вылечить.

— Чего ты хочешь? — спросила она. — Никто не приходит сюда просто поговорить.

— Выбраться.

— Из Мира Моджо? — Император покачал головой. — Невозможно. Мы все пробовали. Барьер непроницаем.

— Барьер держится на силе Моджо. Сила Моджо — это рейтинги. — Я обвёл их взглядом. — Но рейтинги — это внимание. А внимание можно перенаправить.

— На что?

— На вас.

Они переглянулись.

Сгусток — бывший певец — подплыл ближе. Когда-то, судя по очертаниям, это было что-то гуманоидное. Может, даже красивое. Теперь — просто масса, едва держащая форму.

— Объясни, — прошелестел он.

— Бунт, — сказал я. — Но не обычный. Не тайный. В прямом эфире. На главной площадке. Перед всеми камерами мира.

— Они нас остановят, — сказала женщина.

— Не успеют. Потому что зрителям это понравится. — Я улыбнулся. — Вы — настоящие. Не актёры, не программы. Ваша злость — настоящая. Ваша боль — настоящая. Зрители Моджо пресытились постановками. Они жаждут реальности. И мы им её дадим.

— Рейтинги, — медленно произнёс император. — Ты хочешь использовать рейтинги.

— Я хочу использовать всё. Хаос. Внимание. Энергию миллиардов зрителей. Когда рейтинги достигнут пика — вся сила Мира Моджо будет сосредоточена в одной точке. И я использую её, чтобы пробить барьер.

— Для себя?

— Для всех, кто успеет.

Молчание. Они смотрели друг на друга, на меня, на потолок, как будто там были ответы.

— Я хочу домой, — тихо сказала женщина. — Мне плевать на внимание, на рейтинги, на всё. Я просто хочу домой.

— Я могу это устроить.

Сгусток колыхнулся.

— А я хочу, чтобы Моджо страдал. — Его голос уже не шелестел — он звенел. — Он забрал мой голос. Мою красоту. Моё всё. Я хочу видеть его лицо, когда его мир рушится.

— Это тоже можно устроить.

Император смотрел на меня долго.

— Ты странный, — сказал он наконец. — Ты ещё звезда. У тебя есть рейтинги, есть внимание. Зачем тебе рисковать ради нас?

— У меня свои причины.

— Какие?

— Я не планирую оставаться здесь достаточно долго, чтобы стать одним из вас.

Он кивнул. Медленно.

— Справедливо. — Он обернулся к толпе. — Кто с нами?

Руки поднялись. Не все — но достаточно.

**

Следующие два дня я продолжал сниматься.

Викторина, где я отвечал неправильно, но с такой уверенностью, что судьи начали сомневаться в своих ответах. Какое-то шоу талантов, где я продемонстрировал «асгардское искусство стояния неподвижно» — и каким-то образом выиграл. Интервью, на котором я наговорил столько красивой бессмыслицы, что его потом разбирали в пяти отдельных передачах.

Рейтинги росли. Я становился всё популярнее.

И каждую ночь я встречался с забытыми.

Мы планировали. Координировали. Распределяли роли.

Император — отвлечение. Его люди атакуют охрану, создают хаос по периметру.

Женщина с руками — главный удар. Она ломает оборудование, разрушает декорации.

Сгусток — личная месть. Он идёт за Моджо.

А я — режиссёр. Я направляю камеры. Я комментирую происходящее. Я делаю бунт шоу.

***

В день X Моджо объявил очередной «грандиозный формат». Какое-то соревнование между несколькими звёздами — я не вслушивался в детали. Главное было — площадка, камеры, прямой эфир.

Меня вывели на сцену вместе с тремя другими участниками. Огромная арена, голографические трибуны, сотни камер.

Моджо парил над нами на своей платформе, вещая что-то про «незабываемое зрелище».

Он не представлял, насколько незабываемое.

Я ждал.

Ведущий — существо с головой, похожей на переспелый фрукт — начал объяснять правила. Я не слушал. Смотрел на тени у дальних выходов. На лица в темноте за софитами.

Они были готовы.

Ведущий задал мне какой-то вопрос.

— Знаете, — сказал я, глядя прямо в главную камеру, — мне кажется, это шоу стало слишком предсказуемым.

Моджо нахмурился.

— Что?

— Скучным. Зрители заслуживают чего-то настоящего. Чего-то... — я выдержал паузу, — ...реального.

Это было сигналом.

Первый взрыв раздался слева — осветительная вышка рухнула, придавив охранника. Камеры метнулись в ту сторону.

Второй взрыв — справа. Часть декораций вспыхнула огнём.

— ЧТО ПРОИСХОДИТ?! — заорал Моджо.

Забытые хлынули из всех выходов. Десятки существ — оборванных, озлобленных, голодных до внимания, которого их лишили. Они сносили охрану, крушили оборудование, опрокидывали камеры.

Но не все камеры.

Я проследил, чтобы главные камеры работали. Чтобы зрители видели.

— ДАМЫ И ГОСПОДА! — мой голос разнёсся по арене. Я стоял в центре, руки разведены, улыбка во всю ширь. — ВЫ ХОТЕЛИ РЕАЛЬНОСТИ?

Камеры повернулись ко мне. Все, которые ещё работали.

— ВОТ ВАМ РЕАЛЬНОСТЬ!

Я указал на императора, который крушил пульт управления, стоя на телах охранников.

— Познакомьтесь с Зартоном Третьим! Бывший владыка трёх галактик! Триллионы подданных, флот из тысячи кораблей! А потом Моджо похитил его. Сделал клоуном для вашего развлечения. И когда он перестал быть смешным — выбросил!

Рейтинги на экране дёрнулись вверх.

Женщина с четырьмя руками швырнула охранника через всю арену. Он врезался в трибуну с хрустом, от которого я поморщился.

— А это Кайра! Адмирал Звёздного флота Ксандара! Сто двадцать побед в космических сражениях! Теперь — никто! Потому что ваш любимый продюсер решил, что она недостаточно развлекательна!

Рейтинги взлетели ещё выше.

— ОСТАНОВИТЕ ЭТО! — визжал Моджо. — ОХРАНА! СПИРАЛЬ! КТО-НИБУДЬ!

Но охрана была занята — забытые атаковали волнами, не давая опомниться. А Спираль...

Я огляделся. Спираль стояла в стороне, у дальнего выхода. Все шесть рук скрещены на груди. Она наблюдала.

Сгусток — бывший певец — добрался до платформы Моджо. Он тёк вверх по опорам, игнорируя попытки охраны его остановить.

— ТЫ ЗАБЫЛ МЕНЯ! — его голос больше не шелестел. Он гремел — эхо того голоса, который когда-то покорял стадионы. — Я БЫЛ ЗВЕЗДОЙ! Я БЫЛ ВСЕМ! А ТЫ СДЕЛАЛ МЕНЯ НИЧЕМ!

Моджо завизжал, его платформа рванула вверх, но сгусток успел зацепиться.

— ЭТО НЕ АКТЁРЫ! — кричал я в камеры, пока вокруг рушился мир. — ЭТО НЕ СЦЕНАРИЙ! ЭТО — ПРАВДА О МИРЕ МОДЖО! О СУЩЕСТВАХ, КОТОРЫХ ОН ИСПОЛЬЗОВАЛ И ВЫБРОСИЛ! СМОТРИТЕ! СМОТРИТЕ ВНИМАТЕЛЬНО!

Рейтинги достигли отметки, которой я никогда раньше не видел. Выше, чем на любом моём шоу. Выше, чем когда-либо в истории.

Я чувствовал энергию. Она текла ко мне — внимание миллиардов, сфокусированное на этой арене, на этом хаосе, на мне. В Мире Моджо рейтинги были силой. И прямо сейчас эта сила была моей.

— ВЫКЛЮЧИТЕ КАМЕРЫ! — орал Моджо, отбиваясь от сгустка. — ПРЕКРАТИТЕ ТРАНСЛЯЦИЮ!

Но камеры не выключались. Рейтинги были слишком высоки. Сам мир не позволял остановить шоу.

Я направил всю энергию — всё внимание, всю силу — в одну точку. В барьер между измерениями.

Реальность застонала.

Трещина появилась в воздухе над ареной — тонкая, рваная, нестабильная. Но достаточная.

— ПОРТАЛ! — закричала Кайра. — ОН ОТКРЫЛ ПОРТАЛ!

Забытые увидели. Те, кто ещё мог двигаться, бросились к трещине.

— НЕТ! — Моджо наконец сбросил сгустка со своей платформы. — ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ! ЭТО МОЙ МИР!

Он направил платформу ко мне.

Охранники — те, кто ещё стоял на ногах — тоже двинулись в мою сторону.

Трещина начала сужаться.

Кайра прыгнула первой — и исчезла в разрыве. Зартон — следом, всё ещё держа в руке обломок какого-то механизма.

Охранники были близко. Моджо — ещё ближе.

Я побежал.

— СПИРАЛЬ! — рявкнул Моджо. — ОСТАНОВИ ЕГО!

Спираль шагнула вперёд. Прямо на мой путь.

Я затормозил.

Шесть рук. Четыре глаза. Лицо, которое не выражало ничего.

— Спираль, — сказал я. — Отойди.

Она не двигалась.

— СХВАТИ ЕГО! — визжал Моджо за моей спиной.

Спираль смотрела на меня. Я смотрел на неё.

Трещина сужалась. Ещё несколько секунд — и закроется.

— Ты тоже пленница, — сказал я быстро. — Не притворяйся. Я видел твоё лицо, когда я спросил, станешь ли ты одной из забытых.

Её глаза дрогнули.

— Это твой шанс. Единственный.

Пауза — бесконечная, невыносимая.

Потом Спираль шагнула в сторону.

Я рванул мимо неё к трещине. Охранник попытался меня перехватить — Спираль подставила ему ногу, он рухнул. Второй замахнулся — она перехватила его руку двумя из своих шести.

— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — Моджо был уже рядом, его лицо перекосило от ярости.

Спираль повернулась к нему.

— Увольняюсь, — сказала она и прыгнула в трещину.

Я прыгнул следом.

Руки схватили меня за плащ — кто-то из охранников успел. Я рванулся, ткань затрещала, поддалась.

Последнее, что я видел — лицо Моджо. Искажённое яростью, страхом, чем-то похожим на отчаяние.

— ТЫ ВЕРНЁШЬСЯ! — его голос преследовал меня в темноту. — ОНИ ВСЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ! РЕЙТИНГИ НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАЮТ!

Темнота поглотила его слова.

***

Трава.

Холодная, мокрая, пахнущая ночью и землёй.

Я лежал на спине, глядя в небо. Звёзды — знакомые, правильные. Асгардские.

Рядом кто-то стонал. Кайра — она приземлилась неудачно, но уже поднималась на ноги. Зартон сидел в траве, глядя на небо с выражением, которое я не сразу понял. Потом понял — он улыбался.

Чуть дальше — Спираль. Она стояла неподвижно, все шесть рук опущены, и смотрела вокруг так, будто видела мир впервые.

Другие тоже были — те, кто успел. Не все. Может, десяток из сотен.

Сгусток не успел.

Но мне было всё равно. Я был дома.

Шаги. Звон металла.

— Локи?

Тор. Его силуэт заслонил звёзды.

— Мы тебя искали, — сказал он. — Хеймдалль не мог тебя найти. Мать... — он замолчал, глядя на существ вокруг меня. — Это кто?

— Беженцы. — Я сел, потирая голову. — Из другого измерения. Долгая история.

Тор посмотрел на Кайру с её четырьмя руками. На Зартона с остатками короны. На Спираль, которая смотрела на него с чем-то похожим на любопытство.

— Они опасны?

— Не для нас. — Я принял его руку, встал. — Найди им место. Еду. Кто-нибудь, чтобы объяснил, где они.

— Ты собираешься рассказать, что произошло?

— Нет.

Тор вздохнул.

— Ладно. Пойдём. Мать хочет тебя видеть.

***

Фригга отпустила меня только через час — убедившись, что я цел, накормлен и выслушал достаточно упрёков о том, как она волновалась. Я не стал рассказывать подробности. Она не стала настаивать.

Я шёл к своим покоям по ночным коридорам дворца. Факелы бросали длинные тени на стены, где-то вдалеке слышались шаги патруля.

Всё как всегда.

Стражник стоял у поворота — молодой, из новеньких. Он не смотрел вперёд, как положено. Он смотрел в угол. В пустой, тёмный угол коридора.

Я замедлил шаг.

Парень был бледен. Рука на рукояти меча, костяшки побелели от хватки. Он не моргал.

— Эй, — окликнул я.

Стражник вздрогнул, развернулся ко мне. Глаза — огромные, напуганные.

— В-ваше высочество! — он вытянулся, но голос дрожал. — Простите, я не заметил...

— Что ты видел?

— Что? Ничего. Ничего, ваше высочество. — Он сглотнул. — Просто... показалось.

Я посмотрел в угол. Пусто. Темнота, камень, ничего больше.

Некромеч дёрнулся на запястье. Слабо, но ощутимо.

— Что именно показалось?

Стражник замялся. Потом — тихо, почти шёпотом:

— Моя сестра. Она умерла два года назад. Но я только что... — он осёкся. — Простите. Глупости. Не выспался.

Я смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул.

— Бывает.

Пошёл дальше. Стражник остался за спиной — я слышал, как он шумно выдохнул.

Некромеч продолжал пульсировать. Не голодом — чем-то другим. Чем-то, чего я пока не понимал.

Глава 37. Тени

Первую неделю после возвращения из Моджоворлда я списывал всё на усталость.

Силуэт в конце коридора, который исчезал, стоило посмотреть прямо. Шёпот в пустой комнате — слишком тихий, чтобы разобрать слова, слишком отчётливый, чтобы быть ветром. Холодок на загривке посреди тёплого дня, когда солнце заливало золотом каждый камень Асгарда.

Мерещится, — думал я. Моджоворлд — место, где реальность была условностью. Нужно время, чтобы привыкнуть к нормальному миру.

На вторую неделю оправдания закончились.

***

Библиотека Асгарда в ночные часы была моим убежищем. Тишина, пыль веков, запах старого пергамента — здесь можно было думать, не отвлекаясь на придворную суету. Я искал информацию о Моджоворлде, пытаясь понять, не притащил ли чего лишнего из того измерения.

Свеча на моём столе горела ровно. Тени лежали неподвижно.

А потом одна из них шевельнулась.

Не от сквозняка — воздух был неподвижен. Не от пламени — оно даже не дрогнуло. Тень просто... сдвинулась. На полшага. Как будто что-то, отбрасывающее её, переступило с ноги на ногу.

Я поднял голову.

Между стеллажами стоял силуэт. Высокий, размытый, без чётких очертаний — как фигура, вырезанная из тумана. Там, где должно было быть лицо, — ничего. Просто пустота, которая смотрела на меня.

Рука сама потянулась к Некромечу. Браслет на запястье потеплел.

Силуэт не двигался. Не атаковал. Просто стоял и смотрел — если это можно было назвать взглядом.

Я встал, медленно, не делая резких движений. Сделал шаг к нему.

Силуэт отступил. Не шагнул — отплыл, как дым, который сносит ветром. Ещё шаг — ещё дальше. Я ускорился, он ускорился тоже, и через секунду я уже бежал между стеллажами, преследуя тень, которая всегда оставалась на расстоянии вытянутой руки.

Поворот. Ещё один. Тупик — глухая стена, заставленная свитками.

Силуэт прошёл сквозь неё. Просто растворился в камне, как будто его никогда не было.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на стену. Обычный камень. Никаких следов, никакой магии — я проверил трижды.

Некромеч пульсировал на запястье. Ритмично, настойчиво. Не голодом — я уже научился различать его настроения. Это было что-то другое. Что-то похожее на... узнавание?

Иллюзия, — сказал я себе. Чья-то шутка. Или проверка.

Но иллюзии я чувствовал. Это была моя территория, мой дар. А здесь не было ничего — ни следа магии, ни остаточного заклинания. Просто пустота на том месте, где только что стояло... что-то.

***

На следующий день я начал замечать других.

Служанка в коридоре западного крыла — она несла стопку белья и вдруг остановилась, уставившись в угол. Побледнела так, что я думал — упадёт. Потом тряхнула головой, пробормотала что-то и пошла дальше, но руки у неё дрожали так сильно, что она уронила половину своей ноши.

Стражник у дверей тронного зала — тот самый, которого я видел в первую ночь после возвращения. Он стоял на посту, но взгляд его постоянно соскальзывал куда-то в сторону, туда, где ничего не было. Или было — но не для меня.

Я начал считать. К концу дня насчитал одиннадцать человек, которые смотрели туда, где ничего не было. Одиннадцать за один день.

Слишком много для совпадения.

***

— Ты заметил? — спросил Тор за ужином.

Мы сидели в малом зале — только семья, без придворных. Один во главе стола, Фригга по правую руку, мы с Тором напротив друг друга. Как в детстве, только тогда разговоры были другими.

— Заметил что? — я не поднял глаз от тарелки.

— Странности. — Тор отложил вилку. — Воины говорят о призраках. Сначала я смеялся — суеверия, говорил. Но вчера Вольштагг клялся, что видел свою мать. Она умерла триста лет назад.

— Вольштагг видит много всего, особенно после третьей бочки эля.

— Он был трезв.

Я посмотрел на брата. Тор не выглядел напуганным — скорее озадаченным. Как человек, столкнувшийся с задачей, которую не может решить привычным способом.

— А ты? — спросил я. — Ты что-нибудь видел?

Тор замялся. Это было... необычно. Тор никогда не замечал тонкостей, не обращал внимания на детали. Если он заметил что-то — значит, это было достаточно явным.

— Однажды, — сказал он наконец. — Позавчера ночью. Мне показалось... — он покачал головой. — Неважно. Показалось.

— Что показалось?

— Я видел кого-то, — сказал он тихо. — В коридоре у моих покоев. Не разглядел — тень исчезла, стоило посмотреть прямо. Но ощущение... — он замялся. — Как будто кто-то знакомый. Кто-то, кого давно нет.

Тор снова взялся за еду, но движения были механическими.

Я перевёл взгляд на Одина. Всеотец ел молча, но я видел напряжение в его плечах, в том, как он держал нож — слишком крепко для человека, который просто ужинает.

Фригга перехватила мой взгляд. В её глазах было что-то, чего я не мог прочитать. Тревога? Знание? И то, и другое?

— После ужина, — она сказала одними губами. — Мои покои.

Я кивнул.

***

Покои Фригги пахли травами и чем-то цветочным — как всегда. Свечи горели мягким светом, отбрасывая тёплые тени на гобелены. Здесь было спокойно, уютно. Убежище посреди дворца.

— Садись, — Фригга указала на кресло у камина. — Чай?

— Нет, спасибо.

Она всё равно налила — себе и мне. Привычка, от которой не могла избавиться.

— Ты тоже видишь их, — сказала она, садясь напротив. Не вопрос — констатация.

— Одного. В библиотеке.

— Я вижу троих. — Она обхватила чашку ладонями, хотя в комнате было тепло. — Каждый день. Иногда больше.

— Кого?

— Людей, которых я знала. Которые умерли. — Её голос был ровным, но я слышал усилие, которое она вкладывала в эту ровность. — Старые друзья. Учителя. Один раз... — она замолчала.

— Один раз?

Фригга подняла на меня глаза.

— Моя мать. Она умерла до моей свадьбы с Одином. Я видела её здесь, в этой комнате. Она сидела в том кресле, где сидишь ты, и улыбалась мне.

Я невольно оглянулся. Кресло было пустым. Разумеется, пустым.

— Это не иллюзии, — сказал я. — Я бы почувствовал.

— Нет. Не иллюзии. — Фригга отпила чай. — Это... фрагменты. Отголоски. Как эхо, которое не хочет затихать.

— Отголоски чего?

— Мёртвых.

Слово повисло в воздухе — тяжёлое, окончательное.

— Граница истончается, — Фригга продолжила. — Я чувствую это уже несколько недель. Сначала думала — показалось. Потом списывала на усталость, на твоё исчезновение, на всё сразу. Но это не уходит. Становится только хуже.

— Граница с чем?

Фригга посмотрела на меня — и в её взгляде было что-то, похожее на страх. Не за себя — за меня.

— С Хельхеймом.

Некромеч дёрнулся на запястье. Резко, болезненно — как никогда раньше.

— Что-то не так с царством мёртвых, — Фригга говорила тихо, почти шёпотом. — Что-то случилось. И эти призраки, эти тени — они не должны быть здесь. Они принадлежат ей.

Ей.

Хела.

— Ты знаешь что-то, — Фригга сказала, глядя на моё лицо. Потом её взгляд опустился на браслет, который пульсировал в такт её словам. — Меч.

Не вопрос. Констатация.

— Он связан с тем, что происходит, — я не стал отпираться. — Когда мы сражались с Горром... Некромеч пил силу Хельхейма. Чтобы выстоять против неё.

Фригга кивнула медленно. Она была на советах, слышала отчёты. Но одно дело — слышать, другое — видеть, как древнее оружие отзывается на имя царства мёртвых.

Она долго смотрела в огонь. Потом повернулась ко мне.

— Некромеч — канал, — сказала она. — Если граница повреждена, если энергия смерти просачивается в живые миры — он это чувствует. Он часть того, что сломалось.

— Мне нужно поговорить с ней, — сказал я. — С Хелой.

— Как?

Я поднял руку с Некромечом.

— Он — канал, ты сама сказала. Если граница истончилась достаточно, чтобы призраки проходили сюда — может, связь работает и в обратную сторону.

Фригга нахмурилась.

— Это опасно. Ты не знаешь, что может пройти по этой связи.

— Знаю. Но у меня нет выбора.

***

Мои покои. Полночь. Свечи погашены — только лунный свет из окна, голубоватый и холодный.

Я сидел на полу, скрестив ноги. Некромеч лежал на ладонях — я позволил ему принять форму клинка, короткого и широкого, почти ритуального. Чёрный металл поглощал свет, создавая пятно абсолютной тьмы посреди комнаты.

Хела, — позвал я мысленно. — Слышишь меня?

Тишина.

Я сосредоточился сильнее, направляя мысль через меч, через связь, которую чувствовал где-то на краю сознания. Некромеч откликнулся — неохотно, как зверь, которого будят посреди сна.

Хела. Богиня смерти. Правительница Хельхейма.

Холод. Пустота. Ощущение бездны, которая смотрит в ответ.

И голос.

Не снаружи — внутри. Прямо в голове, минуя уши.

«Лжец».

Низкий, бархатистый, с ноткой насмешки, которая могла быть как игрой, так и угрозой. Я помнил этот голос — помнил, как он звучал в тронном зале Хельхейма, когда мы торговались за временный союз против Горра.

Хела. Ты слышишь меня.

«Слышу. Удивлена, что ты нашёл время связаться. Сколько прошло — месяцы? Почти год? Я потеряла счёт».

Яд в каждом слове. Заслуженный яд.

Мне нужно поговорить.

«Конечно, нужно. Поэтому ты и связался — впервые за всё это время. Не потому что вспомнил о своём обещании. Не потому что хотел узнать, как дела у той, кому обещал помочь. А потому что тебе что-то нужно».

Я не стал оправдываться. Нечем было.

В Асгарде появились призраки. Фрагменты мёртвых.

Пауза. Когда голос зазвучал снова, насмешка исчезла.

«Ты видел их?»

Да. И не только я. Весь дворец.

«Наконец-то».

Что значит — наконец-то?

«Значит, что я ждала, когда вы заметите. Недели ждала. Думала — может, вам всё равно. Может, вас устраивает, что мои подданные бродят по вашим коридорам».

Что происходит?

Долгая пауза. Я чувствовал через связь... усталость? От Хелы — усталость?

«Ты сломал мою границу, Лжец. Ты и твой меч. Когда вы сражались в моём царстве — Некромеч пил мою силу, пил энергию Хельхейма. Это оставило след. Трещину».

Трещину?

«В ткани реальности. Между моим царством и вашими мирами. Сначала — тонкую, как волос. Потом — шире. С каждым днём — шире. Теперь...»

Она замолчала.

Теперь — что?

«Теперь мои мертвецы уходят туда, где им не место. А те, кто должен прийти ко мне — теряются по дороге. Знаешь, что это значит? Знаешь, что происходит с душой, которая не может найти путь в царство мёртвых?»

Я не знал. Не хотел знать.

«Она становится тем, что вы видите. Отголоском. Фрагментом. Вечно потерянным между мирами».

Холод пробежал по спине — настоящий, не магический.

Это можно исправить?

«Можно. Но не мной одной».

Что нужно?

«Печати. Те, что держат границу. Твой отец создавал их — когда запечатывал меня. Он единственный, кто может их восстановить».

Голос был ровным, но я слышал то, что за ним скрывалось. Горечь. Злость. И что-то ещё — что-то, похожее на старую, незаживающую рану.

Я поговорю с ним.

«Ты уже обещал поговорить. Месяцы назад. И что?»

Нечего было ответить.

«Приди и посмотри, что натворил», — сказала Хела. — «Своими глазами. Тогда, может, найдёшь нужные слова для Всеотца».

Это приглашение?

«Это требование. У тебя есть меч — он знает дорогу. Используй его».

Связь оборвалась — резко, как захлопнувшаяся дверь.

Я сидел в темноте, глядя на Некромеч. Клинок медленно перетекал обратно в форму браслета, и мне казалось, что в его пульсации появилось что-то новое. Нетерпение — или приглашение.

Сон не шёл. Слова Хелы крутились в голове, не давая покоя. Она ждала — месяцы ждала, пока я занимался скруллами, Аморой, Моджоворлдом. Каждый раз находилось что-то срочнее. И каждый день, который я откладывал — ещё одна душа терялась между мирами.

Я вышел на балкон.

Звёзды мерцали над Асгардом. Некромеч пульсировал на запястье — ровно, настойчиво. Он чувствовал связь с Хельхеймом, тянулся к ней, как река к морю.

Силуэт появился на краю балкона — тот же, что в библиотеке. Размытый, бесформенный, с пустотой вместо лица.

Я не стал убегать. Не стал атаковать.

— Кто ты? — спросил я.

Силуэт не ответил. Просто стоял и смотрел — если это можно было назвать взглядом.

И тогда Некромеч показал мне.

Образ вспыхнул в голове — короткий, болезненный. Бог из тех, что убил Горр. Один из многих, чьи жизни Некромеч выпил досуха.

Не призрак. Отголосок. Жертва оружия, которое теперь принадлежало мне.

— Прости, — сказал я. Не знаю, зачем. Не знаю, слышал ли он.

Силуэт растворился в ночи.

Я смотрел на звёзды и думал о том, что должен сделать. Пойти в Хельхейм — увидеть своими глазами, что мы натворили. А потом — разговор с Одином.

Но теперь выбора не осталось.

Где-то далеко — или совсем близко, по ту сторону истончившейся границы — богиня смерти ждала моего прихода.

Глава 38. Разлом

Некромеч знал дорогу.

Я стоял посреди своих покоев, позволив клинку принять полную форму — длинный, чёрный, поглощающий свет. Он пульсировал в моих руках, и пульсация эта была направленной, как стрелка компаса, указывающая на север.

Только этот компас указывал на царство мёртвых.

Ты уверен? — спросил я себя.

Ответа не было. Только тяга — настойчивая, неумолимая.

Я закрыл глаза и позволил Некромечу вести.

Переход был не таким, как через Биврёст — не вспышка света и радужный мост, а падение в темноту, которая обволакивала, пронизывала, становилась частью меня. Холод — но не йотунский, другой. Холод отсутствия, пустоты, небытия.

А потом — твёрдая земля под ногами.

***

Хельхейм встретил меня тишиной.

В прошлый раз здесь были звуки — шёпот теней, стоны ветра, эхо шагов по каменным коридорам. Теперь — ничего. Мёртвая, давящая тишина, от которой звенело в ушах.

Я стоял на равнине перед цитаделью Хелы. Серая земля, чёрное небо, ни единой звезды. Всё как в прошлый раз — и всё иначе.

Цитадель была сломана.

Не разрушена полностью — она всё ещё возвышалась над равниной, громада чёрного камня, уходящая в непроглядную тьму. Но там, где раньше были ровные стены, теперь зияли проломы. Башни накренились под неестественными углами. Часть внешней стены обрушилась, и обломки лежали у подножия, как кости павшего великана.

Это сделал Горр. Это сделали мы.

Я двинулся к цитадели.

Мост Гьялларбрю, который в прошлый раз охраняла древняя стражница, был пуст. Ни единой фигуры на всём его протяжении — только чёрный камень и серый туман внизу. Я пересёк его в одиночестве, и мои шаги эхом отдавались в пустоте.

Ворота цитадели висели на одной петле — массивные, из того же чёрного камня, покрытые рунами, которые больше не светились. Одна створка была вырвана полностью и лежала в стороне, расколотая надвое.

Горр не церемонился с дверями.

Я вошёл.

***

Коридор, который вёл к тронному залу, изменился до неузнаваемости.

В прошлый раз здесь были гладкие стены, отполированные до зеркального блеска, и зелёные огни, парящие в воздухе без видимой опоры. Теперь стены были в трещинах — глубоких, расходящихся паутиной от пола до потолка. Зелёные огни горели через один, тусклые, мерцающие, как свечи на ветру.

А пол...

Я остановился, глядя под ноги.

Пол был покрыт... прахом? Нет, не совсем. Чем-то, что когда-то было воинами Хелы. Я помнил, как они падали во время битвы — один за другим, когда меч пил их силу. Тела высыхали, рассыпались.

Они так и остались здесь. Серая пыль, в которой угадывались очертания доспехов, обломки чёрного оружия, кости — настоящие кости, не созданные магией Хельхейма.

Ты сделал это, — подумал я. Мы сделали это.

Я продолжил путь, стараясь не наступать на останки.

***

Тронный зал был хуже.

Колонны, которые раньше уходили вверх, теряясь во тьме — половина из них рухнула. Они лежали на полу, расколотые, раздробленные, превращённые в груды камня. Потолок — там, где его можно было разглядеть — зиял провалами.

Трон из костей и оружия, на котором восседала Хела при нашей первой встрече, был уничтожен. Я помнил — Горр отбросил её туда во время боя, и конструкция рухнула, погребая богиню под обломками. Теперь на месте трона была просто груда — кости, металл, камень, всё смешалось в бесформенную массу.

Но не это было худшим.

По всему залу — десятки, нет, сотни серых пятен. Следы пиршества, которое здесь устроили.

Я видел это во время битвы, но тогда было не до подробностей. Тогда мы сражались за жизнь, и каждая секунда могла стать последней. Теперь, в тишине опустевшего зала, масштаб разрушений бил под дых.

Сколько их было? — я попытался вспомнить. Десятки вокруг трона при нашем появлении. Потом ещё волны — когда началась битва. Сотни? Тысячи?

Хела сказала тогда: «Он пьёт моё царство».

Теперь я видел, что она имела в виду.

— Впечатляет, правда?

Голос пришёл сзади — низкий, бархатистый, с ноткой горечи, которой я не слышал раньше.

Я обернулся.

***

Хела стояла в проёме, который когда-то был дверью. Сейчас от двери осталась только рама — покосившаяся, треснувшая посередине.

Она выглядела... иначе.

Не слабее — богиня смерти в своём царстве не могла быть слабой. Но что-то изменилось. Осанка была той же — прямая, властная, как у существа, которое привыкло повелевать. Но в глазах — обоих, живом и мёртвом — была усталость, которой я не видел раньше.

Не физическая усталость. Что-то глубже.

— Хела.

— Лжец. — Она вошла в зал, обходя груды обломков с привычной грацией. — Ты пришёл. Я уже начала думать, что придётся отправить более... настойчивое приглашение.

— Я пришёл, как только смог.

— Как только смог, — она повторила с иронией. — Месяцы. Почти год. Я теряла счёт дням — здесь это легко, знаешь ли. Время течёт иначе, когда ты заперта с вечностью наедине.

Я не стал оправдываться. Нечем было.

Хела остановилась у груды, которая когда-то была её троном. Провела рукой по обломку — чёрная кость, отполированная веками.

— Знаешь, сколько времени ушло на этот трон? — спросила она, не оборачиваясь. — Три столетия. Каждая кость — враг, павший в бою. Каждый клинок — оружие, которое пыталось меня убить. Я строила его как памятник победам.

Она повернулась ко мне.

— Твой друг разрушил его за минуту.

— Горр не был моим другом.

— Нет. Он был твоей проблемой, которую ты принёс в мой дом.

Я принял это. Она была права.

— Покажи мне трещину, — сказал я. — Ты говорила о границе, которая рвётся. Я хочу видеть.

Хела смотрела на меня долго — изучающе, оценивающе.

— Хочешь видеть? — она усмехнулась, и в этой усмешке не было веселья. — Хорошо. Пойдём. Покажу тебе, что вы натворили.

***

Мы шли через цитадель, и с каждым шагом картина становилась яснее.

Разрушения были повсюду. Не только в тронном зале — во всей крепости. Стены в трещинах. Коридоры, заваленные обломками. Залы, где потолки обрушились, погребая под собой всё, что было внутри.

Но хуже были серые пятна.

Они встречались везде — в коридорах, на лестницах, в нишах и альковах. Останки мёртвых воинов, высосанных досуха. Десятки. Сотни. С каждым поворотом — новые.

— Моя гвардия, — Хела сказала, когда мы проходили мимо очередной россыпи праха. — Не просто мертвецы — эйнхерии. Лучшие воины Девяти миров, те, кто выбрал служить мне вместо Вальгаллы. Я собирала их тысячелетиями.

Она остановилась, глядя на серую пыль под ногами.

— Обычных мёртвых в моём царстве — миллионы. Они дальше, в глубинах Хельхейма, и до них твой меч не добрался. Но здесь, в цитадели, была моя личная армия. Пятьдесят тысяч лучших. Знаешь, сколько осталось?

Я молчал.

— Около семи тысяч, — она продолжила. — Семь из пятидесяти. Остальных сожрал твой меч.

Твой меч.

— Это было необходимо, — сказал я. Слова звучали пусто даже для меня. — Горр...

— Горр пришёл за мной, — Хела перебила. — Это правда. И вы помогли его остановить. Это тоже правда. Но цена...

Она замолчала. Продолжила идти.

Мы вышли из цитадели через пролом в стене — тот самый, через который Горр ворвался в тронный зал. Края камня были оплавлены, искорёжены.

За проломом открывалась равнина. Серая земля, чёрное небо. И...

Я остановился.

— Видишь? — Хела спросила тихо.

Я видел.

***

Это было похоже на рану.

Не в камне, не в земле — в самом воздухе. Разрыв, который начинался у основания цитадели и уходил вверх, теряясь в непроглядной тьме неба. Края его мерцали — тусклым, болезненным светом, который не был ни зелёным, как огни Хельхейма, ни золотым, как магия Асгарда. Чем-то между — цветом, которому не было названия.

Через разрыв... утекало.

Я не мог подобрать другого слова. Энергия — серая, туманная, похожая на дым — вытекала из Хельхейма наружу. Медленно, почти незаметно, но непрерывно. Как кровь из раны, которая не желает затягиваться.

— Граница между мирами, — Хела сказала, подходя ближе к разрыву. — Не стена — мембрана. Ткань реальности, которая отделяет царство мёртвых от царства живых. Раньше она была плотной, непроницаемой. Теперь...

Она указала на края разрыва.

— Видишь, как расширяется?

Я присмотрелся. Она была права — края трещины не были статичными. Они двигались — медленно, почти незаметно, но двигались. Расходились в стороны, как трещина во льду под тяжестью.

— Каждый день — шире, — Хела продолжила. — Когда всё началось, можно было просунуть руку. Теперь — пройти в полный рост. Через месяц...

— Через месяц?

— Через месяц здесь будет дыра, через которую пройдёт армия. — Её голос был ровным, почти безразличным. — А через год — если протянет — границы не останется вовсе.

Я смотрел на трещину. На серый туман, который вытекал через неё. На края, которые расползались с каждой минутой.

— Это место, — сказал я, — здесь Некромеч...

— Здесь твой меч пил моё царство, — Хела закончила за меня. — Когда вы сражались с Горром, когда он перешёл в атаку и начал поглощать моих воинов — он черпал силу не только из них. Он пил саму ткань Хельхейма. Энергию смерти, которая составляет основу этого мира.

Она повернулась ко мне. Зелёные глаза — оба — горели холодным огнём.

— Он оставил дыру. Не физическую — метафизическую. Рану в ткани реальности, которая не хочет затягиваться. И через эту рану моё царство утекает.

— Можно закрыть? — спросил я.

— Можно.

— Как?

Хела отвернулась от трещины. Пошла обратно к цитадели — медленно, тяжело, как человек, несущий непосильный груз.

— Идём. Покажу тебе кое-что ещё.

***

Она привела меня в зал, который я не видел в прошлый раз.

Глубоко под цитаделью, в самом её основании. Здесь не было разрушений — стены целые, потолок на месте. Но воздух был... другим. Тяжёлым, густым, пропитанным чем-то древним.

В центре зала стоял камень.

Не просто камень — монолит из чёрного обсидиана, высотой в два моих роста. Его поверхность была покрыта рунами — сотни, тысячи рун, вырезанных так глубоко, что казались частью самого камня.

Руны светились. Тускло, едва заметно — но светились. Золотым светом, который я узнал бы где угодно.

Магия Одина.

— Печать, — Хела сказала, останавливаясь у монолита. — Одна из семи. Мой отец создавал их, когда запечатывал меня здесь.

Я подошёл ближе. Руны были знакомыми — некоторые я видел в книгах Фригги, другие — на стенах Асгарда. Но большинство были древнее, архаичнее — из времён, когда Один был молод и жесток, когда он завоёвывал миры, а не правил ими.

— Он не просто запер меня в Хельхейме, — Хела продолжила. — Он отрезал Хельхейм от остальных миров. Создал барьер — границу, через которую ничто не могло пройти без его позволения. Печати держат эту границу.

— И теперь они...

— Повреждены. — Она положила руку на камень. — Чувствуешь?

Я коснулся монолита. И да — почувствовал. Вибрацию, глубокую, как сердцебиение. Только это сердцебиение было неровным, сбивчивым. Как у больного, которому осталось недолго.

— Трещина в границе — не причина, а следствие, — Хела объяснила. — Когда Некромеч пил энергию Хельхейма, он повредил печати. Не разрушил — они слишком прочны для этого. Но... надломил. И теперь они слабеют. С каждым днём — слабее.

— Их можно починить?

— Можно. — Она убрала руку с камня. — Но не мной.

— Почему?

Хела посмотрела на меня — и в её глазах была горечь тысячелетий.

— Потому что печати работают с двух сторон. Снаружи и изнутри. Мой отец создавал их извне — из Асгарда. Я могу активировать их изнутри — из Хельхейма. Но чтобы восстановить...

— Нужны оба.

— Нужны оба, — она подтвердила. — Один снаружи, я изнутри. Синхронно, одновременно. Его магия и моя сила, сплетённые воедино.

Я понял.

— Ты хочешь, чтобы я привёл Одина.

— Я хочу, чтобы ты заставил его прийти, — Хела поправила. Её голос стал холоднее. — Мой отец не разговаривал со мной тысячу лет. Он стёр меня из истории, вычеркнул из памяти Асгарда. Он предпочтёт, чтобы Девять миров утонули в мертвецах, чем спустится сюда и посмотрит мне в глаза.

— Ты недооцениваешь его.

— Я знаю его дольше, чем ты существуешь.

Пауза.

— Что ещё? — спросил я. — Ты сказала — показать кое-что. Печати — не всё.

Хела усмехнулась. Невесело, горько.

— Наблюдательный. Идём.

***

Второй зал был больше первого. И светлее — если это слово применимо к Хельхейму.

Здесь были... люди. Нет, не люди — мёртвые. Души, ждущие своей участи. Я помнил их по прошлому визиту — бесконечные ряды фигур, стоящих в очереди к вратам, за которыми начиналось истинное царство мёртвых.

Только теперь очереди не было.

Зал был почти пуст. Несколько десятков душ — призрачных, полупрозрачных — сбились в углу, как испуганные овцы. Они смотрели на нас пустыми глазами, и в этих глазах был... страх?

— Раньше их были тысячи, — Хела сказала тихо. — Каждый день — сотни новых. Смерть не прекращается, знаешь ли. Люди умирают — на Мидгарде, в других мирах. И их души приходят ко мне.

— Что случилось?

— Трещина. — Она указала куда-то в сторону — туда, где стена зала уходила в темноту. — Души идут ко мне, но не все доходят. Некоторые... теряются.

Я не понял сразу.

— Теряются?

— В трещине. — Хела повернулась ко мне. — Граница истончилась. Путь в Хельхейм больше не прямой. Души, которые должны прийти ко мне, попадают в... промежуток. Между мирами. Между жизнью и смертью.

Призраки в коридорах Асгарда.

— Отголоски, — я сказал. — Фрагменты. Они появляются в Асгарде.

— И не только. — Хела кивнула. — На Мидгарде. В Ванахейме. Везде, где граница истончилась достаточно, чтобы пропустить их. Они не живые и не мёртвые. Застрявшие. Потерянные.

— Навсегда?

— Пока трещина не закроется. — Она посмотрела на меня прямо. — Каждый день, который ты медлил. Каждая неделя, которую ты откладывал. Каждый месяц, пока ты занимался своими срочными делами — ещё один потерянный. Ещё одна душа, которая никогда не найдёт покоя.

Я принял это. Что ещё оставалось?

— Я поговорю с Одином, — сказал я.

— Ты уже это говорил.

— На этот раз — серьёзно.

Хела смотрела на меня долго. Потом усмехнулась — и в этой усмешке было что-то, похожее на надежду. Слабую, задавленную, но настоящую.

— Знаешь, что самое ироничное? — спросила она. — Ты — единственный из детей моего отца, кто сдержал хоть одно обещание. Пусть и с опозданием на год.

— Я ещё не сдержал.

— Нет. Но ты хотя бы пытаешься.

Она отвернулась. Пошла к выходу из зала.

— Возвращайся в Асгард, — бросила она через плечо. — Поговори со Всеотцом. Убеди его — угрозами, правдой, ложью, чем угодно. Мне всё равно как. Просто приведи его сюда. До того, как граница рухнет окончательно.

— Сколько времени?

Хела остановилась в дверях. Обернулась.

— Месяц. Может, два. Потом — уже неважно будет.

И ушла.

***

Я остался один в зале потерянных душ.

Связь с Хельхеймом была сильнее здесь, в сердце царства. Я чувствовал границу — истончившуюся, рвущуюся. Чувствовал энергию, которая утекала наружу. Чувствовал печати Одина — повреждённые, слабеющие.

И чувствовал вину. Свою собственную.

Я откладывал. Месяцами откладывал, находя причины, оправдания, срочные дела. А здесь — разрушенная цитадель, десятки тысяч уничтоженных воинов, трещина в ткани реальности и души, которые никогда не найдут покоя.

Моя работа.

Я создал это. Взял оружие, которое создало это. И не нашёл времени исправить.

— Хватит, — сказал я вслух.

Никто не ответил. Призрачные души в углу даже не шевельнулись.

Я поднял руку с Некромечом. Клинок понял без слов — потёк, изменяя форму, открывая путь обратно.

Пора было поговорить с Одином.

По-настоящему.

Глава 39. Мёртвые не ждут

Тор ждал на балконе.

Я материализовался из темноты — переход через Хельхейм оставлял привкус пепла на языке и холод в костях, который не имел ничего общего с моей йотунской природой.

— Ты был у неё. — Тор не спрашивал. Он смотрел на меня так, будто ответ был написан у меня на лице.

— Да.

Он стоял у перил, глядя на ночной Асгард. Город спал — или делал вид, что спит. В окнах дворца горело слишком много огней для этого часа.

— Как она?

Я помедлил с ответом. Как описать Хелу? Усталую, но не сломленную. Горькую, но не безумную. Ждущую — тысячу лет ждущую чего-то, что могло никогда не прийти.

— Она... справляется.

Тор кивнул. Не удовлетворённо — просто принимая.

— Я должен был пойти с тобой.

— Нет. Не сейчас. — Я встал рядом с ним у перил. — Сначала — отец. Потом — всё остальное.

— Он не захочет.

— Знаю. Но у него нет выбора.

Мы стояли молча, глядя на город. Где-то внизу, в переулке между казармами, мелькнула тень — слишком плотная для обычной тени, слишком медленная для живого существа.

Тор тоже её заметил. Его рука дёрнулась к поясу, где не было молота — он не ожидал боя на собственном балконе.

— Их становится больше, — он сказал тихо.

— Да. И будет ещё больше.

***

Утро принесло новые доказательства.

Я шёл по коридору западного крыла, когда услышал грохот — металлический, звонкий, похожий на падение подноса. Так и оказалось: служанка стояла посреди коридора, руки прижаты ко рту, глаза — огромные, невидящие. У её ног — серебряный поднос, разбросанная посуда, лужа чего-то, что когда-то было завтраком.

— Эй, — я окликнул её. — Что случилось?

Она не ответила. Просто смотрела в угол — туда, где ничего не было. Или было, но не для меня.

— Мама, — она прошептала. — Мама, это ты?

Я проследил за её взглядом. Пустой угол. Каменная стена, факел в держателе, ничего больше. Но служанка видела что-то — кого-то — и на её лице была такая смесь надежды и ужаса, что я отвернулся.

— Иди, — сказал я. — Найди кого-нибудь. Не оставайся одна.

Она не шевельнулась. Я оставил её там — смотрящую в пустой угол, разговаривающую с кем-то, кого не должно было быть в мире живых.

Это был не единичный случай.

У ворот тронного зала стражник стоял неподвижно — так неподвижно, что его напарник толкнул в плечо, проверяя, жив ли. Стражник моргнул, вздрогнул, посмотрел вокруг диким взглядом.

— Простите, — пробормотал он. — Показалось.

Но по его лицу было ясно — не показалось.

В оружейной я застал двух эйнхериев, спорящих шёпотом. Один клялся, что видел командира их отряда — того, что погиб в походе на Свартальфхейм пятьдесят лет назад. Второй говорил, что это усталость, нервы, что нужно больше спать. Первый смотрел на него так, будто хотел ударить.

— Я знаю, что видел, — он сказал. — Он стоял у стойки с мечами и смотрел на меня. Смотрел, понимаешь?

Они замолчали, когда заметили меня. Выпрямились, отдали честь. Я прошёл мимо, ничего не сказав.

Что тут скажешь?

Призраки больше не прятались. Они выходили на свет, показывались живым, напоминали о себе. Как будто граница, которая держала их в Хельхейме, истончилась настолько, что перестала быть преградой.

Потому что так и было.

***

Совет собрался в полдень.

Один сидел на троне — прямой, каменный, с Гунгниром в руке. Хугин и Мунин кружили под потолком, их глаза — его глаза — следили за каждым движением в зале.

Советники расселись по своим местам: Тюр справа от трона, с лицом воина, который предпочёл бы битву любому заседанию. Старый Вальдис — хранитель казны — напротив него, перебирающий пергаменты дрожащими пальцами. Ещё пятеро — лорды, генералы, хранители — все с одинаковым выражением: напряжённым, настороженным, знающим.

Я стоял у колонны, в стороне от главного стола. Наблюдал.

— Торговое соглашение с Ванахеймом, — Один начал, и его голос был ровным, будничным, как будто ничего не происходило. — Фрейр просит пересмотреть условия поставок зерна.

Вальдис откашлялся.

— Да, мой король. Их урожай в этом году превзошёл ожидания, и они предлагают...

Он продолжал говорить — цифры, проценты, сроки. Обычная рутина, обычный совет. Только никто не слушал по-настоящему. Взгляды советников то и дело соскальзывали в сторону — к углам зала, к теням между колоннами, к местам, где ничего не должно было быть.

— Есть ещё один вопрос, — Тюр перебил, когда Вальдис сделал паузу. — Странности в казармах. Воины видят... — он замялся, подбирая слова. — ...вещи. Людей, которых не должно быть. Мёртвых.

Тишина.

Один не шевельнулся. Его лицо осталось каменным, непроницаемым.

— Усталость, — он сказал. — После вторжения скруллов люди на нервах. Это пройдёт.

— Ваше величество, — один из лордов подался вперёд. Молодой, горячий, из тех, кто ещё не научился держать язык за зубами. — Моя жена видела свою сестру. Та умерла при родах двадцать лет назад. Стояла у окна и смотрела на неё. Это не усталость.

— Это пройдёт, — Один повторил, и в его голосе появилась сталь.

Лорд открыл рот, чтобы возразить.

И тогда он появился.

***

Не в углу. Не в тени. В центре зала — между столом советников и троном, на том месте, где обычно стояли просители.

Воин. Высокий, широкоплечий, в доспехах, которые не носили уже столетия. Шлем с крыльями, плащ за спиной, меч на поясе. Всё — серое, полупрозрачное, как отражение в мутной воде.

И рана. Огромная рана в груди, там, где когда-то было сердце.

Он стоял и смотрел на Одина.

Советники замерли. Тюр медленно поднялся, рука на мече. Вальдис уронил пергаменты. Молодой лорд побледнел так, что я думал — упадёт.

Один не двигался.

Я видел его лицо — видел, как дрогнул единственный глаз, как побелели костяшки пальцев на древке Гунгнира. Он узнал призрака. Знал, кто это — или кем был при жизни.

Секунда. Две. Три.

Призрак поднял руку — медленно, как будто движение давалось ему с трудом. Указал на Одина. Не угрожающе — скорее... вопросительно? Как будто спрашивал: «Почему?»

А потом растворился. Просто исчез, как дым на ветру.

Тишина стояла такая, что я слышал стук собственного сердца.

— Совет окончен, — Один сказал. Голос был ровным, но я слышал усилие, которое он вкладывал в эту ровность. — Продолжим завтра.

Советники переглянулись. Никто не возразил. Они поднимались и уходили — быстро, молча, не оглядываясь. Как люди, которые только что увидели что-то, чего видеть не должны были.

Я остался.

***

Один сидел на троне, глядя на то место, где стоял призрак. Вороны опустились на его плечи — тяжёлые, чёрные, молчаливые.

Я подошёл.

— Ты знал его.

Один не ответил сразу. Потом — тихо, почти шёпотом:

— Бьорн Железнорукий. Он служил мне. Давно, ещё до... — он замолчал.

— До Хелы.

Пауза.

— Да. До неё. Он погиб в одной из первых войн. Закрыл меня щитом от копья.

Я ждал.

— Он был мне как брат, — Один продолжил. — И я похоронил его с почестями. Но он пришёл не за почестями. Он пришёл спросить.

— О чём?

Один посмотрел на меня — и в его глазу была усталость тысячелетий.

— О том же, о чём все они. Почему граница рушится. Почему мёртвые не могут найти покой. Почему я — Всеотец, Владыка Девяти Миров — не делаю ничего.

— Ты знаешь, что происходит, — я сказал.

— Знаю.

— И ты знаешь, как это исправить.

Молчание.

— Я работаю над этим, — он сказал наконец. — Укрепляю печати снаружи. Пытаюсь...

— Не работает.

Один вздрогнул. Едва заметно, но я увидел.

— Я был там, — я продолжил. — В Хельхейме. Видел печати — те камни с твоими рунами. Они повреждены. Трещат. И ты не можешь починить их снаружи, потому что они работают с двух сторон.

— Локи...

— Нужны вы оба. Ты и Хела. Одновременно, синхронно. Она мне сказала — и я видел достаточно, чтобы поверить.

Один встал. Медленно, тяжело, как старик — хотя он не был стариком, он был богом, древним как звёзды. Но сейчас он выглядел... сломленным?

— Ты не понимаешь, — он сказал.

— Тогда объясни.

Он подошёл к окну. За стеклом — Асгард, золотой город, сердце Девяти Миров. Его творение, его гордость, его наследие.

— Тысячу лет, — Один заговорил, не оборачиваясь. — Тысячу лет я строил этот мир. После... после того, как запер её. Стёр её имя из хроник, убрал фрески, запретил упоминать. Сделал вид, что её никогда не было.

— Почему?

— Потому что иначе пришлось бы объяснять. — Он повернулся ко мне. — Объяснять, почему я использовал собственную дочь как оружие. Почему позволял ей убивать — и хвалил за это. Почему, когда она стала слишком... эффективной... я не попытался её остановить. Я просто запер её и выбросил ключ.

Я молчал.

— Ты боишься её? — спросил я наконец.

— Нет. — Один покачал головой. — Я боюсь того, что она скажет. И того, что она будет права. Каждое слово, каждое обвинение — она копила их тысячу лет. И когда я приду...

— Она скажет их.

— Все до единого.

— И ты выслушаешь.

Один смотрел на меня долго. В его глазу было что-то, чего я раньше не видел. Не гнев. Не высокомерие. Что-то похожее на... признание?

— Когда ты успел стать мудрым? — он спросил.

— Я не мудрый. Я просто видел, что происходит, когда слишком долго откладываешь неизбежное.

Пауза.

— Печати не продержатся вечно, — я сказал. — Месяц, может два. Потом граница рухнет окончательно. И тогда...

Шум.

Крики — снаружи, от ворот. Топот ног, звон металла. Кто-то бежал по коридору, не заботясь о приличиях.

Двери тронного зала распахнулись.

***

Гонец был молод — почти мальчик, в запылённой одежде и с лицом, серым от усталости. Он пробежал половину зала, прежде чем ноги подкосились, и рухнул на колени перед троном.

— Ваше величество... — он задыхался. — Ванахейм... срочно...

Один шагнул к нему.

— Говори.

— Деревня у восточной границы... призраки... — гонец сглотнул, пытаясь отдышаться. — Они атаковали.

Холод пробежал по спине.

— Атаковали? — Один переспросил. — Как?

— Появились ночью. Десятки. Сотни. Не как раньше — не мельком, не в тенях. Вышли на улицы. Трогали людей. Хватали.

Он поднял голову, и в его глазах был ужас — чистый, незамутнённый.

— Трое погибших. Старик — сердце не выдержало. Женщина — упала с лестницы, убегала. Ребёнок — он... — гонец замолчал, не в силах продолжать.

— Что с ребёнком?

— Он не пострадал. Физически. Но он не говорит. Не ест. Просто сидит и смотрит в стену. Целители говорят — шок. Призрак его бабушки... она держала его за руку всю ночь. Не отпускала.

Тишина.

— Мёртвые касаются живых, — я сказал. — Граница рушится быстрее, чем мы думали.

Один стоял неподвижно. Хугин и Мунин взлетели с его плеч, закружились под потолком — встревоженные, беспокойные.

— Фрейр просит помощи, — гонец добавил. — Паника в приграничных деревнях. Люди бегут в города. Говорят, что боги их оставили.

Боги их оставили.

Ирония была горькой на вкус.

Один повернулся к окну. Долгая пауза — такая долгая, что я уже хотел заговорить.

— Завтра, — он сказал тихо. — На рассвете.

Я не сразу понял.

— Ты, я и... — он замолчал, не договорив.

— Фригга хочет пойти.

Ещё пауза. Тяжёлая, как камень.

— Да. Пусть идёт. — Один не оборачивался. — Она не была частью... того, что я сделал. Может, это что-то значит.

— А Тор?

— Тор остаётся. — Голос был твёрдым, не допускающим возражений. — Кто-то должен держать Асгард. Если мы не вернёмся...

Он не договорил. Не нужно было.

Я кивнул, хотя он не видел.

— Я скажу ему.

— Скажи.

Я направился к двери. Уже на пороге обернулся.

— Она не чудовище, отец. — Слова вышли сами, без подготовки. — Она просто ждала слишком долго.

Один не ответил.

Я вышел.

***

Тор ждал в коридоре — конечно, он ждал. Новости о гонце разлетелись по дворцу быстрее, чем я мог дойти до двери.

— Ванахейм, — он сказал. — Я слышал. Призраки атаковали.

— Да.

— И отец?

— Согласился. Завтра на рассвете — он, я и Фригга. Идём в Хельхейм.

Тор кивнул. В его глазах была борьба — желание пойти против понимания, почему он должен остаться.

— А я?

— Ты держишь Асгард.

Он открыл рот — возразить, потребовать, настоять. Потом закрыл. Опустил голову.

— Если что-то пойдёт не так...

— То ты будешь здесь. Готовый.

Пауза.

— Передай ей, — Тор сказал тихо. — Хеле. Передай, что я хотел прийти. Что я... — он замялся, подбирая слова. — Что я хочу узнать её. Не как врага. Как сестру.

— Передам.

Он поднял голову. Посмотрел мне в глаза — прямо, открыто, так, как умел только Тор.

— Будь осторожен, брат.

— Постараюсь.

***

Ночь перед спуском в царство мёртвых я провёл без сна.

Стоял на балконе, глядя на звёзды. Думал о том, что ждёт нас завтра. О Хеле — усталой, горькой, ждущей тысячу лет. Об Одине — несущем груз решений, которые принимал, когда мир был другим. О Фригге — единственной из нас, кто шёл не из долга, а из... чего? Любви? Вины? Надежды?

Где-то внизу, в городе, мелькали тени. Больше, чем вчера. Больше, чем неделю назад. Граница рушилась, и мёртвые возвращались — не злые, не мстительные, просто... потерянные. Ищущие дорогу, которую больше не могли найти.

Завтра мы попробуем это исправить.

Если получится — граница восстановится, призраки вернутся туда, где им место, и Девять Миров продолжат существовать как прежде.

Если нет...

Я не стал думать о «если нет».

Звёзды мерцали над Асгардом, и где-то в глубине царства мёртвых богиня смерти ждала рассвета.

Как и все мы.

Глава 40. Старые раны

Рассвет над Асгардом был золотым и холодным.

Мы собрались у Биврёста — не для того, чтобы им воспользоваться. Хеймдалль стоял у своего поста, молчаливый и неподвижный, как всегда. Он знал, куда мы идём. Знал, зачем. И молчал — потому что некоторые вещи не требуют слов.

Один был в простых доспехах — не парадных, боевых. Гунгнир в руке, плащ за спиной. Он выглядел как воин, идущий на войну, а не как король, спускающийся к дочери.

Фригга стояла рядом с ним. Без украшений, без королевских одежд — простое платье, дорожный плащ. Она настояла на том, чтобы пойти, и Один не стал спорить. Может, потому что знал — ей это нужно. Или потому что боялся идти без неё.

Тор пришёл проводить. Он стоял чуть в стороне, и на его лице была борьба — желание пойти против понимания, почему он должен остаться.

— Асгард в твоих руках, — Один сказал ему. Не просьба — приказ.

— Я знаю.

— Если мы не вернёмся...

— Вы вернётесь.

Пауза. Отец и сын смотрели друг на друга — и в этом взгляде было всё, что они не умели сказать словами.

— Передай ей, — Тор повернулся ко мне. — То, что я говорил. Что я хочу узнать её.

— Передам.

Фригга подошла к нему, коснулась щеки.

— Береги себя.

— Это вам нужно беречь себя. — Он накрыл её руку своей. — Вы идёте к той, у которой есть причины ненавидеть.

— У неё есть причины ненавидеть твоего отца, — Фригга сказала мягко. — Не меня. Мы никогда не встречались.

Тор нахмурился.

— Никогда?

— Она была заточена до того, как я стала частью этой семьи. — Фригга отняла руку. — Сегодня мы увидимся впервые.

Тор переводил взгляд с неё на Одина. На его лице было понимание — и что-то похожее на боль.

— Тысячу лет, — он сказал тихо. — Тысячу лет у меня была сестра, а я не знал.

— Теперь знаешь, — Один ответил. — И когда мы вернёмся — у тебя будет время узнать её.

Если вернёмся, — я подумал, но не сказал вслух.

— Пора, — я вмешался. — Чем дольше ждём, тем шире трещина.

Один кивнул. Повернулся к Биврёсту — и отвернулся. Мы шли не этим путём.

Я поднял руку. Позволил клинку принять форму — длинный, чёрный, голодный. Он знал дорогу. Он всегда знал.

— Держитесь рядом, — сказал я. — Переход... неприятный.

Темнота поглотила нас.

***

Хельхейм встретил нас тишиной.

Мы стояли на равнине перед цитаделью — там же, где я появился в прошлый раз. Серая земля, чёрное небо, разрушенная крепость на горизонте.

Фригга огляделась. Её лицо было спокойным, но я видел, как она сжала руки — крепко, до побелевших костяшек.

— Так вот оно какое, — она сказала тихо. — Царство мёртвых.

— Царство моей дочери, — Один поправил. Голос был ровным, но в нём слышалось что-то, чего я раньше не замечал. Горечь? Сожаление?

Мы двинулись к цитадели.

Путь занял меньше времени, чем в прошлый раз — может, потому что я уже знал дорогу, может, потому что Хельхейм узнавал меня и не ставил преград. Мост Гьялларбрю, пустой и молчаливый. Ворота, висящие на одной петле. Коридоры, усыпанные прахом.

Один шёл молча, глядя на разрушения. Я видел, как дёргается мышца на его челюсти — единственный признак того, что он чувствует хоть что-то.

Фригга остановилась у серого пятна на полу — того, что осталось от воина Хелы.

— Это... — она не договорила.

— Это то, что сделал меч, — я закончил за неё. — Когда мы сражались с Горром.

Она посмотрела на меня. В её глазах не было осуждения — только понимание. И печаль.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч было. Около семи осталось.

Фригга закрыла глаза. Её губы шевельнулись — молитва? Проклятие? Я не разобрал слов.

Мы продолжили путь.

***

Она ждала нас в тронном зале.

Не на троне — его больше не было, только груда обломков. Хела стояла у пролома в стене, глядя на трещину снаружи. Чёрное платье, чёрные волосы, неподвижная фигура на фоне серого неба.

Она не обернулась, когда мы вошли. Но я знал — она слышала каждый наш шаг с того момента, как мы ступили на землю Хельхейма.

— Пришёл, — она сказала. Голос был ровным, почти безразличным. — Я уже не верила.

— Хела... — Один начал. — Не надо. — Она подняла руку, не оборачиваясь. — Не произноси моё имя так, будто имеешь на него право. Тысячу лет молчал — мог бы и дальше.

Хела повернулась.

Её взгляд скользнул по Одину — холодный, оценивающий. Потом по мне — короткий кивок, почти признание. И остановился на Фригге.

Пауза.

— А это кто? — Хела спросила. Голос стал острее. — Твоя новая королева? Та, что заняла место моей матери?

Фригга не отступила. Выдержала взгляд — оба глаза, живой и мёртвый.

— Я Фригга. Мы не встречались.

— Нет. Не встречались. — Хела сделала шаг к ней. Потом ещё один. — Ты пришла после. Когда он уже стёр меня, запер, забыл. Ты растила моих братьев, пока я гнила здесь.

— Я не выбирала этого.

— Но и не возражала. — Хела остановилась в трёх шагах от неё. — Тысячу лет ты была его женой. Тысячу лет знала, что где-то есть я. И ни разу — ни разу — не спросила, можно ли меня навестить.

Фригга молчала. Что тут скажешь? Хела была права.

— Я знала, — Фригга сказала наконец. Тихо, но твёрдо. — Знала и молчала. Это моя вина, и я не буду от неё отказываться.

Хела моргнула. Кажется, она ожидала оправданий — не признания.

— Я просила Локи передать тебе, — Фригга продолжила. — Что я знала. Что не все забыли о тебе, даже если делали вид.

— И это должно что-то изменить?

— Нет. Но это правда.

Они смотрели друг на друга — две женщины, разделённые тысячелетием молчания. Мачеха и падчерица, которые никогда не были семьёй.

Хела отвернулась первой.

— Ладно, — она сказала, и в её голосе была усталость. — Ты пришла. Ты призналась. Это больше, чем сделал он.

Она повернулась к Одину.

И её лицо изменилось.

***

— Ты.

Одно слово — и в нём была тысяча лет.

— Хела... — Один начал.

— Нет. — Она шагнула к нему. — Ты будешь слушать. Впервые за тысячу лет — ты будешь слушать.

Один замолчал. Гунгнир в его руке дрогнул — едва заметно.

— Я была твоим оружием, — Хела говорила ровно, методично, как будто перечисляла факты. — Твоим мечом и щитом. Я вела твои армии, завоёвывала твои миры, убивала твоих врагов. Всё, что ты просил — я делала. Всё, что ты приказывал — я исполняла.

Она обошла его по кругу — медленно, не сводя глаз.

— Муспельхейм. Помнишь? Ты послал меня туда, когда мне было триста лет. Сказал — докажи, что достойна быть моей дочерью. Я вернулась через год, вся в ожогах, с головой их короля в руках. Ты улыбнулся и сказал: «Хорошо».

Один молчал.

— Свартальфхейм. Нидавеллир. Ванахейм — да, Ванахейм тоже, до того как ты решил, что они полезнее как союзники. Я помню каждый мир, каждую войну, каждое тело, через которое переступала по твоему приказу.

Она остановилась перед ним. Лицо к лицу. Глаза в глаз.

— А потом ты решил, что хватит. Что империя достаточно велика. Что пора строить, а не разрушать. — Её голос стал тише, но острее. — И я стала неудобной. Напоминанием о том, как ты получил свой золотой город. О крови, на которой он стоит.

— Ты не хотела останавливаться, — Один сказал. Впервые за весь разговор.

— Потому что ты научил меня только этому! — Хела не закричала, но её голос прорезал воздух, как клинок. — Ты сделал меня оружием, а потом удивился, что оружие не умеет ничего другого. И вместо того чтобы научить — ты запер меня. Стёр. Забыл.

Один не ответил. Не оправдывался, не спорил. Просто стоял и слушал — и само это молчание было признанием.

— Я ждала, — Хела продолжила. Тише теперь, почти шёпотом. — Первые сто лет — ждала, что ты придёшь. Объяснишь. Может, извинишься. Следующие сто — ждала, что хотя бы пришлёшь весточку. Потом перестала ждать.

Она отступила на шаг.

— Тысячу лет, отец. Тысячу лет в царстве мёртвых, наедине с тенями и воспоминаниями. Ты хоть раз подумал обо мне? Хоть раз вспомнил, что у тебя есть дочь?

Один открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Каждый день, — он сказал. Хрипло, надломленно. — Каждый проклятый день.

Хела замерла.

— Что?

— Я помнил. Всегда помнил. — Один опустил голову. — Я стёр тебя из хроник, но не из памяти. Каждый раз, когда смотрел на Тора, на Локи — думал о тебе. О том, что сделал. О том, что мог сделать иначе.

— Тогда почему?..

— Потому что боялся. — Слова вырвались, как будто он держал их слишком долго. — Боялся увидеть твои глаза. Боялся услышать то, что ты скажешь. Боялся, что ты будешь права.

Тишина.

— Так и оказалось, — Хела ответила.

— Знаю.

Они стояли друг напротив друга — отец и дочь, разделённые тысячелетием молчания. И впервые за весь разговор между ними было что-то, кроме ненависти.

Не прощение. Не примирение. Просто... признание.

Я переглянулся с Фриггой. Она едва заметно кивнула.

— Семейную терапию можно продолжить позже, — я сказал. — Сейчас — трещина.

Хела повернулась ко мне. На секунду мне показалось, что она сейчас атакует — за то, что прервал момент, который она ждала тысячу лет.

Но вместо этого она усмехнулась. Криво, горько — но это была усмешка.

— Лжец прав, — она сказала. — Успеем поговорить, когда мир перестанет рушиться.

Она развернулась и пошла к пролому в стене.

— Идите за мной. Покажу вам, что нужно чинить.

***

Трещина была хуже, чем в прошлый раз.

Я видел её совсем недавно — рана в воздухе, мерцающая болезненным светом. Теперь она была шире. Края расползлись, как трещина во льду под тяжестью. Серый туман — энергия Хельхейма — вытекал наружу плотным потоком.

— Каждый день — хуже, — Хела сказала. — Скоро её будет не закрыть.

Один подошёл ближе. Я видел, как он изучает края разрыва, как его глаз — тот, что видел больше, чем должен — сканирует повреждения.

— Печати, — он сказал. — Они держатся, но едва.

— Я знаю. Я чувствую их каждую секунду.

— Чтобы восстановить, нужно...

— Работать вместе. — Хела закончила за него. — Ты снаружи, я изнутри. Синхронно. Как будто мы команда.

Ирония в её голосе была густой, как дёготь.

— Ты сможешь? — Один спросил.

— Смогу ли я работать с человеком, который запер меня на тысячу лет? — Хела склонила голову. — А у меня есть выбор?

— Всегда есть выбор.

— Нет. Не всегда. — Она посмотрела на трещину. — Если граница рухнет, мёртвые хлынут в живые миры. Не как сейчас — отголоски, фрагменты. Настоящие мёртвые. Миллионы душ, которые не смогут найти покой. Хаос. Разрушение. Конец всему, что ты построил.

— И всему, что построила ты.

Хела усмехнулась.

— Мне нечего терять, отец. Всё, что у меня было — ты уже отнял.

Один не ответил.

— Но я не хочу, чтобы страдали невинные, — Хела продолжила. Тише, почти человечно. — Мёртвые заслуживают покоя. Даже если живые его не заслуживают.

Она повернулась к нему.

— Так что да. Я смогу. Вопрос — сможешь ли ты.

Один выпрямился. Сжал Гунгнир.

— Смогу.

— Тогда начнём.

***

Ритуал требовал подготовки.

Хела объяснила — не мне, Одину. Они говорили на языке, который я едва понимал: древние руны, потоки силы, точки резонанса. Магия, которой учились, когда миры были молоды.

Фригга слушала молча. Она не вмешивалась, не комментировала — просто стояла рядом, готовая помочь, если понадобится.

Я отошёл в сторону. Моя роль здесь была закончена — я привёл их друг к другу. Дальше — их дело.

Но было ещё кое-что — обещание, которое я дал Тору перед уходом.

Я подошёл к Хеле, пока она наблюдала за приготовлениями Одина.

— Тор просил передать, — сказал я. — Он хотел прийти сам, но кто-то должен был остаться в Асгарде. Он сказал, что хочет узнать тебя — не как врага, а как сестру.

Хела обернулась. Что-то мелькнуло в её глазах — слишком быстро, чтобы разобрать, но я заметил, как дрогнули её пальцы.

— Сестру, — она повторила. — Он узнал обо мне пару месяцев назад. И уже хочет быть семьёй?

— Тор не умеет ненавидеть тех, кого считает семьёй. — Я пожал плечами. — Даже тех, кто пытался захватить его мир. Поверь, я знаю, о чём говорю.

Хела смотрела на меня долго, и в её взгляде было что-то, чего я не ожидал — не насмешка, не недоверие. Скорее... любопытство?

— Спасибо, — сказала она наконец. — За то, что сдержал слово. Это редкость — особенно для тех, кто носит имя Одинсона.

— Я не Одинсон.

— Именно поэтому.

Она вернулась к Одину. Они встали по разные стороны трещины — отец снаружи, дочь внутри. Как и должно было быть с самого начала.

Фригга подошла ко мне.

— Они справятся? — она спросила тихо.

Я смотрел на них — две фигуры на фоне разрыва между мирами. Один с Гунгниром, Хела с чёрными клинками в руках. Тысяча лет молчания между ними — и необходимость работать вместе.

— Должны, — я сказал. — Другого выбора нет.

Руны на краях трещины начали светиться.

Ритуал начинался.

Глава 41. Ритуал

Магия Одина была золотой.

Я видел её раньше — мельком, в моментах, когда Всеотец позволял своей силе проявиться. Но никогда вот так, напрямую, без церемоний и зрителей. Чистый поток энергии, древний, как сами миры, струился от Гунгнира к краям разрыва, обволакивая повреждённые печати тонкой паутиной света.

Магия Хелы была чёрной.

Не тьма — именно чернота, глубокая и абсолютная, как пространство между звёздами. Она поднималась от земли Хельхейма, от самих камней, от теней, что служили его хозяйке. Два потока силы — золотой снаружи, чёрный изнутри — должны были сплестись воедино, закрывая рану между мирами.

Должны были.

Не сплетались.

Я стоял в стороне, рядом с Фриггой, и смотрел, как два потока магии сталкиваются у края трещины — и отталкиваются друг от друга, как два магнита одной полярности. Золотой свет дёргался, рвался в стороны. Чёрная энергия закручивалась в узлы, отказываясь принимать нужную форму.

— Держи ритм, — Один сказал сквозь зубы. Пот катился по его лицу — я впервые видел Всеотца вспотевшим.

— Я держу. — Хела стояла по другую сторону разрыва, руки подняты, пальцы переплетены в сложном жесте. — Это ты сбиваешься.

— Я сбиваюсь, потому что ты...

— Что? Что я делаю не так? Скажи. Объясни. Как в старые времена, когда ты ещё разговаривал со мной.

Золотой свет вспыхнул ярче — и погас. Руны на краях трещины мигнули и потухли.

Первая попытка провалилась.

***

— Снова, — Один сказал после минутного молчания.

— Снова, — Хела согласилась.

Они начали заново. Руны засветились, потоки силы потянулись друг к другу — и снова оттолкнулись, как будто между ними была невидимая стена.

Я наблюдал. Анализировал. Пытался понять, что идёт не так.

Технически всё было верно. Я видел, как Один направляет силу — точно, уверенно, с мастерством, отточенным за тысячелетия. Хела не уступала ему — её движения были такими же выверенными, её контроль таким же безупречным. Два величайших мага Девяти миров, работающих над общей задачей.

И всё равно ничего не получалось.

Потому что дело не в технике, — я понял. Дело в них самих.

Печати, которые Один создавал тысячу лет назад, были не просто магическими конструкциями. Они были связью — между ним и Хельхеймом, между ним и Хелой. Чтобы восстановить их, нужна была не только сила. Нужно было... соединение. Резонанс. Два разума, работающих как один.

А между Одином и Хелой была стена. Тысяча лет молчания, обид, невысказанных слов. Они могли стоять в трёх шагах друг от друга — и всё равно оставаться дальше, чем звёзды на разных концах вселенной.

— Ещё раз, — Один сказал. Голос был ровным, но я слышал в нём напряжение.

— Ещё раз, — Хела повторила. С той же холодной отстранённостью.

Третья попытка. Четвёртая. Пятая.

Каждый раз — одно и то же. Потоки силы сближались, почти касались друг друга — и отскакивали, как будто обожглись.

После шестой попытки Хела опустила руки.

— Хватит, — она сказала. Голос был усталым. — Так мы ничего не добьёмся.

— Нужно больше силы, — Один возразил. — Я могу...

— Дело не в силе. — Хела посмотрела на него — прямо, без уклонения. — Ты сам это знаешь. Печати не принимают нас, потому что мы не можем... — она запнулась, подбирая слово, — ...соединиться.

Один молчал.

— Ты держишь щиты, — Хела продолжила. — Даже сейчас. Даже когда пытаешься работать со мной. Ты закрыт, как крепость под осадой. А печати требуют открытости. Ты сам их так создавал.

— Я знаю, как я их создавал.

— Тогда почему не...

— Потому что не могу.

Слова вырвались резко, почти против воли. Один отвернулся, глядя на трещину — на рану, которая медленно расширялась с каждой минутой.

— Не могу, — он повторил. Тише. — Не так просто.

Хела смотрела на него. Что-то изменилось в её лице — не смягчение, но... понимание?

— Ты боишься, — она сказала. Не обвинение — констатация.

Один не ответил.

Фригга рядом со мной напряглась. Я чувствовал, как она хочет вмешаться, сказать что-то — но сдерживается. Это был момент между отцом и дочерью. Чужим здесь не место.

Кроме тех случаев, когда чужие — единственные, кто может сдвинуть дело с мёртвой точки.

— Перерыв, — я сказал вслух. — Десять минут.

Оба повернулись ко мне — Один с раздражением, Хела с любопытством.

— Мы не можем терять время, — Один возразил. — Трещина...

— Трещина подождёт десять минут. Вы двое — нет. — Я кивнул Хеле. — Отдохни. Восстанови силы.

Она смотрела на меня секунду — потом кивнула и отошла в сторону, к обломкам того, что когда-то было колоннами.

Я повернулся к Одину.

— Поговорим.

***

Мы отошли от трещины — достаточно далеко, чтобы Хела не слышала, но достаточно близко, чтобы видеть разрыв. Фригга осталась на месте, понимая без слов, что этот разговор не для неё.

— Что? — Один спросил. Голос был холодным, защитным.

— Ты знаешь что.

— Я делаю всё, что могу.

— Нет. — Я покачал головой. — Ты делаешь всё, что готов делать. Это разные вещи.

Один посмотрел на меня — тем взглядом, от которого раньше у меня холодело в груди. Взгляд Всеотца, правителя Девяти миров, бога, чья воля — закон.

Я выдержал его.

— Я видел, как ты работаешь, — продолжил я. — Технически безупречно. Сила, контроль, точность — всё на месте. Но ты держишь дистанцию. Даже в магии. Ты не позволяешь себе... соприкоснуться с ней. По-настоящему.

— Ты не понимаешь...

— Я Бог Лжи. — Я сделал шаг ближе. — Я всегда понимаю, когда кто-то врёт. Даже если врёт себе.

Один замолчал.

— Ты боишься, — я сказал. Тихо, так, чтобы слышал только он. — Боишься, что если откроешься — даже на секунду — она увидит то, что ты прячешь. Увидит, что под бронёй есть что-то кроме камня.

— Замолчи.

— Нет. — Я не отступил. — Ты держал эту стену тысячу лет. Сначала — чтобы не видеть её боль. Потом — чтобы не видеть свою. Теперь она стала частью тебя. Ты даже не замечаешь, когда поднимаешь щиты.

Один смотрел мимо меня — на трещину, на Хелу, которая сидела среди обломков, на серое небо Хельхейма.

— Ты не знаешь, каково это, — он сказал наконец. — Запереть собственную дочь. Смотреть, как она кричит, как бьётся о печати, как проклинает твоё имя. И знать, что ты прав. Что другого выбора не было.

— Может, и не было. — Я пожал плечами. — Я не собираюсь судить решения тысячелетней давности. Но сейчас выбор есть. Открыться — или смотреть, как граница рушится.

— Если я открою щиты...

— Она увидит.

— Она увидит всё.

— И?

Один повернулся ко мне. В его глазу — том единственном, что остался — было что-то, чего я не ожидал. Не гнев. Не холод.

Страх.

— Она увидит, что я помнил, — он сказал. Голос был хриплым, надломленным. — Каждый день. Каждую ночь. Она увидит, как я стоял у границы Хельхейма и не решался войти. Как писал письма, которые никогда не отправлял. Как смотрел на Тора и думал о ней.

Он замолчал. Потом продолжил — ещё тише:

— Она увидит, что я любил её. Всё это время. И всё равно не пришёл.

Ах.

Вот оно.

Не страх перед дочерью. Страх перед собой. Перед тем, что он чувствовал и что прятал так глубоко, что почти забыл.

— Ты думаешь, это сделает хуже, — я сказал. — Что если она узнает — станет ещё больнее. Для неё. Для тебя.

— Разве нет?

Я подумал. Вспомнил Хелу — её слова, её взгляд, тысячу лет одиночества в её голосе.

— Может, — признал я. — А может, нет. Но знаешь, что точно сделает хуже? Если граница рухнет, и мёртвые хлынут в живые миры. Тогда уже не будет времени на страхи и сожаления.

Один молчал.

— Ты Всеотец, — я продолжил. — Правитель Девяти миров. Бог, перед которым склоняются армии. И ты боишься показать собственной дочери, что у тебя есть сердце?

— Это не...

— Это именно то. — Я сделал последний шаг. — Ты можешь продолжать прятаться. Держать стены. Притворяться, что ничего не чувствуешь. Но тогда печати не закроются. Тогда всё, что ты строил тысячу лет, — рухнет. И виноват будешь только ты.

Я повернулся и пошёл обратно.

— Перерыв закончен, — бросил через плечо. — Решай.

***

Мы снова встали у трещины — Один с одной стороны, Хела с другой. Фригга и я — в стороне, свидетели того, что должно было произойти.

Хела посмотрела на отца. Что-то в её взгляде изменилось — настороженность? Ожидание?

— Готов? — она спросила.

Один не ответил сразу. Он стоял неподвижно, глядя на трещину — на рану, которую они должны были залечить вместе. Гунгнир в его руке едва заметно дрожал.

Потом он закрыл глаз.

И я почувствовал, как что-то изменилось.

Не увидел — почувствовал. Некромеч на моём запястье вздрогнул, отзываясь на сдвиг в магии. Воздух стал плотнее, тяжелее. Что-то древнее и огромное шевельнулось в глубине Всеотца — и вышло наружу.

Один опустил щиты.

Не все — не до конца. Но достаточно. Впервые за тысячу лет он позволил своей силе течь свободно, без контроля, без защиты. Золотой свет Гунгнира вспыхнул ярче — и в нём было что-то, чего не было раньше. Тепло. Боль. Чувство.

Хела замерла.

Я видел, как она напряглась — каждый мускул, каждая линия тела. Чёрная энергия вокруг неё закружилась быстрее, реагируя на изменение.

— Что ты... — она начала.

И замолчала.

Потому что магия Одина коснулась её.

Не атака — прикосновение. Первый настоящий контакт за тысячу лет. И в этом прикосновении было всё, что он прятал: память, сожаление, боль, которую он нёс с того дня, как запечатал дочь в царстве мёртвых.

Хела вздрогнула. Её глаза — оба, живой и мёртвый — расширились.

— Ты... — она прошептала. — Всё это время...

Один не ответил. Не мог — все силы уходили на то, чтобы держать щиты опущенными, не захлопнуть их обратно, не спрятаться снова.

Я не знал, что именно Хела увидела в этот момент. Какие воспоминания, какие чувства. Но что-то изменилось в её лице — трещина в маске, которую она носила тысячелетия.

Потом она подняла руки.

И чёрная энергия Хельхейма потянулась к золотому свету Одина — не отталкиваясь, не сопротивляясь. Принимая.

***

Ритуал продолжился — но теперь всё было иначе.

Два потока силы сплетались у края трещины, переплетаясь, как пальцы двух рук. Золотой и чёрный, свет и тьма, отец и дочь. Печати на краях разрыва вспыхнули — ярко, уверенно — и начали срастаться.

Это было... красиво. По-своему. Два величайших мага Девяти миров, работающих как единое целое. Их движения синхронизировались — жест Одина отражался в жесте Хелы, её вдох совпадал с его выдохом. Тысяча лет разлуки — и всё равно они помнили. Где-то глубоко, под слоями боли и обид, оставалась связь.

Трещина сужалась.

Медленно, тяжело — но сужалась. Края сходились, как губы закрывающейся раны. Серый туман, вытекавший наружу, становился тоньше.

Фригга рядом со мной едва слышно выдохнула.

— Получается, — она прошептала.

— Получается, — согласился я.

Я смотрел на них — отца и дочь, разделённых разрывом между мирами. Между ними всё ещё была пропасть. Тысяча лет не исчезнет за один ритуал. Но сейчас, в этот момент, они были вместе. По-настоящему.

Интересно, на что это похоже, — подумал я. Иметь отца, который готов открыться. Который способен признать, что чувствует.

Мысль была... неожиданной. Я отогнал её.

Ритуал продолжался.

***

Час. Может, два — время в Хельхейме текло странно, и я давно перестал пытаться его отслеживать.

Трещина закрывалась — медленно, упрямо, но неотвратимо. Печати восстанавливались одна за другой, древние руны вспыхивали и гасли, вплетаясь в ткань границы между мирами.

Один и Хела не разговаривали. Не было нужды — они общались через магию, через поток силы, который связывал их крепче любых слов. Я видел, как меняются их лица — напряжение, сосредоточенность, и что-то ещё. Что-то, чему я не мог подобрать названия.

Фригга наблюдала молча. В какой-то момент я заметил, что она плачет — тихо, без звука. Слёзы катились по её щекам, но она не вытирала их.

— Ты в порядке? — спросил я тихо.

Она кивнула. Не оборачиваясь.

— Я ждала этого тысячу лет, — она сказала. — Ждала, что они когда-нибудь... — она не договорила.

Простят друг друга? — подумал я. Примирятся?

Нет. Не это.

Увидят друг друга.

Вот что происходило сейчас. Впервые за тысячелетия Один и Хела по-настоящему видели друг друга — без масок, без стен, без тысячи лет молчания между ними.

Это было больно. Для обоих. Я видел, как дрожат руки Одина, как кривятся губы Хелы. Видеть правду — всегда больно. Особенно ту, которую прятал так долго.

Но это было необходимо.

***

Последняя руна вспыхнула — и погасла.

Трещина закрылась.

Там, где минуту назад зияла рана между мирами, теперь была только граница — плотная, цельная, такая, какой должна быть. Печати Одина сияли мягким светом, переплетаясь с тёмной энергией Хельхейма.

Один опустил Гунгнир. Его лицо было серым от усталости — я никогда не видел Всеотца таким измождённым.

Хела опустила руки. Она выглядела не лучше — глаза запавшие, плечи ссутулены. Ритуал вытянул из них обоих больше, чем я мог представить.

Несколько секунд они просто стояли — по разные стороны того места, где была трещина. Глядя друг на друга через пространство, которое больше не разделяло миры.

— Получилось, — Хела сказала наконец. Голос был хриплым, надломленным.

— Получилось, — Один согласился.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Я видела, — Хела сказала. Тише. — Всё это время... ты помнил.

Один не ответил. Не нужно было.

— Почему не пришёл? — Хела спросила. И в её голосе не было обвинения — только усталость. Только вопрос, который она задавала себе тысячу лет.

— Потому что боялся, — Один ответил. Просто. Честно. — Боялся, что ты не простишь. Боялся, что заслуживаю твоей ненависти. Боялся увидеть, что сделал с тобой.

— И что теперь?

Один посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом.

— Теперь я здесь, — он сказал. — Поздно. Слишком поздно. Но здесь.

Хела молчала.

Потом она кивнула. Коротко, едва заметно.

Это не было прощением. Не было примирением. Просто... признанием. Того, что между ними что-то изменилось. Того, что тысяча лет молчания наконец закончилась.

Фригга подошла к ним — медленно, осторожно. Остановилась рядом с Одином, но смотрела на Хелу.

— Ты устала, — она сказала. — Вы оба устали. Нужно отдохнуть.

Хела посмотрела на неё. Что-то мелькнуло в её глазах — не враждебность, но и не теплота. Осторожность.

— Мачеха заботится о падчерице? — она спросила. Без яда, почти с любопытством.

— Женщина заботится о семье, — Фригга ответила. — Какой бы сложной эта семья ни была.

Хела усмехнулась. Криво, устало — но в этой усмешке была тень чего-то человеческого.

— Семья, — она повторила. — Странное слово для нас.

— Может быть. Но другого у нас нет.

***

Мы отошли от места, где была трещина. Хела привела нас к чему-то, что когда-то было залом для приёмов — теперь просто пустое пространство с остатками колонн и частично обрушившимся потолком.

— Здесь можете отдохнуть, — она сказала. — Ненадолго. Хельхейм не место для живых.

Один сел на обломок колонны — тяжело, как будто ноги отказывались держать. Гунгнир он прислонил рядом, не выпуская из виду.

Фригга села рядом с ним. Не прикасаясь, но близко. Присутствуя.

Хела отошла к пролому в стене, глядя на серые равнины своего царства.

Я присоединился к ней.

— Как ощущения? — спросил я.

Она не обернулась.

— Странно, — сказала она после паузы. — Тысячу лет я представляла этот момент. Когда он придёт. Когда увидит, что сделал. Когда...

Она замолчала.

— И что?

— Я думала, будет удовлетворение. Триумф. «Я же говорила».

— А на самом деле?

Хела повернулась ко мне. В её глазах была усталость — но и что-то ещё. Что-то новое.

— На самом деле — пустота, — она сказала. — Тысячу лет ненависть была единственным, что у меня оставалось. Теперь... — она пожала плечами. — Не знаю, что вместо неё.

Я понимал. Больше, чем хотел признать.

— Придумаешь, — сказал я. — Времени достаточно.

Хела хмыкнула.

— Времени? У меня его вечность.

— Тогда тем более.

Некромеч на моём запястье пульсировал — мягко, почти успокаивающе. Связь с Хельхеймом ощущалась иначе теперь — не разрыв, не рана, а... канал. Мост между мирами, который больше не рвался.

— Меч изменился, — Хела заметила. — Чувствуешь?

— Чувствую.

— После ритуала... печати отца резонируют с ним. Он больше не паразит на границе. Он часть её.

Я посмотрел на браслет, в который свернулся клинок. Чёрный металл поблёскивал в сером свете Хельхейма.

— Это хорошо или плохо?

— Зависит от того, как посмотреть. — Хела чуть наклонила голову. — Ты связан с Хельхеймом теперь. Крепче, чем раньше. Будешь чувствовать границу, слышать эхо. Иногда — видеть то, что видеть не хотел бы.

— Звучит... обнадёживающе.

— Ты взял этот меч. Ты подчинил его. — Хела посмотрела мне в глаза. — Это всегда имеет цену.

Я кивнул. Цена была знакомой концепцией. Всё в моей новой жизни имело цену — силы, знания, союзы. Ещё одна статья расходов.

— Переживу, — сказал я.

— Не сомневаюсь. — Хела чуть наклонила голову. — Ты живучий.

Она отвернулась обратно к равнинам.

— Спасибо, — сказала она. Тихо, почти неслышно.

— За что?

— За то, что заставил его прийти. За то, что заставил открыться. — Пауза. — За то, что сдержал слово.

— Я всегда держу слово.

***

Мы отдыхали в тишине.

Один сидел на обломке колонны, закрыв глаз. Гунгнир лежал рядом — впервые на моей памяти он выпустил его из рук. Фригга устроилась рядом, не касаясь, но близко.

Хела стояла у пролома в стене, глядя на восстановленную границу. Печати мерцали мягким светом — золотым снаружи, чёрным изнутри.

Некромеч пульсировал на запястье — мягко, почти успокаивающе. Связь с Хельхеймом ощущалась иначе теперь. Не разрыв, не рана — канал.

Трещина закрыта. Граница восстановлена.

Но мы ещё не закончили.

Я смотрел на Одина и Хелу — отца и дочь, впервые за тысячу лет оказавшихся в одном пространстве без войны между ними. Ритуал сделал своё дело. Теперь — разговор. Условия. Будущее.

Глава 42. Переговоры