Логово

Вступление, 1 глава

Уходимец, книга 3

ЛОГОВО

Девиз:

О нелюдях и людях с любовью

Эпиграф:

Не можно впрячь в одну телегу

Коня и трепетную лань,

Но если встрял в такую срань,

Её по грязи или снегу

Тяни, покуда хватит мочи,

И светлым днём, и в темень ночи.

Терпи. Но всё же, может стать

Кого-то можно и послать?

Тропа между Звериным хутором и Романовым Замчищем.

Тучи прижимаются к самым верхушкам деревьев, наотмашь хлещут по земле тяжёлыми каплями летнего ливня. Время от времени в небе ворчит гром, но так добродушно, что даже дураку ясно – не сердится, шутейно грозит. Ветер злится на то, что вода и тучи мешают ему вольно лететь над землёй, мечется, то с одной стороны дунет, то с другой.

Машке дождь не нравится, она морщит нос и всё время трясёт головой, пытается избавиться от заливающей глаза и усы воды, брезгливо ставит лапы на промокшую землю. Тор флегматично покачивает крупной башкой, его копыта месят грязь в одном и том же неторопливом ритме. Конь только дергает ухом, когда тяжелая капля попадает по чувствительному кончику.

А Роману ливень по душе. Он разделся ещё до начала ненастья, рубаху и штаны сложил в седельную сумку, теперь теплая дождевая вода лишь ласково массирует мускулистое тело, передаёт человеку запасённую в полёте энергию. Стук капель заглушает прочие звуки, ноздри Романа жадно ловят запахи окружающего мира — ароматы мокрой земли, разнотравья, смешанного леса. Шишагову хорошо, и от избытка чувств он начинает напевать себе под нос что-то радостное, безжалостно смешивая все известные ему языки и не запоминая слов — к чему, если сегодняшнее настроение никогда больше не повторится? Нет, этот дождь не последний в жизни, и радость тоже, но в другой раз будет совсем другой день, другой дождь и другая радость. И слова будут другие — подобающие новому состоянию.

Тор чувствует настроение седока и прибавляет шагу. Потом встряхивает щёткой торчащей гривы, звонко ржёт и переходит на рысь. Над склоном холма появляются кровли Романова Замчища — на таком расстоянии их мокрая черепица видится чередой красно-коричневых и чёрных линий. Роман чуть подбирает повод и, толкнув жеребца пятками, поднимает в галоп. Встаёт в стременах и с радостным хохотом летит к своему дому. Дому, в котором его ждут.

ГЛАВА 1

Романово замчище

***

Перед замком Шишагов придерживает коня, на брёвна подъёмного моста жеребец вступает шагом — если гонять здесь галопом, леса на ремонт не напасёшься.

В воротном проезде человек соскальзывает с конской спины, встряхивается — во все стороны летят брызги. Рядом то же проделывает Маха.

— Привет, Кремник, здорово, Храмит!

Вид голого вождя стражей не впечатляет — насмотрелись. Здесь, на Сладкой, ко многому относятся проще, чем в окрестных племенах. Одежда, она для согрева, ныне же на улице жара, ливень — к чему лишний раз барахло мочить? Ну, ещё по одёже о новом человеке судят, так Романа окрест на много дней пути не то, что собаки, его куры знают. Перед кем ему величаться?

Храмит перехватывает повод Тора:

— Отведу в конюшню.

— Погоди, — Роман расстёгивает и кладёт прямо на брусчатку проезда пояс с оружием, достаёт из сумки штаны и рубаху, сапоги, принимается одеваться.

— Сказать чего хотел? — Кремник из оборотней младший, по лицу как по книге читать можно.

— Почему хотел? И сейчас тоже хочу.

— Говори.

— Роман, я чего к тебе пристал, отлучиться мне надо. К своим хочу сбегать, невеста у меня там.

Глаз не поднимает, рукам места найти не может, дышит тяжело. Чего-то выдумал себе, теперь мучается. Роман, дождавшись, когда парень в лицо ему глянет, улыбается ободряюще.

— Ну, как невеста… была… раньше, ну, пока я оборачиваться не начал. Потом меня в пущу, — запнулся, но справился, — проводили, значит. А она осталась, конечно. Я раньше и думать не мог, а теперь…Мы же теперь можем с бабами, да, вождь?

— Можете. Ещё как можете, парень. А девицу ещё в замуж не пристроили?

Оборотень сжимает поясной ремень ладонями, сворачивая толстенную кожу в трубочку, костяшки на кулаках белые.

— Не-а. — мотает лохматой головой. — Были наши о той седмице, говорили — не сговорена пока. Она малая совсем была, но вот-вот в возраст войдёт. Так я сбегаю, да? Я быстро!

— Не торопись. Подарки собери, своей родне, и её. Да и саму подарками не обдели. Когда соберёшься, топай, женихайся.

Ладно, пойду я, у меня жена имеется, ждёт, поди.

Храмит хлопает заупрямившегося жеребца по морде, тянет за повод. Тор понимает, что упираться себе дороже и позволяет себя увести.

Огромный сканд тоже оборотень. Единственный, между прочим, которому в Романовке доверили оружие.

Когда с побережья вышибали последний лагерь северных оккупантов, здоровенный, разукрашенный татуировками от лба до пяток голый мужик со щитом и тяжкой дубиной в лапищах остался на берегу прикрывать свою грузившуюся на корабли хору. Разбросал набежавших ополченцев, как медведь стаю собачек. Громко орал что-то непонятное, на рыжую бороду стекала слюна… Жуть, короче. Вязали громилу втроём с Вагой и Гавром, и не сказать, чтобы легко получилось, весил сканд как бы не столько же, сколько Роман со своими оборотнями совокупно. Но — взяли, и даже не попортили в процессе. В Романовку трофей привезли в клетке. Нелегко пришлось и потом, но — получилось провести здоровяка по тропе осознания. Теперь Храмит свой, своее не бывает.

Машка, пока вожак натягивал порты и со стражей болтал, не спеша, с достоинством прошла внутрь, свернула за угол и мокрой молнией метнулась к жилым покоям. Прыгнула с мостовой прямо на открытую галерею перехода второго этажа и ввинтилась в коридоры, испугав кого-то из женщин. К Митьке помчалась — соскучилась. Сутки не видела, не слышала, не нюхала. И не чувствовала.

Зашнуровав сапоги, Роман подмигивает Кремнику и проходит во внутренний двор.

Неправильный четырёхугольник бревенчатых стен обнимает выложенную крупной галькой площадь внутреннего двора. Второй этаж двухметровым козырьком нависает над первым. Под этим «навесом» теснятся коновязи, нечёсаными шевелюрами торчит из кормушек сено, там же стоят телеги – под крышами места на всё уже не хватает. Под водосточными желобами темнеют долблёные колоды поилок. Вода с шумом хлещет в дубовые ёмкости, но свободного места там давно нет, обиженная влага плещет на камни, журчит между ними, собирается в ручейки, образует лужи. Заполнить двор не получается, поэтому она обречённо срывается в отверстия решёток ливневой канализации.

Роман быстрым шагом направляется к лестнице в жилые покои. Проходя по галерее, замечает на тёмном брусе перил свежие отметины от когтей, фыркает с укором, но не задерживается. В два прыжка пролетает оставшееся расстояние и подхватывает жену на руки в тот момент, когда она шагает из дверей. Сжимает любимую, прижимается щекой к её груди и замирает, щурясь от счастья. Раздувающиеся ноздри мужчины жадно ловят родной запах.

— «Я тоже тебя люблю. Поставь меня.»

Как ни упирался Шишагов, а заложенную в местных жителей тягу ко всяческим обрядам победить не смог. Если в двух словах — любовь не отменяет ритуала.

Роман ещё раз втягивает ноздрями воздух и ставит супругу на ноги. За её спиной, мечтательно замершая Риса, сияющая на солнце всеми своими конопушками, двумя руками держит резной деревянный ковш с квасом. Ковш, изъятый из рук служанки, с лёгким поклоном поднесён возвратившемуся домой супругу, с таким же поклоном принят, и только когда содержимое выпито, Этайн делает шаг в сторону, освобождая проход в жильё, пропускает мужа и господина вперёд, и шагает следом, походя вернув Рисе пустую посуду.

Навстречу несётся громкое урчание.

Маха по-кошачьи собралась в ком у висящей в центре комнаты колыбели. Жмурится от удовольствия и тарахтит, как танковый дизель на холостом ходу. Рассказывает.

Медвежонок дёргает обрезанным ухом, отходит в сторону, чтобы не мешать. Ему ревновать старшую товарку к детёнышу смешно — кобель Этайн почти не выходит из детской.

Дмитрий разметал пелёнки, ухватился правой ручкой за край резной люльки и радуется, изливая на рысю свою любовь. Чувствует появление отца, открывает глаза и улыбается беззубым ртом, гукает и дрыгает от удовольствия ногами. Роман выхватывает сына из вороха ткани, прижимает к себе, Этайн обнимает обоих. Семья сливается в разноцветье эмоций, заполнивших небольшое помещение. У малыша их пока не так много, зато они чисты, как родниковая влага.

Волну их счастья не останавливают стены, она дотягивается до каждого обитателя замка. Замерла на бегу, задумалась о чём-то спешившая с кухни девчонка. Вроде как выше и шире в плечах стали часовые у ворот и на башне. Встрепенулся на насесте учёный ворон мода Жанака, крумкнул вполсилы и замер, приподняв крылья. Успокоились в конюшне возбуждённые возвращением Тора кони, даже коровы замерли, прекратив жевать.

Через минуту обитатели замка встряхиваются и вновь принимаются за свои дела, улыбающиеся и умиротворённые.

Полчаса спустя, оставив уставшего парня в компании рыси, собаки и вернувшейся с кухни Аутры, супруги по давней привычке поднялись на стену. Оттуда и видно далеко, и прохаживаться можно неспешно, и вообще, свободнее, чем в четырёх стенах сидеть. Сама Романовка с замковой стены видна не вся, только нижняя плотина да черепица крыш кое-где просматривается. Всё-таки перепад высот у Сладкой изрядный, а замки, что бревенчатый, что строящийся на другом берегу каменно-кирпичный, почти у места впадения в Извилицу расположены. Зато прекрасно видны заливные луга, выпас, часть полей и лодочные пристани. Из-за плотин сквозное плавание по Сладкой стало невозможным, да оно и не особо и требуется. Руда и торфяной кокс с болотистых верховьев, глина, песок и известняк с Извилицы — всё оседает в селении, чтобы обернуться кирпичами, керамической посудой, железом и всяческими полезными инструментами.

Дождь прошёл, ветер поволок тучи куда-то за окоём, громыхает где-то там, но чуть слышно, слушать жену не мешает.

— Хлеба и круп разных до нового урожая с избытком хватит. Было бы кому, часть можно было бы и продать, но покупателей, сам знаешь…

— Да, — согласился Роман, смысляне хлеб продают, поморяне тоже на своём перебиваются, да и платить им особо нечем, а сканды в наши края пока ходить опасаются.

Ничего страшного, не пропадёт хлеб, в этом году у соседей покупать меньше придётся.

— Отец вчера обходил поля. Он считает, что в этом году мы и своим хлебом обойдёмся, если не жировать и скот зерном не подкармливать. — Этайн улыбнулась широко, смахнула со щеки выбившуюся из причёски прядь волос. — Между прочим мы, наконец, по меркам Зелёного острова выбились в число обеспеченных семей, больше трёхсот молочных коров в стаде. По тамошним меркам вполне себе благородное семейство. До айре туис ещё не дотягиваем, конечно…

— Сильно отстаём?

— Раза в три. Не переживай по этому поводу. Твой дом по всем понятиям больше, чем у любого ри, об орудиях для работы я даже говорить не буду… Ни один уроженец островов на нас свысока смотреть не может. Наше племя богаче любого туата, и отец с матерью тебе это подтвердят.

Как оказалось, в искусстве выращивания всяческих вкусностей и полезностей островитяне изрядно превосходят избалованных подсечным земледелием смыслян. Вынуждены были — на острове такую роскошь, как забрасывание полей после трёх — четырёх, много — десяти лет использования, позволить себе не могут, места нет. Хочешь, не хочешь, а пришлось научиться и землю удобрять, и севооборот завести. Ну а Шишагов с великой радостью и облегчением на тестя эти заботы сбросил, хотя и сам учится в свободное от других занятий время. Так что осваивают Ромины соплеменники передовые способы земледелия.

С вильцами не получилось бы, те сами с усами (чуть не до пояса усищи-то), всяческих пришлых выслушают с удовольствием, покивают глубокомысленно — надо же, до каких извращений людей бедность-то довела! — и продолжат лес выжигать, как от дедов-прадедов повелось.

В Романовке всё проще — сельским хозяйством заняты либо бывшие бойники, либо пленники с должниками, которым и приказать можно. Сначала приказать, а уж потом учить, учить, учить… И учиться самим. Тяжёлый плуг со стальным лемехом с запряжкой из пары волов и Мак Кету сперва показался проявлением волшебства невероятной силы. Как и коса литовка, которая в Романовке в первый же год сменила традиционную горбушу. А уж когда по лугам застрекотали конные косилки, не только бывший ри богов помянул.

Впрочем, и недовольные нововведением остались. В здешних местах сенокос не только работа, а ещё и праздник в изрядной мере. Народ не особо устаёт, сил хватает по вечерам всяческие развлечения устраивать: песни попеть, поплясать у костров, подраться, молодёжь ещё и поваляться по свежему сену успевает… А с косилками какой праздник? Успевай только скошенное ворошить, сено вывозить да в стога смётывать. Никакой, понимаешь, душевности. Пришлось и в эту сторону кое-что придумывать.

А жена уже о другом:

— Вчера отправили в Городню лодку с товарами. Горшки с тарелками, ткань крапивную и льняную, но ткани немного, этим добром вильцы себя обеспечивают. Наше, конечно, лучше, но почти не берут, только крашеное и только дружинные. Шерсть спрашивают, но нам её самим не хватает… Я поэтому сильно женщин на учёбу к Ласке не гоню — боюсь, излишки ткани девать будет некуда.

Ещё Жива жаловалась, горшки последнее время не так хороши, как раньше. Что-то гончары не так делают, вроде и не так давно хранитель Азар домой уплыл, а что-то уже напутали, загляни к ним, может, разберёшься. Через два дня Первак собирается оружейный заказ для дружины отправить, но это ты с ним сам обсудишь.

Дел у Этайн — море, хозяйство растёт, народу в Романовке за семь сотен перевалило, стада множатся, за всем присмотр требуется и должное управление. Помощницы имеются: мать, сестра, Жива с Прядивой, но времени всё равно не хватает, пришлось ребёнку няньку искать. Потому с Митькой большую часть времени возится Аутра, немолодая тётка из выкупленных когда-то пленниц. Своей семьи у неё нет, новую заводить поздно, а детей поморянка любит. В качестве лишней пары рук и ног у жены ещё одна бывшая пленница вертится — молоденькая, шустрая, но не сильно умная. Зато исполнительная, хоть и кривоногая немного.

Часовой на башне повернулся, что-то на краю леса привлекло внимание.Подождал немного, вздохнул и отвернулся.

— Что там?

— Тарпан, одинокий. Учуял наш табун, решил поглядеть, нет ли в нём лишних кобыл для него, молодого — интересного. Понял, что не обломится и свалил в пущу.

— Как съездил?

— Как обычно. В Рудне всё ладом, режут торф, руду черпают. В Крапивниках временный простой – всю крапиву в оврагах выкосили, высушили и в пруд заложили, теперь ждут, пока вымокнет. И когда новая отрастёт. Пока то да сё, в огородах копаются. Надо им какое-то занятие придумать для таких моментов.

Крапивниками нарекли мелкое поселение, скорее даже хутор, выстроенный между двух немаленьких оврагов, склоны которых заросли матёрой, выше человеческого роста крапивой. Для сбора этого богатства там людей и поселили, соорудили запруду для вымачивания стеблей… Может быть потом, когда полей вокруг Романовки хватит для льна и конопли, крапивный промысел и забросят, но пока больше половины одежды шьётся из желтоватой крапивной ткани.

Интересно, Андерсен в самом деле не знал, как крапивную пряжу делают, когда сказку о диких лебедях писал? Впрочем, если с сухой крапивы листья голыми руками обдирать, всё равно обожжёшься.

— Я дольше в Зверином просидел. Разговоры, тренировки… Сама знаешь, стоит только начать, сразу: покажи, а почему то, а почему так. Издеваются, паразиты.

Скрытую в Пуще обитель оборотней иначе, чем Звериным хутором и не называют. Прижилась кличка. Как часто бывает, неизвестно, с чьего языка сорвалось наречение, кажется, так оно всегда звалось, хоть и появилось с полгода тому назад. Два с половиной десятка мужчин собрались в Романовке не только с вильских земель. Слух о колдуне, который оборотням помогает укротить сидящего внутри зверя, разошлись по всем окрестным племенам. Вот и приходили выселенные в пущу по одному, по двое — из бойничьих ватаг, из одиноких берлог — кто как. Приходили, смотрели, толковали с теми, кто пришёл раньше, и оставались. Не всем сразу помочь получилось. Чтобы зверь внутри оборотня чужого зверя послушал, ему доказать надо, что чужак сильнее. Не однажды до кровавых клочьев драться приходилось. Но — вытянул, вытащил постепенно всех. Сами себя они теперь целыми полагают, и на прочих людей посматривают не то, чтобы свысока, скорее с жалостью. Что с разделённых взять? Обычные люди им видятся немного ущербными, недоделанными — слабые, тугие на ухо, нюхать и вовсе не способны…

Работают вместе с остальным людом, тренируются в общем строю, едят в общей столовой, но живут наособицу, им так проще. Потому как в Романовке и шумно слишком, и запахи всякие, не сильно приятные. Им в пуще лучше.

И это одна из очередных проблем Шишагова.

— Я — миксер, — заявил он однажды жене.

— Это как? — не оборачиваясь, спросила она.

— В моём мире на кухнях было такое устройство. Вы ложками всё смешиваете, ну, там, тесто для блинов, например, а там хозяйки просто заливают и засыпают в одну посуду всё, что смешать надо, миксер пожужжит-пожужжит, лопаточки повертятся и собьют всё в однородную массу. Так и я – кручусь, верчусь, сбиваю в одно целое смыслян со сбродниками, бывших бойников с бывшими полоняниками, оборотней с обычными людьми. Что-то получается, но ёлки-палки, до чего медленно!

Этайн посмотрела на мужа и сделала строгое лицо:

— А почему на кухне до сих пор мискера нет?

Впрочем, этот разговор был довольно давно.

— Ты всё о тренировках и занятиях, а о самих парнях не рассказываешь совсем. Отчего Ваги давно нет? Малыш скучает по нему.

Роман пожимает плечами.

— Нормально всё. Насмотревшись на нас, лохматый обормот, похоже, тоже захотел обзавестись потомством. Только не с того начал.

— Это как?

— Стихи сочиняет. Уходит в пущу под вечер, есть там одно укромное озерко, садится на берегу, смотрит на закат и сочиняет. Получается плохо, он злится, вскакивает, потом успокаивается и заново приступает. Когда забывается, начинает порыкивать, ритмично так.

— Уверен, что о любви?

— Нет, конечно. О природе слагает, о себе, только слова его пока плохо слушаются.

Этайн запускает пальцы во влажные волосы мужа.

— Всё равно он молодец.

Роман мотает от удовольствия головой.

— Конечно, молодец. Помнишь: — Ложкой, Вага! Нет, через край пить нельзя, ложкой ешь?

— Такое забудешь!

Оба смеются. Вага пришёл на Сладкую, почти полностью утратив разумную составляющую. Существо, которым бойники собирались попугать поселенцев, было скорее диким зверем, чем человеком. Слова произносить Вага уже не мог, рычал. И вот — стихи сочиняет. Роману есть чем гордиться.

— Хорошо, значит. Тебя здесь кормить, или к Прядиве пойдём?

— К Прядиве, конечно.

И, словно в ответ, над окрестностями полетел звон обеденного гонга.

***

По жаре холодный суп из свекольной ботвы со щавелем и варёным яичком, сдобренный малой толикой сметаны — то, что нужно. Вторым блюдом в этот день гороховое пюре с густой мясной подливой. Запить взваром из ягод и дикой груши, и можно немного перевести дух, устроившись где-нибудь в тени, на ветерке. А как пища уляжется, снова за работу.

Так сложилось, что большая часть народу в Романовке кормится в общей столовой. Нигде в окрестностях такого обычая нет, да и здесь не специально заведён. Население увеличивалось постепенно. Сперва Плава на большую семью готовила, по местным меркам два десятка человек как раз и есть эта самая семья. Потом Роман наглых бойников припахал, причём гонял с самого утра и до поздней ночи, когда им кашеварить? Стала готовить и на них, только стол побольше сколотили, и лавок прибавилось. Сейчас этих столов два десятка, и всё одно все сразу не помещаются, но и народ не в одно время приходит, кому ближе идти, кому дальше. А тем, кто далеко от селища работает, еду прямо туда возят, под это дело специальные двухколёсные тележки сделали, как раз на десяток-другой едоков горшки и миски пристроить. И бочонок с водицей, умыться, руки ополоснуть.

Понятное дело, не одна Прядива теперь у котлов вертится. Две дюжины женщин и девчонок чистят, режут, жарят, парят, перемешивают и по мискам раскладывают. Весь день. Но люди сыты, и животом никто, слава богам, не мается.

Когда люди начали семьи заводить, работы у Прядивы поменьше стало, семейные частью стали дома питаться, получат у Живы со складов припас на неделю или месяц, и едят, что кому больше нравится, в столовой выбора нет, что всем дают, то и ешь. Сбродники, которые семейные, тем же манером кормятся. Опять же на выселках, в Рудне и Крапивниках, своя кухня. А всё-таки сотни четыре ртов Прядива с бабами каждый день по три раза кормят.

Когда есть возможность, Шишагов ест со всеми, и семейных своих просит делать то же самое. Стол у них, понятное дело, отдельный, но видно всем — едят то же, что и остальные.

Ещё за отдельными столами едят пленные сканды, причём сразу по двум причинам: и статус требует, и им так проще. Но еда всё та же. И работают сканды на совесть, охранять и подгонять не приходится.

На выходе из столовой Романа перехватил мод Жанак:

— Кир Роман, не выделите ли мне часть вашего времени для беседы?

Отчего не выделить, если есть потребность. Отошли. Мод вообще любит разговаривать, прохаживаясь неторопливо. Рассказывал, что у него на родине так обучают начинающих: учитель вещает на ходу, ученики семенят рядом, впитывая мудрые мысли.

Мод недавно вернулся в Романовку, зиму и большую часть весны жил в Колесе. Учился чему-нибудь, или шпионил, Роману лень разбираться. Уж больно издалека принесло высоко учёного гостя служебное любопытство. Или личное? Скорее всего, и то, и другое.

— Уважаемый кир Роман, за то невеликое время, которое провёл я вдали от вашего селения, в нём произошли значительные перемены!

Иная старуха, сидящая на завалинке, в том, что касается умения вертеть людьми, может дать сто очков вперёд дипломированному психологу. Мода там, откуда он прибыл, учили, наверно, получше, чем в родном мире Шишагова учат психологов, вот только с теперешним Романом все эти психологические этюды не работают, он их просто чует, по совокупности признаков. Моду можно было не начинать претензии с похвалы, но говорить ему об этом никто не собирался.

— Новые дома даже больше и удобнее тех, в которых у нас живут свободные люди. И система хранилищ продумана на удивление, поверьте, уважаемый кир, я в этом разбираюсь, несколько лет занимался этим в одном из младших храмов нашего города.

Мод остановился и взглянул Роману в лицо.

— Вот только не могу понять, уважаемый хозяин, почему ты почти остановил выделку железа и железных вещей? Даже такому далёкому от хозяйства человеку как я, понятно — именно металл дал жизнь этому селению.

А вот это почему-то действительно Жанака волнует.

— Мы сделали достаточно. Себе и соседям.

Высоко учёный мод хлопает себя по тощим бёдрам, обтянутым полосатым шёлком, выражая недоумение столь неразумным мнением собеседника.

— Не понимаю. Я своими глазами видел полные лодки, доставлявшие к этим пристаням, — Жанак указывает на выдающиеся в реку дощатые мостки, – множество зерна, земляных и древесных плодов. Эта пища была получена за железные инструменты и оружие. Стада скота, столь многочисленные сейчас, тоже не сами из лесу пришли. Хитроумные приспособления и сложные печи дают вам возможность малым числом работников создавать множество инструментов, облегчающих труд. Очень неплохих, должен признать. Уважаемый кир знает, что такое торговля. У него есть корабли, неплохие корабли. Есть люди, умеющие водить их по морям и рекам. Золото и серебро готовы ручьём хлынуть в его сундуки! Янтарь мешками падает в его руки! Кир Роман знает, сколько стоит у нас такой кусок? — мод выхватывает из кошеля окатанный кусок янтаря размером с перепелиное яйцо. — Но кир отправляет людей рыться в земле и говорит, что металл больше не нужен. Не понимаю.

Южанин в чём-то прав. Из четырёх тигельных печей постоянно работает лишь одна. Голод окрестных племён на стальные и железные инструменты по большей части утолён. Делать больше — сбивать цену, плодить перекупов. Те станут копить капитал, который со временем начнёт ломать под себя окружающую действительность, калеча судьбы и понятия. К чертям собачьим такое прогрессорство.

Раскладывать перед смыслянами и поморянами эту политэкономию Шишагов не собирается. На все расспросы сторонних любопытных у Романовых мастеров один ответ — больше сейчас не нужно.

— Скажи, высоко ученый человек, — голос оборотня почти лишён эмоций. — Почему этот вопрос так тебя волнует?

Мод Жанак выдыхает, и обеими руками указывает на строения Романовки.

— Вот поэтому, карбоз девона! Я проехал огромное расстояние, кир, изучая разные народы и земли. Держал в руках удивительные меха и янтарь, кость, похожую на слоновую, интересных животных. И не видел возможностей для торговли. У нас, в Антурии, имеется множество товаров, о которых никогда не слышали в этих диких лесах: драгоценные камни, ароматные смеси, разноцветные яркие ткани, бронзовые, серебряные и золотые изделия… Да даже сосуды, что наши мастера делают из глины, во много раз лучше того, что делают твои гончары, я не буду даже упоминать тот кривой ужас, что лепят в своих лачугах здешние женщины. Жемчуг… Тот мусор, которым украшают одежду здешние красавицы, недостоин лежать рядом с тем, которые ныряльщики собирают в морских глубинах.

Уважаемый кир, ты прибыл в эти края из мест, которые намного дальше, чем моя родина. Я путешествую не первый год, и не вижу возможностей для торговли. Нет смысла везти товар в такую даль, чтобы сменять отрез ткани на несколько шкурок. И вот я натыкаюсь на твоё селение. Место, которое может стать для окрестных земель центром, куда местные племена потянут из окрестных лесов меха и янтарь, в которое уже был бы смысл хотя бы раз в год привести корабль с товаром и уйти обратно не с пустыми руками. Но ты отказываешься развивать торговлю…

Жанак поднимает голову, глядя на небо:

— Всеблагой отец, кто из нас не понимает, он или я?

Выговорился. Мод, оказывается, ещё и торговый агент. Надо утешать.

— Скажи, уважаемый мод, много ли счастливых людей видел ты там, дома, где торговля процветает и ширится, а золота и серебра столько, что их не взвешивают на торгу, а сразу делают монеты для удобства продающих и покупающих? Я говорю не о радости удачно пополнившего мошну скупердяя. Простое человеческое счастье, радость от жизни, от прожитого дня — больше ли их, чем здесь? Сколько золота или серебра стоит один день человеческого счастья?

Руки мода Жанака перестают метаться, крепко сжимают край ограждения башенной площадки. Впервые за разговор южанин задерживается с ответом.

— Я… я не думал об этом, Роман. Мы не задумывались об этом. Моды больше думают о том, как увеличить оборот торговли в городах, урожаи в поместьях, где усилить гарнизоны и как надёжнее отогнать от восточных и южных границ толпы вечно голодных кочевников. Счастье больше интересует поэтов.

Мод умолкает на добрую минуту.

— Мне нужно подумать. Отвечу потом.

— Хорошо, — соглашается с собеседником Роман. — Подумай заодно и над тем, сколько горя приносит погоня за золотом и серебром. И насколько взятая с золотого блюда лепёшка вкуснее той, что лежит на деревянном. И да, ты прав, я знаю, что такое торговля, и считаю её полезным и нужным занятием. В том случае, если торговец берёт товар там, где его много, и он дёшев, и везёт его туда, где в нём нуждаются. Его прибыль — награда за труд и риск. Но я терпеть не могу торгаша, который пытается, не прилагая усилий, влезть между тем, кто произвёл товар, и тем, кто хочет его купить. В этом случае я полагаю его вором и паразитом. Надеюсь, высоко учёный мод не станет рассказывать о нашем разговоре посторонним?

— Не станет. — Еле слышно пробормотал мод. — Если будет время, кир, я бы хотел поговорить о торговле в другое время и в более уединённом месте.

Шишагов молча кивнул, подмигнул младшему моду, молчаливой тенью следующему за своим учителем, и двинулся к кузницам, простой которых так опечалил антурийского гостя.

То, что из кузниц не выходит потоком всяческая продукция, вовсе не значит, что в них никто не работает. Просто работа эта со стороны не видна. За год Роман выучил подмастерьев письму и счёту. Теперь, когда необходимость не заставляет рвать жилы у печей и наковален, пришло время экспериментов. Из чего лучше получаются тигли? Какая печь даст больше железа из одинакового количества руды, высокая или широкая? Что будет, если в тигель засыпать больше извести, и меньше угля? А наоборот? И насколько меньше? И всё это записывается аккуратно на вощёных табличках, а то, что стоит сохранить подольше, переносится на листы выделанной бересты. После таких опытов в большой кузне переложили все горны, переделали приводы от водяного колеса на меха воздуходувок. Механический молот и вовсе заново сделали, полностью убрав из конструкции деревянные детали. Размер железной детали больше не зависит от размера вышедшей из печи крицы. Потому что в Романовке прибавилось мастеров.

В небольшом строении, стоящем наособицу от других домов, работа не прекращается с утра до вечера. Оружейная, царство мастера Батрада.

Старый кузнец в своё время решил, что при жизни попал на небо. Его народ молится мечам, ибо по лезвию меча проходит прямая дорога к Богам. Самая быстрая. В Романовке мастер нашёл всё для создания клинков, о которых раньше приходилось только мечтать — изобилие железа, продвинутую цементацию и, главное, тигельную сталь. Когда скандов отогнали от устья Извилицы, отряд Гатала уменьшился на трёх рубак.

Мастер прикипел к наковальне. Переложил заново горн в кузнице, намыл на перекате мелкого белого песка, попросил наковать для него прутьев и полос из всех сортов железа и стали, которые имелись в наличии, прихватил обоих выживших сыновей и заперся в кузне на сутки.

Романа тоже выставил за порог:

— Получится — покажу. Не путайся под ногами.

Он получился. Длинный — больше метра от острия до гарды, прямой обоюдоострый клинок с долами, шириной в три пальца мужской руки. Режущие кромки плавно сходились, образуя колющее острие. Простая рукоять из наборной кожи, неширокая гарда в виде слегка изогнутого рожками в сторону острия прямоугольного бруска, противовес в форме нераскрывшейся сосновой шишки.

— Проверь, — рукоятью вперёд протянул кузнец своё творение Роману.

Правая ладонь легла на рукоять, левая подхватила серое тело меча. Глаза пробежали от острия к гарде и обратно, разыскивая следы сварки. Тщетно – меч ковал мастер своего дела.

— Ты его ещё на зуб попробуй! — рявкнул Батрад. — В работе проверь, смотрила!

Лёгким меч не был. Был удобным. Привычная к тяжести оружия кисть чуть повернулась и крутнула оружие. Загудел разрезанный крест-накрест воздух, клинок сменил направление вращения, рубанул снизу, не завершил движения и рванулся вперед, в длинном выпаде пронзая озарённый красноватым светом непогашенного горна полумрак. Рукоять удобно лежит в руке, а при нужде меч можно взять и двумя руками, если левой прихватить шишку-противовес.

— А хорош, — Роман остановился, но меч продолжал жить в его руке, слегка покачиваясь, вроде как проверяя, в какую сторону будет удобнее рубить, случись такая необходимость. — Пошли в рубке проверим.

— А пошли, — в тон Роману ответил кузнец.

Уже на дворе хлопнул Шишагова по плечу:

— Такой клинок не каждый поймёт. Я знал, что ты его услышишь. Зверь зверем, но любит тебя боевое железо.

После этого в посёлке появилась отдельная оружейная кузница — всё-таки отдавать только под оружие общую было накладно.

Сварке разных сортов стали учились все — и вместе придумывали, что ещё можно изменить и улучшить. Когда науку Батрада использовали для изготовления кос, старый оружейник возмутился. Потом присмотрелся, взялся помогать…

Теперь конники с берегов Светлой возят у сёдел длинные, слегка изогнутые клинки, лёгкие и гибкие. Рубить ими с седла — милое дело. Роман собирался рассказать о саблях с шашками. Не успел. Без него обошлись.

Первый же меч, выкованный Батрадом в Романовке, так и остался у Шишагова. Кое-кто из оборотней заказал себе такой же, но большинство остались при секирах. С ними привычнее.

Роман немного поработал рядом с оружейником – не по нужде, для души. Отковал себе из заготовки ещё один нож – взбрело в голову сделать именно такой – недлинный, широкий, с долом вдоль лезвия, будто толкнуло что под руку. Поиграл молотом, ощутил податливость горячего металла, полюбовался формой после ковки и оставил для доработки — калить, отпускать, шлифовать, затачивать. Вышел на улицу, потянулся, повертел головой разминая шею. Скоро вечер, темп работ в Романовке замедляется.

Находится время и на разговоры.

***

Отброшенная в сердцах шкура, конечно, попадает в расставленные на полке миски и тарелки. Конечно, большая их часть сразу летит на пол — крепкий дощатый пол, не глинобитное месиво. К девичьим всхлипам добавляется треск бьющейся посуды.

Узкие покатые плечи вздрагивают под тонкой льняной тканью, лицо уткнуто в ладони. С забившейся в угол между печью и столом девушки можно писать картину «Крах всех надежд». Акчея так и подмывает уточнить: очередной крах.

Ладная некрупная деваха в смыслянской вышитой рубахе, из-под подола которой видны обтянутые штанами ноги — его младшая сестра. А приступ отчаяния вызван неудачей — Дайре не даётся медитация.

Со временем во всхлипах и вздохах начинает пробиваться что-то осмысленное. Можно даже слова различить:

— У меня никогда не получится! Я уродина!

И новый приступ почти беззвучного плача. Из-под ладоней уже просочились слёзы, капают на невысокую крепкую грудь, на тугую тёмную косу.

— Не вой. — Акчей разводить нюни не собирается, — Сама виновата. Сколько раз повторял, не напрягайся, расслабься, киселём растекись, забудь о себе, забудь обо всём, дышать забудь — только слушай и чувствуй, всё придёт.

— Ага, — оборачивается, ладони открывают зарёванное круглое лицо, распухший нос. – Тебя медитации сам Роман учил! И бою! А меня Ласка учит, прялкой жужжать! Я лучницей хочу, а мне куделью в нос тычут!

Акчей считает про себя до десяти. Потом подходит к младшей, вытирает мокрые щёки, поправляет выбившиеся пряди.

— Если не прекратишь скулить, тебе не только лук, тебе грабли не доверят. Твоё хотение недорого стоит. Покажешь себя — оценят, помогут, но слезами здесь никого не проймёшь, дело нужно делать. А что до прялки — так у Ласки Этайн училась. И Айне.

— И Роман, — хитро зыркнув из-под чёлки, невинным голоском продолжает перечисление Дайра. Но брата трудно сбить с толку:

— Роман прясть учился вместе с Лаской, когда они прялку придумывали. И перестань уже на меня давить, о твоей беде я с ним и без того собирался советоваться. Может, подскажет чего.

Сестра с радостным криком повисает у брата на шее.Боги, как с ней родители справлялись?

***

Что отнимает больше всего времени и сил при постройке судна? Любой, кто хоть однажды не трудился даже в корабельном сарае, всего лишь смотрел издалека, ответит без ошибки — выделывать доски. Когда из доброго древесного ствола получается одна, много две доски, которые сперва нужно выколоть из бревна, потом тесать топорами, лишь под конец работы приласкав лезвием рубанка, чтобы придать гладкость и выровнять толщину.Всё остальное, то, в чём и заключается мастерство строителя морских коней, отнимает куда меньше времени.

Хевейт Весло оглядывает штабель досок, сложенных у дальней стены лодочной мастерской. Ровные, без сучков, гладкие, похожие друг на друга, как близнецы, звонкие, идеально высушенные. С таким материалом работать — радость. И ведь если попросить, через неделю влекомая парой волов telega привезёт ещё столько же, или в два, в три раза больше. Не потому, что Роман заставит весь свой люд валить и тесать лес. Большую часть работы сделают падающая на колесо вода, хитрые пилы и с умом направленный горячий воздух из печей, в которых делают удивительную здешнюю сталь.

Какой корабль можно построить! Но Хевейт и его парни делают из замечательных досок большие плоскодонные лодки. Те самые, что в полном грузу, а берут они немало – вес двух десятков мужчин, свободно проходят по здешней речке, и даже летом не цепляют песчаного дна. Пара невзрачных лесных лошадок без труда тянет такую посудину против течения. Лодки Хевейта — главный транспорт здесь. Глина, известь, торф и руда, камни и зерно — много чего попадает в Романовку водным путём. Груженые плоскодонки загоняют в специальные загородки, и хитрые устройства из маленьких колёс и верёвок поднимают привезённое, подают на берег, или сразу в telegi, и оно без промедления отправляется туда, где его ждут. Благодаря заморским хитростям несколько сотен человек делают больше работы, чем за то же время осилят три тысячи трудолюбивых скандов.

Строить лодки — важная работа, хорошая работа — залог выкупа из плена, и Хевейт старается. Им довольны, вот только иногда пожилому мастеру хочется бросить возню с плоскодонками и заложить киль настоящего корабля — такого, что сможет пройти океан от одного берега до другого.

Вот только зачем Ромхайну новые корабли? Старых хватает. В специальных сараях, на прочных подпорках стоят трофейные карнахи и швертвейлы — отожжённые, проконопаченные. Спускай на воду, грузи припасы, сажай команду на вёсла и плыви. Иногда так хочется ощутить размах палубы под ногами, почувствовать, как толкает в ладонь гладкая рукоять рулевого весла — просто шкура чешется!

— Хевейт, соглашайся, через две седмицы будем дома! И не с пустыми руками!

Шепот, жаркий и липкий, воняющий чесноком, прямо в ухо. Неприятно.

— Берём швертвейлы, пару, остальное сожжём, никто не догонит. Дождёмся, когда оборотень со своими уродами свалит в лес, передавим тех, что попадут под руку, загрузим корабли и домой, решайся!

Хевейт откладывает струг в сторону, садится на удобный чурбак, выставив деревянную ногу.

— Матолух Быстрый был удачливым вождём. Наша хора всегда вкусно ела, а в кошелях звенело серебро. Золотые кольца тоже были, хотя и не у всех. Перед выходом в очередной поход Матолух мог выбирать себе людей — желающих хватало. Мы брали лучших.

Собеседник Хевейта раздражённо дёргает щекой:

— Что, приятно вспомнить славное прошлое? Сейчас ты собираешь жалкие плоскодонки за еду и одежду. И если не подумаешь, как следует, будешь собирать ещё пять зим!

— Тебя не зря прозвали Шкварка. Стоит слегка подогреть, и ты начинаешь шипеть и плеваться. А вот имя Бледдин тебе не подходит совершенно. Волк зверь осторожный, не дурак. Ему хватает мозгов не дразнить медведя в берлоге. Я вот вспомнил своего хорунга, быстрого и удачливого. Глупцом он не был. Помнишь, как он кончил? Я был рядом, когда его шею захлестнула петля. Когда его труп волокли на костёр, от него здорово воняло – перед смертью мой вождь обгадился, как мающийся животом младенец.

Бледдин Шкварка пытается выхватить нож, но рука не находит рукояти.

— Твой? — показывает кривое лезвие старый кормщик. — Видишь, как просто с такими, как ты? Довольно ма-аленькой приманки, и дурень сам лезет на нож, даже не замечая, что это его собственный клинок. А здешний хозяин куда умнее моего покойного хорунга. Готовые к плаванью корабли в сараях, это ещё и способ избавиться от дураков, Шкварка. Тебя мне не жаль, но гнилыми разговорами ты можешь сбить с толку кого-то из стоящей молодёжи. Тех, что поленятся подумать сами или спросить совета у старших. Так вот, Бледдин, не бросишь подбивать людей — свернёшь себе шею в лесу. Или бревном на стройке зашибёт. Хочешь сбежать — беги, но, если ты перед этим пустишь местным хоть каплю крови, лучше заколись сам, потому что оборотни будут гнать тебя до самой Сканды.

Хевейт одноногий презрительно смотрит на сцепившего зубы Бледдина.

— Вру, не придётся им бегать так далеко — выпотрошат через день. Но отвечать ты будешь только за себя. Нож верну перед ужином. Убирайся из моей мастерской, дурень.

***

Отужинав, люди не расходятся по домам и баракам, а группами и поодиночке тянутся к подножию того самого холма, на котором по утрам молодёжь собирается на утренние медитации. Рассаживаются на склоне. А на лугу в специальных стойках мальчишки, гордые таким поручением, укрепляют несколько факелов. Негромко плещет стекающая по остановленному колесу вода, на луг, в мерцающем свете факелов Роман и женщины его семейства кажутся загадочными и незнакомыми. Люди ждут.

Поймав настроение, Роман легко, чуть-чуть касается кожи своего малого бубна, самыми кончиками пальцев задавая ритм. Удары становятся чаще, звук усиливается, в игру вступает Креде.

Несимметрично изогнутый кусок дерева и несколько свитых жил из бычьей ляжки. Лук? Что ж, возможно он и послужил прообразом в незапамятные времена. Тетива доброго лука тоже звучит красиво, когда её касается рука мастера, но несёт она смерть. Под тонкими пальцами Креде струны арфы рождают волшебство музыки, соединяя собравшихся на склоне холма людей не в стадо или стаю, в нечто иное, чистое и светлое.

На речном берегу разгорается костёр, выделяя сидящих у огня дочерей Анлуана и Айне. Роман остаётся в тени, становится почти невидимым для зрителей. Непривычная большей части слушателей мелодия плывёт в вечернем сумраке, шепчет и поёт о мире, невидимом простому взору. Музыка манит в неведомое, обещает необычное, тревожное и чудесное. Когда кажется, что прекраснее уже ничего и быть не может, вступает старшая, и чистый высокий голос Этайн заставляет встрепенуться самые заскорузлые души. Даже Бутюк замирает, завороженно вслушиваясь в слова чужого языка.

Женский голос и звуки арфы то споря, то поддерживая друг друга, несутся над тёмной водой, поднимаются ввысь, мелодия усложняется, наливается силой, и вдруг обрывается. Тишина первое мгновение кажется невыносимой: как, зачем, почему закончилось? Неправильно! Но — новый толчок сердца, очередной вздох, возвращение жизни, и кажется — волшебная мелодия продолжает жить, слышится откуда-то из-за невидимой в ночи кромки леса, улетает домой, в те чужие, непонятные дали, из которых она родом.

Над лунной дорожкой, протянувшейся по поверхности нижнего водохранилища, бесшумно для всех, кроме оборотней, полетел козодой, где-то в лесу о чём-то грустном прокричала сова.

— Какие они всё-таки у нас красавицы! — Анлуан не может удержать восхищения. Роман кивает, Айне крепко сжимает ладонь мужа:

— Как дома…

— Да… – соглашается с женой мак Кет.

Чуть позже, в замке, родители жены задержали Романа.

— Если у тебя есть немного времени, Ромхайн… — начала тёща.

— У нас есть желание кое-что обсудить, — продолжил тесть. Гладко у них получается, спелись за двадцать лет совместной жизни. Жена легонько толкнула Романа бедром:

— «Не задерживайся надолго», — и исчезла за поворотом.

— Почему бы трём умным людям и не пообщаться сегодня вечером? — Шишагов невольно копирует манеру разговора собеседников.

Усевшись на сундук, Анлуан вооружился кружкой доброго стаутаха. Роман от пива отказался — душа последнее время не принимает хмельного. Айне подала зятю ягодный взвар.

— Ромхайн, мы сегодня смотрели на трофейные корабли… — отхлебнув из кружки, перешёл к главному кельт.

— Мимо как раз гнали коров, — подхватила его супруга. — Я вспомнила наше, — смотрит на мужа, — стадо. Здешний скот мельче, он даёт вдвое меньше молока, но много ест. Те, что из Колеса, неплохи, но и им далеко до тех, что остались дома.

— И лошади на острове крупнее здешних. Если не считать Гаталовых, — быстро уточнил Анлуан. — Ещё в там много девушек, для которых не хватает женихов. Парни гибнут в пограничных стычках, не дождавшись права на продолжение рода. У тебя наоборот, парней больше, чем невест для них.

— Мы подумали, — привычно поддержала мужа Айне, — что на таких прекрасных кораблях можно без труда добраться до Конмхайн Мары и вернуться назад. Привезти молодняк и тех, кто захочет переселиться. Желающие найдутся, не сомневайся. Там, на острове, становится тесно. В туат к доброму вождю люди поедут. Думаю, найдутся и умелые мастера. Почему ты так улыбаешься?

Роман и в самом деле не смог больше сдерживаться, растянул рот мало не до ушей.

— Дорогие мои, вы уговариваете меня дать согласие на то, о чём я мечтаю с тех пор, как взял корабли в нашу долю добычи. Анлуан, ты же знаешь Хевейта? Который Весло?

— Знаю, конечно. Одноногий сканд из лодочного сарая.

— После того, как гости разъедутся, обсудите с ним, сколько и каких кораблей нужно для похода, какая команда, сколько припасов приготовить. Когда будете готовы, соберёмся ещё раз. Хорошо?

— Договорились, Ромхайн, — хлопнул Шишагова по ладони тесть. Айне улыбнулась молча.

Глава 2

ГЛАВА 2

Городня

Немало воды унесли в море Извилица с Нирмуном с тех пор, как Рудик впервые привёл Шишагова к Печкуру и Каве на хутор. За прошедшие годы многое в окрестностях изменилось, лишь священный дуб, валун и жилище Савастея стоят, как прежде. Всё так же на нижних сучьях дуба ветер треплет посвящённые богам ленты и рушники с поясами, по-прежнему подставляет бока солнечным лучам многотонная гранитная глыба.

Вот хозяйство Печкура не узнать: вместо небольших вильских жилищ, которые больше выкопаны, чем построены, стоят дома по романовскому образцу — бревенчатые, крытые привезённой из Романовки черепицей. Но многочисленные хлева, сараи и прочие хозяйственные постройки, как и раньше, крыты соломой. Нет, неправда, кое-какие элементы пейзажа сохранилось: мостки из ошкуренных жердей, перевёрнутые кверху днищем долблёнки и сохнущие на шестах сети, как и раньше, тянутся вдоль берега Нирмуна.

Вместо тропы, по которой когда-то по утрам Роман бегал с Акчеем и Рудиком, вьётся к ближайшему холму вполне себе такая дорога. Не шоссе, но хороший просёлок. Видно, что ходят здесь многие и часто.

Выстроенная Старохом на этом холме крепость уже не так сильно похожа на большой забор — не только Печкур с Кавой умеют у соседей учиться. Дружинники поставили над частоколом заборола из толстых дубовых досок, через каждые сорок —пятьдесят шагов врезали в него сложенные из толстенных брёвен башни. Воротные башни вильцам помогал придумывать и строить сам Роман, он же привёз в подарок стальные подъёмные решётки для ворот. Мастера из Романовки и подъёмный мост через ров строили. Вполне себе такая крепость получилась, только что в плане как была круглой, так и осталась, что для обороны не очень хорошо, но вильскую дружину не сильно волнует.

Название крепости досталось от забора — Городня. Что, собственно, в переводе со смыслянского и значит огороженное место. Нагородили, в общем.

***

Лодки из Романовки разгружаются на своей пристани, которую недалеко от устья Извилицы сложили из тонких осиновых брёвнышек. Товар сюда привозят пусть не ежедневно, но через два дня на третий обязательно. Проще день потратить на обустройство, чем постоянно груз на песок из лодок вываливать. Рядом с пристанью небольшой сложенный из жердей сарай, укрывающий от дождя и солнца пару двухколёсных тележек. Хоть и не далеко торговое место, но те же горшки и всякие железки в руках таскать умаешься.

В этот раз к Городне пришли целых две лодки. Одна полностью заполнена заказом дружинников — обтянутые кожей и щедро окованные металлом дощатые щиты, ножи, секиры, наконечники стрел и копий. Доспехов дружинники, как и прежде, не признают — они же все волки битвы, невместно им телесную мощь от врага прятать.

Вот ополченцы, те не стесняются снятый с убитого или пленного сканда доспех из вывареной в масле кожи надеть. Кое-кто уже и свои делать пытается, трофеев хватает не на всех. К тому же средний сканд ниже и шире смыслянина. «В животе плечистый» — смеются над такими сухопарые жилистые вильцы.

Как оно дальше пойдёт, смотреть надо, Роман в извивах смыслянской логики разобраться уже и не пытается. Скорее всего, если не придётся в ближайшие годы с серьёзным противником схлестнуться, не приживётся доспех на этих землях. За ненадобностью. В том мире, из которого Шишагов сбежал, тяжёлый доспех появился в местах, где соседи локтями толкались, и могли в любой день из-за удобного лужка или пары олив сцепиться едва ли не насмерть. Пригодных для пахоты земель в той же Греции больше, чем на территории Вильцев, или меньше? Населения однозначно больше было.

По Платону в идеальном государстве стража полиса по ночам может лай собак в соседней державе слышать. С утра козопасы с соседями подрались, к полудню граждане обоих полисов уже в щиты лупятся. Там качественная броня вещь крайне, можно сказать жизненно необходимая, потому как без неё жизнь эта будет короткой и героическими деяниями не отмеченной. Впрочем, это рассуждения отвлечённые и к злобе дня не относящиеся.

Маха, как всегда, на подходе к Городне фыркнула недовольно, боднула вожака в бедро тяжёлой головой, и канула в кусты. Не любит она вильскую крепость, тесно ей там и излишне людно. Шишагову тоже в лесу легче дышится, но он не лесной кот, у него выбора нет.

Пока через луг шёл, сапоги намокли, теперь к ним дорожная пыль липнет. Некрасиво, да. Но плевать. В проходе воротной башни стоит военный вождь, встречает. Не удивительно. Дозорный с башни подплывающие лодки, небось, за два поворота реки углядел. И о встрече заранее уговаривались. Скорее странно то, что Савастея не видно.

— Здоровья тебе, Роман! Спасибо дороге, что привела тебя к нашему дому!

— Здоровья тебе и твоим людям, Татур!

Сошлись, облапили друг дружку, демонстрируя дружбу и взаимную симпатию. Хорошо, что до поцелуев взасос здешняя традиция ещё не додумалась. С новым вождём Шишагов в добрых отношениях, но той близости, что была с погибшим Старохом, не получилось. Ровные деловые отношения, взаимное уважение, и только. Не друг, всего лишь добрый сосед. Может быть оттого, что он — последний в окрестностях оборотень, решивший не уходить в Романовку? Долг в одну сторону тянет, естество в другую, вот и защищается, как может.

— Вождь, отправь человек пять к пристани, Рудик и его калеки полные тележки телеги в гору не вытянут, тяжёлый груз сегодня.

Тому даже рот открывать не нужно, глянул на стоящих неподалёку дружинников, мотнул головой в нужном направлении, и повёл гостя в крепость.

— Смотреть привезённое не будешь?

— Потом. Перед тем, как раздавать. Посмотрим, попробуем…

Во времена, когда Шишагова уже вывезли из Германии, но ещё не сократили из рядов, отправило начальство его по служебным делам в город Ташкент. Зимой отправило. Не потому, что опасалось перегрева с непривычки, просто сложилось так. Командировка как командировка: разговоры, бумаги, плов, шашлык, режущая слух непривычная музыка изо всех утюгов. Вспомнить бы нечего, но один момент в память врезался.

Ташкентский аэропорт.

Красивое здание, современное. Стекло, бетон, декоративный камень, огромные зеркала, неоновые вывески. Народу не так, чтобы много, но прилично. И совершенно неуместный в этом интерьере цыганский табор в зале ожидания: застеленный грязными одеялами пол, на котором среди подушек копошатся полуголые дети, перекрикивающиеся на непонятном языке тётки, замотанные в неимоверное количество кусков ткани всех цветов и размеров…

Они не смешивались, хотя существовали в одно время и в одном месте, современный аэровокзал со всеми своими наворотами, и стоянка первобытных кочевников. Цыганам не было дела до рёва взлетающих и садящихся самолётов, громких объявлений из развешанных повсеместно динамиков. Толпы спешащих пассажиров для них в лучшем случае были рекой, из которой время от времени удавалось выловить кое-какую добычу. Аэропорт старательно не замечал цыган — милиционеры и уборщики в упор не видели орущее и мельтешащее скопление людей, совершенно мистически огибая занятое ими пространство.

Разница во внешнем виде смыслянской крепости и её внутренним наполнением не так сильно резала глаз, но в чём-то ощущения были похожи.

В кольце стен с башнями и крытыми переходами расположилась типичная смыслянская вязь: где попало выстроенные полуземлянки, плетни различной степени кривобокости, украшенные повешенными для просушки горшками. Над соломенными крышами, тут и там возвышаются построенные на свайках плетёные из хвороста курятники. Какая планировка? Строились там, где нашлось свободное место. Ещё выше курятников торчат верхушки колодезных журавлей.

Руки бы поотрывал, если бы право имелось… Впрочем, в Городне всего сотни две постоянных жителей, это если с детишками посчитать. И больше половины живёт на казарменном положении. Сотня дружинников, часть — с жёнами. Эти детей ещё нарожать не успели, поскольку не так давно бродничали по лесным крепям, а бродникам жёны не полагаются, вроде как. Там сложнее всё, но Роман не вникал, неинтересно. Остальное население — мастера, на дружину работающие. Кузнец с семейством, скорняк, столяры да плотники разные. А живут так, как привыкли, потому что других вариантов не видели и не знают.

На верхушке холма, почти в центре огороженного пространства, величественная громада дружинного дома: он в пять раз длиннее и вдвое шире обычного, хоромина! Технология возведения почти стандартная: вырыли прямоугольную яму глубиной в человеческий рост нужного размера, надстроили стены на пару локтей выше уровня земли, чтобы солома по краям крыши земли не касалась, вкопали три ряда столбов, на которые эту крышу и взгромоздили. Разница только в том, что в обычных жилищах стены надстраивали, укладывая на землю два-три венца сруба, а в дружинной избе это вкопанные вертикально брёвна, что-то вроде частокола.

Два входа расположены по торцам постройки, прямо под вырезанными на концах удерживающих крышу брёвен волчьими головами. Впрочем, если не знать заранее, что головы волчьи, можно решить, что это ящеры или иные чудовища, потому что, вырезав зубастую пасть и обозначив глаза, мастер другими деталями не заморачивался. Дверей нет, вместо них кожаные полотнища на весь проём, по летнему времени подвязанные верёвками. Внутреннее убранство тоже не поражает: лавки, шкуры, плетёные из лозы короба и что-то вроде переносных ширм из того же материала. Весь интерьер переносной, на ночь лавки и перегородки расставляются, днём убираются к стенам, чтобы ходить не мешали. Пол засыпан соломой. Где-то раз в неделю солому меняют. Для гигиены или из эстетических соображений, Роман не спрашивал.

В центре постройки из крупных камней выложен большой очаг, ближе ко входам ещё два, поменьше. У центрального очага и обнаружился Савастей, старый знакомый Шишагова, можно сказать, друг, хоть он и вдвое старше Романа. У вильцев и другие жрецы есть, пришельца с ними в своё время знакомили, но те служат богам в дальних родах племени, и больше встречаться с ними Роману не приходилось, Извилица, конечно, не Волга, но по рассказам аборигенов от истока до устья не на одна сотня километров, Старох говорил, месяц пути челнами туда-обратно. Не набегаешься.

Ещё сидят вязники из ближайших, но старейшины устьянского нет почему-то.

— Доброго здоровья, уважаемые! — Роман со всеми знаком, да и территория нейтральная, можно особых церемоний не разводить.

— Рад видеть всех. Старый, ты же огонь взглядом зажигать не умеешь, что так на эти дрова загляделся?

— Можно подумать, ты умеешь, — беззлобно огрызнулся Савастей, но взгляд от сложенных в очаге поленьев не отвёл. — Думаю я.

— Думай, — разрешил Шищагов, пристраивая поджарый зад на свободную лавку. — У тебя служение такое.

Разговор с вязниками сам собой завязался, на темы привычные, но не так чтобы срочные — о видах на урожай, о том, что новыми косами сена получается много больше заготовить, и можно будет коровок побольше завести, а такими штуками, как на Сладкой, — и на Романа выразительно покосится не забыть, — можно косить ещё больше… Не дождавшись ответа, вздохнуть, и продолжить: о нехватке рабочих рук, дефиците соли, общем падении нравов у баб и подрастающего поколения и необходимости тех и других держать в ежовых рукавицах. Обычный трёп мужиков за сорок, с плохо замаскированными попытками выдурить у собеседников что-нибудь этакое, в хозяйстве полезное.

— А между прочим, мужи устьянские, отчего Берегуни сегодня не видно?

Мужи замялись, а ответил почему-то жрец:

— Не любит Берегуня Городню, Роман. Он по весне пробовал тут свои порядки навести, хозяйничать. Мол, на земле моего — Савастей именно это слово выделил — рода крепость стоит, мне и распоряжаться. А вождь ему на ворота указал… С тех пор и не мирятся. И в этот раз не пришёл, хотя Татур к нему посылал, я знаю. Опять отговорится заботами о хозяйстве, или что новое придумает.

— Меня Татур не приглашал, я по своим делам…

— Так дело наше, племенное. Хотя и тебе знать не помешает. Топтунов дождёмся, и поговорим.

Топтунами сначала в насмешку, а после и всерьёз прозвали новый род, который не на Извилице обитает, а в лесах по правому берегу Нирмуна, почти до самого моря. Род этот не совсем смыслянским выходит, но верх там за вильцами, вот и признали частью племени, так получилось.

Нашествие хлынувших из-за моря скандов поначалу охватило изрядный кусок побережья, на котором до того верховодило племя сбродников, согнувшее под себя не один поморянский род. И был это не пиратский набег, а полноценное вторжение. Северяне не просто грабили, они вырезали местное население поголовно, освобождая место под свои бруги. Приморские селища истребили полностью, а вот глубже в лесах получалось не всегда. Скарб, женщин и детей поморяне отправляли в лесные и болотные убежища, а сами уходили к Гаталу. Предводитель сбродников из угнетателя и поработителя враз превратился для них в защитника и предводителя. Бились люто, пленных не брали что одни, что другие, но через море переправлялись всё новые хоры оккупантов. Со временем Сканда взяла верх, потерявший большую часть людей Гатал с остатками сбродников нашёл убежище в Романовке.

Победа северян только распалила их жадность до новых территорий. После того, как сканды попытались захватить вильские земли, в войну вмешались смыслянские племена, и северян вышибли обратно за море. Тех, кто сумел уйти.

А между Извилицей и морским побережьем остались селения поморян, в которых почти все мужчины полегли в боях. Вот в эти селения и стали переселятся уцелевшие вильские бойничьи ватаги, тоже к тому времени поредевшие. С полного одобрения самих поморян. Почему бы и не селиться, народ родственный, языки похожи…

Даже после этого на одного взрослого мужчину там пришлось по три — четыре женщины. Ничего, бывшие бойники справлялись, топтали всех. Оттого и прозвали их так, вроде как просмеяли, но и не без зависти тоже.

Ждать пришлось недолго. Прибывшие ввалились в помещение, замерли, привыкая к полумраку, и потянулись здороваться-обниматься. Большинство — старые знакомцы, вместе со скандами бились. Седого старика в длиннополой свитке из некрашеного льна Роман видел впервые. Познакомили. Кистат? Из выживших поморян старик, не иначе.

Расселись. Татур машинально потёр шрам на правой щеке, потом вспомнил, что вождю такое неуместно и медленно опустил ладонь на колено.

— Новость ко мне пришла, вильцы. В дальние рода гонцов отправил, вам сам расскажу. Со дня на день на наши земли начнут новые ватаги подходить. Нужно принять, познакомиться, помочь, если надо. Из дальних мест бойников собирали, наши края совсем без лесных братьев оставлять не след.

Роман, тебя это не касается, но, если в пуще столкнётесь, не обижай. Потом я ватажков из ближних к Романовке крепей сам к тебе приведу, познакомлю.

Вильцы обстоятельно обсудили новость, потом в дом начали таскать привезённое со Сладкой оружие. Его обсудили тоже. Хвалили. Топтунам оружие понравилось, захотели себе такое же. Урядились о цене, обговорили сроки. Не скоро разошлись, короче. Роман задержался.

— Бойники, которые придут, они же из других племён, да?

Татур вопроса не понял, пришлось уточнять:

— Не вильского племени они, чужие получается?

— Не бывает чужих бойников, Роман. Они не вильцы или трянсиничи, они смысляне. Неважно, из какого племени парень в лес ушёл.

— Получается, племена у смыслян разные, а бойники общие?

— Ты ж кузнец! — Вождь в самом деле удивился. — Кузнецы тоже все заодно.

Роман поправил молоточек, висевший в петле широкого пояса, знак, извещающий встречных — перед ними не простой кузнец, а мастер, учитель.

— Думается мне, кузнецы у смыслян сначала были пришлые, не вашего народа. Оттого и держались друг дружки, потом со смыслянами кровь смешали, сроднились, но единство сохранили.

Татур пожал плечами:

— Не думал о том. Всегда так было — бойники, жрецы да ведьмы заодно были. Из какого бы племени ни вышел, за весь народ отвечаешь. Коло решит — топай на новое место.

— Какое такое коло?

— Обыкновенное. У нас… у бойников в смысле, ватажки собираются. У ведьм — старухи, про жрецов не знаю. Собираемся, беседуем, обсуждаем. Потом приговариваем: делать так. И делаем. Если чего малым колом не решить, собираем большое — по три человека от малого. Если вопрос для всех смыслян важный, собирают коло великое. Тебя так обсуждали. В святых горах. Заодно и ватаги решили переселить.

Роман удивился:

— Что, на великом коле каждую ватагу обсуждают?

— Нет, конечно! Не нужно так. Просто приговорили: от того кола столько, от этого столько. Кому идти, на месте разбирались.

Роман, прикинув открывшийся расклад, прищурился:

— Скажи, сосед, а вожди военные на коло ходят?

У Татура на поясе серебряный оберег в виде рогатой бычьей головы, не так давно сменил бронзовую волчью башку.

— Нет, Роман, вожди на коло не ходят. Нам в и племени забот хватает.

— Кто тогда от смыслян на коло ходил?

Татур откидывается на спинку лавки. Крепкое дерево скрипит, но вес вождя выдерживает.

— Никто не ходил. Не осталось у нас лесных братьев. Мамки с сестрицами новых насельников поджидают.

С мамками этими Роман разобраться желает уже давно — кто такие, чем занимаются, да всё как-то времени не хватает. Уметь бы делиться на двух — трёх Романов! Шишагов в очередной раз обещает себе вопрос проработать. Пока же — дело.

— Вождь, через пять дней мы с женой будем наследника людям казать. И соседей приглашаем. Приходи, мои хозяйки славную беседу готовят.

Татур, прикинув что-то в уме, кивнул:

— Буду. Вы там ещё каменный замок не достроили?

— Нет ещё, это дело не быстрое. Ковыряемся помаленьку.

— Отчего города ставить не хочешь? Людей у тебя много теперь, быстро осилил бы.

Татур в своём городке засел прочно, со времени скандского нашествия оценил преимущества укреплённого поселения. Вот и интересуется.

— Город нужен там, где враг может подойти с любой стороны. Стены защищают, но мешают жить. Устье Сладкой укрепим, мимо замчищ чужим хода не будет. Выше по течению можно селиться вольно, не утесняясь. Нас пуща прикрывает, и топи. Через болота добрую рать не провести.

Военный вождь вильцев хмыкнул, сомневаясь:

— Через пущу пройти можно. Я бы прошёл.

— А через пущу с оборотнями? — улыбается Шишагов. — Замки для того, чтобы детей и женщин укрыть, если мужчинам придётся уйти куда-то. Соседям помочь, например. Ещё крепость поможет внезапный налёт остановить. Задержать, пока основная сила собирается. Сами по себе стены не воюют.

Татур кивнул — согласен.

— Ну, добра тебе, вождь. Мне ещё с Печкуром и Кавой поговорить надо. И Савастей от разговора ушёл. Бывай здоров!

— Будь.

Разбежались.

***

Гостей вильцы кормят обильно, но и такая роскошь иногда надоедает. Хочется по-простому, как когда-то, перекусить, разложив на куске чистой тряпицы немудрящий походный припас. Заодно и отдохнуть от бесконечных разговоров. Ходим, безъязыкий пастух с Печкурова хутора, для таких посиделок идеальная компания.

Солёное сало, кусок сыра, зелёный лук, разломанная на куски лепёшка, несколько печёных в золе яиц и щепоть соли, высыпанной на кусок бересты. Деревянная баклага с родниковой водой. Лепота. Коровы вокруг пережёвывают свою жвачку, овцы с козами щиплют траву, лениво отмахиваясь от кружащих вокруг слепней. Ходимовы псы улеглись вокруг Махи, потому что уважение уважением, но и бдительность терять не стоит. Маха сыта, и на собачье внимание плевать хотела, выбрала место в сухое и в теньке, развалилась и дремлет.

Пастух Романа уважает с тех самых пор, как невесть откуда появившийся гость переловил шайку скотокрадов, на его стадо нацелившихся. И со скандами тоже пастух бился. Обитатели хутора для Романа как вторая семья, столько с ними всего вместе прожито.

Перекусили, посидели молча, слушая, как гудят над лугом шмели. Ходим промычал, махнул рукой в сторону хутора.

— Думаешь, ждут?

Пастух постучал пальцем по виску — типа, ты сам соображаешь, что говоришь?

— Тогда пойду, — вздохнул Шишагов. Поднялся, и пошагал по знакомой дорожке, помахивая старым своим посохом. Разговоры, разговоры…

Тетка Кава, крепкая и высокая женщина лет сорока, типично для вильцев сухощавая, красива той красотой, которой отличаются иногда возрастные, не испорченные излишествами дамы. Без косметики и всяческих притираний. Муж её, Печкур, для Романа скорее один из многих знакомцев, может быть, поближе многих.

А Кава… как бы сказать, не чужая она уже. Не как мать, конечно, скорее именно тётка, с которой и о личном можно поговорить, не опасаясь того, что всё сказанное «по секрету» разлетится по подружкам и знакомым, и совета спросить. Не факт, что совет будет, но если уж будет, то дельный и толковый.

— Как не хочешь? Это ты не пробовал, ещё, бродяжья твоя душа. Такая каша, сама в рот просится! А может, всё-таки приказать принести? Со шкварками, с луком?

Искусительница.

— Не нужно, тётушка. Я по делу заглянул. Сына моего людям казать будем. И вы с семьёй приходите, не чужие вы мне. Посидим, беседу устроим, мои хозяйки собираются еду, как на родине приготовить.

Кава вытерла передником руки, присела на лавку.

— Такого обычая я не знаю. Рассказывай.

— Знаешь ведь, откуда я себе суженую нашёл. В народе жены моей такой обычай имеется: когда наследник вождя окрепнет, надо его людям показать, чтобы видели, — не пресеклась в роду правителей сила, ребёнок крепкий да здоровый растёт, боги к вождю благосклонны. А раз так, то под его рукой и в прочих семействах, и у скота приплод должен быть крепкий и обильный. Так как-то.

— Надо же, как в разных народах обычаи разнятся. У нас детей до двенадцати лет считать не принято. Пока настоящее имя не получит. Мало ли что случится, дитё ещё не человек. У тебя ведь большая часть народа смыслянского и поморянского корня, хотя… Вот я дура!

И через мгновение:

— Что глядишь так, скажешь, не дура?

Шишагов только руками развёл:

— Мудрая женщина сама решает, когда она дура, а когда — мудрая женщина. Как я могу спорить?

Посмеялись, потом Кава замолчала, обдумывая что-то, Роману непонятное, после чего решительно заявила:

—Придём, Роман. Точно придём, а то нечестно выходит, ты у нас на хуторе часто гостишь, а я у тебя в Романовке ещё и не была ни разу, всё дела и дела, хозяйство это…

Ждите.

Ещё светло, но Солнце уже давно укатилось за Нирмун и не видно за высоким обрывистым берегом. Савастею скоро идти куда-нибудь на высокое место, провожать светило очередным гимном. Но время для разговора ещё есть.

— Значит, из Колеса тоже гостей ждёшь.

— Обещали. Парабат с Пекуницей точно будут, Думаю, мастера колёс и лезвий тоже не удержатся, Из любопытства придут.

— Как у тебя это выходит? Они сотни лет со своего острова носа не казали, только с посвящёнными дело имели, и то, не всегда и не со всеми. А чтобы вот так, несколько человек разом, к простым людям…

Роман машнул рукой, отгоняя от лица обнаглевшую комариху.

— Не моя заслуга, старый. Просто время пришло. Людей вокруг всё больше живёт, понимают они, что прятаться ото всех долго не получится. Кроме того, что от их прихода изменится-то? Слухи о том, что среди болот какие-то сильномогучие колдуны и мудрецы отшельничают, у вас и так ходят. Люди не слепые, видят, что зерно и прочие плоды садов и огородов куда-то в ту сторону везут. Ну живут и живут, вреда от них не видно, а польза, наверное, есть, не будут же такие люди гадить там, где живут? Что изменится, если кое-кто тех мудрецов своими глазами увидит? Парабат и прочие с простыми людьми разговоров вести не станут.

— А люди с ними?

— Кто к ним в замке моём проберётся?

Смотри сам: появятся на празднике в Романовке какие-то непонятные колдуны, или жрецы, поколдуют маленько, и опять в пуще исчезнут. Легенда только ярче станет. Вильские сплетники по этому поводу таких страстей навыдумывают, что до правды через неделю с собаками не докопаешься. А польза несомненная, это и мне веса прибавит, и сыну моему. И им, чего уж там. Если и ты с ними вместе покажешься, то и тебе.

— Ага, — Савастей закинул в рот пару прошлогодних ещё орехов, — Вот я и говорю: как у тебя это всё получается?

Жрец отряхнул свою хламиду от крошек, почесал Махе живот и встал.

— Пора мне. Будем мы. И я приду, и помогатые мои. Готовь угощение, Роман, да побольше!

Глава 3

ГЛАВА 3

Безымянная бойничья крепь на окраине вильских земель.

Вода в котле побелела, потом пошла пузырями, забила ключом. Пар поднимается гуще, поверхность кипятка сквозь него разглядеть трудно.

Золяна подхватывает берестяной туес с натёртой мелко дубовой корой, опрокидывает его над котлом, быстро отдёргивает руку, обмотанную передником — ошпариться можно и через ткань. Деревянной весёлкой размешивает кору, чтобы не сбивалась в комья.

— Помалу теперь подкладывай, чтобы только-только колыхало, нельзя, чтоб много пузырей было.

Малинка трясёт белобрысой головой — не маленькая, мол, сама понимаю. А и не маленькая, семь вёсен уже, можно бы котёл на неё и оставить, да только чем ещё заниматься? Дом прибрать? Он как с зимы опустел, так и стоит — прибранный, чистый. Нетопленый. Разве только пыль протереть, так недавно протирали. Еду готовить? Много ли им семерым той еды надо? Для себя и готовка не в радость. Братцы, бывало, из лесу воротясь, миски вычерпают ложками раньше, чем ты успеешь от стола до печи добежать, только подавать успевай. Нет больше в их крепи мужчин — кого посекли в боях, кто в род вернулся, заступил место убитых родичей.Прочие теперь у моря живут, подмяли под себя бывшее до того под сбродниками селище. Там-то после скандского лиха мужей и вовсе не осталось. Так что какая теперь готовка, вчерашнее бы доесть.

Она и холсты красить затеяла только чтобы самой не маяться от безделья и сестриц занять. Наткано у них не шибко много, да возни на весь день хватит.

Скорей бы дальние бойники явились! Ещё седмица — другая в пустой братской избе, и быть худу — младшие сестры злы, как куницы, схлестнутся, не приведи Мать, мало никому не покажется. Ведьмы, они ведьмы и есть.

Матушка Золяна оглядела осиротевшее чуть не полгода назад подворье, не нашла, к чему прицепиться, поджала губы и пошла к амбару — набрать луковой шелухи. Что-что, а красивый колер варить она умеет лучше иных-прочих.

Смешка проводила старшую взглядом, цокнула языком, подзывая Вьюна, поправила съехавший ремень стрельника и гибкой горностаюшкой скользнула к перелазу. Пускай природные с тряпьём возятся, сегодня её черёд свежины искать. Нет братцев, так что, вешаться теперь? Прожить можно и так. Хотя с бойниками, конечно, интереснее.

Дождалась, когда пёс спрыгнет на землю и убрала влазню, закрыла дорогу за частокол дикому зверю. Не то заберётся кто, наделает шкоды…

Смешка мотнула головой, отбрасывая косу за спину, и зашагала в лес. Вьюн комком чёрно-серой шерсти заметался перед охотницей, вынюхивая опасность либо добычу.

Сосны в два обхвата, стайка берёзок тянется к небу на месте упавшего лесного старожила, папоротник, купы черничника. Всё как возле родного селища, будто не отделяют от него многие недели пути. И годы учёбы.

Вязь, в которой родилась Смешка, стояла на высоком холме над плавной спокойной рекой. Поструя, пожалуй, пошире Нирмуна будет, течение у неё плавнее, и вода тёмная — болот там много больше, чем в здешних краях. От тех болот и прозвание племени произошло — трясиничи. Большое племя, из старых, не чета здешнему. На берегах Поструи иные роды многочисленнее, чем всё вильское племя. И сидят там люди по берегам не в пример чаще. От иной вязи до соседней можно за день три раза сбегать. Дома девочку тоже всё в лес тянуло, там грибы, ягоды, птичьи яйца — много чего можно домой принесть. И Межник туда носу не казал, рожа противная. Младший сын вязника был на пять вёсен старше и Смешке проходу не давал. Сначала игрушки отбирал, портил, потом придумал из лесу поджидать, хотел собранное отнимать. Ух, как она тогда с ним сцепилась! Если б поганец за косу не ухватил, вовсе глаза бы достала, а так только рожу в кровь расцарапала.Потом урод конопатый её палкой охаживал — со спины, а она его лягнуть старалась. На Смешкино счастье той дорогой из лесу возвращалась кривая Пыманчиха, увидела непотребство и прекратила парой увесистых затрещин. Она и Пымана своего не стеснялась при случае оглоушить, тяжела была на руку. У мелкого паршивца от её ласки чуть голова не оторвалась. Межнику ещё и отец дома ума через зад добавил.

Через седмицу поумневший гадёныш снова Смешку подкараулил, только трогать не стал. Оглядел от ступней до макушки и заявил с кривой ухмылочкой:

— А ты в самом деле краска́я вырастешь. Не буду силой отбирать, не трясись. Возьму за себя, сама всё приносить станешь. Что замерла, счастью своему поверить не можешь? Иди покуда, расти, старайся!

Никто не заметил, откуда Межнику в затылок прилетела та галька, да только вся весь была уверена — Смешкиных рук дело. Поротая задница потом долго не давала девчонке сидеть, и спать приходилось на животе. Мамка ла́яла — не понимаешь, дура, своего счастья, в такую семью взять хотят, в такую семью… Папка молчал. И за это молчание обиделась Смешка сильнее, чем за материну ругань. С того и начала от родни отстраняться душой, сначала медленно, потом всё быстрее.

Когда Смешке минуло десять вёсен, мамка старшую сестру отослала с поручением к ведьме на болото. Той два дня не было. Потом чудно вышло: со двора мать Вавёрку отправила, назад вернулась Глазу́ня. Всей разницы — коса иначе плетена, а нос задрала — палкой не достанешь. Невеста!

— Глазуня, а Глазуня, чего у ведьмы было?

Не говорит. Если долго канючить, ответит:

— Не помню.

Или:

— Отцепись.

Один раз только не выдержала:

— Придёт твой черёд, сама увидишь.

Смешная она тогда была. Не знала, как себя с младшими держать — то свысока обратится, то обниматься полезет. И видно, Глазуня она только снаружи, а внутри ещё дитё дитём. Видно, для того чтобы взрослой-то стать, мало пару дней на болотине прожить, ещё чего-нибудь надобно.

— Горе моё! Ослушница! Доиграешься, сожрёт тебя ведьма! — и привычный уже материнский подзатыльник. Не за плохую работу — Смешка труда не боится. За то, что сделано урочное не по обычаю. Но ведь так проще, и пояс уже почти готов. Зачем основу в зубах держать, если можно вот так на палочке закрепить и плести в своё удовольствие? Всё равно потом концы обрезать придётся — перед тем, как пряжку вплетать. Снежка молча терпит брань и побои, закусив губу. Заставить её делать «как все» можно. Убедить, что так лучше — нет.

Как собрали урожай, Глазуню выдали замуж. В дальнюю вязь, проведать не сбегаешь, гостинца не отнесёшь. Вроде и не любила старшую сестричку особо, но в душе пустое место осталось. А на полатях в дому — нет. Подрастают младшенькие, всё теснее на ночь укладываться. Зато так зимой теплее. А днём что в жилье делать? Работы и окрест хватает. Хлев чистить, корову доить, коз чесать, телёночка выпаивать. Смешка делала, что велят, но сама старалась оказаться подальше от материных глаз. Хоть воду весь день носить, лишь бы одной.Год минул, потом второй.

Пришёл Смешкин черёд на болото идти. Мать ей узелок собранный суёт, а у самой круги под глазами, и нос распух. Плакала, что ли?

К ведьме идти страшно, вдруг и вправду сожрёт? Только и в веси оставаться нельзя — после того, как первую кровь уронишь, без ведьминого посвящения через тебя нечисть в дом припожалует, скотина падёт, люди поболеют. Чем так, лучше на болото. Может, и не съедят её там. Из их веси ещё никого не съели.

Ещё и уходить на ночь глядя. Сквозь комариный туман, в сумерках. Но шла. И все приметные места с первого раза находила — страшную корягу с глазами, медвежий череп на сломанном суку старой берёзы, валун, поросший мхом и лишайником до самой макушки. Кривую ель над оврагом уже почти в темноте нашла. По кочкам при луне пришлось прыгать, но справилась. Выбралась на сухое, и упёрлась в частокол. Колья в нём старые, тёмные, а поверху коровьи черепа висят рогами наружу. Прохода в ограде нет, и влазни нигде не видно. С болота ползут языки тумана, змеятся. Того и гляди, зашипят. А за забором горит огонь — сполохи от костра видны и дым поднимается. Смешка к болотине вернулась, притащила сперва одну упавшую сухостоину, потом другую. Сосёнки на трясиннике чахлые, тонкие. Управилась. По ним и взобралась на частокол.

Ведьма — нестарая ещё, крепкая тётка, у огня сидела, мешала длинной ложкой варево в котелке. Обернулась на звук.

— Добралась? Хорошо. Слезай Смешка, давно тебя жду.

***

Ватага появилась, когда солнышко уже клонилось в закат. Усталые, покрытые пылью волчата вышли из леса следом за проводником-дружинником. Спокойно, без суеты перебрались через частокол, перетащили невеликие пожитки. И двух своих ведьм. Судя по возрасту — матушку и сестрицу.

Без шуток и прибауток дождались ужина, накрытого и приготовленного местными хозяйками, умылись в ручье и завалились спать. Разговора, к которому готовилась Золяна, не получилось.

— Завтра, мать, всё завтра. Утром поговорим, — отмахнулся от матушки ватажок, угрюмый оборотень со рваным шрамом через правую щёку. Пришлые ведьмы тоже не удостоили местных разговора, спать улеглись в дружинной, среди бойников. Младшая только сверкнула в сторону хозяек глазами, а по роже хоть читай – мои, не отдам.

— Дождались! — скривилась Золяна глядя на дверь дружинной избы. Смешка промолчала, Ренка выругалась.

— Будто в душу насрали!

Спали ли той ночью Ренка с Золяной, Смешка не знала. Сама она уснула быстро — для неё, урождённой, быть сестрицей в ватаге — небольшой кусок жизни, не для того учили. Для природных же ватага это и есть их жизнь, вся, от первого крика до прощального костра. И жизнь эта, похоже, ломается окончательно.

Утро выдалось прохладное, ясное до звона. Рассветный туман пал на траву обильной росой. Босым ногам мокро и зябко, даже ступни ломит, но что с того? Смешка дошла до ручья, повесила рубаху на лозовый куст и принялась умываться, радуясь тому, что прохладная вода уносит прочь ночную муть из головы и тягучую дремоту из тела. Не оглянулась, когда за спиной зашуршала под лёгкими шагами трава. Вслушалась.

Мужчина. Остановился. Смотрит.

А и пусть смотрит, есть на что посмотреть, не старуха, не уродина.

— Хороша! — голос молодой, чистый, но с хрипотцой, видно, в самом деле понравилась.

— Может, прогуляемся сегодня куда, сестрица?

Смешка неспешно повернулась, вышла из воды, ладонями согнала с тела холодные капли, изогнувшись так, что у молоденького бойника дыхание сорвалось.

— Может и прогуляемся, если тебя мамка не заругает, — бросила через плечо, потянулась за рубахой.

— Хорь, ну-ка, поди сюда! Живо! — злой окрик недовольного ватажка обрывает завязавшийся разговор. Парень дёргается, будто его ожгло крапивой, и топает к частоколу. Смешно-ой. Волчонок пытается и Смешке важной птицей себя показать, и команду выполнить побыстрее. Совсем зелёный. Не иначе, первый год в ватаге.

Жаль, рано матёрый вмешался, ничего разузнать не успела.

Смешка одевается, повязывает поясок и неторопливо идёт через луг по нетоптаной целине, старательно омывая целебной росой узкие ступни. На седой от капель траве темнеют три протоптанных дорожки.

Завтрак бойники приготовили себе сами. Прошлись по кладовкам, залезли в подпол. Нашли чего на зуб положить. А после еды ватажок пригласил местных ведьм на беседу, только её-то и не вышло.

— Не в укор вам, сестрицы, и тебе, матушка, но в нашей ватаге ведьмы уже есть. И больше не надобно. Спасибо, что за крепью присмотрели, но больше вам здесь оставаться не можно. Парни у меня есть молодые, горячие. Нехорошо может получиться. Мне в ватаге дрязги ни к чему.

Замолк, глядя в лица женщин, ставших ненужными на собственном ещё вчера подворье.

— А мы, дуры, вас ждали, — не удержала лица Золяна.

— Дуры и есть, — зло приложила пришлая матушка. — Свою ватагу не уберегли, битый черепок вам цена, сёстры. Нечего теперь на чужую рот разевать, своих волчат портить не дам. Без вас управимся.

Ватажок положил руки на клёпаный боевой пояс. Что ладони, что пряжка литой бронзы — одного размера.

— Собирайтесь, уважаемые. Не гоню, но честью прошу — уйдите до вечерней зари, не заставляйте ватагу в лес уводить.

Ведьмы молча поклонились ватажку, не глубоко, но уважительно. И без слов ушли к своему жилью — собирать манатки.

***

В родное селище Смешка больше не вернулась.

— Будут думать, съела я тебя. С кашей. Так и скажу.

Ведьма смотрела без усмешки, и девочка поняла — не шутит. На самом деле так и скажет. Не прошла Смешка испытания. Умереть умерла, да не переродилась, была, да вся вышла. Заплутала по ту сторону света.

Смысл сказанного чужой бабой прочувствовала не сразу, до того страшно стало. Не увидеть больше родителей, сестричек и братиков? Совсем-совсем? Никогда?

Даже во рту горько стало. Глаза застелило слезами, но в голос не завыла, сдержалась. Норов помог. Потом сообразила: Межника и семейства его тоже не будет больше в её жизни. Никогда. И полегчало. Немного.

Ведьма следила за девочкой, не сводя глаз. Подошла не раньше, не позже, чем нужно было, концом головного платка высушила слёзы.

— Молодец, девка. Умеешь себя держать. Из тебя добрая ведьма выйдет.

Через три дня в сопровождении явившейся за ней старухи Смешка ушла из ведьмина обиталища в лес. Скрипели на ногах новые постолы, путалась в ногах рубашка с чужого плеча, моталась за плечами тощая котомка. С чего бы ей толстеть — запасные онучки, пара лепёшек, ложка и платок из некрашеного льна, больше класть нечего. Ту одёжку, в которой девочка на болото пришла, местная ведьма родителям выдаст. Провожая, та сжала в руке Смешкину ладонь:

— Тряпок не жалей. Родилась ты и вовсе голой, однако живёшь же. И в вырай с собой ещё никто нажитого не унёс. Не в пожитках наша сила, запомни, дитя. Учись, старайся, и станешь сильна. Сама по себе, а не нажитым да присвоенным.

Ведьма погладила Смешку по голове, провела пальцем по щеке — начертала солнечный знак, защиту от нечисти и пожелание доброй дороги.

— Иди, девочка, и пусть будет с тобой ласка Великой Матери.

***

Котомка за плечами всё та же. Немного располнела, но и хозяйка её успела вырасти. Так что плечи не трёт, спина под тяжестью не сгибается.

Собрались быстро. Не одна Смешка загодя чуяла, чем дело-то обернётся.Собрали девчонок, попрощались с мальчиками. Им в Очаге делать нечего, остаются в ватаге. Хоть чужие здесь теперь бойники, да вырастят, как своих. Младший разревелся, вцепился в материну юбку.

— Не вой! — оторвала Ренка детские пальчики от грубой ткани. — Нельзя тебе с нами, Масик. Расти сильный, сильные не плачут.

Женские руки подхватили ребёнка.

— Не бойся, вырастим, как положено. Не первый.

Ренка глянула в тёмные глаза пришлой матушки, кивнула. Поцеловала сына на прощание, отвернулась и пошла догонять своих. Не оглядываясь.

На ближней поляне Золяна останавливается, оглядывает своё «войско».

— Куда идём, ведьмы?

Ренка невесело ухмыляется:

— Похоже, на Сладкую пора. Больше наших бойников нигде не осталось.

Название речки природная будто выплюнула, не любят ведьмы это место.

— А я бы не отказалась поглядеть, как там живут. — Смешка жуёт стебелёк сорванной на ходу травинки и слова выговаривает невнятно. – Надоело с чужих слов судить. Поглядеть там, пожалуй, есть на что.

— Не наши они уже, и не бойники, — вздыхает старшая. — Жито сеют, коровам хвосты крутят. Поженились. На кой там ведьмы сдались?

— В Очаг идти надо. Или… Или к Старой Иве податься?

— Есть у тебя чутьё, Смешка, не зря в Очаге хвалили. — Золяна отворачивается, смотрит на старшую дочь.

— Девочек в Очаг отведём, а сами к Иве. Чую, не одни мы у старухи в гостях окажемся.

Младшие согласно опустили головы. Ренка подхватила с земли рогатину, Смешка поправила за плечом стрельник. Двинулись.

***

Рассказать три раза подряд, потом три раза рассказать вечером того же дня. Один раз на третий день после того, как начнёшь учить, и один раз через седмицу от начала. В следующем месяце тоже рассказать. Если через месяц не удастся вспомнить дословно, повторить всё сызнова.

Нелегко запоминать священные тексты, но без их знания ты не ведьма, а жалкая никчемная тварь, вроде нетопыря – от зверей отбилась, а птицей не стала. Потому – с утра повторить три раза…

Учитель второй раз урок говорить не любит. Теперь не любит, в начале обучения куски были короче. Повторял их старый Свавамысл охотно, столько, сколько требовалось, чтобы Смешка могла запомнить и повторить. Потом слов в отрывках стало больше, а запоминать приходилось с трёх-четырёх повторов. Сейчас седой вреднюга и другой-то раз повторять не желает.Смешке и обидно — другим ученицам задания куда проще выпадают, и гордость берёт — никто так не может, а я могу!

После Свавамысла за девочек берётся матушка Кисава. Хотя матушкой её зовут, только чтобы приятное сделать. Травница в матушки если кому и годится, так это бабулям своих учениц. Но ясности ума и остроте взора Кисавы могут позавидовать многие молодые.

— Твоя правда, этот куст белокопытника не похож на тот, что вырос вот там, а почему?

Выслушает ответ, покачает седой головой.

— Такая умная девочка! Не верю, что ты можешь говорить такие глупости. Брось передник трепать, начинай думать!

И ведь добилась того, что ученицы в каждой травине стали видеть больше, чем обычный человек за всю жизнь на целом лугу разглядит. Теперь ученицы запоминают, когда и какая часть растения самую силу набирает, как в этом помочь и как эту силу сохранить и использовать, во славу Великой Матери.

— Великая дала нам всё. Лишь глупость и лень не дают людям пользоваться её дарами.

Очаг, в котором обучаются будущие ведьмы, поставлен на берегу прекрасного озера. Глядятся в тёмную поверхность деревья священной дубравы, но вода только кажется чёрной. С челна на песчаном дне каждый камень можно разглядеть даже когда до него веслом дотянуться невозможно. За необычную форму берегов зовут озеро Чистой Пригоршней.

— В первые времена была в этих краях засуха страшная, гибли от жажды звери и птицы, сохли леса и поляны. Тогда Великая наклонилась и зачерпнула в сложенные ладони воды прямо из пересохшей земли. Из них напилось всё живое. И как только утолила жажду последняя мышь, кончилась сушь и зазеленели окрестности. А в том месте, где богиня чудо творила, озеро осталось. Не знаю, было так, не было, но нашим старухам в молодости прежние бабки о том рассказывали.

Такие сказки девочкам у вечернего костра рассказывают каждый вечер, разные учителя, каждый своё. Но всегда — интересное.

В Очаге скучать не приходится. Трудно бывает, только это добрая трудность, не то, что с дурнем Межником в одном селище жить. От того хотелось сбежать на край света, а тут из кожи вон лезешь, чтобы остаться.

Оставляют не всех.

Круглолицая невысокая Лунька была из природных, кровь от крови, ведьма в шестом поколении, о чём каждой ученице рассказала, да не по одному разу. Вот только плевать в Очаге хотели на то, сколько колен в их роду за бойниками присматривало — не далась Луньке наука, перевели девоньку на кухню — стряпухам помогать. Из всех занятий остались ей те, что учат по хозяйству колготиться.

— Тебе, дитя, ведьмой не быть. Замуж пойдёшь, — приговорили ведьмы Очага, собрав малое коло. И стало так.

***

Очаг у руслян, вильцев и езерищенцев совсем новый, ещё и полста лет не стоит. Но учениц в нём хватает — племена сидят на новых землях, старый порядок в родах поплыл, а новый ещё не сложился. В такую пору больше рождается девочек, негожих под домашнее ярмо — ярких, упрямых, думающих. Оставь их в селище, так через десяток лет такую вязь не удержит в покое самая опытная местная ведьма. По такой причине как бы не каждая десятая девка в окрестностях «съедается» на посвящении. Только по старинному приговору верховного кола молодые урождённые ведьмочки после Очага никогда в свои и близкие земли не возвращаются.

Свет велик, племён у смыслянского корня много. Рождённые на Извилице ведьмы будут жить или на полудне, или на восходе, а то и на берега Первой реки попадут. За этим старшие следят особо. Это второе отличие природных ведьм от урождённых, первые могут и в соседскую ватагу попасть, бойники и без того знают, куда ведьмины дочки деваются.

— Вижу вас, ведьмы.

Никаких славословий дороге, что привела — умна старая, всё понимает. Уж этой дорожки природные предпочли бы век не видать.

— Надолго?

В Очагах всегда недостаток учителей и просто взрослых, бабуля уже прикидывает, как и к чему можно пристроить мамку с двумя сестрицами. Привычка. Наверняка из местных, те привыкают круглосуточно свои вязи пасти, постоянно в головах все расклады среди подопечных удерживают.

Отвечает Золяна.

— Нет, старшая. Хотим на время у вас девочек оставить. А сами назад. Похоже, не нас одних припекло.

— Похоже, — прикрывая дряблыми веками по-молодому живые глаза, соглашается старшая.

— Тебя, ягодка, не только на время. — Наклоняется к Малинке и гладит морщинистой ладонью нежный румянец детской щеки. — В младшие беру, летами ещё не вышла, но вижу — справишься. Хорошо тебя мамка учила.

Девочка начинает светиться, щёки заливает жар прилившей крови, не зря Малинкой назвали. Но чужой женщине не отвечает, стреляет глазками на маму.

— Забирай, старшая.

— И за малышкой присмотрим. Не беспокойтесь. Ночлег, еда требуются?

Ведьмы переглядываются, младшие кивают, выражая согласие с Золяной.

— Спасибо, уважаемая, пойдём мы.

Бабка чертит правой рукой солнечный знак:

— Гладкой дороги. Найти желаю не то, что хотите, а то, что нужно.

Когда сомкнувшиеся за их спинами стволы деревьев скрыли от глаз поляну Очага, Ренка, глядя себе под ноги вполголоса интересуется:

— Не поняла я, чего это она нам пожелала?

— Чудит старая, — мотнула головой Золяна, ладонью сбивая на землю наглого слепня. — Пророчица нечёсаная.

Смешка промолчала.

Глава 4

ГЛАВА 4

Романовка.

За прошедший год Гатал полностью поседел. Ещё держится борода, но и в её черноте серебро уже отвоевало добрую треть места. Старый разбойник живёт бобылем, всех близких потерял в боях со скандами. С уцелевшими соотечественниками общается только по делу.

— Раньше не такой был, — Акчей с сожалением глядел на слегка сутулящегося ветерана. — Горел. А сейчас будто промёрз. Лицо каменное, ни злости на нём, ни улыбки. Прежде люди его побаивались, теперь за него боятся.

Оттаивает горбоносый только вечерами, в гостях у Айне и Анлуана. Видно, нашёл общий язык с бывшими правителями. И общую страсть.

Мужчины садятся за стол, отхлёбывают из кружек поднесённое младшей дочерью Мак Кетов пиво, и начинают долгие разговоры о боях и победах, оружии, боевых приёмах. Ну и, конечно, о лошадях. Заводилой обычно выступает кельт:

— Настоящий боевой конь … — Воспевая стати и достоинства любимых скакунов, Анлуан сплетает слова в оду, достойную Махабхараты. Его речь гремит по каменистым холмам литыми колёсами боевых эссед, шумит ветром свободы, развевающим хвосты и гривы несущихся коней. Умеет островитянин говорить красиво, не хочешь, а заслушаешься. Многолетний отбор сказывается, и обучение тоже. Традиция у них на острове такая. Однако оппонент остаётся глух к доводам кельта:

— Что проку от этих тарахтящих родственников арбы? — картинно возмущается представитель прогрессивного направления. — Неуклюжее и капризное сооружение! Облитый бронёй всадник на укрытом бронёй коне — вот главная сила битвы! Правильный боевой конь это…

Речь Гатала грубее и приземлённее, чем у кельта, в ней слышится не сладкозвучная арфа, а рёв боевой трубы и мерный грохот боевых барабанов. Однако и кочевник не чужд эпитетов и гипербол, это тоже поэзия, просто другая. Сравнивая манеру речи двух старых вояк, можно получить немалое удовольствие. А если поковыряться, с удивлением обнаружишь и общие корни двух столь различных ветвей некогда единой речи.

Выдохшись, спорщики обращаются за поддержкой к Роману.

— Анлуан, боевые колесницы, несомненно, прекрасны. Там, где для них достаточно простора. Как ты собираешься разгонять вою эсседу в пуще? Молчишь? То-то. Всякому оружию подобает своё время и место.

На полудне, в степях, сейчас правят конные лучники. Просторно там, можно поражать врагов издалека, от мечников и копейщиков уходить на быстрых конях и стрелять ещё. Как думаешь, смогут они у нас разгуляться? Правильно думаешь, не смогут.

В здешних войнах ещё найдётся место для тяжёлого всадника на защищённом коне. Стоптать слабый строй, гнать бегущих после битвы врагов… Но скажи, какая конница в лесу или на речном берегу сможет драться с моими оборотнями? Да пусть бы и с обычными воинами нашего племени?

Роман переводит дыхание, отпивает из ковша клюквенный взвар, благодарно кивает Креде.

— Боевые скакуны прекрасны. Но даже для прекрасного должно быть верное время и место. Сейчас нам нужны другие лошади. Коренастые, сильные, способные тащить тяжёлые плуги и повозки. И пусть эти кони не для боя, они сделают нас ещё сильнее и грознее, чем сейчас.

— Ну-ну, – мак Кет пропитан скептицизмом от головы до пят, и впервые за вечер Гатал с ним полностью согласен, но Роман настаивает на своём:

— Каждый мужчина у нас воин и работник. Даже бабы по мере сил учатся бить из самострелов. Значит, у людей должно хватать времени на работу, на отдых и на воинские тренировки. Время для отдыха и тренировок уменьшать нельзя, значит, нужно облегчить работу. Одними водяными колёсами не обойтись. Нужны упряжные кони, пусть небыстрые, зато выносливые и сильные. Поэтому мы будем ловить лесных лошадок и крыть их скандскими и твоими жеребцами, Гатал. И, может быть, их потомки не покажутся тебе уродливыми и никчемными.

— С перетаскиванием возов справляются и волы, — ворчит старый рубака, которому никто не мешает холить и лелеять уцелевших степных скакунов, тренировать небольшой, но прекрасно экипированный и вооружённый отряд конных воинов. — Нам бы хоть пять десятков обучить… Да только кто захочет тереть штаны о конскую спину, насмотревшись на твоих пеших бойцов? Акчей теперь на коне только ездит, для боя норовит спрыгнуть на землю, ему так удобнее. А ведь из лучших молодых был!

С тестем Роману проще и сложнее. Бывший правитель мужчина мудрый, с военными советами к Роману не пристаёт. Посмотрел разок на тренировку молодёжи, хватило. Молчал несколько дней. Не то чтобы совсем молчал, об увиденном не произнёс ни слова. Думал. Потом предложил пройтись после ужина. Привёл к одному из бродов через Сладкую, присел на обрубок ольхового бревна, приглашающе похлопал единственной ладонью по сухой шершавой коре.

— Знаешь, Ромхайн, я ведь там, у себя, был воином не из последних. Нас, потомков старых родов, с детства учат всему, что нужно правителю — красиво говорить, петь, бренчать на арфе, объезжать коней и править колесницей. И сражаться. С такими же, как мы.

Наследников у правителей много, только усобицы между ними – редкость. Не доживают. Поединки, поединки… Головы убитых врагов — вот мера доблести в наших краях. Впрочем, когда сталкиваются отряды, судьба битвы всё равно зависит от таких, как я. Один благородный боец на кровавом пиру стоит двух десятков грязноногих.

Мак Кет покачал головой, поправил выбившийся из-за пояса пустой рукав.

— Так было всегда. Мне бы в голову не пришло собрать параситов и арендаторов для обучения воинским приёмам. Их дело пасти стада и мотыжить землю, удел высших — магия и воинское служение. Вздумай ри копать землю, таскать брёвна и месить глину для кирпичей, цена его чести упадёт ниже цены чести свинопаса.

Небольшой плоский камень, пущенный сильной и умелой рукой, проскакал по воде, оставив на поверхности череду расходящихся кругов.

«Как от пулемётной очереди», — подумалось Шишагову.

С берегов в воду бухнулось несколько лягушек.

Тесть вздохнул:

— Сколько я так простоял у бродов – не сосчитать. Ждал соперников. Дрался. У нас границы чаще всего по рекам и ручьям. Пограничный брод — воспетое бардами место для битвы.

— Побеждал? – сморозил заведомую глупость Роман.

— Моя голова пока со мной, – криво ухмыльнулся мак Кет. — А теперь я, однорукий, даже не могу показать тебе «Прыжок лосося». Единственный приём, которому ты не учишь своих людей.

После расспросов и выяснений оказалось, что похожую ухватку применяют воины настоящих людей, когда нужно справиться с сильным, но неглубоким строем противника. Очень похоже на прыжок в высоту с шестом, с той разницей, что атлета препятствие не пытается поддеть на рожон. Условились, что назавтра зять покажет тестю арктический вариант.

— Тебе очень повезло с учителем, Ромхайн.

— Да, я тоже так считаю. Он мне был как отец. Но мы отвлеклись на боевые приёмы. Ты что-то хотел мне рассказать. Передумал?

— Нет, не передумал. Решил, что понял ещё не всё. Мы обязательно об этом поговорим, потому что это важный разговор. Даже важнее, чем мне сначала показалось.

***

— «Спит»? — это не шёпот, не мысль — тень мысли, если, конечно, у мысли может быть тень.

— «Да». — Жена отвечает так же, только губы у Этайн слегка подрагивают, не так давно научилась она передавать собеседнику понятия вместо чувств и смутных образов, рот по привычке пытается участвовать в разговоре.

В присутствии спящего сына приходится даже мыслить тихонечко. Все дети чувствуют больше взрослых. Обычных взрослых людей, у которых подавлена большая часть полученных от природы способностей. А их ребёнок вошёл в круг совместных медитаций и тренировок ещё в животе матери, и времени, как оказалось, даром не терял. По крайней мере, своих он слышит всегда, если расстояние не слишком велико. Родители за Митьку радуются и тревожатся одновременно, но такова участь всех родителей на свете.

Полюбовались раскинувшимся в колыбели парнем, и вышли из комнаты. На страже осталась Маха, уж она не подпустит к обожаемому детёнышу ни крысу, ни ласку, ни дурной сон. Бдит.

В спальне, отгородившись от детской стеной из толстых брёвен, можно и пошептаться.

— Анлуан дал понять, у тебя важный разговор.

Жена машет рукой, будто комара прогоняет:

— Через три дня наследника представлять, а мы так до конца и не решили, как будем это делать.

Вопрос серьёзный. Показать стае потомка вожака — важнейший ритуал, ошибиться нельзя. Вот только как проводить правильно, никто не знает. Нет, конечно, как это принято у скандов, на родном острове и в Притайн, Этайн вызнала в подробностях. И часть народа в поселении поймёт всё так, как надо. По большей части это пленные сканды. Уроженцам других племён, у которых такого обычая в помине нет, обряд нужно преподнести так, чтобы и Бутюку понятно стало. И чтобы запомнилось. Всё, что отличает новое племя от соседей, что сплачивает хоть немного разнообразное это сборище, ценно и необходимо. Ещё же эти обычаи должны быть понятны соседям, и их обычаям не противоречить, чтобы не посеять невзначай рознь и взаимное неприятие.

Шептались до полуночи, потом проснулся наследник, и Этайн убежала к нему — кормить. Когда вернулась, Роман уже спал, повернувшись на бок и свесив руку с кровати.

***

Светлое небо, на его фоне тёмные силуэты древесных крон и чёрное зеркало озёрной воды внизу. Красиво.

На рассвете пуща замирает, готовится приветствовать Солнце. Даже ветер останавливается, растворяясь среди древесных стволов и стеблей травы. Только безмозглое комарьё звенит в ушах, но Вага не обращает внимания на летучих кровососов.

В отличие от выбранного вожаком холма любимое место Ваги не даёт ощущения простора и полёта, но когда-то оборотень вышел на невысокий береговой обрыв и заворожено уставился на волшебную картину — в озере отражалось небо. А в небе отражалось озеро. Одно удивительным образом оказалось внутри другого и наоборот, много раз. Вага тоже оказался внутри. Его дух взлетел ввысь, погрузился вглубь, и в то же время остался на берегу. С тех пор день за днём Вага приходит сюда, к затерянному в пуще маленькому, но глубокому озеру. Это его место. Даже пугливые сторожкие косули, стайкой выступающие из леса на утренний водопой, перестали опасаться оборотня, смело проходят мимо. Аккуратно касаются воды точёными мордами, поводят боками, всасывая живительную влагу и растворяются среди стволов, не хрустнув ни единой веткой.

Над водой поднимается лёгкая дымка, первые солнечные лучи касаются верхушек сосен на закатном берегу озера. Вдребезги разбивая утреннюю тишину, пара уток с кряканьем выносится из зарослей рогоза, разгоняется, оставляя на воде расходящиеся следы, взлетает, закладывает круг над озером и плюхается в воду у дальнего берега.

Вага слышит, как остальные оборотни группами и поодиночке открываются миру и радостно присоединяется к стае, привычно сливаясь с ней, объединяется с друзьями, оставаясь самим собой. Его суть раскрывается, избавляется от мелкого и ненужного мусора чужих чувств и суетных мелких мыслей, набившихся в неё за сутки, подобно тому, как набираются в лохматую собачью шкуру сухие прошлогодние репьи.

В пуще появляется новая сущность — Стая, в которую объединяются по утрам те, кто постиг умение растворяться в друзьях и вселенной. Это многоликое существо проверяет себя и мир, обменивается важными новостями и открытиями — важными с точки зрения стаи, наделяет своих членов силой и спокойствием, после чего распадается, на прощание коснувшись каждого ласковой мягкой волной благодарности.

Вага поднимается на ноги, с сожалением смотрит на плывущие по поверхности воды отражения облаков. Лёгкий утренний ветерок уже морщит озёрную гладь, отражения теряют утреннюю чёткость, но красота, изменившись, остаётся.

Если бы Вага мог рассказать о своих чувствах тем, кто всё ещё не может слиться со стаей! Им бы сразу стало легче различить тропу, ведущую на вершину холма. Того самого холма, на котором Роман познакомил Вагу с Вагой, позволил двум его частям слиться, навсегда наделив радостью каждого прожитого мгновенья! Но слова не слушают его, разваливаются, рассыпаются горстью сухих шишек, отказываются служить. Вага злится, рычит, но слова от этого не становятся послушнее.

Бедные люди, рабы слов, лишенные возможности видеть и ощущать в полную силу! Вот Маха, она понимает! И Митька. Ещё Роман, другие оборотни… И Этайн, немного, хотя и не всё. Как остальные, те, кто умеет распахиваться миру, но ещё не понял себя.

Вага страстно желает им помочь. Роман тоже старается, но вожак один, а людей много, может не осилить. Поэтому Вага, когда выпадает свободное от дел время, приходит к озеру и мучительно борется с непослушными словами, пытаясь заставить их рассказать о том, что жжёт его изнутри.

***

Утро. Светает, но Солнце ещё не появилось из-за края мира. Молодые и свободные жители Романовки без различия пола привычно собираются на высоком холме, что возвышается с восходной стороны от селения. Гимнов светилу никто не поёт, нет в Романовке жрецов Диваса. Замирают на разосланных, где кому нравится шкурах и циновках, вовсе не обязательно лицами на восход, а кому как в этот раз захотелось. Кто-то замирает надолго, кто-то поднимается раньше, но никто не расходится. Когда на ноги поднимаются все, Роман начинает махать руками и ногами, кланяться и раскачиваться. Собравшиеся, как один, эти движения повторяют. Если вождя в Романовке нет, то же самое проделывает один из его оборотней. Могучее, должно быть, колдовство.

Намахавшись и надёргавшись, дружно разбегаются в разные стороны, в этот раз бабы с девками в одну сторону, парни и мужчины в другую, дети в третью. Зачем, непонятно, всё одно через какое-то время все соберутся у плотин и дружно полезут мыться.

После всего этого колдунства в Романовке очередной ритуал — завтрак. Перед тем как начинать подавать на столы, Плава посылает Бутюка к навесу, стоящему на соседнем бугорке.

Приёмный внучок Романа рад стараться — с размаха обрушивает на висящий там стальной блин тяжёлую дубовую колотушку. Летит над лесом, рекой и лугами басовитый гул. Качается на цепях сигнальный диск, радостно скалится Бутюк, Люд несвободный и те, кто постарше, начинают собираться к столовой.

Первое время норовили рассаживаться по роду-племени. Сканды себе, смысляне себе, оборотни и вовсе наособицу. Пришлось Шишагову вмешаться. Теперь садятся каждый на своё место. На одной лавке размещаются смыслянин, сканд, чернявый горбоносый сбродник и выкупленная из полона поморянка. А еду им из общего горшка разливает или раскладывает по мискам самый настоящий оборотень.

Только те сканды, что взяты пленными и пребывают в положении рабов, отрабатывающих свободу, сидят отдельно.

Поначалу кривились. Пару раз доходило до драк, только зачинщику же и доставалось больше всех. Потом привыкли. Ожидая разносчицу, болтают, перешучиваются, обсуждают, что кому интересно. Притираются, как Шишагов говорит. Особых разносолов в столовой не подают, еда простая, но сытная, голодным не останешься. Но и не отяжелеешь — после еды браться за работу.

Старожилы говорят — раньше было проще, но жилы рвать приходилось куда сильнее против нынешнего. И работы другие. Тогда почти всю силу отнимали стройка да кузня, теперь больше приходится возиться с землёй и расплодившейся скотиной.

Стройка не останавливалась, однако былой спешки нет и в помине, спокойно строят, на совесть, на века. Жилые дома ставят на каменных фундаментах, с подклетами, печами, крыши краснеют новой черепицей — соломой в Романовке не кроют даже хлева и сараи. Строятся склады и амбары, сараи для хранения телег и хитрых машин, что сами косят, сеют, молотят и веют. И второй замок. Напротив бревенчатого, на другом берегу Сладкой, медленно, зато без остановок растут каменные и кирпичные стены и башни. Новый получается больше старого. Намного.

***

Анлуан ждал на холме. Том самом, на котором по утрам медитирует и разминается молодое население Романовки. Сидел на вытертой шкуре горного барана, убитого Романом на другом краю здешнего мира, и ничего сверхъестественного в этом не видел. Зад не мёрзнет, и ладно. А ведь тот ещё мистик.

— Рад тебя видеть в хорошем настроении. Будешь продолжать разговор?

— Буду, конечно. Иначе бы не звал.

Мак Кет аккуратно поворачивается, ложится на живот, опираясь о землю локтями. Срывает стебелёк травы и какое-то время жуёт его кончик.

— О таких, как ты, у нас рассказывают легенды, Ромхайн. Однако легендарный герой должен в конце рассказа умереть. Умереть красиво — в сражении с множеством врагов, истребив большую их часть, или от проклятия могущественного колдуна. Героя положено оплакать и затем поколениями рассказывать восхищённым детишкам небылицы о его выдающихся подвигах. А ты живёшь, и вовсе не собираешься делать мою дочь вдовой. Смотри, барды не любят тех, кто оставляет их без заработка!

Мак Кет сплёвывает сквозь зубы.

— Если серьёзно, я начинаю волноваться. Вот они, — Анлуан показывает травинкой вниз, — твои люди. Строят дома, пасут скот, куют железо, пашут землю и готовы всё это защищать. Кажется, всё в порядке. Если не вникать в суть.

Ромхайн, все они настолько разные, что с первого взгляда и не понять, что удерживает их вместе. Им положено если не перерезать друг дружку в первый же день, то разбежаться в разные стороны и с опаской коситься друг на друга! А они работают под одной крышей, едят за одним столом, отдают дочерей замуж за тех, кого раньше не пустили бы на порог. Значит, причина есть. И эта причина — ты. Ты соединяешь всё, подобно тому, как чека удерживает вместе колесо и колесницу. И при этом ведёшь себя так, будто это для тебя ничего не значит.

Роман опускается рядом с тестем, ложится на спину и закладывает руки за голову.

— Облака сегодня хороши. И ветра почти нет. Красиво.

Вздыхает.

— А теперь объясни мне бестолковому, что именно тебе не по нраву.

— Ромхайн, нравится тебе это, или не нравится, но ты — вождь. Наш вождь. Ты хорош, но этого мало. Сейчас ты стоишь перед богами за всех, живущих в этой долине. И что видят боги? Мальчишку, который играет в куклы? Однажды отец рассказал мне легенду. Её рассказывают все отцы всем сыновьям нашего острова, потому что даже те, кому никогда не подняться на самый верх, должны понимать смысл власти.

Мак Кет не выдерживает и садится — так он может начать размахивать руками, слишком разгорячился.

— Жили три брата. Каждый из них на охоте повстречал страшную старую женщину. Каждому она предложила соитие с ней, но двое в ужасе отказались, третий же согласился. И произошло чудо — старая карга стала молодой красавицей, принесла мужу радость, богатство и крепкое потомство. Лишь однажды он изменил ей, а когда вернулся, оказалось, что на его месте уже сидит другой, а бывшая супруга так же отвратительна, как раньше.

Эта женщина — Власть, Ромхайн. В этих краях она выбрала тебя, а ты обращаешься с ней, как со случайной подружкой — пользуешься время от времени, потом мило улыбаешься, треплешь по щеке и идёшь дальше. Так нельзя. Если ты готов отвечать за судьбы своих людей, ты должен взять их в свою руку и направить жизнь в верном направлении. Разделить на сословия, наделить толикой власти мудрых, установить правила и обряды, и править! Править, а не носиться по лесам или махать молотом в кузнице!

Вот ведь разошёлся! Пульс частит, дыхание глубокое, но затруднённое, адреналином от него несёт, аж в ноздри шибает. Значит, долго думал, всё для себя решил и теперь готов биться до конца. То, что для себя решил, нормально. Хреново то, что за Романа. Придётся тестюшку обламывать. Аккуратно, но решительно. Обдумать нужно будет потом, когда эмоции старшего коллеги не будут давить на психику.

— Спасибо, Анлуан. Я благодарен тебе за помощь и то, что мои трудности ты видишь своими. Обязательно подумаю над этим. Но прошу тебя подумать ещё вот над чем: ты смотришь на всё глазами человека Зелёного острова. Я слыхал, в Притайн обычаи и нравы схожи с теми, что заведены у вас. А вот у скандов и материковых кельтов они другие. Во многом сходные, но разница достаточно велика. Рассказы мода Жанака о его земле ты слушаешь с интересом и вниманием. Скажи, похоже устройство их державы на то, которое ты почитаешь верным?

Поверь, в своей жизни мне пришлось слышать о куда большем разнообразии устройства стран и народов. В молодости меня заставляли читать книги, которые сочинили люди, считавшие, что они придумали идеальный порядок жизни. Даже приходилось выписывать главное в специальные свитки, которые затем проверяли наши наставники. Беда в том, что большинство людей, полагающих себя мудрыми правителями, в детстве не прошли школы нашей Айне и не знали главного.

— О чём ты? — Удивлённо поворачивается к зятю кельт.

— О том, что даже стадо коров лучше вести, а не гнать. Тем более что вести или гнать предстоит людей. А перед тем, как начинать путь, стоит понять, куда ты хочешь попасть.

Я не собирал этих людей специально, понимаешь? Что-то происходило вокруг, я пытался выбраться из этого по пути, который лично мне казался правильным. Выбирался, но, когда всё заканчивалось, рядом со мной оставались люди. Кто по своей воле, кто в силу обстоятельств.

Будь моя воля, мы до сих пор жили бы на небольшом хуторе десятком близких мне существ. Твоя дочь и её родня, несколько друзей — вот кого я хотел видеть рядом с собой. Однако получилось так, как получилось.

Теперь я пытаюсь понять, что мне делать дальше, ведь вся эта куча людей в самом деле считает меня своим вожаком. Не вождём, ри, а вожаком! Мы больше похожи на стаю, дорогой мой мак Кет, большую, разномастную стаю, в которую перед лицом опасности сбились волки, собаки, быки и олени. Опасность прошла, но все уже поняли, что в стае они — сила, и не собираются расходиться.

Я их вожак, Анлуан, но я пока не знаю, куда мне их вести. И я благодарен тебе за то, что ты указал мне один из возможных путей.

Закончив говорить, Роман дёргает правым, обращённым к тестю, ухом и напоказ шевелит ноздрями, принюхиваясь.

— Если мы не сделаем перерыва, рискуем остаться без горячего ужина. Прядива опять будет ворчать, что я вечно шляюсь неизвестно где. Пошли быстрее.

«Знал бы ты, как мне из этого человейника сбежать хочется. Как давят на мозги все ваши эмоции, запахи и долбаный шум! С тех пор, как сбродники с войны вернулись, по деревне хоть не ходи, будто под обкатку танками попал — не пугает, но из-за рёва и лязга ни хрена не слыхать, и всякая дрянь сверху сыплется, норовит глаза запорошить. Только танк, он проехал над тобой, и всё, а из Романовки только свалить можно.

И не бросить всю эту банду, не спихнуть на кого-то. Сам собрал. И без меня им не быть. Надо надеяться, пока. Да и привыкать начинаю помаленьку. Медленно только».

***

Гости из Колеса вышли к Сладкой ближе к закату. Попросили первого встречного известить Романа о своём прибытии, в замок прошли уже в сумерках.

Аборигена, впервые увидевшего Ромин бревенчатый замок, бывает, переклинивает, и довольно надолго – такого количества брёвен, собранных в единую конструкцию титанических по местным меркам размеров, они даже вообразить до того не могли. У тех, кто перед этим бывал в Городне, реакция не так сильно выражена, обитель вильской дружины пусть и пониже, но намного больше по площади. Этих больше впечатляет высота стен и башен.

Парабата и его спутников шедеврами деревянного домостроения не удивить. Мастеров и хранителей больше поразила безлюдность Шишаговской обители. В Колесе почти всё не занятое производствами пространство отдано под жильё, а здесь на всей территории обитает семейство Мак Кетов, мод Жанак со своими спутниками, и сам Роман с женой, сыном и парой работниц. Четырнадцать человек всего, дежурный десяток охраны не считается. Неужели больше нет желающих?

— Неуютно им здесь, — пожал плечами Роман. — Им и те дома, которые в селениях стоят, первое время на голову давят, слишком просторно, слишком высокие потолки, слишком большие двери и окна… Сюда только по работе ходят. Ничего, привыкнут со временем. Дети же здесь вырастут, для них уже окрестные поселения будут смешны и неказисты.

— К тому времени и смысляне начнут нормальные дома строить.

— Не думаю.

— Почему?

— Не нужно им. Смыслянское жилище большая семья за пару-тройку дней строит, а если сутолкой с соседями, то и за день. Бросить его не жалко, всё равно переселяться, когда весь лес вокруг на золу изведут.

Пустую комнату для вдумчивого разговора в замке найти нетрудно, строился он как укрытие для трёх — четырёх сотен человек, их скота и имущества. Тогда казалось — на вырост, да. Разместились на втором этаже одной из стрелковых галерей: бойницы, пусть и прикрытые ставнями, пропускают достаточно воздуха, и места хватает всем, с изрядным запасом. Как и ожидалось, Парабат пришёл не один. Впрочем, столь представительную делегацию из Колеса Севера Шишагов не ждал, всё-таки путь через леса и болота непрост, привыкшим сидеть на своём потаенном острове мастерам и хранителям поход дался непросто, но — пришли. Значит, надо.

Отмытые и накормленные, эти немолодые, в большинстве своём, люди, выглядят так, будто не меряли пешим порядком несчитанные лесные километры. Какая усталость? Внимательные глаза, движения собранные, дыхание спокойное, размеренное, в запахе ни следа страха или агрессии. Сильные люди. Из тех, кто в Колесе решения принимает, нет только Анагира и Гейделота. Первый хранитель памяти, второй главный по предсказаниям. Замечательный аналитик, между прочим, но, как когда-то признался Парабат, его предсказания по Шишагову не работают. Не просчитывается уходимец на базе тысячелетних раскладов. Мотивация, система ценностей, — всё нестандартное.

Разговор получился деловой. Правда, исполнителя таинств Канву женщины утащили в самом начале. Привлечь к организации такого знатока символизма, ритуалов и прочей, с точки зрения Шишагова, малозначительной чепухи, они и мечтать не могли.

С остальными Роман подробно оговорил, что и как именно собираются они в Романовке смотреть, что хотели бы получить и что могут предложить взамен. То, что Парабат потащил общаться наедине, тоже не удивило. Человеку выговориться нужно. Роман для этого идеально подходит.

Когда забрались на башню, гость не удержался от вопроса:

— Скажи, то, что все лестницы в твоём жилище узкие и закручены одинаково, это специально?

— Да. Для того, чтобы враг, поднимающийся наверх, не мог свободно замахнуться правой рукой.

— Это тоже часть знаний твоего мира?

— Да. Почти забытая. У нас давно так не строят. С нашим оружием это не крепость, а ловушка. Наши укрепления, Парабат, закапывают в землю.

Собеседник передёрнул плечами, будто озяб.

— Ваджры, виманы… не стоит об этом.

Помолчали.

— Ты ведь понимаешь…

— Да.

— Времена меняются, и перемены происходят слишком быстро.

— Да.

— Людей становится всё больше. Даже здесь, на краю земли. Когда предки строили здесь первое Колесо, в этих лесах жили считанные десятки охотников, и от одного жилья до другого нужно было добираться неделями. Через столетия их сменили предки поморян, селившиеся куда большими группами. И селений у них было больше, они кормились с огородов и не так зависели от звериного поголовья. Смысляне пришли в эти края недавно, и их уже считают на тысячи.

Парабат замолкает, глядя на звёзды и подбирая слова.

— Гейделот, мастер узлов, по моей просьбе прошёл по пути вероятностей… не один раз. Лучший прогноз — через пятьдесят лет нам нужно будет перебираться на новое место.

— Понимаю, — согласился с обоими Шишагов.

— Места для переезда нет. Степи заполнены людьми. Леса? С Восхода надвигается волна племён, укладом жизни похожие на поморян, но более многочисленные и лучше знакомые с железом. Людей нет на побережье, там, где ещё остались ледяные горы, но там не выжить уже нам, Сканда по сравнению с той землёй — цветущий сад, Роман. Там даже деревья не растут, только снег, болота и камни.

—Я жил в похожем месте. Год. Выжить можно. Небольшими группами, и добывать пропитание должны будут все. Для вас это не выход. Что вы решили?

— Угадай.

—Тоже мне, загадка. Если что-то не можешь остановить, возглавь. В моём мире будущих правителей этому учат с младенчества, наверно. Править смыслянами вам не дано, не примут. Поморяне… Это скопление родов и племён для начала надо хоть в какую-то общность собрать, а потребности в этом они не имеют. Силой подмять, как Гатал когда-то, у вас тоже не выйдет.

— Сила бывает не только военной.

— Знаю, но не засиделись ли вы в своём болоте? Духовное влияние, его за пару лет не создать, для этого поколения нужны.

— Смыслянские жрецы готовы помогать. Те, что остались у поморян, по сути своей уже не жрецы, разбились на группки, поклоняются разным божкам. Придётся своих учеников посылать. Кого-то, помоложе, учить, остальных…

Остальных, как получится. Ещё мы будем брать намного больше учеников, чем сейчас. Раньше брали только тех, что приходили сами. Теперь будем приглашать. И в этом нам будет нужна помощь, твоя и Мак Кетов.

— Вы сговорились что ли? — улыбнулся Роман — Старшие Мак Кеты на днях просили корабли и экипажи, родину навестить.

— Хранитель путей Реорхайд с учениками готов составить им компанию. С ним точно не заблудятся. Зодно учёного мода с ними сплавишь.

— Hren tam, этот кадр если и поедет куда, то только в родной храм, с отчётом.

— И этим тоже стоит воспользоваться.

Глава 5

Романовка и окрестности.

— Ш-ш-шт…, собачья кровь!

Больно, досадно, и зло сорвать не на ком — бабы, которым богиней положено ни свет, ни заря по хозяйству суетиться, спят, как пшеницу продавши. Оно, конечно, и до зари ещё время пройдёт, да в гостях, спать бы и спать. Да только выпитое вчера пиво заставило Берегуню, кряхтя, выбраться из-под полотняного полога. Искать поганое ведро в темноте было лень, и вообще, на воздухе оно приятнее и для здоровья полезнее. Пошаркал на двор. Наощупь, по стенке, добрался старейшина до двери и спросонья зацепился мизинцем босой ноги за косяк. Аж скулы свело, так приложился. Не выдержал, помянул нечистое.

Как в глазах посветлело, прихрамывая, спустился с паскудной Романовой придумки — крыльца, добрёл до ближайшего столба, задрал подол рубахи.

Полегчало.

У старейшины на эту поездку большие планы. Растёт хозяйство, крепнет. И род тоже. Теперь главное — не зевать. Оборотню самое время вспомнить всё добро, которое ему устьянцы сделали. И отдариться, не скупясь — вон как поднялся, каменные стены выводит, рабов десятками выкупал.

Старейшина вчера до застолья его хозяйство осмотрел. Колёса водяные, и кузни с печками, и стада. Хорошо живёт сосед, крепко. А раз так — должен Берегуне косилки конные и плуги, и коней задёшево отдать, не чужие друг другу. Зерно, конечно, устьянцы за зиму подъели, а что не подъели, то Берегуня выгодно сменял у поморян на янтарь — скандов на торгу не было. После того, как на этом берегу их родичей за разбой покрошили несчётно, торговцы северян приплыть не решились. Этот янтарь за заказ Берегуня оборотню и отдаст. Не весь, конечно. Половину. Может быть.

Берегуня хлопнул себя по лбу. Это же какая мысль припоздала-то! Надо у Романа ещё инструмента всякого железного взять, и поморянам сбыть, с хорошим наваром. Нет северного железа, кому они свой янтарь и шкуры продавать станут? Пусть Берегуне несут.

От таких хороших мыслей настроение поднимается ого-го как! Берегуня собрался было сразу к Шишагову направиться, но наступил босой ногой на кучку гусиного помёта, и опомнился. Не у себя на подворье, чтобы босым, в одной рубахе важные разговоры вести. Старейшина огладил усы, важно задрал подбородок и направился в жильё — жён поднимать. Пусть помогают собираться, для кого, в конце концов, хозяин старается?

Пока бабы мужа для важного разговора собирали, как раз солнце взошло.

— Как это — спит? С ним уважаемый человек о важном говорить хочет! — Берегуня закладывает большие пальцы рук за широкий расшитый пояс. Может, не разглядел стоящий у воротной башни оборотень литую серебряную пряжку и вышитые на рубахе узоры?

— Как люди спят, — волколак и не думает сдвигаться в сторону, открывая дорогу. – Ему сегодня хорошо выспаться надо. Уважаемых людей понаехало столько, что воронам гадить некуда, в лес летают. Если те после вчерашнего голову поправить надо, скажи бабам на кухне, пива хватает. Имей совесть, Берегуня, дай человеку отдохнуть. Праздник у нас сегодня.

— Если мне в роду кто так перечить посмел бы… — распаляется старейшина.

— Если ты у себя в роду так щёки надувать будешь, мужи тебе быстро замену найдут. Не дури. Сходи на кухню, поправься и топай досыпать, день сегодня будет длинный.

Пришлось уйти. Но рожу противную Берегуня запомнил.

— Мы сюда не на один день приехали, посмотрим, что ты потом скажешь… — на всякий случай ворчать старейшина начинает, отойдя от оборотня на десяток шагов.

***

Гости, приглашённые и те, что хуже татарина, собираются не сразу, уж больно велики расстояния, а самый быстрый транспорт из доступных — собственные ноги. По воде, конечно, быстрее, вот только Извилица своё имя получила заслуженно, водный путь гораздо длиннее пешего. По времени то же самое получается. На самом деле просто пешком даже быстрее, но в гости с пустыми руками не ходят, это тоже снижает скорость передвижения.

Тех же, кто близко живёт, или заранее выбрался, нужно чем-то занять, не всё же время пить-есть, тем более, столько интересного вокруг.

В Романовке сегодня на каждом шагу клубы по интересам. В кузнице местные и смыслянские мастера сливаются в творческом экстазе с мастером лезвий Гаусоном Гити, а чтобы всякие разные не отвлекали уважаемых людей пустыми речами и неуместным любопытством, заперлись накрепко. Попытки взлома пресекают нецензурно.

Мастер Бус и его подмастерья с утра что-то мастерили в домике у Прядивы и Ласки. Неужели у них нет механических прялок? Одежда у них из ткани в основном. Сегодня лазят по плотинам, измеряют, зарисовывают и записывают всё, связанное с водобойными колёсами и работой приводов на мельницы, молоты и воздуходувки. В Колесе такую конструкцию не повторить — нет в тамошних болотах таких течений и перепадов высот.

Женщины небольшими группами по десять — пятнадцать человек дефилируют от дома к дому, тоже что-то изучают — рассматривают, изо всех сил делая вид, что ничего интересного вокруг нет.

У хлевов и загонов со скотиной немалая такая группа народу собралась. Коров держат все окрестные племена, достаток семьи в коровах же и измеряют. А вот волов в смыслянских вязях Роману видеть не приходилось. Не пользуются вильцы тягловой скотиной, хотя память и волах, и о возах, которыми предки пользовались там, на полудне, сохранилась. Сейчас они перевозки всё больше по воде налаживать норовят, землю же вручную мотыжат. А тут вам и плуги, и телеги и даже лодки по реке скотина таскает. Заманчиво. Лесных тарпанов до сей поры они тоже лишь в качестве источника мяса рассматривали. Пусть смотрят, пробуют, лишь бы пальцы куда не надо не совали.

О, не удержались, пару волов завели в ярмо, забросили на телегу плуг и двинули в сторону ближайшего пустыря, пробовать.

Роман в этой толчее участия не принимает, они с женой встречают прибывающих, старательно благодарят дороги, которые привели всех этих замечательных людей к их дому, и передают с рук на руки Живе и дюжине её помощниц. Вот у кого головы трещат от забот, где и как размещать прибывших. Хорошо, что ждать осталось недолго.

***

Ритуал начали ещё до рассвета.

Цепочка людей с факелами выстроилась от Романовки до вершины всё того же холма. Зрителей впечатлило уже само зрелище огней, бегущих от окраины Романовки и замирающих на одинаковом расстоянии один от другого. Как только замер последний, у самой вершины, в гору, тоже в сопровождении людей с факелами, двинулась процессия во главе с Шишаговым: Савастей, Анлуан Мак Кет, Айне, Парабат, остальные пришедшие из Колеса мастера и хранители. На вершину поднялись, когда небо на восходе начало светлеть. В тот же момент разом погасли все факелы. Взошедшие на вершину замерли цепочкой силуэтов, чёрных на светлом.

Пауза.

Не длинная, не короткая, как раз такая, чтобы те, кто смотрит снизу не успели отвлечься, и люди на холме поднимают руки навстречу встающему светилу. В утренней тишине раздаётся торжественная мелодия гимна солнцу. Сильные, тренированные голоса славят светило, благодарят за дарующие жизнь свет и тепло. Слова древней речи для большинства слушателей непонятны, но от этого их пробирает ещё сильнее.

Солнце взошло, и встречавшие его жрецы — конечно, жрецы, и Роман тоже, кто кроме жрецов солнечный гимн петь будет? — медленно и торжественно спускаются к реке, проходят по мосткам и двигаются к замку. Собравшийся народ расступается, освобождая дорогу, не отрывая глаз от непривычных одеяний и украшений на части посетивших Романовку гостей — каждый из мастеров и хранителей одет по обычаю своей родины.

Процессия останавливается, не доходя десятка шагов до ворот замка, дальше вождь шагает один.

Ползёт вверх воротная решётка, со скрипом и скрежетом опускается подъёмный мост, под конец сильно толкнув землю. Тяжёлый, наверное. Из темноты воротного проезда навстречу мужу выходит Этайн в зелёном струящемся платье, с сидящим на руках Дмитрием. Золотые волосы убраны в сложную причёску, на руках и шее сверкают золотые украшения. Следом, отставая на пару шагов, ступают женщины Романового семейства в праздничных нарядах, тоже, какие кому от роду положены — у смыслянок одежды белые с красной вышивкой, белые с голубой наряды у уроженок поморья. Красивые все, статные, даже Прядива с Живой будто помолодели.

Шишагов принимает у жены сына, поворачивается к людям и поднимает ребёнка над головой.

Подтянувшиеся к дороге оборотни ударяют секирами о щиты раз, другой, третий. Ничуть не испугавшийся Митька улыбается и тянется к старым своим знакомцам. Мальчишку осыпают зерном, хмелем, опущенный к земле ребёнок радостно хлопает ладошками по дорожной пыли, после чего со смехом ловит струю воды из ведра.

На этом торжественная часть завершается, не стоит утомлять зрителей.

Роман отдаёт сына жене, и вместе они приглашают собравшихся на ближайший луг, белеющий расстеленными полотнами, на которых десятки женщин раскладывают блюда со всякой снедью, выставляют немаленькие ёмкости с пивом и прочими напитками.

Места хватило всем. Первые ковши поднимали дружно, потом угощаться начали вразнобой, а к Роману и Этайн потянулись гости с подарками. Сначала свои, потом приглашённые.

Поздравляли родителей местным обычаем: с шутками, присказками, старательно ругали уложенного в колыбель Митьку, потому что хвалить чужого ребёнка в его присутствии, да ещё громко, станет только личный заклятый враг родителей.

— Парнишка у вас, мои дороженькие, квёлый какой-то! Видно, кормлен не вдоволь. А я как знал — пару коровок привёл, оно молочком-то гляди, и выпоите. Оно полезное, когда сразу из титьки-то!

Окружающие охотно смеются немудрящей шутке, вязник поднимает наполненный пивом рог, показывает Солнцу, немного плещет на Землю, коротко кивает хозяевам и осушает посудину — не отрываясь. Допив, переворачивает рог и встряхивает, чтобы все видели — от чистого сердца поздравлял, ничего в посудине не осталось.

Митьке сегодня достаётся — и головка слишком велика, и ножки кривенькие, и ручки слабые, и живот больно раздут, а шея тонка. Соседи ругают ребёнка со вкусом, в подробностях, родителям-неумехам достаётся не меньше. По просьбе хозяев бабку с дедом не трогают, не уверен Рома, что тесть сможет такой град насмешек выдержать и лица не потерять. На их острове за кривое слово кровь положено лить. Ручьями.

Смысляне тоже обид не спускают. Чужим. А между своими ценится умение посмеяться удачной шутке и отшутиться в ответ. Так что Шишагов насмешкам только рад — раз шутят, значит, приняли, считают за своего.

— Спасибо тебе, Атанас, за дар такой, будем мальца молочком поить, тебя вспоминать. Я слыхал, ты в прошлом году купленные у меня косы поморянам на горсть янтаря сменял, теперь сена на прокорм стада не хватает? Мы прокормим, ещё тот год на пару зим накосили!

Снова смех — ответил хозяин удачно, а что скотина который месяц на лугах пасётся, значения не имеет. Атанас и правду тогда косы соседям сменял, выручил в трудный год. Смыслянин хохочет громче соседей, показывает богатое ожерелье.

Пенится пиво, ведутся разговоры. Дальние и близкие соседи обсуждают свои и чужие новости. На сидящих среди прочих оборотней первое время косятся с опаской, помнят, какими их в пущу спроваживали. Однако время идёт, пиво пьётся. Постепенно втягиваются в разговор и начинают расслабляться. Шишагов специально своих лучших бойцов между гостями рассадил — показать, как изменились те, кого не так давно общинники старались обходить десятой дорогой. Тост за тостом, подарок за подарком, шутка за шуткой, и смысляне очередной раз убеждаются — на Сладкой поселились свои. Не совсем такие же, отличные, так в этом-то и заключается главная прелесть. Опять же у своих не страшно что-то полезное перенять, новому поучиться. Вот хлебы пышные печь, вкуснее же, чем лепёшки. Много чудного в здешних селищах, будет о чём поговорить, не спеша обдумать годик-другой: а нам оно надо?

Глядишь, со временем что и переймут. Годы здесь несчитанные, люди больше поколениями время меряют, веками. Потому и не спешат от старых обычаев отказываться — сломать-то недолго, да сколько потом мучиться, пока новое-то до толку дойдёт. Хорошо то, что само в жизнь входит, такое, о чём уже завтра кажется, что оно всегда было. Инструмент добрый, например, или мельница для зерна. Давно ли его на каменных плитах булыжниками растирали? А молодые уже и не помнят, как в прежние времена бабы мучились. Старики поминали — в лепёшках всегда каменное крошево было. Ничего, ели, не давились.

Подходят к родителям гости, вручают подарки — обереги, игрушки, скотину — на что выдумки и достатка хватает. Главное — от души, без хитрого умысла и камней за пазухой. Старательно, с выдумкой охаивают и сына, и родителей — отводят возможное зло, и, как ни странно, это было узнать, зависть Великой Матери. Выходит, не только добра ждут смысляне от прародительницы всего сущего. Между прочим, создателем всего у них официально числится Дивас. Неувязочка, надо будет у Савастея уточнить, как так получилось. Для Парабата в этом нет никакого парадокса, есть две стороны единого творца, женщины видят свою, мужчины не уступают, отстаивая собственную точку зрения. А как сами смысляне объясняют?

— Тут, это самое, говоруны всякие попадались.

Берегуня поправляет пряжку богатого пояса. Видно, не привык ещё к тяжести дорогого трофея. Да и пузо отрастил не так уж давно, в прошлое лето не стеснялся сам топором на вырубке махать, и землю мотыжил не хуже прочих. Теперь не то, даже наклониться старейшине не просто. Злые языки шепчут, что ремешки поршней ему на лодыжках младшая жена завязывает. Врут наверно.

— Мы, устьянцы, долго болтать непривычны. Сын у вас, соседи, в деревянной люльке лежит, на голый потолок смотрит. От того и глаза у него бессмысленные и цвет у них непонятный. От такой беды у нас птицу над люлькой вешать положено, да понаряднее. Коли у родителей руки кривые, то не грех и соседям подмогнуть. Вот вам птица — огневица, от рода моего, не худо сделанная.

Берегуня бережно принимает из рук старшей супруги что-то, обёрнутое беленой льняной тканью, разворачивает ткань, и поднимает над головой сверкнувший на солнце подарок.

— Ох… — не сумела сдержать вздоха Этайн, следом за ней вздыхает большая часть собравшихся. Не из тонких деревянных плашек выстрогал Берегуня свой дар.

В числе пленных достался устьянцам нестарый ещё мужчина из дальнего скандского рода. За что его родная земля отторгла, Берегуня не спрашивал, но вина была великой, за малую такого мастера не изгоняют. Когда дело касалось литья из бронзы и серебра, казалось, крупные руки пленника живут своей жизнью. Впрочем, жемчуг и янтарь в его пальцах тоже обзаводились особенным блеском.

Старейшина держит истинное чудо: сплелись между собой серебряные дуги и треугольники, свились в очертания волшебной, невозможной птицы, сверкают в солнечном свете россыпи речного жемчуга, тёплым янтарным блеском горят глаза.

— Вот какая цацка у первенца над люлькой висеть должна!

Роман не успевает открыть рта — жена вскакивает на ноги первой. А рядом с ней стоит всё семейство мак Кет. Ещё вскочили на ноги гости из Колеса. Руки говорящего с миром подняты над головой в жесте отрицания зла.

— Богатый дар поднёс ты сегодня нашему сыну, сосед. Дар, от которого невозможно отказаться.

Голос жены звенит, как отводящий удар меч.

— Пусть никогда дух древней вороны не встанет между нашими семьями, родами и племенами. Сила и мудрость да не позволит свить гнездо раздоров на этом берегу. Здесь место, где древняя тварь не сумеет причинит зла. Но того, кто посоветовал и изготовил тебе этот подарок, сосед, следует держать в крепкой клетке.

Этайн выходит к Берегуне и с поклоном принимает оказавшийся таким недобрым дар. Выхватывает из рук растерявшейся Берегунихи ткань и набрасывает на застывшие во взмахе ажурные крылья.

— Мы любим тебя, Берегуня, — говорит она удивлённому старейшине и целует в щёку. Перехватывает удобнее покрытый тканью дар и идёт на своё место, метя по траве подолом длинного платья.

— Неладно получилось, — чешет в затылке устьянский староста. Кто ж знал? — И хлебнул из рога.

А старшая его жена, повертев головой, наклоняется к средней:

— Куня, может ты углядела?

— Чего углядела?

— Как чего? Гляди, жрецы тут, и наши, и дальние.

— Ну да, — соглашается с очевидным собеседница.

— И вождь наш, и старейшины соседские, вязники опять же, понаехали.

— Ну, а что?

— А ведьм то и нету, Куня. Ни одной.

***

В небольшом помещении, в свете свечей изделие неизвестного в Романовке мастера выглядит не так, как на ярком солнце. Не так ярко, зато намного загадочней. Язычки пламени колеблются, полированный металл мерцает. Кажется, тени на стене живут своей жизнью.

— Красиво же, почему вы так всполошились? — Роман вертит в руках злосчастный берегунин подарок.

— Не стоит называть её по имени, Ромхайн, — Беван ап Эван, говорящий с миром, слишком серьёзен для человека, имеющего высшее посвящение, не один десяток лет варившегося в Колесе. И семейство Мак Кетов дружно мотают головами, мол, в самом деле не нужно.

— Тем более, что у разных народов её кличут разными именами. Не важно, настоящая она богиня, или наши народы выделили так какую-то часть высшей сущности. Ворона — это олицетворение подлости и предательства, сеющее рознь между людьми и провоцирующее войны. После боя на усыпанное телами поле прилетает она, чтобы питаться телами и душами погибших воинов.Подсунуть такую штуку победителям — славная месть, прямо как предсмертный укус гадюки.

Роман, пожав плечами, кладёт изображение вороны на стол.

— Здесь в эту байку никто, кроме вас и скандов не верит. Не сработает прклятие, о котором никто не знает.

Друид смотрит на Шишагова, как на сморозившего глупость ребёнка:

— У вас и у вильцев в селениях сотни пленных скандов. Найдётся, кому объяснить, что за подарок поднёс тебе тот толстяк.

— Да, молчать не станут, — соглашается Шишагов. — Значит, нужно старую байку доработать, чтобы наизнанку вывернуть. Но это завтра. Идёмте спать, пока ночь не кончилась.

Глава 6

Ивин Лог. Потаенное место, жильё ведьмы-отшельницы.

Лесной овраг завален буреломом, густо зарос кустами, промежутки между которыми затянули дикий малинник и колючая жуть ежевичника. Тут и там тянутся к свету стебли крапивы – мохнатые, крепкие. Листы на жгучей траве хоть бы и лопухам впору. Вот сосен или елей в овраге нет – некому застить солнце непроходимым на первый взгляд зарослям. Впрочем, зоркий глаз различит тропку – по поваленному стволу, под выворотнями павших невесть когда деревьев. Через крапиву и ежевику. В самой гуще лелеемых ведьмой зарослей свисающие до самой земли ветви старой дуплистой ивы скрывают вход в жильё самой древней из лесных отшельниц.

Бабка встретила пришлых ведьм, сидя на обрубке дубового ствола, до блеска отполированном за много лет немаленькой старухиной задницей. Уставилась тяжким взором из-под морщинистых век, ткнула в землю у ног тёмным посохом.

— Явились, засранки. Припекло?

Ведьмы по камням перебрались через бегущий от недалёкого родника светлый ручеёк, подошли к старой, по очереди коснулись губами искорёженных годами рук Старой Ивы.

— Совет нужен, мудрейшая, — усевшись рядом с бабкой, признаёт Золяна. — Сами ничего путного не надумали.

— Что ещё от вас, дур, ждать было? Привыкли все беды на передок брать. Урождённые… — ехидно приложила собеседниц старуха.

Пожевав блеклыми губами, переводит взгляд на Смешку:

— И ты ничего не надумала?

Молодая разводит руками.

— Не хочу поперёк старших лезть. И осмотреться надо. Мало знаю.

Ива прикрывает глаза — одобряет. Сцепляет руки в замок и вертит большими пальцами. Думает.

— Осмотримся.

И совсем другим тоном:

— Первыми пришли, занимайте верхнюю землянку. Последним — кости.

***

В их очаге старую ведьму уважали. И побаивались — за грубость и ядовитый язык. Появлялась она нечасто — добираться далеко, а силы уже не те. Хотя это с какого боку смотреть. У её сверстниц — тех, что родились обычными бабами, уже кости в курганах слежались, и детей ихних тоже, а Ива ещё может пару раз за лето на своих ногах пять дневных переходов в одну сторону одолеть. Не торной тропой, через глухую пущу.

Появлялась на любом занятии, садилась в стороне и замирала, изредка поворачивая голову. Ни дать, ни взять, сидящая на пне неясыть.

— Сова старая, — не одна ученица бурчала под нос, приходя в себя после крепкой выволочки.

Досталось и Смешке.

— И ты мнишь, что после этого муж бабу слушать станет? Дура! Он об её спину все колья переломает! Доживём до светлого времени, скоро одни дуры других учить станут!

Только Смешка не поддалась — не стала глаза долу опускать и теребить юбку. Повернулась к старой ведьме, нагло уставилась в глаза и буркнула:

— Чтобы дур не плодить, поделилась бы умом, бабушка. Вдруг чего в моей голове и застрянет. Ругань твоя ума-то мне не прибавила!

От такой наглости поперхнулась ведьма Наляна, натаскивавшая в тот день малолеток. А бабка оглядела наглую мелочь от стоптанных поршней до макушки, развернулась и грузно затопала к краю поляны. Прошла половину пути, оглянулась:

— Чего стоишь? Пошли.

Привела старая ведьма малолетку к поросшему травой холмику. Велела:

— Ящерку мне поймай.

— Серую, зелёную? — уточнила Смешка.

— Всё равно, — махнула рукой старуха.

Смешке то не задание, так, минутное дело. Принесла бабке ящерку, протянула. А та не берёт, на Смешку смотрит, с прищуром.

— Ящерку ты поймала хорошо. А почему за шею хватала, не за хвост? Он же длиннее?

Смешка фыркнула возмущённо:

— Что я, дура? Она хвост кинет, а сама удерёт.

— Тогда почему ты бабью беду с хвоста ловить стала? Не подумала, где у неё голова? Скажешь теперь, что не дура?

— Откуда у беды хвост, откуда голова? Нет у неё! — по привычке упёрлась Смешка, а сама уже прикидывала, что бабка хвостом назвала.

Старая промолчала, только посох крепче взяла и на него опёрлась. Кожа на руках тёмная, и вся в пятнах, как у той ящерки. Только у гада пятна красивые, а у бабки страшные. И кожа дряблая, морщинистая. Зато силы внутренней и ума на троих молодых хватит.

Чтобы легче думалось, Смешка стала словами проговаривать.

— Если мужик не хочет домашнего дела делать, в жило только есть и спать является, и это хвост, то где может быть голова? Чего бабе сделать, чтобы по-прежнему повернуть?

Хвост — это конец, может, голова — это начало? С чего началось-то?

— Ящерку отпусти, — перебила Смешкины мысли старая ведьма. — Пошли. Не с чего, а почему началось, вот что ты вызнать должна. У всякого лиха есть голова. Иначе — причина. И пока ты эту причину не найдёшь, с лихом не справишься. И даже пытаться нельзя. Потому как без понимания только хуже сделаешь.

Бабка остановилась у муравейника, несколько ударов сердца следила за вознёй рыжих работников. Потом заявила, не оборачиваясь:

— Возвращайся на урок. Наляне скажешь, я хвалила. Вечером ко мне приходи, у огня посидим, поболтаем.

Смешке тогда шло четырнадцатое лето.

***

Невеликую старую землянку в шесть рук вычистили и выскоблили за вечер. Вознесли хвалу чистому пламени, скормили сверкающему накопившийся хлам и прочую ветошь. Смешка ещё днём сбегала в пущу, принесла пойманного волосяной петлёй зайца.

На закате косого прирезали, окропив свежей кровью стоящую в конце ведьминой тропы дверь, открывающуюся в обе стороны — почтили Великую.

Ужинали печёной зайчатиной. Смешка привычно размозжила в кашицу печёнку и кусок мяса в каменной давилке — беззубая Ива много лет не ест пищу, которую нужно жевать. Говорили о погоде, о видах на урожай, старая ведьма прорекла на будущую зиму много белки и богатый набег куниц. Обсудили сплетни смыслянских вязей. О том, что волновало больше всего, не сказали ни слова.

— Дождёмся, чем в прочих крепях кончится, — ещё днём сказала Ива. — Велика ли болезнь? Увидим, тогда и о лечении судить станем.

Ждать пришлось долго, чужие ватаги шли издалека и не особо спешили. Месяц состарился, исхудал, снова пошёл на поправку. Жилиц в овраге со временем прибавлялось — приходили по одной, по две, злые, растерянные.

Были и исключения. Одна чужая ватага пришла без ведьмы. В другой матушка имелась, а сестрицу оставили местную. Из прочих крепей здешних ведьм попросили убраться.

Последним пришедшим в Ивин овраг места в землянках не хватило — затеяли ладить шалаши. Рыть в овраге без разрешения старой ведьмы не решились, а ту куда-то свели не то духи, не то новая придумка. Чего-чего, а замыслов у старухи с возрастом меньше не становилось.

Шалаши делали в самой гуще овражных зарослей. Кустов не портили — сплетали между собой живые ветви, укрывали поверх принесённым издалека еловым лапником. Сбивали постели из высушенного на ветру мха. Готовить на всю ораву (дюжина и ещё три, столько ведьм сразу и в очаге не всякий раз собиралось) на кострах стало неудобно – собрались копать земляные печи, но тут из лесу, переваливаясь с боку на бок, выбралась Старая Ива. Вышла к своей землянке, прислонила посох к валуну и свистнула так, что травы пригнулись, а с деревьев листва посыпалась.

Дождалась, пока сбегутся растерянные матушки и сестрицы, оглядела их злым глазом и высказала всё, что сочла нужным. Слов не выбирала. Смешка, вспоминая, дёрнула щекой — какое «не выбирала»! Выбирала, старая ведьма, выбирала. Самые злые и обидные слова слетали у Ивы с языка, змея так жалить не умеет, как эта старая карга. Била каждую по самому больному, в то заветное, которое не всем близким доверяют. Бабы бледнели, краснели, сжимали кулаки, но терпели — а как не терпеть, если это правда очи ест?

— Так что нехрен вам, сучки, тут надолго устраиваться — только бабьей веси мне под боком не хватало! Кому места в норах не хватило, у костров ночуйте, быстрее дойдёт, что беду отводить надо, а не от беды бегать. Завтра к полудню чтобы все, шалашовки, тут были — до единой. Умные люди соберутся, не стыдно будет и вам послушать, мокрощёлки бесприютные.

Выдав последнюю фразу, старая оглядела притихших ведьм, сплюнула, выругалась грязно, развернулась и потопала в жильё, кивнув Смешке:

— Посох принеси.

Когда молодая ведьма прислонила резную палку к стене, старуха уже пластом лежала на лавке, задрав свитку на голову. Голос из-под ткани доносился глухо, да и говорила старая невнятно. Страшная язва, только что смешавшая с гноем полтора десятка неслабых ведьм, исчезла без следа, осталась старуха, с трудом управляющая дряхлым телом.

— Где горшок с зельем стоит, помнишь? Натри поясницу, разломало — повернуться не могу.

Смешка достала с высокой полки невеликий горшок, аккуратно сняла с него кусок промасленной кожи и осторожно, малой щепкой положила немного на рябую спину Старой Ивы. Втирала пучком мочала, стараясь, чтобы жгучая мазь не попала на руки, береглась ожогов. А старой хоть бы что – только покряхтывает довольно.

Закончив, молодая аккуратно закрыла зелье и убрала на место.

Ива повернулась на бок, пару раз глубоко вздохнула.

— Спасибо. Там, – старуха махнула головой в сторону входа, — о немощи моей не трепи.

— Не без мозгов, понимаю, — буркнула Смешка, прикидывая, что идти оттирать песочком руки от едучего зелья придётся далеко — чтобы никто не заметил. И следы у ручья прятать. Не было печали…

***

Поясницу Иве ломало неспроста — в ту же ночь захолодало, к утру небо затянули тучи, пошёл дождь — не сильный, но долгий, холодный и скучный, как поздняя осень.Ведьмы собирались у заветной Двери злые, но решительные — бесприютными бродяжками болтаться в лесу не много радости. Призор за ватагой и есть жизнь урождённой. А так, как сейчас — какие они ведьмы? Так, русла без воды, коромысла без вёдер.

Запахивали плотнее плащи, крепче упирались в раскисшую почву ногами и ждали, собравшись задолго до назначенного срока. Ждали молча, чему-чему, а терпению в очагах учили прежде всего.

Холодные капли стучали по листьям кустов, по коже плащей, стекали по древесной коре и лицам женщин, холодили босые ноги урождённых. Ведьмы ждали.

Отшельницы вышли к Двери с разных сторон, но одновременно. Сошлись, осмотрели одна другую, кивнули и встали в ряд, опираясь на корявые свои посохи. Низкая и широкая Ива на правах хозяйки встала в центре, по правую руку от неё высоченная, худая, но широкая в кости, будто вырезанная из морёного дуба Хароса.Рядом с ними невысокая, щуплая фигурка Ваверы потерялась, вроде и нет её, глаза не замечают бабушку, пока специально не приглядишься. Редко, очень редко собираются вместе три старухи, которые и на племенное коло годами не ходят.

Посох Ивы указывает на стоящую с краю Золяну:

— Ты, матухна, первой пришла. С тебя и начнём. — Старуха пожевала блеклыми губами, опустила посох, поправила выбившуюся из-под платка прядь волос.

— Рассказывай.

Рассказ матушки — не бабья трепотня. Золяна поведала главное — откуда пришла новая ватага, в каком числе, сколько своих ведьм привели. Когда и как указали бывшим хозяйкам на порог. Куда детей дели, как к Иве пришли.

Старухи выслушали молча, не перебивая, даже не шевелясь. Когда урождённая замолкла, немного подождали. По лицам видно — недовольны.

У Харосы голос низкий, грудной, с хрипотцой. Такой, что послушаешь и самой откашляться охота.

— И чем, ведьма, твой рассказ о вашей беде нам помочь может? Ты расскажи, с чего началось, чем кончилось, мы и без того знаем. Говори, что до того было.

Золяна растерялась, оглянулась на стоящих за спиной, снова повернулась к отшельницам.

— Все знают же… Воевали… Кто погиб, кто в общины…

— Вот и говори — сколько было, сколько в боях полегло, сколько в общины. Всех своих помнишь, или сестриц на помощь позовёшь?

От такой обиды лицо матушки красными пятнами покрылось, но Золяна сдержалась.

— Семеро пало, когда у города бились. Трое, когда скандов с побережья выбивали. Пятеро и ещё четыре в общины ушли, всего девять.

Ива подалась вперёд, налегла на посох всем весом:

— Без одного два десятка насчитала. А сколько всего было?

Золяна опустила голову. — Ещё семеро в Романовку ушли. На Сладкую. И наш оборотень тоже…

Пока все урождённые высказались, день прошёл. Закончили в темноте. Уже и лиц было не различить, только фигуры собеседниц смутно угадывались вокруг.

— Всё, кошёлки, заканчиваем. Война та была не первая, и не последняя. А только бойники в племени не переводились. Это не причина! Ватаги пропадать стали, когда чужие на Сладкой речке осели. В том главную причину вижу. А теперь расходимся, ведьмы, спать пора. Как беду отвести, завтра думать будем.

В голосе Старой Ивы Смешка почуяла плохо скрываемую радость. Почему-то представился хорь, который только что выдрал из лаза худо излаженную заслонку и замер, довольный собой, перед тем как ринуться в курятник.

***

Старухам на ужин приготовили кашу из мелкой крупки, дикого манника. Сдобренную медком жидкую кашку жевать не нужно — самая их пища.

Снежка аккуратно поставила горшок на стол, выложила вымытые, выскобленные с песочком ложки, поклонилась вежливо и собралась было вон из землянки, но Ива остановила:

— Сядь, молодая, посиди со старухами. Послушай, тебе полезно будет.

— Думаешь, стоит ей? — Хароса уставилась на Смешку, будто в первый раз увидела.

— Стоит. Когда за спиной Дверь скрипнет, легче идти, если смена есть. — Ива повернулась к Смешке: — А вот этого ты, пигалица, не слышала, ясно?

Ели бабки не спеша, с достоинством. Опростали горшок, уложили ложки донцами вверх, запили ягодным взваром. Ива откинулась на лавке, стащила с головы платок.

— Устала. Тяжело с урождёнными. Тоже ведь ведьмы, а вот не люблю с ними дело иметь. Медленно соображают. Девять раз к нужной мысли подведёшь, носом в неё потыкаешь — не понимают.

Сняла с пояса гребень, провела по седым волосам.

— Вавушка, а твоего голоса я сегодня чегой-то не слышала вовсе?

—Услышишь, старая. Не люблю мешаться, не разобравшись. Я по скудости разума, понять не могу, какого лешего ты эту свару раздуваешь. Только не надо вещать, что тебе урождённых жалко стало, не поверю. Для Харосы это причина, да. Не для тебя.

Вавера сухой ладошкой провела по столешнице, будто мышка пробежала. — Ну? Чем тебе новосёлы не угодили?

Голосок тихий, спокойный, сама бабка махонькая, только вот слабых отшельниц не бывает. Смешка не усидела, поёрзала на лавке — что-то дальше будет?

— Знала, что ты мне то коло не простишь, знала, — Ива улыбнулась издевательски, левой половиной рта. — Так ведь нельзя было тебе очаг отдавать, я и теперь в этом уверена. Не годишься ты молодых обучать, сильно жалостливая. А малых жалеть — портить.

Сказала — как плюнула. А Вавёра не поддалась.

— Ты меня на злость не бери. То дело прошлое, пряжу из полотна назад сама Великая Мать не отмотает. Я спросила, ответь. Мне с тобой воевать нужды нет, я знать хочу.

Ива искоса зыркнула на Смешку. Видно, пожалела, что оставила, но гнать не стала.

— Ну, попробовать то стоило… — вздохнула вроде как с сожалением. — Что тебе лесные о Сладкой треплют, я и сама знаю – мне, небось то же самое бают. Место красивое, дома просторные, чистые, едят все досыта, ага.И с утра до вечера не разгибаются, — ведьма опять криво ухмыльнулась. — А уж чего про Романа сказывают, так просто родной сын Великой Матери во плоти к нам вдоль Нирмуна приволокся. Кузнецов учит, общинников учит, инструмент добрый едва не задаром раздаёт, оборотням отец родной, врагам погибель неминучая. И жрецы туда же! С него скоро идолов резать станут и на славищах вкапывать, как поморянские недоумки. Как Савастей ещё его лик на священном древе не вырезал?

Помянув жреца, Ива не сдержалась, плюнула-таки на пол.

— Ещё и Савастей, — вздохнула Вавера.

— И он тоже. Плевать на общинников, стадо было, стадом останется. В ряды перед сечей вставать научились, уже хорошо, видно, хоть капля мозгов в головах имеется. Но жрецы и лесные отчего ослепли? Весь уклад жизни ломается, и кроме меня никто не видит?

От века смыслянский уклад неизменен — община держит род, роды сливаются в племя, племенами стоит смыслянский мир. Общину берегут жрецы и ведьмы. Те молодые, что в общине ужиться не могут, должны быть из неё изведены. Не ломать общину изнутри, а защищать и укреплять снаружи. Это ведьмам с детства в головы вложено, и ни одна, ни одна кошёлка не вспомнила об этом!

— Где Романовка, а где наши общины, Ива? — не выдержала Хароса, — о чём ты толкуешь?

— Мало туда наших ушло? И поморян? И все учатся жить по-новому, — старуха скривилась от отвращения. — Ни ведьмы, ни жреца на всю ораву. Их там не меньше уже, чем в устьянском роду! И наши туда всё время шастают! Зачем? Учатся они там, говорят. Чему? Как без ведьм жить? Там небось, Великую и поминать перестали! Общинники уже думают, что без бойников жить можно. Через год их бабы дорогу к лесным забудут! И всё, развалится племя! А вы, клуши слепошарые, только ушами хлопать будете!

Вавера замирает, подперев щёку сухоньким кулачком — думает. Ива, прикрыв глаза, вертит большими пальцами, сцепив руки в замок, Хароса с подозрением поглядывает на обоих — этой плевать на пришлых, она боится, что старая свара между отшельницами новым огнём вспыхнет.

— Как всегда, половина сказанного за уши притянута, но здравые мысли в твоей речи есть, – встрепенулась Вавера. — Не могу понять, за кем на этот раз больше правды. А коли так… Помогать не стану, а и мешать не буду.

— Со стороны смотреть, оно, конечно, удобнее, — не смогла не уесть старую соперницу Ива, но ухмыльнулась не ехидно, а довольно, уж это Смешке хорошо видно.

— Ну да, ну да, — закивала в ответ Вавера, — Прослежу, конечно. Не обессудь. За тобой не присмотришь — непременно где-то головешек прибавится.

Ладно, ведьмы, — встала с лавки Хароса, — спать пора. Завтра договорим.

***

Вот ведь интересно — всякая ведьма гордилась тем, что не простая она баба, хоть и заказано было перед общинницами эту спесь выказывать, а песни пела те, что девчонкой в родном дому слышала — от мамки, от тётки, от бабки — про тяжкую долю, любовь да разлуку, работу, заботу и смертную муку. Так вот послушаешь и задумаешься — а так ли велика разница, как самим ведьмам мниться? Идти в землянку, слушать это вытьё не хотелось. А и не надо.

Смешка ухмыльнулась, и уверенно пошла сквозь дождь и темень знакомым ещё с ученичества путём. Протиснулась между крутой стенкой оврага и морщинистой корой векового дуба, нащупала ногой выступ, оставшийся от давно сгнившего сука. Забросила руку вверх, нащупывая край дупла, подтянулась, вывернулась куницей и протиснулась внутрь. Вход был узкий, а дупло просторное — даже теперь можно с удобством улечься, закинув руки под голову, если согнутые в коленях ноги упереть в стенку. А раньше она и приплясывать здесь умудрялась.

Немало времени провела в этом убежище Смешка, когда Ива забрала её из Очага в личные ученицы. Учила старая ведьма хорошо, но характер имела тяжкий. Когда совсем уж невмоготу становилось, Смешка-подлеточка убегала сюда, забивалась внутрь и сидела затаившейся белкой, зализывая обиды, нанесённые тяжёлой бабкиной палкой и ядовитым её языком. И хоть знала старая по это убежище, ни разу не подала виду что ведает, где искать, ни разу не попыталась Смешку из дупла вызвать. Вытащить не смогла бы — не та стать, не тот возраст.

За то, что бабка не лишила последней отдушины, многое простила ей потом Смешка, войдя в осмысленный возраст, в ведьмы выйдя.

Дождь шуршал по листве старого дуба, капли стучали по стволу и веткам, нагоняли сон. Смешка укрылась плащом, свернулась, как в детстве, калачиком, и уснула на охапке старого-престарого, перетёртого в труху сена.

Глава 7

Звериный хутор, пуща, Романовка и окрестности.

Что ни говори, а правильное сало — отменная штука. На куске лыковой рогожи перед Вагой лежит именно такое — белое, с лёгким розовым оттенком, но без следов запёкшейся крови, толщиной в пядь взрослого мужика, причём почти половина — плотная, нежная, хорошо просоленная свинина. Сало легко, даже как-то охотно распадается на ровные ломти. Кажется, нож оборотня только скользит над куском, плавно, едва касаясь. По поляне разносится лёгкий запах чеснока и тмина. Нарезка закончена, и ты берёшь кусок с краю, бросаешь на толстый ломоть пышного серого хлеба. Прикусываешь от зажатого в левой руке пучка зелёного лука, чуть привядшего, но жгучего и ароматного, и вгрызаешься, наконец, в жирную свиную плоть. Шкурка на сале мягкая, жуётся легко. Пища проваливается по пищеводу, наполняя тело ощущением тепла и силы. Самообман, конечно, до того, как съеденное станет силой, ещё пройдёт время, но так уж человек устроен.

Собратья — оборотни вокруг тоже жуют, не спеша, удобно развалившись на траве. После хорошей тренировки и доброй охоты можно и расслабиться.

Взяли двух зубров — одиночек, старого самца и молодого подростка. Такая добыча для стаи оборотней — пустяк, любой из них без труда справился бы один. Но работали именно Стаей, для проверки. Люди меняются — развиваются, растут. Кто-то быстрее, кто-то медленнее. Для того чтобы понять, кто нынче сильнее, не нужно сходиться в поединках, достаточно слиться в Стаю, и сразу становится понятно, кто поведёт тройку или десятку оборотней, как и куда. С каждой совместной охотой общее понимание пущи, добычи и Стаи в пуще, становится яснее, проще, отчётливей. Сегодня Стая сработала не только без ошибок — без помарок. Каждый там и тогда оказался, когда было нужно, и делал то, что должен был сделать, не обдумывая, не останавливаясь. Это было правильно.

Распустив Стаю, Роман оценил эмоции своих учеников и собратьев. Довольны. Лёгкая усталость. Ни особой радости, ни гордости. Сделали то, что должны были сделать, чем тут гордиться?

Правильно считают. Гордиться будет Роман. Дома. Потом. Ими. И собой. Эта неделя не зря пройдёт

Звериный хутор невелик, жилых построек и вовсе одна.

Когда к Роману пришёл проситься десятый оборотень, а Вага рассказал ощущениями, что его в Романовке гнетёт, место для поселения выбирали все вместе. И жильё строили по образу того, в которых смыслянские бойники обитают, чтобы новым жильцам легче привыкать было. Сама постройка по новым правилам возведена, бревенчатый сруб на фундаменте, но размеры, форма, двери и всё, что внутри, это уже сами оборотни определили. Строили, правда, с запасом, потому как где один десяток набрался, со временем может и второй пожаловать, и третий…

Не ошиблись и с этим. Правда, третий десяток ещё только начал собираться, но кто сказал, что больше не будет?

Постепенно вокруг главного дома всякая вспомогательная постройка возвелась – баня, конюшня на несколько лошадей, сеновал, сараи, погреб с припасами и прочее, по мелочи. Со стороны глянуть — сотая часть от того, что в Романовке нагородили. А Шишагов так сразу и не ответит, где больше сил и времени потратил.

Больно уж люди непростые. Казалось, не первый к тебе оборотень пришёл, все сложности ты на себе испытал, на собственной драгоценной шкуре, потом с Вагой тренировался, получилось ведь, хоть и не верил никто. Работай. Примитивный вроде бы алгоритм — дождись очередного срыва или сам спровоцируй чужого зверя, докажи, что сильнее, и. считай, пол дела сделано. Знай, знакомь звериную основу человека с рассудочной, пожинай, так сказать, плоды науки зверагогики.

Бред сивой кобылы. То, что ты сам внутри себя знаешь и понимаешь, иному как-то передать нужно. И пусть его звериная часть тебя признала вожаком, а человек тебя уважает и слушает, не переча, как, какими словами ты ему своё знание передавать будешь? В его родном языке слов на порядок меньше, чем у тебя в мозгу только из великого и могучего хранится. А ты ёщё и китайский всерьёз учил, и с Каменным Медведем больше года разговаривал. Ну и что? А то, что и понятий, которыми для тебя эти слова обозначены, в его мозгу нет. Нет, и всё. Вообще. Речи твои заумные ему, как слепому солнечный свет — греет, но не светит ни фига.

Думает он иначе, даже глядя с тобой на один и тот же предмет, видит его по-другому. Если пытаться с ним на своём, на уходимском, разговаривать, ни черта у тебя не получится.

От таких потуг голова пухнет.

С другой стороны, какая-то польза от всей этой возни лично для Романа есть, и даже, надо сказать, немалая. Как в том анекдоте: один раз объяснил, — не поняли, второй объяснил, — не поняли, третий раз объяснил, сам понял, а до них всё равно не доходит.

Но сам-то понял! А чем лучше понимаешь сам, тем легче придумать, с какой кашей это знание подопечным скармливать. Потому что учениками они первое время ни в коем случае не являются. С Вагой даже проще было. Ему Шишагов рассудочную часть почти с чистого листа восстанавливать помогал. К тому времени, когда его в Романовку, которая ещё и Романовкой не была, привели, старых предрассудков и понятий о плохом и хорошем у парня в голове почти не осталось. Он Романову науку принял, никаких доказательств не требуя, просто на вере. Оттого и слияние животного и рассудочного начал у него произошло проще и без накладок. Ну, почти без накладок.

Со взрослыми мужиками этот фокус не прошёл. К каждому особый подход пришлось подбирать. Причём на его собственном языке, а этот язык для начала выучить нужно. А он у каждого оборотня свой. Хоть и говорит большинство от рождения на смыслянском, у которого поморянскими диалектами тоже разница не сильно велика. (В смыслянском слов больше, но те, что есть в обоих языках, по смыслу и звучанию отличаются не сильно). Но, как и говорил когда-то Шишагову старый шаман, у всех людей за одинаковыми словами может скрываться разный смысл.

Для полноты ощущений в Ромину коллекцию затесался ещё и сканд. Речь северян, конечно, похожа на ту, которую Роман у Этайн и прочих Мак Кетов перенимает, но разница получается весьма значительная. И даже если ты с оборотнем на одном языке заговорил, это не сильно помогает, потому как язык этот скуден по определению и для твоих целей недостаточен.

Короче, как ни верти, нужно как-то без слов обходиться.

Частенько вспоминал Роман добрым словом Каменного Медведя! Понял, каково пришлось учителю с ним самим. Но и ухватки его пригодились, конечно. Плюс древняя армейская мудрость: не доходит через голову, дойдёт через ноги.

Теперь лес вокруг Звериного хутора — сплошная тренировочная полоса. Самими оборотнями и оборудованная. С маршрутами разной сложности и длины, препятствиями, ловушками и прочими западнями. Есть такие, которые и сам Шишагов, не входя в транс, пройти не способен. К физической нагрузке в добавок пошли всякие упражнения, не столько на развитие тела заточенные, сколько на ломку привычного подопечным мышления и заложенной с детства системы ценностей.

Шишагов без зазрения совести воровал идеи и у даосов, и у буддийских монахов, и у собственного учителя. Парочку даже сам придумал.

Первое время на этих, дурацких, с точки зрения здравого смысла, упражнениях, оборотни и срывались чаще всего. Стоит человек, или сидит, и пытается из округлых галек башню заданной высоты складывать. Камни один раз рассыплются, второй, третий… Человек заревёт дурниной, камни ненавистные размечет и на дыбы поднимется, как медведь. В этот момент его и нужно брать, тёпленьким. Фиксировать и пытаться напрямую до мозгов достучаться, нашёптывая в ухо на его собственном языке. Раз, ещё раз… И ещё много, много, много раз! Такая Цыганочка, с выходом, мать их через три колоды на запад, с посвистом и приседанием.

Прорыв происходит, когда подопечный осваивает основы медитации. После этого обретают смысл все те слова, которые ему Роман не чураясь гипноза, в голову вкладывал. Дошло до медитации — считай, большая часть дела сделана. Почти вершина. Можно вытереть лоб и прикидывать, чему учить дальше.

С первыми пятью оборотнями пришлось тяжелее всех. Потом и опыт какой-никакой у Романа появился, и эти первые помогать начали. Вот только…

Осознание себя у Роминых теперь уже учеников происходит по-своему. И у каждого в разное время и не совсем так, как у других. У одного буквально через день — два после освоения медитации, у другого через месяц, и результат, кажется, не зависит от того, сколько и чего человек учил или как долго тренировался. Происходит рывком, одномоментно, будто кто выключателем щёлкнул. Раз — и бывший разделённый осознаёт себя целым. Но если учёбы с тренировками нет, то и осознания не случается. Независимая зависимость. Такой вот пародокс получается.

Но если вы думаете, что на этом всё, то таки вы толком не научились думать, как говаривала в Ромином интернате незабвенная Эсфирь Ефимовна перед тем, как написать на доске дополнительную пару примеров для контрольной.

Заканчивался самый тяжёлый для Шишагова этап, для его учеников он начинался. Потому что получить контроль над силой, это, конечно, хорошо, только ею ещё и пользоваться надо научиться. И снова Роман вспоминает науку Каменного Медведя.

Офигевшего от привалившего счастья оборотня следует похвалить. Дать понять, какой он молодец, насколько он теперь могуч, красив, умён и вообще…

А потом, когда осознание собственного величия у товарища достигнет максимальных величин, вытереть им землю на тренировочной площадке. Показать разницу между дурной звериной силой и ею же, но огранённой бесконечными тренировками.

Потом — показать очередное упражнение, посмотреть, как его пытается выполнить ученик, показать, как выглядит он со стороны и снова показать правильно… И постоянно пытаться придумывать положения и условия, в которых ученик просто не сможет выполнить задание неверно. Не всегда получается, конечно, но кое-какие наработки у Романа появились. Развивается бессознательное в его учениках, прогрессирует.

Для поддержки равновесия нужно рассудочную составляющую личности укреплять. И в доме у оборотней появились классная доска и столы с табуретками. Азбуку под смыслянский Роман кириллическую приспособил, ему так проще показалось. Цифры, естественно, арабские. Грамота оборотням даётся нелегко, но они стараются.

Роман же все наработки старательно сохраняет, потому что через несколько лет надо будет в Романовке школу открывать, а учить детей писать теми кракозябрами, что в Колесе используют, у Шишагова рука не поднимется. Савастеевы чёрточки на доске ещё хуже.

С учебниками у Шишагова проблем нет, спасибо новой его памяти. Он только переводит на смыслянский с русского те, по которым учился сам.

Кроме того, каждый осознавший себя оборотень буквально со следующего дня начинал ходить в Романовку на работы и дежурил в охране замка. Работы самые разные, чаще всего те, где нужна их запредельная, по человеческим меркам сила — грузы всяческие с транспорта и на транспорт переваливать, на стройках тяжести ворочать. А Ваге полюбилась возня с водяными колёсами и механическим молотом в кузнице.

— Нравится. Мне так не ударить, как он бьёт.

Нелегко, в общем, далась Роману эпопея с оборотнями, но общими усилиями справились всё-таки, и пошли дальше.

Прорыв случился где-то месяц назад. Во время утренней групповой медитации осознавшие оборотни вдруг осознали себя одной, пусть и собранной из отдельных частей, общностью. Собрались в Стаю. Первый раз ненадолго, не все даже сумели понять, что именно произошло. Но через несколько дней эффект повторился. На следующий день тоже.

Потом Роман собрал Стаю уже преднамеренно. Полезное состояние получилось. Кроме всего прочего, ещё и опытом делиться помогает, причём информация передаётся напрямую, без необходимости конвертировать в слова, эмоциями и ощущениями. Роман теперь всё время, которое удаётся урвать от семейных и прочих дел, на Зверином хуторе проводит.

Кроме того, сила Стаи остаётся у него в крови и после того, как сама Стая распадается. Распрямляет плечи и приподнимает над землёй. После этого даже многолюдье в Романовке не так давит на мозги.

***

Оборотни, Стая, это здорово, но далеко не всё, что нужно ему для жизни. Подходя к замковым воротам, Роман улыбается, предвкушая общение с женой и сыном.

День выдался солнечный, безветренный, пруды в Романовке сияют, как два зеркала. Над рекой пронеслась скопа, её белая грудь сверкнула, отразившись от поверхности. Птица выхватила из воды средних размеров рыбину и старательно замахала крыльями, унося добычу к лесу.

Можно ли словами описать счастье? Такое, какое оно есть? Почти невесомое тело ребёнка в твоих ладонях, слюнявую беззубую улыбку этого чудесного существа, блеск глазёнок, пуговку носа, ямочки на щеках, такие же задорные, как у матери? Как передать его запах, его… всё это? И острое, щемящее чувство нежности, пронзающее тебя, будто разряд электрического тока, от пяток до затылка, заставляющее непроизвольно сокращаться каждую мышцу тела? Нет, невозможно.

Наполняющая тебя Радость крошится и распадается на невнятные, неживые элементы, когда пытаешься подобрать для неё эпитеты. Неудивительно — радость одна, а слов много, и все они разные. Разве можно из разных слов сложить одно счастье? Его нужно жить, впитывать всеми органами чувств, потому что смысл жизни и заключён в таких вот недолгих, наполненных светом чистой радости бытия мгновениях. Жаль только, оно, счастье, никогда не бывает долгим. Впрочем, природа мудра, иначе человечество давно вымерло бы, оставаясь при этом абсолютно счастливым. До самого конца.

Резко и коротко вздыхает у плеча прижавшаяся жена, фыркает за спиной ждущая своей очереди Маха, отвлекается, смотрит в сторону промелькнувшей за окном птицы ребёнок, и наваждение проходит, растворяется в мировом пространстве, добавляя скорости пролетающим нейтрино или немного, совсем чуть-чуть, согревая холодную пустоту космоса.

Роман отдаёт сына жене, Этайн устраивается на скамье у окна, распуская шнуровку платья. Пока она будет кормить Митьку, можно пообщаться с рысей — несколько дней не виделись.

Пушистая бодает его лбищем в поясницу, прижавшись, протирается вдоль бедра, самую малость не сбивая вожака с ног, и вдруг отпрыгивает, оглядывается и выходит в спальню. Удивлённый Шишагов топает следом, пытаясь догадаться, что именно Маха собирается ему показать.

В соседней комнате любимица поднимается на задние лапы, кладёт передние ему на плечи и вылизывает лицо шершавым языком. Затем опускается на четыре лапы, снова толкает головой и поворачивается задом. Припадает на задние лапы, выпячивает задницу и старательно отводит вбок куцый хвост. Оглядывается — чего возишься? Я совсем взрослая, уже можно!

Только теперь до Романа доходит, что за резкий, незнакомый запах ударил ему в ноздри, когда он поднялся по лестнице. Течка у Махи началась. Первая.

— Ёлки-моталки, — шепчет он непонятно кому. — Только этого нам и не хватало!

Треск разрываемой когтями древесины, вихрь серой шерсти, и на Романа с прицельным вниманием щурятся голубые глаза питомицы. Что-что, а чувства вожака рыся читает едва не раньше, чем человек сам их понимает. Но в этот раз ей недостаточно его отказа, она желает знать — а почему собственно?

На Шишагова обрушивается водопад воспоминаний. Не кино, конечно, четвероногая телепатка вываливает на человека волну эмоций. Первые совместные охоты, смертельная схватка с хозяином льдов, стычки со скандами и сбродниками — самые сильные совместные переживания. И поверх всего этого слоем глазури на торте — раскрывающаяся в жарком меховом пологе радость Мышки, тихое, удивлённое счастье подсунутых Савватеем бездетных женщин, и яркий, слепящий свет неудержимой страсти Этайн.

«Я тоже!» — молотом ментального посыла лупит Маха в ошалевшие от такого напора мужские мозги. Она — половозрелая самка прайда, вожак должен стать отцом её детёнышей. Прямо сейчас!

Ошеломлённый Шишагов, мотая головой, опускается на пол. Сбитый с толку ментальной атакой мозг на какое-то время зависает и отказывается работать. Правда, недолго.

Возмущённая рыся на руках вынесена из помещения и поставлена на пол. Перед усатой мордой хлопает дверь, за которой лязгает задвигающийся в пазы засов.

Маха с размаху бьёт по толстым дубовым доскам когтями, злобно фыркает и прыгает через перила — прямо на мостовую двора.

Растерянный взгляд жены и громкий, надрывный плач сына — Митьке плохо, очень плохо. Их любишь, они хорошие, а они…

Призывный рёв огромной кошки до самого утра раздаётся то с одной опушки окружающего селения леса, то с другой. Выспаться в эту ночь удалось немногим. С рассветом Маха убралась дальше в Пущу.

Толстое моховое одеяло шаг за шагом сминается под босыми ногами. Сухой сверху, внутри мох хранит запасы влаги и приятно холодит ступни. Застрявшие в нём сухие сосновые иголки пытаются колоть кожу, но такую кожу не враз проколет и железная игла. Небо над верхушками сосен светлеет, уже можно различить отдельные сучья и ветки. Из леса тянет лёгкий ветерок, пахнет сыростью, прелой хвоей и спеющей земляникой. И да, рядом с опушкой ночевала лосиная семья, следующую полянку стоит обойти, запах совсем свежий.

Через несколько минут Роман выходит к нужному месту — старый дуб растёт на самой вершине холма. Вокруг мощного ствола выступают из земли несколько гранитных валунов, серых и красных. Хорошее место для серьёзного разговора, сильное и укрытое от посторонних взглядов. Роман бросает на землю у самых корней старую, вытертую шкуру и опускается на неё сам, прижимаясь спиной к морщинистой коре.

Вдох, выдох. Толчки сердца, пульсация крови в сосудах. За спиной медленное, непрерывное движение древесных соков — от окружающей самые тонкие корешки грибницы до листьев в кроне и обратно. Лёгкий шорох раздаётся справа, в ноздри бьёт резкий запах. Шишагов, не открывая глаз, протягивает руку и чешет Маху за ухом. Влажная тёрка её языка обжигает ему щёку.

Вдох, выдох. Острое животное желание течной самки воспринимается как слепящее, яростное белое пламя, готовое испепелить любые преграды на своём пути. Однако Роман готов к этой атаке, его воля сильнее гормональной бури, бушующей в крови зверя. В сознании человека возникает картина — лежащая на лугу Маха вылизывает пару барахтающихся детёнышей. Мохнатые зверята пытаются расползаться, но материнская лапа раз за разом оказывается на пути беглецов и им приходится ковылять обратно.

— «Нужно это»? Вопрос

— Согласие, восторг, новая волна желания.

— «Ты и я» — детёныши исчезают с картинки.

Роман меняет образы. Он и Этайн. На руках женщины появляется Митька. Снова лежащая Маха, но на этот раз рядом с ней сидит самец её вида, мощный, с короткой гривой. Между Махиных лап появляются котята. Вместо самца Роман — котята исчезают.

— «Понимаешь»?

Теперь показывает рыся.

Она и Роман, детёныши. Вопрос.

Отрицание Романа.

Маха и Роман, на траве — Митька. Вопрос.

Опять отрицание. Роман перехватывает лидерство, показывает Маху, самца и детёнышей.

— «Только так».

Грусть, сожаление, печаль.

Роман отвечает — грусть, сожаление, вина — в этом мире нет самцов Махиного вида. Совсем.

Маха прижимается плечом к плечу человека, жарко дышит в ухо. Роман мимо воли вспоминает её мир: реку, такую широкую, что другого берега почти не видно. На мелководье непролазные заросли тростника, летят над водой утки, где-то в глубине тростниковой крепи хрюкают свиньи. Невысокий обрыв, поросший лозняком. Из кустов выбирается наглый мохнатый детёныш с разорванным ухом…

Дрожь пространства. Хлопок, порыв ветра, пустота рядом, и щемящая пустота внутри. Рыся ушла. Ушла туда, где живут её сородичи, туда, где появилась на свет.

Грусть, светлая и чистая грусть заполняет душу. Ощущение правильности происшедшего, растворение чувства вины перед близким существом, которое по твоей милости было лишено возможности продолжения рода. Такого выхода Роман даже не предполагал. И саднящая пустота в душе, от которой только что по живому оторвали изрядный кусок.

Шишагов выходит из транса, открывает глаза и медленно, как старик, поднимается на ноги. Поворачивается, ласково проводит ладонью по дубовой коре.

— Спасибо.

Наклоняется, поднимает с земли свой видавший виды посох, шкуру, и медленно, вслушиваясь в себя и окружающий мир, бредёт к дому.

Разглядев спускающегося к лугу мужа, Этайн отталкивает мокрую морду пёстрого бычка, отряхивает платье и поворачивается навстречу. Ромхайн подошёл, как обычно — лёгким скользящим шагом, отвёл со щеки прядь волос, легонько коснулся щеки губами. Он вообще старается при посторонних не показывать своих чувств. Потом обнял и замер, прижавшись. Она подождала несколько ударов сердца, потом закинула руки ему на шею и крепко поцеловала в губы.

— Ушла. Совсем.

— В пущу?

— Домой ушла. В свой мир.

Держась за руки, подошли к реке, сели на лежащий у воды ствол.

— Митька будет скучать, — Этайн прижимается щекой к плечу своего мужчины.

— Он поймёт. Потом.

— Может быть, — женщина заглядывает мужу в лицо, — Может быть, она ещё вернётся?

— Не знаю, — Роман улыбается беспомощной, какой-то виноватой улыбкой.

— Ты ведь мог её удержать, да?

— Мог. И как бы я потом жил?

— Я тебя люблю, Ромхайн. Сильно-сильно. Сегодня ночью мы будем с тобой вдвоём, Дима останется с мамой и отцом. А утром ты пойдёшь к своим оборотням. Собирай свою стаю и носись по лесу, пока снова не ощутишь себя целым. — Этайн улыбается, но глаза её серьёзны.

— Или пока снова не захочешь ко мне.

В этот раз их поцелуй оказался намного дольше предыдущего.

Глава 8

Романовка и окрестности

Лёгкий ветерок, по ночному прохладный, знобит тело, но вода в речке за день нагрелась, не остыла ещё — как в молоко входишь. Течение на «женском» месте слабое, дно чистенькое, песчаное. Ласка осторожно заходит в воду по грудь, потом выставляет руки вперёд и, тихонько ойкнув, отталкивается от дна. Плавает она медленно, по-собачьи перебирая руками и ногами. Так ведь она не воин, тех Роман обучает плавать быстро, вразмашку, нырять надолго, чтобы стрелами с корабля или с берега не достали. Девок этому учат только если сами пожелают.

Река медленно несёт Ласку к нижнему пруду, мягкая вода смывает с тела пот и пыль, и даже усталость, накопившаяся за день у ткацкого станка, уносится ею к плотине, чтобы упасть с высоты на неподвижное в этот час колесо и разлететься брызгами по нижнему омуту — водяному в подарок.

Вот и кладка. Девушка выбирается на нависающие над водой мостки. Ошкуренные, лишённые сучков и заноз жерди приятно пружинят под ногами. Поёживаясь и сгоняя с тела капли воды, Ласка бежит туда, где входила в воду. Вытирается ношеной рубахой, и торопливо набрасывает свежую на покрывшееся мурашками тело. Хорошо!

Отряхнув ступни от сора, Ласка натягивает постолы, перекидывает сёднешнюю рубаху через плечо, освобождает косу, до того обёрнутую вокруг головы, и спешит домой, на ходу обвивая плетёным пояском тонкую талию. Летние ночи коротки, скоро рассвет, новый день, новая работа, новая радость. Как Роман удивился, когда пришлые мастера прялку переделали, чтобы сама нить скручивала! Ниток теперь ещё больше выходит, они тоньше, а руки почти и не устают, кудель к нитке подтягивать не работа, удовольствие.

Покосившись на еле заметный в темноте пригорок, Ласка улыбается — Рудик сегодня в Замчище, на воротах. Не то сидел бы тут, последнее время рыжий взялся подсматривать, как она купается. А говорит — охраняет. Болтун! От кого в Романовке охранять? От комаров разве?

Луна за облако спряталась, между двух длинных сараев и вовсе темень, хоть глаз выколи, но это не беда, по знакомой тропке Ласка и с закрытыми глазами до дома добежит.

На раздавшийся за спиной шорох девушка оглянуться не успевает — сильные руки дёргают за косу, прижимают руки к телу, сорванная с плеча сырая рубаха укутывает голову. Юную мастерицу валят на землю, начинают бить. Удары сыплются с разных сторон. Не голыми руками бьют, молотят ремнями и палками, сильно, не жалея. Пару раз пинают под рёбра босой ногой. Больно и обидно, но Ласка не кричит — злость и несправедливость происходящего перехватили горло.

Голос запыхавшейся женщины слышен глухо, но внятно, видно, баба наклонилась к самой голове Ласки.

— Наука за науку! — и, чуть погодя, — Хватит с неё! Знай своё место, щенючка, не то без свадьбы волосья острижём!

Будто змея прошипела.

Протопали несколько пар ног — не то четверо, не то пятеро, не разобрала. Больше трёх, меньше десятка.

Переведя дыхание, Ласка подползает к сараю, встаёт, цепляясь за бревенчатую стену. Медленно, цепляясь за подворачивающиеся опоры, ковыляет домой.

Больно-то как! Твари! За что?!

Мать ещё не спит, сидит за столом, загибает пальцы, — прикидывает кормёжку на завтра. Оборачивается…

— Доченька моя… Да… как же? Что случилось? Где это ты?

Дошла до лавки, уцепилась за резную доску, села боком, осторожно, и всё равно не удержалась – втянула воздух сквозь сцепленные зубы. Похоже, на заднице живого места не осталось, теперь или стоять, или на животе лежать. Суки старые!

Взглянула в лицо матери — светец у неё сзади-сбоку, вместо глаз лишь чёрные пятна видны. Ухмыльнулась криво:

— Похоже, ученицы мои за обучение расплатились.

Мать сжала кулаки:

— Кто?

— Не видела. Голову мне накрыли. Говорила одна, но было их несколько.

Прядива подступает ближе, за подбородок поднимает дочери голову.

— Глаза целы, и шрамов не будет. Одну слышала, говоришь? Узнаешь?

Ласка пожимает плечами и снова шипит от боли.

— Голос она меняла. А только выговор не спрячешь! Сбродничиха, из тех, что Змею кланялись. Когда говорит, не разобрать, с это или ш. И бабы в возрасте все — ступают грузно, хоть и босиком. Девки, мам, так не ходят.

Прядива помогает встать, осторожно снимает рубаху, помогает дочери лечь на лавку.

— Лежи пока, я за Живой. Старой не впервой после побоев человека выхаживать, умеет.

Скрипит притворённая дверь, Ласка остаётся одна. Обида её, наконец, вызревает и прорывается слезами. Худенькие плечи, покрытые вздувшимися следами ударов, мелко вздрагивают. Чтобы не завыть волчицей, Ласка кусает губы. Обида терзает страшнее боли от побоев.

Ласка изо всех сил сжимает край лавки, ей кажется, что так боль слабее. Окошко, залитое лунным светом, сквозь слёзы видится зыбким пятном.

— За что они меня так не любят, мама?

В паре километров к югу от старого селища, на втором поверхе деревянного замка, заплакал, не просыпаясь, ухватившийся за край колыбели Митька. Тут же подхватилась с пола косматая нянька. Одним прыжком Медвежонок подлетел к детёнышу, лизнул ручку, заворчал ласково, успокаивающе — мол, здесь я, детёныш, ничего не бойся. Мальчик утих, засопел спокойнее. Брыкнул ногами, сбрасывая одеяльце, повернулся на бок и уснул крепко, здоровым сном счастливого человека.

А Ласке вдруг ни с того, ни с сего полегчало, почуяла вдруг — не одна она на белом свете, рядом не только мать, есть ещё друзья, сильные и добрые. Вскоре мать с Живой подоспели, и Бутюк с ними, конечно, увязался. Вот его баньку топить и отправили.

***

Вёдра с молоком — полные, тяжёлые, наполняющие округу запахом сытости и покоя, плотно закрывают крышками, рядами составляют на телегу. Мерин в неё запряжен ледащий, махонький, масти мышиной, а всё утренний удой не на себе тащить, отрывая руки. Удобно, и доярок меньше требуется. Оно и к лучшему, не нужны сегодня бабам чужие, лишние уши. Старшая машинально отгоняет от лица очередного овода и строго смотрит на девчонку лет десяти, что теребит подол рубашки от нетерпения — хочет быстрее новости высказать.

— Ну?

— С утра Жива с Прядивой вокруг вертелись, потом дурня в замчище послали. Тогда старшая чужачка пришла, и Романиха с ней.

— Что делали?

— Сперва долго внутри были, потом к сараям ходили, землю глядели.

— Долго?

— Не-а.

Девчонка нагибается, чешет искусанную комарами лодыжку. Женщина хмурится, но мелкая стоит дальше, чем она может дотянуться.

— Дальше говори!

— Чего говорить-то? Походили, в землю посмотрели, и назад.

— Наглядели что, как думаешь?

Мелкая улыбается от души:

— Что бы они там наглядели, когда через тот проход под утро все наши мыться бегали?

— И ты?

— Так я — первая!

Женщина немного успокаивается, подходит к девчонке и гладит её по голове:

— Умница моя. Беги, пока на кухне тебя не хватились!

Сверкая пятками на бегу, белобрысая успевает бросить:

— Прядивы нет сёдни, некому замечать-то!

В домишке Прядивы сильно пахнет травами, и не сказать, что запах этот приятен. Этайн, смотревшая в щёлку неприкрытой двери, кивает, плотно прикрывает дверь и запирает её изнутри на кованый крюк.

— На выпас побежала, к дояркам. Как ты и думала.

Айне пожимает плечами:

— Не трудно было догадаться. Давно жду подобного, не знала только, с чего они попробуют начать.

Старшая из женщин семьи поворачивается к лежащей на постели Ласке:

— Оказалось, учиться у молоденькой девки, что и замужем ещё не была, для них обиднее, чем подчиняться чужестранкам и бывшей рабыне.

Женщина вытирает распаренные руки куском полотна.

— Я думала, они попробуют Прядиву подмять. Не угадала. Оказались глупее, чем я думала. Решили взять верх силой.

Прядива, измученная бессонной ночью и тревогой за дочь, не знает, куда пристроить руки, — то мнёт край передника, то очередной раз горшочки на полке переставляет.

— Кто они-то?

— Старшие сбродничихи. — Жива, в отличие от остальных женщин, спокойна. — Они сперва среди своих порядки навели. И правильно сделали, столько баб в одном месте собралось, могло и до беды дойти.

Приёмная дочь Романа по возрасту старше всех, хотя по обычаю должна слушаться Этайн. Но тут все свои, можно не чиниться.

— Только сбродничих им мало показалось. Силу почуяли. Надо укоротить. Собрать сход, и драть солёной лозой до потери сознания прилюдно, чтоб знали своё место, сучки. После такого позора им власти над бабами не видать. На них девки пальцами показывать будут. А остальным — урок.

Айне с интересом смотрит на поморянку:

— Вот как у вас такие дела решают! Здесь не имеют понятия о цене чести, иначе всё было бы проще. Тогда… я бы вызвала каждую по очереди, начиная со старшей, и избила сама, своими руками — чтобы знали, на чьей стороне правда богов, чем вожди от прочих отличаются. Но главная среди нас — Этайн. Тебе решать, дочь.

Супруга вождя задумавшись, навивает на палец длинный золотистый локон.

— Прядива, а как разбирают такое в смыслянских родах?

— Так, это… — удивляется та, — Не бывает в смыслянских родах такого. Ведьма не допустит.

— Какая ведьма?

— Обыкновенная, лесная. Которая именем Богини за вязью приглядывает. Как ведьма рассудит, так бабы и сделают.

Этайн подходит к окошку, какое-то время смотрит на крыши Замчища.

— Решать мне, но надо ещё одного человека послушать.

— Не стоит отца в бабьи дрязги путать, — Жива бьёт себя кулаком по колену, — сами разберёмся.

— Не Романа. Бутюк, найди мне Акчея. Я в Замчище буду.

***

Старого кочевника легко узнать даже по поступи, привычные к седлу, лошадники ходят не так, как прочие остальные.

— Здоровья тебе. Что-то не так с табуном? — Гатал не то, чтобы торопился, но пришёл быстро.

— Нет. — Этайн встречает бывшего вождя сбродников стоя. — Лошади в порядке, слава Эпоне. Спросить тебя хочу.

Вождь молчит, ожидая продолжения.

— Вчера вечером избили нашу Ласку. Сильно. Многим числом, скрывая лица и не выдвинув обвинений. Я зла.

— Жаль, — мужчина убирает руки за спину и наклоняет голову к плечу, внимательно глядя на жену вождя. — Она хорошая, мастерица, как я слышал. Я сожалею об убытках, которые понёс Роман, но почему ты рассказываешь это мне?

Потому что это сделали женщины, пришедшие в наш туат вместе с тобой.— Ты хочешь требовать с семей виновных выкуп? Есть ли у тебя доказательства вины наших баб?

— Я знаю, кто это сделал, но, если они упрутся, доказать вину на суде не смогу. Суда не будет.

Промолчав, старый лошадник подошёл к бойнице, сквозь которую хорошо виден берег реки и пасущееся на лугу стадо.

— Что хочешь от меня?

— С бабами я могу разобраться и сама. Обычаев ваших не знаю. Не станет женская свара началом вражды мужчин?

Гатал вытаскивает из-за пояса плеть, которая вся, включая рукоять, мастерски сплетена из нескольких тонких сыромятных ремней, и подаёт её Этайн. Рукоятью вперёд.

— Если не будет трупов и не прибавится калек. Иначе виру придётся платить тебе.

— Постараюсь. Строптивую корову проще зарезать, чем укротить, но ведь тогда будет меньше молока.

Лёгкий, по ночному прохладный ветерок уносит к лесу «ароматы» коровьего дерьма, и на этом, отгороженном кустами лозы от основной части выпаса клочке луга можно спокойно собраться, перевести дух и переговорить без лишних ушей. Телега с молоком вечернего удоя ускрипела к нижней плотине, домашнюю работу сделают дочери. Мужья моются и готовятся вечерять, самое время прикинуть, что делать дальше.

Бабы на выпасе собрались немолодые, но ещё крепкие, привычные к тяжёлой работе и не раз прикрывавшие мужьям спины в бою. По тому, как держат себя, видно — не простые работницы, хозяйки. Основательные, привыкшие держать в руках немалые семьи, и оттого сперва думающие, и только потом берущиеся за дело. Все девятеро.

Только в этот раз разговор не задался. Старшая как раз собралась заговорить, когда из-за кустов, пущенная сильной рукой кубарем выкатилась поставленная бабами для охраны девчонка, только коса мотнулась.

— Романиха, — выдохнула самая молодая из баб.

— Угадала.

В сгустившихся сумерках пришедших разглядеть нелегко — серые силуэты на сером, глазам почти не за что зацепиться. Зато слышно хорошо.

— На моей земле моих людей бить принялись? Силу за собой почуяли, захотели свои порядки установить?

— Тебе какое дело? — не выдерживает старшая сбродничиха. — Запрись в хоромине своей, мужа своего облизывай, если он из пущи вылезти изволит, а в нашу жизнь не лезь!

У нас своя правда!

— Это какая у вас, толстожопых, правда? — приёмная дочь не выдержала, вмешалась, — соседей грабить? Ты, сука, пока вас Роман не приютил, хоть что-то сама делала? Крыса жирная!

— Завидно тебе было? Твои-то безруки стадо у соседей украсть не могли! Курва!

Сама курва, и мать твоя такая была! А отца своего…

— Есть у меня отец, отрыжка змеиная… и я к нему в род не с пустыми руками пришла! Не в драной рубахе из пущи вылезла!

— Воровка! — старшую сбродничиху тоже есть кому поддержать.

— Побираловки!

— Сыну своему тупому …

Размашистая оплеуха не дала договорить.

— Сука! — сбродничиха суёт ногтями Живе в лицо, глаза драть, но та уворачивается, второй оплеухой сбивает с головы платок и обеими руками хватает за волосы. Бабы с воем катятся по траве, пиная и царапая одна другую.

Сбродничихи бросаются помогать…

Не судба.

Первая кинувшаяся падает на землю, сбитая попавшим в челюсть ударом кулака. Женщины рода Мак Кет умеют не только со скотом возиться. Старшая сбродничиха, замахнувшись палкой на Айне, получает сначала удар левой под вздох, потом в правой в печень. Этайн перехватывает за кисти рук сразу двоих, с шагом назад выдёргивает тёток на себя. Подшаг, захват и противницы сталкиваются головами.

Креде своей врагине выворачивает руку, заставляет согнуться, бьёт коленом ноги в лицо и толкает хрипящую тётку под ноги той, что набегает на неё сбоку. Помогает споткнувшейся бабе упасть, заодно перехватывая у неё палку, и этой же палкой сильно, с размаха бьёт сначала по спине, потом по немалой заднице и пинком отправляет дальше.

Сбродничихи не сдаются. Сбитые с ног поднимаются и снова лезут в драку, но силы слишком неравны. Какое-то время на выпасе продолжается избиение, потом сбродничих, простоволосых, избитых и ободраных, лишённых опоясок, сгоняют в кучу. Предводительницу к ним за волосы подтаскивает Этайн.

С тобой я справлюсь и без мужа, Данута. — Жена вождя толкает сбродничихук товаркам и достаёт из-за пояса подаренную Гаталом плеть. — А это вам на закуску, для памяти. Встали, и пошли, ну!

Свистнул рассекаемый плетью воздух.

Битых и опозоренных сброднчих прогнали через всю Романовку, поощряя отстающих плетью, после чего разогнали по домам. Подождали немного, и двинулись к домику Прядивы — проведать Ласку, не обращая внимания на плач и вопли в домах пострадавших.

Кто бедной женщине опора и защитник? За кем ей, бедняжечке, как за каменной стеной должно быть уютно и безопасно? Батраз и сыновья его, и не только они, в этот вечер после трудового дня вместо домашнего уюта и вкусного ужина получили порцию бабьего плача, стенаний и жалоб на творимый Романихой беспредел. Растрёпанные волосы, синяки со ссадинами и рваная одежда в качестве доказательств имелись в избытке и были мужчинам предъявлены. И что? Побежали мужчины творить добро и восстанавливать справедливость?

Батраз внимательно выслушал своих жён, посмотрел на кивающих невесток, синяки рассмотрел, руки и ноги ощупал.

— Сколько их было, говоришь? Четверо? Взяли и напали, просто так?

Смекнув, что разговор сворачивает куда-то не туда, бабы заголосили ещё жалостливее, но кузнец на это только закаменел лицом.

— Чем синяки и шишки мазать помните, или мне подсказать? Утром разберёмся, что там на самом деле случилось. Позыркай на меня ещё! — Рявкнул на старшую свою жену Батраз.

И прогнал страдалиц на женскую половину.

Взошло солнце, потянулись к дому Гатала старшие сбродники. Крепкие, высокие, широкоплечие, как один, горбоносые, с сединой в усах и бородах. Длинные волосы тщательно заплетены в косы, на поясах кинжалы, о левое бедро трутся ножны длинных мечей. Подходили по одному, степенно, обнимались с хозяином и теми, кто пришёл раньше, хлопали друг друга по спинам и плечам. Когда собрались все, потянулись за хозяином в дом.

К тому времени, когда молодёжь утренние свои ритуалы закончила, уважаемые главы семей уже по домам разошлись. Повесили на стены мечи, и достали плети.

В этот день дойку коз и коров организовала Жива, весёлая и довольная. А синяк на половину лица это пустяки. Дело-то житейское!

***

Вроде и не сильно далеко от опушки звериный хутор, а Кубик под Акчеем успел вспотеть, ронял пену с удил. Всю дорогу от Замчища всадник гнал его галопом. Выбежавший на окрик Роман новость выслушал, шагая рядом с ведущим коня в поводу наездником. Сам Тора оставил в конюшне. Махнул рукой — бегом быстрее доберусь, и почти без разбега махнул через верхнюю жердь ограды.

Акчей с завистью посмотрел вслед:

— Чистый лось, — и вздохнул глубоко. Почесал заросший русыми патлами затылок. — Нехорошо завидовать, да. Но почему я не оборотень?

Конь всхрапнул, вскинул голову и тихо заржал.

— И нечего ржать, волчья пожива. Не смешно, — Акчей ткнул коня кулаком в шею, Кубик в ответ наподдал ему головой.

Прядива может поклясться — не спала, только-только поправила на дочери меховое одеяло — Ласку знобит, такое часто бывает после сильных побоев, кому знать, если не бывшей рабыне?

Так что не спала, ворон не ловила, а заметить ничего не заметила. Только на миг светлее стало в доме, и свежим воздухом от двери потянуло, а у дочкиной постели стоит Роман. А говорит — не колдун. Вроде и не врёт никогда, а как верить, если вот так, на свои очи видела, как он из ниоткуда появился?

— Как дела, красавица? Не притворяйся, слышу же, что не спишь.

Ласка открывает глаза и пытается улыбнуться обмётанными губами.

— Молчи, я и так тебя чую.

Роман берёт своей клешнёй тонкое девичье запястье, легко прижимает подушечкой безымянного пальца бьющуюся там жилку, замирает на несколько вздохов и отпускает. А Ласке хочется, чтобы дальше держал — спокойно ей, пока держит. Чудится, что вожак большой, как дом, больше дома, и надёжный, как священный валун Савватея. Когда рядом — не страшно совсем, и трясучка отпустила.

— Скоро поправишься, девонька. Не так сильно тебе и достались. Помню, меня зверь крепко подрал, так я несколько дней лежал без памяти, хорошо, убежище у меня было, вроде берлоги медвежьей — не замёрз. Один был, без Махи ещё.

Роман улыбается виновато, руками разводит.

— Ничего, очухался, как видишь. И ты через седмицу будешь как новенькая.

Вождь садится у лавки на корточки, так, что его голова оказывается почти вровень с головой Ласки.

— Прости меня, заюшка. Не разглядел, не заметил, завозился. Заблудился в своих делах. Не туда смотрел, не то выглядывал. Прости. Я исправлюсь, обещаю.

Шишагов легонько, чуть касаясь, целует девушку в лоб, встает и поворачивается к Прядиве:

— Мои где? В Замчище?

В этот раз Прядива заметила, как быстрая тень скользнула к дверям. Беззвучно открылась дверь, впуская в помещение свет и воздух, и без скрипа и стука затворилась.

Ушёл.

Собрались на холме. Здесь точно обойдётся без лишних ушей — не подобраться постороннему незаметно, даже если собаки не учуют.

Роман перед началом разговора разглядывает собравшихся. Тесть и тёща спокойны, жена и её сестрица сосредоточены и малость угрюмы, однако, как и Жива, горды собой. Его семья, уже привыкшая к тому, что всё в Романовке идёт так, как её членами заведено. Оказалось — не всё. Если бы не избитая девчонка, оно бы и на пользу — будут теперь не только к своим мыслям прислушиваться, начнут оглядываться по сторонам.

Теперь друзья. Или, вернее сказать, соратники? Как назвать, одним словом, людей, для которых пойма Сладкой речки — дом родной, а не просто место на белом свете? Роман специально никого не звал, сами пришли.

Оставивший кузницу Первак. Не один, с молодой женой. Чуть наособицу уселись сбродники: Акчей, Гатал, и, неожиданно для Романа, Дайра. И уж совсем нежданное — рядом с Живой сидит, будто всегда сидела, Фирвейн, двоюродная сестра убитого когда-то Романом скандского вождя Груфида Бездомного. Рыжая плотная тётка, всегда старавшаяся избегать не только заморского сида, но и всех его домочадцев. Впрочем, Гатала, у которого все выжившие соплеменники Бездомного оказались в рабстве сразу после гибели хорунга, она тем более не переносит. Но вот — сидит рядом, и даже не отворачивается. Что ж, время идёт, мы меняемся.

Ещё важное — сканда формально не свободна, ей ещё пару лет, не меньше, выкуп отрабатывать. Однако никто тётку не гонит, косого взгляда в её сторону не бросили.

Пожалуй, больше никого не будет, пора начинать. Вожак потягивается гибким могучим телом, легко, будто украдкой, улыбается Этайн, и снова застывает лицом.

— Плохо, дорогие мои. Я такую заразу в племени просмотрел, и из вас никто меня носом не ткнул.

Этайн смотрит на мужа, и не может сосредоточиться – за несколько дней в Пуще Рома вроде как стал выше и ещё раздался в плечах. Или это только кажется? Вот он сидит, озабоченный случившейся с близким человеком бедой, но вот чудится, что это не главное для него, а там, за заботой и суровостью, распирает мужа изнутри какая-то новая, радостная сила.

Впрочем, это может подождать, Этайн берёт себя в руки. Перед тем, как заговорить, вдыхает глубоко, будто перед прыжком в воду.

— Били Ласку жена Батраза, её дочь, невестки и старинная подруга. Батразиха с самого начала среди сбродниц верховодит. За что били? Скорее — для чего. Судя по тому, что она девочке на прощание прошипела, нестерпимо им, взрослым бабам из уважаемых семей у незамужней девчонки в ученицах ходить. Гордыня взыграла, решили поквитаться. Указали мелкой выскочке её место. То, что Ласке вождь наказал учить, не подумали. Привыкли, что в их племени бабы сами между собой свои дела решают.

Этайн пахнет молоком, ребёнком, коровами, но сильнее всего запах вины. С самого начала женщинами в поселении командует именно она. Со своими и бывшими невольницами это получилось само собой. А у сбродниц по этому поводу нашлось иное мнение. Завертелась жена, закрутилась: роды, ребёнок, хлопоты по хозяйству. Народу вокруг множество, за каждым не уследишь. А надо. Потому и остальные женщины больше в землю глядят – не помогли.

Помолчали.

— У этих женщин забавное представление о чести. Но оно есть. Значит, ими можно управлять. При правильном руководстве. — Анлуан Мак Кет строг, собран и отрешён. Он снова оказался в положении судьи. Сработал многолетний опыт беспристрастного разбора ссор и тяжб родного туатта, тесть спокоен и беспристрастен — на него смотрят боги. Его правосудие не пахнет ничем.

— После того, как их плетью и пинками опозоренных через всё селение гнали, ни одна баба или девка в Романовке их слушать не станет. И среди сбродников тоже. Кончили мы их власть. — для убедительности Жива хлопнула ладонью правой руки по кулаку левой.

Дайра, кипяток в крови, вскинулась возразить, но тяжёлая ладонь брата легла на плечо, сдавила — не позволила выскочить вперёд старших. Быть может, зря.

В степи принято — чтобы не говорить всем разом, тот, кому есть что сказать, поднимает вверх руку. В поднятом над головой Гатала кулаке зажата плеть. От лошадника пахнет потом и злостью. Не так давно он лично обещал Роману, что с его людьми проблем не будет. Получается — не сдержал слова. Так можно и лицо потерять.

Роман поворачивается к Гаталу:

— Говори, уважаемый.

— Проступок совершён женщинами из наших семей. Видимо, не всё в этих семьях идёт, как следует. Значит, это семейное, — бывший вождь выделяет это слово, — дело нужно решить внутри семей.

Гатал сгибает в руках рукоять плети, искусно связанную из множества тонких ремешков, она громко и неприятно скрипит.

— Жёны моих людей получили должное наказание. Роман. И от твоих женщин, и от своих мужей. Цену за обиду своей мастерицы назначь сам.

Вот вроде и всё. Только сканда после слов Гатала вроде пыталась привстать, но передумала. Почему?

— Фирвейн, что ты хотела сказать?

— Нет, Ромхайн. Пожалуй, в мою голову не пришли слова, достойные этого разговора.

Снова дёргается Дайра.

— Кто-нибудь ещё хочет сказать?

Молчание.

— Тогда о цене обиды.

Ласка говорила мне, что придумала новый ткацкий станок. Лучше того, что мы с ней сделали прошлый раз. Будет правильно, если оружейники помогут его построить. И да, раз уж этим женщинам так неприятно у девчонки в ученицах ходить, механических прялок им не давать. Пусть по-своему, на веретено прядут.