Логист сорок первого. Том 1

Глава 1. Тихвин

Кабинет Геннадия Борисовича пах пылью, бумагой и кофе, который остыл задолго до нашего разговора. За окном моросил ноябрьский дождь. Ветер толкал раму, и она отзывалась негромким постукиванием.

Начальник откинулся в кресле. За пятнадцать лет в компании я успел изучить все его выражения лица, включая нынешнее. Ему надоело. Спор с упрямым логистом затянулся, а в почте наверняка ждали вопросы, которые можно решить пересылкой письма подчинённым.

— Шевцевич, я всё понял. Схема интересная, но внедрять её сейчас нецелесообразно.

На столе лежала папка с двадцатью шестью страницами расчётов. Верхний лист вылез наружу и показывал край графика. После перенаправления части потока через Волхов и отказа от полупустых фур расходы снижались на семнадцать процентов. Заодно разгружались два склада, куда товар сейчас набивали под крышу.

На эти страницы ушло несколько недель и две субботы. Обе я обещал провести у матери на даче.

— Всю систему менять не нужно. Дайте провести пилот на одном направлении. Через три недели сравним расходы. Если расчёты не сойдутся, сам верну прежнюю схему.

Геннадий Борисович поморщился.

— Виктор, конец года. Отчётность идёт, проверки на носу. Отделу сейчас нужен покой, а не эксперименты.

Пальцы сжали край папки. Картон хрустнул. Пришлось разжать руку и расправить смятый угол.

— Почти треть машин уходит с недогрузом. Компания оплачивает топливо и рабочее время водителя, а половина фуры везёт воздух. Склад в Волхове простаивает, соседние забиты под крышу. Все цифры перед вами.

Палец упёрся в нужный столбец.

Геннадий Борисович туда не взглянул. Поднял кружку, сделал глоток и поставил её обратно. Кофе наверняка успел остыть и стать горьким, но начальник не поморщился. Привык.

— Я тебя услышал. Есть план на четвёртый квартал. Его утвердили наверху, и отдел будет работать по нему.

— План составляли в августе. С тех пор сменился поставщик, топливо подорожало, а объём поставок в Волхов изменился. Сейчас прежняя схема вытягивает деньги из компании.

— Решать будешь не ты.

Голос у него стал выше. Мой уже готов был сорваться следом, поэтому пришлось прикусить язык и досчитать до трёх.

— А кто? Девять лет я веду это направление. Знаю маршруты, возможности складов, почти всех водителей по именам. Решение готово. От вас требуется разрешение на один запуск.

Кружка вернулась точно в середину подставки. Вот где порядок работал без моего вмешательства.

— От тебя требуется заниматься своей работой, Шевцевич. И не лезть туда, куда тебя не звали.

Добрались.

Утверждённый план оказался удобнее расчётов. Он не задавал вопросов и не заставлял звонить наверх с объяснениями, почему принятое в августе решение к ноябрю перестало работать.

— Понятно.

Я закрыл папку.

— Что именно тебе понятно?

— Работаем по прежней схеме.

До двери оставалось два шага.

— Шевцевич.

Пришлось обернуться. Геннадий Борисович выпрямился и поправил манжету. Так он поступал перед каждым разговором, после которого проблемы почему-то появлялись у собеседника.

— Завтра зайди в отдел кадров. Напишешь заявление по собственному.

Я подождал. Может, следом прозвучит объяснение, предупреждение или хотя бы привычное «ничего личного». Геннадий Борисович молчал.

— Простите?

— Ты меня слышал. Если сотрудник не способен выполнять распоряжения руководства, нам с ним не по пути. Компания большая. Замену найдём.

Во рту пересохло. Очень хотелось подсказать, куда можно поместить план четвёртого квартала, желательно вместе с подставкой для кружки. Однако трудовая книжка лежала в отделе кадров. Забрать её без приключений представлялось разумнее.

— Хорошо. Завтра зайду.

Дверь закрылась тихо. Жаль. Один приличный хлопок хотя бы немного окупил разговор.

В коридоре тянуло кондиционером и рыбой, разогретой кем-то в микроволновке. Телефоны звонили, сотрудники таскали бумаги между кабинетами. У принтера собрались трое. Один уже открыл крышку аппарата и изучал его внутренности с лицом хирурга, которого внезапно попросили починить кофемолку.

Офис жил по знакомому распорядку. В три часа начнётся совещание. Ближе к пяти обнаружится срочная отгрузка, о которой все знали с утра. Таблицу, нужную сегодня, пришлют около семи и обязательно попросят проверить до конца рабочего дня.

Меня из этого порядка вычеркнули за пару минут.

За девять лет на направлении поздние звонки стали привычкой, а выходные превратились в предварительную договорённость, которую компания могла отменить в любой момент.

«Виктор, надо выручить».

Я выручал. Закрывал чужие дыры, звонил перевозчикам по ночам, выбивал машины и объяснял складам, почему обещанный товар снова приедет утром. Пока занимался этим молча, всё шло прекрасно. Стоило показать источник постоянных сбоев, и помехой для нормальной работы оказался я.

В своём кабинете я положил папку на стол. Возле монитора стояла фотография матери. Она улыбалась, держа в руке зелёную лейку. На заднем плане виднелась теплица, которую я собирался поправить ещё весной.

Надо позвонить. В последние месяцы наши разговоры укладывались в несколько воскресных фраз. Как здоровье, что на работе, приеду на следующих выходных. Следующие выходные безотказно превращались в следующие.

Теперь свободного времени станет больше, хотя способ его получить вышел своеобразный.

На экране оставалась таблица с расчётами. Километраж, загрузка, стоимость рейса. Семнадцать процентов экономии. Формулы я проверил дважды, а одну ночь потратил на ручную сверку накладных. Ошибки не было.

Геннадий Борисович всё равно выбрал план. План уже подписали, а мои цифры только мешали спокойно дожить до годового отчёта.

У выхода меня перехватила Лена из бухгалтерии.

— Виктор, ты куда? А совещание в три?

— Пусть сегодня совещаются самостоятельно.

Её взгляд спустился к рюкзаку.

— Ты уволился?

— Геннадий Борисович помог принять решение.

— Серьёзно?

— Завтра оформят. Быстро, удобно, без лишних согласований. Наконец в компании заработал хотя бы один процесс.

Лена прижала папку к груди.

— Виктор, я…

— Нормально всё. Работу найду.

Двери лифта открылись прежде, чем она подобрала продолжение. И хорошо. В офисных прощаниях всегда есть неловкость. Через пять минут человек возвращается за свой стол, а неделю спустя на твоём месте сидит новичок и спрашивает, где лежит степлер.

Лифт пополз вниз. В зеркальной стенке отражался мужчина сорока пяти лет. Воротник помят, лицо усталое, рюкзак висит на одном плече. Под мышкой зажата папка, которую никто не захотел читать.

Выглядел я паршиво. Зато стоял на ногах, дышал и пока располагал машиной, квартирой и остатками зарплаты. Значит, разбираться можно было по очереди.

На улице дождь усилился. Серая «Тойота» стояла под фонарём. По лобовому стеклу тянулись дорожки воды. Машина завелась с первого раза, не потребовав ни отчёта, ни утверждённого квартального плана.

Рюкзак лёг на пассажирское сиденье. Из вентиляции дохнуло прохладой, а на коврике возле коробки передач темнело пятно от утреннего кофе.

Девять лет работы закончились одним разговором и рюкзаком на соседнем сиденье. Отдел кадров завтра добавит несколько подписей, после чего процесс можно считать закрытым.

Я выехал с парковки.

Вечерний поток полз привычно. Люди возвращались домой, думали об ужине, ругались на пробки. Обычный мокрый ноябрь, каких в Петербурге хватало с избытком.

По радио сообщили курс рубля, потом ведущий заговорил об очередных санкциях. Я выключил звук. После кабинета хотелось хотя бы несколько минут послушать двигатель и шорох шин по воде.

На светофоре пришлось остановиться. Через дорогу спешили люди под зонтами. Мужчина тянул ребёнка за руку, кто-то придерживал капюшон, ветер катал по асфальту мокрый пакет. Каждый был занят своим вечером.

Загорелся зелёный.

Машины тронулись. Я тоже нажал на газ.

Впереди, возле пешеходного перехода, из бокового проезда выбиралась фура с тёмным тентом. Грязь покрывала кабину почти до дверных ручек. Длинномер закончил поворот, качнулся и покатился быстрее.

Фура не замедлилась.

Водитель фуры ударил по клаксону. Гудок накрыл шум дождя и заставил несколько водителей прижаться к обочине.

На переход вышла женщина с коляской. За ней шагали двое подростков, а чуть поодаль старик осторожно ставил палку на каждую белую полосу. Светофор разрешал им идти. На грузовик никто не смотрел.

Фура катилась прямо на переход. Передний бампер уже пересёк стоп-линию.

Руль ушёл влево. Правая нога вдавила педаль в пол.

«Тойота» прыгнула вперёд. Мотор взвыл, ведущие колёса сорвались на мокром асфальте, но через секунду поймали дорогу. Машину вынесло между длинномером и людьми.

Женщина застыла, обеими руками вцепившись в коляску. Один подросток отскочил и дёрнул товарища за куртку. Старик остановился посреди перехода.

Удар пришёлся в водительскую дверь.

Слева грохнуло. Металл вдавило внутрь, ремень перехватил грудь. Боковое стекло рассыпалось мелкой крошкой, осколки полоснули лицо. Фура протащила «Тойоту» по дороге и развернула поперёк полосы.

Перед глазами перемешались фары, асфальт и мокрое небо. Лязг железа пробивался даже сквозь звон в ушах.

Потом машина перевернулась.

Вода бежала по треснувшему лобовому стеклу. За ним серело небо.

К машине подбежали люди. Они что-то кричали, но слова слипались в гул. У перехода женщина держала коляску и наклонилась к ребёнку. Оба подростка стояли рядом. Старик уже добрался до тротуара.

Значит, успели уйти с дороги.

Я попытался вдохнуть глубже. В груди хрустнуло, воздух остановился на полпути. По подбородку потекло тёплое.

Женщина шагнула к машине. Хотелось сказать ей, чтобы не подходила, но губы только дрогнули.

Свет фонарей начал расплываться. Исчезли края стекла, затем лицо женщины превратилось в серое пятно. Оно сжалось и погасло.

Сознание вернулось рывком.

В голове звенело. Во рту стоял металлический привкус, под щекой холодил деревянный пол. Осыпавшаяся штукатурка давила на грудь.

Воздух вошёл свободно.

Я вдохнул ещё раз, осторожно. Рёбра не хрустнули. Под ними ничего не резало.

Пальцы шевельнулись не сразу. Тонкие, узкие, с грязью под ногтями. Ладонь оказалась непривычно маленькой. Рукав телогрейки был жёстким и пах дымом.

Последними в памяти остались треснувшее стекло и женщина возле коляски. Потом свет погас. По всему выходило, что я умер. Вывод неприятный, но довольно убедительный.

Разрушенный дом в эту картину не вписывался.

В дальнем углу провис потолок. Через дыру в крыше просачивался серый свет. На полу вперемешку валялись доски, кирпичи и клочья обоев. Где-то неподалёку потрескивал огонь. Ветер шевелил оборванную занавеску и забрасывал внутрь мелкий снег.

За стеной заговорили.

Сквозь стену доносились резкие немецкие слова. Один мужчина коротко рассмеялся. Другой ответил, после чего по доскам застучали сапоги.

Немцы.

Тело отреагировало раньше, чем я успел закончить мысль.

Я приподнялся на локте. Подняться получилось неожиданно легко. Плечи не налились привычной тяжестью, колени не заныли, поясница не потребовала осторожности. Даже дыхание после резкого движения не сбилось.

Мысли остались прежними, а руки, ноги и лёгкие явно принадлежали другому владельцу.

У стены висел обломок зеркала. Из него смотрел худой мальчишка лет пятнадцати. Светлые волосы прилипли ко лбу, под зелёными глазами легли тени. Щёки ввалились. Взгляд узнавался, лицо пришлось изучать заново.

Я поднял руку. Мальчишка повторил.

Сорок пять лет жизни к подобному не готовили. Очередной пробел в корпоративном обучении.

За окном открывалась улица. Напротив стоял полуразрушенный дом, дальше торчали голые деревья и покосившийся столб. На перекрёстке висела жестяная вывеска. Краска облупилась, одна буква была пробита осколком, но слово читалось.

«Тихвин».

В голове загудело сильнее, чем после удара.

Восьмое ноября 1941 года, если память не подвела. В этот день Тихвин заняли немецкие войска. Город был нужен им как железнодорожный узел, от которого зависели перевозки для Ленинграда.

На съёмочную площадку это не походило. Вокруг было слишком холодно, грязно и убедительно. Никто не стал бы разбрасывать по комнате столько настоящего битого кирпича ради мальчишки, лежавшего под штукатуркой.

В кармане телогрейки нашёлся плотный картон. Потёртая хлебная карточка с загнутым углом. На лицевой стороне сохранилась надпись:

«Дмитрий Сидоров. 15 лет».

Под именем расплылся штамп.

Дмитрий Сидоров. Значит, окружающие будут звать Митькой.

Имя ничего не открыло. Память не подкинула ни дома, ни родных, ни знакомых улиц. Чужая жизнь оставила мне тело, одежду и карточку на хлеб. Остальное предлагалось выяснять на месте, желательно до встречи с хозяевами города.

Снаружи хлопнула дверь.

Сапоги прошли по коридору. Кто-то отдал короткий приказ. Между досками скользнул луч фонаря.

Биографию пришлось отложить.

За дверью были немцы. Оконный проём выходил во внутренний двор, но его крест-накрест закрывали две доски. Стекла в раме почти не осталось. Нижняя доска держалась на ржавом гвозде, который уже наполовину вышел из дерева.

Высота была около двух метров. С такой высоты можно спрыгнуть. Подвёрнутая нога резко сократит и маршрут, и новую жизнь, поэтому сначала следовало освободить проём.

Пальцы сомкнулись на доске.

Я потянул. Гвоздь протяжно скрипнул, однако дерево осталось на месте.

Сапоги в коридоре остановились.

— Wer ist da?

Шаги направились к комнате.

Я упёрся ногой в стену и дёрнул сильнее. Руки сразу заныли. Ладонь соскользнула, занозистый край содрал кожу. Гвоздь вышел ещё на несколько миллиметров.

Дверная ручка качнулась.

Ладони легли ближе к краю. Нога упёрлась в нижний кирпич. Второй рывок получился удачнее.

Доска вылетела и глухо стукнула об пол.

Дверь распахнулась.

Луч фонаря полоснул по комнате, прошёл по обломкам и зацепил полу телогрейки. Я уже протискивался в окно. Ботинок застрял между кирпичами, тело качнулось назад. Пальцы едва удержались на раме.

Немец рявкнул совсем рядом.

Нога выдернулась. Земля ударила в колено, ладони проехались по мёрзлой грязи. Боль полоснула до локтей.

Проверять, насколько содраны ладони, времени не было.

Я вскочил и нырнул за сарай.

Внутренний двор оказался тесным. Между домом и покосившимся забором громоздились кирпичи, обломки мебели и мокрые доски. В углу стояла бочка без дна. За ней можно было спрятаться, но фонарь уже шарил по двору.

Спина вжалась в холодную стену сарая. Каждый выдох вырывался белым паром. Сердце толкалось у самого горла, содранные ладони дрожали.

Тело пятнадцатилетнего мальчишки охотно брало разгон и почти сразу требовало передышки. После окна руки стали ватными. Запас сил у нового тела оказался скудным.

Свет лёг на край бочки.

Один немец высунулся в окно, другой остался у дома. Они переговаривались и водили лучами фонарей по обломкам. Во двор выходить не спешили: сперва осматривали комнату и спорили о чём-то у рамы.

Луч скользнул обратно к дому.

За сараем виднелся проход к забору. Верхняя перекладина накренилась, возле стены валялся перевёрнутый ящик. Я подтянул его к нужному месту. Ящик скрипнул.

Со стороны дома звякнул металл.

Пришлось замереть. Воздух застрял в горле.

Кто-то выругался по-немецки. Шаги удалились.

Я встал на ящик, обеими руками ухватился за перекладину и подтянулся. Локоть едва не подломился. Перед глазами потемнело, но подбородок оказался над досками. Малый вес помогал, а сил при нём полагалось немного.

Перекладина прогнулась и выдержала.

За забором тянулся узкий проулок. Я спрыгнул, присел возле стены и подождал.

Никто не выстрелил.

По мостовой ветер гнал мокрый лист бумаги. На перекрёстке горел костёр, рядом с дощатой будкой стояли немецкие солдаты. Один курил. Второй держал винтовку поперёк груди и время от времени оглядывал улицу.

Прямой путь перекрыли. Придётся обходить дворами.

Левый ботинок пропускал воду. Носок промок, пальцы уже немели. В карманах не нашлось спичек, ножа или денег. Только хлебная карточка и чужое имя. Обувь хотя бы оставалась на ногах, хотя левый ботинок явно считал это временным соглашением.

Я двинулся вдоль стены. Ноги приходилось ставить осторожно, выбирая места без стекла и кирпичной крошки. Ветер доносил гарь и дым сырых дров. За домами лаяла собака. Немцы перекликались между постами короткими командами.

На соседней улице мелькнул фонарь.

Я прижался к стене.

Патруль прошёл метрах в тридцати. Сапоги тяжело били по мостовой, на плечах покачивались винтовки. Один солдат задержался возле проулка и повернул голову в мою сторону.

Край телогрейки оказался зажат в кулаке. Ткань натянулась, ногти упёрлись в ладонь.

Немец постоял, плюнул в снег и догнал товарища.

Ноги снова заработали. Дрожали, но пока не подводили. Короткий шаг нового тела сбивал привычный ритм. Приходилось заново подбирать скорость, дыхание и расстояние до укрытий.

В конце улицы темнела проломленная ограда. За ней начинались дворы, дальше угадывалась окраина. До прохода оставалось меньше сотни шагов.

Карточка шуршала при каждом движении.

Дмитрий Сидоров, пятнадцать лет. За первые полчаса это имя принесло неприятностей больше, чем Виктор Шевцевич получил за весь последний месяц. Сравнение было не совсем честным, но настроение позволяло.

Я поправил шапку и пошёл к ограде. Сначала требовалось выбраться из города и не замёрзнуть. Затем найти людей, которые хотя бы выслушают, прежде чем решать, немецкий я наводчик или просто идиот.

Улица вывела к перекрёстку и длинному ряду полуразрушенных домов. Фонари не работали. Темноту отодвигали костры возле немецких постов и несколько занавешенных окон, где тускло горели лампы.

Город пустовал только с первого взгляда.

У водосточной канавы лежала женщина в тёмном платке. Одна рука вытянулась вперёд, пальцы впились в снег. Лицо припорошило, а под боком застыло тёмное пятно.

Ноги остановились.

К горлу подкатила тошнота. Взгляд всё равно цеплялся за подробности. Тело пролежало здесь несколько часов, снег под ним не таял. Рядом валялась корзинка, из неё высыпались тряпки и деревянная ложка. Женщина могла выйти после комендантского часа. Могла не успеть вернуться домой. Немцам причина уже не требовалась.

Дальше у стены темнели ещё двое. Мужчина в шинели без знаков различия и мальчишка, на вид не старше двенадцати. Ветер шевелил полу шинели, обнажая мокрый снег под сапогом.

Я пошёл дальше, глядя под ноги внимательнее прежнего. Ещё один человек у стены никому бы не помог.

В домах зияли выбитые окна. Одна крыша обвалилась внутрь, на другой чернели следы пожара. Под подошвами похрустывало стекло. В воздухе смешались гарь и мокрая зола, а от сладковатого запаха приходилось дышать ртом.

В одном дворе скрипнула дверь и тут же закрылась. За соседним забором кто-то приглушённо плакал. Люди сидели в подвалах, погребах, уцелевших комнатах и ждали. Вероятно, просто следующего утра. Более дальние планы сейчас были роскошью.

Оставаться в городе нельзя. Рано или поздно меня поймает патруль, а хлебная карточка без документов едва ли принесёт пользу. Для оккупационных властей худой подросток был рабочими руками, подозрительным бродягой или лишним ртом. Ни один вариант продолжения не годился.

За восточной окраиной начинался лес.

Я свернул в проулок. До первых деревьев было километра два. Дворами можно выбраться примерно за час, если не встретить пост, не угодить в тупик и не подвернуть ногу. Слишком много условий, но другого маршрута никто не предлагал.

На небольшой площади стоял обгоревший остов машины. Возле двухэтажного дома кто-то рылся палкой в куче тряпья. Невысокий коренастый человек поднял старый валенок, осмотрел его и сунул под мышку.

По тулупу он походил на дворника. Сейчас больше смахивал на мародёра, хотя в городе с трупами на улицах каждый добывал нужное как мог.

Я собирался обойти его, но человек резко обернулся и поднял палку.

— Стой, малец. Ты чей?

Голос хрипел, злобы в нём не было.

— Ничей.

— Ничей, значит? По ночам тут немцы да покойники шастают. Ты к которым относишься?

Он подошёл ближе. Лет шестьдесят, седой, полулысый. На ногах валенки с заплатами, в свободной руке узелок. Лицо избороздили глубокие морщины, а карие глаза внимательно следили за каждым движением.

— Немец, что ли? Говори по-нашему.

— Русский я.

— А чего тогда ночью бродишь? Комендантский час. Пристрелят, потом лежи до весны. Земля мёрзлая, хоронить никто не станет.

— А вы чего бродите?

Старик усмехнулся, показав щербатый рот.

— Тимофей Михалыч я. Дворник. По должности полагается за порядком следить. Власть переменилась, а грязь осталась.

Он пошевелил палкой содержимое кучи и снова посмотрел на меня.

— Ты, гляжу, не местный? Хотя лицо знакомое. Сидоровых пацан?

В груди коротко кольнуло.

— Может, и Сидоров.

— Ты мне зубы не заговаривай. Митька ты, верно? С Песочной?

Ответа не нашлось. Молчание он понял по-своему.

— Тогда тебе здесь конец, если останешься. Немцы вчера ваших из дома выгнали. Кажись, к стенке поставили. За партизан.

Пальцы сжались, ногти вошли в ладонь. Этих людей я не знал. Не мог представить их лиц или голосов. Тело всё равно отреагировало, будто слова пришлись по старой ране.

Михалыч поправил узелок под мышкой.

— Иди на восток, в лес. Там люди Щурова стоят. Партизаны. Слышал про таких?

— Слышал.

Фамилия была знакома по истории Тихвина, но это знание мало помогало. В учебниках не печатали маршруты до лагерей и условные сигналы часовых.

— Далеко идти?

— Если по дороге, вёрст двадцать наберётся. По лесу больше. Дойдёшь ли в таких ботинках?

— Придётся.

Михалыч оглядел мои плечи и недоверчиво хмыкнул.

— Хлипкий. Ветер два раза дунет, на третий унесёт. Только выбора у тебя и правда нет. Утром немцы снова дома проверять начнут.

— А вы не уходите?

Усмешка исчезла.

— Куда мне? Дочь третью неделю кашляет. Жена от печи до кровати с трудом доходит. У дочери двое малых, младший ночами спать никому не даёт, зубы режутся. Потяну их через снег, до околицы не донесу.

Рука на узелке напряглась. Сам узелок выглядел почти пустым.

— Останетесь ждать?

— А что ещё делать? Печь топить надо. Воду носить. Живые пока, значит, дел хватает.

Он произнёс это буднично, без ожидания ответа. Затем развязал узелок и достал кусок хлеба, обёрнутый тканью.

— Бери.

— Вам нужнее.

— Не считай за меня. Считать я и сам умею. На дорогу хватит, а дома ещё краюха есть.

Хлеб был серым и чёрствым. Ткань сохранила тепло его ладони.

— Спасибо, Михалыч.

— Поблагодаришь, если дойдёшь. Иди дворами до старой бани. За ней овраг, оттуда тропа уходит в лес. Немецкий пост останется справа. Только не беги на открытом месте. Бегущему сначала стреляют вслед, а разбираются уже после.

— Понял.

— И если Щурова найдёшь, передай, что Тимофей с Песочной кланяется. Он вспомнит.

— Передам.

Михалыч завязал узелок и заковылял вдоль стены, опираясь на палку. Через несколько шагов остановился.

— Митька.

Я обернулся.

— Береги себя. Ты единственный Сидоровых остался.

Он не стал ждать ответа и скрылся за углом.

Снег повалил гуще. Хлеб в руке был твёрдым почти как кирпич. Есть такой хлеб было сомнительное удовольствие, но выбросить его в нынешней обстановке мог только человек с запасным ужином.

Свёрток отправился за пазуху. До партизан оставался долгий путь. Пока следовало найти старую баню и миновать пост.

На окраине дома стояли реже. Заборы покосились, кое-где от сгоревших изб сохранились одни печные трубы. Снег забивался за воротник и таял на шее. В левом ботинке хлюпала вода. Пальцы в нём почти не чувствовались.

Баня нашлась за последним рядом домов. Приземистое строение лишилось половины крыши, у задней стены намело сугроб. Дальше уходил заросший кустарником овраг. Тропу выдавали неглубокие следы в снегу и свежий излом на ветке.

Я спустился вниз.

Ветер здесь почти не чувствовался, зато снег доходил до колен. Каждую ногу приходилось вытаскивать с усилием. Колени мелко дрожали. Стоило резко поднять голову, и взгляд вело в сторону.

Хлеб упирался в грудь твёрдым краем. Желудок требовал распаковать его немедленно, но запас лучше было разделить хотя бы на два приёма. Сначала нужно отойти от города и найти укрытие.

Овраг закончился у поля.

До леса оставалось метров триста открытого пространства. Снег лежал ровно, вокруг не было ни канавы, ни куста. Любого человека на нём увидят издалека.

Я присел возле склона.

Позади, над городом, мерцали костры. У дороги справа двигался фонарь. Дальний край поля упирался в густой ельник, там тьма была плотнее.

Если идти по прямой, пост окажется почти сбоку. Косой маршрут добавлял несколько десятков метров, зато уводил дальше от дороги.

Мороз уже забирался под телогрейку. Ждать полной безопасности можно до утра. Правда, утром из оврага пришлось бы вынимать замёрзшего и очень предусмотрительного мальчика.

Я выбрался на поле и пошёл к ельнику.

Не бегом. Михалыч предупредил правильно. Ровный шаг меньше привлекает внимание, а в случае окрика оставляет хотя бы секунду на решение.

Снег скрипел под ботинками. Пар от дыхания застилал взгляд. Хотелось обернуться, но если постоянно оглядываться, часовой скорее заметит, что я прячусь.

До деревьев осталось с полсотни метров. Потом двадцать.

Я проскользнул под ветви первой ели и привалился плечом к стволу. Лёгкие горели, колени подламывались. Поле за спиной лежало пустым. Никто не кричал, по веткам не застучали пули.

Первый открытый участок остался позади.

Под елями почти не было ветра, однако холод всё равно пробирался глубже, к телу. От земли тянуло прелой листвой, смолой и сыростью. Тяжёлые ветви нависали над снегом, образуя тёмные укрытия.

Оставаться рядом с окраиной нельзя. Патрули могли проверять лес, а мой след начинался прямо у поля и дальше шёл без особых загадок.

Я двинулся на восток.

До лагеря при таком темпе идти предстояло не меньше суток. Из-за промокшей ноги времени оставалось всё меньше, а пустой желудок лишал сил. На прежней работе маршрут с таким набором рисков закрыли бы до устранения замечаний. Здесь не было ни запасной обуви, ни транспорта, ни человека, которому можно подать заявку.

Примерно через час ноги начали цепляться одна за другую. Дважды я проваливался в снег по пояс. Возле поваленного дерева ботинок застрял между корней, и лодыжку обожгло болью. Несколько десятков шагов пришлось хромать, пока сустав не перестал напоминать о себе при каждом движении.

Пальцы рук почти не сгибались. Мокрая шапка липла ко лбу. Дальше тело могло просто выключиться, не дожидаясь моего решения.

Пришлось искать место для ночлега.

Подходящая ель росла возле небольшой ложбины. Нижние ветви лежали на земле и отсекали ветер. Под ними снега было меньше, а с одной стороны корни образовали неглубокую стенку.

Сухие сучья ломались с тихим треском. Я уложил их на землю, сверху набросал лапник и продавил ветви коленями. Потом добавил второй слой под спину. Руки сами распределяли лапы плотнее в середине и тоньше по краям. Там, где придётся лежать всем весом, экономить материал было глупо. Многолетняя привычка раскладывать всё по местам хотя бы здесь пригодилась.

Лежанка получилась кривая, колючая, но довольно сухая. В гостинице такая никого не устроила бы, а для ночи в ноябрьском лесу она годилась.

Хлеб пришлось ломать обеими руками. Кусок размером с палец отправился в рот. Мякиш не жевался, поэтому я держал его за щекой, пока слюна не размочила корку. Вкус почти не чувствовался. Желудок отозвался спазмом и потребовал продолжения.

Остаток снова отправился за пазуху. Если оставить часть на утро, днём появится хоть какой-то резерв. Расчёт держался на том, что утром я смогу встать. Проверять это условие раньше времени не хотелось.

Темнота опустилась быстро. Ветер раскачивал верхушки деревьев, над головой ходил низкий гул. Иногда в глубине леса ломалась ветка. Тогда дыхание замирало, а пальцы тянулись к подобранной палке, заменявшей всё доступное вооружение.

В городе за стенами домов оставались люди. Здесь были только деревья и собственные мысли. Без людей вокруг они полезли сами.

Часов около трёх в голове заговорил знакомый голос.

«Зачем подставился под грузовик? Ехал бы домой. Заказал бы еду, позвонил матери, утром начал искать работу. Нет, понадобилось кого-то спасать. Теперь сидишь под ёлкой в чужом теле».

Раньше этот голос появлялся перед важными отчётами. Терпеливо перечислял все причины, по которым расчёты не примут, проект провалится, а я выставлю себя идиотом.

Теперь для жалоб у него накопился материал посерьёзнее.

«Ты даже винтовку нормально держать не умеешь. Ты логист. Всю жизнь перекладывал грузы из одной таблицы в другую. Что ты сделаешь против немцев? Нарисуешь им график?»

Спорить с собой посреди ночного леса было бессмысленно. Голос верно оценивал мои боевые навыки. С остальным можно разобраться, если доживу до утра.

Пока требовалось сохранить тепло. Для этого следовало меньше двигаться, держать ноги вместе и не проваливаться в глубокий сон.

«А партизаны? Решил, что они сразу обрадуются мальчишке без документов? В лучшем случае свяжут. В худшем сэкономят верёвку».

Замечание было разумным.

Я растёр пальцы, поправил шапку и подгрёб лапник к боку, откуда тянуло холодом. Если утром меня примут за шпиона, объясняться придётся уже с конкретными людьми. До этого момента оставалось несколько часов мороза, и сначала нужно было справиться с ними.

Сон накатывал короткими провалами. Голова клонилась к коленям, затем треск ветки выдёргивал обратно. Иногда казалось, что над лесом светлеет, но между еловыми лапами оставалась та же чернота.

Утро началось со скрипа снега.

Глаза открылись не сразу. Ресницы слиплись от инея, лицо почти не чувствовало холода.

Перед укрытием стояли двое в белых маскхалатах. Следы за их спинами уходили между деревьями ровной цепочкой. Один держал винтовку у груди. Второй направил ствол мне в лоб, а указательный палец уже лежал на спусковой скобе.

— Кто ты такой, малец?

Глава 2. Под стволом

Холодный срез ствола упирался в кожу над правой бровью. Моргать приходилось осторожно: ресницы слиплись от инея.

Винтовку держал коренастый мужчина. Из-под капюшона выбились короткие тёмные волосы, в щетине застряли крупинки снега. Второй стоял чуть сбоку. Высокий, широкоплечий, с длинными руками. Маскхалаты поверх ватников почти растворяли обоих среди елей.

Говорили по-русски. В руках у обоих были трёхлинейки, на одежде не виднелось немецких знаков. Михалыч отправил меня к людям в лесу, но от правильного языка пуля мягче не становилась.

— Дмитрий Сидоров, — выговорил я. Горло за ночь промёрзло до хрипа. — С Песочной улицы.

Высокий оглядел лапник подо мной.

— Сидоров, значит. А ночуешь чего здесь? Дома места не хватило?

— Дома больше нет. Немцы людей выгоняют. Тимофей Михалыч велел идти на восток, к своим.

Имя дворника подействовало. Высокий переглянулся с напарником, хотя винтовка от моего лба не отошла.

— Тимофей с Песочной?

— Он самый. Просил передать поклон.

Высокий присел. На пальцах темнели старые шрамы, под ногтями въелась древесная пыль пополам с грязью. Такими руками либо строили, либо ломали построенное. В нынешнее время, вероятно, приходилось совмещать.

— Сидоровых я знал. Мать твою как звали?

В хлебной карточке были имя, возраст и улица. О родственниках она ничего не сообщала.

— Не помню.

— Мать родную?

— Дом разбило. Головой приложило. После этого многое пропало.

Коренастый отвёл ствол на несколько сантиметров. Палец возле спуска остался.

— Удобно устроился, — сказал высокий. — Спросили неприятное, и память сразу отдыхать легла.

— Она без моего разрешения.

— А язык, гляжу, заработал. Раньше из Митьки Сидорова слово клещами тянули.

Тут крыть было нечем.

Я ухватился за ствол ели и поднялся. Левая нога подломилась, пришлось навалиться плечом на кору. Ступня в мокром ботинке почти онемела.

Высокий тоже встал.

— Павел Сурин. Для своих дядя Паша. Это Фёдор. Пойдёшь с нами. Иван Семёнович решит, кто ты и что с тобой делать. Дёрнешься, Фёдор тебя уложит. Я даже выругаться не успею.

Фёдор коротко кивнул. Судя по его лицу, последняя часть инструкции не требовала обсуждения.

Паша пошёл первым, меня поставили следом. Фёдор замкнул цепочку. Ведущий выбирал дорогу, задний присматривал за задержанным. Схема разумная. Жаль, роль груза досталась мне.

Снег похрустывал под подошвами. Ветви царапали телогрейку, сыпали за воротник колючую ледяную крупу. Паша часто оглядывался. Фёдор двигался тише, чем позволяли его рост и широкие плечи. Шагов не было слышно, но присутствие Фёдора ощущалось за спиной.

Лес вскоре поредел, и впереди засерела просека.

Между стволами блеснул металл.

Солнце скрыли тучи, поэтому короткая вспышка сразу бросилась в глаза. Через секунду ветер принёс обрывок чужой фразы.

Я замер.

— Погоди.

Паша обернулся, уже хмурясь.

— Что опять?

— На просеке кто-то есть.

Фёдор поднял винтовку и подался вперёд. Несколько секунд смотрел сквозь ветви, потом рубанул ладонью вниз.

— Немцы. Ложись.

Мы нырнули под поваленные ели. Лапник хлестнул по лицу. Мёрзлая ветка упёрлась между лопатками, другая впилась в щёку. Я перевернулся на бок и прижался к земле.

По насту заскрипели сапоги. Следом донеслись голоса.

Немцев было трое. Один ворчал громко, срываясь почти на крик. Второй отвечал лениво. Большую часть слов уносил ветер, зато «kalt» прозвучало отчётливо. Холодно человеку. Вот ведь неожиданность в ноябрьском русском лесу.

Сапоги прошли шагах в десяти.

Горло защекотало. Кашель уже рвался наружу. Рукав прижался ко рту, воздух пришлось тянуть через нос маленькими порциями. Глаза заслезились.

С еловой лапы за воротник ссыпался снег.

Немцы остановились.

Сердце ударило о рёбра. Паша лежал впереди, уткнувшись подбородком в рукав. Фёдор держал просеку под прицелом. Его большой палец медленно сдвинулся по ложе.

Голоса стихли. Один солдат кашлянул совсем близко.

Затем снег снова заскрипел. Шаги удалялись без спешки, пока лес не проглотил их окончательно.

Фёдор приподнял голову. Подождал, прислушался и только тогда махнул нам.

Паша выбрался из-под ветвей и стряхнул снег с рукава.

— Глазастый.

— Блестело.

— Мне не блестело.

— Вам ветка мешала.

Он покосился на меня.

— Ещё скажи, что место я выбрал неправильно.

— Место хорошее. Ветка плохая.

У Паши дёрнулся уголок рта.

— Шагай уже.

Следующие полчаса он водил нас среди одинаковых елей. Обошёл замёрзший ручей, пролез под буреломом, дважды сменил направление возле ничем не примечательных пней. Скоро восток, город и просека перемешались окончательно.

Снег быстро засыпал следы. Кусты смыкались за спиной, а дерево, которое могло стать ориентиром, через десяток шагов переставало отличаться от соседних. Для нормального маршрута не хватало карты, компаса и человека, способного объяснить, где мы находимся. Паша знал, где мы находимся, но делиться этим не собирался.

Возле толстой ели он остановился и постучал костяшками по коре. Сначала один раз, затем ещё два.

Из кустов справа ответили таким же стуком.

— Идём, — сказал Паша.

Дым показался раньше лагеря. Тонкая сизая полоса тянулась под ветвями и распадалась между стволами. Потом на склоне проступили крыши землянок, прикрытые лапником. Тропинки петляли между кустами и сугробами, поэтому случайный путник прошёл бы рядом и ничего не заметил.

У самой большой землянки Паша откинул плащ-палатку.

— Внутрь.

За низким входом горела керосиновая лампа. На столе лежала карта с карандашными пометками, рядом стояла кружка. Воздух пропитался махоркой и сырой землёй.

За столом сидел высокий, почти лысый мужчина. Морщины сходились к переносице, серые глаза задержались сперва на лице, потом на мокрых ботинках. Осмотр занял несколько секунд, но за это время захотелось выпрямиться и перестать стучать зубами.

— Кого привели?

— Под елью сидел, Иван Семёнович, — ответил Паша. — Назвался Митькой Сидоровым. Говорит, Тимофей послал.

Щуров положил карандаш.

— Обыщите.

Фёдор подошёл сзади. Проверил карманы, провёл ладонями по подкладке телогрейки, ощупал пояс и ворот. Делал аккуратно, без тычков. На стол легли карточка и хлеб в тряпице. Больше выкладывать было нечего.

Щуров поднёс карточку к лампе.

— Дмитрий Сидоров. Пятнадцать лет. Тимофей жив?

— Вчера был жив. Велел кланяться.

— Кланяться он любит. Про Тимофея потом. Сначала рассказывай, что видел в городе.

Я начал с немецких постов. Будка на перекрёстке, костёр, солдаты у дороги. Потом рассказал о патруле, разрушенных домах и телах у канавы. Голос несколько раз садился, приходилось облизывать пересохшие губы.

Щуров слушал молча, пока я не закончил рассказ о первом посте.

— Сколько человек?

— Троих видел. Один у будки, двое возле огня.

— Чем вооружены?

— Винтовки. У одного автомат покороче.

— Дальше.

— На соседней улице прошёл патруль. Тоже трое.

— Откуда шли?

Я показал направление рукой.

— От площади к окраине. Возле проулка один задержался, потом они свернули.

— Когда вернулись?

— Не знаю. Видел их один раз.

Щуров кивнул и постучал ногтем по карточке.

— Семью искал?

— Нет.

— Мать твою как звали?

Щуров спросил без нажима, но отвечать от этого легче не стало.

— Не помню.

Паша зашевелился у входа.

— В лесу то же пел. Родных забыл, а Тимофея назвал без запинки.

— Фёдор? — спросил Щуров.

Фёдор переступил, пригладив рукав ватника.

— Для лазутчика больно неказисто подготовлен. Ночевал под елью, ботинок мокрый. Хлеб не съел, хотя живот пустой.

— Откуда знаешь про живот?

— Он на хлеб смотрит.

Щуров перевёл глаза на свёрток. Желудок, решив поддержать обвинение, громко заурчал.

— Убедительно, — сказал командир. — Три дня побудешь под присмотром. Из низины не выходить. Оружие не брать. В хозяйство без спроса не лезть. Дадут работу, сделаешь. Сам себе занятий не ищи. Ясно?

— Ясно.

— Калищев!

Плащ-палатка качнулась. Вошёл мужчина в очках. Короткие тёмные волосы были аккуратно зачёсаны, хотя шапка испортила старания. Из нагрудного кармана свисала цепочка часов.

— Пётр Владимирович, забери мальца. Накорми, выдай сухие портянки. Ботинки поставь к печке, только не спали.

— Постараюсь сохранить и ботинки, и владельца.

— Владельца в первую очередь. Других ботинок у нас тоже нет.

Калищев поманил меня за собой.

В его землянке вдоль стен тянулись нары. Лапник прикрыли старыми одеялами, возле железной печки сохли рукавицы. На крышке тихо постукивал котелок.

Калищев налил кашу в жестяную миску и сунул мне ложку.

Пар обжёг лицо. Первая ложка пшённой каши обожгла язык, но рука тут же потянулась за второй. Жидкая каша отдавала дымом. Желудок сжался так резко, что ложку пришлось положить.

— Медленнее, — сказал Калищев. — После голода быстро есть вредно.

— Уже заметил.

— Практика иногда убеждает лучше учителя.

Он осмотрел ботинки. Надавил пальцем на размокшую кожу, заглянул внутрь и вздохнул.

— До весны не доживут.

— Я тоже пока не уверен.

— Тогда у вас честное соревнование.

Калищев поставил ботинки на щепки возле печки и проследил, чтобы я не сунул ноги к горячему железу.

— Отогревай постепенно. Иначе распухнут.

Пальцы ног побелели и сморщились от воды. Сухая ткань тёрла кожу, каждое движение отзывалось покалыванием. Портянки пришлось перемотать дважды. С первой попытки под пяткой собралась складка.

Калищев наблюдал поверх очков.

— Ровнее. Через час эта складка снимет кожу.

Третья попытка его устроила.

— Ложись к стене. Одеяло одно на двоих, но сосед пока в разведке. Пользуйся служебным положением.

Голова коснулась свёрнутой телогрейки. Дальше землянка исчезла.

Разбудили в сумерках. Калищев потряс меня за плечо и подал миску.

— Поешь.

Каша стала жиже: в котле прибавилось воды, а пшена не прибавилось. Организм подобные тонкости обсуждать отказался и принял всё до последней ложки.

— Теперь спи, — сказал Калищев. — Завтра с тебя уже спросят.

Спросили до рассвета.

Фёдор стоял над нарами, держа мою телогрейку.

— Подъём. Работа есть.

Остальные спали. У печки кто-то выставил босую пятку из-под одеяла, но тепло до неё почти не доходило. Я натянул сухие портянки, влез в ботинки и поднялся. Поясницу тянуло после твёрдых нар, плечи ныли. Колени ждали привычной боли, однако промолчали. К новому телу предстояло привыкать долго.

На улице мороз сразу ухватил щёки. Фёдор привёл меня за кухонную землянку. Под лапником лежали чурбаки, в пне торчал топор.

— К вечеру вернётся разведка. Наколи дров. Крупные отдельно, щепу на растопку. Всё перенесёшь под навес.

— Сколько нужно?

— Сколько успеешь.

— Очень точная норма.

— Топор уточнит.

Фёдор ушёл.

Рукоять оказалась толще, чем хотелось. Первый удар скользнул по краю чурбака, лезвие с сухим звоном вошло в снег. Второй пришёлся ближе к середине. Полено раскололось, половинки отлетели в разные стороны.

Через десяток ударов ладони нагрелись. Ещё через два десятка кожу начало щипать. Плечи забились, дыхание рвалось короткими толчками.

Молодое тело легко поднялось с постели и быстро освоилось с непривычной работой. А вот силы в комплект, похоже, не положили.

Я опёрся на топорище и осмотрел площадку. Чурбаки лежали где попало, за каждым приходилось наклоняться и разворачиваться. Щепки тонули в снегу. Половина сил уходила на беготню вокруг пня, а не на колку.

Снег перед поленницей утрамбовал каблуками. Крупные чурбаки сложил слева, мелкие придвинул к правой ноге. Готовые поленья бросал за спину на расстеленную ветошь, щепу отправлял в корзину. Когда всё оказалось на своих местах, руки сами поймали ритм.

Так работал любой приличный склад. Нужное лежит в зоне одного движения, готовое не мешается под ногами. Таблицу тут открыть было негде, зато порядок прекрасно обходился без компьютера.

К полудню возле пня выросла куча. Ладони покрылись пузырями, один лопнул, и ободранная кожа прилипла к рукояти. При каждом замахе кожу тянуло.

Дрова пришлось носить небольшими охапками. За кухней нашёлся навес, который Фёдор называл дровником. Сухие поленья лежали в глубине, у входа громоздились сырые. Щепа перемешалась с корой и снегом.

На третьем заходе я не выдержал.

Мокрые поленья перенёс к задней стенке, сухие сложил ближе к проходу. Щепу связал полоской лыка, кору выгреб сапогом наружу.

— Кто разрешил?

Паша заслонил вход.

— Фёдор поручил дрова.

— Он поручил принести. Про перестановку не говорил.

— Сухое лежало за мокрым.

— Я знаю, где оно лежало.

— Тогда зачем положили так?

Паша прищурился.

— Малец, ты давно в отряде?

— Со вчерашнего вечера.

— А ведёшь себя, будто мы без тебя три года не знали, с какого конца полено брать.

Он заглянул внутрь. Несколько секунд рассматривал сложенные дрова, потом вытащил связку щепы.

— Эту заберу.

— Берите.

— Разрешения я не спрашивал.

Паша ушёл к кухне, зажав связку под мышкой.

Дровник он не разобрал обратно, но предупреждение прозвучало достаточно внятно. Фёдор поручил мне поленья. Остальной лагерь пока справлялся без внешнего управления.

За обедом рядом пристроился рыжий парень с веснушками. На вид мой ровесник, только ниже и уже в плечах. Волосы выбивались из-под шапки, рука с ложкой мелко дрожала.

— Ты новенький? Я Саша. Тищенко. Меня из Тихвина вывели, когда наши уходили. Ты правда ночью один шёл? А немцев много видел? Фёдор тебя допрашивал?

— Каша остынет.

Саша опустил глаза в миску, проглотил ложку каши и заговорил снова:

— У меня сестра в городе осталась. Таня. Ей одной нельзя, она маленькая. Ты своих искал?

Пальцы нащупали за пазухой свёрток Михалыча. Хлеб затвердел ещё сильнее. Я разломил его, выбрал кусок побольше и протянул Саше.

— Держи.

Он уставился на хлеб.

— А ты?

— Мне хватит.

— Ты же тоже голодный.

— Поэтому не спорь, пока я не передумал.

Саша взял кусок обеими руками. Откусил с краю и стал жевать медленно, хотя кадык сразу дёрнулся.

— Спасибо.

— Ешь.

— Паша бы не дал.

— Паша делится замечаниями. Видимо, считает их питательными.

Саша фыркнул и едва не подавился кашей.

— Он на всех наступает.

— Длинные ноги. Девать некуда.

Рыжий улыбнулся и спрятал остаток хлеба за пазуху. Половину оставил на потом. Значит, голова у него работала даже рядом с едой.

К вечеру пальцы почти перестали сгибаться. Я сидел на чурбаке у дровника и осторожно отдирал от ладони прилипшую щепку.

Рядом остановился Фёдор.

— Руки.

— При мне.

— Покажи.

Ладони пришлось развернуть. Фёдор присел, провёл пальцем возле лопнувшего пузыря и достал из кармана свёрнутую тряпицу.

— Грязью не трогай.

Он разорвал ткань на полосы и одну протянул мне.

— Обмотай.

— Завтра пройдёт.

— Завтра топор выронишь.

— Можно левой рукой.

Фёдор посмотрел на обе ладони.

— Левой тоже выронишь.

Тут спорить было трудно. Ткань пахла дымом и хозяйственным мылом. Узел никак не затягивался, пальцы слушались плохо. Фёдор молча забрал конец полосы, закрепил её на запястье и только после этого поднялся.

Через несколько минут появился Калищев. Он нёс жестяную кружку, прикрыв ладонью верх, чтобы не расплескать.

— Пей. Брусничный лист.

Вода была горячей, терпкой. Кружка прогревала ладони через повязки. После дыма и жидкой каши кислый привкус казался роскошью, доступной только руководящему составу.

Калищев сел на соседний чурбак.

— Фёдор сказал, ты дровник перестроил.

— Слишком громко сказано. Поменял местами мокрое и сухое.

— Для Паши этого достаточно.

— Уже объяснил.

— Он до войны плотничал. Если переставить его молоток на полметра, заметит через неделю и вспомнит каждого, кто проходил рядом.

— Полезное качество.

— Пока не трогаешь молоток.

Сверху по склону прошёл часовой. Снег скрипел ровно, затем шаги удалились за землянки.

Калищев снял очки и протёр стёкла краем рукава.

— Спрашивай.

— О чём?

— С утра смотришь по сторонам и считаешь людей. Значит, вопросы есть.

— Щуров сказал новичкам в планы не лезть.

— Хорошо сказал.

— Поэтому подожду.

Калищев водрузил очки на нос.

— Я отвечаю за разведку. Щуров решает, кого и куда отправлять. Тебе пока положено знать расположение кухни, нар и отхожего места. Последнее особенно важно, если съешь кашу слишком быстро.

— С кухней и нарами уже разобрался.

— Способный ученик.

Он поднялся, отряхнул полы шинели и забрал пустую кружку.

— И в хозяйственный навес без Паши не ходи. Дрова тебе поручили. За остальное он отвечает.

— Запомнил.

— Хотелось бы верить.

Калищев направился к штабной землянке.

До нар оставалось пройти мимо кухни. На снег возле хозяйственного навеса падали редкие капли. Одна ударила у носка ботинка и оставила тёмную точку.

Я поднял голову.

Дымовая труба выходила почти у края крыши. Снег возле неё подтаял, вода протекала между жердями и стекала на мешки. Нижний мешок уже потемнел. Под ним расползалась лужа.

У ближней стены навеса хранились продукты. На верхней полке лежали бинты и коробки с лекарствами. Запасную одежду отделяла грубая перегородка. Ящики с патронами Паша держал под дальним скатом, где крыша оставалась сухой.

— Дядя Паша!

Ответа не последовало.

Позвал ещё раз, громче. Где-то хлопнула дверца печки. Из землянки донёсся смех, но к навесу никто не вышел.

Приказ Щурова помнился хорошо. Предупреждение Калищева прозвучало несколько минут назад. Даже Паша успел провести отдельную воспитательную работу.

Вода продолжала капать.

Я притащил две доски. Первая легла криво и качнулась, пришлось подложить под край щепку. Мешок тянул руки вниз. Мокрая ткань холодила пальцы через повязку. Лишь с третьей попытки мешок удалось поднять на настил.

Второй мешок перенёс следом. Бинты отправил на верхнюю полку. Коробку с лекарствами поставил рядом.

Теперь можно было уйти.

Поднятым припасам вода уже не угрожала. Оставалось разыскать Пашу и показать мокрые мешки. В сорок пять лет я именно так и поступил бы. Позвал ответственного, передал проблему, получил подпись.

Пятнадцатилетние руки уже поднимали с прохода пустое ведро.

Сухари лежали среди мешочков с крупой. Печные тряпки валялись рядом с бинтами, а на запасную одежду навалили хворост. Утром кто-нибудь полезет сюда в темноте, зацепит полку и свалит половину добра на мокрый пол.

Паша велел не переделывать дровник. Хорошо. Весь лагерь мне всё равно не переделать.

Если утром Щуров увидит сухие припасы и свободный проход, польза станет заметна без лишних разговоров. До сих пор от меня были одни расходы: две миски каши, сухие портянки и место на нарах.

Пустые вёдра поставил у выхода. Крупу собрал у одной стены. Бинты и лекарства разложил на верхней полке, одежду отодвинул под сухой скат.

На горловинах мешков висели тонкие шнуры. Узлы затянулись от сырости и не поддавались ногтям.

Нижний шов первого мешка промок насквозь. Тёмное пятно медленно ползло вверх. Пшено надо было пересыпать, пока вода не добралась внутрь.

Я дёрнул узел зубами. Шнур впился в губу, но даже не сдвинулся.

Среди щепок нашёлся нож. Лезвие было щербатым, рукоять засалилась от долгой работы. Металл холодил пальцы. Под шнур удалось подсунуть только самый кончик.

Волокна лопнули с тихим треском.

Горловина раскрылась. Пшено сверху оставалось сухим. Я зачерпнул ладонью, добрался до нижнего слоя. Сырости не было, но ждать её появления не стоило.

Рядом лежал пустой мешок. Пшено пересыпалось с мягким шорохом, оседая вокруг ног мелкой пылью. Пришлось несколько раз остановиться и поправить горловину. Новые руки не умели держать мешок так, как требовал опыт.

Со вторым мешком вышло быстрее. На натянутом участке шнур лопнул после двух движений ножом. Новые узлы затянул насколько позволяли забинтованные пальцы.

Проход освободился. Под настилом блестела вода, но продукты стояли на досках. Ничто больше не могло свалиться с полок от случайного толчка.

В навесе наконец появился порядок.

Я отступил, прикинул расстояние до выхода и сразу заметил ошибку. Пустые вёдра перекрывали край прохода. Переставил их ещё раз.

За спиной скрипнул снег.

— Ты чего наделал?

Паша стоял у входа. Слова прозвучали тихо, что оказалось хуже крика.

Его взгляд прошёлся по полкам и остановился на обрезках шнура. Паша нагнулся, поднял один и медленно распрямился.

— Фёдор!

На зов пришли быстро. Фёдор заглянул внутрь, посмотрел на мешки, потом на нож у моей ноги.

— Позови Ивана Семёновича, — сказал Паша.

Фёдор ушёл без вопросов.

— Крыша протекла, — начал я. — Под мешки уже затекала вода.

— Вижу.

— Бинты тоже намокали. Я их поднял.

— Это тоже вижу. Зачем остальное трогал?

— Освободил проход.

Паша показал обрезанный шнур.

— А это для прохода мешало?

— Нижний шов промок. Нужно было проверить крупу.

— Нужно было меня найти.

— Пока искал бы, вода дошла бы внутрь.

— Мешок поднял и ищи. Чего проще?

Ответ нашёлся сразу, но произносить его не стоило. Паша и без подсказки понимал, что я решил сделать лучше.

Щуров пришёл с лампой. Поставил её на ящик, осмотрел мокрый настил и потрогал край мешка.

— Сначала по порядку. Когда заметил воду?

— После разговора с Калищевым.

— Пашу звал?

— Дважды.

— Потом?

— Поднял мешки на доски. Перенёс бинты и лекарства.

— На этом вода им уже не угрожала?

— Не угрожала.

Щуров повернул голову к переставленным запасам.

— Остальное зачем?

— Здесь всё лежало вперемешку. Утром было бы проще брать.

— Кому проще?

Я посмотрел на Пашу.

— Всем.

Паша сунул командиру обрезок.

— Вот мои метки. После пересчёта завязываю горловины по-разному. Двойной узел значит полный мешок. Петля значит вскрытый. Если узел повреждён, кто-то лазил без меня. Сейчас от меток одни хвосты.

— Я об этом не знал.

— Так тебя сюда и не ставили!

Щуров поднял ладонь. Паша замолчал и отвернулся к стене.

— Ты правильно убрал припасы из воды, — сказал командир. — Дальше полез зря. За запас отвечает Паша. Теперь он не знает, какие мешки открывали и сколько в них было до твоей перестановки.

— Понял.

— Надеюсь. До рассвета пересчитаете всё заново. Запишете остатки и места хранения. После каждой выдачи отмечайте, кто что взял и сколько. Фёдор побудет рядом.

Фёдор к этому времени вернулся и встал у входа.

Через несколько минут Калищев принёс огрызок карандаша, бумагу и свечу в жестяной плошке. Очки сидели криво, волосы торчали на затылке.

— Говорил же, не ходи без Паши.

— Вы оказались убедительны с опозданием.

— Некоторые знания доходят только через ночное дежурство.

Он поставил свечу на ящик.

— Бумагу утром верни. Её у нас меньше, чем желающих вести учёт.

Паша дождался, пока он уйдёт, и начал диктовать:

— Пшено. Два полных мешка. Один пересыпан в запасной.

Карандаш царапал шершавый лист. Грифель несколько раз цеплялся за волокна и оставлял серые крошки.

— Бинты, шесть свёртков. Йод, две бутылки. Одежда запасная…

— Какая именно?

— Записывай отдельно. Шинели две. Одна рваная у плеча. Рубахи четыре.

Пришлось перевернуть лист и расчертить столбцы. Наименование, количество, состояние, место. Справа оставил место для расхода. Двадцать лет работы уместились в огрызке карандаша и на куске бумаги без всякого собеседования.

Паша сперва косился, затем начал диктовать медленнее.

До сухарей добрались минут через двадцать.

— Три свёртка на полке, — сказал я.

Паша не ответил.

Он провёл рукой по верхней доске, заглянул за коробку с лекарствами и присел возле мешков.

— Где пакет?

— Какой?

— Для утренней разведки. Сухари, сало, соль. Я вечером собрал и положил отдельно.

Он показал на край полки.

Место там оставалось пустым.

— Когда я пришёл, пакета не было.

— Был.

— Я до этого края не дотрагивался.

Паша повернулся ко мне.

— Значит, сам ушёл?

— Значит, его взяли раньше.

— Или ты спрятал, пока тут распоряжался.

Тряпицы натянулись на ладонях. Под ними снова защипало.

— И куда?

— Откуда мне знать? Ты у нас сообразительный.

— Кармана два. Можете проверить оба.

Щуров не дал Паше ответить.

— Фёдор, обыщи его. Потом нары.

Фёдор подошёл. Вывернул карманы телогрейки, провёл ладонью по поясу, проверил штанины и ботинки. Под повязки тоже заглянул. На нарах нашлись свёрнутая телогрейка, сухие портянки и хлебная карточка.

Пакета не было.

— Чисто, — сказал Фёдор.

— Съесть мог, — буркнул Паша.

— Пакет на разведку за несколько минут? — спросил Щуров.

— Мог спрятать снаружи.

— Мог. Поэтому проверим.

Командир посмотрел на пустую полку.

— Кто был здесь вечером?

— Я, — ответил Паша. — Собрал паёк и ушёл к вам.

— После тебя?

— Дежурный должен был заглянуть перед отбоем. Кто именно, не помню.

— Фёдор, выясни. Спроси у кухни, кто проходил. Следы возле навеса тоже проверь, пока снег не забил.

Фёдор кивнул и исчез за плащ-палаткой.

Щуров взял мою хлебную карточку с нар и положил возле списка.

— Твоя работа пока здесь. Вспоминай, в каком состоянии был навес, когда ты вошёл. Что лежало у двери, что переносил, куда ставил. Найдёшь паёк или поможешь понять, кто его унёс. Утром продолжим разговор.

Он поднял лампу.

Паша остался возле пустой полки.

— Я не брал ваши сухари, — сказал я.

— Может, и не брал.

— Но думаете на меня.

— А на кого мне думать? Ты появился вчера. Сегодня залез в запас. После тебя пропала еда.

— Удобно получается.

— Для тебя?

— Для того, кто взял пакет.

Паша нахмурился, но отвечать не стал. Вышел вслед за Щуровым и откинул плащ-палатку так резко, что с крыши посыпался снег.

У входа снова встал Фёдор. После проверки следов он не сказал ни слова, только подобрал ногой чурбак и сел, положив винтовку на колени.

Свеча потрескивала. В расплавленном воске плавал кусочек обгоревшего фитиля. Хлебная карточка выглядела хуже, чем утром. Края размокли, штамп поплыл. Имя на ней мне только досталось, а вором можно было стать уже к рассвету.

Голос из первой жизни пришёл без приглашения.

«Полез наводить порядок. Навёл?»

Отвечать ему было некогда.

Я придвинул бумагу и занёс над ней карандаш. Сначала попытался восстановить, когда Калищев ушёл к штабу. Точного времени не было: только положение часового на склоне и очередь у кухни. Затем восстановил, где стоял каждый мешок и какие вещи пришлось перенести из-под воды.

Первым человеком, который точно находился у навеса после отбоя, был я сам.

Оставалось установить, кто пришёл раньше.

Глава 3. Лишний рот

Свеча догорала неровно. Воск затопил фитиль, пламя сжалось до синего язычка и время от времени коптило.

Лист лежал на колене. Я отметил прежнее место каждого мешка, вспомнил, какие мешки переносил сам, и прикинул, когда Паша ушёл из навеса. Отдельной строкой записал вещи у задней стенки.

Часов здесь не водилось. Время приходилось собирать по шуму у кухни, смене часового на склоне и разговору с Калищевым. Точности в таком учёте было немного, зато память уже переставала подсовывать события в удобном для себя порядке.

Фёдор сидел у входа на чурбаке. Винтовка лежала поперёк колен. Он смотрел в темноту за плащ-палаткой, но и за мной присматривал. Стоило зацепить доску или потянуться к полке, как его пальцы сдвигались по цевью.

Под настилом темнела лужа. Мороз стянул её тонкой коркой. Вокруг отпечатались мои ботинки, широкие, смазанные, с рубчатой подошвой. Я таскал мешки, двигал доски и несколько раз наступал на одно место. По такой площадке можно было водить хоровод, следов осталось бы ненамного больше.

У поленницы земля оказалась суше.

Пальцы перебрали щепки, кору и обрывки лыка. Под ладонью что-то хрустнуло.

В трухе лежала крошка сухаря.

Ещё одна белела возле нижнего ряда поленьев. Третья вдавилась в пыль чуть дальше.

Я опустил свечу. Между щепками проступили мелкие вмятины. След оставил узкий валенок: вес у прошедшего был небольшой. Кто-то прошёл вдоль стены, стараясь не задевать поленницу.

Нижняя доска отходила от стойки. Сверху доска держалась в пазу, а снизу торчал старый гвоздь. Из щели тянуло морозом.

— Фёдор.

Он поднялся сразу.

— Что?

— Глянь сюда.

Фёдор присел, приподнял доску двумя пальцами и заглянул в проход между стеной навеса и сугробом. Взрослый там застрял бы в плечах. Ребёнку места хватало.

На занозе висел обрывок бечёвки.

— Мелкий лазил, — сказал Фёдор.

— Или очень голодный взрослый сложился пополам.

Он покосился на щель.

— Взрослый в такую щель не пролезет.

Возразить было трудно.

Фёдор коротко свистнул. Снаружи ответили стуком.

— Часовой за Щуровым пошёл. Доску пока не трогай.

За поленницей что-то заскреблось.

Винтовка оказалась у Фёдора в руках раньше, чем я повернул голову.

В дальнем углу дрогнули поленья. Одно качнулось, задело соседнее и замерло. Между брёвнами показалась маленькая ладонь, потом серый рукав.

— Выходи, — сказал я.

Никто не ответил.

Полено сдвинулось ещё раз. Из-за штабеля донёсся сдавленный всхлип.

Фёдор поставил винтовку к стене, наклонился и поднял верхнее полено. За ним сидела девочка лет восьми. Боком, поджав одну ногу. Бумажный свёрток она прижимала к груди обеими руками. Правая ступня застряла между нижним бревном и стеной.

Пакет для разведки.

— Ногу не тяни, — сказал Фёдор. — Сиди.

Он упёрся сапогом в бревно и сдвинул его. Я подхватил девочку под руки. Встать она не смогла, поэтому пришлось усадить её на доску.

Плечи у неё мелко ходили. Свёртка она не выпускала.

— Как зовут?

— Варя.

— Через щель пролезла?

Она кивнула.

— Давно сидишь?

— С вечера.

— Почему не ушла?

Варька потёрла щиколотку и посмотрела на заднюю стену.

— Полезла обратно, а там мешок стоял. Я его толкала, он тяжёлый. Через дрова хотела. Полено упало.

Выходило, моя перестановка помогла поймать вора. Система работала, хотя способ контроля Паша едва ли одобрит.

— Зачем пакет взяла?

— Мамке.

— Что с ней?

— Жар. Кашу дают, а она мне отдаёт. Говорит, мне расти надо.

Пальцы остановились у края свёртка.

Возле офисного монитора стояла фотография матери. Зелёная лейка в руке, теплица за спиной, старая кофта с заплатой на локте. В последнее воскресенье она спросила, приеду ли я чинить крышу. Я пообещал выбраться через неделю.

Недели могли сменять одна другую, но меня там уже не ждали.

— Дай пакет.

Варька вцепилась в него сильнее.

— Не дам.

— Проверю, что внутри. При тебе.

Она посмотрела на меня, затем на Фёдора. Тот молча ждал возле поленницы.

Через несколько секунд пакет лёг мне в руки.

Край бумаги был надорван. Сухари были на месте. Сало осталось завёрнутым в тряпицу, кулёк с солью не развязали.

— Сама ела?

— Нет.

— Даже сухарь?

Варька мотнула головой.

— Мамке несла.

Фёдор поднял винтовку.

— Идут.

Девочка схватила меня за рукав.

— Меня прогонят?

— Скажешь правду, как сейчас. Ничего не придумывай.

Снаружи захрустел снег. В навес вошли Щуров и Паша. Командир держал лампу. Паша первым посмотрел на отогнутую доску, затем на разобранную поленницу и только после этого заметил Варьку.

— Нашёл? — спросил Щуров.

— Пайок у неё. Через доску пролезла. Мать болеет.

Паша забрал лампу и поднял выше. Свет прошёлся по лицу девочки, надорванной бумаге и крошкам у стены.

— Хорошо устроились, — процедил он. — В складе лаз, дежурный ходит мимо, ребёнок забирает паёк. Осталось дверь снять, чтобы не мешала.

— Павел.

Паша умолк, но лампу не опустил.

Щуров присел перед девочкой.

— Варя, рассказывай.

Она рассказала. Про больную мать, про кашу, пакет на полке и мешок, перекрывший щель. Голос несколько раз сорвался, однако глаза Варька не прятала.

Щуров развернул свёрток и пересчитал сухари. Потом потрогал сало через ткань.

— Разведка без еды не останется.

— Всё целое, — буркнул Паша. — Бумагу заменить, и можно выдавать.

— Заменишь. Доску тоже закрепишь.

Лицо Паши стало ещё мрачнее.

— Крупы на котёл впритык. Завтра дозор уходит. Беженцам уже выдали положенное.

Варька опустила голову.

Щуров снял вещмешок, порылся внутри и достал хлеб, завёрнутый в холстину.

— К рассвету отнесёте её матери. Кашу подайте горячей.

— А вы? — спросил я.

— Потерплю до вечера.

Паша посмотрел на командира, но спорить не стал.

У кухни показался Саша с ведром. Он заметил Варьку, поставил ношу в снег и подошёл к навесу.

— Она в дальней землянке живёт, — сказал он. — Провожу.

Варька подняла на него глаза.

— Мамку не выгонят?

— Не выгонят. Пошли.

Саша протянул руку. Девочка встала, поморщилась и ухватилась за его рукав.

Рыжий на секунду задержал взгляд на её пальцах. Вчера у котелка он рассказывал о Тане, оставшейся в Тихвине. Теперь шёл медленнее обычного, подстраиваясь под Варькину хромоту.

— Матери скажешь, что утром принесут хлеб, — сказал Щуров. — В навес больше не лезь. Если нужна помощь, говори.

— Скажу.

Саша повёл её к землянкам.

Щуров дождался, пока они уйдут, и повернулся ко мне.

— Пайок ты не брал. Это выяснили.

Пальцы разжались. Только сейчас я заметил, что всё это время сжимал в кулаке край телогрейки.

— Первый день испытания закончился, — продолжил Щуров. — Ещё два проведёшь под присмотром.

— Понял.

— Хорошо. Теперь заканчивай учёт. Паша покажет, как здесь всё устроено.

Паша забрал пакет и направился к полкам.

Отдых в перечень работ не вошёл.

Серый свет уже пробирался между еловых ветвей, когда Паша закончил возиться с задней стеной. Доску он прижал жердью и прихватил проволокой. Теперь открыть лаз снаружи можно было только с треском, который разбудил бы половину лагеря.

— Заходи, — бросил он. — Раз уж не спишь, склад закончим.

На ящике лежал мой лист. Рядом ждал огрызок карандаша.

Паша протянул моток бечёвки.

— Завяжи полный мешок.

— Двойным?

— Сначала покажи.

Пальцы после ночи плохо слушались. Бечёвка врезалась в повязки, петля дважды расползлась. Наконец узел затянулся.

Паша дёрнул за конец.

Узел пополз.

— К обеду мешок сам себя откроет. Переделывай.

Голос он не повысил. От этого пальцы зашевелились быстрее.

Второй узел лёг плотнее. Паша проверил его, распустил и медленно показал свой способ. Петля, оборот вокруг горловины, конец под нижний виток. Вскрытый мешок отмечался иначе, с длинным хвостом бечёвки.

— В темноте рукой найдёшь, — объяснил он. — Полный мешок без нужды не трогай. Там узел тугой.

Я добавил в журнал графу для метки.

До сегодняшней ночи узлы казались причудой кладовщика, который не доверяет собственной памяти. Теперь логика стала видна. Бумаге требовались свет и грамотный человек. Паше хватало пальцев.

Отменять рабочую систему не следовало. Её стоило дополнить.

— Узлы оставим, — сказал я. — Я буду записывать выдачу, а вы сверяйте метки. Если журнал разойдётся с метками, я пересчитаю весь склад заново.

Паша посмотрел на лист.

— Счётовод ты. Считай, только без самодеятельности.

Паша начал диктовать остатки. Я заносил количество, состояние и место хранения. Он проверял мешки руками, заглядывал под полки, пересчитывал бутылки с йодом. Паша задержался у шинели с разошедшимся плечом.

— Эту целой не пиши.

— Напишу: годна к носке, но плечо нужно зашить.

— Пиши.

Из-под полки он вытащил две пары портянок.

— Эти какие?

— Одна сухая. У второй дыра на пятке.

— Большая?

Я приложил к дыре два пальца.

— Такая.

Паша кивнул и убрал портянки обратно.

Карандаш скрёб бумагу. Бечёвка шуршала по мешковине. Иногда с крыши срывалась капля и стучала по доске настила. Протечка никуда не исчезла, но до запасов вода больше не добиралась.

Когда вошёл Калищев, лист был заполнен почти наполовину. Стёкла его очков запотели, пришлось снять их и протереть рукавом.

— Ровно пишешь, — заметил он.

— Если писать криво, всё не поместится.

— Я не про экономию места.

Паша усмехнулся краем рта.

— Митька раньше подпись выводил дольше, чем я доску строгал.

Он взял мешок с мукой, поставил ближе к стене и обернулся ко мне.

— У печки в вашем доме окно куда выходило?

В памяти ответа не нашлось. Перед глазами стояла чужая улица, увиденная после пробуждения, да обломок зеркала на стене.

Можно было угадать. Старые дома строили по-разному, однако окна кухонь чаще выходили во двор.

— Во двор.

Паша покачал головой.

— На улицу. Во двор окно у сеней было. Ты через него мне рукавицы подавал, когда мы крышу чинили.

Карандаш замер над строкой.

— После обстрела я многое не помню.

— Это я уже слышал.

Калищев надел очки.

— После удара память и правда может выбросить куски жизни. Только почерк от этого обычно не становится лучше.

— Значит, повезло хотя бы с одним последствием.

Шутка никого не развеселила.

Паша отвернулся к полке.

В дверях появился Щуров. Калищев передал ему журнал. Командир прочитал несколько строк, задержался на графе выдачи и вернул лист мне.

— Заканчивайте. Потом поспишь. После сна отнесёшь записку на внутренний пост.

Значит, за новый почерк меня пока не собирались ни хвалить, ни выводить за землянки. Для начала подходило.

Склад закончили, когда у кухни уже гремели котелки. Паша убрал пакет для разведки на верхнюю полку, перевязал свежей бумагой и поставил свою метку.

Потом достал хлеб Щурова.

— Саша!

Рыжий показался из-за кухни, застёгивая на ходу ватник.

— Чего?

— Возьмёшь хлеб. Из рук в руки отдашь Вариной матери.

Саша спрятал свёрток за пазуху.

Паша зачерпнул из котла жидкую кашу и налил в жестяную миску.

— Это тоже отнесёшь.

— Я понесу, — сказал я.

Паша посмотрел на мои забинтованные ладони.

— Не расплескаешь?

— Если дорогу не переставите.

— Я её для тебя отдельно расчистил.

Миска обжигала пальцы даже через тряпицу. Мы пошли к дальней землянке. Фёдор двигался сзади, не приближаясь, но и не выпуская нас из виду.

Варя ждала возле входа. Увидев хлеб, она бросилась внутрь и тут же вернулась.

— Давайте.

— Не тебе, — сказал Саша. — Из рук в руки велено.

В землянке было душнее, чем в остальных. На нарах лежала худая женщина, укрытая двумя шинелями. Волосы прилипли ко лбу, дыхание посвистывало. Она попыталась приподняться, но локоть подломился.

Я поставил миску на чурбак возле нар.

— Ешьте, пока горячая.

Женщина посмотрела на хлеб в руках Саши.

— Откуда?

— Иван Семёнович отдал свою порцию, — ответил он.

Варя забралась на край нар и потянула миску ближе к матери.

— Мам, ешь. Я уже ела.

Ложь прозвучала плохо. Даже больная женщина это поняла.

Она зачерпнула кашу, поднесла ко рту, потом повернула ложку к дочери.

Варя упрямо сжала губы.

— Сначала ты.

Миска осталась у матери.

Я поправил под ней доску, чтобы горячая жесть не опрокинулась на одеяло. Больше сделать было нечего.

Фотография у монитора снова полезла в голову. Мать никогда не просила многого. Приехать, починить крышу, посидеть за столом. На каждую простую просьбу у меня находилась срочная отгрузка.

Здесь чужой хлеб дошёл до адресата вовремя. Небольшое достижение, но другого исправить я уже не мог.

У выхода Варя догнала нас.

— Спасибо.

— Щурову скажешь.

— И вам.

— Мы только доставка.

— Всё равно.

Саша подождал, пока она вернётся к матери, и лишь потом вышел из землянки.

Поспать дали два часа. Голова едва коснулась свёрнутой телогрейки, а затем Фёдор тронул за плечо.

— Вставай. Часовой у ручья ждёт.

Запечатанная записка лежала за пазухой, завёрнутая в сухую тряпицу. Тропа шла по низине и дважды уходила в кустарник. Фёдор остановился за изгибом, откуда просматривались и ольха, и подход к посту.

— Три раза стукнешь по стволу, — сказал он. — Когда ответят, передашь от Петра Владимировича.

— Если никто не ответит?

— Развернёшься и пойдёшь ко мне.

— А если выйдет немец?

Фёдор снял винтовку с плеча.

— Не успеет.

Ободряло своеобразно.

До ольхи оставалось шагов двадцать. Спина прекрасно помнила, откуда Фёдор наблюдает за тропой.

Я постучал костяшками по коре. Три раза, с короткими паузами.

Из кустов ответили дважды.

Часовой появился справа. Молодой, с обмороженной щекой и винтовкой в руках.

— От Петра Владимировича.

Он забрал записку, разорвал печать и прочитал. Потом достал клочок бумаги, сложил вдвое и передал мне.

— Ответ.

Читать записку не хотелось. После ночи в складе лезть туда, куда не звали, совсем не тянуло.

Фёдор ждал на прежнем месте.

— Передал?

Я показал ответ.

— Назад.

Днём он вывел меня за край лагеря.

— Следы смотреть будем.

На нетронутом снегу тянулась цепочка отпечатков.

— Где мой? — спросил Фёдор.

Его след уходил к ели. Глубокий, широкий, с чётким рисунком подошвы. Мой левый ботинок мазал снег у носка и оставлял рваный край.

— Ваш. Вес больше, подошва целая.

— Ещё.

Он прошёл несколько метров и вернулся.

— Снег впереди следа видишь?

Перед каждым отпечатком лежал небольшой валик снега.

— Ногу низко несёте.

— Устал. Когда спешу, носок входит глубже. На бегу пятка почти пропадает.

Фёдор снова прошёл тот же участок, на этот раз быстрее. След изменился. Носок продавил наст, расстояние между отпечатками выросло.

Под кустом тянулась цепочка заячьих следов. Чуть дальше тянулась ровная лисья цепочка.

— Зверь след не прячет, — сказал Фёдор. — Люди прячут. Поэтому на человека смотри дольше.

— А если он очень честный?

— Честный тоже наследит.

К вечеру пальцы болели от карандаша сильнее, чем утром от топора. Фёдор не хвалил и не отпускал колкостей. Один раз придержал меня за плечо, когда ботинок едва не затоптал старый отпечаток.

Этого хватило, чтобы понять ошибку.

Утро третьего дня началось у кухни.

Паша отмерял пшено в котелки. Я записывал выдачу и проверял метки. Верёвочные узлы находились пальцами быстрее, чем нужная строка глазами. Бумага показывала расход, бечёвка сразу выдавала вскрытый мешок.

Возле кухни толкались люди. Кто-то просил добавить, кто-то возвращал пустой котелок, один из бойцов искал потерянную ложку и подозревал в краже весь отряд.

Когда очередь дошла до Лебедева, Паша назвал обычную норму, потом заглянул в список караулов.

— Добавь ему ложку. Ночью на пост идёт.

— По вашему приказу?

Паша повернул голову.

— По моему.

— Отмечу.

Паша добавил в котелок ещё ложку пшена. Возле фамилии появилась короткая запись.

Щуров стоял у края кухни и пил горячую воду из жестяной кружки. На завтрак у него больше ничего не было. Он не спрашивал, отнесли ли хлеб, и Паша не докладывал. Значит, подобные обещания здесь выполнялись без отдельного совещания.

Паша перехватил мой взгляд.

— Записывай, — сказал он. — Если одному прибыло, у другого убыло. Мешок пшено не родит.

— Уже записал.

— Тогда запомни.

После кухни Фёдор снова повёл меня в лес. Под кустом снег оказался примят широкой полосой.

— Человек? — спросил я.

— Лось.

— Похоже на человека с мешком.

— Смотри глубже.

Фёдор раздвинул снег двумя пальцами. Под рыхлой коркой проступило раздвоенное копыто.

Пока он не показал нужное место, след сливался с комьями. Лес тоже вёл учёт, но почерк у него был хуже моего старого.

К обеду я научился хотя бы не путать человека с лосем. Небольшая победа для бывшего логиста, который три дня назад умел читать только накладные и лица начальства.

У штабной землянки ждал Щуров.

— Заходи.

Внутри горела лампа. Калищев сидел у стола, Паша стоял возле печки. Журнал выдачи лежал перед командиром.

Щуров раскрыл его на середине.

— Паша говорит, лишнего здесь нет.

— Узлы надёжнее, — отозвался тот. — Но бумага не мешает.

— Уже польза.

Командир посмотрел на меня.

— Три дня прошли. Приказы выполнял, работу делал. Со склада не воровал.

— Зато на вопросы о доме отвечал мимо.

— Отвечал.

Ладони легли на колени. Повязки потемнели от графита и грязи.

— Что решите?

Щуров постучал пальцем по журналу.

— Испытание в лагере закончилось. Вор ты или нет, мы выяснили. А вот что случилось с Митькой Сидоровым после обстрела, пока не ясно.

Паша отвернулся к печке.

— Один за пределы лагеря не пойдёшь, — продолжил Щуров. — Оружия не получишь. Поручения будешь выполнять под надзором.

— Понял.

— Не благодари. Еду придётся отрабатывать.

В дверь постучали.

На пороге появился Гриша, один из связных. Он держался за косяк, лицо блестело от пота.

— Иван Семёнович, я с северного…

Кашель согнул его пополам.

Калищев поднялся, подхватил Гришу под локоть и усадил на нары. Ладонь легла ему на лоб.

— Горячий. Завтра к дороге не пойдёт.

Щуров нахмурился.

— Фёдор?

— Схожу.

Калищев снял с жилета карманные часы.

— Нужен второй наблюдатель. Один смотрит, другой пишет. Митя считает внимательно.

Паша повернулся от печки.

— Вы его к дороге поведёте? После разговора про Сидоровых?

— Он пойдёт с Фёдором, — ответил Щуров. — Без оружия. Маршрут выбирает Фёдор. Ни паролей, ни явок мальцу знать не потребуется.

Фёдор взял часы.

— От меня не отойдёт.

Щуров перевёл взгляд на меня.

— Лежишь в укрытии, смотришь на дорогу. Записываешь время, когда Фёдор назовёт. Сам никуда не лезешь. Ясно?

— Ясно.

— Выйдете затемно.

Уснуть толком не получилось. В голове вертелся вопрос Паши про окно у печки. Дом, в котором жил Митя, стоял где-то в занятом городе, но в памяти не осталось ни его стен, ни дверной ручки.

Зато завтра предстояло выйти к дороге. Здесь хотя бы имелась понятная работа.

До дороги шли в темноте.

Фёдор выбрал длинный путь через низину. Тропа огибала бурелом, спускалась к замёрзшему ручью и снова поднималась между елями. Направление он не объяснял. Мне хватало заботы не отстать и не наступить на сухую ветку.

За спиной остался дым над кухней. Последней пропала полоска света у входа в землянку.

Лес постепенно поредел. Между кустами серела просека.

Фёдор поднял руку.

— Дальше ползком.

Снег полез за воротник. Локти проваливались в наст, ветки царапали телогрейку. За поваленной елью нашлась неглубокая яма, прикрытая лапником.

Дорога лежала перед нами. Колеи почернели от грязи, на обочинах серел снег. Слева путь уходил к Тихвину, справа скрывался за низиной.

— Голову высоко не поднимай, — шепнул Фёдор. — Время называю я. Пишешь коротко.

Первые полчаса дорога пустовала.

Карандаш лежал в рукавице. Пальцы начали неметь, и каждые несколько минут приходилось шевелить ими, стараясь не качать ветки над ямой.

Где-то справа треснула ветка.

Фёдор медленно повернул голову. Он положил винтовку вдоль края укрытия.

Из кустов выскочила птица, задела крылом ветку и исчезла между елями.

Фёдор снова посмотрел на дорогу.

— В следующий раз её запишем? — прошептал я.

— Если будет с грузом.

Из-за поворота донёсся низкий гул.

Сначала показались две цистерны. За ними двигались три крытых грузовика. На подъёме моторы заревели, колёса заскользили в грязи.

Фёдор вынул часы.

— Шесть сорок.

На листе появилась первая строка:

«6:40. Две цистерны, три грузовика. К Тихвину».

Последнюю машину качнуло на ухабе. Солдат под тентом высунулся, придержал каску и снова спрятался.

Шум ушёл за поворотом.

Через несколько минут проскочил мотоцикл с коляской. Свет фары прыгал по обочине, выхватывая кусты. Треск двигателя ещё долго отдавался над дорогой.

— Семь десять.

Я записал время и отметил паузу.

Следующая группа двигалась иначе. Впереди ползли два грузовика, за ними телега. Цистерна отстала и появилась почти через четверть часа.

Рядом со строкой появился вопросительный знак.

— Что там? — спросил Фёдор.

— Порядок не сходится. Сначала топливо шло впереди, теперь отстало.

— Дорога перемешает.

Третий обоз подтвердил его слова.

Один грузовик застрял прямо напротив нашей ямы. Задние колёса провернулись, выплеснули грязь на обочину, и машина осела в колее.

Из кабины выскочил немец. Закричал, замахал рукой в сторону кузова. Двое солдат спрыгнули на дорогу и начали подкладывать под колёса ветки.

Фёдор прижал ладонь к моему рукаву.

Карандаш остановился.

Солдаты навалились на кузов. Машина качнулась, но не сдвинулась. В телеге позади занервничала лошадь. Удила звякали при каждом движении головы, возница натягивал поводья и ругался.

Один немец отошёл к обочине, остановился у сосны и закурил.

Дым потянуло к яме.

Нос защекотало. Я прижал лицо к рукаву и втянул воздух через ткань. В горле уже поднимался кашель.

Пальцы Фёдора сжались сильнее.

Куривший немец подошёл ближе. До укрытия оставалось метров двадцать. Он посмотрел на деревья, затем расстегнул шинель и отвернулся к дороге.

Очень хотелось объяснить ему, что для подобных дел существовала другая обочина. Желательно километрах в пяти отсюда.

Грузовик взревел. Ветки под колёсами хрустнули, грязь полетела назад. Машина дёрнулась и выбралась из колеи.

Немца окликнули. Он бросил окурок, застегнулся и полез в кузов.

Последний тент скрылся за поворотом.

Фёдор отпустил мой рукав.

— Место запомнил?

— Где грузовик сел?

— Да.

— Запомнил.

— Пиши.

На полях появилась отметка о подъёме, глубокой колее и задержке. Рядом я набросал изгиб дороги, сосну у обочины и место, где буксовала машина.

Следующую колонну пришлось ждать почти час. Два грузовика прошли без остановки, зато третий занесло в старую колею. Водитель справился сам, но скорость упала почти до человеческого шага.

Ближе к полудню лист покрылся строками. Время, транспорт, направление. После тяжёлых групп дорога пустела дольше, однако промежутки менялись. Иногда следом шёл мотоцикл, иногда телега появлялась через несколько минут.

Фёдор заглянул через плечо.

— Что выходит?

— Расписания нет.

— Это я и без бумаги знал.

— Зато подъём задерживает тяжёлые машины. Колея собирает их в одном месте. После большой группы следующая здесь обычно появляется не сразу.

— Обычно?

Я посмотрел на записи.

— Пока два раза из трёх.

— А в четвёртый немец появится, когда ты на дорогу выйдешь.

— Поэтому одного утра мало.

Фёдор кивнул.

— На листе так и напиши. Не «будет», а «похоже».

Рядом с наброском появилась новая строка: «Нужно проверить повторно».

Мы пролежали ещё час. Последняя группа прошла быстрее предыдущих. Впереди двигалась легковая машина, за ней два грузовика с солдатами. На подъёме никто не застрял.

Я отметил исключение.

— Всё? — спросил Фёдор.

— Теперь уверенности меньше.

— Значит, бумага полезная.

Он первым выполз из ямы, осмотрел просеку и только потом махнул мне.

На обратном пути Фёдор шёл впереди. Возле кустов останавливался, проверял снег и менял направление, если тропа казалась слишком открытой. Мне оставалось не потерять записи и не цеплять ветки.

Один раз он резко присел.

Я повторил движение, едва не ткнувшись носом ему в спину.

У ручья виднелся свежий отпечаток сапога.

Фёдор потрогал край. Снег внутри ещё не успел схватиться.

— Наш?

Он покачал головой.

Мы обошли ручей широкой дугой. До самого лагеря Фёдор больше не разговаривал.

Калищев разложил записи возле лампы. Очки сползли к кончику носа.

— Наблюдений мало, — сказал он. — Но подъём стоит осмотреть. Нужно понять, что именно возят и откуда приходят колонны.

Фёдор положил рядом карманные часы.

— У ручья чужой след. Свежий.

Щуров поднял голову.

— Немцы?

— Сапог немецкий. Либо прошёл один человек, либо несколько шли след в след.

Командир посмотрел на карту, затем на мои записи.

— Докладывай.

— Машины идут группами, но состав меняется. Два грузовика задержались на подъёме. Один застрял и остановил обоз.

Щуров провёл пальцем по строчкам.

— Значит, не расписание.

— На часы полагаться нельзя. Подъём и колея влияют сильнее. Если тяжёлая группа там задержалась, перед следующей иногда появляется промежуток.

— Иногда, — повторил Щуров.

— Дайте ещё одно утро. Я отмечу задержки у подъёма и сверю их с тем, что увидит Калищев. Тогда поймём, держит машины груз или сама дорога.

Он вернул лист.

— Завтра пойдёте втроём. Калищев посмотрит на грузы. Фёдор проверит подходы и чужой след. Ты продолжишь считать.

Бумага снова легла за пазуху.

Щуров придвинул карту и поставил карандаш на дорогу.

— Если она сама придерживает машины, надо выяснить, как ей помочь.

Глава 4. Слабое место

Рассвет ещё не добрался до низины, когда Фёдор тронул меня за плечо.

В землянке тлели угли. Красная полоска подёрнулась серым налётом, возле печки остывал котелок. Калищев сидел на краю нар и застёгивал шинель. В слабом свете лампы его очки казались мутными льдинками.

— Подъём. Через четверть часа выходим.

Фёдор произнёс это вполголоса, но спавший у стены боец сразу втянул под одеяло выставленную пятку. Видимо, организм решил, что команда относится ко всем частям землянки.

Повязки на ладонях подсохли и прилипли к коже. Пальцы сгибались с задержкой. Пришлось сесть ближе к печке и осторожно размотать ткань, стараясь не содрать корку с лопнувших пузырей.

Левая ступня тоже не порадовала. Щиколотка припухла, мокрая портянка собралась возле пятки жёсткой складкой. Ботинок после сушки перекосило. Шов у носка разошёлся и при первой возможности грозил разойтись ещё сильнее.

Я расправил портянку на колене.

— Есть предложения? — спросил Калищев.

— По ботинку?

— По ноге. Ботинок уже определился с дальнейшей судьбой.

— Тогда у нас разногласия. Я планировал дойти в нём обратно.

Ткань легла ровнее со второй попытки. Калищев проверил пятку и подал кружку.

— Пей. У дороги костёр не разведём.

Горячая вода обожгла трещину на губе. После нескольких глотков желудок потребовал продолжения. В кружке его не оказалось.

Калищев достал два тонких ломтика хлеба. Один оставил себе, второй протянул мне.

— Сейчас половину. Остальное в укрытии.

Мой ломоть был заметно толще. Обсуждать разницу не имело смысла. Пётр Владимирович умел выглядеть рассеянным, но хлеб делил точнее Пашиных весов.

Половина ушла за щёку. Мякиш пришлось долго разминать языком, пока он не перестал царапать горло.

У выхода ждал Щуров. Вчерашний лист с наблюдениями лежал на его ладони.

— Один выход ничего не доказывает. Сегодня проверите дорогу повторно. Калищев смотрит грузы, Фёдор отвечает за подходы. Ты записываешь то, что было, а не то, чего ждёшь.

Последние слова достались мне.

— Понял.

— Вернётесь с фактами, тогда решим, можно ли этой дороге помочь сломаться.

Щуров передал лист. Бумага отсырела по краям, однако строки сохранились. Калищев вынул из сумки полосу старого бланка с половиной печати на обороте.

— Сегодняшние записи сюда. Вчерашние не исправляй, даже если окажутся неверными.

— Чтобы сохранились ошибки?

— Чтобы было видно, откуда они взялись.

Листы вместе с карандашом легли в промасленную тряпицу. Свёрток отправился за пазуху. От сырости его защищало масло, от пота тряпица, от немецкой пули пока ничего. Последний пункт в обязанности канцелярии не входил.

Фёдор ждал возле тропы. Винтовка висела на плече, поверх рукавиц он натянул белые чехлы.

Оружия мне по-прежнему не выдавали. Три дня в лагере сняли подозрение в краже сухарей, но не превратили меня в бойца. Щуров разрешал выходить из низины только под присмотром. Боевой пользы от человека с дырявым ботинком ожидалось немного.

Фёдор пошёл первым. Калищев двинулся за ним, мне достался хвост.

Ночью выпал снег. Тонкий слой прикрыл старые отпечатки и выровнял тропинки. Ком с нижней ветки свалился на плечо, сполз по спине и растаял под рубахой.

Фёдор держался между елями, обходил поляны и не выходил на открытые просеки. Там, где снег проваливался, выбирал корни или кочки. Нам оставалось повторять.

У ручья он остановился.

— Сюда.

Возле берега сохранился вчерашний отпечаток немецкого сапога. За ночь края осыпались, углубление схватилось коркой, но рисунок подошвы ещё читался. Крупные гвозди образовывали неровную дугу у каблука.

Фёдор расчистил след веточкой.

— Вчера был свежим. Прошёл вдоль русла, потом свернул к дороге.

Калищев нагнулся.

— Один человек?

— Здесь наступил один. Остальные могли идти след в след.

— Обратно возвращался?

Фёдор показал на снег у другого берега.

— Возвратных следов нет. Либо ушёл к дороге, либо выбрал другой путь. На обратном проверим.

До дороги оставалось меньше, чем в первый выход. Фёдор больше не водил меня кругами, но знакомую тропу обходил. Мы несколько раз пересекли ручей, прошли под буреломом и поднялись по склону, где снег почти не держался между корнями.

Путь пытался запомнить по приметам. Сосна с раздвоенной вершиной. Обгоревшая у корней ель. Низкий валун возле куста.

Через сотню шагов раздвоенных сосен оказалось две, обгорелых елей ещё больше. Валун и вовсе пропал. Лес не собирался подстраиваться под человека с любовью к указателям.

В левом ботинке захлюпало.

Фёдор повернул голову, посмотрел на ногу, но не остановился. Вскоре сместился туда, где под снегом лежал плотный наст, и снизил темп. Калищев этого будто не заметил.

Когда между стволами посерела просека, небо только начало светлеть.

Фёдор поднял кулак.

Впереди ничего не двигалось. Дорога скрывалась за молодым ельником, однако ветер доносил слабый рокот моторов. Где-то далеко переключали передачу.

Фёдор выждал несколько минут и показал вниз.

Последние двадцать шагов пришлось ползти. Наст ломался под локтями, рукавицы намокли. Ветви у лица покачивались от дыхания. Свёрток с бумагами упирался в грудь и похрустывал.

За поваленной елью сохранилась вчерашняя яма. Снег присыпал края, одна ветка просела, но дорогу отсюда было видно.

Я скользнул внутрь. Калищев устроился рядом и достал бинокль. Фёдор лёг у входа, поправил лапник над плечом и вытянул винтовку вдоль края укрытия.

— Бумаги здесь?

Ладонь коснулась груди.

— Здесь.

— При тревоге отдашь Петру Владимировичу. Самому помешают ползти.

Вчера записи забрали бы заранее. Сегодня оставили. Фёдор объяснять перемену не собирался, а я не стал помогать ему разговором.

Чистый лист лёг на колено. Огрызок карандаша пришлось зажать ближе к острию. Калищев открыл крышку часов.

— Шесть сорок две.

Грязные колеи рассекали снег. Кусты на обочине были ободраны кузовами. На подъёме темнела выбоина, в которой вчера застрял грузовик.

Гул приблизился.

— Шесть сорок пять.

Из-за поворота показались две цистерны. Первая тяжело качнулась на ухабе, вторая держалась у края колеи. За ними шли три крытых грузовика.

На подъёме колонна потеряла скорость, но не остановилась. Последняя машина подпрыгнула, под отогнувшимся тентом мелькнула каска.

На листе появилась строка:

«6:45. Две цистерны, три грузовика. К Тихвину. Прошли без остановки».

Вчера похожая группа появилась в шесть сорок. Для совпадения слишком аккуратно, для расписания пока недостаточно. Рядом возник небольшой крестик.

Через двадцать пять минут к Тихвину проскочил мотоцикл с коляской. Фара прыгала по обочине, пассажир придерживал винтовку между коленями.

— Семь десять.

Вторая строка заняла меньше места. Поля следовало беречь, а мотоцикл не заслуживал отдельной ведомости.

После него дорога опустела.

По вчерашним наблюдениям следующая группа могла появиться минут через двадцать. Карандаш коснулся бумаги, но слова Щурова остановили руку. На полях осталось время со знаком вопроса.

Прошло двадцать минут. Потом ещё десять.

Калищев дышал через шарф и протирал бинокль рукавицей. Фёдор почти не двигался. Только ствол медленно поворачивался вслед за его взглядом.

Холод подбирался снизу. Левая нога потеряла чувствительность первой. Карандаш начал выскальзывать и во второй раз ткнулся в снег возле сапога Калищева.

Он поймал огрызок, вытер о рукав и подложил ладонь под лист.

— Обопрись сюда.

— Разведка с канцелярским обслуживанием. Геннадий Борисович бы прослезился.

Калищев покосился поверх очков.

— Твой начальник тоже лежал в снегу?

— Нет. Поэтому и сохранил здоровье.

— Предусмотрительный человек.

Дорога молчала почти час.

Гул пришёл в восемь ноль пять. По звуку моторы работали тяжелее прежних. Из-за поворота выползли четыре грузовика. Передняя машина тянула подъём медленно, вторая почти упиралась ей в кузов.

Головной грузовик попал правым колесом в выбоину.

Кузов качнулся. Колёса выбросили из колеи тёмную жижу. Машина дёрнулась и села задним мостом на край размокшей земли.

Мотор заревел, но колёса только углубили яму.

Из кабины выскочил немец. Двое охранников спрыгнули с подножек. Один побежал за ветками, второй замахал следующей машине, заставляя её отступить.

Колонна остановилась.

Калищев поднял бинокль.

Ветер шевельнул тент на третьем грузовике. Под ним показались торцы длинных деревянных ящиков, уложенных поперёк кузова. Через секунду ткань опустилась.

— Ящики, — прошептал он. — Возможно, боеприпасы. Размер подходит, но поручиться не могу.

Возле записи о грузе появился вопрос.

Фёдор следил за охраной. Автоматчик отошёл от машин и проверил ельник. Остальные подкладывали сучья под колёса, толкали борт, кричали водителю. Один поскользнулся и едва не упал под машину. Товарищ успел схватить его за ремень.

Грузовик выбрался с третьей попытки. Ветки треснули, колёса зацепились за край колеи, кузов пополз вверх. Немцы отскочили. Один не успел убрать руку и прижал её к груди, ругаясь вслед машине.

Пока солдаты забирались на подножки, между грузовиками образовались разрывы. Последний прошёл перед нами через несколько минут после головного.

Предполагаемый двадцатиминутный промежуток пришлось зачеркнуть.

Ниже появилась новая строка:

«8:05. Четыре тяжёлых грузовика. Головной застрял. Проход занял около девяти минут».

Калищев посмотрел на запись.

— Про пустую дорогу писать будешь?

— Пока нет. Не знаю, задержала её эта группа или предыдущая опоздала ещё до поворота.

— Уже лучше.

Хотелось свести движение к понятной таблице. Дорога таблицы не читала. На неё влияли водители, разбитые машины, колея и приказ человека на дальнем посту, которого отсюда не было видно.

Расписание придётся отложить. Полезнее считать, сколько транспорта участок пропустит до первого затора.

В девять прошли два грузовика и телега. Лошадь замедлилась на подъёме, возница повёл её под уздцы. Через двенадцать минут появилась одиночная цистерна. Она держалась у края полотна, объезжая колею.

Ближе к десяти передний грузовик новой колонны занесло, однако водитель выровнял машину. Скорость упала, но остановки не случилось.

В графах напротив групп появились короткие отметки: тяжёлая, правая колея, девять минут; телега, центр, без остановки; цистерна, край, без задержки. Рядом с первой пометкой о заторе я добавил: «Повторяется не каждый раз. Зависит от веса и выбранной колеи».

Фёдор подался назад.

— Хватит. Осмотрим участок с другой стороны.

Калищев закрыл часы и разломил оставшийся хлеб. Мне снова достался больший кусок.

— Жуй сейчас. Потом поползём.

Пётр Владимирович либо плохо знал арифметику, либо слишком хорошо умел делать вид.

Лист пришлось сворачивать обеими руками. Пальцы слушались плохо. Калищев помог обернуть бумаги тряпицей и затянул узел.

Из укрытия выбирались по одному. До подъёма по прямой оставалось немного, однако Фёдор повёл нас в противоположную сторону. Мы спустились к ручью, прошли по льду под кустами и углубились в лес. Когда справа приближался гул дороги, Фёдор останавливался.

Путь занял больше часа.

К полудню мы выбрались на склон, заросший молодыми елями. Фёдор подполз к толстой сосне и раздвинул ветки.

Отсюда подъём открывался сбоку.

Под дорогой проходила водопропускная труба. Её зев темнел у основания насыпи. По нижнему краю нарос лёд, из-под него сочилась вода. Земля над трубой просела. Правый край полотна держался на размокшем склоне, который колёса понемногу срезали при каждом проезде.

Из-за поворота появился грузовик. Передние колёса прошли трубу, задние угодили в глубокую колею. Кузов накренился к обочине и замер.

Водитель вывернул руль, плавно добавил газу и выбрался. За трубой мотор зазвучал ровнее.

Калищев проводил машину биноклем.

— Гружёный.

— Вижу, — ответил Фёдор.

Чуть дальше от дороги отходил старый объезд. Он нырял между деревьями и возвращался к полотну за поворотом. Ветки над ним давно не обрубали. Настил через канаву просел, две поперечины ушли в грязь.

Телега там прошла бы. Машина тоже могла рискнуть, если водитель не дорожил подвеской. Для колонны места не хватало. Первый застрявший грузовик закрыл бы путь остальным.

Ширина насыпи и положение трубы складывались в простую схему. Взрывать всё полотно не требовалось. Если выбить часть грунта у края, тяжёлая машина закончит работу своим весом. Заряд понадобится меньше, а повреждение сперва может показаться обычным обвалом.

— Если заложить заряд у выхода трубы, край просядет сильнее, — сказал я. — Под тяжёлым грузовиком насыпь может уйти.

— Может, — отозвался Фёдор. — А может выбросить землю наружу и оставить полотно целым.

— Поэтому нужен Паша.

— Поэтому сначала смотрим, потом зовём Пашу.

Калищев опустил бинокль.

— И проверяем охрану после темноты. Днём труба у них на виду. Ночью возле неё может стоять отдельный пост.

Фёдор кивнул.

— Паша в августе работал с сапёрами. Заряд соберёт. Куда ставить, решит на месте.

Моё предложение касалось нагрузки на дорогу. Взрывчатка находилась уже в другой области, где одной уверенности было мало.

На чистом листе появились изгиб полотна, труба, просевший край и объезд. Карандаш шёл тяжело, но линии оставались различимыми.

Фёдор посмотрел на рисунок.

— Подхода нет.

— Пока нет.

— Значит, ищем.

От сосны к трубе спускался пологий склон. Деревья росли редко, снега было немного. По прямой выходило шагов сорок.

— Через склон быстрее всего. Груз не придётся тащить по кустам.

Фёдор заставил меня посмотреть с его места.

Редколесье открывалось с дороги почти целиком. Тёмная телогрейка выделялась бы на снегу, а после группы осталась бы цепочка следов от самого полотна.

— Утром патруль увидит отпечатки, — сказал Фёдор. — Пойдёт по ним. Где потеряет, там начнёт прочёсывать.

Прямой маршрут пришлось вычеркнуть.

Ниже по склону проходила водоотводная канава. Кусты смыкались над ней, сухой бурьян торчал из снега. От дороги углубление почти не просматривалось. Перед полотном канава изгибалась и упиралась в нанос земли.

У нижнего конца снег темнел от старой наледи и перемешивался с бурьяном. Начало следа там не читалось бы с дороги.

— Если зайти от ручья, до трубы можно добраться под кустами. След не потянется от открытого склона прямо к полотну.

Фёдор изучил склон, снял винтовку и пополз вниз.

Калищев лёг ближе к сосне, откуда видел дорогу. Мне оставалось ждать.

Белый чехол Фёдора мелькал между ветками, потом исчез. Один куст качнулся и замер.

На дороге появились двое немцев.

Один держал винтовку на плече, второй нёс автомат у живота. Возле трубы оба замедлились. Автоматчик осмотрел насыпь, ткнул сапогом край колеи. Его товарищ заглянул в сторону объезда.

Дозор задержался меньше минуты и пошёл дальше.

Калищев назвал время. Оно появилось возле трубы.

Фёдор вернулся через четверть часа. На локте белого чехла темнело мокрое пятно.

— Канава годится. Вход от ручья, как ты сказал. Дальше ползком.

— Следы?

— Заяц ходил. Человеческих нет.

Он провёл пальцем по схеме. Я отметил расстояние по прямой и прикинул время.

Фёдор забрал карандаш.

— Здесь куст лежит поперёк. Обход справа. Потом лёд, на нём груз потащат медленнее.

Линия маршрута на схеме выгнулась вправо.

— Получается почти в полтора раза дальше.

— Ползком считать надо не расстояние. Считай время.

Расчёты пришлось переделать. Двое с грузом двигались бы медленнее разведчика. Перед наносом возникала задержка. Ещё несколько минут требовалось на подготовку места и отход к ручью.

Расчёт на бумаге не учитывал замёрзшие рукавицы, ветки над головой и мешок, цепляющийся за корни. Фёдор добавлял эти помехи по одной. Время выхода росло, зато расчёт становился ближе к реальности.

Для отхода он выбрал замёрзшее русло. В двух местах течение не схватилось, поэтому маршрут изгибался. Дальше следовало подняться на сухой склон и обойти лагерь широкой дугой.

— К землянкам прямо не идём, — сказал Фёдор. — Даже если погоня отстанет.

— Придётся сделать крюк.

— Придётся.

Калищев поднял руку.

На дороге появился ещё один дозор. Теперь немцев было трое. Первый смотрел вперёд, второй проверял кусты, третий постоянно оглядывался.

Возле объезда они остановились. Один сошёл с полотна, ткнул прикладом в заросли и прошёл несколько шагов по старой дороге. Потом вернулся к остальным.

На листе появилось время. До середины дня по участку прошли два дозора, и их интервалы не совпадали с движением машин.

Мы остались у дороги.

Фёдор проверил выход канавы к ручью и нашёл углубление под корнями, где можно переждать патруль. Калищев наблюдал за полотном. Я дополнял схему, пока она не заняла почти весь лист.

После трёх часов машин стало меньше. Прошёл грузовик с открытым кузовом, затем две телеги под охраной. В шестнадцать двадцать появилась легковая машина, за ней один крытый грузовик.

Больше транспорта не было.

Дорога серела. Колеи перестали блестеть, деревья на другой стороне слились в стену. Ветер трогал провода над полотном. Один гудел низко и неровно.

Калищев закрыл часы.

— Шестнадцать тридцать пять.

Рядом со временем ухода последней машины появилась запись: «Возможное окно».

Пётр Владимирович прочитал её.

— Что мы знаем про ночь?

— Пока ничего.

— Тогда и окно пока не открывай.

Стирать пометку не стал. Рядом лёг вопросительный знак.

Через двенадцать минут со стороны города пришёл пеший патруль. Те же трое или другая группа в таком же составе. В сумерках лица уже не различались.

Под предыдущей записью появилась новая:

«16:47. Пеший дозор. Направление от Тихвина».

Калищев поправил очки.

— Теперь точнее.

— Машины ушли. Охрана осталась.

— Вот это и доложишь.

Фёдор дождался, пока патруль удалится, и подал знак собираться.

Озябшие пальцы мяли края свёртка, узел цеплялся за пуговицу. Калищев без слов забрал бумаги и спрятал во внутренний карман.

— До ручья понесу я.

Склон тонул в сумерках. Фёдор повёл нас через канаву. Теперь каждая ветка задевала рукав громче, чем следовало. Лёд царапал колени, мокрый ботинок скользил.

До ручья оставалось шагов двадцать, когда между елями мелькнул человек.

Серое пятно появилось справа и пропало за стволом.

Пальцы легли Фёдору на плечо.

— В канаву, — выдохнул я. — Ниже, к ручью. Там кусты сомкнутся.

Фёдор остановился и присел, не оборачиваясь. Калищев опустился следом.

Между деревьями снова показался край шинели. Качнулась ветка.

Фёдор взял винтовку в руки, коротко кивнул и показал вниз, к канаве. Пришлось двигаться обратно.

Я спустился первым и лёг в промёрзшее углубление. Грудь упёрлась в мокрую землю, подбородок оказался возле корней. Фёдор занял место впереди.

Немцы вышли к нашим следам.

Трое.

Сапоги ломали тонкий наст. Один солдат говорил вполголоса, второй коротко ответил. По тону они пока не ожидали найти под кустами людей.

Шаги остановились.

В просвете показались сапоги. Немец наклонился, провёл рукой по снегу и позвал товарища.

Наши отпечатки тянулись от сосны к канаве. На открытом месте Фёдор заставлял наступать след в след, но последние метры мы прошли слишком быстро. Мой левый ботинок оставлял смазанный носок рядом с его отпечатками.

Немец выпрямился. Ствол качнулся в сторону низины.

Воздух застрял в горле. Язык пришлось прижать к нёбу, чтобы не закашляться. Рукав Калищева касался локтя. Большой палец Фёдора медленно сдвинулся к предохранителю.

Солдат сделал шаг. Потом второй.

Сверху его окликнули. Один из товарищей уже ушёл вперёд и сердито звал от дороги.

Немец ответил, ещё раз посмотрел на следы и ткнул прикладом в куст. Ветка хрустнула в стороне от нас. Он выругался и поднялся к остальным.

Шаги удалялись долго. Несколько раз звук замирал, затем возвращался и уходил дальше.

Фёдор не шевелился.

Пять минут прошло или пятнадцать, определить без часов не получалось. Земля под грудью забрала остатки тепла. Левая ступня пульсировала. Калищев дышал редко, через шарф.

Наконец Фёдор коснулся моего рукава.

Мы поползли вдоль канавы в обратную сторону и вышли к ручью ниже прежнего места. Лёд здесь был темнее, по центру тянулась полоска воды.

Фёдор проверил поверхность прикладом.

— За мной. В след.

На повороте ботинок съехал с края. Нога провалилась в снег, щиколотку дёрнуло. Ладонь ухватилась за ольху.

Фёдор сразу вернулся.

— Ногу ставь.

— Стоит.

— Вижу.

Он ощупал ботинок. Шов у носка разошёлся сильнее, подошва начала отходить. Вода уже добралась внутрь.

Фёдор вынул короткую бечёвку, сделал петлю и стянул носок поперёк подошвы.

— Воду не остановит. До лагеря удержит.

— Разговор с ботинком помог.

— Он понятливее тебя.

Теперь Фёдор выбирал кромку ручья, где лёд прикрывал твёрдый снег, и шёл медленнее.

У места с утренним отпечатком он остановился.

Рядом появилась свежая цепочка. Трое прошли вдоль ручья к дороге, затем вернулись почти тем же путём.

Фёдор расчистил каблук. Неровная дуга гвоздей совпадала с прежним следом.

— Этот здесь второй день. Может, дольше.

Калищев посмотрел в сторону дороги.

— И возвращается одним маршрутом.

— Пока возвращается.

Теперь стало понятно, откуда взялся старый след. Немцы осматривали лес не случайными выходами. У них появился постоянный маршрут, проходивший опасно близко от нашего подхода.

Обратно Фёдор повёл нас широкой дугой. Дорога осталась справа, потом пропал её гул. Собственный утренний путь мы пересекли только раз.

Около лагеря Фёдор подал условный стук. Из ельника ответили. Только после этого мы спустились в низину.

Ботинок дожил. Бечёвка промокла и потемнела, но подошва держалась. В перечне достижений за день это занимало не последнее место.

В штабной землянке горела лампа. Щуров ждал за столом, Паша сушил рукавицы у печки. На карте лежали две щепки, отмечавшие дорогу и объезд.

Калищев протёр очки и начал доклад:

— Труба проходит под просевшей частью насыпи. Край полотна держится плохо. Тяжёлые машины теряют скорость. В кузовах видели деревянные ящики. Содержимое установить не удалось.

— Боеприпасы? — спросил Щуров.

— Возможно. Там могут быть и детали или инструмент. Тент открылся на несколько секунд.

Командир передвинул щепку.

— Дальше.

Фёдор положил палец на ручей.

— Подход есть по водоотводной канаве. К трубе придётся ползти. Перед выходом нанос земли. Отход через русло, затем в обход лагеря.

— Охрана?

— За день прошли два дозора. Ещё один появился после того, как движение машин стихло. На обратном пути вышли на наши следы.

Паша перестал растирать рукавицы.

— Близко?

— Шагов пятнадцать.

Щуров посмотрел на меня.

Бумаги легли на стол. Край листа пришлось прижать кружкой.

— Повторяемого расписания нет. Утренние цистерны прошли почти в то же время, что вчера. Дальше совпадения закончились. Тяжёлая группа застряла и перекрыла дорогу примерно на девять минут. Следующие колонны шли с другими промежутками.

— Что полезного? *

— Пропускная способность участка зависит от колеи. Лёгкие машины проходят. У гружёных начинаются проблемы, особенно возле трубы. Если ослабить край насыпи, задние колёса могут обрушить его своим весом.

Я провёл ногтем по схеме от канавы к трубе.

— Дальше надо проверить две вещи. Ночные дозоры и саму трубу. Без дозоров не понять, когда подходить, а без Паши заряд будет гаданием.

Последняя фраза Паше понравилась больше остальных.

— Схему дай.

Мозолистый палец прошёл вдоль канавы, задержался на трубе и вернулся к объезду.

— Почему здесь время исправлено?

— Сначала считал путь по прямой. Фёдор показал обходы и участок, где груз придётся тащить медленнее.

— А тут?

— Последняя машина ушла в шестнадцать тридцать пять. Через двенадцать минут прошёл пеший дозор.

Паша снова прочитал строку.

— «Пропускная способность». Откуда слова такие взял?

Я потянул край повязки. Пришлось положить руки на колени.

— В голову пришли.

— Раньше Митьке Сидорову в голову в основном приходило молчать, когда взрослые спрашивают.

— После обстрела многое изменилось.

— Это я заметил.

Паша вернул лист Щурову, но взгляда не отвёл.

Командир разгладил бумагу.

— Разговор о Митьке продолжим отдельно. Сейчас меня интересует дорога. Так и сделаем. Павел, по схеме прикинешь, сколько понадобится взрывчатки. Окончательно ничего не собирай, пока сам не увидишь трубу.

— Увижу, скажу.

— К месту пойдёшь только по моему приказу. Фёдор сначала проверит вечерний дозор ещё раз.

Паша кивнул.

— Понял.

Щуров провёл карандашом возле объезда.

— Если основное полотно просядет, немцы полезут сюда?

— Полезут, — ответил Фёдор. — Один грузовик пройдёт. Второй может сесть на настиле.

— Значит, задержка будет в любом случае.

Командир посмотрел на Калищева.

— Завтра сверишь наблюдения. Особое внимание охране после ухода машин.

— Сделаю.

Карандаш указал на меня.

— Перепиши всё разборчиво. Отдельно машины, отдельно пешие дозоры. Не прячь плохие данные среди удобных.

— Понял.

Паша задержался у выхода.

— Ботинок чего верёвкой обмотан?

— Пытается развалиться.

Он присел, дёрнул бечёвку и осмотрел шов.

— Фёдор вязал?

— Я только ногу предоставил.

— Видно. Твой узел уже лежал бы у ручья.

Паша поднялся.

— Снимай. После доклада зашьём. Завтра далеко в таком не уйдёшь.

Доверия в его голосе не прибавилось. Зато ботинком он занялся. Для начала подходило.

В землянке Калищев поставил возле лампы пустую чернильницу, чтобы прижимать листы. Мокрая портянка липла к пальцам, ступня побелела и сморщилась. Пятка натёрлась до красного.

Фёдор принёс сухую ткань и бросил на нары.

— Намотай. Ногу к печке не суй.

— Я помню.

— Тогда зачем смотришь на печку?

Ответа не нашлось. Фёдор вышел раньше, чем пришлось бы придумывать.

Паша пришёл с шилом, дратвой и полоской кожи. Устроился у света, поставил ботинок подошвой к себе.

Шило вошло в размокший край с тихим хрустом. Паша протянул дратву через отверстие, затянул стежок зубами и сделал следующий. Пальцы работали без лишних движений. Разошедшийся шов постепенно закрывался.

— Держи здесь.

Я прижал кожаную полоску к носку. Материал был жёстким и холодным. Паша проколол оба слоя и затянул нить.

— Сильно тянешь. Кожу прорежет.

— Ты теперь и сапожник?

— Нет. Просто хочу получить ботинок целиком.

Паша ослабил стежок на толщину ногтя.

— Так?

— Так лучше.

— Запомню, что ты разрешил.

Через несколько минут заплата закрыла шов. Паша смазал её остатками жира и поставил ботинок подальше от печи.

— До весны не хватит.

— Мне бы до завтра.

— Завтра увидим.

Калищев сел напротив. Карманные часы легли возле локтя.

На чистый лист сначала перешли дорога и труба, потом объезд, вход в канаву и русло. Рядом с каждым участком появились расстояния и примерное время движения с грузом.

Прямая линия к трубе исчезла. Фёдоров маршрут занял больше места, зато по нему можно было пройти и не привести патруль обратно.

Ниже начался список:

«6:45. Две цистерны, три грузовика».

«7:10. Мотоцикл с коляской».

«8:05. Четыре тяжёлых грузовика. Затор около девяти минут».

Я подвинул лист ближе к Калищеву.

— Хочу сверить три вещи: насколько грузом просели рессоры, в какую колею лезет машина и сколько держит подъём. Если тяжёлые садятся в одном месте, а лёгкие проходят, так станет видно условие затора.

— Записывай, — ответил Калищев. — Только гружёную от пустой не угадывай по желанию.

Под строкой я провёл три узкие графы: «груз», «колея», «задержка». Весов у нас не было, зато просевшие рессоры, натужный мотор и глубина следа выдавали машину лучше цифр.

Где данных не хватало, оставались пустые места. Выдуманные закономерности выглядели аккуратнее, но Щурову требовалась дорога, а не красивый отчёт.

Калищев проверил вечерние наблюдения.

— Последняя машина?

— Шестнадцать тридцать пять.

— Дозор?

— Шестнадцать сорок семь.

— Отход начали?

— Около семнадцати пяти. Точно не записал.

— Так и пиши: «около».

Паша вернулся и долго рассматривал строки.

— Двенадцать минут пусто.

— Без машин. Пеший дозор пришёл потом.

— За двенадцать минут до трубы не доползёшь.

— И обратно не уйдёшь.

Его палец задержался возле вопросительного знака.

— Значит, окно короткое.

— Мы видели его один раз. После темноты наблюдений нет.

— Завтра будут.

Он положил лист и ушёл.

Глава 5. Труба под дорогой

Следующий вечер начался с ботинка.

Пашина заплата держалась, но кожа вокруг неё задубела. Пришлось разминать носок ладонями, пока он не перестал напоминать деревянный башмак. Нога вошла с третьей попытки. Шов выдержал.

Для обуви, пережившей Тихвин, лес и моё управление, результат был приличный.

Калищев выдал по куску хлеба и полкружки горячей воды. Жесть грела пальцы через тряпицу, хлеб царапал нёбо. Желудок отозвался на хлеб и горячую воду таким урчанием, что спавший у стены боец перевернулся на другой бок.

— Живой, — заметил Фёдор.

— Пока да.

— Тогда не отставай.

Вышли до полной темноты. На западе держалась узкая серая полоса, но под елями уже приходилось смотреть под ноги. Фёдор шёл первым. За ним двигался Калищев. Паша нёс лопатку и свёрнутую верёвку. Мне досталось место сзади.

Снег за день схватился коркой. Наст трескался под подошвами и разносил звук между стволами. Фёдор несколько раз поднимал руку. Мы останавливались, пока не замирали ветки и не стихал потревоженный снег.

У дороги легли в знакомой яме. За день лапник примяло снегом, поэтому пришлось подтянуть к краю две ветки. Калищев устроился слева, положил винтовку вдоль локтя и достал бинокль. Фёдор занял вход в укрытие.

Паша дождался, пока полотно опустеет. Получив короткий кивок, он спустился к канаве. Сегодня никакой взрывчатки с собой не взяли. Сначала следовало понять, куда её класть и откуда потом уносить ноги.

Последний грузовик прошёл в шестнадцать сорок. Следом проскочил мотоцикл с коляской. Фара прыгала по обочине, пассажир придерживал винтовку между коленями.

Дорога затихла.

Ветер таскал по полотну клочок бумаги. Калищев открыл часы.

— Семнадцать ноль пять.

Я записал время и поставил рядом крестик. Последняя машина снова прошла не в то время, которое показывали мои расчёты.

Первый пеший дозор вышел через пятнадцать минут. Трое немцев двигались к Тихвину, не сворачивая. Средний нёс фонарь, но не зажигал. Света от снега пока хватало. Сапоги били по насту размеренно, без спешки.

Через четыре минуты патруль скрылся за поворотом.

— Семнадцать двадцать четыре, — прошептал Калищев.

Второй дозор появился из леса. Двое вышли к канаве. Один спустился ниже и прошёл несколько шагов вдоль русла. Второй остался наверху, держа автомат у груди.

Они задержались ненадолго, но отметку пришлось исправить. Проход по дороге занимал одно время. Проверка канавы добавляла несколько минут и меняла весь следующий промежуток.

Позже одиночный солдат потоптался у старого объезда, заглянул под настил и вернулся к дороге.

Трёх наблюдений хватало. Ночью охрана не слабела, а растягивалась по лесу.

Паша вернулся, когда полотно скрылось в темноте. Он возник слева почти беззвучно. Фёдор чуть повернул винтовку, узнал его и снова направил ствол к дороге.

Паша лёг у края ямы. На рукаве темнела мокрая полоса, пальцы были в глине.

— Насыпь просела сильнее, чем на схеме, — сказал он. — Край держится на мёрзлом грунте. Малого заряда хватит, чтобы его ослабить, но обвал не обещаю.

— Сколько нужно? — спросил Калищев.

— Около двух килограммов. Можно взять меньше, только тогда неизвестно, что быстрее закончится: глина или наше терпение.

— Если край не уйдёт, немцы подсыплют земли.

Паша посмотрел на меня.

— Подсыплют. До этого грузовики раскатают колею глубже. Задние мосты начнут цеплять край. Дорога сама им поможет.

В девятнадцать десять со стороны города прошла легковая машина с погашенными фарами. Она мелькнула между деревьями и исчезла раньше, чем Калищев поднял бинокль.

— Ночью они не только ходят, — сказал он.

— Значит, сначала смотрим, — ответил Фёдор. — Потом лезем.

Рядом с пометкой о возможном промежутке появился вопросительный знак.

В лагерь вернулись после полуночи. Щуров ждал в штабной землянке. На столе лежала карта. Пламя лампы коптило стекло, карандаш перекатывался возле кружки.

Паша сразу подошёл к печке. Ладони он держал на расстоянии, чтобы не отогревать слишком быстро.

— Докладывайте.

Калищев положил часы на стол.

— Постоянного промежутка нет. Один дозор идёт по полотну, следующий проверяет лес. После наступления темноты прошла легковая машина. Подойти можно только после наблюдения на месте.

Щуров повернулся к Паше.

— Труба?

— Два килограмма. Полотно целиком не снесём. Край насыпи ослабим.

— Если патруль свернёт к вам?

— Заряд бросаем и уходим.

— А если обнаружат?

Паша провёл грязным пальцем возле трубы на карте.

— Тогда решаю на месте. Либо подрыв, либо отход.

Щуров несколько секунд разглядывал схему.

— Задача ограниченная. Нужно задержать тяжёлые машины. Красивый взрыв мне не требуется. В перестрелку не ввязываться.

Он посмотрел на меня.

— Для сигналов свист не годится. Услышат раньше Паши.

Фёдор достал тонкую бечёвку и положил на карту.

— Протянем по канаве. Митя останется у наблюдателя. Я лягу между ним и Пашей. Рывок почувствуют оба.

Щуров кивнул.

— Договоритесь сейчас.

Фёдор намотал конец бечёвки на два пальца.

— Один длинный потяг, опасность идёт через лес. Два коротких, патруль движется к трубе. Решение по заряду принимает Паша. Три подряд, отход всем.

— А если верёвка зацепится? — спросил я.

— Поэтому перед работой проверим.

— Если оборвётся?

— Тогда у тебя останется голос. Только пользоваться им будешь в последнюю очередь.

Щуров переложил карандаш поперёк карты.

— Оружия у тебя нет. При стрельбе держишься Калищева. Самостоятельно бегаешь только по нужде, и желательно не во время операции.

— Понял.

— Выход завтра вечером. Днём отдыхаете, готовите груз и проверяете отход.

Когда остальные разошлись, я переписал наблюдения начисто. Неудобные цифры остались на своих местах. Таблица, где всё совпадало, выглядела бы аккуратнее. Польза от неё получилась бы примерно такой же, как от отчёта о сухом ботинке.

Утром Фёдор разложил бечёвку возле штабной землянки. Один конец отдал Паше, второй мне, сам встал между нами.

— Один длинный.

Потянул.

Слабое движение дошло до пальцев с задержкой.

— Два коротких.

Бечёвка дёрнулась дважды.

Паша поморщился.

— Через рукав хуже чувствуется.

Он обернул конец вокруг деревянной пуговицы и спрятал ладонь в карман.

— Теперь ещё раз.

На третьей попытке сигналы перестали путаться.

Фёдор провёл верёвку между двумя пнями, положил поперёк ветку и снова велел тянуть. Из-за ветки движение почти не доходило до рук.

— В канаве корней больше, — сказал я.

— Значит, положим сверху. Не прижмём мешком.

— На схеме этого не было.

— На схеме много чего не было.

Паша, сидевший возле мешка, поднял голову.

— Например, мальца, который задаёт вопросы с утра.

Он проверил свёрток, затянул горловину и дважды дёрнул узел. Потом поставил мешок мне на колени.

Вес сразу продавил ноги к земле.

— Подержи.

— Зачем?

— Привыкай. На подъёме толкать будешь.

— Я думал, специалист по взрывчатке сам несёт свой товар.

— Специалист донесёт. Помощник не даст товару застрять под корнем.

Мешок пах маслом и сырой тканью. Через несколько минут бёдра начали неметь.

Паша забрал груз прежде, чем пришлось просить.

— Хватит. Ещё сломаешься до выхода.

У Паши забота всегда шла в комплекте с замечанием. Видимо, иначе он не умел.

Вечером вышли в двадцать один ноль-ноль.

Время выбрали для сбора, а не для безопасности. К этому часу группа успевала занять укрытие и дождаться настоящего прохода дозора. Дальше командовали дорога и люди на ней.

Мешок Паша нёс под мышкой. Бечёвка лежала у меня за пазухой, собранная свободными петлями. Калищев шагал с винтовкой на плече. Фёдор двигался впереди и время от времени приседал возле следов.

До наблюдательной точки дошли без встречи с патрулём. Калищев лёг у края склона и навёл бинокль на дорогу. Фёдор с Пашей ждали ниже, у входа в канаву.

Через несколько минут по полотну прошёл дозор. Трое двигались к Тихвину. У трубы не задержались.

Их шаги скрылись за поворотом.

Калищев подождал, сверился с часами и коснулся моего рукава.

— Пошли.

Фёдор первым опустился в канаву. Паша двинулся за ним, толкая перед собой мешок. Калищев лёг следом. Мне достался конец цепочки и моток бечёвки.

Верёвка разматывалась по снегу. Приходилось укладывать её поверх корней и следить, чтобы петли не забились под колено.

Канава на бумаге выглядела ровной ложбиной. В лесу она сужалась, уходила под кусты и заставляла ползти боком. Пашин мешок цеплялся за каждую ветку, которой не нашлось места на схеме.

— Тише, — бросил Фёдор.

— Я тише не умею, когда меня лес за штаны держит.

— Учись.

Паша буркнул что-то неразборчивое и пополз осторожнее.

Снег забивался в рукава. Мокрая ткань липла к запястьям, пальцы перестали чувствовать края мешка. На подъёмах приходилось толкать груз плечом. Паша принимал помощь без разговоров.

На схеме до трубы выходило двадцать минут. Через десять мы прошли меньше трети.

Расстояние не изменилось. Время уходило на корни, лёд и повороты, где мешок требовалось разворачивать. Самый медленный участок снова управлял всем маршрутом. Двадцать лет я учил водителей не путать километры с временем в пути. Лес решил провести повторный курс, только без кофе и стула.

Фёдор показывал, куда ставить колено и где обходить куст. Несколько раз возвращался, чтобы перенести бечёвку поверх корня.

Пять минут ушло на участок, которому в расчёте отводилась одна строка.

Бумаги лежали за пазухой. Записать поправку не получалось, поэтому пришлось запоминать: узкий изгиб, поваленная ольха, лёд перед наносом. В следующий раз путь следовало считать по этим точкам.

Если следующий раз вообще появится.

К трубе добрались, когда ноги уже дрожали от холода. Калищев и я устроились за поваленной елью, откуда просматривалась дорога. Фёдор занял промежуточное место у насыпи. Бечёвка прошла через его ладонь и потянулась дальше, к Паше.

Он коротко дёрнул бечёвку, проверяя связь.

Пуговица в моей руке дёрнулась.

Паша сполз в углубление под корнями. Мешок лёг рядом. Нож вошёл в мёрзлую землю, лезвие тихо скребло по камням. Комья глины скатывались вниз и тонули в снегу.

Пальцы Паши работали без суеты. Каждый предмет возвращался в определённое место. Нож справа, лопатка под локтем, ткань поверх мешка. В темноте такой порядок заменял глаза.

Из свёртка появился заряд. Паша устроил его в подготовленной нише и прикрыл грунтом. От заряда он вывел шнур к углублению ниже по склону, за земляной выступ.

Подробностей я не знал и знать не стремился. У взрывчатки имелось полезное качество: она одинаково плохо относилась к любопытным с обеих сторон фронта.

Паша отполз к укрытию и проверил связь.

Бечёвка дважды дёрнулась.

Фёдор ответил одним движением. Сигнал дошёл до моей пуговицы.

— Готово, — прошептал Калищев.

По дороге прошёл ещё один патруль. Солдаты держались полотна и вскоре скрылись за поворотом.

На несколько минут участок опустел.

План пока держался.

Пальцы легли на бичёвку.

Скрип снега пришёл справа.

Сначала звук можно было принять за удаляющийся дозор. Дорога изгибалась, и шаги меняли направление возле поворота.

Пальцы легли на бечёвку.

Ложный сигнал сорвёт операцию. Паша оставит заряд, Фёдор выдаст себя движением, немцы заметят новые следы возле канавы. Если промедлить, патруль выйдет прямо к ним.

Калищев повернул голову.

На дороге шаги звучали ровно. Справа ритм ломался. Один человек проваливался в наст, второй задевал кусты. Оттуда же пришёл короткий обрывок немецкой речи.

Лес.

Бечёвка натянулась под пальцами. Один длинный потяг.

Фёдор получил сигнал. Его белый рукав на секунду показался возле насыпи.

— Паша, отходи.

Паша уже полз от трубы к своему укрытию. До канавы оставалось несколько шагов, но немцы выходили именно к её изгибу.

Фёдор сместился влево и сломал сухую ветку.

Треск ударил между деревьями.

Белый маскхалат мелькнул возле толстой ели. Немцы остановились.

Очередь прошила стволы. Кора посыпалась на снег. Фёдор нырнул ниже, переместился ещё левее и снова показался. Двое солдат пошли за ним.

Третий остался у насыпи.

Он присел возле следов, провёл рукой по снегу и позвал товарища. Один из преследовавших Фёдора повернул обратно.

Двое двинулись к трубе.

До ниши им оставалось около двадцати шагов. Паша находился за земляным выступом и не видел верхнюю часть склона.

Калищев коснулся моего плеча.

— Рано.

Немцы прошли ещё несколько шагов.

Если дёрнуть сейчас, Паша может подорвать заряд, хотя солдаты ещё способны свернуть. Если ждать, они окажутся между ним и путём отхода.

Один немец остановился и поднял фонарь. Тусклый круг лёг на край насыпи.

Я дважды коротко потянул бечёвку, выдержав паузу.

Пуговица ударилась о ладонь.

Паша получил сигнал.

Он добрался до выведенного шнура и коротким движением привёл заряд в действие. Затем скатился за земляной выступ, прикрыл голову локтем и пополз к канаве.

Прошла секунда.

Потом ещё одна.

Немецкий фонарь качнулся к трубе.

Взрыв ударил по лесу.

Земля дёрнулась под грудью. С насыпи полетели снег и глина. Камни застучали по стволам. Грохот прошёл через рёбра, в ушах сразу появился глухой звон.

Земляной выступ прикрыл Пашу от основной массы земли и камней. Он исчез в облаке пыли, но через мгновение из канавы показалась его рука.

Полотно не рухнуло. Край над трубой просел и разошёлся рваной трещиной.

Немцы открыли огонь на звук. Пули били по кустам, срезали ветки, уходили выше.

Калищев схватил записи и сполз в канаву.

— К ручью!

Фёдора рядом не было. По плану он должен был уходить отдельной дугой и встретить нас у первого изгиба русла.

Паша выбрался из облака земли. Телогрейка на плече порвалась, лицо было залеплено грязью. Обе руки двигались. Пока этого было достаточно.

Мы поползли к ручью.

Ноги срывались на корнях. Калищев держал бумаги за пазухой, винтовка цеплялась ремнём за ветки. Паша двигался сзади, придерживая порванное плечо телогрейки.

Выстрелы остались у насыпи.

Ручей блеснул впереди тёмной полосой. Лёд местами чернел от воды. Калищев проверил кромку прикладом и ступил первым.

Левый ботинок снова набрал воды. Снег забился под стельку, пальцы перестали отзываться. Пашина заплата держалась. Её производитель рядом тяжело дышал и не знал, что его работа только что выдержала очередное испытание.

У первого изгиба никого не оказалось.

Калищев остановился.

Паша положил ладонь ему на спину и толкнул вперёд.

— Идём. Фёдор знает место.

До второй отметки оставалось около сотни шагов. На схеме они занимали меньше пальца. Сейчас каждая ель заслоняла обзор, а каждый тёмный куст походил на лежащего человека.

Слева хрустнула ветка.

Винтовка Калищева поднялась.

Из-за склона вывалился Фёдор. Левая рука была прижата к боку, на белом маскхалате расползлось тёмное пятно.

— Свои.

Калищев опустил ствол.

— Далеко ушёл?

— Хватило.

Фёдор повернулся к ручью.

— За мной. В след.

Он повёл нас по кромке льда. Через несколько минут шаг сбился. Левая рука повисла ниже.

Калищев остановил его за плечо.

— Сядь.

— Потом.

— Сейчас кровь потеряешь. Потом садиться будет некому.

За береговым валом они присели. Калищев разрезал белый маскхалат, затем рукав. Пуля прошла по предплечью, вырвала полоску кожи и ушла, не задев кость.

Ткань быстро потемнела.

Калищев оторвал край шарфа, сложил несколько раз и прижал к ране.

— Держи.

Фёдор стиснул повязку правой рукой.

— Завязывай.

Калищев затянул повязку выше локтя. Кровь перестала капать на снег.

— Дальше сам дойдёшь? — спросил Калищев.

— Если разговаривать перестанешь.

— Значит, жить будешь.

Паша заглянул за вал.

— Немцев не слышно.

— Услышишь, поздно будет, — сказал Фёдор.

Он поднялся первым.

Счёт в голове пошёл сам. Фёдор впереди. Калищев рядом. Паша замыкал. Четвёртым оставался я.

Люди важнее мешка, записей и заряда. Пока все четверо двигались, операция не превратилась в провал.

К лагерю вышли перед рассветом. Часовой узнал условный стук и пропустил нас в низину.

Щуров ждал у штабной землянки. Осмотрел повязку Фёдора, грязное лицо Паши и свёрток под шинелью Калищева.

— Докладывайте.

— Заряд сработал, — сказал Паша. Голос сел. — Край осел. Полотно не рухнуло.

— Почему подорвал раньше?

— Двое шли к нише. Митя передал сигнал.

Щуров посмотрел на меня.

— Уверен был?

— Нет.

— Почему дёрнул?

— Один патруль пошёл за Фёдором. Двое остались у трубы. У одного уже был фонарь. Ещё несколько шагов, и они отрезали бы Пашу.

Щуров перевёл взгляд на Калищева.

— Так и было?

— Так.

— Хорошо. Фёдора перевязать нормально. Остальным два часа отдыха. После рассвета Калищев и Митя выйдут на дальнюю точку. К трубе не приближаться.

Паша стянул с себя рукавицу и бросил мне.

— В ботинок сунь.

— Зачем?

— Портянка мокрая. Пока поспишь, пальцы отогреются.

— А тебе?

— У меня ноги в рукавицах не ходят.

Спорить сил не осталось.

Через два часа Калищев разбудил меня прикосновением к плечу.

Мокрую портянку успели заменить. Пашина рукавица лежала у печки, набитая сухим мхом. Ботинок натянулся с трудом, но ступня чувствовала пол. Неплохая роскошь для утра после взрыва.

Калищев взял винтовку. Записи он обернул свежей промасленной тряпицей и спрятал за пазуху.

Новая точка находилась на противоположном склоне. Дорогу отсюда было видно хуже, зато подход не пересекался с ночными следами. Фёдор показал начало маршрута и вернулся в лагерь. Раненую руку он держал у груди.

— Дальше Пётр Владимирович знает.

— А если опять заметят?

— Не блести очками.

Калищев поправил дужку.

— Ценный совет.

До склона добрались кружным путём. Последние шаги проползли под низкими ветками. Земля под елью оставалась сухой, снег лежал только у края.

Движение на дороге началось рано.

Сначала прошла легковая машина. За ней появились два мотоцикла. Лёгкий транспорт миновал повреждённый участок без остановки.

Карандаш задержался над листом.

Взрыв мог оставить после себя только яму, немецкую злость и порванную телогрейку Паши.

Из-за поворота вышел тяжёлый грузовик.

Водитель заранее сбросил скорость и держался ближе к целому краю. Передние колёса прошли трубу. Задние начали уходить вправо.

Мотор взревел.

Грунт под колесом осыпался.

Грузовик просел задом, развернулся поперёк колеи и сел рамой на край насыпи. Водитель пытался выровнять машину, но колёса только разбрасывали грязь.

Дорогу кузов перекрыл полностью.

Следующая машина остановилась. Немцы выскочили из кабины. Под задние колёса понесли ветки, затем принялись разгружать ближайшую часть кузова. Работа шла медленно. Каждый ящик приходилось передавать по рукам и ставить на обочину.

Калищев навёл бинокль.

— Те же длинные ящики.

— Боеприпасы?

— С такого расстояния не скажу.

Один солдат побежал к объезду. Вернулся быстро, махнул рукой в сторону старой дороги.

Первый грузовик задним ходом добрался до поворота и свернул между деревьями. Настил под ним прогнулся, но выдержал. Вторая машина пошла следом.

Переднее колесо попало на просевшую поперечину.

Доски хрустнули.

Грузовик накренился и встал, перегородив объезд.

В итоге на каждой дороге застряло по машине. Распределение почти образцовое.

Калищев опустил бинокль.

— Сработало.

— Дорога довела работу до конца.

— Она теперь у тебя в отряде?

— Пока без пайка.

Возле утренней записи появилась галочка.

Я едва успел улыбнуться, как со стороны Тихвина послышался новый мотор.

Легковая машина остановилась позади колонны.

Из неё вышел старший охраны. На левую ногу он припадал, но двигался быстро. На боку висел светлый футляр для бинокля, заметный на тёмной шинели.

Команды полетели короткими фразами. Двое солдат остались у застрявшей машины. Ещё нескольких он отправил разгружать кузов и укреплять край дороги. Остальные выстроились вдоль обочины.

Палец немца указал в сторону леса.

Калищев поднял бинокль, прикрыв ладонью край окуляра.

Старший осмотрел осыпавшийся грунт. Потом прошёл к настилу объезда, присел возле сломанной поперечины и потрогал свежий излом.

Водителей он почти не ругал. Повреждения машин интересовали его меньше следов возле трубы.

Немец выпрямился и долго смотрел на ельник.

Калищев чуть сдвинулся, освобождая затёкший локоть.

Короткий блик сорвался со стекла.

Старший охраны замер.

Он поднёс бинокль к лицу.

— Уходим, — прошептал Калищев.

Мы поползли назад. Ветки царапали щёки, снег набивался в рукава. Позади прозвучал резкий окрик.

Двое солдат уже поднимались по склону. Они не бежали. Проверяли кусты, заглядывали под еловые лапы и время от времени останавливались.

Калищев первым добрался до поваленного ствола. Перевалился через него, подтянул винтовку и махнул мне.

Левый ботинок оставлял смазанный отпечаток. Исправить след на ходу не получалось. Приходилось выбирать места под ветками, где снег лежал тоньше.

Один из немцев добрался до нашей ямы. Фонарь зажёгся под елями, хотя утро уже разогнало темноту. Под густыми ветками света не хватало.

Луч прошёл по снегу и задержался на отпечатках.

Немец что-то сказал товарищу. Тот ответил и показал рукой вперёд.

Луч фонаря настиг меня у следующей ели, скользнул по спине и зацепил плечо.

Немец крикнул.

Пули ударили по стволам выше головы.

Калищев рванул вправо и повёл нас к сухому склону. После десяти шагов лёгкие обожгло холодом. Молодое тело требовало бежать быстрее, старая голова считала расстояние до ручья и понимала, что такого темпа хватит ненадолго.

Пришлось сбавить.

Калищев тоже перешёл на быстрый шаг, выбирая корни и участки без глубокого снега. Винтовку держал в руке, ремень больше не цеплялся за ветки.

Немцы не пошли далеко. Им требовалось охранять грузовики и место взрыва. Через несколько минут крики остались позади.

На повороте Калищев остановился и прислушался.

— Ушли?

— Не слышно.

— Фёдор сказал бы, что это ничего не значит.

— Поэтому идём дальше.

К лагерю вернулись широкой дугой.

Фёдор ждал у внутреннего поста. Повязка стала толще, рукав шинели разрезали до локтя.

— Заметили?

— Блик от бинокля, — ответил Калищев. — Потом фонарь.

Фёдор посмотрел на его очки.

— Совет не помог.

— Ты говорил про очки. Блеснул бинокль.

— Значит, совет был неполный.

В штабной землянке горела лампа. Щуров сидел за столом, Паша стоял у печки. Его рукавица уже вернулась на место и сушилась на жерди.

Калищев развернул схему.

— Основная дорога перекрыта. На объезде сел второй грузовик. Старший охраны оставил людей у трубы и отправил группу в лес.

— Особые приметы? — спросил Щуров.

— Хромает на левую ногу. На боку светлый футляр для бинокля. Командует дорожной охраной, дальше поручиться не могу.

Щуров посмотрел на меня.

— Когда ночью дал первый сигнал, сомневался?

— Сомневался.

— Почему решил, что патруль идёт через лес?

— Шаги по дороге звучали ровно. Справа ломался наст, задевались кусты. Ещё они говорили. Ветер дул от дороги к нам, и разговор с полотна слышался бы отчётливее.

Паша отошёл от печки.

— Митька раньше от выстрела садился на месте и уши закрывал.

В землянке стало тихо.

— Люди меняются, — сказал я.

— За несколько дней?

— Если дни подходящие.

Паша задержал взгляд на лице, но продолжать не стал.

Щуров постучал пальцем по карте.

— Проверять тебя в лагере закончили. Вором тебя не считаю. За пределы низины пока ходишь с Фёдором и без оружия. Вопросы к тебе остались, только сегодня отвечать на них некогда.

— Понял.

— По операции. Место выбрал верно. Патруль заметил вовремя. Паше хватило времени принять решение.

Похвала получилась аккуратной, без лишней упаковки. Для Щурова почти награда.

В дверь постучали. Часовой передал сложенную записку.

Командир прочитал её и положил рядом с картой.

— Северный пост видел цепь. Немцы идут от дороги в лес. Проверяют просеки и ручьи.

Паша склонился над картой.

— У трубы они останутся. У объезда тоже. К вечеру могут поставить пулемёт.

Карандаш Щурова провёл дугу вокруг низины.

— Готовьте тайники. Часть продуктов вынести сегодня. Боеприпасы и лекарства разделить. Проверить два маршрута отхода.

Он посмотрел на Пашу, затем на меня.

— Складом займётесь вместе. Ничего не переставлять без второго.

— Понял, — сказал Паша.

— Я тоже, — добавил я.

Паша повернул голову.

— Тебя отдельно предупреждают.

— После прошлого раза разумно.

Щуров убрал карту в планшет.

Лес вокруг лагеря не изменился. Те же ели, снег и тёмные низины между корнями. Только безопасные места теперь помещались на карте в нескольких узких промежутках.

Немцы начали их закрывать.

Глава 6. Ответный ход

Щуров убрал карту в планшет. Через минуту Паша уже стоял в хозяйственном навесе и вытаскивал на свободное место два пустых мешка.

— Суточный запас оставляем здесь. Остальное делим. Пиши.

Я придвинул лист. До темноты требовалось собрать запас для выхода и запас для тех, кого отрежет от лагеря. Если успеть сейчас, потом не придётся выбирать между бинтом и едой.

Свеча на ящике горела неровно. С крыши капало, вода стучала по доскам настила. После диверсии лес не изменился, но ходить по нему теперь следовало иначе. Немцы проверяли просеки и ручьи. По любой тропе патруль мог выйти к лагерю, а склад под одной крышей превращался в удобную цель.

Фёдор остановился у входа. Левая рука висела на перевязи, рукав шинели разрезали до локтя. Край повязки потемнел, хотя кровь уже не проступала.

Калищев встал за его спиной.

— Далеко не пойдёшь.

— Не собирался.

— Вчера тоже не собирался. Потом пришлось резать рукав.

Фёдор ничего не ответил.

Паша вытащил первый мешок. Мешковина отсырела и пахла зерном. Он провёл ладонью от горловины до нижнего шва, прикинул остаток.

— Мука. Один почти полный. Во втором половина.

— Точно половина?

— На взгляд.

— Взгляд у всех разный.

Паша поднял голову.

— Тогда пиши половину. Если ошибёмся, муки неожиданно станет больше.

Такой довод устраивал.

Карандаш заскрёб бумагу. Мука, пшено, немного гречки. Паша пересчитывал сухари по свёрткам, проверял узлы, откладывал повреждённые мешочки. Спички он встряхнул возле уха. В одном коробке головки пересыпались свободно, другой ответил глухим комком.

— Этот отсырел.

— Просушим возле печки?

— Отдельно. Уронят в огонь, потом будем сушить навес.

Коробок лёг на верхнюю полку.

Бинты Паша не распаковывал. Чистая ткань осталась рядом с ними. Йода нашлось две бутылки, одна почти пустая. Портянки пришлось перебрать по парам. Половину можно было выдавать сразу, остальные требовали иголки и терпения.

Я расчертил лист. Слева шло наименование, рядом количество. Рука сама оставила место для расхода. Потом добавилась ещё одна графа: состояние. Сырые спички нельзя считать наравне с сухими, а дырявая портянка годилась только человеку с очень крепкой пяткой.

— Чего поля оставляешь? — спросил Паша.

— Для выдачи и возврата.

— Возвращать еду собираешься?

— Портянки иногда возвращают.

— Лучше бы не возвращали.

Первый свёрток получился небольшим. В него ушли сухари, спички, береста, кусок сала и немного крупы. Паша добавил сухую портянку, подумал и положил вторую.

— Одну ногу переобуешь, вторая обидится, — пояснил он.

На листе появилась запись: «Выходной запас».

Второй свёрток собирали для раненых. Паша завернул бинты в промасленную ткань, рядом устроил бутылку йода. Сверху легли сухари и запасные портянки.

— Крупы немного добавь, — сказал я. — Если человека отрежет от лагеря, одними бинтами он не наестся.

— Воду где возьмёт?

— В лесу найдёт. Костёр опаснее.

Паша положил в мешок кружку пшена.

Узлы на двух свёртках отличались. Первый получил двойную петлю. На втором Паша оставил длинный конец бечёвки и завязал возле узла ещё один маленький оборот.

— Зачем второй?

— Чтобы рукой понять, что санитарный.

— А длинный конец?

— Для быстрого вскрытия. Резать ночью нечем будет.

Чужая система больше не казалась беспорядком. У неё просто не имелось инструкции на стене.

В журнал записали два свёртка, но не места хранения. Если бумага попадёт к немцам, пусть пересчитывают наши бинты. До лесных корней она их не доведёт.

Перед выходом я провёл пальцами по заплате на левом ботинке. Пашина дратва держалась. Кожа возле носка затвердела, но не треснула. Кусок бечёвки отправился в карман. Ботинок заслуживал доверия примерно до первого ручья.

— Есть место для ближнего тайника, — сказал я. — За кухней сухая ложбина. Идти минут пять.

Фёдор оттолкнулся от косяка.

— Покажи.

Калищев нахмурился.

— Только до ложбины.

— Я знаю.

— Это меня и беспокоит.

Выходной свёрток понёс Паша. Я шёл за ним. Фёдор замыкал, прижав раненую руку к боку.

Снег подтаял и снова схватился. Корка ломалась под каблуком, ботинок проваливался в мокрую кашу. Ложбина находилась близко. Нижние еловые ветви прикрывали землю, ветер туда почти не добирался.

Фёдор остановился ещё на подходе.

— Не годится.

— Вода сюда не течёт.

— Зато тропа ведёт.

Он указал на ровный проход между елями. Там не было бурелома, глубокого снега и густых кустов. По такой дороге удобно нести груз. Немецкий дозор тоже выбрал бы её.

— Можно подойти с другой стороны, — сказал я.

— Следы останутся здесь. Они пойдут по самому лёгкому пути и увидят, куда сворачивали.

Пришлось вычеркнуть ложбину из головы. На бумаге это место смотрелось бы отлично. Но лесный тайник проверяют не по схеме, а по следам на снегу.

Фёдор повёл нас дальше. За поваленной сосной я задержался у вывороченных корней. Бурелом закрывал их с тропы, снег вокруг лежал буграми.

— Здесь можно. Только подход проверьте.

Фёдор обошёл корни, присел, посмотрел на снег.

— Здесь.

Паша опустился на колено. Снял верхний слой лапника, отодвинул кору. Свёрток лёг в глубину. Сверху вернулись ветки, сухие иглы и несколько комьев старого снега.

Паша отступил на два шага и посмотрел на корни.

— Нормально.

— В журнале что писать?

— Выдано в первый тайник.

— Очень подробный адрес.

— Тебе почту туда не носить.

Обратно шли медленнее. Фёдор начал ставить левую ногу осторожнее, хотя ранили его в руку. Тело на всякий случай берегло всё с той стороны, где болело.

Калищев ждал у навеса с кружкой горячей воды.

— Садись.

— Я постою.

— Тогда воду держать будешь стоя.

Фёдор взял кружку правой рукой. Спор закончился без формального объявления.

Возле входа топтался Саша. На щеке темнела полоска сажи, волосы выбились из-под шапки.

— Я место вспомнил, — сказал он. — За оврагом деревня сгоревшая. Там под сараем картофельный погреб. Мы с отцом туда картошку складывали.

Паша перестал перебирать верёвки.

— Далеко?

— Если по старой канаве, недолго. Сарай отдельно стоит. Вход досками закрыт.

Фёдор посмотрел на Лебедева, который нёс от кухни пустой котелок.

— К восточному обходу сегодня идёшь?

— После обеда.

— Возьми Сашу. Осмотрите деревню и погреб. Внутрь сразу не лезьте. Сначала следы.

Лебедев поставил котелок.

— Понял.

— Если место чистое, вернётесь. Потом пойдёшь на обход.

Саша выпрямился.

— Я дорогу помню.

— Значит, не заблудишься по дороге туда, — сказал Фёдор. — Про обратную не забывай.

Они ушли к оврагу.

Пока ждали, Паша снова перебрал оставшиеся мешки. Я сверял их с журналом. Сухари сошлись. Крупа тоже. Один моток бинтов оказался записан дважды, ошибку пришлось зачеркнуть.

— Криво, — заметил Паша.

— Зато честно.

— Перепишешь начисто.

— Бумаги хватит?

— Если мельче будешь писать.

Дневной свет в навесе быстро серел. Пламя свечи стало заметнее, по стене двигалась тень Пашиной руки. Карандаш оставлял на среднем пальце чёрную полоску.

Через час вернулся Саша. Лебедев шёл следом, винтовка висела на плече.

— Свежих следов нет, — сказал он. — Сарай пустой. Погреб сухой, потолок держится.

Паша поднял санитарный свёрток.

— Понесли.

Фёдор сделал движение к выходу. Калищев положил ладонь ему на здоровое плечо.

— До опушки ты уже ходил.

— Дорогу проверять надо.

— Лебедев проверил.

Фёдор посмотрел на него.

— Если ошибся?

— Тогда у нас останется один раненый, а не два.

Несколько секунд они молчали. Потом Фёдор вернулся к чурбаку.

В поход собрались Паша, Лебедев, Саша и я. Основной свёрток нёс Паша. Мне достались сухари и спички. Лебедев держал винтовку наготове, Саша показывал путь.

За оврагом лес поредел. Между деревьями проступили печные трубы. От домов сохранились обгоревшие венцы, один забор лёг в снег, второй держался на двух столбах.

Саша свернул в старую канаву за огородами.

— Здесь мы жили, — сказал он тихо.

Справа чернела печная труба. Рядом лежал прогоревший до земли сруб.

Саша туда не посмотрел. Шаг стал короче, но направление он не потерял.

Сарай стоял на отшибе. Половина крыши провалилась внутрь. Доски у входа в погреб просели и заросли бурьяном.

Лебедев обошёл строение. Присел возле стены, проверил снег и вернулся.

— Чисто.

Саша отодвинул верхнюю доску. Под ней открылся низкий лаз. Изнутри потянуло землёй и старой картофельной шелухой.

Паша опустил свёрток на снег.

— Сперва потолок.

Лебедев чиркнул спичкой и прикрыл огонь ладонью. Свет пробежал по земляным стенам. В углу лежала плетёная корзина, доски на полу потемнели от времени, но сырости не было.

Саша спустился первым.

— Держится.

Паша передал ему санитарный свёрток. Ткань зашуршала о край лаза. Следом ушли сухари и спички.

— Продукты на корзину поставь, — сказал я. — На полу отсыреют.

Саша переставил пакеты.

— Так?

— Дальше от стены.

— Ты теперь и картошкой командуешь? — спросил Паша.

— Пока только сухарями.

— С них обычно и начинают.

Йод поставили между двумя кирпичами, чтобы бутылка не опрокинулась. Бинты остались в промасленной ткани. Паша проверил узел и помог Саше выбраться.

Доски вернули на место. Сверху легли сухая трава и кора. Снег брали с разных сторон, чтобы рядом не появилась свежая яма.

Саша долго поправлял бурьян у входа.

— Хватит, — сказал Паша. — Чем дольше прячешь, тем больше топчешься.

Саша убрал руки.

— Не видно?

Лебедев отошёл к забору.

— Если не знать, пройдёшь мимо.

Саша опустил подбородок, но уголки губ поднялись.

Лебедев поправил винтовку.

— Я на восточный обход. Вернусь к темноте.

— Если немцы перекроют путь, идёшь сюда, — напомнил Паша. — На берёзе у дальнего подхода оставишь знак.

— Знаю.

— Раз знаешь, делай.

Лебедев ушёл между печными трубами и скрылся за кустами.

На обратном пути Саша снова вёл нас по канаве. Возле сгоревшего дома он на секунду остановился, нагнулся и поднял из снега ржавую дверную петлю.

— Наша, — сказал он.

Петля поместилась в карман телогрейки. Паша ничего не заметил или сделал вид, что не заметил.

В лагерь вернулись до сумерек. Патроны уже переносили на отдельное место. Паша проверил ящики, пересчитал людей и только после этого вернулся к журналу.

Записи заняли три строки:

«Выходной запас выдан».

«Санитарный запас выдан».

«Боезапас перенесён отдельно».

Никаких деревень, оврагов и расстояний.

— Сходится? — спросил Паша.

Пальцы ещё раз прошли по строкам.

— Сходится.

— Значит, сегодня полезен.

— В журнал занести?

— Не порть бумагу.

Лебедев к темноте не вернулся.

Фёдор ушёл к старой берёзе. Калищев отпустил его только после того, как заново затянул перевязь.

Паша тем временем принёс две жерди и кусок брезента.

— Волокушу делать будем.

— Уже решили, что он ранен?

— Если цел, привезём дрова.

Нож срезал сучки. Свежая древесина белела на тёмной коре. Паша положил жерди параллельно, проверил длину и связал носы. Я протянул между ними две поперечины. Брезент натянули сверху и закрепили полосами старой шинели.

Первый узел лёг плохо. Ремень натянулся на острую грань и начал скрипеть.

— Перетрётся, — сказал я.

Паша провёл пальцем по коже.

— Подложи ткань.

Полоса шинели закрыла край. Скрип пропал. Паша дёрнул крепление, затем навалился коленом на брезент.

— Держит.

Под спину легла свёрнутая телогрейка. У ног осталось место для санитарного свёртка, если придётся забирать его вместе с человеком.

Фёдор вернулся с обломанной веткой.

— Знак оставил.

Саша шагнул к нему.

— Значит, Лебедев у погреба?

— До берёзы дошёл. Дальше узнаем.

Фёдор взял винтовку правой рукой.

— Саша, со мной.

— Я тоже пойду, — сказал я.

Щуров стоял у входа в штабную землянку.

— Оружия у тебя нет.

— Знаю дорогу и содержимое тайника.

— Дорогу знает Саша. Останешься здесь до сообщения.

Пальцы стиснули край брезента. Молодое тело уже рвалось спорить, но старая привычка вовремя удержала язык.

Фёдор с Сашей ушли в лес.

Паша продолжил затягивать ремни. Вокруг лагеря ходили часовые, с кухни доносился звон котелков. Люди ужинали, сушили портянки, ругались из-за сырого хвороста. За внешним постом начиналась другая ночь, где Лебедев лежал неизвестно где.

Саша прибежал один.

Шапку он потерял по дороге. Волосы прилипли ко лбу, дыхание рвалось со свистом.

— Лебедев в погребе. Пуля плечо задела. Фёдор с ним. Немцы деревню проверяют.

Щуров вышел из землянки.

— Паша, Калищев, берите волокушу.

Он посмотрел на меня.

— Пойдёшь с ними. Оружия не трогаешь. От Паши не отходишь.

Ответ вылетел сразу:

— Понял.

— Вот там и проверим.

Калищев взял винтовку и чистую ткань. Паша поднял передний конец волокуши, я ухватился за заднюю жердь. Саша повёл нас к оврагу.

Пустые полозья скользили легко. На корнях волокуша подпрыгивала, брезент хлопал. Приходилось придерживать её, чтобы жерди не ударяли друг о друга.

В овраге снег доходил до колен. Слабое тело быстро напомнило о себе. Плечи налились тяжестью, ладони начали скользить по дереву.

Паша оглянулся.

— Держишь?

— Пока да.

— Тогда молчи. Дыхание сэкономишь.

Возле старой канавы Саша поднял руку.

Впереди донеслась немецкая речь.

Мы опустили волокушу и легли за осевшим забором. Снег сразу полез под рукава. Паша отполз к щели между досками.

Между домами двигались два фонаря. Один задержался у печной трубы, второй качнулся в сторону сарая.

Немцев было не меньше трёх. Сапоги били по промёрзшей земле. Один солдат стукнул прикладом по двери уцелевшей избы. Дерево отозвалось пустым гулом.

Саша лежал рядом. Пальцы вцепились в рукав моей телогрейки.

Фонарь прошёл по забору. Свет зацепил верхнюю доску и ушёл в сторону.

Горло защекотало от холодного воздуха. Пришлось прижать лицо к локтю.

Немец заговорил громче. Второй ответил от сарая.

Паша поднял два пальца, затем медленно показал назад. Патруль шёл поперёк нашего пути.

Фонари сместились к дальнему дому. Сапоги затихли. Через минуту один свет вернулся и остановился возле канавы.

Немец присел. Луч лёг на снег.

Там виднелись наши дневные следы, уже схватившиеся коркой.

Солдат провёл перчаткой по отпечатку. Поднялся и позвал товарищей.

Сердце заколотилось так, что отдало в горло. Саша сжал рукав сильнее.

Паша показал на канаву за спиной. Отступать с волокушей по глубокому снегу мы бы не успели.

С дальней стороны деревни раздался треск. Потом ещё один.

Немцы повернули туда. Один окликнул остальных, фонари поплыли между срубами.

Фёдор.

Он отвёл их от сарая здоровой рукой и одной сухой веткой. Большего ему не требовалось.

Паша подхватил волокушу.

— Быстро.

Мы протащили её вдоль забора и нырнули за сарай. Саша убрал доску у входа.

В погребе темнела фигура Фёдора. Лебедев лежал возле стены, голова покоилась на мешке с сухарями. Плечо было стянуто бинтом. Кровь пропитала ткань и засохла по краям.

— Сам перевязался, — сказал Фёдор. — Немцы заметили на обходе. До берёзы дошёл, потом сюда.

Калищев спустился вниз. Пальцы легли Лебедеву на шею.

— Живой. Поднимать осторожно.

Я развязал боковые ремни и поднял оба свёртка.

— Бинты с йодом справа, ближе к Калищеву. Сухари и портянки налево. Если всё повесить с одной стороны, на первом корне волокушу поведёт.

Паша проверил баланс ладонью.

— Делай.

Санитарный свёрток разделили на две части.

— Не перетягивай, — сказал Паша. — Узел потом зубами развязывать будем.

Ремень лёг под поперечину, вернулся через петлю и прижал пакет к дереву. Второй закрепился у ног. Волокуша сохранила равновесие.

Лебедева подняли втроём. Калищев держал под здоровое плечо, Паша подхватил ноги. Мне досталось придерживать голову и край брезента.

Раненый застонал.

Снаружи снова донеслись голоса.

Фёдор приподнял винтовку.

— Тише.

Лебедева уложили на волокушу. Калищев проверил повязку, подтянул шинель к подбородку.

Саша забрал винтовку раненого.

— В канаву, — сказал Фёдор. — По старым следам.

Паша вышел первым и взялся за ременную петлю. Я устроился сзади. Калищев шёл рядом с Лебедевым. Фёдор замыкал, левая рука оставалась прижатой к боку.

До канавы добрались без окрика. Потом немцы снова заговорили, теперь ближе.

Полозья скребли наст. Звук казался слишком громким. На повороте задняя жердь упёрлась в корень.

Я потянул.

Волокуша не сдвинулась.

Паша обернулся.

— Подними край.

Ладони ушли под жердь. Спина напряглась. Молодые мышцы отозвались болью, но дерево поднялось над корнем.

Паша потянул вперёд. Полозья проскочили.

Позади качнулся свет.

Фонарь появился возле сарая. Луч прошёл по доскам, задержался на открытом лазе.

Немец крикнул.

— Быстрее, — бросил Фёдор.

Паша рванул волокушу. Пришлось бежать, придерживая задний конец. Ноги проваливались в снег, левый ботинок скользил. В канаве нас закрыли кусты.

У сарая хлопнул выстрел.

Пуля ушла в сторону, ударила по сухой ветке. Фёдор остановился у поворота и выстрелил один раз. Немецкий фонарь погас.

— Идите!

Калищев подхватил заднюю жердь вместо меня.

— Рядом держись.

Саша нёс винтовку Лебедева обеими руками. Лицо у него побелело, но шаг не сбивался.

Фёдор догнал нас у оврага. Дышал тяжело. На повязке проступило свежее пятно.

— Рука?

— Потом.

— Садись на волокушу, — сказал Паша.

— Там занято.

— Вижу.

Спуск в овраг забрал остаток сил. Паша тянул впереди, Калищев удерживал волокушу сзади. Я шёл сбоку и отводил ветки от лица Лебедева. Саша не выпускал винтовку.

Выстрелов больше не было. Немцы либо не решились идти по оврагу в темноте, либо собирали людей. Второй вариант обещал проблемы позже.

Внутренний пост ответил на условный стук. Только после этого напряжение в плечах отпустило.

Лебедева перенесли в штабную землянку. Калищев разрезал пропитанный кровью бинт, промыл рану тёплой водой. Запах йода перебил дым и махорку.

Пуля прошла по верхней части плеча. Кость, похоже, не задела. Калищев проверил пальцами край раны и наложил чистую повязку.

— Пить, — прошептал Лебедев.

Фёдор поднёс флягу к его губам.

— Понемногу.

Лебедев сделал два глотка и закрыл глаза.

Паша толкнул Фёдору сухую рукавицу.

— К боку прижми.

— Не надо.

— Повязка мокрая.

Фёдор взял рукавицу и прижал к рукаву. Спорить у него тоже осталось мало сил.

Санитарный свёрток положили возле печи. Одного бинта не хватало. Йода убыло немного. Всё остальное вернулось вместе с Лебедевым.

В журнале появилась новая запись:

«Санитарный запас возвращён. Тайник закрыт. Бинт израсходован. Йод использован».

Паша прочитал строку.

— Место не пиши.

— Уже не пишу.

— Напоминаю.

Погреб успел пригодиться один раз. Немцы уже заметили следы у сарая, так что тайник пришлось закрыть, но свою службу он сослужил.

Щуров пришёл перед рассветом. Осмотрел Лебедева, Фёдорову повязку и вернувшиеся свёртки.

— Второй раз к сараю не ходили?

— Забрали всё сразу, — ответил Паша. — Митя разложил по волокуше.

Щуров посмотрел на журнал.

— С сегодняшнего дня ведёшь его официально. Каждую выдачу и перенос отмечаешь. Павел проверяет записи и метки.

— Понял.

— Места тайников на бумагу не попадают. Маршруты тоже. Если человеку срочно нужен бинт, сначала выдают, потом пишут. Не заставляй раненого ждать из-за столбца.

— Не заставлю.

Паша достал короткий карандаш, заточенный с обеих сторон, и положил передо мной.

— Пиши, Митька. Захочешь что-то улучшить, сперва спроси.

— Спрошу.

— Хотелось бы дожить до этого дня.

Калищев проспал до полудня. После еды сменил повязку Лебедеву и ушёл к северному посту. Вернулся ближе к вечеру, с красными глазами и инеем на дужках очков.

Щуров развернул карту.

— Что у дороги?

— У трубы шестеро. У объезда четверо и пулемёт. По лесу ходят парами. Машины пропускают небольшими группами.

— Ещё?

Калищев снял очки.

— У объезда собирают малый обоз. Видел мешки с продовольствием и закрытую сумку у связного. Выйти могут завтра. Точнее пока не скажу.

Паша подошёл к столу.

— Охрана?

— Впереди отдельная машина. Остальные готовятся идти следом.

Щуров поставил карандаш на изгиб объездной дороги.

В журнале рядом с санитарным запасом стояла свежая запись. На карте появилась новая отметка.

Немцы изменили порядок движения.

Значит, следующую задачу придётся считать заново.

Глава 7. Бумаги из обозной сумки

Щуров не стал убирать карандаш с карты после доклада Калищева.

Пётр Владимирович сидел у стола, растирая пальцы. Снег на плечах растаял, оставив на шинели тёмные пятна. Очки лежали возле лампы. Без них Калищев щурился сильнее обычного.

Я закрыл журнал. Последняя запись о санитарном запасе успела подсохнуть, хотя графит уже размазался под ладонью.

— Повтори про обоз, — сказал Щуров.

Калищев надел очки и прижал пальцем изгиб дороги.

— У объезда укрепили настил. Свежие доски, подпорки под краями. Возле них четверо и пулемёт. Ещё несколько человек ходят вдоль дороги парами.

Паша поставил мешок у печки.

— Сам обоз какой?

— Впереди лёгкий грузовик. Дальше два крытых. В одном продовольствие, в другом солдаты. Стоят за поворотом и ждут, пока проверят настил.

— Связной?

— Держится при передовой машине. Сумка через плечо, ремень из руки не выпускает. Дважды доставал бумаги и сверялся с водителем. Потом ходил к остальным грузовикам.

Щуров медленно провёл карандашом по дороге.

— Где именно ходил?

— Отсюда досюда.

Палец Калищева лёг на слепой поворот. Основной обоз оставался за изгибом, а передовой грузовик после проверки настила оказывался по другую сторону. Связному приходилось проходить между ними пешком.

Получался короткий участок, где ближайшая охрана не видела связного. Несколько секунд, если никто не задержится и не решит закурить. Надёжностью план не блистал, зато других возможностей немецкая охрана нам не оставила.

— Сколько людей насчитал? — спросил Щуров.

— С водителями и солдатами в кузове около двадцати. Может, больше. Всех одновременно не видел.

Паша посмотрел на карту.

— С такими силами грузовики не возьмём.

— Они мне не нужны, — ответил Щуров. — Нужна сумка.

Фёдор стоял у входа. Левая рука висела на перевязи, рукав шинели оставался разрезанным до локтя. После вчерашней вылазки Калищев затянул повязку плотнее, но пальцы у Фёдора двигались с задержкой.

— Сумку ещё надо донести, — сказал он.

— Поэтому слушайте задачу до конца.

Щуров поставил карандаш на поворот.

— Если связной снова пойдёт один, Паша с Лосевым забирают сумку и отходят. К основной колонне не приближаться. Передовой грузовик не трогать. Связной останется под охраной или изменит путь, выстрелов не будет. Возвращаетесь с пустыми руками.

Лосев стоял возле печки и сушил рукавицы. Худой, жилистый, с впалой щекой и длинным шрамом под подбородком, он вчера помогал переносить патронные ящики. Паша выбрал его без обсуждения.

— Понял, — сказал Лосев.

— Калищев наблюдает за дорогой. Фёдор выбирает позиции и ведёт отход.

Калищев повернулся к Фёдору.

— С рукой ты далеко навоюешь.

— Мне бегать не придётся.

— Вчера тоже не собирался.

Фёдор поправил перевязь.

— Положу винтовку на корень. Стрелять правой могу.

Щуров задержал взгляд на его повязке.

— Дашь несколько выстрелов и уходишь. Геройствовать разрешаю после войны.

— Доживём, спрошу ещё раз.

Уголок рта у Щурова дрогнул.

— Митя с Сашей остаются у дренажной канавы. Следят за поворотом и передают сигналы. Если Паша доберётся до сумки, принимаете её и сразу уходите в низину.

— Оружия им не давать, — сказал Паша.

— Не дам.

После прошлой операции моя должность не изменилась. Считать, слушать и таскать то, что доверят. Винтовку мне не выдавали, и причин возражать не находилось. Из меня стрелок получился бы примерно такой же, как из Паши церковный певчий. Шум есть, пользы мало.

— Продовольствие брать? — спросил Лосев.

— Только если лежит под ногами, — ответил Щуров. — За мешками не бегать. Ящики не открывать. Увидите медикаменты, тоже сначала смотрите на дорогу.

— Можно приготовить ремни и пустые мешки, — сказал я. — Если сумку придётся передавать на ходу, руки должны остаться свободными.

Паша повернул голову.

— Ты опять половину склада на вылазку собрался тащить?

— Два мешка и ремни.

— Начинается всегда с двух.

— В прошлый раз началось с одного мокрого мешка.

Паша помрачнел.

— А закончилось пересчётом до утра.

Щуров постучал карандашом по карте.

— Приготовь. Только трофейный обоз в канаве не устраивай.

— Не устрою.

— И запомни порядок. Сначала люди выходят из-под огня. Потом сумка. Всё остальное остаётся немцам.

Перед глазами всплыл Лебедев на волокуше. Ремни скрипят по жердям, кровь проступает через бинт, снег цепляется за полозья. В погребе мы забрали запас вместе с раненым лишь потому, что он лежал рядом. Остановись Паша ради лишнего свёртка, немцы успели бы к сараю.

— Понял.

— Сколько до точки? — спросил Щуров у Фёдора.

— Два часа, если идти чисто. Обратно поведу длиннее.

— Выходите после полуночи. Позиции занять за час до рассвета. Если обоз не появится до полного света, возвращаетесь.

Хронология сложилась лучше. Два часа на дорогу, время на укрытия, потом ожидание. Обратно с грузом выйдет дольше. Если появится раненый, расчёт придётся выбросить и составить заново прямо в лесу.

— Паша, Лосев, проверите оружие. Фёдор отвечает за отход. Калищев берёт часы. Митя готовит переноску и бечёвку. Саша остаётся при нём.

Все начали расходиться.

— Митя, — окликнул Щуров.

Пришлось вернуться к столу.

— Твоя работа у канавы. Услышал лишний мотор, сразу передаёшь. Не ждёшь, пока машина покажется.

— А если ошибусь?

— Паша вернётся без сумки и выругается.

— Переживу.

— Если не ошибёшься, переживут остальные.

Он сказал это спокойно и потянулся к кружке.

В хозяйственном навесе свеча горела ровно. С крыши больше не капало, но мокрые доски под настилом потемнели. Паша заделал щель возле трубы куском жести, и талая вода стекала наружу.

На ящике лежали два небольших холщовых мешка, четыре ремня, полоса брезента и моток бечёвки.

Первый мешок предназначался для документов. Во второй можно было сложить продукты, если они попадутся у самого входа в канаву. Мука, крупа и ящики в расчёт не входили. Подобный груз хорошо смотрелся в ведомости и плохо двигался по глубокому снегу.

Плечевые петли я собирал из старых ремней. Кожа задубела и не хотела сгибаться. Пришлось размять её между ладонями, протянуть конец через пряжку и затянуть на длину предплечья.

Паша стоял у полки и перебирал патроны. Каждый осматривал у света, протирал тряпицей и ставил в обойму. Щёлкнул металл. Обойма исчезла в подсумке.

— Подай мешок.

Я протянул готовый.

Паша резко дёрнул за ремень. Узел пополз.

— Развалится.

— Нагрузку держит.

— В руках. Об корень зацепишь, документы останутся в лесу.

Он распустил узел. Бечёвка прошла вокруг ремня, вернулась под нижний виток. Паша затянул её большим пальцем.

— Петля должна прижимать груз к спине. Болтается, цепляется. Цепляется, задерживает.

— Понял.

— Повтори.

Пальцы уложили бечёвку по его примеру. Первый виток, второй, конец под петлю. Рука сама нашла место, где натяжение распределялось между ремнями. Двадцать лет работы с грузами не научили вязать узлы, зато быстро показывали, где крепление примет основную нагрузку.

Паша проверил ещё раз.

— Теперь держит.

Для него эта фраза заменяла похвалу.

Из полосы брезента получилась короткая волокуша. Не настоящая, без жердей и поперечин. Плотная ткань с двумя ременными петлями. Её можно было сложить и оставить у первого изгиба низины. Раненого далеко не увезёшь, но с открытого участка вытащить получится.

Паша посмотрел на брезент.

— Это зачем?

— На случай, если кто-нибудь не сможет идти.

— Щуров сказал готовить мешки.

— Он также сказал вынести людей первыми.

Паша потёр шрам на подбородке.

— Жердей нет. На корнях перевернётся.

— До ручья протащим. Там решим.

Он взял край брезента, проверил шов и добавил ещё одну петлю.

— Здесь держать удобнее.

Спор закончился рабочим способом.

В журнал я внёс расход ремней и ткани, но не указал названий мест. Если бумага попадёт к немцам, они узнают только, что у нас стало меньше брезента. Военная тайна средней ценности.

Фёдор появился у входа и размотал бечёвку.

— Сигналы сегодня другие.

Один конец достался Паше, второй мне. Фёдор встал между нами и пропустил верёвку через ладонь.

— Один длинный потяг, передовая машина вышла к повороту. Два коротких, появился второй мотор или лишняя охрана. Три подряд, все отходят.

— Если связного сопровождают? — спросил Лосев.

— Паша не выходит.

— Если сумку уже взяли?

— Два коротких означают бросать всё и уходить.

Паша обернул конец бечёвки вокруг деревянной пуговицы.

— А если Митька от холода задрожит?

— Отличишь, — сказал Фёдор. — Он дрожит часто, но мелко.

— Спасибо за оценку.

Фёдор дёрнул один раз.

Рывок отозвался в пальцах с задержкой. Когда он протянул верёвку между ящиками, часть натяжения пропала. Пришлось уложить её поверх доски.

Два коротких рывка различить было труднее.

— Ещё раз.

На третьей попытке пауза между сигналами стала понятной.

Саша ждал у поленницы. Шапка сползла на затылок, пальцы мяли край телогрейки.

— Иди сюда.

Он подошёл, стараясь не смотреть на оружие у стены.

— Тяжёлый грузовик гудит низко, — сказал я. — На подъёме мотор начинает захлёбываться. Легковая машина звучит выше. Сначала услышишь двигатель, потом появятся фары.

— Я знаю, как машина звучит.

— Одна или две?

Саша нахмурился.

— Если рядом, различу.

— Рядом уже поздно. Закрой глаза.

Он послушался.

За стеной навеса топтались люди. У кухни звякнул котелок. Кто-то протащил по снегу дрова. Ветер качал еловые ветви.

— Что слышишь?

— На кухне крышку уронили.

— Ещё.

— Часовой идёт по склону.

— Откуда?

Саша повернул голову.

— Слева.

Скрип приближался ровно, с одинаковыми промежутками.

— По тропе, — добавил он.

— Верно. В лесу ритм ломается. Один шаг провалился, следующий пришёлся на корень. Ветки трутся об одежду. Моторы тоже слушай раздельно. Если один глохнет за поворотом, второй может продолжать идти.

Саша открыл глаза.

— Я не подведу.

— Твоя задача предупредить. Остальное сделают взрослые.

Паша кашлянул у полки.

— Тут двое взрослых на весь навес. И один из них занят патронами.

Саша фыркнул.

До выхода оставалось несколько часов. Калищев принёс горячую воду и раздал по тонкому куску хлеба. Мой ломоть снова оказался шире остальных.

— Пётр Владимирович, у вас глазомер испортился.

— Очки запотели.

Он отвернулся прежде, чем пришлось делить хлеб заново.

Половину я съел, остаток завернул в тряпицу и сунул за пазуху. Рядом лежал короткий карандаш, заточенный Пашей с двух сторон. Пальцы прошлись по заплате на левом ботинке. Дратва держалась.

На нарах удалось пролежать около часа. Сон не пришёл. За стеной потрескивали дрова, кто-то кашлял в соседней землянке, из дальнего угла тянуло холодом.

Голос первой жизни дождался тишины.

«В прошлый раз едва ушёл от дороги. Теперь полезешь туда снова. Хорошая система. Повторять ошибку, пока одна не окажется последней».

Возражать ему было нечем. В сорок пять лет я мог отказаться от плохого проекта, закрыть таблицу и пойти домой. Сейчас за отказом оставались люди, немецкие патрули и лес, который с каждым днём становился теснее.

«Ты даже стрелять не умеешь».

Тоже верно.

Пальцы нащупали мешок возле нар. Стрелять поручили другим. Моя часть работы помещалась в двух ремнях, бечёвке и нескольких секундах между моторами.

Этого пока хватало.

После полуночи Фёдор поднял группу.

Перед выходом он проверил каждого. Дёрнул ремень на Пашином подсумке, заставил Лосева перемотать портянку, забрал у Саши звякнувшую в кармане дверную петлю.

Рыжий схватился за карман.

— Она моя.

Фёдор сунул петлю за пазуху.

— Верну.

— Не потеряете?

— Не потеряю.

Саша перестал спорить.

Лагерь остался позади. Последней пропала полоска света возле кухни. Фёдор вёл между елями, обходил открытые места и дважды менял направление возле ручья. Ночной снег схватился коркой. Под ботинками он ломался с сухим треском, поэтому приходилось ставить ноги в старые углубления.

Паша и Лосев шли впереди меня. Калищев замыкал. Саша держался рядом, время от времени касаясь локтем.

Через час плечи начали ныть под ремнями, хотя пустые мешки почти ничего не весили. Левая ступня постепенно отсыревала.

У ручья Фёдор поднял кулак.

С другого берега донёсся хруст. Потом ветка качнулась и сбросила ком снега.

Фёдор присел, провёл пальцами по насту и подождал.

Из кустов выбрался заяц.

— Записывать будем? — шепнул я.

— Если сумка при нём есть, — ответил Калищев.

Фёдор махнул вперёд.

К объезду подошли примерно за час до рассвета. Небо оставалось чёрным, но снег уже белел между деревьями. Фёдор уложил брезент под корнями у первого изгиба низины и прикрыл лапником.

— Если понадобится, найдёшь рукой.

— Надеюсь, не понадобится.

— Тогда обратно понесёшь сам.

Отход проверили до дороги. Канава сужалась возле поваленной ольхи, дальше выходила к ручью. В одном месте куст лежал поперёк. Фёдор приподнял его, а Лосев подложил снизу чурку, чтобы ветка не цепляла одежду.

Бечёвку протянули поверх корней. Фёдор лёг в середине, у толстого пня. Винтовка устроилась на развилке корней. Левой рукой он лишь поддерживал цевьё, всю работу должен был принять правый локоть.

Калищев занял наблюдательную точку выше канавы. Паша с Лосевым подползли к дороге и исчезли за выступом мёрзлой земли.

Мы с Сашей остались у входа в низину. Отсюда поворот просматривался через щель между кустами.

Фёдор проверил бечёвку.

Один длинный потяг.

Пуговица в ладони сдвинулась.

Два коротких.

Второй сигнал пришёл слабее, но различить его удалось.

Холод добрался до локтей. Снег под грудью начал таять от тепла тела. Вода просочилась через телогрейку, рубаха прилипла к животу.

Саша дышал через нос. Первые минуты слишком часто, потом поймал ритм.

Дорога молчала. Где-то далеко работал мотор, звук то поднимался, то пропадал.

Калищев раскрыл часы, прикрыв циферблат ладонью.

— Пять двадцать.

До рассвета было ещё долго. Когда ждёшь, времени всегда больше, чем нужно. Ожидание заканчивалось, когда начиналась работа.

Слева прошёл пеший дозор. Трое немцев двигались по дороге к Тихвину. Один нёс фонарь, но не зажигал. Возле настила они задержались, постояли у пулемёта и ушли дальше.

Через двадцать минут со стороны основного обоза донёсся первый гул.

Тяжёлый, неровный.

Саша повернул голову.

— Один.

Я подождал ещё несколько секунд. Другого мотора не было.

Бечёвка натянулась под пальцами. Один длинный потяг.

Фёдор получил сигнал. Возле дороги едва заметно качнулась ветка.

Передовой грузовик выполз из-за поворота.

Он шёл на первой передаче. В кузове сидели двое солдат, у заднего борта лежали несколько мешков. Колёса поднялись на свежие доски. Настил прогнулся, одна подпорка скрипнула, но машина прошла.

Паша и Лосев остались в укрытии.

Грузовик миновал канаву и остановился шагах в пятнадцати за нами. Мотор продолжал работать. Вдоль дороги потянуло бензином.

Хлопнула дверца.

Связной выбрался с пассажирской стороны. На нём была длинная шинель, сумка висела через плечо. Он обошёл капот, нагнулся возле переднего колеса и что-то крикнул водителю.

Тот ответил из кабины.

Связной достал из сумки сложенный лист, сверился с ним при свете фары и спрятал обратно. Потом развернулся к основному обозу.

Шёл один.

Ближайшие солдаты оставались в кузове за его спиной. Основная охрана скрывалась за поворотом. До безопасного участка связному не хватало нескольких десятков шагов.

Паша появился из-за земляного выступа. Лосев поднялся почти одновременно.

Связной успел повернуть голову. Лосев ударил прикладом в плечо. Немца развернуло, ноги разъехались на грязном снегу. Паша схватил ремень сумки и рванул вниз.

Кожа не поддалась.

Связной вцепился в ремень обеими руками. Паша ударил его локтем в лицо. Хватка ослабла, пряжка соскочила с плеча.

В кузове закричали.

Один солдат вскинул винтовку. Второй ударил ладонью по кабине.

Водитель включил заднюю передачу. Грузовик дёрнулся к повороту, заднее колесо попало в колею. Машину качнуло. Один мешок перевалился через борт и рухнул на обочину. Горловина лопнула, сухари посыпались по снегу.

Паша уже бежал к канаве.

Сумку он бросил перед собой. Ремень зацепился за куст, сама сумка повисла у верхнего края.

Саша подался вперёд, ухватил ремень и стащил сумку в углубление.

Со стороны поворота пришёл ещё один мотор.

Звук был выше и ровнее.

— Второй, — выдохнул Саша.

Два коротких рывка ушли по бечёвке.

Фёдор принял сигнал. Его правая рука легла на приклад.

Легковая машина выскочила из-за поворота раньше, чем Паша добрался до канавы. За ветровым стеклом мелькнули каски. Двое солдат сидели сзади, автоматы уже лежали на бортах.

Немцы изменили порядок. Передовой грузовик проверял дорогу. Легковая машина шла следом и держала охрану под рукой. Основной обоз оставался за поворотом.

Мой ремень натянулся на плече. Сумка ушла за спину.

— Отходим, — сказал Калищев.

Очередь прошила кусты.

Ветки над канавой разлетелись щепой. Саша дёрнулся и упал на бок. Левая нога ударилась о край углубления.

Сначала крови не было видно. Потом на штанине ниже колена проступила тёмная полоса.

Саша попытался подняться. Здоровая нога упёрлась в снег, раненая сложилась.

Рядом лежал разорванный мешок. Сухари высыпались почти до канавы. Несколько остановились возле моей ладони. Целые, крупные. В лагере такой мешок растянули бы на неделю.

Пальцы ухватили край мешковины.

Саша потянулся к корню и снова съехал вниз.

— Митя…

Мешковина выскользнула из руки.

Я сдвинул обозную сумку за спину, схватил Сашу за ремень и ворот телогрейки. Первый рывок только приподнял его плечи. Снег удерживал ноги.

Пришлось упереться пятками в стенку канавы и потянуть ниже, почти параллельно земле. Так нагрузка уходила с рук на спину. Молодое тело отозвалось болью между лопатками, но Саша сдвинулся.

Здоровой ногой он оттолкнулся от края.

Мы сползли глубже.

Сверху ударила ещё одна очередь. Земля брызнула в лицо. Обозная сумка прижала лопатку, ремень врезался в шею.

Фёдор ответил одним выстрелом.

Автоматчик у легковой машины пригнулся за бортом.

Калищев скатился с наблюдательной точки.

— Давай его сюда.

Он подхватил Сашу под плечо. Вдвоём мы втянули его за изгиб канавы. Лосев уже ждал там, держа винтовку в сторону дороги.

Паша появился следом.

— Сумка?

Ладонь ударила по ремню за спиной.

— При мне.

— Тогда пошли.

Он присел возле Саши. Пальцы прошлись по голени, нажали выше раны.

— Кость?

Саша шевельнул стопой и зажмурился.

— Цела, — сказал Калищев. — Пуля прошла вскользь.

Он разрезал штанину. На наружной стороне голени тянулась рваная борозда. Кровь текла, но толчков не было.

Калищев прижал к ране сложенную ткань и затянул сверху бинтом.

— Ступню чувствуешь?

— Да.

— Пальцами двигай.

Ботинок качнулся.

— Хорошо. Вставать пока не будешь.

Фёдор выстрелил ещё раз. Потом сам скатился в канаву. Лицо побледнело, повязка на предплечье потемнела.

— Двое у дороги. Остальные держатся возле машин.

— Рука? — спросил Калищев.

— Работает.

— Вижу.

— До первого изгиба ползком. Потом брезент. Лосев замыкает.

Паша подхватил Сашу за ремень. Я взялся с другой стороны. Рыжий помогал руками, цеплялся за корни и подтягивал здоровую ногу.

Дорога скрылась за кустами. Немецкие команды доносились сверху. Один солдат спустился к краю канавы, но Лосев выстрелил в землю перед ним. Снег и грязь поднялись возле сапог. Немец отступил.

Немцы не стали сразу преследовать нас. На дороге остался оглушённый связной, передовой грузовик перекрывал часть поворота, легковая машина встала за ним. Основной обоз не мог пройти.

Новая охрана сорвала чистый отход. Заодно создала собственный затор. Немецкая любовь к порядку иногда приносила пользу.

До спрятанного брезента добрались за несколько минут. Фёдор сорвал лапник с корней.

— Клади.

Брезент лёг на снег. Сашу перекатили на него боком. Паша протянул ремень под грудью, Лосев закрепил второй возле бёдер. Ногу оставили свободной и уложили на свёрнутый пустой мешок.

— Не перетягивай, — сказал Калищев. — Дышать должен.

— Дышит, — ответил Паша.

— Саша, скажи что-нибудь.

Рыжий втянул воздух.

— Паша ремень криво положил.

— Дышит, — согласился Калищев.

Паша взял передние петли. Я ухватился за заднюю.

— Сумку отдай Петру Владимировичу, — сказал Фёдор.

Ремень пришлось снять через голову. Калищев спрятал сумку под шинель и затянул пояс поверх неё.

— Теперь она мешает мне дышать.

— Значит, документы под охраной, — сказал я.

Тянуть брезент оказалось легче, чем Сашу за одежду. На ровном снегу ткань скользила, но каждый корень останавливал движение. Приходилось приподнимать край и переносить его через препятствия.

У поваленной ольхи Паша застрял плечом между ветками. Лосев отогнул одну, Фёдор придержал другую. Повязка на его предплечье снова намокла.

— Долго так не протянешь, — сказал Калищев.

— До ручья хватит.

— Ты то же про ботинок Мити говорил.

— Ботинок дошёл.

— Владелец тоже. Случайность не считается методом лечения.

У ручья брезент зацепился за лёд. Паша дёрнул сильнее, и Сашу развернуло боком.

— Стойте, — сказал я. — Переднюю петлю ниже.

Ремень перекинули через край ткани и затянули ближе к правому углу. Теперь тяга пошла вдоль брезента, а не поперёк.

Паша проверил крепление.

— Так лучше.

От него за одну вылазку прозвучала уже вторая похвала.

Фёдор проверил лёд прикладом.

— Сначала Лосев.

Тот перешёл ручей без груза и лёг у противоположного берега. Потом Калищев перенёс обозную сумку. Паша пошёл следом с передними ремнями, а я удерживал брезент, чтобы он не съехал в сторону тёмной воды.

Лёд заскрипел под брезентом. По центру выступила вода.

Левая нога провалилась по щиколотку. Ботинок наполнился сразу. Холод обжал ступню, пальцы свело.

Паша рванул петли.

Брезент выскочил на другой берег. Я выбрался следом, опираясь ладонью на корень.

— Ботинок? — спросил он.

— Жив. Недоволен, но разговаривать пока не умеет.

— Это у вас взаимное.

Фёдор прошёл последним и веткой размазал следы возле берега. Полностью скрыть переход не получилось. На снегу осталась широкая полоса от брезента и отпечатки сапог.

— Уходим ниже по руслу, — сказал он. — Потом поднимемся на сухой склон.

Прямой путь к лагерю остался справа. Фёдор повёл нас в обход.

Саша лежал на брезенте, придерживая раненую ногу обеими руками. Лицо покрылось потом, хотя мороз крепчал.

— Не спи, — сказал Калищев.

— Не сплю.

— Сколько пальцев?

Он поднял руку в рукавице.

— Ни одного. Рукавица.

— Соображает.

На подъёме брезент перестал скользить. Паша тянул впереди, Лосев встал рядом с ним. Мне достался задний край. После первых двадцати шагов руки налились тяжестью.

Молодое тело требовало дёрнуть сильнее и закончить подъём одним рывком. Опыт подсказывал другое.

— Короткими, — сказал я. — Десять шагов и меняемся.

Паша оглянулся.

— Командовать легче, чем тянуть.

— Поэтому предлагаю проверить на вас.

Лосев забрал у меня заднюю петлю. Через десять шагов его сменил Калищев. Потом очередь вернулась ко мне. Темп упал, зато никто не выдохся сразу.

Фёдор шёл сбоку. Каждый раз, когда левая рука опускалась, он подтягивал перевязь зубами. На снег падали редкие тёмные капли.

За сухим склоном устроили короткую остановку.

Калищев сменил Фёдору повязку. Рана на предплечье раскрылась по краю. Потом он проверил Сашину голень.

— Попробуешь встать у следующей низины. Только на здоровую ногу.

Саша кивнул.

Глаза у него слипались. Я достал сохранённый кусок хлеба, разломил и сунул половину ему в руку.

— Жуй.

— Не хочу.

— Поэтому и даю сейчас.

Он положил мякиш за щёку. Пальцы дрожали, но хлеб не выпустили.

Вторую половину пришлось съесть самому. Воды не было до следующего ручья.

Голос из первой жизни вернулся без приглашения.

«Мешок оставил. Хороший логист».

Сухари лежали у дороги. В лагере вечером снова разбавят кашу водой.

Рядом Саша медленно жевал мой хлеб. Нога у него оставалась на месте.

На этот раз внутреннему собеседнику ответа не досталось.

Дальше шли медленнее. На ровных участках Саша пытался вставать. Паша держал его за ремень, Калищев поддерживал под плечо. После нескольких шагов лицо у Саши побелело.

— Хватит, — сказал Фёдор.

Рыжего снова уложили на брезент.

До лагеря добрались, когда утренний свет уже пробрался между деревьями. Мы отсутствовали дольше расчёта почти на два часа.

Часовой у внутреннего поста ответил на условный стук. Лосев назвал себя. Только после этого из кустов показалась винтовка, а затем лицо дежурного.

— Раненый?

— Саша, — ответил Паша. — Готовь Калищеву место.

Новость ушла по лагерю быстрее нас. У землянки уже ждал Щуров. Он сперва пересчитал людей, потом посмотрел на брезент и сумку под шинелью Калищева.

— Все вернулись?

— Все, — сказал Фёдор.

— Внутрь.

Сашу уложили на нары возле печки. Калищев разрезал штанину до колена. Ткань присохла к повязке, тёплая вода размочила её не сразу.

Он промыл борозду кипячёной водой. Земля и древесная труха стекли в жестяную миску. Йодом обработал края, затем наложил чистую ткань.

— Кость цела, — сказал он. — Мышцу задело вскользь. Несколько дней будешь хромать.

— Несколько?

— Если полезешь бегать завтра, несколько недель.

Паша снял с Саши ботинок и поставил рядом с печкой.

— Полезет. Шапку в прошлый раз потерял, теперь ногу решил.

— Шапку Фёдор нашёл.

— Ногу он тебе искать не станет.

Я подложил под голень свёрнутую шинель. Калищев поправил край, чтобы узел не давил на рану.

Возле стены лежал остаток санитарного запаса. В журнал пришлось списать ещё один бинт, йода ушло немного.

Пальцы сами потянулись за карандашом.

«Бинт, один свёрток. Йод, расход малый».

Ниже я оставил строку о продовольствии, которое пришлось бросить у дороги. Количество оставалось неизвестным: мешок лопнул прежде, чем его удалось оценить.

Я написал: «Трофейное продовольствие не вынесено».

Паша заглянул через плечо.

— Про сухари короче можно.

— Как?

— Не наши.

— А если считать общий результат?

— Тогда пиши, что людей вернули всех.

Карандаш замер над листом.

Отдельной графы для этого не было. Пришлось оставить запись там, где хватало места.

«Группа вернулась полностью. Саша ранен».

Паша прочитал и ничего не добавил.

Обозная сумка легла на стол Щурова. Калищев расстегнул пояс и с облегчением расправил шинель. На ткани осталась вдавленная полоса от ремня.

— В следующий раз документы понесёт человек потолще, — сказал он.

— В следующий раз сумку выбирай поменьше, — отозвался Паша.

Щуров развязал кожаный ремешок.

Внутри лежал потрёпанный журнал в картонной обложке, несколько сложенных листов и ведомость на груз. В боковом кармане нашлись два коротких карандаша, ластик и пачка табака.

Паша взял табак.

— За моральный ущерб.

— Сначала запиши, — сказал я.

Он посмотрел на меня, потом на журнал в моих руках.

— Вот теперь зря доверили.

Табак лёг возле немецких бумаг.

Щуров разложил документы на сухой половине стола. Верхние листы отсырели, но чернила не потекли. Один край оказался испачкан кровью связного.

Калищев протёр очки и сел ближе к лампе.

— Немецкий у меня школьный. Простые слова разберу. Сокращения придётся проверять по смыслу.

— Догадку за перевод не выдавай, — сказал Щуров.

— Не выдам.

Первым открылся журнал дорожной охраны. В левой колонке стояли даты, дальше время и короткие записи. Некоторые строки перечеркнули, рядом появились новые часы.

Калищев водил пальцем по словам.

— Wachposten. Караульный пост. Здесь Streife, патруль. Дальше номер участка.

— Где участок? — спросил Фёдор.

— В приложении, которого нет.

Он перевернул страницу. Несколько листов вырвали возле корешка. Остались неровные полоски бумаги.

— Удобно, — сказал Паша. — Рисковали ради огрызка.

— Огрызок иногда показывает, от какого хлеба его отломили, — ответил Калищев.

В ведомости значились мука, сухари и мясные консервы. Рядом стояло количество машин. Часть груза предназначалась дорожным постам, остальное уходило дальше по восточному направлению.

— Здесь разобрать можешь? — спросил Щуров.

— Два грузовика с продовольствием. Один с охраной. Передовая машина отдельно. Порядок совпадает с тем, что видел у объезда.

Я придвинул журнал наблюдений. Вчерашняя запись о малом обозе легла рядом с немецкой ведомостью. Количество машин сошлось. Значит, Калищев переводил хотя бы эту часть верно.

На следующем листе стояли отметки о патрулях. Время выхода, число людей, направление. У нескольких строк повторялось слово Waldstreife.

— Лесной дозор, — сказал Калищев. — Тут два человека. Здесь трое. Указан объезд и какой-то восточный участок.

— Когда выходят? — спросил Фёдор.

— Время есть. Даты неполные. Заголовок остался на вырванном листе.

На одном листе обнаружилась подпись. Буква F, затем фамилия Lange. Росчерк уходил вниз и цеплял строку под ним.

Калищев задержался возле неё.

— Ланге.

— Кто такой? — спросил Паша.

— По бумагам отвечает за смены у дороги и лесные дозоры возле объезда. Возможно, тот хромой старший, которого мы видели после взрыва.

— Почему он?

— Человек у дороги распределял посты и отправлял людей в лес. Здесь подпись под такими же распоряжениями. Совпадает, но поручиться не могу.

Щуров кивнул.

— Так и запомним. Предположительно Ланге.

Чем дольше Калищев читал, тем меньше становилось понятного. За знакомыми словами шли сокращения, номера и ссылки на отсутствующие приложения. Две даты сохранились целиком, но относились к уже прошедшим сменам. Времени будущего выхода нигде не было.

Саша за спиной пошевелился. Нары скрипнули.

Калищев сразу обернулся.

— Болит?

— Терпимо.

Пётр Владимирович налил в кружку горячей воды и подал ему. Саша сделал несколько глотков.

— Спи.

— А бумаги?

— Без тебя буквы не убегут.

Саша подтянул одеяло к подбородку.

Щуров придвинул лампу к последнему листу. На нём были проведены несколько линий и проставлены номера. Полной карты не получилось. Один край отсутствовал, другой заляпало грязью.

Калищев медленно разобрал заголовок.

— Лесной район. Участки первый, второй и третий.

Палец остановился на слове Ost.

— Восток, — сказал он. — Лес разбили на участки. Даты начала здесь нет.

Фёдор подошёл к столу. Здоровая рука легла рядом с линиями, но бумаги не коснулась.

— Ручьи отмечены?

— Один. Остальные могли быть на оторванной части.

Щуров посмотрел на карту лагеря, лежавшую в стороне. Потом на немецкий лист.

Листы лежали так близко, что между ними оставалось меньше ладони.

Калищев снял очки и протёр переносицу.

— Бумаги хорошие, — сказал он. — Плохо, что немцы тоже начали вести учёт.

Глава 8. Срок годности

Утро после засады началось с попытки выпрямиться.

Поясница не дала. Боль прошла от лопаток до крестца, будто ночью кто-то затянул вокруг тела мокрый ремень. Пришлось посидеть на краю нар, упершись ладонями в колени, пока мышцы не отпустили хотя бы наполовину.

Сон приходил короткими провалами. Стоило закрыть глаза, и перед ними снова вставали фары у объезда, немецкая очередь, Саша, падающий в снег. Потом появлялся тёмный ручей, узкий брезент и чужая сумка, врезавшаяся ремнём под лопатку.

В землянке пахло сырым сукном, дымом и кровью. Печка гудела негромко, но тепла от неё хватало только ближайшим нарам. У стены постанывал Лебедев. Стон выходил хриплым, с паузами, словно он экономил воздух.

Фёдор лежал на спине, прижимая перевязанную руку к груди. Глаза он не открывал, однако челюсть оставалась стиснутой. На белой ткани у предплечья расползлось новое тёмное пятно.

Калищев сидел за столом и протирал очки краем рукава. Немецкие бумаги заняли сухую половину столешницы. Рядом, в промасленной тряпице, лежали мои записи с дороги.

Снег растаял на сапогах, натёк под нары и превратился в мутную лужу. Половица возле печки поскрипывала от каждого движения. Кто-то за стеной кашлянул, затем долго отдувался, стараясь не разбудить остальных.

Планшет Щурова оставался закрытым. Калищев вынул из него только копию небольшого участка леса. На листе были обозначены ручей, объезд и дорога. Лагерь, тайники и пути отхода на бумагу не наносили. Здесь бумага могла попасть не в те руки быстрее, чем человек успевал объяснить, зачем её носит.

На листе из обозной сумки повторялось знакомое слово Waldstreife. Рядом стояла цифра два.

— Второй лесной участок, — сказал Калищев. — Смотри сюда.

Его палец прошёл по строчке, затем лёг на изгиб ручья. Чернила размокли у края, но буквы сохранились.

— Здесь написано Bach. Ручей. Номер тот же.

Мои записи легли рядом. Немецкий след у воды. Патруль возле дороги. Дозор, спустившийся в канаву после темноты. Вчерашняя отметка о человеке, который ходил вдоль русла и возвращался тем же путём.

— Выходит, они закрывают оба берега, — сказал я.

— Возможно. Одного обрывка для уверенности мало.

— Но след совпадает.

— След показывает, что там был человек. Бумага показывает, что участок кому-то поручили. Между этими двумя вещами есть разница.

Калищев подвинул второй лист. Время выхода патруля там зачеркнули, рядом поставили новое. Даты на странице не было. Линию поверх старой записи провели так сильно, что бумага продавилась.

— Вот почему часы нам не помогут. Приказ изменили, смену передвинули, а когда именно, неизвестно.

— Значит, у них тоже бардак.

— У них учёт лучше, чем у нас, — сказал Калищев. — Бардак просто не показывают на первой странице.

На краю стола я положил чистый лист. Слева отметил немецкие данные, справа записал наши наблюдения. Галочка там, где сведения сходились. Возле времени остались вопросы. Отдельно я записал ручей, канаву, объезд и оба направления патрулей.

В немецком листе номера были проставлены заранее. В моих записях были наспех отмеченные часы, смазанные следы и несколько фраз, услышанных из-под еловых ветвей. Приходилось переводить живой лес в сухие строки, хотя лес всякий раз умудрялся оставить за пределами бумаги самое важное.

Хотелось получить одну цифру. Сколько дней у лагеря до облавы.

В прежней жизни подобный отчёт возвращался исполнителю с просьбой уточнить данные. Здесь исполнителя ещё требовалось поймать, желательно живым и вместе с недостающими страницами.

Калищев зажал карандаш между пальцами и посмотрел на карту.

— Если они действительно ведут второй участок от ручья до дороги, привычный способ больше не подходит.

— Он уже не подходил вчера.

— Вчера мы думали, что это случайный дозор.

— А сегодня?

— Сегодня случайности стало слишком много.

Палец остановился на границе второго участка. Она проходила возле ручья, которым мы пользовались почти каждый выход.

— Значит, привычный путь уже внутри их обхода.

— Значит, пора перестать считать его привычным.

Землянка вдруг показалась теснее. Фёдор повернулся на бок, и доски под ним глухо скрипнули.

— Слишком громко считаете, — произнёс он, не открывая глаз.

— Ты всё слышал?

— Слышал, как Калищев трет очки. Остальное додумал сам.

— Что скажешь про ручей?

Фёдор медленно открыл глаза. Лицо оставалось серым от усталости, но взгляд был ясным.

— Немцы ходят там второй день. Может, третий. Следы старые, снег их подровнял. Вчера патруль вышел к канаве не случайно.

— Значит, Ланге изменил порядок охраны.

— Может, изменил. Может, приказ пришёл сверху.

Калищев снова указал на подпись.

— Фамилия стоит под сменами дорожной охраны и двумя распоряжениями о лесных дозорах. Предположительно тот хромой старший. Больше эти листы про него не говорят.

— Тогда Ланге отвечает за этот участок, — сказал я.

— Предположительно.

— Ты очень любишь это слово.

— Оно спасает от ошибок.

Фёдор попытался сесть. Здоровая рука упёрлась в доски, раненая осталась прижата к груди. Мышцы на лице дёрнулись.

Калищев поднялся и придержал его за плечо.

— Лежи.

— Сидеть удобнее.

— Для раны?

— Для разговора.

— Разговаривать можно и лёжа.

— Тогда разговаривай ты.

Фёдор снова опустился на нары. Кровавое пятно на повязке расползлось ещё на палец.

Калищев достал из-под стола жестяную кружку и подал ему. Фёдор выпил два маленьких глотка, потом вернул кружку.

— Воды мало, — сказал он.

— Воды хватает.

— Воды всегда хватает, пока не понадобится сразу всем.

Калищев поставил кружку возле лампы. Снаружи кто-то прошёл по насту. Шаги остановились у входа, затем удалились к кухне.

Плащ-палатка качнулась. Вошёл Щуров с кружкой горячей воды в руке.

Он сперва посмотрел на Фёдора, потом на Лебедева, затем на стол. Немецкие бумаги заняли прежнее место, мои записи лежали поверх карты.

— Докладывайте.

Калищев начал с участка леса. Показал совпадение номеров, ручей, зачёркнутое время и патруль, который появился после ухода машин. Фёдор добавил сведения о следах. Я рассказал о том, как немецкий дозор вышел к нашим отпечаткам и как долго осматривал канаву.

Щуров слушал молча. Только один раз поставил кружку на стол, когда Калищев упомянул второй лесной участок.

— Если они закрывают ручей, северный выход тоже под наблюдением, — сказал командир.

— Пока не знаю, — ответил Фёдор.

— Поэтому сегодня узнаешь.

Фёдор приподнял бровь.

— С рукой?

— Не ты один пойдёшь.

Щуров убрал немецкие бумаги в планшет. Калищев помог ему собрать листы, промасленную ткань свернули отдельно. Кровавый край ведомости оказался внутри.

Командир уже повернулся к выходу, потом задержал взгляд на моих записях.

— Список людей составил?

— Пока нет.

— Вот этим и займёшься. Склад можно пересчитать после пожара. Людей труднее.

Он сказал это спокойно, но бумага сразу стала тяжелее. На столе лежал обычный лист, а за ним стояли Лебедев, Саша, Варька, её мать, Акимыч, женщины, дети и бойцы, чьи имена я ещё не успел запомнить.

— Сколько человек в лагере?

— Тридцать четыре, — ответил Щуров. — Если считать всех, кто сейчас в низине.

— Раненые отдельно?

— Отдельно. Но в списке будут все.

— Кто знает порядок выхода?

— Теперь ты.

Щуров вышел.

В землянке Калищева Саша лежал под двумя шинелями. Нога покоилась на свёрнутой телогрейке, ботинок стоял возле печки. Кожа на нём задубела, вокруг шва темнела засохшая грязь.

Саша смотрел в потолок. На звук шагов повернул голову.

— Уходить будем?

— Готовиться.

— Значит, будем.

— Это разные вещи.

— Для лагеря после ракеты разница небольшая.

Он попытался подтянуться на локте. Лицо сразу побелело, пальцы вцепились в край шинели.

— Не геройствуй.

— Я сам пойду.

— Вчера ты уже ходил.

— Два шага сделал.

— Калищев сказал один.

— Второй он не засчитал.

— Видимо, нога не прошла приёмку.

Саша фыркнул и тут же поморщился. Пальцы легли поверх повязки.

— Варька с матерью пойдут?

— Если список покажет, что их можно вывести.

— А если не покажет?

— Тогда список придётся переписать.

Он помолчал, глядя на потолок.

— Митя, если я задержу колонну…

— Ты будешь идти в середине и выполнять распоряжения.

— Это не ответ.

— Ответ. Вчера ты услышал второй мотор и передал сигнал. Сегодня твоя задача не мешать тем, кто будет тебя тащить.

— Я не мешаю.

— Вчера ты упал в канаве.

— Меня задело.

— Именно. Немецкая пуля не спрашивала, можно ли тебе падать.

Саша отвернулся, но уголок рта дёрнулся.

Плащ-палатка у входа качнулась. Лосев кивнул мне.

— Щуров зовёт.

В штабной землянке собрались Паша, Калищев и Фёдор. Командир стоял над картой. На столе лежали две щепки, отмечавшие старую делянку и ручей.

— За сутки готовим лагерь к снятию, — сказал он. — Время выхода определю после ответа с востока. Если связь не сработает, уйдём без неё.

Карандаш коснулся старой делянки.

— Точка сбора здесь. Основной путь через ручей. Запасной проходит низиной мимо дровника.

Паша потёр подбородок.

— Ночью с волокушами ручей не перейдём. Лёд тонкий.

— Поэтому передовые проверят переправу. Основная колонна пойдёт при свете.

— При свете нас тоже увидят.

— В темноте раненых не протащим. Выбор между плохим и очень плохим.

Щуров провёл карандашом к дренажной низине.

— Если немцы появятся раньше, про имущество забываем.

Паша кивнул, но взгляд задержался на карте.

— Волокуши две. Одна под Лебедева, вторая под мать Варьки. Если Саша не сможет идти, третьей нет.

— Мягкую собрать из брезента.

— Без жердей она разойдётся на первом корне.

— Жерди найдёшь.

Паша посмотрел на меня.

— Слушаешь?

— Уже считаю, сколько людей потребуется на смену.

— Людей по графам разложишь? — спросил Паша. — Они тебе не мешки.

— Потому и запишу. Мешок стоит на месте. Человек может отстать и промолчать.

Щуров поднял ладонь.

— Работайте.

Лист быстро покрылся графами: имя, состояние, место в колонне, сопровождающий. Для переноски я оставил отдельную графу. Ещё одну, узкую, выделил под время смены.

Начали с Лебедева.

Калищев привёл его из соседней землянки. Раненый поднялся сам, придерживая левую руку у груди. Первый шаг получился ровным. На третьем шаге колени подогнулись, плечо ударилось о стену.

Калищев подхватил его под здоровый локоть.

— Голова?

— Плывёт.

Под повязкой выступило небольшое красное пятно. Лебедев втянул воздух и посмотрел на собственные сапоги.

— На волокушу, — сказал Калищев. — От ручья он дальше не уйдёт.

— До ручья дойду, — хрипло ответил Лебедев.

— Тебя не спрашивают, на каком шаге ты больше не сможешь идти.

Паша больше не спорил.

— Первая пара, я с Лосевым. Потом сменят Семён и Корнеев. На подъёме смена раньше, если плечо снова откроется.

Я внёс решение в нужную строку.

Мать Варьки назначили на вторую волокушу. Её должны были тянуть четверо, меняясь после подъёмов. Фёдор с раненой рукой и Калищев, который отвечал за перевязки, в смены не попали.

— Саша? — спросил я.

— Пойдёт сам, — сказал Калищев. — Пока рана не откроется.

— Тогда рядом с Варькой, ближе к середине. Мягкую волокушу держим для него или Акимыча.

— Акимыч не ранен, — сказал Паша.

— У него слух плохой. В стрельбе он может не услышать приказ и уйти не туда.

— Значит, рядом с ним будет Корнеев.

— Корнеев в первой смене.

Паша посмотрел на список.

— Тогда Семён. Он всё равно идёт в прикрытии.

Щуров не вмешивался. Карандаш лежал у него между пальцами, а взгляд переходил от бумаги к лицам.

Паша назвал остальных. Старик с плохим слухом, женщина с грудным ребёнком, двое мальчишек, боец с обмороженными пальцами. Некоторые имена приходилось переспрашивать. Людей в лагере оказалось больше, чем лиц в моей памяти.

Список быстро перестал помещаться в аккуратные столбцы. На полях появились стрелки, смены тягачей и порядок движения. Пары на волокушах менялись после каждого подъёма или через десять минут ровного пути. Долго такого темпа люди после голода не выдержат.

— Все одной колонной, — сказал я. — Впереди двое проверяют путь. Основная группа следом. Прикрытие сзади. Если разбить людей на две колонны, не хватит тех, кто знает маршрут.

— Впереди Фёдор не пойдёт, — заметил Калищев. — Ему нужна рука.

— Тогда Лосев и Семён. Фёдор руководит переправой.

— А сзади?

— Корнеев и Паша до последней волокуши. Если начнётся стрельба, тягачи не должны бросить людей и побежать.

Паша прочитал записи.

— Акимыча в середину. И котелок у него отберём заранее. Старик за него держится крепче, чем за палку.

— Котелок оставить, — сказал Щуров.

Акимыч, стоявший у стены, поднял голову.

— Хороший котелок.

— Поэтому его заберём, — ответил Паша. — Хорошие вещи тяжелее всего бросать.

Щуров забрал лист, проверил фамилии и вернул.

— Свернёшь в промасленную ткань. Носить за пазухой. При тревоге сначала считаешь людей.

Список лёг рядом с хлебной карточкой.

Плотный картон оказался потёрт по краям. «Дмитрий Сидоров. 15 лет». Имя человека, которого я почти не помнил, теперь стояло рядом с тридцатью четырьмя жизнями, за которые отвечал лично.

Склад можно пересчитать после пожара. Людей труднее.

— Теперь связной, — сказал Щуров. — Кто знает резервную точку?

— Гриша, — ответил Калищев. — Температуры у него второй день нет.

— Другой сможет?

— Дорогу знают двое. Условную фразу знает только он.

Щуров несколько секунд смотрел на Калищева.

— Готовь Гришу.

Связной ждал у дальней землянки. После болезни лицо у него осунулось, глаза покраснели. На снегу возле валенка лежала жестяная ложка.

— Потерял? — спросил я.

— Калищевская. Во время жара отобрал, чтобы я вместе с кашей котёл не съел.

Гриша завернул ложку в тряпицу и спрятал в карман.

— Температуры нет?

— Нет.

— Слабость?

— Есть.

— Головокружение?

— Есть.

— Тогда в списке появится ещё один больной.

— Я не больной.

Калищев, стоявший у входа, кашлянул.

— Ты человек, которому два дня назад запрещали вставать без помощи.

— Сегодня уже могу.

— Стоять?

— Могу.

— Идти?

Гриша промолчал.

Калищев принёс короткую записку. Немецкие бумаги оставались в лагере. На сложенном вчетверо листке не было ни числа людей, ни места стоянки. Только условная сводка для тех, кто должен забрать её на востоке.

Я разложил на колене промасленную ткань и положил записку в середину. Подвернул края внутрь и обвязал свёрток ремешком из старой рубахи.

— Под одежду, ближе к груди, — сказал я. — Если упадёшь, бумага должна остаться сухой.

Гриша расстегнул телогрейку. Свёрток лёг на тело. Ремешок прошёл вокруг груди и затянулся двойной петлёй.

— Дышится? — Если молчать, нормально. — В лесу это полезно. Тогда слушай дальше. Почувствуешь, что слабеешь, остановись и переждись. Записка сухой дойдёт и через час. Люди на точке ждать не будут, а бумага ждать будет.

Гриша повторил это так же, как повторял маршрут. Словно заучил.

Фёдор подошёл с винтовкой на плече.

— Пойдёшь сухим склоном. Возле ручья держись верхней кромки. Старую делянку обойдёшь с севера. Сводку оставишь у резервной точки, потом выйдешь к контрольной берёзе другой дорогой.

— Понял.

— Надломишь нижнюю ветку. Увидишь погоню, к берёзе не ходи. Уводи её дальше на восток.

Гриша повторил маршрут. Фёдор поправил один поворот.

— После ручья не спускайся в низину, — сказал он. — Там вчера были немцы.

— Я запомнил.

— Повтори.

Гриша снова перечислил дорогу. На третьем участке запнулся.

Фёдор указал пальцем на север.

— Здесь. Через сухой склон. Если выйдешь к воде, вернёшься на двадцать шагов и возьмёшь левее.

— Понял.

Паша проверил ремень, карманы и подсумок.

— Подпрыгни.

В кармане звякнуло.

— Ложка.

— Завернул плохо.

Ткань пришлось перемотать. После второй проверки металл молчал.

Щуров протянул Грише узелок с сухарями.

— Знак должен появиться до темноты.

Связной спрятал еду за пазуху.

— Пётр Владимирович, кружку не занимайте. Вернусь, чаем отпаивать будете.

Калищев поправил очки.

— Вернёшься, ещё и кружку вымоешь.

Гриша усмехнулся и пошёл к внутреннему посту. Шагов через десять его качнуло, но он выправился и не обернулся.

После его ухода Паша принёс жерди и свёрнутый брезент. Мягкую волокушу следовало проверить до темноты.

Жерди легли параллельно. Паша связал их у носа, потом уложил поперечины. Брезент натянулся между деревяшками. Ремни скрипели под пальцами.

Сверху положили два чурбака, обёрнутые старой шинелью.

Волокушу протащили к выходу из низины. В проходе между ольхой и вывороченным корнем задняя поперечина упёрлась в дерево.

Паша потянул сильнее.

Жердь скрипнула, груз съехал набок.

— Не пройдёт, — сказал я.

— Сам вижу.

— На бумаге проход был шире.

— Бумага деревьев не растит.

Паша отмерил ладонью лишний край, уложил поперечину на чурбак и рубанул топором. Дерево треснуло не сразу. Второй удар снял щепу, третий отделил короткий обрубок.

Переднюю тягу я переставил ниже.

— Так нос первым пойдёт. Сейчас ремень тянет вбок.

Паша проверил руками.

— Вези.

Волокуша прошла между корнями. На повороте задний край скользнул по коре, но не застрял.

Паша ничего не сказал. Только забрал топор и начал подрубать вторую поперечину по той же длине.

— Ты мог сразу сделать уже, — заметил я.

— Мог.

— Почему не сделал?

— Проверял, насколько ты уверен в бумаге.

— И как?

— Теперь уверен меньше.

Для Паши это почти считалось похвалой.

К сумеркам часовой с северного поста дважды проверил контрольную берёзу.

Знака не было.

Снег шёл мелкий, сухой. Старые следы он присыпал тонким налётом, глубокие отпечатки оставались видны. На ветвях копилась белая крошка, и каждый порыв ветра сбрасывал её вниз коротким шорохом.

Щуров стоял у входа в штабную землянку.

— Фёдор, Лосев, к точке. Подходите с запада. Гришиной дорогой не пользуйтесь.

Калищев посмотрел на перевязанную руку Фёдора.

— Надолго тебя не хватит.

— До точки хватит.

— Там проверю.

Фёдор поправил ремень винтовки.

— Сначала найди.

Они ушли до полной темноты.

Лагерь продолжил собираться. Делать это пришлось без суеты, хотя каждый понимал, что времени осталось меньше, чем хотелось бы. Мешки снимали с полок, перебирали сухари, проверяли ремни. Лишние вещи складывали возле навеса. Чугунок, две пустые канистры, деревянная лопата и несколько одеял образовали растущую кучу имущества, которое ещё недавно считалось необходимым.

Лебедева уложили на первую волокушу для проверки ремней. Он попытался возразить, но после подъёма на улице снова побелел и лёг без чужой помощи.

Паша закрепил широкий ремень над бёдрами. Под раненое плечо подложили свёрнутую рубаху. Жерди пружинили под весом, брезент натянулся и тихо зашуршал.

— Туже, — сказал Лебедев.

— Дышать не мешает?

— Пока нет.

— Значит, хватит.

Вторая волокуша оказалась тяжелее. Мать Варьки кашляла и не могла долго сидеть. Пришлось поднять борта двумя короткими жердями, чтобы шинели не сползали в снег.

Варька стояла рядом и держала край одеяла.

— Ей не холодно?

— Пока нет, — ответил я.

— А потом?

— Потом накроем ещё.

— А если всё равно?

— Тогда будем идти быстрее.

Варька кивнула, словно получила точный план.

Смены тягачей записал прямо возле имён. Лосев должен был вернуться до выхода. Если не вернётся, его место занимал Корнеев, а из второй пары подтягивали одного бойца прикрытия. Система получалась некрасивой, зато переживала потерю одного человека.

Саша ходил вдоль землянок, проверяя ногу. На пятом круге шаг укоротился.

— Хватит, — сказал Калищев.

— Мне надо привыкнуть.

— К боли не привыкают. Её просто перестают замечать.

Саша сел на чурбак. Варька принесла ему рукавицу, набитую сухим мхом, и подложила под больную ногу.

— Мамке такую давали, — объяснила она.

Рыжий хотел отказаться, но рукавицу оставил.

— Теплее?

— Да.

— Тогда не геройствуй.

— Все сегодня это говорят.

— Потому что ты даёшь повод.

Саша посмотрел на меня.

— Если я останусь, Варьку кто поведёт?

— Я.

— Ты сам вчера едва на ногах стоял.

— Сегодня у меня список.

— Список быстрее ходит?

— Иногда. Если его не потерять.

Он усмехнулся, но взгляд снова ушёл к Варькиной матери.

Ближе к полуночи старый голос пришёл без приглашения.

«Отправили больного связного. Теперь сидишь и раскладываешь людей по местам, пока немцы идут по его следу».

На нарах в прежней жизни лежать было мягче. Потолок там не осыпался на лицо, а за стеной не держали винтовки. Голос всё равно звучал одинаково уверенно.

«Не успеете».

Пальцы нащупали список за пазухой. Бумага согрелась от тела, края промасленной ткани царапали кожу.

Возможно.

До утра требовалось проверить ремни, назначить замену Лосеву и не забыть, что у женщины с ребёнком нет второй рукавицы. Задач хватало. Внутреннему собеседнику пришлось подождать.

Я прошёл вдоль землянок. Лебедев лежал тихо, губы у него посинели. Калищев сменил ему повязку и оставил возле нар кружку воды. Мать Варьки спала, кашель на время стих. Сама Варька сидела рядом, обхватив колени.

— Иди спать, — сказал я.

— Не хочу.

— Это не вопрос желания.

— А вдруг начнут уходить?

— Разбудят.

— А вдруг забудут?

— Я не забуду.

Она кивнула и легла у матери в ногах. Саша отвернулся к стене, но тоже не спал.

Огонь в печи осел, угли светились тускло. Паша подложил полено и прикрыл дверцу. Внутри сухо щёлкнула кора.

— Митя, — позвал он. — Сюда.

У навеса он разложил на ящике ремни и свернул список.

— Считай тяговые пары.

— Уже считал.

— Считай вслух.

— Первая пара: Паша и Лосев. Вторая: Семён и Корнеев. Третья, запасная, из прикрытия. Фёдор и Калищев не тянут из-за ран.

— Кто ещё?

— Лебедев не может. Значит, Лосев после ручья остаётся на волокуше, а Корнеев меняется с Семёном.

Паша кивнул.

— А если Лосев не вернётся?

— Тогда первой будет Семён и Корнеев, второй, Паша и запасной из прикрытия.

— Кого возьмёшь?

— Акимыча нельзя. Мальчишек нельзя. Остаётся Лебедевский сосед, тот, что с обмороженными пальцами.

— Он сам идёт еле-еле.

— Тогда две волокуши потянем по трое.

Паша посмотрел на меня поверх списка.

— Хорошо. Ты уже понял, что запасная пара не появляется из воздуха.

— Я это понял на третьей строке.

— На третьей строке ты написал «резерв».

— Слово короткое.

— Жизнь от этого не удлиняется.

Паша протянул мне ремень.

— Перепроверь крепления. После ручья снег будет ощущаться тяжелее.

Ремень прошёл через петлю, зацепился за край брезента. Я подтянул узел, распределил натяжение, затем дёрнул с двух сторон.

— Здесь ткань протрётся.

Паша поднёс лампу.

— Верно.

Подложили полоску старой шинели. Кожа перестала скрипеть.

— Рука сама нашла?

— Рука умеет смотреть.

— У тебя всё умеет, кроме того, чтобы вовремя спросить.

Он забрал ремень, но переделывать не стал.

— И рукавицу запасную дайте, — сказал я. — У женщины с ребёнком вторая потерялась. Ребёнок замёрзнет раньше колонны. — В навесе, нижняя полка. Запиши выдачу. — Уже записал. Паша хмыкнул и показал полку.

Фёдор и Лосев вернулись за полтора часа до рассвета.

Фёдор шёл первым. Повязка на руке потемнела. Лосев держал винтовку в одной руке, а в другой сжимал клочок серой ткани.

Щуров вышел навстречу.

— За вами?

— Нет, — ответил Фёдор. — Возвращались западной дугой. Дважды переходили ручей, потом прошли по камням вдоль берега. Хвоста не нашли.

— Что у точки?

— Засада.

Лосев разжал пальцы.

На ткани темнела масляная полоса. Край ремешка был разорван. Двойная петля, которую я затягивал на Гришиной груди, уцелела.

Узел не поддавался. Ногти скользили по мокрой ткани, пальцы начали дрожать. Список лёг на колено сам. Возле фамилии Гриши рука вывела короткую строку: «Ушёл к точке. Назад не вернулся». Не пропал и не погиб. Пока не узнаем, он числится в пути. Обрывок ремешка отправился за пазуху, под список.

— Кровь была? — спросил Щуров.

— Была. Немного. Тела нет, обратного следа Гриши тоже. Немцев не меньше шести.

— Ждали его?

Фёдор присел у карты. Движение далось ему тяжело, но он не попросил помощи.

— Стояли по обе стороны подхода. Снег там утоптан до его прихода. После схватки пошли по входному следу назад.

— К нам?

— В сторону низины. Самого лагеря они пока не знают.

— Почему ты так решил?

— Если бы знали, уже били бы по землянкам. Они проверяют путь. Ищут тех, кто ушёл.

Калищев снял с полки кружку, из которой обещал напоить Гришу чаем. Несколько секунд держал её за ручку, затем вылил остывшую воду в угли.

Они зашипели.

Кружка отправилась в общий мешок.

— Сколько у нас времени? — спросил Щуров.

— След читается хорошо, — ответил Фёдор. — Если идут с осмотром, к ручью выйдут утром. Могут подтянуть людей с дороги и ускориться.

— Значит, они уже связали резервную точку с лагерем, — сказал Калищев.

— Или догадаются через час, — ответил Фёдор.

Над лесом вспыхнула белая ракета.

Свет поднялся со стороны резервной точки, задержался над верхушками елей и начал медленно опускаться. Снег на несколько секунд посерел. Тени от стволов легли через низину и поползли по крышам землянок.

В лагере никто не заговорил.

Щуров повернулся к часовому.

— Семёна и Корнеева к ручью. Они в тяговые смены не входят?

Я развернул список.

— Нет. Оба в прикрытии.

— Пусть проверят лёд и займут переправу. Фёдор покажет им первый поворот и вернётся.

Калищев шагнул к леснику.

— Повязку сначала.

— Времени нет.

— Кровь тоже времени не спрашивает.

Он затянул ткань выше локтя. Фёдор дождался, пока узел будет затянут, забрал винтовку и повёл передовую пару из лагеря.

Пока ракета догорала, люди вышли из землянок.

Никто не кричал. Приказы передавались вполголоса. Шуршали мешки, скрипели ремни. Паша с Лосевым проверяли волокуши. Под каждую тяговую петлю подложили полосу ткани, чтобы ремни не резали ладони.

Лебедев лежал на первой. Мать Варьки укрыли двумя шинелями на второй. Мягкую волокушу свернули и привязали к вещмешку одного из запасных тягачей.

Хозяйственный журнал оставался в навесе, под полкой. Рядом лежали записи о припасах и огрызок карандаша. Список людей находился у меня за пазухой. Немецкие бумаги Калищев обернул промасленной тканью и затянул под шинелью отдельным ремнём.

Саша встал рядом с Варькой. Ногу он ставил осторожно, но без помощи.

— Держитесь в середине, — сказал я. — Мать идёт на волокуше. Вы рядом. Если начнётся стрельба, падаете в снег и ждёте бойца.

— А если она свалится? — спросила Варька.

— Поднимут взрослые.

— Я тоже могу.

— Ты будешь держать шинель, чтобы она не сползала. Этого хватит.

Варька проверила край одеяла над матерью и подтянула к подбородку.

У соседней землянки Акимыч пытался сунуть чугунок в вещмешок.

— Оставьте, — сказал я.

— Хороший же.

— Именно поэтому тяжёлый.

Старик не разжал пальцы.

— На первом подъёме его понесёт другой человек, — добавил Паша. — А на втором этот человек бросит и чугунок, и тебя.

Акимыч поставил посудину в снег.

— Вернёмся, заберу.

Паша не ответил.

К полуночи все стояли на назначенных местах. Потом время снова растянулось. Передовая пара не подавала тревоги. В лесу не стреляли.

Фёдор вернулся один. Снег на плечах не успел растаять.

— До ручья чисто. Семён с Корнеевым остались у переправы.

Щуров посмотрел на Калищева.

— Сколько до света?

Карманные часы открылись с тихим щелчком.

— Меньше часа.

— При первом сером свете ведём основную колонну. Если немцы подойдут раньше, мешки остаются.

Он прошёл вдоль людей, остановился возле волокуш.

— Саша, как нога?

— Держит.

— Не спрашивал, что держит. Спрашивал, можешь идти?

— Могу.

Калищев вмешался:

— До первого подъёма.

— Значит, до первого подъёма, — сказал Щуров. — Дальше решим.

Он посмотрел на список в моих руках.

— При тревоге не считай имущество.

— Понял.

— И людей считай не один раз.

— Три. До выхода, у ручья и после переправы. Первый сделаю до того, как колонна тронется, и вам доложу.

— Вот теперь понял.

Щуров прошёл дальше. У второй волокуши остановился, поправил шинель на матери Варьки и проверил, не открыто ли лицо ребёнка.

У кухни тлели угли. Из трубы поднимался тонкий дым. В навесе лежали вещи, которые ещё недавно казались необходимыми. Из-за них спорили, ради них мокли под дождём и до рассвета пересчитывали крупу.

Склад можно было восстановить. Волокушу можно было связать заново. Даже тайник при удаче находился в другом месте.

Людей нельзя было заменить новой партией.

Паша встал рядом и протянул мне короткий карандаш.

— Если кто отстанет, отмечай сразу.

— В списке?

— На рукаве, если бумаги промокнут.

— У меня всего две руки.

— Тогда не давай им промокнуть.

Карандаш лёг в ладонь. Грифель оставил серую полосу на коже.

Время тоже было запасом. Пока оно было, можно было выбирать. Потом пришлось бы брать первый путь, который ещё не закрылся.

За лесом, со стороны резервной точки, донёсся далёкий глухой удар.

Никто не спросил, что это.

Лагерь оставался на месте.

Домом он уже не был.

Глава 9. Огонь в лагере

Серый свет пробрался в низину между елями. Ночь отступала медленно. На снегу проступили чёрные следы, лица людей стали различимы, а ремни на волокушах заблестели от сырости.

Колонна стояла по списку.

Лебедев лежал на первой волокуше под двумя шинелями. Мать Варьки устроили на второй. Девочка держалась рядом и поправляла одеяло у её подбородка. Саша стоял по другую сторону, перенося вес на здоровую ногу. Повязка на голени оставалась чистой, однако после долгого ожидания лицо у него бледнело сильнее.

Паша проверял волокуши. Готовые свёртки лежали возле его сапог; всё, что не помещалось на людях, оставалось в навесе. Ещё вчера из-за этих мешков спорили. Теперь никто не предлагал вернуться за мукой.

Заплата на левом ботинке держалась. Я прижал пальцем шов и оставил обувь в покое. Если сегодня она развалится, Паше будет чем заняться. При условии, что мы успеем выйти.

— Первая готова, — сказал Паша. — Вторая тоже. На мягкой задний ремень опять ослаб.

— Так быстро? Вчера ещё держал.

Паша резко дёрнул крепление. Узел сдвинулся на полпальца.

— Вчера и держал. Сегодня уже нет. Никакого постоянства.

Пришлось присесть. Бечёвка напиталась водой и стала жёсткой. Конец не хотел проходить под нижний виток. Ногти скользили, поэтому петлю затянул зубами, затем расправил полосу старой шинели между ремнём и брезентом.

Паша проверил ещё раз.

— Теперь готов.

Для него этого хватало вместо похвалы.

Возле средней землянки Аграфена поправляла небольшой узел за спиной. Женщина была сухая, сутулая, в тёмном платке, завязанном почти до глаз. Верёвка на узле оказалась слишком длинной, поэтому мешок бил её по пояснице при каждом шаге.

Молчанов перехватил конец.

— Дайте сюда. Я помогу.

— Руки убери. Сама справлюсь.

— До первого корня-то донесёте. Потом меня позовут вытаскивать и вас, и тряпки.

Он укоротил верёвку и затянул её повыше. Аграфена проверила узел ладонью.

— Туго. Может ослабить лучше?

— Так зато не потеряется.

— И снять не успею в случае чего.

— Если понадобится, то ножом отрежем.

Она проворчала что-то про молодых умников, но узел оставила. Молчанов отошёл к левому краю колонны. На щеке у него темнела длинная царапина, оставшаяся после лесной вылазки, а винтовочный ремень был зашит светлой ниткой. Имя в списке нашлось не сразу. Почерк к концу работы начал мельчать, потому что бумаги оставалось меньше, чем людей.

У кухни тлели угли. Дым стелился над снегом и уходил под ветви. В землянках никто не спал. Люди ждали возле своих мест, хотя большинство вещей уже бросили.

В списке оставались тридцать четыре имени.

Гриша ушёл к резервной точке и не вернулся. Остальные должны были добраться до старой делянки. Щуров приказал считать их перед выходом, после переправы и на месте сбора. Счёт держали не для порядка: человек мог отстать и долго никого не звать.

Фёдор стоял у восточного края лагеря. Винтовка висела на здоровом плече, раненая рука лежала на перевязи. После ночного выхода повязка снова потемнела возле локтя. Калищев пытался оставить лесника рядом с волокушами, но спор закончился быстро.

— Переправой кто руководить будет? — спросил Фёдор.

— Человек, у которого хотя бы работают обе руки.

— Ну тогда командуй сам.

Калищев поправил очки и отошёл. Спорить было некогда.

Щуров смотрел на восточный склон. За деревьями лежал путь Гриши и резервная точка, над которой ночью поднялась сигнальная ракета.

Ветки там дрогнули.

Сначала показалась винтовка, затем между елями выскользнул Корнеев. Он шёл один. Снег покрывал плечи, дыхание рвалось короткими толчками. Правой рукой Корнеев держал оружие, левой придерживал бок.

Фёдор поднял ладонь.

— Свой.

Корнеев добрался до первой землянки и остановился. Несколько секунд он только втягивал воздух.

— Семён где? — спросил Щуров.

— Остался у переправы.

— Почему вернулся?

— Немцы идут.

Ремни перестали скрипеть. Варька замерла возле матери. Паша опустил руку от последнего узла.

Щуров подошёл к Корнееву.

— Сколько?

— В передовой цепи шестеро. Дальше ещё люди. По верхнему изгибу ручья идут, от резервной точки.

— У нашей переправы были?

— Нет. Она ниже по течению, шагов на триста. Семён держит подход. Пока там чисто.

— Гришин след читают?

— На каждой развилке останавливаются. Один идёт впереди, остальные ждут. Возле контрольной берёзы стояли долго, потом повернули по его входному следу.

Калищев снял очки и протёр стёкла краем шарфа.

— Самого Гришу видел?

— Нет. Кровь у берёзы видел. Немецкие следы тоже.

— След пленного есть? — спросил Фёдор.

— Отдельного нет. После схватки топтались много. Разобрать не смогли.

— Верхний изгиб далеко от низины?

— Если пойдут напрямую, минут двадцать. Может, меньше. За цепью слышал ещё голоса и металл. Что несли, не разглядел.

Фёдор присел возле отпечатков Корнеева. Снег на каблуках налип неровно, а носок правого сапога был сильно продавлен.

— Бежал?

— Последний участок, да.

— Как думаешь, хвост проверил?

— Дважды менял направление. Через сухой ельник прошёл, потом по камням возле воды.

Фёдор поднялся.

— След всё равно найдут, если дойдут до развилки.

Щуров оглядел лагерь.

Крыши землянок едва выступали из склона. У кухни лежала поленница. Хозяйственный навес закрывал запасы от снега, накопленные за несколько дней работы. Случайный человек прошёл бы рядом, не заметив. Немцы уже искали не наугад.

— Точного места они пока не знают, это дает нам небольшой запас времени, — сказал командир.

— Пока не знают, — ответил Корнеев.

Щуров повернулся к людям.

— Начинаем выход. Идём по готовому порядку. Самодеятельность оставим на другой случай.

Паша поднял собранные свёртки. Лосев взял передние петли первой волокуши. У второй встала назначенная пара. Калищев затянул ремень поверх немецких бумаг и проверил санитарный запас.

Корнеев потянулся к Лебедеву.

Фёдор остановил его.

— На восточный край. Со мной.

— Я с ночи на ногах.

— Не только мы устали. Немцы тоже работали все это время.

Корнеев поправил винтовочный ремень и встал за соседней елью.

Список вышел из-под телогрейки. Бумага согрелась от тела, промасленная ткань липла к пальцам. Имена шли в порядке колонны. Сначала раненые и больные, затем дети, тягачи и пешие. В конце оставались бойцы прикрытия.

За восточным склоном раздался глухой удар, такой же, как ночью.

Через несколько секунд над деревьями прошёл протяжный свист.

Мина разорвалась далеко за краем низины. Земля поднялась между елями, снег посыпался с ветвей. Комья мёрзлой грязи застучали по крышам землянок.

Осколки до людей не долетели.

Немцы пока били по направлению следа.

— Волокуши пошли! — приказал Щуров. — Остальные держат места!

Паша и Лосев натянули ремни. Полозья сдвинулись по снегу.

Второй свист пришёл почти сразу. Разрыв лёг ближе, на восточном склоне. Осколок срезал молодую ель, ствол качнулся и повис на соседних ветвях.

Кто-то из детей закричал. Женщина прижала мальчика к себе и заслонила ему голову ладонью.

— Идём! — повторил Щуров. — На месте не стоять!

Третья мина ударила возле кухни.

Взрывная волна опрокинула стойку с дровами. Тлеющие угли разметало по снегу вместе со щепой. Один кусок бересты загорелся ещё в воздухе и упал под связку растопки. Сухие лучины затрещали, пламя добралось до лапника на крыше.

Боец возле поленницы дёрнулся к огню.

— Назад! — рявкнул Щуров. — К колонне!

— Оставшиеся дрова сейчас загорятся!

— Пусть горят. Ты пойдёшь с людьми.

Боец отступил. Пламя поднялось по краю навеса, шипя на мокром снегу.

Первая волокуша двигалась к проходу между елями. Лебедев лежал под шинелями, прижимая здоровую руку к груди. Калищев поправил край ткани у его лица.

— Дышится?

— Пока да. Дальше не знаю, будет ли хватать воздуха.

— Тогда береги силы.

Лебедев закрыл глаза.

Вторая волокуша пошла следом. Варька держала мать за руку. Саша подхватил сползавшее одеяло и заправил под бок женщины.

— Рядом иди, — сказал он девочке.

Варька оглянулась на дальнюю землянку.

— Мамина сумка там осталась.

— Главное, что мать здесь. Сумка — это наживное.

— Там платок и чашка. Я быстро схожу и вернусь.

Она шагнула назад.

Саша схватил её за рукав и перенёс вес на здоровую ногу, заслонив тропу.

— У моей Тани синяя чашка дома осталась. Я за ней тоже не пошёл.

Варька успокоилась и перестала тянуть руку.

Саша кивнул на волокушу.

— Следи за одеялом. Если съедет, поправишь.

Девочка догнала мать.

Возле соседней землянки Акимыч пытался сунуть чугунок в вещмешок. Посудина не помещалась, ручка цеплялась за край.

— Оставьте, — сказал я.

— Хороший котелок.

— Тяжёлый. Положите в общий свёрток у Паши. Если дойдём — заберёте. Если придётся бросать, пусть это будет не ваша рука, а общая.

Старик посмотрел на меня, потом на котелок. Пальцы разжались не сразу, но он сунул его в брезент у моих ног.

— Вернёмся, заберу.

— Запишу, — сказал я. — Чтобы не потерялся.

Возле имени Акимыча я поставил отметку.

Следом прошла женщина с грудным ребёнком. Второй мальчик держался за полу её шинели. Молчанов направил обоих к тропе, затем вернулся на левый край.

Щуров стоял у выхода из низины.

— Между людьми два шага. Волокуши не прижимать. Упавшего поднимают ближайшие, вся колонна не останавливается.

Команды передавали от человека к человеку. Никто не кричал громче, чем позволяли лёгкие. Люди двигались без переклички. Каждый знал своё место, хотя порядок уже начинал сбиваться под огнём.

Хозяйственный навес оставался в стороне. Под нижней полкой лежал журнал, рядом огрызок карандаша. За последние дни туда записали расходы крупы, бинтов и йода, выдачу сухарей, состояние портянок и условные номера тайников.

До навеса было шагов десять.

Пальцы сами прижали список к груди. Ноги повернули к огню раньше, чем голова успела всё взвесить. До навеса десять шагов. Пламя уже лижет доски, из щелей валит дым с запахом йода — значит, добрался до полок. Я подумал, что могу ещё успеть спасти журнал. Столько трудов напрасно не хотелось терять.

Фёдор перехватил рукав.

— Куда пошёл?

— За журналом. Там весь учёт.

— Список при тебе?

— Да. И люди на месте.

— За журналом уже не успеешь. Навес почти догорел.

Я посмотрел на колонну. Волокуши двигались к проходу, Варька тянулась к землянке. Фёдор не отпускал рукав, но я уже сам разжал пальцы. Журнал остался в огне. Список — за пазухой.

— Считай живых лучше, — сказал Фёдор.

— Уже считаю. Но за журнал обидно.

— Успеешь новый ещё завести. Без работы не останешься.

Фёдор вернулся к Корнееву.

Под крышей навеса что-то упало. Зазвенело стекло, в воздухе резко запахло йодом. Пламя прошло по сухой доске и добралось до полки.

Паша двигался мимо с первой волокушей. Его взгляд задержался на входе.

— Павел! — окликнул Щуров.

— Иду я, иду.

Паша натянул ремень и больше не повернул головы.

Спорить стало не с кем. Журнал оставался под горящей крышей вместе с мешками и инструментом.

Новая мина разорвалась за штабной землянкой. Плащ-палатку вспороло у входа. Осколок ударил в ель рядом со Щуровым, кора брызнула ему на спину.

Командир стряхнул щепки.

— Дальше!

Калищев шёл в середине колонны. Под шинелью лежали немецкие бумаги, поверх них ремнём крепился санитарный свёрток.

— Документы целы? — спросил я.

— Если я не развалюсь, бумаги тоже дойдут.

— Часы?

Калищев коснулся внутреннего кармана.

— При мне. Пользы от них сейчас немного.

— Счёт времени тоже важен. Берегите их, пожалуйста.

Калищев кивнул.

Позади треснула крыша кухни. Ветер гнал искры к хозяйственному навесу. Лапник на его краю начал дымить.

Лосев обернулся к Паше.

— Патроны взял?

— Все подсумке.

— Сухари?

— На спине.

— Крупа?

— Немцы найдут, сварят, оценят наш учёт и прелесть нашей кухни.

Голос у Паши оставался мрачным, но Лосев коротко хмыкнул и сильнее потянул ремень.

Первая волокуша вышла из низины. Следом прошла вторая. Саша придержал ветку, чтобы она не ударила Варьку по лицу, затем сам поскользнулся. Раненая нога сложилась, ладонь легла на ствол.

Варька остановилась.

— Иди, — сказал он. — Мать впереди.

— А ты?

— Догоню. Все в порядке.

Девочка не двинулась.

— Саша, — крикнул я через плечо, — не тащите её за руку. Ведите за пояс, тогда она не упадёт назад. И смотрите под ноги, а не на меня!

Саша оттолкнулся от дерева и взял её, как было сказано.

— Вместе. Только не стой.

Они пошли следом за волокушей.

Щуров пропустил последнюю группу пеших.

— Кто остался?

Список раскрылся в руках.

— Вы, Фёдор, Корнеев, Молчанов и я. Остальные вышли.

— Идите за колонной.

— А вы?

— Следом пойдём. Будем смотреть, чтобы никто не потерялся.

Фёдор устроил винтовку на корне. Корнеев лёг правее и прикрыл подход со стороны резервной точки. Молчанов держался возле последних людей.

Немцев между деревьями пока не было. Миномёты продолжали бить вдоль следа, постепенно сдвигая разрывы по низине.

Список снова ушёл за пазуху.

За спиной загорелся край хозяйственного навеса. Влажные доски дымили, но крыша из лапника занялась быстро. Журнал исчез за серой пеленой.

Первый подъём начинался сразу за низиной. Тропа сужалась между елями, снег перемешался с землёй. Ремни на волокушах потемнели от воды.

Паша с Лосевым тянули Лебедева. У второй волокуши работала назначенная пара, следующая шла рядом на смену. Щуров оставался позади основной группы. Фёдор и Корнеев прикрывали выход.

Аграфена двигалась ближе к левому краю. Узел, перетянутый Молчановым, больше не бил по спине. Сам Молчанов шёл чуть сзади, периодически оглядывая низину.

Разрыв лёг справа от тропы.

Ель впереди содрогнулась. Ствол треснул возле корня и рухнул поперёк прохода. Верхушка легла на склон, ветви зацепили передний ремень первой волокуши.

Паша остановился. Лосев упёрся сапогами в снег.

Люди позади сбились плотнее.

— Назад не давить! — приказал Щуров. — Освободите тягачам место!

Волокуша с Лебедевым накренилась. Одна жердь упёрлась в ствол, боковой ремень натянулся возле его раненого плеча.

— Перед поднимаем, — сказал Паша. — Лосев, ко мне.

Они взялись за жерди. Дерево лежало ниже колена, но ветви держали брезент и шинель.

Я подхватил задний край.

— Подождите, — сказал я. — Ремень перекосился. Если поднимем так, Лебедев скатится на раненое плечо.

Я сдвинул петлю ближе к центру, проверил натяжение ладонью.

— Теперь. Вместе.

Паша посмотрел через плечо.

— Список закрепил?

— За пазухой. Буду беречь как зеница око.

— Тогда поднимай.

Жерди пошли вверх. Лосев отогнул толстую ветку. Волокушу протолкнули над стволом, брезент натянулся. Лебедев застонал под шинелью.

Калищев сразу оказался рядом.

— Как плечо?

— На месте.

Вторую волокушу направили правее, между двумя корнями. Передняя жердь прошла свободно, задняя зацепилась за еловую лапу.

Саша подставил плечо под боковой ремень и прижал брезент, чтобы женщину не развернуло.

— Край держи! — бросил один из тягачей.

— Держу. Скользко тут.

Волокуша сдвинулась. Саша отступил, нога поехала по снегу. Колено ударилось о землю, но ремень он выпустил лишь после того, как брезент миновал корень.

Варька схватила его за локоть.

— Саша? Ты в порядке?

— Иди за матерью. Я сейчас нагоню.

Она не ушла, пока он не поднялся.

Мина разорвалась по левую сторону тропы.

Воздух ударил в бок. Ветки посыпались сверху, проход затянуло дымом. Молчанов согнулся и опустился на одно колено.

Штанина ниже правого колена распоролась. Из ткани выступила кровь и быстро потекла к сапогу.

Молчанов поставил приклад в снег и поднялся.

Нога выдержала. Первый шаг вышел коротким, второй почти ровным.

Аграфена находилась рядом, по другую сторону поваленного дерева. Её узел зацепился верёвкой за ветку.

Молчанов дёрнул ткань. Верёвка затянулась сильнее.

— Не рви, — сказала Аграфена. — Там одежда.

Нож коротко блеснул у его руки. Верёвка лопнула.

Узел остался под ветвями.

— Вот и сняли быстро, а вы переживали.

— Чтоб тебе пусто было.

— Потом поругаете. Нужно идти дальше.

Дым и ель отделили их от основной тропы. Вернуться можно было через просвет возле склона, но туда уже падали обломанные ветки и комья земли. Слева начиналась запасная низина, проходившая мимо старого дровника.

Молчанов проверил раненую ногу. Сделал ещё два шага, опираясь на винтовку.

— Идти могу.

Калищев двинулся к нему.

Новый разрыв поднял землю между тропами. Пётр Владимирович упал за ствол, прикрыв санитарный свёрток локтем.

— Не ходи! — крикнул Молчанов. — Запасным выйдем!

Щуров приподнялся.

— Дровник знаешь?

— Знаю.

— Обходишь его слева. Дальше сухим склоном к делянке.

— Понял.

— Если нога откажет, винтовку бросишь.

Молчанов нахмурился.

— Дойду. Я ж не мальчишка какой-то.

Щуров указал на Аграфену.

— Её доведёшь. Остальное уже потом.

Боец посмотрел на женщину.

— Доведу. В целости и сохранности.

Аграфена взяла его за рукав.

— Я сама хожу.

— Значит мне поможете.

Он переставил винтовку под левую руку. Первые шаги вышли ровными. Потом правый сапог начал подтягиваться по снегу.

Дым скрыл их быстро. Несколько секунд между деревьями двигались две фигуры, затем склон закрыл обе.

Это место я запомнил точнее любой отметки в списке. Они ушли возле поваленной ели, сразу после первого подъёма. Вход в запасную низину находился слева. Дальше стоял старый дровник, за которым тропа поднималась на сухой склон.

— Первая прошла! — крикнул Паша.

Волокушу с Лебедевым опустили за деревом. Лосев вернулся к ремню.

— Вторая вперёд! — приказал Щуров.

Тягачи вывели мать Варьки на склон. Саша поднялся, держась за ель. Лицо побелело, губы сжались.

Варька стояла рядом.

— Иди, — повторил он.

— Вместе.

Саша взял её за рукав.

— Тогда не отставай.

Колонна снова вытянулась. Людей пришлось разводить руками. Один из мальчишек оказался не возле матери, а за спиной Акимыча. Щуров поднял его за ворот, провёл вперёд и вернул женщине.

Список оставался под телогрейкой. Молчанов и Аграфена двигались отдельно. Фёдор с Корнеевым находились позади. Семён ждал у ручья.

Остальные шли по основному пути.

Пока порядок сохранялся.

Ручей встретил нас серым льдом и тёмной полосой воды ближе к середине.

Семён стоял на ближнем берегу. Снег вокруг был истоптан одиночными следами. Безопасную линию он отметил короткими ветками, воткнутыми в лёд и наст.

— По одному! — крикнул он. — Волокуши рядом не ставить!

Паша остановил первую у кромки. Лосев снял ремень, спустился без груза и прошёл несколько шагов.

Лёд ответил низким треском.

Все замерли.

Семён присел, расчистил снег ладонью и проверил трещину. Она остановилась возле его сапога.

— Правее держитесь. Там мельче.

Лосев вернулся за ремнём. Они с Пашей потянули короткими шагами. Полозья скребли по льду. Возле середины выступила вода, тонкой плёнкой пошла поверх серой корки.

Левый ботинок заранее готовился к очередному купанию: пальцы в нём сжались сами, хотя это от воды не спасало.

Первая волокуша прошла середину. Паша не дёргал ремень, Лосев ставил ноги в след Семёна. На другом берегу жерди сразу подняли и вывели под деревья.

Вторая подошла следом.

Саша ступил на лёд рядом с Варькой. Раненая нога скользнула, плечо дёрнулось. Девочка вцепилась в его рукав.

— Не спеши, — сказал он.

— Ты сам скользишь.

— Поэтому знаю, куда надо ногу ставить.

Они двигались след в след. Саша сначала переносил здоровую ногу, затем подтягивал раненую. На середине остановился, переждал и пошёл дальше.

Варька не тянула его. Только держалась за рукав и смотрела под ноги.

Вторая волокуша пересекла ручей. Мать Варьки кашлянула под шинелью. Девочка рванулась к ней, но Саша придержал её возле берега, пока тягачи не вытащили полозья на снег.

— Теперь иди.

После переправы путь снова пошёл вверх. Снег стал глубже, кусты чаще цепляли одежду. Разрывы оставались позади, однако грохот проходил по земле и отдавался в подошвах.

Между елями поднимался дым. Кухня горела открыто. Хозяйственный навес осел на одну сторону, крыша провалилась внутрь. Несколько землянок завалило землёй и ветками. Остальные скрывались за дымом.

Пользоваться лагерем уже не получится. Даже если немцы уйдут, следов там хватит на целый отчёт.

До старой делянки добрались после следующего подъёма.

Щуров остановил людей под густыми елями. Волокуши поставили рядом, оставив между ними проход. Калищев сразу занялся Лебедевым, потом перешёл к матери Варьки.

Список развернулся на колене.

Считать пришлось по именам. Женщина с детьми сидела у корней. Акимыч держался за пустой вещмешок. Саша устроился возле Варьки, раненая нога лежала на комке лапника. Паша и Лосев проверяли волокушу. Остальные из основной группы заняли места между деревьями.

Новых пропавших не обнаружилось.

До полного счёта не хватало тех, кто оставался за ручьём.

Со стороны лагеря прозвучал винтовочный выстрел.

Второй пришёл правее, после короткой паузы. Затем ударила немецкая очередь. Пули прошли по верхушкам елей и стихли.

Фёдор с Корнеевым не собирались удерживать низину. Им требовалось заставить передовую цепь лечь в снег и потратить несколько минут на осмотр пустых позиций.

Паша поднял голову.

— Если через пять минут не выйдут, пойду к ручью.

— Пойдёшь по их следу и приведёшь немцев сюда, — сказал Щуров.

— Значит, остается ждать.

Люди лежали и сидели под ветвями. Огонь не разводили. Снег таял на одежде и стекал за воротники. После движения холод вернулся быстро, особенно к ногам.

Варька держала мать за руку. Саша сидел рядом. Пальцы у него дрожали, поэтому девочка сама подтянула шинель к его плечу.

Калищев тронул повязку на голени.

— Промокла. Так воспаление обострится.

— Не болит, уже хорошо.

— Прям таки не болит?

— Разве что немного.

— Значит, врёшь ты хуже, чем ходишь. Так дело не пойдет.

Он затянул ткань плотнее и подложил под ногу пустой мешок.

На противоположном склоне хрустнул снег.

Паша поднялся на одно колено.

Первым вышел Семён. За ним двигался Корнеев, постоянно оглядываясь. Фёдор шёл последним. Белый чехол на винтовке потемнел от копоти, а повязка возле локтя снова пропиталась кровью.

— За вами? — спросил Щуров.

— До ручья не дошли, — ответил Фёдор. — Корнеев дал выстрел слева. Я справа. Пока немцы разбирались, ушли.

— След возьмут?

— Возьмут. Но немного времени мы выиграли.

Трое вошли под деревья.

Список снова лёг на колено. Имена прошли под пальцем от первой строки до последней.

Гриша не вернулся от резервной точки. Его уже не ждали в составе колонны.

Из остальных тридцати трёх на делянку пришёл тридцать один.

Отметок не было напротив двух фамилий.

Молчанов и Аграфена.

Нижний край бумаги намок от снега. Пришлось завернуть его в промасленную ткань и повторить счёт. Результат не изменился.

Они должны были выйти раньше прикрытия. Запасная тропа была длиннее основной, но не настолько. Молчанов шёл сам, когда дым скрыл его на склоне.

Саша подошёл ближе. Варька держалась за его телогрейку.

— Они вернутся?

— Должны. Иначе никак.

Голос прозвучал тише обычного.

Фёдор присел рядом.

— Где отделились?

— За первым подъёмом. Разрыв свалил ель. Молчанова задело в правую голень. Аграфена была рядом.

— Куда пошли?

— В запасную низину мимо дровника. Щуров велел обойти его слева и подняться на сухой склон.

— Сам идти мог?

— Мог. Но только опираясь на винтовку.

Фёдор посмотрел на снег перед собой. Потом поднялся.

— Я пойду за ними.

Калищев перехватил его здоровую руку.

— Сначала повязка. Никаких безнадежных геройств, иначе потеряем мы троих, а не двоих.

— Потом.

— До этого «потом» ты зальёшь кровью весь маршрут.

Фёдор хотел выдернуть руку, но Калищев уже разматывал мокрую ткань.

Рана на предплечье раскрылась по краю. Кровь шла медленно, зато рукав промок до локтя. Калищев наложил сверху чистую полосу, затянул узел и проверил пальцы.

— Сожми руку.

Кулак закрылся не полностью.

— Ещё раз.

Фёдор повторил.

— Стрелять сможешь. Ветки левой рукой не ломай.

— Они сами ломаются.

— Сегодня пусть целыми постоят.

Паша развернул санитарный свёрток. Бинтов оставалось немного. Один положил возле Лебедева, второй убрал обратно. Сухари разделил на куски.

— До следующей остановки по одному.

Саша покачал головой.

— Мне не надо. Я не сильно голоден.

Паша сунул сухарь ему в ладонь.

— Тогда спрячь. Потом съешь.

Рыжий убрал хлеб за пазуху.

Тёплой воды не было. Снег можно было растопить после ухода от следа колонны. Пока приходилось беречь то, что удалось вынести.

Щуров разложил карту на колене. Калищев придержал край ладонью.

— Всей группой назад не пойдём, — сказал командир. — Немцы вошли в низину. Скоро выйдут к ручью.

Фёдор указал на старый дровник.

— К лагерю подходить не нужно. Зайдём дугой с запада, найдём запасную тропу и проверим след.

— Если его не затоптали.

— Тогда Корнеев посмотрит по краям и рассудим.

Щуров перевёл взгляд на дым.

— Рассчитывал, что до серого света они не доберутся. После ракеты надо было начинать вывод.

— В темноте волокуши могли провалиться на переправе, — сказал Калищев.

— Могли. Поэтому ждали света. Теперь имеем то, что имеем.

Он не стал продолжать. Палец лёг на участок возле дровника.

— Поиск малой группой. Фёдор ведёт по местности. Корнеев прикрывает и работает с оружием. Паша отвечает за переноску. Митя идёт с вами.

Фёдор посмотрел на меня.

— Он без винтовки.

— Винтовка ему не нужна. Он последним видел место, где они ушли. Порядок запасного выхода тоже у него.

— До поваленной ели выведу, — сказал я. — После неё дорогу выбираешь ты. Но если они свернули запасной тропой, ищите сугроб с обгоревшей елью слева от дровника. Там лапник на ветках сломан — Молчанов шёл тяжело, цеплялся.

Фёдор посмотрел на меня.

— Веди.

Паша поднялся.

— Если Молчанов лежит, как потащим?

— Короткий брезент, — сказал я.

— Он без жердей.

— До сухого места дотянем. Там срежем две.

— А если Аграфена тоже не идёт?

Фёдор поправил винтовочный ремень.

— Сначала найдём обоих. Потом Паша будет недоволен весом. Но с Пашей справиться проще, чем с потерей людей.

— Я и сейчас недоволен.

— Значит, готов, и наполовину мы уже справились.

Паша потёр подбородок.

— Упрямство у нас выдают вместе с пайком?

— Тебе досталась двойная порция.

Уголок его рта дёрнулся.

Щуров провёл карандашом дальше на восток.

— Основная группа останется на делянке, пока вы проверяете тропу. Если немцы приблизятся, Калищев даст три выстрела. Тогда мы снимемся и пойдём к следующей точке. Догоните по восточному маршруту.

— После поиска куда? — спросил Паша.

— В район Ефимовского. Там должен быть сборный или связной пункт. Передадим бумаги и предупредим о прочёсывании. Раненым тоже нужна помощь.

— Далеко?

— Не один день пути.

— Крайне точный расчёт.

— Точнее скажешь после первого перехода.

Калищев свернул карту и убрал под шинель. Немецкие бумаги оставались при нём. В поиске от его очков и школьного немецкого пользы было меньше, чем возле раненых.

Фёдор проверил винтовку Корнеева. Затвор скользнул вперёд с сухим щелчком. Собственное оружие лесник держал здоровой рукой. Левую он прижал к боку, чтобы перевязь не болталась при ходьбе.

Паша закрепил короткий брезент на спине. Потом дёрнул мой ремень и проверил, не выбился ли список.

— Бумага сухая?

— Сухая.

— Потеряешь, обратно не пущу.

— Обратно уже некуда.

Паша посмотрел на дым между елями.

— Тоже верно.

Саша сидел возле Варьки. Раненая нога лежала на мешке.

— Я могу пойти, — сказал он.

— Не можешь, — ответил Паша.

— Молчанов меня вытаскивал после вылазки.

— Поможешь ему, если останешься здесь и не добавишь нам работы.

Саша сжал губы.

Паша подтянул рукавицу на его руке.

— Варьку держи рядом. Если колонна снимется, идёте возле второй волокуши. И сам не отставай.

— Понял, не отстану.

Варька придвинулась к нему. Теперь она держала мать одной рукой, а край Сашиной телогрейки другой.

Люди на делянке постепенно заняли новый порядок. Раненых уложили под елями. Женщина с детьми села ближе к середине. Бойцы распределились по краям. Свёртки разделили между несколькими людьми, чтобы один потерянный мешок не оставил всех без еды.

Хозяйственный журнал остался в лагере. Список людей лежал у меня за пазухой. Для ближайшей работы этого хватало.

Фёдор поднял винтовку.

— Пошли.

Снег за краем делянки оставался чистым. Через несколько шагов начали попадаться следы основной колонны, затем путь повернул к западному склону.

За спиной Щуров назначал порядок следующего перехода. Калищев проверял Лебедева. Саша оставался возле Варьки и второй волокуши.

Впереди лежали старый дровник, запасная тропа и два человека, которые не пришли на делянку.

Я прижал список под телогрейкой.

Молчанов и Аграфена ждали отметок.