Лодка

Предисловие

Обычная северная погода нагоняла на душу привычную тоску.

Угрюмое море тёмными волнами накатывалось на крутые скалистые берега, не желая сдаваться в своих приступах. Ржавые камни сейчас от воды были такими же серыми, как и небо над головой. Никакой растительности на вершинах скал. Ни одного кустика на уступе. Ни одного зелёного листочка на одиноких веточках, торчащих из узких расщелин. Ничего, кроме каменных награждений, глыб и плит. Редкие чайки с противными криками низко носились над водой, выискивая мелкую треску. Ледяной ветер с моря дуя, остужал небольшие лужи в каменных чашах.

Мичман Вредный не любил север. Юношеский задор быстро исчез, оставаясь в самолёте, стоило сделать по трапу первый шаг. Куда делись непроходимые леса, видимые из иллюминатора. Вокруг аэродрома росли мелкие карликовые берёзки, похожие на сплетенный между собой непроходимый кустарник. И резко в глаза бросалась рябина, со своими оранжевыми шапками плодов.

Робкие сомнения о правильности выбора профессии, тогда уже заскребли душу, но Вредный надеялся, что это были только первые впечатления. Подумаешь, нет растительности, ледяной ветер сшибает с ног ( хоть по календарю лето) и воздух разряженный такой, что нечем дышать. За то, романтика. Впереди интересная служба, восторг и приключения. Солёные брызги в лицо, золотые звезды в погонах, северная большая зарплата. Красота. Перспективы огромны.

Однако, дальше было ещё хуже.

Большой город остался позади, асфальт сменился грунтовкой и вместо привычной жизни в миллионнике, молодой мичман с головой окунулся в гарнизонную жизнь маленького поселка. Военного городка, как его здесь называли. Городка, своей разрухой и инфраструктурой, напоминающий место из книг об будущем апокалипсисе.

Пятнадцать лет службы пролетели, как один день. Оставляя лёгкую седину на висках, память об автономках, о браке и жене, которая любила, но не справилась с частыми разлуками, и вернулась обратно в Воронеж, об алиментах и дочке, которую видел иногда в редких отпусках.

Мичман Вредный ненавидел север, катком прокатившимся по его жизни, и мечтал поскорее окончания последнего контракта. Да, люди здесь были лучше, породистые, что ли, чем в средней полосе или на юге. Но и это объяснялось просто: на север когда-то отправляли ссыльных, грамотных людей, неугодных режиму, а не проституток на выселки. Или те же, взять, грибы. Подосиновиков столько по осени, что косить косой не перекосить. А никому не нужны. В Финляндии через дорогу олени едят. Другое дело шампиньоны. Благородные грибы. Белые и офицерские. Царская закуска. Востребованы всегда. И не растут на севере! У мичмана Вредного была тайная мечта: выйти на пенсию и разбить в подвале родного дома грибную плантацию. Военный моряк чувствовал, что может озолотиться на этом деле. Чуйка, выработанная годами, не могла подвести. Можно, конечно, выращивать заодно и клубнику, но основной доход могут принести только грибы. Открыть свою сеть распространения, вот это мечта, так мечта. Мичман Вредный был одержим идеей обогащения, чувствовал, как в нем загибается предприниматель и копил книги по разведению шампиньонов. Вырезка к вырезки, книжечку к книжечке и тяжёлый чемодан было уже не поднять.

Последнее место службы досталось по великому блату. Второй попытки печень бы не выдержала. Теперь, вместо автономных плаваний и солёных брызг в лицо, служба была исключительно на берегу и считалась очень комфортной. Попасть бы на неё раньше, пятнадцать лет назад, глядишь и жена бы была рядом. Да только, что об этом сейчас говорить. Гол, как сокол. Один сертификат, сумма которого вряд ли покроет стоимость комнаты в Воронеже.

Конечно, это был не склад с довольствием. Можешь пить с кем угодно и сколько угодно, но на склады простым смертным мичманам в жизни не попасть.

Мичман Вредный по-прежнему служил на подлодке и считался подводником. Только лодка стояла в доке на берегу и являлась самой большой и престижной в мире. Поэтому её не распилили и не пропили, хотя многим и хотелось, и сделали музеем, в память о былых заслугах. Обслуживали бывший подводный крейсер сорок восемь мичманов. Каждый день на борт поднимались от пяти до десяти экскурсий. В основном детских. Из специализированных школ, шмонь*, лицеев и кадетских корпусов. Водить экскурсии по подлодке не служба, а рай. Мичман Вредный подбивал клин к каждой преподавательнице таких групп, надеясь хоть как-то устроить свою судьбу, но все попытки заканчивались грандиозными провалами и скандалами. Руку и сердце мичмана почему-то не хотели высокомерные городские учительницы.

Если бы музей — лодка находился во Франции или в другой европейской стране, всё бы точно выглядело по-другому. С лампочками и цветной иллюминацией. С клоунами и шарами в виде собачек и котиков. С огненными шоу и шестами стриптизёрш.

Только подводный крейсер находился в России.

В скалистой бухте, надёжный укрытый каменными массивами. От ветров и вражеских лазутчиков. И лодка была практически сохранена в первоначальном виде. Заводи дизеля и вперёд. Даже бетонный док, со своими подземными этажами никак не был изменён и мог выдержать прямой ракетный залп.

После глотка кофе, всегда хотелось курить. В условленный час из своих кают на палубу огромной подлодки выползли заспанные техники. Здесь можно было гонять на мотоциклах и лавировать на грузовиках, но все сгрудились возле рубки, места отведенного для курения. На всю команду был один велосипед и тот со спущенными колёсами. Гоняли иногда на нем по скалам самые отчаянные. Желая убиться в самоволке. За куревом обсуждали последние новости. Военные операции за рубежом. В последние время их стало так много, что уже не могли понять, что происходит.

— Вот, как такая махина, может стоять на приколе, когда в мире такая неразбериха? Она же подплыть может к самой Америке и ни один радар ее не засечет! — горячился мичман Вредный. Его не поддерживали.

— Тебе бы только подкрасться и жахнуть из всех стволов.

— Конечно! Чтоб боялись! Чтоб головы не подняли! Капиталисты!

— Эта лодка уже отстреляла своё.

Подтрунивая друг над другом, моряки лениво курили по третьей сигарете и не спешно переговаривались, ожидая командира лодки-музеи капитан-лейтенанта Смирнова. Были опасения, что командир может не приехать, тогда придётся действовать по накатанной и принимать группы экскурсантов самим. Обычное дело. Смирнов мог уходить в недельные запои и прикрыть его считалось священным долгом.

Как только закурили по четвёртой, через кп вырулил знакомый уазик.

— Принесла нелёгкая.

— Вспомнили.

— Думал, не появится сегодня.

Из кабины выпрыгнул почти трезвый капитан-лейтенант, в сопровождении молоденького старшины, взмахнул команде и браво застучал лабутенами по металлическому трапу, поднимаясь на палубу.

— Опять блатника привёз.

— Сколько можно срочников на лодке скрывать? Пускай служит в казармах!

— И это, когда другие проливают кровь в военных операциях! — гневно выпалил мичман Вредный.

— Здорово, бойцы! — начал из далека кричать капитан — лейтенант Смирнов. — Общее построение!

— Да, чтоб тебя, — заворчали мичмана — ветераны, переглядываясь. Отвыкли они строиться. Видно командир был совсем не в духе. Дежурный по палубе дёрнулся вниз, передать распоряжение.

— Стоять, — пригвоздил его окрик Смирнова. — Я же пошутил, бойцы. Стоим, курим. Есть у кого? Угостите!

Кто-то из мичманов протянул красную пачку «Магмы».

— С ума сошёл? — испугался командир. — Я такое дерьмо не курю. Есть у кого «Винстон»?

Закурили по пятой. Капитан-лейтенант смотрел в глубину дока, тыкал сигаретой в массивные балки.

— Вот раньше делали. На века!

— А, что там в мире, командир? Будет война? — обеспокоенно спросил мичман Вредный.

— Тебе лишь бы воевать, Вредный!

— Ему жахать охота!

— Жахнул уже какую-нибудь преподавательницу?

— Нет, — сокрушенно ответил мичман Вредный.

— Жахни! Тогда про войну спрашивать не будешь!

— Да я про новости хотел узнать. У нас интернет через раз ловит.

— Новости самые обычные, — начал увлечённо говорить Смирнов. Новые он не знал, так как ничего не менялось. — Мы по-прежнему никому не нужны. Одними санкциями пугают. А, что?

— Да, товарищ капитан — лейтенант накроют же северный флот ракетами. Мы же стратегически важный объект! Вот я и переживаю!

— Нашел над чем переживать! И что?!

— А то, что до пенсии шесть месяцев осталось и жилищный сертификат я так и не использовал!

— И не используешь! — уверенно начал каплей. — Если война начнётся, то мы в самом эпицентре взрыва окажемся. Или чуть левее от центра. Мурманск, Североморск сразу снесут, Кольский полуостров треснет и уйдёт под воду и кабздец общий.

— Мы им в ответ жахнем! Из всех шахт! — загорячился кто-то из мичманов.

— А то! — согласился командир лодки-музея. — Те, кто уцелеет сметет мир напоследок. Это мы легко сможем. Даже малыми силами!

— Выходит, нас бить будут наверняка? — задумчиво сказал мичман Вредный. — Чтоб не уцелели? И не огрызнулись?

— Логично! — согласился каплей Смирнов и зевнул. Ужасно хотелось чёрного крепкого кофе и солёных огурцов. Надоела ему эта политинформация: в штабе, в новостях соцсетях, везде. Он снова зевнул. Кому они нужны! Ну, что за страхи нелепые. Поиграют все в санкции и на этом силы противника иссякнут.

— А прикиньте, если мир лопнет по швам, а наша лодка останется! — весело воскликнул один из блатников, молодой мичман. Старики задумались. Кто-то привычно сдвинул фуражку почесать голову. Стали переглядываться. Каплей искал нужные слова, крутя бычком сигареты пируэты в воздухе.

— Да вполне может от мира только она и остаться. Смотрите какой док. При СССР строили. Сейчас таких нет. Он точно пару ракет выдержит. Да и лодка сама чего-то стоит. Её для такой войны и строили. Тоже, кстати в СССР. А там сами понимаете, госты были, без шар.

— Ну, ядерные вряд ли, — вмешался Вредный.

— Да кто по нему бить станет? — изумился каплей. — Наш музей — это не стратегический объект! Просто может в эпицентре оказаться, где все сдохнут, а те, кто на лодке останется — нет. Только не завидую я им.

— Это да, — с таким доводом согласились все. Каждый был в автономке не по разу. Крышняк через полгода ехал капитально. А тут, остаться на лодке добровольно навсегда, зная, что за стенами ад и выхода нет. Молодого мичмана передёрнуло от ужаса, который могли испытать будущее поколение. Ветераны довольно улыбались, видя такую реакцию. Но на самом деле все испытывали такие же чувства. Ужас, страх и обреченность. Уж лучше, как Мурманск — сразу под воду и секундная смерть.

— Гроб, — пробормотал кто-то.

— Огромный гроб-люкс!

— Гостиница гробов!

— И на борту одни людоеды, так как провизия быстро закончится.

— Почему быстро? — возмутился мичман Вредный. — А, если грибы выращивать? Фермы, закрытые в доке сделать. Вентиляцию провести. Шахты! Глядишь, и жили бы какое-то время уцелевшие!

— Заткнись, Вредный!

— Достал ты, Вредный, со своими грибами!

— Угомонись. — Посоветовал и капитан-лейтенант. — Ой, мужики! Заговорился я с вами, мне ещё лампочки покупать. Ехать пора в город! Старшину пристройте. Ему дослужить осталось совсем ничего. Чтоб не обижали.

— Есть не обижать, — отозвались мрачно и злорадно мичмана. Главный старшина поежился под суровым мужскими взглядами и захотел обратно в казармы.

— А зачем лампочки? — наивно спросил мичман Вредный.

— Зачем? — переспросил каплей. Быстро придумал ответ. — Чтобы стенды новые делать. Надо экспозицию ко Дню ВМФ приготовить. Удивим начальство!

— Удивим, — вторили ему унылые голоса мичманов. Вечно командир занятие мог найти для подчинённых.

— Не раскисать, мужики! Вы же все технари! Что вам стенды сделать?! Я погнал! Чтобы сегодня все трезвые были! Вечером приеду проверю! Сегодня по расписанию примите семь экскурсий. Покажите им всё. Вредный! Держи руки при себе или сразу пиши объяснительную! Достал!

— Есть, писать сразу объяснительную!

Мичман Вредный завидовал командиру Смирнову. Знал он эти «лампочки» : синеглазые, кареглазые молоденькие студентки пединститута готовы были распахнуть двери женской общаги перед капитан-лейтенантом. В надежде выйти замуж за военного моряка. Знали бы они правду! Скорее ядерная война случится, чем кто-то охомутает Смирнова.

Лабутены командира уже стучали внизу трапа, и мичман не добро посмотрел на старшину, готового юркнуть под шумок в лодку и забиться где-нибудь на камбузе, поближе к еде.

— Куда? Смирно! Стоять, карась! Как зовут?!

— Главный старшина, — начал рапортовать молоденький моряк и дальше его голос заглушили въезжающие экскурсионные автобусы с детьми. Первая старая «Вольво» звонко посигналила, привлекая к себе внимание и мичман Вредный отмахнулся от говорящего, как от назойливой мухи.

Имя можно и потом спросить.

Начинался рабочий день.

________________________________________

шмонька* -морская хабза

Глава 1

На трехсотый день от рождества Святых Мичманов кто-то опять сожрал грибы.

Я стоял перед разрушенной плантацией, не в силах пошевелиться. Что же получается? Кто-то целенаправленно уничтожает посевы, желая оставить лодку без припасов? Фонарик в шлемофоне бегал из угла в угол стоило только повернуть голову, высвечивая полную разруху: вывороченная земля, переломанные лотки, стены подвала испачканы слизью. Счетчик Гейгера неумолимо постоянно трещал, напоминая, что еще и герметизация помещения полностью нарушена, и, если раньше можно было раздеться, снять защитный костюм, то сейчас об этом не могло быть и речи. Я посмотрел на рукав, где были вмонтированы часы — стрелка уровня кислорода неумолимо ползла к красной отметки и стал медленно пятиться из теплицы. Мне еще предстояло вернуться в плавдок, где на причале на вечно, покоился наш дом, и путь назад предстоял нелегким — эта плантация была самой дальней.

Я — старший грибник лодки, и вчера я потерял двух последних грибников из своей команды. Бригадир без подчиненных. Думал здесь найду: такое бывает, особенно у молодых, разведут костерок в дальней плантации, нажарят шашлыков из грибов, откроют банку браги и потеряются на два дня. А нет, получается, ошибся. Представляю злорадное лицо помощника младшего мичмана. Да уж, лучше самому потеряться, чем такой стыд.

Я снова посмотрел на слизь на стенах подвала. Странно. Откуда взялась? Нет здесь никакого следа от костра, нет и плантации с грибами. Сегодня я точно никого не найду. Вернусь ни с чем, не считая ранца за спиной, набитого грибами — работу надо выполнить до конца, смену никто не отменял.

Я, не оборачиваясь к коридору, спиной шагнул назад и навсегда попрощался с неудачливой колонией грибов. Осталось еще три таких места. Три из семи.

Кто-то жрет грибы. Кто-то разрушает плантации и неумолимо сжимает блокаду вокруг лодки.

И теперь я бригадир без бригады. Как так получилось? Нас же двенадцать человек работало на грибах! Когда все потерялись? И пополнение не дают и новых охотников нет, нет забавных разговоров про шашлыки из грибов под брагу и, как результат, нет и новых новобранцев. Некому рассказывать.

Я тороплюсь. Гулко стучит сердце, отдаваясь в разболевшейся голове. Потею, костюм не снять, начинаются открытые зоны. Радиация она сейчас везде, но нам повезло, что на момент ядерного взрыва лодка в плавдоке стояла, так бы семь экскурсионных групп никогда бы не выжили. Повезло, что на борту было еще сорок восемь мичманов: они и придумали всё: и оборудование для переработки грибов в таблетки, и сами плантации, и защитные костюмы, и очистители воды, и остальные мелочи, которые позволяют выжить на подлодке уже нескольким поколениям. Поэтому и стали Святыми Мичманами.

Заслужено.

Меня то вряд ли во святые возведут. Потерял двенадцать человек. Как мог...

Я остановился перед лестницей. Посмотрел вверх. Надо найти в себе силы и начать подъем. Взялся за первую ржавую скобу. Плавдок он огромен, таких подъемов будет несколько, но и подлодка немаленькая: ТК 208, надпись по борту до сих пор видна «Дмитрий Донской», говорят, уже позже пририсовали, когда склад краски нашли. Может сам Донской и писал, кто знает? Увековечил себя. Но среди мичманов такой фамилии не было.

Я стал карабкаться вверх и перечислять фамилии: Астахов, Аратюнян, Бабиков. Надо вспомнить всех. Говорят, когда очень трудно и тебе кажется, что всё трендец полный и ты вряд ли выживешь, надо фамилии Святых Мичманов перечислять. Тогда они могут услышать и прийти на помощь. Хотя нет уже в живых никого, радиации то они больше других хватанули, но разве — это важно, когда тебе настает конец?

Главное не забыть никого. Не пропустить и назвать всех. Борисов, Белов, Васильков.

У меня как раз тот самый момент, когда начинаешь верить во все.

По следующему коридору я побежал, сложно конечно, когда на тебе свинцовые пластины висят, ели ноги переставляешь, но самому кажется, что бежишь. Устал быстро. Ветров, Ворохов, Вредный. Новые ступени. Не сломаны? Две уже прогнулись и готовы лопнуть Руки дрожат, когда ложатся на ржавые скобы ступеней. Стараюсь не смотреть на рукав костюма, где расположен круглый датчик часов, отвечающий за уровень кислорода, но не получается, и дышать становится тяжелее

Мичман Вредный стал мужем моей матери. Я долго привыкал к мысли, что это теперь мои новые родители. Лежал ночами в шонке, смотрел в потолок, стараясь не забыть своих настоящих родителей, их образы. Но сколько мне тогда было? Семь лет? Восемь? Младший кадет на экскурсии самой большой подлодки, как и все из этой группы быстрее остальных приспособились к новой среде обитания. И вот я уже не знаю других родителей. Я не знаю другой жизни. Папа, мичман Вредный, учит меня грибному дело, внушает мысль, что ничего важнее в жизни подлодки нет.

Есть.

Я теперь точно знаю, что есть. Сидел бы за письменным столом или, например, слесарил — ползал бы узким шахтам лодки и чинил трубы. Хорошая ведь работа и тоже нужная для последнего общества. Нет, я грибник. И кислородные баллоны на груди почти пусты. Я умру непонятно где, так и не познав женщину, не вспомнив образ родителей, не выполнив своей главной миссии: не вернусь с рюкзаком, наполненный грибами.

Святые мичмана мне помогут. Точно помогут. Только надо вспомнить всех. Я сейчас. Сейчас. Только посмотрю трещину в коридоре, всегда смотрю в нее, когда возвращаюсь с дальнего перехода. Трещина растет и это меня беспокоит. Секундное дело по сути, только гляну и дальше рвану. Кто там дальше по списку? Ведь в школе учили постоянно, три раза в неделю. Я не мог забыть самую важную информацию, только на нее теперь и вся надежда: Глебов, Галустян, Главный старшина. Последний не совсем правильно назван по фамилии, он погиб одним из первых, в отсеке, где нельзя находиться больше одной минуты, но сдается мне никто не знал его настоящему имени. Из святых он самый важный. Это точно. Ни раз спасал меня, да и не только меня, помогая по мелочам.

Я смотрю в трещину, фонарь шлемофона бегает по мутной зеленой воде, уровень, если и поднялся, то не критично. Странно, с одной стороны вход вниз из которого я пришел, а здесь вниз уходит трещина. Значит и здесь, когда —то были туннели? Я помнил только трещину. Вода в ней появилась много позже. Долго стою, надо уходить. Кто там после Главного старшины? Вода медленно задрожала и из нее горбом вылезла панцирная спина. Я застыл, забыв всё. Глянец пластин тихо защелкивался в единый хитон и чудовище, не поднимаясь величественно ушло на глубину.

Святые мичмана! Что это было? Я медленно пячусь от края трещины и бегу к спасательной последней лестнице. Вот! Что я говорил? Главный старшина меня и спас! А вспомнил бы другую фамилию, произнес бы ее секундой позже и точно бы мне был конец. Как после такого не верить совпадениям? Я быстро перебираю руками и ногами и с ужасом понимаю, что дышать больше нечем. Закрываю глаза, если выберусь из трубы, добегу и с закрытыми.

Если выберусь из трубы. Если вспомню другие фамилии мичманов.

Только бы добежать до колокола. Сколько информации открылось, надо доложить, я кажется, понял кто уничтожает теплицы и куда девалась моя бригада.

Я приоткрываю глаза и вижу подлодку в доке. Огромная, черная и равнодушная она глыбой высится над расколотым миром в закрытый купол и хочет мачтами антен пробить бетонное небо. Как далеко.

Безнадежно далеко.

Рядом с трапом на белом столбе неподвижно висит бронзовый колокол. Манит к себе, притягивает магнитом. Ноги заплетаются, и я лечу. Куда только? Вниз или вверх?

Надо успеть перечислить остальных мичманов, пока не поздно: Дубинин, Дятлов, Ежов.

Они точно помогут.

Глава 2

— Дяденька — жлоб!

Я смотрел на маленького худенького мальчика, который указывал на меня крохотным грязным пальчиком, и буквально взглядом высверливал во мне дырку. Одет в обноски, начёсан и не умыт. Не знал, что такие бывают. Вышагнул из темноты, как из другой реальности.

Глюк, наверное. Откуда ему в шлюзном отсеке взяться? Вышел из мрака железа, теперь смотрит, бормочет. Пугает. А мне не особо страшно. Привык к подобному за долгое время обитания на лодке. Одно желание: хочется, чтобы поскорее исчез. Шепчу: «Изыди!»

Иногда, такое бывает после грибов и не хватки кислорода. Глаза какие бешенные: белки вращаются практически без остановки. Такой и укусить сможет. Лечись потом от детского бешенства. А я и так больной. Весь. С трясучкой с рождения справиться не могу.

Ели отдышался, стал балансировать руками, трогая воздух вокруг — ага, пол металлический, убедился, что дома — заклепки родные. Задышал свободнее. Хорошо, вот так сидеть и снова дышать. Красота. Опять живой! Повезло.

— Гипнотизируешь? — поинтересовался я у призрака, прищуриваясь. Слишком материальный. Не светится. Не прозрачный. Видно, я совсем плох. Закрыл глаза и резко открыл.

Мальчик не исчез. Серьезный. Пальцем обвинительно продолжает тыкать.

Вахтенный тронул за плечо, привлекая внимание:

— Ты как?

— Теперь порядок.

— Не шути так больше. — Матрос надменно усмехнулся, отстраняясь, стал прикладывать маску к лицу, ему по времени выходить на поверхность, высматривать таких отчаянных грибников и прочих разведчиков-смертников. Думали бесполезная должность на лодке, оказалась не совсем — спас меня, а я признаться голосовал против, всё в грибники парня звал. Надеялся на пополнение. Не уговорил. В грибники пойти теперь никого не уговорить.

— Да я не шутил, — попытался оправдаться, тряхнул облезлыми баллонами. — Кислород закончился.

Матрос, не оборачиваясь, махнул рукой — проехали, ладно, сочтемся. Но я-то знал, кому обязан жизнью. Непременно поставлю свечку Главному старшине. Без него вряд ли добежал до колокола и не нашел бы силы, чтобы раскачать маятник.

Повернулся к неисчезающему мальцу, спросил:

— Почему — это я жлоб? — и нахмурился. Ответит, не ответит? Сильно я сдал? Или может выкарабкаюсь? Мне на покой нельзя.

Ответил:

— Дай грибочек!

Я выдохнул — значит, всё-таки пацан материальный.

— Видишь ли, малыш, эти точно вредные и опасные. Без обработки есть нельзя. Понял?

— Ты с кем сейчас разговаривал? — Мальчик запыхтел и начал сердиться.

— Понятно, — пробормотал я, вставая, колени дрожали и не держали тело. Стоило приложить много усилий, чтобы не упасть. Таймер на очистителе отщелкал время и коротко звякнул: обработка закончилась. Вытащил из шкафа защитный костюм, перевесил в дежурный ящик со своей фамилией. Холод обжег ступни, пошарил рукой в нижнем отделении и извлек на свет войлочные серые тапочки — самое лучшее изобретение святых мичманов. Теперь очередь дошла и до рюкзака. Раскрыл и глянул на содержимое: плотно забит, под завязку, наверное, потянет на шесть таблеток — план точно перевыполнен.

— Дай грибочек!

— Угомонись, — посоветовал я, высыпая грибы в приемник переработки. Машина заурчала, взвешивая и отсчитывая таблетки — самый любимый процесс, одна таблетка —день жизни и наиболее распространённая единица для обмена.

— Жлоб!

Аппарат выплюнул три таблетки.

Я сгреб в ладонь зарплату и задумался: меньше на одну, чем обычно. А тут еще и норму перевыполнил. Странно, но рано паниковать. К помощнику младшего мичмана собирался на доклад, заодно и этот вопрос подниму. Развинтил тубу под таблетки, стал складывать, поглядывая на мальца:

— Кто папа? — Про маму не спрашивал. Нет у нас мам. Одна Лизка бродит, но она из отчаянных, жена помощника младшего мичмана и любит поиграть в мать Терезу. Остальные уцелевшие женщины на верхних этажах, и мы их не видим.

— Слесарь! — с вызовом в голосе ответил мальчик. Я вздрогнул. Вот.

Вот почему я хотел быть слесарем: лежишь себе в грязи —тепло, хорошо, рядом дети чумазые — благодать, а не жизнь. Наверное, никогда не задыхаются и даже на поверхность не выходят. Что, так не жить?

Я отломал пол таблетки, отдал мальцу.

— Завтра еще приду! — довольно сообщил он, пряча еду за щеку.

— Вали давай! — огрызнулся я и пошел в душевую. Снимая робу, смотрел на старые бело-синие плитки, ржавые подтеки с которых не могли отмыть еще десять лет назад и размышлял. Выходило скверно: уцелело три плантации из семи, из грибников остался один я, срезали зарплату, хотя по идеи должны платить больше — работы прибавилось и штата нет. Назревает кризис? Плохие времена? Куда хуже? К чему готовиться?

Про чудовище с гладким панцирным хитоном я не думал. Точнее, старался не думать. Вот ведь знатная тварь! Пластины так и лоснились здоровьем. Откормленный гад. И вряд ли так отъелся на одних диетических грибах.

Я зашел в кабинку, включил воду, подставляясь под воду, и только успел намылиться хозяйственным мылом, как в душевую величественно вплыла Лизка. В глазах защипало. И было от чего: Лизка походила на сильно упитанного борца греко-римской борьбы или на маленькую копию нашей подлодки тк 208. На широком круглом лице, нос картошкой немного свернут на бок, шеи практически нет, мощные плечи больше, чем у меня. Глядит из-под лба и курит. Почему у Лизки всегда висят сосульками волосы на голове, она не может сделать прическу и стать женственней? Ну, такой, как в журнале для разрядки мужчин? Или для нас и так сойдет? Неуважение какое-то к нашему этажу. Вот бы Лизка была выше сантиметров на двадцать пять и на сто пятьдесят килограмм легче. Вот бы мы тогда зажили!

Я вздохнул и натолкнулся на хмурый изучающий взгляд женщины. Как об стену разбился с разбегу.

А, нет. Не может. Не такая у нас Лиза: слишком принципиальная, не меняющаяся и не подстраивающаяся под мнения других.

— Простите, — прошептал я, краснея. И пальцы на правой руке занемели. Со страху, наверное.

Лизка криво усмехнулась, затянулась, выпустила из ноздрей мощные струи дыма. Медленно подняла раскрытую ладонь и сжала несколько раз в кулак.

— Поиграем? — предложила женщина, входя в роль спасительницы мира.

И я сильно задумался.

Глава 3

— Что? — набычилась Лизка, видя моё замешательство. Челюсть ее выдвинулась вперед, не предвещая ничего хорошего. Сейчас, как жахнет! А мне много надо? Ели на ногах стою.

— Да я... — начал было оправдываться, но жена помощника младшего мичмана закончила предложение:

— Устал? — Она немного расслабилась. Надетый на нее синий спортивный костюм, лопнул в нескольких местах на боках, и белесая плоть плотными комками вываливалась пузырями наружу. На одном торчали длинные жесткие рыжие волоски. Лизка точно была не рыжей. Скорее волосы на ее голове были неопределенного цвета: седина начинала оттенять русый оттенок, превращая всё в пепел старости. Жалко, что сегодня шапочку не надела. Красивая и с бубоном! Вязанная шапочка ей очень к лицу.

— Да. Устал. Сильно. Навсегда.

— А я думала, что дело во мне. — Лизка затянулась, испепеляя сигарету до фильтра, собралась уходить и принялась неспешно разворачиваться, снова имитируя нашу подлодку. — Ладно. Поиграешься сам. Зато сэкономил две таблетки.

— Раньше же одна была! — опешил я таким новым расценкам. Меня начало трясти. Как всегда, в самый неподходящий момент. Я посмотрел на одну руку, на другую — пальцы до сих пор не могли разогнуться и выплясывали, живя самостоятельной жизнью.

— Так, то раньше. Конкурентов — нет. — Лизка пожала огромным плечом и сделала первый шаг к выходу. — Что хочу, то и делаю. Кто мне запретит?

— Подожди! — поспешил я.

Лизка снова начала разворачиваться. Действие завораживало.

— Передумал? — удивилась она. Свинячьи глазки на круглом лице забегали и снова остановились на мне. Впрочем, не очень Лизка удивилась. Скорее деланно и наигранно, конкуренток у нее действительно не было. Царица коридора. Примадонна подлодки.

— Я только спросить хотел.

Лизка закатила глаза.

— Ну давай, спрашивай.

— Лиза, а ты можешь мне достать одну настоящую сигарету. Только такую, чтобы примесей в ней никаких не было, никакой соломы, листьев или использованной заварки. В общем, не как в прошлый раз.

— Фига себе у тебя запросы. Снова закурил что ли? — она искренне удивилась моей просьбе.

— Сможешь или нет? —задал я вопрос, пропуская ее мимо ушей.

— Десять таблеток.

Я пошатнулся. С трудом ответил:

— Хорошо.

Лизка удивилась, не смогла скрыть эмоции, поняла, что продешевила, стала снова разворачиваться к выходу, душевая для нее была явно маловата.

— Сообщу, как достану.

— Лиза, — снова позвал я.

— Да чтоб тебя, — негромко выругалась она. — Ты сразу можешь говорить всё, что хочешь?

— Могу. Лиза, сколько будет стоить переспать с женщиной?

Повисла неловкая тишина. Струи воды зажурчали сильнее, стекая в канализацию в полу. Не думал, что нашу Лизу можно чем-то смутить. Она смотрела на меня пристально, оценивая по-новому, потом постучала себя ниже живота, по второму животу, и сказала:

— Ты трахнуться, что ли, хочешь? Так это только для избранного.

— Да нет, Лиза, — ужаснулся я. — Я с женщиной хочу переспать. Просто заснуть с ней, чтобы сиська в руке была и проснуться так же.

— Да ты — извращенец, — с придыханием в голосе прошептала Лизка. — Зачем тебе это?

Я покосился на нее, буркнул:

— Папа всегда говорил, что мужик так должен засыпать и просыпаться. А он плохого не скажет. Он всё-таки мичманом был. Я ведь в любую минуту могу умереть и не испытать ничего подобного.

Лизка кивала головой, мало меня слушая, что-то высчитывая, потом сказала:

— На ночь не получится. Я максимум на два часа могу исчезнуть. Пятьдесят таблеток.

Теперь замолчал я. Лизка поняла по-своему, затараторила:

— Представь, что у тебя будет дневной сон. Ощущения такие же. Что?! Пятьдесят дорого? Ну, давай за сорок девять тогда.

— Лиза, — покачал я головой. — Я с женщиной хочу переспать.

— А я кто?!

Я задумался и уклончиво ответил:

— А ты жена нашего коридорного, помощника младшего мичмана. Не могу через себя переступить. Не могу.

Готовая было взорваться Лиза перестала багроветь. Лицо ее искривилось, бровки трогательно дрогнули:

— Так вы друзья, что ли? Мне муж никогда не говорил, что вы дружите. Да я вообще думала, что у него друзей нет! Что ж ты раньше молчал! У меня к тебе был бы другой подход.

Я вздохнул. Мыло, кажется, уже разъело везде кожу — санобработка подходила к концу. Пожал плечами, разводя руками. Мол, не знаю, так получилось.

— Но ведь других женщин нет!

Я и тут промолчал. Они были. Только мы их не видели. Лизка умная, должна до всего сама дойти.

— Вредный! Да ты с ума сошел?! Это же богини. Они наверху живут!

Я молчал. Конечно, мечта несбыточная. Но на то она и мечта. Чтоб трудно было! Чтоб всю жизнь к ней идти. Чтоб головой об стенку. Раз! И прошибить.

— Просто переспать? — Я кивнул, соглашаясь. — Ладно, — удрученно сказала Лизка. — Я спрошу. Но я ничего не обещаю.

Она наконец-то вышла. А я заметно повеселел. Как говорил мой приемный папа: «Главное дизели завести, а поплывет лодка или не поплывет — это уже вторично!»

После душа сразу пошел на доклад.

«К другу».

Полтаблетки за щеку, и аминокислоты сразу стали бодрить, убивая чувство голода. Помощник младшего мичмана сидел за столом прямо в конце коридора и изучал монитор с умным видом. Всегда хотел спросить, что он там видит, но не решался. Я остановился на краю дорожки. Босс медленно поднял голову и посмотрел на меня воспаленными красными глазами. С секунду соображал. Понятно, работы много, а тут я.

— Вредный? — спросил удивленно он, явно не ожидая увидеть меня живым.

— Так точно. — Я попытался отдать честь: рука дрожала и не сгибалась толком. Не донес пальцы до виска. Расслабился и бросил глупую затею.

— Нашел своих грибников?! — начал коридорный с наезда.

— Нет, — подумав, ответил я. Понимая, что толком и не искал. Попытался, но кислород быстро закончился. Бродить по доку предстояло не один день. Двенадцать человек — это не шутка. Хоть что-то должно от них остаться.

— Зачем тогда пришел? — удивился помощник младшего мичмана. Я смотрел на его полуха. И думал в какой передряге потерял плоть? Он же всегда за столом сидит. Вспомнил, что он и мальчишкой бегал уже с половиной уха. Тогда хвастался, что потерял на поверхности. Строил из себя героя дока. Борца со злом и монстрами.

Я молчал.

— Иди давай, ищи! — озлобился босс. — Что ты ко мне приперся?!

— С докладом.

— С каким докладом?! Ты на себя посмотри! Двух слов связать не можешь! Развел бардак! До тебя такого не было! Все грибники всегда были на месте! А как ты заступил на должность, так началось!

— А почему я должен искать? — я немного обиделся.

— А кто?! Я, что ли?! Кто из нас старший грибник?! Ты! Вот и иди ищи свою бригаду! Кто работать будет?!

Умел помощник младшего мичмана всех ставить на место, я чуть обратно в шлюзы не побежал, одевать защитник, потом вспомнил:

— Там кто-то внизу поселился. Плантации рушит. Думаю, и грибников моих съел.

— И что ты предлагаешь?! — обозлился босс. — Как ты будешь решать эту проблему?!

— Я буду решать? — опешил я, не смея поднять глаз с зеленой облезлой дорожки, думая какой у нее первоначально рисунок был по краям.

— Ну а кто?! Твой участок, ты и отвечаешь. И плантации восстанавливай, и грибников ищи и таракана изгоняй.

— Один, что ли? — еще больше растерялся я.

— А что, со мной, что ли?! Или у меня дел нет больше?!

Я понимал: у босса дел выше головы, ему за коридором следить надо. Это целая жизнь, но сразу не сдался:

— Так грибы все едят. Все на лодке. Это же первое средство от всего, мы ими даже лечимся.

— И что ты предлагаешь?!

— Дайте хоть автомат. Таракан в пять раз больше меня.

Босс непонимающе посмотрел на меня и начал хохотать, сползая со своего кресла. Утирал лицо грязными пальцами.

Я дождался окончания похрюкивания и спросил:

— Что?

— Может, тебе еще двух морпехов дать?

— А можно?

— Слушай, Вредный, тебя в детстве не обижали? Ты —дурак, что ли? У тебя меч есть?! Вот иди и махай! И без грибников не возвращайся! Свободен!

— Есть, — я крутанулся через плечо и только шагов через семь вспомнил, что так и не спросил, почему таблеток за полный ранец стали давать меньше.

Глава 4

Так-то мечи у всех были.

Для большинства: удобные длинные плоские палки, заостренные с одного края. Удобно в мусоре ковыряться. Редко кто-то рубился. Ну, разве что друг с другом, балуясь и фехтуя, готовясь непонятно к чему. Обычно меч, если прижмет, не помогал. Ни успевали вытащить. Но оружие все исправно носили: и положено по штатному расписанию, и красиво, и опять же удобно ковыряться.

Я снова стоял в шлюзовом отсеке и, открыв свой шкафчик, смотрел на пояс с оружием.

А вот автоматов на лодке имелось всего три. И то, где-то в сейфах на верхних этажах. Конечно, я глупость сказал, когда один попросил. Их же берегли для особого случая и явно не для моего.

Папа говорил, что мечи под японскую катану делали. Может быть. Я других моделей не видел. Изначально много заготовили, чтобы всем хватило.

Теперь излишек.

Некоторые с двумя ходят. И все равно излишек. А мне зачем два? Я же обычный грибник: у меня ранец с грибами и так тяжело. Вместо второго меча у меня кортик. Настоящий, мичманский. Папа, умирая, подарил, память на недолгую жизнь. Берегу и почти не пользуюсь. Потом умирать буду, сыну тоже подарю. Традиция.

Меч решил наточить, заодно и баллоны кислородной смесью заправить. По приказу босса я уже пять минут как должен быть на поверхности, но не могу — ноги до сих пор дрожат, надо поспать хоть часа два. Сделать мне ничего не смогут, всё равно в наказание отправили бы наверх. Так что лягу, а там хоть снова война.

Мечами и баллонами у нас Хомяк заведовал. К нему на склад и пошел.

— Вредный? — удивился завхоз, как обычно, что-то жуя. Щеки у него висели на плечах. С пухлых пальцев стекал жирок. Я задумался: разве грибы могут быть жирными? Сколько я их переел, ни разу жир по пальцам не тек.

— Ага. Жив, — подтвердил я, выкладывая на стол свое барахло. Хомяк всё понял без слов. И одев большие очки, принялся за работу. Полетели в разные стороны снопы оранжевых искр. Завизжали бруски от трения. Красота. Спокойная жизнь. Вот значит какая она. Когда точильный станок перестал вибрировать, я отмер:

— А ты можешь мне пять кислородных баллонов достать?

— Это же военное преступление, меня же расстреляют! — Нахмурился Хомяк, поднимая очки на лоб, и, возвращая мне катану. — Тебе, по штатному расписанию всего два положено.

— Не хватает. Я, что-то задыхаюсь, когда на большие расстояния хожу.

— Так ты не ходи!

— Не могу. Новые плантации далеко. А я бы пять баллонов по периметру разложил, глядишь, перестану задыхаться.

— Ты и так долго живешь! — напомнил Хомяк.

— Как и ты, — парировал я. — Забыл, что мы с одной группы были и выросли вместе?

— Это да. Но это ни о чем не говорит. Вот коридорный тоже с нами вырос и что? У него власть, и у него женщина.

— А у тебя склад, — напомнил я. — А у меня грибы. Грех жаловаться.

Хомяк улыбнулся.

— Слушай, Вредный. Я тебе могу достать два баллона за три таблетки. И еще кое-что посоветую!

— Вот это расценки! Конечно, давай! — обрадовался я. Вот почему мужики сразу могут обо всем договориться? И нет этих цифр по десять и пятьдесят. — А, что посоветуешь?

— Я могу тебе сделать переносной концентратор. Будешь сам баллоны заправлять. Когда хочешь, и где хочешь. Знай только аккумуляторы подзаряжай!

Я приуныл.

— И сколько будет стоить агрегат?

— Восемнадцать таблеток.

— Да иди ты?! — изумился я, не смея верить в удачу.

— Ага. Восемнадцать таблеток и большой пакет грибов.

— Какие грибы??? Это же контрабанда!

— Ага!

— А сушеными можно? — спросил я как бы ненароком.

— Еще и лучше!

— По рукам! Долго тебе делать?

— За ночь спаяю.

Я заметно повеселел и решил вылазку перенести не на два часа, а на утро. Буду уходить, зайду к Хомяку и совершу обмен. Забрав оружие, довольный побрел к себе в кубрик. В спальном отсеке у меня был угол отгорожен от общего места на две койки: верхнюю и нижнюю, там же стол с табуретом, и тумбочка есть, не считая той, что под нижней койкой. У старшего грибника всё-таки есть свои плюсы.

В спальном кубрике необычно людно. Оказывается, салаги сидят, день рождения кореша справляют. Мирно всё, под балалайку песню поют. Супец в котелке контрабандный, иногда ложками по очереди едят, наслаждаются. Я присел, песню послушать. Давно на праздниках не сидел. Мне чистую ложку протянули, мол поешь супчика грибного, а я, признаться, сытый, и грибы поперек горла в любом виде.

— Земля в иллюминаторе! Земля в иллюминаторе! — надрывался молодой ломкий басок. Все дружно подхватывают. — Видна!

У самих глаза слезятся, переживают песню. Балалайка надрывается в последнем диком аккорде, и наступает мертвая тишина.

— Вот это песня! Настоящая! Про подводников! — вздыхает один.

Кивают парни головами, тоже вздыхают. А я не выдерживаю:

— Вообще-то она про космонавтов!

— О, дед! Ты живой!

— Откуда знаешь?!

— Давай байки потрави, как вы там жили. — Просит вихрастый именинник.

— Да я не помню уже ничего. — Пытаюсь отмахнуться.

— Ну, деда! Ну, расскажи!

— Да какой я вам «деда»? — огрызаюсь я. — Мне всего -то тридцать семь. — Я задумался. — Ну, может, сорок два.

Парни улыбаются. А я не вру, просто был период, когда мы со времени сбились. Тогда еще все повально умирали. Папа говорил: «День сурка, мля!», а сам мне через два дня кортик подарил и слег навсегда.

— Вот бы дотянуть до тридцати семи, — протягивает именинник.

— А тебе сколько? — хмурюсь я.

— Пятнадцать.

— А. — Ну тогда понятно. В этом возрасте и мне все тридцатилетние казались стариками. А возраст внутри. Только пацанам об этом еще рано знать. — Космонавты -то знаете кто такие?

— Нет.

— А про звезды слышали?

— Нет.

— Ну вы даете. Песню поете, а не понимаете про что. В небе звезды, а там космонавты.

Парни переглянулись и начали смеяться.

— Ну, дедуля. Ты трави байки, но не ври сильно. Небо — бетон.

— Ну, а за бетоном, звезды, — начинаю заводиться я.

— Нет. — Вихрастый паренек улыбается. — Я с рейда пришел. Из дальней разведки! Так вот: за бетонным небом, железное небо!

Я удивленно смотрю на его счастливое лицо и ничего не понимаю.

Глава 5

— У тебя пожрать есть? — нагловатый пухленький мальчик смотрел на меня с вызовом и что-то жевал. Я отрицательно закачал головой, наверное, слишком быстро, чтобы не провоцировать назревающий конфликт. — А у меня есть! — Воровато оглядываясь по сторонам, он вытащил из-за пояса полбатона «нарезного». — Свежак! Будешь?

Я кивнул. Есть хотелось неимоверно, а конца экскурсии не предвиделось. В подтверждение в животе требовательно заурчало.

— Держи! Мне не жалко! Морское братство! — Мальчик сжал кулак и приложил его к сердцу. Ну, да: у кадетов всё серьезно.

— Так, дети! Второй «Б», минуточку внимания! Перестали галдеть и посмотрели на меня! — Кричала Клавдия Петровна. — Мальчики, строимся парами. В порядке живой очереди поднимаемся на лодку, не разбегаемся, внимательно слушаем товарища мичмана... — Она посмотрела на стоящего рядом военного в белой фуражке и в таких же перчатках, с настоящим кортиком на поясе — у меня аж дух захватило.

— Вредного, — наклонившись к нашей высокой красавице, совсем юной преподавательнице Клавдии Петровне, подсказал тот. Какие залихватские усы! Тоже такие хочу! Девушка в миг вспыхнула красным румянцем и продолжила мысль:

— Внимательно слушаем товарища мичмана Вредного.

— А когда жрать будем? — выкрикнул мой толстый сосед, и я, испугавшийся, на всякий случай спрятался за спину товарища по шеренге. Еще подумают, что я сказал.

— Хомяков! Не жрать, а есть, — крикнула Клавдия Петровна в ответ.

— Давайте я, — мягко сказал товарищ мичман, снова склоняясь к ушку нашего классного руководителя. Потом добродушная улыбка слетела с его жесткого лица, и он рявкнул:

— Здравствуйте, товарищи кадеты!

Мы так все струхнули, дернулись разом, замирая, а у моего соседа от страха вылетел батон из-за пояса.

— Здрав желаю, товарищ мичман! — ответили мы вразнобой. Звания еще в первом классе прошли, не фиг-то и офицер, не считая классного кортика.

— Отставить! Смирно! Взвод! Слушай мою команду! Направо! Налево! Смирно! Здравствуйте, товарищи кадеты!

Сказать, что мы обоссались, значит ничего не сказать. Семилетние-восьмилетние дети, кадеты специализированной морской школы номер сорок семь города Мурманска, на своей шкуре вмиг поняли, что мичман —это чуть ли не главное звание на море. И кортик не просто так дается! Ответили мы дружненько, так, что в воздухе еще несколько секунд стоял звон от мальчишеских голосов. Другие, входящие в лодку экскурсионные группы, примолкли: там тоже были такие же детишки в морских беретиках, в синих рубашках с гюйсами, и в основном одни мальчишки, редкие девчонки мелькали в шеренгах белыми бантами.

— Заходим по двое, — будничным тоном сказал мичман нам и снова обворожительно улыбнулся нашей «классной» . Мой сосед, быстро нагнувшись, подобрал полбатона.

— Почти не испачкался, — пояснил он мне, когда перехватил мой испуганный взгляд. — Потом сожрем. — И представился. — Хомяк!

— Максимка.

Сзади толкнули в плечо.

Я обернулся. Белобрысый паренек, в заломанном берете заискивающе улыбался. А я, как дурак, пялился на его ухо — половины не хватало.

— Дайте мне корочку! А то Клавдии Петровне скажу, что у вас хлеб! Я видел, как ты украл его с лотка.

— Не украл! На флоте нет такого слова! Что на пирсе лежит в свободном доступе, то наше по праву. Понял, салага? — Хомяк состроил бандитскую морду. — У нас морское братство! И всё общее!

— Дайте корочку!

— Я сейчас тебе в ухо дам! — Хомяк сжал пухлый кулак, показывая, что применит его не задумываясь. Мне наш слащавый сосед тоже не нравился. Да его в классе никто не любил, вечно искал для себя выгоду, подставляя всех.

— Дураки! Вот вырасту, я вам всё припомню! Эта корочка хлеба вам боком станет!!!

— Злопамятный, — хмыкнул Хомяк, подмигивая мне. Ну да, странный мальчик, жизнь — то впереди длинная, раскидает по флотам, по белому свету, захочешь вспомнить кого и не сможешь.

Мы входили в черный зов лодки. Казалось, она поглощает нас навсегда. Было чертовски страшно и мы жались друг к другу. Зря Клавдия Петровна беспокоилась — никуда бы мы не разбежались. Вокруг торчали какие- то зеленые колесики, непонятные рубильники.

— Так, товарищи кадеты! В одну шеренгу становись! Прижаться к левому борту и освободить проход. Молодцы. Так вот, мы находимся с вами на ТК-208 «Дмитрий Донской» — советском и российском тяжёлом атомном ракетном подводном крейсере стратегического назначения проекта 941 «Акула». Кто знает особенности строения данной подлодки?

— Она похожа на катамаран, — протянул всё знающий Полуха.

— Практически правильный ответ. Особенностью конструкции лодки является наличие внутри лёгкого корпуса пяти обитаемых прочных корпусов. Два из них являются основными, имеют максимальный диаметр десять метров и расположены параллельно друг другу, по принципу катамарана. Что это дает?

Мы молчали. Мичман Вредный входил в раж:

— Это дает неуязвимость судну! Если один борт лодки будет поврежден и полностью выведен из строя. То лодкой по-прежнему будут управлять с другого борта. Кто знает численность команды? Предположительно, ребята, смелее!

— Тысяча?

— Пятьсот?

Мичман Вредный поморщился.

— Теоретически, в лодке может расположиться, тысяча человек. Или две. Особенно если сделать жилым отсек, где когда-то находились баллистические ракеты весом под шестьдесят тонн. Но на самом деле численность экипажа всего сто шестьдесят человек, из них пятьдесят два офицера.

— И где они сейчас? — наивно спросил Хомяков. Мичман Вредный посуровел.

— Один из них перед тобой. Сейчас на лодке-музеи находится сорок восемь мичманов ветеранов, которые обеспечивают комфортное время провождение экскурсионных групп и следят за техническим состоянием лодки. А знаете ли вы, как называется лодка в быту?

— Акула!

— А почему?!

Мы молчали.

— Потому что крупные морские обитатели принимают ее за своего сородича. Об ее борта даже трутся киты и пищат при этом от удовольствия!

— Еще ее называют «девятиэтажка», — тихо и нерешительно сказал я. Вдруг заругают.

— Правильно, — кивнул мне мичман Вредный. — Она настолько огромна, что на ней можно играть в футбол мадридской команде. И на ее палубе спокойно может развернуться «Камаз». Лодка имеет девятнадцать водонепроницаемых отсека! Её невозможно потопить. Среди настоящих подводников она называется плавучей гостиницей, потому что имеет отдельные каюты для офицеров, две кают-компании, душевые, бассейн и сауну на пять человек. Кто хочет попариться?

— Мы!

— А Клавдия Петровна? — Девушка смущенно покраснела под напором бравого ветерана-мичмана. — Продолжаем, товарищи кадеты. знаете, почему эту лодку все боялись?

— Потому что она большая?

— Потому что может одним залпом уничтожить полконтинента?

— Правильно! И сделать это абсолютна бесшумно. Титановый корпус лодки покрыт восемьюстами тоннами резины. Это самая крупная подводная лодка в мире. Вам всё, понятно товарищи кадеты?

Мы не успели ответить, мощный взрыв потряс воздух, и нас разметало по коридору. Я взлетел к потолку, ударился головой, а когда упал, то сразу пополз, не зная куда. Завыла сирена. Я пытался проморгаться, но по- прежнему ничего не видел, только горячее обжигало голову и стекало по шее за ворот моей фирменной рубашки, так старательно наглаженной мамой с утра. Мне наступали на руки, на спину, а я всё полз и полз не зная куда, слух пропал из-за воя сирены. Исчезло и время, и пространство. Пропал и звук сирены. Я замер. Не веря. В наступившей тишине кто-то тихонько стонал и всхлипывал. Я решился и только стал вытирать с лица горячую жидкость, как новая серия взрывов сотрясла лодку, покачнув гиганта на месте. ТК 208 стала заваливаться на бок.

Ничего не понимания, я пополз в темноту дальше, в надежде забиться в щель и исчезнуть.

Наверное, тогда у меня получилось.

Мама, Клавдия Петровна, нашла меня через неделю в кабелях, в мазуте и крови. Она долго всех искала. Не могла свыкнуться с потерей класса. Ей нужно было хоть какое-то подтверждение гибели ребенка. Двоих она так и не нашла.

Я сидел в кубрике, чистый и отмытый, на чисто застеленной узкой кровати, и смотрел на очень сладкий чай в руках, так и не решаясь сделать второй глоток, когда ширма открылась и вошел мичман Вредный. Стакан у меня в руке задрожал, почему -то я верил, что это из-за него всё взорвалось, что если бы он не кричал, то всё было бы иначе.

— Наверху были, там полный звиздец, милая. Мы ангар решили делать над доком. Скоро кислотные дожди начнутся, а там снег. Железа полно! Выживем! Нам только первые зимы перекантоваться, а там легче станет.

— Вы же все умрете. Там же облучение, — Клавдия Петровна закрыла лицо руками.

— Ничего. Зато детишек спасем. Будем пахать на максималках, пока все не сдохнем. Мичмана мы или кто? Нам по-другому нельзя. Иначе, ну ты сама, понимаешь, что иначе. — Мичман Вредный ласково обнял нашу «классуху» и тут только увидел меня.

— Святые мичмана, — прошептала Клавдия Петровна.

— Привет! — радостно сказал он, протягивая мне руку. — У нас гость? Как зовут, пацан?

— Это сын мой, Максимка. И он не говорит. Ну, пока не говорит.

Мичман Вредный сделался серьезным.

— Твой сын, мой сын. Что тут думать? Сейчас чужих детей не будет. Все наши.

— Это точно.

— Дизяли любишь? — спросил он меня. Я задумался. Наверное, раз меня тянуло к кабелям и к мазуту — люблю. Кивнул, соглашаясь.

— Отлично! — обрадовался мичман Вредный. — Научу. А грибы любишь?

Я не был уверен. Но то же кивнул.

— Ну, тогда быть тебе потомственным грибником! Милая, я тут плантацию собираюсь разбить. Мне, кажется, это грандиозный план по выживанию!

Глава 6

Праздник продолжался.

Я смотрел на низко наклоненные вихрастые головы над балалайками и думал, когда я успел постареть и облысеть. Вроде, вчера с папкой открывали новую плантацию грибов, а сегодня, ни его, ни самой теплицы больше нет.

Балалаечники, высунув языки, от души били по трем струнам, изображая народную музыку подлодки, но, как ни старались, сквозь визгливые аккорды я все равно слышал один мотив — «Трава у дома». Другой песни они не знали.

— Ладно. Пойду, — сам себе сказал я, поднимаясь. Один из друзей именинника, тот, что был в дальней разведке, оживился и посмотрел на меня пристально:

— Деда Вредный, а тебе голоса мертвых нужны?

— Чего? — протянул я, садясь опять на застеленную кровать. Вопрос застал врасплох и заинтересовал. — Ты, о чем?

— Да я, когда в разведке был, нашел хрень, а в ней голоса мертвых. Интересно. Вот тебе такое нужно? Не знаю кому предложить. Все слушают, но никто не берет.

— Покажь.

Парень вытащил из кармана мр — плеер с длинными проводами наушников, кое-где обмотанных синей изолентой, но не торопился дать мне в руки прибор. Вот он торжественно нажал на кнопку и по сильно треснутому экрану поползла неоновая надпись: «Love Again» Dua Lipa. Она медленно сделала невидимый круг и появилась снова. Потом еще раз.

— Тут на хрени еще хрень написана. Наверное, это исчезающие и появляющиеся иероглифы загадочные. Там непонятный бубнеж постоянно. Может, голоса духов вызывают, или русалок. Я не уверен. Тебе такое, как старшему грибнику, нужно? Я вот думаю, может грибы от этого лучше растут. Для чего- то же они говорят.

Я всё-таки два класса закончил и многое знал, в том числе и по слогам могу читать английский. Правда, не все слова. И на своем уровне. На самом примитивном, в общем.

— Дай послушаю, что говорят.

Один наушник не работал, но в ухо влетела бодренькая героическая песня. Я невольно улыбнулся.

— Что? — встревожился разведчик. — Ты понимаешь зашифрованное послание?!

— Нет. Это просто музыка.

— Музыка? — парни удивленно посмотрели на меня. Под задрожавшими пальцами струна на балалайке пронзительно взвизгнула.

— Ну, песня. Только что-то цикличность повторяется. Надо посмотреть меню. Понимаете? Да не смотрите на меня балбесами! У меня что-то похожее в детстве было. У них меню у всех одинаковые.

— Да ты гонишь, дед!

— Ага. Песня — это, когда под балалайки.

— А там нет балалаек.

Я отмахнулся. Поглубже засовывая наушник в ухо. Паренек из дальней разведки оживился, в глазах появился блеск:

— Так тебе нужны голоса мертвых?

— Смотря сколько будет стоить, — уклончиво ответил я.

— Таблетка! — выкрикнул пацан и я насторожился. Все смотрели на меня. Ожидая, какое я приму решение. Интересно, что задумали?

— Что-то подозрительно дешево, — сказал я, стараясь ни на кого больше не смотреть и, вытаскивая наушник из уха, спросил, — в чем подвох?

— Дай. — Парень потребовал обратно мр-плеер. Быстро дернул крышку и показал мне батарею. — В ней. Я тебе зарядник не дам. Надо будет подзарядить — еще таблетка. Заряд держит хорошо. Четыре часа! Но голоса одни и те же, быстро надоедят, и тогда! — Разведчик сделал паузу. — Когда тебе надоест. Ты возвращаешь мне хрень обратно. Поэтому и цена маленькая.

— Идет, — легко согласился я.

Все сочувственно посмотрели на меня. Всё-таки «деда», и вроде как меня сейчас обманули, а они при этом присутствовали.

Но я — то знал, что в приборе есть меню, где можно отменить повтор песни, а они — нет. Интересно, что там еще записано.

— Мне пора, — сказал я.

— Мы потише будем петь, — виновато сказал именинник.

— Ерунда. Не удерживайте себя. Я всё равно через две минуты вырублюсь.

— Спасибо, деда.

— Спасибо, деда, — сказал и разведчик и отвел глаза, ему тоже было неловко. Я потрепал парня по вихрам и прошел к себе в закуток. На стол положил пояс с мечом и кортиком. На подушку мр-плеер: потом разберусь, сел на кровать, обхватил голову руками и задумался. Не знаю, сколько так просидел. Потом, решительно поднявшись, достал из тумбочки шкатулку. В ней, в старой промасленной тряпочке лежала оранжевая пластмассовая ракетница. Рядом толстый короткий красный патрон с прикрученным большим подшипником. Тоже подарок от папы. «Одноразовый», — говорил он. — «Лучше никогда не использовать: может оторвать руку по плечо, ну, а может кого-то разорвать пополам. Тебе решать. Использовать только в самом крайнем случае. Ты понял?»

— Понял, — вслух сказал я. Не автомат, конечно, но случай как раз крайний.

Черная плотная шторка закачалась и в нее робко заскреблись.

Глава 7

— Привет, папка! — На пороге стоял Сашка, мальчик лет пяти-шести. Белобрысый и жизнерадостный до неприличия. Он широко растягивал рот и показывал мне, что переднего зуба у него не хватает.

Я вздохнул.

Вот так в жизни у подводников бывает: тебе где-то сорок, из всех женщин мира, ты знал только руку Лизки, но у тебя есть сын Сашка.

И никакая это не сложная история. А очень даже обычная. Морская!

Пару месяцев назад от Логинова жена ушла, говорят, села напротив за столом в общей кают-компании, я тогда, как обычно, грибы собирал, посмотрела в глаза, и сказала:

— Ты знаешь, я тебя больше не люблю. Ты классный мужик, мировой, но я тебя больше не люблю. Я мичмана люблю. Он меня к себе зовет наверх, ты представляешь, там даже иллюминаторы в золотом ободе. Фортепиано играет. Может, и я научусь. Кругом всё белое и чистое. Ни как у нас. И да, Сашка ему не нужен. Он возьмет только меня, без него. Была бы девочка — взял бы, а так — нет. Но ты классный, сильный, ты воспитаешь, ты поднимешь, и вырастишь из него настоящего слесаря. Держись, — сказала она и ушла.

Есть в этой истории один недочет. Косяк.

Небольшой.

На самом деле, Логинов не очень сильный. Я -то его хорошо знаю: и боролись не раз, и на жизнь он смотрел сквозь розовые очки, словно не на лодке рос, а у мамы на кухне и ел блины постоянно и запивал какао. В общем, слабый и ранимый. Мы его в кубрике частенько жалели и старались не подтрунивать лишний раз, чтоб не расплакался.

Еще он по основной специальности электрик, а не слесарь. Так что сын шел бы по династии отца — всю жизнь бы посвятил черным толстым проводам. Но это уже детали.

Я с Логиновым вместе во втором «Б» учился. Я бы даже сказал, он больше незаметный был среди сверстников. Улыбался скромно, не как сынок точно. Не знаю, как наш бортовой электрик смог уговорить свою будущую жену, она же в половину его младше была. Мы его отговаривали не сходиться как могли. Конечно, больше из-за зависти. Я так точно иногда думал по ночам, что на его месте мог быть я. Ведь ничем не хуже: и грибы могу выращивать, даже таблетки получается копить, опять же, контрабандой занимаюсь. Успешный, в общем во всем. И нет счастья. Досталось улыбчивое чудо Логинову. У меня тогда последняя надежда рухнула на брак. Даже несвободные женщины стали предельно недосягаемы, не считая коварной и отчаянной Лизки, конечно. Теперь — то у нее конкуренток совсем нет, мне иногда кажется, уж не сводничеством ли она занималась? Переправляла десятилетиями женщин наверх, чтоб специально остаться одной на этаже среди мужиков.

Месяц назад, Логинов подошел ко мне, на тень больше похожий, и сказал:

— Ты это, присмотри за Сашкой, если что, ладно?

— Что удумал — то? — напрягся я. Вот не любил такие разговоры, сжимаясь весь внутренне, беду чувствуя, и накаркал.

— Да я погулять пойду, — отмахнулся Логинов. — Не переживай.

Вот как тут не переживать, если у него один кислородный баллон в рюкзаке? Далеко ты с ним от лодки уйдешь? У меня два было и то, в последний раз, мог и не добежать до колокола. «Не переживай!» — легко сказать.

— Знаешь, — кинул я последний козырь тогда, — сейчас настоящих мичманов- то и нет. Умерли они все. А те, кто сейчас белые фуражки носит и надраенные кортики, те ненастоящие. Настоящая жизнь подводников только у нас, а не там, наверху. Она ещё вернется, когда поймет. Посмотришь.

Логинов ничего не ответил, похлопал меня по плечу и ушел. Вот, Сашку оставил. Хоть и не дружили с ним никогда, просто нашел того, на кого можно больше всех положиться. Мы же на флоте. У нас почти всё общее. Кроме жен и еды. А так, в целом, одна большая семья, команда по этажу.

Я скрежетнул зубами. Да я сам на себя положиться не мог! А тут такая ответственность привалила!

— Болят? — участливо спросил Сашка, переставая улыбаться. Он всё еще не решался войти и теребил занавеску.

— Нет, — мотнул я головой. — Заходи. Почему в костюме? — спросил я, кивая на резиновый балахон. У детей они тоже были, правда, аварийные с низким запасом кислорода в рюкзаке, чтоб таскать было не тяжело. Надевали они их редко. На практические занятия. Сашка прошел к койке, сел и очень торжественно сказал:

— Через два дня мой первый выход из лодки.

Я замер.

— Через два дня? — Я немного удивился и вдруг понял. — Ты что, готовишься и теперь снимать его не будешь?

— Точно! Спать в нем тоже буду! — радостно заулыбался мальчик.

Я начал прятать ракетницу обратно в коробку. Интересно, толстый патрон может просто так бабахнуть? Не разворотит мне тумбочку? Новую потом не достать.

Сказал отрешенно:

— Ты понимаешь, первый выход для малышей — это спуск с трапа, круг вокруг колокола и поднятие назад на борт.

— И что? Этого мало? И я не малыш. Я — кадет.

— Ой, простите, товарищ кадет, — я улыбнулся, спрятал шкатулку в тумбочку, достал оттуда заготовленный пакет с сушенными грибами, знал, что рано или поздно сынок заявится из интерната, кинул на колени.

— На, похрумкай!

— Вкусняшка?! Мне?! А чай есть?

Я кивнул в сторону термоса.

— Холодный, наверное.

— Для меня в самый раз! Ну, рассказывай. Что ты сегодня делал?

— Грибы собирал. Что же еще? День сурка.

Санек завистливо икнул. Для него я был счастливчиком, разведчиком, героем и самым отчаянным подводником на ТК 208.

— А ты?

— Учился! Где же еще? День сурка. — Меня явно копировали. Интонация, мимика — не придал значение. Дразнится, наверное.

— Чему?

— Ну, мы повторяли мичманов на букву «Г». Гуляли. Играли. Потом снова повторяли.

— Самый важный из них Главный старшина. Всегда о нем помни в трудную минуту. Помогает. — От истинной веры у меня даже глаза заслезились, и дух перехватило. Незримая длань моряка легла на мое плечо, успокаивая. Святые мичмана! Спасибо, что вы есть!

— Да я всё о нем знаю, — беспечно отмахнулся от меня Сашка. — Он в Ковдоре учился. Хотел быть трактористом, но в армию забрали, на флот. — Мальчик сделал паузу, вспоминая про быстротечную жизнь Главного старшины, подытожил. — Всё.

— А как его звали? — оживился я. История меня всегда заводила. Всякие факты и тайны из прошлого — жуть, как интересно. — Имя -то у него было?

— Главный старшина и есть имя, — удивленно произнес Сашка.

— Правда? Думал — это звание. У них такой погон был с одной широкой лычкой. Меня, помню, в школе учили. Это даже не главный корабельный старшина. И далеко не мичман.

— Мичман и есть! Папа, не кощунствуй и не неси ереси. Я -то историю лодки лучше тебя знаю. Мы ее каждый день учим! По четыре урока, а иногда по шесть. А вас чему учили, когда ты был маленьким?! — фыркнул пренебрежительно Сашка. — Отсталые.

— Математике, например.

— И, что? Пригодилась тебе математика?

— Ну, я таблетки умею считать.

Мальчик задумался. Нахмурился. Стал загибать пальцы. Ногти бы ему надо подрезать. Не ногти, а когти какие-то. Жаль, ножниц нет, может кортиком попробовать? Сашка, посмотрел в мое задумчивое лицо, и нравоучительно изрек, поражаясь моей старческой глупости:

— Для того, чтобы таблетки уметь считать, математика не нужна.

Глава 8

Видя, что я потянулся к поясу с оружием и достаю кортик, голубые глаза Сашки засияли от радости:

— Хочешь подарить мне меч?! — Ребенок забеспокоился и запрыгал мячиком на койке, предвкушая приятности. Как будто сухих грибов ему мало! Почти полпакета за один присест съел! Я, между прочим, их месяц сушил.

Я замер, высунув клинок из ножен. Почему-то Санек всё мое оружие делил на большой и малый меч. И считал, что по последний праву должен принадлежать ему: и красивее и удобнее в руке лежит и ни у кого на этаже нет. Серьезный довод, когда тебе пять лет.

— Нет. Еще не время дарить тебе кортик. Просто хотел тебе ногти подрезать.

— Не надо мне пальцы отрезать! — всполошился Саша. — Как же я без пальцев стану грибы собирать, когда вырасту?!

— Ты слесарем будешь! Там пальцы не нужны! — нахмурился я, пытаясь поймать руки ребенка. Тот проворно спрятал их за спину и угрюмо отрицательно сказал:

— Не-а! Не дам! Не буду я слесарем!

— Будешь! — заворчал я. — Хорошая работа и в тепле постоянно.

— Я таким, как ты стану, когда вырасту!

Признаться, я немного растерялся. Всё-таки настоящий папка у него электрик, должен был к проводам приучить с младенчества, и вот тебе — это, «хочу быть грибником». Приятно, конечно. Только, как объяснить очевидное?

— Понимаешь, — начал я. — Быть грибником, последнее дело. Даже разведчики так часто не умирают. Мы же постоянно гибнем. Сейчас никто не идет в грибники добровольно. Скоро лодку кормить нечем станет. И в грибники будут призывать принудительно.

— Но ты же живой! Вон какой старый!

— Я не старый! — возмутился я. — Я еще может быть женюсь! — выпалил я, и вдруг осекся. Кто за язык тянул? Выдал самое сокровенное. Сашка проникся, робко обнял меня, прижимаясь тесно, опасливо косясь на кортик в моем кулаке, спросил:

— А какая наша мама будет? — и, кажется, всхлипнул.

— Так она, вроде, есть у тебя.

— Сука умерла!!! — резко сказал ребенок.

Я испугался:

— Саня! Так дети не говорят!

— Папа так всегда говорил, — Санек замялся, — ну, тот, что до тебя был. Тот, что меня бросил. Говорил, что мне так будет много легче, если я приму ее смерть.

— Да я понял, о ком ты говоришь. Только он тебя не бросил. Он погулять пошел.

— Ага, — протянул мальчик. — И что меня с собой не взял? — Я не смог ответить. Потом, конечно, ответ придет. Может, даже сегодня ночью. А пока нет. Не смог ответить.

— Ты — то хоть меня не бросишь?

— Да я же, грибник! Мы долго не живем! — озлобленно произнес я. И пожалел тут же. Малой-то здесь при чем? Но как еще очевидное донести до детского ума?! Я не представлял.

Санек покивал, принимая решение, и сказал:

— Ты будешь жить долго и женишься. Потому что по-другому нельзя. Теперь у тебя есть я. Так какая у нас будет мама?

— Саня, тебе точно пять лет? — неуверенно спросил я.

— С чего ты взял? — удивился пацан. — Мне уже восьмой год. Просто я маленький. Рассказывай давай про маму.

— И ты до сих пор боишься, когда тебе ногти подрезают? — притворно хмыкнул я.

— Про маму, — угрюмо напомнил ребенок, уклоняясь от ответа. Я вздохнул, ладно, сказку, так сказку:

— Ну, мама у нас красивая будет. Светленькая, с голубыми глазами, как у тебя. Добрая и ласковая. У нее самый вкусный грибной суп будет получаться и блины она будет жарить через день.

— Из грибов? — Сашка улыбался, оторвался от меня, радостно заглядывал в лицо.

— Из грибов, — машинально согласился я. — Ноги у нее будут длинные, прямые, модельные и начинаться вот отсюда. — Я провел себя по груди.

— Ого. Это же выше, чем моя голова! Какие длинные ноги!

— Вот и я о том же: ноги просто обалденные! Представляешь, как мама ходить перед нами будет? Задумайся! Она вообще красивая будет и выше меня на голову. Потому что модели они все такие. Красивые и высокие. — Мы примолкли, каждый думая о своем. Саня хмыкнул.

— Вот именно поэтому я и хочу стать грибником!

— Почему поэтому? — не понял я.

— Потому что у нормальных грибников — жены модели!

— Видно, я «ненормальный», — тихо сказал я.

— Ерунда, — отмахнулся от меня. — Ты сам сказал, что еще молодой и, может, и не искал толком. Знаешь, папа, ты мне почаще про маму рассказывай. Мне понравилось.

— Ладно.

— Может, все-таки подаришь. — Саня кивнул на кортик в моем кулаке. Я спрятал оружие обратно в ножны:

— Время еще не пришло.

— А когда придет?

— Узнаешь. Слушай, завтра в интернат с утра не пойдешь.

— Правда?! — оживился Сашка. — Пойдем за грибами?

— Нет. — Я замотал головой. — Пойдем к бабушке. Познакомлю вас.

Глава 9

— У нас есть бабушка? — изумился Сашка. — Я думал, на лодке самый старый ты!

Я попытался пригладить вихор на его затылке и бросил бесполезное дело. Вздохнул и напряг бицепс: живой, вроде, двигаюсь. Ну, какой я старый? Что они все заладили. Подумаешь, голова немного кружится, и в ухе постоянно звенит. Но это же ерунда, правда? Главное возраст внутри.

— Бабушка?! — бесился Сашка, изгибая белесые, почти невидимые бровки. Мальчик не находил себе места и продолжал вертеться, как на раскалённой сковородке. — Обалдеть! Живая!

— Ну да. Бабушка. Живая.

— И ты молчал?! Как ты мог?

— Она не любит, когда о ней говорят.

— Папа, это очень странно слышать, — нахмурился сынок, явно мной недовольный. — Ни у кого нет бабушки, а у меня есть! Я же счастливчик!

Я пристально посмотрел на него, унимая дрожь в руках, не решаясь сразу расстраивать:

— Конечно, счастливчик. Только ты её не бойся, если что. Она у нас странная и немного суровая.

Сашка такому заявлению не обрадовался.

— Папа? — настороженно начал он, но я его перебил.

— Давай ка спать ложись! Залезай на койку.

Санек, скрипя резиновым балахоном, забрался на второй ярус и послушно улегся поверх синего ворсистого одеяла. Сложил руки на груди в замок. Печально посмотрел на меня.

— Как же я теперь усну? Я теперь буду думать о бабушке.

— Прости. — Я потрепал по наплечнику костюма. Упреет, парень, в нем за ночь. И ведь не переубедить снять. Упрямый. Весь в меня. — Ты посчитай десять слоников наоборот. Сразу уснешь.

— Я же не умею считать! — Сашка округлил глаза. — Математика — пережиток прошлого!

— А, точно. Совсем забыл. Попробуй тогда мичманов с буквы «г» наоборот вспомнить или таблетки на убывание посчитай.

— На убывание?!

— Святые мичмана, — проворчал я. — Спи давай. Просто спи. Я тоже буду спать. — И я лёг и вытянулся на узкой койке. Весь организм запел мне оду восхищения и стал расслабляться. Любил это состояние: на третье моргание засну крепким сном. Икра на левой ноге болезненно дёрнулась — опять куда — то побежал, чувствуя опасность. А ничего. Нет опасности. Живой. Я лежу. Я засыпаю. Благодать. Веки начали тяжелеть. Нижняя челюсть опускаться...

— Папа!

— А! — Я встрепенулся, соображая и медленно приходя в себя.

— Ты спишь?!

Я проворчал что-то неразборчиво, пытаясь увязать слова в смысл. В голове крутились картинки и пикселя разбегались в разные стороны, не давая общего фона.

— А бабушка, она какая?! Очень добрая?

— Кто? — я все ещё не понимал, что от меня хотят. — Кто? Бабушка «добрая»? — Это он про нашу бабушку говорит? С чего взял? Сон волной откатывается, давая сознанию протрезветь.

— Думаешь, я ей понравлюсь, и она меня полюбит? — не сдается Сашка, погружаясь в мечты.

— Полюбит, — не уверенно говорю я. — Спи.

Я сомневаюсь в затеи знакомства с бабушкой. Сашка слишком много хочет от бабушки. А так ему такого дать не сможет. Слишком жесткая. Чувства всегда в кулаке. Ничего не показывает.

Сашка тяжело вздохнул и затих: послушный малый, будет толк. А у меня, как назло, сон прошёл. Сколько я в нем был? Три минуты беспамятства? Три минуты смерти, или времени, когда со мной можно делать, что хочешь? Выспался значит. Ладно. Санек засопел, и глубоко ушёл в сон, крепко заснув. Интересно, сейчас детям снятся розовые слоны? А что снится? Что? Как можно не учить «математику»? В голову лез всякий бред.

Клавдия Петровна любила детишек. Первые года так точно. Я ещё помнил праздники и её уроки. А потом улыбка сошла с её лица, словно кто-то смазал и загрустил глаза, наложив тени печали. Поджала губы, встречая новый день, и незаметно превратилась в сухарь, все дальше и дальше отдаляясь от нас и не принимая действительность. Спала часто, ленилась и больше не радовалась мичману Вредному. Даже смерть его восприняла, как что-то очевидное и будничное и не плакала, стоя за гробом.

Но было и другое время.

Я помнил его.

— Сегодня у тебя день рождения, Максимка! Вставай! — Клавдия Петровна, радостно улыбаясь, трепала меня по плечу, приглашая подняться. Я, в полном изумлении смотрел на неё, думая: «С кем-то путает. Месяц назад было.»

— Вставай, вставай, лежебока. Хватит хандрить! — Она буквально сдёрнула меня с койки и начала причесывать, вытирая лицо и уши горячим полотенцем. — Надо предстать перед всеми в лучшем виде. Я вот тебе рубашку белую сшила из папиной, настоящая офицерская, и гюйс надень. Молодец! Красавчик! Идём!

Я молча посмотрел на неё, говорить по-прежнему не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Лечь и снова закрыть глаза. В ухе тревожно зазвенело. Звук иногда пропадал, но часто теперь был со мной. Надо привыкать и не замечать.

— Идём, идём. Тебя уже все друзья ждут. Подарков наготовила, тьма.

При слове «подарки» я оживился. Страсть, как любил подарки. Велосипед мне так и не подарили. Не успели. Может, сейчас подарят? Может, Клавдия Петровна, узнала о моем тайном желании? Она же умеет читать мысли? А, может, нас наконец-то выпустят с подводной лодки? Скажут: «Война прошла мимо и не затронула север нашей великой необъятной Родины! Это были просто учения! Вы свободны, ребята, пора по домам!» И все закричат: «Ура!!!» и помчатся вон из лодки на причал, где под парами нас уже ждут автобусы. И поедем мы домой. Или даже в школу. Я согласен на школу. Пускай, будет школа без каникул и выходных, только не подлодка. Насмотрелся я на «музей». Хватит. Блинов хочу. К маме. Домой.

Губы дрогнули. Иногда мимикой не получалось владеть.

— Ну, что ты, дружок? Опять расстроился? Любишь, подарки, Максимка? — ласково говорила Клавдия Петровна, склоняясь, и, заглядывая в лицо. — Кивни, если любишь.

Я кивнул. Кто же не любит подарки?

Мы шли по длинному коридору, в глубину лодки, подальше от шлюзов, и я понимал с каждым шагом, что ничего не прошло мимо. И Север так просто не забыли. Потому что флот здесь стратегический. Важный и опасный. Лицо мое с каждым шагом каменело.

Ну, может, хоть велосипед подарят.

Я уже представлял красную раму. Как я остервенело кручу педали и мчусь, мчусь прочь. И смеюсь над своими страхами. На велике я еще быстрее автобуса домчусь домой.

— Закрывай глаза, Максимка! Мы пришли. — Мы стояли возле бронированного люка.

Я слишком поспешно ударил себя раскрытыми ладонями по глазам, так что пошли оранжевые круги и зажмурился для верности. «Красный велосипед! Красный велосипед!» — начал твердить я про себя, как заводной.

— Входи! Тут порожек, осторожнее. Открывай глаза!

Я распахнул глаза. Готовая сорваться улыбка, погасла в кончиках губ. На меня угрюмо смотрел второй «Б». В нелепых раскрашенных краской колпаках они выглядели, как маленькие изнемождённые старички.

Я всё еще искал взглядом среди них красный велосипед. А когда понял, что его нет, просто махнул рукой. И из глаз моих покатились слезы, такие же быстрые, как и мчащиеся колеса моего несуществующего велика.

«Всё, значит», — понял я тогда. Ребята пропели: «С Днем рождения, Максим» и стали дарить подарки. Два я запомнил на всю жизнь: от Хомяка — последнюю подушечку жвачки «Орбита» на лодке, от Полуха — волшебную палочку с одним желанием. Я ее в тот же вечер опробовал — ничего не работало, наверное, уже сам использовал последнее желание, а мне просто так палочку подарил. Так грустно мне еще никогда не было.

А вечером, Клавдия Петровна громко рыдала, злилась и говорила, что больше никого и никогда жалеть не будет.

Она сдержала свое слово.

Глава 10

— Товарищ старший грибник! Товарищ старший грибник!

Я открыл глаза и ошалело моргал, не понимая, где нахожусь. Увидел решетку кровати над собой, полосатый тюфяк — понял, что дома. Меня остервенело тряс за плечо вахтенный матрос: конопатый парень лет тринадцати, подстриженный почти под ноль, от этого уши казались у него еще больше.

Когда уснул? Ведь не мог же.

Парень продолжал трясти меня за плечо, а сам смотрел на второй ярус кровати, где спал Сашка.

— Чего тебе? — Я перехватил его руку.

— Вас Лизка, зовет.

— И что, утра не могла дождаться?

— Сказала, что есть для вас важная информация. А почему малой в защитнике? У нас что? Где-то утечка радиации?

— Готовится к выходу на поверхность, — пробормотал я, вставая. Мир колыхнулся. Резко повело вправо. Пришлось опять сесть на койку.

— Дедуля! Всё в порядке? — забеспокоился матрос. Я поморщился, сглатывая. «Дедуля! Да чтоб им пусто стало!»

— Нормально всё. — Увидел пакет с сухими грибами на тумбочке, потянулся, открыл, предлагая, — будешь? Возьми на кашу.

— Спасибо, деда старший грибник, — расцвел в улыбке паренек, запуская пятерню. Сначала ухватил побольше, потом боязливо стал разжимать кулак, выпуская часть добычи, опасливо косясь на меня.

— Бери, бери, — мотнул головой я, разрешая. — Тебе расти еще.

Логика в моем поступке была простая: всегда старший заботится о младшем. Случись со мной что — Санек не пропадет, вырастят и позаботятся. Такая традиция на флоте. Куда деваться. Мы же потомки мичманов.

Хотя, надо бы Санька закрепить за кем-нибудь. На всякий случай. Матрос меня до поста довел и на тумбочку встал, замирая под портретами погибших мичманов. Суровые мужики строго смотрели на меня, а я в глубину кают-компании для матросов и мичманов. Теперь в помещении, обитом светлым пластиком под дерево, было больше столов. Не то, что раньше. За прожитые десятилетия народу убавилось, хотя думали наоборот, будет дикий прирост. Но откуда? Из грибов, что ли? Женщин то в достатке нет. Исчезли гамаки. Появились самодельные трёхъярусные кровати. Место по-прежнему берегли. На стенах, вместо привычных стенгазет и памяток, висели картины местных художников. Мазня передавала суровую действительность жизни подлодки и свободную фантазию на тему а-ля «здравствуй серый мир и бетонное небо». На одной нарисован белый гриб. Под ним в балахоне — я. Не похож, конечно, но приятно.

Из общего кубрика я выходил с теплотой в душе.

В верхний рубочный люк я никогда не пролезу. Там из бывшего поста управления сделана элитная зона для проживания новых мичманов. Массу оставшейся аппаратуры, отвечающую за движение и погружение лодки, ведение торпедных и ракетных стрельб, ликвидировали полностью, когда я был маленьким. Самую секретную демонтировали, стоило лодке стать музеем, а остальную, умельцы разобрали под запчасти, делая вещи первой необходимости, например, такого важного предмета, как взвешивания грибов и правильный отсчет с выдачей нужного количества жизненно важных таблеток. Которые, в свою очередь тоже были придуманы и разработаны в одной из больших кают, переделанную под лабораторию. Теперь внутренность подлодки не состояла из тысячи вентилей, турбопроводов и бесполезных приборов. Каждый сантиметр площади использовался по назначению. Прежними оставались только элитные каюты, похожие на вагонные купе и отделанные так же. До многих я, конечно, не дойду и не посещу никогда. Но в скромных жили коридорные: помощники младших мичманов. В одном из таких купе разместились Полуха и Лизка. Кстати, «помощники» и «младшие мичманы» — это придуманные жизнью новые звания. Как и «грибники» они имели свою ценность и были просто необходимы, чтобы разгрузить элитную жизнь нового управления, которое не выходило из зоны релаксации, смотря на рыбок в аквариуме и играя на фортепьяно. Говорят, там еще сохранился телевизор, по которому показывали кино. Но это были слухи, ничем не подтвержденные.

Я остановился возле крайнего купе, боязливо вглядываясь в глубину коридора, и только хотел постучать, как дверь открылась и Лизка втащила меня в каюту.

— Ждала, — прошептала она.

— А где Полуха? — скороговоркой выпалил я, прижимаясь к вмонтированному шкафчику.

— В сауну вызвали. Моет младших мичманов. Так что я одна!

— Вижу, — боязливо сказал я.

— Не боись, — хмыкнула Лизка. Похлопала себя по низу живота. — Помни. Только для избранных.

— Я помню, помню, — поспешно сказал я, думая, как бы она не забыла. — Мы с Полуха друзья! — напомнил я на всякий случай. — Лучшие!

Лизка поморщилась.

— Ладно. Перейдем к делам.

Я облегченно выдохнул.

— Вот сигарета. Настоящая. Достать было нереально тяжело. Цена двенадцать таблеток!

— Мы же договаривались на десять!

— Глухой, что ли?! Двенадцать! Это «Магма»!

Я не знал, что такое «Магма», но судя по восклицанию жены помощника младшего мичмана, мне придется раскошелиться. Со вздохом я стал отсчитывать таблетки. Лизка тоже считала про себя, хищно раздувая ноздри.

Произошел обмен. Я бережно закинул сигарету в алюминиевую тубу, опустевшую от таблеток.

— Теперь поговорим о второй половине дела!

— Да ладно?! — удивился я. —Ты нашла женщину? Кто-то согласился?

Лизка помедлила с ответом. Покривилась, нагоняя на лицо значимость.

— Не знаю с чего и начать. С хорошего или плохого.

— Да начни уже с чего-нибудь! — воскликнул я.

— Есть женщина, которая согласилась с тобой переспать.

— Высокая?! — не удержался я, перебивая.

— Метр пятьдесят семь, а что? Есть какие-то проблемы по поводу роста?

— Никаких, — соврал я, заметно погрустнев.

— Хорошо. Это маленькая, худенькая, женщина без груди,— вздохнув сказала Лизка. И видя мой открывшийся рот, поспешно добавила. — Нет! Ну, конечно, грудь у нее есть какая-то. Но я не знаю, как ты будешь спать и держать в ладошке это. — Лизка недвусмысленно показала на свои огромные тыквы. Всячески подчеркивая свои достоинства. — Ты ведь хочешь именно переспать с женщиной, держа ее за грудь!

— Именно, — мотнул головой я. Ведь хорошая же мечта, правда. Провести целую ночь с женщиной и нормально поспать, как мужики из прошлого.

— Вот, — сказала Лизка, делая какие-то свои выводы.

— И что мне это будет стоить? — пробормотал сокрушённо я. Мечта какая-то просто нереальная оказалась. Фантастическая. Вроде осуществляется, а на душе какой-то неприятный осадок.

— Кортик, — сказала Лизка. Я обомлел.

— Как «кортик»? Это же память об отце. Это семейная реликвия от отца к сыну. Это святое. Как «кортик»?!

— Вот, — снова сказала Лизка, кивая. — Я ей так и сказала. А она говорит, что только кортик и имеет какую-то ценность для нее. Что муж у нее мичман, но без кортика, а ты какой-то старший грибник с кортиком. Что непорядок это и всё равно у тебя его отберут, потому что многие ходят без кортика.

— Не отдам!

— А, как же мечта? — вкрадчиво поинтересовалась Лизка, колыхаясь и надвигаясь на меня.

— Да черт с ней, с мечтой! Не отдам я кортик.

— Я так и предала. — Лизка расслабилась. — Я ведь знаю тебя, Максимка. Но дружок! Ведь еще не все потеряно. У тебя есть я. Мое предложение. Полуха не будет до утра.

— Уже почти утро, — пробормотал я, пятясь к двери. — Да и друг он мне. Лучший, — добавил я, быстро выходя из купе.

Глава 11

Красиво у нас на лодке.

И каюты для элиты с удобствами. И в рубке, наверное, тоже есть на что посмотреть. Но лучше родного угла в общий кают-компании нет ничего!

Я прихватил со стола вскипающий чайник, заботливо кем-то включенный, расправил плотную шторку, тщательно маскируясь от постоянного дневного света, посмотрел на спящего Сашку и стал заваривать крутым кипятком грибы в алюминиевой миске, на боку которой была выцарапана кривая звезда. В такие же кружки налил воды и быстро вернул наполовину опустошенный чайник на место. Никто и не заметил пропажу. Приближалось время завтрака. Сейчас малой проснётся и первым делом потребует есть. Накрыв миску битой фарфоровой тарелкой, я присел на край кровати и, вспомнив про мр-3 под подушкой, достал аппарат. «Голоса мертвых! Придумают ведь!» Мне было очень интересно, что записано на внутренней памяти и я надеялся быстро разобраться в меню — одна песня меня никак не устраивала. Вдруг там спектакль или книжка какая полезная. Ну, там, например, «столярные работы по красному дереву» или «точечная сварка при подводном погружении». Все, что связано с «погружениями», от нас неприлично далеко, но точечная сварка могла пригодиться.

Плеер включился после третьего раза. Признаться, я запаниковал, что музыки мне больше не видать, как и вожделенной длинноногой блондинки. Несказанно обрадовался включению, словно рюкзак грибов собрал раньше установленного времени. Методом тыка, первым делом отключил повтор песни, послушал шумы радио — оно и понятно, что ничего не поймал — радиостанций больше не было, залистал плейлист. Музыки то на целых пятьсот двенадцать гигов. Повезло. Книг не было. Включил первую попавшуюся, закивал головой, классно, родная русская попса. Видно, та, что была на повторении единственная выбивалась из альбома и являлась любимой.

— Папа, а что ты делаешь? — спросил Сашка, свешиваясь со второй полки. Я вздрогнул, вытащил из уха черный наушник. Стал сворачивать провода, решив проигнорировать вопрос: на ответы можно утро убить, а времени — нет. Дела никто не отменял.

— Проснулся? Есть хочешь?

— Спрашиваешь! Конечно хочу. — И мальчик, вскочив, стал поспешно раздеваться. Я покивал головой, как только за ночь не лопнул. Сашка убежал и вернулся не скоро, забыв при этом умыться. Балахон он больше не надевал. Резина так и лежала бесформенной грудой на полу. Брошенная и забытая старательным учеником.

— Что есть будем? — спросил он, присев рядом и болтая ногой.

— На выбор, либо кашу, — я поднял тарелку, показывая заваренные склизкие грибы, — либо полтаблетки. Тебе решать.

— А блинчики?

— Нет, ну я тебе, что ли, мама?! Я блинчики не умею печь. Кашу сварил и то хорошо.

— Тогда давай кашу. Она полезная.

Мы поменялись местами и Сашка, взяв ложку, увлеченно заскреб по алюминиевой миске. Внезапно его осенило:

— Папа! А баба Лиза тоже много каши ест?

Я закашлялся. Вытер выступившие слезы.

— Ты хоть при ней не называй ее так.

— А что будет? — наивно предположил Сашка, хлебая самую вкусную кашу. Она у меня всегда получалась. Поднаторел за долгие годы в приготовлении завтрака и стал настоящим спецом в своем деле. Еще чай из грибов умел заваривать. Сейчас удивлю.

— Катастрофа!!! — уверенно сказал я. Без капли сомнения. Женщина в ярости: лодка пополам трещит и ломается. Все знают. Лизку точно лучше не волновать и не расстраивать. Как с ней только Полуха живет. Ведь счастливая пара, годами никто не сомневается.

— Но ее от каши так разнесло?! — настаивал сынок. — Как думаешь?

— Может, и от каши. Почему это тебя беспокоит? — нахмурился я.

— Я просто подумал, как я буду в костюм влезать: таких размеров не существует. Я ведь тогда на лодке могу застрять навсегда. Что может быть хуже? Давай, я лучше таблетку съем.

Я задумался. Я кашу ем и я худой.

— Ешь кашу. Это ее точно не от каши разнесло.

— А от чего? — спросил Сашка, покорно принимаясь за кашу, вылавливая слизистую массу. — От чего тогда?

— Может, от сахара, — задумчиво сказал я. Сашка покивал головой, потом спросил:

— А что такое «сахара»?

— Вкусное.

— Как грибы?

— Лучше. Сладще.

— Лучше грибов?! — изумился Сашка. — И где «сахара» взять?

— Я не знаю. — Сахара действительно нигде не было. — Может в сгущенке?

— А, что такое «сгущенка»?

— Святые мичмана, — пробормотал я. Когда же закончатся вопросы? Клуб «Почемучек» какой-то. — Когда я был такой, как ты, мы еще застали сгущенку. Может, она и сейчас существует. Вот Лизка и объелась. — Признаться, были у меня такие опасения. Куда-то же припасы девались.

— А у кого спросить, где она есть? Деда Хомяк знает?

— Ни у кого, — категорично отрезал я. Хотя Хомяк, может, и знал. Сашка снова понимающе покивал, произнося:

— С тобой весело. Ты столько знаешь интересного.

В гальюне, пока я мыл тарелку из-под каши, Санек тщательно умывал лицо и причесывался, надеясь понравиться бабушке. Ему искренне было жаль недостающего зуба и лопоухие уши тоже не вставали на место, как он ни старался. Взяв, сбрую с оружием, ракетницу — последний шанс, чтобы назад не возвращаться, мы вышли из кают-компании и зашагали по жилому отсеку к бронированному люку. «Хоть бы никто не попался», — подумал я, косясь на двери купе. Я очень надеялся, что в такую рань, все небожители крепко спят. И я почти угадал: спали все, кроме одного — из последней каюты вышел Полуха, как обычно, с воспаленными красными глазами. Остолбенев, мы несколько секунд смотрели друг на друга. Босс опомнился первым:

— Вредный! — воскликнул коридорный. — Нашел свою бригаду?!

— Нет.

— Самый борзый?! Снова захотел в грибники перейти?! Так я могу устроить! Иди ищи, давай!

— Иду, иду.

— А ты почему не в школе?! — Полуха сердито смотрел на мальца. — Там ведь про мичманов сейчас самое интересное проходят! На какую букву изучаете?!

— А я с папой к бабушке иду. На «г» прошли.

Помощник младшего мичмана глотнул воздуха и так и остался стоять с открытым ртом. Его уши медленно стали покрываться румянцем. Мы медленно пошли, набирая скорость. Сашка несколько раз обернулся, глядя на застывшего коридорного, тихо поинтересовался:

— Он — монстр?

— Хуже. Он — босс.

— Но бабушку боится. Почему?

— Ты заметил? — я не удержался и хмыкнул. — Есть причины: математику очень плохо знал.

Сашка сник. Сбился с шага. Забоялся. Доверчиво взял меня за руку, от неожиданности я вздрогнул и посмотрел на него.

— Ничего, мне не страшно, — сказал он, крепко сжимая мою ладонь. И мы, преодолев люк, придерживаясь перил, стали спускаться по крутым ступеням. — Я думал, бабушка живет выше, а получается — ниже нас. Почему?

— Скоро узнаешь.