Лодка

Глава 1 Последнее лето

Рассвет в Медвежьем Логу наступал медленно, будто нехотя, словно сама природа сомневалась — стоит ли будить этот мир, едва дышащий после того, что случилось пять лет назад.

Егор сидел на бревне у крайней избы и смотрел, как свет пробивается сквозь тайгу.

Сначала небо над восточными сопками начало светлеть — едва заметно, акварельно-серо. Потом, сквозь плотную стену кедрача, проступили первые лучи — жидкие, холодные, совсем не такие, какими они были раньше. В детстве Егор помнил другое солнце — жаркое, щедрое, липкое. Сейчас оно светило, но не грело. Просто освещало.

Туман стелился по низинам густой, как парное молоко. Он выползал из распадков, цеплялся за кусты тальника, обволакивал почерневшие остовы деревьев, которые так и не ожили после пожаров пятилетней давности. Где-то далеко, за сотни километров отсюда, упала тогда тень, и лес горел неделями. Гарь въелась в землю навсегда — теперь даже через пять лет, даже в чистом, казалось бы, воздухе, чувствовался этот привкус: горьковатый, металлический, чужой. Егор глубоко вдохнул и поморщился. Привыкнуть нельзя. Можно только делать вид, что не замечаешь.

Он поднялся с бревна, хрустнул спиной — спал на лавке в избе у вдовы Агафьи, место дали временное, пока свою землянку не доделает, но лавка узкая, жесткая, каждое утро теперь чувствовал себя стариком. Двадцать пять лет всего, а спина ноет, как у деда Матвея. Внизу, под косогором, лежала деревня.

Медвежий Лог — два десятка изб, рубленых еще дедами, почерневших от времени и непогоды. Церковь без креста, которую приспособили под клуб и склад. Несколько амбаров. Баня у речки. Огороды, обнесенные жердями, — на них сейчас, в начале августа, зеленела ботва картошки и репы, но зелень была жидкая, хилая, земля родила плохо после всего. Теплицы из старых оконных рам, где бабы выращивали лук и укроп — главное лакомство долгой зимой. Двести человек.

Егор знал это число точно. Он даже пробовал запоминать имена — получалось плохо, но хотя бы лица различать научился. За пять лет можно выучить и не такое.

Из труб уже курился дым — бабы топили печи, ставили варить баланду на весь день. Запах сырой золы смешивался с туманом, с речной сыростью, с прелью опавшей хвои. Пахло бедностью. Пахло выживанием. Пахло жизнью, которая едва теплилась и, казалось, сама не знала, зачем продолжается.

Егор смотрел на деревню и чувствовал знакомую, привычную уже тяжесть в груди.

Не жалость. Нет. Злость.

Внизу, у колодца, уже началось движение.

Первой, как всегда, появилась баба Нюра — сухонькая, сгорбленная, в темном платке, из-под которого выбивались седые космы. Она тащила два ведра, переваливаясь с ноги на ногу, и что-то бормотала себе под нос — то ли молитву, то ли заговор. Баба Нюра была знахаркой, ведуньей, как ее называли — последняя, кто помнил травы и коренья, кто умел заговаривать кровь и принимать роды. Без нее в деревне давно бы перемерли, особенно дети, которых рождалось мало и которые умирали часто.

За ней, от амбара, вышел Захар — кладовщик, подслеповатый мужик лет шестидесяти, с вечно виноватым лицом. Он нес охапку дров, кряхтел и оступался. Егор знал, что Захар — ставленник старосты, Игната Степановича. Свой человек. Надежный. Тихий. Таких Егор не любил — они не мешали, но и не помогали. Просто были, занимали место, дышали воздух.

Из кузницы донесся лязг металла — Федор уже работал. Федор-кузнец, здоровый мужик с надсадным кашлем, который появился у него после первой же зимы — говорили, легкие отморозил, когда чинил движок на морозе. Федор был нужный человек, без него ни топора не наварить, ни подковы не согнуть. И дочь у него была — Лена.

При мысли о Лене Егор почувствовал что-то теплое, неуместное, и сразу же задавил это чувство. Не до того. Совсем не до того.

Он сплюнул и пошел вниз, к деревне. На площади перед бывшей церковью уже собирался народ.

Здесь, на утрамбованной земле, где по осени грязь месили до колена, а сейчас пыль стояла столбом, проходили все главные события деревенской жизни. Сходы, распределение работ, похороны, редкие праздники. Егор встал в стороне, прислонившись к забору, и принялся наблюдать.

Люди подходили не спеша, кто с ведрами, кто с инструментом. Мужики — в телогрейках, несмотря на август, в валенках или кирзачах, с лицами серыми от недоедания, но еще держались, еще не сдались. Бабы — в платках и фуфайках, с руками, похожими на корни деревьев: узловатые, темные, в трещинах. Дети — тощие, с глазами взрослыми и пустыми, бегали меж ног, гоняли обруч из старой бочки. Двести человек.

Двести жизней, каждая из которых — цепь потерь. У каждого за эти пять лет кто-то умер. У кого-то — от голода в первую зиму. У кого-то — от болезни, когда кончились лекарства. У кого-то — от пули мародеров, которые наведывались в первый год, пока мужики не организовали дозоры и не отбили охоту. У кого-то — просто от тоски, от невозможности жить дальше.

Егор помнил первые месяцы после того дня, когда пришла новость. Тогда еще работало радио, и они слушали, как один за другим замолкали города. Москва замолчала через три дня. Питер — через пять. Потом радио просто захрипело и умолкло навсегда.

Он оказался здесь случайно. Ехал на поезде в Иркутск, была какая-то командировка, дурацкая, неважная — сейчас он даже не помнил, зачем ехал. Поезд встал где-то в чистом поле, машинист вышел и не вернулся. Потом была паника, давка, крики. А потом — долгая дорога пешком, наугад, по шпалам, пока не наткнулся на эту деревню. Здесь его накормили, обогрели, оставили. Городских здесь не любили, но в первую зиму каждый работник был на счету. Он выжил.

И теперь смотрел на этих людей и чувствовал, что задыхается.

— Егор! Чего встал, как неродной? Иди помоги!

Окрик выдернул его из мыслей. К крыльцу церкви подходил Игнат Степанович — староста, главный человек в Медвежьем Логу.

Пятьдесят восемь лет, но выглядел он старше — морщины прорезали лицо глубоко, как овраги, борода седая, руки — коряги, спина согнута. Но глаза смотрели цепко, зорко, по-хозяйски. Таежный волк, старый лесничий, который знал этот край как свою ладонь. Егор отлепился от забора, подошел.

— Чего делать?

— Мостки у реки разобрало половодьем, — Игнат говорил отрывисто, не глядя на Егора, словно тот был не человеком, а инструментом. — Бревна новые надо подтащить. Бери веревки и дуй к сплаву. Там мужики подскажут.

— Я один?

— А много тебе надо? — Игнат наконец повернулся, посмотрел в упор. — Ты здоровый, молодой. Или отвык за пять лет руками работать? Егор сдержался, живнул.

— Сделаю.

— Вот и ладно, — Игнат уже смотрел мимо него, на толпу, которая собиралась у крыльца. — Сегодня сход. После обеда приходи. Скажем, кому куда идти.

Егор отошел, чувствуя спиной взгляд старосты. Тяжелый, оценивающий. Игнат не доверял городским, это все знали. Терпел, потому что рабочие руки нужны, но в душу не пускал. И Егора, кажется, недолюбливал особо — за глаза, за острый язык, за то, что слишком много думает. Не по чину.

Мостки были у самого берега, где река делала поворот и разбивалась на протоки.

Здесь, в низине, воздух был влажный, тяжелый, пахло тиной и рыбой. Река Ангара, широкая даже в этих верховьях, несла свои воды медленно, мощно, равнодушно. Вода в ней была черная — так всегда, от торфяников, но теперь, после всего, чернота эта казалась зловещей.

Мужиков у мостков оказалось трое: Семен, вечно угрюмый, с темными кругами под глазами; молодой парнишка Петька, тощий, веснушчатый, смотревший на Егора как на заморское чудо; и дед Матвей. Вот дед Матвей — это был персонаж.

Ему шёл седьмой десяток, но держался он прямо, двигался легко, а глаза смотрели так, что мурашки по коже. Старый охотник, таёжник, который мог пройти по следу зверя сутками, не евши, и выжить там, где молодые замерзали за ночь. Матвей знал тайгу как свой дом — и, кажется, любил её больше, чем людей.

— А, городской, — Матвей глянул на Егора без интереса. — Берись за тот конец.

Работа была простая, но тяжелая. Надо было бревна, которые прибило к берегу, вытаскивать наверх, очищать от коры и укладывать штабелями — сушиться. Потом из них новые мостки ладить. Егор взялся за топор, скинул телогрейку и принялся обтесывать сучья.

Солнце поднялось выше, туман рассеялся, но теплее не стало. Август здесь — уже почти осень, а через месяц пойдет снег. Надо успеть всё, что не успели за короткое лето, рядом пыхтел Петька.

— Егор, а Егор, — зашептал он, косясь на Матвея, который отошел к воде. — А правда, что в городе дома были до неба? Егор усмехнулся.

— До неба не до неба, а высокие. В Москве — вон, башни есть, выше облаков.

— Врёшь! — Петька округлил глаза.

— Зачем мне врать? Сам видел.

Петька замолчал, переваривая. Потом спросил тихо:

— А там сейчас... можно жить?

Егор перестал тесать, посмотрел на парня. Тот смотрел доверчиво, с надеждой. Молодой совсем, лет семнадцать, родился и вырос здесь, в глуши. Войну помнил смутно — был маленький. Он не знал другого мира, только этот — серый, голодный, холодный.

— Не знаю, Петь, — честно сказал Егор. — Радио молчит. Может, там и нет ничего.

— А может, есть? — Петька не хотел сдаваться. — Может, там уже всё построили заново?

— Может, и построили, — Егор пожал плечами. — Только нам от этого не легче.

Он вернулся к работе, а Петька всё смотрел на него, и в глазах у парня горел огонек, которого у других уже давно не было. Огонек веры. К обеду Егор так устал, что руки дрожали.

Он не привык к такой работе за последние годы — да и вообще не привык. До войны он учился в институте, сидел за компьютером, читал книжки. Физический труд был для него чем-то чужим, почти экзотикой. А теперь вот — бревна таскай, дрова руби, землю копай. И ничего, живой. Мужики ушли обедать, а Егор задержался у реки.

Он сидел на бревне, смотрел на черную воду и думал. Думал о том, что пять лет прошло, а ничего не меняется. Та же деревня, те же лица, те же разговоры. Игнат правит, как правил — осторожно, трусливо, ни шагу в сторону. Патроны экономит, людей бережет, в тайгу далеко не пускает. А чего бояться? Хуже уже не будет. Или будет?

Егор знал, что внутри у него сидит что-то, чего у других нет. Амбиции. Злость. Понимание, что так жить нельзя, что если ничего не менять, они все тут просто вымрут. Медленно, но верно. Сначала дети перестанут рождаться, потом старики вымрут, потом и молодые — от тоски, от безнадеги. Надо что-то делать. Но что?

Взять власть? Как? У Игната ружье, у Матвея авторитет, у мужиков привычка подчиняться старшим. А у него — язык и пара идей.

Он сплюнул в воду. Круги пошли по черной глади, медленно растаяли.

— Егор! — донеслось сверху. — Иди жрать, городской! Сход через час!

Он поднялся, накинул телогрейку и пошел в деревню. На площади уже собралось человек пятьдесят — мужики, бабы, старики.

Игнат стоял на крыльце, опираясь на палку, и ждал, пока народ утихнет. Рядом с ним — дед Матвей и Федор-кузнец, который кашлял в кулак и прятал глаза. Егор встал в задних рядах, скрестил руки на груди.

— Слушайте сюда! — Игнат стукнул палкой по ступеньке. — До зимы два месяца. Надо решить, куда силы бросить.

Он говорил про охоту, про дрова, про ремонт теплиц. Всё по делу, всё правильно. Ни одного лишнего слова.

Егор слушал и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Староста говорил про выживание. Про то, как не умереть. Про то, как продержаться еще одну зиму.

А Егор хотел услышать про другое. Про то, как жить. Как строить. Как делать так, чтобы зима была не наказанием, а просто временем года.

— ...и еще, — Игнат помедлил. — Есть предложение. Егор, выйди-ка. Егор вздрогнул. Вышел в центр.

— Говори, чего хотел. Про склад военный, — Игнат смотрел на него без улыбки. — Люди пусть послушают.

Егор понял. Игнат решил выставить его дураком при всех. Чтобы неповадно было. Но отступать поздно.

Он выпрямился, обвел взглядом толпу и заговорил.

— На востоке, в ста километрах отсюда, был военный склад горюче-смазочных материалов. Я карту видел — старая, еще советская, но место там отмечено. Если дойти, можно найти солярку. Может, технику. Если у нас будет топливо, мы сможем генератор запустить. Теплицы отапливать зимой. Трактор завести, если запчасти найдутся.

Он говорил гладко, уверенно, смотрел в глаза людям. Кто-то закивал, кто-то засомневался.

— А мародеры? — крикнули из толпы. — Там же могли быть!

— Могли, — кивнул Егор. — А могли и не быть. Надо рискнуть.

— Рискнуть, — подал голос дед Матвей. Он вышел вперед, встал напротив Егора. — Ты людей под пули подставить хочешь, городской? Тайга большая, чужих много. Если там кто осел — они нас по одному перещелкают.

— А если нет? — Егор не отводил взгляда. — Если там топливо? Мы тут с голоду пухнем, а под носом — ресурс. И вы хотите сидеть сложа руки?Матвей прищурился.

— Я хочу жить, парень. И люди хотят. А ты предлагаешь лезть в пекло за призраком.

— Это не призрак. Это карта.

— Карта двадцатилетней давности, — Матвей усмехнулся. — Там сейчас, может, одни трубы торчат. А люди — они живые. Их не воскресишь.Толпа загудела, Игнат поднял руку.

— Всё. Хватит. Егор, ты свое сказал. Люди не хотят рисковать. Склад — это авантюра. У нас своих забот хватает.

— А через пять лет? — Егор повысил голос. — Через десять? Мы так и будем сидеть и ждать смерти? Игнат посмотрел на него тяжело.

— Ты здесь никто, парень. Тебя приютили, накормили, дали жить. И теперь ты будешь учить нас, как выживать? Ты, который топор в руках держать не умел?

Кто-то засмеялся. Егор почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Я предлагаю дело, — сказал он тихо. — А вы...

— А мы решили, — отрезал Игнат. — Всё. Сход окончен. Расходитесь. Толпа начала редеть.

Егор стоял один в центре площади, чувствуя на себе взгляды — насмешливые, равнодушные, сочувствующие. К нему подошел Петька.

— Егор, ты не расстраивайся. Они старые, они всего боятся.

— Я не расстраиваюсь, Петь, — Егор сжал зубы. — Я злюсь.

Он смотрел на уходящего Игната, на сгорбленную спину старосты, и думал:

«Ты пожалеешь. Вы все пожалеете. Я вам дам будущее — даже если вы не просили. Даже если через мой труп».

Ветер донес запах гари — далекий, въевшийся в воздух навсегда.

Егор глубоко вдохнул и пошел прочь с площади.

Он ушел за околицу, туда, где кончались огороды и начинался лес.

Здесь, на взгорке, стояла старая ветряная мельница — нерабочая, с обломанными крыльями, похожая на израненную птицу. Когда-то, говорят, мололи здесь зерно, но это было еще до Егора, при прежних людях. Теперь мельница просто стояла, гнила, и никто не обращал на неё внимания. Егор любил это место.

Отсюда была видна вся деревня — как на ладони. Избы, огороды, церковь без креста, река за косогором. Можно было сидеть здесь и смотреть, как люди суетятся внизу, как живут своей мелкой, никчёмной жизнью, и думать.

Он сел на бревно у основания мельницы, достал кисет с махоркой — драгоценность, выменял у Кузьмы на старую книгу — и закурил.

Махорка была горькая, драла горло, но это было лучше, чем ничего. Егор затянулся, выпустил дым в серое небо и попытался успокоиться. Не получалось.

Кровь всё ещё стучала в висках, в ушах стоял голос Игната: «Ты здесь никто». И смех этих людей. И взгляды — равнодушные, как у скота, который смотрит на пастуха и не понимает, что без него пропадёт.

— Никто, — повторил Егор вслух. — Посмотрим.

Он докурил, затоптал окурок и просто сидел, смотрел вниз.

Солнце клонилось к закату. День догорал, хотя было всего часа четыре пополудни — осень чувствовалась во всём, даже в свете, который становился жидким, золотистым, неживым. Тени от изб вытянулись, поползли по земле, сливаясь в одну большую тень, которая медленно пожирала деревню.

Где-то залаяла собака. Ей ответила другая. Потом всё стихло. Егор думал.

Думал о том, что пять лет он терпел. Пять лет он делал, что говорят, работал, не высовывался, копил силы. И ради чего? Чтобы какой-то старый лесник, который всю жизнь только и делал, что по тайге бродил, называл его никем? Он вспомнил свою жизнь до.

Мать. Отец. Квартира в панельной девятиэтажке на окраине города. Институт, где он учился на программиста — смешно теперь вспоминать. Девушка, Катя, с которой они встречались два года и собирались пожениться. Друзья, с которыми пили пиво по вечерам и спорили о политике, о будущем, о том, как они изменят этот мир. Изменят. Егор горько усмехнулся.

Ничего они не изменили. Мир изменился сам — и не в лучшую сторону. Катя, наверное, умерла в первые дни — она жила в центре, а по центру ударили первым. Друзья... кто знает. Может, кто и выжил, но где они теперь? Попрятались по таким же дырам, боятся высунуть нос.

А он здесь. Сидит на гнилой мельнице и смотрит на деревню, где двести человек живут как кроты — роют норы и боятся света.

— Егор!

Голос снизу. Девчачий, звонкий.

Он посмотрел вниз. По тропинке от деревни поднималась Лена — дочь Фёдора-кузнеца. В руках у неё был узелок.

— Чего тебе? — крикнул Егор без особого приветствия.

— Батя послал. Сказал, ты не обедал.

Она подошла ближе, протянула узелок. Егор развернул — краюха хлеба, два варёных яйца, луковица.

— Спасибо, — сказал он, чувствуя неловкость. — Передай Фёдору, что...

— Сама догадалась, — перебила Лена. — Батя тут ни при чём.

Она села рядом на бревно, поправила платок. Егор покосился на неё.

Лене было года двадцать два, может, чуть меньше. Светлые волосы выбивались из-под платка, глаза серые, большие, с длинными ресницами. Лицо худое — кормили в деревне всех одинаково плохо, — но красивое той особой красотой, которая не зависит от еды. Спокойное, тёплое, родное.

Егор вдруг поймал себя на мысли, что ему приятно сидеть рядом с ней. Что от неё пахнет не гарью и дымом, а чем-то другим — то ли травами, то ли просто чистотой.

— Спасибо, — повторил он уже мягче. — Не надо было.

— Надо, — Лена смотрела на деревню внизу. — Слышала я про твоё выступление. Думаешь, зря сказал?

— Думаю, что зря сказал не то, что надо, — Егор откусил хлеба, прожевал. — Сказал правду, а они не хотят правду. Им бы в нору залезть и сидеть.

— Они боятся, — Лена пожала плечами. — Люди всегда боятся того, чего не знают.

— А ты не боишься?

Она повернулась к нему, посмотрела прямо в глаза.

— Боюсь. Только бояться можно по-разному. Можно залезть в нору и дрожать. А можно бояться, но идти. Ты какой? Егор задумался.

Вопрос был простой, но почему-то задел за живое. Он привык, что в деревне с ним говорят или как с работником («сделай то, принеси это»), или как с чужаком («городской, чего приехал»). А Лена спросила так, будто ей правда важно.

— Я иду, — сказал он наконец. — Только не знаю пока куда. Они сидели молча.

Солнце садилось за тайгу, и небо на западе налилось багровым — так бывает перед долгой непогодой. Красный свет ложился на землю, на деревню, на лица, делая всё нереальным, почти декорацией.

— Красиво, — тихо сказала Лена. — Каждый раз смотрю и не могу насмотреться.

— На что?

— На закат. На лес. На всё. Иногда думаю: может, это и есть счастье — просто сидеть и смотреть. Егор хмыкнул.

— Счастье — это когда есть что есть завтра. И когда не боишься, что зимой замёрзнешь. А это — просто картинка.

— Ты злой, — Лена посмотрела на него с укором. — Внутри злой.

— Правдивый. Это здесь не любят.-

Она встала, отряхнула юбку.

— Мне пора. Батя заругает, если поздно приду. А ты... ты не злись на людей. Они не со зла. Они просто устали.

— Устали, — повторил Егор. — Все устали. Только от этого легче не становится.

Лена уже пошла вниз по тропинке, но на полпути обернулась.

— Приходи вечером к кузнице. Батя будет движок старый разбирать, ему помощь нужна. Ты же в технике разбираешься?

— Разбираюсь, — кивнул Егор.

— Вот и приходи. А то всё один да один.-

И она скрылась за поворотом.

Егор проводил её взглядом, потом посмотрел на закат. Багровый свет уже догорал, сменяясь сумерками. Где-то в лесу ухнула сова.

Он доел хлеб, спрятал яйца в карман — пригодятся — и пошёл вниз.

Вечером у кузницы было людно.

Фёдор разложил во дворе старый дизельный движок — ещё довоенный, от какой-то техники, который уже год пытались починить и никак не могли. Вокруг стояли мужики, курили, перебрасывались редкими фразами. Кто-то держал фонарь — керосинку, свет от неё был жёлтый, маслянистый, едва освещал лица. Егор подошёл, поздоровался.

Фёдор кивнул — он кашлял, утирал рот рукавом, и лицо у него было серое, нездоровое.

— Помоги, — сказал он сипло. — Головку снять надо, а одному несподручно. Егор взялся за ключ. Работа пошла.

Он копался в моторе, а сам краем глаза наблюдал за мужиками.

Кузьма стоял в стороне, опираясь на забор. Бывший зэк, в деревне его не любили, но боялись — и уважали за руки, которые всё могли починить. Кузьма смотрел на Егора с лёгким интересом, будто ждал, что тот ошибётся.

Семен сидел на чурбаке, пил воду из кружки и зыркал по сторонам исподлобья. Угрюмый, злой на весь мир. Жена у него умерла родами год назад, ребёнок выжил, но парня это сломало — теперь он ходил тенью, ни с кем не разговаривал, работал молча.

Ещё были мужики помельче — Захар-кладовщик, двое молодых, которых Егор знал только в лицо.

— Слышали про твою идею, — негромко сказал Кузьма, подходя ближе. — Про склад военный. Думаешь, есть там что?

— Думаю, есть, — Егор не отрывался от работы. — Карту я видел. Место глухое, мародёры туда вряд ли сунулись. Если повезёт — солярка, может, запчасти.

— А если не повезёт?

— Тогда хоть узнаем, что там.- Кузьма усмехнулся.

— Рисковый ты парень, Егор. У нас такие долго не живут.

— А я и не собираюсь долго жить, — Егор поднял голову, посмотрел в глаза Кузьме. — Я собираюсь жить хорошо. Пока жив.- Кузьма хмыкнул, но ничего не сказал.

Фёдор закашлялся, отошёл в сторону. Лена вышла из кузницы, подала ему воды, посмотрела на Егора — тот кивнул ей коротко.

— Слушай, — негромко заговорил Семен, подходя ближе. Он говорил тихо, чтоб другие не слышали. — Ты про склад серьёзно? Или так, поговорить?

— Серьёзно.

— А чего хочешь? Ну, найдёте вы эту солярку. Принесёте в деревню. И что? Опять Игнат будет рулить? Опять пайки раздавать?- Егор отложил ключ, вытер руки ветошью.

— А ты чего хочешь? -

Семен оглянулся, понизил голос:

— Чтобы по справедливости. Чтобы те, кто работает, получали больше. А то Игнат своим всё тащит, а мы — последние.

— У тебя личное к Игнату?

— У меня? — Семен криво усмехнулся. — У меня к нему счёт. Он два года назад на охоте мужиков побоялся дальше вести. А мой отец с ним пошёл. И не вернулся. Игнат сказал — волки. А я знаю: он просто бросил его. Струсил. Егор слушал внимательно. Вот оно. То, что ему нужно.

Не просто недовольство — личная обида. Кровная. Такая не заживает.

— Понял, — кивнул он. — Поговорим ещё.

Семен отступил, смешался с толпой.

Кузьма подошёл опять, прикурил от керосинки.

— Вербуешь кадры? — спросил он вполголоса.

— Не понимаю, о чём ты.

— Понимаешь, — Кузьма выпустил дым. — Я таких, как ты, на зоне насмотрелся. Умные, злые, хотят власти. И всегда находят тех, кто за ними пойдёт. Только ты вот что помни: за власть платить надо. И не всегда деньгами. Егор посмотрел на него.

— А ты чего хочешь?

— Я? — Кузьма пожал плечами. — Мне ничего не надо. Мне и тут хорошо. Но если ты решишь... шевелиться... я посмотрю. Может, и пригожусь. Он отошёл, растворился в темноте. Егор вернулся к движку.

Поздно вечером, когда мужики разошлись и Фёдор ушёл в избу откашливаться, Егор остался у кузницы один.

Лена вышла, села рядом на скамью.

— Устал?

— Нормально.

— Ты с Семёном говорил... — она помялась. — Он плохой. Злой. Ты с ним осторожней.

— Он просто обиженный, — Егор пожал плечами. — Таких можно понять.

— Можно, — Лена смотрела в темноту. — Только обида — это как ржавчина. Сначала маленькое пятнышко, а потом весь человек сгнивает. Егор повернулся к ней.

— Ты чего меня всё время учишь? Я взрослый мужик.

— А ты чего притворяешься, что не понимаешь? — она посмотрела прямо. — Я же вижу, что ты затеваешь. Игната убрать хочешь. Власть взять. Егор замер.

— С чего ты взяла?

— С того, что не дура, — Лена вздохнула. — Ты умный, ты говоришь красиво, ты умеешь людей заводить. И ты злой. На весь мир злой. Это опасная смесь, Егор. Он молчал.

— Я не буду тебе мешать, — тихо сказала Лена. — И помогать не буду. Но одно скажу: люди — не щепки. Если лодку раскачаешь, все утонут. И ты первый. Она встала, пошла к дому.

— Лена, — окликнул он.- Она обернулась.

— Спасибо за хлеб.

Она кивнула и скрылась за дверью.

Егор остался один.

Ночь стояла тихая, прозрачная, звёздная. Небо над тайгой было чистым — в городе таких звёзд не бывает, там всегда засветка. Здесь звёзды висели крупные, холодные, бесконечные. Егор смотрел на них и думал.

Лена права — он злой. Он злой на этот мир, который отнял у него всё. На людей, которые смирились и не хотят бороться. На себя — за то, что ничего не может изменить. Пока не может, Но изменит.

Он встал, закинул ключи на плечо и пошёл к себе, в избу Агафьи. На пороге его ждала вдова.

— Егор, — позвала она шёпотом. — Ты это... зайди, чай поставлю. Поговорить надо.

— О чём?

— Заходи, говорю.

В избе было тепло, пахло пирогами — Агафья пекла редко, но умела. На столе горела лучина, мерцала, отбрасывала тени.

— Садись, — она указала на лавку. Сама села напротив, сложила руки на коленях. — Слышала я про тебя сегодня. Про Игната. Про склад.

— И что?

— А то, — Агафья вздохнула. — Ты парень умный, я сразу поняла. Не то что наши лоси. Думаешь, я не вижу, как Игнат хозяйничает? Мой покойный, царствие ему небесное, с ним на охоту ходил. И не вернулся. А Игнат жив. И ничего, правит.

— Семён говорил про это.

— Семён — мальчишка, его отец был. А я — вдова. Мне вдовьим сердцем чуется: не просто так мой погиб. Игнат тогда струсил, людей под пули подставил, а сам ушёл. А мой... — она сглотнула. — Кровь на нём, на старосте. Кровь.

Егор слушал, не перебивал.

— Ты хочешь его убрать? — прямо спросила Агафья. — Говори как есть.

— Хочу, — тихо ответил Егор. — Только не один. Силы нужны. Люди.

— Люди будут, — Агафья кивнула. — Я поговорю с бабами. Многие мужиков потеряли. Многие на Игната зуб имеют. Ты только... не подведи.

— Не подведу.-

Агафья посмотрела на него долгим взглядом.

— Знаешь, чем ты от наших отличаешься? Наши умеют ждать. Терпеть. А ты нет. Ты сразу хочешь. Это и сила, и слабость. Смотри не обожгись.

— Обожгусь — остыну, — усмехнулся Егор.

— Шутки шутишь, — Агафья покачала головой. — Ладно, иди спи. Завтра новый день. Егор лёг на лавку, укрылся тулупом.

В избе было темно, пахло хлебом и травами. Где-то за стеной скреблась мышь. Он закрыл глаза, но сон не шёл.

Перед глазами стояли лица: Игнат с его тяжёлым взглядом, Семён с его обидой, Кузьма с его усмешкой, Лена с её предупреждением. И Агафья — с её тихой, холодной ненавистью.

Они все — инструменты. Рычаги. Детали одного большого механизма, который он запустит.

Он будет играть на их страхах, на их обидах, на их надеждах. Он даст им то, чего они хотят — справедливость, месть, порядок. А они дадут ему власть, и тогда он построит этот мир заново. Пусть даже по трупам.

Утром Егор проснулся от стука в дверь.

— Вставай, — голос Агафьи. — Игнат собирает совет. Тебя зовут. Егор сел, потёр лицо.

За окном светало. Серый, холодный свет пробивался сквозь мутное стекло. Он оделся, вышел на крыльцо.

Деревня просыпалась. Из труб шёл дым, где-то мычала корова — последняя, кажется, во всей округе. Петька бежал к колодцу с вёдрами, увидел Егора, помахал рукой.

— Егор! Ты слышал? Совет сегодня! Может, про склад опять решать будут!

— Может, — кивнул Егор. Он пошёл к площади.Внутри было спокойно. Холодно. Пусто.

Он знал, что сегодня ничего не решится. Игнат не уступит, старики не поддержат. Но это неважно. Важно, что семя брошено. Что недовольство зреет. Что уже есть люди, которые на его стороне. Война только начинается. Он вышел на площадь и встал в тени, ожидая, когда соберутся люди.

Небо над тайгой было серым, тяжёлым, низким. Пахло дымом и гарью — тем самым, въевшимся в воздух навсегда. Егор глубоко вдохнул.

Лодка стояла тихо. Но он уже знал, как её раскачать.

Глава 2 Совет старейшин

Совет назначили на полдень, но Егор пришёл раньше.

Он вообще любил приходить раньше — с тех пор как понял, что опоздания здесь считаются не просто невежливостью, а неуважением. В деревне время текло иначе, чем в городе. Здесь никто никуда не спешил, но если назначали — приходили загодя, садились на завалинку, курили, перебрасывались редкими словами и ждали.

Егор сел на бревно у крыльца избы Игната, достал кисет.

Машинально свернул цигарку, прикурил от спички — экономно, одну на три затяжки, спички здесь были дороже золота. Затянулся, глядя на то, как собирается народ.

К избе старосты подходили не спеша. Дед Матвей — первым, как всегда. Старый охотник нёс под мышкой какую-то карту, свёрнутую в трубку, и даже не взглянул на Егора. Прошёл мимо, скрипнул дверью, скрылся в избе.

За ним — Фёдор-кузнец, кашлял в кулак, нёс какую-то железку, то ли для разговора, то ли просто с собой. Увидел Егора, кивнул коротко, но без улыбки.

Потом баба Нюра — знахарка, сгорбленная, в тёмном платке, с глазами, которые смотрели будто сквозь человека. Она задержалась у крыльца, посмотрела на Егора долгим взглядом, покачала головой и тоже ушла внутрь.

Егор докурил, бросил окурок в траву, придавил каблуком.

Странное дело: он не волновался. Вчера, когда выступал перед толпой, внутри колотилось, голос срывался. А сегодня — пустота. Холодная, спокойная, как вода в Ангаре по осени.

Он знал, что сейчас будет. Игнат вызовет, будет давить авторитетом, старики поддакивать. А он будет слушать и ждать своего часа.

— Егор!

Голос сзади. Петька — запыхавшийся, красный, в руках какая-то холстина.

— Ты чего тут? — Егор нахмурился. — Тебя кто звал?

— Никто. Я так. — Петька оглянулся, понизил голос. — Я слышал, сегодня про склад решать будут. Думаешь, согласятся?

— Нет.

— А чего тогда?

— А ты иди отсюда, — Егор сказал негромко, но твёрдо. — Нечего тебе тут светиться. Иди к реке, работай.

Петька обиженно насупился, но спорить не посмел. Сунул холстину Егору в руки:

— Тебе баба Нюра велела передать. Травы какие-то. Сказала, пригодятся.

И убежал.

Егор развернул холстину. Внутри — пучки сушёной травы, пахнет полынью и ещё чем-то горьким. Он хмыкнул: знахарка решила подстраховаться? Или просто так, на всякий случай?

Сунул траву в карман, поднялся на крыльцо.

Дверь скрипнула.

Внутри у Игната было темно, накурено, пахло кислой капустой и махоркой.

Горела лучина — несколько щепок, воткнутых в светец, чадили, давали жидкий, дрожащий свет. За столом сидели: Игнат во главе, дед Матвей справа от него, Фёдор слева, баба Нюра на лавке у стены. Больше никого.

Егор остановился на пороге.

— Садись, — Игнат кивнул на табурет в углу, подальше от стола. — Место найдётся.

Унижение было тонким, но очевидным. Не за стол, не как равный — в угол, как провинившегося мальчишку. Егор сел.

— Ну что, — Игнат обвёл взглядом присутствующих. — Собирались мы, собирались, а дело стояло. Теперь вот новый вопрос появился. — Он посмотрел на Егора. — Ты вчера при всех слова говорил. Людей баламутил. Теперь давай, повтори при старших. Егор выдержал паузу. Встал.

Подошёл к столу — не спрашивая разрешения, просто подошёл и встал напротив Игната.

— Я предлагал идти на восток. Там, в ста километрах, по карте — военный склад ГСМ. Если там сохранилось топливо — мы сможем запустить генератор. Отапливать теплицы зимой. Завести технику. У нас будет свет. Тепло. Возможность не просто выживать, а жить.

Он говорил спокойно, без вчерашнего надрыва. Просто излагал факты.

Дед Матвей слушал, поглаживая бороду. Глаза у него были холодные, немигающие — как у старого волка, который оценивает опасность.

— Карта, говоришь? — переспросил он. — Откуда карта?

— У Петьки нашёл. Его отец охотником был, у него старые карты остались. Топографические, ещё советские.

— Покажи.

Егор достал из-за пазухи свёрток, развернул на столе. Карта была старая, выцветшая, местами потрёпанная, но линии читались. Реки, сопки, редкие населённые пункты. И в одном месте — красный крестик, обведённый карандашом.

Матвей склонился, водил пальцем по бумаге, шевелил губами.

— Место глухое, — сказал он наконец. — От железной дороги далеко, от трассы тоже. При Советах там действительно могли склад сделать. Только... Он поднял глаза на Егора.

— ...этой карте лет тридцать. Что там сейчас — одному богу известно.

— А если там есть? — Егор не отступал. — Если есть солярка? Мы тут коченеем каждую зиму, дрова жжём, а под боком — ресурс.

— Под боком — это сто вёрст по тайге, — встрял Фёдор. Голос у него был сиплый, простуженный. — Туда идти — неделя, если повезёт. А если нет? Если мародёры? Если зверьё?

— Если бояться — можно вообще из избы не выходить, — Егор посмотрел на кузнеца. — Ты мужик здоровый, а боишься как баба. Фёдор побагровел, закашлялся.

— Ты полегче, городской!

— Хватит, — Игнат стукнул ладонью по столу. — Не для того собрались, чтобы лаяться. Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Егор, я тебя понимаю. Ты молодой, тебе охота подвигов. Но ты не знаешь тайгу. Ты не знаешь, что там зимой бывает. Ты не знаешь, что люди там с голодухи на всё готовы. А я знаю. Я тридцать лет по этим местам ходил.

— И что? — Егор не отводил взгляда. — Тридцать лет ходил, а всё там же. В той же избе. С теми же дровами. Игнат посмотрел на него тяжело.

— Ты мне дерзить не смей. Я тебя сюда звал не для того.

— А для чего? — Егор повысил голос. — Чтобы унизить при всех? Сказать, что я никто? Так я это уже слышал. Я вам дело предлагаю, а вы...

— А мы решаем, — перебил его дед Матвей. Он говорил тихо, но в тишине избы каждое слово звучало как выстрел. — Ты пришёл к нам пять лет назад. Голодный, грязный, чуть живой. Мы тебя приняли, накормили, научили выживать. И теперь ты будешь нас учить? Егор сжал челюсти.

— Я не учу. Я предлагаю.

— А мы не хотим, — отрезал Матвей. — Мы хотим жить тихо. Чтобы дети не мёрзли, чтобы бабы не плакали. А ты хочешь рисковать. Только рисковать будешь не собой — нами.

— Если не рисковать сейчас — через пять лет тут вообще никого не останется, — Егор обвёл рукой избу. — Посмотрите на себя. Фёдор кашляет, скоро лёгкие выплюнет. Дети дохнут от простуды. Бабы рожать перестали — нечем кормить. Это выживание? Это медленная смерть.

Баба Нюра, до сих пор молчавшая, подняла голову.

— А ты знаешь, парень, что за эти пять лет умерло? — спросила она тихо. — Сорок три человека. Двадцать мужиков, пятнадцать баб, восемь детей. В первую зиму — двадцать. От голода, от болезней, от холода. Мы их хоронили в мёрзлой земле, долбили кирками, потому что лопаты не брали. Ты это видел? Егор молчал.

— Ты тогда еле живой был, — продолжала баба Нюра. — Тебя выходили. А теперь ты приходишь и говоришь: пойдёмте рисковать. А если ещё двадцать умрёт? Ты их хоронить будешь? Ты их матерям в глаза смотреть будешь?

Она смотрела на него в упор, и в глазах у неё была не злость — усталость. Бесконечная, вселенская усталость человека, который слишком много видел смерти.

— Я не хочу, чтобы умирали, — сказал Егор. — Я хочу, чтобы жили.

— А мы хотим, чтобы те, кто жив, остались живы, — ответила баба Нюра. — Не надо нам твоих подвигов. Нам бы зиму пережить.

Она отвернулась, уставилась в стену.

В избе повисла тишина. Слышно было, как трещит лучина, как за стеной скребётся мышь, как Фёдор сдерживает кашель. Игнат вздохнул.

— Вопрос ясен. Матвей, твоё слово?

Дед Матвей помолчал, погладил бороду.

— Я против, — сказал он коротко. — Риск велик, выгода сомнительна. Нечего людей гробить.

— Фёдор?

Кузнец поднял глаза, посмотрел на Егора, на Игната, снова на Егора.

— Я... — он закашлялся, откашлялся в кулак. — Я не знаю. С одной стороны, Егор прав — топливо бы не помешало. С другой... Матвей дело говорит. Тайга — она ошибок не прощает.

— Так ты за или против? — нахмурился Игнат.

— Я... воздержусь, — Фёдор опустил глаза. — Не могу я сейчас решать.

Игнат поморщился, но спорить не стал.

— Баба Нюра?

— Против, — сказала знахарка, не оборачиваясь. — Не для того я детей принимала, чтобы они под пулями гибли. Игнат развёл руками.

— Трое против, один воздержался. Решено. Никакого похода на склад. Егор, твоё предложение отклонено.

Он смотрел на Егора с плохо скрываемым торжеством.

— Можешь идти. Работы много.-

Егор стоял, не двигаясь.

Он смотрел на них — на Игната с его самодовольством, на Матвея с его каменным спокойствием, на бабу Нюру с её усталостью, на Фёдора с его слабостью. Четыре человека. Четыре старика, которые решают судьбу двухсот.

И ни один не видит дальше своего носа.

— Я пойду, — сказал он тихо. — Но вы запомните этот день.- Игнат усмехнулся.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.-

Егор развернулся и вышел, хлопнув дверью.

На крыльце он остановился, глубоко вдохнул.

Воздух был свежий, пахло хвоей и рекой. Солнце стояло высоко, но не грело — просто висело в небе бледным пятном. Егор сплюнул с крыльца, достал кисет.

Руки дрожали — от злости, от бессилия, от того, что приходилось сдерживаться, когда хотелось крушить.

— Ну что, прокатили? — голос сбоку. Он обернулся.

У забора стоял Кузьма — прислонился к жердям, курил цигарку, смотрел с ленивым интересом.

— Подслушивал?

— Зачем подслушивать? — Кузьма пожал плечами. — Я и так знал, чем кончится. Игнат не уступит, Матвей не даст. Это же старики, Егор. Они за свои места зубами держатся.

— А ты бы на их месте что делал?

— Я? — Кузьма усмехнулся. — Я бы тебя послушал. Потому что умные люди всегда слушают тех, кто хочет что-то менять. Но я не старик. И у меня власти нет. Он отлепился от забора, подошёл ближе.

— Ты не злись. Злость — плохой советчик. Ты думай. У тебя голова есть, язык есть. Найди тех, кто с тобой. Их не так мало, как кажется.

— Кто, например?

— Например, Семён. У него зуб на Игната — кровный. Например, молодёжь — Петька и такие же, им скучно, им подвигов хочется. Например, бабы, у которых мужики погибли. Агафья, вон, уже на твоей стороне? Егор промолчал, но Кузьма понял.

— Вот видишь. Потихоньку, полегоньку. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через месяц. Главное — не спешить.

— А ты? — спросил Егор прямо. — Ты со мной?

Кузьма посмотрел на него долгим взглядом.

— Я с тобой, — сказал он наконец. — Но ты это... запомни. Я не из идейных. Я из тех, кто смотрит, куда ветер дует. Если ветер переменится — я перейду. Так что не обижайся.

— Честно, — кивнул Егор.

— Честно — оно всегда лучше, — Кузьма хлопнул его по плечу. — Ладно, бывай. Мне в кузницу надо, Фёдор просил помочь.

Он ушёл, насвистывая какую-то блатную песню. Егор остался один.

Он постоял ещё немного, глядя на деревню. Люди суетились внизу — кто-то нёс дрова, кто-то тащил ведро с водой, кто-то просто сидел на завалинке и смотрел в небо. Обычная жизнь. Обычный день.

Они не знали, что в этом дне родилось что-то новое. Что семя, брошенное вчера, дало первый росток.

Егор сплюнул ещё раз и пошёл к реке — работать. У мостков было людно.

Мужики таскали брёвна, Петька суетился с топором, Семён молча тесал горбыль. Егор взялся за дело, не говоря ни слова.

Он работал механически — мышцы делали своё дело, а голова работала отдельно. Думал.

Игнат. Матвей. Баба Нюра. Фёдор. Четверо, которые держат власть. Но Матвей стар, баба Нюра стара, Фёдор болен. Игнат один. А против него — обиженные, молодые, злые.

Только их надо собрать. Организовать. Дать им цель. И не спешить.

Кузьма прав: спешить нельзя. Сейчас любое резкое движение — и его просто пристрелят, скажут, что на охоте погиб. Никто и не вспомнит.

Надо ждать. Присматриваться. Искать союзников.

— Егор, — Петька подскочил сбоку, глаза горят. — Ну как там? На совете? Что решили?

— Ничего, — буркнул Егор, не оборачиваясь. — Отказали.

— Как отказали? — Петька вытаращил глаза. — Почему?

— Потому что старики. Боятся.

Петька помолчал, переваривая. Потом спросил тихо:

— А ты что теперь?

— Ничего. Работать.

— А склад? А топливо?

— Склад никуда не денется, — Егор обернулся, посмотрел на парня в упор. — Ты молчи пока. Никому ни слова. Понял? Петька кивнул.

— Иди, работай.

Петька убежал. Егор вернулся к бревну.

Мимо прошёл Семён — молча, только взглянул коротко. Егор поймал этот взгляд и понял: парень ждёт. Семён не из тех, кто будет ждать долго — у него обида жжёт изнутри. Семёну надо дать выход. Направить.

Но не сейчас. Потом.

К вечеру у мостков осталось всего несколько человек. Егор работал, не поднимая головы, пока не услышал шаги за спиной.

— Егор.

Голос женский, знакомый.

Он обернулся. Лена.

Она стояла на тропинке, в руках — узелок. Лицо серьёзное, глаза смотрят тревожно.

— Слышала про совет, — сказала она тихо. — Ты как?

— Нормально.

— Не похоже.

Егор отложил топор, вытер пот со лба.

— А как должно быть похоже? Радоваться, что меня идиотом выставили?

— Тебя не выставили, — Лена подошла ближе. — Ты своё сказал. Это главное.

— Главное — результат, — отрезал Егор. — А результата нет.

Лена помолчала, потом протянула узелок.

— Держи. Батя велел передать. Сказал, ты сегодня не обедал.

Егор взял узелок, развернул. Хлеб, сало, луковица. Царский паёк.

— Спасибо.

— Не мне спасибо, — Лена вздохнула. — Ты на батю не серчай. Он не против тебя, он просто... боится. Болезнь у него, сам знаешь. Если он голос подаст — Игнат его с работы снимет. А кормиться чем?

— Понимаю.

— Правда понимаешь?

— Правда, — Егор посмотрел на неё. — Я всё понимаю. Понимаю, почему Фёдор молчит. Понимаю, почему Матвей держится за своё. Понимаю, почему бабы боятся. Я только одного не понимаю: как можно жить и не хотеть ничего менять?

Лена опустила глаза.

— Может, они не верят, что можно изменить.

— А ты веришь?

Она подняла глаза.

— Я верю, что можно. Только боюсь, что цену придётся заплатить слишком высокую.

— Любая цена ниже, чем сидеть и ждать смерти, — жёстко сказал Егор.

— Ты так думаешь?

— Я знаю.

Лена долго смотрела на него. В сумерках её лицо казалось бледным, глаза большими и тёмными.

— Ты опасный человек, Егор, — сказала она тихо. — Не потому что злой. А потому что уверенный. Уверенные люди всегда опасны — они готовы идти до конца, даже если этот конец — пропасть.

— А ты бы пошла?

— Я? — она покачала головой. — Я не знаю. Я слабая. Я боюсь.

— Ты не слабая, — Егор шагнул ближе. — Ты просто не знаешь своей силы.

Они стояли друг напротив друга. Между ними было всего полшага. Егор чувствовал запах её волос — травы и дым, чистый и горький одновременно.

— Егор... — начала она.

— Егор!

Голос сзади, грубый, нетерпеливый. Агафья.

— Ты где шастаешь? Ужин стынет. Иди в избу, кому говорю!

Лена отшатнулась, поправила платок.

— Иди, — сказала она быстро. — Я тоже пойду. Батя заругает.

И она пошла вверх по тропинке, не оглядываясь.

Егор смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

— Егор! — Агафья не унималась.

— Иду, — крикнул он и пошёл к избе.

В животе урчало — он правда не ел с утра. Сало и хлеб пригодятся завтра, а сегодня поест того, что Агафья наварила. Но в голове была не еда. Лена.

Странная девушка. Не такая, как другие. Не лезет с разговорами, не осуждает, но и не одобряет. Просто смотрит. Ждёт. Чего?

Он не знал. Но чувствовал, что её взгляд — это важно. Что-то в ней было такое, от чего хотелось быть лучше. Или хотя бы не хуже, чем он есть. Егор усмехнулся своим мыслям.

Романтика. Размечтался. В деревне, где люди мрут от голода и холода, думать о девушках — последнее дело. Или первое?

Он отогнал мысли и вошёл в избу.

Агафья хлопотала у печи. В избе пахло щами и пирогами — неожиданно, почти празднично.

— Садись, — кивнула она на стол. — Ешь.

Егор сел, взял ложку. Хлебал молча, чувствуя, как тепло растекается по телу.

Агафья села напротив, смотрела, как он ест.

— Ну что, — спросила она негромко. — Прокатили тебя старики?

— Прокатили.

— И что думаешь?

— Думаю, что они не вечны, — Егор поднял глаза. — Игнат не вечен. Матвей не вечен. А я вечен. Пока жив. Агафья усмехнулась.

— Горячий ты, Егор. Это хорошо. Но горячие часто обжигаются.

— А вы? — спросил он прямо. — Вы со мной?

Агафья помолчала, потом встала, подошла к окну.

— Я, Егор, баба простая. Мужика схоронила, детей схоронила, одна осталась. Мне терять нечего. Если ты дашь мне возможность на старости лет увидеть, что тот, кто мужа моего угробил, ответил — я за тебя пойду. Хоть в огонь, хоть в воду.

— А если не ответит? Если всё зря?

— Всё зря не бывает, — Агафья обернулась. — Если ты хоть попробуешь — уже не зря. А сидеть и ждать — вот это зря. Егор доел, отодвинул миску.

— Значит, договорились?

— Договорились, — кивнула Агафья. — Только ты помни: я баба тихая, при людях за тебя слово не скажу. Но шепнуть кому надо — шепну. Подсказать — подскажу. А дальше ты сам.

— Спасибо.

— Не за что. Ложись спать, завтра рано вставать. Егор лёг на лавку, укрылся тулупом.

В темноте, под потолком, мигала лучина. Где-то за стеной плакал ребёнок — соседский, кажется. Потом стих. Егор закрыл глаза.

Перед глазами стояло лицо Лены. Потом — Игната с его самодовольной усмешкой. Потом — карта с красным крестиком. Сто километров. Склад. Топливо.

Он пойдёт туда. Не сегодня, так завтра. Не с благословения, так без него. А эти... эти останутся. Им же хуже.

Он заснул, и во сне ему снилась тайга — бескрайняя, зелёная, живая. И он шёл по ней один, и никто не указывал ему дорогу. Утром Егор проснулся затемно.

В избе было холодно — печь прогорела за ночь, и воздух стоял сырой, промозглый. Тулуп не спасал. Егор полежал немного, глядя в потолок, потом встал, натянул валенки и вышел на крыльцо.

Рассвет только занимался. Небо на востоке светлело медленно, неохотно, будто тоже не хотело просыпаться. Туман стоял над рекой плотной стеной, и деревня утопала в нём, как в молоке.

Егор достал кисет, свернул цигарку. Руки немного дрожали — от холода, от недосыпа, от того, что в голове уже крутились мысли. Надо было решать, что делать дальше.

Совет отказал. Формально — всё, вопрос закрыт. Но Егор знал: формально — это для тех, кто согласен играть по правилам. А он не согласен. Он затянулся, выпустил дым в туман. Вариантов было немного.

Первый — смириться и ждать. Работать, копить силы, искать союзников. Рано или поздно Игнат умрёт или ослабнет. Но сколько ждать? Год? Два? Пять? За это время деревня может просто вымереть.

Второй — идти напролом. Собрать тех, кто готов рискнуть, и уйти к складу без разрешения. Но тогда они станут изгоями. Если вернутся с топливом — их, может, и простят. Если не вернутся — никто и не вспомнит.

Третий — убрать Игната. Не сейчас, но подготовить. Создать ситуацию, при которой его власть рухнет сама. Егор докурил, затоптал окурок.

Третий вариант был самым правильным. И самым опасным.

Он вернулся в избу, оделся потеплее и пошёл в деревню.

На площади уже собирался народ.

Сегодня был обычный день — без сходов, без советов. Мужики расходились по работам: кто на охоту, кто на заготовку дров, кто в теплицы. Бабы тащили вёдра к колодцу, дети бегали меж ног.

Егор остановился у колодца, набрал воды, напился. Вода была холодная, с металлическим привкусом — Ангара, что с неё взять.

— Егор, — тихий голос сбоку.

Он обернулся. Рядом стоял Семён — угрюмый, с тёмными кругами под глазами, в телогрейке, подпоясанной верёвкой.

— Чего?

— Поговорить надо.

— Говори.

— Не здесь, — Семён оглянулся. — За околицей, у мельницы. Через час.

И ушёл, не дожидаясь ответа. Егор проводил его взглядом.

Интересно. Семён сам пришёл. Значит, обида жжёт сильнее, чем казалось.

Егор допил воду, поставил ведро и пошёл к мосткам — делать вид, что работает.

Через час он поднимался к мельнице.

Солнце поднялось выше, туман рассеялся, но тепло не принёс. Август здесь был обманчив — днём могло припекать, но стоило солнцу скрыться за облаком, и сразу становилось зябко.

Семён уже сидел на бревне, курил. Увидел Егора, кивнул на место рядом.

— Садись. -Егор сел.

Семён молчал, смотрел вниз, на деревню. Потом заговорил — негромко, с хрипотцой:

— Ты вчера на совете был. Я знаю, что отказали.

— Был.

— И что теперь?

— А что теперь? — Егор пожал плечами. — Работать буду. Как все.

— Не ври, — Семён резко повернулся к нему. — Ты не такой. Ты не смиришься. Я вижу.

Егор помолчал, потом спросил прямо:

— А ты чего хочешь, Семён?

— Я? — Семён криво усмехнулся. — Я хочу, чтобы Игнат сдох. Чтобы он ответил за отца. Чтобы все знали, какой он на самом деле.

— Это личное.

— Личное, — кивнул Семён. — А у тебя что? Тоже личное?

— У меня — общее, — Егор посмотрел на деревню. — Я хочу, чтобы люди жили, а не выживали. Чтобы у детей было будущее. Чтобы не мёрзли по зимам. Чтобы было зачем просыпаться по утрам.

— Красиво говоришь, — Семён сплюнул. — Только красивые слова людей не кормят.

— А что кормит? Игнат кормит? Он уже пять лет кормит — и что? Мы едим лебеду и кору. Дети дохнут от поноса. Теплицы гниют без топлива. Это, по-твоему, жизнь? Семён молчал.

— Если мы ничего не изменим, — продолжал Егор, — через десять лет тут будет пусто. Вымрем все. И Игнат сдохнет вместе с нами. Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы он сдох раньше, — глухо сказал Семён. — Чтобы своими глазами увидел.

— Увидит, — пообещал Егор. — Если поможешь.

Семён посмотрел на него долгим взглядом.

— Что надо делать?

— Пока — ничего. Просто будь рядом. Смотри, слушай. И молчи. Когда придёт время — я скажу.

— А когда придёт?

— Скоро. Но не сейчас.

Семён кивнул, встал.

— Ладно. Я буду ждать.

Он пошёл вниз по тропинке, но на полпути обернулся.

— Егор!

— Чего?

— Если ты меня обманешь... я тебя сам найду. Где угодно.

— Не обману, — пообещал Егор. Семён ушёл. Егор остался один.

Странное дело: он не чувствовал торжества. Только холодную, спокойную уверенность. Первый союзник был. Не самый надёжный, но самый мотивированный. Обида — хороший двигатель. Лучше, чем надежда.

Он посидел ещё немного, глядя на деревню, потом тоже встал и пошёл вниз. День тянулся медленно.

Егор работал на мостках, таскал брёвна, тесал горбыль. Рядом суетился Петька, болтал без умолку — про охоту, про рыбалку, про то, как бы он жил, если бы война не случилась. Егор слушал вполуха, кивал, но думал о своём.

О том, что нужно найти ещё людей. Надёжных. Которые не предадут.

Кузьма — умный, но себе на уме. С ним надо осторожно. Агафья — баба, но твёрдая, не подведёт. Семён — порох, но пока горит — будет жечь врагов.

А ещё — молодёжь. Петька и такие же. Они пока дети, но из детей вырастают мужики. Если их правильно направить, они станут костяком.

— Егор! — голос Петьки вырвал из мыслей. — Смотри, кто идёт! Егор поднял голову.

По тропинке от деревни спускалась Лена. В руках — узелок, как всегда. Рядом с ней — Фёдор, кашляет, идёт медленно, опираясь на палку. Егор отложил топор, вытер руки.

— Здорово, — сказал он, когда они подошли.

— Здорово, — Фёдор остановился, перевёл дух. — Дело есть. Поговорить надо.

— Говори.

-Никто не знать, чем кормить Лену? Кто возьмёт больного? Игнат с работы попоёт

— Понимаю, — кивнул Егор.

— Правда понимаешь?

— Правда. У каждого свои причины.

Фёдор помолчал, потом заговорил тише:

— Я тебе вот что скажу. Ты прав про склад. Топливо нам нужно. Очень нужно. Я движок тот чинить пытаюсь — без запчастей никак. А на складе могли быть не только солярка, но и инструмент. Аккумуляторы. Провода.

— Ты был там? — насторожился Егор.

— Не был, — Фёдор закашлялся. — Но отец мой был. Он ещё при Советах на военных складах работал, потом сюда переехал. Рассказывал, что в этих местах много всего понатыкано. Закрытые городки, базы, хранилища. Если знать, где искать...

Он достал из-за пазухи свёрток, развернул. Старая карта — ещё старше, чем у Петьки. Пожелтевшая, истрёпанная, с пометками карандашом.

— Вот, — Фёдор ткнул пальцем. — Здесь наш склад. А вот здесь, — он указал на другое место, километрах в тридцати восточнее, — ещё одна точка. Не знаю, что там. Может, запчасти. Может, оружие.

Егор всмотрелся в карту. Сердце забилось чаще.

— Ты Игнату показывал?

— Нет, — Фёдор покачал головой. — Игнат не пойдёт. Он вообще ничего не хочет. Ему бы досидеть до смерти тихо.

— А мне показываешь?

— А тебе — да, — Фёдор поднял глаза. — Ты хоть пытаешься. Может, у тебя и получится. Только... осторожно. Людей не гроби зря. Он протянул карту Егору.

— Держи. Мне она ни к чему. Я уже одной ногой...

— Батя! — Лена подошла ближе, положила руку ему на плечо. — Не говори так.

— А чего не говорить? — Фёдор усмехнулся. — Правду не говорят? Я чую, что не жилец. Кашель этот... Лёгкие гниют. Не вылечить.

— Вылечим, — твёрдо сказала Лена. — Баба Нюра трав даст, отваром поить буду. Всё наладится.

— Ладно, — Фёдор погладил её по руке. — Иди пока, дочка. Мне с Егором ещё поговорить.

Лена посмотрела на Егора — взгляд был долгий, тревожный — и отошла.

— Она за тебя переживает, — тихо сказал Фёдор. — Я вижу.

— За меня?

— А ты не замечал? — Фёдор усмехнулся. — Девка сохнет. Только ты не торопись. Она у меня одна.

— Я... — Егор не знал, что сказать.

— Ладно, — Фёдор махнул рукой. — Не про то сейчас. Ты карту спрячь. И помни: если соберёшься идти — возьми надёжных людей. И чтобы оружие было. Там всякое может быть.

— Спасибо, — искренне сказал Егор.

— Не за что, — Фёдор повернулся и пошёл к деревне, тяжело опираясь на палку. Лена подхватила его под руку, и они пошли вместе. Егор смотрел им вслед. Карта жгла руку.

Вечером он сидел в избе у Агафьи и смотрел на карту при свете лучины.

Две точки. Одна — та, про которую он знал. Вторая — новая, неизвестная. Запчасти? Оружие?

Оружие — это власть. В деревне ружей было мало, патроны считали каждый. Если у него будет оружие — он сможет всё.

— Чего голову ломаешь? — Агафья подсела рядом, глянула на карту. — Это что?

— Карта. Фёдор дал.

— Фёдор? — Агафья удивилась. — С чего бы?

— Помочь хочет.

— Помочь... — Агафья покачала головой. — Фёдор мужик правильный, только больной сильно. Ты его не впутывай.

— Я и не впутываю. Он сам.

— Ну смотри, — Агафья вздохнула. — Есть хочешь?

— Не хочу.

— Врёшь. Сиди, я похлёбку согрею.

Она ушла к печи, а Егор снова уставился на карту. Мысли бежали быстро, обгоняя друг друга.

Если идти, то когда? До зимы оставалось месяца полтора, не больше. Надо успеть вернуться до холодов. Значит, выступать надо в ближайшие дни.

Кого брать? Семёна — обязательно. Кузьму — если согласится. Петьку — молодой, но шустрый, таскать поможет. Ещё пару мужиков, надёжных.

А Игнат? Игнат не пустит. Значит, придётся идти тайно. Сказать, что на охоту, а самим — к складу.

Рискованно. Если узнают — осудят. Если не вернутся — никто искать не будет.

Но если вернутся с топливом... тогда всё изменится.

— Агафья, — позвал он. — А если я уйду ненадолго, ты прикроешь? Она обернулась от печи.

— Куда?

— К складу.

Агафья помолчала, потом сказала тихо:

— Прикрою. Скажу, что заболел, в избе сидишь. День-два продержу. А дольше — не смогу. Люди увидят, что тебя нет, спросят.

— Два дня — хватит.

— Два дня туда — сто вёрст? — Агафья усмехнулась. — Ты пешком, по тайге, два дня не дойдёшь.

— На лыжах. И если идти налегке, без груза — можно.

— А если что случится? Если ранят? Если заблудитесь?

— Тогда не вернёмся.

Агафья долго смотрела на него. Потом перекрестилась.

— Господь с тобой, Егор. Ты или смелый, или безумный. Я пока не пойму.

— И то, и другое, — усмехнулся он. — Похлёбка готова?

— Готова.

Он поел, лёг спать.

Перед сном долго смотрел в потолок, слушал, как за стеной воет ветер. Осень приближалась. Время уходило. Надо было решаться. Утром он пошёл к Кузьме.

Тот жил на отшибе, в землянке, которую сам вырыл в склоне холма. Сверху — дёрн, внутри — печурка, нары, стол. Бедно, но чисто. Кузьма вообще был чистоплотный, не в пример другим мужикам.

— Заходи, — кивнул он, увидев Егора на пороге. — Чай будешь?

— Буду.

Кузьма заварил какую-то траву, налил в кружки. Сели за стол.

— Чего пришёл?

— Дело есть, — Егор достал карту, развернул. — Вот.

Кузьма глянул, присвистнул.

— Это где?

— Тут, — Егор ткнул пальцем. — Склад ГСМ. А вот тут — ещё что-то. Может, запчасти, может, оружие.

— Игнат знает?

— Нет.

— А кто знает?

— Ты, я, Фёдор.

Кузьма помолчал, попивая чай.

— И чего ты хочешь?

— Пойти туда. Взять группу. До зимы обернуться.

— Игнат не пустит.

— Поэтому тайно.- Кузьма усмехнулся.

— Тайно — это значит, если что, мы сами за себя. Никто не поможет, не выручит. Сдохнем — и не вспомнят.

— Знаю.

— И всё равно идёшь?

— Иду.

Кузьма долго смотрел на него. Потом отставил кружку.

— Я с тобой пойду, — сказал он неожиданно. — Но не из-за идеи. А из-за того, что надоело тут сидеть. Хоть какое-то дело.

— Спасибо.

— Рано спасибо говорить. Вернёмся — тогда и скажешь.

Они обговорили детали. Когда идти, что брать, кого ещё взять.

Кузьма знал тайгу лучше многих — хоть и был городским, но за пять лет наохотился. Он предложил маршрут — не напрямую, а в обход болот, так дольше, но безопаснее.

— Если выйдем послезавтра на рассвете, — прикинул он, — к вечеру третьего дня будем на месте. Один день на разведку, один — на обратную дорогу. Пять-шесть дней всего.

— А если там мародёры?

— Тогда будем решать по месту, — Кузьма похлопал по ружью, которое висело на стене. — Я просто так не дамся. Егор кивнул. Они пожали руки, и Егор ушёл. Теперь осталось собрать остальных.

Семён согласился сразу, даже не спрашивая деталей.

— Когда идти? — только и спросил.

— Послезавтра.

— Я готов.

Петьку Егор брать не хотел — молодой ещё, необстрелянный. Но Петька сам прибежал вечером, узнал от кого-то (от Кузьмы? от Семёна?) и устроил сцену.

— Я с вами! — кричал он. — Я не маленький! Я полезным буду!

— Там опасно, — пытался вразумить его Егор.

— А здесь не опасно? Здесь каждый день умереть можно. От голода, от холода, от болезни. Я лучше в деле погибну, чем так сгнию!

Егор посмотрел на Кузьму. Тот пожал плечами.

— Пусть идёт. Лишние руки не помешают. А если струсит — отправим назад. Петька обиделся, но смолчал.

Так и решили. Четверо: Егор, Кузьма, Семён, Петька.

Оружие: два ружья (у Кузьмы и у Семёна), топоры, ножи. Патронов — по десятку на ствол, больше не дали. Продукты: сухари, сало, соль, спички. Карта — у Егора.

Ночь перед выходом Егор почти не спал.

Лежал на лавке, смотрел в потолок, слушал, как Агафья ворочается на печи. В голове крутились мысли — одна тревожнее другой.

А если не найдём? А если найдём, но не сможем унести? А если мародёры? А если зверьё? А если кто-то из своих струсит, подведёт в решающий момент? Он гнал эти мысли, но они возвращались. Под утро задремал. И приснился ему сон.

Будто идёт он по тайге, один. Вокруг — лес, высокий, тёмный, непроходимый. А впереди — свет. Яркий, тёплый, как от костра. Он идёт на этот свет, продирается сквозь ветки, а они цепляются, не пускают, царапают лицо. А свет всё ближе. И вдруг он выходит на поляну, а там — деревня. Вся в огне. Избы горят, люди кричат, а над всем этим — Игнат стоит и смеётся.

Егор рванулся к нему, а ноги — как ватные, не бегут. А Игнат смеётся и говорит: «Ты хотел власти? Получай. Это твоя власть. Пожар и смерть». Егор закричал и проснулся.

В избе было темно. Агафья сопела на печи. За стеной выл ветер. Егор сел, вытер пот со лба. Сон был дурной. Очень дурной.

Он перекрестился — сам не зная зачем, хотя в бога не верил — и снова лёг. Спать больше не хотелось. На рассвете они встретились у мельницы.

Туман стоял густой, как кисель. В десяти шагах ничего не видно. Хорошо — никто не заметит, как они уходят. Плохо — идти по тайге в тумане опасно.

Кузьма пришёл первым — с ружьём за плечами, с рюкзаком самодельным. Семён — вторым, угрюмый, сосредоточенный. Петька прибежал запыхавшийся, чуть не опоздал.

Егор пересчитал людей, проверил снаряжение.

— Всё взяли? Ничего не забыли?

— Всё, — ответил Кузьма. — Пошли, пока туман не рассеялся.

— Пошли.

Они двинулись вниз по тропинке, к реке. Там, за Ангарой, начиналась тайга — бескрайняя, дикая, равнодушная. Егор оглянулся.

Деревня тонула в тумане. Изб не видно, только крыши кое-где торчат, как поплавки. Дым из труб поднимался вверх и сразу смешивался с белой мглой.

Никто не провожал их. Никто не знал, куда они ушли. Может, так и лучше.

— Егор! — окликнул Кузьма. — Не отставай!- Он догнал остальных, и они вошли в туман. Тайга приняла их молча.

Глава 3 Тропа

Туман рассеялся только к полудню.

Первые несколько часов они шли почти вслепую. Кузьма вёл — он лучше всех знал эти места, хотя и говорил, что никогда не забирался так далеко на восток. Тропа, если это можно было назвать тропой, вилась между валунами, огибала болотца, ныряла в распадки. Ноги тонули во мху, цеплялись за корни, скользили на влажной хвое.

Егор шёл вторым, за Кузьмой. За ним — Семён, замыкал Петька. Так договорились: если кто отстанет или случится что, крайний увидит.В тайге было тихо.

Не той тишиной, которая бывает в городе ночью, когда за окнами изредка шуршат машины и где-то лает собака. Здесь была тишина абсолютная, первозданная, какая бывает только в местах, где человек — редкий и незваный гость. Даже птицы молчали. Только изредка хрустнет ветка под ногой, только иногда ухнет где-то далеко — то ли филин, то ли ветер в кронах. Егор ловил себя на том, что дышит тише, чем обычно. Будто боялся спугнуть эту тишину.

— Далеко ещё? — спросил Петька сзади. - Кузьма обернулся, приложил палец к губам. Петька обиженно замолчал.

Егор усмехнулся про себя. Городской парнишка, хоть и вырос в деревне, а тайги не понимает. Здесь нельзя говорить громко. Здесь вообще лучше молчать. Тайга не любит болтунов. К вечеру вышли к ручью. Кузьма остановился, скинул рюкзак, присел на корточки, зачерпнул воду ладонью, понюхал, попробовал.

— Чистая, — сказал он. — Можно пить.

Все попадали на траву. Ноги гудели, плечи ныли от лямок. Прошли километров двадцать, не меньше.

— Сколько ещё? — спросил Семён, разуваясь и растирая ступни.

— Если так пойдём, завтра к вечеру будем, — ответил Кузьма. — Там, правда, болота начинаются. Придётся обходить. Может, на день дольше.

— На день? — Петька округлил глаза. — А еда?

— Еды на неделю взяли, — отрезал Егор. — Не ной.

Петька замолчал, уткнулся в свой мешок. Кузьма развёл костёр — маленький, почти без дыма. Сырые дрова горели плохо, но давали тепло. Стемнело быстро. Небо над тайгой налилось чернотой, высыпали звёзды — крупные, яркие, немигающие. Егор сидел у огня, смотрел на пламя, слушал, как потрескивают сучья. Рядом пристроился Петька.

— Егор, — зашептал он. — А страшно тебе?

— Чего?

— Ну, вообще. В тайге. Ночью. Вдруг звери?

— Волки сейчас не страшны, — вмешался Кузьма, не открывая глаз. — У них выводки, они людей сторонятся. Медведь — да, может выйти. Но мы костёр жжём, он не полезет.

— А люди? — спросил Семён глухо. Все замолчали. О том, что в тайге могут быть чужие, старались не думать. Но мысль эта висела в воздухе, как дым.

— Люди — да, — сказал наконец Кузьма. — Люди страшнее зверя. Но если встретим — будем решать.

— Как решать?

— По обстановке.

Он не договорил, но все поняли. Патронов мало, но на крайний случай — хватит. Егор подкинул веток в огонь.

— Ложитесь спать. Я покараулю первым. Семён — во вторую смену. Кузьма — в третью. Петька — отдыхает.

— Почему это я отдыхаю? — возмутился Петька.

— Потому что молодой. Расти надо. А караулить — дело взрослое. Петька обиженно засопел, но спорить не стал. Через полчаса все, кроме Егора, спали. Он сидел у костра, смотрел на огонь, слушал ночь.

Лес жил своей жизнью. Где-то далеко ухнуло, где-то ближе хрустнула ветка — может, зверь, может, просто упало дерево. Ветер шумел в кронах, и шум этот был похож на далёкий прибой.

Егор думал о том, что будет, если они найдут склад. Солярка — это хорошо. Но солярку надо тащить на себе. Сто километров обратно, с грузом — это неделя, если не больше. А если найдут оружие? Оружие — это власть. С оружием можно не просить можно требовать. С оружием можно заставить Игната уйти. Можно построить новый порядок. Он представил себе это: он стоит на крыльце, а перед ним — вся деревня. И никто не смеет перечить. И все смотрят с уважением. И Лена смотрит... Мысли свернули не туда. Егор тряхнул головой, отгоняя образ. Лена — отдельно. Сейчас главное — дело. Он просидел до полуночи, потом разбудил Семёна и лёг спать. Спал плохо. Снились обрывки снов — тайга, огонь, чьи-то лица. И голос Игната: «Ты никто». Проснулся затемно, когда Кузьма тряс его за плечо.

— Вставай. Светает. Пора — Второй день был тяжелее первого.Сначала шли по редколесью, потом лес стал гуще. Кедрач стеной стоял, ветки хлестали по лицу, ноги вязли в мху. Кузьма вёл уверенно, но всё чаще останавливался, сверялся с картой, оглядывался.

— Что-то не так? — спросил Егор, когда Кузьма в очередной раз замер, вглядываясь вперёд.

— Болото должно было быть правее, — Кузьма почесал затылок. — А оно, кажется, прямо по курсу. Он не ошибся.

Через полчаса лес кончился, и перед ними открылась низина, поросшая редким кривым березняком. Земля под ногами стала влажной, потом хлюпающей. Запахло гнилью и тиной.

— Болото, — констатировал Кузьма. — Раньше я тут не был. Думал, обойдём стороной.

— Обходим, — сказал Егор.

— Не выйдет, — Кузьма покачал головой. — Вон, гляди.

Он показал на восток. Там, за болотом, виднелись сопки — те самые, за которыми, по карте, был склад.

— Напрямую через болото — километров пять. В обход — все двадцать. По горам — тридцать, но там троп звериных нет, придётся продираться.

Егор посмотрел на болото. Оно лежало перед ними серо-зелёной массой, кое-где поблёскивала вода. Пахло сыростью и смертью.

— Пойдём через болото, — решил он.

— Рискованно, — заметил Кузьма.

— А здесь всё рискованно. Идём

Кузьма пожал плечами и первым ступил на зыбкую почву.

Болото оказалось хуже, чем они думали.

Поначалу шли по относительно твёрдой земле — кочки, поросшие осокой, пружинили под ногами. Но чем дальше, тем чаще приходилось прыгать с кочки на кочку, перебираться по упавшим деревьям, обходить топи, в которых, если провалишься, не выберешься.

Петька шёл последним и всё время оглядывался — ему казалось, что из воды за ним кто-то следит.

— Не дёргайся, — сказал ему Кузьма. — Здесь главное — не останавливаться. И смотреть под ноги.

— А змеи? — спросил Петька.

— Змеи есть. Гадюки. Но они людей боятся. Не наступи — не тронут.

— А если наступлю?

— Тогда умрёшь. Долго и больно.

Петька побледнел и замолчал.

К полудню вышли к открытой воде. Дальше кочек не было — только тёмная гладь, в которой отражалось низкое серое небо.

— Дальше не пройти, — сказал Кузьма. — Надо возвращаться.

— Нет, — Егор покачал головой. — Где-то должна быть переправа. Старики говорили, через эти болота охотники ходили. Были тропы.

— Были, да сплыли, — Кузьма сплюнул. — Тридцать лет прошло. Всё заросло.

Егор всматривался в даль. На том берегу, километрах в двух, темнел лес. Между ними — вода.

— Видишь? — он показал на едва заметную полосу чуть светлее, чем окружающая гладь. — Там мелко. Или брод.

Кузьма прищурился.

— Может быть. Проверим.

Он снял штаны, закатал их повыше и шагнул в воду.

Вода была ледяная — даже не верилось, что август на дворе. Кузьма шёл медленно, щупал дно палкой. Вода доходила до колена, потом до пояса, потом снова спала.

— Брод! — крикнул он. — Там коса! Идите за мной, след в след!

Они перешли. Вымокли по грудь, но перешли.

На том берегу развели костёр, сушились. Петька стучал зубами, Семён молча растирал ноги, Кузьма чистил ружьё — вода попала в ствол.

Егор сидел у огня и смотрел на карту.

До склада оставалось километров пятнадцать. Если повезёт, завтра к вечеру будут на месте.

— Егор, — позвал Кузьма. — Глянь-ка.

Он показал на землю у кромки леса.

Следы.

Человеческие. Не старые — вчерашние, может, сегодняшние. Следы сапог, чёткие, глубокие. Кто-то прошёл здесь совсем недавно.

— Не наши, — сказал Кузьма. — У нас подошвы другие. И размер не тот.

— Сколько их? — спросил Егор.

Кузьма присел, разглядывал следы.

— Двое, может, трое. Шли с севера, на юг. В ту сторону, — он показал туда, где по карте был склад.

Егор почувствовал, как внутри похолодело.

Не одни они ищут лёгкой добычи.

— Что делать будем? — спросил Семён.

— Идти дальше, — ответил Егор. — Осторожно. Смотреть в оба.

— А если это мародёры? — Петька испуганно оглянулся.

— Значит, будем решать по месту.

Они затушили костёр, собрали вещи и двинулись дальше, стараясь ступать бесшумно.

Лес вокруг был чужой, враждебный. Каждый шорох заставлял вздрагивать, каждый треск — хвататься за оружие.

Тайга больше не казалась безмолвной. Она притаилась и ждала.

К вечеру следы стали чаще.

Тропа, по которой они шли, явно использовалась — ветки обломаны, на деревьях зарубки. Кто-то метил дорогу.

Кузьма остановился, поднял руку.

— Тихо.

Все замерли.

Где-то впереди, совсем близко, слышались голоса. Неразборчивые, глухие, но явно человеческие.

Егор жестом приказал всем лечь. Сам пополз вперёд, раздвигая папоротник.

Метров через тридцать лес кончался. Дальше была поляна, а на поляне — люди.

Четверо. Мужики, оборванные, с ружьями. Сидели у костра, ели что-то из котелка. Рядом — навалом каких-то трофеев: ящики, канистры, рюкзаки.

Склад.

Они его нашли. Но нашли раньше.

Егор лежал в кустах, смотрел на мародёров и считал.

Четверо. У всех ружья. Двое, кажется, пьяные — бутылка ходит по кругу. Один настороже, оглядывается, но расслаблен.

Шанс есть.

Он отполз назад, к своим.

— Что там? — шёпотом спросил Кузьма.

— Мародёры. Четверо. Склад у них.

— Много?

— Ящики есть. Может, и солярка.

Кузьма присвистнул.

— И что думаешь?

Егор молчал. В голове проносились варианты.

Напасть — самоубийство. Четверо против четверых, но у них позиция, у них оружие, они наготове. Уйти — значит, всё зря. Договориться?

— Надо смотреть, — сказал он наконец. — Ночью подползем поближе. Посмотрим, что у них за склад. Может, они скоро уйдут.

— А если не уйдут?

— Тогда будем думать.

Они залегли в кустах, ждали.

Ночь опустилась на тайгу быстро и плотно.

Луны не было, только звёзды — холодные, далёкие. Костер мародёров горел ярко, освещая поляну. Видно было, как двое спят, завернувшись в тряпьё, один сидит у огня, третий — ходит по периметру. Часовой.

Егор лежал в ста метрах от поляны, смотрел в щель между кустами. Рядом — Кузьма. Остальных оставили в глубине леса — наказали сидеть тихо и не высовываться.

— Что видишь? — шепнул Кузьма.

— Один ходит. Двое спят. Один у костра.

— Долго ещё?

— Не знаю.

Они лежали ещё час. Часовой сменился — тот, что сидел у костра, пошёл по кругу, а ходивший сел к огню.

— Смена через два часа, — прошептал Кузьма. — Если будем брать, то под утро. Когда устанут больше всего.

— А если не будем брать?

— Тогда утром они увидят наши следы. И тогда уже они будут нас брать.

Егор понимал. Отступать поздно.

— Ждём до утра.

Они отползли назад, к остальным.

Семён и Петька сидели в темноте, не шевелясь. Петька дрожал — то ли от холода, то ли от страха.

— Что там? — спросил Семён.

— Мародёры. Четверо. Склад у них.

— Брать будем?

— Будем. Под утро.

Семён кивнул, сжал ружьё.

Петька побледнел ещё сильнее.

— Я... я не стрелял никогда, — прошептал он.

— Научишься, — коротко ответил Егор.

Они сидели в темноте, ждали рассвета.

Где-то в лесу ухнула сова. Ей ответила другая. Потом всё стихло.

Ночь тянулась бесконечно.

За час до рассвета Егор разбудил всех.

— Вставайте. Пора.

Они проверили оружие. Патронов — по пять на ствол. Мало. Надо бить наверняка.

Кузьма показал, кто куда заходит. Сам возьмёт часового. Егор — того, что у костра. Семён — двоих спящих. Петька — страхует, если кто-то выживет и побежит.

— Главное — тихо, — шепнул Кузьма. — Если стрельба начнётся — всем крышка.

Они поползли.

Трава была мокрая от росы, холод пробирал до костей. Егор полз, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В голове — пустота. Только цель: добраться, ударить, победить.

Часовой сидел у костра, клюя носом. Устал, проклятый. Смена через полчаса, а он уже спит.

Кузьма подобрался сзади бесшумно, как зверь. Один удар — и часовой ткнулся лицом в землю.

Одного нет.

Егор рванул к костру. Тот, что сидел, вскинулся, открыл рот для крика, но Егор уже был рядом. Удар прикладом в висок — хруст, тело падает на угли.

Двое.

Семён метнулся к спящим. Один даже не проснулся — нож вошёл точно под ребро. Второй закричал, рванулся, но Семён навалился сверху, прижал, добил.

Четверо.

Всё кончилось за тридцать секунд.

Егор стоял над телом, тяжело дыша. Руки дрожали. Во рту было горько.

Кузьма подошёл, глянул на убитых.

— Чисто сработано, — сказал он спокойно. — Молодцы.

Петька стоял в стороне, его трясло. Он смотрел на трупы и не мог отвести взгляд.

— Петь, — позвал Егор. — Иди сюда. Помоги.

Петька подошёл, шатаясь. Его вырвало прямо на траву.

— Ничего, — сказал Кузьма. — Первый раз всегда так. Привыкнешь.

— Я... я не хочу привыкать, — прошептал Петька.

— Придётся, — Егор положил руку ему на плечо. — Или ты их, или они тебя. Другого не дано.

Петька кивнул, вытер рот рукавом.

Они обыскали поляну.

Ящики. Много ящиков. В одних — банки с тушёнкой, консервы, сухари. В других — патроны, целые цинки. В третьих — инструмент, запчасти, провода.

И канистры.

Десять канистр. Тяжёлых, полных.

— Соляра, — Кузьма постучал по одной. — Наша.

Егор открыл канистру, понюхал. Пахло бензином, соляркой, всем сразу. Пахло будущим.

— Мы нашли, — сказал он тихо. — Мы сделали это.

Они смотрели на добычу, и в глазах у всех был один и тот же вопрос: как это тащить сто километров обратно?

Но это будет потом. Сейчас — они выиграли.

Егор поднял голову к небу.

Рассвет занимался над тайгой — серый, холодный, равнодушный.

Где-то далеко, в Медвежьем Логу, люди просыпались и не знали, что их жизнь только что изменилась.

Первые полчаса после случившегося прошли как в тумане.

Егор отдавал команды механически, голос звучал чужо, будто со стороны. Кузьма деловито обыскивал убитых, снимал с них патронташи, забирал ножи, пригодную одежду. Семён стоял в стороне, смотрел на лес, сжимал ружьё — ждал, не появятся ли ещё. Петька сидел на корточках у костра, уставившись в одну точку, и мелко дрожал.

— Петь, — окликнул его Егор. — Иди сюда. Помогать будешь.

Петька не отозвался.

— Петь!

Он вздрогнул, поднял голову. Глаза были пустые, белые.

— Я... я сейчас... — пробормотал он и снова уставился в огонь.

Кузьма подошёл, глянул на парня, покачал головой.

— Отходняк. Переживёт. Давай сами пока.

Они вдвоём принялись перебирать трофеи.

Работа отвлекала. Нужно было считать, сортировать, решать, что брать, что оставить. Руки делали дело, а голова постепенно очищалась от кровавого тумана.

Десять канистр солярки — по двадцать литров каждая. Двести литров топлива. Если нести по две канистры на человека, понадобится пять человек. А их четверо, и один — Петька, который сейчас едва стоял на ногах.

Патроны — пять цинков, это больше пятисот штук. Тяжело, но без них нельзя. Оружие — три охотничьих ружья, два обреза, один пистолет — «макаров», старый, но в масле.

Консервы — ящик тушёнки, ящик сгущёнки, сухари, крупа. Еды на месяц для небольшого отряда.

Инструменты — отвёртки, ключи, мотки провода, аккумуляторная дрель (бесполезная без зарядки), ножовки, топоры.

— Богато живут, — присвистнул Кузьма, перебирая патроны. — Это ж сколько они тут просидели?

— Судя по следам — недолго, — ответил Егор. — Дня три-четыре. Успели склад вскрыть, а вывезти не успели.

— Повезло нам.

— Повезло, — эхом отозвался Егор.

Он посмотрел на убитых. Четверо мужиков, лет по тридцать-сорок. Обычные лица, заросшие щетиной, грязные, усталые. Такие же, как они. Такие же, как все в этом новом мире.

Может, у них где-то семьи. Может, дети. Может, они тоже просто пытались выжить.

Егор отогнал эту мысль. Сейчас нельзя жалеть. Сейчас надо быть сильным.

— Закапывать будем? — спросил Семён, подходя.

— Некогда, — ответил Кузьма. — И лопат нет. Оттащим в лес, зверью на корм.

— Не по-людски.

— А по-людски было бы их не убивать, — жёстко сказал Егор. — Но у нас выбора не было. Или мы, или они.

Семён помолчал, потом кивнул.

— Помоги, — сказал он Кузьме.

Они вдвоём оттащили тела в лес, подальше от поляны, забросали валежником. Егор остался с Петькой.

Парень сидел всё там же, у костра. Дрожь прошла, но взгляд оставался отсутствующим.

— Петь, — Егор присел рядом. — Слышишь меня?

— Слышу.

— Ты как?

— Нормально, — голос безжизненный. — Всё нормально.

— Не нормально. Ты первый раз человека убил. Это всегда тяжело.

— Я не убивал. Я стоял.

— Но видел. Это тоже тяжело.

Петька поднял глаза. В них стояли слёзы.

— Егор, а они... они ведь тоже люди? Как мы?

— Такие же.

— А мы теперь... мы теперь кто?

Егор не знал, что ответить. Он и сам задавал себе этот вопрос последние полчаса.

— Мы те, кто выжил, — сказал он наконец. — Другого ответа у меня нет.

Петька кивнул, вытер слёзы рукавом.

— Я дальше пойду. Не брошу.

— Знаю.

Они посидели ещё немного молча, потом вернулись к работе.

К полудню закончили разбор.

Решили брать всё. Но как нести — непонятно. Десять канистр, пять цинков, ящики с едой, инструменты. Тонн пять, не меньше.

— Придётся в две ходки, — сказал Кузьма. — Сначала часть отнесём, спрячем, потом вернёмся за остальным.

— Зима на носу, — возразил Семён. — Пока туда-сюда, снег выпадет.

— А что ты предлагаешь? На себе всё сразу не утащить.

— Надо искать транспорт, — подал голос Петька.

Все посмотрели на него.

— Ты о чём?

— Ну, — Петька смутился, но продолжил, — мародёры же как-то сюда добрались. Значит, у них где-то транспорт. Может, лошади. Может, машина.

Кузьма хлопнул себя по лбу.

— А ведь парень дело говорит! Точно! Они ж не пешком сюда с канистрами шли.

— Искать надо, — Егор уже встал. — Кузьма, Семён — прочешите лес вокруг. Петька — со мной.

Они разошлись.

Егор с Петькой пошли по следам мародёров в ту сторону, откуда те пришли. Следы вели на север, вглубь леса. Метров через триста наткнулись на тропу — натоптанную, явно использованную.

— Видишь? — Егор показал на примятую траву, на сломанные ветки. — Здесь часто ходили.

Дальше тропа пошла под уклон, к небольшому распадку. И там, внизу, среди деревьев, они увидели лошадей.

Три лошади. Привязаны к деревьям, сёдла сняты, но рядом — телега, гружёная ящиками.

— Есть! — заорал Петька. — Есть, есть, есть!

Егор зажал ему рот.

— Тихо ты! — но сам не мог сдержать улыбки.

Они подошли ближе. Лошади — обычные деревенские битюги, худые, но живые. Телега — старая, но на ходу. И главное — пустая. Мародёры, видимо, приехали на ней, разгрузили, а лошадей оставили здесь, чтоб не привлекали внимания.

— Надо наших звать, — сказал Егор. — Сторожи тут. Я мигом.

Он побежал обратно.

Через час они грузили трофеи на телегу.

Работали быстро, молча, только изредка перебрасываясь короткими фразами. Лошади косили глазом, но стояли смирно — привыкли к людям.

— Повезло нам, — повторил Кузьма, укладывая канистры. — Невероятно повезло.

— Это не везение, — ответил Егор. — Это закон. Кто рискует, тот получает.

— Ну-ну, — Кузьма усмехнулся. — Посмотрим, что ты запоешь, когда в деревню вернёмся.

А ведь правда. В деревню возвращаться — отдельная проблема.

Они ушли тайно, без спроса. Убили людей — пусть мародёров, но людей. И привезли трофеи, которые по праву принадлежат всей общине.

Как их встретят?

Егор отогнал мысли. Сначала надо доехать. Сначала надо выжить в обратной дороге.

Погрузили всё. Телега скрипела, оседала на рессорах, но держалась. Лошади прядали ушами, но шли.

— Трогаем? — спросил Кузьма.

— Трогаем.

Они двинулись в обратный путь.

Дорога назад была легче, но дольше.

Телега не могла идти быстро, особенно по бездорожью. Приходилось объезжать овраги, искать пологие спуски, иногда выпрягать лошадей и перетаскивать груз вручную.

К вечеру прошли всего километров десять.

Ночевали в лесу. Развели костёр, выставили караул. Петька спал как убитый — сказалось напряжение дня. Кузьма сидел у огня, чистил трофейный пистолет. Семён ворочался, не мог уснуть. Егор смотрел на звёзды и думал.

Думал о том, что будет завтра. Послезавтра. Через неделю.

Он вёз в деревню не просто топливо и патроны. Он вёз власть.

С патронами можно диктовать условия. С топливом можно стать незаменимым. А с этой историей про убитых мародёров... ну, это можно повернуть по-разному. Можно сказать, что они защищались. Можно сказать, что те напали первыми.

Кто проверит?

— Не спишь? — Кузьма подсел рядом.

— Не сплю.

— Тоже думаешь?

— Думаю.

— О чём?

— О том, как нас встретят.

Кузьма помолчал, потом сказал тихо:

— Игнат не обрадуется. Это ты понимаешь?

— Понимаю.

— Он может попытаться отобрать всё. Скажет, что это общее.

— А мы скажем, что это наше. Мы рисковали, мы добыли.

— И что? — Кузьма усмехнулся. — Против Игната — вся деревня. Против нас — четверо. Считай.

Егор повернулся к нему.

— А если не вся? Если есть те, кто за нас?

— Есть, — кивнул Кузьма. — Семён, Агафья, может, ещё кто. Но большинство — за Игната. Потому что он старый, привычный. А ты — новый, непонятный. Люди боятся непонятного.

— Значит, надо сделать так, чтоб непонятное стало понятным. И выгодным.

Кузьма посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты хитрый, Егор. Опасный. Но без хитрости тут никак.

Они замолчали. Костер догорал, угли светились красным.

Где-то в лесу завыл волк. Ему ответил другой, ближе.

— Утром выйдем затемно, — сказал Кузьма. — Надо торопиться. Зима близко.

Следующие два дня прошли в непрерывном движении.

Они вставали затемно, кормили лошадей, запрягали и ехали. Останавливались только на короткий отдых и на ночлег. Тайга тянулась бесконечной стеной, однообразной и величественной. Егор уже перестал замечать красоту — только дорогу, только препятствия, только километры, которые надо преодолеть.

На третий день вышли к Ангаре.

Река здесь была широкая, быстрая. Брода не было. Придётся искать переправу.

— Вверх по течению километров пять — паром был, — вспомнил Кузьма. — Старый, но, может, работает.

— Проверим.

Поехали вдоль берега. Дорога шла тяжело — песок, камни, кусты. Лошади выбивались из сил.

Паром нашли к вечеру.

Он действительно был — старый, ржавый, наполовину разобранный, но на плаву. Рядом — будка, в будке — старик.

— Здорово, — окликнул его Кузьма.

Старик вышел, щурясь на свет. Лет семьдесят, седой, но крепкий. В руках — ружьё.

— Кто такие?

— Свои, — ответил Егор. — С Медвежьего Лога. На ту сторону надо.

— Чего везёте?

— Дрова, — соврал Кузьма. — На зиму заготавливали.

Старик глянул на телегу, на канистры, прищурился.

— Дрова, говорите? А чего канистры?

— Масло для пил, — не моргнув глазом ответил Егор.

Старик помолчал, потом махнул рукой.

— Ладно, не моё дело. Переправлю. Только плата.

— Чем?

— Патронами.

Кузьма глянул на Егора. Тот кивнул.

Дали десять патронов. Старик спрятал их за пазуху, полез в будку, завёл движок — старый, дизельный, зачихал, задымил, но заработал.

Паром двинулся.

Переправа заняла час. На том берегу старик высадил их и сразу ушёл обратно, не прощаясь.

— Недоверчивый, — заметил Петька.

— Умный, — поправил Кузьма. — В наше время доверчивые долго не живут.

До деревни оставалось километров двадцать.

— Завтра будем дома, — сказал Егор.

Слово «дом» прозвучало странно. Он никогда не считал Медвежий Лог домом. Но сейчас, после всего, что случилось, ему вдруг захотелось туда. Увидеть Лену. Увидеть Агафью. Даже Игната увидеть — чтобы посмотреть ему в глаза.

— Едем дальше, — скомандовал он. — До темноты надо пройти как можно больше.

Они въехали в деревню на рассвете пятого дня.

Туман снова стелился над рекой, крыши изб тонули в молоке. Где-то лаяла собака, где-то скрипнула дверь.

Их заметили не сразу. Первым увидел Захар-кладовщик — вышел по нужде, замер с открытым ртом, глядя на телегу, гружёную ящиками и канистрами.

— Вы... вы где были? — только и смог вымолвить он.

— Ездили, — коротко ответил Егор. — Игнат где?

— У себя, спит ещё.

— Разбуди.

Они поехали к избе старосты.

Захар побежал впереди, разбуженный, растрёпанный, стучал в двери, кричал. Избы просыпались, люди выходили на крыльцо, смотрели на телегу, на канистры, на усталых, грязных, но живых людей.

— Гляди-ка, Егор вернулся!

— А что везут?

— Канистры! Много!

— Где взяли?

Егор не отвечал. Он правил лошадью прямо к избе Игната.

Староста вышел на крыльцо — в исподнем, накинутом тулупе, злой, заспанный.

— Ты?! — заорал он, увидев Егора. — Ты где шастал?! Я тебя не посылал! Ты самовольно!

— Я привёз топливо, Игнат Степанович, — спокойно ответил Егор, останавливая телегу. — Двести литров солярки. И патроны. И еду. И инструменты.

Он спрыгнул с телеги, подошёл к крыльцу.

Встал прямо перед Игнатом, глядя ему в глаза.

— Вы мне отказали. А я пошёл и сделал. Вот что я привёз. А теперь решайте, что с этим делать.

Толпа собиралась. Люди выходили из изб, подходили ближе, смотрели, шептались.

Игнат стоял на крыльце, багровый от злости.

— Ты... ты самоуправщик! Ты нарушил решение совета! Ты...

— Я спас деревню, — перебил Егор. — А вы, Игнат Степанович, только и умеете, что запрещать.

В толпе кто-то засмеялся. Кто-то зааплодировал.

Игнат оглянулся, ища поддержки, но деда Матвея не было, Фёдор стоял в стороне и смотрел странно, без обычной покорности.

— Это всё общее! — выкрикнул Игнат. — Всё, что привезено, — общее!

— Конечно, общее, — легко согласился Егор. — Мы для всех старались. Но распределять, я думаю, надо по справедливости. Тем, кто работает. Тем, кто рискует. Тем, у кого дети.

Он повернулся к толпе.

— Люди! Мы привезли топливо. Скоро зима — мы сможем топить теплицы. У нас будут овощи. У нас будут патроны — можно будет охотиться, не боясь, что зверь одолеет. У нас будет еда. Это всё — ваше. Общее. Но решать, как этим пользоваться, должны все, а не один человек.

Толпа загудела.

— Правильно!

— Давно пора!

— Игнат, слышь?

Игнат побледнел.

— Ты... ты чего мутишь? — прошипел он. — Ты власть хочешь взять?

— Я хочу, чтобы деревня выжила, — громко сказал Егор. — А кто будет у власти — пусть люди решают.

Он обвёл взглядом толпу и увидел Лену.

Она стояла у колодца, сжимая в руках ведро. Глаза её были широко открыты — в них читалось всё: удивление, страх, восхищение.

Их взгляды встретились на секунду, и Егор почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.

Потом он отвернулся и снова посмотрел на Игната.

Староста стоял на крыльце, сжимая перила, и молчал. Впервые за пять лет он не знал, что сказать.

— Сход! — крикнул кто-то из толпы. — Сход надо собирать!

— Сход! Сход!

Игнат махнул рукой и ушёл в избу, хлопнув дверью.

Егор остался стоять посреди площади, окружённый людьми, ящиками, канистрами.

Он сделал это.

Первый шаг.

Глава 4 Трофеи

Сход назначили на полдень, но народ начал собираться задолго.

Егор сидел на крыльце избы Агафьи, пил горячий отвар из трав и смотрел, как площадь постепенно заполняется людьми. За прошедшие три часа, с тех пор как они въехали в деревню, новость облетела каждый угол. Даже те, кто обычно не выходил из избы — старики, больные, вечно занятые бабы, — теперь тянулись к центру, чтобы увидеть своими глазами.

Телега с трофеями стояла посреди площади, на самом видном месте. Кузьма и Семён дежурили возле неё — не столько для охраны, сколько для того, чтобы отвечать на бесконечные вопросы. Петька отправился домой отсыпаться — парня шатало от усталости, и Егор отпустил его, велев к вечеру прийти в себя.

Агафья хлопотала в избе, но то и дело выходила на крыльцо, смотрела на площадь, качала головой.

— Ты понимаешь, что натворил? — спросила она, в очередной раз появляясь рядом.

— Понимаю.

— И что теперь будет?

— А теперь, Агафья Степановна, теперь будет сход. И на этом сходе многое решится.

— Думаешь, Игнат так просто отдаст власть?

— Не отдаст. Но и оставить всё как есть уже не получится.

Агафья помолчала, потом села рядом на лавку.

— Ты парень умный, Егор. Но смотри, как бы ум тебя не погубил. Власть — она как огонь. Греет, пока маленькая. А как разгорится — спалит дотла.

— Я осторожно.

— Осторожно, — эхом повторила Агафья. — Ладно, пойду я. Надо печь топить, а то вечером жрать нечего будет.

Она ушла, а Егор остался сидеть, глядя на площадь.

Народ прибывал. Уже собралось человек сто, не меньше. Мужики курили, бабы перешёптывались, дети вертелись под ногами. Все смотрели на телегу, на канистры, на ящики. Глаза горели — кто любопытством, кто жадностью, кто надеждой.

Из толпы вышел Фёдор, подошёл к крыльцу. Выглядел он плохо — кашель замучил совсем, лицо серое, под глазами синие тени.

— Здорово, Егор.

— Здорово, Фёдор. Ты как?

— Дышится тяжело, — кузнец присел на лавку, перевёл дух. — Ты это... спасибо тебе. За топливо. За патроны. Это дело.

— Не мне спасибо. Всем спасибо.

— Нет, тебе. Я знаю, кто это затеял. И кто рисковал. Ты.

Егор пожал плечами.

— Ты карту дал. Без тебя бы не нашли.

— Карта картой, а идти надо было. Не побоялся. Это я ценю.

Они помолчали. Фёдор смотрел на площадь, на людей, на телегу.

— Что дальше думаешь? — спросил он тихо.

— А дальше — сход. Пусть люди решают, как жить.

— Люди... — Фёдор усмехнулся. — Люди, Егор, стадо. Им пастух нужен. Одни за Игната пойдут, потому что привыкли. Другие за тебя, потому что ты принёс. Третьи вообще не поймут, за кого, будут туда-сюда метаться.

— А ты?

— Я? — Фёдор закашлялся. — Я, Егор, уже одной ногой там. Мне не до власти. А вот Лену... Лену не обижай.

— Я не обижаю.

— Знаю. Но смотри. Она девка добрая, душевная. Таких ломать легко.

Фёдор встал, опираясь на палку.

— Пойду я. Тяжело стоять.

Он ушёл, а Егор снова остался один.

В толпе мелькнуло знакомое лицо. Лена. Она несла воду от колодца, остановилась у телеги, о чём-то спросила Кузьму. Тот что-то ответил, показал на канистры. Лена кивнула, пошла дальше, но на секунду обернулась, посмотрела в сторону избы Агафьи.

Егор помахал рукой. Она не ответила, только опустила голову и скрылась за углом.

Странная девушка. То подходит сама, то прячется.

— Егор! — окликнул Кузьма. — Иди сюда! Начинается!

Игнат вышел из своей избы ровно в полдень.

Он был при полном параде — в новой телогрейке, в валенках, с посохом в руке. За ним шли дед Матвей и баба Нюра — совет старейшин в полном составе.

Толпа расступилась, давая им дорогу. Игнат прошёл к крыльцу бывшей церкви, поднялся по ступеням, повернулся к людям.

— Сход объявляю открытым! — крикнул он. — Слушайте все!

Шум постепенно стих.

Игнат обвёл взглядом толпу, задержался на телеге с трофеями, на Егоре, который стоял неподалёку, и заговорил:

— Люди! Вы все знаете, что случилось. Пятеро наших — Егор, Кузьма, Семён и малолетний Петька — самовольно, без разрешения совета, ушли в тайгу. Нарушили порядок. Поставили под угрозу жизнь — свою и не только.

В толпе зашептались.

— Но они вернулись! — продолжал Игнат. — Вернулись и привезли припасы. Топливо, патроны, еду. Это добро теперь наше, общее. И мы должны решить, как им распорядиться.

— А как распорядиться? — крикнул кто-то из толпы. — Поровну делить!

— Правильно, поровну!

— Погодите, — Игнат поднял руку. — Поровну — это хорошо. Но надо понимать, что запасы эти не вечные. Если раздать всё сейчас — зиму не протянем. Надо создать общий фонд и расходовать по нужде.

— Это как при тебе и было! — выкрикнул Семён. — Ты сам решал, кому сколько!

— Я решал по справедливости!

— По справедливости? — Семён шагнул вперёд. — А где справедливость, когда твои родичи получают больше? Где справедливость, когда мой батя погиб из-за твоей трусости?

Толпа загудела. Игнат побледнел.

— Ты... ты не смей! Я тридцать лет людям служу, а ты...

— А ты старый, — тихо, но внятно сказал Егор.

Все обернулись к нему.

Он вышел в центр, встал напротив крыльца.

— Ты старый, Игнат Степанович. И ты боишься. Боишься всего — риска, нового, будущего. Ты хочешь, чтобы всё оставалось как есть. Но так не получится. Если мы ничего не изменим — мы вымрем. Все до одного.

— А ты предлагаешь? — насмешливо спросил Игнат. — Власть тебе отдать?

— Я предлагаю, чтобы власть была у всех. Чтобы важные решения принимались не советом из четырёх стариков, а сходом. Чтобы каждый мог сказать своё слово.

— Это анархия! — выкрикнул дед Матвей.

— Это справедливость, — возразил Егор. — Пусть люди сами решают, кто ими будет править. И пусть этот кто-то отчитывается перед всеми.

Он повернулся к толпе.

— Люди! Я принёс вам топливо. Я принёс вам патроны. Я рисковал жизнью не для того, чтобы Игнат Степанович снова решал, кому сколько достанется. Я хочу, чтобы мы все вместе решили, как нам жить дальше. Чтобы у нас был совет, в который войдут не только старики, но и молодые. И чтобы этот совет выбирали мы сами, а не назначали по старой памяти.

Толпа молчала, переваривая.

— А ты сам-то в совет хочешь? — спросил кто-то.

— Хочу, — прямо ответил Егор. — Потому что я умею думать и умею рисковать. И я доказал это делом.

Он указал на телегу.

— Вот моё доказательство. А где доказательства Игната Степановича? Где его победы за эти пять лет?

Игнат открыл рот, но не нашёлся, что сказать.

Дед Матвей шагнул вперёд.

— Ты, парень, язык распустил. Игнат не побеждал, он сохранял. Без него мы бы все в первый год передохли.

— Сохранял? — Егор усмехнулся. — А сколько умерло за эти пять лет? Сорок три человека. Я цифры помню. Полдеревни почти. Это сохранение?

— Война! — крикнул кто-то из толпы.

— Война была пять лет назад! — Егор повысил голос. — А сейчас мы воюем с холодом, с голодом, с собственной трусостью! И если мы не перестанем бояться — мы проиграем эту войну!

Он обвёл взглядом лица. Кто-то смотрел с одобрением, кто-то — с сомнением, кто-то — с открытой враждой. Но все слушали. Все молчали.

— Я предлагаю, — сказал Егор уже спокойнее, — создать новый совет. Из пяти человек. Двое — от стариков, двое — от молодых, один — общий староста, которого выберем все вместе. И пусть этот совет решает все важные вопросы. А мы будем контролировать.

— Это ты придумал, чтоб самому в совет попасть! — выкрикнула какая-то баба из толпы.

— Конечно, — не стал отпираться Егор. — Я хочу в совет. Я имею на это право. А вы имеете право голосовать за меня или против. Так и должно быть.

Игнат стоял на крыльце, багровый, сжимая посох.

— Ты... ты раскачиваешь лодку, парень. Лодка перевернётся — все утонем.

— Лодка уже тонет, — ответил Егор. — Я пытаюсь её выправить. А вы, Игнат Степанович, просто сидите на корме и делаете вид, что всё в порядке.

В толпе раздались смешки.

— Голосовать! — крикнул Семён. — Давайте голосовать!

— За что голосовать? — не поняли в толпе.

— За новый совет! За то, чтобы власть не у стариков была, а у всех!

— Погодите, — дед Матвей поднял руку. — Так дела не делаются. Надо обсудить.

— Обсуждали уже пять лет, — отрезал Кузьма. — Надоело.

Толпа загудела, заспорила. Кто-то был за, кто-то против, кто-то просто кричал, не понимая, чего хочет.

Егор смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается азарт. Это было похоже на игру — опасную, захватывающую. Он вбросил идею, и она работала, раскалывала толпу, заставляла людей думать, выбирать.

Игнат потерял инициативу. Он стоял на крыльце и не знал, что делать. Рядом с ним — Матвей, баба Нюра, растерянные, злые.

— Тишина! — заорал вдруг Игнат, стуча посохом. — Тишина, я сказал!

Шум постепенно стих.

— Будь по-твоему, — сказал Игнат, глядя на Егора. — Будет новый совет. Но не сегодня. Надо подготовиться, переписать всех, кто имеет право голоса, решить, как считать. Через неделю соберёмся и всё решим.

— Через неделю ты всех своих соберёшь, — усмехнулся Кузьма. — Подготовишься.

— А ты не доверяешь? — Игнат прищурился.

— Не доверяю.

— Тогда предлагай другое.

Егор шагнул вперёд.

— Завтра, — сказал он. — Завтра в полдень. И голосовать будем не поднятием рук, а поимённо. Каждый скажет своё слово. И никаких "подготовиться".

Толпа загудела — такого ещё не было.

Игнат помедлил, потом кивнул.

— Завтра так завтра. Но запомни, Егор: ты сам напросился. Если проиграешь — пеняй на себя.

— Не проиграю, — спокойно ответил Егор. — Потому что я за правду.

Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной сотни взглядов.

Вечером у Агафьи собрались свои.

Кузьма сидел на лавке, чистил трофейный пистолет. Семён стоял у окна, смотрел на улицу. Петька пришёл, выспавшийся, но всё ещё бледный после пережитого. Агафья хлопотала у печи, варила похлёбку — непривычно жирную, с мясом из трофейных консервов.

— Завтра решается всё, — сказал Егор. — Если мы проиграем — Игнат нас задавит. Скажет, что мы бунтовщики, и выгонит из деревни, а то и хуже.

— Не выгонит, — возразил Кузьма. — С патронами мы. С топливом. Он без нас не сможет.

— Сможет. Если большинство будет за него, он объявит нас врагами народа, и те же мужики, которые сегодня улыбались, завтра придут с вилами. Люди — они такие.

— Мрачно ты о людях, — заметила Агафья.

— Я реалистично. Я пять лет смотрю на них. Они как стадо. Куда пастух поведёт, туда и пойдут.

— А ты хочешь стать пастухом?

Егор помолчал.

— Я хочу, чтобы стадо не сдохло с голоду. А для этого нужен пастух, который умеет думать, а не только бояться.

Агафья покачала головой, но ничего не сказала.

— Сколько у нас голосов? — спросил Кузьма, откладывая пистолет.

— Считай, — Егор начал загибать пальцы. — Мы четверо. Агафья. Фёдор? Фёдор, думаю, за нас, но он болен, может не прийти.

— Придёт, — сказала Агафья. — Я прослежу.

— Хорошо. Дальше — молодёжь. Петькины друзья, человек пять-шесть. Они за нас, потому что мы приключение, мы герои.

— На молодёжь надейся, а сам не плошай, — вставил Кузьма.

— Семён, кто из мужиков с тобой?

Семён отошёл от окна.

— Есть пара человек. Которые тоже на Игната зуб имеют. Но они нерешительные. Завтра посмотрим.

— Бабы? — Егор посмотрел на Агафью.

— Бабы, они как ветер, — вздохнула та. — Сегодня туда, завтра сюда. Но те, у кого мужики погибли, — они за нас. Я с ними поговорю.

— Значит, есть шанс, — подвёл итог Егор. — Но надо работать. Завтра утром — по домам, по дворам. Уговаривать, убеждать, обещать. Кому что пообещать — решайте сами, но в разумных пределах.

— А ты чего обещаешь? — спросил Кузьма.

— Я обещаю справедливость. И будущее.

— Маловато. Люди хотят жрать сейчас, а не в будущем.

— Топливо уже есть. Патроны есть. Это сейчас. А завтра скажу, что тепло в теплицах будет уже этой зимой. И охоты хватит на всех.

Кузьма кивнул.

— Ладно, попробуем.

Они разошлись затемно, каждый к своим делам.

Егор остался один.

Он вышел на крыльцо, закурил. Ночь была тихая, звёздная. Где-то далеко, за рекой, выли волки.

Завтра решится, кто будет править в Медвежьем Логу. Завтра он либо сделает первый шаг к власти, либо всё потеряет.

— Не спишь? — тихий голос сбоку.

Он обернулся. Лена.

Она стояла у угла избы, в тени, почти невидимая.

— Ты чего тут? — удивился Егор.

— К Агафье шла, травы попросить для бати. Увидела тебя.

— Заходи, Агафья дома.

— Не к ней я, — Лена шагнула ближе, вышла на свет. — К тебе.

Егор замер.

— Зачем?

— Поговорить.

Она подошла совсем близко, встала напротив. Глаза её блестели в темноте.

— Ты завтра пойдёшь против Игната, — сказала она. — Я знаю.

— Пойду.

— И что будет?

— Или я, или он.

Лена помолчала, потом спросила тихо:

— А ты сам-то понимаешь, чего хочешь?

— Понимаю. Власти. Чтобы изменить жизнь.

— А дальше?

— Что дальше?

— Дальше, — Лена смотрела на него в упор. — Ты получишь власть. А дальше что? Будешь таким же, как Игнат? Будешь бояться, что тебя свергнут, и давить всех, кто против?

— Я не такой.

— Все так говорят в начале.

Егор усмехнулся.

— Ты чего, Лена? Пришла меня судить?

— Не судить. Предупредить. Чтобы ты помнил, ради чего всё затеял. Ради людей. А не ради себя.

Она развернулась и пошла прочь, не прощаясь.

Егор смотрел ей вслед, пока она не скрылась в темноте.

Странная девушка. Очень странная.

Он докурил, затушил окурок и вернулся в избу.

Завтра будет тяжёлый день.

Утро выдалось хмурым, но без дождя.

Егор проснулся затемно, умылся ледяной водой, оделся. Агафья уже хлопотала у печи — сварила кашу с мясом, налила кружку горячего отвара.

— Ешь, — велела она. — Силы понадобятся.

Он послушно съел всё, хотя кусок в горло не лез.

На улице уже было людно. Люди собирались на площадь задолго до полудня — такого здесь не видели никогда. Кто с утра пришёл, чтобы занять место получше, кто просто от любопытства, кто — поддержать своих.

Егор вышел на крыльцо и увидел, как к нему направляется Семён. Лицо у того было мрачное, но глаза горели.

— Новости, — сказал он без предисловий. — Игнат ночью по домам ходил. Стариков своих собирал, уговаривал. Баба Нюра обещала за него голосовать. Матвей — само собой.

— Знаю, — кивнул Егор. — Я тоже не спал.

— И что думаешь?

— Думаю, что у нас меньше голосов. Но мы моложе и наглее. А это иногда важнее.

Они пошли к площади.

Народу было — не протолкнуться. Человек сто пятьдесят, почти всё население. Даже лежачих больных вынесли на лавках — такое событие пропустить нельзя.

Игнат уже стоял на крыльце, в окружении своих. Дед Матвей — справа, баба Нюра — слева. Ещё несколько стариков, которых Егор знал в лицо, но не по именам.

— Явился, — усмехнулся Игнат, увидев Егора. — Ну что, городской, готов проиграть?

— Посмотрим, — спокойно ответил Егор.

Он встал напротив крыльца, рядом с ним — Кузьма, Семён, Петька. Подошла Агафья, встала чуть поодаль, но заметно. Подтянулась молодёжь — человек пять-шесть парней, ровесники Петьки. Подошли двое мужиков, которых агитировал Семён.

— Начинаем, — объявил Игнат. — Слушайте все!

Он обвёл взгляд толпу и заговорил.

— Люди! — голос Игната разнёсся над площадью. — Пять лет мы выживали. Пять лет я вёл вас, берёг, не давал пропасть. А теперь является какой-то городской, который пять лет назад приполз к нам чуть живой, и начинает мутить воду!

Толпа загудела. Кто-то закивал, кто-то, наоборот, нахмурился.

— Я не говорю, что Егор плохой, — продолжал Игнат. — Он парень работящий, спору нет. И то, что он привёз, — это хорошо. Это нам всем пригодится. Но порядок должен быть! Порядок, который мы строили пять лет! А не так, чтобы каждый, кто что-то принёс, сразу требовал власти!

— А кто требует власти? — крикнул Кузьма. — Мы требуем, чтобы все решали! А не ты один!

— Все решать не могут! — отрезал Игнат. — Все — это стадо. Кто-то должен вести. Я вёл пять лет — и вы живы. Значит, правильно вёл.

— Живы? — Семён шагнул вперёд. — А мой батя где? А муж Агафьи? А дети, которые в первую зиму умерли? Это ты их вёл?

— Война! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Война была пять лет назад! — Семён повернулся к людям. — А потом — Игнат. Игнат и его порядок. При котором мы едим кору и лебеду. При котором дети дохнут от поноса. При котором мы сидим в норах и боимся высунуть нос!

Он говорил страстно, с надрывом. В толпе зашептались.

— Хватит! — дед Матвей стукнул посохом. — Ты, Семён, не шуми. У тебя горе, мы понимаем. Но горе — не повод порядок ломать.

— А что повод? — тихо спросил Егор.

Он вышел в центр, встал так, чтобы все его видели.

— Скажите мне, люди, что должно случиться, чтобы вы поняли: так дальше нельзя? Сколько ещё должно умереть? Сколько зим надо промёрзнуть? Сколько раз надо съесть кору вместо хлеба, чтобы вы сказали: хватит?

Он обвёл взглядом лица. Кто-то отводил глаза, кто-то, наоборот, смотрел в упор.

— Я принёс вам топливо. Я принёс вам патроны. Я принёс вам еду. Не потому что я добрый. А потому что я хочу жить. И я хочу, чтобы мои дети — когда они у меня будут — жили не в холоде и голоде, а в тепле и сытости. А для этого нужно менять порядки.

— А ты что, лучше будешь? — выкрикнула та же баба, что и вчера.

— Не знаю, — честно ответил Егор. — Может, лучше. Может, хуже. Но дайте мне шанс попробовать. А если не получится — вы всегда сможете меня прогнать. В отличие от Игната, который сидит на ваших шеях пять лет и не собирается слезать.

В толпе раздались смешки. Игнат побагровел.

— Ты... ты как смеешь!

— Правду говорю, — спокойно ответил Егор. — Вы, Игнат Степанович, хороший лесник. Но староста из вас никакой. Потому что староста должен думать о будущем, а не только о том, как дожить до завтра.

Дед Матвей шагнул вперёд, встал рядом с Игнатом.

— Ты, парень, язык-то попридержи. Мы тут все не вчера родились. Мы эту деревню поднимали, когда тебя ещё не было. Мы детей растили, дома ставили. А ты пришёл и учишь?

— Я не учу. Я предлагаю.

— А нам не надо! — отрезал Матвей. — Нам надо, чтобы было тихо и спокойно. Чтобы дети не болели, чтобы старики не мёрзли. А ты хочешь войну.

— Какую войну? — не понял Егор.

— А такую. Ты Игната скинуть хочешь. За ним пойдут одни, за тобой — другие. И начнётся. Сначала словами, потом палками, потом ружьями. Я такое видел. В девяностые видел. Люди друг друга резали за власть. И ты того же хочешь.

— Я хочу, чтобы у нас была нормальная жизнь! — Егор повысил голос. — А вы хотите сидеть в болоте и бояться пошевелиться!

— Мы хотим жить! — крикнула баба Нюра. — Жить, а не воевать!

Она вышла вперёд, и толпа расступилась перед ней. Старая знахарка, которая приняла почти всех детей в этой деревне, которая лечила, хоронила, утешала. Её слушали.

— Ты, Егор, — заговорила она тихо, но в тишине каждое слово было слышно, — ты парень умный. Я это сразу поняла. И смелый. Таких мало. Но ты не знаешь одного: люди не хотят перемен. Люди хотят покоя. Им всё равно, кто будет наверху, лишь бы их не трогали. А ты хочешь их тронуть. Раскачать. А раскачаешь — утонем все.

Она помолчала, глядя ему в глаза.

— Я за Игната, — сказала она наконец. — Потому что при нём хоть тихо. А при тебе — неизвестно что.

Она отошла в сторону, встала рядом с Игнатом.

Толпа загудела. Кто-то захлопал, кто-то засвистел.

Егор почувствовал, как земля уходит из-под ног. Баба Нюра — это вес. Очень большой вес. Если она за Игната, многие бабы пойдут за ней.

— Кто ещё хочет слово сказать? — спросил Игнат, торжествуя.

— Я.

Все обернулись.

Фёдор.

Он шёл медленно, опираясь на палку, кашляя на каждом шагу. Лена поддерживала его под руку, но он отстранился, подошёл к крыльцу сам.

— Фёдор, ты бы сидел дома, — нахмурился Игнат. — Болен же.

— Помереть всегда успею, — хрипло ответил кузнец. — А сказать надо.

Он повернулся к толпе.

— Люди. Я тридцать лет здесь живу. Всех знаю. И Игната знаю, и Матвея, и бабу Нюру. Хорошие люди. Честные. Но старые. — Он закашлялся, вытер рот рукавом. — Старые, я говорю. Им бы на печи лежать, а не деревней править. Потому что старость — она страх родит. Страх, что что-то изменится, что придёт новое и сломает привычное.

Он перевёл дух.

— А Егор — молодой. И злой. Злой на то, как мы живём. И это правильно. Потому что злость — это сила. Если её в нужное русло направить, она горы свернёт. Я за Егором пойду. Потому что он хоть пытается. А Игнат только сидит и ждёт, когда все сами собой передохнут.

Он замолчал, тяжело дыша. Лена подскочила к нему, подхватила под руку.

Толпа молчала. Потом кто-то захлопал — робко, неуверенно. Потом ещё. Потом закричали:

— Правильно, Фёдор!

— Молодых надо!

— Долой стариков!

Игнат побледнел. Дед Матвей сжал посох.

— Тишина! — заорал он. — Тишина, я сказал!

Шум стих, но не полностью.

— Голосовать! — крикнул Кузьма. — Хватит болтать!

— Голосовать! Голосовать! — подхватили в толпе.

Игнат посмотрел на Матвея, на бабу Нюру. Те кивнули.

— Ладно, — сказал он глухо. — Будь по-вашему. Голосуем.

Голосовали по старинке — поднятием рук.

Сначала считали сторонников Игната.

— Кто за то, чтобы оставить всё как есть? Чтобы совет старейшин продолжал править? Поднимите руки!

Руки подняли дед Матвей, баба Нюра, ещё несколько стариков. За ними — их семьи, их сторонники. Человек пятьдесят, может, шестьдесят.

— Ещё кто?

Ещё несколько рук. В основном бабы, которые боялись всего нового. Мужики средних лет — те, кто при Игнате худо-бедно, но жили.

— Семьдесят два, — подсчитал Кузьма, который вызвался считать. — Я насчитал семьдесят два.

— Теперь кто за новый совет? — крикнул Игнат. — Кто за то, чтобы Егор и его люди рулили?

Егор поднял руку. Кузьма, Семён, Петька, Агафья. Фёдор — с трудом, но поднял, Лена поддержала. Молодёжь — все шестеро. Мужики, которых агитировал Семён. Ещё несколько человек из тех, кто колебался, но после Фёдора решились.

— Шестьдесят три, — сказал Кузьма. — Я насчитал шестьдесят три.

— Меньше! — торжествующе крикнул Игнат. — Меньше, понял? Я выиграл!

— Погоди, — Кузьма поднял руку. — А те, кто не голосовал?

Действительно, человек двадцать стояли, опустив руки. Кто не решился, кто боялся, кто просто не понимал, что происходит.

— Они не голосовали, значит, они за старый порядок, — отрезал Игнат.

— Нет, — возразил Егор. — Они не голосовали — значит, они воздержались. Их голоса не считаются. У нас семьдесят два против шестидесяти трёх. Разница — девять голосов. Это не большинство.

— Как это не большинство? — опешил Игнат.

— А так. Чтобы изменить порядок, нужно больше половины. А у вас — только семьдесят два из ста пятидесяти пяти. Это меньше половины.

— Ты что, считать не умеешь? — Игнат побагровел. — Семьдесят два — это больше шестидесяти трёх!

— Это больше, но это не большинство. Для большинства нужно, чтобы за вас было больше, чем за всех остальных вместе взятых. А за вас — семьдесят два, за нас — шестьдесят три, двадцать — ни за кого. Значит, большинства нет ни у кого.

Толпа загудела — такого поворота никто не ожидал.

— Это ты специально! — закричал дед Матвей. — Ты мутишь!

— Я по справедливости, — спокойно ответил Егор. — Если у нас нет явного большинства, надо договариваться. Создавать коалиционный совет. Где будут и старики, и молодые. И вместе решать.

Он посмотрел на Игната.

— Вы согласны, Игнат Степанович? Или хотите расколоть деревню пополам?

Игнат молчал. Он понимал, что попал в ловушку. Если он откажется, его обвинят в том, что он не хочет мира. Если согласится — власть придётся делить.

— Я... — начал он.

— Я согласен, — вдруг сказал дед Матвей.

Все обернулись к нему.

Старый охотник стоял, опираясь на посох, и смотрел на Егора долгим, тяжёлым взглядом.

— Я согласен на коалиционный совет, — повторил он. — Потому что не хочу крови. Но с условием: в совете будет пять человек. Двое от стариков — я и баба Нюра. Двое от молодых — Егор и Кузьма. И один староста — Игнат.

— Почему Игнат? — возмутился Семён.

— Потому что он старостой был. Потому что люди к нему привыкли. И потому что так мы сохраним порядок. Если Егор докажет, что он лучше, — через год переизберём. А пока — пусть учатся работать вместе.

Матвей обвёл взглядом толпу.

— Люди, вы согласны?

Толпа загудела, зашумела, но явного протеста не было. Все устали от споров. Все хотели есть и спать.

— Согласны! — крикнул кто-то.

— Пусть так и будет!

— Согласны!

Игнат стоял бледный, но кивнул — другого выхода не было.

Егор тоже кивнул.

— Я согласен, — сказал он громко. — Ради мира в деревне.

Он протянул руку Игнату.

Тот помедлил, но пожал.

Толпа выдохнула. Напряжение спало.

— Расходитесь, — махнул рукой Игнат. — Завтра совет. В полдень. Решать будем, как топливо делить.

Люди начали расходиться, обсуждая случившееся. Кто-то был доволен, кто-то нет, но главное — обошлось без драки.

К Егору подошёл Кузьма.

— Хитро ты с этими процентами, — усмехнулся он. — Откуда знал, что так выйдет?

— Не знал. Рискнул.

— Рискнул он, — Кузьма покачал головой. — Ты не рискуешь, Егор. Ты просчитываешь. Это другое.

Они пошли к избе Агафьи. По дороге их догнал Петька, возбуждённый, счастливый.

— Егор! Мы в совете! Понимаешь? Мы теперь рулим!

— Не рулим, а участвуем, — поправил Егор. — Игнат всё ещё староста.

— А, это ненадолго, — махнул рукой Петька. — Вот увидишь, через месяц он сам уйдёт.

— Не зарекайся, — серьёзно сказал Кузьма. — Старики просто так не сдаются. Они теперь за тобой следить будут. Каждое слово, каждый шаг.

— Пусть следят, — Егор усмехнулся. — Я чист.

Они вошли в избу.

Агафья уже хлопотала у печи — решила отметить событие. Фёдор сидел на лавке, тяжело дышал, но улыбался. Лена была рядом.

— Ну что, герои, — сказала Агафья, ставя на стол миски с похлёбкой. — Дождались. Теперь у нас новая власть.

— Не новая, — поправил Егор. — Коалиционная.

— Одно хрен, — отмахнулась Агафья. — Главное, что Игнат теперь не один. А ты при делах.

Они сели ужинать.

Егор ел и чувствовал, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Пять дней в тайге, убийство, переговоры, голосование — всё смешалось в один большой ком, который давил на плечи.

— Ты как? — тихо спросила Лена, садясь рядом.

— Нормально.

— Не похоже.

— А как должно быть похоже?

— Не знаю. Ты сделал то, что хотел. Теперь ты в совете.

— В совете, — эхом повторил Егор. — Это только начало, Лена. Самое трудное впереди.

— Почему?

— Потому что теперь надо доказывать. Что я не просто слова говорить умею, а дело делать. Что топливо пойдёт на всех, а не только на моих. Что порядок будет, но другой. Это тяжело.

Лена помолчала, потом сказала тихо:

— Я в тебя верю.

Егор посмотрел на неё. В полумраке избы её глаза блестели.

— Спасибо, — сказал он просто.

Она улыбнулась и отвернулась.

После ужина все разошлись. Фёдора увели домой, Петька убежал к друзьям — хвастаться, Кузьма отправился в свою землянку, Семён — к себе. Остались только Егор и Агафья.

— Ложись спать, — велела та. — Завтра совет. Силы понадобятся.

— Лягу.

Он лёг на лавку, укрылся тулупом. В избе было тепло, пахло едой и травами. За стеной тихо напевала Агафья.

Егор закрыл глаза.

Перед ним проплывали лица — убитые мародёры, Игнат на крыльце, дед Матвей с его тяжёлым взглядом, Лена с её улыбкой. Все смешалось в один бесконечный ряд.

Он сделал это. Он вошёл во власть.

Теперь надо удержаться.

Совет назначили на полдень, но Егор пришёл раньше.

Изба Игната выглядела обычно — та же закопчённая печь, тот же стол, те же лавки. Но сегодня здесь пахло по-другому. Пахло напряжением.

Игнат сидел во главе стола, хмурый, невыспавшийся. Рядом — дед Матвей, баба Нюра. Напротив — место для Егора и Кузьмы.

— Садитесь, — буркнул Игнат, когда они вошли.

Сели.

— Значит, так, — начал Игнат без предисловий. — Топливо ваше. Вы привезли, вам и решать, как использовать. Но с условием: половина — в общий фонд. На теплицы, на генератор, если запустите. Вторая половина — вам лично. Как хотите, так и распоряжайтесь.

— Согласен, — кивнул Егор.

— Патроны — тоже пополам. Половина — общие, половина — ваши. Но смотрите: если начнёте стрельбу — ответите.

— Не начнём.

— Еда — вся общая. Потому что голодных много. Ваши трофеи с мародёров — ваши. Но если будете жрать при всех — люди озлобятся.

— Мы не жрём. Мы делимся.

Игнат помолчал, потом сказал тише:

— Ты это... спасибо, что не стал лодку раскачивать дальше. Мог бы устроить бучу. Не устроил. Я ценю.

Егор удивился.

— Я не для вас старался, Игнат Степанович. Я для деревни.

— Для деревни, — эхом повторил Игнат. — Ладно. Будем считать, что ты заслужил право голоса.

Дед Матвей всё это время молчал, только смотрел на Егора тяжёлым взглядом. Наконец заговорил:

— Ты, Егор, теперь при власти. Но помни: власть — это ответственность. За каждое твоё слово, за каждый шаг. Ошибёшься — люди простят. Предашь — не простят никогда.

— Я не предам.

— Посмотрим, — Матвей отвернулся.

Баба Нюра сидела тихо, теребя платок. Потом подняла глаза.

— Ты на Лену не дави, — сказала она неожиданно. — Девка добрая, но слабая. Не ломай.

— Я не ломаю.

— Знаю я вас, молодых. Как влюбитесь — готовы горы свернуть. А как разлюбите — и не заметите, что человека сломали.

Егор хотел возразить, но промолчал.

— Ладно, — подвёл итог Игнат. — Вопросы есть?

— Есть, — сказал Егор. — Про склад.

— Какой склад?

— Тот, откуда мы привезли. Там ещё много всего. Мы взяли только часть. Если сходить ещё раз, до зимы, можно привезти остальное.

Игнат переглянулся с Матвеем.

— Рискованно, — сказал Матвей. — Мародёры могли подойти. Или зверьё.

— Мы сходим, — твёрдо сказал Егор. — Я, Кузьма, Семён. И ещё пару человек. Возьмём телегу, лошадей. За неделю обернёмся.

— А если не обернётесь?

— Значит, не судьба.

Игнат помолчал, потом кивнул.

— Решай сам. Ты теперь в совете. Если хочешь рисковать — рискуй. Но людей не гроби зря.

— Не угроблю.

Совет закончился.

Они вышли на крыльцо. Кузьма довольно потянулся.

— Ну что, командир, — усмехнулся он. — Когда вторая ходка?

— Через три дня. Надо отдохнуть и подготовиться.

— А Игнат? Не помешает?

— Игнат теперь не помешает. Он теперь часть системы. А система работает на нас.

Кузьма посмотрел на него с уважением.

— Ты быстро учишься, Егор. Очень быстро.

— Приходится.

Они пошли по деревне. Народ приветствовал их — кто кивком, кто словом, кто просто взглядом. Егор чувствовал эти взгляды на себе. Теперь он был не просто чужаком. Теперь он был властью.

Впереди была вторая ходка. Впереди была зима. Впереди была борьба.

Но первый шаг сделан.

Глава 5 Вторая ходка

Три дня до новой экспедиции пролетели как один.

Егор почти не спал. Днём он был на людях — обсуждал детали с Кузьмой, успокаивал Семёна, который рвался в тайгу немедленно, отбирал добровольцев для второй ходки. Вечером сидел у Агафьи, пил травяной чай и смотрел на карту, разложенную на столе.

Карта теперь была исчерчена пометками. Красным крестиком — склад, откуда взяли трофеи. Синим — предполагаемое место второго склада, про который говорил Фёдор. Зелёным — пути, которыми шли в первый раз. Чёрным — болота, которые лучше обходить.

— Глаза сломаешь, — ворчала Агафья, подкладывая дров в печь. — Спать надо, а не карты разглядывать.

— Успею.

— Успеешь, как же. Вон, круги под глазами — как у покойника.

Егор не отвечал. Он считал километры, прикидывал груз, думал о лошадях.

Лошадей решили взять двух. Одну дал Захар — от общины, в счёт будущих трофеев. Вторую одолжил Кузьма у знакомого охотника за пачку патронов. Телегу починили, укрепили, смазали колёса.

Людей набрали шестерых: Егор, Кузьма, Семён, Петька, и двое новых — братья Ковригины, Николай и Павел. Мужики лет тридцати, молчаливые, работящие, из тех, кто при Игнате держался в тени, а теперь, после схода, решили, что пора выходить из сумрака.

— Надёжные? — спросил Егор у Кузьмы.

— Надёжнее не бывает, — ответил тот. — К лесу привычные, с ружьями управляются, лишнего не спросят. Им бы только, чтоб их не трогали да паёк давали.

— Подойдут.

Накануне выхода пришла Лена.

Егор сидел на крыльце, курил последнюю перед дорогой цигарку, когда она появилась из темноты. В руках — узелок.

— Возьми, — протянула она. — Мать моя, царствие ей небесное, всегда в дорогу пироги пекла. Я вот испекла. Не пироги, правда, лепёшки из того, что было, но всё равно.

Егор взял узелок, развернул. Тёплые ещё лепёшки пахли ржаной мукой и чем-то сладким — может, сушёной ягодой.

— Спасибо, — сказал он. — Садись.

Она села рядом на лавку.

Ночь была тихая, тёплая. Звёзды висели низко, крупные, как спелые яблоки. Где-то за рекой ухал филин.

— Боишься? — спросила Лена.

— Чего?

— Опять идти. Там же мародёры были. Вдруг ещё придут?

— Могут, — согласился Егор. — Но мы теперь знаем, что к чему. Будем осторожнее.

— А если всё-таки...

— Если всё-таки, — перебил он, — значит, судьба такая. Но я не собираюсь умирать. Я ещё не всё сделал.

Лена помолчала, потом тихо спросила:

— А что ты хочешь сделать? Ну, главное?

Егор задумался. Вопрос был простой, но ответ на него он и сам не до конца знал.

— Хочу, чтобы здесь можно было жить, — сказал он наконец. — Чтобы не бояться зимы. Чтобы дети рождались и выживали. Чтобы было зачем просыпаться по утрам.

— А для себя?

— Для себя? — он усмехнулся. — Для себя я хочу, чтобы меня помнили. Чтобы через много лет, когда меня не будет, люди говорили: вот при Егоре началась новая жизнь.

— Честолюбивый, — Лена покачала головой. — Это опасно.

— Почему?

— Потому что честолюбие часто застит глаза. Начинаешь думать, что ради великой цели все средства хороши. А потом просыпаешься — и понимаешь, что цели уже нет, а средства остались. И руки по локоть в крови.

Егор посмотрел на неё с удивлением.

— Ты откуда такая умная?

— Жизнь научила, — она вздохнула. — Я много видела, Егор. Как люди ломаются. Как из хороших становятся злыми. Как ради власти родных предают. Не хочу, чтобы ты таким стал.

— Не стану.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она посмотрела ему в глаза долгим взглядом, потом встала.

— Возвращайся живым. И лепёшки съешь — я старалась.

И ушла, не прощаясь.

Егор смотрел ей вслед, пока она не скрылась в темноте. Потом завернул лепёшки обратно в узелок и спрятал в рюкзак.

Беречь будет. Не сейчас.

Утром вышли затемно.

Провожать собрались почти все. Даже Игнат пришёл — стоял в стороне, хмурый, но без обычной вражды. Дед Матвей перекрестил на дорогу. Баба Нюра сунула Петьке узелок с травами — от хвори, от порчи, от дурного глаза.

— Чтоб вернулись, — сказала она просто.

Тронулись, когда солнце показалось над тайгой.

Егор правил лошадьми, Кузьма сидел рядом, смотрел по сторонам. Сзади, на телеге, устроились остальные — Семён с ружьём наготове, братья Ковригины, дремавший Петька.

Дорога на этот раз была легче. Тропу уже знали, болота обходили по найденному в прошлый раз пути. К вечеру первого дня прошли больше половины.

Ночевали у ручья, где останавливались в первый раз. Кузьма развёл костёр, сварил похлёбку из концентратов. Ели молча, слушая тайгу.

— Тихо сегодня, — заметил Павел Ковригин.

— Тихо, — согласился Кузьма. — Это хорошо. Значит, зверь сыт и людей нет.

— А если есть?

— Тогда шумят. Птицы кричат, зверьё убегает. А тут — тишина. Чисто.

Егор сидел у огня, смотрел на карту. До первого склада оставалось километров пять. Завтра к обеду будут на месте.

— Кузьма, — позвал он. — А второй склад далеко от первого?

— По карте — километров тридцать на восток. Если там правда запчасти, надо будет день на дорогу туда, день обратно. Плюс погрузка.

— Много.

— Много. Но если не сходить сейчас — зимой не дойдёшь.

Егор кивнул. Надо было решать.

— Сначала первый склад, — сказал он. — Заберём, что осталось. Потом, если силы будут — рванём ко второму.

— А если мародёры вернулись?

— Значит, встретим.

Он сказал это спокойно, но внутри кольнуло. Мародёры — это не звери. С ними сложнее.

Петька, услышав разговор, побледнел, но смолчал. Братья Ковригины переглянулись, но тоже ничего не сказали.

Ночью Егор долго не мог уснуть. Лежал на спине, смотрел на звёзды, слушал дыхание товарищей. Рядом посапывал Петька, всхрапывали лошади, потрескивал костёр.

Мысли крутились вокруг одного: что они найдут на месте склада.

Если мародёры вернулись — будет бой. Если нет — повезло. Но везение не может длиться вечно.

Где-то под утро он задремал.

Разбудил его Кузьма.

— Вставай. Светает.

Егор вскочил, растолкал остальных. Быстро позавтракали остатками вчерашней похлёбки, запрягли лошадей, тронулись.

Лес кончился неожиданно.

Просто в какой-то момент деревья расступились, и перед ними открылась поляна. Та самая, где они убили мародёров.

— Стоять, — скомандовал Кузьма, поднимая руку.

Все замерли.

Поляна была пуста. Ни людей, ни тел, ни следов стоянки. Только примятая трава да чёрные пятна костров.

— Ушли, — выдохнул Семён.

— Или не приходили, — поправил Кузьма. — Ждите здесь. Я гляну.

Он спрыгнул с телеги и пошёл к тому месту, где в прошлый раз лежали тела. Егор смотрел, как Кузьма ходит по поляне, нагибается, разглядывает траву.

Через несколько минут Кузьма вернулся.

— Чисто. Звери кости растащили, людей нет. Следов свежих не видно.

— Значит, можно работать.

Они подъехали к складу.

Он был устроен в старом бетонном бункере, наполовину вросшем в землю. Тяжёлая металлическая дверь была взломана — видимо, теми мародёрами. Внутри пахло сыростью, ржавчиной и соляркой.

— Заходим по двое, — скомандовал Егор. — Кузьма, Семён — со мной. Братья — страхуйте снаружи. Петька — с лошадьми.

Они вошли внутрь.

В полумраке горели фонарики — самодельные, на батарейках, которые чудом сохранились. Свет выхватывал из темноты ящики, стеллажи, бочки.

— Ничего себе, — присвистнул Кузьма. — Тут ещё до хрена всего.

Они начали осмотр.

Ещё десять канистр с соляркой. Ещё пять цинков с патронами. Ящики с консервами — тушёнка, сгущёнка, какая-то крупа в герметичных пакетах. Инструменты — лопаты, топоры, пилы, мотки провода. Даже пара аккумуляторов — тяжёлых, но, возможно, ещё живых.

И в самом углу — то, от чего у Егора перехватило дыхание.

Оружие.

Не охотничьи ружья, а настоящее — автоматы, завернутые в промасленную бумагу. Три штуки. И патроны к ним — россыпью, в цинках, в коробках.

— Это... это откуда? — прошептал Семён.

— Склад военный, — ответил Кузьма. — Тут, видно, и не только ГСМ хранили.

Егор подошёл ближе, взял один автомат. Тяжёлый, холодный, пахнет маслом и металлом. «Калашников», судя по форме. Он никогда не держал в руках такого оружия — только в кино видел.

— Это сила, — тихо сказал он. — Настоящая сила.

Кузьма подошёл, взял второй, проверил затвор.

— Рабочий. Чистый, в масле. Если патроны есть — можно стрелять.

— Есть, — Семён открыл ящик. — Полно.

Они смотрели друг на друга. В глазах у всех был один и тот же вопрос: что теперь с этим делать?

— Грузим всё, — решил Егор. — Каждую железяку. Это наше будущее.

Они работали до вечера.

Телега осела под тяжестью груза, лошади тяжело дышали. Пришлось оставить часть менее ценного — старые покрышки, ржавые запчасти, какие-то доски. Но главное — оружие, патроны, солярку, консервы — взяли всё.

Когда солнце начало клониться к закату, они закончили.

— Завтра пойдём ко второму складу? — спросил Кузьма.

Егор посмотрел на лошадей, на телегу, на людей. Все устали, но глаза горели.

— Идём, — решил он. — Но сначала отдохнём. И половину груза оставим здесь, под охраной.

— Кого оставим?

— Семёна и Петьку. А мы с тобой и братьями пойдём дальше.

Кузьма кивнул.

Ночь прошла спокойно.

Выставили караул, спали по очереди. Егор почти не спал — думал. Автоматы лежали рядом, завёрнутые в мешковину. Три штуки. Три десятка стволов, которые могут изменить всё.

С этим оружием он мог не просто войти в совет. Он мог стать единственной властью.

Но спешить нельзя.

Сначала надо привезти всё в деревню. Показать людям. А потом...

Потом будет видно.

Утром разделились.

Семён и Петька остались у склада — с оружием, с патронами, с приказом не высовываться и никого не подпускать. Егор, Кузьма и братья Ковригины пошли на восток, ко второму складу.

Дорога была тяжёлой. Тайга здесь была гуще, деревья выше, подлесок непроходимый. Приходилось прорубаться, обходить овраги, перебираться через ручьи

— Далеко ещё? — спросил Павел, вытирая пот.

— По карте — километров десять, — ответил Кузьма. — К вечеру будем.

Они шли молча, экономя силы. Егор думал о том, что может ждать их впереди. Если второй склад такой же, как первый — это удача. Если там мародёры — бой. Если пусто — зря потраченное время.

Лес кончился неожиданно.

Они вышли на край огромного оврага, на дне которого темнели какие-то строения. Несколько бетонных коробок, ангар, вышка.

— Похоже на военный городок, — сказал Кузьма. — Маленький, закрытого типа.

— Люди есть?

— Не видно. Но могут быть.

Они залегли, наблюдали.

Час. Два. Никакого движения.

— Пошли, — решил Егор.

Они спустились в овраг.

Городок был мёртв. Двери открыты, окна выбиты, внутри — следы мародёров, но давние, прошлогодние. Ветки намело, пыль лежала толстым слоем.

— Чисто, — сказал Кузьма. — Давно никого.

Они начали осмотр.

Ангар был заперт на тяжёлый замок. Пришлось сбивать его ломом. Внутри — темнота, запах машинного масла и ржавчины.

Кузьма посветил фонариком.

— Мать честная... — выдохнул он.

В ангаре стояла техника.

Не новая, не на ходу, но техника. Грузовик — старый «Урал», с потёкшими шинами, но целый. Два армейских вездехода. И самое главное — генератор. Огромный, дизельный, способный дать вет на всю деревню.

— Это... это же... — у Петьбы не было слов.

— Это будущее, — закончил за него Егор.

Они полезли осматривать.

Генератор был в масле, видимо, законсервированный. Если повезёт — заведётся. Если нет — запчасти можно поискать тут же.

Грузовик — старый, но колёса целы, кузов не гнилой. Вездеходы — в таком же состоянии.

— Надо всё забрать, — сказал Кузьма. — Всё, что можем.

— Как? — спросил Павел. — Это же тонны.

— По частям. Сначала генератор. Потом — что от грузовика пригодится. Колёса, движок, запчасти.

Егор смотрел на это богатство и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на опьянение.

Он привёз топливо. Он привёз оружие. А теперь — техника. Теперь он действительно сможет изменить всё.

— Работаем, — скомандовал он. — До темноты надо разобрать и подготовить к вывозу.

Они работали как проклятые.

К вечеру второго дня они закончили разбор.

Генератор стоял на самодельных катках из брёвен, готовый к погрузке. От грузовика сняли всё, что могло пригодиться — аккумуляторы, стартер, генератор, колёса в сборе. Вездеходы решили пока не трогать — слишком тяжёлые, слишком сложные. Забрали только запчасти и инструменты.

— Этого добра тут на год работы, — сказал Кузьма, утирая пот. — Если всё вывозить, десять ходок надо.

— Будем возить, — ответил Егор. — Зимой, по снегу, легче будет.

— Зимой, — эхом повторил Кузьма. — А пока это всё здесь лежать будет. Вдруг кто найдёт?

— Найдёт — значит, найдёт. Мы главное взяли. Остальное — потом.

Они загрузили телегу до отказа. Лошади еле стояли — чувствовали, что назад придётся тяжело.

— Трогаемся, — скомандовал Егор. — Надо до темноты дойти до первого склада.

Обратная дорога заняла почти сутки.

Телега скрипела, оседала, лошади выбивались из сил. Приходилось часто останавливаться, давать животным отдых, подкармливать овсом, который взяли с запасом.

К первому складу вышли к вечеру следующего дня.

Семён встретил их с ружьём наперевес — настороженный, злой.

— Долго вы, — буркнул он. — Я уж думал, всё.

— Всё нормально, — успокоил его Егор. — Петька где?

— Спит. Устал.

— Буди. Собираемся. Выходим затемно.

Ночью почти не спали. Грузили трофеи со второго склада поверх того, что уже было. Телега превратилась в движущуюся гору. Лошади жалобно косили глазом, но стояли — привычные, выносливые

— Не довезут, — сказал Кузьма, глядя на это.

— Довезут, — отрезал Егор. — Потихоньку

.

Перед рассветом вышли.

Дорога назад была адом.

Телега увязала в каждой яме, лошади падали с ног. Приходилось выпрягать, толкать самим, тащить на себе. Братья Ковригины матерились сквозь зубы, но работали. Петька еле плёлся, бледный, молчаливый. Даже Кузьма, обычно невозмутимый, начал злиться.

Тайга, которая в первый раз казалась величественной и прекрасной, теперь давила, душила, не пускала.

— Передохнуть бы, — просипел Павел на второй день.

— Нельзя, — отрезал Егор. — Надо идти. Ещё день — и будем на месте.

Он и сам чувствовал, что силы на исходе. Ноги гудели, спина ныла, глаза слипались. Но останавливаться было нельзя. Каждая минута отдыха — минута, приближающая зиму. Каждая задержка — риск, что снег застанет их в пути.

На третий день вышли к Ангаре.

Паромщик-старик встретил их с удивлением.

— Ничего себе нагрузились, — присвистнул он, глядя на телегу. — Чего везёте-то?

— Железо, — коротко ответил Егор.

— Железо, — повторил старик с сомнением. — Ну-ну.

Переправа заняла полдня. Паром скрипел, прогибался под тяжестью, но выдержал.

На том берегу лошади ожили — почуяли дом.

— Ещё километров двадцать, — сказал Кузьма. — Завтра к вечеру будем.

— Сегодня, — возразил Егор. — Ночью пойдём.

И они пошли.

В деревню въехали на рассвете пятого дня.

Солнце только вставало над тайгой, туман стелился над рекой, избы тонули в молоке. Но их заметили сразу — телегу, гружёную под завязку, усталых людей, еле живых лошадей.

Первым выбежал Захар.

— Господи! — заорал он. — Вернулись! Наши вернулись!

Избы начали просыпатся. Люди выскакивали на крыльцо, бежали к площади, смотрели, ахали.

Телега остановилась в центре. Егор спрыгнул на землю — ноги подкосились, пришлось ухватиться за край.

— Что везёте? — крикнул кто-то из толпы.

— Всё, — ответил Кузьма. — Всё, что надо.

Он откинул брезент.

Толпа ахнула.

Канистры с соляркой. Ящики с патронами. Автоматы, завёрнутые в промасленную бумагу. Детали от грузовика. Аккумуляторы. Генератор — огромный, блестящий даже в тумане.

— Это... это откуда? — Игнат пробился сквозь толпу, остановился, глядя на телегу.

— Там ещё есть, — сказал Егор. — Много. Мы только часть взяли.

Игнат подошёл ближе, потрогал автомат, присвистнул.

— Оружие... Настоящее...

— Теперь у нас есть чем защищаться, — сказал Егор. — И чем строить. Генератор запустим — будет свет. Тепло. Жизнь.

Он обвёл взглядом толпу. Люди смотрели на него по-новому. Не как на чужака — как на героя.

— Егор! Егор! — закричали вдруг.

Кто-то захлопал. Кто-то засвистел. Крики нарастали, переходя в общий гул.

Егор стоял среди этого шума и чувствовал, как усталость отступает. Он сделал это. Он привёз. Он победил.

Игнат стоял рядом, бледный, растерянный. Он понимал: это конец его власти. С таким грузом Егор мог всё.

— Расходитесь, — махнул рукой Игнат. — Потом смотреть будете. Дайте людям отдохнуть.

Толпа неохотно расступилась. Телегу повели к амбару — разгружать. Егор пошёл к избе Агафьи, шатаясь, как пьяный.

На крыльце его ждала Лена.

— Живой, — сказала она тихо. — Я знала.

— Значит, не ошиблась.

Она шагнула к нему, обняла. Крепко, по-настоящему. Егор замер на секунду, потом обнял в ответ.

— Тяжело было? — спросила она в плечо.

— Было.

— Отдыхай теперь. Всё потом.

Она повела его в избу, уложила на лавку, укрыла тулупом. Егор закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Проснулся он только к вечеру.

В избе было темно, горела лучина. Агафья сидела у стола, чистила картошку. Увидела, что Егор открыл глаза, кивнула.

— Проснулся? Есть будешь?

— Буду.

Он сел, потёр лицо. Тело ломило, но голова была ясной.

— Сколько я спал?

— Весь день. Вечер уже.

— Где остальные?

— Кузьма у себя, Семён с братьями в бане, Петьку баба Нюра травами отпаивает — парень совсем сдал.

— А груз?

— В амбаре под замком. Кузьма ключ взял, сказал, без тебя никому не отдавать.

Егор кивнул. Кузьма — надёжный.

Агафья поставила перед ним миску с горячей похлёбкой, положила хлеб.

— Ешь. А потом расскажешь, что там было.

Он ел и рассказывал. Про мародёров (опустив подробности убийства), про второй склад, про технику, про автоматы.

Агафья слушала молча, только качала головой.

— Ты теперь царь и бог, Егор, — сказала она, когда он закончил. — С таким добром любую власть купить можно.

— Я не покупать хочу. Я строить.

— Одно другому не мешает, — усмехнулась Агафья. — Ладно, ешь давай. Завтра тяжёлый день будет.

— Почему?

— Потому что завтра все захотят долю. И Игнат, и Матвей, и бабы, и мужики. И каждому надо будет объяснить, почему не всё сразу раздать.

Егор отложил ложку.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что умный человек не раздаёт, а вкладывает. Генератор этот — его запустить надо. Для этого люди нужны, умелые. Солярку — на обогрев теплиц, чтобы овощи росли зимой. Патроны — на охоту, чтобы мясо было. А оружие... оружие приберечь. На чёрный день.

— На чёрный день?

— А ты думаешь, другие деревни не узнают? Узнают. И придут. С оружием. Тогда и пригодится.

Егор посмотрел на неё с уважением.

— Ты умная, Агафья.

— Я старая, — поправила она. — Старые знают, что молодые не знают. Доедай давай.

Он доел, снова лёг. Спать не хотелось, но тело требовало отдыха.

Завтра будет новый день. Завтра начнётся настоящая борьба.

Утром он вышел на крыльцо и увидел очередь.

Человек двадцать стояли у избы Агафьи — мужики, бабы, даже дети. Все смотрели на него с надеждой.

— Егор! — закричали сразу несколько голосов. — Егор, выдь!

Он вышел.

— Чего надо?

— Долю! — выкрикнул какой-то мужик. — Ты привёз — давай делить!

— Всем хватит! — поддержали другие.

Егор поднял руку.

— Тихо!

Шум стих.

— Делить будем. Но не сегодня и не так, как вы думаете. Сначала соберём совет. Решим, что и куда. Чтобы всем хватило и чтобы на зиму осталось.

— А чего решать? — не унимался мужик. — Раздай — и всё!

— Раздать — легко, — ответил Егор. — А через месяц что есть будете? Опять кору?

Толпа загудела, но спорить перестали.

— Идите по домам, — сказал Егор. — В полдень совет. Приходите, слушайте. Всё решим вместе.

Люди неохотно разошлись.

К Егору подошёл Кузьма.

— Давно стоят?

— С рассвета, — ответил Кузьма. — Я их гнал, не слушаются. Ты теперь главный человек в деревне.

— Ещё нет, — покачал головой Егор. — Игнат пока староста.

— Игнат, — усмехнулся Кузьма. — Игнат вчера, как увидел автоматы, сразу сник. Понял, что его время прошло.

— Посмотрим.

Они пошли к амбару.

Совет собрался в полдень, но на этот раз не в избе Игната, а прямо на площади.

Народу было — не протолкнуться. Все хотели видеть, что будет. Все хотели участвовать.

Игнат сидел на крыльце, мрачный, молчаливый. Рядом — дед Матвей, баба Нюра. Напротив — Егор, Кузьма, Семён. Братья Ковригины стояли в толпе, но близко — поддерживать.

— Начинаем, — сказал Игнат глухо. — Егор, тебе слово.

Егор вышел в центр.

— Люди! Мы привезли много добра. Топливо, патроны, оружие, запчасти, генератор. Всё это — наше общее. Но если раздать сейчас — пропадёт. Надо использовать с умом.

Он обвёл взглядом толпу.

— Я предлагаю создать общий фонд. Солярку пустить на обогрев теплиц — чтобы всю зиму были овощи. Патроны — на охоту, чтобы мясо было у всех. Генератор — запустить, чтобы дать свет в общие помещения: в клуб, в больничку, в школу, если детей учить соберёмся.

— А оружие? — крикнули из толпы.

— Оружие — для защиты. Если придут чужие — будем стрелять. А пока — хранить в амбаре под замком.

— А кто ключи хранить будет? — спросил дед Матвей.

— Совет, — ответил Егор. — Общий совет. Как мы договаривались.

Он посмотрел на Игната.

— Вы согласны, Игнат Степанович?

Игнат помолчал, потом кивнул.

— Согласен.

— Дед Матвей?

— Согласен, — нехотя сказал старый охотник.

— Баба Нюра?

— Согласна.

— Тогда решено, — подвёл итог Егор. — Создаём общий фонд. Распоряжаться будем советом. Каждую неделю отчитываться перед народом. Кто против?

Толпа молчала.

— Кто за?

Лес рук.

— Принято.

Егор выдохнул. Первый шаг сделан.

После совета к нему подошёл Кузьа.

— Хитро, — сказал он. — Вроде и не брал власть, а все ключи у тебя.

— Почему у меня?

— А у кого? Игнат — номинальный. Матвей старый. Баба Нюра баба. А ты — молодой, на коне, с трофеями. Люди за тобой пойдут.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Егор.

— Смотри, смотри. Только помни: власть — она как топор. Держать надо крепко, а то по голове получишь.

Он хлопнул Егора по плечу и ушёл.

Егор остался один.

Он смотрел на деревню, на людей, которые расходились с площади, обсуждая случившееся. Всё шло по плану. Медленно, но верно.

Из толпы вынырнула Лена.

— Ты как? — спросила она.

— Нормально.

— Ты молодец. Всё правильно сделал.

— Спасибо.

Она помолчала, потом сказала тихо:

— Я за тебя боялась. В тайге.

— Зря. Я живучий.

— Знаю.

Они постояли молча, глядя на закат. Солнце садилось за тайгу, окрашивая небо в багровые тона.

— Красиво, — сказала Лена.

— Да.

— Егор... — она повернулась к нему. — Ты обещал, что не станешь таким, как Игнат. Помнишь?

— Помню.

— Я верю тебе. Не обмани.

Она взяла его за руку, сжала и ушла, не оглядываясь.

Егор смотрел ей вслед.

Вечер опускался на деревню. Где-то залаяла собака, где-то заплакал ребёнок. Жизнь продолжалась.

Он сделал ещё один шаг к власти. Впереди было много работы.

Но сегодня можно было выдохнуть.

Глава 6 Зерно

Осень в тот год пришла рано.

Уже в середине сентября ночные заморозки сковывали лужи ледком, а по утрам трава хрустела под ногами, как битое стекло. Люди ходили быстрее, кутались в телогрейки, поменьше торчали на улице. Зима чувствовалась в воздухе — ещё не пришла, но уже дышала в спину.

Егор сидел в правлении — так теперь называли бывшую избу Игната, которую приспособили под общий совет. Здесь было тепло: поставили железную печку-буржуйку, топили не жалея — дров пока хватало. На стенах висели списки, карты, графики дежурств. Пахло махоркой, кожей и потом.

Прошло две недели после второй ходки.

За это время многое изменилось.

Генератор пока не запустили — возились с проводкой, искали, где взять кабель, чтобы протянуть к теплицам. Кузьма копался в моторе каждый день, привлекая всех, кто хоть что-то понимал в технике. Фёдор, несмотря на болезнь, выползал помогать, сидел у генератора, кашлял, но давал советы.

— На той неделе запустим, — пообещал Кузьма. — Если кабель найдём.

Кабель искали по всей деревне. Сдирали со старых сараев, снимали с брошенных машин, даже в школе разобрали проводку — всё равно детей не учили, некому было.

Теплицы подготовили к зиме: заделали щели, утеплили стены, поставили дополнительные печки. Если генератор даст свет и тепло, можно будет выращивать зелень и овощи круглый год.

Патроны распределили: половину — в общий фонд, для охотников, половину — в резерв, на случай нападения. Охотники теперь ходили в тайгу чаще, приносили больше мяса. Люди ели сытнее, чем в прошлые годы.

Автоматы лежали в амбаре, в специальном тайнике, о котором знали только члены совета. Егор настоял, чтобы их спрятали подальше — нечего людям знать, какое оружие у них есть. Пусть думают, что только ружья.

— Перестраховываешься, — заметил Кузьма.

— Бережёного бог бережёт, — ответил Егор.

Он теперь часто говорил такими поговорками. Сам замечал за собой и удивлялся: раньше в городе он так не выражался. А здесь прижилось.

В избе скрипнула дверь, вошёл Семён. Лицо хмурое, под глазами тени.

— Егор, дело есть.

— Говори.

Семён покосился на Кузьму, но тот и не думал уходить.

— При людях можно?

— Кузьма свой.

Семён помялся, потом выложил на стол горсть зерна.

— Гляди.

Егор взял зерно, повертел в пальцах. Обычная рожь, но какая-то... не такая. Серая, с налётом.

— Что это?

— Из амбара. Захаровы запасы. Те, что на зиму готовили.

— И что?

— А то, — Семён понизил голос. — Оно сырое. Плесневелое. Я в углу мешок пощупал — там уже комом всё. Если так дальше пойдёт, к зиме ползапасов сгниёт.

Егор нахмурился.

— Захар знает?

— Захар знает, только молчит. Боится, что его же и обвинят. Помнишь, в прошлый раз его чуть не посадили за порчу?

— Помню.

Егор вспомнил ту историю — как он сам подстроил порчу зерна, чтобы дискредитировать Захара и ударить по Игнату. Тогда это сработало. Но сейчас... сейчас ситуация была другой.

— Крыша течёт? — спросил Кузьма.

— Нет, крышу чинили летом. Там другое, — Семён замялся. — Я думаю, это специально.

— Кто?

— Не знаю. Но кому-то выгодно, чтобы запасы портились. Чтобы люди голодали. Чтобы на этом можно было играть.

Егор посмотрел на зерно, потом на Семёна.

— Ты кому-нибудь говорил?

— Только тебе.

— Молчи пока. Я разберусь.

Семён кивнул и ушёл.

Кузьма проводил его взглядом, потом повернулся к Егору.

— Ну и?

— Что — и?

— Ты сам-то что думаешь? Кто это может быть?

Егор молчал. Мысли бежали быстро.

Если зерно портят специально — это диверсия. Кому выгодно? Игнату? Нет, Игнат не идиот, подрывать собственные запасы — себя же губить. Матвею? Тоже вроде не похоже. Бабе Нюре? Вообще бред.

— Может, случайность, — сказал он наконец. — Крыша всё-таки могла протечь, а Захар не доглядел.

— А Семён говорит — крыша целая.

— Семён много чего говорит. Он на Игната зуб имеет, может, хочет подставить кого-то из его людей.

— Захар — не его человек, — возразил Кузьма. — Захар сам по себе, тряпка. Его любой подставить может.

Егор встал, подошёл к окну.

На улице моросил мелкий дождь вперемешку со снегом. Люди бежали по делам, сгорбившись, пряча лица от ветра.

— Надо проверить, — сказал он. — Самому.

— Когда?

— Сегодня. Ночью.

Кузьма хмыкнул.

— В детектива играешь?

— Играю. Потому что если это диверсия — мы должны знать кто. А если случайность — надо спасать зерно.

— Ладно, — Кузьма поднялся. — Я с тобой.

Ночью они пошли к амбару.

Дождь кончился, но ветер дул пронизывающий, сырой. Лужи затянуло ледком, хрустело под ногами. Егор шёл первым, Кузьма — чуть сзади, прикрывая.

У амбара горел фонарь — керосинка на столбе, единственное освещение во всей деревне. Захар, должно быть, уже спал в своей каморке при амбаре — старик ложился рано.

— Как войдём? — шепнул Кузьма.

— Через окно. Я знаю, где оно не заперто.

Они обошли амбар с тыла. Егор нащупал раму, потянул — окно поддалось.

— Лезь, — шепнул он.

Кузьма ловко вскарабкался, скользнул внутрь. Егор за ним.

Внутри пахло зерном, мышами и сыростью. Было темно, только слабый свет с улицы пробивался сквозь щели.

Кузьма достал фонарик — маленький, на батарейках, прикрыл свет ладонью.

— Где мешки?

— В углу, Семён показывал.

Они прошли вдоль стены, стараясь не шуметь. Под ногами хрустело — то ли рассыпанное зерно, то ли мышиный помёт.

Вот они, мешки. Стоят штабелем, перевязаны бечёвкой.

Егор потрогал верхний. Сухой. Второй — тоже. Третий...

Пальцы провалились внутрь. Мешок был мокрый.

— Свети, — шепнул он.

Кузьма направил фонарик.

Мешок был тёмный от влаги, снизу уже подтекало. Егор развязал бечёвку, запустил руку внутрь. Зерно — комом, слипшееся, пахнет плесенью.

— Есть, — сказал он тихо. — Семён прав.

Они проверили ещё несколько мешков. Три из десяти были сырыми. Не все подряд, а выборочно — значит, не протечка крыши, а что-то другое.

— Кто-то льёт воду, — прошептал Кузьма. — Специально.

— Похоже на то.

— Зачем?

— Чтобы посеять панику. Чтобы обвинить Захара. Чтобы народ взбунтовался.

— Кому это надо?

Егор молчал. Мысль, которая пришла ему в голову, была страшной. Слишком страшной, чтобы признаться даже себе.

Он вспомнил, как сам когда-то сделал то же самое. Как лил воду на мешки, чтобы подставить Захара и ударить по Игнату.

Неужели кто-то повторяет его приём?

— Надо уходить, — сказал он. — Утром разберёмся.

Они выбрались через окно, прикрыли раму и исчезли в темноте.

Утром Егор созвал совет.

Игнат пришёл хмурый, невыспавшийся. Матвей — с подозрением. Баба Нюра — с тревогой. Кузьма сидел рядом с Егором, молчал, но взгляд был тяжёлый.

— Что случилось? — спросил Игнат. — Зачем собрали?

— Зерно, — коротко сказал Егор. — В амбаре. Оно портится.

— Опять? — Игнат нахмурился. — Захар что, совсем ослеп?

— Захар тут ни при чём, — Егор достал горсть сырого зерна, высыпал на стол. — Кто-то льёт воду на мешки. Специально.

Матвей взял зерно, понюхал, помял пальцами.

— Точно, сырое. И давно?

— Не знаю. Семён вчера заметил. Мы с Кузьмой ночью проверили — три мешка испорчено. Если так пойдёт дальше, к зиме половины не досчитаемся.

— Кто? — тихо спросила баба Нюра. — Кто это делает?

— Мы и хотим узнать.

Игнат встал, подошёл к окну.

— Захара надо спросить. Он при амбаре, он должен знать.

— Спрашивали, — сказал Егор. — Захар клянётся, что не видел ничего. Спит в каморке, дверь запирает.

— Значит, плохо запирает.

— Или кто-то имеет ключ.

Все переглянулись.

Ключи от амбара были у Захара, у Игната и у Егора — как у члена совета. Ещё один комплект хранился в правлении, в ящике стола.

— Я свой не давал никому, — сказал Игнат.

— Я тоже, — ответил Егор.

— Значит, у Захара спёрли. Или он сам... — Матвей не договорил.

— Захар не станет, — покачала головой баба Нюра. — Он тридцать лет людям служит, ни разу ничего не украл. Не такой человек.

— А может, он сам и льёт, чтобы его же и обвинили? — предположил Кузьма. — Чтобы потом сказать, что его подставляют?

— Слишком сложно, — возразил Егор. — Захар не настолько хитрый.

Они замолчали, каждый думал о своём.

— Надо ставить засаду, — сказал наконец Матвей. — Ночью, в амбаре. Посмотреть, кто придёт.

— Кого поставим?

— Молодых. Кто не спит ночами.

— Семёна можно, — предложил Кузьма. — Он злой, ему только дай волю.

— И Петьку, — добавил Егор. — Вдвоём они справятся.

Игнат кивнул.

— Решено. Сегодня ночью — засада.

Днём Егор нашёл Семёна и Петьку, объяснил задачу.

— Сидеть тихо, — наставлял он. — Не высовываться. Как только кто-то появится — смотреть, кто, не спугнуть. Если начнёт лить воду — хватать. Поняли?

— Поняли, — кивнул Семён. Глаза его горели. Ему нравилось такое дело — ловить, мстить, наказывать.

— Петь, а ты не бойся, — Егор положил руку парню на плечо. — Вы вдвоём, вы справитесь.

— Я не боюсь, — Петька старался выглядеть храбрым, но голос дрожал.

— Вот и хорошо. Вечером приходите в правление, Кузьма вас проведёт.

Он отпустил их и пошёл к амбару — проведать Захара.

Старик сидел на крыльце своей каморки, грелся на слабом солнышке. Увидел Егора, засуетился, хотел встать.

— Сиди, сиди, — Егор присел рядом. — Как ты, Захар?

— Да как... — старик вздохнул. — Плохо, Егор. Опять зерно портится. Опять на меня думать будут.

— Мы знаем, что это не ты.

— Знаете? — Захар поднял глаза, в них блеснула надежда. — Правда?

— Правда. Мы сегодня ночью засаду ставим. Поймаем того, кто это делает.

— Дай бог, — Захар перекрестился. — Дай бог. А то я уж думал, конец мне. В прошлый раз едва отмазался, а теперь...

— В прошлый раз? — насторожился Егор.

— Ну, когда зерно испортили, года два назад. Тогда тоже на меня думали, едва не посадили. Хорошо, Игнат заступился.

Егор вспомнил. Два года назад... Это было ещё до него? Нет, он уже жил в деревне. Но той истории не помнил.

— Кто тогда испортил?

— Не нашли, — Захар покачал головой. — Так и осталось тайной. Списали на крышу, хотя крыша была целая.

— Понятно, — Егор нахмурился. — Ладно, Захар, ты не переживай. Сегодня всё выясним.

Он ушёл, оставив старика на крыльце.

Мысли крутились вокруг одного: кто-то уже делал это раньше. Два года назад. И не нашли.

Может, тот же человек?

Вечером Егор сидел в правлении, ждал новостей.

Кузьма ушёл с Семёном и Петькой — показать, где прятаться, как наблюдать. Вернулся через час, молчаливый.

— Устроил?

— Устроил. Сидят в углу, за мешками. Если кто придёт — увидят.

— Хорошо.

— Ты чего такой нервный? — Кузьма присел напротив. — Боишься, что не поймают?

— Боюсь, что поймаем.

— Это почему?

Егор помолчал, потом сказал тихо:

— А если это кто-то из наших? Из совета?

Кузьма присвистнул.

— Думаешь?

— Не знаю. Но кому это выгодно? Чтобы люди голодали? Чтобы был хаос? Кому?

— Игнату не выгодно. Он и так еле держится.

— Матвею? Тоже вроде нет.

— Бабе Нюре? Вообще бред.

— Остаётся...

— Остаёшься ты, — закончил Кузьма. — И я. И Семён.

Они посмотрели друг на друга.

— Я не делал, — сказал Егор.

— Я тоже, — ответил Кузьма. — Семён... у Семёна мотив есть? Он на Игната злой, но зерно портить... зачем?

— Чтобы обвинить Игната? Чтобы народ против него пошёл?

— Может быть, — Кузьма задумался. — Но Семён не настолько хитрый. Он прямой, он бы пошёл и убил, если бы захотел. А это — интриги. Это кто-то с головой.

— Тогда кто?

Они сидели молча, слушая, как завывает ветер за окном.

Где-то в темноте, в амбаре, сидели Семён и Петька и ждали.

Ночь тянулась бесконечно.

В правление ворвались под утро.

Петька, бледный, трясущийся, с выпученными глазами. За ним — Семён, злой, сжимающий кулаки.

— Поймали? — вскочил Егор.

— Поймали, — выдохнул Петька.

— Кто?

Семён шагнул вперёд.

— Сам посмотри. Мы его в амбаре заперли.

Егор схватил фонарь и выбежал на улицу.

В амбаре было темно и сыро. В углу, привязанный к стойке, сидел человек.

Егор направил свет на лицо.

И замер.

Перед ним был Захар.

— Захар? — Егор не верил своим глазам.

Старик сидел, привязанный к стойке, опустив голову. Руки были скручены за спиной, на лице — кровь из разбитой губы.

— Ты? — переспросил Егор. — Ты это делал?

Захар молчал.

Сзади подошли Кузьма и Семён. Петька остался на улице — трясся, не мог смотреть.

— Рассказывай, — приказал Егор.

Захар поднял голову. Глаза у него были пустые, мёртвые.

— А чего рассказывать? — голос хриплый, сломленный. — Поймали — значит, ваша взяла.

— Ты зачем зерно портил? Ты понимаешь, что людей без хлеба оставляешь?

— Понимаю.

— И всё равно делал?

Захар молчал.

Кузьма шагнул вперёд, схватил старика за грудки.

— Говори, старая сволочь! Кто тебе приказал?

— Никто не приказывал, — Захар криво усмехнулся. — Сам.

— Зачем?!

— А тебе не всё равно? — Захар посмотрел на Кузьму с неожиданной злостью. — Ты кто такой? Зэк вчерашний. Пришёл, командуешь.

— Ты зубы не заговаривай, — Кузьма встряхнул его. — Говори, сука, иначе...

— Кузьма, оставь, — остановил его Егор. — Дай я.

Кузьма отпустил, отошёл в сторону.

Егор присел перед Захаром, посмотрел ему в глаза.

— Захар, я знаю тебя пять лет. Ты всегда был тихий, работящий, никого не трогал. Зачем ты это сделал?

Старик долго молчал. Потом заговорил — тихо, срывающимся голосом:

— А ты думаешь, легко быть тихим? Легко, когда все на тебя плюют, считают тряпкой, подтиркой? Захар-дурак, Захар-ничтожество, Захар — мокрая курица. Тридцать лет я им служу, тридцать лет! А они... они даже не замечают, есть я или нет.

— И поэтому ты решил зерно портить?

— А что мне ещё оставалось? — Захар поднял глаза, в них блестели слёзы. — Хоть раз в жизни чтобы про меня говорили! Чтобы не "Захар-тряпка", а "Захар, тот самый, что чуть всю деревню не угробил"! Чтобы запомнили!

Егор смотрел на него и не верил своим ушам.

— Ты... ты это ради славы? Ради того, чтобы тебя запомнили? Ты людей голодом хотел уморить ради этого?

— А что люди? — Захар вдруг засмеялся — нехорошо, истерически. — Люди — скоты. Они меня пять лет не замечали, а теперь увидят. Теперь увидят!

Он зашёлся смехом, переходящим в рыдания.

Егор встал, отошёл к стене.

— Господи, — выдохнул Кузьма. — Чокнутый старик.

— Что делать будем? — спросил Семён.

Егор молчал. Мысли путались.

Захар — последний, на кого он мог подумать. Тихий, незаметный, вечно виноватый. А оказалось — внутри такая тьма.

— Ведите его в правление, — сказал он наконец. — Пусть совет решает.

Утром собрали экстренный совет.

Игнат, узнав новость, долго не мог поверить. Ходил по избе, тряс головой, бормотал:

— Захар? Не может быть... Захар... Он же... он же как пень, безобидный...

— Безобидный, — горько усмехнулся Кузьма. — Три мешка зерна угробил. Ещё немного — и ползимы без хлеба сидели бы.

— Зачем? — спросил дед Матвей. — Зачем ему это?

— Хотел, чтобы заметили, — ответил Егор. — Чтобы не тряпкой считали, а злодеем. Говорит, надоело быть никем.

Баба Нюра перекрестилась.

— Бес попутал. Иначе не скажешь.

— Что делать будем? — Игнат остановился, посмотрел на всех.

— По законам военного времени — расстрел, — жёстко сказал Семён.

— Какое военное время? — возразила баба Нюра. — Война пять лет назад кончилась.

— А голод? А холод? Это не война? Кто-то покушается на наши запасы — значит, враг. Врагов надо уничтожать.

— Он не враг, он дурак старый, — покачала головой знахарка. — Больной дурак.

— Больной или нет, а зерно испортил, — вмешался Кузьма. — Если мы его простим — другие захотят попробовать. Скажут: а чего такого, Захару можно, а нам нельзя?

— Кузьма прав, — неожиданно поддержал его дед Матвей. — Порча общих запасов — это предательство. За предательство в тайге одна кара.

Игнат молчал, смотрел в пол.

— Егор, — позвал он. — Ты что скажешь?

Все повернулись к Егору

Он стоял у окна, смотрел на улицу. Там, за стеклом, люди ходили по своим делам, не зная, что решается в этой избе. Обычная жизнь. Обычное утро.

— Я скажу так, — начал он медленно. — Захар виноват. Это не обсуждается. Но казнить его — значит, сделать из него мученика. Его пожалеют. Скажут: бедный старик, с ума сошёл, а его убили. Это нам не на руку.

— А что предлагаешь? — нахмурился Семён.

— Изгнание. Выгнать из деревни. Пусть идёт в тайгу. Если выживет — его счастье. Если нет — значит, судьба.

— Сдохнет же, — сказала баба Нюра. — Он старый, без еды, без оружия. Волки сожрут.

— Это его выбор, — жёстко ответил Егор. — Он знал, на что шёл.

В избе повисла тишина.

Игнат поднял голову.

— Я согласен с Егором. Изгнание — это и наказание, и не кровь на наших руках.

— А если выживет? — спросил Кузьма.

— Значит, бог за него, — ответил дед Матвей. — Тогда примем обратно, если вернётся.

— Не вернётся, — тихо сказала баба Нюра. — Не вернётся.

Она перекрестилась ещё раз.

— Голосуем, — сказал Игнат. — Кто за изгнание?

Подняли руки все, кроме Семёна. Тот колебался, но потом тоже поднял.

— Решено.

Захара вывели на площадь в полдень.

Народу собралось много — слух разнёсся быстро. Люди шептались, показывали пальцами, кто-то плевался вслед.

Захар шёл сгорбленный, не поднимая глаз. Руки связаны верёвкой, на лице — запёкшаяся кровь. Петька и Семён вели его под руки.

Егор стоял на крыльце правления с остальными членами совета.

— Люди! — крикнул Игнат. — Вы знаете, что случилось! Захар, которому мы доверяли наши запасы, оказался предателем! Он портил зерно, хотел оставить нас без хлеба зимой!

Толпа загудела, засвистела.

— Смерть ему! — крикнул кто-то.

— Расстрелять!

— В тайгу гада!

Игнат поднял руку.

— Совет приговорил его к изгнанию! Без еды, без оружия, без права вернуться! Пусть бог решает его судьбу!

Захара подвели к краю площади, где начиналась дорога в лес. Семён развязал ему руки, толкнул в спину.

— Иди.

Захар обернулся.

В последний раз посмотрел на людей, среди которых прожил тридцать лет. На избы, которые сам строил. На амбар, который сторожил.

— Простите, — сказал он тихо. — Простите, люди.

Никто не ответил.

Он повернулся и пошёл в лес.

Тайга приняла его сразу — скрыла, проглотила, растворила в своей зелёной мгле.

Люди постояли ещё немного и разошлись.

Егор смотрел вслед Захару, пока тот не скрылся из виду.

Внутри было пусто и холодно.

Вечером они сидели в правлении, пили чай. Все молчали, каждый думал о своём.

— Зря мы его, — вдруг сказал Петька. — Он же не злой. Он просто... неправильный.

— Неправильный, — усмехнулся Кузьма. — От его неправильности мы без хлеба могли остаться.

— Но он же не хотел зла. Он хотел, чтобы его заметили.

— Хотеть — не значит делать, — отрезал Семён. — Сделал — отвечай.

Петька замолчал, уткнулся в кружку.

Егор сидел, глядя в окно. Там уже стемнело, ветер гнал тучи, где-то начинался дождь.

Захар сейчас один в тайге. Без еды, без огня, без защиты.

Скорее всего, не доживёт до утра.

— Егор, — позвал Кузьма. — Ты чего молчишь?

— Думаю.

— О чём?

— О том, что мы только что сделали.

— Правильно сделали. По справедливости.

— По справедливости, — эхом повторил Егор. — А кто её меру установил? Мы? Совет?

— А кто ещё? — удивился Кузьма.

— Не знаю. Но Захар, наверное, думал иначе.

Кузьма покачал головой.

— Ты, Егор, с этими мыслями осторожнее. Жалость — она хороша, когда есть что жалеть. А когда жалеть начинаешь врагов — сам врагом становишься.

— Он не враг был. Он больной старик.

— Больной старик, который чуть нас всех не угробил, — жёстко сказал Кузьма. — Ты бы пожалел его, когда зимой жрать было бы нечего?

Егор промолчал.

Спорить не хотелось. Но внутри остался неприятный осадок.

Он встал, надел телогрейку.

— Ты куда? — спросил Кузьма.

— Проветрюсь.

Он вышел на улицу.

Дождь уже начался — холодный, осенний, обложной. Капли стучали по крышам, по земле, по листьям. В лужах отражался свет из окон.

Егор пошёл к околице.

Там, где кончалась деревня, стояла старая мельница. Он любил это место — отсюда было видно всё.

Он поднялся на взгорок, сел на бревно, закурил.

Дождь мочил лицо, стекал за воротник, но он не замечал.

Думал о Захаре.

О том, как тот шёл в лес. Как оглянулся. Как сказал "простите".

Что сейчас с ним? Где он? Жив ли?

Или уже волки рвут его старое тело?

Егор затянулся, выпустил дым в дождь.

Он знал, что решение было правильным. По законам выживания — правильным. Предатель должен быть наказан, иначе другие захотят повторить.

Но почему тогда так погано на душе?

— Егор.

Голос сзади. Тихий, знакомый.

Лена.

Она стояла под дождём, без платка, мокрая, с волосами, прилипшими к лицу.

— Ты чего тут? — спросил он.

— Тебя искала.

— Зачем?

— Увидела, как ты ушёл. Подумала, тебе плохо.

Она подошла, села рядом на бревно. Дождь поливал их обоих.

— Тяжело? — спросила она.

— Не знаю. Странно.

— Из-за Захара?

— Из-за него.

Лена помолчала, потом сказала тихо:

— Я его помню. Он мне в детстве леденцы давал. У него в кармане всегда были леденцы для детей. Добрый был.

— Был, — эхом повторил Егор.

— А потом что-то сломалось. Внутри. Бывает так. Человек ломается.

— Почему?

— Не знаю. Может, от одиночества. Может, оттого, что его не замечали. Он же всегда один жил. Ни жены, ни детей. Только работа.

Егор смотрел на неё.

— Ты его жалеешь?

— Жалею. Он же не злой был. Просто сломанный.

— А я? — спросил Егор вдруг. — Я тоже сломанный?

Лена посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты другой. Ты злой, но твоя злость — живая. Она тебя двигает. А у него была мёртвая злость. Она его разрушила.

Она взяла его за руку.

— Пойдём в избу. Простынешь ведь.

— Иди. Я ещё посижу.

— Я с тобой.

Они сидели под дождём, держась за руки, и смотрели в темноту, где тайга скрыла Захара навсегда.

Утром пришла новость.

Петька прибежал запыхавшийся, с выпученными глазами.

— Там! Там! У околицы!

— Что?

— Захар! Вернулся!

Егор выскочил на улицу и побежал к околице.

Там уже собралась толпа. Люди стояли кругом, молчали, смотрели.

Егор протиснулся вперёд.

На земле лежал Захар.

Живой. Но не живой.

Он сидел, прислонившись к дереву, смотрел перед собой остановившимся взглядом. Руки и лицо были в крови. Одежда изодрана в клочья.

— Захар! — Егор присел перед ним. — Захар, ты слышишь?

Старик медленно повернул голову.

— Егор... — прошептал он. — Я... я не хотел... я...

— Ты как дошёл?

— Шёл... всю ночь... волки... отбился... — Захар закашлялся, выплюнул кровь.

Егор оглянулся. Подошёл Кузьма, Семён, Игнат.

— Что делать будем? — спросил Кузьма тихо.

— В избу его, — приказал Егор. — К бабе Нюре. Быстро!

Мужики подхватили Захара, понесли.

Баба Нюра осмотрела его, покачала головой.

— Плох. Совсем плох. Руки отморозил, ноги, рваные раны. И внутри, видно, тоже.

— Выживет?

— Не знаю. Если бог даст.

Она принялась обрабатывать раны, поить отварами.

Захар лежал на лавке, закрыв глаза, и тихо стонал.

Егор стоял в углу, смотрел.

Семён подошёл, шепнул:

— Если выживет, что тогда? Он же приговорён к изгнанию.

— Посмотрим, — ответил Егор. — Сначала пусть живёт.

Захар выжил.

Три дня баба Нюра боролась за него, поила травами, зашивала раны. На четвёртый день старик открыл глаза и попросил есть.

— Живучий, — покачала головой знахарка. — Не иначе, сам господь за него.

Егор пришёл к Захару, когда тот уже сидел на лавке, укутанный в одеяла.

— Ну что, старик, — сказал он. — Рассказывай.

Захар поднял на него глаза. В них уже не было той пустоты, что в амбаре. Только усталость и страх.

— Я всё расскажу, Егор. Всё как было. Только... не гоните больше. Не могу я в тайгу. Страшно там. Одиноко.

— Рассказывай.

И Захар рассказал.

Про то, как два года назад его уже обвиняли в порче зерна. Как тогда он был не виноват — кто-то другой испортил. А он молчал, боялся, что его всё равно накажут.

Про то, как в этом году решил повторить. Не из злобы, а из отчаяния. Думал: если его поймают, хоть заметят. Хоть запомнят.

— Дурак я, — закончил он. — Старый дурак. Не думал, что людей без хлеба оставлю. Думал, немного испорчу, меня поймают, посадят, все будут говорить — вот, Захар, предатель. А я им скажу: да, я предатель, но вы меня увидели. Вы меня заметили.

Он заплакал.

— Глупость, — сказал Кузьма, который тоже слушал. — Нечеловеческая глупость.

— Глупость, — согласился Егор. — Но не злоба.

— И что теперь?

— А теперь будем решать.

Они собрали совет.

Спорили долго. Семён требовал казни — раз приговорён, значит, приговорён. Игнат колебался. Матвей молчал. Баба Нюра просила пощадить.

— Он же вернулся, — говорила она. — Сам вернулся. Сквозь тайгу, сквозь волков. Значит, жить хочет. Значит, не всё потеряно.

— А если он опять? — возражал Семён. — Если опять за своё?

— Не опять, — сказал Егор. — Я ручаюсь.

Все посмотрели на него.

— Ты ручаешься? — переспросил Игнат.

— Ручаюсь. Если Захар ещё раз хоть пальцем тронет общее добро — я сам его в тайгу отведу. И не вернусь.

Он сказал это твёрдо, глядя в глаза каждому.

— Пусть остаётся. Будет работать. Под присмотром.

Игнат кивнул.

— Я согласен.

Матвей — тоже.

Баба Нюра перекрестилась.

Семён нехотя кивнул.

— Смотри, Егор. Ты за него ответил.

Захара оставили.

Он поселился в своей каморке при амбаре, но теперь за ним следили — Кузьма заходил каждый день, проверял. Захар работал, молчал, ни с кем не разговаривал. Только иногда, встречая Егора, останавливался и смотрел долгим взглядом.

— Спасибо, — сказал он однажды. — За то, что поверил.

— Работай, — ответил Егор. — И помни: второй раз не прощу.

— Помню.

Они разошлись.

Егор шёл по деревне и думал.

Он спас человека. Спас того, кто был врагом. Зачем?

Может, чтобы доказать себе, что он не такой, как Игнат? Что он может прощать?

Или чтобы Захар стал ему должен? Чтобы у него был должник, который никогда не забудет?

Он не знал ответа.

Но знал другое: в этой деревне теперь есть человек, который обязан ему жизнью.

А это иногда дороже патронов.