Лодброк Дорнийский

Пролог. Старый кабан и новое солнце

Пролог. Старый кабан и новое солнце

Железные прутья клетки насквозь пропитались ледяной нортумбрийской изморосью и ржавчиной, которая оставляла на разбитых костяшках пальцев бурые разводы. Холодный ветер качал подвешенную на цепях клеть над раскисшим от грязи двором, и каждое такое движение отзывалось глухим скрипом вперемешку с тупой ломотой в перебитых ребрах. Рагнар приоткрыл заплывший от запекшейся крови левый глаз и посмотрел вниз, где саксонские солдаты в промокших шерстяных плащах суетливо таскали охапки сырого хвороста к краю глубокой каменной ямы.

Тело давно превратилось в сплошной синяк и отказывалось слушаться, однако внутри было удивительно тихо и даже легко. Прошло то время, когда необходимость каждый день доказывать свое право на власть давила на плечи тяжелее мокрой кольчуги. За прожитые годы довелось хлебнуть всякого: соленая пена морских переходов сменялась гарью сожженных пригородов Парижа, а звонкие песни Лагерты у домашнего очага растворялись в пьяном бреду и горьком дурмане восточных трав. Друзья уходили один за другим, братья предавали ради громких титулов, а сыновья выросли в матерых волков, которым больше не требовался старый вожак, чтобы рвать добычу.

Сверху раздался жесткий шелест маховых перьев, и на верхнее перекрестие решетки опустился крупный ворон с мокрым от тумана оперением. Птица склонила голову набок, уставившись вниз сквозь железные прутья черной блестящей бусиной глаза, словно проверяла, дышит ли еще подвешенное в воздухе мясо.

Уголок разбитых губ северянина дрогнул, пополз вверх в кривой, знакомой каждому воину Каттегата усмешке. Мореход с трудом приподнял отяжелевшую голову, перехватившись пальцами за холодное железо, и ответил пернатому гостю точно таким же издевательским прищуром.

— Прилетел занять место в первом ряду, старый плут? — прохрипел пленник, и хриплый голос прозвучал в сыром утреннем воздухе неожиданно отчетливо. — Мог бы и не торопиться, эта саксонская жирная свинья любит растягивать удовольствие. Сначала они будут долго читать свои заунывные молитвы, потом брызгать водой, и только к полудню у тебя появится шанс выклевать мне второй глаз.

Ворон коротко щелкнул массивным клювом и переступил когтистыми лапами по ржавой полосе, стряхивая капли воды прямо на рассеченный лоб узника.

— Не делай вид, будто все это устроил ты, — продолжил конунг, понизив голос до доверительного шепота, в котором сквозило неприкрытое озорство. — Когда твои вороны кружили над скалами Каттегата, я сам решил плыть на запад против воли ярла. Когда стены франков оказались слишком высокими, это моя голова придумала притвориться мертвецом в деревянном ящике, а не твои подсказки. Даже сюда, в лапы короля Эллы, я приплыл на дырявом корыте по собственному расчету, потому что живой старик стал для моих мальчиков обузой, а мертвый отец соберет под их знамена всю Скандинавию.

Где-то внизу, у крыльца деревянного чертога, затрубили рога, возвещая выход местных вельмож, но человек в клетке даже не повернул головы на этот шум. Память услужливо подбросила образ тихого Этельстана с его вечными сомнениями и рассказами о другом боге, который требовал от людей смирения и подставленных щек. Тогда эти беседы у ночного костра забавляли и будили жадное любопытство, однако сейчас, перед самым концом, стало окончательно ясно, что ни распятый плотник, ни одноглазый хозяин Асгарда не имеют власти над тем, кто сам выбирает себе дорогу.

— Слышишь меня, Одноглазый? — северянин подался вперед, прижавшись щекой к ледяному пруту, и в единственном зрячем глазу заплясали шальные черти. — Там, внизу, я сейчас скажу этим овцам красивые слова про твои чертоги и золотые кубки с элем, потому что воинам на севере нужна красивая сказка, чтобы с песнями рубить саксонские головы. Только между нами двоими не будет никаких долгов. Если твоя Вальхалла существует, я войду туда не как твой послушный пес, а выбью двери ногой и сам выберу себе лавку у огня.

Птица резко взмахнула крыльями, сорвавшись с клетки с отрывистым карканьем, а внизу уже гудела плотная толпа вооруженных копейщиков, монахов с деревянными крестами и наряженных в дорогие ткани лордов. Впереди всех, кутаясь в подбитый горностаем плащ, вышагивал король Элла с опухшим от самодовольства лицом и маленькими злыми глазками. Правитель Нортумбрии остановился в нескольких шагах от ямы, брезгливо морща нос от запаха крови и немытого тела, после чего махнул рукой в кожаной перчатке, приказывая опустить цепь пониже.

— Твое время вышло, северный дьявол, — громко произнес саксонец, стараясь придать голосу побольше королевского величия, хотя стоящие рядом епископы заметно жались за спины стражи. — Попроси прощения у Господа за разграбленные монастыри и пролитую христианскую кровь, и, возможно, твоя душа избежит вечного пламени.

Рагнар медленно обвел взглядом бледные лица монахов, задержался на дрожащих пальцах молодого воина с копьем во втором ряду и вдруг звонко, заливисто расхохотался. Этот смех, вырвавшийся из изорванной плетьми груди, заставил ближайших стражников невольно попятиться и крепче перехватить древки.

— Как же вы любите болтать перед тем, как сделать простое дело! — выкрикнул викинг на ломаном, но громком языке саксов, нарочно выворачивая шею под странным углом и кривляясь, словно ярмарочный скоморох. — Твои люди три дня пытали старика, который сам бросил меч к твоим ногам, а ты все еще трясешься под своим собольим воротником, Элла!

Лицо нортумбрийского владыки налилось дурной свекольной краской, а рука дернулась к эфесу меча.

— Бросьте эту падаль к гадам! — рявкнул король, срываясь на визгливый фальцет.

Работники у ворота навалились на деревянные рычаги, ржавая цепь со скрежетом пошла вниз, но голос человека в клетке перекрыл и скрип железа, и испуганный ропот толпы.

— Меня ждет пир в чертогах богов! — гремел конунг над притихшим двором, вкладывая в каждый звук остатки жизни, чтобы стоящие за частоколом соглядатаи и торговцы разнесли эту весть по всем морям. — Очень скоро я буду пить эль из изогнутых рогов вместе с павшими героями! Валькирии уже спускаются за мной с небес, и я войду в чертоги Одина без единой жалобы на устах! А вы, трусливые овцы, очень скоро узнаете, как захрюкают молодые поросята, когда услышат, как страдал старый кабан!

Нижний засов лязгнул от удара железным ломом, днище клети распахнулось, и невесомое падение оборвалось глухим ударом о сырую глину на дне глубокого колодца. Вокруг зашипел потревоженный живой ковер из сотен серых и бурых лесных гадюк, которых специально свозили сюда со всех болот и держали в голоде целую неделю.

Первый укус в лодыжку показался почти незаметным, словно укол тонкой портняжной иглой, за ним последовал второй в открытое плечо, третий в шею, и через несколько мгновений острая жгучая боль разлилась по жилам жидким свинцом. Рагнар лежал на спине среди копошащихся холодных тел, глядя в далекий серый квадрат чужого неба, где над головами саксонских солдат все еще кружила черная точка одинокого ворона. Сердце билось с перебоями, проталкивая густеющую отравленную кровь сквозь грудь, звуки наверху начали сливаться в глухой морской прибой, и конунг спокойно закрыл глаза, готовясь раствориться в долгожданной пустоте.

Только вместо обещанной тишины или стука валькирийских копий из непроглядного мрака внезапно пахнуло гнилой древесной прелью и вековым льдом. Чья-то чужая, иссушенная временем и непомерной гордыней воля бесцеремонно вторглась в угасающее сознание, пытаясь набросить на уходящий дух колючую удавку и потащить за собой сквозь ледяную бездну.

Темнота вокруг не имела ни верха, ни низа, но в ней отчетливо пульсировали багровые прожилки, похожие на корни гигантского дерева, пробившие толщу черного камня. Запах змеиной ямы исчез, сменившись тяжелым духом подземной сырости, старых костей и сухой листвы, которая не видела солнечного света тысячи лет.

Рагнар обнаружил себя стоящим посреди огромной сводчатой пещеры, причем ноги снова твердо держали вес, а от недавних ран не осталось даже воспоминания. Прямо перед ним, в самом центре подземного зала, спускалось с потолка сплетение толстых белых корней с кроваво-красными листьями, а внутри этого древесного капкана сидел полуистлевший старик. Бледная, пергаментная кожа незнакомца срослась с корой, длинные белые волосы перепутались с мелкими отростками, через пустую левую глазницу насквозь пророс узловатый сук, а единственный уцелевший глаз светился в полумраке тусклым рубиновым огоньком.

От вросшего в дерево мертвеца тянулись десятки полупрозрачных нитей, которые уже обвили запястья и шею пришельца, пытаясь вдавить его колени в усыпанный черепами каменный пол.

— Склонись, воин из угасшего мира, — прошелестел прямо под черепной коробкой сухой, лишенный живых интонаций голос, напоминающий шорох тысячи вороньих крыльев. — Я вырвал твою ярость из пасти смерти, чтобы дать тебе новую плоть и новую войну. Ты станешь моим мечом на юге, разрушишь покой спящих королевств и подготовишь южные земли к приходу долгой ночи, как я тебе прикажу.

В ответ в голову северянина хлынул мутный поток чужих картин: заснеженные пустоши, ледяные мертвецы с синими глазами, огромный железный стул из сплавленных мечей и раскаленные солнцем пески, над которыми реяли знамена с пронзенным копьем светилом. Древний колдун давил всей мощью своего векового разума, привыкшего ломать волю дикарей, зверей и королевских советников одним движением мысли.

Вот только старик в корнях совершил непоправимую ошибку, приняв человека из железной клетки за обычного кровожадного рубаку, которого можно купить обещанием новой драки или напугать страшными картинками.

Лодброк низко наклонил голову набок, рассматривая живую мумию с тем самым неподдельным, почти исследовательским любопытством, с каким когда-то разглядывал золотые кресты в разграбленном Линдисфарне. Вместо страха внутри поднималась знакомая, горячая и злая веселость, от которой по духовным нитям побежали первые обжигающие искры.

— Значит, вот как ты выглядишь без своих красивых сказок, — усмехнулся викинг, и при звуке этого живого, насмешливого голоса каменные своды пещеры ощутимо вздрогнули. — Сидишь в темной норе, обмотался гнилыми корнями, как старый червяк, и думаешь, будто купил себе цепного пса за понюшку табака?

Бринден Риверс нахмурил белесые брови, почувствовав неладное, и резко дернул мысленный поводок на себя, усиливая нажим до такой степени, от которой у любого обычного человека в жилах вскипела бы кровь.

— У тебя нет выбора, призрак, — жестко отрезал древовидец, хотя в шелестящем голосе прорезалась первая трещина напряжения. — Без моей воли ты вернешься в небытие. Прими печать служения и ступай в уготованный сосуд!

— Я всю жизнь плевал на чужие указы, старая падаль! — рыкнул Рагнар, и в его глазах полыхнула первобытная ярость северных штормов, помноженная на гордость вождя, который ушел на смерть непокоренным. — Меня не смогли поставить на колени ни ярлы, ни короли, ни сами боги Асгарда, а уж гнилому пню с одним глазом это и подавно не по зубам!

Могучим рывком конунг перехватил сковывающие его призрачные жгуты и со всей дури дернул их на себя, одновременно обрушивая в открытый канал связи всю накопленную за годы боль, ненависть к предателям и дикую жажду абсолютной свободы. Мысленный поводок вспыхнул ослепительным синим пламенем, которое со скоростью молнии побежало обратно к трону из чардрева.

В пещере за Стеной раздался глухой, захлебывающийся хрип. Из пробитой корнем глазницы Кровавого Ворона брызнула густая темная кровь, заливая бледную щеку с родимым пятном, а сотни черных птиц под каменным куполом с истошным криком сорвались с насестов, слепо врезаясь в скалы. Колдун судорожно вцепился высохшими пальцами в подлокотники из корней, пытаясь оборвать ритуал и выбросить неуправляемую душу обратно в пустоту, но связь уже пошла вразнос, высасывая из древнего источника накопленную для переноса силу.

Пространство вокруг треснуло с грохотом ломающегося весеннего льда. Водоворот слепящего света и ревущего ветра подхватил смеющегося северянина, вышвырнул его из мрачного подземелья и понес на бешеной скорости над бескрайними лесами, широкими реками и высокими горными хребтами на самый юг неведомого материка, прямо в эпицентр бушующей над теплым морем грозы.

Последним, что отпечаталось в памяти перед ударом о крутую черную волну, был ослепительный разряд молнии, ударивший в кипящую пену, и ощущение того, как вокруг духа стремительно сплетается новая, налитая горячей силой плоть.

Соленая вода обожгла горло и заставила тело согнуться пополам в судорожном кашле. Пальцы сами собой зарылись в мокрый, удивительно крупный и горячий песок, а по обнаженной спине с шипением прокатился откатывающийся прибой, оставляя на коже клочья бурых водорослей.

Выплюнув горечь на красноватую гальку, человек на берегу медленно перевернулся на спину и сразу зажмурился от нестерпимо яркого света. Вместо привычного свинцового неба Нортумбрии в вышине пылало огромное золотое солнце, которое жарило так беспощадно, словно кто-то распахнул заслонку в кузнечном горне.

Рагнар сел, опершись ладонями о раскаленные камни, и с жадным неверием уставился на собственные руки. Старческая сухость, дрожь от змеиного яда и следы кандалов бесследно исчезли — перед ним были широкие, тяжелые ладони тридцатилетнего воина на самом пике мужской силы, с привычными мозолями от весла и топорища. Грудь дышала глубоко и свободно, под кожей перекатывались тугие, отдохнувшие мышцы, а когда пальцы коснулись лица и висков, они нащупали старый знакомый шрам под правым глазом и тугие косы на затылке.

Колдовство одноглазого мертвеца сработало наполовину: старик вытащил его в свой мир и соткал ему прежнее тело времен лучших походов, но упустить поводок все-таки ухитрился.

С сухой, искривленной ветром пальмы на ближайшем бархане донесся знакомый хриплый грай. Крупный ворон с необычным третьим глазом на лбу сидел на нижней ветке, буравя выброшенного морем чужака ненавидящим, осмысленным взглядом.

— Плохо выглядишь, приятель, — хмыкнул Лодброк, без всякого труда поднимаясь на пружинящие ноги и ощущая, как по жилам разливается забытая хмельная удаль. — Спасибо за обнову, старая рухлядь. Кости не ломит, зубы целы, да и погодка здесь куда приятнее, чем в твоем склепе.

Рука северянина почти неуловимым движением метнулась к ногам, пальцы сомкнулись на увесистом круглом голыше, и камень со свистом рассек горячий воздух. Удар пришелся точно в пернатую грудь — с отчаянным клекотом и веером черных перьев трехглазая тварь кувыркнулась с ветки в колючий кустарник и затихла, дернув лапой.

— Подглядывать будешь за девками в бане, когда я тебе разрешу, — бросил конунг в сторону кустов, поправляя единственную оставшуюся на бедрах рваную холщовую повязку, и повернул голову на восток, откуда по ветру донеслись тонкие женские крики и грубая ругань на незнакомом, но странно понятном наречии.

За невысоким гребнем из красного песчаника открывалась тихая мелководная бухта, зажатая между острыми скальными выступами, которые местные моряки прозвали Сломанной Рукой. У самого берега, уткнувшись просмоленным носом в ракушечник, покачивался пузатый парусный баркас под косым полотнищем грязно-багрового цвета, а на песке возле перевернутых рыбацких лодок хозяйничала ватага из семи оборванных головорезов.

Судя по пестрым шелковым тряпкам, кривым абордажным тесакам и вплетенным в бороды золотым колечкам, эти парни кормились морским разбоем и чувствовали себя здесь полными хозяевами. Двое старых рыбаков уже лежали в прибое с перерезанными глотками, окрашивая мелкую волну в розовый цвет, а оставшаяся пятерка налетчиков с гоготом волокла к своему судну двух молодых женщин со связанными за спиной руками. Пленницы отчаянно брыкались босыми ногами, пытались укусить захватчиков за волосатые запястья и сыпали проклятиями сквозь растрепанные черные локоны, хотя сил у обеих оставалось совсем немного.

Рагнар спустился с песчаного откоса совершенно бесшумно, ступая по горячим камням с мягкой грацией вышедшего на охоту рыси. По дороге взгляд зацепился за выброшенный штормом обломок ясеневого весла — дерево просолилось и потяжелело от воды, идеально ложась в широкую ладонь.

Остатки выжженной связи с пещерным колдуном оставили в голове весьма полезный след: грубые выкрики разбойников и звонкая южная брань девушек сами собой складывались в ясные слова без всякого перевода.

— Шевелись, пустынная кошка! — рявкнул плечистый детина в кожаном жилете с медными бляхами, отвешивая одной из пленниц грубый шлепок по крутому бедру, обтянутому мокрой юбкой. — Сам Сальвадор Кровавая Пасть снимет с нас шкуру на Кровавом Камне, если мы вернемся с промысла без свежего мяса для его постели!

— Чтобы твой Сальвадор подавился собственными потрохами, сын шелудивой собаки! — выплюнула девушка, сверкая огромными темными глазами, и тут же осеклась, уставившись куда-то за спину своего мучителя.

Северянин вышел из-за скального выступа вразвалочку, положив обломок весла на широкие плечи и повесив на него обе руки, словно шел с утренней прогулки по ярмарке. Светлые волосы, заплетенные в косы, и синие узоры татуировок на выбритых висках смотрелись среди здешних бурых скал настолько дико, что пираты на пару мгновений прекратили возню и вытаращились на полуголого великана.

— Эй, уважаемые! — дружелюбно окликнул компанию Лодброк, наклоняя голову набок и одаривая разбойников самой широкой и простодушной улыбкой. — Кажется, вы тут берете чужое добро без спроса, а у меня как раз выдалось паршивое утро. Одежду штормом смыло, в горле пересохло, да и лодка мне сейчас нужна куда больше, чем вам.

Десятник с медными бляхами громко фыркнул, переглянулся со своими подручными и небрежно вытащил из-за пояса широкий зазубренный тесак.

— Гляньте-ка, парни, море выбросило безумного белобрысого утопленника! — хохотнул главарь, делая шаг навстречу чужаку. — Срежь-ка ему уши, Хорго, пусть покормит крабов рядом с этими старыми дурнями!

Ближайший пират с перевязанным грязной тряпкой лбом с коротким рыком бросился вперед, занося кривой клинок для размашистого удара сверху, чтобы одним махом разрубить безоружному нахалу ключицу.

Молодое тело отозвалось на угрозу раньше, чем успела сформироваться мысль. Рагнар не стал отступать — наоборот, резко шагнул навстречу под бьющую руку, перехватил обломок весла двумя руками и коротким тычком вогнал расщепленный торец дерева прямо в открытое горло нападавшего. Хрустнули хрящи, пират выронил саблю, захлебываясь кровавой пеной, а конунг уже крутанулся на пятке, подхватывая с пояса падающего тела тяжелый абордажный топор на длинной рукояти.

Сталь приятно оттянула кисть, возвращая забытое ощущение полного контроля над жизнью и смертью.

Следующие двое налетчиков кинулись одновременно с двух сторон, рассчитывая зажать дикаря в клещи, но столкнулись с человеком, который провел в стенке щитов больше лет, чем они прожили на свете. Левая нога северянина взметнула тучу сухого песка прямо в глаза правому противнику, заставив того слепо махнуть мечом по воздуху, а топор в правой руке описал короткую свистящую дугу и с глухим стуком вошел под ребра второму разбойнику. Не давая оружию застрять в костях, викинг рывком выдернул лезвие, пнул ослепленного песком пирата пяткой в коленную чашечку и под треск ломающегося сустава обрушил обух ему на затылок.

Связанные девушки на песке замерли с перехваченным дыханием, глядя, как покрытый шрамами светловолосый чужак двигается между вооруженными людьми с пугающей, почти танцующей легкостью, продолжая при этом странно и хищно улыбаться.

Четвертый головорез попытался достать врага длинным багром, но Лодброк перерубил древко одним хлестким ударом, шагнул вплотную и ребром свободной ладони врезал пирату под нос, после чего аккуратно подрезал тому жилы под коленями и отшвырнул в прибой. На ногах остался только сам десятник в кожаном жилете, чье багровое от недавнего веселья лицо стремительно приобретало цвет старого мела.

— Ты кто такой, во имя преисподней?! — заорал главарь, пятясь к воде и выставляя перед собой круглый деревянный щит с железным умбоном.

— Просто путник, который очень не любит, когда с ним грубо разговаривают, — ласково отозвался Рагнар, подходя ближе и поигрывая окровавленным топором в пальцах. — Бросай железяку на песок, разговорчивый, если хочешь пожить еще пару минут и ответить мне на несколько простых вопросов.

Вместо ответа пират с отчаянным воплем метнул в грудь северянина спрятанный за щитом кинжал и бросился бежать к баркасу. Конунг ленивым поворотом корпуса ушел с линии броска, проводил беглеца прищуренным взглядом и с короткого замаха пустил абордажный топор вслед. Перевернувшись в воздухе два раза, лезвие с сочным хрустом врубилось десятнику точно между лопаток, опрокинув тяжелое тело лицом в мелкую гальку.

Над бухтой повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь плеском волн и криками чаек, которые уже слетались на запах свежей крови.

Не торопясь, победитель подошел к хрипящему главарю, наступил босой пяткой на затылок, чтобы тот не вздумал кусаться, и выдернул топор из спины. С соседнего баркаса никто больше не показывался — вся команда полегла здесь, на берегу. Вытерев лезвие о широкие штаны убитого, северянин перевернул десятника на спину и присел рядом на корточки, заглядывая в мутнеющие от ужаса глаза.

— Ну вот, а ведь могли договориться по-хорошему, — с притворным сожалением вздохнул мореход, прикладывая широкую плоскость топора к мокрой от пота щеке раненого. — Давай быстро и без вранья: чей это берег, какой король здесь правит и где ближайший порт, в котором можно продать вашу посудину и выпить нормального эля?

— Это... это Дорн, будь ты проклят... — просипел пират, сплевывая кровь на собственный подбородок. — Земли принца Дорана Мартелла... За мысом на западе устье Зеленокровной и Дощатый Город, а над ним Солнечное Копье... Только не суйся туда на нашем баркасе, чужак, люди Сальвадора со Ступеней узнают парус и спустят с тебя шкуру живьем...

— Сальвадор, значит? — Рагнар задумчиво почесал подбородок костяшкой пальца, запоминая новое имя. — Звучит как кличка дворового пса, который громко лает из-за хозяйского забора. А что за король сидит над вашим принцем?

— Над всеми Семью Королевствами сидит Роберт Баратеон в Королевской Гавани, далеко на севере... — голос налетчика начал быстро слабеть, зрачки расширились. — Пощади, господин... В лодке под лавкой ларец с серебряными оленями и медью... возьми все...

— Обязательно возьму, мертвым деньги ни к чему, — спокойно согласился конунг и одним коротким, милосердным движением перерезал пирату сонную артерию, чтобы не слушать лишних стонов.

Закончив с допросом, викинг быстро и со знанием дела обобрал трупы: выбрал себе просторную черную рубаху из тонкого льна, которая пришлась впору на широкие плечи, натянул добротные кожаные штаны и мягкие сапоги убитого десятника, а на пояс повесил широкий ремень с парой тирошийских кинжалов и тем самым удачным топором. Только приведя себя в порядок, он подошел к сидящим на песке девушкам и в два взмаха перехватил веревки на их запястьях.

Старшая из спасенных — смуглая, длинноногая красавица с высокой грудью и родинкой над верхней губой — потерла затекшие кисти, но вместо того чтобы броситься наутек, медленно поднялась и бесстрашно встретилась взглядом с ледяными голубыми глазами спасителя. В ее темных зрачках не было и тени того липкого ужаса, с каким на людей севера обычно смотрели саксонские или франкские женщины после боя; дорнийка разглядывала широкоплечего воина с жадным, почти хищным восхищением.

— Ты дерешься как сам Воин во плоти, хотя говоришь с очень странным выговором, чужак, — произнесла девушка низким грудным голосом, не делая ни малейшей попытки прикрыть разорванный на плече край платья. — Меня зовут Нира, а это моя сестра Талия. Эти падальщики убили нашего отца, и нам нечем заплатить тебе за спасение, кроме того, что мы сами можем предложить.

Рагнар окинул гибкую фигурку южанки долгим, оценивающим взглядом, задержавшись на гордом изгибе шеи, и лукаво усмехнулся.

— Мне нравится здешний климат и здешние обычаи, Нира, — произнес северянин, протягивая ей руку и помогая перебраться через борт захваченного баркаса. — Садитесь на корму и показывайте дорогу до вашего Дощатого Города, а по пути расскажете мне все, что знаете о вашем принце и здешних моряках. Расплатиться всегда успеете — день только начинается.

Устье широкой, мутно-зеленой реки встретило их к полудню густым варевом из сотен звуков и запахов, от которых после пустынного моря приятно кружилась голова. Дощатый Город вовсе не походил на привычные каменные крепости или деревянные посады за частоколом — это был огромный, пестрый лабиринт из старых торговых коггов, списанных галер и плоскодонных речных барж, намертво связанных между собой толстыми канатами, переходными мостками и дощатыми настилами. Прямо на палубах кипели жаровни с пряной рыбой, торговали горами красного перца и шафрана, кричали зазывалы, а в узких проходах между бортами сновали лодки контрабандистов и водовозов.

Продать пиратский баркас вместе с лишним оружием удалось меньше чем за полчаса на самой окраине плавучего рынка, где подслеповатый скупщик с бельмом на глазу без лишних вопросов отсчитал горсть полновесных серебряных монет с выбитым оленем и пачку мелких медяков. Спасенные сестры после короткого, но весьма жаркого прощания в трюме ушли к своим родственникам на рыбный ряд, подробно объяснив новому знакомому, где здесь можно найти лучших корабельных мастеров и самое крепкое вино.

Рагнар неспешно шагал по скрипучему сосновому настилу главной пристани, засунув большие пальцы за широкий пояс и с живым интересом вертя головой по сторонам. Богатый край лежал прямо под ногами: кругом ломились прилавки с мирийскими тканями, лисийским маслом и кованой сталью, однако в самой гавани стояли сплошь неповоротливые, пузатые торговые посудины с высокими бортами. Такими корытами хорошо возить бочки с вином при попутном ветре, но в настоящей морской рубке или при быстрой высадке на мелководье они годились разве что на дрова.

У входа в шумную портовую таверну под вывеской из раскрашенной акульей челюсти путь перегородила шумная свалка. Четверо дюжих стражников в стеганых куртках с медными бляхами портового мытаря зажали у бочек с солониной коренастого, бритоголового детину в кожаном плотницком фартуке.

Крепыш с бочкообразной грудью и седой щетиной отчаянно матерился, прижимая левым локтем к ребрам свиток вощеного пергамента и длинную, около трех локтей, деревянную модель корабля, а правой рукой крутил тяжелую дубовую киянку, не подпуская стражу к себе.

— Отдай чертежи по-хорошему, пьяная рвань! — наседал старший стражник с длинной дубинкой, пытаясь зайти сбоку. — Господин Бастиан Лисий Мех велел изъять твое имущество за неуплату портового сбора и богохульные речи против септонов!

— Пошел ты в задницу к своему мытарю вместе со всеми семью богами и вашим тухлым Утонувшим в придачу! — взревел плотник, сбивая киянкой протянутую руку так, что стражник взвыл и схватился за отбитые пальцы. — Я три месяца выводил эти обводы из выдержанного кедра, и ни одна сухопутная крыса не пустит мою ладью на растопку!

Взгляд Лодброка скользнул по зажатой под мышкой у мастера деревянной модели, и сердце старого морехода радостно екнуло. Вместо привычных для этих вод пузатых барж в руках у бритоголового крепыша красовался точеный, хищный корпус с низким бортом, плавно загнутым носом и идеальным изгибом киля, способным резать крутую волну как масло.

Сомневаться тут было совершенно не о чем.

Северянин подошел к дерущимся сзади, легко взял крайнего стражника одной рукой за шиворот, другой за ремень штанов и под изумленный вскрик отправил того кувырком через деревянные перила прямо в мутную воду Зеленокровной. Второй охранник обернулся на всплеск, но тут же получил сокрушительный удар лбом в переносицу и мешком свалился на доски.

Оставшиеся двое сборщиков податей увидели перед собой высокого светлоглазого незнакомца с тяжелым топором за поясом, переглянулись с плотником, который уже занес свою киянку для нового удара, и предпочли ретироваться: подхватив под руки своего товарища с разбитым носом, они поспешно скрылись в толпе торговцев.

Бритоголовый мастер тяжело перевел дух, подозрительно прищурил маленькие карие глаза и плюнул под ноги.

— Если ты рассчитываешь получить за помощь серебряного оленя, парень, то зря старался, — буркнул корабел, на всякий случай не опуская молоток. — В карманах у меня только сосновая стружка да пара медяков на кружку кислого пива.

— Деньги у меня есть свои, — усмехнулся Рагнар, кивая на деревянную модель в мозолистых, перепачканных смолой руках мастера. — Покажешь мне эту штуку поближе за кувшином нормального эля, и будем считать, что мы в расчете. Как тебя звать, человек с киянкой?

— Харраг, в портах кличут Сухой Щепкой, — плотник чуть расслабил плечи и бережно провел ладонью по гладкому деревянному борту модели. — А ты явно не из здешних песков, раз не испугался людей королевского мытаря. С севера, что ли, прибило?

— Гораздо дальше, чем ты можешь себе представить, Харраг, — конунг хлопнул нового знакомого по широкому плечу и направился к распахнутым дверям кабака, но уже к вечеру, когда они осушили три глиняных кувшина и вдоволь наговорились о породах здешнего леса и креплении шпангоутов, стало ясно, что для настоящего разговора нужна обстановка поизысканнее прокуренной таверны.

С наступлением южной ночи, которая упала на реку бархатной темнотой, серебро убитых пиратов привело обоих на самую широкую и богато украшенную трехпалубную баржу в центре гавани. Над резными перилами там покачивались десятки бумажных фонарей из красного шелка, от воды тянуло прохладой и дорогими благовониями, а у сходней стояли молчаливые рослые стражники с кривыми мечами, отсеивая пьяную матросню от гостей с тугими кошелями.

Внутри плавучего дворца Кассии Санд царил полумрак, пропитанный ароматом корицы, горького миндаля и старого вина. На низких коврах и горах бархатных подушек возлежали богатые купцы из Вольных Городов и местные вельможи, а между столиками скользили полуобнаженные смуглые танцовщицы в звенящих золотых монистах и прозрачных шароварах, которые скрывали ровно столько, чтобы разжигать в мужских глазах нешуточный пожар.

Харраг, попав в это царство шелка, довольно крякнул, ухватил за талию пухленькую рыжеволосую служанку с кувшином вишневой настойки и завалился в угол на нижнем ярусе спорить с каким-то подвыпившим лесоторговцем о поставках кедра, а вот самого северянина почти сразу приметили сверху.

На галерее второго яруса, опершись обнаженным золотистым предплечьем о резную балюстраду, стояла хозяйка заведения. Густые иссиня-черные волосы ниспадали крупными локонами почти до поясницы, открытый лиф темно-алого шелка с рубиновым бисером едва удерживал высокую полную грудь, а вдоль плавного изгиба бедер струилась тонкая ткань, перехваченная цепочками червонного золота. Кассия Санд смотрела на широкоплечего чужака сверху вниз, чуть повернув голову через плечо, и в ее темных, подведенных сурьмой глазах читался безошибочный интерес опытной хищницы, почуявшей в стаде овец настоящего матерого волка.

Короткий взмах тонких пальцев — и уже через минуту Рагнар поднимался по устланной коврами лестнице в хозяйские покои за тяжелым парчовым пологом, где на широком ложе под балдахином горели медные курильницы, а на низком столике стояло блюдо с колотым льдом, гранатами и кувшин густого, почти черного вина.

— В моих владениях редко появляются гости, которые выходят из утреннего шторма с кошелем Сальвадора Кровавой Пасти и разбрасывают людей столичного мытаря прямо у причалов, — негромко произнесла дорнийка, когда полог за спиной гостя опустился, и медленно пошла навстречу, покачивая бедрами под тихий перезвон золотых украшений. — Рыбачки с побережья уже разнесли по всему рынку сказку о белокуром морском боге, который в одиночку порубил семерых головорезов со Ступеней. Кто ты такой на самом деле, северный ветер?

Лодброк не стал кланяться или говорить цветистые любезности, которым тут наверняка учили каждого мелкого дворянчика. Он просто шагнул вплотную, взял из ее рук тяжелый серебряный кубок, отпил глоток терпкого, обжигающего нёбо вина и свободной ладонью властно лег на ее обнаженную талию, притягивая горячее, пахнущее пряностями тело к себе.

— Меня зовут Рагнар, — ответил конунг, заглядывая прямо в бездонные черные зрачки на расстоянии дыхания и чувствуя, как под его пальцами учащенно бьется пульс под гладкой смуглой кожей. — Там, откуда я пришел, меня называли конунгом, а здесь я пока просто присматриваю себе подходящее место под вашим жарким солнцем.

Кассия не отстранилась — напротив, ее алые губы тронула медленная, опасная улыбка, а тонкие пальцы с золотыми кольцами скользнули по его груди под расстегнутый ворот черной рубахи, очерчивая старые боевые шрамы.

— Титулы в Дорне стоят дешево, если за ними не стоит острая сталь, Рагнар, — прошептала Алая Вдова, запрокидывая голову, когда губы северянина коснулись ее горячей шеи чуть ниже тяжелой золотой серьги. — Но хватка у тебя определенно королевская...

Шелковые занавеси вокруг ложа сомкнулись, отрезая их от шума ночной гавани, и следующие два часа превратились в тягучий, яростный поединок двух хищников, где ни один не желал уступать верх без боя. В отличие от пугливых северных наложниц или чопорных христианских принцесс, эта женщина юга отдавалась страсти с такой первобытной, бесстыдной самоотдачей и гибкостью дикой кошки, что даже видавший виды викинг оценил жар дорнийской крови по достоинству.

Позже, когда за резными ставнями забрезжил первый предрассветный туман, а на коврах валялись сброшенные шелка и золотые браслеты, Рагнар полулежал на подушках, закинув руку за голову, а Кассия устроилась у его плеча, лениво перебирая пальцами его светлые косы и кормя гостя зернами спелого граната.

— Значит, ваш принц Доран сидит в своих садах, кутает больные ноги в одеяла и боится лишний раз взглянуть в сторону столицы? — негромко переспросил мореход, складывая в голове услышанное за ночь в единую картину.

— Доран умен и осторожен, но его осторожность давно превратилась в болото, от которого тошнит всю молодую знать и простых воинов, — в голосе женщины прорезались холодные, злые нотки. — Ланнистеры убили его сестру Элию и ее детей в Королевской Гавани больше пятнадцати лет назад, жирный олень Роберт Баратеон пьет и гуляет на Железном троне, а Солнечное Копье делает вид, будто копит силы, пока наши берега грабят пираты со Ступеней. Нашему народу нужен вождь, который не боится пускать кровь, а не старик, считающий капли воды в фонтане.

— А что лорды в горах? — прищурился северянин, поворачивая к ней голову. — Тот же Айронвуд, о котором ты упоминала?

— Андерс Айронвуд спит и видит, как бы вернуть своему роду корону, которую они потеряли сотни лет назад, но сам никогда не решится на открытый бунт без повода, — Кассия приподнялась на локте, внимательно всматриваясь в жесткое, скуластое лицо любовника. — Только не говори мне, что ты с одним плотником и горстью серебра всерьез задумал тягаться с древними домами Дорна?

Рагнар тихо рассмеялся, перехватывая ее тонкое запястье и целуя в ладонь, от которой пахло вином и миндалем.

— Когда я начинал свой путь дома, у меня был только старый отцовский меч, один друг-корабел и кусок каменистой земли у фьорда, — в ледяных голубых глазах блеснул тот самый азарт, от которого захватывало дух. — Через десять лет мои корабли жгли столицы великих королевств, а императоры платили мне золотом по весу, лишь бы я убрался от их берегов. Главное — правильно выбрать первую точку удара, моя красивая гадюка.

Утреннее солнце поднялось над морем огромным раскаленным щитом, заливая ослепительным золотом глинобитные крыши Теневого Города и вздымающиеся над скалистым мысом величественные башни Солнечного Копья. Вверх по широкому, мощенному плоским камнем тракту от речной гавани тянулись вереницы купцов с вьючными мулами, водоносов и вооруженных стражников, спешащих укрыться за крепостными стенами до наступления полуденного зноя.

Рагнар шагал посреди дороги широким, хозяйским шагом: поверх черной рубахи теперь лежал подаренный Кассией тяжелый плащ темно-багрового бархата с золотым шитьем, перехваченный на груди чеканной пряжкой, а на безымянном пальце правой руки поблескивал массивный золотой перстень с черным ониксом. Слева, громко сопя и щурясь от яркого света после ночной попойки, вышагивал Харраг с неизменной киянкой за поясом и тубусом чертежей через плечо, а справа под легким шелковым балдахином, который несли двое слуг, плавно шла сама Алая Вдова, решившая лично проводить нового друга до верхних городских ворот.

В сотне шагов от массивной каменной арки, ведущей во внешний двор старого города, толпа прохожих вдруг шарахнулась к глинобитным стенам, освобождая середину мостовой. Из ворот навстречу поднимающимся спускался богатый закрытый паланкин из резного кедра с позолоченными шторками, который сопровождали десяток тяжелых пехотинцев со щитами и трое всадников в начищенных до зеркального блеска полудоспехах.

Ехавший впереди рыцарь — рослый, круглолицый детина в серебристо-черном плаще дома Айронвудов и открытом шлеме с железным наносником — натянул поводья гнедого жеребца, заметив троицу, которая и не подумала прижаться к пыльной обочине.

— Эй ты, оборванец в красной тряпке! — зычно крикнул всадник, наставляя на северянина острие короткого кавалерийского копья и брезгливо кривя пухлые губы. — Глаза пропил в порту или уши заложило? Немедленно проваливай с камней в канаву и встань на колени, когда мимо проезжает благородная леди Изольда Айронвуд! И топор свой ржавый сдай страже у ворот — простолюдинам и бродягам запрещено входить в верхний город с боевым железом без уплаты подати!

Шелковая занавеска паланкина чуть дрогнула, и в узкую щель выглянуло бледное, точеное личико молодой девушки с тяжелой короной светло-золотых кос и холодными голубыми глазами, с ленивым любопытством наблюдающей за дорожной сценой.

Харраг глухо заворчал, перехватывая рукоять молотка, а Кассия едва заметно напряглась, положив пальцы на спрятанную в прическе ядовитую шпильку, однако Лодброк остановил обоих легким движением ладони.

На лице конунга расцвела его фирменная, слегка безумная и невероятно обаятельная ухмылка. Склонив голову к левому плечу, викинг подошел вплотную к храпящему коню, совершенно не обращая внимания на качающееся в паре пальцев от груди стальное острие.

— Какой грозный петушок на красивой лошадке, — негромко, но так, чтобы слышала вся замершая улица, произнес северянин. — Видишь ли, приятель, у меня с коленями старая беда — они совершенно не гнутся перед людьми, которые прячут пузо за чужими спинами. А что до топора, то ты всегда можешь попробовать забрать его сам, если слезешь со своего седла на землю.

Охранник знатного дома побагровел от ярости перед лицом собственной госпожи, коротко взмахнул копьем, метя наглецу древком в плечо, и пришпорил коня, чтобы просто сбить пешего с ног копытами.

Это было именно то, чего ждал человек, выросший в бесконечных стычках.

Вместо того чтобы отпрыгнуть назад, Рагнар качнулся вбок, левой рукой намертво перехватил древко копья сразу за наконечником и резко дернул его вниз и на себя, используя инерцию скачущего жеребца. Всадник потерял равновесие, вылетел из седла и под дружный ах толпы с оглушительным лязгом железа рухнул в дорожную пыль прямо к ногам северянина.

Двое других конников дернулись было к мечам, но в то же мгновение нога Лодброка в мягком сапоге тяжело встала на стальной нагрудник поверженного рыцаря, а выхваченная с пояса секира коротким взмахом перерубила подпругу его шлема. Топорище из крепкого ясеня с сухим хрустом опустилось поперек открытого лица, ломая хрящ носа и вышибая из глаз латника снопы искр.

— Стоять на месте, если не хотите, чтобы ваш командир остался без головы! — голос конунга прозвучал негромко, но в нем лязгнула такая ледяная, первобытная угроза, что и пехотинцы у паланкина, и конные гвардейцы застыли с полуобнаженными клинками.

Удерживая хрипящего и заливающегося кровью рыцаря под подошвой сапога, победитель медленно повернул голову к окошку паланкина и встретился взглядом с широко распахнутыми голубыми глазами леди Изольды. Светловолосая аристократка не отшатнулась и не закричала — лишь тонкие пальцы до побеления костяшек сжали золоченую кисть шторки, а по мраморным щекам пробежал едва заметный румянец от вида такой дикой, необузданной наглости.

Северянин подмигнул гордой красавице, крутанул секиру в кисти и убрал ее обратно за пояс, после чего убрал ногу с груди стонущего воина.

— Передайте своему хозяину в горах, что железо нужно доверять тем, кто умеет держать его в руках, а не ярмарочным куклам, — бросил Рагнар ошеломленной страже и спокойно зашагал дальше мимо расступившихся солдат к высокой каменной террасе над обрывом, откуда открывался вид на бескрайнюю синеву Узкого моря и далекие очертания островов на горизонте.

Когда они втроем вышли на продуваемую горячим ветром площадку у старой сторожевой башни, Харраг наконец выдохнул и с уважением покачал бритой головой.

— Ну ты и бешеный сукин сын, Рагнар! — хохотнул корабел, хлопая себя по кожаному фартуку. — Сломать рожу гвардейцу Айронвудов прямо под стенами замка и уйти своей походкой — такого в этих песках не видели со времен старых войн!

— Собаки уважают только палку, Харраг, а лорды мало чем отличаются от собак, — Кассия подошла к каменному парапету, поправляя растрепавшиеся на ветру черные локоны и глядя на спутника с новой, почти благоговейной опаской. — Изольда Айронвуд не забудет сегодняшнего утра, можешь мне поверить. Ты либо нажил себе смертельного врага в Красных горах, либо заставил самую неприступную невесту Дорна думать о тебе каждую ночь. Что ты намерен делать дальше? Принц Доран наверняка уже к вечеру услышит о потасовке у ворот и пришлет людей узнать, не желаешь ли ты поступить на службу в его копья.

Лодброк оперся тяжелыми ладонями о горячий камень зубчатой стены, подставляя лицо соленому морскому ветру, который трепал его косы и раздувал багровый плащ за плечами. Внизу о скалы бился белый прибой, а далеко на востоке, за синей дымкой, лежали пиратские острова Ступени, где в проливах каждый день шли десятки груженных золотом, шелком и пряностями кораблей.

— Служить подагрическому старику за миску похлебки и горсть медяков? — конунг повернулся к своим спутникам, и в его ледяном прищуре отразилось ослепительное южное солнце. — Я не для того выбрался из змеиной ямы и послал к чертям самого одноглазого бога, чтобы гнуть спину перед чужими принцами или королями на железных табуретках.

Он перевел взгляд на зажатые под мышкой у плотника чертежи.

— Кассия, у тебя ведь есть укромные склады и старые верфи в глухих плавнях Зеленокровной, куда не суют нос ни мытари из столицы, ни соглядатаи Мартеллов?

— Найдется пара заброшенных затонов за мангровыми зарослями, где мои люди прячут волантийское вино, — медленно кивнула женщина, мгновенно улавливая направление его мыслей. — Лес туда можно сплавлять прямо с верховий по реке, а лишних глаз там не бывает.

— Отлично, — Рагнар положил тяжелую руку на плечо железнорожденного мастера. — Харраг наберет там самых толковых плотников и беглых каторжников, которые умеют держать топор и молчать за хорошее серебро. Мы заложим на воде первые настоящие драккары — быстрые, легкие и злые, каких это теплое море еще никогда не видело.

— Для постройки флота нужно много золота, смолы, парусины и железа, — деловито заметил Сухая Щепка, хотя в его колючих глазах уже разгорелся жадный огонь настоящего творца. — Откуда мы возьмем столько добра, вождь?

— У того парня со шкурой на плечах, которым меня сегодня пугали на берегу, — оскалился северянин. — Как только сойдут со стапелей первые две ладьи, мы наведаемся на эти ваши Ступени, вытрясем пиратские притоны до последнего медяка и заставим каждого купца в Узком море платить нам за спокойный проход. А когда у меня за спиной встанет сотня длинных кораблей и тысячи голодных до добычи клинков, эти величественные башни Солнечного Копья сами распахнут передо мной ворота, и уже лорды Вестероса будут думать, как бы удержать свои штаны перед ветром с юга!

На соседний каменный зубец стены бесшумно опустился обычный черный ворон, сложив крылья и уставившись на людей блестящим глазом.

Рагнар достал из поясного кошеля полоску сушеного бараньего мяса, оторвал половину зубами, а второй кусок с легкой усмешкой бросил птице прямо на теплый камень.

— Угощайся и передай своему хозяину во льдах, чтобы запасался терпением, — негромко произнес новый хищник Дорна, глядя на сверкающий морской простор. — Он хотел получить на юге бурю — так я устрою ему такой пожар, что дым будет видно даже за его ледяной Стеной.

ФУЛЛ ФАНФИК В 20 ГЛАВ УЖЕ НА БУСТИ ВСЕГО ЗА 300Р.