Лиза во фритюре. Три истории, рассказанные в зале ожидания

Три истории, рассказанные в зале ожидания

Три истории, рассказанные в зале ожидания

Рулит на взлет самолет пузатый,

Урча моторами тяжело.

Планета вновь повернулась задом,

Кому – случайно, а мне – назло.

Волна сердито жует причалы,

Чего-то мало, чего-то жаль.

А я скептически жму плечами,

Поскольку надо хоть чем-то жать.

Чего мне мало, куда мне надо,

В какие северные края?

Зеленый поезд виляет задом,

Вертясь, как дура – Судьба моя!

Все сидели на рюкзаках. Алюсик пел, подыгрывая на гитаре. Петрович дремал. Томас читал монографию Леоновой-младшей «Функционально-планиграфический анализ иеневских мезолитических стоянок». Мелкие толкались и хихикали. Сонька спала в корзинке. Остальные скучали.

– Нет, нам отсюда никогда не выбраться!

– И когда только машина придет!

– Машина не придет никогда!

– Почему-у?!

– Бензина нет, шофер пьян, все шины проколоты, карбюратор сел.

– Да ну тебя!

– Хорошо Томасу! У него книжка есть!

– А ты чего книжку не взяла?

– Я ее уже прочитала!

– Очень смешно!

– Зачем нам книжки, когда у нас есть Агапова!

– Агапова! Не спи! Расскажи нам ту историю, ну про то, как ты…

– А давайте я расскажу про отца Джорджа! – сказал Митюха.

Большое Калифорнийское Землетрясение

С отцом Джорджем Митюха был знаком с тех времен, когда отец Джордж еще, собственно, не был ни Джорджем, ни отцом, а назывался просто Гриша Дорофеев и учился вместе с Митюхой на вечернем отделении истфака МГУ. После истфака они потеряли друг друга из виду и встретились только лет через 5. Митя к тому времени уже работал в Музее Отечественной истории имени Н.М. Карамзина в отделе оружия, а Гриша имел приход в подмосковном поселке Тарычево. Пути Господни, как известно, неисповедимы, и какая именно дорога привела отца Григория к Тарычевскому храму, Митя не знал.

Был отец Григорий велик ростом, могуч телосложением, громогласен и буйноволосен, словом – вылитый дьяк Ахилла из Лесковских «Соборян». Встретились они на почве оружия: отец Григорий питал необъяснимую для православного священнослужителя страсть к ружьям, пистолетам и прочим алебардам. За что чуть было не поплатился.

А дело было так: в Новодевичьем монастыре (филиале Исторического музея) в Трапезной Амвросиевской церкви открылась выставка наградного оружия, и друзья решили ее посетить. Осмотрев экспозицию, они вышли из Трапезной и немножко погуляли по монастырю. Отец Григорий был «в штатском», так как не хотел быть замеченным своими коллегами. Около усыпальницы Прохоровых некий посетитель остановил друзей вопросом, а где здесь оружие? На что отец Григорий ответил также вопросом:

– Что вас конкретно интересует? Какое оружие желаете? Холодное? Стрелковое? Есть Калашников, Узи…

Посетитель шарахнулся и исчез. Но шарахнулся он целенаправленно, а именно: к милицейскому посту, где и доложил о странных и опасных личностях, торгующих оружием за углом Прохоровской усыпальницы. Милиция среагировала мгновенно. Террористы были окружены, поставлены лицом к стене, руки за голову, ноги шире плеч! И неизвестно, чем бы кончилась эта история, если бы Митю не узнал старший сержант Петр Алексеевич Ворона, который параллельно охранял Музей Отечественной истории (сутки через трое). Изучив внимательно документы, отца Григория все-таки отпустили – под Митино честное слово.

– Ну, что же вы, гражданин! – сказал Ворона. – А еще священнослужитель!

– И не говори, сын мой! Бес попутал, не иначе!

– Ну, иди с Богом! – отпустил его Ворона, а Мите наказал:

– Ты уж присмотри за ним, как бы опять чего не натворил!

Митя обещал. Присматривать за отцом Григорием с некоторых пор Мите было весьма трудно, ибо отца Григория из подмосковного поселка Тарычево, где он собственными руками восстановил храм, перевели в подмосковный же поселок Тимохово, расположенный гораздо ближе к Туле, чем к Москве. Поэтому друзья виделись теперь раза два в год: на Пасху да на Троицу. Правда, Митя был даже рад столь редким встречам, так как наутро после общения с отцом Григорием голова болела просто чудовищно, а душа не принимала ничего, кроме огуречного рассола.

Если Тарычевская церковь сохраняла еще видимость какой-то архитектуры, то в поселке Тимохово храм был уже полная руина, кое-как прикрытая от дождя рубероидом. Отец Григорий всю церковную утварь держал у себя дома – от греха подальше. Поэтому каждая служба начиналась своеобразным крестным ходом: процессия старушек, возглавляемая самим батюшкой, двигалась от дома Григория к церкви. Каждая из старушек несла либо икону, либо лампадку, либо еще что. Самый большой образ – Святителя Николая – нес сам отец Григорий. После окончания службы действо повторялось в обратном порядке.

Перед тем, как переехать в Тимохово, отец Григорий съездил в Америку – в гости к некоему отцу Николаю. Где они познакомились, Митя не знал, но более неподходящих друг другу личностей трудно было подобрать. Миниатюрный отец Николай смотрелся рядом с Григорием как Давид рядом с Голиафом. Оружием отец Николай совсем не интересовался: более кроткого и миролюбивого священнослужителя трудно было отыскать во всей Русской Православной Зарубежной церкви!

Тем не менее их связывала искренняя и многолетняя дружба, выражавшаяся в оживленной переписке. И вот, наконец, отец Григорий смог поехать к другу за океан – в небольшой городок неподалеку от Сан-Франциско, где отец Николай имел приход.

Путь к другу был тернист и извилист: что-то не получилось с билетами, и Григорию пришлось лететь через Амстердам с пересадкой в Нью-Йорке. Пока он летел из Нью-Йорка в Сан-Франциско, случилось большое калифорнийское землетрясение. Не самое большое, а поменьше, но тоже вполне приличное, потянувшее на … сколько-то там баллов по шкале Рихтера.

Аэропорт Сан-Франциско закрылся, и самолет отца Григория – вместе с двумя другими самолетами - сел в каком-то совсем уж заштатном городке. Отец Григорий был сначала в отчаянии: один, без языка, без багажа, который, как потом выяснилось, совершенно случайно из Нью-Йорка отправили не в Сан-Франциско, а в Сан-Диего!

С языком – в смысле, английским – у Гриши было плохо еще со школы. К концу института он ценой неимоверных усилий смог к выученной еще в школе фразе «Май нейм из Джордж» прибавить «Ай эм фром Раша». Еще он знал слово «Фюнф». Правда, это было по-немецки.

Безъязычный и безбагажный отец Григорий горестно побродил по аэропорту, а потом людской прибой вынес его к бару. Бармен, увидев надвигающегося на него отца Григория, произнес дрожащими губами: «O my God!», и тут же налил ему стакан скотча за счет заведения.

Выражение «O myGod!» Григорий узнал. Это самое выражение беспрестанно употреблял приехавший в Россию в прошлом годе отец Николай. Отец Николай знал, что нехорошо произносить имя Божие всуе, но не мог удержаться. Общение с отцом Григорием заставило бы произносить имя Божие всуе даже самого Папу Римского!

Поэтому отец Григорий откликнулся на возглас бармена добродушным «аминем» и скотч принял с удовольствием. В баре его и нашел охранник аэропорта после того, как людской прибой наконец схлынул. Увидев явного представителя власти с дубинкой на боку, отец Григорий воспрял духом и, благословив охранника стаканом (уже седьмым!) скотча, сказал все, что знал.

Затрудняясь правильной расстановкой слов, он высыпал их россыпью, рассчитывая, что американцы сами разберутся: «фром! Из! нейм! Раша! Май! Джордж! Ай! эм!» Охранник с ужасом посмотрел на заросшего волосами отца Григория, одетого в его лучшую шелковую рясу и серебряный наперсный крест, и позвал старшего товарища. Вдвоем они экскортировали беспризорного Григория в кабинет Главного Менеджера, где старший охранник представил его как «russian hippy from Georgia».

Главный менеджер с тоской глядел на отца Григория. Он только что избавился от 92-х-летнего китайца, прилетевшего из Гонконга на свадьбу своей старшей праправнучки, и надеялся, что на этом все его неприятности закончились. Увидеть русского хиппи из Грузии он никак не ожидал. Менеджер вздохнул и обреченно спросил:

– Would you like any help?

Отец Григорий при помощи разного рода междометий, а также рук, ног, бороды и стакана – теперь уже пустого – объяснил всю свою Одиссею, начиная с поселка Тарычево и кончая баром. Особенно ему удалась пересадка в Амстердаме. Менеджер с интересом следил за пантомимой. Охранники, на всякий случай оставшиеся за дверью, подглядывали в щелочку. Когда через полчаса отец Григорий выдохся, менеджер сказал:

– Please give me your ticket! Ticket! Ticket!

и Менеджер помахал перед носом отца Григория узкой и длинной разноцветной книжечкой. А-а! Билет! – понял Гриша. Менеджер взял билет, 3 минуты посовещался с компьютером, и произнес длинную фразу, из которой отец Григорий понял только обращение: «Mr Doroffejeff!».

– Май нейм из Джордж! – сказал он на всякий случай.

Менеджер снова вздохнул. Еще через полчаса, ценой неимоверных усилий он вытряс из отца Джорджа телефон отца Николая. менеджер разговаривал с отцом Николаем, а григорий подавал реплики, сидя в кресле напротив. И что характерно, отец Николай прекрасно его слышал.

– Скажи ему, что у меня денег нет! – встревал отец Джордж. – Скажи ему, что у меня багаж сперли!

В конце концов, менеджер отдал трубку самому Григорию, и отец Николай объяснил ему всю его будущую жизнь:

– Тебя привезут ко мне на такси… За счет фирмы! Да-да! За счет фирмы. Багаж привезут завтра в 8.15 утра… Тоже за счет фирмы! Да-да! – втолковывал Николай русскому другу.

Когда прибыло такси, Менеджер с облегчением поднялся, оказавшись еще выше ростом, чем отец Джордж, и, пожимая ему руку, торжественно произнес:

– Welcome to America!

На следующее утро недоверчивый отец Джордж не поленился подняться в 8.00, чтобы посмотреть, как не привезут багаж в 8.15!Багаж доставили в 8.14.

Дальнейшее пребывание отца Джорджа в Америке не отмечено никакими землетрясениями и прочими катаклизмами. Он благополучно вернулся в Россию, и даже то, что самолет приземлился не в Шереметево, а в Домодедово (из-за погодных условий) было ему только на руку: поселок Тарычево располагался ближе к Домодедову, чем к Шереметеву. Поэтому отец Джордж оказался дома гораздо раньше, чем посланные его встречать прихожане, которые битых три часа искали батюшку во Шереметеве, а потом полтора часа торчали в грандиозной пробке на кольцевой дороге. Когда они вернулись в Тарычево, была уже глубокая ночь, и отец Джордж, успевший и в баньке попариться, и чайку испить, давным-давно спал сном праведника…

– уrуцiyv237щ! Зazшn20g45weжlл, лыw32фdqчfя яьб1бю ювuвы жьiougs!!! - вдруг неразборчиво заголосило радио.

Потом помолчало и добавило:

– R55р мrих90ysщ оl2дщ!!!

– Что это? – взволновались все. – Это не наш рейс объявили?

– Нет, – ответил Томас, не отрываясь от монографии. – Это не наш рейс. Это рейс на Копенгаген.

– Точно?

– Точно.

– Ну ладно!

Все опять уселись на рюкзаки. Мелкие нашли одну свободную скамейку и взгромоздились на нее впятером. Сонька спокойно спала в своей корзинке. Петрович тоже не проснулся.

– А где Агапова?!

– Пошла за пивом!

– Вечно она! Так без нее и улетим!

– Без Агаповой улетишь!

– Вон она идет! Агапова! А мы тебя ждем!

– И чтой-то вы меня ждете?

– А историю рассказать?

– Исто-о-орию? Рассказать? Какую историю?

– А можно, теперь я расскажу? – робко спросил Люлюнчик.

– О-о! Люлюнчик, давай! Развлеки старших товарищей.

Ифигения в Тавриде

В одно прекрасное лето Лиза с братом Люлюнчиком и Крошка Ню с малолетней Наташей (Нататой, как она сама себя называла) отдыхали в Симеизе. Сманила их туда Агапова. Агапова в то время увлекалась скалолазанием. Вернее, не столько скалолазанием, сколько отдельным скалолазом по прозвищу Гоген. Лазить на скалы нужно было непременно в Симеизе, так как в Симеизе на горе Кошка имелся утес с отрицательным уклоном, по которому и лазали все уважающие себя любители этого вида спорта.

Лиза с Крошкой Ню как раз были совершенно свободны до сентября: они только что развелись с мужьями. Поэтому в начале августа Лиза и Крошка Ню вместе с Люлюнчиком, Нататой, Агаповой и Гогеном прибыли в славный город Симеиз и поселились: Гоген с Агаповой – в палаточном лагере на горе Кошка, чтобы находиться поближе к месту скалолазания; а Лиза и Ню с детьми жили в частном секторе.

«Частный сектор» представлял собой небольшой дворик, по периметру обстроенный домушками, комнатушками, клетушками, сараюшками и прочими террасками. Кухня и туалет были общими. Во дворе росла старая лоза, которая заплела все небо над двориком и зеленые виноградные гроздья свисали наподобие диковинных светильников. По ночам во двор приходил ёжик – Лиза, отправившись посреди ночи на прогулку, видела, как он улезал под калитку, отталкиваясь толстенькими черными пятками. Натата с Люлюнчиком каждый вечер пытались подкараулить приход ёжика, но повезло только Лизавете.

Лиза со свойственным ей безграничным дружелюбием вскоре перезнакомилась с соседями. Это было весьма симпатичное муми-семейство: Муми-мама – большая и розовая, муми-папа – маленький и черный, старший Муми-тролль – маленький и черный, и младший – большой и розовый. Муми-мама со Старшим все время проводили в воде, Муми-папа с младшим все время сидели на берегу и читали путеводители по Южному берегу Крыма, в промежутках размышляя о «тщете всего Сущего».

Муми-папа был путешественником-теоретиком. В течение всех десяти лет, которые Муми-семейство проводило в Крыму, Муми-папе ни разу не удалось вытащить Муми-маму из воды! Сначала Муми-папа надеялся обрести единомышленника в Старшем Муми-тролле, но не вышло. После рождения Младшего силы уравновесились.

Единомышленников Муми-папа обрел в лице Лизиной компании. Главным единомышленником была Натата, которая в первый же день изучила весь Симеиз от виллы Ксения до виллы Мира-Маре и рвалась поизучать что-нибудь еще. А когда Натата рвалась что-нибудь поизучать… В общем, проще было изучать это «что-нибудь» с ней вместе.

Муми-папа необычайно оживился, забыл про «ТЩЕТУ ВСЕГО СУЩЕГО» и начал разрабатывать маршрут. Пока Муми-папа, обложившись путеводителями и картами, мучился над маршрутом, все Остальные купались, загорали и объедались фруктами, а еще в качестве развлечения ходили смотреть, как Агапова с Гогеном лазают по скалам.

В любое время суток можно было наблюдать, как Агапова висит между небом и землей в одном и том же – совершенно невозможном – положении. Ни разу никому не удалось увидеть, как Агапова в это положение попадает. Равно, и как она из него выбирается. Гогена не было видно вообще, и все Остальные подозревали, что Гоген в это время спокойно попивает пивко где-нибудь в тенечке.

Другим видом развлечения были киносъемки. В это лето в Симеизе снимали «Графа Монте-Кристо». Загорая на пляже, все могли совершенно бесплатно в течение трех дней любоваться побегом графа Монте-Кристо из крепости замка Иф. Что-то у них там не заладилось с побегом, и несчастного каскадера, заменявшего в этой рискованной сцене самого графа, бессчетное количество раз сбрасывали в мешке со скалы Дива.

Наконец Муми-папа выбрал маршрут: решено было ехать в Форос. Следует пояснить, что дело происходило в самом начале перестройки: Форос еще не приобрел своей скандальной известности, а был просто курортом на южном берегу Крыма. Славу Фороса составляли знаменитый парк и церковь Воскресения на Красной скале (400 м над уровнем моря), спроектированная в византийском стиле академиком Н.М. Чагиным и построенная в 1892 году на средства чаепромышленника А.Г.Кузнецова в память о чудесном спасении царской семьи во время крушения на станции Борки. Недалеко от Фороса – чуть повыше – располагались знаменитые Байдарские ворота. Больше всего на свете Муми-папа мечтал увидеть именно Байдарские ворота, так как именно от Байдарских ворот открывался прекрасный вид на Черное море – вид, неоднократно описанный прозаиками и воспетый поэтами! Путешествовать решили морем. Лиза, которую укачивало везде и на всем, согласилась только на катер, как на наименьшее зло: там хоть есть, чем дышать!

И вот в одно прекрасное утро Все собрались и отправились в поход. Агапову наконец сняли со скалы, поэтому они с Гогеном тоже собрались и отправились вместе со Всеми. По пути к причалу компания начала постепенно расти, подобно снежному кому, силой притяжения захватывая в свою орбиту даже тех, кто никогда в жизни никуда не собирался и не отправлялся. К моменту посадки на катер к основному составу труппы прибавились:

Половина очереди за пивом.

Двое местных мальчишек.

Каскадер из съемочной группы фильма «граф Монте-Кристо», которому страшно надоело все время падать в воду со скалы Дива.

Три собаки.

Местный житель с авоськой.

А также Двое отдыхающих из Планерского, которые уже вторую неделю возвращались в свой родной санаторий после экскурсии в Массандру, где они дегустировали вина, но добрались пока только до Симеиза. Собственно говоря, из всех примкнувших, только они и поехали: половина очереди вернулась за пивом, мальчишки с собаками пошли купаться, местного жителя вовремя остановила супруга, а каскадера буквально в последний момент снял с катера второй помощник режиссера, поставивший в погоне за каскадером рекорд в беге по пересеченной местности.

Но тем не менее катер был забит битком, сильно напоминая последний пароход в Константинополь. Все скамейки были заняты, на корме целовались Агапова с Гогеном, а на носу, изображая ростральную фигуру, стояла Лизавета – вся в брызгах морской пены. Там ее меньше укачивало. Муми-папа голосом профессионального экскурсовода рассказывал о проплывавшем справа по борту пейзаже. Пейзаж проплывал в следующем порядке: Гора Кошка, Кацивели, мыс Кикенеиз, Понизовка, Кастрополь,скала Ифигения, Форос.

– Кацивели! – говорил Муми-папа. – Название происходит от итальянского cattivello – взятый в плен, плененный. В 80-х годах 19 века здесь жил и работал А.И. Куинджи. На берегу Кацивели расположен радиотелескоп – один из самых крупных в мире для приема мм-волн…

И так далее вплоть до скалы Ифигения. Дальше скалы Ифигения Муми-папе продвинуться не удалось. При словах: «А вот скала Ифигения…» Агапова подскочила на сиденье и страшно разволновалась.

– где? Где скала Ифигения? Это ТА Самая ИФИГЕНИЯ?

– Ну да, в общем. Та самая. А что ты имеешь в виду?

– Ну как же! Ну помните, у Венички Ерофеева? Про норд-ост? Как Микенский царь Агамемнон зарезал любимую дочурку Ифигению, чтобы ветер был норд-ост!

– Где это у Венички Ерофеева? Москва-Петушки, что ли?

– Да нет, не Москва-Петушки. Название такое длинное. И вообще это пьеса. Как же она называется…

– Позвольте, причем тут норд-ост и Веничка Ерофеев?! Норд-ост тут вообще не при чем! Перед отплытием в Трою Агамемнон убил священную лань Афродиты…

– А у Венички не так! Богиня разгневалась, и Агамемнон решил принести ей в жертву свою дочь Ифигению! Но Афродита в последний момент похитила Ифигению и перенесла в далекую Тавриду, чтобы Ифигения в храме Девы совершала жертвоприношения в честь Афродиты!

– Да нет, – вклинился, наконец, Муми-папа. – Агамемнон хотел принести Ифигению в жертву Артемиде, чтобы ветер был благоприятен для отплытия в Трою. Но Артемида заменила Ифигению на жертвеннике ланью, а саму Ифигению перенесла в Тавриду, чтобы она приносила в жертву Артемиде всех попадавших в эти края чужеземцев. Ифигения чуть было не принесла в жертву Артемиде собственного брата Ореста...

– Я вспомнила! Это «Двенадцатая ночь или шаги командора»!

– Слушайте, при чем тут «Двенадцатая ночь»? Это же пьеса Шекспира!

– А вот у Глюка есть опера – «Ифигения в Тавриде»! Это про эту Ифигению?

– Ма-ам! А что такое офигения?

– Нет, кажется не «Двенадцатая ночь»… Может, «Майская ночь»?

– «Майская ночь» или «Утопленница» – это повесть Гоголя!

Пока Все выясняли, кто такая Ифигения, катер благополучно миновал эту самую скалу и прибыл в Форос. В Форосе численность компании уменьшилась: Муми-мама, посмотрев на церковь Воскресения, возвышающуюся на 400 метров над уровнем моря, категорически сказала, что никуда с этого самого уровня моря не сдвинется. Старший остался с ней, подумав как следует, к ним присоединился и младший муми-тролль, никак не ожидавший, что практические путешествия настолько отличаются от теоретических!

Отдыхающие из Планерского, передохнув пару часов, благополучно сели на интуристовский автобус с группой не то немцев, не то датчан, следовавших из Фороса прямиком в Массандру – на дегустацию вин. Дальнейшая их судьба покрыта мраком неизвестности.

Все остальные полезли на Красную скалу. Агапова, правда, очень хотела посмотреть на скалу Ифигения, и долго всех уговаривала туда отправиться. Но Муми-папа сказал, что смотреть там вообще-то не на что, кроме самой скалы. А скала – она скала и есть. К тому же, и скала сомнительная: хотя ее название и связано с мифом об Ифигении, еще два места заявляют свои права на храм Артемиды, в котором пресловутая Ифигения приносила жертвы богине, убивая ни в чем не повинных путешественников – Партенит у Медведь-горы и мыс Айя. Поэтому Все последовали по разработанному маршруту. Агапова вздыхала и неразборчиво бормотала:

– Агамемнон… дочурку Ифигению… ветер норд-ост… шаги командора… не командора… какая же ночь-то?

Путь к храму Вознесения оказался очень крутым и извилистым, к тому же серпантин был засыпан щебенкой. Идти по щебенке было чрезвычайно тяжело, особенно Нине Юрьевне, которая ухитрилась отправиться в поход в резиновых вьетнамках. На четвертом повороте Лиза почувствовала, что ее укачивает. Поэтому она решила лезть прямо в гору, срезая повороты. Она появлялась перед Всеми в самый неожиданный момент, сопровождаемая осыпающимся каскадом щебенки и оборванными ветками кустарника, густо растущего по склонам.

После 15 поворота компания неожиданно обнаружила в своем составе маленького пожилого чешского профессора в панамке. Как он оказался среди них, никто не знал. Похоже, не знал этого и сам профессор. Он изо всех сил поспевал за Всеми, время от времени спрашивая:

– Это есть монастыр?

– Это не есть Монастыр?

– Как скоро Монастыр?

Профессор продержался до 35 поворота, после чего, объяснив, что у него уже нет времени, чтобы идти дальше, так как «монастыр» все не появляется, со страшным шумом ссыпался вниз с горы.

Честно говоря, Ню тоже с большим удовольствием отправилась бы вниз, так как здорово отбила ноги в этих проклятых вьетнамках, но ее собственная дочь Натата просто рвалась к Байдарским воротам, а когда Натата куда-нибудь рвалась...

В результате к вершине поднялись только Муми-папа, Лиза с Люлюнчиком, Ню с Нататой и Агапова с Гогеном. Все осмотрели «Монастыр», который, судя по всему, уже лет 50 находился в стадии реставрации, так как на лесах выросли приличного размера деревца. Потом Все слегка отдохнули, после чего Муми-папа объявил, что пора к Байдарским воротам.

Агапова опять попыталась было внести смуту в ряды путешественников, подбивая плюнуть на Байдарские ворота и отправиться к скале Ифигения. Но ее не поддержал даже Гоген.

Ведомые Муми-папой, Все двинулись вперед и вверх по узкой крутой тропке. За Муми-папой шла Натата, за ней – Агапова с Гогеном, потом Люлюнчик с Лизой. Последней брела Крошка Ню. время от времени к ней прибегала Натата, которую все-таки мучили угрызения совести, и спрашивала:

– Ну как ты, мамочка? Ничего?

– Нормально, – мрачно отвечала Ню.

Одна вьетнамка у нее уже сломалась, и Гоген починил ее с помощью английской булавки, вытащенной из собственного уха. Булавка все время отстегивалась. Идти было неудобно. Нина Юрьевна ковыляла и лелеяла планы сдать Натату ее отцу, своему бывшему мужу, чтобы он увез Натату навсегда в Америку, где собирался жить со своей новой американской женой. «Вот отец тебе покажет Байдарские ворота! И Гранд-каньон в придачу!» – ворчала она про себя.

Сопровождаемые непрекращающимся бурчанием Агаповой по поводу Ифигении и Нины Юрьевны – по поводу Нататы, усталые путники наконец добрались до вершины горы. Перед ними открылся прекрасный вид на степной Крым. Оказалось, смотреть надо было в противоположную сторону. В противоположной стороне под бескрайним ослепительно-синим небом лениво плескалось безбрежное ослепительно-синее Черное море. Вдоль линии горизонта медленно плыл ослепительно-белый пароход.

– Да-а! – сказали все.

– Это действительно!

– Это вид!

– Это всем видам вид!

Несмотря на то, что Все имели возможность каждый день любоваться этим самым синим Черным морем во всяких видах, вид с Байдарских ворот не оставил равнодушным никого! Муми-папа объяснил, что данный вид, конечно, производит гораздо большее впечатление, когда подъезжаешь к Байдарским воротам со стороны степного Крыма и впервые видишь море. Но Все сказали, что и так не плохо! А начитанный Люлюнчик очень к месту процитировал А.С. Пушкина:

– Приду на склон приморских гор, – прочел Люлюнчик. – Воспоминаний тайных полный, и вновь таврические волны обрадуют мой жадный взор. Волшебный край! Очей отрада! Все живо там: холмы, леса, янтарь и яхонт винограда, Долин приютная краса, и струй и тополей прохлада…

– Кстати, а не пора ли и нам под сень струй? – спросил Гоген.

– Пора! – решили Все…

– Скорей, скорей! Не отставай!

толпа пассажиров, роняя сумки и чемоданы, смела Мелких и потащила их за собой.

– Стой, стой! Куда! Это не наш поезд! Это на Краснодар!

Мелких отловили и вернули на место. Проснулась Сонька, и потребовала внимания.

– Проснулась наша Киска! – заворковала Лиза.

– Рыбка наша кушать хочет! Сейчас покормим нашу Зайку!

Мелкие сбежались смотреть кормление Соньки. Петрович выронил во сне гитару, но не проснулся. Агапова подложила Петровичу под голову свой рюкзак.

– Смотри, Агапова, забудешь рюкзак-то!

– Да ладно, не забуду! А то ты ничего не забывала!

– Давай, Люлюнчик, рассказывай, что там дальше-то было?

Вожделенная сень оказалась рядышком в облике небольшого, но очень уютного ресторанчика. В ресторанчике подавали дивные чебуреки, и компания отдала им должное, запивая пивком. Для начала заказали по порции. Наглаженный официант с бабочкой, два раза сбившись, пересчитал посетителей, и в три приема принес 8 порций чебуреков и 5 бутылок пива. Лишнюю порцию съел Гоген. Отдохнув, заказали еще по порции. После третьего заказа официант с бабочкой, которая к тому времени несколько сложила крылышки, раздраженно осведомился, сколько порций чебуреков они еще предполагают заказать?

– Откуда ж нам знать! – добродушно ответил Гоген. – Работай, дорогой, работай!

После шестой порции чебуреков Люлюнчик начал слегка волноваться. Компания сидела хорошо и прочно. Натата, наконец утомившись, спала, положив голову Ню на колени. Агапова и Гоген целовались. В промежутках между поцелуями Агапова вспоминала Ифигению.Муми-папа рассказывал Лизе и Крошке Ню легенды Южного берега Крыма и все время норовил положить руку Лизе на коленку.

Люлюнчика тревожили несколько соображений: хватит ли денег у взрослых, чтобы расплатиться за бесконечные чебуреки и бессчетное пиво? А если не хватит, то что с ними со Всеми будет? Не опоздают ли они на последний катер (автобус)? А если опоздают, то что с ними со Всеми будет?

Понимая, что лично его никто не будет слушать, он разбудил Натату, ущипнув ее за ногу. Натата проснулась и довела до сведения Всех, что ей здесь надоело, и вообще пора домой! А когда Натата…

В общем, Все пошли домой, тем более, что до последнего автобуса (катера) и правда было времени в обрез. Расплатиться за чебуреки и пиво денег хватило, и тоже в обрез. Так что Люлюнчик исключительно вовремя проявил должную бдительность!

Агапова домой идти не захотела. Не хуже Нататы, она заявила, что без скалы Ифигения домой просто не пойдет! И как хотите. Все почесали в затылке. Нести Агапову не хотелось – она была девушка не хилая. Идти к Ифигении, будь она неладна, не хотелось еще больше. Агапова в сопровождении верного Гогена таки отправилась к Ифигении, имея на руках план, нарисованный Муми-папой на обороте счета за чебуреки. Остальные медленной цепочкой потянулись вниз по склону, оглашая окрестности нестройным пением и услаждая те же окрестности благоуханием пива и чебуреков – настолько сильным и притягательным, что Мелкие Жители окрестностей поначалу в страхе разбегались, разбуженные пением, но тут же и возвращались обратно, притянутые запахами, и долго еще блаженно принюхивались.

Впереди шли Натата с Люлюнчиком, потом Крошка Ню, за ней – Лиза с Муми-папой. Спускаться вниз оказалось гораздо веселей. Даже вьетнамки Нине Юрьевне совершенно не мешали! Вьетнамки она забыла под сенью струй.

Вдруг компания, которая уже как-то привыкла все время идти по узенькой и крутой тропинке, внезапно оказалась посреди стройплощадки. Причем, стройплощадки явно военного объекта! Как они там оказались, было непонятно и самой компании, и стройбатовцам, которые с удовольствием отвлеклись от упомянутой стройки и стали потихоньку окружать растерявшихся путешественников.

Под конвоем стройбатовцев компания была доставлена в каптерку, где с радостным удивлением встретила Агапову с Гогеном, которых только что доставил другой патруль. То ли Агапова с Гогеном неправильно следовали маршруту Муми-папы, то ли Муми-папа под влиянием выпитого пива и Лизиного очарования неправильно составил маршрут – только Агапова с гогеном благополучно прибыли на ту же военную стройку, только с другого ее конца!

– Та-ак! – сказал Начальник, отложив надкусанный бутерброд и оглядев зорким военным глазом богатую коллекцию пыльных кроссовок, расцарапанных коленок, разнообразных шорт и всевозможных маек. Самый экзотический вид был у носатого, загорелого дочерна Гогена, который щеголял в майке-тельняшке и оборванных выше колен джинсах (причем, неровная бахрома свисала до лодыжек), а голову повязал некогда черным платком с черепами. На шее у него висел камень с дыркой на веревочке, а на левом плече была татуировка с изображением паука. Самой приличной – несмотря на отсутствие всякой обуви - выглядела Нина Юрьевна, которая каким-то удивительным образом всегда, в любой обстановке имела такой вид, словно ее только что развернули из целлофановой упаковки! Самая тесная майка была у Агаповой – с пеликаном и надписью «AIR FRANCE CARGO», самые короткие шорты – у Лизы. С трудом оторвав взгляд от пеликана, Начальник спросил:

– Кто главный?

Ответа не было. Женская часть компании молчала: среди них есть мужчины - пусть они за все и отвечают! Мужская часть компании… Люлюнчик был еще слишком молод, чтобы назваться главным. Поэтому он скромно потупил голову и поковырял пол ногой. Гоген считал себя Анархистом и не намеревался вступать в переговоры с представителем власти. Поэтому он гордо сложил руки на груди и сплюнул. Муми-папа…

С тех пор, как Муми-папу в дни его далекой молодости задержали на Красной площади за ношение бороды, и Муми-папа полдня доказывал в отделении милиции, что ничего такого он своей бородой сказать не хотел и вообще лоялен! – с тех самых пор Муми-папа брился три раза в день, что являлось для него сплошным мучением, так как Муми-папа был необыкновенно волосат и даже на носу у него росли волосы, что делало его в небритом состоянии похожим скорее на Ондатра, чем на Муми-тролля! Так вот, с тех самых пор Муми-папа ужасно боялся всякой власти вообще. Поэтому он спрятался за Лизу и притаился.

– так кто же главный? – повторил Начальник.

Тут вперед выступила Натата, которую Начальник сначала не заметил. Натата, как истинная дочь своей матери, тоже выглядела на редкость прилично. Правда, из целлофана ее вынули несколько раньше, чем Нину Юрьевну, поэтому она все-таки слегка запылилась. Натата бодро доложила Начальнику, что компания следует в Симеиз из Байдарских ворот, где подкреплялась чебуреками и куда прибыла из того же Симеиза. Что чебуреками, это начальник и сам почувствовал. И пивом! – вздохнул он про себя, с тоской поглядев на недоеденный бутерброд.

Натата доложила приключения компании со всеми мельчайшими подробностями, так что Начальник потерял смысл понимания уже на чешском профессоре. Чувствуя, что дальнейшее разбирательство ни к чему хорошему ни приведет, он отпустил компанию с миром. Незадачливых путешественников конвоировали к последнему автобусу, который уже в нетерпении бил копытом. Двери закрылись, автобус рванул с места и помчался по старому Крымскому шоссе, вздымая клубы пыли и оставляя за собой густой шлейф ароматов бензина, выхлопных газов и чебуреков. Причем чебуреки доминировали.

Утомленная компания сразу задремала. Дольше всех не спала Агапова. Она полными слез глазами таращилась в немытое со времен покоренья Крыма автобусное окно, пытаясь в быстро сгущающихся южных сумерках разглядеть недоступную Ифигению. Дрожащими губами Агапова повторяла, как заклинание, бессмертные строки Венички Ерофеева: «А вот Микенский царь Агамемнон клал свою любимую младшую дочурку Ифигению под жертвенный нож, чтобы ветер был норд-ост, а не какой-либо другой!»

– Я же вспомнила! – повторяла она, всхлипывая. – Я же вспомнила название! «Вальпургиева ночь или Шаги командора»!

Но ее никто не слышал.

Все спали крепким сном, и благополучно проспали до самого Симферополя.

– у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у! – надсадно прогудел теплоход.

– Смотри, «Салтыков-Щедрин» отходит!

– Господи, когда же нам-то посадку объявят?

– Вырабатывай терпение!

– Из чего его вырабатывать-то?

– Давай из Агаповой вырабатывать будем!

– Я вам повырабатываю! А кто хотел историю про рыбалку?

– Мы! Мы хотели!

– Нет, – сказал Алюсик. – Сейчас я расскажу свою историю!

Тайна Соломенной Сторожки

Когда Алюсик еще учился в некоем высшем учебном заведении…

Нет, начать следует не так.

Некое высшее учебное заведение несколько раз за последнее время меняло свой имидж, постепенно превращаясь из простого института в целую академию. Назвавшись Академией, данное учебное заведение завело у себя новые курсы и целые факультеты. Причем некоторые предметы на этих курсах и факультетах были настолько экзотическими, что для их прочтения невозможно было найти преподавателей. Поэтому Академия приглашала читать лекции – по совместительству - самых разных специалистов, некоторые из которых общались со студентами впервые в жизни.

Большинство новообращенных преподавателей норовило читать свои курсы и лекции, не отходя от своего основного рабочего места. А некоторые – так и просто на кухне. Поэтому жизнь у студентов была весьма напряженная: они гонялись за знаниями по всему городу и даже выезжали за его пределы.

Вот так Алюсиковой группе в один прекрасный четверг было назначено явиться к 11.00 в некий Научно-исследовательский институт, расположенный в городе Радиоугли. Название, конечно, странное, но, если есть город Электроугли, почему бы не быть и Радиоуглям? Где расположен сам город Радиоугли, группа знала приблизительно и договорилась встретиться на Ярославском вокзале, который являлся ближайшим к Радиоуглям географическим пунктом в Москве.

Понятие «группа» требует расшифровки. По списку, хранившемуся в учебной части, в группе насчитывалось аж 9 человек. Но на вопрос: «А сколько человек у вас в группе?»студенты обычно отвечали: «от двух до пяти!». На занятиях же чаще всего присутствовали трое. Каждый раз это были какие-нибудь другие трое, но всегда трое. Таким образом, группа, меняясь качественно, количественно оставалась незыблемой.

Нынешние трое были: Алюсик, Лариска и Саша.

Четверг начался неудачно для всех.

Алюсик ловил удравшую на чердак кошку. Кошка поймалась через 42 минуты, еще 26 минут ушло на зализывание ран и переодевание Алюсика, которому пришлось надеть ЮБКУ, так как джинсы, участвовавшие в ловле кошки, не годились больше ни на что, а остальные были грязные.

Надо сказать, что Алюсик буквально с рождения ходил в брюках. Когда Алюсик достиг цветущего девичьего возраста, мама Алюсика стала предпринимать безуспешные попытки переодеть дочь в юбку. Дочь не поддавалась, и бедной маме оставалось лишь сокрушаться и каяться, так как первые брюки она сшила собственноручно. Переодеть Алюсика в юбку мечтали все ее друзья и знакомые, а больше всего ее друг, который, увидев однажды совершенно случайно Алюсика в юбке, немедленно в нее (в смысле, в Алюсика) влюбился. Но Алюсик не уступал, хотя другой (вернее, другая) Алюсик на ее месте давно бы плюнул, и надел юбку – лишь бы отстали! Сильнее всего приставали к Алюсику тетки на работе. Теток было трое: старая дева, разведенная и замужняя за пьяницей. У всех них – даже у старой девы – были собственные дети, и они могли учить их жить, сколько душе угодно! Так нет! Они приставали к Алюсику:

– Алечка! – начинала одна. – Ну как ты ходишь! Что это за походка! Что это за обувь! Одела бы туфельки на каблучках, лодочки, а то что это такое!

– Алёк! – продолжала другая. – Что это у тебя на голове! Кошмар какой-то! Сделала бы завивочку, укладочку, бантик какой-ни-то прицепила, а то что это такое!

– Алюнь! – завершала третья. – Ну что ты все в джинсах-то ходишь! Одела бы юбочку покороче, платьице какое с оборочками, а то что это такое!

При этом они как-то не принимали во внимание, что, несмотря на отсутствие юбочки, укладочки и лодочек, Алюсик уже третий год прекрасно живет со своим Другом, который сдувает с нее пылинки, готовит еду, моет посуду и даже смирился с постоянными джинсами. И неизвестно, что было бы, если бы Алюсик последовал советам теток.Пожалуй, Друг, увидев Алюсика в бантиках, оборочках и с укладочкой, немедленно от него (в смысле, от нее) отрекся бы на веки вечные. Правда, Алюсику порой приходило в голову, что именно этого тетки и добиваются. Поэтому он (то есть, она) еще крепче держалась за свой джинсовый имидж и менять его на всякие там «лодочки-укладочки» не собиралась!

Лариска унимала собственного младенца, который один стоил пятерых кошек, и ни за что не хотел оставаться с няней. Ни за что-о-о-о-о-о! Унимание заняло где-то минут 38, после чего Лариске пришлось принимать душ и заново наклеивать двухцветные накладные ногти.

Лариска была замужем за бизнесменом. В принципе, он вполне мог обеспечить Лариску пятью дипломами безо всяких хлопот с ее стороны. Но Лариска была девушка упорная, очень любила учиться, учиться и учиться. Чем и занималась в свободное от младенца время, которого у нее было с избытком, так как муж всего себя отдавал бизнесу, и Лариска общалась с ним в основном по сотовому телефону. Откуда взялся младенец при таком образе жизни, Лариска сама не могла понять. Мало того, в недалеком будущем ожидалось появление еще одного младенца!

Саша…

В утро четверга Саша 27 минут предавался задумчивости на автобусной остановке, в результате чего пропустил три вполне пригодных для проезда автобуса и уехал на самом неудобном, который по дороге к Ярославскому вокзалу заезжал ненадолго в Капотню.

Саша был замечательный молодой человек: слегка подслеповатый, чуть-чуть глуховатый и – главное – очень склонный к внезапной задумчивости. Чаще всего он предавался задумчивости в таких местах, которые были для этого совершенно не предназначены. Например, на платформе станции «Библиотека им. Ленина» в час пик.

Правда, нельзя не отметить, что никакая другая станция московского метрополитена – за исключением, быть может, «Комсомольской» – не располагает так к глубокой задумчивости, как «Библиотека им. Ленина». Есть все-таки в этом Бермудском четырехугольнике, образованном станциями «Боровицкая», «Александровский сад», «Арбатская» и упомянутая «Библиотека», нечто мистическое! Сколько усталых путников бродят внутри этой геометрической фигуры, не находя выхода! Сколько гостей столицы, чудом вырвавшись из этого Саргассова моря, наказывают детям и внукам никогда – никогда! – не приближаться к его берегам! однажды даже сам Алюсик трижды прошел по маршруту Библиотека – Арбатская – Библиотека, пока не опомнился!

Таким образом, в четверг утром все трое сошлись в месте сбора практически одновременно, опоздав на полчаса к назначенному времени. И Алюсик, и Лариска, и тем более Саша были людьми городскими, на электричках ездили очень редко и не знали, что ехать на электричке можно не тогда, когда это нужно тебе, а тогда, когда это удобно МПС. Электрички в Радиоугли отправлялись один раз в два часа. Та, на которую они опоздали, была последней перед перерывом. До следующей оставалось 5 часов совершенно свободного времени!

Кто-то из троих вспомнил, что до славного города Радиоугли можно доехать и с другого вокзала: не то Рижского, не то Савеловского. Они поехали на вокзал – не то Рижский, не то Савеловский. Электричка на Радиоугли была! И они на нее даже не опоздали! И она даже отправилась вовремя! Но не доехала.

Минут через 20 пути – практически еще в пределах Москвы – электричка остановилась, и машинист злорадно объявил, что: «по техническим причинам поезд дальше не пойдет. Просьба освободить вагоны!».

Алюсик, Лариска и Саша освободили вагоны и оказались неизвестно где. На самой станции не было написано ни словечка, а спрашивать у прохожих, что за станция такая? Дибуны или Ямская? – им как-то не хотелось. Алюсик, Лариска и Саша пошли за народом, надеясь выйти к цивилизации. Цивилизация предстала перед ними в виде сплошных заборов, каких-то недостроенных объектов и функционирующих заводских предприятий. Вдалеке виднелась автобусная остановка, и троица направилась к ней в надежде, что у автобусной остановки есть какое-нибудь имя. Вот сейчас мы узнаем, где же мы находимся! С замиранием сердца приблизились они к остановочному домику и, не веря своим глазам, прочли: «Проезд соломенной сторожки»!

Вокруг остановки никакой соломенной сторожки не наблюдалось! И не соломенной тоже! Что это за соломенная сторожка, чьим именем названа автобусная остановка? Где она? Чем она так знаменита? И в каком районе Москвы находится эта соломенная сторожка? Ответа на эти вопросы не было. Лариска даже позвонила по сотовому своему мужу и спросила у него, что это за соломенная сторожка? Муж, которого Лариска оторвала от совещания с инвесторами, послал ее в эту соломенную сторожку, так и не объяснив, где же она находится!

Тогда троица решила пойти путем уже испытанным, а именно: за народом. Народ неожиданно вывел незадачливых путешественников прямо к метро: не то к Савеловскому, не то Рижскому. И здесь, вместо того чтобы мирно разъехаться по домам, троица вспомнила, что до города Радиоугли можно доехать еще и на автобусе! От какой именно станции метро отправляется пресловутый автобус, никто из них не помнил, но они все-таки поехали, надеясь, что узнают эту станцию в лицо.

Что их так тянуло в эти Радиоугли? Тем более, что занятия уже минут 20 как должны были начаться, а троица все еще ехала на метро! непонятно! Очевидно, тяга к знаниям. Тем не менее они ехали, споря, где же им все-таки выходить: на Планерной или не на Планерной? В самый разгар спора, как раз когда двери вагона уже начали закрываться, Алюсик вдруг сорвался с места, схватил Лариску и Сашу за руки и с криком: «Выходим здесь!» вытащил их из вагона. Отдышавшись, Лариска с Сашей стали допрашивать Алюсика:

– почему это именно здесь?!

– Не знаю! – честно ответил Алюсик. – Но здесь.

Это оказалось действительно здесь. И автобус был. И шел до Радиуглей. И они на него успели. И он не сломался по дороге. И они доехали. Только не туда. Автобус шел в Радиугли-2, а им нужно было в Радиоугли-1! Разница между двумя Радиоуглями была незначительная, но ощутимая: река с удивительным названием Вобля разделяла их почти непреодолимым препятствием. Дело в том, что старый мост через реку Воблю оказался внезапно в состоянии ремонта (хотя всем давно было известно, что его пора ремонтировать), а новый – в состоянии строительства. Ездить ни по тому, ни по-другому было нельзя. Местные жители постепенно приспособились: либо ездили из Радио в Угли через Москву, либо переправлялись вброд, так как река Вобля была хоть и широка, но не глубока.

Благодаря отсутствию моста через реку Воблю в городе Радиоугли неожиданно ожил Завод резиновых изделий, выпускавший галоши. Завод расширил ассортимент до резиновых сапог, закупил новое оборудование, повысил зарплату рабочим и даже начал ее выплачивать! В результате все население города Радиоугли, способное производить сапоги и галоши, теперь именно этим и занималось. Включая строительных рабочих с обоих мостов – недостроенного и ремонтируемого. В городе завелась Резиновая Мафия, а у мэра даже собака ходила в резиновых сапогах.

Ну, как бы вы поступили на месте наших героев, а? Наверняка тем же автобусом вернулись бы обратно! Нет, не такова была наша троица! Ученье – свет, это они знали твердо. Поэтому стремились к этому свету знаний, как мотыльки на огонь!

Оказалось, что переправиться через реку Воблю можно еще одним способом: на лодке. Переправу осуществлял Дядя Вася под присмотром молодцов из Резиновой мафии. Местные жители перевозом не пользовались.Во-первых, очень дорого. Во-вторых, дядя Вася был постоянно пьян, и все время норовил опрокинуть лодку. Утонуть в реке Вобле было, конечно, трудно, но промокнуть никому не хотелось.

Алюсик, Лариска и Саша, не зная всех этих подробностей, смело подошли к перевозу. Два хмурых молодца с золотыми цепями на могучих шеях взяли с них плату за проезд (хорошо, что с ними была лариска, которая все и оплатила) и спросили:

– Спиртное с собой есть?

– Нету! – испуганно ответила троица.

Оказалось, хорошо, что нету, так как функция молодцов из Резиновой Мафии – кроме сбора денег – в том и состояла, чтобы не допускать на лодку спиртного ни в каком виде. Но как они не старались, обыскивая всех пассажиров, уже к середине дня Дядя Вася бывал пьян в стельку, а то и вдрабадан! Молодцы никак не могли понять, где же Дядя Вася берет выпивку, и подозревали, что бутылки притоплены у него вдоль фарватера, но лезть в холодную воду и проверять им было неохота. К концу рабочего дня Дядя Вася доходил уже до положения риз и сплавлялся вниз по течению, где его бесчувственное тело вылавливала жена и с ругательствами тащила домой.

Алюсик, Лариска и Саша сели в лодку и поплыли. Лодка двигалась зигзагами и черпала бортами. Дядя Вася склонял название речки на все лады. Когда лодка находилась на середине, зазвонил Ларискин сотовый, отчего Дядя Вася подпрыгнул вместе с лодкой.

– Ну, что там у тебя за Соломенная сторожка? – спросил Ларискин муж, избавившийся, наконец, от инвесторов.

– Димочка! – откликнулась Лариска, вытряхивая воду из рукава. – Я тебе перезвоню попозже, ладно, дорогой? Мне сейчас не очень удобно разговаривать.

– Лады! – сказал муж и отключился.

Как ни странно, троица добралась до противоположного берега и уже без всяких приключений нашла тот самый НИИ. В проходной того самого НИИ сидела другая троица из их же группы, которая приехала в Радиоугли на той самой электричке с Ярославского вокзала, на которую опоздали Алюсик, Лариска и Саша! Они уже прослушали лекцию, но уехать обратно в Москву не могли, так как не успели на последнюю электричку перед перерывом, а первую электричку после перерыва отменили!

Встреча была радостной, так как однокашники давно не собирались в таком полном составе. На радостях первая троица решила остаться и еще раз прослушать лекцию, чтобы потом вернуться в Москву всем вместе. Преподаватель по фамилии Кузюбердин Иван Иванович несколько удивился второму пришествию студентов, но после того, как ему объяснили все обстоятельства, благородно согласился прочесть лекцию еще раз.

Когда лекция (дубль второй) окончилась, был уже глубокий и темный вечер, поэтому Лариска позвонила мужу, тот прислал за ними свой личный мерседес, который буквально за 20 минут домчал всех шестерых до Москвы. Через 12 минут после отъезда мерседеса, появился седьмой студент, который приехал на собственной «Ниве». В учебной части ему неправильно назвали время занятий. Преподаватель Кузюбердин воспринял появление седьмого студента как личное оскорбление и наотрез отказался читать лекцию в третий раз, решив про себя никогда больше не иметь дела с этой Академией.

Где были два оставшиеся студента, и почему они не приехали в город Радиоугли, науке не известно. Да это и не важно, ибо и без них явка составляла практически 80%! Отсюда вывод: чем труднее достичь источника знаний, тем упорнее студент к нему стремится.

Вернувшись в Москву, Алюсик, который с непривычки чудовищно замерз в юбке, пошел и купил еще три пары джинсов – на всякий случай.

Лариска благополучно родила следующего младенца, а ее муж скупил на корню Завод резиновых изделий вместе с Мафией. Галоши теперь шли на экспорт.

И только Саша… Бедный Саша никак не мог забыть Соломенную сторожку. Он пытался ее найти, но, как бы Саша не добирался: на электричке, на автобусе, на метро, с Савеловского вокзала или с Рижского, результат был всегда один – не только Соломенной сторожки, но и автобусной остановки с этим названием он не находил. Саша стал задумываться чаще обычного, рылся в справочниках и расспрашивал старожилов. Соломенная сторожка снилась ему во сне, принимая самые неожиданные формы и топорщась соломой. Он просыпался с криком. Самым страшным был сон про энциклопедию: Саша листал толстый том, зная, что вот-вот дойдет до статьи «Соломенная сторожка» и узнает, наконец, что же это такое. Но, дойдя до нужной страницы, он с отчаяньем видел картинку с изображением огромной злой собаки. Подпись под картинкой гласила: «Соломка сторожевая».

Словом, как тот герой, которому для достижения счастья нельзя было думать о белом медведе, Саша и хотел бы не думать о Соломенной Сторожке, но не мог…

– А я знаю, а я знаю!

– Я знаю, что такое Соломенная сторожка! Я знаю!

– Ну! – закричали все хором.

В этот момент появился Петрович. Проснувшись на середине рассказа, он пошел прогуляться, и вот только что вернулся в крайне возбужденном состоянии.

– Что вы сидите! Автобус уже полчаса как пришел, за углом стоит! Сидят! Давай скорей, а то уедет!

Все подхватились и понеслись.

Впереди, спотыкаясь на шпалах и вырывая друг у друга гитару, мчались Мелкие, подгоняемые Петровичем. За ними косматым лающим клубком катились местные собаки. Дальше бежал основной состав. В арьергарде быстрым спортивным шагом шли Митя и Лиза. Они несли за ручки корзинку с Сонькой. Сонька проснулась и сидела в корзинке с видом малолетней инфанты, улыбаясь во все свои полтора зуба. В одной руке она держала большое красное яблоко, в другой – круглую погремушку на длинной ручке. Последним шел Томас, дочитывая на ходу монографию Леоновой-младшей. Время от времени он подбирал оброненные инфантой то скипетр, то державу. Все загрузились в трамвай, двери закрылись, трамвай тронулся.

– Стой! Стой!

Возница придержал лошадей. Выскочила Агапова и понеслась через привокзальную площадь, сопровождаемая лающими собаками и криками остальных пассажиров. Она забыла рюкзак. Через минуту Агапова с рюкзаком примчалась обратно. Двери задраили, откатили трап и самолет наконец выехал на рулежку. Все пристегнули ремни и перестали курить. Состав медленно отошел от перрона, убрали шасси, и пароход, покачиваясь на волнах, вышел в открытое море. Компания разместилась на верхней палубе. Мелкие спали, сбившись в кучку. Томас дочитывал Соньке примечания к монографии Леоновой-младшей «Функционально-планиграфический анализ иеневских мезолитических стоянок». Сонька внимательно слушала. Петрович играл на гитаре. Остальные пели. Все сидели на рюкзаках. Белый пароход медленно растаял в тумане, и только прекрасная мелодия вечной «Славянки» еще долго витала над волнами, тревожа чаек и пугая дельфинов:

Провожали вы нас на Смоленщину,

как в отряд провожают солдат.

И рыдали любимые женщины,

словно мы не вернемся назад!

Прощай, дорогая! Я твой дорогой!

Уж дирхем припрятан –

Теперь всегда он будет мой! И твой!

Если я вернусь к тебе домой!

Этот дирхем весьма пригодится нам,

Потому что за тяжкий наш труд,

Как Авдусин сказал в экспедиции,

Никому ничего не дадут!

Прощай, дорогая…

Я твой дорогой…

Если я вернусь к тебе домой…

Конец

2007-2017