Литысь

Глава 1

Турьевск, 2026 год, 23 июня

Когда Андрей вошел в полумрак дома из солнечного летнего дня, то ему показалось, что на белом покрывале дивана расплескалась темная кровь. Потом из нее проглянуло лицо – черные прорези глаз, решетка зубов – и он вздохнул с облегчением: маска. Всего лишь рогатая маска козы, такие до сих пор надевают в поселках и деревнях Турьевской области, когда идут колядовать.

Примерно такими же, красно-белыми, были листовки, которые поисковая команда до сих пор расклеивала по всему городу. Лица пропавшей семьи давно сделались частью пейзажа, никто не смотрел на них.

Мужчина, женщина, мальчик. Ушли на лыжную прогулку в середине января и не вернулись.

Андрей поднял маску с дивана, и кончики пальцев кольнуло неприятным предчувствием. Казалось, маска впитала холод, который стоял в январе, и теперь отдавала его, ощутив живое.

– Они ходили на Колядки, – негромко произнес Павел Данилович из-за спины. – Вот, дочь прислала фотографии.

Официально Павел Данилович Семибратов был директором регионального филиала “Содружества столичных банков”, неофициально – смотрящим за Турьевской областью. Выглядел он подчеркнуто спокойно и сдержанно, говорил негромко и был похож на немолодого преподавателя или врача, но Андрей постоянно чувствовал холодок на спине, когда Семибратов был рядом.

Он взял из рук смотрящего дорогой смартфон, увидел фотографию. Мужчина, Кирилл Птицын – красивый, холеный, нагловатый, с ухоженной бородкой и самоуверенным прищуром светлых глаз – обнимал жену, Алену Птицыну, низенькую, кругленькую, и правда похожую на хлопотливую птичку. Она смеялась, и весь ее вид был полон безоговорочного доверчивого счастья. Мальчик, Вова Птицын, стоял перед ними, улыбаясь и показывая большой палец. Улыбка его была особенной – не совсем детской, отстраненной и в то же время бездонно чистой и ласковой, как будто он видел что-то прекрасное, недоступное остальным.

Семибратов провел пальцами по экрану, увеличивая лицо мальчика. Прикоснулся к щеке мальчика, и этот жест окончательно разрушил властный и холодный образ. Андрея вызвал сюда бесконечно одинокий человек, который потерял дочь и внука.

Он мог изменить судьбу целой области одним звонком, но его семья пропала, и Семибратов никак не мог этого исправить.

– Последняя фотография, – сказал он, и его голос прозвучал скомканно – так, как смотрящий никогда, ни при каких обстоятельствах не стал бы говорить при посторонних.

Андрей понимающе качнул головой, передал смартфон Семибратову. Пошел по комнатам – дом в поселке Павловском, неподалеку от Турьевска, был подчеркнуто скромным. Не дворец, где все кичится роскошью и брызжет в глаза золотом – просто одноэтажный дом, сени, кухня, четыре комнаты. В сенях до сих пор стоял детский снегокат с Чебурашкой – наверно, занесли, чтобы ребенок потом не садился на холодное сиденье. Или мальчик не захотел оставлять нарисованного Чебурашку на улице одного.

– Здесь все, как было? – уточнил Андрей. – Ничего не меняли?

– Ничего. Все оставили, – Семибратов привалился к косяку, провел по лицу широкой ладонью, и Андрей невольно представил, с какой легкостью эти руки с коротко подстриженными ногтями и полустертым татуированным перстнем на одном из пальцев могут сломать ему шею.

Андрей заглянул на кухню – на столе была расставлена посуда, на спинку стула брошен пестрый фартук, словно хозяева собирались погулять, вернуться и сесть ужинать. Наверно, если откроешь холодильник, то увидишь еду, которую Алена разогрела бы после прогулки. На подоконнике стояла вазочка с засохшими веточками вербы, пушистые “котики” еще не осыпались, не превратились в бурую пыль. Алена так и не заменила их в Вербное воскресенье этого года.

Андрей вернулся в гостиную, взял маску в руки, дотронулся до острых рогов – от нее снова повеяло чем-то неприятным и душным. В ноздрях поднялся клейкий запах старых детских масок из девяностых: у Андрея однажды была такая, обезьянья, и он смотрел на мир сквозь круглые дырочки глаз, танцуя вместе с остальными ребятами из своей детсадовской группы на новогоднем празднике.

– Значит, вечером тринадцатого января они пошли на колядки, – сказал Андрей.

– Да. С Рождества ходят христославы, а тринадцатого уже страшной вечер, – ответил Семибратов. – Там уже кто во что горазд.

Андрей сощурился. Представил Кирилла Птицына несущим шест со звездой, услышал далекие голоса: “Христос рождается – славьте! Христос на земле – встречайте!”

– А утром они отправились на лыжах в лес, – уточнил он.

Семибратов кивнул.

– Да. Мы утром созванивались, Алена не хотела идти, но Кирилл настаивал. Он вообще такой был, настойчивый. В жизни не состоялся, так хоть в семье требовал, чтобы все было по его.

– Не состоялся в каком смысле?

– Гонору много, толку мало. Сначала работал в пресс-службе одной организации, – в голосе Семибратова засквозили язвительные нотки. – Ушел, потому что там, видите ли, по его великому мнению, алкаши и самодуры. Устроился в другую. Тоже ушел, там алкаши и шалавы. Если ото всех несет дерьмом, может, именно ты тут обгадился?

Андрей понимающе качнул головой.

– Но Аленка его любила, – продолжал Семибратов. – Я, конечно, был против этого их брака, но любовь, да единственная дочь… Надо было стукнуть кулаком по столу, да и все. Но ладно, думаю, пусть будет счастлива. А я этого фрукта буду за яйца держать, чтобы правильно себя вел и не рыпался.

– Значит, мальчик тоже пошел с ними, – сказал Андрей. – Он хорошо катался?

У Вовы был светлый и нежный взгляд блаженного. Ангела, который закован в оболочку человеческого тела. Семибратов улыбнулся с горькой печалью и нежностью.

– Хорошо. Я учил его. Вот говорят, если больной ребенок, если аутизм или что, так сдать его в интернат и забыть. А Вовка для меня всем был. Я с ним и говорил, и молчал, и все получалось, как надо. Он меня любил потому, что я его дед, а не потому, что мог что-то дать. В отличие от всех остальных.

Андрей вдруг отметил, что они говорят о пропавшей семье в прошедшем времени. Семибратов принял потерю, смирился с ней и теперь хотел все закончить правильно.

Обрести не призраков, а дочь и внука, пусть и в самом страшном, последнем своем воплощении

– В общем, Алена позвонила утром. После обеда я уже сам стал ей звонить – все-таки зима на дворе, сколько можно по лесам жопу-то морозить? Абонент не абонент. Я к вечеру сюда уже всех согнал. И поисковиков, и дроны, и собак, и своих ребят. А к ночи поднялась такая метель, что там потом уже ни следов, ничего не осталось.

Он вздохнул. Снова провел по лицу ладонью.

– Я, конечно, все равно искал. И зимой, и весной, когда снег сошел. Ни следочка. Ну хоть что-то должно было найтись, правда? Аленка всегда несла с собой рюкзак, Вовке же то попить, то перекусить, то еще что. Ярко-оранжевый, его видно за версту. Но нет, ни рюкзака, ни тряпочки.

Андрей вспомнил самоуверенное лицо Кирилла с листовок и подумал: какой же ты баран, куда ты потащил семью? Зачем? Решил побыть настоящим отцом, хозяином, который не пасует перед чужой волей и не боится большого и страшного тестя? Показать себе и ему, что ты здесь главный? Поиграть в идеальную семью на фоне зимнего леса, а потом выложить фотографии?

И чем все это кончилось? Метелью, тишиной и этим домом, где время остановилось утром четырнадцатого января.

– В общем, ищи, – сказал Семибратов. – Найди мне хоть что-то, хоть пуговицу. Не могу я так больше. Я здесь, живой и здоровый, а мои дочь и внук в том лесу…

Андрей снова взял маску. Яркая, броская, она была пугающе живой – жутковатое существо с длинными рогами выглянуло из снежной метели, закивало, заманило. Алена старалась, делая эту маску из папье-маше, картона и ткани, потом шла с мужем и пела колядки, и ей было весело, и мир еще не рухнул, увлекая ее за собой.

– Почему вы решили, что я их найду? – спросил Андрей.

– Ну тех же детей ты нашел, мент, – ответил Семибратов без пренебрежения. Просто назвал профессию, такую же, как врач или инженер. – Гнилое дело, а ты справился. И тут справишься.

Андрей настороженно перевел взгляд – откуда Семибратов узнал об этом? Андрей хранил свою тайну за семью замками, за семью золотыми ключами, и надеялся, что она никогда, ни в коем случае не всплывет на поверхность.

Вот, всплыла. От такого, как Семибратов, ничего не скроешь.

Смотрящий открыл банковское приложение, и вскоре Андрей получил сообщение о пополнении счета. Он сощурился, считая: сумма была семизначной, пугающей печальной щедростью.

– Найдешь хоть что-нибудь, и я утрою эти деньги, – пообещал смотрящий. – Работай.

– Я их тогда не нашел, – признался Андрей. С таким, как Семибратов, надо было говорить только честно. – Вернее, я понятия не имею, как тогда все случилось. Как, почему… я не знаю.

Семибратов посмотрел на него с искренним сочувствием и пониманием.

– А ты узнай, – сказал он. – Есть у меня чувство, что сможешь.

***

Андрей знал: он должен стать экспертом по этому делу прежде, чем хоть шаг сделает в сторону леса.

Семья и отношения в ней были тем, что Андрея интересовало больше всего. Если смотреть со стороны, то Кирилл и Алена жили хорошо, дружно. Они не конфликтовали, не ссорились даже при том, что воспитывали ребенка с аутизмом – но Андрей понимал, что все это может быть картинкой для окружающих.

Чем красивее фотографии в социальных сетях, тем больше дерьма обычно скрывается за ними – Андрей успел это узнать по долгу службы.

Был бы Кирилл добрым и любящим отцом, если бы рядом не стоял тесть, который знает, как вывозить людей в багажнике в темный лес? Жизнь с Аленой во многом делала его заложником обстоятельств: Кирилл не смог бы уйти от нее, даже если бы захотел.

У Птицыных действительно был значительный опыт путешествий и походов, они любили гулять, много времени проводили на природе. Вова всегда сопровождал родителей, природа действовала на него умиротворяюще и снижала тревожность. Кирилл вел блог об их походах и прогулках, достаточно популярный – в нем было много профессиональных снимков природы, часто появлялся Вова с тем же немного отрешенным взглядом, а половина комментариев была о том, какой Кирилл заботливый и вовлеченный отец.

Андрей пролистал сотни постов. Забота? Да. Но в каждом втором фото с сыном была усталость в глазах Кирилла и едва уловимое напряжение в позе, словно он позировал не для подписчиков, а для строгого экзаменатора.

Семибратов не любил зятя и не собирался этого скрывать. А Кирилл боялся тестя.

Вот и четырнадцатого января Птицыны спланировали небольшую прогулку на лыжах по Сокольническому лесничеству и обратно. Место было знакомое, исхоженное, и они взяли с собой несколько бутербродов, протеиновых батончиков и термос с чаем, но не озадачились серьезной провизией – то есть, не планировали длительную остановку и не думали, что потеряются. Андрей сверился со сводками гидрометцентра: в тот день с утра было минус десять, ясно, со слабым ветром. К вечеру прогнозировалось резкое ухудшение погоды – усиление ветра и снегопад. Любой опытный турист, каким представлялся Кирилл, должен был это видеть и сделать выводы.

Почему он не отменил? Рассчитывал, что они успеют вернуться к обеду, до того, как пойдет снег?

До точки выхода Птицыны добрались на машине: новенький китайский внедорожник так и остался стоять возле вывески “Сокольническое лесничество”. От вывески шла тропа, и Птицыны направились по ней: хотели дойти до Пяткиной поляны, где были скамейки и столики для пикников, и вернуться обратно. Это около двух с половиной километров в одну сторону, для семьи с ребенком полтора часа спокойного ходу.

Поисковики отследили их как раз до поляны – потом началась сильная метель и работу пришлось частично сворачивать, а потом следов не осталось. Кирилл взял телефон с собой, но абонент сразу был недоступен, последний сигнал телефона Алены был как раз у Пяткиной поляны.

Получалось, что люди были опытные, ушли недалеко и не могли заблудиться в знакомом лесу – Птицыны часто там бывали. Лес был из тех, в которых под каждым кустом сидит грибник – хорошо изученное, исхоженное, светлое место.

После осмотра дома Андрей вернулся в Турьевск и первым делом позвонил Игнату Маврину, командиру поисково-спасательного отряда. Маврин говорил со сдержанной неприязнью и предложил встретиться в штаб-квартире.

– Честно говоря, дело мутное, – признался он, ставя перед Андреем кружку горячего чая. – Меня уже журналисты с ним достали до самой печени. Ну и Семибратов… сами понимаете. Смотрит таким волком, словно это лично я его дочь и внука убрал.

Андрей вопросительно поднял бровь.

– Кирилла не упоминаете?

Маврин устало вздохнул.

– Была версия, что Кирилл просто рванул от семьи. Малютин овраг там недалеко. Дрянное место, очень крутые склоны, там зимой свернуть шею – как нефиг делать. Возможно, Птицын завел туда семью и бросил там. А сам скрылся и начал новую жизнь.

– Почему отказались от версии? – поинтересовался Андрей.

– Если бы женщина с ребенком там сорвались, то их нашли бы весной, – ответил Маврин. – Мы весь овраг только что не с пылесосами прочесали. И Кирилла бы нашли, я знаю, что Семибратов его искал по своим каналам. Ничего. А живого человека Семибратов найдет в любой жопе мира. Возможности есть.

Андрей понимающе качнул головой.

– И дроны вы запускали.

– Да, даже в метель. Дроны, тепловизоры, но… – Маврин развел руками. – Мы охватили максимальный радиус выживания для семьи с особым ребенком за трое суток в тот мороз. Расширялись по спирали от поляны. Ничего не нашли, Птицыны как в воду канули.

“Сукин ты сын, – снова подумал Андрей так, словно Кирилл мог его услышать. – Какого хрена ты туда поперся?”

Возможно, как раз потому, что хотел избавиться от жены и ребенка так, чтобы обвинили не его, а стихию. Андрей решил не отметать эту версию сходу.

– Так, а старая изба лесника? – спросил Андрей и указал на карту, развернутую на столе. – Были там? Если Птицыны сбились с дороги…

Маврин устало завел глаза к потолку.

– Мы там были зимой, и весной. Мы эту избу чуть не по бревнам разобрали. Ни следа того, что там хоть кто-то был, кроме нас.

Они кивнули друг другу и распрощались. Андрей вышел на улицу, и ему вдруг захотелось мороженого. Купив оранжевую палочку апельсинового фруктового льда, он присел на скамейку и подумал: неужели Семибратов и правда думает, что с его дочерью и внуком случилось то же самое, что с братом и сестрой Тубольцевыми? И то, что Андрей смог вытащить детей из березовой ловушки, дает смотрящему надежду?

***

Турьевск, 2022 год

В роще просто негде было потеряться. А эти дети смогли.

Березовая и прозрачная, роща просматривалась от края до края. По дорожкам степенно гуляли пенсионеры, на площадке малышня штурмовала горку, справа за оградой была школа – когда-то Андрей учился в ней, и сейчас его обняло чувство, похожее на тихую печаль.

Второклассница и первоклассник, Даша и Паша Тубольцевы, вышли из школьного лагеря и пошли домой через рощу, мимо собак и детей, мимо старушек на скамейках и узбеков в оранжевых жилетах, которые окашивали траву.

Домой они не вернулись. Мать пришла из поликлиники, где работала в регистратуре, не обнаружила детей и забила тревогу.

- У Паши раз, - мать уже говорила об этом, и сначала Андрей не понял, какой именно раз она имеет в виду. Потом догадался: не раз, а РАС, расстройство аутичного спектра. – Я должна была ему лекарство дать, мне потом еще на вторую работу идти, а их нет.

Ни у бабушки, ни у соседей, ни у подруг их не было. Даша следила за братом, как профессиональная нянька. Отец детей уехал за границу пять лет назад и выкинул их и из жизни, и из памяти.

Березовую рощу называли легкими района – муниципалитет это место любил и обустраивал. Трава скошена, проведена обработка от клещей, детский городок новый. Брат и сестра прошли мимо пенсионерок на одной из скамеек, потом их видела молодая женщина с коляской и парень с корги – и все.

Июнь начался с прохлады и дождей, но теперь уже неделю стояла жара – легла на город тяжелым одеялом. Скошенные травы пахли хмельно и горячо, листва застыла. Андрей запрокинул голову: белые стволы берез, ровные, словно прочерченные по линейке, напоминали колонны циклопического храма.

Надо было, конечно, додуматься, поручить первоклассника второкласснице. Но Андрей ни слова не сказал об этом. Не ему судить женщину, которая пластается на двух работах, чтобы прокормить детей, о которых забыл родной отец.

Андрей развелся с Верой два года назад – но делал все, чтобы ни она, ни Светлячок не знали нужды. В конце концов, тут только он был во всем виноват.

Рядом с березами почему-то было неуютно. От золотых мошек, которые роились среди стволов, веяло чем-то чуждым, словно это были не безобидные насекомые, а кто-то темный и гадкий. Андрей обернулся к школе и наткнулся взглядом на крайние слева окна третьего этажа. Когда-то там был кабинет английского языка, и сейчас Андрей рухнул в прошлое, словно в иззубренную прорубь, и увидел себя, шестиклассника за второй партой у окна.

В тот день, когда он услышал музыку, Анна Леонидовна, к которой прилепили прозвище Свекла за вечно красные щеки, дала самостоятельную работу. Андрей почти закончил задание, как вдруг его уши наполнились мелодией – кто-то совсем рядом играл на дудочке, и густой мужской голос пел:

Облетают шелковые косы У печальных северных берез. Осенью не задают вопросы, Осень вся – загадка и вопрос.

От песни веяло какой-то замогильной мерзостью, а голос словно проникал под кожу – уши и щеки наполнились зудом. Андрей обернулся, пытаясь понять, откуда она звучит, и с ужасом понял, что песню больше никто не слышит.

Тогда он вылетел из класса первым – песня угасла в ушах и вернулась через два дня, когда Андрей занял свое место за партой в кабинете английского.

Тогда он понял, что сошел с ума. Бархатный мужской голос возникал, стоило Андрею сесть за парту, и через две недели он не выдержал, когда поймал себя на желании поглубже сунуть в уши карандаши. Подошел к Свекле после урока и, умирая от стыда и отчаяния, пробормотал:

- Анна Леонидовна, пересадите меня за другую парту.

Можно было и не просить. Андрей и так прекрасно знал, что Свекла не откликнется на его отчаянную мольбу. За окном ветер перебирал облетающие косы берез, и Андрей боялся смотреть на них. Там, среди стройных стволов, бродила и пела тьма, рассыпаясь ворохом листвы и поднимаясь вновь.

- Почему? – поинтересовалась Свекла, и Андрей понял, что не сможет ей рассказать, что умрет, если скажет хоть слово. Но он все-таки произнес:

- Там песня.

В глазах Свеклы что-то мелькнуло. Она поднялась из-за стола, закрыла дверь и предложила:

- Ну-ка, напой.

Лицу сделалось жарко. Андрей начал выводить куплет, и Свекла тотчас же подхватила его. Облегчение было таким, что Андрей едва не оторвался от земли. Когда они допели, он уже знал, что не спятил.

- Анна Леонидовна, а что это за песня? – спросил он. Свекла улыбалась, и в этот хрупкий миг они были самыми близкими людьми на свете. – Почему мы ее слышим?

- Это акустический феномен, Андрюша, - объяснила Свекла. – Кто-то где-то слушает эту песню, а акустический канал, который возникает в воздухе, перебрасывает ее к нам. В следующем году у вас будет физика, Ида Рейнгольдовна расскажет об этом подробнее.

Этого хватило, чтобы успокоиться. Песня угасла с первым выпавшим снегом и больше не возвращалась. В седьмом классе началась физика, но тогда Андрей ничего не спрашивал об акустических феноменах. За делами забылось.

…Он переговорил с поисковой командой и пошел по дорожке. Снова обойти рощу – может быть, что-то осталось незамеченным. Еще не скошенные травы стояли, как часовые в почетном карауле, отовсюду текли тяжелые потоки жара. Ветра не было. Воцарилась густая, неподвижная тишина.

Дорожка вывела Андрея из-под берез. На него обрушился зной, но на открытом месте, почему-то дышать стало легче. Все было таким же, как всегда: лето средней полосы, ромашки, клевер и крапива – но что-то было не так. Андрей понимал, что его тревога связана лишь с пропавшими детьми – но нечто глубинное подсказывало ему, что дело не только в этом.

Вера и Светлячок иногда приходили сюда, и Андрей решил, что сегодня же позвонит и скажет: больше не ходите в рощу. В городе есть, где погулять.

Они с Верой расстались цивилизованно и по обоюдному согласию. Так, кажется, принято говорить, когда рассказываешь о своем разводе. Андрей все прекрасно понимал. Трудно жить, если твой муж следователь, которого могут вырвать из дома в любое время дня и ночи. Вера долго молчала, все понимала, но не выдержала, когда Андрей провел день рождения дочери на свалке - там эксперты собирали пазл из мусорных пакетов с начинкой из того, что раньше было женщиной.

Жара сгущалась над головой. Неожиданно Андрей почувствовал себя одиноким – песчинкой под равнодушным небом и беспощадным солнцем. Все отступило от него, обнажило, выставило перед чужим взглядом. Знакомый мир наполнился жестокой тайной.

Он вдруг понял, что остался один на свете. В животе шевельнулась тошнота, голову наполнил звон, потянуло в сон.

Вдалеке вкрадчиво запела дудочка – без слов, просто простенькая мелодия. Каким-то чудом она не нарушала тишину. Деревья у Клавкиного ручья дрогнули, искажаясь. Мир медленно потек в сторону, в никуда, в ничто.

Сигнал полученного сообщения помог Андрею очнуться. Он тряхнул головой, торопливо зашагал по дорожке к деревьям, посмотрел в смартфон: обувной магазин сообщал, что скоро у него на карте сгорят какие-то подарочные баллы.

В тени тревога и страх отступили. Мир ожил, время побежало дальше. Роща теперь была обычной рощей, а не портиком перед храмом.

Чужой взгляд скользнул по затылку. Отпрянул.

Возле общежития его окликнули.

- Андрюша! Андрюша Кувшинчик!

Ида Рейнгольдовна подняла руку, помахала. Зеваки обступили добровольцев, те рассказывали, что ничего не нашли, но будут искать дальше и обязательно найдут.

- Капитан Кувшинчик, - с улыбкой козырнул Андрей. – Здравствуйте, Ида Рейнгольдовна.

Учительница физики давно была на пенсии. Девочка лет четырех прижималась к ней, смотрела растерянно – испугалась всеобщей суеты и страха. Они жили в девятиэтажке рядом с рощей, и Ида, бывало, приходила в школу за три минуты до звонка на урок – не торопилась.

- Ты-то мне и нужен, посмотри, - сказала Ида и показала Андрею свой смартфон. – Я фотографировала Лорочку на горке. Видишь? Это они.

На снимке была Лорочка – забралась на вершину горки. В кадр попали мальчик и девочка – шли по дорожке среди деревьев, брат держал сестру за руку.

- Странно, правда? – Ида перелистнула фотографию. – Я всегда запускаю серийную съемку. Видишь? Тут их уже нет. И дальше тоже нет. А разница – доли секунды.

Андрей нахмурился, просмотрел фотографии. Вот брат и сестра есть – и вот растворились в воздухе.

Голос дудочки и ужас, которые накатили на него под безжалостным солнцем, был предчувствием солнечного удара. Андрей устало провел ладонью по лбу.

- Сбросьте мне фотографии.

Ида кивнула, он продиктовал свой номер, и вскоре фотографии были у него.

- Не понимаю, как так, - призналась бывшая учительница. – Может, что-то с телефоном?

Андрей пожал плечами.

- А вы их не видели?

- Нет, Андрюш, я только на Лорочку смотрела. Может, там какой-то колодец? Яма?

Ни колодца, ни ямы там не оказалось. Собаки тоже ничего не нашли. Уже прощаясь с Идой, Андрей негромко спросил:

- А вы не слышали музыку?

Ида неопределенно пожала плечами.

- Только ту, что в кафе ставили.

В кафе у общежития обычно играло радио. Горку, на которой фотографировалась Лорочка, сейчас штурмовал кудрявый мальчишка в футболке и шортах. Тонкие ноги были густо покрыты бурой грязью.

«Где же ты так извозился-то? – подумал Андрей. – Грязи нет, а я нашел?»

Наверное, мальчик бегал у Клавкиного ручья. Если верить городской легенде, когда-то там утопилась от неразделенной любви девушка по имени Клавдия.

- Как ты вообще, Андрюш? – спросила Ида.

Андрей вздохнул. Ему вдруг все захотелось рассказать Иде, словно она могла решить его проблемы так, как справлялась с проблемами в школе – жестко, решительно и правильно.

- Да так, - ответил он. – С женой развелся. Какой жене понравится, когда муж все время на такой вот работе.

Ида дружески погладила его по плечу – приободрила Андрюшу Кувшинчика, который для нее до сих пор был растрепанным семиклассником с разорванным и зашитым на боку рюкзаком.

- Ничего, Андрюш, это все ничего. Это жизнь, в ней такое случается, - мягко, но очень уверенно сказала она и вдруг сообщила: - А вот ты знаешь, все-таки еще была музыка. Тихая такая дудочка.

И Ида промурлыкала тот самый мотив, который Андрей когда-то слышал кабинете английского, и на загривке сжалась кожа.

- Неприятная музыка, - негромко призналась учительница. – Что-то в ней неправильное. Как во сне.

Вера позвонила, когда Андрей шел мимо общежития в сторону остановки. Она была частью привычного мира, который не рассыпался на части, и Андрей вспомнил, что в выходной они хотели пойти в парк.

Они развелись, но у Светлячка оставалась та семья, к которой она привыкла: мама, всегда рядом, и папа, всегда на работе.

- Вер, слушай, в рощу больше не ходите, - произнес он, обойдясь без приветствий. – Там сегодня двое детей пропало. Гуляйте во дворе, в выходной в парк пойдем.

- Хорошо, - откликнулась жена, которую Андрей никак не мог назвать бывшей. – Свете очки уже сделали. Но ей не нравится.

Вера, Светлячок, очки для девочки, обычные дела – все это сейчас было тем якорем, который удерживал Андрея в реальности. Он опустился на скамейку на остановке и спросил:

- Вер, а тебе когда-нибудь слышалась музыка, которой на самом деле нет?

- Иногда, когда засыпаю, мне слышатся голоса и музыка, - каким-то неуверенным тоном откликнулась она. – Но это мозг погружается в сон. Перебирает, что было днем.

“Я не спал, - подумал Андрей. – И тогда в школе, и сегодня в роще. Я ведь не спал. И Ида не спала. И ей было не по себе, когда она рассказывала о дудочке”.

Он хотел сказать Вере, что любит ее и Светлячка, и всегда будет любить, и никакой развод этому не помешает. Но не сказал.

***

Турьевск, 2026 год, 1 января

– Папа. Я вспомнил. Я смотрел про Годзиллу, и там мама Сэмми видела Гнуса. А мама умерла. А папа Джона тоже умер. Из-за Гнуса.

– Да, – кивнул Кирилл, неохотно отрываясь от раскрытого ноутбука. Там была жизнь – яркая, настоящая. Нормальная.

Какой Джон? Какой, нахрен, Гнус?

– А потом, – глаза Вовки заблестели, словно он рассказывал самую лучшую, самую важную на свете сказку. – А потом Годзилла схватил! И убил! А мама Сэмми была в метро. А Сэмми ехал в автобусе.

Раньше Вовка начинал пересказывать фильмы, которые его впечатлили, прямо так, с ходу. И не поймешь, кто пришел, кто ушел. Алена приучила его к почти сказочному зачину “Я вспомнил, что я смотрел”, и это создавало хотя бы иллюзию нормальности.

Десять лет назад, размышляя о жизни после рождения ребенка, Кирилл создал для себя яркую картинку, как в рекламе йогурта. Вот Алена уезжает в больницу на скорой и рожает сама, роды легкие, и Вовку сразу прикладывают к груди – а молока много, и Алена похожа на мадонну. Где-то за кадром звучит классическая музыка, прекрасная до мурашек по позвоночнику, и упитанные путти рассыпают белые розовые бутоны. Но Алену экстренно прокесарили, молоко так и не пришло, и она была похожа не на мадонну, а на собственную тень, истерзанную чувством вины за то, что все пошло не так.

Наверно, именно тогда все и рухнуло. Когда Вовка орал, не переставая, а Кирилл хотел спать, но этот рев разрывал ему голову. Потом на этот ор навинтилось столько всего, что он и считать перестал. И когда врач спросил: “Вы что-то слышали об аутизме? Может быть, читали?” – все просто встало на свои места.

И больно не было. Была какая-то глухая тьма.

– Пап, я тебя люблю, – это тоже был Вовкин зачин, который он сам себе установил. – А давай в шахматы?

Вовка говорил, пусть и неловко и неумело, он смотрел в глаза теплым взглядом святого, и от этого становилось только больнее. Кириллу хотелось взять сына за узкие плечи и трясти, и орать в лицо: “Стань нормальным! Стань же ты нормальным, выродок!”

Но он понимал, чем это все закончится. Семибратов снимет с него шкуру – в прямом смысле, так что Кирилл не рисковал.

– Сынок, я должен работать, – Кирилл указал на страницу своего блога. – Заработаю денег, и мы поедем на море. Хочешь?

Он женился на Алене с тайным умыслом: выбиться в люди, подняться, стать не сыном учительницы музыки с пятого этажа пропахшей капустой хрущобы, а серьезным человеком. Такой тесть, как Семибратов, должен был изменить жизнь Кирилла навсегда – протянуть руку и вынуть из повседневного болота. Сделать начальником и дать ту власть, о которой Кирилл мечтал, которой был достоин.

Но когда они с Аленой рассказали, что подали заявление, Семибратов лишь усмехнулся и сказал без обиняков:

– Ты мне не нравишься. Не такого мужа я хотел своей единственной дочери.

В глазах Алены засверкали слезы. Кирилл сжал ее руку, в голове мелькнуло: бежать. Ничего я здесь не получу.

– Но раз она тебя любит, ладно, – разрешил Семибратов. – Расписывайтесь, живите, дочь я всегда поддержу. А ты давай сам. Какой ты мужчина, если на тестя рассчитываешь?

Алене, конечно, купили хорошую квартиру и в качестве всесезонной дачи домик в Павловском, поселке в пятнадцати километрах от Турьевска, она в принципе жила так же, как и раньше – папа регулярно подбрасывал денег на карту, чтобы дочь не задумывалась, сделать ей маникюр или купить хорошего мяса к обеду. Но Кирилл не чувствовал себя хозяином ни в квартире, ни в доме, и это его душило.

Он надеялся, что все изменится. Перебирал места работы, бодрился, хорохорился, искал вакансию, которая подошла бы под его амбиции, но потом родился Вовка, и все рухнуло, разбилось и не хотело собираться из осколков.

Через пару дней после постановки диагноза Семибратов вызвал Кирилла на разговор. Все это время Алена либо рыдала, либо лежала на кровати бесчувственной колодой, и Кириллу с каждой минутой все сильнее хотелось вырваться туда, где нет этого отчаяния и бесконечных слез.

– Сбежать решил? – спросил тесть, вот так просто и грубо выразив ту мысль, которая кружилась у Кирилла в голове с того самого дня, когда Вовку привезли домой из роддома.

– Вы что? – возмущенно ответил он вопросом на вопрос, надеясь, что Семибратов ему поверит. – Это мой сын!

Когда-то давно Кирилл читал Гофмана и теперь представлял, что его настоящего, нормального сына украли феи, оставив ему этот орущий корешок, заготовку человека. Вовка был похож на маленького ангела со светлыми волосами и идеально правильными чертами лица, но Кирилл все равно видел в нем урода.

Урода, которого не переделаешь и не исправишь, как ни пытайся.

– Это правильно, – кивнул Семибратов. – Всегда помни, что он твой сын. А Алена твоя жена. И ты будешь им хорошим мужем и отцом.

Он сделал паузу, во время которой Кирилл успел вспотеть от страха, и добавил:

– Надеюсь, детали объяснять не надо.

Семибратов никогда не вдавался в подробности, его и так все понимали с лету. Кирилл только кивнул, и тесть произнес:

– Я выкуплю здание возле парка, там будет центр детской психоневрологии. И мне тут хорошего логопеда посоветовали, она придет к вам сегодня после обеда.

Логопед была похожа на французскую актрису – какая-то очень легкая, светлая, в стильном костюме. И Кирилл не переставал удивляться, когда она в этом костюме плясала с Вовкой, и обнимала его, и валялась с ним на полу. Они слушали детские плясовые, играли, скакали, и Вовка как-то понял, чего эта женщина от него хочет, и начал вымукивать первые слоги, которые потихоньку начали слепляться в слова.

Тогда Кирилл надеялся, что Вовка еще станет нормальным.

А Алена начала зажирать свое горе. Кирилл больше не видел ее без тарелочки с чем-то съестным в руке. В постели появились крошки, его крошка со временем превратилась в бегемота, а Кирилл боялся даже подумать про поход налево.

Он даже не сомневался, что Алена простит. Куда она с таким ребенком, кому она будет нужна? А вот Семибратов не из тех, кто прощает необдуманные поступки. И Кирилл держал себя в руках, исполнял супружеский долг и вымещал раздражение на боксерской груше, представляя лица жены, тестя и сына, которые размолачивал кулаками.

Потом он возвращался домой и держался. Не кричал, когда Вовка путал падежи и говорил “Моя папа пришел”, не впадал в ярость от того, что сын не мог пересказать то, что прочитал – крошечный же текст, ну!

Был хорошим отцом и мужем. Был таким, что Семибратов не находил, к чему придраться.

А потом Кирилл писал очередной пост в свой блог о том, как они всей семьей ходили на лыжах по Сокольническому лесничеству, и его вдруг осенило.

Если ты сам не можешь справиться с проблемой, позови того, кто может.

Тем более, вы с ним давно знакомы.

***

Кириллу тогда было восемь. Девяносто четвертый год был гнилым временем, зарплаты учительницы музыки, которую мать получала раз в полгода, не хватало ни на что, и семья выживала только с помощью бабкиной пенсии и ее огорода. Бабка орала, требовала, чтобы мать бросила свои рояли – музыкой не прокормишься, иди в продавцы, новые магазины тогда открывались на каждом шагу.

– Мама, а руки? Мне надо беречь руки! – таков был ответ, и бабка плевалась, исторгая такую брань, что чесались уши.

Когда бабка ругалась, Лизка начинала плакать, и слезы быстро переходили в истерику. Кирилл обнимал сестру и начинал рассказывать ей всякую ерунду: что однажды они разбогатеют, что он купит ей всех барби с домиками и белого пони, и сестра утихала, а мать повторяла только: ничего, ребятки, ничего, надо немножко потерпеть, ведь не может все это длиться вечно…

Она хотела играть на фортепиано, а не сидеть, как сова, в одном из ларьков, которые выросли по всему городу, словно ядовитые грибы.

И именно мать придумала те колядки. Тогда все как-то возвращались к корням, к истокам, и поход с песнями по округе – это было, по крайней мере, весело. И можно было насобирать чего-нибудь у тех, кто не берег руки, шел работать за зарплату и не спивался, как отец, который бросил семью и ушел переживать крупнейшую геополитическую катастрофу этого века.

Тогда собралась целая ватага из школьников и их подвыпивших родителей. Был вечер седьмого января, собирались славить Христа – Кирилла одели в старый тулуп, пахнущий пылью и мышами, подвязали полоской красной ткани и назначили звездарем – тем, кто нес на палке звезду. Ее, круглую, с деревянными лучами, сделал учитель труда: сейчас он надевал старую шапку набекрень и готовился принимать поздравления, желательно жидкие и крепкие.

Лизку закутали в старый тулуп, замотали ярким платком с алыми цветами, и сестра полностью погрузилась в праздник и совсем забыла, как плакала два часа назад, потому что папа не позвонил. Обещал, но так и не набрал номер.

– Сегодня мы христославы, – объясняла мать. – До вечера тринадцатого января они ходят и славят Христа. Ну-ка, вместе!

И дети дружно затянули колядку, которую выучили еще в декабре: “Приходила Коляда накануне Рождества…” Кирилл подпевал, смотрел по сторонам: ряженые вышли смешные и нелепые, хоть сейчас в цирк, но всем было весело.

Они высыпали на улицу и пошли, распевая: обошли школу и березовую рощу, вышли к частным домам. Вечер был темный, часть фонарей не горела, но во всех домах частного сектора тепло светились окна, и жители, которых дети и взрослые предупредили заранее, выходили за ворота и слушали:

Добрый вечер всем вам, пане-господаре!

Радуйся! Ой, радуйся, земля!

Сын Божий народился.

Радуйся! Ой, радуйся, земля!

А придут до тебя три праздничка в гости.

Радуйся! Ой, радуйся, земля!

А как первый праздник – Святое Рождество.

Радуйся! Ой, радуйся, земля!

А как другой праздник – Святое Крещенье.

Радуйся! Ой, радуйся, земля!

А как третий праздник – Святое Воскресенье.

Радуйся! Ой, радуйся, земля!

А затем за слово

Будьте все здоровы!

Радуйся! Ой, радуйся, земля!

Кто-то удивлялся, а кто-то радовался и подпевал. Кирилл нес свою звезду и пел громче всех, даже громче матери. Он постепенно ощутил живое бойкое веселье – песня, скрип снега под слишком большими валенками, крупные белые звезды над самой головой. Звенел смех, люди, которые не знали колядок, все равно принимались подпевать и приплясывать вместе с колядующими, и Кирилл еще подумал: как здорово мама придумала!

Незачем сидеть в январский вечер с бабкой, которая все нудит и нудит: мол, они без нее пропали бы, с голоду сдохли бы. Можно идти впереди ребят, нести тяжелый шест со звездой, дышать морозным воздухом, который пахнет сеном и собачьей шерстью, и получать угощения.

В основном, в их мешок сыпали конфеты и мелкие сушки. Но в одном доме вынесли кольцо колбасы, а в другом дали шмат сала – оно было завернуто в полотенце и так благоухало солью, перцем и сытостью на всю улицу, что звезда качнулась у Кирилла в руках.

После колядок планировалось чаепитие, и он знал, что наестся нормально вместе со всеми. Мужикам подносили рюмки, и те опрокидывали их, довольно крякая и вытирая рты.

Все как-то смазалось и смешалось. Кирилл не знал, где сейчас находится, и какой век на дворе, двадцатый или бесконечно далекий. Он шел с колядующим так, как мог бы идти мальчик века девятнадцатого или еще дальше и глубже, во тьму памяти, в тот мрак, из которого выплывали лица, маски, песни и смех.

- Таусень, где была?

- Коней стерегла.

- А кони где?

- За ворота ушли.

- А ворота где?

- Водой смыло.

- А вода где?

- Быки выпили!

– На следующий год, – говорила мать, – надо будет сшить нормальные костюмы. Сегодня мы с вами нарядились так, с бору по сосенке, что я в костюмерной достала. А если это будет наша школьная традиция, то мы с вами станем настоящими турьевскими колядующими! До Старого нового года станем славить Христа, а потом начнутся страшны́е вечера, и колядки там будут другие, и маски мы наденем! Конь, корова, коза, все животные, которые означали плодородие…

Кирилл вдруг подумал, что сегодня один из родителей уже надел козлиную маску. Или баранью, он не очень разбирался в домашней скотине. Но человек, высокий, одетый в светлый тулуп, шел за колядующими, и маска у него была пугающе настоящей, словно это и правда козел нарядился по-человечески, поднялся на задние ноги и пошел со всеми вместе.

Кирилл несколько раз обернулся на человека в маске и неожиданно понял, что все остальные вроде бы его не замечают. Он открывает рот и поет колядки, жестяные банки, привязанные к его рогам, весело позвякивают, он придерживает мешок, в который бросают конфеты, но кажется, другие взрослые и дети его не видят.

Ему вдруг сделалось не по себе. Кирилл почувствовал, что замерз на улице, и что ему уже не весело, а как-то тоскливо.

– А раньше пекли фигурки из теста, – говорила мать. – Коровок, бычков, птичек. Угощали ими колядующих. Но и сейчас нас хорошо встречают, правда?

Кирилл снова обернулся. Высокая фигура в козлиной маске шла за колядующими, и Лизка тоже оборачивалась на нее. Кирилл шикнул, сестра подбежала, и он спросил:

– Дядьку в козлиной маске видишь?

Сестра закивала.

– У него дудочка, – негромко заявила она. – Он вам ее не показывает, а мне показывает. Я музыку слышу.

Кирилл перехватил палку со звездой и дернул сестру за плечо так, что она пискнула.

– Никаких дудочек, поняла? Не смотри на него! – приказал он. Веселье медленно, но верно начало рассыпаться морозными стекляшечками. – Ясно тебе?

– Ясно… – пробормотала Лизка и обиженно добавила: – Придурок!

– Щас по жопе получишь! – пообещал Кирилл, снова взяв звезду в обе руки. Колядующие прошли по Малой Песчаной и свернули на дорогу, которая вела к мосту через Клавкин ручей и убегала к школе. Пора было возвращаться, пить чай в кабинете музыки и делить добычу.

Он понял, что сестра пропала, когда все вошли в рощу. Вроде бы Лизка все время крутилась рядом, но потом Кирилл посмотрел по сторонам и не увидел ее.

В животе шевельнулось что-то холодное.

– Мам? – тотчас же окликнул он. Мать, которая говорила с одним из мужчин с широко намалеванными бровями, обернулась к нему и словно поняла, что Кирилл хотел сказать.

Она содрогнулась всем телом и изменилась в лице, сразу постарев на несколько лет.

– Стойте! – крикнула она, и пестрая толпа послушно замерла. – Лиза! Где Лиза?

И лицо ее сделалось чужим, и голос.

Все оглядывались, дети испуганно озирались по сторонам, как-то вдруг сбившись в стайку возле мужчин, а мать металась, как огромная квочка, и кричала, зовя дочь, и все вдруг завертелось и закрутилось, сделалось черным и красным, и Кирилл услышал музыку.

Кто-то играл на дудочке – простенькая мелодия была неприятной и визгливой, пробирающей до костей. Кирилла моментально проморозило от макушки до пят и, посмотрев в сторону ровных березовых стволов, он вдруг сделался маленьким и слабым и увидел сестру, которая шла рядом с человеком в козлиной маске.

И это уже была не маска.

Кирилл сам не знал, откуда у него взялись силы, но только он заорал во всю глотку, маша рукой в сторону берез:

– Лизка! Вон она!

Лопнуло что-то тоненькое, и музыка оборвалась. Человек с козлиной головой и банками на рогах пропал, словно его и не было, а сестра с недовольным видом пошла к ним, перелезая через сугробы. Выглядела она так, словно взяла в руки всех барби с домиками и лошадками, и кто-то тотчас же отобрал их у нее.

– Чего вы? – угрюмо спросила она, глядя то на мать, то на брата. – Я здесь.

– Ах ты! – мать порывисто обняла Лизку, а потом сильно встряхнула. – Ты почему убежала? Куда? Мы все тут чуть с ума не сошли!

– Так просто, – ответила сестра и покосилась на подбежавшего Кирилла так, словно хотела сказать: ты все знаешь. У нас теперь есть общий секрет. – Мы чай пить пойдем?

Мать крепко взяла ее за руку, и вся компания колядующих двинулась к школе на чаепитие. Все прошло хорошо и весело, и лучше ходить вот так вечерами всем вместе и распевать песенки, чем угрюмо сидеть перед телевизорами в холодных квартирах.

Да, девчонка потерялась – ну так нашлась же.

И Кирилл шел рядом с матерью, чувствуя на себе взгляд золотых глаз, и боялся обернуться.

Тьма среди стволов берез сгущалась и ждала.

Глава 2

Турьевск, 2026, 28 июня.

По длинной травинке полз деловой жучок. Мир пах земляничным вареньем.

Вывеска “Сокольническое лесничество” была сделана в виде избушки на курьих ножках. Птицыны часто бывали здесь, и зимой, и летом – да судя по наезженной дороге, сюда заглядывал весь район. На обочине Андрей заметил припаркованные автомобили, и из глубины кустов вдруг закраснели чьи-то спортивные штаны, обтягивающие неохватный зад.

Народ собирал землянику. Как летом потопаешь, так зимой и полопаешь: через пару часов эти собиратели ягод разложат столики вдоль трассы или поедут на рынки и рыночки Турьевска.

А машина Птицыных осталась прямо здесь, у вывески. Птицыны вышли из нее, надели лыжи и весело двинулись вперед в сторону Пяткиной поляны.

Андрей поправил лямки рюкзака и зашагал по дороге. Откуда-то донеслось пиканье и голос ведущего глухо пробубнил, что в Москве десять утра. Июнь снова выдался жарким – духота поднималась, укутывала землю тяжелым одеялом, травы пахли сухо и горячо и, ступив под своды деревьев, Андрей подумал: снова все, как тогда.

Семибратов его не ограничивал во времени: сегодня Андрей решил дойти до Пяткиной поляны и вернуться. Просто понять маршрут, прикинуть, как тут шла семья с ребенком. Искать тут, по большому счету, бесполезно: местные давно бы что-то нашли, сюда ходят регулярно.

Здесь просто невозможно потеряться. Но если Птицыны, например, поссорились и возвращались обратно порознь? Или мальчику стало плохо, и он бросился бежать, не разбирая дороги?

Смотрящий за Турьевской областью говорил о внуке с искренней нежностью. Он любил мальчика и не скрывал этого. Построенный и полностью оснащенный центр святого Луки заработал четыре года назад, там принимали детей со всей Центральной России, и это было не добрыми словами, а важным и сильным делом.

– Свекровь у Аленки какая-то блаженная. Там у всех фляга свистит, что у матери, что у сестрицы, – сказал Семибратов, когда они с Андреем тогда вышли из дома, и передразнил: – “Ах, я просто не могу видеть такого ребенка! Это выше моих сил!” Вот ты скажи, это нормально?

– Люди бывают разные, – уклончиво ответил Андрей, и Семибратов добавил присказку про кое-что на блюде.

– Как она отнеслась к пропаже сына? – спросил Андрей.

– Истерила, конечно. Падала в обмороки. Мне Кирилл не нравился, но она мать, а он ей сын. Вроде бы понятно, но все равно ощущение, будто тебе концерт показывают.

Неудивительно, что Семибратов считал мать Кирилла блаженной.

Что, если Кирилл и правда спланировал побег? Как можно потеряться в исхоженном лесу, где ты знаешь каждый куст?

Впрочем, версии побега и криминала, например, похищения, еще зимой отмели как несостоятельные.

Андрей сошел на обочину, подхватил крупную земляничину, раскатал языком по нёбу. Кисло-сладкий вкус окутал рот, сразу же вспомнилось детство, бабушкина дача и такая же земляника, которой там было видимо-невидимо. Андрей ел ее и никак не мог наесться.

Он потянулся за другой ягодой и в это время из-за деревьев вышла женщина в ярко-голубом спортивном костюме – лет сорока, крепкая, круглолицая. Корзина в ее руке была заставлена пластиковыми стаканами с земляникой, из-под косынки выбивались каштановые локоны, обручальное кольцо впилось в смуглый палец. Андрей выпрямился, помахал ей, и женщина с улыбкой сказала:

– Здравствуйте! Гуляете?

– Не совсем, – ответил Андрей и вынул из кармана удостоверение. – Расследую дело Птицыных.

Женщина понимающе качнула головой и подошла поближе. От нее пахну́ло потом, ягодами и жаром, в веселых карих глазах сверкнула нескрываемая жалость.

– Мы же их искали все вместе, – сказала она. – Сначала все вышли, еще до снегопада добрались к Пяткиной поляне. Потом, как только улеглась метель, снова пошли цепью, дошли до избушки лесника. Несколько дней ходили, кричали, звали. Дроны летали, из Турьевска МЧС приехало, собак привезли.

Она протянула Кириллу смуглую крепкую руку и представилась:

– Татьяна Абрамцева, я учительница русского языка в Павловской школе. Мы и весной выходили на поиски, когда сошел снег. Не знаю, что вы можете найти, тут весь район исхожен. Ни клочка не нашли. Три человека как сквозь землю провалились. Даже странно. Один парень из поисковиков так и сказал: хоть обертку, хоть обрывок ткани, но находят. А тут ничего.

– Вы знали Птицыных? – поинтересовался Андрей.

– Тут в поселке все всех знают, – ответила Татьяна. – Они часто приезжали, в этот раз ходили с нами колядовать. Мальчик у них был такой приятный. Очень вежливый, послушный, так вот даже и не скажешь, что у него такая беда.

– И тринадцатого вы с ними были на колядках?

Татьяна опустила корзину на землю. Вынула смартфон из кармана яркой олимпийки.

– Да, мы все вместе пошли. У Алены была маска козы, на Вову тулуп надели. Посмотрите!

Она протянула смартфон, и Андрей увидел фотографии – яркие, живые, веселые. Повеяло морозным зимним днем, который потихоньку утекал в вечер: люди разрумянились, держали в руках угощение. Вот и Вова – счастливый, с немного неловкой улыбкой: так может улыбаться инопланетянин, который видит, как это делают люди, но его собственная улыбка все равно получается не совсем настоящей. Андрей узнал знакомую козью маску, увидел Кирилла – тот старался выглядеть уверенным и важным, но в нем все равно чувствовалось напряжение.

Он выглядел, как человек, который что-то затеял, но еще не уверен, что дело выгорит. Чем дольше Андрей смотрел на фотографии, тем сильнее убеждался: Кирилл Птицын кого-то ждал.

– Вот, – сказала Татьяна. – Весело было, конечно, мы все потом пошли пить чай в школьную библиотеку. А еще, посмотрите, это традиционные костры. В Васильев вечер их зажигают у ворот, чтобы мертвые подошли погреться.

Она говорила об этом так легко и спокойно, словно речь шла о привычных домашних делах. Курицам надо засыпать зерна, убрать снег с крыши и разложить костер, чтоб мертвецы не замерзли.

– А четырнадцатого вы их видели? – спросил Андрей.

– Нет. Я приболела, весь день пролежала дома, – ответила Татьяна. – Потом пришел муж и сказал, что Птицыны пропали. Ну тут сами понимаете, я про все свои болезни сразу же забыла.

– Как думаете, могли они просто уехать втихаря? – поинтересовался Андрей. – Бросили одну машину, пересели в другую?

Татьяна нахмурилась, и Андрей добавил:

– Я должен отработать все версии.

– Да это ясно… – Татьяна убрала телефон в карман, застегнула молнию. – Вы знаете, Кирилл, может, и мог бы. Но на Алену это совсем непохоже. Она бы так с отцом не поступила. Ну и вы понимаете, кто ее отец. Живых он давно бы нашел.

Андрей понимающе кивнул.

– Скажите, а в округе пропадали дети? Вообще, когда-нибудь.

– Нет, – уверенно ответила Татьяна. – Бывает, конечно, что не приходят домой вовремя, но в итоге все всегда возвращаются.

На том они и распрощались. Татьяна предложила Андрею заходить в поселковую школу, если что, и зашагала по дороге в сторону трассы.

Что, если Кирилл и правда бросил семью в лесу и смылся? Андрей поправил лямки рюкзака и двинулся вперед.

***

По пути ему несколько раз встретились местные – в Павловском любили землянику. С одной из боковых тропинок высыпала целая семья – мать, отец и трое детей, и по детям было видно, что собирали они ягоды не в стаканчики, а в рот. Андрей представлял, как это: идти здесь зимой, по белому полотнищу, и все кругом чистое и обманчиво спокойное.

Он не любил зиму. Не понимал очарования бескрайних снежных полей и деревьев в инее. Новый год был еще ничего – почти две недели с Аленой и Светлячком, и можно вообще не выходить из дома. А люди вот выходили, вставали на лыжи, даже мальчика к этому приохотили.

Или Вове было все равно, что делать и куда идти, лишь бы быть с папой и мамой?

– Я хочу, чтобы вы правильно понимали, – сказал Андрей, прощаясь с Семибратовым. – Скорее всего… нет, вернее, даже однозначно, их уже нет в живых.

Семибратов ничем не выдал своих истинных чувств, но посмотрел на Андрея вроде бы спокойным взглядом, и ему сразу же захотелось удирать без оглядки.

– Я понимаю, – ответил смотрящий. – И ты пойми. Мне нужно их похоронить. Мои дочь и внук не должны лежать где-то под кустом.

Зятя он не упомянул.

– К тому же, тех детей ты все-таки нашел, – повторил Семибратов, и Андрей сразу же сказал:

– Через два дня. А сейчас прошло полгода.

…Он подхватил еще одну ягодку с обочины, увидел в стороне рыжие завитки молоденьких лисичек. Пока прогулка казалась прекрасной – под деревьями жар все-таки терял густоту и силу, со всех сторон заливались пением птицы, и чем дальше Андрей шел, тем сильнее был тихий отклик его души на мир. С каждым шагом все глубже уходя в лес, он словно сливался с ним: обоняние выделяло аромат всякого растения и цветка, глубокий и личный, слух различал голоса разных птичек и взгляд выхватывал новые земляничины, прошлогодние шишки под деревьями и нежные головки цветов.

Наверно, Птицыным тоже было хорошо. Правда, они шли в мире, почти лишенном красок – белый снег, бурые пятна лишайника да брызги старых ягод шиповника, вот и все. Семья была одета ярко, чтобы их было видно издалека. Один знакомый Андрея однажды отправился в лес, надев камуфляж – потом задремал возле дерева и очнулся от того, что на него задрала ногу собака.

Нет, Птицыных точно нашли бы – летний мир был ярким, но это была яркость карандашного рисунка, а их костюмы всплесками чужих, даже чуждых красок.

Андрей дошел до Пяткиной поляны – от основной дороги в сторону убегала широкая тропа, и он увидел несколько потемневших от времени деревянных столиков, место для костра и скамейки. Сняв рюкзак, Андрей опустил его на землю и с удовольствием потянулся – затем сел на скамейку, вынул бутерброд с сыром, термос и шоколадку и, прикрыв глаза, представил, что Птицыны встали здесь, рядом с ним.

Перекусить, наслаждаясь крепким сладким чаем и свежим воздухом, и отправиться домой. Знакомые места, хорошая погода, до снегопада еще есть время – что могло пойти не так?

Он открыл глаза и налил себе кофе. Некоторое время Андрей ел, глядя по сторонам: кругом шумели дубы, запахи растений и ягод были, как густое варево, хоть ложкой черпай. Что, если Кирилл и Алена поссорились? В семьях с особыми детьми неизбежны ссоры, особенно если ты хочешь уйти, но не можешь. Да и ссориться-то в принципе не можешь, всегда приходится оглядываться на тестя и понимать последствия неосторожных слов. Но что, если они все-таки поссорились, и Кирилл, например, подался, куда глаза глядят?

Ярость и злость – на Алену, на сына, на Семибратова – застили ему глаза. Он очнулся только тогда, когда понял, что забрел не туда. Потерял направление, начал метаться…

Но Алена, которая осталась одна с сыном в лесу, наверняка сразу же двинулась бы обратно по лыжне. Шла бы спокойно тем же путем, которым они пришли – она должна была выйти из леса с ребенком-аутистом, у нее не было права на панику. Только спокойствие, только вперед, к машине.

Нет. Все было по-другому. Но как?

Что-то шевельнулось и сдвинулось в природе – Андрей ощутил этот сдвиг как призрачное прикосновение к волосам. Он поднял голову, подумав, что сейчас услышит музыку, и от этой мысли душу охватило жутью.

Но музыки не было, только громче зашумели дубы – прогноз погоды обещал дождь во второй половине дня. Андрей доел бутерброд и допил кофе, убрал все в рюкзак и сказал себе: если ты потерялся в лесу и знаешь, что тебя будут искать, стой на месте и жди, когда найдут. Или ломай ветки и оставляй значки на коре деревьев, запоминая, куда пошел.

Но Птицыны не стояли и не ждали – они бросились куда-то вперед, потому что им нельзя было ждать.

Потому что у них забрали Вову, и надо было его вернуть.

Ведь забрал его тот, кому плевать на любых смотрящих – он смотрит за миром сам и владеет им.

Его голос могут услышать разные люди, но по-настоящему ему нужны только такие, как Вова.

***

Турьевск, 2022 год

Если есть храм, то в нем есть и божество.

Андрей подумал об этом, когда пришел в рощу на следующий день. За ночь детей так и не нашли.

Жара так и не улеглась – глядя на горизонт, Андрей видел идущие многорукие тени. Мир наполнялся звоном, сквозь который проступала мелодия – голос невидимой флейты звучал визгливо и гнусно. Андрей шел по дороге через рощу, и ему казалось, что он движется уже не в своем привычном мире, а в каком-то чужом месте, переполненном голодом и злобой.

Из-за берез донеслась взволнованная речь на незнакомом языке, и морок отступил. Андрей увидел компанию узбеков в зеленых жилетах, которые окашивали траву в этой части рощи: один из них, совсем молодой, что-то твердил товарищам, и на его осунувшемся лице был страх.

– Что случилось? – окликнул их Андрей. Увидев его, молодой узбек умолк, пожал плечами и отступил в сторону.

– Наримон косить не хочет, – ответил второй, по возрасту годящийся Андрею в отцы, и махнул рукой. – Вон там. Говорит, слышал, как шайтан какой-то на дудке играет. Я ходил слушал, нет там никакой дудки. А косить надо.

Наримон растерянно посмотрел на Андрея: похоже, парень готов был расплакаться от страха. Андрей подошел к нему, напел тот мотив, который когда-то раскалывал ему голову за партой в кабинете английского – Наримон вслушался и торопливо заговорил с товарищами, показывая то на Андрея, то туда, где березы были самыми высокими и старыми.

– Тихо, тихо. Я тоже слышу. Вон там, да?

Наримон кивнул.

Андрей направился по дорожке к березам, сошел в траву и двинулся к стволам. На лицо налипла нить паутины; когда он смахнул ее, то в ушах ожила знакомая мелодия – флейта всхлипывала и визжала, и далекий бархатный голос пел ту песню, которую шестиклассник Кувшинчик однажды услышал на уроке.

Он обернулся. Узбеки, которые снова взялись за работу, казались расплывчатыми призраками. Здесь было место только для звучания флейты и невидимого певца.

Березовая роща раздвинулась, сделалась неожиданно большой. Андрей шел, а березы все не кончались. Мошки звенели, голос становился все громче, слова сливались в гул.

Андрей опомнился, когда невидимая рука толкнула его в плечо. Под пятку подвернулся камешек, и Андрей едва не растянулся на траве.

Проваливай, посоветовал невидимый хозяин этого места, проваливай, пока я добрый.

Андрей замотал головой, попятился. Снова вернулась знакомая березовая роща, маленькая и совсем не страшная. Дети катались на качелях, от школы неслись звонкие голоса и удары по мячу, где-то заливисто лаяла собака.

Морок развеялся, словно его и не было. Андрей был насквозь мокрый от пота.

Он отступил еще на несколько шагов – а потом уверенно двинулся к деревьям. Ему нечаянно открылась некая дверь, и Андрей решил отворить ее еще раз – или хотя бы прикоснуться.

Там, за дверью, среди жара и густого травяного запаха, были дети – там был бы и сам Андрей, если б в шестом классе вышел из школы и направился в березовую рощу, знакомую и исхоженную.

И Андрей шел среди деревьев, но мошки больше не звенели, и музыка растаяла, словно ее и не было. Стояло густое жаркое спокойствие, в траве перепархивали воробьи, и Андрей вдруг подумал: Паляля. Ему надо найти Палялю и поговорить с ним.

Потому что Паляля всегда гулял в роще.

На самом деле его звали Борис Макеев, и только одному Богу было ведомо, почему этого пацана сразу не отправили во вспомогательную школу. Паляля был ростом выше всех ребят в классе – похожий на здоровенную куклу, вылепленную из глины неумелыми руками, он сидел на последней парте и тихонько играл в незатейливые игрушки: пластиковые солдатики темно-синего цвета усаживались в грузовичок и бесшумно катились по парте. На физре Паляля вместе со всеми играл в футбол, на рисовании старательно малевал в альбоме круги с палками, называя их яблоками, и в общем-то никому не мешал. Девчонки даже играли с ним на переменах в дочки-матери: роль отца, который пришел с работы и жрет, как не в себя, подходила ему идеально.

После началки его все-таки выперли в “дуркашку”, вспомогательную школу через два двора от основной. В девяностые вспомогательные школы закрывались, а эта держалась. Андрей иногда видел, как Паляля заходит в двери “дуркашки”, но чаще замечал его гуляющим в роще среди берез. Паляля то ходил спокойно, а то принимался носиться и прыгать, хлопал в ладоши, словно играл с кем-то невидимым и был искренне счастлив этой игрой.

Когда Андрей впервые услышал музыку, то подумал, что Паляля точно ее слышит. Кто, если не он.

Паляля выбился в люди, если можно так сказать. Он устроился в торговый центр на фудкорт: протирал столы, мыл полы, уносил подносы с объедками и коробки из-под пиццы в огромный мусорный ящик и выглядел, как человек, который занят очень важным и нужным делом. Ярко-желтая футболка была идеально чистой, на бейджике было написано “Борис, клининг-менеджер”, и Андрей подумал, что Паляля его не узнает.

– Дюха, – коротко сказал Паляля, отходя к стене. Девушка в светлом платье передала поднос с пустой коробочкой от бургера и стаканом, не глядя в его сторону. Паляля ловко пересыпал все в мусорку, молниеносным движением протер поднос тряпкой и отправил в стопку.

– Привет, Борь, – произнес Андрей. – У меня к тебе есть дело.

– Дело это хорошо, – ответил Паляля. – У меня всегда дел много. Я работаю!

– Ты молодец, – похвалил Андрей, и Паляля улыбнулся. – Слушай, помнишь, ты в детстве всегда бегал в березовой роще?

Паляля кивнул. Прошел к одному из столов, собрал картонные лодки от роллов, тщательно вытер столешницу.

– Да, – ответил он, вернувшись к Андрею. – Я играл.

– А ты слышал музыку? – спросил Андрей, понимая, что выглядит уже полным идиотом. Он ушел из знакомых стабильных мест разума и ступил на неверную почву мира, в котором бывают чудовища.

И напел тот мотивчик, который впервые услышал в шестом классе. Дружелюбная круглая физиономия Паляли дрогнула, и он нахмурился. Потом ответил:

– Это нельзя. Нельзя петь!

– Так ты слышал или нет?

Паляля взял в бургерной стакан, наполнил газировкой в автомате и с удовольствием выпил.

– Слышал. Почему ты не пошел с ним играть, раз слышал?

Андрей почти почувствовал, как носок ботинка проваливается в болотную жижу.

– С кем? А ты пошел?

– С Литысем, – ответил Паляля. – Я пошел. С ним весело играть.

“Литысь”, – повторил Андрей. От имени веяло травяной горечью и духотой. Где-то на самом краю слуха снова заиграла дудочка.

– А кто такой Литысь? – поинтересовался он. Стайка девочек прошла к пиццерии, посмотрела в сторону Паляли с каким-то брезгливым сочувствием. Пацан лет восьми принес поднос, заваленный опустевшими пластиковыми тарелками и перевернутыми стаканчиками, мать подошла и Паляля сказал ей с важным видом:

– У вас хороший сынок, воспитанный. Всегда помогает.

Женщина улыбнулась. Паляля опустошил поднос, протер и сказал:

– Лесной.

Андрей нахмурился. Дудка зазвучала громче – пробилась сквозь музыку торгового центра, ударила по ушам.

– Лесной? – переспросил Андрей. – Леший? Он говорил с тобой? Это он сказал, как его зовут?

Почему-то сейчас, после того, что случилось утром, Андрей совершенно не удивлялся. Он никогда не верил в чертей и домовых, но теперь, глядя на бывшего одноклассника, немолодого уже мужика с детским выражением лица, понял: все это происходит на самом деле, а раз так, то надо работать.

Надо найти Пашу и Дашу. Леший украл их или какой еще болотный черт – Андрей должен вернуть ребят матери.

– Он не умеет говорить, – ответил Паляля и дотронулся до виска. – Но я его слышал вот тут. Он звал играть. Что Литысь, я сам придумал. Так в сказке было.

Вспомнилась детская фигурка, которая бегала в березовом храме, окутанном золотом бабьего лета. Чем дольше Андрей смотрел, как играет Паляля, тем сильнее ему казалось, что тот не один в роще. С ним был невидимый спутник и друг – тот, который поет о том, что осенью не задают вопросы.

– И ты с ним играл, – сказал Андрей. – Какой он? Зачем он зовет?

– Не знаю, – беспечно произнес Паляля. – Он никогда не показывался. Но знаешь…

Паляля вдруг нахмурился и сказал негромко, словно боялся, что Литысь услышит его даже здесь, в пяти километрах от рощи:

– Со мной он просто играл. А других он забирал. Насовсем.

***

Турьевск, 2026 год, 13 января

“Одна из святочных традиций в нашем Павловском – это костры возле дома. Их разводят для того, чтобы мертвые предки пришли погреться и знали, что родные их помнят. Мы такой костер разжигать не будем, как-то боязно устраивать открытый огонь возле дома, но соседи уже по-особенному складывают поленья. Когда стемнеет, вспыхнет пламя…”

– Кирюш?

Он обернулся и увидел Алену – она прижимала к лицу красно-белую маску козы из папье-маше. Кажется, не было такой ненужной вещи, которую его жена не смогла бы смастерить. Алена рухнула в свое материнство, как в ледяную воду, с отчаянием и болью. Она заботилась о Вовке, придумывала для него какие-то игрушки и бесконечные развивающие занятия, рисовала таблички и вязала уродцев из разноцветной пряжи – она могла сделать все, вот только рожать второго ребенка так и не стала.

– Ты что? – сказала тогда Алена. – А если он будет такой же, как Вова?

– Ну сходим к генетику, проверимся, – пытался убедить ее Кирилл. – Ты же сама этого хочешь. Нам обоим это нужно. Стать родителями нормального ребенка.

Алена посмотрела так, словно он предлагал ей сыграть в русскую рулетку.

– Нет, нет. Кирюш, мы так не можем рисковать, – твердо заявила она, и Кирилл больше не настаивал.

Бесполезно. У него будет один-единственный ребенок, этот подменыш, которого принесли лешие и положили в колыбель.

Подменыш путал падежи, взахлеб рассказывал о фильмах и супергероях, на логопедов и дефектологов ушло столько средств, что хватило бы на квартиру в Москве, но подменыш и не собирался становиться нормальным. Его разум словно спал и не хотел просыпаться – думая об этом, Кирилл чувствовал в груди тугую боль.

– Как тебе маска? – спросила Алена.

– Ты у меня умница, – ответил Кирилл, приобняв бегемота, в которого превратилась его веточка-жена, и с трудом сдерживая крик.

– Для Вовы будет тулуп, – сказала Алена. – А потом все пойдут пить чай в школьную библиотеку. Пойдем?

– Конечно, – согласился Кирилл. – Вовке понравится. Слушай, я сейчас допишу пост…

– Да, да, – закивала Алена и погладила его по плечу. – Пиши, конечно.

Она поддерживала Кирилла во всех его начинаниях. Соглашалась, что на работах ему не дают ходу и не видят его талантов. Кивала и говорила, что нельзя быть там, где его не ценят. Даже какие-то советы дала по раскрутке блога и ликовала, когда Кирилл вышел на монетизацию. Но все равно это все было не то. Все было не то, и он мог лишь надеяться, что сумеет это исправить.

Завибрировал смартфон: пришел донат от постоянной читательницы и поздравление со Старым Новым годом. Кирилл улыбнулся – сумма была достаточной, чтобы купить бутылку хорошего коньяка – но улыбка растаяла почти сразу, потому что снова это было не то.

Капля воды, которая не могла утолить жажду.

Семибратов должен был устроить Кирилла начальником в какое-нибудь приличное место, а не смотреть, как он барахтается и пытается выгрести сам. Много ты нагребешь без связей и поддержки?

Ну ничего. Если все пойдет, как Кирилл задумал, то он все-таки сможет развязаться с этой семейкой. Оставит эту часть жизнь за спиной и дверь закроет навсегда.

Вова радовался колядкам, не до конца понимая, что происходит. Ему просто нравилась веселая суета, компания детей и взрослых, которая собралась возле школы, пестрые маски и платки и нелепая одежда, которую приволокли из бабкиных сундуков. Все было яркое и потешное, и сейчас, в сером свете зимнего дня, колядующие и правда казались гостями из другого мира.

Звезду сделали из соломы, перевязав лентами и подняв на шест. Звездарем назначили пухлого пацана в шапке с рожками – он с важным видом взял шест, и Татьяна, учительница русского языка в поселковой школе, сказала:

– Ну что? Вперед?

Народ был подготовленный: все сразу начали приплясывать и петь.

Тяпу-ляпу,

Скорей дайте коляду!

Ножки зябнут,

Я домой побегу.

Кто даст,

Тот князь,

Кто не даст,

Того в грязь!

– Мои ж вы дорогие! – из маленького магазинчика-пекарни вышла женщина, вынесла большой каравай, который так умопомрачительно пах в морозном воздухе, что Кирилл улыбнулся. – Угощайтесь, хорошие!

Татьяна осторожно убрала каравай в пестрый мешок для угощения, и дети дружно запели:

Авсень, авсень.

Мы ходили по всем.

По темным дворам,

по святым вечерам.

Мы шли-прошли на этот двор.

А собака на цепи разрывается,

А хозяин на печи обувается.

– Доброго здоровьица, хозяюшка! – громко сказала Татьяна. – С праздничком! Пошли тебе Бог рожь и пшеницу и долгая лета!

– Спасибо, ой спасибо! – хозяйка пекарни поклонилась, и в ее взгляде была настолько искренняя радость, что Кириллу сделалось неловко.

И праздник закружился и поплыл дальше. Алена и Вовка плясали вместе со всеми, Кирилл искренне делал вид, что ему весело. Постепенно смеркалось, и то тут, то там вспыхивали рыжие звезды костров возле ворот.

Колядующих везде ждали и принимали. По традиции надо было стучать в окна, но хозяева уже выходили на улицу и выносили угощение. Дети пели, обещая им и бычков, и курочек, и рожь густую. Вовка даже спел со всеми:

... А дай бог тому,

Кто в этом дому!

Ему рожь густа,

Рожь ужиниста!

Ему с колосу осьмина,

Из зерна ему коврига,

Из полузерна - пирог.

Наделил бы вас Господь

И житьем, и бытьем,

И богатством!

Кириллу вдруг подумалось, что мать выходила на колядки с ребятами на окраинные улицы Турьевска до самой пенсии – но когда Алена предложила ей взять с собой Вовку, та замахала на нее руками и едва не разрыдалась.

– А что я с ним делать буду, если что случится? – воскликнула она. – Нет, нет! Больной ребенок это ваш крест, вот сами его и несите!

Семибратов, который был в курсе Кирилловой биографии, заметил, что сваха не переломалась нести собственный крест и охотно перекладывала его на чужие плечи. В девяностые голодала и ехала на шее матери вместо того, чтобы искать нормальную работу, в тучные нулевые и ровные десятые даже не начала какое-то дело, способное принести доход, а так и сидела в школе с никому не нужным предметом. Уроки музыки! Да кому они вообще нужны? Кирилл хотел заступиться за мать, сказать, что не всем дано умение закапывать конкурентов за городом, но привычно прикусил язык.

– Заходите! Заходите, ребята! – уверенная немолодая женщина с удовольствием пустила колядующих во двор – там уже был выставлен складной столик, на котором красовались пироги. – Как знала, что будут гости, напекла!

Все кружилось в черно-красно-белом вихре, пело и звенело, плясало и радовалось. Вова тоже пел и плясал, он был сейчас таким же нормальным, как и остальные ребята, он вел себя правильно, и Кирилл еще подумал: может, все обойдется. Выправится.

Но нет, ответ ему был давно известен. Ничего уже не выправится, как ты ни бейся. Изломанное особым состоянием существо никогда не станет таким, как другие дети. Вовка сейчас нагуляется, натанцуется, разделит добычу с остальными колядующими, а потом скажет “Моя папа” и не заметит ошибки. Отчаяние Кирилла было спокойным и усталым, и новая жизнь, которую они с Аленой начали бы потом, казалась заманчивой и светлой.

Они все смогут пережить. Они начнут заново.

Кирилл не заметил, когда человек в бараньей маске и белом тулупе присоединился к их компании. Когда они выходили со двора гостеприимной хлопотуньи, его вроде бы не было – а потом рука в серой рукавице потянулась, придерживая мешок с гостинцами, и в животе Кирилла что-то оборвалось.

Пришел. Все-таки пришел.

Сердце обхватили холодные пальцы. Шагая с другими колядующими, смеясь и распевая, Кирилл поглядывал в сторону незнакомца – не прямо, а искоса, только так по поверьям можно было увидеть и опознать нечистую силу.

Этот был другой, не такой, как старый знакомец Кирилла – но ведь с той поры почти тридцать лет прошло. Да и наверняка у долговязого человека в козлиной маске были какие-нибудь родственники или свойственники.

Или существо умело принимать разные обличья? Не ходим же мы в одной и той же одежде… У этого была добродушная баранья физиономия, золотые глаза взмаргивали, глядя с теплым интересом, и Кирилл вдруг подумал с неожиданным болезненным опустошением: “Неужели я и правда хочу отдать ему сына?”

Куда он поведет Вовку, этот баран в тулупе? Что с ним сделает? Как Кирилл будет жить дальше, зная, что привел своего единственного сына, своего родного мальчика… к этому?

“Нормально я буду жить, – с каким-то злобным остервенением подумал Кирилл. – Я отдохну. Мы все наконец-то станем нормальными. И родится у нас нормальный сын! Который никогда не станет трясти руками перед лицом во время истерики!”

Ему хотелось этой нормальности. Кирилл устал. Особое отцовство, старательное и вовлеченное из-за тестя, вымотало и высушило его. Он уходил в блог, в общение с читателями, в виртуальный мир, но этого было до боли мало.

Что этот баран сделает с Вовкой? Сожрет, высосет косточки? Или превратит в такого же барана, и они вместе будут бегать по заснеженному лесу?

Неважно. Господи, прости, это совершенно неважно.

Зазвучал знакомый мотив, и ледяные пальцы сильнее стиснули сердце Кирилла. Голова просветлела в предвкушении: сейчас Вовку заберут, сейчас все это кончится, кончится, кончится!

– Авсень-Авсень, мы ходили по всем! – запели колядующие возле одного из домов, и Кирилл вдруг увидел, что человек в бараньей маске быстро удаляется от их компании. Он спрятал руки в карманы, согнулся и быстрым шагом двигался в сторону проулка – там была дорога, которая уводила на холмы и в леса.

Он уходил! Он посмотрел на Вовку и других детей и никого не выбрал!

Отчаяние, тяжелое и глухое, ударило Кирилла в голову. Он едва не побежал за человеком в тулупе – схватить за рукав! Притащить обратно! Сунуть ничего не понимающего Вовку ему в руки!

– Держите, мои хорошие, – улыбчивая женщина раздавала детям киндер-сюрпризы. Погладила Вовку по голове с теплой улыбкой: – Ангелок ты мой, держи!

– Мама, там с Бубой! – весело воскликнул Вовка, крутя в руках киндер, и сказал с той сердечностью, за которую его любили все: – Спасибо, тетя!

– На здоровье, мое солнышко! Аленушка, ну какой же у вас мальчик замечательный, воспитанный!

Кирилла мутило. Тошнота скручивала не желудок, а саму душу. Все веселились, всем было весело, а у него ничего не вышло.

Ничего, ничегошеньки.

Он угрюмо смотрел в сторону проулка, куда ушел человек в бараньей маске, и уже знал, что они будут делать завтра.

***

Турьевск, 2022 год

За ночь детей не нашли. Волонтеры снова прочесали березовую рощу, но не обнаружили ни малейшей зацепки. В новостях уже упоминали мистику, и Андрей знал: ведущий, который с томительно-скорбным лицом говорит о пропавших брате и сестре, понятия не имеет, насколько близок к истине.

Он пришел в рощу около десяти. Жара по-прежнему лежала над землей, но прогноз погоды обещал дождь к вечеру. Почему-то Андрей чувствовал: если есть возможность вернуть детей, то только сегодня.

Потом двери закроются, и Литысь оставит их у себя навсегда.

Литысь. Слово было, как удар гонга. Почему он хочет играть с детьми? Зачем они ему?

Голова наливалась нудной болью. Андрей думал: если поймет, зачем Литысю дети, то ворота откроются.

Узбеки сегодня окашивали траву возле площадки для выгула собак. Наримон спокойно работал вместе со всеми, никакую музыку не слышал, и Андрей кивнул ему, проходя мимо. Парень кивнул в ответ, вид у него был настороженный, словно он все время вслушивался, боясь уловить знакомый звук дудочки.

Когда Андрей подошел к старым березам, то снова уловил гул мошек. Травы и цветы выпрямились, словно тянулись головками куда-то к неуловимому зову. В какой-то момент земля качнулась под ногами, и Андрей увидел звенящие нити паутины перед самым лицом.

Он не уловил, в какой момент появился мучительно-бархатный голос – просто вдруг осознал, что идет среди колонн березового храма и слышит его божество. Голос погружал в вязкое подобие транса – Андрей шел и видел дудочку в длинных пальцах, в которых слишком много фаланг. Дудочка визжала и пела, голос превратился в гул.

Андрей опомнился, когда под ногой захрустело. Он посмотрел вниз и увидел, что наступил на тазовую кость. Идеально чистая, она лежала среди травы, и Андрей отшатнулся.

Флейта взревела, приказывая идти вперед. Андрей шагнул в сторону и увидел новые человеческие кости, белеющие среди травы. В глазнице черепа прорастала ромашка.

Сквозь липкую покорность проступила злость и Андрей вынул пистолет.

Светлячок приходила в эту рощу. Это ее останки могли бы сейчас лежать в траве. Это сюда невидимый хозяин флейты звал и его, и Палялю, и всех остальных детей, которые не пошли к зовущему и никому не рассказали о песне среди золота березовых кос.

Андрей влетел лицом в паутину, и флейта вдруг умолкла. Среди берез царила тишина. Волны жара катились между стволов, листва была недвижима.

Здесь жило божество – древнее, безжалостное. Андрей всем телом ощутил его присутствие, застыл перед незримой громадой, которая вчера внимательно изучала его под плоским выцветшим небом и повторял: солнечный удар, это был солнечный удар.

Потом он увидел детей.

На белой футболке Даши были пятна травы, Паша где-то потерял кеды. Дети лежали на земле, обнимая друг друга, и Андрей с облегчением понял, что они живы. Тот, кто привел их сюда, пока еще позволял им жить. Пока еще он был сыт.

Медлить было нельзя. Андрей бесшумно приблизился к ним, похлопал девочку по щеке. Даша открыла глаза и ахнула, словно не ожидала увидеть в березовом храме кого-то другого.

– Буди брата, – едва слышно проговорил Андрей. Даша потрясла брата за плечо, мальчик сел и вздрогнул, будто собирался плакать. Сестра показала на Андрея – Паша заулыбался, поднялся на ноги, и где-то в стороне всхлипнула флейта.

– Вперед, – приказал Андрей. – Вперед, бегом.

Они рванули в сторону школы, которая отсюда казалась расплывчатым акварельным наброском. Андрей бежал последним, сжимая пистолет и чувствуя, как за спиной начинает ворочаться громадина безжалостного бога, у которого он уволок добычу.

Роща казалась бесконечной. Колонны берез поднимались слева и справа, дети бежали к выходу из храма, знакомый мир постепенно проступал из жаркого дня, и флейта вдруг грянула так, что Андрей оглох.

Что-то попало под ногу, и Андрей рухнул в траву. Флейта грохотала – божество истекало яростью и голодом.

Андрей смог подняться, заковылял дальше, к выходу на поляну. Под кроссовками снова захрустело. Он увидел, как Наримон бежит от деревьев, таща за собой спасенных детей, и услышал голос, который повелел ему обернуться.

Жара стала нестерпимой.

Андрей увидел золотые озера глаз с вертикальной прорезью зрачка, бурую лоснящуюся шерсть, завитки рогов. Лик божества закрыл собой землю и небо. И тогда Андрей, уже падая в космическую пустоту, что открылась в голосе флейты, поднял руку и выстрелил – потом еще раз и еще.

Березовая ветка дала ему пощечину, и он понял, что палит в белый свет.

***

Турьевск, 2026, 28 июня.

Андрей встретил Татьяну еще раз, когда вернулся из леса, сбросил рюкзак в багажник машины и зашел в местный магазинчик – после похода в лес он проголодался так, словно не ел несколько дней. Татьяна складывала свежевыпеченные батоны в шоппер с логотипом в виде веселого медведя, и Андрею вспомнилось: у Светлячка был такой же.

– Слушайте, я же вам не рассказала одну вещь, – Татьяна улыбалась, но в этой улыбке не было кокетства, только спокойный дружеский интерес. – У нас в Павловском завелся воришка! Еще зимой!

Она говорила об этом словно о каком-то курьезе, и Андрей не выдержал и улыбнулся. Приятная была женщина, эта Татьяна. Дети наверняка от нее в восторге.

– И что крадет?

– Деньги, телефон – нет, это ему не надо. Но вот в конце января тут снова были волонтеры, искали Птицыных, так вы подумайте: он стащил у них рюкзаки! Технику, документы, этого не тронул, аккуратно сложил рядом, а остальное все забрал. Еду, одежду…

Андрей вопросительно поднял бровь. Странный был этот воришка. Обычно подрезали телефоны и кошельки, но не еду.

– Потом весной еще были случаи, – продолжала Татьяна. – Наша библиотекарша, Марина Сергеевна, рассказала. Закупилась в магазине, вышла, поставила сумку на лавочку и заговорилась со знакомой. Глядь! Сумки нет! А кошелек рядышком лежит. Потом мама моей ученицы принесла покупки, оставила в сенях и что-то по-быстрому пошла сделать во дворе. Вернулась, и что бы вы думали?

– Нет покупок? – сказал Андрей и Татьяна кивнула.

Он выбрал большую булку и взял колбасную нарезку. От свежевыпеченного хлеба пахло так, что хотелось есть его и есть – вгрызаться в упругую мякоть, утонуть в этом запахе. Кажется, Андрей никогда не был настолько голоден.

– Нету! – воскликнула Татьяна. – На майские в лесничестве всегда полно народу. И свои гуляют, и из Турьевска приезжают на шашлыки. У одной компании украли десяток шампуров прямо со стола! И один человек рассказывал: вот, на столе лежит новенький айфон за бешеные деньги, никто не позарился. А мясо уволокли.

– Странный какой-то похититель, – сказал Андрей, выходя вместе с Татьяной из магазина. – Как будто хочет кого-то…

Он осекся. Он вдруг понял, зачем нужны были эти смешные и нелепые кражи.

Литысь не знал цены деньгам и мобильникам. Но он понимал, зачем нужна еда и одежда – и хотел кого-то одеть и накормить.

– А еще что-то необычное происходило? – спросил Андрей. Татьяна пожала плечами.

– В январе аптечный пункт ограбили. Выломали дверь, вынесли, простите, все, что к полу не приколочено. Но вряд ли это необычное, – учительница усмехнулась и покачала головой. – Такое случается. Из Турьевска приехала полиция, сказали, что это какие-то наркоманы.

– Хотите поучаствовать в следственном эксперименте? – предложил Андрей, и Татьяна энергично закивала. Он любил таких легких на подъем женщин – они всегда готовы на любой кипеш и никогда не капризничают, если что-то пошло не так.

– А это не опасно? – уточнила Татьяна.

– Вы же с полицейским, – ответил Андрей, не став уточнять, что давно в отставке по здоровью.

Он вернулся в магазин и купил несколько упаковок с колбасными нарезками, кусок сыра и пару батонов. Магазин был универсальный, как и принято в таких поселках: в углу был стеллаж с вещами, и Андрей выбрал комплект детского белья и пижаму для мальчика. Продавщица нашла толстый маркер в закромах. Андрей добавил еще пару шоколадных яиц к своим покупкам и поставил подпись маркером на каждой упаковке.

– А это зачем? – поинтересовалась продавщица. Андрей раскрыл хрустящий пакет, вынул мальчишечьи трусы-боксеры с забавными жуками и быстро разрисовал их маркером.

Он не знал, на что надеется. Он отчаянно верил и не мог четко сформулировать, во что именно верит.

– Следственный эксперимент, – произнес Андрей, оставляя подписи на пижаме, и продавщица посмотрела на него с нескрываемым уважением.

Потом он вышел из магазина, поставил пакет на скамеечку и демонстративно встал к нему спиной и так же поставил Татьяну. От Абрамцевой так и брызгало интересом – Андрей видел, что ей нравится быть полезной и помогать.

Он представил, как эта крепкая улыбчивая женщина шла по лесу вместе с волонтерами, и спросил:

– Значит, весной вы тоже выходили на поиски?

– Да, как только сошел снег. Запускали дроны, снова приезжали поисковики из Турьевска, ну и мы, конечно, тоже помогали. Но ничего. Знаете, у Птицыных были очень яркие лыжные костюмы, но даже ниточки не нашли. Мне кажется, вы напрасно приехали, Андрей. Птицыных нет ни в лесу, ни в овраге.

– Где же они, по-вашему? – спросил Андрей.

Татьяна пожала плечами.

– Знаете, мне иногда представляется, что они просто уехали куда-то, – сказала она, и продавщица, которая выглянула из окна магазина, тотчас же добавила:

– Никуда они не уехали. Папашка уехал, это да. А жену и мальчика убил и закопал.

Татьяна выразительно завела глаза.

– Лен, ну ты глупости не говори! Какое зимой убил и закопал? У него было с собой, чем две могилы долбить?

Продавщица завела глаза не менее выразительно.

– А откуда нам знать, что у него было в машине? Так прямо нам с тобой и сказали. И я тебе еще когда говорила, что он волком смотрел на жену и сына! Вроде бы такой добрый, любящий, заботливый… но когда они только приехали, то все вместе зашли за покупками, и у меня душа в пятки ушла, как он на них смотрел, когда они не видели! Как будто дай ему волю, он их обоих на куски порежет и не охнет!

Андрей ожидал чего-то в этом роде, но картинка пока не складывалась. Возможно, Кирилл хотел избавиться от жены и сына, но куда он дел их тела?

Что-то здесь не срасталось.

– Лен, ты телек поменьше смотри, – посоветовала Татьяна и объяснила: – У нее в магазине вечно телевизор работает, она все сериалы про ментов знает наизусть.

– Да что я знаю… – начала было Лена и вдруг изменилась в лице и растерянно выдохнула:

– Ой ты ж е-мое…

Андрей обернулся к скамейке. Пакета с покупками и след простыл. Ушел хлеб и колбаса, и киндер-сюрпризы, и трусы для мальчика с надписью “Жучиный парень”. Татьяна прижала руки ко рту, глаза ее расширились от удивления.

– Как так-то, мы же все тут… – проговорила она и вдруг воскликнула: – Вот видите! Вот он, воришка!

Андрей обошел и скамейку, и магазин, но не нашел ни следа от своих немудреных покупок. Попрощавшись с женщинами, он пошел к машине, припаркованной у дома Птицыных – там опустился на водительское сиденье, открыл мессенджер в смартфоне и написал:

“Не хочу обнадеживать, но возможно, Вова жив”.

Литысь не просто забрал Птицыных – он заботился и подкармливал. Возможно, даже лечил – если ограбление аптеки дело его рук, а не каких-то залетных турьевских торчков. Взрослые были ему не нужны, они его не интересовали, а вот мальчик с аутизмом, милый, добрый и совершенно беспомощный…

Литысь кормил именно его – возможно, крал еду не только в Павловском. И одевал.

Андрей откинулся на спинку кресла и стер сообщение.

Рано. Пока еще рано.