Литания отверженных

Глава 1.1. Мягкая посадка

— Нас подбили! Всем держаться, заходим на жёсткую посадку! — рявкнул пилот впереди, у кабины, и на последнем слове сорвался в визг.

Аварийка взвыла над головой, и от воя заложило уши до тупой боли. Я мотнул головой, сглотнул, зажал нос пальцами и дунул, чтобы продавить давление, но это не помогло ни на грош. Машину швырнуло вбок, ремни врезались в плечи, приложило плечом о стойку кресла так, что в суставе хрустнуло, и я зашипел сквозь зубы. По проходу, через лай чужих команд, через грохот рвущегося железа, неслись крики гвардейцев, и в них не было слов, только ужас.

— Император с нами! — заорал боец напротив, рыжий, молодой, вцепившись в ремни побелевшими костяшками. — Император да хранит сво...

Борт лопнул. Снаружи с воем вошло железо, и я повернул голову как раз, чтобы увидеть, как зазубренный обломок обшивки прошил рыжего поперёк и размазал по переборке за ним, оборвав молитву на полуслове. Тёплым плеснуло мне в лицо. Я дёрнулся, отвернулся, и желудок скрутило, а в горле встало кислым. Рядом второй гвардеец захлёбывался криком, держась за то место, где была рука, а руки уже не было, только лохмотья и толчками бьющая кровь, чёрная в красном свете тревоги.

Кабину заволокло едким сизым дымом, он пополз по проходу, и где задевал бойцов, те заходились хрипом, царапая горло. Снизу, оттуда, где должен быть пилот, посыпались искры рыжими брызгами, и в их вспышках пол накренился, встал стеной, и ряды кресел поползли вбок вместе с пристёгнутыми телами, кто живой, кто уже нет. Я вцепился в подлокотники. Бесполезно. Перегрузка вдавила меня в спинку, расплющила, выжала воздух из груди до последней капли, и я хотел заорать, а воздуха на крик не осталось, и в глазах всё поплыло мутными пятнами.

«Сейчас всех нас разнесёт, — успел подумать я на удивление ясно».

Земля ударила снизу так, будто весь мир обрушился на одну точку, и металл вокруг завизжал, разрываясь. Меня мотнуло, приложило затылком, перевернуло вместе с креслом, ещё раз, и ещё, и каждый удар отдавался в черепе вспышкой.

Хоть бы вырубиться, мелькнуло напоследок. Хоть сдохну, не чувствуя весь этот ужас. И всё оборвалось в чёрную яму...

Долго, наверное, я провалялся в этой тьме без конца и края. Потом откуда-то издалека, через толщу темноты, до меня дотянулся тяжёлый размеренный гул, будто кто-то бил молотом по корпусу планеты. Орудия... Канонада, далёкая, громкая, она вколачивала удар за ударом, и каждый отдавался дрожью в моих костях, пока чернота не начала редеть.

Меня выдрало из неё тошнотой, и я дёрнулся всем телом, прежде чем понял, что вишу вниз головой и дёргаться некуда. Кровь набухла в висках, тяжёлая, готовая прорваться, и желудок свело первым, раньше каких либо разумных мыслей. Серебристые ремни врезались в плечи и бёдра. Я мотнул головой, чтобы стряхнуть муть, но это не помогло.

А в сантиметре от моего лица висело чужое лицо... Мёртвое. Я отшатнулся, насколько пустили ремни, на ладонь, вряд ли больше, и упёрся затылком в твёрдый подголовник. Гвардеец в флак-броне, такой же перевёрнутый, на таких же ремнях. Его рот разорван застывшим криком, который он так и не успел докричать, глаза навыкате, белые, в красных нитях лопнувших сосудов. Молодой, под стеклом потрескавшегося шлема пробивалась рыжеватая щетина. По щеке к волосам тянулась чёрная дорожка крови, вверх, не вниз, потому что для него верх и низ тоже поменялись местами.

Дыхание сорвалось. Я хватал горячий воздух ртом и не мог надышаться.

И первая мысль, которая пробилась сквозь это, оказалась дурацкой и мелкой: я прогулял работу. Завалил квартальный по третьей форме, а шеф такого не прощает, он держит в уме каждую просроченную ведомость лично, и теперь меня можно считать уволенным. Мысль была настолько нелепой, что я за неё ухватился, как за поручень. Где мой стол?! Монитор, рядом с которым всегда, подчеркну: всегда; остывшая кружка с отколотой ручкой, стопка папок, которую я не разобрал до пятницы.

Но ничего этого не было. Напротив висел мертвец, мигал откуда-то снизу красный аварийный свет, причем он бил по глазам, в своём рваном ритме. А я качался в кресле, привинченном к переборке, которая стала потолком, с тяжестью в голове и сухим, как наждак, языком.

«Объект перед тобой числится трупом, — сообщил голос внутри, ровный, будто диктовал в когитатор. — Графа „безвозвратные потери“, строка один. Возьми себя в руки и дыши». Леонид-клерк. Я знал, что это Леонид-клерк, и понятия не имел, откуда знаю собственное имя в третьем лице. Но...точно ли моё имя?.. Хоть оно и звучит знакомо...

Я заставил себя втянуть воздух медленно. Горячий, густой, с чем-то жжёным и маслянистым на дне. Горелая солярка. Привкус осел на языке тяжестью, и желудок снова дёрнулся, а плечи свело, будто надо было пригнуться, хотя пригибаться было некуда. Этот запах сидел в памяти глубже имени, где-то рядом с кофе из автомата да тонером из принтера, и весил куда больше их обоих.

«Литания Упорства, — отрезал второй голос, суше первого, с жёсткими нотками. — „Я есть оружие. Оружие не гнётся. Я не согнусь“. Повторяй, слабак!».

Губы выстроили слова в заученном порядке, и я выговорил их прежде, чем понял смысл. Вот это напугало меня сильнее мертвеца напротив. Никаких литаний я отродясь не учил, в жизни ни разу не молился. А губы знали и текст, и нужную интонацию...

— Я есть оружие, — прохрипел я вслух ещё раз зачем-то. Горло сильно саднило. — Оружие не гнётся.

Помогло... Я услышал себя, и периметр вернулся, так что я провёл инвентаризацию по порядку, как опись на складе: голова болит, но цела, шея двигается, рук две и обе слушаются, ноги где-то внизу-вверху, и я чувствую обе. Пальцы я сжал и разжал, работают, и это хорошо, а когда пошевелил ступнями в ботинках, оказалось, что и они на месте. Прислушался к телу дальше: рёбра ноют, но дышу полной грудью, значит, целы, спина саднит в одном месте, скорее ушиб, чем перелом, а в затылке гудит, хотя в глазах не двоится. Контузия лёгкая, по моей собственной шкале. По моей?... Значит все же клерк это не я. Хотя он и похож на меня...

Кровь стучала ровнее, и паника отползла в угол, села там, поджав хвост, готовая прыгнуть обратно, но пока что сидела.

Считать. Главное считать, и всё встаёт по местам.

Я давно заметил за собой эту повадку, ещё там, в прошлой бумажной жизни. Когда внутри всё рушится, надо начать что-нибудь пересчитывать. Хоть ступеньки, хоть графы в ведомости. Тогда руки перестают дрожать, а в голове проясняется. Сейчас я считал части собственного тела, и они складывались в живого человека, и от этого делалось легче.

Пряжка ремня нашлась под левой ладонью. Я нащупал язычок, надавил в нужном месте под нужным углом. Память чужих пальцев знала, как.

Ясно. Раз тот второй голос, голос этой тушки, прижился в этой голове, пускай отрабатывает за двоих, а тело его пускай работает. Я принял это разом, без долгого торга. Времени на пререкания не было, да и другого тела под рукой всё равно не имелось. Хах, классика попаданства... Только где мои рояли?

Замок щёлкнул, и мир обрушился на меня в буквальном смысле. Я полетел вниз, на бывший потолок, поджал голову к груди, принял удар на плечо и ушёл в перекат по железу. Падение я кое-как смягчил, только локоть всё равно зацепил что-то острое в груде обломков, и я выругался сквозь зубы, замерев на четвереньках среди хаоса. Поднял голову, повёл взглядом. Десантный отсек «Валькирии», название всплыло само, из той же чужой памяти, что и устройство пряжки ремня, лежал на спине вспоротый, с вывалившимися наружу кишками кабелей, а кресла свисали сверху рядами повешенных. Между ними висели и лежали тела, похожие на гвардейцев, мои, наверное, мои, хотя ни одного лица я не узнавал: кого-то выбросило из ремней, кого-то нет, а один лежал, неестественно вывернув шею, и я отвёл глаза, потому что считать их сейчас было некогда.

В ушах звенело тонко и непрерывно, и сквозь этот звон пробивались звуки снаружи — далёкие тяжёлые удары, от которых вздрагивал металл под ладонями. Артиллерия гудела так, будто кто-то ворочал горы, а между ударами вклинивался треск помельче, стрелковка, нестройными очередями где-то далеко, то замирая, то снова рассыпаясь горохом. Где-то там, за стенками этой железной коробки, шёл большой бой, и я был внутри него, хотел того или нет.

Капало...

Я не сразу понял откуда, потом разглядел: с разорванной магистрали под потолком сочилась тёмная медленная жидкость и падала вниз тяжёлыми каплями, разбиваясь о груду обломков. Каждая капля отстукивала ритм, и я поймал себя на том, что считаю их, дошёл до тринадцати и одёрнул сам себя — остановись, не время и не место.

«Личный состав в зоне крушения: безвозвратных визуально шесть, под вопросом ещё двое, — перечислил Корвус-комиссар. — Ресурсы подлежат описи. Начинай с себя». Странная штука: я даже не считал этого голос чужим. Я сразу понял, кто он. Он это я, но я это не он. Как и он это не я. Сложно это точнее выразить, меня радует что я хоть как-то это понимал, понимал что тут происходит...

С себя так с себя, Лео.

Я сел на корточки, привалившись спиной к перевёрнутому креслу, и впервые осмотрел себя самого. На руках были чёрные перчатки, ниже темнели чёрные штаны, заправленные в высокие ботинки на шнуровке, а под распахнутым воротом виднелась гудь в чём-то плотном. Руки, что лежали на коленях, оказались мужскими, жилистыми, с короткими твёрдыми пальцами и парой старых белёсых шрамов на костяшках, явно не мои, а как иначе... Свои я знал другими, помягче, с чернильным пятном на среднем пальце, которое не отмывалось, зато эти слушались меня беспрекословно, будто всю жизнь были моими.

«Тело-носитель функционально, — отметил чуть теплее Лео-комиссар. — Идентификация: младший комиссар Лео Корвус. Это ты. Привыкай быстро, если не хочешь попасть под Трибунал, как еретик из Варпа».

Комиссар... Я перекатил это слово на языке, и в мутной голове всплыли картинки: чёрные шинели, черепа на фуражках, право на расстрел любого, кто дрогнул. Откуда я это знал, оттуда же, откуда литанию, наверное; знание лежало в этой голове готовым, как папки в чужом шкафу, где открываешь нужную, и там уже всё разложено.

Хватит сидеть! Я поднялся, держась за кресло, и сразу пригнулся, потому что потолок отсека стал низким, ребристым, в потёках гидравлики, а под ногами хрустело стекло и крошился пластик. Снаружи снова ударило, ближе, и корпус «Валькирии» отозвался долгим железным стоном.

Опись имущества. Форма номер три.

Я не отдавал такой команды, но клерк уже взялся за опись, за единственное дело, в котором он чувствовал себя дома. Лазган числился один, и лежал он под перекрученным креслом, чёрный и угловатый, придавленный согнутой стойкой арматуры, а когда я потянул, он не пошёл, зажатый намертво. Я огляделся, нашёл длинный крепкий обломок распорки, вставил его рычагом под стойку и навалился всем весом, так что металл скрипнул и поддался на палец, потом ещё на палец, а после того как я перехватил и налёг снова, арматура отошла и освободила лазган. Я отбросил распорку и подхватил оружие, и ладонь обхватила цевьё в нужном месте, а палец лёг вдоль скобы, рядом со спуском, как и положено.

«Хват верный, — отметил Лео-комиссар. — Палец вдоль скобы, цевьё в ладони. А теперь, к бою! Во имя Императора!».

Пусть помнит, отозвался я. А я пока посчитаю остальное.

Батарея числилась единицей. Я выщелкнул её и посмотрел индикатор: три деления из трёх, заряд полный. Вщёлкнул обратно, и она встала с сухим стуком. Линза эмиттера чистая, контакты сухие, и флажок предохранителя, который я нашёл большим пальцем и подвигал туда-сюда, ходил чётко, без люфта. Лазган работал, и я отметил это ровной галочкой в воображаемой ведомости, и от этого внутри стало почти спокойно, потому что спокойно — это когда всё посчитано.

Я вёл осмотр в заведённом порядке, пункт за пунктом, а Леонид только досматривал процедуру со стороны да сводил итог.

«Чисто сработано, — констатировал Лео-комиссар. — Оружие к бою готово».

Готово так готово, отозвался я. Меньше думать, больше считать. Считать у меня выходило само.

На переборке, ставшей стеной, на единственном уцелевшем крюке висела чёрная тяжёлая офицерская шинель, видимо моя. Я снял её, встряхнул от стеклянной крошки и накинул на плечи, и тяжесть легла знакомо, как ложится одежда, которую носишь не первый год. Ткань была плотная и влажная по подолу, пропитанная чем-то вроде масла и копоти, но я не приглядывался. В правом кармане звякнуло, и когда я сунул туда руку, то нашёл прохладный серебряный портсигар с гравировкой, которую я не стал разглядывать, и зажигалку рядом. Открыл портсигар, а внутри лежал ровный ряд тонких сигарет.

Не курю, подумал я машинально, и тут же поймал себя на встречном желании выщелкнуть сигарету одним движением и чиркнуть зажигалкой, прикрыв огонёк ладонью от ветра. Жест ждал в пальцах готовым, как забытая мелодия, которую вот-вот вспомнишь, так что Корвус, видно, дымил часто. Я защёлкнул портсигар и убрал обратно. Потом. Сначала выбраться.

Фуражка со смятой тульей валялась в углу, среди битого стекла, и я поднял её, выправил пальцами, обмахнул о бедро и надел, а уже тогда заметил иллюминатор, небольшой и треснувший, но с уцелевшим краем, дающим отражение, и наклонился к нему.

Из стекла на меня смотрел чужой человек с пепельным ёжиком волос, трёхдневной щетиной и жёсткой линией рта. Лицо усталое, давно обжитое этой стынью. Я по такому лицу сразу прикинул: этот своё отвоевал и считать убитых давно перестал.

Я задержался на отражении на пару секунд, не дольше. Черты чужие, а взгляд почему-то цеплял, тянул узнаванием, и от этого под рёбрами поднялась лёгкая тошнота. Некогда. Я отвернулся от стекла.

Снаружи, со стороны борта, заскрежетало: длинно, визгливо, металл по металлу, с подвыванием. Я застыл, развернул лазган на звук, вжал приклад в плечо.

Голоса. Снаружи, приглушённые обшивкой, грубые и гортанные, искажённые до того, что слова сливались в рык, и было их двое, может, трое. Я закрыл глаза на секунду, чтобы слух работал чище, отрезанный от зрения, и развёл их по сторонам: один ближе, у самого борта, прямо за линией реза, второй чуть дальше, левее, переговаривается с первым, а третий изредка подавал голос совсем сбоку, у хвоста, где стоял, видимо, на стрёме.

Раскладка сложилась в голове плоской схемой сверху, с точками и стрелочками, кто где. И снова скрежет, но теперь я узнал его: дисковая пила, кто-то резал ею обшивку «Валькирии» снаружи, методично, по линии, чтобы вскрыть нас, как банку. Тот, кто резал, был ближе всех, а значит, он полезет первым, и его придётся встретить.

«Падальщики, — определил клерк, и впервые сбился со своей всегдашней ровности. — Идут на падаль. На нас».

«Культисты Хаоса, — уточнил Лео-комиссар с отвращением профессионала. — Мародёрят место крушения. Стандартная тактика. Раненых добивают, мёртвых обирают. Еретики подлые».

Я прижался к переборке сбоку от линии реза, чтобы оказаться у нарушителя за плечом, когда он полезет, сразу в мёртвой зоне, с упором и сектором обстрела на вход. Дыхание выровнялось само, плечи опустились, и в груди вместо паники натянулась тугая собранная струна.

Пила взвыла на высокой ноте и смолкла, а полоса металла лопнула с тугим хлопком и отогнулась внутрь рваным языком. В дыру, в красный пульсирующий полумрак, просунулась грязная рука в перчатке без пальцев, сжимающая ту самую пилу, следом втиснулось плечо. У меня свело загривок. Потом показалась голова в маске из спаянных кусков металла, с прорезями для глаз, и в их щелях блеснуло что-то мокрое и жадное, так что нутро отозвалось коротким холодом, прежде чем я успел подумать.

Я выбрал слабину спуска, и дыхание встало на полувыдохе, пока плечо принимало приклад глубже. Два метра, может, меньше.

Я нажал на спуск.

Лазган дёрнулся в плечо коротким сухим ударом, в отсеке полыхнуло алым, треснул разряд, и в нос ударило грозой и палёным, а луч вошёл культисту точно в прорезь маски, так что голова мотнулась назад, будто его дёрнули за затылок невидимой верёвкой. Рука с пилой ещё цеплялась за рваный край металла, пальцы скребли и царапали по инерции мёртвой плоти, а потом тело обмякло разом и провалилось обратно в дыру, наружу, утаскивая за собой пилу, и снаружи что-то с мокрым стуком упало на землю.

Тёплые брызги осели мне на щёку и тыльную сторону кисти. Я отметил это так же ровно, как минуту назад считал капли с магистрали: мелкая, тёмная морось, оттёр запястьем, не глядя. И снова во мне всё осталось ровным там, где должно было выворачивать наизнанку.

И поднялся крик: двое, точно двое, заорали разом, и в крике звенела ярость, будто они звали кого-то или проклинали, или просто выли в голос. Я ушёл от дыры на шаг назад и в сторону, прочь с линии, держа пробоину на прицеле.

«Расход составил одну ячейку из шестидесяти по этой батарее, — доложил клерк. — Заряд: норма».

«Сменить позицию, — отрезал Лео-комиссар. — Они знают, где ты. Засядешь здесь — обойдут, закидают через дыру, и отсек станет твоим гробом. Уходи к носу».

Как скажешь, своей же тушке ты вреда не пожелаешь. Я метнул взгляд вдоль отсека, в сторону кабины, и увидел, что к развороченной носовой части вёл узкий лаз между завалом из кресел и рухнувшего груза, тесный, но проходимый, а здесь, у дыры, оставаться было нельзя, и комиссар не ошибался. Я двинулся прочь от пробоины, низко, пригнувшись, по-звериному.

Я полез в завал, протискиваясь боком и волоча лазган за собой, прижатым к боку, чтобы не зацепить; острые края всё равно рвали шинель и цеплялись за фуражку, и когда над головой что-то осыпалось, стеклянная крошка сыпанула за шиворот, кольнула холодом. Я полз через перевёрнутый мир, мимо свисающих кресел и мимо тел, которых старался не касаться и всё равно касался плечом и бедром, и каждое прикосновение было как тычок, как напоминание, что они были живыми, такими же, как ты, ещё час назад или сколько там прошло. Не думай! Ползи, позже помянешь!

Под ладонью хрустнуло, и когда я опустил взгляд, то увидел жетон, личный знак гвардейца на цепочке, выпавший из-под брони мертвеца, металлическую бирку с выбитым номером и литерами. Я сжал его в кулаке, дёрнул, оборвал цепочку и сунул в карман шинели, ещё не понимая толком зачем. «Имена погибших подлежат учёту, — отозвался клерк где-то на краю, и в его канцелярской формуле было что-то почти человеческое. — Кто-то должен внести их в ведомость». Кто-то...

Видимо, им буду я.

Сзади, у пробоины, снова взвыла пила, видимо они принялись расширять дыру, чтобы лезть кучей, и я прибавил скорости, обдирая локти.

Кабина встретила меня темнотой и покоем. Смерть здесь уже всё закончила. Я выпрямился, насколько позволял разбитый свод, и осмотрелся.

Взгляд сам зацепился за пилота, и в горле встал сухой комок. Пилот сидел в своём кресле прямо, его держала колонна штурвала, пробившая ему грудь насквозь: стальной стержень вошёл под рёбра и вышел между лопаток, пригвоздив тело к спинке, как жука к картону. Голова свесилась на грудь, шлем сполз набок, а кровь под ним давно высохла и стала чёрной коркой на панели приборов и на полу. Лампочки на пульте не горели, и только один индикатор тлел синим, упрямо и ни о чём.

Я не стал на него смотреть дольше необходимого. Жалеть было некогда, да и не умел я, кажется, жалеть, и эта мысль пришла и ушла, не задев. И вот это «не задев» легло ещё одной зарубкой в растущем списке вопросов к самому себе. Я разглядывал пробитый штурвалом труп с тем же выражением, с каким раньше встречал колонку цифр, которые не сходятся: проблема, требующая решения, и только. Когда я успел так очерстветь. И успевал ли вообще, или это сидело во мне всегда, под бумагой и кружкой с отколотой ручкой, под скучным человеком, которым я себя считал.

«На поясе у него висит кобура, — деловито подсказал клерк. — Имущество, подлежащее изъятию для нужд выжившего личного состава. То есть тебя».

Мародёрство, мелькнуло, и я сам себе усмехнулся: только что пристрелил мародёра, а теперь обираю труп, но мёртвому пистолет ни к чему, а мне очень даже. Я присел у пилота, стараясь не смотреть в провал его груди, и расстегнул ремни кобуры, и лазпистолет лёг в ладонь увесисто и удобно. Я проверил заряд: две трети. Потом пристегнул кобуру к своему поясу, рядом с длинным служебным ножом в ножнах, который, оказывается, висел у меня там всё это время и теперь пошёл в опись следующей строкой. Пригодится.

Фонарь кабины из толстого бронестекла раскололся и держался на одном креплении, а за ним сочился мутный лиловый свет, болезненный, как синяк во всё небо. Я подобрался ближе, развернул лазган прикладом и ударил по треснувшему фонарю раз, потом другой, и стекло лопнуло, посыпалось наружу крупными матовыми кусками, а снаружи ворвался холодный воздух, и вместе с ним накатил гул, далёкий рокот канонады, ровный, как прибой.

Сзади, в глубине отсека, грохнуло: они проломили борт окончательно и уже лезли внутрь, так что времени не осталось. Я закинул лазган за спину на ремне, подтянулся на руках в проём, протиснул плечи и вывалился наружу.

Глава 1.2. Мягкая посадка

Холодная и липкая земля, встретившая меня что называется «лоб-в-лоб» , забила мне рот сразу, и облепила щёку, причем я узнал её сразу — жирная грязь траншейных войн, отдающая гарью. Я лежал в ней пару секунд, переводя дух и чувствуя, как сердце колотится в горло, а потом поднялся, сначала на колено, потом на ноги, отплёвываясь и вскидывая лазган, разворачиваясь по сторонам.

Я стоял на дне воронки, а рядом завалилась «Валькирия» переломленным чёрным силуэтом, одно крыло задралось к небу, другое смялось под фюзеляжем, и из развороченного нутра тянулся жидкий дым. Стенки воронки поднимались вокруг неровным кольцом мёрзлой вздыбленной земли, выше человеческого роста. А над всем этим висело небо, то самое, лиловое, в багровых разводах, низкое, давящее, и где-то в вышине его рвала медленная фиолетовая трещина, от одного взгляда на которую в виске начинала пульсировать тупая игла. Я отвёл от неё глаза прежде, чем игла успела вонзиться глубже.

Голоса доносились из-за борта «Валькирии», с той стороны. Двое падальщиков, что лезли в дыру, скоро поймут, что добыча ушла через нос, и кинутся в обход, а сверху, с гребня воронки, до меня долетали ещё голоса, выше, на самом краю, где кто-то затеял грубую перебранку.

Я опустился на живот и пополз к обломку крыла, что валялся на склоне воронки чёрной плитой. Залёг за ним, в тени, упёр лазган в зазубренный край металла и осторожно выглянул поверх.

На краю воронки, метрах в сорока, стояли трое. Значит все же их было больше...

Силуэты на фоне лилового неба, обмотанные тряпьём и ремнями, косо увешанные амулетами из чего-то мелкого и белого — костей, понял я, человеческих пальцев. У одного на плече тяжело висел автоган с длинным магазином, грубая железная дура, плюющаяся свинцом. У двоих других в руках были тесаки, кривые и иззубренные, явно домашней ковки, и они спорили: один тыкал тесаком в сторону «Валькирии», другой мотал головой, а третий, с автоганом, стоял чуть в стороне и в перебранку не лез. Кто-то из них должен был спуститься и проверить, и они видимо решали, кто.

Я разглядывал их через прицельную планку и чувствовал ровное, пустое спокойствие, от которого мне самому делалось не по себе. Когда-то они были людьми — под коркой грязи, под маской из спаянного железа прятались обычные гвардейцы, а может, рабочие с какого-нибудь... улья?, которым однажды нашептали в уши такое, от чего они сорвались с резьбы и пошли служить тому, что лезет из дыры в небе. Теперь они стали мишенями, и ненависть к ним означала бы лишь расход, лишнюю трату вроде непогашенного заряда. Чистая арифметика, и больше ничего.

«Дистанция — сорок метров, плюс-минус, — забубнил Леонид-клерк, и цифры посыпались гладко, успокаивающе, как костяшки счётов. — Цель открыта, превышение по высоте небольшое. Лазган: кучность на сорока — удовлетворительная при опоре. Ветер: слабый, поправкой пренебречь. Три цели, один стрелок. Дебет с кредитом не сходится».

«Сначала того, что с автоганом, — холодно распорядился уставной. — Стрелок остаётся главной угрозой, тогда как двое с тесаками опасны лишь в упор, поэтому сними дальнобойного первым, а уж потом разбирайся с ближними. Приоритет целей, глава вторая боевого наставления».

Я устроился удобнее, подтянув под лазган обломок шасси, что торчал из земли рядом, и вышла подставка, твёрдая и надёжная. Лёг на неё цевьём, вжал приклад в плечо и прильнул щекой к холодному ребристому ложу и поймал фигуру стрелка на гребне в прорезь прицела, щурясь, выравнивая дыхание. Я повёл стволом, ловя его.

Дыши, сказал я себе: вдох, половину выпустить и задержать, а в этой паузе, в провале между ударами сердца, плавно выбрать спуск. Память Корвуса вела дыхание сама, заученным порядком, пока Леонид внутри только считал, и я больше не спорил с этим. Тело Лео и память Лео работают в симбиозе, а ещё один счетовод, значит, ими и пользуемся.

Стрелок с автоганом стоял ко мне вполоборота, неудобно, и я ждал, терпеливый терпеливостью охотника, остывший внутри до нуля. Спор на гребне разгорался, и тот, что тыкал тесаком, видимо, продавил своё, потому что оба с клинками двинулись было к спуску в воронку, а стрелок повернулся им вслед, рыкнул им в спины и встал боком с грудью нараспашку.

Я жмакнул спуск.

Лазган коротко лягнул в плечо*, алая черта прочертила сорок метров быстрее мысли, и стрелок дёрнулся, схватился рукой за грудь, под ключицей, там, где задымилось. Автоган сполз с плеча и грохнулся в грязь, а у него подломились колени, и он сел, потом завалился набок и сполз по внешнему склону гребня, пропав из виду.

«Минус один. С расходом две ячейки», — сухо отчитался клерк.

Двое оставшихся развернулись на вспышку, а я уже наводил ствол на второго. На миг они застыли, не понимая, откуда прилетело и куда делся их стрелок, и эту заминку я мог бы использовать, чтобы довести ствол и снять ещё одного, пока они в столбняке. Но я смазал перехват, повёл лазган грубее, чем надо, на долю секунды потерял цель, и миг ушёл, а я только увидел, как они засекли меня за обломком крыла, как один вскинул тесак и заорал, тыча клинком в мою сторону, и они побежали вниз по склону, оскальзываясь на мёрзлой земле, прямо на меня, с воем, размахивая железом. Слишком быстро, чёрт!

Я повёл ствол на переднего, но выстрел ушёл мимо: луч прошёл выше плеча и выжег в грунте дымящуюся борозду. Я выматерился, поправился и выстрелил снова, и второй луч поймал переднего в бедро прямо на бегу, так что нога подломилась, а культист с криком кувыркнулся и покатился по склону, загребая грязь.

А третий был уже близко, метрах в пяти и сокращал разрыв с каждым шагом — огромный, в трепещущем на бегу тряпье, с занесённым над головой тесаком, и рот под маской был разорван воплем, он орал что-то на гортанном наречии, харкающие слова, имена своих гнилых богов. Когда между нами осталось метра три, я понял, что прицелиться как следует уже не успеваю, и не стал: вскинул лазган от бедра, развернувшись ему навстречу, и вдавил спуск почти в упор.

Луч, точнее несколько, вошёл ему в живот. Культиста сложило пополам на бегу, инерция бросила его вперёд, и он рухнул в грязь у самых моих ботинок, забился, заскрёб руками, выронив тесак. Из развороченного брюха повалил пар вперемешку с тёмным, горелым, и запахло палёным мясом и кишками. Тело дёргалось ещё долго после того, как ему полагалось умереть: рефлексы гнали его ползти, хотя ползти было уже... нечем. Тёплое плеснуло мне на голенище. Я отступил на шаг, обтёр ботинок о мёрзлую землю и оставил его умерать: не жилец уж точно, скрёб грязь всё слабее, и заряд на него тратить было незачем.

«Расход под пять ячеек. Остаток по батарее: пятьдесят пять», — клерк вёл счёт неумолимо, как кассовый аппарат, помогая держать меня в рамках, не давая рукам затрястись, а слабому разуму сойти с ума.

Тот, второй, подранок с простреленным бедром, лежал чуть выше по склону, ещё живой, и, перевернувшись на живот, полз обратно к своему оброненному ножу, что блестел в грязи в полуметре от его вытянутой руки. Полз, скуля, волоча за собой тёмный мокрый след, и всё тянулся к рукояти.

Я подошёл размеренным шагом и встал над ним, а он вскинул на меня лицо в прорезях маски, и в глазах его плескалась ненависть, чистая до дна, без единой капли мольбы. Он рыкнул и рванулся к ножу из последних сил.

«Заряд экономить надо, — деловито напомнил клерк. — Ближняя цель, обездвиженная. Расход ячейки нерентабелен».

Я наступил ему на горло, перенёс вес на каблук и надавил ровно, одним долгим усилием, как давят на педаль, и под подошвой хрустнуло, влажно и податливо. Тело под сапогом дёрнулось два раза, пятки проскребли борозды в грязи, и оно обмякло, а я снял ногу, мельком глянул на подошву и отвернулся так же буднично, как закрывают отработанную графу. Внутри было пусто, и это меня не удивило, что само по себе было хуже всего...

Звуки ближнего боя ушли, остался дальний гул канонады, посвист ветра в развороченном металле «Валькирии» да моё собственное дыхание, тяжёлое и рваное. Я стоял над трупом, и руки у меня были спокойны. Совсем спокойны. Сердце стучало мерно, дыхание выровнялось за пару вдохов, слишком быстро для человека, который только что положил троих, и за этим ровным дыханием не пришло никакого отходняка. Меня не мутило, плечи отпустило само, и вместо дрожи я ловил себя на том, что глаза всё ещё методично обшаривают сектор. А нормального человека сейчас должно было выворачивать и валить с ног.

И вот это, пожалуй, испугало меня больше всего за весь этот перевёрнутый день. Наверное даже хуже, чем факт моего попадания...куда-бы то ни было.

Кто я такой, чего я о себе не знаю?

Я не нашёл ответа. Ни клерк, ни комиссар не отозвались, оба молчали...

Я перезарядился чисто по на всякий случай — выщелкнул початую батарею, загнал из подсумка на бедре свежую, на ощупь, не глядя, следя за периметром. Пальцы легли на клапан подсумка прежде, чем я о нём подумал, и внутри, как я и ожидал, нашлись запасные ячейки, а сколько именно — пересчитаю позже, сейчас надо ползти наверх.

Я полез на гребень воронки по осыпающемуся мёрзлому склону, цепляясь свободной рукой за выступы промёрзшей глины, с лазганом за спиной на ремне, и земля крошилась под ботинками, ползла вниз ручейками, пока я не выбрался на край и не поднялся в полный рост. И замер.

Передо мной лежала Кадия... Так вроде звали эту планету...

И весь мой посчитанный, разложенный по графам мир разом стал слишком маленьким для того, что я увидел...

Равнина уходила к горизонту, изрытая воронками, перечёркнутая шрамами траншей, заваленная остовами машин и тел, которых было столько, что взгляд переставал их различать, сливая в общий бурый ковёр. А впереди, километрах в нескольких, горел город. Каср-Тирок, имя всплыло само, из памяти Корвуса. Город-крепость, чёрные исполинские стены, башни-доты, и всё это полыхало, и над ним стоял дым, плотным чёрным столбом упираясь в лиловое небо и расползаясь по нему грязным веером. Зарево подсвечивало брюхо туч снизу багровым...

Я ошибался. Факт попадания хуже, в разы хуже, чем мое незнание себя же...

«Очаг возгорания: квадрат застройки, площадь — не поддаётся учёту, — пробормотал Леонид-клерк, и впервые его цифры дрогнули, посыпались, не сходясь. — Это… не вписывается в форму. Нет такой формы».

Слева, ближе, метрах в пятистах, я разглядел траншеи — изломанную линию имперской обороны, бруствера, мешки, редкие вспышки выстрелов вдоль неё. Туда. Туда надо идти, там люди, там, может, наши, или то что от них осталось. Я отметил направление и прикинул маршрут — перебежками от укрытия к укрытию, держась лощин, потому что по прямой меня снимут с этого гребня первым же стрелком. Маршрут лёг сам, расчётливо, будто я уже сто раз водил людей такими полями. Замолчи, попросил я голос, который мог бы сейчас вмешаться. Просто дай дойти, а там уже разобраться.

Я скользнул взглядом по равнине между мной и траншеями, где между воронок и остовов лежали тела, а кое-где виднелось шевеление — то ли раненые, то ли такие же падальщики, как те трое. Открытого пространства было слишком много, но другого пути не оставалось, ведь сидеть у догорающей «Валькирии» означало ждать, пока на дым стекутся новые гости.

А справа я увидел Титанов.

Их было трое, или четверо, я не сразу сосчитал, потому что разум отказывался принимать масштаб. Они шли к городу — медленно, неотвратимо, гороподобные машины Хаоса, выше башен Каср-Тирока, каждый шаг с глухим, докатывающимся через всю равнину ударом, от которого вздрагивала земля под моими ботинками. Чёрные, обвешанные оружием, с горящими провалами вместо лиц и увенчанные дымом скверны, они не спешили. Им некуда было спешить.

«„Кадия стоит!“, — мёртвым уставным эхом произнёс Лео-комиссар. Просто формула, затёртая до бессмыслицы. — „Кадия стоит, пока стоит хоть один кадианец!“».

И тогда отозвался другой. Леонид-клерк смотрел на горящий город, на идущих Титанов, на бурый ковёр из мёртвых до горизонта, и его ровная бухгалтерия наконец дала сбой, и он сорвался в тихий, усталый, почти весёлый смешок.

«Кадия не стоит, служивый, — сказал он резко, а не как обычно. — Кадия догорает. И по этой ведомости нам не свести концы с концами: слишком большой некомплект. — Он помолчал, разглядывая идущих Титанов так же спокойно и обречённо, как подвёл бы под чертой цифру убытка, которую уже не отыграть. — Тут нет обороны. Целую планету списывают в утиль, и кто-то наверху уже завизировал акт, я почти вижу его подпись. — Он выждал ещё, и в его канцелярской усталости вдруг прорезалось что-то твёрдое, своё, не уставное и не бухгалтерское. — Значит, заведём свою, отдельную ведомость. Соберём, что уцелело, людей и патроны, что найдём, и построим что-нибудь из обломков, для себя, ведь по логике, тем кто наверху на нас уже наплевать».

Странно было слышать такое от бухгалтера. Но в этом обронённом «для себя» лязгнуло что-то совсем не бумажное, упрямое и злое, чему не место в офисном клерке. Откуда оно бралось, я разбираться не стал, бралось, и ладно, ещё пригодится.

А пока, пора выдвигаться. Я снял лазган со спины, перехватил поудобнее, тронул пальцем кобуру лазпистолета (чёрт, он у меня же тоже был все это время... , а я успел забыть о нём) на бедре и пощупал, на месте ли портсигар. На месте, прохладный, единственная серебряная строчка в моей нищей описи. И шагнул вперёд, с гребня вниз, в сторону имперской линии.

Свист.

Тонкий, нарастающий, он шёл с неба, и я бросился назад, обратно в воронку, ничком, вжимаясь в мёрзлую землю и закрывая руками затылок, а слово «снаряд» оформилось в голове уже тогда, когда я падал.

Мир разорвался. Не фигурально.

Удар пришёл совсем рядом, справа, метрах в десяти, за гребнем. Земля вздыбилась, подскочила, ударила меня снизу в грудь и живот, оглушила. Что-то горячее и тяжёлое хлестнуло по спине, по шинели. Воздух выбило из лёгких, а потом сверху пошла земля, комьями и пластами чёрного мёрзлого дождя, посыпалась на меня и накрыла, придавила, набилась в рот и ноздри, забила глаза и уши, и сделалось темно и глухо и тесно.

Тяжесть, глухота, земля во рту, на языке, железная и горькая.

Дышать не выходило. Где верх, я не понимал. Грудь распирало, в ушах уже не звенело, теперь гудело низко и страшно, будто меня заперли внутри колокола. И на одну долгую секунду, под этой давящей чёрной массой, я перестал быть и комиссаром, и клерком, и кем-либо ещё: остался только зверь, которому нечем дышать и который не знает, копать ему вверх или вниз.

Но я уже не думал об этом, я лишь копал. Жить! Просто жить!

---

*От автора: Под прошлой версией книги, шли жёсткие баталии на тему "есть ли у лазганов отдача". Да! Есть! Это было сделано ещё давным давно, чтобы солдаты привыкшие к огнестрельному оружию, с отдачей, также точно стреляли и с лазерного оружия. А позже, не стали менять это, ведь это наследие древних, традиции, да и привыкли все уже к этому.

Глава 2.1. Инспекция помойки

Выбравшись, не успел отойти, как уже следующая мина рванула в полусотне метров, и земля вновь толкнула меня, в спину, как пинок сапога. Я уже летел вниз, в траншею, сложившись и уйдя с бруствера, не думая. Подошвы ударили в дно, колени спружинили, и сверху, вдогонку, осыпалась мёрзлая крошка, на плечи, за воротник шинели, в волосы. Только осев на корточки, я додумал то, что уже сделал без меня: стоять наверху под таким значило подписать себе расход по форме убытия. Я выпрямился, отряхнул затылок ладонью и огляделся.

Узкий земляной коридор уходил в обе стороны, петляя, теряясь за поворотами в лиловой полутьме, и стенки его оплыли, кое-где подпёртые гнилыми досками и ржавым листовым железом, кое-где обвалившиеся вовсе. Под этими стенками, под ногами, хлюпала жижа: глина, перемешанная с водой и ещё с чем-то, во что я предпочёл не вглядываться. Сверху на проволочных растяжках висели лохмотья маскировочной сети, и сквозь их прорехи давило всё то же небо, багровое, в фиолетовых разводах, с медленной незаживающей трещиной над горизонтом. Я скользнул по ней взглядом вскользь и опустил глаза обратно в траншею, к делу.

Я постоял, давая глазам привыкнуть к полумраку, и начал раскладывать увиденное по полкам, параллельно, продвигаясь всё дальше и дальше от места крушения. Глубина траншеи доходила до пары метров, выше головы, ширина оставляла едва разойтись двоим, а профиль шёл ломаный, зигзагом, как и положено, чтобы взрывная волна гасла на углах и один осколок не выкосил весь рукав. Рыли это когда-то с понятием, а потом давно перестали чинить.

«Окоп полного профиля, обустройство — ниже всякого норматива, — отметил Леонид-клерк. — Гидроизоляция и дренаж отсутствуют, перекрытия обветшали и частично обрушены, так что по форме осмотра инженерных сооружений сие к эксплуатации непригодно, а к жизни и подавно». Он... составлял акт? Думаю это его успокаивало — раскладывать ад по графам, как будто строчка в бланке делала его управляемым.

Спустя какое-то время, вновь повернув за угол, я наткнулся взглядом на часового.

Он спал. Сидел на корточках у стены, привалившись к ней спиной, уронив голову на грудь, и мерно посапывал. Фелинид, это я понял сразу, по острым, обвисшим во сне ушам и по короткому жёсткому пушку на скулах, выдававшему нечеловеческую породу. Худой, как щепка, и шинель на нём висела мешком, латаная-перелатаная, а из-под её полы торчали лапы, на которых вместо сапог были намотаны тряпки, прикрученные сверху проволокой; та же проволока, похоже, ни на что другое в этом отделении?, роте?, вряд ли больше, не годилась. Рядом с этими обмотками, в грязи, стволом в лужу, валялся лазган, брошенный за ненадобностью, как пустая жестянка.

Я подошёл вплотную, бесшумно перенося вес и ставя ногу так, чтобы глина под подошвой не чавкнула, и носком сапога поддел приклад валявшегося в грязи лазгана и отшвырнул оружие подальше от спящего.

Тот вскинулся с диким, захлёбывающимся мявом, утробным и совсем не человеческим, и шарахнулся спиной по стене вверх, выпуская когти и шаря глазами по сторонам. Зрачки у него были вертикальные, и в полумраке траншеи они полыхнули зелёным.

Я нагнулся, поднял лазган за цевьё и перевернул его в руках: гнездо энергоячейки забито засохшей глиной по самые контакты, линза эмиттера затянута трещинами и копотью, а вдавленная спусковая клавиша не отжимается. Когда я нажал на пробу, индикатор заряда не моргнул даже на четверть, так что из такого выстрелить было нельзя, разве что отмахиваться им, как дубиной.

«Единица оружия. Состояние: неудовлетворительное. Списать в утиль либо вернуть на склад для ремонта», — начал было Леонид-клерк, но я его уже не слушал.

Я швырнул лазган обратно, фелиниду в лапы. Он поймал, прижал к груди, глядя на меня снизу вверх, и в широких зрачках плескалось тупое животное недоумение, дальше всякой вины: чего от него хотят.

— Если хочешь сдохнуть, — сказал я негромко, — сдохни громко. Может хоть остальных предупредишь.

И пошёл дальше, вглубь.

С каждым шагом запахи били крепче: моча, гниль, немытые тела и прелое тряпьё, а из какого-то бокового отнорка тянуло сладковатой ноткой разложения, так что я дышал ртом, чтобы избежать запаха. Траншеей это назвать не поворачивался язык: язва, прорытая в теле планеты, и в ней копошилось то, что когда-то было имперской гвардией.

По стенам, в нишах и норах, я уже различал их, лежащих и свернувшихся клубком, и те, что бодрствовали, провожали меня взглядами из темноты, так что десятки тусклых, голодных огоньков вспыхивали парами, когда зрачки ловили остатки лилового света. Никто не вставал и не отдавал чести, хотя устав требовал, чтобы при появлении комиссара личный состав поднимался по стойке «смирно», и за неисполнение я был вправе спросить строго, да только спрашивать...таких, смысла не имело.

«Вот она, армия императора, — подытожил Леонид-клерк со своей всегдашней сухой горечью. — В разрезе. Под микроскопом».

«Молчи еретик! Не смей думать даже так о Императоре! Одна рота жалких мутантов не показатель! — рычал на клерка Лео-комиссар».

Но Леонид лишь зашелся в смехе. Боже, что за дичь в моей голове...

Я повернул за угол — и встал как вкопанный: впереди, перегораживая траншею, выдвигались навстречу фелиниды.

Их было много, десятка четыре, может, чуть меньше, я прикинул на глаз и тут же смутился, опять считаю...

Они вытекали из боковых ниш, из норных закутков, сползались на звук чужих шагов беззвучно, с нечеловеческой плавностью, и в этой повадке было больше угрозы, чем в любом строевом топоте. Тощие, все как один, с проступающими сквозь шинели рёбрами, и на лапах у каждого темнели те же тряпки с проволокой вместо обуви. Уши у всех разом повернулись ко мне, ловя, и следом за ними десятки вертикальных глаз сошлись в одну точку. В меня.

Я остановился. Тянуться к оружию было глупо, один против сорока в узкой кишке, где и не развернуться. Даже орка бы они порвали... Просто встал и ждал, опустив руки, давая им рассмотреть себя: чёрную шинель и фуражку с черепом, то самое, чего они боялись больше любого врага. Комиссар.

Они подбирались ближе. Пока пробовали, держась у грани броска. Я чувствовал это кожей, всем затылком: стая прощупывала чужака, мерила, силён он или только кажется. Воздух наполнился их духом, звериным, едким, поверх траншейной гнили, и ещё чем-то едва уловимым, кисловатым. Напряжение. Так пахнет именно напряжение, страх отдавал бы иначе, и я читал это ровно, будто сводку. Надо стоять. Не суетиться. Хищник кидается на того, кто дёрнулся первым.

Из общей массы, из самой её глубины, отделилась фигура и пошла вперёд.

Высокая, выше меня на ладонь, а во мне сто восемьдесят восемь, и то, что это самка, читалось по развороту плеч и по тому, как она двигалась тяжёлой, перетекающей грацией зверя, который не суетится, потому что ему незачем. Через горло, наискось, тянулись три старых рубца, белёсые на оливковой коже, след давних когтей, а глаза, оба золотых, держали меня в прицеле, не моргая. Уши с тёмными кисточками на остриях стояли торчком. На груди, на лохматой латаной шинели, чудом сохранился клочок уставной нашивки, на котором я прочёл звание сержанта, а ниже, кривыми буквами имперского готика, было выведено имя.

М'рра.

Она остановилась в трёх шагах. Смотрела на меня долго, молча, и я видел, как у неё подрагивает кончик одного уха — единственное движение во всей застывшей фигуре. Потом разлепила губы, показав на миг кончики клыков.

— Расстрелять нас пришёл, господин комиссар?

Слова она выговаривала с хрипотцой, низко, чуть растягивая шипящие, так что выходило «р-расстрелять», «нас-с». Спрашивала так, как спрашивают о погоде, давно зная ответ, — просто чтобы знать, чего ждать в следующую минуту.

Я молчал секунду, прикидывая.

«Подавление паникёров и трусости — прямая функция комиссара, Лекс Империалис, том третий, — констатировал Лео-комиссар следуя уставу. — Демонстративная казнь восстанавливает дисциплину быстрее любых слов».

Может, и так. Только дисциплину тут восстанавливать было поздно и не для кого. А сорок голодных хищников, у которых на глазах пристрелят их вожака, разорвут одного человека в чёрной шинели за полторы секунды, и никакой устав этому не помешает. Леонид-клерк подбил баланс мгновенно: дебет — один труп, мой; кредит — ноль. Невыгодно. Да и страшно...

Я сунул руку за отворот шинели и достал серебряный портсигар. Тот самый, с «Валькирии», единственный мой трофей, кроме оружия, гладкий и тяжёлый, с чьим-то вензелем на крышке. Я щёлкнул им раз, открывая, и бросил сержанту.

— Лови. Потом доложишь о состоянии подразделения.

Портсигар сверкнул в лиловом полумраке. Она поймала его одной рукой, даже не глядя, коротким хлёстким движением, когти на миг блеснули и втянулись. По рядам фелинидов за её спиной прошло движение, шорох, переглядывания. Кто-то втянул носом воздух. М'рра опустила взгляд на серебро в ладони, откинула крышку. Внутри лежали сигареты, настоящие, не самокрутки из мха. Она вынула одну, поднесла к носу, втянула табачный дух, прикрыв глаза. Подержала так секунду, защёлкнула портсигар и спрятала в карман шинели. Весь. Целиком.

Я смолчал. Пусть. Серебро тут стоило больше золота, а доверие покупается дешевле, тем, что я сделаю вид, будто не заметил, как у меня увели портсигар.

М'рра дёрнула головой, то ли кивок, то ли что-то своё, кошачье. Золотой взгляд скользнул по мне сверху донизу, от фуражки до рук и до того, как я стоял, будто снимала мерку. Я знал, что она видит. Комиссаров-мясников тут, ну, конкретно тут вряд-ли, скорее просто пересекались с их ротой, перебывало, должно быть, с десяток, и во мне она вычитывала что-то поверх этого, что её насторожило и чего она пока не могла назвать. То же, чего не мог назвать я сам. Хотя, прекрасно я все знал...

— Идёмте, командир.

Не «комиссар». Я отметил смену обращения и промолчал, хотя она дала первую трещину в стене. Маленькую. Но Леонид-клерк, привыкший видеть смысл в каждом изменении формулировки, занёс её в реестр отдельной строкой: контакт установлен, статус предварительно лояльный, под вопросом.

Она повела меня вдоль траншеи, и фелиниды расступались перед нами, вжимаясь в стенки, провожая взглядами. Шли молча. Под ногами хлюпало, где-то капала вода, далеко на западе монотонно ухало: тяжёлая артиллерия молотила по чему-то, методично, без злобы, как машина. М'рра ступала впереди, мягко, ставя лапу с пятки на носок, и обмотки на её ступнях не издавали ни звука.

— Сколько вас? — спросил я ей в спину.

— Сорок. Было сто двадцать.

— Когда было сто двадцать?

— Три недели назад. — Она не обернулась. — До того, как нас списали.

Слово «списали» я подобрал и отложил на потом, чтобы спросить позже.

— Раненые есть?

— Были. — Она перешагнула через лужу, не глядя, лапа легла точно на сухой выступ. — Лазарет забрал бы, да лазарет нас тоже не видит. Кто не выкарабкался сам, тот не выкарабкался вообще, хоть здоровье у нас и крепче чем у людей. — Помолчала, потом добавила ровно, тем же мёртвым голосом: — Дюжина за три недели. Считая тех, кого пришлось… помочь. Когда не было смысла тянуть.

Помочь. Я понял, о чём она. Рота, у которой нет ни медикаментов, ни эвакуации и никакой надежды, что о ней вспомнят, своих безнадёжных избавляет от мучений сама, по-звериному милосердно.

— А командир? — продолжил я. — Кто командовал до меня?

— Капитан Дрейк. — Уши М'рры дрогнули. — Хороший был. Человек, но хороший. Стоял с нами, когда закончились патроны. — Она остановилась у поворота, обернулась, и золото глаз блеснуло. — Его и записали мёртвым. Только он-то как раз и вправду мёртвый. В отличие от нас. Болтер разорвал. Собирать было нечего.

Вот, значит, как. Командир погиб, по-настоящему, а штаб, получив о том рапорт, не глядя списал заодно всю роту, скопом, чтобы не возиться с переучётом. Одна строчка в реестре закрыла сразу сто двадцать судеб ради бюрократической экономии движений. Леонид-клерк, знавший цену такой экономии изнутри, ощутил что-то близкое к профессиональной ненависти. Да и Лео-комиссар эта новость не оставила равнодушным...

Мы дошли до ниши, вырубленной в стенке траншеи и завешенной куском брезента. М'рра отодвинула край когтем.

— Сюда.

Внутри горела тусклая лампа на жидком прометии — один-единственный язычок света на всю эту нору, и в его дрожащем круге сидел фелинид. Маленький, щуплый, перемазанный машинным маслом так, что чёрные потёки шли по скулам, по шее, по рукам до локтей. Вместо левого глаза в глазнице тлел красный фоторецептор, дешёвый аугметик грубой выделки, мерцающий, как тлеющий уголёк. Перед ним, на расстеленной тряпке, лежала разобранная до последнего винтика рация, россыпь плат, катушек, проводков, и он перебирал их тонкими пальцами, не поднимая головы.

— Это Векс, — сказала М'рра. — Наша техник.

Кажись ошибся я...не он...

Векс не отвлеклась от работы. Аугметик чуть повернулся в мою сторону, поймал, отсканировал и вернулся к плате.

— Связь мертва, — сказала она монотонно, на одной заезженной ноте. — Не чинится. Я её третий день перебираю — не в железе дело. Дело в том, что нас нет. — Она подцепила пинцетом крохотную деталь, поднесла к свету. — Штаб присвоил роте статус УВБ три недели назад. Убиты в бою. Погибли в бою, все, поголовно. По документам мы мёртвые. А снабжения мёртвым не положено. Подкреплений мёртвым не шлют. Мы призраки, начальник. Нас вычеркнули из списков.

Я постоял, осмысливая. Внутри Леонид-клерк отреагировал первым, профессиональным, почти радостным узнаванием, где страху не нашлось места. Бюрократическая ошибка, запись в реестре, строчка в гроссбухе, поставившая крест на четырёх десятках живых тел: о, этот язык он знал, потому что на нём он говорил всю свою прошлую, бумажную жизнь. Вот встретит он бюрократов этих, как задаст профессиональную трёпку...но до них ещё и дожить надо.

— Призраки не едят? — спросил я.

Векс повернула голову. Полностью, теперь уже оба, живой золотистый глаз и красный огонёк, уставились на меня, и в скрипучем бормотании прорезалось что-то похожее на сухой смешок.

— Призраки жрут крыс. И пьют дождевую воду из воронок. Когда повезёт — лижут конденсат со стен. — Она отвернулась к рации. — На той неделе двое отравились трупной водой. Причем один выжил!

Я присел на корточки рядом с разобранной рацией, разглядывая россыпь деталей. Половину плат выжгло время и сырость: окисел разъел дорожки, контакты позеленели. Эту коробку чинить было бессмысленно так же, как лазган часового, и всё же она перебирала её третий день, по её словам, методично, винтик за винтиком, потому что иначе оставалось только сидеть и ждать смерти, а руки требовали работы, хоть она и не верила ни в какую починку. Я узнавал это в ней слишком хорошо: весь сегодняшний день я только тем и занимался, что нагружал руки и голову, лишь бы не думать о трещине в небе и обо всем остальном...

— А если связь починить, — сказал я, — кому ты дозвонишься? Штабу, который тебя похоронил?

Векс хмыкнула, не отрываясь от платы.

— Никому. — Красный огонёк качнулся. — Но когда чинишь, не думаешь. Это лучше, чем думать.

«Превосходно, — Леонид-клерк подвёл черту с мрачным канцелярским юмором. — Актив с отрицательной балансовой стоимостью. Содержание убыточно, ликвидация невозможна по причине, что актив уже ликвидирован на бумаге. Мертвецам нечего терять — а значит, их нечем и шантажировать». И тут же, без паузы, тот же голос добавил иначе, ниже, уже всерьёз: мёртвая рота в реестре местного штаба, это точно могила, но заодно и дыра в отчётности. А дыру в отчётности можно расширить. И в неё можно пролезть.

«Это солдаты Императора, — оборвал Лео-комиссар, жёстко, с нажимом. — Гвардейцы. С довольствия их списали, с присяги не снял никто. Пока они держат оружие и сектор, они армия Императора, и спрос с них как с армии».

Оба были правы. В этом и состояла вся прелесть: оба были правы, и из обоих правд складывалось одно решение. Какое именно, я пока не нащупал, но оно уже ворочалось где-то на краю мысли, тяжёлое и ещё бесформенное.

И тут брезент за моей спиной хлопнул, отлетая, я обернулся — и в ноздри ударил запах.

Лаванда.

Я не сразу поверил. Здесь, в этой выгребной яме, среди мочи, гнили и машинного масла, тянуло чистой, приторной, цветочной лавандой, какой пользуются надушенные тыловые хлыщи.

В проёме стоял человек. Человек(!), не фелинид, и это первым било в глаза. Второе дошло следом: он был чистый, выбрит до синевы, в выглаженной форме, и даже лейтенантские знаки на погонах оставались не тронуты траншейной жижей. Он стоял, набычившись, сжимал кулаки, и эта чистота на фоне траншеи читалась хуже любого проступка, а поверх неё тянулась лаванда, и ещё что-то под ней, кислое, потное, чего духи не перебивали: страх.

— Кто разрешил?! — рявкнул он с порога, тыча в меня пальцем. — Я лейтенант Варг! Я здесь старший офицер! Эта рота под моим командованием, и никто, слышите, никто не имеет права инспектировать её без моего ведома! Вы обязаны доложить мне о прибытии по форме, обязаны…

Его рука дёрнулась к бедру, к кобуре, нашаривая рукоять лазпистолета.

Глава 2.2. Инспекция помойки

Дальше я уже не думал. Шагнул раньше слова, раньше чем имперский голос успел подсказать параграф, а клерк — подбить сводку. Перехватил запястье лейтенанта на полпути к кобуре, вывернул коротко, вниз и в сторону, под неудобным для сустава углом, так что плечо его поехало следом за кистью, чтобы локоть не хрустнул. Лазпистолет он выронить не успел, потому что и вытащить не успел; рукоять выскользнула обратно в кобуру, и ладонь осталась пустой, заломленной мной.

Варг взвизгнул. Тонко, по-поросячьи, совсем не по-офицерски, и с него разом слетела вся набыченная важность. Лаванда ударила в нос гуще — он дёрнулся, и от него потянуло уже откровенным потом ужаса. Под пальцами у меня заходил его пульс, частый и слабый, как у пойманной птицы, и я почувствовал, как дрожь идёт от его кисти вверх по моему предплечью. Леонид-клерк отметил это бесстрастно: тело хлипкое, кость тонкая, кабинетная, такому и оружие не по руке.

Я держал его запястье и не давил сверх нужного. Незачем. Сустав на пределе и так напоминал ему, кто здесь решает.

— Лекс Империалис, — проговорил я слова, которые подсказывала память. — Параграф сорок второй. Офицер, уклоняющийся от исполнения боевого долга в зоне активных действий, а равно бросивший вверенное подразделение без снабжения и командования, подлежит расстрелу на месте. Полевым решением. По форме.

Я сделал паузу. Короткую, ровно настолько, чтобы он успел примерить собственную смерть.

Варг побледнел так, что синева выбритых щёк проступила сквозь кожу. Губы его задвигались, родинка над верхней губой запрыгала, но звука не вышло. За моей спиной, в строю, М'рра придушила смешок — короткий, гортанный, похожий на кашель довольной крупной кошки.

Я разжал пальцы. Отпустил.

— Но батарей жалко, — сказал я, отступая на шаг и оглядывая его сверху, всего, от выглаженного ворота до чистых, ни разу не топтавших настоящую грязь сапог. — Расстрел — это расход энергоячейки и протокол в трёх копиях. На тебя жаль и того, и другого. Возьмёшь лопату. Выгребные ямы роты — твой новый фронт. Твой сектор обороны. До конца осады. Вычистишь так, чтобы блестели.

Он открыл рот. Закрыл. В глазах у Варга металось одно: он искал лазейку, по старой канцелярской сноровке прикидывал, кому пожаловаться, к кому побежать. Эту повадку я узнавал нутром — сам был такой, в другой жизни, за другим столом, где всякую беду решали бумажкой: нужной подписью в нужном окошке. Но бежать было некуда — рота мертва по бумагам, а значит, и его жалоба умрёт вместе с ней. Я почти видел, как в его голове рушится эта простая арифметика, и как под ней оседает что-то ещё, кроме страха. Понимание, что он остался один.

— Свободен, лейтенант, — бросил я. — Лопату найдешь сам.

Он попятился. Развернулся, споткнулся о приступок, едва не упал, выправился и ушёл, ныряя под низкий свод, и запах лаванды уходил вместе с ним, выветривается быстро.

Я смотрел ему в спину. И Лео-комиссар внутри, тот, кто привык числить угрозы наперёд, отметил холодно: я запомнил его лицо. Родинку над губой, выбритую синеву щёк, бегающий взгляд. В лоб такие не лезут. Выжидают, копят обиду, а потом, в бою, в дыму, всаживают тебе разряд между лопаток и докладывают, что командира достал враг. Запомню: Спать с одним открытым глазом.

М'рра шагнула ближе. В жёлтых глазах вместо прежней настороженности стоял теперь живой интерес.

— Лопата, — повторила она с шипящим придыханием, и в горле у неё снова заклокотал тот гортанный смешок. — Я ждала, ты его пристрелишь, комиссар. Все ждали. А ты дал ему лопату.

— Мёртвый Варг это единица расхода, — ответил я. — Живой Варг с лопатой это единица труда. У меня тут острый дефицит и того, и другого. Веди дальше. Я хочу видеть оружие.

Она выстроила роту вдоль траншеи, и я пошёл вдоль строя, от ствола к стволу, и тянулась эта ревизия дольше всего, что я успел пережить в моей короткой здешней жизни.

Я брал каждый лазган в руки. Открывал приёмник ячейки, проверял контакты, эмиттер, индикатор заряда. Считал вслух, ровно, как Леонид, привыкший, что от точности цифры зависит, выдадут пре... то есть, накормят роту или нет.

Первый числился мёртвым: контакты сгнили, линза эмиттера выкрошилась. Я отдал его хозяину, молодому фелиниду с надорванным ухом, и тот принял оружие назад так, будто я вернул ему приговор. У второго заряд сел в ноль, ячейка не держит, потечёт при первом же разряде, сколько ты её не заряжай. Третий годен, но шкала врёт, придётся бить на глаз. Четвёртый тоже мёртв, в эмиттере трещина через всё стекло; владелец, старый кот с проседью в шерсти, поймал мой взгляд и прижал уши, словно стыдясь не своей вины. Пятый…

Я шёл и складывал в голове сухой столбик. Из сорока стволов в роте двенадцать ещё могли дать разряд, условно, если не поведёт. Остальные текли батареями, заедали подачей, светили мёртвыми индикаторами. Двенадцать условно живых лазганов на тридцать девять штыков в строю. Около трети штатной нормы. По бумаге числилась рота. По огневой мощи выходило усиленное отделение, и то на чистой воле лишь.

«Боеспособность подразделения: критическая. Огневой ресурс: тридцать процентов штата. При таком раскладе первый же серьёзный контакт обернётся инвентаризацией трупов», — Леонид-клерк подвёл итог, и спорить с ним было нечем. Да и незачем.

Я остановился. Огляделся. Голодные, босые, с дохлыми стволами, и при этом стоят в строю и держат на мне жёлтые глаза, ждут, что я придумаю. На меня смотрели как на офицера. Я и был им...

— Кто из вас вскрывал хоть раз ячейку, чтобы почистить контакты? — спросил я.

Молчание. Уши прижались. Никто.

— Понятно. Векс! Тащи сюда консервы, какие есть. Все.

Векс высунулась из ниши, недоумённо повела аугметическим глазом.

— Жрать?

— Не жрать. Жир! — Я уже сел на корточки у ближайшего бойца, забрал у него лазган. — В консервах есть жир. А жир, жир это смазка. Тащи быстрее!

Принесли три помятые банки тушёнки имперского пайка — НЗ, неприкосновенный, который они берегли пуще стволов. Векс несла их прижатыми к животу и смотрела на меня красным фоторецептором с откровенным сомнением; левый угол её рта дёрнулся, будто ей хотелось спросить, в своём ли я уме, да чин не позволял. Я вскрыл первую ножом — комиссарским, которым по уставу полагается вершить полевой суд, а не ковыряться в консервах. Поддел лезвием застывший белый жир, и по нише поплыл тяжёлый мясной дух, и я услышал, как у кого-то в строю предательски, голодно заурчало в брюхе.

И при всей роте, на корточках, в грязи, я разобрал лазган. Холодный металл лёг в ладонь знакомой тяжестью, и я раскидал его на части, не глядя, куда лезть, на ощупь находя каждую защёлку. Вытряхнул из приёмника спёкшуюся корку, и в нос шибануло горелой солью и ржавчиной, кислым запахом долгого небрежения. Зачистил контакты лоскутом ветоши с жиром. Прошёлся по дорожкам подачи, согнал закись. Протёр линзу эмиттера. Собрал. Показал неспешно, чтобы видели руки: вот сюда, вот так, вот этим. Всё шло без запинки, и от этой лёгкости мне самому делалось не по себе: откуда она вообще взялась. Леонид-клерк, который в той жизни боялся скрепкой палец поранить, оторопело молчал в голове, и за этим молчанием стояло что-то третье, чему я ещё не подобрал имени. Если это влияние Корвуса, то меня жуть берёт, от того числа, сколько он этих лазганов собрать должен был, ради такой мышечной памяти...

— Поняли? — Я вщёлкнул ячейку, и индикатор слабо, но ровно мигнул. — Делаете так с каждым стволом. Каждый день. Чистый контакт — это лишний разряд, который выходит из дула, а не остаётся в стволе мёртвым грузом. Лишний разряд — это вражеская тварь, которая легла, а не вы.

Фелиниды смотрели. И жёлтые глаза теплели — медленно, недоверчиво, против воли. Человек в чёрной форме комиссара, означавшей для них пулю в лоб, сидел в их грязи на корточках и своим судейским ножом ковырял жир из их пайка, чтобы их дохлые стволы ожили. Им такого прежде не показывали.

М'рра стояла поодаль, скрестив руки, и наблюдала молча. Но в глазах её было теперь иное.

Я обошёл строй до конца. И у последнего бойца, точнее, в стороне от строя, у самой М'рры, заметил ствол, который выбивался из всего ряда. Я протянул руку — она отдала. Я открыл приёмник.

Лазган был чист. Идеально. Контакты блестели зачищенной медью, линза эмиттера прозрачная, без единой царапины, шкала заряда полная и точная. Это оружие любили. За ним ходили, как за зубами, каждый день, лезвием и тряпкой. Я поднял бровь и глянул на неё.

— Мой, — сказала М'рра.

Я кивнул и вернул оружие ей в лапы.

— Хороший ствол, — обронил я. — Этот хотя бы умрёт с восторженным криком.

М'рра коротко фыркнула горлом, и уши её развернулись чуть вперёд — впервые за весь день без той настороженной злости, что держала их прижатыми.

Над Каср-Тироком, далёкой крепость, за серой полосой ничейной земли, небо налилось багровым и фиолетовым, и Око Ужаса висело в нём незаживающей раной, и стоило мне глянуть прямо, как под ложечкой холодело и взгляд сам соскальзывал в сторону. По горизонту перекатывался ровный гул дальней артиллерии — не близко, фоном, подобно прибою.

Мы стояли с М'ррой на бруствере, в мёртвой зоне за бугром, откуда город виден, а нас — нет. Я грыз сухую горбушку имперского галета, она глядела на зарево.

— Нам нужны сапоги, — сказал я. — И батареи. Энергоячейки, свежие, ящиками. Много. Без этого рота — мишень, а не рота.

— Штаб нас похоронил, комиссар. — М'рра не отрывала взгляда от города. — Покойникам сапог не выдают. Не дадут.

Я уже пробовал. Утром, по уставу, как положено. Связался по чужому воксу со снабжением полка, продиктовал заявку по форме: подразделение такое-то, нужды такие-то, срочно. Мне ответили по форме. Когитаторщик скучающе отбарабанил: «Заявка номер семь-девятнадцать-А принята к рассмотрению. Срок обработки — четырнадцать стандартных дней». А потом, помолчав, добавил то, от чего у меня под рёбрами стянуло холодом: подразделение значится в реестре со статусом УВБ, и по уставу мёртвым снабжение не положено. Убиты в бою. Все сорок. Я слушал писк помех в воксе и думал, что вот так оно и бывает: рота ещё дышит, ест, чистит стволы, а в чьей-то описи против неё уже стоит крест, и крест этот тяжелее любого вражеского залпа. Четырнадцать дней. Штрафной роте — последняя очередь, после всех, после строевых частей, после рабочих команд, после, кажется, ремонта мебели в офицерском собрании. А надо мной нависал десяток инстанций, и каждая меня не знает в лицо, и для каждой я командир роты, которой нет. Даже если меня не назначали, я всё равно принял ею командование...

«По уставу мы умрём раньше, чем по уставу нам помогут», — Леонид-клерк сформулировал это с горькой точностью сметчика, которому отказали в смете.

— По уставу не дадут, — согласился я. — Значит, обойдём устав. Раз нас уже похоронили, то пойдём как выходцы с того света. — Я повернулся к ней. — Интенданты боятся проверок, недостач и начальства. А пуще всего на свете интендант боится мертвеца, который пришёл к нему с бумагой и спрашивает, куда делось то, что списали на его погибшую роту.

М'рра неторопливо повернула голову. И усмехнулась широко, показав клыки, но не для угрозы. Так скалится хищник, которому показали, где пасётся непуганая добыча.

— Мне нужно пятеро, — проговорил я. — Тихих.

— Тихих у меня хватает, — ответила она с шипящей оттяжкой. — Мы фелиниды, комиссар. Мы все тихие. Подойти к спящему и перерезать, это как вам под себя насрать в младенчестве.

— Тихих мало. — Я доел галет, стряхнул крошки с ладони. — Мне нужен такой, кто подойдёт неслышно и встанет так, чтобы у интенданта пересохло в глотке от одного его вида. Молчать умеют все. Мне нужны пятеро, чьё молчание пробирает до костей.

М'рра молчала, и я видел сбоку её профиль на фоне зарева: тяжёлую челюсть, три старых рубца, перечеркнувших горло, оба золотых глаза, в которых отражался горящий город. Она думала медленно и основательно, перебирая своих, как командир, а не как зверь. Я ждал. Торопить её было бы ошибкой, а ошибок я себе сегодня уже отвёл достаточно.

М'рра подумала. Уши её дёрнулись, поймали дальний разрыв.

— Есть такие, — сказала она. И кивнула. Коротко, по-командирски, как признают равного. От неё мне такой кивок достался впервые.

Где-то ближе обычного легла мина. Бруствер вздрогнул, и с края на нас потекла струйка сухой земли, осыпалась на сапоги. Ни она, ни я не дёрнулись.

Ночью я сидел один, в дальнем глухом углу траншеи, привалившись спиной к холодному рубчатому железу. Рота спала, кто как, вповалку. Часовые — настоящие на этот раз, проверенные мной лично, — держали посты.

Я полез за отворот шинели, по привычке, за портсигаром. Пальцы нашли пустоту. Портсигар уехал в карман М'рры вместе с куревом. Я усмехнулся в темноту. Откупился от расстрела собственным табаком — недурная сделка, если разобраться. Дешевле батарейки.

И тут левую руку повело.

Кисть задрожала — мелко, противно, сама по себе. Я свёл взгляд на неё в багровом полусвете, текущем с неба. Пальцы прыгали, и я не мог их унять одним желанием. Контузия. Осталась с того дня, как «Валькирия» легла набок и размазала по полю весь экипаж, кроме меня. Теперь, когда отпускало напряжение, рука начинала плясать свою мелкую пляску, и не было от этого ни порошка, ни молитвы. Странное дело: весь день она держала лазган твёрдо, чистила контакты, выкручивала запястье Варгу без единой осечки, а стоило остаться одному, в тишине, без чужих глаз, и вся накопленная за сутки трещина вылезала наружу, в эту дрожь. Будто тело весь день копило долг и теперь предъявляло счёт.

Я сжал кулак. Сильно, сильнее, до боли, вгоняя ногти в ладонь, пока не почувствовал, как под ними поддаётся кожа и проступает кровь. Боль перебила дрожь. Кисть замерла, схваченная судорогой сжатия. Старый способ. Один из тех, что не положено знать ни комиссару, ни клерку, и всё же я его знал и пускал в ход, не задумываясь, откуда он.

Лео-комиссар внутри зашептал Литанию Стойкости, от ритма, как заводят счёт, чтобы дыхание легло ровно.

А Леонид-клерк, перекрывая литанию, подбивал ночной баланс, ясно и сухо, потому что цифры — единственное, что у меня было верного:

Сорок голов, тридцать девять в строю да М'рра вне строя. Тринадцать стволов, что дадут разряд, если считать идеальный ствол М'рры. Двенадцать безнадёжных, в лом. Остальные держатся на честном слове чищеных контактов. Ноль снабжения. Ноль поддержки. Ноль резерва. Рота, которой нет на свете, в дыре, на которую всем плевать.

И ровно одна статья в плюсе, одна-единственная, зато весомее всех минусов разом: мотивация. Им нечего терять, кроме этой ямы. А человеку, которому нечего терять, можно дать цель — и он пойдёт за тем, кто её дал. Если я хочу выбраться, причем живым, то мне они нужны также, как и я им...

Вдалеке ударил залп. Не одиночная мина — батарея, полным расчётом, и земля под спиной отозвалась глухой долгой дрожью, прокатилась от Каср-Тирока через всё поле, под бруствер, в кости. Пыль посыпалась с потолка.

Я разжал наконец кулак. Кровь натекла в ладонь, склеила пальцы. Дрожь не вернулась.

Спать было некогда. До рассвета я должен решить, кого из тихих беру, какой когитатор подделать, чьей печатью прикрыться и под каким номером воскреснуть мёртвой роте на одну ночь.

Завтра нас ждёт Муниторум. Завтра мы идём грабить Императора.

Я закрыл глаза.

Глава 3.1. Ночная охота

— Луны не будет, командир. — М'рра задрала морду к небу и втянула воздух так, что ноздри её раздулись. — Дым лёг. Хорошая ночь. Для нас.

Я тоже поднял голову. Над бруствером висела фиолетовая муть, низкая, давящая, и сквозь неё едва пробивалось багровое пятно там, где должна быть луна, расплылось оно, как чернильная клякса на мокрой промокашке. Гарь от дальних пожаров Каср-Тирока затянула всё поле и сожрала остатки света. Идеально. Удачу я в расчёт не брал, доверял только исходным данным, а данные сегодня складывались в нашу пользу. Все же грабеж складов Муниторума откладывается. Надо использовать погоду для другого... Рейд в позицию противника, выглядит как хорошая идея.

— Хорошая, — согласился я и опустил взгляд на тех, кого она мне привела.

Десять фелинидов сидели на корточках у самого бруствера, в мёртвой зоне за бугорком, куда не доставал ни один прожектор и не залетал ни один шальной осветительный заряд. Сидели тихо, неподвижно, и в гнилом полумраке я различал только контуры: покатые плечи, прижатые уши, длинные кисти с втянутыми пока когтями. Они ждали меня. Они ждали приказа от человека в чёрной форме комиссара, которая ещё три дня назад, надо думать, означала для них только одно: пулю в затылок за любую провинность.

Я присел перед ними, чтобы оказаться вровень. Мелочь, но я знал им цену. Сверху командуют пушечным мясом, которое гонят на убой. Я хотел говорить с ними как с бойцами.

— Правило второе. Стрельба — только по моему приказу. Никто не жмёт спуск, пока я не скажу или пока я не открою огонь сам. Один лишний выстрел в темноте — и нас слышат за километр, а внезапности у нас больше нет. Внезапность — наше главное оружие, дороже всех стволов вместе взятых. Бережём его до последнего.

— Правило третье. Отход — по свистку. — Я показал им свисток на шнурке, старый, медный, захватанный до черноты, найденный в комнате штаба. — Один длинный. Услышали — рвёте назад, к точке сбора, не оглядываясь и не геройствуя. Свисток — значит уходим. Всё. Усвоили? А правило первое, это конечно же...выжить!

Они работали молча и быстро, и каждое движение было отточено до автоматизма, до той скупости, какую, похоже, вколачивают только сотни боевых выходов, никакой муштрой на плацу её не поставишь. Один за другим вытаскивали ножи, длинные, кривые, явно не уставные, сточенные под руку, и обматывали клинки полосами тёмной тряпки. Не до конца, оставляя кромку. Чтобы лезвие не поймало случайный отблеск и не выдало владельца искрой в темноте. Другие проходились ладонями по снаряжению, по ремням, по подсумкам, и глушили всё, что могло звякнуть: пряжки приматывали, металлические бляхи обкручивали ветошью, фляги совали под куртки, чтобы не булькнули на бегу. Один молча отдал соседу запасной магазин автогана, который у того болтался свободно, отдал, чтобы у соседа не брякало, перераспределил вес по-хозяйски. Я видел, как они дышат: глубоко, размеренно, словно насыщая кровь кислородом перед долгой работой.

Я перевёл это себе на свой язык и остался доволен. Каторжники, штрафники, отбросы полка, списанные в эту яму подыхать. И при этом лучшая диверсионная группа, какую я видел в этом мире. Парадокс Кадии в одном строю.

В конце сидел не фелинид. То есть фелинид, но такой, рядом с которым остальные смотрелись подростками. Гигант. Вдвое шире любого в строю, с плечами, на которых трещала по швам куртка, с шеей толще моего бедра. Он сидел на корточках, как и все, но даже так доставал мне почти до груди стоящему. А на коленях у него лежал тяжёлый стаббер: длинный, с толстым кожухом ствола, с разложенными сошками, оружие, которое в нормальной армии таскает расчёт из двух человек на станке. Этот держал его одной лапой, поперёк, небрежно, как я держу лазпистолет. Пулемётная лента крест-накрест перехватывала ему грудь, тускло поблёскивая латунными гильзами, и поверх неё топорщилась вторая, запасная.

Гигант повернул ко мне морду. Оба золотых глаза поймали багровый отсвет и затлели тускло, как угли под пеплом.

Большего и правда не требовалось. «Стреляй», «стой», «беги»: три слова, на которых держится половина всех войн, какие вело человечество, и, судя по всему, не только человечество.

«Вот это оружие», — подумал Леонид, и в мысли не было ни капли страха, одна холодная радость снабженца, которому в опись вдруг внесли позицию вдесятеро дороже ожидаемой.

И в голове у меня перещёлкнуло. Вся тактическая картина, которую я выстраивал последние полчаса, рассыпалась и сложилась заново. Я-то планировал тихий диверсионный наскок: подкрались, перерезали, унесли, растворились. Десять ножей в темноте, никакого шума, чистая работа на ужасе и скорости. Но девять ножей плюс стаббер, способный за десять секунд перепахать всё перед собой свинцом, это уже тянуло на полноценную штурмовую группу. Какая там диверсия. Если тихо взять не выйдет, если поднимется тревога, у меня есть чем превратить отход в зачистку. Теперь я шёл брать позицию, кражей тут давно перестало пахнуть. Расклад изменился в мою пользу, и изменился крепко.

М'рра подошла вплотную, бесшумно, на полусогнутых, и я снова отметил, какая она высокая, выше меня на ладонь, и это при том, что я в роте не из мелких. Взгляд мой соскользнул ниже, к горлу: три старых рубца тянулись поперёк него, бледные на тёмной шкуре, и в багровом свете казались тремя засохшими ручьями. Оба её глаза, золотые, без единого пятна, смотрели на меня уже как на командира, у которого, может, и впрямь есть план.

— Готовы, командир, — сказала она.

Я кивнул. Проверил напоследок своё: лазган за спиной, ремень подтянут; лазпистолет в кобуре на бедре, клапан расстёгнут; нож на поясе, рукоятью к ладони. Свисток на шее. Всё на местах. Холодный расчёт улёгся в груди ровным грузом, и предбоевая дрожь в потных ладонях шла от рабочего напряжения перед делом, страх тут был ни при чём.

— Пошли, — сказал я.

И мы перевалили через бруствер и ушли в темноту, один за другим, и фелиниды пропали в ней раньше, чем сделали третий шаг, а чужим тут оставался только я.

Я знал, что она будет: ещё на бруствере меня передёрнуло от знакомой мерзости. Но одно дело знать, а другое — уткнуться в неё лицом. Между нашими траншеями и позициями культистов лежала полоса метров в триста, перепаханная артиллерией до состояния лунного грунта, и каждая воронка в ней была чьей-то могилой. Трупы лежали в разных стадиях, от позавчерашних, ещё пухлых, до прошлогодних, ссохшихся в кости, обтянутых кожей. Мокрая земля, развороченная глина, ржавая вода в ямах, а поверх всего стоял сладковатый, плотный, лезущий в самое горло смрад разложения. Я дышал через рот, мелко, и старался не думать.

А фелиниды не шли, они текли. Я оборачивался и не сразу находил их взглядом: они вжимались в землю, распластывались, перетекали из тени в тень на четырёх конечностях так низко, что сливались с грунтом. Там, где я перебегал, согнувшись и всё равно торча над краем воронки, как столб, они проливались между складок местности водой. Я слышал свои шаги, своё дыхание, скрип своего ремня. Их я не слышал вовсе. Десять крупных хищников двигались вокруг меня в полной тишине, и если бы не редкие золотые искры, вспыхивавшие то слева, то справа на уровне земли, я бы решил, что иду один.

М'рра скользнула вперёд, к моему плечу, и вскинула кулак. Я замер. Она медленно вытянула лапу, указала вбок и влево, на участок земли, который для меня был просто землёй, темнотой, грязью. Я всмотрелся до рези в глазах — и только тогда различил её: тонкую нить растяжки, протянутую низко над грунтом между обломком бетона и вбитым колышком, почти невидимую, ждущую чужую лодыжку. Я бы прошёл прямо по ней. Я бы уже лежал, разорванный, и десять фелинидов оттаскивали бы мои куски назад в траншею, а заодно и хоронили бы всю операцию.

Я кивнул ей. Обходим. Она повела группу в дугу, и я ступал точно по следам идущего передо мной, след в след, и больше не доверял собственным глазам ни на йоту.

Я мысленно усмехнулся этой канцелярской похвале. Эти ребята только что трижды спасли мне ноги, а может, и жизнь, а клерк во мне записывает их в графу «оборудование с превышенными характеристиками». Что ж. Каждый любит как умеет.

Справа полыхнуло — белая вспышка плеснула по воронкам, и я вжался в землю прежде, чем её догнал грохот. Горячая волна толкнула в спину, осыпала пылью, мелким крошевом и сухой землёй. Все замерли разом, без команды, распластались, влипли в грунт. Я лежал, уткнувшись щекой в холодную глину, и считал удары сердца. Не по нам. Чья-то мина, в стороне, метрах в сорока. Кошка ли наступила, шальной ли осколок дальнего разрыва — взрыватель сработал сам по себе, без нас. Но если на той стороне не спят, они сейчас вглядываются в темноту.

Мы ждали. Долго, целую минуту, которая в таком положении тянется как час. Никто не шевельнулся. Я слушал тишину — плотную, ночную, нарушаемую только дальним перекатом артиллерии у горизонта да гулким стуком собственной крови в ушах. С той стороны не донеслось ни окрика, ни выстрела; прожектор тоже молчал. Спят. Или решили, что показалось.

М'рра первой подняла голову. Втянула воздух, повела ушами, прислушалась всем телом. И показала: идём.

Мы пошли. Триста метров ничьей земли мы одолели за час, медленно, на ощупь, обходя смерть, прикопанную под каждым третьим шагом. Шестьдесят минут ползком в вони и темноте. Я промок от пота под шинелью, колени превратились в две сплошные ссадины, а в горле стоял привкус мертвечины, который, кажется, поселился там навсегда. Но мы дошли. Все десять. И я.

М'рра прижала ладонь к земле, и вся колонна осела следом, без звука.

Я опустился рядом с ней на одно колено и проследил за её взглядом. Впереди, метрах в семидесяти, в складке земли, теплился слабый отсвет, рыжий, неровный, дёргающийся. Костёр. Прикрытый, упрятанный в яму, чтобы не било в небо, но всё равно костёр, и за такую беспечность на ничьей земле платят кровью. Я различил низкий бруствер из мешков и битого бетона, тёмные горбы, то ли укрытия, то ли составленные ящики, и над всем этим дрожащее рыжее марево, в котором изредка проступали движущиеся силуэты.

Позиция культистов. Та самая, ради которой мы лезли через минное поле.

Я подобрался, всмотрелся, и в голове сама собой развернулась схема — кто куда, какой сектор, откуда подходить. Лео-комиссар читал поле боя быстро и без усилия, как клерк читает накладную, и я просто пользовался этим чтением.

Я повернулся к М'рре и стал распределять группу — жестами, как она меня учила, без единого звука. Показал на неё, потом отвёл три пальца и провёл ладонью по широкой дуге вправо: ты с тремя бойцами идёшь в обход справа, заходите с тыла, со спины. Она проследила за рукой, чуть прищурила золотые глаза, прикидывая маршрут, и качнула головой. Поняла.

Развернулся к Бруту. Показал на него, потом влево, на тёмную груду обломков метрах в двадцати от лагеря, откуда простреливался весь центр позиции: ты идёшь туда. Левый фланг. Сектор на лагерь. Брут поднял лапу с растопыренными пальцами, потом сжал в кулак: понял, жду команды. Простые знаки для простых приказов. То, что надо.

Остальных шестерых я придержал ладонью при себе. Центр. Со мной.

Брут двинулся первым, к своей груде обломков, и вот тут у меня отвисла челюсть. Гора мышц весом, наверное, под полтора центнера, со стаббером и двумя лентами, пошла к позиции — и не издала ни звука. Он ступал по битому камню, по сухой осыпи, по всему тому, что под моей ногой захрустело бы как стекло, и не выдавал себя ничем. Переносил тушу плавно, перекатом, пробуя опору прежде, чем перенести вес, замирая, когда нужно. Для такой громады это противоречило самой природе. Я невольно затаил дыхание, провожая его взглядом. Он добрался до обломков, влился в их тень, опустился, и я скорее угадал, чем услышал, как тихо легли на камень сошки стаббера. Гигант исчез, превратился в ещё один горб камня с торчащим стволом.

М'рра тронула меня за плечо. Я обернулся. Она показала на себя, на трёх бойцов рядом, на дугу вправо — уточняла, что уходит. Я дал отмашку.

— По сигналу, — выдохнул я ей в самое ухо, одними губами, без голоса. — Не раньше.

Она оскалилась в темноте — коротко, белым по чёрному — и растворилась. Только что была рядом, тёплая, пахнущая зверем и оружейной смазкой, и вот её уже нет, и трёх бойцов с ней нет, мрак сглотнул их разом, и ни одна тень не качнулась им вслед.

Я остался с шестёркой в центре и стал ждать.

Минута. Я считал её про себя, по ударам пульса, заодно унимая дыхание. Две. Тишина стояла такая, что я слышал, как потрескивает дальний костёр и как невнятно перекликаются у него люди. Справа, в темноте, сейчас уходила к чужому тылу М'рра, и я не слышал её и не видел, и должен был просто верить, что она там, что она дойдёт, что встанет за спинами врага в нужный миг. Леонид-клерк, привыкший всё проверять и пересчитывать, ёжился от этой слепой веры, как от сквозняка. Доверять группе, которой не видишь, ставить операцию на чужие лапы вслепую — человека, который всю свою прошлую жизнь работал один и отвечал только за свои цифры, корёжило от этого почти физически.

Но другого пути не было. Я выдохнул и заставил себя верить. Это, в сущности, и называется командовать.

Я подобрался к самой кромке света и залёг за низким горбом земли, откуда вся позиция лежала передо мной как на ладони. Костёр, укрытый в яме, рыжее дёргающееся марево — и в нём они. Около пятнадцати у огня, я пересчитал дважды; двое часовых в стороне, на краю светового пятна, оба клюют носом. Семнадцать. Двое сначала, потом пятнадцать. Так и запишем.

Я вжался плотнее в укрытие, положил ладонь на рукоять лазпистолета, большим пальцем нащупал предохранитель: снят. Справа, во мраке, к чужим спинам подбиралась М'рра со своими. Оставалось ждать её сигнала и надеяться, что он придёт.

Глава 3.2. Ночная охота

Их было около пятнадцати у костра. Я пересчитал ещё раз, по головам, ловя силуэты в рыжем дёргающемся свете. Они сидели и полулежали вокруг прикопанного огня, и они пировали. Жрали что-то из вскрытых банок, прямо руками, заталкивая в пасти; передавали по кругу флягу, и фляга булькала чем-то, от чего они скалились и хрипло гоготали. Лица под этим отблеском были человеческие, но изуродованные рубцами, наколками, выжженными на лбах знаками, которые у меня в животе отозвались холодным узнаванием раньше, чем разум назвал их еретическими. Внутри поднялась глухая ненависть к этой мерзости, чужая, идущая откуда-то ниже мысли. Я подавил позыв сплюнуть.

Часовых было двое. Я нашёл их сразу, по тому, как они стояли в стороне от огня, на краю светового пятна, но «стояли» было слишком сильным словом. Оба клевали носом. Один привалился к мешкам с песком и явно дремал стоя, опустив автоган стволом в землю. Второй, дальний, сидел на ящике и качал головой, борясь со сном и проигрывая кажись. Дисциплина у них была под стать костру: никакой.

«Личный состав противника: ориентировочно пятнадцать у очага плюс двое в охранении, итого семнадцать, — отсчитал Леонид-клерк ровным голосом ревизора, заносящего позиции в ведомость. — Боеготовность: нулевая. Охранение спит. Шанс на бесшумную работу: высокий».

Я был согласен с цифрами. Я перехватил нож поудобнее, выдохнул и притих, готовясь к работе.

Сигнал пришёл справа, у дальнего часового: негромкий, влажный, короткий хруст в темноте. Дальний часовой не вскрикнул. Он просто перестал качать головой и осел мягко, бескостно, будто из него выдернули хребет, и сполз в чёрный провал за ящиком без звука. Тот, кто его взял, так и не показался мне.

Потом пришёл слева, у ближнего. Так же тихо. Дремлющий у мешков дёрнулся всем телом один раз, коротко, и обмяк, и его повело вниз по мешкам, и автоган уткнулся стволом в песок, не выстрелив. Тот, кто снял его, отступил на полшага и пропал из виду прежде, чем я успел поймать движение.

Беззвучно. Оба часовых ушли из войны, так и не проснувшись, и у костра никто ничего не заметил: там жрали, пили, ржали.

А потом за спинами пирующих, у самой границы света, поднялась она.

М'рра возникла из темноты, как будто темнота её родила, выпрямилась во весь свой рост за спинами сидящих, в трёх шагах от ближайшего затылка, и подняла лапу. Золотые глаза поймали отсвет костра и загорелись двумя точками. Знак: готова. Троих её бойцов я не видел, но темнота вокруг неё была живой — они были там, рядом.

Я поднял руку. Брут на левом фланге ждал. М'рра ждала за спинами врагов.

Я опустил руку.

И ночь взорвалась.

Фелиниды бросились из темноты одновременно, со всех сторон, и так не атаковала ни одна знакомая мне пехота. Никакого строя, цепи, ровного броска. Свора хищников рухнула на пирующих из ниоткуда — низко, стремительно, молча до самого последнего мгновения. Клинки, клыки, когти. Первый культист, сидевший спиной к М'рре, умер, не выпустив банки из рук: она взяла его сзади за лоб и провела ножом по горлу одним длинным движением, и он опрокинулся в костёр, выбив сноп искр. Я был уже на ногах, я бежал, я выхватил лазпистолет на бегу, и пятёрка вокруг меня рванула вперёд вместе со мной.

И тогда лагерь зашёлся криками.

Он отскочил от костра, вскинул автоган и дал очередь в небо — короткую, паническую, не целясь, словно одним шумом хотел разбудить всё, что ещё спало в этой части ничьей земли. Грохот разорвал ночь, трассеры ушли вверх, в фиолетовую муть, и о внезапности можно было забыть. С этой секунды резня превратилась в бой.

— Брут! Огонь! — рявкнул я, уже не таясь, во весь голос, потому что таиться было поздно и незачем.

С левого фланга Брут ответил мгновенно: вдавил гашетку, басовитый рёв стаббера разорвал воздух, и трассеры пошли с обломков ровной злой строчкой через весь лагерь. Я видел, как они ложатся, как очередь идёт справа налево, наискось через костёр, и встречает на пути тех культистов, что метнулись было к укрытию у дальнего бруствера. Свинец валил их на бегу, разворачивал, бросал в землю, выбивал из спин тёмные брызги, чёрные в рыжем свете. Двое, трое, четверо. Брут срезал их с холодной механической щедростью, поводя стволом, и рычал при этом низко, утробно, с откровенным удовольствием.

— Левый — чисто! Вперёд! — крикнул я, оценив, что за спиной у нас пусто, и повёл пятёрку в центр, на уцелевших культистов у костра.

Дальше всё распалось на короткие злые куски.

Культист передо мной вскинул лазпистолет — я довернул свой ствол и ударил первым, резкий треск, едкий запах гари, дымящаяся дыра под скулой, и он сел в грязь, выронив оружие. Слева на меня кинулся другой, с мачете, занёс — я нырнул под замах раньше, чем успел подумать, плечом в его корпус, сбил, и фелинид рядом со мной, мелькнув клинком, добил упавшего, не дав тому подняться. Справа кто-то из культистов вскинулся из-за ящика — я довёл пистолет, вторая дыра, второй осел. Фелиниды работали вокруг меня, и зрелище было страшное. Они охотились, добивали, рвали. Раненый враг, ползущий к брустверу, не одолевал и метра: тёмная тень настигала, коротко били когти или клинок, и враг затихал. Они проходили по лагерю, как коса по полю, методично, не оставляя за собой ничего шевелящегося.

А в центре всего этого ещё держался главный.

Я увидел его на миг — культиста в драном офицерском мундире, с витым жезлом, с лужёной глоткой, который пытался собрать своих, орал команды, разворачивал уцелевших в какое-то подобие обороны у бруствера. Офицер. Голова. Я повёл к нему ствол, но опоздал: М'рра очутилась там раньше. Она возникла у него за спиной в один бесшумный шаг, перехватила за подбородок, запрокинула голову и перерезала горло одним движением, глубоким, до хруста. Он даже крикнуть не успел: команда оборвалась на полуслове, булькнула и стихла, и тело его осело М'рре под лапы, а она уже разворачивалась к следующему, спокойно и деловито, как зверь, для которого это просто работа.

Стаббер бил не переставая. Брут водил оружием по сторонам и срезал всё, что вставало, и порыкивал в такт очередям, и трассеры чертили над лагерем свои злые линии.

А потом всё кончилось.

Так же внезапно, как началось. Я повёл ствол вправо, влево — целей не было. Стрелять стало не в кого. Стаббер смолк на полузвуке, и в наступившей разом тишине гулко звенело в ушах. Я стоял посреди разгромленной позиции, с дымящимся лазпистолетом в опущенной руке, и тяжело дышал, и пытался понять, сколько прошло.

«Хронометраж активной фазы: от первого выстрела часового до прекращения огня — сорок секунд», — отсчитал Леонид-клерк бесстрастно.

Сорок секунд. Семнадцать человек. Сорок секунд работы.

Тишина. Дым стелился над лагерем, рыжий от догорающего костра, и в этом дыму густо, плотно встал запах: кровь, пороховая гарь от стаббера, паленая ткань тлеющего у огня тела, медный, железистый дух разорванного мяса.

И вот тут меня царапнуло. Кровь, и порох, и горелая ткань, и под всем этим тонкая медная нота, сладковатая, тёплая. Я знал этот запах. Не памятью Корвуса, не тем телесным узнаванием, каким тело отзывалось на еретические знаки. Иначе. Глубже. Запах царапнул где-то под рёбрами, у самой души, и горло перехватило коротким, острым узнаванием — будто я уже стоял когда-то вот так, в дыму, над телами, и вдыхал ровно это: горелую ткань и медь. Леонид-клерк, офисный сметчик, перебиравший всю жизнь бумажки и накладные, не должен был иметь такой памяти. У клерка нет места, где этот запах прописался бы как родной. И всё же он прописался. Слово, объясняющее, откуда я это знаю, поднялось из глубины и не назвалось, осело обратно, оставив только тяжесть узнавания в горле.

Я моргнул и согнал наваждение. Не время...

И, стряхнув его, поймал себя на другом — на том, что второй голос во мне уже работает, сам, без приказа, холодно. Лео-комиссар внутри отмечал, отстранённо, въевшимся рефлексом: лагерь сразу не зачищать, не расслабляться над телами, обойти периметр, проверить, нет ли второй линии, секрета, тылового дозора, не спугнули ли кого, кто сейчас бежит за подмогой. Я даже удивился этому — спокойно, мельком. Откуда я сам это знаю с такой ясностью? Устав Комиссариата учит расстреливать трусов и зачитывать литании, он не учит послебоевому прочёсыванию диверсионной группой захваченной позиции. А я знал. И не сомневался, что делаю верно.

Раздумывать было некогда. Я просто принял это знание, как принял уже многое, и пустил в дело.

А Леонид-клерк параллельно, не мешая комиссару, вёл свой реестр, и в реестре уже ложилась первая строка: семнадцать единиц противника, выведены из строя, безвозвратно. Наши потери: ноль, два-ноль-ноль, ноль, ноль. Графа за графой, ровным столбиком, сухо.

— Проверить периметр, — сказал я вслух, негромко, тем, кто рядом. — М'рра, второй круг. Никто не расслабляется над трупами. Мог уйти посыльный.

Она поняла с полуслова, рыкнула своим, и двое её бойцов тут же отделились и беззвучно ушли за бруствер, прочёсывать. Дисциплина. Они слушались. Я командовал, и меня слушались.

М'рра уже распоряжалась сбором — гортанно раздавала команды, и фелиниды растекались по позиции, выгребая всё, что имело ценность. И ценность пошла такая, что Леонид во мне забыл дышать.

Миномёт. Настоящий, целый, лёгкий ротный миномёт на сошках, прикопанный за дальним бруствером. Культисты, видимо, и сами недавно его где-то взяли и не успели пустить в дело. Я подошёл, присел, провёл ладонью по стволу, по плите, проверил сошки, прицельную планку. Рабочий. Целый, чистый от ржавчины, исправный миномёт, оружие, какого в нашей дыре отродясь не водилось, штука, которая одна меняет всю арифметику обороны траншеи.

Рядом стоял ящик мин к нему. Я откинул крышку, пересчитал глазами: двадцать штук, в гнёздах, целые. Двадцать мин и труба, чтобы их кидать. У костра валялся брошенный автоган, ещё тёплый, тот самый, которым первый поднял тревогу. Три лазгана — я тут же открыл приёмники, глянул контакты: живые, заряженные, в разы лучше нашего хлама. Фляги с водой, чистой, не гнилой. И жратва — ящик консервов, мешок сухарей, что-то ещё в банках, чего я даже разбирать не стал, всё в общую кучу.

«Чистый прибыток, — Леонид-клерк считал, и в подсчёте звенел восторг, какого сметчик не позволяет себе при свидетелях. — Миномёт: единица. Мины: двадцать. Лазганы исправные: три. Автоган: единица. Плюс провиант, вода. Один ночной выход окупил содержание роты на неделю вперёд. Превосходный актив».

«Это солдаты, не актив, — оборвал его Лео-комиссар, сухо. — Актив — это трофеи. Бойцы добыли трофеи».

Она рыкнула команду. Фелиниды навьючились — быстро, сноровисто, раскидывая вес по плечам так же ловко, как давеча делили перед выходом снаряжение. Один взвалил ящик мин, двое подхватили жратву и фляги, остальные разобрали стволы. А миномёт со всей плитой и сошками, а в нём, если на глаз, кило сорок мёртвого железа, поднял на плечо Брут. Поднял одной лапой, легко, как полено, пристроил поудобнее и заворчал — низко, довольно, будто ему наконец-то дали что-то по-настоящему тяжёлое и приятное потаскать.

Фелиниды помнили дорогу — каждый обход, каждую растяжку, каждую прикопанную смерть. Они вели колонну тем же путём, что пришли, след в след, огибая то, что в темноте видели только они, и я снова шёл по чужим следам и снова доверял чужим глазам. Гружёные трофеями, они всё равно двигались тише меня, будто налегке.

Далеко позади, на оставленной нами позиции, поднялись крики. Сначала редкие, потом гуще — гортанные, злые, перекрывающие друг друга. Видно, подоспело к культистам подкрепление и нашло то, что мы оставили: разгромленный лагерь, костёр, заваленный телами, выпотрошенных своих, пустые гнёзда там, где стоял миномёт. Крики неслись над ничьей землёй, бессильные, бешеные, и таяли в дыму. Поздно. Мы были уже далеко, в темноте, и темнота нас не выдала.

Я усмехнулся в воротник и отвернулся. Пусть кричат.

Траншея 7-19 встретила нас знакомой вонью своей выгребной ямы, родной, домашней вонью после смрада ничьей земли. Колонна, один за другим, спрыгнула с бруствера вниз, в окоп, и трофеи пошли из лап в лапы, вниз, на дно. Фелиниды, оказавшись наконец дома, дали себе волю — заворчали, заклокотали, потёрлись плечами, и в этом ворчании была усталость и было торжество. Хищники вернулись с охоты сытыми. Один тихо рыкнул другому что-то, и оба издали короткий гортанный звук, в котором я с удивлением узнал смех.

Она ничего не сказала. Просто посмотрела мне в лицо — оба её золотых глаза в багровом предутреннем свете глядели спокойно и прямо. И она медленно, твёрдо склонила голову. Один раз. У её народа, похоже, так и признают того, кто вывел стаю на охоту и привёл назад всю, до последнего, с добычей. Молча. И этот её кивок сказал мне больше любых слов.

Я кивнул в ответ. Так же молча. Мы поняли друг друга.

Из тёмного зева ближнего блиндажа на нас смотрел Варг.

Лейтенант стоял в проёме, привалившись плечом к стойке, и лопаты при нём, конечно, уже не держал: должно быть, бросил свой выгребной фронт, едва я ушёл. Гладко выбритое лицо его было перекошено, родинка над верхней губой подёргивалась, и он провожал взглядом трофеи, плывущие на дно траншеи, миномёт на плече Брута, М'рру рядом со мной, и в глазах его, узких, бегающих, плескалась чистая, неразбавленная злость. Я взял позицию. Я привёл роту с добычей. Я сделал то, чего он сделать не смог бы и за месяц, и каждый трофей на дне окопа был пощёчиной ему лично. Он кривился и молчал. Запоминал. Я встретил его взгляд, не отводя, и он первым нырнул обратно в темноту блиндажа.

Я привалился спиной к холодному рубчатому железу окопа, и меня наконец отпустило — навалилась разом вся ночь: звон в ушах, дрожь в ногах, привкус мертвечины и меди во рту, ссаженные колени, мокрая от пота спина. Я стоял, дышал и смотрел, как моя мёртвая по бумагам рота разбирает добычу с того света. Ноль потерь. Миномёт. Уважение М'рры. Первый выход — и сразу в плюс.

«Первый шаг сделан», — отметил Леонид-клерк, и в кои-то веки в его сухой формулировке не было ни цифр, ни графы. Только это. Первый шаг.

Я закрыл глаза, и почти сразу из темноты блиндажа, оттуда, где скрылся Варг, до меня долетел приглушённый звук. Тихий, осторожный — щелчок переключаемого вокс-канала, и следом, едва слышно, придушенный ладонью шёпот. Варг говорил с кем-то по связи. И в обрывке, который донесло до меня сквозь храп спящей роты, было всего несколько слова от которых дрёма слетела с меня разом, и я опустил ладонь на кобуру:

— …миномёт. Да! Передайте — у них теперь есть миномёт.

Глава 4.1 Интендант

— Командир, ты ведёшь нас в город живых, — сказала М'рра у самого края бруствера, поведя носом в сторону Каср-Тирока, и оскалилась так, словно ей это не нравилось. — Я чую там много мяса. И много страха. Плохой запах.

— Запах денег, — ответил я, перекидывая лазган за спину на ремень. — Привыкай.

Утро над траншеей 7-19 стояло лиловое, с багровой полосой на востоке, где Око Ужаса натирало небо своим вечным синяком. Я перелез через бруствер, упёрся подошвой в осыпающийся край воронки, выбрался на дорогу. За мной выбралась М'рра, на ладонь выше меня, мягко, без единого лишнего движения, три старых рубца поперёк её горла шевельнулись, когда она втянула утренний воздух. Следом ступили пятеро её бойцов, навьюченные ничем, кроме оружия и собственной злости.

Шесть фелинидов и один комиссар. Эскорт по нашим меркам роскошный.

Я тронул бедро: лазпистолет на месте, в кобуре, и нож комиссарский под клапаном, и блокнот во внутреннем кармане шинели, плоский, твёрдый, давит ребром в грудь. Всё, что нужно для сегодняшней работы, а стрелять я сегодня не собирался. Работали бумагой.

«Маршрут: два километра по магистрали 7, ориентир водонапорная башня Муниторума, далее на голос толпы, — разложил Леонид-клерк ровно, как диспетчер, читающий путевой лист. — Расчётное время в пути: сорок минут с поправкой на завалы».

Откуда я помнил карту, я уже не спрашивал. В голове Корвуса она лежала вся — каждая улица, каждый перекрёсток города-кузницы, в котором я, землянин Леонид, не бывал ни разу. Я просто принял это. Уверенно свернул на магистраль 7, не сверяясь ни с чем. Подчинённые не должны видеть, что командир сомневается, а шесть пар золотых глаз за спиной, чудилось, читали меня насквозь.

Дорога к Каср-Тироку была разбита в труху. Гусеницы перепахали тут всё месяц назад или год: бетонные плиты вздыбились, между ними копилась чёрная вода. Над водой висел тот самый сладковато-гнилостный дух, от которого М'рра морщила нос всю первую версту. Мы шли по обочине, по щебню, плотной группой. Фелиниды держались сжато, плечом к плечу. И понял я почему только тогда, когда впереди показались первые домишки.

Город бодрствовал и разлагался при свете.

Каср-Тирок когда-то ковал танки для всего сектора. Теперь он ковал что попроще — самогон, краденое и человеческое мясо на продажу. Мы вошли с окраины. Первыми в глаза бросились витрины: длинный ряд мёртвых магазинов, стекло выбито, рамы выломаны на дрова, в проёмах висело тряпьё вместо дверей. У одной такой витрины, прямо на тротуаре, в собственной луже спал гвардеец в имперской форме, расстёгнутый, без сапог, с пустой бутылью в обнимку. Живой: грудь поднималась. Кто-то уже снял с него обувь, пока он отсыпался. Никто не торопился её вернуть.

— Сапоги, — заметила М'рра, скользнув взглядом по босым ногам спящего. — У вас, людей, странно. Мы снимаем шкуру с мёртвого. Вы — с живого.

— Мы практичнее, — сказал я. — Мёртвый всё равно никуда не уйдёт.

Дальше пошёл живой город. Из подворотни на нас пахнуло жареным жиром и табаком. Я увидел торговца, кривого старика над жаровней, на которой шкворчало что-то, бывшее когда-то крысой или собакой, не разберёшь. На дощатом прилавке рядом с едой лежали имперские жетоны, целая россыпь, снятые с мёртвых, ясное дело, продаваемые на вес тем, кому нужно чужое имя. Старик глянул на меня, на мою чёрную шинель, на серебряный череп Комиссариата на фуражке и сразу опустил глаза в свою жаровню. Жетоны он торопливо накрыл ладонью.

«Торговля идентификационными бирками личного состава, статья по Лекс Импералис: расстрел на месте без суда, — отметил Лео-комиссар сухо, въевшимся рефлексом. — Поправка к обстановке: расстрел всех на этой улице займёт больше зарядов, чем у нас есть».

Я прошёл мимо. Сегодня я клерк, пришёл за товаром. Казнить буду в другой день.

Из дверного проёма напротив меня окликнула женщина, молодая, с подведёнными сурьмой глазами и в платье, которое когда-то было нарядным.

— Господин офицер устал с дороги? У меня тепло… У меня дёшево.

Она потянулась было ко мне, но осеклась, когда из-за моего плеча в проём заглянула морда М'рры, золотоглазая, клыкастая, с подрагивающими ушами. Женщина отшатнулась, вжалась в косяк, рука метнулась ко рту. Я прошёл, не сбавив шага.

И так шла вся улица. Завидев меня, расступались, угодливо горбясь перед чёрной шинелью. Завидев за моей спиной фелинидов, шарахались резко, испуганно, по-настоящему. Нелюди. Ксеносы. В этом городе боялись Комиссариата, но абхумана в имперской шкуре боялись острее. Толпа раздавалась перед нами живым коридором. Над ним стоял ровный гул: торг, ругань, плач ребёнка где-то, пьяная песня, лай. Гул большого человеческого муравейника, плотный, живой, лезущий в уши со всех сторон разом.

«Как в любом мегаполисе перед смертью, — усмехнулся во мне Леонид-клерк, и усмешка была горькая, земная. — Все суетятся, все торгуют, все спешат урвать своё. И ни одна сволочь не верит, что счёт уже выставлен».

Это знание тоже пришло из-под рёбер, из той глубины, где у офисного сметчика не должно было быть памяти о городах, ждущих смерти. Я почти ухватил название того места, откуда знаю, как выглядит обречённый город изнутри. Оно стояло на языке, плотное, готовое… и я проглотил его, не выпустив. Сейчас была работа.

Башня Муниторума выросла над крышами через полчаса, серая бетонная свеча с имперским орлом, облупленным до арматуры. Под башней тянулся забор: бетонные плиты в три человеческих роста, поверху вилась спираль колючки, ещё блестящей, новой. Единственное во всём городе, на что у имперской власти нашлись деньги и заклёпки. Склады Муниторума. Жратва, патроны, ботинки. Всё, ради чего я тащился сюда два километра по гнилой дороге.

У ворот стояли двое.

Гвардейцы Муниторума, не то что окопная штрафная шваль: в чистой форме, в кирасах, с автоганами на груди и сытыми мордами. Тыловики. Похоже, за всю войну эта пара нанюхалась разве что мастики да тушёнки со склада. Один шагнул навстречу, поднял ладонь.

Я не остановился. Сунул руку за отворот шинели, вытянул жетон комиссара, холодный овал металла с черепом и косой имперской буквой, и поднял его на уровень глаз гвардейца, не останавливаясь.

— Комиссариат. По делу снабжения.

Эффект жетона я знал заранее. Гвардеец вытянулся, будто я ему гвоздь под лопатку вставил. Козырнул так, что чуть не сшиб с себя кирасу.

— Проходите, господин комиссар!

Он отступил, освобождая створку. Стоило мне шагнуть в проём, как второй, дальний, который до того маялся в стороне, разглядел, кто идёт за мной следом. Он вскинул автоган стволом поперёк прохода.

— Стоп! Нелюди не проходят! Приказ по Муниторуму — ксеносов на территорию ни ногой!

М'рра замерла за моим плечом. Уши прижались к черепу. В горле у неё заклокотал низкий рык, на самой границе слуха. Пятеро за ней подобрались. Я почуял, как воздух у ворот загустел — ещё секунда, и эта тыловая жопа в чистой кирасе узнает, как быстро двигается фелинид с трёх шагов.

Я обернулся. Медленно. Так, как оборачивается человек, которому очень не хочется тратить на тебя своё время.

— Это мое сопровождение, — сказал я. И выдержал паузу ровно настолько, чтобы он успел заметить, как мне скучно. — Я веду расследование по линии Комиссариата. Эти бойцы приданы мне приказом. Ты сейчас встал стволом поперёк дороги офицеру Комиссариата при исполнении.

Я придвинулся к нему ближе. Он был выше меня и шире в плечах, и автоган в его руках мог перерубить меня пополам. Это ничего не меняло.

— Хочешь, — продолжил я тихо, на одной ровной ноте, — объяснить дознавателю, почему рядовой Муниторума задержал комиссара и его людей? Я запишу твой номер. Прямо сейчас. И к вечеру он ляжет в рапорт. А утром за тобой приедут люди в таких же шинелях, как у меня, и им будет уже всё равно, какой у тебя приказ по складу.

Краска сошла с его лица в три счёта. Я смотрел, как она уходит: от лба вниз, до самой шеи, до выреза кирасы. Ствол автогана дрогнул и нехотя ушёл в сторону.

— Я… я виноват, господин комиссар. Проходите. Все проходите.

Он отступил к стене и вжался в неё, лишь бы оказаться подальше от прохода. Я двинулся внутрь. М'рра прошла мимо него вплотную — нарочно, я знал, что нарочно, — и на ходу растянула пасть в улыбке, обнажив все клыки до десён, прямо ему в лицо. Гвардеец сглотнул так, что кадык подпрыгнул. Пятеро прошли следом, один за другим, и каждый смерил тыловика взглядом, каким смотрят на мясо, которое сегодня не едят только из вежливости.

— Слова, — тихо проурчала М'рра, поравнявшись со мной во дворе. — Ты дважды прошёл там, где другой стрелял бы. Только словами…

— Береги патроны, — отозвался я. — Их у нас тринадцать стволов на всю роту. А языком я могу молоть бесплатно.

Двор склада был залит светом и завален добром. Ящики под брезентом штабелями в три этажа, погрузчики-сервиторы, гул генераторов. Я повёл глазами по штабелям. Леонид во мне беззвучно зацокал, прикидывая, сколько здесь всего, на сколько рот, на сколько месяцев войны, а моя седьмая-девятнадцатая считала заряды в лазганах поштучно. Всё это лежало здесь… И не двигалось.

Контору интенданта я нашёл по указателям. Главное здание склада, бетонный куб, лестница внутри пропахла мастикой и сытой бумажной скукой, запахом тыла, который я уже начал ненавидеть. Третий этаж. В конце коридора дверь, обитая настоящей кожей, с латунной табличкой. Я подошёл, прочёл.

«Старший Интендант Гризус».

— Ждите здесь, — бросил я фелинидам. — М'рра, со мной.

И вошёл без стука.

Стучать перед тем, кого пришёл доить, ни к чему. Кто стучит, тот просит. Я же не просить пришёл.

Кабинет ударил по чувствам сразу, всеми тремя. Сначала по носу ударил тяжёлый дух жареного жира, перезрелых фруктов, пролитого амазека и поверх всего застарелый кислый пот, которым здесь пропиталось всё, до самых стен. Потом по слуху: влажный, чавкающий хруст, с каким человек, который очень любит есть, ест очень много. И только потом по глазам.

За столом, заваленным едой, сидел самый жирный человек, какого я видел в этом мире. Стол ломился: жареная птица, целая, с подпалённой золотистой кожей, лоснящаяся жиром; гора фруктов, каких на Кадии не растёт и не может расти; пузатый штоф амазека, початый. А над всем этим возвышался хозяин, туша, перетекающая через подлокотники, в кителе интенданта, который трещал на нём по швам. Ног у него под столом я сразу не разглядел. Потом понял… ног нет. Он висел на антигравитационной платформе, плоской люльке, тихо жужжавшей под ним, удерживавшей в воздухе то, что собственные ноги, похоже, держать давно отказались. Жрать он, видно, ещё мог. А ходить за него теперь жужжала люлька.

Он поднял на меня глаза, маленькие, влажные, утонувшие в сале, не переставая жевать. Прожевал. Сглотнул. Вытер губы рукой, унизанной перстнями.

— Комиссар? — Голос у него оказался неожиданно тонкий, почти детский, из такой-то горы мяса. — Вам чего?

Я сделал шаг вперёд, к столу, и остановился ровно там, откуда видел и его, и всё, что лежало вокруг него.

— Снабжение, — сказал я. — Седьмая-девятнадцатая рота. Я её командир.

Гризус оглядел меня. Перевёл взгляд на М'рру, замершую у косяка, и оплывшее лицо чуть дрогнуло, но он тут же снова уставился на меня и сделал то, чего я не ждал.

Он засмеялся.

Смех шёл из глубины туши. Туша тряслась вместе с ним — колыхалась грудь, ходил ходуном подбородок в три яруса, переливался жир под кителем. Платформа под ним нервно загудела, удерживая равновесие. Он смеялся искренне, от души, будто я ему рассказал отличную сальную шутку.

— Седьмая-девятнадцатая, — выговорил он наконец, утирая выступившую слезу. — Ох… Ох, дайте дух перевести. — Он потянулся к когитатору на краю стола, ткнул жирным пальцем, прищурился в экран. — Так-так… Вот она. Седьмая-девятнадцатая штрафная. — Палец постучал по строчке. — Статус: УВБ, комиссар. У-Вэ-Бэ. Убита в бою. Полным составом, две недели как. — Он откинулся, насколько позволяла платформа, и сложил пухлые пальцы на животе. — Вас нет, дорогой мой… Вы — покойник. А покойникам снабжение не положено. Мёртвые не едят. — Он подцепил с тарелки крылышко и впился в него зубами, глядя на меня поверх кости. — Едят живые.

Хруст птичьей кости в его зубах был самым мерзким звуком, какой я слышал за это утро. А утро выдалось богатое на мерзость.

С ответом я тянуть не стал. Отвернулся от него, нарочно, всем корпусом, будто он мне уже наскучил. Пошёл вдоль стены кабинета, заложив руки за спину, разглядывая обстановку. Так ходит инспектор. Так ходит человек, который имеет право здесь находиться.

«Объект демонстрирует уверенность, основанную на статусе в системе, — заметил Леонид-клерк, и в его голосе шевельнулся азарт, тот самый, ревизорский, знакомый мне до зуда в пальцах по сотням чужих бухгалтерий, куда я входил с проверкой. — Уверенность такого рода держится ровно до тех пор, пока в его собственной отчётности не найдётся дыра. У такого она найдётся всегда».

За спиной чавканье прекратилось.

— Эй. — Он подобрался, пискнул тоньше прежнего. — Куда это вы пошли? Я не приглашал вас осматриваться.

Я не обернулся. Я обходил кабинет неторопливо, читая его, как читал бы складскую ведомость: дорогой ковёр поверх казённого бетона, шкаф с тёмными бутылями за стеклом, икона Императора в углу, повешенная для вида, запылённая, нелюбимая. Сейф. И в дальнем углу, у стены, прикрытый куском мешковины, штабель ящиков. Я подошёл к ним. Краем глаза увидел, как Гризус подался вперёд на своей люльке, и платформа под ним испуганно подвыла.

— Не трогайте! — Он сорвался на визг. — Это… это инвентарь склада. Опись. Вам туда нельзя!

Я приподнял край мешковины двумя пальцами.

На боку верхнего ящика, через трафарет, чёрной краской: имперский штрих-код, номер партии, а поверх, крупно, одно слово, от которого у меня внутри всё встало на свои места…

«ОБСКУРА».

Запрещённый стимулятор. Тот самый дурман, за один грамм которого в окопе режут глотки, а за ящик вешают на ближайшем столбе вместе со всей цепочкой, от грузчика до интенданта. Я опустил мешковину обратно, аккуратно, будто прикрыл покойника. Леонид во мне уже всё сосчитал — мгновенно, холодно, как складывают колонку цифр, которая может сойтись только одним способом.

«Чёрный рынок. Контрабанда. Запрещёнка на казённом складе, под казённой мешковиной, в кабинете старшего интенданта, — отчеканил Леонид-клерк, и в каждом слове звенел чистый, ледяной восторг сметчика, нашедшего ту самую дыру. — Тут пахнет петлёй. Готовой, намыленной, потуже всякой недостачи на пару тронов. Остаётся только подвести к ней шею».

Я повернулся.

Гризус смотрел на меня, и смех с его лица стёк весь, до капли. Жирные щёки обвисли. Маленькие глазки бегали — от меня к мешковине, от мешковины к двери, у которой стояла М'рра, от М'рры обратно ко мне. Он понял, что я увидел и что я знаю, чем это пахнет.

— Красивая коллекция, — проговорил я ровно, кивнув на прикрытый штабель. — Богатый ассортимент. — Я сделал паузу, давая ей повисеть в пропахшем жиром воздухе. — Интересно, что скажет Комиссариат, если я проведу здесь полную инспекцию. С описью. С понятыми. С вскрытием каждого ящика по форме.

Туша перестала трястись. Совсем. Антиграв под Гризусом ровно гудел, удерживая в воздухе разом отяжелевшее, окаменевшее мясо. Он сглотнул. Я увидел, как по складкам его шеи прошёл комок.

— Что… — выдавил он почти шёпотом. — Ч-что вы хотите?

Вот оно… Вот та самая интонация, ради которой я и шёл сюда два километра. Леонид во мне сыто, удовлетворённо выдохнул, как выдыхает ревизор, когда подследственный наконец говорит «давайте договоримся». Я обошёл стол не торопясь, отодвинул локтем тарелку с обглоданными костями и сел на край столешницы, рядом с ним, сверху вниз. Чтобы он глядел на меня снизу. Чтобы помнил, кто здесь теперь хозяин платформы.

— Поговорим, — сказал я.

Глава 4.2. Интендант

У двери М'рра шевельнулась. Краем глаза я поймал, как она подбирается, опускает голову, ловит взглядом жирный загривок интенданта, будто учуяла, что добыча перестала быть охотником. Гризус глянул на неё, дёрнулся и снова уставился на меня, потея так, что воротник кителя потемнел.

Я достал из внутреннего кармана блокнот. Плоский, твёрдый, с потёртым корешком, обычный армейский блокнот, какой носит каждый второй штабной писарь. В моих руках он сейчас весил больше, чем лазган. Я раскрыл его на чистой странице, послюнявил карандаш, старую ревизорскую привычку, чужую телу Корвуса и до боли знакомую Леониду, и поднял глаза на интенданта.

— Я продиктую, — сказал я. — А ты слушай и кивай.

Голосом клерка, который зачитывает накладную, я говорил ровно, по пунктам, давая каждой цифре улечься:

— Ботинки полевые, годные. Пятьдесят пар.

— Пятьдесят?! — Гризус задёргался. — Да вы…

— Батареи для лазганов. Стандартные энергоячейки. Сто штук. — Я перевернул страницу, не слушая. — Рационы сухие, армейские. Из расчёта на сорок человек на месяц. — Карандаш скрипел по бумаге. — Медикаменты полевые, базовый комплект. Десять штук. И ребризеры штурмовые — двадцать единиц. По форме номер три. В трёх экземплярах.

Опустив карандаш, я посмотрел на него.

Гризус хватал ртом воздух, как вытащенная на берег рыба. Подбородки тряслись теперь от паники, смех давно сошёл.

— Это невозможно! — Он сорвался на визг. — Вы хоть понимаете, что вы тут перечислили? Это не снабжение роты, это… это целый склад! Пятьдесят пар ботинок, сотня батарей — да я под это десять накладных подделывать должен! Десять подписей! Куда я это спишу? На покойников? На вашу мёртвую роту, которой по бумаге нет?!

— На покойников, — согласился я. — Идеальный получатель. Мёртвые не жалуются и не возвращают.

Я перелистнул блокнот назад. Нашёл строку, которую вписал, не отходя от ящиков. И прочёл вслух, ровно, буднично, как зачитывают пункт описи:

— Обскура. Стимулятор запрещённый. Ящик номер четыреста сорок семь. Всего шесть ящиков под мешковиной у западной стены. Место хранения: личный кабинет старшего интенданта Гризуса. Дата — сегодняшняя. — Я поднял голову. — Реквизиты на ящиках читаются. Партия идёт по имперской описи как утилизированная. А она тут, у тебя, целёхонькая. Эта строчка в блокноте давно перестала быть моей. Теперь она твоя петля, Гризус. Я её только записал.

Он смотрел на блокнот в моих руках так, как смотрят на занесённый нож.

— П-подождите. — Пот катился по жирному лбу ручьями, заливал глаза, он промокал его рукавом и размазывал. — Подождите, комиссар, давайте по-человечески. Я… я дам половину. Половину от вашего списка, прямо сейчас, без бумаг, без вопросов. Двадцать пять пар ботинок, полсотни батарей. Сегодня же погружу. По рукам?

— Всё, — сказал я. — Или я ухожу. С блокнотом.

Я закрыл его. Щёлкнул резинкой по корешку, негромко, но в кабинете этот щелчок прозвучал как взведённый затвор. Сунул блокнот обратно за отворот шинели и шевельнулся, будто собираясь встать со стола.

И тогда жир в нём затвердел. В маленьких глазках вместо паники проступила злоба загнанного. Кулаки сжались на подлокотниках платформы.

— А если, — выговорил он, и голосок задрожал от собственной дерзости, — а если я просто кликну охрану? У меня внизу двадцать гвардейцев. Прикажу — и тебя вынесут отсюда вперёд ногами, а твоих кошек добьют во дворе. Кто узнает? Комиссар приходил? Не было тут никакого комиссара, приходил покойник. УВБ. — Он оскалил мелкие зубы. — Мёртвые не пишут рапортов.

Вот тут из-за маски клерка глянул Лео-комиссар.

Я не дёрнулся. Улыбнулся холодно, нехотя, всем лицом. М'рра у двери замерла. Уши её качнулись вперёд: этот оскал она понимала без перевода. И я заговорил тихо, тише прежнего, наклонившись к самому его лицу так, что меня обдало кислым дыханием.

— Давай. — Я смотрел ему в зрачки. — Прикажи. Застрели комиссара прямо здесь, в своём кабинете, рядом с шестью ящиками обскуры. — Я кивнул на штабель у стены. — Ты станешь героем на пять секунд. Целых пять. А потом за мной придут другие. В таких же чёрных шинелях, с такими же черепами на фуражках. Придут ради своего человека, убитого на складе Муниторума, чтобы разобраться, кто и за что. Мне-то, мёртвому, уже всё равно… Они вскроют каждый ящик. Они вытряхнут каждую твою накладную. Они найдут обскуру, твои подписи, всё до последнего трона. — Я выпрямился. — Меня застрелить легко, Гризус. Я один. Беда в том, что комиссары идут косяком. Убьёшь одного — приедет десять. С вопросами. А вопросы они задавать умеют. Особенно безногому, который никуда не убежит.

Тишина в кабинете стояла плотная, только платформа гудела под тушей да капал из початого штофа на ковёр амазек, отмеряя секунды.

Гризус сдулся.

Я увидел это физически — как из него выходит воздух, как обвисает разом вся его туша на люльке. Плечи опали, уголки рта поползли вниз. Кулаки разжались. Он отвёл глаза, уставился в недоеденную птицу на тарелке и облизнул губы.

— Хорошо… — выдавил он. Совсем тихо, по-детски. — Хорошо… Будет вам ваш список.

— Весь, — уточнил я.

— Весь… — он сглотнул. — Весь будет. Но поверь комиссаришка...

Тут он озлобился ещё сильнее:

— Вечно прикрываться другими ты не сможешь, вас все меньше и меньше тут... Ходи и оборачивайся!

Я слез со стола, оправил шинель. Внутри, под рёбрами, Леонид-клерк ставил в воображаемой ведомости аккуратную галочку, легшую ровно, с удовлетворением хорошо выполненной операции. Я не дал этому проступить на лицо. Рано. Товар ещё не в окопе.

— Поднимайся, — велел я, игнорируя его прошлое высказывание. — Покажешь склад. Я хочу видеть, что грузят.

Платформа взвыла громче, поднимая тушу. Гризус поплыл к двери, объезжая стол по широкой дуге. М'рра посторонилась, пропуская его, но прежде наклонилась к самому его уху и негромко, с урчащей хрипотцой, сказала ему вслед что-то на своём гортанном наречии. Слов я не разобрал. А интонацию Гризус уловил: его передёрнуло. Платформу к выходу он погнал быстрее.

— Что ты ему сказала? — спросил я, когда мы вышли в коридор.

— Что от него вкусно пахнет, — М'рра показала клыки. — Жиром. Мы такого на охоте берём первым. Он медленный.

Склад был внизу, в ангаре размером с танковый бокс, под лиловыми полосами света из забранных решёткой окон под потолком. Здесь пахло смазкой, картоном и холодным бетоном, и где-то в глубине гудели холодильные камеры. Гризус, плывя на платформе вдоль стеллажей, тонким голосом, давясь каждым словом, диктовал сервиторам — приземистым полумашинам-полулюдям с грузовыми манипуляторами вместо рук. Один из сервиторов толкал перед собой гравиплатформу, широкую, как стол. С тихим жужжанием она плыла за нами, проседая всё ниже по мере того, как на неё ложился груз.

Я стоял у платформы и считал. М'рра встала по другую сторону и считала тоже — по-своему, по-хищному: каждый ящик она обнюхивала, проверяла маркировку когтем, заглядывала под крышку.

Пошли ботинки: связки полевых ботинок, новых, в смазке, ещё пахнущих кожей и фабрикой. М'рра вспорола когтем верхнюю связку, выдернула один, согнула подошву, понюхала, бросила обратно.

— Целые, — буркнула она. — Не гнильё. Хорошо.

Пятьдесят пар я отметил в блокноте карандашом.

«Ботинки, годные, пятьдесят, — заносил Леонид-клерк. — Рота перестанет гнить ногами в окопной жиже».

Пошли батареи: серые тяжёлые бруски лаз-паков в картонных гнёздах, по десять в ящике. Десять ящиков. Сто энергоячеек. М'рра вскрыла наугад два ящика, проверила, чтобы под верхним рядом не было пустых гнёзд или севших пустышек. Гризус дёрнулся было возразить, что незачем, всё по описи, но поймал её взгляд и заткнулся.

Сто батарей. Я представил, как это ляжет на роту, у которой боеспособных лазганов тринадцать на сорок голов. Теперь каждый ствол будет бить, пока не оплавится. Никаких больше осечек на третьем разряде. Я занёс и это.

Рационы: ящики плотных серых брикетов, армейский сухпай, по форме «на сорок человек, месяц». Медикаменты: десять опечатанных полевых наборов, бинты, жгуты, антисептик, обезболивающее. Двадцать штурмовых ребризеров, резина и стекло, маски с фильтрами, чтобы дышать там, где воздух убивает. Каждую позицию М'рра трогала, нюхала, проверяла. Каждую я заносил карандашом.

Гравиплатформа осела почти до бетона, гудя натужно под полным весом. Я смотрел на этот груз, на всё, ради чего рота сегодня будет жить, а не подыхать, и под рёбрами у меня тёплой волной поднялось то, чего я давно себе не позволял… Удовлетворение. Чистое, сытое, как у Леонида над сошедшимся балансом. Ради этого всё и затевалось. Ради этих серых ящиков на люльке грузовоза, а вовсе не ради подвига.

Я придавил это чувство. Дело ещё не кончено.

Гризус подплыл ко мне на своей люльке, пока сервиторы крепили последний ящик. Лицо его снова собралось в злобу — теперь, когда товар уходил у него из-под рук, ему отчаянно хотелось хоть что-нибудь отыграть.

— Вы пожалеете об этом, комиссар, — прошипел он сквозь зубы, понизив голос, чтобы сервиторы не слышали. — У меня длинные руки. Длиннее, чем вы думаете. Я не один. И своего доильщика мы не забываем… комиссар.

«Сеть, — отметил Леонид-клерк коротко. — Он не один. За ним стоит система. Принять к сведению. Не сегодня».

— Возможно, — сказал я. — Возможно, и пожалею… — Я повернулся к нему. — Но не сегодня.

И достал второй лист — заранее заготовленный бланк, который захватил из штабной ниши перед выходом. Квитанция о выдаче снабжения. Графы, печать роты, место для подписи получателя и подписи выдавшего. Я разложил её на крышке ближнего ящика, придавил ладонью, чтоб не сдуло сквозняком, и протянул Гризусу карандаш.

— Распишись.

Он уставился на бланк, потом на меня. Одутловатое лицо его перекосилось от непонимания.

— З-зачем?! — выдавил он. — Зачем вам моя подпись? Вы и так всё забрали! Я отдал! Чего вам ещё?!

— Затем, — сказал я, и голос мой был ровный, как линейка, — что эта бумага — квитанция о законной выдаче снабжения седьмой-девятнадцатой роте. С твоей подписью. С сегодняшней датой. И с твоей рукой здесь, рядом со строчкой, где написано «ящик номер четыреста сорок семь». Я кладу её в карман. И с этой минуты у меня есть две вещи. Твоя подпись под выдачей. И обскура в той же описи, на том же листе. — Я постучал пальцем по бланку. — Чтобы ты помнил, Гризус. Каждый раз, когда тебе захочется протянуть свои длинные руки в мою сторону — вспомни, что у меня лежит твой росчерк. Рядом с твоей петлёй. На одном листе.

Он понял. Я увидел это по лицу — как до него дошло, что отдать товар было ещё полбеды, а вот это, подпись, привязывает его ко мне навсегда, делает соучастником, вписывает в одну строку с запрещёнкой. Он взял карандаш. Грифель в жирной руке прыгал и чиркал мимо строки. Он расписался — криво, дёргано, размазав влажным ребром ладони последнюю букву. Я взял лист, подул на него, дал просохнуть, сложил вчетверо по гладким сгибам и убрал во внутренний карман, к блокноту. Бумага легла ровно, гладкая, ещё тёплая от его потной ладони. Я ощутил её ребро под пальцами через сукно. Прикрывала она меня надёжнее ножа и лазпистолета вместе взятых.

— Грузи остаток, — бросил я сервитору. — Мы уходим.

Двор встретил лиловым светом и запахом улицы, просочившимся через забор: табак, гнилая вода, жареный жир. Пятеро фелинидов ждали у конторы, подобрались, увидев нас. Без команды разобрались вокруг гравиплатформы: двое впереди, двое по бокам. М'рра пошла рядом со мной, последний боец прикрывал хвост колонны. Груз поплыл за нами, гудя на полном весу, осев на самый минимум над брусчаткой двора.

У ворот тот же гвардеец, второй, который встал было поперёк, вытянулся при моём приближении и отвёл глаза. Он торопливо распахнул створку. М'рра, проходя, негромко клацнула на него зубами, шутки ради. Он отшатнулся к стене. Створка за нами захлопнулась.

Город снова обступил нас гулом, теснотой, вонью. Только теперь всё было иначе. Местные глядели на наш гружёный обоз с новым чувством. К прежнему страху перед фелинидами теперь примешивалась откровенная, голодная зависть. Целая платформа добра, груженная ботинками, жратвой, медикаментами, плыла по улице, где за пару целых ботинок резали. Я видел, как тянутся к обозу глаза, как сглатывают слюну. Один оборванец сделал было полшага из подворотни и осёкся, наткнувшись на жёлтый немигающий взгляд бокового фелинида. Никто не сунулся. Колонна шла плотно, груз держали в середине. Всякий в этом городе понимал арифметику не хуже Леонида: шесть фелинидов и комиссар не отдадут ни ящика, и за каждый ящик придётся платить мясом.

Мы вышли на разбитую магистраль, оставив город с его торгом и вонью за спиной. М'рра нагнала меня, пристроилась шаг в шаг. Какое-то время она молчала, шевеля ушами на дальний гул города. Потом сказала медленно, словно складывая мысль, которая ей самой была непривычна:

— Ты не стрелял. — Она повела плечом в сторону платформы. — Не бил. Положил руку на пистолет у ворот, у того, второго, я видела — и убрал. Не пустил. Ты просто… говорил. Сидел на его столе и говорил, и толстый отдал всё. — Она глянула на меня сбоку, золотыми глазами. — У нас берут свое зубами обычно...

— Слова — самое дешёвое оружие, — сказал я, глядя на дорогу под ногами. — Их не надо точить, не надо заряжать, и они не кончаются. — Я помолчал. — И самое опасное… Зубами ты возьмёшь одного. Словами — берёшь систему. Целиком. И она потом сама на тебя работает.

М'рра задумалась над этим всерьёз. Я видел, как она ворочает мысль: уши то дёргались, то замирали. Похоже, ей трудно было уложить в голову, как можно одолеть, не пролив крови, и что бескровная победа бывает прочнее кровавой. Прошла добрая сотня шагов, прежде чем она заговорила снова.

— Ты странный комиссар, командир, — сказала она наконец. И в её хрипотце не было насмешки, было что-то вроде уважения, какое хищник испытывает к удачливому охотнику чужой породы.

Я хмыкнул в воротник.

— Я вообще странный, — ответил я. — Привыкай.

«Вторая победа без единого выстрела, — отметил Леонид-клерк, и в его сухой формулировке впервые за день звякнуло нечто похожее на гордость, а не голый подсчёт. — Пятьдесят пар ботинок. Сто батарей. Месяц жратвы на роту. Лекарства. Воздух. И всё это добыто росчерком на квитанции, без единой щепоти пороха. Рота будет жить».

Лео-комиссар внутри промолчал. Уставному голосу полагалось возразить — что офицер Комиссариата не шантажирует, что комиссар казнит коррупцию, а не доит её, что я нарушил половину статей Лекс Импералис, какие знал. Я ждал этого возражения. Оно не пришло. Лео-комиссар смотрел на гружёную платформу, на ребризеры, которыми завтра рота будет дышать на химзаводе, на батареи, которые завтра не дадут стволам сдохнуть, и молчал. Не спорил. Потому что комиссар, как и клерк, знал простую арифметику: рота, которая жива, лучше роты, которая чиста и мертва.

В кои-то веки оба голоса во мне молчали заодно.

Мы прошли ещё с полверсты по разбитой дороге, оставляя город позади. Гравиплатформа гудела за спиной ровно, ящики чуть покачивались на ходу. Я прикидывал в уме, как буду делить ребризеры, кому первому достанутся ботинки, и стоит ли говорить роте, откуда добро, или пусть думают, что выбил по разнарядке. Хорошие, мирные расчёты. Я даже почти расслабился… впервые за это утро.

И тут впереди, со стороны траншеи, гулко ударило.

Далёкий взрыв прокатился над лиловой равниной — низкий, тяжёлый, артиллерийский, не наш. Земля под подошвами дрогнула, и эхо ещё катилось, когда за первым ударом пришёл второй, ближе. М'рра вскинула морду, уши встали торчком, ноздри раздулись.

— Командир, — сказала она, и хрипотца её разом стала жёсткой. — Это летит на нашу траншею, командир. Прямой накрыли!

Фелиниды подобрались все разом, без команды. Наш груз обернулся вдруг гирей на ногах, всякая его ценность вмиг улетучилась.

Я уже бежал. И на бегу, холодно и ясно, всплыло одно слово, то самое, которое Варг прошептал в вокс минувшей ночью, придушив трубку ладонью.

«Миномёт… Передайте — у них теперь есть миномёт».

Передали...

Глава 5. Обстрел

Снаряд лёг с перелётом.

Вой прокатился над нами, съезжая по тону вниз, и оборвался где-то за гребнем. Через удар сердца земля подпрыгнула и пнула меня в подошвы. Споткнулся на бегу, чуть не влетел мордой в борт гравиплатформы, ухватился за скобу. Пыль догнала нас через секунду, сухая, забивающая рот. До бруствера оставалось шагов сто. Успеем?

— Платформу вниз! — заорал я, отплёвываясь. — К съезду, во второй рукав! Не бросать!

Фелиниды навалились на борта с двух сторон. Гружёная она шла тяжело, гудела на пределе и скребла днищем по щебню. Мы тащили её вперёд, налегая плечами, будто пьяного огрина. У второго рукава стенка окопа была обвалена и оплыла в пологий скат, там до войны, наверное, выкатывали ящики. Туда мы её и свалили. Платформа клюнула носом, ухнула вниз, ящики поехали под брезентом с деревянным стуком, брезент сорвало и потащило по глине. Всё, стоит в окопе, а разгружать её было некогда: я уже понимал, что это некогда будет ещё долго.

Ещё один снаряд лёг уже ближе, метров за сорок от центра траншеи. Меня снесло с края внутрь, вниз, вместе с осыпью. Приземлился на плечо, проехал по мокрой глине и ободрал ладонь о край ржавого листа, которым была подпёрта стенка. Боль догнала меня с запозданием, тонкая и бесячая. Кулак я сжал, чтобы кровь не текла по пальцам. Дальше пополз вдоль стенки, отсчитывая повороты.

Накрытие развернулось всерьёз: земля вставала вдоль бруствера стеной, чёрной, разлапистой, раз за разом, ровными шагами, будто кто-то шёл по нашему рукаву гигантским циркулем и втыкал ножку через равные промежутки. Меня вжало в стенку, а я вжался сам, сильнее, вминаясь виском в холодную ржавчину листа. Небо над траншеей полиловело гуще, оранжевые сполохи били по нему снизу, от разрывов. В этих вспышках я разглядел над головой маскировочную сеть, висевшую клочьями: её рвали те же осколки, что снимали край бруствера ломтями, как ножом. Растяжки от неё лопались и с визгом уходили вверх. В первые секунды у меня не осталось ни одной мысли, только грохот, забивший череп до краёв, и мелкая дрожь земли под лопатками.

Потом ударило в изгиб.

Вспышка накрыла меня прежде, чем я успел её разглядеть. Свет, толчок, темнота и вкус железа во рту. Меня приложило затылком, каска съехала на глаза, а когда я сдвинул её и проморгался, воздух в рукаве был жёлтый от пыли. В нём медленно оседало то, что оседать не должно...

До поворота, где стояло второе отделение, было двадцать шагов. Прополз их на четвереньках, потому что вставать в полный рост означало кончиться там же.

Смотреть было не на что: стенку выгрызло на всю глубину, а глина в этой выемке стала бурой и блестела. Из глины торчал ремень с уставной пряжкой. Чей?... Не важно сейчас.

Меня повело. Чуть дальше, отдельно, валялась обмотка с голени, с проволокой, всё ещё скрученной жгутом. В ней осталось достаточно, чтобы понять: обмотка не пустая... Живот свело. К горлу разом подкатило. Согнувшись, я выблевал на глину армейский сухарь, который сжевал по дороге из города. Плевался долго, пока не отпустило. Все же сознание сильнее тела...

Их было двое: рыжий, длинный, тот самый, что ночью тащил на горбу ящик мин с чужой позиции и всю дорогу ворчал, что мины тяжелее, чем миномёт. И второй, с рваным ухом, у которого я утром отобрал самокрутку из сухого мха, потому что дым в траншее видно за версту. Имён я не спросил ни у того, ни у другого. Некогда было? Вроде да... Зато лица помнил оба.

Собирать это предстояло лопатой и брезентом...

«Расход по форме двадцать два: безвозвратные потери составили две единицы личного состава», — занёс Леонид-клерк. Две единицы. Так это теперь называется? От того, как ровно это легло, у меня внутри стало пусто и холодно, как в вымытой бочке.

Назад, за угол, в нишу под уцелевшим козырьком. Там я и заставил себя считать. Вой. Разрыв. Вой. Разрыв. Между сериями воздух проваливался, глох. В этой яме слышно было, как сыплется песок со стенок и как далеко в рукаве тонко, на одной ноте, скулит раненый. Долго он так протянет?

Восемь секунд между залпами, четыре разрыва в серии, потом пауза длиннее, секунд сорок, и доворот: следующая серия ложилась метров на тридцать левее.

Пока я считал, руки были заняты делом и не тянулись наверх. Восемь. Четыре. Доворот влево. Значит, следующая накроет третий рукав, а у нас будет минута. Минута на что?

В трёх метрах от меня, на боку сброшенной платформы, торчал угол ящика. Брезент с него сполз. Трафарет читался отлично: «Ботинки полевые, кожа. Партия 50 пар». Пятьдесят пар ботинок, добытых утром нашим потом, наглостью и чужой петлёй на шее. Рота лежала вокруг них в тряпках, примотанных проволокой, и подыхала в тряпках. Вскрывать этот ящик прямо сейчас, под серией, значило добавить к двоим третьего.

Ладно, обуемся после...

Пауза после доворота дала мне минуту. Потратил я её на то, ради чего меня сюда, собственно, и уронило с неба. Пополз по рукаву, от ниши к нише, считая головы. Фелиниды сидели по норам, вжавшись, подтянув колени к морде, глаза у них горели в темноте парами. Почти все эти пары держали меня. На срезанный край бруствера не смотрел никто. Смотрели так, будто я должен знать, что будет дальше. А что я знал? Ровно столько же, сколько они, зато молчать умел увереннее.

— Головы ниже края. Кучей не сидеть, по двое максимум, — втолковывал я в каждой нише, коротко, между разрывами. — Раненых тащить в четвёртый рукав, там козырёк уцелел. Наверх никто не лезет без приказа.

У третьего поворота я нашёл первого раненого: тощему фелиниду распороло осколком предплечье до кости. Он молча зажимал рану ладонью, а кровь толчками выбивалась между пальцами. Ремнём выше локтя я перетянул ему руку, затянул до хруста. Соседу велел тащить его к козырьку. Тот стерпел молча, только уши прижал и зыркнул на меня искоса: проверял, спишу ли я его в расход. Не списал. У нас теперь есть бинты и жгуты, целых десять наборов. Лежат в ящике, до которого мы обязательно доберёмся...

Они клали ровно по нашему рукаву. По нитке, шагая вдоль траншеи от изгиба к изгибу, с аккуратным доворотом. По площади наугад ложится иначе. Так стреляют, когда знают квадрат.

Откуда у них наш квадрат? Я сглотнул и промолчал.

Визг я услышал в паузе между сериями. В уши он ввинтился острее любого разрыва: тонкий, с подвыванием, молодой. Я знал, кто так визжит: месяц в роте, тощий даже по нашим меркам, серый в подпалинах, с круглыми, вечно испуганными глазами. Ночью на охоту его не брали.

Я высунулся из-за поворота. Он уже карабкался по скату бруствера, скрёб когтями глину и лез наверх, туда, где нет ни козырька, ни единого шанса. Наверху его срезало бы первым же осколком. Куда ты, дурак!

Брут вырос из-под соседнего козырька стеной. Двести двадцать сантиметров, стаббер в одной лапе. Второй лапой он сгрёб молодого за шкирку, снял его со ската одним движением и вбил в дно окопа, мордой в жижу. Прижал и держал. Молодой бился под ним, мотал головой и выл уже одним горлом, на чистом ужасе.

— Брут держать, — сообщил Брут басом и покосился на меня. — Брут держать долго?

«Паника в подразделении подлежит немедленному пресечению, вплоть до расстрела на месте, Лекс Импералис, том третий», — отчеканил Лео-комиссар. Уставная формула легла на язык сама, чужая и готовая, как заряженный ствол.

Мне хватило половины секунды, чтобы её отложить. Расстрелять паникёра перед строем можно, когда есть строй. У меня было тридцать восемь голодных хищников, которые сегодня ночью пойдут за мной. Или не пойдут? Из каждой норы сейчас светила пара глаз: смотрела, как комиссар решает вопрос с их щенком.

Когда серия ушла левее, я поймал паузу. Пошёл к ним шагом, пригибаясь под срезанным краем. Идти под таким небом спокойно было противно до зуда в спине, но бегущий командир добавляет паники, а я её и так с утра собирал горстями.

Присел на корточки рядом: молодой хрипел в глину, глаза у него закатывались, зрачки стояли вертикальными щелями во всю радужку.

— Отпусти чутка, — велел я Бруту. — Только чутка.

Лапа ослабла. Из кармана шинели я выудил зажигалку, латунную, на прометии, с колёсиком, отполированным чужими пальцами до блеска. Стоило крутануть колёсико, как вытянулся огонёк, желтоватый, с чёрной ниткой копоти. Я поднёс его к самой морде мальчишки.

— Смотри на огонь, — сказал я.

Он не услышал, так что я перехватил его за подбородок свободной рукой и развернул мордой к пламени.

— Сюда смотри! На огонь. Дыши!

Где-то сзади рвануло, глина брызнула нам на спины, огонёк дёрнулся и устоял. Мальчишка моргнул, зрачки чуть поплыли обратно, поймали язычок.

— Дыши, — повторил я. — Вдох. Держи. Теперь считай со мной. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Он выдавил на четвёртом какой-то хрип, на пятом почти нормальный выдох.

— Ещё раз. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Огонь горит?

— Г-горит, — прошелестел он.

— Значит, воздух есть. Значит, ты дышишь. — Я щёлкнул крышкой, гася пламя. Сунул зажигалку ему в лапу, в скрюченные пальцы. — Держи у себя. Погаснет — доложишь.

Объяснять я ничего не стал. Оно работало, этого хватало.

Брут убрал лапу совсем, оглядел молодого сверху, хмыкнул и вернулся под козырёк, к своему стабберу. А мальчишку я сгрёб за плечо, развернул к повороту рукава, где на дне, под мешками, лежал ящик мин.

— Работа. Считаешь вслух серии и разрывы в серии. Громко, чтобы я слышал за поворотом. Сбился — начинаешь заново. Понял?

Он закивал так, что чуть не расшиб морду о колени. Через минуту из-за поворота донеслось сипло, но внятно:

— Раз... два... три... четыре... Пауза, господин комиссар!

Паника заразна, как дизентерия, и в узком окопе расходится так же быстро, снизу вверх по рукаву. Дешевле было потратить на него две минуты и зажигалку.

Следующая серия легла с недолётом и вскрыла нам стенку в четвёртом рукаве.

Я как раз проходил там. Меня опрокинуло на спину, а когда пыль осела, в стенке зияла дыра высотой в человека. Из неё тянуло холодом и ржавой водой. Подполз, посветил зажигалкой, отобрав её у молодого на минуту, и повёл огоньком вглубь. За обвалом уходила бетонная труба метра полтора в поперечнике: свод с ободранной изоляцией, по дну рельсы, дальше свет уже не доставал. Старая коммуникационная нитка, таких под Каср-Тироком должно быть с полсотни, ещё с той поры, когда город умел снабжать свои укрепрайоны. Готовый ход прямо ко мне в окоп, в полный рост и без единого поста... А если её уже нашли с той стороны? Я прикинул, кого сюда поставлю, как только кончится серия.

В трубе загудело, звук двинулся к нам.

Я повёл стволом лазпистолета в темноту. За спиной сдавленно пискнуло. Обернулся: Векс подбиралась к дыре на четвереньках, прижимая к груди свой планшет, красный аугметик в глазнице жужжал и подстраивался.

— Н-не стреляй, начальник, не стреляй! — затараторила она. — У твари подвеска так ровно не гудит, куда там! Тележка это, маршрутник, слепой, идёт по коду, у него дух машины простой, как гвоздь...

Из темноты выполз сервитор.

Держа его на стволе, я вёл по нему огоньком снизу вверх. Гусеничный ход, приземистая тележка, вместо рук грузовые манипуляторы, а в них ящик, поднятый аккуратно, на весу. Выше начиналось то, что от человека оставили для управления: серый безволосый торс, вросший в раму, лицо без нижней челюсти, глаза затянуты бельмами линз. Оружия я на нём не нашёл и ствол опустил. Из речевого раструба у него монотонно, с треском, лезло одно и то же:

— Маршрут двенадцать-семь. Приоритет клира. Маршрут двенадцать-семь. Приоритет клира.

Ящик я перехватил за угол, повернул к свету. Трафарет по фанере шёл имперский, с орлом и с уставными буквами: «Вода освящённая. Для нужд духовенства. Кубатура: четыре».

Наверху рвануло, посыпалось, а сервитор терпеливо ждал, подрагивая манипуляторами.

— Конфискуем, — решил я и потянул ящик на себя.

Векс тут же нырнула к тележке сбоку, сунула иглу планшета в разъём у него под лопаткой, забормотала, зачастила:

— Так, так, так, маршрут перепишем, тут не надо ломать, тут надо согласиться... Вот! Груз сдан по накладной, получатель расписался, всё чисто, дух машины доволен, дух машины даже не заметил, что его обокрали!

Сервитор дёрнулся, развернулся на месте и уполз обратно в трубу, унося своё «маршрут двенадцать-семь» в темноту.

Внутри ящика, в опилках, стояли четыре канистры. Пробку с первой я свернул, потянул носом. Дистиллят, чистый, мёртвый. Когда мы в последний раз пили такое? Ни гнили, ни привкуса выгребной ямы, который у нас держался во всём, что мы пили две недели.

Я вылил первую кружку себе на голову.

Вода была ледяная, она обожгла затылок, потекла за воротник, по хребту. Стоял, упершись лбом в стенку окопа, чувствовал, как с меня сходит слой глины, пороховой гари и чужой крови. Две недели в этой траншее никто не мыл ничего, кроме рук перед едой, да и то не всегда.

— Между сериями, по очереди, — распорядился я. — Морду и лапы. По кружке на рыло, не больше. Кто плещется — отберу.

Фелиниды потянулись к канистрам сразу, в очередь, но с такой скоростью, какой я от них при обстреле не видел. Обтирались тряпками, фыркали, скребли когтями за ушами. Один драл колтун на башке песком с водой, всерьёз, обстоятельно, будто сверху не прилетало по четыре снаряда каждые восемь секунд.

М'рра подставила под струю морду целиком, потом мотнула головой, разбрызгав капли по всему рукаву, и оскалилась, довольная, зажмурив оба золотых глаза.

— Император послал нам душ, командир, — прохрипела она. — Первый раз слышу, чтобы он что-то послал вовремя.

— Император тут ни при чём. — Я вытер лицо рукавом. — Это сантехника и везение. Труба тридцатилетней давности, снаряд лёг удачно, а поп в Каср-Тироке сегодня не помоется. Больше в этом смысла нет.

— С-скучно ты живёшь, командир.

— Зато чисто.

Она заурчала, коротко и низко. Этот звук у фелинидов сходит за смех. Двое рядом подхватили, а у поворота гоготнул молодой. Тут серия легла точно на бруствер над нами, и мы все разом ткнулись мордами в глину. Канистру, из которой лили, снесло осколком, вода ушла в жижу.

Три уцелевшие канистры я велел утащить в блиндаж, под перекрытие, и больше в этот день никто не мылся.

Я сполз под накат, где воздух облепил меня сразу, густой, с копотью прометиевой лампы и запахом мокрой шерсти. Блиндаж на нашем конце позиции был один. Три наката брёвен, сверху полметра глины. Ладонью я упёрся в нижнее бревно, проверяя, как оно село. Осколки и близкие разрывы такое перекрытие берёт на себя, а на большее рассчитывать было глупо. Сел на лежанку из снарядных ящиков, составленных вдоль стенки. Каждый удар наверху ронял мне с потолка струйку земли, ровно за шиворот. Уворачиваться я перестал на третьей.

Напротив, на ящике, сидела М'рра и чистила лазган. Оружие она разложила у себя на коленях, вытряхнула энергоячейку из гнезда, продувала контакты, соскабливала когтем окисел с клемм, а линзу эмиттера протирала лоскутом, смоченным в том же дистилляте. Работала быстро, аккуратно, не глядя на руки. Уши у неё жили отдельно от морды: они всё время поворачивались к выходу, ловя очередной подлетающий вой.

— Сколько продержимся? — спросила она, не поднимая головы.

— Пока они кладут по площади — сколько угодно. Прямого попадания в накат нам не пережить, но такое ловится раз на тысячу. Дальше считай сама. — Я загнул палец. — Миномёт цел, лежит под мешками в третьем рукаве, двадцать мин в гнёздах. Это единственное, чем мы можем достать их пехоту раньше, чем она достанет нас. — Второй палец. — Сто энергоячеек в ящике на платформе. Утром у нас было тринадцать стволов, которые стреляют по три разряда и садятся из-за ужасного качества батарей. Как вскроем ящик, будет тридцать, которые бьют, пока не оплавятся, и заряжаются пока целые. — Третий палец. — Вода в блиндаже. Ботинки там же, на платформе, дождутся. Раненых из-под огня уносим под уцелевший накат, я уже показал куда.

— А если полезут в туман?

— Тогда мы их встретим. — Я поднял на неё глаза. — Твои чуют дальше, чем мои глаза видят. В этом весь расчёт.

М'рра приняла это как должное и вернулась к лазгану. Наверху прошла серия, лампа качнулась, тени поехали по накату.

А внутри у меня всё это время шла вторая колонка, которую я никому не показывал.

«Щелчок вокс-канала в блиндаже лейтенанта Варга пришёлся на начало пятого утра, за час до рассвета, — сложил Леонид-клерк, буднично, как заполняют накладную перед подшивкой. — Первый разрыв по траншее лёг во второй половине дня. Разница: девять часов. Норматив прохождения: принять квадрат по цепочке, нанести его на планшет батареи, довести до расчётов, вывести орудия на данные, пристреляться. Девять часов с запасом. Сходится».

Сходилось оно так гладко, что меня прохватило холодом почище, чем ледяной водой из канистры.

Ночью я слышал шёпот в воксе сквозь храп спящей роты. Слышал слово «миномёт», слышал «передайте». Кому передайте? А сегодня по этому рукаву бьют с точностью до шага и разбирают нас по кускам. Двоих, как минимум, уже разобрали до ремня с пряжкой...

Я разжал кулак. Ободранная ладонь прилипла к рукояти лазпистолета, кровь подсохла и стянула кожу.

Расстрелять офицера в разгар обстрела я мог. Право у комиссара есть, свидетелей полон окоп, и никто в этой роте не пролил бы по Варгу ни слезинки. И потерять на этом полчаса управления посреди серии тоже мог.

После боя. Всё после боя…

М'рра щёлкнула энергоячейкой, вгоняя её в гнездо, и вдруг замерла. Ухо у неё развернулось ко мне целиком, следом повернулась морда. Золотые глаза прошлись по моему лицу, задержались, вычитали то, чего я показывать не собирался.

— Ты не здесь, командир, — сказала она.

— Я тут.

— Ты тут. — Она повела носом, коротко втянув воздух, и отвернулась к своему лазгану. — А пахнешь так, будто уже кого-то убил. Ладно. Твоя добыча, твоё дело.

Спрашивать она не стала, за это я её и ценил.

Из угла подала голос Векс. После трубы она просидела там весь обстрел с трофейным вокс-приёмником на коленях, обмотанная проводами, и гоняла палец по шкале.

— Эфир глухой, начальник, — доложила она. — Полковая волна молчит, аварийная молчит, на всех частотах песчаный шум. Или их глушат, или там наверху уже некому говорить...

— Слушай дальше. Запоминай, что услышишь.

Глава 6. Накрытие

Наверху оборвалось на середине серии.

Третий разрыв ушёл за поворот, в третий рукав, а четвёртого я не дождался. Восемь секунд ушло впустую. Шестнадцать тоже. С потолка перестала сыпаться земля за шиворот. Стало слышно шипение прометиевой лампы над головой. За весь день оно до меня ни разу не добралось.

За поворотом рукава добросовестно считал молодой:

— Раз... два... три... — Он сбился и заорал уже не по счёту: — Господин комиссар, тут пауза! Длинная!

— Слышу. Считай дальше.

Сорок секунд у них уходило на доворот. Минута в норматив уже не лезла. На второй Векс оторвалась от приёмника, а М'рра сгребла лазган с колен и поднялась с ящика; уши у неё развернулись к выходу, оба сразу.

— Закончили, — обронила она.

— Закончили из пушек. — Колени у меня затекли, так что вставал я долго, держась за бревно наката. — Свою пехоту накрывать никто не станет. Значит, дальше пойдут ногами.

Молчание давило хуже грохота. Под серией я хотя бы знал, где смерть и через сколько секунд она вернётся; теперь ржавые листы в стенках потрескивали, остывая, с наката капало мне на плечо, и вся эта мелочь звучала громче, чем должна. Меня отпустило, а легче не стало…

Наверх я полез по осыпи у второго рукава, там, где днём мы свалили платформу. Придержав каску ладонью, высунулся над срезанным краем на два пальца.

Первым делом я повёл взглядом по ничьей земле, слева направо, по всем воронкам подряд. Ни одной фигуры на ногах, ни одного движения у отвалов. Землю перед нами перепахало в рыжую кашу, из воронок тянулась гарь в лиловое небо, густеющее к ночи. А с юга к нам шло другое.

Оно шло низом. Я присмотрелся, щурясь. Пелена стелилась брюхом по земле, переваливалась через отвалы и заполняла воронки доверху, жёлтая с прозеленью, маслянистая на просвет. Верхний край её курился и заворачивался внутрь. Ползла она лениво, натекая сама на себя, тяжело, вперевалку. До бруствера ей оставалось метров триста. Триста метров при такой лени? Минут двадцать. За такой завесой пехоту доводят до самого края окопа, и мои глаза откажут раньше, чем...

Глаза и отказали, прямо посреди прикидки. Резануло под веками, я отвернулся, сплюнул горькую слюну и утёр глаза рукавом, отчего стало только хуже. В горле встала кислятина, будто я хлебнул из аккумуляторной банки.

— Векс! Наверх, живо!

Прижимая планшет к груди, она вылезла на четвереньках и высунулась рядом со мной на ширину ладони. Красный аугметик в её глазнице повернулся к горизонту, дёрнулся, подстроился и зажужжал на высокой ноте.

— Ой. Ой-ой-ой. — Векс втянула носом и тут же закашлялась, согнувшись. — Заводское, начальник! Хлор с кислотной вытравкой, таким на комбинатах трубы изнутри чистят, я знаю эту дрянь, я её в цеху нанюхалась! Она тяжёлая! Она вниз пойдёт, по ямам и норам, ох-х…

— Дышать ей можно?

— Мокрое на морду если наложить, то можно! Недолго! Глаза всё равно сожжёт, но лёгкие оставит, если не бегать и не орать! — Она вцепилась мне в рукав. — Только не надо бегать, начальник, кто бегает — тот кашляет, а от кашля вдох глубокий, а глубокий вдох тут...

— Понял. Вниз!

Ветер тянул мне в лицо с юга ровно, одной струёй. Я скатился по осыпи обратно и на дне свёл ту арифметику, которую откладывать было некуда.

Двадцать ребризеров лежали в трёх метрах от меня, на сброшенной в окоп платформе, придавленные съехавшими ящиками с ботинками и батареями. Двадцать масок на тридцать восемь морд… Полчаса разгребать груз, который съехал и заклинился, и всё это под наползающей с юга дрянью. Строку я вычеркнул и больше к ней не возвращался.

Зато у нас была вода.

— Три канистры сюда! — рявкнул я в глубину рукава. — Срезать подкладку с шинелей, рвать что угодно, мочить и на морду! Кто останется без тряпки — берёт у соседа половину!

Дистиллят мы вылили за четыре минуты. Мне сунули лоскут шинельной подкладки, я подставил его под горловину канистры, отжал и завязал узлом на затылке. Мокрое легло на губы, холодное, с привкусом пыли от подкладки. Пить теперь было нечего. Напьёмся утром, если будет кому…

Фелиниды разбирали воду молча, в очередь, не толкаясь. Значит, ещё держатся? Я занёс это себе в актив отдельной строкой, сразу под расходом воды.

— Всем на ступени! — Я гнал их по рукаву, подпихивая вверх ладонью. — Из нор вон! Дно окопа сегодня — гроб, дрянь потечёт по низу и там сядет. Кто ляжет, тот задохнётся лёжа.

Векс я вытурил из-под наката на верхнюю ступень у входа, вместе с приёмником, потому что блиндаж вырыт ниже дна рукава и наберёт дряни первым. Мокрый лоскут она намотала себе сама, до самых глаз.

В четвёртом рукаве раненых подняли на настил из пустых ящиков, под уцелевший козырёк. Я прошёл вдоль настила, прикидывая на каждого. Во что он мне обойдётся к утру?.. Тощий с перетянутым ремнём предплечьем зыркнул и оскалился. Этот дотянет. Двое посечённых мелкими осколками сядут на ступени и удержат стволы, если будет чем стрелять. У четвёртого ступню вывернуло вбок, ходить он не будет, зато лежать и бить по краю сможет. Последний, которому распороло бок, уже не стонал и на нас не смотрел. Пятеро… Насчёт последнего я загадывать не стал.

У дыры в стенке я притормозил. Из вскрытой обвалом трубы всё так же тянуло холодом и ржавой водой. Я подставил к пролому ладонь. Сквозняк шёл наружу ровно, как из вытяжки. Дрянь с поверхности в эту нору не полезет, её отсюда выдувает. Значит, четвёртый рукав будет дышать дольше остальных. И войти в него можно по рельсам, в полный рост, из-под всего Каср-Тирока… Кто ещё в этом городе помнит про эти рельсы?

Молодого я выцепил за поворотом, у ящика мин, и подтащил к пролому за плечо.

— Твой пост. Стоишь здесь, лицом в трубу, вместе с ним. — Я ткнул пальцем в мелкого фелинида, что таскал раненых, и тот подобрался. — Ствол на дыру. Оттуда полезет хоть тележка, хоть человек, хоть родная мать — сначала орёшь, потом бьёшь.

— А если… если оно б-быстро выйдет, господин комиссар?

— Тогда орёшь громче. — Зажигалка торчала у него из кулака, он так и не выпустил её за весь обстрел. — Зажги. Держи у самой земли, у ног.

Он высек огонь с третьего раза. Пламя сразу легло набок, потянувшись в темноту трубы.

— Смотри на него. Жёлтый и тянет к дыре — воздух живой, раненые дышат, ты стоишь. Посинеет или сдохнет — ори «синий» и таскай их наверх, к блиндажу. Понял?

— П-понял. Жёлтый, то стою.

Пелена перевалила бруствер, когда я возвращался к центру позиции.

Она сползла по внутреннему скату неторопливо, переваливая через обгрызенный верх языками. В рукаве по грудь встала жёлтая взвесь. Из щелей между ржавыми листами полезли окопные жуки, суетливо, вверх по стенке. Им внизу тоже стало нечем дышать. Мне от той же взвеси резало веки, сколько ни моргай; глаза текли, а муть вставала уже внутри головы. Видно было шагов на десять. На двенадцати расплывался силуэт часового, дальше стояла глухая жёлтая стена. Я подал команду вполголоса, и слова увязли в этой мгле, как в вате.

Двое фелинидов рядом со мной водили носами в мутном воздухе. Я поймал себя на том же движении, только без толку: хлор выжег мне нос начисто, я не чуял даже собственной шинели. В такой мгле их глаза стоили ровно столько же, сколько мои. Оставались носы. М'рра подобралась ко мне вдоль стенки, пригибаясь. Над мокрым краем тряпки горели два золотых глаза.

— Ну?

Она потянула воздух короткими вдохами, поморщилась, дёрнула верхней губой.

— Гниль, — выдохнула М'рра. — С-сквозь кислятину — гниль, командир. Много. Идут медленно, шага не держат, вразнобой. — Ухо у неё качнулось влево, потом вернулось. — Растянулись широко. Шире нашего рукава.

— Дистанция?

— Двести. Может, меньше. Гниль идёт впереди них, командир. Я их чую раньше, чем ты услышишь: они дышат мокро…

Кричать было нельзя. В такой мгле нас услышали бы и на юге. Командовал я руками. Поднятый кулак сажал линию на месте, два пальца в сторону бруствера поднимали стволы на срезанный край. Ближний сосед принимал жест и уводил его в жёлтое, от соседа к соседу через десять шагов, так что до конца линии команда добиралась пешком. Эти знаки я подсмотрел у М'рры на ночной вылазке и забрал себе: стая читала их с полувзгляда.

Мешки с миномёта в третьем рукаве мы с М'ррой стащили вдвоём. Ствол шестьдесят, плита села в глину как влитая, двадцать мин рыжего ждали в гнёздах нетронутыми с той самой ночи. Сегодня они пригодятся.

Из двоих, кто управлялся с миномётом, я сколотил расчёт и вбил им одну-единственную вводную:

— Старая воронка с водой прямо по фронту. Мы ходили той дорогой ночью и считали шаги: сто шестьдесят. От неё и пляшите.

Тринадцать стволов, которые ещё били, я развёл по всей длине рукава, по одному через двоих. Больше трёх разрядов ни один не выдавал. Четвёртый уходил вялым плевком, после чего ствол садился намертво. Сто новых энергоячеек пылились в пятнадцати шагах, в том же завале, под ботинками, которых мы так и не надели. Сегодня ночью до этих пятнадцати шагов было дальше, чем до Каср-Тирока, и от этого у меня сводило челюсть… Остальным раздали то, что режет: ножи и сапёрные лопатки с подточенным краем.

— Бить с двадцати шагов. — Я прошёл по линии, повторяя в каждое ухо. — Ближе не подпускать, дальше — не тратить. У вас по три разряда, четвёртого не будет. Кто выстрелил в туман наугад, тот считай убил своего.

Брут утвердил стаббер на бруствере, подгрёб под сошки глины, чтобы не ёрзал, и накрыл ленту полой шинели от сырости. Тряпку на морду он намотал сам, криво, оставив снаружи половину носа. Я перетянул ему узел выше, закрыв нос целиком. Он терпел, только ухо дёрнулось.

— Брут ждать, — прогудел он мне сквозь мокрое.

— Ждёшь. Начнёшь, когда я начну.

Потом мы просто стояли на ступенях и слушали, как из жёлтого приближается наша работа…

Первым донеслось шарканье.

Много ног по щебню, вперемешку, каждая в свой такт. Поверх шарканья пошёл кашель, мокрый, булькающий, десятками глоток разом, словно там, в мути, полоскали горло. Под кашель они бубнили ровно, на одной ноте. Уши по всей линии развернулись на юг раньше, чем я разобрал в этой каше хоть один звук, а М'рра качнула мордой влево. Часть их тянула наискось, на Брутов край.

Строя они не держали, да он им и не требовался. Вперёд их гнало бормотание.

— Сто шестьдесят, — передал я расчёту. — Клади.

Мина ушла с мягким хлопком, будто из бутыли выбили тугую пробку. Шесть секунд я смотрел в жёлтое ничто и считал их про себя. Потом внутри пелены набух оранжевый ком, свет прошёл сквозь муть изнутри, жёлтое вспучило куполом.

Оттуда нескладно заорали, в несколько глоток.

— Ближе десять! — заорал я. — И вправо!

Второй хлопок. Третий. Расчёт взял вилку с третьей и дальше клал по две мины: одну прямо, одну вбок, разворачивая веер вдоль фронта. Пелена вздрагивала изнутри оранжевым, каждый раз в новом месте. Её на миг выдувало, и я видел мокрую землю и ползущих по ней на карачках.

Девять мин ушло за две минуты. Одиннадцать я велел придержать. Ночь только начиналась, а с той стороны за пеленой шумело так, что первой волной там дело не кончится…

Крики оборвались, а шарканье пошло дальше, тем же самым шагом, ни быстрее, ни медленнее, точно в их линии ничего и не рвануло…

Первого я увидел в десяти шагах. Ладонь на рукояти лазпистолета сразу взмокла.

Он выступил на меня из мглы весь сразу: в опущенной руке тесак, вырубленный из рессоры. Постукивал он им по бедру, в такт бормотанию, которое лезло у него из-под противогаза. Стекло в маске уцелело одно, второе было выбито и заклеено куском кожи, а из-под резины по шее ползла мокрая тёмная полоса, уходя за воротник шинели. Шинель на груди вздулась буграми, и бугры шевелились…

— Бей!

Тринадцать стволов ударили вразнобой. Красные жилы прошили муть, короткие, злые. Там, куда они уходили, туман светился изнутри малиновым. Первого перечеркнуло поперёк груди; он сел, сложившись пополам, и уронил тесак. Второму разряд вошёл под маску, стекло лопнуло, из дыры пошёл пар. Лазганы трещали сплошняком, и озон на секунду перебил даже кислятину.

За ними из жёлтого пёрли остальные, плечом к плечу, и валились в наш огонь. На месте упавших вставали следующие… Вот тогда я и перестал считать.

Главным калибром у нас работал Брут. Стаббер загрохотал, та-та-та, длинными, гильзы посыпались на дно окопа и зашипели в жиже. Он вёл стволом вдоль края, срезая их по коленям и выше. Перед бруствером они валились рядами, друг на друга.

Фелинид справа от Брута ударил разрядом в глухую взвесь, где я не видел ровным счётом ничего. Я набрал воздуха, чтобы обложить его по матери. Из мути вывалился культист и лёг мордой на бруствер, там, куда ушёл луч. Стрелок повёл носом и ударил ещё раз, чуть левее. Рот я закрыл. Приказ про туман я писал под свои глаза. Они тут работали носом, и мои глаза в этой взвеси не стоили ничего.

Слева от меня сосед защёлкал вхолостую на четвёртом. Он рванул ячейку из гнезда, сунул руку в пустой со вчера подсумок, замер на полсекунды, а потом перехватил лазган за ствол, под самым эмиттером, и полез на край с ним как с дубиной.

Я его сдёрнул за ремень обратно.

— Лопату возьми, дурак!

Лазпистолет у меня в ладони к тому времени грелся так, что каждый выстрел отдавался в ободранной коже щиплющей болью. Троих я снял с края в упор, почти не целясь. На десяти шагах промахнуться сложнее, чем попасть. Четвёртый успел спрыгнуть внутрь.

Рухнув на дно рядом, он поднялся на четвереньки быстрее, чем я ожидал от человека с такими язвами, и попёр на меня снизу. Тесак чиркнул по ржавому листу в стенке. Я ушёл боком, поймал его затылок левой и вбил свой нож под нижний край маски, в горло, до упора, провернув. На руку мне плеснуло густым и тёплым. Он ещё держался за меня, пока я не спихнул его ногой. Сквозь мокрую тряпку шибануло гнилью, той самой, про которую говорила М'рра. Я задышал ртом, мелко, как велела Векс.

Дальше пошла работа, за которую медалей не дают.

Они валились через бруствер в трёх местах разом, прямо нам на головы, как ссыпают уголь в подвал. Кто-то рядом орал по-своему, на два тона ниже обычного, а дальше по рукаву дрались молча. Лопата рядом со мной ухнула в маску с деревянным звуком. Меня сшибли с ног, я приложился спиной о ящик, откатился, встал и достал ножом того, кто валился следом, под мышку, коротко, дважды.

М'рра стояла выше, на ступени, и согнать её вниз было нельзя. Она брала их снизу вверх, коротко, под мышку и под челюсть. В жёлтой мути мелькали то клинок, то её сгорбленная спина. Двоих подряд она уронила в окоп уже мёртвыми. Упали друг на друга, а она даже не глянула вниз.

Из четвёртого рукава сквозь весь этот грохот прорезалось звонкое:

— Жё-олтый! Тянет! Стою!

Молодой докладывал про огонёк так же честно, как днём считал серии. Значит, раненые дышат и пост стоит. Я бросил ему «принято», не оборачиваясь, и загнал последнюю ячейку в лазпистолет.

Сломались они постепенно. Сначала сбилось бормотание, потом стаббер прошёл вдоль края длинной очередью, положив сразу четверых. В жёлтом кто-то заверещал тонко и понятно, как обычный перепуганный мужик. Он рванул прочь. За ним потянулся второй, третий, и вся их линия перед бруствером потекла обратно в муть, оставив нам своих лежачих.

— Не преследовать! — гаркнул я в оба конца рукава, потому что стая уже подобралась. — Стоять на ступенях! Кто вылезет за край — я его сам застрелю!

Они остались. Ни одна морда не полезла за край.

Стаббер выпустил вдогонку остаток ленты и смолк. Ствол у него дымился. Брут поливал его тухлой окопной водой из фляги; вода шипела и сходила паром.

По дну окопа я двинулся шагом, ведя стволом по лежащим. На третьем шаге я увидел, что среди мёртвых культистов шевелятся двое.

Один грёб локтями, подтягиваясь к стенке; правая нога у него была сломана ниже колена и волочилась неправильно. Второй лежал на боку, придавленный чужим трупом, и скрёб пальцами глину, оглушённый, без маски. Лицо у него оказалось молодое, лет двадцати, всё в мокрых язвах. Моргал он на нас снизу вверх. Смотреть на него мне не хотелось, и я всё равно смотрел…

М'рра нависла над первым и занесла нож.

— Живыми, — отрезал я. — Оба.

Клинок остановился, но вниз не пошёл. Она повернула ко мне морду. Над мокрой тряпкой золотые глаза сузились в две щели.

— Зачем? — В горле у неё заклокотало. — С-сами пришли к нам в нору! Наша добыча.

— С мёртвого спроса нет. — Я перехватил её запястье, не сжимая, только обозначив хватку. — Мне нужны ответы: сколько их ещё за пеленой и что придёт следом. До полудня этот заговорит.

Про второй вопрос, ради которого я и оставлял этих двоих дышать, я промолчал.

М'рра постояла ещё пару секунд, потом загнала клинок в ножны и вытерла лапу о бедро.

— Как скажешь, командир. — Она пнула лежачего в сломанную ногу, тот взвыл. — Кормить их я не буду.

Вязали проволокой, надёрганной из клочьев маскировочной сети. Руки за спину, локти вместе, петля с локтей на щиколотки. Обоих сволокли в отводную яму у второго рукава, куда мы спускали воду после дождей, и сбросили вниз, метра на полтора. Сверху я поставил двоих с работающими лазганами.

— Полезут наверх — стреляйте. Сдохнут сами — доложите утром. Разговаривать с ними запрещаю.

Ночь мы кое-как дотянули, а вторая волна так и не пришла: за пеленой ещё долго шумели, тащили раненых, выли на одной ноте, а потом и это ушло на юг. Четверых я всё же поставил на завал у платформы, добираться до масок, но груз сел намертво, и снимать с линии больше людей я не стал, пока эта мгла стояла в рукаве. Тряпки к середине ночи высохли и принялись драть губы, а мочить их было нечем, так что до первого света мы простояли на ступенях всухую. На дно не сел никто.

Рассвет пробил остатки тумана часам к пяти.

С бруствера я смотрел, как пелена оседает, распадается на языки и стекает в воронки, где и остаётся лежать, жёлтая, стоячая, с жирным блеском поверху. Над траншеей небо высветлилось до багрового, выше переходило в лиловое, а от Ока по краю тянулась знакомая муть. Раз небо просматривалось до самого верха, значит, дрянь сошла. Тряпку с лица я стянул. Воздух драл горло и отдавал жжёной кислятиной, и всё равно я вдохнул полной грудью, впервые за ночь.

Обход я сделал сам, от четвёртого рукава к первому.

Раненых пятеро. Ночь добавила роте порезов, ушибов и рассечённых лбов, такое у нас в счёт не шло. Тяжёлых двое: тот, которому распороло бок, и вчерашний тощий, у которого рука ниже жгута застыла и почернела. Жгут затягивал я, значит, и руку списывать мне… Мин осталось одиннадцать, из тринадцати стволов после ночи били девять, остальные сели насухо. Надолго ли нас хватит на вторую такую ночь? Позиция цела. Культистов на бруствере и на дне мы насчитали за сорок, но точнее считать никто не рвался; обувь с них снимать не стали. Тряпьё у них на ногах сползало вместе с кожей.

Векс сползла со ступени у входа в блиндаж, с приёмником на шее и красными от химии веками.

— Глухо, начальник, всю ночь глухо, — доложила она и шмыгнула носом. — Я всю шкалу по волоску перебрала, до упора и обратно, там один песок. Нас за ночь не вызвали ни разу. Даже не спросили, живы ли мы тут…

— Я знаю, — отозвался я. — Иди умойся.

Мыться было нечем. На полпути она сбавила шаг, но не обернулась.

Двоих из второго отделения к утру собрали и уложили под короткий брезент у изгиба траншеи, там же, где их накрыло. Лежало под ним меньше, чем должно лежать под двумя взрослыми фелинидами. Я стоял над ним и смотрел, как ветер трогает угол…

«Двое из сорока. Осталось тридцать восемь», — вывел Леонид-клерк, ровно, той же строкой, какой днём заносил расход воды.

«Я знаю их лица», — напомнил Лео-комиссар.

Обе строки сходились, и брезент от этого не приподнялся.

Молодой подобрался сбоку, потоптался и протянул мне зажигалку на раскрытой лапе. Латунь была тёплая.

— Оставь себе, — велел я. — Считать ты умеешь. Пригодишься.

Он прижал её к груди и попятился, а я оглядел рукав до дальнего конца позиции, где под накатами стоял второй блиндаж.

Занавеска на входе висела ровно так же, как вчера днём…

— Лейтенант выходил? — бросил я фелиниду, что сидел у поворота.

Тот мотнул башкой и на всякий случай отодвинулся.

Вчера днём я сказал себе: после боя. Бой кончился.

Я зашагал вдоль рукава, переступая через гильзы Брута и обходя лежащих. Ладонь саднило, в голове стоял ровный звон. На ходу мне думалось на удивление чисто: девять часов между щелчком в вокс-канале и первым воем над нашими головами. Норматив сходился. За ночь в нём ничего не сдвинулось.

Лазпистолет я вынимать не стал.

До занавешенного входа в блиндаж оставалось двадцать шагов. Большим пальцем я поддел флажок предохранителя прямо в кобуре.

Щелк.

Авторская заметка

Давно ничего не делал, не выпускал, да...совсем забросил это дело. Даже авторскую свою не редачу пока, желания нет вообще. Не знаю что с этим делать, постараюсь надолго не пропадать.

Глава 7. Единственная причина

Занавеску я сорвал с крючков одним рывком, вместе с проволокой.

Изнутри дохнуло тёплым и жилым, нагретым одеялом и дешёвым одеколоном, которым Варг третью неделю глушил вонь нашей траншеи. Рота всю ночь простояла на ступенях, а он тут, под накатом, отсиживался в тепле. Это я ему тоже припомнил. Огонёк коптилки на ящике мотнулся от сквозняка, который я впустил вместе с собой, и выровнялся. В этом свете я первым делом нашёл глазами угол за лежанкой. Там, как ему и полагалось, стоял облупленный ящик ротного вокса. Только потом я добрался взглядом до койки. В шинели поверх исподнего лейтенант Варг грел ладони о жестяную кружку, у его локтя торчала фляга без пробки. В ней плескалась вода.

Горло у меня свело. В роте со вчерашнего вечера не пил никто, включая двоих тяжёлых под козырьком.

Он вскинул голову, мазнул по мне взглядом снизу вверх и открыл рот.

Сказать он ничего не успел. Я сгрёб в кулак ворот у него под кадыком и вздёрнул его с койки. Весил он немного, тыловая порода. Кружка брякнулась об пол и укатилась под лежанку. Варг вцепился обеими руками мне в запястье, заскрёб ногами по земляному полу, попробовал упереться плечом в косяк. Через порог я перевалил его боком и поволок вверх по ступеням, наружу.

Свет ударил в глаза, так что я сморгнул на ходу. Сквозь слезу над бруствером проступило лиловое небо в бурых неживых разводах.

Краем глаза я поймал, как из ближнего бокового хода высунулась морда, нырнула обратно в темноту и высунулась снова. Дальше по рукаву загремел котелок и смолк на середине.

Я разжал пальцы там, где глина раскисла и держала след.

Варг проехался коленями по грязи, чавкнуло мокро и жирно. Он оторвал от неё ладони, но с колен так и не поднялся, только дышал загнанно. Шинель сползла у него с плеча и легла полой в жижу.

Ещё на подходе я сдвинул большим пальцем предохранитель, прямо в кобуре. Теперь я выдернул лазпистолет и стиснул рукоять всей ладонью. Насечка впилась в ободранную вчера кожу, защипало до самого запястья. В голове с ночи стоял ровный звон и так и не прошёл. Из-за него собственный голос доходил до меня как через стенку. Ствол тянул кисть вниз, я вскинул его коротким движением от локтя. Я упёр эмиттер Варгу в лоб, над правой бровью, и придавил, чтобы он почувствовал металл.

— Одна причина, лейтенант, — процедил я. — Назови мне одну причину, почему я не должен выстрелить.

Стоило ему задрать голову, как родинка над верхней губой дёрнулась. Из-под волос по виску поползла первая капля. Меня обдало кислой вонью пота, который за минуту пробил ему исподнее насквозь. Дышать пришлось ртом.

Сзади по глине зашуршали лапы, много лап, мягко и вразнобой.

Оборачиваться я не стал, да и слышал я их лучше, чем разглядел бы. Шуршало тряпьё, намотанное на подошвы, стукал приклад о ржавый лист. Рота выползала из нор и боковых ходов у меня за спиной. Сколько их поднялось? Судя по звуку, все, кто держался на ногах. Я скосил глаза влево, в тень козырька. Там двойным рядом горели жёлтые точки. Уши над ними развернулись в мою сторону все разом, будто их дёрнули за одну верёвку. По списку их числилось тридцать восемь, только шестерых в этом ряду быть не могло. Двое лежали на настиле из ящиков в четвёртом рукаве. Над ямой с пленными сидел караул, а у пролома торчала пара, поставленная лицом в трубу.

Морды молчали.

М'рра застыла сбоку, вне строя, там, где я видел её, не поворачивая головы. Выше меня на ладонь, она мерила Варга взглядом сверху вниз, как тушу, отложенную на разделку. С выпущенными когтями она ждала от меня одного кивка. После него лейтенанта в этой траншее собирали бы лопатой.

«Свидетелей тридцать два, — отметил Леонид-клерк. — Все до одного числятся выбывшими. Показаний не даст ни один: по ведомости их нет».

Когда взгляд Варга ушёл мне за плечо и там застрял, я проследил за ним.

В двадцати шагах, у изгиба траншеи, на дне лежал короткий кусок брезента, потемневший от ночной сырости. Он облепил останки плотно, как мокрая бумага на свёртке. Из-под края торчала лапа в размотавшейся тряпке.

Гхарр и Крюк. Имён я у них при жизни не спрашивал, некогда было. Запомнил только потому, что позавчера сам вписывал обоих в опись, напротив размера лапы.

— Смотри, — велел я. — Хорошо смотри. Оба поместились под один кусок.

— Комис… — Голос у него сорвался в писк. Он сглотнул и вытолкнул уже ровнее, в нос, по-училищному: — Комиссар, вы не в себе! Уберите оружие! Немедленно, на нас смотрит… вся эта шерсть. Я офицер регулярного полка, и я требую…

— Офицер, — согласился я. — Только поэтому ты ещё разговариваешь.

Ствол не гулял, держать его так я мог хоть до вечера. А вот глотка пересохла, и челюсть сводило. Дожать спуск мне хотелось из-за того куска брезента у изгиба, и больше ни из-за чего. Для выстрела перед ротой одного брезента было мало.

Вчера, в начале пятого утра, стоя под его накатом и слушая его шёпот в вокс-канале, я это уже знал. Только тогда я был там один, а сейчас за спиной у меня собралась рота. Скажи я «я слышал», он бы отговорился, что комиссар устал и комиссару померещилось. Кому из нас двоих поверит рота? И расползлись бы они по норам с одной мыслью, что человек в чёрном свёл личные счёты над свежими мертвецами. Выходило слово против слова. Крыть мне было нечем.

Значит, факт придётся сочинить.

— Вчера, — объявил я громко, на всю траншею. — Пятый час утра. Ты выходил в эфир.

Варг обмер. Губы у него шевельнулись на первом слоге, но второго я ему не дал.

— Векс сняла твой сеанс. — Я выложил это медленно, слово за словом, будто диктовал писарю. — Канал был открыт восемь секунд. Запись есть.

Ствол остался на месте, а глазами я повёл вправо, к стенке рукава.

Векс сидела там на корточках, обхватив колени, с трофейным приёмником на шее. На мой голос она вскинула морду, так что стали видны веки, за ночь разъеденные хлором до мясного цвета. Под сдвинутым на лоб визором тускло тлел красный огонёк аугметика на месте левого глаза, а живой, золотой, уставился на меня в упор.

Никакого сеанса она не снимала. Записи взяться было неоткуда, и уж это она знала лучше всех, потому что в аппаратуре у нас разбиралась она одна.

Векс выдержала мой взгляд. Весь её ответ уместился в правое ухо, которое дёрнулось вбок и встало на место.

Про себя я молча поставил умной девочке плюс.

— Восемь секунд, — повторил я, снова опустив взгляд на Варга. — «Передайте: у них теперь есть миномёт». Слово в слово, лейтенант? Или я что-то путаю?

Лицо у него разом сделалось цвета глины под коленями.

Вот теперь он был мой, отпираться ему было нечем. Сеанс состоялся. Судя по тому, как у него задрожал подбородок, помнил он о нём отлично.

— Вчера, в начале второго пополудни, по этому рукаву работала батарея, — продолжил я и сам услышал, что говорю тяжелее, чем собирался. — Двенадцать серий по четыре. С доворотом на тридцать метров. Доворот, лейтенант. Под накатом такое слово слыхал? Это когда по тебе бьют с поправкой, потому что кому-то дали точный квадрат.

Сзади шаркнуло. По звуку я понял, что полукруг придвинулся ко мне на полшага. Они обошлись без единого слова, но даже лопатками было слышно, как переменился воздух.

Надо думать, они соображали не хуже меня. Комиссар вытащил из блиндажа офицера и держит его на мушке за двоих штрафников, которых по имперским бумагам не существует.

Варг притих, только глаза у него бегали. По ним я видел, как человек, просидевший всю ночь в тепле, прикидывает свои шансы, причём быстро.

— Частота, — прошептал он.

— Что?

— Частота, комиссар. — Теперь он выговаривал ровно, слово к слову. — Проверьте частоту сеанса. Три-двенадцать-семь...

Он размазал рукавом по лбу грязь вместе с потом и договорил, глядя мне в переносицу:

— Полковой узел связи. Наш. Пятьсот девятнадцатого. Я докладывал по команде, как обязан любой офицер, приданный подразделению. В полк докладывал. Не им. Своим...

В рукаве стало слышно, как с жести козырька капает в лужу, редко и мерно. В строю не звякнула ни одна пряжка.

Он выдал три числа и замолчал. Врал бы, так сыпал бы подробностями и божбой.

— Миномёт, — выговорил я. — Ты доложил про миномёт. Трофейный. Наш, из которого…

— Неучтённое тяжёлое вооружение в списанном подразделении, — отчеканил Варг поверх моих слов. — Форма семнадцать, раздел «изменения по вооружению». Я обязан. И вы, комиссар, обязаны тоже, по тому же самому параграфу.

Вот тут он меня и уел. Говорил он чистую правду, тоскливую и безупречно законную.

— Убьёте офицера регулярного полка, — добавил он, дрогнув на середине, но дотянув до конца, — при с-свидетелях, без трибунала, и за вами приедут!

Параграф устава о праве комиссара казнить на месте офицера любого ранга всплыл у меня в голове сам собой. Лео-комиссар не стал его и договаривать. Он видел то же, что и я.

Ещё три удара сердца я держал ствол, в паузе между вдохом и выдохом.

Графы сошлись не в мою пользу.

Убрать его сейчас означало получить в траншее выездную комиссию Комиссариата через неделю. Наша рота-призрак дожила бы только до первой серьёзной проверки. После неё в яму ушли бы все тридцать восемь фелинидов с лапами, до сих пор обмотанными тряпьём с проволокой. Вчера утром я обещал себе их обуть. Кто это сделает, если меня вынесут отсюда в мешке?

Одна причина. Он назвал её, паскуда, ту самую, которую я и просил…

Сначала я снял палец со спуска. Потом отнял эмиттер от его лба и опустил руку, медленно, чтобы вся траншея видела, что комиссар решил сам.

Полукруг замер. Я слышал, как там затаили дыхание. Чем я оплачу им этих двоих? Стая, похоже, ждала ответа, а опущенный ствол её не устраивал.

Зажмурившись, Варг осел на пятки. Плечи у него мелко затряслись, как от озноба, а выдох вырвался с присвистом. Про полк и про то, как он выглядит перед фелинидами, он сейчас забыл и просто сидел и дышал.

М'рра перевела на меня золотые глаза. Когти она так и не убрала.

Я поднял голову и гаркнул поверх строя:

— Векс! Вокс-журнал. Всё, что ушло с аппарата за трое суток. Сюда, ко мне.

Если в моей траншее офицер пишет в полк, пусть рота услышит это от машины. Моему слову тут цена невелика.

Векс сорвалась с корточек, метнулась мимо меня в блиндаж и завозилась там, гремя железом. Обратно она пятилась, волоча за брезентовый ремень полевой вокс-аппарат из угла за лежанкой. Жестяные накладки скребли по ступеням, а когда Векс выволокла аппарат на свет, я разглядел трещину поперёк кожуха. Сгрузив его прямо в глину, Векс плюхнулась рядом, поджала ноги, откинула крышку панели.

— Тихо, тихо, миленький, — забормотала она, перебирая когтями тумблеры. — Журнал давай… лента идёт с задержкой, дух машины у нас с характером, он сначала подумает, потом отдаст. Только не дышите на меня всей ротой! Я его два раза проволокой чинила, он мне этого до сих пор не прости-ил…

Аппарат затрещал, скрипнул и выплюнул из щели узкую бумажную ленту. Левой лапой Векс её ловила, правой вела по строкам, пригнувшись к бумаге вплотную. Огонёк аугметика ходил туда-сюда с тонким жужжанием на фокусировке.

В четвёртом рукаве закашлялся один из раненых, взахлёб и долго. Весь строй тянул шеи к ленте.

Варг из грязи впился в неё глазами и посерел окончательно.

— Есть! Есть сеанс, — затараторила Векс. — Вчера, четыре часа четырнадцать минут, восемь секунд ровно, частота три-двенадцать-семь… три-двенадцать-семь, ага. — Она оторвалась от ленты. — Полковая, начальник! Узел связи пятьсот девятнадцатого.

— Кому ушло?

— Адъютанту штаба полка. — Векс ткнула когтем в верх ленты. — Вот, в шапке прописан, видишь? Он у них всегда в шапке.

Сзади прокатился низкий горловой рокот, три десятка глоток разом. Разочарование в нём я разобрал без перевода. Они ждали казни, бумажная лента её никак не заменяла.

— Дальше, — бросил я. — Содержание.

— Э-э-э… — Векс перехватила бумагу и развернула к себе. — Тут пакет сжатый, когитатор его обратно разворачивает… ну давай, давай, не жмись… развернул. Читать?

— Вслух. Громко.

Она набрала воздуха и зачитала по слогам, увязая в канцелярских хвостах:

— «Донесение. Седьмая-девятнадцатая штрафная рота, числящаяся по ведомости выбывшей полностью, боеспособна. Личный состав до сорока единиц, ксено… ксеногенного происхождения. Проводит самостоятельные выходы за линию соприкосновения. Вооружается неучтёнными трофеями, в том числе тяжёлым вооружением. Фактический состав ведомости не соответствует. Комиссар Корвус…»

Она запнулась и стрельнула в меня взглядом.

— Читай.

— «…комиссар Корвус командованию полка фактически не подконтролен, ведёт собственную политику снабжения, распоряжается имуществом Муниторума по личному усмотрению. Прошу указаний».

На слове «комиссар» слева в строю чавкнуло, когти вошли в глину и вышли. Второй ряд качнулся вперёд и осел обратно.

Рота слушала эту бумагу по-своему. На «ксеногенном происхождении» ни одно ухо не дрогнуло, а на «неучтённых трофеях» сзади прижались уши. Оно и понятно. Ящик мин к нашему миномёту приволок с ночной охоты на собственном горбу Гхарр, тот, что лежал теперь под брезентом.

Векс уронила ленту на колени, а я молчал. В голове, где по-прежнему звенело, картинка сложилась заново. Совсем не так, как я подгонял её со вчерашнего дня.

Он сдавал меня.

Ни квадрата, ни координат в донесении не было. Где стоит седьмая штрафная, штабу известно и так. Её сюда и поставили дыру затыкать. Вся эта писанина крутилась вокруг одного человека. У списанной роты завёлся комиссар, который делает что хочет, и на него бы посмотреть поближе.

Донос по всей форме, в собственный полк, законный до последней запятой. Предъявить ему мне было нечего.

«Исходящий номер и подпись, — проскрипел внутри Леонид-клерк. — Против такого в уставе средства не предусмотрено».

От долгого стояния со стволом на весу плечи у меня налились тяжестью. Я повёл ими, разминая затёкшие мышцы.

— Ты доложил, что рота боеспособна, — проговорил я, глядя на Варга сверху. — Списанная, и вдруг боеспособна. Для штаба это ресурс, лейтенант. Её вынут из ямы и сунут туда, куда живых посылать жалко. Понимаешь, что ты наделал?

Он молчал. По лицу видно было, что до этого он додумался ещё вчера и такой расклад его полностью устраивал.

Я вернул большим пальцем флажок предохранителя на место и сунул лазпистолет в кобуру. Не торопясь застегнул клапан, глядя поверх Варга, на строй. Пусть видят, что стрельбы сегодня больше не будет.

— Встань.

Он выскребся из жижи, хватаясь за сползающую шинель. Поймать её удалось не сразу, руки ходили ходуном. Штанины у него почернели от колен вниз, с них капало, а стоял он криво, заваливаясь на правую ногу. Из строя это выглядело как надо. Офицера подняли из грязи и оставили в ней стоять.

Я развернулся вполоборота, чтобы держать в поле зрения и его, и роту. Заговорил громко и по пунктам, с расчётом на последний ряд.

— Лейтенант Варг. Личное оружие сдать. Сейчас.

Он дёрнулся:

— По какому праву вы…

— По моему, — отрубил я. — Комиссар при подразделении отстраняет офицера от исполнения обязанностей без согласования, с последующим рапортом. Продиктовать номер параграфа? Рапорт перепишешь сам, набело. У тебя хороший почерк.

Он сам расстегнул кобуру и вытянул лазпистолет двумя пальцами, за ствол. Ухоженная машинка с костяными накладками. Куплена, надо думать, к выпуску, в лавке при училище, и с тех пор только чищена. М'рра шагнула и сцапала её. Щёлкнув тумблером проверки заряда, она повернула индикатор ко мне. Шкала стояла на полном, линза эмиттера блестела чисто. Из этого пистолета, похоже, не стреляли ни разу.

— От строевых обязанностей отстранён, — перечислял я дальше. — В бою и на позиции команд не подаёшь. Тебе не подчиняется никто, включая последнего бойца в этой траншее.

Брут в первом ряду переступил, качнув стаббером на плече. Варг покосился туда и выпрямился.

— Векс. Аппарат.

— Слушаю, начальник! — Она вытянулась в струнку и накрыла кожух ладонью, чтоб не отобрали.

— Вокс ведёшь ты, одна. Замок на панель. Батарею снять и носить при себе, хоть спать с ней. В эфир никто не выходит без моего слова, и он в первую очередь. Щёлкнет ящик ночью — я хочу знать об этом раньше, чем лейтенант успеет открыть рот.

Векс уже возилась. Сдёрнула с пояса моток проволоки, продела конец в скобы кожуха, скрутила когтями в тугую восьмёрку, налегая на крышку всем своим невеликим весом. Потом откинула боковину, выщелкнула тяжёлый брусок батареи и повесила его себе на ремень, к прочему железу.

— Всё. Онемел, миленький, — доложила она с явным удовольствием. — Там, правда, в корпусе ещё аварийный контур сидит, но его без меня не найдёт и техножрец, а техножрецов у нас нет.

— Обязанности, — повернулся я к Варгу. — Писарь роты.

— Писарь, — повторил он себе под ноги.

— Писарь. Ведомости, опись имущества, расход боеприпасов. Отхожие ямы тоже на тебе: копка и засыпка. Вынос убитых тоже.

Когда он наконец поднял на меня глаза, в них прорезалось то, чего я ждал с самого начала. Чернильная тыловая обида человека, которого тут недооценили.

— Я выполнял свой долг, — буркнул он.

— Знаю, — отозвался я. — В этом и беда!

Я говорил всерьёз. Он, кажется, это расслышал. Продавай он квадрат за горсть тронов, я бы понимал, с чем имею дело. Такого я бы перекупил или уронил в яму. А передо мной стоял человек, который сделал ровно то, что положено ему по уставу. По бумаге он был чище меня. Что прикажете с таким делать?

— В блиндаж, — добавил я. — К полудню принесёшь опись имущества роты, полную, с расходом за трое суток. Начни с мин: их одиннадцать.

Варг постоял секунду, дожидаясь ещё слова. Потом развернулся и побрёл, оскальзываясь на глине. Строй раздался неохотно, ему пришлось протискиваться боком, задевая шерсть локтями. Тронуть его никто не тронул, только один вздёрнул губу, показав клык, и опустил.

— Брут смотреть, — прогудел Брут, ни к кому в отдельности, и повернул башку вслед лейтенанту.

М'рра подобралась ко мне сзади вплотную, так что я слышал её дыхание над самым ухом.

— Надо было дать мне с ним разобраться, — обронила она вполголоса, только для меня.

— Ещё будет повод.

Она заворчала в глотке и двинулась разгонять роту по норам. Расходились неохотно, задние ряды первыми. Крайний по дороге сплюнул в ту сторону, куда ушёл лейтенант. Один за другим они утягивались в боковые ходы, пока рукав не опустел.

А я остался стоять и смотреть на мокрый брезент у изгиба. Счёт за двоих под ним так и оставался неоплаченным…

Пусть он доложил в полк. Только лента ушла вчера в четыре четырнадцать утра, а первый снаряд лёг в начале второго пополудни. Между этими двумя отметками по-прежнему стояло девять часов. Этого хватило бы, чтобы переслать донесение нужному человеку, довести квадрат до батареи и дать команду на огонь. Штаб течёт, вопрос только в том, где именно. Недаром Гризус на складе, потный, с шестью ящиками обскуры под мешковиной, ещё вчера выдавил мне три слова: «я не один». Кто ещё сидит в этой цепочке? Донесение Варга ушло в полк, а из полка могло утечь куда угодно. Чтобы квадрат ушёл из полка к врагу, никакой Варг уже не требовался.

Доклад в штаб по форме и артналёт на эту траншею вполне могут сойтись в одних руках. Пока я держал ствол у его лба, эти два дела казались мне разными.

Я обтёр обе ладони о полу шинели, отчего правую засаднило. Бурая корка на пальцах размазалась и осталась в складках.

До полудня оставалось часов пять. Как раз столько, чтобы один из двоих пленных в отводной яме назвал мне имя…

///

От автора:

Это...не возвращение полноценное. Но иногда прода будет по чуть-чуть. Не знаю, не уверен. Посмотрим.

Всё во славу Императора!