Лисья тропа

Глава 1. Первый шаг. Часть 1.

Дождливыми ночами в деревне всегда горит лишь несколько окон – в домах, где не боятся стихии или где хозяйки не успели переделать все домашние дела. Но сегодня даже смелые и работящие тушили лучины, погружая короткие улочки в темноту.

Огромные капли били по крышам, бросались на стены от сильных порывов ветра и не давали никому разглядеть в них хотя бы крыльцо или собачью будку.

Великая Мать плакала. То ли от печали, то ли от счастья. Никому не была ведома ее воля и оттого рыдания ее казались еще сильнее и еще горестнее, чем могли быть на самом деле. Слезы неба хлестали по заборам, крышам и пустым будкам с такой силой, словно могли сломать все. Они бежали с небес, стремясь войти в благую землю, будто только там могли найти спасенье.

Одними из немногих окон, в которых все еще горел свет, были окна деревенской корчмы, где наводили последний порядок девушка и мужчина. С виду он был старше ее на столько, что немудрено принять их за отца и дочь. Но ухоженная, слегка курчавая борода прятала молодое лицо старшего брата, с опаской поглядывавшего на дверь, в которую бились сильные капли и ветер.

Ему было около тридцати зим и, несмотря на едва появившееся брюшко, выглядел он красавцем, волосы цвета только появившейся на стволе смолы и аккуратно остриженная борода обрамляли его лицо и подчеркивали выцветшие карие глаза, которые устало наблюдали за огнем. Девица же была не хороша собой, но и не дурна. Свой длинный светлый волос девушка заплетала в косу, открывая себя свету и любопытным взглядам. Лицо ее имело правильные формы, каким должно быть лицо хорошей хозяйки: добрым, светлым, с едва пухлыми щечками, вздернутым носиком и зелеными глазами.

- Мда, не ходила бы ты сегодня домой, - все же заключил мужчина, устало сел в единственное во всей корчме кресло, стоявшее у камина, и погладил верного пса, которого сегодня впустили в дом из-за материнской печали. - Айдар и Лешка уже спят, а ты только простынешь, кто же мне тогда помогать будет?

- Ой, Фанас, женился бы, и не нужно было бы просить меня о помощи, - ответила девушка и, положив тряпку, села за ближайший стол. - Я ведь еще и мужа с сыном накормить-обстирать должна.

- Знаю, - коротко ответил хозяин корчмы и уставился на огонь.

Не так давно его жена умерла от малокровия, оставив о себе лишь светлую печаль и пару зим, прожитых в счастье, и теперь по корчме ему время от времени помогала Дарья.

Она была младшей, но при муже, да еще и с сыном, которому этим летом исполнится пять зим. Ее семья была здоровей и крепче, да и больше его. Но и он – ее семья, от чего она старалась работать не только по дому, но и по корчме, помогая брату и с гостями, и с хозяйством.

Лешка все еще был единственным ребенком. Бабки говорили, что ей больше и не родить, но та не унывала, веря, что Великие Мать и Отец помогут ей, когда придет нужное время.

- Нет уж, - вставая и накидывая на плечи платок, возразила Дарья, и направилась к двери. - Пойду я, мне завтра покормить надо всех, прежде, чем Айдар уйдет в кузню. Да и дела по дому переделать надо, не стирано уже сколько, не вымыто. Сын без пригляда вокруг кузни бегает, то голодный, то нечесаный. Была б мать жива, так бы мне всыпала, забыла б, как сидеть, на неделю.

В этот момент отворилась дверь и в корчму, едва держась на ногах, ввалилась пожилая цыганка, чью голову покрывала седина. Но не морщины выдавали ее возраст, а глаза, такие усталые и выцветшие, словно поношенное поминальное платье, потерявшие всякий намек на когда-то присутствовавшую в них угольную черноту.

Фанас с сестрой, тут же забыв все разговоры, подбежали к ней и, доведя до камина, усадили в кресло.

Дарья немедля побежала на кухню заварить травы, лишь накинув на плечи нежданной гостьи платок, резко сорвав его с себя.

А ее брат принес женщине полотенце и покрывало:

- Оботрись, бабушка. Может, тебе кресло поближе к огню пододвинуть?

- Спасибо, добрый человек, мне и так легче, - скрипуче поблагодарила неожиданная гостья, положив свою испещренную венами, выглядывающими даже из-под смуглой кожи, руку на его.

- Вот, это отвар травяной, - Дарья принесла с кухни глиняную дымящуюся кружку и протянула ее женщине. - Чтобы ты не простудилась. Ты, наверное, голодна, сейчас я что-нибудь принесу.

- Не стоит, дитя, мне нечем платить, - приняв кружку, цыганка ласково посмотрела на девушку.

- Дарья, неси курицу и кашу, и еще одну кружку теплого отвара или молока! Кажется, там оставалось молоко, - Фанас положил руку на плечо пожилой женщины и, улыбнувшись, пододвинул для себя короткую лавку. - Скажи, бабушка, как ты оказалась в такую погоду одна?

- Все из-за материнской печали, - пояснила старуха, отхлебывая отвар из кружки. - Ничего не видно на расстоянии вытянутой руки, я зазевалась и выпустила из виду табор. Завтра Великая Мать успокоится, и я пойду искать своих, если ты, сынок, позволишь мне остаться, мне нечем платить, но я могу помочь тебе и твоей сестре по хозяйству.

- Не надо, комнаты у меня свободные есть, там тебя и разместим. Я пойду, приготовлю тебе постель, а Дарья принесет горячий ужин. Скажи, почему ты назвала ее моей сестрой?

- Так и есть. Или я не права?

- Права, но как ты могла знать?

- Это видно по твоему взгляду, так на жену или дочь не смотрят.

Корчмарь улыбнулся, растерянно посмотрел на Дарью, вернувшуюся в зал, и пошел на второй этаж.

Девица поставила поднос с тарелкой и дымящейся кружкой на ближайший стол и подошла к цыганке:

- Скажи, бабушка, ты сможешь пересесть за стол или мне принести ужин к тебе?

- Спасибо, доброе дитя, если ты поможешь мне, я пересяду за стол.

Дарья, почтительно держа пожилую женщину, словно это была ее мать, перевела к столу и пододвинула к ней поздний ужин. Цыганка уже пришла в себя и отогрелась, однако, судя по всему, ее табор давно потратил свой последний заработок и сейчас экономил. Она ела с аппетитом, загребая угощение ложкой и запивая разогретым молоком. Видимо они планировали остановиться где-то рядом, чтобы подзаработать на дальнейший путь, но материнская печаль спутала их планы.

Наконец девушка отнесла пустую посуду на кухню, а со второго этажа спустился Фанас:

- Пожалуй, бабушка. Постель постелена, ты, наверное, устала, я провожу тебя и покажу комнату.

- Спасибо, добрый человек, но сначала я должна поблагодарить вас за доброту и заботу о незнакомой старой цыганке. Присядь.

Корчмарь заинтересованно подошел к столу, за которым сидела женщина и сел на свободное место, махнув вернувшейся Дарье. Девица тут же присоединилась к ним.

- Через месяц, - начала цыганка. - В соседней деревне будет ярмарка.

- Это все знают, - заметил Фанас. - Каждое лето там – самый знатный базар.

- Позволь старухе сказать, - женщина улыбнулась, ни капли не обидевшись на то, что ее прервали.

Дарья пнула под столом брата, вслух же произнесла:

- Прошу, бабушка, продолжай.

- Спасибо, дитя, - цыганка кивнула девушке и снова повернулась к корчмарю. - Тебе стоит посетить ее. Возможно, дела твои пойдут в гору после этого, а главное помощь будет большая. Только ехать надо на второй день, а там провести не меньше трех, тогда счастье само к тебе придет, помощи просить, не откажи ему и все сладится.

- Не пойму, что за счастье такое? Зачем загадывать загадки? – Фанас удивленно смотрел на женщину, силясь понять сказанное ею.

- Подожди месяц и разгадка придет к тебе, - цыганка перевела взгляд на Дарью и, сняв с шеи какой-то предмет, протянула его ей. - Возьми это и подари дочери.

- У меня нет дочери, - девушка ошеломленно посмотрела на протянутую, но не разжатую руку.

- Будет, она зимой к тебе придет, - женщина взяла руку девушки. - Возьми этот подарок и повесь ей на шею, когда она откроет глаза и озарит мир своим первым гласом. Назови ее Алисой.

- Но то не наше имя, как же к этому люди отнесутся?

- Не бойся людей, они сами все поймут, только никому не давай ее имени, пусть люди зовут ее Лисой. Пусть она продолжит твой славный род, пусть живет вольно, не перечь ей в серьезных решениях, она не для дома. У нее совсем другая судьба. Сильная, тяжелая, но хорошая.

- Почему ты так говоришь? Для чего же еще могут быть женщины, если не для семьи? Они созданы хранить очаг и продолжать род.

- Сегодня в наш мир идет дитя Великой Матери, потому она и плачет так горько. Но не думай это не твоя дочь, она не от нее, она придет к тебе от Отца нашего, - старушка бросила быстрый взгляд куда-то верх и продолжила, - Потому береги ее, пока она сама не решит, что ей делать, - женщина отодвинула лавку, чтобы встать.

- Позволь, бабушка, я тебя провожу в твою комнату, - Фанас бережно взял ее под руку, - Ты, наверное, очень устала, а завтра мы попробуем найти твой табор, не думаю, что они далеко ушли по такой погоде.

- Спасибо тебе, добрый человек, - женщина вела себя так, словно и не говорила только что загадками и пророчествами, она снова стала уставшей и потерявшейся старой цыганкой.

Так они и отправились к лестнице, а Дарья удивленно проводила их взглядом, пока те не скрылись на втором этаже. Лишь после этого она разжала руку и увидела, что в ее ладони лежит серебряная цепочка со странным кулоном – мечом с голубым камнем на рукояти, обвитым спящим ящером. Дарья поднесла цепочку к огню и тут же отпрянула – показалось, что ящер вздохнул, дернув хвостом. Не желая больше проверять свою догадку, она убрала его в карман фартука и посмотрела в окно, где все еще плакала Великая Мать.

И ни конца, ни краю, не было ее печали, так сильно лили ее слезы, так безудержно рыдала она. Никто не мог ее успокоить, ведь она провожала свое дитя в мир давно жестоких и забывших ее заветы людей. Она не могла даже представить, что его здесь ждет и как завершится его путь.

«Кого же она провожает, - подумалось девушке. - Почему так горько плачет? И почему старая женщина сказала, что дочь моя будет от Отца нашего? Как же это возможно?»

- Ты веришь ей? – за спиной Дарьи раздался голос брата, оборвавший ее размышления.

- А ты? – она повернулась к нему и внимательно вгляделась в лицо хозяина корчмы.

- Не знаю, но на базар поеду. Там всегда можно чего-нибудь хорошего найти, даже если она сказала неправду.

- А зачем ей лгать? Мы не брали платы, она сама ее дала, значит, зла не таит, к чему же тогда лукавить? К тому же зачем ей давать мне этот кулон? – Дарья снова вытащила из кармана цепочку и протянула Фанасу. - Зачем бередила мне сердце обещанием о дочери, когда все отказываются в это верить?

- Не знаю, может, захотела на материнских чувствах сыграть? – он поднес руку сестры к камину, чтобы лучше рассмотреть подарок цыганки, и отпрянул, как ошпаренный. - Спрячь его, не показывай никому и не доставай никогда! А лучше закопай или сожги.

- Что с тобой? – девушка испугано глядела на брата, так быстро переменившегося в лице, однако подарок убрала обратно.

- Это подарок Злых Богов, тех, что живут в Железных горах!

- Что за глупость, с чего ты это взял?

- Это Змей - их приспешник, нехороший это знак, ты же должна помнить, что он принес в наш мир и как долго все люди мучались! Лучше брось его в огонь и забудь про дочь, если она и будет, то это дар Светлых богов, не стоит ей носить такое. Уж лучше сразу к Железным горам отнести.

- И не думай так говорить, эта добрая женщина принесла нам благие советы и вести, она нам зла не желала, огонь ее не тронул и железо не обожгло я не оскорблю ее желания. Как она сказала, так и будет.

- Ой, смотри, Дарья, как бы беды не накликала. Горе будет, это я тебе говорю.

- И не будет горя, все хорошо будет!

- Я предупредил, а ты сама смотри, - Фанас оглянулся на окно и уже спокойней спросил. - Все еще хочешь идти домой?

- Да, пойду, - девушка накинула на плечи платок и направилась к двери. - Завтра зайду к тебе с утра, помогу, только ты ее обязательно накорми, напои и проводи, как добрую гостью, если пожелает уйти, а не захочет, не гони. Не надо, Отец наш и Мать все видят, не расстраивай их.

- Хорошо, сестра, все сделаю, не переживай, - корчмарь улыбнулся, закутал Дарью во второй платок и ласково, как в детстве погладил по голове. - Ну, иди, все будет хорошо.

Девица улыбнулась и вышла навстречу ветру и дождю…

Всю ночь я не могла сомкнуть глаз, все думала, как ухватить двух зайцев и не получить крапивой по заду. Мне безумно хотелось отправиться в лес, вслед за братом. Но с другой стороны я отлично помнила, чем закончилось, когда одна из коров потерялась. Мне тогда пришлось шесть дней обедать стоя, чтоб меньше чувствовать боль.

Утром мать, как обычно, покормила нас, а после вложила руку Кули в мою со словами:

- Береги, как зеницу ока, - и, сурово посмотрев на мое недовольно надутое лицо, добавила. - Зато не надо будет сегодня масло взбивать, да полы мыть, - затем она поглядела на сестру. - Следи за ней, - и, улыбнувшись, поцеловала в лоб.

- Холосо, - все еще не выговаривая половину звуков, произнесла Акулина.

- Ага, послежу я тебе, - шепотом съязвила я и, дернув сестру за руку, уже громко сказала. - А пошли-ка на луг, венки поплетем, я тебе кузнечика покажу.

Малышка не в силах произнести от радости и слова, в припрыжку побежала за мной. А я и думала лишь о том, как бы вовремя скрыться от нее.

На лугу, что и не удивительно, уже паслись коровы, а в сторону дома, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, глядел Алешка.

- Я смотрю, тебе и помощницу дали, - злорадно посмотрев на меня, заметил брат. - Зато пасти нескучно будет.

- Да, - радостно ответила за меня сестра, не понимая, о чем идет речь.

Я лишь зло взглянула на него и повела Кулю дальше, в сторону пасшихся коров. Она послушно отправилась за мной, а Алешка усмехнулся мне вслед.

- Ну и чего же ты злишься? Сидеть дома и нянчить малых детей – бабий удел. А нам – охотиться, да избавлять Святую землю нашу от нечисти.

- Ты это потом отцу и матери скажи, где мой, а где твой уделы. А пока пас бы коров и помалкивал.

- А тебя просто зависть гложет, что ты бабой родилась. Не тебе вся слава достанется. Не о тебе говорить будут, как об избавителе деревни от волков.

- И нисколько, вон Марья-Святозар тоже была бабой, вот только все богатыри к ней за помощью шли.

- Ну и тьфу на тебя, - Алешка махнул на меня рукой и направился в сторону леса. - Но ежели скажешь кому, сам тебя к нечисти болотной потащу.

Я лишь молча проводила его взглядом, а для себя заметила, в каком направлении он скрылся.

День стоял светлым и теплым, таким дням каждая тварь радуется. Коровы спокойно жевали траву, разбредшись по всему лугу. Вокруг них радостно бегали телята, в их первое лето все для них было ново и необычно. Полкан, соседский пес, прятался в траве, видно искал кузнечиков, временами поднимал свою морду, чтобы оглядеться по сторонам, и продолжал поиски.

Я бы, наверное, тоже радовалась дню, да только не давало мне покоя, что Алешка самовольно отправился в лес, а меня оставил выполнять его работу. Куля, как и все вокруг, радовалась Солнышку. Она набрала большой букет васильков и диких ромашек:

- Хочу венок, - протянув цветы, заявила сестра.

- Венок? – приняв их, переспросила я. - И какой же тебе венок надо?

- Большой, - она развела руки, показывая размер. Хотя ее размах больше походил на желание обнять весь луг с его цветами, коровами и кузнечиками, навязчиво скрипящими своими лапками.

- Давай, я начну, а ты продолжишь, - в голове начал созревать план, как сделать так, чтобы и коровы целы остались, и я в лес ушла.

- Ага.

- Тогда смотри, - начала я. - Сначала ромашка, это наша Маруся, потом василек, - вплетая цветок, я каждый раз поднимала голову и смотрела на очередного представителя стада. - Это Пятнушик. Поняла? – и я подала венок Куле.

- Дай, - она взяла начатый венок. - Тепель ломашка, - вплетая следующий цветок, сестра подняла глаза на следующую корову. - Это Буленка.

- Вот и молодец, - радостно погладила я ее по голове. - А теперь продолжай сама, - и отошла за ее спину.

Сестра довольно вплетала цветок за цветком и не забывала поглядеть на очередную корову или бычка. Видимо процесс этот ей понравился настолько, что она даже и не заметила, как я стала отходить все дальше и дальше. Венок выходил кривой, но ей нравился, отчего луг временами озаряли счастливые возгласы.

Я же огляделась в поисках того места, где скрылся мой брат. Поиск оказался не долгим – он не слишком и старался замести следы, даже ветку сломал, входя в густые кусты. Я же для пущей уверенности еще раз взглянула на увлеченную сестру и со спокойной совестью отправилась в лес.

Говорят, что охотником может стать лишь тот, кто имеет особую связь с природой, тот, кто чувствует ее и видит образы, показываемые ею. Этому нельзя научиться, дар дается при рождении и его нельзя лишить. Если это мужчина, он становится охотником, егерем или лесничим, если же это женщина... о таких неизвестно, их удел – дом, семья и дети.

Вот мне сначала и стало боязно оттого, сколь хорошо виделись моему глазу следы брата. Стало странно оттого, что я, не будучи мужчиной от рождения, словно наблюдала за тем, как Алешка делал нарезки, как пригибал ветки, чтобы облегчить свой путь. Казалось, что он идет прямо передо мной, словно только начал свой путь, а я, как невидимый страж, следую за ним по пятам. Страх и оторопь сменились неимоверным восторгом, ведь прежде нам только рассказывали об Иване-Следопыте, о том, как он находил людей и животных, словно Леший его вел. А теперь сама шла и видела, куда мне нужно идти, будто кто-то подсказывал или возвращал время.

Вдруг я услышала злобное волчье рычание, отдаленное, но достаточно ясное. Образ брата мгновенно исчез. И снова предо мной оказался лишь лес, а впереди – опасность. И разум говорил о том, чтобы отступить, вернуться на луг – к коровам и Куле, к деревне, где безопасно и из страшного – лишь сказки о кикиморах и южанах. Но в опасности мог оказаться Алешка, потому мне ничего не оставалось делать, как идти на звук.

Рычание становилось все громче, и я стала уже задумываться над вопросом, как защититься от нападения волков. Недалеко раздался треск, кто-то наступил на ветку. Я, прячась за деревьями, стала тихо (как только могла) продвигаться на становящиеся все громче звуки.

Выглянув из-за очередного дерева, пред очами моими предстала ужасная картина: окруженный рычащими волками, сжимая в правой руке нож, Алешка пытался защититься от нападения. Но что значит один против троих? И пусть, что трое нападающих лишь волки, но один мальчишка, возомнивший себя взрослым, с ножом в руке ничего не сможет сделать против них.

Бежать за помощью в деревню я не могла – пока добегу, пока объясню, как оказалась в лесу почему оставила младшую сестру одну на лугу – будет уже поздно. Помощи в бою от меня тоже мало – носить при себе нож мать и отец запретили, а и как девчонка сможет помочь против разъяренных и голодных хищников? И эта беспомощность разрывала меня изнутри еще больше, забивая собой даже надежду, что они оставят его живым. Оставалось лишь найти безопасное место и ждать исхода битвы, чтобы забрать тело брата.

Я внимательно оглядела дерево, за которым пряталась, и стала забираться по нему. Старая береза с низко расположенными ветвями гостеприимно позволила мне без труда подняться на безопасную высоту, учитывая, что волки по деревьям лазить не умеют.

Укрыться в ее ветвях оказалось просто. И потому мне оставалось лишь тихо сидеть и ждать, как разрешится стычка, ощущая нарастающее жжение в груди.

Алешка размахивал ножом, пытаясь не терять из виду ни одного противника. Только не хватало ему ни навыков, ни ловкости. Оттого получалось у него это неуклюже, и то один, то другой волк, нападал на него со спины, разрывая сначала рубаху, а потом уже и кожу до самых костей.

А я сидела на дереве, беспомощно наблюдая за всем этим, и лишь что-то жгло мне грудь.

Силы покинули моего брата. Он упал на землю, как подкошенный, открывая себя всего озлобленным и оголодавшим хищникам. В этот момент внутри меня что-то оборвалось, словно струна, что натягивалась на гуслях деревенского скомороха, да и оборвалась от натуги, оставив после себя тихий, жалобный звон, угасающий с каждым мгновением.

Совершенно не понимая, что происходит, я стала спускаться с дерева, чтобы подойти к брату. Страх и беспомощность заменили ярость и решительное желание перенести его домой, возможно, бабки смогли бы его спасти, зашептать его раны, найти нужные травы.

Я видела трех хищников, застывших над бездыханным телом брата, видела их яростный оскал, и ошалевшие глаза, в которых читались злоба и голод. Знала и то, что даже с оружием в руках, с ними мне не справиться. Отчего желание, что терзало меня всю ночь, и обида на Алешку за то, что не хотел брать меня на охоту, стали вдруг такими глупыми и пустыми. Будто в одно-единственное мгновение жизнь разделилась на части: до входа в лес и после первого шага в его пределы.

Но где-то глубоко в душе казалось, что на поляне, в компании волков, едва не разорвавших моего брата на куски, нет никакой опасности. Страх ушел, оставив место лишь решительности. Он отдал меня и мои действия телу, и оно пошло туда, куда считало нужным идти – к телу глупого мальчишки, решившего, что он сильнее лучших охотников деревни. И не было конца моему долгому пути. Словно сон, словно страшная сказка, где никак нельзя дойти до цели.

Волки подняли головы, перестав терзать тело Алешки, и, поджав уши, попятились к кустам. Я же, не обращая внимания на них, подошла к месту, где брат обронил нож, и подняла его. Старый клинок тайком был утащен с верстака кузнеца и стал трофеем для мальчишки, прежде не державшего в руках никакого оружия. Отец не жаловал воинственный настрой единственного сына и не посвящал его пока в тонкости своего ремесла. Пусть Алешка и желал пойти по его стопам. И потому клинок не сослужил хорошей службы заносчивому и самоуверенному мальчишке, решившему, что ему под силу стать освободителем деревни.

Я же окинула лезвие, усыпанное, как веснушками, маленькими каплями ржавчины, спокойным взглядом и бросила нож в сторону волков. Он вонзился в землю перед лапами ближайшего хищника:

- Пошли прочь! – вкладывая в каждое слово всю свою злость и ненависть, закричала я. - Грязные твари! Пошли, говорю!

Они удивленно наклонили голову, постояли еще немного, словно советуясь, что делать дальше, и тот, что был у них за вожака, потрусил в сторону кустов, ведя за собой остальных.

Я же оглядела поляну и, найдя подходящую ель, повисла на ее лапах, желая отломить, как можно ближе к стволу. Ветка поддавалась туго, будто раздумывая помочь мне или нет. Словно и не знала – раскачать меня, да и бросить, либо поддаться на мои усилия и подарить лишь одну лапа, продолжив стоять и зализывать рану свежей смолой. И наша борьба казалась бесконечной, молчаливой и такой тщетной, что я лишь через тянущиеся, как малиновое варенье, мгновения вдруг опомнилась и, подняв глаза к небу, произнесла:

- Дня тебе, Великий Отец Небо, помоги мне в деле моем, не дай брату умереть. И прости меня за глупость, - я поклонилась Небу, а потом стала всматриваться в лес, желая найти его хозяина, но он, видимо, не решался выходить, стыдясь своих питомцев. - Дня тебе, дедушка, славься ты и твой лес, помоги мне в деле моем, не дай брату умереть, - я снова поклонилась и повернулась к ели. - И тебе дня, зеленая. Помоги слабым, собравшимся под твоей сенью, защити от зла, позволь взять малость, чтобы выжить и вернуться к тебе с дарами.

Ветка стала поддаваться, однако все равно моего веса оказалось недостаточно для того, чтобы отломать такую лапу. Я, чуть ли не плача, тянула ее в разные стороны, забираясь по ней вверх, ближе к стволу. И все же ветка поддалась.

Я радостно подхватила ее и потащила к брату, выдыхающему последние свои силы и жизнь. Спина его была похожа на вспаханное поле, ноги вывернуты, сейчас он больше походил на куклу, которую отец с матерью подарили Куле зимой, а не на смельчака, вошедшего в лес.

Сердце на мгновение перестало биться, а ужас от увиденного сжал горло, не давая вдохнуть.

Я положила рядом с братом ветку, оборвала с помощью ножа подол рубахи до колен, обернула им его спину и перевернула Алешку так, чтобы он лег на ветку. Без сознания и сил он стал таким же тяжелым, каким может быть валун, что не способен снести даже поток горной реки. И оттого слезы заливали мое лицо, но вместе с ними меня покидало и отчаяние, сменявшееся все большим упорством и злостью на себя. И в третий раз они сделали свое дело, одарив меня достаточной силой, чтобы уложить брата на еловую лапу. Я тут же радостно схватила ветку за основание и потащила в сторону, откуда пришла.

Алешка казался мне тяжелым, как молодой бычок на выпасе, но бросить его не позволяли ни гордость, ни сестринская любовь – пока он дышал, его можно спасти. Мне приходилось часто останавливаться, чтобы отдышаться и оглядеться по сторонам, в поисках насечек что оставил неумелый следопыт, пока шел к поляне. Оттого теперь дорога становилась пусть и дольше, но проще, а я продолжала тащить его, обжигаемая внутренним огнем, злобой и уверенностью, что мы доберемся до деревни. Что мы выйдем из лесу живыми…

Глава 1. Первый шаг. Часть 2.

В комнате все еще стоял полумрак, да и петухи не пропели в ознаменование рассвета. Значит, снова этот дурацкий сон. И снова он будит меня спозаранку, когда рано вставать даже домашнему скоту.

Каждый раз он был точно таким же, как и предыдущий, словно я возвращалась и возвращалась в лес к моим семи зимам, когда мой страх испортил всю жизнь Алешке.

Я подошла к печи, брат и младшая сестренка Куля спокойно спали. Они грели друг друга и то ли делили, то ли забирали тяготы да невзгоды. Но все же так мирно они спали только вместе. И забывали обо всем, что было или только приключится в их судьбе.

Скоро Куле подарят новое, теперь уже ее собственное платье, надев которое она станет взрослой. Скоро в наш дом направятся сваты и женихи, чьему сердцу и глазу приглянется белокожая, медововолосая красавица с тонкой костью и сияющими глазами. И она станет перебирать молодцев, как просо по маминому заданию, зная, что только после родительского одобрения ей будет дано право покинуть отчий дом с мужем и с покрытой головой.

Печь отдавала последнее тепло, и отдавала его с все меньшим желанием, стараясь припасти что-нибудь для себя до следующей топки. Я же, полюбовавшись еще немного светлыми и нежными чертами лица своей сестра, аккуратно сложила косу в четыре раза, перевязала ее кожаным ремешком, чтоб не мешала, и вышла во двор за дровами.

Природа только открыла глаза, только начала смахивать сон, умываться росой и гнать туман с Земли-матери. Все вокруг еще подернуто дремотой, еще само не знает, что готовит ему день грядущий. И оттого в тиши, нарушаемой лишь ветром, игриво склоняющим высокую траву в сторону нашего дома, еще не пели птицы и не стрекотали кузнечики. Мир спал, и лишь мне была подарена великая благость увидеть его пробуждение. Я осторожно соступила с крыльца на мокрую от росы траву и поклонилась лишь одной головой, приложив руку к сердцу:

- Дня тебе доброго, Великий отец наш Небо, и вам, сыны его славные Солнце, Гроза и Тучи, дня тебе мать Земля, - я присела и нежно коснулась земли под ногами, еще холодной и влажной от утренней росы. - Спасибо Вам за тепло и благо, что простерли добрые руки свои над нами.

Приветствие Отцов наших и Матери, стали для меня ритуалом, давно забытым остальными жителями деревни, да и обитателями других уголков нашего мира. Это было так же важно и естественно, как принести дров в лютую зиму, чтобы не замерзнуть, или воды в кузню для отца.

Я прошлась до поленницы и отметила для себя, что завтра придется снаряжаться в лес по дрова. Оставалось ровно на день, да на утро, чтоб не замерзли. Значит, стоит еще и на Фанаса везти.

День начинался светлый и теплый, на улице стояла середина лета, пора, когда Природа несет людям свои дары еще нехотя, раздумывая: «А стоит ли?». В это время делать или уже, или еще было нечего. Все необходимое уже посеяли, а пожинать рано.

Оттого молодые собирались на посиделки вечерами, а старшие гоняли их с крыльца и лавок, чтоб те не шумели, не давая спать малым детям. Оттого днем молодухи купались в прохладной реке, прячась за кустами, и игриво повизгивали попади к ним парни. А старики грели кости под летним солнцем, мысленно собирая урожай и готовясь к ярмаркам да базарам.

Лишь во Славгород шли и шли купцы. Кто с товаром, а кто за новостями. Правда я так и не поняла, что ж везли эти странные люди на продажу, если Природа еще не одарила земли своими плодами.

Но у всех свои порядки и традиции, не мне их судить, не им – меня.

Славгород стоял на берегу Светлого моря, и по нему часто приходили корабли с интересными людьми. Одни из них были кожей темны, словно перезрелые сливы, другие бледны, словно солнца не видали никогда, а третьи и совсем уж смотрели на людей, щурясь, ибо шире глаз открыть не могли. Все они в это время стремились приплыть во Славгород, чтобы продать свои товары и приобрести диковинные для них наши.

Я же поклонилась ветру, тихо дувшему со стороны востока, взяла дрова и отправилась в дом. В сенях все еще царила темнота, но упрямые лучи солнца уже пробивались сквозь щели внутрь, выискивая, как же заполнить собой все вокруг. Горница тоже светом похвастаться не могла. Да и откуда? Ставни отец закрывал всегда, пусть и лето теплое, да светлое, только Алешке этого тепла все равно не хватало.

Все мирно спали – гуляли по сонным полям, переполненным своими радостями и печалями, возможно, мечтали, а может, вспоминали о чем-то своем.

Интересно, а что сейчас Алешка видит? В мыслях всплыли образы бегущего брата, надеюсь, сны были светлыми.

Я подкинула в печь полено и пошла по воду к колодцу, что стоял поодаль от нашего дома. Кузница обязывала жить на окраине деревни. Впрочем, все мы сторонились больших сборищ, предпочитая свое маленькое и тихое счастье, не обращая внимания на косые взгляды чужаков.

Ведра в сенях стояли пустыми, хотя бочонок в светлой комнате оставался еще на половину полон. Рядом ни коромысла, ни ваги – я давно уже запрятала их, чтоб ни мать, ни сестра по воду не ходили. Мне же достаточно и рук.

Воды натаскать – дело не быстрое. В доме два бочонка, один для умывания и полоскания, другой – для готовки и уборки. Вот второй надо заполнить до того, как мать проснется и поставит кашу в печь. Да и у отца в кузне бочка пустая уже, наверное, уж слишком много в последние дни приходит людей поглядеть, как работает местный коваль. А в корчме так и вовсе три бочки и каждая по пять моих ведер вмещает. Так что ждал меня сегодня хороший день.

Первые мои походы к колодцу всегда спокойны и тихи – еще никто и не думает вставать, а если и встал, то из дому не вышел. Дурной сон давно стал моим благословением, позволяющим идти через деревню, не ловя укоры и насмешки. К последним ведрам, что я несла в дом, светлица уже наполнилась ароматами каши и теплого молока. Мать готовила завтрак на всю семью и заботливо старалась наполнить нас силами, чтобы день стал легким и добрым.

Я тихо заполнила последний бочонок и вышла из дому – мои путешествия к колодцу все еще не закончились.

А по возвращении встретила отца, потягивающегося и оглядывающего с крыльца переполненные верстаки, что стояли у кузни. Несмотря на ранее утро, он уже в заботах и делах. Видать, один кузнец на пару деревень – это мало. И пусть он пока справлялся со своей работой, но годы брали свое. Отчего утро он начинал уже не так бодро, но все еще уверенно.

Завидев меня, отец махнул рукой:

- Поди сюда, дочь моя старшая, поди.

Я послушно поставила ведра и подошла к нему, поклонилась в ноги и лишь коротко, не поднимая глаз, поприветствовала:

- Утра тебе, отец. Пусть день твой будет светлым и чистым.

- И тебе дочь моя, - он улыбнулся и погладил меня своей теплой и тяжелой рукой. - Что же ты уже на ногах?

- Сон плохой приснился, - я уже подняла глаза и смотрела на отца чуть снизу вверх, он все же был на две ладони выше меня. - Вот и пошла его развеивать, а заодно и пользу в дом принести.

- А я и заметил уже. Вот и вода в доме появилась в бочоночках, а мне в кузню, сделай благо, тоже занеси.

- Так тебе и несу, отец, - я улыбнулась и кивнула в сторону оставленных позади ведер.

- Что же у меня за дочь такая! – воскликнул он и всплеснул руками. - Я только подумал, а она уже делать принялась.

Я улыбнулась ему и направилась к ведрам, как из избы вышла мама:

- И что же вы тут беседы ведете? А ну марш есть, а то откуда ж у вас силы возьмутся?

Отец осторожно, будто боясь сломать, приобнял ее и пошел в дом, я последовала за ним, лишь у крыльца остановившись перед матерью и поклонившись ей в ноги:

- И тебе утра, мать моя светлая и славная. И тебе легкого дня, да забот поменьше.

Она улыбнулась, взяла меня за подбородок, посмотрела мне в глаза:

- И тебе утра, Лиса. Что же ты все в землю смотришь, когда приветствуешь? Ведь нет у тебя перед нами никакой вины.

- Нет, мама, есть, - я снова отвела глаза.

- Не вини себя ни за что, что тебе кажется тяжким грузом. Не вини себя за злые языки, что за спиной чешут. Не твоя вина, не твоя воля. А не будь тебя, так мы совсем без помощи остались бы. Иди в дом, тебе поесть надо.

Я кивнула и вошла в избу. Все уже сидели за столом, ожидая полного сбора всей семьи. И лишь Алешка смотрел на нас с печи, неспособный спуститься сам.

- Утра тебе, сестра, - он поприветствовал меня со спокойной улыбкой на лице, не прячущей за собой ни ласки, ни тепла и развел руками. – Поможешь?

Я молча кивнула, подошла к нему и сняла с печи, перенеся на лавку. После таскания ведер с водой от колодца к дому, он показался мне невесомым. Словно кукла, набитая лишь соломой.

Я усадила брата по левую руку от отца и села с краю, ближе к двери. Тишина над утренним столом всегда казалась мне тягостной и злой. Что бы ни говорили мать и отец, как бы тепло ни старались ко мне относиться, за трапезой витало лишь напряжение.

Но и завтрак имеет свойство заканчиваться, каким бы долгим он ни казался. И вот я уже бегу с ведрами к колодцу, чтобы помочь дядьке с корчмой на кухне. А в спину мне глядит Алешка, откинувшийся на стену дома и подставляющий лицо ласковым лучам Солнца.

Пусть наша семья и была самой ранней в деревне, но ко времени окончания завтрака к колодцу потянулось больше молодух и молодцев, чтобы приготовить еду и убрать остатки сна, цепляющиеся в их домах за углы и ножки лавок. Потому блаженная тишина, что стояла на улицах, осела, уступив место возгласам, приветствиям и легкому смеху. Деревня начинала новый день, будто новую жизнь. Со своими переживаниями, утренними думами и заботами.

И вот я уже несу первые ведра в корчму. И как назло, именно это время и подобрали для стирки самые красивые девушки нашей деревни. Красивым позволяется больше, чем умным или даже сильным. Оттого ни разу наши встречи не проходили спокойно, без перепалки – моя угрюмость и молчаливость раззадоривала их интерес ко мне.

Вот и в этот раз, проходя мимо, одна все-таки не удержалась и произнесла:

- И что же это за баба, что носит ведра с водой не в коромысле, а руками? Видать, когда мать ее брюхатая ходила, все о мальчике мечтала.

- Видать, когда твоя мать тобою ходила, она о корове мечтала, - не оборачиваясь, ответила я и продолжила свой путь к корчме, благо идти осталось всего ничего.

Время научило бить тем оружием, которым обладает противник. Эти имели острый язык, вот и мне пришлось учиться тому же, чтобы отстаивать свою честь и честь семьи. А на случай ехидных замечаний, что девицы так любили бросать в меня вместо камней, уже было подготовлено несколько фраз, чтобы не уходить в молчании, признавая их победу надо мной.

На этот раз колкое словцо пришлось кстати и ударило по больному не хуже скалки. Оттого позади не раздалось ни смешинки, ни ответа, только в спину вдруг что-то ударилось. Не больно, но остро. Видать не выдержала шустрая на язык девка и бросила камень, только вот исподтишка, предательски, как только девки и могут, но никак не в честном бою, как подобает честному воину.

Я развернулась и грозно глянула на сгрудившихся молодух, ждущих и одновременно боящихся меня. Не каждый парень из деревни на меня руку поднимет, а тут соплюхи какие-то.

Так уж пошло, что в последние зимы приходилось мне отвечать за свой дом. Алешка и сидел с трудом, а ходить мог только в своих снах. Отец же славный был кузнец и прут сгибал при надобности, да только теперь на нем висели тяжким грузом и мать, и сестра, и брат, да и я в придачу. Вот и приходилось мне учиться и по морде дать, и колкое слово сказать, если надобность наступит. И главное – знать, когда можно перейти от слов к делу, а когда стоит промолчать, чтобы не сделать хуже, чем есть.

Сейчас же я просто стояла и зло улыбалась девкам. Они-то знали, что такая улыбка ничего хорошего не вестит, лучше уж сразу бы ударила или сказала чего. А оттого сейчас им было страшнее, чем от медведя, вышедшего в прошлую зиму из лесу и устроившего набеги на курятники. Но маленького камушка мало, чтобы начать наступление. Хватит и простой улыбки, пробивающий по их коже предательский бег мурашек.

- И чего застыла с ведрами? - со стороны крыльца корчмы раздался мужской голос, вернув нас всех обратно на деревенскую улицу. - А вы, девоньки, чего еще не на реке, ведь потом ни один дух стирать не даст.

- Дня тебе, дядька Фанас! – произнесла одна из них (та что посмелее была). - Так вот заговорились чего-то, спасибо, что отвлек, может и успеем еще к реке.

Девки поклонились и, подхватив ведра с бельем, побежали стирать, я же глянула на корчмаря и кивнула:

- И тебе утра. Уж прости за мою вспыльчивость, да только если бы не ты, поймала бы их да космы им все повыдергивала, чтоб скромнее были.

- Не дело девке так себя вести. Знаешь ведь, что к тебе здесь особое отношение. А все равно так и норовишь на глаза попасться, как маковый цветок среди ромашек. И ведра. Что ж ты все не можешь их носить на коромысле? Удобней же! А все одно благодарность моя тебе и поклон. От сыновей такой помощи не дождешься, - он кивнул и вошел в корчму.

Я последовала за ним, да только у самого крыльца остановилась, развернулась и пошла с ведрами на задний двор. Так было ближе и к стряпушной, и к конюшне, где ночевал мой «братец» Перунчик.

Кухня пустовала, видать, Лада что-то искала под полой или вышла куда. Хотя на большой белоснежной печи стояла кадка с выглядывающим через край тестом, чуть поодаль булькал компот из лесных ягод, а изнутри тянулся аромат подходящей каши.

Я перелила воду из одного ведра в кадку, второе же понесла на задний двор, поить коней. Да и там оставить, чтобы руки помыть и ополоснуться после рубки дров. Остальное наполнить можно и позже. Одного ведра хватит на первое время, а пока суть да дело, еще натаскаю.

Перунчик уже гулял у корчмы с задней стороны, мерно пощипывая травку – Фанас не закрывал его денник, зная, что коника не остановит даже стена. Увидев меня, он подошел и ткнулся мордой в ладонь. Я улыбнулась ему, запустила пальцы в густую, черную, как ночь гриву и ткнулась носом в морду:

- Утра тебе, братец, уж прости, не могу пока с тобой прогуляться, сначала дела надо закончить.

Конек понятливо кивнул и продолжил щипать траву, будто и забыв про меня. Я же вылила воду из ведра в корыто, и вновь отправилась было к колодцу, как услышала грохот в корчме. Словно драка какая или рухнул кто.

Вот только влетев в корчму, я так и застыла в проеме, решая – вмешаться или продолжить стоять в ожидании. Оказалось, дядька Фанас кидался скамьями в собственного сына с криками. На разговор это похоже не было, но и на перепалку тоже. Потому мне оставалось лишь стоять и смотреть, чем все закончится.

Единственное, что беспокоило меня, так это сохранность имущества. А что совсем не волновало – будут ли у Святозара синяки или шишки? Ведь чинить лавки и столы придется мне вместе с Фанасом, если у него время будет.

- Я обо всем подумал хорошо, - уклоняясь от летящей мебели, прокричал братишка.

- О чем ты подумал? - дядька огляделся в поисках новой лавки и, не найдя ее рядом, уткнул руки в бока.

- Я уже взрослый, - Святозар, обрадовавшись передышке, поставил скамью и сел на нее. - Для вас я обуза и толку от меня не будет, ведь я был учеником кузнеца, а дядька Айдар стареть не собирается, значит, я кузнецом не скоро стану. А душа к другому не лежит, только железо ковать и могу. Вот и остается мне уйти в другую деревню, им все равно кузнец нужен: прежний помер еще два года назад, там я быстро заработаю и Снежанка будет счастлива и вам будет хорошо, нахлебником меньше станет.

- А кто мне помогать будет? Лада сейчас за Любиму и готовит, и моет все на кухне. У меня другой помощи нет, только ты и Лада, - слова кольнули меня глубоко в сердце, но я продолжила ждать конца брани.

- А Лиса? – уклонившись от очередной скамьи, той, что поменьше, удивился сын корчмаря. - Чем тебе не помощь? Девка ладная, и поднять чего горазда, и поднести, и по хозяйству от нее везде благо и пользы больше, чем от меня.

- Всем бы хороша, да только девка она, - дядька, устав сел на скамью, самую тяжелую, сделанную еще его дедом. - Точно тебе говорю - девка. Вот появится, кто, вроде тебя, и пойдет она своей дорогой, и поймет, наконец, что не тем занималась. Бросит все и отправится с ним через любые преграды, а я останусь с Любимой и малым Святогориком. Да Лада еще на подмоге. А про Айдара ты подумал? Мне же и им тогда помогать надо будет, коли пойдет куда Лиса!

- А я-то что смогу сделать? Чем помочь? Воды поднести к кузне или тебе дров наколоть?

- Да хотя бы. А без тебя как?

- Ну, даже если Лисичка и найдет кого, так все равно семью не оставит. Рядом поселится и помогать будет.

- Негоже сыну покидать своих родителей без присмотру, - вмешалась я, выходя из-за стойки и направляясь к Святозару. - Они из тебя мужчину сделали, взрастили, сил дали богатырских. А ты теперь вместо благодарности хочешь их оставить и пойти в деревню, до которой идти-то четверть дня? Не ты ли мне твердил, что надобно уважать устои Древних? А там чего говорится? – я взяла тяжелую скамью и поставила на место, а после поглядела на брата

Тот молча посмотрел на меня, понимая, что я все слышала. Вина на нем лежала, только я его простила уже и зла держать не думала:

- А в устоях тех, говорится, что рожденный однажды мужчина, должен не только при рождении мужиком быть. На его плечи ложится семья и прежняя, и новая. Нельзя бросать ее, ибо трусость это. Или поправь меня, если плохо я запомнила чего.

- Права, - хмуро ответил Святозар, опустив голову.

- Вот и я говорю – права, - воскликнул дядька Фанас. - Ой спасибо тебе, Лиска, такого дурня уму научила.

- Значит, и скамьи сами расставите и до чего-нибудь договоритесь, - заметила я и направилась на задний двор, где уже заждались колода, да топор.

В стряпушной хозяйничала Лада. Справная молодуха с круглым лицом и голубыми, будто само небо, глазами сама пришла к дядьке Фанасу проситься в помощницы. Так он ее и принял (всегда был добрым человеком). Хотя и я, наверное, приняла бы ее к себе, коли за спиной ничего более и не осталось, кроме надежды.

Мать ее умерла две зимы назад – сильно приболела. Долго Лада отходить ее пыталась, но не смогла. Зимы у нас лютые, а бабка-травница в ту пору ушла в леса зимовать, с белками орехи делить, да с медведем лапу сосать. Видать, плохо окован дом был или Огонь развести не смогла, да только пробралась Морана к ним и забрала с собой мать Ладину.

Долго девка плакала, да только жить-то надо было дальше, а кто ее возьмет в деревне, где у каждого своих помощников толпы и их тоже нужно кормить, вот и подалась к дядьке Фанасу в корчму.

А он и не отказался, и Любима рада была, вот и у нее помощь появилась у печи.

Я тогда только кивнула, согласие свое оказав, хотя меня спрашивать и не должно было. Да и помогать ей стала: то с гостями подсоблю, то до дому провожу, раз затемно с корчмы пошла.

Девки-то посмеивались, что надо мной, что над ней. Кривословили, да только мне на их слова даже чиха жалко, а Лада не обижалась. Так и звала меня сестрой старшей, заступницей.

Не редко отгоняла от нее острых на язык молодух. Это они сначала говорят, а потом и ударят, и наземь повалят. Вот и послеживала.

Завидев меня, Лада тут же подлетела с ковшом холодного кваса, словно не кормили меня дома и не поили.

- Утреца тебе, сестричка, - молвила она, протягивая деревянный ковш. - Поди, устала уже.

- И тебе утра, сестрица, - улыбнулась я и выпила квасу. - Почему ж устала, вот проверить зашла, есть ли у тебя водица кашу поставить, да тесто замесить и дровишки, чтоб печь растопить.

- Так я и смотрю, что водой кадка уже обогатилась, да и топор уже тебя заждался, - Лада приняла у меня пустой ковш и глянула на хлеб.

- Нет, есть я не хочу, не так уж и устала, - усмехнулась я ее заботе. - Пойду лучше дров наколю, да и воды еще надо. А в конюшне есть кто?

- Да нету вроде, только Перунчик сегодня ночевал.

- Ну, это и хорошо – одной заботой меньше, - я поклонилась Ладе и вышла из стряпушной.

Конек, завидев меня, резво заржал и мерно направился в мою сторону.

- Что, братец? – улыбнулась я ему, погладив по холеной, но еще нечесаной гриве. - Скучаешь? – конь ткнулся мне в ладонь и отошел. - Погоди немного, сейчас дров наколю, и погуляем с тобой до реки.

Перунчик, поняв меня сразу, фыркнул и пошел к конюшне.

- И нечего на меня обижаться, - крикнула я ему вслед. - Я не с девками пошла венки плести, а делом занята.

Конечно, он не обиделся. Мой конек всегда знал, когда я маюсь, а когда работаю. Так и сейчас фыркнул он только для виду…

- Мам! – Куля соскочила с печи и побежали искать мать и отца.

Да и стоит ли совестить девчонку в страхе перед яростью Перуновой, коли ночью разразилась битва между Змеем и сыном самого Отца Неба? Вот и я не стала упрекать ее, когда испуганный голосок сестры нарушил сонную тишину дома, и заслышала грохот секиры, брошенной Перуном в коварного Волоса.

Добрая битва была, даже Алешка проснулся от такого шума.

- Лиска, - тихо позвал он меня.

Я молча подошла к печи, где спал мой брат, и встала напротив.

- Тебе не страшно? – он приподнялся на локтях и посмотрел на меня.

- А чего бояться?

- Что Волос украдет секиру или что сил не хватит у Перуна, - предположил Алешка.

Я удивленно посмотрела на него. Прежде весь наш разговор сводился к приветствию и просьбе о помощи. А сейчас он меня вдруг спросил, да еще и о чем?

- За Перуна ли бояться надобно? – усмехнулась я. - Ты глянь лучше, как он бьет клятого Змея, - и немного помолчав, предложила. - Хочешь, я ставни открою?

- Хочу, - тихо ответил он.

Я направилась к окну и, открыв ставни, завидела фигуру Святозара, бегущего в сторону нашего дома. «Видать, случилось чего, - пронеслось в голове, и я направилась к дверям. - Может надо чего-то.»

- Что случилось? – спросил Алешка.

- Святозар бежит.

Дверь я открыла как раз, когда брат занес руку для удара по дереву:

- Не шуми.

- Там, - задыхаясь от лихого бега против ветра, начал объяснять Святозар. - Там, Каренка ожеребилась.

Последние слова я уже слышала позади себя, потому как бежала босая и в одной нижней рубахе в сторону корчмы, где в конюшне стояла наша лошадка Карена.

«Вот выбрала ночь, - пронеслось у меня в голове, во время бега. - Не перед ликом Даждьбога, а под покровом изменчивого Месяца.»

Дорога до корчмы казалась бесконечно долгой, а я все бежала и бежала не в силах даже дух перевести. Перун сотрясал Небо своей секирой, пытаясь задеть Змея и пугая детвору, проснувшуюся от грохота. А мне все казалось, что опаздываю, что не успею…

У ворот в конюшню стоял дядька Фанас и переминался с ноги на ногу, ожидая кого-нибудь из нас. Соблюдая все традиции и правила, он не осмелился войти туда, прежде, чем женщина ступит к роженице. Рядом с ним стояло ведро полное воды, чтобы обмыть жеребят и дать Каренке попить.

- А где Дарья? – завидев меня, дядька обрадовался, но с опаской посмотрел за мою спину.

- Дома, наверное, спит, - я, раскрасневшаяся от бега, едва держалась на ногах. - Где?

Дядька Фанас отворил дверь в конюшню и протянул ведро, показавшееся мне неподъемным. Трясущимися руками я взяла его и, выпрямившись, ступила босой ногой на устланный колючим сеном пол.

Высохшая трава приятно колола ноги после бега по ледяной земле. В конюшне пахло молоком и теплом, а за ворота воздух выходил уже паром. Но битва, разыгравшаяся на ночном небе, здесь казалась чем-то далеким, несущественным. В этих стенах царил покой, который невозможно было нарушить.

В своем стойле лежала Карена, а рядом два жеребенка, тыкавшиеся в нее и испуганные появлением чужака, но уже вылизанные матерью.

Два малыша (один другого чуднее) смотрели на меня. Один был черный, словно ночь с отблеском неба, второй же рыжий, словно Солнце в летний день.

«Перун и Даждьбог, - подумалось мне, при взгляде на них. - Пришли проведать свою Мать-Землю.»

Я поклонилась уставшей кобыле и поставила перед ней ведро. Она посмотрела на меня и, немного подумав, принялась пить. Бока ее тяжело вздымались, жеребилась она первый раз, и никто ей не помогал.

Наконец, она напилась, и я принялась протирать пугливых жеребят. Карена смотрела на меня без страха и немного устало, но не предпринимала попыток отогнать от своих детей. Я не была для нее чужой, сейчас я была помощницей. И оттого она позволила мне помогать ей.

Когда же все было сделано, я вытерла лоб и вышла из конюшни, чтобы пустить мужчин.

За воротами уже стояли и ждали отец, да дядька Фанас со Святозаром. Все они могли войти лишь после того, как роженицу омоет женщина или молодуха.

Я окинула их усталым взглядом и кивнула, давая разрешение поглядеть на жеребят. Те тут же сорвались с места.

- Экие красавцы! – воскликнул отец, завидев малышей. - Чудные такие.

- Так главное кобылка и конек, - заметил дядька Фанас, подойдя ближе.

У него был особый дар видеть, кто родился, даже не заглядывая под хвост. Сам он говорил, что по морде видно, да только мне определить не удавалось.

- Имена им дать бы надобно, - заметил дядька. - Да хорошие, чтобы судьба у них добрая была и легкая.

- Перун и Дажденка, - опередила я отца, только набравшего воздух, чтобы назвать жеребят, которые уже подняли головы на мой голос.

- Ты чего удумала? Богов дразнить? – оторопел отец. - Ведь прогневаются они, прознав их имена. И нас еще накажут за это.

- И вовсе не прогневаются, - возразила я. - Наоборот, возрадуются, что дети их помнят о своих Родителях и продлевают их жизнь, давая имена младшим. Да и судьба у них будет легкая и хорошая.

Дядька Фанас пожал плечами, но ничего не сказал, лишь подкинул сена Карене и направился к воротам, подтолкнув на ходу Святозара и отца.

Я же осталась, как и полагается, рядом с кобылой, чтобы злые духи этой ночью ее не потревожили…

Дожди последние дни не посещали наши земли. Не делали мы ничего, что заставило бы Перуна разозлиться на нас. А вот Даждьбог-Солнце наоборот сиял над нами лучезарной улыбкой. Одаривал теплом.

Вот и поленья от такой заботы пересохли уже и раскалывались от одного удара. Потому работа шла легко и вскоре я, умывшись из кадки, зашла к Ладе за полотенцем.

Девица, едва завидев, меня без дров, принесла рушник и свежий ковшик кваса.

Я улыбнулась и приняла рушник, а вот от питья отказалась:

- Воды напилась, пока умывалась.

- Может, покушаешь? – робко спросила молодуха.

- Не время. Куда дядька Фанас делся?

- Не сказал

- Ну, я по корчме помогла. После зенита приду, а пока пойду коня искупаю.

Лада кивнула и проводила меня молчаливым взглядом.

Я же вышла и направилась к конюшне, рядом с которой резвился Перунчик. Братишка, завидев меня, радостно заржал и направился в мою сторону. Видать ему уже надоел застой.

- Ну что? – улыбнулась я ему, когда конек остановился рядом. - Пойдем купаться?

Перунчик кивнул, понимая каждое слово, и пошел вслед за мной.

Река к этому времени уже опустела, лишь вверху по течению последние, самые сонливые девки, достирывали белье. И даже малых детей, обычно резвящихся в жаркое время, загнали в тенек, чтобы после не тратить на них сметану.

А по дороге шли всадники, снаряженные, будто возвращались с ратного поля. Статные мужчины, ехали на конях, гордо подняв голову и глядя вперед. Шли мерно, никуда не торопясь. И временами улыбались девкам, пробегавшим мимо со стираным бельем.

Я посмотрела на них без особого интереса, по нашей дороге частенько ходят люди – и торговцы, и телохранители, и богатыри. Потому, кроме незамужних молодух ими уже никто и не интересовался.

Перунчик фыркнул в их сторону и нетерпеливо подтолкнул меня в сторону реки.

- Не толкайся, - я погрозила ему пальцем и вошла в реку, подобрав рубаху под пояс, чтоб не намочить.

Братишка заржал и пошел вслед за мной, фыркая от удовольствия. Ему было хорошо. От теплой, не дождливой погоды, он маялся больше всех. Темный окрас, дававший благословение Светлых богов, играл большую шутку в сушь.

Я усмехнулась и, набрав полные ладони воды, облила ему гриву. Конек прикрыл глаза, растопырил ноздри и замедлил дыхание, наслаждаясь прохладой, бегущей по нему.

- Знаешь, братишка, - подумав, заметила я. - Так я тебя никогда не искупаю. Пойду-ка я в корчму за ведром, да гребешок возьму. А ты пока поиграйся здесь. Я скоро.

Перунчик лишь фыркнул на мою непредусмотрительность и подтолкнул в сторону берега.

Я улыбнулась и отправилась до корчмы, завязав косу потуже и оправив рубаху.

Через десять шагов со мною поравнялись те самые всадники, о которых уже знала вся деревня. Да и не мудрено, столько девок со стирки шло.

- Эй, красавица, - окрикнул меня один из мужчин, и за спиной послышался топот копыт.

Я молча обернулась и смерила его взглядом. Плечистый молодец с руками, словно колодами, широко улыбался небесно-голубыми глазами и тонкими губами, выдающими в нем еще юнца. Светлая копна волос пыталась подняться вверх – к Солнцу, но, видать, еще совсем недавно ее сильно прижимал к голове шлем.

Его наряд, издалека показавшийся боевым, был легче, чем на первый взгляд. Плотная кожаная куртка распахнута, темные штаны шились из плотного льна, но не сковывали движение и пропускали воздух, чтобы не упреть в долгом конном пути. И лишь сапоги не давали той свободы, что позволила бы почувствовать себя скорее на прогулке, чем в дозоре.

На куртке выведен знак Славгорода. В глазах уверенность и интерес, с каким разглядывают незнакомцев.

- Не подскажешь ли, где тут корчма?

- Столько девок мимо проходило, а ты спросить постеснялся? – усмехнулась я, рассматривая его кобылу, и вдруг узнала ее, словно и не прошло столько времени. - Дажденка?

- Я тебя знаю? – удивленно спросил воин…

Глава 1. Первый шаг. Часть 3.

Я оседлала Перунчика и погладила его:

- Будь молодцом, братишка, я тебе не кого-нибудь доверяю, а своего отца.

Конек кивнул и продолжил стоять, глядя на то, как я готовила его сестричку.

- Ну что? – послышалось со стороны дома.

Я обернулась и увидела отца, несшего с собой дорожную сумку, в которую с любовью были уложены игрушки, вырезанные Алешкой.

- Готовы, - коротко ответила я и похлопала Дажденку по боку.

- Вот и хорошо, - отец перекинул сумку через седло и сел на Перунчика. - Не отставай.

Я лишь молча кивнула, сев на Дажденку и направившись вслед за ним. Не должно ослушиваться старших.

В Славгороде уже два дня шла ярмарка. Люди добирались туда пешим ходом, верхом и приплывали на ладьях. На эту ярмарку хотел попасть каждый. Кто ради продажи, кто ради покупки, кто ради забавы. Но побывать там, увидеть скоморохов, пройтись вдоль рядов, найти безделицу для зазнобы или сторговать хорошего коня хотел бы любой. А вот приходили лишь единицы – жатва и урожай всегда важней торговли.

Мы же отправились туда, чтобы продать игрушки брата, а заодно узнать, есть ли где хороший знахарь. Отец и мать все еще не оставляли надежды увидеть Алешку на ногах, идущим по полю, и улыбающимся. Я тоже надеялась, всем сердцем желала искупить свою вину перед семьей.

В Сладгороде оказалось людно. Отчего найти ночлег в стенах города было сложнее, чем купить зеркальце. Но мы знали, зачем идем. И ни толпе праздных зевак, ни самым любопытным чужакам нас с толку не сбить.

Городская площадь пестрила лотками и яркими одеждами заморских гостей, приплывших посмотреть на нас и показать свои товары. Повсюду сновали воины, кто переодетый в простой люд, а кто и в доспехах. То там, то тут раздавались звонкий смех, хлопки и звуки музыки, сопровождаемые переливами женских и мужских голосов. Светлый и без того город сейчас искрился и сверкал, как вода под прямыми солнечными лучами. Он грел нас и гостеприимно принимал к себе.

Я спешилась и, дав знак отцу, отправилась вдоль лотков, чтобы найти нам место, да и оглядеть чужой товар. Чего только не предлагали мне, пока я не дошла до свободного места, где мы каждый год ставили свою лавку с братишкиными оберегами, игрушками и посудой. Повсюду сверкали украшения из монет, отбрасывали солнечных зайчиков зеркала и заморская посуда, которую выдувают, как мыльный пузырь.

Кто посмелее тыкал товар мне прямо под нос, кто поскромнее – окликал, стараясь привлечь внимание из-за прилавков. Но все удивляли не только тем, что привезли, но и своим видом. Встречались по пути и сливовые люди, и белоснежные, и широко глядящие на мир, и ехидно поглядывающие через глазки-щелочки. А кого-то и из-за лотка видно не было, но голос слышался аж до самых ворот.

Ярмарка могла удивить любого. И любому нашлось бы, что купить себе, любимой или в семью. Но такой аккуратной работы, как у моего брата, больше нигде не найти. Алешка всегда был горазд руками такое сделать, что все мастера завидовали. Его птички, казалось, прямо сейчас слетят с руки и отправятся по своим делам, а лошади пустятся в галоп. оттого все, что он нарезал за долгие зимние дни и вечера успевало продаться в один день, а после к нашему дому еще долго тянулись те, кто не успел попасть на ярмарку.

Я натянула шапку посильнее и свистнула Перунчику так, чтоб только он один понял, чего надобно. Конек тут же направился на свист, не обращая внимания на отца, пытавшегося его остановить. Он знал, куда и кто его зовет.

Когда братишка остановился передо мной, я погладила его и улыбнулась отцу:

- Здесь и встанем, давай помогу.

Отец молча спешился, протянув мне поводья, и принялся отвязывать сумку с седла.

Я же, привязав лошадей, расседлала их и начала ставить лоток, чтоб время не терять.

- Благодарю тебя, - отец одобрительно кивнул и положил тяжелую сумку на прилавок. - Я дальше сам управлюсь. Иди, погуляй. Может, платье себе присмотришь или кому гостинчик захочешь купить.

- Нет, - я взялась за пояс и не сдвинулась с места. - Вдруг помощь понадобится.

Он вздохнул, но, зная, что меня теперь с места не сдвинуть, принялся раскладывать товар:

- Тогда принеси лошадям пить.

Я кивнула и, взяв, ведро, предусмотрительно взятое отцом с собой, отправилась к колодцу. Благо, что не послушала мать и надела штаны и рубаху брата, чтобы не срамить семью перед людьми. Так проще было идти среди чужаков, не привлекая лишнего внимания и насмешек.

У колодца оказалось людно, но воду я набрала быстро, даже пропустив двух молодух с коромыслами и полюбопытствовав о новостях и слухах. Они же, улыбнувшись мне, радостно пошли в свою сторону, о чем-то перешептываясь. Скромность во граде для девиц была важна. Уж слишком тут народу много. И встречались разные мужчины – и проходимцы, и благородные мужи. Но на глаз не угадаешь, а на деле проверять опасно. Оттого здесь многие общались лишь между собой и теми, с кем были знакомы с детства или через родных.

Едва я поставила ведро, как Перунчик и Дажденка принялись по очереди пить. Путь был долог, Солнце пекло всю дорогу, да еще и везли они не только нас, но и наш скарб. Оттого свой отдых кони заслужили, а питье казалось еще вкусней.

Поглаживая братишку, я продолжила наблюдать за людьми, подходившими к нашему лотку, готовая ко всему. В средние дни ярмарки, когда все еще в диковину, но люди уже примелькались, встречались и воришки, и обманщики. Потому нельзя отводить глаз ни с прохожих, ни с товара. И отец, зная с каким трудом давались моему брату мелкие детали, старался следить за всем, не забывая и о том, что за его спиной всегда стою я и наблюдаю за теми, кто проходит мимо, или так и норовит зайти за прилавок.

Торговля шла хорошо, и уже к зениту у нас осталась лишь пара оберегов, да свистульки. Отец, решив, что остатки можно доверить мне, отправился вдоль чужих лотков, покупать гостинцы родным и узнавать о знахарях, способных поставить на ноги брата.

Даждьбог-Солнце грел плечи, радуясь нам так же, как и мы ему. Он сиял, давая тепло и свет, грея Мать нашу великую Землю. Лучи его, словно руки, тянулись к нам, желая обнять.

Я поправила шапку и прошлась до лотка, как раз тогда, когда к нашей лавке подошел мужчина с мальчишкой, зим которому было столько же, сколько и мне. Подошли они уверено и принялись рассматривать товар, не обращая на меня никакого внимания. И не мудрено - Алешкины свирельки, да обереги притягивали к себе каждого, кто проходил мимо. И каждый же, забывая о своих делах, завороженно начинал разглядывать их.

Эта пара не вызывала ни подозрений, ни беспокойства в душе, оттого я вернулась к лошадям, не желая им мешать.

Мужчина выбрал оберег и посмотрел в мою сторону, после чего толкнул локтем сына и указал на лошадей. Интерес к лотку тут же остыл, и малец уставился на Перунчика и Дажденку так, словно лошадей раньше не видал.

- Не продаются, - коротко ответила я, опережая вопрос мужчины.

Он удивленно уставился на меня, но, увидев стоящие рядом седла, улыбнулся и протянул деньги.

- А где твой отец?

- На ярмарке, - я приняла деньги и положила их в кошель, привязанный к поясу.

- Когда вернется?

- Не сказал.

- Мы хорошо заплатим за коня, - заметил молодой.

Я покосилась на него, потом на Перунчика. Братишка, словно поняв, о чем идет беседа, фыркнул и поджал уши. Ему не нравились их речи.

- Вы взяли, что хотели. Больше мне нечего предложить, - я скрестила руки на груди, показывая, что говорить, больше не буду.

- Доброго дня, - понимающе кивнув, мужчина пошел прочь, подтолкнув сына.

- И тебе.

После них, торговля окончилась быстро. Какие-то молодухи забрали последние обереги, рассказали мне о знахаре, живущем в лесу, неподалеку от града, и, посмеиваясь, отправились по своим делам.

К этому времени вернулся отец с гостинцами и, довольно улыбаясь, протянул мне пояс:

- Тебе.

- Благодарствую, - я удивленно приняла подарок. - Почему?

- Понравился.

Пояс был красивый, сделанный из цельного куска кожи и украшенный узорами – знаками Перуна, выдавленными по всего его длине. Кончики же мастер оббил металлом, чтобы они стали тяжелее и не пришли в негодность в первое же лето. Я довольно затянула пояс на талии и ласково погладила его, будто он живой.

- Хватит уже в Алешкиной одежде ходить, - одобряюще заметил отец, помолчал немного, будто пережевывая сказанное им, и посмотрел на лавку. - Уже все продала?

Я кивнула и вытащила из сумки каравай хлеба, испеченный матерью и мясо, врученное заботливой Ладой перед отъездом.

- Зенит уже, надо бы поесть.

- Да, - отец отвлекся от сбора вещей. - Поедим.

Я порезала мясо ножом, висевшим на поясе, и разломила каравай, большую часть протянув отцу.

Он сел на землю вместе со мной и принялся есть, молча глядя на людей, снующих вокруг. Мимо проходили и мужчины, и женщины, и молодняк, кто-то брезгливо отводил от нас глаза, а кто-то с интересом наблюдал, как чужаки едят, сидя на теплой земле.

Во граде так давно уже было не принято. Все искали место, где можно сесть и поесть, все искали корчму. А таких, как мы, считали дикими. Хотя в доме, мы на пол и не садились. Во светлом граде уже позабыли обычаи, берущие начало еще с тех, времен, когда Морана не пришла в наши земли.

Мы молча сидели и смотрели на людей.

Я всегда хотела быть такой, как отец. Сильной, как медведь, мудрой, как филин, и крепкой, как вековой дуб, чтоб одной рукой могла деревья валить без топора, и сестру свою поднимать забавы ради, не зажмуриваясь. Но сейчас мы сидели бок о бок, и я видела первые седые волоски в его косе, бороде и усах, видела, как высохло лицо, и первые бороздки около глаз, говорили, что пора ему уже брать помощника в дом. Как же я мало могла для него сделать, и чувствовала свою беспомощность. Именно тогда я и пообещала себе стать сильнее ради людей, которых люблю.

Отец встал, поклонился мне и продолжил собирать сумку.

Я встала вслед за ним, убрала недоеденный кусок хлеба, и принялась седлать лошадей.

Тут за спиной послышался знакомый голос:

- Твои кони, мастер?

Я обернулась и увидела того же мужчину, который заинтересовался лошадьми, вместе с сыном. Отец бросил на них беглый взгляд и продолжил собирать сумку:

- Сына.

Мужчина перевел свой взгляд на меня и улыбнулся, понимая, что тут его снова ждет отказ. Потому я продолжила седлать Перунчика, не обращая внимания на горе-покупателя, пока мальчишка снова заносчиво ни произнес:

- Продай коня, мы любые деньги тебе заплатим. Все дадим.

- Не тебе решать, – не поворачиваясь, ответила я и покосилась на отца. Тот застыл, о чем-то задумавшись.

- А кому?

- Ему, - я погладила Перунчика. Он снова прижал уши и фыркнул, но, зная меня, кусать не стал, - А ему ты не нравишься.

- Так я и не его прошу.

Тут я услышала звук дерева, ударившегося о землю. Это отец, выронил ведро, которое нес ко мне.

Даже Дажденка подняла голову, чтобы увидеть наглеца, спутавшего ее с мерином.

- Ей тоже, - заметила я.

- Ей? – удивлено переспросил парень и тут же повернулся к отцу. - Что ж ты не сказал, что это кобыла?

- А чтоб ты понял, почему тебе отказали, - мужчина усмехнулся в ответ. - Можно имя узнать?

Я смерила его взглядом и повернулась обратно к Перунчику:

- Нет.

- Послушай, - начал неудачливый покупатель. - Мне приглянулась твоя кобылка. И купить я у тебя ее хочу не забавы ради, а для дела. Что ты за нее попросишь? Я хочу сделать сыну подарок, он уже отрок и скоро вступит в ряды воинов Славгорода. Ему нужна хорошая, сильная лошадь.

- Она ему не подойдет, - отрезала я. - Он ей не понравился.

Дажденка, словно в подтверждение моих слов, фыркнула и повернулась боком, давая возможность ее оседлать.

- Не пойму я вас, - усмехнулся мужчина. - Вы приехали вдвоем, только ради продажи игрушек? А взамен ничего не купили, значит не торговцы. Чем дальше от Славгорода, тем в меньшей цене деньги и в большей цене другой товар. Значит, вы не ради наживы приехали.

- Я кузнец, - ответил отец. - Игрушки моего сына, много накопилось, вот и привезли продать.

- Так ты еще и рукастый, - усмехнулся малец, внимательно оглядев меня с головы до ног.

- Не мои, - я оседлала Джажденку и принялась привязывать сумки к седлу Перунчика.

- Старшего, - пояснил отец.

- Так зачем вы ехали во град? Ведь могли игрушки и в деревне продать, покупатели бы нашлись на такую красоту, - и мужчина указал на оберег, висевший на кожаном ремешке у него на шее. - Я заметил ты со всеми общался о лекаре.

- Есть тут один, живет в лесу, - ответила я на молчаливый вопрос отца. - К нему и пойдем. Сказали хороший знахарь.

- Вот только одна беда, он не каждого лечит, - заметил мужчина. - И найти его тяжело. Не захочет, не покажется.

- Мой сын – охотник, от него даже белка не спрячется, - ответил отец. - И деньги у нас есть, чтоб отплатить. Если сын сказал, что не отдаст кобылу, значит, не отдаст. У ворот я видел торговца лошадьми, видал там и хороших. Поспрошай у него.

- Нет, - парень взялся за пояс. - Мне нужна именно эта кобыла.

- Давай меняться, мастер, - предложил мужчина. - Ты мне кобылу, а я помогу к лекарю попасть.

- А стоит ли он того, чтоб я кобылу тебе отдавал? – усмехнулся отец.

- Он многим помог. Может, и тебе поможет. К нему ползли, а обратно уходили.

Отец посмотрел на меня, потом на Дажденку. Он сомневался, хорошим ли будет такой обмен? Ведь во граде могли и обмануть, здесь уже не чтили обычаи, данные нашими отцами. Но речи покупателя заводили в его душе надежду.

Меня тоже мучили сомнения, но лишь потому, что я не видела того знахаря. А слухам верить не привыкла, пусть и росла далеко от людских дрязг. Я выхаживала Дажденку, когда та хворала, и слушалась она только меня, принимая за сестру. Смогла бы она привязаться к кому-то другому? Смогла бы я ее отпустить? Но надежда, что Алешка встанет на ноги была сильнее любых моих привязанностей. Потому если знахарь сможет подарить брату украденную жизнь, расставание с любимой кобылкой будет малой платой.

Я посмотрела на отца, который просто не знал, что делать, и повернулась к Дажденке:

- Ну что, сестричка, - шепнула я ей. - Поможешь братишке?

Кобыла посмотрела на меня, ткнулась мордой в плечо и пошла к своим новым хозяевам…

- Не помог знахарь, - я поправила рубаху и, снова смерив воина на Дажденке, пошла прочь к корчме.

- Постой, - крикнул вслед возмужавший мальчишка. - Покажи хоть, где можно отдохнуть.

- У молодух спроси или иди по дороге – увидишь, - бросила я на ходу.

- Благодарствую, - растерянным голосом произнес он и за спиной снова послышался стройный топот копыт.

Надо ж было повстречать его снова. Я уже и забывать стала, как глупо выменяла сестричку на надежду. Как совестно мне было перед братом, что хотелось под землю провалиться или свои ноги отдать, лишь бы он пошел. Лишь бы улыбнулся…

Я вошла в корчму со стороны стряпушной и выглянула в гостевую, где уже расположились воины, сняв куртки и аккуратно сложив их на лавке. Из мальчишки вырос мужчина.

- Статный богатырь, - заметила за спиной Лада, проследив за моим взглядом.

- Вовсе нет, - обернувшись, ответила я и приняла у нее ковшик. - Отцу даже в ученики не годится.

- Так ему и не надо в ученики, ты посмотри, у него на рубахе знак Славгорода, - шепотом заметил дядька Фанас, заглядывая в стряпушную. - Вот мужчина для тебя.

- А нашей кобылы ему мало? - я вернула ковшик и вышла за ведром и гребнем для Перунчика, лишь заметив напоследок.

- Вот упрямая, - донеслось из корчмы.

Но эти слова так часто произносились окружающими, что мною воспринимались, как присказка. Вся родня хотела отдать меня кому-нибудь в жены, а те, кто не был связан кровью, подшучивал или зло огрызался на мои отказы от сватов.

Я уже не слушала никого. Скольких мне советовали, предлагали, сколькие сами приходили, и сколькие получили отказ, пальцев на руках не хватит. Мне хватало сил и самой со всем справляться. Так зачем же тогда мужик?

Мой конек гулял вдоль берега, ожидая купания. Он маялся жарой и временами окунал морду в реку, после чего фыркал и отряхивался, стараясь разбрызгать вокруг себя ледяную воду. Пусть Солнце баловало нас теплом, нагревая спины и головы до дурноты, горному потоку, лишь на версту становившемуся спокойным около нашей деревни, не хватало времени, чтобы нагреться. И оттого здесь с утра до вечера дети не купались, а жены не затягивали стирку, стараясь поскорее уйти в тепло. И лишь скотина наслаждалась этой прохладой, стараясь запастись ею на ночное время.

- Заждался? – усмехнулась я, вновь поднимая рубаху до колена, чтоб не намочить. – Ну, пошли.

Братишка послушно последовал за мной, радуясь каждой капле, попавшей на него. Ледяная вода, да ласковая рука, прочесывающая иссиня-черную гриву – все, что нужно коню в спокойные дни.

А меня все не оставлял в покое отряд воинов из Славгорода, сидевший в дядькиной корчме. Почему они здесь оказались, откуда шли? И почему во главе отряда тот самый наглый мальчишка?

Кто он такой? Почему Дажденка не узнала меня? Неужели забыла?

- Ну что, искупались? – я окончила плести последнюю косичку в гриве Перунчика и взяла ведро. - Пойдем обратно. Там работы мне прибавилось.

Конек кивнул и пошел вслед за мной. Он отлично знал, что так много гостей у нас бывает только в дни городской ярмарки. Тогда-то и вычищаются все стойла, бросается сено на пол и наполняются корыта в конюшне. А сейчас там стоял лишь мой братишка, скучающий по большим компаниям и байкам бывалых рысаков.

Лишь мы подошли к корчме, как Перунчик заржал и подтолкнул меня к Дажденке, словно хотел, чтоб я поздоровалась. Но та лишь удивленно посмотрела на нас и развернулась к своим собратьям.

Она не узнавала меня, но узнала братишку, что не осталось не замеченным. Ее глаза будто прояснились, стали светлее, из них ушла усталость от жаркого и долгого пути. Лошадка точно знала, кто перед ней стоит. Перунчик тут же подошел к ней и ткнулся ей в бок, указав на меня.

- Ладно, братишка, - усмехнулась я, поняв тщетность его попыток напомнить обо мне. - Давай лучше поможем нашим гостям отдохнуть.

Я отвязала поводья и набрала сена, чтоб протереть спины и бока, дать им остыть от долгой прогулки. И тут же почувствовалась близость с ними, словно они все благодарили за заботу, за труд, за гостеприимство.

Перунчик с интересом обходил каждого, оглядывал с разных сторон, будто знакомился с ними или проверял, кому стоять в соседнем стойле, а кому - у ворот.

Я улыбнулась от этого и направилась с ведрами к колодцу, чтоб дать им воды. Сколь долго бы они не шли, Даждьбог-Солнце подпалил им бока, не давая отдохнуть в тенечке. А от той воды, что была налита с утра, не осталось и следа. И Солнце, и гости постарались.

- Погуляй с ними, - остановила я братишку, последовавшего было за мной. - Сейчас вернусь.

Идти через корчму не было ни желания, ни нужды – дядька и сам мог справиться с отрядом молодых воинов. А вот девица с ведрами, проходящая через общий зал, могла привлечь лишнее, насмешливое внимание. Мне ли ни знать, что, завидев такую впервые, все мужики так и норовили то помощь предложить, то слово колкое сказать, а то и ухватить за что-нибудь. Оттого-то я чужаков и не любила.

Вокруг входа крутились молодухи, которые засиделись в девках, чуть меньше меня. Они то заходили внутрь, то выходили и делились впечатлениями.

Мое появление не осталось не замеченным, и по толпе пошел сначала шепот, а после где-то послышались смешки.

Я давно привыкла не обращать на них внимание. Ведь у каждого свое счастье – у них девичье, у меня – семейное. Так отчего же тогда их винить за смешки и колкие слова, когда сама живу не по заветам старейших? Я набрала воды и пошла обратно, тем же путем, стараясь не глядеть на них, чтоб не распугать. Пусть тешутся, коли другой забавы нет, с мужиков не убудет, а им не прибудет. Вдруг кто и понравится, может, даже свадьба погремит в деревне. Давно здесь никто не женился по лету, так, чтобы жених был со стороны. Да еще и статный, как те молодцы, что разместились в корчме. Отчего же тогда не пожелать здоровья будущим деткам и счастья в доме, если и вправду все выйдет?

Мне же хотелось нести имя своей семьи и прославлять его ратным делом. Почему мне не позволено это? Чем я слабее?

Они лишь размахивали мечами, скакали на конях и рубили врага. Да, у них нет страха и сила лишь от битв. Но и я не лыком шита! Изо дня в день я приносила воду, колола дрова, мыла коней, топила баню. Я делала больше их, но почему они сильны, а я соплюха глупая, хоть и переверну телегу груженую на раз. Отчего им почет и уважение, а мне лишь усмешки и упреки? Ведь каждый из нас делает все во благо других.

С этими мыслями я дошла до конюшни, где вылила воду из ведер в корыто, приспособленное для лошадей на улице. Мои гости тут же принялись пить, довольно пофыркивая.

Я уставилась на Дажденку и Перунчика, думая о том, как мало надо времени, чтоб забыть о тех, кто был рядом. Три лета прошло с момента, как мы расстались с сестричкой, и она перешла к тому глупому мальчишке. Тогда она знала и принимала только меня. А теперь даже не помнит, словно всегда у нее был нынешний хозяин.

Так я и стояла, пока лошади пили, наблюдая за их игривым настроем. Солнце грело плечи, играло на лоснящихся спинах коней и озаряло все вокруг светом, от которого хотелось щуриться. Это был тот редкий момент, когда мне можно застыть и просто любоваться миром.

Но у всего есть свое окончание. Так и наш покой нарушил оклик дядьки Фанаса, выглянувшего из корчмы:

- Лиска!

Я молча оглянулась на его зов, не сдвинувшись с места.

- Наши гости не прочь бы искупаться, - продолжил он.

Я удивлено развернулась к нему, не опустив руки, скрещенные на груди:

- Так никто же не мешает. Вон река, вода чуть теплая, только сегодня Перунчика купала.

- Ну так, - дядька направился ко мне, говоря тише. - Они ведь с дороги. Им бы баньку натопить.

Я усмехнулась и внимательно вгляделась в лицо корчмаря. О нашей знатной баньке толки ходили по всей округе. И каждый просил ее растопить для него, если собирался остаться в деревне на ночлег. Оттого их просьба меня не удивила, но ехидства прибавила.

Не произнеся ни слова, я взяла ведра и направилась к реке, где стояла ладная баня, строившаяся еще прадедом.

- Уважим гостей? – уточнил дядька Фанас, глядя мне вслед.

- Так им и скажи, что ради таких гостей и баньку натопим, и воды натаскаем, и венички достанем хорошие, - я поставила ведра и уперла руки в бока, наблюдая за корчмарем.

Он тут же изменился в лице, как-то потемнел и глянул в землю. Как бы я не злилась на мужиков, особливо тех, что сидели сейчас в корчме и довольно попивали холодный квас, заботливо сделанный руками Лады, подвести дядьку я никак не могла. Ведь тогда о нем, не обо мне пойдет дурная слава. Никто ведь и не знает во граде, что в корчме у дядьки Фанаса такая вредная девка по хозяйству управляется, зато узнают, что воинов со знаком Славгородским на груди не ублажили. И никто боле не завернет в нашу деревню, чтоб угоститься или передохнуть.

- Будет им баня, - я вновь взяла ведра. - Сейчас натоплю, к вечеру уже и искупнуться смогут.

- Что б я делал без тебя, - дядька тут же посветлел и, хлопнув меня по плечу, направился к корчме.

- Жил, как и сейчас, - пробурчала я и пошла к реке.

Ну не было б меня, и что? Да ничего. Просто помогал бы ему Святозар и не помышлял бы о другой деревне, ведь не было б другой помощи отцу. Или Алешка помогал бы по хозяйству, чтоб делом заняться.

А так я сама вызвалась подмогой, чтоб облегчить дядьке труд. Долго он упирался, да мой напор еще никто не выстаивал, кроме отца. Пришлось брать меня в помощники. К тому же дело заспорилось сразу, и не плакала больше Лада от глупых мужиков, и не хватался больше дядька за голову, когда приезжало много гостей. Все и накормлены были, и напоены, и лошади у всех были ухожены. Никто в обиде не оставался.

Я вошла в баню и низко поклонилась на пороге:

- Дня тебе доброго, светлый хозяин. Прими гостей сегодня добро и ласково. Не обидь хороших людей.

В парной что-то прошуршало, это Банник дал свое согласие и пустил меня прибрать, да подготовить все для воинов.

Из-под скамьи выкатилась пустая мисочка, мол, пора бы и гостинцев принести. Банник здесь был умный, но сильный. Никогда хорошего человека не обижал, а вот плохого за версту чуял. Потому-то готовить баню начинали не ноской воды и топкой, а свежим молоком и чисткой углов. Чтобы и гости остались довольны, и хозяин не был в обиде.

К вечеру со стороны бани уже раздавались здоровые мужские крики и смех, наши гости из парной опрометью бежали к реке, чтоб нырнуть, да остыть.

Никто не остался в обиде, никого банник не погнал прочь. Видать и правда в ряды воинов Славгорода только славных, да ладных берут. Или молодой отряд еще не познал той жизни и тех тягот, что делают из мужчины убийцу, забывающего заветы совести, данные нам предками.

Вместе с вечером наступала и долгожданная прохлада. Воздух остывал, отдавая тепло земле и людям. А хозяйство требовало большего к себе внимания – лошадей пора заводить в едва теплые стойла, чтоб дать им возможность отдохнуть вдоволь перед долгой дорогой, что ждет их завтра.

Когда же я проходила мимо Дажденки, она уткнулась мне в плечо, как это бывало раньше. И тут же все прошло. Прошла усталость, прошла горечь за то, что она не узнала меня раньше. Все снова вернулось к тем временам, когда Перунчик, Дажденка и я жили вместе. Когда они были рядом, несмотря ни на что.

И стало тепло, беззлобно на душе от того, что в деревню вошли воины. Вдруг пришло понимание, что этот мальчишка, ведущий молодой отряд помнил тех, кто продал ему хорошую кобылку. И был за это благодарен. Я постояла немного с ней, уткнувшись в ее морду, сильно пахнущую кислыми яблоками, и направилась к выходу.

Месяц делал свои первые неуверенные шаги по Небосводу, стесняясь занять место Даждьбога, уступившего его на время. Уже появились первые звезды, но и темнота еще не ступала на пятки дню, давая время видеть все вокруг.

Хоть в отдельных домах уже и начинали гореть лучины…

Я направилась к корчме, чтоб доделать свои дела и со спокойной совестью отправиться домой, помогать отцу или Алешке. Он ведь весь день сегодня просидел во дворе, пусть Солнце и грело кости, а тепла ему всегда не хватало. Но пришло время прохлады, пора и честь знать. Пора вернуться домой, если никто еще не помог.

В стряпушной никого не оказалось, лишь подходило тесто на печи, да булькала свежепоставленная брага, которую дядька Фанас перенес поближе к теплу.

Я вышла в общий зал и огляделась.

Лада заботливо расставляла на столах плошки с маслом и зажженным фитилем. Где-то слышался грохот игральных костей, падающих на стол. Дядька Фанас общался с приезжим торговцем, а за столом у самой лестницы устроился молодец, который три лета назад выкупил у меня лошадь за надежду, и мой отец.

Они спокойно беседовали о чем-то, но вслушиваться я не стала – Лада отправилась ставить плошку с маслом к столу, за которым сидел с наглым видом молодец. Он уже только что руки не потирал, чуя приближение маленькой и хрупкой молодухи, когда я подошла к ней и забрала поднос с плошками.

Она охотно отдала мне его и, взглядом поблагодарив, направилась на кухню. Не все принимали помощь и заботу с теплом в сердце. Кто-то считал это работой и относился к людям, как к скоту. Оттого и стоило следить вечерами за покоем в корчме, ограждая молодуху, потерявшую и отца, и мать, от таких гостей.

Последняя плошка встала на стол наглого вида гостя, после чего я одарила его таким взглядом, что лучше слов объяснил непутевому, как себя надо вести с девицами в нашей деревне. Он тут же перестал улыбаться и лишь проводил меня глазами до стойки, у которой я взяла большие кружки с пивом, принесенные Ладой.

Кружки больше походили на ковшики, которыми набирали квас у входа, потому маленькая и хрупкая девчушка с ними в руках смотрелась странно, да и тяжело ей было, чего уж кривить душой.

Но не каждый находил в себе силы выпить пива из такой посуды, лишь отец, да временами его хорошие друзья из других деревень, тоже кузнецы, которые любили полакомиться этим хмельным напитком в доброй компании.

Я взяла кружки и вопросительно кивнула на отца. Лада так же молча ответила мне и снова вернулась к своей работе.

В корчме стало совсем уже спокойно, лишь временами кто-то ругался, проиграв в кости. Горели плошки с маслом, света которых хватало, чтоб осветить общую комнату и не подвести игроков или торговцев в самый ответственный момент.

Я принесла кружки к столу отца и поставила их, тут же отправившись к входной двери.

- Благодарствую, - ответил мне отец.

Я повернулась, кивнула ему, так и не сказав ни слова, и продолжила свой путь.

В углу стояла кадка, в которой еще оставался квас. Да только в теплой корчме он до утра не достоит. А потчевать гостей скисшим квасом, или разведенным… что ж может быть хуже для моего дядьки?

Потому каждый вечер я и выносила дневной квас, чтоб слить его да поставить в подпол. Так он в холоде не портился, и мы его еще пили – то я, после работы, то дядька, как устанет. Ибо славный квас делала Лада всякую хворь, да усталость снимал, словно знахарское снадобье.

Я поправила ковш на кадке и, взяв ее в одну руку, понесла в стряпушную.

- Лиска, - раздался у меня за спиной голос Мирослава, видного охотника, славного на всю деревню.

Я обернулась и посмотрела на него, не проронив ни слова.

- Угости кваском, - только и сказал он, глядя на меня с улыбкой.

Я бросила беглый взгляд на окно, за которым кто-то шикнул, и снова повернулась к нему, поставив на стол кадку ковшом к охотнику.

- С рук твоих хочу испить, - заметил Мирослав, а за окном послышалось тихое девичье ругательство.

Что ж они никогда в корчму не ходят, коли так хотят Мирослава в мужья взять? А то пристал, как лист от банного веника, и присох, что не отстанет уже.

Вот только спорить с ним себе было дороже. Либо дядька тут же поругает за грубое слово, либо отец покосится осуждающим взглядом, ему Мирослав нравился. И такого он бы себе в сыновья хотел. Да только не любы мне были такие хвастуны, даже белку на дубовой ветке от листа отличить не мог, что уж там говорить про лису в пожелтевшей траве. Да вот только все равно его все любили в деревне.

Я сняла ковш и зачерпнула квасу, чтоб попотчевать гостя. Охотник с благодарностью взял его и принялся жадно пить, словно жажда его замучила страшная, а воды нигде и нет.

- Еще? – лишь и спросила я, когда он вернул мне ковшик.

- Нет, - Мирослав встал из-за стола. - Благодарствую тебя за радушный прием.

Он поклонился и вышел из корчмы, словно только ради этого самого ковшика и сидел весь вечер.

Я же пожала плечами и отправилась выливать оставшийся квас в кринку, вынесенную из стряпушной, да вернуть кадку, чтоб на завтра с утра снова полную поставить на лавку для гостей, притомившихся с дороги.

Глава 1. Первый шаг. Часть 4.

Лада выполняла последние поручения дядьки Фанаса, который уж больно переживал, чтоб гости остались довольны. Завидев меня, он радостно вручил большую миску с мясом и свежеиспеченным хлебом со словами:

- Иди, попотчуй гостя.

- Какого? – уставилась я на миску, расписанную замысловатыми узорами и ярко-красными цветами. Любима раскрасила всю посуду в корчме. А дядьке нравилось подавать в ней еду достойным гостям. Потому и стало ясно, что воины ему приглянулись и пришлись по душе.

- Вот только ты и можешь такое спросить, - он всплеснул руками и принялся выталкивать меня в большой зал. - Лихо, конечно.

Я оглядела зал, стараясь понять, о ком дядька ведет речь. И выходило, что угощение он приготовил для молодого воина. Все остальные мне были знакомы по именам. Пожав плечами, я направилась к столу:

- Сразу бы сказал.

Отец лишь кивнул мне, оборвав разговор с гостем, и отломил кусок от хлеба. Его руки тут же напряглись так, словно он не хлеб оторвал, а молотом кузнечным махнул. Видать все же зимы забирают его силы, словно и не был он когда-то молодым и славным, светлым кузнецом, что мог без труда подкову поправить, не грея. Вот и уставать стал быстрее и складки у глаз стали глубокими, будто борозды на поле, и руки уже не те.

- Не пора ли тебе, отец мой светлый, отдохнуть? – поклонившись, спросила я, стараясь не глядеть ему в глаза.

- Скоро, - только и ответил он мне.

Я кивнула и вернулась в стряпушную, где Лада уже собралась уходить до дому. Дядька Фанас снова куда-то пропал. Всегда было интересно, как он мог быть сразу везде, но найти его никак не удавалось? Видать, знал, какой-то секрет, но нам не говорил.

- Он в баню квас понес, - пояснила Лада, поняв меня без слов.

Я кивнула и пошла вслед за ней, чтобы не гуляла совсем юная девка в сумерках одна. Всякое может случиться и в нашей доброй деревне.

Молодой Месяц уже расправился и улыбался во весь рот на Небосводе, забыв, как робко делал свои первые шаги.

Маленькая Лада шла впереди и лишь временами бросала неуверенные взгляды на меня, сомневаясь в чем-то. Но говорить ничего не стала.

Так и шли мы, молча, пока до дома дядьки Фанаса не осталось пары шагов. Тогда-то я и заметила, что у другой стороны дороги собралась молодежь, а среди нее и Святозара.

Едва, поняв, что мы остановились и смотрим в их сторону, братишка тут же попытался скрыться среди ровесников, но, зная мой цепкий глаз, таки вышел к нам навстречу.

Я, молча, наблюдала за ним, а Лада, будучи младше и меньше его, попыталась спрятаться за моей спиной, чтоб отгородиться от остальных. Не скажу, что в деревне ее не любили, но относились с опаской, ведь среди зимы она осталась одна, без матери. И среди той же зимы решилась идти искать покрова в другой деревне, у чужих людей. Потому и относились к ней с опаской, а она стойко терпела и не искала новых знакомств.

Молча и с улыбкой делала все, что ее просили, помогала дядьке и Любиме, Святозару и его младшему брату, в благодарность за то, что не оставили одну. Никогда не жаловалась на работу, хоть была она у нее тяжелой. А теперь, когда Любима и двигается-то едва, так и совсем по корчме одна стала бегать. И лишь благодарила меня робким взглядом, да ковшиком кваса за мелкую помощь.

Святозар подошел ближе и вопросительно глянул на меня. Видать попросить чего-то хотел или сказать. Весь день думал, поди, про слова, что я ему с утра бросила, но ответить не решался.

О чем-то галдели парочки, стоявшие по ту сторону дороги, временами похихикивая о Святозаре, который так и не знал с чего начать.

- Либо говори, либо мы пошли дальше, - не выдержала я.

Долго стоять и ждать решится ли брат на что-то, не было ни охоты, ни времени. Еще до полуночи нужно помочь дядьке по корчме, прибрать за всеми, всех разместить.

Святозар тут же спохватился, понимая, куда мы идем. Он бросил взгляд на Ладу, которая только что не хваталась за мою рубаху, и выпалил на одном дыхании:

- Спасибо тебе, сестрица, за то, что вернула мне память о наших традициях.

Выпалил и покраснел, да так густо, что даже в надвигающихся сумерках я это хорошо разглядела. Видать, для него важно было это сказать, но кто его надоумил не ясно.

- Не нужно, - коротко ответила я и снова пошла к дому дядьки Фанаса, потянув за собой Ладу.

- Лиска, - робко окликнул меня Святозар.

Я обернулась и с вопросом глянула на него.

- Ты матери не говори, что я ушел. И отцу тоже…

Дослушивать его я уже не стала, языком чесать у меня никогда в привычке не было, да и Лада лишнего не скажет. Она иногда по делу говорить боится, а тут праздный интерес.

Так и оставили мы его в неведении, скажем ли мы кому или нет.

Любима сидела у печи и что-то вязала, подставив пальцы к лучине, чтоб лучше видеть. И лишь услышав, что двери в сени открылись, отложила их, чтоб не принялись мы опять ее бранить, что рукодельничеством занимается на сносях.

Едва заметив вязание рядом с Любимой, Лада всплеснула руками:

- Что ж такое, сколько я их от тебя ни прячу, ты их находишь! – она схватила спицы и побежала их убирать.

Впервые я видела, как Лада не ругает, но говорит с тревогой и покровительной заботой в голосе. Впервые она не тихо ходила, боясь дать о себе знать, а бегала по дому, пряча спицы и незаконченное вязание. И впервые я видела, как кто-то тупил при ней взгляд.

В доме она была другой, заботливой и самостоятельной. Любима смотрела на нее, улыбаясь, но ничего не говоря. Было ясно, что для нее Лада, как дочь, что переживает за свою мать.

Я вышла из дому, не прощаясь и не отвлекая никого. Не стоило обращать на себя внимания, сейчас Лада была занята Любимой, а та просто наблюдала за ней, наслаждаясь чем-то своим.

Я была не к месту, потому отправилась помогать дядьке Фанасу, все еще думая и сожалея о том, что не смогу помочь Ладе и Любиме, когда придет время.

А, может, так и должно быть? Я не знаю, что делать, а, оглядываясь на лес, понимаю, что душа у меня не чиста и с лесом у меня свои счеты. И свои обиды. С такими помыслами и с роженицей рядом туда идти нельзя – не закончится это добром, а лишь накликает беду.

Так я и дошла до корчмы, где все еще отдыхали молодцы. Дядька уже сидел вместе с ними за столом и развлекал их байками, которые насобирал от гостей и от жителей деревни.

Воины сейчас уже не казались грозными и великими. После бани, они больше походили на мальчишек, которые просто прибежали с прогулки и слушали истории старшего. Они смеялись, пили из больших кружек хмельное пиво и шутили друг над другом.

Не желая мешать, я направилась к стряпушной, собирая с соседних столов посуду, которую дядька не успел убрать.

- Лиска! – воскликнул, заметив меня, корчмарь, и повернулся на лавке ко мне лицом.

Я оглянулась на него, и, поставив кружки на крайний стол, сделала пару шагов прежде, чем Дядька жестом показал, что можно не подходить. В корчме воцарилась тишина, в которой слышалось, как бродит брага у печи. Так я и осталась стоять в шаге от стола, ожидая дядькиных речей, пока вдруг не заметила движение за собой по правое плечо.

Сделав шаг влево, я крутанулась, встала позади противника и толкнула его вперед. Человек прошел вперед, не удержав равновесия, остановился и повернулся ко мне. В корчме стало совсем уж тихо, кто пил – перестал, а кто поднял кружку, не стал ее даже ставить. Все замерли, глядя то на меня, то на Лихо, оказавшегося моим противником.

Я удивленно посмотрела на него, но, не сказав ни слова, развернулась и пошла в стряпушную, взяв обратно посуду со стола.

- Зовут-то тебя как? – только и спросил Лихо.

- Я сама приду, если нужда будет, - ответила я, даже не обернувшись к нему.

А и чего мне было ему говорить? Извиняться? Сам виноват, зачем под руку лезть? Да и не сделала я ничего, чтобы сожалеть. Имя свое сказать? Если спросит, ему любой в корчме, да и в деревне скажет. Кто сморщится при моем имени, кто усмехнется, а кто улыбнется. Хоть даже дядька мой.

Так я и направилась на задний двор. И снова приметила, что завтра надо ехать в лес, готовить поленья. Так отчего ж тогда не наколоть последние?

Работа шла споро. Ушли все мысли, лишь мелькал топор и разлетались щепки в разные стороны. Труд всегда выгонял из головы пустые мысли и тщетные переживания. Оттого и по сердцу мне была помощь родным и близким.

Вскоре дровяник наполнился доверху, и мне не осталось совсем работы.

Идти убирать корчму – еще рано, судя по веселому смеху внутри. Показываться на глаза ни Лиху, ни кому-то из воинов не хотелось. Ни стыда, ни страха перед ними я не чувствовала, но слушать шутки или колкости охоты не было – хватало и утренних девок у колодца.

Я вогнала топор в чурку так, чтоб никто не смог его достать ненароком, и, заметив пустое блюдце, направилась в стряпушную за молоком и хлебом, испеченным с особой любовью и уважением.

Баня еще не успела остыть, хотя давненько уже гости наши потчевались в корчме. Но едва открылась дверь, как в парной раздался шорох.

Я поклонилась на пороге и поставила блюдце (белое и покрытое эмалью), полное молока, а с краю положила добрый кусочек мягкого хлеба:

- Спасибо тебе, банный хозяин, за доброту и гостеприимство.

Снова послышался шорох. Банник ответил мне на мою благодарность.

Я улыбнулась и вышла. Темными летними ночами изменчивый Месяц плохо освещал и небо, и всю деревню. Оттого отсюда виднелись лишь фигуры, сидевший на лавке, пристроенной к корчме. Кто это был, не ответил бы даже самый зоркий.

На втором этаже через ставни уже виднелись слабые лучики света, видать гости устали и решили немного поспать перед дальней дорогой. До Славгорода еще два дня конного хода, пусть и хорошо отдохнули лошадки. Но если Даждьбог-Солнце так и дальше будет греть все вокруг, уже завтра к зениту они устанут идти по пыльной дороге.

Раз уж гости разошлись, то можно было и за уборку приняться, наверное, дядька Фанас потерял уже меня.

Да только он и не заскучал даже. Сидел себе на лавке, прибитой к стене, потягивал трубку, привезенную отцом со Славгорода на их с матерью свадьбу, и рассказывал что-то Лиху.

Тот же сидел, облокотившись о стену, слушал дядьку и что-то временами спрашивал.

Только я хотела выйти, чтоб прервать их речи, как дядька Фанас снова заговорил:

- Так ведь девка-то она не плохая, вот только с норовом.

Тут же я встала столбом на углу корчмы и удивленно уставилась в пустоту, не зная то ли обратно идти, то ли им помешать.

- А почему ж тогда в девках ходит, раз хороша? – усмехнулся Лихо.

Дядька затянулся, выдохнул и продолжил:

- А потому. Многие б ее в жены взяли, да только норов у нее уж очень крут. Если чего не нравится, может и ведром заехать или голой рукой, да так, что всякую охоту отобьет…

Что он говорил дальше, я уже не слушала, потому как, закатала рубаху по колено и полезла вдоль дома ко второй двери. Пусть себе сидят, да лясы точат, а мне еще корчму прибрать надо, прежде чем сама пойду домой.

Вот только дядька почему-то в этот раз закрыл двери, и снова про себя ругаясь, я пошла обратно, стараясь не наступить на какие-то кусты, рассаженные Любимой вокруг корчмы для красоты.

Красоты было немного, а толку так и того меньше, но перечить ей никто не стал. Все в ней души не чаяли, ведь она одарила дядьку двумя сыновьями. Что еще нужно для счастья? Только дочь.

Совсем уж подойдя к углу дома, я прошуршала кустами погромче, чтоб предупредить мужчин.

Они тут же примолкли и повернули свои головы в сторону, откуда я вышла, оправляя рубаху, чтоб закрыть ноги почти до пят.

Дядька снова затянулся и посмотрел на меня с немым вопросом в глазах. Я так же немо ему ответила, пройдя в корчму, не глядя на Лихо, взяла ведро и направилась к колодцу за последней водой.

Осталось лишь смести сено с пола и протереть доски, чтоб прибить дорожную пыль, принесенную гостями. Времени это обычно занимает немного, да и сил требует небольших, потому Лада справляется сама. Но, когда гости засиживаются допоздна, это дело возлагается на мои плечи.

Я прошла к двери, привычно, сметая сено по дороге, когда за стол сел Лихо:

- Почему ты ходишь босой? – бросив любопытный взгляд, поинтересовался он.

Я оглянулась на него и, заметив голый торс, усмехнулась:

- А почему ты ходишь без рубахи? – и, не дожидаясь ответа, вышла из корчмы.

Такого у меня еще никогда не спрашивали. Никогда не слыхала таких странных вопросов. Почему я босая?

А чтоб спросили… а я задумалась,

Думая об этом, я вернулась в корчму и, сметя все сено отдельно в угол, откуда ее уберет дядька Фанас, принялась намывать полы. Лихо сидел за столом, попивая, что-то из большой кружки, которую обычно преподносят только отцу.

Вот бы сейчас вошел сюда Алешка и посмотрел на него, смерив хитрым взглядом.

Только подумав об этом, я вскочила с пола, едва не сбив дядьку, вовремя вошедшего в корчму.

Я ж совсем забыла про Алешку. Он же до сих пор сидит на лавке у дома, если никто из молодцев не наведывался к Акулине.

А ведь уже и спать давно пора…

Я вопросительно посмотрела на дядьку, кивнувшему мне в ответ, поняв, что просто так у меня переполоха не бывает.

Как же могла так забыть! Как же могла посметь только, не подумать о брате!

Во дворе никого уже не было. Кто-то все же помог Алешке. Но подняли ли его на печь? Или он все еще сидит на лавке и ждет непутевую сестру?

Я влетела в избу и едва лбом не расшибла пол от низкого поклона:

- Прости, брат светлый, что забыла совсем о тебе. Прости сестру глупую.

В горнице воцарилась тишина, в которой хорошо слышался треск огня.

Я выпрямилась и увидела всех с открытыми от удивления ртами. Алешка так и застыл с обструганной деревяшкой в руках. Видимо, общаясь с Кулей, развлекавшей его своими речами о пройденном дне, он мастерил.

Отец, чинивший что-то у окна, повернулся в мою сторону и, немного подумав, приподнял брови.

- Ты чего? – спросил он меня, бросив беглый взгляд на Алешку.

- Моя вина, что поздно так, а вы еще после тяжелого дня не спите, - пояснила я и вопросительно уставилась на брата.

Алешка бросил на меня любопытный взгляд и произнес, отложив деревяшку:

- Помоги брату до печи добраться, а то совсем уж ноги не носят. Сделай благость.

Я кивнула и молча направилась к нему, заметив, как Куля отошла к матери и встала позади.

В деревне все молодые девки и девочки меня почему-то боялись. Но почему в их число вошла и моя младшая сестра, было тайной. Казалось, когда я вышла из леса, измазанная кровью, таща за собой брата, для нее сестра умерла. А теперь в ее семье живет только злой дух в девичьем теле. И только она это видит.

Помню, как Куля посмотрела на меня, а потом на Алешку, лежащего без сознания:

- Блатишка заболел?

- Нет, братишка просто очень устал, - ответила я, немного подумав. - Будь умничкой, позови мать или отца, а я пока посижу с ним, чтобы ему не скучно было.

Куля кивнула и направилась в сторону деревни, а я, как стояла, так и села на траву, не выпуская из рук окровавленный нож.

Меня тогда даже не отругали за то, что оставила маленькую сестричку одну и убежала в лес. И братишка ничего не сказал, лишь глаза свои от меня отвел. А после и говорить со мной стал только по самой большой надобности.

Гоняя думки о сестре, я и дошла до корчмы, в которой все еще горели плошки с маслом, а за столом сидел Лихо, попивая что-то из большой кружки. И откуда в нем столько здоровья и сил, что хватило на долгую, жаркую дорогу, добрую баню, беседы с отцом, да дядькой. А теперь, будто не было ничего, он продолжал бодро ждать чего-то, не покидая общий зал.

По сизому дыму, тянувшемуся со стороны стряпушной, стало ясно, что дядька Фанас снова вернулся на лавку. Сор он вынес, скамьи составил, столы протер. Он-то свою работу сделал на славу, все прибрал. Видать одна я нерасторопная, снова до ночи всех задерживаю.

Я принялась намывать полы под пристальным взором Лиха, который все тянул и тянул что-то из кружки.

Он, словно специально, сидел и следил за мной. Будто чего-то хотел выяснить, узнать, да только язык к кружке прилип. Ну не мог же воин бояться у девки вопросы спрашивать? А, может, и не хотел вовсе, просто так сидел, вот только спина моя вся уже как решето была б, если взглядом люди дырки делать умели.

Когда же был домыт последний угол, он встал, поставив кружку, и потянулся.

- Что ж, пора и честь знать, - произнес воин, - Может, покажешь, где мне постелили?

- Сыми сапоги, - только и успела ответить я, прежде чем на мое плечо легла рука дядьки Фанаса:

- Я провожу, - спокойно произнес он, - Вот только уважь чужую работу – иди босым.

Лихо удивленно глянул на ноги дядьки, понимающе кивнув, снял обувь и последовал за хозяином корчмы.

Я проводила их взглядом и направилась к столу, покинутому гостем.

Вскоре вернулся дядька Фанас и, сложив руки на груди, заметил:

- Не нравится тебе Лихо.

- А чего б он мне нравился, - ответила я, поставив кружку на стол. - Не красная девка, чтоб всем любым быть.

- А других ты так стороной не обходишь, хотя бывали и кривые, и злые, и всякие…

- И не в этом ведь дело, - спокойно ответила я и направилась к выходу. - Помощь еще нужна? Может, остаться?

- Да иди уже, - дядька вздохнул и махнул на меня рукой. – Видать, у тебя и работа с самого рассвета.

- Дров надо запастись, - я вышла и подставила лицо холодному ветру, приветствовавшему меня с самого крыльца.

Дядька был прав - не нравится Лихо, зим ему (на вид), как и мне, а славит свое имя и имя семьи изо дня в день ратными делами. Не нравился и когда кобылку мою выменял. И как вел себя тогда, да и сейчас не понравилось. Было в нем что-то чуждое, пусть и простое, но не лежащее моему сердцу.

И все же в первую очередь во мне говорила зависть - чем свою семью прославила я? Тем, что на меня никто без усмешки не глянет? Или тем, что мужика в кулачном бою перешибу, не задумываясь и без натуги?

Так от этого матери с отцом только горше и стыднее, только и хватает сил глаза отводить.

А я и не знаю, чем помочь-то? Вот у дядьки работать стала, чтоб семье помощь была, а они мне Лихом все глаза измозолили: такой сильный, такой мудрый, такой славный. Чтоб мне стыдно стало? Или чтоб было куда стремиться?

А вот глянула я на него и ничего не вижу. Не ровня он ни отцу, ни даже братишке моему. Так, просто воин, пусть и ведет отряд, да только все мальчишки в том отряде. Как ровняться на него, коли он даже не знает, с какой стороны к ведрам подойти?

А если не ровняться, так чего ж пристали я, ведь не на выданье уже, ушло время…

Так я и уснула с думами, отчего ж мне Лихо не нравится, и не заметила даже, как шла уже по лесу, мягко ступая по траве.

Шла недолго, как показалась полянка. А у самого края пенек. А на пеньке мужичонка сидит.

И ясно стало, что меня он ждет, и давно – уже травинка на половину сжевана.

И странный такой мужичонка – как не присмотрюсь, как лицо не запомню, а отвернется, и не вспомню вовсе, только бороду светлую, да травинку во рту.

А он как увидал меня, так сразу и встал:

- Долго ж ты шла, - сказал и полез на старую березу, да такую знакомую, что аж сердце защемило.

И поляна сразу узналась, и волки, вышедшие из кустов. Вот только на березе сидела не я, и перед зверьми стоял не Алешка.

Волки обошли поляну, что-то вынюхивая, но, увидав меня, даже не оскалились. А лишь подошли ближе и легли, сложив передние лапы одна на другую и положив голову. Да глазами исподлобья следили за мной.

Только сейчас я заметила, что они словно отражение друг друга. И морды одна к одной, и шерсть, и даже следят одинаково. А легли, будто ждут чего-то.

Я бросила беглый взгляд на мужичка, продолжавшего жевать травинку и смотревшего на нас, хоть и с высоты третьей ветки. Он переложил травинку справа налево и даже не глянул на меня.

Волки не нападали, лишь выжидающе смотрели на меня. Столько хотелось спросить, но как же мне ответит тварь безмолвная. Потому и зря воздух сотрясать не стала.

Вскоре один из них повел ухом в сторону, и резко подскочив, направился в кусты, росшие по ту сторону поляны. Вслед за ним направились и его сородичи.

У самых кустов они остановились, повернувшись ко мне головами, кивнули и исчезли в лесных зарослях, будто и не было их здесь никогда. Словно растворились в высокой траве и низких деревцах.

- Что ж ты за человек такой? – спрыгнув с ветки, возмущенно произнес мужичок, выплевывая травинку. - Лишнего слова сказать не можешь? Чего ж не спросила у них ничего? Думаешь, они просто так пришли?!

Я удивленно смотрела на него и все больше и больше ощущала, как что-то жжет грудь. Жар становился сильнее, а вокруг все становилось мутнее и мутнее, пока я не закрыла глаза.

А когда открыла, схватившись за рубаху, поняла, что проснулась. В руках у меня был мой оберег в форме большого змея, обвивающего меч, подаренный матерью.

Как смогла я снять его ночью совсем неясно – повязан он был на шее на прочный узел, который никто не смог бы развязать.

Сквозь ставни уже пробивались слабые лучи света. Видать, Солнце потягивалось, просыпаясь от долгой и прохладной ночи, и давал молодому Месяцу понять, что ему пора уступать место истинному сыну Неба.

Я встала и, завязывая растрепавшийся волос в тугую косу, вышла в сени, куда еще не пробились лучи света. Там еще стояли ночная прохлада и полумрак, хранящий для Кули чудищ. Она никогда не входила туда, если двери во двор не были открыты. А все по тому, что Алешка закормил ее сказками о богатырях и бедах, навалившихся на них и народ.

Сложив длинную косу в четыре раза, я перетянула ее кожаным ремешком и, повязав шнурок с оберегом на шею, вышла на крыльцо.

Босые ноги коснулись влажного и оттого прохладного дерева. Весна не хотела уходить, уступать место Лету, столь долгожданному и желанному.

Просыпающееся Солнце еще не одарило мать его Землю теплой улыбкой. Вся деревня спала, отдыхая после плодотворного дня.

Я поправила рубаху, забросила косу за спину и спустилась с крыльца.

- Дня тебе Великий отец Небо и вам сыны его славные Солнце и Гроза и Тучи. Дня тебе мать Земля, - я присела и нежно коснулась прохладной земли. - Благодарствую за заботу и благо, что дарите детям своим день изо дня.

Легкий ветерок запутался в косе и обиженно продолжил свой путь, заставив меня встать.

Я оглядела опустевшие дровяник и бочки. Прежде чем, пойти в лес, надо доделать то, что поможет другим сделать свою работу…

Глава 1. Первый шаг. Часть 5.

Мы шли по лесу, выбирая старую дорогу, которой давно уже никто не пользовался. Деревья там были и старше, и выше. Они чаще позволяли брать себя на нужды свои людям.

Каждое я с любовью оглядывала, низко кланялась и просила его разрешения на сруб. После же клала на пенек кусок свежеиспеченного хлеба, добро смазанного маслом.

Солнце уже пересекло половину своего пути, когда мы вышли из леса с телегой, полной дров. И удивленно замерли, глядя в сторону деревни. И Перунчик, и я чувствовали, что Дажденка все еще рядом, что отряд не вышел в Славгород, а по-прежнему гостюет у дядьки Фанаса.

У корчмы мы оказались так быстро, что и не заметили, как оставили часть дров во дворе нашего дома.

- Иди на задний двор. А я скоро подойду, - я погладила конька и вошла внутрь.

Чувства не обманули и в общем зале сидели Лихо и его воины, кроме что Велимира.

Я приветственно поклонилась и прошла в стряпушную, прислушиваясь к разговорам.

А там уже споро хлопотала веселая Лада. Увидев меня, она широко улыбнулась и продолжила свою работу.

Все было как обычно, все работали и жили своим порядком. И никто не говорил, с чего вдруг воины Славгорода решили задержаться в нашей деревне.

Я вошла на задний двор и принялась распрягать братишку продолжая гадать, что ж могло случиться, что богатыри остались подольше.

Перунчик благодарно ткнулся мне в ладонь и отправился к своим собратьям. Он у меня был очень понимающим и всегда чувствовал, когда поддержать надо, когда помочь, а когда просто не мешать.

Я же взяла топор и, подбросив его пару раз, принялась за дрова. Так и думать легче и польза какая-никакая. Да и просто отвлечься от вопросов, лезущих в голову, помогает.

После второго похода в стряпушную во двор вышел дядька Фанас. Он был радостен, и, видать, хотел поделиться своей радостью со мной. Потому лишь мельком глянув, как я вогнала топор в чурку, корчмарь принялся раскуривать трубку, ожидая моих расспросов.

Дядька знал меня лучше матери и отца, но до сих пор надеялся увидеть на моем лице хотя бы отблеск любопытства. И никак у него это не выходило. Я никогда не спрашивала, потому что знала, если не говорят – не мое дело, если мое – все равно расскажут.

Из стряпушной вышла Лада и протянула мне крынку с вчерашним квасом.

- Благодарствую, - я взяла угощение и принялась пить, ожидая, когда дядьке надоест молчать.

- Жарко сегодня, - принимая крынку, заметила Лада и улыбнулась мне, протягивая рушник.

Я кивнула и вытерла шею и лицо от первого пота.

- Хороший день, добрый, - поддержал ее дядька. - Сразу видно, Светлые Боги благоволят нам.

- Просто они одобряют это сватовство, - пояснила Лада и вернулась в корчму, следить за тем, чтоб ничего не подгорело или убежало.

Во дворе повисла тишина, дядька продолжил смотреть на меня, ожидая расспросов. Хотя, как по мне, так сказано было достаточно.

А потому я лишь перебросила рушник через плечо и направилась к стряпушной за ведрами.

- Да неужели тебе неинтересно?! – в сердцах воскликнул дядька Фанас, вставая с лавки.

- Если что-то важное, все равно расскажешь, - я пожала плечами и, прихватив пустые ведра, направилась в обход корчмы к колодцу.

- Они ведь не просто так остались, - заметил дядька, стараясь меня задержать.

- Слышала.

- Они к Куле сватаются.

- И хорошо, - я улыбнулась ему и пошла к колодцу.

Что он хотел увидеть? И говорил мне как-то неуверенно, неужели думал, я разозлюсь или расстроюсь? Глупый дядька, ведь я так ждала, когда к нашему дому придут сваты. Так ждала, когда в семье появится сильный помощник.

Наверное, дядька думал, что я стану ненужной. Ему было и невдомек, что теперь я смогу покинуть отчий дом, чтобы найти избавление от своих деяний, чтобы прославить свой род, если больше этого сделать некому, чтобы помочь брату встать на ноги.

У окон корчмы сгрудились молодые девки и наблюдали за гостями, обсуждая что-то свое. Они знали их имена, словно ели за одним столом, словно каждый из них живет в деревне не меньше месяца. Но внутрь заходить не решались, будто это было для них под запретом.

Я прошла мимо, уже готовая к девичьим насмешкам. Не мне их винить, они молоды и хотят скорее мужа, семью, счастья, потому и норовят поддеть меня, старую деву. Но в спину не полетело ни слова, меня даже не заметили.

Я озадачено перелила воду в бочки и отдала мокрый рушник Ладе:

- Может, помочь чем?

Лада кивнула и посмотрела на стол, уставленный кружками:

- Надо б гостей попотчевать, пока они ждут твоего отца.

Я улыбнулась и взяла кружки, судя по запаху, наполненные медом. У нас в деревне не водилось такого, чтоб употребляли с самого раннего утра, ведь надо еще столько дел переделать, а на мутную голову пользы дому не принесешь. Но сегодня был тот день, когда кружка меда только укрепляла дух и помыслы, потому угостить им Лихо и его воинов было делом незазорным.

Они радушно улыбнулись мне. Для них это тоже праздник, светлый день, дающий жизнь новому началу. И ознаменовать этот день нужно должным образом – приветственным угощением, поклоном в ноги родителям невесты и обещаниями хорошей жизни молодым.

И все же когда они успели увидать мою сестру? И когда она успела приглянуться кому-то из славгородских воинов? Вот уж где и вправду была для меня загадка из загадок.

Я вернулась в стряпушную и глянула на Ладу, ловко орудующую горшками и тарелками:

- Помощь нужна?

Она немного посмотрела на меня и, возвращаясь к своим делам, ответила с яркой улыбкой на устах:

- Пока нет, все уже сделано. Иди к семье, там ты нужнее.

Я кивнула и вышла из корчмы.

Если в наш дом сватаются, то гонец уже передал весть моему отцу, но теперь мужи отчего дома невесты должны прийти общаться с главой дома жениха. Главой среди воинов всегда считается тот, кто их ведет, значит, отцу предстоит общаться с Лихом.

Вот только в нашем доме был не один мужчина, потому-то мне стоило поспешить, чтоб не заставлять никого ждать.

На крыльце стоял отец, мать помогала ему умыться, видать, гонец застал его в кузне.

Я подошла к ним и, низко поклонившись, поприветствовала:

- Утра вам отец и мать мои славные и светлые. Пусть Боги улыбаются вам сегодня, покрывая своей заботой.

Мать улыбнулась мне, протянув отцу рушник, и ответила, глядя в глаза:

- И тебе утра, дочь наша славная. Ты слыхала новость, что в корчме с самого рассвета обсуждают?

Я кивнула и обратилась к отцу, уже надевавшему свежую рубаху:

- Позволь, отец, проводить тебя до корчмы, да помочь братишке моему. Если в доме два славных мужа, они оба должны дать согласие.

Он внимательно посмотрел на меня и кивнул. Даже в такой важный для нашей семьи день, ему хватало выдержки не говорить лишнего.

Молча приняв дозволение отца, я вошла в дом и низко поклонилась братишке, сидевшему на печи уже в чистой рубахе и штанах.

Увидев меня, он грустно улыбнулся:

- И тебе утра. Не поможешь немощному дойти до корчмы? Говорят, к нам гонец приходил, сестру твою сватать будут.

Я кивнула и подошла к печи, чтобы помочь Алешке спуститься. С каждым днем он становился все легче и легче, словно после кадки с водой я взяла ломоть хлеба. Так и сейчас взяв брата на руки, он показался мне периной.

В дом вошел отец и, посмотрев на нас, кивнул, давая понять, что можно отправиться в путь.

И лишь у самого порога Куля шепнула матери, что я в старой рубахе, негоже в таком виде к сватам идти. Но мать ничего не сказала, тихонько вздохнув. Она понимала, что меня и переодеть не во что, ведь я никогда себе не шила ничего, а рубаха досталась от Любимы. Своей я так и не надела. Да и нет в этом нужды, ведь неважно, в какой колоть дрова и воду носить.

Мы шли до корчмы молча, но в этом молчании было куда больше слов. Отец не хотел, чтобы так вышло, чтоб я несла брата, но он уже сам это делать не мог. Алешка тоже не хотел, чтоб я его несла, но больше было некому. Если же и запрягать Перунчика, так нас бы и к вечеру не дождались. Мне нечего было им сказать, слова ранят, а не лечат.

В корчме все стихло, едва мы вошли. Все внимательно смотрели на нас, пока отец не поклонился воинам и не прошел вперед к Лиху. Когда же он улыбнулся молодому воеводе и сел с ним за один стол, все пришли в движение. Кто-то пододвинул лавку, чтобы я смогла посадить Алешку. Братишка кивнул мне, сев поудобней, и посмотрел на воинов, стоявших за Лихом стеной.

Только сейчас я смогла хорошо их разглядеть. Все, как на подбор – рослые, сильные и крупные в плечах. Такой муж, как стена, любую жену за своей спиной спрячет и не даст в обиду род. В глазах Алешки блеснула печаль, ему никогда уже не стать таким. А все я виновата, не смогла его остановить, не смогла уберечь.

Рядом встала Лада и, улыбнувшись братишке, протянула ему кружку с медом. Он благодарно кивнул ей и принял угощение, но пить не стал, ожидая, когда головы семей договорятся. Лада же осталась стоять рядом с нами, встав ровно за спину брата. Ее забота простиралась до всех, кто входил в корчму. А Алешку она и раньше приходила проведать, знали друг друга.

Воин Славгорода – хорошая помощь в доме. Молодец и силен, и трудолюбив, и всегда встанет на защиту жены, родителей, а после и детей. Таких учат уважать землю, на которой стоят, любить просторы, что открываются перед глазами, и хранить верность данному слову. Лучшего мужа для Кули и придумать нельзя, кто бы это ни был.

Меня же больше ничего не держало, можно отправиться в путь на поиски избавления. Теперь, когда в доме появится мужчина, в моей помощи нужды не будет.

Осталось решить, куда меня направят стопы. Лихо не возьмет меня к себе в отряд, никто бы не взял молодуху, пусть она и хорошо управляется с оружием. Отправиться в Славгород глупо, мы расспросили там всех, и ко всем пришли, но Алешка все также только сидит.

Я вышла из корчмы и подошла к Перунчику. Он был так похож на меня – редко надолго оставался среди своих, и все чаще стоял в стороне и просто наблюдал.

Завидев меня, он довольно зафыркал, и принялся переминаться с ноги на ногу. Он ждал меня, и я пришла. Пусть и для того, чтобы попрощаться.

Тяжело все оставлять, чтобы пойти в никуда, но я должна, несмотря ни на что, мне больше нет места в деревне. Я больше не нужна. Но и идти некуда, кроме той поляны, на которой все и случилось.

И тут вспомнился сон, когда волки легли и смотрели на меня, ожидая чего-то. Ведь тогда мужичок сказал, что я могла спросить. Может, мне и надо на ту поляну, может, они и вправду могут что-то сказать. Во сне это были не просто волки, они умно на меня смотрели и вправду ждали чего-то, знали что-то, но я не спросила. А зря…

Значит, куда бы ни лежал мой путь, начнется он с поляны. Я повернулась к Перунчику и принялась поглаживать его:

- Пообещай, что будешь им помогать. И слушаться Кулю, - конек удивленно посмотрел на меня, но кивнул. - Я не могу взять тебя с собой, я не знаю, куда иду. Но если не вернусь – пойдешь в Славгород и найдешь там Лихо. Будешь помогать ему вместе с Дажденкой. Жди две полные луны и отправляйся в путь, там я тебя найду, обещаю…

Суетной день сменился спокойным вечером. Все устали от празднования того, что отец и Лихо договорились, и уже разбрелись по домам. Даже славные воины уже отправились спать, кроме Велимира, решившего погулять с будущей женой у реки, и Лиха, сидевшего с дядькой на лавке за корчмой.

Все были счастливы и довольны, что в семье кузнеца, появится сильный мужчина. Даже Алешка искренне радовался за сестру.

Лада отправилась помогать матери. Сейчас нужно дошить праздничную рубаху. Отец ковал кольца, такие, чтоб никто не смог ни согнуть, ни сломать, из лучшего железа. Все были при деле.

Лишь я уносила кружки в стряпушную, да выметала сор, зная, что все это делаю в последний раз. Дело спорилось, и уже подходило к концу, когда в корчму вошел неожиданный гость.

Вот уж и вправду чудесен мир во всех своих проявлениям. На меня смотрел мужчина годами старше моего отца, но с молодыми глазами и лучезарной улыбкой. Его волос был перехвачен красивой, плетеной лентой, белую рубаху опоясывал широкий ремень с ярким рисунком. А за спиной небольшой короб, из тех, что используют для переноски товара до ярмарки.

- Мир этому дому, - громко произнес гость, проходя до первого стола и ставя на него поклажу.

- И тебе мир, - ответила я.

Он присел на лавку и снял короб на пол, заметив, что там уже чисто.

- Чем угостить тебя, отец? – поинтересовалась я, продолжая удивленно на него глядеть.

- Устал с дороги, мне б еды, какая есть, да попить чего.

Я кивнула и отправилась в стряпушную, не желая заставлять себя ждать. Лада оставила мяса, хлеба и масла, у входа стояла кадка с квасом, лишь недавно унесенная из зала и еще не разлитая по кринкам.

- Все ж решила поесть? – полюбопытствовал дядька, входя в стряпушную вместе с Лихом.

- У нас гость, - коротко ответила я, наливая в большую кружку кваса.

- Так что ж ты не сказала сразу? – всплеснув руками, дядька выскочил в зал.

Негоже гостю сидеть одному, как и негоже встречать его не хозяину. Это я знала хорошо, но дядька как раз развлекал Лихо, потому и тревожить его было нехорошо.

Воин внимательно на меня посмотрел, бросил быстрый взгляд на босые ноги и вышел в вечернюю прохладу.

Я смахнула косу за спину и, взяв большую кружку с квасом в одну руку, миску с мясом и хлебом в другую, направилась к гостю в зал.

Он не успел заскучать или осмотреться, дядька увлекал его беседой и рассказами, не давая даже зевнуть.

Я поставила угощение на стол, и направилась было обратно, когда гость окликнул меня:

- Ты постой, дочка, не торопись.

Я оглянулась на него, такого интересного взрослого мужчину с пляшущими огоньками в голубых глазах, и продолжила стоять, ожидая указаний.

- Присядь, - он похлопал по скамье, на которой сидел, и улыбнулся. - Составь старику компанию.

Такие приглашения часто звучат в этих стенах, но чаще от молодых парней, что ищут женского общества, и потому получают отказ. Но тут гость был статный и странный, да и видно было, что ему что-то нужно от нас с дядькой.

Я села, куда он указал, и продолжила на него смотреть.

- Немногословная у тебя племянница, - усмехнулся гость, обращаясь к дядьке.

- А с чего ты решил, что она мне не дочь? – удивился корчмарь, даже выронив трубку из руки.

- Дочери б ты смог запретить колоть дрова, да тяжести носить.

- Да, ей-то слово против не скажешь, все равно не послушает, - дядька улыбнулся гостю. - А откуда ты узнал, что она тяжести носит?

- Так ты на руки ее посмотри!

Мои ладони давно не видали мозолей – из-за частой грубой работы, кожа на них перестала быть такой же нежной и мягкой, как у остальных. Крепкие руки прятались за широкими рукавами рубахи. Одного взгляда мало, чтоб понять, какая работа мне достается чаще. Как же тогда гость заметил такое?

Я удивленно посмотрела на гостя, но спрашивать ничего не стала. Он улыбнулся и положил руку на мою ладонь:

- Ты миску ставила, вот тогда я и увидел.

Странный гость, но увлекательный. Хотелось получше его рассмотреть и подольше послушать.

- Может тебе найти кров? – полюбопытствовал дядька, откладывая трубку.

- Нет, благодарствую, - гость отломил кусок хлеба и, прикрыв глаза, принялся его пережевывать, закусывая мясом. Его лицо говорило о том, как нравилось ему наше простое угощение, и сложно было удержать улыбку от этого зрелища.

Мы с интересом ждали, когда он закончит, потому в корчме повисла тишина, в которой слышался лишь летний стрекот. Когда же он запил угощение квасом, дядька не удержался:

- Как же так? Ведь уже стемнело, говорят, на дорогах хулиганят.

- Мне бояться нечего, - гость улыбнулся и положил на стол несколько монет, расплачиваясь за ужин. - Я человек бродячий.

- Мне плата не нужна, - дядька отодвинул монеты от себя и строго посмотрел на гостя. - Вечер поздний, мы в такое время всегда рады помочь путнику.

Мужчина улыбнулся и, встав из-за стола, забросил за спину короб.

- Благодарствую за тепло и еду, - он поклонился дядьке и внимательно посмотрел на меня. - А тебе благодарень за ласку и заботу.

Мы удивленно посмотрели на гостя, направившегося к выходу. Но у самой двери он обернулся и снова внимательно посмотрел на меня:

- Помни, Боги смотрят на тебя, - и, улыбнувшись, вышел…

Я постояла еще немного у кромки леса, глядя на родную деревню. За домами виднелся уголок крыши корчмы. А на окраине – спящая кузня. Уходить было больно, но отступать еще больнее, даже если никто об этом не узнает.

Все решено, обратного пути не будет.

Перед уходом я натаскала воды, наколола дров, почистила Перунчика, вынесла пару бочек с медом, чтоб дядьке не пришлось рано спускаться в подпол. Работа окончена, пора уходить.

Я глянула на дом, стоявший чуть поодаль от кузни. Теперь у него будет два хозяина, у родителей помощник, а у сестры – защитник. Мне нашлась достойная замена – сильная, статная, правильная. Тот, кто не будет вызывать стыда и упреков, чьи действия не будут казаться неуместными или нарушающими древние устои.

Нескоро проснутся первые люди, но стоило торопиться, иначе уйти тихо и спокойно у меня не выйдет.

Я поклонилась деревне и шепотом повторила слова странного гостя: «Боги смотрят на тебя.»

А на душе сразу полегчало и стало спокойно, словно все родное отпустило меня, словно цепи, державшие меня все эти зимы, в одно мгновение рассыпались, не оставив ничего, что может остановить.

Я повернулась и вошла в лес, начав свои поиски искупления и ответов на вопросы, не дававшие мне покоя зимы напролет. Пора узнать у волков, у Лешего, у духов и самой себя – как вернуть брату ноги, его жизнь и получить прощение за то, что не сделано.

Старую тропу уже почти не было видно, но она словно сама показывалась мне. Будто знала, что ее ищут.

Солнце еще не осветило своими лучами ветви деревьев и потому лес казался немного мрачным, недовольным от того, что его разбудили. Побеспокоили его мерный сон и покой, не нарушаемый людьми уже многие зимы.

Я поправила пояс, на котором висел лишь нож, и поклонилась деревьям, угрюмо приветствовавшим меня. Мы были с ними старыми знакомцами. Не раз встречались и помогали друг другу в непогоду. Вот и сейчас указывали путь лучше любой тропки.

Когда же показалась поляна, где восемь зим назад все и приключилось, Солнце высоко поднялось над нами. Вокруг было светло, как и в тот день, лишь только постарели деревья и пень, стоявший у самого края, совсем рассыпался.

Я огляделась, глубоко вдохнула и, низко поклонившись, начала:

- Дня тебе, Хозяин Леса. Уж прости, что побеспокоила, но нужен мне твой совет, - я отстегнула нож с пояса и положила его на землю. - Другого подарка у меня для тебя нет. Но прими его, как самое ценное, что есть в моей жизни.

Ни одно дерево не шелохнулось, ни одна травинка не пригнулась, когда на поляну вышел мужичонка и, не глядя на меня, сел на старый пень.

Он сорвал травинку и принялся ее пережевывать, внимательно изучая нож. Я же смотрела на него и еще больше удивлялась – это был тот самый мужичок, что приходил ко мне во сне. Та же травинка, та же светлая борода, а на лицо, как не посмотри, все равно отвернешься и не вспомнишь.

- Не нужен мне твой подарок, - угрюмо произнес он, теперь уже глядя мне в глаза. - Я ж тебе говорил, спрашивать надо было вовремя. Чего ты ждала? А теперь их искать надо. Они уже здесь не ходят. Они терпеть не умеют… да и не хотят.

Я смотрела на него, не возражая и не перебивая, наверное, он был прав, но время ушло и теперь мне нужно их искать, чтобы, наконец, спросить. И Хозяину леса это было понятно, потому, выбросив травинку, которая тут же вросла в землю, он вздохнул и махнул рукой на юг:

- Ищи их на кромке леса, у реки, что делит земли на север и юг. Они сейчас там бродят, только в этот раз не молчи, больше ты их не встретишь, - Хозяин встал и, что-то бормоча себе под нос, пошел с поляны прочь, лишь перед тем, как скрыться в кустах, повернулся. - Нож забери. Он мне не нужен.

Я снова осталась одна на старой поляне, сильно изменившей мою жизнь, а в ногах лежал нож, служивший все эти зимы верой и правдой. Никогда со мной прежде не разговаривали ни берегини, ни домовые, даже банник ни разу не показался на глаза, а сейчас сам Хозяин Леса, да еще и не в первый раз.

И снова сказки стали реальностью. Но не те чудища, которыми Алешка пугал несмышленую сестру, а духи, что берегут нас от бед и защищают от зла. Теперь они обрели форму. И пусть мы не коснулись друг друга, я верила, что это правда, не обман, не сон. Да что там просто верила, я знала, что они есть. Что это не мои додумки на непонятные шорохи и исчезающие вещи. Они есть, и они рядом с нами. Так близко, что можно дотянуться рукой.

Он сказал идти на юг, а у меня ноги приросли к мягкой траве. Так я и стояла, глядя в сторону, где Хозяин скрылся, пока на голову не упала еловая шишка и не заставила меня моргнуть.

Тут же лишние вопросы пропали. Хозяин прав – надо идти. К тому же путь тут не долгий – уже к зениту буду на месте, останется только найти волков, раз уж они тоже меня ждут. А так, может, и разговор сложится.

Я наклонилась, подняла нож, все еще лежавший на земле в мягкой траве, как на подушке, и повязала его обратно на пояс.

На юг к реке, значит на юг. Первый шаг уже сделан, отступать больше некуда. Об обратном пути нельзя даже помыслить…

Там, где лес встречался с рекой, берег был крут и высок, потому сюда никогда не водили детей, да и охотники знали про это место, только потому, что его показывали наставники. Здесь было опасно, земля резко обрывалась под ногами, не давая шанса уцепиться за что-нибудь. Упал отсюда – не вернешься домой. Об этом знали все.

Я остановилась недалеко от края и посмотрела на весело бегущую воду внизу. Убивающая красота бодро журчала на своем языке.

Мне оставалось только ждать, когда они выйдут. Наверное, Хозяин Леса сказал им, где меня искать, как и мне – где их. Бег по округе в поисках друг друга не даст лучшего результата, чем ожидание.

Я повернулась к реке спиной и присела на мягкую траву, слушая лес. Ветер весело пел свои песни высоко над Матерью Землей, деревья шелестели ему вслед, потревоженные озорным Богом. Через закрытые глаза и открытые уши я слышала и чувствовала все вокруг себя. Как на самой границе между открытой поверхностью и лесом пробежала осторожная лиса. Как откололся и стремительно упал в реку небольшой камень. Как шесть пар лап подошли и сели, ожидая моего возвращения.

Я опустила голову и открыла глаза. На меня смотрели три пары желтых волчьих глаз. Это были они, и тогда в лесу, и во сне. Они сделали из моего брата калеку, а после вернулись для разговора. Их нельзя не узнать или спутать с другими.

Вот только в этот раз из них выделялась волчица, сидевшая посередине, и изучавшая меня. Она была больше своих сородичей, и глаза ее казались умней, хотя возможно это лишь игра воображения или света. Но она точно была вожаком своей стаи, они слушались ее и ждали ее действий.

Я встала и медленно отвязала нож, аккуратно взяв его в руку. Волки - существа непредсказуемые, могут наброситься, а могут уйти прочь. На моих глазах разворачивалось много событий, где они вели себя, то как люди, то как хищники, то как трусы. И проверять, кем эти лесные создания станут сегодня мне не хотелось.

А они сидели и внимательно смотрели на меня, но не на нож.

Все затихло вокруг, даже река внизу, казалось, остановилась, чтобы послушать наш разговор.

Я не знала с чего начать, что спросить. Мне оставалось только стоять и смотреть на них, а им – на меня.

- Спрашивай, - разорвал тишину гулкий женский голос, исходивший от волчицы. - Мы не можем сидеть и ждать тебя вечно.

Я удивленно уставилась на волчицу, стараясь уместить и понять все, что со мной сегодня случилось. Хозяин Леса, говорящая волчица, что еще придется на этот день? Может, полет?

- Спрашивай, - повторила волчица, вставая и подходя ближе.

Я неуверенно помяла рукоятку ножа и все же решилась произнести свой вопрос:

- Зачем вы напали тогда?

- И это все ради чего ты нас искала? – волчица повела правым ухом и фыркнула. - Лучше бы спросила, почему тебя оставили в живых. Это было бы понятней.

- Я задала правильный вопрос, другое мне знать не нужно, - отрезала я, продолжая сжимать нож готовая в любой момент кинуться в атаку или защититься от нападения.

- Мы напали, потому что он нарушил наши границы. Испокон веку эта поляна была нашей, человек, ступивший на нее, лишается жизни. А твой брат остался жить. Я скорее ожидала от тебя благодарности.

- За что?

- За сохранение жизни ему и тебе.

- Не понимаю.

- Они могли задрать его до смерти, а потом наступил бы твой черед.

- Так почему вы этого не сделали?

- Ты была нужна, и ты защищала того, кто был важен тебе. У нас нет права трогать таких, как ты. Мы должны таким, как ты помогать.

- Верни все вспять.

- Я не могу. Никто не может вернуть твоему брату ноги, - волчица снова села и внимательно посмотрела на меня. - Твои дела в деревне окончены, ты должна продолжить свой путь.

- Какой путь? Если вы не можете мне сказать, зачем вы отняли ноги моего брата и не можете их вернуть, зачем я искала вас? – я замахнулась рукой, чтобы бросить нож в землю, но тут меня что-то резко толкнуло в правый бок.

- Стой, - где-то высоко послышался голос волчицы.

Меня внезапно пронзила резкая боль, замутнившая разум и сковавшая тело. Журчание стало слышно еще лучше и ближе, меня обволокло что-то холодное и приятное, наверное, мой путь все-таки окончен…

Глава 2. Новый путь. Часть 1.

Свет резко разорвал плотно сомкнувшуюся вокруг меня темноту. Он пробивался ко мне через закрытые веки с такой силой, что просвечивался, будто забыв, что и для него существуют преграды.

Когда он стал таким требовательным? И зачем хочет, чтобы я открыла глаза? Неужели на Буяне Солнце настолько яркое, что бьет даже через закрытые глаза? Или оно само пришло поприветствовать меня на своих землях, где я встречусь с дедами и прадедами, ушедшими с наших земель?

Слишком много чести для девки, не удержавшейся на краю обрыва. Слишком много чести для той, что осмелилась замахнуться на умное зверье, отвернуться от семьи, устоев и порядка, заведенного задолго до ее рождения. Это просто свет, который требует от меня действий, и говорящий о том, что темнота рассеялась, давая второй шанс.

Но мне не нужен шанс. Я потеряла его в тот момент, как осознала, что мой путь окончен. Потеряла его, пока вслушивалась в звуки и плеск приближающегося ручья и ждала удара о воду, острые камни и песчаное дно. Потому моя доля – закрыть глаза, чтобы никогда их не открывать. Ибо я не справилась с самым главным – не помогла брату, не искупила свою вину ни перед ним, ни перед семьей. И мне нельзя назад. Но и впереди я ничего не увижу.

Резкая боль пронзила меня так внезапно, что пришлось все же открыть глаза и увидеть свет воочию. Со всей силы закололо плечо, боль пыталась подобраться к шее, чтобы схватить ее и задушить меня, чтобы выдавить слезы и заставить невольно скривиться. Но стараясь проморгаться, привыкнуть к свету, окружившему меня со всех сторон, я забывала про боль, отмахиваясь от нее руками.

Но она была хитрее. И едва правая рука поднималась, как повторялась попытка взять меня штурмом, вырвать из моих глаз слезы, чтобы упиться ими и слабостью, которую я не показывала даже себе. Свет, блики, боль, руки, все вокруг смешалось, став большим комком чего-то чуждого, ненастоящего, но живого.

Я не была на Буяне, я была настоящей, живой, все еще понимающей, что под ногами есть земля, которую придется топтать. И боль продолжала напоминать мне об этом каждое мгновение, пока не пришло на ум застыть и перестать отмахиваться от нее.

Нет, она не ушла так же резко, как и появилась. Но стихла, притаилась, ожидая моей новой глупости. Она знала, что я обязательно забудусь или ошибусь, подниму руку, мотну головой, резко встану. И тогда снова наступит ее час. Ей будет дано право наказать меня за все мои проступки и глупости, совершенные до падения, до выхода на поляну, до отказа семьи… и так до самого рождения.

Боль не была моим частым посетителем. Мы научились принимать друг друга с ранних зим. Мы стали не друзьями, но знакомыми, которым кивают при встрече. Она приходила чаще в детстве, делая меня умнее, реже в девичестве, придавая силы и ловкости движениям. Оттого я стала забывать, какой коварной и невыносимой может быть телесная, а не душевная боль.

Нужно забыть о ней. Нужно попробовать просто посмотреть вокруг. Я не умерла. Это уже и так ясно – боль, свет, тишина вокруг были хорошим доказательством того, что моя глупость все же не стала смертельной.

Но в то же время они настораживали. Молча выжидали моих вопросов, которые было страшно произносить. Вдруг это тоже принесет невыносимую боль или просто страшное открытие?

Я попыталась успокоиться. Глубоко вдохнула, выдохнула и снова открыла глаза. Если мне пока нельзя идти, но можно видеть, значит, буду делать то, что еще дозволено.

Свет будто спрятался от меня под низкими лавками, столами и в полу – так мало его было на самом деле в небольшой комнате. Здесь все казалось маленьким, аккуратным, но будто ненастоящим.

Стены не из больших бревен, как принято строить в деревне, а будто из камушков, перемазанных глиной. Лавки с короткими ножками, словно притаились перед прыжком. Или ждут, когда вырастут чтобы стать настоящими, взрослыми скамьями. И даже будучи закрытыми широкими досками, окна казались такими крохотными, что через них и ребенок не смог бы пролезть.

Я не в своих краях. У нас так не строят. Ни в наших деревнях, ни в Славгороде, ни дальше по дороге. Но куда же тогда принес меня ручей? И почему привел меня куда-то? И как?

Неужели я просто не помню, что было после падения? Или все же Светлые Боги решили дать мне второй шанс и отнесли туда, где смогут помочь? А может, это дом нелюдима, спрятавшегося от всех в нижних лесах?

Все вокруг порождало слишком много вопросов и непреодолимое желание найти на них ответы. Я резко дернула рукой, желая встать, и в наказание за торопливость лишилась зрения – глаза заволокло пеленой, а голова закружилась от боли, дождавшейся моей ошибки и знающей, что настало ее время.

Меня отбросило назад, на спину, ожидавшую жесткого падения. Но удара не последовало. Подо мной было что-то мягкое и теплое. Не перина, как в богатом доме, но и не доска, как в моем. И это немного привело мысли в порядок, вернуло глазам снова способность видеть, а мне – время, чтобы прогнать боль.

Потолок тоже оказался глинобитным, испещренными небольшими, темными трещинами, плохо просматриваемыми в таком неосвещенном помещении. Все вокруг казалось таким, будто меня запихнули в старый кувшин, замазанный нерадивой хозяйкой после очередного падения. Вот только в нем было место и лавкам, и окнам, и даже какой-то тряпке, повешенной на стену.

И все же, если это дом, то где его хозяева? Если даже они нашли меня в забытьи, не могли ведь оставить одну на такой долгий срок. Или могли? Вдруг в этих краях принято спасать вот так?

Слишком много неуместных вопросов, так и норовящих заставить меня снова встать. Но воспоминания о мерзкой, удушающей боли, были свежи, чтобы поддаваться первым порывам, не задумываясь о последствиях.

Я осторожно пошевелила пальцами левой руки, потом подняла ее до локтя, а после и полностью вытянула над собой. Пальцы правой оказались менее послушны, движение каждого отдавалось неприятным ощущением в локте и выше. Но пробовать надо, иначе так и останусь лежать в страхе перед болью.

Поднять руку мне не дал шорох у стены. Будто кто-то пытался прорыть или процарапать себе проход в замурованную комнату. И от этих звуков, непонятных, необъяснимых и глухих, я застыла, стараясь вслушаться и понять – пробирается ли это ко мне какой-то дух, или просто мыши озоруют.

Но оказалось не то и не другое. Дверь у дальней стены распахнулась после тягучих мгновений ожидания. А на пороге выросла тень – хрупкая, невысокая, аккуратная женская тень в длиннополом одеянье.

Напряжение схлынуло вместе с чувством опасности. С девицами всегда было тяжело, но зло они умели творить только словами. Оттого бояться внезапную гостью мне не стоило. Зато можно ожидать ответы на беспокоящие меня вопросы.

- Пришла в себя? – подойдя ближе, поинтересовалась молодуха, стараясь четко выговаривать каждое слово.

Она была прекрасна, но больше походила на куклу, привезенную южанами в Славгород. Ее смуглую кожу обрамлял черный, как лучший древесный уголь, волос, аккуратно, но туго перетянутый в узел за спиной, а глаза не менее темные, словно две глубокие ямы, внимательно глядели на меня. Ей было не больше тринадцати зим – не все детские черты лица сменились более острыми, свойственными женщинам. Слегка пухлые щечки скругляли овал, а губы цвета поспевающей малины приковывали взор.

Рядом с ней хотелось улыбаться. Хотелось встать при входе такой красавицы и усадить на лучшее место, предложить ей питья, еды и развлечь интересной историей. А не лежать перед ней разбитой параличом и страхом пошевельнуться.

- Лежи, - будто прочитав мои мысли, она положила руку мне на голову, а вторую – ниже ключицы. - У тебя еще большая слабость. Тебе надо лежать.

Казалось, что ей редко удается говорить с другими или у нее, как и Кули не так хорошо с языком. Оттого слова в ее устах застывали на мгновение и только после лились приятным сладким медом. Но это не портило ее, а больше привлекало и завораживало.

- Дедушка нашел тебя на берегу с пару дней назад, - убрав руки, начала она рассказ, не ожидая от меня слов благодарности или вопросов. - Бездыханную и сильно раненную. Твоя рука, - ее черные, как пропасть глаза, впились в мое правое плечо. - Не думаю, что она когда-нибудь хорошо заработает. Но мы постарались ее спасти. Много ран, много шрамов, мало мускул осталось.

Девица прошлась до окна и сняла с него большую доску, впуская яркий солнечный свет. Вот кто меня разбудил, вернул к жизни. Вот чья сила заставила меня встать. Он лился внутрь, как теплое молоко. И заполнял собой каждый уголок этой глиняной посудины, которую язык не поворачивался назвать жильем.

- Не вставай, - даже не обернувшись, пресекла она мой первый порыв. - Тебе еще рано даже двигаться. Это может плохо кончиться. И наши труды над тобой окажутся пустыми.

Я молча кивнула и внимательно оглядела комнату, стараясь шевелить только головой.

От большего света стало видно больше трещинок на стенах, больше пыли на полу, тряпка стала странным, сотканным из разного цвета ниток, ковриком, а лавки все также казались маленькими недоростками. Я была далеко от родных мест. И не понимала, как быть теперь, когда мне сказали, что у меня больше не будет двух рук.

- Нет, - снова, будто прочитав мои мысли, возразила красавица. - Руки будут обе. Мы ее спасли, зашили, подлечили. Но работать она будет даже не в полсилы, а меньше. Ну, может, ложку сможешь держать, или рубаху сменить сама. Но большее, боюсь, тебе доступно не будет.

Ее слова казались ненастоящими. Снова возникало ощущение сна, когда с тобой говорят духи, звери и чудища. Когда ты понимаешь, что это все сон, но вернуться из него сам не можешь – время еще не пришло. Так и сейчас, лежа на спине, слабо вертя головой, чтобы уследить за шагами девицы, я не верила, в то, что она говорила.

У меня две руки, но одна. Как в такое можно поверить? Как поверить и принять то, что человек, посвятивший себя и живший лишь тяжким трудом, переносивший тяжести, коловший дрова, выполнявший черную работу, теперь всего этого сделать не сможет? Да еще и правая, я ею ем, пью, держу и отмахиваюсь в бою. Мне левая всегда была нужна только для поддержки, чтоб перехватить бревно или взять два ведра. Как же мне теперь учиться жить с рукой-неумехой?

- К этому тоже можно привыкнуть, - заметила девица, сев на пол рядом со мной и потянувшись ко мне с какой-то глиняной миской. - Выпей. Это тебя успокоит.

Не веря, не желая верить ее словам, я привстала и протянула правую руку, получив новый острый укол боли в плечо. Но собрав всю волю в кулак, все же взяла посуду.

Зубы сжались сами с собой, хоть в ней было не больше половины какого-то мутного питья. Рука загорелась огнем, будто я всунула ее в печь. А голова закружилась от слабости, словно все мои силы побежали к пальцам, чтобы удержать миску.

Я резко перехватила посуду левой рукой и все же села, стараясь не подавать виду.

Девица улыбнулась и осторожно повернула меня к себе боком:

- Швы уже затягиваются, - в ее голосе читалось удивление. – Но вырвало очень много мускул и кожи. Шрам будет большой, а рука слабой, - продолжила она, водя влажной рукой по плечу. - Эта мазь сил тебе не вернет. Но поможет поскорее затянуться ранам. Если у тебя нет мужа, то тебе его уже не получить, - в ее голосе прозвучало странное сожаление, но она быстро перевела тему. - Хорошо, что тебя нашли мы. Дедушка – знатный знахарь. К нему многие приходят. Так что он тебя на ноги быстро поставит.

- А ты? – ее успокаивающий голос и слова, текущие, как сладкий мед, все же вернули мне силы говорить.

- А я ему помогаю, - она улыбнулась и забрала миску из моей руки. - Меня зовут Арила, внучка Гадара, дочь погибшей семьи. Мы живем с дедушкой у реки, берущей начало в северных землях. И помогаем ищущим здоровье, а также ответы на вопросы. Река не зря принесла тебя к нам. Тебе тоже нужна помощь.

Я удивленно посмотрела на молодуху, потом на правую руку, пытаясь разглядеть, о чем же мне столько говорят, но лишь и смогла увидеть уменьшившееся в размерах плечо, да и спокойные глаза собеседницы.

- А ты? – повторила мои слова девица и, убрав посуду на лавку, стоявшую под окном, вернулась ко мне.

- Лиса, - коротко ответила я.

У меня не было других имен. Не было длинных званий. А Дочь кузнеца – ей ничего бы и не сказало. Как и многим другим. Так зачем тратить столько слов, когда силы можно направить в благое русло?

У меня есть теперь задача больше и важнее. Ведь мало того, что я не смогла помочь брату, так еще и себе хуже сделала.

- И все?

- Все.

Уйдя из деревни, из отчего дома, освободив семью от себя и бремени, что возникало при моем появлении на их сердцах, я сама лишила себя всех имен, кроме того, что дали люди. В груди лишь на мгновение обожгло и остыло – снова змей на мече озоровал, напоминая о своем существовании. Он не покидал меня, каким бы сложным ни был мой путь. Он оберегал и даже сейчас что-то хотел сказать.

- Я знаю, что в ваших краях не принято каждому встречному говорить имя, - Арила широко улыбнулась и взяла мою калечную руку в свою. - Но мы спасли тебе жизнь. Дедушка вылечил. Я выхаживаю. Ты можешь доверять нам, мы тебя в обиду не дадим.

Скрывать имя от тех, кто подарил жизнь, было и вправду не по обычаям моего народа. Предки учили тому, что только пес и мать могут знать имя, и только им ты обязан своей жизнью и безопасностью. Но их не вытаскивали из реки, в которую они падали после нападения волков. Их не спасали странные смуглокожие люди и не выхаживали их после того, как тело прибьет к берегу. Так, может, оттого и говорили, что больше никому доверять нельзя?

Я не в своих землях. Я – в гостях у тех, кто имеет свои обычаи и правила. Они меня спасли, вернули к жизни. Так отчего же я должна скрывать от них единственное, что осталось при мне даже после ухода из деревни?

- Алиса, - рот сам открылся и закрылся, приняв решение прежде, чем я смогла подарить форму мысли.

- Странное имя для северной девушки.

Я лишь кивнула и продолжила наблюдать за молодухой, убравшей все вокруг себя и протянувшей мне какую-то большую, яркую тряпку:

- Я помогу тебе одеться и встать, - пояснила она и, присев рядом со мной, осторожно взяла правую руку, чтобы просунуть ее в рукав необычного кафтана, сотканного из разноцветных ниток. - Тебе нужно выйти и познакомиться с дедушкой. А заодно я покажу тебе, где ты будешь жить, пока мы тебе помогаем.

Она осторожно накинула мне кафтан на плечи, запахнула его полы, закрепив большой булавкой ниже груди, и отошла, давая возможность встать самой.

Вставать в длинной одежде было сложно, но, кроме этого и странных мужских штанов с жилеткой, что не походили на то, в чем можно выйти на люди, на мне ничего не оказалось. А спрашивать, зачем меня раздели и почему нарядили в чужое, было бы неправильным.

Запутавшись в полах кафтана, я еле удержалась на ногах и непроизвольно махнула рукой, чтобы найти равновесие.

Коварная боль тут же радостно начала свой путь от плеча к шее, чтобы заставить меня жалеть о том выходе на крутой берег и том, что меня спасли. Сжав зубы и опустив руку, я прикрыла глаза и начала вместе с дыханием отгонять ее обратно к плечу, убаюкивать ее, чтобы не показать себя в глазах Арилы слабее, чем уже стала.

- Я помогу, - прочитав мои движения по-своему, произнесла молодуха, но не успела сделать и шага, получив резкий отказ одним лишь кивком головы.

Мне жить с этой рукой, мне заставлять себя не мириться с тем, что будет нужна помощь. Оттого надо учиться не довольствоваться тем, что кто-то есть рядом сейчас и сетовать на то, что никого нет, а побороть боль и немощь.

Она сказала, что руке теперь под силу только ложка. Но мне и прежде говорили, что многое будет не дано. Я шла наперекор судьбе и людским толкам, так отчего же теперь должна поверить и согласиться?

У меня есть вторая рука, у меня есть сильные ноги, и я все еще жива. Значит, помочь брату и вернуть ему потерянное смогу. А Светлые Боги привели меня к лекарю, который помог спасти руку. Хоть и не обещал вернуть ей силу. Так отчего же я должна отчаиваться и полагаться на молодуху, пусть она и готова подставить свое плечо?

Я помогу себе, а после и брату. Я пройду этот новый путь сама. И найду ответы на вопросы, заданные волкам на крутом берегу. Мне теперь есть ради чего жить и не опускать колечную руку. Я заставлю ее вернуть себе силу и научусь жить по-новому с тем, что мне оставили Боги прежде, чем отправить в этот долгий путь по чужим землям.

- Нам надо идти, - неуверенно заметила Арила, вернув меня в домик-кувшин, где мы и стояли. - Дедушка ждет.

Боль ушла, спряталась до лучших времен, чтобы дождаться новой оплошности. Рука повисла вдоль тела, устремившись пальцами в землю, будто желая коснуться ее и пустить корни в ней, чтобы насытиться силой самой Матери-Земли.

Первые шаги дались с трудом, а прежде я и не замечала, как хожу и чем размахиваю. Сейчас же идти приходилось осторожно, прижимая правую руку к боку, чтобы ненароком не начать ею помогать себе.

И даже тот короткий путь от лавки до двери занял слишком много времени.

- Молодец, - с заботливой улыбкой заметила девица и толкнула дверь, открывая моему взору двор и свет, в котором теперь придется жить.

Я ступила на чужую землю, где было мало зелени, но много желтого. Мир казался другим, новым и необычным, будто снова меня окунули в сон, где духи стоят рука об руку и улыбаются тебе, не прячась за печкой или деревьями. Здесь не было ни того, ни другого. Лишь бескрайний простор за низкой плетеной оградкой, где взгляд время от времени спотыкался о сухой и маленький куст. И больше впереди не было ничего, за что мог зацепиться глаз. А где-то очень далеко Небо сходилось с Землей, превращаясь в тонкую линию из желто-зеленого и бело-синего цветов.

Но казалось, что есть в этом месте и что-то родное. Светлые Боги все еще наблюдают за мной. Кажется, именно так сказал тот удивительный странник в день, когда я решилась на новый путь. И оттого лицо само поднялось вверх, а губы зашептали:

- Утра тебе Великий Отец Небо и вам сыны его славные Солнце и Гроза и Тучи. Благодарю Вас за жизнь, за приют, за людей и помощь. Благодарю и славлю за деяния Ваши и защиту. За то, что дали мне и забрали, за то, что задумали для меня впереди. И тебе утра, Великая Мать наша Земля, - осторожно присев, продолжила я, коснувшись сухой почвы левой рукой. - Позволь пройтись сегодня по тебе, как в первый раз, набраться твоих сил и получить благословение. И тебе, Братец Ветер, утра доброго и бодрого. Пусть твои пути ведут людей в нужном направлении, а они благодарят тебя за помощь и шалости.

Теплый Ветер обдал мое лицо, запутался в волосах, и лишь сейчас стало ясно, что Боги лишили меня не только руки, но и наказали косой. За плечами больше не было длинной девичьей красы, единственной хранимой мной приметы, напоминающей о том, что я все же девица, а не молодец, которому пора искать невесту. На ее месте был лишь короткий огрызок, собранный в толстый конский хвост, спадающий чуть ниже плеча.

- Пришлось обрезать, - заметив мое удивление и сожаление в глазах, заметила Арила и, осторожно проведя рукой по моим волосам, попробовала помочь мне встать. - Она так спуталась и кровь в ней запеклась плотным узором, что не было и шанса спасти ее. Мы решили, что без косы ты сможешь жить, а без руки – нет.

Я удивленно вздернула голову, поглядела на нее потерянным взглядом, и снова молча отказалась от помощи. Нужно учиться всему заново и самой. В следующий раз рядом может ее не оказаться. Так как же тогда я смогу встать, если не буду учиться этому сейчас?

Она ласково улыбнулась моему решительному взору, одобрительно кивнула и отошла.

А прежде мне казалось, что я всегда вставала без рук. Мне не нужно было ими отталкиваться от земли, не нужно было размахиваться, чтобы ровно подняться. Но сейчас плечо ныло лишь от мысли, что нужно встать, используя только ноги и ровную спину. Еще и хламида, заколотая на поясе большой и тяжелой булавкой, мешалась в ногах, не давая шанса сделать шаг вперед. Но дядька не зря так много и долго говорил о моем норове. Не было во мне слабости или жалости к себе. Зато было желание жить и вернуть свою силу.

Оттого, снова крепко сжав зубы, я коснулась пальцами земли и едва не упала от толчка. Будто кто-то только и ждал, когда я приложу руки к сухой почве. Будто знал, что последую за телом и попробую опереться на руки, которые сейчас были не в силах меня удержать.

Вот только земля не пошла у меня из-под ног, не заходила ходуном, не попробовала усадить меня на зад. Она будто попыталась пробраться в меня, пролезть через пальцы внутрь и расплыться, растечься по жилам. Она хотела стать частью меня, но не подрасчитала сил и ударила слишком резко для ослабевшей девицы.

Зато я смогла вскочить на ноги, забыв обо всем – о немощной руке, о потерянной косе, о хламиде, мешающей шагать. Этого толчка оказалось достаточно, чтобы выпрямиться и удивленно оглядеться по сторонам, стараясь спрятать испуг и удивление, пробиравшиеся на поверхность глаз.

Вокруг была все та же тишина и безжизненность, нарушаемая моим и девичьим присутствием. Даже ранее стрекотавшие насекомые, спрятавшиеся где-то в трещинах сухой, как песок почвы, притихли, будто в ожидании нас.

- Пойдем? – осторожно поинтересовалась Арила и сделала шаг в сторону угла глиняного домика.

Я молча кивнула и последовала за ней…

Глава 2. Новый путь. Часть 2.

Здесь красок было больше, чем в степи, где дедушка Гадар расположил свой дом. Их было даже больше, чем в Славгороде в дни ярмарки. Казалось, что сам воздух окрасился от такого их обилия и пытался пристать к лицу, к рукам, к волосам, чтобы проникнуть внутрь.

Было шумно, людно и странно пахло. Но мы шли через этот густой поток, иногда сворачивали в более глухие улочки, а после снова вливались в очередную шумную толпу покупателей и торговцев.

Я часто удивленно отшатывалась от появляющихся прямо перед носом странных предметов, которые пытались продать крикливые мужчины и женщины, но чаще успевала увернуться от них, загородив собой не ищущую защиты Арилу.

Гадар вел нас долгой и узкой дорожкой, проверяя насколько хватит наших сил, ушей и глаз, чтобы пройти путь без потерь. Но кошель на поясе все еще тяжело бил меня по бедру, а Арила до сих пор приятно звенела ярким поясом из монеток, повязанным поверх шаровар.

Людей было много. Они мозолили друг другу глаза, кричали в уши, топтали ноги, стараясь прижаться к каждому как можно ближе. Иногда было достаточно взгляда, а поой приходилось поднимать калечную руку, чтобы отпугнуть проходимцев и воришек своим неказистым видом.

И несмотря на обилие всего, резко взорвавшего наш покой среди степи, мне нравилось идти и глядеть на то, как на самом деле живут степняки, которых в моих краях пренебрежительно обзывают южанами. Мне было интересно погружаться в их шумный и странный язык, где нет места спокойным интонациям и мерному торгу. Нравилось наряжаться в их удобные штаны, жилеты, халаты, прикрывающие оружие и телесные изъяны. Нравилось тепло Солнца, перегревающего воздух до струящегося состояния. И даже еда их казалась мне приятной, бодрящей, хоть и немного жгучей для желудка. Мы нашли друг друга – яркий Юг и спокойный срединный темперамент. И мы начинаем сближаться. Хоть пару полных лун назад казалось, что мне придется уйти отсюда ни с чем.

Наш первый визит в город стал для меня еще одной страницей, еще одной историей, которую не хотелось так скоро заканчивать. И оттого сейчас я во все глаза глядела на глиняные и каменные постройки, узкие проходы между ними и бросала строгие взоры на мальчишек, пытавшихся подойти поближе.

Здесь никто не косился на меня из-за моего вида. Никто не хихикал за спиной, а девицы не язвили колкими замечаниями. Людям не было дела до странной троицы, идущей по своим делам и отказывающейся от спелых фруктов (которые в моих краях побоялись бы пробовать). И оттого очень хотелось закрыть глаза, встать в середине странного, плотного людского потока и раствориться в нем хотя бы на мгновение. Но спешащий дедушка Гадар запрещал мне это сделать, а воришки, жулики и мошенники, болтливые гадалки и пройдохи-торгаши, заставляли идти скорее и забыть, что такое моргать.

Вскоре звуки торговли стали стихать. Лотки и полки с глиняными кувшинами, яркими стекляшками и аппетитными фруктами становились скромнее, а люди – тише. А потом и вовсе сошли на нет, открыв перед нашими глазами пустую улицу, заканчивающуюся стеной, с перекошенной дверью.

- И мы так долго шли ради этого? – по-детски разочаровано поинтересовалась Арила, отпустив мою руку. - Я ждала, что будет что-то красивее и больше.

- Не суди по внешности, - усмехнулся лекарь и направился к двери, - Все самое вкусное и интересное всегда внутри.

- Тогда зачем прятать это за такой некрасивой дверью?

- Чтобы зеваки прошли мимо, - пояснила я и отправилась вслед за Гадаром, бодро шедшим впереди нашего странного отряда.

Старик пережил многое, пережил свою жену, своих детей, даже несколько внуков. Потерял веру в жизнь и людей, а после нашел призвание к врачеванию. Отказался от привычной роскоши, чтобы воспитать внучку и искупить свои грехи. Кому, если не ему знать о том, что может прятаться за кривой дверью и морщинистым лицом?

Мои потери в сравнении с его казались смешными и пустыми. Что может значить калечная рука, когда он лишился всего? Что может значить новое имя и жизнь, когда ему пришлось похоронить всю семью, чтобы после на закате своих зим начать все вновь?

Гадар был именитым лекарем, но не учил мудрости даже внучку. Был знаменитым и могучим воином, прячущимся в теле дряхлого старца, но отказывал каждому, ищущему его знаний ради убийств и войн. И даже сейчас вместо того, чтобы самому рассказать мне, как найти спасение и помощь для брата, привел меня к другому знахарю – более умному, знающему и опытному, чем он.

Но если помочь отказался этот сухощавый, но бойкий старичок, вернувший моим пальцам чувствительность и позволивший пойти своим путем, а не запретивший отказаться от усилий, то какую же помощь можно ждать от незнакомца?

- Ничего не потеряли по дороге? – остановившись у двери, бросил за спину Гадар и прислушался.

Кошель на месте, такой же плотный, туго-набитый, звонкий, медный браслет на предплечье калечной руки, змей спрятался на груди под жилеткой, старый нож спокойно повис на поясе за спиной – все осталось на месте, несмотря на настойчивый и ловкий южный народец. Арила вздохнула и полезла проверять складки шаровар, пробежалась пальцами по монеткам, осторожно коснулась платка с яркими кисточками и бахромой, прикрывающего голову, но не красивый длинный волос, перевязанный в замысловатый узел. И у нее все оказалось на месте – чей-то день сегодня все же не удался, а мы остались при своем, не потеряв ни ценностей, ни достоинства.

Я ухмыльнулась тому, как справилась с заданием и не дала в обиду Арилу, обычно не боящуюся даже раненных воинов, что привозили к дедушке в дом. Мы обе уверенно кивнули и застыли в ожидании следующей проверки.

- Тогда пошли, - только и произнес Гадар, заходя внутрь, будто погружаясь в саму ночь.

За дверью и вправду все казалось иным. Немного загадочным, пахучим, темным и мягким. Но слова старца заставили собраться и не отпускать внимательность на свободу. Если мы перешли границу между шумным городом и покоем знахарского жилья, это еще не значит, что мы справились со всеми заданиями, данными или неданными нам бойкий и хитрый лекарь.

Застыв у двери и ограждая Арилу от всего, что может ждать нас внутри, я прикрыла глаза и стала медленно моргать, возвращая глазам способность видеть. Мне хватило не более трех глубоких вдохов, чтобы увидеть очертания большой, просторной комнаты, заставленной мягкими лавками, забросанной темно-алыми подушками и украшенной шумными шторками, свисающими с потолка. И ровно столько же хватило для того, чтобы заметить хитрый выступ, о который можно легко запнуться и пасть на колени перед большой скамьей, расположившейся у дальней стены. В этой комнате оказалось много ловушек и много потайных секретов, которые гость просто не увидит, опешив от красоты, аромата благовоний и струящейся тишины. Но хитрый лекарь подготовил нас ко всем сюрпризам лишь тем, что ничего не сказал.

Арила неуверенно толкнула меня в спину и попыталась сделать шаг вперед. Пусть мне было далеко до ловкости и изворотливости, которой одарила ее природа и родство с великим воином, она не прошла ни шагу дальше, уперевшись в мою руку, выставленную в бок.

- Что? – возмущенно, но все же шепотом уточнила девица и на ее поясе по очереди зазвенели монетки.

Я лишь кивнула в сторону порожка, а после перевела ее внимание на потолок. Шторки были не просто музыкальным приветствием для гостей, ищущих ответы и помощь в этих стенах. Они были не меньшим испытанием на веру, чем порожек – несколько шнуров на вид были похожи на змей, хотя и висели так же безжизненно, как и прочие. Зато при малом движении воздуха начинали подозрительно шуршать. Я была уверена, что едва гость оказывался под шторками, как эти «змеи» падали на него, пугая до белизны на лице.

Видать, знахарь – тот еще шутник и не любит праздных посетителей. Хотя и тут его можно понять. Раз даже до Гадара добирались иногда с нелепыми просьбами и хворями, то что уж говорить о тех, кто живет в стенах города? А так ему хоть не скучно будет наблюдать за сверкающими пятками горе-просителей.

- Поняла, - Арила внимательно проследила за моими кивками, оглядела незамысловатые для внимательного гостя ловушки и сделала уверенный шаг вперед, на пол, походящий на огромные качели, невидимые из-за обилия подушек на нем.

Несмотря на то, что дедушка отказывался учить девицу всем боевым премудростям, она с воздухом, кружащим вокруг него, впитала в себя ловкость и грацию большой степной кошки. И оттого каждый ее шаг по странному темному помещению казался завораживающим танцем, способным обездвижить даже самого искушенного мужчину.

Ее мягкий, едва слышный шаг, сопровождался лишь легким скрипом кожаных сапогов, переливом монеток на поясе и парой крупных бусин, потерявшихся среди бахромы на платке. Это была музыка, по которой можно узнать человека. Такая же приятная, нежная, смелая и бойкая одновременно. Она не резала слух, а западала в душу, чтобы всплывать каждый раз при упоминании девичьего имени.

Я невольно засмотрелась на ее полу-танец, полу-шаг, ведущий девицу к подушкам, разбросанным прямо в середине глубокой комнаты. Ею хотелось любоваться, забыв о времени и всех своих заботах, пока движения и звон не прекратятся, возвращая к жизни и окружающим.

И вот Арила изящно расположилась на полу среди мягких, кроваво-алых перин, украшенных по краю золотым шнуром, кисточками или бахромой. Она казалась куклой, аккуратно уложенной своей хозяйкой так, чтобы не повредить ни одну деталь и защитить от ударов. И оттого желание подойти к ней, чтобы внимательнее рассмотреть, боролось с осторожностью и понимаем, что передо мною человек.

Улыбку дедушки Гадара можно было прочитать и в этом мраке, скрывающем все изъяны его лица. Внучка справилась с испытанием, обошла ловушки и сидит теперь в ожидании хозяина комнаты.

Так чего же жду я? Мне был виден порожек, который легко перешагнет любой внимательный гость. Было известно и о «змеях», готовых свалиться с потолка. Но что-то держало меня у порога, не пуская вглубь комнаты. Возможно, это был сам лекарь, все еще стоящий у боковой стены, возможно, отсутствие хозяина дома, возможно, что-то просто ускользало из виду. Но я продолжала стоять и внимательно смотреть по сторонам, выискивая лазы в стенах и дыры в полу.

Перешагнуть уступ не составит труда, а вот поставить ногу на шаткий пол так, чтобы сохранить равновесие, для меня может стать трудностью – калечная рука все еще отдавалась болью, торопливо бегущей к шее, при каждом резком махе. Оттого этот путь казался мне особым испытанием, на которое так хотели посмотреть оба знахаря.

Арила нетерпеливо повозилась среди подушек, то ли устраиваясь поудобней, то ли не желая больше сидеть в одиночестве:

- И долго еще ждать вас? - не выдержала она, разложив все вокруг себя полукругом и сев на одну из более крупных перин. - Это странно, но не опасно.

Лекарь улыбнулся еще шире и кивнул мне, ожидая действий. Ему было по-детски интересно, как я справлюсь с этой парой шагов. Как упаду перед большой лавкой, из-за которой тут же выскочит его знахарь, как получу отказ за свою неподготовленность.

Я знала, что это испытание покажет меня хозяину дома и даст понять – помочь мне или отказать. Оттого эта пара шагов сейчас решала судьбу моего брата и меня. Другой попытки не будет.

Качели пришли в сомнительное состояние покоя, давая надежду на то, что я не упаду, едва ступив на этот зыбкий пол. И все же достаточно одной занесенной ноги, чтобы оказаться лежащей на лопатках, да еще и ударившись со всей силы о коварный порожек.

Мы никогда не были со страхом в друзьях. Да и осторожность посещала меня не так часто, как стоило бы. Но именно сейчас они встали по оба плеча и нашептывали, что мне не пройти этот путь, не потеряв лица. Надо развернуться и выйти, пока меня не подняли на смех и не одарили порцией насмешек, которые не смогу стерпеть даже я.

И тут же призрачная надежда, что здесь можно получить ответы, не данные даже волками, подталкивала подальше от двери – вглубь комнаты. Шаткий пол – лишь испытание. Он не убьет меня во второй раз, не станет крутым берегом и не сбросит в ручей, чтобы тело понесло дальше на юг или север, одаривая новыми трудностями. Если приготовиться к этой ловушке, то ее можно обойти.

Я так сильно сжала кулак правой руки, что по ней вновь побежала боль. Но слабая, неуверенная, не готовая добраться до своей цели. А плечо будто разбухло, забыв о вырванном куске. Опять откуда-то из глубины памяти всплыл путник и его слова о Богах. Даже здесь они глядят на меня и знают – я справлюсь. Ведь я знаю, что ждет впереди.

Сбросив хоть и мягкие, но не привычные для меня сапоги, ноги сами сделали первый шаг. Пусть уже две луны заботливая Арила не позволяла жить в привычном порядке. Пусть она следила за мной пуще Лады и не давала делать обычные для меня дела, тело все еще помнило, как увернуться, как поднять тяжелое ведро и как остановить бегущего на меня человека. Просто нужно забыть о слабой руке и прогнать от себя сомнения. Они – больший враг, чем те ловушки, что расставили для гостей лекари.

Пятки обдал приятный и редкий для здешних мест холодок. День только начинал свой путь, но глина и камень нагревались скорее, чем в Славгороде. Оттого и прохлада, пробежавшая по ногам, приободрила меня, вернула к тому времени, когда я и не знала, что нужно носить сапоги.

- Зачем ты ходишь босая? – прогудел в голове голос славгородского воеводы, и на лице заиграла ехидная улыбка.

Я, наконец, поняла, почему не люблю сапоги. Почему босая нога для меня лучшая награда. Но и сейчас не смогла бы ему объяснить не потому, что не хочу, а потому, что не знаю как. Через пятки в пол, а там и в землю ушли страхи, сомнения, неуверенность в следующем шаге. Я будто приросла к шатким качелям, попытавшимся сбросить меня обратно, едва ноги коснулись поверхности. И даже не пришлось размахивать руками или пригибаться, чтобы сохранить равновесие.

Мой норов снова сослужил мне хорошую службу. Заставил идти вперед, не задумываясь о том, что испытание может стать непосильным. Забылась рука, неуверенность в себе, ехидная ухмылка Гадара, все еще стоящего у стены и ждущего, как мы справимся с испытанием.

Теперь же, когда лекарь оказался за моей спиной, его улыбка сменила усмешку на одобрение. И мне не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть это. Хватало и слабого движения воздуха, отошедшего от него с кивком.

Арила подняла голову и похлопала по неустойчивому полу рядом с собой:

- Садись. Так удобней.

Качели слабо раскачивались при каждом шаге и жесте. И потому приглашение девицы я приняла с удовольствием, желая избавиться от чувства, что меня выбросит обратно на порог.

Вдали подушки казались меньше, и даже маленькая Арила не давала полного понимания того, насколько они велики вблизи. На любой из них можно было удобно сесть, а то и лечь, чтобы вести неспешную беседу за пиалой с ароматным чаем, приправленным маслом и пряными травами.

И лишь сейчас мой нос узнал этот запах – благовония и чай, травы и мед – здесь перемешалось все, маня, дурманя и заставляя забыть, что может поджидать нас под качелями или наверху. Не зря я все же простояла на пороге столько времени, стараясь подготовиться к первому шагу. Здесь – в середине комнаты – запахи были настолько сильны и настолько погружали в мысли о доме, покое и мерных беседах, что тело расслаблялось само собой, забывая о таящихся впереди испытаниях.

Арила улыбалась мне, перебирая тонкими и ловкими пальчиками кисточку на ближайшей подушке. Она уже была во власти ароматов. Да и дедушка, ступивший на качели, давал ей чувство безопасности. Этот сухой старичок справился бы с любой бедой, что может навалиться на плечи его внучки. Оттого бояться ей было нечего, когда рядом лекарь.

- Как же долго вы все собираетесь, - послышалось из-за шторы, и к большой лавке прошествовала старушка, больше похожая на большую горошину.

Ее голова давно склонилась к груди, округляя спину до формы радуги. А просторный халат прятал все остальное, делая ее ходячей горочкой с вороньим лицом:

- Я уж думала так и простоите у порога до самого заката. Приветствую тебя, вредный старикашка, - она нашла самое удобное место на лавке, выставила вперед руку с клюкой и облокотилась на нее, вперив свои черные глаза в Гадара. - Чего пришел? Неужто, помощь моя потребовалась?

- И не мечтай, старая карга, - раздалось за нашими спинами. - Меня к тебе даже на носилках не притащат. Скажу, чтоб лучше прикончили.

- Так чего ж приперся тогда, малохольный? Заскучал, небось, по красоте моей?

- Ты и в молодости сердца не разбивала, с чего сейчас в себя уверовала? Да тобой детей пугать надо.

- На себя посмотри, сморчок недозрелый. Думаешь, раз пришел сюда не один, так я тебя выслушивать буду? Все пойдут вон. Ни девочка, ни мальчик не защитят.

- Ой, не смотри свысока, клюшка трухлявая, тебе со мной не справиться. Или ты на свою палку так надеешься?

Старушка внимательно посмотрела поверх наших голов, пожевала сухие губы и рассмеялась, будто не было этой странной перепалки:

- Уделал, старик, уделал.

Ее смех не вязался с образом сухонькой старушки. Он не походил на шелест опадающих листьев или слабый шорох в темном углу. Ее смех оказался звонким, все еще девичьим, заливистым и заразительным. Смех Гадара – тоже.

Мы переглянулись с Арилой и одновременно пожали плечами, ожидая, чем же закончится эта необычная перепалка старых друзей. Они знали друг друга так давно, что могли начать приветственные речи с оскорблений, пугая и путая своих спутников. Но наше молчание не дало им ничего, кроме возможности поговорить по душам. Оттого сейчас они просто смеялись друг над другом и друг с другом, забыв про тех, кто был рядом.

- Стареешь, - успокоившись, заметила старушка. - Начинаешь повторяться.

- Ты тоже, - усаживаясь рядом с нами, заметил Гадар.

- И кого ты ко мне привел на этот раз? Постой, - она резко ткнула клюкой в нашу сторону, не давая вставить и слово. - Неужели внучка твоя? Красавица какая. Вся в мать. Решил все ж отдать ее в лекари?

- Нет, - старик отрицательно мотнул головой и ткнул рукой в мою сторону. - Привел тебе просителя.

- Надо же, - ухмыльнулась старушка и перевела взгляд на меня. - С каких пор ты подбрасываешь мне мальчишек? Возьми, Боже, раз самому негоже? Или по мне так заскучал, что и такому поводу рад?

- Ты на свой счет тут ничего не придумывай, - ловко и несвойственно возрасту Гадар прошелся до лавки и сел перед нами, прикрывая спиной внучку от хозяйки дома. - Думаешь, я от бессилия к тебе пришел? Ты б лучше хоть свечи зажгла, а то зрением совсем слаба стала.

- Мне свет не нужен, чтоб все твои морщинки рассмотреть, - огрызнулась старушка и продолжила разглядывать через спину лекаря меня.

- А я говорю нужен.

- Нет у меня проблем с глазами. Я, как в молодости, все вижу не хуже ястреба.

- Тогда как ты смогла перепутать юнца с девицей? – Гадар рассмеялся в ответ, наслаждаясь своей правотой и добродушно открывая глаза на правду подруге.

- Девица? – знахарка прищурилась и вгляделась мне в глаза, ожидая чего-то.

Ее черные омуты пытались пробраться внутрь, чтобы узнать все тайны, что я могла прятать. Будто и вправду одним лишь взглядом, прочитав что-то во мне, она сможет переменить меня, чтоб доказать свою правоту старику. Или ей просто не хватало сил и причин согласиться с тем, что смогла допустить ошибку.

- Девица, говоришь? – повторила старушка, вставая с лавки и направляясь ко мне, не обращая внимания на шаткий пол. - Это не девица, старый дурак, это сосуд с загадками. Тут и за всю жизнь не разгадаешь, что в ней прячется. Немудрено, что я ее спутала.

- Не оправдывай свою слепоту старыми сказками, - внимательно следя за каждым шагом хозяйки, возразил лекарь, но с места сдвигаться не стал. - Я ее со всех сторон рассмотреть успел и в бреду, и при памяти. Простая девица. Глупая, отчаянная, норовистая. Нет в ней ни загадок, ни секретов. Прямая, как наша степь.

- Это ты уже совсем слепой стал! – огрызнулась старушка и ловко села рядом со мной.

Вороний нос слегка коснулся моего лица, не давая возможности рассмотреть меня еще ближе. Зато теперь я увидела все ее морщинки, почувствовала легкий запах мускуса и жасмина, смогла даже разглядеть редкую седину, сплетающую тончайшую сетку на ее волосах.

Она прожила очень долгую жизнь. Дольше, чем Гадар, дольше, чем кто бы то ни было. Она пахла природой, а не людьми, хоть тело говорило о другом. Кожа, собравшаяся в глубокое, вспаханное поле до посева, казалась смуглой, но местами просвечивала толстые жилки и синие вены, придавая ей слабую светлость. И лишь глаза оставались молодыми, темно-черными, не потерявшими цвет за всю ее жизнь.

И теперь они своего просителя изучали так, будто смогут увидеть самую суть, не проронив и не услышав от меня ни слова.

- Ну, - разорвала старушка гудящую тишину и ткнула в меня узловатым пальцем, - Говорю же сундук с загадками. Ты только посмотри на нее. В ней одни вопросы. Хоть один бы ответ попался.

- А ты спрашивай. Она хоть и молчунья, но говорить умеет. Вдруг поможет чем, - ехидно заметил Гадар и развернулся к нам лицом.

- Нечего тут спрашивать, - подобрав ноги для удобства под себя, возразила старушка, - То, на что она может ответить, и так у нее на лице написано. А то, что интересно она и сама не знает.

- Ну, хоть с чего-нибудь начни, - устало махнул рукой лекарь и откинулся на подушку, - Мы в городе оставаться не собираемся. А с этими вашими играми и до утра можно просидеть.

Старушка поджала губы, бросила раздраженный взгляд на гостя и вернула все внимание мне:

- Ты как здесь оказалась, девочка?

Я удивленно уставилась на знахарку, не понимая вопроса и не зная, с какой момента начать свой рассказ. Мне плохо давался их язык, хоть понимать его было несложно. Но выговорить все быстро и легко пока не получалось. Оттого Гадар и обозвал меня молчуньей – если и дома от меня было мало слышно слов, то тут я старалась говорить еще меньше, чтобы не путать ничего своим странным, срединным говором.

- Говорю же, - фыркнула старушка и снова повернулась к лекарю. - Она и сама не знает.

- А ты поточнее спросить не можешь? Она сюда от меня пришла, из моей степи, из моего дома. Или тебе надо знать из какой она деревни? Или края? Или какого она роду-племени? Ты б еще ее спросила, сколько звезд на небе и верила, что она сможет ответить.

- Вот спроси я тебя, как ты здесь оказался, ты мне что ответишь?

- Пришел, - пожав плечами и не задумываясь, произнес старик.

- А она? А она молчит, будто сама не знает.

- Не хитри, старая. И не путай. Нам еще базар надо застать, и домой вернуться до полуночи.

- Все торопишься куда-то и торопишься, - устало вздохнула старушка и подставила подушку под правый бок, закрываясь ею от гостей. - А ведь нам уже некуда спешить. Мы уже пришли и теперь лишь ждем своего часа.

- За себя говори. А у меня новый круг. Пока не пройду, не остановлюсь.

- Все вы, мужики, такие. Нет, чтобы застыть и упростить себе жизнь. Все выкручиваетесь и выкручиваетесь в кренделя. А между тем жизнь не сложнее линии на стене. Пока рука не дрогнет.

- Прекращай тут уже рассуждать о философии. Я и без того знаю, как ты любишь мудрствовать. Дай ей ответ или отправь обратно, и мы пойдем.

- Какой ответ? – старушка вновь заглянула мне в глаза и тоскливо улыбнулась. - Не будет точных ответов. Ты ведь это понимаешь?

Я непроизвольно кивнула и продолжила чего-то ждать.

- Тогда спроси. Может, и подскажу. А, может, еще больше запутаю, - она пожала плечами и растеклась по подушке, давая отдых всему телу.

Тоненькие ножки, обутые в тапки с закругленными носами, выглянули из-под шаровар, показав лишь щиколотки. Но и того оказалось достаточно, чтобы осознать, насколько маленькая, на самом деле, передо мной старушка.

Я невольно улыбнулась мысли, что она не больше Арилы. И ей тоже нужна защита и забота. Снова на сердце стало тепло от понимания малости этого южного мира.

- Не тяни уже, - немного раздраженно оборвала мои размышления знахарка и снова согнулась надо мной, будто от подушки ее тело стало еще больше болеть.

И верно. Все, как один, твердили, что надо вернуться до полуночи. Но мы ни словом, ни действием не добрались до нужного ответа.

- Мой брат, - торопливо начала я и замолчала.

А как ей все рассказать? Как точно донести всю глубину его страданий, когда мой язык так не любит говорить эти южные слова? Он готов завязаться в узел, лишь бы ничего не произносить и не страдать от этого обилия жестких, но глухих звуков, собирающихся в стайки и покидающих уста местных жителей.

- Нет здесь твоего брата, - поняв без слов мое замешательство, ответила старушка на северном, родном мне языке. - Так что, либо веди его сюда, либо рассказывай все подробно, чтоб понимать, в чем вообще вопрос

Я улыбнулась понятливости знахарки и начала свой рассказ, стараясь не упустить всякую мелочь, но и не наскучить хозяйке дома. Она то кивала, то жевала нижнюю губу, то тыкала пальцем в небо, будто желая что-то сказать, но едва я замолкала, махала рукой, давая дозволение продолжить.

Глава 2. Новый путь. Часть 3.

Никогда прежде мои слова так стройно не вставали. Они знали, какое место им занять и когда возникнуть, а когда вернуться ко мне. Они сами приходили ко мне, будто и не я вовсе сейчас вела рассказ, а дядька Фанас, развлекающий гостей своими байками. Но не было времени на удивления, лишь желание поскорее закончить говорить и услышать ответ старушки, которую мудрой назвал сам Гадар.

Наконец, рассказ подошел к концу, и в комнате повисла тишина. Так много и так долго я не говорила никогда. И оттого сейчас с удовольствием наслаждалась тишиной и тем, что рот мой снова сомкнулся на какое-то время.

Гадар и Арила удивленно смотрели на меня, впервые слыша из моих уст так много слов подряд. А старушка спокойно и внимательно разглядывала потолок, будто просто проходила мимо и стала нечаянным слушателем обычной истории, которые можно услышать на базаре.

- И что ты хочешь от меня? – разорвала тишину знахарка.

- Ответ или помощь.

- Тебе не понравится ни то, ни другое.

- Почему?

- Мы не лечим таких калек. Это не под силу человеку. Вот мой ответ. И помощи тебе дать не могу, потому что у меня ее нет. И никто не сможет. Не зря ведь этот старикан привел тебя ко мне, - она ткнула клюкой в сторону Гадара и ухмыльнулась. - Он хоть и неплохой лекарь, но не идиот, за врачевание не взялся.

- Я даже слушать ее не стал, - заметил старик. - Ты отлично знаешь, что я не из-за своей слабости или незнания к тебе ее привел. А из глубокого уважения к твоим сединам.

- Думаешь умаслить меня лестью? – ехидно ухмыльнулась знахарка и снова повернулась ко мне. - Нет, малышка, я тебе в этом деле не помощник. И никто не поможет, раз уж на то пошло. Мальчик лишился возможности ходить. И только Боги смогут ему ее вернуть. Но я даже представить себе не могу, что нужно им пообещать взамен. А вот тебе, - она резко поднялась и снова уставилась на меня своими глазами-омутами. - Я помочь кое-чем могу. Этот дурак ведь и не догадывается, что ложка – не предел.

По левую руку послышалось, как лекарь недовольно фыркнул на слова знахарки. Я же лишь округлила глаза от непонимания, как она могла узнать про то, что сказал старик, и отчего сейчас заговорила обо мне, когда речи или просьбы такой не было.

- Ты ее не спрятала, - пояснила старушка и ткнула в мою сторону клюкой, едва не дотянувшись до калечного плеча. - А шрамы свежие. Умело зашиты, значит, не обошлось без помощи этого сморчка. Аккуратно, не видно, чтоб руки тряслись или ты вырывалась – помогала внучка. И мазь он хорошо для тебя подобрал, кожа срослась гладко. Но эти неприятные для глаза узелки и жгутики останутся тебе вечным напоминанием о твоей глупости. Тут он больше ничего не сделает, да и я, впрочем, тоже.

- Тогда чем ты ей помочь хочешь? – не выдержал критики лекарь и сложил руки на груди. - Сама сказала – проку от тебя, как от старой тапочки – хорошо, если таракана прихлопнешь.

- А ты, я смотрю, прям швея-мастерица, - язвительно заметила старушка и фыркнула ему в ответ. - Не мог аккуратней кожу девочке собрать? Как ей с такой рукой теперь ходить? Как перед своим мужчиной обнажаться? Не светит ей ни муж теперь, ни девичьи купания в реке.

Я улыбнулась их странной перепалке, где они снова говорили о том, что мне никогда и не нужно было. Девицы обходили меня стороной, мужики искали встречи только, чтоб побороться и проверить свою смелость, а то и просто глянуть на деревенскую диковину. Рубаху снимала лишь в бане, да у реки, когда никого рядом не было. Отчего ж тогда бояться того, чему не бывать? Когда важнее вернуть силу руке, потерявшей половину мяса и силы.

- Тебя там не было. И я не у Ценны учился лекарству, я его не застал живым, в отличие от тебя. Так что вместо того, чтоб разбрасываться злыми колкостями о моей хорошей, для боевого лекаря, работе, лучше не давай тщетных надежд. Тебе, - он обернулся ко мне. - Мешает неаккуратная рука?

Я удивленно, но отрицательно покачала головой.

- А работать ею можешь?

Теперь мой кивок стал утвердительным.

- Так чего ж еще надо-то? Там куска плоти не хватает. Он сам не нарастет и не восстановится. Так что больно будет всегда. Она и так никого не слушает. Сама одевается, помогает по дому, старается носить тяжести, что не под силу внучке. И это ли не повод для радости?

Старушка внимательно выслушала возмущенные оправдания Гадара и вздохнула, отрицательно покачав головой:

- Ты можешь все, чего хочешь? – ее слова предназначались мне, хоть и смотрела она на лекаря. - Или хотя бы столько же, сколько могла до знакомства с этим глупым старикашкой?

Я отрицательно покачала головой.

- А хочешь вернуть себе силу?

Вопрос был странным. Как я могла этого не хотеть? Здесь мне не дали ответов на вопрос, что был важнее моей жизни. А по дороге я растеряла то, что помогало мне жить прежде. Как же не хотеть вернуть все это, чтобы продолжить свой путь и поиски?

Придет время, и я покину гостеприимный дом лекаря. Боги снова подскажут мне путь, и я последую ему, потому что теперь нет дороги назад. Возвращаться в деревню с пустыми руками нельзя. Так почему же я должна лишать себя сил, которые могут пригодиться? Мне понадобиться любая помощь и любой совет, если они сделают мой путь уверенней и легче.

- Ясно, - старушка оборвала нить моих размышлений и внимательно оглядела руку. - Можешь не отвечать. Но вот, что скажет тебе старая, мудрая Дара – ни ложка, ни ведро, ни бревно не станут для тебя пределом. Пока ты веришь в свои силы и чувствуешь своих Богов.

- Отличный совет от знахарки, - ехидно заметил Гадар и демонстративно направился к двери. - Ради него мы принесли тебе подарки и потратили половину нашего драгоценного дня. Пойдем, эта старая клюшка впала в детство и верит в сказки, рассказанные ее бабушкой у ночного костра.

- А ну сядь, старый дурак, - голос знахарки изменился, в нем появились нотки жесткости и назидательности, неслыханные прежде из ее уст. - Сначала я скажу все, что знаю, а потом она сама решит, что с этим делать. Мне твои подарки не нужны. Или ты думаешь, что я перешла в стан тех, кто лечит только за награду? Не от твоих ли денег я отказалась много лет назад, когда ты впервые пришел к моим дверям? Не мои ли слова помогли тебе научиться выбирать награду по труду? Или, может, не я помогла тем, кто остался тогда в живых?

Старик остановился у самого порожка, ведущего на устойчивый пол, и удивленно уставился на старушку, становящуюся еще больше похожей на ворону в своем прищуре и сжатости морщинистых губ. Даже не оборачиваясь, я могла сказать, что его удивила манера и интонация знахарки. Что он не ожидал услышать от нее что-то такое серьезное, нешуточное и обидное.

Но все же ее слова подействовали на него. Уже через пару мгновений он сидел на краю шаткого пола и ждал, когда старушка отпустит нас всех, дав дельные советы.

Знахарка удовлетворенно причмокнула и перевела взгляд на Арилу, с трудом прикрывшую рот, а после и на меня, спокойно глядящую только на хозяйку дома:

- То-то же. Значит, рука тебе еще нужна? – и, не дожидаясь ответа, продолжила. - Послушай старую женщину и сделай в точности, как она тебе скажет. Не носи сапоги, тапки и прочую обувь. Она тебе только во вред. Любишь ходить босой – ходи. Земля придает тебе сил больше, чем все лекарства, что даст этот глупый и заносчивый старикан. Но не забывай про боль. Она всегда будет рядом с тобой. Потому прежде, чем взяться за работу еще пару лун тебе придется думать, а потом только делать. Не торопи ни себя, ни руку – вы справитесь, но время тоже хороший врачеватель. И иногда ему надо давать шанс помочь нам. Тебе нужны вера, земля, хорошая еда, питье и дело. Тогда до первых холодов рука сможет хвататься за любую работу, не вспоминая о том, что в ней только половина твоей собственной плоти. А ты, - старушка перевела взгляд на Арилу. - Поддерживай ее. Эта девчонка, только с виду такая. А внутри у нее сильный, храбрый парень, который сможет защитить, помочь и стать отличной опорой. Потому следи, но не запрещай. Она достаточно разумна, чтобы не лишиться вновь того, чего ей до сих пор так сильно не хватает.

Мы послушно кивнули на слова знахарки, будто из ее уст лилась сама истина, вложенная туда Богами. Мне нравились ее советы. Арила же была удивлена, что кто-то смог усадить ее дедушку без его желания. Оттого слушала внимательно, не возражая даже жестом.

- Все, устала я от вас, - старушка махнула рукой, будто прогоняя нас из своего дома, и откинулась обратно на самую большую подушку. - Идите. А ты, старый сморчок, сиди и слушай меня внимательно, пока твои девочки будут ждать тебя на улице и переосмысливать мои слова.

Мы покинули эту темную комнату, не зная, как принимать все то, что сказала старая знахарка. Она говорила много странного, но так точно, будто была там тогда, когда все происходило. Будто знала о моей любви к босым ногам, будто слышала наш первый разговор в маленькой комнатке, расположенной позади дома, будто видела, как я напрягаю руку, пока никто не замечает, и перетаскиваю тяжелые лавки от стены к стене.

- Она очень странная, - спокойно заметила Арила, спустившись с крыльца и уставившись вдаль, где базар все еще не стихал, несмотря на то, что Солнце перешло половину пути. - Но дедушка ее слушается. И это пугает.

Я улыбнулась и кивнула, зная, что она этого не увидит. Странная старушка не пугала меня, но вызывала чувство уважения и почтения к ее мудрости и знаниям. Оттого сейчас сапоги были в руках, а не на мне. И ноги грелись от земли, прикрытой от людей крепким, но неровным камнем. Он уже вобрал в себя тепло Солнца, даруемое ему с самого утра. И пусть этот уголок города скрывался в тени, не желая попадаться на глаза каждому зеваке, но и здесь дорожка прогрелась до того, чтобы стоять на ней босыми ногами было приятно и легко.

Мы просто стояли и смотрели вперед, погруженные в свои мечты и мысли. Я радовалась сапогам, что можно было бросить в дальний угол и забыть о них. Радовалась и тому, что теперь меня не будут ругать за попытки взять то, что еще пока не под силу калечной руке, от чего мне становилось стыдно перед этой крохотной, но серьезной девицей.

Арила же любовалась всполохами ярких красок и проходящими людьми. Ее смущала старушка, прогнавшая нас из своего дома на улицу, но оставившая дедушку внутри. Ей не хотелось принимать советы знахарки, говорящей, что придется меньше опекать ту, которой они спасли жизнь. И в то же время молодухе просто хотелось застать базар в самом разгаре, чтобы прикупить новой ткани для одежды, подобрать к ним украшения, выбрать лучшие фрукты, найти сладости, которыми можно будет баловать нас степными вечерами, и забыть о том месте, которое мы только что покинули.

Мы не просто ждали старика, получающего нагоняй от мудрой знахарки, обучившей его новому ремеслу. Мы пытались принять ту жизнь, что открылась перед нами вместе с дверью. Нас вытолкнуло в нее резким пинком и теперь потребуется время, чтобы начать жить в том, что подарено старушкой. Ее мудрость и ответы на незаданные вопросы помогли мне больше, чем упорство и стремление, которое пыталась пресечь моя юная покровительница.

А город разворачивал базар все дальше и дальше, как длинные тени, отбрасываемые к полудню Солнцем. Еще недавно спокойная и тихая улочка, что вела к загадочной двери заполнилась близким гомоном торгашей и зазывал. Проснулись даже те, кто не торопился жить или жил в ночное время.

Я снова собралась мыслями, осторожно коснулась кошелей на поясе, ножа, спрятанного за спиной под жилеткой, и подошла поближе к Ариле, чтобы успеть закрыть ее в случае наступления посторонних. Уж слишком шумно и людно становилось вокруг.

Ей не нужна был моя опека, скорее наоборот, девица сама желала опекать и оберегать меня от всего, что могло показаться ей опасным. Но глядя на нее, где-то глубоко внутри всегда пробуждалась та самая девчонка, что, забыв обо всем, спрыгнула с высокой ветви и встала между израненным мальчишкой и волками. Я непроизвольно старалась встать между этой хрупкой, похожей на экзотическую и аккуратную куклу, внучкой лекаря и толпой, что может ей навредить.

Дверь за спиной тихо скрипнула. Теперь на улице было трое, и все смотрели туда, где разворачивался базар, думая о чем-то своем и мечтая поскорее покинуть город.

- Что нам еще нужно сделать? – разрушил зыбкую тишину дедушка Гадар, продолжая вглядываться в яркие пятна, слабо похожие на людей, бегающих по своим делам.

Мы оглянулись на его немного растерянный голос. Не знаю, что сказала ему старушка, но не только голос боевого лекаря потерялся в потемках его души. Ее слова все углублялись в него, не давая и шанса отказаться от них, выпроводить за пределы его ума. И оттого сейчас Гадар очень походил на слабого и запутавшегося в своей памяти старичка, не знающего, куда же он шел еще мгновение назад.

Я обеспокоенно взяла его за руку и сильно сжала ее, чтобы вернуть блуждающий взгляд и мысли к нам. Боль – лучшее средство, чтобы прийти в себя. Она помогала мне опомниться не раз и не два. Должна помочь и тому, чьи тоненькие руки способны удержать даже раненного и мечущегося в бреду воина.

Ведь иногда достаточно щипка, чтобы вернуть человека из сна, а иногда не хватит даже тарана, чтобы выбить его с места.

Гадар слегка скривил верхнюю губу и бросил на меня спокойный взгляд:

- Нам нужны фрукты для сушки, немного трав для порошков и мази, ткань для твоего личного наряда, - он аккуратно вытянул руку из моей ладони, похлопал ею по плечу Арилы и ускорил шаг, приближаясь к шумному базару. - И парочка клинков, достаточно плохих, чтобы не убить ими кого-нибудь ненароком.

Степь казалась безграничной в своей бесконечности горизонта, переходящего все дальше и дальше от меня. А вместе с горизонтом не заканчивался и мой бег. Хоть глаз и выискивал укрытие, чтобы успеть запрыгнуть туда прежде, чем меня настигнет вражеское оружие.

Мой противник был достаточно хитер, ловок и опытен для его зим. Отчего принять бой лицом к лицу – стало бы самым глупым из всех решений. Оставалось лишь одно – найти место, где можно перевести дух, собрать остатки сил и хорошенько подумать, что делать дальше. Потому камень, развалившийся среди лысого, колючего и жесткого куста показался мне островком радости и блаженства. Ноги начинали неумолимо заплетаться, а легкие переполнялись неприятной и сухой степной пылью.

Сейчас укрытие было как нельзя кстати и нужнее, чем пару мгновений назад. И оно явилось тогда, когда даже земля перестала давать мне достаточно сил, чтобы продолжить бег. Последние шаги казались невыносимо долгими, а прыжок – усилием воли, но не тела.

Я перевалилась через камень и уселась, откинувшись на него спиной, чтобы положить голову на все еще прохладную породу, выступающую из-под скупой на жизнь земли.

Как далеко я выбралась от реки? В какой стороне лекарский домик? Степь – самая коварная хозяйка. Она не помогает даже своим детям, что уж тогда говорить о чужаках? Не в ее характере подсказывать, не в ее натуре – гостеприимство. И оттого я изо дня в день задавалась вопросом – почему же степняки не мечтают о том, чтобы покинуть ее земли и найти себе настоящий дом?

Но даже старик, проживший здесь всю жизнь, терялся при моем вопросе и советовал заняться делом, а не задавать глупые вопросы.

- Всякий человек достоин того места, в котором родился и живет, - это все, что можно было услышать в его хорошие дни.

- О чем ты думаешь, девочка? Неужели ты со всем справилась? - так он отвечал в плохие дни.

И я всегда уходила без объяснений, на время забывая о вопросе.

А сейчас вопрос вновь всплыл в моей голове, пока я пыталась отдышаться и охладить воздух вокруг себя, припадая к еще прохладному от ночи камню. Бег был долгим даже для меня, но он был нужен, чтобы не принять поражение. Меня не учили быстро сдаваться, а сама я научилась делать все, чтобы этого никогда не наступило. Оттого сейчас, сидя за камнем, обросшим сухим и чахлым кустом, глаза искали оружие, которое можно использовать в случае потери своего, и новое укрытие, если придется бежать дальше.

Бегство – не выход, это только возможность найти лучшее место для принятия боя. Но именно оно сейчас было единственным решением, что приходило в голову. Нож за спиной – все, что оказалось при мне в момент нападения. С ним не примешь бой, если твой противник вооружен луком, а его колчан полон стрел. Оттого бежать, путая след и не давая нацеливаться, было самым правильным решением.

Сколько осталось стрел в его распоряжении? Сколько мне еще придется прятаться, чтобы подманить к себе и дать бой? И как долго степь еще позволит мне вилять и прятаться, не обжигая пятки и легкие?

Достаточно пары выпадов и рывков, чтобы справиться с тем, у кого в руках есть только лук. И придется приложить чуть больше усилий, если в его арсенале есть клинок, которому уступает по длине мой нож. Потому все, что мне сейчас могло помочь справиться с противником – внезапность и ловкость, а после уже умение и сноровка.

Остается лишь ждать, прислушиваясь к шорохам ветра и жукам, пробегающим по разогреваемой под палящим Солнцем земле, чтобы самой не стать жертвой внезапного нападения. Гадар – хороший учитель, но берет большую плату. Особенно с тех, в кого сам не верит.

А в меня верить он не хотел. Ни калечная рука, ни мое происхождение не располагали его к тому, чтобы учить ратному делу. Оттого его уроки были больше похожи на избиение, где мне приходилось учиться на ошибках, синяках и ушибах, которые долгими вечерами лечила Арила. Но, как и сказала старушка, боль станет моим личным учителем, которого придется слушаться во всем. Именно она заставит думать прежде, чем делать.

Пусть было тяжело отказываться от задуманного, боль напоминала, сколь рано я хватаюсь за то, что мне пока не под силу. И она встала бок о бок со стариком, прыгающим вокруг меня с оружием ловчее самых быстрых животных, что я видала на своем веку.

Оттого первое, чему меня научил лекарь – уворачиваться, беречь себя и делать шаг назад, чтобы пропустить удар, устремленный в самое больное место. А это, по мнению старика, первый и самый большой шаг к истинному мастерству.

Мои раздумья и поиски нарушил посторонний шорох – противник подошел достаточно близко, чтобы напасть на меня сверху. Любой бы догадался, что я прячусь за камнем, если на горизонте не видно уменьшающейся до точки фигуры. Еще один шорох – очередной шаг ко мне. Еще немного и я смогу принять бой, не важно – только лук, нож, кинжал или клинок в его руках – достаточно лишь шага и слегка перегнувшейся позы, чтобы все удалось.

Рано доставать оружие. Возможно, мне оно не пригодится, а только отвлечет на то самое ценное мгновение, что будет отделять от победы. И сейчас, откинувшись на камень, собрав ноги под себя и внимательно слушая степь, я готовилась к единственному рывку, решающему мою судьбу.

Над головой показался лук с наложенной стрелой. С такого близкого расстояния меня можно было убить, но для этого пришлось бы высунуться, открыв голову и руки для удара или перехвата. А это не так-то и просто, чему-то старик меня все же научил.

Земля нагрелась вокруг так сильно, что казалось ноги загорятся от ее тепла. Время потекло, будто свежий мед, а лук застыл на мгновение именно там, где его удобней всего перехватить голыми руками.

Тетива издала тонкий свист, а стрела жадно вонзилась в сухую землю в том месте, где еще недавно были мои ноги. Но это уже не имело никакого значения – лук покинул руки своего хозяина и улетел так далеко, как я смогла его забросить без замаха. Этого расстояния оказалось достаточно, чтобы не добраться до оружия одним рывком.

Колено на грудной клетке, калечная рука за спиной – на ноже, глаза – на противнике, пытающемся вырваться из очень простого захвата. Даже тяжести моего тела оказалось достаточно, чтобы придавить воина к земле и не дать ему свободы для действий.

Он внимательно и зло смотрел на меня, понимая свою слабость и злость на самого себя. Верх взяла девица, которой положено хлопотать у печи и тягать детей от люльки к сиське и обратно. В любых землях такое поражение приняли бы за насмешку и издевку. Южная степь не была исключением.

Но он все еще не желал сдаваться. Свободная рука потянулась к поясу, на котором неудобно висел ятаган, упирающийся в сухую землю и доставляющий ему огромное неудобство.

- Прими поражение, - над нами раздался голос боевого лекаря. - Она победила тебя в честном, пусть и хитром бою. Из этого положения взять клинок у тебя не выйдет – он слишком велик и не удобен. Потому ты сможешь навредить только себе, но не ей. Как бы я ни хотел сказать иное, но тебя победила девчонка. Да еще и калека. В другой ситуации я б сказал, что ты – худший воин в своем отряде. Но не скажу – у нее были хорошие учителя.

- Но…

- Никаких «но», - Гадар принес лук и ткнул им в грудь моего противника. - Прими поражение и учись дальше, чтобы когда-нибудь встретить достойного противника и одержать верх. А пока соберите все разбросанное и возвращайтесь к домику у реки. У нас еще очень много дел, - он бросил беглый взгляд на небо. - А вы так много потратили на игры.

- Да, лекарь, - разочарованно кивнул мой противник и убрал руку с рукояти. - Ты одержала верх. Не знаю, какое чудо тебе помогло, но сегодня победа оказалась за тобой.

Я молча кивнула и убрала колено с груди молодого воина. Он лишь недавно вступил в ряды южной рати, но даже для него такое поражение показалось унизительным. Даже ранение, полученное на поле боя луну назад, не казалось ему большим унижением, чем то, что он перенес сейчас.

Но завидев мою калечную руку, протянутую ему для помощи, молодец странно ухмыльнулся, хоть и принял ее, как полагается доброму воину, каким бы молодым и сильным он ни был.

- Ты – хороший ученик, - стряхнув пыль со штанов и жилета, заметил Ташир. - Это будет мне уроком, что нельзя доверять внешности.

Я молча кивнула, протянула ему лук и направилась в сторону дома, где нас ждали Гадар и Арила. Возможность проверить свои силы против живого человека, не знающего меня и мои уловки – это подарок, который нужно ценить должным образом.

За спиной послышался тихий шорох – воин все же решил проверить меня или не желал сдаваться только потому, что так сказал мудрый наставник – тетива натянулась так сильно, что оборвись сейчас – ударила бы его по рукам, оставив сильные ожоги. Он не хотел сдаваться. И это было достойно уважения. Но не его стремление ударить в спину девице, которую еще утром не расценивал, как противника.

Я продолжила спокойно идти, придавливая босые ноги к нагревающейся земле и вслушиваясь в то, как дышит строптивый воин. Он готовился к чему-то или выжидал. То ли удачного момента, чтобы выстрелить, то ли того, когда мне все же захочется обернуться, чтобы узнать, почему мой путь продолжается в одиночестве.

И он снова ошибался. В том, что я любопытна, нетерпелива или тороплива по своей натуре. В том, что не смогу продолжить свой путь одна, не оглядываясь назад. И потому мы оба ждали – он моих действий, я заветного звука спускаемой тетивы и свистящей стрелы.

Меня не учили уворачиваться от стрел. Не учили и ловить их руками. Но у меня было достаточно сил и внимательности для того, чтобы услышать, когда тетива будет отпущена и в меня полетит смертельное орудие в виде тонкой и острой жердочки. Тогда-то и можно будет думать о том, куда делать шаг и как поступить после. Ноги вкапывались в степную пыль и слушали вместе с ушами, что же творится вокруг и кто первый сдастся в этом упорном противостоянии.

Ташир тоже не торопился, то ли желая получше прицелиться, то ли ожидая, как поступлю я. И мы противостояли друг другу, не зная, кто сделает первый шаг и каким он будет.

Воин все же сдался раньше меня. Его тело еще не было готово к такому долгому стоянию под палящим Солнцем среди Степи и знойного ветра после тяжелого ранения, отдававшегося по всему телу глухим, но жестким эхо. Пальцы отпустили тетиву, запустив тем самым стрелу в мою спину.

Куда бы пришлась эту острая и опасная для жизни жердочка, если бы я не сделала шаг? Узнал бы об этом кто-то? Или мое тело ждало бы прихода вечерних шакалов, прогуливающихся здесь в поисках угощения после захода Солнца? Или ранение не будет смертельным, а только пройдет сквозь плечо, лишив меня руки, на которую так много времени и сил потратила Арила?

Я не стала искать ответы на эти вопросы. Лишь сделала ловкий шаг в сторону, развернувшись на ходу лицом к противнику, в два прыжка настигла его, выбила лук из рук, прежде, чем он успел наложить новую стрелу, и нанесла единственный удар в солнечное сплетение, заставив загнуться пополам. Лишенный воздуха и неспособный пополнить его запас воин продолжил клониться к земле, стараясь заглушить боль от удара и все же перехватить хоть немного знойного ветра ртом. Но чем ниже он оседал, тем больше степь залепляла ему рот пылью, будто в отместку за его опрометчивый поступок.

Мне не было дано стать хорошим воином или богатырем, спасающим земли от нечисти и врага. Но Светлые боги подарили мне достаточно сил и норова, чтобы усмирять тех, кто не по нраву им и мне. Ташир заслужил этого не меньше, чем другие, кто насмехался над моей семьей или тем, как я стараюсь помочь, отказываясь от девичьего удела. И потому сейчас ему было предоставлено время, чтобы понять, как глупо и низко он поступил, желая ударить в спину победителя.

Будь это поле боя, его не осудил бы даже враг. Но здесь, в степи, где есть только двое, а битва только в качестве разминки, его не оправдал бы даже самый коварный человек.

Я спокойно сняла ятаган с его пояса, ловко вытащила нож из-за спины, где он прятался за длинной и широкой рубахой, перекинула все оружие через плечо и отправилась обратно к лекарю, где Арила уже готовила обед, ожидая двух уставших горе-вояк.

- И ты ничего не сделаешь? – послышался сдавленный шепот за спиной.

Голова отрицательно качнулась лишь раз, шаг снова ускорился, и я последовала на зов сердца и запах крепкого чая…

Глава 2. Новый путь. Часть 4.

- Все уложила? – Гадар перетянул последние тюки и начал накрывать повозку большим, плотным полотном, что будет спасать нас от ветра, дождя и любопытных взоров, пока мы будем идти на Север.

Я лишь пожала плечами и кивнула в сторону Арилы, хлопочущей по хозяйству и собирающей последние вещи на продажу.

Нам предстоял не короткий путь до города, где базар пестрит восточными и южными товарами и торгашами – мы собирались далеко на север, в город, похороненный глубоко в моем сердце и памяти.

Я пережила суровую степную зиму, не раз посещала шумные базары здесь с Арилой и одна, смогла научиться орудовать обеими руками так, что никто и не подумает обо мне, как о калеке, но идти в Славгород мне было тревожно. Будто возвращаться с пустыми руками туда, где от тебя ждут подвигов и свершений.

- Хватит много думать, - оборвал мои размышления дедушка Гадар и ловко забрался на козлы. - Если не отправимся сейчас, застанем ночь там, где даже самые смелые не встают на привал. Помоги Ариле с последними вещами и забирайся ко мне. Будешь следить за дорогой.

Я молча кивнула и отправилась к внучке лекаря, чтобы забрать последние маленькие узелки, в которых лежали украшения и расчески, которые на досуге делала южная красавица. Казалось, что она могла все. На ней держался дом, быт старого лекаря, его врачебное дело, помогающее им жить в достатке, а теперь еще и я.

Но ей будто было мало всего этого. И оттого каждый вечер мы наблюдали за тем, как ее ловкие руки то вырезали по перламутру, купленному у южных торговцев, то вышивали по огромному полотну, на котором можно было разместить всю мою деревню, то сушили фрукты на суровую, бесснежную зиму.

Молодуха никогда не сидела без дела и никогда не жаловалась на усталость, словно сбылись все ее мечты. И даже сейчас, крутясь по двору, проверяя все ли заперто, все ли убрано и собрано, ее глаза блестели, как камушки под водой, отражающие солнечные блики. Отчего хотелось застыть на мгновение, чтобы насладиться ее живой красотой, яркостью, бурными эмоциями, обычно не встречаемыми в моих родных землях.

- Я готова, - Арила ловко забралась в повозку, перехватила у меня узелки и уложила их под большие тюки, хорошо прижатые к дну. - Можем ехать.

Старик, не дожидаясь меня, подстегнул Юруллу и направил ее в сторону Севера, где степь встречается с густым лесом, прежде пару раз пытаясь отвоевать еще больше земли у рек и ручьев.

Запрыгнуть на козлы не составило большого труда – лекарь сделал все, чтобы калечная рука не беспокоила меня, а боль снова стала редкой гостей. Он улыбнулся и одобрительно кивнул на мой прыжок, а после, не сбавляя хода, выехал из двора, покидая место, что стало для меня домом с осени до нового лета.

Решение отправиться в столь долгий путь, чтобы застать ярмарку в полном разгаре, когда в Славный город, стоящий в устье самой большой реки, было внезапным. Ни я, ни даже Арила не думали о том, что старый Гадар захочет поехать так далеко на север. Все, что ему нужно было для жизни, находилось здесь – у реки, принесшей им меня и много интересных историй.

Потому его слова, что надо готовить диковины, собирать товар, пряности и украшения, сделанные Арилой, чтобы продать все в Славгороде, для нас стали неожиданностью. Он не объяснял, как пришел к этой мысли. Лишь говорил, что пора вывезти нас на Север, чтобы проверить, чему мы научились в этих краях.

Оттого становилось немного боязно – те земли были родными, но лета и зимы достаточно, чтобы многое стало другим, чужим и неизведанным. И потому сейчас, сидя на козлах рядом со старым лекарем, я беспокойно всматривалась в горизонт, который скоро будет сложно увидеть из-за густых деревьев, закрывающих небо.

- Будем идти долго, - заметил дедушка Гадар и передал мне вожжи, а сам перебрался в повозку. - Так что пока впереди лишь Степь, сама управляй. Солнце подскажет куда нам идти. А я отдохну. Стар уже стал для долгого сидения на жестком дереве.

Я молча кивнула и продолжила разглядывать уже привычные сухие земли и редких путников, отправившихся, как и мы на Север, чтобы показать свой товар и приобрести другой для себя и тех, кто не рискует на дальние переходы. Они бросали на нас осторожные взгляды, иногда молча кивали, иногда ускоряли шаг или подбадривали коней, чтобы оторваться от нас и заставить дышать пылью из-под их копыт. Юг столь же суров, сколь и Север. И люди здесь боятся того же, чего и в моих родных землях.

- Обидно? – оборвала мои рассуждения Арила, сев рядом со мной, когда где-то за горизонтом скрылся уже и домик, и скудная река, протекающая мимо него.

Я молча и удивленно посмотрела на нее и, перехватив вожжи одной рукой, приняла от молодухи флягу с ароматным настоем. Заботливое Солнце нещадно палило, стараясь выпарить из нас всю влагу. И вспомнилось, как по такому же зною в мою деревню пришел отряд, заставивший сделать шаг в неизвестность, а после и назад, чтобы упасть с берега, потеряв все, что у меня было до этого дня.

Отхлебнув из фляги, я благодарно вернула ее девице и уточнила:

-Что обидно?

- Как они убегают от нас, будто мы разбойники или прокаженные, - девица уставилась вперед, где Степь встречалась с желто-синим Небом, смывая всякую границу между двумя мирами. - Это они боятся, что мы окажемся в городе раньше них.

Я улыбнулась на ее слова и пожала плечами, стараясь не спускать глаз с едва приметной дороги, вытоптанной и припорошенной степной пылью. Возможно она и права? Все торопились не от нас, а в город, чтобы занять лучшее место на ярмарке, больше продать до того, как придут остальные и успеть покинуть его до того, как прибудут другие. Но их взгляды на нашу повозку, неторопливо идущую, будто по своим делам, лошадь, и меня, внимательно всматривающуюся в бесконечный горизонт, быстро соскальзывали с нас и заставляли их ускорять свой собственный шаг.

Хотя с появлением Арилы это стало случаться реже. Кто-то узнавал южную красавицу, находил в себе смелость подойти ближе, поприветствовать ее и поинтересоваться здоровьем дедушки. Пусть взгляд все еще косо скользил по мне, им не доставало смелости задать прямой вопрос.

- А это наш воспитанник, - тут же поясняла девица, заметив смущение собеседника. - Помогает нам в пути и по хозяйству.

Торговцы сразу менялись в лице, понимающе кивали, сменяли обеспокоенную улыбку на доброжелательную, кидали мне пару слов на северном наречии и отправлялись в путь с чувством выполненного долга.

А мы шли дальше, забывая обо всем, слушая звуки Степи, мурлыканье Арилы и наслаждаясь тем, как теплый, знойный ветер меняется, окрашивается нотками прохлады, свежести и ароматом далеко расположившейся листвы, еще не покинувшей ветви деревьев. Отчего путь казался таким приятным и добрым. Казалось, что не было сомнений в душе, не было метаний и тягостных дум о том, что ждет меня там – в городе, расположенном в паре дней пути от моей родной деревни.

И лишь сейчас я поняла, что путь наш лежит через отчий дом, через корчму дядьки Фанаса, через главную дорогу, по которой каждый день в эту пору проходит множество разных людей. Но сколь много бы не прошло уже, меня узнают с одного взгляда. И не будут рады такому появлению, как не будут рады и тому, что я с собой принесу.

Для семьи и деревни мой уход стал облегчением. Нет больше нужды терпеть упреки и косые взгляды ни отцу, ни матери, ни Куле, которая уже должна стать не только доброй женой, но и матерью – прошло достаточно времени, чтобы пополнить семью. Нет больше нужды извиняться за поведение шальной дочери, чей норов не укротил ни один молодец в деревне. Да и во всей округе стало спокойней оттого, что прицепиться больше не к кому. Нет больше всеобщего срама, не дающего покоя и позорящего всех перед гостями.

И оттого вернуться туда даже мимоходом станет тягостным событием и для моей семьи, и для меня.

- Пойдем по другую сторону реки, - будто прочитав мои мысли, разрушил нашу зыбкую тишину Гадар. - Арила, милая, а нам обедать не пора? – он внимательно поглядел на Солнце, переступившее самый зенит и начавшее путь к отдыху от своих трудов. - Давай, Ноуна, ищи место поспокойней и поближе к воде. Надо пообедать, чтобы перейти большую реку до заката.

Я молча кивнула и подстегнула Юруллу, чтобы та ускорила шаг. Впереди был небольшой клочок слегка свежей растительности, пригибающийся под напором усиливающегося знойного ветра. Будто самой Степи не нравилось, что в ней выросло что-то выше человеческого колена и отличное по цвету от привычной желтизны, застилающей глаз от горизонта до горизонта.

Арила покинула место по соседству со мной и в повозке тут же послышались приглушенные звуки развязываемых тюков и доставаемой оттуда посуды. Она готовилась к тому, когда мы остановимся, чтобы не терять времени на поиски нужных вещей и не заставлять никого ждать горячий обед.

Когда же до скудного лесочка, облепившего слабый ручеек оставалось не более тридцати шагов, я передала вожжи старику и спрыгнула на землю:

- Проверишь сама? – уточнил Гадар, разглядывая все вокруг с высоты своего сидения.

Я лишь утвердительно кивнула, поправила жилет и штаны, чтобы не мешали мне двигаться как можно тише, и направилась в сторону оазиса, готового стать для нас привалом или ловушкой, где мы встретим разбойников и, возможно, даже смерть.

Лекарь, проживший большую часть жизни в боях с ятаганом наперевес, всегда твердил об осторожности. Что от невнимательности и торопливости людей умирает куда больше, чем от честного боя. И оттого прежде, чем сделать шаг, стоит оглядеться по сторонам, прислушаться ко всем шорохам и приготовиться к любой внезапной атаке, даже если за спиной друг и союзник.

Его уроки редко можно было проверить на практике – мы жили отшельниками, хоть к Гадару приносили раненных воинов и с поля боя, и с обычной рукопашной из-за девицы. Но мы все же не так часто выходили в люди, а в ловушки не попадали никогда, чтобы проверить свои навыки на деле. И если уж быть честной с самой собой, то прежде мне не приходилось проверять дом, угол или закут, заглядывать за камень в ожидании нападения оттуда или прощупывать песок, чтобы не наступить в капкан.

И все же сейчас, когда мимо нас прошел ни один человек, когда мы встретили множество путников, идущих в одном направлении, можно было ожидать чего угодно. А потому упорно вбиваемые мне в голову слова лекаря сейчас всплыли сами собой прежде, чем я повела лошадь в сухой перелесок.

Но все торопились преодолеть большую часть пути посветлу, отчего у слабого ручейка, выходящего из-под камня, живой душой оказалась лишь змея, пригревшаяся под лучами знойного Солнца. Никто не решился заглянуть за ветви едва живых кустов, чтобы не оказаться жертвами разбойников. Но и разбойники не захотели расположиться здесь, думая, что только самый бедный торговец или путник посмеет укрыться под тенью здесь, а не продолжит путь до более развесистых ветвей, что будут ждать нас к концу дневного пути.

И даже ленивая, пригревшаяся змея не сразу покинула камень, увидев меня, подошедшую к ручью и омывшую горячее лицо ледяной водой. Она лишь подняла голову, внимательно изучила меня, думая насколько может быть опасно это живое существо, подошедшее к ней вплотную, и, что-то решив для себя, поползла прочь, выискивая новое место, где ее никто не побеспокоит.

Вокруг вновь воцарилась тишина, в которой слышались слабые шорохи от порывов ветра и треск в траве, издаваемый самыми живучими сверчками.

- Никого? – завидев меня, уточнил старый лекарь и, не дожидаясь ответа, отправился вперед.

Я улыбнулась его привычной манере спрашивать в пустоту и последовала за повозкой, охраняя тыл от тех, кто может оказаться позади в надежде нагнать свою судьбу или награду за поздний подъем.

Но нашему пути благоволили Светлые боги. И ни войдя в оазис, ни вытащив все необходимое из повозки, ни расположившись за вкусным и горячим обедом мы не повстречали ничего, что смогло бы омрачить короткий отдых, отведенный Гадаром для передышки.

- Дальше пойдем быстрее, - откинувшись и подставляя лицо под палящее солнце, заключил старик. - Иначе не доберемся до леса засветло. А разбивать лагерь в степи я бы не стал. Пусть каждый из нас что-то и умеет, если неприятности захотят, им будет плевать на то, как сильно мы желаем жить.

Арила собрала тарелки и принялась убирать помытую посуду по узелкам, чтобы после быстро достать ее к ужину. На мои попытки помочь ей в сборах она улыбчиво, но настойчиво качала головой, отправляя к повозке, чтобы проверить, как себя чувствует лошадь. Лекарь же наслаждался тем, что не раскачивался в пути, а спокойно сидел, ощущая под ногами и задом горячую землю.

Едва последние вещи аккуратно легли на дно повозки, он хлопнул в ладоши. Да так громко, что на мгновение даже сверчки затихли в траве, пытаясь понять, кто нарушил их мирную песню.

- Едем, - старик ловко вскочил на козлы и перехватил вожжи. - Хватит прохлаждаться, нам нужно много пройти.

Но лишь я подошла к нему, как он подстегнул лошадь и ехидно заметил:

-А тебе надо пробежаться. Нечего просиживать новые штаны. Арила их не для того шила. Так что догоняй и следи, чтоб со спины на нас никто не напал. Мало ли, кому приглянется моя внучка или навес.

Юрулла сменила свой ход на легкую трусцу, уводя степняков дальше от меня, стоящей и улыбающейся новому решению старца. После хорошего обеда всем нужно размяться. Арила прибрала за нами, заставив тело отойти от долгого нахождения в сидячем положении. Старик же вновь вернулся к управлению лошадью, напрягая и без того уставшие кости. А что сделала я? Проверила оазис? Немного повела Юруллу, иногда оглядываясь по сторонам?

За еду и кров, как и за доброе дело, нужно платить по достоинству. Эта удивительная семья вернула меня к жизни, напомнила, зачем я покинула родные края и заставила следовать выбранному пути. Они смогли невозможное – научили тому, что никто не дал бы мне ни в родной деревне, ни в Славгороде. Позволили почувствовать себя по-настоящему нужной и полезной.

И даже сейчас, отправившись на Север, чтобы продать диковинные даже для их земель вещицы, выходящие из-под рук Арилы, старик хотел дать мне шанс найти новый путь, найти то, что позволит продолжить жить.

А все, что могла сделать я в благодарность за эту заботу – вдоволь побегать за повозкой, поглядывая иногда по сторонам. Сколь малую плату они просят с меня. И даже этим дают что-то ценное, важное, незаменимое.

Я подставила лицо степному Солнцу и ветру, обдающему легким зноем, теряющим свою силу тем сильнее, чем ближе мы становились к лесам, потопталась немного на месте и сорвалась вслед за повозкой, стараясь нагнать ее, отошедшую от меня не более, чем на пол сотни шагов.

И вылетели из меня сомнения, терзания души и тяготы, связанные с возвращением в земли, где могут быть не рады. Потерялось все, что прежде доставляло неудобство. Лишь ноги радостно меняли друг друга, желая нагнать повозку и новую семью, готовую помочь калеке и принимать ее такой, какой она сама желает быть.

Гадар не зря твердил мне день изо в день, что если душа сомневается, то нужно дать ей отдохнуть. А лучшим средством станет труд. Легкий или тяжелый, это уже не важно. Важно лишь, чтобы он отвлек от сомнений и мыслей. Тогда жизнь наладится быстрее, а силы вернутся к тебе раньше, чем ты успеешь по-настоящему устать.

Да и усталость не пугала меня так, как беспокойство, что все роилось и роилось в моей душе. Оттого сейчас, следуя за повозкой, отставая от нее лишь на пару шагов, чтобы видеть не только то, что происходит по правую и левую руку от меня, но впереди, я улыбалась тому, как легко становилось во всем теле. Ветер, сухая степная пыль под ногами, Небо, устало несущее по себе палящее Солнце – все это было мной. Я становилась самой Степью. И это по мне шла повозка, шли лошади и люди в надежде поскорее покинуть гостеприимный простор.

Не было ни меня, ни семьи, оставленной зиму назад, ни деревни со злыми языками и того отряда с городскими воинами, давшими мне шанс все изменить и помочь брату. Не было и более ранних событий: ни леса, ни волков, ни моего рождения, ни кулона, ни старой цыганки, ни грозы, ни материнской печали. Все исчезло в беге. Все смешалось и объединило меня с Богами, окружающим миром, землей, которой касались мои ноги. И даже закрыв глаза, мне было под силу следовать за повозкой, не боясь потерять ее из виду или не суметь защитить от внезапного нападения. Ведь я была самой Степью – я видела то, что видят все. И все видели то, что видела я.

Время смазывалось, исчезало, переставало пересыпаться из одной большой стеклянной чаши в другую и обратно. Потому что я, поток, Степь, проходящие мимо люди – все мы становились одним целым. И сейчас мне было под силу почувствовать, как чешется нос у торговца, плетущегося за нами в надежде, что так ему будет безопасней. Как страшно маленькому мальчику, едущему в плетенной корзине, прячущемуся от злобного отца и мечтающему, что на Севере начнется другая жизнь, более счастливая и менее страшная. Как весело Ариле, наблюдающей за моим бегом с закрытыми глазами и улыбкой до ушей. И как это забавило саму Степь.

Настолько забавило, что ей хотелось сделать мой бег и наш путь бесконечным. Чтобы дни ее перестали тянутся в однообразии и скуке, чтобы не радоваться редким путникам, нарушающим ее затянувшийся покой, а всегда иметь спутника или развлечение.

Я резко открыла глаза и остановилась, напугав старенького и уставшего ишака торговца, пристроившегося к нашей компании. Покой был не только бесконечным, но и подозрительным. И никто не мог меня переубедить в обратном. Во мне говорила не только осторожность, а то чувство, что заставило удивленно взглянуть на свою деревню на окраине леса и понять, что это будет мой последний день среди своей семьи, среди стен корчмы и рядом с моим Перунчиком.

Большей горечи, чем прощание с моим дорогим родным коньком, мне не принесло ничто более. И он единственный, по кому я действительно и искренне тосковала, вспоминая и думая о нем каждый долгий вечер. Я рассказывала о нем чаще, чем о семье, о брате, о том, что привело меня к обрыву. И на моем лице всегда играла счастливая улыбка – это конек был той радостью и поддержкой, что позволяла мне не обращать внимание на других. На их злые слова, колкие замечания, смешки и придирки. Когда мы были вместе, когда шли по дрова, отправлялись в город на ярмарку или просто гуляли по реке – мы понимали друг друга. Мы общались, как могли только брат с сестрой. И заботились друг о друге, как не смог бы никто другой.

И сейчас, я была уверена, Перунчик ждал меня в Славгороде. Он пришел туда после оговоренного срока и нашел Лихо. Этот конек лучше многих людей знает, что за ним придут. Что настанет время, когда мы встретимся и я снова заплету косы в его гриве, выведу его на реку, заткну рубаху за пояс и поведу купаться. И будет смех, будет вода, будет игра и счастье, которого я уже и не помнила.

Но прежде, мне нужно найти тех, кто ждет нас здесь – среди Степи – чтобы напасть или остановить. Казалось, что на многие версты вперед горизонт пуст, и лишь иногда его разрывают крохотные точки – люди, идущие к лесу или обратно. Но здесь был кто-то еще. Где-то среди пыли, зноя и жаркого ветра прятались те, кто творит свои дела против одиноких путников, против торговцев, везущих товар или деньги, против беззащитных и слабых.

Повозка остановилась с опозданием, немного поодаль от меня. Но ее движение прекратилось, а из нее на меня обеспокоенно смотрела Арила, видимо и заставившая дедушку придержать лошадь. Это был не страх, а скорее переживание и любопытство от моей резкой остановки. А также понимание, что я встала столбом среди безлюдной Степи не от усталости или внезапного озарения.

И если трусоватый торговец за моей спиной стал часто дышать и обливаться потом, несмотря на сменившийся ветер, несущий в себе прохладу приближающегося леса, то старый лекарь, крепко державший вожжи и глядевший внимательно вперед, да и его внучка, лишь жестами пытающаяся задать вопрос, были спокойны настолько, будто мы все остановились для праздной беседы и смены мест или очередного привала.

Вокруг воцарилась тишина. Никто не смел произнести ни слова, доверяясь мне и тому, что можно только услышать или почувствовать, но не увидеть. Ни вопросов, ни криков, ни подстегиваний. Даже ишак затаил дыхание, пугая тем самым торговца больше, чем я, стоящая большим северным истуканом.

Они были здесь. Где-то неподалеку они ждали своих жертв – маленький отряд, беззащитный, слабый, без здоровых мужчин или с женщинами, чтобы его было проще взять без потерь для себя. И вся их ставка только на невнимательность уставших путников и внезапность хорошо подготовленной ловушки или засады.

Я резко вскинула руку над собой, давая знак ждать и принялась оглядываться вокруг, не сходя с места. Степь казалась пустой. А мы в ней будто крохотные жуки на детской ладони – маленькие, беззащитные и незнающие о том, что есть что-то большее, чем их мир под лапками.

Так и мы сейчас стояли посреди безграничного простора с редкими камнями и начинающей свой неуверенный рост желтой травой, покрывающей поле в нескольких десятках шагов от нас. Где можно было спрятаться в таких условиях, чтобы внезапно напасть на уставших и потерявших бдительность путников?

Нас поджидали либо очень маленькие люди, способные затеряться в невысокой траве, либо они умели хорошо маскироваться. И сейчас нельзя доверять своим глазам. Они чаще других чувств желали быть обманутыми и не видеть то, что есть у нас перед носом.

Старушка говорила не носить сапоги. Но так и не объяснила почему. Да и я, обрадовавшись свободе, не стала задавать лишних вопросов. И больше никогда не спрашивала ни Гадара, ни себя, почему это было так важно. И как это можно было связать с рукой, наливавшейся силой и крепостью с каждым днем.

Теперь моя правая рука немногим отличалась от левой. Лишь изрытая шрамами от волчьей пасти, она была не столь аккуратна, но не слабее, иногда даже сильнее здоровой. А после долгой работы под Солнцем в одном жилете, который мне было позволено носить вместо привычной рубахи, кожа стала отдавать слабым золотым оттенком, приближая меня к степнякам, гулявшим с северным народом на одном празднике.

Сложно было поверить, что этому помогли босые ноги, но все же знахарка знала свое дело и спорить с ней не пожелал даже лекарь. Отчего сейчас, стоя посреди безлюдной степи, я слушала ногами, как кто-то беззвучно передвигается, припав к траве, стараясь дождаться, когда нерадивые путники сами пойдут в западню даже не подозревая об опасности. Видела, как шевелится невысокая растительность в другую сторону от ветра, как пыль то поднимается, то оседает, не обращая внимания на отсутствие явного движения. Казалось, что глаза самой Степи стали моим глазами. И та одинокая большая птица, что следила за нашим передвижением с самого привала, показывала мне мир с высоты своего полета, рассказывая, где искать тех, кто желает нам зла.

Пауза затягивалась. И без того уставшие путники теряли терпение, а я продолжала всматриваться в траву, не давая знака продолжить движение. Все мое внимание было направлено на то, как колышется новь и как шуршит редкий зверек, запутавшийся в ней.

И даже Гадар нетерпеливо выглянул из-за повозки, давая мне понять, что ему надоели мои игры. Но я не могла дать отмашку, потому что знала – нам нужна либо другая дорога, либо точный удар, чтобы найти именно того, кто распустит остальных. А для этого придется найти того, кто руководит засадой. И он не был в траве. Он был среди нас. Был где-то рядом, можно сказать дышал нам в спину, ожидая, когда нам надоест играться и мы отправимся в путь намеченным путем.

Я резко обернулась и улыбнулась торговцу, едва не упавшему с ишака, от такого движения. Он тихо чертыхнулся, стараясь усмирить свой серый транспорт, и испугано поглядел мне в глаза:

- У меня нечего брать. Я бедный человек в тюках лишь вода, немного еды, чтобы не умереть с голоду и горстка специй на продажу, - принялся он шептать, чтобы никто не услышал. - У меня жена, трое детей и домик с обваливающейся крышей. Нам нужны эти специи, нужны деньги, чтобы сын смог взять в жены приличную девушку, чтобы дочь взяли на обучение в чайхану, а жена перестала пилить за отсутствие хорошего мяса на столе. Не грабьте, лучше уж сразу убейте. Или возьмите ишака, он хоть и стар, но все еще вынослив. Оставьте его себе, но только не тюки. Мне без них никак нельзя…

Я приложила палец к губам, давая знак, чтобы толстяк замолк и всмотрелась вдаль, пропуская взгляд мимо его плеча, туда, где все еще были лишь степь и пыль, оставляющая след на всем, что через нее прошло.

Если не этот толстячок, трясущийся за свои старые и уже расползающиеся от времени и света тюки, в которых виднелись яркие тряпочки, охраняющие специи от влаги, ветра и попадания к ним пыли, то значит, здесь есть кто-то еще, кроме нас троих. И этот кто-то отлично прятался в пыли, земле или сливался со степью, не давая нашему глазу остановить на нем взгляд.

Вокруг снова повисла тишина. И даже торговец затаил дыхание, боясь спугнуть то, что уловил мой слух. Все застыли вместе со мной, устав от ожидания, но зная, что дальнейший путь может оказаться опасней или завершится вовсе, если кто-то из нас сделает опрометчивый шаг.

Глава 2. Новый путь. Часть 5.

Я снова улыбнулась, найдя за нашими спинами, позади ранее пройденного пути, что-то странное, непохожее на привычную степь. Там на земле было место, где песок и пыль лежали слишком ровно, будто ни ветер, ни редкие животные, ни мелкие жуки не обращали внимания и не желали там проходить. И это выбивалось из общей картины. Возможно, именно это и остановило меня, а не предчувствие нехорошего, грядущего впереди. Именно это и заставило вглядываться в горизонт, траву и землю, покрытую мелкой пылью и узором, рисуемым ветром.

Это место походило на проклятые поляны, о которых так любили рассказывать старики в моей деревне. Где всегда было тихо, красиво, мирно, но безжизненно. Куда не приходили живые, какой бы урожай ни дала земля. Эти поляны сами были живыми и кормились теми, кто по глупости своей заходил к ним. Теми, кто зарился на добро, не прибранное другими. Щедрость не всегда была от души, иногда за ней маскируется коварство и зло. Именно этому учили старики в своих рассказах.

И сейчас, вглядываясь в крохотный пятачок, не заметный, если просто идти вперед, вспомнилось мне то, что тихий омут не так-то и тих, если вглядеться в него получше.

Я снова молча подняла руку, давая знак, чтобы все продолжили стоять и быть готовыми к любым событиям. Каждый, будто слыша мои мысли, кивнул. И даже торговец часто замотал головой, как восточный болванчик, виданный однажды на базаре у продавца диковин.

Ноги не создавали много шума, благодаря босой стопе и мягкой поступи, отчего услышать мое приближение смогли бы только те, кто всю жизнь посвятил вслушиванию в звуки. И лишь тот, кто прожил свою жизнь в тишине, смог бы предугадать, где окажется моя нога через мгновение.

Когда до странного места осталась пара шагов, я вновь застыла и присела, оглядывая нетронутую землю. Вблизи становилось ясно, что ни волшебства, ни проклятия здесь не было. Не было и иллюзии или зеркал, как обычно обманывали зевак и прохожих уличные фокусники южных городов. Разбойники пошли простым путем и вырыли достаточно большую яму, которую прикрыли ветками, тряпкой и засыпали пылью, чтобы выскочить оттуда тогда, когда будет подан знак сверху. И если до этого на нас никто не напал, это могло означать одно из двух – либо там никого не было (но пригибающаяся трава и шуршание отовсюду говорили об обратном), либо главарь был там же в яме и ждал, когда подойдет нужный отряд.

Я бросила мимолетный взгляд на небо – Солнце уже начало свой завершающий поход к горизонту. Оно устало и продержится в своей силе недолго, а это значит, что мы – последний торговый отряд, что здесь пройдет.

Какой сигнал могли подать сверху, чтобы заставить их выбраться из ямы и напасть со спины? Как они должны узнать, что настало их время? Ведь те, кто прячется в траве мал и не сможет справиться в одиночку, значит, им нужна поддержка с тыла. И тут-то придется позвать подмогу, чтобы не потерять добычу и не потерпеть поражение, если жертва попытается дать отпор.

Это должен быть звук, ведь глаз на поверхности нет и не видно чего-то, что позволило бы видеть все воочию. Крики бывают разными, как отличить своих от чужих? Остается только…

Я встала, сделала шаг назад, приподняла жилетку так, чтобы успеть выхватить нож при необходимости и, набрав полные легкие воздуха, свистнула, что было мочи.

Пыль вместе с тряпками и ветками разлетелась в разные стороны с такой силой, что не будь я к этому готова, оказалась бы пришиблена ими, не успев даже занять защитную позицию. И лишь краем глаза мне удалось увидеть движение со стороны травы. Но там был дедушка Гадар, да и Арила умела не только кашеварить и косы плести. Но прикрыть тыл старого воина, чтобы он смог принять бой по достоинству и не оглядываться назад, стоит подумать и позаботиться.

Передо мной стояли трое – рослый и крепкий мужчина и два подростка, еще не сформировавшихся, безусых и мелких. Но даже так их было бы много, не будь я готова к нападению. А сейчас мне оставалось только ухмыльнуться и принять бой, зная, что победа будет за мной.

За спиной раздался испуганный крик ишака и сдавленный стон торговца. Вот уж кто действительно мог стать жертвой разбойников и потерять все, даже не осмелившись дать отпор. И вышло, что прибившийся толстяк оказался единственным, кому нужна была защита от нападения.

Мои противники не стали ждать, когда ишак и торговец отойдут от испуга и припустят бегом, спасая свои шкуры и припасы, выданные уставшей от несчастной жизни женой. Но не учли они того, что кто-то встанет между ними.

Толкнув подростков друг к другу, чтобы разобраться с ними в одно движение, я резко схватила самую длинную тряпку с земли и обмотала их, не обращая внимания на сопротивление. Они не были готовы к такому и оттого могли только кричать и пытаться вырваться из моего захвата, надеясь, что мужчина откажется от легкой добычи и поможет им. Тряпка оказалась широкой и длинной. Отчего вязать ею юных разбойников было тяжело, но все же хватило пары затрещин и пинков, чтобы заткнуть им рты. А молчаливые и не упирающиеся мальчишки больше не мешали мне ловко заворачивать их, как кукол в пеленки.

Оставался только мужчина, стремительно приближавшийся к яростной битве у травы, миновав торговца, все еще стоявшего столбом от испуга. Все же наша повозка казалась ему более лакомым куском, да и то, как расправлялись с остальными старый лекарь и внучка, заставляло главаря отправиться туда, забыв о легкой добыче.

Но и он не учел того, что даже калека, выманившая их раньше времени из-под земли, может стать достойным противником. Я ловко собрала из веток и веревок что-то похожее на петлю и бросила в сторону мужчины, чтобы остановить его стремительный бег. Запнувшись о ветку, попавшую ему ровно в ноги, разбойник еле удержал равновесие, но все же остался стоять, оглядываясь, кто же посмел дать ему отпор и напасть со спины.

Не дожидаясь, когда все встанет на свои места, я в три прыжка преодолела расстояние между нами и открытой ладонью нанесла предупредительный удар под ребра. Не нужно было прилагать особые усилия или выискивать правильную точку, чтобы быстро лишить человека воздуха, хранимого в легких. А на мою сторону встала еще и внезапность, которую обычно не ожидают от девицы.

Хотя разбойник оказался более умелым воином и одного удара хватило лишь на один-два вдоха, чтобы прийти в себя и попытаться отшвырнуть меня большой и мускулистой рукой, больше походящей на лапу медвежонка. Но если в размерах я не могла с ним сравниться, то ловкость, привитая Гадаром за то, время, что он гонял меня по своему двору, сейчас пригодилась как никогда прежде.

И снова мужская рука пролетела мимо меня, ухватилась за оружие, висящее на поясе и отправилась в обратный путь уже со старым ятаганом. Он настроен серьезно. И ему нужно скорее отправиться к повозке, где его люди не справляются со слабым, казалось бы, противником, но я, как назойливая муха, все не отлипала от него, нанося удары точно, сильно, и уворачиваясь от ответной любезности.

Нож все еще висел на поясе за спиной, давая ощущение, что есть время и возможность решить все мирным путем, без крови и серьезных ранений. Разбойник начинал уставать от моих прыжков вокруг него, да и крики со стороны повозки разжигали в нем злость и раздражение. Отчего движения мужчины становились яростней, необдуманней и ближе ко мне. Все выдавало в нем готовность нанести смертельное ранение, чтобы избавиться от своего противника и начать грабить повозку. Ведь ни старик, ни девица не представляли для него опасности. Именно так он и думал…

Пока не был опрокинут на обе лопатки. Не успев сгруппироваться или иначе смягчить свое падение, он со всей силы ударился головой о земную твердь, на время потеряв всяческие ориентиры. И этого мгновения оказалось достаточно, чтобы прижать его к земле еще плотнее и насесть на нем, не давая возможности двигаться. На этот раз я не стала повторять ошибку, допущенную с Таширом, и отбросила ятаган в сторону, где Гадар и Арила уже убирали оружие в складки своей одежды.

Противник был повержен. И если даже оставался в сознании – не мог больше нанести вред нашему отряду. Хотя попытки вырваться из-под моих колен, упертых в солнечное сплетение, мужчина не прекращал. Его можно понять – не каждый день нападение на слабый с виду отряд завершается поражением. И потому сейчас взор, переполненный яростью и недоумением, вперился в меня, изучая голые плечи.

Взгляд остановился на правой руке, искусно изрисованной природой и волками, ноздри раздулись, будто ему потребовалось больше воздуха, а после глаза побежали дальше по мне, стараясь найти и другие изъяны, чтобы скинуть с себя.

- А к оружию нужно относиться бережнее, - подойдя к нам ближе, заметил Гадар.

В его руках покоился ятаган, испещренный ржавчиной и зазубринами, которые я не успела заметить в пылу боя. Меч и вправду был больше похож на нежеланного и нелюбимого ребенка, чем на то, с чем хочется идти в бой. Кровь, песок и время сделали свое дело, уничтожая былое изящество, изломы и блеск хорошей стали. Теперь в руках старого лекаря лежал не меч славного воина, а кусок металла, измученного плохим уходом и частым использованием.

- Если не любить свое оружие, оно тебя обязательно подведет, - продолжил старик, присаживаясь рядом с поверженным разбойником. - И тогда ты окажешься на земле, а на тебе девица с одной рукой. Потому что настанет время, когда даже кусок металла встанет против тебя.

Мужчина перевел взгляд с лекаря на меня, потом на ятаган и процедил сквозь зубы:

- Победа над нами не дает тебе права читать морали. Тебе мало нашего унижения и поражения?

- А тебе бы было достаточно добычи? – лекарь усмехнулся на его слова, снова встал и аккуратно ткнул в разбойника мечом. - Вы бы отпустили старика и две девицы живыми на все четыре стороны, дав достаточно еды и питья, чтобы добраться до дому? Вы бы смилостивились над людьми, отобрав у них все?

Над степью воцарилась тишина. И нарушало ее лишь тяжелое дыхание разбойника, да редкие стоны со стороны повозки. Арила прошлась вокруг нас, собрала остатки веревок, что были разбросаны по земле и отправилась обратно. Мы же остались втроем, если не считать тихо причитающего о тяготах бедного торговца толстяке, бегающего вокруг ишака и проверяющего все ли из его тюков целы.

- Думаю, что вы перебили бы нас, забрали повозку, лошадь и товар, - продолжил Гадар, не обращая внимание не окружающих. - А после отправились бы к себе в логово делить добычу, оставив наши тела вечерним шакалам. Или я где-то ошибся?

В глазах разбойника что-то блеснуло, но он решил промолчать, не желая разговаривать с теми, кто одержал верх. Время шло. Нам нужно было двигаться дальше, а для этого необходимо убедиться, что дальнейший путь чист.

Ни я, ни лекарь, ни тем более его внучка не желали смерти или вреда для других. Потому приходилось общаться пока они все не будут обездвижены ровно настолько, чтобы мы успели отойти ближе к лесу.

- Ах да, внучку мою и ее, - старик кивнул в мою сторону. - Вы бы забрали с собой или потешились ими здесь. У тебя в отряде уж очень много пылких юношей, которым хочется быстрой и яркой любви. А потом уже логово, вечерние шакалы, дележка награбленного.

Разбойник сощурил глаза, продолжая молчать и ждать своей участи, готовый в любой момент дать мне отпор или перехватить инициативу, едва мы зазеваемся или ослабим хватку. Но мне не нравилось его молчание, которое так ценилось в обычные дни. Слишком много злых мыслей пряталось за ним.

Арила вернулась к нам, вытирая руки о рубаху, обычно прячущуюся под халатом:

- С этими я разобралась, все связаны, больше не упираются, сидят молча ждут команды, - пояснила она и оглядела нас, все еще возвышающихся над самым главным.

Сколь быстро внучка лекаря управилась с бездыханными телами, столь долго же тянулось время здесь – наедине с разбойником, не желающим разговаривать с теми, кто смог положить его на лопатки.

- И долго вы тут будете с ним любезничать? – уперев руки в бока, поинтересовалась Арила, - Солнце уже движется к своему заходу, а вы все беседы с ним беседуете. Дедушка, ты опытный и почтенный человек, муж семьи, кладезь мудрости. Ты ведь понимаешь, что все речи, залитые ему в уши, выливаются на землю. Он другим уже не станет. Мы уйдем, а он продолжит воспитывать мальчишек, как и прежде – жадными, алчными и коварными. Которые будут устраивать набеги на таких, как он, - она кивнула в сторону торговца, забывшего и про слова благодарности, и про безопасность, зато припустившего в сторону леса со всей мочи, что была у его осла. - Грабить, нападать из-за спины и убивать слабых, чтобы облегчить свою жизнь.

- И что ты предлагаешь? – вздохнув и отдав внучке ятаган, поинтересовался старик. - Оставить его здесь, чтобы он дальше грабил и убивал?

- А ты предлагаешь взять лишний рот с собой? У нас не так уж и много припасов, чтобы увеличивать число едоков. И обратно мы его тоже не повезем, - предупредив очередное предложение, заметила девица и воткнула меч в землю с такой силой, что он вошел туда не меньше, чем на ладонь.

И снова степь переполнилась тишиной. Такой тяжелой и тягучей, что она закладывала уши, заставляя оглядываться и мотать головой, чтобы вытащить ее из себя и услышать хоть что-то постороннее, а не свое сердцебиение или пульс противника, все еще лежащего под моими коленями.

На ум приходил лишь один выход, но мне он был не по душе. Пусть к нему вели оба моих спутника. Им, судя по всему, тоже не нравилось это слово, потому молчание затягивалось, а ухмылка разбойника сменялась беспокойной гримасой.

- Убить? – наконец, не выдержала я, переведя глаза с Гадара на Арилу и обратно.

Лекарь и внучка улыбнулись моей догадливости, а по глазам стало ясно, что за игру затеяла необычная семья.

Они не желали смерти этим горе-грабителям. Но хотели напугать тех, что пугает других. Потому-то им так была нужна поддержка и догадка от того, кто искренне поверит, что это единственный выход. Им нужно было подыграть настолько правдиво, насколько сможет только тот, кто не знает об этой игре вовсе.

- Ну, - разорвал тишину старик, стараясь сделать улыбку кровожадным оскалом, а не насмешкой, в которой читалась шутка. - Ничего другого и не остается. Раз ни с собой его взять, ни здесь оставить. А Арила говорит, что и перевоспитать его не получится. Остается одно – убийство.

- И их? – растеряно уточнила я, кивая в сторону молоди, приходящей в себя и еще не понявшей, что их свобода и жизнь сейчас в руках странной троицы.

- И их, - спокойно кивнула Арила и присела рядом с мальчишками, разглядывая их так, как обычно оценивают красивых девиц на ярмарке. - Хороши, конечно, за них на невольничьем рынке назначили бы достойную цену, но кормить их и тащить за собой не хочу, слишком много хлопот. Лучше сразу тут прирежем. Вон, - она кивнула в сторону ямы, из которой и выскочили разбойники. - Они себе и могилку уже подготовили.

- За нами последуют и другие! – наконец, не выдержал старший из них и попытался сбросить меня.

Но колено с еще большей силой уткнулось ему в солнечное сплетение, не давая не то что встать, но даже сделать хороший глоток воздуха. Отчего дальнейшие слова застряли в его глотке, не покинув рта и не приняв форму в воздухе. А злоба в его глазах стала такой жгучей, что смогла бы прожечь любого, вставшего на его пути.

Едва главарь перестал сопротивляться, испепеляя меня яростью и ненавистью, он продолжил, цедя каждое слово сквозь зубы:

- Мы есть по всей степи. Думаешь, что это все? Что наш хилый отряд – это вся гроза путников и торговцев? Что за нами не придут другие? Более озлобленные и сильные?

- Да кто ж их сделает сильней? – рассмеявшись во весь голос, поинтересовался старик и присел рядом с разбойником. - Убьем вас, убьем и других, кто осмелится напасть на нас по пути. Ни ты, ни твои мальчишки ничего не стоите против старого воина. Даже девчонка, которой подвластна только половина тела, и та оказалась сильнее тебя. Кем ты нас испугать-то хочешь? Шапками что ли они нас закидают?

- Погоди, деда, - остановила лекаря молодуха, так и не отойдя от мальчишек и продолжая держать одного за подбородок. - А давай мы не всех перебьем.

- Что? Понравился кто-то?

- Ну, они все хороши – молодые, сильные, ладные. Но я не к тому веду. Давай одного оставим, чтоб он вернулся и рассказал о том, что здесь приключилось.

- В назидание что ли?

- Ну, можно сказать и так.

- И кого хочешь оставить в живых?

Молодуха обвела взглядом степь, по которой растянулись наши поверженные противники и остановилась на главаре:

- А вот его и оставим. Он большой, даже после тяжелого ранения доберется до своих. А нам мешать не будет. Чтобы не было сомнений, что мы сделаем с остальными, этих, - она мотнула головой в сторону мальчишек. - Убьем на его глазах. И его же заставим их хоронить.

- Не смей угрожать моим сыновьям. Я тебя на тряпки разорву, девчонка. Думаешь, что сможешь справиться со мной?

Арила спокойно отпустила подбородок юного разбойника, подошла к моему противнику и положила руку мне на плечо:

- Мне и не придется. У меня хорошие защитники.

Ее голос был ровным, будто она говорила о простых, привычных ей вещах – о шитье, об обеде, о перевязке. И не слышалось в нем ни ноты беспокойства или ухмылки. Она и вправду была готова к тому, что тот посмеет на нее напасть. И она точно знала, что это нападение закончится его смертью.

На единственное мгновение внучка лекаря показалась мне старше и выше, чем есть в жизни. Будто в ней откликнулись боль потери, опыт деда и знания всех поколений, что были до нее. И сейчас в прекрасной девице, которую все так и норовили сравнить с диковинной куклой, жила яростная воительница, готовая перегрызть глотку любому, кто преградит ее путь. А те, кто встанет по обе стороны от нее навсегда станут ее союзниками, получающими большую защиту, чем от самой крепкой стены.

Главарь на мгновение даже перестал вырываться, разбрызгивая злобными словами во все стороны. Молодуха смогла заставить его застыть, чтобы хорошо подумать над последствиями и тем, что может ждать их впереди.

Если прежде им и встречались сильные отряды, то они успевали вовремя это понять и спастись бегством, потеряв лишь свою гордость и возможную добычу, но не жизнь, которой сейчас угрожает странная троица. Выходит, что и мы показались им достаточно слабыми, чтобы дать достойный отпор. А после ложного сигнала им не хватило ума вовремя сбежать, чтобы не сидеть сейчас в разных сторонах связанными их же веревками и не ждать своей плачевной участи.

Я ехидно улыбнулась и положила калечную руку за спину, на нож, чтобы главарь понял всю серьезность наших намерений. Если ему мало слов, попробуем убедить действиями – оружие в руках никогда не подводило.

И думаю, что лучше разбойников никто об этом не мог знать. Кто, если не они сначала пробуют запугать мирных путников и только потом идут на более жесткие меры – прибегают к силе?

Старый охотничий нож прошел со мной долгий путь. Он побывал в руках мальчишки, не способного защититься от волчьих нападок. Пожил смотанным в промасленную тряпку пока я не стала старше. Помог в срубании множества веток и разрезании веревок и узлов. Едва не стал даром Хозяину леса, а после отправился вниз по течению вместе со мной – на юг, где был почищен, наточек и отдан мне в пользование с наказом беречь верного друга. И до сих пор только это оружие всегда было при мне, бессменно и верно, как кулон на шее и кожаный ремешок на косе. Хотя косу давно пришлось перевязать на конский хвост, как это принято у южных мужчин, а кулон спрятать ближе к телу, чтобы не смущать уличных воришек блеском серебра.

- Начнем с него? – уточнила я, демонстрируя хорошо наточенный и начищенный нож. - Чтобы после не мешал.

Глаза мужчины посуровели, ноздри раздулись, а губы сжались, будто у девицы, услышавшей страшное оскорбление. Он то ли был готов закричать на нас новой рекой оскорблений, то ли сжать зубы, чтобы не произвести ни звука, когда мы начнем его резать.

- Да, - встав и стряхнув пыль с халата, ответил Гадар. - Мы разберемся с молодью, а ты, - лекарь внимательно оглядел мужчину, что-то прикинул в своей голове и ехидно улыбнулся. - Оставь ему достаточно сил, чтобы он смог закопать своих и вернуться туда, где ждут остальные.

Я молча кивнула и краем глаза продолжила наблюдать за тем, как мужчина следит за лекарем, раздувая ноздри и сжимая зубы все крепче. Он все еще не хотел сдаваться, но начинал верить в то, что мы способны перебить его сыновей, а после заставить его же их хоронить.

Хотя это было куда благородней и честней, чем то, что делают они, бросая тела на радость голодным падальщикам, приходящим по ночам в поисках еды. Ему бы стоило принять наше предложение похоронить его людей с благодарностью, а не с ненавистью.

Но жизнь в негостеприимной Степи, где можно существовать только за счет грабежа и чужого горя, не позволяла людям иметь такую слабину, как благородство или воинская честь. Здесь они наносили удар в спину, грабили слабых, брали в рабство тех, кто подходил, и не мучили себя совестью, которая казалась большей роскошью, чем блюда из чистого золота.

Ждать от него то, что он примет смерть своих сыновей и свое спасение со стойкостью истинного южного воина не имело смысла. Для меня куда важнее было сделать так, чтобы его сопротивление не оказалось сильнее, чем я смогу удержать. Хотя острое колено в солнечном сплетении обычно мало кому давало достаточную свободу для действий.

Со стороны повозки послышались крики и мольбы. Гадар тащил одного из мальчишек поближе к лошади, чтобы его дальнейшие действия было сложно разглядеть с нашей стороны. Один из связанных и сидящих радом с нами отроков всхлипнул и потерял сознание. Пыль прибило несвойственной месту и времени влагой.

- Вот первый и сдался, - вздохнула я, внимательно оглядела своего противника, не желающего отводить взгляд от повозки, и перевела глаза на меня свободной рукой. - Твоя очередь?

Он продолжил молчать, яростно вырывая голову из моей руки и дергая ногами, будто мог вырыть себе проход или яму, чтобы высвободиться и защитить молодь. Но земля, утоптанная за день до каменной тверди, не желала поддаваться его упорству. Отчего его движения только мешали выбрать место для ранения так, чтобы не убить, но хорошо напугать.

Я вздохнула, сильно нажала на солнечное сплетение, чтобы успокоить свою жертву, и кровожадно улыбнулась, прочитав в его глазах боль и услышав первый сдавленный стон. Он начал сдаваться, потерял достаточно сил, чтобы уменьшить свое сопротивление и дать, наконец, мне возможность сделать свое дело.

Никто не хотел никого убивать, но проучить их – святое дело, которое Светлые боги поручили именно нам. И оттого сейчас, когда молодь потеряла сознание или продолжала душераздирающе кричать у повозки, мне была поручена самая сложная задача – напугать главаря. И справиться с ней достойно не так-то легко.

Я не знала его болевой порог и не могла быть уверена, что хватит лишь легкого пореза, чтобы заставить его уверовать в серьезность наших намерений. Но и наносить большой урон живому человеку без оснований и веских причин я не могла – никто не учил меня такому коварству и жестокости. Оттого, когда разбойник перестал дергаться, мне удалось внимательно оглядеть его, найти на груди старый шрам и начать спокойное движение в его сторону.

- Да будьте вы прокляты, живодеры! – не выдержал мужчина и, наконец, высвободил всю свою ненависть. - Мои люди найдут вас, они найдут ваши семьи, ваши дома, ваших детей! Они убьют каждого так жестоко, так извращенно, что вам до конца вашей короткой и жалкой жизни будут сниться их измученные трупы и части тел, разбросанные по двору! Дай мне нож и встань против меня, как подобает истинному воину! Получи победу в настоящем и честном бою, а не сидя на мне, как на любовнике!

Я остановила движение, внимательно оглядела раскрасневшееся лицо разбойника и сморщилась от пренебрежения:

- А ты бы дал нам шанс, окажись победителем? Ты бы позволил выйти на поединок против тебя?

Он замолк, осекшись на полуслове, и ничего не найдя в свое оправдание. Мужчина знал, что окажись победителем, его мальчишки давно бы вели испуганную лошадь к их жилищу, а наши трупы уже бы начали подсыхать на вечернем, но все еще жарком солнце.

- Вот и мы не дадим вам шанса, - я медленно начала резать старый шрам, чтобы доставить ему, как можно больше боли. - Пусть это будет уроком для тебя.

Его крик заглушил все мольбы и стоны со стороны повозки. А второй мальчишка, привязанный к обделавшемуся брату, еще больше смочил пыль вокруг себя и, потеряв сознание, потянул товарища вниз. По левую руку послышался глухой удар двух бездыханных тел о землю.

Живой душой остался лишь главарь, кричащий из всех сохранившихся сил, и разрывающий степной покой воплями боли и страха. А мои долгие, неторопливые движения, обещающие больше боли, чем есть на самом деле, заставляли терять воздух, не успевая его набрать полные легкие для следующего крика.

И все же настал момент, когда степь накрыло плотное одеяло тишины. Даже легкое ранение может утихомирить буяна, а если делать это медленно и с кровожадным лицом, то противник сам поверит в то, что его убивают и каждая рана смертельна.

Я внимательно оглядела тело – его голова безвольно лежала на земле, а дыхание стало настолько ровным, что можно было бы подумать, что он просто уснул под ласковую и добрую сказку. И лишь неприятный запах вокруг возвращал меня к степи, поверженным разбойникам и пониманию, что все это – жестокая игра, чтобы проучить тех, кто живет за счет слабых и не способных защитить себя путников.

- Готов? – нарушил тишину подошедший лекарь и оглядел тело опытным взором. - Крепкий парень. Долго держался.

Я кивнула и, начисто вытерев нож о рубаху разбойника, убрала его обратно в ножны.

- Вставай, - старик махнул мне рукой и пошел обратно к повозке. - Не хватало еще, чтоб ты провонялась их трусостью. Фу, неприятно даже думать об этом. Разбойники называется. В годы моей молодости они молчали даже с отрубленной рукой, а тут порез по шраму и лужа. Так что можешь гордиться, в тебе терпения и сил больше, чем во всех этих мужиках, разбросанных по степи. Меч только захвати, отдадим в ближайшей кузнице.

Хоть сухая земля и впитывала в себя влагу с такой скоростью, что пыль снова начинала становиться сухой и светлой, но едкий запах мужской мочи и вправду распространялся уж слишком быстро. Он цеплялся к одежде и волосам, кружа вокруг неприятным облаком.

Я встала, еще раз оглядела горе-грабителей и, улыбнувшись, последовала за стариком. Мне снова предстоит бежать вслед за ними, пока не выветрится чужая трусость и ветер не заберет ее остатки себе, бросив где-нибудь по пути к лесу.

Но это стоило того, чтобы услышать неказистую похвалу Гадара, заметившего мою стойкость и терпение. Это его первые добрые слова, неокрашенные ехидцей и не влекущие за собой колкость о том, что молодуха, да еще и калека когда-нибудь сможет сравниться с хотя бы самым слабым мужчиной.

Оставив разбойников спокойно лежать на все еще горячей земле и думать, что они погибли от рук простых торговцев, мы отправились в путь, забывая о произошедшем и развеивая остатки событий бегом, простыми заботами и крепчающим ветром, несущим в себе первый запах леса.

Север становился все ближе. Он уже маячил впереди едва видными зелеными верхушками деревьев, осмелившихся отойти вглубь степи от родного леса, стараясь расширить границы. Он веял слабой прохладой лета, перевалившего за середину, и улыбался нам небесной синевой, разрывающей еще недавно желтевший горизонт.

И бег смывал с меня запахи разбойников, сомнения от того, что мы движемся в родные края, из которых мне пришлось уйти так тихо, как мог уйти только тать. Он возвращал меня во времена радостные, счастливые, спокойные. Когда мы собирались новой семьей, принявшей меня в свой круг, и слушали рассказы старого лекаря о временах былой славы. Когда Арила насмешливо обмеряла меня для пошива зимней куртки или загоняла за стол для позднего ужина после долгой и изнуряющей тренировки. Когда я учила язык степняков, стараясь правильно укладывать язык во рту и выговаривать слова, не коверкая их. Это и было тихим счастьем, которое не могло длиться вечно.

Глава 2. Новый путь. Часть 6.

Моя рука крепчала, а взор невольно поглядывал на Север, где жил мой брат, лишенный тех радостей, что открылись мне с уходом из родной деревни. Где меня искал Перунчик. И где воины отправлялись в путь на поиски славы по имя своего рода.

А я просто жила мирной и размеренной жизнью в доме гостеприимного (пусть и вредного) лекаря. И не было тут потрясений, не было ничего, что прославило бы мой род и дало право вернуться в отчий дом с высоко поднятой головой.

Из побед была лишь рука, что теперь орудовала не хуже здоровой, да уроки боевого лекаря, который научил защищаться от нападения, ловить воришек прежде, чем они срежут твой кошель, и делать мази для заживления ран, как легких, так и глубоких.

Арила хвалила за смекалку, радовалась тому, как быстро я училась распознавать травы, с какой легкостью и заботой перетирала все в порошок и смешивала в сборы. Она радовалась каждому моему достижению, как своему. И награждала каждый раз так, как прежде этого никто не делал. Для Арилы я стала сестрой, которой у нее не было. Пусть немного необычной, пусть не росшей с ней в одном доме с малых лет. Но это ее не смущало, а только больше раззадоривало.

Ей нравилось возиться с моей рукой, перевязывать ее, намазывать разными мазями и помогать в простых делах, пока мне не хватало сил. Нравилось рассказывать о традициях и укладе, что бытуют в южных городах. Учила говорить, есть, ходить и думать, как они. Позволяла защищать ее, хоть ей того не требовалось. И радовалась моим открытиям нового мира и новой жизни, как своим.

В то время, как Гадар, выйдя из неказистой двери, за которой скрывалось жилище старой знахарки, стал задумчивей и растерянней. Он решился на то, от чего отказывался столько лун. Решил учить тонкостям ведения боя как с оружием, так и в рукопашную. Гонял меня в город, расположившийся в четверти дня пути от его домика отшельника, чтобы принести ему самые ненужные вещи или исполнить самые бесполезные поручения. И в то же время делился мудростью, собранной по крупицам на полях боя, среди других лекарей и живя в гармонии с собой.

Он выводил меня в Степь, чтобы северная девчонка и великая владычица юга смогли понять и познать друг друга. Иногда оставлял меня там на ночь, иногда уводил обратно, усмехаясь моим неумелым и неуклюжим движениям. Старый воин мало говорил, как увернуться или как нанести удар. Чаще просто бил и смотрел на то, что сделаю я. А после выговаривал за неловкость, за то, как плохо и мало еще могу своей калечной рукой и продолжал ждать, когда я сама найду ответ.

И это помогало лучше, чем все рассказы и бои, что были мною виданы прежде. Ведь я училась сама, испытывая каждый удар на себе. И никто не давал мне советов, даже тот, кто этого очень хотел.

Гадар отгонял Арилу от наших тренировок. Уводил меня в Степь, подальше от домика, чтобы она не подглядывала, а после не смотрела с укором на злого дедушку, не дающего советов. И за это я была благодарна.

Как и за кров, за врачевание, за добро, за еду и за бег, который смывал сейчас с меня все плохое.

Наш путь был долог, но спокоен. До захода Солнца мы успели пересечь реку, найдя хороший брод. Прошли вглубь леса настолько далеко, чтобы можно было разбить лагерь без опаски и оглядки на других.

И тут нам помогли уже мои навыки и знания, с которыми меня прибило к берегу и домику в Степи. Хозяин леса встретил нас доброжелательно, принял наши дары и провел безопасной тропкой, не открывавшейся другим путникам. Полянка оказалась спокойной, переполненной поздними бабочками, а вокруг струились птичьи трели, которых не было слышно за ее пределами. Здесь оказалось достаточно света, чтобы увидеть все, что происходит, достаточно места, чтобы поставить повозку и разбить хороший лагерь, достаточно хвороста, чтобы разжечь огонь и накормить наш отряд.

- Дежуришь первой, Ноуна, - потягивая крепкий чай из большой глиняной кружки, заключил Гадар. - Пока есть силы, тебе лучше не спать. Как устанешь, разбудишь Арилу, а после она разбудит меня. Так и поделим ночь на три части, чтобы каждый смог отдохнуть.

Я молча кивнула. Мудрый лекарь, побывавший не в одном походе и переживший не одно нападение, знал лучше любого из расположившихся вокруг костра, как стоит поступать, и кто должен первым выйти в ночной дозор. Раз он сказал, что мне быть первой, значит, так и должно быть.

Усталость брала свое, бой с разбойниками и бег по Степи все же отняли у меня больше сил, чем я думала сначала. Но мудрый старик знал, что говорил. И прежде не ошибался.

Я же никогда прежде не оставалась в лесу на ночь не одна. И мне не нужно было отвечать за других. Оттого понимание, что есть Арила и Гадар, которым потребуется моя защита, чтобы их сон был спокоен и здоров, помогало мне сохранить те силы, что остались после дневных событий.

Старик покинул нас первым, прихватив очередную порцию крепкого отвара из трав, что мы взяли с собой из дома, добавив в него немного горького арака. Как бы он ни храбрился и ни шутил, но возраст брал свое. Отчего езда, начавшаяся с самого утра, и обрывавшаяся лишь на небольшие передышки, в которые лекарь успел и показать свое мастерство, и немного поспать, все равно сильно била по его костям. Было видно, как этот бойкий старичок теряет ловкость, стараясь не показывать, как сложно ему забраться в повозку, где внучка устроила для них ночлег.

Я было привстала, желая помочь учителю, но нежная девичья рука ласково легла мне на плечо. Арила отрицательно покачала головой и потянула меня обратно на бревно, служившее нам отличной лавкой. И была права – нет большего унижения для старца, чем признание его немощи другими. Он силен настолько, насколько хочет. И если бы я подошла, чтобы помочь ему подняться, это стало бы самым глубоким оскорблением, которого не заслуживает такой сильный и мудрый человек, спасший не одну жизнь.

После приложения небольших усилий Гадар все же взобрался в повозку, устроился там поудобней, раскачивая ее до скрипа в колесах, и притих, одаривая небольшую поляну едва слышным похрапыванием.

- Составлю тебе компанию, - придвинувшись и положив голову мне на плечо, пояснила Арила и продолжила глядеть в костер, будто разговаривая с ним. - Знаешь, мы давно не выбирались так далеко от дома. Даже и не помню те славные времена, когда мы с дедушкой отправлялись в дальние путешествия, да еще и с товаром. Все чаще мы покидали дом, чтобы отправиться на юг за редкими травами и лекарствами, которые варят его друзья. И ни разу не уходили так далеко на север. Я даже не думала, что он знает дорогу. Он никогда не рассказывал о походах на северные земли. Будто их и не существует. И пока мы не нашли тебя, мне ничего не было известно об этих краях, - молодуха немного помолчала, вслушиваясь в мирную тишину, обрываемую набравшим силу храпом дедушки, и, не покидая моего плеча, поинтересовалась. - А мы далеко от твоей родной земли?

Я внимательно вгляделась в небо. Будто по просьбе южной красавицы, облака, густо застилавшие прежде небосвод, разошлись, чтобы показать расположение звезд и луны.

Они выстроились в хоровод, уже непохожий на тот, что я привыкла наблюдать вечерами, сидя у домика у реки, но и не настолько привычный для родной деревни. Еще день пути, если мы больше не повстречаем внезапных путников, промышляющих разбоем на юге леса. Может быть, даже меньше. И мы увидим красивые звезды родных мне земель. Сможем оценить всю их яркость и скромность лунного лика, прячущегося за скудными облаками. Сможем насладиться ветром, покидающим лес и убегающим вперед по дороге, чтобы врезаться в спокойную реку и закрутить воронку, из которой обязательно покажется усталый водяной, недовольный такими играми.

А пока мы были где-то на перепутье, уже покинув гостеприимную степь с ее горячим народом, но еще не добравшись до северян, хладнокровно принимающих любые новости и удивленно глядящих на ярких степняков, проходящих через их деревни и города.

Это было место, где миры сошлись, встретились и не смогли поделить место, пытаясь оттянуть кусок земли на себя. Здесь они делились, перемешивались и спорили, но не решались заявить свои права на землю, чтобы поставить четкую границу и прогнать соседа.

- Не более дня пути, - улыбнувшись, ответила я и продолжила изучать звезды, будто надеясь, что они смогут рассказать мне все, что происходило здесь в мое отсутствие.

Но небо молчало, прогруженное в свои раздумья и усталые переборы дневных событий. Ему нечего было рассказать отступнице, перешедшей на юг. Пусть не по своей воле, пусть и не знавшей, что делает, но я была той, что ушла из родных земель, забыв о тех, кто мог нуждаться в моей помощи.

И лишь сейчас, попав в лес, мне становилось совестно за то, что я была счастлива там – на юге, в домике старого лекаря, в окружении заботы этой красавицы и в обучении чему-то новому, недоступному мне здесь. Там среди Степи, среди людей, которым не было дела до запретов и у которых были свои представления о жизни, мне легче дышалось. Меня не забрасывали упреками, что девка не может заниматься мужским делом, не смотрели сверху вниз и не насмехались над моим упорством. А лишь пугались обнаженной руки с дикими узорами и исподлобья поглядывали на идущего рядом старого лекаря и его прекрасную внучку.

Мы все казались странной компанией даже для южных городов, облаченных в удивительные краски, наряды и нрав. Даже среди них мы выделялись разношерстностью. Боевой и уважаемый лекарь в окружении своей молодой, прекрасной внучки и северной девицы, часто путаемой с молодцем, казался диковинным даже среди своих земляков.

Но дальше косых взглядом никто не заходил. Редкие смешки чаще всего исходили от чужестранцев, только нырнувших в это разнообразие цветов, звуков и запахов. Для местных мы были обычными людьми, которые пришли по своим делам и уйдут снова, не изменив их жизнь.

Здесь же на каждого южанина смотрели искоса, исподлобья и с опаской. Для северян они были не только диковинными гостями. На этих землях такие, как Гадар и его внучка, были чужаками, которые не должны задерживаться. Здесь им были рады ровно настолько, сколько гостинцев и диковин они принесли. В остальном же суровый Север не терпел ничего отличного от спокойного цвета и тихих дел. Отчего крикливые, шумные, деятельные южане здесь не пользовались большим уважением и их принимали лишь из необходимости.

- А мы увидим твою деревню хотя бы издалека? – разрушила мои размышления внучка лекаря и продолжила глядеть в костер, играющий с углями.

- Наверное, - сдержавшись от пожатия плечами, я подбросила дрова голодному Огню.

- Интересно, как ты жила до встречи с нами.

- Иначе, - только и ответила я.

Арила потянулась за чайником, все еще висящим и греющим чай над костром. В озорных языках пламени ее лицо казалось сделанным из лучшей глины, что используют для создания самой изысканной посуды, которую я только видела на базарах и ярмарках. Она улыбалась в пустоту слегка озадаченной улыбкой, но не произносила ни слова, будто еще сама не знала то ли ей тяжело от вопроса, то ли от того, что я не хочу об этом говорить.

- Возьми, - наполнив кружку до краев, молодуха протянула ее мне и снова села рядом. - У тебя был долгий и трудный день. Тебе нужен отдых. А он еще так далеко.

- Я справлюсь, - отпивая терпкий, настоявшийся на огне напиток из кружки, успокоила ее я и продолжила вглядываться в темноту за пределами поляны.

- Я знаю, - только и произнесла Арила, похлопала меня по плечу и направилась к повозке. - Но не бери больше, чем можешь унести. Если песок в глазах станет невыносимым – буди меня. Не рви жилы. Ты не настолько еще здорова.

Повозка снова скрипнула, поддавшись под весом южной красавицы, и снова затихла, погрузив меня в тишину ночного леса.

Свет исходил лишь от костра. И хватало его только на крохотный пятачок, в который попадала я и посуда, оставленная Арилой на утро. Повозка же, как и вся поляна, окутывалась мраком, в который приходилось всматриваться хотя бы для того, чтобы разглядеть слабый контур, едва различимый в темноте.

Оттого сейчас я больше полагалась на слух, чем на зрение, которому можно было дать отдохнуть после такого яркого дня. Где светлый день с бесконечной Степью все же сменился темными лесными тропами, а после погрузился в северную ночь, где не видно ничего дальше вытянутой руки. Жаль лишь, что глаза не желали отдыхать отдельно от меня и, закрываясь, пытались погрузить меня в недопустимый, недозволенный мне, пока отдыхают остальные, сон.

Что ж, труд поможет и когда ты устал. Ведь усталость еще сильнее чувствуется в безделье и меньше вспоминаешь о ней, когда есть дело, которое нужно сделать.

Я прислушалась к мирно спящей повозке и улыбнулась. Пока все отдыхают мне нужно придумать себе занятие. Здесь не поможет бег, да и посуду всю Арила перемыла до того, как отправилась спать. Что же оставалось делать дозорному, единственному неспящему человеку во всем лесу?

Перехватив топор поудобней, я принялась рубить дрова, перебирая тихим шепотом названия трав на южном и северном наречии, собирая из них сборы и смеси для мазей. Вот вам и средство от живота, и помощь при глубоких порезах, и заживляющая мазь, помогающая даже при сильных ранениях. Тут и сборы от простуды, и отвары для лучшего пищеварения, что случалось со мной в первые дни очень часто, и приправа, которую Арила клала во все, придавая особый вкус еде, и просто смеси для придания цвета вещам.

Но перечень был не бесконечен, да и поленья со временем закончились, оставив передо мной пустое место, а рядом небольшую горку аккуратно составленных дров. Оттого глаза снова пытались сомкнуться, погрузив меня в мир грез, где можно будет смыть переживания сегодняшнего дня и просто отдохнуть, забывая обо всем, что успело прийти в голову, пока мы добирались до леса.

Усталость брала свое, не давая мне даже возможности перевести дыхание. И потому я вступала с ней в неравную борьбу, выискивая новую работу, которая позволит оставаться в дозоре столько, чтобы мои спутники смогли отдохнуть. Потому в руку плавно лег охотничий нож. И тело само начало крутить его, испытывая новые пасы и движения, не давая мне возможности задуматься, остановиться на чем-то одном.

Я превратилась в слух, который кружит по поляне, внимательно выискивая и изучая каждый уголок, каждый куст, что прячется в потемках. Тело расходилось, разогревалось, снова вспоминало, как нужно двигаться. И каждый новый выпад или удар, направленный в воздух, против выдуманного мною противника, всегда попадал в цель. Я забывала о том, что беспокоило меня всю дорогу, что заполоняло мои мысли, стоило мне только остановиться.

В это мгновение были только поляна, мрак и безудержный танец с оружием в руках. И остановить его могло только что-то неожиданное, резкое и чуждое, что сможет нарушить мерный поток времени. Или я сама…

Ноги резко остановились, позволяя рукам все еще наносить точечные удары невидимому противнику, когда кусты с южной стороны едва слышно зашуршали. И нож полетел в место, куда может сделать шаг тот, кто выйдет из лесного мрака. В то время, когда небосводом правит только изменчивый месяц в хороводе из ярких звезд, сокрытых густыми ветвями, по лесу могли бродить лишь хищники и разбойники. Мирные путники не рискнули бы отправиться по ночной тропе ни на север, ни на юг.

- Меткий бросок, - послышалось с той окраины поляны после нескольких долгих мгновений закладывающей уши тишины. - А я думал, что в это время весь лес отдыхает от долгого дня.

Мрак не позволял рассмотреть неожиданного гостя, вышедшего к нашему ночному лагерю. И лишь едва уловимый силуэт, видный, как более темное пятно среди сумрака, говорил о том, что на поляну вышел человек.

Я старательно вглядывалась в темноту, чтобы разглядеть больше, чем просто контур путника, но могла только гадать, кто стоит на окраине и ждет приглашения к костру.

Будь это враг, разбойник или тать, он бы не шумел так явно, не выходил открыто к людям и не стал бы приветствовать меня пусть и необычным словами. Но голос казался мне знакомым. Я слышала его уже когда-то. Он встречался на моем коротком пути. И стоило только хорошенько подумать, погрузиться в глубины памяти, как голос всплыл, вырисовав на лице улыбку.

Как и тогда, оставалось лишь удивиться и восхититься чудными проявлениями и деяниями Светлых Богов. Передо мной в темноте стоял тот путник, что посетил прошлым летом дядькину корчму. Его слова о том, что Боги смотрят на меня, помогли решиться и отправиться в долгий и неизведанный путь.

Пусть мне и казалось тогда, что из лесу только один выход – обратно. Что волки или Хозяин леса даст мне ответы на все вопросы и после станет легче, станет яснее, как жить и как помочь брату. Пусть я даже представить себе не могла, что будут овраг, река, Степь, лекарь и южный город. Что будет странная знахарка и путешествие обратно на Север, кажущийся мне далеким прошлым, в котором хранилось много того, что заставляло сердце сжаться или начать свой бег скорее.

Но сейчас мы снова встретились. И снова на срединных землях, где живут мои Боги – суровые, но справедливые, мудрые, но вспыльчивые. Они вели меня весь мой долгий путь и давали подсказки в вещах, на которые степняки не обратили бы даже внимание. Так, может, и эта встреча в ночной тиши – ответ на вопрос, что я еще не успела задать?

- Позволишь усталому путнику присесть и погреться у твоего костра? – разорвал мое удивленное размышление нежданный гость. - Мой путь был тоже долог и извилист, а в ночи не каждый куст сможет укрыть тебя от тех, кто не спит. Поэтому мне б передохнуть немного и отправиться дальше. Да только негде.

Я растерянно кивнула и, еще не веря такой встрече, сделала шаг в сторону, пропуская путника к костру. Он благодарно покачал головой и направился вглубь поляны, где было светлее и теплее, благодаря огню, что оставался единственным светом во всем лесу, где ветви старались прикрыть от нас небосвод с и без того тусклым месяцем.

- Проходи, отец, присаживайся, - подобрав нож и тщательно вытерев от слегка влажной земли, я убрала его обратно за спину и подошла к костру. - Позволь угостить тебя крепким южным чаем и пресным хлебом. И прости, за скудность, не прими это за оскорбление или жадность.

Путник улыбнулся, вглядевшись мне в лицо своими удивительными небесно-синими глазами. Такими же живыми, как и прошлым летом, такими же молодыми и яркими, заставляющими улыбаться в ответ:

- Что ты, дочка, принять от тебя такое угощение будет честью.

Я молча кивнула на его слова и достала из-под бревна свою большую кружку. Мы не брали лишней посуды и еды, поэтому порадовать неожиданного гостя чем-то особенным не вышло бы, даже разбудив Арилу, знающую и ведущую наше хозяйство что в дороге, что в мирной жизни. Оттого сейчас, имея лишь крепкий отвар под рукой, да кусок отличного пресного хлеба, который южная красавица готовила так искусно, что он не черствел даже в самые жаркие дни, мне было немного стыдно за такое скудное гостеприимство. Но как же было радостно от встречи с отголоском моей прошлой жизни, ушедшей в небытие зиму назад.

- Благодарствую, дочка, - приняв из моих рук большую увесистую кружку и ломоть хлеба, путник улыбнулся и кивнул, приглашая присесть. - Составь компанию старику, позволь насладиться девичьим обществом.

Я растерянно исполнила его просьбу и села рядом, продолжая вслушиваться в звуки вокруг. Он не привел с собой никого, кто мог бы угрожать нашему путешествию или покою. Хотя и прежде у меня не было ощущения, что об этом стоит беспокоиться.

Казалось, что мы знакомы уже очень давно и виделись не два раза, а каждый день с самого моего рождения. И оттого внимательность и осторожность существовали где-то на краю моего сознания, продолжая следить за происходящим, но основное внимание я могла нацелить на гостя и рассказах, которые он пожелает мне поведать.

Путник с удовольствием откусывал и жевал каждый кусок хлеба, будто это было лучшее лакомство, что он пробовал за всю свою жизнь. Как, впрочем, и отвар.

Отчего не хотелось мешать ему наслаждаться угощением, которое мне казалось чем-то очень простым и оскорбительным, но так ценилось человеком, сидевшим рядом со мной на бревне. И потому мы сидели в молчании, слушая задорный треск огня, получившего очередную порцию дров и шелест ветвей, чей покой нарушал беспокойный ветер.

Казалось, что костер тянет свои языки к путнику, желая, чтобы тот погладил его, приласкал, выслушал его шепот. Будто они знали друг друга. Но все же усталость брала свое и оттого было сложно поверить, что это правда, а не игра света и тени.

- Порадовала ты меня, дочка, угостила на славу, - путник отставил кружку обратно под бревно и погладил свою бороду цвета липового меда. - Так по-княжески меня давно никто не потчевал. Вот что значит еда, приготовленная с любовью.

Я улыбнулась его словам и кивнула, ожидая, что расскажет путник, прежде, чем решит отойти ко сну.

- А ты возмужала, - разорвав тишину, не успевшую заполниться какими-нибудь звуками, заметил гость. - И руки твои стали сильнее. И больше стала походить на доброго молодца, - немного задумчиво добавил он.

В его словах не было упрека или осуждения. Он просто говорил, что видел. Но мне стало стыдно за то, как видит меня путник, просто проходивший мимо. Будто в этом было что-то плохое, неуместное в землях, в которые я вернулась.

- Нет, ты вольна поступать, как знаешь и считаешь верным, - путник мотнул головой, будто прочитал мои мысли, и продолжил. - Я ведь говорил, что Боги смотрят на тебя. Они все о тебе знают и поддерживают все твои шаги в долгом пути. И твой отец гордится тобой. Он видит, как ты стала походить на него. Знает, что впереди тебя ждет славная дорога.

Я растерянно кивнула на его слова и продолжила удивленно глядеть на гостя, который ласково улыбался мне, будто знал меня всю жизнь. Как мой отец мог знать и гордиться мной, когда не видел с прошлого лета? И как он мог видеть, какой я стала теперь?

Но задать все эти вопросы мне было не под силу. Пусть и хотелось спросить, откуда путник знает мою семью, если видел только дядьку, да еще и так давно. И проходил ли он вновь через мою деревню, видел ли мою сестру, отца, брата и мать? Может ли рассказать что-то о них и как идут дела в семье, покинутой мной прошлым летом. Вопросов было слишком много, но не было сил, чтобы их задать. Оттого я продолжила просто стоять и слушать то, что сам скажет путник.

- Твоей доброты, отзывчивости, мудрости и силы на все хватит. Ты со всем справишься, за что бы ни взялась. И знай, впереди будет еще много хорошего, что позволит тебе пройти свой путь достойно. Главное – не торопись сама и не торопи окружающих. Боги знают, когда привести к тебе нужных людей, а когда оградить от беды. Доверься им.

Путник встал и направился к окраине поляны:

- У тебя впереди яркая жизнь. И твой отец будет и дальше гордиться тем, как ты живешь, что ты делаешь для себя и для того, чтобы прославить его имя. Боги не отвернутся от тебя, но и ты помни о них.

Я снова кивнула и подошла к путнику ближе:

- Может, постелить тебе у костра, отец? До конца леса еще очень далеко, а он полон тех, для кого Лесовик не закон и не советчик. А я пока постерегу.

- Нет, дочка, - путник погладил меня по щеке, и я ощутила его мягкую, гладкую ладонь на своем лице. - Мне нужно идти. А ты береги себя. И не позволяй никому обижать. Не торопись вновь становиться девицей и не стыдись того, что будешь молодцем до поры, до времени. Это тоже достойный путь. И его нужно пройти, гордо подняв голову, а не скрываясь в тени, - он похлопал меня по плечу калечной руки и сделал шаг в кусты, будто растворившись в сумраке ночного леса и его тишине.

- Благодарю за совет, отец, - растеряно ответила я и снова осталась в полном одиночестве, все еще вглядываясь в темноту, надеясь увидеть, как путник покидает наш лагерь.

Но он, будто и вправду растворился среди кустов и тишины, в которой мог заблудиться даже самый опытный следопыт. И снова на поляне осталась лишь я. Вот только теперь сон не осмеливался подходить ко мне близко, будто зная, что мне под силу дать ему достойный отпор.

Остаток дозора прошел в полном покое. И усталость не беспокоила меня после ухода путника, хотя к дневным переживаниям прибавились еще и ночные встречи. Будто неожиданный гость забрал все, лишь похлопав меня по плечу, и унес с собой, давая мне возможность отстоять свой нелегкий дозор с достоинством и заботой о близких.

Оттого старый Гадар смог дать своим костям хороший отдых и смог начать день с такого привычного и дорогого нашему сердцу ворчания:

- Что ж вы меня не разбудили? Так и охраняли по очереди?

Я улыбнулась старику, не желая огорчать тем, что и Арила смогла хорошо отдохнуть. Что мне хватило сил и бодрости для того, чтобы встретить раннюю, глухую Зарю, поприветствовать показавшееся из-за горизонта Солнце и прильнуть к заботливой Матери-Земле, благодаря за новый день и покой, что не был нарушен за всю ночь. Путник дал мне силы, которые до встречи с ним текли через меня, как песок сквозь пальцы, позволил остановить усталость, отогнать ее и выстоять до самого утра, чтобы моя новая семья смогла отдохнуть.

Арила улыбнулась ворчанию дедушки и разлила чай по большим кружкам, расставленным на земле перед бревном:

- Лучше не ругайся на нее, а поблагодари. Теперь мы сможем пройти больше и не останавливаться лишний раз на привал. Так что умывайся и иди есть.

Строгая девица нарисовала на лице старика улыбку и продолжила хлопотать по хозяйству, разбирая горячий завтрак по посуде, усаживая меня поближе и следя, чтобы я подкрепилась перед долгой дорогой.

- Ты, наверное, устала, - глядя на меня, все еще думающую о ночных событиях, уточнила она. - Тебе лучше поскорее поесть и отправиться спать.

- Нет, - я принялась за еду с огромным аппетитом. - Помогу сначала.

- Нечем нам помогать, - Гадар сел рядом, потягиваясь в разные стороны, чтобы поставить свои косточки на места. - Мы – не малые дети, сами все уложим. Так что ешь и отправляйся отдыхать. Зачем нам в пути сонный охранник?

Я улыбнулась на строгое ворчание старика и продолжила завтрак в тишине. Каждый из нас переживал что-то свое. Гадар и внучка пробуждались, прогоняли остатки сна, я же только готовилась к встрече с ним. Но не было ни усталости, ни сожаления о том, что не разбудила их раньше, ни желания поскорее спрятаться в повозке от набирающего свет и силу Солнца.

День обещал быть теплым и добрым. Потому так не хотелось уходить в темноту, закрыв глаза. Впереди столько удивительных мгновений, впереди новая дорога, которую я не видела целую зиму и лето. И возможность хотя бы с другого берега мельком глянуть на родную деревню. Увидеть издалека баньку и корчму, в которой столько хорошего и плохого случилось со мной. Увидеть конюшню, где стоял мой конек и где он родился. Увидеть дорогу, по которой каждое лето и осень проходили отряды воинов и торговцев, идущих в Славгород и обратно на юг.

- Хватит думать, надо собираться, - нарушил тишину старик и резко хлопнул в ладоши, звонко развеяв последние остатки сна. - Ноуна, раз еще не спишь, прибери все на поляне, а мы пока сложим вещи в повозку…

Глава 3. Срединные земли. Часть 1.

Славный город северных жителей встретил нас яркими красками и множеством людей. Шел месяц, когда все отправлялись в долгий путь, чтобы продать или обменять свой товар на что-то более полезное, диковинное и нужное.

Оттого уже у стен стояли шатры крупных караванов, в которых насчитывалось не меньше десяти лошадей. Там же ставили свои лагери торговцы, прибывшие с семьями или наложницами. Жизнь начиналась задолго до подхода к городу и тянулась во все стороны, покуда хватало глаз.

Здесь мы не привлекали к себе никакого внимания. Иногда на нас поглядывали с опаской или осторожностью, но кто-то узнавал старого лекаря и махал ему рукой, приветственно кивал или даже подходил, чтобы выразить свое почтение. Ариле делали комплименты и предлагали приобрести отрезы прекрасной, воздушной ткани, которую привозили из-за пустыни, будто всего этого не найти на улицах ее родного города. Мне же просто кивали, интересовались рукой, но не получив ответа пожимали плечами и продолжали беседы со стариком.

Кто-то даже приглашал встать лагерем рядом с ним, чтобы чувствовать себя в большей безопасности. Но мы пусть и медленно, но продвигались к воротам, за которыми скрывался совершенно другой мир. Там жизнь текла размерено, хоть и бурно в эту пору. Там к чужеземцам относились с настороженностью, но приветливо, насколько им позволяла учтивость. И там старик планировал встать не только для торговли, но и для ночлега.

Удивительно, как чудны пути и перекрестки нашей жизни – один из стражей, несший в это время свою службу у ворот, узнал Гадара и помахал ему рукой, подзывая нашу повозку к себе. Здесь людей, желающих попасть за стены, было больше, чем вдоль дороги, где многие уже выбирали место для ночлега и установки своей лавки с товаром. Но ловкий старик все же смог обойти несколько торговцев-одиночек с навьюченными ишаками в поводу и подойти к стражнику поближе.

- Дня тебе, славный лекарь, - воин первым поприветствовал Гадара и перехватил поводья Юруллы. - Не ожидал увидеть тебя когда-нибудь в нашем городе. Помнится, ты не особо жаловал срединные края.

- Времена меняются, ветер тоже, - старик ловко спрыгнул к стражнику и, подойдя к нему ближе, почтительно поклонился, но недостаточно низко, чтобы это показалось излишним. - Смотрю, ты уже вернулся в любимому делу. Следишь за входящими и выходящими?

- Не смейся, лекарь, это ведь тоже служба, - молодец бросил беглый взгляд за спину Гадара, пробежался по мне, внимательно оглядев все еще голые плечи, на которых была надета лишь жилетка, и вернул все внимание обратно к старику. - Да и ты, как посмотрю, меняешься. Нашел себе помощника? Помнится, ты любил все делать сам.

- Я и сейчас неплохо справляюсь, - ехидно ответил лекарь и прошелся рукой по своей остроконечной белоснежной бороде. - Но решил, что знания кому-то передавать надо. Да и знакомства тоже. Вот и пришлось отправиться на Север, чтобы все показать своей внучке, - поймав удивленный взгляд, Гадар махнул за спину, из повозки выглянула Арила и с широкой улыбкой на губах помахала стражнику. - Ну, и воспитанника своего прихватил. Чтоб не заскучал. Сам знаешь, у нас в Степи в одиночестве хоть волком вой.

Воин усмехнулся в пустоту, вспомнив что-то свое, и кивнул.

- Что правда, то правда. Как ни крути, а заняться там нечем. Даже огородика себе не завел.

- Да что там вырастет на том огородике? Степь – девица капризная, она растительность не любит.

Молодец снова кивнул и еще раз оглядел повозку:

- Что везешь помимо внучки и мальца?

- Всякую мелочь. Немного трав, немного мазей, немного специй, украшения, расчески из перламутра, кукол, коврики – внучка у меня рукодельница.

- Что ж время для торговли ты выбрал подходящее. Уже подошли северные челны, первые зеваки отхлынули, теперь остались те, кто хочет торговать, а не разглядывать. Но только и места в городе совсем мало осталось. Если на площади тебе лавка и найдется, то с ночлегом нужно будет повозиться. Ночи рано что-то стали холодать, поэтому мой тебе совет – как войдешь за ворота, отправляйся к Алдуру. Он хоть и северянин, но к твоему народу относится уважительно и всегда держит одну комнату про запас. Если предложить хорошую награду, отдаст ее тебе. И стойло для лошадки найдется и место под навесом для повозки. У него двор знатный. Но не затягивай – кто раньше к нему придет и кто больше предложит, тот и будет в тепле.

- Благодарю за совет и помощь, - старик почтительно кивнул и вернулся на козлы, - Значит, можем идти?

- Проходи, - стражник кивнул, еще раз внимательно поглядел на меня и широко улыбнулся выглянувшей на начавшееся движение Ариле. - А внучка у тебя – красавица. И чего она рядом с тобой забыла? Давно бы уже могла стать хорошей женой какому-нибудь знатному воину.

- В моей семье больше не будет тех, кто идет на поле боя по своей воле, - старик подстегнул Юруллу и вошел в мир середняков, где каждый смотрел на тебя с осторожностью и опаской.

Здесь людей было не меньше, чем за воротами. Все куда-то сновали, что-то предлагали прямо на ходу, держа на плечах широкий лоток и выкрикивая похвалу своему товару. Здесь было так же шумно и людно, как по ту сторону стены.

А движение оказалось активней и плотней. Отчего не покидало чувство, что если мы остановимся хотя бы на мгновение, то нас тут же подхватит поток зевак и торговцев, торопящихся занять места получше.

Вдоль домов на улицах, где дорога расширялась и начинала переходить в большую площадь, на которой уже веселили народ скоморохи, более скорые и хваткие расставляли лавки и столы со своим товаром. Тут же, еще не разложив все по своим местам, они созывали к себе зевак и покупателей. Кричали о диковинках и расхваливали себя на всех доступных им языках.

Мы же продолжали двигаться вперед, к площади в надежде, что нам найдется на ней закуток.

Не останавливая движения, Арила спрыгнула с повозки и смешалась с толпой так быстро, будто всю жизнь этим занималась. Ловкая, юркая и маленькая, в сравнении со срединными красавицами, она легко находила дорогу и общий язык с людьми. Оттого, заслышав о трудностях с размещением и зная, что дедушке после трех ночей, проведенных на дне жесткой повозки, требуется мягкая постель, девица поторопилась отправиться на поиски ночлега в тепле и с едой.

Необходимость двигаться скорее и обходить деревни другой дорогой извела у нас всяческие припасы, оттого в сумках оставалось не более половины лепешки и последний бурдюк с водой. Таким стыдно даже нищего угощать, а нам троим этого не хватит даже для перекуса. Потому внучка старого лекаря посчитала, что лучше заняться решением главного вопроса, с которым справиться под силу только ей. Ведь красивой девице северный (даже для этих мест) хозяин корчмы с большей радостью уступит комнату и стойло, чем хмурому южному юнцу или вредному старику.

И потому она покинула повозку, не беспокоя и не останавливая нас для объяснений. Да и старик даже не оглянулся на незнакомое движение позади. Он отлично знал свою внучку, то, как ей легко будет разобраться и в новом городе, и с новыми людьми.

В Саррунде девица быстро сторговывалась за хороший товар, изящно обходила воришек, все время стремящихся подойти поближе, чтобы срезать кошель, а также успевала не только купить, но и продать. В складках ее халатов и более теплых нарядов всегда хранилась парочка мелочей, которые она с легкостью обменивала на нужные ей ткань, бусины, нитки, фрукты и травы. Казалось, что никто не брал у нее денег, а после оставался с ощущением великой благодарности за новое зеркало или табличку, расписанную яркими красками.

Потому-то ее знали все в округе и улыбались ей, едва завидев нашу компанию или повозку, готовя лучшее предложение для предприимчивой молодухи.

И несмотря на суровость природы, несмотря на сдержанность местных жителей, я была уверена – здесь Арила тоже быстро найдет общий язык с теми, от кого ей что-то понадобится.

Нам же оставалось только двигаться вперед и не думать о том, что северяне не многим отличаются от степняков. И здесь тоже найдутся пройдохи, пытающиеся обманным путем выманить деньги, все имущество, а то и увезти красивую девицу из города для тех, кто любит экзотику.

Славгород был мирным городом. И прежде я не встречала в нем ничего, что могло бы напугать или доставить трудности. Мне не приходилось здесь сталкиваться с воришками, хотя пару раз все же успевала припугнуть мальчишек, пытавшихся стащить с нашего лотка игрушки брата. Не приходилось и попадать в плен или отбиваться от тех, кому нужны были б заработанные за день деньги. Но в ярморочные дни улицы заполнялись не только зеваками и торговцами. Здесь появлялись и те, кто обычно промышляет вечерами у входов в корчму, чтобы срезать полегчавший кошель или увести пьяного гостя не своей дорогой.

Потому все чаще стали встречаться мужчины и молодцы с гербом Славгорода, вышитым на дубленой куртке. Дружину выгнали защищать людей внутри, когда граница в покое.

Я улыбнулась, узнавая отдельных воинов. Лихо был в городе, а его люди следили за порядком на улицах. Все же ярморочные дни требовали большего внимания, чем обычные. И так как в город тянулся не только добрый и честной народ, то и следить за улицами нужно было тщательней, чем обычно.

Дружинники поглядывали по сторонам осторожно, сдержанно и мрачно. Им было не по душе следить за праздношатающимся народом, когда их дело – ратное, а не мирное. Но князь был человеком справедливым и мудрым. Отчего всегда знал, где сейчас нужна помощь, а где хватит и трех человек.

Мы прошли всю Степь от Саррунды до кромки леса и кроме кучки разбойников не нашли никого, от кого стоило бы защищать южную границу. Там не шли бои и не устраивались набеги. Лишь караваны и одинокие торговцы, направляющиеся в Славгород, чтобы выгодно продать и купить. Так зачем тогда отправлять целые отряды туда, где нет никакой опасности для земель, когда она может таиться в стенах самого Славгорода?

Мимо пробежал мальчишка с торбой среднего размера, а где-то послышался разозленный мужской крик. Вот и первый воришка, что повстречался мне в срединном городе.

Я улыбнулась и, ловко спрыгнув с повозки, в два шага догнала маленького татя, ухватив его за ворот грязной рубахи.

- Отпусти, - почувствовав, как что-то не дает ему скрыться, да еще и душит при каждом движении, завопил малец, не выпуская торбу из рук. - Отпусти, а то хуже будет!

Я огляделась по сторонам, выискивая, от чего же мне может быть хуже. Вдруг где-то стоит тот, кто научил мальчишку красть и ждет теперь награду за свои старания и время? Но приближались ко мне только мужчина, который и кричал что-то с другой стороны улицы, да отряд дружинников, оказавшийся поблизости.

- Вот и стало хуже, - прошептал воришка и прекратил сопротивление, опустив руки.

Мужчина тут же выхватил торбу и начал что-то выговаривать мальцу, часто жестикулируя и размахивая неудавшейся добычей перед воинами. Говорил он быстро и непонятно. Это не походило ни на говор южных жителей, ни на северные гортанные языки, что приходилось слышать мне прежде. В его словах было много рычания, чередующегося со звонким прицокиванием и очень громкой интонацией. Отчего он все больше походил на разозленного дятла, у которого из-под клюва увели дерево.

- Можешь отпустить, - спокойно заметил один из дружинников и зачарованно уставился на незамысловато расположившиеся на моем плече шрамы.

Здесь моя рука привлекала слишком много внимания. И оно вызывало у людей беспокойство, а не интерес, к которому я уже стала привыкать на юге. В срединных землях никто не говорил про человеческие изъяны, хоть и пугался их, но и просто отвести глаза или задать прямой вопрос не мог. Отчего становилось будто бы стыдно за то, что природа подарила тебе жизнь, отличную от других, и решила проверить твою прочность на волчьих зубах.

Я молча кивнула и отпустила ворот, который все еще крепко сжимала правой рукой. Дружинник тут же отвлекся и внимательно вгляделся в мое лицо, будто пытаясь в нем что-то прочитать:

- Зачем ты его поймал?

-Он – воришка, - я пожала плечами и встала к дружинникам левой стороной, чтобы не отвлекать их больше ничем.

- Он у тебя что-то украл?

- У него, - я кивнула в сторону мужчины, все еще размахивающего торбой у лица мальчика и продолжающего что-то громко говорить.

- Тогда зачем поймал-то?

- Чтобы помочь.

Неудавшаяся жертва воришки обернулся ко мне, внимательно оглядел с ног до головы, и, ломая слова, произнес:

- Благодарю за помощь. Мальчишка очень прытким оказался, я даже не сразу увидел, что он ухватил перед побегом. Ты спас очень дорогую вещь, такой в этом городе больше нет, она одна. Тебе полагается награда и благодарность.

Дружинник, прежде заговоривший со мной, вновь уставился на меня с подозрением и любопытством. И было отчего. Ведь теперь простой прохожий, поймавший незадачливого мальчишку, получит награду. А не было ли это задумано с самого начала? Вдруг тут промышляет шайка?

Мальчишка тоже глянул на меня, насколько смог вывернулся из цепкого захвата стражника и ехидно улыбнулся. Ясно, как день, если дружинник сейчас озвучит свою опаску, тот тут же подтвердит его подозрения. Не хотелось мальцу нести наказание одному и рассказывать, кто стоит за ним, тоже не хотелось. А тут какой-то молодец сам пришел разделить с ним горечь провала. Так отчего ж не воспользоваться подарком судьбы?

Но мне и без того не нужна была награда, а теперь, после всех этих взглядов она и вовсе показалась наказанием, которого я точно не заслуживала. Оттого, подавив первое желание развернуться и молча уйти, я отрицательно покачала головой:

- Не нужно.

- У нас не принято отпускать спасителя с пустыми руками, - принялся возражать мужчина, семеня в мою сторону. - У нас принято благодарить.

- Достаточно и слов, - я осталась стоять на одном месте, чтобы не вызвать еще больших опасений у дружинников.

Мужчина заговорил что-то на своем языке, путая нас и заставляя еще больше погрузиться в размышления, сколько здесь воров, а сколько простых прохожих. И длилось бы это до того момента, как Солнце вступит в зенит, если бы со стороны площади не послышалась забористая южная брань:

- И чего же ты стоишь? Кто будет товар расставлять? Кто будет помогать старому Гадару в торговле? Кто займется лошадью и повозкой? Ноуна, немедленно шагай сюда. Я не для того тебя с собой брал, чтоб другим торговцам было безопасно! Люди ходят, я теряю деньги. Ты чего стоишь? Мы сейчас и покупателей упустим и место хорошее на площади!

Все удивленно уставились на старика, уперевшего руки в бока и расставившего ноги, будто для перехвата беглеца. Лекарь же продолжал браниться на родном языке, привлекая внимание не только тех, кто стал невольным участником поимки воришки, но и простых прохожих, бродящих по своим делам.

Всем вокруг становилось совестно до румяных щек за то, что какой-то малый увильнул от своих обязанностей и отказывается помогать старому торговцу. Будто каждый из прохожих приложил к этому руку. Оттого они осуждающие поглядывали на меня, после переводили взгляд куда-то в пустоту и старались поскорее покинуть место, где собралась странная компания.

Первым разорвал непонятную всем брань воин постарше, что все это время молча наблюдал за нами со стороны.

- Этот твой малец, южанин? - в его густой и жесткой, как щетка из старого куста, бороде белела редкая седина, а в уголках глаз начинали прорезаться первые морщинки. Неужели он тоже был под чьим-то началом, а не сам вел отряд молоди?

- Мой, мой, - Гадар взмахнул руками в разные стороны и принялся шагать в нашу сторону. - А ты думал, я за чужака заступаться буду, когда тут торговля в самом разгаре?

Дружинники сделали шаг назад, выставляя меня перед стариком, будто пытаясь избавить себя от его кары. Я же старалась сдержать улыбку от его наигранного грозного вида и широкого шага, на который только был способен боевой лекарь в свои лета.

- Куда тебя опять понесло, когда нам надо ставить торговлю? – причитал он, переходя от родного ему к родному мне языку, будто желая еще больше смутить окружающих. - Арила бегает в поисках ночлега, я стараюсь хоть что-то продать, а ты помогаешь посторонним торговцам, забывая о том, кто тебя сюда привел?

- Прости, отец, - сдерживая улыбку и с покаянием опустив ресницы, ответила я.

- Прости? Ох, Ноу… - он осекся, что-то прикинул у себя в голове, пожевал губу, внимательно оглядывая дружинников, воришку и торговца, прижимающего торбу к себе, как ребенка, и вернулся к брани. - Тут не прощения просить надо, а бежать сломя голову к бесхозной повозке! Или ты думаешь, что наша лошадь такая умная, что сама справится с хваткими пронырами, что в этом городе только и ждут таких ротозеев, как мы?

Я молча кивнула, зная, что каждое слово старца было верным и справедливым. Пусть дело, сделанное мною было благим, пусть торговец вернул важную вещь, но на этом стоило бы и остановиться, вернуться к повозке, отдав мальца на расправу стражникам. А вместо этого приходилось стоять и ждать какого-то решения от них, чтобы самой не попасть в опалу.

- Марш к повозке, я сам тут разберусь! – строго заключил Гадар и махнул в сторону площади.

Старик был прав, нужно выложить товар, начать торговлю, дождаться Арилу, распрячь лошадь и следить за зеваками, проходящими мимо, а не молча ждать, как разрешится дело, в которое сама и влезла по своей глупости.

Позади послышались разговоры, переходящие на повышенные тона и снова возвращающиеся в спокойное русло. Они о чем-то договаривались, что-то выясняли, кого-то обвиняли. Но меня это больше на касалось, куда важнее было вернуться к повозке и проследить, чтобы она не нашла за это время нового хозяина.

Место старый лекарь нашел самое удачное – рядом с привязью и спиной к узкой улочке, в которую невозможно было уйти незаметно. И пусть мы стояли в конце площади, за счет формы подковы, мимо нас проходили все покупатели, даже если уже купили все, что задумали. А внимание безделушки Арилы привлекали всегда, потому торговля все равно будет удачной.

Юрулла радостно ткнулась в мое плечо, напомнив, что стоит найти рубаху и прикрыть как можно больше кожи, чтобы не отвлекать покупателей от разглядывания товара. Но сейчас куда важнее было распрячь лошадь, убрать повозку подальше от глаз зевак и расположить все необходимое Гадару и Ариле для легкой торговли. А после уже можно подумать и о рубахе.

- Где дедушка? – застав меня в самом разгаре работы, южная красавица, присоединилась к вытаскиванию тюков с товаром на прилавок. - Ты почему здесь одна?

- Разбирается, - только и ответила я, кивнув в сторону, где все еще стоял гомон.

Казалось, что Гадар сам не хотел прекращать эту ругань и договориться мирно. Будто он затеял поездку на Север только ради того, чтобы покричать, поразмахивать руками и показать себя очень важным южанином в глазах моего народа. И сейчас я, сама того не желая, дала ему такую возможность.

- Торгуется? – уточнила Арила, глядя на то, как торговцы о чем-то яро жестикулируют, пытаясь донести друг до друга свои слова, произнесенные на родном языке.

Дружинники же старались оставаться в стороне, чтобы не попасть под горячую руку старичка, который только набирал силу, не свойственную его зимам. Они уже и позабыли из-за чего все началось, забыли про то, что сами остановили меня, вызвав тем самым старого южанина к себе.

Я лишь пожала плечами, Гадар мог и торговаться, и ругаться, и учить, не меняя интонации и слов. И понять, что он делает сейчас для меня было невозможно.

- Пойду тогда помогу ему, - Арила улыбнулась моей растерянности и направилась к компании, собравшей толпу зевак вокруг себя.

Уже и скоморохи стали с завистью поглядывать в их сторону, теряя зрителей и небольшой барыш, что кидали им прохожие, спешащие теперь к другому концу площади. Лекарь разошелся не на шутку, а незнакомый торговец нашел себе достойного противника.

Развязав последние тюки и разложив диковины внучки лекаря на столе, я встала к прохожим в пол-оборота, чтобы не пугать рукой, которую все еще не выходило прикрыть.

Из этой встречи с воришкой, торговцем и дружинниками я вынесла самое важное – меня путают с молодцем, как и сказал ночной нечаянный гость. И это поможет мне не вызывать к себе лишнего внимания. Достаточно и плеча.

А потому стоит лишь попросить остальных не звать меня девицей на людях, чтобы спокойно закончить торговлю и дела, что задумал старый лекарь. Это упростит наше пребывание в срединном городе и не отпугнет людей, которые готовы отдать нам свои деньги.

Гомон, наконец, стих. Люди начали расходиться по своим делам, а дружинники, облегченно выдохнув, подтолкнули мальца в сторону одной из улиц, уводивших людей вглубь города. Все возвращалось на круги свои, когда зеваки и покупатели просто наслаждаются ярмаркой, веселыми представлениями и красивыми, необычными товарами, привезенными со всех концов известного и неизвестного им света.

Показалась и южная семья, что привела меня сюда с какой-то своей целью. Арила учтиво поклонилась торговцу, чью торбу я спасла, что-то сказала ему, подхватила дедушку и направилась обратно к повозке.

Было видно, что ей приходится прикладывать силу, чтобы старик, наконец, поумерил свой пыл и вернулся к торговле по своей воле. Он все еще не накричался и не достиг нужного ему согласия, что разочаровывало. Но внучка была настойчивей, чем его желание довести дело до конца. Да и ее слова, сказанные незнакомому торговцу с торбой, пресекли все его дальнейшие попытки вести разговор на повышенных тонах.

- Зачем ты направила ее ко мне? – разочарованно спросил Гадар, подойдя к лотку и усевшись на широкую лавку. - Я почти договорился с ним о награде, как тут пришла Арила и все испортила.

Я улыбнулась его словам и разочарованию, поселившемуся в голосе старика. Ему не нужна была та награда, ему просто хотелось поторговаться с достойным противником. И оттого внучка, не вовремя пришедшая, чтобы утихомирить дедушку, разрушила все его планы.

- Успеешь еще, - только и заметила южная красавица, выставляя на стол из корзины, принесенной с собой кувшин и несколько свертков. - Поешьте лучше и послушайте мои новости, пока народ разошелся для отдыха.

Мы уселись за стол, предусмотрительно установленный с обратной стороны прилавка, чтобы ставить туда вещи, которые не нужно видеть покупателю или праздному зеваке.

Арила, как и всегда, смогла уговорить корчмаря не только выделить нам последнюю свободную комнату, не взяв за нее больше обычной цены, но еще и получила стойло, навес, а также кормежку два раза в день на время нашего пребывания в городе. Потому-то вернулась она к нам не с пустыми руками.

На большое блюдо легли хлеб, нарезанный тонкими ломтями, пахучий сыр, куски копченного мяса, а рядом встало два кувшина (судя по запаху, один был наполнен – молоком, второй – вином).

Старик тут же забыл про разочарование, вызванное несостоявшимся торгом и принялся за угощение:

- И все же жаль, что ты так рано меня увела. Я б смог взять с него отличную награду, - он перевел взгляд на меня и прищурился. - И заставил бы этих заносчивых наглецов извиниться перед тобой. Сколько можно говорить, что к тебе относятся так, как ты сам того хочешь. И если они смотрят на тебя с упреком или подозрением, значит, ты им это позволяешь. Не могла ничего умного что ли сказать и поставить их на место? Мало видела, как я веду дела?

Я отрицательно покачала головой и улыбнулась его выговору. Старик был прав, часто мне нужно было не молчать, а говорить, требовать, повышать голос и назидать. Но людей не переубедить, если они уже что-то придумали. Так зачем тратить силы на пустую болтовню? Тот дружинник уже все для себя решил, что мы в сговоре, что я не просто так схватила воришку, а после ждала прихода торговца и стражников. Оттого каждое мое слово могло мне только больше навредить.

- Не оправдываться, а требовать уважения – запомни. Он тебя заподозрил, но не сказал об этом. Так отчего же ты решила, что должна что-то говорить в свою защиту? Отчего в тебе зародилось зерно стыда? Благодари в ответ, бери, что предлагают и уходи, пока никто не озвучит свои мысли. Или отказывайся, но не стой столбом в ожидании нападок.

- Я и сказала, что не надо награды.

- Значит, неправильно сказала, раз все продолжили изучать тебя, как табличку у входа в отхожее место. Ты помогла, а не украла. Никто не смеет за это обвинять.

Я молча кивнула, стараясь в очередной раз уложить в своей голове слова мудрого лекаря. Он был во всем прав, но переделать молчунью сложно. Мне всегда проще уйти от обидчиков, если не заткнуть их кулаком, а разговоры с ними вести не выходит. Оттого если кто-то мне не верит, я просто пожимаю плечами, разворачиваюсь и ухожу, оставляя их думать то, что уже надумано. Но город – это не деревня, где все друг друга знают, а дружинники – не девки, что так и норовят обвинить в неуважении к старшим.

И я не знала, как себя вести со срединными стражниками. С южанами мне все же удалось найти общий язык, благодаря Гадару и его внучке. Здесь же для меня все было в новинку, хоть и прошли всего лишь лето, да зима.

- Девицу обвинять никто не посмел бы, - заключил старик, вздохнув и налив полную кружку вина.

- Они решили, что я молодец.

- Потому и стали сомневаться.

- Но лучше пока оставаться им.

- Наверное. У вас на севере очень косо смотрят на девиц в штанах. Даже Арила вызывает какое-то необычное осуждение своими виднеющимися из-под халата ногами.

Я кивнула на его замечание и улыбнулась внучке лекаря. Она действительно становилась центром внимания в любом месте. И дело было не только в ярком и необычном для северных земель наряде. Ее улыбка, блеск глаз, звонкий смех привлекал к себе и завораживал. На мгновение она заставляла забыть обо всем и смотреть только на нее.

Видать, потому-то ей и удавалось так хорошо торговаться.

За столом снова повисло молчание. Все сосредоточенно пережевывали поздний обед и события, что уже приключились с нами едва мы вошли в город. А ведь даже не началась торговля. Что же будет в ее разгар?

И будто отвечая на мой не озвученный вопрос, к нашему лотку подошел мужчина, задумчиво разглядывая что-то невидное с моего места.

Арила ловко вскочила и подошла к товару, будто всю жизнь провела на базарах и ярмарках, продавая людям радость и нужный в хозяйстве скарб. Она что-то щебетала так ласково и скоро, что понять ее с наших мест было практически невозможно. Но глядя в глаза суровому и бородатому мужчине можно было сказать только одно – южная красавица покорила очередного покупателя. И ему уже не удастся уйти от нас с пустыми руками.

Так и вышло – первая перламутровая расческа, изрезанная замысловатыми узорами, убрана в его торбу, деньги перекочевали в руки Арилы. И участники торга разошлись, оставив довольными обе стороны.

Глава 3. Срединные земли. Часть 2.

- Что ж, пора и нам браться за работу, - проводив первого покупателя вдохновенным взглядом, Гадар потер руки и направился к внучке. - А ты бы рубаху что ли надела. Не в Саррунде, как никак. Тут шрамами красавиц не покорить.

Если я хочу помогать, а не стоять весь день, охраняя Юруллу и отпугивая любопытных зевак, то стоит, наконец, залезть в повозку и найти тот единственный тюк, в который Арила сложила наши пожитки, нужные в дороге. И пусть солнце пока нежно грело голые плечи, даря тепло позднего северного лета, не стоило угождать своим первым порывам, забывая о том, зачем мы приехали сюда.

С этого момента наша торговля пошла так, будто других прилавков и товаров на площади и вдоль улиц больше не было. К нам тянулись отовсюду – молодцы, девицы, мужчины, иногда даже ратники и чужеземцы, что едва могли связать пару слов на срединном или южном языке. Кто-то шел за травами и смесями, только лишь прослышав, что в Славгород, наконец, добрался известный в Степи лекарь. Кому-то приглянулись приправы, что Арила собирала сама, а их ароматы давно заполнили площадь и прилегающие к ней улицы. Девицы же подходили за украшениями, зеркалами, простыми, но изящными вещами, что обычно не привлекают к себе внимания.

И никто не уходил с пустыми руками. Никто не смог удержать свои деньги при себе.

Отчего лоток скудел, пустел, а Гадар наотрез отказывался добавлять то, что было припасено на последующие ярмарочные дни.

- Пусть сегодня все, кто не успел или опоздал, жалеют об этом. Завтра тогда придут с восходом солнца и будут ждать нас до того, как мы успеем все разложить. А сегодня, - он отвязал один кошель, бросил его мне, и продолжил. - Тебе стоит прогуляться с Арилой. Может, что-нибудь приглянется.

- А ты?

- А я продам остатки и уберу все в повозку. На сегодня торговля закончена.

Арила радостно развернулась на пятках лицом к дедушке, привстала на носочки и поцеловала его в лоб:

- Спасибо, деда. Тебе я тоже что-нибудь куплю.

Старик рассмеялся то ли на ее поведение, то ли на ее обещание, но, тут же посерьезнев, произнес:

- Ты идешь не гулять, Ноуна. Ты идешь следить, чтобы моя внучка не купила какую-нибудь ненужную ерунду. Помогай ей выбирать и думать прежде, чем ввязываться в торг.

- Деда, перестань меня позорить перед ней, - Арила возмущенно захлопала ресницами, будто попыталась взлететь на них. - Ты ведь знаешь, я ничего ненужного не покупаю. Все идет в хозяйство.

Лекарь спрятал ухмылку в бороду и кивнул, не желая спорить с внучкой:

- Пусть будет так. Тебе виднее. Идите уже, пока у остальных есть, на что поглядеть.

Мы одновременно кивнули и оставили старика один на один с теми, кто еще не успел добраться до нашего лотка. Их ждут жаркие торги и цены, которых не видывали даже в Саррунде. Но это награда за то, что мы смогли отправиться по Славгороду и оглядеть его в самый разгар торговли.

Жизнь на улицах била ключом. Она наполнялась красками и гомоном. Но все равно, даже в самый разгар не походила на обычный базарный день в Саррунде. Все же срединные края диктовали умеренность в нраве и жесткость в поведении и торговле. Здесь редко встречались жарко торгующиеся люди, размахивающие друг перед другом товаром, кулаками и деньгами. Редко встречались и красавицы, способные выманить янтарный леденец у торговца сладостями одной лишь улыбкой или надувшимися губками. Здесь все знали цену и меру. Все держали себя в руках, не забывая, что они в городе, где на каждом углу стоит дружинник, готовый в любой момент успокоить буяна.

И оттого частые и громкие возгласы Арилы, бегающей от прилавка к прилавку, хватающей красивые вещицы и начинающей жаркие торги, привлекали внимание больше, чем ее сопровождающие. И мне становилось от этого легче – на меня не поглядывали искоса ни торговцы, ни прохожие, ни дружинник. Всех захватила красота и яркость южной красавицы, успевающей побывать в трех местах одновременно.

Она была похожа на своего дедушку. Ей хотелось всего, а в первую очередь того, что стоило слишком дорого, как казалось самой молодухе. И потому заливистый смех после того, как она узнавала цену привлекал еще больше людей. Кто-то завороженно наблюдал за ней, как она изящно кладет вещь на место, хлопает ресницами, надувает губки и начинает лепетать, что столько ей дедушка не дал с собой. Кто-то оглядывался и растеряно уходил подальше, чтобы ее волна жизнерадостности не зацепила его. Прочие девицы завистливо глядели, как она покидала торговца сладостями, с тремя леденцами и кульком клюквы в сахаре, полученным подарок за красивые глаза.

От прилавка к прилавку Арила обрастала новыми знакомствами и продолжала оттачивать мастерство торга, используя внешность и возраст себе во благо. Она жила этой ярмаркой. И заражала своей жизнью всех вокруг. Оттого каждый торговец, оставленный нами позади, невольно улыбался нам вслед, забывая, как еще мгновение назад спорил с молодухой и подозрительно косился на меня, ожидая, что мы что-нибудь стянем с его лотка.

- Еще туда хочу, - только и было слышно от этой неугомонной красавицы, обвесившей меня корзинами и тюками, сосущей очередной леденец и подкармливающей меня ягодой. - И туда зайдем. Смотри, какие там стекляшки красивые. О! Они еще и звенят.

Она походила на маленькую девочку, которую впервые выпустили на ярмарку, а не на молодуху, выросшую на юге, где базар – это обычное явление. Ее восхищало все, все заставляло приходить в неописуемый восторг. И она не стеснялась говорить об этом мне, торговцу и просто прохожим, не успевшим отойти с ее пути.

Как эти восторженные возгласы совмещались и резко сменялись жестким тоном умелого торгаша? Как ее надутые губки, только что выменявшие очередное угощение за улыбку, тут же могли высказать пару нелестных замечаний соседу или неловкому прохожему? Как в ней могли перемешаться очарование южной красавицы и вредное ворчание старого лекаря?

Торговые ряды начинали редеть, открывая нашему взору привычную, каждодневную жизнь горожан. Приезжих торговцев становилось меньше, а домов с простыми людьми и лавок с незамысловатыми товарами – все больше. Мы погружались в тот обиход, что был здесь задолго до нашего рождения и останется после нашей отправки в долгий путь до острова Буяна.

Детский смех, шлепки босых ног по каменным улочкам, встряхивание белья для развешивания его после стирки. Женские и девичьи размеренные беседы за перебором крупы. И дымные колечки от табачных забав стариков. Это была та жизнь, что существует за границами ярких ярмарок и людских глаз. Та жизнь, к которой возвращается каждый, когда последний торговец собирает свой лоток и отправляется в путь, чтобы вернуться через зиму обратно.

Арила притихла и будто кралась по улочкам, не желая разворачиваться и возвращаться к дедушке и шумным улицам, переполненным людьми. Она будто стала нечаянным свидетелем чужой жизни. И подглядывала за ней, стоя на носочках, боясь пошевелиться и спугнуть этот шаткий покой.

Казалось, что прежде ей не встречалась такая тишина ни в Саррунде, ни в других южных городах. И даже Степь была шумнее и ярче, чем то, что мы наблюдали сейчас здесь.

А я погружалась в воспоминания о родной деревне, где после девичьих игр со стиркой и бельем, после утренних потягиваний и сборов по хозяйству наступал такой же покой. И деревня затаивала дыхание, замирала в ожидании вечера, когда труд будет вознагражден кружкой отличного меда и веселыми историями.

Казалось, что сейчас за спиной раздастся девичий смешок и полетят едкие замечания о ведрах, о босых ногах, о рубахе, все еще не принадлежащей мне, а полученной от матери, как подросла. И придется остановиться, чтобы обернуться и молча глянуть на обидчиц, замолкающих только от одной ехидной улыбки.

Казалось, что раздастся голос дядьки, возвращающий меня к делам праведным. И снова я возьмусь за ведра, за помощь Ладе, дрова и лошадей, на которых прибыли гости. Буду убирать, колоть, носить, забывая обо всем плохом, что принесла много зим и лет назад семье, и стараясь искупить это благом.

Но камень холодил ноги, напоминая, что я не дома, не в родных краях, где нужно куда-то торопиться, наполнять, рубить, убирать и защищать. Здесь нужно просто быть рядом с южной красавицей и следить, чтобы она не купила что-то еще. Пусть Мать-Земля наградила меня не девичьей силой, даже мне было неприятно чувствовать врезающиеся в плечо веревки, оттягиваемые тяжелыми тюками.

И пусть этот покой поражал и радовал, позволял насладиться настоящим домом, от которого мы были так далеко. А сердце все же стремилось обратно на площадь, где старый лекарь разорял прохожих покупателей, нечаянно остановившихся у его лотка. Оно требовало развернуться и пойти туда, где больше шума и людей, чтобы заглушить того червя сомнения и печали, что пытается выбраться из глубины души.

Я и забыла, как горестно мне было в деревне, несмотря на переполненные заботой дни. Как тяжело мне было смотреть и попадаться на глаза родителям, брату сестре и посетителям корчмы. Каждый видел во мне источник бед и неудобства. Каждый знал, что я – позор своей семьи, что не уберегла, а после вернула калечного брата из лесу, взяла на себя мужскую работу и стала той диковиной, на которую приходили посмотреть и осудить со всей округи.

А потому вся деревня вздыхала, закатывала глаза, прося прощения у Светлых богов, и махала рукой в сторону кузни или корчмы, когда кто-то спрашивал, где ему найти девицу, с которой не стыдно силой помериться. От границы с южной Степью и до берегов Северного моря в каждой деревне хоть мельком, но пролетал слушок обо мне. И оттого хоть раз за скучную и долгую зиму к нам пробирались охочие до кулачного боя и диковинок молодцы, желающие проверить, насколько правдива весть, облетевшая все земли. И убеждались, уходя с расквашенными носами или потеряв пару зубов.

Благо, что хоть Славгород остался в стороне от этих слухов и пересуд. А, может, и не остался. Но чем больше людей живет вместе за одной стеной, тем более невероятными рассказами обрастает история, превращаясь в настоящую небылицу. И оттого здесь никто не верил в мое существование, что помогало приезжать сюда каждое лето в наряде брата и помогать отцу торговать искусными деревянными безделушками и оберегами.

- Пойдем, - дернув меня за полу рубахи, выглядывающей из-под жилета, шепотом предложила Арила. - Я насмотрелась. А там, наверное, дедушка уже заскучал.

Я молча кивнула, вернувшись к холодному камню, все еще бегающим от ограды до ограды детям, женщинам, уже развесившим выстиранное белье, и старикам, наблюдавшим за детскими шалостями. Славгород вдали от ярмарки был таким спокойным и мирным, что не хотелось его покидать. Но сердце все же требовало возвращения туда, где жизнь была ярче и по краскам, и по звукам, и по ароматам. Там не было места этим тяжелым воспоминаниям. Там я могла быть простым южным молодцем, чья мать связалась с северным гостем. И никто не осуждал меня за то, что берусь за тяжелую работу, молчу, будто воды набрала полный рот, или уношу подмышкой девицу, все еще торгующуюся за какую-то безделицу.

И теперь звуки возвращались, нарастали, словно разрывая тишину. Каждый шаг приближал нас к торговому сердцу срединного города, где все желали купить, продать или обменять что-то, чтобы день не прошел впустую.

Лавка старого лекаря уже пустовала, а сам Гадар время от времени отмахивался от покупателей, молящих показать и продать хоть что-то из его запасов сегодня, а не заставлять их ждать следующего дня. Но он был непреклонен. Отпускал их с миром, обещая, что будет новый день и будут новые товары невиданной красоты и пользы, каких не было даже сегодня.

Арила улыбнулась и присоединилась к дедушке, отправляя прохожих восвояси и обещая невероятные чудеса, но завтра. А на сегодня лавочка прикрыта, южане устали и желают отдохнуть от умеренного гостеприимства.

- Все, на сегодня хватит разговоров, - Гадар поднял голову к небу и посмотрел на Солнце, начавшее свой прощальный поход к горизонту. - Скоро темнеть начнет. Нам нужно успеть засветло все убрать, поставить Юруллу в стойло, повозку под навес и получить лучшую порцию горячего ужина, на который способен северный корчмарь. Так что запрягай, здесь мы свои дела завершили. Пора наградить себя за хорошую работу.

Только и ожидая распоряжения старого лекаря, я принялась запрягать хорошо отдохнувшую лошадку, чтобы отправиться с ней по узким улочкам города туда, где Арила нашла для нас достойный ночлег.

Звуки, разносившиеся с площади, что осталась за нашей спиной, стихали, пока и вовсе не сошли на нет. Мы входили в жилую часть города, где люди предпочитали отдыхать от праздной жизни. Где они находили тепло горящего очага, уют доброй улыбки и надежду на новый светлый день в крепком кругу семьи.

Здесь не было места той суете и крикам, что заполонили площадь. Здесь все жили размерено и спокойно, иногда нарушая привычный поток дел лишь детским смехом, плачем или простой бранью жены на мужа, пришедшего домой с опозданием.

- Скучно живут, - заметил Гадар, поворачивая вслед за Арилой, шедшей впереди в качестве проводника. - Будто за сегодня мы побывали в двух разным мирах. Там, - он кивнул головой куда-то назад. - Они пляшут, торгуются, распаляют свои сердца, впитывают в себя краски и шум, смешиваясь с нами и нашими традициями. А тут снова угасают, вспоминая, что это все неправильно. Что жить надо мирно и мерно, чтобы предки и боги не покарали их за лишние слова и цвета. Будто радость – это преступление.

- Север не располагает к праздной жизни, - возразила я старику, но задумалась, верно ли это.

Стоит ли погружать себя в серость, когда и так от лета к лету вокруг бесцветно и холодно? А в городе, где становится все больше камня и все меньше остается места для дерева, так и вовсе серо, даже теплыми летними дням. Здесь даже сейчас, когда Солнце пригревает плечи, ноги мерзнут от холодной мостовой. И даже белье, что хозяйки развесили позади своих домов после большой стирки, высохнет только завтра утром и будет веять ледяной свежестью, которой не найти летом в деревнях, не огороженных каменной стеной.

- А как по мне, так чем мрачнее место, тем больше надо вносить красок извне, - Арила оборвала мои размышления, перехватывая поводья у дедушки и заводя лошадь во двор корчмы. - Иначе можно совсем зарасти мхом и перестать радоваться жизни.

- Здесь живут в мире с природой и Богами, - я улыбнулась на ее верное замечание и забрала поводья у мальчишки, появившегося рядом, едва мы пересекли ворота. - Оттого считают, что если покой задуман свыше, то его стоит уважать. А для праздников должны быть отдельные дни. Иначе как мы сможем отличить, где праздник, а где простая жизнь?

- Ты же знаешь, что яркие будни не мешают нам путать дни с праздниками, - возразил Гадар, ловко спрыгивая с козел, и оборачиваясь к мальцу, служившему, судя по всему, при корчме конюхом. - Куда ставить лошадь, а куда повозку? Давай, мальчик, не теряйся, помоги Ноуне и проводи, - он замолк лишь на мгновение и продолжил. - Его туда, где нас сейчас будут вкусно потчевать.

Арила спрыгнула с повозки с небольшим тюком, похлопала меня по плечу и шепнула мне на ухо:

- Мы без тебя начинать не будем, - и отправилась в корчму, подхватив дедушку под локоть, как дорогого сердцу молодца. - Здесь и без наших указаний справятся, пойдем.

Я улыбнулась им вслед. Юркая и ловкая красавица умела все перевести в озорную игру, заставляя забыть, насколько в действительности она сильна и предприимчива. Даже сейчас, предоставив меня самой себе, девица сделала это так изящно, что можно было низко поклониться ее таланту.

И все же это нужно не только южной семье, но и мне самой – побыть наедине с собой, с теми, кто не будет рассуждать, жаловаться или желать разговоров, а также с мальцом, который удивленно наблюдал за нашей разношерстной компанией.

- Твой дед? – уточнил он, вернув свое внимание ко мне и Юрулле.

Я отрицательно качнула головой.

- Отец? – еще больше округлив глаза от изумления, предположил конюх.

И вновь ответом стал лишь легкий мах головой. У меня не было желания общаться. Да и о чем, кроме стойла и навеса, можно говорить с мальцом, отвечающим за порядок во дворе?

Малец, поняв мое молчание по-своему, пожал плечами и махнул рукой в сторону низкого и длинного деревянного сооружения:

- Нам туда, - и направился к нему, не оглядываясь, следую ли я за ним. - Вам повезло. Сегодня многие приходили просить ночлега. А ведь еще пару дней назад места уже не было. Алдур держал, по традиции, только одну комнату – для какого-то очень важного гостя, который может прийти с Юга. Но за все зимы, что служу при нем, этот гость ни разу не приходил и не занимал эту комнату. Не понимаю, зачем корчмарю терять деньги и не отдавать никому комнату, когда за нее готовы заплатить любые деньги.

Малец прислонился к стене, восторженно наблюдая за моей ловкой работой, и продолжил:

- Но он говорит, что дал слово. А его слово крепче любой печати, что из железа, что из золота. Потому, сколько бы ему не посулили, комната будет пустовать до прихода правильного человека. А сегодня пришла твоя… кто она тебе кстати? – я бросила на него сдержанный взгляд исподлобья и продолжила распрягать Юруллу. - Понял, понял – не мое дело. Но уж очень она хороша, все, кто был во дворе засмотрелся. А кому-то еще и влетело скалкой по голове от такой красоты.

Я ухмыльнулась такому откровенному восторгу и честному замечанию, кивнула на его слова и повесила упряжь рядом со стойлом, в которое и завела лошадку. За все время, что мы находились в конюшне, ни один из ее постояльцев не возмутился присутствием чужака и, судя по беспокойному взгляду конюха, его это удивляло не меньше, чем красота Арилы, способная заворожить любого мужчину.

Он был еще молод, чтобы что-то понимать в женской красоте, но уже и не настолько юн, чтобы не поглядывать на молодух шутки ради. Оттого и ему хотелось разузнать побольше о нашей компании и, тем более, южной девице, чтобы выделиться перед ней в следующую их встречу.

- Куда повозку? – я сухо оборвала его мечты и пресекла всяческие расспросы, кивнув на недоделанные дела.

- Ох, а что ж ты сразу-то не сказал? – малец всплеснул руками, будто теперь ему самому придется тащить непосильную ношу. - Как теперь ее дотянуть до навеса без лошади?

Я молча подхватила оглобли и бросила вопросительный взгляд на юного конюха, разинувшего рот.

- И ты справишься? – вернув себе дар речи, только и спросил он.

Не желая разводить разговоры, я лишь утвердительно кивнула и демонстративно потянула послушную повозку за собой.

Все еще не придя в себя от увиденного, да и не ожидая, видать, такой силы от меня, малец направился к навесу, под которым уже стояли несколько телег и дорогая повозка, в которой обычно ездили именитые гости.

Полегчавшая на трех пассажиров и треть товара с мелким скарбом, унесенным Арилой в корчму для ночных и утренних приготовлений, повозка шла легко. И даже оглобля стесанная и приспособленная только для лошади не тянула мои руки вниз, как делала это обычно во время жарких тренировок у лекаря. То ли она и вправду была легче обычного, то ли даже после тяжелого торгового дня у меня осталось достаточно сил, чтобы передвинуть ее без чужой помощи.

Я невольно улыбнулась этому открытию, но молча продолжила тянуть за собой повозку, пока не уместила ее между двумя неаккуратно составленными телегами.

- Варвары одним словом, - заключил конюх, наблюдая, как мне все же удалось справиться с нелегкой, на первый взгляд, задачей. - Все делают не по порядку и наперекор. Вот и телеги свои побросали, чтоб поскорее отправиться в корчму и залить свои гланды крепким медом. И как Алдур терпит таких? Разве что платят они лучше других. Но и убытков от них больше, чем от местных или южан, - малец осекся, бросил на меня осторожный взгляд и уточнил. - Или вы предпочитаете зваться степняками?

Я стряхнула пыль со штанов и жилетки, бросила внимательный взгляд на конюха, застывшего в ожидании то ли наказания, то ли ответа.

Пусть Мать-Земля подарила мне жизнь в срединных землях, но уважение к людям, подарившим мне второй шанс, возможность увидеть, что мир не однобок, что есть и другие взгляды, культуры, отношения и знания, заставило меня погрузиться в их быт и тоже стать степняком. И оттого слово «южанин», оброненное, будто бродячим собакам на съедение, из уст срединных жителей звучало, как оскорбление, а не обращение к уважаемому человеку. Все равно, что в лицо назвать ратника воякой или северянина варваром.

Я молча кивнула на его вопрос и, закрыв вход в повозку, отправилась к корчме:

- Я все покажу, - малец все никак не хотел отставать от меня с расспросами, следуя по пятам. - Негоже такому славному парню по двору ходить одному. Вдруг дверью ошибешься, а у нас тут молодух немерено, какая-нибудь да глаз положит. От них так просто не отобьешься. И красавица твоя им не указ. Что оставили без пригляду, сразу приберут. Характер у них такой, да и порядки тоже. Мужиков у нас тут мало, чаще приезжие, да и те с Севера, где женщин ценят, пока они не обращают на них внимание. Потому прибыли, побаловались и убыли. А девки остались порченными и одинокими.

Двор казался бесконечным, а слова мальца бессмысленными и громкими, будто мне действительно было чего опасаться. Да еще и картина, в которую сложилось все то, что он видел, совсем не походила на ту, что была на самом деле. И потому то там, то тут на нас поглядывали из-за углов и окон, рассматривая и оценивая, о ком же так красочно говорит молодой конюх.

Наконец, крыльцо приблизилось достаточно, чтобы занести на него ногу и освободить себя от компании мальца. Конюх действительно застыл на месте, будто заговоренный, едва обе мои ноги оторвались от земли.

- Ну, вот я и проводил, - только и произнес он, развернулся и направился обратно к воротам, в ожидании новых гостей и свободных ушей. - Ты, зови, если чего, я тебе все здесь покажу и расскажу. И красавицу свою приводи, для нее тоже парочка историй найдется.

Еще совсем молодой, недавно сам игравший в деревянных лошадок, мальчишка хотел казаться перед всем двором взрослым и сильным. Оттого цеплялся к каждому гостю, который чем-то ему да примечался. А когда все места были заняты и мы, казалось, могли стать последними гостями, то и я сошла за хорошего собеседника. Ведь мы здесь гости, ничего не знаем, а такой спорый и юркий молодец станет хорошим другом и помощником.

Так в городе, да на постоялых дворах безусые юнцы и старались выделиться перед местными молодухами, чтобы показать себя во всей красе. На большее среди привычных дел и скучной жизни, смены постояльцев, да редких происшествий на кухне рассчитывать было сложно.

Я ухмыльнулась ему вслед, вспоминая, как старалась избегать посетителей корчмы дядьки Фанаса, чтобы не заставлять его краснеть за свою мужиковатую племянницу. Молча принимала лошадей на конюшне, прибирала общий зал, разводила баню и старалась уйти от лишнего внимания или расспросов.

И оттого такой словоохотливый малец показался немного странным, невинным еще ребенком, не знающим и не испытавшим ничего на себе из огромного мира, что есть за воротами. А ведь разница между нами не велика – не больше пары зим. Но я уже не могла смотреть на него, как на сверстника и все больше ловила себя на том, что для меня юный конюх – просто болтливый малец, старающийся выпятить свою худую грудь вперед, чтобы показать себя во всей красе перед местными девицами.

Глава 3. Срединные земли. Часть 3.

Общий зал встретил меня шумом и жаром, как и полагается раннему вечеру, когда посетителей еще немного, а вот угощение уже готовится впрок.

Алдур был хорошим хозяином. И для этого мне не нужно видеть его лица или слышать речи. Достаточно взглянуть на то, какими чистыми были полы и стены, какими крепкими были столы и лавки, какими шустрыми и прыткими были девицы, разносившие еду и напитки по гостям. Не одна зима, проведенная в корчме дядьки, научила меня тому, как обращаться с посетителями, как вести беседы и убирать все вокруг незаметно и осторожно, чтобы не помешать отдыхать. И потому с первого взгляда видно насколько хорошо Алдур отбирал своих помощников, а по аромату, доносившемуся с кухни – как уважал гостей и вкусную еду.

Я улыбнулась и вгляделась в большое, светлое помещение, выискивая хоть и ярких, но все же неприметных среди других гостей Гадара и Арилу.

- Сюда, - звонкий голос южной красавицы, будто колокольчик из тончайшего хрусталя, разорвал весь тот гомон, что царил в общем зале и дал направление.

А их стол будто всплыл среди прочих, стал ярким пятном, той самой точкой, к которой мне и нужно было двигаться.

Губы сами собой растянулись в счастливой улыбке, а ноги понесли к южной семье, не задумываясь, что за третий человек присоединился к нашей компании за время моего отсутствия.

- Садись, мы только тебя ждали, - Арила заботливо похлопала своей изящной ладошкой по лавке рядом с собой и придвинула большую кружку с чем-то дымящимся внутри. - Выпей пока горячего чаю. Скоро принесут еду.

Я молча кивнула, уселась рядом с внучкой лекаря и потянула носом, вслушиваясь в ароматы, что она намешала в этот раз. Все было привезено с собой и припрятано по небольшим холщовым мешочкам, оттого каждый новый чай никогда не походил на предыдущий. Сегодняшним правила успокаивающая буйный разум и уставшее тело мелисса, способная заставить заснуть от хорошего трудового дня даже самого крепкого мужчину. Но она была в кружке не одна. К ней в компанию Арила добавила листья вишни для крепости, не более щепотки лимонной цедры и самую малость от коричной палочки, чтобы придать особое тепло напитку. Вкус казался таким же необычным, как и запах. Но каждый глоток снимал с меня слой за слоем те переживания, сомнения и мысли, что накопились за день.

И больше не возникало лишних вопросов – кто этот крепкий мужчина за нашим столом, почему никто не принялся за еду до моего прихода, и что будет завтра, когда мы вновь выставим лавку на обзор ярмарочным зевакам. На душе и в голове царил покой и уют. И новая семья только укрепляла эти чувства, пусть мы и оказались очень далеко от привычных нам стен.

- Что ж, можно и угостить вас чем-нибудь по-настоящему особенным, - мужчина кивнул куда-то в сторону, еще раз внимательно оглядел меня, будто до сих пор не доверяя своим глазам или словам Гадара и Арилы, и улыбнулся. - Сегодня старый Алдур предложит вам на пробу самые диковинные и вкусные блюда, что найдутся на его кухне.

К нам подбежала северная красавица с тонкими чертами бледного, почти прозрачного лица, склонилась к хозяину корчмы, выслушала его замечания и просьбы, произнесенные шепотом, оглядела нас сапфировыми глазами и скрылась за дверью, где царила жизнь полная ароматов, криков и жара, исходящего от печей. К вечеру там становилось жарче, чем в самый знойный летний день и лишь от одной мысли об этом по моей коже пробежало печное тепло.

И пусть это было работой в угоду посетителям, которые больше никогда здесь, может, и не появятся. Пусть каждый из пришедших мог набедокурить, сломать лавку, устроить дебош, попробовать украсть кошель соседа или затребовать чрезмерно-угодливого к нему отношения. Для меня все, что сейчас вертелось там, за дверью, часто открываемой и выпускающей в общий зал девиц с подносами и кружками, казалось приятными и милыми сердцу хлопотами. Они трудились не зря – каждый здесь утолит свой голод, жажду, найдет покой для уставшего тела. И все – благодаря им – простым людям, готовым изо дня в день готовить, мыть, убирать и стелить чужакам.

- Помнится, в последнюю нашу встречу, - начал неспешный разговор Гадар, потягивая что-то из небольшой глиняной кружки. - Ты владел корчмой по ту сторону Северного моря.

- Как ты сам любишь говорить – время и ветер имеют свойство менять направление. Вот и мой ветер, - Алдур улыбнулся в сторону кухни, подумал о чем-то своем и продолжил. - Подул в другую сторону. И теперь мое дерево пустило корни на этом берегу Северного моря среди середняков и больших поклонников Неба с Землей.

Тон хозяина корчмы выдавал в нем легкую неприязнь к людям, окружавшим его постоялый двор. И пусть среди его работников больше было именно середняков, которые родились и прожили всю свою жизнь здесь, его это не приводило ни в восторг, ни в смирение. Нанимать их в помощники – вынужденная мера, а не выражение доброй воли.

Кто-то косо глянул на наш стол, в середине которого водрузилось большое блюдо с зарумяненным бараньим боком, но общий гомон и оживленность, нарастающая с каждым мгновением вокруг, поглотила это недовольство, вернув все наше внимание Алдуру.

- Смотрю, ты и здесь нашел, чем радовать свои душу и тело, - Гадар уважительно прицокнул, покачал головой и ловко вонзил нож в середину большого куска мяса. - Сочная у тебя тут скотина гуляла.

- Для дорогого гостя только самое лучшее, - ухмыльнулся корчмарь и подтолкнул к нам небольшую посуду с чем-то очень походим на отваренную репу. - Попробуйте с этим. Так будет еще вкуснее.

Старый лекарь прикрыл глаза от наслаждения, едва положив первый кусок мяса в рот. Весь его вид, улыбка, растянувшаяся на пол-лица, раздувшиеся ноздри и медленное пережевывание говорили о том, что нам и вправду предложили лучшее.

Арила изящно толкнула меня в бок и кивнула в сторону блюда:

- Может, и тебе порезать?

Я улыбнулась ее заботе, заметив пренебрежительную ухмылку на лице Алдура, и молча отказалась от помощи. Справиться с куском мяса мне было под силу и без ее помощи.

И даже испытующие взгляды корчмаря, изучающего меня, как нового работника, которого еще не принято решение взять к себе, не смущали и не настораживали. Гадар уже выказал свое доверие к этому северянину и потому нам незачем сомневаться в его решениях.

Притянув к себе пиалу с дымящейся репой, я ловко выудила оттуда небольшой кусок, завернула его в тончайше-отрезанный ломоть мяса и отправила себе в рот, настолько демонстративно, насколько могла это сделать, чтобы показать отсутствие страха или сомнений перед северным корчмарем. Тот улыбнулся моей смелости и принялся ждать, выставив локти на стол, будто собираясь устроить торги.

Сочное и ароматное мясо разорвалось под давлением моих зубов и выпустило пряный сок чего-то горячего, распаляющего язык и требующего воды. Но вместе с тем и согревающего после тяжелого и долгого трудового дня. Это не было похоже на обычную репу или коренья, что так любит добавлять в еду Арила. У этого блюда был более тонкий и в то же время пряный вкус, щиплющий язык и горло после глотка, но заставляющий улыбаться от этого чувства, будто от хорошего меда или браги, настоявшейся до пузырьков.

Судя по лицу северянина, я прошла его испытание, но не оправдала ожидания. Ему так и хотелось увидеть мои поиски воды с выпученными глазами и невнятное мычание с размахиванием рук. А вот улыбки и отправки в рот очередной порции необычного рулета он точно не ожидал.

- Силен, малец, - искренне рассмеявшись после большой оторопелой паузы, заметил Алдур. - Не все северные воины смогли осилить такое угощение. Даже твой дед не рискнул пробовать. А ты хорош. Даже добавку взял. С таким дела иметь большая честь.

Я вопросительно глянула на лекаря, хитро глядевшего на меня, но ни словом не обмолвилась, ожидая продолжения беседы:

- Ты не смотри, что мал или неказист, - заметил старик, наливая себе что-то золотистое из глиняного кувшина, поставленного специально рядом с ним. - У него выносливость хорошего вола, а силы не меньше, чем у тебя. Мальчишка себя показал и в бою, и в миру, и в торговле. И Арила полюбила его, как родного брата. Так что не косись на мальца, он тебя на пальчиках переборет на одном дыхании.

- И зачем мне с сопляком бороться? – искренне рассмеялся корчмарь и тоже подлил себе золотого напитка в кружку. - Я от ратных дел отошел давно и теперь промышляю только теплом, уютом и едой. А здесь у меня помощников и без него хватает.

- А я его и не тебе привез, - ехидно огрызнулся Гадар и продолжил наслаждаться мясом. - Нам просто нужно было где-то остановиться. А то, что теперь твоя Северная роща расположилась в городе середняков я ни слухом, ни духом.

- Уже почти десять зим я потчую и даю теплую постель родному народу на этом берегу, а ты «ни слухом, ни духом»? Эх, старик! Ты там в своей степи совсем песком и пылью покрылся? Никуда не выбираешься, никаких сплетен не собираешь?

- А зачем мне сплетни? У меня своих забот полно, чтоб еще чужие собирать. Даже в мирное время найдутся дураки, получающие ранения. Думаешь, мне их мало? Надо их еще и расспрашивать, как там люди на севере живут, чем думают, куда ходят?

- С каких пор ты стал затворником?

- С тех, как ушел из ратного дела. У меня есть домик у реки, есть Степь, есть знания и есть внучка. А вот времени и не осталось. Почти все мои сверстники давно ушли в глубины степной пыли. Один я до сих пор двигаюсь, не давая этой старой бледной дуре ухватить меня за плечо. И у меня на нее нет времени, как и на сплетни с прочей людской молвой.

Алдур внимательно слушал старика, изучая его лицо с растерянной улыбкой. Они были хорошо знакомы, даром, что жили по разные стороны света. И сейчас корчмарь будто по-новому знакомился с этим лекарем, готовым стукнуть его деревянной ложкой по лбу за глупые вопросы.

Арила искренне рассмеялась на слова дедушки и перевела все внимание на себя:

- Не злись на него, корчмарь, он устал и не хочет предаваться воспоминаниям такой глубокой старины. Лучше и вправду поведай нам, как ты оказался здесь. И по какой такой превратности судьбы ноги привели меня к твоим воротам? Откуда это правило держать комнату для степняков?

Северянин улыбнулся, обратив все свое внимание на молодуху, и кивнул:

- Когда тебя еще и в помине не было, твой дед исходил и изъездил весь белый свет в поисках славы своего имени и рода. Ты, наверное, и не знаешь, но этот сморчок раньше был лучшим воином своего отряда и многому учил тех, кто казался ему достойным. И однажды ноги или судьба занесли тогда еще молодого воина в северные земли, где шла долгая и изнуряющая битва между ледяными эсонами и нами – варугами, живущими на берегу Северного моря.

История, да и он сам, умалчивает, каким ветром его занесло в наши края безоружного, почти без одежды и отряда. Но это уже и не важно. Зато куда важнее для всего моего рода то, что он принял нашу сторону и встал плечом к плечу с воинами из моей деревни. Научил нас хитрому рукопашному бою, невиданному нами прежде, и даже поделился парочкой рецептов отличного хмельного напитка, который я до сих пор подаю самым дорогим гостям, - корчмарь поднял кружку, будто произнося тост, и залпом опустошил ее. - А после, когда над деревней, выросшей сейчас до большого города, воцарился мир, твой старик попросил лодку, чтобы отправиться обратно на юг. И несмотря на то, что он понятия не имел, как далеко ему идти под парусами, остановить бравого воина было невозможно.

Нам удалось оставить его на несколько дней, чтобы собрать отряд таких же лихих и отчаянных ребят, готовых отправиться вместе с ним. А за это время он помог нам восстановить дома, уклад и внес в жизнь что-то новое. И на прощание я поклялся, что всегда буду держать для него комнату в своей корчме, если он вдруг снова забредет в наши края.

- Так ты был обычным корчмарем? – уточнила Арила, округлив глаза от изумления.

-Я был лучшим в своем деле! Мой мед славился на много дней пути во все стороны света и каждую зиму к нам приходили полакомиться засоленным телячьим боком даже жители снежных земель!

- Но ты был и воином?

- А то. В наших краях без этого никуда. Мужчина должен уметь постоять за себя, семью и род. И неважно как – делом, медом или в бою. Да и времена в годы моей молодости были лихие – каждую зиму эсоны устраивали набеги и разоряли окрестности наживы ради. Думаешь, кто-то остался бы в стороне или начал оправдываться, что он мирный медовар и ему нет дела до воинственных племен с севера? Нет, девочка, каждый защищал то, что ценил. И чаще делал это секирой, а не кружкой горячего напитка или ароматной рулькой на вертеле.

Я усмехнулась его замечанию, зная, как к воинам относились в нашей деревне. Мы давно отошли от привычной военной дисциплины, что все еще уважалась и бытовала в краях севернее нас. Но это не значило, что наши охотники, пастухи, кузнецы, пахари и даже корчмарь не дали бы отпор вражескому набегу. Каждый знал, с какой стороны подступиться к мечу или другому оружию, чтобы защитить дорогих им людей.

И его слова проникли в самое мое сердце, вызвав в нем глубокое уважение к северянину, познавшему вкус ратного дела.

- Это сейчас мое тело обросло жирком, прикрыв отличное жилистое мясо, которое не так-то просто переварить врагу, - похлопав себя по слегка виднеющемуся брюшку, заметил корчмарь. - А в годы молодости твоего деда, когда мне было пятнадцать зим от роду, немногие могли сравниться с моей силой и статью. Да за мной вся деревня табуном ходила, чтоб засвататься!

- А ветер все равно пригнал твою ладью сюда, - Гадар оборвал бравую похвальбу корчмаря и улыбнулся, глядя на статную красавицу из земель, расположенных чуть западней моей деревни, вышедшую из кухни с полотенцем, повешенным на фартук.

- Ветру виднее куда дуть, - Алдур махнул рукой и погладил женщину, подошедшую к нам, по спине. - Знакомься, это Олинна, моя жена, мать моих сыновей и дочери, новые корни моей Северной рощи, новый дом и та, кто делает лучшее мясо в этом срединном городке.

Она действительно была прекрасна. И оттого всякие вопросы, почему такой знатный корчмарь, чьи угощения славились на все северные земли, просто покинул родные края и начал все сначала на чужбине, больше не возникали на языке. Острый разрез глаз заставлял всех смущаться, глядя на нее, будто она видит что-то внутри собеседника и ждет, когда же он откроется и перестанет играть с ней. Выдающиеся скулы, слегка бледная кожа, отточенный нос, больше похожий на каменный уступ, но такой гладкий, будто сделан из лучшего гранита, ее тонкие губы складывались в ниточку, называемую среди людей улыбкой, но даже этого было достаточно, чтобы смутиться и почувствовать себя малым ребенком, нашкодившим за входной дверью.

Вытерев руки, хозяйка положила их на плечи корчмаря и встала за его спину, как и полагается доброй жене:

- А ты и есть тот друг, для которого хранилась комната?

Гадар кивнул, привстал и учтиво поклонился женщине, заставившей северянина сдвинуться с нажитых мест, чтоб познать новую жизнь:

- Меня зовут Гадар, степной лекарь, но твой муж и его род знают меня, как Юркий Го.

Арила, разинув рот, уставилась на деда, после перевела взгляд на корчмаря. Судя по ее выражению лица, она и не знала, что у этого прыткого лекаря, обросшего историями, опытом, знаниями и бородой, была молодость с необычными прозвищами, приключениями, которые не расскажешь внучке долгим степным вечером, и знакомствами, которыми стоит гордиться.

- Го? – уточнила молодуха, стараясь прикрыть рот. - Юркий Го?

Мужчины единодушно кивнули и улыбнулись ей в ответ.

Такого звонкого смеха я не слышала давно. Он не походил на тот, каким она одаривает торгашей и юнцов на базарах, или на тот, что достается мне от случая к случаю. Этот смех был искренним, настоящим и абсолютно детским. Она узнала о своем деде нечто новое, не рассказанное ей ранее, сокровенное и необычное.

У старого лекаря были прозвища. И мы знали их все, поскольку слышали с разных сторон, приходя в город, встречая новых просителей и ищущих врачевания в его домике. Но этого имени не произносил никто из них. И оно казалось нам чем-то настолько древним, настолько невероятным, что сложно поверить – старый лекарь когда-то был юнцом со смешным прозвищем – Юркий Го.

- Как мало твоя внучка знает о тебе, бравый воитель, - отсмеявшись, заключил корчмарь и положил обе руки на стол. - Вот, что, девочка. Я расскажу тебе все, что знаю о нем и его молодости. А ты взамен подаришь мне еще немного своего заливистого смеха.

Арила улыбнулась его предложению и кивнула. В ее глазах плясали озорные искорки, будто ей открывается новый мир, где ее дедушка еще молод и продолжает биться с врагом, путешествовать по чужим землям и не знает, что ждет его впереди, кроме возможной погибели. Не было еще в его судьбе достаточно ударов, чтобы заставить остановиться, осесть в Степи, поблизости от города Саррунда, и посвятить себя тому, чтобы ставить на ноги таким же молодых и отчаянных воинов, каким он был сам.

- А вы пока угощайтесь, - Олинна провела рукой над столом, где расставили новые блюда ее юные помощницы. - Вечер будет очень долгим.

- Ох, Алдур! – только и смог воскликнуть старый лекарь, наблюдая за тем, как на поверхности выставляются новые блюда с дымящимся мясом, овощами, ветками диковинных фруктов, мягчайшим хлебом и сырами, от которых щекотало в носу. - Твоя жена – истинное сокровище! Такую надо крепко держать, чтоб никто не смел даже глянуть в ее сторону.

- А я и держу, - усмехнулся корчмарь. - Боюсь из кухни выпускать в светлое время, чтоб никто на нее глаз не положил.

Он приобнял жену за крепкую талию, прильнул к ней головой и отпустил, не задерживаясь на ласку, столь чуждую грубому северному мужчине.

- Вы угощайтесь, - поклонившись, продолжила Олинна. - А у меня дела на кухне, - она оглядела переполненный общий зал, где гомонили гости, требуя еды, питья и внимания. - Ярмарка всегда приводит к нам новых людей. А нам не стоит обходить их стороной. И пара дней может накормить в долгую зиму.

Хозяйка была права. В дни, когда мед из подвалов тек рекой, а печь за день выпекала хлебные караваи десятками. Когда люди волнами накатывали и отходили из корчмы, нужно было хвататься за каждого из них. Они несли не только хлопоты, но и деньги, которых иногда хватало на месяц пустого простоя. Особенно зимой, когда никто не заходил в город, а люди предпочитали после захода солнца отправляться домой, где их ждала горячая еда и постель с любимой женщиной.

Оттого сейчас у нее был на счету каждый человек, каждые руки и глаза становились на вес золота. Гость должен достаточно облегчить свои кошели здесь, чтобы не оставить голодными жителей постоялого двора в дни затишья.

- Я помогу, - встав из-за стола и направившись в сторону кухни, пояснила я на немой вопрос Олинны.

Хозяйка удивленно перевела взгляд с меня на лекаря, одобрительно кивнувшего ей в ответ, улыбнулась и последовала за мной.

Кухня встретила нас жаром и беготней нескольких поварих от сковороды к горшкам и обратно. Здесь гомонили, бросались бранными словами, иногда по воздуху пролетала скалка или большая ложка, но не добравшись до цели, падала на пол, мешая кухонным обитателям работать еще быстрее.

- Знаком с заботами корчмы? – уточнила Олинна, подняв очередную ложку и бросив ее в большой чан с грязной посудой.

Я лишь кивнула ей в ответ и огляделась. Еще дров наколоть – печи начинают остывать. Нанести воды в чан, чтобы перемыть ложки и прочую посуду – гостей еще будет много, на всех чистой не хватит. Бочонок пуст, нужно поднять еще один из погреба или наполнить кувшины, стоявшие на полу у стены. И много не вынесено в зал, есть те, кто ждет. Это плохо. Не не переделанного здесь на троих, и даже тех, кто сейчас мешал друг другу в тесной кухне, было недостаточно для спорой работы.

- Только одно хочу сказать тебе прежде, чем ты начнешь помогать, - Олинна сложила руки на фартуке, прикрикнула куда-то на родном языке, дала затрещину мальцу, споткнувшемуся об очередную скалку, и едва не уронившему кувшин. - Пусть ты и вызвался помочь, особого отношения к тебе не будет. Людей много, голодных и злых тоже, поэтому не обессудь, будешь ошибаться, получишь все то же, что и мои работники.

Я оглядела испуганных, торопящихся, неуспевающих все собрать помощников по кухне, Олинну, краснеющую от жара и кивнула. Пусть Северная роща и не была маленькой корчмой в деревеньке, через которую ходят торговцы, но и здесь главное – все делать правильно и вовремя.

- Топор и поленница? – я мотнула головой к задней стенке кухни, где красовалась слегка распахнутая дверь, впускающая внутрь немного свежего, вечернего воздуха, позволяющего охладиться работникам внутри.

Хозяйка одобрительно улыбнулась и кивнула мне.

- Как управишься, найди себе другую работу. Здесь, в Славгороде, в дни ярмарки, мы поздно ложимся и рано встаем. Нам лишние руки будут в помощь.

Я молча кивнула и покинула жаркую, переполненную ароматами, криками, бегающими девицами и мальцами кухню.

Задний двор встретил меня первой прохладой. Редкой для этого времени, как заметил стражник у ворот. Казалось, что осень торопилась в эти края, выгоняя лето дальше на юг или на покой. Оттого по ногам пробежал легкий холодок, вернув мне ясность ума и улыбку. Снова можно просто заняться трудом, таким, что не требует ломать голову над вопросами и загадками.

Можно просто наколоть дров, нанести воды, помочь добрым людям и почувствовать себя лучше после тяжелого дня среди торгов, ярких товаров, криков и необычного погружения в тихий быт срединных земель. И это было лучшим лекарством от всего, что прежде терзало меня и требовало излишнего внимания и сил.

Увесистый топор оказался неудобным для моей руки, но хорошим, добротным и крепким. Отчего дрова разлетались в разные стороны, заставляя поглядывать на дверь, чтобы кто ненароком не вышел и не получил результатом моих трудов по голове. Работа спорилась, поленья раскалывались с одного удара. А когда рука привыкла к длинной и толстой рукояти, они и вовсе перестали разлетаться, падая по обе стороны колоды, не угрожая никому внезапным ударом.

Но все хорошее кончается. Так и поленница опустела, оставив перед собой хорошую гору дров, что теперь можно сложить, а часть унести в кухню, для поддержания огня в печах.

Здесь все было больше – и топор, и кухня, и количество посуды, и людей, конечно же. Это был Славгород – славный город, принимающий гостей со всех сторон света и готовый всем подарить приют, угощение и новости. Оттого всего требовалось больше, чем в деревнях. И людям здесь жилось сложнее, но и изобильнее.

Две больших печи в одной кухне – для меня прежде было слухом. Как и несколько поварих, десятки столов в общем зале и постоялый двор, а не простая корчма, расположенная у дороги. Здесь все жили по-своему, по правилам, которые могли сильно отличаться от того, что происходит на улицах города. И даже колодец у них был свой, а не тот, что расположился с краю площади, и у которого всегда собирались девицы по утру, чтобы поделиться сплетнями, покрасоваться перед приезжими молодцами и таки принести воды в дом.

- Эй, гость, тебе мало воды на кухне? Решил сам себе набрать? – разорвал мои раздумья молодой конюх, все еще бродивший у ворот в ожидании новых жильцов в его владения.

Ему было скучно и это читалось в его глазах, ищущих компании. Видать, местным уже надоело отмахиваться от разговоров взрослеющего мальца, незнающего жизни внешнего мира.

- Или, может, тебе надо воды больше, чем есть там? – он махнул головой в сторону неказистого, но добротного (как и все здесь) домика, смахивающего на баню. - У нас тут даже знатные гости парятся. Говорят – так и у них не бывает хорошо. Алдур растапливает баню так, что копоть идет во все стороны, а там, как у самого солнца, - конюха пробила мелкая дрожь, а на лице заиграла блаженная улыбка. - Ух, еще немного подождать и можно идти греться туда. Ночи стали рано холодать.

Я молча набрала воды в ведра, внимательно оглядела мальца, все еще ожидающего от меня ответного разговора и отрицательно покачала головой, коротко ответив:

- Помогаю.

- Странный ты, южанин, - конюх снова осекся, опустив глаза с неба на меня, едва зарделся, будто девица, и поправился. - Извини, степняк. Говоришь мало, делаешь много. Особенно того, что можно было бы и не делать. Ты заплатил за крышу, постель, стойло и еду, а сам помогаешь хозяину? Тогда они сами тебе должны платить, раз им своих рук не хватает. Я б на твоем месте так и сделал, - он расставил ноги пошире, будто собираясь поднять что-то тяжелое, заткнул большие пальцы обеих рук за пояс и продолжил. - Сказал бы – хотите помощи – платите. Не буду таскать вам воду за благодарность. Давайте мне еду и крышу бесплатно, а я так уж и быть – дров наколю и воду потаскаю. У нас тут каждую ярмарку такие приходят. И их берут в дни наплыва.

Я внимательно оглядела мальца, старающегося с важным видом учить меня жизни, усмехнулась, снова отрицательно покачав головой, и отправилась прочь – на задний двор корчмы.

Каждый дает то, что имеет. И взамен просит ровно столько, на сколько ценит свой труд. Мне дали все, что нужно, зачем просить больше? А если помощь добрым людям подарит мне немного покоя и тепла в сердце, зачем требовать за это плату?

Вода из колодца была ледяной, хоть он и находился на светлом месте, где солнце светило большую часть дня. Видать, воды текли так глубоко под землей, что лучи не доставали и не согревали ее даже в самые жаркие дни. Девицы резко отнимали руки от чана, где лежала посуда, ожидавшая срочного мытья. Мальчишкам и вовсе было не до того – от них требовалась скорость и юркость, чтобы разнести еду и собрать деньги за угощение. И потому сиротливый чан раз за разом привлекал мое внимание, оставаясь одиноким и заполненным водой, не нагревающейся в жаркой кухне.

Даже в погребе, заставленном большими и крепкими бочонками, было теплее, чем в том чане. Отчего, наполнив кувшины медом и другим хмелем, я все же вернулась к посуде, не думая о том, что это должен сделать кто-то другой. Здесь все были заняты делом. А чан стоял и ждал. Видимо меня.

Я улыбнулась своим мыслям и все же взялась за него, снова забыв о суете, творящейся вокруг. Не было ни криков, ни брани, ни летающих ложек и угольков, выскакивающих из печи вместе с очередным кругом хлеба. Все занимались своей работой, а я тщательно отмывала блюда и пиалы от жира, смахивала крошки в большую кадку, предназначенную для скота, и наводила чистоту, наслаждаясь этим в едва потеплевшей воде, как детской забавой.

Труд возвращал меня к временам, когда мне было радостно и легко. Не появлялись вопросы, отчего старый лекарь привез нас на север – ярмарка казалась слабой для того причиной, все отлично продавалось и в Саррунде, а кому надо было, приходил за всем и в домик у реки. Не мучило меня и чувство вины, что ушла из деревни, оставила семью с только что сосватавшимся Велимиром, а сама отправилась в неизведанное, лишившись тех сил, что были на момент ухода. Не крутились и мысли, что я слишком осела в Степи, став обузой для южной семьи. Вдруг мой постой стал для них в тягость?

Были только вода, посуда, я и мелкие заботы, в которых можно раствориться, чтобы не чувствовать себя лишней за столом, где хозяин корчмы рассказывает о приключениях Юркого Го, а ныне старого и мудрого Гадара.

Когда рука легла мне на плечо, заставив тем самым не дернуться, но сгруппироваться и резко развернуться, будучи готовой принять бой? Когда работа поглотила меня настолько, что чан опустел, а рядом стояла высокая стопка чистой посуды? Все исчезло, как тогда – в Степи, во время бега за повозкой и до неумелой засады, сделанной горе-разбойниками.

- Отдохни, - ласково глядя на меня, Олинна улыбнулась и придвинула кринку с теплым молоком. - Ты сделал больше, чем батраки, приходящие на честные заработки.

Я благодарно кивнула и отпила молоко из кринки, вытерев рот закатанным рукавом:

- Еще не все сделано.

- Ох, мальчик мой, - хозяйка кухни рассмеялась моему ответу и похлопала по плечу. - Все уже с ног валятся, а ты хочешь работать. Иди в зал, послушай истории моего мужа, отдохни с семьей. А мы тут все сделаем уже сами. Твоя помощь бесценна – каждый гость получил еду и внимание, а мы заработали достаточно, чтобы уйти сегодня спать спокойно. Твой дед и сестра тоже уже устали – им тоже нужен отдых. Поэтому прими молоко в знак благодарности и иди. Тебе завтра предстоит трудный день.

Она силой вытолкала удивленную меня из кухни, заставив обнять крынку, чтобы ее содержимое не расплескалось по свежевымытому полу.

В зале и вправду уже почти никого не осталось. Уставшая от рассказов и яркого дня Арила подпирала подбородок рукой и старалась внимательно слушать Алдура, все еще не иссякшего на истории и байки времен его боевой молодости. Гадар будто преобразился в его обществе – помолодел и забыл о том, что «бледная дура» стоит у него за плечом в ожидании нужного момента. Он звонко смеялся, поддерживал рассказы корчмаря и иногда дополнял их своими замечаниями.

Старые друзья были счастливы встрече. И внучка не хотела им мешать.

Зато стало ясно, почему Олинна настояла на том, что и мне пора на покой. Не ради меня самой, а ради тех, кому с самого утра торговать диковинами и отбиваться от ненасытных покупателей.

Общий зал был больше пуст, чем полон гостями. У входа сидел мужчина, обряженный в кожаную куртку и штаны, потягивал что-то из большой кружки и внимательно изучал гостей. В углу расположились торговцы, обсуждавшие следующий караван, что пойдет отсюда на Юг через пару дней, когда ярмарка и народ схлынет. У лестницы сидела и скучала северная красавица с невероятными глазами, похожими на два ледяных кристалла. Она привлекала внимание каждого, кто еще оставался в зале и старался набраться сил перед следующим днем.

Но время шло, всех бороли сон и усталость. А Алдур, Гадар и Арила продолжали сидеть, предаваясь воспоминаниям о былых временах.

Я поставила крынку на стол, положила руку на плечо внучки лекаря и ответила на ее немой вопрос:

- Пора.

- Уже? - стараясь скрыть неподдельную радость от того, что рассказам на сегодня пришел конец, уточнила Арила и округлила глаза.

- А ведь мы и половины не рассказали, - разочарованно заметил Алдур и всплеснул руками. - Как же время летит! Не ухватишь.

- Еще бы, жена, дети, новая Роща – время бежит быстрее, чем мы успеваем его заметить, - поддержал Гадар досадное замечание корчмаря.

- Да я про сейчас, старый ты пень! – возразил Алдур и махнул на лекаря рукой. - Я про сейчас тебе говорю. Только же сели за кувшином меда, а твой пасынок уже тянет нас спать. Эх молодежь, что ж вы такие дохлые? Вечер в самом разгаре, а вы уже на боковую. Помню в мою молодость нас палкой в постель загнать нельзя было.

- Ну да, - ехидно улыбнулся Гадар. - Зато девкой можно было заманить.

Мужчины переглянулись и громко рассмеялись такому острому замечанию. Видать, им было что вспомнить и об этом.

- Третий кувшин, - убирая со стола посуду, уточнила Олинна и многозначительно поглядела на мужа. - Он был третьим.

- Надо же! Вот это да, - Алдур перевел добродушный взгляд на Арилу и улыбнулся. - Тогда ясно, отчего у тебя глаза уже похожи на щелочки. Что ж, вам точно нужно отдохнуть.

Глава 3. Срединные земли. Часть 4.

Корчмарь оглядел пустой зал, убранные столы, подметенный вокруг нас пол и хлопнул по коленям открытыми ладонями прежде, чем подняться:

- Провожу-ка я вас до вашей комнаты. Чтобы не плутали и не побеспокоили кого. Комната хорошая, просторная, только вот спать кому-то придется на полу. Но я сейчас распоряжусь, вам принесут еще пару одеял из своих спален и подушку обязательно. Лучшую подушку! – крикнул в сторону кухни корчмарь и отправился к лестнице. - Чтоб вы смогли отдохнуть на славу.

Я улыбнулась заботе северного хозяина, пропустила вперед Гадара и Арилу, лишь после этого отправившись вслед за ними, прихватив по дороге кринку и бросив беглый взгляд на зал с высоты пятой ступени. Здесь воцарилась тишина, в которой чувствовалась усталость стен, переживших лишь за вечер множество встреч, криков, споров, торгов. Зал выдыхал все напряжение, успевшее накопиться за день и благодарил каждого за возможную передышку.

- Комната тихая, далеко от прочих, так что выспитесь вы хорошо, - корчмарь открыл дверь ключом, висевшим на большом кольце, разместившемся на широком поясе. - Располагайтесь, гости дорогие, чувствуйте себя, как дома, все здесь только для вас. Воду принесли, умывайтесь прям в комнате. Окна закрываются на ставни, – он вошел, зажег масляную лампаду, поставленную у двери. - Светло, чисто, покойно. В общем, то, что нужно, чтоб набраться сил. А утром жду тебя, старый друг, внизу. Олинна готовит отменные и очень сытные завтраки.

Гадар учтиво поклонился хозяину корчмы, а после по-дружески похлопал его по плечу:

- Спасибо тебе, медовар. Выручил. Надеюсь, что завтра выйдет вспомнить больше и уничтожить еще немного твоих запасов лучшего меда.

Мужчины рассмеялись, выйдя из комнаты, обнявшись за плечи.

Комната погрузилась в тишину и слабый свет, исходящий от лампады. Но было в этом некое сокровенное таинство, как в тот день, когда я впервые открыла глаза в маленьком глиняном домике, пристроенном к дому Гадара. Необыкновенный покой царил в комнатке, расположившейся в самом конце коридора, истыканного дверьми по обе стороны. И даже окно больше походило на черную яму, чем на проем, откуда должен идти хотя бы лунный свет.

- Надо уже размещаться, - зевнув, заметила Арила. - Иначе я стоя сейчас усну. Просто грохнусь на пол с высоты своего роста.

Я улыбнулась ее словам и прошлась до окна, чтобы закрыть его ставнями. В этой семье утро начиналось в разное время. И мои ранние подъемы до восхода Солнца могли помешать более поздним пробуждениям старого лекаря.

В дверь постучали, разорвав нашу тишину и покой, нарушаемый лишь тонким треском густого масла и фитиля в лампаде. Ловкая Арила опередила меня, что-то прощебетала внезапному гостю и накрыла меня охапкой тяжелых одеял:

- Спим на полу, - пояснила она, развязывая тюк, в который прежде аккуратно сложила все наши вещи. - Пусть дедушка сегодня хорошенько отдохнет. Наша дорога далась ему нелегко, надо отдать дань уважения его стойкости.

Я улыбнулась заботливой внучке, кивнула в ответ и принялась складывать все так, чтобы мы смогли разместиться рядом с кроватью лекаря. Комната казалась просторной лишь на первый взгляд, а вот соорудить два места для сна на полу оказалось не так-то и легко.

К тому же, пусть мы и ночевали на постоялом дворе, где между нами и городом находился еще огромный двор и ворота, не стоило забывать об осторожности и внимательности, которым так настоятельно учил Гадар. Оттого свой лежак я разместила под окном, зная, что в дверь никто не полезет хотя бы по причине того, что она будет закрыта на ключ.

Девица внимательно оглядела мои приготовления, скинула халат, сменив его на длинную, тонкую рубаху, расшитую спокойными узорами, и закопалась в одеяла, сложив косы на подушке.

- Лучше бы спали вместе, - поежившись и надув губы, заметила она и повернулась лицом к моему гнезду из остатков одеял и верхней одежды, смененной на чистую рубаху. - И тепло было бы, и мягко.

- Мерзнешь?

- Нет, но ночь только в начале своего пути. К утру весь дом остынет. Босой ногой ступить будет страшно, а все это лежбище тем более промерзнет до косточек.

- Не успеет, - я улыбнулась, вернула лампаду ко входу и закуталась в одеяло, будто в кокон.

День и вправду оказался долгим, насыщенным и бурным. И лишь монотонный треск огня дарил необычный покой, способный заставить любого расслабиться и погрузиться в здоровый сон в чужом месте. Оттого едва мои веки сомкнулись, как наступила темнота…

Ни стены, ни пол не успели остыть к тому времени, как постоялый двор вернулся к жизни. Даже печи не успели отдать свое последнее тепло к моменту, как работники кухни и корчмы начали растапливать их снова.

И оттого, открыв глаза и вслушавшись в то, что происходит во дворе, мне оставалось только улыбнуться. Я давно не спала так долго и крепко, чтобы кто-то пробудился и принялся за работу прежде меня.

В общем зале еще не было посетителей – столы стояли прибранными, у двери кадка с водой, у лестницы несколько кружек и ковшик. Юркая девочка уже не в первый раз натирала деревянный пол до блеска, подоткнув старую рубаху за пояс и сверкая розовыми пятками. На кухне что-то громыхнуло, раздалась отборная западная ругань и снова воцарилась тишина.

Постоялый двор только готовился к пробуждению гостей, стараясь успеть сделать все к моменту, как первые из них спустятся по этой лестнице и рассядутся по лавкам в ожидании утреннего угощения.

- Доброго утра, - поприветствовала меня, застывшую на последней ступени, раскрасневшаяся девочка. - Изволите завтракать? Не успела все прибрать, - пряча тряпку за спиной, она опустила глаза. - Вот мне влетит от хозяйки.

Я улыбнулась ей, погладила по румяной щеке, убрав выбившуюся прядь обратно под платок, и отрицательно покачала головой.

- Как же, как же. Олинна никому спуску не дает, - возразила девочка, поглядывая на дверь, прячущую за собой кухню. - А тут гость на грязный пол ступит.

В ее глазах читалось отчаяние и обида. Было видно, что сегодня она встала раньше обычного и уже успела сделать все, что прежде ставилось ей в вину. Но и в это раннее утро нашелся гость, за которого ее накажут.

- Ты чего остановилась? – разорвала тишину хозяйка корчмы. - Не успеешь к первым гостям и завтракам, верну к пряхам. Будешь вместе с ними готовить зимние носки и варежки для продажи южанам.

Девочка испугано оглянулась на голос, отрицательно покачала головой:

- Я почти все сделала, - залепетала она.

- А чего стоишь тогда? Пол-зала не домыто, а ты лестницей любуешься? –Олинна подошла к девочке и удивленно посмотрела на меня. - Надо же! Доброе утро, знатный гость, прости, что услышал мою ругань. Видать, сегодня ты станешь причиной наказания Беляны.

Я уважительно поклонилась Олинне и отрицательно покачала головой:

- Не спалось.

- И хочешь сказать, что нерасторопность девочки можно этим простить?

Ответом были лишь плечи, слегка приподнятые к ушам. Нет ее вины в том, что я встаю вместе с тем, когда Солнце начинает свой путь от горизонта к горизонту. А ее рвение все успеть, отказавшись от своего сна, стоило и похвалить. Хоть и не хотелось нарушать правила, установленные здесь до нашего прихода.

- Добрый ты малый, - вздохнув, заметила хозяйка корчмы и подтолкнула Беляну к кухне. -Иди уже, домоешь пол и беги к воротам – должны привезти свежую рыбу. А тебе стоит быть жестче. Добро не ценится в больших городах.

Я улыбнулась на ее замечание и кивнула, отлично зная эту истину. Но жизнь в корчме и ошибки девиц на кухне мне были знакомы не понаслышке. Оттого хотелось защитить и помочь, а не навредить или использовать что-то себе во благо за счет чужих бед.

Раскрасневшаяся Беляна яростно продолжила натирать пол, стараясь поскорее закончить начатое до моего появления дело. Я же покинула последнюю ступеньку и направилась к выходу.

- Может, сказать на кухне, чтобы тебе подали завтрак? – Олинна вернулась к роли доброй хозяйки, позабыв об угрозах для девочки.

- Дождусь остальных, - отрицательно качнув головой, я покинула корчму, подставив лицо первым лучам доброго летнего Солнца.

Утро началось совсем недавно. А во дворе уже бурлила жизнь. Кто-то выгонял скот, чтобы отправиться на выпас, кто-то набирал воду по ведрам, чтобы разнести по домам и сооружениям, кто-то готовился к приему новых гостей. Все были при деле, не обращая внимания друг на друга. Лишь иногда приветственно кивали кому-то, бурчали себе под нос и продолжали работу, что нужно сделать прежде, чем проснутся постояльцы.

Я спустилась с крыльца, утвердив ноги в землю так, чтобы чувствовать каждую крупинку и песчинку, лежавшие сейчас внизу, подставила руки к Солнцу и закрыла глаза:

- Дня тебе доброго Великий отец наш Небо и вам сыны его славные Солнце, Гроза и Тучи, дня тебе мать Земля, - я присела и нежно коснулась земли под ногами, она, в отличие от корчмы, успела немного остыть за ночь, но еще не покрылась утренней росой, свойственной более позднему лету. - Спасибо Вам за тепло и благо, что простерли добрые руки свои над нами. И позвольте этот день прожить достойно.

От Земли пошло приятное, нежное тепло, пробирающееся по пальцам выше и вглубь меня, будто все наши Светлые Боги ответили мне на приветствие и призыв. Отчего на губах заиграла спокойная улыбка – день начинался так хорошо, как только мог. Если не забывать, что мы в чужих стенах и незнакомом городе среди безразличных людей и неизвестных нам традиций и правил.

- А ты, как я посмотрю, неправильный степняк, - раздалось где-то надо мной.

Я подняла голову и улыбнулась молодому конюху, подошедшему ко мне во время приветственных речей. Он удивленно и с интересом наблюдал за тем, как мне приятно сидится на земле. Но не знал, сколь многое приходит в ответ на эти действия.

- Они ж уважают и поклоняются только пыли и степи, - продолжил малец, делая пару шагов назад, будто стараясь держаться подальше, когда я встала. - А твои слова обращены к нашим Светлым богам.

- Митяй, - послышалось с крыльца, и мы оба обернулись в сторону корчмы, где стояла хозяйка постоялого двора. - Хватит докучать гостям. У тебя своей работы нет?

- Что ты, матушка Олинна, - изменившись в лице и отвесив глубокий поклон, возразил конюх. - Есть. Еще как есть!

- Чего стоишь тогда? Иди и занимайся ею. А гостям не надоедай. У них свои дела.

- Конечно! – малец сорвался с места и торопливо побежал в сторону конюшни, замер на мгновение, обернулся ко мне, кивнул. - Прости, гость, работа не ждет. А если помешал чему или докучал, то тоже прими извинения, я не со зла, - и поторопился прочь.

Я улыбнулась его извинениям, тому, как хозяйка заправляет делами, да и самому мальчишке, который все ж таки отстал от меня с расспросами.

Вот только и мне нужно было в конюшню, чтобы накормить и почистить Юруллу, подготовить ее к отправке на ярмарку под грузом товара.

Здесь витал запах шерсти, свежего сена и ночной прохлады. Конюшня остывала быстрее, чем корчма. Хотя уставшим от трудов лошадям такое было только на пользу.

Юрулла встретила меня ласковым тычком мордой в ладони, едва я вошла в стойло и протянула ей руки.

- И тебе утра, сестричка. Хорошо спалось?

Лошадка игриво фыркнула, еще раз ткнулась в меня и подставила гриву, желая получить свою порцию заботы и ласки.

Я лишь улыбнулась, покопалась в сумке и достала расческу. Глаза степной кобылицы загорелись лишь от вида желаемого, но и у меня были заботы поважнее, чем грива, требующая кос:

- Но прежде тебе нужно поесть и умыться, - открыв денник и выпуская лошадку, улыбнулась я.

Неуверенно и капризно потоптавшись на месте, кобылка все же вышла и горделиво направилась к воротам, виляя хвостом перед каждым стойлом, где ночевал конь.

Она была столь же хитра и проворна, как и Арила в дни, когда ей хотелось чего-то от других. И сейчас всем своим видом и поведением она выказывала особую кокетливость, пользуясь вниманием своих соседей.

Я улыбнулась, глядя, как лошадка продвигается к выходу под звуки фырканья, ржания и настойчивых ударов копытами о денники. Они чувствовали и видели ее кокетливый шаг, поворот головы и резкие махи хвостом. Всем своим видом кобылка говорила, что ни один из них не достоин ее внимания.

И лишь покинув конюшню к ней вернулась детская нетерпеливость и желание поскорее получить желаемое. Она огляделась по сторонам в поисках кормильца и заботливой руки. И не найдя меня по близости, начала беспокойно переступать с ноги на ногу.

- Иду-иду, - успокаивающе произнесла я и протянула ей угощение.

Юрулла осторожно ткнулась мордой в ладонь, подозрительно оглядела яблоко, будто впервые увидела такой необычный фрукт, пожевала губы и аккуратно приняла угощение, внимательно пережевывая его, озаряя все вокруг своим заражающим хрумканьем. Она была не молода по лошадиным меркам. Но продолжала время от времени вести себя, как малый жеребенок. Ревниво смотрела на чужаков, не желая делить своих людей с другими. Обижалась, не получая желаемого или просто оставаясь в одиночестве на долгий срок. А чужое стойло для нее стало личным оскорблением после нескольких дней пути и ночевания под одним небом с нами.

- У тебя очень необычная лошадка, - заметил молодой конюх, проходя мимо с вилами, полными чистого сена. - Есть утром отказалась, в стойло не пустила. Даже морды не показала, когда я заглянул к ней.

- Ты – чужак, - пояснила я и, взяв ведро, погладила Юруллу. - Жди меня.

Лошадка на мгновение перестала хрустеть яблоком, удивленно уставилась на меня и все же кивнула, будто давая добро на то, чтобы снова остаться в гордом одиночестве. Конюх, наблюдавший за нами со стороны, ею не расценивался в качестве компании. Она бы не подпустила его к себе даже оставшись совершенно одной. И доказала это сегодня ночью.

У колодца уже бурлила своя жизнь. Девицы выстроились вереницей в ожидании, когда у красивого и хорошо сложенного молодца найдется время, чтобы наполнить ведро каждой. А он, наслаждаясь таким вниманием, не торопился уходить или уступать свое место другим. Отчего людей вокруг становилось все больше. И ощущение, что мне не удастся набрать воды до пробуждения прочих гостей утверждалось в сердце.

Гомон, смешки и вздохи говорили о многом. Например, что передо мной сейчас стоял первый парень на постоялом дворе. И ему принадлежали сердца всей молодой части женского населения. А оттого его неспешные действия не вызывали раздражения, а только восхищали игрой мышц от каждого движения. Оголенный торс уже блестел на свету от пота. И не мудрено – если поднимать и выливать воду так медленно, то можно не только потом покрыться, но и пасть замертво у ног следующей красавицы. А та все равно расценит это, как знак особого к ней внимания и расположения.

Я вздохнула и пошла через толпу молодух, пусть и бурчащих, но все же расступающихся перед юнцом с ведром. Мое вмешательство стало чем-то новым, прежде невиданным и оттого настораживающим. Никто не мешал им до этого момента получить воду по утру из рук молодца и насладиться суровой мужской красотой.

- Что, гость, тоже воды захотел? – поинтересовался первый парень и ухмыльнулся, чувствуя себя центром внимания, способным давать что-то нужное окружающим.

Я молча кивнула ему в ответ и подошла к вороту с ведром.

- Ну, тогда в очередь вставай! – послышалось за спиной. - Нам тоже вода нужна. Пусть Златик всем по порядку наливает. Ты, хоть и гость, но уважать наш труд должен. Мы ж для тебя стараемся.

Тут же послышался гвалт из одобрительных поддакиваний и едких замечаний, который смог успокоиться только, когда молодец махнул рукой.

- Что ж ты, гость, не уважаешь порядки, заведенные до тебя? – поинтересовался он, положив локти на подставленное колено. - У всех работа, дела, а ты идешь без очереди ради своей какой-то надобности. Я всем наберу воды, никого вниманием не обойду.

- Мне помощь не нужна, - вздохнув, заметила я и обошла молодца, устав от его наигранной позы и доброго тона.

Смешок перерос в девичий ехидный смех, а после затих в ожидании ответа от молодца.

- Ну ты, малец, и силен сказки рассказывать. Ты посмотри на себя – в чем душа держится? Тебе сколько зим от роду, чтоб вести себя со старшими так нахально?

Я бросила ведро в колодец, быстро подняла его, споро управляясь с воротом лишь левой рукой, перелила воду и улыбнулась удивленному молодцу:

- Не меньше, чем тебе. Доброго вам дня, - поклонившись и перехватив ведро поудобней, я отправилась прочь – к конюшне – оставив за собой молчание и недовольное сопение.

Отчего все так и норовят усомниться в моей силе или навыках, будто я хоть раз давала им повод для этого? Чем я хуже этого молодца, играющего на солнце своими мощными мышцами, или того же Лиха, которого мне все так и ставили в пример. Пусть они и молодые мужчины, способные прославить свой род, семью и дело. Но что могут такого они, что не подвластно мне?

Теперь, когда Гадар посвятил меня в тонкости рукопашного и оружейного боя, доступного южным мужчинам. Когда показал, на что способно мое тело даже с калечной рукой. Когда Арила научила тому, что знает в травничестве, мазях и ловкости рук. Чем я все еще была хуже мужчин, на которых каждая девица глядела томным и мечтательным взглядом?

Мне не нужно их внимание, не нужны вздохи или игривые хихиканья. Мне просто нужно достичь цели, получить желаемое и уйти. А выходило, что я оскорбляла в ответ того, кто только что бросал колкости в мой адрес, а после оставляла его с этим, будто только того и желала.

И отчего же всем так хотелось стать краше, сильнее и желаннее за счет других? Отчего им нужен был кто-то слабее, неказистей и неуклюжей, чтобы их сравнивали и восторгались? А потом приходила я и портила им все. Оставляла молодцев с разбитым в кулачном бою носом, привлекала больше сторонних взоров своим видом или тихо уходила с полным ведром воды, ловко набранным у колодца.

- Я, конечно, вчера видел, на что ты способен, степняк, - задумчиво протянул конюх, облокотившись на вилы, воткнутые в землю. - Но такого не ожидал. Это ж надо было одним движением руки заткнуть за пояс нашего Златика. Он тут у нас самый главный заправила из всех молодцев во дворе. Его стати и силе все завидуют. А девки в очередь выстраиваются, - он немного помолчал, ехидно улыбнулся и продолжил. - Но ты это и сам видел.

Я молча кивнула, вылила часть воды в поилку, подвела к ней Юруллу и принялась чистить кобылку, пока та утоляла ночную жажду.

- А тут ты просто подошел, набрал воды и ушел. И все. Больше ничего делать не пришлось, чтобы он замолк и все вокруг тоже притихли, усомнившись в его стати. Научи. Как ты это сделал?

- Встречают по одежке, а провожают по уму, - не отвлекаясь от дела, буркнула я и продолжила заниматься Юрулой, пока та позабыла про гриву и свое желание поскорее стать красавицей среди прочих лошадей.

- И что это значит? – в голосе мальца читались растерянность и разочарование. Ему хотелось услышать дельный совет, как теперь ему – невзрачному, худосочному, нескладному, в сравнении с прочими жителями постоялого двора, конюху привлечь внимание и стать заправилой среди девиц.

- А это значит, что если ты будешь только болтать и красоваться, то тебя и ценить будут, как пустомелю.

Я обернулась с широкой улыбкой на лице и поклонилась спасшему меня от расспросов Гадару. Старик посвежел на лицо и выглядел лучше, чем в последние дни пути. Хорошие еда, компания и сон сделали свое дело, вернув ему отличное настроение, а телу бодрость. Видать, не только Степь дает силы старому лекарю, но и добрые знакомства, что вовремя преподносят Светлые Боги вместе с приятными дарами.

- А как же показать себя там, где каждый при деле? – растеряно продолжил рассуждать конюх. - Я занимаюсь самой неблагодарной работой – лошадьми. Навоз за ними убрать, почистить копыта, отвести к кузнецу при надобности, покормить, прибрать, подать. Как тут себя во всей красе покажешь, когда всегда в лошадином говне?

Гадар искренне рассмеялся на слова мальца и ткнул крючковатым пальцем в мою сторону.

- Посмотри на Ноуну. Ты видишь неблагодарность и грязь в этой работе?

Я улыбнулась его словам и продолжила заплетать гриву лошадке, наслаждающейся вниманием, заботой и лаской. Гребень аккуратно прочесывал длинные пряди, скользил по гречишно-медовому волосу и прятался за пояс, чтобы дать мне возможность заплести косу с тонкой тесьмой на конце. И это приносило радость, даровало ощущение нужности, полезности, делало счастливой кобылу, которая в ответ и благодарность подарит нам мерную прогулку до площади, а после вернет нас домой в целости и сохранности.

Она не станет обижаться на повозку, в которую я скоро ее запрягу. Не будет артачиться от того, что кто-то возьмет над ней верх и будет править, пусть ей и самой известна лучшая дорога. И все потому, что каждый из нас сделал свою работу правильно и с любовью.

- Вот и я не вижу. Ноуне нравится эта работа. Нравится заботиться о лошадке, и та отвечает ей благодарностью. Так и ты, уделяя больше внимания и заботы своим постояльцам, получишь где-то улыбку, где-то поклон, где-то доброе слово. А все будут видеть, слышать и знать, что ты – хороший конюх, тебе можно доверить скотину. Молва пойдет за пределы двора, будут приходить новые гости и узнавать тебя по слухам и словам прежних постояльцев. Тогда и появится уважение, которого ты так хочешь.

- Но это долго.

- А быстро только кролики плодятся, - усмехнулся Гадар и махнул мне. - Все, Ноуна, пора завтракать. Все только тебя ждут.

Я кивнула ему в ответ, доплела последнюю косу, прошлась рукой по красиво-убранной гриве и сложила все в поясную сумку. Юрулла благодарно ткнулась мне в руку, фыркнула на что-то и осталась ждать нас, зная теперь, что мы обязательно к ней вернемся.

В зале еще стояли тишина и покой. Ранних на подъем постояльцев оказалось немного. И оттого сейчас внутри корчмы не было ни беготни, ни прикрикиваний, ни требований скорого угощения. Все сидели и задумчиво изучали столы, содержимое кружек и пиал, поставленных перед ними.

Алдур бодро подскочил, завидев нас в дверях и помахал рукой, будто в этой тишине мы бы не нашли дороги к нужному месту.

- Утра тебе пасынок, - по корчмарю тоже нельзя было сказать ни о количестве выпитого вчера, ни о том, сколько ему удалось поспать сегодня ночью. - Ты уже, как посмотрю в заботах, пока мы предаемся отдыху.

Я молча поклонилась и села за стол, внимательно изучая угощения, что расставляла перед нами молодуха с весьма выдающимися и привлекающими мужские взоры формами. Она улыбнулась, заметив на себе мой взгляд, смущенно опустила глаза, споро составила все с разноса на стол и убралась, зардевшись, как заря на горизонте.

- А ты не промах, как я посмотрю, - рассмеявшись, заметил Алдур и похлопал меня по плечу, перетянувшись через стол. - Лукава – девица знатная, каждый тут на нее глаз кладет. Но ты смог ее смутить, а не заставить кокетничать. Силен твой пасынок, старик, силен.

Его слова вызвали еще большую улыбку на моем лице. Слишком часто сегодня мне говорили добрые слова, пусть и прикрашивали их нотками изумления и оторопи оттого, что предназначались они неказистому юнцу, которого видели перед собой.

- Что ж, угощайтесь, гости дорогие, для вас все самое лучшее, - корчмарь встал изо стола и направился в сторону входной двери. - А мне нужно уделить внимание и выказать уважение почетным гостям, что занимают не малые высоты в чужих для нас краях. Надеюсь, что вы задержитесь в городе еще хотя бы на денек, чтобы мы смогли чуть дольше пообщаться.

- И даже не мечтай так скоро от нас отделаться, - нарочито оскорбленно ответил Гадар и принялся изучать содержимое блюд. - Твоя жена так хорошо кормит, что нам не зачем торопиться домой.

- Дедушка, не обижай тех, кто сидит рядом, - Арила спокойно поставила глиняную кружку на стол и захлопала своими ресницами, будто крыльями, что могут поднять ее в небесную высь. - И будешь при хорошей и доброй еде в любом месте.

- Прости, внучка, не удержался, - старик обернулся к южной красавице, погладил ее по косичкам, переплетенным с большим и ярким платком, и улыбнулся. - Твоя стряпня не хуже этой. Я лишь соскучился по хорошей домашней еде. А обратный путь у нас займет не меньше времени. Так отчего ж тогда перед ним не насладиться достойными угощениями?

- Хорошо, - сощурившись и слегка поджав губы, произнесла Арила, - Спишем на твой истосковавшийся по вкусной еде язык.

Я улыбнулась этой теплой семейной беседе и принялась за завтрак, продолжая наблюдать за происходящим в зале.

Столы постепенно заполнялись проснувшимися постояльцами. Кто-то зевал и еще плохо соображал, где находится, но все же искал место, чтобы сесть и отведать угощения, способного окончательно привести в себя любого ценителя вкусной еды. Кто-то уже потягивал что-то из больших кружек – видать день для них начинался так же, как и заканчивался – во хмелю. Кто-то только присматривался к еде на столе. А кто-то уже уплетал ее, набивая рот до отказа.

Гости были разными не только по времени пробуждения, но и по цвету кожи, норову и языкам. Одни говорили на чистом южном диалекте, что стал близок сердцу за те зиму и лето, что я провела в родных краях старого лекаря. Другие молвили на исковерканном срединном языке, похожем на мой родной, но переполненном окающими или тянущимися звуками. Кто-то щебетал, как небольшая птичка в лесу, шурша словами, словно долгим подолом дорогого платья по лестнице. Но каждый нахваливал утро, начавшееся в стенах Северной рощи.

- Сегодня выставим побольше трав и смесей, меньше украшений и зеркал, - рассуждал старый лекарь, намазывая очередной кус хлеба теплым маслом. - Они не любят много тепла и пыли. Поэтому их нужно продать раньше. Остальное пойдет на завтрашний день. Но если торговля сегодня пойдет хорошо, то оставлять на третий день ничего не будем, - он обернулся к Ариле, потягивающей горячий чай с вареньем и разглядывающей спорых молодцев, ловко разносящих угощение по столам. - Ты купила все, что хотела?

- Еще не знаю, - девица пожала плечами, не отвлекаясь от зрелища и облизала ложку. - Ткани бы плотной где-нибудь найти и найти немного шерсти, которой так славятся северяне. Можно прикупить и ягоды, если попадется на глаза. Ну, и что еще на душу ляжет, - она улыбнулась, хитро глянула на меня и снова перевела взгляд на помощников хозяйки Олинны.

- Тогда распродаем все сегодня, - заключил Гадар, отодвинув от себя блюдо. - А завтра – последний день ярмарки, торговаться будет одно удовольствие. Вот тогда-то и пойдем за покупками.

- И ты предлагаешь сегодня весь день простоять за прилавком? – приподняв бровь от удивления, поинтересовалась внучка. - И никаких ярмарочных угощений?

- Все покажет день, - старик улыбнулся и встал изо стола. - Главное – не лениться сегодня и наш приезд сюда увенчается большими выгодами и пользой для нас, - он оглянулся у двери, окинул спокойным взглядом весь зал и бросил куда-то в потолок. - Чего расселись? Работа не ждет.

Я улыбнулась его боевому настрою и желанию поскорее погрузиться в мир, где люди торгуются за леденец и отрез хорошей ткани. Там старый Гадар и Арила чувствовали себя, как степные лисички среди пыли. Они знали, как говорить, что предлагать и когда отказывать, чтобы получить больше по итогу.

Оттого если лекарь сказал, что нам пора располагаться на городской площади, значит, так тому и быть…

Глава 3. Срединные земли. Часть 5.

Казалось, что в дни ярмарки утро в городе начиналось позже обычного. Пусть Солнце уже поднялось над горизонтом на два пальца, и освещало открытые просторы своим теплым светом, здесь высокие дома закрывали его прямые лучи, создавая предрассветный полумрак.

Мы вышли на площадь будто из пещеры, а не с улицы, прилегающей к открытому пространству. И попали на освященный пятачок, где жизнь уже струилась мерным и игривым ручейком. И мы влились в этот поток, понеслись в нем, как небольшие легкие камушки, звонко побрякивающие от удара о дно или друг о друга.

Заветный прилавок ждал нашего появления. Впрочем, сегодня, появившись на площади раньше других, у нас появлялся выбор – сменить вчерашнее место на более выигрышное, или остаться там, где все привыкли вчера нас находить. Лишь самые расторопные из иноземных торговцев уже расположились в ожидании покупателей или только раскладывали свой диковинный для этих мест товар. А праздных прохожих можно было пересчитать по пальцам одной руки.

То там, то тут появлялись лоточники с горячей и свежей выпечкой. К колодцу подтягивались полусонные девицы, чтобы не только набрать воды в дом, но и показать себя во всей красе. Хотя, заплетая косы на ходу и смывая остатки сна прямо у колодца, привлечь они могли не самых складных и статных из молодцев.

И все же это неспешное, только начинающее набирать обороты утро, казалось чем-то сокровенным. Будто мы незаметно зашли за угол и окунулись в чужую жизнь, где сами – только гости, причем, незваные.

Гадар внимательно оглядел площадь, неспешно-бродящих от прилавка к прилавку прохожих, все еще непроснувшихся торговцев, но уже бойко отвечающих на вопросы соседей и покупателей. Они старались зазывать и расхваливать свои товары, чтобы поскорее вернуться домой – к семье и своим привычным делам. И потому не забывали обращать на себя и свой прилавок внимание каждого проходящего мимо, будь то другой торговец или просто зазевавшийся горожанин с ведром. Каждый мог стать покупателем. И было не важно продает он или идет по своим обычным делам.

Старик ухмыльнулся стремлению других поскорее покинуть свои торговые места и вернуться в родные края, прицокнул и направил Юруллу к прилавку, который облюбовал еще вчера. Все будут идти именно в этот угол, чтобы найти торговца травами, смесями и специями, который отказал им в такой любезности день назад. И оттого, не найдя его здесь, они просто вернутся к другим заботам. Отчего решение Гадара казалось разумным и дельным.

И первый же покупатель, подошедший к нам, не дав даже возможности все расставить по местам, подтвердил правильность лекарского решения.

Арила принялась общаться и рассказывать пожилой женщине о травах и том, как она собирала и сушила их под щедрым степным солнцем. Куда добавляет их в еде, как перетирает и намешивает для лечения больного живота и делает мази от детских ссадин. Она уже больше не была юной, игривой и легкомысленной молодухой, что вчера выменивала леденец и большой кулек ягоды в сиропе за улыбку и пару ниток красивых бус из мелкого, негожего ни на что янтаря. Сейчас ее голос, жесты и даже поза выдавали в ней мудрую женщину, сведущую в травничестве, кухарстве и знающую тайны великой Степи. Она говорила спокойно, глубоко, иногда кивая, будто соглашаясь со своими словами, и научала покупательницу, что сама годилась ей в матери, а то и бабушки.

И это завораживало, заставляло забыть, кто стоит перед тобой. Что еще через мгновение, когда подойдет молодец или мужчина, чтобы спросить о красивых безделицах для своих зазноб, она преобразится, снова станет молодой красавицей, заливающей все вокруг звонким смехом. Такой я любила ее больше всего – яркой, словно Солнце, заполняющей собой все вокруг и привлекающей взгляды окружающих. Она казалось ручейком, маленькой птичкой, цветком, что вырос посреди пшеничного поля – ярким пятном в мире спокойствия и обыденности.

Покупательница ушла с парой кулечков, прижатых к груди, внучка пересчитала и аккуратно сложила монетки в кошель, переводя внимание на следующую жертву.

Торговля шла так споро, что нам с Галаром только и оставалось доставать из тюков новые товары, готовые заполнить пустоту на прилавке. К нам шли все, не обращая внимания на других торговцев, будто здесь мы были единственными. И оттого то с одной, то с другой стороны на нас падали завистливые взгляды, а то и грубое словцо. Но ярмарка, есть ярмарка – сюда каждый приезжает продать, а не покрасоваться.

И за этими праведными делами мы и не заметили, как Солнце встало в зенит, а желудки принялись настойчиво напоминать, что любой труд должен вознаграждаться хорошим обедом.

- Ноуна! – после очередного выкладывания мешочков с травами на прилавок, Гадар окликнул меня и устало уселся на лавку, - А не пора ли нам пообедать?

Я внимательно оглядела лекаря и Арилу, хоть и звонко смеющуюся, общающуюся и улыбающуюся каждому прохожему и покупателю, но все же уставшую от долгого стояния у прилавка и беготни от стола к столу, и кивнула в ответ на вопрос старика. Солнце прошло уже половину своего пути, наши фляги пересохли от частого прикладывания к ним и оттого стоило поскорее отправиться в Северную рощу, чтобы забрать положенный нам обед.

Улочки встретили меня прохладой – высокие дома закрывали их от прямых лучей, да и камень, которым были выложены дорожки быстро пожирал тепло, что все же пробивалось сквозь крыши. Ноги холодила все еще ночная прохлада, а под рубаху забирался неприятный ветерок. Теперь мне становилось ясно, отчего тут все говорят о том, что лето рано решило уходить на покой – его здесь не было из-за камня, окружающего город и людей.

И он же ускорял все вокруг. Жители торопились покинуть улочки и выбраться на открытые пространства – на площади, дворы, а то и за ворота. Все спешили куда-то, желая разогнать кровь по жилам и обогреться своим собственным теплом, раз город не дает его сам. И даже мои ноги мерзли от ледяного, остывшего за ночь камня, жадно отбирающего мое живое тепло себе. Отчего путь до Северной рощи показался мне короче, чем вчера и сегодня утром. Хоть и добиралась я пешим ходом.

Конюх встретил меня радостно, как дорогого гостя или долгожданного приятеля, с которым не виделся пару зим. Казалось, что после того, как гости разъехались с постоялого двора, ему нечем было заняться. А так как никто не обращал внимания на мальца, не знающего, чем себя занять, то каждый сторонний человек, появлявшийся в воротах, вызывал в нем особый интерес.

- У тебя губы посинели, степняк, - заметил он, едва мои ноги утвердились на теплой земле Северной рощи. - Неужели вы там на юге настолько не привыкли к холодам?

Улицы действительно были морозней, чем я помнила – а может, это потому, что ходить по городу мне прежде и не приходилось? Мы добирались до площади верхом, а после мне оставалось только разместиться у прилавка, пару раз пройтись по воду до колодца, расположенного на той же площади, и вернуться в деревню тем же путем, что мы и пришли. Сейчас же Славгород открывался для меня с другой стороны. И здесь было все иным, более хмурым и серым, чем тот ярмарочный свет, с которым и связаны все воспоминания.

Я отрицательно покачала головой, стараясь отмахнуться не столько от конюха, сколько от пустых мыслей, и отправилась к корчме, чтобы забрать приготовленный для нас обед.

В зале людей было больше, чем во дворе. И тем более больше, чем лошадей у привязи. Видать, слава Олинны и ее стряпни протянулась по всему краю. И оттого несмотря на отдаленное расположение от ярмарочной площади, сюда люди шли, чтобы утолить голод и тоску по хорошей еде.

Повсюду сновали девицы с подносами, кружками и большими блюдами, переполненными ароматными яствами. День здесь был в самом разгаре и от кухонной двери шел невероятный жар, ощущаемый даже с порога, а то и с крыльца.

- Не стой столбом, - послышалось за спиной прежде, чем я занесла ногу для следующего шага. - Тут люди поесть приходят, а не полюбоваться видами.

Не оглядываясь на очередного гостя, которому помешала моя спина, я сделала шаг в сторону, ловко обойдя лавку, установленную у входа. Мимо тут же прошли двое статных мужчин в кожаных куртках с нашивками Славгородской дружины на рукавах. Плечистые, высокие, но еще юные, с несерьезной бородой, аккуратно обрезанной в клин, они были преисполнены гордости за свое дело и положение. Отчего не желали ждать никого, кто мог принести неудобства. Их желания столь же важны, как и заботы о городском покое, что они охраняли. И не должно быть тех, кто будет мешать им нести свою службу или получать желаемое лично для себя. Потому моя заминка у порога показала их с нетерпеливой, расторопной стороны, не говорящей о них ничего хорошего.

Но каково же было их удивление, когда спустившийся с жилого этажа Алдур приветственно поклонился им, а после направился в сторону выхода, где я все еще наблюдала за спорой работой его помощников.

- Дня тебе, пасынок, - дружелюбно похлопав меня по плечу, улыбнулся корчмарь и повел к ближайшему столу. - Мы тебя уже заждались. Выпьешь чего перед обратной дорогой, пока тебе все собирают в корзину?

Я отрицательно покачала головой, косо глянула на опешивших дружинников, нацелившихся на единственный свободный стол в зале, и улыбнулась, отходя от него к кухонной двери:

- Там меня тоже заждались.

- Ну, хоть кваса выпей, пока стоишь и ждешь, если присесть не хочешь, - предложил северянин, кивнув в сторону кадки, расположившейся у входа в корчму. – Говорят, ты вчера хорошо поработал на кухне. Будет нехорошо тебя за это не поблагодарить.

- Не нужно, - я поклонилась в знак уважения к хозяину Северной рощи и осталась на месте. - Я просто подожду.

- Дело твое, пасынок. Надеюсь – вечером ты будешь словоохотливей, - Алдур с силой похлопал меня по плечу, надеясь увидеть, как подкосятся мои ноги, но не дождавшись нужного эффекта, прихмыкнул в бороду и развернулся в зал лицом. - Подожди тогда немного. А я пойду гостей развлекать.

Я кивнула в пустоту, зная, что даже спиной он почувствует мой молчаливый ответ, и сделала пару шагов в сторону, чтобы не мешать тем, кто будет заходить или выходить из кухни.

Время обеда требовало от работников сноровки, ловкости, быстрого счета и смекалки, чтобы каждый остался сытым, а корчма не потеряла ни медяка. Оттого стоять на дороге тех, кто разносит, убирает и принимает плату – было самым неразумным решением.

Руки чесались помочь, чтобы не стоять истуканом, вокруг которого происходит все самое интересное. Но время на сбор корзины может занять как долгий строк, так и мгновение, отчего не хотелось бросать что-то на полпути, создавая еще больше неудобств.

Пару раз все же тело опережало разум и ноги делали шаг в сторону, чтобы увернуться от надвигающихся девиц, подхватить разнос, теряющий равновесие в руках юнца, толкнуть лавку прежде, чем зад гостя полетит мимо. Но помочь чем-то большим я все равно бы не смогла.

Корзина будто выплыла передо мной из ниоткуда, заставив резко развернуться в сторону того, в чьих руках она была. И это было странно – уже не в первый раз в стенах Северной рощи я теряла бдительность, не успевая сгруппироваться или принять стойку на случай внезапного нападения. В таком людном месте всегда есть место для стычек без всякой причины. И моя реакция не раз помогала пресечь их на корню в дни моей бытности в корчме дядьки Фанаса.

Олинна ласково улыбнулась, будто прочитав мои мысли, и вложила в мои ладони ручку корзины со снедью, аккуратно укутанной в ткань.

- А теперь беги скорее, пока не остыло. Все наши гости должны хорошо питаться, - она погладила меня по щеке, будто отправляла в дорогу родное дитя, и подтолкнула к выходу. - Иди-иди. Скоро здесь будет невозможно даже шаг сделать.

Я благодарно поклонилась хозяйке корчмы и пошла прочь, чувствуя особое тепло от ее улыбки, ласковых рук и заботливых слов. И ведь она же сегодня утром раздавала нагоняи направо и налево, заставляя всех вокруг бегать еще скорее по ее поручениям и своей обычной работе.

Алдур не смог бы найти лучшую жену и хозяйку для своего дела, даже если бы обошел весь свет. В ней все было прекрасно и ладно. В ней было все, что нужно северному корчмарю и даже больше, чем он бы мог себе представить или пожелать.

С этими мыслями я и покинула постоялый двор, растеряно кивнув конюху, спросившему что-то у меня напоследок. И с ними же поставила корзину на стол за прилавком.

Дорога показалась мне короче, чем прежде. Видать, думы так заполнили мою голову, что я не обратила внимания ни на холодный камень, по которому ступали ноги, ни ветер, гуляющий среди высоких домов, ни теплого приветствия, которым встретила меня площадь.

- Надо же! – вернул меня обратно старый лекарь радостным хлопком в ладоши. - И меда даже налили в флягу. Эх, Алдур! Знает, чем порадовать приятеля и торговца. Теперь мы все в два счета продадим и сможем отправиться обратно в корчму. Представляю, чем он нас сегодня угостит вечером, - старик прикрыл глаза и блаженно улыбнулся. - Пальчики оближете.

Но и тот простой обед, что сложила в корзину Олинна, был не хуже обещаний, полученных от Гадара. Хлеб все еще раздавал жар. Да такой, что на наш стол и ароматы, исходящие от него, оглядывались даже прохожие и соседние торговцы. А горшки так и манили запустить туда ложку, чтоб распробовать стряпню из Северной рощи.

- Остались только украшения, пара платков и расчески, - задумчиво заключила Арила, наслаждаясь добротным и сытным обедом. - Если немного приложить усилий, то продадим еще до того, как скоморохи закончат свое представление.

- Будешь зазывать людей, чтобы справиться? – поинтересовался Гадар, чувствуя, что внучка решила что-то для себя. - Или приставать к прохожим?

- Зачем? – Арила оскорбленно поджала губы и бросила хитрый взгляд на прилавок. - Они сами себя продадут.

- Поживем, посмотрим, - лекарь пожал плечами и налил себе еще меда. - Эх, Ноуна, как ты много упускаешь в своей жизни, прячась в тени.

Я бросила вопросительный взгляд на старика и мотнула головой. Что я могу терять и про какую тень он сейчас говорит? Ведь сейчас мне все время приходится оказываться в центре внимания.

- Мед отменный, а тебе приходится держать себя всегда в руках, чтоб никто не узнал ни одной твой тайны, - пояснил Гадар и сделал большой глоток из кружки. - Даже во сне ты, как тонкая береза, прижатая к земле – одно неловкое движение и взлетишь обратно ввысь, отбрасывая все в разные стороны. И к прилавку тебя, молчунью, не поставишь, и на люди не выведешь с украшениями внучки. А ведь мы б в два раза быстрее все продали, пусти тебя в девичьем наряде гулять по площади. Если бы ты еще умела улыбаться, как Арила, и звенеть монетками на платке, как южные красавицы, цены б тебе не было.

Я смущенно улыбнулась и пожала плечами:

- Лучше помогу с тяжестями и покупками.

- Ой, тут-то я и не сомневался в широте твоей души…

- Эй, хозяева! – оборвал нравоучения лекаря мужской голос. - Хочу потратить у вас деньжат. Что предложите?

Арила ловко подскочила, хищно сверкнув глазами, и тут же доброжелательно улыбнулась кому-то по ту сторону прилавка.

- Что желаешь, молодец? Есть отличные украшения для твоей зазнобы, есть полезные вещицы, а есть просто красота, будет любоваться и вспоминать тебя и твой приезд с ярмарки добрым словом и теплом в сердце.

Она завела привычные речи, чтобы понять, чего хочет или еще не знает, что хочет покупатель. Мы переглянулись с лекарем и улыбнулись, зная, к чему все это приведет.

- Мне не для молодухи, - немного обиженно заметил мужчина. - Мне для жены любимой.

Голос казался мне знакомым, будто из прошлой жизни или из сна, давно забытого, ушедшего в небытие, как и все, существующее на этих землях. Но сюда тянулись люди со всех сторон, и я могла повстречать его и в Саррунде, запомнив необычный голос среди прочих, и по дороге в Славгород, и в корчме дядьки Фанаса, пока помогала ему там по хозяйству. Оттого ломать голову, кто же там стоит не хотелось даже нелюбопытной мне.

Я внимательно оглядела опустевшие тарелки, уставшую от стояния в знойный день кобылку и подхватила ведро.

- По воду пойдешь? – уточнил Гадар, скорее, чтоб заполнить тишину между нами, чем действительно интересуясь, зачем мне понадобилось ведро.

Я молча кивнула, бросила беглый взгляд в сторону прилавка и лишь на мгновение почувствовала, как сердце сжала крепкая рука. Арила щебетала и размахивала своими изящными руками над товаром, будто птица, показывая все Велимиру. Тому самому молодцу, что сватался к моей Куле прошлым летом. Благодаря ему, я теперь была здесь с Гадаром, его внучкой и считалась нескладным мальцом, что все время норовит попасть в неприятности, а потом отмолчаться.

Значит, в эту ярмарку приехала и моя семья из прежней жизни. Видать, привезли игрушки и прочие безделицы брата, а заодно и поглядеть, чем теперь торгуют иноземные гости. И не удивительно – мы всегда приезжали на один день, зная, что большего себе позволить не можем – нельзя было оставлять все хозяйство на плечи одной лишь матери и сестры, что все время витала в облаках. Ведь она даже горох умудрялась перебирать целый день.

Сейчас, наверное, все по-другому. На ярмарку могут поехать Куля и Велимир, как молодая чета. Или отец с кем-то из домочадцев. Хотя справится он с этим и один – даром ли в нем силы столько и стати, что любой (даже самый молодой) кузнец позавидует.

- Ты, кажется, по воду идешь, - уточнил Гадар снова, заметив мою оторопь.

Я молча кивнула, поправила жилет и отправилась к колодцу, не оглядываясь больше на покупателя.

Пусть сторонний человек и принимает меня за молодца. Пусть даже старая знахарка, спрятавшая свое жилье в дальних улочках южного и шумного города, спутала меня с юнцом. Но семья, столкнись они со мной на ярмарке, такой ошибки не допустит. Я прожила бок о бок с ними долгие зимы и лета. Они видели меня всякой, я выросла на их глазах. И будь я с косой, без нее, в рубахе и штанах, или самом нарядном сарафане – им не составит труда узнать свою дочь.

И оттого путь до колодца показался мне длиннее и дольше, чем до Северной рощи и обратно. Я не оглядывалась по сторонам, но шла, глядя себе под ноги, лишь изредка поднимая голову, чтобы кивнуть кому-то из уже знакомых торговцев, запомнивших нас вчера в разгар ярмарочного дня.

Снова стало совестно за события, произошедшие зиму назад. Снова откуда-то из глубины полез тот червь сомнения, что грызет нас в моменты тягости. Зачем я тогда ушла? И зачем вернулась теперь, если у меня нет ни знаний о том, как помочь брату и исправить дела минувших дней, ни лекарств, чтобы поставить его на ноги? Что я делаю здесь? Почему праздно шатаюсь, наслаждаюсь жизнью, учусь тому, что недоступно другим? Неужели я уже позабыла тех, кто вырастил, кто родил меня и позволил жить так, как того хотелось мне, а не полагалось девице? И чем я отплатила?

У колодца меня встретили гомоном и девичьим смехом. Здесь молодухи все еще сбивались в стайки, делились историями и впечатлениями о прошедшем дне, о том, кто на ярмарке им приглянулся, а кому приглянулись они. И этот щебет походил на воробьиный базар, переполненный эмоциями и смехом.

Я улыбнулась их необычной беззаботности, уходящей из девичьих душ в деревнях намного раньше. Здесь они взрослели позже, видать, тому способствовала спокойная и более благополучная жизнь. Большие дома, защита стенами, малый труд на земле – все это делало их мягче, не требовало от них ранних браков, пополнения семьи и забот обо всем доме.

Оттого девицы, делившиеся новостями у колодца и поглядывавшие в мою сторону, растягивая и без того улыбчивый рот еще шире, казались моложе меня. Пусть в действительности почти все родились со мной в одну зиму, а то и раньше.

Я обошла несколько стаек бойких молодух, поглядывавших по сторонам, будто собрались делиться страшным секретом, заплетавших волос в косы, оттого, что не успели сделать этого прежде, чем их погнали по воду, и привлекавших внимание каждого, кто шел по своим делам колкими замечаниями или игривыми смешками.

- А не поможешь ли, молодец, нам воды набрать? – раздалось у меня за спиной, едва ведро размотало ворот с веревкой и с громким шлепком упало в колодец.

Они все же решили, что на безрыбье и голубь щука. А раз к колодцу более статные молодцы пока не идут, то и я сойду за того, на ком можно испытать свои чары. Оттого голос казался будто медовым – тягуче льющимся, сладким и с золотыми переливами. И создавалось ощущение, что он окутывает меня, обволакивает и пытается погрузить в девичьи объятья.

Я обернулась, внимательно оглядела молодуху, составившую уже ведра с коромысла перед собой, и молча кивнула, вернувшись к колодцу. Утренние сборы не позволили мне выполнить обычный ритуал, которому обучил меня Гадар, и тело требовало чего-то большего, ощущая себя не размявшимся, все еще сонным. И ни поход до постоялого двора по морозным улочкам, ни возвращение с корзиной полной снеди, не дали ему того, что так требовалось.

Гадар слишком глубоко в меня вогнал знания о том, что работа всегда должна начинаться с разминки. И оттого не сделав одного, ты не сделаешь другого так же хорошо, как должен.

Так отчего же тогда не помочь молодухе с водой, если тело само просит работы?

- Благодарствую, - все таким же медовым голосом произнесла девица, но осталась стоять, не торопясь покинуть колодец и площадь ради своих обычных дел. - А я прежде тебя здесь не видела. Ты с Юга?

Я снова молча кивнула и принялась поднимать ворот с ведром, чтобы исполнить то, зачем сюда и пришла.

- Но ты бледноват для южанина. Неужели ты смешанный? – в ее голосе послышались и восторг, и изумление, и оторопь.

Видать, прежде она только слышала о таких союзах. Но не встречала тех, чьи родители жили по разные стороны земли. Однако рассказывать ей кто я и откуда не хотелось. Пусть уж лучше думает, что я та самая диковинная помесь, что редко встречается среди нас.

Люди относились к таким союзам по-разному. Кто-то удивлялся, кто-то выгонял их из родных земель за смешение крови, кто-то усмехался над их детьми, а то и тыкал пальцем, как на медведя у скоморохов. Люди были разными – и злыми, и добрыми. И каждый видел в таких союзах что-то свое.

Эта молодуха сама не знала, как посмотреть на подобное. Потому растерялась от своей догадки и просто глядела на меня, не зная, то ли ей пойти прочь, то ли продолжить расспросы.

Я пожала плечами, перелила воду, вставила коромысло в ведра и протянула его ей.

- Бери уже, - подтолкнул ее кто-то из подружек в спину.

И она, растеряно кивнув, подставила плечи, продолжая разглядывать меня, как диковинного зверя.

Остальные тоже не торопились расходиться, будто и не в городе жили, где каждый день можно встретить людей любого цвета кожи и разреза глаз. Они ждали моего ответа или того, каким будет оправдание или пояснение.

Я уважительно поклонилась им, взяла ведро и отправилась прочь, к нашему прилавку, чтобы дать воды кобыле и помыть за нами горшки. Негоже благодарить за угощение грязной посудой. Уважение вызывает уважение.

- Благодарствую, - растеряно произнесла девица с коромыслом, а прочие нехотя расступились, будто и не ожидали, что я захочу уйти от них ради своих дел.

Глава 3. Срединные земли. Часть 6.

Площадь уже была переполнена людьми, звуками и запахами. Вокруг сновали лоточники, предлагавшие испробовать сладости, диковинные угощения и редкие для этих мест ягоды. Кто-то расхваливал свои пироги, кто-то заманивал к себе блеском настоящего стекла и раковин, привезенных с северных берегов. Все вокруг гомонили, тянули к себе за прилавок, чтобы показать товар и продать его праздному прохожему, нужно оно ему или нет.

Вокруг лекарского прилавка же кружили люди, будто только наш товар стоил внимания гостей города и его жителей.

Арила порхала из стороны в сторону, смеялась, рассказывала что-то одним, после переключалась на других, тут же серьезнела, наставляла, научала, снова веселела, протягивала мешочек, забирала деньги, кивала, кланялась, улыбалась и продолжала все по кругу. Причем, каждый покидал наш прилавок счастливым, довольным, немного задумчивым, но никто не уходил с пустыми руками.

Я улыбнулась тому, как спорилась торговля. Будто и вправду только мы здесь имели товар или умели по-настоящему торговать. К прочим подходили реже, долго присматривались, приценивались, но не всегда покупали. Будто торговцы сами не желали расставаться со своими сокровищами. И хотели все отвезти обратно домой.

- А вот и ты! – Арила радостно подхватила меня за руку, едва ведро коснулось земли. - Как же долго ты ходила. Деда, смени меня, я устала уже. А мы пойдем гулять. Мне надо потратить то, что заработала, иначе зачем я тут так старалась?

- И не будешь ждать до завтра? – убирая свою длинную и тонкую трубку в мешочек, уточнил Гадар и тут же бросил в сторону покупателей. - Нет, бери за эти деньги или уходи. Моя внучка себе все руки стерла пока наносила рисунок на заднюю часть зеркала. Думаешь, мы такой труд не ценим и отдадим задаром?

- Подожду, - улыбнувшись тому, как быстро дедушка влился в процесс торговли, громко ответила она и добавила. - Но угоститься чем-нибудь диковинным хочется сегодня.

- Ладно, иди, - старик махнул рукой в сторону южной красавицы. - Но сначала дай Ноуне сделать свои дела и перевести дух. Да и сама посиди немного, отдохни. Нет, если будешь брать все, тогда отдам за пять, если одну, то по две за каждую, - он тут же погрузился в торг с кем-то из жаждущих обладать нашим товаром и снова загорелся, как факел от пролитого на него масла.

Старый лекарь жил этим торгом. Тем, как руководил, расхваливал и слышал звон монет, получаемых за свои старания. Казалось, что он даже менялся в лице, его фигура молодела, а движения становились более отточенными и бодрыми. Терялась та старческая нескладность, что приходит со временем даже к славным воинам.

- У тебя еще есть здесь дела? – Арила вернула мое внимание к себе и снова ухватила за локоть.

- Напоить Юруллу нужно и перемыть горшки с блюдами, - я вылила часть воды в поильник и поставила ведро на стол, чтобы удобней было окунать в нее посуду, аккуратно составленную в стопку.

- Я помогу, - девица закатала рукава и принялась подавать, а после вытирать отдаваемую ей посуду. - Вдвоем быстрее управимся.

Ей хотелось поскорее покинуть наш угол и показать себя площади, ярмарке, гостям города, да и самой посмотреть, чем же сегодня ее будут удивлять люди.

- Как думаешь, скоморохи сегодня еще будут давать свои веселые представления? Так хочется глянуть на них, хотя бы одним глазком. Говорили, что они привели с собой полярных волков. Никогда не видела никого крупнее степных шакалов, кроме лошадей, конечно, - она зачаровано складывала посуду в корзину, мечтая о том, куда пойдет, как только мы справимся с простыми и нужными заботами. - А еще бы ягод тех взять побольше. Вкусные они были очень. И леденцы я еще не все здесь перепробовала.

- Все успеем, - коротко ответила я, ловя себя на том, что улыбаюсь ее словам и желаниям.

Арила снова стала девочкой, младшей сестрой, мечтающей о новой кукле, которая никогда не затмит ее своей красотой, сладком угощении и невероятных зрелищах, которые нельзя объяснить словами. И для всего этого нужно приложить немного усилий, освободить свою спутницу от скучных дел и отправиться на поиски зрелищ.

- Пошли, наконец, пока дедушка в заботах, - оглядев аккуратно сложенную в корзину посуду, нетерпеливо дернула она меня за рукав. - Все до нас расхватают и разберут. Как тогда торговаться-то буду?

Я вновь улыбнулась ее детскому задору и кивнула, последовав за девицей, уже погрузившейся в предвкушение настоящей ярмарки.

Север все же накладывал большой отпечаток на то, как проходили дни большой торговли в стенах Славгорода. Здесь не было шумно, и люди не сновали в самых невероятных нарядах – сдержанность виднелась во всем даже среди южных гостей, приехавших сюда продать или купить.

За прилавками так же кричали, расхваливая свой товар, так же зазывали и заигрывали с зазевавшимися девицами, чтобы привлечь их внимание. Делали все с задором, с искрой, иногда слагая слова в стихи, чтобы было благозвучней, а кто-то даже распевал, вызывая улыбки прохожих. Но все это было куда спокойней, чем в самый обычный день в Саррунде. Не было той суеты и спешки, не было того настоятельного пихания «свежей» рыбы в лицо, а то и нос, чтобы доказать всю ее прелесть и аромат. Не было толкотни, подхватывающей в начале ряда и не отпускающей до самого его окончания.

Север все же диктовал сдержанность и покой, а не ярые крики и пляски вокруг своего прилавка. И почему-то именно здесь, а не в южном городе, где каждый день – это одна большая ярмарка – люди вели себя осторожней. Они поглядывали на покупателей и продавцов, ожидая от них подвоха или обмана, непроизвольно касались кошеля, если кто-то слишком близко прошел, а то и пробежал мимо, и просто сторонились тех, кто казался им странным. Сдержанность, размеренность и осторожность правили ярмаркой, но не задор, что может подхватить и заставить забыться в пылу торга или зрелища, устроенного бродячими артистами.

И мы выделялись из этого общего размеренного потока покупателей и продавцов. Арила порхала от прилавка к прилавку, разглядывала товар, куксилась, иногда поджимала губы, когда прицокивала, когда хлопала глазами, а когда разворачивалась на пятках и уходила прочь, изображая оскорбленную невинность. Она была лучше и талантливей любого скомороха, что встречался нам что в южном, что в срединном городе. Ей удавалось быть разной и меняться в одно-единственное мгновение, путая и смущая людей, заставляя их уступать, даже если прежде у них не было такого намерения.

Потому-то торговцы часто возвращали ее, от души проругавшись до этого, и соглашались на условия, что предлагала южная красавица.

Несмотря на обещание, данное Гадару, еще на полдороги к концу ярмарочных рядов я обросла небольшими узелками и корзинами, полными всякой диковинной снеди и мелкого товара, что Арила смогла сторговать почти за бесценок. Но ей этого было недостаточно, она все шла и шла вперед, разглядывая новые лотки и самих торговцев, будто прежде не встречала смуглокожих, бледных или желтых от солнца людей.

И наблюдать за ней было столь дорогим моему сердцу удовольствием, что я не могла отказать ей в прогулке вдоль рядов, чтобы сдержать обещание, что она дала дедушке. Одним тюком больше, одним меньше. Не думаю, что Юрулла почувствует разницу.

- Постой здесь, - Арила вручила мне кулек с засахаренной ягодой и побежала дальше, оглядываясь на меня, проверяя – не иду ли я следом.

Что-то привлекло ее внимание или смутило настолько сильно, что она решила проверить это одна – без моего участия. Возможно, там я буду только мешать. Или не позволю получить хорошую цену. А может, ей нужно сделать что-то девичье, чего я могу и не понять?

Беспокойство сменилось улыбкой и уверенностью, что внучка старого воина, слава о котором ушла даже далеко на север, сама сможет постоять за себя. Если бы была такая необходимость, она не оставила бы меня посреди ярмарки с покупками и кульком сладкого угощения.

Людской поток становился плотнее, хоть Солнце давно переступило зенит и начало устало клониться к западному горизонту. Будто только сейчас начинается настоящий день, когда все возьмутся за работу. И торговля начинала оживать. Люди чаще останавливались у прилавков, заводили торг, уходили, покупали, продавали, вели праздные беседы со старыми знакомыми. Лоточники вынесли новую порцию свежей снеди – повсюду пахло пирогами, едва покинувшими печь, хлебом, квасом, только что разлитым по кружкам, и мясом, успевшим лишь слега подрумянить бока.

И я была в центре этой круговерти, но все же не была ее частью. А скорее глядела на все со стороны, не примеряя на себя.

Вот пробежал мальчишка с кульком, полным леденцов, вот женщина довольно повесила себе на грудь яркие бусы из речного жемчуга и капель выкрашенной в красный смолы, вот торговец незаметно развел хмельной мед водой, чтобы продать его побольше. Ушлые и честные, нуждающиеся и праздные – люди бродили по ярмарке, преследуя свои цели и ожидая, что они сами придут к ним.

- Держи, - вырвала меня из этой кущи событий Арила и протянула что-то, сжатое в кулаке. - Нашла для тебя подходящий подарок.

Я удивленно выставила вперед ладонь и почувствовала, как что-то теплое, шероховатое легло в нее.

Южная красавица убрала свою руку и открыла моему взору небольшую резную фигурку лисы с отверстием, чтобы вставить туда шнурок. Эти борозды и манеру обработки дерева я узнала бы среди множества других. Аккуратные штрихи создавали настоящую шерсть – взъерошенную, объемную, пушистую. А глаза глядели так глубоко, будто и вправду изучали своего нового хозяина.

- Она на меня смотрела так, что я не удержалась. Да и о тебе подумалось сразу. Ты ведь уже на двух языках лиса, тебе точно нужен свой настоящий защитник. И теперь он у тебя есть.

Арила ловко продела в фигурку шнурок, оглядела результат своей работы и привстала на цыпочки, чтобы повесить ее мне на шею. Я растерянно пригнулась, почувствовала приятное тепло шнура на шее и выпрямилась, ощущая легкую тяжесть на груди – лиса легла на нее так ровно и ладно, будто здесь всегда и было ее место. И даже змей, живущий на мече, что прошел со мной и волков, и воду, и южную Степь, не стал обжигать кожу недовольством от такого соседства.

- Благодарствую, - не зная, что еще и сказать на такой подарок, лишь и смогла произнести я, а после небольшой заминки и широкой, доброй улыбки Арилы добавила. - Где ты его нашла?

- Это такая удивительная история, - всплеснув руками, начала она. - Я сейчас побежала за леденцами, которые мне так приглянулись еще вчера. а ты ведь помнишь, что тот торгаш был не так уж и охотлив до уступок. Если бы увидел тебя, так вообще б ничего не продал. Пугливый тут все ж таки народец живет. И тут прямо под ноги ко мне что-то прикатилось. И остановилось, едва я ногу занесла. Ну, дедушка всегда учил осторожности и внимательности, вот я и успела отскочить, не наступив на небольшой деревянный мячик. Да такой красивый, что глаз не оторвать – резной, с каймой из странных узоров по всей ширине. В общем, взяла его в руки и только принялась разглядывать, как заметила прилавок. А там таких игрушек, - Арила развела руки, будто желая показать размер отреза, что ей хочется купить на новый халат. - Весь стол заставлен. И такие они ладные, красивые, живые, что я не удержалась. И торговец такой добрый оказался, даром, что похож на старого медведя, за возвращение мячика поблагодарил и предложил купить что-нибудь за бесценок. А мне лисичка сразу и приглянулась, так она на тебя похожа.

- На медведя? – обеспокоенно уточнила я.

- Да, - удивленно подтвердила южная красавица. - Старого северного медведя. Я таких на картинках видела.

- Можешь показать, где ты их повстречала? – рука непроизвольно коснулась лисы, а глаза принялись искать знакомые лица.

- Конечно, - Арила пожала плечами и направилась вперед. - Не понравилось? Так и скажи, вернем и выберем другую фигурку. Что будет тебе больше по душе. У этого торговца все красивое, что-нибудь да приглянется.

- Нет, лиса мне впору. Ей здесь будет хорошо, - аккуратно погладив фигурку, возразила я и продолжила выискивать прилавок с деревянными игрушками и оберегами. - А кто был там еще?

- Не обратила внимания, кто-то сидел поодаль, но меня захватили игрушки. Да! – молодуха остановилась, покопалась в кошеле, спрятанном в складках своего халата, и достала оттуда небольшой деревянный кругляш. - Я даже дедушке оберег купила. Там что-то высечено, торговец сказал, что это символ благополучия.

Я поглядела на крутящийся в руках Арилы кулон и всмотрелась в обережную руну. У нее было много значений. Оттого все, кто работал руками, ставил ее – на одежде с изнанки, где никто не увидит, на детской посуде, из которой всегда едят, даже на крыльце дома, но подальше от чужих глаз. Это было не только благополучие (хотя объединить весь смысл до одного слова было правильным решением) это было здоровье, покой, добрый сосед и крепкая семья. А обереги с ней, особенно те, что делал мой брат, защищали от злого глаза, от Темных богов и их происков, от кривых языков и черной зависти. Старый лекарь защитил себя от этого, уехав подальше от города, но все же к нему приходило много раненных и обозленных на мир людей. От них этот оберег тоже защищал.

Я утвердительно кивнула, не объясняя всей глубины и важности символа, выбранного внучкой – слишком долго и много говорить. Пусть просто будет благополучием.

Арила улыбнулась мне в ответ, будто прочитав все мысли и рассуждения, что всплыли в моей голове после взгляда на оберег и руну.

- Нам туда, – ее свободная рука махнула куда-то вдаль, а деревянный кругляш вернулся в кошель – подальше от чужих глаз. - Там он торгует.

Я лишь послушно кивнула и последовала за внучкой лекаря, больше не задавая вопросов и внимательно глядя по сторонам. Все же время сильно изменило меня. Нескладная прежде девица с сильными руками и облаченная в материнскую рубаху, что затыкалась за пояс для удобства в моменты крайней необходимости, превратилась в такого же нескладного, да еще и несмышленого юнца. Хотя это и не мешало мне отличаться силой, спокойствием и ловкостью, которая уже не раз выручала нас в пути. К тому же теперь все поглядывали на меня не с насмешкой, а с опаской. Пусть рубаха скрывала не только шрамы, но и силу, только глаза и выражение лица говорили всякому, что лучше обойти нас стороной.

Тюки и корзины не оттягивали мне рук. Оттого, забывая, что мы не в Саррунде, я иногда аккуратно отодвигала людей, не побоявшихся подойти к нам поближе, или забывшихся в пылу торга, сделавших шаг в сторону хрупкой южной красавицы. Вспомнилось, как внимательно и осторожно нужно ходить по базару в степном городе, где любой прохожий может тихо срезать кошель с пояса или вытянуть заветные покупки, с таким трудом выторгованные у продавца.

И все же это не мешало мне смотреть вдаль в поисках до боли знакомых фигурок, вырезанных из дерева и бережно разложенных по прилавку. Это не внушало мне уверенности в том, что торговцы, стоящие по ту сторону стола, не узнают меня и не начнут задавать вопросы, а то и осуждать за свои проступки.

Да и дать сейчас мне было им нечего. Лишь хотелось убедиться, что появление в семье Велимира сделало их жизнь спокойней и счастливей. Как и мой уход.

- Вот они! – Арила вырвала меня из размышлений и озираний по сторонам в поисках опасности, пройдох и знакомых лиц.

Она слегка припрыгнула и было направилась в сторону заветного стола. Но я успела положить руку ей на плечо, остановив от последующих шагов.

- Ты не пойдешь туда?

Я лишь отрицательно покачала головой, отошла в сторону, чтобы не мешать общему потоку зевак и прохожих, и печально улыбнулась.

Он постарел за эти лето и зиму. Голову припорошил седой снежок. И если прежде его нити лишь угадывались в бороде и косе, перевязанной кожаным ремешком, то теперь его было больше, чем темно-русых прядей, нежелающих лежать ровно. Он все еще казался нелюдимом, молчаливо наблюдающим за происходящим со стороны. Все еще смотрел немного исподлобья и оглядывал каждого, будто ожидая подвоха.

Но глаза уже потухли, словно выцвели от яркого солнца, да и морщинки, что появлялись при легкой улыбке, изрисовывали лицо неаккуратным узором. Время оказалось нещадным над старым, но сильным кузнецом. Оно оставило ему лишь вид медведя, о котором сказала Арила, но те, кто знал его прежде, не нашел бы в нем ничего от прежнего знатного мастера, известного на несколько деревень во все стороны.

- Ты его знаешь? – Арила дернула меня за рукав в надежде получить хоть какой-то ответ.

Я молча кивнула и продолжила разглядывать прилавок, отца и, надеясь, что увижу тех, кто пришел в славный срединный город вместе с ним.

У его стола было оживленно, пусть и не так людно, как у нас. Но этого было достаточно, чтобы распродать все игрушки брата за один день. Да и осталось не так уж и много. Хотя к деревянным оберегам, вырезанным Алешкой, прибавились и расписные блюдца. Издалека узоры разглядеть было тяжело, но цвета и линии все же вызывали добрую улыбку.

Видать, с появлением Велимира Куля стала больше участвовать в жизни семьи и перестала рисовать только на стенах избы, да поле, где все в итоге затопчут коровы. Она всегда любила расписывать дощечки, забывая обо всем вокруг. Погружалась куда-то далеко, где не нужно отвечать на странные вопросы или общаться со мной, сурово глядящей на весь мир, а не только на ее рисунки.

Их тоже хватали с удовольствием. Иногда забывая даже торговаться. Что вызывало скромную улыбку на лице моей сестры, подошедшей в какой-то неуловимый момент к отцу и разложившей на столе еще пару блюдец взамен проданных.

- А это? – поинтересовалась южная красавица, стараясь не мешать мне рассматривать прилавок издалека.

- Сестра, - только и ответила я, сменив улыбку с печальной на добрую, ласковую, будто глянула на Арилу в момент ее самого большого счастья.

Она молча кивнула и продолжила смотреть на все происходящее, лишь прихватив меня за локоть, как дорогого сердцу молодца.

Там было счастье и любовь. Мир царил между отцом и дочерью. Она улыбалась покупателям, отец складывал все в мешочки и отдавал, принимая деньги. Они слажено трудились, освобождая стол от товара и прикармливая увеличивающийся в боках кошель.

Это было правильно настолько, что мне не было там места. Они были счастливы. У них все было хорошо. А большего мне и не надо было.

- У тебя очень добрая семья, - заметила внучка лекаря, прочитав мою улыбку и взгляд.

Я лишь кивнула и развернулась, чтобы отправиться прочь. Наша прогулка должна завершиться на этом. Достаточно того, что у них все хорошо, что они живут своей жизнью и мой уход подарил им возможность расправить плечи, а не огладываться и виновато улыбаться за меня окружающим.

- Пора назад, - только и заметила я, спокойно направившись в сторону, где мы расположили свой товар и оставили ответственным за него лишь одного старого лекаря.

Арила молча кивнула и, не задавая лишних вопросов, последовала за мной, давая мне возможность насладиться мыслью, что у моей семьи все хорошо. Что я могу продолжить свои поиски и пока оставить их жить в покое, полученном в награду за свое терпение.

Люди исчезли, а вместе с ними и шум, толчки, ароматы съестного товара. Все вокруг превратилось в одно большое смазанное пятно, в котором души было меньше, чем в пеньке от срубленного старого дерева. Я осталась одна в этом городе, наедине с улыбкой и чувством полного покоя. Мой шаг в пустоту, в пропасть, то, за что я себя корила последнюю зиму – было не зря.

Они стали жить. Стали улыбаться. Стали наслаждаться тем, что имеют. Они не боятся глядеть в глаза другим. Не боятся говорить о происхождении товара, что возят на ярмарки и не стесняются гордо показывать дочь, облаченную в сарафан жены и прикрывающую волос легким, светлым платком с узором из ярких цветов. Их не стало меньше. Их осталось столько же.

Я просто выменяла у Светлых богов им лучшего помощника, чем был. И оттого сейчас на душе стало покойно. Груз не просто свалился с моего сердца, он улетел в ту же пропасть, что и я когда-то, а там внизу его подхватил сильный поток скромного, на первый взгляд, ручья и понес подальше от того места, где ему больше не должно быть.

Лишь глянув на них со стороны, полюбовавшись повзрослевшей Акулиной, ставшей настоящей женой и женщиной – улыбчивой, хозяйственной, спорой. Увидев отца, постаревшего, но уверенного все еще в своих силах, окруженного теми, кто его любит и дорожит им. Да и просто повидав родных, пусть и со стороны, не здороваясь, не оказывая должного уважения, как тать, но все же зная теперь, что все там хорошо, я могла поднять и свою голову. Могла позабыть про вину, про беспокойство об оставленной деревне и семье, и продолжить поиски ответов на свои вопросы. Чтобы когда-нибудь вернуться и помочь тем, перед кем я в долгу.

Но это внезапно нахлынувшее чувство легкости не помешало мне вовремя схватить за руку мальца, пробегавшего слишком близко к нам и попытавшегося прихватить то, что ему не принадлежит.

- Оставь его, - равнодушно бросила мне Арила. - Он и так уже наказан. С такой неловкостью и нерасторопностью, ему на обед себе не заработать.

Я лишь кивнула и опустила неудачливого воришку на землю, наблюдая за тем, как он растирает руку, которую все это время пытался вырвать из моей хватки, болтая ногами, повисшими на три пальца над землей. Он не стал убегать от нас, едва его ноги коснулись тверди. Не стал пробовать украсть что-то у нас вновь. Лишь смотрел на меня с недоумением, оторопью и легкой злостью.

- Ноуна, - окликнула меня лекарская внучка. - Пойдем. Не трать на него время. Тебе еще вчера удалось сделать достаточно добра для жителей этого города. У нас есть дела и поважнее.

Я лишь кивнула и, обойдя мальца, последовала за Арилой, более не погружаясь в раздумья настолько глубоко, чтобы потерять осторожность и внимательность.

У нашего прилавка все еще толпился народ. Хотя голоса старого лекаря слышно не было. Видать, все уже было распродано и те, кто подходил, лишь сетовал на свою невезучесть.

Завидев нас с тюками и узнав в нас помощников Гадара, кто-то загомонил, и все обернулись в нашу сторону. Казалось, мы были последней надеждой, что торговля у лекарского прилавка не прекратилась, а лишь застыла на мгновение, пока не принесут новый товар.

- Лавочка закрыта, - раздался голос Гадара из толпы и люди зашевелились, пропуская старика к нам. - Это не по вашу душу. Расходитесь уже! Если хотите трав и мазей – езжайте в Саррунду. А я сюда больше ни ногой!

В толпе послышались недовольные шепотки и ропот. Видать, они и вправду надеялись получить больше, чем у нас имелось. И это вызывало лишь довольную улыбку, которую старый лекарь пытался запрятать бородой.

- А вы чего застыли? – обратился он к нам, все еще не меняя свой наставнический и раздраженный тон. - Раз набрали чего, то несите в повозку. Не стойте истуканами. Ох, Ноуна, я ведь говорил тебе – следи за Арилой. Не давай ей столько покупать. Что мы завтра тут делать будем?

- Докупать, - весело заметила внучка и, схватив меня за локоть, побежала за прилавок.

На столе и вправду было пусто. Ни украшений, ни мазей, ни мешочков со смесями. Жители и гости Славгорода разобрали все до последней крупинки. И все равно жаждали получить что-то еще от нас. Будто старый Гадар не только лекарь, но еще и ведун, что достает из воздуха новые товары, нужные людям.

- Расходитесь! Говорю же вам – лавочка закрыта. Всем в Саррунду или к местным знахарям. А мы уезжаем из этой ледяной пещеры! – он развернулся и, расталкивая толпу, все еще не верящих в свою невезучесть, направился вслед за нами. - Где вас так долго носило? Я устал отбиваться от этих настойчивых людей. Будто у них тут своих лекарей нет, и никто им не намешает трав для настоя или не даст совет, чем лечить подорванную спину!

- Зато мы заработали достаточно, чтобы побаловать себя и купить у торговцев то, что не добирается до южной Степи, - улыбнувшись, заметила Арила и похлопала по столу рукой. - Ставь. Будем наводить порядок. А чтобы дедушка сменил свое ворчание на радость, - она порылась в кошеле и достала оттуда деревянный кругляш. - Это тебе. Торговец сказал, что руна дарит своему хозяину благополучие. И Ноуна подтвердила – так и есть. Так что теперь у тебя все должно быть хорошо. Потому прекращай на нас ворчать и помоги все разложить в повозке.

Старик внимательно оглядел оберег, перевел взгляд на меня, кивнувшую ему на немой вопрос, поджал губы, пожевав их, и все же расплылся в улыбке.

- Хорошо, сдаюсь. Угодила. Озаботилась о старом, беззащитном дедушке, - он надел на шею оберег и гордо поднял голову, будто получил самую ценную награду, а не деревянный блинчик с нанесенной руной. - Ладно. Давай со всем приберемся и возвращаемся к Алдуру. Надо хорошенько отдохнуть перед торгом.

На его лице заиграла блаженная улыбка. То ли подарок внучки и вправду задобрил старика, то ли мысли о предстоящем торге, который больше походит на словесный бой, норовящий перейти в кулачный, так подняли ему настроение. Но теперь он сам стремился все поскорее убрать в повозку и отправиться в Северную рощу, чтобы насладиться отличным медом и угощением, приготовленным хозяйкой корчмы специально для него.

Мы покинули людную площадь и погрузились в покой жилых улочек, все еще хранящих ночную прохладу.

Стены обдавали морозцем, несвойственным летним дням. И оттого хотелось поскорее добраться до означенного места, ступить на теплую землю постоялого двора и насладиться днем, а не мрачными проулками славного города.

И все же камень был недостаточной причиной, чтобы остаться в повозке или составить компанию старому лекарю на козлах. Я продолжила идти рядом, подхватив Юруллу за узду, чтобы кобылка чувствовала, что она не одинока на этой холодной и безжизненной улице.

Здесь и вправду не было ни одной живой души – даже собаки и кошки попрятались в домах и задних дворах, выискивая места потеплее. А люд разбежался по своим делам и на ярмарку, чтобы поглазеть на представления скоморохов или побаловать себя торгом.

Оттого, наверное, резкое ржание и мужские чертыхания не просто разорвали эту тишину, нарушаемую лишь цокотом копыт, но вырвали нас из своих раздумий, погрузивших в мерный ход даже старого лекаря, который всегда был начеку.

Я положила тяжелую ладонь на морду Юруллы и остановилась, преграждая ей путь своей спиной. Шум и мужские голоса больше походили на борьбу, чем на обычные хлопоты. Потому прежде, чем отправиться по дороге дальше, стоило проверить, что же там произошло. И либо помочь животному, либо мужикам, которые все еще ругались на чем свет стоит

- Глупая скотина! И зачем нам этот мерин, когда его ни оседлать, ни новикам отдать? – за поворотом двое молодых, но здоровых дружинника пытались утихомирить или побороть строптивого жеребца, который не желал подчиняться двум разозленным молодцам. - Держи его крепче, если не хочешь взлететь выше крыш. Не смотри, что он такой тощий, силищи в нем, не меньше, чем в моем Бадуре.

- А зачем держать в конюшне мерина, который никого не слушает? – уточнил второй, стараясь не выпускать из рук узду.

- У Лиха спроси – на кой нам такая скотина. Мне для него даже горсти овса жалко было б. А он все с ним возится.

Я улыбнулась и скрестила руки на груди, продолжая наблюдать за тем, как два ладных молодца пытаются совладать с моим Перунчиком. Мало того, что они чихвостили его на чем свет стоит, так еще и пытались увести куда-то силой. Мой братишка всегда отличался умом и просто так за чужаком не пойдет никуда. А тут их еще и двое. Озлобленных и сильных. Я б на его месте тоже никуда не пошла и строптивилась, как могла.

Глава 3. Срединные земли. Часть 7.

Каким бы Лихо мне ни казался, но он был добрым и мудрым воином. И решение отправить к нему своего конька казалось одним из самых разумных, принятых зиму назад. Не зря меня обуревали в последние дни одни и те же вопросы. Отправился ли мой конек в Славгород на поиски своей сестрички и ее нового хозяина или продолжил жить в стенах дядькиной конюшни? Встречусь ли я еще когда с ним? Или так и буду скитаться в полном одиночестве, обрастая новой семьей и забывая старую?

Но Светлые боги распорядились нашими судьбами иначе и привели меня туда, где мы снова смогли встретиться. И в этот раз я не отпущу, не оставлю своего конька чужим людям.

- Что ж за глупый мерин? – продолжил негодовать дружинник, пытаясь повиснуть на жеребце, стремящемся встать на дыбы. - Как тебя довести до кузнеца на задних копытах? Может, отдать его скоморохам? Видал у них медведя на задних лапах. А конь-то поинтереснее будет.

Молодцы рассмеялись и, потеряв бдительность, выпустили узду, освободив, наконец Перунчика от своей сильной и неудобной хватки.

- Стой, скотина! Мы ж добра хотим тебе, дурной ты конь!

Я улыбнулась и сделала пару шагов навстречу братишке, переминавшемуся с ноги на ногу в раздумьях, куда теперь ему отправиться. После слов воинов и мне бы не захотелось оставаться рядом – уж сильно они чертыхались и ненавидели работу, порученную им воеводой. Лиху стоит быть жестче с теми, кто ходит под его началом. Пусть дружина – это еще и братство, но от таких озлобленных молодцев добра в отряде не будет.

Мне не нужно было ничего говорить – достаточными оказались просто поднятая рука и едва слышный свист, который тут же повернул голову конька в мою сторону. Тут-то он и застыл, внимательно глядя на меня. И умей он улыбаться, то его морда расплылась бы в такой же теплой и счастливой улыбке, как и мои губы.

- Здравствуй, - тихо прошептала я и уткнулась носом в его морду, все так же пахнущую кислыми яблоками. - Я вернулась.

Перунчик толкнул меня в нос и принялся вглядываться в черты моего лица, в улыбку и глаза, в которых плясали огоньки тоски и радости. Он еще не верил в мое возвращение. Но не торопился убегать от морока, которым могла оказаться наша встреча.

- Эй, малец, - оборвал мгновение единения двух одиноких душ один из дружинников.

Сколько прошло времени от того момента, как Перунчик вырвался и попытался сбежать, до оклика – я не знаю. Но это могло быть и вечностью, и единственным мгновением, достаточным, чтобы привести оторопевших воинов в чувства.

Я подняла глаза и приветственно поклонилась – достаточно низко, чтобы выказать свое уважение к дружинникам, но не переламывая спину, чтобы достать лбом камня. Перунчик беспокойно потоптался на месте, но почувствовав мою ладонь на морде, застыл в ожидании. Ему было спокойно от того, что мы снова вместе. И моя теплая ладонь давала ему уверенность в том, что это не обман. Что я и вправду рядом, и никуда не уйду.

Молодцы удивленно разглядывали меня и то, как строптивый жеребец стоял истуканом, прикрыв глаза, спрятанные сильно отросшей челкой. Ему уделяли мало внимания. И не мудрено – конек не дался бы чужаку. Он никому не принадлежал и уход за ним передавался из рук в руки, как наказание или распоряжение воеводы. Оттого-то молодцам и не нравилось то, что им поручили вести коника в кузницу. Пусть это и было ему во благо, но он чувствовал их озлобленность и нежелание исполнять приказ, отчего и сам начинал вести себя беспокойно.

Как обходиться с чужой скотиной им было неизвестно. Да и зачем воинам знать, как себя вести с конями, которые под ними не ходят? Им достаточно управляться лишь с теми, кто будет служить им верой и правдой, вынесет из боя и донесет до нужного места быстрее молнии. А мой конек не стал бы слушать таких заносчивых и раздраженных молодцев, даже если бы они просто рядом стояли.

- Ты как здесь оказался? – продолжил тот, что больше ругался на Перунчика, и казался старшим.

- С площади, - пожав плечами и все еще не отпуская руки с морды братишки, коротко ответила я.

- А надо чего? Зачем вмешался?

- Помочь.

На улице повисла тишина. Они не знали, что еще сказать. Благодарить им явно не хотелось, уйти не позволяла гордость, потому как Перунчик, вырвавшись однажды, вырвется снова. Но Лихо, пусть и кажется еще достаточно юным, чтоб стать воеводой, не даст спуску за то, что они не справились со своей работой.

- Нам помощь не нужна, - неуверенно продолжил все тот же старший дружинник. - Думаешь, мы б не сладили с конем?

Я лишь молча пожала плечами и убрала руку с морды братишки. Тот тут же беспокойно огляделся, ткнулся мне в плечо, чтобы убедиться, что я рядом, и встал за спину, так же спокойно изучая молодцев.

- Судя по ругани и крикам, вы и не сладили, - Гадар снова вовремя вмешался в разговор, спасая меня от лишних ответов. - А Ноуна у нас знатный заклинатель коней. С любым справится.

Старик подвел Юруллу к дружинникам и остановился рядом со мной.

Кобылка ревниво оглядела Перунчика, заносчиво фыркнула и встала по левую руку от меня – вровень с братишкой. Они изучали друг друга и поглядывали на меня в ожидании, кому я отдам предпочтение.

- Дня тебе, старик, - уважительно поклонился Гадару старший дружинник. - Нам помощь не нужна. Чай, не малые дети. Так что забирай своего мальца и иди своей дорогой. А мы пойдем своей.

Мы одновременно усмехнулись, и я сделала шаг в сторону, пропуская молодцев к Перунчику, лишь погладив его напоследок по всклокоченной гриве.

Как же мне хотелось достать сейчас гребень и привести в порядок своего братишку. Заплести косички, убрать челку, мешающую ему глядеть прямо, начистить бока и проверить копыта. Но сейчас он был их конем и им решать, как следить за жеребцом. Отчего сказать что-то в укор было неуважением к доброте, проявленной славгородской дружиной.

Дружинники попытались ухватить Перунчика за узду резко, чтобы тот не успел даже опомниться, но лишь упали вперед, не рассчитав свои силы и того, что конек отскачет назад скорее, чем они успеют его окружить. Мой братишка поднял морду, выказывая свое презрение к молодцам, все еще не понявшим, что силой его не взять, и снова подошел ко мне.

Я улыбнулась и, не удержавшись, достала гребень из кошеля. Юрулла подалась было в мою сторону, но старик удержал поводья, не дав ей желаемой свободы.

- А вы, как я посмотрю, настойчивые молодцы, - сдерживая смех, заметил лекарь и оперся о колени, слегка придерживая недовольную кобылку, непонимающую, почему расчесывают не ее. - Может, все же вам помочь?

- И чем ты нам поможешь, старик? Как один хилый малец сможет справиться с мерином, который разбрасывает двух сильных мужчин? – раздраженно поинтересовался старший.

- Как видишь, пока ему удалось больше, чем вам. Но мы лишь можем предложить помощь, а вот воспользоваться ею или дальше гнать коня через силу – решать вам, - лекарь пожал плечами и окликнул меня. - Ноуна, хватит тратить время и силы. Поехали в Северную рощу, Юрулла тоже требует к себе внимания и заботы.

Я нежно погладила гриву, прочесанную в ровные пряди, ткнулась в морду Перунчика и прошептала:

- Я найду тебя, на этот раз вправду найду, - и добавила уже громче. - Иди с ними. Они не желают тебе зла.

Конек внимательно поглядел на меня, перевел взгляд на кобылку, почувствовавшую, что в этот раз победу одержала она, демонстративно фыркнул и развернулся к дружинникам.

Те едва удержались, чтобы не разинуть рты, постояли немного, пока Перунчик не прошел вперед и не остановился в ожидании молодцев, и последовали за жеребцом, лишь кивнув нам на прощание.

- И чего застыли? – нарушил тишину Гадар и подстегнул Юруллу, довольно ткнувшуюся мне в плечо. - Нам надо идти, а не ноги морозить.

Я уже и позабыла, каким холодным был камень, пока мы шли по улице. Забыла, что воздух здесь морозный, как поздней осенью в Степи. И лишь сейчас почувствовала, что ноги едва ли не примерзают к дороге, окрашиваясь в легкую синеву.

Эта наша встреча – подарок Светлых богов. И она дала столько тепла моему сердцу, что забылись и мороз, и желание поскорее добраться до постоялого двора, чтобы закопать ноги в теплую, нагретую солнцем землю. Хотелось просто стоять и смотреть вслед моему братишке, ведущему за собой двух опешивших дружинников, так и не понявших, как у нескладного мальчишки вышло управиться со строптивым мерином.

- Надо идти, - напомнила мне Арила и осторожно положила руку на плечо.

Я покорно кивнула и отправилась вперед, придерживая Юруллу за узду, чтоб та чувствовала мое присутствие и не переживала ни о чем.

Северная роща встретила нас теплом и ярким светом. Здесь людей было не так много, как в обед. Все разбежались по своим делам, насытившись лучшим угощением в городе. Лишь у привязи стояла пара лошадей. А по двору сновали молодухи, погруженные в свои заботы о благе и удобстве гостей.

Здесь жизнь шла размереней и спокойней, чем на площади. Потому все старались успеть выполнить свою работу до того, как нахлынут вечерние посетители.

- Рано вы, - заметил конюх, попробовав перехватить поводья у Гадара, но не получив от кобылки одобрения и покорности. - Все только недавно отправились на ярмарку. А вы уже вернулись.

- Хороший день – хорошая торговля, - игриво ответила Арила, спрыгнула с козел и, потянувшись, направилась в корчму, прихватив лекаря за локоть. - Ноуна, как управишься, присоединяйся к нам. А я пока послежу за дедушкой, чтоб он не успел чего-нибудь натворить в твое отсутствие.

- Не делай из меня ребенка, - возмутился лекарь, но последовал за внучкой. - Я мудрее и старше тебя. Это мне надо за тобой следить. Видал я, как на тебя поглядывают все вокруг. Стоит только отвернуться, как придется отбиваться от молодцев.

Арила залилась звонким смехом и продолжила свой путь, поймав на себе еще парочку завистливых взглядов. Она была свободна и легка, как пух от одуванчика – летела туда, куда подует ветер и радовала своим полетом всех вокруг, не обращая ни на кого внимания.

Оттого на нее засматривались молодцы и мужчины, а девицы завистливо глядели вслед. Оттого улыбались даже самые угрюмые, приветствовали даже самые хмурые и менялись в лице самые уставшие от этой жизни люди. Арила освещала собой все вокруг и меняла тех, кто желал прикоснуться или нечаянно попадал в ее лучи.

И потому опасения Гадара были справедливы и верны. Даже в безлюдном, тихом зале к ней подойдет кто-нибудь, чтобы выказать свое уважение, интерес или просто разглядеть ее поближе.

- Красивая она и звонкая, как ручей, - заметил конюх, глядя вслед южной семье. - И в кого ты тогда такой смурной?

Я пожала плечами и направилась в конюшню, вернувшись к более приземленным делам, чем разглядывание Арилы, скорее парящей над землей, чем просто идущей среди других людей.

- И как у тебя получается столько молчать? – следуя за мной, продолжил рассуждать конюх. - Молчишь, а тебя все равно слушаются. Ни слова не выдавишь из себя, а все за тобой идут или стоят, как надо. Ты бы только видел, что тут началось после твоего ухода. Златик разозлился… ух, не был бы ты гостем, он бы тебе точно трепку задал.

Я пожала плечами, но украдкой улыбнулась на незрелое поведение местного красавца. За последний день в Славгороде мне повстречался лишь один по-настоящему взрослый человек – мальчишка, что попытался срезать кошель у меня на поясе. Только у него хватило ума молча вытерпеть унижение и не сбежать даже после жестоких слов Арилы. Другие же хорохорились и не принимали свои поражения, будто вокруг никто ничего и не увидел.

- И кони тебя слушаются. Даже те, что тебя не знают, - все не унимался конюх, следуя за мной по пятам, будто своих дел у него не было. - Никогда не бывает так тихо в конюшне, когда сюда заходит чужак. Они и меня-то не очень уважают. А с тобой что не так? Почему они тебя все принимают за своего?

И снова ответом ему были лишь пожатые плечи. Откуда ж мне знать, отчего обитатели конюшни, не чувствовали во мне никакой опасности. Почему их не пугал чужак в соседнем стойле? И почему не начинали нервничать, когда мы шли с Юруллой? Наверное, все можно было объяснить лишь тем, что я не создавала много шума. Им нечего было пугаться.

- Да и молодухи ведут себя с тобой робко. А ведь ты – не Златик. Нет в тебе той стати, что в наших молодцах. Ты всех вокруг будто дурманишь. Все немеют рядом, глазки тупят, глупо улыбаются или просто теряют дар речи. Вот чего тебе сейчас все во дворе улыбнулись? Они ж тебя даже не знают хорошо, - малец разошелся не на шутку, позабыв об осторожности, он вошел вслед за мной в стойло и еле успел спрятаться за денник, когда Юрулла оскорбленно уставилась на него и попробовала сделать угрожающий и широкий шаг.

Я положила руку ей на бок, останавливая от опрометчивого поступка, и прошлась ладонью от гривы до хвоста, снимая первый пот, что накопился за время похода от площади до постоялого двора. Пусть улицы и казались морозными, особенно для босого юнца, идущего рядом, кобылка взмокла от груза, что тянула за собой. Да и встреча с моим братишкой не прошла для нее бесследно.

Лошадку беспокоило то, что я могу отдать предпочтение другому коню. И то, как мы вели себя друг с другом, насторожило ее больше, чем юный конюх, попытавшийся зайти к ней в стойло.

- Но улыбаются тебе и приветствуют, хоть и видят второй раз в жизни, - уже из-за денника продолжил конюх, позабыв про свою работу и ожидая моих ответов. - Ты видел, как они вскидывают голову при твоем появлении? И как их глаза загораются, когда ты киваешь им в ответ? А я видел. Ты для них гость, как и все остальные на дворе. Но к тебе они обращаются со всей душой. А меня знают с самого рождения, но только указывают, как и что делать. Куда идти и о чем молчать. И ты конюх, и я. Но тебя они уважают, а надо мной смеются.

Юрулла презрительно фыркнула и осторожно повернулась, подставляя второй бок. В ход пошла солома и нежное полотенце, пошитое для нее Арилой.

Когда же шерсть кобылки заблестела от чистоты, я вышла из стойла и направилась к корчме, не забыв оставить для лошадки знатное угощение и погладив по прибранной гриве. Мальчишка последовал за мной хвостом, продолжая свои рассуждения о несправедливости жизни и том, что какой-то гость получает больше искреннего и настоящего внимания в то время как он, честный малый, занятый праведным трудом, в сухом остатке имеет только тычки и насмешки.

Мне было жаль его, с одной стороны. Он и вправду держал конюшню в чистоте. Здесь пахло свежей соломой, чистой водой и кормом. Никто из его подопечных не шумел, не старался выбраться из стойла, чтобы досадить другим или хозяину места, а только наслаждался заслуженным отдыхом и должным уходом. Малец выполнял свою работу на славу. Но не получая нужного ему внимания и похвалы, он становился прилипчивым и обиженным на то, что кто-то другой, едва пришедший во двор, удивляет всех вокруг и привлекает к себе девичьи взоры. Ему же не достается даже самой натянутой улыбки за то, что он делает изо дня в день.

С другой же стороны, он очень много говорил и заявлял о себе с самых ворот до последнего рубежа Северной рощи. Ему хотелось внимания и признания заслуг, а выходило, что похвалить-то его никто и не хотел. Все принимали эти труды, как данность. Ведь гости приводили лошадей сюда на постой и ожидали должного ухода. А домашние воспринимали его, как часть конюшни. Их ведь никто не хвалит за принесенный ковшик с квасом, за кружку меда или теплое молоко. Никто не замечает их труды и принимает, как должное за редким исключением, когда гость оценит по заслугам привычные для них заботы о нем. Оттого и не обращает внимание на то, что изо дня в день делает этот нескладный и не видавший другой жизни малец, а лишь шпыняют его за огрехи и попытки найти того, кто улыбнется ему и поддержит советом.

И как ему донести, что если любить свое дело, то улыбки и добрые слова сами к нему придут? Как объяснить, что если не говорить, а делать, позабыв о награде, посвятить себя тому, что хорошо получается и отдавать этому душу, то и к тебе будет должное уважение? Как просто заставить его замолкнуть и научить слушать, чтобы знать, кого нужно отправить к кузнецу, кому подложить больше корма, а кто нуждается в дальнем стойле, чтобы хорошо отдохнуть?

И снова меня спасло заветное крыльцо, у которого малец остановился, не решившись ступить даже на самую нижнюю ступень. Казалось, что он – дух двора. И, как и полагается духу, не может покинуть место, к которому привязан. Но его видели гости, с ним разговаривали домашние, да и я не отличалась хорошим видением духов, оттого объяснить нерешительность мальца перед крыльцом можно было только тем, что хозяева его туда не пускали.

- Конюху – конюшня, повару – кухня, - будто слыша мои рассуждения, заметил малец и продолжил стоять в надежде, что я останусь и дам ему совет более дельный, чем сегодня утром. - Оттого-то со мной никто и не водится. Вот зайди я хоть раз без страха в эти двери, так все б сразу и начали меня уважать. А так только и тыкают в неубранный навоз и сено, растасканное скотом по всему двору.

Я улыбнулась ему, спустилась с крыльца, похлопала по плечу, поглядела в его огромные синие глаза, все еще наивно глядящие на этот мир, и скрылась за дверью, зная, что даже этого будет достаточно, чтобы дать ему надежду и силы.

Зал встретил меня покоем и тихими переговорами. За столами сидели торговцы, что привезли свой товар не для простого народа, а для знатных и богатых людей, воины, телохранители и семейные, спрятавшиеся здесь от жен, погруженных в дневные заботы. Здесь не было людно, пусть свободный стол или лавку найти казалось не так уж и легко. И не было шумно, хотя все переговаривались и что-то обсуждали, иногда даже переходя на повышенные тона.

Над головами поднялась изящная девичья рука, и я, улыбнувшись, направилась к ней, зная, что Арила заждалась меня настолько, что не стала давать мне шанс самой найти нужный стол. Ей не было скучно в компании своего деда и старого корчмаря, рассказывавшего о славных днях своей воинской молодости. Она просто хотела, чтобы и я услышала все истории из первых уст, а не вечером перед сном в ее пересказе.

- А вот и пасынок, - Алдур взмахнул руками, будто крыльями и подставил к свободному месту кружку с золотистой жидкостью. - Выпей с нами. Поделись, как ты поставил на место дружинников с их мерином.

Я улыбнулась такому приветствию и села за стол, отставив кружку в центр:

- Лучше молока.

- Эх, какой странный у тебя мужик растет! – искренне рассмеявшись, подметил корчмарь, похлопав старика по плечу. - Крепче молока ничего не пьет, молчит и только улыбается. Кем же он станет через пару зим с такими привычками?

- Тем же, кем является сейчас, - только и ответил Гадар, да залпом выпил содержимое отставленной мной кружки. - Чем плох молодец, который умеет держать язык за зубами, а не треплется, как болтливая девица у колодца в утренний час? Он все по делу говорит, а не просто воздух трясет какими-то пустыми звуками. И не спрашивает лишнего, и советов не дает ни старшим, ни младшим. Золото, а не малец. Тебе б такой конюх очень даже не помешал, вместо того трепливого.

- Насмешил, старик, насмешил, - Алдур измерил меня внимательным взглядом и улыбнулся, опрокинув свою кружку с медом и налив еще. - Хорош твой малец. Не спорю. И просить о помощи не надо – сам идет и делает. Да вот только странный он. Ему девки улыбаются, а он даже знакомиться с ними не идет. Златика моего на место поставил, а тот даже не полез в драку. Кони его слушаются, даже дружинников в оторопь ввел. Мне такие не встречались. может, ты и не человек вовсе? – он нахмурился и всмотрелся в мои глаза. - А дух, что пошел гулять по землям?

Я улыбнулась его вопросу, зная, что корчмарь решил все перевести в шутку. Что можно было на это сказать, когда любое слово могло стать ложью?

- А раз дух, то дай ему молока, как угощение, и отстань с расспросами, - старый лекарь в очередной раз помог мне с ответом, а после забросил в рот кусок сыра, нарезанного и выложенного на большое блюдо в центре стола. - Будь у тебя такой конюх или любой другой работник, на твоем дворе места бы свободного никогда не было. Все б к тебе тянулись с разных сторон.

- Хватит уже говорить о Ноуне, будто мы одни, - Арила строго оглядела мужчин и придвинула мне принесенную кринку. - Ведете себя, как бабы на лавке – сплетни собираете и нашиваете на них новые кружева.

За столом повисла тишина, нарушенная искренним смехом, взорвавшим весь зал и заставившим всех поглядеть в нашу сторону.

- Уела, малышка, ой уела, - только и смог выдавить хозяин корчмы и, потянувшись в мою сторону, похлопал меня по плечу. - Верно, чего мы тут рассуждаем о тебе. Лучше расскажи, как ты смог мерина усмирить и дружинников на место поставить. Эта молодь уже порядком надоела своей заносчивостью. Будто мы им что-то должны за их службу. Старшие себе такого не позволяют. Приходят тихо, усаживаются где-нибудь и отдыхают, не ожидая благодарности и восторженных вздохов от девиц. А эти только что с порога не начинают всем в нос тыкать своей эмблемой на крутке.

- А что ты от молоди-то хочешь? – усмехнувшись, поинтересовался Гадар, подливая другу хмельного напитка из кувшина. - Им не на службу надо, а покрасоваться перед молодухами. Но их отправляют по городу в патруле ходить. Конечно, они будут тыкать всюду эмблемой, чтоб их уважали и девки вешались гроздями. Им тут и так скучно. Даже в дни ярмарки – не особо повеселишься. И раз уж они не на поле брани, то будут бороться за то, что имеет для них значение.

- Складно говоришь, старик. Да вот только нам от этого нелегче. Они в корчму уже, как к себе домой заходят. А я для них, как мать родная – принеси, подай, найди лучшее место для дитяти. Будто они самые важные люди на моем дворе. И все ради одной кружки меда и тарелки горячего мяса? Пф, оно того не стоит, уж поверь.

- У нас, думаешь, по-другому? Наши стражи занимаются только городскими порядками, и их хлебом не корми, дай только пройтись по рядам и чайханам, чтобы собрать свою личную дань. А ваши что?

- Что?

- Ваши пришли, пощеголяли курткой, выпили кружку меда, поглазели на местный люд и ушли.

- Ха, - Алдур разошелся не на шутку, отстаивая свою точку зрения и отношение к городской дружине, даже упер руки в бока, чтоб стать еще массивней. - Видел бы ты, как они глядят с порога. Всем им должны уступать дорогу, стол, лучшее угощение. И не хочется им сидеть у входа или подождать, когда дойдет до них очередь. Раз они вошли, значит, все должны бросить свои дела и устроить вокруг них хоровод. А ты видел зал? – он обвел рукой помещение и каждый стол, что был заполнен гостями. - Тут каждый – дорогой сердцу и моему кошелю гость. Так отчего ж я должен их прогонять или обделять вниманием?

- Прав ты, прав, вот только и они, войдя в двери, становятся гостями. Что ж ты не хочешь и их обхаживать, как должно?

- А репа у них не треснет от такого сладкого угощения? – Алдур всплеснул руками, едва не снеся посуду со стола. - Чем они лучше других?

Я улыбнулась разыгравшемуся спору между старыми друзьями и перевела взгляд на скучающую Арилу. Она уже насытилась угощениями и теперь устало наблюдала за тем, как развивалась дружеская перепалка, не желая вмешиваться или менять тему. И корчмарю, и лекарю нужно было время, чтобы выговориться, выпустить пар и снова вернуться к воспоминаниям о былых временах.

А пока нам можно заняться и другими делами.

Внучка лекаря убрала пустые блюда в сторону, стараясь спасти посуду от разбушевавшихся стариков, а после достала из складок своего халата небольшую сумочку с рукоделием. В руках заблестела иголка, начавшая свой веселый танец по ткани и в воздухе. Глаза Арилы загорелись азартом, не меньшим, чем тот, что захватил старых друзей.

Пробегавшие мимо работники, пригибались, чтобы не получить случайную затрещину от хозяина, а гости оглядывались, не зная, как и быть в месте, где сам корчмарь не на шутку разошелся в споре с посетителем.

Чтобы не сидеть без дела, да и не дать никому возможности натворить еще больше шума, я подхватила блюда, составленные Арилой на край стола, и направилась в сторону кухни, зная, что, чем ближе Солнце подходит к горизонту, тем сильнее набивается корчма. И тем больше рук нужно в помощь Олинне. Ведь ее вотчина крупнее той, что взял себе Алдур.

И если хозяину только и оставалось в моменты наплыва гостей, что ходить от стола к столу, узнавать пожелания и настрой, да предлагать отличные комнаты, в которых есть все, чтобы хорошо отдохнуть, развлекая отдельных пришлых интересными историями. То у его жены забот было куда больше. Ее помощникам нельзя стоять на месте. Всем им нужно помнить, кто и что захотел съесть, следить за посудой, готовностью угощений и состоянием карманов дорогих гостей.

И еще одни руки ей никогда не будут лишними в ту пору, когда все устав от шумной ярмарочной суеты, стремятся вытянуть ноги и насладиться стряпней, достойной князя.

- Снова хочешь нам помочь? – принимая у меня посуду и складывая ее в большой чан, уточнила Олинна.

Я лишь молча кивнула и внимательно оглядела кухню.

Здесь еще не было той суеты, что начнется ближе к вечеру. Стряпухи справлялись со своей задачей, ловко вытаскивая хлеб из печи, составляя горшки с кашей на стол, раскладывая мясо, овощи и разливая похлебку по плошкам. Дверь в зал то и дело открывались и закрывалась, создавая приятный сквозняк, остужавший девиц, работавших в таком жару, где масло плавилось, едва встав на стол.

- Ну, работы пока немного, - Олинна огляделась по сторонам, пожала плечами и продолжила. - Но утром заполнили поленницу, а наколоть дров никто не наколол. Будто всем напоминать об этом надо. Да и воды осталось не больше полу-кадки. Можешь с этим помочь?

Я лишь кивнула, бросила вопросительный взгляд на чан, переполненный грязной посудой и задержалась, чтобы услышать ответ.

- С этим я пока справлюсь, - хозяйка корчмы улыбнулась и отрицательно мотнула головой. - Но, если донесешь и мне воды, буду очень тебе благодарна.

Вода и дрова – они стали уже моим привычным занятием по всему пути от рождения до сего дня. Куда бы я ни приходила, где бы ни предлагала свою помощь, мне доставалась тяжелая и скучная работа, за которую никто не хотел браться или избегал, оттягивая ее наступление из последних сил.

Будто ничего другого в корчмах по всему свету и не надо было – только вода и дрова, чтобы усладить языки гостей. Чтобы успеть приготовить, помыть и растопить. Чтобы не угас огонь в печи и не опал хлеб. Чтобы посуда всегда была чистой, а на каждом столе стояло угощение, достойное самых знатных людей.

И если больше некому помочь, то стоит заняться ими мне. Ведь теперь мне есть, о чем подумать. Теперь, когда я знаю, где искать Перунчика, нужно узнать и о том, как освободить его от долга перед Лихом и его отрядом. Он прожил в славгородской конюшне не один день. Его кормили, поили, подковывали, ему выделили стойло и держали в чистоте. А это дорого стоит, если не забывать о том, что толку от жеребца, не пускающего к себе никого чужого, мало.

Оттого нужно отработать долг и вернуть себе право назвать братишку своим, уйти отсюда вдвоем, а не оставить его снова в гордом одиночестве. Потому дрова, вода, посуда, хлопоты и помощь по кухне сейчас были очень кстати. Только так и можно хорошенько подумать о том, как найти способ вернуть себе коня, не оскорбив ни его, ни себя, ни Лихо.

Мы заработали на ярмарке достаточно, чтобы выплатить долг за содержание Перунчика. Но это заслуга не моя и просить деньги у южной семьи я не стала бы никогда. Арила и Гадар подарили мне вторую жизнь, дали кров, еду, учение. Как можно ожидать от них еще и выплату чужого долга?

Работать в Северной роще мне нравилось. Но им не нужен постоянный помощник. А временная работа не позволит быстро рассчитаться с Лихом. Впрочем, с моими навыками общения сложно будет даже просто договориться с ним о чем-то. Если не попросить с Арилой.

Вот уж у кого всегда есть хорошие идеи и решения. И как бы мне ни было неудобно и совестно перед ней за то, сколь много я от нее прошу, но дельный совет мне бы очень пригодился. А Гадар на правах старшего сможет сторговаться о цене.

И снова мне не справиться без своей южной семьи. Кто же я после этого? Какая еще шкатулка с сюрпризами? Скорее беспомощный ребенок, не умеющий ни вести торг, ни просто сложить больше пары слов в одно предложение.

Надо было учиться не только искусству боя, врачевания и травничества. Стоило уделить внимание и тому, как общаться с другими. Как вести торг или беседу. Как не только слушать, но еще и говорить.

А теперь у меня нет достаточно времени, чтобы научиться всему и дать Перунчику жизнь, которой я сама его и лишила.

- Эй, пасынок! – вывалившись из-за двери, но все еще держась на ногах, Алдур расплылся в широкой улыбке и постарался незаметно ухватиться за проем. - Там тебя спрашивают.

Я удивленно и вопросительно вскинула голову, оглядела не доколотые дрова, снова перевела взгляд на держащегося из последних сил Алдура и кивнула:

- Иду.

- Тогда и мне помоги дойти, - шепотом добавил корчмарь и остался стоять, оперившись на косяк, чтобы не сползти на землю.

- Нечего было так увлекаться! – ехидно заметила Олинна, высунувшись в проем и оглядев двор, усеянный дровами, будто по нему ромашки расцвели посреди зимы. - И когда ты успел столько наколоть? Нам же этого до завтрашнего вечера хватит.

- И хорошо, - складывая результат своих трудов, в дровяник, только и произнесла я.

- Не ругай никого, а лучше пригляди за залом, - заметил корчмарь и осторожно сел на лавку, приставленную к стене у самого входа. - А я пока ему компанию составлю и воздухом подышу. Какой он сегодня вкусный. Прям не оторваться!

- Все тебе сейчас вкусное, - буркнула его жена и, не закрывая двери, вышла обратно в кухню.

- А может, и все, - тихо произнес корчмарь вслед ей и, уставившись куда-то в пустоту, принялся хлопать по кошелям, развешанным на поясе.

Нашлись там и массивная трубка, и ароматный табак, что я почувствовала даже с места, где стояла колода, и крохотное огниво. Видать, это для всех хозяев постоялых дворов и едален привычное дело – выйти на задний двор, чтобы вкусить запах крепкого табака и вечерней свежести.

Глава 3. Срединные земли. Часть 8.

Алдур ловко управился с набивкой и раскуриванием трубки, сделал пару глубоких затяжек, выпустил целое облачко дыма и перевел взгляд на меня:

- Вот объясни мне, пасынок, - будто растеряв в процессе сборов и подготовки всякий хмель в голосе и теле, начал он, сев ровно, словно ему к спине доску привязали. - Как в таком тщедушном теле может храниться такая сила? Ты ж чуть крупнее моих дворовых девок, а таскаешь не меньше, а то и больше прочих молодцев, что у меня в подчинении. Молчишь, как сыч, чем всех вокруг настораживаешь. И только эта напускная немота и делает тебя чуть крупней и старше, чем ты есть. А если присмотреться, так и вовсе на девчонку похож – ладони изящные, хоть и мозолистые, ноги прямые, будто конь под тобой не ходил, шея длинная. Такие молодцы не трудом занимаются, а со скоморохами путешествуют, чтоб народ на представления завлекать.

Я улыбнулась его рассуждениям и продолжила убирать дрова. Пусть кто-то в зале меня и искал, сначала нужно было закончить с начатыми делами, а не сломя голову бежать, чтобы утолить свое любопытство. К тому же кто бы там ни был, если ему нужно со мной встретиться – он подождет. А Гадар и Арила этому помогут. Вот уж кто умеет заговорить зубы даже медведю.

Воздух быстро терял тепло, что успел набрать за день от солнца. Даже здесь, на открытом дворе, чувствовалось приближение осени. Ощущалось, что лето устало быть с нами и уже хочет поскорее уйти и отдохнуть, уступив место более холодному времени, а там и снежной зиме, которая забелит улицы и дома.

Южная Степь разбаловала меня своим теплом. Какой бы вредной она ни казалась на первый взгляд, как бы ни обжигала даже прикрытые плечи, я все же привыкла к ней и с трудом принимала то, что здесь – на северной стороне – мне вскоре придется надеть сапоги.

- Все, пасынок, надо идти, - убрав вычищенную трубку обратно в мешочек, Алдур резко встал, выказывая как хорошо ему помогла освежающая вечерняя прохлада. - Нас там уже заждались.

Я улыбнулась тому, как быстро вернул себе стойкость и строгость хозяин постоялого двора, и кивнула, направившись к двери.

Каждый стол и каждая лавка в зале были заняты не одним гостем. В воздухе держался стойкий аромат усталости, азарта, жарких бесед и вкусной еды. И никто не торопился уходить отсюда, не получив желаемое.

Кто-то уже насытился угощением и предлагал сыграть в кости на интерес своим друзьям. Кто-то разглядывал бегавших по залу девиц с разносами и в его глазах загорались хищные искорки, что напоминало мне о временах, когда, не смотря на нежелание дядьки Фанаса, я все же выходила в зал, чтобы оградить Ладу от таких гостей. Кто-то мирно подремывал, откинувшись на стену или только делал вид, что отдыхает, внимательно прислушиваясь ко всему, о чем говорят вокруг.

Зал (да и корчма в целом) жил, наполняя воздух звуками, жестами и запахами. Здесь все бурлило и клокотало, как в горшке с щами, оставленными на печи.

А за нашим столом прибавилось народу. И старый Гадар рассказывал невероятные истории из своей воинской жизни, развлекая не кого-нибудь, а самого Лихо.

Я непроизвольно дернула носом, огляделась по сторонам в поисках других дружинников и, увидев в стороне тех самых молодцев, что сегодня не справились с Перунчиком, ехидно улыбнулась. Значит, они сами меня нашли. Светлые боги дают мне еще один подарок. Чем же я заслужила такое внимание с их стороны?

Поправив рубаху и жилет, затянув конский хвост потуже, чтобы стать чуть выше и менее знакомой, если вдруг Лихо еще помнит странную девку из придорожной корчмы, я направилась к столу.

- А вот и наш заговариватель лошадей! – заметив меня первым, воскликнул старый лекарь. - Ноуна, шагай к нам. Что ты там мнешься?

Дружинники обернулись в мою сторону и время потекло, как свежий мед – тягуче и с едва заметным золотым оттенком. Настал момент, когда все решится – узнает ли меня молодой воевода, вспомнит ли? И что сделает тогда? Что скажет или потребует от меня? Усмехнется ли над глупой девицей, что возомнила себя всемогущей и способной обмануть всех вокруг? Или просто мотнет головой в приветственном кивке и пригласит за стол, чтобы что-то спросить или о чем-то рассказать?

И не было ничего, что могло бы меня уверить в том, что все будет хорошо. Ни осознание того, что рядом есть Гадар и Арила, ни то, что Велимир не узнал меня, мельком глянув за плечо южной красавицы, ни слегка посмуглевшая кожа и огрубевшие руки. Я не решилась выйти к семье, не решалась и сейчас предстать перед тем, кого смогла выставить неуклюжим дураком перед своими воинами.

Но прятаться или скрываться за спинами тех, кто дал мне кров и еду, было не в моих правилах.

«Не торопись вновь становиться девицей и не стыдись того, что будешь молодцем до поры, до времени, - слова неожиданного гостя и удивительного путника снова всплыли у меня, будто он сам мне их сейчас нашептывал на ухо. - Это тоже достойный путь. И его нужно пройти, гордо подняв голову, а не скрываясь в тени.»

И тут же мой подборок уверенно поднялся, а глаза уставились в переносицу Лиха с вызовом и насмешкой. Узнаешь ли ты меня? Вспомнишь ли?

И даже если так, если девица запала тебе в память, что с того? Это мой путь, и он тоже верный. Мне помогли его пройти и достичь нового этапа. И мне не за что просить прощения у юного воеводы, что ведет за собой таких же желторотых бойцов, не отличающихся опытом, сноровкой и большими битвами за спиной.

- Ты – Ноуна? – встав с лавки и оглядев меня с ног до головы, уточнил Лихо. - И ты смог успокоить нашего строптивого жеребца?

Я молча кивнула и продолжила ждать расспросов, если они последуют после тщательного изучения.

- И как такой хилый малец смог справиться с мерином, раскидавшим двух добрых молодцев? – воевода бросил беглый взгляд через плечо, добродушно улыбнулся и обернулся обратно ко мне. - Или, может, они были во хмелю?

- Не были, - спокойно ответила за меня Арила и отложила рукоделие на колени. - Думаешь, мы бы стали гордиться чем-то, если бы в этом не было нашей заслуги? Если сильные молодцы не смогли справиться с конем, а кто-то слабее его одолел, то это не стоит и благодарственного слова, а лишь кидает тень на тех, кто опростоволосился?

Лихо перевел удивленный взгляд на внучку лекаря и, зардевшись, улыбнулся, смущенно отведя глаза обратно на меня. Тут же его лицо вернуло себе строгость, а глаза продолжили бурить во мне большие дыры:

- Ну, может, и не были они во хмелю. День-деньской, уважающий себя дружинник не покажется перед мирным людом в виде, оскверняющем эмблему, нашитую на куртку. А если и были, то тут их вина, а не твои заслуги. Так что об этом я буду говорить в другом месте. Лучше скажи, как ты смог жеребца заставить идти в кузню?

- Попросил, - буркнула я, уверившись, что он меня не вспомнил.

Не запомнилась ему девица, увернувшаяся от захвата и колко отвечавшая ему в небольшой деревеньке, стоящей по пути к Славгороду. Как и прежде не запомнился малец, что отдал свою кобылку взамен на встречу с лекарем для брата. Значит, мы сможем договориться до чего-нибудь. И я уйду обратно на Юг с жеребцом, который стал для меня братом.

Но для этого придется попросить мою южную семью о помощи и остаться им должной еще на долгое время.

- Я же говорю – ему под силу любого коня заговорить, - вмешался в наши молчаливые разглядывания старый лекарь. - Он и с нашей Юруллой сдружился в одно мгновение. И конюх местный все никак не может допытаться, как у него это выходит. Видать, ваши Боги его наградили таким особым даром за что-то. А может, просто натура у него такая, что вся скотина к нему тянется. Тут уж, воевода, никто тебе не ответит. Но иметь в помощниках такого молодца – дорогого стоит.

- У нас есть конюх, - спокойно заметил Лихо, все еще не веря своим глазам.

В его голове не укладывалось, как такой дохляк, как я, управился с мерином, не дававшимся конюху, служившему при славгородской дружине.

Хотя никто и не предлагал ему взять меня к себе под начало ни как воина, ни как помощника в конюшню. Так отчего ж тогда на его лицо сейчас нельзя было взглянуть без дрожи. Будто его лично кто-то обвинил в немощи и насмехается над тем, что его дружина – худшая, что есть у князя.

- А я тебе его и не предлагаю в конюхи, - усмехнулся старый лекарь и поставил пустую кружку на стол. - Думаешь, что кто-то будет готов отпустить парнишку, способного поладить с любой, даже самой строптивой скотиной? А если учесть и другие его качества, цены ему нет. Зато ваш конюх гроша ломанного не стоит в базарный день, раз не смог управиться с кем-то и даже не посчитал нужным самому отвести коня к кузнецу. Зачем твоим воинам возиться с чужим мерином? Или, может, ты и своей лошадью не сам занимаешься, а отдаешь кому-то для заботы?

Лихо оскорбленно скривился, но отрицательно мотнул головой:

- Мы учим своих воинов ухаживать за конями, как за своими братьями и сестрами. Они не просто те, кто несет нас на своей спине. Они – наша семья. И относиться к ним надо достойно. У того же мерина, что вы сегодня повстречали нет семьи. Он прибился к нам прошлым летом. Я знаю его хозяйку и пробовал вернуть его обратно. Но мне сказали, что она исчезла, а конь сам отправился в Славгород. Потому, как дань уважения к той, кому принадлежала когда-то и моя лошадка, я оставил его при конюшне.

- Благородно с твоей стороны, воевода. Достойно хорошего воина, - бросив беглый взгляд на меня, кивнувшую на немой вопрос утвердительно, Гадар погладил свою бороду и налил меда в две кружки. - Выпей с нами и расскажи о том, что привело тебя тогда сюда. Ноуна, ты тоже садись.

Лихо бросил строгий взгляд на старика, на дружинников, все еще старающихся слиться с тенью и шумом зала, на Алдура, усевшегося рядом с лекарем, на Арилу, вновь нарисовавшую на его щеках едва заметный румянец, и все же присоединился к застолью, не упуская меня из виду.

Я улыбнулась такой внимательности и осторожности, проявляемой к простому и неказистому молодцу, аккуратно подхватила пару плошек, что попытались свалиться с разноса пробегавшего мимо мальца, и села по правую руку от Арилы, прикрывая ее от томных взглядов помощников юного воеводы, приведших его сюда.

- Итак, - начал Гадар, как только Лихо отпил из кружки. - Ты пришел сюда только ради того, что посмотреть на заговаривателя лошадей?

- Нет, я пришел глянуть на того, кто смог справиться с самым сильным и самым строптивым мерином, что есть сейчас в нашей конюшне. И убедиться, что в моем отряде не появились выдумщики, способные солгать своему воеводе.

Он обернулся к молодцам, оглядел зал и вернул все свое внимание к нам.

- Прости, корчмарь, за просьбу, но мог бы ты усадить моих людей и угостить их медом, пока я общаюсь с твоими друзьями? Я оплачу хлопоты и неудобство.

- О чем разговор! – Алдур махнул в сторону кухни и прошептал что-то мальцу, подбежавшему на его жест.

Тот сразу же кивнул, тоже оглядел зал, что-то прикинул у себя в голове и побежал выполнять распоряжение хозяина любой ценой.

- Все будет сделано в лучшем виде, - пояснил корчмарь и улыбнулся поставленному кувшину на стол. - Благодарю тебя, душа моя, - он погладил жену по руке, составил всю пустую посуду на край и отрицательно мотнул головой.

Олинна кивнула ему в ответ, внимательно оглядела каждого за столом, похлопала меня по плечу и покинула нас, не сказав ни слова.

Что значил ее жест? Что она хотела, но не сказала? Неужели меня ждет что-то, с чем я не справлюсь или для чего мне потребуются силы, которых нет или все думают, что нет?

- Не томи уже, воевода! – Гадар не выдержал этих молчаливых переглядов и с громким звуком поставил кружку на стол. - Говори, зачем пришел, и мы с тобой распрощаемся уже, чтобы отдохнуть после праведных трудов.

- Прости, старик, не хочу доставлять тебе лишних хлопот, но и как заговорить о таком не знаю. Где это видано, чтоб щуплый мальчишка справился с работой крепких воинов? Потому-то и трудно мне слова подобрать, чтобы начать. И глазам своим пока не верится.

- Ноуна!

Я резко повернулась влево, бросив вопросительный взгляд на лекаря, порозовевшего от такого обилия хмеля в теле.

- Встань снова. Пусть посмотрит на того, кто ценит не только силу, но и смекалку. Иначе мы никогда не разойдемся по своим постелям.

За столом повисла тишина, будто лекарь предложил что-то невыполнимое или оскорбительное для каждого присутствующего. У меня же был лишь один вопрос – неужели не насмотрелись еще?

Я шла к столу столь долго, столь долго стояла лицом к лицу с воеводой и даже бровью не шевелила, чтобы не спугнуть ту дымку незнакомости, что смогла на себя напустить. И все равно Лиху не хватило этого, чтобы рассмотреть и увериться в словах своих воинов.

Сама эта встреча казалась нелепой и странной. Зачем кому-то из славгородской дружины искать обычного молодца? Пусть я и помогла без спросу, пусть и вызвала в воинах чувства стыда и унижения. Это все же не повод, чтобы самому воеводе идти в корчму и разглядывать источник проблем двух его бойцов.

Должна быть более веская причина и простого любопытства недостаточно.

Я встала и ловко отошла от стола, чтобы каждый смог рассмотреть меня хорошенько и больше не задавать вопросы, которые всем казались нелепыми и пустыми.

В зале лишь на мгновение повисла тишина, будто каждый гость обратил на меня свое внимание и принялся изучать юнца, успевшего за эти пару шагов увернуться от помощника Олинны, бежавшего с разносом в руках, сдвинул лавку обратно, чтобы усадить посетителя, попытавшегося встать в пылу жаркого спора с соседом, и встал, наконец, словно прирос к полу.

- Все хорошо видно? – усмехнувшись, поинтересовался лекарь и перегнулся через стол, чтобы и самому поглядеть на меня. - Со всех сторон? Может, покрутиться надо?

Я улыбнулась его насмешливому тону, с которым старик общался с воеводой. Ему он не нравился так же, как и мне. Отчего казалось, что мы сблизились с ним еще больше за эти пару мгновений.

- Вот только все же мне не ясно, что ты в нем найти-то то хочешь? – продолжил Гадар, вертя кружку в руках. - Ни хвоста, ни рогов, ни прозрачности в нем нет. Уж поверь мне на слова. А не веришь, так пойди и пощупай. Если он, конечно, дастся.

- Не нужно, - Лихо отрицательно мотнул головой, понимая всю глупость его сомнений. - Я все и так вижу, - он встал из-за стола, подошел ко мне ближе и уважительно поклонился, заставив приложить большие силы, чтобы не разинуть рот. - Прости, если обидел тебя, малец, или как-то оскорбил. И прими благодарность за то, что помог моим людям в трудном для них деле.

Впервые передо мной кто-то стоял в благодарственном поклоне. Я видела затылок человека, который вел за собой десяток воинов. И не потому, что стояла позади него, а потому что он выразил уважение к тому, кто помог.

Снова меня охватила волна удивления и слабый озноб от осознания, что он больше не мальчишка. И теперь его слова не рознятся с делом. Он не идет нахрапом, прося так, будто требует. Он благодарит за тех, у кого не хватило смелости и сил сделать это самостоятельно.

- Не нужно, - коротко ответила я и поклонилась в ответ.

- Нужно, - выпрямившись, возразил он. - Ты помог нам справиться с конем, которого уже все в казарме обходят стороной. А все, что я могу сделать, это поклониться и поблагодарить. Неравноценный обмен. Не думаешь?

- Думает, - опередив мой отрицательный кивок, вмешался Гадар и подошел к нам. - Еще как думает. Здесь поклоном не обойтись. Если только вы не отправили коня на колбасу. Потому что у вас и дальше с ним все не наладится. Оттого если хочешь по-настоящему отблагодарить Ноуну – дай ему работу.

Я удивленно уставилась на лекаря, не понимая, что задумал этот степняк. Неужели ему настолько в тягость мое присутствие, что он готов избавиться от меня, предлагая мои услуги всем направо и налево? Или мне больше не рады в доме старого лекаря?

Мне казалось, что мы стали семьей. Что у меня вновь появилась сестра. Что есть теперь не только наставник, но и отец. Пусть старый, шумный, иногда брюзгливый, но заботливый, мудрый и много знающий отец, готовый постоять за меня даже на рынке, где каждый глядит на тебя, как на вора или подельника. А сейчас он стоял и требовал для меня работу, чтобы я осталась здесь при дружине, конюшне и Лихе, с которым наши отношения все никак не хотели ладиться.

- Но я не беру воинов с улицы.

- Я – не воин, - строго ответила я и бросила вопросительный взгляд на Гадара, хитро улыбнувшегося мне.

- И мальчики на побегушках нам не нужны. Мы сами справляемся с любыми задачами.

- И конем, который не желает идти подковываться? – старик рассмеялся так звонко и заливисто, как умеют смеяться только молодые мужчины. - Избавься ты от своего конюха. Он тебе не подходит. Уверен, что конюшня у вас запущена, и кони тоже.

- Мы сами следим за своими лошадьми.

- Тогда зачем вам вообще конюх?

В нашем малом кружке на три человека повисла тишина. Я выжидала, чего добивается старик, Лихо пытался понять, зачем же и вправду им нужен конюх, а Гадар просто победоносно улыбался, зная ответы на все, еще даже не заданные вопросы.

- Если вы следите за конями, убираете за ними, вычесываете, кормите и водите к кузнецу, когда придет время, тогда вам конюх и вовсе не нужен. Зачем разбазариваете городскую казну? Отпусти этого неуча и сам возьмись за вилы, сено, воду, поилки и чистку стойл.

- Это не наша конюшня, - наконец, нашел, что возразить Лихо. - В ней стоят не только наши лошади.

- И?

- И тем нужна заботливая рука…

- Именно! Ты сам только что сказал самое главное! Заботливая, а не сильная. Оттого тот мерин и пошел за ним, - Гадар победоносно ткнул в меня пальцем и продолжил. - Он только попросил. Не схватил, не принялся на него нападать или виснуть на узде. Просто подошел, протянул руку и подарил тепло. С таким конюхом у вас дел станет в разы меньше.

- А почему я должен ему или тебе доверять? Может, вы все с самого начала подстроили?

- Что подстроили? Мерина к тебе привели? Или, может, специально приехали из Саррунды, зная, что у вас тут водится строптивый жеребец? Ноуна – не просто талантливый конюх, в его руках все спорится. Ты только глянь, как за пару дней к нему тут все стали относиться, - лекарь мотнул головой в сторону девицы, пробежавшей мимо нас и непроизвольно улыбнувшейся мне, опустив глаза и зардевшись, как заря. - И ведь на слово он неохоч, да и улыбчивостью не отличается, зато, как дело доходит до действий, так тут ему цены нет. Думаешь, мне хочется расставаться с таким славным малым?

- Тогда зачем просишь для него работу здесь, так далеко от вашей родной Степи?

Старый лекарь расплылся в ехидной улыбке, заставляя и меня ликовать в душе от того, что воевода не только не узнал меня, но даже и не подумал о моем родстве со срединным народом. А может, с ним просто сыграл шутку обманчивый вечерний свет? Может, усталость от ярмарочных патрулей и уверенность его людей в том, что я – молодец, стали отличным подспорьем в этой вере?

И все же в одном мы с ним были схожи – мы оба не понимали, зачем Гадару просить для меня работу в конюшне. И зачем ему расставаться со мной? Особенно после его слов о том, что нет мне цены.

- А затем, что пришло его время! – старик рассержено скрестил руки на груди. - Его путь не должен окончиться в маленьком глиняном домике у реки. Лекарь из него все равно не выйдет. Да и воинскому делу его учить я не буду. Что ему делать тогда в компании старого дурака и девицы, живущих в отшельничестве не первый год? Помогать мне перевязывать таких юнцов, как ты, решивших, что враг будет падать замертво от одного его вида?

Лихо смущенно потупил взор, но вспомнив, что тут он воевода, а не молодец на смотринах, снова уставился на меня.

- И что же ты умеешь такого, что тебя сейчас к нашим коням сватают?

Я растеряно пожала плечами. Откуда ж мне знать, что послужило для Гадара толчком в моем сватовстве? И если уж он начал свой разговор, то и заканчивать его тоже ему.

- Много чего. А если не умеет, то легко научится, - не заставив себя долго ждать, ответил за меня лекарь. - Он и при конюшне справляется, и при корчме, и внучке моей в торговле помогал. И вашим соратникам уже успел помочь, хоть в городе всего два дня. А уже и воришку поймал и мерина обуздал. Любого спроси, кто Ноуну знает – каждый скажет, что у него все ладится. И без лишних слов.

- Уговорил, чертяка языкастый, - Лихо махнул рукой и со всей силы хлопнул меня по плечу. - Но если попробуешь начать проситься в мой отряд, тут же вылетишь не то что из конюшни, из города со свистом лететь будешь.

- Я – не воин, - спокойно повторила я, не дрогнув под хлопком воеводы.

- Ему ближе мирные дела, - дополнил меня Гадар и громко ударил в ладоши. - А раз мы до чего-то договорились, то пошли и дальше решать судьбу этого мальца. Но уже за кружкой отличного меда и вкусной едой, - он ловко уселся на лавку и разлил остатки по посуде. - Алдур! Что ж ты такой не гостеприимный? В кувшине пусто, а никто ничего не несет.

- Так вы б еще дольше тут торговались, мы б вообще заснули от ожидания, - корчмарь махнул в сторону кухни и на столе тут же появился полный кувшин.

Я оглядела уже раскрасневшуюся от бега девицу, принесшую хмельной напиток, и убрала ее руку с пустой посуды:

- Я помогу.

Она растеряно глянула на меня, перевела взор на Алдура и, получив утвердительный кивок от хозяина, побежала дальше веселить и радовать других гостей.

- Иди-иди, пасынок, - корчмарь одобрительно закивал и обернулся к Гадару с Лихом, настроившимся на долгую беседу. - А мы пока решим твою судьбу.

Арила мягко положила руку на мою ладонь и шепнула мне на ухо, прильнув всем телом:

- Я за ними прослежу, чтобы никто тебя не обидел. Но и ты не утруждайся, на завтра ты мне нужна бодрой и сильной.

Я улыбнулась такой заботе и, кивнув, вышла из-за стола, забрав с собой всю посуду, скопившуюся с прихода Лиха в корчму.

На кухне работа не просто спорилась. Она горела так же, как и земля под ногами помощников Олинны. Снова в ход пошли скалки и ложки, научившиеся летать в спорых руках поварих. Снова Олинна хорошо поставленным голосом раздавала команды, а уверенной рукой – тумаки.

Здесь жизнь не просто текла, она летела, как вода из перевернутого чана. И каждый старался сделать несколько дел одновременно, чтобы не попасть в опалу к хозяйке, способной наказать не только грошом, но еще и отходить упавшей под ноги скалкой.

- Снова ты? – жена корчмаря оглянулась на открывшуюся дверь и улыбнулась, признав в нежданном госте меня. - Что же ты стоишь? Проходи, не мешайся под ногами. И чего тебе не сидится в спокойном и теплом зале? Ты же гость. Тебе положено отдыхать, есть, пить и слушать праздные разговоры соседей.

Я улыбнулась ее материнскому тону, составила посуду в чан и огляделась. Снова в нем нет воды. И некому перемыть блюда, плошки и кружки для следующей порции еды. На лавке вдоль стены стоят пустые кувшины и кринки. Видать, сегодня всех так мучает жажда, что мед и молоко расходятся скорее, чем на кухне успевают наполнять посуду.

- Хочу помочь.

- Это я и так вижу. Как и то, что уже даже знаешь, чем, - Олинна ласково погладила меня по щеке и улыбнулась. - Как тебя можно останавливать, если само сердце твое требует действий? Иди, помоги им. Может, и мне будет легче.

Я кивнула и вышла в заднюю дверь, прихватив ведра, чтобы набрать воды для чана.

Глава 3. Срединные земли. Часть 9.

Солнце уже давно скрылось за горизонтом, отправившись отдыхать после хорошего и теплого дня. Оно закончило свой каждодневный путь и теперь могло уступить место на небосводе неуверенному и уже пошедшему на убыль месяцу.

И только хоровод из звезд освещал дорогу любому путнику, осмелившемуся выйти в столь поздний час на прогулку.

Двор усеяли огоньки от фонарей, зажженных на домовых крылечках или развешанных на воротах, конюшне и даже колодце. И был в воздухе какой-то невероятный покой, которого так иногда хотелось сердцу и телу.

Где-то в жилой части постоялого двора девицы завели тихую песню. То тут, то там попадались молодцы, занимавшиеся праведными делами или просто гулявшие по своим делам.

Заприметив меня с ведрами, конюх радостно направился в сторону колодца и уже издалека завел свой разговор.

- Нашли тебя дружинники? Впервые вижу, чтоб кого-то приходили сюда искать. Что ты такого натворил, что они заявились? Строгие такие, статные, угрюмые даже. Буркнули пару слов. Спросили про старика с девицей и юнцом. Ткнули в вашу повозку. Что мне оставалось делать? Я им все и рассказал. А они так же грозно кивнули и направились в корчму. Я думал – уже все. Выведут тебя под белы рученьки и в темницу. Иначе зачем бы они сюда еще шли?

Я улыбнулась его рассуждениям и отрицательно покачала головой. И тут меня что-то кольнуло. Пришли или приехали? Оставили кого-то во дворе или все сейчас сидят в корчме?

Но Светлые боги и так забаловали меня подарками, чтоб подарить еще и встречу с Дажденкой. Отчего спрашивать сейчас у местного конюха, как здесь появились дружинники – пешими или конными – не стала. А лишь пожала плечами и принялась набирать воду, ловко орудуя воротом и слушая рассказы мальца.

- Сюда такие, как они, захаживают часто. Особенно в ярмарочные дни. Сам понимаешь – устают следить за порядком, а до казармы далеко. Так отчего б не зайти и не угоститься настоящей едой, которую так вкусно готовит Олинна и ее девицы. Но это ж так, гости. А эти не поесть пришли и не на местных девок поглазеть. Они шли к вам. И зачем им ты понадобился? Чего успел натворить, пока был за воротами?

Для него мир делился на двор и тот, что есть за воротами. И это были две разных жизни, пересекающихся только в тот момент, когда кто-то входил или выходил. Не удивлюсь, если окажется, что Алдур взял его к себе малым ребенком, а то и вовсе его родили в одном из этих домов. Возможно, для него нет другой жизни, потому что ему она и не нужна. Ему достаточно того маленького просвета и куска улицы, что виднеется в момент, когда открываются ворота. И для него это и есть странный, чужой необыкновенный мир, в котором все иначе. Пусть там и интересно, пусть оттуда приходило столько разных людей, но малец все равно не стремился выйти за ворота, а лишь расспрашивал гостей о том, какие новости и дела творятся там, стараясь не подавать виду, как его это удивляет и как занимает его ум.

Он даже рассказывал о гостях и просто заходящих сюда по своим делам людях, как о пришельцах. Тех, чьи мысли и действия никогда не угадать. Увлекаясь сейчас в своей болтовне, конюх забывал, что и я тоже – гость, пришедший из-за ворот и не выполняющий работу, как все живущие здесь, а помогающий хозяевам Северной рощи.

- И угрюмые они такие были, будто ты там что-то страшное сотворил, - продолжал рассуждения малец с таким восторгом, будто повстречал духов или богатырей из бабушкиной сказки. - Что за тобой аж трое пришло. Крупные такие, грозные. Аж оторопь по началу взяла. А не по мою ли душу?

Я разлила воду по ведрам, выпрямилась и направилась было назад, стараясь уйти от бесед заскучавшего конюха, когда где-то на самой границе слуха раздалось тоскливое и до боли знакомое ржание.

Мы не виделись уже очень давно, а до этого и еще дольше. Мы успели позабыть друг друга, вспомнить при встрече и расстаться, убежденными, что это последний раз. Но даже сейчас, едва заслышав ее в темноте постоялого двора, чувства и воспоминания нахлынули, заставляя бросить все и развернуться, побежать к перевязи, чтобы хотя бы коснуться рукой ее морды и посмотреть в ее яркие глаза.

Но дело есть дело, а кони есть кони. Отчего бросить ведра и, сломя голову, побежать, чтобы убедиться в своей догадке мне не позволяли те, кто ждал моей помощи в корчме.

Общий зал набился гостями до пара, выходящего едва кто откроет двери, чтобы выбраться на крыльцо. И все они желали еды, питья, а также доброй компании, которую предлагали в Северной роще.

Потому-то сейчас мне было дозволено только одно – вернуться к тому, на что я вызвалась, и исполнить свою работу так, чтобы не было стыдно перед другими.

А если к тому времени, как я со всем разберусь, Лихо соберет своих людей и отправится прочь со двора? Если они не договорятся с Гадаром и мне нужно будет искать другой способ, чтобы вернуть Перунчику свободу и возможность жить так, как хочется ему? Если мы больше никогда не встретимся и тоже отправимся обратно на Юг, больше не вспоминая о ярмарке в славном северном городе?

Ведра встали на землю по обе стороны от меня. А я под внезапное молчание конюха развернулась, вгляделась в темноту, еще более густую от редких и тусклых фонарей, и направилась к перевязи, где маячили лошадиные силуэты.

Их было трое. Дажденка почувствовала меня задолго до того, как мой запах и очертания стали узнаваемыми даже для лошади, не то, что уж для человека. Она будто и вправду позвала меня, зная, что сюда Лихо пришел именно по мою душу.

- Здравствуй, - осторожно перехватив поводья и положив раскрытую ладонь на ее огненно-рыжую морду, только и произнесла я.

Кобылка лишь на мгновение опешила, думая, стоит ли меня оттолкнуть или все же поддаться ласке, что желаю ей подарить. Переступила с копыта на копыто, дернула головой, убирая челку с глаз и сама поставила морду под мою ладонь.

Она приветствовала меня, она вновь узнала ту, кто отмыл ее после появления на свет, кто дал ей имя и заботился о ней до самой встречи с Лихом. И на этот раз не нужно столько времени, сколько ушло в деревне. Не нужен Перунчик, что так подталкивал ее ко мне все то время. И не потребовался даже свет, чтобы узнать и вспомнить меня.

Стараясь не размякать и не выпускать наружу слезы, я ткнулась носом в ее морду, погладила по ухоженной и прочесанной гриве, резко оторвала лицо и направилась обратно к ведрам, лишь прошептав:

- Мы еще обязательно встретимся.

Дажденка поняла меня и без слов. А после этого лишь мотнула головой, соглашаясь, что это не последняя наша встреча. И даже если Гадар не сойдется с Лихом в цене, не сможет или не пожелает договориться, я приду в дружинную конюшню хотя бы ради того, чтобы в последний раз увидеться с теми, кто стал для меня братцем и сестрицей. Чтобы отдать им все, что не смогла прежде, и только после этого уйти из их жизни навсегда.

- Как ты это делаешь? – придя в себя, снова завел свою песенку конюх. - Почему они тебя не только не боятся, но еще и сами тянутся к тебе?

Он шел вслед за мной пока я поднимала ведра и несла их до задней двери, ведущей в кухню. И только и твердил – как я это делаю, как у меня это выходит.

Сложно было описать в паре слов, что я знала Дажденку с младых ногтей, вырастила ее и заботилась о ней до встречи с Лихом, сама взрастила в ней норов, схожий с моим. Не смогла бы я объяснить и того, почему так быстро сдружилась с Юруллой. Почему в конюшне никто не боялся моего присутствия? На все эти вопросы не ответить, даже если суметь подобрать слова.

Оттого мне оставалось только идти под восторженные и растерянные расспросы юного конюха, задаваясь вопросом – а есть ли в этом что-то особенное, если у всех вокруг только и разговоров о моем умении ладить со скотиной?

И все же где-то был ответ, простой, легкий, короткий и понятный. Такой, чтобы в паре слов объяснить и успокоить мальца, его негодование и интерес. Дать понять, что нужно любить то, что ты делаешь. Не работать, а помогать другим. Тогда-то и не будет важно – благодарны тебе, тянутся к тебе или принимают все, как должное. Потому что душа будет радоваться, скотина будет любить, а люди… люди в этом деле не имеют значения.

Я усмехнулась себе и своим рассуждениям, неумолкающему мальцу и его удивлению, не сходящему с уст и лица уже второй день, развернулась к нему у самого входа и, толкнув дверь, чтобы войти внутрь, ответила:

- Душой и сердцем…

- Мы обязательно приедем сюда следующим летом, - не желая меня отпускать из своих объятий, прошептала Арила. - Мы будем приезжать и проведывать тебя, пока ты не решишься вернуться к нам или навестить нас в Саррунде.

Она казалась сейчас маленькой девочкой, расстающейся со старшим братом, уходящим на битву. Лекарская внучка едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться и не вцепиться в мою жилетку с такой силой, что даже Гадар и все дружинники Славгорода не смогут ее отцепить от меня.

- Ты ведь будешь нас ждать? Будешь приходить к нам в Северную рощу? Будешь приносить мне гостинцы или находить самые красивые ткани?

Я улыбнулась ее детским вопросам и кивнула. Все это было для нее не важно. Ни ткани, ни гостинцы, ни ярмарка. Ей просто хотелось знать, что мы не потеряем друг друга. Мы будем помнить друг о друге и через зиму, и через лето. Будем искать встречи и, даже живя на разных краях света, будем всегда рядом.

- Ну, хотя бы на прощание скажи, а не кивни, - не отпуская меня и уткнувшись в ключицу, возмутилась южная красавица. - Неужели не подаришь мне такое прощание, чтобы я не забыла твой голос до следующего лета? Нам так далеко идти, а ты молча кивнешь и отпустишь нас, не проронив ни слова?

Сейчас она не была той девицей, что завораживала всех вокруг. В ней не было того изящества и той невероятной, загадочной красоты, что притягивала взгляды прохожих. Не было звонкого смеха, сопровождаемого веселыми монетками и бусинами, вплетенными в платок и косы. Не было и грации, с которой она обычно передвигалась по улочкам, вызывая необъяснимый интерес к себе.

Но это не делало ее безобразней или менее яркой. Ведь сейчас Арила стала маленькой девочкой, обретшей и снова теряющей свою сестру. Она казалась беззащитной, нежелающей расставаться с дорогим человеком, малышкой. И в этом было особое очарование, притягивающее взгляды прохожих и рисующее улыбку на моих губах.

Я осторожно оторвала ее от себя, внимательно поглядела в черные, как угольки, глаза и стерла пальцем едва собравшиеся слезы:

- Обещаю. Мы еще увидимся.

Она грустно улыбнулась и снова обняла меня, будто теперь можно остаться со мной навсегда.

- Пообещай, что будешь заботиться о дедушке и Юрулле, - погладив ее по голове, только и смогла добавить я.

- Обещаю…

- Все, хватит уже, - хлопнув в ладоши, оборвал речь своей внучки Гадар. - Тут скоро все затопит твоими слезами. А если так и продолжишь, другие тоже разрыдаются.

Его слова вызвали у меня еще более широкую улыбку, а Арила смущенно оторвалась от меня и встала за спину дедушки, будто стараясь спрятаться там от всего, что он наговорил. Словно там никто не будет над ней смеяться или поглядывать исподтишка.

- Ну что, Ноуна, пришло время рассказать тебе, что же мне было открыто за той неказистой дверцей, затерявшейся в темном проулке Саррунды, - он похлопал меня по плечу и пошел к повозке, не желая выдавать все свои секреты другим.

Я последовала за ним, зная, что на это есть причины. И если он считает, что нужно открыть тайну, которая так долго хранилась им, значит, она действительно стоит моего внимания и того, чтобы узнать о ней на прощание.

Старик огляделся по сторонам, проверяя, есть ли кто-то рядом. Залез в повозку и вытащил оттуда небольшой сверток.

- Это, - раскрывая промасленный кусок ткани, начал он. - Мой тебе подарок. Потому что настало твое время и тебе нужно отправиться в свой следующий путь. Старая кошелка сказала, что тебе нечего делать на Юге. Потому-то, как только ты набралась сил и стала уже уверенней держаться в бою, мне пришлось согласиться с ней и отправиться на Север. Где ты, - он скривился и прошипел, передразнивая знахарку. - Найдешь больше ответов на свои вопросы. Не знаю, что она этим хотела сказать. Эта дура постоянно говорит даже не загадками, а бессмысленными предложениями. Но слушать ее стоит – уж слишком часто ее слова сбываются.

Я улыбнулась его недовольной речи и протянула руки, чтобы принять подарок старого лекаря.

На тряпочке лежало два железных блинчика с зазубренным краем, будто они пристали к сковороде у нерадивой хозяйки. Вот только, благодаря промасленной тряпице, они блестели так, что могли ослепить прохожего, поймавшего на себе солнечного зайчика.

Мне встречались такие же на поясах городских стражей в Саррунде, а парочку похожих Гадар вытаскивал из раненных юнцов, что приносили нам на лечение после местных драк и небольших стычек в глубине Степи.

- Эти звездочки прошли со мной долгий путь, - пояснил старик, вкладывая блинчики мне в ладонь. - Они спасли мне жизнь пару раз, когда уже не было надежды. И я долгое время думал, что передам их своему сыну или внуку, когда настанет подходящее время. Но, как ты знаешь, внуком меня сын не наградил. Да и сам не сумеет воспользоваться ими, - он грустно улыбнулся и, мотнув головой, продолжил. - Потому я решил, что ты заслуживаешь стать их хозяином, чтобы они не покрылись ржавчиной и не стали бесполезными железками.

Я удивленно посмотрела на звездочки, перевела взгляд на старика, пытающегося вернуть себе каменное выражение лица, пряча за ним переживания прошлых лет, и молча кивнула, ожидая продолжения рассказа.

Гадар пожевал губу, сморщился, будто вчитываясь в что-то за моей спиной, вздохнул и продолжил:

- Старая кошелка сказала, что у тебя особенная судьба. И тебя нельзя держать при себе, как бы мне этого ни хотелось. И я, и Арила привязались к тебе. Ты стала для нас подарком ваших Светлых богов и нашей всемогущей Степи. Ты вернула нам веру в жизнь, желание выходить на люди. Заставила нас приехать сюда, - лекарь улыбнулся чему-то своему, хмыкнул и прикрыл тряпицей звездочки, чтобы никто не увидел ее содержимое. - Но она сказала, что тебя придется отпустить. Хочу я этого или нет. Вот время и пришло, надо нам пойти каждому своей дорогой. Мы вернемся в Степь, а ты останешься здесь.

- Почему?

- Потому что ты сама нас привела к этому решению. Как и сказала эта дранная старуха с кашей вместо мозгов – настанет время, и судьба сама тебя найдет. И вот он пришел к тебе в Северную рощу. Я это понял еще в тот момент, когда увидел, как ты смотрела и гладила коня. Как ты его успокоила. И как он встал за твоей спиной, будто знал тебя всю жизнь. Теперь-то я знаю, что это твой мерин. Знаю и остальное, благодаря тебе, воеводе и его дружинникам. Но в тот момент, когда жеребец ткнулся в твою ладонь, все встало на свои места. Тебе нужно остаться здесь, чтобы отработать его долг и забрать его с собой дальше. Но на это потребуется время. А мы не сможем перезимовать здесь – мои старые косточки уже привыкли и полюбили жаркую Степь.

Гадар замолк, внимательно посмотрел на меня, на тряпицу, снова на меня и вздохнул:

- Убери их от греха подальше. Но носи при себе. Носила б сапоги, посоветовал бы там и прятать. А так решай сама. Тебе виднее будет. Не забывай тренироваться. Учись полезному у своих новых братьев. И помни – мы всегда будем о тебе помнить. И в следующее лето придем сюда, чтобы снова встретиться с тобой и забрать с собой, если ты сама захочешь уйти вместе с нами.

Я молча кивнула, бережно убрала тряпицу в кошель, думая, как же лучше ими распорядиться, и обняла старика, обмякшего в моих руках.

Он не хотел показывать мне свое сожаление от прощания, но сейчас, когда его лицо не было видно, старик мог позволить себе эту слабость. Гадар ткнулся носом в мое плечо и крепко сжал меня в ответ, бубня в жилетку:

- Не давай себя в обиду. Не позволяй насмехаться над собой. И не разрешай думать, что ты слабее, чем есть. Не потакай чужим капризам. Умей постоять за себя. И не забывай тренироваться. Помни все, чему я тебя научил. Осторожность и внимательность – вот залог долгой жизни. Учись говорить больше двух слов. И излагай свои мысли, не сторонись, не стесняйся их. У тебя еще такой светлый путь впереди. Не создавай сама себе преграды. Я знаю, что ты со всем справишься. И знаю, что, говоря, тяжело держать в секрете свое происхождение, но будь пока Лисом, не торопись становиться Лисой…

Я прикрыла глаза, стараясь еще хотя бы на мгновение удержать в своих руках старика, ту жизнь, что он мне дал и приключения, что устроил для меня. Но уже в следующее мгновение мои глаза открылись свету, слабо пробивающемуся через щель в воротах конюшни.

Солнце только начало сгонять звезды с небосвода, забирая свою вотчину у неуверенного месяца. Кони еще спали, отдыхая после вчерашнего смотра. Отчего над стойлами царила тишина, нарушаемая лишь редким фырканьем и шуршанием сена под копытами моих спящих братишек и сестриц.

Вот и наступил очередной день в буднях дружинного конюха. Где можно молча выполнять свою работу, позабыв обо всем, кроме лошадей, которым прежде так не хватало тепла и заботы.

Как быстро жизнь входит в спокойное размеренное русло. Как быстро мы привыкаем к изменениям и приступаем к новому распорядку, законам и правилам, что установлены там, где придется жить теперь.

Казалось, что еще вчера я так тяжко расставалась с Гадаром и его внучкой. Что только вчера вошла в эту конюшню и взялась вычищать стойла, мыть поилки, вычесывать ее запущенных жителей. А зима уже начала хватать за пятки, заставляя надеть сапоги, свернулась, уступила свое место красавице весне и ушла вместе с Мораной к Железным горам, чтобы затаиться там до следующей осени.

В городе холода чувствовались сильнее, чем в деревне. А пережитая в Степи зима так и вовсе размягчила меня. Здесь и в теплые-то дни было морозно бегать по улице, шлепая босыми ногами. А снег и наледь под ним, напрочь отбивали всякое желание покидать конюшню без нужды.

Дружинники и вправду больше походили на братьев, чем воинов под началом одного юнца. Все друг друга уважали, любили и ценили за те навыки, знания и силу, что имели. И потому, несмотря на мою неразговорчивость, они приняли меня в семью с большой охотой.

А после того, как начали забирать из конюшни ухоженных и довольных лошадей, так и вовсе принялись почитать за брата. То приносили угощение, испеченное женами или переданное матерями из деревень, то делились старой одеждой, из которой давно выросли, то предлагали помощь, опасаясь, что я переломлюсь. Звали с собой на вечерние прогулки, чтоб покрасоваться перед молодухами, усаживающимися на крыльце домов и лавках, а временами даже брали в патруль, когда в конюшне не оставалось дел, чтобы показать, каково это – быть славгородским дружинником.

И хотя в отряде Лиха все были моими ровесниками, немногие обзавелись семьей, покинув казарму ради домашнего очага. Большинство из них посвящало все свое время обучению воинскому делу или патрулированию улиц, пока не было нужды отправляться на границу наших земель. Учились грамоте, новым знаниям и приемам в бою, хотя и праздного шатания, как по мне, было у них достаточно. А холостую жизнь оправдывали тем, что не престало молодому воину иметь жену и делать ее ранней вдовой.

В дни же, когда князь отправлял самую молодую дружину на юг, где иногда озоровали разбойники, в конюшне царил покой и тишина, заставляющие меня отправиться искать работу где-нибудь еще. Тогда-то на помощь и приходило хорошее знакомство с хозяином Северной рощи, готовым дать мне парочку заданий за угощение или грошик, который всегда шел в уплату содержания Перунчика в дружинном стойле.

Конюшня и вправду была не только для лошадей Лиха и его людей. Здесь же останавливались на постой кони воевод соседних земель, шахов, послов, ярлов и других знатных гостей, приходивших на поклон к нашему князю. Тогда-то работы у меня прибавлялось.

И было в этих заботах что-то успокаивающее, примиряющее меня с тем, что конюшня станет моим домом до самого конца. Что этот путь и был выбран для меня Светлыми богами и стоит с благодарностью в сердце принять его.

Забывались в такие дни и переживания о брате, оставленном калекой на всю жизнь, и о южной семье, которую пришлось оставить по их же воле и желанию, о том, что все это на время, пока я не выплачу долг за содержание и уход за Перунчиком в те дни, когда он обретался здесь без меня. Этот круговорот событий, гостей, смотров и патрулей стал моей жизнью, погружающей во что-то новое.

В том числе и в новую семью, где каждый дружинник готов назвать меня братом и встать за меня горой. Отчего иногда я забывала даже о том, что все же Лиса, а не Лис, который смог найти свое место в большом каменном городе, оставив позади родную деревню, а после и Степь.

Сегодня Солнце встало раньше. Видать, ему уже не терпится поднять других жителей Матушки Земли и начать свой долгий путь по небосводу в сопровождении легких облаков. Из-за ворот послышалось робкое щебетание птиц, и я улыбнулась, отлично зная, что ждет меня на улице.

На дорогах уже встречались редкие ручейки, настолько тонкие и слабые, что язык не поворачивался назвать их иначе, кроме, как струйки. Снег сошел еще седмицу назад, а после потаял и лед, что коварно улегся под ним. Камень все еще был морозным, но позволял идти по нему, каждый раз припечатывая босую стопу, как можно плотнее. А Солнце, едва выглянувшее из-за горизонта, лишь обещало тепло плечам, лицу и земле, спрятанной под плотным и крепким булыжником.

Что ж, новый день начался хорошо для каждого жителя города. И стоит поблагодарить за это Светлых богов, дающих нам больше, чем мы даже можем попросить.

Я подставила лицо первым лучам и улыбнулась:

- Дня тебе доброго Великий отец наш Небо и вам сыны его славные Солнце, Гроза и Тучи, дня тебе мать Земля, - я присела и нежно коснулась ледяного камня под ногами, зная, что даже под ним меня услышат. - Спасибо Вам за тепло и благо, что простерли добрые руки свои над нами. И позвольте этот день прожить достойно.

Камень под пальцами на мгновение стал теплее и снова впитал в себя все, что ему досталось от меня, солнца и воздуха, леденя голые пятки. Был ли это ответ от Матушки Земли, или мне просто показалось что-то по утру – не знаю. Но теперь можно заняться и более насущными делами.

Я встала, поправила штаны, жилетку, свободно повисшую на теле, не облаченном в рубаху, повела плечами и, схватив два ведра, отправилась к колодцу.

У колодца еще не было очереди, лишь пара самых спорых молодцев набирала воду в большую бочку на колесах, чтобы до обеда не возвращаться сюда. Их давно уже негодная для езды кляча тяжело дышала, раздувая ноздри при каждом выдохе. Ей было не меньше семи зим, а на вид можно было дать и все пятнадцать. Тяжелая работа и плохой уход сделали из нее раннюю старуху. И тут не помог бы никто, даже долгий покой и ласка.

Завидев меня, молодцы улыбнулись. Старший спрыгнул с подножки на бочке и махнул мне рукой. Я лишь кивнула им и подошла ближе, чтобы дождаться своей очереди.

Мы познакомились на следующий же день после моего переезда в конюшню, но не обмолвились ни единым словом за этот срок. Хотя знали друг друга от этого ничуть не хуже.

Мне нравились эти братья своей основательностью и спокойствием. Они не торопились, даже завидев, что за ними к колодцу уже выстроился хвост. Но и не делали все нарочито медленно, чтобы разозлить других или раззадорить. Никогда не говорили лишнего, но и за словом в карман не лезли. Всегда ставили наглецов на место, а после подхватывали поводья своей старушки и уходили, оставляя обидчика растерянно стоять и думать, что же сказать им в ответ.

Они были старше меня, при женах и семьях – все это отлично читалось по хорошо выстиранной одежде, убранному волосу и спокойному, но жесткому взгляду. Никогда не опаздывали к набору воды и всегда набирали ровно одну бочку, более не возвращаясь до самого зенита. И не говорили ничего ни мне, ни кому-то еще, пока на это не появлялась веская причина.

Вот и сейчас, наполнив бочку до краев, младший закрыл ее крышкой, а старший повел клячу прочь, предвкушая долгий и продуктивный день.

Я улыбнулась им, уходящим так спокойно, будто и не люди они вовсе, а духи города. Ни старая кобыла, ни бочка на колесах не создавали никакого шума, от которого можно было бы проснуться или выглянуть в окно, чтобы найти источник беспокойства.

Видать, первыми пробуждались самые тихие и спокойные жители города, которым не нужно лишнего общения и внимания.

Набрав ведра, выкрутив ворот для удобства на самый верх, я отправилась обратно в конюшню к уже пробудившимся и ждущим заботы, ласки и еды коням.

Глава 3. Срединные земли. Часть 10.

- Снова не опередил тебя, - встав с лавки, приколоченной к стене конюшни, огорченно, но бойко произнес Светлогор. - Как же рано ты встаешь и берешься за свои дела, что мне никак не удается тебя опередить? Ну, утра тебе, конюх, что ли, как давно бы оно у тебя ни началось.

Я улыбнулась молодому воину, недавно вступившему в ряды «лихой дружины» и приветственно кивнула, продолжая свой путь внутрь. Он пытался поймать меня по утру уже не первый раз. Все не верил, что я могу управиться и с лошадьми, и конюшими заботами так споро. Говорил, что мне кто-то помогает. А то и вовсе не верил, что я человек.

- Почему ты босой? – озадачено спросил молодец и последовал за мной. - Неужели сапоги порвались? Или, может, ты, наконец, начал расти, и они тебе стали малы? Так ты тогда не стесняйся, скажи, мы с ребятами тебе новые справим. Вот, у Бородума брат младший подрос, ему уже вся обувь мала, так он поделится с тобой. Или, может, мои тебе сойдут.

- Не надо, - вылив воду по поилкам, отрезала я и продолжила свои дела.

Пока все отдыхали после вчерашнего большого смотра, у меня было достаточно времени, чтобы привести всех в порядок. Вычесать, заплести, помыть, покормить и вывести на воздух. Негоже в такой день стоять в четырех стенах и дышать подпревшим за ночь сеном.

И оттого я не ожидала, что сегодня Светик придет так рано, чтобы застать меня врасплох. Теперь же он будет мешаться со своими расспросами, как Митяй из Северной рощи, отлично зная, что получить от меня понятный ответ все равно не выйдет.

- Если стесняешься принимать ношенное, так ты это зря, - не унимался молодец, следуя за мной. - Мы ж от всего сердца. Так сказать, чтоб тебе было удобно. Вон, все к тебе в дружине, как к младшему брату относятся, а надо мной только подшучивают. Мол, мал и неказист. А я ведь парень хоть куда, - он выпрямился передо мной, перекрывая путь, чтобы показаться с лучшей стороны. - Только глянь. И высокий, и стройный, и сильный, - Светик попробовал выхватить ведра из моих рук, но не сумев справиться с ловкостью, вытренированной старым лекарем, улыбнулся и продолжил. - Ну, может, не такой ловкий, как ты. Но я учусь. И с оружием управляюсь, и на лошади уверенно сижу, и девкам нравлюсь не меньше других.

Я снова улыбнулась его наивности. Будто стать и звание дружинника – это уже все, что нужно для молодца в жизни. Тогда все его будут уважать, ценить и любить. А умение, понимание, знание тех, кто рядом, и доброе отношение к ним не нужно вовсе. Без этого жить только легче.

- Вон, и Лихо меня неспроста выбрал в свой отряд, - заметил Светик, будто пытаясь мне доказать, что он достоин всего, чего пожелает. - Хоть все говорили, что он никого не берет к себе под начало. И никто не говорит, почему.

Мне тоже не была известна причина такого решения. Почему Лихо всем наперед заявлял, что ему в отряд воины более не нужны. Хоть и была его дружина самой малочисленной. Они занимали лишь семь стойл, хотя другие иногда путались в именах своих воинов.

Но задавать вопросы воеводе не решался никто. А те, кто знал причины, молча кивал и уходил от разговора, не желая вдаваться в подробности.

- Это его решение, - устало вздохнув от надоевшего расспросами Светика, ответила я и направилась к стойлам.

Каждый постоялец приветствовал меня радостью и мотанием головы, фырканьем и перетаптыванием в ожидании, когда же он будет выведен на воздух. Когда ему будет позволено размяться и отойти от долгого сна под лучами едва пригревающего солнца. Они нетерпеливо били в денники и тыкались мордой в ладони, мешая споро справиться с работой. Они больше походили на детей, чем на боевых жеребцов и кобылок.

- И как ты справляешься с таким табуном? – в очередной раз поразился юный дружинник и попытался погладить Дажденку, проходившую мимо.

Кобылка удивленно уставилась на молодца, перевела взгляд на меня и сделала пару угрожающих шагов на воина, оторопевшего от такой неожиданной перемены в настроении.

Я положила тяжелую ладонь на холку лошадки, успокаивающе погладила ее, слегка пошикивая, будто убаюкивая ребенка в колыбели, и пошла к воротам, увлекая ее за собой. Дажденка еще немного постояла, пристально глядя на Светлогора, надменно фыркнула и последовала за мной, ведя за собой остальных моих подопечных.

Замыкал процессию Перунчик, остановившийся напротив оторопевшего воина. Он внимательно оглядел его с ног до головы, будто оценивая все те слова, что уже были им сказаны, мотнул головой и, как-то уж очень ехидно заржав, отправился на выход.

Я улыбнулась братцу и сестрице, умудрившимся посмеяться над дружинником так, будто он еще совсем малый ребенок, запустила пальцы в гриву, взворошила ее и отправилась вслед за ними.

Каждый знал свое место и не торопился куда-то убегать или разбредаться. Они ждали, когда все соберутся вместе и я смогу уделить каждому, как можно больше внимания.

Когда неухоженными оставалась лишь пара лошадей, Светик решился выйти из конюшни, пытаясь понять, почему его чуть не затоптала та же кобыла, что прежде тыкалась мне в ладони, требуя внимания и ласки. Его понимание о стати, силе и справности никак не сочеталось с тем, что его не будет слушать чужая скотина. Даже по лицу было видно, что все вокруг должны его любить только за то, что он пришел и улыбнулся, сказал пару добрых слов и покрасовался в куртке с вышитой эмблемой на рукаве.

- И как они тебя все слушаются? - только и выдохнул молодец, усевшись на лавку, чтобы больше не попадаться на глаза моим подопечным.

- Просто он – заговариватель лошадей, - раздался уверенный и командирский голос со стороны казармы. - Лучше скажи, чего ты тут расселся, когда твой конь не ухожен, не помыт, не накормлен и не готов к бою или пути?

Светик резко подскочил, еще даже не увидев перед собой Лихо, и принялся поправлять рубаху и штаны, чтобы выглядеть серьезней.

- И не старайся, - остановил его воевода. - Не поможет. Прежде, чем самому казаться красавцем, сделай так, чтобы красивой была твоя лошадь. Не успел умыться до ее пробуждения – оставь себя на потом.

Лихо прошелся до довольно глядящей на нас Дажденки, погладил ее по морде и обернулся ко мне:

- Утра тебе, конюх. Как себя сегодня вели твои подопечные?

Я поклонилась ему, выказывая свое уважение:

- Утра и тебе. Все хорошо.

- И не удивительно. Знаешь, я еще ни разу не пожалел, что тогда старый южанин уговорил меня взять тебя к себе, - воевода широко улыбнулся и похлопал меня по плечу, все еще ожидая, что я подкошусь под его тяжелой рукой. - Теперь все они, как на подбор – красивые, статные, довольные. И за это я тебя благодарю, - он кивнул мне и тут же переменился в лице, надев маску строгости. - А ты, юный воин, учись у нашего конюха. Еще только солнце встало, а у него все уже накормлены, умыты, вычесаны, да и про себя не забыл. Даром, что босой.

Я улыбнулась и, поймав его взгляд на своей руке, давно набравшей силу, но навсегда сохранившей на коже следы моей глупости, встала боком, чтобы не смущать никого внешним видом. Все же Светик не дал мне сделать все, что привыкла делать до подъема, а при нем набросить рубаху и не вышло бы при всем желании.

Лихо хмыкнул, обернулся к своему воину и направился обратно в сторону казарм:

- Раз управился с работой, то присоединяйся к нам за завтраком. Мы только собрались за столом. Не оскорбляй своим отсутствием. Тебе даже место приготовили и ложку припасли, - он оглянулся на Светлогора, еще раз внимательно оглядел его и продолжил свой путь. - Тебя это тоже касается. Сначала приведи себя в порядок, а после иди в общий зал.

Я проводила воеводу спокойным взглядом, еще раз проверила, всем ли выпало от меня достаточно внимания и отправилась обратно в конюшню, чтобы надеть рубаху прежде, чем сесть за один стол со славгородскими дружинниками.

Для меня было честью сидеть рядом с, пусть и молодыми, но статными воинами, защищающими покой мирного населения и границы земель, на которых мы живем. И то, что позвал меня сам воевода, показывало, как высоко ценятся в его отряде даже такие неважные, на первый взгляд, люди, как конюхи и помощники при казарме.

Встречали меня в общем зале, где можно было пять раз разместить всех гостей Северной рощи, добрыми кивками, хлопками по плечу, улыбками и указыванием, где же сегодня мне уготовано место. И в этот раз моя ложка оказалась не у самого края, где обычно сквозняк и хлопают двери, а ближе к середине, куда престало усаживать бывалых воинов и средних по званию дружинников.

- Не стой и не сомневайся, - похлопав по лавке, произнес Милозар. - Это место мы сами для тебя выбрали, и ты его достоин. За ту зиму и осень, что ты с нами, нам стало легче жить и служить. А мы только и можем тебе отплатить тем, что выбрать новое место за общим столом.

Я улыбнулась добрым словам одного из самых опытных воинов «лихой дружины» и, перешагнув лавку, уселась за стол.

Здесь было все по-другому. И в первую очередь другим был взгляд Светлогора, вошедшего в зал и занявшего более далекое от воеводы место. Ему казалось, что конюх, усаженный в середине – это оскорбление и насмешка над ним. А его неопытность не позволяла ему отнестись к такому положению дел со смирением и покорностью.

- Неудобно? – заметив мой взгляд и опущенные уголки губ, поинтересовался Бородум, усевшийся напротив. - Так и должно быть. Но только ему, а не тебе. Ты свое место заработал, а ему для этого еще нужно приложить усилия. Не забывай, малец, ты с нами дольше и проку от тебя больше. А если не ценить тех, кто и вправду помогает, хваля и выделяя лишь по званию, то далеко такой отряд не уйдет.

Рядом встала большая плошка с горячей кашей и кружка с теплым молоком, от которого струился приятный аромат свежести и дома. Я подняла глаза, чтобы поблагодарить девицу, разносящую угощение вместе со своими сестрами по залу, и улыбнулась ей.

Казалось, что при дружине и князе, тем более, работали только самые красивые, статные и спорые на руку люди. Все молодухи, что встречались мне во дворе, да и те, что приходили иногда в конюшню за помощью, были хороши и лицом, и телом. Все при них, в том числе и острый язычок. Ни одна не позволяла обидеть себя или распустить руки. Оттого, видать, я им и полюбилась. Оттого они и выбирали для меня самое свежее и вкусное угощение, просили о помощи, даже самой мелкой и просто приходили проведать, чтобы я «не одичал среди лошадей». Только мне ни разу не пришло в голову начать ухлестывать за кем-то из них для виду. Да еще и пришлось пару раз защитить от охмелевших гостей, спутавших княжий двор с придорожной корчмой.

Мила одарила меня светлой и доброй улыбкой, протянула было руку к моему плечу, но одумалась и побежала по своим делам, рдея от такого смелого шага. Как можно было сочетать в себе и красоту, и острый язык, и такую скромность? Как она и ее сестры успевали осаживать наглецов, не забывая выполнять свою работу, и угощать всех по достоинству, в то же время умудряясь краснеть от прямого взгляда и приветственной улыбки?

У них было чему поучиться и мне. Никто прежде не давал такого полезного и хорошего примера. И я впитывала эти знания, как губка, стараясь запомнить все, что можно примерить на себя.

- Все в сборе, - заставив притихнуть всех за столом, начал Лихо. - Можно приступать к угощению.

- А благодарности? – послышалось с дальнего края стола.

- А благодарить по утру некого, - воевода замолк на мгновение и уточил. - Разве только нашего конюха. Вот кто с рассвета на ногах. И работу выполнил, и угощение заслужил.

Все обернулись в мою сторону, заставляя внимательно глядеть в каждую пару глаз и улыбку на лицах дружинников. Кто-то одобряюще кивнул, кто-то удивленно обнаружил меня на новом месте, а Светик слегка поджал губы, не желая принимать это. Все, как принято в большой и дружной семье.

- Поблагодарили? – Лихо оглядел стол поверх голов и кивнул. - Тогда можно приступать. Сил нам сегодня потребуется много.

Воевода оказался прав – после завтрака нас известили о том, что в город прибывает посол с северных земель. И судя по лицам княжеской дружины – дело было у него серьезное, а не простая прогулка до Славгорода. Значит, и встречать его будут не абы как.

Стоило подготовить место и в конюшне для него и его охраны. Проверить чистоту стойл, нанести свежего сена и убрать старое снаряжение.

Работа заспорилась у всех. Дружинники разобрали своих лошадей, засуетились девицы, отвечающие за радушный прием, уборку двора и размещение гостей. Жизнь забила новым потоком, никто не стоял на месте в ожидании задания или пинка. Каждый был при деле и готовился к приему посла, как к приезду самого ярла.

- Эй, степной зверек! – окликнули меня, заставив сделать резкий шаг в сторону, чтобы увернуться от неуклюжего замаха. - Ты чем тут занимаешься?

Я внимательно смерила взглядом довольного своей выходкой Ратибора и кивнула на ведра, полные воды. Какими бы чистыми ни казались пустующие стойла, там всегда находилась работа. И нанеся сена, прибрав все внутри, расставив кормушки и развесив заготовленные торбы, чтобы быстро надеть их на новых постояльцев, не заставляя их ждать, мне оставалось заняться тем, чтобы и дружинные кони не остались без внимания по возвращении.

- Весь в делах, как белка в колесе. Какой же ты Лис, зверек? Ты что-то более мелкое, грызун какой-то, – он оглядел меня с ног до головы, прикинул вес ведер, которые не покинули моих рук даже на мгновение, не заметил ни единого мокрого пятна на земле и ухмыльнулся. - Но уж очень ловкий. И чего тебе в конюшне делать с такими навыками? Попросился бы к нам в отряд. Ты ж мелкий, пройдешь и пролезешь там, где мы застрянем. Проку от тебя было б больше, да еще и все наши кони всегда б были под приглядом. Зря, все-таки, Лихо не берет тебя в походы.

- Я – не воин, - спокойно и строго заметила я, памятуя не только об учениях Гадара, но и предупреждении юного воеводы о последствиях, развернулась и направилась обратно в конюшню – нужно еще принести корм, разлить всю воду и подготовить щетки – скоро отряд вернется домой после прогулки за воротами.

- А мог бы им стать! – прокричал вдогонку Ратибор и уже для себя, думая, что не услышу, добавил. - Если бы немного подрос.

Это не было обидно или неприятно – слышать такие замечания о своем росте, сложении и навыках. Все дружинники подшучивали друг над другом, доставалось и мне, если я попадалась им на глаза. Отчего не было ничего злого в его словах – лишь шутка, которую только так и стоит принимать.

Уже к солнечному зениту Лихо вернул отряд во двор и оставил мне заботу о своих подопечных, лично проверив состояние готовности свободных стойл.

- Почему пять? – уточнил он, оглядывая число свободных мест, вычищенных мной.

- Он будет не один.

- Почему? – начал было воевода, но, немного подумав, все же кивнул. - Верно, хотя бы один провожатый, но будет.

Он обернулся ко мне, похлопал по плечу и одобрительно улыбнулся:

- Хорошая работа. Чистая, добротная. Помоги еще и с нашими лошадками.

Я лишь кивнула и вышла вслед за ним во двор. Другого ожидать от них и не приходилось – уставшие от полудневной прогулки и патруля воины взмокли и едва дышали, хоть и держались достойно. Сказывалась зима, расширившая их по бокам и заставившая надеть куртки попросторней. В таком состоянии им нужен был лишь отдых, а не забота о своей скотине. Которой, в отличие от них, в радость и прогулка, и даже всадник на спине.

Завидев меня каждый расплылся в улыбке, стараясь прикрыть ею облегчение. Теперь они могут вернуться в казармы и немного передохнуть прежде, чем сюда заявится северный гость. Лошадки же, почувствовав мое приближение, нетерпеливо переминались с ноги на ногу, ожидая освобождение от всего лишнего, чистку и корм.

- Будь готов, - прощаясь и уводя своих людей, предупредил Лихо. - Они в любой момент подойдут к воротам. А там и до конюшни рукой будет подать. Не заставляй их ждать.

Я лишь кивнула ему в ответ и принялась за свою работу, отлично зная, что все успеется.

Приход северян не застал меня врасплох. Хоть и принес легкое удивление. Прежние гости с тех земель отличались коренастой фигурой, суровым взглядом и густой бородой, закрывающей лицо от самых глаз и ниже. А тут приехал статный муж с гладким лицом, аккуратно-собранным волосом и глазами цвета голубого льда. Он был молод по меркам южных земель, где мои ровесники до сих пор считались юнцами, а Гадар достойным мужчиной, но не дряблым стариком.

Зато его провожатые заслуживали большего внимания и внушали слабый трепет и восторг лишь своим внешним видом. Несмотря на мороз, царивший за пределами города, на их плечах покоилась лишь дубленная жилетка с выбивающимся мехом, потемневшим от пота, а голые руки покрывали необычные узоры с вписанными в них рунами.

Они защищали и от холодов, и от ранений, и от стрел, и от злых языков. На их руках и в этих узорах жила целая история, как они учились, как воевали, чего добились за то время, что стоят на данном пути.

- И что же, - разглядывая меня в ответ, уточнил посол, не торопясь покинуть лошадь. - Мы достойны только такого приветствия? Босой юнец и табун лошадей?

Я ехидно улыбнулась его замечанию, отлично зная, что весь двор уже облетела весть о прибытии дорогих гостей, и дружина уже торопится сюда, чтобы проводить посла к князю после того, как он отдохнет и разместится.

А моя работа не в приветствии послов и его провожатых, моя работа в уходе за его лошадьми. Куда интересней было разглядывать его белоснежного жеребца трех зим отроду. Статный конек выделялся на фоне коренастых и мускулистых кобыл его провожатых. Он был будто слеплен из самого белого и тонкого снега, который только смогли найти на севере, а после в эту фигурку вдохнули жизнь. В то время, как кобылки больше походили на дородных, крепких женщин, взрастивших не одно поколение, умеющих управляться с домашними делами, гулящим, но ленивым мужем, и оружием не хуже любого мужчины. И на их фоне жеребец казался еще мельче и тоньше.

- Так и будешь стоять? Или боишься наших лошадей? – слегка поджав губы, посол спрыгнул с коня и, не дожидаясь меня бросил поводья.

Поводья тут же легли в руку, не успев повиснуть в воздухе, давая жеребцу полную свободу. И никто из присутствующих не ожидал от меня ни такой прыти, ни ловкости, ни того, что конек покорно встанет передо мной, не выказав свой строптивый характер.

Жеребец был под стать своему хозяину – такой же тонкий, белоснежный и норовистый. Вот только меня это никогда не волновало. Едва его глаза натолкнулись на мои – улыбающиеся, ласковые и любящие – как он кивнул мне и изготовился следовать туда, куда я покажу.

- Надо же, - протянул опешивший посол и сложил руки на груди. - А с остальными что делать будешь? Эй, ребята, отдайте мальцу своих лошадей. Иначе это все затянется до заката. Да и ждать уже надоело встречающих. Что за прием такой? Нас хотят оскорбить?

- Вовсе нет, - заставив на мгновение застыть в седле провожатых, Лихо будто возник из воздуха. - Мы дали тебе и твоим людям время передохнуть и привести себя в порядок прежде, чем показаться перед теми, кто не должен видеть вас слабыми или уставшими.

- А ты, видать, для того время нам и дал, да еще и мальчишку в подарок, чтоб не заскучали, - посол оглядел воеводу, стараясь не терять свою надменность и высокомерие, ранее не виданные мной среди северян.

- Этот мальчишка, - спокойно заметил Лихо. - Лучший конюх в городе. И позволь ему самому разобраться с лошадьми, пока мы провожаем вас до ваших покоев и княжеских палат.

Его спутники последовали примеру посла, удивленно смерив меня взглядом, полным насмешки, но искреннего любопытства в придачу. Как обычно, первое впечатление обманывало наших гостей, давая им повод не верить словам воевод.

Лихо выделялся на фоне других служащих при князе воинов. Он был молод, хорошо подготовлен к любым неожиданностям, отлично ладил со своими людьми и не давал их в обиду другим, справедливо судил за любой проступок и умел постоять за себя. Его хорошо учили и ратному делу, и тому, как быть в мирное время. Оттого ему легко давалось общение и прием важных гостей, что приезжали сюда каждую седмицу.

И по той же причине именно ему поручали встречать и провождать гостей, способных нанести непоправимый урон городу или имели особое значение для князя. И, судя по тому, что сейчас он вел северян, рассказывая о дворе, о текущем состоянии дел и интересуясь о том, какой была их дорога, этот посол пришел сюда неспроста. И даже надменность и высокомерие, с которыми мне были поручены кони, выражение лица, которым был поприветствован юный воевода, лишь скрывали особую тревогу и крайнюю необходимость этого путешествия в срединные земли.

Я цокнула через задние зубы и улыбнулась тут же обернувшимся на звук лошадкам. Они были куда красивей Снежка пусть и старше. Широкая и мускулистая грудина выдавала в них отличных боевых кобыл, умевших не только нести на себе всадника, но и сносить любую преграду или врага, стоящего на их пути. А умные глаза, едва прикрытые челкой, глядели глубоко внутрь тому, кто посмеет засмотреться на них.

В них была скрытая угроза, которую не так-то и легко заметить с первого взгляда. Как простодушные деревенские женщины, они были способны переломить лавку одни ударом, если их разозлить, и наступить на хребет поверженного обидчика столь спокойно и буднично, что любой бросился бы в бега лишь от одного их вида.

Я улыбнулась, мотнула головой в сторону конюшни, отпустила поводья Снежка и направилась туда, где для них был приготовлен приют и угощение. Позади воцарилась удивленная тишина. Видать, никто из этой троицы не ожидал такой свободы. Но все же, несмотря на своенравный характер, никто их них не решился разбрестись по двору или покинуть его, чтобы выказать свой нрав и неповиновение чужаку.

Стоящие у перевязи кони «лихой дружины» тоже с любопытством наблюдали за поведением гостей. Им было не менее интересно, как они поступят, когда их никто не держит, да еще и отвернулся, теряя внимательность и осторожность.

Но ни «хрустальный» конь, ни его спутницы не подумали о том, что можно направиться по своим делам и по своей воле. Они застыли на месте и оторопело глядели на мою спину, думая, то ли остаться стоять так и дальше, то ли придумать каверзу за неуважение к их особам.

Первыми все же решились на шаг кобылки. Переглянувшись и внимательно оглядев ворота, к которым я неспешно приближалась, они решились проверить, что же их ждет внутри. За спиной послышался мерный, но тяжелый топот. Уставшие от долгой дороги, все еще оседланные, они решились последовать за чужаком.

Оглядев внутреннее убранство конюшни, войдя в открытые стойла и не обнаружив там никакой опасности, одна из лошадок гордо вздернула голову, прошлась до ворот и издала звук меньше всего похожий на ржание. Но все же достаточно понятный для Снежка, тут же отправившегося к нам.

Видать, ее удовлетворило то, что она увидела. И сюда можно пригласить «хрустального» конька, достойного лишь лучшего.

Дажденка демонстративно фыркнула, когда наш гость поравнялся с ней, вызвав на моем лице добродушную улыбку. Она и к другим гостям в конюшне относилась с особой неприязнью, но то, как вела себя эта троица, ей не нравилось в корне. Казалось, что они наносят прямое оскорбление ей этим недоверием и осторожностью, но не мне, как хозяйке конюшни.

Я улыбнулась своим подопечным, сделала шаг в сторону, пропуская Снежка внутрь и последовала за ним, ожидая, как поступит конек внутри. Он сам выбрал себе стойло, оглядев каждое, будто восточная принцесса, оценивающая свои временные покои, зашел в каждое и соизволил остаться в четвертом. Хотя, как по мне, так все они были достаточно убраны и светлы, чтобы остановить выбор на в любом из предыдущих.

Теперь настала пора его сопровождающих. Кобылки оказались менее привередливыми и просто выбрали стойла так, чтобы оказаться одной напротив его временного прибежища, другой – по правую сторону от него. Я ухмыльнулась умному выбору, редко встречающемуся у скотины, даже такой грамотной, как у нашей дружины, и принялась приводить в порядок гостей, чтобы дать им достойный отдых.

Когда же солнце начало свой предзакатный путь, нагрев все же землю во дворе и дразня предстоящим летом, мне можно было спокойно усесться на лавку у ворот и подставить лицо прощальным лучам. Дела сделаны, все подопечные сыты, чисты и довольны, а гости отдыхают, сбросив с себя весь лишний груз, можно, наконец и подумать о том, зачем все же к нам наведались северяне. Да еще и такой странной компанией.

Этот посол больше походил на некрасивую девицу с тонкой костью и прозрачной кожей, чем на мужчину, способного нанести решающий удар, защищая свои интересы и дом. Как такой вообще решился отправиться в столь долгий путь – в Срединные земли? И сколь далеко находится тот край, откуда они пришли? Его бледная кожа, да и суровые руки бородачей говорили о достаточной отдаленности от нас. Там был мало солнца, зато зимой лежал настоящий снег, который хранит тепло не хуже одеяла.

Лошади тоже рассказывали о многом. Снежок был редким конем, особенным, требующим большого внимания. Потому за ним хорошо ухаживали, следили за его состоянием и оберегали. Чего не делал его хозяин. Такой не выжил бы ни здесь, где от коней требуется сноровка и быстрота, ни в Степи, где дорога может занимать долгие дни без передышки, а солнце припекает так, что голова идет кругом.

На Севере же были все условия для долгого отдыха, позволяющего не требовать от таких скакунов особых сил. Там из-за морозов все было неспешно, неторопливо, без суеты. Там ценился один большой взмах, а не частое перебирание руками. Ценился один серьезный шаг, а не семенящие шажки, которым нет числа и смысла.

Да и внимания ему уделялось в пути больше, чем кобылкам. Пусть и выглядели они завораживающе-красиво, не ускользнули от меня ни сбитые подковы, протаптывавшие тропки для своих хозяев, ни потник, который мало было просто выжать – он сам превратился в воду от такого долгого пути и нелегких всадников на спинах лошадок.

Что ж, надеюсь, что им все же удастся отдохнуть в моих владениях, пусть Снежок, даже расположившись у себя в стойле, умудрялся привлекать достаточно лишнего внимания со стороны своих спутниц.

Верно, он больше похож на кобылку – изнеженную, любящую внимание, угощение и требующую все только для себя и никого вокруг. Он не понимал, почему я закрыла денник, оставив его наедине с самим собой, а сама отправилась разбираться с другими жителями конюшни. Категорически отказывался надевать торбу, пока не распробовал свежайший овес, вложенный в нее после зенита.

Глава 3. Срединные земли. Часть 11.

- Со всем управился? – Лихо устало сел на лавку по правую руку от меня и попытался найти точку, которой я так растерянно улыбалась.

Я лишь молча кивнула и перевела взгляд на него. Ему было тяжелее, чем мне. Мои подопечные не упирались и не требовали внимания на словах. Они не обвиняли друг друга или ближайшего к ним коня в том, что что-то не по их. Да и не жаловались соседу на плохое обращение. И даже не смотря на надменный вид Снежка, с ним было достаточно легко, чтобы не иметь такой вспотевший и усталый вид, как сейчас у воеводы.

Он молча кивнул, заметив то, как я внимательно глянула на него, и выдохнул:

- Таких мы еще не встречали. Бывали у нас северяне разные, да и жители западных земель частенько выкидывали коленца, стараясь проверить нас на прочность. Но этот… не знаю, как ты справился с его конем, а вот желание прибить его за углом у меня до сих пор где-то в животе покоится. И это с учетом, что они пришли к нам за помощью.

Теперь настала моя очередь искать точку, в которую уставился Лихо, желая позабыть о встрече, гостях и заботах, что теперь отдавались на его лице беспокойством и раздражением. Ему была по душе своя служба. Нравилось выводить отряд в походы, защищать свои земли и мир среди простого люда. Но сейчас на его лице, в его глазах, на едва сжатых губах блуждали растерянность и легкая злоба, будто ему не удалось справиться с простым заданием.

Я положила руку на его плечо, пару раз похлопала по нему и направилась в конюшню. Видимо, у меня, в отличие от него, была хорошая поддержка, которой не хватало Лиху. У меня были Дажденка, Перунчик, Лютик, Баламут, Гнецек, Первыш, Чаропут и совсем еще молодой Крамец. Они дарили мне уверенность в том, что работа будет сделана без заминки, что каждый останется доволен. А после долгого дня, переполненного неприятными событиями или тяжким трудом, я могла прийти к ним и разделить с ними свои переживания. И в каждом стойле, в каждой паре глаз я находила успокоение, поддержку и тепло, которое сложно найти среди подобных себе.

У него же были только люди. А звание воеводы не позволяло подойти к кому-то и поделиться своими переживаниями, надеясь на теплое слово поддержки. Он – мужчина, который ведет за собой других. Он – воин и ему не престало искать слова утешения или подбадривания у своих соратников. Потому что если он не может справиться с собой, то как ему могут доверять другие?

За спиной послышались тяжелые шаги – Лихо все ж решился последовать за мной, будто я смогу показать ему лучшее средство от тоски и злобы. Но я была простым конюхом. И не знала каких-то правильных слов утешения или успокоения. Мне под силу только задеть его или огрызнуться, как делала это еще в дядькиной корчме, но не сказать теплое, доброе слово. Даже сейчас, зная его с другой стороны, я не могла забыть его каким встретила впервые на ярмарке, каким запомнила его после встречи в деревне и каким его увидели мои родные и близкие, желая показать что-то мне.

Зато Дажденка лишь своим видом могла поднять ему настроение, развеять все сомнения и печали, что старались задержаться у него на сердце. Она-то знала, чем занять своего хозяина и соратника, чтобы отвлечь от дум, тянущих его в бездну угрюмости.

Мне не пришлось говорить, не потребовалось объяснять, как избавиться от усталости и впечатления от северных гостей. Впрочем, и не получилось бы ничего толком рассказать. Зато Дажденка поняла все без слов и, почувствовав присутствие своего братца в конюшне, настойчиво ударила копытом в денник, обращая на себя рассеянное внимание Лиха.

Тот тут же повернулся и застыл возле стойла, будто только сейчас поняв, что находится в конюшне, где обычно не задерживался дольше, чем на время, чтобы вывести кобылку и снарядить ее в путь.

- Здравствуй, сестричка, - обрадовано начал он и вошел к ней, шаря по карманам в поисках угощения. - Как тут к тебе относятся? Хорошо ли наш конюх тебя кормит и чистит? Хорошо ли тебе живется здесь?

Дажденка фыркнула и ткнулась ему в пустую ладонь. У воеводы не оказалось для нее ничего вкусного. Но это ее не остановило. Пройдясь носом по карманам куртки, внимательно глянув ему в глаза, она громко выдохнула, раздув ноздри, и ткнулась в плечо, ожидая разговора по душам.

Я вышла из конюшни, стараясь не мешать воеводе выговориться и желая найти на кухне яблоко или морковку для кобылки, чтобы она не обиделась на Лихо и его пустые карманы.

- Пришел! Девочки, к нам Лис пришел! – маленькая и юркая Снежа бежала впереди меня с самого порога и возвещала о приходе, будто здесь меня ждали, как знатного и желанного гостя.

Девицы, занятые своими делами, поднимали голову, сдувая муку с лица, стряхивая остатки мелких крупинок с ладоней, и улыбались мне искренне и честно. Они радовались приходу молодца в кухню. И были готовы надавать заданий, чтобы облегчить себе труд.

Что ж, солнце уже пошло к Горизонту скорыми шагами, стараясь отдать как можно больше прежде, чем переступит границу, за которой его не будет видно. Оттого, даже освободившись здесь, от меня бы не было проку в Северной Роще, да и Лиху может понадобиться что-то в конюшне. Отчего не стоило уходить со двора. Особенно в первый день гостевания северян.

- Помочь? – уточнила я, едва ко мне приблизилась Румяна, ловко перекинувшая полотенце через плечо.

- Что ты. Мы тебе и так рады. Пришел, проведал девиц, поднял молодухам настроение, нас порадовал своим опрятным видом. Чего еще нам надо для счастья? Верно, девочки?

С разных углов кухни послышались одобрительные и согласные отголоски. Они и вправду были рады приходу, а не тому, что часть работы можно переложить на чужие плечи.

Хоть это и было мне в радость – помочь и позволить им хотя бы малость отдохнуть. Но понимание, что они рады не лишним рукам, а мне, как гостю, все же грело сердце сильнее, чем их медовый чай на травах.

- Проголодался, может? – уточнила дородная и крепкая Румяна, направляясь к печи. - У нас остался хлеб с обеда и каша еще теплая, не желаешь угоститься? Девочки говорят, тебя не было за столом.

- Не нужно, - я отрицательно покачала головой и добавила. - Мне бы яблоко.

Главная повариха внимательно поглядела на меня и расплылась в улыбке.

- Что за конюх достался этим балбесам. Что за золото! О себе готов позабыть, а об угощении для коней – никогда. Девочки, вынесите ему корзинку, пусть выберет яблок для лошадей. И не вздумайте подсовывать гнилые, это воинские кони, не стоит их обижать!

- Да когда мы так делали-то? – возмутился кто-то из девиц и тут же скрылся от строгого взгляда Румяны за горшком. - Ну, если только ненароком.

- А вы попробуйте без нароков сразу хорошие сложить.

- Мне б одно, - улыбнувшись от такой заботы, уточнила я.

- Одно на всех? – Румяна округлила глаза и едва сдержала смех. - Не смеши, как ты будешь делить его на такое количество ртов? Бери яблоки, не стесняйся. Все равно их давно пора есть, скоро новые пойдут, а мы эти храним.

Я благодарно кивнула и приняла корзинку, в которую девицы сами с любовью собрали угощение для моих коней.

- И тебе, - тихо шепнула Мила, перепачканная мукой до самого лба, и протянула тряпичный сверток. - Перекусишь в свободное время. Не все ж тебе о других заботиться. Может, найдешь и для себя немного.

Я удивленно приняла теплый сверток, ароматно пахнущий теми же яблоками, но сдобренными медом и анисовым семенем, благодарно поклонилась и направилась к выходу. И все же не хорошо уходить, не отплатив за такое угощение, нехорошо принимать безответно подарки, пусть и сделаны они от всей своей чистой и широкой души.

Потоптавшись немного у порога, мои руки поставили корзину на лавку, сверху лег сверток, плотно смотанный, как малое дитя, а я оглядела кухню ясным взглядом, чтобы найти, чем же можно помочь по своей воле, не спрашивая у девиц.

Дела здесь налажены получше, чем в Северной роще. Да и сама кухня гораздо больше по размерам. Здесь умещалось пять столов и три печи, которые не успевали остыть даже за долгую ночь. А в такие дни, как сегодня, когда княжеский двор посещали знатные и важные гости, работы здесь было еще больше. И забот хватало на всех. Особенно тех, кто помоложе.

Молодухи первыми отправлялись убирать и накрывать столы, разносить угощение и прибирать за гостями. Чтобы все наслаждались не только отменной едой, которую так хорошо готовили в этих стенах, но и красотой, что одарила природа каждую из девиц.

Я перехватила большой чан у Златы, едва переступавшей под гнетом его содержимого, и ловко подняла на уровне груди.

Девица внимательно и благодарно поглядела на меня и мотнула головой в сторону дальнего стола. Как она собиралась нести доходящее тесто в чане, в который могла сама уместиться? Почему постеснялась просить помощи у меня, если я сама ее предложила?

- Мила, отстань от Лиса, сама что ли управиться не можешь? – Румяна строго поглядела на меня, спокойно прошедшую мимо нее и поставившую чан в нужное место. - Не помогай ей, она и сама все может.

Я удивленно оглядела еще раз чан, Милу, перевела взгляд на Румяну и улыбнулась:

- Мне не в тягость.

- А нам в тягость беспокоить славного молодца, который и так всегда готов помочь! Зачем нам столько народу при кухне, если приходится обременять других?

- Так ведь гости же, - попробовала возразить Мила и притихла под строгим взором Румяны.

- У нас всегда есть причина для скорой работы. То пир, то поминки. И что нам тогда делать? Звать конюха? Уж прости, но мы должны уметь сами разбираться с такими тягостями, а не бегать на поиски подмоги. Ты – не только сильный помощник, но и отрада для наших глаз. Так что научись принимают от нас угощения и подарки от чистого сердца, а не взамен на помощь.

Я улыбнулась такому выговору и кивнула, чувствуя, как тепло от ее слов разливается по мне, согревая каждый уголок тела и души. Она выговаривала мне не за ошибку, не за проступок, не за то, что пролила или уронила, а за помощь. Потому что помогать нужно от всего сердца, а не чувствуя себя обязанной за что-то.

Румяна заботилась обо мне не меньше, чем о своих девицах. Она тоже чувствовала себя должной за мою помощь, будто я приходила сюда, чтобы заработать на хлеб или ощущала за собой вину, что не может дать мне больше, чем корзина яблок.

- Это от чистого сердца, - пояснила я, улыбнулась главной по кухне и вышла в холодеющий двор.

Ее забота грела меня и не давала замерзнуть ногам, коснувшимся жадного до тепла камня. И это чувство помогало мне идти вперед, не думая о неприятном северном госте, о том, что и завтра придется помогать ему с его «хрустальным» конем, что есть не ценящие чужую помощь и принимающие ее, как должное.

Оттого, приходя в кухню, мне всегда становилось радостно на душе. Что эти девицы не боялись меня, не сторонились молчаливого конюха и все время старались хоть немного побыть рядом, чтобы почувствовать крепкое плечо поддержки.

Лихо откинулся на стену конюшни и прикрыл глаза, думая о чем-то своем, неведомом таким, как я. И сейчас не было в нем ни стати воеводы, ни величия хорошего воина, ни отстраненности, с которой он обычно разговаривал с невхожими в отряд людьми. В мгновение, что успелось мне застать, передо мной на лавке сидел уставший, измотанный, желающий тишины и покоя юнец.

Но несмотря на это, вокруг него царили мир и покой. Казалось, что я сделаю еще шаг и погружусь не просто в тишину, а в состояние, когда становится хорошо лишь от того, что на душе вдруг исчезают все думы и кручины. Вспомнились Арила и старый лекарь, затяжные вечера в зимней Степи и истории, которые они рассказывали мне. Какой покой царил тогда в стареньком глиняном домике у реки и как тепло было на душе. Как приятно и интересно было наблюдать за эмоциональной и яркой красавицей, жестикулирующей, повествующей в лицах и продолжающей одновременно что-то рукоделить. Как познавательно и мудро было погружаться в рассуждения вместе с Гадаром и слушать его истории из бурной молодости, когда рука разила врага и орудовала мечом, но не иглой.

Сейчас в паре шагов от меня стоял такой же мир и покой. В котором нет места переживаниям и тревогам. Нет места печалям и невзгодам. И пусть Лихо сидел, устало прикрыв глаза, эти чувства шли от него, не проникая к нему обратно. И потому хотелось открыть его сердце, впустить туда то, что он так спокойно и щедро раздавал в пустоту.

Я улыбнулась и сделала шаг туда, где мне станет мирно и хорошо. Прошлась до воеводы, внимательно оглядела его и села рядом, достав нож из-за спины.

- И чем собрался тут заниматься с этими яблоками? - открыв глаза, с любопытством посмотрел в корзину Лихо.

- Угощать лошадей, - я улыбнулась и поставила корзину на лавку между нами – Бери и ты.

- Предлагаешь мне лошадиное угощение?

Я улыбнулась его себялюбию и уточнила:

- Дажденке.

Лихо замешкался на мгновение, поглядел на меня, на корзину, на то, как ловко нож режет круглый плод на четыре части, и рассмеялся:

- Что-то совсем я стал далек от обычных дел. Даже и не подумал ни об угощении для лошадки, ни даже сейчас не сообразил, что ты их для конюшни принес, а не для себя.

- Они и в еду хороши, - я демонстративно отрезала кусок от очередного яблока и принялась задумчиво жевать, продолжая работу.

Плод оказался сочным и сладким, пусть и был припасен еще во времена, когда урожай снимался с деревьев в наших краях. Его крепкая мякоть сохранила в себе достаточно влаги и вкуса, чтобы есть их свежими, а не совать в пирог или печь, предварительно начинив медом. Хотя в холода такое угощение куда приятней и радостней для души и живота, чем свежее яблоко с румяным боком.

- А и вправду хороши, - похрустывая вслед за мной, заметил Лихо, и тоже принялся резать на кусочки остальные, достав нож из-за голенища.

Работа заспорилась и в корзине становилось меньше целых плодов, зато она быстро наполнялась дольками, скоро темнеющими на воздухе. В четыре руки и два ножа мы ловко справились с нарезкой.

Я внимательно оглядела горку, одобрительно кивнула, удовлетворившись результатом, встала с лавки и, прихватив корзину, направилась в конюшню. Воевода же, немого посидев и повертев последнее яблоко в руках, убрал нож за голенище и последовал за мной, пуская руку в корзину, чтобы помочь в раздаче угощения.

В каждом стойле нас встречали добродушно и тепло, будто дорогих гостей. Они фыркали, осторожно брали дольки губами и задумчиво хрустели вкусными гостинцами, ведя ушами от удовольствия. Весь их вид выдавал особую радость от такого угощения.

На лице Лиха блуждала растерянная, но счастливая улыбка. Ему нравилось просто ходить от стойла к стойлу и раздавать вкусные плоды тем, кто умел радоваться такой мелочи. Им было достаточно и внимания, а если гости еще и с подарками, так большего счастья им и не надо.

Воеводе тоже оказалось достаточно того, как к нам относились в это время кони. Как тыкались, как глядели, как брали угощение с раскрытой ладони и подставляли морду, чтобы их погладили. Он погружался в те дни, когда не нужно было думать за целый отряд, не нужно было осторожничать с гостями и следить за своими речами. Хватало простых слов и яблока. Как в детстве, когда не столь уж важно – кто ты есть, живешь ли при княжеском доме или при корчме. Куда важнее, что у тебя есть деревянный меч и твой отец научил тебя им пользоваться.

- Им тоже? - немного подозрительно глянув на оставшиеся три стойла, уточнил Лихо.

Я молча кивнула и подошла к стойлу с кобылкой, которая показалась мне более решительной и осторожной. Она же проверяла все прежде, чем впустить в конюшню Снежка, она же выбрала более выгодное положение здесь.

- Зачем? – он оглядел оставшиеся дольки, рассыпанные по дну корзины и поднял на меня глаза, переполненные негодованием и обидой на что-то несущественное. - Они же не оценят.

Я улыбнулась этой детской обиде и протесту, открыла денник и вошла внутрь, даря теперь улыбку кобылке.

Гости или свои кони, строптивые или послушные – все они заслуживали вечернего угощения после хорошего дня. А эта троица привела с далекого Севера своих хозяев. Защищала их и друг друга, помогала в пути и не жаловалась на тяжелую дорогу. Так почему же они, по мнению Лиха, не заслуживают такого же ухода и заботы, как его кони? Хозяева, приучившие их быть такими, какие они есть, не должны стать причиной плохого к ним отношения. Здесь только мне решать, кто заслужил, а кому не достанется угощения. А учитывая, что они уже знали о том, почему мы ходим по стойлам и что за хруст раздается от самых ворот, было бы еще более плохим примером не дойти до них хотя бы с одной-единственной долькой.

- Как знаешь, - Лихо пожал плечами и остался по ту сторону, ожидая, как же себя поведут мои гости.

Они уже привыкли ко мне и оттого кобылка лишь подозрительно оглядела меня, корзину, то, как я подхожу к ней, не опуская взгляда. Весь ее вид выдавал в ней недоверие и недовольство, но в то же время огромный интерес – чем же порадовали всех и почему до них еще никто не дошел.

Я достала кусочек яблока, аккуратно положила на раскрытую ладонь и протянула кобылке, ожидая, как она поступит дальше. Долго себя ждать она не заставила. Осторожно подошла едва ли не вплотную, оглядела меня, ладонь, угощение, принюхалась и все же приняла гостинец, будто сделала одолжение. Вдумчиво все переживала, вертя ушами, и снова уставилась на меня в ожидании добавки.

Я улыбнулась и достала еще одну дольку, чтобы не обманывать чужие ожидания.

Они лишь с виду казались суровыми или капризными. А по сути вели себя так же, как и Дажденка с Перунчиком. Чуть что было не по их – они вставали на дыбы или грозно смотрели на источник недовольства. Фыркали, надменно мерили взглядом, ехидно ржали или перли на обидчика широкой грудью, так и норовя снести с ног. Но только предложи им угощение, как эта суровость тут же сходила, уши непроизвольно вертелись в такт хрусту, а глаза прикрывались от блаженного удовольствия.

Под удивленный взгляд Лиха я прошлась от стойла к стойлу, раздав последние яблоки из корзины, демонстративно перевернула ее донцем вверх и направилась к выходу, хлопнув воеводу по плечу, как младшего брата или помощника:

- Хорошая работа.

- Да и ты постарался, - растерянно ответил он и последовал за мной, будто и не зная, что же ему еще делать

Солнце уже склонило свою голову к горизонту, раздавая напоследок тепло, которым не успело поделиться за весь день. Отчего сейчас конюший двор был залит светом, нагревающим камень, чтобы тот постарался не остыть за ночь.

Я прикрыла глаза и подставила лицо прощальным лучам, все же день сегодня оказался хорошим. И было за что поблагодарить Светлых богов.

- А это что? – разорвал мой покой голос Лиха.

Я обернулась и внимательно посмотрела на место, куда указывала рука воеводы, а улыбка стала еще более теплой и блаженной. Вот и пришло то время, о котором говорила Мила:

- Угощение.

- Еще? – глаза Лиха округлились, а сам он сел, будто в нем больше не осталось сил. - Разве корзины полной яблок им было мало?

- Это уже нам.

Я улыбнулась, прошлась до лавки, доставая нож из-за спины, села рядом с воеводой и размотала тряпицу. В ней прятался небольшой, ароматный пирог. Сладкий запах и теплые бока так и манили укусить с краю и обляпаться сочной начинкой. Но нас было двое и работу выполняли мы сообща. Значит, и угощения достойны оба.

Острый нож разрезал пирог пополам, выпуская жар и сок наружу. Оставив второй кусок в тряпице, я протянула его Лиху, вытерла оружие от сладкой начинки, убрав его обратно за спину, и принялась за свой.

Воевода удивленно посмотрел на меня, на свою порцию и кивнул:

- Благодарю, - принял угощение и впился в свой кусок, будто ел впервые за день.

Пирог оказался по обыкновению вкусным – в меру сладким, в меру сочным, в меру пропеченным. Анисовое семя придавало особый аромат, а яблоки – сок и вкус, кружащий голову. И, несмотря на то, что куски были отрезаны одинакового размера, Лихо справился со своим быстрее. Он с наслаждением причмокнул, вытер руки о тряпицу, сложил ее в четыре раза и откинулся на стену, подставив лицо Солнцу.

- Хорошее завершение дня, - заметил он, не открывая глаз. - Достойное. После такой встречи.

Я лишь кивнула ему в ответ. Хотя воеводе сейчас не нужно было ничьей поддержки или согласия. Лихо говорил скорее с собой, чем с конюхом, нашедшим отраду для его сердца.

- И пирог вкусный был. Давно таких не ел. Почему на стол его никогда не подают?

И снова вопросы остались без ответов – ему они и не нужны.

Мы просто сидели и глядели каждый в свою точку, наслаждаясь моментом покоя и тишины. Работа сделана, угощение разделено и нет нужды в пустых разговорах. Достаточно молчаливого сидения рядом.

Но и такой малой радости приходит время завершиться. Лихо переложил тряпицу на лавку, уперся руками в колени и выпрямился, возвысившись надо мной и создав приятную тень.

- Пора и честь знать, - заметил он и обернулся ко мне. - Пошли, в зале, наверное, уже вся дружина собралась, пока мы тут отдыхаем.

Я улыбнулась ему и кивнула, зная, что это не просто приказ или обязанность. Это приглашение, сделанное от самого сердца.

И именно это доброе отношение к тому, кто лишь занимается лошадьми, но не ратным делом, заставляло меня забывать, что летом, мне можно будет покинуть город и отправиться в новый путь, забрав с собой Перунчика. Осталось еще немного, чтобы расплатиться за гостеприимство сполна.

Но сейчас можно просто улыбнуться возмужавшему мальчишке и последовать за ним, чтобы стать частью большой и дружной семьи, где тебе рады независимо от возраста и положения. Будь ты хоть воином, хоть конюхом, хоть гонцом – ты садишься за один стол с дружинниками и чувствуешь себя значимым, важным, таким же мужем, как и они…

За три дня, что северяне гостевали в городе, мы успели привыкнуть друг к другу. Кобылки больше не сторонились меня и не поглядывали на других, как на врагов. Снежок продолжал испытывать терпение сторонних людей и не понимал, почему ему приходится быть здесь – под одной крышей с другими лошадьми. Но выходить на улицу, чтобы насладиться солнцем и утренней прохладой ему все же нравилось.

Отчего я всегда заставала его уже готовым к гордому выходу из стойла. И он уже не дожидался своего сопровождения, зная, что никто не навредит ему, пока я рядом.

У Лиха служба тоже наладилась. Пообвыкнув к городу и двору, посол убавил свою спесь и надменность, продолжая общаться со всеми свысока. Хотя князь все же смог заставить его относиться к дружине и простому люду с большим уважением.

Дни шли размеренно, но все же с каким-то особым напряжением. Назревало что-то большое и серьезное, отчего каждое утро за столом царила тишина, нарушаемая лишь отхлебыванием молока и сосредоточенным пережевыванием завтрака. Даже девицы, разносившие угощение, работали молча, предпочитая приносить и уносить посуду, как можно скорее.

Северяне же держали себя в руках. Эти воины хорош ели и не гнушались садиться с нами за один стол. Они с удовольствием поддерживали разговор, если кто-то его заводил, делились историями и уходили в патруль вместе с «лихой» дружиной, не думая о том, что здесь они гости и провожатые северного капризного посла.

Но каждый день приближал разрешение вопроса, с которым они пришли. И несмотря на добродушие, в их глазах читалось беспокойство. Впереди и их, и людей Лиха, и княжескую дружину ждало что-то нехорошее. Но что – никто не говорил. Будто от этого все могло уладиться само собой.

Хотя мою работу эти переживания и беспокойства не затрагивали

Дни шли, напряжение то нарастало, то сходило. Но все мы ждали какого-то решения, которое князь должен озвучить на одной из вечерних трапез. И оттого никто не мог отдыхать полностью, никто не мог принять северян, как простых гостей, зашедших на кружку достойного хмеля. Что-то готовилось или ждало всех впереди. И это не позволяло никому прикрыть глаза и насладиться днем, как глотком отличного меда.

И все же настало время для решения князя. Настал день, когда каждый из нас почувствовал облегчение и смог выдохнуть все накопившееся, отпустив неизвестность от себя подальше.

Светик вновь попытался застать меня врасплох, надеясь, что первые лучи, выглянувшие из-за горизонта, только разбудят меня, но еще не поставят на ноги. И каково же было его разочарование, когда он обнаружил воду в поилках, довольных коней на привязи и большой пук сена на ножках, идущий в сторону конюшни.

- Ты вообще спишь хоть когда-нибудь? – возмутился Светлогор и схватился за щетку, чтобы начистить Крамца, удивленно уставившегося на своего хозяина. - Как бы рано я ни встал и ни пришел сюда, ты уже на ногах. И чем раньше я прихожу, тем больше у тебя уже сделано!

Я улыбнулась его искреннему негодованию и продолжила свое дело, давая ему время, чтобы остыть и заняться чем-то более полезным.

Крамец невольно отошел от Светика, насколько ему позволяла привязь и снова уставился на него, как на чужого. Мерин был так же молод и норовист, как и его хозяин. Оттого еще не привык, что кто-то управляет и им, и его жизнью.

Конек и воин нашли друг друга, так и придя к Лиху с недовольным выражением лица и морды. Оба желали стать настоящими дружинниками, частью отряда, сражающегося во имя народа, мира на родных землях и во славу своего рода. Но они не знали, что ждет их впереди, и как все обернется для них.

Воевода принял мальца. Дал ему место в казарме, куртку с нашивкой, попросил выделить стойло. Но не торопился учить ратному делу или брать с собой в далекий патруль.

Будучи самым младшим, Светик каждый раз огрызался на приказы и не понимал, почему ему нельзя отправиться со всеми. Почему ему не преподают премудрости оружейного боя или почему не дозволяют ходить в городской патруль одному. И потому его обижало, когда к простому конюху относились лучше, чем к нему – воину из той же дружины.

Крамец тоже не понимал. Но не то, почему к нему относятся по-другому. Такого он не замечал, зная, что любви, ласки, тепла и еды ему достается столько же, сколько и другим. Его в большее негодование и недоумение вводило поведение хозяина, которого он таковым не считал. Он не желал подчиняться мальчишке, не способному ценить то, что имеет. Ему не нравилось, что тот никогда не относился к нему, как к брату и другу. А только и ждал от него быстрого галопа и умения разить врага не хуже, чем другие.

- И чего тебе не стоится на месте? – возмутился Светик, подходя ближе и снова пытаясь начать чистить своего коня. - Я ж как лучше хочу.

Но жеребец дернулся, сбрасывая щетку с себя и попробовал сделать еще пару шагов назад.

- И как мне ухаживать за тобой, если ты сам не даешься? Что за глупый мерин! – Светик возмущенно сбросил щетку и та, отскочив от крепкого камня упала у моих ног.

Вот почему к нему не относились, как к равному, а больше как к ребенку. И пусть он был крупнее и плечистее меня, внушал больше трепета и привлекал больше внимания, но мы с ним стояли по разные стороны оврага. А Светлогор все пытался и пытался перепрыгнуть его, в то время, как надо было найти бревно, чтобы построить мостик.

Я подобрала щетку и повертела ее в руках. Силы в воине было сверх всякой меры. И он до сих пор не научился ею пользоваться. Отчего в его руках ничто и не держалось.

Стало ясно, почему в семье не стали упираться, когда малец изъявил желание стать дружинником. Так от него будет меньше вреда – даже крепкая щетка с дубовой ручкой не выдержала спесивого норова воина и треснула, потеряв большой кусок в углу. Так и переводится добро, неценимое теми, кто обычно им и не пользуется.

Я вздохнула, перевела взгляд на Светика, на Крамца, который прижал уши, ожидая чего угодно, и отрицательно покачала головой. Мне никогда не приходило желание научать кого-то правилам, мудростям или выговаривать за проступки. Но сейчас, сломанная щетка расстроила меня и показала юного воина с не лучшей стороны.

Зато сразу стало ясно, почему Лихо не желает его учить, не берет с собой в походы и не отпускает одного в патруль. Его юношеский норов мог создать очень много передряг и проблем, которые не так-то просто будет потом разрешить даже воеводе. Оттого Лихо ждал, когда юнец повзрослеет и научится ценить то, что ему дано, и мириться с поражениями так же легко, как и наслаждаться победами.

- Что? – все еще не остывая, дерзко спросил юный воин, скрещивая руки на груди. - Что не так? Не нравится что-то? Так это не твой конь, не тебе и решать, как с ним обходиться. Я его почистить хочу, чтобы Лихо снова не выговорил за неопрятность, а он не дается!

Я снова вздохнула, перехватила щетку так, чтобы скол не мешал руке, и спокойно подошла к Крамцу. Жеребец не стал упираться, пытаться вырваться или показать свое недовольство присутствием стороннего человека. Другие же на привязи с интересом поглядывали на нас, ожидая разрешения вопроса. Кто одержит верх – мерин, его хозяин или простой конюх, ставший для них семьей?

- Думаешь, у тебя лучше получится? Я с Крамцом рос в одном дворе. Его для меня оседлали. Я же первый на нем пошел. И мне он не дается, а ты управишься?

- Его уже почистили, - улыбнулась я на его возмущенную речь и похлопала по чистому боку мерина.

Крамец довольно фыркнул, повернулся, чтобы рука прошлась по гриве и демонстративно глянул на воина через плечо. На его морде так и читалось самодовольство и ирония. Будто ему удалось поставить на место того, кто этого заслуживает.

Светик же снова поджал губы, внимательно оглядел меня, задержал взор на босых ногах, фыркнул подобно лошади и развернулся.

- Тогда мне здесь делать больше нечего. Пойду в общий зал, скоро время завтрака, не стоит зевать, иначе будешь сидеть у двери.

Он бросил победный взор на нас и покинул конюший двор, будто одержал верх над каждым его обитателем.

Я лишь улыбнулась, глядя ему вслед, вздохнула, жалея и мальца, и его жеребца, страдающего от неуместного внимания и настойчивости юного воина. Они никак не могли договориться, кто из них главный и кому нужно уступать. Возможно, стоило оставить их один на одни где-нибудь в пути или на патруле под стенами славного града, чтобы они, наконец, притерлись друг к другу. Может, это им бы и помогло.

Глава 4. В северные земли. Часть 1.

- Не стой столбом, если все уже сделал, - нарушил мои размышления Лихо и погладил вычищенную и довольную Дажденку, одобрительно кивая головой. - Надо завтракать и начинать подготовку в долгому пути, - он поймал мой вопросительный взгляд и добавил. - Нам предстоит путешествие на Север. Так что нужно собрать все необходимое для нелегкой дороги.

Я кивнула и направилась к конюшне, зная, что сразу после трапезы и объявления о своем решении отправить «лихую» дружину с северянами начнутся серьезные приготовления. Все будут торопливо складывать необходимое, мешая друг другу. И лучше подготовить лошадей загодя, чтобы не стать еще одной помехой скорому выходу отряда за ворота.

Пусть зима уже и уступила легкой и игривой весне. Пусть день стал длиннее, солнце стало дольше бродить по небосводу, а тепла хватало на то, чтобы обогреть не только воздух, но и землю. Но все же выход на Север – это не праздная прогулка и не забава ради сватовства. Там, где живут суровые воины, чьи руки усеяны рунами и рисунками, где борода растится не для красоты, а тепла, нет места неподготовленным путникам.

- Ты куда направился? – удивленно уточнил воевода, глядя мне вслед.

- Готовить лошадей.

- А после не успеется?

- После будут другие заботы.

- Нет, - голос Лиха окрасился не простой жесткостью главного человека в отряде, в нем читались беспокойство и строгость, отчего ноги сами остановились на полпути к воротам, а голова обернулась к говорившему. - Сначала уважь нас и сядь с нами за общий стол. а после будешь собираться в дорогу. Наравне со всеми.

На его лице не было никаких эмоций, лишь уверенность в своих словах и решительность, что на этот раз все будет по его, безоговорочно.

Я кивнула, развернулась к нему и последовала в общий зал, чтобы разделить еду и переживания, которые могут ждать нас после объявления, что готовил Лихо.

И тут меня не подвело предчувствие. Напряжение в зале звенело, как дорогая хрустальная игрушка на морозе. И в тишине, где каждый уделял все свое внимание еде на блюде и питью в большой кружке, становилось до дрожи неудобно сидеть в середине стола, ожидая решающего слова воеводы.

Северяне сидели напротив меня, внимательно разглядывая конюха, усаженного за общий воинский стол. Они уже привыкли к тому, что я была повсюду, но не принимали того, что кто-то чужой может сидеть наравне с ратниками. Хотя в суровом взгляде читалось не только недоумение. В их голубых, как ясное небо, глазах читалась тревога. И она была не только в северянах.

Эта тревога и переживание витали в воздухе, над столом, над каждой кружкой. Девицы, приносившие и уносившие еду, поглядывали на нас и, поежившись, убегали с пустой посудой, чтобы поскорее покинуть зал.

Хотелось поскорее доесть угощение, встать из-за стола, благодарно поклониться каждому и уйти, чтобы избавиться от ощущения звона в ушах, разрывающего внутренний покой. Хотелось заняться праведным делом, которое принесет пользу, а не сидеть здесь среди воинов и гадать, что ждет их впереди.

Лихо, наконец, положил ложку на стол, огляделся и встал, чтобы все видели и слышали его:

- Благодарю всех за угощение, за заботу и уход. Благодарю наших северных гостей за терпение и ожидание долгого ответа от князя. Надеюсь, что вы не устали от нашего гостеприимства и готовы, наконец, отправиться в путь, чтобы вернуться к своим семьям и в свои дома.

Все внимательно глядели на воеводу и ждали, когда закончится его речь. И к чему она вообще идет.

Лихо немного помолчал, оглядывая каждого за столом, решительно кивнул и продолжил:

- Сегодня моя дружина присоединится к вам и отправится на Север, чтобы проводить вас домой. Не сочтите это за оскорбление или насмешку. Мы верим и знаем, что вы – сильные и знатные воины. Но ваш визит заставил нас задуматься о том, что угрожает вам, а там и нам. О том, что надвигается с безжизненного края, где нет ничего, кроме смерти. Мы просим вас принять нас, как спутников, провожатых и помощь. Сразу после этой трапезы мы начнем сборы и отправимся в путь еще до зенита, чтобы успеть пройти, как можно больше. Потому прошу каждого хорошо подумать, что ему нужно взять с собой. Собрать все необходимое и снарядиться так, будто мы отправляемся на границу со Степью. Но не забудьте о теплой одежде.

Каждый из дружины согласно кивнул, принимая просьбу воеводы. Кто-то хмыкнул, кто-то что-то пробурчал.

Вардан встал из-за стола и поклонился Лиху в знак уважения:

- Благодарю тебя, юный воевода, за решение и поддержку. Мы принимаем твою помощь и в пути, и ту, что сможешь оказать нам в родном городе. Надеюсь, что вместе мы справимся с угрозой.

И тут напряжение, плававшее в зале, взорвалось как большой пузырь. Оно вылилось, опало на пол и стало топтаться ногами воинов. Оно попадало на людей и исчезало в их возгласах, хлопках по плечу и кивках. Все дождались ответа и приготовились к действиям, меняющим их долгое и томительное ожидание. Наконец, закончатся скучные патрули и мгновения тоски по открытым просторам, прячущимся за стенами.

Они не знали, что ждет их там. И даже слова Лиха, окрашенные едва заметным беспокойством, не заставляли их усомниться или задуматься над тем, что может ждать их впереди. Куда важнее было то, что отряд отправляется в путь и не будет больше необходимости искать себе забавы по душе, пытаясь забить тоску по новым историям и странствиям.

Я спокойно вышла из-за стола, пока все обсуждали детали и придавались воспоминаниям, каково это – отправляться в поход на поиски ратных подвигов. Здесь не было места конюху. Его место у стойл, у привязи, там, где лошади тоже ждут, когда отряд отправится в путь. И там тоже есть работа, которую нужно сделать прежде, чем у всех дойдут руки до снаряжения своих скакунов.

Путь предстоит долгий, куда более длинный, чем мы прошли от Саррунды до Славгорода. Судя по состоянию копыт и усталому виду Радосты и Лионы, на Севере земля была еще холодной и твердой. Там достаточно морозно, чтобы под седло подкладывали простеганный потник. И если северяне не подавали вида, что в их краях еще царит зима, суровая и капризная. То лошадям не нужно крепиться и вести себя, как подобает суровым мужам.

Они наслаждались теплом, покоем и свежими подстилками в стойлах. И стоило озаботиться о том, чтобы для них новость об отправке обратно домой не стала чем-то неприятным.

Нужно проверить копыта каждого их моих подопечным, начистить и привести в порядок снаряжение. Собрать для них все необходимое в долгом пути, и не забыть сложить в седельную сумку каждого по небольшому угощению, которое достается в моменты самого тяжелого пути.

Сытный завтрак всегда располагал к праздной беседе за столом и отдыху от угощения, чтобы после приступить к более важным делам с новыми силами. Но не в этот раз. Сейчас, пока воины поздравляют друг друга с новым походом. Пока они решают, кто отправится в путь и что им для этого потребуется, мне лучше заняться своими делами, чтобы сделать их сборы легче и приятней.

Мои постояльцы встретили меня, нетерпеливо перебирая ногами и перекидывая ухоженную гриву с боку на бок, будто от этого все решится быстрее. Они ждали решения, принятого в большом доме (и последствий, к которым оно приведет) не меньше людей.

- Вам пора, - спокойно заключила я, успокаивая нетерпеливых лошадей, и отправилась внутрь, чтобы завершить все приготовления прежде, чем воины разберутся со своими.

Даже Снежок покорно подавал голову вперед, спокойно стоял в ожидании седла и наслаждался своей красотой в снаряженном виде.

Радоста и Лиона же ждали своей очереди в стороне. Они будто знали к чему все это и не торопились встать под своих хозяев, чтобы отправиться туда, где еще невыносимо твердая земля, а воздух не нагревается даже за день.

Я улыбнулась и, желая угодить в такой малости лошадкам, принялась за остальных. Откладывая их приготовления на потом.

В отличие от Снежка, их спокойствие и терпение можно было ставить в пример Светлогору, торопящему события и действия. Они знали главное – сегодня начнется долгая и нелегкая дорога. А остальное уже не имело значения для северных кобылок. Им было отлично известно, что если не этот конюх, то их хозяева точно накинут им на спину потник, седло и себя в придачу, чтобы отправиться в месте, где дни еще очень коротки, а жадная ночь так и норовит украсть тепло тела.

- Уже готовы? – нарушил наши спокойные и умелые приготовления Лихо, оглядывая всех на привязи. - А где твой конь?

- В стойле, чтобы не мешал другим, - проверяя последнюю подпругу на Лионе, ответила я и развернулась к воеводе лицом.

- А ты на ком пойдешь? Пешком? Так мы точно не поспеем.

Я молчаливо оглядела Лихо и вопросительно вскинула голову. Зачем простому конюху идти на Север вместе с дружиной? Его место здесь – в городе. Он принимает гостей, заботится о лошадях, водит их к кузнецу, чистит и гоняет на корде, если хозяина нет или он долго не заходил. Но никогда конюх не отправлялся в поход, да еще и такой нелегкий, вместе с опытными воинами.

- Ты идешь с нами, - утвердительно кивнув, повторил Лихо и оглянулся на подходящих дружинников. - Бородум, знаю, у тебя есть куртка теплая, из которой ты уже три зимы как вырос, неси сюда. Светик, тащи штаны, в этих наш пострел перемерзнет, едва выйдя за ворота. Сапоги у тебя имеются?

Я лишь молча кивнула, все еще ожидая ответы на поставленные самой себе вопросы.

- Тогда неси, там, где мы будем проходить – без них никуда. И мне без разницы, почему ты их не носишь. Будь так добр, перевесь их через коня или надень на ноги. Но чтоб я их видел и знал, что конюх наш не станет обузой в дороге.

Светик скорчился от такой новости, бросил на меня обжигающий, полный недовольства взгляд и побежал обратно к казармам – выполнять приказ воеводы. Вот уж кому больше всего не понравилось решение Лиха. Вот уж кто никак не ожидал, что в поход возьмут мелкого и нескладного конюха, а его будут держать в неведении до самых ворот.

- И сам соберись, чтоб после не канючить по дороге, что чего-то не хватило или порвалось, - вдогонку крикнул воевода и тихо добавил, понизив голос. - Авось и поможет тебе такой поход.

Дружинники, что были ближе, добродушно рассмеялись и принялись выстраиваться в своем боевом порядке, заключая гостей в центр – для пущей безопасности.

- Не торопитесь так! – Лихо похлопал прошедшего мимо Первыша по крупу и тот удивленно оглядел чужую ладонь, опешив от панибратства. - У нас еще конюх не собран. Несите все, что может пригодиться – одежда, припасы, фляга… В общем все, без чего поход не будет таким славным.

Дружинники искренне разулыбались и принялись спрыгивать с лошадей, чтобы помочь странному конюху собраться в путь, предназначенный для настоящего воина, а не мальчишки, только и умеющего обращаться со скотиной.

- Зачем беру тебя с собой? – тихо задал вопрос воевода мне, когда двор опустел, оставив лишь нас, да северных гостей, удивленно глядящих вслед ушедшим воинам.

Я лишь кивнула, соглашаясь с его вопросом и ожидая ответа не меньше, чем он сам.

- Затем, что по дороге будет мало мест, где можно легко и просто отдохнуть. Зато будут привалы, где нет времени распрягать уставших лошадей. А надо. Иначе по утру наш путь станет еще медленней и опасней. Они знают тебя, как брата. Доверяют тебе, слушаются, принимают, как своего. Так что лучшего помощника и придумать нельзя.

Лихо уставился вперед и улыбнулся:

- И это я не про лошадей.

Теперь настала пора улыбнуться мне – неожиданное решение для юного воеводы. Странное, но очень мудрое.

Хотя еще большее удивление принесли воины – они несли и несли полезные (на их взгляд) вещи, которые могут понадобиться неопытному путнику.

Одни утверждали, что южанину в тонкой дружинной куртке будет холодно. И даже не задумывались о том, чтобы спороть вышивку, включающую меня в ряды отряда. Другие требовали сменить рубаху на более теплую прямо сейчас, чтобы после не заставлять всех ждать. Демонстративно показывали свои, чтобы доказать – они уже озаботились о себе и поддели все самое теплое, что нашли у себя в запасах.

На их лицах играла довольная и детская улыбка, будто ничего другого им и не нужно. Лишь бы конюх отправился вместе с ними на Север.

- Довольно, - пытаясь отогнать от меня своих воинов, наконец, заключил Лихо и оглядел меня с ног до головы.

Даже не видя себя со стороны, мне было ясно – без слез не взглянешь. Куртка Бородума, а поверх нее еще одна, потеплее от Милозара. Штанов оказалось и того больше – каждый принес по паре самых теплых, заявляя, что чем их будет больше, тем безопасней будет бубенцам. Шапка на голове, огромные сапоги на ногах, на поясе две фляги, кружка, парочка дорожных сумок. Чучело, а не конюх.

- Это ж сколько теперь времени потребуется, чтобы тебя привести в порядок после заботливого набега моих воинов? – Лихо рассмеялся и похлопал меня по плечу. - Иди, сам реши, что тебе пригодится в дороге, снарядись сам и Перунчика снаряди. Только не затягивай, время не на нашей стороне. Уже пора выходить, а мы все тебя собираем.

Я молча кивнула и под довольные взгляды воинов в вразвалочку, едва передвигая ногами, отправилась в конюшню, чтобы выбрать только самое необходимое и полезное для дороги на север…

- Привал! – Лихо внимательно оглядел обочину, обернулся к отряду лицом, чтобы убедиться в такой необходимости и спрыгнул с Дажденки, не желающей показывать свою слабость и усталость ни хозяину, ни сторонним. - Лис, веди всех на водопой, там есть река чуть поодаль. Милозар, мы с тобой на разведку. Остальные защищайте Элтура и следите за кустами. Не отходить с этого места ни на шаг.

Он бросил строгий взгляд на разочарованного Светика, кивнул воинам и отправился прочь на поиски места для лагеря и проверки, насколько спокойны эти земли.

Освободившиеся от всадников кони не хотели даже думать о том, чтобы снимать снаряжение. Им нужно время, чтобы просто постоять и немного остыть прежде, чем отправиться к водопою. Я улыбнулась их усталости, что они старательно прятали от людей и друг друга. Но им этот привал нужен больше, чем воинам, натеревшим себе причинные места седлом и теплыми штанами.

Мы шли уже два дня. А дорога все еще ни разу не намекнула ни на опасность, ни на мороз. Хотя Лихо не позволял никому снимать куртки или менять исподнее на тонкое. Говорил, что нашим ходом мы очень скоро доберемся до северных морозов. В деревнях, пройденных нами не было мест для ночлега. И оставалось только пополнять припасы, набирать воду, мило улыбаться местным молодухам на выданье и отправляться дальше в путь, мечтая о постели и крыше над головой.

Север оказался таким же капризным и изменчивым, как Степь. Он любил щипать нас за пятки по утру, но уже к обеду игриво требовал снять последние штаны, чтобы хоть немного остыть. Отчего все время казалось, что мы только и останавливаемся для переодеваний. Неудобная одежда мешала и убивала всякую внимательность и осторожность. Что не было добродетелью опытного воина.

Северяне тоже удивленно наблюдали за тем, как скоро изменился воздух. Они проходили через эти земли не больше седмицы назад, но тогда борода их грела, а не колола, как пучок сена у носа, а руны защищали от морозов, а не комариных укусов.

Зима отступала слишком быстро. И это настораживало. Слишком хорошая стояла погода, слишком мягким был воздух. Не стоило рассчитывать, что и дальше будет так. Хотя сейчас наша осторожность и подготовленность разбивались о тепло, превращавшее каждого в варенную репу, только что вытащенную из печи.

Я огляделась по сторонам, приметила едва видимую тропку и тихо свистнула, обращая внимание коней на себя. Подопечные тут же вскинули головы и с интересом уставились на меня, еще не зная, смогут ли сделать хотя бы один уверенный шаг после такого долгого и жаркого пути.

Самым стойким (что не удивительно) оказался Перунчик. Благодаря моему постоянному стремлению стать еще сильнее и выносливее, следуя заветам старого лекаря, он нес меня на спине меньше, чем другие своих хозяев. А мой вес, который в отряде почему-то обзывали бараньим, не усложнял ему дорогу. Казалось, что конек и не чувствовал наездника на своей спине в моменты, когда Лихо ускорял шаг и я не поспевала за ним пешим ходом.

И именно мой братишка первым сделал шаг вслед за мной.

Тропка оказалась узкой и все ускользала от взора в высокой траве, будто играя в прятки с уставшим путником. Отчего идти приходилось очень осторожно, прислушиваясь на каждом шагу к всякому шороху и колыханию.

Перунчик шел, едва не наступая мне на пятки. Не боясь за себя, но особо трепетно относясь к моей сохранности, он старался проследить за тем, что могла упустить я. А сокращая расстояние между нами, братец не позволял никому вклиниться или разделить нас друг от друга боевым заслоном.

Рекой обозвать то, что открылось нашему взору, было сложно – скорее бурный ручей, бьющий из-под земли где-то поодаль – южнее от места, где мы вышли к нему. Зато вода не успевала нагреться под ласковыми лучами солнца и все еще хранила в себе подземный морозец, который отлично освежит уставшего путника и его скотину.

Перунчик, все еще не теряя бдительности, прошелся до воды, принюхался к ней, вгляделся в свое отражение, изучая что-то в нем и опустил голову, чтобы сделать большой глоток. Несмотря на меньшую усталость, чем у больше части отряда, день брал свое. Последняя остановка для привала и ночевой оказалась не такой удачной и удобной, как хотелось бы. И поляна не радовала нас ни свежей водой, ни достаточной тенью, чтобы прикрыть небольшой отряд от сторонних глаз.

Я присела рядом у ног своего конька и набрала полные ладони воды. Ручей и вправду был ледяным. Отчего тут же свело зубы, а кожа слегка покраснела, напоминая, что мне все же ближе тепло Степи, а не морозы Севера. Хотя земля здесь оказалась куда теплее, чем воздух и вода. Отчего сапоги снова стали ненужным грузом, висящим на боку седла и мешающим спокойно передвигаться верхом.

И все же была у этой морозной воды особая живительная сила – лишь одного глотка хватило, чтобы вернуть телу бодрость, а голове ясность ума. Лицо закололо мелкими иголками, будто уткнулась в ежика, а после настал момент покоя и тишины. Весь мир застыл в ожидании – что же будет дальше. Кто следующим осмелится испить воды из-под земли.

И я знала, что каждый в отряде будет рад поступить так же. Потому что солнце все больше пекло, а Ветер не желал радовать нас своими игривыми порывами.

- Жди здесь, - я погладила Перунчика по истрепанной за полдня гриве и направилась обратно к дороге, чтобы привести остальных.

Тропка все еще казалась настораживающей. Но знание, что там – на дороге – меня ждут уставшие кони, давало силы и желание поскорее привести всех туда отдохнуть и избавиться от лишнего груза.

- Уже вернулся? – на лице Лиха раздражение и разочарование заняли первые места и так и бросались в глаза. - Нашел что-нибудь?

Я махнула в сторону тропки и кивнула:

- Есть хорошее место для привала.

Воевода довольно кивнул и молча подал знак воинам, готовым уже разбить лагерь даже здесь – посреди дороги.

- Веди.

И весь отряд направился вслед за нескладным конюхом, чувствующим тепло земли босыми пятками и знающим, что там, куда они идут найдется место для каждого. И все смогут, наконец, отдохнуть, чтобы пройти оставшийся день достойно и с меньшими потерями в силах.

- Хорошее место, - заметил Лихо, когда все приготовления были завершены, а кони бродили по поляне, пощипывая траву вместо сухого корма, что приходилось задавать им всю дорогу. - Спокойное. Странно, что здесь нет следов пребывания других. Будто никто прежде, здесь и не останавливался.

Я лишь пожала плечами на такое замечание и продолжила чистить лошадиное снаряжение. Они так устали за этот короткий путь, что сейчас любая мелочь поможет им пройти чуть больше и быстрее.

- Вот бы нам такое же попалось и вечером, чтобы разбить ночной лагерь. Иначе мои ребята скоро совсем перестанут смотреть по сторонам. А больше будут клевать носом, - продолжил воевода, глядя куда-то вдаль.

- К вечеру доберемся до большой деревни, - заметил Вардан, разглядывая довольный табун, пасущийся чуть поодаль от разбитого лагеря. - Там хорошая корчма, место найдется каждому. И конюшня есть, деревенская, все разместятся. Если правильно договориться.

- А можно и не договориться? – удивленно глянул на северного воина Лихо и выпрямился, желая стать хоть на палец выше своего собеседника.

- Ну, Сурон – человек особенный. Можно даже сказать – своеобразный. Воинов не любит, а середняков, так и подавно. Частенько выпроваживал чужаков на ночь глядя из своей корчмы, дав лишь перевести дух и наполнить живот. Даже припасов не предложил, чтобы облегчить им путь.

- И как же вы с этим справились?

- А мы – не середняки. И шли мирными, не вооруженными. Да и Элтур умеет договориться, когда прижмет. Так что все карты были у нас на руках. А Сурону пришлось играть с тем, что осталось, - Вардан ехидно улыбнулся, похлопал по плечу Лихо и вернулся к своим спутникам, будто и не было этого разговора.

- Как думаешь, стоит рассчитывать на приют у такого корчмаря? – глядя вслед северянину, поинтересовался юный воевода.

Я лишь пожала плечами и вернулась к своей работе, зная, что прежде времени переживать не стоит. Иначе Светлые Боги решат, что именно этого мы и хотим.

У нас было больше десятка коней и столько же людей, готовых хорошо наполнить карман корчмаря. Мы все ели, пили и спали, отчего могли дать ему больше, чем любой торговец, идущий сейчас что в Славгород, что из него – не торговый сейчас был сезон и никто не нес с собой ни достаточно товара, ни хороший барыш, дающий возможность отдыхать в комфорте.

Мы были мирным отрядом, даже вели с собой конюха, что само по себе говорило о том, что к бою мы не расположены. С нами шли северяне, один из них – знатный посол, который нес неведомую, но важную роль, раз его отправили к Славгород, чтобы набрать людей для борьбы с каким-то неотвратимым злом.

Так почему же тогда у Лиха могут возникнуть хоть какие-то сомнения в том, что корчмарь откажет нам в ночлеге? Будь я воеводой, я бы имела чуть больше веры в себя и свои силы.

Конечно, в этих краях нашивки славгородской дружины ничего не значили. А воинственный вид молодого отряда больше отталкивал, чем располагал. Но все же на нашей стороне были северяне. И они уже останавливались у Сурона, о котором не очень хорошо отзывался Вардан.

- Отдохнули, пора и честь знать, - оборвал мои размышления Лихо. - Солнце в зените, до деревни нужно дойти затемно. Иначе шансов найти ночлег под крышей будет меньше.

Воины понимающе кивали на слова воеводы, убирали свой скарб, вытащенный из седельных сумок, чтобы отдохнуть за кружкой горячей похлебки и куском копченного мяса. Припасов, набранных в Славгороде, становилось все меньше. В корчмах же и просто деревнях, что мы проходили, много продать не могли – здесь зима выжала из народа последние соки и того, что у них осталось, хватало только, чтобы дожить до начала торговли в больших городах.

А Лихо, несмотря на свою принадлежность в ратному роду, относился к мирному люду с уважением и никогда ничего не требовал без обмена. За что его и любили в княжеском доме и дворе, а также отправляли на встречу самых вредных гостей.

Сейчас же ему предстояла нелегкая задача – разместить людей, восемь из которых пришли с юга, во владениях корчмаря, недолюбливающего наш народ. И с этим можно было бы управиться, предложив хорошие деньги или выполнив грязную работу, если бы еще и не тот факт, что кроме меня и посла, каждый в этом отряде был воином и вызывал опаску лишь одним своим видом. Но Вардан сказал, что при большой нужде и посол умеет договариваться. Так, может, у двух голов хватит ума объединить усилия и найти решение?

А мы просто последуем за теми, кто нас ведет, чтобы исполнить свою роль во всем этом походе. Как конюху, мне легче других. Гадар приучил радоваться малому, отчего и сон на подстилке с конем под боком мне покажется праздником. Мои подопечные тоже не привередливы. Лишь бы дали воды, еды и заботливую руку, что снимет с них лишний груз. А это я готова сделать в любое время и в любом месте.

Воины же выглядели устало даже после такого благодатного отдыха. Сказывалась на них и капризная погода, и пыльная дорога, и постоянное напряжение в ожидании опасности, способной выскочить из любых кустов. И пусть все они крепились из последних сил, не подавали виду (особенно перед конюхом) и стойко держались в седле – по их лицам можно было читать, как по книге. Утомленные и не выспавшиеся, уставшие от напряжения и отказа от возможности даже просто присесть на лавку, а не голую землю, и все время ищущие опасность, воины начинали сдавать позиции.

Отчего, наверное, и не успели сразу заметить, как высокая трава, растущая вдоль дороги, стала колыхаться без всякого ветра.

Перунчик, не сбавляя шага, повернул голову в мою сторону, вгляделся в траву и кивнул, будто зная, что следует делать дальше. Я же только и успела, что хлопнуть свободной рукой за спину, проверяя на месте ли нож, и тихо свиснуть, чтобы предупредить прочих коней об опасности.

Остальное пришлось отдать на откуп настоящим воинам. После того, как все мои подопечные резко остановились, будто вкопанные, ограждая от опасности северных гостей и привлекая внимание хозяев, трава начала шуршать еще громче, а вскоре выплюнула из себя целый отряд проворных воинов, попытавшихся взять нас врасплох неожиданной атакой.

Все завертелось так быстро, что оставалось лишь слушать свое мудрое тело, наученное Гадаром за целые зиму и весну быть готовым и быстрым в любой ситуации.

Воины спрыгивали с коней, принимая бой лицом к лицу с противником, а я лишь собирала своих братцев, заставляя и дальше держать оборону так, чтобы никто не посмел напасть на наших северных спутников, которых мы обязаны защищать до главного города. Никто не упирался, а лишь иногда резко вскидывал голову и лягал копытом пытавшихся пробраться к нашим припасам разбойников.

Перунчик, стараясь не терять свое место в построении, отталкивал и сбрасывал самых наглых из нападавших. Кому-то доставались даже меткие укусы. Воины принимали бой, оголяя оружие и яростно выкрикивая что-то невнятное, ясное только им самим. Северные бородачи тоже не желали оставаться в седлах. Спрыгивали с лошадей и радостно неслись в кущу событий, оставляя Элтура на мое попечение.

Все было слажено. Воины давали отпор, кони топтали тех, кто пытался прорваться вглубь строя. Мне оставалось только делать испуганный вид и наносить точные удары противнику так, чтобы никто этого не видел.

Резкий всхрап Крамца заставил меня обернуться в хвост строя, чтобы вовремя направиться туда, обегая топчущихся коней, способных размозжить не только череп противника, но и союзника. И оттого ловкость, проворность и малый размер, что подарили мне Светлые Боги, сейчас играли на моей стороне.

Кто-то с пшеничной копной пытался схватить и забраться на юного мерина, встающего в свечку и всячески отгоняющего чужака от себя. И сколь бы ни был мал наш отряд, сколь малое расстояние нас не разделяло бы, успеть его остановить было под силу только тем, кто занят другими людьми. А потеря коня в таком долгом походе равна потере бойца.

Когда в моей руке оказались те самые звездочки? Когда странные блинчики, подаренные лекарем, полетели в захватчика чужих коней? И как оказались в его шее? Все эти вопросы не могли найти ответ ни в тот момент, ни после.

Старый лекарь научил меня самому главному – не думать, когда опасность наступает в лоб, а действовать.

Вот и сейчас, когда Крамец дотаптывал наглеца, старающегося откатиться подальше, оставляя кровавый след, мне оставалось только настигнуть врага, чтобы выхватить звездочки и спрятать подальше от чужих глаз. Даже в моменты такой неразберихи и опасности не стоит рисковать тем местом и тем доверием, что удалось завоевать у «лихой» дружины и особенно ее воеводы.

Я вытерла блинчики о рубаху поверженного врага и спрятала их обратно за пояс. Жеребец все еще пытался добраться до обидчика, стараясь обойти меня и продолжить начатое. Но даже боевой конь должен знать меру в своих делах.

Оттого рука потянулась к небрежно сброшенному поводу, а все тело подалось назад, чтобы оттащить Крамца обратно. Этот разбойник – не единственный, кто попробует разбить строй и увести как можно больше лошадей.

Они ничем не отличались от степных татей – чужой скарб и кони любой ценой должны перейти к ним в руки. И не важно сколькие могут полечь ради их алчности. Что враг, что друг – все это – оправданная жертва ради их наживы. И если кто-то пал под копытами коня – так тому и быть, куда важнее воспользоваться заминкой и пробраться ближе к припасам и другой, потерявшей бдительность скотине.

- Назад, - жестко приказала я упирающемуся мерину, нежелающему остановиться и чувствующему себя безмерно оскорбленным.

И лишь одного слова оказалось достаточно, чтобы Крамец не только опешил, но и послушно вернулся в строй, замыкая тыл и преграждая путь любому, заметившему брешь ранее.

Как и полагается разбойникам, оценив силу и умение тех, кто должен был стать достойной и быстрой добычей, они в скором времени перешли в отступление. Бросая раненных и отстающих, они превратились в бегство, забыв и пожалев о непродуманном нападении. Но правда ли то было бегство? Или хитрый маневр, чтобы заманить считающих себя раньше времени победителями воинов в засаду?

В высокой траве их может быть куда больше, да и ограниченная видимость сыграет им на руку. Не всегда победа встает на сторону тех, кто более умел. Очень часто все решает случай и нетерпеливый норов, которым могли обладать ратники, но не те, живущие за счет добычи, отвоеванной силой у мирных путников, разбойники.

- Всем стоять на месте! – только и успел приказать Лихо, заметив, как прытко тати покидают поле боя, прячась в траве. - Мы своего добились!

Не слушая приказов, забывшись в азарте битвы, Светлогор продолжил бег в сторону обочины и тут же, потеряв равновесие, полетел вперед, не заметив моей ноги, подставленной ради его же блага. Юный воин успел вскинуть руки перед собой, но не сгруппироваться, чтобы остаться невредимым. И оттого победа над разбойниками закончилась поражением от собственной гордыни и норова, который никак не мог обуздать неопытный воин.

Глава 4. В северные земли. Часть 2.

Никто не рассмеялся и не направился помогать юнцу, давая ему урок, достойный его поведения. Да и были куда более важные дела, чем помощь непослушному воину. Каждому стоило проверить сумки и лошадей, припасы и просто устроить перекличку, все ли целы после нападения.

- Цел? – только и уточнил Лихо, подав руку Светику, все еще барахтающемуся в пыли.

- Цел, - буркнул он в ответ, отвел руку главы и самостоятельно встал, гордо прошествовав до своего коня.

Крамец с интересом оглядел своего хозяина, измазанного в пыли, налипшей на потную рубаху, фыркнул и сделал шаг в сторону, не подпуская близко к себе.

Их противостояние было столь явным и столь долгим, что находилось лишь одно решение, которое ни я, ни Лихо не желали озвучивать сами. Зная нрав юного воина от моих слов у него покраснели бы уши, глаза стали с плошку, а язык бы заработал, как помело, припоминая мне, что не конюху давать советы ратнику. Воевода же не хотел менять коней на переправе. Лишняя морока с новым скакуном, взятым где-то на чужбине возникнет не только у наездника, но и у всего отряда. Крамец был конем боевым, а значит, знал, как поступать в дороге и битве. Учить нового этим уловкам времени нет.

- Приведи себя в вид, подобающий славгородскому дружиннику, - Лихо запрыгнул на Дажденку, довольную битвой и ее исходом, и внимательно оглядел Светика. - И не медли. Мы потеряли слишком много драгоценного времени. Поэтому дальше будем идти быстрее. Лис, придется тебе ограничиться верховой ездой. Мы не будем тебя ждать.

Я молча кивнула, прошлась от воина к воину, получая от всех лишь кивок на мой немой вопрос о состоянии коней, и, погладив Перунчика, незаметно подсунув ему угощение за хорошую работу, запрыгнула в седло, ожидая остальных.

- Все готовы? – воевода прошелся вокруг строя, проверяя кто и где стоит, не нарушил ли порядок и уверенно ли держится в седле, внимательно осмотрел Светика, делающего вид, что ничего не приключилось, одобрительно кивнул и встал во главу отряда. - Тогда в путь, пока солнце еще освещает нам дорогу.

И несмотря на то, что каждый устал от странствий, не взирая на нападение разбойников и ярый отпор им, воины повеселели и шли бодрее, чем до этой неожиданной встречи. Отряд оглашали песни, шутки, веселые перебросы колкостями и звонкий смех. Как в тот день, когда Лихо объявил о походе.

Напряжение многодневного пути спало, высвободив их усталость и озлобленность на себя, других и судьбу, ведущую их на Север. Оно стекало с их плеч и оставалось лежать на земле позади нас, притоптанное копытами наших коней.

И даже на лице Элтура начала блуждать немного растерянная и смущенная улыбка от шуток, отпускаемых его провожатыми. Северяне тоже умели общаться не обрывками фраз и отдельными словами. Они рассказывали веселые истории из своей жизни, делились байками и не забывали припоминать друг другу мелкие оплошности, приведшие к забавным ситуациям. Суровые на вид воины оказались мягкими изнутри, как свежий хлеб. У них была своя история, местами жесткая, местами пугающая, но она не уничтожила в них искреннюю любовь к жизни и миру, окружающему их.

Временами воевода обходил строй вокруг, проверяя не отстал ли кто и возвращался обратно во главу, не забывая бросить пару бодрых слов, чтобы никто не заскучал. Временами же от воина к воину, не сбавляя шага, кочевала фляга с медом, припасенная еще в Славгороде на всякий случай, и пригодившаяся только на третий день пути.

Они сближались, забывали о том, что родом из разных краев. Просто начинали чувствовать, что все они – воины и наслаждаются той жизнью, которой живут.

Жаль лишь, что никто так и не объяснил до сих пор, зачем целой дружине провожать северного посла, благополучно добравшегося до стен Славгорода? И что ждет нас там – на Севере, грозящем ледяной землей и морозным воздухом.

Но сейчас, за этими разговорами и теплом, исходящим от каждого члена отряда, забывались любые беспокойства, что еще по утру делали нас чернее тучи. Потому-то дорога показалась нам короче, а деревня, замаячившая впереди вместе с Солнцем, уже нависшим над Горизонтом, неожиданным подарком Светлых богов.

Северяне с радостью встали во главу отряда, показывая нам путь до корчмы, где Лихо спешился, дав всем знак, чтобы ждали его снаружи, и вошел внутрь.

В этих краях ночь приходила куда быстрее. Здесь такой неуверенный у нас Месяц оказался куда нетерпеливей и расторопней. Отчего не дожидаясь ухода Солнца, он стал подниматься в зенит, чтобы занять его место.

В корчму входили и выходили, дверь хлопала, нас оглядывали гости и местные жители. Кто-то узнавал северян, проходивших здесь не так-то давно, приветствовал их, интересовался делами, творящимися на юге. Кто-то просто внимательно оглядывал наш отряд, хмыкал в бороду и спешил прочь, что-то бормоча прохожим, тут же разворачивающимся и уходящим вместе с ним.

Видать, настороженно тут к чужакам относился не только корчмарь, но и другие. И это говорило о деревне и ее жителях больше, чем любые слова, не сказанные нам в лицо.

Наш отряд вел тихие беседы, не желая пугать мирный люд, кони спокойно ждали приюта, наслаждаясь остановкой и передышкой. Я же только и разглядывала все вокруг, впервые оказавшись так далеко.

Южане меня уже не удивляли. Яркие краски, громкие разговоры, ночи, в которых невозможно увидеть даже белую кошку – к этому легко привыкаешь, пугаясь лишь на первых порах. К тому же охотливая до бесед и добродушная Арила всегда помогала мне подобрать нужные слова для разговора с городскими жителями или ее гостями. А Гадар неплохо справлялся с задачей учителя, дающего мудрые советы, когда стоит говорить, а когда лучше действовать.

Зато на Севере мне было уютней от тишины, исходящей от самих его жителей. Здесь люди не любили говорить много, а предпочитали слушать и смотреть. Мне такое поведение было больше по душе. Южане болтали много, но их дела со словами часто расходились. Здесь же если тебя обошли стороной, значит, опасаются. Если кивнули, значит, готовы вести с тобой дела. Все проще и нет этого шума, гама, торга за внимание. Отчего даже сейчас, стоя на быстро темнеющей улице, ожидая Лихо и наблюдая за тем, как ратный отряд обходят люди, мне было куда уютней и теплей, чем среди гомонящего народа на саррундском базаре.

- Что-то долго его нет, - беспокойно заметил Светик и нетерпеливо дернул Крамца, чтобы тот покинул свое место. - Надо бы подсобить.

- Чем? – Милозар, стоявший перед юным воином, вытянул руку, останавливая коня. - Сказано ждать, значит, будем ждать. А если и потребуется кому-то идти, то точно не тебе.

Крамец сделал еще пару шагов вперед, поддаваясь настойчивому управлению Светика и застыл, заслышав мой тихий цокот. Все же после боя, когда кроме меня, никто не пришел ему на помощь и не остановил конокрада, хозяина мерин слушать хотел в последнюю очередь. Зато мои просьбы и намеки стал понимать еще скорее.

Светик вновь упустил шанс поладить с конем. А я обрела еще одного верного и сильного друга.

- Вот глупая скотина, - только и смог возмущенно, но тихо произнести норовистый воин, пытаясь сделать вид, что сам решил вернуться на свое место в строю.

Время тянулось, но переговоры и шутки в безопасном кругу дружинников скрашивали ожидание не хуже меда и красивой девицы, перед которой можно показаться с лучшей стороны.

Наконец, дверь открылась и в светлом проеме, среди темноты, опавшей на корчму вместе с уходом Солнца за Горизонт, показалась крепкая фигура воеводы. Он потоптался на крыльце, говоря о чем-то на пороге, кивнул кому-то внутри и, спустившись вниз, пошел вдоль отряда, пару раз махнув рукой в знак того, что вопрос почти решен.

- Идем, - остановившись напротив меня, спокойно сказал Лихо и вновь направил свои стопы к корчме.

Теперь затихли даже те, кто еще поддерживал неспешный разговор своими замечаниями о гостеприимстве корчмаря. Никто и подумать не мог, что воевода позовет для переговоров конюха, а не посла, на худой конец, кого-то из воинов.

Впрочем, такого поворота не ожидала и я. Отчего спрыгнув на похолодевшую землю, я немного повела плечами, чтобы размять затекшую от долгого сидения верхом спину, похлопала Перунчика по спине и последовала за главой «лихой» дружины. Единственное, что мне не пришло в голову, так это задавать вопросы. Если воеводе нужна моя помощь, значит, так тому и быть.

Я была не в том положении, чтобы спорить или строптивиться, как Светик, ставящий свой норов впереди себя.

Общий зал оказался светлым, но небольшим – всего с пяток больших столов, да пара лавок у стен, чтобы дать уставшему путнику место для передышки. Гостей тоже здесь было немного. Да и те казались местными жителями, зашедшими обменяться новостями за кружкой согревающего хмеля.

Отчего в зале стояла достойная тишина, в которой хорошо слышалась работа за стеной – в кухне. Там все тоже текло неспешно – не было такого числа желающих угоститься их стряпней, чтобы бегать, как в Северной роще, или хотя бы расторопно готовить большой горшок каши на добрую компанию.

Здесь собрались те, кто просто хотел пропустить кружку-другую и спокойно, в полголоса, побеседовать о мирских делах.

И в этом покое казалось, что я переступила порог родной корчмы. Где каждый знает друг друга, где в дни уборки урожая не остается сил на бурные приветствия, где можно просто сесть на лавку и вытянуть уставшие от долгой ходьбы ноги, не получив ни колкого слова, но укора во взгляде.

- Нам туда, - вернул меня обратно в северную корчму Лихо и направился вглубь зала, за стол, где сидел необычный северянин с гладковыбритым лицом.

Он казался чужаком среди бородачей, расположившихся в зале. Но синева глаз и бледность лица выдавали в нем ту же кровь, что текла и в других. Губы сомкнуты, челюсть тоже, желваки играют мелкой дрожью, будто он пытается пережевать жесткое мясо, не размыкая зубов. И взгляд прилипает к каждому так прочно, что кажется – отделаться от него будет невозможно, даже если залезть в реку в одежде или хорошо попариться в бане.

- И это конюх, о котором ты так вдохновенно сейчас рассказывал? – мужчина оглядел меня с головы до ног и обратно, усмехнулся, будто ему рассказали неплохую шутку, и перевел взор на воеводу. - Я ожидал кого-то более…

- Плечистого? – Лихо улыбнулся удивлению собеседника и отрицательно покачал головой. - Дар не делит людей по фигуре и росту, он выбирает достойных.

- И все же, как такой, - мужчина пробежался глазами по залу, остановился на девице, выглянувшей из-за двери, кивнул ей и вернул все внимание нам. - Дохляк может управляться с лошадьми? Они ж его затопчут в мгновение ока.

- Зачем конюху лезть под копыта? – Лихо искренне рассмеялся на замечание и махнул рукой. - Лис, подойди-ка ближе.

Еще не понимая для чего меня позвали, я прошла до стола, тут же сделала ловкий шаг вправо, увернувшись от встающего гостя, приветственно кивнула ему на вопросительный взгляд и остановилась перед мужчинами, лишь мотнув головой в ожидании дальнейших указаний.

- Хорошо, - одобрительно закачал головой Лихо и сел за стол необычайно широко улыбаясь. - Итак, как я уже сказал, конюху под копыта лезть не надо. Ему надо только следить за чистотой и здоровьем скотины. А это наш малец делает хорошо. И не смотри на рост, его такие кони слушаются… в общем, один южанин обозвал его заговаривателем лошадей. И оказался прав. Таких чудес я больше ни от кого не видал.

- И ты предлагаешь мне его услуги взамен на горячую еду и теплую постель всего твоего отряда? Тебе не кажется, что обмен выйдет неравноценный?

- Нет, если уж говорить откровенно, то равноценным было бы не платить за твое гостеприимство, если тебе так нужны услуги хорошего конюха. Я же предлагаю помощь этого мальца в знак глубокого уважения к твоему делу и тебе лично, Сурон.

Мужчина вперил в меня свой ледяной голубоглазый взгляд, будто желая пробраться в голову и разобрать мои мысли. Его смущало все – и мой внешний вид, и наглость, с которой Лихо вел с ним переговоры, и то, что у него имелось место для нашего отряда, но не имелось никакого желания предоставлять его тем, кто пришел с юга.

Я улыбнулась, прочитав все это на лице хозяина корчмы. Если у него такая нелюбовь к середнякам, причем, достаточно спокойным и близким по духу к северянам, то как бы он принимал у себя южан, куда более шумных и вызывающих разные чувства? А иногда даже отпугивающих местный люд.

- Он у тебя говорит вообще? Или от рождения немой?

- А есть нужда в словах? – уточнила я, приподняв бровь и стерев улыбку с лица.

- Говорит! Надо же! – корчмарь хлопнул раскрытой ладонью по колену и рассмеялся, - А я думал, что на это сил в таком тельце уже не останется после пути от двери до стола.

Я улыбнулась его шутке и отрицательно качнула головой. Прямолинейность мужчины мне нравилась. С таким всегда легко найти общий язык и договориться тоже не составит труда. В его незамысловатых шутках правды больше, чем в самом долгом разговоре по душам с южанином.

- Что ж, зови своих людей внутрь, пусть располагаются, а я дам распоряжение, чтобы приготовили вам сытный ужин. Заодно погляжу, как твой конюх управляется с лошадьми. Может, только угощением и ограничимся, распрощавшись после, - Сурон одобрительно кивнул и направился в сторону кухни, остановился, положив руку на ручку и, бросив через плечо. - Конюшню-то найдешь, малец? – вышел, не дожидаясь моего ответа.

Лихо довольно улыбнулся на результат своих переговоров и поспешил во двор. Мне же не оставалось ничего другого, кроме как следовать за воеводой, чтобы после заняться более важной для всех сейчас работой.

Все едальни были похожи по своему расположению – домик с крыльцом, второй этаж под пару комнат и конюшня на заднем дворе. Ничего лишнего и все всегда под рукой. Потому-то найти место, где расположить всех своих подопечных, мне было совсем несложно. Достаточно оказалось просто обойти большой дом с высокими окнами и хорошо вглядеться в сгустившуюся темноту.

Ночь здесь легла на землю быстро и ровно. Отчего идти приходилось, напрягая зрение и следя за своим шагом, чтобы не соступить с дорожки. Братцы и сестрицы шли вслед за мной, доверяя мне не меньше, чем себе или своим хозяевам. Потому оставалось только следить за дорогой, не беспокоясь о тылах – там у меня была хорошая защита от любой напасти.

Покосившийся хлев, а не конюшня – иначе обозвать эту неказистую сарайку было нельзя. Я жестом остановила коней у стены корчмы, зажгла фонарь, висевший над крыльцом, ведущим на задний двор и уже при тусклом свете прошлась до конюшни, чтобы хорошо все оглядеть.

Немудрено, что Сурон не пускал к себе постояльцев, особенно тех, кто проходил прежде долгий путь – здесь нельзя дать хороший отдых не только лошадям, но даже ослам. Старые денники темнели от влаги, парящей в воздухе, и грозились придавить увеличившимся весом любого, кто осмелится их открыть. В стойлах царил запах старого, уже перепревшего сена, а поилки пахли и того хуже.

Неужели никто не следил за скотиной, приходящей в деревню на постой? Или хозяин не хотел пускать к себе таких, находя отличную причину в виде покосившегося хлева вместо достойной конюшни?

Не будь мы столь уставшими и прошедшими бой в дороге, я не стала бы помогать Лиху в таком грязном деле. Здесь не хватит и трех дней, чтобы навести порядок, в который можно поставить боевых коней.

Но сейчас у меня не было выбора. Воевода не зря позвал меня с собой, не только для того, чтобы показать корчмарю, который, видать, не поверил в существование заговаривателя лошадей. Ему было важно, чтобы я услышала, что теперь судьба отдыха всего отряда, да и дальнейший путь лежит на моих плечах. И оттого просто развернуться и оставить лошадей на привязи, извинившись за плохую конюшню, не выйдет. Теперь на моей совести не только кони, но и люди, уставшие не меньше, а то и больше скотины.

- Придется подождать, - оставив лошадей на свободном выпасе, заметила я, сменила рубаху на жилет, и зажгла старый фонарь, висевший на конюшне.

Каждый понял меня не хуже человека. Все мои подопечные отошли на безопасное расстояние, чтобы не мешать мне вычистить их же стойла и нанести воды с кормом.

Работа заспорилась так легко, как не ожидала даже я сама. Колодец оказался хоть и один на всю деревню, но расположился недалеко от корчмы, чем ускорил весь труд. Старое сено, почерневшее в глубине, первым покинуло стойла, а хорошо и тщательно вычищенный пол тут же был застелен свежим, найденным по другую стену корчмы. Вымытые на три раза и хорошо вычищенные до свежего дерева поилки наполнились водой, чтобы лошади могли хотя бы попить, пока их конюх занимается другими делами.

После же дошло дело до кормушек и стоек для снаряжения, чтобы освободить всех от лишнего груза и подарить им возможность поесть после долгого и переполненного событиями пути. И пока все наслаждались вечерним угощением, мне оставалось достаточно времени для уборки и чистки места для ночного отдыха.

Конюшня была немаленькой и в ней легко разместилось бы не меньше двух дружинных отрядов с числом бойцов куда большим, чем под началом у Лиха. И работы здесь было немерено. Чего нельзя сказать о времени.

Уже скоро дружинники и северные гости насытятся и настанет время расчета с корчмарем. А прежде, чем проявить гостеприимство в полной мере, Сурон выйдет сюда и окинет мои труды своим строгим взглядом. И тут только от меня будет зависеть, где сегодня приклонят голову воины славного города и насколько мягкой будет их перина.

Времени на то, чтобы вычистить всю конюшню к этому моменту, у меня нет. Оттого приходилось ограничиться только тем числом стойл, что нужно под наш отряд. Остальное можно привести в порядок и после, когда корчмарь даст добро на постой. И потому сейчас сено кидалось, денники мылись, снаряжение развешивалось там, где смогут остановиться и отдохнуть кони. Пустое место найдет свою чистоту чуть позже.

- Эй, малец, ты там где? Не сбежал еще? – корчмарь позвал меня, не сходя с низенького крыльца, пристроенного к заднему входу и постарался вглядеться во всепоглощающую темноту конюшего проема.

- Мне некуда бежать, - спокойно заметила я, тихо подойдя со стороны сенных стогов, чем немного испугала хозяина корчмы.

Вида мужчина не показал, но все же непроизвольно вздрогнул. Хоть и понадеялся, что в тусклом свете слабого фонаря я этого не замечу. Сурон был суров, и северная кровь не давала ему права на слабину, особенно перед каким-то малохольным мальчишкой, не внушающим особого доверия и уважения. И я сделала вид, что не заметила той дрожи, что пробила его в момент моего появления.

- Надо же, - удивленно и нарочито насмешливо протянул корчмарь. - Не думал, что ты настолько смел. Или, может, ты туда и не заглядывал? Оттого так спокоен?

Я улыбнулась ему, перехватила вилы с сеном поудобней и мотнула головой, приглашая последовать за мной.

Мужчина понял меня без слов, хоть в слабом свете фонаря и расценил мою улыбку, как браваду. Но зачем объяснять или оправдываться, когда все можно показать.

Он шел спокойно, но даже спиной ощущалась его перемена настроения и изумление, нарастающее с каждым шагом. Видать, ему было сложно поверить, что за то короткое время, что мне отвели, можно что-то сделать с конюшней, запущенной, наверное, еще его предками.

Но мы продолжали идти под довольное фырканье лошадей, ожидающих возможность войти в теплое стойло, чтобы хорошенько отдохнуть. Они-то точно знали, что я не позволю им разместиться там, где что-то может им навредить или преподнести хоть малое неудобство.

- Видать, хозяин конюшни тебе тут помогал, - протянул корчмарь, светя вокруг фонарем, снятым с крыльца. - Сам бы ты так скоро не управился.

- Хозяин давно покинул этот дом, - со спокойным сожалением и печалью заметила я и убрала принесенное сено в угол, для утренних приготовлений в путь.

- А тебе-то откуда знать?

- А ты бы остался здесь жить?

Корчмарь оглядел еще раз убранные стойла, прошелся до конца, откуда было только вынесено перепревшее сено, и вернулся ко мне, продолжая сомневаться в правде того, что видели его глаза.

И все же на лице его читались не только удивление и неверие, но и восторг. Где-то глубоко в его сердце все же хранилась вера в то, что «дохляк», приведенный гостем, сможет справиться. Все же где-то глубоко, ему хотелось верить, что ему удастся привести в порядок один из углов своих владений и получится сделать это не за свой счет.

От новых его гостей оказалось больше пользы, чем корчмарь только мог ожидать. И оттого в его глазах плясали счастливые и озорные огоньки, освещающие конюшню не хуже фонаря.

- Ладно, - мужчина удовлетворенно кивнул, стараясь убрать довольную улыбку со своего лица и направился обратно во двор. - Оставайтесь у меня на ночь. Я распоряжусь, чтоб вам подготовили комнаты, а на утро похлопотали над завтраком.

Я улыбнулась ему вслед и тихо выдохнула, ощущая, как напряжение покидает тело.

Мои братцы и сестрицы радостно выбирали себе место для отдыха, оглядывали стойла, внюхивались в аромат сена, едва поднявшийся от земли, довольно перетаптывались, наслаждаясь теплом, что я смогла оставить здесь, благодаря тяжелой работе.

Перунчик и Дажденка заняли места у самых ворот. И это было более, чем разумно, учитывая, что речь идет о лошадях, а не людях. Так в случае тревоги сестричка первая вырвется наружу и сможет помочь мне выпустить остальных, при необходимости, да и просто поспеет к Лиху, чтобы принять бой. Братец же знал, что в его стойле ему спать не одному. Оттого если вдруг что и случится, то мне лучше первой быть у ворот, чтобы успеть сделать все, что от меня может зависеть. Да и нравилось ему видеть и слушать все, что может происходить во дворе, пока он отдыхает, заслонившись от мира денником.

Радоста и Лиона выбрали самые последние стойла, зная, что туда мало, кто пойдет из врагов или татей. Оттого им будет проще защищать Снежка от возможной угрозы и там же они смогут лучше отдохнуть.

Мне оставалось только закрывать за ними все еще тяжелые денники и желать спокойного отдыха. Завтра нам предстоит новый день, полный дороги и солнца. А потому хороший сон в теплом стойле никому не повредит.

- Малец, ты меня слышишь, не помер там еще от натуги? – у входа в конюшню снова появилась темная фигура Сурона. - Ты сам-то поесть не хочешь? Может, оставить тебе хлеба и мяса немного?

- Мне нечем платить, - спокойно ответила я, отрицательно мотнув головой.

- Что ж ты, в путь отправился без денег?

- Путь долог, - улыбнулась я на его слова и пожала плечами.

Деньги были – перед выходом из города Лихо заплатил мне за службу. И то, что осталось после уплаты части долга и текущего содержания Перунчика, отправилось со мной в дорогу. Но этих денег недостаточно, чтобы оплатить себе еду и крышу в деревенской корчме так, чтобы осталось что-то и на Северный город и обратный путь. Оттого приходилось ужимать свои аппетиты и потребности.

- И спать что ли не будешь?

- Я сплю с лошадьми.

- Ты нормальный, малец? Тут у нас морозы весенние ничем не хуже зимних, хочешь, чтоб по утру мы тебя синим нашли?

- Земля теплая, - я улыбнулась и демонстративно кивнула на босые ноги, все еще греющиеся о собранное за день тепло земли.

Корчмарь облокотился о косяк, скрестил руки на груди и внимательно уставился на меня, гоняя хозяйские думки в голове. Ему не было дела до чужого конюха, пусть он и привел часть его владений в порядок. Да и просто так давать кров и еду кому-то не в его правилах. И все же сегодня к нему зашли не просто гости со Срединных земель. Это были воины и отряд их оказался не столь мал, сколь хотелось бы и можно было удержать.

Потому-то ему сложно предложить угощение без оплаты, но и просто развернуться, оставив того, кто справился с работой, ему не позволяла хозяйская гордость. Пусть о нем и говорили разное за спиной, Сурон оказался справедлив и знал цену чужому труду.

- А давай так, - все же решился он. - Я предлагаю тебе еду и теплую постель, а ты доведешь мою конюшню до ума. Вычистишь оставшиеся стойла, уберешь все, помоешь, устелишь. В общем, поработаешь за еду и кров. Но думай быстрее, я такой добрый бываю только раз в году.

Я улыбнулась корчмарю, проявившему свою заботу и благодарность чужаку, которого он больше никогда и не встретит. Тут не о чем думать – еда за работу – это хорошее предложение. Он не унизил им ни меня, ни себя.

- Тогда оставь свои вилы здесь и иди за мной, - Сурон развернулся и направился к задней двери корчмы. - Завтра все доделаешь, а сегодня тебе нужно поесть.

Не в первый раз я замечала, что северянам тяжело проявлять свою заботу и мягкость. Оттого их и видят лишь суровыми, жесткими, крепкими, как самые старые дубы. Оттого и говорят о них, что их не разжалобить и не уговорить, если они того сами не захотят. Но никто и никогда не говорит о том, что эти голубые глаза умеют видеть добро, сердце умеет его ценить, а борода спасает не только от мороза, но и прячет улыбку, что иногда играет на их губах.

В корчме еще никто не спал. Хотя в общем зале из нашего отряда почти никого и не оказалось. Лишь Лихо, Вардан, Милозар, да Элтур о чем-то тихо переговаривались, подливая в кружки что-то из большого кувшина. Меня они заметили с большим опозданием, когда Сурон кивнул на свободный стол в углу и поставил на него тарелку с угощением.

- Как поешь, отнеси все в кухню, а я пока распоряжусь, чтоб тебе постелили кровать на чердаке. Может, там и не так удобно, как в комнатах, зато вид какой, - он зажмурил глаза, представляя что-то свое или вспоминая зимы своей молодости, широко улыбнулся и вернул лицу прежнюю суровость. - Но не забывай о нашем договоре.

Я улыбнулась ему в ответ и покачала головой, не желая возражать против постели или угощения. За все это будет уплачено работой, так почему бы тогда не воспользоваться северным гостеприимством, пока есть возможность? А чердак… чердак – место хорошее, хотя все равно спать я буду в стойле, под боком у Перунчика, где сил дает каждый вдох и выдох.

Воины внимательно глянули на меня, улыбнулись и одобрительно кивнули, будто я спросила у них дозволения или искала их оценки. О чем они говорили такой необычной компанией – мне было неизвестно. Но в мое присутствие их разговор потек в другом, более праздном русле. Обсуждали дорогу, недавнее нападение, деревенских жителей, косящихся на их стол, и посмеивались над чем-то, что оставалось за границами моего слуха.

Они тоже устали. И это читалось по их глазам, по усталым, выдавливаемым улыбкам, по тому, как осторожно они поднимают кружки, не доливая их до краев, и по тихому разговору, едва слышному со стороны. Им нечего было скрывать, но и говорить о чем-то серьезном просто не было сил. Оттого, стараясь казаться более стойкими, чем есть сейчас, воины продолжали сидеть и вести неспешный разговор «о погоде», бодрясь для виду.

Я улыбнулась своим рассуждениям и, откусив хороший кусок от хлеба, обложенного подкопченным мясом, уставилась в дальнюю стену, где расположилась дверь на кухню. Там жизни не больше, чем во всем зале. Кто-то входил с пустой посудой, собранной со столов, кто-то выходил, неся разнос с угощением. Сурон уселся за свободный стол и потягивал что-то из большой кружки, иногда раздавая поручения пробегающим мимо помощникам. Он тоже наблюдал за жизнью корчмы в вечернее время.

Его ледяной взгляд следил за каждым гостем и работником, улавливал любое движение и наблюдал за его развитием. Он то кивал, одобряя что-то, то качал головой, будто споря с самим собой. Кто-то подсел к нему за стол, желая составить компанию, перекинулся парой слов, похлопал по плечу и покинул корчмаря, оставив его все в том же одиночестве среди множества гостей.

Впервые мне повстречался такой спокойный и одинокий владелец корчмы, способный вести дела так отстранено, как только возможно это делать на постоялом дворе. Что-то было за его спиной, что не давало возможности расправить плечи. И именно это служило причиной его осторожного отношения к пришлым гостям. Потому несмотря на удачное расположение корчмы в месте, где каждое лето и зиму проходит множество разных людей с хорошим достатком и большими потребностями, дело его не шло в гору, а стояло будто посреди большого поля, где есть пшеница, но нечем ее убрать.

Переведя взгляд с Сурона на девушку, бегающую по залу, убирающую кружки, приносящую новые, тут же моющую столы от пятен, пока они не присохли, что-то рассказывающую гостям и уворачивающуюся от сальных размахов самых неуемных из мужчин, я все же улыбнулась. Казалось, что здесь, в этом зале, на этом этаже, хозяйка она. И только от нее зависит будет ли твое пиво вкусным или его разведут водой, будет ли тебе на стол поставлен свежий, только что вытащенный из печи хлеб или размягченная вчерашняя краюха.

Она знала толк в приеме гостей и умела говорить, удерживая всех на достойном расстоянии. Жаль, что находились наглецы, чувствовавшие за собой силу и право брать все, что понравится.

Вот и сейчас один из гостей пропустил мимо ушей замечания молодухи, снова попробовал ухватить ее за красивую (пусть и слегка полную) талию и изменился в лице, не получив должного послушания. Ему не понравилось то, как ловко она уворачивалась от его попыток, как глядела на него и не торопилась приносить ему новое угощение, желая обойти его стол стороной. Оттого от него все чаще становилось шумно, что волновало окружающих и превращало степенный вечер в беспокойный дебош.

Глава 4. В северные земли. Часть 3.

Вспомнилась робкая и скромная Лада, теряющаяся даже от наглого взгляда гостя дядькиной корчмы. Как она переживала и боялась выходить в общий зал в дни большого наплыва, зная, что чужаки не преминут отпустить пару шуточек, а то и распустить руки после кружки-другой хмельного меда. Как она пугалась пришлых, но старалась сделать все, чтобы не обидеть дорогих гостей Фанаса. Куда больше себя, она берегла тепло и семью, что получила в нашей деревне.

Вспомнилась и бойкая Арила, умевшая ставить на место одним лишь взглядом и озорной улыбкой. Как она умудрялась в одно движение показать всем, что здесь никто не посмеет не то что прикоснуться, даже косо поглядеть на нее. Как она рисовала растерянные, довольные и восхищенные улыбки, лишь появляясь где-то в толпе.

В этой же молодухе собралось немного от обеих. Она не была скромна, как Лада, не была пуглива или осторожна, умела огрызнуться или аккуратно и не больно ударить по тянущейся к ней руке, но все же присутствовало в ней несвойственное той же южной красавице опасение, что сальные шутки и ужимки в любой момент могут перейти в более наглое наступление. А судя по отчужденному лицу Сурона – ему не было дела до происходящего в зале. Он был где-то в другом месте. И это-то пугало девицу больше всего.

Я перехватила очередной разнос у молодухи и вопросительно кивнула, ожидая указаний. Она улыбнулась, оглядела меня, все еще подозревая каждого молодца в зале в чем-то непристойном, и махнула рукой в сторону того самого гостя, что больше всех шумел.

- А где красавица? – только и смог удивленно спросить тот, глядя, как я расставляю кружки на стол.

- Теперь я за нее, - я ехидно улыбнулась, собрала пустую посуду на разнос и выпрямилась.

- А зачем нам тут малой? Нам девицу возвращай, у нее пиво вкуснее, - гость скрестил руки на груди и внимательно уставился на меня, будто только от его взгляда у меня распустится волос, а вместо рубахи появится сарафан.

- Пиво одинаковое, - заметила я и оставила мужчину с друзьями удивленно глядеть мне вслед.

Над их столом воцарилась тишина. Никто не ожидал, что кто-то придет на помощь простой девке, работающей в корчме. Оттого им понадобилось не одно мгновение, чтобы привести мысли в порядок, сделать пару глубоких глотков из кружки и задуматься, как поступить с тем, что им подбросил сегодняшний вечер.

- Лихо ты, - заметила девица, искренне улыбнувшись, и попробовала забрать у меня разнос.

- Помогу, - не отдавая его, пояснила я и направилась к кухне.

Молодуха удивленно последовала за мной, махнув паре гостей в знак того, чтобы они подождали:

- Зачем? Людей сегодня немного, я одна справлюсь. А если потребуется помощь – попрошу отца или Гнатку, он пусть и мал, но сноровист, вон как с черной работой управляется.

Она открыла дверь в кухню, впуская меня внутрь. Малец и вправду отлично справлялся с грязной посудой, моя и насухо вытирая ее над большим чаном. Ему едва хватало роста, чтобы доставать до дна, но работа у него спорилась отлично, и стопка простой глиняной посуды быстро росла рядом с ним.

- А ты пусть и странный, но все же гость. Так что поешь лучше и иди отдыхать. Тебе уже постелили на чердаке. Как попросишь – сразу отведут. Говорят – вы идете с самого Славгорода, поди устали уже.

Я отрицательно мотнула головой, составила грязные кружки в чан и оглядела кухню.

Здесь было все так же скромно, как и у дядьки Фанаса – одна печь, пара лавок, стол с подходящим тестом и просыпанной вокруг мукой, кадка с водой, наполовину уже пустая, и вторая у печи, для приготовления еды. Все на своем месте и всего немного, чтобы ничего не мешалось в дни большой наплыва, но всего хватало, когда это потребуется.

- Не устал? – изумленно уточнила девица и настоятельно повела к выходу в общий зал. - Слыхала – ты часть нашей конюшни привел в порядок. А за постель и теплый ужин уберешь и остальную.

Я лишь кивнула и вышла в зал, не желая противиться и так уставшей от применения силы молодухи. Мне и вправду предстоит много работы, стоит просто доесть угощение, убрать все за собой и отправиться в конюшню, чтобы успеть сделать больше прежде, чем сон возьмет свое.

- Ты располагайся пока, отдыхай, как что понадобится – зови меня. Я, кстати, Исконна, - девица улыбнулась, подложила на тарелку небольшой кругляш только что вытащенного из печи хлеба и побежала дальше ухаживать за гостями, которые платят за угощение деньгами, а не работой.

Имя было странным для слуха человека, прожившего большую часть жизни в Срединных землях и лишь одну зиму в Степи. Но звук от него шел такой звенящий и нежный, что очень подходил бойкой девице.

Сурон снова вернул в зал все свое внимание, нагулявшись на просторах воспоминаний. Он оглядел гостей, столы, вслушался в разговоры и бросил на меня настороженный взгляд. Видать, что-то ему все же не понравилось в речах гостей. И мне стоило быть осторожней, когда придет время покинуть зал.

За время моего отсутствия Лихо тоже остался один – другие отправились наверх, чтобы хорошо отдохнуть перед дальнейшей дорогой, предстоящей нам завтра. А вот почему воевода все еще сидел за столом, едва держа ровной свою уставшую спину, было загадкой.

Он бросил на меня растерянный взгляд, что-то прикинул у себя в голове и все же встал. Но не для того, чтобы отправиться на второй этаж, где ему приготовили теплую постель и мягкую перину, а чтобы сесть за мой стол.

- Ты сегодня очень помог нашему отряду, - заметил Лихо, сжимая кружку, будто только она держит его вертикально.

Я спокойно кивнула, принимая слова воеводы, как благодарность, и придвинула к нему тарелку, чтобы подаренный Исконной кругляш оказался прямо перед воином.

- Благодарю, - он улыбнулся, но к тарелке не прикоснулся, продолжая держаться за кружку, как приросший. - Как ты их всех разглядел? И как заставил всех коней остановиться?

Этих вопросов от него я не ждала. И слышать их не хотела – это уж точно. Главным условием моего обитания на одном клочке земли с дружиной является отсутствие желания стать ее частью в качестве воина. И все, что могло заставить окружающих думать иначе, избегалось мной или пряталось так тщательно, чтобы никто не заметил.

Так и тот бой на дороге велся скрытно, пока все были заняты защитой посла и своих лошадей. Пока дружинники занимали оборону от лобового нападения я просто делала свое дело, убирая мешающих. И если все же в запале битвы Лихо это заметил, то сейчас вопросов станет еще больше. И у меня не будет ни сил, ни желания давать на них ответы. Отчего оставалось только молчаливо улыбаться и временами пожимать плечами, стараясь взвешивать любое слово прежде, чем произвести его на свет.

- Ты знаешь, что, если бы мы прошли еще немного вперед, - продолжил воевода, не дождавшись от меня ответа, да и не особо рассчитывая на него. - Они напали бы с тыла? И застав нас врасплох, нанесли бы куда больше урона, чем легкий испуг у лошадей. А ведь отряд закрывали не самые опытные бойцы, которых я туда поставил именно для того, чтобы защитить в случае нападения. Но учел только лобовую атаку.

Лихо нашел в себе силы отхлебнуть немного из кружки и снова установил ее на стол, будто вбил по самую ручку:

- Грош цена мне, как воеводе, если я даже и подумать не смог о защите тылов. Знал ведь, что разбойники весной выходят все чаще и чаще. И все равно не задумался, кого ставить по флангам, а кого в конец. И если бы кони не встали, как вкопанные в тот самый момент, разбойники бы пропустили нас вперед, и нам было бы куда сложнее держать оборону. Ты об этом знал?

Конечно, я понимала, что ударить со спины – это самое разумное решение для тех, кто хочет победить и забрать то, что желает, с меньшими потерями. В памяти еще были свежи воспоминания о путешествии по Степи, о тех разбойниках, что попробовали напасть из-под земли, и том, как вели они свой бой.

Южные тати были то ли жадней, то ли смелей, но они спасаться бегством не торопились. Хоть после это и вышло им боком, все же после сегодняшней стычки они во мне вызвали еще больше уважения.

Северные же разбойники свою жизнь ставили на первое место и не стали бороться за добычу до победного конца, отдавая за это больше, чем у них есть. И все-таки не давала мне покоя мысль, что там, в траве могли быть и другие, готовые напасть в случае погони. Тогда выходит, что они и не глупее, а то и хитрее тех, кто догадался просто закопаться в степной земле, чтобы затаиться до поры до времени.

- Что ж, уже поздно корить кого-то в том, что случилось, - продолжил Лихо, возвращая меня из рассуждений в общий зал корчмы. - Ты вовремя остановил лошадей. И я не буду спрашивать, как ты это сделал. Хоть и интересно было б узнать, как безусый мальчишка смог остановить отряд боевых коней, не издав ни единого звука. Не знай я тебя, решил бы, что они сами почуяли опасность. Но все и одновременно? – он тихо и устало рассмеялся. - Такого не бывает. Обычно они просто начинают строптиво топтаться на месте, а то и пытаются встать в свечку, сбрасывая неопытных наездников. Но вот так вот резко встать на месте и не двинуться до самого окончания боя. Нет, такого просто не бывает.

Я улыбнулась его рассуждениям. Воеводе нужен был собеседник, чтобы высказать все и, возможно, получить поддержку, что он не придумал все это сам. Но, как и в тот день, когда он пришел к конюшне после встречи посла, так и сейчас, держась за пустеющую кружку, он просто искал возможность высказаться, чтобы выпустить эти переживания, чтобы не держать их внутри.

А никто, кроме конюха, не будет его осуждать или после трепаться о том, что юный воевода дал слабину. Ему отлично известно, что слова – моя самая слабая сторона. И потому даже если мне когда-нибудь и захочется поговорить, то точно не о том, что не давало уснуть Лиху в северной деревеньке, где пришлось отдать решение вопроса с расквартировкой нескладному мальцу, не несущему службу в дружине, как ратник.

- Вот чую, что ты непростой конюх, но не могу объяснить никак почему, - воевода прищурился на мгновение и вздохнул. - Ведь правда? Не простой?

Я пожала плечами и снова улыбнулась ему. Слишком много вопросов, на которые не так-то просто дать ответ. Я не была конюхом никогда, как никогда не была молодцем, впрочем, к девицам тоже мало кто меня относил. Мне сложно найти определение – конюх, помощник по кухне, воин, которым я сама себя никогда и не считала… никто даже не мог уверенно сказать чья кровь течет во мне. Южанин ли я, середняк или перемешанная? За последнюю пару зим все так перепуталось и сплелось, что мне впору было самой задать себе парочку вопросов.

Родная деревня с семьей, корчмой, кузницей и братом, лишившимся ног из-за моей робости, ушли куда-то глубоко, стали чем-то призрачным, будто сном. Гадар и Арила, Степь, Саррунда, яркие южные базары, торги и необычная старуха, знающая больше, чем положено человеку, тоже превратились в приятное воспоминание, но не казались мне былью, тем, что происходило со мной. Так кто же я теперь? Как ответить на вопросы воеводы, если только больше запутаю свой путь? И стоит ли их озвучивать, когда Светлые боги дарят мне возможность просто наслаждаться жизнью, вновь обретя братца и заручившись поддержкой славгородской дружины?

И все же сейчас у меня была надежда, что хмельной Лихо не вспомнит этой беседы по утру, как и тех вопросов, что терзали его с момента нападения разбойников. Прежде, я никогда не видела его таким. Ни в пору знатных пиров, ни в тот день, когда он заделался сватом для Велимира и опрокинул не одну кружку отличного меда с моим отцом.

Сейчас же усталость, долгая дорога и последние переживания брали свое, вытягивая из воеводы последние силы и сдержанность, обычно царящую во всем его виде. Не было в нем и спеси, что попала мне на глаза первой в день, когда Дажденка перешла к нему. Не было юношеской надменности и уверенности в своей правоте. Хоть и стойкости, покоя, обычной дисциплины, что делали его самым юным воеводой, сейчас не было даже и в помине.

- И молчаливость твоя выше всякой меры, столько люди не молчат, даже самые скрытные. - он выпрямился и озорно поглядел на меня, будто пробуя прикрыть свое беспокойство шуткой.

Сейчас нечего говорить, любой ответ на его вопросы был либо неправдой, либо тут же открывал меня со всех сторон, требуя немедленного ухода из дружинной конюшни. А доброта Лиха не была оплачена сполна, потому стоило еще немного пожить в штанах нескладного мальца, пришедшего из капризной Степи вместе со старым лекарем и его внучкой.

- И рука твоя, - Лихо протянул так, словно прежде и не видел меня с оголенными плечами.

Будто его это терзало не меньше, чем причина нашего похода на Север. Но только сейчас он решился все высказать, то ли набравшись сил, то ли лишившись главной причины, чтобы промолчать – здравомыслия.

Мне нечего ему на это сказать. И только сейчас меня озарила мысль, что к вспаханному полю на моем плече он тоже имеет какое-то отношение. Не проходи тогда его отряд через деревню, не пожелай Велимир стать частью моей семьи, мне бы не пришло в голову отправиться в новый путь, закончив все дела в отчем доме. Юный воевода, спесивый мальчишка, путающий кобылку с жеребцом, просто молодец, которым так восторгался каждый, кто повстречался в той самой корчме, и поставленный мне то ли в пример, то ли для сватовства, стал одной из причин череды удивительных, пусть и не всегда радостных событий. И мне есть за что благодарить его сейчас, когда он открывается с очередной стороны, неизвестной более никому.

Я спокойно развернула тарелку, взяла все еще теплый кругляш хлеба, разломила его на равные доли и настойчиво протянула одну из них Лиху.

- Вот и сейчас, несмотря на то, что я задал тебе непосильную задачку с конюшней, когда возложил на тебя огромную ответственность за весь отряд, - улыбнувшись начал он. - Ты делишь со мной ту скромную еду, которую сам заработал. Вместо того, чтобы осуждать или ждать от меня благодарность.

- Каждый делает то, что может, - только и ответила я и продолжила ждать, когда воевода примет половину.

- И ты считаешь это справедливым? Всю работу сделал ты, а угощение делишь на нас?

- Мы не даем больше, чем можем, так что ешь и будь за это благодарен.

Воевода удивленно уставился на меня, спокойно ждущую, когда он возьмет свою часть угощения. Ему нужно было поесть не потому, что мне того хотелось. А потому что хмель, укладывающийся у него в животе, к утру попробует вернуться обратно. И это может задержать наш отряд, да еще и покажет Лихо не с лучшей стороны. Оттого я не просила и не объясняла ему всех последствий, что не раз приходилось видеть в дядькиной корчме, а требовательно ждала правильных действий.

Поняв это по-своему, молодец все же взял угощение, оглядел мягкий и белый внутри хлеб, прикрыл глаза от его теплого аромата и откусил добротный кусок, погрузив наш стол в долгожданную тишину.

Исконна, проходившая мимо нас, обеспокоенно оглядела воеводу, перевела взгляд на меня и лишь вопросительно мотнула головой, стараясь не сбавлять шага. От меня она тоже получила лишь отрицательный кивок, означавший, что помощь мне пока не нужна.

Хотя, судя по всему, ее это не удовлетворило. Девица остановилась у стола корчмаря, что-то тихо шепнула и направилась дальше по своим делам, продолжая собирать посуду, чтобы убрать ее на кухню, подальше от расходящихся во хмелю гостей.

Сурон перевел на нас свой спокойный и безразличный взгляд, внимательно оглядел меня, спину Лиха, которая все еще казалась привязанной к широкой лавке, приветственно кивнул мне, будто впервые видит, и продолжил следить за прочими гостями. Что ему сказала девица? О чем попросила? Мне это не было ведомо, но все же теперь за нами приглядывали и это было приятно, хоть и странно.

- Вкусно, - заметил воевода, словно впервые пробует свежий хлеб. - Мягко и тепло. И это тоже очень странно, - он оглядел тарелку с угощением, оставшимся после ужина, меня и продолжил. - Почему тебе всегда приносят только свежее? Почему каждая молодуха, что в пути, что в Славгороде, что на постоялых дворах относится к тебе с такой заботой? Чем ты их берешь? – не дождавшись ответа, его озарила еще одна мысль, которой воевода решил сразу же поделиться. - И не припомню ни разу, чтоб ты гулял с кем-то из дворовых девок. Не ходил с моими ребятами на вечерки и посиделки, не брал никого за руку. И на сеновалах тебя как-то не примечали. Неужели у вас там, на юге, есть какие-то правила или запреты на девок?

Я улыбнулась ему широко и искренне, просто не зная, что ответить на эти забавные вопросы. Его беспокойство перешло какую-то невидимую границу и теперь Лихо просто рассуждал, что его смущало и не сходилось во мне с образом отрока, входящего в возраст мужчины.

Молодухи и вправду мне всегда были рады. Всегда подкладывали самый свежий и теплый хлеб, выбирали лучший кусок мяса или самое крепкое яблоко. Заботились о моем здоровье, принося теплые вещи зимой, будто у меня не было ни денег, ни сил, чтобы на них заработать. А ближе к весне стали ненавязчиво оставлять чаи и настои с медом на лавке у входа в конюшню.

Может, и поглядывали не так, как на всех. Может, и перешептывались за спиной. Но все ж относилась я к ним, как к сестрицам. Отчего всегда получала заботы и тепла больше, чем любой ратник из дружины. И потому-то среди воинов прослыла сердцеедом, а кому-то не давала этим покоя.

И только Лихо приметил, что на заботе и внимании со стороны девиц все и заканчивалось. Не брала за руки? Брала. Но лишь, чтоб перевести, помочь, перенести или подсобить каким-то другим способом. Ни страсти, ни любви мужчины к женщине в этих жестах не было. И он это видел, а другие (хвала Светлым богам) нет. Не терялась на сеновалах и на посиделках, когда другие там красовались? Все понимали это, как скромность и стыд, что я простой конюх, а не славный воин из славгородской дружины. А воевода молчал и наблюдал за тем, как выбираю коней и хлопоты по двору вечеркам с молодухами.

На все у меня были ответы, изворотливые, гибкие, как русло реки, правдоподобные. Но никто, обычно, их и не задавал. Чем меньше молодцев, тем больше интереса к ним. Потому никто и не спрашивал, отчего я лишь улыбаюсь и отказываюсь от прогулок, чтоб покрасоваться перед девками после окончания службы.

А Лихо все примечал. Но молчал до поры до времени, пока усталость и хмель не взяли свое, развязав ему язык.

И сейчас из него бурным потоком лились вопросы. Или, может, ему просто нужно выговориться. И рядом, благодаря Светлым богам, оказалась я, а не кто-то из дружины.

- Эй, малец, а не пора ли тебе на боковую? – выждав еще немного, все же подошел к нам Сурон, - Не думай, что я забуду про уговор и отпущу тебя, не проверив конюшню.

Я улыбнулась корчмарю и кивнула. Он был прав – время позднее, успеть утром до ухода на Север нужно много. Да и Лихо пора отправлять спать, чтобы завтра не он стал причиной нашей задержки.

- Так, может, проводить тебя на чердак? А твоего воеводу к нему в комнату?

- Не надо меня никуда вести, - возразил Лихо, еще крепче ухватившись за кружку. - Я хочу с конюхом по душам поговорить.

Я улыбнулась тому, как хмель быстро смыл крепкую стену сдержанности нашего воеводы и мотнула головой:

- Тогда, можно меня проводить на чердак?

- Оставишь меня здесь? – приподняв бровь, уточнил Лихо. - Уйдешь от серьезного разговора?

- Ты пойдешь со мной, - спокойно пояснила я, встала из-за стола, оглядела блюдо, кружки и добавила. - Но сначала приберу за собой.

Мужчины удивленно уставились на меня, собирающую посуду, пожевывающую кусочек свежего хлеба и уходящую в сторону кухни, будто куда важнее прибрать все, оставив после себя чистое место, а не отправиться спать, уступая дневной усталости и переживаниям, пришедшимся на нашу дорогу сюда.

- Зачем ты все принес? – перехватывая у входа мой хрупкий груз, возмутилась Исконна. - Я бы сама все прибрала.

- Было сказано убрать за собой.

- Но ведь до того, как ты помог еще и мне, - девица тепло улыбнулась и составила стопку в чан, где мальчик все еще намывал посуду, как заводной. - Лучше отдохни хорошенько и помоги отцу с конюшней. Мы столько гостей и денег теряем из-за нее.

Я улыбнулась ей и кивнула, понимая, о чем она хочет сказать. Ее забота была непростой, пусть и искренней. За ней таилась нужда, желание сделать свой собственный труд чуть легче, а жизнь благополучней. И она чувствовала себя должной за ту работу, что я взвалила на себя. А после помощи в зале ей казалось, что и того, что успеется сделать для меня, будет мало.

- Может, подрядить с утра кого к тебе в помощники? - все еще следуя за мной, предложила Исконна. - Все веселей будет. Да и работа пойдет быстрей. Раньше покинете деревню.

- Не нужно. Я справлюсь.

- Но как? Там работы на два дня без передыху. Все намыть – это тебе не каши сварить. Думаешь, мы не пробовали все своими силами прибрать? И не раз. А заканчивалось всегда опущенными руками.

Я отрицательно мотнула головой и последовала к столу, где Сурон пока развлекал Лихо степенной беседой, чтоб тот не начал искать меня раньше времени или вовсе не уснул.

- Эй, малец, - послышалось со стороны столов с нагловатыми гостями. - А не слишком ли ты прыток? Уже, гляжу, молодуху себе приглядел, хоть только вечером в деревню прибыл, - тот самый мужик, что настойчиво пытался ухватить Исконну, встал и принялся надвигаться на меня, как таран, завидевший целую стену. - Тут таких не любят. Чужаки с Юга. Что вы знаете о жизни в наших краях? Вы даже зиму здесь не пережили бы. А тут по весне, как теплеет земля, приходите и красуетесь куртками с нашивками, оружием и добротными конями, будто вы повелители мира. Чего уставился, малой? - он остановился передо мной, глядя на меня сверху вниз и тяжело, разъяренно дыша мне в лоб. - Думал, мы съедим это и проводим вас, поцеловав напоследок в ваши ратные зады?

Хмель – главная причина всех драк в корчмах. Он уничтожает в людях главное – достоинство, воспитание, сдержанность, понимание. Он ломает лавки мужскими спинами и сносит столы, разбивая посуду, что стояла на них. Он поджигает в людях ненависть друг к другу и подогревает азарт от предстоящей драки. И он находит самый малый повод для того, чтобы каждый смог почесать свои кулаки.

Вот и этому гостю оказалось достаточно одного лишь слова, чтобы сделать свой первый замах и повести за собой друзей, ожидающих сигнала.

В зале воцарилась тишина. Все ждали, как дальше развернется наше противостояние. Высокий, плечистый, крепкий мужчина и малец, что, если посмотрит прямо – уткнется ему в ключицу носом. Неравные противники, неравный исход уже сейчас, до первого замаха. Так думал каждый, но все равно молча ждал, что же случится потом – после моего ответного слова.

Тишина затягивалась. И в ней слышалось дыхание каждого гостя, оставшегося в зале. Они жадно втягивали в себя воздух, замирали на мгновение и выдыхали, разочарованно вбирая следующую порцию. Им хотелось этой драки. Им нужно было почесать кулаки. И мы могли дать им такую возможность.

Чужаки, пришедшие в их земли, усевшиеся в их корчме, и перетянувшие на себя внимание местных молодух – лучший повод для того, чтоб выпустить пар и напряжение, накопленное за зиму, без ущерба для своей деревни. С этими людьми им не жить, не сеять, не убирать урожай и не заготавливать припасы на зиму. Эти люди пойдут дальше. Унеся с собой местное напряжение и подарив радость победы.

Но меня ждут кони, нечищеные стойла, заботы и Лихо, которого нужно утихомирить и заставить поспать, причем, там, где он не попадется на глаза до тех пор, пока не будет готов предстать в своем обычном виде. И потому сегодня я не была настроена принимать бой и поражение в угоду местным хмельным мужикам, неспособным уважать чужаков и соседей.

- Ну? Чего молчишь, мальчишка? Нечего сказать? Правда глаза колет? – не унимался северянин, заводя себя и других, своим вызывающим тоном. - Вы отнимаете у нас наших женщин, бросая их потом, как ненужную, порванную в пути торбу. Вы красуетесь здесь, в стенах корчмы, будто весь мир принадлежит вам. А после уходите, оставляя за собой лишь разочарование, а то и разорение. Хватит уже терпеть тех, кто не умеет ценить, что имеет и чем обладает. Пора дать отпор и прекратить путь на наши земли нежных южан, только и способным, что жрать наш хлеб и пить наше пиво!

Он только замахивался, вкладывая всю силу своего веса в удар, когда я уже оказалась за его спиной. Пусть мужчина был силен, да и хмель давал ему то, что трезвому будет не по плечу. Но на моей стороне стоили ясность ума, ловкость и маленький рост. А также сила, которой никто от меня никогда не ожидал.

Босые ноги в очередной раз послужили мне хорошую службу. Они будто приставали к деревянному, затоптанному за день полу, не давая мне и шанса оскользнуться или потерять равновесие. И оттого движения мои были не только плавными, но и точными, без опаски упасть в любой момент.

Он не успел обернуться, как получил сильнейший толчок в поясницу и неуверенно прошагал вперед, стараясь не упасть лицом на стол, расположившийся на его пути. Хмель брал свое – жесты мужчины, его шаг, движения были исполнены силы, но не могли остановиться, стать точными, более эффективными. Он просто размахивал руками и делал шаги, чтобы найти цель для удара. Он потерялся в этом небольшом зале и, не зная, как еще добраться до цели, чтобы наказать ее за все переживания и обиды, накопленные за зиму, просто тыкался наугад, не находя меня там, где видел еще мгновение назад.

Проворность не была моей сильной стороной до встречи с Гадаром. До ухода из деревни я предпочитала наносить один сильный удар, успокаивая бедокура и возвращаясь к своим делам. Отчего и прослыла странной девкой, выигрывающей любой кулачный бой. Мне не было равных среди тех, кто осмелился испытать свои умения в драке. Не жаловались и те, кто познакомился с полом поближе в корчме дядьки Фанаса. Но старый лекарь научил меня кое-чему еще, давшему теперь возможность использовать свою настоящую силу, не растерянную за время жизни в Степи и пополненную за время службы в конюшне. Он научил меня изматывать противника, не давать передышки и позволять ему охотиться, бегать за мной, искать меня под рукой, чтобы растерять как можно больше сил и быть повергнутым в разы унизительней, чем от одного крепкого удара в солнечное сплетение.

Это была игра, которую придумал для меня старый воин. И она срабатывала каждый раз, когда приходилось сталкиваться с противостоянием в яркой и шумной Саррунде. Стражи ненавидели меня за то, как легко я уходила от их замахов. А я лишь поглядывала на Гадара и подмечала его ехидную, но одобрительную улыбку от каждого прыжка, уворота и пинка под стражий зад.

Вот и сейчас, стараясь измотать хмельного гостя и не дать ему разломать ни одной лавки или стола, я просто уходила от каждого его замаха, убеждая до последнего момента, что стою прямо перед ним.

Все затаили дыхание и просто глядели на большого, разъяренного северянина, не на шутку расходящегося от каждого промаха, и босого, спокойного и почему-то радостно улыбающегося конюха, будто бы танцующего вокруг своего противника. Уворот, тычок, шаг вправо, захват здоровой рукой и толчок, перехват за рубаху, чтобы он не упал на хрупкий стол и резкий разворот, чтобы не быть раздавленной под ним, когда им будет сделан шаг назад.

Тело мое жило само по себе. А я будто стояла вместе с остальными зеваками и наблюдала за неравным боем, где малец вдруг стал тем, с кем и не стоило связываться.

Лихо продолжал сидеть, спокойно глядя на драку, не уходящую дальше очерченного мною же круга, будто за его пределами была пустота или опасность, куда большая, чем удар таким огромным кулаком в голову или под дых. В его кружке давно виднелось дно, но он продолжал крепко сжимать ее, глядя на нас… точнее на меня, на мою довольную улыбку, на добродушие, играющее на лице, и на то, как я не позволяю гостю корчмы сломать что-то или довести остальных до желания вступить в неравный бой.

- Достаточно! – Сурон первым пришел в себя от зрелища, забавлявшего и удивлявшего всех вокруг. - Поигрались и хватит.

Прежде, чем он успел подойти и повлиять на исход боя, мой противник удивленно уставился в пустоту, поперхнулся, попробовал схватиться за воздух и упал на колени, стараясь не задохнуться от удара, пришедшегося ему ровно в солнечное сплетение. Корчмарь сказал – достаточно, значит пора завершать свои игры и прекращать не мною начатую забаву. Калечная рука успела совершить заветный взмах и сила, накопленная за зиму, проведенную в конюшне, восстановленная заботливой Арилой, приученная к борьбе старым Гадаром, вырвалась ровно в тот момент, когда это потребовалось.

Если после этого удара северянин сможет встать, то кроме моей насмешки, ему удастся отвоевать и уважение к его стойкости. Прежде, мне не встречались люди, способные держаться на ногах, не имея воздуха в легких.

Но хмель снова сделал свое низкое дело – он не позволил северянину встать. Он повалил его на бок, заставляя откашливаться, как от крепкого дыма и ловить ноздрями воздух вперемешку с выплевываемыми ругательствами на непонятном мне языке.

Все замерли, ожидая продолжения, которого не будет. Они ждали, когда кто-то из нас совершит последний жест или скажет последнее слово, чтобы остальные знали, что драка закончилась, даже не начавшись, и что всем пора по домам или помериться силами с дохляком, не стоящим внимания доброго мужика.

- Я сказал, хватит, - Сурон вышел в середину придуманного мной круга и широко расставил ноги. - Ванад, забери своего друга и чтоб я не видел вас в моей корчме до конца седмицы. Вы здесь больше нежеланные гости. А пивом пусть вас жены поят. Остальные – расходитесь. Ночь на дворе, пусть дни и становятся дольше, но никто не отменял время для сна. Давайте, собирайтесь и проваливайте. На сегодня я закрываю двери. А ты, - он развернулся ко мне, спокойно ожидающей его слов, внимательно оглядел, будто впервые увидел, задержал свой взгляд на все еще отрытой всему честному люду руке с огромным шрамом на все плечо, слабо вздрогнул и уверенно продолжил. - Иди спать. На сегодня твои забавы окончены. И друга своего забери, что-то он уже не очень хорошо выглядит.

Я обернулась и посмотрела на Лихо, продолжающего загадочно улыбаться и держать пустую кружку в руках, будто для очередного глотка.

Кажется, если память во хмелю его не подведет, то завтра нам предстоит нехороший и очень долгий разговор. После которого мои стопы, возможно, направятся обратно на Юг. Но уже в одиночестве. Однако все это будет завтра, а сегодня мне нужно увести отсюда воеводу и заставить его поспать.

Глава 4. В северные земли. Часть 4.

- Может, - Исконна робко нарушила мои размышления, подойдя со спины и удивившись еще больше ловкому шагу, поменявшему нас местами.

Теперь молодуха стояла перед Лихом. Будто и не было прежде меня здесь. А, может, она просто встала между нами, чтобы убрать странную заминку? Но так казалось только тем, кто мог видеть нас со стороны. Мы же отлично знали, что напряжение прошедшего боя еще не покинуло мое тело. Отчего этот шаг на приблизившегося человека со спины был обусловлен желанием поставить противника перед собой.

Лихо загадочно хмыкнул, припомнив или увидев в этом что-то свое. Мне же на ум пришло наше второе знакомство. Когда юный воевода попробовал подойти ко мне со спины, чтобы что-то проверить. А вынужден был сделать пару шагов вперед, получив толчок, после которого сложно удержаться на ногах ровно.

Я проворачивала этот трюк не раз. Но сегодня он мог выдать меня.

- Может, - повторила молодуха, поворачиваясь ко мне. - Проводить тебя на чердак, а его, - она кивнула назад головой. - К себе в комнату?

Я отрицательно мотнула головой и, ловко подхватив храбрящегося воеводу, пояснила:

- Мы идем на чердак.

- Но там постелено лишь для тебя. И места не так много, как хотелось бы, - возразила Исконна, стараясь настоять на разделении нашей парочки. - И не поднимется он по той крутой лестнице.

- Что ты знаешь, девица, о славгородской дружине? – Лихо усмехнулся ее последним словам, убрал руку с кружки, вторую – с моего плеча, ловко выпрямился и сделал пару уверенных и ровных шагов, будто и нет в нем ни хмеля, ни дневной усталости, ни той потерянности, что мы наблюдали всего мгновение назад. - Я с закрытыми глазами на лошади могу поле обскакать, а ты будешь сомневаться в моей способности подняться по лестнице?

Исконна обеспокоенно перевела взгляд на меня и мотнула головой.

- Веди на чердак, - подтвердила я свои намерения словами и настойчиво перехватила воеводу, чтобы он не смог вырваться, даже приложив усилия.

- Верно, веди, - подтвердил Лихо и послушно зашагал вместе со мной. - Мы еще не договорили.

Но разговора между нами, как и долгих хмельных рассуждений воеводы, дальше не последовало. Едва нам удалось усадить его на приготовленную для меня широкую лавку, забросанную покрывалами и перинами, он погрузился в глубокий сон, не успев даже скинуть сапоги.

Я улыбнулась и принялась раздевать дружинника, желая ему хорошего отдыха. Он заслужил выспаться там, где его никто не побеспокоит. Это место подготовили для меня. Значит, утром никто и не подумает подняться по крутой лестнице и толкнуть головой заслонку, чтобы оказаться на чердаке, где спит какой-то конюх.

Воины не стеснялись меня, временами даже звали с собой в баню, да и меняли снаряжение, не оглядываясь друг на друга. Но сейчас, снимая куртку и сапоги, оставляя Лихо лишь в рубахе и портках, мне казалось, что он предстает передо мной нагим. Еще более нагим, чем, когда входит в реку после здорового парного жара.

Воевода просто улыбался, прикрыв глаза, и видел сны, где не было переживаний долгого и изнуряющего пути, тяжкого груза, заставляющего его еще прямее держать спину и думать за отряд горячих воинов, не всегда слушающих других.

И сейчас ему не нужно ни о ком заботиться, ни о чем думать или переживать за то, что ждет отряд за очередным дорожным изгибом. Сейчас хмель преподнес ему редкий дар – покой, которого не хватает в трезвом уме.

Я улыбнулась его снам, своим мыслям, тому, как быстро он смог свернуться в клубок и ловко повернуться на бок среди перин и одеял, набросила сверху что-то теплое и спустилась обратно в общий зал.

Здесь тоже воцарился покой, который невозможно застать днем, а тем более вечером. Не было гостей, не было бега от стола к столу, не было привычных улыбок и выкриков в сторону кухни. Сурон спокойно расставлял столы и лавки, Исконна домывала полы, а Гнатка собирал оставшуюся посуду в высокую стопку. Но несмотря на хлопоты каждого из них, в зале стоял мир, в котором хотелось остаться подольше.

Можно было просто сесть и наблюдать, как работают другие, или взяться за второй край стола, чтобы облегчить чужой труд.

- Ты зачем пришел? – сдержано и строго спросил Сурон, продолжая свою мерную работу.

Ему была в радость помощь, что позволит управиться быстрей. И это чувствовалось даже в изменившейся хватке. Работа пошла споро, а на лице корчмаря заиграла довольная едва уловимая улыбка. Вот только сказать вслух, да еще и при других, что четвертый человек в зале – не помеха, а подмога, ему не хватало ни сил, ни духу, ни желания.

- Исконна, не стой столбом, - все еще сдерживая неожиданную радость под конец дня, хозяин корчмы окликнул девицу и ткнул куда-то пальцем. - Этот говнюк все же успел наследить, - а после обернувшись ко мне, добавил. - Не припомню, чтоб ты его до крови ударил.

Я отрицательно мотнула головой и улыбнулась. Все мои тычки, удары и толчки были легкими, скорее дразнящими, чем наносящими настоящий урон. Они не могли разбить губу или выбить зуб. Только лишить дыхания или чувств. Отчего пятно крови, что оказалось на полу – не было результатом моих стараний.

Девица удивленно уставилась на меня, потом на пол, а потом, округлив глаза, схватилась за складки юбки и выскочила из зала, позабыв о тряпках, посуде и объяснениях.

Мы остались вдвоем. И оба глядели на то, как хлопнула дверь во двор, как из кухни выглянул Гнатка, как мы снова погрузились в тишину.

- Не всегда нужен удар, чтобы пошла кровь, - растерянно заметила я и направилась на задний двор, чтобы пожелать своим братцам и сестрицам спокойного сна, да присмотреть за оставшейся работой, что будет ждать меня по утру.

И даже в тусклом свете фонаря, врученного мне тихим мальцом на выходе из кухни, было отлично видно, что не только внутри, но и снаружи конюшне нужна заботливая рука. Стойла, полы, денники и стены – это не все, что нужно лошадям для хорошего отдыха. Нужны поилки, прочная привязь, поле, где можно размяться перед выходом в долгий путь. И все это когда-то здесь имелось.

Но сейчас от славных времен, когда каждому гостю были рады и готовы дать хороший отдых, остались лишь воспоминания. Отчего становилось печально – лошади больше людей заслуживали к себе хорошего отношения, вкусного корма и чистой воды в поилке. Они не ожидали ничего, давая взамен всех себя. И оттого хозяину корчмы стоило подумать над тем, чтобы подарить скакунам и вьючным лошадям славный отдых.

А пока даже после уборки и чистки, после выскабливания грязи и старого, спрессованного сена в стойлах, мне не казалось, что я сделала достаточно.

- Прежде каждый был готов пройти по темну пару верст, чтобы добраться именно до нашей деревни и устроиться здесь на ночлег, - я успела ловко сделать поворот, встав лицом к кадыку корчмаря, глядящего куда-то в темноту и рассуждающего о былом. - Они стремились к нам, чтобы получить теплую постель, вкусную еду и отличное стойло. А слава о нашей корчме простиралась далеко от деревни по дорогам, весям и полям.

Он опустил взгляд, удивленно заметил, что я больше не стою к нему спиной и усмехнулся:

- Теперь же все готовы идти по темну лишь бы не останавливаться здесь. Да и мне не хочется привечать тех, кому лошадь дороже людей. К тому же, ты уже заметил, что наши деревенские тоже не очень любят чужаков.

Я молча кивнула, повесила фонарь и принялась за работу, раз у корчмаря появилось желание излить душу. Даже суровые северяне порой оказываись мягкими внутри. И их тоже терзали переживания, сомнения и память, что не хотела покидать голову даже через множество прошедших зим.

Сегодня всем хотелось поговорить с молчаливым конюхом, надеясь, что их слова не отправятся дальше. А мои уши не страдали от лишнего внимания.

Земля похолодела, отдала остатки тепла воздуху, более жадному и более нежному, чем она. Оттого каждый шаг приятно бодрил уставшие ноги. И оттого же хотелось работать споро, не замирая надолго в одном месте.

Перунчик забеспокоился и постучал в денник мощным копытом, заслышав и почувствовав мое присутствие. Прочие последовали его примеру, сопровождая мой путь до пустых стойл вниманием. Им хотелось показать свою благодарность и радость от того, что про них не забыли, что о них позаботились в первую очередь.

- Как у тебя это выходит? – Сурон облокотился о ворота и вгляделся в темноту, поглощающую все, что в нее входит. - Почему они так рады тебе?

Я пожала плечами, продолжая выносить грязь и заносить чистую воду для отмывания полов, стен и денников. Кто знает, что думает скотина. Почему она радуется одним, пусть они и просто мимо проходят, а после кусает руку, что протягивает угощение?

Почему, например, Крамец так невзлюбил своего хозяина? Светик говорил, что они выросли вместе. Что он стал первым и единственным наездником. Что знает его с самого появления на свет. И все же жеребец не желает становиться ближе с ним. Не хочет подчиняться и быть его скакуном.

И потому артачится, ведет себя, как заносчивый юнец, обиженный на людях.

А вот мне тот же самый Крамец доверяет. Готов помочь, подставить бок, закрыть от напасти, хоть и знакомы мы лишь одну весну. Потому что не чувствует за мной опасности, требований, того, что я буду выше его.

Мы наравне. И это главное, что помогает ладить с такими, как этот мерин. Может, потому и другие, рады мне. Причем, иногда больше, чем хозяевам.

- Ты хорошо работаешь, - заметил корчмарь, возвращая меня и мои мысли в темную конюшню, переполненную ароматами старого, пропитанного влагой дерева и сена. - Управляешься так легко, будто все это забава, а не грязь. Может, останешься у нас? Зачем тебе идти с воинами? Ты ведь конюх, твоя стезя – лошади, а не дальняя дорога вслед за ратниками. Зачем тебе следовать за ними, переживая их тяготы, когда можешь ложиться каждый вечер в теплую постель, а утром получать кусок самого свежего хлеба? Здесь мы быстро найдем тебе угол, женщину, семью создашь, будешь при корчме, на сытном месте. О чем еще мечтать-то?

Я вынесла и раскидала остатки старого сена, прикрыла его срезанным дерном для перегноя и, воткнув вилы в землю, внимательно поглядела на корчмаря.

Вот, что сделало его таким безразличным. Что оборвало нить, которую люди обзывают струной. Эта корчма являлась для него якорем. И пусть он верил в свои слова, из его уст они звучали проклятием. Будто это и есть конец пути, где каждый бросает свою поношенную торбу, снимает истоптанные сапоги и садится за стол, чтобы дождаться конца. Дождаться, когда Светлые боги сядут напротив, улыбнутся, погладят по побелевшей голове, возьмут за уставшую, всю испещренную жилами и венами руку и поведут за собой туда, где всегда будет спокойно и тепло. Где не будет больше дальней дороги, не будет новых знакомств и невзгод, делающих нас крепче и сильнее.

Вот только не было благости в этой остановке, не было долгожданного покоя. Лишь обреченное согласие дождаться старости в месте, где не будет переживаний, волнений и ничего, что сделает жизнь ярче.

Он даже говорил об этом, будто заученную сказочку, передаваемую из уст в уста поколениями. Корчмарь верил в свои слова о покое, хорошей жизни, о работе, которую может дать. Но не был рад этому.

В его душе что-то перегорело, оборвалось, сломалось. И потому для него корчма стала даже не якорем. Нет. Она стала камнем, привязанным к ногам. Она тянула его вниз, на дно, откуда уже никак не вырваться, если не добраться до ножа, припасенного в сапоге.

Вот только Сурон был бос и из оружия в его запасах имелись только зубы. Отчего отчаяние и усталость делали его безразличным к тому, что происходит вокруг.

Мужчина сел, покопался на поясе и достал что-то из кошеля.

Видать, все корчмари на земле носили при себе трубку и любили затянуться крепким табаком, когда появлялась такая возможность.

Вот и теперь со стороны ворот из раскуренной трубки пошел терпкий аромат табака, выдержанного в морской воде перед сушкой. Такой я встречала только у степняков, которые путешествовали по всей земле в поисках диковин, что можно продать подороже. Они-то и попробовали выторговать его у старого лекаря взамен на смеси и порошки, что пригодятся любому путнику.

Тогда-то впервые моего носа коснулся запах настоящего моря, живого, волнующего, крепкого и жестокого одновременно. И никакой табак не мог помешать ему вырваться и достать до души любого, кто проходил мимо или стоял рядом. Он манил и околдовывал. Он погружал в размышления лучше самого табака.

Вот и корчмарь сейчас просто глядел куда-то вперед и тихо продолжал убеждать меня, а то и себя, что конюху не стоит идти дальше. Что дорога для ратников и торговцев, но не таких дохляков, как я. Что конюх должен знать свое место. Должен быть при конюшне, семье, корчме. Что прочие смотрят на него свысока, а потому идти с дружинниками дальше – насилие над собой, признание низости своего положения.

Я улыбнулась его словам, еще больше убеждавшим меня в том, что нужно поблагодарить Лихо за его решение. За то, что он взял меня с собой и до сих пор давал работу, чтобы прокормиться самой и прокормить Перунчика.

- Вон и Исконна поглядывает на тебя с интересом, - продолжал свои убедительные речи корчмарь. - Видал, как она зарделась, когда мы на пол глянули. Как побежала, чтобы мы ничего не подумали. Видать, ты ей в душу запал. Мог бы стать мне сыном, если она того захочет. Помогал бы тут по хозяйству. А как придет время, стал бы тут главным, а не простым конюхом. Заправлял бы залом, вторым этажом, гостей принимал, следил за порядком.

Сурон о чем-то задумался, хорошенько затянулся и выпустил большое облако дыма, подхваченное легким ветром:

- Ты неплохо дерешься. Правда слишком осторожно и прытко. У нас тут так не умеют, да и не будут учиться. Драка – это удары, а не прыжки и ужимки. Но тебе и так сойдет. Ты для других приемов маловат будешь. Зато с лошадьми ладишь, порядок споро наводишь. Так посмотреть, то и за сегодня управишься, отработаешь и постель, и еду.

Я улыбнулась его грубой, нескладной похвале и оглядела результат своих трудов.

Все вынесено и закопано, вымыто, вычищено, подправлено. Пара досок выставлена на улицу, по утру нужно найти им замену и приладить новые. Все мои подопечные уже устали и спят в своих стойлах. А земля начинает не холодить, а морозить, пощипывая пальцы ног своей прохладой.

Настало время и нам отдохнуть. День был уж очень долгим и насыщенным на приключения.

Да и завтра предстоит не мало пройти и услышать, если хмель не прихватит с собой память воеводы. Отчего мне стоило хорошо поспать, доделать все свои дела, прибрать и снарядить лошадей, а после быть готовой к любому его решению.

Потому-то пора закруглять одинокие речи корчмаря, да и самой отправиться к Перунчику, чтобы провалиться в здоровый и крепкий сон.

Я положила руку на плечо корчмаря, спокойно улыбнулась ему и отрицательно покачала головой, давая ответ на ранее заданный вопрос.

- Отчего же нет? Погляди, как ты управляешься с мирной работой. Вилы, ведра, щетки, даже посуда и лавки – тебя все слушается. Ты аккуратный и осторожный. Думаешь, я не заметил, что ты не просто уворачивался от ударов во время драки? Ты ведь не подпускал его к столам и лавкам, чтоб тот ничего не разломал или снес. Все я видел, все я понял. Не первая драка на моем веку. Да и ты не впервые в корчме не на месте гостя.

Он поднял голову, оглядел меня снизу-вверх, прищурился, выискивая что-то в темноте, улыбнулся и встал, убрав трубку в кошель.

- Ладно, время позднее. Ты рассказывать все равно ничего не будешь. Так что пытать тебя не имеет смысла. Да и не хочется. Если б была охота – сам бы мне все поведал. А клещами кузнечными из тебя я ничего тянуть не буду. Вот только подумай ночью хорошо, может, остаться у нас здесь – не такое уж и глупое решение. Еда, тепло, дом, какой-никакой. А там и семья появится, детки… в общем, подумай. Корчма – не худшее место, чтоб остановиться навсегда.

Я кивнула ему, похлопала по плечу и осторожно развернула к двери, скрывающей за собой небольшую, теплую кухню. Там его ждала семья, в которой кого-то не хватало. Но это его история. И как он сам сказал, была б охота – он бы мне ее поведал.

А пока нам лучше разойтись по своим углам, улечься спать и сделать сегодняшние переживания былью.

Сурон довольно улыбнулся моему молчаливому ответу и уверенно направился к корчме, больше не оглядываясь и даже выпрямив плечи, на которых возлежал тяжкий груз забот.

Что ж, пора и мне отдохнуть, пора забыться во сне, чтобы завтра с новыми силами приступить к оставшимся делам.

И главное – помочь Лиху привести себя и мысли в порядок, чтобы другие не заметили последствий вчерашних посиделок…

Впервые меня разбудил не расходящийся где-то вдалеке рассвет, не беспокойный Перунчик, уставший ждать моего пробуждения, не странный сон, погружающий в глубины воспоминаний и переживаний. Впервые меня разбудил аромат табака. Он развивался, разлетался по всей конюшне, пробивался через щели, проползал в стойла под денниками и путался в сене, желая заполнить собой все вокруг.

Он был крепким, слегка терпким, но не морским. Не тем, что раскуривал вчера корчмарь, желая побеседовать со мной по душам.

У этого табака был необычный запах земли, неба, ветра и леса, который остался далеко позади нас. От одного лишь вдоха на лице появлялась улыбка, а душа стремилась в родные края, забывая, что тело остается на Северной земле.

Я втянула еще немного этого приятного и ласкового дыма, открыла глаза и вгляделась в слабую темноту, неохотно уступающую первым лучам Солнца, неторопливо выглядывающего из-за горизонта. Прислушалась к тишине, царящей в конюшне, где все еще спали, и улыбнулась. Сегодня будет хороший и добрый день. Плохой не может начаться с добрых ароматов и компании.

Перунчик недовольно заворочался, приподнял голову, попытался вглядеться в темноту, выискивая источник его раннего пробуждения, и, не увидев ничего опасного, вернулся к отдыху.

В легкой темноте, царящей еще в стойле, я вытянулась, будто копье, прислушалась к себе, к расслабившимся за ночь жилам и мышцам, к голове, в которой не было ни тяжести, ни пустых забот, и улыбнулась, приняв вертикальное положение. Сено чуть слежалось под нами, став тверже и пропустив немного ночного холода от пола.

Ночи на Севере сейчас стояли прохладные, скорее зимние, чем весенние, в понимании середняка. А по меркам степняков так ночью и вовсе себе что-нибудь можно было отморозить. Хотя сейчас, осторожно надевая жилетку, высохшую за ночь, но все же требующую стирки, и прибирая волос, слегка отросший с тех пор, как его обрезала Арила, в конский хвост я наслаждалась этим холодком, бодрящим тело и выгоняющим все переживания из головы.

Что ж, для меня день уже настал. И не стоит встречать его, лежа на сене и уставившись в высокий потолок конюшни.

К тому же настойчивый аромат табака так и манил выйти и поприветствовать раннего гостя, позволившего себе раскурить трубку и насладиться ею не торопясь никуда.

Я вышла за ворота, огляделась в поисках источника удивительного аромата, мало похожего на простой табак, и улыбнулась.

Чудны пути наши и те, что рисуют Светлые боги для других. Наша дорога вела нас на Север, а встретился мне тот, кого и не ожидала. Мы стали так часто видеть друг друга, что можно давно назваться знакомцами, а не двумя путниками, сталкивающимися на перекрестках. Оттого сейчас, глядя на мужчину, затягивающегося очередной порцией дыма, прикрыв глаза, я улыбнулась и поклонилась, не дожидаясь, когда он увидит меня:

- И тебе утра, дочка, - он улыбнулся в ответ и озарил все вокруг голубизной своих глаз.

Казалось, что у него есть только глаза. А все остальное обволокло табачной дымкой, выпущенной путником из рта. Они так привлекали и завораживали, что не хотелось двигаться или разглядывать его дальше, выискивая что-то приметное, запоминающееся или опасное.

И встреть я его впервые, то не смогла бы даже точно сказать – вооружён ли нечаянный гость? Или не представляет никакой опасности для мирного люда.

- Рановато для здорового пробуждения. Тебе так не кажется? – он оглядел меня, глубоко выдохнул, будто желая отогнать от себя табачный туман и улыбнулся, добившись желаемого результата.

- Ранние дела – самые добрые, - я улыбнулась путнику и еще раз поклонилась, не зная, что еще ему сказать.

- Мудро сказано. Особенно для такого юноши, - путник широко улыбнулся мне в ответ, одобрительно покачал головой и продолжил наслаждаться трубкой, будто не курил несколько зим.

От него шел удивительный аромат и покой. Будто это и не табак вовсе, а сам путник пах травой, землей, небом и лесом. Будто он сам был всем тем, что напоминал. И не было сейчас передо мной человека, а лишь его образ, морок, наложенный уставшей головой.

Путник внимательно глянул на меня, на улыбку, блуждающую по лицу, и протянул свободную руку, будто желая доказать свое существование:

- Будь так добра, помоги старому человеку встать. Путь оказался тяжелее и дольше, чем я того ожидал, что аж ноги теперь плохо слушаются.

Я подошла к нему, протянула руку и положила ее на плечо, усаживая гостя обратно:

- Так может, тогда лучше отдохнешь подольше, отец? Не стоит утомляться зря.

Путник удивленно поглядел на меня, перевел взгляд на руку, легшую на его плечо, на свою руку с трубкой и улыбнулся:

- А, может, и лучше отдохнуть. Кто знает, когда мне по дороге попадется такая же удобная лавка.

Он откинулся спиной на стену, уставился куда-то вперед, глядя на небо и в пустоту, затянулся остатками табака и блаженно улыбнулся:

- Хорошо как в утренней тиши. Ни тебе беспокойной суеты, ни чужих хлопот, ни переживаний за себя и друга. Сиди и слушай тишину. Чем не настоящее счастье?

Я улыбнулась на его слова, согласно кивнула и вернулась в конюшню, чтобы набрать воды.

Пока в корчме все спят или только пробуждаются, уже готовясь к тому, сколько теста нужно намесить и скольких нужно накормить, мы с путником могли просто насладиться той утренней тишиной, что предвещает хороший день и выманивает рассвет, не издавая лишних звуков.

- Угостись, отец, - я протянула путнику флягу с водой и небольшой кусок хлеба, что успела вчера прихватить с блюда прежде, чем отдала его Исконне. - Не побрезгуй скромным завтраком.

Путник добродушно оглядел меня, протянутые руки, улыбку на моем лице и улыбнулся в ответ, отложив трубку на лавку:

- Благодарю, дочка, от всего сердца тебя благодарю. Нет тут причин для брезгливости. Ведь это не просто угощение, а угощение от всей твоей души, - путник принял хлеб, разломил его пополам и вернул мне вторую часть.

- Не нужно, - я отвела его руку и отрицательно покачала головой. - Заработаю еще.

- Откуда в таком маленьком теле так много тепла и души? – путник ласково улыбнулся, отхлебнул из фляги, запивая слегка подсохший за ночь хлеб, и погладил меня по голове, будто знал всю жизнь. - И откуда столько боли?

Я удивленно поглядела на своего нечаянного гостя, на его руку, опустила глаза на ноги и вопросительно вскинула головой:

- Боли?

Он утвердительно кивнул и продолжил свой скромный завтрак:

- Боли, дочка, именно боли. Как в тебе может умещаться столько и своей, и чужой боли? Зачем ты так переживаешь чужие потери, беды, невзгоды? Зачем переживаешь за других, забывая о себе? Когда ты в последний раз думала о себе, а потом уже об остальных? Когда сама съедала угощение, оставленное для тебя, а не делила, а то и отдавала другому? Когда ты не чувствовала за собой вины за то, что не совершала?

- Не понимаю, - только и смогла я ему ответить.

- Это хорошо, что не понимаешь, - он улыбнулся и погладил меня по голове еще раз. - Так легче жить, когда сам этой боли не чувствуешь.

Над нами воцарилась тишина. Путник думал о чем-то своем, вернувшись к тлеющему в трубке табаку, я же пристегивала флягу на пояс, чтобы после наполнить ее водой.

- Ты иди, дочка, занимайся своими делами, - заметил мой гость, одобрительно кивая мне. - Я никуда не денусь пока. И мешать тоже не буду.

- Ты не мешаешь, - растеряно заметила я.

- И не буду, - он улыбнулся и выпустил огромное облако табачного дыма, снова обнявшего его, будто самый настоящий туман.

Я улыбнулась утреннему спокойствию и благодарности за то малое, что мне удалось ему дать, поправила жилетку, накинутую на голое тело и отправилась по конюшим делам, чтобы успеть все до пробуждения корчмы.

Работа спорилась, как и вчера. Трава уже начала прорастать через старое, подгнившее сено, разбросанное с вечера по полю. Снятые с денников доски быстро раскололись на мелкие щепы для развода огня в кухне. Свежее сено, вода, корм нанесены и рассыпаны по торбам. Кони накормлены и вычищены.

Дело оставалось за малым, когда в корчме тоже началось утро – лишь вывести лошадей на выпас за конюшню, чтобы дать им возможность размяться перед долгой дорогой. Кто знает, когда нам еще удастся так хорошо отдохнуть.

- Скоро, дочка, очень скоро, - заметил путник, будто читая мои мысли. - Еще пара дней и вы войдете в столицу. А там найдутся и ответы на твои вопросы.

Он встал, вычистил трубку, убрал ее в кошель, закинул за спину короб и поклонился:

- Вот и мне уже пора отправляться в путь. Все ж, пеший я, как-никак. Моя дорога будет длиннее.

- А, может, отправишься с нами? – предложила я. - Так и быстрее будет и безопасней.

Путник оглядел меня еще раз, ласково улыбнулся и отрицательно покачал головой:

-Нет, дочка, у меня своя дорога, у тебя своя. Но мы обязательно еще встретимся на каком-нибудь перекрестке. Так ведь и устроена жизнь. А пока спасибо тебе за угощение, за отдых, за воду и ласковое слово. И помни – боги приглядывают за тобой. Они всегда рядом.

Я благодарно поклонилась путнику и спохватилась:

- Постой, отец, негоже так уходить.

Он удивленно посмотрел мне вслед, на то, как мои ноги понесли меня к корчме и остановился, успев сделать прежде лишь пару шагов со двора.

- Доброе утро, - Исконна уже хлопотала на кухне, проверяя готовность первого подошедшего теста для хлеба. - Ты уже на ногах в такую рань?

Я с улыбкой поклонилась девице и кивнула на ее вопросы, будто на них можно было ответить иначе. Да и о чем тут говорить? Что переделано в конюшне, нужно показать Сурону. Где найти доски на замену денников, тоже спрашивать у него. Так зачем мешать лишними словами хозяйке, погруженной в свои заботы о гостях.

- Надо же, после такого бурного дня, так мало спал, а выглядишь, будто мишка после зимней спячки – шустрый и бодрый.

Я снова улыбнулась на ее слова:

- Мне бы хлеба немного и еще какой снеди.

- Уже собрались уходить? – Исконна бросила на меня удивленный и немного разочарованный взгляд. - Но твои еще все спят. Отдыхают после дороги. Не думаю, что вы в ближайшее время отправитесь в путь. А к тому времени я вам свеженького припасу.

- Это не для отряда, - я отрицательно покачала головой.

- На завтрак? – девица тут же мотнула головой поварихе. - Фарага, что там с кашей? Можем покормить конюха?

- Рано еще, - даже не заглянув в горшки, ответила грузная женщина, ловко управляющаяся на кухне при корчме. - Еще не созрела каша. Могу вчерашнего хлеба нарезать и мяса, если невтерпеж.

Я улыбнулась предложению и кивнула:

- Благодарю. Но не надо резать.

И женщина, и девица удивленно оглянулись на меня. На их лицах читалось ожидание ответа. Зачем брать нерезаный кругляш и кус мяса, если не собираешься отправляться в путь?

- Это для путника, чтобы дать ему в дорогу, - добавила я.

- Так бы сразу и сказал, - Исконна улыбнулась, достала корзину, прикрытую плотной тканью, из-под лавки.

Там нашлись и хлеб, и сыр, и немного масла, сваляного в небольшой комочек. Оттуда же на тряпицу перекочевало немного нарезанного мяса, хорошо вывяленного на воздухе.

- Этого будет достаточно? – она бросила на меня вопросительный взгляд и, получив утвердительный ответ, завязала тряпочку в походный узелок. - Тогда держи.

Я порылась в кошеле на поясе и достала оттуда пару крупных монет, достойных оплаты угощения, собранного девицей на дорожку. Она улыбнулась и отвела руку:

- Сочтемся еще. В долгу не останешься.

Узелок уткнулся мне в солнечное сплетение, будто самое ценное, что может быть на свете. Я еще раз благодарно кивнула и вышла из кухни, услышав на прощание:

- А ты возвращайся, завтракать будешь, пока все спят еще.

Ее забота о незнакомом молодце, не привлекающем особого внимания, не выделяющемся на фоне воинов и более статных деревенских мужиков, грела сильнее, чем самые теплые варежки. От этих слов по сердцу разливалось такое тепло, от которого можно долго стоять посреди морозного поля и не бояться замерзнуть насмерть.

- Возьми, отец, - я протянула узелок путнику и вложила его в удивленно раскрытые мне навстречу руки. - Кто знает, когда тебе повстречается хороший постоялый двор или корчма.

Мужчина улыбнулся, принял узелок, покрутил его в руках и убрал в короб, ласково погладив меня по голове, растрепав собранный волос, будто собаку:

- Благодарствую, дочка. Не стоило так заботиться о незнакомце.

- Стоило, - я улыбнулась путнику и уважительно поклонилась. - Доброго тебе пути.

- И тебе, дочка, - он покачал головой в ответ и пошел прочь со двора, да и из деревни, где местный люд недолюбливал чужаков. - И тебе.

Путник развернулся у самой дороги, едва видной с заднего двора, махнул мне рукой и громко произнес:

- Помни, твой отец гордится тобой, а боги приглядывают.

После этих слов он зашагал прочь, погрузившись в раздумья или воспоминания. Кто знает, о чем думает человек, собравшись в долгую дорогу?

Я же глядела ему вслед, даже не заметив, как он растворился, пропал из поля моего зрения, будто и не было ни удивительного гостя, ни аромата его табака, ни этих сказочных синих глаз, глядящих на тебя с самой искренней заботой. Казалось, что все мне приснилось. И только сейчас открою глаза, втяну аромат свежего сена, потянусь, уберу волос и примусь за работу. А все это хороший сон, в котором нет места переживаниям и тяжким думам.

Глава 4. В северные земли. Часть 5.

- Эй, малец, ты чего застыл? – корчмарь оборвал мои попытки понять, что здесь явь, а что сон, окликнув с крыльца и уперев руки в бока. - Иди завтракай. Тебе еще чужое угощение отрабатывать и чердак, на котором даже и не спал.

Я обернулась к Сурону лицом и улыбнулась, поняв, что все же это быль. Был путник, была утренняя работа, были сборы угощения Исконной. А теперь будет и пробуждение Лиха, которому нужно помочь понять где он и почему.

- И тебе утра, - спокойно ответила я скорее сама себе, чем корчмарю, подошла к нему ближе и приветственно поклонилась.

- Как посмотрю, ты уже и по конюшне успел похлопотать, - он оглядел двор поверх моей головы и довольно ухмыльнулся. - Чисто стало, приятно посмотреть. Чем еще порадуешь или огорчишь?

- Доски нужны на денник, - только и ответила я, глядя на Сурона, ожидая ответов или новых вопросов.

Корчмарь сделал шаг в бок, открывая вход на кухню и удовлетворенно кивнул:

- Разберемся позже. Пока займись своими делами. Без хорошего завтрака работа не спорится. А то и делается спустя рукава.

Кухня встретила уже горячим воздухом, ароматами подошедшего теста, первых булок, вытащенных из печи, свежей кашей и молоком, еще не остывшим после дойки.

- Иди в общий зал, - походя произнесла Исконна и вручила мне горшок, только что поставленный на свободный стол. - Поешь там, как гость.

Я благодарно кивнула, удивленно поглядела на девицу, ловко управляющуюся с посудой и раскладкой по ней всякой снеди, улыбнулась целому искусству в руках красивой северянки и вышла, заняв первый же стол у двери.

Зал был еще пуст. Видать, здесь ранние пробуждения не в почете. А может, это мы очень рано встаем?

Солнце сделало лишь шаг, поднимаясь над горизонтом, и даря первые лучи. Оттого-то все и не желали покидать свои постели, чтобы начать новый день, в котором будут и заботы, и радости, и волнения, и дары Светлых богов.

А смельчаки, что уже встали, что принялись за работу, могли только радоваться тому, как свободно вокруг, как тихо, и как много можно успеть прежде, чем в зал спустятся гости, желающие угощения и внимания корчмаря.

Каша оказалась непросто вкусной, она была теплой, мягкой, молочной и нежной. Будто из рук самой Лады, всегда варившей и томившей свою кашу по особому рецепту. Я улыбнулась, вспомнив вкус угощения скромной красавицы, помогавшей дядьке по корчме, и продолжила свой тихий завтрак, поглядывая то на лестницу, то на дверь, готовая в любой момент приняться за работу.

На стол встала большая кружка, полная молока и блюдо с парой ломтей белоснежного хлеба. Где северяне находили такую муку, которую можно спутать с зимним покрывалом? В наших землях она была большой редкостью, здесь же за два дня я наела столько хлеба, что не едала в Славгороде даже в дни приезда дорогих гостей.

Исконна села напротив и придвинула угощение ближе ко мне:

-Ешь, запасайся силами. Сурон сказал, что тебе еще предстоит много работы.

Я улыбнулась ей и словам корчмаря. Работа почти выполнена, если только он не придумает для меня что-то еще. Сейчас куда важнее наперед прочих разбудить воеводу и привести его в вид, в котором ему не будет стыдно показаться перед своими людьми. И помочь тут мне может все та же Исконна с ее ловкими приготовлениями и вкусными угощениями.

Выпив половину кружки молока и даже не притронувшись к хлебу, я благодарно кивнула девице и осторожно начала:

- Есть еще для меня работа?

- Пока не знаю. Отец занят оглядыванием того, что ты уже натворил, а твои люди еще не проснулись. Видать, дорога их сильно притомила.

Я лишь кивнула на ее слова и огляделась по сторонам. Не только наш отряд устал за вчерашний день. Входная дверь еще ни разу не хлопнула, впуская в зал гостей и желающих угоститься вкусным завтраком из рук Исконны.

- Можно мне кринку кислого молока?

Девица удивленно уставилась на меня, не понимая, зачем человеку, напившемуся свежего, просить кисляк? Насколько крепок бы ни был желудок, такого не выдержит даже здоровый молодец. Что уж говорить обо мне.

Я улыбнулась на свои же рассуждения и добавила:

- Не мне.

Исконна улыбнулась в ответ и одобрительно кивнула, покинув зал, чтобы исполнить мою просьбу.

Раз все спят, то самое время подняться на чердак и дать время Лиху понять, как он туда добрался. А заодно и помочь достойно спуститься вниз, чтобы заняться более важными, ратными делами.

Мне не было известно, как воевода переносит расставание с хмелем. Не знала и каким застану его по утра. Но лучше кислого молока, простоявшего ночь у печи, ничто не могло помочь перебравшему с вечера. Этим дядька Фанас поделился со мной в тот день, когда предательски-сладкий мед ударил мне в голову, подкосив ноги и заставив удивленно сидеть на лавке в ожидании сил.

И это первое, что я запомнила и вынесла из того случая. Хмель легко пригласить к себе в тело, но уходя, он успевает много набедокурить. А разбирать приходится тебе. Да еще и своими силами. Опытный корчмарь знал о последствиях, но никогда не запрещал делать то, что могло навредить, зная, что опыт – лучший учитель.

Оттого первый мой мед, густой, едва терпкий, но больше сладкий, золотой, как солнце, и теплый, как вечерняя печь, стал для меня открытием. Он принес в голову гул, схожий с огромным роем пчел, а после звенящую пустоту, заставившую ноги отказаться от лишних шагов. Ясные мысли спутались с потерявшимся телом и вместе они не придумали ничего более умного, кроме как усесться на лавку, чтобы дождаться, когда хмель уйдет, оставив после себя ощущение потерянности и сожаления о содеянном. Но после этого меда я больше не пробовала. Не проверяла его на готовность, выбирая бочки и не тянулась к нему в моменты невзгод или горестей. Для меня лучшим лекарством стала работа. И стоит поблагодарить дядьку за хороший урок.

И за ответ, как быстро встать на ноги после бурного вечера с медом, пивом или другим хмелем в кружке, который сейчас станет мне хорошим подспорьем.

- Столько тебе хватит? – Исконна поставила горшок с кисляком на стол и осталась стоять надо мной, ожидая ответа. - Если нужно, принесу еще. Фарага не успела пока пустить его в тесто.

Я отрицательно мотнула головой, осторожно взяла горшок и направилась наверх.

Спал Лихо крепко. Причем настолько, что ему не помешали видеть сны ни мой подъем, ни грохот откинутой крышки, способный даже мертвого поднять из могилы. Видать, сказывались и долгая дорога, и долгожданная встреча с периной, и мед, выпитый перед сном в немереном количестве.

А снилось ему что-то приятное – с лица воеводы не сходила необычная, блаженная улыбка, возвращающая в воспоминания, когда мы повстречались впервые. Даже его черты преобразились, стали более детскими, вернули ему мальчишескую надменность, с которой он пытался вытребовать себе кобылку. Отчего казалось, что сон дарит ему мирные прогулки или жизнь без невзгод, где нет места для переживаний. Но и здесь, в яви было много хорошего, требующего его присутствия и внимания.

А для этого ему придется попрощаться со сном и вернуться сюда – к отряду, к послу, к корчме и ко мне, ждущей его пробуждения.

Поставив горшок у окна, чтобы тот не мешался под ногами, я принялась за уборку вещей, что вчера были сняты с воеводы и второпях сложены горкой в углу. Маленькое окно, пропускало не много света, но его оказалось достаточно, чтобы вместе с моими шумными передвижениями заставить воеводу открыть один глаз и осторожно оглядеться по сторонам:

- И чего ты делаешь в моей комнате, да еще и в такую рань? – хмуро поинтересовался Лихо, не поднимая головы с перины. - Не припомню, чтоб я позволял тебе ночевать у меня.

Я добродушно улыбнулась воеводе и приветственно кивнула:

- И тебе утра.

Немного подумав, но не поднимая головы с перины, Лихо оглядел комнату, сощурился, пытаясь что-то вспомнить, но не добившись нужного, кивнул в ответ:

- Утра, утра, конюх. Я не в своей комнате, да?

- На чердаке, - уточнила я, чтобы сократить число вопросов.

Лихо удовлетворенно кивнул, крепко сомкнул и разомкнул веки, стараясь привыкнуть к уступающему солнечному свету полумраку и вздохнул:

- Значит, все ж таки перебрал.

Я лишь пожала плечами, не желая вдаваться в подробности вчерашнего вечера и давая ему время, прийти в себя, чтобы приступить к сборам.

- И ты привел меня на чердак.

Ответом стал лишь кивок, не мешающий продолжению коротких рассуждений на больную голову.

Ясно было одно – хмель справился со своей задачей и смог прихватить с собой воспоминания о череде событий, случившихся под конец вечера в корчме. И это позволяло мне и дальше идти вместе с отрядом на Север. А это сейчас нужнее всего. Особенно после слов нечаянного гостя с синими глазами и доброй улыбкой.

Какие ответы ждали меня там? Что он хотел этим сказать? Почему вообще заговорил про дорогу на Север? Каждая наша встреча давала столько вопросов, что мне казалось – мы находим друг друга не просто так.

Еще и его слова про отца. Как отец может гордиться дочерью, которую не видел уже несколько зим?

Может, этот ответ ждет меня в Северном городе среди суровых мужчин и женщин, готовых к самым тяжелым испытаниям? А, может, он это сказал, чтобы успокоить меня, не подобрав других слов?

Как бы то ни было, но сейчас его речи послужили еще большим убеждением в том, что Лихо взял с собой конюха неспроста.

Воевода вздохнул и попробовал поднять голову с перины, чтобы лучше оглядеться, куда привели его на ночь. Но перина оказалась привлекательней обстановки вокруг и не пустила его, прижав к себе еще сильнее.

Как же мудро было заставить его подняться на чердак, подальше от чужих глаз, и как мудро было сейчас прийти сюда, чтобы помочь ему встать на ноги и не убиться по пути вниз. И столь же мудрым оказалось решение прихватить кисляк с собой, а не дожидаться, пока воевода сможет добраться до общего зала.

Я помогла ему сесть, стараясь не создавать лишнего шума или делать резкие движения, способные укачать на ровном месте. Лихо благодарно, но слабо кивнул, огляделся по сторонам и улыбнулся:

- Княжеские покои мне достались, - на его лице заиграла улыбка, хотя в глазах читались усталость и нежелание вставать или пробовать двигаться дальше. - Не поможешь своему воеводе? Или ты здесь только ради того, чтоб поучить неосторожного воина?

- Нет, - рядом с ним на лавку легли штаны и куртка. - Какая помощь нужна?

Лихо ухмыльнулся, осторожно протянул руку к вещам, но тут же вернулся обратно в недвижимое положение, чтобы не спугнуть установившийся в голове покой.

Я улыбнулась и достала из-под лавки горшок с самым действенным и нужным сейчас средством – скисшим молоком. Запах от него шел уже очень свойственный, что сразу скривило нос и губы воеводы, но виду ратник не показал, держась из последних сил.

- Пей, - протянула я ему кисляк. - Это лекарство.

- Я не болен, - Лихо попробовал отвести мою руку с горшком, чтобы убрать подальше от себя источник запаха, способного сейчас вывернуть все его нутро наружу.

- Но выпить надо.

Сейчас, несмотря на его силу, размеры, и сноровку, я все равно была способна заставить его выпить и съесть что угодно. Но принижать воеводу мне не хотелось. Да и время пока было на нашей стороне.

Лихо поджал губы, еще раз осторожно принюхался к содержимому горшка и уточнил:

- Кисляк что ли?

Я лишь утвердительно кивнула в ответ, продолжая держать горшок на вытянутой руке.

- Ты меня отравить решил?

Его брови попробовали немного приподняться, но его тут же замутило и Лихо снова попытался вернуть себе спокойный вид, не двигаясь и не качая головой.

- Не выпьешь сам, заставлю, - строго заметила я и придвинулась вместе с горшком.

Глаза воеводы уже привыкли к потемкам, отчего сейчас он внимательно разглядывал мое спокойное и строгое лицо, стараясь найти хоть каплю жалости или сострадания.

Но ни того, ни другого во мне не оказалось. Дядька всегда говорил, что тот, кто вчера был во хмелю, а сегодня от него страдает, должен получить не участие, а помощь. Потому что если ему плохо, не жалей – а заставляй. После скажет за это спасибо.

Лихо был уверенней и сильней многих воинов, встреченных мною что в Степи, что в Славгороде, что в дядькиной корчме. И он старался держаться стойко, уверенно, крепко. Вот только нос его подводил, ощущая запахи, которые обычно не замечаешь, да голова все никак не хотела выгонять из себя слабую муть, осевшую за ночь и поднятую сейчас.

- Это поможет? – нарисовав улыбку на моем лице, уточнил воевода и осторожно взял горшок, едва не выронив его на пол. - Тяжелый.

Я спокойно кивнула ему на замечание и принялась прибирать чердак, не желая мешать Лиху пить, теряя свое достоинство. Кисляк не каждый может выпить, не скривившись или сдержав все внутри. Многих выворачивало, многие чертыхались на чем стоит свет, многие и вовсе отказывались пить, не сумев совладать с собой даже при его запахе. Но он помогал лучше свежего воздуха и хорошей бани, которую никто сейчас топить не будет. Потому приходилось довольствоваться тем, что есть под рукой.

И чтобы не смущать его своим пристальным приглядом, я решила убрать вещи, сложить разбросанные покрывала, в которые еще в начале своего сна замотался ратник, и убедить его в том, что не вижу, как тяжело ему дается каждый глоток.

Горшок легчал, несмотря на то, как не нравилось его содержимое воеводе. И кадык начинал бегать активней, давая понять, что с каждым глотком ему становится лучше. Голова легчала, спина теряла свою костность, шея ловко откинулась назад, не пугая тем, что перевернет своего хозяина за лавку.

- Гадость какая, - выдохнув и снова вдохнув, заметил Лихо и отставил горшок.

Лицо его перестало казаться молодой болотной гладью с первой ряской, вернулся на щеки слабый румянец, а в глазах заиграли огоньки.

Теперь мне можно забрать опустевший горшок и покинуть воеводу, дав ему возможность собраться с силами, одеться и спуститься вниз, чтобы на своем примере показать, каким должно быть утро ратника в пути.

- Уже пошел? – Лихо с интересом оглядел меня, перехватившую горшок и собравшуюся к выходу, - Напоил гадостью и бежать?

Я улыбнулась его шутке и довольно кивнула. Если к нему вернулось желание острить, значит, его можно оставить одного – ему не потребуется помощь, чтобы спуститься в зал и начать сборы в дорогу.

Он оглядел меня, стопку одежды, оставленную для него по правую руку, и ухмыльнулся:

- Иди, дальше я справлюсь сам.

Лихо потянулся к штанам, сложенным сверху, распрямил их, помял в руках, будто пытаясь понять через какую трубу в них входить. Ему было неудобно оттого, что какой-то конюх, пусть и дружинный, был с ним рядом и в момент озорного и хмельного настроя, и в момент пробуждения, когда света видать не хочется, но и помирать еще рано.

- Лис, - неуверенно окликнул меня воевода, не дав закрыть за собой крышку чердака.

Я откинула ее обратно, поднялась, чтобы меня было видно по пояс, и вопросительно вскинула голову.

Он вздохнул, собираясь с силами, будто желая сделать то, что прежде ему не давалось. На его лице, слегка прирумяненном кисляком и ясностью ума, пришедшей после него, играли смущение и оторопь. Будто у малого дитя, впервые напрудившего в штаны на людях.

Молчание затягивалось, отнимая у нас обоих время, которого становилось меньше для сборов и доброй трапезы вместе со всем отрядом.

- Благодарствую, Лис, - Лихо все же решился сказать то, что должно остаться только между нами на чердаке северной корчмы, где витают остатки слабого хмеля и пыль, видимая в луче солнечного света. - За заботу, за лекарство, за… приют. И прости, если вчера что-то не то тебе сказал или сделал, - он пожевал губу, сложил штаны на коленях и выпалил. - Я не со зла.

Лицо воеводы зарделось от неведомых прежде чувств, что были ему прежде и неведомы. Стыд, неудобство, смущение перед кем-то, кто ниже его по рангу, меньше его по росту и слабее его по силе. Все для него было внове и оттого слова не хотели выходить, упирались, тонули в легких, будто в них сил было меньше, чем в их хозяине в момент пробуждения.

Я улыбнулась ему и лишь спокойно кивнула, оставив после этого Лихо одного. Мне удалось услышать самое главное – вчерашний вечер не отпечатался в его памяти достаточно хорошо, чтобы сегодня стать для кого-то из нас причиной для смущения или нежеланного расставания.

- Помогло? – Исконна с интересом оглядела пустой горшок, составленный мной на лавку возле чана, меня, утвердительно кивнувшую ей в ответ, и улыбнулась, вручая большое блюдо. - Тогда помоги и нам. Нужно угостить тех, кто уже проголодался после здорового сна. В зале пока только один гость ждет своего завтрака, так что не перепутаешь. После возвращайся, найдем тебе еще работу. Раз ты не хочешь чувствовать себя должным перед нами и Суроном.

Я молча кивнула, оглядела еще бодрых и готовых к труду работников кухни, улыбнулась и вышла обратно в большой зал.

Здесь и вправду сидел, и ждал своего угощения лишь один человек. Сурон внимательно оглядел меня, блюдо, утвердившееся в моих руках, будто родное, и довольно мотнул головой.

Поздновато начинает трапезничать хозяин корчмы. Но тут, на Севере, все не торопились спускаться вниз или приступать к своей работе. Может, просто мы напрасно куда-то спешили? А, может, вчерашний день для всех оказался слишком ярким и запоминающимся, чтобы так легко прийти в себя?

- Благодарствую, конюх, - корчмарь добродушно улыбнулся и внимательно проследил за тем, как я ставлю большое блюдо на стол, убирая калечную руку за спину, чтобы привлекать к ней меньше внимания. - Присядь-ка, малец, пока все отдыхают, можно и нам никуда не торопиться, - Сурон придвинул мне вторую кружку и налил в нее молока из кринки, занявшей центральное место на столе. - А заодно и побеседовать.

Я приподняла бровь, не желая разменивать слова понапрасну, и внимательно уставилась на корчмаря, желающего поговорить о чем-то с пришлым конюхом.

- Ты подумал о моем предложении? – мужчина обнял кружку, будто в ней сейчас плескалась вода из живого источника, которая не должна попасть в руки недостойных, и пристально уставился мне в глаза.

Необычно-гладкое для северян лицо не скрывало морщин, избороздивших уголки его глаз, и складок над верхней губой, собирающихся при напряжении их хозяина. Отсутствие бороды молодило его, если не садиться напротив и не всматриваться в его уставшие от своей работы глаза, но делало его странным, непохожим на других.

Ему нужен не конюх, и даже не отдых, который могла бы предложить Исконна, заняв его место и выполняя роль радушной хозяйки в дневное время и по утрам, когда всем хотелось только поесть и отправиться прочь по своим делам. Ему хотелось свободы, которой корчма дать не могла.

Для него гости были не долгожданными и желанными. Они мешали ему жить и мечтать о чем-то своем, более важном, более глубоком. И оттого в глазах Сурона царила тоска по несбывшемуся много зим назад предназначению.

Пришлый конюх не поможет ему стать свободней. Не облегчит ему труд и не позволит процветать. Путь он и говорил о том, что не берет гостей с лошадьми из-за отсутствия прибранной конюшни. Пусть сам не любил середняков, да еще и вооруженных, пришедших сюда к закату. Но это все были отговорки, оправдания, чтобы не принять новых гостей и закрыть корчму на засов навсегда, а не до восхода Солнца.

Я отрицательно мотнула головой, честно признаваясь, что над его словами мне думать было некогда. Да и не хотелось. За короткую ночь и яркое утро, начавшееся с приятного аромата удивительного табака и синих глаз старого знакомого путника, мне ни разу даже думать не захотелось о том, чтобы остаться здесь навсегда.

И даже заботливая Исконна, что с радостью встретила меня в корчме, заботливо предложила завтрак, аккуратно сложила гостинец для незнакомого путника и ко всему настояла на трапезе в зале, где могут есть только гости и хозяин, не уговорила бы меня остаться.

Ответы на мои вопросы ждут на Севере, а в корчме, нужен кто-то крупнее на вид и внушительнее, чтобы пугать и настораживать лишь своим видом. И не важно, будет ли он умелым и ловким, будет ли управляться с лошадьми и следить за чистотой в конюшне, как за собой. Главное – чтобы он умел говорить и не был тем, кто вынужден жить, нося сапоги чужака.

- Не подумал или отказываешь мне? – уточнил корчмарь, приподняв бровь и искривив уголки глаз.

- И то, и то, - коротко ответила я и поставила пустую кружку.

- Не понимаю тебя, - он глубоко вздохнул, прошелся ладонью по подбородку, будто пытаясь найти там бороду, и продолжил. - Ты прошел долгий путь, устал, замотался с отрядом, который не считается с тобой, как с мужчиной. Уж прости, но и я б не принимал тебя никак иначе, кроме как мальцом, ты себя б со стороны увидел, тоже рассмеялся, - Сурон благодушно улыбнулся и снова окинул меня теплым взглядом. - Но работу все ж таки свою знаешь. Управляешься хорошо. Вот только слабоват будешь для таких долгих дорог. Тебе б сидеть мирно у конюшни и радовать хозяев ухоженными лошадьми.

Я улыбнулась его речам и снова отрицательно мотнула головой. Стать конюхом при дружине, чтобы отплатить за добро и приют своего братишки – это одно. А стать конюхом, чтобы посвятить себя этому до самого ухода на Буян – совсем другое.

Пусть мне были по сердцу заботы о конях, было в радость жить среди сена и при кухне, в которой всегда находилось угощение для меня и моих братцев с сестрицами. Но не здесь было место, где путь должен закончиться. Не здесь я пущу корни и прекращу свои поиски.

- А с чего ты, корчмарь, решил, что он замотался и устал? – оборвал зыбкую тишину общего зала голос Лиха надо мной. - Думаешь, нашего конюха так просто сломать?

Его рука легла на мое плечо и придавила меня к лавке, чтобы я не предприняла попытки встать.

- Да ты посмотри на него, - с насмешкой ответил Сурон, указав на меня всей ладонью. - В чем тут душа держится? Я в его возрасте был крупней и крепче. Бревна на плече таскал и девиц без труда на чердак утягивал. А этот?

- А этот неплохо справляется со своей работой и хорошо чувствует себя в дороге, - Лихо сел по левую руку от меня и усмехнулся. - Думаешь, я бы стал брать с собой обузу?

- Думаю, что ты погорячился, взяв с собой безбородого юнца.

- Не тебе судить о зимах по бороде.

Сурон внимательно вгляделся в лицо воеводы, уже способного спорить и шутить. Ему нравилось, как молодой воин, отвечает ему и ведет с ним разговор, будто никто из гостей, не смотря на свое положение, не осмеливался говорить ему то, что думает на самом деле – все ж таки эта корчма единственная на долгие версты во все стороны. И спать на холодной земле где-то, где могут напасть разбойники, не хотел никто.

- А ты хорошо заботишься о своих людях, как я посмотрю, - улыбнувшись, заметил корчмарь и отставил кружку на край стола. - Раз и они в ответ проявляют к тебе столько внимания. Даже постель свою уступил, чтоб другие тебя не увидали по утру.

- Это проявление уважения в отряде, не вижу в нем ничего зазорного ни для него, ни для меня.

- Возможно. Но сам-то малец спал в конюшне. А отрабатывать чердак все равно берется сам. Как и еду, которую ему здесь предложили. Выходит, что не так уж и заботлив ты, воевода.

- Видать, у моего конюха гордости больше, чем у корчмаря, раз он ни словом об этом не обмолвился, - Лихо посерьезнел и внимательно вгляделся в лицо Сурона, все еще ехидно улыбающегося и ждущего оправданий.

- Что желаете кушать? – оборвала противостояние мужчин Исконна. - Каша уже подошла, есть хлеб свежий и мясо. Могу достать пива для здоровья.

Лихо перевел взгляд на девицу и улыбнулся ей, снова став добродушным, бойким молодцем, умеющим привлекать внимание красавиц, но помнящий, что за его спиной стоит еще шесть воинов.

- Благодарствую, нам бы всем уместиться за одним столом и хорошо подкрепиться перед дорогой. А после еще и с собой собрать снеди, чтобы хватило до города дойти.

Исконна внимательно оглядела воеводу, отца, столы, улыбнулась и кивнула:

- Все будет сделано, - ее взгляд скользнул по мне и читались в нем растерянность и просьба.

Я встала, ловко подхватила опустевшее блюдо, свою кружку и кринку:

- Помогу.

Лихо улыбнулся моей способности вовремя уходить оттуда, где меня не должно быть, одобрительно кивнул и вернул все свое внимание корчмарю. Им предстоял серьезный разговор, больше похожий на торг. Как это уже было однажды провернуто Гадаром в Северной роще.

- Не стоит, - растеряно возразила Исконна, следуя за мной до кухни. - Это не тяжело.

- Так надо, - только и добавила я, составила все на лавку и огляделась по сторонам.

Единственным мужчиной на кухне был Гнатка – мальчишка восьми зим от роду, ловко справляющийся с помывкой посуды, но не способный еще помочь чем-то большим. Его рост позволял ему быстро передвигаться по людной корчме, разнося угощение по столам. А смышленые глаза выдавали в нем острый ум, не позволяющий никому уходить без оплаты. Но даже чан с водой стоял не на столе, а на лавке, чтобы малец доставал до дна и вымывал все до чиста, не оставляя грязи на блюдах и мисках. Какой от него помощи могли дождаться Исконна и Фарага еще? Да и Сурон не выказывал особого интереса к происходящему на кухне.

Я молча прошлась до ведер, вылила из них остатки воды в кадку, стоящую рядом, и спокойно вышла в заднюю дверь, чтобы помочь с тем, что у меня получается лучше всего.

Деревня, в отличие от корчмы, уже проснулась и жила своей привычной жизнью. Малые дети притаптывали босыми ножками землю и гоняли соседских гусей, радостно повизгивая, когда у них это выходило, старшие следили и за теми, и за другими, чтобы никто не нанес никому вреда. Женщины иногда выглядывали из-за двери, чтобы что-то вытряхнуть, вылить или прикрикнуть на кого. А у колодца собирались девицы и молодцы.

Место сбора в любом городе и деревне всегда было свое. Но по утру, сколько много площадей и завалинок ни было б, всю молодежь можно разглядеть именно у колодца или реки. Сюда их гнали родители, чтобы те помогли по дому и хозяйству. А они, подспудно, находили здесь чужие глаза, способные разглядеть в них утреннюю красоту.

Вот и сегодня у колодца уже собрались даже самые поздние, самые нерасторопные из них. И, как везде, кто-то выделялся больше, а кто-то стоял в сторонке, ожидая, что и его заметят или позволят хоть немного пройти вперед.

Я улыбнулась, наблюдая за молодцем, рассказывающем о чем-то так ярко, что все слушали его разинув рот. Снова придется вспомнить Северную рощу и Златика, ставшего там девичьим героем и самым желанным мужчиной на всем постоялом дворе. Придется пробираться к колодцу, не привлекая лишнего внимания, но настоятельно сдвигая тех, кто не позволит набрать воду.

Какими бы яркими и захватывающими ни были рассказы молодца, мне до них дела нет. Есть корчма без воды и дров, есть ратники, которые будут готовы выступить в дорогу совсем скоро, и есть Сурон, все еще не принявший мою работу и не сказавший, достойна ли она его гостеприимства. Оттого сейчас нет времени на воспоминания о тех временах, когда девицы мило улыбались, хихикали и рассказывали мне разные глупости за ведро воды или праздный к ним интерес.

- И тут он просто нанес единственный удар. Взял и ударил его. Да так, что никто и не заметил этого, - размахивая руками и не обращая внимания ни на кого, продолжал рассказ молодец. - Поняли только потом, когда Урдан упал на колени. И как это случилось, когда он успел ударить – никто не заметил. Потому что следили все только за тем, как этот странный малец крутится, будто блоха на сковородке.

О вчерашнем вечере слухи разошлись уже по всей деревне. И первыми обсуждать и рассказывать об этом стала молодежь, не видавшая все своими глазами, но слыхавшая поздние пересуды родителей и друзей.

И в их устах события превращались в нечто увлекательное, куда более интересное, чем было на самом деле. А потому никто и не обратил внимания на нескладного мальца, пробирающегося через слушателей к колодцу с ведрами, а не раскрытыми ушами.

- Что за байки, небылицы какие-то, - возмущенно оборвал рассказ кто-то из толпы. - Да, как Урдана мог остановить удар какого-то дохляка? Все говорят, что в том мальчишке два вершка от горшка. Думаешь, ему будет под силу справиться с нашим здоровяком?

- А ты-то сам видел, как оно было, чтоб тут сейчас спорить? – молодец упер руки в бока и расставил ноги, будто собрался удержать бегущего быка.

- А ты?

- А мне отец рассказал сегодня утром, как вел Урдана до дому и как тот все удивлялся, откуда ж взялся этот заступник? Мелкий такой, нескладный середняк, будто только от юбки материнской отодрали. А хватило сил и наглости встать против него среди зала и вытанцовывать, а не драться, когда надо.

Я ухмыльнулась на такие рассуждения и спокойно принялась набирать воду, стараясь не привлекать к себе внимание. Для всех в деревне тот норовистый гость был другом, сватом, братом и просто соседом. Оттого любой, кто смог его побороть или просто взять верх, становится врагом всех жителей. И не важно, кто в действительности выходит прав.

Но в то же время, находились и те, кто не верил в байки, обросшие за ночь сказками и небылицами. Даже молодежь, мечтающая встретить домового или схватить за хвост кикимору, чтобы загадать желание, видела в рассказах дыры. Не каждый верил в существование мальца, способного побороть местного здоровяка.

- Да во хмелю он был знатном, - раздался девичий голос и в толпе последовал легкий смех. - Вот и не удержался на ногах. А малец и видел, что его только кругами поводить, тот и рухнет.

И спор пошел с новым задором, позволяя мне спокойно уйти к корчме, оставшись незамеченной.

Несмотря на то, что деревня стояла на самой дороге, здесь мало развлечений для молодежи. И оттого обсуждение вечернего позора Урдана стало главной сплетней по утру. Причем, такой, что ни одна молодуха даже не подумала направиться в корчму, где сейчас отдыхал целый молодецкий отряд со Срединных земель.

А ведь в моих краях все девки переплетали косы и меняли рубаху, едва заслышав о том, что в деревню вошли молодцы. Если же дорога предстояла дальняя и они останавливались в корчме на ночь, то тут же начинались вечорки и прогулки с песнями по большой улице, чтоб каждый увидел, какие знатные девицы здесь живут.

Глава 4. В северные земли. Часть 6.

Все еще были свежи воспоминания, как молодухи толпились у входа в корчму, заглядывая в окна и обсуждая, кто ж красивей из гостей и ладней. Кому б они сердце свое отдали и кому возложили на голову венок. И несмотря на все пересуды, ни одна не входила в общий зал, чтоб не показаться легкой и несмышленой, а ждала на улице, пока кто-нибудь не обратит на нее внимание.

Оттого, видать, и не нравилась им я – всегда работающая при корчме, на глазах у всех гостей и путников девица, даже не улыбающаяся, но притягивающая взгляд каждого молодца. Оттого и побаивались, что уведу кого, оставив их в девках до седых волос. Оттого и недолюбливали, норовя обидеть словом или делом. Будто мне было дело до их интереса, вызванного моим норовом и силой.

Тут же молодухи слушали местных, позабыв о чужаках. А ведь то были даже не простые молодцы или вольные воины. То были ратники, несшие службу при самом князе Срединных земель. И я была уверена, что об этом тоже все знали. Потому-то и не понимала, чем же им так интересен рассказ о вчерашней драке, что они смогли позабыть о тех, перед кем можно покрасоваться?

Хоть это же позволило мне натаскать воды на кухню и в конюшню, оставшись незамеченной местной молодью. Работа спорилась, выгоняя из головы любые сомнения и тяжкие думы, заставляя тело расходиться и разминаться скорее, чтобы в дороге наслаждаться каждым шагом, сделанным рядом с дорогим коньком.

Вскоре закончились хлопоты по кухне. Исконна благодарно глядела на плоды моих трудов, смущенно улыбаясь и перебирая фартук в руках, будто пытаясь смять его весь, чтобы уместить в ладошку. Сурон довольно обошел конюшню, внимательно оглядел денники с замененными досками, принюхался, выискивая остатки ароматов перегнившего сена, и удивленно уставился на поле, где трава уже снова тянулась к Солнцу, позабыв, что еще вчера ее перекопали.

- Как? – только и раздавался громовой и удивленный голос корчмаря с разных углов, - Как такое возможно?

Лихо, уже посвежевший от хорошего угощения и позабывший о тяжелом пробуждении, довольно улыбался да, гордо выпятив грудь, поглядывал на хозяина корчмы, все еще выискивающего за что бы меня поругать. Но не находил, хоть и мог. Уж мне ли не знать, что убранная на скорую руку конюшня могла бы быть и почище.

Но будет мало просто сделать, если после не поддерживать все в чистоте. Да и как по мне, так той работы, что уже проделана достаточно, чтобы заслужить угощение в дорогу, а также отработать крышу над головой.

- Ну что, корчмарь, - оборвал череду удивленных вопросов Сурона Лихо сложил руки на груди и, кажется, даже стал выше. - Принимаешь работу? Не обманули мы тебя?

Мужчина внимательно оглядел воеводу, перевел взгляд на меня и постарался убрать с лица всякое удивление или восторг от того, что увидел. Все же каждый говорил о нем, как о неприветливом хозяине, пусть и справедливом. И ему не хотелось что-то менять.

- Сойдет, - подобрав, наконец, тон и слово, ответил корчмарь. - Так уж и быть, попрошу Исконну собрать вам еды в дорогу и зачту ночлег вашего конюха.

- И?

Он пожевал нижнюю губу, недовольно глянул на воеводу и махнул рукой:

- Цверг с тобой, берите овес или что там нужно для коней? За это я не буду брать денег.

Лихо довольно улыбнулся вслед удаляющему корчмарю и повернулся ко мне.

- Слышал его? Наполни сумки кормом, чтоб в дороге не пришлось его искать. И набери воды во фляги. Все, что найдешь. Дальше пойдем без остановок.

Я молча кивнула и отправилась выполнять распоряжения воеводы, радуясь тому, как легко в очередной раз он решил вопрос с провизией для всех и каждого.

- И Лис, - окликнул он меня, не дав скрыться в темном проеме конюшни. - Накинь рубаху, дальше будет холодней.

Я улыбнулась замечанию Лиха, как он, стараясь идти ровно и не оглядываться, как замедлял шаг, чтобы не потерять с трудом найденное равновесие. Ему все еще было тяжко после бурного вечера. Оттого все, что он смог выдавить из себя, чтобы более не смущаться и не думать о непотребном поведении в северной корчме – это попросить меня прикрыть руку.

Послышались смешки по ту сторону корчмы. Видать, у колодца молодь разогнали и те направились в более интересное место. А раз наш отряд пришел едва ли не на закате, то сейчас у девиц появилась возможность покрасоваться перед срединными ратниками и попробовать прихватить чье-нибудь сердце прежде, чем мы отправимся дальше на Север.

- Может, все же передумаешь? – повторил попытку Сурон, разглядывая мои последние приготовления и довольных коней, нетерпеливо переступающих с ноги на ногу в ожидании новой дороги. - Здесь тебе и тепло, и сытно, и спокойно. Со временем сможешь управлять корчмой, как я буду готов отойти от дел. Будешь корчмарем, уважаемым в деревне человеком. А с ними, - он кивнул в сторону дома. - Ты так и останешься нескладным конюхом, который управляется со своей работой, но на большее не способен. Но я-то видел, что это не так.

Я усмехнулась его словам и отрицательно мотнула головой. Здесь меня ничто не привлекало, давая лишь краткий приют для отдыха перед долгой дорогой. И никакие речи, сколь сладко бы они ни звучали, не заставят меня расседлать Перунчика, чтобы остаться навсегда.

- Мне казалось, что мы с тобой уже все выяснили, корчмарь, - Лихо пристегнул сумки по обе сторону седла и внимательно оглядел Сурона, расплывшегося в хитрой улыбке.

- Попробовать все же стоило. Не ты ведь решаешь за мальца. У него должно быть и свое мнение.

- И он его уже выразил, - воевода бросил на меня беглый взгляд, довольно кивнул, подметив, что на мои плечи все же легла рубашка и свистнул, взбудоражив тем самым коней.

Но лишь одного тихого щелчка языком оказалось достаточно, чтобы все вернули себе покой и продолжили гордо ждать своих хозяев, неторопливо вышедших из-за угла. На лице Лиха тут же заиграла ехидная улыбка, а глаза победоносно зыркнули на корчмаря, едва удержавшегося, чтобы не разинуть рот от увиденного.

- Хорошая работа, - заметил Бородум, оглядывая Гнецка, довольно вскидывающего морду, будто желая стать еще выше. - Как, впрочем, и обычно.

Воины кивнули на его замечание и принялись крепить оставшееся снаряжение, а после запрыгивать в седла, занимая свои места в строю. Снежок до последнего мгновения оставался свободным, гордо оглядывая всех своим излюбленным надменным взглядом, будто остальные в сравнении с ним – степные ишаки. И лишь он тут истинный конь, что никогда не позволит сесть ему на спину.

Перунчик простодушно фыркнул, почувствовав то же, что и я. Лихо же оглядел округу со спины Дажденки и обернулся к Вардану, сурово глядящему вдаль.

- И где носит вашего посла? Мне казалось, что он следовал за нами?

- Думаю, его что-то задержало, - уклончиво ответил северянин и облокотился на луку, сложив руки друг на друга.

- Или кто-то? – уточнил воевода и прислушался к шуму, не прекращавшемуся со стороны большого крыльца.

- Или кто-то, - пожав плечами, согласился Вардан и довольно улыбнулся, надеясь, что это скроет его густая борода.

Вот только никакая борода не смогла бы справиться с игривым блеском, что заиграл в его глазах. Какими бы суровыми ни казались северяне со стороны, они были чуть старше Милозара, пришедшего в отряд Лиха из более опытной и бывалой дружины. Оттого они, как и наши воины, любили внимание девиц, лихую битву и хороший хмель в кружке.

- Тогда выдвигаемся, - воевода выправил Дажденку и повел ее с заднего двора к дороге. - А там и его заберем, - но сделав лишь пару шагов, он остановил кобылку, повернулся к Сурону и уважительно кивнул. - Благодарю тебя, корчмарь, за гостеприимство, за угощение, за приют. Надеюсь, что на обратном пути ты позволишь нам остановиться у тебя на постой.

Корчмарь спокойно кивнул, поглядел на Исконну, добродушно улыбавшуюся нашему отряду, и махнул рукой:

- Знаешь, воевода, я середняков за всякое не люблю. В том числе и драчливость. Но твой отряд мне по душе стал, особенно конюх. Так что, если будешь проходить через нашу деревню, то буду рад увидеть вас снова.

Лихо лишь кивнул на его скупое, но радушное приглашение и направился к большому крыльцу. Солнце не будет стоять на одном месте, дожидаясь, пока мы доберемся до северного города. У него есть свои дела, у нас – свои.

А во дворе у большого крыльца и вправду собралась толпа молодух, обступивших хрупкого и изящного северянина, больше похожего на девицу. Он купался в их внимании, как солнечных лучах, и наслаждался этим, будто впервые стал центром всех и вся.

И было чему радоваться. Такие в северных деревнях не встречались, потому что не выживали. Тонкие запястья, малая кость, длинная шея, изящное лицо – он мало походил на привычных глазу мужиков, способных одной рукой перехватить и оглоблю, и коня. Потому и вызывал особый интерес повсюду, даже в Славгороде, где все привыкли к разношерстным гостям.

Что уж тогда говорить о деревне, через которую давно проходили, не останавливаясь на ночлег. Тут для них диковинными были все – от середняков, до изящных мужчин, выглядящих, лучше большинства молодух, отчаявшихся найти себе мужа.

Вот только толку от таких красавцев мало –вид хорош, а в руках даже топора не держал. Какой прок от подобного мужика в доме? Только глаз радовать? Но сытым-то не будешь с того.

- Как посмотрю, ты тут нашел себе отличную компанию, - заметил Лихо и оперся на луку. - Вона сколько красавиц хотят с тобой общаться.

- Верно, - довольно улыбнувшись, Элтур обернулся к воеводе и оглядел каждого из нас. - Всем приятно общество статного мужчины.

Кто-то подавил ехидный смешок в строю, кто-то лишь хмыкнул на нелестное замечание посла, адресованное каждому из нас.

- Лис, - не обращая внимание на слова северного красавца, Лихо обернулся ко мне. - Подай послу его коня. Нам нужно выдвигаться в дорогу, а не девицам косы распускать.

Лишь кивнув на приказ воеводы, я похлопала Снежка по его изящной шее и отправилась к Элтуру, зная, что его конь безоговорочно последует за мной.

Во дворе воцарилась зыбкая тишина, где было слышно дыхание каждой молодухи, заинтересовавшейся северянином. Они застыли от восторга, осознавая, что у него даже конь самый красивый в отряде. И оттого в их глазах он стал еще желанней или на худой конец интересней.

- Можешь ты сбить настрой, - разочарованно заметил посол и вскочил на Снежка, недовольно потоптавшегося оттого, что и ему на спину уселся человек. - Не мог позже собрать отряд для дороги?

- Нам идти не одну версту, - спокойно заметил Лихо и направил Дажденку на Север. - И выступать нужно было с Утренней Зарей, а не после плотного завтрака.

Каждый последовал за воеводой, сохраняя строй и заключая Элтура в кольцо для лучшей защиты.

- Это он, - заметил кто-то шепотом, начиная волну тихих словечек, накрывающих каждого. - Это тот самый.

- Глупости, - возразил другой голос. - Этот не смог бы. Посмотри на него.

- Нет, говорю же тебе, он. Точно он. Видишь, ноги у него босые. Так его и описали.

- А что, если я сапоги сброшу, тоже стану тем самым проворным мальцом?

- Ты тут дурачка-то из меня не делай. Я отлично слышал, как отец его описывал – мелкий, худосочный, босой, с конским хвостом и страшными глазами.

- Во-во, точно не он. Посмотри на его глаза – что в них страшного? Обычные глаза, тебе говорю. Странные, но человеческие.

- А я и не говорил, что они нечеловеческие.

- А что ж тогда в них должно быть страшного?

- Да откуда ж мне знать? Сказали – страшные глаза, когда улыбается. Я и передал, как услышал.

Наш ход через толпу казался бесконечным, а слова, что раздавались тихим шепотом, походили на шуршание усталой листвы. И было в нем что-то наивное, необычное, как по мне, заставлявшее рисовать улыбку на лице.

- Вон, видал, как улыбается. Точно тебе говорю, если ему сейчас в глаза глянуть, точно испугаешься.

Как легко людей запугать самой простой байкой. Даже не сказочкой про волчью стаю, обращающуюся в колядующий народ под зимние праздники, не страшными историями о нечисти, водящейся под полой. А обычным нескладным южанином, сбившим с ног одного из них.

- А ну стой, выродок! – раздался знакомый голос позади отряда, когда мы уже прошли через всю молодую толпу. - Ты куда собрался, пока все спят? Сбежать хочешь, как последний разбойник?

Мы с Лихом обернулись на возмущение почти одновременно.

Недовольный пересудами и сплетнями, облетевшими всю деревню меньше, чем за утро, Урдан яростно глядел на меня, желая прожечь дыры в голове, а то и вовсе испепелить полностью.

По толпе молоди, оставшейся позади всех нас, прошелся тихий ропоток. Они ждали, когда смогут своими глазами увидеть и убедиться, правда ли, что какой-то худосочный и нескладный малец сможет управиться с местным мордоворотом одним точным ударом.

- Думаешь, что если у тебя хватило смелости и хитрости встать против хмельного гостя корчмы и одержать над ним верх, то ты сразу стал героем для всех? Да, что ты о себе возомнил, середняк?! Решил, что все тебе дозволено в деревне, где ты только гость прохожий?

Тут уже развернулись все дружинники и принялись внимательно слушать возмущенную тираду северянина, неспособного держать себя в руках. Его гордыня, уязвленная поражением от руки недостойного противника, не давала ему покоя.

Уверена, что, лишь прослышав, что наш отряд собирается покинуть деревню, весь его хмель выветрился, а ноги сами понесли к корчме. Жить в деревне, в которой каждая собака знает, что его поверг какой-то конюх, да еще и пришедший со Срединных земель, не смог бы никто. Тем более такой знатный забияка и баламут, как Урдан.

- Выходи и докажи, что не трус! – продолжал он, надвигаясь на наш отряд, как туча на светлую поляну. - Докажи, что смело встанешь против настоящего мужчины лицом к лицу, а не ударишь исподтишка, как распоследний тать.

- Чего он хочет-то? – наклонившись ко мне, уточнил Мирослав.

- Драки? – я пожала плечами и продолжила спокойно ждать, пока наговорится местный здоровяк и приступит к действиям, какими бы они ни были.

- Что у вас тут вчера случилось? – присоединился к расспросам и Светик, покинув свое место в строю.

Я вновь пожала плечами. Если они по утру не слышали баек про вечернюю драку, то этого им и не надо знать.

- Все вы, середняки, горазды красоваться перед молодухами, да деревенскими, а как до дела доходит, так сразу собираетесь и быстрее уходите прочь, как ни в чем не бывало, - не унимался Урдан, сделав еще пару шагов нам навстречу. - Вот и сейчас, вчера самым смелым был, перед всей корчмой, как заправская блоха прыгал, вертелся, чтоб разглядели, да налюбовались. А по утру собрался, и бежать, пока весь честной народ спит?

Я бросила демонстративный взгляд на Солнце, поднявшееся над горизонтом уже на три пальца, и добродушно улыбнулась.

Если в это время честной народ продолжает спать, удивительно, что в деревне еще живет кто-то, а не помер с голоду. Весна – не время для отдыха и долгого сна. Весна – пора подготовки к севу и полевым работам. Когда удлиняющийся день – дар Светлых богов, в награду за пережитую зиму.

И если кто-то спал, когда Солнце продолжало свой путь от горизонта к Зениту, то это либо дитя малое, либо дряхлый старик. Урдан не был похож ни на того, ни на другого. Потому-то вызывал только интерес и непонимание – чего он хочет добиться своими речами, обвиняя нас в побеге.

Нам нужно было выходить в путь с Зарей, а не дожидаться, когда все нанежатся на перинах, предоставленных Суроном и заботливой Исконной. Нужно было строить отряд и отправляться на Север еще до того, как Солнце полностью выйдет из-за горизонта, освещая все самым ярким весенним светом, а не красоваться перед каждой молодухой, встреченной внутри или во дворе корчмы.

Сейчас же мы уходили, провожаемые едва ли не всей деревней, вышедшей глянуть на середняков, сумевших убедить корчмаря дать нам приют и успевшим за один вечер стать знаменитыми на все дома, что здесь стояли. И оттого слова Урдана еще больше вызывали интерес у каждого воина, служащего под началом Лиха.

- Выходи, мелкая паскуда. И покажи себя перед всем людом, - не унимался мужик. - Или прячься за спинами сильных. Докажи, что трус и проныра, а не достойный муж.

Я вздохнула и бросила вопросительный взгляд на Лихо. Мне не хотелось выходить на лобное место перед всем народом, чтобы утихомирить Урдана силой. Это бы только показало нашу «драчливость», а не умение решать вопросы миром. К тому же если воевода не помнил, что было вечером, напоминать ему об этом сейчас стать еще одной ошибкой, которую я допускать не собиралась. Мне слишком дороги наши дружеские отношения в отряде, доверие и возможность отправиться на Север с воинами, достойными куртки с вышитой эмблемой на рукаве.

И потерять все это из-за норовистого мужика, не умеющего держать себя в руках, а язык за зубами, мне не хотелось.

- Помнится, это он вчера распускал руки в корчме? – уточнил воевода, подойдя ко мне и продолжая разглядывать разъяренного Урдана, едва ли не выпускающего огненный пар из ноздрей. - Того и гляди бороду себе подпалит горячими речами.

Удержать улыбку от таких слов мне не удалось. Да и все дружинники подхватили настрой воеводы, стараясь спрятать смешки под грубым хмыканьем и кашлем.

Этот бедокур, обозленный на мелкого, пусть и проворного, конюха, не сделавшего ничего, за что его можно было бы судить, вызывал лишь жалость к себе. Ему не удалось заставить нас испугаться и развернуться, чтобы отправиться в путь поскорей, доказывая всем, что его боятся даже отряды. И никто не выталкивал меня из строя, требуя разбираться с ним самостоятельно, доказывая, что мы – большая семья. Хотя Урдан-то точно это расценил, как трусость.

- Ну что, трус? Не выйдешь на честный бой?

Вся деревня уже собралась у корчмы, чтобы поглядеть, кто возьмет верх – заносчивый, но все же родной деревенский мужик, распускающий руки во хмелю, или тихий и нескладный, а все же чужой, середняк? За его спиной раздавался шепоток, кто-то начал толкаться локтями, кто-то переглядываться.

Северяне не отличались от других в своем азарте и интересе. Оттого, памятуя, как это происходило в Саррунде, я могла с уверенностью сказать, что в толпе начали делать ставки. И их было не меньше трех – я выйду на лобное место и одержу победу, победу одержит Урдан или конюх струсит и попросит защиты у дружины. Любое могло случиться, если бы мы этого захотели. Но здесь и сейчас, в отличие от вечера, за нас многое решал Лихо. И только он мог дать дозволение вступить в бой, который все же лучше назвать простой деревенской дракой, а не защитой чьей-то чести и достоинства, или отправиться прочь, не удостоив баламута нашего внимания.

- Это тот, что вчера распускал руки в корчме? – уточнил Вардан, обернувшись к нам уже всем телом, а не глядя в пол-оборота.

- Ты застал его тогда? – удивленно уточнил Лихо.

- А кто его не застал? Он же, как пришел, так сразу и начал приставать к девчушке, будто она ему принадлежит, - пожал плечами Вардан и продолжил разглядывать бедокура. - А орет-то он чего так, будто его вчера молодуха за волосы оттаскала?

- Видать, оттаскала, раз орет, - улыбнулся воевода и пожал плечами.

- А нас тогда чего задерживает? Шел бы с ней и разбирался.

- А наш конюх, видать, заступился за нее, - Лихо опустил голову и поглядел на меня, не покидая седла. - Иначе, зачем ему сейчас тут так бесноваться.

Я широко улыбнулась и оглядела озлобленного Урдана, продолжающего требовать выдать ему конюха на растерзание. Толпа за ним молчала, сделав ставки и ожидая разрешения вопроса. Наш отряд с интересом переводил взгляд с меня на крикливого мужика и наоборот.

- Чего стоим-то? – нетерпеливо поинтересовался Элтур. - Если собирались тут держать совет у деревенских ворот, зачем было меня отвлекать от приятных бесед с девицами?

- Ну, посол, не ожидали мы как-то, что тут столько спроса будет по душу нашего конюха, - Лихо усмехнулся и пожал плечами, все еще раздумывая, как поступить с разъяренным и обиженным мужиком. - Есть предложения, куда его задевать? А то мы отсюда и до заката не выберемся.

- Конюх натворил, пусть сам и разбирается, - посол недовольно поглядел поверх всех голов куда-то вдаль и вернулся в строй, нетерпеливо постукивая пальцами по передней луке седла.

- У нас так не принято, - спокойно заметил Милозар. - Мы единый отряд. И если пришла беда, встретим ее все, а не порознь.

- Дело ваше, но не надо было тогда так меня торопить, если собирались тут дальше стоять и размусоливать.

- А у вас, как я посмотрю, семьей и не пахнет, - спокойно протянул Лихо, вздохнул и спрыгнул с Дажденки, бросая поводья мне. - Постой пока я разбираюсь.

Воевода одернул куртку вниз, чтоб казаться еще выше и стройней, чем есть, хлопнул меня по плечу и вышел вперед:

- На всей этой улице только один проныра – ты. Ни у кого больше ума не хватило затаить обиду на проворного мальца, а после выставить ее на вид всей деревне.

- А ты-то куда полез, середняк? – Урдан всплеснул руками и упер их в бока. - Что, хмель ушел и смелости стало побольше? Не припомню, чтоб ты вчера своего дружка остановил и сам принял удар, защищая честь своего паскудного рода.

- Ты б за словами-то следил, северянин, - голос воеводы стал ниже и шел, скорее от печенки, чем от легких, заставив всех вокруг выпрямиться по струнке. - Кто знает, сколько тобою еще не сказано, а нечем будет.

- Угрожаешь?

- О тебе же забочусь.

- Не нужны мне ваши заботы. Если решил выгородить своего дохлого конюха, выгораживай и бейся за него. Или отойди в сторону и дай мне проучить его самому. Чтоб все у вас там в ваших землях знали, что на Севере вас терпеть не будут!

Я вздохнула. И зачем в деревне мирились с этим задиристым мужиком? Спал до обеда, руки распускал в корчме, да и ненавидел всех вокруг, кто не прожил с ним бок о бок жизнь. Хотя уверена, что и здесь в спокойные дни без прихожих гостей в корчме находился тот, до кого приставал этот крупный мужик.

И даже сейчас, глядя глаза в глаза с воеводой славгородской дружины, он продолжал оскорблять наши родные земли и народ, живущий там, будто повидал каждого и любого имеет право обозвать пройдохой. Вот только смелости его хватало на то, чтобы кричать по утру, оскорбляя всех середняков скопом. Но признать свое поражение и предложить по-настоящему честный бой, а не на виду у всей деревни, мужества уже не было.

- Тебе кто не угодил-то? – спокойно, но с незаметной угрозой в голосе, поинтересовался Лихо, оглядывая растрепанного мужика. – Конюх? Я? Наш отряд? Мы тебе в пиво плюнули или в кашу нагадили, что ты сейчас пытаешься облить нас помоями и отправить в добрый путь?

- Не смеши, середняк! – потеряв последний шанс на шаг назад, продолжил кричать Урдан. - Все вы одним миром мазаны. Что ты, что твой конюх, что все твои ратники, что твой князь. Все пройдохи. И на Север идете только, чтоб поиметь наших баб и отобрать наши земли. Так что не делай тут из себя славного воина, а давай уже держи ответ за тех, кто под твоим началом ходит.

Что толкнуло меня сделать шаг вперед? За моей спиной стояли лишь Перунчик и Дажденка. Но ни кобылка, ни конек не стали бы подталкивать меня, чтобы успеть добраться до воеводы и положить ему на плечо свою руку прежде, чем его сознание помутится, и тело само решит наказать обидчика.

- Сам, - коротко пояснила я Лиху, дав самый полный ответ на его вопросительный взгляд.

- Тут уже дело всей земли моей, полукровка, - отрицательно мотнув головой, заметил ратник и попробовал вернуть себе чувство ярости, что я смахнула с него одним лишь хлопком по плечу. - Так что тобой одним тут не обойдешься. И теперь придется этому наглецу говорить со мной, а не с конюхом, пусть и живущим в Срединных землях, но им не принадлежащим.

Его слова вновь нарисовали растерянную и слегка мрачную улыбку на моем лице. Пусть с кожи за зиму и слезло золото Степного Солнца, пусть волос снова стал белей привычного глазу, да и суровые морозы не были для меня большим испытанием, Лихо все еще считал меня южанином, пришедшим в Славгород со своим наставником. Он верил, что была во мне примесь, что не была я такой же южной, как Арила или другие гости со стороны Степи, но все же середняком не считал, насмехаясь над тем, как я стараюсь вести себя подобающе.

Урдан дошел до тех слов, что заставляли даже самых спокойных и хладнокровных обретать ярость и ненависть, обычно сдерживаемую середняками в сердце и голове.

Мне ли не знать, как народ спокоен в обычные дни. Как терпелив и рассудителен. Как осторожен в действиях, решениях и словах. Мне ли не знать, что не в пример степнякам, середняки прячут свои чувства и эмоции, стараясь думать головой, а не сердцем. Но и их можно обмануть можно заставить позабыть о том, чему их учили с детства и позволить телу жить своей жизнью, затуманив рассудок бурей злобы и желания поставить обидчика на место.

- Это мой бой, - отрицательно мотнув головой, заметила я и, приложив не малые усилия, потянула на себя воеводу, заставив сделать шаг назад.

- Какой бой, мальчишка? – рассмеявшись на мои слова, поинтересовался Урдан. - Избиение только если. Ты, мелкий трус, и не собирался сходиться со мной в честной схватке, подослав другого середняка. А теперь хочешь заставить меня поверить, что вдруг обрел честь и достоинство, чтобы предстать передо мной и всей деревней?

Баламут окинул надменным взглядом Лихо, все еще желающего проучить наглеца, но не способного обойти меня, как бы ни старался, и усмехнулся:

- Да вы и вдвоем со мной не справитесь. И всем отрядом своим. И даже северяне, вставшие плечом к плечу с такими жалкими воинами, не помогут тут ничем. Я покажу вам, как здесь, в наших землях, встречают таких жалких засранцев, как вы…

Что он хотел сказать дальше, мне было уже не интересно. Да и сказать он бы все равно не смог. Во второй раз за эти дни воздух покинул его легкие, и не пожелал вернуться туда ни под каким предлогом. Глаза забияки округлились, ноздри вздыбились, как паруса на детском кораблике, пущенном по реке, а сквозь зубы послышался тихий, приглушенный свист – это мужик старался загнать в себя хоть немного воздуха, чтобы снова задышать, расправить легкие, сказать хотя бы слово.

Ноги больше не слушались его, тело стало жить по своим правилам, больше не желая следовать тому, что мелет поганый язык, не дающий покоя всему вокруг. Колени резко согнулись, но упрямец пытался все еще стоять, не желая приближать к себе землю, не падая ни ниц, ни лицом вперед.

В его глазах читались упорство, достойное уважения, и ненависть, недостойная честного мужа. Он искал того, кто дерзнул оборвать его речь, кто исподтишка нанес удар такой силы, что выбил слова и воздух из него одним лишь ударом.

Но перед ним стояли двое, и ни один из них не мог сделать этого. По его разумению, но не моему.

Я давно убрала калечную руку назад, выпрямляясь и принимая позу, в которой стояла до удара. А Урдан все еще хватал воздух сквозь зубы, не желая верить и принимать, что кто-то смог дважды одержать над ним верх.

Судя по всему, кто-то сегодня стал немного богаче, сделав ставку на неказистого мальчишку, вышедшего-таки против главного забияки деревни. А может, каждый остался при своем, не поверив, что такое может случиться.

- Опять? – все же сдавшись своим внезапно ослабевшим ногам и упав на колени, не давая все же нам возможности насладиться окончательным поражением, только и смог произнести Урдан. - Опять ты, мелкий поганец, смошенничал?

Я спокойно приподняла бровь, стараясь понять, в чем же здесь заключалась подлость или обман, ехидно и пугающе улыбнулась, обернулась к Лиху, так же оторопело глядевшему на меня, и направилась к отряду, походя, похлопав воеводу по плечу. Тело ратника слегка перекосило под весом калечной руки, но во взгляд вернулась ясность, а на губах заиграла улыбка. В сердце воеводы зарождалось новое, неизвестное ему прежде чувство, которое может стать моей погибелью или поможет мне найти ответы на давно позабытые вопросы.

- А ты не промах, малец, - одобрительно кивая, заметил Милозар и уважительно отошел, пропуская меня к своему коню. - Хороший удар, никто его даже заметить не успел.

- Если он вообще был, - ехидно уточнил Светик и, на мгновение, потеряв бдительность, едва не свалился с Крамца, резко вздыбившегося по неясной никому причине. - Вот тупая скотина! Стой смирно, болван, - он презрительно оглядел своего конька, перевел взгляд на моего мерина и добавил. - Хуже только твой скакун, конюх.

Я улыбнулась на его замечание, пожала плечами и, прицокнув, ловко сделала шаг в бок, пропуская Дажденку, направившуюся к Лиху, чтобы привести его в чувства. Тот же звук утихомирил Крамца, вернув ему спокойствие и равновесие. Он бросил на меня вопросительный взгляд, попробовал сделать шаг против желания наездника, но, получив мой отрицательный кивок, остался на месте, делая вид, что слушает хозяина.

- Хватит уже разглядывать местные красоты, - вернув себе самообладание и естественный покой, Лихо вернулся во главу отряда и направился к деревенским воротам. - Мы потеряли слишком много времени. Теперь придется долго нагонять.

Наш путь, наконец, продолжился. И пусть, сегодня мы не успеем добраться до ворот Северного города, где дом посла и его провожатых. Пусть мы остановимся где-то в дороге на ночь, желая дать отдых лошадям и себе. Но отсюда мы уходили довольными и гордыми за свой род, свою кровь и своих людей.

Очередной баламут и наглец поперхнулся словами, едва избежав полного рта земли и пыли.

Нам же предстоит дорога. И кому-то она покажется долгой и тягостной, а для кого-то станет самой желанной и дорогой. Там впереди, за воротами большого города, меня ждут ответы.

Я верила удивительному путнику и знала, что его слова не были простой присказкой или пустым обещанием. Там впереди было что-то большее, чем новая, неведанная мне прежде жизнь среди суровых, закаленных природой и боями северян…

Глава 4. Север. Часть 1.

Этот город не любит гостей. Не любит шумные компании и большие скопления. Его серые улочки настолько узки и холодны, что разойтись на них двум телегам будет невозможно даже в самые лучшие базарные дни, когда все отправляются поглядеть на товар приезжих торговцев, которых этот город тоже не привечает.

Здесь было холоднее, чем в Славгороде ранней зимой, хоть камня казалось меньше, а дороги просто вытаптывались суровыми жителями. Лишь к нескольким зданиям вели дорожки, устланные крепким деревом, да вдоль городской стены можно было заметить помосты, способные удержать добрый отряд ратников, облаченных в самый тяжелый доспех.

И, несмотря на эту суровость, радостно поддерживаемую природой и слабыми лучами Солнца, неохотно пробивающегося через крепкую и плотную пелену дыма, выходящего из каждого дома, я радовалась тому, что мы достигли цели. Я больше других желала войти в эти ворота, поглядеть на эти улочки и познать мудрость крепких северных воинов.

Меня ждали ответы, пусть и не были известны даже вопросы, ради которых Светлые боги все же отправили сюда наш отряд и настояли на моем участии в дороге.

Здесь не было видно увечных и старых. Не было попрошаек вдоль длинных улочек и у ворот, ведущих во двор местного конунга. Не было детей, бегающих глазами по твоей седельной сумке и запускающих в нее свои ловкие пальцы.

Это было что-то удивительное, прежде невиданное и погружающее в мир, далекий от яркой и шумной Саррунды, радостно принимающей любого чужака, как своего.

Но больше всего город поражал своей тишиной. Люди не кричали на тебя или тебе. Они не старались подсунуть тебе под нос старый кусок мяса, недостойный даже собачьей миски. Никто не сновал, выглядывая зевак и тех, кто пусть и не готов, но расстанется со своими кошелями или просто их содержимым. Не бегали по поручениям и не улыбались путникам, вошедшим большим отрядом в город.

На нас смотрели с опаской. Разглядывали, застывая на месте. Прятали удивление в бородах и среди густых бровей. Девицы и женщины, скоро вставали вперед, преграждая путь своих детей к нам, или бросали на нас опасливый взгляд, после чего убирались прочь по делам, бурча что-то на неведомом нам наречии.

Мы не были здесь желанными, не были гостями, которых готов приласкать, накормить и напоить любой корчмарь на Юге и в Срединных землях. На этих улицах витал страх, тревога и ощущение приближения большой опасности, которую не остановить и от которой не спрятать слабых.

Наш отряд шел молча, следуя за Варданом и Крегулом, вставшими во главе строя, едва копыто последнего коня коснулось земли Северного города. Они вели нас вглубь неприветливых улочек, иногда кидая непонятные мне слова или кивая кому-то из прохожих.

Здесь чужакам не были рады, даже если бы из их сумок рекой лилось золото.

Но эта тишина казалось медом для моих ушей. Она услаждала слух, радовала своим постоянством, увлекала за собой, не хуже лучшей песни, когда-либо спетой Арилой зыбким зимним вечером.

Вопросы не рождались в моей голове, отчего ответы искать не приходилось. И даже та опаска, с которой поглядывали на воинов из нашего отряда, казалась естественной, нормальной, обычной для этих мест. Отчего не хотелось подойти к северянам и начать расспрашивать, почему нет дружелюбия в глазах жителей этого города. Отчего здесь на каждого пришлого середняка глядят, как на волка, живым приведенного к людям. То ли позабавиться над ним, то ли стоять и ждать, когда разъяренный зверь начнет вырываться из пут и веревок. И все знали, что наступит тот момент, когда придется достать нож и прирезать того, кто способен разорвать на части любого из-за одной лишь злобы, страха и ненависти.

Нас видели именно такими – ненавидящими северян и жаждущими их добра.

Это было понятно еще из слов Урдана. Но здесь, на каждом лице читалось чувство, которое не выразить словами. Отчего дорога становилась еще тяжелее и напряженее. А дружинники прекратили всякие попытки улыбаться молодухам, чтобы привлечь их внимание или заполучить в ответ игривый смешок.

- Сегодня остановитесь здесь, - подведя отряд к небольшому зданию в два этажа, с высоким крыльцом и широкими воротами по левую сторону от него, громогласно произнес Вардан, спрыгнул с Радосты и огляделся по сторонам. - Это хорошая корчма. Здесь хорошо и вдоволь кормят, найдется комната для каждого из вас, а лошади смогут отдохнуть. Вот только конюх их…

Я улыбнулась и опустила руку воина, все еще державшего кобылку за поводья. Северянин понимающе кивнул и отпустил Радосту, отдавая заботу о ней мне.

Остальные последовали его примеру– спешились, разминая затекшие мышцы и давая телу свободу, недоступную наезднику в седле.

Из-за ворот показался молодец чуть старше меня, оглядел наш отряд, то, как кони и лошади спокойно ждут чего-то, будучи даже не перехваченными за удила и торопливо засеменил к нам:

- На всех стойл не хватит, - начал он, подойдя ближе.

Необычно было получить отказ в лоб. Да еще и не выслушав нашей просьбы и даже не дав нам слова для приветствия.

- Сколько будет? – Вардан улыбнулся на замечание конюха.

Он чувствовал себя дома. В месте, где не нужны пляски вокруг собеседника. Где слова требовались лишь для того, чтобы решить насущные дела, а не чтобы запутать окружающих долгой речью, цена которой медный грош.

Здесь не разменивались на любезности, как в Степи. Не церемонились и не вели долгие беседы о погоде и старой жене прежде, чем начать торг, как полагалось это делать в Срединных землях. И даже не предлагали ничего, жестко отказывая с первого же взгляда.

Конюх был старше меня не более чем на две зимы. Но его лицо уже украшала редкая, белоснежная бородка, прячущая его улыбку, заставляющая глядеть в глаза во время разговора, а не выискивать знаки, что может подать нос, складки губ или выдвинутая вперед челюсть. Отчего в сравнении с ним я вновь становилась мальцом, нескладным, неопытным, растерянным конюхом, без права на свое слово или место за столом.

Вот только Радосте не было дела до того, кто старше, а кто младше. Она резко дернула головой, убирая свои поводья подальше от протянутой руки конюха и надменно фыркнула, заручившись поддержкой других северных скакунов. Им этот молодец не нравился. А может, они просто не хотели расстраивать меня.

- Есть семь стойл сейчас и два освободится к вечеру, - стараясь не выказывать свое удивление или недовольство от непослушных коней, упорно уводящих морды подальше от него, ответил конюх. - Вам не хватит.

- Нам столько и не понадобится, - довольно улыбнулся Вардан и обернулся к Лиху. - Ну что, воевода, размещайся, отдыхай, приводи себя в порядок и жди нас к ужину. Прежде, чем отправиться к конунгу, пусть Элтур уладит все свои дела. А ты свои.

- Хорошо задумано, северянин, - Лихо одобрительно кивнул, оглядел еще раз конюха, перевел взгляд на меня, Милозара, а после широко улыбнулся чему-то своему. - Тут мы сами разберемся.

Вардан кивнул ему в ответ, ловко вскочил в седло и спокойно отправился дальше – вглубь города, уводя за собой своего соратника и посла.

Возможно, их ждали семьи, жены, дети, родители, отпустившие воинов конунга в далекие Срединные земли. Возможно, ждали зазнобы. А, может, только другие воины, не удостоившиеся права сопроводить посла к Славгородскому князю.

За все дни, что мы провели в дороге, никто из нас не узнал этих северян лучше. Пусть они не скупились на общение, рассказывали о былом, о битвах, в которых им посчастливилось поучаствовать, о попойках и драках, о похождениях и молодых зимах, где не было места страху, а над каждым властвовал лишь задор и горячая кровь. Но никто из них ни словом не обмолвился, к кому же они так спешили. Кто ждал их за станами этого сурового и холодного города?

- Теперь нашим коням хватит места? – поинтересовался Лихо, обращая внимание конюха лишь на себя.

Тот пересчитал всех, прикинул что-то в голове, пошевелил губами и протянул руку:

- Медяк за стойло, второй за корм и сено, и два за чистку и уборку. С каждого и в день.

Воевода ухмыльнулся прыти конюха:

- Платить буду только твоему хозяину. И убирать за нашими конями не нужно, с этим мы и сами справимся. Веди внутрь.

- А кони?

- А с конями и без тебя разберутся, - воевода кивнул мне и, получив утвердительный кивок в ответ, махнул остальным. - Что ж, братцы, пора бы нам и поесть чего-нибудь. А то скоро нас ветром сносить будет. Как обратно тогда добираться?

Среди ратников послышался добродушный смешок и, позабыв о тяжелой дороге, о последнем ночлеге, едва ли не на обочине, в пыли и без воды, они верно последовали за своим главой, зная, что и впредь он будет заботиться о них, не хуже, а то и лучше их отцов и матерей.

Крыльцо слабо пошатнулось от такого количества крепких ударов по нему сильными ногами срединных воинов. Дверь закрылась за Светиком, бросившим ехидный взгляд на меня и коней, оставшихся во дворе. И мы остались наедине со своими заботами и мыслями.

Стойл хватало для всех, кроме Перунчика, который был не против и подождать. Два медяка в день – это немного, если ты воин при славгородской дружине или южный торговец, везущий травы и ткани на Север. Но конюх, который пробавляется лишь уходом за дружинными лошадьми, а часть из заработанного отдает воеводе в качестве благодарности за его доброту, не сможет себе позволить постоя больше, чем на пару дней.

Путь был долог и потребовал от нас не одну остановку. А как бы я ни старалась платить за еду и ночлег работой и помощью, временами и мне приходилось запускать руку в кошель, изрядно похудевший за дорогу сюда. Отчего после уборки и чистки коней, после приведения их в порядок и скудного ужина остатками хлеба, стоит поискать работу, чтобы на завтра иметь еду и крышу над головой.

- Отбираешь у меня кровные? – конюх управился с новыми гостями, отведя их внутрь, к своему хозяину и теперь стоял, подперев собой косяк, наблюдая за моей работой.

Он не застал меня врасплох и не смог бы напасть тихо даже при самом большом желании, но все же помешал. Его голос разорвал священную тишину, позволяющую нам общаться без слов. Он разрушил покой, в котором мы легко находили общий язык и где каждый мой подопечный был свободен в своих действиях и желаниях.

Последние из коней заняли свои стойла, довольно и утомленно играя мышцами на спине, освобожденными от всяческого снаряжения и даже потника. Путь был слишком долог и изнурителен, отчего ночью помимо сна, мне предстояла большая стирка.

- А ты прыткий, как я посмотрю, - конюх прошелся вдоль стойл, занятых дружинными конями и вовремя одернул руку от морды Крамца которому что-то в нем не понравилось. - И со своей работой управляешься неплохо. Сколько же тебе за это платят, раз ты готов отказаться от еды и питья, чтобы проследить за конями, пока другие отдыхают, стреляя глазами местным красоткам?

Я ухмыльнулась его замечанию и сделала шаг в бок, пропуская конюха в его владения. Здесь было чисто, сухо и тихо. Все накормлены и почищены, снаряжение висело по порядку, чтобы каждый мог легко оседлать коня самостоятельно и не запутаться в ремешках и шнурах.

Он не зря ел свой хлеб и пил свое молоко. А плоды его трудов достойны уважения. Отчего хотелось извиниться за то, что ему не заплатят за восемь коней, которыми займется какой-то пришлый конюх.

Но меня брали не на прогулку, а в поход. И брали, не как брата по оружию, а как работника. Так почему же мне нужно извиняться или делать шаг назад перед хорошим конюхом, но не выдающимся молодцем, умеющим принимать поражение?

Я мотнула головой и вышла со стопкой потников, требующих чистки, а то и стирки. Мне предстоит добрый вечер, но прежде, нужно поесть и узнать о ночлеге.

- Нечего сказать? – конюх последовал за мной, желая разобраться со мной и своим разочарованием. - Или ты не умеешь говорить?

Ответом ему стал лишь отрицательный кивок головы, привязавший мой взгляд к опустевшей кадке, предназначенной для лошадей при конюшне.

Видать, не все было так уж и хорошо во владениях молодца. Раз сейчас вместо того, чтобы заняться своей работой, он приставал ко мне с расспросами и желанием вернуть себе те деньги, что не хотел выкладывать Лихо.

Что ж, не время выговаривать это хозяину конюшни. А лучше сделать все быстро и хорошо, пока не возникло вопросов уже ко мне. Все равно нужно найти воду для стирки. Так почему бы тогда не начать с кадок и поилок?

Я сложила потники на лавку, аккуратно свернув каждый для большей защиты, подхватила ведра и бросила вопросительный взгляд на конюха.

- Нет у нас колодца при корчме, - неохотно ответил он и скрестил руки на груди. - Хочешь набрать воды, иди к городскому.

- Как добраться? – спокойно уточнила я, не желая тратить время на самостоятельные поиски.

- Надо же! – ехидно воскликнул конюх. - Он говорящий! А я думал, что так и придется на пальцах изъясняться.

Я стерла всякую улыбку с лица, сурово оглядела молодца, и этого оказалось достаточно, чтобы следующие его слова застряли в горле и попытались вернуться обратно, чтобы так и не вылететь на воздух, нарушив тишину.

Все же то, как он исполнял свою работу, оставляло на нем свой отпечаток. Частые похвалы и восторги от гостей корчмы с лошадьми испортили молодца и его характер. Отчего теперь, любой, кто отказывался от его услуг, становился недостоин доброго слова.

Он нахмурился, поджал губы так сильно, что этого не смогла скрыть даже его борода и все же выдавил из себя:

- Спустишься вниз по этой улице и уткнешься в площадь. Вот на ней и стоит колодец. Смотри, не скройся с ведрами и не забудь заплатить за своего коня. Иначе пустим его на колбасу.

Я слабо улыбнулась на его замечание, благодарно кивнула и отправилась туда, где должен быть колодец.

И каждый шаг все больше погружал меня в те чувства и ту жизнь, что царили на узких улочках Северного города. Здесь было спокойно, хоть и чувствовалась тревога, витающая в воздухе.

Торговые ряды не пестрили красками или шумными прибаутками, завлекающими покупателей к себе. Рыбные прилавки уже пустовали и о том, что самые прыткие хозяйки озаботились ужином для своих мужей, прикупив рыбы и требухи, свидетельствовал лишь запах, убивающий все прочие на пару десятков шагов во все стороны.

Я торопливо обошла мясника и пекарню, все же старавшуюся перебить рыбную вонь ароматами свежей вечерней выпечки, на мгновение остановилась у лоточника с тканями, но вспомнив, что у меня недостаточно при себе денег, чтобы купить даже лоскут для Арилы, отправилась дальше.

Торговля шла мерно, все, кто желал что-то купить сделал это еще днем. Сейчас же только самые не расторопные иногда заходили в лавки или торговались с лоточниками за какую-то мелочь. Здесь не кричали и не жестикулировали даже во время торга.

И даже площадь казалась спокойной и безлюдной от той тишины, что царила над ней. Не было ни молодежи, обычно собирающейся в таких местах в наших краях, не было стариков, ведущих неспешную беседу, отдыхая от насыщенного дня, не было женщин, набирающих воду, или детей, решивших поиграть на открытом пространстве.

Здесь кто-то ходил, кто-то переговаривался, что-то мастерилось с краю, на самой границе площади и другой улочки, прилегающей к ней. Но все это происходило так мирно, будто в полной тишине.

Мне начинал нравиться этот город еще больше. Его суровому покою и размеренности могли поучиться даже середняки, а степнякам такое даже и не снилось… в страшном сне. «Мертвый город» - именно так и назвал бы его Гадар, а Арила бы глубокомысленно кивнула на его слова.

Когда же мои ведра наполнились, а мне следовало отправиться обратно к конюшне, чтобы все же договориться о том, где сегодня будет дозволено закрыть глаза дружинному конюху, к колодцу подошла старушка. Первая за все время, что мы находились в стенах северного города. И оттого она не могла не привлечь внимание чужака.

Это была не пожилая женщина или матрона большой семьи. Это была именно старушка, прожившая не один десяток зим. И не было у нее поддержки или помощи. Отчего приходилось ей самой ходить по воду и делать домашние дела. Спина давно не держала ее ровно, но этого малого поклона было недостаточно для того, чтобы сломить ее или заставить опустить руки.

Глаза старушки пусть и были тусклы от времени, оставившего на них отпечаток, а все же глядели вперед и на окружающих с задором, неким огоньком и вызовом. Ей не были ведомы страх, обида или жалость к себе. А потому не знала она и боли одиночества.

К ней подошел мужчина, осторожно, будто старушка может рассыпаться, положил руку ей на плечо, что-то тихо спросил, но получив отрицательный ответ, пожал плечами и отправился прочь. А она продолжила мерно и упорно крутить ворот, чтобы поднять себе воды из колодца.

Каждый виток давался ей с трудом, но руки ее не дрожали, а на лице играла улыбка с озорным и упорным блеском глаз. Старушка была уверена, что справится, оттого, видать, и отказалась от помощи мужчины, подошедшего ранее. Оттого же не глядела на меня, будто на всей площади была лишь она, да этот колодец, в котором плескалась желанная вода.

Наконец, ведро показалось над стенками, на мгновение зависло, пошатнулось и покорно встало на бортик, ожидая своей дальнейшей участи. Старушка победоносно вскинула голову, будто это не ведро, а озерное чудище, поверженное ею в честном бою, осторожно подтолкнула его и наклонила, чтобы наполнить свой… кувшин. Небольшой, не больше, чем на три кружки кувшин из старой, хорошо закаленной глины, повидавший не одну зиму и не одно лето.

Этот сосуд не напоит ни большой семьи, ни скотины. Да и одинокой старушке хватит воды из него лишь на кружку крепкого чая и ложку похлебки.

Но в ее руках не виднелось другой посуды, да и смогла бы она ее унести? С необыкновенным покряхтыванием, старушка выпрямилась, насколько ей позволили косточки и уставшая за зимы жизни спина, ловко подхватила кувшин и направилась прочь с площади, где каждый делал вид, будто ее нет.

Впрочем, и ее уставшие глаза не искали помощи в людях. Она гордо шла, лишь изредка кивая головой на сторонние приветствия и бурча что-то то ли самой себе, то ли молодухам, кричавшим что-то ей на своем северном наречии.

А я сама того не понимая, следовала за ней, с ведрами полными воды. Будто зачарованная или позабывшая, что в конюшне стоит пустая кадка. И этому не было объяснения.

А может, и было. Но сейчас моя пустая голова не желала его искать. Передо мной шла спокойная, одинокая старушка, стойко поднявшая ведро воды, ради наполнения небольшого кувшина и гордо несущая его домой, как награду за огромные старания.

Ее домик был крив и кос, насколько это возможно, чтобы в нем еще можно было жить, плотно закрывая дверь перед самым носом Темных богов и лютого северного мороза. Он осунулся и согнулся, как и его хозяйка. Он зарос мелким, но частым мхом и походил на старика, которого у этой старушки, может, и не было никогда.

Вокруг домика не оказалось ни плетни, ни оградки, ни даже каких-то колышков, чтобы ограничить свой дворик и улочку, по которой туда-сюда сновали люди. Отчего, видать, и не было никакого огородика рядом, не росло даже простой репы, да и плодовых деревьев вокруг не видалось.

Чем жила эта древняя старушка, отказывающаяся от помощи, живущая в неказистом, покосившемся домике в глубине Северного города, где природа не дает поблажек и не помогает слабакам?

Только сейчас я поняла, что не видала ни одного старика, не потому что день пошел на убыль и старшее поколение в это время уж прячется по домам, грея свои косточки у печи. И не потому что они не бросались на глаза, тихо сидя вдоль стен или неприметно шаркая по своим делам.

На улицах не было ни стариков, ни увечных, не слышны были жалобные речи калек, не способных прокормить себя честным трудом. Люди не прятали глаза при виде тех, кто слабее их. Потому что здесь их просто не было. Что сложно представить в большом городе. И это не укладывалось в моей голове.

В Саррунде калеки не просто попадались на глаза, они лезли в наш кругозор намеренно. Они кричали, стучали глиняными пиалами по камню, требуя, но, не прося, милостыни. Они намерено шумели, покрывали благим матом свою судьбу, стражей, старавшихся пинками убрать их с проходных улиц, и каждого, кто не бросил им подаяния. А иногда и тех кляли за малые подачки, что давали им прохожие, прячущие глаза, чтобы не видеть их культей, изуродованных тел и лиц, окрашенных ненавистью ко всему живому.

Но если сорвать тряпки, в которые облачались попрошайки, если попробовать отобрать у них то, что подали другие, у них внезапно вырастали и руки, и ноги, они прозревали и молодели на десятки зим, излечиваясь от всех возможных недугов. Именно так Гадар и делал, чтобы отделаться от навязчивых увечных и калечных, если удавалось все же облачить меня в рубаху, пряча мои собственные изъяны. В иных же случаях, правая рука чаще других затыкала им рот, заставляя самим прятать глаза от нашей пестрой компании.

В Славгороде же калеки выбирали путь тишины и смирения. Они покорно глядели в глаза, выискивая в них сострадание. Кланялись, бились головой о дорогу за каждый грошик, брошенный в их деревянную кружку, и славили всех Светлых богов, подаривших им этот день и денег на то, чтобы его прожить. Они с радостью рассказывали, как обрели увечья и потеряли гордость. Не стеснялись показывать свои культи, беззубые рты расплывались в улыбке, а пустые, уставшие за время скитаний и мытарств глаза, обретали веру, что будет новый день и будут новые дары Светлых богов.

Они были настоящими, не играли на публику, не выходили лишь в дни ярмарки и большого торга, чтобы заработать непыльным трудом на хорошую жизнь. Их домом были улицы и старые халупы на городских отшибах. Где такие собирались большими «семьями» и пытались выжить не в одиночку. Они оставались людьми, не теряя самого главного – чести и достоинства. Они умели благодарить, работали в меру своих сил и способностей и лишь в последний миг, миг глубокого отчаяния, отправлялись к стенам постоялых дворов, городским воротам и княжьему дому, чтобы заработать тот самый грошик, на который можно купить краюху подсохшего хлеба и накормить ею не только себя, но и тех, кто уже не мог сделать даже этого.

Они видели во мне не того, кто заслуживает жалости. Не относились, как к равной, а с радостью делились теми бедами, что выпали на их долю. Они понимающе кивали, не расспрашивая, откуда такое поле умершей плоти, делились своими историями, и восторгались тем, как я управлялась, помогая им, несмотря на свои собственные изъяны.

А чем дальше на Север я уходила, тем меньше калек и увечных встречала. Тем реже надевала жилету на голое тело, натыкаясь на взгляды полные непонимания и смущения от увиденного. Даже северяне, которых мы проводили в родной город, старались не обращать внимания на то, что скрывалось под рубахой.

И это несмотря на их воинственный характер и образ жизни. Несмотря на то число боев, что они прошли. И скольких в них потеряли. Их тела были испещрены не только знаками, рисующими узоры на руках в защиту от морозов, стрел, злых языков и ядовитых напитков. На них тоже хватало шрамов, мелких увечий, порезов и выбитых зубов. Но моя рука все равно заставляла их прикусывать язык. Отчего даже в самые жаркие моменты я старалась не снимать рубаху, а работала в ней, не желая большего внимания к себе.

Теперь же мне стало ясно, почему моя калечность так бросалась им в глаза. Здесь, в их родном городе, не было стариков и увечных. Здесь не было тех, за кем стоило бы заботиться, кто не мог сам принести себе кружку воды или сварить себе миску самой простой похлебки. И не было на них тех увечий, что сделали бы их беспомощными в сравнении с другими.

Старушка была первой, кто и вправду нуждался в помощи. Но и она умудрялась справляться со всеми трудностями сама, будто едва ей в голову придет мысль сказать о своей немощности, как тут же ее выставят за ворота, чтобы и впредь жить среди здоровых, сильных и молодых людей, не думая о старости или слабости, что приходит с зимами.

Я улыбнулась своим мыслям. Тому, как старушка резко и с особым усилием отперла скрипучую и скрюченную дверь, скрылась за ней в темноте дома и с грохотом заперлась, будто ее кто-то обидел на этой улице. Она начинала мне нравиться своим норовом, покоем и уверенностью. Ей было все по плечу. И если она хотела набрать воды, но не могла унести больше кувшина, то это значило только одно – больше ей пока и не надо.

Домишко требовал ремонта. Ему нужны новые ставни на окна, новая дверь и новые косяки, более прямые, более ровные и устойчивые. Ему хотелось избавиться от старого, как и он сам, мха, замостить трещины, в которые он нарядился, как в морщины, выставить за дверь всю пыль, что накопилась внутри и вдохнуть полной грудью новый, свежий воздух, которого ему не доставало много зим.

Но больше привлекла мое внимание большая, пусть и старая, бочка, с плотной крышкой наверху. В нее могло уместиться не меньше трех ведер воды или сама старушка, если попробовать ее упирающуюся туда усадить. Я с интересом пошла к ней, оглядела со всех сторон, простучала босой ногой, и, услышав глухой звук, довольно улыбнулась.

Старушка не принимала помощь от тех, кого знала, кто ее предлагал, но уходил, услышав отказ. Но это не значило, что ей удастся отказаться от той помощи, что будет сделана без ее ведома.

Я желала наполнить эту бочку, желала натаскать воды той, что каждый день приходится ходить к городскому колодцу со смешным кувшином в руках. Это мое желание, а не снисхождение к старушке. Это не предложение помощи, а ее навязывание. И если ей это не понравится – пусть попробует опрокинуть бочку и вылить все на бесплодную землю. Может, тогда хоть трава начнет колоситься в ее безжизненном дворике.

Ловя удивленные взгляды и немые вопросы на себе, я вылила первые два ведра воды и отправилась обратно на площадь, чтобы закончить начатое. Люди наблюдали за мной, за моей спокойной улыбкой, за ведром, взметающимся ввысь от моей спорой работы на вороте. Они поглядывали на меня, но сторонились, будто видели сквозь рубаху или меня саму. И то, что видели они – пугало их сильнее, чем любой отказ старушки, не принимающей помощь от своих же соседей.

Эти люди могли и впредь пожимать плечами и уходить прочь от той, кто не способен наполнить бочонок, поправить дом или донести воды больше одного кувшина. Могут и дальше поглядывать на меня, не понимая, зачем кому-то тратить свои силы на немощную старуху, к которой даже Морана потеряла дорогу, чтобы забрать ее с собой.

Если северяне не желают думать о старости и том, что она приносит, если не хотят вспоминать, что каждого ждет такая же участь – это их выбор. Но меня воспитали иначе. Меня приучили уважать тех, кто опытней, мудрей и старше. И если таким людям требуется помощь – не нужно спрашивать об этом, нужно просто брать и помогать.

Оттого ведра наполнялись водой, руки хватали их, будто пустые, а ноги сами несли меня к неказистому домику, где стояла полупустая бочка и где жила старушка, заставшая еще начало времен.

- И кто тебя просил об этом? – она стояла, упершись в бочку одной рукой, а вторую положив на бок, будто желая сейчас начать отчитывать меня за кислое угощение или пыльные полы в доме. - Или думаешь, что мне нужна чужая помощь?

Я улыбнулась ей самой ясной и искренней улыбкой, обошла старушку, стараясь не задеть ее локоть, и вылила принесенную воду в бочку.

Четвертое ведро не оказалось лишним, но опустело лишь на половину, оставляя мне достаточно, чтобы напиться самой и угостить чистой водой старую хозяйку неказистого домика.

- Не зачем молчать, дитя, я знаю, что у тебя есть язык и он умеет шевелиться, - старушка убрала руку с бочки и уперла ее во второй бок. - Как знаю и то, что если бы мне был нужен целый бочонок воды, я б попросила об этом кого-нибудь или набрала сама. И нечего тут головой мотать, своими кивками и поклонами ты скоро без головы останешься. Отвалится она у тебя, точно тебе говорю.

Я отрицательно качнула головой и, уважительно поклонившись, отправилась прочь - обратно на площадь, чтобы вернуться к своим делам прежде, чем меня потеряют в корчме. Прежде, чем Лихо и вся дружина спохватится или решит проверить, хорошо ли устроились их кони. И достойно ли их разместили по стойлам.

- Слов благодарности, девочка, - я на мгновение остановилась, бросила спокойный взгляд на старушку и продолжила свой путь. - Ты от меня все равно не дождешься. Но, - она приглушила голос до шепота и продолжила. - О тебе никому не скажу. Будь уверена.

Глава 4. Север. Часть 2.

Это было лучше любой благодарности для меня. Если ей удалось узнать во мне девицу и не появилось желания сказать об этом кому-то еще – это лучшая награда из возможных. Пусть я не ожидала ничего взамен.

Путь к корчме показался мне дольше, чем к колодцу. И не мудрено. Теперь все мои попытки идти, глядя вперед, все время разбивались о желание найти хотя бы одного пожилого северянина или калеку, неспособного заработать на жизнь своим трудом.

Но таких не было на улице, ведущей к корчме. Как не было и тех, кто заслужил бы моего внимания. И пусть ведра не были тяжелей, чем в любой другой день, а все равно тащила я их с трудом, останавливаясь по дороге, чтобы разглядеть торговцев, принюхаться к ароматам мясной лавки или вслушаться в северные речи прохожих.

Они странно порыкивали, выговаривая отдельные слова. Будто собачились между собой. Но не было в их голосе ненависти или злости. Это были простые, дневные переговоры. Возможно, торг за лучшую цену, а то и просто уговор на новую покупку. Кто разберет этих спокойных и мерных жителей большого и холодного города.

- А ну стой, поганец! – послышалось где-то впереди.

Этот вскрик на знакомом наречии вырвал меня из размышлений и вернул всему телу напряжение, способное в любой момент бросить тело в атаку или на защиту. Глаза стали быстро выискивать того, кто кричит и на кого. Особенно важно было то, почему он кричал на языке, хорошо знакомом мне и тем, кто пришел с моих земель.

Неужели кто-то признал во мне середняка и теперь требует к себе внимания? Или этот крик есть только в моей голове. А может, вспомнился Урдан с его ненавистью к моему народу и краям, где я родилась?

Но судьба распоряжалась иначе, напомнив еще и о том, что на торговых улицах, какими бы мирными и мерными они ни были, всегда найдется воришка, желающий поживиться тем, что плохо лежит.

Так и тут юнец на пару зим моложе меня бежал прочь от прилавка с небольшими хлебными кругляшами. Его руки были приложены к груди, не давая хорошо разогнаться или стать хоть чуточку расторопней. И это говорило лишь об одном – он бежал не куда-то, а прочь. Он убегал, а не бежал. И это многое ставило на свои места.

Я ехидно улыбнулась, вспоминая свое первый день в Славгороде в качестве Ноуны. Мы можем менять имена, лица, наряды и города, но то, что происходит с нами – неизменно. И если однажды тебе удалось остановить воришку, то в следующий раз ты не сможешь устоять на месте, когда появится возможность это повторить.

Юнец удалялся прытко, хоть и не так споро, как сам того хотел. А торговец переходил то на северное наречие, то на срединное. Но на любом языке его слова звучали одинаково и кляли того, кто осмелился украсть у него самые свежие булки, едва выставленные на продажу.

Рука сама перехватила ручку ведра поудобней, резко замахнулась, разбрызгивая его содержимое и запустила его в полет, будто то и не ведро вовсе, а большой шар для игры на выбывание. Получив хорошее ускорение и направление, ведро полетело туда, куда мне было нужно. И на мою большую радость попало в цель, будто прочие застыли, позволяя ему лететь.

Впрочем, будь я на их месте, мне бы и в голову не пришло встать на его пути – в нем было достаточно воды и силы, чтобы хорошо приложить по спине или прилететь в голову, если Светлые боги не одарили тебя ростом. Оттого мой снаряд повалил юнца на землю, заставляя выпустить добычу и распластаться на дороге, у ног, обутых в крепкие кожаные сапоги.

Владельцы ног с интересом оглядели находку, булки, раскатившиеся в разные стороны и пекаря, семенившего к ним. Последний, к тому же, продолжал чихвостить мир и воришку на чем свет стоит, подсчитывая убытки и то, как теперь ему придется поднять цены на прочий хлеб, что окупить эти клятые кругляши, что теперь валялись на земле и не годились даже в пищу скотине.

И снова его речи перескакивали с северных на срединные и обратно, будто торговец еще сам не решился, на чем ему остановиться и как изъясняться с теми, кто сейчас не дает воришке убежать.

Я спокойно и довольно улыбнулась, радуясь тому, как удачно все сложилось и думая, что придется вернуться к колодцу, чтоб все же не идти к конюшне с единственным полным ведром. Но для начала стоит забрать его у мужчин, серьезно общавшихся сейчас с торговцем и державших воришку за ворот, будто нашкодившего котенка.

Тот не упирался и не пытался оправдаться, будто отлично знал, что ему это не поможет. Булки, рассыпанные по дороге, говорили сами за себя. Хоть и торговец не забывал напомнить о том, зачем все здесь собрались.

- Твое ведро, малый? – уточнил один из мужчин, обратив внимание на то, как я уверенно приближаюсь к этой разношерстной компании.

Мне оставалось лишь утвердительно кивнуть и протянуть руку, чтобы забрать то, что смогло остановить воришку прежде, чем тот скрылся среди редких прохожих.

Мужчина широко улыбнулся мне и одобрительно покачал головой:

- Хороший бросок. Молодец. Держи.

Я приняла ведро обратно, оглядела юнца, что-то буркнувшего то ли мне, то ли мужчинам, развернулась и отправилась обратно к колодцу. Видать, сегодня он не желал отпускать меня от себя.

- Эй, малец, погоди маленько. Не торопись так, - второй мужчина говорил на нашем наречии чисто, будто знал, откуда я родом и что иначе его не пойму.

За спиной послышались тяжелые шаги, у правого плеча стало тепло – он подошел вплотную. Но коснуться меня ему не удалось – мои ловкие ноги все сделали прежде, чем голова поспела за ними. Быстрый финт, небольшой наклон, чтобы не потерять равновесие, и мы уже стоим лицом к лицу, а между нами можно протянуть веревку в пару локтей.

- Ловок ты, однако, - довольно улыбнувшись и стараясь скрыть свое удивление, заметил северянин и довольно закивал головой. - Как это у тебя вышло?

Я лишь спокойно улыбнулась и мотнула головой. Какая разница как, это не имело отношения к тому, что он хотел сказать до того. И вопрос его был скорее пустой, чтоб заполнить паузу и спрятать удивление, чем чтоб услышать ответ.

- Верно, какое мне дело до того, чем живут твои ноги, - мужчина одобрительно кивнул, улыбнулся и продолжил, скрестив руки на груди. - Лучше скажи мне – откуда ты взялся? Прежде ты мне на глаза не попадался. А я тут всю молодь на перечет знаю.

Его спокойствие, уверенность в себе и любопытство порадовали, но настораживали меня. Зачем к кому-то приставать с пустыми расспросами? Явно ему хотелось узнать что-то еще, а не заняться праздной болтовней посреди улицы, где его товарищ разбирается с торговцем хлебом и мелким воришкой.

Вдруг меня снова спутали с помощником воришки? Вдруг и здесь все думают и ожидают от других худшего? Отчего приходится много и долго объяснять, как все есть на самом деле. Вот только на этот раз придется самой подбирать слова, чтоб доказать обратное.

Мужчина понимающе закивал, бросил беглый взгляд себе за спину, будто давая немой ответ товарищу, и обернулся ко мне:

- Не хочешь, не говори. Торопишься – иди по своим делам. Только скажи, где тебя искать, если у нас появятся вопросы или торговец захочет отблагодарить тебя за доброе дело.

- Какое доброе дело! – возмущенно возразил пекарь. - Из-за этого мальчишки мои лучшие и самые теплые булочки теперь раскатились по всей улице. Кому я их продам? Они в земле и пыли, притоптанной здесь за день. Кто мне за них заплатит? Благодарность? Да я с тебя денег должен взять, мальчишка, за твои дерзость и самоуверенность.

- Постой, пекарь, - второй мужчина оборвал тираду торговца и нахмурился. - Не ты ли просил о помощи, крича благим матом на вора? Не ты ли хотел, чтоб кто-нибудь поймал его или остановил?

- Я, - растерянно протянул пекарь.

- Ну, вот тебе вор, - мужчина протянул руку и малец, чей ворот был в ней, сделал пару шагов вперед, чтобы не оказаться задушенным. - А вот тебе герой, что его поймал. Что тебе еще нужно?

- Чтоб мне заплатили за хлеб, который украли, - пекарь упер руки в бока и сделал слабый наклон вперед, будто от этого стал внушительней и страшней.

- Думаю, что этот вопрос ты должен задать не ему, - первый мужчина, что все еще стоявший напротив меня, ухмыльнулся, еще раз внимательно оглядел меня и кивнул. - Иди, куда шел, малый. Мы и так задержали тебя больше, чем должны. А если, вдруг захотим тебя найти, то идти нам, - он сделал большую паузу и немного наклонил голову вперед, вскинув подбородок вверх.

Мужчина ждал ответа, где я остановилась. Но мне не были известны ни название корчмы, где разместилась наша дружина, ни имя ее хозяина. Отчего сейчас я лишь растеряно улыбалась мужчине, не зная, что ему ответить.

- Из тебя и раскаленными клещами слов не вытащить, - он улыбнулся, одобрительно или понимающе кивнул, огляделся и снова повернулся ко мне. - Приезжий?

Я лишь утвердительно кивнула ему в ответ.

- Со Срединных земель, судя по виду.

И снова ответом ему был утвердительный кивок.

- И пришел сюда только сегодня, - это уже было утверждение, а не вопрос, оттого мне не нужно было отвечать на это ни словами, ни жестами.

Мужчина же хмыкнул, улыбнулся и заключил:

- Мы сами тебя найдем. Если на то будет нужда. А пока иди, занимайся своими делами. Мы и так отняли у тебя много времени.

Я уважительно поклонилась ему, довольно улыбнулась и, перехватив ведра поудобней, отправилась по своим делам. Мне нужно еще много успеть. И эти перерывы, что давались мне Светлыми богами, только возвращали меня обратно, на исходную позицию. В конюшне все еще не было воды. А на лавке меня ждали потники. Да и рубаха моя требовала к себе особого внимания. В такой уже стыдно было выходить в народ – в ней можно сразить любого одним лишь ее запахом. Не потребовалось бы даже никакой силы прикладывать.

Потому стоило поторопиться, наполнить кадки водой, выстирать все вещи, найти себе кусок хлеба на завтра, крышу над головой на ночь и понять, что делать дальше, когда наступит новый день.

- Думал, что ты струсил и сбежал, - ехидно заметил местный конюх, завидев меня с ведрами. - Только все понять не мог, зачем же ты тогда оставил нам все свое добро. Пусть там и мало, сумка вон какая худая, да только конь у тебя уж больно знатный. Такого не оставишь. И расплатиться за еду таким рука не поднимется.

Я молча мотнула головой, стирая улыбку с лица, и внимательно оглядела конюха, прохлаждавшегося на лавке у крыльца.

Он и вправду был хорош. Оттого обласкан девичьим вниманием и знал себе цену, и как молодец, и как работник при корчме. Видать, это и давало ему, по его разумению, право так общаться с гостями – нагло, напористо, самоуверенно.

Вот только я не была гостем пока. Я была конюхом при славгородской дружине. И могла надавать по шее наглецу лишь за косой взгляд, а за такие слова, так и вовсе завязать язык ему узлом, чтоб больше не язвил. Но только если никто не увидит посторонний.

- Ладно, - конюх встал с лавки, прошелся до кадки, оценивая, сколько мне удалось заполнить, ухмыльнулся и направился в корчму. - Не мое это дело, как и какую работу ты выполняешь. Но если хочешь, что тебе хотя бы черствая краюха досталась – поторопись. Сегодня больно много гостей. А твои хозяева так и вовсе едят в три горла. Для тебя лично никто печь не будет.

Я проводила острого на язык молодца взглядом и приступила к своей работе. Мне не было дело до его язвительных замечаний. Есть дела и поважней. Оттого не стоило обращать внимание на тех, кто маялся праздностью и не знал, как бы еще поддеть тех, кто работает и не может приподнять головы, чтобы достойно ответить на нахальство.

Он был прав только в одном – здесь много работы. Его работы. Пустая кадка, пересохшие за вечер поилки. Кони, ждущие корма. Причем, не только мои. Вот только хозяин конюшни почему-то отсутствовал, будто ему и дела не было до того, как отдохнут его гости.

Что ж, после корчмы Сурона, это не казалось испытанием. В такой чистой и ухоженной конюшне любое дело заладится. Главное – начать.

И я начала. Начала с чистки лошадей, с корма, с поилок. С того, что нужно сделать первым. И только потом наполнила кадки водой, прибрала сено в стойлах и у входа, навела порядки среди своих братцев и сестриц и достала подсохший край хлеба, бережно завернутый в плотную тряпицу и врученный мне Исконной. Это была достойная награда за мой сегодняшний труд. И стоит съесть ее с должным уважением и наслаждением прежде, чем Солнце переступит Горизонт, погружая эти земли в ночную темноту.

- И отчего я не удивлен, что мы снова встретились с тобой, - уже знакомый мне мужчина широко улыбался, глядя на то, как я расположилась на лавке, разложив свою трапезу на коленях. - Хоть и думал, что найду тебя внутри, а не у крыльца, как бродягу.

Я убрала тряпицу с колен, встала и приветственно поклонилась мужчинам. Теперь на них были куртки, похожие на те, что носил Лихо и его люди. На этих тоже красовалась вышивка. Но она не была сделана прямо на рукаве, а скорее ее выполнили на лоскуте, который после пришили к груди, будто награду, а не отличительный знак. Оттого казалось, что они носили не куртку, а эмблему на ней.

Мужчина широко улыбнулся моему поклону и кивнул в ответ:

- Что ж ты, так и будешь топтаться у крыльца лучшей корчмы во всем Дорогосте, а внутрь так и не войдешь? Неужели совсем все плохо с деньгами? Так не стоило тогда выбирать такое дорогое место для ночлега, - он бросил растерянный взгляд на мои ноги, на потники, лежащие рядом и улыбнулся. - Или у тебя не было выбора? Тогда ясно, отчего ты такой неразговорчивый. Ну, думаю, что в благодарность за твои труды и помощь, - мужчина повернулся к своему товарищу, тот кивнул на его немой вопрос. - Мы можем себе позволить пригласить тебя и угостить чем-нибудь более вкусным и свежим, чем твой последний кусок хлеба и вода из ледяного колодца.

Он подошел поближе, от всей души хлопнул по левому плечу, широко улыбнулся, не дождавшись, что я подкошусь под его рукой, и мотнул головой:

- Пойдем, познакомлю тебя с лучшей и самой гостеприимной женщиной в этом холодном городе.

Не дожидаясь меня и своего товарища, он шагнул на крыльцо толкнул дверь и громко ознаменовал свой приход:

- Вечера этому дому и доброго пива на столах! – улыбаясь во весь рот и получив глубокое приветствие в ответ, мужчина вошел, махнув нам напоследок.

Внутри послышался гул. Кто-то заговорил громче, кто-то принялся что-то сдвигать, судя по деревянному звуку. Второй мужчина одобрительно закивал, окинул меня добродушным взглядом и последовал за товарищем, бросив мне:

- Не стой здесь пока другие пиршествуют. Лучше заходи и присоединяйся.

Я удивленно проводила его взглядом. То, как он широко улыбнулся, прежде, чем войти внутрь, изменившись в лице. То, каким широким оказался этот первый шаг. То, как заиграли огоньки в его глазах. Все говорило мне о том, что внутри каждого ждут и каждому рады.

Да и женщин-корчмарей я прежде не встречала. Были, конечно, хозяйки. Точнее жены хозяев, управлявшие всем сами, но из-за спины, как и полагается женщине. А так, чтобы кого-то напрямую назвали хозяйкой, кого-то из них не за глаза обозвали корчмаркой, такого мне прежде не встречалось.

Потому-то и любопытство во мне было сильным, хоть выказывать его торопливым ходом внутрь все же мне не хотелось. Отчего, спокойно убрав краюху обратно в тряпицу, повесив нетронутую флягу с водой на пояс, взвесив свой худой кошелек, я все же решилась последовать за теми, кто пригласил меня и сам пожелал угостить в награду за простой и неприметный труд.

- Иди-иди, - послышалось за спиной. - Там тебе, конечно, все так и будут рады, конюх же идет, хвала ему и честь, - ехидство в голосе местного хозяина конюшни мне показалось странным и обидным, хоть все же говорило о слабостях, что он так и не смог в себе перебороть.

Ему не нравились чужаки. Тем более те, что отбирали его работу и заработок, которого заслуживал сам. И если для меня это было данностью – уступить дорогу и труд тому, кто его больше достоин, а самой заняться другим, то этот молодец к такому не привык.

Внутри пахло хмелем, крепким пивом, горячим мясом на вертеле и мужскими шутками. Здесь не было женщин, кроме тех, что разносили еду по столам и услаждали взгляд гостей. Но все же было тепло и уютно, будто в маленькой корчме, где-то в глубине Срединных земель, где редко бывают чужаки, но всегда найдется место и кружка вкусного напитка для дорогого гостя, кем бы он ни был – что знатным охотником, что самым простым пастухом без своей коровы.

На меня оглянулась только молодуха, пробегавшая мимо с большим разносом в руках. Она бросила на меня внимательный взгляд и едва удержалась на ногах, запутавшись в своей юбке.

Руки сами взмыли вперед, стараясь не упасть, но теряя разнос, летящий дальше, чем она могла бы ухватиться. Видать, даже здесь бывает такое. И здесь девиц, сколь ладными они бы ни были, настигали самые неприятные поражения, которые приносили большой позор в глазах всего честного народа.

Я успела ухватить не только поднос, но и саму молодуху, упустившую последнюю возможность устоять на ногах самостоятельно. Она удивленно уставилась на меня, будто прежде и не видала молодца, из-за которого едва не упала на большое блюдо с густым маслом и ярко-желтым сыром перевела взгляд на разнос, покоящийся в моих руках, и резко отскочила, будто и не было этого неуклюжего падения.

- Вот это я понимаю, встреча дорогого гостя, - послышалось за столом у входа. - Девки прямо к ногам падают, да еще и с угощением. Чтоб всех так встречали, как его.

Зал наполнился задорным и гулким смехом не менее чем дюжины мужчин. И слышались в нем голоса «лихой» дружины, в которой тоже любили хорошие шутки, особенно под приятную беседу и бодрый хмель.

- Ну, чего застыли-то? - не унимался мужчина. - Анна, неси угощение и для своего спасителя. А ты, малец, иди, присаживайся, буду тебя угощать.

Я бросила вопросительный и беспокойный взгляд на стол, где сидел Лихо и его воины. Они тоже с интересом глядели на то, как необычно появилась я в проеме, подарив каждому особую забаву.

Воевода вскинул на меня вопросительный взгляд, но, выслушав всего пару тихих слов от Бородума, согласно кивнул, обернулся снова ко мне и одарил глубоким, размеренным и одобрительным кивком, будто давая мне отеческое благословение на следующий шаг.

Я не знала, о чем говорить с теми, кто меня позвал за свой стол, но отказаться от приглашения было нехорошо. Мне стоило быть благодарной хотя бы за то, что мужчины, не задавая вопросов прежде и не разбираясь, встали на мою сторону и защиту перед недовольным торговцем. Да и Лихо за спиной вселял большую уверенность, чем любое войско позади воеводы перед самым началом боя.

- Присаживайся, малец, угощайся, - мужчина придвинул мне кружку и налил в нее что-то из кувшина.

Над столом повеяло ароматом крепкого и густого хмеля. Причем такой явственный, такой плотный, что казалось, коснись меня он сейчас, так сшибет с ног лишь одним своим присутствием. Что уж тогда говорить о глотке. Единственном глотке для того, кто не употребляет хмель в привычной жизни.

Да и сейчас тем более не хотелось поступаться своими привычками, ради своей же безопасности – имея за спиной «лихую» дружину, а перед носом двух мужчин, что добродушно пригласили за свой стол, рисковать здравым умом мне не хотелось. Стоило держать себя в руках и быть осторожной в словах и действиях.

Я отрицательно мотнула головой и отодвинула кружку обратно в центр стола. Пусть это и было грубым отказом от добродушия мужчин, но потери положения, что я уже добилась у Лиха, не стоило.

- Что ж ты, малец, боишься захмелеть? – мужчина улыбнулся и добродушно кивнул. - Мудрое решение. Такому хлипкому молодцу рано еще потреблять такое крепкое пиво. Всякое может случиться, а нам потом последствия прибирать.

Его товарищ хмыкнул в бороду и отхлебнул из своей кружки, будто подтверждая тем самым каждое слово.

На столе появилось большое блюдо с ломтями теплого хлеба, вареной репы и кусков незнакомого мне мяса. Белоснежная и крепкая рука перехватила опустевший кувшин, а голос ее хозяйки уточнил:

- Еще выпить желаете?

Я подняла глаза и с улыбкой вгляделась в невероятные, зеленые глаза той самой Анны, что успела подхватить на входе прежде, чем ей посчастливилось повстречаться с полом. Девица оказалась не просто ладной. Она была не просто хороша собой и привлекала тем самым взгляды каждого гостя. В ней таилась та красота, что не встречалась мне по дороге сюда. Она была настоящей северной молодухой с тонкими, но крепкими костями, слегка приземистая, но изящная, ладно устроенная, в аккуратном, пошитом по фигуре платье и платке, прячущем самую большую девичью гордость – ее волос.

А во взгляде читалась ласка, немного смущения и уверенность, что шутить с ней будет не так-то безопасно. Ведь этот кувшин достаточно хрупок, но крепок, чтобы нанести им серьезный удар по голове обидчика.

- Да, неси еще пива мне и моему другу. А нашему знакомцу, - мужчина помедлил, всмотрелся в мое лицо, будто стараясь прочитать его, как книгу и широко улыбнулся. -А ему неси крынку молока. Он и с него хмельным будет при желании.

- Есть что будете? – уточнила девица, стараясь держаться строго и уверенно, не подавая виду, что ее смущало мое присутствие и то, как мы ознакомились.

- Неси знаменитое жаркое Беаты и каши какой-нибудь. Кто знает, что середняки больше любят. Вдруг у них кровь та же, что и у их лошадей, а те мясного не едят.

В зале воцарилась зыбкая тишина, которую легко нарушить разными способами. То могло быть и резкое словцо в ответ, и меткий бросок, и удар. Но, судя по всему, мужчина был готов к любым последствиям. И знал, как держать ответ за свои слова. Хоть и не учел, что я – не единственный середняк в этом зале.

- О, так вас тут целый отряд, - будто только сейчас заметив Лихо и его людей, спохватился северянин. - Ну, прими мои извинения, если обидел. Я не со зла. Так, шутки ради.

- За свои слова уважающий себя мужчина, носящий на груди знак самого города, держит ответ с достоинством, а не с оправданием, - спокойно заметил Милозар и отхлебнул из своей кружки, больше походящей на кувшин.

- А я и не оправдываюсь, - продолжая улыбаться, возразил мужчина. - Зато прошу простить за неудачную шутку, - он снова глянул на девицу и упер руки в бока, как заправская базарная бабка. - Анна, ну, чего же ты стоишь? Неси скорее пиво и на наш стол, и на стол добрых воинов. Пусть оно станет моим извинением за неудачную шутку.

Девица молча кивнула и скрылась среди прочих столов, заполненных гостями. Видать, у дальней стены была дверь, ведущая туда, где есть пиво и еда, которой она с радостью угостит каждого в этом зале.

Мужчина перевел взгляд обратно на меня и принялся внимательно изучать, уже больше не скрывая своего любопытства. И вправду, ему было, о чем задуматься и чем любопытствовать, раз уж удалось встретиться дважды за день и раз уж удалось усадить меня с собой за один стол.

Давно замечено, что северяне более насторожено относились к тем, кто выделялся из толпы. Они, в отличие от южан, не любили таких или просто не знали, как вести себя с теми, кто способен на что угодно.

И в этом сложно их винить. В суровых условиях Севера, где каждый отстаивал свое право жить изо дня в день, им не оставалось ничего другого, кроме как осторожно наблюдать за теми, кто вел себя иначе.

- А ты очень спокоен и неразговорчив для жителя южных земель, - заметил мужчина и странно улыбнулся, будто получив объяснение, неслышимое нам.

- Видать, плохо говорит по-нашему, - его товарищ пожал плечами и отхлебнул пива из кружки, с куда большим интересом уставившись на стол, за которым расположилась «лихая» дружина.

Верно, один нескладный конюх ничто в сравнении с целым отрядом ладных воинов, пришедших с тех же краев. Ведь в них опасности будет больше. К тому же те тоже неспокойно поглядывали в нашу сторону.

И если мне известна причина этих взглядов, то хозяева соседнего стола могли и имели право воспринимать их по-своему.

- Ну, он нас понимает, это хорошо по глазам видно. Да и говорим мы на срединном, а не родном нам языке, так что тут я бы поспорил. Все же больше похоже на натуру, чем осторожность.

Я улыбнулась на замечание городского стража и кивнула, подтверждая его догадку. Тут было все – и настороженность, и нежелание выдавать себя, и воспитание, привитое с молчаливыми вечерами в семье, и натура, перенятая у отца. У нас не принято говорить много и попусту. Оттого если можно обойтись без лишних слов, мы справлялись и без них.

На стол встал новый тяжелый кувшин, а рядом небольшая кринка с белым содержимым.

- Жаркое скоро будет готово, - заметила Анна и улыбнулась мне, будто именно я делала заказ и буду должна все оплатить. - А пока угощайтесь мясом и репой. У нас прошлой осенью она хорошая уродилась, мясистая и сладкая.

Я улыбнулась ей в ответ и благодарно кивнула, протянув руку к кринке.

Девица осторожно сделала шаг назад, будто ожидая от меня нападки или чего-то более коварного, одернула фартук, поняв свою ошибку, и тут же принялась за работу, как ни в чем ни бывало. Ее руки ловко подхватили пустую посуду за соседним столом, тело сделало изящный финт, и молодуха снова скрылась в толпе, будто никогда ее здесь и не было.

- Ну вот, другое дело, - мужчина довольно разлил пиво по кружкам, проверил есть ли у меня молоко и поднял свой хмель над столом. - Что ж, будем знакомы, малец. Меня зовут Исилдур, сын военного кузнеца, добрый ратник и воин при конунге Дорогоста и прилегающих земель.

Две пары глаз впились в меня в ожидании приветствия, будто сейчас должно последовать не менее длинное описание моих заслуг и имен.

Конечно, мне было что сказать. И как себя обозвать. И Лиса, от роду, прозванная матерью Алисой, дочь деревенского кузнеца и девка при корчме. И Ноуна, получившая имя от южного лекаря, ученица старого воина и названная сестра Арилы. И конюх при «лихой» славгородской дружине, прозванный мальцом, дохляком и нескладным юнцом. Но какое это имело значение в Северном городе?

- Лис, - буркнула я ему в ответ и подняла кружку с молоком на их уровне.

- И все? Просто Лис? Ни тебе воинского звания, ни прозвищ, ни имен? – мужчина добродушно улыбнулся и залпом выпил содержимое кружки. - Да, уж очень скромно для тех, кто живет на юге.

Я улыбнулась его замечанию и сделала большой глоток молока.

Корову доили сегодня днем. Отчего молоко уже остыло, но все еще оставалось свежим, не подернутым пенкой или пленкой, которая садится на него к вечеру, как при утреннем удое. Оно было достаточно жирным для того времени, что сейчас царило за окном, и хорошо утоляло не только жажду, но и первичный голод, обычно заставляющий хватать все, что есть на столе из съестного.

- Что ж, - пожав плечами, продолжил наше знакомство Исилдур. - Лис, так Лис. Нам даже проще будет. Запоминать меньше.

Его товарищ улыбнулся и спокойно представился, рассеивая свою загадочность и молчаливость, что прежде ему приносило немалую радость:

- Валдор, - последовав моему примеру, он не стал вдаваться в долгие представления и рассказывая о всем, что было сделано им и его отцами.

Этот спокойный страж, предпочитающий наблюдать, а не бежать сломя голову вперед, нравился мне с каждым мгновением все больше. Было в этом спокойствии и умеренности что-то привлекающее меня больше, чем его простодушный и разговорчивый товарищ.

Мы все кивнули в знак приветствия друг друга. На стол встал большой горшок с ароматным содержимым. И над нами во все стороны тут же разлетелся невероятный запах мяса, необычных приправ и тепла, которое может быть только у той еды, что готовится с большой любовью.

- Угощайтесь, дорогие гости, все только из печи, только достали и сразу вам принесла, - Анна внимательно оглядела каждого из нас, довольно улыбнулась и отправилась прочь, оставляя нас наедине с желанным ужином.

- Ну, раз вы так просите, - нарочито чинно протянул Исилдур и спокойно взял большую ложку, сложенную рядом с горшком, подавая тем самым пример и нам. - Не сидите и не ждите пока остынет. Это жаркое надо есть горячим, чтоб насладиться всеми вкусами, что только сможете найти. Давай, Лис, не стесняйся. За твою помощь сегодня ты можешь себе позволить угоститься такой едой.

Глава 4. Север. Часть 3.

Спина Лиха подернулась, будто он услышал что-то неприятное или любопытное, но показывать этого своим видом воевода не желал. Оттого не стал оборачиваться, хоть и очень того хотел. Милозар же, сидевший по правую руку от него, не стал отказывать себе в угоду своей гордости и с интересом оглядел компанию мужчин, пригласивших меня за свой стол.

Все в дружинном отряде знали, что меня хлебом не корми, дай попасть в переплет. В любой деревне и корчме всегда находилась для меня работа, забота и внимание, которого мне и не надо было. Но Светлые боги думали иначе. У них свои планы на меня и то, как будет стелиться моя дорога к острову Буяну.

- Вот скажи мне, малец, - насладившись угощением и вернувшись к кувшину с хмелем, начал Исилдур. - Как так вышло, что ты оказался в нужном месте в нужное время? И как умудрился сбить с ног воришку простым ведром?

- Полным, - спокойно уточнила я и улыбнулась стражу, наконец, решившемуся на расспросы.

Мне сложно объяснить ему, зачем я вмешалась, почему решила, что мой труд стоит меньше, чем помощь незнакомому торговцу, который по итогу даже не оценил этого. Почему решила сделать то, на что другие даже внимания не обращали. Все просто шли под крики пекаря, на чей хлеб посягнул воришка, и делали вид, что ничего не происходит. А мне, чужаку в северных стенах, оказалось дело до того больше, чем тем, кто прожил в них всю свою жизнь.

- Тем более, - Исилдур кивнул и улыбнулся мне еще шире. - Полным ведром зарядить в бегущего воришку, это нужно быть не только сильным, но и неленивым. Потом ведь снова пришлось по воду идти?

Я утвердительно кивнула ему и отхлебнула из кружки жирного молока, обволакивавшего ароматное жаркое и выделяющего самые яркие из приправ. Здесь узнавались и южные специи, которые встречались на каждом прилавке в Саррунде, и самые простые травы, что использовались Ладой в корчме дядьки, и что-то неведомое мне. А с каждым глотком молока я находила новый вкус под одобрительные улыбки и кивки северян.

- Как обычно, вкусно, - заметил Валдор и придвинул к подошедшей Анне быстро опустевший горшок.

- Что еще желает компания добрых молодцев?

- Желает она много, но позволит себе только еще питья, - спокойно ответил мужчина и вернул свое внимание на меня и Исилдура, хорошо справлявшегося с расспросами.

Девица понимающе кивнула, забрала горшок и опустевший уже пивной кувшин, оставляя нас опять один на один друг с другом.

Благодарность мужчин была выражена в лучшей мере, отчего теперь стоило и мне выказать свою за такое угощение. Хотя говорить-то было и не о чем.

Ну, бросила я в воришку ведром, сшибла его с ног, остановила прежде, чем он умудрился скрыться в толпе. Тут не было ничего, за что можно заслужить столько внимания.

Отчего становилось неуютно от пристальных взоров стражей, ставших свидетелями тому действу и принявших в нем последующее участие.

- Ну, пытать мы тебя не будем. Все ж таки доброе дело сделал, а не в кашу нагадил, - пожав плечами заметил Исилдур, устав ждать от меня ответа, содержащего больше одного слова или пары кивков. - Но и расспросить тебя, как ты до такого додумался, мы обязаны. Вдруг у вас был сговор. Или ты того воришку просто так знаешь, видал где. Или пока мы все отвлеклись на вас, кто-то третий пошарил по карманам зевак. Нам это все надо знать, хоть и без того ясно, что ты тут недавно и еще не обжился в наших краях. Да и разговорчивость твоя могла тебе помочь нажить только врагов, но не товарищей.

Я улыбнулась на его рассуждения и понимающе кивнула головой. Как же он был прав с врагами и друзьями. Ведь даже за зиму и весну, прожитую в Славгороде в качестве конюха, я ни с кем особо и не сдружилась. Не завела хороших знакомств ни во дворе, ни в Северной роще, ни во всем городе. А те, кому помогала или с кем встречалась у колодца, мне друзьями не были. Кто-то становился знакомцем, кто-то резко и яро не любил меня за что-то, а кто-то проявлял сестринскую, а то и материнскую заботу.

- Хотя тот мальчишка тоже впервые тебя видел. Это в его глазах хорошо читалось. Оттого его можно и не спрашивать, - Исилдур скрестил руки на груди, попробовал откинуться на спину, но вовремя вспомнив, что позади ничего нет, выпрямился, сохранив равновесие. - Но все ж таки ты – молодец, что вмешался и помог тому вредному торговцу. И не пожалел ни времени, ни своего труда, - он ухмыльнулся в бороду. - А где тебя научили так метко и ловко бросать ведра?

На этот вопрос уже весь дружинный отряд оглянулся, не скрывая своего любопытства, будто впервые услышали о моих способностях находить себе врагов.

- Погоди, северянин, - не удержался Бородум и развернулся прямо к Исилдуру лицом, будто все вопросы были заданы ему, а не мне. - Расскажи по порядку, что натворил там наш конюх, что заслужил такую, - он кивнул на наш стол. - Благодарность и внимание мужей из северной стражи?

- Ваш конюх? – мужчина изумленно приподнял бровь, словно только сейчас понял, что им помог не простой прохожий из Южных земель в Северные. - И чем же он ваш?

- Всем, - пожав плечами, ответил ратник. - С нами пришел, при нашем отряде службу несет, да и здесь по конюшне справляется. Как же его тогда обозвать, если не нашим конюхом?

- Впервые вижу конюха при отряде, - Исилдур погладил свою густую бороду и вгляделся сначала в меня, потом принялся оглядывать дружинников. - А не молоды ли вы, чтоб ходить так далеко на Север всем отрядом, да еще и со своим конюхом?

- Это не тебе решать, кто здесь молод, а кто зрел, - спокойно заметил Лихо и обернулся к нему лицом полностью. - А мы просим тебя рассказать, что натворил наш конюх, чтоб знать, чем можем помочь ему или тебе. Сам ведь видишь, он у нас не особо разговорчив.

- Что правда, то правда, слова из него рекой не льются, - Исилдур широко улыбнулся и махнул рукой, приглашая всех за наш стол. - Раз уж так дело обернулось, может, не будем перекидываться словечками через народ? Присаживайтесь к нам, будем рады вам, как дорогим гостям.

- Лучше уж вы к нам присоединяйтесь, - отрицательно мотнув головой, возразил Лихо. - Вас трое, а нас семеро. Вам будет проще сесть за наш стол, чем нам все перенести к вам.

Северянин спокойно и одобрительно кивнул, понимая всю разумность предложения и мотнул головой Валдору. Тот спокойно прихватил кувшины и уже через мгновение спокойно сидел за столом дружинников, будто всегда там и был.

Они сливались со славгородскими ратниками, как братья, а не товарищи по оружию. Теперь, когда все сидели за одним столом, мне казалось, что в них нет никаких отличий. Те же воины, те же мужчины, те же ценности, те же интересы. Что северяне, что середняки радостно и добродушно разливали пиво по кружкам, закусывали его большими ломтями мяса и улыбались лишь одними глазами, радуясь передышке и отдыху.

Я бросила любопытный взгляд на Лихо, подлившего себе еще хмеля в кружку, и непроизвольно хмыкнула, памятуя о последних вечерках в корчме Сурона. Не забыл ли он так быстро, чем это чревато? Или знает, что делает, а оттого уверен в своих силах?

Почувствовав на себе мой взгляд, Лихо обернулся, приветственно кивнул, будто впервые заметил и мотнул головой, приглашая за стол. Он все помнил и все знал, потому его челюсть ни на мгновение не переставала что-то жевать, чтоб успеть дать бой хмелю прежде, чем он начнет буйствовать в его голове и желудке. Что ж жирное мясо неизвестной Беаты поможет ему в этом лучше прочего.

Все быстро познакомились друг между другом и уже даже перекинулись парой воинских шуток, неизменных для любого края. А оттого над столом повисла дружеская атмосфера. Где каждый был рад соседу и делил с ним хлеб, мясо и пиво.

- Итак, северянин, уж прости, что услышали, - вернулся к главной причине внимания к нашему столу Лихо. - Но ты говорил громко, а мы сидели близко. Не услышать было невозможно. И все же, как ты узнал о нашем конюхе и что он успел уже натворить здесь, если мы в городе не пробыли и дня?

- О, это очень смешная история, - Исилдур и прежде казался мне искренним и веселым мужем, а сейчас, так и вовсе стал простачком или рубаха-парнем. - Сколько служу при городской страже, а такого не видал. Шли мы, значится, по улице, в патруле, как это у нас бывает вечерами. Шли себе мирно, общались с прохожими, друг между другом, да следили за порядком. Но сейчас, хоть времена и не спокойные, а на улицах ничего плохого не творится. Все ж весна – время подготовки земли, а значит, все, у кого есть хоть клочок за домом, заняты делом. И тут вдруг слышим – крики. Да такие ярые, такие громкие, что за несколько улиц бы четкие слова расслышали, не то что уж так близко. Глядь, а это пекарь наш кричит благим матом, да руками размахивает, будто от мух отбивается. Но для мух, сам понимаешь, у нас еще рано – они все либо спят, либо померли. Зима не больше трех дней, как сбежала обратно на Север. А в нашу сторону бежит кто-то, да так прытко, что даже не видит, кто впереди стоит. Ну, думаю, так легко татя мы еще не ловили – сам же бежит, прямо в руки.

Исилдур хитро улыбнулся, неторопливо налил из кувшина пива, сделал большой глоток, будто его жажда замучила, и, оглядев всех за столом, довольно кивнул.

Ратникам и вправду было интересно, причем здесь их конюх, когда северянин только о себе и каком-то пекаре рассказывает. Оттого слушали они его внимательно, едва удерживая свои зады на лавке, а не привставая над столом.

- Ну, и что? Схватили вы его?

- Не успели, - над столом раздался гулкий вздох общего разочарования, а северянин лихо улыбнулся и продолжил. - Потому что прямо нам в ноги-то и грохнулся, а рядом и ведро.

- Какое ведро?

- Простое, - Исилдур глянул на меня, улыбнулся и поправился. - Ну, то есть полное… было… а потом пустое.

- Ох, северянин, ну и набрался же ты! – Светик недовольно фыркнул на рассказ и отрицательно мотнул головой. - Ну, какое полное ведро? Причем здесь конюх?

- Так вы ж рассказать не даете! А хотите все быстро знать. У нас тут так не принято. Хотите знать – сидите и слушайте.

Ратники дружно рассмеялись, одобрительно кивая стражу. В чужом доме свои правила не строят. Оттого Лихо лишь добродушно кивнул и похлопал Исилдура по плечу:

- Прости, северянин, нам нашу нетерпеливость. Мы будем слушать тебя молча.

- То-то же, - страж кивнул и продолжил после еще одного большого глотка. - Лежит, значит, этот воришка у наших ног, а от него во все стороны булки катятся, будто он ими набит был, как перина. И пекарь бежит к нам, еще сильнее размахивая руками. Словно взлететь пытается, но его большой зад ему не позволяет. И кричит то на нашем, то на вашем. Он со Срединных земель сюда пару зим назад перебрался. Вот еще и путается иногда – то на родном говорит, то на северном. Ну, мы уже привыкшие, вашего брата здесь много, так что понимать уже начали и сами. Поднимаю я этого воришку с булками под брань пекарскую, а Валдор ведро разглядывает. Откуда прилетело и чье. На пекаря не похоже, он бы тогда так не кричал. Да и меткостью не отличается. А чуть поодаль он стоит, - Исилдур махнул в мою сторону и тут же на меня уставилось девять пар глаз, будто впервые увидели.

- И отчего же я не удивлен ни капли? – спокойно поинтересовался сам у себя Лихо и вернул все внимание к Исилдуру. - Он-то ведро и кинул?

- Да так метко и ловко, что прилетело оно аккурат в спину воришке. А тот не удержал равновесия и припал к нашим ногам, будто к отцовским, - северянин радостно хлопнул себя по колену и расплылся в самой широкой улыбке, что только можно было увидеть из-за бороды. - А сам остался стоять, будто ждал чего-то. Ну, мы воришку-то подняли, расспросили, начали с торговцем разбираться. А ведро-то при нас. Вернули, но интересно же нам, как оно сюда прилетело. Вот и хотим все разузнать у того, кто его бросил. Вот только молчалив ваш конюх, будто молока набрал полный рот, а глотнуть его боится, вдруг отрава.

Я улыбнулась на слова Исилдура и отрицательно мотнула головой. Нечего тут добавить или рассказать. Что тут удивительного, что кто-то помог поймать вора? И неважно, как и чем, главное – они его смогли схватить и накажут за прыткую наглость.

- Тут еще и пекарь заприметил мальца. И давай кричать, что тот ему торговлю всю испортил, - добавил северянин и поглядел куда-то вдаль. - Есть у него эта черта поганенькая – спихивать не на тех. Но это так, к слову пришлось, - его взгляд снова стал ясным, и он повернулся к Лиху. - А ты, юный воевода, что можешь рассказать? Знаешь ли, откуда у твоего конюха столько прыти?

Над столом повисла тягучая тишина. Каждый снова принялся думать, а знает ли он обо мне достаточно, чтобы доверить свою лошадь? Может ли поручиться за меня или встать со мной бок о бок в неладный час? Сможет ли доверить свою жизнь настолько, чтобы оставить меня за спиной?

Мы прошли вместе долгий путь. Но в последние дни я только и делала, что преподносила необычные сюрпризы.

Оттого сейчас никто не мог взять слово и рассказать или объяснить, как их конюху удалось одним броском ведра остановить воришку. Да и вообще попасть в бегущую цель.

- Что скажешь, степной зверек? – Ратибор глядел на меня с улыбкой и особой ехидцей, будто ждал, что вскроется страшная тайна, а не найдется простой ответ. - Откуда у тебя способности к метанию ведер?

- Да он у нас вообще малец талантливый, - спокойно заметил Милозар и махнул рукой над столом. - Любой скажет то же самое. У него лошади только что на задних ногах не пляшут, как медведи в балагане. А девки так и тают от его улыбки, бегают за ним табунами, все внимание ему уделяют. Даже в корчмах, не то, что в нашем дворе или при княжьем доме. А ты тут про какое-то ведро беседы ведешь, северянин. Ну, повезло ему, может, что никто на пути не встал.

- А зачем же было вообще бросать ведро с водой? – не унимался Исилдур. - Шел своей дорогой и шел бы дальше. Зачем помогать неблагодарным чужакам?

- А тебе худо было с его помощи? Или, может, миску щей он ею у тебя отобрал? Душа у мальца широкая, как Степь, из которой он к нам и пришел. Вот и хочет всем помочь.

- Не больно он разговорчив для южанина.

Я едва заметно поджала губы и снова вернула себе спокойное выражение лица. И здесь таких, как Гадар и Арила звали южанами, окрашивая это слово какой-то особой неприязнью. Или насмешкой. Будто само существование жизни дальше Срединных земель – это шутка Светлых богов. Но спорить или выяснять причину такого отношения мне не хотелось. Мы были на чужой земле, среди людей, равных по духу и мысли. Не стоило строить свои правила и ввязываться в драку там, где каждый встанет за другого горой.

Да и кто сказал, что мне кто-то будет помогать в этом? У дружины есть своя цель прибытия в Северный город, а мне про свою пришлось забыть на время. И только сейчас вспомнились слова путника, встреченного в корчме Сурона. Только сейчас на душе стали возникать вопросы, на которые я так давно искала ответ.

- У него все делом объясняется, а не словами, - оборвал мои рассуждения Лихо. - А это подороже будет. Чему его в южных городах и степи учили, мы не знаем. Но то, что он ловок, сказать тебе можем, ни на мгновение не усомнившись. И если он метко бросил в вора ведро, значит, умеет, научился где-то. А где – не наше дело.

- Вы уже и друзьями обзавелись, - послышался над головой знакомый голос Вардана.

Я резко встала, уступая место северному воину, прошедшему с нами не одну версту, и поймала на себе удивленные взгляды городских стражей.

К счастью и моей большой удаче к столу подошла и Анна, готовая убрать пустую посуду и узнать, не требуется ли что-то еще.

Все тут же расплылись в довольных улыбках и перевели взгляд на усладу мужского взора. Девица была прекрасна даже будучи хмурой, будто сейчас разразится самая суровая северная гроза. И каждый хотел вызвать лучик солнца на ее лице, чтобы отвести от себя возможную опалу.

Теперь же, когда нас стало больше, да и весь зал заполнился гостями, порадовать девицу хоть чем-то и сложно, и легко. Достаточно перехватить грязную посуду из ее рук и вопросительно мотнуть головой, чтобы та улыбнулась и отправилась прочь к следующему столу, ведя меня за собой и радуя каждого светлым своим ликом.

В очередной раз я успела вовремя покинуть ратников, чтобы не мешать им с разрешением более важных вопросов. А раз уже подошел Вардан, то и про меня сейчас речи больше не пойдет. Расспросы про то, чем еще меня наградили Светлые боги, снова отошли на задний план. И вспомнятся они не скоро. А значит, можно без зазрения заняться более полезными делами, да и просто решить вопросы, касающиеся лично меня.

- И зачем помогаешь, конюх? – Анна поставила на уже имеющуюся стопку еще пару блюд и мотнула головой в сторону дальней стены. - Но можешь сильно и не стараться объяснять, если не хочешь. Мне с твоего решения больше пользы, чем вреда. Идем, уберем все от греха подальше. Вечер – самое время для широких размахов и громких бесед. А посуда – дело тонкое, хрупкое. С ней надо поосторожней.

Я улыбнулась на ее слова, утвердительно мотнула головой и последовала за девицей, ловко уворачивающейся от более настырных и уже подпивших гостей. Ни Север, ни Юг не отличались сдержанностью в отношении молодух и едален. Всюду мужчины оставались мужчинами, не смотря на свою внешнюю суровость и умеренность. И каждый оттого считал своим долгом – ухватить красавицу за мягкое место и привлечь тем самым к себе внимание. А та обязательно должна хихикнуть, игриво глянуть на гостя и уделить внимание, которого тот (по его разумению) достоин.

Вот только они никогда не работали в большом и переполненном зале корчмы, где нужно держать в голове и число занятых столов, и кто, что хочет съесть, да выпить, и то, кому постелить сегодня мягкую перину, а кого выпроводить восвояси, едва Солнце скроется за Горизонтом. Никто из них не пробовал нести высокую стопку глиняной посуды до кухни через размахивающих руками гостей и кричащих под руку новые заказы. Оттого и считали, что это дело девичье, а значит легкое, непыльное.

Передо мной открылась дверь:

- И кого ты привела сегодня, девочка?

Женщина ловко забрала у меня стопку и отнесла куда-то за печь, где тут же послышался плеск воды.

Она была старше Олинны, но увидать это можно лишь по глазам. Ее некогда стройная фигура сейчас казалась более плотной, сбитой, но не оплывшей. В ней виднелось достаточно силы, чтобы не только убрать грязную посуду или вытащить из печи полный каши горшок одной рукой, но и остановить гостей, позабывших о правилах приличия.

- Помощника, - Анна улыбнулась и скрылась за дверью, оставив меня один на один с той, кто здесь (судя по всему) всем и верховодил.

- А имя у нашего помощника есть? Или я сама могу тебе его придумать? – женщина лукаво улыбнулась и с интересом оглядела меня, продолжая вытирать руки о широкий фартук, скрывающий простую юбку из неокрашенного льна.

В ней все было простым, кроме взгляда. Тут ее простота заканчивалась и начиналось что-то сложное, несвойственное женщинам.

Передо мной стояла первая корчмарка, которую принимали все от конюха до ратника. И оттого я улыбалась, не зная – дать ли ей свое имя или пусть зовет, как хочет. И не могла решить, что будет интересней и важней для нее и меня.

- Говорить-то умеешь, помощник? – принявшись за свои кухонные дела, уточнила женщина и направилась к печам.

Я утвердительно кивнула и последовала за ней, чтобы та увидела мой мах головой.

- Значит, и имя свое сказать сможешь, - она ухмыльнулась и, вручив большой, горячий горшок, добавила. - Поставь его на стол позади тебя. И скажи, наконец, хотя бы прозвище. А для большего доверия, вот тебе мое имя. Я – Беата, хозяйка этой корчмы и рецепта жаркого, которое все любят в этих краях.

Прозвищем после такого представления уже не обойдешься. Пусть в зале и так каждый знал ее имя. Да и в городе эта женщина пользовалась особым уважением, раз Вардан привел наш отряд именно сюда. Но она не выходила к людям, и сама своего имени кому попало не давала – это было видно по ее глазам, сдержанной улыбке и даже рукам, все время занятым хоть каким-нибудь делом. Оттого, чтобы уважить такую хозяйку, не стоит пренебрегать ее доверием. Даже если потом окажется, что это не настоящее имя.

- Лис, - коротко ответила я и, убрав горшок, куда было сказано, перехватила следующий.

Этот был еще горячим, не успевшим отдать хоть немного тепла кухне и без того накаленному воздуху. Но корчмарка держала его уверенно, не отводя лица подальше, чтобы не ошпариться, да и мне это тепло дарило только чувство, давно позабытое, но очень родное.

Вспомнились вечера на маленькой кухне дядькиной корчмы. Вспомнилась ловкая, но скромная и хрупкая Лада, которой все время хотелось помочь по хозяйству. Вспомнились горшки, бочонки из погреба, корзины, полные хлеба и прочей снеди для путников, кадка с квасом у входа и дрова, из которых можно было бы целый лес настроить.

- Нравится работа по кухне, Лис? – с интересом и нескрываемым любопытством уточнила Беата.

Я, не прекращая улыбаться, кивнула, и убрала следующий горшок на стол. Тут же первый из них открыла спорая Анна, нырнула туда ложкой и разложила содержимое по глубоким мискам из прочной глины.

И не смотря на переполненность запахами и жаром, по кухне тут же разлетелся уже знакомый аромат жаркого, в котором каждый найдет знакомый вкус, где бы он ни родился и где бы ни прожил свои последние зимы.

- Ну, раз нравятся такие дела, то можешь сегодня нам тут помочь, - Беата убрала быстро опустевший горшок куда-то за печь, где снова раздался бодрый плеск воды, а сама тут же принялась нарезать свежий хлеб. - Нам тут лишние руки никогда не помешают. К тому же ходит слух, что ты на мели и даже комнату себе брать не стал. Да и от ужина отказался, пока Исилдур не пригласил за свой стол. Выходит, что не только нам сможешь здесь помочь, но и мы тебе чем-нибудь, да подсобим.

Я благодарно кивнула и вскинула голову, ожидая поручений от щедрой и мудрой корчмарки. Снова Светлые боги подарили мне возможность не остаться на улице и не просить помощи у Лиха. Мой долг уже почти выплачен и увеличивать его мне не хотелось. Особенно в чужих землях, где может случиться что угодно.

- И хорошо, хватай тогда остальные миски и следуй за Анной, она тебе по дороге все объяснит и покажет, а как вернешься, дам тебе еще работы. Ты малец, кажется, крепкий, так что попробуешь поработать и на дворе. А, может, подаришь нам и какую-нибудь историю или просто еще пару слов для понимания – кто ты и что тебя сюда привело.

Доброте Беаты не было предела и оттого становилось неудобно, стоя перед ней. Хотелось кланяться и благодарить, будто даже врученные мне сейчас миски или обещанная работа – большой дар, за который я не рассчитаюсь и по гроб жизни.

- Ты меньше думай, скорей делай, - заметила Анна и направилась к двери, ведущей в зал. - Людей много. Все голодные. А твой отряд так и вовсе половину наших припасов съест за вечер. Так что не топчись на месте попусту. Нужно быстрее все разнести.

В словах северной красавицы было достаточно и грубости, и правды. Отчего обижаться на нее не имело разумного смысла. А вот следовать ее советам стоило хотя бы потому, что после хорошо и быстро выполненной работы будет мне и приют на ночь, и завтрак, раз поужинать удалось своими силами.

Дело спорилось в четыре руки быстрее, чем у одной Анны. Да и гости стали вести себя сдержанней при виде мальца, а не юркой девицы. Хоть и возникали неуместные вопросы, отчего это им угощение принес и посуду забрал какой-то малец, вместо привычной молодухи с глазами цвета весенней зелени. Но им было достаточно моей не самой ласковой улыбки, а также молчаливого взгляда, чтобы больше не задавать глупых вопросов, а радоваться тому, что на столе есть еда и нет пустых тарелок, приносящих худой исход дня.

- Ловко ты их на место ставишь, - в очередной заход заметила Анна и прежде, чем зайти в кухню, оглядела освободившиеся столы.

День подходил к своему завершению. Солнце давно зашло за горизонт, спрятав от нас даже свои прощальные лучи и уступив место переменчивому Месяцу, который сейчас набирался сил, чтобы снова схуднуть к концу следующей седмицы. Так и зал начинал постепенно пустеть, прощаясь с гостями, получившими то, зачем пришли. Кто-то наелся, кто-то напился, кто-то нагляделся на ловкую молодуху, кто-то уже отправился спать, готовясь к предстоящему тяжелому дню.

Но оставались и те, чьи дела на этот день не завершились. Им было что еще сделать, съесть и выпить прежде, чем закрыть глаза и отдаться настоящему отдыху на перине и в тепле, а не в поле под открытым небом.

Северяне и середняки хорошо понимали друг друга. За большим столом не слышалось споров и даже голос никто не повышал, чтобы донести свою мысль до других. Там велись серьезные разговоры. И оттого стоило лишь иногда подходить, да приносить им свежий кувшин с пивом, но не мешать и не показываться на глаза, чтобы не сбить с главной мысли.

- Здесь я уже сама справляюсь, - будто читая мои мысли, Анна закрыла за нами дверь и, составив грязную посуду, направилась обратно в зал. - А ты помоги Беате по хозяйству. Тут для тебя работы найдется больше, чем в зале.

Я молча кивнула и обернулась к корчмарке, ожидая следующих поручений для конюха, желающего спать в тепле и есть свежий хлеб по утру.

- Ну, раз там управился, давай здесь начнем порядки наводить, - Беата не заставила себя долго ждать с заданиями. - Огляди кадки у входа, проверь, есть ли там вода. Вылей остатки по свободным горшкам и наноси еще. Ведра там же стоят. Как справишься, поглядим, чем тебя еще озадачить.

Глава 4. Север. Часть 4.

И снова вся моя работа сводилась к воде и дровам. Пусть об этом корчмарка еще и не говорила. Но тут можно и не гадать. Все идет по привычному ходу, накатанному. Но именно такая работа – монотонная, бездумная и требующая только силы, а не головы – помогала мне отдохнуть по-настоящему. Она разрешала мне молча и спокойно заниматься полезным делом, а самой наводить порядок в мыслях, выгоняя ненужные и привечая полезные.

Воды из кадок хватило лишь на один большой горшок, да на глубокую миску, в которой Беата тут же принялась месить тесто на завтрашний хлеб. Работа в кухне заспорилась с новым запалом и мешать здесь своим присутствием не стоило. Каждый был при деле и мне тоже пора взяться за свое.

Ведра оказались большего размера, чем те, что стояли в конюшне. Было здесь и коромысло, которое девицы использовали под себя. Значит, все же мужской помощи на кухне очень не хватало. Интересно, отчего же они не зазывали к себе молодцев, ну, или хотя бы конюха, который праздно шатался в это позднее время по улице без особого дела.

Переставив коромысло в угол и перехватив объемные ведра поудобней, я вышла на свежий воздух, морозящий плечи даже через рубаху. Здесь день уже закончился, уступил время и улочки прохладному северному вечеру, который клонился к своему завершению, чтобы прогуляться по городу с ночью, держась за руки и заглядывая в окна еще не спящих горожан.

У отдельных домов горели фонари, где-то все еще были открыты двери, освещая проемом небольшой кусок дороги. Месяц же, едва поднявшийся на небосвод, света почти не давал. Отчего казалось, что небо пытается обнять и поглотить землю вместе со всем, что на ней разместилось. И только эти редкие и слабые огоньки, ведущие в разные стороны города, не позволяли ему сделать задуманного.

Я подставила лицо свежему ветерку, дернула плечами сгоняя прохладу и уверенно направилась к колодцу, погружаясь в тишину вечерних улиц и наслаждаясь возможностью разглядеть все вокруг, не отвлекаясь на людей.

Город не опустел, здесь встречались молодые девицы с парнями, гулявшие, держась за руки или рассказывающие страшные истории, а то и игриво хихикающие на шутки друг друга. Старались идти уверенным шагом покинувшие корчмы и трактиры мужики, не подавая виду, что хватили лишку. Женщины торопились домой или в гости на вечерние посиделки, не глядя по сторонам, будто могут привлечь этим к себе ненужное внимание. Но было теперь на улицах еще уютней и душевней, чем при свете дня.

Земля, несмотря на позднее время, все еще грела босые ноги, а ветер не столько морозил плечи, прикрытые рубахой, сколько освежал после душной и жаркой корчмы. Здесь все помогало выветрить лишние думы из головы и просто глядеть по сторонам, как и полагается чужаку в новом городе. А темнота и редкий народ позволял делать это открыто, не поглядывая на тех, кто может подумать что-то плохое или неверное.

Я шагала мерно, будто гуляла, а не выполняла работу для гостеприимной корчмарки. И все вокруг дарило мне убеждение, что не стоит торопиться, не стоит спешить и поскорее возвращаться на кухню. Да, там была работа, да, там ждали воду, а я так любила исполнять все хорошо и быстро. Но тут и сейчас сами Светлые боги говорили со мной через стены небольших домов, через прохладное касание ветра, через редкие огоньки, что на земле, что в небе. Все твердило мне, что нужно оглядеться, притереться к этим улочкам. Мы нескоро отправимся обратно. а мне стоит хорошо подумать над тем, кому задать вопросы, чтобы, наконец, найти ответы на то, ради чего я и затеяла весь этот путь.

Какие вопросы же должны терзать меня в тишине ночного города, где так приятно играет музыка покоя и мира? О чем должна думать? Что должна спрашивать?

Здесь мысли больше путались, чем выстраивались в стройные ряды. Будто кто-то запустил котенка в корзину с пряжей. И тот путник со своими словами об ответах еще больше озадачил меня. Хотя пока мы не вошли в ворота города, они мне и не вспоминались.

Теперь же, когда день подошел к концу. Когда за плечами выполненная работа для дружинных коней, помощь странной старушке, поимка воришки, угощение от самих северных стражей, а впереди лишь работа для корчмарки, да сон, позволяющий отдохнуть от переживаний и дум, мне снова стало странно оттого, что нет на улицах ни калек, ни стариков, не немощных.

Когда-то в детстве старшие рассказывали нам удивительные сказки о северных воинах, бившихся за свои земли до последнего вдоха. Они лишались рук, ног, иногда даже головы, но все равно шли вперед, зная, что это ради благого дела, ради своих краев, народа, чести. Говаривали, что на поле битвы не было им равных, не было никого, кто смог бы одержать над ними верх. Ведь их тело изукрашено необычными защитными письменами и мечи ломаются о них, а скотина в ужасе бежит прочь.

Может, то и значили слова путника? Может, здесь мне дадут ответ и лекарство от немощи брата? Может, я не видела ни одного калеки и старика потому что их нет, а не потому что их гонят отсюда прочь? Если на Юге не могут вылечить, то это не повод оставлять надежду на пороге. Возможно там, где природа сурова с людьми, где сама жизнь требует сил и еще большего стремления к ней, найдется ответ и средство от неходячих ног? Может, именно это и подтолкнуло меня сделать первый шаг туда, где люди не видят на улицах калек?

И мне стоит начать поиски того лекаря, что наносит узоры, защищающие воинов и прочих северян? Может, он подскажет мне тот самый рисунок, что поставит на ноги брата и завершит мой путь?

Но для начала нужно заработать доверие корчмарки и других жителей города. Иначе мне не найти тех, кто здесь поможет советом или даст правильное направление. Да и несмотря на всю любовь к людям, ни один знахарь не будет врачевать без оплаты. Они тоже живые, им тоже нужно есть. А я со всей силой не каждому могу пригодиться.

- Ох, уже полные, - оборвала мои рассуждения Беата. - Быстрый ты, однако. Такие ведра большие, да и кадки не малы. А ты их уже заполнил, да еще и про запас нанес. Молодец, хвалю.

Я удивленно оглядела результат своих трудов. И когда это мне удалось столько раз сходить до колодца, что все вокруг уже заполнено водой? Снова думы о том, как быть дальше и где искать ответы, заняли все мое внимание, позволяя телу выполнять насущную работу самому.

- Устал? – Анна ласково улыбнулась и заботливо протянула мне небольшой кувшин. - Выпьешь?

Я осторожно принюхалась к содержимому и радостно распознала в резкой кислинке и хлебном аромате квас, который не пила с самого Славгорода. Мои руки непроизвольно потянулись к сосуду, а голова радостно закивала, рисуя счастливую улыбку на лице.

- Но пей осторожно, - заметила молодуха, отпуская кувшин. - Он из погреба. Холодный, аж зубы ломит. Но и освежает.

Квас и вправду был хорош. Зубы, не ломил, но так приятно тек по мне, позволяя насладиться его вкусом и воспоминаниями, навеянными одним лишь запахом.

Здесь было много хлеба из белой муки. Всюду торговали булками и угощали красивыми караваями, но прежде мне не встречался квас, который ставится только на хлебных сухарях, испеченных из муки грубого помола. Будто вся суровость и грубость оставалась в людях, но не уходила в землю, давая настоящую рожь, из которой и делается самый вкусный, пусть и очень твердый, подходящий только для сухарей, хлеб.

И тут среди всех этих мягких булок, ароматных, нежных внутри, мне предлагают напиток, что погружает в дни, когда единственной моей заботой было отнести брата на крыльцо и поторопиться в корчму, чтобы помочь дядьке по хозяйству.

- Хорош, квасок, как погляжу, - Беата широко улыбнулась, перекинула через плечо полотенце и похлопала меня. - Пойдем. Дам тебе еще работы, пока стоишь на ногах и готов помогать.

Я молча кивнула и последовала за корчмаркой, зная наперед, что меня ждет за дверью, скрывающей корчму от посторонних глаз.

Дворик в темноте вечернего города казался необычным, узким и совсем маленьким. Будто здесь и было-то всего три шага в длину и два в ширину. А все потому, что во мраке неосвященного двора стояла та самая темнота, что пытается поглотить все вокруг, не обращая внимания на попытки живого от нее избавиться.

Беата скрипнула старой лампой, висевшей на краю крыши крыльца, и зажгла в ней свет от лучины.

- Вот, - она махнула на колоду с топором и прошлась до поленницы. - Полюбуйся. Гостей сегодня, как яблок на земле осенью. А дров наколоть некому. А мне надо на ночь тесто поставить, прогреть дом хорошенько, чтоб гости не перемерзли к утру, да и по утру каши наварить, а не бегать с топором. Так что, вот тебе последнее на сегодня задание, – хозяйка прошлась до дровницы, взяла оттуда ветку и прикрепила к перекладине. - Заполнишь до сих пор и можешь рассчитывать на горячий завтрак и, может, не самую мягкую, но точно теплую постель.

Я отрицательно мотнула головой и улыбнулась.

- Устал? Работать не хочешь? Или вдруг деньги появились?

- Не нужно.

- О! – корчмарка хлопнула открытыми ладонями по юбке и округлила глаза. - Два слова! Так к завтрашнему дню я тебя и говорить научу, - Беата заливисто рассмеялась и снова посерьезнела. - А чего не нужно-то?

- Постели, - я перехватила топор поудобней и оглядела заданную меру.

Работы здесь было пусть и много, но руки чесались до нее. Оттого управлюсь я с нею скоро. Заодно и разомну плечи после ходьбы с ведрами до городского колодца и обратно. А раз и мне польза будет с такой работы, то чего просить больше положенного? Помощь хорошим девицам всегда за радость.

- А где ж ты спать будешь тогда? Или хочешь что-то другое попросить?

Я улыбнулась хозяйке широкой и искренней улыбкой:

- Стойло для меня и моего коня.

Беата с интересом оглядела меня, с удовольствием перехватывающую топор покрепче, слегка сощурила глаза и одобрительно кивнула:

- Договорились, малец, есть два свободных стойла. Ставь в дно своего коня, в другое сам ложись. Холодные у нас ночи. Так что по утру решим, что делать с тобой дальше, если не замерзнешь к тому времени и сам не переберешься, где теплей. Как управишься, заходи к нам. Познакомлю тебя с Аарном, он тебе покажет, где взять все необходимое и расположиться в каких стойлах можно. Ну все, хватит тут разговоры разговаривать. У меня у самой работы по хозяйству немерено, а месяц, - она взглянула в небо и вздохнула. - Уже и так высоко поднялся.

Я вновь осталась наедине со своими мыслями и работой, которая в радость. Гадар учил браться за все, что подворачивается на моем пути. Если это не угробит, то сделает сильнее и умнее. А главное, чему меня научил старый лекарь и бывалый воин – если для тебя нашлась работа, которая тебе по плечу и позволит стать хоть чуточку сильнее – берись за нее безоговорочно.

Топор оказался очень удобным. Он хорошо ложился в руку и взлетал, будто перышко, но рубил, как лучший колун, что можно повстречать на заднем дворе простой корчмы. Первые дрова разлетались от колоды в разные стороны так прытко и далеко, что пришлось приноровиться и бить слабее и аккуратней, чтобы после не бегать по всему двору, а то и за его пределами, чтобы собрать все для дровницы.

В тусклом свете лампы пространство расширилось и открыло мне больше места. Нашелся здесь и небольшой заборчик, ограждающий и защищающий от неосторожных прохожих скромный огородик, на котором пока торчали едва заметные ростки, слабо походящие на что-то съедобное. Нашлась и дорожка до калитки, которую я приметила лишь один раз – когда выходила по воду. И даже ворота в конюшню открывались с двух сторон, позволяя выводить лошадей не только на дорогу, где их могли забрать хозяева, но и сюда, чтобы выпасти на небольшом лугу, способном уместить лишь пару лошадок, или впрячь в телегу, преграждающую те самые ворота.

И как я не заметила всего этого днем, когда носила воду? Неужели сказывалась усталость от долгого пути и думы, что занимали все мое внимание? Прежде за мной такого не водилось. Так отчего же сейчас, в чужом городе, где стоит быть осторожней, я перестала оглядываться по сторонам, выходя из домов?

В тусклом свете лампы сложно было находить дрова, разлетавшиеся в тень. И потому, прежде, чем оглядеть результат своей работы и отправиться к Беате, чтобы получить оговоренную плату, я решила еще раз проверить – все ли собрано. Не хотелось, чтобы по утру дрова оказались на и без того слабых ростках или помешали кому-то выйти за калитку в целости и сохранности.

Лампа на крючке, вбитом в крышу крыльца, висела достаточно высоко, чтобы ее нельзя было легко снять. Оттого пришлось оглядеться по сторонам в поисках небольшой лавки или притолоки, чтобы ухватиться за кольцо и приподнять его выше крюка.

Ни того, ни другого рядом не оказалось. Хитро улыбнувшись лампе и еще раз глянув по сторонам, чтобы никто не приметил, я ловко забралась по столбу, используя перилла, как опору, ухватилась за кольцо и спрыгнула с трофеем на землю.

Дрова оказались именно там, где и ожидалось их найти. Непривычный топор сделал свое дело и разбросал пару поленьев по хилому огородику, примяв и без того побитые ночными морозами всходы. Они прильнули к земле, будто к материнской груди, старясь найти у нее защиту и понимание. Словно она в одно мгновение даст им сил, чтоб выпрямиться и сбросить с себя такие тяжелые и большие куски неживого дерева.

Вздохнув и отрицательно покачав головой на результат своих дел, я поставила лампу на землю, а сама перелезла через заборчик, чтобы убрать дрова. Мало того, что их место в дровнице, а не на огородике, за который я могу получить по утру по шее. Так еще и был какой-то особый стыд за то, что навредила беззащитным и таким слабым росткам, которые, возможно, дадут жизнь чему-то большему, а после помогут корчмарке и ее работникам выжить следующей зимой.

И у каждого ростка я просила прощения, нежно проводила пальцем по слабым листикам и улыбалась, вспоминая поля вокруг Славгорода, в родной деревне и попытку Арилы вырастить что-то позади одинокого домика у реки. Все это было живым и давало жизнь другим. Оттого просить прощения у всходов не казалось зазорным.

Дровница наполнилась наполовину, перешагнув метку корчмарки на три ряда. Отчего последние расколотые поленья я собрала в охапку и занесла внутрь, на кухню, чтобы оставить их там.

- Уже управился? – Анна сидела за высоким кухонным столом, поставив одну ногу на лавку, а второй болтая в воздухе, будто камушком на веревке, как в детской игре. - Ловкий какой.

Девица улыбнулась моему любопытному взгляду, поставила обе ноги на пол и прикрыла их длинной юбкой. Несмотря на работу в таком месте и постоянные попытки мужчин в зале облапать или иначе проявить свое внимание к ней, она оставалась скромной и воспитанной в строгих порядках северной семьи. Ее глаза оставались игривыми и улыбчивыми, в то время как все тело, повадки, выглаженная на коленях юбка говорили о правилах, царивших вокруг.

Анна все еще ходила в девках. Хоть и была ладной красавицей, к которой уже должна очередь выстроиться из сватов и женихов. Но она сама еще не знала ни цены своей красоте, ни тому, что есть кто-то готовый свернуть горы ради одной ее улыбки. Такие всегда позже других находят свое женское счастье. Особенно, если работают по хозяйству в местных едальнях.

- По душе он тебе, как погляжу, - улыбнувшись, заметила Беата и махнула рукой в сторону печи. - Складывай здесь. Они нам сейчас пригодятся. Анна, напои и накорми нашего помощника. А если ему что понадобится и он даже скажет об этом, не пугайся, помоги. Только не переходи границы, помощник, моя работница только с виду хрупкая, а заехать может так, что ты с ног свалишься.

Я улыбнулась ее замечанию и выложила дрова в указанное место. Корчмарка заботилась о своих работницах, не подпуская к ним тех, кто может обидеть. И мне стоило постараться, чтобы доказать – от меня вреда ее молодухам не будет.

- Нет, этого я не боюсь, - помогла мне Анна и спрыгнула с лавки. - Этот мне ничего плохого не сделает.

Беата лишь повела плечом и оглядела меня со всех сторон, будто впервые увидела.

- А чего так? Ладный малый, вроде не урод. Чего это ты решила, что приставать не будет? – она хитро улыбнулась и прищурилась. - Или у тебя невеста на Юге осталась?

Я улыбнулась в ответ и отрицательно мотнула головой. Пусть это сняло бы недоверие ко мне, пусть облегчило бы общение, но лгать в моей семье не принято. Даже если эта кривда будет во благо и никому не навредит.

- Так отчего ж тогда ты ему так доверяешь? – Беата усмехнулась и скрестила руки на груди, будто собралась допрашивать каждого из нас, а не просто вести разговор.

- Он мне помог, не дал упасть у входа, после сам вызвался посуду унести и столы выбирает, где у гостей взгляд понаглей. Он защищает, но сам ни разу даже не глянул на меня, как на девицу.

- А молодец ли ты после такого? – корчмарка задумчиво оглядела меня и широко улыбнулась. - Не обижайся, я тебя задеть не хотела. Вижу, что не девица. Давно к нам такие добрые и чистые не захаживали, вот и удивляюсь, - она хлопнула в ладони и повернулась к печи. - Ну, поболтать мы все охочи, а работа никуда не денется. И если ты уже со всем справился, нам еще есть, над чем похлопотать. Так что отправляйся спать, а утром ждем тебя сюда на завтрак. Аарн! – из-за печи показалась голова с копной пшеничных волос. - Проводи нашего нового помощника в конюшню. Все ему там покажи и расскажи.

Малец широко улыбнулся, согласно кивнул корчмарке и вышел из-за печи, будто из своего убежища.

Ему было от силы семь зим, не больше. Крепкий мальчишка с детским лицом казался невероятно взрослым, хоть и выглядел еще совсем ребенком. Еще немного и он станет красивым, статным молодцем с голубыми, почти синими, ясными глазами, удивительной копной волос цвета золотой пшеницы и большими руками. В нем росту уже сейчас, как во мне. Но все равно в кухне корчмарка ему придумала нетяжелую, но грязную работу. Видать, пока мальцу доверяли лишь мытье посуды, на большее он, по мнению хозяйки, не годился.

- Аарн, - юный помощник приветственно кивнул мне, представившись, будто я с первого раза не услышала его мнения.

- Лис, - улыбнувшись, я последовала его примеру.

- Будем знакомы, - он бросил прощальный взгляд за печь и направился к выходу. - Пойдем, расскажу тебе все и покажу.

Малец шел уверенно и важно, будто ему поручили задание, которого не каждый воин достоин. Отчего на лице рисовалась добродушная улыбка и хотелось следовать за ним, чтобы узнать, что будет потом.

Мы вышли в большой зал, где уже царила ночная тишина. Здесь еще горели свечи и лампы, освещая собой пустое помещение и одинокие столы. Анна уже убрала всю посуду и смела сор, оставив в углу, чтобы не выносить его ночью. Отчего сейчас использование такого большого числа свечей и лучин мне казалось пустой тратой.

- Могут спуститься гости, чтобы попить или поесть на ночь, могут еще прийти гости из-за ворот, которым потребуется ночлег, - пояснил Аарн, будто прочитав мои мысли, и вышел на большое крыльцо. - Потому мы и не экономим на свечах. Пока сами не спим, значит, готовы любого приветить, угостить и приютить.

Я улыбнулась его стройной речи и тому, как легко он понимает, какие мысли и вопросы могут возникнуть у чужака. Видать, работа за печкой с грязной посудой в такой корчме – не хуже любой другой. Там ведь и разговоры ведутся и люди обсуждаются. Девицы всегда готовы лясы поточить в свободное время. А где это лучше делать, если не на кухне?

- Пойдем, - малец ловко зажег лучину от лампы и направился к конюшне. - Биорн уже спит, наверняка, так что мешать никто не будет. Ты своего коня уже завел в стойло?

Я молча кивнула и последовала за мальцом, доверяя ему, но не переставая внимательно следить за каждым его шагом и жестом. Мы были в чужом городе, где успели показать себя с разных сторон перед разными людьми. Оттого не было во мне полной уверенности, что внутри, в конюшне или здесь, во дворе, нас не поджидает никаких сюрпризов.

- Поилки и кормушки ты уже видел, - Аарн поднял руку с лампой повыше и провел ею вдоль небольших сооружений, которые сложно не приметить. - Стойла, как и везде, в два ряда. Все уже спят, - он понизил голос и направился к дальней стене. - Только кухня бодрствует, да ты.

Малец остановился у последнего стойла, заваленного сеном и приподнял руку с лампой выше головы:

- Это обычно пустует. Мы его прежде держали под свою лошадь. А теперь нанимаем кого-нибудь для перевозки. Так выгодней. И стойло освободилось – можно больше принять.

Я понимающе кивнула и вошла внутрь, ощутив пятками жесткое сено, лежавшее здесь уже не первый день. Видать, его чаще использовали для хранения чистой и сухой травы на случай дождя. Да и в снежные дни такой запас пригождался. Но когда на улице стало теплеть, а мокрое время еще не пришло, про стойло и его запасы забыли, оставляя эту заботу на потом.

- Сено можешь убрать отсюда, если пахнет или мешает, - Аарн продолжил стоять с поднятой рукой, сдерживая в ней дрожь, чтобы не показаться слабым, и огляделся по сторонам. - В том углу, - он кивнул к задним воротам. - Найдешь старую попону. Она чистая. Можешь ее взять себе, как подстилку. Больше ничего дать не могу – Биорн убьет, если узнает. Тут без его ведома даже лошади не дышат.

Будто возражая словам молодого Аарна, Перунчик громко фыркнул, напугав тем самым мальца и заставив меня улыбнуться. За ним последовали и другие дружинные кони, а напоследок Дажденка ударила копытом в денник, прекращая тем самым продолжение забавы.

- Какие непослушные лошади у твоего отряда, - стараясь сдерживать дрожь после легкого испуга, заметил Аарн и направился к выходу, махнув мне рукой. - Я пойду. Еще не вся посуда перемыта. А ты располагайся. Завтра ждем тебя с утра на угощение. Может, задержишься у нас подольше, будет не так скучно. А то Биорн только красоваться горазд, а как помочь или подсказать, так тут его и след простывает.

Я улыбнулась откровенности юного помощника и кивнула ему вслед, зная, что в воцарившейся темноте он этого и не заметил. Пусть и так, но все же малец рассказал много интересного, о чем стоит помнить по утру.

Вместе с темнотой пришла и тишина. Каждый постоялец здесь погрузился в раздумья, а то и сон, отдыхая после долгой дороги, наездников на спине и снаряжения, натирающего бока, каким бы хорошим и удобным оно ни казалось со стороны. Они устали не меньше своих хозяев.

Я еще раз кивнула, но уже своим мыслям, и улыбнулась, поняв, что мой день, как и день на кухне еще далек от завершения. Потники так и остались лежать на лавке нетронутыми. А учитывая, как давно я их туда убрала, то сейчас их можно поставить на землю, и они не потеряют форму.

Что ж, теперь мне есть, где спать, и уверенность в завтрашнем дне тоже имеется, так что пора заняться и своими делами, так внезапно отложенными в сторону.

Ледяная вода в кадках тут же взбодрила меня. Лохань для чистки лошадей оказалась неглубокой и оттого стирать потники приходилось отдельно друг от друга, развешивая их после на привязь, чтоб те успели хотя бы стечь прежде, чем я разнесу их по стойлам и определю на денники. И каждая новая стирка давалась тяжелее и холоднее прежней. Но все же вселяла в душу особый задор. Будто теперь задачей было не только поскорее справиться с работой, но еще и окрасить руки в нужный цвет. Пусть его и не видно из-за ночной темноты.

Здесь, в Северном городе, ночь оказалась еще темнее, чем в Степи, где мне думалось, что она и вовсе пожирает мир на время сна всего живого. Тут же стирать приходилось едва ли не наощупь, и только ледяная вода подсказывала, где лохань. Потому хотелось поскорее все закончить и отправиться в теплую конюшню, где каждый был готов согреть меня своим дыханием и присутствием.

Последний потник лег на привязь, когда я уже не чувствовала пальцев. К тому времени и земля отдала мне последнее тепло, стараясь теперь забрать его у меня обратно. Она морозила пятки и заставляла двигаться быстрее, а ноги поднимать выше.

За спиной послышался неуверенный скрип и все вокруг вновь озарилось тусклым светом лампы – на крыльце стояла Анна и вглядывалась в дальнюю темноту, надеясь увидеть там что-то очень важное и нужное ей.

Не найдя ничего, девица ловко проскакала по ступенькам и направилась к воротам конюшни, шепча что-то про себя и перехватывая какой-то тюк. Она знала, что делает и даже без света смогла бы пройти эти пару шагов. Но все же в конюшне царили чужие правила, и она боялась нарушить их своим присутствием.

Я тихо последовала за ней и остановилась лишь в паре шагов от нее.

- Эй, Лис, - громким шепотом позвала меня молодуха, продолжая вглядываться в темноту.

И несмотря на свой шепот, она все же разбудила коней, только успокоившихся и решившихся насладиться заслуженным отдыхом. Они снова зашуршали сеном, выстеленным по полу для тепла и стали переминаться с ноги на ногу, ожидая, что последует за девичьим призывом.

Я улыбнулась их беспокойству и едва слышно прицокнула, давая знак, что бояться здесь нечего и можно снова предаться сну, так нахально оборванному чужаком.

- Лис, ты где там? Спишь уже? – не услышав моего сигнала и продолжая вглядываться в темноту, продолжила молодуха, не отпуская неудобный тюк.

Ей стоило помочь, уж очень тяжелой казалась ноша, да и одной рукой держать ее неудобно. Отчего ей приходилось изгибаться и класть ее на бедро и бок. А это делало ее стойку кривой, да и лампа в другой руке не облегчала задачи, а лишь заставляла еще больше и сильнее уставать.

Как удивительно устроены люди. Каждодневный бег по общему, людному залу, таскание пустых и полным мисок, уворачивание от сальных взглядов и тянущихся к юбке рук были проще и легче, чем простое стояние в проеме с тюком наперевес.

Я спокойно сделала оставшиеся пару шагов и перехватила скатку чего-то теплого и объемного, освобождая девицу от лишней тяжести и неудобства.

- Так ты здесь, - резко обернувшись и разглядев меня позади себя, радостно воскликнула Анна и выпрямилась, расслабив плечи. - А я тебя там ищу. Беата поручила принести тебе одеяло, чтоб ты не замерз ночью. Оно хоть и колючее, как залежалое сено, зато очень теплое и тяжелое. Так что теперь тебе не будет холодно ночью. Не простынешь и сможешь порадовать нас своим присутствием по утру.

Я благодарно кивнула и улыбнулась девице, обеспокоенно глянувшей на мои все еще красные от ледяной воды руки:

- Ты чего тут творишь в такую позднюю и холодную ночь? У тебя руки на две ледышки похожи, - она потянула ко мне свои изящные ладони, но вовремя опомнившись, одернула себя. - Тебе нужно что-нибудь горячее. Иначе ты так без пальцев останешься. Стой здесь, я сейчас вернусь.

Молодуха развернулась и бегом отправилась обратно к крыльцу, чтобы скрыться за дверью в общем зале, где так щедро жгли свет по чем зря.

Глава 4. Север. Часть 5.

Мне снова удалось стать кем-то, о ком хотят заботиться и ухаживать. Снова девицы из корчмы и дворовые девки приносили мне теплые вещи, берегли мои ледяные руки и настороженно глядели на синие пальцы ног. Снова все вокруг становились сестрами и тетками, заботливо следящими за здоровьем нерадивого далекого братца, неспособного ухаживать за собой самому.

А я погрузилась в темноту и тепло одеяла, все еще обхватываемого одной рукой и упираемого в бедро.

Оно и вправду было теплым и колючим – даже через рукав чувствовались колкие ворсинки, протыкающие плотное полотно рубахи и тыкающиеся в замерзшую кожу. Но оно оказалось теплым. Впрочем, тепло становилось и оттого, что незнакомые мне ранее девицы и женщины озаботились о том, как же будет спать их помощник на вечер зимней ночью.

Как бы ни хотелось верить в весну. Здесь, в этом Северном городе, все еще царила зима. Земля успевала остыть за ночь и затвердеть, даже если ее разбили днем дождями или ногами. Воздух уже не казался просто прохладным из-за ветра. Он был холодным из-за скрывшегося Солнца и вступившего в свою власть и силу Месяца, неспособного греть даже в дни полного расцвета. Даже капли с потников перестали падать на землю, прихватившись легкой изморозью. Будто замерзли в одно мгновение.

Стоило дождаться Анну, убрать все внутрь и лечь спать прежде, чем наступит настоящая Северная ночь со своим холодом, отбирающим тепло у всего живого и со своим нежеланием уступать права Солнцу по утру.

И потому я продолжала стоять, разглядывать погруженный в тишину и зыбкий мрак город и вслушиваться в едва слышные шорохи. Ни мне одной все еще не спалось. Ни мне и ни рабочим на кухне Беаты. Были и другие, редкие люди, что в это темное время продолжали свой труд, неценимый посторонними. Где-то далеко послышался легкий скрип колеса, в другой стороне – шуршание кожаных сапог. Город не спал. Он дремал. А сквозь эту дрему прорывались в мир бодрствующие люди – его дети и мимолетные сновидения – которые продолжали делать свою работу, невидимую прочим горожанам.

В Славгороде было так же. Были работники ночи. И не всегда к ним относились только воришки, мошенники и блудницы. Раньше прочих вставали, чтобы позволить другим работать без проволочек именно водовозы, мукомолы, печники и лесорубы. Позже других ложились спать, чтобы по утру обычный люд мог начать свою жизнь в удобстве, кузнецы, взявшие срочные поручения и задания, пекари, ставящие тесто на долгую опару, стражи, что охраняют мирный сон жителей города.

А в эти моменты, когда солнце заходило за горизонт, на небе начинал подниматься месяц и честной народ принимался разбредаться по своим постелям – их миры встречались. Лишь на единственное мгновение одни входили в жизнь других, чтобы после незаметно из нее уйти до следующей ночи или утра.

Здесь, в это время и на этой пустой улице у ворот мне становилось так легко и хорошо. Забывались ледяные после стирки руки, уходила усталость и мороз из ног, а голова становилась такой легкой, что на губах непроизвольно расплывалась улыбка. Здесь, в этот самый момент я становилась такой же невидимой, как и многие. А это значило, что можно не прятаться, не кривляться, не притворяться кем-то другим. Я была простой и потерявшейся Лисой, забывшей о корнях, давших мне жизнь, и прошедшей версты и версты пути. Будь у меня сапоги, они бы давно были стоптаны ни одной парой, а дюжиной.

Уже и забылось сколько раз рука с ножом обрезала предательски подрастающий волос. Забылось, как ловко прежде перебирали пальцы пряди, заплетая их в косу и перетягивая позади на кожаный ремешок в два (а после и четыре) сложения, чтобы она не мешала в работе. Забылось, что когда-то у меня была длинная мамина рубаха, в которой я и работала, и праздновала, и привечала гостей.

Сейчас все это можно вспомнить на единственное мгновение, чтобы после снова зарыть под другими знаниями и воспоминаниями, пока опять не наступит момент тишины, покоя и невидимости. Где никто не будет глядеть на тебя со стороны и ждать, что ты будешь делать, не будет гадать – кто ты, откуда и с чем тебя едят.

- Вот, возьми, - Анна оборвала это мгновение покоя и протянула мне большую кружку чего-то дымящегося в тусклом свете лампы, принесенной ею с собой. - Это горячий чай на травах. Мы их берем у одного знахаря, который не боится ходить в северный лес зимой. Беата говорит, что от такого чая не только согреваешься, но и набираешься сил. А тебе это сейчас пригодится.

Я благодарно кивнула и приняла кружку калечной рукой, стараясь не опускать тюк на землю.

- Пойдем внутрь, - неуверенно предложила девица и покраснела так густо, что ее румянец стал заметен даже в этой зыбкой темноте. - Тебе не согреться на таком морозе, когда ноги босы.

Куда она меня звала? В большой и светлый зал корчмы, где место было только для гостей? Или в конюшню, где была вотчина Биорна и теперь мой приют?

Судя по тому, как залилась румянцем ее бледная кожа и тому, как быстро молодуха стала оправдывать свои бойкие слова, предлагала она второе. Но уважающий себя молодец, знающий слова Честь и Достоинство, не позволит такой красавице, как Анна зайти в его дом, где нет другой живой души. Это будет проявлением неуважения к молодухе.

А если кто-то увидит, как она выходит оттуда по ночи, так и вовсе сплетен не оберешься. Вот только подумала об это Анна поздно – после своих слов. Но ее смелость и решительность не позволяли ей взять их обратно. Отчего она лишь освещала все вокруг своими зардевшимися щеками и глядела в землю, изучая мои босые ноги, будто впервые видела голые стопы.

Я отрицательно мотнула головой и кивнула на лавку у стены конюшни. Если девица хочет составить мне компанию и забрать пустую кружку, то необязательно заходить туда, откуда можно выйти другой. Кто знает, как здесь будут обзывать молодуху, ушедшую среди ночи с юным незнакомцем.

- Но ты продрог, - слабо возразила Анна, все же послушно последовав за мной и облегченно выдохнув.

Куда делась ее бойкость и норовистость, что так проявлялась в большом зале? Куда делись ее острые замечания и ловкие тычки? Куда ушла из ее глаз строгость и насмешка? Сейчас девица казалась немного испуганной, неуверенной, неопытной и запутавшейся. Будто сама не знала, чего ждет от этой беседы. Зачем принесла мне теплое одеяло, а после еще и сбегала за настоем?

Это не было простой благодарностью за то, что не позволила упасть ей перед всеми гостями. Не было и чем-то похожим на уплату за мой оберег от мужиков, любящих девичьи юбки. Или за помощь, которая сегодня была так нужна.

Анна не походила на влюбчивую девицу. Не казалась она и легкомысленной, такой, какими бывают молодухи в ее возрасте, живущие в семье, а не бегающие по залу с разносом. Оттого сложно принять, что ей так быстро мог понравиться неказистый конюх, вошедший в корчму так впечатляюще и неожиданно вовремя. Хотя ее прячущиеся в темноту глаза, заботливый бег с одеялом и за кружкой говорили об обратном.

Мы расположились на лавке в достаточном отдалении друг от друга, чтобы не казаться парочкой. Ее неопытность в личном общении с теми, кто ей по-настоящему нравится, и моя неразговорчивость делали тишину вокруг нас неловкой, тяжелой, неудобной.

- Вкусно? – стараясь оборвать и без того всепоглощающее молчание, поинтересовалась молодуха и огляделась по сторонам.

Лампа все еще оттягивала ее руки, будто она и не знала, чем их еще можно занять. Впервые я создавала такое впечатление и впервые видела такую потерянность у девицы. Оттого мне оставалось только улыбаться и наблюдать за тем, как поведет себя молодуха, а также не забывать, что излишняя помощь сейчас может показаться ей особым вниманием или интересом.

Но лампа все еще была в руках, а не ожидавшая сама от себя такого Анна продолжала раскачивать ее в руках, как качели, не зная, куда еще можно деть этот источник света. И слова, прежде лившиеся из ее уст бурной рекой, остро коловшие обидчиков и ласкавшие слух тех, кто в этом нуждался, сейчас застряли в ней, запутались, сплелись в большой клубок, как пряжа, еще не перемотанная во время вечерних посиделок.

Я отставила кружку, на удивление не потерявшую начальное тепло, осторожно забрала лампу из рук Анны и под ее удивленный взгляд подвесила свет на ворота так, чтобы осветить побольше пространства.

- Благодарю, - только и произнесла молодуха, оглядела мои босые ноги и улыбнулась. - А почему ты не носишь сапог? Холода ведь такие. Вон уже и пальцы у тебя синие. Надел бы.

- Не люблю, - только и ответила я и села снова на лавку, взяв наполовину опустевшую кружку в руки.

Настой и вправду был очень вкусным, бодрящим. А знахарь оказался не только отличным травником, но и тем еще хитрецом, знающим, как облапошить простачков. Не все травы, что он складывал в один мешочек и продавал, как согревающий и укрепляющий чай, можно найти в этих землях. Некоторые из них были слишком теплолюбивы и не росли даже в срединных землях. Что уж тогда говорить об этих краях? Но правильно подобранные слова и соответствующий вид, видать, доделывали свое дело за него. Оттого ему доверяли и к нему шли.

Впрочем, чай и вправду отлично согревал, а ароматные корешки, добавленные в него, действительно, укрепляли здоровье. Такие Арила выторговывала по пригоршне за бусину, чтобы после растереть и добавить в мазь, которая лечит вывихи и растяжения. Оттого-то этот аромат легко узнавался мною в прочем букете местных трав и ягод.

- Почему не любишь? – не унималась Анна, поджав свои ноги под лавку так, будто замерзла за меня.

Я хитро улыбнулась, сделала еще пару глотков из кружки и протянула ее обратно девице, не сказав ни слова.

- Это какая-то тайна? Или у тебя нет сапог? – продолжила молодуха, позабыв о неловкости, что еще мгновение назад не давала ей и слова сказать, и поставив кружку на лавку между нами. - Как же ты прошел весь этот путь? Я слыхала, что вы с самого Славгорода. А это не близко. Хотя и твой приход сюда для меня загадка. Зачем дружине брать с собой своего конюха? К нам сюда часто наведываются отряды. Но все то воины, не миряне. Нет там ни конюхов, ни оруженосцев, ни прочих помощников, не носящих в ножнах свой клинок. А ты будто пришитый третий рукав на рубахе – и полезный, вроде, да ненужный.

Ее сравнение показалось немного обидным, но странным для той, кто не слышал похожих слов. Третий рукав рубахе не только не нужен, но еще затратен. А от меня все же пользы было больше, чем вреда. Я сама обеспечивала себя едой, питьем и ночлегом. Не просила помощи, не была обузой для отряда. зато кони всегда ухожены, собраны, вычищены и накормлены. Никто не артачился, все стройно шли туда, куда их вел Лихо. И даже усталость переносили достойно, независимо от своих зим или норова. Потому я скорее была воротом на диковинной застежке, чем третьим рукавом.

Но возражать девице не стала, а только продолжила слушать ее расспросы, накопленные за день.

- И помогаешь всем вокруг, будто до всего дело есть. Я ведь слышала, как стражники рассказывали, что ты воришку остановил. Ведром. Лихо, однако, но странно. Зачем тебе свой труд так усложнять? Я б и пустое не бросила, кто знает, что у него там в голове придумается. А полным, так и подавно бы не размахнулась, что мне, потом снова до колодца идти? Тут не набегаешься с коромыслом. И награды за это никакой, еще и выслушивать этого противного пекаря, который только и может, что окружающих винить, - Анна разошлась не на шутку, уже и позабыла о неловкости, царившей тут лишь мгновение назад, и о усталости, что накопилась за день, проведенный на ногах. - У середняков всегда виноват кто-то, кто под боком. А других искать не надо, особенно, если для этого придется глянуть в ведро с водой.

Северяне и вправду недолюбливали наш народ. То ли в них говорила неприязнь к более слабому роду, живущему в большем уюте и тепле, то ли так они завидовали тем, у кого лето дольше, а весна раньше. И за эту дорогу, чем больше мы продвигались к городу, тем больше была заметна нелюбовь к чужакам, пришедшим с Юга.

О степняках здесь и вовсе молчали, иногда упоминая только их взбалмошный характер и шумную натуру, да разговорчивость. Но вскользь, будто говоря о диковинном зверьке, привезенном с балаганом на пару дней большой ярмарки. И как всплывали южане в их речах, так быстро и покидали мысли и разговор, будто и не было никогда.

Вот только тот пекарь и вправду вел себя недостойно. Спихнул вину на невиновного, попробовал все исправить, только больше ломая и крича. Потому-то, видать, здесь к нам так и относятся – с насмешкой и нелюбовью. Степенные и спокойные северяне привыкли делать, а не говорить.

- Он иногда недобро даже на нашу корчму поглядывает, - продолжала болтать девица, теряя основную нить разговора, чем еще больше порадовала меня. - Говорит, что к нему уже и ходить некому – все к нам за хлебом идут, будто это мы пекари, а он простой торгаш с лавочкой на две полки. И правильно. К нам ходить будут – у нас Беата такую опару ставит, такое тесто месит, что с окружных деревень дети сбегаются на булочки и плетенки. А он только и может, что слюной брызгать от зависти и гадости говорить за спиной.

Я улыбнулась. Молодуха, наконец, позабыла обо всем и просто болтала, даже не зная, зачем рассказывать такое первому встречному конюху.

Она бросила на меня довольный взгляд, удивленно заметила кружку, будто прежде не сама ее принесла и округлила глаза:

- Ой, мне ж бежать надо. Там Беата без меня как справится? Заболтал ты меня, Лис, ох, заболтал, - девица резко подскочила с лавки, ловко схватила кружку и немного потоптавшись на месте, махнула рукой, собираясь уже отправиться в корчму.

- Погоди, - остановила я расторопную северную красавицу и встала вслед за ней.

Девица удивленно уставилась на меня, спокойно встающую с лавки, и прикрыла рот свободной рукой, подумав о чем-то своем, девичьем.

Я же улыбнулась на ее мысли и додумки, сняла лампу с ворот и вручила ей, благодарно поклонившись за заботу.

- Благодарю, - только и смогла произнести Анна.

Она резко развернулась с прежней ношей в руках, ловко поднялась на крыльцо и скрылась за дверью, будто вихрь – только что был здесь, а уже и следа от него не осталось.

Дела – они важнее разговоров. А я никуда не денусь, особенно после такого жеста с лампой.

Мне ли ни знать, чего девица ждет от молодого парня посреди ночи, сидя на лавке? Я видала все это не раз, выполняя свою работу во дворе Северной рощи, при княжьей конюшне или в родной деревне. Все молодухи хотят любви и внимания. И знать, что легко добьются этого, если будут правильно себя вести.

Анна оказалась не исключением. Оттого, увидев, как я встаю, подумала о том, что будет дальше. В ее мыслях конюх не лампу снял с ворот, а подошел к ней, обнял, а то и поцеловал на прощание, дал напутственное слово и отпустил с миром, ожидая утра, когда снова увидит ее улыбку. Но на то и мечты, чтобы оставаться несбывшимися.

Потому могу обещать ей только одно – утреннюю улыбку и добрый взгляд. Но ей об этом лучше не знать.

Хотела ли я когда-нибудь того же? Хотела ли, чтоб передо мной стоял человек, способный закрыть своей спиной от невзгод и напастей? Мечтала ли, что кто-то обнимет и поцелует, как девицу, улыбнется, косу расплетет? Думала ли хоть раз о ком-то так, как молодуха думает о наших ратниках? Когда в последний раз на моих плечах покоилась девичья рубаха, а молодцы глядели мне вслед, подумывая, стану ли я когда-нибудь их?

Я улыбнулась своим мыслям. Даже в материнской рубахе, даже с длинной косой, перехваченной ремешком, мне не удавалось быть такой же девицей, как Анна мгновение назад, ожидавшая поцелуя и мужского тепла.

Двор снова погрузился в темноту. И даже вошедший в полную силу Месяц слабо освещал открытые пространства, оставляя немало тени для тех, кто не любит выходить на свет.

Хотя и это ненадолго. Солнце обязательно отдохнет и подарит нам новый день, в котором будет место для ответов, для забот и хорошего завтрака. А пока мне стоило завершить свои дела и лечь спать, пока Заря не подняла меня своими теплыми и нежными лучами…

Самой тяжелой за всю мою жизнь дорогой мне показалась лишь одна – дорога до Славгорода из Степи. Тогда меня обуревали сомнения и вопросы, которые не давали покоя душе и будоражили ум каждым словом и звуком. Тогда мне было впервые по-настоящему страшно за себя, а не тех, кто рядом и кому действительно может угрожать опасность.

Оттого каждую ночь я не могла уснуть и дежурила у костра, охраняя сон тех, кому он был доступен и позволен. Мне удавалось бдеть, чтобы защитить от хищников и людей, спасших меня от верной гибели и убогой жизни Арилу и Гадара, и наслаждаться теми часами перед рассветом, в которые замирал весь мир.

Мысли и сомнения не давали мне сна. Они изматывали больше бега за повозкой и боя с разбойниками. Они занимали меня все время, когда можно отдохнуть. И оттого сон превращался в метания и полудрему, где можно только еще сильней устать. Потому-то оставалось радоваться моментам, когда все же я пропадала в мирах, недоступных другим, где была лишь темнота и покой, неведомые мне в бодрствовании.

Эта же дорога была куда легче, несмотря на то, что шли мы дольше и быстрей. Она измотала тело, оставив в покое мою голову. И после приятного, очищающего труда, после мороза, отобравшего не только тепло тела, но и все переживания, сон казался мне особым даром Светлых богов, который нужно заслужить.

Видать, потому и проснулась я раньше, чем Заря решила показаться из-за Горизонта, чтобы известить всех о начале нового дня.

В конюшне стояла мирная тишина и покой, который хотелось спрятать за пазуху и держать там до поры, до времени. Я перевернулась на спину, поерзала под колючим, но очень теплым одеялом, врученным заботливой Анной на ночь глядя, и улыбнулась новому дню.

Сегодня станет окончательно ясно – для чего мы пришли сюда и куда дальше направят нас Светлые боги. Вчерашний вечер для дружинников был не так уж и легок, как они хотели бы показать другим. Да и то, что мы достигли Северного города, оставляет свой след. Потому раньше полудня можно никого не ждать в конюшне. А то и вовсе сегодня никто не заглянет.

Но с меня это работы не снимает – чистка, кормежка, выгул. Проверка состояния копыт и снаряжения, а то и подготовка к новым дорогам. Кто знает, что ждет меня за этими воротами в большом и светлом мире?

Ночи здесь и вправду были холодны, но не настолько, чтобы продрогнуть до костей. Да и одеяло, заботливо выделенное хозяйкой корчмы, согревало лучше степного Солнца.

Давно мне не удавалось так хорошо выспаться. Давно сон не давал мне столько сил по пробуждении. И потому хотелось поскорее вскочить и начать свои дела по конюшне, корчме, может, даже найти еще где для себя новых забот, чтобы успеть сделать все и даже больше прежде, чем в общий зал спустится воевода и посвятит нас в дела, которые предстоит решить здесь до того, как отправиться обратно в родные края.

- Утро доброе, - послышалось со стороны лавки, едва ворота конюшни показались за моей спиной.

Я знала этот голос, хоть и слышала его лишь однажды. И, как и в прошлый раз, в нем была не только скрипучесть долгих зим, что прожиты не зря, но еще и ехидца, свойственная молодежи.

А помимо голоса вокруг струился еще и аромат. Аромат простого, самого обычного, терпкого, грубоватого табака, раскуренного в старой, не вычищенной трубке.

На Севере дымили все, не зависимо от зим и седин в голове. Здесь не брезговали трубкой ни мужчины, ни женщины. И не считалось зазорным встретить старуху с трубкой, полной простого и едкого табака.

И это еще больше удивляло, вызывало особое уважение к народу, где нет запретов, нет чего-то что может делать только мужчина или женщина. Здесь все сами выбирали, что будет им дозволено и что захочет их душа.

Я широко улыбнулась и обернулась в приветственном поклоне, не поднимая глаз на вчерашнюю старушку. Ее зимы требовали к ней уважения от всей души, а то, что мне удалось вчера подсмотреть вызывало еще больший восторг.

В наших краях одинокие выживали редко. Особенно одинокие женщины. Отсутствие детей, внуков или мужа приводили к тому, что через пару зим хирели и они. Им не о ком было заботиться, не кому было подать им руку или принести воды. Каждый заботился в первую очередь о себе и своей семье, а после обращал внимание на таких одиночек.

Были, конечно, и исключения, но только среди травниц, повитух и знахарок. Те жили одни, пока не приходило время брать себе ученицу – тоже одинокую и бездетную девку. Они никогда не выбирали среди плодовитых или семейных, говоря, что тем есть, что терять.

Другие же либо уходили в город, чтобы попрошайничать и влачить свою жизнь до прихода последней зимы, либо выбирали отшельничество в лесу, где помощь была лишь от деревьев и духов, если те сжалятся над сединами новой гостьи.

Как поступали здесь, мне не известно, но эта старушка с ехидной улыбкой и озорным огоньком в глазах внушала особое уважение и интерес.

- Спина не переломится столько стоять перекошенной? – поинтересовалась утренняя гостья и (судя по звуку) ловко спрыгнула с лавки, подойдя ко мне. - Разгибайся, маленькая, нечего тут передо мной немого увальня строить. Я старая, но не слепая.

Ее белые, почти прозрачные руки коснулись моих плеч и подтолкнули меня назад, чтоб мои глаза больше не глядели в землю.

- Можно было и словом поприветствовать, я бы не обиделась, - она пожевала трубку, перехватила ее левой рукой и принялась внимательно меня разглядывать. - Так вот ты какая – южная помощница.

Я смущенно и добродушно улыбнулась и приложила палец к губам. Если просыпался город, значит, в корчме уже давно бурлила жизнь. А им не нужно слышать, что девка ходит в дружинных конюхах.

- И не надо мне тут знаки подавать, - усмехнулась старушка, махнула рукой и направилась к лавке. - Я сказала, что секрета не открою. Значит, буду молчать. Уж лучше объясни, что ты тут, диковинка, делаешь? И как мне тебя величать?

Старушка ловко уселась на лавку и прикрыла глаза, подставляя лицо первым солнечным лучам. Она была удивительно древней, отчего все время казалось, что это последний удар ее сердца и последний вдох. Но бойкий говор, громкий голос, да и дым, выпускаемый ею бодрее, чем Суроном или моим дядькой, говорили об обратном. Оттого вопросов к ней становилось еще больше, да вот только расспрашивать ее об этом очень не хотелось.

- Всему свое время, дитя, - будто прочитав мои мысли, заметила старушка и приоткрыла один глаз. - Я все еще жду твое имя или прозвище. Мне без разницы, что ты предпочтешь.

- Лис, - с улыбкой ответила я и уважительно кивнула, все еще разглядывая утреннюю гостью, будто диковину на ярмарке.

- Значит, будешь Лис, - она кивнула и бросила быстрый взгляд в сторону крыльца. - Тебе решать, кому, как тебя звать. Я – бабушка Хильда. Меня так все в округе зовут. И ты можешь так же, если не постесняешься.

Я широко улыбнулась и огляделась по сторонам.

- Иди, дитя, иди по своим делам, - одобрительно кивнув, произнесла старушка и снова запыхтела трубкой. - Мне ли ни знать, сколько нужно черновой работы переделать прежде, чем прочие встанут. А тебе еще и себя нужно привести в должный вид. Иди, я никуда не денусь отсюда. Здесь самая теплая лавка в городе.

Она во всем была права. Раннее утро – мое время. Время, когда можно не оглядываться по сторонам и быть собой. Когда можно выйти лохматой, заспанной, в жилете без прикрытых плеч. Можно умыться и не побояться, что кто-то приметит за мной девичьи повадки. Можно неторопливо сделать то, что завещал Гадар – встать в стойку, размять тело и взбодрить свой разум.

Глава 4. Север. Часть 6.

Мое пробуждение не осталось незамеченным в конюшне – через одного и мои подопечные, и гости Биорна пробудились, принялись беспокойно перетаптываться в стойлах, иногда пиная денник копытом, чтоб кто-то обратил на них внимание. И они добивались своего. Я заглядывала к ним, ласково гладила холки, расчесывала гриву, угощала овсом, оставшимся в торбах с вечера.

Видать, потому каждый радовался мне, как новому дню, не шумел более и не беспокоил тех, кто еще желал немного вздремнуть.

- Ты уже на ногах? – удивленно и восторженно заметила Анна, выглянув на крыльцо. - Надо же. Вчера так поздно ушел спать, а уже столько дел переделал по утру, - девица оглядела меня, вилы с сеном, что покоились в моих руках и перевела взгляд на лавку, будто вспомнив о чем-то. - Ой, и ты уже пришла, бабушка! Утра тебе.

- Утра, утра, милая, - старушка широко улыбнулась, повертела в руках почти выгоревшую трубку и откинулась на стену за спиной. - Ты чего кричишь-то так, маленькая? Или повод какой есть? Или решила, что я уже туга на оба уха стала?

- Прости, бабушка, - Анна бойко просеменила по ступенькам и уселась рядом с гостьей. - Мне Беата сказала звать всех на угощение. Надо набраться сил перед добрым днем. У нас гостей, - девица улыбнулась и подняла руку в небо. - Сколько облаков.

- Ну, тогда тебе точно не сидеть тут с нами надо, ведь без тебя там не управятся.

- Так я за Лисом и прибежала, а тут и ты, - молодуха встала, осторожно ухватилась за локоть старушки, будто та рассыплется от неловкого прикосновения, и потянула ее к крыльцу. - Пойдем же с нами. Беата только кашу и хлеб вытащила из печи. Там такой аромат стоит, никто не удержится.

- Уговорила, языкастая, - бабушка неторопливо встала и последовала за девицей, будто делая ей особое одолжение, остановилась у крыльца и бросила за спину. - А ты чего стоишь? Тебя тоже пригласили, иди уже. Заодно и поможешь старой женщине подняться, пока другие делом занимаются. А ты, Анна, беги, помоги хозяйке на кухне. Мы тут как-нибудь сами справимся.

Я улыбнулась тому, как быстро и ловко распоряжается всем вокруг старушка, убрала оставшееся сено по стойлам и вернулась к гостье, чтобы помочь войти в корчму.

Нужна ли ей помощь или просто хотелось отослать девицу прочь, мне неизвестно. Но в том, что эта старушка не растеряла ловкости и сил, не было сомнений. Она спокойно забралась по ступенькам на крыльцо, огляделась оттуда, словно с вершины горы, убрала трубку в кисет, даже не вытряхнув остатки табака и пепел, хлопнула меня по спине и, улыбнувшись, отворила дверь:

- Пошли уже, маленький Лис, здесь нам сегодня рады и готовы накормить. Разве это не отличное начало для доброго дня?

Общий зал встретил нас тишиной и покоем. Здесь все было вычищено и вымыто еще с вечера, а в воздухе летали пылинки, освещаемые солнечными лучами, пробивающимися через окна. И было в этом танце что-то близкое, успокаивающее меня и завораживающее, рисующее глупую улыбку на лице:

- Потом насмотришься, - старушка дернула меня за полу жилетки и направилась к кухне. - А вот угощение теплым будет недолго, так что давай уже приходи в себя и иди со мной. И что за молодежь пошла – никуда не торопится, обо всем на лету забывает.

Старушка бодро семенила к дальней двери, бубня себе под нос замечания о том, какой странной стала молодь. И это вызывало у меня еще большую улыбку. От этого шло какое-то особое тепло. Будто я снова дома, где мне рады и можно остановиться, чтобы не просто перевести дух, а остаться, пока не придет время отправиться в еще один долгий путь.

- Присаживайся, - Беата указала на место за столом и придвинула маленькую высокую лавку во главу. - И ты, бабушка Хильда, занимай почетное место. И как ты знаешь, когда к нам заходить? Только вчера говорила, что надо за тобой послать. Давно не виделись, а тут ты утром сама к нам наведалась.

- Ветер и небо все знают и все слышат, - усевшись на лавку, хитро улыбнулась старушка. - А мне остается только слушать во все уши и глядеть во все глаза, - она осмотрела стол и притянула к себе горшок. - Чем потчуешь?

- Каша на молоке, - начала корчмарка, расставляя блюда перед остальными. - Лепешки на кисляке, сметана, хлеб, только из печи. Выбирай, - она улыбнулась и поглядела на меня, будто только мне и хотела предложить выбор.

- Все будет, - увлеченно выкладывая кашу из горшка себе в миску, ответила за меня старушка, даже не подняв головы. - Конюшня – это тебе не балаган. Там силы нужны с самого утра.

- Какие силы? – усмехнувшись, поинтересовался Биорн, ковыряя угощение перед собой. - У меня там такой порядок, что ему остается только стойла открывать, да закрывать.

Я с интересом оглядела ухоженного конюха, как он чинно ест, будто северный посол, как раздраженно смотрит на меня и морщится, словно вокруг него стоит запах конского навоза. Был, конечно, порядок в его владениях, да вот только там, где за это платили.

Анна фыркнула на замечание конюха и принялась ухаживать за старушкой. Другие же сделали вид, что не обратили внимания ни на его слова, ни на то, как он себя вел. И я последовала их примеру, зная, что тут есть свои правила.

- А ты лучше жуй и отправляйся по своим делам, - спокойно заметила бабушка Хильда и ехидно улыбнулась, глядя на Биорна. - Что-то я не приметила, чтоб ты по утру в конюшне воды разнес для лошадей или корма им задал. Сначала сам решил подкрепиться? Я б такому конюху свою лошадь не доверила.

- У тебя нет лошади.

- А если б и была, лучше бы на улице стояла, чем при таком хозяине. Ты вчера воды натаскал? Или, может, вычесал всех перед сном, да все потники перестирал до красных рук? За что тебя сейчас хвалить перед всеми?

Конюх обозленно оглядел старушку, перевел взгляд на Анну, спокойно завтракавшую по правую руку от нее и едва скрывающую улыбку, а потом задержался на мне, будто пытаясь увидеть что-то свое.

- А дураки всегда лишнюю работу делают, - найдя подходящие слова, заметил Биорн, бросил ложку в кашу и встал из-за стола. - Сыт по горло этой кашей. Будто другого нельзя придумать.

Он отвел взгляд от нас, показным шагом дошел до двери и вышел, не проронив больше ни слова.

В кухне лишь на мгновение воцарилась тишина, в которой можно было почувствовать и удивление, и смущение, и ликование от маленькой победы. Будто только что не конюха осадили за грубость, а победили змея из Железных гор.

- Не обращай внимания на него, - спокойно заметила Беата и подлила мне в кружку молока. - Лучше ешь и принимайся за свои дела, пока наши гости спят. Мы тоже будем рады твоей помощи. Живи здесь сколько потребуется в обмен на черную работу.

Я благодарно кивнула и оглядела всех, кто остался за столом.

Каждый из них улыбался, будто привечал самого дорогого друга и гостя. Они рады моему присутствию и не считали зазорным преломить со мной хлеб, несмотря на то, что была для них чужаком. Отчего на душе стало тепло, как в тот день, когда мое место за дружинным столом переместилось с края в центр.

- Славное угощение ты приготовила, Беата, - закончив трапезу, заключила старушка и огляделась по сторонам. - Надо это перекурить, чтоб поперек живота не встало.

- Погубит тебя твоя трубка, бабушка, - заметила корчмарка и поставила перед ней кружку с чем-то горячим и ароматным. - Лучше выпей чаю и поболтай с нами, пока наши гости спят.

- Успеется, - бабушка Хильда хитро улыбнулась, схватила кружку и направилась к двери, ведущий на задний двор. - Вы пока делами займитесь, а я послушаю ветер.

Корчмарка спокойно кивнула ей в ответ и вернулась к печи, прежде расставив работников по своим местам:

- А ты, Лис, если свободен, помоги Аарну убрать все со стола. Скоро первые гости спустятся вниз на завтрак, нужно к тому времени, чтоб все было чисто.

Я лишь послушно кивнула, присоединяясь к мальцу и его заботам. Все принялись за работу. Кто-то прибирал по залу, кто-то домывал последнюю посуду, кто-то уже занялся нарезкой мяса и хлеба для ранних гостей. Мы погружались в обычный день обычной корчмы. И не было разницы, где она находится – в Северных или Срединных землях – порядок везде заведен один.

- Ловко управляешься, - заметила бабушка Хильда, попыхивая трубкой и не забывая про горячий настой в кружке. - Будто продолжение руки, а не топор. Часто рубить приходится?

Я растеряно пожала плечами и продолжила колоть дрова, чтобы освободить поленницу и упростить работу на кухне. Давно прошло то время, когда каждое утро начиналось не только с приветствия Светлых богов, но и заготовки дров для дома, кузницы и дядькиной корчмы. Теперь это стало развлечением, за которое мне еще и платят едой, кровом, теплой постелью и улыбкой. Но чувство радости стало сильнее. В момент, когда щепки разлетаются в разные стороны, а топор впивается в колоду, уходя в нее на палец, в теле возникал особый звон, от которого так и хотелось прикрыть глаза и насладиться им, позабыв обо всем.

- И как ты выживаешь при такой рассеянности? – вернула меня к реальности старушка и продолжила потягивать угощение корчмарки. - Ты ж только в облаках летаешь, а если кто подкрадется или нападет со спины? Если кто подглядит за тобой? Что ты делать будешь?

Я отрицательно мотнула головой и продолжила работу, ловко перехватывая самые прыткие дрова, старающиеся убежать на огородик или угодить в стену, где мирно расположилась старушка.

- Плохое случается и с хорошими людьми, - заметила бабушка Хильда и уставилась куда-то вдаль, будто увидела там что-то очень интересно.

Она была права – каждый попадается на обмане. Даже если очень старается это скрыть. Я же не считала себя хорошей, оттого знала - когда-нибудь и моя удача закончится. Потому мне приходилось быть втройне осторожней и молчаливей, зная, что сейчас куда важней оставаться конюхом.

Об этом говорило все, даже тот необычный путник, что повстречался мне не единожды.

- Хватит подсматривать, маленькая, - оборвала зыбкую тишину старушка и отставила кружку на лавку. - Хочешь что-то спросить – спрашивай. И нечего нос свой в щель просовывать, будто я не знаю, что ты здесь.

Я бросила любопытный взгляд на крыльцо, на Анну, смущенно вышедшую из-за двери, и улыбнулась. Бабушка Хильда оказалась очень непростой старушкой, раз уж ее угощали в хорошей корчме, усаживали за общий стол и подглядывали за ней, желая что-то получить.

Щеки молодухи снова покрылись ярким багрянцем, который сейчас виднелся еще лучше, чем при тусклом свете ночной лампы. Видать, ее мучали вопросы, которые она не могла доверить даже хозяйке, зато желала разделить с пожилой женщиной, пришедшей сюда неспроста.

- Если хочешь услышать совет, сначала придется сказать, что тебя терзает, - спокойно заметила старушка и бросила мимолетный взгляд в мою сторону, проследив за скошенным взором девицы. - Лис, отнеси кружку в кухню и найди себе другое занятие, дров и так достаточно уже.

Я улыбнулась тому, как она быстро изменилась – стала выше, уверенней, серьезней. Эта веселая старушечья улыбка, озорство, игравшее в глазах, ушли, уступили место опыту и мудрости, пришедшим вместе с прожитыми зимами. Ее советы и слова по-настоящему ценились в этой корчме, а может, и во всем городе. Оттого сейчас юная помощница корчмарки неуверенно переминалась с ноги на ногу, ожидая, когда сможет остаться наедине с той, что поможет советом.

- Ну, не стой истуканом, - поторопила меня бабушка Хильда. - Иди же, тебя точно ждут внутри.

Анна быстро покинула крыльцо, чтобы не встретиться со мной взглядом и присела рядом со старушкой.

- И еще, Лис, - окликнула меня бабушка и хитро улыбнулась. - Тебе б рубаху на плечи накинуть, а то простынешь.

Я улыбнулась ей в ответ, послушно кивнула и вошла в кухню, оставляя их наедине, чтоб дать возможность разделить свои секреты только между друг другом.

- А вот и дрова, - тут же радостно возвестила мой приход Беата, взяла сверху охапки пару поленьев и подбросила их в печь. - Как ты все вовремя делаешь. Так мы успеем и к обеду подготовиться заранее и всех порадовать свежим угощением. По гроб жизни должны будем тебе за твои заботы.

Я улыбнулась корчмарке и составила оставшиеся дрова у печи, чтобы их было удобней хватать для растопки и поддержания огня.

Работа кипела и шла полным ходом. Аарн выставлял на свободный стол чистую посуду, чтобы после ее проще использовать. Корчмарка крутилась вокруг печи, так ловко управляясь с горшками и сковородками, будто это танец, а не приготовление еды. И даже отсутствие Анны, советовавшейся со старой Хильдой, не чувствовалось здесь, не создавало неудобств.

- И ты не стой, - заметила Беата, вытаскивая очередной круг хлеба. - Выглянь, кто там уже спустился с комнат. Может, пора угощение на столы расставлять для «ранних птах»?

Солнце уже поднялось над Горизонтом на два пальца и это значило, что день начался – пора вставать, чтобы поприветствовать его и начать свой путь к закату. Оттого и вправду стоило выглянуть в общий зал, чтобы узнать, кто хочет перед этим подкрепиться.

Наш отряд еще будет спать после такого долгого и сложного пути. Да и поздние посиделки с северянами скажутся на них не меньше, чем дорога. Оттого сейчас, после забот о дружинных скакунах, после вкусного и сытного угощения, можно заняться делами корчмы, чтобы обеспечить себе еще одну теплую ночь и добрую еду на весь день.

А учитывая, как хорошо и щедро вчера лилось пиво из кувшинов, да и замечания Анны о том, что скоро отряд доест последние запасы корчмы, можно с уверенностью сказать, что утро для славгородских ратников будет тяжелым и мутным. Потому ждать их в такую рань за столами не стоило.

Оттого, может, светлый и спокойный взгляд Лиха в окно, его ровная спина и тягостные мысли, что можно было пощупать, не удивили меня. Оттого и не было странным, что он единственный оказался в зале, где Беата кормила дорогих гостей.

- Утра, - коротко поприветствовала я воеводу и уважительно поклонилась, не сгибаясь в поясе.

- И тебе утра, конюх, – Лихо окинул меня удивленным взглядом, будто впервые понял, что я прошла с ними весь путь, а не осталась в Славгороде. - Не спится?

Я отрицательно мотнула головой и неопределенно махнула рукой в сторону кухни.

- Помочь тем, кто о тебе заботится – святое дело, - ободрительно хмыкнув, растерянно похвалил меня воевода. - Неужели у тебя не бывает отдыха? Зачем тебе столько работать?

- Чтобы жить, - коротко ответила я и улыбнулась.

Он тоже работал каждое мгновение. Он вел за собой отряд ратников, он отвечал за каждого из них головой. И переживал за них не меньше, чем за себя. Его служба была для него жизнью. Оттого-то мне всегда казалось, что Лихо понимает, почему я никогда не покидаю конюшни надолго и почему никогда не прошу помощи у других.

Вот только мои хлопоты и помощь по кухням, корчмам и постоялым дворам давали возможность и вправду жить. Только это и давало мне кров, еду, теплую одежду. Только так мне удавалось стойко идти вперед, не сгибаясь и ни на мгновение не жалея о том, что ушла из деревни.

- А жить в покое у тебя не выходит? – уточнил он, смерив меня добродушным взглядом.

- А у тебя?

- Я рожден, чтобы быть беспокойным, - воевода улыбнулся и откинулся на стену спиной. - В этом и есть моя жизнь.

И это было правдой. Он не мог застыть дольше, чем на мгновение, чтобы перевести дух и насладиться тем покоем, что царит вокруг. Ему все время хотелось куда-то идти, что-то делать, быть частью чего-то большего.

И потому его вопрос сейчас казался странным, необычным. Будто только ему дозволено жить в центре бури, породившей нас из ничего. Другим же стоит отойти и просто наблюдать за его жизнью со стороны.

- Ты уже ел, конюх? – поинтересовался Лихо и облокотился на стол.

Лишь кивок был ему ответом. Но и этого оказалось достаточно, чтобы тот понял все без слов.

- А я нет еще. Не знаешь, где та красавица, что вчера потчевала нас славным угощением?

- Я могу помочь.

- Так ты подрядился здесь в помощники? – он добродушно улыбнулся и оглядел меня, будто что-то вспомнил. - Верно. Ты же с нами только, чтобы выкупить коня. А твоего долга осталось не так уж и много. Скоро мы с тобой разойдемся. Отчего б тогда не поискать, чем заняться после. Хотя я думал, что ты останешься при конюшне, а не сменишь ее на корчму.

Нельзя было точно сказать, что воевода хотел – поддеть меня, обидеть или искренне желал оставить при отряде. Уж очень путанной стала его речь и то, как он говорил, не позволяло понять его настроение.

Но в голосе читалось какое-то тонкое, едва уловимое беспокойство. Вот только из-за меня оно или есть что-то посерьезней – тот еще вопрос.

- Ладно, - воевода легко махнул рукой и улыбнулся так, будто не было сейчас большей заботы, чем добрый завтрак. - Неси угощение, раз ты за девицу сегодня будешь. Кашу неси горячую и побольше. И, - он задумался о чем-то на мгновение и шепотом добавил. - Кисляка прихвати кружечку.

Я улыбнулась ему и, развернувшись, скрылась за дверью, зная, что сейчас, вслед за Лихом начнут пробуждаться и прочие. Они будут постепенно занимать столы, будут подсаживаться к дружной, ратной компании и обсуждать то, о чем не успели договорить вечером.

Вскоре к ним присоединились и северяне, ставшие им добрыми товарищами. А там и другие гости заполнили столы вокруг.

Жизнь забила ключом, наполняя корчму ароматами горячей еды, вкусного питья и шумными разговорами, среди которых большая, но тихая компания воинов, казалась очень подозрительной. Их что-то беспокоило, что-то заполняло их мысли и еду, принесенную им. Но говорить об этом они не хотели. Видать, для такого разговора корчма не подходила.

Наконец, на столе каждого было поставлено угощение, каждый радостно приступил к утренней трапезе, наслаждаясь теплом и душой, вложенной в еду корчмаркой. И в зале воцарилась тишина, нарушаемая стуком ложек о дно мисок и довольные похвалы в сторону Анны и кухни.

Северная красавица перехватила последнее угощение из моих рук и хитро улыбнулась:

- Отдохни пока все едят, я дальше сама управлюсь. Там есть квас на столе и хлеб нарезан, перекуси.

Я благодарно кивнула и вернулась обратно в кухню – к Беате, к Аарну и к работе, до которой ни у кого не доходят руки. Пустые ведра послушно легли в мои ладони, а ноги сами понесли меня к выходу.

- Поешь хоть, дух переведи, - окликнула меня корчмарка и указала на стол.

- Рано, - только и ответила я, благодарно кивнула хозяйке и вышла на крыльцо в сизую, терпкую дымку, надутую со стороны бабушки Хильды.

- Ты сидеть и отдыхать вообще умеешь? – поинтересовалась старушка и похлопала по лавке.

Ее приглашение было приятным и добрым. Хоть и хотелось расправиться с заботами, а после уже вернуться к коням. Да и разговор, что пока отложен ратниками, когда-нибудь начнется. А от него зависело, как дальше сложится наш путь.

Но второй хлопок по лавке оказался куда настойчивей и крепче. Отчего ведра сами встали на землю, а ноги понесли к старушке, задумчиво глядящей в небо и продолжающей заволакивать его дымом старого и крепкого табака.

- Каждый из нас сюда пришел неспроста, - начала бабушка и обернулась ко мне. - А тебя сюда привели сами Боги, которым есть до всего дело. Так что выкладывай, какие у тебя вопросы и к кому. Так далеко мирный и простой народ не ходит.

- Это приказ, - коротко заметила я, не зная, что еще и сказать.

- А ты послушная для той, кто пошел против всех, - хмыкнула старушка и улыбнулась. - Но тебе этот путь только впрок. Ты знаешь, что я тут не просто так сижу сытая и довольная? Это не совпадение, что мы с тобой повстречались сегодня утром. Город немаленький, чужаков и местных здесь много, столкнуться двум незнакомцам дважды не так-то и просто. Так что тут не обошлось без твоих или моих Богов. Потому спрашивай, а я попробую ответить

Старушка убрала трубку в кисет, вытряхнув из нее весь пепел и остатки табака. И это могло значить только одно – она была настроена на долгий разговор. А я даже не знала, с чего начать и о чем спрашивать ту, что здесь давала советы. И советы ее были стоящими, раз даже такая женщина, как Беата, была готова усадить старушку за свой стол и разломить с ней хлеб.

В то же время рассказывать о своей жизни, о вопросах, что накопились и переживаниях, сидя на заднем дворе северной корчмы, мне казалось неправильным. Очень. Оттого сейчас, глядя куда-то вдаль, блуждая взором по кучно собравшимся облакам, бегущим по своим делам вслед за солнцем, я молчала и не понимала, как коротко и безопасно поделиться со старушкой тем, что так мучает мое сердце.

- Верно, тут ты много не расскажешь, - бабушка Хильда будто прочитала мои мысли, глубоко вздохнула и снова достала трубку. - Тогда я что-нибудь расскажу прежде, чем тебе вздумается снова пойти работать просто от доброты своей душевной, а не ради заработка.

Я улыбнулась ее словам. Все мы давали ровно столько, сколько у нас было, не ожидая оплаты взамен. Тому учили нас с детства, то завещали наши предки. Искренность, щедрость уважение – в каждом из нас должны быть эти чувства, они помогут нам оставаться добрыми людьми и всегда превозмогать невзгоды, что сыплют на нас Темные Боги.

На долю каждого выпало немало. И сколько бы зим мы не прожили, нам есть, чем поделиться и рассказать такой бабушке Хильде. Но хочет ли она услышать наши истории? Хочет ли и вправду помочь? Или делает это в уплату за доброе дело, поскольку ничто не должно быть долгом в ее зимах? Было ли ее желание помочь таким же искренним, как и мое? Будет ли оно впрок? Или станет простым и пустым откупом?

Старушку уважали здесь неспроста. И то, что она все еще выживала в суровых условиях Северного города что летом, что зимой, оставшись одной, говорило о много. В первую очередь о ее мудрости и уважении к ней других, желающих помогать и поддерживать.

- Итак, что бы тебе рассказать для начала, чтобы отпустить с миром до вечерних потемок? – трубка пожилой женщины снова задымила, заволакивая все вокруг нас терпким и очень грубым дымом, проедающим глаза до слез, а ее хозяйка уставилась в небо, будто там были написаны все ответы.

Задний двор погрузился в зыбкую тишину, в которой хорошо слышалась работа с кухни, прорезались шумы с улицы и неуверенное пение первых весенних птиц, рано вернувшихся сюда с Юга.

Старушке хотелось не просто рассказать историю из жизни или дать обычный совет, подходящий каждому. Оттого она пыхтела трубкой и думала над тем, что может меня заставить рассказать ей что-нибудь взамен.

Но у меня не было столько времени по утрам. Потому это молчание заставляло напрягаться каждый мускул, а ноги – топотать по земле едва слышно, но заметно.

- Ты походишь на нетерпеливого жеребца, - ухмыльнувшись заметила старушка и выпустила огромное облако дыма, будто копила его с самого утра. - Стоишь и бьешь копытом в надежде, что сейчас тебя отпустят в чистое поле порезвиться. Верно, сидеть и ждать, пока старая женщина придумает историю, скучно и долго. У молоди нет столько терпения. Вы еще не научились жить неспешно. Вам нужно куда-то бежать, что-то делать. Вы даже едите так быстро, будто у вас все сейчас отнимут и больше не дадут, - она искоса глянула на меня и одобрительно кивнула. - Но тебя я понимаю. У тебя слишком доброе и открытое сердце, желающее помогать и исполнять все в срок. Оно тебя когда-нибудь подведет. Но не здесь, не в этих стенах. Так что иди, куда тебе нужно, а я подумаю, что б тебе рассказать по твоему возвращению.

Я послушно встала, поклонилась бабушке и, снова удобно перехватив большие ведра, отправилась к колодцу. Сначала работа, после – отдых и праздные беседы на лавке. Если, конечно, к тому времени ей захочется поведать мне что-то, а мне удастся безопасно рассказать, что ищу в этих краях.

Да и тяжелая работа поможет мне понять, найти ответ на вопрос – зачем Светлые боги помогли мне забраться так далеко на Север. Что мне нужно здесь найти и почему? Если здесь можно найти знахаря, лекаря, травника, способного излечить ноги брата, то все встанет на свои места. Это приблизит меня к завершению моего пути, поможет искупить мою вину перед семьей, родом, богами. И отпустит меня на свободу, позволит стать той, кем хочется быть именно мне.

Глава 4. Север. Часть 7.

Только сейчас я поняла, что с того момента, как приволокла беспамятного брата обратно в деревню, к нашему дому, закончилось не только детство. Закончилась я, какой могла быть в большой и счастливой семье. Эти волки не просто подарили озеро горестей для нашей семьи. Они перевернули мою жизнь, а не жизнь брата, получившего всю заботу, тепло и любовь.

Мне же пришлось стать сильным, способным помощником, готовым поддержать отца в кузне, помочь по хозяйству матери, принести еще деревяшек брату для его резьбы. Пришлось стать той, кто будет отстаивать славное имя рода и карать обидчиков, неспособных понимать, что красота не в здоровых ногах или в теле.

Это научило меня быть сильней, крепче, опасней для окружающих. Заставило стать угрюмой со стороны, нелюдимой, неприветливой, но в сердце отзывчивой и судящей по делам, а не словам. Те волки стали первым шагом к конюху, идущему сейчас по улице, шлепая босыми ногами по все еще холодной земле.

После степняки приложили руку к тому, что сейчас видят окружающие. Они стерли мои страхи и сомнения, подарили вторую жизнь, позволили утвердиться в том, кто я есть для других и кем хочу стать. Вот только я и сама не знала в тот момент, кем же я буду.

Но свободная и вольная от чужих суждений Арила показала мне мир ярких возможностей. Она открыла для меня дверь в удивительную Саррунду с ее ярмарками, криками, воришками и торгом. Эта юркая красавица рассказала и показала, что можно жить счастливо, общаясь, делясь с другими своими чувствами и умея искренне радоваться тому, что приходит нам в руки.

Гадар же напоминал каждый раз, что есть и другая сторона пиалы. Что не стоит забывать, как веско бывает мнение окружающих. Как важно учитывать, что они думают, как говорят, что делают. Он учил быть осторожной не только в пути, где нас может подстерегать опасность. Муштровал меня не только, как юного воина, способного стать преемником его боевых знаний. Старик учил, что вся жизнь – это ратное поле. И не стоит недооценивать даже самых слабых. Сила не всегда в делах, чаще она в словах, что мы можем опрометчиво бросить кому-то в лицо.

Но главное, чему научила моя южная семья – не стоит открывать себя настоящего даже тем, кто вызывает доверие словами и поступками. Лучше казаться тем, кого хотят в тебе видеть, чтобы достичь желаемого, а не оказаться развернутым спиной к воротам, а лицом в неизвестность.

После и они ушли, создав меня новую, собрав из того, что осталось после падения в бурный поток. Они подарили мне так много, а в уплату взяли самую малость. Но мне же пришлось стать другой, снова такой, какой меня видят, а не такой, какая я есть.

Славгород не был тем местом, где меня приняли бы, как девицу. Моя калечность сделала бы меня слабой, неуместной в любом доме. Меня не приняли бы в семью, какой бы славной и доброй она ни оказалась. Мне не позволили бы сесть рядом со здоровыми и стать хорошей женой, хозяйкой, матерью. Потому что я с изъяном, с большой дырой в руке, которую получила по своей же глупости. И эта глупость делала меня более ущербной, чем ошибки, выраженные на теле.

Может, оттого мне и понравилось тогда замечание путника, согласившегося, что из меня выйдет отличный молодец? Может, это и стало главной песчинкой на весах в сторону выбора этой стези? Может, потому я и сейчас, ловко управляясь с ведрами, воротом колодца, ледяной водой и разливом ее по кадкам, представляюсь всем Лисом, дружинным конюхом?

Было ли необходимостью становиться кем-то другим и хранить тайну себя настоящей? Или все же это просто выбор, который я сделала без чужой подсказки?

Может, это и есть те вопросы, ответы на которые, мне суждено найти в Северных краях?

Глаза непроизвольно шарили по углам, стенам, улочкам и телам людей, выискивая изъяны, калечные конечности, морщины или седину в волосах. Я непроизвольно искала немощных, пока тело поглощено работой, полезным трудом, благодаря которому на еще один день смогу остаться в теплом стойле среди принимающих меня такой, какая есть. Искала тех, кто рвался на глаза в Южном городе и скромно, но настойчиво жалился на свою жизнь в Славгороде, пока ноги несли меня в корчму, чтобы быть полезной.

Я искала то, что сможет дать мне ответ, не задавая вопросов. Мне просто хотелось найти хотя бы еще одного старика, кроме бабушки Хильды. Хотелось найти калеку, благодаря которому я не буду казаться такой ущербной.

Но на улицах встречались лишь здоровые мужи и женщины, чьи зимы не стали длиннее и холодней. Будто в этом городе никто не старел, в нем не было места для преклонных зим и седины в волосах.

- Хватит уже молча гонять одну и ту же думу, - голос старушки вырвал меня из моих мыслей так резко, что я едва успела развернуться, чтобы принять слова в лицо. - Хочешь спросить – спрашивай. Иначе я не смогу тебе помочь.

- А должна? – вытерев шею рукавом, уточнила я.

Женщина прищурила глаза, будто так могла изучить каждый волосок в моем конском хвосте или разглядеть каждую полоску в глазах. Она рассматривала меня так внимательно и так долго, что мне стало не по себе, от этого. В нашу первую встречу и то мне досталось меньше. А ее грубые и жесткие слова сейчас я приняла бы за радость.

- Не должна, - бабушка Хильда рассмеялась так внезапно, что я за мгновение успела сгруппироваться, будто мне может что-то угрожать. - Успокойся, нет тут опасности ни для тебя, ни для нас всех. Пока нет, - она похлопала по лавке и приглашающе кивнула. - Вот это задачка. Впервые такое встречаю – человеку от меня ничего не надо. Даже за сделанное уже не просит платы. Тут подобное давно не встречалось, я уже и позабыла как это – дело от души, от сердца, а не от разума.

Я присела рядом со старушкой и откинулась на стену. Ноги и руки приятно гудели, даря особую негу и блаженство от понимания, что день идет не зря, что тело мое приносит пользу, а заветы Гадара не умирают во мне и моих делах.

- Молчишь, - вздохнула моя собеседница и одобрительно кивнула. - Молчи, если не знаешь, как начать. А то уже уши болят от слов. Никто не может просто сесть рядом и помолчать немного. Будто есть свободные уши, в них нужно вылить все и даже больше. Чтобы в своей голове стало легче. Мне, конечно, нравится слушать и советовать. Но зимы уже не те, долго держать в себе не могу все – начинает ускользать, будто тонкая нитка.

Я с любопытством глянула на старушку и приподняла бровь. Она была действительно настолько бледной, будто прозрачной, отчего казалась ненастоящей, духом, берегиней, охраняющей от плохого и дарящей благо. Но видели ее все, а не только те, кто в этом нуждался.

Да и слова ее – колкие, острые, насмешливые – не вязались с тем, как нас берегут наши хранители. И потому не оставалось сомнений, что рядом сидит пожилая женщина, а не берегиня с седыми волосами и пустой трубкой в руках.

- Хорошо, - она добродушно кивнула и принялась снова набивать трубку. - Тогда я тебе что-нибудь расскажу, - старушка оглядела меня, бросила беглый взгляд на крыльцо и улыбнулась. - Если хочешь еще что-то спросить, малышка, спрашивай, а не прячься. Если позвать или дать кому-то работу, то тем более тебе не стоять за дверью надо, а красоваться перед нами.

Из-за двери снова показалась Анна, хитро улыбнулась и ловко спустилась к нам:

- Беата зовет обедать, пока в корчме тихо. Присоединитесь к нам?

- А почему бы и нет? – усмехнулась старушка и бодро вскочила с лавки, будто ее кто-то иголкой в зад кольнул. - Обед – это святое. Его пропускать нельзя, да и хозяйку обижать – страшный грех.

Я улыбнулась поведению бабушки Хильды и тому, как бодро скачет эта милая старушка. Как в ней сочетались и мерная советчица, знающая все, что происходит в мире, и уставшая старушка, прозрачная, будто дух, и бойкая озорная бабуся, готовая бежать вперед молоди ради своего интереса? Она нравилась мне любой, но последняя все же рисовала улыбку на моем лице больше других.

- А тебя, Лис, ждет отряд, - будто случайно вспомнив, заметила Анна и улыбнулась. - Спрашивали, куда их конюх делся.

Я спокойно кивнула и направилась внутрь, зная, что настало время для серьезных разговоров. Сейчас начнется то, ради чего мы и прошли этот путь.

Лихо глядел на меня так серьезно, будто вспомнил вечер в корчме Сурона и теперь готов распрощаться со мной в это же мгновение. Но беспокойство в его глазах и едва уловимый азарт говорили об обратном. Даже если память вернулась от хмеля, ему и без того было, что сказать своему конюху.

Стол пустовал, не все остались дожидаться меня или решения воеводы. А, может, он уже все сказал и отправил ратников готовиться. Осталась только я, занятая своими делами, вместо того, чтобы быть рядом с отрядом.

- Садись, - спокойно произнес Лихо и кивнул на лавку.

- Постою, - отрезала я, отрицательно мотнув головой и одернув жилетку, будто от этого стану выше.

- Как знаешь, - воевода пожал плечами и бросил косой беглый взгляд в сторону северян. - Но разговор нам предстоит долгий.

Я кивнула и продолжила стоять, ожидая, о чем пойдет речь.

- Конунг пригласил нас в свои казармы и распространяет свое гостеприимство на наших коней. Поэтому сегодня мы покидаем владения доброжелательной Беаты, чтобы расположиться в стенах того, кто поддерживает весь город и защищает его ценой своей жизни. Нам предоставят место в казармах и конюшне. Поэтому тебе следует собрать и снарядить наших коней для короткой дороги. А ты, - он помолчал немного, обернулся к Вардану, кивнул и продолжил. - Можешь расположиться с нами в казармах, думаю, тебе там место найдется.

- Лучше стойло мне и Перунчику, - отрицательно мотнув головой, ответила я.

- Ночи еще холодные, чтобы спать на сене, - заметил северянин и бросил многозначительный взгляд на мои босые ноги.

- А его норов греет, - язвительно заметил Светик и снова погрузился в изучение дальней стены, будто у него других дел не было.

- Светик, - воевода окликнул ратника и обернулся к нему лицом. - А ты чего здесь расселся? У тебя все собрано? Ты Крамца снарядил уже? Вычистил?

- С чего бы я конем занимался? – возмущенно скрестил руки на груди воин. - У нас для того конюх есть.

- Это еще заслужить надо, чтоб за тебя конюх работал. Так что ступай к тем, кто старше и перенимай опыт, а не сиди и уши грей.

Лавка резко проскрежетала по полу от того, как Светик недовольно вскочил и направился к лестнице с возмущенным выражением лица. Вот уж кому не нравилось, что ему не давали свободу и не относились, как к старшим.

Этот поход на Север никак не помогал ему стать взрослее, стать достойней, чтобы остаться в отряде, а не распрощаться со званием дружинника Славгорода. Он сам противился этому. Сам не желал слушать воеводу и советы тех, кто был опытней и мудрей, кто мог научить большему.

Я добродушно улыбнулась ему вслед и обернулась обратно к Лиху, ожидая продолжения разговора.

- У вас найдется свободное стойло для конюха и его коня? – поинтересовался воевода у Вардана и, получив молчаливый кивок, вернулся ко мне. - Хорошо, будет тебе стойло. Собирай вещи, снаряжение, готовь коней, скоро выступаем.

- И это весь твой долгий разговор? – ухмыльнувшись, поинтересовался Вардан. - Тогда ясно, чего он остался стоять. Дольше садился и вставал бы, чем ты беседы вел. Ладно, иди, конюх, по своим делам. А мы тут договорим до конца и к тебе присоединимся.

- Уходишь? – Анна заглянула в конюшню, оставаясь все еще во дворе.

- Приказ, - выводя Крамца, утвердительно кивнула я и, оставив его у привязи, вернулась к тем, кто еще оставался по стойлам.

- Так скоро? Даже не поешь перед уходом?

Я отрицательно мотнула головой и продолжила сборы. Мне нечего сказать северной красавице, когда сама не знала, что ждет наш отряд дальше. Мы отправляемся в расположение конунга. Это решение принято неспроста, как и то, что «лихая» дружина сопровождала посла.

Если они добрались до Славгорода целыми втроем, то и обратная дорога не стала бы для них испытанием. Так отчего же князь решил дать им провожатых? Почему решил отправить с ними отряд, пусть и молодой, но очень сильный? Были куда большие причины, чем простое желание выказать свое уважение и заботу об отношениях с северным конунгом.

- Жаль, - коротко и тихо вздохнула Анна. - Но, надеюсь, ты про нас не быстро забудешь. И заглянешь на огонек. Вечером будет вкусное, горячее угощение. Нам привезли отменную рыбу, Беата уже что-то придумала, но никому не говорит. А мы, как-никак, не отплатили за твою работу сполна.

- Приду, - ободряюще улыбнувшись, спокойно ответила я. - Иди, тебя Беата ждет.

Снова девица неловко прятала глаза и мяла в руках полотенце, не зная, как со мной разговаривать. А я снова понимала, что не стоит даже руки ее касаться, чтобы ненароком не подарить ей ложную надежду или веру. Оттого, видать, мы походили со стороны на влюбленную пару, не знающую еще ничего о себе и друг друге.

А ведь прошла одна лишь ночь, откуда в девице смогло зародиться это чувство? Отчего так быстро ее взгляд перестал быть прямым при мне, а слова больше походили на лепет? Ей и хотелось почувствовать жар моих рук, и было страшно от одной мысли. Будто лишь прикоснись я к ней, как она потеряет всякие силы.

Но и мне было боязно. Анна нравилась всем в корчме. Ее бойкий норов, ее ловкие жесты, ее смелый и колкий язык – корчмарке можно гордиться своей помощницей. Что к этому времени еще никто не смог ее обмануть и заманить в свои объятия, заставив после собирать слезы с щек. Коснись я ее, скажи что, не подумав, или просто взгляни иначе и уже не объяснишь, что относишься к ней, как к сестре.

И оттого еще более странно мне было понимать, что чужой середняк, лишь прошлым вечером шагнувший на порог ее корчмы, вдруг показался ей таким привлекательным, что она не стала острить, колоть словами или грубить ему. А наоборот, стала тянуться к нему, будто славному и знатному молодцу.

- Уже покидаете лучшие стойла в городе? – ехидно поинтересовался Биорн, вошедший во двор со стороны колодца.

У него не было в руках ведер, не было и чего-то иного полезного для работы. Лишь палочка в зубах и праздный вид, говорящий об одном – сегодня он к работе еще не приступал.

Как у такого разгильдяя все могло быть в порядке? Отчего стойла прибраны, снаряжение развешано и вычищено, да и кони вели себя спокойно, отдыхая от трудного дня?

Этот конюх казался мне загадкой, которую не так-то просто разгадать. Как ему удается ничего не делать, но держать все в чистоте и порядке, когда я в своей конюшне только и делаю, что провожу время с ее жителями?

Для меня каждый конь был братцем, товарищем, уважаемым существом, к которому нужно относиться подобающе. О нем нужно не только заботиться, его нужно любить, чтобы иметь возможность или право подойти, погладить, надеть сбрую и подвести к хозяину. За ним нужно ухаживать, угощать, разговаривать с ним. Тогда-то, если сердце твое чисто, и удастся стать настоящим конюхом.

Биорн же только бахвалился и злился на окружающих. Будто такие чувства и делали его славным конюхом.

Хотя если подумать, то я и не видела ни разу, чтоб он кого-то заводил или выводил из стойла сам.

- Какая жалость, - с насмешкой произнес Биорн и направился к лавке, где, усевшись, подставил лицо Северному Солнцу. - А я-то думал, что вы у нас тут задержитесь.

- Откуда в тебе столько желчи? – возмущенно поинтересовалась Анна и резко дернула полотенце, опустив руки со сжатыми кулаками вниз. - Чем тебе середняки не угодили?

- Ничем. А вот этот, - он кивнул на меня и слегка поджал губы. - Видать, из той породы, что отбирает у честного народа работу и заработок.

- Что-то не вижу я, чтоб ты по конюшне особо хлопотал. Особенно сегодня. Как с завтрака убежал, так и не появлялся до сих пор. А он, - Анна кивнула на меня. - Уже и тут все сделал, и нам помочь удосужился. Чего от тебя ну никак не дождешься.

- Дураки всегда до работы охочи, а умные делают раз, но хорошо.

Я улыбнулась на его замечание, спокойно, но неопределенно кивнула и остановила Анну прежде, чем та снова начала что-то говорить в мою защиту, будто у меня самой не найдется, что ответить:

- Дураки охочи до слов, прочие – до дела.

Глаза конюха резко сощурились, а желваки заиграли так, что видно это было и с того места, где мы стояли.

- Анна, ты бы своего молодца научила уму-разуму. Чтоб знал, как говорить со старшими. А то, как погляжу, смелости у него нет, все за твоей спиной прячется, а вот наглости на десятерых хватит.

- Это скорее ты сейчас о себе сказал, - сдерживая смех, заметила девица и, одернув фартук, добавила. - Не буду больше никого задерживать. Беата все же ждет. А ты, - она улыбнулась мне. - Береги себя и заходи в гости, - и побежала в корчму, ловко перепрыгивая ступени.

Мы остались вдвоем посреди большого двора, где уже сделана главная работа – кони выведены и снаряжены к пути до следующего пристанища. Мне же оставалось лишь дождаться приказа Лиха и отправиться вслед за отрядом, чтобы понять, зачем Светлые боги начали этот путь для меня.

- Ты, как я посмотрю, охоч до девичьих сердец, а не только до чужого заработка, - разорвал тишину Биорн и продолжил сидеть на лавке. - Тебе, как и любому середняку, одного мало. Тебе всего подавай, да побольше, чтоб остальным не досталось.

Я спокойно пожала плечами на его слова и улыбнулась, припомнив Урдана и его яростные тирады против меня и отряда. Видать, многие северяне не любили наш народ за что-то свое, неточное, что они сами и не знают. А, может, все дело в том, кто им чаще встречался. Хотя пройдохи есть в любом народе. Уж мне ли этого не знать.

Конюх встал и прошелся вдоль снаряженных скакунов, спокойно ждущих своих хозяев.

- Больно спокойные и какие-то хилые у тебя лошади, - скривился Биорн и попробовал схватить Дажденку за морду.

Кобылка от такого нахальства удивленно захлопала ушами, а после извернулась так, что едва не укусила наглеца за пальцы:

- А эта с характером. Видать, главная тут.

- У нас нет главных, - подойдя к Дажденке и перекинув через ее спину сумки, уточнил Лихо. - Мы все равны друг перед другом. Все братья, а не подчиненные.

Воевода спокойно оглядел остальных коней, удовлетворенно кивнул и обернулся ко мне:

- Хорошо справился, конюх, все готовы к дороге?

Я молча и уверенно кивнула.

- А сам собрался?

И снова ответом воеводе был лишь утвердительный кивок. У меня не так много скарба, чтоб собирать его до полудня. Оттого мои пожитки уже покоились в старой холщовой торбе, привязанной к седлу.

- Отлично. Тогда, - Лихо ловко вскочил на Дажденку и скомандовал. - По коням. Хватит уже тянуть, у нас есть и другие дела, кроме просиживания штанов по лавкам.

Будто только и ожидая команды, воины радостно подошли к скакунам, заняли свои места в строю и последовали за воеводой.

- А ты чего застыл? – замыкая отряд, поинтересовался Милозар. - Как потом дорогу найдешь?

- Иду, - я уверено кивнула, похлопала Перунчика по боку и последовала за отрядом, бросив прощальный взгляд на корчму.

Мы вернемся сюда. И не раз. Оттого прощаться с Анной или Беатой никто и не собирался. Да и Биорн мог ожидать продолжения нашего разговора, готовя более веские и колкие слова для срединного конюха, забравшего его работу.

Хотя сейчас он был одним из немногих, кто вздохнул спокойно и удовлетворенно оттого, что в корчме стало на целый отряд меньше. И пусть корчмарка потеряет в заработке, зато честь конюха теперь восстановлена. И он может снова брать плату за уход, чистку и выгул пришлых лошадей, рассчитывая на вознаграждение и похвалу.

Нам же предстояло не только дойти и разместиться при доме конунга, но еще и выяснить, для чего наш отряд держат здесь. Почему мы все еще не собираемся в обратный путь? И что нас ждет теперь, когда мы стали ближе к тому, кто правит и защищает этот город?

- Сам здесь управишься? – погладив свою кобылку и оглядев отряд, поинтересовался у меня Лихо.

Я молча кивнула и перехватила вожжи Дажденки, зная, что и без того она никуда не уйдет.

- И хорошо, - воевода довольно кивнул мне в ответ и обернулся к воинам. - Все, братцы, оставляйте коней и следуйте за Варданом, он покажет нам, где мы будем спать.

- А есть? – раздалось из толпы.

- Где будем есть, узнаем позже. Сейчас главная задача разместиться, познакомиться с воинами конунга и не потерять лица перед северянами.

- Ну, это мы запросто, - улыбнувшись так широко, что и борода не могла скрыть, ответил Бородум.

Остальные радостно загомонили, поддерживая соратника. Разместиться, чтобы освободиться от лишних вещей, надеть куртку со знаком славгородской дружины и сдружиться с другими – это они могли. И справиться с такой задачей им только в радость, молодая кровь, да задор от начавшихся действий начинает разогревать дух.

Несмотря на то, что путь до города был долог, одного спокойного вечера оказалось достаточно, чтобы заскучать. К тому же единственное нападение, пережитое еще до входа в корчму Сурона, уже позабылось, заставляя мышцы тосковать по ратному делу, по мечу, по бойкой скачке и приливу крови, что бывает лишь в запале сражения.

Я окинула большой двор, ворота, за которыми таились новые стойла и новые кони, спины удаляющегося отряда, проведшего меня так далеко, и улыбнулась. Светлые боги порадовали нас новой недолгой остановкой, чтобы перевести дух и сделать благо, о котором мы еще сами ничего не знаем.

Все вокруг гудело и звенело от какого-то странного, подозрительного затишья. Весь город ненароком поглядывал в сторону стен и более далекого Севера, где была другая жизнь, а может смерть… кто знает, есть ли там люди, еще более суровые, более угрюмые и крепкие, чем те, кто живет здесь.

- Справишься один? – тихо поинтересовался Исилдур, встретивший нас у ворот, оторвавшись от рассматривания спин славгородских воинов. - В чужой конюшне и среди чужих скакунов и тебе, и им будет неловко.

Я отрицательно мотнула головой и погладила Перунчика:

- Иди, знакомься.

Конек ткнулся в мое плечо мордой, махнул хвостом, будто разгоняя ветер, и направился к воротам так важно, что Исилдур едва удержал спокойное выражение лица.

За жеребцом последовала и Дажденка, стараясь то ли его перегнать, то ли показать, что в отряде главная она, то ли просто не желая расставаться с братцем даже не мгновение. Остальные продолжили ждать команды – идти ли им внутрь или конюх займется ими прямо во дворе.

- И так всегда? – набрав достаточно воздуха, уточнил северянин, все еще не отойдя от удивления.

Я молча кивнула и похлопала его по плечу:

- Иди, мы справимся сами.

- Вижу, но теперь мне хочется остаться не ради помощи, а чтоб глянуть, что будет дальше, - Исилдур улыбнулся и мотнул головой, будто желая смахнуть наваждение. - Позволишь?

Он и прежде не походил на сурового северянина, к которым я привыкла еще в Славгороде. Не было в нем той угрюмой нотки, привлекавшей меня, не было молчаливости или спокойного взгляда, осторожно изучающего каждый твой жест. Он больше походил на благодушного и расторопного южанина, ищущего общения и торга в любом прохожем.

Мы знали друг друга меньше дня, но и этого времени оказалось достаточно, чтобы узнать о нем все, что требуется. Исилдур не секретничал, не прятался за бородой и наносной суровостью, много и подробно рассказывал о жизни в городе, делился знаниями и добродушно хлопал соседей по плечам, будто те были его братьями, а не чужаками со Срединных земель.

Его ничто не смущало и не останавливало. Ему достаточно знать, что я помогла остановить воришку, а отряд, пришедший со мной – славгородская дружина. И более ему не нужно было расспросов, чтобы сесть с нами за один стол и разделить пиво из одного кувшина.

И потому я не удивилась его просьбе, а лишь одобрительно кивнула, махнув в сторону, предлагая просто не мешать мне.

- Мешаться под ногами не буду, - поняв меня верно, ответил Исилдур и прошелся до лавки, поставленной у привязи, видать, для уставших путников. - Просто погляжу, как ты управляешься, а после провожу в общий зал.

- Общий зал? – уточнила я, начав снимать снаряжение с коней в ожидании, когда вернутся Дажденка с Перунчиком.

- Конечно, - утвердительно кивнул Исилдур. - К вечеру будем держать совет. Каждый приглашен на него. И ты, судя по всему, тоже, раз пришел с середняками.

Я отрицательно мотнула головой, улыбнулась и продолжила работу, больше не обращая внимания на северянина, с интересом глядевшего на меня и моих братцев.

Зачем мне присутствовать на совете, где будут решаться вопросы, не имеющие никакого отношения к конюху? Да и зачем кому-то меня туда звать? Кого может волновать мое мнение? Да и что я могу сказать дельного воинам, лучше всех знающих ради чего мы сюда пришли?

Здесь было просторней, чем в Славгороде. И больше стойл, и больше света, и даже крыша оказалась выше на пару локтей. Отчего создавалось ощущение, что входишь не в конюшню, а в небесный зал, где принимают лошадей на последний постой.

А кроме света внутри царило еще и море покоя, в котором можно плавать, как по воде. Эти кони, и знакомые мне с похода, и новые, еще не представленные, ждали своего выхода. Тяжелое дыхание говорило о недавней прогулке, где каждому досталось и галопа, и жара. Они отдыхали, отчего не желали видеть никого рядом. Но и не прогоняли меня, даже ощущая чужака за денником.

Мы знакомились молча. Каждый раз, когда новый конь занимал свое стойло мы ощущали присутствие друг друга и запоминали, как пахнем, как дышим, как идем. Они делали вид, что не обращают внимания ни на меня, ни на пришлых коней, в то время, как за всем наблюдали со свойственной северянам осторожностью.

Они были крупнее наших скакунов, плотнее сложены и шерстистей. Сказывался суровый климат и условия, в которых им приходилось преодолевать не одну версту в любую сторону. Оттого прежде, чем начать думать попусту, они предпочитали узнать все о том, кто может быть опасен. А может и не быть.

И я, видать, в них никакого чувства опасности не вызывала. Отчего очень скоро первые и самые уверенные в себе стали подходить к деннику, выглядывать из-за него и смотреть на меня в упор, будто требуя объяснений, кто я и зачем сюда пришла.

Я улыбнулась, покопалась в своей тощей торбе и нашла остаток хлеба, врученный мне еще в корчме Сурона. Он уже подсох и больше походил на большой сухарь, чем белый кус ароматного и вкусного угощения.

И пусть мне было уже сложно его разрезать без размачивания в воде или молоке, а вот моим новым знакомцам такое лакомство будет по душе.

Кони, как и везде, были разные. Одни более любопытные, смелые, прыткие, общительные. Другие не торопились знакомиться, подходить ближе и брать что-то с чужой ладони, несмотря на хлебный аромат. Они все были боевыми конями и отлично знали, что врага от друга отличить не так-то просто. Но мои молчаливость и любовь к ним делали свое дело – даже самые опасливые принимали небольшой дар и удалялись, чтобы разгрызть его в гордом одиночестве.

- А ты ловко находишь общий язык со скотиной, - заметил Исилдур, не усидевший на одном месте. - Как у тебя это выходит?

Я пожала плечами, вышла во двор и стряхнула крошки с ладоней.

- Мы, конечно, тоже с ними ладим, - продолжил рассуждения северянин, следуя за мной. - Общаемся, снаряжаем друг друга, но мы столько зим уже рядом. Пообтерлись, привыкли уже. А ты – чужак. Не ожидал, что они тебя так быстро примут.

- У него дар, - заметил Лихо, уже давно тихо наблюдавший за нами с угла конюшни, и улыбнулся, оглядев проделанную работу. - Южанин, сосватавший мне этого конюха, сказал, что он – заговариватель лошадей. И пока ему удается поддерживать это имя. Вот и сейчас, как погляжу, все на месте, все довольны, а ты, - он повернулся ко мне и усмехнулся. - Снова отдал последнее тем, кто под твоей опекой, позабыв о себе?

- На ужин у меня заработано, - спокойно заметила я и вскинула голову. - Что-то еще нужно?

Лихо хмыкнул моей разговорчивости, поглядел на Солнце, давно уже перешагнувшее зенит и направившее свои стопы к Горизонту, намекая на исход дня, и вернул все внимание обратно мне:

- Пока не нужно. Обустройся здесь, что надо – проси у местных, тебе все дадут. А вечером можешь быть свободен, до завтра ты нам не потребуешься.

Я улыбнулась и, бросив многозначительный взгляд на Исилдура, отправилась прочь – знакомиться с местными девицами и обустроиться в свободном стойле рядом с братцем.

- А он не будет на совете? – послышался тихий вопрос за спиной.

- Конюху там делать нечего, даже если он пришел с отрядом воинов, - спокойно ответил Лихо. - А нам не стоит стоять. Еще многое нужно решить до наступления вечера. И я буду благодарен тебе за помощь…

Глава 4. Север. Часть 8.

Морская рыба оказалась совершенно не похожей на речную. В ней больше жира, да и розовый цвет мяса по началу меня смутил, заставив внимательно оглядеть поданное на стол Беатой блюдо, со всех сторон.

Корчмарка улыбнулась моей настороженности, поставила тарелку, отрезала кусок угощения, выложила его на нее и придвинула ко мне поближе:

- Ешь, это достойная оплата твоих утренних стараний и благодарность за отзывчивость.

Пусть такое угощение меня и смущало своим видом, да и дороговизной, которая не позволяла мне прежде испробовать его, но то, как быстро на прочих тарелках оставались только косточки, все же заставило и меня приняться за ужин.

Кроме вида, в рыбе все оказалось привлекательно – и аромат, забивавший нос и заставлявший глотать слюну, и невероятный вкус горячего, жирного, сочного мяса, таящего во рту. Наверное, такое и едят самые достойные мужи на княжеских пирах.

Глаза сами непроизвольно закрылись, будто от этого вкус сможет задержаться на языке дольше. И каждый кусочек хотелось жевать пока он не станет самой мелкой кашицей, в которой не будет уже ничего от того угощения, что так щедро предложила корчмарка.

За столом стояла довольная тишина, лишь Анна временами хихикала на мои прикрытые глаза, будто ей нравилось то, как я поглощаю неведанную ранее рыбу.

Вечером нас оказалось меньше – Биорн, видать, не пожелал садиться за один стол с пришлым конюхом, а бабушка Хильда отправилась домой задолго до моего возвращения. Отчего наш ужин казался еще более мирным и дружеским без колких замечаний норовистого молодца и ехидных шуток старушки. Хотя с ней все же бесспорно веселей.

- Что ж, вот мы и расплатились с тобой за твою работу, - когда на тарелках остались лишь косточки, заметила Беата. - Но, если у тебя есть желание, мы не будем отказываться от твоей помощи. По вечерам нам она нужна не меньше, чем по утру. Сам понимаешь – гостей что меньше, что больше, а работы столько же. Потому если тебе все еще нужен кров, еда или теплые вещи – мы готовы все это обменять на твой труд.

Я благодарно кивнула и, встав с лавки, принялась убирать со стола, составляя тарелки в стопки и сгребая остатки угощения обратно в большое блюдо, чтобы вынести все одним разом.

- Мне нравится твоя сговорчивость, - улыбнувшись, заметила корчмарка и похлопала меня по плечу. - Но ты не торопись. Даже такому крепкому молодцу требуется отдых. И пока в зале не собралось народу, можешь прогуляться. Заодно отнесешь бабушке Хильде угощение, - Беата протянула мне сверток. - Пусть и она насладится отменным яством.

Было не ясно шутит ли она сейчас или и вправду не считает меня нескладным мальцом. Но все же ее желание оградить меня от лишних усилий снова походило на материнскую заботу.

Они были здесь семьей и принимали меня к себе без лишних вопросов. Впервые северяне не относились ко мне с настороженностью, а открыто радовались моему появлению, приглашали за один стол, как родную, угощали вкусным ужином и просили помощи, а не предлагали работу или требовали плату.

Я приняла сверток, бросила беглый взгляд на полупустую кадку и с улыбкой кивнула хозяйке корчмы. Никто не запрещает мне прогуляться с толком. Заодно оглядеть еще раз округу и убедиться в той догадке, что пришла еще вчера. От этого во многом и будет зависеть, что я ищу в этом городе, что за вопросы буду задавать и кому.

Сверток лег в ведро, ведро в руку. А ноги понесли меня на крыльцо – навстречу холодающему воздуху и еще теплой земле.

Ветер неуверенно, будто только проверяет, пробрался под рубаху и попробовал пройтись по моей коже. Но туго запахнутый жилет не дал ему такой возможности, позволив пробежаться лишь по плечам и убраться по-хорошему через рукава.

- И все тебе не сидится, - заметил Биорн, развалившийся на лавке у входа и глядевший куда-то вдаль. - Все ты строишь из себя какого-то добряка, что берется за любую работу. Неужели ты настолько никому не нужен в своих краях, что навязываешься тут? Может, тебя никогда не любили, вот ты и ищешь ласку в чужих домах? Или похвала – твоя лучшая награда?

В тускнеющем свете дня его глаза казались еще черней, чем в зените Салнца. А контур лица походил на лик, высеченный в камне, крепком, будто гранит. И был он столь же холоден, как эта бездушная порода.

- Мы не закончили наш утренний разговор, - вставая передо мной, чтобы остановить дальнейший ход, продолжил конюх. - И мне до последнего вдоха не верилось, что ты осмелишься объявиться здесь вновь. Но раз ты все же пришел, то давай говорить, как мужчина с мужчиной.

Его устойчивая поза и тяжелеющий, грубеющий с каждым словом тон, его каменное выражение лица, подчеркивающее острые и тонкие черты – весь его вид заявлял, что разговорами конюх не удовольствуется. Ему нужно больше. Нужно что-то, что заставит меня пасть перед ним ниц, просить прощения и признать ошибкой то, что мы вообще осмелились войти во двор знатной корчмарки.

Нередко молодцы на всех землях искали возмездия и возможности утвердиться среди девиц. И чаще всего выбирали они именно таких нескладных и неосторожных мальцов, как я, чтобы заполучить желаемое. Особенно, если те хотя бы словом или косым взглядом пошатнули их положение.

Видимо, этот желал того же. Но был умнее или уже научен горьким опытом, что прежде, чем красоваться перед всеми своей сноровкой и складностью, стоит проверить их наедине с обидчиком. Оттого он ждал меня на заднем дворе, зная, что появлюсь здесь. Он был готов вступить со мной в кулачный бой, чтобы выбить из меня прощение и признание неправоты, будто от этого зависит его жизнь в северных краях.

- Молчишь? – продолжил конюх, все еще не меняя позы. - Нечего сказать?

- А надо? – уточнила я, не выпуская из рук ведер и стараясь не улыбаться слишком широко, чтоб молодец не принял мое поведение за насмешку.

- Все зависит от того, есть ли в тебе что-то большее, чем стремление стать незаменимым там, где ты не нужен. Ты вошел в нашу корчму чужаком, таким останешься и после того, как уйдешь. Потому не старайся казаться добрым и щедрым, когда все знают, что будь у тебя деньги и место для ночлега, давно бы уже и след твой простыл. Нечего сказать в свое оправдание? – он помолчал, ожидая все же что-то услышать, ухмыльнулся и продолжил. - Значит, я прав, а ты тут только и можешь, что молча стоять с ведрами. Давай же, говори. Оправдывайся! Спорь!

Ему нужны слова возражения, лепет, испуг в голосе. Он желал увидеть во мне слабого мальчишку, который будет пресмыкаться перед старшим, будет рыдать, хвататься за рукава и желать прощения, как главного благословения жизни. Все в нем требовало оправдания и сожалений.

Ему казалось, что его сила в правоте. И он готов выбить из меня признание того же.

Я ухмыльнулась на его позу, выражение лица и интонацию. Интересно, как бы он повел себя, будь перед ним не худосочный и нескладный конюх, а кто-то покрепче или хотя бы наравне с ним. Смог бы также смело требовать от собеседника и обидчика оправданий и извинений. Или же проглотил бы эту обиду, в которой кроме него никто ничего смертельного и не видел.

- Лис, - за спиной открылась дверь и снова наше молчание и ожидание разорвала Анна, возникшая на крыльце с крынкой. - Как хорошо, что ты недалеко ушел, – она подбежала ко мне, и оглядев занятые руки, смущенно прижала сосуд к груди. - Я хотела передать бабушке Хильде свежего молока, а у тебя руки заняты.

- Ставь, - я протянула к ней свободное ведро и улыбнулась.

- Не прольется?

Ответом ей был лишь отрицательный кивок и добродушная улыбка. Кринка с молоком – не самая тяжелая или трудная ноша, что мне когда-либо предлагали пронести, не пролив.

- А ты чего здесь? – перевела довольный взгляд с меня на конюха и приподняла брови в вопросе молодуха. - Работы что ли нет? Или не привели сегодня в стойла еще троих тебе на попечение?

- Не лезь не в свое дело.

- Да вот уж и неправда – мое. Недовольные гости – мое дело. А когда ты не делаешь свою работу, нам достается больше, чем тебе. Так что будь ласков – иди и сделай все, чтобы Беата могла и дальше гордиться своей корчмой среди прочих в городе. Ты живешь и ешь только благодаря этому.

- Да кто ты такая, чтобы идти против меня? – глаза Биорна округлились до размеров пятака, а руки еле удержались на боках. - Ты с кем сейчас говоришь? Помнишь?

- Да пусть хоть сама Беата передо мной стоит. Если есть неправота, ее надо решать. Есть недоделанное дело – его надо делать. Чего стоишь и лясы точишь?

- А ты? Не приглянулся ли тебе этот срединный хмырь, что ты вокруг него кренделями бродишь?

- Не твое дело, - девица притихла лишь на мгновение и добавила. - И не его. Вам бы лучше по своим делам разойтись, а не стоять тут в праздных позах. И я побегу, гости уже собираются. Пора подавать угощение, - она ловко поставила кринку в ведро и поднялась на крыльцо, больше не оглядываясь на нас.

Я молча улыбнулась, сделала едва заметный шаг в сторону, обошла застывшего конюха и продолжила движение к колодцу, оставив недовольного и растерянного молодца за спиной. Ему стоит вновь хорошо подумать, благоволят ли Светлые боги нашим беседам, если каждая из них всегда обрывается не мной, а кем-то прохожим.

- Так просто в этот раз ты не уйдешь! – конюх все же не мог простить мне той обиды, что он сам себе нанес своей глупостью.

В его голосе теперь слышались не только недовольство и надменность, но и угроза. Он сам заводил себя, чтобы разогнаться и врезаться в меня, чтобы заставить потерять равновесие, встать хотя бы на одно колено и посмотреть на него снизу-вверх.

Как же глупо выглядели потуги Биорна. Как же нелепо и по-мальчишески он себя вел.

Достаточно лишь одного шага влево, чтобы конюх прошел мимо меня, не успев вовремя остановиться и нанести мне хоть какой-то урон.

Раз разговоры не действовали на меня и не заставляли просить прощения ради конюшего удовольствия, то оставалось переходить к действиям. К тому же еще больше его завела Анна своими колкими замечаниями. Видать, она попала в самое больное место. И теперь конюх хотел выместить на мне все обиды на меня, на отряд Лиха и на северную красавицу, которая не желала быть с ним милой. И больше всего его злило то, что я не принимала его слов, не чувствовала вины и заставляла его еще больше кричать, нервничать и пытаться застать меня врасплох.

Видать, мне не уйти в этот раз от разговора. И не избежать глупой и бессмысленной драки с тем, кто исчерпал слова и не умеет принимать все, как есть.

Он снова предпринял попытку нападения, надеясь воспользоваться наступающей темнотой. Вот только, как и прочие, конюх не верил в то, что такой нескладный малец, как я, может быть достаточно способным, чтобы дать отпор.

Мои увороты стали более частыми, а ведро с молоком плавно взлетало, прижималось к груди или пряталось за спиной – все зависело от очередной попытки конюха застать меня не готовой к его удару. Но все же нужно прекращать этот нелепый хоровод на заднем дворе, пока не скисло молоко и не остыло угощение в свертке. И если нет другого выхода, а руки заняты ношей, оставалось надеяться на свои крепкие и сильные ноги, прошедшие долгий путь и не желавшие склоняться перед надменным конюхом.

Северяне не любили середняков. Впрочем, они и к своим относились с настороженностью, если не прошли с ними пару верст бок о бок, не спали с ними под одной крышей или не ели за одним столом. Но это недоверие и яркая неприязнь к тем, кто приходит с Юга, начинала уже порождать во мне новые вопросы. Почему они не останавливались на словах? Почему всегда искали повод, чтобы напасть на середняка? И не глядели, что тот меньше их, слабее или младше по зимам. Почему они перебарывали себя, забывали о чести и достоинстве, нападая со спины, чтобы восстановить напускную и зыбкую, нарушенную только для них, справедливость? Когда другие в действиях гостей не видели ничего опасного или обидного?

Что бы ни было причиной неприязни к середнякам, подтверждать их правоту прямыми действиями я не хотела. Оттого решать вопрос с помощью кулака будет для нас и для них значить лишь одно – подтверждение их слов о нашей коварности и нахальстве.

Потому я все еще отпрыгивала от нападок Биорна, держа его на расстоянии и сохраняя угощение для бабушки Хильды в целости. Но не опускала ведер на землю, чтобы дать обиженному конюху добрый бой. Он не заслуживал его, будучи достаточно резким и не объясняющим причин своего настроения и отношения ко мне.

Просто отказ от платы местному конюху воеводой не казался достойной причиной для его поведения. Многие бы только обрадовались тому, что им не нужно возиться с еще восемью конями, которые никого не подпускают к себе. Биорн же зацепился за это, как за последнюю травинку, чтобы превратить простой отказ от помощи в зло для всего Севера.

Дурацкая и бесполезная драка затягивалась и превращалась в нелепый хоровод или беготню. Дела же не ждали и время отдыха подходило к концу. Корчма уже должна быть забита гостями, и Анна с Беатой не справятся одни с таким наплывом, да и вода имеет свойство заканчиваться, когда каждому подавай новую кружку и тарелку под угощение. Оттого продолжать эти салки было глупо и приходилось быстрее соображать, как остудить разозленного на весь мир конюха.

Единственным, что мне приходило в голову – заставить его самого сдаться. А для того достаточно, чтоб он устал или запнулся. Каким бы конюхом ни был Биорн, а все же тяжелая работа сделала его достаточно выносливым. Но та же самая работа сделала его и менее ловким, нерасторопным, основательным. Что позволяло мне легко уходить от его атак и уворачиваться от размашистых оплеух, отвешиваемых лишь ветру.

К тому же сейчас уходящий свет и наступающая темнота начинали играть мне на руку, позволяя ногам творить недозволенное при свете дня. И потому одна из них, устав от бессмысленных притопов, просто встала на пути очередной нападки конюха, заставляя его терять равновесие и выставлять руки вперед не для удара, а для смягчения падения.

Ему не хватило сноровки чтобы хорошо сгруппироваться, перекатиться в кувырке и снова встать на ноги для продолжения бессмысленной драки. Отчего конюх просто распластался на земле и притих.

Он был в сознании, но без сил, отчего посчитал самым разумным притвориться, что ударился головой о землю настолько хорошо, чтобы впасть в небытие хотя бы на мгновение. И чтобы не злить его тем, что я знаю всю правду, да и просто, наконец, заняться более полезными делами, мне оставалось только развернуться в сторону невысокой ограды и покинуть поле боя, остающееся для меня лишь задним двором славной северной корчмы.

Земля уже холодела под ногами, но разгоряченные такими долгими уворотами и шагами пятки не чувствовали пока всю ее морозность и с радостью делились своим теплом. Ветер не морозил, но остужал тело, все же взопревшее в этом бессмысленном танце, а слабая темнота, накрывшая улицы, позволяла идти свободно и открыто, не поглядывая на прохожих с опаской, что кто-то приметит во мне девичьи черты.

Хотя к закату дня никому нет дела до чужаков – лавочки закрылись на засовы, чтобы дать возможность торговцам стать простыми людьми, достойными отдыха, семьи и мирных бесед, дети загнаны по домам, чтобы не гневить Темных богов, вышедших из своих убежищ, а уставшие от домашних хлопот женщины, выходили на крыльцо, чтобы вдохнуть свежего прохладного воздуха и насладиться тишиной, которой сейчас не найти в стенах.

- Надо же, не ожидала, что увижу тебя еще сегодня. С чем пожаловала в этот раз? – бабушка Хильда ловко спрыгнула с хлипкой лавки, приколоченной к стене неказистого, замшелого домика и просеменила ко мне, все еще стоящей на дороге с ведрами в руках.

Темнота не смущала старушку, а только задорила и позволяла чувствовать себя бодрей и моложе своих зим. В ней пожилая женщина не мучилась от ускользающего из глаз зрения, от нерасторопных, костенеющих с каждым днем суставов, от возможных косых взглядов, направленных в ее сторону чужаками, не знакомыми с ней лично. Вечер радовал ее, в отличие от прочих, дарил ей мгновения свободы, когда не нужно ограничиваться, не нужно глядеть по сторонам и задумываться, что скажет тебе прохожий.

Старушка заглянула в протянутые ведра и улыбнулась, запустив руки сначала в одно, а после в другое.

- Ох, Беата, ох, хозяйка заботливая, не забыла про старую советчицу, поблагодарила сполна за мудрые слова. Чего стоишь? Иди за мной, стоит тут на дороге, размахивает угощением, будто всех им накормит, - пожилая северянка вернула в ведро кринку и махнула мне рукой. - Пошли уж, неси все в дом.

Я послушно последовала за бабушкой, удивляясь тому, как она легко впускает в свои владения чужака, которого знает не более дня, да и то мельком.

- Тебя боятся только дураки и пройдохи, - будто прочитав мои мысли, пояснила она и отворила дверь, пару раз странно и громко высказавшись на северном диалекте. - Не стой на пороге, пока эта клятая дверь снова не закрылась навечно, тогда и ты ее не откроешь, а то и вырвешь с корнем. Кто мне ее чинить будет среди ночи?

Старушка скрылась в темноте проема, продолжая ругаться на родном ей языке и громыхая падающими предметами, видать, не в добрый час попавшимися ей под руку. Где-то в глубине раздался ликующий вскрик, увиделись небольшие и редкие искры, а все вокруг озарил круг слабого света.

- Хватит топтаться уже, - раздраженно произнесла северянка, резко дернула меня за руку и силой втащила внутрь неказистого домика. - Нечего мороз запускать. Меня и так уже тело не греет, а ты еще и накопленное домом за день тепло выгоняешь. Ставь свои ведра и садись где-нибудь, будем ужинать.

- Не надо, - возразила я, пройдясь до большого стола, занявшего главное место в единственной комнате, и выложила из ведра молоко.

- Надо, - в ее глазах больше не было игривого задора или простоты, благодаря которой к ней тянулись и дети, и взрослые, в свете тусклой лучины, потрескивающей от сырости, она стала пожилой, уставшей, пережившей множество невзгод и потерь женщиной. - За пределами этих стен нам не дадут поговорить открыто.

- О чем?

- Обо всем, - она раскрыла тряпицу, в которую Беата завернула рыбу и вареные овощи, достала две кружки откуда-то из темноты и разлила молоко по ним. - Нам предстоит долгий и не самый приятный разговор. Это молодухам и женщинам можно говорить, что мне ветер нашептал, а ты – не дура, знаешь ведь, что не о таком рассказывает ветер уставшей и скучающей старушке. О болтливости северянок идет молва по всем весям, если одна хоть кому-то сказала, считай – знают все. С тобой же дело другое – придется долго ждать пока тебя прорвет, чтоб я могла помочь. Он сказал, что ты придешь. Предупредил меня, чтоб я ждала тебя. Правда не уточнил, когда наступит этот день. Я уже не первую зиму жду, когда на пороге моего дома появится та, что не может сказать, кто она есть, - старушка разрезала угощение на части, поставила его в центр стола, придвинула ко мне кружку и села напротив. - Он, как и все ему подобные, никогда не говорит точно. Сказал – жди, значит, надо ждать. Но сколько это займет времени – никто не скажет. Для них оно не имеет никакого значения. Они забывают о том, что мы покрываемся сединой и морщинами, начинаем скорее уставать и хуже видеть. Поэтому я уже и не верила, что успею встретиться с тобой прежде, чем уйду отсюда.

Старушка посмотрела куда-то за мою спину, немного подождала и ухмыльнулась:

- Мало того, что ты достаточно сильна даже для мужчины, так ты еще и не любопытна, - она принялась отделять рыбий хребет от мякоти. – А если бы там была опасность? Если бы на тебя кто-то сейчас намеревался напасть со спины? Вдруг я заманила тебя сюда, чтобы расправиться или ограбить?

Я улыбнулась и отрицательно мотнула головой, придвигая к ней центральное блюдо. Мне нечего бояться в доме старой северянки. Самую большую опасность здесь представляли я и рыбьи косточки, которыми можно поперхнуться в запале увлеченного поедания вкусного угощения.

Впрочем, могло быть и так, как говорила старушка – она могла прятать в доме разбойников, воров или сама быть таковой. Но ее взгляд, направленный за мою спину, не был наполнен коварными планами, жестокостью или хотя бы испугом. Она искала там что-то свое, несуществующее сейчас, но бывшее здесь много зим тому назад.

- Неужели не допускаешь, что я только на вид такая немощная и безобидная? – ухмыльнулась старая северянка и прищурилась, будто пытаясь доказать мне обратное. - Вдруг на самом деле я сейчас на тебя нападу или позову кого с улицы, чтоб тебя прихлопнули?

- И что возьмешь с меня? – с широкой улыбкой поинтересовалась я, спокойно отхлебывая остывшее молоко.

- Ну да, - тщательно пережевав очередной кусок рыбы, кивнула старушка. - Взять-то с тебя и нечего, - она махнула рукой и предприняла еще одну попытку. - А может, я за тебя выкуп хочу? Может, узнала, что ты при дружине и буду за тебя деньги требовать?

- Кому нужен конюх?

Бабушка снова притихла, тщательно пережевала новую порцию и согласно кивнула:

- Ну да, нового возьмут. Это тебе не ратник, которого сложно заменить. Вот ничем тебя не смутишь! – старушка всплеснула руками и вытерла их о тряпицу с угощением. - Ладно, раз на то пошло, давай тогда не в загадки играть, и не ходить вокруг да около, а по делу беседу вести, иначе мы до утра не обернемся.

Я снова растеряно уставилась на северянку и продолжила ждать, в каком русле дальше потечет наш разговор.

Старушка оглядела меня, подставила руку под подбородок и всмотрелась в мои глаза через тусклый свет лучины, вставшей в центре стола.

- Ты зачем пришла на Север? Зачем растоптала свои босые ноги до мозолей? Зачем шла, не сворачивая, и что хотела здесь найти? Знаешь ли ты сама, что тебя здесь ждало?

Я отрицательно мотнула головой и оглядела сначала лучину, а потом в ответ всмотрелась в потускневшие глаза бабушки Хильды. Несмотря на прожитые зимы, на то, как много было позади, она все еще жила и наслаждалась этой жизнью. И пусть ее глаза видели больше других, мне сложно открыться ей так же, как когда-то открылась старому лекарю и его внучке.

Пусть она и не скажет никому об услышанном в этих стенах. Пусть оставит все свои знания большим секретом. Но как начать разговор? Да и нужен ли он той, к кому все идут за советом, заставляя слушать то, что ей и не нужно?

И вправду, зачем я пришла в этот город? Что подтолкнуло меня следовать за Лихом и его отрядом до конца? Что не позволило свернуть с пути? Приказ ли был тому виной или мое любопытство? Желание услужить вело меня или надежда найти ответы? Кто направил мои стопы и зачем он так далеко меня завел?

- Сами они редко отвечают на твои вопросы, - нарушила тишину старушка и глубоко вздохнула. - Поэтому приходится искать ответы в таких, как я – старых и умудренных опытом. И если у тебя язык не поворачивается рассказать все самой, то и мне будет нечем тебе помочь. Пора бы уже и понять, что все, кто хоть что-то знает, не умеет самого главного – читать чужие мысли. Мы родились людьми, такими же, как большинство. Но невзгоды, потери и горечи изменили нас, превратили в других, в сильных, в непригодных для жизни людей, и в то же время очень ценных для тех, кто хочет жить, не задумываясь о плохом, кто хочет облегчить свое существование. Вот только беда – пока не задашь вопрос, ответа не получишь. Никакой ветер никому и ничего не рассказывает. Он умеет петь, умеет говорить о чем-то своем, что только ему интересно, а сплетни – это не по его части. Это только людям нравится косточки друг другу перемывать. Потому придется тебе сказать больше трех слов, чтобы я смогла хоть чем-то тебе помочь в уплату за твою помощь.

- Мне не нужно платить, не за что, - я пожала плечами, все еще не зная, с чего начать разговор и почему ей так хочется мне помочь.

- Ну, хорошо. За помощь можешь плату не брать. Хоть мне и кажется, что любое доброе дело должно вознаграждаться, - бабушка свернула тряпицу и убрала в сторону. - Но, если не задашь сейчас вопросов и не обратишься за помощью, другой возможности не будет. Поверь, трижды я никого не спрашиваю. И пытать тебя тоже не собираюсь. Так что хорошо подумай, что тебя терзает, о чем хочешь узнать, но не можешь спросить напрямую.

В едва освещенной комнатке настала глубокая, тягучая и липкая тишина. казалось, что она ложилась на наши плечи, хитро заглядывала в глаза и пыталась заткнуть рот и уши. Она обволакивала нас, не давая двинуться или сделать глубокий вдох, чтобы не проглотить ее ненароком, не пустить к себе внутрь.

Я не знала, с чего начать. Мысли путались. Вопросы снова рождались и пропадали под горой других. Мне столько раз приходилось рассказывать свою историю сначала, что она затерялась где-то в глубине памяти, стала старой сказкой, поведанной мне в самой темной из южных ночей. И ее знали столь многие на Юге, что казалось, теперь она известна каждому, к кому ни подойди.

Но вот он Север – край, где никто не сотрясает воздух попусту. Земли мерзлоты, ледяных поступей и ветра, отбирающего последнее тепло. Край суровый и рождающий таких же людей. Он приветствует меня едва теплой землей, ласковыми людьми и шансом получить ответы на вопросы, что я еще не успела даже задать. И он тоже ждет истории, ему тоже нужны ответы, чтобы понять – бессмысленен ли был мой путь. Или на этих землях найдется то, что позволит мне остановиться и перестать искать.

А мне вдруг становится боязно и не по себе от того, что не знаю, с чего начать. Нужно ли ей знать о моей семье или рассказ о них будет пустой тратой времени? Стоит ли спросить просто о лекаре, который ставит северных воинов на ноги? Или это будет такой же ошибкой, как и много зим назад в Славгороде, где платой за тщетную надежду стала Дажденка? Будет ли в этом больше толку, чем в доме, затерянном на улочках южной Саррунды, или здесь мне ответят теми же слова и указанием на дверь?

- Я понимаю, - одобрительно кивнула старушка. - Это страшно – говорить все и надеяться, что найдешь ответ. Особенно, когда прежде все двери закрывались перед самым носом. Особенно, когда не любишь говорить. Но тут нет других ушей, кроме моих. И если даже не смогу тебе дать хороший совет, так хоть выслушаю, - она разлила оставшееся молоко по кружкам и продолжила. - А когда долго в себе носишь – тяжелее жить становится. Так что рассказывай все, что накипело. И тебе будет легче, и мне труда не составит.

Северянка улыбнулась во всю ширину своего полупустого рта, не скрывая изъянов и покрывая лицо морщинами еще больше, чем обычно. Она снова становилась добродушной бабушкой Хильдой, к которой шли за советом, кто знал все и кому доверяли самые большие секреты.

Сложно было вспоминать слова, которые вкратце могли описать все, что меня мучило и терзало. Сложно складывать их в долгий и незапутанный рассказ, который с каждым разом обрастает новыми событиями, встречами и вопросами. Гадар и Арила, старая знахарка с вороньим носом, путник, встретившийся мне уже не раз, Лихо и его дружина, жители Северной рощи, множество постоялых дворов, встреченных на пути сюда – рассказ становится все длиннее. И требует все больше времени, чтобы его изложить.

Оттого я тщательно подбирала слова, стараясь сделать его короче, но полезней и для меня, и для старой советчицы, готовой выслушать его.

Но они не желали сжиматься, превращаться в короткие фразы, которые можно легко понять без возврата к той поляне и волкам, что наказали моего брата за самоуверенность и ослушание. Они не понимали, чего от них хочет девица, давно позабывшая, кто же она есть на самом деле и кем хочет стать после окончания своих поисков.

Верно! Что я буду делать, когда все свершится? Чем займусь, когда смогу поставить брата на ноги? Я больше не буду нужна в своей деревне. А для семьи стану позором, старой девой, не нашедшей себе ни мужа, ни новой семьи. Вернуться на Юг? И что будет ждать меня там? Учение? Лекарство? Травничество?

Я могла быть уверена только в одном – когда все завершится, мне нельзя будет остаться при дружине и придется искать новый путь.

Стало страшно от этих мыслей, стыдно за то, что не вся я теперь желаю здоровья своему брату, что больше не чувствую той страшной вины, которая терзала меня прежде. И пусть мысленно, но допустила, что волки не просто напали, что они наказали. И не меня, а Алешку за его глупость, опрометчивость, ослушание и надменность, за те чувства, что и приводят мужчин, и тем более мальчиков, к погибели.

- Вижу, - прервала мои размышления старушка. - Мысли твои стали еще путаней, чем, когда ты впервые встала у моего порога, - она поменяла руку под подбородком, внимательно оглядела меня, вздохнула и встала. - Я не делала такого с тех пор, как стала городской советчицей для всех, кто ищет слов утешения и поддержки. Но ты прошла слишком длинный путь и может так статься, что на самом его исходе запуталась в себе. Поэтому, - бабушка подошла ко мне, положила свою легкую и тонкую руку на мое плечо и хлопнула по нему. - Я отпускаю тебя на сегодня. Подумай, зачем ты пришла и что ты ищешь. И попробуй найти слова, чтобы все это изложить мне. Может быть, Боги давно предсказали нашу встречу и отпустят меня после нее. А может, ты найдешь в моем лице то, что так давно искала.

Я послушно вышла на порог, оглядела неказистую и накрененную дверь, запирающую любого в доме, как в ловушке, приподняла ее и отворила. Старушка в голос рассмеялась своим молодым смехом и погладила меня по спине:

- Вот так просто взяла и отперла, не спрашивая, не смущаясь, не задумываясь. Для тебя нет никаких препятствий. Ты все умеешь сама. Зачем же тогда ты идешь так далеко, чтобы найти ответ, который может покоиться в твоем сердце с самого рождения?

- Мне не все известно, - смущенно улыбнулась я и, выйдя из дома, оглядела дверь с другой стороны. - Ее можно поставить обратно, и щелей не будет и тебе будет легче.

- Ох, милое мое дитя, в тебе слишком много добра и сострадания. Тебе нужно учиться быть сильной и уметь отказывать тем, кто не достоин твоей помощи. Но об этом мы поговорим в следующий раз, когда ты созреешь для беседы. А пока иди – тебе предстоит еще слишком много дел прежде, чем голова коснется перины.

Я молча кивнула хозяйке нескладного домика, ловко перехватила ведра и отправилась прочь от старушки, от ее расспросов и сомнений, что поднялись из неведомой мне прежде глубины…

Глава 4. Север. Часть 9.

Проведать меня в конюшне пришел каждый дружинник. Чтобы убедиться, что мне удобно, светло и не холодно. Каждый приносил теплую рубаху, вторую куртку, штаны, одеяло или накидку. И каждый уходил со своим подношением обратно, получив в ответ лишь отказ.

Север суров, а ночь и того хуже – холодила человека до костей, как бы хорошо он ни был одет. Но он не знал, что пробрать до кожной синевы и немеющих губ ту, кто спит в сене под боком горячего жеребца не так-то и просто. Оттого мне не страшны ледяные ночи или ветер, что пытается пробраться по полу, как коварный тать. Не было нужды в чужой помощи, пусть ратники и желали ею меня одарить от самого сердца.

- Ты слишком самоуверен для такого хилого мальца, - заметил Лихо, наблюдая за тем, как я отказываюсь от теплой накидки Мирослава. - В тебе три ложки крови, неужели они способны согреть в такой мороз?

Воевода поежился от очередного порыва ветра, заставшего его врасплох в быстро наступившей темноте:

- Тут и здоровым мужикам прохладно, что тогда говорить о таком босяке, как ты?

- Войди внутрь, если желаешь разговора, - спокойно предложила я и отошла от ворот, чтобы пропустить Лихо в конюшню.

Тот внимательно оглядел меня, то, как спокойно стою на ледяной земле, не чувствуя мороза, плечи, продуваемые ветром через тонкое полотно рубахи, и отрицательно мотнул головой:

- На сегодня беседы окончены. Тебе нужно хорошо выспаться, а нам решить оставшиеся вопросы с конунгом на совете. Завтра найди кухню, попроси завтрака и жди моих указаний, - он бросил взгляд куда-то вдаль и вздохнул. - Возможно, нам придется здесь задержаться на какое-то время.

Я молча и послушно кивнула ему в качестве ответа и спокойно проводила взглядом, пока воевода не скрылся в темноте, радостно принимающей всех в свои объятия. На сегодня все дела сделаны, что в конюшне, что в корчме, что для дружинников, все еще переживающих за меня, как младшего брата. Мне можно просто закрыть глаза и погрузиться в сон, где не будет места вопросам, ставящим меня в тупик, не будет места надменности, злости и неоправданным нападкам. Возможно именно там ко мне придут ответы или зародятся вопросы, что я должна задать северной старушке.

Перунчик настойчиво ткнулся мне в ладони, выражая свою радость от моего возвращения. Ему было скучно простоять весь день в стойле пусть и в компании своей сестрички и нареченных братцев. Он хотел общения с кем-то более близким и дорогим. С тем, кто так надолго его покидал, чтобы после нечаянно вернуться посреди бела дня.

- Я здесь, - только и вышло у меня сказать своему коньку. - Я всегда буду рядом.

Он внимательно вгляделся в мои глаза, тихо фыркнул то ли желая выразить возражения, то ли соглашаясь со мной. Ему стало спокойней, уши осторожно отошли назад и снова вернулись в свое привычное положение. Но беспокойство из глаз не уходило, будто меня вновь не было несколько зим, а не половину дня.

От него шло успокаивающее, такое приятное и родное тепло, что я не удержалась и ткнулась носом в его морду, вдыхая аромат кислых яблок и свежего сена, которым недавно и был обтерт весь конек. Мысли стали ясней, на душе вновь воцарился покой. Мы погрузились в темноту и тишину, что может быть только там, где нет места тревогам и переживаниям. Мы вдруг стали единственными живыми существами в мире, где Север прибрал всех к себе.

По ногам побежали колкие иголки, добрались до сердца, сжали его в круг и резко отпустили, заставляя открыть глаза и, захлебываясь от воздуха и ароматов, дышать что есть силы. Мы снова были среди прочих. Мы стояли в стойле, где слева отдыхала Дажденка, а справа всех нас ограждала глухая стена из толстых бревен, законопаченных паклей для пущего тепла.

Снова на губы вернулась улыбка – здесь невозможно замерзнуть – здесь дышало столько лошадей, что скорее можно упреть, чем вымерзнуть от лютой северной весны. Отчего забота ратников казалась мне еще более приятной и доброй, чем могла показаться на первый взгляд. Если меня и не любили в отряде, то принимали, как брата, и относились с той же заботой, что и к родне (пусть и дальней).

Я вновь обрела семью, в которой мне рады и где обо мне справляются не ради приличия, а ради того, чтобы успокоить свою душу. И даже Светик, все еще не понимающий, отчего к нему так недобр Лихо и его конь, злился на меня лишь оттого, что не мог стать похожим на меня, на то, как меня любят лошади и то, что ему есть еще чему учиться.

И почему-то стало боязно осознавать, что это не навсегда, что настанет день и Лихо отпустит меня на все четыре стороны, посчитав, что я отслужила и отработала свой долг. Почему-то стало снова страшно, что он раньше времени узнает обо мне больше, чем требуется, и распрощается со мной, оставив одну среди северных, серых стен. Что изобличит меня во лжи, которую я и сама так не люблю.

Но все тайное когда-нибудь становится явным. Все всплывает на поверхность и открывает даже самые глухие двери. Я знала это, когда соглашалась стать молодцем, когда впервые была наряжена в жилетку и южные штаны, когда почувствовала легкость на голове от обрезанной косы, когда тот удивительный путник одобрительно кивнул и улыбнулся мне, соглашаясь, что не стоит отрицать того, что думают другие. Мне было известно, к чему приведет правда. И чем дольше она пряталась за моей спиной и спинами тех, кто знал мой секрет, тем боязней становилось от последствий, к которым она может привести, показавшись.

Перунчик ткнулся мордой в подставленный ему лоб, громко фыркнул, будто стараясь что-то нашептать на ухо, и улегся на сено, оставляя место для меня.

- Верно, - я улыбнулась его действиям и практичности. - Нужно отдохнуть.

На сено лег тяжелый потник, придавивший хороший кусок для моего ложа, поверх легло широкое покрывало – теплое и достаточно плотное, чтоб через него ко мне в ночи не пробились самые острые и норовистые соломинки. Моя постель была готова, и братец ждал меня, чтобы защитить от переживаний и ночного мороза.

Я улыбнулась ему, прошлась ладонью по гриве и покинула стойло, чтобы проверить – все ли готовы отдохнуть и заперты ли ворота. Северному воздуху достаточно лишь щели чтобы пробраться в теплый дом и сделать его ледяным. И ни мне, ни моим соседям не хотелось дрожать от мороза всю ночь, теряя сон и последние капли тепла.

Каждый постоялец поприветствовал меня и проводил мимо себя, что в одну, что в другую сторону. Они уже знали, кто тут ходит, и больше не осторожничали. Ведь по ту сторону денника их могло ждать угощение и ласковая рука. А аромат и тишина, исходящие от меня, лишь подтверждали их догадки и ожидания.

Стоит отправиться по утру на кухню не только ради исполнения приказа Лиха, но и для того, чтобы набрать угощения для коней. Какими бы суровыми они ни были, сколь крепко и внушительно не выглядели, им не чуждо желание насладиться теплом человеческого сердца и вкусом настоящих сухарей, сахара или яблок, припасенных еще с осени.

Но все это я отдам на откуп завтрашнему дню, а сегодня, когда дружина держит совет, собравшись с северным конунгом и его отрядами за одним столом, когда вся кухня стоит вверх дном, чтобы прокормить столько ртов, мне стоит отпустить свои переживания и думы ради хорошего и доброго отдыха, всегда приходящего среди тех, кто мне дорог.

Вот только сон в этот раз не пожелал быть спокойным и легким. Ко мне приходили в нем все, кто когда-либо ждал от меня вопросов. Вновь повстречался странный старичок, чье лицо не запомнить, необычная волчья стая во главе с волчицей с мудрыми глазами, знахарка с вороньим носом и скрюченными от времени пальцами. И все они ждали, когда мне удастся спросить, когда во мне зародится тот самый вопрос, который к ним и привел.

Кто-то улыбался, кто-то бил хвостом, кто-то продолжал жевать травинку в ожидании хотя бы слабого, самого тихого звука от меня. А я продолжала глядеть на них во все глаза и не понимала, что спрашивать? Какой ответ они могут дать?

Менялись лица и морды, менялись силуэты, очертания, звуки, даже запахи. Мир кружился вокруг, становясь то смазанным пятном, то четкой картиной перед самым носом. Но все ответчики, готовые рассказать зачем я пришла сюда, что ищу и как это сделать, продолжали ждать меня. Когда слова скопятся в моем горле и мне удастся выплюнуть их из себя, чтобы удовлетворить и их ожидания, и мои.

Но слова не шли, не желали находить силы и воздух, чтобы обрести форму извне. И советчики махали на меня рукой или лапой, вставали и уходили, сменяя друг друга. Сколько их было? Все ли были людьми? Все ли говорили или просто молча глядели в ответ? Я не помнила их, так часто менялись они местами. Но знала, что должна что-то сказать, чтобы остановить эту круговерть. А слов все еще было недостаточно, будто они закончились на всем белом свете и их хватало только на короткие фразы.

Оттого я и не заметила, когда передо мной появилась последняя советчица – спокойная, почти прозрачная, с длиной и тонкой косой, убранной в странный крендель на затылке, бабушка Хильда. Она стояла прямо, внимательно разглядывала меня, будто увидела впервые, и молчала, ожидая чего-то. Сейчас старушка казалось еще более хрупкой, а стояла она ровно без чужой помощи и без трубки, которая не покидала ее рук (если исключить ее замену на ложку или кружку). И на лице северянки блуждала спокойная, добрая улыбка, в которой не было нетерпения от моего молчания или расторопного желания услышать, наконец, вопрос.

Не знаю – сколько мы стояли друг напротив друга, выжидая, кто первым произнесет хотя бы одно слово. Было ли это лишь мгновение, или продлилось дольше, чем вся смена ее предшественников. Мы просто стояли и глядели друг на друга, внимательно изучая, будто видим впервые.

На ней красовался шерстяной сарафан из той самой материи, о которой так мечтала Арила, пошитый по ее слегка бесформенной фигуре, накрывающий сверху, как накидка, а по низу, защищающий ее ноги от холода и сторонних взглядов. Пара прядей выбилась из косы, и они легли на висках, как воздушное кружево. А ее испещренное морщинами за многие зимы лицо казалось сейчас самым прекрасным и сказочным. В ней не было ничего, что можно назвать безобразным, старым или неприятным взору. Она стала берегиней, не человеком. И улыбка на тонких, прозрачных губах дарила особое тепло.

Мы молчали, глядели друг на друга, в глаза, опускались ниже, изучали наряды и землю под ногами. Она не задержалась на плечах, лишь улыбнувшись мне еще шире и опустив глаза к ладоням. Я же подняла глаза выше, изучая ее корону из волос цвета шерсти зимнего зайца. В ней ничего не осталось от старушки, которая сидит на заднем дворе корчмы или несет скромный кувшин на три кружки воды обратно к дому, не было в ней и той необычной бабушки, что открывает дверь, трижды пнув ее в разных местах, или глядит на тебя через свет тусклой лучины, нетерпеливо ожидая новой истории в свои несметные хранилища.

И все же сейчас она была Северянкой. Не просто пожилой женщиной, живущей в Северном городе. Не просто единственной, кто в свои зимы может выйти на улицу и не быть осужденной за нескладность, приходящую к нам со временем, и неприглядный вид. В ней, в том, как она стоит, как глядит на меня, как улыбается, как сложила руки на юбке впереди, было больше величия, чем в княжеской жене или любой другой высокородной женщине, что когда бы ни повстречалась мне. И оттого хотелось просто быть рядом или напротив нее и любоваться этой непостижимой красотой, опасаясь, что любой шорох может ее спугнуть.

- Достаточно, - наконец, оборвав нашу тишину, произнесла старушка.

Даже ее голос оказался звонче, крепче и четче, чем наяву. В нем читались власть, величие, рассудительность. И ни единой нотки задора или игривости, ни единого намека на шутки, простоту или насмешку. Одно слово заменило сотню. Его было и вправду достаточно, чтобы прекратить все – стоять, дышать, молчать, думать, разглядывать и даже спать.

Глаза сами открылись от осознания, что более ничего не произойдет. На смену старушки никто не придет. Не будет больше слов, встреч, людей, цвета. Если мы попрощаемся со старушкой, то я останусь одна в большом белоснежном куполе, заполненном тишиной и лишенным всякого цвета. Наедине с мыслями и вопросами, которые не хотят оставить меня в покое.

И оттого единственным верным решением для меня было просто распахнуть глаза и вглядеться в густую темноту, царящую в стойлах, прислушаться к спокойному дыханию коней, к тишине спящего двора, к шуршанию сена под моим лежаком.

Жар тела Перунчика, легшего ко мне боком, чтобы закрыть от уличной стены грел сильнее и заботливей любой печи. Мой братец спал и видел сны, в которых мог нестись навстречу ветру или тыкаться в мои ладони, гуляя по необъятному лугу. А я лежала рядом и слушала мир.

Мне было доподлинно известно, что еще не наступило время рассвета, даже самая ранняя из Зорь спала в своей постели, видя добрые сны о том, как она порадует нас своими лучами. А мой сон покинул меня вместе с единственным словом, слетевшим с уст пожилой северянки. И теперь мне стоило подумать, что следует делать дальше, как быть с ним, как понимать его и не забыть о том, что у меня есть лишь один вопрос, который можно задать старушке прежде, чем ее настроение сменится или пропадет желание иметь со мной хоть какие-то дела.

Но прежде, чем начать думать о том, что сон не дал моей голове покоя, стоило осторожно покинуть стойло и конюшню, не разбудив тех, кто больше кого бы то ни было заслужил отдых.

Двор встретил меня ледяным дыханием, пытающимся обнять и прижать в своей морозной груди. Весны здесь не было и в помине. В этих землях все еще царила зима, пусть и поздняя, отбирающая из последних сил тепло у всего живого, но зима, способная уничтожить кого угодно, лишь слабо прикоснувшись к щеке и глубже – к самому сердцу.

Я улыбнулась ей, городу, двору, что встретил меня сонными, заспанными глазами-звездами, и тишине, что кружила, позволяя насладиться своим молчанием. Не хотелось нарушать этот покой, осквернять его святость любым шумом. Хотелось погрузиться в него, закрыв глаза, и остаться в нем до тех пор, пока первые, самые ранние дворовые девки не выйдут выполнять свои обязанности.

Но старушка не зря сказала мне «достаточно», не зря оборвала мирный сон, путавший меня больше, чем явь. Она лучше знала, что здесь есть более важные дела, которые не будут ждать, когда я перестану мечтать. Северянка права – Север влиял на меня слишком расслабляюще. Мне больше не хотелось все время оглядываться по сторонам и прислушиваться к пересудам посторонних. Было особенно спокойно и мирно на сердце, несмотря на подозрительные взгляды прохожих и гостей корчмы. И не находилось тому объяснения. Лишь очередной вопрос – как в суровом крае можно перестать внимательно следить за всем, а тем более за собой, чтоб не попасть впросак?

Но тут мне не требовался совет старой северянки. Его можно было найти и самостоятельно. А лучше просто перестать витать где-то среди звезд и вернуться на землю, где есть дела поважнее.

Я подставила лицо едва теплеющему воздуху и небу, обделенному солнечным светом:

- Утра тебе доброго Великий отец наш Небо и вам сыны его славные Солнце, Гроза и Тучи, дня тебе мать Земля, - все еще шепотом продолжила я и присела, касаясь пальцами холодной, застывшей за ночь земли. - Спасибо Вам за тепло и благо, что простерли добрые руки свои над нами.

Утро приветствовало меня тишиной и лаской, которые могут в полной мере подарить только одному человеку. Тому, кто встал раньше других.

Меня лишь на мгновение обволокло нежное, мягкое тепло, побежавшее от пяток к макушке и вышедшее куда-то вверх, а вокруг запахло зелеными яблоками, полевыми цветами и пшеничным полем, в котором колосья только начали свой налив. И все это подарило мне широкую, счастливую улыбку, позволяющую продолжить свой день так, как должно и хочется.

И этот день тут же подхватил меня на свои сильные руки, позабыв о Солнце, топчущемся за Горизонтом, ждущем своего выхода к людям. Он принялся кружить меня в мелких заботах и хлопотах, в походе по воду к дворовому колодцу, в умывании, в разогреве тела с помощью утренних тренировок, которым научил меня старый лекарь, в быстрой стирке, пока руки снова не покрылись мелкой красной сыпью от мороза, в смене единственной рубахи и беготне по стойлам с проверкой, кто уже пробудился, а кто любит поспать подольше.

Двор позволял выводить всех жителей конюшни на белый свет для прогулки и разминки. Не было страха, что будет им тут тесно или неудобно, что кто-то станет пинаться, лягаться или попробует от обиды куснуть соседа за ухо. Оттого постепенно каждый новый пробудившийся конь отправлялся на улицу, чтобы взбодриться от прикосновения ледяного воздуха и проморгаться в лучах еще неуверенной в своих силах Зари.

Знакомясь со мной ближе, еще недоверчиво отводя морду, но все же улавливая знакомый аромат рук, они следовали за мной, оглядываясь, есть ли кто-то еще и сулит ли это им опасность. Будь они хоть боевыми, хоть мирными конями, но осторожность для них столь же важна, как и для меня. Отчего я хорошо их понимала и чувствовала близость с ними по духу.

Но привлекли мое внимание ни стройные боевые лошади, мускулистые, ухоженные и вычищенные еще с вечера, ни красивый, белоснежный конь посла, ни мои братцы и Дажденка, проходившие мимо спокойно и мерно, все же тыкаясь то в плечо, то в ладони, подставляя голову, чтоб их погладила, и выискивая угощение на поясе, где обычно висит сумка или кошель. Привлекло меня стойло, в котором точно была жизнь, но выходить оттуда никто не желал.

Перунчик прошелся до меня, оглядел стойло, опустил голову по другую сторону денника и принялся обеспокоенно водить ушами, будто наткнувшись там на что-то плохое. И судя по его беспокойному храпу, переминающимся копытам, мне не стоило ждать позволения, чтобы войти.

Старый денник давно никто не открывал, будто обитателя этого стойла оставили умирать среди здоровых коней. Но отчего другие были столь спокойны, если рядом с ними где-то царила смерть или тихо дышала, выжидая, когда наступит ее время? Кони хорошо чувствовали такое и не стали бы спокойно спать, когда где-то через стенку умирает их собрат.

Конек отошел, пропуская меня внутрь, продолжая топтаться, будто перед забегом. Он беспокоился, хоть прежде и не задумывался о том, что в этой конюшне есть место, где ему повстречается беда.

Каждый, кто способен забросить коня по любой, даже самой веской причине, будет хуже леденящей сердце смерти. Он станет предвестником отмирания души в человеке. А в мире таких людей нет места вере, состраданию и мне.

Приложив еще немного усилий, чтоб распахнуть денник настежь, я все же вошла, тихо, медленно, шурша по старому, пересохшему сену босыми ногами. Хозяин стойла оказался слаб и плохо различал тех, кто пришел его проведать. Но все же страх от приближения опасности был в нем слишком силен. Это чувствовалось в дыхании, в том, как непроизвольно прижались уши к голове, как морда замоталась в разные стороны, ища подмогу в пустом стойле.

Этот скакун был старше моего Перунчика лишь на пару зим, но его уже обрекли на смерть, присвоив ему неоправданную старость. О нем забыли, будто о ненужной вещи, заперли его в стойле, подальше от чужих и своих глаз и даже корм кидали через денник, будто прокаженному. Здесь царил смрад, который прежде запирался денником и не выходил такими большими клубами наружу. Тело коня оказалось без язв и ран, но грязно и запущено без хорошей щетки и расчески.

Я подошла еще ближе стараясь держать руки на виду, чтобы хозяин стойла не чувствовал опасности, присела в трех шагах от забившегося, испуганного существа и принялась внимательно глядеть на него, пока тот не перестанет бояться чужака.

Перунчик раздраженно фыркнул, издал резкий призывный всхрап, напугав еще больше нашего нового знакомца и спокойно вошел, сдвигая меня со своего пути. Все верно – лучше коня коню никто ничего не расскажет. Если этот мерин сможет понять, что человек не опасен, что другой его не только слушается, но и чувствует себя равным ему, то сможет подпустить это двуногое существо к себе ближе. А после даже разрешит оглядеть себя, если посчитает нужным.

За спиной раздался спокойный, но уверенный цокот – Дажденка задержалась на входе, возмущенно фыркнула и ткнулась мне в плечо, требуя и ее пропустить внутрь. Пусть ей тут места уже и не хватало.

Но ее настойчивости можно было позавидовать. Не обращая внимания на упирающегося Перунчика, ей удалось прогнать его прочь, оглядеть внимательно нового знакомца, что-то фыркнуть ему на ухо и после обернуться к нам, будто это не маленькое стойло, а широкий, безграничный луг. Она глянула на меня лишь раз, но и этого хватило, чтобы понять – теперь и я могу подойти ближе, чтобы оглядеть найденыша и попробовать ему помочь.

Он оказался испуган, запущен, но здоров, если не считать проблем с копытами, из-за которых он и не пытался отойти от нас, когда мы нарушили его покой. Слишком тонкие копыта были стерты, отчего ему и было так тяжело передвигаться или просто долго стоять. Видать, это и стало причиной отказа от него в качестве скакуна.

Не верилось, что такой красивый мерин, может быть брошен на волю Богов северянами, особенно воинами, подобными тем, что прошли с нами через Срединные земли домой. Хотелось думать, что все это ошибка, что конь им показался больным, оттого они оставили его в покое на время, чтобы тот пришел в себя. Но как же конюх, следящий за здоровьем и состоянием ратных скакунов? Почему никто вчера даже не заглянул в это стойло, пока я была здесь? Мне не хотелось принимать того, что северяне могут быть способны на такую жестокость – просто бросить хорошего коня и забыть ради своего удобства.

Я присела рядом с ним, поглядела в его испуганные глаза и улыбнулась, тихо произнеся:

- Мы поможем, мы не навредим.

Мне не известно, что вызвало в нем большее доверие – мои слова или кони, стоявшие за спиной, но голова нашего нового знакомца испугано приподнялась и он с надеждой поглядел на меня, ткнувшись в ладонь.

Пользуясь возможностью, я тут же осторожно пробежалась пальцами по гриве, оглядела зубы, уши и копыта, скомкала немного сена в руках и протерла ею слегка вспотевшие за ночь бока коня. Он был достаточно здоров, чтобы передвигаться и служить ратникам хорошим скакуном. Стоило лишь поставить его на ноги и вычистить, покормить, а также подарить немного солнечного света со свежим воздухом.

У входа в стойло столпились все, у кого хватило сил и наглости оттолкнуть других. Каждый из коней обеспокоено ждал моего заключения и следующих действий, будто родня над ложем болеющего родича. Они верили в меня и то, что мне удастся помочь тому, кого бросили остальные. И мне не стоило обманывать их ожидания.

Я аккуратно и спокойно встала, хорошенько огляделась в стойле, бросила последний взгляд на коня и развернулась к ожидающим решения:

- Нечего тут стоять. Идите на воздух, мне нужно место.

И тут же каждый из решивших проявить свой интерес к судьбе найденыша, развернулся и отправился на выход, давая мне место и возможность для расторопной работы. Они хорошо и быстро понимали меня. Им не нужно повторять дважды, не нужно подталкивать к выходу или подстегивать кнутом – боевые кони достаточно умны, чтобы понимать тех, кто о них заботится и любит.

Ни на старом сене, ни на ледяном полу новый подопечный стоять не мог – копыта были стерты в половину и оголяли самые нежные их места, что отлично чувствовали холод, жесткость и остроту колючей соломы. Это приносило ему боль и подкашивало ноги, заставляя его еле держаться. Оттого стоило сначала помочь коньку покинуть стойло, чтобы вычистить все вокруг и иметь возможность заняться им.

Как-то в южной Саррунде нам повстречался странный торговец с конем, которому были перемотаны копыта. Он загадочно улыбнулся на вопрос Гадара, зачем ему нужно закрывать ноги своего коня, но все же сдался и рассказал о том, что его старый скакун больше не может носить подков – копыта истончились и каждый удар кузнечного молота, да и вбитый гвоздь приносит ему большие страдания. А так как забить старого коня и купить нового у торговца не было возможности, он соорудил обувь для того, кто возит его телегу с товаром. Для него это казалось малой платой за хорошую работу.

Так почему бы и мне не придумать такие сапоги или обмотки? Даже если его копыта уже не залечить, если ему уже не скакать в боевом строю навстречу врагу, то пусть хотя бы живет не отшельником в своем стойле, закрытый от всего живого и забытый людьми. Что еще может приносить радость?

Я огляделась по сторонам. Простые тряпки и ветошь, что идет в расход для чистки коней, мытья и полировки снаряжения не подходили – были слишком тонки и уже изрядно изношены. А не нося сапог, я отказалась и от портянок, которые смогли бы сослужить здесь отличную службу.

Значит, все же не стоит оттягивать свой завтрак, и пора отправиться на местную кухню, чтобы попросить немного плотной материи. Уж кто-кто, а дворовые девицы всегда знают, где и что можно найти.

Глава 4. Север. Часть 10.

Кухня на все времена остается местом, где раньше других закипает работа. Если допустить, что хоть когда-то она здесь заканчивается. Даже ночью, когда все спят мирным сном, в бочонках дображивает хмель, а в кадках отстаивается тесто, чтобы по утру превратиться в ароматный хлеб.

А чтобы порадовать постояльцев и домашних добрым завтраком, свежим угощением и сытной кашей, именно женщины и девицы, кухарки и корчмари встают первыми. Они начинают свою работу тогда, когда остальные еще бродят по полям своих снов. Они приступают к делам, вычищая чаны для приготовления новых порций угощений, наносят воду для готовки и мытья, вытаскивают мясо из ледников и разливают свежий хмель по кувшинам, чтобы быть готовыми к ранним, самым первым едокам.

Оттого меня встречали здесь уже с улыбкой, будто только и ждали, когда к ним зайдет конюх:

- Надо же, уже на ногах в такую рань. – с улыбкой заметила Магда и оглядела меня с ног до головы. - Есть будешь? Мы хоть еще и не много наготовили, но хлеб есть испеченный с вечера и молоко только принесли.

Я улыбнулась и согласно кивнула. Позднее завершение работы по корчме лишило меня возможности прихватить с собой хоть что-то, чтобы позавтракать, спокойно сидя на лавке у конюшни. Оттого из живота временами доносились предательские звуки, которые так и норовили выдать мой голод.

- Тогда пошли, - кухарка махнула мне и направилась внутрь. - Нечего тут стоять на морозе. Земля еще холодная, да и воздух ему под стать. Хватай ведро, раз пришел, и идем.

Молча кивнув и ловко перехватив ношу Магды, я последовала за старшей кухаркой, ожидая распоряжений и времени, когда мне будет дозволено попросить помощи.

- Ставь здесь, - Магда махнула в сторону печи, и сама отправилась в дальний угол к столу, где уже хлопотали молодухи. - Ну что, девоньки, приветствуйте срединного конюха и накрывайте на стол. Будем завтракать, раз есть с кем.

Девицы оглядели меня с ног до головы и с игривым смехом принялись переносить на стол блюда с хлебом, нарезать мясо и сыр, разливать молоко по кружкам. Они красовались перед молодцем, зашедшим к ним на запах угощения, и каждая пыталась выделиться на фоне своей подруги.

В какие бы земли мы ни пришли, девицы всегда оставались прежними. Менялся цвет глаз, платьев и волос, кожа приобретала более светлый оттенок, да и взгляд не всегда дарил тепло. Но едва перед ними появлялся молодец, свободный и подходящий им по зимам или стати, как они переставали бросаться колкостями, тупили взгляд, улыбались и шутили, стараясь обратить на себя внимание и завладеть чужим сердцем для своих забав.

Сколькие пали жертвами их звонкого смеха? Сколькие страдали от их отказов в ночной прогулке? Скольким не досталось даже кружки с водой из их рук? А сколькие были удостоены такой чести? Они вершили судьбы не меньше и не слабее, чем Светлые и Темные боги. Отчего никто не осмеливался попадать в опалу к тем, кто стоял у печи – плевок в кашу или слабительный порошок никого еще не делал счастливым. А сколь прекрасными были молодухи, столь они были и злопамятными.

Я улыбнулась им в ответ, перелила воду в ближайшую кадку и составила ведра к двери, чтобы они не мешались под ногами. Да и пока дворовые мальчишки не поднялись, нежась в своих постелях и мечтая о быстром поцелуе или добром девичьем взгляде на вечерках, мне под силу нанести еще воды для того, чтобы конунг не был недоволен работой кухни.

- Садись, - Магда указала на лавку и села напротив, продолжая расставлять тарелки и кружки, замысловато выстраивая их. - И вы садитесь.

- Но у нас тесто доходит, - неуверенно возразила одна из девиц.

- Мимо нас не уйдет, - спокойно ответила кухарка и обернулась ко мне. - Ну, угощайся, середняк, будешь нашим ранним гостем. А если еще и расскажешь, отчего так рано не спится молодому конюху, так мы и вовсе будем рады твоей компании.

Я добродушно улыбнулась на ее слова, молча, но благодарно кивнула, придвинула к себе кружку и отхлебнула все еще теплое, парное молоко. Оно оказалось не таким жирным и более водянистым, в сравнении с тем, что уже дают срединные коровы, но его тепло позволяло на мгновение вернуться в дом, где мне всегда было не место, но о котором я все равно вспоминала с улыбкой.

- Слово из тебя вытянуть, как я посмотрю, не так уж и просто, - заметила Магда и одобрительно кивнула. - Это хорошо, мудро, не в пример нашим мальцам, у которых язык, как помело. Но и слова временами приносят не мало пользы.

Она была права. Временами стоило открывать свой рот и произносить хоть пару слов, чтобы не создавать вокруг себя столько проблем и вопросов, вот только голос не изменишь. Как бы я ни старалась, но говорить, как мужчина – глубоко и грубо, у меня выходило плохо. А для тех нескольких фраз, что приходилось все же произносить, усилий прилагалось не меньше, а то и больше, чем для наполнения самых больших кадок, что когда-нибудь стояли в корчмах.

Пока на вид мне все давали отрока, вопросов было немного. У всех к этим зимам ломался голос и каждый день звучал иначе, чем вчера. Но чем грубее становились мои руки и чем серьезней становились глаза, тем сложнее скрывать, кто я есть. Хоть все и списывали мое гладкое лицо на южную кровь.

- Эх, наше вчерашнее знакомство не сильно-то и изменило твое к нам отношение, - усмехнувшись заметила Магда и улыбнулась. - Хотя это скорее делает тебе честь, чем оскорбляет нас. Ты учтив не по зимам, осторожен, услужлив. Помогаешь, даже если и не просят о том. Скромен, не рвешь с места и не нападаешь за девичьи колкости. Любая бы такого захотела в женихи и пасынки.

Я добродушно улыбнулась и продолжила неторопливо завтракать, внимательно слушая кухарку.

- А все ж таки есть в тебе что-то, что настораживает, заставляет присматриваться к тебе, следить, что ты делаешь. И пусть не видно за тобою зла, но молчаливость твоя требует к тебе особого внимания. Ты ведь вчера за наше знакомство и больше пяти слов не связал.

Мне оставалось лишь кивнуть, делая вид, что рот набит едой. А говорить в таком виде будет равно оскорблению тех, кто сидит со мной за одним столом.

- Знаешь, мальчик, - улыбнувшись продолжила Магда. - Нам тут во дворе встречались разные гости с Южных земель. Ты ведь не срединник, не оттуда пришел. Да и девочки слышали, как твой воевода говорил про южного лекаря, про Саррунду и что-то о тебе. Значит, выходит, что ты совсем издалека. Но вот, что интересно, приходили в наши края и оттуда. И были они такие болтливые, что даже пиво с мясом не могли их заткнуть. А ты, как сыч, только молчишь и глазами повсюду глядишь, будто выискиваешь что-то.

- Я просто конюх, - прожевав заметила я и залпом допила молоко из кружки.

- А мы и не отрицаем того, что ты конюх. Вон и воевода твой то же самое говорит. Просто слишком уж ты тихий. А женщины лучше всех чувствуют, когда что-то не так идет.

- Не доверяешь?

- Что ты! Тебе в этом дворе доверия больше, чем к твоим ратникам. За весь вечер и утро ты еще ни одной девки не ущипнул и ни одну не зазывал глядеть на звезды, - Магда заливисто рассмеялась и принялась убирать пустую посуду со стола. - Лишь хочется услышать от тебя больше, чем прозвище, которым тебя все величают. Хотя нет, погоди, у вас не принято говорить свои имена. Не торопись и ты. Лишь иногда отвечай на наши вопросы и принимай благодарность за работу. На этом и разойдемся.

Я улыбнулась ее доброте и доверию, еще не заслуженному и неоправданному. Магда была права – женщины лучше других знали, понимали и ощущали все. Они точно могли сказать, когда дело неладно. И примечали все, на что ни один воин внимания бы не обратил. Оттого и вела я себя с ними куда осторожней и осмотрительней, чтоб не попасться раньше времени.

Было достаточно и того, что в городе обо мне все знает бабушка Хильда. Ей, в отличие от других, нет до того дела. И оттого бояться, что слушок о том, что срединный конюх – девица можно было и не ждать. У других же языки помягче будут, могут и сболтнуть.

Потому я добродушно кивнула на слова Магды и, встав, уточнила:

-Помощь нужна?

На меня уставилось три пары глаз, удивленно выискивающих то ли подвох, то ли шутку. Видать, не часто гости конунга, даже такие мелкие и незначительные, как я, предлагали им помощь в работе.

- Ну, помоги, если не шутишь.

Я отрицательно мотнула головой и продолжила ждать просьб, зная, что после смогу попросить и взамен то, что нужно мне.

- Ну, - Магда улыбнулась, оглядела стены, столы и печи в кухне, пожала плечами и махнула в сторону двери. - Можешь нам воды нанести, пока наши обалдуи спят. Скоро завтрак подавать, а у нас уже кадки пустые.

Я улыбнулась и, спокойно развернувшись, отправилась к дворовому колодцу, чтобы наполнить кадки и чаны в кухне, чтобы помочь самым нужным и важным людям в этом городе.

Казалось, что вся моя жизнь связана с водой, ведь у нее мне приходилось бывать даже чаще, чем в конюшне. И как моя вторая жизнь началась с реки, так и не уходила она от меня ни на шаг, преследуя повсюду от самой капризной Степи и до сурового Севера.

Каждая корчма, кухня и конюшня, каждый двор и дом, в котором мне приходилось бывать, выставлял передо мной ведра и пустые кадки, будто только в том и была моя жизнь. Я могла даже не оглядываться, входя в гости или залы едален, а сразу брать ведра и отправляться к колодцу, ручью или роднику, чтобы набрать воды, которая, заканчивалась перед моим приходом, будто по велению Светлых богов, желавших мне так помочь.

И вот снова в моих руках покоились ручки ведер, а ноги несли к колодцу, на мою удачу, расположившемуся поодаль от кухни, которую, видать, и строили, так, чтобы можно было быстрее приносить воду для готовки и уборки. И снова мне доставалась легкая работа, в которой достаточно лишь рук и моей силы, в то время, как голова могла отправиться в дебри своих размышлений, чтобы, наконец, набраться смелости и сил, и задать вопрос или озвучить свою просьбу.

Да и какой же вопрос я должна задать бабушке Хильде? Сможет ли она дать ответ? Или отправит меня дальше, где будут знать больше, как это делали ее предшественники?

Пока вода перекочевывала из колодца в кадки, мне было, о чем подумать и послушать, что говорят вокруг.

Как и всегда, на кухне велись разные беседы. И никто не стеснялся и не оглядывался на нескладного конюха, помогающего по хозяйству. Все говорили свободно, перебрасывались шутками, едкими замечаниями, умными мыслями. И зря кто-то считал, что на кухне только и разговоров, что о молодцах, да еде. Здесь можно услышать куда больше полезного, чем за столом, заполненным самыми великими мудрецами.

- А тот молодой очень даже ничего, - заметила одна из девиц, вымешивая тесто и благодарно кивнув мне на очередное ведро воды, вылитое в рядом стоящий чан. - Эй, конюх, как его там зовут того молоденького, что с вами пришел?

Я удивленно вздернула брови и внимательно посмотрела на Ясну, ожидая других уточнений. Как по мне, в нашем отряде все казались достаточно молодыми, чтобы попасть под ее определение. Кроме Милозара и Бородума, каждый из ходящих под началом Лиха был его ровесником.

- Ну, тот, с золотой челкой, - уточнила за подругу Милолика и обернулась к нам лицом. - Еще все время нос к небу держит, будто ему помои предлагают. Уж не принимай близко к сердцу, но он какой-то задиристый очень.

Ее честные слова вызвали во мне лишь улыбку. Я спокойно кивнула и ответила на их вопрос:

- Светлогор, - и немного помолчав добавила. - Светик.

Этот мальчишка и тут уже смог выделиться своими повадками и норовом. Даже девицы заметили его, хоть и выходили по вечерам лишь для того, чтобы помочь разнести еду по столам. И уже каждая решила для себя, каков он на самом деле.

- А имя-то какое, - прыснула Милолика, забыв про руки в муке и обелив все вокруг мелкой пылью. - Прям ему под стать. А то я и гляжу, все на небо косится. Видать, обратно хочет. Хотя, судя по его поведению, туда ему дорога закрыта, может, выперли или пинком под зад на землю отправили.

Я не смогла не улыбнуться на откровенные шутки молодой кухарки. Вот уж и вправду, как много можно узнать о человеке по его смеху. Милолика смеялась искренне, чисто, звонко и заразно. Так и хотелось повторить за ней, прикрыть глаза и рассмеяться от души, чтобы задобрить Светлых богов и позабыть о всем плохом. И делал этот смех ее еще краше, чем была она от рождения.

- Ладно тебе над всеми насмехаться, - обиженно оборвала девичий смех Ясна. - Все б тебе других высмеивать, а на себя не глядеть. Молодец просто очень хорош, не твоего полета птица. Вот ты и насмехаешься. От обиды.

- Ой, да кому нужен молодец, что кроме себя и своего воеводы никого не видит? Или он тебе чего-то пообещал в то единственное мгновение, что вы глазами встретились, пока ты воды напиться выносила? – Милолика скрестила руки на груди, снова позабыв о муке и раскатке теста, и выпрямилась готовая в любой момент защищаться от нападения, а не простых словесных нападок.

- А может и так. Тебе что с того будет? Тоже приглянулся?

- Нет, мне такого добра и с вареньем не надо и в меду горько будет. Он с Элтуром одного поля ягода, бед не оберешься.

Я улыбнулась на их перепалку и оглядев все кадки и чаны, спокойно составила ведра в сторону, не пытаясь разнять спор двух разгорячившихся девиц.

- И долго мне еще кладку в печь ждать? – раздраженно поинтересовалась Магда, оборвав спор самым резким способом. - Вы чего раскудахтались? Работы нет, чтоб стоять тут руками в бока упершись? Хлеба напекли? Каши наварили? Готовы накормить на восемь ртов больше, чем обычно? Солнце уже показалось, а у нас еще ничего не готово. Скоро за тарелками прибегут, а мы что им туда сложим? Ваши слова? Так они и ими подавятся, - кухарка обернулась ко мне и внимательно оглядела пустые ведра. - А ты уже справился? Ну, хоть кто-то тут способен все делать без споров и перепалок. Зовут-то тебя как, конюх? Уже можешь и сказать, как к тебе обращаться.

Я оглядела троицу раскрасневшихся от работы и споров женщин, смущенно улыбнулась и, одернув жилетку, накинутую поверх рубахи, выпрямилась:

- Лис.

- Это мы и вчера слышали. Что ж за имя такое для мальца? Будто зверек прибившийся.

- Другого не знаю, - мне оставалось лишь пожать плечами.

- Хм, Лис, ну, значит будешь Лисом и у нас. Ничем не хуже других имен.

- Раз он пришел на Север с животным именем, - заметила Ясна, обходя меня вокруг, будто диковину. - То и имя мы можем дать ему новое.

- Он тебе не пес, чтоб отзываться на твои прозвища, - раздраженно заметила Милолика и строго посмотрела на свою товарку.

- Пес, не пес, а вот имя можно было подобрать и получше для такого доброго малого. И у нас лисы зовутся иначе. Так отчего ж не сделать и его северным лисом? – Ясна на мгновение замолчала, еще раз смерила меня с головы до ног, на мгновение задержала взгляд на босых ступнях и, ухмыльнувшись, вскинула голову, глядя мне в глаза - Будешь Рэв. Тот же Лис, но по-нашему, по привычному.

- Он хоть и молчаливый, а все ж не нам давать имя тому, у кого оно уже есть, - спокойно заметила Магда, разворачивая девиц по своим рабочим местам. - Вы тут не котенка завели, а молодца поприветствовали. И, если уж на то пошло, он куда больше других достоин сам выбрать себе имя, если старое надоело, - кухарка внимательно поглядела на меня и улыбнулась, - Верно, малец?

- Пусть будет Рэв, - коротко ответила я и кивнула на слова Магды.

От самого Юга и до Северных краев я оставалась лисой, куда бы ни пришла. Ноуна в Степи, Лис в Славгороде, теперь Рэв в Дорогосте. Они все принимают меня такой, какой увидела мать, лишь меняют имя под свой язык и привычку, оставляя ту же суть, что пришла вместе с моим рождением. Не это ли можно было назвать задумкой Светлых богов, направлявших меня все время вперед?

- Тогда на том и сойдемся, Рэв, - Магда одобрительно кивнула и махнула в сторону лавки, приглашая присесть для дальнейшей беседы. - Давай немного поболтаем, пока все спят. Расскажешь, как живется на Юге, что привело тебя сюда. Сможешь ли подарить нам немного историй, чтоб было, о чем вести беседы по вечерам?

Я удивленно поглядела на кухарку, на любопытно обернувшихся на меня девиц и отрицательно мотнула головой:

- Работа ждет, нужно идти.

- Так ведь твой отряд еще спит.

- Но не кони.

Магда внимательно поглядела на меня, на то, как держусь, не опуская плеч и не теряя уверенности во взгляде, хмыкнула и кивнула:

- Верно. Тебе не позволена та вольность, что есть у ратников. Тогда мы отпускаем тебя с обещанием, что заглянем в гости к обеду, чтобы пригласить на трапезу в нашей компании.

- Благодарствую. Это будет честью, - я учтиво поклонилась и, выпрямившись, непроизвольно сложила ладони перед собой, как это всегда делал Гадар, начиная неудобный разговор. - Мне нужно попросить вас о помощи.

Руки, будто намазанные свежей смолой, прилипли друг другу, не разрываясь и не опускаясь ниже, но и не поднимаясь к груди, как полагалось у степняков в мольбе. С чего вдруг посреди Северного города, переполненного морозными взглядами и таким дорогим моему сердцу молчанием, мне вспомнились уловки старого лекаря, всегда помогавшие ему получить свое?

Я не собиралась просить ради себя и своей корысти. Мне была нужна помощь с тем, кто жил здесь задолго до моего прихода. Но почему-то ладони сами сомкнулись и придавали уверенность в том, что мне не будет отказано.

- Какая? – лицо Магды озарилось любопытством, списавшим с нее тут же пару зим.

Теперь передо мной стояла не грузная, опытная кухарка, способная любого поставить на место ударом поварешки в лоб. Она вдруг стала моложе, глаже кожей, светлее глазами. Даже волос вдруг перестал пестрить сединой, и будто вернул себе равномерный русый цвет.

Она еще не знала, что я попрошу, но то, что кто-то нуждается в ее помощи искренне, по-настоящему, без приказов, делало ее вновь молодой и всемогущей.

То ли слипшиеся ладони сделали свое дело, то ли изменения в Магде, но стало ясно – мне не откажут в просьбе. И это будет не ответной услугой за мою помощь, а чистым ответом на вопрос:

- Мне нужна плотная, длинная материя.

В кухне на мгновение воцарилась тишина. Даже каша в горшках перестала недовольно булькать, так и норовя приподнять крышку, чтобы начать свой лихой побег из сосуда. Все изумленно смотрели на меня, не зная, то ли рассмеяться на мои слова, то ли попробовать понять, зачем босому, неказистому конюху нужна ткань.

- На портянки? – уточнила Милолика, оторвавшись от раскатки теста.

Я лишь отрицательно мотнула головой:

- Плотнее.

- На запястья? – включаясь в рассуждения, предположила Ясна.

- Жестче.

- Так для чего ж тогда тебе такие грубые ленты? – пресекая новые догадки, поинтересовалась Магда, продолжая освещать все вокруг своей красотой и возвращая всех к своей работе.

- Для коня.

- Коня?! – тут уже каждая развернулась ко мне в полный оборот и округлила глаза до медного пятака, будто и не ожидали, что конюх попросит что-то для лошадей.

- У вас конь в стойле, больной. Ему нужно помочь, - осторожно подбирая слова, пояснила я, все еще не отпуская рук.

- Так ты про Леонира! – радостно воскликнула кухарка. - Я и подумать не могла, что ты до него доберешься. Девоньки, он знает про несчастного конька. Неужели, хочешь ему помочь?

Я молча кивнула и улыбнулась тому, как изменились в лице хозяйки кухни. Все они широко и благодушно улыбались мне, ожидая ответов на еще не озвученные вопросы и готовые помочь, чем смогут.

- Знал бы ты его историю, раньше бы начал просить все, что нужно для него, - Магда прошлась до неприметной двери, открыла ее и погрузилась в поиски чего-то на полках. - Этот конек столько пережил, а про него забыли почти сразу после смерти его хозяина. Тебе кто-нибудь уже рассказывал, что наш конунг потерял сына этой зимой? – не дожидаясь ответа, она начала рассказ - На его отряд напали полярные дикари, когда они патрулировали северные границы. Эти варвары схватили в плен нашего Свейна вместе со скакуном, пытали, выжигали свои знаки на его теле, стараясь закрыть защиты, наложенные нашими вельвами. Они спилили Леониру копыта вполовину, чтобы тот не смог сбежать. А после убийства его хозяина привязали к нему его тело и выставили посреди поля, чтоб каждый смог подойти и нанести удар.

Магда вновь оглядела меня, ожидая увидеть что-то на моем лице, выложила пару лент на стол и продолжила свои поиски, а вместе с ними и рассказ:

- Но конь не остался на месте. Несмотря на боль и тягость передвижения, он понес тело своего хозяина туда, где его смогут похоронить с почестями. Он шел обратно в Дорогост не один день, земля морозила его до самой гривы, у него не было еды, а вода лишь та, что растапливалась от прикосновения губами к снегу. Но его это не останавливало. Он шел, нес своего хозяина, будто тот еще жив.

Она снова выложила несколько полос на стол и оглядела находки:

- Но вместо благодарности за помощь, за то, что конь, превозмогая свою боль и забывая о себе, принес хозяина туда, где ему отдадут последние почести, его отправили в стойло, позабыв о нем, как о постыдном пятне в жизни, - кухарка фыркнула и обернулась ко мне. - Этого будет достаточно?

Я подошла к столу и принялась разбирать плотные шерстяные ленты материи. Они были достаточно грубы, чтобы не порваться от частого трения о землю и достаточно упруги, чтобы обмотать их вокруг ноги плотно, туго и крепко. Для первого раза, достаточно и таких онучей, пока не придумаю хорошую «обувку» для конька и не найду травника, способного предложить мне хороший набор порошков.

Арила и Гадар редко занимались скотиной. Все больше к ним приходили люди со своими увечьями и жалобами на вздувшийся живот. Но все же встречая на своем пути тех, кто нуждался в помощи, они не проходили мимо, отказывая в мелочи, которая им под силу. Потому южная красавица и делилась со мной своими знаниями, как вывести блох у собак, как залечить плеши от лишая или вытащить клеща, ушедшего под кожу. Но кроме простых хитростей, умели эти живущие в отшельничестве степняки и лечить зубы, кости, копыта братьев наших меньших. Хоть никогда и не кричали об этом, стоя на улицах Саррунды, как обычно делали шарлатаны.

Спиленное не вернуть, это я знала не хуже других и обещать такого чуда не могла. Но укрепить оставшееся, чтобы поставить коня на ноги, наряженные в подковы, мне под силу. Нужно лишь найти травы, что использовала Арила для лечения зубов и костей.

Я никогда не собиралась стать лекарем, как Гадар, или травницей, как его внучка. Да и сама искала того, кто умеет врачевать, ставить на ноги, помогать немощным. Но именно сейчас мне досталась участь той, кто может спасти кого-то от смерти в забытьи. И пусть это лишь конь, но ноша, возложенная мною же себе на плечи, тяжелее и важнее любого больного человека. Конек не мог встать и потребовать помощи сам, не мог отправиться на ее поиски или напомнить о себе. Не мог найти крепкое плечо, на которое оперся бы в своих поисках и лечении. Его уделом стало стойло, прелое сено вместо лежака и корм, бросаемый ему, как умирающей скотине.

- Если потребуется что-то еще, - заметила Магда. - Говори, не стесняйся. Мы найдем. Леонир – очень смелый и верный конь. И каким бы глубоким ни было горе Хальвдана, его решение так поступить со скакуном сына слишком жестоко. Но ему такого в лицо не скажешь. Кто с кухни осмелится возразить конунгу? Потому, видать, Светлые боги решили привести помощь извне.

- Не слишком ли ты надеешься на пришлого конюха? – уточнила Ясна, глядя на расцветшую кухарку. - Даже местные не захотели им заниматься. А тут пришел хилый южанин и ты ему все выложила про коня, про конунга, про порядки, будто сыну родному. А вдруг он – засланец? Вдруг, его к нам с севера прислали?

- Ты за языком-то следи, негодница, - строго взглянув на девицу, ответила Магда и, вручив мне всю охапку лент, продолжила. - Да и тебе нужно поспешить. Коней надолго без присмотра оставлять нельзя. У нас тут хоть и загон для них, а все же скоро воины проснутся и нам надо работать, и тебе к своим делам возвращаться.

Я понимающе и благодарно кивнула в ответ на доброту кухарки и, не останавливаясь по пути к выходу, принялась сматывать материю, чтобы удобней ее нести до конюшни. Она была права, так к доброй скотине не относятся даже в Степи. Никто не станет обрекать коня или даже ишака на верную и долгую смерть только из-за того, что тот принесет дурную весть или тело умершего сына. Ему скорее отдадут хорошие почести и либо отправят в последний путь с покинувшим нас, либо позволят жить в достатке и заботе до последнего вдоха.

Северяне теряли то уважение и восторг, что вызвали сначала. Их суровое молчание стало скрывать от окружающих и меня тяжелые мысли и замыслы. Их тяжелый взгляд больше не казался умным и глубоким, а скорее походил на взор палача, рассуждающего о новом оружии. Но, как и в любых краях, среди северян встречаются разные люди. Есть и те, кто походил на Исилдура, и те, кому сродни повадки Элтура, и те, кто молча наблюдал за всем, что происходит вокруг, как Вардан. Все мы делились на разных людей, со своими повадками, знаниями, умениями и событиями за спиной. И я, когда-то была девчонкой, мечтающей стать мудрой и великой Василисой Благомил, вот только Богам всегда виднее, куда дальше идти их детям. Они уготовили нам дорогу задолго до нашего рождения.

У конюшни меня уже ждали все, даже самый отстраненный от простых забот и переживаний Снежок перетаптывался с ноги на ногу, иногда поглядывая в сторону казарм. Всем хотелось поскорее узнать, что придумал их маленький братец или просто знакомец.

Леонир – красивое и сложное имя для простого коня. Видать, его хозяин по-настоящему ценил и любил своего скакуна. Отчего еще большей жестокостью казалось решение конунга позабыть о нем после смерти сына. Но куда срединному конюху до дум, что терзают северного владыку? Я могу лишь помочь теперь коню снова встать без страха и боли и подарить ему немного заботы, которой он не видел с самой зимы.

На мой свист с призывом разойтись, чтобы дать возможность пройти внутрь и дать мне больше света, и близкие, и чужие кони отреагировали послушно и спокойно. Будто сами до того собирались разбрестись по двору, чтобы заняться более важными делами. А конюх просто не кстати рассвистелся, словно кто-то тут его слушает.

Перунчик игриво ткнулся мне в плечо, проходя мимо и мотнул головой в сторону ворот. Нужно все сделать до прихода ратников за своими лошадьми, чтобы все остались довольны началом дня.

Леонир все еще озирался на открытое стойло и вздрагивал от теней, выглядывавших из-за денника. Видать, те полярные дикари и вправду были жестоки настолько, что могли запугать даже боевого коня. Значит, стоило излечить не только его тело, но и вернуть ему веру в тех, кто ходит рядом, но отличается от него и его рода.

Слегка прицокнув языком, я протянула руки с лентами, медленно присела рядом, сложила свою ношу на землю и выпрямилась, несильно подталкивая конька последовать за мной. Вертя ушами, как шапкой на палке, мерин застыл на мгновение, но все же решил последовать моему примеру, фыркая от каждого прикосновения вычищенного пола о его голые копыта.

- Верно, - заметила я, ласково погладив его по морде и запутав пальцы в гриве. - Больно. Но нужно терпеть иначе не помогу.

Леонир внимательно поглядел мне в глаза, ища в них подвох или хитрость. Но не найдя ничего, кроме заботы и ласки, на которую может быть способен только настоящий любящий человек, он кивнул, стараясь стоять на одном месте, чтобы упростить мне задачу.

- Молодец, - похлопав по холке конька, похвалила я и спокойно села у его копыт.

Усевшись, как это всегда делал Гадар, собираясь заняться долгой, но очень серьезной работой, я принялась разматывать ленты и тихо мурчать южный мотив, которому меня научила Арила. Конечно, в этой песенке были слова, которые легко мне давались и на южном, и на родном языках. Но солнце уже встало и в любой момент сюда могли войти люди, которым не стоит слышать моего пения.

Леонир послушно стоял и ждал действий. А мне оставалось только спокойно разглядывать копыта, осторожно приподнимая их над землей и размышлять, почему мне сразу не были видны грубые надпилы на его крепкой кости. Это были не кузнечные, точные инструменты, это неаккуратные спилы, грубой, жестокой руки. Она не щадила ни человека, ни скотину. И ее хозяин не желал добра коню, которого все же можно было переучить, усмирить, сделать своим. Но вместо этого полярник решил уничтожить его честь, отобрать силу, что хранится в ногах, и выставить на показ для унижения.

- Я помогу, - только и оставалось приговаривать мне, когда руки касались ног. - Ты – воин, ты выдержишь.

И он терпел, он стойко ждал и молчал, когда я приподнимала очередное копыто, разглядывала внимательно спилы, трещины, направленные вверх, чтобы продолжить разрушения и сделать его жизнь невыносимой. Конек послушно и терпеливо держался на трех ногах, пока на четвертую плотно наматывалась портянка, заходящая на подошву, чтобы сделать его шаг мягче и безболезненней.

Наконец, я смогла выпрямиться и оглядеть результат своих трудов. Леонир стоял ровно, удивленно разглядывая меня и пытаясь понять, что не так, почему ему не хочется снова упасть и лежать на старом сене, ожидая своей смерти. Ноги еще слабо держали конька, предательски вздрагивая под весом его тела. Но он не сдавался, сопротивлялся своей слабости, желая насладиться тем, что может смотреть на мир не снизу-вверх, а наоборот. Его глаза больше не утыкались в нижнюю часть денника, а могли глядеть поверх него, изучать меня, мою макушку, конский хвост, туго затянутый на затылке для удобства и повиновения традициям южной Степи.

И глаза его светлели, яснели от того, что впервые за долгое время ему не больно стоять. Он неуверенно сделал шаг, замер на мгновение, прислушался к себе, к своим ощущениям, тому, как не чувствует холодной земли, мелкой соломы, оставшейся на полу, боли от очередного движения.

Я улыбнулась ему, его осторожности, и удивлению. Конек еще сам не верил своему счастью, возможности покинуть стойло, ставшее его тюрьмой или последним пристанищем. Наконец, он мог увидеть белый свет, почувствовать солнце, ветер, путающий его и без того всклокоченную гриву, ощутить ароматы приближающейся весны.

- Можешь идти, - похлопав его по боку, подтвердила я мысли конька и осталась наблюдать, как Леонир на шатающихся ногах медленно и осторожно движется к воротам, чтобы там быть встреченным его товарищами и новыми друзьями.

Глава 4. Север. Часть 11.

Все приветствовали мерина, будто калеку, обретшего ноги. Они тыкались в него, фыркали, подталкивали к поилке, словно тот не пил с самой зимы. И он шел, радовался им, свету, простору, тому, что идет и не ощущает боли, преследовавшей его прежде.

Мне же оставалось стоять в проеме конюших ворот и наблюдать за этой большой семьей, где независимо от зим, от крепости здоровья и побед, каждый радовался за товарища, сумевшего встать на ноги, излечиться и снова жить. Жаль лишь, что этого было мало. Эти онучи, пусть и защищали его копыта, но кто после моего ухода будет их менять, чистить, перематывать? Это не казалось мне решением проблемы, не стало лечением – лишь полумерой.

Теперь я знала вопрос, который нужно задать бабушке Хильде. Если мне удалось поставить на ноги коня, то смогу и брата – он понятливей, ему можно все объяснить. Нужно лишь найти правильные травы, мази и порошки. И я найду их, только узнаю, где те лекари, что защищают воинов от невзгод, стрел и мечей. Найду способ помочь тем, кто не может сделать этого сам. а после возьмусь и за брата.

Руки радостно взвились вверх, рубаха покинула плечи, и жилетка снова легла на голое тело, лишь слегка перемотанное в груди широкой полоской легкой материи для удобства движений. Мне предстоит удивительный день. А до того яркое утро. И не стоит задерживать воинов, которые в скором времени придут за своими конями, чтобы проведать их, а то и забрать на патруль.

Работа заспорилась, вода менялась чаще, чем ожидалось, щетка скребла бока боевых коней, игриво фыркавших и уворачивавшихся от моих ловких рук, гребень взлетал и снова путался во взъерошенной за время сна гриве, пальцы лихо вплетали в косы тонкие ленты и шнуры с деревянными бусинами на концах.

- Я же говорил, что он позаботится о каждом, - мои мышцы напряглись для рывка в сторону прежде, чем Лихо и прочие воины появились из-за угла, но развернулась я только на его голос, чтобы не вызывать лишних подозрений и вопросов. - Не знаю, кто его наделил такой стойкостью и талантом. Но когда бы мы ни пробудились, наши кони всегда готовы к выходу в путь или патруль. И никто не остается без его внимания.

Северяне удивленно разглядывали своих коней, будто впервые с ними повстречались, и сами не верили, что их скакуны могут так хорошо выглядеть по утру и быть готовыми к бою, каким бы внезапным он ни оказался. Середняки же просто прошлись к своим братцам и принялись гладить их, приветствуя после долгой ночи, словно не виделись долгие зимы.

- Молодец, работу свою выполняешь неплохо, - задумчиво и сдержано заметил незнакомый мне ранее северянин. - Хвалю.

Он был на десяток зим старше даже самого старшего из нашего отряда. Его борода, усеянная сединой, как первым снегом, осторожно прикрывала подбородок и щеки, будто огромная варежка для лица. К низу же хозяин разделил ее на три ровных косы, каждую из которых прихватил латунным кольцом с выбитыми на нем знаками. Черные, как самый чистый уголь, глаза шли вразрез с русыми волосами и бледной кожей, видневшейся выше бороды и до самых густых бровей. Несмотря на морозность утра, его голову не покрывали ни шапка, ни шлем. Отчего можно было с интересом разглядывать две косы, заплетенные от самого лба и уходящие на затылок, где собирались в тугой хвост, перевязанный после в трех местах.

Этот мужчина внушал какой-то особый трепет и удивление. Будто не просто был здесь главным, не просто вел за собой и требовал беспрекословного исполнения приказов. Не покидало ощущение, что никто и не подумал бы перечить этим строгим, глубоким, как самый страшный омут в спокойной реке, глазам. А голос только больше убеждал меня в том, что эти глаза повидали не одну битву, а руки поразили не одного врага. И не всегда им для этого требовалось оружие.

- Я – Харальд, старший сын Хальвдана, ярл северных ворот и лучший среди тех, кто умеет управляться с секирой, - он широко улыбнулся, выпятил грудь вперед, расширяя ее с каждым словом все сильнее, будто желая раскрыть грудину нараспашку, как ворота, и внимательно оглядел меня сверху-вниз.

Все так по началу смотрели на меня, независимо от роста и возраста. Все считали меня недостойным мальцом, что только зря ест дружинный хлеб и не способен на работу, которую добровольно взвалил себе на плечи. Но все это быстро рассеивалось, если они были готовы принять меня и мою работу. Хотя особой нужды в чужом признании мне не было - Гадар учил, что каждый видит в других только то, что хочет. И ты хоть в узел завернись, но если тот не пожелает открыть свое сердце, он не откроет и глаза.

- Лис, - коротко буркнула я и отошла в сторону, возвращаясь к своей работе.

Оставался Леонир. Ему приходилось уделять внимание в последнюю очередь. Поскольку за ним не придет хозяин и не пожелает оседлать его, чтобы отправиться навстречу ветру и доброму бою.

И, понимая это, он спокойно стоял в стороне, ожидая своей очереди, хотя и не веря, что до него она дойдет. Ему было страшно от того, что вокруг и мимо него ходили воины. Они хлопали своих коней по бокам, пробегались пальцами по гриве, разглядывая косички и ленты, проверяли состояние зубов и копыт, снаряжали их для легкой пешей прогулки. Мы же с Перунчиком и Леониром просто стояли и ждали, когда вновь наступит тишина и мы сможем заняться другими заботами.

- Ты проделал хорошую работу, малец. Встреть я тебя на улице и не подумал бы, что ты так хорош в конюшем деле. Все причесаны, вычищены, умыты, покормлены еще до нашего прихода. Только и осталось, что оседлать, да отправиться в патруль.

Я молча кивнула, принимая похвалу так же спокойно, как и имя ярла.

Мне удалось безошибочно определить его коня, еще не зная его в лицо или по имени. Да и вообще, не зная о его существовании. Этот пегий, крепкий конь со строгим взглядом, слегка приподнятой мордой и толстыми, будто высеченными из камня, копытами принадлежал лучшему воину в северном отряде и вел за собой всех так же уверенно, как норовистая и более молодая Дажденка. Оттого у меня не возникало сомнения, кто будет его наездником.

И сейчас оставалось только в очередной раз убедиться, как хозяин и конь походят друг на друга. Они все образовывали единое целое, едва всадник занимал свое место в седле. На отряд невозможно было смотреть без восторга. Огоньки радости и гордости за воинов сами разгорались в глазах, выдавая желание присоединиться к ним.

Но мое место внизу, на земле, среди коней, а не среди воинов. Потому не стоило тешить себя пустыми мечтами. К тому же, за те зимы, что пришлись на жизнь в Степи, бок о бок со старым лекарем и его задорной внучкой, в Славгороде, среди боевых коней и их хозяев, мой пыл и желание стать настоящим ратником, прославляющим имя своего рода, поостыл.

Мне больше по душе мирные игрища, спокойная жизнь, обычные, мирские дела, убаюкивающие ратников и доводящие задир до зевоты. Нравилось просто помогать по двору и дому, следить за лошадьми, иногда работать при постоялом дворе и просто слушать, наблюдать за тем, как живут другие. Участь переодетой девицы всегда одна – не попадаться на глаза, чтобы не быть пойманной.

А мой спокойный характер позволял жить именно так – по завету, данному самой себе. Хоть Гадар и Арила потратили очень много времени, чтобы переучить меня, чтобы показать, как иногда важно рваться вперед, давать отпор тем, кто лезет на рожон, и спорить, чтобы защищать свою правоту.

Жаль, что их уроки я так и не научилась применять на деле, оставаясь больше наблюдателем, чем участником большинства событий.

- А это Леонир? – Харальд прошелся на своем Буране до нас и внимательно вгляделся в конька, который, наконец, дождался щетки и воды.

Я молча кивнула и продолжила работу, лишь встав к воину боком, чтобы лучше видеть его и проявить тем самым уважение к старшим.

- И он стоит по своей воле?

Снова на его вопросы ответом был лишь кивок. И без того видно, что конь стоит сам, без чужой помощи и не привязан к ограде, чтобы не лег обратно в траву. Да и по мне нельзя сказать, чтоб я смогла вытащить его силой из конюшни. Оттого вопрос воина можно оставить и без такого ответа. Он скорее был утверждением, удивлением, но не попыткой узнать что-то новое.

- Надо же, стоит и не трясется, не боится боли. Эй, воевода! Твой конюх точно не колдун?

- Ведовства за ним не замечал, - спокойно ответил Лихо и прошелся до нас, ведя Дажденку под узду. - Духов и домовых рядом тоже не примечал. Мертвых при мне не поднимал и взглядом не убивал.

Северянин искренне рассмеялся словам воеводы и обошел нас вокруг.

- Знаешь ли ты, малец, судьбу этого мерина?

- Смерть от забытья? – уточнила я, приподняв бровь.

Стоило сразу поставить все на свои места, чтоб узнать, отчего северяне обрекли хорошего скакуна на такие страдания и почему не пожелали помочь и отдать должное тому, кто ценой своей жизни принес тело погибшего в плену воина.

Северянин снова залился гулким смехом и внимательно оглядел меня, смело ожидающую его рассказ. Замявшись лишь на мгновение, когда его глаза встретились с моим строгим взором, он начал:

- Этот конь принадлежал моему среднему брату – Свейну. Достойному воину, владыке северных ворот, перешедших теперь мне. Он был убит полярными дикарями этой зимой и принесен своим конем обратно к воротам родного города. И в благодарность за его службу, мы подарили ему покой, чтобы мерин смог прожить свою жизнь в достатке и тепле.

- Неспособный сделать и шаг за пределы стойла? – уточнила я, стараясь сдержать грубость и негодование, что снова поднимались во мне.

- Мы подарили ему, что могли – покой, стойло, еду. Что еще нужно тому, кто больше не сможет взять наездника на спину и отправиться в бой? – пожав плечами, уточнил Харальд и обошел нас кругом, будто до сих пор еще не разглядел или не верил тому, что видел, - Он не погиб от рук противника, не пал рядом со своим хозяином и не отправился с ним в Небесные залы, где каждый воин пиршествует до прихода Последней битвы, а их скакуны отращивают крылья для того, чтобы нести их через все преграды. И убей мы его сами, ему бы все равно не было места рядом со Свейном у ворот, ведущих на пир. Нам оставалось только дать ему жизнь, пока не настанет его время уходить.

- Запертым в запрелом стойле? – уточнила я, стараясь подобрать самые точные и необидные слова.

- У нас не хватает рук следить за теми, кто не приносит прок, - пожав плечами, ответил воин и обернулся к Лиху. - А у твоего конюха на все есть замечания?

Воевода широко улыбнулся и пожал плечами:

- Не было повода этого проверить с тех пор, как он стал следить за нашими конями взамен его предшественника.

Воины рассмеялись. Искренне, открыто, по-дружески, будто знакомы ни одну зиму. Отчего стало ясно – вечерний совет прошел если не с толком, то хоть сдружил северян и середняков между собой. И это уже приносило пользу и для тех, и для других.

- Хорошо, пусть твои вопросы и небезосновательны, но что прикажешь делать, когда конь больше не сможет скакать наравне с другими, не сможет сделать уверенный шаг и не будет хорошим помощником в ратном деле?

Я ехидно ухмыльнулась, оглядела Харальда, Леонира, Перунчика и Лихо. Вопросительно вздернула голову и, получив утвердительный кивок от воеводы, отошла от покалеченного конька. Мерин осторожно поглядел на меня, на старшего сына конунга, признавая в нем брата его хозяина, и выпрямился, в ожидании.

Оказалось достаточно слабого хлопка по боку и дикого свиста, чтобы Перунчик вышел вперед, мотнул головой своему новому братцу и резко сорвался в галоп, будто ему поддали по бокам со всей дури. Мой красавец-конь знал, что делать, знал, что пока Леониру не под силу повторить такое. Пусть это и простой бег по кругу, к которому, не удержавшись, присоединилась Дажденка, а после и другие попробовали вырваться из рук своих хозяев, но, услышав резкий цокот моего языка, продолжили стоять, как вкопанные.

А бежавшие второй круг братец и сестрица казались невероятной бурей, где Солнце шло рука об руку с Грозой. Они рассекали воздух, заставляя слышать свист в ушах, которого просто не могло быть у тех, кто стоит на месте. Они сливались в цвете, превращаясь в молнию и ветер. И не было ничего прекрасней, чем бег этих двух стихий, объединившихся лишь на мгновение, чтобы показать, на что они способны.

Но тот же свист, что отправил Перунчика в галоп, остановил его рядом с нами – лишь за два пальца от морды Бурана. Конек внимательно оглядел ярлового скакуна, бросил вопросительный взгляд на Леонира и отошел в сторону, подталкивая конька в центр. Этот скакун был еще слаб, его ноги слегка тряслись, неуверенно двигаясь и ожидая возвращения боли. Но трава на дворе достаточно мягка, чтобы не проколоть онучи, намотанные на копыта, оттого каждый следующий шаг мерина становился уверенней предыдущего. И вот Леонир уже пошел легкой трусцой по малому кругу, рисуя удивление на лицах и округляя глаза каждого из северных воинов, что сейчас готовился к патрулю.

Он был слаб, пусть и получал еду, бросаемую ему через денник, как подачку калеке на улице Саррунды. Ему было страшно, что любой его новый шаг может отдаться болью, которая напомнит о временах, когда ему пришлось нести на себе мертвеца. Ему было боязно верить, что он не спит, что его бег – правда и она происходит с ним наяву. И все же даже стоя в другом конце круга, я видела, как в его глазах пляшут огоньки счастья и задора. Из них уходил страх, опаска, настороженность. Они сменялись упоением от ветра, от свободы, от возможности просто идти, не ощущая боли и не ожидая от своего тела предательского падения.

Завершив круг, Леонир благодарно ткнулся мне в нос, пахнул кислыми яблоками и прелой травой, после чего встал передо мной, будто закрывая от опасности, что сулят северные воины.

Харальд удивленно уставился на коня, перевел взгляд за него, пытаясь снова разглядеть меня, и обернулся к Лиху, довольно улыбавшемуся на показанное здесь.

- Он точно не колдун? – уточнил северянин, стараясь сдерживать удивление.

Воевода лишь спокойно мотнул головой, отрицая мою дружбу с нечистью или прочими духами. Такого не видел прежде и он. Да и немудрено. Даже мне не под силу предугадать, как поведет себя калечный конь, решится ли сделать первый шаг на глазах всего северного отряда, сможет ли пробежать круг, не слетят ли онучи, не станет ли следующий шаг огромной ошибкой? Никто, кроме Светлых богов, не мог уверенно ответить на эти вопросы. Оттого каждый из нас рисковал, принимая решение отправить коня в круговой бег.

Но нам благоволили все срединные и северные боги. Они помогли нам не ударить лицом и тем самым позволили помогать Леониру дальше. Ведь это лишь первый шаг к тому, чтобы попытаться вернуть коня в боевой строй или хотя бы уверенность в своем собственном ходе. Помочь ему возвыситься над стогом, над денником, чтобы увидеть то, что скрыто за изгородью.

- Что ж, конюх, убедил. Он сможет если и не отправиться с нами в очередной поход, то выйти из стойла, показаться людям, научить молодых воинов верховой езде, - Харальд вернул лицу спокойную строгость, перемешанную с улыбкой, и удовлетворенно кивнул, будто только и ждал этой трусцы. - Сможешь его приручить?

- Рано, - отрицательно мотнув головой, возразила я. - Нужно время.

- Ну, этого добра у нас полно. Если только ты захочешь продолжить помогать.

Я бросила вопросительный взгляд на воеводу и, получив хмурый кивок, кивнула в ответ северянину. Лиху оказалось не по вкусу, что кто-то оценил его людей выше, чем он прежде.

Ему нравилось показывать своего конюха и ратников, служащих под его началом и ценимых им, хвастаясь перед другими воеводами. Он получал огромное удовольствие и гордо выпячивал грудь, рассказывая о том, кто есть в его отряде, рассеивая сомнения знакомцев нашими действиями и заставляя их разевать рот от удивления.

Но никто прежде не выходил за границы простого восторга. Они могли удивиться, чем безмерно радовали воеводу, восхититься, измениться в лице, не веря своим глазам, или возмутиться, что их водят за нос. Но никто не решался и даже не задумывался просить о помощи, да еще и такой, стоя рядом с Лихом. И просить не у него, а у меня – мальчишки, прибившегося к отряду славных дружинников, как пес к кухне на постоялом дворе.

- Тогда проси все, что потребуется, у дворовых и пользуйся нашим гостеприимством в полной мере. Может, у тебя будут какие-то просьбы? Мы быстро все решим, - Харальд довольно выпрямился в седле и бросил взгляд назад, на воинов, вставших в строй. - А нам пора размяться. Все готовы?

За спиной ярла послышался гомон, заполнивший двор до краев. Воеводы улыбнулись на такое сильное желание действий и повели своих коней прочь.

Когда последний из воинов скрылся за конюшней, мне можно было снова вернуться к своим делам. Ветер одобрительно прошелся по моим плечам, взбадривая от такого обилия тепла, что подарила мне беседа с северянином. Пора и мне браться за работу, чтобы освободиться до зенита и найти бабушку Хильду.

Леонир осторожно, но настойчиво ткнулся в мое плечо, снова встав за спину, будто мне под силу защитить его от любых невзгод.

Я улыбнулась такой вере в мои силы, окунула щетку в ведро и вернулась к его чистке, пока Перунчик продолжил свою прогулку, разглядывая двор и луг, выделенные для выгула коней рядом с их временным пристанищем.

Моему братцу не нравилось, что все внимание перешло к другому, но он понимал, что калеке нужна помощь и забота. Он же был здоров и мог бежать навстречу ветру и свободе, пока я буду заниматься более спокойными делами.

Леонир довольно фыркал на прикосновения щетки к его бокам и холке, радостно мотал головой после каждой заплетенной косички и порывался добраться до поилки, чтобы разглядеть свое отражение.

Как легко позабылись мгновения страха и боли. Как тепло становилось на сердце от понимания, что теперь конек снова радуется жизни. И пусть мы только начали, что сделан даже не первый шаг, а только первый помысел о врачевании, но он уже верил в меня. Причем, больше, чем люди, которые только что покинули двор. Больше, чем мой воевода.

Дело спорилось и подходило к концу, настораживая конька, неготового вернуться в стойло, ставшее его тюрьмой, но и оставить его здесь одного мне нельзя. Никто не должен видеть его одиноко бродящим по лугу. Везде найдутся задиры и пересмешники, только и способные тыкать в больное место палкой, пока оттуда снова не потечет кровь. А этот конек и без того пережил слишком много, чтобы позволить кому-то нанести еще одну насечку на его уставшее сердце.

- Не хочешь в стойло? – погладив мерина, уточнила я.

Но мне нужно застать бабушку Хильду в корчме, да и время шло к зениту, а это значило, что скоро придут кухонные девицы, чтобы угостить меня обедом. И так или иначе, но пришлось бы завести конька внутрь.

Перунчик с интересом прошелся мимо нас, вгляделся куда-то вдаль, обернулся к нам и подтолкнул Леонира в бок. Они общались молча, будто знали друг друга многие зимы до этого дня. Мой братец знал, как убедить его зайти в конюшню, он точно знал, что делать.

Леонир послушно последовал за коньком, оглядываясь на меня, закрывающую эту необычную процессию.

- Ловко у тебя получается, - заметила Милолика, застав меня в проеме ворот, едва последний из нас сделал шаг внутрь. - Можно даже сказать лихо.

Я благодарно кивнула девице за ее странную похвалу и, похлопав застывшего на звуки чужого голоса Леонира, подтолкнула его следовать дальше за братцем.

Конек постоял еще мгновение, сомневаясь, можно ли меня оставить наедине с незнакомкой, но все же решил, что если тот, к кому у меня больше доверия, отправился дальше, то и ему не стоит переживать из-за этого визита.

- А ты не прост, срединный конюх, очень непрост, - поджав губы, заметила девица, заставив тем самым меня добродушно улыбнуться.

Отчего ей не нравился тот, кто помогал и не мешал, мне не ясно. Но завоевывать ее доверие словами все равно, что переплывать море на корыте. Оттого я лишь пожала плечами, делая вид, что не пойму, что этим хочет сказать северная молодуха и вскинула голову, ожидая продолжения беседы.

- Не хочешь говорить что-то, не говори, это твое дело и право, - девица окинула меня насмешливым взглядом и резко развернулась ко мне спиной. - Магда приглашает тебя отобедать, пока другие в поле. Так что если хочешь и дальше казаться хорошим и послушным малым, советую следовать за мной, а не стоять столбом, пялясь мне в спину.

Я улыбнулась ее раздражению, будто и вправду сделала ей что-то плохое. Видать, за острый язык ей досталось не только замечаний, что были высказаны при мне, но и работы, которую никто добровольно делать не согласится. Старшая кухарка справедлива и на зло добром не отвечала.

Но прежде, чем отправиться за стол с тремя красивыми и достойными северянками, мне стоило привести себя в порядок, а не бежать вслед за одной из них, позабыв о приличиях.

Оттого, каким бы сильным ни было желание уважить Магду своим послушанием и расторопностью, но для начала стоило отправиться обратно в стойло, достать оттуда чистую рубаху и убрать жилетку, пропахшую потом.

- Садись с нами за стол, Рэв, - Магда только поставила большой горшок в центре, когда я осторожно заглянула внутрь кухни, ожидая позволения войти. - Не стесняйся, мы рады тебе в любое время.

Кухарка ловко разложила по мискам кашу богатую на аромат и пар, расставила ее по столу и уселась на лавку, хватая ложку:

- Ну же, не топчись на пороге, не заставляй нас оставаться голодными. Не знаю, как там у тебя в конюшне, но у нас день в самом разгаре. Скоро и другие захотят есть, тогда нам будет не до хорошей и полной трапезы.

- Благодарю за приглашение, - я прошлась до стола, сдержано поклонилась и села по другую сторону от кухарок, чтобы не смущать их своим соседством.

- А ты хорошо воспитан для жителя южных земель, - Ясна одобрительно кивнула и придвинула мне миску с ложкой.

Каша только что покинула печь и дурманила своим ароматом, выбивая слюну даже у самого сытого гостя. Что уж говорить тогда о тех, кто проснулся раньше Солнца и принялся за свою работу, успев перехватить лишь немного хлеба и молока.

Мы ели молча, зачерпывая вкусный обед и наслаждаясь каждой его каплей. Вскоре миски встали в ровную стопку на краю стола, а Ясна расставила перед нами кружки с чем-то очень ароматным и горячим.

- Пей, конюх, - только и произнесла она, глядя на мой интерес. - Это полезные травы. Они придают сил и залечивают мозоли.

- Благодарю за заботу.

- А слов становится все больше, - оторвавшись от питья и ухмыльнувшись, заметила Магда. - Так мы тебя к вечеру и разговорим.

Я улыбнулась на ее замечание и пояснила:

- Слова должны быть по делу, а не для заполнения тишины.

- А вот тут я с тобой согласна. Чего попусту трепаться, когда дела не переделаны? Лучше уж прикусить язык и приниматься за работу, чем переливать из пустого в порожнее.

Мы улыбнулись друг другу, поймав свои взгляды на Милолике. Магда радостно рассмеялась и приставила кружку к девице:

- Не сиди истуканом. Если наелась, не теряй время – мой посуду и собери узелки для ратников.

- А вдруг они решат пообедать в общих залах? – раздраженно уточнила девица, не желая покидать стол.

- Уж поверь старой кухарке, что пекла пироги в те дни, когда твоя мать полы коленками протирала, засветло они сегодня не вернутся. Поэтому собирай котомки и наполняй фляги пивом. А их конюх отнесет им обед в поле. Верно я говорю? – Магда повернулась ко мне и в ее глазах заиграли странные искорки азарта и задора. - Поможешь кухонным девкам в их работе?

Я заворожено уставилась на нее, будто впервые увидела. Северянка не была уже молодой, как в тот момент, когда ее ушей коснулась моя просьба. Она осталась прежней, но что-то все же изменилось, заставляя смотреть на нее, не отрывая глаз. Она была прекрасна и рисовала улыбку на моем лице. И отчего-то вдруг подумалось, что еще никто не смог ей отказать в просьбе, потому что она умеет просить так, чтобы любой сам захотел все сделать.

И непонятно было почему это не работает на тех, кто под ее началом.

Хотя Ясна уже и без приказов собирала котомки, аккуратно складывая тряпичные свертки, ставила крынки и фляги в отдельную корзину и старалась все уместить так, чтобы с ношей мог управиться один нескладный мальчишка.

Зато Милолика продолжала обижено ходить по кухне, поднося кувшины и поглядывая на меня так, будто именно я стала причиной пустой и ненужной, как по ней, работы.

- Молоко скоро скиснет от твоего недовольства, - заметила Ясна в очередной подход своей товарки и продолжила сборы, будто и не сказала ничего. - А ты, Рэв, тоже не сиди сиднем, если есть что-то важное, что нужно сделать сейчас – делай, а после возвращайся к нам. Мы все соберем и выставим, чтоб ты не задерживался больше нигде по пути.

- А идти куда?

- Мы все расскажем, - Ясна добродушно улыбнулась мне и кивнула, соглашаясь со своими же словами.

Я послушно встала, прошлась до двери и, задержавшись на мгновение, обернулась к кухаркам:

- А можно мне немного яблок или моркови?

Вся троица удивленно уставилась на меня. Я не казалась голодной после доброго и сытного обеда, да и сама уже направилась к выходу, так откуда ж возник такой вопрос?

Может, их смутила просьба не потому, что мы только что все вышли из-за стола, а потому, что на Севере к этому времени такие запасы, как овощи и ягоды становятся в большой цене? И моя просьба сейчас больше походила на наглость?

И все же Магда разорвала тишину, вернув всех к своим делам:

- Не наелся? Или у южан принято забивать вкус еды травой? Ты на нас не обижайся, мы особо не знаем традиций пришлых гостей, - кухарка встала и прошлась до бочонка. - У нас яблоки только дети едят, да девицы иногда лакомятся, чтобы зубы здоровей были. Мужики из всего полезного согласятся только на репу в похлебке, да и то поморщатся.

- Мне для коней, - я улыбнулась женским рассуждениям и поймала на себе очередной удивленный взгляд.

- А им-то зачем? Они яблоком не наедятся. Это тебе надо с собой целое ведро с овсом взять, чтоб просто заглушить голод. Да и кто кормит лошадей на поле? Они там готовятся к бою, скачут, как ошалелые, а тут ты с яблоками?

- Это не еда, - продолжая улыбаться, пояснила я, - Это угощение. Всем нужен отдых.

- А ты очень заботливый малый, - ухмыльнувшись, заметила кухарка, закивала и, закрыв крышку бочонка, снова оправилась к двери, откуда достала мне утром плотные ленты материи. - Не встречала прежде таких конюхов, чтоб всегда помнили о подопечных. Говоришь, и морковь сойдет?

Я молча кивнула ей в ответ и продолжила стоять, ожидая ее решения.

- Ну, - покряхтев, Магда вытащила откуда-то снизу корзину, полную моркови, и поставила ее на стол. - Выбирай, сколько тебе нужно. Не жалко. Вон уже и новую ботву пускать стала, все равно ее есть надо.

- А котомку можно?

- Ух, какой ты предусмотрительный, - улыбнувшись, заметила кухарка и огляделась по сторонам. - Мешочек подойдет?

- Благодарю, - я приняла грубый мешок с поклоном, сложила туда несколько толстых морковок и вышла, чтобы подготовить угощение для коней, забрать с собой Перунчика и Леонира, а после вернуться к кухне как можно скорее.

Мои братцы встретили меня радостно, будто не видели несколько зим, а не только вошли в стойла, чтобы передохнуть после насыщенного утра.

Погладив обоих и выпустив обратно на луг, позволяя им продолжить разминку под моим присмотром, я высыпала морковь на лавку и принялась отмывать ее, чтобы просушить, нарезать, а потом сложить с собой.

Глава 4. Север. Часть 12.

Мерная работа ножом освобождала ум, заставляла позабыть обо всем. Об этом далеком и долгом походе, о тревоге, что таилась в глубине и уголках глаз каждого встреченного северянина, о том, что мне предстоит тяжелый день в поисках и расспросах, что мне было так не по душе, но требовалось, чтобы завершить начатое.

Хотя лучше работы тревоги прогоняли два конька, мирно пасущихся на лугу, играющих друг с другом, будто родные братья, и наслаждающихся воздухом, наполняемым теплом с каждым мгновением. Они жили по-настоящему, не задумываясь, что их ждет впереди. У них был этот момент и в нем все было прекрасно.

Леонир забывал о том, сколь долго пробыл в стойле. Он не хотел сейчас помнить о том зле, что ему пришлось пережить и испытать на себе. Сейчас у него было все, что только может пожелать конь – солнце, воздух, луг и поддержка. Он мерно переходил с места на место, все еще прислушиваясь к своим копытам – отдадутся ли они болью или постараются смягчить следующий шаг. И каждый раз его искренний восторг и удивление дарили мне улыбку, возможность насладиться этим моментом вместе с ним.

Перунчик тоже недалеко ушел от своего нового братца. И для него нашлись дела, дарящие радость. Так давно у нас с ним не было возможности просто остановиться и ни о чем не думать. Мы оба могли насладиться моментом, в котором очутились, и делать, что хочется, не ожидая приказа о дальнейшем ходе или не ища пристанище, в котором можно разбить лагерь по дороге на Север.

Я уложила последние поленца моркови в мешочек, перевязала его, чтобы повесить на поясе сбоку, встала и свистнула коням. Раз уж мы идем туда, где есть раздолье для моих подопечных, да и можно подглядеть, как северные воины ведут бой верхом на своих скакунах, не стоило упускать такой возможности. К тому же на этот раз загонять Леонира обратно в стойло мне не хотелось. Уж лучше взять его собой, чтобы после вместе с ним оправиться на поиски травника.

Перунчик подошел вплотную, ткнулся в плечо, ожидая действий, и, получив угощение, мотнул головой калеке, пропуская его ко мне. Заслышав аппетитный хруст, северный мерин тоже не остался в стороне. Ему хватило уверенности, чтобы аккуратно сдвинуть моего братца и получить свою часть лакомства.

- Идем, - только и произнесла я, взъерошив гривы друзей и направившись в сторону кухни.

И уже не нужно оборачиваться, чтобы быть уверенной – они следуют за мной не покорно, а потому, что сами того хотят. Каждый из коньков чувствовал за собой желание не только идти вместе со мной, куда бы не направили нас мои стопы, но и защищать ту, кто обычно защищает их.

- Ты с компанией, - добродушно заметила Ясна, ждавшая меня на лавке у кухни и подставлявшая бледное лицо весеннему Солнцу.

Она ловко выпрямилась, отошла от узелков, собранных для воинов и обошла коней, будто впервые видит таких:

- Красавцы, что ни говори, - ее глаза слегка округлились, а рот приоткрылся. - О, это же Леонир! – девица обернулась к едва отворенной двери и крикнула в проем. - Магда! Ты только посмотри, кого к нам Рэв привел! Ты глазам своим не поверишь, иди же скорее!

Молодуха еще раз обошла коней, внимательно всмотрелась в копыта Леонира, осторожно подошла ближе и попробовала погладить его, но тут же убрала руку обратно, наткнувшись на строгий взгляд Перунчика, не отходившего от своего подопечного дальше, чем на пару шагов.

- Чего кричишь, будто тебя убивают? – выходя и вытирая руки о фартук, начала Магда, но тут же замолкла, удивленно уставилась на коней и широко улыбнулась. - Помог-таки. Стоит конечек, ровно стоит, без помощи, - она пробежалась глазами по его ногам и обернулась ко мне. - Как у тебя это выходит?

- Что?

- Помогать тем, от кого отвернулись! Они его обрекли, а ты спас. Они от него отказались, а ты принял.

Кухарка подошла к Леорниру, внимательно всмотрелась в его морду, аккуратно убранную гриву, в вычищенные бока и закивала, будто хотела голову оторвать от шеи:

- Как хорошо придумал. Ни один конюх не додумался, а у тебя вон как получилось. Лучше и не придумаешь. А рядом с ним кто? Не похож на наших.

Я улыбнулась и, погладив братца, подтолкнула его вперед, чтобы тот показался кухонным девицам во всей красоте:

- Перунчик, мой конь.

В проеме показалась Милолика и недовольство на ее лице мгновенно сменилось удивлением, а после восторгом. Она глядела на вышагивающего перед хозяйками кухни Перунчика и не могла оторвать глаз.

- Хорош у тебя конек, Рэв, - продолжая улыбаться, заметила Ясна. - Красив и статен. Такому надо нести воина вперед, на ратные подвиги, а не бродить рядом.

- У него своя судьба, - спокойно заметила я и подставила ладонь, в которую тут же уткнулся мой братец мордой, вызвав тем самым взгляд зависти у Леонира.

Девицы улыбнулись на них, на меня и кивнули, будто все поняли без слов.

- Что ж, полюбовались, удивились, пора и честь знать, - обрывая все мысли и восторги, заявила Магда и прошлась до лавки. - Бери, Рэв, котомки, фляги и отправляйся на поле. Не стоит заставлять воинов ждать обед, они нас на пустой желудок защищать не будут.

Я улыбнулась. Последовала за кухаркой и перекинула через плечо котомки, чтобы оставить руки свободными для фляг:

- Куда?

- Милолика, проводи конюха.

- А сам не дойдет? Тут не заплутаешь, - девица уперла руки в бока, будто не хочет никого пускать внутрь и вздернула нос к небу.

- Это не просьба, вздорная девка, это приказ, - Магда сурово глянула на молодуху, сбив лишь одним взглядом всю спесь со своей помощницы. - Иди, покажешь дорогу и не будешь нам тут мешать, заодно узнаешь, чем их потчевать вечером будем. И не делай такой вид, будто тебе не в радость красоваться перед ратниками. Нас не обманешь, мы тебя с пеленок знаем.

Девица оглядела кухарку, коней, меня и хмыкнула:

- Только из-за того, что ты просишь, я его отведу. Но, - она вперила свой недовольный взор в меня. - Не думай, что я это ради тебя делаю. Все равно не верю тебе, конюх. Хоть сама и имя дала.

Я улыбнулась ей самой искренней улыбкой и кивнула, ожидая, куда меня направит девица, недовольная всем, что связано с нескладным конюхом. Магда умела настаивать на своем, когда добрым словом, когда угрозой. Но хотела того молодуха или нет, а идти с мной ей все же приходилось.

- Пошли, чего уставился? – она раздраженно бросила мне через плечо и направилась прочь от кухни, через большой двор, где жизнь уже сбивала с ног своей скоростью.

Мы проходили мимо людей молча, временами кивая им вместо приветствия. Милолика иногда менялась в лице, улыбалась, шутила с кем-то, кому-то бросала пару ласковых, кому-то колких слов, не забывая сморщиться от вопроса о мальце, что следует за ней с двумя конями.

Ей очень не нравилась даже мысль о том, что я нахожусь где-то на расстоянии пяти шагов от нее. Хотя куда большее внимание привлекали кони, шедшие по обе руки от меня, будто ждали подоплеки или нападки в мою или их сторону. И вот они окрашивали ее слова гордостью и особым бахвальство, будто ее заслугой были их спокойствие, покорность и защита хилого мальчишки.

Но несмотря ни на что, все имеет свое завершение, так и мы подошли к краю двора, где бурлила жизнь, переступив невидимую границу между суетой и покоем. Наши стопы коснулись мягкой травы, все еще хранящей ночную прохладу, а в лицо повеяло свежестью, обычно уносимой прочь после восхода солнца.

Это было настоящим невспаханным полем, поросшим невысокой зеленью и огражденной лишь с одной стороны, чтобы закрыть все здесь происходящее от посторонних глаз. И тут было, что прятать от люда, желавшего жить в мире и не вспоминать о временах, когда каждый носил при себе меч или секиру, чтобы защитить ближнего.

Милолика застыла, восторженно разглядывая несущихся коней и всадников, размахивающих оружием, будто и вправду собрались сносить головы врагам здесь и сейчас. Их глаза горели, а губы украшала невероятная, счастливая улыбка, которую невозможно скрыть ни бородой, ни шлемом. И девица завороженно глядела на них, словно на самый прекрасный сюжет, что только могла увидеть, и не отрывала глаз от каждого, кто проносился мимо нас, не замечая чужаков, вторгшихся на поле со стороны двора.

Я окинула округу внимательным взглядом, не забывая посматривать на то, как северяне управляются с оружием и своими скакунами. По левую руку, почти в самой середине кромки поля стояли воеводы с несколькими ратниками, а за их спинами покоился огромный щит, на котором расположилось деревянное оружие.

И только сейчас мне стало ясно, что так лихо размахивают и не устают конники лишь потому, что орудуют подменами, а не истинным железом, что призвано на помощь человеку нашими предками и даровано Светлыми богами для защиты. Но издалека же этого видно не было, особенно если не знать наверняка, что очередной ратник пронесся от одного края поля к другому, вертя в руках огромную деревяшку в виде массивного топора. И сразу становилось ясно, отчего никто не старается уклониться от удара или не пробует выбить оружие из рук противника. Это все оказалось простой, хоть и хитрой игрой, где нет опасности для каждого и нет настоящего азарта, раззадоривающего в разгаре настоящей битвы.

Я ухмыльнулась достаточно громко, чтобы Милолика вернула своему лицу недовольство, и направилась к воеводам, не забывая и о коньках, что следовали за мной попятам.

- Лис! И ты пришел! – Харальд первый заметил мое приближение и радостно направился в нашу сторону, что смутило и не понравилось Лиху. - Да еще и не один. Сколько ты к нам гостей привел. Здравствуй, красавица. Ты с кухни, кажется?

- Да, ярл, я – Милолика, младшая помощница Магды. Мы принесли вам обед и хотим справиться, чем вы желаете отужинать сегодня?

Харальд широко улыбнулся, одобрительно кивнул и махнул рукой на стол, расположившийся поодаль:

- Как много чести для простого воинского отряда. Ну, покажите, чем сегодня славная кухарка будет нас потчевать.

Я послушно расставила содержимое котомок по столу, выставила фляги и отошла, давая слово той, что больше нуждается в похвале и мужском внимании.

Светик бросил на меня ревнивый взгляд, смерил Милолику с ног до головы, вогнав тем самым ее в краску, и направился к столу, будто сам стал воеводой.

- И здесь тебе, Лис, дело нашлось. Все на конюшне не сидится.

Я спокойно улыбнулась, ощущая некое чувство ехидцы от того, что вокруг меня становится все больше недовольных правильными действиями.

- Если все по хозяйству сделано, так отчего б не прогуляться? – заметил Харальд и развернул первую тряпицу.

Ему в нос ударил аромат свежего мяса, завяленного под ясеневым дымом и переливающегося на свету от обилия жира, стекающего в местах надрезов. На лице ярла тут же возникла улыбка блаженства, а руки потянулись к следующему свертку.

- Ох, какой пир нам вы принесли! Как Магда угодила, как не забыла, что хранителям северных ворот нужно больше горячей и жирной пищи, - Харальд с удовольствием и особой радостью разворачивал тряпицы, причмокивал только от одного вида их содержимого и продолжал приговаривать. - Как тут можно говорить об ужине, когда еще обед не съеден. Вот тебе мое слово, Милолика, поблагодари от всех нас старшую кухарку за заботу и тепло, а после скажи, что мы будем рады всему, чем она посчитает нужным нас потчевать вечером. Уж она-то точно знает, как ублажить желудки и языки уставших воинов, - он повернулся ко мне и одобрительно кивнул. - И тебе спасибо, конюх, что помог Милолике. Хрупкая девица не смогла бы унести достаточно, чтобы прокормить такой большой отряд.

Молодуха залилась яркой краской, будто утренняя Заря, и широко улыбнулась ярлу, позабыв о том, как не хотела сюда идти, да еще и вместе со мной.

- Так и передам, - ответила она Харальду, стараясь держаться достойно и хладнокровно. - А теперь мне пора обратно, без меня на кухне рук не хватит. Котомки, как отобедаете, отдай Рэву, он все вернет нам, - девица бросила на Светика игривый взгляд и отправилась обратно на кухню, будто без нее там и вправду вся работа застыла.

- Эх, братцы, а ну бросайте свои игрища, нам тут обед принесли! Налетайте пока все свежее! – крикнул ярл воинам и обернулся ко мне. - Рэв? – он сощурился, обдумывая что-то, и улыбнулся. - А ведь и вправду Рэв! Как я сам не догадался. И когда тебе новое имя дали?

- Утром, - спокойно ответила я и отошла в сторону, пропуская прочих воинов, чтобы каждый смог восполнить силы и насладиться угощением, приготовленным для них Магдой.

Кони растеряно топтались, сбившись в табун, будто их бросили на произвол судьбы, не понимая, что же им делать, пока хозяева отдыхают. Перунчик довольно подошел к ним, словно единственный знал, что был свободен от приказов и распоряжений, обошел их вокруг и направился в центр поля, чтобы размяться и опробовать здешнюю землю на прочность. За ним последовал Леонир, ловя на себе удивленные взгляды ратников и восторг боевых коней.

- Что ж, Рэв – хорошее имя, северное. Тебе подходит. Позволь и нам так звать тебя, чтоб не ломать свой язык чужими словами, - Харальд похлопал меня по плечу, как своего и повернул к столу. - Может, поешь с нами?

- Я сыт, - отрицательно мотнув головой, ответила я и добавила. - У меня угощение для коней.

Ярл удивленно оглядел меня, руки, что коснулись мешка на поясе и расплылся в улыбке:

- Эй, воевода, не конюх у тебя, а сокровище! И о воинах подумал и про коней не забыл. Ну, иди, раз принес. Чего они там сбились в кучу, разгони хоть. Пусть пока гуляют. Заодно и за своими присмотришь.

Я удивленно приподняла брови на последнее его замечание и огляделась по сторонам. Что значит «своими»? У каждого на этом поле был хозяин.

- Ты ведь сам привел Леонира, - пожав плечами и сев напротив Лиха, оставляя главу стола свободной, пояснил ярл. - Значит, пока у него не появилось хозяина – он твой. И тебе за него ответ держать. Но ты так не пугайся. Мы всем поможем, что в наших силах. И на дворе каждый будет рад тебе подсказать или дать, что будет нужно. Хотя, как посмотрю, он к вам так привязался, будто всю жизнь знает и тебя, и твоего мерина.

Я добродушно улыбнулась, благодарно кивнула за добрые слова и отправилась к решившимся на отдых коням, разбредшимся по всему полю. Не важно, как долго они меня знали – зиму ли, седмицу или только одну ночь – все с интересом оглядывали мои руки, ловко нырявшие в мешочек, и с благодарностью принимали угощение, оглашая всю округу довольным хрустом. Мы продолжали знакомиться и сближаться, привыкая к запахам, теплу, звукам, что можем издавать.

Поле погрузилось в покой и довольное жевание – ратники за столом наслаждались отменным обедом, кони – хрустели морковками и прогуливались по полю, оглядывая пришлых и привечая своих, будто не виделись пару зим.

Трава даже в центре продолжала быть прохладной и нежно ласкала мои босые ноги, будто ища в них утешение. И снова забывалось, что кони боевые, что за спиной обедают и весело смеются воины из разных земель, что это не родной край, а место, куда мы пришли неспроста, не прогулки ради. Хотя чувство тревоги начинало прокрадываться и ко мне, заставляя снова собираться, держать себя наготове, чтобы никто не смог застать врасплох.

Нога наступила на что-то плотное и деревянное, хорошо зачищенное, даже отполированное. Это смешное оружие не всегда удерживалось в руках воинов и, судя по всему, они не считали своим долгом поднимать его ни в пылу боя, ни после его окончания. Ловко поддев пальцами правой ноги деревяшку, я подбросила ее над землей, чтобы ухватить руками и рассмотреть поближе.

За спину зашел Перунчик, закрывая меня от ратников, что могли оглянуться в любой момент, к нему присоединились и другие, создавая высокую стену. Не многие знали, зачем они это делают, но следовали примеру того, кто делил со мной одно стойло, и ждали, что будет дальше, продолжая делать вид, что просто пасутся и отдыхают от тяжелых воинов на их спинах.

Я улыбнулась заботе, благодарно кивнула и повертела деревяшку в руках. Ладно выструганный из толстой и хорошо просушенной ветки нож имел длинное и сужающееся к концу лезвие. Такие обычно были остры с обеих сторон, позволяя загонять клинок по самую рукоять. Они отлично резали и кололи, что превращало их в хороших помощников, если из рук выбивали меч или секиру. Да и после выстрелов из лука времени на большое оружие у воина не оставалось, а этот кинжал мог стать ему достойной заменой.

Рукоять отлично ложилась в руку, не вызывая неудобства и не упираясь в ладонь.

Отличный мастер, знающий свое дело, и частое использование деревяшки отполировали его до самого блеска, отчего удержать его можно лишь голыми руками. Из перчаток он бы выскальзывал, как мокрая рыба.

Я осторожно покрутила кинжал в руке, с изумлением понимая, что мастер продумал лучший баланс для того оружия, в котором нет ни крупицы металла. Он был хорош и опасен даже таким. Острый конец мог послужить колом, который легко вбить не только в землю, но и в нежную плоть. Нужно только приложить больше усилий и желания.

Пара выпадов под одобряющее фырканье коней, несколько осторожных переходов. Клинок резал воздух, как лодка водное полотно, ноги сами желали двигаться, а руки казались продолжением кинжала. И лишь голова напоминала, что я – не воин, я – конюх. И мне не место на этом поле, где Лихо может поймать меня за тем, что тут же лишит меня службы при его конях.

И оттого, подавив в себе желание продолжить движение, сделать еще пару маневров, которым так долго учил Гадар, руки перехватили кинжал обратным хватом, как то делают новички, и опустились вниз. Стоит сдерживать то, что давно стало частью меня. И если мне не хватает этих безудержных танцев с оружием, что ни раз выручали в моменты ночного бдения или попытках вырваться из замкнутого круга недобрых мыслей, то стоило уходить туда, где никто не сможет этого увидеть.

- Эй, чего это они тут сгрудились вокруг тебя? – Харальд разорвал тишину, в которой мы стояли, вдыхая ароматы травяного сока, что струился вокруг. - Чего вы там замышляете?

Я улыбнулась его простоте. Тому, как ярл, сын конунга легко общается с кем-то похожим на меня. Ему не было дела до того, что перед ним не воин или знатный муж. Он открыто говорил со мной и ждал того же. Отчего еще больше проникал в мое сердце, распаляя уважение к тому, кто не боится говорить, что думает, не оглядываясь на других и их осуждающие взоры.

- Можешь забирать кувшины и фляги, возвращайся к своим делам, - присоединившись к Харальду, сдержанно заметил Лихо. - Не будем тебя задерживать.

Я прежде не видала его таким. Воевода был при мне разным. Он не стеснялся своих эмоций при конюхе, да и не всегда замечал, что на него глядят другие, незначительные люди. Даже в те дни, когда мы встретились впервые, Лихо пусть и был надменным, но так не поджимал губ и не смотрел мимо тебя, делая вид, что ему нет ни до чего дела.

Но сейчас. Это было обидой? На меня? На ярла? На себя? Отчего ему вдруг так захотелось поскорее спровадить меня оттуда, где правят ратники?

Ему всегда нравилось выставлять на показ свои достоинства – свою силу, ловкость, умение вести за собой других. Он был ценим мною и уважаем за то, как спокойно разрешал вопросы, проходил через тяготы вместе со всеми и умел договориться даже с самыми несговорчивыми.

Но сейчас, ни с того, ни с сего, Лихо снова стал спесивым мальчишкой, который не получал желаемого. Правда на этот раз, ему не хватало сил или смелости озвучить свои желания во всеуслышание.

За ту зиму, что я прослужила при его дружине, таким он оказался впервые. И мне не было известно причины подобной резкой перемены. Ведь после того, как воевода встал на мою сторону в корчме Сурона, как хорошо отнесся и позаботился обо мне здесь, казалось, что я стала своей и для него. Но, видать, это было просто заботой о своих конях, которым нужен ласковый пригляд.

Я молча кивнула, соглашаясь с решением Лиха, и протянула ему деревянный кинжал рукоятью вперед. Мне действительно нужно идти, чтобы застать бабушку Хильду в корчме и найти того, кто торгует здесь травами, способными помочь Леониру скорее встать на ноги более уверенно.

- Оставь, воевода, не гони мальца прочь, - ярл с интересом оглядел мою находку и положил руку на плечо Лиха, будто останавливал его от чего-то. - Пусть поглядит, как настоящие воины разминаются. Заодно, может, чему-то и научится.

- Я – не воин, - заученно возразила я словам Харальда.

- Так я тебя к нам в отряд и не зову. Просто посиди, отдохни перед новыми хлопотами, полюбуйся теми, кто уверен в своей победе.

С деревянным оружием в руках? На моем лице неожиданно расплылась насмешливая улыбка, которую я тут же постаралась спрятать кивком и поворотом.

- Ты куда, конюх? – рассмеялся кто-то из северного отряда. - Эй, ярл, ты его смутил чем-то? Только что не зарделся, как девица.

- Кто их знает, этих мирных. Они все вокруг видят по-своему, - спокойно ответил Харальд. - Передохнули и хватит. По коням все! Нечего лясы точить, у нас не так много времени, чтобы узнать кто хорош в бою, а кому есть еще чему учиться!

Верно. Пусть думают, что мне стыдно за себя. Что не умею управляться с оружием, что не знаю шагов, чтобы уйти от атаки или скрытого удара. Не стоит выдавать себя из-за такой глупости, как деревянные игрушки.

Каждый учился по-своему. И не мне указывать на это. Если суровые северяне предпочитали учиться бить и наносить удары, не боясь оружия врага – это их право. Степняки на этот счет были иного мнения. И их уроки не раз помогли мне не только сохранить лицо, но и остаться стоять на ногах, когда от меня ожидали совсем другого.

Перунчик и Леонир тоже покинули центр поля, оставляя его боевым коням. Как бы им ни хотелось сейчас оказаться в куще событий, разрывать воздух своими телами и мчаться навстречу ветру, куда важнее оказывалось быть рядом с той, кто их по-настоящему понимал и был готов встать на их сторону в любой момент.

Коньки предпочти остаться на траве, где каждому приятней находиться. Но так, чтобы не мешать остальным нести своих наездников, и чтобы оградить меня от посторонних взглядов. Будто здесь кто-то мог мне навредить.

Пустая посуда складывалась в котомки, тряпицы сворачивались и отправлялись вслед за остальным. Но все же где-то краем глаза я продолжала следить за тем, что происходит на поле, стараясь понять, как бьются северяне и насколько их манера отличается от середняков или степняков.

Тут было на что посмотреть. Широкие размахи не таким уж и легким оружием, угрожающие крики, крепкие руки, откидывающие и отражающие атаки соперника, будто отталкивающие ветки в густом лесу. Они оказались хорошо подготовлены, но их главной ошибкой было то, что никто из северян не защищался, а только несся вперед, подставляя и себя, и своего коня под удар.

Даже сейчас, только тренируясь, показывая всю свою удаль среди своих, они забывались в азарте боя и были готовы снести любого, кто встанет на их пути. Тут северяне больше не казались суровыми и смурными, сдержанными, как мой отец или рассудительными, как я их себе представляла, бродя по улицам города. Здесь, на этом поле, среди прочих воинов, готовых вступить друг с другом в игровой бой, они больше походили на детей на заднем дворе. Те же палки вместо оружия, тот же огонек в глазах и присмотр старших, занятых более важными делами, но иногда приглядывающих за теми, кто может ткнуть пальцем в глаз или разбить нос об ограду, забывшись во время игры.

Я улыбнулась такому сравнению и продолжила наблюдать – как они держат удар, как разворачиваются, чтобы снова рвануть в бой, как кричат, стараясь внушить страх каждому противнику, что осмелится выступить против них. Это интересно и необычно для той, что прежде не видела настоящих северных воинов в деле. Ни Биорн, ни Урдан не могли сравниться с ними. И не потому, что были пешими и без оружия. А оттого, что в их нападках и размахах нет точности и умения, хорошо прятавшихся за нарочито неловкими движениями наездников.

Лишь на первый взгляд казалось, что они бьют не целясь, не думая о том, куда попадут. Но если приглядеться, забыть про крики и огонь в глазах, можно заметить, что прежде, чем нанести удар, оружие меняло траекторию, рука становилась крепче, а в глазах лишь на мгновение загоралась твердость. И от этого становилось тепло на сердце – они не были детьми на заднем дворе, они были истинными воинами, точно знающими, когда и как себя нужно вести, чтобы одержать верх над врагом.

Середняки вели бой сдержанней, не загоняли коней под собой, уклонялись от атак, наносили удар только тогда, когда были уверены, что он достигнет цели, в ином же случае предпочитали пролететь мимо противника, путая его своим положением в седле и наклоном тела. Они не загорались пламенем азарта от поединков. В них не было того огня, что кипел в северянах вместо крови. Но это не делало их слабее. Ранений и синяков на телах лихой дружины оказывалось куда меньше.

Только холодный расчет и точность движений, доведенная до бездумности. Они были младше северян, но их бой не распалял сердца тех, кто смотрел на них со стороны. В их глазах играли огоньки, но они не казались азартными, а скорее хищными, готовыми в любой момент нанести последний удар так хитро и так точно, что противник не успеет даже перехватить вожжи так, чтобы не свалиться с коня.

И северяне действительно падали. Забываясь в пылу боя, не принимая всерьез младших и меньших середняков, они забывали, что никто не отправил бы к ним в город недостойных. Что не каждого дружинника пустили бы так далеко от дома, не будь князь уверен в их силах и умении.

Воеводы кричали и ликовали по очереди, а то и одновременно, будто перед каждым поединком делали ставки. И судя по интонациям и звонкости смеха, Лихо бодро опережал ярла по очкам. Они иногда смеялись над колкими, но тихими замечаниями и покрикивали на своих ребят, пропустивших удар или свалившихся с коня от удара противника.

Все и вправду очень походило на детские игры на заднем дворе – палки, крики, ругань и синяки – все, как в любой деревне и городе.

- Эй, Рэв, а ну-ка подойти к нам, если не боишься, конечно, - Харальд будто только сейчас заметил, что я все еще наблюдаю за полем битвы. - Не бойся, не укусим.

Я ехидно ухмыльнулась, осторожно оглядела ярла и уверено направилась к нему. Даже его слова о страхе не смутили, а скорее заинтересовали меня, заставляя делать шаг шире, чтобы поскорее оказаться перед воеводами и узнать – что же они задумали.

За спиной послышался приглушенный топот – кони и здесь решили не отставать, то ли опасаясь за меня, то ли не желая оставаться в стороне от событий.

- А ты смел для такого хлипкого мальчишки, - заметил Харальд, расплываясь в добродушной улыбке. - Но хватит ли у тебя удали для следующего шага?

Его взгляд скользнул по моим рукам, по рубахе, что не выдавала ничего, кроме крепких кистей на тонких запястьях, по босым ногам и вернулся к моим глазам, что сейчас глядели на него с полной уверенностью. Что бы ни задумал ярл страшнее, чем первые шаги по Степи в сторону Славгорода, первая встреча с отцом и Лихом после ухода из родной деревни, расставание с Гадаром и заботливой Арилой, ничего не может быть.

Да и до чего могут додуматься воины, кроме испытания силой? А уж тут равных мне достаточно, вот только никто не хотел брать это в расчет, делая тем самым мне огромное одолжение.

И все же стоит ли бахвалиться перед своим воеводой, когда у нас есть точный уговор – я не лезу в дружинники, он не лезет в мои дела и чем занимаюсь, отлучившись с конюшни. Стоит ли рисковать тем доверием, что удалось заработать суровым трудом, ради единственной забавы северянина?

- Смотря что ты называешь удалью, – пожав плечами, произнесла я и убрала руки за спину, стараясь открыть себя со всех сторон, чтобы не вызвать ни подозрений, ни желания насмехаться за подозрительность.

- А он у тебя еще и осторожный, - ухмыльнувшись заметил Харальд, обернувшись к нашему воеводе. - Откуда ж тогда смелость берется?

Я улыбнулась ему в ответ и вопросительно глянула на Лихо, ожидая от него окончательного решения – идти ли мне дальше или развернуться и отправиться по своим делам, более важным, чем развлечение северян.

Воевода глядел на меня искоса, из-за спины ярла, скрестив руки на груди и раздумывая над чем-то своим, будто все, что происходит здесь на поле, его не касается и вовсе. И все же ему хватило мудрости кивнуть то ли мне, то ли какому-то своему решению. А вот принимать это на свой счет или все же отказать северянину, не выслушав того, что тот хочет сказать – теперь решать только мне.

- От сердца, - я все же решилась продолжить разговор, вызывая ярла на действия или опрометчивые слова.

Северянин громко и глубоко рассмеялся, заставляя своих воинов удивленно поглядывать в нашу сторону и оттого принимать поражение от более сдержанных середняков. Где-то на границе слуха послышалась брань, кто-то ухмыльнулся, кто-то ругнулся, но тут же потребовал продолжить бой. И верно, не дело воину скакать с раскрытым ртом, как бабка на базаре.

- Ну, сердце не всегда помогает нам в делах, иногда лучше головой думать, - отсмеявшись, заметил ярл и похлопал меня по плечу, удивленно приметив, кто оно не покосилось под тяжестью его руки. - Тогда разреши наш спор.

Я вопросительно вскинула голову в ожидании продолжения речи Харальда и того, как будет вести себя воевода за его спиной. Было отлично видно, что он тоже поучаствовал в этом споре и сам дал добро на то, чтобы включить в него конюха, но все же сомневался то ли во мне, то ли в своем решении, то ли в чем-то далеком, непостижимом моему уму.

- То, что ты хорошо управляешься с конями, мы уже видели и на себе испытали. Вот только воевода твой говорит, что и в бою ты себя показал с хорошей стороны, - я осторожно коснулась ножен, спрятанных под рубахой и жилеткой, думая, чем буду отвечать, если Лихо все же вспомнил вечер в корчме Сурона. - А по дороге смог даже предупредить всех о засаде прежде, чем другие ухом повели. Да еще и как-то особенно, что все кони резко встали. Я, конечно, всякого повидал в наших краях, да и южане сюда иногда добираются, несмотря на свою нежность и нелюбовь к прохладе. А все же не поверю, что ты смог в одно мгновение остановить целый отряд против воли наездников. Уж прости, конюх ты или колдун, можешь пустить галопом коня или убедить калеку встать на ноги, но если в седле есть воин, то только он решает, когда остановится его скакун.

Глава 4. Север. Часть 13.

Вот Лихо и вернулся в свое привычное состояние. Снова похвастал теми, кем себя окружил, и своей способностью разглядеть золото в куче навоза. Вот уж из кого скрытое бахвальство не выбьешь даже бревном. Только он забывал, что кони – живые существа – и они сами решают, когда слушаться, а когда сбрасывать своего наездника на землю. И если они захотят кого-то слушать, то тут не поможет ни кнут, ни ругань, ни мольбы.

А уж северные кони, и без того казавшиеся большими и могучими горами, что сметут на своем пути любого, кто будет неугоден, так и вовсе могут не послушать мальчишку, пахнущего засушенным хлебом и свежей морковью.

И все же мне стало очень любопытно, что задумали воеводы, чтобы разыграть конюха, который попался им на глаза в неподходящий для него момент.

- Зато твой воевода говорит, что тебе под силу и такое – сможешь управлять даже оседланным конем, заставишь его остановиться против воли хозяина, - продолжил Харальд, скрестив руки на груди. - Да вот только не поверю я в такое чудо, пока не увижу. Так что если ты готов защитить имя Заговаривателя коней и хочешь сыграть с воинами, да и нас позабавить, вот тебе мое предложение – выйди на поле и покажи нам свои умения, а мы в долгу не останемся.

- И на что спорили? – усмехнувшись, поинтересовалась я, разглядывая северянина и коней, заражающихся боевым азартом своих хозяев.

- Если выиграю я – ваши дружинники отправятся в ночной патруль вместо нас, если выиграет Лихо – его отряд будет отдыхать после ужина и получит возможность по утру присутствовать на совете конунга.

- А если будет по моему? – я с интересом оглядела воевод и хитро улыбнулась, надеясь, что ухмылку примут за добродушие.

- А если будет, - ярл помолчал, придумывая слово получше. - Иначе, то выбирать тебе награду. Хотя третьего здесь не дано – либо конь остановится, либо снесет тебя вместе с твоей улыбкой.

Получить ответы от тех, кто рвется в бой день изо дня, узнать, что значат знаки на руках и как они их защищают – это стоило того, чтобы встать на поле против северного воина и его коня и потягаться в умении против них.

- Условия? – уточнила я, нацеливаясь только на победу и награду за нее.

Ярл довольно ухмыльнулся и бросил беглый взгляд на поле. Его воины все еще наслаждались битвой, пусть и игровой, пусть не настоящей, но их запала было достаточно для того, чтобы снести ограду и унестись на конях туда, где поджидает опасность. Отчего ему становилось еще интересней, что смогу придумать я, если так самоуверенно ввязалась в игру.

Лихо продолжил разглядывать маневры своих ратников, иногда подмечая что-то для себя и не вовлекаясь в разговор, затеянный северянином. Ему не было неинтересно, но собственная гордость не позволяла ему усомниться в своем выборе или вступить в диалог с тем, кто разочаровал его. Причем, не имело значения, что и сам воевода не мог точно выразиться отчего ему так не нравился его собственный конюх, прошедший с ним не одну версту и выручавший его из очень неудобных обстоятельств.

Что ж, пусть это станет только нашей с северянином игрой. Так будет меньше ожиданий и надежд. А мне не потребуется оглядываться по сторонам, пытаясь разгадать, что задумали другие.

- Готов потягаться с настоящими воинами и поставишь на кон все, что при себе имеешь? – ярл улыбнулся и упер руки в бока, как заправская кухарка или корчмарь из срединной деревни.

- У меня даже сапог нет, - спокойно пожав плечами, уточнила я. - Так что рискну.

Воеводы рассмеялись на мое замечание и кивнули, будто сговорившись.

- Раз не боишься потерять здоровье, а то и жизнь, то вперед, ступай на поле и попробуй остановить хотя бы парочку из наших коней, когда они несутся, управляемые твердой рукой ратников, - Харальд оглядел игрища, что не прекращались среди воинов. - Эй, ребята, даю вам передышку! Можете оставить коней и отдохнуть, конюх принес достаточно пива, чтобы разлить остатки по кружкам и насладиться хорошей погодой, подаренной нам Солнцем и Весной. А те, кто еще способен держаться в седле, оставайтесь, мы придумали для вас отличную забаву, - он обернулся ко мне и дал последний шанс, отступить, пока все не началось. - Готов?

У меня не было выбора с того самого момента, как я повстречала Перунчика на улице Славгорода и решила вернуть все вспять. Меня не спрашивали, желаю ли остаться или хочу отправиться в Саррунду со старым лекарем и его внучкой, не спрашивал и Лихо, когда решил взять с собой конюха в северный поход. Да и вопрос ярла с самого начала являл собой простую условность – он не давал мне выбор, он лишь хотел проверить – осмелюсь ли я встать против дружины хранителя северных ворот или останусь в стороне, в очередной раз доказывая воинам, что мирные – отдельный, слабый вид людей, который способен жить только за широкой спиной, стоящей на страже их покоя.

Я уверенно кивнула и занесла ногу над травой, что все так же упрямо тянулась к небу, будто по ней и не бегали кони, не топтали тяжелые сапоги воинов и не приминали широкие спины. Она приветствовала меня своей яркой зеленью и свежим видом, будто только распрощалась с последними остатками росы.

- Погоди. Давай-ка сразу оговорим все, чтоб после нам не пришлось устраивать погребальный костер и чувствовать себя за это виноватыми, - Харальд положил руку мне на плечо и потянул назад, видать, ожидая, что потеряю равновесие и упаду на спину, сдаваясь не начав.

Я сделала резкий шаг назад и повернулась к нему лицом, вызволяя плечо от крепкой хватки северного воина. Ярл удивленно оглядел меня, то, как лихо вышло не только не упасть, но и снова стать свободной от чужих оков, и одобрительно кивнул:

- Готов выслушать и согласиться?

- Все зависит от тебя.

- Добро, - Харальд сложил руки на груди и окинул поле взглядом. - Тебе дается три попытки. Нам, впрочем, тоже. Можешь сам выбрать место, где будешь стоять, пока на тебя несутся кони. Это будет справедливо и позволит тебе подготовиться к любому исходу. Можешь попробовать на своих конях. От тебя требуется только одно – остановить прежде, чем он наступит на тебя. Как это будешь делать – не имеет значения. Просто не попади под копыта.

- Это все? – спокойно поинтересовалась я, и без того понимая, что ничего более интересного воины на скорую руку не придумали бы.

- А тебе этого мало? – Харальд изумленно оглядел меня и кивнул, будто что-то вспомнил. - Да, если не управишься, можешь отпрыгнуть в сторону, чтоб тебя не растоптали. То не будет считаться слабостью – все мы люди, и все хотим жить. Теперь все.

Я молча кивнула и погрузила ноги в траву, что так и норовила обнять меня, прильнуть к голой коже стоп и насладиться их грубостью, несравнимой с тяжестью и жесткостью военных сапог.

Выбрать место? А есть ли в этом смысл? Конечно, край поля был лучшим решением. Даже если конь не захочет остановиться, то будет хотя бы уставшим и есть шанс, что его копыта потеряют свою прежнюю силу. Да и долгие поединки, что творились здесь с самого утра вымотали всех. Но это еще и затягивало разрешение спора. У меня нет столько времени, чтобы ждать, пока скакун станет ближе, чтобы расслышать или разглядеть меня. Оттого выбор так или иначе падал на центр– там было лучше видно меня и до любой точки оставалось равное расстояние.

Я оглядела поле с его середины. Его ширина, простор, свобода, которую оно дарило – все шептало мне о том, что не о чем беспокоиться. Что северные скакуны не подведут, что они не хуже меня знают, как поступить. И даже скопившиеся у кромки воины не могли сейчас заставить меня сделать шаг назад, попятиться или сдаться, не опробовав своих сил. Даже Лихо, скрестивший руки на груди и поджавший губы, будто только и ждущий, когда мое бездыханное тело унесут отсюда, не мог меня заставить отступить.

Стоило постараться и вложить все свое желание и умение, чтобы одержать верх над теми, кто не знает поражения… не знал до сегодняшнего дня.

С краю послышалось знакомое фырканье – Перунчик давал мне советы, которых я не могла разобрать. Но их слышали и другие кони, отчего в сердце поселялась уверенность – у меня все получится.

- Боги смотрят за тобой, - слова необычного путника снова вырвались из моих уст и в глазах загорелись огоньки азарта.

Они помогут, они все знают, они не дадут мне проиграть. Они сами привели меня сюда и дали все, чтобы приблизиться к ответам и вопросам. И сейчас тоже встанут на мою сторону, потому что знают лучше меня, что должно быть дальше.

Я широко и счастливо улыбнулась, подняла руку над головой и резко махнула, наблюдая, как первый конь из северной конюшни переступает с ноги на ногу, как внимательно оглядывается по сторонам его хозяин, слушая ярла, рассказывающего условия игры, и как ратник собирается с духом, завершая последний круг, чтобы решиться на бег против безоружного конюха.

Пегий конек с интересом поглядывал на меня, узнавая теплые руки, что сегодня вычесывали его гриву и вычищали бока от мелкой соломы, узнавая запах угощений, которые перепали и ему, удивленно рассматривая всю меня и все еще пытаясь понять, что тут затеяли другие люди. На его спине восседал хозяин, он правил его в нужном направлении и не ослаблял вожжи, что могло бы дать лишнюю свободу. Но стоило ли повиноваться его воле, если она будет против желаний конька?

В его шаге было достаточно сомнений чтобы понять – у меня есть отличный шанс выиграть этот заход. Об остальных подумаю, когда выйдут на поле. Пока здесь существуют только трое – я, северный скакун и воин, что правил им, чтобы не опозориться перед своим ярлом.

Он казался уверенным в своих силе и умении, в то время, как мерин под ним начинал сомневаться в его правоте. И это играло мне на руку лучше, чем любые знания в том, как обращаться со скотиной. Что ей нужно и от чего стоит ее ограждать. Тут в большой лошадиной голове роились мысли, которые способны сбросить своего наездника прежде, чем тот решится на бег.

В моих же планах нет места для упорства или попыток настроить конька против наездника. Я не желала вреда ни тому, ни другому. И это читалось в моей спокойной, выпрямленной, будто по самому ровному столбу, спине, вздернутом подбородке и ухмылке, что никак не хотела покидать губы. Огонь в глазах загорелся лишь на мгновение и тут же убежал вниз – к груди, где распалился еще большим теплом, обжигая кожу и собираясь в одной точке.

Им оставалось до меня лишь несколько шагов, когда я решилась на свист. Тихий, слышимый только конями и собаками свист, который не разберет человек, особенно в разгаре своего азарта, что закладывает ему уши сильнее, чем ветер и спуск с холма. Он не был злым, не был приказом, не заставлял, а просил, напоминал о том, кто стоит в середине поля и ждет своей участи, не делая ни шага в сторону, чтобы увернуться. Я верила сейчас себе и коньку. Я верила тому, что мы поймем друг друга и сделаем все, чтобы не навредить, даже если именно этого сейчас хочет всадник.

Пегий мерин резко остановился, едва не сбросив с себя растерявшегося наездника. Он внимательно вгляделся в ту, кто стоит перед ним и улыбается самой доброй и ласковой улыбкой. Мы глядели друг другу в глаза и общались лучше, чем то могут сделать люди. Он понимал меня, а я слышала его, впитывая ощущения, сомнения и удивление, что сейчас исходили от коня.

Это не назвать связью, подобной той, что с рождением Перунчика и Дажденки установилась между нами. Но и она оказалась достаточной, чтобы конек, перешагнув с ноги на ногу, кивнул на мой кивок и потрусил прочь, унося своего хозяина с поля под звуки северной брани и возмущения, а также под дружный смех наблюдавших за нами с краю.

- С первой попыткой ты справился, малец, - не покидая своего места, крикнул мне Харальд. - Мы учтем это по окончании игры. А пока не думай, что самое тяжелое позади. Будь готов к любым сюрпризам.

Боги благоволили мне. Той, что решилась нарушить большую часть их правил и сделать все по-своему. Они дарили мне шансы стать лучше, найти ответы и обрести покой в душе. И потому вывели на поле того, кому приглянулись мои заботливые руки. Боги выбрали конька, которому не хватало ласки и любви, прошедшему не одно сражение и огрубевшему от недостатка тепла. Но в те короткие мгновения, что нам удалось провести вместе, мы смогли найти общий язык.

С последующими конями должно быть проще – пока первый, не зная, что задумал человек на его спине, летел навстречу неизвестному, прочие могли наблюдать со стороны и учиться на его ошибках, могли решить для себя, чью сторону займут и как поведут себя, если следующими окажутся на поле против конюха. И не было сомнений, что трое из всего табуна точно были за меня. Они-то и подталкивали остальных ко мне, убеждая, что более заботливого конюха им не найти.

Я спокойно кивнула вышедшему на поле воину, Ародуну, все еще фыркающему от недовольства и сомнений, себе и Богам, что глядели на меня со всех сторон, прячась за спинами воинов и конями, ожидающими разрешения новой попытки.

Конь не желал мне вреда, но слушал того, кто занял седло на спине. Его хозяин достаточно строг и сдержан, чтобы ослабить поводья и дать ему возможность решать все самому. Но и это не смогло сдержать конька, чтобы остановиться перед самым моим носом и встать на дыбы, пытаясь удержать равновесие и ослабить поводья.

Чтобы успокоить коня и приглушить брань его хозяина, мне оставалось только слегка подпрыгнуть, ловко ухватиться за узду и аккуратно притянуть мерина обратно к земле, поставить его на четыре копыта и помочь ратнику не потерять лицо перед срединным и своим отрядами.

Я ласково погладила его, ткнулась в морду носом, шепча слова благодарности и успокоения, хваля его решение и смелость. Мы были одни на поле – нет здесь ни веселящихся на краю ратников, ни костерящего на северном, непонятном мне языке всадника, ни довольно фыркающих коней, оставшихся ждать своей очереди. Никто не существовал в этом моменте, кроме нас двоих. И Ародун становился ближе, понятней, добрей. Он начинал доверять той, что смогла понять его, не испугалась, не одернула руку и не сделала шаг в сторону, спасаясь или сомневаясь в его твердости.

- Иди, - тихо прошептала я, похлопав конька по холке и улыбнулась. - Слушай хозяина, ему ты сейчас нужней.

Мерин фыркнул, будто насмехаясь над своим наездником, и спокойно отправился прочь с поля под веселый смех людей, стоявших поодаль.

Среди воинов послышались нелестные, немного злые шутки, кто-то огрызнулся, кто-то ударил кулаком по столу. Ратники держали совет, как поставить на место простого конюха и одержать верх хотя бы в последнем поединке против безоружного мальца.

Кони же приняли Ародуна, как героя, как достойного брата и желанного члена табуна. В него тыкались мордами, топтались вокруг, поддерживали что осмелился пойти против своего хозяина. Они радовались за своего братца и были на его стороне.

А люди, в противовес коням, насмехались над поражением своего соратника. Они подшучивали над его способностями наездника, над тем, что не справился со скотиной. Что не смог выиграть у конюха.

Харальд улыбнулся и глубоко, спокойно кивнул то ли мне, то ли своему следующему решению. Он крикнул что-то на северном своим воинам, махнул рукой, что-то еще добавил, сменив интонацию на угрожающую, и понизил голос, обернувшись к Лиху.

Воеводы принялись о чем-то спорить, судя по всему торгуясь или меняя условия спора. Видать, ярл не был уже так рад своей затее, теперь ему уже не нравилось, как разворачивались события. И оттого пока следующий воин не вышел на поле, ему хотелось обсудить что-то достаточно важное. Мне не хотелось вслушиваться в их разговор, куда интересней узнать результат, до чего договорятся воеводы северного и срединного отряда, и кто выйдет на поле следующим.

Их жаркий спор сопровождался наклоном головы Харальда на бок, скрещиванием рук на груди, а после яркими и резкими жестами. Лихо же только ухмылялся, отстаивая первый уговор или выторговывая что-то более выгодное для себя. И судя по тому, как распалялся ярл, они никак не могли прийти к договоренности.

Ни тот, ни другой уступать не хотели. А учитывая, что на их глазах уже два коня не послушали своего хозяина, то спор мог перейти и в бой. Уж слишком горяча северная кровь, как, впрочем, и упрямство Лиха. Время тянулось, Солнце медленно перешагивало зенит, напоминая о других делах, что нужно сделать прежде, чем отряды вернут коней в стойла. От чего становилось не по себе.

Мы остаемся здесь еще на несколько дней, это понятно из речей Харальда и его настроя. Но есть ли у меня эти дни для того, чтобы найти ответы? Есть ли у меня оно, чтобы выйти за пределы конунгова двора и продолжить свои поиски?

И оттого каждое мгновение стоит ценить и использовать с толком, а не стоять посреди поля в ожидании решения двух воевод, что погрузились в детство, из которого не вышли их воины.

Заскучавшие кони начинали топтать землю, утрамбовывая ее до состояния камня. А за столом закончился хмель, что так бодрил и радовал ратников. Не стоило Харальду и Лиху затягивать решение своего торга на столь долгий срок – кто-нибудь может и устать от ожидания.

Что ж, если они не хотят разрешать спор спокойно и не видят удобного выхода для каждого из них, то стоит им в этом помочь. Огненная точка на груди все еще не разошлась под сердцем, обжигая кожу и распаляя меня еще больше, чем обидные слова или не получающиеся маневры. На сердце становилось тепло, а в глазах играли озорные огоньки. Рука непроизвольно коснулась места, что так обжигало и на губах заиграла улыбка – это все еще тот самый кулон, что повесила моя мать на шею малого ребенка. Он не покинул меня ни во время падения с крутого берега в воду, ни речной поток не смог сорвать его с шеи. Ни времени, ни стихиям не было подвластно разделить нас. И теперь он снова напомнил мне о том, кто я есть, что меня привело в эти края и как мало мне дано с самого начала, а сколь многого придется добиваться самой.

Значит, пора прекращать все это и дать свободу своим желаниям, а также тем, кто уже устал ждать.

Я убрала руку с кулона, бодро улыбнулась и громко, пронзительно свистнула коням, замученным ожиданием.

Воины и воеводы вздрогнули от резкого звука. Они удивленно уставились на меня, не зная то ли бранить, то ли спрашивать, что тут происходит, то ли бежать к коням, что сейчас начнут перепугано метаться по полю. Но те опередили любые действия ратников.

Перунчик и Дажденка будто только и ждали моего сигнала. Они вышли вперед, на самый край поля, с интересом оглядели простор, топнули пару раз по мягкой траве, словно примеряясь, и, бросив беглый взгляд назад, сорвались в галоп, начиная свой первый свободный круг. Они отдавались воле ветра и земли. Их копыта едва касались травы, не приминая ее и создавая ощущение невероятного полета. Они превращались в молнию и тучу, становились теми самыми Богами, что есть вокруг и внутри нас.

Но не долго их бег проходил в одиночестве. Под удивленные взгляды и слегка приоткрытые рты воинов прочие кони выходили на поле и присоединялись к бегу, создавая яркую круговерть. Они летели, они неслись, они упивались свободой, даже позабыв, что на спине каждого есть седло, но оно пусто сейчас. Они жили бегом и тем, что подтолкнуло их к этому – идеей полета, до которого можно разогнаться.

И сквозь это ко мне шли Леонир и Буран. Спокойно, неторопливо, прислушиваясь к шагам и радуясь мягкой траве, они приближались ко мне так степенно, будто осторожно переходили спокойное и неглубокое озеро. Они не участвовали в беге по своим причинам, но желали быть его частью. Им тоже хотелось оставаться на поле, а не стоять в стороне, ожидая своей очереди.

Я же оказалась в середине большого круга из множества тел, переставших быть отдельными существами. Они слились, превратились в широкую и яркую полосу из всевозможных окрасов. И это было сделано для меня, для того, чтобы прекратить глупые и пустые споры и напомнить воеводам, что есть дела и поважнее детских забав.

Время перестало существовать. Были только мы и поле, давно перешедшее границы оград, дворов и кромок. Ему нет края и нет конца. А мы становились его частью и были готовы сделать все, чтобы так и оставалось дальше.

- Думаю, что третья попытка не понадобится, - послышалось извне.

И поле снова сжалось до своих привычных размеров, снова вернулось небо, кромка, дома и ограда. Все встало на свои места, возвращая нас туда, где есть другие люди, где у коней есть хозяева и нет своей воли.

Харальд шел ко мне, поглаживая бороду и пытаясь спрятать озадаченный вид руками, будто бы невзначай касающимися его лица. За ним же следовал Лихо, довольно улыбаясь, но продолжая хранить в глубине глаз беспокойство или сомнение – кто разберет этих людей, неспособных ценить то, что есть в руках.

- Не ожидал, что все кони, как один встанут на твою сторону, - ярл с интересом оглядел всех моих братцев и ухмыльнулся. - И даже ты, - он мотнул головой Бурану и развел руками. - От тебя не ожидал такой хитрости в первую очередь.

Конь горделиво вскинул голову и фыркнул, будто желая выказать все свое презрение к самой затее этой игры и остался стоять по левую руку от меня.

Никогда до этого мне не казалось, что кто-то занял свое заслуженно место – здоровый конь по здоровую руку, калека – по калечную. Они то ли знали, то ли чувствовали, как нужно встать. Но тепло из кулона будто лопнуло и разлилось по всему телу. Оно принялось споро бежать по жилам к ногам, волосам на голове и пальцам. Оно возвращало покой моему сердцу и уверенность уму.

- Ладно ты справился и с конями, и со всадниками, - Харальд добродушно кивнул и еще раз внимательно меня оглядел. - Не ожидал все-таки подобного представления от тебя. Все же мал ты для конюха с такими талантами. Но твой воевода не зря тебя взял. И не зря привел в Дорогост, - ярл насмешливо ухмыльнулся и закачал головой. - Проси. Ты заслужил награду, достойную даже воина.

Я улыбнулась хранителю северных ворот, похлопала здоровой рукой Бурана и подтолкнула его к своему хозяину:

- Мне нужны только ответы и рассказы.

Над полем воцарилась тишина. Никто не произносил ни слова и даже дышать на мгновение перестал, будто моя просьба переходила все границы.

Ярл удивленно и внимательно изучал меня – конюха, простодушно улыбающегося воеводе и глядящего прямо ему в глаза, не опуская взгляда. Ни богатств, ни новой одежды, ни оружия, ни девок. Я не просила ничего из того, что ожидал Харальд. И даже по лицу Лиха можно было легко понять, что моя просьба стала сюрпризом. Они не знали других наград, кроме того, что можно пощупать, надеть или хотя бы примерить. Для них нет ценности в словах – куда важнее действия.

А тут перед ними стоял малец, которому нужны просто ответы и рассказы. Не какие-то секреты или новые вещи. Он даже не просил сапог, хоть был бос, не просил постель, хоть спал на сене в стойле по соседству с конями. Ему не нужны деньги, хоть у него их и нет. Ни еда, ни одежда, ни даже место в рядах воинов – ничего, на что были готовы ответить воеводы.

- И какие же у тебя вопросы? – придя в себя, уточнил Харальд.

- Вечером, - спокойно ответила я и махнула Перунчику, спокойно направившемуся тут же ко мне. - Не буду отвлекать вас от ратных дел.

- Что ж, если хочешь вечером с нами общаться, то будь нашим гостем. Приходи в общие залы, раздели с нами трапезу, и мы выслушаем твои вопросы, а после расскажем тебе то, что ты так желаешь услышать, - ярл похлопал меня по плечу и одобрительно кивнул. - А пока пусть каждый из нас займется своими делами.

Я согласно кивнула ему в ответ и, махнув конькам, отправилась прочь с поля.

- Ты уверен, что он у тебя не колдун? – тихо поинтересовался ярл у Лиха.

- Не смеши, - сохраняя спокойствие, ответил воевода. - Этот малец даже двух слов не скажет зря, а ты хочешь, чтобы он стихиями управлял. Все его таланты – это кони, в другом он – пустое место.

Пусть из уст Лиха эти слова звучали более обидно, чем хотелось бы слышать, но их оказалось достаточно, чтобы улыбнуться и со спокойной душой покинуть поле. Впереди и вправду нас ждало что-то серьезное и опасное, но мне рано об этом знать, как и большинству мирного населения Северного города…

- Мы уже начали переживать, - забирая у меня котомки, заметила Ясна. - Уже все во дворе поели, а тебя нет и нет. Думали, что и не увидим уже.

Я лишь улыбнулась странному беспокойству девицы и пожала плечами:

- Мне больше некуда идти.

- А как же родной город?

Ответом на ее вопрос был лишь отрицательный кивок головой. Никого в городе, никого в родной деревне. если меня кто-то и ждет, то только обитатели старого глиняного дома, стоящего на берегу реки, пробегающей по строптивой Степи. И то, помнят ли они обо мне после целой зимы разлуки?

На губах непроизвольно расплылась улыбка от воспоминаний об Ариле, ее заботе и ласке, об упрямом Гадаре, гоняющем меня, как горную козу, чтобы убедиться – я справлюсь с чем угодно как в мирной жизни, так и в случае вынужденного боя.

- Значит, кто-то есть там, - Ясна добродушно улыбнулась мне в ответ и махнула рукой, давая знак следовать за ней. - Далеко на Юге есть те, кто дорог твоему сердцу. И они ждут, я вижу по твоим глазам, они тебя ждут.

- Не знаю, - я снова пожала плечами и вошла в кухню вслед за ней.

- Глядите-ка, кто нарисовался, - Милолика не унималась, пытаясь задеть меня своими словами, интонацией и ухмылкой. - Мы тебя и не ждали уже. Думали – сбежал от сурового климата и настоящих воинов, чтобы не позориться.

- Помолчала бы, вздорная девка, - Магда от души хлестнула свою помощницу полотенцем по тощему заду, запрятанному под тремя юбками, и обернулась ко мне. - Надеюсь, воины остались довольны угощением?

- Для них оно показалось пиром.

- И хорошо, теперь наша совесть чиста, - кухарка удовлетворенно кивнула.

- Нужна помощь? – уточнила я, зная, что до вечера могу не появиться во дворе.

Магда добродушно улыбнулась и закивала головой, будто восточный болванчик:

- На кухне всегда требуется помощь. Особенно если это конунгова кухня. Рук никогда не хватает, а когда к нам прибывают в гости отряды, так и того хуже становится. Оттого, если тебе хочется помочь, мы будем только благодарны твоей щедрости.

- Да красуется он тут перед нами, о какой щедрости может идти речь? – Милолика увернулась от очередного замаха кухарки и скрылась за печью, где принялась делать вид, что погружена в перебор зерен по горшкам. - Вон, погляди на его лицо. Видно же, что уже чего-то получил там, теперь и от нас хочет.

- А мы обменами не брезгуем, - спокойно заметила Магда и подошла ко мне, осторожно сжала мои плечи между своих крепких рук и оглядела, будто прежде не видела. - Верно говорю? Любая работа должна вознаграждаться благодарностью. А какой – пусть решает тот, кто помогает.

Я ухмыльнулась на ее слова и отрицательно мотнула головой:

- Мне ничего не нужно взамен.

- Ну, это нам решать. А если хочешь помочь, то следуй за Ясной, она как раз собиралась на площадь за покупками. Одной ей все не унести, а платить этим пройдохам с Юга за то, чтобы они по дороге до нашего двора подменили хорошее худшим, мне не хочется. Мы хоть и конунгова кухня, а счет деньгам знаем и ведем.

Глава 4. Север. Часть 14.

Ясна вручила мне две больших, пустых корзины, ловко подвязала кошели на широкий пояс и вышла из кухни, лишь махнув мне рукой и бросив победоносный взгляд на Милолику, все еще прячущуюся за печью.

Во дворе Перунчик и Леонир с интересом поглядели на нас, на корзины, на боевой настрой Ясны и последовали за нами до тех пор, пока не показались луг и конюшня. Там мой братец лишь ткнулся в мое плечо, ободряюще фыркнул и потянул своего нового знакомца к воротам, отпуская нас на прогулку.

- Ты ее не слушай, эту язву, - уже по дороге к площади, заметила девица и осторожно похлопала меня по плечу. - У нее не язык, а помело. Все сметает в одну гору и хорошее, и плохое, а потом удивляется, и чего это мы все время с ней ругаемся и задвигаем подальше, чтоб глаза гостям не мозолила. Ее давно пора замуж отдавать, да только местные молодцы ее чураются. И не удивительно, так заснешь с ней в одной кровати, а на утро тебя найдут с подушкой на лице, потому что три дня назад ей не понравился твой ответ.

Я улыбнулась Ясне и рассказу. Ее прекрасный и тонкий профиль был будто выточен из куска самого изящного и крепкого камня. Бледное лицо, красивый нос, улыбка на тонких губах – все дворовые молодцы не обратили бы внимания на Милолику, если бы рядом шла она. Да и сейчас, прохожие то и дело оборачивались, чтобы поглядеть на северянку.

Кто-то кивал ей в приветствии, кто-то даже пытался подойти, но, как и на Юге, все тут же меняли свое решение, едва заметив меня, идущую по правую руку. Я вновь стала охранником и угрюмым незнакомцем, готовым разорвать лишь за один косой взгляд.

А она продолжала идти, улыбаться всем и щебетать о том, как живут во дворе конунга, о чем говорят, что переживают, что их волнует. Не забывая про сплетни и пересуды, которые обычно всегда приходились на девичью половину таких больших мест.

И мне хотелось все это слушать, следить за тем, как шевелятся ее губы, коверкая время от времени давно знакомые мне слова, как она расплывается в улыбке, как в небесно-синих глазах загорается огонек, и не уходит оттуда никуда. Ясна заслуживала свое имя и завораживала. А та строгость, с которой девица выполняла свою работу по кухне, куда-то исчезла, высвобождая ее дух на свободу.

На площади людей оказалось больше, чем вечером, когда мои ноги впервые коснулись прохладного камня, окружающего колодец. То сооружение, что собирали в день нашего приезда, уже возвышалось на краю, зазывая к себе всех своим ярким видом и громкими криками. Там был затеян балаган с музыкой и представлением, от которого толпа то и дело закатывалась волнами смеха.

Ясна улыбнулась моему любопытному взгляду и осторожно подтолкнула в другую сторону:

- Сначала выполним задание Магды, а если получится сберечь деньжат, то и туда прогуляемся.

- Не нужно.

- Не хочешь?

- Нет.

- А вот я хочу. У нас пусть и полон двор гостей и невиданных чужеземцев, а вот музыки и других забав все же не хватает, - Ясна улыбнулась и, не оглядываясь, поплыла по рядам, разглядывая каждый прилавок и торговца. - Нам достается только готовка для них, да иногда вот такие знакомства, как с тобой, - она торопливо обернулась ко мне и улыбнулась. - Нет, ты не подумай, что я жалуюсь, ты нам Богами послан. Такой помощник – неленивый, добрый, спокойный, сильный, мы тебе очень благодарны. Но в нашей кухне и поговорить не с кем. Только Милолика умудряется все время на глаза попадаться гостям и строить им глазки, будто кто-то захочет только за это забрать ее с собой.

Я улыбнулась ее словам и продолжила следовать за северной красавицей, внимательно слушая. Ей нужно выговориться, да и не хотелось идти рядом с молодцем в полной тишине – все бы поняли это по-своему, а несмотря на свою строгость и размеренность, Ясне все же было важно чужое мнение. Вокруг много способных пустить слушок о том, что у нее появился какой-то смешной ухажер, а это будет не с руки ни ей, ни всей кухне.

Оттого девица замолкала, только останавливаясь у прилавков с нужным товаром, чтобы после вступить в торги с его хозяином. Северяне шли на уступки не так охотно, как гости со Срединных и Степных земель. Зато и цены они не завышали так, чтобы после приходилось торговаться до рассвета. Оттого мы часто делали круги возвращались к первым или вовсе отказывались от чего-то незначительного (как называла это Ясна).

Торговля на Севере велась спокойно. Редкие степняки сьановились приятным глазу и слуху пятном, но их было так мало, что казалось, будто вся ярмарка погружена в угрюмую тишину. И нарушали ее только шаги, редкие вопросы о цене или перекладывание товаров с прилавка в корзину, после которого слышался звон тяжелых монет. И даже балаган не портил этот покой. Он будто существовал на границе слуха, не переходя четко очерченные рамки.

Но Ясна все равно вылавливала из общего спокойного шума смех и радостные крики актеров, поглядывала в ту сторону и иногда подсчитывала остаток в кошеле.

Ей хотелось отвлечься от тех тяжких дум, то она старалась спрятать за праздной болтовней, от того, что на мгновение гасило огонек в ее глазах и опускало уголки губ вниз. Это мгновение было столь мимолетно, что заметить его могла только я и она, надеявшаяся, что никто не увидит тоски и усталости.

- Лис! – в толпе послышался знакомый, звонкий голос.

Мы резко повернули головы в сторону, откуда меня окликнули. Ясна осторожно положила свою изящную руку мне на локоть, но тут же убрала ее, будто обожглась, и сделала шаг в сторону, чтобы соблюсти расстояние между нами.

- А мы ждали тебя сегодня в гости, - Анна подбежала к нам так прытко и так радостно, что не удержала улыбку даже на лице дворовой кухарки, которую она тут же попробовала скрыть. - Даже Биорн как-то тоскливо поглядывает весь день на двери, будто ждет тебя со всеми. Неужели что-то случилось? Или ты про нас так скоро позабыл?

Я широко улыбнулась Анне, ее прыти и яркости, словам и жестам. Она сейчас оказалась тем самым ярким пятном, недостающим северному базару. От нее исходил свет и музыка, от которой хотелось пуститься в пляс. Но мы здесь не одни, а у меня и вправду были причины так и не добраться до корчмы славной Беаты.

- Дня тебе, - я осторожно поклонилась девице и обернулась к Ясне. - Будьте знакомы. Анна – помощница при корчме, Ясна – помощница при конунговой кухне.

Молодухи окинули друг друга критичным взглядом с ног до головы, будто каждая из них желала получить одно и то же яблоко. И теперь оценивала, достойна ли ее противница даже глаз на него положить, не то что уж руку протянуть.

- Будем знакомы, - осторожно выдавила Анна и поклонилась Ясне, будто та была то ли старше, то ли влиятельней. - Так вот на кого Лис променял нашу теплую кухню.

- Будем, - спокойно ответила Ясна, стараясь не терять лица. - А мне теперь видно, отчего ему так хочется помогать нам.

- Хочешь сказать, что ему лучше оставаться рядом с вами и при дворе конунга, чем отправиться к тем, кто будет ему рад, но не так именит?

- Понимай, как того захочешь. Но помощник ваш Рэв – лучший из тех, кто был у нас в гостях. И даже если бы мы знали, что его ждут где-то еще, не торопились бы отпускать, когда он сам готов помочь нам.

Над нами повисла странная тишина, в которой казалось можно даже пощупать два взгляда, что пытались продырявить друг друга. Ясна спокойно улыбалась, продолжая разглядывать Анну, которая отчего-то решила для себя, что та хочет отобрать что-то важное у нее.

Они сейчас казались куда более грозными, чем воины, оставшиеся на поле среди деревянного оружия, коней и боевого азарта, подстегивающего их вперед – на поединок. Им не нужно было кричать, размахивать руками или пытаться впиться пальцами в волосы друг друга. Их молчание, взгляды, то, как держались их спины, и как аккуратно сомкнуты ладони, покоящиеся на юбках, были красноречивей и страшней любой приближающейся бури.

- Ты здесь за покупками? – стараясь нарушить это противостояние, уточнила я у Анны, оглядывая ее полупустую корзину.

- Как и вы, - девица перевела взгляд на меня и широко улыбнулась. - После вашего отбытия запасы закончились как-то уж очень быстро, вот меня и отправили их пополнить. Как видишь, у нас ничего не меняется – помощи ждать неоткуда. Биорн только и может, что кривить губы, да нос отводить, будто ты ему навоз на лопате просишь вынести.

Я улыбнулась и аккуратно перехватила корзину северной красавицы, освобождая от небольшой, но неудобной ноши:

- Мы тоже. Позволь помочь.

- А тебе рук хватит, Рэв? – Ясна с интересом оглядела то, как я ловко управляюсь с корзинами и котомками, что уже были наполнены покупками и только собирались перестать быть пустыми. - Мы еще и половины не купили.

Я молча кивнула и подтолкнула девиц вперед, следуя за ними и давая им возможность лучше познакомиться.

- Что за Рэв? – Анна с любопытством бросила беглый взгляд на меня и обратилась к Ясне. - Почему?

- Он же Лис, как его еще тогда звать в наших краях, чтоб не сломать себе язык?

Лишь мгновение помолчав, пробуя мое новое имя, катая его по небу и шевеля губами, Анна радостно рассмеялась и всплеснула руками:

- А ведь и верно! Рэв. Хитрый и юркий Рэв! – она обернулась ко мне, не сбавляя шага. - Позволь и мне тебя так звать. Так ведь хорошо, будто ты и родился в наших землях. Просто Рэв и все сразу встает на свои места.

Я улыбнулась ее задору, тому, как уходит из глаз неуверенность и ревность, и кивнула, продолжая спокойно следовать за девицами.

Они больше не пытались найти друг в друге изъян, чтобы почувствовать себя победительницей. Девицы сдружились так же внезапно, как почувствовали соперничество, резко сошедшее на нет.

Им теперь было о чем поговорить, что обсудить. Да и желание помочь друг другу могло только радовать меня, обрастающую новыми покупками и историями.

Ряды и торговцы сменяли друг друга. Моя ноша тяжелела, но не удручала, а лишь радовала возможностью использовать все себе же на благо. Корзины и котомки становились грузом, который нужно не только переносить от прилавка к прилавку, чтобы наполнить новыми покупками, выторгованными новыми подругами, но еще и испытанием на выносливость, силу и терпение.

Девицы болтали, иногда поглядывали в мою сторону, хихикали и возвращались к праздной болтовне, порой подзывая, чтобы добавить мне еще немного веса в руки или на плечи. Бывало же и так, что достаточно оказывалось лишь моего присутствия и спокойного взгляда, чтобы снизить цену или приструнить распоясавшегося и распустившего руки торговца. Где-то им приходило на помощь мое знание степной жизни и языка.

Мы все приносили пользу друг другу и улыбались искренне, добро, по-настоящему. А знакомство, больше похожее на противостояние двух твердынь, переросло в добрую девичью дружбу.

И было в этой прогулке вдоль прилавков, неспешном торге и яркой беседе между девицами что-то далекое, но знакомое. Было в них обеих что-то от Арилы, увлекающей своим желание получить все и сразу. Вот только в ней одной умещалось то, что не постижимо обеим северянкам. Ее искусство торга с раннего детства доводилось до совершенства, эти же девицы были сдержанней, осторожней, размеренней.

Но и им удавалась добиться желаемого, забываясь в умеренном жаре споров с торговцами и попытками снизить цену.

- Лихо они тебя взяли в оборот, - бабушка Хильда шла рядом уже не первый ряд, наблюдая вместе со мной, как сдружившиеся красавицы получают то, что им нужно, не расставаясь с лишними монетками из своих кошелей.

Старушка выпустила очередной клуб дыма, погрузивший нас обоех в густой туман, хмыкнула и продолжила спокойно семенить рядом со мной, не ожидая никакого ответа:

- Что тебе с такой помощи, когда скоро уже и на голову тюки набросают?

- Мне не сложно, - стараясь не пожимать плечами, спокойно ответила я и улыбнулась, глядя, как заканчивается очередной ряд.

Девицы обернулись и прыснули от смеха, будто только сейчас увидев меня и все свои покупки:

- И как мы их разбирать-то будем? – глаза Ясны стали глубокими и невероятно-синими, будто чистое небо, а с губ не сходила счастливая улыбка.

Ей больше не хотелось вернуться в гущу прохожих, чтобы добраться до балагана, расположившегося по другую сторону площади. Ей достаточно нас и тех впечатлений, что были получены во время прогулки.

- А мы сначала к нам пойдем, - предложила Анна. - У меня и покупок меньше, и идти до корчмы быстрее. Да и бабушка Хильда устанет гулять до конунгова дома, а потом обратно.

- Будто мне тут ваши прогулки так нужны, - заметила старушка, снова набивая трубку табаком. - Или я до корчмы сама не доберусь, думаешь, у меня ноги отсохнут?

- Что ты, - Анна подбежала к пожилой северянке и постаралась осторожно подхватить ее под локоть, выражая тем самым свою заботу и любовь. - Лишь хочу, чтоб ты не заскучала.

- Это с каких пор мне бывает скучно? Так и скажи, что не хочешь Лиса отпускать от себя надолго, будто мы обе не видим, как ты млеешь, едва его завидишь, - старушка ухмыльнулась, вытащила руку из объятий Анны и придвинулась ко мне. - Но до корчмы ближе, - она обернулась к Ясне и кивнула. - Так что разумней будет дойти до нее, оставить там часть покупок и быстрее добраться до вашей кухни.

Помощница Магды согласно кивнула, махнула Анне и отправилась прочь с площади, не сомневаясь, что к ней присоединится новоиспеченная подруга, и желая поскорее добраться до корчмы, чтобы поглядеть, как живут другие.

Ясне и вправду была нужна подруга, такая, что согласится, что ответит шуткой на замечание и не станет язвительно поносить ее за спиной, бросая после этого обиженные взгляды.

Они совершенно точно похожи. Но чем? Я не смогла бы этого сказать, даже если бы имела больше времени на раздумья.

- Ждем тебя вечером на ужин, - прощаясь с нами, но не отпуская от себя бабушку Хильду, заметила Анна, лишь мельком скользнув по моим плечам и рукам, теперь менее занятым поклажей.

- Не сегодня, - я отрицательно мотнула головой и добавила, опережая следующий вопрос. - Утром.

- Видать, там тебе нашлось больше занятий, - ухмыльнулась старушка и потянула Анну с заднего двора внутрь. - Раз не можешь с нами поужинать.

- Меня пригласили.

- Ого, так ты теперь – не просто конюх, - бабушка Хильда, одобрительно закивала головой и втолкнула Анну в кухню. - Тогда, будем ждать тебя утром с рассказом, как живется при конунговой конюшне. А пока отправляйся заниматься своим делами, а мы займемся своими.

Я согласно кивнула, поклонилась старушке на прощание и, перехватив поклажу поудобней, отправилась прочь со двора, увлекая за собой Ясну.

- Пригласили? – уточнила девица, пройдя со мной в молчании не более десяти шагов. - Кто и куда?

- Харальд. На ужин.

- Надо же, а старушка оказалась права – ты не простой конюх, раз сам ярл северных ворот зовет тебя за свой стол, - Ясна замерла на мгновение, оглядела меня со спины и поравнялась со мной. - Надо тебя в порядок привести, чтоб ты не казался таким неуместным за столом воинов.

- А надо ли?

- Что надо? Конечно надо! Ты ведь их видел – статные, мускулистые, крупные как малая гора за стенами, такие даже сидя возвышаются над тобой, и чувствуешь себя рядом с ними, как птичка. А ты? Они же только посмеются над тобой – над ногами твоими... босыми, - она запнулась, но все же продолжила. - Рубахой старенькой.

- Какие есть, - я открыла дверь кухни, но тут же была вынуждена сделать шаг назад, опережая прикосновение Ясны за рукав.

- Погоди, - девица смущенно отошла на пару шагов, соблюдая между нами условленное расстояние, и опустила глаза. - Ты прости, что я так говорю. Да только ты и вправду заслуживаешь сидеть с ними за одним столом, раз тебя сам ярл пригласил. Но лучше выглядеть достойно, чтобы не ловить смешки в свою сторону, а наслаждаться угощением и обществом.

- Зачем?

- Как зачем?! Чтобы стать больше, чем конюхом!

- Но я и есть конюх.

- А должен быть?

Я удивленно оглядела Ясну, прямо смотрящую мне в глаза и уверенную в своей правоте, и улыбнулась. Она, даже не зная меня достаточно хорошо, чтобы судить более глубоко и точно, считала, что мое место за пределами стен конюшни. Будто все видели меня кем угодно, но не мальчишкой при конях и их хозяевах.

А ведь мне и вправду это по душе – ухаживать за ними, быть среди них своей, незаметной, но желанной, не пугающей, но ведущей. Гадар не к этому меня готовил, да и странный знакомец без имени говорил что-то про мой собственный путь. И мне самой еще пару зим назад было сложно представить, что в дружинной конюшне смогу найти покой, который заглушит боль от увечий брата.

- Кем? – ради интереса уточнила я у Ясны и поймала смущенный, полный растерянности взгляд.

На ее молчание оставалось лишь кивнуть, сделать шаг назад, чтобы пропустить девицу внутрь и последовать за ней, так и не получив четкого ответа.

Да и не нужен он мне. Пусть лучше она ответит сама себе, чего хочет от чужака, пришедшего с Юга и не знающего правил Севера.

- Держись спокойно и не теряйся, - наставляла меня Магда, ведя к залу, где славные воины Севера устраивали не просто ужин, а целый пир в честь приезда срединных гостей и братьев. - Не молчи, когда спрашивают, и не стесняйся просить, если что-то нужно. Не гляди в пол или на руки, не опускай глаз ниже подбородка говорящего, чтоб не показаться трусом. Мясо ешь руками, каши не трожь, покажешься слабаком. Не проси молока заместо пива прямо, лучше скажи на ухо пробегающей девке. Я всех предупредила, никто не будет подменять кружки, а кувшины отставлять подальше от тебя, - кухарка глубоко вздохнула, будто отправляет сына в первую битву и продолжила, ухватив за плечи перед самой дверью. - Не молчи сычом, но и болтай поменьше. Они любят пошутить, но ты не обижайся. Сам ведь, наверняка от колкого словца не откажешься. И следи за тем, как на тебя глядят. Тут от слова до кулака шаг короткий. А драки всегда плохо, особенно среди воинов, да таких умелых, как эти. И еще – не соглашайся на место, которое тебе предложат в начале, всегда выбирай сам. Ты – гость, тебя пригласили, а значит и место должно быть достойным, не садись в конце стола, даже если других мест не будет. Покажи им, чего достоин и заслуживаешь.

Я спокойно кивнула Магде и улыбнулась ее заботе:

- Благодарю.

- Ох, прежде ни разу не встречала такого спокойного молодца. Тебя пригласили в конунговы чертоги, усаживают за один стол с воинами, причем, лучшими среди множества других, а ты спокоен, будто сам Бог Войны.

- А чего бояться?

- Всего, несмышленый мальчишка! Они же, как дети, все испытывают на прочность. И в первую очередь таких, как ты. Тебя не просто так позвали за общий стол. Они что-то задумали. Запомни мои слова. У них что-то на уме нехорошее. Потому следи за собой, за ними и всем, что будет перед тобой.

Я улыбнулась заботе северной кухарки, тому, как она наставляет мальца, которого знает чуть больше дня, как оберегает его от того, что может угрожать ему за этим дверьми. Мне и самой было тревожно, как поведет себя Харальд в стенах, а не на поле или лугу, где кони стояли на моей стороне, как конунг поглядит на чужака, как срединные дружинники отнесутся к тому, что даже здесь, на Севере, мне нашлось место за их столом. И все же я больше других верила, что это должно случиться. Боги не зря привели меня сюда, они и вправду наблюдают за мной и оберегают. И, возможно, отец гордится мной, хоть и не знает еще этого.

- Иди, мальчик мой, - Магда подтолкнула меня вперед, отпуская мои плечи. - И если что-то пойдет не так – не убегай, не показывай им слабость. Они, как дети, ухватятся за нее, чтобы растоптать тебя, позабавиться и выбросить.

Я обернулась к кухарке, беспокойно глядящей на меня, уверенно улыбнулась, благодарно кивнула и спиной вошла в зал, где гудел пир, где все уже заняли свои места за столом и в пылу веселого ужина не видели ничего, что происходит вокруг…

Так вот как выглядят небесные чертоги, где все ждут своего времени и последней битвы. Если там также шумно, как здесь, так же людно и жарко, то становится ясно, отчего северяне не боятся погибнуть в бою – в их глазах плясали огоньки задора, страсти и детского восторга, губы расплывались в улыбках, а над столом время от времени раздавался дружный смех.

Девицы только и успевали менять кувшины, быстро опустошаемые таким числом воинов, собравшихся вместе. Это и вправду больше походило на пир, чем на ужины, к которым я привыкла в Славгороде. Здесь и сейчас не было переживаний и тревог. Здесь позабылось то чувство беспокойства, что царило над полем. За этим столом воины просто наслаждались компанией друг друга, грубыми шутками и замечаниями. И не было места тому, что их ждет впереди, той опасности, которую они прячут в своем сердце, чтобы мирный народ продолжил жить в мире.

Об этом тоже стоит узнать, если никто не обмолвится ни словом в моем присутствии. Уж очень многое зависело от этого. И если я могу помочь, то стоит сделать это прежде, чем станет слишком поздно.

Во главе длинного стола сидел седовласый мужчина, чью голову венчал странный обод, больше похожий на обруч, сжимающий его виски. Он возвышался над другими, молча наблюдая за тем, как сидящий по правую руку Харальд рассказывает что-то Лиху, расположившемуся чуть дальше, от конунга. Напротив сидел Элтур и воины, что сопровождали его в Славгород и обратно. Значит, и он был не простым послом из Северных земель, не просто представителем и голосом конунга, а сыном – младшим или средним – это уже не имело значения.

Конунг внимательно слушал и следил за всеми, кто сидел за большим столом. В его глазах не было покоя, но и тревога читалась столь слабо, что возникал вопрос – а есть ли причины для беспокойства, если сейчас, на пиру, где собрались воины его сыновей и гости со Срединных земель, он может молчать и только слушать речи окружающих?

Но этот покой казался только видимостью, кажущейся естественным и уверенным, будто, за столом собрались самые близкие и верные ему люди, которых он сам вырастил и воспитал. Подобное поведение – не меньший обман, чем веселье, царившее вокруг. Все они пытались забыться в разгаре радости и хмеля, приносимого в огромных кувшинах.

Все старались отдаться веселью, вознаградить себя за хороший день, за отличное знакомство с умениями и сноровкой других воинов, позабыть о том глупом поражении и представлении, что показали им их кони на поле.

Я аккуратно подхватила кувшин у очередной пробегавшей мимо меня девицы, едва державшей сосуд в своих хрупких руках. На вид ей было не больше тринадцати зим – уже достаточно зрелая для замужества, но еще мала, чтобы носить на себе что-то настолько тяжелое и неживое. Коса убрана в сложный узел на голове, рубаха затянута, чтобы закрыть тонкие ключицы и скрыть руки по самые запястья. Длинное платье не давало ей возможности бегать быстрей, а заставляло осторожно ставить ногу, боясь потерять равновесие – видать оно досталось ей от старшей сестры или матери, сохранившей свой девичий наряд.

В глазах читалось удивление и страх – кто-то не из конунговой прислуги забрал у нее ее работу и ждет чего-то, внимательно разглядывая в ответ.

Мне оставалось лишь еще раз улыбнуться, глядя ей в глаза, и мотнуть головой в ожидании ответа – куда нести и ставить ношу.

Девица махнула рукой во главу стола и последовала за мной, то ли желая оправдаться за перехваченную помощь, то ли чтобы пояснить что-то тем, кому предназначалось угощение, то ли просто не знала, что ей делать со свободными руками.

Так мы и шли – я впереди, ловя на себе удивленные, возмущенные, насмешливые взгляды, молодуха следом, пряча глаза и говоря что-то на непонятном мне северном.

За те дни, что мы провели в Дорогосте, мне удалось научиться немногому – паре слов, не более. Хотя по интонации и тому, как звучал ее голос, было понятно – она благодарна и удивлена тем, как повел себя молодец, пришедший в залы, как гость, а не помощник.

- Ты снова заставляешь всех вокруг краснеть, - заметил Харальд, приветственно хлопнув меня по спине, пока я ставила полный кувшин и убирала пустой.

Я улыбнулась его замечанию, выдержав хлопок и не подавшись вперед, вернула опустошенный сосуд девице и ласково погладила по голове:

- Тонде о.

Малышка округлила глаза, снова что-то защебетала, из чего я вырвала лишь слова благодарности, а после развернулась и побежала прочь, не желая больше оставаться в зале, где пиршествовали славные воины.

- А ты быстро учишься, - заметил ярл и бросил хитрый взгляд на Лихо. - Не хочешь отдать нам своего конюха? Судя по твоему недовольному виду, тебя он не особо устраивает. А нам такой пригодится. Особенно в наших будущих походах.

- Он не подневольный, - угрюмо заметил воевода и критически оглядел меня, будто желая забить своими взглядами до синяков. - Не нам решать его судьбу.

- Так он у тебя на оплате? – Харальд радостно развел руки, указал на место возле себя и продолжил. - Тогда переходи к нам. Мы будем платить тебе больше, место дадим в казарме, а там и домик сладим, жену найдем. Ты молодец славный, хоть и тощий. Но и это поправимо. Поживешь на наших харчах, окрепнешь, борода отрастет. И девки сразу появятся, - ярл разулыбался своим словам и снова кивнул на лавку. - Не стой так, будто мы тебя обижаем. Садись, думай над приглашением. Тебе столько середняки не предложат. А нашим коням хорошие заботливые руки очень нужны.

Я молча поклонилась конунгу, подставив калечную руку под себя в знак большого уважения к хозяину города, поднялась и спокойно представилась:

- Рэв, правитель, конюх срединного отряда.

Мужчина во главе стола добродушно улыбнулся и бросил насмешливый взгляд на Харальда, удивленно глядевшего на меня:

- Учись, как надо себя вести на пирах и приемах. Сначала представился, проявил уважение к хозяину дома, а потом остался стоять в ожидании приглашения. Хвалю, воевода, хорошего молодца воспитал, - он обернулся ко мне, кивнул на приветствие и указал на место рядом с сыном. - Садись, будь желанным гостем.

Лавка была занята от самого входа до конунга и, как бы ни настаивала Магда выбрать место самой, выбора у меня не оказалось. Да и предложение намного выше того, чего может быть достоин простой конюх.

Усевшись на лавку рядом с северным ярлом, я спокойно огляделась, приветственно кивнула Элтуру, внимательно изучавшему меня через стол. Видать, не только Лихо оказался недоволен моим присутствием. Не каждому нравилось такое соседство, но возражать ярлу и конунгу никто не хотел.

- Ну, а теперь-то можешь подумать над моим предложением? – Харальд обернулся, позабыв о воеводе, и продолжил разговор со мной. - Тебе такого нигде не пообещают, платить будем за работу, а там, поглядишь, и станешь северным воином со временем – ловкости в тебе достаточно, да и силенок для тщедушного тела немало. Пока поживешь в казарме, потом найдем и дом, и жену, и деток нарожаете. Будешь с нами в походы ходить, защищать землю от врага и захватчиков. Чем не славная жизнь для настоящего мужчины? Не все же середнякам служить за… кстати, - ярл обернулся к Лиху и оперся на руку, поставленную на колено. - Сколько вы ему выплачиваете, что он тут еще раздумывает?

- Достаточно, чтобы он оплатил содержание коня и свое питание, - сдержано ответил воевода, скрестив руки на груди и бросив на меня недовольный взгляд.

- И всего-то? Мы будем платить столько, что тебе потребуются люди для постройки дома! – Харальд всплеснул руками и попробовал хлопнуть меня по спине, но не ожидав от меня ловкого маневра, сделал рукой круг и удивлено поставил ее обратно на колено. - Не только способный конюх, а еще и юркий, как челнок у ткачихи.

- Погоди зазывать, ярл, - вмешался в разговор Лихо, продумав все, чем хочет возразить. - Он все еще должен за коня, которого мы содержали в отсутствие его хозяина.

- Я думал он и есть хозяин этому иссиня-черному красавцу.

- Нет, - воевода спокойно качнул головой. - Я знал его хозяйку и норов у нее был не хуже конского. Да только, видать, что-то стряслось, раз он пришел сам в Славгород и прибился к нашему отряду.

- Ну, то дело былых зим, а сейчас он принадлежит твоему конюху. И если он тебе за это еще что-то должен, назови цену – я все оплачу.

- Нет, - я оборвала их необычный торг и собрала на себе удивленные взгляды всех, кто находился прядом.

Даже конунг ухмыльнулся моей смелости, что прежде не бросалась в глаза. Теперь его заинтересовал спор куда больше, чем празднования, царившие за столом. Он оглядел меня, Харальда, приоткрывшего рот от удивления, Лихо, поджавшего губы, будто готового снова найти оправдания для отказа, Элтура, ухмыльнувшегося и ждавшего продолжения разговора.

- Нет? – уточнил страж северных ворот. – А что нет-то? Не пойдешь к нам? Не оплатишь долг? Не позволишь нам этого сделать?

- Все нет, - коротко ответила я и, встав, поклонилась Харальду. - Благодарю тебя за такое предложение, за твою щедрость и доброту, но меня ждут в Степи, когда подойдет срок. И мне стоит вернуться туда, где мое место.

Над нашей частью стола повисла тишина, в которой отлично были слышны разговоры воинов о девках, о битвах, о поединках и конях. Здесь же никто не хотел говорить, все то ли подбирали слова, то ли позабыли, как они покидают рот, то ли просто ждали продолжения и без того длинной для меня тирады.

- А где твое место, конюх? – нарушил тишину конунг и указал на лавку, приглашая снова сесть.

- Там, где сердце.

Северный правитель улыбнулся, одобрительно кивнул мне и придвинул кружку:

- Ответ настоящего воина и мужа, достойного, чтобы разделить с нами трапезу и питье.

- Благодарю, - передо мной встала другая кружка, а улыбчивая девица хитро подмигнула, тут же вернувшись к своей работе. - Это будет для меня честью.

- Ты и тут уже обзавелся друзьями, - заметил воевода и, ухмыльнувшись чему-то своему, продолжил. - При его молчаливости и неприметности – у него неплохо получается дружить с молодухами. Куда бы нас не привели Светлые Боги, девки так и вьются вокруг, будто он медом обмазанный.

Я улыбнулась его ехидному тону, приподняла кружку, наполненную парным молоком, и залпом выпила, чтобы более никто не увидел ее содержимого.

- Силен, - только и заметил Элтур. - И среди девок, и за столом.

- Не всем же тебе на шею вешаться, - Харальд едва сдержал смех. - Другие тоже достойны девичьего внимания, - и чтобы перевести разговор в другое русло тут же хлопнул в ладоши, едва не оглушив всех, кто находился рядом, и перепугав девицу с большим блюдом, едва подошедшую к нам.

Глава 4. Север. Часть 15.

Я ловко подхватила девичью ношу, аккуратно поставила ее на свободное место и, молчаливо кивнув, села обратно.

- Теперь все ясно, - только и заметил конунг, глядя на это. - Любая бы пожелала быть рядом с тем, кто помогает. И не каждая захочет в мужья того, кому секира и битва дороже жизни. Но что-то мне подсказывает, что за стол с нами ты сел не для того, чтобы покрасоваться. Да и Харальд не каждого к нам приглашает. Так что давай уже перестанем плясать вокруг, да около, а перейдем к сути твоей просьбы.

За столом каждый обернулся ко мне, будто сейчас начнется самое важное действо, которого все ждали с самого начала пира. Это и становилось куда большим испытанием, чем то, что произошло на поле. Никакие кони не смогли бы смутить меня больше, чем столько глаз, обращенных на меня в ожидании то ли ответов, то ли вопросов, то ли позора.

- Мне позволено задать вопросы в награду за забаву на боевом поле, - спокойно начала я, стараясь подбирать слова и не терять грубости голоса.

- Что же ты хочешь спросить у конунга?

- О такой чести мне не было сказано, и мои вопросы к ярлу, но не к тебе, владыка Северного города.

- А ты осторожен в словах, но ловок в выражениях.

- Учусь быть достойным мужчиной.

- И у тебя неплохо выходит. Моим воинам не помешало бы подучиться у тебя, - спокойно заметил конунг и перевел взгляд на ярла. - Что ж, Харальд, если у мальца есть к тебе вопросы – выслушай и попробуй на них ответить. А мы пока пообщаемся с гостем из Срединных земель. Судя по вашим довольным лицам, к нам пришли достойные воины, которые смогут помочь в нашем затруднительном положении.

Впервые хоть кто-то осмелился признать, что в городе, да и вообще в Северном крае, случилось что-то, требующее сил не только тех, кто здесь живет, но и пришлых воинов. И оттого снова вопрос о знаках на руках, о рисовальщиках защит и заговорах ушли на задний план, а уши мои все пытались улавливать слова конунга и Лиха, переместившихся друг к другу ближе, чтобы не кричать через стол.

- Как погляжу, твои вопросы застряли где-то в пути, - заметил ярл и, ухмыльнувшись, отхлебнул хмеля из большой кружки. - Может, они не настолько важны, как тебе кажется?

- Они так долго ждут своего времени, что сами позабыли, когда оно придет, - спокойно ответила я, отрицательно мотнув головой. - Расскажи лучше, отчего таким славным воинам потребовалось отправлять кого-то на Юг за помощью?

- А ты сообразительный малый, - спокойно заметил Элтур и покинул стол, будто только ради этих слов и сидел здесь весь вечер.

- Не обращай внимания на моего брата, его заносчивости даже каменные гномы позавидуют, - Харальд положил тяжелую руку мне на плечо и махнул головой в сторону выхода. - Пойдем-ка лучше охладим наши головы и насладимся тишиной.

Я удивленно поглядела на ярла, на то, как он перехватил переполненный кувшин у девицы, несшей его к столу, и последовала за ним, более не задаваясь вопросами и зная – ответы идут ко мне сами.

Харальд шел уверенно и ровно, несмотря на количество выпитого при мне и до моего прихода. Видать, горячая северная кровь и вправду разбавляла любой хмель до состояния колодезной воды. А, может, объяснением тому была его стойкость и крупное телосложение. Такого не каждый заставит сдвинуться с места, что уж тогда говорить о хмеле?

Рука ярла временами ложилась на плечи воинов, он опускал голову, что-то говорил, смеялся над своей же шуткой, стукался кувшином с поднятыми кружками и уходил дальше к двери, не проверяя иду ли я за ним. В нем было столько странного, противоречивого, но простого, что казалось – нашлась душа, что сможет все понять и помочь.

Двор и резко спустившаяся ночь встретили нас холодным воздухом, огоньками вдалеке и часто пробегающими девицами с блюдами и прочей как полной, так и пустой посудой. Столько воинов не могло наесться, столько людей делало все, чтобы в этом им помочь.

- Ты хочешь понять, почему твой отряд оказался так далеко от дома? – садясь на лавку и раскуривая трубку, начал свой разговор ярл.

Я молча кивнула, взяла кружку, настойчиво протянутую мне молодухой, пробегавшей мимо, и удивленно обнаружила в ней молоко. Магда хорошо воспитала не только тех, кто работал на ее кухне, но и тех, кто бывал там только чтобы забрать или вернуть блюда. И теперь через каждую из них старая кухарка выражала мне свою заботу и беспокойство, будто со мной и вправду могло случиться что-то опасное, а то и смертельное.

- Можешь не отвечать, - не дожидаясь ответа, продолжил ярл и выпустил в небо огромные клубы дыма, будто именно он отвечал за ночные облака. - Если северяне пришли за помощью на Юг, значит, должно случиться что-то очень страшное. А тут вы приходите и не видите ни опасности, ни врага – только мирный город, что продолжает жить мирной жизнью. И зачем, спрашивается, было так далеко идти по морозной земле? Ради того, чтобы проводить посла Дорогоста? – ярл ухмыльнулся и отрицательно мотнул головой, отвечая самому себе. - Нет. Все намного сложнее, - он оглядел меня, кружку в моих руках и поднял свой кувшин. - Так давай для начала выпьем за то, чтобы вы пришли не зря, а после я начну свой долгий рассказ. И сядь уже, я слишком стар, чтобы задирать голову все время, ведя беседу с таким мальчишкой, как ты!

Я послушно приподняла кружку над головой, приветствуя своего собеседника, сделала большой глоток и села рядом, выказывая не только большое уважение, но и доверие северному воину.

И Харальд все понял правильно, добродушно улыбнувшись и поставив кувшин между нами. Дым продолжал улетать в небо, закрывая от нас на время звезды и луну, а тишины нельзя было услышать только из-за шума, что стоял сейчас внутри конунговых чертогов.

- Славная пирушка сегодня выходит, - будто прочитав мои мысли заметил ярл и откинулся спиной на стену позади лавки. - Давненько мы так не отдыхали. И за это стоит благодарить твой отряд. Мы, если быть честным, не ожидали, что ваш князь даст нам хоть какую-то подмогу. А когда увидели Лихо с его малышами, так и вовсе пали духом. Если это все, что нам могут предложить в помощь, то плохи наши дела. Но утро показало их в лучшем свете, чем вечер. И появилась надежда, что мы сможем спастись и спасти остальных.

Ярл нехотя говорил о грядущем. Он все время пытался перевести тему, но слов, уводящих подальше от сути моего вопроса, становилось все меньше, отчего он то кривился, то пытался залпом опустошить кувшин или подавиться очередной порцией крепкого табачного дыма.

- Неприятно признавать свое бессилие, - ухмыльнулся Харальд и протянул пустой сосуд пробегавшей мимо девице. - Но иногда это куда большее проявление силы, чем молчаливая попытка борьбы со своими страхами. Ты знаешь, что значит для мужчины принять чужую помощь? Знаешь, что для него признать свою слабость и обратиться за подмогой?

Я с интересом вздернула голову, ожидая ответа и не особо рассчитывая, что он мне его даст.

Но ярл набрался достаточной решительности, чтобы, наконец, начать свой рассказ, больше не пытаясь его разбавить чем-то другим:

- Мы – не последний рубеж. Не на наших землях заканчивается живой край. Там, за границей долгого дня, в ночи, что длится целыми зимами, живут и другие, - он пожевал губу, скривился и продолжил. - Люди. Суровей нас, прочнее нас, грубее нас в сотни раз. Они пережили ночи, морозы, ветра и прочие испытания Темных Богов. А других они и не знают. Они не живут, они изо дня в день борются за выживание. И оттого они прожорливы и ненасытны. Им все время мало тепла, еды, крова и наслаждений. Им нужно больше, чтобы отогреться, освободиться от той стужи, что обволокла их сердца. И мы зовем их Полярным людом.

Ярл многозначительно помолчал, с благодарным кивком принял очередной кувшин и продолжил, не дождавшись от меня вопросов:

- Одно из их племен убило моего брата и покалечило Леонира, но это малая часть зверств, на которые способны эти нелюди. Они идут к нам с самых Железных гор. И мы не верим, что в них течет людская кровь. Но это не мешает нам противостоять им. Хоть с каждой захваченной и разоренной деревней они становятся сильнее и многочисленней. Эти существа похожи на заразу, что распространяется на пшеничных полях со скоростью ветра, переносящего ее от колосьев к колосьям. И чем больше их становится, тем страшней и опасней их сила. Дорогост может стать их жертвой в любой день. А как говорят разведчики, несмотря на примитивность их оружия, силы и умения у них не отнимать. Полярники и вправду слишком опасны, чтобы самоуверенно встать против них лишь тем числом, что мы имеем. Потому-то и пришлось отправить отряды на Юг, чтобы заручиться поддержкой других правителей и воинов.

Но пока на наш клич о помощи отозвался лишь князь Славгорода, который и без того все время отбивается от набегов степных кочевников, - ярл усмехнулся и оглядел меня, будто я и была всем отрядом или тем самым кочевником. - Но и он, по первости, разочаровал такой молодой подмогой. Хотя не стоит доверять глазам, и это доказали не только воины Лиха, но и ты, - Харальд обернулся ко мне всем торсом, чтобы глядеть в глаза и иметь возможность рассмотреть во мне все, что позволит ночная темнота. - Как такой мальчишка может не только управляться с лошадьми, но и ловко уворачиваться от хитрых и едва заметных подловок? Думаешь, я глупый северянин и не вижу, как ты лихо уходишь от удара, когда не хочешь его получить, как осторожно, но уверенно убираешь руки за спину, где точно припрятано оружие, в моменты опасности, да и удар ты держишь не так, как то сделал бы простой мирный малец твоих зим. Ты не конюх, Рэв, ты – воин, хоть и не хочешь этого признавать. Потому-то мне и приглянулся. Потому и зову к себе в отряд. На тебя не страшно оставлять коней, ты защитишь их ценой своей жизни тем, что попадется тебе под руку. Ты не боишься, хоть и осторожничаешь. Ты слишком сложен, чтобы оставаться в стороне, когда вокруг собирается буря, способная снести и уничтожить все живое. И можешь не мотать головой в разные стороны, я прав, меня не переубедить в этом ни на мгновение.

Над лавкой повисло молчание, смешанное с терпким дымом быстро закончившейся трубки, ароматом крепкого хмеля и мыслей, столь тяжелых, что ими можно забивать скот. Мы просто глядели друг на друга, ожидая, кто первый продолжит разговор.

Ярл изучал меня в упор, больше не пытаясь отвести глаз или заглянуть в пустеющий кувшин. Да и я не торопилась рассмотреть что-то за пределами лица крепкого северянина. Сейчас наше молчаливое общение было куда важнее и осмысленней, чем любые слова, что я скажу в свое оправдание или защиту.

Пусть Харальду я и казалась воином, пусть в его представлении простой конюх не мог быть таковым, если умел постоять за себя и свою честь. Пусть ему и казалось, что в моих уловках и проворности кроется что-то большее. Я все равно оставалась при своем мнении – я не воин и не буду им по своей воле.

И вдруг пришло понимание, отчего меня смущали все их слова, то, как каждый на моем пути зазывал меня к себе на службу. Все встало на свои места лишь от одной мысли – будь я девкой, будь я той, кто есть на самом деле, никто из них и не глянул бы на меня серьезно. Ни у кого не повернулся бы язык позвать к себе, переманить от одного отряда в другой, посадить за один стол, и даже разделить кусок хлеба. Все они относились ко мне пусть и снисходительно, но добродушно, тепло, временами даже заботливо. И всему этому было две причины – они видели во мне таланты, которыми обделены сами, и не видели во мне молодуху, вышедшую из выданья еще пару зим назад.

Если бы их глазам открылась вторая правда, то первая никогда не имела бы значения. Даже в родной деревне, где каждый меня знал не хуже, чем я сама, мне была выделена роль посмешища, забавы, диковины, но не той, что достойна уважения и чести сесть за один стол с ратными мужами. Даже прочие девки чурались долгого общения со мной, что уж говорить о других. А отказ от женской доли, от снятия со своих плеч груза вины за брата, и вовсе становились родовым позором, который заставлял опускать глаза перед незнакомцами, впервые столкнувшимися с моим норовом или отпором.

Но это мне было известно и прежде. Хоть никогда так ясно не вставало перед глазами. Зато после пройденного пути, после учений Гадара, бега через Степь с ее опасностями, поджидающими даже под землей, после службы у Лиха и похода вместе с ним сюда, мне открылась еще одна правда – ни Боги, ни я не хотим, чтобы закончился мой мирный путь.

Если до калечности брата мне мечталось, как буду разить врага, стоя плечом к плечу со славными воинами, как буду славить свой род, рассекая воздух на боевом скакуне и каждый, будь то разбойник или южанин, будет вздрагивать, лишь заслышав мое имя, то теперь мне нужны были мир и тишина. Куда ушло мое желание прославить имя отца и брата? Куда ушли мои стремления стать той, кем не может стать Алешка? Почему я приняла долю тихого и неприметного мальца, над которым посмеивается каждый встречный? И, куда важнее, почему мне это нравится?

- Молчание – лучший ответ на любой вопрос, который мы задаем себе сами, - спокойно заметил ярл и похлопал меня по плечу, более не желая опустить его до земли. - Ты сильный мальчишка, непонимающий, сколь много уготовили для тебя Боги. И потому я не буду торопить с решением, но дам шанс увидеть другую жизнь – нашу, северную, крепкую и уверенную. Где над тобой могут посмеяться, но лишь раз показав свои способности и силы, ты заслужишь место за столом самого конунга.

- Так оттого ты пригласил меня? – ехидно усмехнулась я, продолжая разглядывать северянина, уже вернувшегося к своему питью.

- Не без того. Как говорят у нас – в бою все средства хороши, что повергнут врага или переманят на твою сторону. Разве тебе не понравилось сидеть у главы стола и вкушать яства, уготованные самому конунгу?

- Не место красит человека.

- А его поступки, - кивнув, согласился ярл. - Но я и не ожидал, что ты сразу сменишь свое решение. Хотя это и упростило бы мне жизнь.

- И все же, расскажи, отчего сейчас вы решились просить помощи и рады даже небольшой дружине Лиха?

- Ты прав, я снова отошел от рассказа слишком далеко.

Харальд ухмыльнулся моей настойчивости, поднял глаза к небу, будто моля о силах, и вернулся к повествованию:

- Прежде полярники устраивали редкие набеги на маленькие деревеньки, расположенные намного севернее Дарагоста, но в последние седмицы мирный народ повалил к нам с большей силой. Даже зимой нет столько желающих спрятаться за городскими стенами, как сейчас. И идут они не одни, а семьями со спасенным скарбом и остатками достоинства, калечные, умалишенные или просто перепуганные, но они все идут и идут. А среди них мы начинаем узнавать тех, кто прежде накрывал нам на стол в походах и говорил, что только Темные Боги сковырнут их с насиженного места. С каждым днем ищущих спасения у нас под боком становится все больше. Уже заняты все корчмы и казармы, выстроенные для голодных зимовок, все расселились по домам дальних родственников и даже принялись разбивать землянки у городских стен, надеясь, что это защитит их.

Но все это только тщетные попытки спастись. Потому что полярников не сможет остановить ничто, кроме крепкой руки, сжимающей оружие. Их жажда жить сильнее страха смерти и перемен. И если для того, чтобы не умереть от холода, голода или воли Темных Богов им потребуется вырезать весь свет – они это сделают, да еще и удовольствие получат, - ярл обернулся ко мне и вопросительно мотнул головой. - Теперь ты понимаешь, почему мы рады даже такой малой помощи, как отряд твоего воеводы?

- Сколько времени осталось? – спокойно спросила я, не считая нужным отвечать на поставленный северянином вопрос.

- Как знать. Может уйти седмица, а может, сейчас, пока мы с тобой пьем пиво и ведем беседу, они вырезают нашу стражу, выставленную вдоль городской стены, - ярл ухмыльнулся и поставил пустой кувшин на лавку. - Хотя для этого им не хватит ума. Они привыкли бить в лоб, а не идти в обход. Потому бояться внезапной атаки нам не стоит. Те, кто выжил, да и разведчики, сумевшие принести себя целыми обратно, рассказывали о полярниках, о их жестокости, жажде, жадности, бесстрашии и глупости. Им не хватит ума на хитрый план, только открытая атака на врага. Поэтому сначала мы их увидим и даже успеем окропить оружие их кровью, а после уже погибнем, если на то будет воля наших и ваших Богов.

- Значит, ты уже отчаялся?

- С чего ты взял?

- Ты сам это сказал.

Харальд громко рассмеялся и снова похлопал меня по плечу:

- Ты слишком непрост для простого конюха. Переходи к нам, мы оценим тебя с большим достоинством и честью, чем твой молодой воевода.

- Я ему должен.

- Мы покроем долг, отдашь его нам, как сможешь.

- Не со мной договаривались, не мне и менять уговор.

- Слишком умно для мужчины, не то что для мальца, - ярл бросил беглый взгляд на небо, на звезды, пытающиеся скрыться за плотными облаками и резко встал. - Что ж, теперь ты знаешь причину вашего прибытия. И я не знаю, что ты будешь с этим делать. Но мой тебе совет – готовь коней каждый день к тому, что в любой момент им придется встать на защиту мирной жизни.

Северянин пошатнулся, будто его задело резким порывом ветра, поправил куртку, погладил бороду, словно ничего не случилось, и направился к двери. Походка более не была твердой, а где-то нога уходила в бок, стараясь остановить его от резкого падения. Он обернулся ко мне у входа и улыбнулся:

- И подумай над моим предложением. Честь честью, а уважение иногда важнее. Может, именно этого тебе не хватает, чтобы такие, как твой воевода, перестали глядеть на тебя сверху вниз.

Дверь резко отворилась, ударив потерявшего бдительность ярла по носу, и северянин, даже не пытаясь ухватиться за что-то или найти равновесие, принялся опадать назад, не произнеся больше ни слова.

Видать, судьбой мне уготовано ловить хмельных воевод и прятать их от глаз своих воинов. Мои ноги рванули к ярлу прежде, чем голова поняла и оценила все происходящее, плечо ловко занырнуло подмышку сына конунга, а рука перехватила его руку, безвольно падающую вместе со всем телом. Этого удара дверью не было достаточно, чтобы отключить столь крепкого воина, как Харальд. Но такое под силу пяти кувшинам и парочке трубок, набитых поганеньким табаком. И все же его тело не коснулось земли, повиснув на мне, как огромный и тяжеленый мешок овса.

Я бросила спокойный взгляд на молодуху, выскочившую из общего зала и послужившую причиной слабости у ярла:

- Куда нести?

Она удивленно уставилась на меня, округляя глаза и теряя дар речи, что сейчас помог бы нам поскорее разобраться с тем, что не должно быть видно ни северным, ни срединным воинам. Ее губы что-то тихо прошептали, запутав меня еще больше и заставив посуроветь в мгновение ока.

- Куда? – уже более строго повторила я, перекидывая ярла так, чтобы он меньше сползал с моего плеча и раздула ноздри от натуги.

И на вид-то северянин не казался маленьким или легким. Но сейчас, когда все мышцы расслабились и тело стало бесформенным мешком с костями, стало еще тяжелей. Оттого расположить его на себе так, чтобы он не пытался все время упасть на землю, было не самой простой задачей. А девица, так ловко уложившая своего ярла одним ударом, только и могла, что лепетать на северном непонятные мне слова, переминая фартук и юбку в руках.

- Сенде, - не выдержала я, собирая все свои знания их языка.

Молодуха тут же замолчала и испугано уставилась на меня, покосившуюся под весом крепкого северянина и ожидающую дальнейших указаний. Ну, мне удалось сделать хоть что-то – она молчала и ждала, что же еще скажет этот странный мальчишка и потащит ли ее обратно в зал, чтоб наказать за проступок.

Вот только девица даже и подумать не могла, что никто в здравом уме не станет выставлять воеводу напоказ в том виде, что он сейчас представал перед нами двумя. Оттого у меня и мысли не возникало идти обратно в зал, чтобы решать ее судьбу.

- Ну же, - я строго поглядела на северянку и вопросительно мотнула головой.

Она, наконец, поверила моим намерениям и махнула рукой, отправляясь прочь от места, где с таким позором снесла с ног самого ярла.

Харальд же покоился на моем плече, слабо перебирая ногами и бурча на северном ругательства и оправдания, даже и не подозревая, что его пир закончился до следующего вечера. Надеюсь, что им сегодня все же не нужно в дозор и никто не хватится сына конунга до самого утра. Иначе сложно будет и мне объяснить, зачем утащила его подальше от пира, и ему, как так вышло, что его повалило с ног одним ударом двери.

Помогали в нашем деле и потемки, укрывавшие в тени, подальше от тусклых фонарей, троицу, пытающуюся припрятать позор воеводы от дворовых и боевых товарищей. Отчего путь казался еще дольше, а мы то и дело чертыхались, спотыкаясь о порожки или перешагивая низкие грядки.

И все же с каждым шагом цель становилась ближе, а тело на плече переставало казаться таким тяжелым, что заставляло меня поглядывать налево – вдруг Харальд давно пришел в себя и идет сам, не понимая, отчего какой-то конюх осмелился тащить его прочь от места праздника и веселых пересуд.

Но все это были лишь мои ощущения – ярл все еще глубоко спал, погруженный в грезы бочонком хмеля, и бормотал что-то непонятное. Это придавало сил больше, чем целая банда степных разбойников, пытающихся убить ради мешочка специй.

- Сюда, - девица, наконец, остановилась, осторожно огляделась по сторонам, торопливо забралась на невысокое крыльцо низкого и неказистого домика и отворила дверь.

Не верилось, что ярл мог жить здесь. Внутри все больше походило на убранство старого нелюдима, не знавшего, что есть семья, тепло и домашний уют. Не виднелось здесь женской руки, не слышалось звонкого сапа детей, с трудом уложенных спать. Лишь глубокая тишина и холод, пробирающийся через открытую дверь.

Молодуха зажгла лучину и, осторожно дернув меня за полу жилетки, направилась в светлицу, где кроме стола и широкой лавки у стены ничего и не было. Достав откуда-то ворох бесформенного тряпья, она выстелила лавку, взбила перину и махнула мне.

Я усмехнулась заботе девицы, что прежде нанесла отличный удар в нос самого ярла, а теперь, будто ничего и не произошло, постелила ему, чтобы тот не замерз ночью или не отлежал себе бока на жесткой лавке. Это и вправду выглядело странно и немного смешно, но все же отражало глубокое уважение.

- Растопи печь, - укладывая ярла, коверкая слова, произнесла молодуха и направилась обратно в темный угол, откуда вышла с большим покрывалом, сшитым из множества разноцветных лоскутов. - Дрова в сенях.

Послушно кивнув, я отправилась выполнять задание, стараясь не думать о том, откуда ей известно, где в этом доме хранится все необходимое для сна и почему ярл живет один в почти пустом доме, где легко разместилась бы добрая семья.

Я непроизвольно улыбнулась своим мыслям и Лиху, которого еще недавно я так же тащила на чердак, чтобы уступить ему свою постель и позволить привести свои мысли в порядок прежде, чем отряд увидит его слабости. История повторялась, пусть сменились люди, место и обстоятельства. Прежним же осталось мое стремление скрыть от прочих не только то, кем меня привели Боги на этот свет, но и то, что заставит насмехаться над своим воеводой других.

- Утром проведай его, - завершив все приготовления и подбросив побольше дров, чтобы тепла хватило на долгую ночь, я довольно улыбнулась девице и отправилась прочь, чувствуя, что теперь могу спокойно отойти ко сну, получив больше, чем ожидала, но меньше, чем должна получить.

- Благодарю, - тихо произнесла молодуха, даже и не надеясь, что мне удастся услышать ее слова в ночной тишине весеннего двора…

Глава 4. Север. Часть 16.

Перунчик вел меня куда-то через поле, поросшее высокой пшеницей, колосящейся над головой, будто тонкие деревья, стремящиеся к Солнцу и теплу. Он шел уверенно и впечатывал каждый шаг, словно боялся, что земля вздыбится или поплывет из-под его копыт. Но все же не было в нем осторожности или опаски, лишь желание поскорее дойти до цели, спрятанной где-то посреди этого золотого поля, шуршащего ему в ухо свои песни.

И мы шли через него, через песню крепких стеблей, уходящих своими колосьями к небу, через рыхлую землю, в которой утопали пальцы ног, будто в песке. И было так спокойно от каждого шага, что не возникало вопросов или сомнений в том, куда идет мой конек.

Что ждало нас там, за пределами поля? Куда мы шли? Что искали? Или уходили откуда-то? Это не имело значения, ведь нас здесь было двое. И мы могли справиться с любой неожиданностью, даже если она свалится на нас с неба.

Перунчик обернулся, внимательно поглядел на меня, раздул ноздри и пошел дальше, зная, что я не буду отставать или требовать от него объяснений.

Поле не заканчивалось, оно просто переходило в большую, светлую поляну, окруженную все теми же высокими стеблями, уходящими ввысь своими колосьями. И оттого казалось, что этот пятачок был окружен крепкой золотой стеной.

Я бросила вопросительный взгляд на конька, застывшего на краю поляны, но не дождавшись ни объяснений, ни следующих шагов, обернулась лицом в центр, пытаясь найти ответы самостоятельно.

Шелест успокаивал, а золотой свет заливал все вокруг, окрашивая мир в яркие цвета. Отчего на сердце царил покой, способный усыпить настороженность даже самого подозрительного человека. Хотелось прикрыть глаза, подставить лицо Солнцу, широко расставившему свои лучи для объятий, и позабыть обо всех тревогах, что могут подняться из глубин души.

Но было здесь что-то еще, что-то невидимое глазу, но настораживающее, не позволяющее насладиться мнимым покоем. Оно скрывалось за пшеничной стеной и заставляло конька стоять, будто вкопанного. Оно было чем-то темным, глубоко спрятанным внутри каждого из нас. Оно казалось злом, окружающим поляну, меня, Перунчика, а также сужающим свет до этого небольшого пятачка.

Я подняла глаза и уставилась в небо. Его тоже становилось все меньше, его ясный свет потухал под гнетом плотных туч, надвигающихся со всех сторон. Упорные лучи больше не могли прорвать мглу, что несла с собой небесная тьма. То там, то тут жадные тени начинали тянуть свои лапы и отростки на поляну, отнимая ее свет и тепло, пытаясь ухватиться за копыта Перунчика и подбираясь к моим босым ногам.

Конек переступал с ноги на ногу, недовольно фыркая и пятясь назад, будто желая тем самым прикрыть меня от теней, ползущих и хватающихся за все живое, что им попадается на пути. Он топтал их, пытался сделать шаг вперед, но снова отступал, отталкивая меня куда-то к пшеничной стене – прочь из сужающегося круга.

Тревога на сердце все больше поглощала нас, не давая места покою или здравому уму. Хотелось оттолкнуть мерина и встать перед ним, самой наступить на тень, будто это поможет. Будто она не поглотит меня, не станет пробираться по ногам, пока не сожмется на шее двумя крепкими руками и не придушит меня, задыхающуюся и все еще ищущую спасение в последних лучах Солнца.

Мы отступали, но и позади не было света – лишь тени и тьма, желающие отобрать нашу жизнь, чтобы стать сильнее и могущественней. А нам была уготована одна судьба – стать их пищей, их жертвой, чтобы те смогли поглотить весь мир.

И в этот самый момент в груди что-то разгорелось, стало маленьким огненным шариком и принялось расти, уходя в ноги, нагревая плечи и заставляя волосы высвобождаться из кожаного ремешка, плотно связавшего их в крепкий хвост. Тело переполнялось огнем и теплом, желавшими поскорее выйти за его пределы, высвободиться, заполнить поляну, а то и покинуть ее.

Казалось, что все мое естество хочет того же, оно само разгоняет тепло по жилам, распаляет мои глаза и дух, заставляет горячие ноги сделать шаг вперед.

Не желая сопротивляться тому, что поселилось внутри, я обошла Перунчика, все еще пятящегося назад, уверенно оглядела уменьшающийся в размерах кружок света и скользнула ногой во тьму.

Поляна озарилась невероятным, противным, закладывающим уши криком, переходящим в гул, а после в визг. Конек еще более тревожно и растеряно затоптался за моей спиной, а тени принялись обвиваться вокруг моей ноги, не зная, как к ней подступиться, чтобы заглушить меня, заставить сделать шаг обратно и перестать обжигать их жаром, что идет изнутри.

Я улыбнулась и сделала следующий шаг. Уже уверенней, сильней впечатывая пятку в землю и даря ей огонь, чтобы тот направился дальше к золотой стене и за ее пределы, вверх к небу, к тучам, пытающимся отвоевать его у Солнца, вглубь меня, чтобы не потерять этот огонь и жажду жизни.

Мы поменялись ролями и уже мои лучи, едва золотистые, густые, будто свежий мед или осиновая смола, текли, заполняя тени и отростки собой. Они обнимали все вокруг, забирались по пшеничным стеблям вверх, гладили колосья, одаривая их еще большим цветом, и простирались к небу, касаясь края туч и заставляя их слабеть.

Хотелось прикрыть глаза, хотелось расставить руки и почувствовать, как через каждую пору, кончик пальца и волос из меня струится золотой свет, забивающий тьму и отвоевывающий обратно золото поляны, пшеницы и неба, прежде залитых Солнцем. Но закрытые глаза не позволили бы видеть, как тьма отпускает, хватает ли мне для этого сил, способен ли мой огонь прогнать ее с этой земли. Оттого я глядела во все глаза, упивалась золотом лучей, уходящих от меня во все стороны, и не знала – что это? Что за огонь, что за тепло, что за сила помогает мне? Может, здесь, на этой поляне Боги помогли мне, чтобы после я помогла им? Может, это желание защитить того, кто мне дорог? А может, это змей, которого приходится прятать от чужих глаз все зимы, что я могу припомнить?

- Или твой внутренний свет? – он просто стоял рядом со мной и улыбался лучезарной улыбкой, способной прогнать тени, сомнения и горести самого отчаянного человека.

Он озарял поляну своими ярко-синими, удивительными глазами сильнее, чем весь свет, шедший из и сквозь меня. Казалось, что только от его присутствия становилось светлее, а визг тьмы становился настолько тонким, что слышал его только мой конек, все еще беспокойно переступающий с ноги на ногу за спиной.

На душе стало тепло и покойно от его прихода. Пусть я и не заметила, не почувствовала, не услышала его приближения. Будто путник просто появился из ниоткуда или пришел вместе со мной, ни разу не попавшись до этого мне на глаза.

- Я всегда рядом, - отвечая на все мои вопросы, заметил синеглазый старик. - Когда нужен совет, ответ или поддержка. Так чему удивляться, если это просто сон?

Он ласково погладил меня по голове. Его гладкие, будто молодые, ладони остановились на моих висках. Ловкие пальцы собрали волос в хвост и перехватили его ремешком, а после руки путника легли на мои плечи, одернули рукава рубахи и хлопнули пару раз выше локтя.

- Ты ищешь не те ответы и задаешь не те вопросы, потому-то тьма и пытается подобраться к тебе поближе. Северянам нужны твоя помощь и мудрость, а ты кружишь вокруг того, что не должно мучить твои сердце и душу. Подумай, сколько ты можешь дать воинам и мирным людям. Скольких сможешь спасти, если хотя бы на день забудешь чужую боль. В тебе столько света, а ты сама закрываешь его большой заслонкой. Дай ему выйти, дай ему волю. И он подарит тебе счастье, о котором ты уже и сама позабыла.

Я удивленно глядела на путника, не понимая, о чем он говорит. Зачем ему приходить в мой сон и рассказывать странные вещи про свет, про вопросы, про Север и Богов? Почему он так ласково глядит на меня и дает советы, которые никто бы не смог понять?

Но сердце переполнялось теплом от одного лишь звука его голоса, а плечи загорались там, где легли его ладони. И хотелось поскорее прикрыть глаза, чтобы впитать в себя все, что исходит от странного путника, так часто приходящего ко мне в нужный момент.

-Верно, - продолжил он. - Тебе еще нужно немного поспать. Впереди много дел, много свершений и ответов, которые ты можешь дать другим, чтобы спасти их жизни. Не стоит тратить себя на простую поляну и тьму, что все равно не сможет ухватить тебя за ноги. И никогда не забывай – Боги и отец гордятся тобой. Ты – их свет, не гаси его, что бы ни случилось.

Спину обдало жаром дыхания Перунчика, а тело вдруг стало легче и свободней, будто земля ушла из-под ног. И не было здесь места ни тьме, ни свету, ни полю, ни небу – лишь голос необычного знакомца с добрыми глазами и ощущение мерина, стоящего позади. И видилось в этом столько покоя и радости, что не хотелось никого отпускать.

Я резко вскинула руки, чтобы ухватиться за путника и не потерять равновесие, не провалиться в пустоту, которая подхватила меня в тот момент, когда он отпустил. Но впереди ничего не было, только похолодевший воздух, а спину закололо, будто в нее впилось множество тупых иголок.

Вдруг поляна перестала существовать, прогоняя меня от себя, словно здесь недостаточно места для нас с мерином. Руки продолжали искать опору, а пальцы на ногах тянулись вниз, в поисках земли. Но вокруг не было ничего, за что можно ухватиться или на что можно уверенно встать.

И лишь теплое дыхание в ухо вернуло мне уверенность, что я не потерялась в пустоте, что нужно просто открыть глаза и все встанет на свои места. Вернется путник и продолжит свой рассказ, вернется поляна и отогреет меня от мороза, начавшего пробираться под кожу, а свет зальет глаза.

Видать, потому я и решилась, хорошо зажмурилась, пока перед глазами не заплясали огоньки и открыла их…

В конюшне все еще было темно и тепло от дыхания коней, спокойно дремавших в своих стойлах. Но коварный весенний мороз уже пробирался вглубь от ворот, пытаясь найти себе живое тепло среди спящих. И от него не было спасения ни на сене, ни на потнике, брошенном для мягкости. Отчего ноги леденели, не давая мне больше и мгновения на то, чтобы вернуться в сон, где можно найти ответы.

Перунчик обеспокоенно ткнулся в мое плечо, фыркнул в ухо и положил морду рядом со мной, вертя ушами.

Я улыбнулась, положила свою неестественно горячую ладонь на голову братца и уставилась в темноту крыши. Здесь было тихо, но не стояло полной тишины. Сапы, редкое фырканье и ворошение свежей соломы стали лучшими звуками в спящей конюшне, где отдыхали после ратных подвигов боевые кони и кобылки. А по телу растеклось тепло, похожее на то, что исходило от рук, глаз и улыбки моего ночного гостя.

За пределами конюшни, за толстыми стенами не слышалось ни звука – конунгов двор спал, устав от пиршества и дневных забот. Видать, ночь вошла в свою силу, а до Зари еще так долго, что сейчас во всей округе не спало только двое – я и мой братец.

Я осторожно погладила конька, обеспокоенно глазевшего на меня, и приподнялась, погружая лицо и плечи в ночную прохладу. Верно, сон уже не вернется. Нужно встать и согреться, чтобы не окоченеть окончательно.

С улицы потянуло чем-то знакомым, терпким, едва царапающим заднюю стенку горла и заставляющим раздувать ноздри. На лице расплылась улыбка и тело само подалось вперед, более не давая уму времени на сомнения. Там, за воротами, меня ждали не только ночь и спящий двор.

- Не рано ли для бессонницы? - выдыхая очередную порцию густого табачного дыма, поинтересовалась бабушка Хильда, даже не обернувшись на слабый скрип тяжелых ворот. - Мне уже простительно дремать днем и слоняться ночью. А вот тебе такой вольности не дано, отчего ж тогда не спишь?

Я улыбнулась ночной гостье и приветственно поклонилась ей. Старушка была права во всем – и в том, что днем мне отдохнуть не даст никто, в том числе и я сама, и в том, что сейчас, когда двор погружен в добрый и крепкий сон, не стоило тратить время на бодрые беседы. Вот только возвращаться на поляну и искать ответы мне больше не хотелось.

Зато ноги сами несли меня к стенам, что ограждали город от опасностей и морозных ветров. Душа стремилась куда-то прочь от конюшни, будто там что-то ждало.

Старая северянка усмехнулась молчанию и с интересом оглядела округу, будто впервые увидела выпас, двор и даже ночное небо:

- Хорошее время для неспешной прогулки, - она неторопливо встала, повела плечами, перехватила трубку, взяла клюку, что все это время стояла у лавки, и отправилась прочь со двора. - Чего стоишь? Пошли, расскажу тебе еще какую-нибудь историю, раз сама не в силах и слово проронить.

Я улыбнулась неизменной уверенности и простоте старушки, молча кивнула и, на ходу набрасывая жилетку на плечи, последовала за ней.

Не только двор при конунговом доме погрузился в спокойный сон и отдых, нужный каждому не меньше, чем скотине. Улицы тоже молчали, будто двери попрятали за собой всех людей.

Мне редко удавалось появляться на улицах в вечернее, а тем более ночное, время, но все же было с чем сравнивать. И снова спокойный размеренный Север оставлял в душе огромный след удивления.

В эту пору, когда весна вступала в свою силу и ночь приобретала нотки первого неуверенного тепла, в Саррунде народ не желал оставаться в домах и прятаться там от изменчивого Месяца. На улицах расцветали ярмарки, окрашенные во все цвета, что можно разместить на стекле, тончайшей ткани и лицах прохожих. Балаганы придумывали загадочные представления, что невозможно показать днем. Все старались подчинить темноту, побороть ее или сделать своим союзником. И каждый приветствовал убыль ночного времени. Каждый пробовал его на вкус и получал от этого пользу или простое удовольствие, забывая о том, что по утру им придется вернуться к привычным делам, а времени на сон остается все меньше.

Для них не было другой поры – лишь ночная Саррунда, яркие люди, музыка, ублажающая даже самый утонченный слух и люди, приветствующие весну, идущую к ним, как невеста к жениху.

Славгород не так бодро радовался поздним закатам. Он был сдержанней своих южных соседей. Но и там находились корчмы и постоялые дворы, державшие свои двери открытыми для посетителей, решивших насладиться красотой поздней ночи. Там жизнь продолжала бурлить, хоть и пряталась за стенами, где переменчивый мороз не мог ущипнуть их за нос или заставить пожалеть о своей поздней прогулке.

Жизнь не застывала, а только переносилась туда, где тепло не уходило так же быстро, как на каменной дорожке, выложенной для удобства передвижения груженных телег. Горожане жгли огни, угощали друг друга отменным хмелем и травили байки, накопленные за время долгой зимы, часто заметавшей даже двери дома, да так, что выбираться приходилось через крышу.

Здесь же, едва неуверенный Месяц входил в свои права, как все уходили на покой. И лишь при конунге бурлила жизнь какое-то недолгое время после захода Солнца. Но и там все завершалось раньше, чем наступала пора Зари.

- Не все спят, малышка, - потягивая трубку, заметила бабушка Хильда, не выдержав все же ночной тишины, переполнявшей меня размышлениями о том, как разнятся народы в своих привычках. - Если бы всем было разрешено отправляться на боковую едва Солнце спрячет последние лучи за горизонт, мы бы давно исчезли с лица Земли, - она бросила беглый взгляд куда-то вдаль и мотнула головой. - Пойдем туда, где есть хоть какая-то жизнь, пусть и не приметная для тех, кто бодрствует по эту сторону стены.

Я улыбнулась ее замечанию и последовала за старушкой, направившей стопы к городской стене. Она была права – не каждому позволена вольность спать по ночам. Кому-то приходится отказываться от сна, чтобы защитить то, что дорого. И ночной дозор – лучший для того пример.

Пусть здесь, внутри стен все могли отдыхать после праведных дел, там, на внешней стороне, где мирному люду угрожала опасность в лице полярных племен, сейчас патрулировали воины, готовые в любой момент поднять тревогу и призвать к бою всех, кто способен держать в руках оружие.

- А ты смышленая для южанки, - ухмыльнувшись и обдав меня очередной порцией терпкого табачного дыма, заметила бабушка Хильда и отправилась вдоль стены, глядя только вперед. - Я на своем пути встречала всяких людей. И девиц, и молодцев, и мужиков, и баб, и даже тех, кто не должен ходить по этой земле. Одним приходилось рассказывать больше, другим меньше. Но так или иначе, все хотели ответов, объяснений и подсказок. Никто не приходил ко мне просто, чтобы повидать и составить компанию. Видать, этим ты меня и привлекла – своим молчанием и необычным любопытством.

Я улыбнулась северянке и, поравнявшись с ней, встала между старушкой и стеной, желая оградить от холодного камня, превратившегося в защиту не только от налетчиков, но и суровых ветров, что не были здесь редкостью.

- И даже сейчас идешь так, будто мне угрожает опасность от стены, считая, что внутри безопасней, - бабушка Хильда усмехнулась и продолжила мерно шагать вперед. - А ведь если вдуматься, зачем? Кто я тебе? Кто тебе Анна, Беата и прочие? Зачем тебе помогать и защищать тех, кого знаешь меньше седмицы? Ни одна из нас не сделала тебе добра и не принесла пользы от всего сердце до того, как узнала лучше. Да и то, знают ли они тебя? – она замерла на мгновение, внимательно оглядела меня и задумчиво уточнила. - А я?

И вот снова вместо того, чтобы задавать свои вопросы, я слушала чужие. И не знала, какой дать ответ. Да и нужен ли он? Может, старушке просто хотелось выговориться глубокой ночью, а на ее счастье во всем городе нашелся еще один чудак, которому не спится?

- Ну да, зачем тебе отвечать. Это я должна тебя слушать и давать дельные советы, - она ухмыльнулась и продолжила наслаждаться табаком, будто он разгонял от него злых духов.

Хотя если так посудить, то от такого аромата от нее разбегались бы все, независимо от характера и намерений.

Я улыбнулась и удивленно застыла, все еще слушая старушку, но уже пытаясь поймать что-то еще, неприметное, недоступное простому уху. Где-то на границе слуха раздавался тихий шорох.

Он не был похож на траву или ветер, скребущийся о каменные стены. Не походил и на шаги ратников, патрулирующих город по ту сторону, если бы это можно было услышать. А в темноте, где легко можно переломать ноги, не заметив камень или неглубокую ямку в вытоптанной траве, становился отчетливей и оттого тревожней.

Заметив, что идет в одиночестве, старушка обернулась, но поймав в потемках мой немой жест у губ, молча огляделась и осталась на месте, не задавая вопросов и не нарушая установившуюся тишину.

Мы стояли на расстоянии не более пяти шагов друг от друга и с интересом разглядывали окрестности в поисках источника звука. Северянка щурилась, стараясь прогнать мглу и старческую слепоту, я же просто слушала, зная, что если у шороха есть ноги и руки, то он со временем покажется нам в свете набирающего силы Месяца.

И моя догадка воздалась мне по заслугам. Ноги первого нежданного городского гостя почти неслышно коснулись земли, а тело припало к коленям, чтобы смягчить себе этот прыжок с высоты в два роста срединного воеводы. Он спокойно выпрямился, оглядываясь по сторонам и, не успев издать ни звука, повалился навзничь от точного и резкого удара в солнечное сплетение. Его рот принялся хватать воздух, а руки шарили вокруг, видимо, в поисках того, что позволит ему отплатить мне за дерзкий ход.

Но второй удар угомонил мужчину и еще больше округлил глаза бабушки Хильды, забывшей, что прежде она набрала полные легкие дыма. Она с интересом оглядела на меня, тело, безжизненно развалившееся на земле, и снова перевела взгляд на меня, вопросительно мотнув головой.

Ответом ей был лишь отрицательный кивок. Не могло быть так, что он пришел один.

Его одежды и растрепанный волос, светившийся своей белизной в темноте, не походили на тех северян, что встречались в стенах города. Значит, он был разведчиком от полярников. И если Харальд ошибся в том, что они нападают в лоб, если на мгновение забыть его отношение и знания о тех, кто живет среди мерзлой земли и вечного холода, то можно было предположить, что на разведку никто не отправится в одиночку.

А найдя брешь в патруле, стоило воспользоваться ею в полной мере. Значит, можно не торопиться и дать время себе и полярникам, чтобы подтвердить мою догадку. Стоило лишь убрать бездыханное тело в сторону, чтобы другие не заприметили его с высоты стены и не дали задний ход. А для этого достаточно приложить чуть больше усилий и скорости, которых после странного сна у меня оказалось больше, чем потребуется для переноски тела.

Со стены послышалась очередная порция шорохов, кто-то перекинул ногу, немного раскачался и приземлился на этой стороне, все так же оглядывая округу. В его глазах стояло изумление и недовольство.

Стараясь не привлекать к себе внимание, разведчик медленно выпрямился и прижался к стене, продолжая оглядываться в поисках товарища и любой живой души.

Удивительно, что при всей их настороженности и сомнительной темноте, освещенной упорно растущим Месяцем, ни первый, ни второй лазутчик не приметили нас, стоящих по разные стороны от места, куда приземлялись их ноги. Возможно, это была помощь Светлых Богов, в полудреме следивших за тем, что происходит в ночи, а возможно, полярники оказались слишком самоуверенны и глупы, чтобы ожидать кого-то в эту пору в бодром состоянии.

И все же сейчас не было времени думать над этим. Стоило действовать, а не стоять и ждать, как поведут себя нежданные «гости».

Второй разведчик сложен плотнее первого, но его легкая одежда не защищала ни от порывов морозного ветра, ни от крепких ударов, которые так легко нанести зазевавшемуся противнику.

Пусть честь не позволяла нападать первой, но разум говорил об обратном. Сейчас не хватало времени на знакомство или попытку решить все мирным путем. Лучше отдаться воле тела и попробовать сделать все, что может от меня зависеть, когда Северный город погружен в глубокий сон, а ночной патруль пропускает тех, кто несет в себе опасность для всего мирного люда.

Ноги сами сделали ловкий выпад, вызволяя меня из объятий тени и показываясь противнику слишком поздно, чтобы тот успел защититься или сгруппироваться. Рука метнулась к кадыку, лишая мужчину возможности дышать и издавать громкие звуки, вторая – схватила его за жилетку, чтобы тот не упал на землю, делая его тем самым тяжелее.

Полярник попробовал сделать шаг назад, но уткнувшись в выставленную старушкой клюку, упершуюся ему прямо между лопаток, застыл, пытаясь просто поймать достаточно воздуха. Даже в слабом свете переменчивого Месяца было отлично видно, как его губы стали синеть, а глаза все скорее вертелись, пытаясь найти спасение или выход из тех клещей, что ему устроили мальчишка и старуха.

Я улыбнулась, одобрительно кивнула и резко ударила его коленом под дых, высвобождая накопленный воздух и позволяя крови вернуться к губам. Полярник закашлялся, едва удержался на ногах и, наконец, увидел своего товарища, лежащего у стены навзничь.

- Крика, суре на крика, - злобно прошептал лазутчик и попытался сделать шаг на меня.

Но подсечка повалила его на спину, вышибая остатки воздуха из легких, заставляя его только кашлять и браниться на своем непонятном и режущем ухо языке.

- И что мы будем с ними делать теперь? – опершись на клюку и снова затянувшись, поинтересовалась бабушка Хильда, уже и позабыв то удивление, что блуждало на ее лице в момент, когда первый разведчик бездыханно пал к ее ногам. - Помощь искать долго – стража по эту сторону стены не ходит, ворота далеко, гарнизон тоже не близко, да и спят все давно – ты сама слышала.

Одарив старушку улыбкой, я протянула руку полярнику, будто желая ему помочь, резко подтянула его к себе, удачно сменив хватку и зажав его шею локтем здоровой руки. Мужчина продолжил чертыхаться, упираясь и стараясь вызволить себя из моих крепких объятий. Но Гадар научил меня многому. И главное, что я вынесла из его уроков – держать противника нужно так, чтобы он сам не желал делать лишних движений. Вот и теперь его учения мне пригодились, а полярник сам понимал всю тщетность и болезненность его попыток вызволить себя самостоятельно.

Бабушка Хильда спокойно покопалась в мешочке, висевшем у нее на поясе, достала оттуда какую-то сомнительную тряпицу и неторопливо подошла к нам:

- Миола дес, - безразлично произнесла она и заткнула рот нашему разведчику, чтобы тот перестал пытаться издавать шумные звуки. - А то всю округу разбудишь.

Старушка оглядела меня, моего заложника, второго полярника, все еще лежащего на морозной земле и вздохнула:

- Есть идеи, что делать дальше?

- Идти к конунгу.

- О, как я сама не догадалась. Второго ты подмышку перехватишь или этого, - северянка ткнула в полярника клюкой и угрожающе глянула на него. - За ручку поведешь?

Я отрицательно мотнула головой:

- Ты останешься с ним.

- А если он придет в себя?

- Ты справишься, - не удержав улыбки, я поглядела на клюку и снова вперилась в старушку.

- О, давно я никого ею по хребту не охаживала, - северянка расплылась в широкой и довольной улыбке, но тут же посерьезнела. - А этого-то ты куда собираешься тащить?

- К конунгу, - спокойно повторила я, чувствуя, как силы покидают моего пленника.

Он устал упираться, а боль, что посещала его после каждой попытки, выполнила свою задачу, убедив, что стоит подождать, пока ослабну я. Верно, такой противник, как я, не сможет долго удерживать крепкого и яростного полярника. Поэтому стоит приберечь остатки сил для единственного рывка, что может стать решительным.

- Конечно! – бабушка Хильда, взмахнула руками и уперлась ими в бока. - Сидит Хальвдан сейчас у себя в чертогах и ждет, когда же к нему заглянет конюх. Ночь ведь на дворе, самое время для визита этого мальчишки. Может, байку расскажет на сон грядущий, а то и спляшет, чтоб не заскучать.

Она была права, во дворе стояла мирная тишина – все давно отпировали и сейчас разошлись по своим постелям, чтобы отдохнуть. А эти двое еще более выразительно свидетельствовали о том, что сегодняшний отдых может быть последним – полярники уже подступают и собираются войти в дома мирного люда, не вытирая ноги о коврики.

К тому же, кто меня пустит к конунгу, если он изволил спать? Кто проведет к нему, да еще и объяснит, что это все не забава несмышленого конюха?

- Лихо? – озвучила я свою догадку, ожидая, что об этом думает старушка.

- Конечно! Свои всегда встанут на правильную сторону. Да и если воевода, пришедший на помощь, разбудит конунга, это не будет так подозрительно и неуважительно, - северянка одобрительно кивнула, затянулась остатками табака и оглядела меня, сощурив слабовидящие в темноте глаза. - Да вот только, где ты его и свой отряд искать будешь? В какой казарме их разместили? Может, тебя сердце к ним приведет? Или звучный храп чей?

А ведь и тут старушка оказалась права – не смотря на прогулки по двору самого конунга и знакомство с новыми людьми, я не удосужилась узнать, где расположились середняки, с которыми мне суждено прийти сюда и, возможно, вернуться обратно. Беспокоить же сейчас кого-то из дворовых, было бы еще более глупым решением – все устали не меньше, а то и больше ратников, весь день промахавших деревянными палками, как дети на заднем дворе.

Но ждать Зари нельзя. С двумя крепкими и обозленными полярниками справиться так, чтобы никто этого не увидел и ничего не заподозрил, было куда сложнее, чем притащить одного на глаза северянам, а второго отдать поднятым на ноги воинам.

Оставался только один человек, к которому можно прийти посреди ночи и надеяться, что он не объявит меня саму лазутчиком или предателем:

- Харальд, - уже уверенно ответила я и отправилась в сторону конунгова двора, спокойно, но настойчиво толкая полярника перед собой.

- И что ты ему скажешь? Как он тебе поможет? – тихо поинтересовалась старушка, махнув в мою сторону рукой и вернувшись к все еще тихо лежащему разведчику.

Скорее я помогу ему. Помогу найти ответы, которые могут храниться в этих белоснежных головах. Помогу не мучиться утренним похмельем. И помогу подготовиться к тому, что уже так близко – набегу, от которого мирные спасались за стенами Дарагоста.

К тому же, несмотря на темноту, в которой мы скрытно пробирались к дому ярла, дорогу я запомнила. Да и сейчас стоило идти по тем же грядкам и оградкам, что и прежде – полярник не позволял передвигаться быстро или открыто. А кляп не заглушал всего шума, что производил пленник, упорно пытавшийся то ли выплюнуть тряпицу, то ли высказать ей все, что думает о положении, в которое попал.

Он был выше меня на голову, отчего шли мы не только медленно, но и неуверенно. Прогнувшийся для удобства полярник вел ноги далеко впереди своего тела, не давая мне хорошего обзора, чтобы заранее знать, где нас застанет очередная преграда. Оттого, он все время норовил развалиться посреди очередной грядки с морковными всходами или просто сесть, чтобы получить хорошую точку опоры и перекинуть меня, завладев ситуацией и своим телом.

Вот только мои пинки и тычки, знания, что вложил в мое тело Гадар, и рассказы, что успел поведать Харальд, помогали удерживать этого упертого лазутчика от опрометчивых шагов. Да и не хотелось мне тащить волоком бездыханное тело – на сегодня достаточно одного ярла, этот будет уже лишним.

Стянув с хвоста кожаный ремешок и перехватив им руки пленника, я затолкала его на крыльцо, а после и в темные сени, где тут же послышался шум от первого шага в неизвестность. Видать полярник, не зная, чего ожидать от меня и готовясь к худшему, попробовал протаранить другую стену.

Но вышло не по его. И теперь из светлицы, в которой еще совсем недавно был уложен ярл, послышались шум, скрип и ворчание.

Глава 4. Север. Часть 17.

Пленник все же разбудил ярла и сделал самую сложную работу за меня, за что его стоило только поблагодарить. Лучший повод, чтобы отворить дверь и обнаружить у себя в сенях двух незваных гостей, придумать было нельзя. Теперь же оставалось только попросить прощения за неожиданный визит среди ночи и рассказать о северном разведчике, снова предпринявшем попытку сбежать, желая просто сдвинуть меня с места и выскочить на крыльцо.

Его тело наклонилось к земле, а голова стала тараном, что снесет на своем пути любое препятствие. Вот только сени оказались малы, а дверь из светлицы открывалась наружу и все сложилось на руку мне, но не полярнику – дверь отворилась именно в тот момент, когда пленник решился на рывок и откинула его обратно, заставляя снова потерять равновесие и искать опору в дальней стене:

- Это кого тут цверги носят в потемках? – недовольно пробурчал Харальд, приподнял тусклую лучину и округлил глаза. - Тебе чего не спится, малец?

Он оглядел меня, после настороженно выглянул за дверь, хмыкнул и снова обернулся ко мне:

- Ты с другом?

Я улыбнулась его словам и пожала плечами, даже не зная поддержать ли его шутку или попробовать рассказать все сразу.

- Ну да, на друга он мало похож, - заметив разъяренный взгляд, заключил ярл и отошел в сторону, пропуская меня внутрь. - Проходи, поделись причиной своей бессонницы.

То ли резкое пробуждение, то ли крепкий организм, то ли прохлада в доме, быстро отдавшем тепло улице, не позволили голове северянина болеть или гудеть так, чтобы потерять все ориентиры и память. Хотя на лбу все же красиво алела шишка, которой, помнится, еще не было видно, когда я тащила его через двор.

Но сейчас нет времени выяснять, как чувствует себя страж северных ворот. Куда важнее рассказать о произошедшем и отправиться за вторым полярником, остававшимся под присмотром бабушки Хильды. Какой бы бойкой ни казалась старушка, но сможет ли она справиться с молодым и прытким воином, имея на своей стороне только клюку и мудрость?

- Твой друг тоже войдет? – все еще не принимая все происходящее, как реальность, уточнил ярл и прикрыл за нами дверь, едва я перешагнула порог.

Полярник снова попробовал вырваться из моей хватки, но теперь, когда его движения сковал еще и ремешок, любая попытка была бы неудачной. Даже если забыть про то, что нас стало двое и ярл возвышался над пленником, будто массивная гора.

Харальд спокойно перенес лучину на стол, опустив ее в пиалу с маслом, достал из темноты кружки с кувшином, расставил их на столе и сел, разглядывая ночных гостей:

- Может, расскажешь, какая нелегкая привела тебя ко мне посреди ночи, а не позволила спать мирным сном, гуляя по небесным полям?

Я улыбнулась тому, как спокойно и мирно северянин реагировал на все происходящее. Возможно, ему все это казалось сном и оттого его не посетили ни переживания, ни удивление, ни излишняя тревога? А, может, он был уверен в своих силах настолько, что знал – этот дом никто не покинет без его разрешения?

В любом случае, не стоило тянуть с ответами:

- У северной стены, ближе к площади, есть второй, - начала я, осторожно подбирая слова. - С ним бабушка Хильда, но нужен воин, чтобы он не успел навредить никому.

- Он в сознании?

- Не должен быть.

Ярл удовлетворенно кивнул, налил в кружку что-то из кувшина, залпом опрокинул ее и резко встал:

- Пошли, нам нужно разбудить конунга. Этот, - он мотнул головой в сторону пленника, на мгновение задержал взгляд на кляпе, довольно ухмыльнулся и продолжил. - Идет с нами. Возражений, надеюсь, не будет.

Я отрицательно мотнула головой, ловко перехватила полярника, лишая его всяческой свободы действий, и последовала за северянин, ожидая следующих расспросов. Но путь наш продолжился в полном молчании.

Ярл спокойно стучал в двери домов, тихо отдавал приказы и шел дальше, будто позабыв о причине его пробуждения. Но с каждым шагом за мной становилось все больше воинов. Они выходили на крыльцо домов, оглядывали нас, процессию, приветственно кивали Харальду и присоединялись к нам, с интересом рассматривая пленника.

Временами слышались за спиной шутки на северном. Кто-то поддерживал их смехом, кто-то бросал ехидное замечание. Двор пополнялся мужскими голосами и топотом крепких сапог, утрамбовывающих землю до состояния каменной тверди.

- Тионур! – Харальд остановился у большого дома, оглядел толпу за мной и махнул рукой. - Ты идешь со срединным конюхом. Рэв, отдай своего пленника Вардану и покажи, где остался второй. Все остальные – разбудите середняков и собирайтесь в чертогах, я разбужу конунга и присоединюсь к вам. Кажется, наш мирный сон закончился на долгое время.

Я подтолкнула полярника подошедшему Вардану и спокойно улыбнулась его удивленному взгляду. Не было времени давать ответы или задавать вопросы, нужно поскорее отправиться к бабушке Хильде, чтобы та больше не волновалась и смогла рассказать все, о чем может спросить ярл.

- А ты – молодец, - заметил северянин, которого ярл обозвал Тионуром, следуя за мной. - Ловко справился. Как ты узнал, что они сегодня попытаются пробраться в город?

Он внимательно оглядел меня, поднес фонарь к затылку, будто желая разглядеть там что-то, и попробовал ухватить за рубаху, неожиданно для самого себя оказавшись на пять шагов впереди меня.

Может, ему и казалось, что я мала, или нескладна. Может, сейчас он подозревал меня в сговоре с полярниками. Кто знает, что творится в голове у воина, пробужденного посреди ночи из-за конюха, притащившего во двор вражьего разведчика. Но это не давало ему права пытаться схватить меня и начать свои расспросы прежде, чем мы разберемся со вторым полярником, который мог угрожать покою всего города, если окажется сильнее старушки, оставленной следить за ним и его мерным забытьем.

- Наконец-то! – бабушка Хильда всплеснула руками и торопливо засеменила к нам, будто мотылек на свет. - Ты еще дольше не мог собираться? Может, тебе по дороге перекусить приспичило? Или по нужде? Конечно, зачем торопиться? Бабушка Хильда со всем справится. Даром, что она старая трухлявая бабка, заставшая самих праотцов, что ей стоит управиться с целым северным войском?

Я улыбнулась ее причитаниям и бросила беглый взгляд за плечо пожилой северянки.

- Нет, в себя не приходил, - опережая вопросы, ответила она и переключилась на Тионура, - А, так вот из-за чего этот мальчишка так долго шел. Он бы еще старого вола попросил себя проводить обратно, да и тот быстрей бы управился, Что глаза тупишь? Думаешь, что раз вырос, то и относиться к тебе будут по-иному? Это ты будешь молодухам косы закручивать, а я тебя с голой жопой застала, когда твоя мать при Хальвдане нянькой была.

Старушка разошлась не на шутку. Уже уперев руки в бока и позабыв обо всем, она выговаривала воину и за скорость, и за неуважение к старшей, и за недоверие к тому, кто привел пленника.

Тионур все больше морщился, опускал голову, поджимал губы, недовольно глядя на меня, но не решался сдвинуть северянку с места, чтобы направиться вместе со мной к полярнику и сделать то, ради чего его сюда и направили. А лицо его, прикрытое густой бородой, краснело с такой силой, что начинало освещать округу лучше любого фонаря или Месяца.

Я усмехнулась, точно ткнула полярнику в солнечное сплетение, чтобы снова погрузить его в глубокий сон и, встав, перекинула его через плечо. Этот показался легче первого. То ли от того, что он и вправду был мельче своего товарища, то ли тело мое уже размялось настолько, что стало готово к большим нагрузкам.

- Идем, - спасая северянина от гнева старушки, оборвала я ее возмущенную тираду и направилась обратно – в конунгов двор.

- Вот и идите, а я пошла домой, - обиженно заметила бабушка Хильда и принялась демонстративно набивать трубку новой порцией табака. - Я свое дело сделала. Могу теперь идти по темным и опасным улицам, где из-за каждого угла виднеется полярный лазутчик.

- Позволь проводить тебя, - тут же ухватился за спасательную соломинку Тионур и осторожно перехватил руку старушки. - Времена нынче неспокойные. Кто знает, что ждет за поворотом.

Северянка смерила воина взглядом, фыркнула, будто ей предложили потроха на воде, аккуратно вытащила руку из слабой хватки ратника и обижено мотнула головой:

- Нет уж, как ты ходишь, я и к рассвету не доберусь до постели.

- Пойдем с нами, - улыбнувшись предложила я, ощущая, что поторопилась оценивать груз, что начинал придавливать мое плечо к земле.

- Точно! – северянин радостно спохватился и поравнялся со мной. - Расскажешь ярлу и конунгу, как тут все было. А то из этого мальчишки и слова не вытянешь вразумительного. Да и тебе веры больше будет.

Несмотря на слова, что сейчас покинули его уста, воин благодарно кивнул мне и последовал за старушкой, едва та решилась сделать первый шаг. Даже идя впереди и не вслушиваясь в зыбкую тишину вокруг, я отчетливо услышала вздох облегчения – Тионуру удалось освободиться от позора, которым так обильно осыпала его голову старая северянка.

Двор светился, будто зимняя поляна для праздничных игрищ. Горели окна и зажигались фонари, кроме воинов, на ноги подняли и простой люд. Жены ратников, собирались в больших домах, перенося спящих детей, словно враг уже стоит под стенами. Со стороны кухни раскуривался неуверенный дымок, лениво поднимающийся к небу. Все пробуждали заснувший двор, чтобы сплотиться против общей угрозы. И оттого все жило, кричало, бранилось, бесцельно бегало и заботливо передавало спящих детей из рук в руки.

Эти люди были готовы к любым невзгодам и не боялись ничего. Любой враг, будь то полярник или степняк, сами Боги или подземные духи – каждый наткнулся бы на достойный отпор. Даже дети, стоявшие на ногах достаточно уверенно, умели держать в руках оружие и не боялись использовать его по назначению.

И их настрой передавался всем. Передавался спокойным середнякам, все еще не понимающим, отчего вокруг такая суета, мне, несущей второго разведчика на плече, и даже бабушке Хильде, ехидно хмыкающей время от времени на пробегающих или проходящих мимо людей.

- Он вообще живой? – уточнил Хальвдан, едва мое плечо покинула тяжелая ноша.

И этот вопрос был достоин того, чтобы нарушить тишину, в которой мы и появились перед северными воинами.

Они разглядывали не полярника, несущего угрозу лишь своим присутствием здесь, а меня, будто сейчас именно я была источником всех будущих бед и невзгод. Словно именно мне отведена роль разрушителя зыбкой мирной жизни, что так старались наладить люди в этих краях.

- Живой, конечно, - отодвигая меня и выходя вперед, раздраженно ответила бабушка Хильда. - Или ты спросонья уже и не различаешь ничего?

В ее голосе не слышалось ни уважения, ни трепета, ни прочих ноток, что всегда звучали у говоривших с конунгом или ярлом и был ниже их по своему положению. Эта же старушка будто и не замечала, кто стоит перед ней. Для нее сейчас в этом зале собрались те, кого она видела и в люльке, и без порток, и с первыми цветами на лице. Оттого каждый старался спрятать глаза, разглядеть что-то вверху или любым другим способом убрать свой взгляд подальше от старушки, способной высмеять крохотные, давно позабытые всеми грешки, чтобы поставить на место обидчика.

Я улыбнулась увиденному, и осторожно пнула полярника, заставив его тихо простонать в знак доказательства своего живого состояния.

- Да и зачем тебе два живых полярника? – поведя плечами на стон, уточнила бабушка Хильда и, невзирая на испуганные взгляды, принялась раскуривать потухшую трубку. - Для допроса и пыток достаточно одного. Второго можно сразу отправить к праотцам.

- А ты не слишком кровожадна для старой няньки? – конунг едва сдержал добродушную ухмылку, складывая руки домиком у бороды. - Хотя помнится жалость не была твоей сильной стороной.

- А твоей сильной стороной никогда не было умение вести разговор и допрос, - спокойно заметила северянка, выпуская из себя терпкий, вгрызающийся в чужие ноздри и застревающий в глотке табачный дым. - Так что я б на твоем месте отдала приказ разобраться с пленниками кому-нибудь более, - она обвела взглядом всех присутствующих, ухмыльнулась и продолжила. - Общительному.

- И у тебя есть кто-то на примете?

- С чего бы? Я тебе не советчица и не мать, так что не мне тут распоряжаться. Ты своих людей и сыновей знаешь, доверяешь им. Ты, между прочим, конунг, если вдруг позабыл на мгновение, так что думай своей головой, а не жди совета от старой, дряхлой старухи.

- Добра от тебя в детстве тоже никто не видал, - спокойно кивнув, заметил конунг и махнул Харальду.

Ярл приблизился к отцу, склонил голову, внимательно выслушал его волю и, кивнув, вышел прочь из чертогов, где прочие ждали решения правителя и хранителя Северных земель.

- Может, присядешь? – поинтересовался Хальдван, махнув в сторону, чтобы воины разошлись, освобождая проход к широкой и высокой лавке. - В ногах ни правды, ни лжи. Но и ты уже не девочка, столько ходить.

- Ты тут не строй из себя заботливого хозяина, - фыркнув, возразила северянка. - Лучше забирай второго полярника и отпускай нас уже отсюда. Я давно не молодуха, чтобы проснуться бодрой, ложась незадолго до Зари, а вашему конюху, - она обернулась к Лиху. - Так и вовсе столько дел предстоит, что я б на его месте уже давно бы спала, а не таскала на себе вражеских лазутчиков, выполняя работу стражей.

- Я давно не голожопый мальчишка, чтобы слушать твои выговоры и принимать их, понурив голову и чувствуя за собой вину, - строго заметил конунг, все еще держа руки на уровне бороды, чтобы скрыть свою обиду на старушку, которая все еще имела наглость говорить с ним так, как делала то, когда он умещался на руке его отца.

- Так и веди себя подобающе! Мы притащили к тебе того, кто сможет пролить свет на предстоящие боевые действия, а ты тянешь кота за хвост, будто это решит ваши проблемы. Забирай полярника и отпускай уже нас.

- Ты можешь идти, - конунг кивнул в сторону и к нам подошли двое воинов из отряда Харальда. - Но мальцу придется остаться и рассказать, волей каких Богов, его занесло к стене среди ночи.

- А я без него никуда не пойду. Ни один из твоих мальчишек меня лучше не защитит и до дому не доведет. Поэтому либо отпускаешь нас двоих, либо я остаюсь и слежу за твоим поведением, как в дни, когда приходилось вытаскивать твою голову из оград, чтобы не ходили слухи о слабости в уме сына великого конунга.

В толпе послышался слабый смешок, который тут же попытались подавить, прикрыв рот. Но старушка уже сделала свое дело – заставила самого конунга пожалеть, что встал посреди ночи и подошел к вопросу не с той стороны.

- Если б тебе потребовался совет, я б с радостью его дала, - вытягивая из трубки остатки дыма и табака, заметила северянка. - Но ты – конунг, мудрость северного народа, просиживающая старую лавку не первую зиму, тебе, конечно ж, виднее, как быть с полярниками, не желающими ничего рассказывать, и конюхом, который за весь вечер больше пяти слов в один раз не произнес.

В чертогах воцарилась гробовая тишина, по которой во все стороны принялся расходиться дым, щипая за носы, пробираясь в глотки, пытаясь осесть на плечах и запутаться в волосах, чтобы после преследовать до самого банного дня. И никто не смел произнести хоть слово, не зная или не понимая, отчего конунг так осторожен с простой и единственной старухой, задержавшейся не только на свете, но и в Дарагосте.

Время тянулось, будто свежая смола, и уходило сквозь пальцы, не оставляя нам ничего про запас, заставляя думать, как быть с конями, с будущим днем, уже стоящим на пороге, с мирным людом, который нужно собрать вместе, чтобы проще защищать и не отдавать никого на расправу полярникам.

Верно, вопросов было очень много и решать их нужно сейчас. Оттого это молчание, разбавленное сопением молодых воинов, перебиранием пальцев конунга и смоктанием старой трубки бабушкой Хильдой, давило на виски и голову, заставляя если не пригнуться, то хотя бы поглядеть под ноги, стараясь поднять плечи, чтобы не превратиться в горбуна из балагана.

Под ногами послышалось шуршание, тут же прекратившееся, едва моя нога незаметно пнула пленника в области почек. Северный разведчик не был дураком и вел себя достаточно разумно, чтобы не получать больше, чем сможет вынести его тело, рассчитывая после предпринять попытку вырваться и предупредить своих за стенами.

И все же конунг заметил мой пинок, изучил лицо, не изменившееся даже на мгновение, перевел взгляд на старушку, облокотившуюся от усталости и времени на клюку, и одобрительно кивнул:

- Я отпущу вас, как только получу полный рассказ о том, как эти двое оказались у вас в руках. Остальное они расскажут нам сами.

- И стоило из-за этого такой балаган собирать, - фыркнув, заметила старушка и махнула в сторону. - Эй, мальчишки, чего стоите? Пожилой и умудренной жизнью женщине нужно присесть.

Хальвдан одобрительно кивнул нескольким парам удивленных глаз и этого оказалось достаточно, чтобы за спиной старушки появилась широкая и массивная лавка, где места хватило бы на весь наш срединный отряд.

- Другое дело, - усевшись поудобней, произнесла северянка и благосклонно кивнула. - Теперь можно и поговорить.

Конунг открыто улыбнулся бабушке Хильде, оглядел воинов, ожидающих продолжения разговора, и махнул:

- Все свободны до утра. Вам стоит выспаться и подготовиться к бою.

- Но конунг, возможно, нам тоже стоит знать, что влечет за собой появление полярных разведчиков, - спокойно заметил Лихо, кладя руку на плечо Бородума, развернувшегося к выходу.

Хальвдан пристально вгляделся в лицо срединного воеводы, окинул взглядом отряды, ожидающие нового решения, и отрицательно мотнул головой:

- Ратникам не стоит забивать голову лишними мыслями. Им достаточно знать, что мы готовы к любому бою и любому врагу. А ты, - он махнул рукой на лавку. - Можешь остаться, если пожелаешь знать, на что собираешься отправить своих воинов.

- Благодарю тебя за доверие, - Лихо дважды хлопнул Бородума по плечу и продолжил стоять, наблюдая, как северные и срединные ратники покидают конунговы чертоги, чтобы остаток ночи провести в постели, а не на ногах в ожидании решения, на которое не могут повлиять.

- И долго тут еще будет это брожение и шатание? – раздраженно поинтересовалась бабушка Хильда, устав ждать, когда нам можно будет отправиться по домам и постелям. - Или ты так пытаешься показать всю силу и власть, что есть в твоих руках?

- Остынь, старая нянька, - оглядев опустевший зал, ответил конунг. - Теперь можно и поговорить, как ты сама заметила. Негоже пугать тех, кому завтра выступать в бой. И забивать голову пустыми словами тоже. Потому, уж прости, но пришлось немного подождать.

- Да зачем их вообще было сюда сгонять? – возмущенно всплеснув руками, заметила северянка и расстроено оглядела истлевший табак в трубке, наполовину высыпавшийся и застеливший лавку тонким слоем пепла. - Еще и курить больше нечего. Одни расстройства за эту ночь.

- Чем скорее мы с тобой закончим беседовать, тем скорее ты отправишься домой, - возразил Хальвдан.

Он спокойно встал и обошел кресло, на котором все это время восседал:

- Верю, что у тебя нет желания сидеть тут со мной и рассказывать все, что случилось у стены. Но от твоих слов сейчас зависит не только наша судьба, но и судьба всего города. Поэтому очень важно, чтобы вы рассказали все по порядку. Как вы оказались там, как заметили лазутчиков, как поймали их и почему привели сюда. И не будь тебя рядом, вопросов было бы намного больше, - конунг достал небольшой мешочек из короба, стоявшего на столе у дальней стены, прошелся до нас и, присев на одно колено, отобрал трубку старушки. - И чем раньше ты начнешь строить свой рассказ, тем скорее мы сможем подготовиться к нападению, а вы оба – отправиться спать.

Хальвдан протянул северянке набитую свежим табаком и раскуренную трубку:

- Эта пакость когда-нибудь тебя погубит. Но сейчас мне очень нужно услышать весь твой рассказ, а без курева ты почему-то уж очень косноязычна и не щедра на слова.

Бабушка Хильда ехидно оглядела конунга, трубку, раздающую невероятно-ароматный дым, не похожий ни на один из тех, что мне доводилось ощущать прежде, и широко улыбнулась:

- Хорошо. Из уважения к тебе и твоему отцу, который не раз спасал этот город и земли от набегов, я расскажу все по порядку. А после сможешь расспросить, если что-то будет неясно.

Конунг благодарно кивнул старушке, выпрямился и остался стоять, нависая над пожилой северянкой, впитывая ее слова вместе с дымом и кряхтением, что она издавала временами, наслаждаясь отменным табаком, приготовленным ей самим владыкой Северных земель.

Он временами кивал, загибал палец на руке, сложенной в замок, хмурился, хмыкал, но не мешал рассказу, не желая сбить старушку с мысли или показаться грубым в отношении той, кто знает уж очень много его детских секретов, о которых не стоит слышать срединному воеводе.

Лицо Лиха же смурнело, будто на него наступало разочарование или раздражение, за зря проведенные в пути дни. Он хмурился, складывал руки на груди в узел и снова возвращал в привычное состояние, будто что-то вспоминал.

В его глазах читалось так много, что сложно было распутать клубок сомнений, обиды, раздражения и злости, которые сейчас царили у него на сердце. Но впервые за весь этот путь и прежнюю службу при княжеской дружине мне не хотелось извиняться, не чувствовалось стыда за что-то самой же неведомое и не хотелось поскорее все закончить, чтобы вернуться к коням и в очередной раз доказать воеводе насколько верным было его решение взять меня к себе.

Я возвращала все свое внимание к рассказу бабушки Хильды, стараясь понять, чем же можно помочь городу и почему именно сегодня и именно в том месте лазутчики решили попытаться пробраться в Дарагост.

Никто не исключал простого везения и случайности. Что место выбрано лишь потому, что там не оказалось патруля. Но даже при таком раскладе нужно было точно знать, что в это время у стены не будет никого ни по ту, ни по эту сторону. Что на высокую стену можно забраться легко и также мягко спуститься здесь, рядом с городской площадью, откуда рукой подать до конунгова двора.

Они следили за всем вокруг не первый день. И это в очередной раз доказывало, что несмотря на всю свирепость и жадность, полярники оказались достаточно умны, чтобы не бросаться на каменные стены, не подготовившись. У них есть план, есть задумка, которая позволит им войти в город с наименьшими потерями. В их распоряжении была ночь, за которую можно хорошо изучить главные ворота, где легко пробраться внутрь и слабые места для тарана. Этого времени хватило бы на то, чтобы запомнить где располагаются запасы, казармы и охрана, где больше мирного населения и будет проще продвигаться, чтобы захватить главное – еще больше оружия и сил. Оттого где-то на сердце росла убежденность – эта стена выбрана ими неспроста.

Полярники точно знали, что именно там не будет стражей. Именно в это время весь Дарагост погрузится в сон, и они смогут беспрепятственно бродить по его улицам, запоминая и изучая все его слабые места. Все было слишком хорошо продумано, чтобы быть случайностью.

- Слишком много совпадений, - внимательно выслушав старушку, заметил конунг. - Но если срединному мальчишке со странными талантами я бы не поверил, то тебе, той, что воспитала большую часть северных воинов, мне нет смысла не доверять. И тут вы оба все сделали правильно. А теперь появляется безмерное множество вопросов, на которые никто не сможет ответить, - Хальвдан оглядел меня, обернулся к Лиху и снова вернул все внимание к нам. - Но попробовать стоит.

- Какие могут тут быть вопросы? Хочешь сказать, что мальчишка, пришедший со срединным отрядом из Славгорода, а туда из Степи, может быть в сговоре с полярниками и не окажись я рядом, он бы помог им пробраться в твои чертоги, чтобы тихонько прирезать? Или, может, он настолько красноречив, что убедил здесь каждого, что прибыл издалека, в действительности же они, - старушка кивнула на Лихо. - Подобрали его в ближайшей деревне и поверили, что он был при них все время? Ах нет! Я знаю – он полярный колдун, который затуманил всем разум. Но только мое присутствие делает его слабым мальчишкой, который желая помочь чужакам, кидается на двух здоровых северян, спрыгивающих едва ли не на голову мне и ему.

Конунг смущенно улыбнулся, внимательно оглядел меня, все еще мирно размышляющую о причинах появления лазутчиков, и хмыкнул, отрицательно кивнув:

- Не доводи свои рассуждения до нелепых сказок. Таких дохлых мальцов полярники не оставляют в живых еще в младенчестве. Кому он принесет пользу? Нет, тут я не сомневаюсь – этот конюх слишком не похож на тех, кто уже натирает свои мечи жиром, чтобы напасть на нас. Но и поверить в совпадение очень сложно. Почему он не поднял тревогу? Почему не отправился ко мне или к своему воеводе? – Хальвдан обернулся ко мне. - Ну, малец, почему ты потащил лазутчика к Харальду? Чем тебе так приглянулся ярл, а не тот, кто привел тебя сюда или тот, в чьих руках вся власть?

- А ты бы его пустил посреди ночи к себе? – поинтересовалась за меня бабушка Хильда и постучала трубкой по старому колену, спрятанному в складках нескольких юбок. - Или, может, сразу же бы осыпал его благодарностями и подарками за то, что тот притащил к тебе полярника, не выясняя, где он его достал? Его бы даже на порог к тебе не пустили, если опустить тот факт, что малец даже не знает в каком из этого множества домов спишь именно ты. То же, кстати, касается и его воеводы. Или ты думаешь, что нагруженный упирающимся разведчиком конюх стал бы стучаться во все окна и рассказывать, что у стены лежит второй, а этого он привел в качестве доказательства силы и сноровки, чтоб все перестали над ним смеяться?

- Но все же все были подняты на ноги, - ехидно заметил конунг.

- Но твоим сыном, а не тем, кто хотел все сделать тихо и незаметно.

Хальвдан ухмыльнулся замечанию старушки, улыбнулся и одобрительно кивнул:

- Складно сказано, на обмане не подловишь. И все же почему вы оказались у стены. Почему, поняв, что полярники вас не приметили, не решились бежать, чтоб поднять всех на ноги? Зачем рисковать собой?

- Не было времени, - спокойно ответила я за старушку, чтобы прекратить череду пустых и бесполезных вопросов.

Конунг не спрашивал того, что крутилось у него на языке. Он то ли боялся оскорбить меня или Лихо, то ли сам еще не понимал, что ему не дает покоя. Да и пожилая нянька, сидевшая по правую руку от меня, продолжала строго поглядывать на северного владыку, будто тот все еще был мальчишкой с головой, застрявшей в ограде.

- Но нашлось для того, чтобы обездвижить двух крепких разведчиков и притащить одного к ярлу?

- Это быстрее.

- Быстрее, чем что?

- О Боги! – не выдержала бабушка Хильда и всплеснула руками. - Чего тебе неясно, дурень? Это быстрее, чем потом бегать и искать двух чужаков в спящем городе. Если б мы сорвались со всех ног сюда, нас бы могли не выслушать. Но пусть бы и поверили, отправились бы с нами… куда? К стене? Там бы их уже не было. Где б нам пришлось их искать? Вот тогда бы точно пришлось всех поднимать и выставлять патрули даже на самых освещенных улицах.

Конунг молча глядел на старушку, не зная куда деть руки и как принять ее правоту, не показавшись болваном, неспособным здраво мыслить среди ночи еще и в моменты такой опасности. В его глазах нарастала тревога, но вместе с ней появлялись и лучики надежды. Он начинал верить в меня так, как верили старушка, девицы в корчмах, Арила и Гадар, как еще пару дней назад верил Лихо.

- Хорошо, оставим мальца и пойдем по другой дорожке, - кивнул владыка и прошелся обратно к своему креслу. - Что было, то прошло. А на руках у нас теперь два полярника, которые могут сказать, сколько осталось до нападения их сородичей. Но как разговорить их? Как добиться от них ответов? Все прежние умирали прежде, чем произносили хотя бы одно слово. А если и говорили что-то, то никто не понимал. Их язык нам непостижим. Как тогда узнать, что он там лепечет?

Глава 4. Север. Часть 18.

Я обернулась к старушке и внимательно поглядела на нее. Те слова, что она адресовала нашему пленнику, не походили на все, услышанное прежде. И вправду, они были грубее, а язык у непривыкшего так говорить завернулся бы в узел. Но тот ее понял, хоть и не пожелал соглашаться. Значит, в этой пожилой северянке было куда больше знаний и мудрости, чем она показывала или соглашалась раздавать.

- Чего? – возмущенно уставилась на меня в ответ бабушка Хильда и уткнула руки в бока. - Не буду я с ними говорить. Зачем мне это? Все равно половины не пойму – слишком давно это было.

- О чем ты? – конунг растеряно перевел взгляд со старушки на меня и обратно, - И он о чем?

- Не буду, - повторила северянка, еще больше загораясь от моей улыбки, становящейся все шире.

Она все сделает. Она согласится говорить с полярниками. Она выведет их на чистую воду или хотя бы выслушает то, что те будут кричать во время допросов. А это давало нам шанс выстоять перед опасностью, от которой учащается дыхание даже у северных воинов.

- Ты не забыла, что тут есть мы? – возмущенно уточнил конунг, повышая голос, будто бабушка Хильда резко оглохла. - Что ты не будешь?

- Говорить с ними не буду, - отмахнувшись, ответила старушка и снова принялась за меня. - Моя мать не говорила со мной на этом языке до самой смерти, и я тоже постаралась его забыть. Думаешь, что теперь настало время попытаться что-то вспомнить? Будто они обрадуются родной речи и выложат все старушке. Так я в это и поверила.

Я отрицательно мотнула головой, продолжая улыбаться и коротко ответила:

- Слушай.

- Что?

- Их.

В зале повисла тишина. Все переводили взгляд с меня на старушку и обратно. А бабушка Хильда изучала меня, будто пытаясь понять – шучу я или говорю всерьез.

Ей не нравилась эта затея. Но найти того, кто сможет хотя бы пару слов связать или понять на языке полярников, да еще и среди ночи –не такая уж и легкая задача. Иначе конунг давно бы отправил кого-нибудь за толмачом.

- Ты знаешь их речь? – не выдержал конунг и разорвал затянувшуюся тишину.

- Нет, - резко ответила старушка.

- Да, - коротко возразила я.

- Так да или нет? Чего ты нам голову морочишь? Откуда у мальца стойкое убеждение, что ты говоришь на их языке? И почему ты это так яро отрицаешь?

- Потому что я его не помню почти! – старушка обернулась обратно к конунгу и махнула на меня рукой, будто ожидала возражений. - Моя мать запрещала говорить на нем, едва мы ступили в Дарагост. Мы отказались от всего, чтобы начать новую жизнь. И от языка тоже.

- Ты – полярница? – глаза конунга округлились, а лицо вдруг посветлело, словно все встало на свои места.

Он будто понял все в одно мгновение – все, что прежде возмущало, смущало и пугало его в этой сухопарой и крепкой старушке, раздающей замечания и острые словца всем, кто поведет себя недостойно. И все это было написано на его лице так отчетливо, что слова уже не требовались.

- Я северянка! – возмущенно ответила бабушка Хильда и принялась снова раскуривать трубку, стараясь вернуть себе спокойный и непринужденный вид. - И не важно, где мать дала мне жизнь!

- Но ты можешь нам помочь, просто выслушав их, - Хальвдан вдруг улыбнулся так искренне, как может это делать лишь ребенок. - Будешь стоять и слушать, что они будут говорить, а после переведешь нам. Никто даже не узнает, что ты все поняла, если сама того не захочешь.

- А они при вас будут раскрывать свои тайны и планы, зная, что вы все равно ничего не понимаете, - сухо рассмеявшись, ехидно заметила старушка. - Уж поверь мне, полярники не из тех, кто болтает о деле перед врагом, даже если он ничего не понимает. Они и лошади ничего скажут и не доверят, а ты говоришь про тех, кто собирается их пытать. Ты сам-то в это веришь?

- А вдруг где-то среди их ругательств и прочей брани проскользнет чего, - не теряя надежды, возразил конунг. - Надо пробовать все. Иначе мы ничего не добьемся. Ты сама сказала, что северянка. Так будь ею до конца. Ты пережила один набег, пережила мужа и сыновей, пережила три голода и пять засух, лютые зимы и паводки. Ты помогала строить стены моего дома, воспитала каждого, кто все еще служит в моем отряде, и поделилась своей мудростью с молодью. А сейчас, когда от тебя зависит судьба города и тех, кто считал тебя своей матерью, отказываешься просто постоять рядом и послушать? Ты на такое не способна, - он отрицательно мотнул головой. - Не в твоем характере отступать. Ты скорее своей клюкой новый проем пробьешь, чем растеряно встанешь перед крепкой стеной. Уж тебе ли не знать?

Старушка с интересом глядела на конунга, более не сдерживающего себя, не старающегося подобрать слова или учтиво говорить в присутствии чужаков. Он распалялся, твердо проговаривал каждое слово, будто вбивал гвоздь кулаком. И верил в себя, в то, что говорил, а также верил в пожилую женщину, что сейчас сидела перед ним, растрепав крепкий узел, в который был собран волос, и застыв на мгновение с ехидной улыбкой на лице.

Она будто ждала всего, что сейчас происходило. Будто знала, как поведет себя каждый, находившийся в чертогах. И только готовилась к тому моменту, когда конунг найдет правильные слова, сам поверит в них и убедит окружающих в этом.

Они молчали – глядели друг на друга в полной тишине, позабыв, что не одни, что есть в этом зале и другие – чужаки, которые стали невольными свидетелями странного торга и беседы между пожилой нянькой и владыкой Северных земель. Но от всего, что здесь случилось и того, как улыбалась старушка, на сердце разливалось тепло, оно неслось по жилам и крови, разгоняя в самые дальние уголки и убеждая – первый шаг сделан. Мы все встали на новый путь и дальше последуют другие шаги, тычки, подставленные плечи – все, что позволит нам выстоять и завершить путь в том же составе, в каком его и начали.

- Хорошо, - старушка благосклонно кивнула и спокойно улыбнулась, вставая с лавки. - Я выслушаю, что они скажут и, если в этом будет толк – переведу.

- Благодарю тебя, - прикрыв глаза и выдохнув так глубоко, будто задерживал дыхание на целую вечность, ответил конунг и тоже встал. - Я провожу тебя к нашим пленникам, - он обернулся к Лиху. - А ты присоединишься к нам?

Никто ничего не забыл. Ни о том, что середняки все еще в зале, ни о том, что их присутствие может помочь в дальнейшем. И это польстило моему воеводе. В его глаза снова вернулись гордость и уверенность. Он едва сдержал улыбку и лишь утвердительно кивнул.

- А конюх? – с интересом уточнила старушка. - Его-то ты отпустишь досматривать свои сны?

Конунг оглядел меня, внимательно останавливая взор на ногах, плечах, твердом взгляде уверенных глаз.

Я не знала, что будет дальше. Не знала, будет ли от меня толк здесь большим, чем уже принесла. Но были вопросы и мысли, которым стоило уделить внимание, и если владыка Северного города не задал их, то, возможно, еще не пришло время.

- Верно, - Хальвдан одобрительно кивнул. - Ты можешь отправиться спать, пока не наступило время Зари. Тебе предстоит многое сделать по утру, и я бы не хотел, чтобы твой воевода корил меня за твои оплошности, если не выспишься.

Он желал нам добра, заботился о каждом, кто приходил к нему на двор с открытым сердцем. Но сейчас, казалось, что он гонит или не доверяет тому, кто привел разведчиков. Будто у него есть причина отправить меня подальше, чтобы разобраться с теми вопросами, что возникли после рассказа бабушки Хильды, самому.

- И кто бы смог уснуть после такой бурной ночи? – усмехнувшись, поинтересовалась старушка и стукнула уже пустой трубкой в грудь конунга. - Ты до сих пор не понял самого главного. Не проснись этот мальчишка среди ночи и не согласись составить компанию старой женщине, давно болтающей с Месяцем о пустом, вы бы прозевали все. И не важно, сколько осталось до наступления полярников, как далеко они еще от нас или близко, но именно он, простой конюх без роду и имени, дал вам шанс быть уверенными в наступающем дне. И твоей наградой станет недоверие?

- С чего ты взяла, что я не верю ему?

- А ты веришь?

Конунг замолчал, обернулся к Лиху, внимательно поглядел на воеводу, вставшего уже у дверей, и вздохнул. Сложно доверять тем, кто пришел не больше пары дней назад. Пусть их отправил сам князь Срединных земель, пусть они показали себя в лучшем свете, что в пиру, что на поле, пусть сами вызвались встать бок о бок с северянами перед лицом полярной угрозы. Но это не передавало, не переводило доверие на меня – на их конюха, всего лишь ухаживающего за боевыми лошадьми.

Я была для них мальчишкой, тихо исполняющим свою работу. И мои неразговорчивость, скрытность не помогали завоевать доверие конунга. Как и мой отказ от службы при его конюшнях.

Пусть на пиру, наблюдая за мной, следя за моими жестами, словами и взглядом, Хальвдан одобрительно кивал, насмехался над сыном, неспособным вести себя подобающе, сейчас, его обуревали сомнения. И развеять их не мог никто, кроме него самого.

А потому стоило прекращать испытывать его крепость:

- Благодарю за доверие, - я уважительно поклонилась конунгу и воеводе, перевела взгляд на бабушку Хильду и продолжила. - Кони не будут ждать по утру. Мне лучше заняться тем, что я лучше знаю.

Старушка удивленно поглядела на меня, безмолвно пошевелила губами, сгибая пальцы на клюке и улыбнулась:

- Так много и сразу я от тебя еще не слышала, - она одобрительно кивнула мне и махнула рукой, изобразив странный знак в воздухе. - Иди. Там ты нужнее. А заодно сможешь поискать в себе ответы на вопросы, выступающие в твоих глазах.

Я благодарно кивнула старушке, обернулась к владыке Северного города и поклонилась:

- Доброй ночи, конунг.

- И тебе, - растеряно ответил Хальвдан и остался на месте, с интересом наблюдая, как мои босые ноги касаются вычищенного до блеска деревянного пола, беззвучно приближая меня к дверям.

- Хорошо поработал, - заметил воевода, едва мы поравнялись.

Я благодарно улыбнулась ему и вышла, более не чувствуя на себе груза вины или осуждения, витавших в чертогах, будто невидимые духи.

Лихо боялся показаться глупее конюха и внезапно перестал быть уверен в себе, своем умении принимать верные решения. Но это прошло, его сомнения повержено отошли перед лицом здравого смысла и воли мудрого воеводы.

Он снова порадовал тем, как смог принять меня и все, что происходит вокруг. И на этот раз ему не нужно вливать в себя хмель кувшин за кувшином, пока поступь не станет походить на кривой ручей. На этот раз он смог справиться со всем сам – в здравом уме и при ясной памяти.

- Вот не выветрилась в тебе до сих пор вся твоя дурь! – из чертогов послышался раздраженный выговор бабушки Хильды, нарисовавший на моем лице добрую улыбку и вселивший в сердце уверенность – у нее все получится, она спасет этот города от полярной напасти.

Мне же оставалось вернуться в конюшню, чтобы подготовить моих братцев и сестриц, способных в любой момент отправиться в бой. И ради этого стоило отказаться от молчаливого приглашения старушки присоединиться к ней и допросу. От меня там толку не будет.

И все же не давали покоя полярники. Почему они выбрали именно эту стену? Почему рядом с площадью? Почему не выбрали место, где до конунгова двора могли добраться за пятьдесят шагов? И как они собирались вернуться обратно, к своим? Как хотели передать им все, что увидят здесь и разузнают?

Шансов выбраться тем же путем, что и пришли, было мало – патруль все время перемещался вдоль стены. И если не видеть, кто и где сейчас находится, можно совершить ту же ошибку, что они допустили, спрыгнув на нас. А это не стоило того риска, на который они пошли.

Возможно, здесь, в городе, жил их человек. Кто рассказал о патруле, смог передать все необходимое за пределы стен и теперь сможет укрыть у себя, пока не утихнет шум, а северяне потеряют бдительность. Но сколько бы они смогли прятаться здесь, оставаясь незамеченными? Их белоснежные головы и высокие фигуры слишком выделялись бы на фоне крепких северян. Да и за середняков, а уж тем более степняков их принять не смог бы даже слепой или дурак. Что тогда говорить о воинах, охраняющих мирную жизнь в этом городе?

Значит, они все же не собирались обратно. Но и пробраться к воротам, чтобы незаметно впустить остальных у них бы не вышло – там стражи стояли недвижимо и день, и ночь. Оттого мысли снова возвращались к вопросу – что им нужно и как они собирались этого добиваться?

Планы улиц и места расположения арсеналов мог бы передать и свой человек (если он все же есть в городе). Для этого отправлять двух складных мужчин, способных разить врага крепкой рукой, не имело смысла. Если же здесь никого нет, как они узнали о том, что по внутреннюю сторону стены не будет патруля? И как выбрали место?

Слишком много вопросов, которые не решился озвучить конунг, но которые засели у меня в голове.

Я была уверена, он будет спрашивать именно это. Но сможет ли добиться ответа? Пусть мне отведено не так уж и много времени, чтоб разузнать о полярниках побольше, хотя и этого достаточно, чтобы ценить сноровку одного из них и крепость второго.

А их глаза… в них не было ни страха, ни покорности, лишь уверенность в своей силе и том, что они одержат верх. Такие не будут добровольно рассказывать о цели своего прибытия, даже если северяне решатся попробовать способы выведывания тайн южан. Они скорее умрут, чем позволят хоть кому-то прознать о том, что задумали их племена, прежде, чем те воплотят свои задумки в жизнь.

И оттого можно лишь гадать, и пытаться понять, попробовать мыслить, как они, чтобы хотя бы на пару шагов приблизиться к разгадке и причинам их появления в Дарагосте – северном рубеже, открывающем им плодородные земли и благодатную жизнь, которой им не подарили их Боги.

Было ли у них оружие? Котомки? Может, стоило вернуться и оглядеть стену, землю и все, что на ней могло остаться? Вдруг ни я, ни бабушка Хильда, ни Тионур не заметили, не увидели что-то очень важное, спрятавшееся в траве?

Ноги сами понесли меня к стене, пока я только размышляла об этом. Никто не предложил мне огня, но окрепшего Месяца оказалось достаточно, чтобы разглядеть светлеющую стену, да и обшаривать землю, поросшую слабой травой, проще припав к ней. Оттого я доверилась рукам и телу, отпустив глаза на покой.

Но моя догадка только отняла драгоценное время – у стены нашлись лишь редкие камни, да наши следы, в которых явно выделялись отпечатки ног полярников и воинов, приходивших сюда после нас. Они затоптали все, не оставив даже надежды прочитать память, сохранившуюся на холодной земле. Отчего я лишь упрекнула себя в глупости – ярл отправил сюда своих людей раньше, чем мне это пришло в голову.

Стена тоже ничем не отличалась – трещины и следы от камней, что бросают дети, меряясь силами и проверяя свою меткость, редкий мох, решивший, что найдет здесь возможность продолжить жизнь, и ничего, что позволило бы мне получить хотя бы один ответ.

Но несмотря на разочарование в душе зародилось убеждение - что-то здесь все же не так.

Их никто не встречал. Значит, они сами знали, куда им идти, когда проберутся за городские стены. В округе не было ни одного дома с горящими окнами и ни одной тени, прячущейся среди закоулков. Уж что в меня вдолбил старый лекарь, так это внимательность. Напасть и нанести удар может любой, особенно когда никого нет рядом. И оттого по дороге к дому ярла я успела разглядеть все углы, а если их покрывала кромешная тьма, на помощь мне приходили слух и нос.

Здесь не было ни одной живой души, кроме нас. И несмотря на то, что я знала бабушку Хильду также долго, как и этот город, у меня не возникало ни единого сомнения, что не она встречала этих полярников и собиралась провести по городу, показывая все, что потребуется для быстрого захвата и победы.

Хотя ее появление у ворот конюшни и желание прогуляться сейчас казалось странным. Зачем ей звать с собой ту, чьи тайны не должны играть для нее большую роль? Зачем привечать такую, как я? Зачем желать такой компании?

И несмотря на все вопросы и сомнения, старушка не хранила в сердце скрытой ненависти или страсти заполучить контроль над другими. Она и сама не ожидала такого внезапного завершения прогулки и даже подумать не могла, что мы выйдем из нее победителями.

Ее глаза, ухмылка, поведение говорили о том, что все оказалось для нее сюрпризом. А сход в чертогах конунга так и вовсе ее разозлил своей глупостью.

Когда же дело дошло до того, чтобы стать толмачом ей стало явно не по себе. Старушка и вправду не желала говорить или понимать язык полярников. Ее глаза говорили красноречивей уст. Она многие зимы старалась похоронить слова, что прежде казались родными. С ними связано много боли и невзгод. И сейчас, соглашаясь на просьбу конунга, она пересиливала себя, переступала свою гордость и вынужденно шла на соглашение со своими страхами, чтобы помочь и спасти множество невинных жизней.

Оттого, видать, мне она и не казалась подозрительной – на ее языке было то же, что и на сердце. Ни слова лжи, ни слова необоснованной обиды. Все по делу. Как и желание разделаться с моими вопросами, которые я сама не могла произнести.

Но что мне нужно у нее спросить? Про рисовальщиков знаков? Про знахарей? Про травников, чтобы вылечить Леонира? Во мне то возникало непостижимое множество вопросов, то пустота, в которой можно повиснуть, будто в воздухе. И не было той золотой середины, о которой так любил говорить Гадар. Хоть сам никогда и не придерживался этого правила, оправдывая себя прожитыми зимами и свободой выбора.

Мне же стоило найти один вопрос. И сейчас все, о чем я могла думать – это почему именно мне Боги подарили возможность поймать лазутчиков и что будет дальше?

Хотя второй вопрос казалось решить куда проще.

Харальд сказал, что все дома и пристанища уже заняты, но еще столько людей, ищущих убежища, расположены по ту сторону стен. Стоило заняться этим, а потом уже искать ответы на свои личные вопросы, что и привели меня на Север.

Я прикрыла глаза и втянула в себя как можно больше воздуха, подкрашенного ароматами наступающей Зари, утренней росы, собравшейся на неокрепшей траве, и сена, впитывающего пот и запах боевых коней.

На лицо снова вернулась счастливая улыбка, а плечи и руки сами собой налились невиданной силой. Будто сама Мать Земля дарила мне ее. Отчего хотелось разбудить всех и поделиться ею с теми, кому предстоят большие испытания.

Я открыла глаза и оглядела здание, построенное только для коней, для того, чтобы им жилось хорошо и свободно в те дни, когда их хозяева не озабочены защитой города и его обитателей. Здесь так много места. И оно будет свободно, когда ратники выйдут на поле боя.

Какая-то странная, еще неуверенная в себе и своих силах мысль, попыталась приблизиться ко мне, попыталась принять форму, но тут же снова свернулась калачиком и откатилась в уголок, давая время, чтобы приступить к привычным заботам, за которые мне и платил Лихо.

Мои братцы и сестрицы, да и северные скакуны приветствовали меня, проходящую вдоль их стойл и заглядывающую к ним через денники. Даже Леонир уже оказался на ногах, ожидая, когда к нему наведается странная чужеземка, что смогла подарить радость и желание жить.

Перунчик обеспокоенно ткнулся в мою жилетку и тут же отвел морду, презрительно или раздраженно фыркнув, будто унюхав на мне запах чужого коня.

Я удивленно уставилась на него, на себя, на свою одежду и расплылась в улыбке. За всю ночь мне даже в голову не пришло, что мое тело так устало и взопрело, что даже конь сможет остаться недовольным мной. Стоило иногда вспоминать и о себе, а не только о тех, кто есть рядом.

- Пойдем, - похлопав по боку мерина и прихватывая вторую рубаху, я направилась к воротам, открывая стойла, чтобы остальные тоже смогли составить мне компанию и насладиться красотой, предшествующей мирной Заре.

Они следовали за мной бесшумно, едва касаясь подкованными копытами утоптанной земли. Казалось, что они парят, а не идут. Но все же я чувствовала их тяжелую, уверенную поступь всем телом. Через ноги до самого сердца до меня доносился их мерный топот, будто они вбивали копыта в землю, чтобы стать частью ее, пустить корни и обернуться деревом, отказавшись от свободы и ветра, путающегося в их гриве во время бега.

В очередной раз я позабыла о себе, закружившись в азарте всего, что происходит вокруг. И не будь рядом Перунчика, мне не пришло бы в голову даже мысли, что быстрый бой под стеной, прогулка по ночным улицам города с пленником и перетаскивание второго на своем плече могут заставить мое тело так упреть, что даже кони станут воротить морду от меня и моей одежды. Как же тогда все вокруг терпели это? Почему никто, даже открытая бабушка Хильда, ни словом не обмолвились, не предложили сменить рубаху, чтобы остаться там и дослушать все до конца, узнать, чем окончится допрос.

Ледяная колодезная вода одним махом выбила из меня все сомнения и мысли, недостойные так долго храниться в голове. Она смыла с моего тела усталость, заставила бодро подскочить и приняться разминаться в одной нижней рубахе, чтобы не околеть на поле, покрытом предрассветной дымкой и легкими сумерками.

Бранные слова сами покидали мои уста, не спрашивая хочу ли я ругаться. Тело двигалось, стараясь отогреться, разогнать кровь и тепло по жилам. А кони довольно наблюдали за мной, не отступая, не нарушая круг, в котором прятали меня от постороннего глаза, способного ненароком заметить что-то непредназначенное для него.

Краснеющие от морозной воды руки яро стирали вещи, чистили коней и неуверенно, но с каждым новым витком все бодрее, плели косы в гриве. И каждый конь довольно пофыркивал, будто желая отогреть меня, тыкался в ледяные ладони, внюхивался в новые запахи чистой рубахи и свежесобранных волос.

Вместе с грязной рубахой и жилеткой, вместе с потом ушли и переживания, усталость, притаившаяся в теле, сменившись на желание отдать себя всю тому, что делаю сейчас и позабыть ночные события. А вместе с ними и вопросы, что не хотели покидать мою голову.

Кони дарили особый покой и радость лишь своим поведением и нахождением рядом со мной. Они вели себя, как настоящие дети, умеющие наслаждаться малым и открывающие в каждом дне что-то новое.

Я снова оглядела высокие своды конюшни и мысленно пересчитала стойла, которые освободятся, едва конунг объявит боевую готовность. Погладила Леонира, беспокойно ткнувшегося мне в плечо, и направилась вокруг здания, изучая его крепость.

Стены, выложенные из толстого бревна, покатая крыша, маленькие окошки, до которых не дотянуться без помощи лестницы или высокого помощника. Внутри достаточно тепло для того места, где земля лишь устлана сеном, и места хватит, чтобы приютить не меньше пяти семей, где еще живы старшие предки. Так отчего бы не выделить конюшню под прибежище тем, кто не нашел спасения в стенах города и вынужден сейчас вздрагивать от любого резкого звука, ожидая приближения полярников и становясь их первыми жертвами?

По левую сторону конюшни нашелся небольшой сарай, видать, для утвари, которую используют реже другой, и дворик с двумя длинными столами и лавками.

Здесь есть все, чтобы приютить людей и дать им возможность не умереть с голову. Но ярл все равно сказал, что им не хватает места.

Задумывался ли он, что конюшни и оружейные склады, которые скоро опустеют, можно отдать для мирного люда, ищущего спасения здесь – в Дарагосте и под его стенами? Об этом нужно поговорить с бабушкой Хильдой, ее точно выслушают и подумают над этим. А после все будет лежать лишь на совести конунга и ярлов, от их решения и желания спасти как можно больше людей.

- Не сидится на месте? – нарушил мои размышления голос Лиха, опершегося о стену у ворот и сложившего руки на груди.

Я отрицательно мотнула головой и приветственно кивнула воеводе, будто и не виделись с ним этой ночью.

Лихо лишь усмехнулся на мой жест и, оттолкнувшись от стены, прошелся до спокойно пасущихся коней:

- Молодец, хвалю за сноровку и умение. Все готовы к бою, будто ты его ждал. Или, может, ты и вправду сюда шел, чтобы помочь? Вот только не нам, а тем, кто живет намного северней?

Подозрений и сомнений во мне я ожидала от любого в этом городе. Но не от воеводы, который сам принял решение взять с собой конюха. Мне казалось, что он доверяет мне не только жизни своих коней, но и своих воинов. А события, что мы прошли и пережили вместе в пути, так и вовсе должны были нас сплотить.

Оттого сейчас я непроизвольно скривилась, будто Лихо ударил меня в грудь, а не просто произнес пару слов.

- Ты чего там топчешься? – он оглянулся и махнул мне рукой, ожидая, что я последую за ним. - Скоро подойдут остальные.

С интересом рассматривая спину воеводы, я сделала несколько шагов и резко развернулась, уворачиваясь от удара левым локтем в район солнечного сплетения. Но, быстро прочитав намерения надменного мальчишки, снова проснувшегося в Лихе, сделала пару шагов назад и неуклюже упала на задницу, будто просто оступилась.

Он внимательно оглядел меня, мое удивленное лицо, прячущее за собой досаду от такого недоверия, и протянул руку:

- Вставай. Ты слишком неловок для такого сухого мальчишки. Стоит походить с нами на борьбу что ли, а то и за себя не постоишь.

Я улыбнулась его замечанию, притянула руку и резко встала, опираясь на помощь воеводы:

- Идем. Нужно снарядить всех. У нас будет трудный день. А тебе стоит проследить, чтобы каждый скакун был готов к любому повороту.

- Бабушка Хильда помогла? – взвешивая и продумывая каждое слово, уточнила я, следуя за Лихом.

Он неоднозначно пожал плечами и, дойдя до Дажденки, принялся гладить свою кобылку:

- Она была права. От них ни одного разумного слова не услышишь. Сначала молчали, будто им глотки оловом залили в детстве, а после пыток начали браниться и костерить нас на чем свет стоит. И все. Будто и вправду ничего не знают. Ни цели, зачем сюда пришли, ни того, где сейчас разбит их лагерь. Только брань и вопли.

Он вздохнул и уставился вдаль, будто пытаясь разглядеть впереди пыль от копыт надвигающихся полярников:

- И у стены ничего не нашли. И они ничего не говорят. Что их сюда привело. Что от них ждать?

- Уловки, - пожав плечами, только и смогла заметить я.

- Какой?

От самой Земли пошло тепло по пяткам, ногам и выше – к сердцу. Будто я угадала, ткнула в нужное место и во все стороны раздались круги, как на воде, требуя продолжения развития мысли.

В сердце укреплялось мнение, что эти двое пришли, чтобы облегчить полярникам путь. Они должны были сделать что-то ловкое и хитрое. И это позволило бы скорее попасть в город, чтобы получить желаемое здесь.

Я ухмыльнулась догадке и пожала плечами, ощущая, как сильно затянулась пауза. Какой уловки можно ждать от двух полярников, пробравшихся в город под покровом ночи и приглядом изменчивого Месяца:

- Любой?

Лихо оглядел меня и тоже ухмыльнулся:

- Верно. Любой, - он кивнул и принялся седлать Дажденку. - Двое – слишком мало, чтобы вырезать гарнизон, но много, чтобы просто разведать местность. Тогда зачем они пришли?

- Открыть ворота изнутри?

Воевода отрицательно мотнул головой и продолжил работу:

- Все в округе знают о приближении врага. И просто подойти к воротам чужаку не удастся – там охраны столько, что даже нам не позволят коснуться засова, что уж говорить о мирном населении.

Я кивнула его рассуждениям. Никто не будет пытаться ночью, украдкой пробираться к воротам, где стоит самая укрепленная охрана. Да и по ту сторону не дремлет ночной патруль. И сейчас он как никогда бдителен, хоть северные ратники и пропустили двух лазутчиков.

Значит, они не стремились выйти, покинуть город. Им нужно было остаться внутри и сделать все, чтобы упростить проход своих воинов.

Однажды Гадар рассказал нам историю про то, как в дни его молодости, пришлось ему осаждать город где-то далеко, по ту сторону Северного моря. И стены там оказались настолько высоки, что на них не взобраться отрядом, да и ворота тараном не выломать – слишком узкий проход, чтобы быстро попасть внутрь большим числом бойцов. Вот тогда-то их воевода и предложил взять город хитростью – отправить по ночи самого ловкого и неприметного внутрь.

Но вместо того, чтобы попытаться открыть ворота, рискуя бестолково лишиться жизни, ему вручили бутылочку с ядом, чтобы тот отравил колодец.

Без еды люди могли жить долго, а вот вода нужна всем – и воинам, и мирному люду, и скотине. Оттого уже к следующему закату город взяли малой ценой. Никто не сопротивлялся штурму, никто не скидывал со стен и не охранял ворота, теряя силы прямо на глазах.

Вот только полярники пришли пустыми. На них не нашли поясных кошелей, не приметили котомок за спиной. Отчего память о подвиге Гадара не вязалась с тем, что происходило здесь. Но что-то не давало мне покоя. Что-то казалось очень схожим между этими историями, где-то глубоко внутри зрела уверенность, что эти двое пришли сюда с той же целью. И оттого место выбрали верно – недалеко от городской площади, где стоит главный колодец. Где мирные люди берут воду, чтобы пить, стирать и готовить хлеб, который после попадает на столы множества домов.

Оставался лишь вопрос, можно ли пронести яд так, чтобы его не отняли, чтобы он не мешал двигаться и не был найден. И чтобы легко от него избавиться, если их поймают.

- Отравить? – стараясь не терять спокойного тона и продолжая снаряжать коней, предположила я.

Лихо удивленно уставился на меня, позабыв про подпругу. В его глазах появились крупицы сомнения, любопытства, мыслей, что прежде не зарождались или не решались быть сформированными, и все же здравый смысл победил:

- Чем? При них ничего не нашли. Ни под рубахами, ни в штанах нет никаких тайников и запасов. Ни украшений, ни оберегов даже на шее. Они настолько чисты, что стало боязно за них и их защиту от злых духов.

Ответ пришел откуда я и не могла помыслить, чтобы его ожидать. Пришел со Степи, в которой остались теплые вечера и ранние утренние забеги по сухой земле. Он появился в руках воеводы, выжимавшего свою рубаху и тут же утвердился в мыслях.

Глава 4. Север. Часть 19.

Я с интересом оглядела Лихо, его уставший вид и то, как он пытается выстирать свою рубаху, будто она у него одна. Вода в ведре становилась все темнее, словно воевода проносил ее седмицу, не снимая с плеч. И вместе с грязью она принимала пот и усталость воина.

- Рубахи, - непроизвольно вырвалось у меня.

Лихо удивленно вскинул голову:

- Что ты говоришь?

- Рубахи, - повторила я и, не увидев в его глазах понимания, уточнила. - У них были крашенные рубахи?

- Кто их знает, - воевода пожал плечами, резко махнул своей стиркой, выправляя ее в разные стороны и повесил на перекладину, где прежде покоились седла. - Я не обратил внимания. Было не до того, чтобы разглядывать, во что одеты полярники.

- Зря, - приходя в себя и возвращаясь к работе, заметила я. - Их могли пропитать ядом.

- Зачем? Чтобы отравиться, если их поймают?

- Чтобы отравить колодец.

Над полем повисло молчание. Воевода застыл, вдумываясь в услышанное и пытаясь что-то вспомнить. Слова простого конюха, который ни разу даже в кулачный бой не пошел с воинами, сейчас то ли находили смысл, то ли заставляли усомниться в том, что они сделали все, чтобы добиться правды от пленников.

И было в его глазах сомнение – возможно ли такое? Можно ли отравить рубахой? И как это сделать? Мог ли быть прав мальчишка и не правы все, кто ведет за собой отряды славных ратников, защищающих жизнь других ценой своей?

Но мне-то точно известно, что возможно все. Арила пропитывала повязки, а не смазывала руку, когда выхаживала меня. Она закутывала меня в рубаху и халаты, чтобы заставить тело потеть, открывать поры и лучше впитывать настои и мази. Уж ей-то точно было известно, как быстро поставить на ноги любого.

И именно южная красавица однажды обмолвилась, что это можно провернуть не только ради блага, но и во вред. Что не всегда бинты лекари пропитывали тем, что спасает, а чаще использовали свои знания, чтобы убить врага. Оттого в давние времена воины предпочитали умереть во время боя, чем попасть в руки знахарей. Такой уход из этого мира казался более достойным, чем в руках того, кто никогда не держал ятагана.

- Не вижу смысла в твоих словах, - разорвал тишину воевода, возвращая меня к коням и работе. - Но рубахи у них были выкрашены. Может, это и вправду что-то значит? Зачем кому-то отправляться на разведку в крашенной рубахе? Зачем попадаться на глаза?

Лихо обошел Дажденку, еще раз проверил подпругу, уверенно ли все держится и, оглядев остальных, махнул мне рукой:

- Пошли, нам нужно рассказать твою догадку конунгу.

Я отрицательно мотнула головой, оставаясь на месте:

- Сам.

- Что сам? – возмущено воскликнул воевода и упер руки в бока. - Что я там сам смогу рассказать? Твоя догадка, сам ее и рассказывай.

- Мне нужно снарядить коней, - я продолжила отрицательно мотать головой.

- Успеешь еще. Все только собираются на сход, там тебе и стоит рассказать, до чего ты додумался.

- Никто не будет слушать конюха, но послушает воеводу, - я твердо поглядела в глаза Лиха и кивнула ему. - Пусть проверят рубахи и не дают им их жевать. Если окажется, что они отравлены, тебе будет больше доверия. Если нет – скажи, что это моя догадка. А мне не с кем оставить коней.

Воевода молча уставился на меня. Оглядел с ног до головы, поежился, заметив босые ноги, хоть сам до сих пор не надел даже рубахи, и согласно кивнул.

- Благодарю за подсказку.

Я лишь кивнула ему в ответ и вернулась к своим делам, надеясь, что и воевода поскорее отправится по своим. Полярники были уже слишком близко, чтобы так долго попусту болтать и стоять на месте.

Сколько времени отведено нам на то, чтобы подготовиться к нападению? Сколько сил еще нужно вложить, чтобы защитить тех, кто не отправится в бой? Сколько женщин и детей сейчас в городе? И сколькие готовы защищать свой очаг?

Мне хотелось помочь, защитить тех, кто не мог сделать этого сам. Какими бы бойкими ни казались и ни выглядели северные женщины, они оставались женщинами, за спинами которых играли и жили дети. И сейчас стоило в первую очередь позаботиться о них, пока мужчины решают, как дать отпор.

Но для начала стоило завершить работу, а после пытаться решить насущные вопросы, что не давали мне покоя.

- Снова думаешь обо всех, но не о себе? – скрипучий старческий голос оборвал мои размышления, нарисовав на лице улыбку. - Мой тебе совет – забудь о них. Сейчас лучше подумать над тем, как защитить свою жизнь.

- Делишься своей мудростью?

- Делюсь тем, как выживают тут – на Севере, - старушка спокойно уселась на лавку, откинулась на стену и принялась разглядывать, как я продолжила исполнять свою службу.

- Поэтому они сейчас держат совет?

Пожилая северянка улыбнулась на мое замечание и вздохнула, похлопав рукой по пустому кисету:

- Ты ведь сама говоришь, что не воин. Значит, и веди себя соответственно. А не лезь туда, где нет места простым конюхам.

Я добродушно улыбнулась ей и, подтянув последнюю подпругу, присоединилась к старушке.

- Говорила же тебе – ничего не выйдет, - раздраженно продолжила свою речь бабушка Хильда и принялась крутить в руках пустую трубку. - Ничего они не говорили. Только бранью плевались во все стороны и бешено вгрызались в рубаху.

- Какого цвета?

- Что?

- Рубаха.

Старушка удивленно уставилась на меня, будто на умалишенную, свела брови к переносице, сморщив лицо еще сильней, и уточнила:

- Рубаха?

Я лишь кивнула, ожидая ответа.

- И дались тебе их рубахи? – протянула северянка и уставилась куда-то вдаль. - Зеленые, кажется. Будто их по полю валяли, пока сок не впитался.

- Яд, - уточнила я. - Не сок.

- Какой яд?

Я лишь пожала плечами, угадать, что рубахи отравлены было несложно, а вот, чем – вопрос куда более сложный. Мне не известно, что здесь используют травники, потому и догадки строить не хотела.

- Уверена?

- Просто догадка.

- А зачем им ядовитые рубахи-то? – старушка согласно кивнула и продолжила свои рассуждения. - Чтоб никто не смог от них ничего не добиться?

- Чтобы отравить город?

- Как?

Я улыбнулась пожилой северянке и мотнула головой в сторону колодца.

Та удивленно проследила за моим взглядом, сощурила глаза, пытаясь разглядеть то, что увиделось мне и вздохнула.

- А может, ты и права. Рубаху вниз и бегом. А когда полярники подойдут к воротам, тут если не помрут все, то хоть просрутся, - она рассмеялась и резко посерьезнела. - Надо рассказать Хальвдану.

- Лихо расскажет, - я положила руку на плечо старушки, остановив ее от порыва.

- Шустрая ты. А сама чего? Выделилась бы, заслужила доверие конунга, чтоб он больше не сомневался в тебе.

- Или наоборот.

Северянка немного помолчала, размышляя о чем-то своем, и кивнула:

- Или наоборот. Ну, теперь это не наши заботы. Так что собирайся, пойдем завтракать. Нам силы тоже нужны. Не все ж воинам должно доставаться первым.

Она спокойно встала и пошла прочь со двора, остановившись лишь у самой ограды:

- Чего расселась? Пошли.

Я отрицательно мотнула головой и многозначительно оглядела табун, мирно разгуливающий по полю в ожидании своих хозяев и действий, всегда следовавших за такой серьезной подготовкой.

Старушка вздохнула, споро убрала трубку и выпрямилась, насколько ей позволяли ее кости:

- Как знаешь. А я пойду. Если будет, что еще мне рассказать или чем поделиться – ты знаешь, где меня найти.

Уход пожилой северянки сопровождался лишь ее кряхтением и моим согласным кивком.

Мне действительно есть, что рассказать, лишь бы слова снова не застряли в горле комом и не напомнили, что чем их меньше, тем больше проку. Иногда стоит развязывать язык и делиться своими мыслями, чтобы прочие не страдали от недосказанности и неведения. Тут уж приходилось выбирать – привычки или благо тех, кто рядом.

Перунчик вернул меня обратно к лугу и коням, осторожно ткнувшись в плечо и довольно фыркнув на приятный, свежий запах нижней рубахи. И правда – стоило надеть что-то более плотное, чтобы не притягивать на себя любопытные взгляды и лишнее внимание. Да и жилетка должна была высохнуть за ночь – без нее уже нет чувства покоя и безопасности. Хоть она ничего и не прятала под собой.

- Пора, - погладив братца, спокойно заметила я и ловко встала, обойдя мерина.

Заря залила луг приятным алым светом, в котором вместе с угрозой перемешались и покой, надежда, а также вера в свои силы. Она не была кровавой или несущей в себе опасность, но давала знак – впереди нас ждет много испытаний. И не все мы пройдем без потерь.

Я закрыла глаза, подставив лицо первым солнечным лучам и Небу, едва поддетому хрупкими облаками:

- Дня тебе доброго Великий отец наш Небо и вам сыны его славные Солнце, Гроза и Тучи, дня тебе мать Земля, - я присела и нежно коснулась мягкой травы под ногами, согретой моим бегом по ней и топтанием копыт. - Спасибо Вам за тепло и благо, что простерли добрые руки свои над нами. И позвольте этот день прожить достойно.

Воздух вокруг лишь на мгновение потеплел, будто родительские объятия, и обволок меня, погружая в воспоминания и приятные мысли, закрывая мои глаза и вызывая желание положить голову на плечо, которого здесь не было. Но в следующий момент исчезли и тепло, и объятия, остался лишь морозный утренний воздух, в котором можно легко простудиться или даже замерзнуть, если опрометчиво застыть посреди такого луга, как этот.

Резко мотнув головой от удивления и сожаления, я уверенно направилась к конюшне, где уже давно стояла Ясна:

- Утра тебе, Рэв, - приветственно воскликнула северная красавица и широко улыбнулась, будто не виделась целую зиму. - Не рано ли ты за работу взялся?

Я приветственно кивнула северянке и мотнула головой:

- Никогда не рано.

- Всем бы так думать, - Ясна добродушно улыбнулась моему ответу и протянула сверток. - Вот, возьми. Это завтрак. Магда сказала, что тебя не видели на утреннем сходе, и попросила отнести еду сюда, раз уж ты сам к нам не зашел.

- Благодарю, - осторожно принимая заботливо завернутое угощение, я поклонилась и вопросительно взглянула на девицу. - Присядешь? Разделишь со мной завтрак?

- Что ты! Мне нужно бежать обратно. Ты бы видел, что там на сходе творится! На моей памяти такого еще ни разу не было, они там все такие серьезные, даже от хмеля отказываются, но не от еды. Будто запастись решили на зиму и лето вперед. Рук не хватает, - поймав на себе вопросительный взгляд, она тут же поторопилась добавить. - Но мы пока управляемся. Потому Магда и отправила меня к тебе, чтобы узнать о твоем здоровье и передать, что там готовится что-то очень серьезное. Тебе стоит это знать. А ты оказывается уже и готов – все кони при снаряжении, хоть сейчас садись и в бой.

Я улыбнулась ее замечанию и спокойно кивнула:

- Поблагодари от меня Магду.

- Не за что тут благодарить, - улыбнувшись, возразила Ясна. - Ты б и не такое сделал, уж нам ли не знать, - она хлопнула меня по плечу и торопливо покинула луг, скрывшись за ближайшим домом, прятавшим от взора конунгову кухню.

Их забота отдавалась у меня в плече, будто новая волна боли, давно позабытой, давно покинувшей мое тело, еще в далекой Степи, где душа нашла покой. Но сейчас все возвращалось. Снова на сердце появлялся камень, с которым приходят и другие тяжести. Мне стало ясно, что нужно говорить и делать. О чем и кому придется рассказать, чтобы не дать полярникам ни единого шанса на победу и защитить тех, кто не способен держать оружие в руках.

Теплый сверток напомнил о себе, вернув к насущным делам и давая передышку, что более может и не появиться.

Теплый хлеб, мясо и свежевзбитое масло – Магда умела проявлять заботу о тех, кто ей дорог. И в благодарность хотелось защитить таких, как она. Помочь ей на кухне, позаботиться о ее девочках, о дворе, в котором скоро начнет твориться беспорядок и просто сохранить покой, в котором она жила последние зимы.

Неужели Дарагосту и северянам мало сурового климата и превратностей, что временами подбрасывает судьба? Неужели Боги не устают подвергать опасности тех, кто и так изо дня в день борется за свою жизнь? Или это ответ на чужие вопросы? Подсказка для тех, кто стал забывать, что жизнь – самый ценный дар и иногда нужно его заслужить?

Я подставила лицо Небу и прикрыла глаза:

- Почему?

Но ответа не последовало. Зачем им говорить с той, кто пошла против их задумки? Что перестала быть девицей, чья доля хранить семью. На их месте я бы тоже не стала отвечать на свои вопросы. Пусть они и казались благими, обращенными для других, но не для себя.

- А ты неплохо потрудился для такого нескладного мальца, - ярл вел за собой отряд северных воинов и середняков, пришедших к ним на помощь по своей воле. - И я сейчас не только про коней.

Он внимательно оглядел луг, коней, нетерпеливо топчущих траву и фыркающих, будто устали ждать своих хозяев, добродушно улыбнулся и похлопал Лихо по плечу:

- Начинаю понимать, отчего ты так яро отказываешь на все мои предложения. Я б тоже не отпустил от себя конюха, способного не только утихомирить табун, но еще и притащить сопротивляющегося полярника, который на голову выше его.

- Двух, - спокойно заметил воевода, благодарно кивая мне, и отправился к Дажденке, уже заждавшейся такой компании.

- Двух, - поправил себя ярл и прошелся до меня. - А ты что скажешь? Не хочешь послужить при нашей конюшне, раз вы здесь задерживаетесь? Пусть мы ничего не добились от пленников, но уже достаточно того, что никто не навредил людям. И если бы не ты и бабашка Хильда, все бы так хорошо не обошлось. Так что у меня перед тобой снова должок, - он отвел меня ближе к воротам и тихо добавил. - И про то, как ты донес меня до дому, никому ничего не рассказав, я тоже не забуду. Поэтому проси, что хочешь? Что нужно тебе? Мы все исполним и достанем.

Я улыбнулась стражу северных ворот и спокойно кивнула на лавку, где все еще лежал мой завтрак:

- Раздели со мной угощение, если не торопишься.

Ярл удивленно уставился на меня, но уже через мгновение искренне и в голос залился смехом, будто не ждала их впереди страшная битва:

- Мы готовимся к бою с самым большим полярным племенем. Пытаем пленников, чтобы хоть что-то от них узнать, раздеваем, чтоб те сами себя не отравили, держим совет, как защитить мирный люд. Можем предложить тебе все, на что только осмелишься. А ты просто предлагаешь поесть с тобой, хоть мы только что и позавтракали?

- Разделенный ломоть объединяет, - пожав плечами, заметила я.

Ярл внимательно уставился на меня, не скрывая искренней и доброй улыбки, бросил беглый взгляд на сверток, на воинов, разошедшихся по своим коням, на Перунчика и Леонира, мирно пасущимся поодаль, на Бурана, ожидающего своего хозяина, и кивнул:

- Отчего бы и нет? Надеюсь, что у нас есть время на то, чтобы поддержать с тобой беседу. Эй, воевода, - он махнул Лиху и, дождавшись, когда тот подойдет ближе, распорядился. - Отправь пока всех в патруль вдоль стены, чтоб хорошенько все рассмотреть, вдруг есть и другие, кого никто не заметил, а я еще побеседую с конюхом и присоединюсь к вам позже.

Лихо сдержано оглядел меня, ярла, всех, кого отдали в его распоряжение и утвердительно кивнул:

- Договорились. Если не найдешь нас у стен – ищи на поле.

- Добро, - добродушно улыбнувшись, ответил ярл и отправился к лавке, где все еще лежал мой завтрак и отдавал тепло жадному воздуху, не успевшему прогреться от недавно взошедшего Солнца.

Он горделиво воссел на лавку, будто то было кресло самого конунга, благодарно принял ломоть хлеба, щедро смазанный маслом и переложенный толстыми кусками мяса, и принялся жевать его так, будто на сходе его и не кормили:

- Как же давно я не ел такого вкусного угощения, - даже не дожевав, заметил Харальд и продолжил сосредоточенно трапезничать, прикрывая глаза или вглядываясь вдаль, будто выискивая там знаки.

Я молча сидела рядом с ним и неторопливо ела свой кусок. Хлеб лишь недавно покинул печь, а мясо заботливая Магда слегка обжарила с обеих сторон, чтобы оно покрылось тонкой хрустящей корочкой, от одного вида на которую рот наполнялся слюной. Кухарка знала свое дело и сейчас молчаливое жевание ярла было лучшей похвалой ее умению.

Мы завтракали в тишине.

Вскоре сверток опустел, тряпица аккуратно сложена и убрана в сторону, а мы продолжили разглядывать Горизонт, запрятанный стройными рядами домиков, где мирный люд жил своей привычной жизнью.

- Это не первый раз, когда кто-то хочет отобрать у нас мир, - заметил ярл, откинувшись на стену и сложив руки на груди, будто не зная, куда ему их девать. - Были другие. Они приходили с Севера, Юга, со стороны Восхода и Заката. Их было и много, и мало, кто-то вооружен до зубов, а кто-то рассчитывал лишь на свою смекалку. Но отец, а до него мой дед, а до него и прадед выстаивали – отбивали город и эту жизнь у захватчиков. Мы устояли перед врагом, перед стихией, доказали Богам, что топчем эту землю заслуженно, что достойны оставаться в этих краях. И вот, они вновь отправили нам испытание. Только на этот раз им стало скучно. И оттого, видать, на нас идут не просто те, кто хочет жить лучше, а те, кто, словно смертельная зараза, уничтожает все. За ними остается только выжженная земля. Они, как прожорливая гусеница – поглощают все вокруг себя, ничего не давая взамен. Они не вспахивают земли, не выращивают урожай – только отбирают у тех, кто умеет жить земледелием и ремеслом. Их даже варварами назвать невозможно, те хотя бы говорят понятно и пробуют торговаться, если не смогли захватить. А эти вырвут у тебя сердце, а потом сожрут его, потому что у тебя нет ничего, что было бы ценно для этих дикарей.

Он вздохнул и продолжил разглядывать коней, спокойно общающихся друг между другом. Буран выхаживал перед Перунчиком и Леониром, будто красовался или гордо заявлял, что его доля куда ценнее и важнее, чем может быть у другого коня. Мои же коньки лишь наблюдали за ним, спокойно обмахивались хвостом и продолжали то щипать траву, намекая, что снаряженный боевой скакун так сделать не может, то просто стояли, будто слушая бахвальства гнедого братца.

Я улыбнулась им всем. Тому, как каждый ведет себя сейчас на лугу и обернулась к ярлу. Тот ждал моих вопросов. Но должна ли была я спрашивать его? И о чем?

Мне не нужно знать справятся ли они, дадут ли отпор полярникам, защитят ли мирный люд, живущий за этим стенами. Достаточно того, что он приложит все силы и знания, что у него есть. И все же он ждал вопросов. А я все не знала, как поделиться с ним тем, что хочу предложить.

- Как тебе удалось дотащить меня до дому? И почему не попросил помощи у других? – нарушил молчание Харальд и повернул голову ко мне.

- Не должно воеводе показывать слабости перед своими воинами, - спокойно и аккуратно выстраивая слова в ряд, ответила я и обернулась к нему в полный оборот, чтобы видеть лицо и руки ярла.

- Мудро, - он улыбнулся и внимательно вгляделся в мои глаза, в легкую улыбку и расслабленное тело, все же готовое в любой момент дать отпор или увернуться от нападения. - Но ты мне в кадык дышишь, как ты меня донес?

- Ты сам помог.

Ярл ухмыльнулся и согласно кивнул:

- Я что-нибудь говорил?

- Бурчал непонятное, - я пожала плечами и продолжила ждать более дельных вопросов.

- Да, такое бывает, когда день выходит напряженным. Вот скажи мне, Рэв, хитрый зверек, как ты оказался у стены посреди ночи, когда весь честной народ спит в своих постелях?

Вот и он начал подозревать простого конюха. Вот и в его душе поселилось зерно недоверия, что так легко дает всходы. Да только его вопросы больше походили не на допрос, а на желание понять, как и зачем сюда пробрались полярники, почему именно ярл был удостоен чести решать их дальнейшую судьбу.

- Плохой сон никому не даст спать, - пожав плечами ответила я, откупорила флягу, припрятанную с утра под лавкой, и протянула ярлу. - Это настой, прогоняет остатки хмеля.

Ярл удивленно уставился на меня, на флягу и то, как я уверенно держу ее почти перед самым его носом. Аромат, что тонко струился из сосуда, не вызвал в хранителе северных ворот отвращения, зато удивил своим появлением и тем, как приманивал его пододвинуться ближе и приложить к губам. Я улыбнулась сомнениям в его глазах, сделала большой глоток едва вязкого, сладкого, со слабой кислинкой и незаметной горечью жидкости и демонстративно проглотила ее, снова протянув ярлу.

Харальд улыбнулся такому жесту и принял флягу из моих рук, немного поморщился, будто хмель все еще отдавался где-то на задворках его разума, и, последовав моему примеру, сделал большой глоток:

- А не так уж и плохо, - заметил он, покатав настой по небу и на языке. - Добавь туда немного дрожжей и выйдет отличная брага.

Я улыбнулась его замечанию и кивнула, отлично зная, что обычно старый дедушка Гадар так и поступал, когда Арила не следила за остатками настоев, что хранились в неказистом глиняном домике. Хитрая уловка сделать из настоя, что ставит на ноги после гуляний, брагу. И до этого догадался уже сам изворотливый лекарь, причем задолго до того, как северный ярл узнал о самом существовании подобного настоя.

- И все же ты сам так и не рассказал, как поймал этих двоих? Как вообще смог повергнуть их, остаться живым, да еще и притащить их ко мне?

- Много вопросов, - улыбнувшись заметила я.

- Тогда ответь хотя бы на те, что сможешь.

Нет, он не сомневался и не подозревал. Не верил и даже подумать не мог, что я на стороне полярников. То, как я увела его от вечернего схода, когда все пировали, а ему по его хмельному носу попало со всего размаху дверью, как промолчала об этом, как привела к нему же первого пленника, все это убеждало его в обратном – в том, что этот простой и мелкий конюх сейчас был на их стороне. На стороне тех, кто готов отдать свою жизнь ради продолжения мира в этих стенах и за ее пределами.

Я кивнула ему и, стараясь говорить достаточно глубоко, медленно и грубо, начала:

- Не спалось, пришлось пойти подышать ночной прохладой, чтобы вернуть себе покой. А у ворот сидела бабушка Хильда, она и позвала меня побродить, чтобы нагулять новый сон.

- Ей-то чего не спалось? Почему эта старуха всегда в центре событий? Ее уже давно на том свете заждались, а она все тут круги нарезает и небо портит своим дрянным табаком.

Я улыбнулась словам ярла и, пожав плечами, продолжила:

- У стены послышался подозрительный шорох, пришлось замереть, чтобы все хорошо разглядеть в свете изменчивого Месяца и узнать – кто еще шумит среди ночи. А тут с неба спрыгнул первый, с белоснежной головой, будто в белила окунули. Нас не заметил, пока оглядывался. Поэтому и удалось его заломать.

- А второй? Почему он шум не поднял и не попробовал на тебя напасть? Почему не заметил тебя или старуху?

- Второй спрыгнул позже, - пожав плечами, продолжила я. - Когда первый уже лежал без сознания. Вот его мне и удалось привести к тебе.

- Как все складно, - допивая настой, заметил ярл и улыбнулся. - Но почему ко мне? Почему не к Лиху, например. Вдруг бы я не поверил тебе? Или не проснулся. Ты об этом не думал?

- Во дворе я знаю только три дома – кухню, конунговы чертоги и твой дом. Куда мне нужно было идти с полярником?

- Верно, - ухмыльнулся Харальд и вернул опустевшую флягу. - Тут не поспоришь. И все же, как тебе удалось его схватить?

- Боги помогли – темно было и тихо. Одного меткого и резкого удара достаточно, - я пожала плечами и уставилась вдаль, все еще выискивая в нашем разговоре место, чтобы озвучить свое предложение.

- Умно, - ярл кивнул и добавил. - Ловко. Вот так на улице встретишь и не поверишь, что такой может схватить двух крепких мужиков. Но мне так и не понятно, как ты догадался про рубашки?

Я удивленно уставилась на хранителя северных ворот и приподняла брови.

Ярл улыбнулся мне и утвердительно кивнул:

- Твой воевода – парень хороший. Мудрый для своих зим и достойный муж. Вот только наблюдательности в нем столько же, сколько в моем Буране, - он бросил беглый взгляд на коня, продолжавшего красоваться перед своими братцами, и усмехнулся. - Для него на первом месте его мнение, а чужие мысли удобны лишь тогда, когда идут ему на пользу.

- Лихо – славный воевода, - возразила я, удивляясь своим словам. - Знает и уважает своих людей. Защищает их и держит слово. Почему же тогда он не мог сам догадаться про яд?

- Потому что он даже не обратил внимания, что рубахи выкрашены, - усмехнувшись, ответил Харальд и встал, хлопнув меня по плечу. - Если ты только поесть со мной хотел и помочь выветрить голову от хмеля, то благодарю тебя, это помогло. А если тебе есть, что еще сказать, то говори. Иначе мне придется уйти.

Я спокойно оглядела спину великого и крепкого воина, стоявшего впереди меня, и улыбнулась. Он доверял мне настолько, что готов отвернуться, не боясь получить коварный удар. Это можно считать непросто доверием, это проявление уважения и расположения ко мне. И оттого именно сейчас мне стоило поделиться с ним своими соображениями. Это могло помочь ему избавиться от переживаний за тех, кого они оставили по ту стороны городских стен, не имея возможности разместить здесь:

- Есть.

- Что? – ярд обернулся ко мне и вопросительно вскинул брови.

- Есть, что сказать, - повторила я, вставая вслед за северянином.

Его кадык и вправду был на уровне моих глаз, а мой лоб упирался в подбородок, поросший густой и жесткой бородой. Они все здесь выше и складнее меня. Да что там говорить! Даже Бородум и Мирослав, в сравнении с ними, казались юными отроками, впервые взявшими оружие в руки.

Сделав неуверенный шаг назад, я сохранила равновесие, не споткнувшись о лавку, чем вызвала довольную ухмылку ярла. Он заметил все. И то, сколь ловкими оказывались мои движения, и то, как намеренно неуклюже мне приходилось их делать, чтоб не выдавать свои умения. Но ярл молча глядел на все это и делал для себя пометки, не озвучивая их никому.

- Так говори тогда, не задерживай, - Харальд развел руки и тоже сделал шаг назад, давая мне больше воздуха и пространства. - Я выслушаю тебя даже если ты не расскажешь про яд. Хоть мне и хочется об этом узнать больше всего.

Значит, рубахи все же оказались не окрашены. Значит, Боги снова подарили мне историю, которая спасла жизнь множеству людей.

Я широко улыбнулась и уверенно похлопала ярла по плечу калечной рукой:

- Позже.

Глава 4. Север. Часть 20.

Харальд удивленно уставился на меня, будто впервые увидел, и растеряно кивнул. В его глазах читалось еще больше вопросов. Но ответить на них могла только бабушка Хильда, что всегда скора на язык и колкости. А вот конюх способен только коротко изложить предложение и заручиться поддержкой.

- Крепкие руки, - только и заметил северянин. - Даже для конюха крепкие, - он мотнул головой, будто смахивая переживания и пыль, переменился в лице, возвращая себе добродушную улыбку, и продолжил. - Тогда расскажи то, что так долго хочешь, а об остальном поговорим за ужином, если он нам все же предстоит.

Я кивнула на его слова и, глубоко вдохнув, начала:

- Есть большая, просторная и теплая конюшня, есть люди, что не могут попасть за стены Дарагоста, есть опасность, идущая с Севера. Нужно что-то решать.

- Не вижу связи.

- Конюшни и арсеналы будут пустовать во время битвы. Позволь пустить туда хотя бы женщин и детей.

- Но нужны кровати, теплые вещи и печи, чтобы прокормить их. Ты предлагаешь лишь крышу. Где взять остальное?

- Сено не хуже перины, если выбирать между битвой и миром, - пожав плечами заметила я. - Сколько вещей может дать каждый дом, чтобы не замерзли те, кто все потерял? Конюшни будут пусты – вы все отправитесь в бой, чтобы защитить этих же людей. Но если они будут там, - я кивнула в сторону стены. - Они будут лишь мешать. Здесь же у них есть шанс выжить.

Ярл внимательно поглядел на меня, на конюшню за моей спиной, на стену, на луг, в небо, будто выискивая там ответ, и кивнул:

- Продолжай. Но, - он прошелся до Бурана и запрыгнул на его спину. - Рассказывать придется по пути. Уж очень многое нужно обсудить. А времени становится меньше.

Я утвердительно кивнула, тихо свистнула, погладила подошедшего к нам Перунчика и вскочила на него без всякого седла, поймав на себе удивленный взгляд ярла.

- Чтобы не отнимать у тебя время, - только и осталось мне сказать, чтобы оправдаться.

- Не зря говорят, что южане сроднились с лошадьми, - растеряно заметил Харальд и направил Бурана к выходу со двора.

Перунчик поравнялся в боевым скакуном и последовал рядом, не отставая ни на шаг, по правую сторону же встал Леонир, не желая оставаться в одиночестве.

- Он пойдет с нами? – уточнил северянин.

- Так будет лучше, - только и ответила я, кивнув и похлопав коня между ушей.

Растеряв все слова по дороге, ярл лишь хмыкнул и продолжил ход, правя Бураном и искоса поглядывая на меня, Перунчика, идущего куда нужно без всяких поводьев, и Леонира, не отстающего от нас ни на шаг.

- Продолжим? – уточнил Харальд, стараясь держаться спокойно и скрыть свое удивление.

Я лишь молча кивнула, ожидая последующих вопросов.

- Допустим, мы позволим северянам войти в город. Откроем для них ворота и предоставим наши конюшни и оружейные. Но кто даст им теплые вещи, еду и дрова для обогрева?

- А где они это берут сейчас?

- Есть лес вокруг, есть землянки с кострищами, есть торговля с местными, - пожав плечами, предположил ярл. - Кто-то смог спасти свой скарб, у кого-то есть родня здесь и дальше на Юге. Откуда мне знать, как они живут? Это забота конунга. Я только защищаю их.

Я усмехнулась такому растерянному и юношескому ответу. Сейчас в северянине говорил не тот взрослый муж, который сидел со мной на лавке. Сейчас он больше походил на Лихо, когда что-то шло не по его.

Но у нас нет времени, чтобы выяснять, что не нравится хранителю северных ворот в моих вопросах. Куда важней решить, как спасти открытых для нападения людей:

- Здесь тоже найдутся те, кто разделит ломоть хлеба и кружку пива.

- А как ты их будешь собирать? Ходить от семьи к семье и рассказывать, куда идти и как себя вести?

Я отрицательно мотнула головой:

- Ты и твои воины.

- Нам больше делать нечего? Мы должны быть готовы к нападению полярников, а не к тому, что придется вести беженцев, - ярл замер на полуслове, подумал о чем-то и, вздохнув, выпрямился еще сильней, чем до того. - Прости, ты прав. Это люди. И мы должны защищать их. У тебя хорошее предложение, но будем делать по моему.

Я с интересом оглядела северянина и продолжила слушать:

- Обсудим все с отцом и дождемся его одобрения. Если ему твое предложение покажется стоящим, то мы отправим людей за ворота, чтобы те занялись сборами и переводом мирного люда сюда – в конюшни и оружейные. Но тебе придется заняться не менее важным делом – придется расчистить стойла для того, чтобы там могли жить люди, придется найти место для кладки простых печей или разведения костра, придется размещать тех, кто будет прибывать и следить, чтоб они не мешались под ногами воинов.

- Мне будет позволено позвать кого-то на помощь?

- Если ты сейчас о склочной старухе, то, конечно, бери ее к себе в помощь. Тут полгорода ее слушается, а вторая половина боится. Так что с ней быстрее получится собрать покрывала и теплые вещи для пришедших ни с чем.

- Нужна будет провизия.

- С этим придется разбираться им самим. Если выйдет договориться с корчмами и тавернами у ворот, то вопрос решится сам собой. Но я бы на них не надеялся. Война и так отнимает у них слишком много, чтобы они добровольно еще и последнее отдавали. Но, тут придется договариваться вам – тебе и Хильде. Помощников мы вам не дадим – свободных людей сейчас не будет.

Я молча кивнула, внимательно слушая ярла и думая о последующих шагах, будто конунг уже дал свое разрешение на размещение беженцев в стенах города.

- Эй, Лихо, - Харальд переменился в лице, снова натянул добродушную улыбку и ускорил шаг, не ожидая, что не отстанем от его темпа. - Есть какие-то замечания? Может, нашли что-то еще?

- Нет, - воевода угрюмо, но спокойно оглядел меня, Леонира, неотстающего от нас, и отрицательно мотнул головой. - Или они были одни, или другие оказались более удачливыми. Но из колодцев я бы пока воды не набирал.

- Поздно ты озвучил свою мысль, - ухмыльнувшись, заметил ярл. - Уже весь город проснулся. Воды все набрали, кто-то умылся, кто-то выпил, кто-то поставил первый хлеб и кашу. Если колодцы удалось отравить, что мы скоро об этом узнаем.

Воевода одобрительно кивнул на слова ярла и, задержав взгляд на мне, вернулся к разговору:

- Пока есть возможность, не стоит ее тратить впустую. Отправь своих людей на поле, нам нужно быть готовыми к любым сюрпризам. А пока день в самом зачине, стоит сменить охрану на воротах и остальным отправиться в патруль, чтобы проверить, как далеко от города еще враг. Раз не вышло вытащить и слово по делу из пленников.

- Ты прав, юный воевода. Нужно использовать время с умом, - Харальд кивнул, громко, заливисто свистнул и остался на месте, ожидая, пока все подойдут к нему. - Собираемся с силами и начинаем готовиться. Вардан, возьми троих ребят и смени охрану на воротах, они достаточно отстояли, чтобы получить передышку и сон. Остальные идут за мной, - он развернулся к конунгову двору, еще раз внимательно поглядел на меня и добавил. - А ты найди старуху и приступай к подготовке. Я поговорю с отцом и сообщу тебе о его решении.

Больше не добавив ни слова и оставив в удивлении моего воеводу, ярл отправился прочь, ведя за собой своих ратников, с любопытством поглядывающих на меня.

- О чем это он? – задержавшись, уточнил Мирослав. - Во что ты снова ввязался?

- Хочу помочь, - только и ответила я, огляделась по сторонам, пытаясь понять в какую сторону мне идти, учтиво кивнула воину и отправилась в корчму Беаты, где стоило начать поиски старой северянки.

- Как скоро тебе потребовалась моя помощь, - ехидно ухмыльнувшись заметила бабушка Хильда, продолжая обдавать всех вокруг прогорклым табачным дымом. - Неужели без меня никак не делаются дела?

Я улыбнулась ее колкому замечанию, добродушно кивнула и села рядом, стараясь увернуться от распространяющегося во все стороны едкого запаха, пробирающегося под самую кожу.

- Ну, раз без меня снова никак, то выкладывай, что на этот раз задумали эти защитники рода человеческого?

- Помочь тем, кто за стеной, - спокойно ответила я и откинулась на стену, вглядываясь в синеву спокойного Неба.

Там, наверху, нет места для войн и противостояний. Там все равны – и облака, и птицы, и Боги, что бродили по Небосводу, как люди по дорожкам и тропкам. И никто не пытался отобрать себе место поближе к Солнцу – тепла хватало каждому.

- И как же они предлагают помочь? Все, кто мог, уже перебрался сюда. Для прочих ворота закрыты. И закрыли их именно ратники. Сам Харальд при поддержке отца запретил впускать остальных, чтобы не плодить попрошаек и бродяг, замерзающих по ночи у стен домов, - бабушка Хильда фыркнула на мой ответ и продолжила коптить небо. - А теперь он вдруг передумал? Знаешь, деточка, таких перемен не бывает. Для этого требуется не одна ночь, а множество смен Месяца. Поверь старой женщине, тут дело нечисто.

- Это мое предложение, - только и смогла заметить я, чтобы угомонить северянку, едва сдерживающуюся, чтобы не начать размахивать трубкой во все стороны.

- Твое? – бабушка Хильда застыла, на мгновение потеряла точку, куда стоит смотреть, хорошенько затянулась и рассмеялась, будто ей рассказали самую смешную в ее жизни шутку, - И они согласились?

- Остается спросить у конунга. Его решение будет окончательным.

- И ты веришь, что тем бедолагам позволят спрятаться за стенами? Да они живой заслон! Пока полярники будут отвлекаться на них, ратники смогут перебить не меньше половины нападающих. Зачем лишаться такой возможности?

- Чтобы спасти тех, кто в этом нуждается, - я пожала плечами и постаралась понять, что же не нравится и удивляет старушку в моих словах.

А ведь и правда, все становилось на свои места. Ярл не желал впускать всех беженцев в город, несмотря ни на что. Для него было важно, чтобы улицы оставались чисты. Для него важнее легко передвигаться внутри города, чтобы иметь свободный доступ до любой точки, а те, кто разместится здесь, не имея крыши над головой, лишит его и его отряд такой возможности. Разумное и справедливое хранилось в словах старушки.

Но то были люди. Невинные, беззащитные, обреченные на смерть от жестокой и жадной руки полярников люди, неспособные защитить ни себя, ни своих родных. У них нет оружия, нет достаточного навыка и умения. Все, на что они способны – выставить перед врагом вилы и надеяться, что кто-то на них наткнется прежде, чем достанет того, в чьих они руках.

Оттого так жгуче не хотелось верить в правоту старушки и ее горьких замечаний в сторону конунговых людей, чье призвание защищать, а не использовать мирный люд в своих целях.

- Как? – приподняв бровь, поинтересовалась старушка, внимательно оглядывая меня.

- Впустив и разместив их здесь, - я махнула рукой в сторону свободных полей и уставилась вдаль. - Всем найдется место.

- И никто не будет мешать воинам? – пожилая северянка все еще не верила ни в меня, ни в мои слова. - Да они сами, якобы ненароком, перетопчут половину, чтоб не мешались, - она фыркнула и бросила беглый взгляд на крыльцо. - Они не спасают тех, кто может стать обузой.

- Есть конюшни и оружейные, есть большие пустые дома, и там можно разместить тех, кто не смог найти убежище среди других, - заметила я, исподволь проследив за взглядом старушки и, не обнаружив там ничего интересного, продолжила. - Но нужна твоя помощь.

- В чем? Чтоб собрать этих несчастных и привести их в пустующие стены, где им придется спать на сене и трястись от холода, пока ратники прогоняют полярников с их земель? – северянка ухмыльнулась и продолжила дымить остатками табака. - Поверь, я видела, как полярники захватывают земли – там ничего не осталось. Ни домов, ни посевов, ни даже почвы, пригодной для посадок. Там все умерло, как и те, кто не смог спастись. Остается только двигаться на Юг, надеясь, что там найдется место для тех, кого постигла неудача здесь.

- А как же вы? – спокойно уточнила я. - Когда ты и твоя мать пришли сюда, тебе дали здесь кров и спасание. Так и ты дай их тем, кто в этом нуждается.

- Ты видела мой дом? – рассмеявшись, уточнила старушка. - Видят Боги, я первая отдала бы свою постель тем, кто в этом нуждается, но там и я-то жить не хочу, что уж говорить о других.

Я отрицательно мотнула головой и улыбнулась северянке:

- Нужно собрать теплых вещей и найти еды. Помочь им здесь пережить нападение, большего не прошу.

- А что сказал Хальвдан?

- Харальд обещал все обсудить с ним.

- Значит, - ухмыльнувшись, заметила старушка. - Еще ничего не решено. А ты уже собираешь подмогу, чтобы начать подготовку к приему гостей.

- Слишком большая цена за победу, - я отрицательно мотнула головой и резко встала прежде, чем открылась дверь, а на крыльце показалась Беата.

- Утра тебе, южный Лис, - корчмарка улыбнулась моему приветственному поклону и степенно спустилась к нам.

В ее руках покоились кувшин и большая глиняная кружка, которую она и протянула старушке, молчаливо предлагая угоститься:

- Может, и ты испробуешь нового кваса, что Анна поставила в день твоего приезда? – женщина лукаво улыбнулась мне и осторожно махнула кувшином.

- Благодарю, - только и ответила я, принимая увесистый сосуд, манящий слабой, сладкой кислинкой, раздающей яркий аромат ржаного хлеба.

Такого в северных землях я еще не пробовала. Напиток пах домом, а на вкус был, как лучшее угощение из рук самой Матери-Земли. Хлеб подарил ему свое тепло, грубость и цвет, а вода разбавила их для того, чтобы каждый уставший путник смог смочить горло и набраться сил.

Я улыбнулась и одобрительно кивнула корчмарке, бросив беглый взгляд на бабушку Хильду. Та квасу обрадовалась меньше, да и по ее лицу сложно было определить – понравилось ли ей угощение, или ее от кислоты так сморщило.

- Староват мой желудок, чтоб такое пить, - заключила старушка и протянула полупустую кружку.

- Слишком кислый? – озабоченно уточнила Беата и принюхалась к напитку.

- Как по мне, так в нем одна кислота, - пошамкав зубами, ответила северянка и продолжила опустошать трубку, выдыхая густые клубы дыма. - Но вот конюху понравилось, - она хитро улыбнулась, прищурилась и снова уставилась вдаль. - Значит, молодежь пить будет. Особенно после хмельных вечеров. Сразу все мысли в рядок встанут. Тут уж поверь мне.

Корчмарка улыбнулась замечаниям старушки, одобрительно и благодарно кивнула и обернулась ко мне в полный оборот:

- А ты голоден? У нас скоро обед, будем рады, если ты присоединишься к нам за столом.

- Благодарю, но нам нужно идти…

- Нет никакой спешки, - оборвала меня старая северянка, ловко спрыгнула с лавки и направилась к входной двери. - Отобедать успеем, а после займемся твоими делами. Кстати, Беата, не хочешь тоже нам помочь? Для тебя дельце найдется. Все равно у вас сейчас будет больше свободного времени.

Бабушка Хильда хитро улыбнулась, толкнула дверь задом и скрылась внутри корчмы, будто пряча очень сложную загадку.

Корчмарка удивленно поглядела на меня, потом на закрывшуюся дверь, на кружку и улыбнулась:

- Интересно, что задумала наша гостья, - она вздохнула, отдала кружку мне и вскинула голову. - Пойдем и мы, наверное?

Я лишь улыбнулась ей и последовала за хозяйкой корчмы, не задавая более вопросов и не ожидая услышать ответов.

Кухня уже успокоилась после утренних приготовлений и первого наплыва гостей. Все разошлись по своим делам, кто ушел на площадь торговать, кто направился на полевые работы, кто вернулся к себе, чтобы дождаться нужного момента. Из общего зала не раздавалось ни звука, видать там оставалась лишь парочка гостей, да и те, уже утолили свой голод, ожидая теперь прихода насыщения и покоя.

Анна улыбнулась мне и продолжила расставлять тарелки на стол, радостно поглядывая то на нас, то на Беату, то на недовольного Биорна, насупившегося едва мы вошли внутрь.

И все же здесь все были при деле, работали в меру своих сил, угощали и радовали гостей вкусной едой и достаточным вниманием, чтобы те ничего не подумали на свой счет.

Но несмотря на привычный ход вещей, за столом в этот день стояла тишина. Никто не делился историями и даже заносчивый конюх не пытался сделать кому-то замечание, будто боялся получить по носу или открыться перед другими в слабости или просто худшем свете.

- Итак, - оборвала тишину Беата, убирая пустые тарелки и ставя в середине стола пирог, еще не успевший даже осесть под тяжестью своей шапки. - Ты сказала, что я чем-то могу вам помочь.

Корчмарка аккуратно, но ловко разрезала угощение и принялась раскладывать добротные куски по тарелкам, которые Анна тут же расставляла перед едоками.

- Можешь, если захочешь, - оглядев начинку, задумчиво ответила бабушка Хильда и подняла глаза. - Откуда у тебя свежая ягода в начале весны?

- Подход к людям надо знать, - хитро улыбнулась Беата и, поставив последнюю тарелку перед собой, села, подмигнув то ли мне, то ли Анне, сидевшей по левую руку от меня.

- Хочешь сказать, что я не умею договариваться?

- О чем ты, к тебе за советом весь город ходит! – корчмарка добродушно улыбнулась и принялась разрезать пирог на своей тарелке. - Но торговаться тебя это не научило, - она хитро улыбнулась и положила в рот небольшой кусочек, прикрыв на мгновение глаза.

На ее лице читалось такое невероятное удовольствие, что я почувствовала, как слюны становится все больше, впрочем, желания отведать угощение тоже. Она и вправду ела с огромным аппетитом, подавая пример каждому, кто сидел за столом. Вот и Анна изящно откусила свой кусок, а вот и Аарн последовал примеру хозяйки. И лишь мы с бабушкой Хильдой ждали чего-то.

- Зря не ешь пока горячее, - шепнула мне на ухо Анна и продолжила увлеченно есть.

Она была права вкус горячего, свежего пирога никогда не будет одинаковым. И оттого мне стоило тоже попробовать то, от чего другие прикрывали глаза и улыбались так, будто их запустили на луга острова Буяна. Но все же недовольная и удивленная бабушка Хильда, сидящая во главе стола, будто это место всегда было и будет ее, останавливала меня.

Казалось, что ей известно что-то, недоступное другим. И сейчас, не стоило торопиться, чтобы выказать уважение корчмарке и ее кухарским способностям. Хотя аппетит, с которым все поедали угощение, был слишком заразителен.

- А ты уверена, что ягода не ядовита? – с интересом поглядела старушка на всех едоков и многозначительно уставилась на начинку. - Уж очень она смахивает на северный глаз, который так любят полярники. Где ты взяла ее? Кто тебе ее продал?

Анна осторожно отложила недоеденный кусок, округлила глаза и принялась внимательно слушать свое тело, будто ощущая, как последняя порция спускается к ней в желудок и начинает убивать ее изнутри. Даже заносчивый Биорн насторожился, застыв с пирогом в руках, так и не донесенным до рта.

Все глядели на бабушку Хильду, скрестившую руки на груди и изучавшую начинку так, будто это сгусток крови и коровьих кишок, в которых видно чужое будущее.

Она ехидно улыбнулась, ложкой поддела верхний кусок теста, прикрывавший начинку от открытого огня и принялась внимательно разглядывать каждую ягоду, которой удалось сохранить форму и цвет.

- Отчего ты решила, что кто-то захочет продать мне северный глаз? За него любой травник хорошо заплатит, зачем такую ценную ягоду продавать в корчму? – осторожно уточнила Беата и тоже принялась изучать начинку, будто и вправду могла что-то упустить.

Я смотрела на женщин с интересом. Одна из них просто бросила зерно сомнения, вторая дала ему хорошую почву, чтобы то начало быстро всходить.

Это была обычная голубика, такая пряталась в листьях своего куста в тот момент, когда наступали первые морозы, и куталась в них до самого прихода весны. Она красила руки в бледно-алый цвет, цепляясь и пытаясь оставить память о себе на всем, до чего коснется. И единственным, что в ней было отравляющего – это те самые листья, что защищали ее от зимних заморозков. Вот их и вправду ценили травники и лекари за свой яд. А также за то, как хорошо они вытягивали из ран мелкий мусор и грязь.

На Юге такая ягода не росла. Но Арила всегда яростно торговалась с северянами, привозившими ее в Саррунду. Она-то и объясняла всю разницу между живительной силой плодов и убийственной мощью листьев. Прежде для меня голубика была простым угощением, что можно набрать в те дни, когда еще слишком холодно, чтобы распустились цветы, но уже достаточно тепло, чтобы подставлять лицо солнечным лучам.

Но зачем пожилой северянке так испытывать своих же людей? Зачем ей ставить под сомнение то, что прежде казалось им естественным и неопасным? Зачем она сейчас проверяла тех, кто давал ей еду, питье и внимание, относился к ней, как к матери и бабушке, дарил ей теплую улыбку и уважал ее слова? Почему сейчас она готова до смерти перепугать их угрозой отравы, вместо того, чтобы просто поблагодарить за достойное угощение посреди ранней весны?

- Молчи, - тихо прошептала северянка, прочитав на моем лице и все вопросы, и все знания.

Ей было известно все – и то, что мне прежде такая ягода встречалась, и то, что в ней опасности ровно столько же, сколько в морковной ботве, растущей за корчмой на маленьком огородике. Но она не хотела, чтобы ее игра закончилась прежде времени, оттого оставалось только пристально глядеть на меня, пока я не решилась открыть рот и возразить северянке.

- Нет, бабушка, это не северный глаз, - Беата все же отрицательно мотнула головой и спокойно улыбнулась, рассеивая всяческое сомнение в своих глаза. - Это голубая кровь, съедобная и очень полезная для здоровья ягода. Я переложила ее сиропом, чтобы добавить сладости, но цвета она все равно не изменила. И вкус это не испортило. А будь это северным глазом, мы бы уже все тут лежали с пеной у рта и выпученными глазами.

- Откуда такая уверенность? Ты хоть раз ела северный глаз?

- Ты сама нас учила, как распознавать ягоды и травы, которые приносят на продажу. Эти я проверяла лично. И принес мне их Астур. Может, он тебе, как травник и не нравится, но в ягодах он хорошо разбирается.

- А у него они откуда? Ни за что не поверю, что этот прощелыга отравился на южную сторону, чтобы набрать первую голубую кровь, - старушка заносчиво фыркнула и все же откусила кусок пирога. - Ладно, это не северный глаз. Тут я с тобой соглашусь, - она кивнула и продолжила неспешно есть угощение. - Будь эта начинка ядовитой, вас бы сироп не спас, давно б уже корчились под столом.

- Так ты выжидала, когда мы все повалимся на пол? – слегка приподняв брови и сдерживая улыбку, уточнила корчмарка.

- А что тут такого? Если я старая, это еще не значит, что жизнь не ценю. Ягода ранней весной – это тебе не такая уж и привычная вещь. Стоит быть осторожней.

- Не ожидала, что ты не доверишься моим умениям и знаниям.

- Ты доверяй, но проверяй. Особенно сейчас, когда полярники почти у стен стоят и ждут, когда мы зазеваемся.

Над столом повисло молчание. Каждый переваривал не только пирог, но и замечание северянки. Видать, она напомнила всем о том, о чем никто не хотел даже думать.

В наступившее время доверять можно только себе и то не всегда. Порой стоило ставить под сомнения даже свои знания и умения.

- Что ж, пока мы тут молчим и думаем о Богах, которые в очередной раз решили нас испытать, полярники подбираются к стенам и готовятся разорить этот город, как карман незадачливого путника, - разорвала тишина старая северянка.

- Мы под защитой конунга, - заметил Биорн и продолжил спокойно пить отвар, будто и не было прежде никакой угрозы от пирога.

- Заметно, - ехидно ответила бабушка Хильда на слова юного конюха и криво улыбнулась. - Оттого-то ты и не торопишься встать в ряды ополчения, чтобы помочь ему и его людям защитить эти стены. Знаешь, Беата, твой конюх слишком самоуверен и неумел, чтобы нести службу здесь.

- А ты слишком стара, чтобы быть такой смелой, - Биорн резко поставил кружку на стол, пригнулся к нему, будто собрался прыгнуть на старушку, прищурился и встал с лавки, едва не сбросив с нее Аарна, удивлено наблюдавшего за беседой. - Ничего интересного я тут не услышу, - он направился к двери в общий зал, застыл на мгновение, ухватившись за ручку. - Лучше проверю, остался ли кто еще в конюшне. Толку будет больше, - и вышел прочь.

Мы остались в молчании, удивленно глядя то на дверь, то на бабушку Хильду, ехидно улыбающуюся последним словам конюха.

Верно, будь я складней и мужчиной, меня не было бы за этим столом. Мои руки давно бы держали оружие или снаряжение для коней, раз Боги наградили меня возможностью ладить с ними. Любой мужчина сейчас в цене, если он способен ровно стоять против врага и защищать свой дом.

А вот Биорн отчего-то не согласен с нами. Его больше привлекала спокойная и безопасная корчма, расположившаяся недалеко от конунгова двора.

Вот только, когда полярники войдут в город (если этого не сможет предотвратить ни конунг, ни его ярлы, ни Лихо) нигде нельзя будет спрятаться и переждать. Отчего мои руки чесались заняться делом, способным помочь тем, кто, как и Биорн, рассчитывает на более сильных и умудренных частыми боями ратников.

- Тебе не кажется, что ты изнежила своего мальчишку? – задумчиво уточнила северянка, не отрывая взгляда от закрывшейся двери.

- У меня есть на то свои причины, если ты забыла, - Беата встала из-за стола и с каменным лицом принялась составлять посуду в стопку.

Анна торопливо присоединилась к хозяйке, будто та не справилась бы одна. А Аарн решил быстро вернуться к своей работе, чтобы не чувствовать на себе тяжесть молчания, что вновь воцарилось на кухне.

Каждый попытался заняться делом, развеивая тяжелые думы. Но если от мыслей еще можно спрятаться за работой, то от неминуемого – нет. Полярники были настоящими, настоящими были и ночные гости. И это значило только одно – опасность уже настолько близко, что в любой момент распахнет дверь крепким ударом ноги. А после… никто не сможет предугадать, что будет после этого.

- Но это не повод делать из мужчины мальчишку до самой смерти, - пожилая северянка вручила корчмарке опустевшую тарелку и хитро улыбнулась. - Знаешь, пирог все же вышел у тебя славный, я бы не отказалась от еще одного куска, пока буду рассказывать тебе свою просьбу.

- Впервые за все те зимы, что мы знакомы, ты просишь добавки и помощи, - растеряно заметила Беата, принимая тарелку. - Анна, угости бабушку Хильду хорошим куском.

Девица тут же расторопно переложила порцию пирога на тарелку и ловко принесла ее старушке, поставив перед ней, как самое дорогое угощение, предлагаемое очень важному гостю.

- Прошу, бабушка, может, тебе налить еще травяного чаю?

- Ох, милая, благодарю тебя, - превращаясь в слабую и уставшую старушку, северянка погладила Анну по руке и благодарно кивнула. - Не откажусь от такой заботы. Разговор предстоит долгий.

- Других у тебя и не бывает, - сухо заметила Беата и, отдав посуду Аарну, села напротив, ожидая начала.

- Выдохни, боевая женщина, - старушка усмехнулась и кивнула Анне, поставившей перед ней большую кружку. - Рэв, прогуляйся пока. Может, найдешь, чем себя занять и по корчме помочь, пока я тут общаюсь.

- Мне казалось, что у вас тут общее дело, - заметила корчмарка, приподняв брови.

- Все равно из него и слова не вытянуть. А так хоть польза будет для тебя.

Беата добродушно улыбнулась и перевела взгляд на меня:

- Ты знаешь, что делать?

Я молча кивнула, встала из-за стола, прихватила пустые ведра и покинула кухню.

Бабушка Хильда права – здесь от меня мало толку. Теперь все будет зависеть от нее и ее умения убеждать.

Эту старушку и вправду уважали, и любили в городе. И, казалось, каждый знал ее. К ней относились по-разному. Кто-то шел за советом, кто-то прятал глаза при встрече, а кто-то принимал помощь от нее, стараясь держать себя с достоинством. Она знала обо всех и все, будто каждому меняла пеленки, держала свечку или вылавливала на своем давно позабытом огороде.

Оттого сейчас только эта сухонькая северянка могла справиться с главной задачей – собрать помощь, чтобы спасти тех, кто все еще был под угрозой первого удара. Если она согласилась с моими мыслями, если приняла мою идею, то у нее получится убедить и других. А если и не убедит, то заставит. Для каждого у нее найдется пара слов или пинков.

- Эй, Лис, ты чего тут бродишь с ведрами? – Светик надменно оглядел меня, спокойно идущую по улице и раздумывающую о силе убеждения, которой обладает старая северянка. - Неужели где-то уже подрядился в помощники?

Он обошел меня верхом на Крамце, бросил удивленный взгляд за мою спину, на коней, не отстающих от меня ни на шаг, и ухмыльнулся:

- Куда не придешь, везде становишься диковиной. Теперь вон и кони за тобой ходят, будто привязанные, - молодой воин залился звонким смехом и тут же подавился им, выпрямился и изменился в лице. - Нечего тут босыми ногами шлепать, лучше делом займись, пока славные ратники защищают покой таких охламонов, как ты.

Я улыбнулась его замечанию и обернулась, чтобы поглядеть на тех, кто заставил его поперхнуться собственным смехом.

Глава 4. Север. Часть 21.

- Весь в заботах, как я погляжу, - подойдя к нам поближе, заметил Лихо, оглядел меня, будто впервые видит, и ухмыльнулся. - Кому в этот раз будешь помогать?

- Корчмарке.

- Беате что ли? – он добро улыбнулся и мерно кивнул, бросив строгий взгляд на Светика. - Ну, раз уж у тебя других забот нет, значит, помогай. Каждый должен быть при деле. И ты тоже не шатайся праздно по улицам. Кажется, я отдал приказ идти к северным воротам, а не красоваться перед молодухами.

Юный ратник недовольно сморщился, бросил на меня обозленный взгляд и, резко развернувшись, отправился прочь.

- А ты постой еще немного, если не боишься к земле примерзнуть, - Лихо ловко покинул седло, выпрямился передо мной, став на полголовы выше, и вздернул нос. - Как ты догадался про рубахи?

- Хочешь обвинить в чем-то – не говори кривыми фразами, - я спокойно поглядела прямо в глаза воеводы, стараясь не слишком задирать голову, и продолжила ждать, когда тот либо позволит пройти, либо продолжит разговор.

- О чем ты? – Лихо уверенно ответил на мой взгляд, но уже через мгновение отвел глаза в сторону, будто кони заинтересовали его больше. - Мне обвинять тебя не в чем. Я тебя, как облупленного знаю. Не первый день у меня на службе. Не первый раз выручаешь, оставаясь в тени. Думаешь, я не помню нашей последней остановки до прибытия в Дарагост? Не помню, как ты увел меня из зала и отдал свою постель, чтобы другие не увидали меня по утру с больной головой? – он ухмыльнулся и заложил большие пальцы за пояс. - Или, может, твое согласие отправиться с нами на Север должно было показаться мне подозрительным? Учитывая, что ни языка их не знаешь, ни их обычаев. Ты тут по сторонам глядишь, как малый ребенок – все тебе интересно, все вызывает восторг, - воевода отрицательно мотнул головой и добродушно улыбнулся. - У меня нет причин тебя в чем-то подозревать или винить. Ты помогаешь больше любого конюха, что у нас был или что я знавал за свои зимы. Но все же ни у кого не хватило ума придумать такую хитрость с рубашками. А ты сразу угадал.

- Не сразу, - я отрицательно мотнула головой и едва заметно выдохнула.

- И все же скорее, чем они успели отравиться или отравить кого.

Мне оставалось лишь согласно кивнуть и улыбнуться.

Воевода был прав. Догадка пришла скоро. Но не отправь меня Светлые Боги на Юг, эти полярники просто подавились бы своими рубахами, так и не дав никому возможности понять, что же их привело в город. Хотя все равно от этого мало толку. Пленников эти знания не разговорили, а только лишили последней одежды. А по итогу каждый остался при своем – полярники при знании, северяне при вопросах.

- Тот старик говорил, что ты был его учеником. А девица проговорилась, что он лекарь, - нарушил молчание Лихо. - Может, они и научили тебя тому, как смачивать одежду в ядах?

- Только рассказывали истории, - я снова отрицательно мотнула головой и, крепче сжав рукоятки ведер, ловко обошла воеводу.

- Уходишь от разговора?

- Нет времени стоять на месте, - не сбавляя шага, ответила я. - Хочешь говорить – иди со мной.

За спиной послышалась тишина, в следующее же мгновение сменившаяся шуршанием, а после раздался мерный цокот шести пар копыт – четыре подкованных и две мягких поступи – Дажденка с братцем и Леонир последовали за мной.

- Ты столько времени тратишь, помогая другим, и ничего не берешь за это, - отвлекаясь от более сложных вопросов, заметил Лихо. - Зачем тебе это?

- Ради помощи.

- Но можно что-то получать в благодарность.

- Иногда слов и взгляда бывает достаточно.

- А как же еда, кров, одежда, деньги? Ты мог попросить у Харальда место в отряде, многие ведь знают, что ты справишься, а пригласил разделить с собой трапезу. Ты мог остаться у Сурона при его корчме, жить в удовольствие, получить дом, семью, а после и его хозяйство, а отказался от всего, чтобы продолжить путь с нашим отрядом, где тебе не светит даже встать бок о бок со Светиком. Зачем тебе это?

- Мы берем столько, сколького достойны. Ты – воевода, ты достоин большего. Я – конюх, мне хватит и малого, - я перелила первую порцию воды и снова бросила ведро в колодец.

- Не скромничай, - Лихо сложил руки на груди и расставил ноги шире, будто кто-то собрался на него нападать. - Есть ведь у тебя желания. Не одними же лошадьми ты живешь.

- Кто знает, - я уклончиво пожала плечами, наполнила ведра, ловко и крепко схватилась за ручки и направилась обратно к корчме, прицокнув коням, чтоб те не отставали.

- И тут ты ушел от разговора, - воевода, не унимался, следуя за мной по пятам. - И все же, как ты догадался?

- Ты рубашку выжимал, вот и пришло на ум.

- Всего-то?

- Всего, - я улыбнулась, поставила ведро на землю, похлопала калечной рукой воеводу по плечу и добавила. - Иногда хватает простой подсказки, чтобы увидеть мир в ином свете.

- А иногда и жизни не хватит, чтобы найти ответ, - продолжил Лихо, не в силах пошевелиться от такого поворота событий.

Мы много общались. И иногда удавалось собирать предложения больше пяти слов в ряд, чтобы поддержать беседу с воеводой. Но чаще все же говорил он. Делился переживаниями, рассказывал истории из новых походов, передавал слова других, будто мне это может быть интересно, но чаще просто молчал и глядел куда-то ввысь, словно оставил там что-то важное и ценное.

Молчания иногда достаточно, чтобы мы могли сидеть рядом на одной лавке и смотреть в одну точку, изучая ее весь вечер, пока Солнце не спрячется за горизонтом.

Но сейчас его смутило и удивило то, как я использовала его же слова против него. Как смогла спокойно ответить и уйти, не оставив ему ни единой попытки, чтобы продолжить разговор.

Если когда-нибудь у меня выйдет все рассказать, не кривя душой и не пряча под рубахой столько тайн, то я обязательно расскажу и те истории, что мне достались от старого лекаря, живущего в Степи. Уж там-то ему есть, чему поучиться.

А пока на Лихо возлагалась большая ответственность и честь – защитить город, помочь северным воинам, стать для них поддержкой и опорой в бою с самой страшной и опасной силой, что сметает на своем пути все живое. На меня же – помощь мирному люду, что не сможет встать на свою защиту сам, что уже натерпелся достаточно страха и потерь, что однажды получил шанс на спасение, но снова может стать жертвой и расстаться даже с жизнью.

Наши дороги снова разошлись. Хоть мы и остались в стенах одного города. Пока…

Кухня встретила меня печальной тишиной. Не шипели даже горшки на печи и не слышалось шагов в большом зале, будто все замерли, притаившись и надеясь, что никто не заметит их. Мое появление только больше распалило беспокойство в глазах помощников Беаты, а бабушка Хильда непроизвольно потянулась за трубкой, но, наткнувшись на строгий взгляд корчмарки, тут же вернула руки на стол:

- Тебя где носило? Неужели вода до ближайшей деревни пересохла?

- Воины, - только и ответила я на ее ехидное замечание и перелила содержимое ведер в бочку.

Стоило еще пару раз прогуляться до колодца, чтобы хоть немного помочь корчмарке и работникам в обеденное время. Но судя по беспокойным взглядам, всем было не до гостей и готовки.

- Сейчас у тебя есть дела и поважнее, чем беседы с твоим отрядом.

Я вопросительно вздернула головой и выпрямилась, ожидая продолжения:

- Беата изъявила желание помочь нам в размещении беженцев, - бабушка Хильда сейчас больше походила на мудрую матрону, которая старалась выделить каждого за его заслуги, не умоляя свою значимость в принятии решения. - Она готова перевезти еду и своих людей к конюшне, чтобы помочь с готовкой и обеспечением тепла. Но нужны руки, чтобы перегрузить продукты в телеги и нужно место, чтобы расположить там все поодаль от жилых стойл.

- Там есть времянка, - заметила я, обернувшись уже к корчмарке. - Внутри все можно расчистить, во дворе уже стоят столы и лавки. Чем не кухня?

Беата удивленно поглядела на меня, перевела взгляд на старушку и улыбнулась:

- А ты внимательный, конюх. Все приметил прежде, чем прийти за помощью. Нам времянка подойдет. Может, найдется там место и для утвари?

Я лишь пожала плечами.

- Ну, это лучше, чем хранить снедь и посуду под открытым небом, - заметила пожилая северянка и хлопнула раскрытыми ладонями по столу. - Раз все согласны, то нечего время терять. Пусть каждый займется своим делом, - она обернулась к Беате. - Ты гостей обедом кормить будешь?

- Да, - будто очнувшись ото сна, корчмарка резко подскочила и принялась снимать горшки с печи. - Как только все здесь закончится, мы начнем собирать все необходимое для перевозки. Нужны лошади для телеги и помощь с переноской. Но для начала было бы хорошо расчистить место, куда мы все повезем.

Я согласно кивнула, оглядела кухню, то, как все вернулись к своим делам, и улыбнулась:

- Все будет сделано.

- Тогда пошли дальше, - бабушка Хильда довольно встала из-за стола, вытащила заветную трубку и на ходу принялась ее набивать. - Нам еще много нужно успеть. Тебе стоит отправиться в конюшню, убрать все лишнее, чтобы после не отвлекаться. А я пойду по остальным. Мне тут многие должны. Так что парочку одеял и люлек я как-нибудь найду.

Я последовала за старушкой, ловко спустившейся с высокого крыльца и бросившей на меня хитрый взгляд:

- Тебе лучше вернуться в конюшню. Раз ты уже приметила, где можно расположить Беату и ее людей, чтоб никто им не мешал, то тебе все карты в руки. И уведи уже своих коней, а то на нас все вокруг глядят, как на чужаков. Как только управлюсь – вернусь к тебе, тогда и займемся перевозками. А пока расходимся. Тебе еще нужно получить согласие Хальвдана на размещение беженцев. И если ты думаешь, что у Харальда все выйдет, то это еще ничего не значит. Уж поверь старой няньке. Я его с первых зим знаю – такого упрямого засранца на всем свете не сыщешь.

Ее последние слова вызвали улыбку на моем лице. Не удивительно, что старую северянку недолюбливали – у нее всегда находился ответ и замечание, и чаще всего они были настолько колки и точны, что даже самый суровый муж оказывался в роли нашкодившего котенка.

Мне оставалось лишь кивнуть на распоряжения бабушки Хильды, развернуться к ней спиной, погладить коней и отправиться обратно к конюшне – старый домик требовал много внимания и больше чем одной пары рук. Но мне было ради чего стараться. И стоило приложить все усилия и желание, чтобы выполнить свои обещания.

Старая дверь открылась слишком легко, обнажая пыльное нутро времянки, в которой не было ни света, ни человека несколько зим подряд. Здесь царила тишина и темнота, где могли спрятаться пара-тройка полярников и их кони. Если бы сильно постарались.

Но мне же достались только старые инструменты, подопревшие от долгого лежания мешки (все еще влажные с нижней стороны) и слой пыли высотой в указательный палец. Здесь есть, где развернуться. И тело начинало приятно покалывать в предвкушении предстоящей работы.

У меня снова появлялось время освободить себя от тяжких дум и насладиться благим делом, которое принесет пользу и добро не только мне, но и другим.

За спиной фыркнул Леонир и сдвинул крепкий стол подальше от входа, освобождая пространство для того, чтобы вытащить на свет все, что многие зимы хранилось внутри неказистого и старого домика.

Его нужно убрать, почистить, выветрить и наполнить теплом. Прокалить изнутри, отмыть небольшое окошко и найти полки внутрь, чтобы расставить на них горшки и еду. На все это уйдет целый день, которого у меня нет. Оттого сейчас даже простая помощь от коней, тягавших в зубах грабли, лопаты, вилы, казалась бесценной и важной.

Мы погрузились в уборку с головой. возвращаясь друг к другу лишь чтобы выпить воды или стереть пот с лица, а после вернуться в душное и темное помещение, где с каждым разом становилось все свободней и светлей.

В былые времена здесь, видать, тоже была кухня. Небольшая печь в дальнем углу упиралась толстой трубой в крышу, которую сложно рассмотреть снаружи из-за веток и прочего мусора, набросанного за зиму озорным ветром и мальчишками. В другом углу стояла широкая лавка, больше походящая на постель. У окна нашелся забросанный старыми ведрами и мисками стол, а у печи еще и полка, на которой встретилась даже парочка целых горшков.

Видать, здесь прежде и жил конюх, что отвечал за здоровье и состояние коней. Вот только было это слишком давно. И после него сменилось не одно поколение тех, кто не пожелал жить так близко со своими подопечными. Все другие оставили конюшню лошадям, предпочитая приходить сюда только ради службы.

И новые отряды, что оказались под началом Харальда и конунга, не знали о том, зачем здесь этот домик. Даже старая Хильда ни словом не обмолвилась о его истории. Значит, это было задолго до нее. А после домик превратился в хранилище ненужных вещей и инструментов, крепко держащийся на четырех стенах, и ждущий своего нового хозяина.

Вскоре мы завалили двор обломанными и целыми инструментами, грязной, расколотой и поцарапанной посудой, перекошенными лавками и столом, который оказалось не так-то просто вынести из дому, сохранив ему родную форму.

Работы стало еще больше – теперь, кроме чистки дома внутри, уборки пыли и грязи, мытья стен и печи, нужно перебрать и то, что мы оттуда вынесли. Что-то могло послужить топливом, что-то можно вернуть на полки после приведения в нормальный вид, а что-то подходило для переплавки. И на это тоже требовалось очень много времени.

- Не стоим на месте, - ухмыльнувшись заметила я сама себе и, подхватив ведра, направилась к дворовому колодцу.

Теперь стало ясно, почему его расположили так близко. Все это было не только для коней, но и ради удобства того, кто здесь жил прежде. Кухня стояла в пятидесяти шагах отсюда, до колодца можно бегать в любое время – даже в ночи не заблудишься. А дальше большой и просторный луг, ограда, за которой видно прочий город, живущий своей жизнью, и детвора, постоянно пытающаяся заглянуть через нее, чтобы рассмотреть, что же тут творится.

Я улыбнулась очередной паре любопытных глаз, порылась в кошеле и достала половину сладкой булки, припрятанную про запас – она еще была достаточно свежей, чтобы поделиться ею с кем-то. Мальчонка не доставал до верхушки ограды даже руками, а подтянуться ему не хватало сил. Оттого он прижался к доскам, стараясь разглядеть то, что происходит на конунговом дворе в широкую щель, едва не просовывая в нее нос. Во всех землях – от Юга до Заполярья – дети оставались детьми. Они были все также любопытны и искренне благодарны за любое проявление ласки и добра.

Этот малец не стал исключением, отойдя от первого испуга и сомнений, он схватил половину булки, отбежал на пару шагов от ограды, остановился, внимательно меня оглядел и громко, четко произнес:

- Дилто, - после чего припустил в два раза быстрее, будто за ним погнались волки или грозный мужик с палкой наперевес.

Я улыбнулась ему, его благодарности на все еще чужом и сложном для меня языке. Почувствовала на затылке теплое дыхание и, не оглядываясь выпрямилась.

Ведра легли в ладони, будто ручки вырезаны именно под них. Снова плечи слегка опустились, а локти присогнулись для удобства. Работа и люди, нуждающиеся в защите, не будут ждать. И чем больше я успею к тому моменту, как Харальд решится держать совет в чертогах конунга, тем больше у меня шанс перетянуть всех на сторону согласия.

Горка старья росла скорее, чем ряды полезного. Но это означало лишь одно – очень скоро я смогу показать убранное, проветренное и готовое для кухни помещение, где Беата сможет обеспечить пришлых едой и теплой улыбкой.

Мне не известна история этой крепкой женщины, заправлявшей славной и знаменитой на весь город корчмой, но в ее глазах не только горели огоньки, но и тлели угли давно ушедшей радости. Кто вылил на них воду? Кто попробовал затушить их? Этого никто не рассказывал, да и зачем такое знать пришлому конюху, лишь одну ночь переночевавшему в стойле при корчме? И все же напряжение, царившее на кухне в момент моего возвращения, не давало мне покоя. Было в нем что-то беспокойное, давно позабытое, но вновь всплывшее в памяти сильной, пережившей тяжелое горе женщины.

Домик задышал новой жизнью – отмытое от грязи, дождей и мелких мошек окно впустило внутрь лучи света, выявляя углы, где мне стоило еще раз пройтись с метлой и тряпками, чтобы прогнать последний многоногих жителей и пыль, не желающую покидать привычные места. А ветер, счастливо ворвавшийся внутрь, принялся наводить свои порядки, выгоняя на улицу затхлость, запах старой ткани, подгнившего дерева и ржавчины, пытающейся ухватиться и спрятался в досках, рядом стоящих ухватах и топоре, ручках ведер и обруче бочонка. Они хозяйничали здесь не одну зиму, и они не понимали почему сейчас их гонят отсюда вместо того, чтобы просить разрешения переночевать.

Я улыбнулась своим мыслям, вынесла очередное ведро с грязной водой и вылила его за домом, где когда-то старый конюх выращивал небольшой огородик. Маленькие холмики все еще сохранили форму, напоминая, что здесь располагались грядки и парочка досок, чтобы разделить одни насаждения от других. Но сейчас все это больше походило на курганы с погребенными в них мелкими зверьками. Видать, к ним так и относились – за домом почти не нашлось следов, здесь никто не ходил, лишь едва заметная тропка из детских босых ножек, была протоптана на достойном расстоянии – они ходили сюда поглядеть, возможно, даже оставить угощение тем, кто (как они считали) покоился здесь.

Слишком загадочным все казалось вокруг. Особенно для тех, кто только начинал свой путь в этом мире. Кто верил всему на слово и слушал истории разинув рот. Кто-то ляпнул, не подумав, просто, чтоб отстали, или чтобы напугать, а дети уже поверили и ходили к крохотным курганам, чтобы дождаться, когда разойдется земля и оттуда выглянут глазки давно усопших зверей.

В моей деревне тоже любили пугать и рассказывать небылицы вперемешку со страшилками, чтобы детвора плохо спала, но и за порог по ночи боялась ходить. Оттого сейчас оставалось лишь улыбаться едва заметным следам, оставленным легкими ножками.

Если бы Магда пожелала, то смогла бы использовать эти грядки под простые овощи, что позволят быстрее готовить и раньше начинать использовать свежие продукты, с таким трудом достающиеся в эту пора на рынке. Морковь, свекла, репа – все они могли расти здесь, на этой давно отдохнувшей почве, давая неплохой и ранний урожай, за счет тени от старого домика. Но для этого нужно время, силы и желание. а есть ли они у самых занятых женщин конунгова двора, когда на их совести не один десяток воинов и домочадцев, едящих по три раза в день в больших компаниях?

- И долго ты тут уже стоишь, холмики разглядываешь? – скрипучий и язвительный голос оборвал мои размышления, заставил резко вылить остатки воды из ведра и развернуться лицом к старой гостье. - Я уже столько дел переделала, стольких обошла, а ты все стоишь и стоишь на месте.

Бабушка Хильда хитро улыбнулась, помахала передо мной плотно набитой котомкой и мотнула головой:

- Пойдем, перекусим, пока Солнце в раздумьях, куда дальше держать путь, - она хорошенько оглядела меня, мои руки, рубаху, посеревшую и намокшую за то время, что я возилась с домом. - Тебе нужен отдых. Все равно пока Хальвдан не дал своего разрешения.

Я улыбнулась старушке, надеясь, что все решится в нашу пользу, покорно кивнула и последовала за ней, походя похлопав Перунчика по боку, давая понять, что и ему с Леониром стоит отдохнуть.

Коньки удивленно окинули взглядом горы хлама, все еще требовавшие нашего внимания, меня, бабушку Хильду и все же отправились к поилке, наполненной чистой водой. Им тоже требовался отдых – пусть весеннее северное Солнце не было столь ласково, сколь и в наших землях, пусть Ветер все еще был прохладен, пусть Земля к зениту не успевала прогреться, но работа, что мы успели проделать, давала о себе знать.

И если уж у меня ломило плечи от постоянного переноса мусора, ведер, размахивания тряпками и метлой, то как устали кони, неподготовленные к такому труду. Им стоило сейчас отдыхать, следить за тишиной на лугу, поглядывать на конюшню, набираться сил на случай, если кто-то решится оседлать их перед боем, восстанавливаться и наслаждаться свободой и свежими порывами ветра после долгого заключения в стойле. Но никак не тягать все вместе со мной, думая, что только в этом и есть смысл.

- Хватит витать в своих думах, - строго заметила бабушка Хильда, расчистила часть стола, развязала котомку и разложила на тряпице хлеб, небольшой кругляш сыра и миску с репой. - Лучше садись и перекуси. Уверена, что с обеда ты ничего не ела.

Я добродушно улыбнулась заботливой старушке, кивнула и с интересом оглянулась на Солнце. Она права – день уже направился к своему окончанию. Хотя мы и не заметили, как пролетело это время. В заботах и уборке я снова потерялась. Снова позабыла о вопросах, о том, зачем Боги привели меня сюда, о травах для Леонира и полярниках, что могут сейчас подбираться к стенам.

Старушка задумчиво уставилась на распахнутую дверь, на завалы, устроенные перед входом и ухмыльнулась:

- Хорошо потрудилась. Но конца еще не видно.

Мне оставалось лишь согласно кивнуть на ее слова, протянуть руку, чтобы забрать репу и вытащить нож. Угощение оказалось крепким и недоступным старым зубам северянки. Отчего я отложила ее обратно в миску, нарезала хлеб и сыр, поставила их перед старушкой, а сама принялась за крепкий овощ.

Зима сказалась на нем не лучшим образом – уже чувствовался запах земли, да и темные пятна напоминали, что храниться ему осталось не больше пары дней. Рядом с миской выросла небольшая горка прогорклых и темнеющих внутри кругляшей, которые стоило убрать в сторону.

Бабушка Хильда с интересом глядела на меня, на то, как орудую ножом, как осторожно и тонко срезаю каждый слой, чтобы оставить больше толку от еды и меньше выкинуть. Она просто глядела, молча жуя и не одаривая меня своими колкими замечаниями. Будто впервые видела меня или внимательно думала – чем еще меня озадачить.

- Сколько же тебе пришлось пережить, - задумчиво заметила она, когда репа была разделена на кучки – съедобные и не съедобные. - Что ты с таким трепетом и аккуратностью относишься к еде?

Я лишь отрицательно мотнула ей в ответ. Боги редко одаривали меня испытаниями. Даже помогли найти новый дом в Степи после падения в реку, привели к Лиху и под его начало, позволили найти дело по душе, кров и пропитание. Да, не все мне давалось легко. Не было изобилия или того, что казалось привычным за столами конунгов, князей и зажиточный гостей в Северной роще. Но и то, что имелось, приносило радость и благодарность Светлым Богам день изо дня.

- Так откуда ж тогда в тебе такая бережливость?

- Старый лекарь учил внимательности и осторожности. Кто знает, когда в следующий раз тебе повезет поесть и выпить?

Бабушка Хильда улыбнулась моим словам и одобрительно кивнула:

- А этот старик дело говорит. Хоть по тебе тоже можно сказать, что ты недоедаешь и недопиваешь.

Я улыбнулась старушке и ее колкостям, вернувшимся вместе со словами. Она становилась привычной северянкой, способной любого заставить замолкнуть, а вдобавок еще и покраснеть от стыда.

- К чему же он тебя готовил? Не просто так ведь обычно учат такому, особенно своих потомков.

Мне оставалось лишь молча улыбнуться, оглядеть горку непригодных для еды обрезков, аккуратно собрать их в ладонь и отправиться обратно за дом.

- И куда ты посреди еды направилась? Никакого уважения к старшим.

- Вернусь, - только и ответила я, скрываясь за стеной старой времянки.

Если это нельзя есть и не годится в корм коням, а скота под рукой нет, все равно не стоит выбрасывать все без толку. Всегда найдется польза.

Все в этом мире гниет и дает свое благо для земли. Горькая и старая репа – не исключение. Она придаст почве крепость и грубость, а урожай на ней станет лучше и сочнее. Если когда-нибудь будет принято решение вскопать этот небольшой клочок земли.

- Слишком предприимчива для своих зим, - задумчиво протянула бабушка Хильда и одобрительно кивнула. - Слишком хороша для этих краев и этих людей.

Я улыбнулась старой северянке и придвинула миску с репой в середину стола, чтобы та могла полакомиться горьковатым овощем, дающим силы, пользу и приятный сок, хорошо разбавляющий тот хмель, что хранился в кувшине, припасенном старушкой на потом.

- А ты все примечаешь, - бабашка Хильда хитро улыбнулась, обнажила кувшин и достала кружку из котомки. - Все видишь, даже если не показывать. Ну, раз пошло такое дело, то почему б не выпить, - она добродушно расположилась на лавке, сдвинула в сторону остатки хлеба и сыра, наполнила кружку и сделала глубокий глоток. - Зря не пьешь. Это помогает быстрее работать и меньше думать.

- Мне не нужно, - отрицательно мотнув головой, ответила я и продолжила ждать рассказов северянки.

- А вот мне иногда нужно, - старушка хитро улыбнулась, еще раз оглядела кучки мусора и вздохнула. - К вечеру принесут одеяла, перины, теплые вещи и какую-то простую снедь. Нужно к этому времени разобрать все твои завалы, завезти Беату и помочь ей приготовить приветственный ужин. Тогда нашим маленьким воякам останется только запустить пришлых в город и провести сюда, чтобы они смогли почувствовать себя в безопасности хотя бы на одну ночь, - она сделала еще один большой глоток, ловко подцепила кругляш репы и принялась задумчиво им хрустеть. - Так что нечего нам сидеть и думы думать. Нужно разобрать двор, перевезти Беату и быть готовыми к тому, что начнется потом.

- А что начнется?

- Ты когда-нибудь видела толпу испуганных людей на самой грани? Когда им дают последний шанс спастись и тростинка одна, а рук, готовых уцепиться за нее не меньше десятка? Я такое видела и знаю, что может случиться всякое. Это тебе не кони и не тупой скот. Это люди, которые хотят выжить любой ценой. Будь готова, что придется применять силу, чтобы успокоить некоторых из них, а кому-то потребуется крепкое словцо.

Я спокойно кивнула. Если и в спокойные дни среди людей царил раздор, то в моменты опасности может случиться все, что угодно. Потому остается только верить в разумность тех, кому откроются ворота, в умение северных воинов вести за собой народ и свою силу, на всякий случай.

- Твоя молчаливость даже на пользу нам послужит, - заметила старушка и уставилась куда-то в небо. - Пусть ты и мала для юнца, но твое угрюмое лицо всех будет отпугивать. А когда мирный народ боится, он слушается.

- Меня можно испугаться?

- А ты не знала? - северянка усмехнулась моему вопросу и снова наполнила кружку. - Что ж, раз ты не ешь, то и не сиди на месте. Работать надо.

Она окинула горы мусора спокойным и любопытным взглядом и подперла подбородок рукой:

- Что ты хочешь делать с этим хламом?

- Что-то пригодится, а что-то нужно выбросить, - пожав плечами, ответила я и встала из-за стола.

Тут не о чем думать. Мы определили уже три горки: в одну составляли и складывало то, от чего еще возможен прок, во вторую то, что можно отнести кузнецу с пользой для его ремесла, а третья – самая большая – хранила в себе разбитую память последних конюхов, живших в этом неказистом домике. Здесь встречались не только черепки разбитой посуды, не пережившей зимы и холода, не только сломанные ручки лопат и вил, иногда попадались и клочки свитков, но прочитать там что-то оказалось так же сложно, как и разглядеть крышу, не расчистив ее.

Мне предстояло еще так много, а Солнце неумолимо приближалось к Горизонту, чтобы завершить наш и свой день.

Старушка продолжала сидеть за столом, опустошая вместительный кувшин с хмелем и рассказывая истории из жизни. Причем, чаще чужой, но не своей.

Она избегала воспоминаний о том, как оказалась в городе, и почему теперь живет одна. Где те, кого можно назвать своей семьей, и были ли они когда-нибудь?

Зато ей хватало сил и задора делиться рассказами о нынешнем конунге во времена, когда его отец правил городом крепкой рукой. Хватало смелости судить о том, каким он вырос и как воспитал сыновей. И не было никаких преград перед ней. Даже если бы Хальвдан встал за ее спиной.

Глава 4. Север. Часть 22.

Старая северянка весело повествовала о том, чему она была свидетельницей. У нее до сих пор вызывали смех байки о том, как сын великого конунга застрял головой в заборе из-за того, что у него опухли уши от ядовитой ягоды. Ей было весело рассказывать, как впервые увидела Харальда, идущего неуверенным шагом по коврику, связанному еще его прабабкой.

- Не думай, что я всегда была дряхлой старухой. Были времена, когда южные князья приходили в дом моей матери, чтобы сосвататься к ее единственной дочери. Но она отправляла их по моей просьбе, не отпуская от себя единственное, что смогла вынести из прошлой жизни. Не каждому дано столько пережить и остаться в своем уме, - она ухмыльнулась и оглядела опустевший сосуд. - Жаль, что хорошее всегда быстро заканчивается. Но такова наша доля – жить пока есть радости, страдать, как найдется повод. А какими дорогами Боги привели тебя сюда? Все люди из твоего отряда только и говорят, что ты с Юга, со Степи, но в тебе южной крови столько же, сколько и во мне. Хотя и на человека их рода ты тоже не похожа.

- Я из деревни, - только и ответила я, собирая в телегу обломки вил, лопат и топоров, чтобы отвезти их к кузнецу, где будет больше проку хоть и от старого, но все же металла.

- Это тоже хорошо видно, - ухмыльнулась бабушка Хильда и прошлась вокруг телеги. - Ни один городской, даже если он конюх по призванию, не станет наводить порядки так, чтобы получить еще больше пользы. Любой просто свалил бы это в одну кучу позади дома. А если детвора или кто другой захочет найти в нем что-то полезное, пусть ищет. Ты же потратила столько времени, чтобы расчистить дом, а после еще и все перебрала. Тебе это надо? Ты ведь так и будешь спать в стойле, под боком у своего коня.

Я улыбнулась ее замечанию, тому, как старушка судит меня за практичность и кивнула:

- От всего нужно брать пользу.

- И этому тебя тоже лекарь научил?

На ее вопрос мне оставалось лишь кивнуть. Гадар и Арила научили многому. И ни одно их слово или совет не пропадут даром, если я хочу продолжить этот путь.

- И кто потащит все к кузнецу? Да и зачем ему этот хлам?

- Можно перековать.

- А оно ему надо?

Я с интересом оглядела старушку, держащую в руках старый кусок металла, бывший прежде частью большой лопаты для уборки навоза. Чтобы сделать такую, нужно не только много времени и материала, но и много денег. Кто расщедрится на металл для конского навоза? А вот конюх так и поступил, чтобы легче убирать в стойлах и конюшне, чтобы работа была в радость и удовольствие. Но когда домик покинули, то и заботиться о вещах перестали. Оттого теперь это больше не лопата, а лишь кусок старого, бесполезного металла.

- Это может стать оружием, - я взяла кусок лопаты из рук старушки и разглядела его со всех сторон. - Небольшим, но крепким и легким.

Здесь были и ржавчина, и заломы, но для боевого ножа, который можно спрятать в сапог и использовать в удобный момент, этого хватит.

- А это? - она тукнула пальцем в прут, возвышавшийся над горой.

- Копье, секира, лезвие кинжала? Что видишь ты?

- Гору мусора я вижу и ничего больше.

Я пожала плечами, заполнила телегу до краев, перевязала самые непослушные части и оглядела свою работу.

Двор не стал чище или просторней. Стоило придумать, куда убрать оставшийся хлам, перемыть пригодную для использования посуду и утварь, чтобы перенести ее обратно в дом. И все это только начало, которое ведет за собой множество других ответов на вопросы, что никто не задаст.

- Тебе нужна помощь, - спокойно заключила старушка, поставила кружку на стол и отправилась прочь со двора. - Стой здесь и даже не думай делать что-то до моего возвращения. Лучше приберись в конюшне, если не можешь стоять столбом, и найди место для новых жильцов.

- А ты?

- А я за помощью. Иначе мы до рассвета не разберемся с этим бездонным домиком. И какого подземного народца ты его нашла вообще? Лучше б придумала, как полярников отпугнуть, а не ныряла в дом без пола.

Я улыбнулась ее замечанию и спокойно кивнула. Она была права, Боги в очередной раз подарили мне шанс спасти и помочь другим. Но делали они это неуклюже, так, чтобы никто не понял, что это помощь. Вот и теперь вместо того, чтобы просто разместить людей, перевезти Беату и ее помощников, я наводила порядок во временном пристанище.

Мне хотелось верить, что Харальд сможет убедить конунга впустить сюда тех, кто ищет защиты в стенах города. Хотелось надеяться, что ярл достаточно разумен и убедителен в своих словах, чтобы переменить решение владыки в сторону спасения простых людей.

Перунчик ткнулся мне в плечо и мотнул головой в сторону конунговых чертогов. Верно, все только в их руках. Нам остается ждать и, если все не выйдет, отправить туда бабушку Хильду. Вот уж кто сможет кого угодно переубедить.

Я улыбнулась своим мыслям, похлопала конька по его ласковой морде и отправилась в конюшню. Здесь работы куда меньше, здесь не нужно много вытаскивать или перебирать. Достаточно лишь обновить сено, перенести снаряжение на большой щит, что стоял у дальней стены про запас, и открыть ворота шире, чтобы выветрить запах лошадей.

- А ты скор на расправу, - Харальд ухмыльнулся тому, как я глядела на результат своей работы, сложив руки на груди.

- А не надо?

Ярл хмыкнул и отрицательно мотнул головой:

- Надо. Я поговорил с отцом. Он согласен, если можно помочь тем, кто за стеной – нужно пытаться это сделать, а не стоять в сторонке. Так что ты все правильно сделал. И будешь еще большим молодцом, если сможешь рассказать, почему бабушка Хильда сейчас гоняет моих ребят по двору и заставляет разбирать какие-то странные кучи.

Я удивленно поглядела на Харальда и тут же сорвалась с места. Северянка обещала помощь, она ее привела. Но будет ли толк от той помощи, что просто таскает разобранное мной. На это ушло столько времени, что второй раз все убрать и разложить будет не так-то просто.

- Эй, ты чего? - за спиной послышался удивленный голос ярла.

Но у меня не было времени отвечать, оставалось лишь махнуть ему рукой и продолжить бег до небольшого домика.

- А! – старушка сидела за столом и окружала себя терпким ароматом свежего табачного дыма. - Вот и ты. Мы уже начали разбирать твои кучки. Но лучше уж тебе объяснить, что куда ставить, чтоб потом не переделывать. Этим разгильдяям все нужно показывать, иначе можно пожалеть о том, что они вызвались помочь.

Северянка довольно ухмыльнулась своим словам и продолжила дымить, иногда согласно кивая головой, будто кто-то невидимый составил ей компанию и вел неспешную беседу.

- Южный Лис пришел, - заметил кто-то из воинов, и все тут же обернулись ко мне, будто ждали.

- Ну, - за спиной раздался успокоившийся голос ярла. - Рассказывай. Что и куда убирать. А мы поможем. Только не тяни, нам еще нужно людей привести. Да и у тебя дел невпроворот.

Я улыбнулась и благодарно кивнула Харальду, вернула все свое внимание воинам и, не теряя улыбки, направилась туда, где через мгновение закипит работа.

В семь пар рук мы управлялись намного скорей. Горы уменьшались на глазах, а дворик открывал нам свою зеленую спину. Казалось, что здесь никогда и не было мусора и хлама. Будто в этом домике всегда кто-то жил, а за столами всегда сидели люди и потягивали крепкий хмель из кувшинов за приятной и степенной беседой, поглядывая изредка на пасущихся поодаль коней.

Сейчас, в этот самый момент, здесь царил мир. И не было места переживаниям, бедам и опасностям. Были только люди, готовые позабыть обо всем, желая помочь слабым.

Ярл работал наравне с нами, чем все время смущал меня. Лихо был хорошим воеводой и никогда не гнушался сесть за одни стол со своими воинами, сварить каши в походе или отдать свою постель уставшему соратнику. Но работать бок о бок с конюхом? Нет, на такое он не способен. Это все же выше его гордости и понимания порядка вещей.

А вот Харальд относился ко мне иначе. Ему нравилось поддевать меня колкими шутками, над которыми смеялись все северяне. Он довольно толкал меня, ожидая, что я не устою на ногах и радовался, как ребенок, когда я не падала, а лишь улыбалась ему в ответ.

Мы становились ближе и больше понимали другу друга, не проронив ни слова. Отчего работа спорилась, подходя к концу скорее, чем Солнце к Горизонту.

- Что ж, теперь дело осталось за малым, - оглядев опустевший двор, стройные лавки, выставленные вдоль столов и мирно пасущихся коней, заметил Харальд. - Вы разбираетесь с провиантов и встречайте гостей. А мы отправляемся за ворота.

Он похлопал меня по плечу, сморщился и тихо подметил:

- И рубаху поменяй, а то разит от тебя, - ярл широко улыбнулся, подмигнул и махнул воинам. - Все, ребята, здесь мы справились. Можно идти дальше.

Северяне тут же радостно подскочили с лавок, оставляя опустевшие кружки на столах, довольно приговаривая что-то на своем языке и хлопая меня по плечу, проходя мимо.

Мне же оставалось лишь держать эти хлопки, чтобы не провалиться в землю по колено, и улыбаться, благодарно кивая каждому.

- Хорошо справилась, - когда луг опустел, заметила бабушка Хильда, и затянулась остатками табачного дыма. - Все, я остаюсь здесь, чтобы принять помощь от тех, кто согласился ее оказать. А ты иди к Беате. Думаю, что она уже разрешила свои дела и готова переезжать.

Я согласно кивнула, прошлась до коней, беспокойно поглядевших в мою сторону, и погладила их морды:

- Скоро вернусь.

Коньки кивнули мне в ответ и остались на месте, будто их кто-то прикопал – одна я справлюсь скорей. И толку от меня так будет больше.

Наскоро постирав рубаху и затянувшись только жилетом, чтобы иметь большую свободу действий, я покинула конунгов двор.

В корчме уже горели огни, хотя на улицах еще было достаточно светло, чтоб видеть дорогу и прохожих. Анна беспокойно поглядывала в сторону двора, будто выискивая кого-то. И судя по тому, как она обрадовалась моему появлению – все в корчме ждали только меня, чтобы начать свои сборы и переезд в конюшню.

- Как же ты долго, - только и произнесла Анна, подбегая ко мне и хватая за локоть. - Пойдем, тебя здесь все ждут.

Аарн выглянул из-за двери и тут же вернулся обратно в корчму, будто тут что-то задумали. И было в их задумке что-то недоброе.

Чувство тревоги нарастало при приближении к крыльцу, но все же доверие к этим людям заставляло переставлять ноги вперед, даже не зная, что нас там ждет.

- Беата, погляди, кто к нам пришел, наконец, - Анна втянула меня в кухню, будто я малый ребенок, и отпустила, направившись к большому столу, заставленному горшками и стопками из посуды.

- Вот теперь можно начать сборы, - как-то облегченно выдохнув, произнесла корчмарка и громко хлопнула в ладоши. - Всем внимание! Начинаем переносить все в телегу. Посуду глубже укладываем, еду и хрупкое ближе, выше и мягче. Чтобы все добралось до двора в целости и сохранности. Это ясно?

- Ясно, - в один голос ответили Аарн и Анна, тут же принявшись за работу.

Я проводила их спокойным взглядом и тут же обернулась к Беате. У нее точно было что-то для меня. И это не относилось к переноске провизии в телегу.

- А ты останься, - будто читая мои мысли, корчмарка махнула мне рукой и отправилась в большой зал. - Для тебя есть другая работа.

Не задавая лишних вопросов, я последовала за ней, все еще чувствуя странное, необъяснимое беспокойство, не покидавшее мое сердце.

В зале сидел Лихо и в гордом одиночестве разглядывал пустые и чистые стены корчмы, периодически прикладываясь к большой кружке.

- И что с ним делать? – уточнила Беата, махнув рукой на воеводу, на столе которого стояло уже три кувшина. - Ему уже хватит, но он требует еще. Выпроводить его мирно не выходит, звать кого-то на помощь мы не решились – он же воевода, значит, никого слушать не будет. А в разговорах он так часто упоминал своего конюха, что мы вспомнили о тебе.

Снова мы оказались в самом неудобном и неудачном положении. Снова Боги решили испытать меня. Но на что в этот раз? Зачем отправлять меня на помощь к Лиху, который в Северных землях стал сам не свой? Прежде воевода не позволял себе упиваться до состояния разговоров с самим собой. Прежде ему хватало сил и гордости сносить все тяготы на трезвую голову. И было достаточно время от времени высказаться мне или кому-то другому, чтобы сбросить с плеч лишний груз.

Тут же – в Северном городе – Лихо становился совершенно другим. Будто что-то осталось там – в Славгороде – и чем дальше он оказывался от родного края, тем меньше в нем оставалось той сильной стороны, за которую его уважали ратники.

Можно отдать должное лишь за то, что ему хватало сил и ума уходить подальше с глаз своих людей, чтобы не служить плохим примером и не подрывать свое положение в отряде.

Я вздохнула и обернулась к Беате:

- Убирайте все в телегу.

- А он?

- Разберусь.

- Может, помочь или позвать кого?

Корчмарка согласно кивнула, лишь встретившись со мной взглядом, и споро покинула зал, оставляя нас наедине. Эта задачка была посложнее, чем убрать старый дом, вычистить конюшни Сурона или перевезти целую корчму в скромную времянку. Здесь нужно ступать очень осторожно и так же осторожно говорить, потому что молчание только навредит. Но для начала стоило выслушать воеводу, чтобы понять, как быть с ним дальше – взять его с собой, чтобы привести в себя по дороге, или отправить в забытье, чтобы не мешался под ногами.

- Вечера тебе, славный воевода, - набравшись сил и стараясь говорить, как можно глубоко, я поклонилась Лиху и застыла в ожидании ответа.

- И тебе, хитрый конюх, и тебе, - протянул он и ухмыльнулся. - А знаешь, почему хитрый?

Я вскинула голову в вопросительном жесте и продолжила стоя ждать ответов, которые в скором времени перетекут в долгий разговор о том, что послужило причиной лихого загула в пустой корчме среди кувшинов.

На столе стояло достаточно, чтобы свалить даже моего отца в самые здоровые и бойкие его зимы. Что ж тогда говорить о молодце, не отличавшемся от меня ничем, кроме того, что воин и сложен чуть покрепче? Его столько могло давно скосить и отправить под стол. Но он все еще держался, сохраняя силы и сознание лишь благодаря стене, удачно расположившейся за его спиной.

Лихо поставил ногу на лавку, оглядел сапог и смущенно убрал ее обратно на пол, все еще уверенно сохраняя равновесие.

- А потому что у тебя все схвачено, куда ни глянь – везде у тебя есть ответ, есть идея и додумка. Будто ты все на этом белом свете знаешь и даже в ночи от тебя не скрыться. А раз ты все еще конюх и не желаешь быть кем-то иным, то хитрости тебе не отбавлять. Легко управлять из-за чужих спин. Вот ты попробуй встать лицом к лицу с неурядицей и реши ее сам, а не выдавая советы на-гора. Что молчишь? Раскусил я тебя?

Я улыбнулась воеводе, ловко проверила все кувшины и, убедившись, что они пусты, убрала их на соседний стол, освобождая место для разговора.

- И сказать-то тебе нечего, как погляжу, - продолжил он. - Всегда ты так – стоишь, сидишь, идешь, но молчишь. Только слушаешь, улыбаешься, хмыкаешь и ни словом не обмолвишься. Хотя тут ты что-то разговорился, - воевода усмехнулся и откинулся на стену, чувствуя, как земля пытается убежать из-под него. - Неслыханно много слов для тебя в последние дни покидает твой рот. Неужто тут тебе говорится легче?

И снова ответом ему стал лишь отрицательный моток головой. Пусть говорит, пока есть силы. Пусть делится своими переживаниями и сомнениями, засевшими в его сердце и доведшими до хмельной реки. Мне стоит в очередной раз выслушать молодца и дать ему возможность высказать все, что он думает о происходящем, мне и северянах, что так быстро доверились его конюху.

- Отчего сам не пошел рассказывать про рубаху? Зачем мне поручил? Кто я тебе, чтоб слушаться? Или хотел ткнуть меня носом в то, что я хуже тебя? Что я глупее и смекалка не под стать твоей? Видел бы ты глаза ярла, когда я рассказывал. Как они округлялись, как он кивал, как тихо распорядился о чем-то и стал расспрашивать, откуда я мог догадаться о таком. Думаешь, легко врать тому, кто тебе доверяет? Легко подрывать доверие, что хочешь выстроить? – Лихо уперся на локти, поставив их на стол, и придвинулся ко мне, лишь головой давая знак, чтоб я села. - Вот и я не стал. Все рассказал. И про тебя, и про твои догадки. Пусть знает правду и сам решает, что с ней делать. Это конунг может думать, что хочет. А ярлу лучше все знать, чтоб после простой конюх не ударил в спину, едва ему доверишься до последней стрелы в колчане.

- Ты знаешь, что я здесь, чтобы помогать, - мне оставалось лишь сесть напротив воеводы, чтобы выказать свое доверие и отдаться его власти, но быть наготове в любой момент подхватить его или увернуться от брошенной кружки. - И знаешь, что делаю все только во благо.

- А заодно не забываешь прятаться за широкими спинами воинов. По началу я думал, что ты и вправду хорош даже для нас. И все время всем хвалился, как нам Светлые Боги преподнесли дар на старой телеге. Что лучше тебя конюха не найти и пусть все знают, что в лихой дружине все, как один, даже ты, управится с врагом в бою. Пусть и нескладен, пусть похож на девку на выданье, пусть молчалив и скромен до женского внимания, а все ж молодец – достойный муж и будущий воин, если изъявит желание и встанет на путь испытаний и проверок.

Я ухмыльнулась на его слова. Как много всего творилось в его голове. Как много он думал не о том, что делать с приближающейся угрозой, как настроить своих людей на славный бой и защитить тех, кто не знает другой жизни, кроме той, что есть на земле среди скота, полей и детского смеха.

Мне оставалось лишь в очередной раз напомнить ему то, что чаще всего покидало мои уста, особенно в последние дни:

- Я – не воин.

- А кто? Кто ты тогда? Кто тот мальчишка, что появился из ниоткуда посреди улицы и усмирил самого строптивого коня? Кто навел порядок в конюшне и сердцах моих воинов? Кто искал работу и помогал каждому? Кто осмелился отправиться вместе с воинским отрядом на Север, не спросив и не возразив ни слова? Кто не побоялся нападений, тяжелой работы и долгого похода, ни разу не надев сапоги, будто сама Мать-Земля дает ему силы? Кто ты такой? Почему я не могу считать тебя воином, когда отлично помню, как легко ты управился с тем задирой в северной деревне? Почему должен обманывать себя, что в тебе нет той силы, что не хватает мне? Отчего мне все время кажется, что ты смелее, сильнее и проворнее меня? И отчего мне это не дает покоя?

Лицо воеводы кривилось от злости и отчаянья. Будто кто-то терзал его изнутри, не давая покоя. И даже хмель не убивал того огромного червя, так разросшегося в Северных краях. Ему становилось тесно в теле великого воина и славного воеводы. Ему хотелось на волю, но хотелось оставаться в теле, таком благодатном, крепком, хорошо защищающем его от невзгод и опасностей.

А я сидела напротив и разглядывала этого червя в глазах Лиха, выжидала, когда он снова покажется, осознавая, что тот знает – мы видим друг друга. И от моего прямого взгляда воевода еще больше распалялся, больше злился, не понимая, кто же перед ним – воин, конюх, предатель, простой мальчишка? Кто я для него и для его отряда, для северного ярла и всего города, стоящего на краю пропасти, откуда поднимается страшная тьма, уже хватающая за ноги.

- Не много ли вопросов для воеводы? – я усмехнулась в глаза червю и сложила руки на груди, перетянутой широкой тряпицей и спрятанной под плотным жилетом, пошитым Арилой специально для меня в подарок. - Особенно такого мудрого, как ты.

- Не больше, чем у других, - огрызнулся Лихо и открыто уставился на мою правую руку. - Скажи-ка мне, мальчишка, откуда у тебя при твоих зимах, такое вспаханное поле вместо кожи на плече? Что ты такого сделал, что южане наказали тебя с жестокостью, граничащей с безумием? Кто смог поднять руку на нескладного мальчишку? И чего тебе стоило вернуться в строй? Сколько ты не мог двигать рукой? Ну же, расскажи. Теперь-то уже можно. Мы прошли вместе не одну версту, разделили не один кусок хлеба. Не это ли знак доверия? Мы ведь почти братья. Пусть и не по крови.

Я внимательно оглядела хмельного воеводу и улыбнулась ему. Его червю, его страху, его вопросам. Сколь многое не давало покоя ему и выходило лишь тогда, когда хмель выдавливал все это из глубин его сердца.

Он помнил о корчме и драке у Сурона, помнил все, но ничего не говорил. А оттого его еще больше терзали вопросы, которые так боязно задавать. Ему не хотелось расспрашивать меня. И, судя по всему, причиной тому стал не только страх узнать что-то неприятное, но и наш уговор, что я для дружины лишь конюх. А если мне придется признать, что это не так, значит, наши пути разойдутся. Чего, как оказалось, не хочу не только я, но и воевода.

И даже сейчас, во хмелю, когда все вокруг плывет в глазах Лиха, он старается перевести свои вопросы, что задал в запале негодования, ненависти к самому себе и неуверенности в своих силах, в более мирные, что заставят меня раскрыться, рассказать о себе больше, чем старый лекарь, сосватавший меня в его дружину.

- Это урок, - спокойно ответила я, не опуская рук с груди.

- От кого? Кто способен учить таким жестоким способом?

- Боги.

- Темные?

- Светлые.

- За что?

- За глупость.

- Мой отец за глупые поступки меня, бывало, и порол. Но не до такого, - задумчиво протянул воевода, завороженно разглядывая рисунок, не сведенный Арилой полностью, оставленный на память.

Да, моя рука казалась полем после жатвы – перехоженным и перекатанным вдоль и поперек. Будто телеги, кони, люди исходили его от угла к углу, собирая все до последнего зерна. И это поле никогда не станет ровным, не будет больше колоситься на нем пшеница, не будет на нем людей, ласково ухаживающих за землей и урожаем. Потому что оно больше не даст жизни, в нем больше не осталось сил. Ему пора отдохнуть.

Я улыбнулась своим мыслям, тому, как воевода откровенно удивляется и рассказывает о том, чем не делился даже со своими воинами, и кивнула ему:

- Наказание всегда равно проступку.

- И что ж ты должен был такого сделать, чтоб тебя попытались лишить руки? Что нужно сотворить, чтобы тебя пожелали сделать калекой?

- Важнее не то, за что, - я провела пальцами левой руки по узору на плече и улыбнулась. - А то, что ее смогли спасти.

- И зачем же тебе помогли, если сами наказали?

- Спроси у Богов, - я пожала плечами и снова сложила руки на груди.

- Будто они ответят, - Лихо усмехнулся и залпом осушил последнюю кружку. - Я столько раз просил у них совета, ответа или помощи, но каждый раз они молчали. Они ничего не говорили мне, ничего не делали и даже не подавали знака. Как можно верить тем, кто от тебя отвернулся?

- А, может, они в тебе уверены? – поинтересовалась я. - Может, они верят в твои силы и могут тебе доверить твою жизнь?

- Зачем? Зачем мне жизнь, в которой нет Богов и нет их поддержки? Я – человек, у меня не хватит сил тащить на себе все в одиночку. Мне тоже нужно плечо. Я – не ты, чтобы переживать все внутри, не ища плеча по соседству.

- У меня есть плечо.

- Кто? Я не видел рядом с тобой ни одной молодухи, вечером ты уходишь в конюшню, утром приступаешь к работе. Вокруг тебя так и вьются девки, а ты молча помогаешь им, улыбаешься и уходишь прочь, оставляя в надеждах и мечтах каждую, - он мельком глянул на дверь, откуда выглянула Анна, тут же спрятавшаяся обратно. - И даже в чужих землях тебе удается заворожить хотя бы одну. Но никого ты не привечаешь, никому не доверяешь, никто не знает о тебе больше, чем конь, ради выкупа которого ты хватаешься за любую работу. Зачем тебе этот строптивый мерин?

- Он мне как брат.

- Нет, - Лихо скривился в усмешке и поставил передо мной пустую кружку, вложив в это действие столько силы, что стол заходил ходуном. - Не тебе он брат, хоть сам готов в это поверить. Я видел его сестрицу. Видел его хозяйку. Эту девку никто не мог смутить и запугать. Она любого могла на место поставить одним взглядом. Я с ней повстречался лишь дважды и этого оказалось достаточно, чтобы запомнить навсегда. Вот уж у кого смелости больше, чем в нас вместе взятых. Никого не боялась, ни отца, ни воеводы, ни корчмаря, ни девок-пересмешниц. Спина прямая, нос вздернут, глаза всегда глядят вперед. А руки, - он замолчал на мгновение и ухмыльнулся. - Она могла так ведром зарядить, что все звезды с неба посыплются в твои глаза. Вот кому твой конь брат, а ты просто мальчишка, который смог с ним сдружиться.

Я улыбнулась его словам. Впервые кто-то при мне говорил обо мне же с таким восторгом и теплом. Никогда не слышала от него ничего добрее и оттого не могла сдержать улыбку. Он меня помнил, хоть и не узнал тем знойным днем, когда вошел в нашу деревню.

Что же ему тогда рассказал Фанас, что сейчас слова лились хмельной рекой из уст воеводы? И звучали в них восторг и уважение, которыми меня прежде никто не одаривал.

- А ты хоть жизнь за этого коня отдай, а такой любви как к ней, не получишь, - заключил Лихо и уставился на стену выше моего плеча. - Как ты бойко разговор увел, - его глаза на мгновение прояснились и в них заиграл задорный огонек, в котором червь принялся изворачиваться, пытаясь спастись. - Будто и не про тебя говорили, а о былом судили за кружкой пива. Что ж, а мне все ж таки полегчало после этого, - он хлопнул по коленям и попробовал резко встать, тут же вернувшись на лавку. - Но мне лучше посидеть еще немного прежде, чем отправиться обратно в конунгов двор.

- Оставайся здесь, пока не почувствуешь себя лучше, - спокойно ответила я и встала из-за стола. - Я тебя еще проведаю, справлюсь о твоем здоровье.

- Зачем?

Я вопросительно подняла бровь и застыла, ожидая продолжения вопроса.

- Зачем тебе справляться о моем здоровье? Я твой воевода, я тебе никто. Лучше о себе позаботься, пока никто другой не заметил твою ловкость и готовность сбить с ног врага одним ударом. Пусть ты и заявляешь, что не воин, но от тебя с твоими знаниями коней проку будет больше, чем от любого ратника, вооруженного до зубов.

- Все же зайду тебя забрать, - спокойно ответила я, ловко собрала кувшины в две руки и вышла на кухню.

А там Анна и Беата беспокойно глядели на дверь, ожидая, когда в зале послышатся шум, драка или хотя бы перебранка.

- И что с ним делать? – осторожно уточнила корчмарка, не решаясь даже встать с лавки.

- Дай ему отдохнуть, - я расставила кувшины на стол, ободряюще улыбнулась хозяйкам кухни и мотнула головой. - Пора и нам идти.

- А он? – Анна настороженно поглядела на дверь.

- Я заберу его позже.

Они неуверенно кивнули мне, будто еще не понимая, что там случилось.

Каждую из них распирал интерес, хотелось спросить, о чем мы там говорили и почему я его оставила одного в пустой корчме с запертыми дверьми. Но ни одна, ни другая не решалась все это озвучить, будто тут же крыша дома рухнет на пол и придавит всех нас.

- А где твои кони? – Биорн разглядывал нагруженную до краев телегу и насмешливо перевел взор на меня. - Как мы это все потащим, если нет коней?

- Верно, - смущенно заметила Беата. - У нас своих нет, может, приведешь кого из конюшни?

Я обошла телегу, внимательно оглядела двор, дорогу, что терялась между домами, но уверено вела к расчищенному сегодня домику, небо, лениво погружавшееся в темноту, и отрицательно мотнула головой:

- Не нужно.

- Но как же тогда нам быть? Неужели зря все так аккуратно складывали?

- Идите к бабушке Хильде.

- А ты?

- А я справлюсь с делами и тоже приду, - я улыбнулась заботливой и растерянной Анне, погладила ее по голове и махнула рукой. - Ждите там.

Биорн усмехнулся на мои слова, но не меняя положения рук, резко развернулся и отправился прочь со двора:

- Вы его слышали, нечего тут стоять, пошли. Пусть сам со всем разбирается, раз такой умный.

Мне оставалось лишь улыбнуться за ехидные слова местного конюха и проводить всю компанию глазами, пока те не скрылись за поворотом. Верно, без коня здесь не обойтись и давно мне не приходилось тягать на себе такие тяжести. Но все же тело помнило, как порой тащило телегу или сани, полные дров из лесу, чтобы снабдить ими дом, кузницу и корчму.

Снова закололо пятки, будто необычный холодок встретился с ярким теплом и тут же отправился вверх, пытаясь добраться до моего сердца.

На лице расплылась добрая и довольная улыбка. Мне давно не было так радостно от предвкушения работы, способной подарить немного свободы, заставив все тело работать из последних сил.

Я еще раз прошлась вдоль нагруженной до краев телеги, подняла глаза к небу и подставила лицо ветру. Через меня проходила сила, которую невозможно вместить в одном теле. Ее становилось так много, и она искала выход, ей так хотелось наружу, чтобы не разорвать меня изнутри. Мне нужно просто перехватить оглоблю и сделать самый первый и самый тяжелый шаг, а дальше все будет проще и легче. На этом пути нет подъёмов или спусков, лишь ровная дорога, пусть и вихляющая между домов. И все же ровная, землистая дорога, заботливо греющая пальцы на ногах и дарящая еще большую силу.

Глядели ли на меня прохожие, говорили ли что-то вслед, замечали ли вообще меня? Разве это сейчас имело значение? Сейчас от меня требовалось только одно – дотащить телегу, чтобы Беата смогла приготовить ужин и накормить тех, кто уже на пути к своему спасению от полярников. Так зачем же тогда мне глядеть по сторонам, слушать других и пытаться спрятать свои глаза? Впереди есть те, кто верит в меня и возлагает надежды, все прочее – несущественно, тщетно.

Глава 4. Север. Часть 23.

Двор встретил меня спокойной, обычной жизнью – не было чужаков или шума на лугу. Не было и большего числа детей, бегающих от дома к дому, играющих с деревянным оружием или носящим что-то по поручению своих матерей. Женщины спокойно убирали выстиранное с утра белье по корзинам, собирали местных на ужин и уходили по домам, расчетливо не зажигая лучин и ламп внутри.

У конюшни оказалось чуть шумней обычного, но не виднелось ни чужих людей, ни воинов, пришедших, чтобы оставить своих коней. Над крышей старого домика уже курился дымок – Беата приступила к привычным делам, не обращая внимания на смену обстановки.

Анна то появлялась у стола, что-то выносила или забирала, весело смеялась, будто ничего не изменилось, то возвращалась в дом. Старушка же спокойно раскладывала вещи по столам, перебирая все, что принесли местные по ее просьбе.

Телега становилась то тяжелее, то легче. Будто кто-то запрыгивал на нее по дороге, а после спрыгивал и убегал по своим делам, чтобы снова вернуться, но уже с большей поклажей. И все же идти с ней было веселей, чем пустой и бесполезной. Земля отдавала ногам последнее тепло, а ветер обдавал вечерней прохладой, помогая не потеть под плотной жилеткой, прячущей девичье тело.

Кони нетерпеливо принялись переступать с ноги на ногу, подбегать к воротам и снова возвращаться ко мне, будто пытаясь поторопить мой ход. Они скучали и не понимали, отчего сейчас я тащу за собой телегу вместо того, чтобы позвать на помощь их.

Перунчик укоризненно ткнулся мне в плечо, едва ноги ступили на мягкую траву луга, а Леонир удивленно обошел меня, будто не понимая, как я умудрилась отрастить себе такой груз за время отсутствия. И все же оставалось сделать пару шагов прежде, чем я смогу бросить оглобли и выдохнуть, погладить коньков, а после взяться за другую работу, стараясь уйти от ответов и рассказов.

Анна встревожено всплеснула руками и направилась ко мне скорым шагом, едва сдерживая бег и слова, что приходили ей на ум и читались на лице. Бабушка Хильда лишь ехидно ухмыльнулась, отложила что-то обратно на стол и, кряхтя, будто отсидела все косточки, направилась в мою сторону, едва поспевая за шустрой девицей.

- Ты зачем на себе это тащишь, когда у тебя по лугу бродит два коня без дела? – только и заметила старушка, подойдя поближе и вглядевшись в мое лицо. - Ты сейчас от натуги лопнешь, глупое создание. А ну брось телегу, отсюда разберем!

- Еще немного, - отрицательно мотнув головой, возразила я и направилась вперед, прогоняя с пути встречающих.

- Пупок развяжется, - возмущенно продолжила северянка, но последовала за телегой. - А то и вывалится чего. Видать, никогда проблем у тебя не было, если осмеливаешься на себе столько тянуть.

На ее колкости оставалось лишь отрицательно мотать головой и считать шаги, оставшиеся до заветного стола. Кто-то снова сел на телегу с увесистой поклажей и понукал мной, будто вьючной скотиной. Но не пройти остаток было куда тяжелее, чем весь проделанный прежде путь.

- Ставь здесь, - спокойно, ничему не удивляясь и ведя себя уверенней, чем бабушка Хильда, произнесла Беата, указывая на начало крайнего стола. – Отсюда переносить проще и тебе недалеко тащить.

Я послушно кивнула, мысленно благодаря ее за благоразумие, и сделала последний шаг, чтобы, наконец, освободиться от груза.

- Анна, - корчмарка одобрительно кивнула мне и тут же махнула девице. - Не стой столбом. Принеси попить конюху и полотенце с водой. Ему умыться надо. А ты чего застыл? – она перевела взгляд на недовольного Биорна. - Выгружай телегу. Или думаешь, что все само на кухню переберется? Не стойте, у нас слишком много дел и слишком мало времени.

Все тут же принялись за работу, больше не бросая на меня озабоченные взгляды. Анна принесла таз с водой и полотенцем, чтобы я могла умыться, и кувшин с квасом, чтобы утолить жажду. Бабушка Хильда, ухмыльнувшись, вернулась к перебору вещей, и даже кони неуверенно побрели на луг, чтобы не мешать людям работать. Все забылось так же быстро, как случилось.

- Не стой, - заметила северянка и махнула мне рукой. – Помоги лучше. У тебя хорошо выходит перебирать, вот и займись этим.

Я с интересом подошла к старушке и обглядела стопки вещей, уже разложенных по всей поверхности. Здесь нашлись и одеяла, заштопанные и целые, и просто большие отрезы шерстяной материи, и куртки с детского плеча, и плотные, хоть немного потрепанные рубахи. Находилось многое, что бабушка Хильда благоразумно оценивала, а после складывала в отдельную стопку или горку. Отчего мне оставалось лишь убирать их со стола, раскладывая по лавкам или унося в конюшню, чтобы там развесить на денниках.

Мы еще не знали, сколькие придут сюда в поисках убежища. Но были готовы к любому числу. А слова северянки о хаосе, что может здесь воцариться в скором времени, бодрили лучше холодного ветра.

Пока можно не отвлекаться на потерянных и испуганных людей, стоило сделать, как можно больше. Хотя потом у нас появится еще несколько женских рук, которые присоединятся к этому перебору отданного и подаренного местными жителями.

- Это оставь у входа в конюшню, - спокойно заметила бабушка Хильда, когда мои глаза уткнулись в небольшую люльку. - Если будет кто с малыми детьми, сам скажет, куда ее перенести. А пока пусть просто не мешается у нас под ногами.

Я согласно кивнула и исполнила поручение старушки, стараясь не отнимать у нее много времени и не давать ей снова заполонить стол вещами.

Из кухни начали исходить первые ароматы домашней, теплой еды. Беата приготовила наваристый бульон, дурманящий своим запахом даже отсюда. Рот сам собой наполнился слюной, а глаза прикрылись, чтобы представить себе этого барана, бродившего еще вчера вечером по пастбищу.

- И хорошо же у вас тут дела пошли, - нарушил нашу идиллию мужской голос, нарисовав добродушную улыбку на моем лице.

Харальд снова пришел тогда, когда его никто и не ожидал. Пусть Солнце выглядывало из-за Горизонта почти на целую ладонь, но день подошел к концу и стоило не забывать, что сейчас все отправились по домам, чтобы отведать вкусный ужин, а после придаться отдыху в награду за проделанную работу.

Я развернулась к ярлу и учтиво поклонилась, не убирая улыбки с лица. Он пришел не один – вместе с отрядом и мирным людом, для которого и готовился приют.

В глазах испуганных беженцев читалась надежда. Они хотели верить, что их путь, их лишения остались за спиной. Теперь им можно выдохнуть и поблагодарить Богов, воинов и конунга Северных земель за то, что нашли для них безопасное место. И сейчас мы могли лишь превратить их надежду в веру, а после уверенность, что им больше ничего не угрожает. Что теперь, в стенах Дарагоста они могут больше не оглядываться за спину, боясь увидеть там полярника, жаждущего их смерти и присвоения их вещей, еды и скота.

- Это все, кто решился на переезд? – выходя из-за стола, уточнила бабушка Хильда и оглядела людей, все еще беспокойно бросающие взгляды по сторонам в поисках крепких стен или источника аромата, заполнившего луг. - Что ж, я ожидала большего.

- Пять семей и восемь одиночек, - уточнил Харальд, бросив беглый взгляд назад. - Тебе этого мало?

- Видала и побольше, - язвительно огрызнулась северянка и хлопнула в ладоши. – Но раз уж это все, то ими и займемся. Все женщины собираются у столов. - обойдя ярла, начала старушка командовать, позабыв о прочих делах. - Вам тут найдется работа. Мужчины идут с конюхом, он покажет, где вам бросить остатки своих вещей и расположиться. Те, кто готов вступить в ряды воинов, оставайтесь на месте, вам лучше говорить с ним, - она мотнула головой на Харальда, сдерживающего улыбку, и продолжила. - А детям придется посидеть тихо, чтобы не мешать нам. Ну, чего застыли? Все за работу!

Будто кто-то всем дал смачного пинка, так споро гости принялись разбегаться по местам, указанным старой северянкой. Женщины присоединились к бабушке Хильде и отправились к столу, откуда парочка отправилась в кухню – на помощь Беате и Анне – еще одна принялась собирать детей в кружок, раздавая какие-то безделицы или мелкие вещи, чтобы занять их простой работой. Большая часть мужчин внимательно оглядела ярла и осталась за его спиной. И лишь два молодца на пару зим младше меня решились сделать шаг в мою сторону. И то после крепкого подзатыльника или толчка от старшего поколения.

- Ну вот, Рэв, и тебе нашлись помощник, - усмехнувшись заметил Харальд. - Вам тут людей хватит, чтобы расположиться? Может, - он обернулся к мужчинам. - Хотите поглядеть, как устроятся ваши семьи, чтобы быть уверенными в их безопасности? Я дам вам время.

- Благодарим тебя, ярл, - заговорил самый старший. - Но мы доверяем тебе и твоим людям. И оставляем здесь своих сыновей, что помоложе. Думаю, этой помощи и пригляда хватит, когда все вокруг обнесено стеной и находится под заботливым оком конунга.

Харальд усмехнулся слишком осторожным словам и кивнул:

- Ну, раз вы все так думаете, то выступаем в чертоги. Вам нужно не только получить оружие, но и показать себя. Не думайте, что каждый из вас встанет плечом к плечу с моими воинами.

Мужчины уверено покачали головами на слова ярла и приготовились покинуть луг.

- А ты, южный Лис, - на прощание не удержался северянин. - Следи за порядком и старой нянькой. У нас не будет ни сил, ни времени помочь вам здесь.

Я послушно кивнула.

Ярл лишь усмехнулся моему спокойствию и отсутствию всяких вопросов.

- Кстати, - уже у ворот спохватился Харальд. - Ты, случайно, не встречал своего воеводу? Что-то не видать его с самого нашего ухода на сборы. А сейчас в чертогах без него совет держать будет и неуважительно к гостю, и неудобно.

- Я поищу, - только и смогла ответить я, точно зная, что поспать Лиху не удастся, если он к этому времени не успел отдохнуть.

- Если найдешь – отправь к своим воинам и нам. Туда, где ему и место, - северянин с интересом оглядел луг, коней, жизнь, развернувшуюся вокруг, и довольно кивнул. – И нам пора приниматься за работу. Да и поесть бы было хорошо. Столько сил потрачено.

Северяне одобрительно закивали на последнее замечание ярла и последовали за ним, держа странный, непонятный никому строй.

Еще утром напуганные и незнающие своей участи люди, успевшие спасти свои жизни и ушедшие с насиженных мест, чтобы лишить полярников радости убийства и жажды крови, теперь были готовы встать в ряды других воинов. Пусть эти были ближе им по духу, пусть они защищали их семьи и не требовали платы взамен, но и те, и другие готовы были пролить кровь, а не пойти на разговор и уступки, чтобы начать жить в мире.

И много ли потребовалось времени этим мужчинам, чтобы принять такое решение? Чтобы согласиться, а то и пожелать взять в руки оружие, не способное давать, а требующее лишь брать? Им было достаточно одного знания, что их жены, дети и матери под защитой более сильных и спрятаны за крепкими стенами. Их же собственные жизни казались теперь для них чем-то незначительным. Или они не думали о том, что может их ждать у северных ворот уже к завтрашнему утру.

Эта неизвестность придавала уверенности мужчинам, но лишала покоя женщин. Я бросила любопытный взгляд на бабушку Хильду, отвлекающую всех вокруг работой. Она раздавала указания, подшучивала и требовала рассказов, чтобы все оказались при деле и не думали о судьбах своих мужей, сыновей и отцов.

- Рэв? – уточнил один из молодцев.

Он был выше меня на два пальца и лицо его покрывала мелкая, светлая щетина – еще редкая, чтобы зваться бородой и местами слишком мягкая, чтобы чувствовать себя с такой уверенным мужчиной. Хотя силой его Боги одарили – это отлично виднелось по широким плечам, тому, как крепко он утвердился передо мной, будто ожидая толчка и не желая упасть на спину.

Его друг оказался чуть мельче, да и улыбчивей. Он с интересом разглядывал меня, будто интересную диковину. Перевел взгляд за спину, рассмотрел коней и снова вернулся ко мне.

Глаза зацепились за руку и тут же спешно побежали вниз, там наткнулись на ноги и вернулись к моему лицу.

- Ойнур, - удерживая на губах улыбку, представился он и учтиво кивнул, не сгибаясь в поясе, но и не выказывая пренебрежения. - Это мой брат – Веллос. Он на зиму старше меня, но умом не блещет.

- Ты б за словами и шутками следил, слабая кровь, - недовольно огрызнулся его брат и сложил руки на груди, демонстрируя развитые плечи.

Видать, в прежнюю жизнь он много проводил времени за тяжелой работой. Возможно вспахивал поле, а может, занимался рубкой дров. На кузнеца он не походил –слишком молод, да и крепок лишь верхней частью, а в ногах силы маловато. Что не прощалось даже подмастерью.

- Мы пахари, - будто прочитав мои мысли, заметил Ойнур. - У отца было большое поле, на котором мы выращивали пшеницу и продавали мельнику. Мукой из наших урожаев пользовалась вся деревня, так много давала земля. Веллос хорошо управляется со скотиной и в жатву от него много пользы. А я только договариваюсь с мельником и торговцами. Ну, и мелкой работой занимаюсь. До большего меня отец не допускал. Все говорят, что у меня слабая кровь – в бабку пошел.

Теперь стала ясна его бледность и сухопарость. То не разница в возрасте, а разная кровь, как они сами то обозвали. И вправду Ойнур казался даже слабее и нескладней меня. Его тонкие, будто женские руки завораживали своей аккуратностью. А оберег, висевший на шее, казалось может ее переломить своей тяжестью. Хорошо пошитая рубаха скрывала его узкие плечи, да и широкий пояс отлично прятал тонкую талию и слабое тело. Такие на Севере сами выжить не смогли бы.

То ли дело Веллос – крепкий, настоящий северянин, с рукой, что моя нога, шеей шире и крепче ствола осины, и неохватной спиной, за которой можно семью спрятать. Он был молод, но уже настолько крепок, что хоть отправляй в бой. Отчего становилось ясно – с ним будет сложно договориться. Особенно мне. Он хотел отправиться вместе с отцом, чтобы почувствовать вкус крови, ощутить прохладу оружия на руках. А его оставили здесь – нянчиться с детьми и слабаками.

Я ухмыльнулась и, кивнув, представилась:

- Лис.

- Не Рэв? – удивленно уточнил Ойнур и бросил беглый взгляд назад, где женщины наводили порядок на столах. - Мне послышалось, что та пожилая женщина так к тебе обратилась.

- А это не одно и то же? – уточнила я и улыбнулась ему и его замешательству.

Молодцы задумались, внимательно оглядели меня еще раз, обернулись друг к другу и кивнули:

- Верно, одно. Значит, ты южный зверек? Оттого и имена тебе дали разные? – уточнил младший брат и расплылся в улыбке.

Я лишь пожала плечами и махнула им рукой, давая знак, чтоб следовали за мной:

- Здесь будете жить и спать.

Они удивленно оглядели денники, покрытые одеялами, стойла, усыпанные свежим сеном и длинный проход до самой стены, где аккуратно развешаны остатки снаряжения. Все было убрано, чтобы не мешать мирному люду разместиться и жить здесь в покое.

- Ни постели, ни окон, - разочарованно протянул Веллос.

- Это конюшня, дурень, откуда здесь такие излишества? – с усмешкой заметил Ойнур. - Ты видел хотя бы одну лошадь, спящую на лавке или постели? Благодари за то, что дают. Могли и за стенами оставить. Чтоб стали живым заслоном и отвлекли полярников на себя.

- Зато приняли бы смерть в бою, а не кисли среди баб.

- И мать свою готов отдать на смерть, лишь бы кулаками помахать? – уточнила я, разглядывая гордо выпятившего грудь Веллоса.

- Чего?

- Первыми бы убили женщин и детей, - пояснила я, стараясь говорить глухо, но четко. – После его, - я кивнула в сторону Ойнура. – Потом на твоих глаза погиб бы отец, а там и ты. Нет, тебя не убили бы, скорее пытали, пока не умрешь от боли или глубокой раны.

- Откуда тебе известно, что так бы вышло?

- Умею слушать, - я пожала плечами и отправилась прочь из конюшни. – Не веришь, спроси и бабушки Хильды.

- Вы чего тут застряли? – Анна робко топталась у порога. - Есть идите, пока горячее. Беата такой отменный суп сварила, ложки до дыр облизывать будете.

Я улыбнулась молодой кухарке и добродушно кивнула на молодцев:

- Ойнур и Веллос. Будут вам помогать.

- А ты?

- Пойду в корчму. Нужно уладить дело одно.

- Поешь сначала, - не поднимая головы, громко заметила бабушка Хильда. - А потом займешься чем-нибудь бесполезным. Нечего тут из себя героя корчить. Лучше представь нам мальчишек и покажи, чем они могут нам быть полезны.

Я улыбнулась словам старой северянки и, едва заметно мотнув головой, направилась к столам, не проверяя – идут ли за мной молодцы. Сейчас им все интересно и их любопытство правило телом и разумом куда сильней любой осторожности. К тому же в кругу женщин и детей им обеспечено внимание и уход. Отчего пугаться или покинуть конюший двор никто не хотел.

Беата выглянула из кухни, и Анна тут же вернулась к своей работе, позабыв о нас и желании показать все новичкам. Биорн усмехнулся новоприбывшим молодцам, оглядел их скучающим взглядом и вернулся к своим важным делам – изучению неба с соломинкой в зубах. Его не волновали мирские дела. Он был возмущен, что никто не изъявил желания и борьбы за него, чтобы тот вступил в ряды славных воинов.

- Ойнур, - младший из северян оказался смелей и воспитаней.

Видать, сказывалось то, что ему приходилось больше общаться и оттого уметь быстро подстраиваться под тех, кто его окружает. Молодец поклонился бабушке Хильде, развернулся к дверному проему и тут же побежал к Анне, чтобы помочь ей донести очередную миску до стола.

- Веллос, - последовал примеру брата старший и растеряно огляделся по сторонам, неужели ему не найдется работы?

Я махнула в сторону лавок, еще не придвинутых к столу. Он согласно кивнул и принялся за хлопоты, стараясь не встречаться глазами с местными женщинами.

- О, помощь! – выйдя из-за стены с мокрыми, начинающими краснеть после синевы руками радостно воскликнул Аарн. - Благодарность всем Богам, один я с посудой не управлюсь.

Луг погрузился в добродушный и беззаботный смех. Мы на мгновение забыли, что собрало нас здесь – под единственным клочком мирного неба. Лишь несколько слов и мы просто смеемся и радуемся новым знакомствам и людям.

- А что такого сказал-то? – молодой помощник принялся активно растирать руки о полотенце, брошенное ему Анной на ходу и оглядел еще раз всех. – Тут ведь не корчма – ни стен, ни печи под боком, ни теплой воды. Мой, как хочешь, но хорошо и чисто.

Я согласно кивнула и последовала к тазу, рядом с которым возвышалась стопка посуды. А ведь никто еще даже ложки ко рту не поднес. Откуда же столько грязи набралось?

- Пока в этом доме приберешься, без рук останешься и ног, - заметила бабушка Хильда, будто прочитав мои мысли. – Но дальше будет легче. Так что иди, мальчик мой, поешь со всеми. Раздели хлеб и суп, чтобы после говорить на равных.

Аарн довольно кивнул на слова старой северянки и расположился за ближайшим столом, незаметно выдохнув то ли напряжение, то ли усталость, накопившиеся в нем за этот день.

- И ты, Лис, садись, - на плечо мне легла заботливая и теплая рука корчмарки. – Дела согласятся еще немного подождать. А вот еда имеет привычку остывать.

Я лишь молча кивнула и села с краю стола, занятого бабушкой Хильдой и прочими женщинами. За спиной послышался шепот:

- А чего он не сел вместе с мужчинами?

- В его землях все едят за одним столом, - с ехидцей в голосе ответил Биорн.

- Но ведь он сейчас здесь.

- А привычки остались южными. Неважно. Пусть чувствует себя ребенком у мамкиной юбки. Нам-то что.

Луг погрузился в молчание. Все сосредоточенно работали ложками, лишь иногда похваливая стряпню знатной корчмарки и прося добавки.

Наконец, настал момент, когда старая северянка не удержалась и достала трубку, набила ее табаком и под укоризненный взгляд Беаты удалилась из-за стола, оставляя кухонную работу остальным женщинам.

- Пойдем, - спокойно заметила она мне и побрела в сторону конюшни, продолжая тихо причитать. – Дым ей мешает. Пахнет плохо. А мне лишний шаг мешает, мне, может, от этого плохо бывает – от ходьбы такой после доброго ужина.

Я улыбнулась ее тихим и наигранным жалобам, но продолжила идти вслед за старушкой, ожидая причины моей задержки.

- Сядь, - приказным тоном произнесла северянка и строго поглядела на меня. - Не мешай любоваться остатками Солнца и закатом.

Мне оставалось лишь послушно сесть рядом и с интересом поглядеть в сторону Горизонта, куда так увлеченно смотрела моя собеседница.

- Видишь, как оно дарит нам последние лучи? – начала она издалека, будто хотела просто поболтать о красоте божественных явлений. – Это оно нам хочет напомнить, что ценить нужно каждый момент. Потому что завтра оно придет, но мы можем его уже не увидеть. Потому что будем развеяны по ветру или окажемся глубоко под землей.

Ее речи казались мрачней обычных. А голос больше не хранил в себе ехидцу или легкую злобу. Она говорила обеспокоенно, будто готовя меня к чему-то, о чем сама имеет слабое представление.

- Тебе еще рано думать об уходе, - продолжила бабушка Хильда, вдыхая очередную порцию крепкого табачного дыма. – Но быть к этому готовой полностью никогда не выходит. Даже я, уставшая от этой жизни и потерь, не уверена в том, что мое время пришло.

- А оно пришло? – обеспокоенно уточнила я.

- Нет, - усмехнувшись и отрицательно мотнув головой, ответила старушка. – Он еще не показывался на глаза. Хотя обещал, что придет за мной лично. Оттого мне одной и можно тут сейчас рассуждать о завтрашнем дне смело, без оглядки на то, что творится за стеной.

Мы одновременно уставились в сторону, откуда вчера притащили двух полярников, молча переглянулись и задумчиво вздохнули.

Бабушка Хильда тут же тихо рассмеялась, будто пыталась откашляться от проглоченного дыма, и прищурила один глаз:

- Ты ведь знаешь, что Боги не просто так тебя сюда привели?

Я пожала плечами. Да и что ответить на такой сложный вопрос? Со мной Боги не разговаривали. Хотя тот странный путник и сказал, что они за мной приглядывают. Однако сами они никогда не выходили.

- И не знаешь, как это важно, - согласно кивнув, продолжила старушка и снова уставилась на Горизонт, плохо видный из-за домов. – Тебе на роду написано быть сильной и защищать других. Вот только никто тебе этого не объяснил.

- А ты сейчас?

- Нет, я тебе не смогу все объяснить. Если прежде никто из них, - она мотнула головой куда-то в воздух или небо (я не могла быть уверена в этом кивке). – Тебе ничего не сказал, значит, время еще не пришло. И не мне бежать вперед него. Ладно. Нечего тут из пустого в порожнее переливать. Нам нужно устроить всех этих людей, чтобы защитить от опасности за стенами. А тебе нужно найти своего воеводу, хотя я уверена, что ты и так знаешь, где он сейчас, и привести на совет. Пусть Харальд и сказал, что это будет невежливо, если они начнут без него. Но тут все куда сложней и глубже. Так что иди в корчму и тащи этого глупого мальчишку к конунгу. Если потребуется, можешь даже в бочку его погрузить с ледяной водой. Вдруг поможет.

Старушка снова сухо рассмеялась, хлопнула меня по плечу и толкнула вперед, будто в ее теле силы хранилось не меньше, чем в Веллосе, что перед ужином ловко расставил лавки вокруг столов.

- Иди уже, не задерживай славных воинов. Без него ведь не начнут.

Я удивленно оглядела северянку, бросила потерянный взгляд на домик и то, как женщины бойко прибирают столы, на молодцев, уже нашедших себе работу и разговорившихся с Аарном – здесь царил покой, и он рисовал улыбку на лице, позволял на мгновение забыть, что собрало этих людей здесь.

Мне же следовало вернуться к более насущному – к воеводе, который умудрился позволить хмельной реке унести его снова куда-то вдаль.

Глава 4. Север. Часть 24.

Он мирно сопел в потемках, нежно обнявших стены общего зала. Несмотря на узину лавки, Лихо смог разместиться на ней так, что свисали только колени, выставленные вперед, да и те давали особое равновесие.

Руки он скрестил на груди, чтобы сохранить побольше тепла, а под голову положил сапоги, намереваясь хоть немного смягчить свой сон.

Я улыбнулась такой сообразительности и смекалке. Даже во хмелю, ему хватило ума придумать себе удобства, дабы выспаться без сожаления о потраченном времени.

Захотелось подарить ему сон до утра, резвеять все, что так тревожило душу воеводы. Но сейчас за моей спиной стоял Харальд и глядел через плечо на спокойно спящего ребенка, позабывавшего о том, что тот ведет за собой пусть и малый, но крепкий и достойный отряд воинов, служащих князю опорой и помощью в защите его земель и интересов. И этот образ ярла, что так явственно виделся мне, подталкивал меня дать хорошего пинка Лиху, чтобы тот позабыл про сон, про слова, которые вывалил на меня ранее. Зато погрузился в маету от остатков хмельного, умудряющегося крепко держаться за голову после пробуждения, не давая ясно мыслить.

Я улыбнулась своему желанию наподдать воеводе, раскисшему в Северных землях. Уж слишком часто он давал здесь слабину.

Но все же уважение к молодому воину брало верх над моими желаниями.

Я вздохнула, подошла ближе к лавке, осторожно сдвинула тяжелый стол, чтобы удобней было помогать Лиху встать и, присев напротив, положила руку на его плечо.

Воевода не сразу открыл глаза – сначала он что-то пролепетал, будто малый ребенок, после крепко обнял себя, ощущая озноб по всему телу, подтянул ноги еще ближе к животу и, теряя равновесие, резко уставился на меня, соображая или вспоминая, как здесь оказался.

Мне оставалось лишь придерживать его ноги, чтобы падение воеводы не казалось таким уж неуклюжим. И поняв это, он тут же вернул себе присутствие духа и сноровку, убежавшую от него на время сна. Его спина выпрямилась, а все тело напряглось, готовое к любому подвоху. Он тут же собрался, сел прямо и постарался разглядеть место, где сон застал его врасплох.

- Корчма Беаты, - упрощая ему пробуждение, пояснила я и сделала широкий шаг назад.

- И сейчас…

- Время совета в чертогах.

- А я…

- Уснул.

Он согласно кивнул, еще раз крепко зажмурился, осторожно мотнул головой и, подавив стон, откинулся спиной на стену.

- И как мне таким идти?

Я усмехнулась его сетованию, скрестила руки на груди и предложила:

- Умойся ледяной водой.

- Мне б внутрь водички.

- Все по дороге.

Стараясь не дать себе волю и не опустошить желудок прямо здесь на пол, Лихо кивнул и попробовал встать настолько ровно и крепко, насколько позволяло тело. Давалось ему такое испытание нелегко. Но уверенность, старающаяся перебороть растерянность и обиду на свои слабости, возвращалась к нему с каждым мгновением.

Вот он уже стоит и оглядывается по сторонам в поисках выхода или ковшика с водой, а лучше кувшина кисляка или кваса.

- Нужно идти, - коротко заметила я, развернулась к двери, ведущей на кухню и отправилась туда, не оглядываясь.

У воеводы было два выхода – пойти на сбор в чертогах одному, через общую дверь, пытаясь перебороть каждую ступеньку на крыльце в одиночку, или пойти со мной, доверяя мне очередной секрет. Выбор оказался очевидным – за спиной послышались шорохи, а после шаги – он все же решился надеть сапоги чтобы не отморозить себе ноги на весенней северной земле.

Я ухмыльнулась, открыла дверь в темное нутро кухни и жестом остановила Лихо на пороге. В его состоянии сейчас шариться по потемкам – все равно что идти по бесконечному лесу. Нет ни выхода, ни входа, ни прямой дороги. А когда в голове поселился рой пчел, то и без преград жить не особо хочется.

Пройдясь через кухню до следующей двери, выпускающей нас на задний двор, прихватив по дороге ковшик и зачерпнув воды, оставшейся на дне бочонка, я впустила вечерний свет внутрь, показывая путь воеводе.

Лихо слегка сощурился, надеясь, что конюх такой мелочи не заметит, прошелся рукой по предметам, стоящим рядом, чтобы понять, насколько опасен будет отрезок от двери до двери и решился на первый шаг.

Все же северная весна мало походила на нашу. Воздух, будто проказливый мальчишка, тут же одарил нас ледяным порывом в лицо, чем порадовал воеводу и взбодрил его, прогоняя самые слабые следы хмельного ужина.

Меня же успокаивало, что до чертогов не пара шагов и будет время привести в порядок мысли и тело этого глупого молодца, забывшего, кем он сюда пришел и с какой целью. Я протянула ему ковшик и, прежде, чем он успел его схватить, перевернула содержимое ему на голову.

Несмотря на выражение полного удивления и недовольства, глаза воеводы пояснели, значит, становилось легче. Можно было продолжать или дать ему шанс самому понять всю пользу от моих действий.

- Какого рожна?! – возмущенно уставился на меня Лихо, возвращая голосу и телу бодрость. –Ты совсем здесь голову потерял со своими конями и советами?

Значит, полегчало. Я улыбнулась ему, зачерпнула новый ковшик уже из бочонка, стоявшего на крыльце, поставила его на небольшую лавку и вернулась в кухню.

Пусть сам решает, сдурела я или придумала чего хорошего. А мне стоило найти ему чистую рубаху или полотенце, чтобы не идти по морозу с ледяной головой. Хотя тогда его мысли точно встанут ровным строем.

Полотенце найти оказалось проще – их тут было много и на любой вкус. На лавке нашлась целая стопка, где нижние по размеру больше походили на простыни, а верхние предназначались для рук или колен, если гость боялся испачкать одежду. Ловко выдернув большое полотенце, я вернулась к воеводе, уже прочистившему желудок, напившемуся воды и умывшемуся самостоятельно.

- Благодарю, - хмуро произнес он, принимая полотенце и принялся жестко вытирать волос, будто хотел его вырвать вместе с головой.

Ему было тяжело. И тот малый сон, что подарили Боги, не помог вернуться в нормальное для воеводы состояние. Его все еще терзали недовольство, сомнения и вопросы. Но говорить об этом с конюхом ему не хотелось. Да и у меня не было желания расспрашивать.

- Идем, - сложив полотенце в четыре раза и перебросив его через плечо, спокойно произнес воевода и огляделся по сторонам.

- Туда, - я ловко спустилась с крыльца и направилась к выходу с заднего двора.

До конунговых чертогов мы шли погруженные в молчание. Людей становилось все меньше. А те, кто еще оставался на улице особо этого не желал – они торопилась скрыться за дверьми, погрузиться в теплый свет лучин и семейного очага, чтобы позабыть о ледяном воздухе и угрозе, что уже может стоять у стен.

Их можно понять – никто не хочет впускать зло в свой дом, особенно если оно несет в себе столько смертей и потерь.

- Ничего не спросишь? - не выдержал Лихо и уточнил, перед тем, как мы вошли в ворота.

Я отрицательно мотнула головой. Он и так много рассказал, хоть сам того мог и не помнить.

- И не скажешь?

Снова моя голова ответила за меня без слов. Кивок вышел резкий. И воевода расценил его, как окончательное решение.

Он одобрительно и благодарно кивнул мне в ответ, растерянно поглядел на рубаху, мокрую от воротника до самой груди, на руки, будто в них что-то должно было лежать и перевел взгляд на меня:

- До конюшни меньше, чем до чертогов?

Я утвердительно кивнула ему, начиная понимать, к чему он клонит. На деннике висело две выстиранных рубахи. А учитывая, что Арила выбирала для меня те, что были посвободней, чтоб скрыть мою фигуру, то несмотря на разницу в комплекции, Лиху подошла бы любая из них.

В свете тусклых фонарей воеводе не составило труда прочитать ход моих мыслей в глазах, и он вопросительно вскинул голову. А получив утвердительный ответ, довольно улыбнулся и последовал за мной, как покорный гость.

- Тебя, малец, тут все ищут, с ног уже сбились, а ты гуляешь где попало, - бабушка Хильда никому не давала поблажек, будь то ее давний воспитанник или гость со Срединных земель. – И где ты нашел достаточно глубокую лужу, чтобы начать учиться нырять? Не кажется ли тебе, что в таком виде на глаза конунгу лучше не попадаться?

На лугу все так же стоял покой. На стены конюшни уже развесили фонари, на столы расставили плошки с зажженным маслом. Женщины сидели все вместе, одни что-то шили, другие чинили, третьи занимались детьми или перебирали зерно. Но так или иначе все оказались при деле, в то время как молодые мужчины вели степенные беседы, будто весь день провели в заботах и умаялись от них.

Все было так мирно, что не хотелось верить в обратное. И оттого улыбка никак не хотела сходить с моих уст.

- Нет, луж я тут не нашел, но от рубахи бы не отказался, - спокойно ответил Лихо на ехидное замечание старушки и снова обернулся ко мне.

Я кивнула и жестом подала знак, чтобы воевода следовал за мной. Стоило поторопиться и не терять времени в праздных беседах. Сейчас было не до объяснений и отвлечений на мелочи – судьба целого города оказалась в руках небольшого числа воинов.

Лихо быстро переоделся, смущенно глянул на мокрую рубаху, взял ее в руки, снова повесил на денник, не зная, как поступить.

- Иди, - разрешила я его метания. - Заберешь позже.

Воевода благодарно кивнул мне и покинул наш луг, погружаясь в более важные вопросы и дела, чем какой-то конюх, больная голова или поиски ответов, несвязанных с грядущим.

Каждый новый шаг выпрямлял его спину – мысли приводили молодца в себя и начинали готовить его к совету, прогоняя остатки хмеля.

- Он справится? – тихо уточнила Анна, подойдя ко мне.

Я лишь кивнула на ее вопрос и тут же резко выдохнула. Теперь нам остается только одно – держать оборону здесь, если кто-то посмеет пробраться за стены города. И стоило заняться этим настолько серьезно, насколько способна кучка мирных людей, собравшихся в одном месте.

- Беата зовет на вечерний чай, - заметила девица, вручила мне стопку материи и отправилась обратно к столам, где женщины продолжали заниматься каким-то рукоделием.

Начинались вечерки. И ничто не могло их отменить – ни война, ни отсутствие очага.

Я улыбнулась традициям, соблюдаемым даже при угрозе жизни, унесла поклажу внутрь конюшни и оглядела луг. Мои братцы все еще спокойно бродили по окрестностям, то приближаясь к новым жильцам, стараясь разглядеть и сдружиться с детьми, которые относились к ним, как к равным, то снова отходили, чтобы отдохнуть от непривычного шума.

Они еще не знали, что их ждет. Будет ли тепло сегодня спать? Дадут ли им вечернего угощения? И где остальные, с кем они привыкли разделять кров? Почему до сих пор они одни?

Даже издалека легко было прочитать эти вопросы и сомнения. Оттого стоило все же и их посвятить в суть происходящего.

Я обернулась к столу, кивнула бабушке Хильде, поднявшей на меня глаза, и отправилась на луг. Свежая трава – не самое сытное угощение для коней, знающих толк в жизни.

Прихватив торбы, висевшие у ворот, наполнив их овсом и повесив на сгиб локтя, я отправилась к той компании, что не будет укорять, расспрашивать или мешать.

Перунчик радостно встретил меня, лишь мотнув головой, то ли приветствуя, то ли обращая внимание Леонира, что у них гостья. В любом случае второй конек тут же подошел к нам, подставил морду под торбу и с удовольствием захрустел поздним ужином.

Места в конюшне хватало на всех. И стойла моих братцев можно вернуть их хозяевам. Но согласятся ли люди спать там же, где и кони? Будут ли готовы к такому?

Пусть сейчас они были гостями, пусть хозяевами оставались Леонир и Перунчик, но все же стоило учитывать, что беженцы и без того пережили не мало испытаний.

- Я поищу вам другой ночлег, - прошептала я, достав гребень и принявшись расчесывать гриву Перунчика.

Леонир тут же отвлекся от угощения и возмущенно фыркнул, что отлично слышалось даже через плотную и глухую торбу. Его обделяли вниманием и ему это не нравилось.

- И твой черед придет, - улыбнувшись, заметила я и ловкие пальцы принялись за работу с двойной силой.

Пусть коньки и не учувствовали сегодня в тренировочных боях, пусть не рассекали воздух вместе с наездниками, патрулирующими и проверяющими состояние стен, но все же и их гриве досталось от капризного ветра. Да и дети, что доставали до лошадиной шеи, успели приложить свою руку к спутанным колтунам.

Работа спорилась, позволяя спокойно думать о том, чем еще можно помочь воинам. Как облегчить им труд и укрепить оборону.

Тут же на ум пришли молодцы, что остались здесь, на лугу. Почему здоровый Биорн не попросился в ряды ополченцев? Почему Аарн не попытался убежать или отстоять свое право быть защитником слабых?

С Ойнуром и Веллосом же все понятно. Но будь я на их месте, поступила бы так же разумно и послушно? Или все же нашла способ постоять за честь семьи и свободу города?

Верно, все они следовали правилам и традициям рода и земель, где прожили свои зимы. Будь я мужчиной из своей деревни, мне бы не дали даже шанса остаться среди тех, кто только кормит, поит и колет дрова.

Несмотря на мирную жизнь в наших краях, у каждого за поясом хранился нож. И не только для того, чтоб обрезать капризную веревку или вырезать фигурку из понравившейся веточки. Через поколения эта традиция дошла до нас и продолжит свое существование после нашего ухода на остров Буян. Пусть даже мой отец ни разу не брался за оружие, чтобы защитить свою семью от нападения, но нож стал частью его ежедневного наряда, как ремешок на волосах.

Я улыбнулась своим рассуждениям, повязала последнюю косичку в гриве Перунчика, прошлась пальцами по его лоснящейся, играющей в бликах уходящего света шерсти и направилась к Леониру. Этот конек тут же радостно подставил бок, будто только того и ждал, осторожно наклонил голову и застыл.

Он мало походил на боевого. И не знай я его истории, ни за что бы не поверила, что на его счету есть битвы и потери. Скорее посчитала бы, что стер он копыта из-за своего проказливого характера, а шрам, что попадался на глаза, когда руки проходились по гриве – неудачная попытка перескочить высокую ограду.

- Рэв! – голос Анны разорвал мои рассуждения и покой. – Идем же. Мы ждем тебя.

Я обернулась к девице, не посмевшей подойти к нам ближе, чем на десять шагов, и согласно кивнула – нельзя заставлять ждать тех, кто хочет тебя накормить.

- Идите к воротам, - тихо прошептала я конькам.

Они, будто сговорились, одновременно кивнули в ответ и последовали за мной, оставшись гулять уже у самых ворот – рядом с лавкой, которую так полюбила старая северянка.

- Негоже отказываться от первого приглашения, - заметила бабушка Хильда, едва я учтиво приняла кружку и села за стол к женщинам, снова поймав на себе удивленный взгляд Веллоса. – Не стоит заставлять ждать тех, кто работал весь день и хочет получить свою порцию угощения и отдыха.

- А он, значит, прохлаждался тут? – садясь рядом, уточнила Беата.

- Это как поглядеть, - ехидно ответила старушка и принялась демонстративно пить что-то из большой кружки. – Кисло, надо было сиропа добавить.

- Квас и должен быть кислым, - спокойно заметила корчмарка и обернулась ко мне. – Не обращай внимания на ворчания уставшей брюзги. В эту пору ей давно пора спать, а не с нами вечероваться.

- Глянь-ка на нее! – уперев руки в бока, возмутилась северянка. – Да я любую из вас перебодрствую. А тебя тем более.

- Даже спорить с тобой не буду, - улыбнувшись, ответила Беата. – Пей свой квас и поделись со всеми, как мы тут будем размещаться.

- Как скажу, так и будете…

Бабушка Хильда любила командовать. Остальные не любили принимать серьезные решения. Оттого сейчас каждый нашел свое место на лугу.

Дети продолжали озоровать, пока матери не загнали их спать. Молодцы убирали все, что может промокнуть или отсыреть на холодном воздухе за ночь. Женщины и молодухи устраивали постели из сена и покрывал.

Все были при деле и не торговались, не требовали к себе снисхождения или привилегий у строгой старушки, просто сидевшей за столом и указывавшей крючковатым пальцем кому и что делать.

- По твою душу бегут, - заметила пожилая северянка, когда ее глаза смогли разглядеть тонкий девичий силуэт на горизонте. – Трубку отдам и курить до обеда не буду, если ошибаюсь.

Я улыбнулась такой высокой ставке в споре, который никто и не предлагал. Для меня этот силуэт уже давно стал Ясной – хрупкой, изящной, но обеспокоенной помощницей Магды, на лице которой царило негодование или удивление.

Она не бежала, но торопливо перебирала ногами, спрятанными под парой длинных юбок. Ее шаг был быстр, уверен и столь же обеспокоен, как и лицо. Что-то тревожило северную красавицу.

- Рэв, - я улыбнулась ее зову и подумала, как же легко все привыкли к моему новому имени.

Я спокойно встала и направилась навстречу девице, чей шаг пусть и выглядел торопливым, но терял уверенность, чем ближе становился стол. Да и встречать молодуху сидя – было проявлением неуважения.

- Рэв, - снова начала Ясна, будто выдыхая мое новое имя. – Они сказали, что ты должен быть на совете.

- Да ты у нас теперь конунгов советчик, - добродушно рассмеявшись заметила бабушка Хильда, пока я удивленно глядела на пришедшую девицу. – Так и до ярла дослужишься за пару дней.

За спиной послышалось недоброе хмыканье – Биорн снова не разделял всеобщего удивления. Впрочем, тут стоило с ним согласиться – не было мне места среди воинов. Как блохе не было места среди птиц.

- Сказали без тебя не возвращаться, - неуверенно произнесла Ясна и выжидающе поглядела на меня.

- Что могло случиться такого, что без какого-то конюха начать совет не могут? У Хальвдана помутнение? – поставив локти на стол и оперевшись на них, поинтересовалась старушка.

- Это ярл…

- Еще лучше. У Харальда тоже кто-то из дому погулять ушел, раз ему ума хватило на такое решение.

- Не мне судить о решениях конунга или ярла, - изменившись в лице, заметила Ясна, но тут же улыбнулась и приветственно махнула Анне, вышедшей из кухни с новым кувшином.

Девицы переглянулись, одарив друг друга доброй улыбкой, но сразу вернулись к своим делам, будто одним лишь взглядом о чем-то договорившись.

Молодцы за соседним столом удивленно пожали плечами, тоже не обмолвившись ни словом.

- Судить или решать ни у кого нет власти или права. А вот подумать про себя я могу что угодно, - ехидно ухмыльнувшись, заметила бабушка Хильда.

- Но это не изменит того, что меня прислали за конюхом и без него вернуться нельзя.

- А тут и вовсе никому, кроме этого самого конюха, ничего не решить, - усмехнувшись заметила старушка. – Захочет – пойдет, не захочет – останется попивать квас среди нас. Нам здесь мужички тоже в радость. И толку от него тут будет больше.

- И твоя правда, и нет, - спокойно кивнула Ясна на слова северянки. – Вот только дел еще невпроворот, нужно столько ртов накормить, напоить. И твои слова ничего здесь не решают.

- На этой поляне, смелая девчонка? На этой поляне есть только мое решение, решение корчмарки и конюха, а ярлы и конунги могут отправиться к северным воротам и без совета мальчишки, чьи зимы едва перевалили первый десяток. Хотя твоей смелости стоит отдать должное, - бабушка Хильда непроизвольно потянулась к кисету и, поймав на себе взгляд Беаты, убрала руку обратно на стол.

- И все ж некогда мне тут с тобой пререкаться. Я пришла за Рэвом. И уйду только с ним, а если ты его не пускаешь, то, значит, мне придется остаться здесь, пока все не поменяют решение.

Ясна уперла руки в бока, будто собираясь выговаривать нашкодившим детям за их забавы. Вот только противостояла она старой и опытной северянке, пережившей слишком многое, чтобы смутиться молодухи. Отчего все вышли на луг поглядеть, как же дальше развернется их спор.

- Идем, - осторожно положив на девичье плечо тяжелую ладонь, заметила я, лишая всех вечерней забавы. – Нас ждут.

Опешившая старушка едва удержала рот прикрытым, скривив его в ехидной улыбке, будто все это предвидела, а Ясна тут же согласно кивнула и последовала за мной.

- И тебе неинтересно, зачем тебя ждут на совете? – уточнила она походя.

- Там и узнаю.

- А если что-то серьезное?

- Значит, так надо.

- У тебя ни оружия, ни одежды, ни слов, чтоб встать на свою защиту.

- А надо?

- Я не знаю.

Я улыбнулась простоте суждения молодой кухарки и у самого входа в чертоги обернулась к ней:

- Иди, все будет хорошо.

Девица неуверенно поглядела на меня, на дверь за моей спиной, сощурила глаза, будто ожидая увидеть другую меня или моих хранителей, кивнула и отправилась обратно на кухню. В ее походке все еще читалось беспокойство, но плечи расправились, спина выпрямилась, а голова больше не пыталась обернуться, чтобы взглянуть назад. У нее есть и более серьезные заботы, чем попытки понять, зачем всем северным воинам потребовался какой-то смешной конюх с Юга.

Они ждали. В молчании, в своих тяжелых думах, утопая в кружках и больших блюдах, полных вкусного и все еще горячего угощения. Стол ломился, хмель лился рекой, все ели, пили, но не произносили ни слова, будто кто-то наложил на них заклятие или взял обет.

Конунг первым кивнул мне, несмотря на то, что сидел от входа дальше всех. Тут же другие обернулись на звук закрывшейся двери, легко хлопнувшей и возвестившей зал о приходе очередного гостя. Кто-то ухмылялся, провожая меня взглядом, кто-то кивал или качал головой, но все они продолжали что-то выжидать, сами не зная, для чего ярлу потребовался конюх из степных земель.

- Вечера, - коротко поприветствовала я конунга, не дойдя до него не более пяти-семи шагов.

- И тебе, конюх, и тебе, - Хальвдан приподнялся на руках в кресле, пересел поудобней, тут же став на голову выше прежнего. – Знаешь, зачем тебя сюда позвали?

Я отрицательно мотнула головой, не зная, как еще можно ответить.

Лихо спокойно глядел на меня из-за стола, занимая почетное место по левую руку конунга, Харальд развернулся, чтобы видеть меня в полный рост. Но никто не встал и не сделал ни одного угрожающего или вызывающего опаску движения. А значит, мне нечего здесь бояться и не к чему готовиться. В этих чертогах меня ждали не для наказания (если я его и заслужила), а для чего-то серьезного.

- Значит, придется посвятить тебя в наши разговоры и совет, что мы держали еще днем, - владыка Северного города улыбнулся моей простоте и прямоте.

Хотя, чего было мудрить и изворачиваться, стоя среди такого числа крепких и уважаемых воинов?

Если можно погрузить зал в большую тишину, чем стояла на момент моего появления, то именно это все и сделали. Казалось, что даже ложки и кружки застыли в воздухе, нагнетая вокруг напряжение и беспокойство. Лишь Лихо одобрительно кивнул мне и продолжил сидеть, не сводя глаз с меня, видать, отлично зная, что будет дальше.

- Это ведь ты догадался про рубахи? – голос конунга стал еще крепче и серьезней, чем прежде.

Я бросила вопросительный взгляд на своего воеводу и, получив от него одобрение, кивнула в ответ. Неважно, что он говорил во хмелю, не стоило торопиться с ответами, не уточнив их у того, на кого возложил бремя советов и принятия решений.

Казалось, что теперь с него это бремя было снято. Его лицо посветлело, хоть еще у ворот он больше походил на водяного, вынырнувшего из заводи, поросшей ряской. Сейчас же глаза воеводы вернули себе ясность и глядели с большей уверенностью, руки, скрещенные на груди, не закрывали его, а скорее располагались так, чтобы стало удобно сидеть, да и спокойная улыбка так и лезла мне на глаза.

- Как догадался? – тут же уточнил владыка.

- Старые байки южного воина.

- И ты их так хорошо запомнил? Или ему больше и похвастать было нечем?

- Длинные вечера и ночи дарят много времени на сказки и быль, - пожав плечами, ответила я.

- И то была сказка или быль?

- А это важно?

Конунг по-доброму рассмеялся и кивнул:

- Верно. Не важно. А беженцы? Тоже твоего ума дело?

Теперь мой взгляд упал на ярла, спокойно улыбавшегося мне. Он кивнул, давая добро на ответ и обернулся к конунгу:

- А чьего же еще? Погляди на мальца, у него что ни мысль, то хитрость или мудрость.

- Слишком много на одного мальчишку с простой кровью.

- А у нас она гуще или ярче? – осторожно уточнил Харальд.

Конунг ухмыльнулся на замечание сына и мотнул головой:

- Ты прав. Не в крови тут дело. А все же не слишком ли часто вы доверяетесь догадкам и советам простого конюха?

- А чем он хуже меня или его? – ярл кивнул на Элтура и строго поглядел на Хальвдана. – Не ты ли учил глядеть на людей сердцем, а не глазами?

- Как ты хорошо мои же слова против меня обернул, - ухмыльнувшись заметил конунг. - И все же отчего я должен позволить тебе присутствовать на совете?

- А должен? – приподняв брови, уточнила я.

Воины взорвали напряжение громким, простодушным смехом. Будто мои уста покинула шутка, а не простой вопрос, способный отправить меня обратно на луг к коням и мирным постояльцам конюшни.

- Ну, теперь-то я точно уверен, что должен, - смахнув едва заметную слезу, отсмеявшись, ответил конунг. – И вот что я хочу от тебя услышать.

Он встал и прошелся до дальнего стола, у которого еще ночью кружил Харальд, доставая табак для бабушки Хильды. Все внимательно поглядели на конунга, перевели взгляд на меня, ярл и воевода кивнули, то ли давая разрешение, то ли заставляя меня последовать за владыкой.

Я не стала ждать приглашения и отправилась к столу, больше не оглядываясь и не полагаясь ни на кого.

На стене висел огромный круглый щит. На нем не было родового узора или знаков города, не было рисунков с битвами или историй, что заслуживают быть запечатленными в памяти поколений. С таким не побегаешь по полю боя, не взберешься даже на коня без чужой помощи – столь велик он казался в сравнении с прочими, разместившимися по обе стороны от него.

Но куда сильнее поражал не размер, а рисунок.

- Это карта города и окрестностей, - пояснил конунг, убирая руки за спину. – Таким он был, когда я родился на свет, таким его запомнили мои сыновья и таким он остается до сих пор.

Владыка повел указательным пальцем по верхней границе щита и ткнул куда-то за его пределы:

- Там же расположились земли, на которые мы не посягаем, но защищаем местных от жителей, приходящих оттуда. Там живут полярники, что так жестоко вырывают тепло из человеческих рук и тел. Ты уже знаком с ними, и ты удивил меня тем, как легко справился с этой парочкой разведчиков.

Я растеряно кивнула, продолжая зачарованно разглядывать щит. На нем не нашлось корчмы Беаты, а вот домик старой Хильды (тогда еще молодой и беззаботной) уже стоял. Судя по едва заметным трещинам, щит застал не одно поколение конунгов. О нем заботились, подправляли, но не трогали главное. Отчего разросшийся город остался прежним на многие зимы. Здесь виднелась площадь, но не торговые лавки, выросшие вокруг. Изображался конунгов двор, но не хватало поля, на котором так лихо тренировались защитники города.

- Да, многое изменилось, - спокойно кивнул Хальвдан, наблюдая за движением моих глаз. - Но границы остались прежними. Стены, впрочем, тоже.

Я отвлеклась от щита и с интересом поглядела на конунга. Он улыбался мне, внушая покой и разжигая любопытство.

Зачем было звать конюха в чертоги? Он не нужен для такого сбора. От него ни толку, ни вреда. Так зачем же? Чтобы похвастаться картой города? Или чтобы узнать, что какой-то мальчишка открыл секрет появления полярников внутри этих стен? Но главного-то никто все равно не узнал. Сколько нам осталось спокойных ночей? Сколькие могут чувствовать себя в безопасности? Сколько выжженной и безжизненной земли осталось за спинами полярников? И сколько их будет стоять под этими стенами?

Разведчики ничего нам не сказали. А если их уст и покинули какие-то непонятные слова, то это была лишь ругань и проклятия северного рода – самые бесполезные из всех возможных слов.

- Теперь догадываешься, зачем ты здесь? – вкрадчиво уточнил конунг, разглядывая меня.

Я отрицательно мотнула головой. Толку от меня? Все, на что способен мой ум, уже предпринято.

- Верно, - кивнул владыка. – Я бы тоже не догадался.

В чертогах стало еще тише. А в ушах зазвенело от отсутствия всяких звуков.

Все выжидающе глядели то ли на меня, то ли на Хальвдана, задумавшего что-то неладное. Или все же нашедшего способ защитить город?

Глава 4. Север. Часть 25.

- Что ты видишь на стене? – начал издалека конунг, сложив руки на груди.

- Щиты.

- И что они значат?

- Боевую славу и число родов, вошедших в твою кровь? – предположила я.

- А ты умен для простого конюха. Уверен, что в тебе нет княжеской крови? Может, хоть деревенский старейшина руку приложил?

Я отрицательно мотнула головой.

- Тогда ты тем более хорош. Мы этому сыновей зимами учим. И то, не каждый поименно всех своих предков назовет, - конунг бросил укоризненный взгляд на Элтура, тут же сделавшего вид, что его заинтересовал хмель в кружке. – С тобой же будет легче говорить, раз ты так ловко ухватываешь саму суть.

Хальвдан оглядел длинный стол, за которым разместились воины, готовые в любой момент встать на его защиту или защиту города, улыбнулся и кивнул:

- Они только делать умеют, а ты еще и думаешь. Зря не хочешь в наши ряды, из тебя бы вышел толк. Откормили бы, привели в порядок. Мог бы стать хорошим воином.

- Я – не воин, - сбившись со счету, заметила я.

- Знаю, знаю. Ты – конюх. И таких конюхов я тоже прежде не встречал. Но сейчас не о том. Давай уже прекратим эти пляски вокруг главного и приступим к делам.

Я согласно кивнула конунгу и убрала руки за спину, выказывая тем самым готовность принимать любой удар и слово, не защищаясь.

Владыка добродушно усмехнулся и снова вернул все свое внимание на щит:

- Мне сказали, что полярники перелезли стену здесь, - он ткнул пальцем в точку, ничего не говорившую мне. – А здесь, - продолжил конунг. – Городской колодец. И оттого ты посчитал, что они могли прийти сюда, чтобы отравить воду?

Я согласно кивнула на его слова и попробовала точно представить то место, где встретилась ночью с разведчиками. На щите не все понятно для меня. Не было тех домов и калиток, что удалось запомнить, пока мы бродили с бабушкой Хильдой в темноте. Да и тот факт, что я изучала рисунок, задрав голову, не помогал.

- Что-то не так? – уточнил Хальвдан, оглядывая меня.

- Позволишь вольность? – уточнила тут же я, позабыв с кем веду разговор.

- Какую же?

Я улыбнулась конунгу, бросила многозначительный взгляд на щит и продолжила ждать позволения его хозяина.

Владыка Северного города удивленно перевел взгляд со стены на меня, на стол, что стоял под круглой картой, и неуверенно кивнул.

Ему не было известно, что задумал конюх. Но если это поможет для ведения разговора, отчего не позволить сделать то, что просят? Если мальчишке плохо видно, и он хочет встать на стол – пусть встает.

Но конунг не ожидал, что со стола малец спрыгнет с увесистым щитом в руках, ловко приземлится на пол и положит карту у ног, чтобы обойти ее кругом. Теперь казалось, что я гляжу на город с высоты птичьего полета – вот северные ворота, а вот ворота, в которые мы вошли пару дней назад. Вот двор, вот чертоги, в которых мы сейчас держим совет, а вот колодец, который хотели отравить полярники.

Все становилось на свои места. И мысли приходили в порядок, начиная помогать мне, а не еще больше путать.

- И что ты видишь теперь? – стараясь запрятать удивление в голосе, поинтересовался Хальвдан.

- Здесь, - я ловко обогнула щит и села, ткнув пальцем в точку, лишь на ноготь дальше того, где прежде указывал владыка. – Они спрыгнули здесь.

Мой палец едва касался щита, чтобы не сковырнуть краску и не повредить рисунок. Его путь пошел вверх, к колодцу, застыл там на мгновение, будто требовалась передышка и вернулся к стене.

Все вокруг молчали, будто ждали советов от древнего и всезнающего мудреца. Но карта погружала меня в себя с головой, а деревянный пол теплел, придавая силы и дальше вести пальцем, но уже за пределы города, за стены, за край щита.

Рука начала жить своей жизнью. Она обогнула город по большой дуге и привела меня к северным воротам. Задержалась там на пару мгновений, сделала неуверенное движение прочь, дальше на север, но тут же вернулась и отправила мое тело дальше, вокруг городской стены.

Верно, какими бы суровыми и сильными ни были воины полярных племен, без хитрости и уловок, им не захватить город. Это не деревянная ограда пахаря и не старые стены мельницы, стоявшей еще до их рождения в этих местах. Нужно быть полными дураками, обладающими неимоверной силой, чтобы попытаться напасть в лоб.

- Они придут отсюда, - наконец, моей палец остановился у южных ворот, я немного подержала его там и выпрямилась, оглядывая удивленные лица конунга, а также ярлов и воеводы, успевших подойти сюда.

- Мы вошли в эти ворота, - уточнил Лихо, неуверенно оглядывая карту. – Это южная сторона города.

Я согласно кивнула, подтверждая его слова. Да, мы пришли с Юга, со Срединных земель, расположившихся там, далеко за пределами щита. Но если бы полярники не были такими умными, их давно бы остановили – еще на границе Северных владений. Они же умели сильно бить, не боялись рисковать, и все равно пришли к мысли, что отравленный колодец придаст уверенности в очередной победе.

- Зачем им делать такой большой крюк? – поинтересовался Харальд, увлеченно разглядывая щит и ворота, что сейчас оказались у нас в ногах. – Их бы уже десять раз заметили патрули и местные жители.

- Вы ждете их с Севера, - заметила я, пожав плечами.

- Верно, - задумчиво кивнул конунг. – С Севера. И это логично. Они – полярники, и земли выжжены в той стороне. Неужели они смогли бы пройти незамеченными до южных ворот, чтобы напасть?

- Если у них хватит ума не нападать на всех подряд и сделать крюк побольше, чтобы не попасться на глаза дозорным, то это не составит большого труда, - кивнув, ответил за меня Харальд.

- А там людей меньше, - усмехнувшись, заметил Хальвдан. – Мы ведь не ждем оттуда нападения.

- Там стоят новички, чьи мечи и топоры не окроплялись кровью, - подтвердил ярл, складывая руки на груди. – Ты уверен, что они пойдут на такой маневр? – он обернулся ко мне. – От этого будет зависеть исход битвы.

- А ты уверен, что они придут с Севера? – задал встречный вопрос за меня Лихо.

- Теперь уже нет.

- Во всем здесь происходящем нельзя быть уверенным до конца. Но все же укрепить южные ворота нужно не меньше, чем северные, - конунг глубоко вздохнул и выпрямился. – Если мальчишка думает, что напасть на нас могут с любой стороны. Отчего же нам это в голову не пришло? Еще воинами себя обзываем, - он поморщился, пряча разочарование за бородой. – Все слышали? Распределите силы! На южные ворота поставьте крепкий отряд, а после заслон внутри стен и за их пределами. Харальд, отправь в дозор по большой дуге несколько небольших отрядов, чтобы те, за ночь обскакали окрестности и доложили обо всем, что там происходит. А ты, малец, - владыка внимательно поглядел на меня и положил руку на плечо. – Ты лучше, чем я того мог ожидать. Не хочешь вступить к нам в отряд на время боя?

- Я…

- Не воин, - в один голос закончили за меня ярл, конунг и воевода.

Их заливистый смех смел с потолка и стен всяческое напряжение и нарисовал улыбку на лицах обеспокоенных воинов, все еще не понимавших, что случилось только что у большого щита.

Чертоги будто выдохнули, выпуская, прогоняя за двери тяжкие думы и сомнения. В зале больше нет места для плохого.

Харальд похлопал меня по плечу, не теряя надежды подкосить тяжестью своей ладони, и потянул к столу:

- Садись. Не похоже, что ты уже ужинал.

Я отрицательно мотнула головой и осталась на месте.

- И не позволишь угостить тебя даже кружкой пива?

Снова ответом ему стал лишь отрицательный кивок. Мне не стоило оставаться среди воинов – достойных мужей, защищающих таких, как я, от невзгод и волнений. Мое место далеко за пределами этих стен. И мне стоило отправиться туда, пока все еще не улеглись спать. К тому же я так и не решила вопрос с размещением Перунчика и Леонира. А для этого…

Я хитро, но добродушно улыбнулась, почувствовав на себе встревоженный взгляд – Лихо первым понял, что мне на ум пришла очередная идея.

- Позволь угоститься квасом, - махнув головой, будто отгоняя взгляд воеводы, произнесла я.

Ярл удивленно поглядел на меня, широко улыбнулся, осознавая, что ему удалось засадить за общий стол конюха и пожал плечами:

- А у нас и такое бывает? Я думал, что квасом балуются только в Срединных землях.

- Но и у вас нашлись те, кто смог настоять его.

- Неужели? И отчего же тогда нам до сих пор не предложили такого интересного угощения?

- Это не ваша кухня, - я улыбнулась на растерянное замечание ярла и кивнула в сторону двери. – В корчме Беаты научились ставить добрый квас. Позволь отведать его и угостить всех за столом, кто того пожелает.

Лихо непроизвольно закивал головой, ощущая последствия короткого сна и все еще не выветрившегося хмеля, поверх которого пошел новый. Вот уж кто больше меня будет рад кислому угощению, что ставит мысли в рядок и заставляет так сморщиться, что бабушка Хильда покажется на лицо молодухой.

- Что ж, раз так, то зовите Беату и ее славный квас! – Харальд махнул в сторону двери, где только показалась голова Ясны и снова обернулся ко мне. – А тебе откуда столько известно? Ты ж тут впервые.

- Он легко находит общий язык с людьми, - по-доброму усмехнувшись, ответил за меня Лихо. – Спроси в любой корчме или постоялом дворе, что остались за нашей спиной, пока мы сюда шли. Мало кто вспомнит боевой отряд, но только назови его имя, как на лицах расплывутся улыбки.

- Отчего же?

- Сам не знаю. Где-то помог с кухней, где-то с конюшней, где-то просто кухонную девку защитил. Все по малости, а все равно каждый от опаски к мальчишке до добродушной улыбки прошел очень короткий путь.

- Понимаю, - Харальд кивнул воеводе и ухмыльнулся. – Видать, здесь то же самое случилось.

- Можешь не сомневаться.

Воины ухмыльнулись, одновременно подняли кружки и стукнулись ими над столом. По стенкам потекла густая пена, а хмельной аромат, что и так царил вокруг, обновился новыми, более свежими нотками.

Воины погрузились в заслуженный ужин и отдых, который ждали весь день. Они общались, отшучивались, переставляли кувшины и опустевшие блюда, набивая животы так, будто это их последняя трапеза. И лишь трое наблюдали за этим пиром с любопытством, осторожностью, беспокойством, но улыбкой на губах.

Элтур встал из-за стола первым, подошел к отцу вплотную, прошептал ему что-то на ухо и, получив утвердительный кивок в ответ, покинул чертоги, не оглянувшись, но забрав с собой своих верных сопровождающих.

Конунг перевел взгляд на меня, улыбнулся, осознавая, что я все видела и махнул головой на опустевшее место рядом с ним.

Такой чести не были удостоены многие великие воины. Но право сесть рядом с великим владыкой Северных земель удивительным образом заслужил простой конюх. Да еще и не местный. Да еще и слишком хлипкий, чтобы встать в ряды защитников в пору опасности.

- Харальд сказал, что ты ладишь с лошадьми, – едва я села, заметил Хальвдан.

Мне оставалось лишь пожать плечами, не зная, что именно хотел сказать этим его ярл. Что значило – ладить с лошадьми у северян? Что они меня не боялись? Или что я не боялась их?

- Они тебя слушают и исполняют твои приказы, - уточнил конунг, пройдясь ладонью по своей вихрастой и слегка спутанной бороде. – Такой дар дается не каждому.

- Это просьбы, - уточнила я, понимая теперь, о чем пойдет речь.

Как же вовремя Боги подбросили правильную мысль в голову владыки. Теперь не придется искать нужные слова, не нужно думать, с какой стороны подойти к конунгу и просьбе выделить ночлег двум коням без всадников.

- И как же они понимают, что ты просишь, а не приказываешь? – уточнил Хальвдан и ухмыльнулся.

- По глазам и голосу, - пожав плечами, ответила я.

- Надо же. А чем мои глаза отличаются от твоих.

Я добродушно улыбнулась и лишь отрицательно мотнула головой. Вопрос казался не просто хитрым, он задал его лишь для того, чтобы оставить последнее слово за собой. Нельзя сравнивать глаза владыки и конюха. Как нельзя сравнивать мудреца с дураком. Оттого стоило просто промолчать и многозначительно улыбнуться.

- А ты хорош, - конунг рассмеялся и с интересом поглядел на кувшин, принесенный Ясной.

Девица поставила его поближе ко мне и обеспокоенно поглядела на нашу необычную беседу. Я лишь добро улыбнулась ей и кивнула, давая знак, что здесь не за что переживать.

Молодуха тут же едва заметно выдохнула и поспешила расставлять прочие кувшины.

- И тут нашел себе девицу? – удивленно заметил владыка и оглядел угощение, принесенное Ясной. – Это и есть хваленный квас?

- Позволишь первый глоток сделать мне? – учтиво уточнила я и застыла, ожидая ответа.

- А почему бы и нет, - Хальвдан пожал плечами и с интересом уставился на кружку, что по размерам была чуть меньше моей головы.

Едва жидкость покинула кувшин, как вокруг повис хлебный запах. Квас оказался хорош уже своим ароматом, что ж тогда говорить о вкусе? Но был ли он достоин того, чтобы попасть на язык самому конунгу? Это все же стоило проверить.

Я перехватила кружку здоровой рукой, стараясь убрать взгляд конунга с калечной и с наслаждением сделала первый глоток. Кислота напитка сделала свое дело – язык слегка защипало, а небо попыталось сжаться, глаза сами непроизвольно закрылись, чтобы получше прочувствовать всю красоту вкуса свежего, северного кваса. А прохлада давала шанс, что в моей голове наступит время отдыха и большого сквозняка, способного вымести пустые мысли, оставляя только тех, кому мы рады.

- Хорош? – не выдержал Хальвдан.

Его глаза горели любопытством. Да таким явным, что мне стало даже смешно. Мужчины всегда остаются детьми. И не могут ждать дольше, чем длится их вдох.

- Хорош, - улыбнувшись, ответила я и встала, чтобы наполнить кружку конунга.

- Благодарю тебя, конюх, - принимая угощение из моих рук, владыка тоже привстал и уселся поудобней.

Его лицо и вправду сморщилось так сильно, что бабушка Хильда не смогла бы повторить. У нее бы глаза от зависти вылезли, увидь она такое. Я же не смогла сдержать улыбку, делая второй большой глоток и радуя свой рот кислотой ржаного хлеба, найденного где-то на Севере Беатой.

- Ух, - только и смог выговорить конунг, удивленно наблюдая за тем, как я, не останавливаясь на передышку, осушаю кружку.

Где-то за столом послышался точно такой же возглас. Воины пробовали квас. Их непривычные к такому кислому напитку рты и глотки не понимали, что задумали их хозяева.

Лишь рядом послышалось спокойное и удивленное:

- Хорош.

Я обернулась и широко улыбнулась Лиху, поставившему кружку и блаженно прикрывшему глаза:

- Вот таким и должен быть настоящий квас.

Мне оставалось лишь согласно кивнуть, чтобы подтвердить слова своего воеводы. Рядом послышался смех – отряд середняков оценил мой хитрый ход, отлично зная, что конюх снова озаботился не только о себе, но и других.

Лиху нужна была эта кружка, лишенная хмеля и новой головной боли. Ему требовались ни вода, ни ледяной воздух, раз уж они не помогли прежде. А эта кислая жидкость, что сейчас спустится в желудок и начнет прогонять все, что так и не развеялось после сна и небольшой прогулки по городу, вернет ясность ума и позволит почувствовать себя крепче и чуточку легче.

- Хитро, - тихо заметил Бородум, надеясь, что услышу его только я.

И я услышала, широко улыбнулась и кивнула ему, зная, что он заметит этот жест.

- Что ж, раз у вас принято пить такое за столами, - привстав, громогласно произнес Хальвдан. - Так давайте уважим наших срединных гостей и попробуем сделать еще один глоток, не лишившись языков и глотки.

Над столом раздался добродушный и дружный смех. Все оценили шутку конунга. Тут же послышались звуки разливаемой по кружкам жидкости, а те, чьи кружки уже наполнились, следовали примеру владыки и вставали. Они были готовы и яд выпить, если конунг подаст пример. Но главное – они верили друг другу. И даже конюх не стал причиной для споров или обсуждения решений тех, кто ведет остальных за собой.

- За славную битву! – произнес владыка. – За ее успешный исход и нашу победу!

Над столом пронесся одобрительный и согласный гул, все опрокинули содержимое кружек себе в рот и тут началась пора веселья. Кто-то закряхтел от вкуса, кто-то сморщился, а кто-то попытался найти на столе другую кружку. Послышались замечания о составе угощения, вопросы, кто может такое пить и дружный хохот срединных воинов. Вот уж кто за время нашего похода точно соскучился по родным напиткам, а не хмельному пиву, подаваемому здесь даже на завтрак.

Воевода положил руку мне на плечо и, не скрывая улыбки, благодарно кивнул. Я ответила ему тем же.

- И все же, - предоставив всех самим себе, конунг снова вернул свое внимание ко мне. – У тебя есть просьба. Я неплохо читаю по глазам. Но ты слишком хорошо воспитан, чтобы говорить ее в лоб. Оттого прошу, - он развел руками. – Говори, я выслушаю и отвечу, если это не будет наглостью или невыполнимо.

- Мне нужно два стойла для коней.

- У тебя целая конюшня в распоряжении осталась. Причем, пустая, - не скрывая удивления, заметил владыка.

- С мирными людьми, - возразила я, снова наполняя свою кружку кислым угощением.

- И там не будет места для твоего коня?

- Их двое, - поправила я его и мотнула головой. – И нет. Негоже скотине спать по соседству с людьми.

Даже в пору нужды стоит уважать тех, кого ты приютил. И если я могла себе позволить завалиться и уснуть под боком своего коня, другие меня все равно не поняли бы.

- Я все никак не пойму, - снова принявшись гладить свою бороду, сощурился конунг. – Кто же ты есть? И о лошадях заботишься, и о людях. И тут показал себя с неожиданной стороны. Кто ты, маленький конюх?

- Простой человек, - пожав плечами, ответила я.

- Мы все здесь простые люди, - ухмыльнувшись, возразил Хальвдан. – Но нам в голову такие идеи не приходят. И кони слушают наши приказы оттого, что мы воюем бок о бок с самого их рождения.

- Каждому свое, - я снова пожала плечами и с сожалением поглядела на опустевший кувшин.

- Принесите еще квасу сюда! – приказал конунг и вернулся ко мне. – Но ты прав, каждый сам решает кто он и какой. Лучше расскажи, откуда у тебя появился второй конь? Неужели и они к тебе тянутся, как девки?

Я улыбнулась его замечанию и бросила вопросительный взгляд на ярла, который как раз в этот момент обратил внимание на наш разговор:

- Если бы, - пришел он мне на выручку. – Но все куда проще – он поставил на ноги Леонира.

Несмотря на то, что большая часть воинов, сидящих за столом, знала об этом, в зале повисла тишина. Я спиной почувствовала, как все оборачиваются, чтобы увидеть удивленное лицо владыки Северных земель. И, судя по тяжелому дыханию, многие ожидали кары, а не разрешения разместить Леонира в другой конюшне.

- Повтори, - сдержано произнес конунг, глядя почему-то мне в глаза.

- Этот мальчишка смог поставить на ноги коня твоего погибшего сына, - повинуясь приказу, повторил Харальд.

Его голос был спокоен, но теперь в нем отчетливо слышались нотки строгости, а каждое слово он будто вбивал.

- Этого не может быть. Этот конь никогда не встанет, - возразил Хальвдан, держась спокойно и уверенно.

- Может. Но согласен с тобой – не увидел бы своими глазами, не поверил бы. Или ты не доверяешь словам сына?

- Я себе не поверю, пока не увижу.

- А если увидишь, - вмешалась я, понимая, что разговор может затянуться. – Дашь два стойла рядом с другими боевыми конями?

- Чтоб ты и ту конюшню отдал под ночлег мирян? - усмехнувшись, уточнил ярл.

Я отрицательно качнула головой:

- Хватит и той, что уже отдана.

- Но, если это ложь, - суровея на глазах, начал конунг. – Ты будешь наказан по всей строгости, - он перевел взгляд на Харальда и добавил. – И ты тоже.

Мы одновременно кивнули, встали из-за стола и направились к выходу:

- Надеюсь, что Леонир все еще на ногах, - уже у самой двери прошептал воин. – Неохота как-то быть наказанным в мои-то зимы.

Я лишь молча кивнула и уверенно направилась к конюшне, где все еще горел слабый свет фонарей, привезенных Беатой с собой.

Еще больший покой лугу дарило мерное женское пение. Они до сих пор вечеровались, завершая дела, на которые может не остаться времени завтра.

Вскоре пение стало громче, а силуэты четче. Молодцы продолжали сидеть за соседним столом с кувшином в его середине. Кто-то был занят делом, кто-то глядел в небо, рассказывая истории, а кто-то уже подставил руку под подбородок, чтобы не разбить лицо о крепкую столешницу.

Послышался тихий, мягкий топот – кони заметили нас и решили встретить, как и полагается хозяевам или за них. В темноте виднелись лишь контуры лошадей, но, когда они всегда рядом, сложно ошибиться, кто идет первым, а кто старается отстать.

- Скоро, - прошептала я, уткнувшись носом в теплую морду Перунчика и тихо присвистнула.

Леонир недоверчиво вышел из-за моего братца, беспокойно повел ушами и оглядел всех, кто пришел вместе со мной.

- Идем, - я махнула рукой воинам, приглашая к свету.

Воины безмолвно последовали за мной, будто завороженные, лишенные своей воли.

Пение за столом стихло. Все удивленно уставились в нашу сторону, словно такого никогда не случалось и случиться не могло.

Первой встала Беата, спокойно взяла кувшин, кружку, наполнила ее до краев и проследовала к Хальвдану, вставшему по правую руку от меня.

Корчмарка ловко вручила угощение конунгу, учтиво поклонилась и, приняв пустой сосуд, вернулась обратно за стол.

- Вечера, славные хранительницы рода, - разорвал тишину владыка города. – Простите за поздний визит.

- Не такой уж и поздний, - ехидно заметила бабушка Хильда, продолжая что-то плести. – Хотя удивительно, что ты и твоя детвора еще не спит.

- Не забывайся, старая нянька, - сделав шаг вперед, сурово заметил Харальд.

- Я пока при памяти, - возразила старушка и внимательно оглядела нас. – Не много ли тут вас собралось, чтобы нас проведать?

- Мы по делу.

- Так чего ж тогда застыли? Никогда на вечерках не были?

Я усмехнулась простоте пожилой северянки и махнула рукой за спину.

Следуя моей просьбе, Перунчик и Леонир встали перед столом, поближе к свету. Кони плохо понимали, что от них хотят, отчего только нервничали и переминались с ноги на ногу.

- Еще нет мази для копыт, - заметила я, когда Хальвдан, не устояв на месте, вытянул руки и, будто завороженный, направился к коньку.

- Какой мази? – шепотом уточнил Харальд.

- Для копыт, - пожав плечами, повторила я.

- Ну да, - растеряно согласился ярл и продолжил наблюдать.

Конунг тянул руки к Леониру, будто впервые увидел коня. Он обошел его вокруг, вернулся назад, положил свою огромную ладонь ему на морду и уставился в глаза конька, будто хотел там увидеть ответы или найти прощение.

- И вправду он, - выдохнул северный владыка и попытался усмирить дрожь, пробившую все его тело. – Как и прежде – стоит, ходит, глядит на всех с вызовом…

Я торопливо махнула головой, давая знак своему братцу. Перунчик тут же заслонил собой конунга и коня, чтобы никто с нашей стороны не увидел слез того, кто защищает эти земли и этот город.

- Как? – придя в себя, сделав пару глубоких вдохов и ловко смахнув слезу, что все же не удержалась в его глазах, Хальвдан обернулся к нам.

Я пожала плечами и махнула на обмотки, все еще крепко державшиеся на копытах Леонира.

- И он будет скакать?

- Пока нет.

- А потом?

- Может быть.

- Какое стойло тебе нужно? Харальд, распорядись в соседней конюшне, пусть дадут этому мальчишке все, что попросит.

Ярл спокойно кивнул и обернулся ко мне:

- Только стойла, - отрицательно мотнула я головой.

- А ты останешься здесь?

Я лишь улыбнулась на его вопрос и погладила коней, подошедших ко мне и обступивших по обе руки.

- Такого не бывает, - только и смог с выдохом произнести конунг.

Пожав плечами, я перевела взгляд на Харальда.

- Пойдем, - он тут же улыбнулся мне и отправился прочь с луга. - Найдем место твоим коням.

Я последовала за ним, не оглядываясь назад и спиной ощущая, как все смотрят мне вслед, а кони продолжали греть меня по обе руки своими теплыми боками.

- Он не плакал даже не похоронах сына, - когда мы отошли подальше от луга и людей, заметил воин.

- Скорбь приходит к людям по-разному, - пожав плечами заметила я.

- И в разное время?

- Возможно.

Ярл усмехнулся моему ответу и продолжил идти среди темнеющих стен с уже не горящими окнами, через оградки и плетни, будто я снова тащила его к дому.

Но путь на этот раз оказался короче – по другую сторону забора, ближе к казармам, и все же дальше от людных тропок, стояла еще большая конюшня, чем та, в которой разместили нас. Мы на мгновение остановились, застыли, не зная, как же сделать следующий шаг в такую громаду.

Но громкая и явно ехидная ухмылка Харальда вернула всех нас к вечернему двору. Я благодарно кивнула и сделала шаг внутрь, оставив у ворот коней.

Жители этих стойл уже давно отдыхали. Давно спали, погружаясь в мир грез и зеленых полей, где можно нестись навстречу ветру, не оглядываясь и не чувствуя тяжести на спине. Оттого я оставила фонарь в руках ярла, а сама продолжила тихо передвигаться по длинному проходу, вслушиваясь в спокойное дыхание постояльцев.

Вот я прошла мимо упрямого Крамца, не желающего даже во сне уступать своему наезднику, а вот Буран, встретивший нас добродушно, но строго.

Все они спали, но их запах и повадки позволяли мне не заглядывать через денник, чтобы узнать, кто же в следующем стойле.

Как обычно, свободно оказалось только у дальней стены. Никто по собственной воле не расположится так далеко от входа.

Я вошла в одно из этих стойл, принюхалась к аромату подопревшего сена, к влажным стенам, пропитанным дневными переживаниями и ветру, что сквозил через узкие щели. Здесь было прохладней, чем в маленькой конюшне.

- Подойдут? – уточнил Харальд, когда я вернулась к воротам.

Мне не хотелось говорить ему, что коней держат здесь без заботы и ласки. Я лишь кивнула ему, оглядела двор, приметила вилы, стог и направилась туда.

- Ты куда?

- Убрать стойла, - спокойно ответила я и продолжила свой путь.

- Это так необходимо поздней ночью?

- Чтобы хорошо отдохнуть – да.

Харальд едва сдержал смех, потоптался рядом со мной и вернулся к лавке у ворот. Он не знал, чего ожидать от меня, но хотел поглядеть на мою работу, надеясь хоть так понять, в чем же мой талант. Что делает меня особенной для всех коней.

Ярл повесил фонарь на крюк, пытаясь подарить воротам и проходу в конюшню больше света, а сам уселся и принялся раскуривать трубку.

К запаху свежего сена вскоре примешался еще и аромат необычайно нежного табака. Снова почувствовалось соленое море, послышались даже морские птицы, вопящие в уши, едва приметят человека на берегу.

На моем лице невольно возникла улыбка, а руки еще крепче сжали рукоять вил. Работа спорилась, стойла становились чище, да и щели со временем удалось законопатить, используя обрывки тряпок, сброшенных горой у дальней стены.

Кто бы ни был конюхом здесь, ему бы стоило лучше заботиться о своих подопечных. Ветер гулял по полу с такой прохладой, что я чувствовала, как мерзнут пятки. И даже возникало желание надеть сапоги.

- Что ж, желаю тебе спокойной ночи и жду утром на завтрак в чертогах, - докурив и встав с лавки, произнес Харальд, снимая фонарь, но увидев, что я запустила коней, а сама осталась, уточнил. – А ты разве спать не собираешься?

- Нужно забрать вещи.

- Так ты решил переехать сюда? – усмехнувшись, поинтересовался ярл.

- Здесь мой конь, здесь мое место, - я пожала плечами, и не ожидая больше вопросов или замечаний, отправилась обратно к конюшне, ставшей приютом для северных семей.

- Верность – хорошее качество, - заметил Харальд, вставая по левую руку от меня. – Оно очень ценится среди моих воинов и мною лично.

Я молча продолжила путь, радуясь, что делаю это не в потемках, а при пусть и слабом, но все же свете фонаря. Оттого мне оставалось слушать куда клонит ярл, не отстающий от меня ни на шаг и продолжающий о чем-то рассуждать.

- Вот сам посуди. Если ты всегда при своем коне или конунге, всегда встаешь на его сторону – значит, ты им верен. Ты поддерживаешь их и идешь или ведешь, но только рядом. Мой отец потерял много людей. Реже от предательства, чаще от своей безрассудной любви к нему. Но все равно я считаю, что верность – настоящая сила. Потому что если ты не обманываешь себя, не обманешь и других.

К чему клонил этот уставший и переживший за день множество тяжелых решений и разговоров воин? Зачем сейчас снова завел эту песенку про верность, воинов и его отряд?

Мне не хотелось уточнять, зная, что, если продолжим идти так же мерно и неторопливо, он сам все расскажет и не один раз.

Так и вышло. Речи Харальда со временем стали умеренней и расплывчивей. Он то ли рассказывал, то ли просто рассуждал. А после перешел на Лихо, гадая отчего он такой угрюмый с тех пор, как я пришла на поле.

Многие из вопросов, заданных ярлом, мучили и меня. Но из-за дел и постоянной заботы об окружающих не оставалось времени задуматься над ними и самой попробовать найти ответ. Да и нужно ли оно мне? Стоило ли искать ответы на вопросы, которые меня не касались.

Глава 4. Север. Часть 26.

Воевода сник на северной земле. С кем такого не бывает, когда ты больше не ведешь за собой всех людей, а присоединяешься к большему отряду? Кто бы остался уверенным в своих силах, когда каждый так и норовит переманить твоего конюха и больше не слушает тебя, а все поглядывает за спину, где стоит и думает о чем-то своем хилый мальчишка?

Кто бы смог держать себя в руках и вести достойно, когда и конунг, и его ярл так и норовят поддеть. Пусть и не напрямую, пусть через вопросы о его краях, князе или о чем-то другом. Но кто бы выдержал такое, да еще в землях, что никогда не станут родными?

Лихо привык быть ведущим, быть главным и единственным правым. А тут он имел право лишь на одно решение – встать в ряды конунгова войска, чтобы защитить его город, или отказать в просьбе и отправиться назад – в Славгород.

Он выбрал первое и теперь сомнения о правильности решения терзали его не меньше, чем крапивные укусы.

- Может, еще раз подумаешь, чтобы перейти к нам в отряд? Послужишь конюхом, поглядишь, что тут и к чему, научишься держать оружие в руках, а там, может, и ко мне в отряд пойдешь, - на самой кромке луга при конюшне, ярл решился на очередную попытку. – Мы тебя не обидим и шутить не будем о тебе или твоем виде. Все были нескладными юнцами, а теперь вот погляди – на правильных харчах и добрых боях, вымахали и окрепли. Может, и тебе только того и надо?

- Не могу.

- Да, я помню про твой долг. Мы его выплатим сполна. Сколько ты еще должен Лиху? Да и нужен ли тебе этот конь? Мы тебе другого подберем, ничем не хуже.

Я снова отрицательно мотнула головой и направилась на звуки женского пения. Они все еще не спали и все еще творили свое колдовство, недоступное мужчинам и мне.

- Подумай все же, - вдогонку произнес Харальд, посветил еще немного мне в спину, думая, что сама я не дойду, развернулся и отправился прочь.

Отчего все так хотели переманить меня к себе?

Мне всегда казалось, что хорошо сложена и могу стать отличным воином в рядах любых княжеских войск. Что сойду за доброго молодца и буду прославлять имя своего рода и брата, что сам не способен даже ногой пошевелить. А вышло вон как – сложением я не крепче Светика (самого молодого в лихой дружине), никто не может понять, откуда во мне столько силы, да и пошутить о детских вещах, что мне несут на зиму, стало уже традицией.

Возможно, для степняков я и вправду казалась крепким воином и сильным противником. Гадар учил, что не в мускулах главная соль, а в уме и ловкости. За что стоило его благодарить, ложась спать каждую ночь. Оттого никто и не думал нападать или с легкостью победить меня в Саррунде. Но в Дарагосте, да и в Славгороде, мне отведена роль хлипкого, нескладного конюха.

И мне это нравилось. Нравилось, что никто не возлагал больших надежд, не требовал хватать оружие и идти вперед, чтобы защищать жизни. Все это можно делать тише, не выделяясь на фоне других. Потому-то мечтать о воинской славе больше не хотелось.

- Снова ты, - с усмешкой заметила бабушка Хильда, разглядев меня прежде остальных. – И чего тебе не спится-то?

- Я за рубахой.

- И все?

- Все.

- Ну, иди тогда бери свои вещи, мы сожалеть не будем.

- А должны?

Над столами тут же повисло молчание. Все уставились на нас. Будто сейчас случится что-то страшное – что старая северянка перейдет на брань, а то и встанет, чтобы отвесить мне оплеуху.

Но никто и подумать не мог, что она лишь рассмеется и кивнет:

- И то верно. Чего жалеть-то. Дальше мы справимся своими силами. И все же каждый здесь благодарен тебе за помощь.

Женщины за столом закивали, как по знаку. А Анна скромно улыбнулась и убрала глаза.

- Помощь нужна? – коротко буркнул Веллос, вставая из-за стола и аккуратно подхватывая последнего малыша, так и уснувшего на лавке, рядом с ним.

- Справлюсь, - так же коротко отказала я, отрицательно мотнув головой.

Молодец одобрительно кивнул и направился в конюшню, непроизвольно составляя мне компанию.

Здесь больше не пахло лошадьми, будто никогда их тут и не было. Зато пахло уютом, теплым молоком, детским потом и свежевыстиранными вещами. Когда северные женщины успели все здесь обустроить, что я не успела даже заметить, пусть и покидала их не так часто и не на так уж долго?

Веллос снял с ближайшего денника большое и тяжелое одеяло, бросил на меня вопросительный взгляд и, слегка замявшись, отправился дальше.

- Давай, - правильно поняв его немой вопрос, я протянула руки и приняла крепко спавшего малыша.

Мы быстро закутали его в одеяло, завернув, будто младенца, уложили рядом с другими уже давно сопевшими и гревшимися друг о друга детьми и вышли из стойла, разбредаясь по своим делам.

Мне нравился этот хорошо сложенный и сдержанный молодец. Он не говорил лишнего, хоть при первом знакомстве вел себя слишком заносчиво и самоуверенно. Однако теплый суп и мирная беседа, как обычно, сложила с него все лишнее, оставив только добрую натуру и теплое сердце.

На деннике все еще висела рубаха Лиха, а по стойлу был разложен мой скарб. Всего и вещей-то, что изрядно похудевший кошель, полупустая котомка, да поношенная одежда, полученная либо в дар, либо с чужого плеча.

Я улыбнулась своим мыслям, ловко натянула рубаху, снова затянула жилетку потуже, набила котомку оставшимся скарбом и перебросила ее за спину. Ни седло, ни упряжь мне не показались такими уж нужными, чтобы тащить их через двор до нового ночлега. На Перунчике можно скакать и без всех этих излишеств.

Снова пришло чувство, как в тот день, когда мои стопы направились в лес, чтобы надолго потеряться на Юге. Но тут же развеялось, оставив на сердце лишь ощущение легкости и запала.

- Утром проведаешь? – бабушка Хильда все же вырвалась к заветной лавке и уже окутала себя ароматом лугового табака, дарящего ощущение света и свободы.

- Нужно? – уточнила я, погружаясь в этот дым и образ, что он создает.

- Как хочешь, - пожав плечами, ответила старушка и продолжила пыхтеть трубкой.

- Меня ждут в чертогах.

- Сейчас?

Я усмехнулась ее простоте и отрицательно покачала головой:

- Утром.

- Быстро идешь, детка. Очень быстро, - задумчиво заметила бабушка Хильда и снова уставилась на небо.

Там уже давно горели звезды, недоуменно разглядывая столы на лугу, где женщины все еще пели вечерние песни и что-то плели, вязали, штопали и нарезали про запас. В эту пору спали даже мужчины. Но здесь царила жизнь, будто завтрашнего дня не наступит и хочется оставить своим детям больше, чем в силах любого человека.

В их голосах не слышалось тревоги, лишь ласка и покой. Но пальцы путались, иглы дрожали в руках, а голова все ниже и ниже опускалась к рукоделию, чтобы разглядеть очередной стежок.

- Видишь, как они стараются? Они хотят подарить своим мужчинам обереги, будто это защитит их от стрел и топоров полярников. Будто они выживут лишь потому, что на их груди будет висеть тряпица с заговоренной землей, - старушка беспокойно поглядела на стол, перевела взгляд на меня и вздохнула. – Но так не бывает. Богам нет дела до каждого из нас сейчас. Сейчас они сами бьются друг между другом, отстаивая жизни целых народов.

Старая северянка хорошенько затянулась, выдохнула большой клуб дыма, будто он занимал все ее тело, как сосуд, и ухмыльнулась:

- В старые времена наши прародители неплохо общались с Богами. Им ничего не стоило заручиться помощью и отправиться в бой, на защиту своих земель, зная, кто стоит за их спиной. Люди сами справлялись со спорами и нападками соседей, получая достаточно опеки от тех, кто создал их. Со временем нас стало слишком много. И Боги больше не могли ответить на зов каждого. Создать себе подобных не под силу даже им. Поэтому они стали больше слушать, но меньше делать, тщательно отбирая тех, кому по-настоящему нужна помощь, - табачный дым все же сделал свое дело, погрузив меня в зеленое поле, поросшее сорняком и травой, оставленное людьми то ли на отдых, то ли навсегда. – Временами Боги, в беспокойстве и заботе о своих детях, выходили в люди. Мать-Земля приходила к жницам и танцевала с ними до утра, даря детей и урожай. Отец-Небо отправлялся в долгий путь, чтобы подсобить советом пахарям и проведать лесовиков, берегинь, да и про прочих духов не забывал. Сын его Гроза и Тучи реже появлялся на глаза людей, но в пору войн говаривали, что в самом разгаре битвы то там, то тут блистала молния – то был он, помогал правым, защищая от врага.

Я будто видела все, о чем рассказывала старушка. На поле появлялись люди, пробегали кони, происходили сражения. Все вокруг жило, поле то порастало травой, то снова было выкошено, чтобы дать новую жизнь или отобрать старую. Здесь люди убивали друг друга, тут же плясали и рожали. Я видела и счастливых, и несчастных, и решительных, и трусливых, и могущественных, и слабых. Они были разными, но кто из них был Богами, а кто простыми людьми? Все путалось, превращаясь в бесконечный круговорот, сквозь который слышался голос бабушки Хильды:

- С каждой зимой нас становилось все больше и больше. А места оставалось столько же, как и еды, воды, да и урожая. Земля не могла дать больше, чем уже давала. Оттого люди начинали расходиться, искать новый путь, новый дом, новое спасение. Где им не придется бороться за единственный кусок хлеба. Где они смогут жить свободно. Но куда бы они ни шли, их там уже встречали другие люди. А Боги не могли дать совет каждому, кто его просил – слишком много ртов кричит в одни уши. Никто бы не справился. И тогда их собственные дети стали создавать других Богов, более мелких, более бесполезных и уже ненастоящих. Они отказались от тех, кто есть уже, в угоду тем, кто больше походил на людей и давал ответы устами «избранных». Так мы перестали нуждаться в наших Светлых Богах, создав Темных или Мелких, кому как повезло.

На поле появилась ограда, после дом внутри нее. Со временем он разросся, ограда стала выше, переросла в настоящую стену, обросла камнем, закрыла от моего взора все, что происходит внутри. Из-за ворот вышли люди. Их было не меньше десяти, они опустили головы, прикрыв их тряпицами, за последним на привязи шел мальчик пяти зим от роду, он спотыкался, падал, рыдал, его тащили по земле, давали пинка и тянули дальше за собой:

- Со временем эти Боги стали реальней, чем наши – Светлые – и им было недостаточно простой веры в них. Они требовали другой пищи, более сильной, более темной, более зловещей. Им стали отдавать в жертву сначала кур, потом коров, а потом детей. Тех, кто приглянется «избранным», на кого укажет божий перст. И это считали правильным, никто не желал думать иначе. Боги требуют жертву не ради забавы, а ради защиты, ради сил, которыми они поддерживают жизнь в них. Светлые Боги не могли вразумить своих детей, что нет места жестокости в их сердцах, что нет места жертвам среди богов. Только дары и только любящее сердце способны позволить им жить и процветать. Но никто не желал слушать их, зная, что этот путь слишком сложен и тернист. А один пятизимний мальчишка или девчонка, отданный однажды осенью, позволит прожить им в мире и достатке до следующего урожая. Это было проще.

Люди остановились, подняли руки к небу, потом опустили их к земле, упали на колени, пригибая голову мальчика к самым корням большого дерева, и принялись что-то бормотать. Вскоре слова иссякли, как и рыдания жертвы. Он больше не плакал и даже не всхлипывал. Он смотрел на ствол пустыми глазами и тянул к нему руки, будто к матери.

Мальчик подошел к дереву, обнял его, как отца, а люди лишь связали его, навсегда объединив со стволом.

Они ушли, оставив мальчика и дерево, а солнце заволокло крепкими тучами. Светлые Боги не хотели видеть этого. Но и помочь не могли – у них больше не было сил на столько деревьев и детей.

- Так люди сами стали для себя богами. Они перестали слушать тех, кто породил их, отдавая предпочтение тем, кто создан ими самими, - голос старушки стал тяжелее, но в то же время громче, будто она встала над моих ухом и уже шептала в него. – Они выбирали меньшее зло, оправдывая себя, спасением большинства. Но им все равно не хватало ни земель, ни еды. Они отправлялись дальше, отбирали, отвоевывали, порабощали. Они делали то, чему никто их не учил, но что было в их сердцах – жестокость.

Дерево зеленело, теряло листву и снова обрастало почками на моих глазах. Его ствол становился шире в обхвате, а ветви его тянулись к небу, желая за него ухватиться и завладеть им, как и теми детьми, что привязывали к нему каждую осень.

Я смотрела во все глаза, удивленно разглядывая каждую морщину на коре, будто на лице древнего старца. Но не было в нем мудрости, лишь жажда – желание жить и пожирать все вокруг. Его корни расходились во все стороны, будто огромная паутина, самого ненасытного паука.

- Они отправились на юг, зная, что там солнце светит дольше, что весна туда приходит раньше, что там найдется еда для каждого. Но через пару дней пути их встретило первое жилище. То были чужаки, были другие жители, которых и быть не должно. Потому что земля принадлежит только им и жить на ней никто иной не может. Избранный спросил совета у новых богов и передал их слово людям – забирать все, что будет встречено на пути. Потому что это их земля, их еда и их теплые вещи.

Я видела, как небольшая группа людей, внимательно слушала мужчину в темной рубахе, опущенной до земли. Он воздевал руки к ночному небу, тыкал в огонь, что тут же уводил свое пламя подальше, а после топтал землю, будто она должна расколоться под его ногами.

Все внимали его словам, все кивали ему в ответ и в их глазах распалялся огонь, больший, чем в костре.

Они вставали, хватали оружие и бежали навстречу новой еде и новому дому. Они отбирали у мирных то, что им принадлежало, нападали на детей, отдавали их в жертву своим богам, славя их имя, вырывали из безжизненных рук оружие, одежду, еду, врывались в дома и объявляли их тотчас же своими.

А среди происходящего стоял тот самый мужчина в черной рубахе, воздевал руки к небу и кричал что-то, будто желая, чтобы его слова услышали так же явно, как я сейчас слышала бабушку Хильду, все еще сидевшую и курившую рядом со мной на лавке:

- Но им скоро становилось мало. Ведь избранный не учил их тому, чему могли научить Светлые Боги. Он молчал о возделанных землях, о ягодах, растущих в лесах, о пшенице, что может заколоситься на месте выжженной. Он слушал только своих выдуманных богов, а те требовали жертв и идти вперед, туда, где найдется новый дом, новая одежда и новая еда, которую не нужно взращивать, ради которой не нужно возделывать землю, можно просто отбирать силой. Его боги учили только одному – чем ты сильнее, тем больше имеешь. Оттого как только в новой деревне все заканчивалось, они убивали слабых и раненных, чтобы с новой силой и новой надеждой отправиться дальше на юг, где есть место с нескончаемыми благами.

Люди на моих глазах убивали тех, кто еще пару дней назад сражался с ними плечом к плечу. Они снимали с них целую одежду, сбрасывали тела в яму и поджигали их, не отдавая ни почестей, ни своих слез.

За их спинами оставались лишь горе, потери и пламя. А ярость, жажда и жадность делали их сильней тех, кто хотел лишь защитить себя и семью. Оттого каждая новая деревня становилась пожарищем, где никогда не заколосится пшеница и не зацветут цветы у старенькой корчмы.

- Светлые Боги не были способны остановить тех, кто больше не считал их своими праотцами. Они не могли и спасти молившихся о помощи изо дня в день – и тех, и тех было слишком много, - продолжая бубнить мне под ухо, бабушка Хильда понизила голос. – Оттого они стали держать совет – как спасти своих детей, но не навредить беззащитным. Гроза и Тучи, что разит молнией, убивая глупцов на месте, предложил войну. Но не все хотели того же. Мать его Земля просила одуматься, брат его Солнце смурнел на глазах, прячась за тучами, что могли потопить все земли вокруг. Но Отец-Небо все же решил, что без войны не обойтись. Хоть биться они будут не с людьми, а с богами – с теми, кого люди создали по своему образу и подобию. А чтобы на это время не оставлять своих детей без пригляда, все решили подарить по сыну или дочери тем землям, что они защищают. Так в одну дождливую ночь они вручили своим избранникам на земле семя и знак, чтобы те привели в мир божьих детей.

Вокруг сверкала молния, но из-за дождя, лившего плотной стеной, мне было сложно разглядеть одинокую фигуру. Женщина или мужчина? Старик или молодец? Дождь скрывал от меня все, кроме окна, что стало маяком для путника и двери, такой желанной для уставших и промокших бродяг.

Дверь закрылась за гостем, а я вернулась на лавку, где старушка вытряхнула остатки табака и пепел из трубки, ехидно ухмыльнулась и внимательно поглядела на меня:

- Так Боги оставили нас, чтобы помочь и защитить. Нам же остается только бороться и держаться, пока там, - она ткнула пустой трубкой куда-то в пустоту. – Не завершится главная битва времен и мира.

У конюшни воцарилась тишина. Мы молча глядели в небо, считая звезды и думая, где же сейчас наши Боги, как бьются, на чьей стороне перевес? И поможет ли это нам в завтрашней битве?

Внезапно я поняла, что это случится завтра. Что едва Солнце поднимется на три пальца, едва осветит собой южные стены, как первый полярный отряд нападет на сонных, уже изрядно уставших стражей, не давая им возможности даже выставить перед собой оружие.

Перед взором отрылась картина, где высокие воины, облаченные в кожаные жилетки, подбитые мехом и наброшенные на голые плечи, с острыми, дикими и жадными газами бегут на стену, крича что-то на своем языке. А там, позади них, где-то глубоко в лагере стоит все тот же мужчина в черной рубахе, воздевает руки к небу и шепчет, шепчет, шепчет. Потому что ему не нужно кричать, его боги услышат его и без слов…

- Иди, - осторожно прервала мое видение пожилая северянка, похлопала по плечу и ловко спрыгнула с лавки. – Тебе нужно поспать и рассказать все конунгу. Он поймет, - она погладила мою руку, будто впервые ее увидела и улыбнулась так нежно, что по спине побежал холодок. – Он поможет. Только прежде, обязательно поспи. Еще есть время. А тебе потребуются силы. Много сил…

Бабушка Хильда ловко развернулась и отправилась обратно к столам, хлопая в ладоши и возвращаясь в свое привычное состояние:

- И чего это вы тут все еще сидите? На небе звезд, как песка на берегу! Если вы не поспите, то чем же вы поможете своим мужьям? Как вы накормите собирающихся в битву? И как ваши тревоги в обережном мешочке спасут воинов? Идите уже спать! А ты, Ясна, иди к себе. Уверена, что на твоей кухне тоже нужны руки, если ее еще не заперли.

- Все уже спят, - осторожно возразила молодуха.

- Вот и тебе пора туда же. Все, вечерки заканчиваем. Всем пора по постелям! Вон и конюх уже ушел, никто не помешает отойти ко сну.

Я улыбнулась на слова старушки. Ее тону. Ее способности смущать и распоряжаться, говорить грубо, но так четко и точно, что все могли лишь благодарить за это. И никто не возражал, даже чужаки, повстречавшие ее вечером, сейчас следовали приказам, будто она была им матерью, а не простой старушкой, умеющей только тыкать трубкой и указывать, что делать другим.

Мне прежде не приходили такие видения. Не припомню и того, чтобы так явно видела рассказы стариков, когда те делились историями. Даже Арила с Гадаром, яркие и щедрые на описания и слова, не давали полной картины. Я додумывала, дорисовывала, представляла. Но то, что происходило сейчас, на лавке у небольшой конунговой конюшни – иное.

Я и вправду там была. Видела своими глазами, а не представляла. Могла потрогать дерево, если бы решилась протянуть руку, смогла бы разглядеть мужчину в черной рубахе, если бы остановилась на мгновение, а не отвела взгляда. Все было настоящим. И мне выделили место, чтобы увидеть историю, которую бабушка Хильда давно хотела рассказать.

Видать, пришло то время, о котором твердили все вокруг – и та знахарка в Саррунде, и Гадар после нее, и тот путник, что стал чаще встречаться в пути. Даже эта ворчливая северянка что-то говорила про время и пору. Может, для того Светлые Боги и привели меня сюда?

Не хотелось верить, что их и вправду нет сейчас рядом, а по земле бродят лишь их дети, на которые возложена судьба всех людей. Да и кто бы то мог быть? Харальд? Элтур? Лихо? Сам конунг? Чьим матерям вручили знаки? Кто был тот человек среди дождя? И когда?

- Ты задаешь много вопросов. И так скоро, что никто не сможет ответить на них даже при большом желании.

Я открыла глаза и удивленно сощурилась, пытаясь защитить их от яркого света, бившего со всех сторон с такой силой, будто меня окунули в солнце.

Мир сиял и искрился вокруг, не давая возможности оглядеться по сторонам и рассмотреть, что же есть рядом и кто говорит сейчас со мной.

Хотя голос казался мне знакомым. Он будто привет из тех времен, когда самой большой моей заботой были девки у колодца и молодцы, приходившие в деревню ради дива – девицы с крепкими кулаками.

Но голос не принадлежал ни дядьке Фанасу, ни отцу или даже диковинному путнику, что успел заворожить меня своими синими глазами и доброй улыбкой. У него было лицо, но я не могла вспомнить его. А найти, разглядеть сейчас, среди всего этого сияния и вовсе стало невозможно.

- Выбери один вопрос и задай его, тогда получишь ответы на все другие без лишних слов, - он ухмылялся, но по-доброму, будто над глупым щенком. – Но думай хорошо, ведь у тебя есть только один шанс все понять и узнать. Другого не будет.

Верно, мне уже давали такую возможность. От меня уже ждали вопрос, но только я промолчала и удивлено глядела на него, не зная, что спрашивать, когда и так все ясно.

Теперь же ясности не было вовсе – лишь сияние вокруг и добрый, но хитрый голос лесовика. Свет стал чуть слабей, давая моим глазам отдых. В нем проступали контуры и тени, по которым все еще сложно угадать, сколько здесь людей и все ли здесь друг другу помощники?

- Будь осторожна в своих словах, - снова заметил лесовик, перекидывая соломинку с левого уголка рта в правый.

Я улыбнулась ему. На этот раз мне никуда не нужно торопиться. Все это сон и есть время, чтобы появились правильные слова пока рассвет не разбудит меня.

- Если нам не надоест, то так оно и выйдет, - будто читая мои мысли заметил ночной гость. – Солнце не будет тебя ждать. У него и своих забот достаточно.

И тут он тоже был прав – времени все равно немного, хоть мне и давали возможность хорошенько подумать над вопросом.

Я проморгалась, огляделась по сторонам, удивленно обнаруживая себя на поляне, с которой все и началось. Здесь все так же струилось много света и ветви ближайших деревьев опускались книзу, будто протягивая руки для помощи страждущему.

Лесной хозяин по-прежнему сидел на старом пне, начинающем порастать под ним мелкой травой и жевал соломинку, разглядывая меня в ответ.

- Ты сильно изменилась с нашей последней встречи, - заметил он, улыбаясь. – Возмужала, если так можно говорить девице.

Лесовик кивнул, встал с пенька, обошел меня вокруг и ухмыльнулся.

- Наш подарок тоже не остался без внимания, - он аккуратно коснулся моего калечного плеча теплыми, будто только что убранными с печи пальцами. – Какой сильной ты смогла стать. Крепкая, как старый дуб.

Его голова одобрительно закивала, а лицо, что невозможно запомнить, расплылось в доброй и довольной улыбке.

- Ты прошла много испытаний. Тебя проверили и те, кто должен, и те, кого мы просили не вмешиваться. Но ты все выдержала и стала сильнее, умнее, ловчее, но все так же молчишь. Даже если от тебя ждут слова.

- Ты сказал хорошо подумать над вопросом.

- Ты думаешь над ним с тех пор, как попала в Степь. Он все меняется и переворачивается с ног на голову, но никак не покидает твои мысли. А теперь есть и более важные, ответы на которые способны спасти города и целые земли. Немудрено, что ты не торопишься спрашивать.

- Она не спросит, - в разговор вмешался давно позабытый женский голос.

Я резко обернулась в сторону кустов – волчица вновь пришла со своей маленькой стаей. Но в этот раз их было четверо. Тот третий волк, что напал на меня справа у самого края, больше не прятался в высокой траве.

И это о многом говорило. Впрочем, во сне могло случиться и не такое. Волки сели напротив меня и внимательно уставились, будто тоже принялись изучать, какой я стала, как изменилась с нашей последней встречи.

Волчица кивнула, точно зная, чем сейчас заняты мои мысли.

- Так и есть, - начала она. – Ты выжила после падения в реку с такой высоты, смогла встать на ноги и даже обрести новую силу. Научилась новому, не забыла старое, отправилась в путь – обратно на Север и даже перешагнула границу, которая прежде казалась непостижимой. Теперь ты здесь, - волчица дернула хвостом, как лиса. – И у тебя есть новый шанс спросить. Вот только вопросов стало больше, а ответ будет лишь один. Оттого только тебе решать, какой из них покинет сегодня твои уста? Тот, в котором ты просишь помощи для своего брата? Или, может, тот, в котором ты просишь спасения для народа, живущего в страхе несколько зим к ряду? А, может, тебе интересно узнать, о чем сегодня вечером рассказывала старая северянка, пережившая нападение и спасшаяся от страшной участи еще в детстве?

На поляне повисло молчание. Волчица еще больше запутала меня, озвучивая мои вопросы и напоминая, сколь большой разницей и ценностью они обладают. Лесовик продолжал жевать травинку, погружая меня в раздумья – почему он всегда приводит с собой волков или отправляет меня к ним, не давая ответов?

И вправду, что я хотела знать больше всего? Как помочь брату, людям, себе? Что сейчас меня волновало больше? О чем стоило спросить, зная, что в ином месте ответов не найти?

Я еще не все испробовала. Еще не нашла травника в Дарагосте, не узнала про рисунки на теле и их силу. Еще не поделилась своим видением с конунгом, ярлом и воеводой. Не рассказала им, как почувствовала точный срок нападения, не предупредила их о мужчине в черной рубахе, что стоит за всеми и просто шепчет свои богам. Не расспросила бабушку Хильду о той ночи, которой она закончила рассказ. Возможно, на это все можно ответить без потери самого ценного – шанса обратиться к нашим защитникам, к тем, кто оберегает нас, кто следит за нами и незримо поддерживает.

Для них вопросы должны быть сложнее, из тех, на которые не найти ответы в обычной жизни. А тут я еще не испробовала все, чтобы возлагать надежды на них.

Волчица кивнула, будто услышала все мои мысли. А, может, так оно и было. Она не произнесла ни слова, пока мы стояли здесь. Ее голос звучал в моей голове. Оттого и она могла слышать меня так же. Да и чего не бывает во сне, когда день столь переполнен переживаниями и событиями?

- Ты не спросишь, - она одобрительно покачала головой и встала.

Ее примеру последовали и прочие волки. На этот раз они не скалились и не ждали от меня странных выходок. Просто встали и развернулись к кустам, ожидая команды.

- Но это твой последний шанс. Мы больше не сможем прийти к тебе, - она на мгновение задумалась, фыркнула и добавила. – Если только ты не найдешь другой возможности нас позвать. Вот на зов твой нам придется ответить. Но не просить сейчас – это мудрое решение. Подарю тебе лишь совет, - волчица развернулась ко мне мордой, внимательно оглядела и уставилась в глаза, будто я стала с нее ростом. – Что бы ни случилось, каким бы ни было твое следующее решение и последствие от него – иди, не опуская головы. У тебя впереди яркая жизнь, а короткая или длинная – решать только тебе. Ты найдешь ответы, потому что веришь в себя. Вот этой веры и придерживайся.

Она еще раз фыркнула, встала во главе стаи и скрылась в кустах, как и в прошлые разы. На поляне снова воцарилось молчание. Здесь не было ни ветра, ни слишком жаркого солнца, ни шелеста от сгибаемой травы или пробегающих грызунов.

- От меня тоже ответов не жди, - лесовик пожал плечами и вернулся на пенек. – Я только проводник. Я встречаю и созываю тех, кто может помочь. С остальным это не ко мне. Это тебе не гриб под листвой отыскать, это жизнь решить. А тут я бессилен. Мне суждено защищать лес, а не людей.

Я понимающе кивнула, уважительно поклонилась Хозяину леса и выпрямилась, расправив плечи:

- Благодарю тебя.

- За что? От меня толку, как от медведя зимой – не навредил, уже молодец. Это их нужно было благодарить, - он мотнул головой в сторону кустов и задумчиво добавил. - Хотя и они тебе ничего дельного не сказали.

Я улыбнулась ему, осторожно протянула калечную руку и положила ее на плечо лесовика.

Он оказался на удивление теплым и светлым. Его рубаха походила на тополиный пух, а глаза на две прогалины. В его бороде спрятались мелкие цветы, что обычно выглядывают из-под снега первыми. И все это веяло настоящей добротой, скрываемой за острыми словами.

Неужели, на прощание он позволил разглядеть его и отложить этот образ в сердце? Или это снова уловка? Снова отвернусь и не вспомню ничего, кроме травинки во рту?

- Это мой тебе подарок, - пояснил лесовик и в ответ положил свою руку на мое плечо. – Суждено ли нам еще встретиться или ты уже не вернешься в родные края – такое знают только они, - он приподнял глаза к небу и тут же вернул все внимание ко мне. – А я могу только подарить тебе воспоминание, четкое, чтобы оно не потерялось со временем. Тогда ты не забудешь ни меня, ни эту встречу, ни свое решение – верное и смелое.

Хозяин леса вздохнул, опустил руку и вернулся к пеньку, выплевывая травинку:

- Прощай, маленькая лисица. Пришло время нам с тобой расстаться на долгое время, а, может, и навсегда. Тут никто не сможет ответить наверняка. Потому-то не забывай о том, что услышала здесь, как бы странно и запутанно мы ни говорили, а все же говорили по делу. Иди, тебе еще многое нужно успеть до того, как в ворота постучат.

Свет снова накрыл меня с головы до ног, он будто пытался поглотить меня или объять, чтобы защитить или оградить. Он залепил мне глаза, рот, попытался пробраться в уши, заглушая всякие звуки, свойственные поляне и лесу. Но меня это не страшило, а давало чувство безопасности и заботы. Словно материнские объятия или довольный, добрый хлопок отца по плечу…

Глава 4. Север. Часть 27.

В конюшне было не просто тихо, в ней не осталось ни звука. Даже не слышалось сопение уставших за день коней, будто и здесь я оказалась одна, а в каждом стойле хранится лишь свежее сено. Стараясь разубедить себя в этом странном, предательском чувстве, я протянула руку и нащупала бок своего конька.

Перунчик встревоженно дернулся, но головы не поднял. Пусть его день не был столь насущен на события, но ему хватило, чтобы уснуть так глубоко, как только может молодой конь.

Я осторожно придвинулась к его теплому боку, наглухо закуталась в потник и положила голову на братца. Странный сон не давал мне покоя, заставляя возвращаться снова и снова к той поляне, к тем разговорам и тому свету, что так ласково меня принес, а после забрал оттуда.

О чем они там говорили? О вере в себя? Об уверенном шаге? Может, они перепутали сны? Такой сейчас пришелся бы кстати воеводам, а не конюху, спящему среди своих подопечных. Что я могу сделать, будучи никем в отряде великих и славных воинов?

А, может, о том они и говорили? Нужно верить в себя, и Боги встанут на мою сторону? Помогут мне разобраться и пересилить задачи, поставленные перед собой? Возможно, в этом и смысл.

Я села, вгляделась в густую, будто мамин кисель, темноту и еще крепче укуталась – здесь и вправду оказалось холодней, чем в прежней конюшне. И даже законопаченные щели не стали спасением, а ледяной пол отбирал последнее тепло от сена, оставляя вокруг только мороз, несвойственный даже северной весне.

Казалось, будто сама Природа требует отдать ей наши жизни. Будто она сговорилась с полярниками и согласилась помочь им за умеренную плату.

Нет, Светлые боги на нашей стороне. Они сражаются за нас и защищают нас. Зачем же тогда сомневаться в этом? Просто утро еще слишком ранее, а ночи еще слишком длинные, чтобы по пробуждении не замерзнуть, вставая с теплой постели.

Я довольно кивнула на свои объяснения и тихо перекатилась к деннику, не покидая кокона из потника. Так было теплее и мягче собираться, выходить из стойла и конюшни, чтобы никого ненароком не разбудить.

Двор встретил меня белоснежным сиянием скромного месяца, начавшего свой путь на убыль. И в его свете стояла тишина, да такая глухая, что можно услышать, как сердце бьется и пульсирует кровь в ушах. Я улыбнулась, резко сорвала с себя потник, подставляя тело, облаченное лишь в старенькую рубаху, отданную мне Арилой для сна, и прикрыла глаза.

Холод, будто почувствовав тепло моего тела, направился сюда со всех углов города. Он несся, чтобы уколоть, пробраться под кожу и отобрать себе кусок побольше – напиться моей горячей крови, коснуться моего сердца, яростно бьющегося, чтобы разогнать тепло по жилам.

Я улыбнулась, споро переоделась, бросила быстрый взгляд на сапоги, брошенные у входа и ухмыльнулась – не настолько и холодно, чтобы надевать это орудие пыток. Но кое-что оттуда стоило прихватить.

Звездочки не виднелись со стороны, да и достать их никто, кроме меня не смог бы – кармашки, пришитые долгими зимними вечерами к внутренней части голенища, плотно прилегали и не виднелись снаружи. А вот на жилете таких тайников не оказалось, пусть его и шила Арила, а не чужой портной. Оттого повертев южное оружие в руках, я вздохнула, обернула его в плотную тряпицу и убрала в кошель, привязанный к поясу – вытащить их будет нелегко, но если потребуется – я смогу и это.

Еще слишком рано для приветствия Светлых Богов, да и после рассказа бабушки Хильды в сердце закралось сомнение – а слышат ли они меня? Но для тренировки, которую я стала забывать, и на которой так настаивал старый лекарь, время сейчас было самое подходящее.

Отчего руки начали плавные движения прежде, чем мысль укрепилась в голове. Ноги последовали за руками, рисуя круги на холодной земле и заряжая меня новым теплом.

Тело кружило, забывая о законах природы, оно то парило, то высоко поднималось вверх, будто в низком птичьем полете, то снова припадало к траве, напоминая, что мне не суждено летать. Оно наливалось теплом, силой и задором, заставляя хотя бы на мгновение забыть о грядущем.

В руках вскоре появился нож, давно не покидавший ножен, он начал свой путь, используя руки, как проводники. Он рисовал узоры в воздухе, будто вырезая их по плотному, но податливому дереву. Он чертил путь жизни и смерти, не забывая ставить точки, останавливаться, чтобы задуматься над чужой судьбой и продолжить снова.

Тепло расходилось вместе с задором. Оно окутывало меня, захватывало не хуже азарта, что чувствуют воины в бою. И оно давало мне все новые и новые силы для следующего маневра, чтобы поразить невидимого противника в сердце или увернуться от его выпада.

Старый Гадар всегда требовал быть внимательной и даже в пылу самой славной и захватывающей битвы не забывать – ты можешь оказаться здесь не один. Оттого краем глаза я продолжала следить за двором, за конюшней и светом, постепенно розовевшим от уступки места едва выходящему из-за Горизонта Солнцу.

Конунгов двор еще спал. Даже трубы над кухней не дымили и не слышались звуки готовки и сборов на завтрак. Вчерашний день сказывался на всех и усталость брала свое. Ни дети, ни женщины, что встают намного раньше, чтобы прибрать и приготовить утреннюю трапезу, еще не показывались на крыльце. Лишь я стояла посреди этой тишины и не понимала – куда же нужно сделать свой первый шаг, чтобы начать чужой день с не самой доброй вести.

Перунчик ткнулся в мое плечо, поравнялся и уставился вместе со мной вперед, выискивая точку, в которую гляжу и я. Видать, ему было интересно, что же подняло его сестрицу в такую рань и чем это выльется для обитателей его нового дома.

- Верно, - только и заметила я, уверенно кивнув. - Вы станете первыми.

Если и есть необходимость в том, чтобы положить начало дню, то стоит начать с тех, кто требует ласки и заботы. Темнота рассеивалась, уступая место скромной, но ласковой Заре. Наступала пора будить коней, приводить их в порядок, задать им корма, а после поглядим – пробудится ли дворовой люд и будет ли кому мне рассказывать новые открытия и видения.

Дело пошло быстро и привычно – северные скакуны не сильно отличались от срединных. Они так же легко приспосабливались, спокойно покидали стойла, погружаясь в морозный воздух утра, топтались на месте, будто выискивая что-то важное на земле или приветствуя своих богов. После же разбредались по лугу, добродушно подпуская к себе чужого конюха, давали себя почистить, взбодрить после крепкого сна и довольно вели головой, наслаждаясь расчесыванием гривы.

Когда закончились косы и каждый получил свою долю внимания и ласки, я спокойно запустила их обратно в уже вычищенные и застеленные новым сеном стойла, чтобы боевые товарищи воинов не замерзли на воздухе, еще недостаточно прогретом для долгих прогулок без своего наездника.

Над кухней закурился дымок – Магда встала и уже приступила к работе. И не мудрено – гостей не становилось меньше. А молодые воины уж больно охочи до еды. И как в них столько умещалось?

Второй дымок появился с небольшим опозданием – моя прежняя конюшня тоже пробудилась ото сна и готова начать свой день достойно. Видать, Беата по привычке разбудила всех своих помощников и принялась готовить завтрак на всех, будто все еще в корчме, а не на конунговом дворе среди пришедших с севера беженцев.

А казармы все еще плавали в тишине и сне, пытаясь вобрать в себя все хорошее и доброе, зная, что эта благость вскоре закончится.

Живот предательски забурлил, требуя к себе внимания. Я успела покормить двадцать пять боевых коней, прибрала для них стойла, наплела им кос, вычистила их шерсть, но ни разу не вспомнила о том, что тоже из плоти и тоже могу хотеть есть. Под ребрами укоризненно и неприятно засосало – голод начинал подниматься выше, будто считая, что раз его не хотят успокоить, то он вызовет рвоту и все равно добьется своего.

Жаль лишь, что в этом не нет ничего мудрого и правильного. А мне приходилось быстро думать, как поступить дальше.

Я не была таким же крупным воином, как Харальд, и даже не могла сравнивать себя с Лихом – хорошо сложенным, пусть еще и молодым воеводой. Оттого отлично знала, что не смогу сесть за стол конунга и продолжить пир, если сейчас поем что у Магды, что у Беаты.

Эти женщины слишком щедры и искусны в готовке. Оттого становилось невозможным вернуть тарелку с едой, а кружку с напитком на дне. Но две трапезы мой бедный желудок точно не перенесет.

Он снова напомнил мне о себе. Еще более настойчиво забурчал что-то на своем языке и заставил ноги сделать первый шаг.

Верно, бабушка Хильда поймет меня лучше и позволит выйти из-за стола прежде, чем потребуется меня выкатывать. Да и людей там больше, значит, еды должно хватить на всех. А не на четверых, как это будет у Магды.

- Не спишь? – старушка уже дымила такой же старой, как и она сама, трубкой, заполняя воздух вокруг себя терпким ароматом травы, моря и чего-то неузнаваемого на первый взгляд. – Хотя когда бывало иначе? Скорее волнует вопрос – спишь ли ты когда-нибудь?

Я приветственно кивнула пожилой северянке, обернулась к Беате, выглянувшей из кухни, и Анне, пробежавшей мимо, смущенно опустив глаза, будто перед ней встал красный молодец. Все были при деле и лишь обходили или поглядывали на меня, как на помеху.

- Помогу, - выхватывая неполное ведро из рук девицы, пояснила я, прошлась до стола, наполнила кувшин и отправилась обратно к колодцу.

Если таскать такие ведра, то Анна и до обеда не заполнит бочонок, стоящий у входа на кухню. А времени у них не так уж и много – Солнце поднялось уже на один палец.

Я завороженно поглядела на Горизонт, прикидывая, успею ли помочь здесь прежде, чем полярники встанут у ворот. Выходило, что да, если не пойду к конунгу. А это сейчас важнее, чем пустая бочка.

- О чем думаешь? – бабушка Хильда с интересом разглядывала мой волос, убранный во все еще короткий хвост, перехваченный широким кожаным ремешком. – Тут не в чем сомневаться. Ты можешь стольких спасти, а боишься, что подумает корчмарка и ее помощница. И это при том, что все мы здесь, на лугу, тебе никто.

Моя голова непроизвольно мотнулась в знаке отказа – они стали для меня не меньшей семьей, чем Магда, Ясна и Милолика, чем воины, что уже, наверное, умываются и собираются к столу, чтобы держать совет в чертогах, чем все те, у кого мы останавливались по дороге сюда. Все мы – дети Светлых Богов, а значит, братья и сестры, связанные судьбой.

- Так-то оно так, - заметила старушка, окутывая меня дымком. – Но если ты продолжишь стоять и думать, то нигде не успеешь. Иди к конунгу, тебе ведь, есть, что сказать. Да и ярл тебя самолично туда пригласил.

Я согласно кивнула на ее замечание, вылила воду в бочонок, наполнив его лишь на две трети, стыдливо поклонилась и отправилась обратно к конюшне, чтобы надеть рубаху и не смущать великих воинов своим неопрятным видом.

- Не останешься на завтрак? – уточнила Анна, едва мои ноги сделали пару шагов прочь от стола.

- Не трогай его, девочка, - за меня ответила старая северянка. – У него сейчас есть дела поважнее еды.

Времени и вправду оставалось мало, а сделать нужно очень много. Особенно многого требовал от меня рассказ, в который и самой верилось с трудом. Как же тогда убедить Хальвдана, великого владыку Северных земель, что это не праздная выдумка глупого конюха? Как убедить, что осталось лишь два пальца, а потом начнется страшное? И как рассказать о том мужчине, если я и сама ничего о нем не знаю?

Чертоги уже были полны людей. Молодцы расселись по своим местам и приступали к трапезе, благословленной самим конунгом. Все ели в тишине и раздумьях, будто еще не проснулись или мысленно находились там, где нет места веселью и забавам.

Я учтиво поклонилась у самого начала стола и остановилась, ожидая позволения пройти дальше. Кто-то ехидно ухмыльнулся, кто-то пробормотал ругательство. Не всем нравилась идея посадить за один с ними стол конюха, да еще и чужого, да еще и с Юга, со Степи, где каждый слывет пройдохой и обманщиком.

- А, Рэв! – послышалось у самого изголовья стола – конунг заметил приход нового гостя. – Благодарю тебя, что ответил любезностью на приглашение моего сына. Присаживайся рядом с нами, мы будем рады сделать тебя почетным гостем.

- Много чести, - возразила я, подходя к Хальвдану поближе, чтобы тот не кричал через весь зал. – Но от угощения не откажусь.

- Ну, раз чести много, то будь просто гостем, как и отряд твоего воеводы. Садись на свободное место и бери ложку, - конунг улыбнулся мне и махнул на лавку.

Я благодарно кивнула, отвесила приветственный поклон ярлу, Лиху и прочим воинам, после чего осмелилась сесть на указанное место. Тут же кто-то из девиц поспешил поставить передо мной тарелку с кашей и положил ложку, будто только и ждал, когда появится новый гость.

Угощение пахло так, что слюна непроизвольно заполнила рот, а живот снова напомнил о себе и голоде гулким ревом. Я смущенно закрылась левой рукой, будто надавив на желудок смогу утихомирить его. Чуда не случилось и под добродушный смех конунга раздалось второе, более яростное и громкое урчание.

- Ешь, скорее, пока не спугнул тут всех, - с улыбкой заметил Хальвдан и поглядел куда-то вдаль. – Пока на том конце стола не решили, что тут завелся дикий зверь.

Я улыбнулась его шутке, благодарно кивнула и приступила к трапезе. Каша оказалась не только будоражащей аппетит, но еще и очень вкусной. Казалось, что ее только сняли с печи и тут же поставили на стол, минуя всякие тарелки и поход через весь двор. Магда умела удивлять и радовать по-настоящему вкусным угощением. В ней не было масла, которое обычно придавало сытость и жирность еде, позволяя поскорее наесться и согреться, зато нашлась сушенная ягода, распарившаяся во время томления. И оттого каждая ложка погружала меня в лето, в лес, в прогулку по нему и поиски свежих плодов на ветках.

Губы невольно расплылись в улыбке. Я приоткрыла глаза, смущенно опустила их к тарелке и приступила к еде, более не поднимая головы и споро работая ложкой.

- А у тебя отменный аппетит, - с долей удивления заметил конунг. – Не ожидал такого от хлипкого мальчишки.

- Ты лучше спроси, сколько он успел переделать прежде, чем появиться на пороге чертогов, - тихо и с каким-то особым пренебрежением заметил Лихо.

- И то правда, - Харальд пропустил мимо ушей легкую озлобленность воеводы и обернулся ко мне в полный оборот. – И коней, уже небось в порядок привел, и их стойла?

Я лишь молча кивнула, едва не уткнув нос в ложку, полную каши, чем снова вызвала добродушный смех.

- А раз так, то тогда ты эту еду заслужил больше, чем все мы, - конунг одобрительно закивал, приподнял кружку и произнес. – За тебя, малец, таким и должен быть бравый конюх – в заботе о своей скотине, а потом уж о себе.

Он бросил многозначительный взгляд на Лихо и залпом выпил содержимое кружки, слабо скривившись.

Ярл согласно кивнул на слова отца и повторил за ним:

- А ведь после вечерних посиделок с пивом этот квас не так уж и плох, - он удивленно поставил кружку на стол и вытер бороду тыльной стороной ладони. – Теперь я начинаю понимать, отчего вы так его любите.

- Обычно мы предпочитаем кисляк, - заметил Лихо, отодвигая кружку и внимательно оглядывая меня, будто я в чем-то провинилась, но сама об этом еще не знаю. – Но у вас молоко не успевает скиснуть, оно скорее закончится, чем простоит нужное время у печи.

Воины, сидевшие рядом, ухмыльнулись замечанию воеводы, но ничего не стали говорить, погружаясь в угощение и мысли о том, что ждет их за пределами стола и чертогов.

Тут было, о чем подумать, ведь те полярники, что попались к нам в руки, не сказали ни слова, а лишь добавили загадок. И даже вечерний совет с конюхом не дал большей ясности, оставив множество вопросов нерешенными.

Сколько их там – по ту сторону ворот? Сколь они сильны и умелы? Все ли они там? Или окружили город, надеясь отвлечь внимание и напасть со всех сторон? Что есть у них в вооружении и чем они готовы разить врага, обязанного сдаться?

Я не знала ответов, как и все, кто сидел за столом. Судя из разговоров, что непринужденно вели сейчас конунг и его ярл, разведчики обнаружили мало следов. Издалека смогли увидеть лагерь, собранный на скорую руку, но подобраться ближе никто не решился, чтобы принести хотя бы эти вести, зная, что это станет большей пользой, чем их исчезновение.

Над лагерем курилось не меньше десятка дымков. Но это могла сказать и я – я видела их в том вечернем видении, что подарила мне старушка. Значит, людей в нем было немало. Но и тьмой не назвать такой отряд. Шатры и времянки никто не стал считать, понимая, что можно сильно задержаться. А это несло в себе слишком много опасности.

Северяне не казались мне трусами. Да и разумностью при мне не выделялись. Но, видать, наказ ярла быть острожными и вернуться целыми, чтобы обо всем доложить конунгу, считался настолько серьезным, что никто не посмел его ослушаться.

Вскоре каша в тарелке закончилась, а живот благодарно потяжелел, заставляя почувствовать себя слегка сонной. Окинув взором стол, я натолкнулась на большую кружку перед собой, наполненную ароматной и кислой жидкостью. Рука потянулась к квасу сама собой.

Лихо ехидно глядел на мое движение, будто желая высказать какую-то колкость. Но вместо этого, когда мои пальцы едва коснулись ручки, он сделал резкий выпад, стараясь вырвать кружку. Но его движения были медленней моего глаза. Отчего я успела не только увидеть рывок, но и тут же собраться, вернуть себе готовность к любому подвоху.

Тело тут же подалось вперед, пальцы крепко ухватились за кружку, а зад потянул меня обратно на лавку, уходя из зоны поражения воеводы. Под удивленный взгляд молодца, вернувшего себе мальчишескую задиристость и удаль, кружка ушла ко мне, оставив его в дураках.

Я демонстративно сделала большой глоток, довольно выдохнула, громко поставила сосуд на стол и поглядела на воеводу, не скрывая ехидцу, плясавшую в глазах.

Мне надоело наблюдать за тем, как он недооценивает меня. Как все время ищет какой-то подвох или проявляет свое недовольство на людях, будто никогда прежде не говорил иначе. Сейчас этот мальчишка вел себя, как в тот день, когда посчитал, что деревенский кузнец и его сын должны продать ему коня, который оказался кобылой. Будто каждый перед ним должен тупить взор и оправдываться тем, что он хуже воеводы и иначе быть не может.

Вокруг все рассмеялись простому представлению и тому, как мы переглядывались с Лихом на глазах всей северной рати.

- Ловко ты, - отсмеявшись, заметил конунг. – А что еще умеешь?

Я пожала плечами, продолжая наблюдать за тем, как кривится лицо воеводы от чужой похвалы, что так щедро сыпалась на мою голову.

- Коней на скаку останавливает, - положив руку мне на плечо, ответил Харальд. – И не руками, а взглядом. Управляется с любым числом. Тяжести таскает безропотно, пусть даже они весят больше его. Скромностью отличается, - немного подумав, продолжил он. – Лишнего слова не скажет и дерзить не будет просто так.

- Говоришь о нем там, будто знаешь его лучше его воеводы, - с ухмылкой заметил конунг.

- Если его воевода молчит, то лучше сказать мне, чем слушать тишину, - ярл пожал плечами и придвинул мне кувшин. – Ты пей и набирайся сил. Вижу по глазам, ты сюда не поесть пришел. А значит, разговор будет долгим.

Я благодарно приняла угощение, наполнила кружку, привстала и наполнила кружку воеводы, наблюдая, как тот самый червь, что вчера развязал ему язык, снова проглядывает в глазах. Лихо отчего-то злился. Но сам не мог сказать, что стало причиной. А мне и вовсе было не до того, чтобы разгадывать его настроение.

Воевода растерянно поглядел на меня, торопливо отвел глаза, благодарно кивнул и обнял кружку, будто стараясь покаяться ей в плохих мыслях и словах. Я кивнула в ответ и села на место, все еще гадая, отчего на Северных землях он так изменился.

- Готов рассказывать?

- Да, - только и ответила я, сделала большой глоток и начала говорить про полярников, про мужчину, про лагерь. Что ждет нас всех, если не остановить того, кто зовет себя Избранным.

Все слушали меня, как прежде слушали бабушку Хильду. Никто не обрывал, никто не задавал вопросов. Даже есть перестали и кружки поставили на стол, чтоб не нарушить мой рассказ, не оборвать его.

А слова лились рекой. Я рассказывала про время, про ворота, про настрой полярников, намеренных не порабощать, а убивать ради еды и теплой постели. Все то, чем поделилась старушка, шло теперь от меня, будто в это проще поверить, если расскажет конюх, а не умудренная северянка.

Вскоре поток слов иссяк. Ничто не было забыто, ни то, что мне привиделось, пока мы с бабушкой Хильдой сидели у конюшни, ни то, что пришло ко мне после.

Воцарилась тишина. Ничто не смело ее нарушить. Даже квас перестал пузыриться, боясь, что его тут же выльют, чтоб он не шумел. Все глядели на меня, а я, наконец, выдохнула, чувствуя, что теперь могу говорить. Могу начать если не давать советы, то предполагать, сомневаться в действиях ярла и воеводы, пробовать убедить их в чем-то ином, что вижу, слышу и ощущаю сама.

Конунг прикрыл рот, отставил кружку, освобождая место перед собой, и перенес вес тела на локти, упершиеся в стол. Он смотрел мне в глаза, выискивая подвох, хитрость или полуправду, а то и полу-ложь. Но мне ли ни знать, что мог увидеть там северный владыка? Мне ли ни знать, что если этого окажется недостаточно, то город будет обречен?

Я была уверена, что делать дальше. Знала, что это поможет. Но для этого и другие должны поверить, довериться южному конюху, степняку без рода и имени. А для этого нужно быть не только смелым и сильным, но и мудрым.

Тишина сгущалась, становилась плотней, тяжелей, залепляла уши и глаза, пытаясь пробраться в легкие и навсегда отучить нас дышать. Она падала на стол, пригибая спины гордых воинов ниже к своим кружкам и заставляя думать обо всем еще сильнее.

Я слышала их мысли, их сомнения, их опасения. Но глядела только в глаза конунга, гадая, что же кроется в них.

Он не скрывал ни сомнений, ни неуверенности. Он смотрел на меня в ответ, чтобы убедиться – этому мальчишке можно доверять. И судя по всему мои глаза давали ему такую уверенность.

Конунг выпрямился, растеряно повел руками, будто не зная, куда их девать и благосклонно кивнул:

- И что ты предлагаешь, маленький конюх? До означенного тобой срока времени осталось мало. Враг уже почти у ворот. Что теперь?

Я окинула взглядом стол насколько хватало одного поворота головы. Все глядели на меня и ждали ответа. Это казалось странным. Прежде меня слушали лишь на кухне или Гадар с Арилой, когда я честно рассказывала историю своей необычной жизни. Теперь же их было больше, они все более уважаемы, чем я, но ждали отчего-то именно меня. Будто никто другой не мог дать совета или сказать, что же делать с даром, полученным от Светлых Богов.

Ничего не оставалось, кроме как решиться на последнее предложение. На совет, от которого будет зависеть очень многое. В том числе и моя роль в защите города, полюбившегося за столь короткий срок.

- Нужно избавиться от Избранного, - больше не сомневаясь и рассеивая всякую неуверенность из своего голоса, ответила я.

- И как же это сделать? У нас нет времени отправлять большой отряд в атаку на лагерь полярников. Мы должны остаться здесь и защищать стены, чтобы никто не посмел пройти через ворота и попасть туда, где живет мирный люд.

- Нельзя оставлять город, - согласно кивнула я.

- Тогда кто отправится туда? У нас нет времени на сбор ополчения или разведывательного отряда, чтобы людей хватило и на защиту стен, и на лагерь, - Харальд развел руками и с любопытством поглядел на меня.

Он снова искал оправдания и ожидал решения от других, не ища ответов в своем сердце.

- Отправьте самых юрких и быстрых, - пожав плечами, предложила я. – Чтобы разобраться с одним, не нужен целый отряд.

Над нашей частью стола снова воцарилась тишина. Каждый размышлял над этими словами, будто прежде и не задумывался, что не в количестве сила, а в умении ею пользоваться.

Конунг продолжал погружать свои кулаки в густую бороду, видать, чтобы найти подбородок и поставить его на руки. Глаза глядели вперед, но в пустоту. Он не был здесь вместе с нами, он искал ответы в других мирах и в глубине своих мыслей.

Лихо растеряно наблюдал за Хальвданом. Червь то появлялся в его глазах, то снова утопал, уступая место зерну разума и силы, что я уже видала в нем.

Все боролись с собой, не решаясь сказать самое очевидное.

- Я пойду, - мой голос даже для меня оказался неожиданностью.

Эта заминка, не игравшая нам на руку, вынудила принять решение – сильное, серьезное и несвойственное мне. Пришло время выходить из тени. Настала пора, о которой твердили все вокруг.

Если я хочу найти ответы, придется встать и сделать шаг. Уверенно поглядеть на Горизонт и отыскать там Солнце, а не тучу. Видать, именно это молчание от конунга, ярла и даже воеводы дало сил решиться на этот шаг.

- Ты? – придя в себя и смерив меня взглядом, переспросил конунг.

Я лишь молча кивнула.

Чем дальше мы уходили на Север, тем крупнее и медленнее становились мужчины. Возможно тот путь, что они прошли в крови и чужих страданиях, делал их отменными воинами, но то, чему меня научил старый лекарь позволит подобраться к лагерю незаметной быстрее и ближе, чем любой из сидящих за этим столом. Мне под силу разведать обстановку лучше и точнее, чем другим. И эти же качества помогут пробраться туда, где, расставив руки и воздев их к небу, стоит тот самый Избранный, двигающий людьми, как маленькими фигурками.

Не было никакой уверенности, что, добравшись до мужчины, я смогу его переубедить. Не было уверенности и в том, что он остановит всех под страхом своей смерти. Оттого все, кто способен держать оружие в руках, должен встать на стены Дарагоста и под ними, чтобы защитить то, во что верит и любит.

Конунг глядел на меня очень внимательно, будто ожидая ответа, откуда пришло такое решение. Но у нас нет времени разводить разговоры. Оставался один палец. После полярники оседлают своих коней и понесутся в сторону города, чтобы смести его под своим яростным напором.

- И что ты предлагаешь? Ты не успеешь добраться до лагеря прежде, чем прочие выступят в нашу сторону, - Хальвдан глядел на меня в упор, будто испытывая мою решительность и смелость.

- Мой конь быстрее многих, он донесет меня до границы. Дальше пойду ногами, так будет незаметней и проще, - пояснила я.

- А оружие? Ты умеешь им пользоваться? Или хочешь придушить его голыми руками? И я очень сомневаюсь, что в лагере останется только Избранный, о котором ты нам рассказал.

- В Степи учат прятаться в пыли и среди голых кустов, - пожав плечами, заметила я. – Здесь растительности больше.

- Но как ты справишься с ним, если сможешь добраться?

- Это так важно? Сейчас нет времени на сомнения. Нужно выступать и собирать людей, а не сидеть за столом и доедать последнюю трапезу.

Глаза конунга вдруг потускнели, он еще сильнее вперил в меня взгляд, будто пытаясь увидеть, что находится за мной, но все же кивнул:

- Ты прав. Нельзя просиживать штаны. Все! Наелись! Пора и честь знать! Каждому наказываю отправиться в оружейную за своим топором и в конюшню за конем. Хватит отдыхать. Настала пора разить врага и славить имя своего отца!

За столом послышались довольные и радостные возгласы. Наконец, наступило время действий, а не размазывания каши по тарелке. Можно выпрямить спину и направиться туда, где их оценят за талант и умения, а не количество выпитого пива.

Кто-то затянул боевую песню, прочие поддержали зачинщика. Стройный ряд славных северных воинов покинул чертоги, хлопая друг друга по плечу, наказывая что-то по пути и радостно улыбаясь. Они жили ради битвы. И в те моменты, когда конунг отпускал их в их стихию, за спиной каждого вырастали крылья.

Я видела их – такие плотные, серые, непохожие ни на вороньи, ни на орлиные – они могли поднять каждого над землей и заставить спикировать вниз, нанося врагу самые неожиданный удары. Они могли лишь одним взмахом снести противника с коня и заставить его выйти на оружейный бой. Но воины не знали об их существовании. Оттого бились по старинке, используя лишь секиру, меч и свою ярость.

За столом остались лишь лихая дружина, конунг и Харальд. Они все что-то ждали, глядя на меня, как на спасение.

Но не я могла спасти их, а только они сами. Нужно просто взять себя в руки и встать плечом к плечу с другими, закрывая стену собой от напасти, что, как степной жук, пожирает все живое, оставляя за собой лишь пыль и пустые кусты.

- Как ты собираешься справиться с Избранным в одиночку? – уточнил ярл.

- На месте придумаю. Пока нужно добраться до лагеря и найти его там.

- А справишься ли ты?

- Вы об этом узнаете первыми.

Лихо хмыкнул, но, поймав строгий взгляд Мирослава, тут же вернул лицу серьезность.

- Нам стоит отправиться с тобой, - заметил Бородум, включаясь в разговор.

- Нет времени. И вы здесь будете к месту больше, чем там, - я отрицательно мотнула головой и встала из-за стола. – Благодарю вас всех за добро, за угощение, за стол, и за доверие. А теперь мне пора отплатить за это так, как могу.

Я поклонилась каждому, резко развернулась и вышла из чертогов, оставив мужчин растеряно сидеть и глядеть на закрывшуюся дверь.

Солнце выглянуло из-за Горизонта на полтора пальца и продолжало свой уверенный путь вверх.

Для него не было причин, чтобы остановиться. Оно светило для всех, а не только для северян, готовящихся к самой страшной битве, способной решить исход их жизней. Оно дарило жизнь, не выделяя своих детей. Оно любило нас всех.

Будь ему под силу заставить полярников развернуться или обойти стороной Дарагост, оно бы это уже сделало. Видать, Светлые Боги все еще бьются где-то с теми, кто выступил против них и нас. Оттого сейчас все только в наших руках. И только мы можем спасти себя и мирный люд, разогревающий кашу для своих детей, плетущий обереги, чтобы мужья вернулись домой живыми, благословляющий и дающий советы, где лучше держать оборону. Они заслуживали того, чтобы жить и больше никогда не чувствовать страха или потери.

Именно ради этого я и оседлаю Перунчика…

Глава 4. Север. Часть 28.

Мы покинули город через западные ворота, чтобы не наткнуться на первые отряды полярных разведчиков. Пригнувшись к спине своего братца, я доверилась ему, зная, что тот донесет меня туда, где нас ждет большая опасность.

Конек остановился задолго до того, как показались верхушки шатров. Он знал, что здесь нам придется снова расстаться. И в этот раз, возможно, навсегда.

Я улыбнулась своему братцу, сняла рубаху, надев на голое тело лишь жилетку и бодро дернулась, ощущая ледяной ветер на плечах. Но иной способ добраться как можно тише мне не известен. Оттого для начала стоило избавиться от всего лишнего, оставив при себе лишь оружие и решительность.

Звездочки покинули кошель и плотно уперлись мне в ребра под поясом, чтобы оставаться там до самой нужной поры. Ножны остались висеть за спиной.

Перунчик снова ткнулся мордой в мое калечное плечо.

- Я вернусь, - улыбнувшись ответила я и погладила конька, складывая рубаху и прочие ненужные вещи в седельную сумку. – Если же нет, то ты знаешь, что делать.

Братец недовольно фыркнул, но все же кивнул, соглашаясь с моими словами. Он все отлично знал и понимал, что иного выбора у меня нет. Отчего сейчас метался между желанием пойти со мной и тем, чтобы остаться здесь, пока я не подам сигнал.

Вот только сигнала не будет. Если я не вернусь к тому моменту, как Солнце войдет в зенит, ему придется вернуться и подставить спину воину, готовому вступить в бой. Ни я, ни он этого не хотели. Но только Боги знают, что меня ждет там, где стоит мужчина в черной рубахе и воздевает руки к небесам.

И у нас не было времени на долгие прощания или любезности. У каждого есть задача, которую нужно решить как можно скорее.

Я ласково погладила братца, поцеловала его в нос, пахнущий кислыми яблоками и пшеницей, и резко развернулась лицом к лагерю. Меня ждет серьезное испытание, но его придется пройти, чтобы спасти себя и тех, кто остался за спиной.

- Прощай, братишка, - шепнула я сама себе и сделала первый шаг в кусты, перед которыми Перунчик и решил остановиться.

Путь до лагеря оказался тихим и спокойным. Полярники, встречавшиеся мне по дороге, будто ослепли и оглохли – их не тревожили шорохи в кустах. Куда больше их увлекало содержимое фляг и мисок. Несмотря на намерения завоевать очередной город ради еды, питья и свежих женщин, сейчас они просто наслаждались тем, что имели под рукой.

Крепкие, высокие мужчины с абсолютно белыми волосами, будто на них лег снег, перекидывались шутками, замечаниями и угощением. Разламывали хлеб, что-то обсуждали, иногда смурнели, вспоминая о чем-то, потом снова продолжали трапезу, забывая об услышанном или сказанном. И не нужно было знать язык, чтобы сделать вывод – они хотели этой войны не больше, чем те, кто стоял по другую сторону ворот.

Но их вел Избранный, глас богов, дающих кров и хлеб. Такого нужно слушать, ведь он желает лучшего своему народу и знает, как к этому прийти.

Лишь раз мне пришлось припасть к земле и затаить дыхание, чтобы полярники вернулись к своим делам, позабыв о шорохах вокруг. Лишь раз кого-то привлекло мое скрытое присутствие. Остальные просто хотели поскорее все закончить, чтобы занять место в теплой постели и выспаться под крышей, а не в ледяном шатре, продуваемом весенним ветром, холодящим кровь.

Чем глубже я пробиралась в лагерь, тем проще становилось двигаться. Здесь воинов оказалось меньше, они только бродили от костра к костру, произносили тост и усаживались в компанию таких же уставших от похода людей. Где-то раздавался смех, где-то песня. Все подбадривали друг друга перед битвой. Но создавалось ощущение, что никто ее не желает всем сердцем. Что каждый идет на этот бой ради своих богов, но не себя.

Возможно, сказывалась усталость и морозы. Возможно, их азарт вернется к ним, едва они займут свои места в седлах, а в руки ляжет секира. Возможно, окропив оружие первой кровью, в их глазах вновь загорится яростный огонь жажды битвы и побед.

Но пока это были обычные люди, способные вспахивать землю, собирать урожай и беречь своих детей, как зеницу ока. В них не виделось ничего, что отличало бы от северян, середняков или степняков. Все, с кем Светлые Боги свели меня, казались одинаковы в сердце. А то, что мы видели снаружи, обычно защищало мягкость души или былые, глубокие раны.

Шатры стали более узнаваемыми. Именно их я встречала в своем видении. Значит скоро обнажится то самое лобное место, где стоит мужчина. Значит, нужно перестать думать о том, что вижу, и идти вперед, не отвлекаясь на разглядывание полярников.

Кем бы они ни казались. Как бы мне ни хотелось верить в их доброе сердце. Сейчас мы находимся по разные стороны. И нельзя об этом забывать.

Среди воинов встречались и женские голоса. Крепкие, но все же девичьи силуэты попадались в компаниях воинов. И они не разносили еду, не держали голову ниже плеч, будто каясь в проступках. Они чувствовали себя ровней среди воинов, отвешивающих шутки.

Здесь все были равны. Женщины – в кожаных куртках и со щитами на спинах не казались чем-то неправильным. Они так же шутили, так же пили, так же произносили тосты. Их белоснежный волос обрезан короче, чем у мужчин, отчего не мешался и вводил в заблуждение стороннего наблюдателя. А крепкие руки сжимали фляги с такой силой, что те не могли удержать в своем податливом нутре свое содержимое.

Во мне пошевелились странные чувства зависти и уважения к роду, где тебя не оценивают по полу. Где неважно – муж ты или хрупкая девица – у тебя есть право встать плечом к плечу с воинами и отправиться в бой, не скрывая, кто ты есть. И не будет неравенства, не будет насмешек или укоров. Если в твоих руках оружие и щит, если ты способна разить врага, то ты – воин. И этого никто у тебя не отберет.

Где-то из самого центра лагеря послышались звуки горна. У костров началось шевеление. Мужчины вставали, бранясь на родном языке, заливали огонь содержимым кружек, распаляя его аппетит и возвышая над землей на пару локтей. Они хватали оружие, надевали кожаные шлемы, на ходу перекидывались колкими словами друг с другом и следовали на зов.

Мне же оставалось лишь наблюдать за ними и вовремя прятаться среди шатров, чтобы не попасть на глаза.

Но поток становился все плотнее. Люди шли на звук горна с самой границы лагеря. И просто обходя шатры спрятаться стало более невозможно. Приходилось нырять под полог, пережидать большой наплыв, а после перебегать до следующего, чтобы добраться до заветной цели.

Становилось ясно, что их слишком много, чтобы больше не считать предстоящий бой достаточно легким для северян. Полярники могли получить город, просто забив стражей числом. Достаточно каждому бросить копье на стену и, если хотя бы треть попадет в ее защитников, город можно брать без особых усилий.

Как при том голоде и нужде, что преследовала и царила среди них, полярники смогли набрать такое число воинов? Как им удалось не растерять большую часть по пути сюда? Возможно, оттого и не было особых противников вступления в их ряды женщин?

Наконец, я добралась до центра, запрыгнула под старую телегу, нагруженную ржавым оружием и заляпанными кровью доспехами. Видать, то были трофеи с прошлых битв, что полярники заботливо тащили за собой, про запас.

Из большого, высокого и просторного шатра вышел мужчина, облаченный в черную, будто небо перед бурей, рубаху, ниспадавшую до самой земли. Его нос походил на вороний клюв – такой же крепкий, широкий и заостренный. Его глаза бурили каждого и заставляли отвести взгляд, будто в сердце затаилось зло. Его волос был уже седым, но не белоснежным, как у окружавших его воинов.

Здесь, как и в Дарагосте не нашлось стариков. Только молодые мужи и крепкие женщины. Отчего вспомнилась бабушка Хильда, поражающая с первого взгляда своей немощностью, но колким языком. Здесь тоже избавлялись от тех, кто становился обузой, больше не мог держать оружие и ел незаслуженный кусок хлеба.

Мужчина махнул руками и вокруг воцарилась тишина. Все обратили свои взоры к нему, будто сейчас польются великие чудеса или слова мудрости, доступной лишь богам. А Избранный каркающим голосом заговорил, яро жестикулируя и размахивая руками, будто крыльями.

Его черное одеяние развивалось, превращая каждый жест во взмах. Будто еще пара слов и Избранный превратится в огромного ворона, возвысится над всей этой толпой и полетит вперед, ведя за собой полярную орду, сносящую на своем пути все живое.

Под телегой было плохо видно воинов. И уж тем более их глаза. Но крики, раздававшиеся где-то надо мной, казались столь вдохновленными, столь уверенными в своей победе, что сердце на мгновение сжалось от страха за грядущую битву и людей, оставленных мной на стенах. Но уже в следующее мгновение я преисполнилась уверенностью – сейчас только я могу повлиять на исход битвы. И судьба обитателей Дарагоста (да что уж там, всего Юга!) легла на мои косые плечи.

Вдруг среди воинов появилось шевеление. Избранный окончил свою речь и направил всех на Север, чтобы седлать коней, вооружиться и выступать, значит, солнце возвысилось над Горизонтом на три пальца. И стоит поторопиться, чтобы остановить этого человека-ворона, заставить его отдать приказ к отступлению.

Площадка, окруженная телегами и шатрами, опустела в несколько мгновений. Куда больше времени потребовалось, чтобы ее заполнить.

У телеги показался черный подол, а сверху послышалось:

- Можешь выходить, - на чистом степном, понятном мне языке. – Я не позову воинов.

Мужчина спокойно стоял и ждал моего решения, а я прикидывала, скольких смогу уложить прежде, чем меня схватят. Верить в честность Избранного мне в голову не приходило.

Если даже он закричит, едва я вылезу, то мне хватит времени, чтобы сбить его с ног и прикрыть рот, а, может, даже и придушить, до потери сознания.

А там останется только утащить тело в шатер, чтобы сбежавшиеся воины не обнаружили ни меня, ни жертву.

Что ж, риски выходили минимальными, и, проверив, на месте ли ножны, я решилась показаться тому, кто именовал себя Избранным.

Он сделал несколько шагов назад, позволяя мне покинуть убежище и выпрямиться, стряхнув остатки холодной пыли с одежды.

Я непринужденно подняла глаза, стараясь делать вид, что не вижу опасности в лице стоящего передо мной мужчины, и принялась его изучать.

Его рубаха прошла с ним не один бой – ткань оказалась не столь темна вблизи, как казалась издалека. На ней уже попадались белесые нитки утка, да и рукава давно растянулись у самого низа. Лицо мужчины испещрили морщины. Хоть до бабушки Хильды ему еще далеко, как нови до вспаханного поля. Седой волос собран в хвост на затылке, на ремешке бусины – три зеленых и одна красная, из вишневого дерева. Нос, как клюв, протыкал воздух и внюхивался во все вокруг. А небольшие темные, глаза глядели не на меня, а в меня. Будто могли пробиться внутрь моего сердца и залезть туда с грязными сапогами.

- А ты смел для своего племени, южанин, - скосив тонкие губы в кривой улыбке, заметил Избранный. – Обычно в наш лагерь отправляют более сильных, но глупых. И это губило предыдущие города – такие не думают, куда лезут.

Я пожала плечами, не зная, что ответить тому, кто должен вызвать воинов, чтобы казнить меня на месте, а не вести спокойную беседу.

- Пойдем, - мужчина будто услышал мои мысли и, махнув рукой, отправился к шатру, из которого вышел перед своей вдохновляющей на убийства речью. – У нас уйма времени, пока мои воины разоряют твой город.

- Я здесь тоже гость, - заметила я и последовала за ним.

- Значит, тебе тем более некуда торопиться, - он пожал плечами, хмыкнул в нос и откинул полог.

Внутри оказалось тепло и светло, словно здесь взошло свое солнце, и оно освещает и греет только этот небольшой пятачок, где Избранный расположил скромный круглый стол с необычными даже для северян (что уж там говорить о полярниках) приборами, стулья с хитрой сборкой, и сундук, от которого шел дурманящий и в то же время тошнотворный запах.

- Не обращай внимания на него, - тут же заметил мужчина, прошелся до стола, разлил содержимое кувшина по кружкам и сел на стул, указывая на второй. – Присаживайся, я давно не беседовал с земляками.

Точно! Он тоже с Юга. Уж больно его лицо не вписывалось в общую картину. Среди полярников он выглядел самым худым и нескладным, как я среди лихой дружины. В нем не виднелось той крепости, что жила даже в местных женщинах. А нос… такие мне встречались только в Саррунде и на славгородских ярмарках.

Теперь стало ясно, откуда он так хорошо говорит на южном и отчего по моей одежде и уже побледневшей, но все еще хранящей слабые следы степного солнца коже, признал во мне степняка. Никакие боги, ни наши, ни их, не смогли бы так скоро ему все рассказать, скрыв более важные подробности и детали.

Я ухмыльнулась, почувствовав, наконец, что здесь нет опасности и Избранный ничего не знает обо мне. Ему действительно хотелось просто услышать родной говор и побеседовать о том, что далеко для полярников, ищущих простых радостей в еде, хмеле и теплых объятиях.

И все же это открытие порождало новые вопросы, от которых голова шла кругом.

Почему все считают его Избранным? Как он оказался в полярных землях? Почему его приняли и как ему удалось внушить полярникам веру в выдуманных богов, даря им тем самым жизнь? Зачем всем следовать за мужчиной, не державшим в руках оружия? Кто он? И как ему удается столько зим вести за собой столь яростное и жадное до чужого племя?

- У нас найдется время для ответов, - сдержано заметил Избранный и снова махнул на второй стул.

Я видела такие лишь однажды – в Саррунде, у очень богатого и заносчивого торговца, сумевшего открыть свою лавку с крышей и навесом, со столами для дорогих покупателей, желающих хорошо разглядеть товар, а то и выпить пиалу вина с хозяином, чтобы заключить выгодную сделку. Гадар увел меня оттуда прежде, чем руки непроизвольно потянулись к очередной диковине, а торговец увидел калечное плечо.

Избранный же заметил его раньше, чем я успела развернуться к нему здоровой стороной, заняв предложенное место за столом.

- Теперь все встало на свои места, - он снова хмыкнул, клюнув носом воздух. – Тебя не отправили, тебя выслали, - его руки резко дернулись, предпринимая попытку ухватить мое калечное плечо, но я успела ловко увернуться от нападения, оставшись все же сидеть на стуле. – А ты юркий для своего сложения и проблем с телом, - мужчина одобрительно закивал и убрал руки на стол, кладя их на кружку, будто прикрывая ее содержимое. – Угощайся, не стоит бояться, что тебя могут отравить.

Настала моя очередь ухмыльнуться на слова и поведение Избранного. Оказывается, теперь мы знали друг о друге больше, чем мгновение назад. Но главное – у меня этих знаний было больше.

Ему не известно и половины обо мне и моей цели. Я же знала, кто он, где обитает и что пьет. Что его руки не столь ловки, и он никогда не смог бы стать вором или хорошим воином, способным выйти из битвы целым. Его глаза пусть и внимательны, но недостаточно, чтобы заметить, кто сидит перед ним. А одеяния прятали хрупкую фигуру, которую выдавали изящные пальцы. Возможно, в его родных землях он был ткачом.

- Не любишь вести беседы? – уточнил он и демонстративно отпил из своей кружки, недовольно сморщившись. – Эти люди никогда не смогут понять всю прелесть жизни. У них нет даже напитков, способных заставить сердце и желудок петь. Этот хмель просто невозможен. От него все время хочется кривиться. И сразу становится понятно их желание убивать.

Я ухмыльнулась его замечанию и отодвинула кружку в центр стола. Сейчас мне тем более не стоит разделять угощение с противником. Пусть он сам меня таковой и не считал.

- Зря, - тут же заметил Избранный. – Это хоть какая-то радость и возможность согреться в этих отвратительных землях. Тут даже солнце против жизни. Вполне понятно, отчего мы так стремимся на Юг.

- Домой? – спокойно и с ехидцей в голосе уточнила я, представляя, как полярники уже скачут на своих конях, чтобы захватить очередной город, пока мы сидим в этом большом шатре и ведем пустую беседу.

- Домой, - Избранный согласно кивнул и тоже убрал кружку в центр стола. – Я очень хочу домой. Особенно после того, как меня оттуда выгнали, - его глаза потемнели, а черты лица стали четче и суровей.

Вдруг в нем стало пробиваться что-то полярное, бледное, крепкое, жесткое. Будто кто-то пытался содрать с него прежнюю кожу, принадлежавшую степняку, а на ее месте пришить новую – северную, более привычную для этих земель.

Я глядела во все глаза, как гуляют его желваки, как нос морщится, будто пытаясь ходить ходуном, как глаза сужаются от обидных воспоминаний. У него были причины желать погибели южному краю. Но для этого ему сначала придется уничтожить Север и Срединные земли. Потому что люди, которые решились пойти с ним, не могут оставаться голодными. Им нужно есть и спать. А кочевники не умеют ничего иного, кроме, как отбирать чужое.

- Готов убить любого ради того, чтобы попасть домой? – с интересом уточнила я.

- Ты шел сюда с той же целью, - уклоняясь от ответа, заметил Избранный и ехидно добавил. – Не переживай, пока я не махну рукой, никто не сдвинется с места. Я создал для них богов и вскоре сам стал для них богом. Без меня они пукнуть бояться, чтобы не прогневать великое Древо жизни. И тем более не пойдут в бой не благословленными.

- А что же тогда это было на площади?

- Просто речь для вдохновения. Утренние слова богов, - он пожал плечами и порылся в большой корзине, стоявшей у ног. – Надо же мясо, - он положил на стол большой сверток, развернул тряпицу и огляделся вокруг в поисках ножа. – Причем, отменное. Видать хозяева успели заготовить его прежде, чем наступили холода. А по лету, пока оно ходило на своих четырех, ему доставался лучший корм. Ну, теперь его задача накормить нас. Да, - он вытащил нож из все той же корзины и принялся ловко разрезать ароматный кусок копченного мяса. – И от этого откажешься?

Я уверенно мотнула головой, отказываясь от угощения. Избранный зачем-то затягивал наш разговор и бой. Будто чего-то ждал. И чем дольше мы тут сидели, тем более вероятно было, что скоро наступит пора умирать и северянам, и мне. А ему до тех пор хотелось просто поболтать с понимающим его родной язык и не смотрящим ему в рот, ожидая очередной мудрости.

- Не бойся, с тобой ничего не случится. Мы с тобой росли под одним солнцем, тебе нечего бояться, - неверно поняв мой отказ, улыбнулся Избранный. – Но насильно кормить не буду. Лучше расскажи, зачем пришел сюда. Это ведь не твое дело. Не твой город, не твои люди. Зачем вставать на их сторону? Да и как тебя занесло так далеко от Степи? Расскажи, каково там? Как живется в Саррунде? Жжется ли старое Степное Солнце? Забивается ли в поры пыль, что с тобой в пути от начала до конца?

Он и вправду тосковал по дому. Но то, что выгнало его с родных земель оставило глубокие раны на сердце и в памяти. Отчего возвращение могло произойти только с кровью, с неоправданно жестоким насилием и ненавистью, сочащейся из глаз, будто мед из туеса.

- Я приведу их к воротам Тарроды, я заставлю всех внутри покаяться в том, что они совершили, заставлю пожалеть, что прогнали меня, высмеяли, уничтожили и оставили умирать так далеко от дома, - Избранный скривился, вновь почувствовав, как сердце сначала сжалось, а после забилось в два раза скорее, разгоняя озлобленность по телу вместе с кровью. – Никто не избежит моей кары. Никто не останется обделенным.

Мне не было дела до причин, которые вели его обратно, да еще и с такой яростью в душе. Но именно мне нужно его остановить. Сейчас слова, как бы я их ни произнесла, не помогли бы.

Куда важнее, что этот степняк решился создать для полярников богов, чтобы увести с насиженных земель. Научил их убивать невинных, грабить чужие города ради легкой наживы.

Стоила ли тогда его жизнь хоть что-то? Имел ли он право ходить по Матушке-Земле, подставлять лицо сыну Отца-Неба Солнцу и мог ли протягивать руки теплому Огню, чтобы согреться среди северного мороза?

Я не позволила бы ему этого после первого же продвижения на Юг. После первой же разоренной деревни, после того, как на свет появились выдуманные и окрепшие на его словах боги. Достоин ли он всего, что имел? Мог ли верить в свою безграничную силу, ведущую полярную тьму, вырывающую жизнь из любого, кто попадется им на пути?

Я поджала губы наблюдая за тем, как мужчина с удовольствием поедает очередной кусок мяса. Он получал все, что хотел. Ему не зачем останавливаться и чувствовать вину перед теми, кого убивают его люди.

- Зря отказался, малец, - облизывая пальцы, покрытие мясным жиром, заметил южанин. – Это стоило пяти убитых детей и распятого на ограде северянина. Ради такого угощения можно было убить и больше.

Мое лицо непроизвольно скривилось. А в глазах потух еще один огонек.

Глава 4. Север. Часть 29. Заключительная.

С каждым его словом во мне что-то гасло – то ли вера в людей, то ли доброе к ним отношение, то ли сомнение, что каждый имеет право жить. Сейчас, после слов, произнесенных этими тонкими губами, перепачканными жиром, мне как никогда хотелось нарушить правило Гадара и начать бой первой, позабыв про защиту.

И тут же где-то в затылке зазвонил тонкий, слабый звоночек. Именно этого он и добивался. Он хотел, чтобы я напала, чтобы перескочила через стол и нанесла ему несколько ударов, принялась душить или еще лучше, перехватила нож, которым только что порезали угощение, чтобы проткнуть хозяина шатра.

Значит, все же есть подвох. Есть что-то, что я не заметила. Этот человек, добившийся такой власти, сумевший научиться управлять яростной толпой жаждущих лучшей жизни полярников, не стал бы так рисковать, давая столь огромную свободу северному разведчику. Пусть я оставалась для него хрупким мальчишкой, без оружия, без особых способностей, и все же он осознавал, что здесь может крыться опасность.

А я это пропустила. Будто Гадар не вбивал мне свою мудрость каждый день, едва голова оторвется от подушки.

- Молодец, мальчик, - ехидно протянул Избранный, будто говорит с большим бродячим псом. – Сообразительный ты оказался. Умнее тех, кто приходил до тебя. Все эти города, деревни и веси, что мы прошли, сожгли и разорили, - махнув мне за спину, продолжил он. – Все они пытались сначала вести переговоры, потом убить каждого в армии, потом только меня. Подсылали самых сильных, самых умелых мужчин. Самых красивых и невинных девиц. Самых мудрых женщин. Но все они не сдерживались. Все попадались на мою любимую уловку, гневили полярных богов и умирали за этим столом.

Избранный встал, прошелся до сундука и откинул крышку:

- Не удержался от сувениров, - пояснил он, открывая моему взору пальцы и уши, наряженные в серьги и кольца, они-то и заполняли шатер этим невыносимым запахом, от которого мутило, как от помоев. – Это для меня все равно, что напоминание о человеческой глупости. Я наполню его доверху и принесу в родной город, чтобы доказать всем – они были не правы. Мне под силу быть главным, под силу убивать, под силу стать богом!

Его голос стал глубоким, невероятно объемным, окружающим меня. Тьма будто отделилась от его рубахи и начала движение ко мне. Она подступала, становилась все ближе. Но не хватала за руки, не могла поглотить. Вокруг всегда оставалось небольшое светлое пятно, к которому тьма никак не могла подступиться.

Вспомнился сон, поляна среди пшеничного поля, чернеющее на глазах золото колосьев, и то, как все отступало от меня. Пряталось от моего собственного света, идущего от ног, рук, от сердца.

Я ехидно улыбнулась и спокойно встала, глядя на удивленного Избранного. Кажется, он этого не ожидал. Не думал, что смогу сдержать рвоту, что усижу на стуле, что не сделаю шага назад, попадая в руки воинов, стоявших по ту сторону шатра.

Теперь этот южанин не мог предугадать мои действия. Не мог объяснить ни себе, ни выдуманным богам, ни своим людям, что случится дальше. Как поведет себя мальчишка, отпугивающий его силу, столь трепетно собиравшуюся им в этом сундуке.

Верно, то были не просто пальцы, уши и куски кожи с нанесенными на них золотыми нитями. То были трофеи, жертвы в честь богов, которыми этот чужак сам хотел стать. То была тьма, вырвавшаяся из его сердца и решившая, что сможет поглотить мир.

Но ни он, ни тьма не ожидали моего появления. Как и не ожидали, что Светлые Боги придут вместе со мной…

- Как ты догадалась? – его голос был знаком мне.

И я знала – он сейчас улыбается. Смеется своими невероятными голубыми глазами и глядит на меня, как на свое дитя. В его руках трубка, а за спиной короб. Мои глаза прикрыты, чтобы защититься тонкими веками от этого невыносимого, яркого света, но я видела его, знала, что он стоит в трех шагах, улыбается мне и ждет, когда и я улыбнусь в ответ.

Губы расплылись в ответной улыбке. Мы приветствовали друг друга молча.

Знала ли я, что веду его с собой? Знала ли, что мы идем рука об руку все это время? Нет. Все это было мне не известно. Но сердце вело меня, а сны давали подсказки, заставляя следовать его зову.

Покинув отчий дом, я перестала долго думать над тем, что делаю. А попав к Гадару научилась верить и доверять порывам тела и души, но не разума. Пусть во мне все еще оставалось много от ума, заставлявшего сомневаться в себе, своих способностях и том, что мне все под силу. И все же, каждый на моем пути говорил одно и то же – нужно идти вперед. Если я где-то оказываюсь, значит, на то есть воля и пожелание Светлых Богов. И даже рассказ бабушки Хильды подводил меня к этому.

Эта сказка про божьих детей, про посланников, про дождливую ночь. Я верила, что они среди нас, что это кто-то знакомый мне. Оттого все время чувствовала, что Боги со мной, пусть и далеко, пусть сами они сейчас ведут борьбу с новыми, выдуманными, но получающими большую силу собратьями.

- Ты все знала, - мне не нужно открывать глаза, чтобы увидеть, как он одобрительно кивает.

Он приблизился, лицо обдало ароматом ветра, несущего в себе остатки теплого костра, тлеющего древесного угля, сорванной листвы и просторов, оставленных мною много зим назад. А тело покрыло тепло, невероятное, несвойственное Северным землям. Я оказалась дома. Хоть и не знала, где же мой дом, давно покинутый и потерявший главное – свою суть – уют и мирную жизнь.

Здесь не было беспокойства за то, что кто-то узнает, что я девица. Не было страха стать изобличенной, узнанной и высмеянной. Здесь всем важно, кто я есть на самом деле, а не кем кажусь для других.

Он всегда знал, что я простая девица, дочь кузнеца, хранящая в сердце страшную вину, мне не принадлежащую. И оттого, возможно, шел за мной, то приближаясь, то отходя подальше. Но всегда рядом, чтобы не только наблюдать, но и защищать.

Когда же мои стопы точно повернули на Север, его сердце обрадовалось. Короб оказался собран, трубка набита, а в глазах загорелись огоньки. Теперь его путь мог быть продолжен туда, откуда идет опасность для его детей.

- Когда ты все поняла? Когда узнала меня? – он ласково погладил меня по голове, опустил руку, задержал ее на щеке, а после положил на плечо.

Я открыла глаза и с наслаждением погрузилась в его улыбку, голубизну его взгляда и бело-серую гладь ловко убранных волос. Он и вправду был прекрасен ровно настолько, чтобы влюбиться в него без остатка и отдать за него жизнь. Он оказался именно таким, каким и должен быть Отец-Небо в человеческом обличье.

- Сейчас, - не сдерживая улыбки и подаваясь вперед, чтобы не потерять его аромат, ответила я.

- Ты мне казалась более сообразительной, - в его улыбке проскользнула снисходительность, но тут же пропала, а глаза наполнились еще большей лаской. – Но и я хорош. Так долго водил тебя кругами. Хоть они сказали, что так будет лучше. Так ты станешь сильнее и сможешь справиться со всем, что для тебя уготовано мной, моими детьми и людьми.

Я глядела на него во все глаза, стараясь уловить главное в его словах. Пытаясь понять, что же еще не поняла, что все еще не доступно и не ясно. О чем он говорит? Неужели я должна знать больше, чем уже знаю?

- У нас мало времени, чтобы рассказать тебе все сначала и до конца, - отрицательно покачав головой, произнес Отец-Небо. – А мне так много надо успеть поведать. Как хорошо, что тебе не достались те же качества, что и твоему брату.

Сердце кольнуло. Отчего он вспомнил Алешку? Неужели, он тоже…

- Нет, - отрицательно мотнув головой, оборвал мои мысли путник. – Не тот брат. Я говорю о том, кто идет плечом к плечу с тобой уже долгий путь. И пусть здесь он потерял связь со своей Матерью-Землей, погрузившейся в очень крепкий и долгий сон, он хороший мальчик. Он способен помочь тебе. Как и ты ему.

Он огляделся, поднял лицо вверх, подставляя его теплым лучам и улыбнулся еще шире:

- Мать-Земля, да и Гроза и Тучи возлагали все надежды именно на него – умелый малый, крепкий, уверенный в себе и своих силах, знающий где правда, и на чьей она должна быть стороне. Да еще и сын князя – единственный, долгожданный. Кому, если не такому сыну Матери-Земли и человека спасти нас от вымирания и прогнать с наших земель мелких, но уже так окрепших божков?

Лихо? Все же одна догадка оказалась верной – Лихо оказался не простым воеводой. Не обычным напыщенным юнцом, который ведет за собой отряд и думает лишь о своей славе. Он был крепче, сильнее, умнее других.

Но брат? Почему сейчас Отец-Небо говорит о нем, как о моем брате? В нас нет общей крови. Нет общих родственников. Мы даже пришли в этот мир в разных местах.

- И все же вы брат и сестра, - согласно кивнул мой собеседник. – В ту дождливую ночь Мать-Земля принесла твоей матери оберег. Пусть он и казался всем опасным, злым, но лишь на твоей груди он бы покоился мирно. Защищал тебя, чтобы после спасти других. Я же принес в дом мальчика другой дар, способный беречь его и близких, помогать ему в жизни, в становлении и достижении целей.

Он положил руку на середину моей груди и позабытый во всей последней суете старый кулон разгорелся новым теплом, обжог кожу, а после стал с ней единым целым.

Так вот для чего я носила оберег. Вот отчего змей, обвивший меч, не покидал меня ни в радости, ни в горести. Он не потерялся в бурном потоке реки, не был потерян в степной пыли и дошел со мной до этого лагеря.

Но ничто не вставало на свои места. И вопросов все еще слишком много. А Отец-Небо теперь говорил, что я дочь Матери-Земли…

- Нет, ты дочь своей матери, - отрицательно покачав головой, возразил путник. – Но ты моя дочь. Ты дочь одного из старших Богов. И пусть не по тебе в ту ночь плакала Мать-Земля, но именно она принесла тебе защиту. А я в это время проведывал ту, что станет матерью ее сына.

Сердце сжалось на единственное мгновение. Я перестала дышать, пытаясь выстроить цепочку событий. Увидеть ту женщину, что скрылась за дверью дядькиной корчмы. Увидеть в окно, как она отдает оберег матери.

Я пыталась по-новому взглянуть на свою жизнь. Оправдать все, что происходило вокруг меня.

Но больше всего именно сейчас я желала увидеть Лихо. Хотела дать ему добрую оплеуху и пинка, чтобы тот перестал кормить своих червей и отправился туда, где Боги его ждут.

Он не верил в Богов, что не просто породили его, а были его матерью и отцом. Его род призван славить имена, стираемые мелкими и обозленными божками, сотворенными умами простых людей. Оттого сейчас я почувствовала настоящие злость и раздражение на него.

Ему все было дано с рождения. И если даже он, как и я, шел в темноте наощупь, его сил должно хватить, чтобы все перевернуть с головы на ноги. А он в это время, будучи зарученным помощью и поддержкой самого северного конунга, ярлов и своего отряда, желал сейчас одного – жалеть себя и играть в загадки со мной.

- Не злись на него. Это не его вина. Ему не попадались на пути старый лекарь, решившийся поставить тебя на ноги, знахарка, говорящая с Богами и читающая по глазам, лесные духи, способные направить тебя по верной дороге. Не с ним заговорила эта испуганная полярная девочка, прожившая слишком много зим, чтобы искать божьих детей. Все это сделала ты. И все это сделало тебя сильнее. Ты только погляди, сколько света ты накопила в себе, - он развел руки и обвел ими пространство вокруг нас. – Только полюбуйся сколько в тебе оказалось силы. Возможно, стоит уже забыть о вине, что не лежит на твоих плечах, и дать ему вырваться наружу? Может, пора поделиться им не с единицами, а с каждым? Дочь моя, это начало твоего пути. И сейчас, когда ты откроешь глаза, вернешься в шатер к тому озлобленному черному человеку, ты сможешь справиться с его тьмой, сможешь спасти тех, кто стал тебе дорог, сможешь встать плечом к плечу со своими братьями, которых приветствовала изо дня в день.

Отец-Небо ласково и крепко обнял меня, а после сделал три шага назад:

- Это твоя сила. Это твой свет. Ты можешь все. Просто развяжи узел, что держит тебя на привязи у калечного брата. Будь уверена, он сделал свое дело и не держит на тебя ни зла, ни обиды. Лишь благодарность за то, что ты сделала для него. Так позволь и другим почувствовать то же самое. Одари их своих светом, сделай шаг по новой дорожке и помоги брату вернуть веру не просто в Богов, а в свою Мать-Землю и его братьев – Солнце, Ветер и Грозу и Тучи. Начни новый путь вместе с нами. И начни его здесь с этого глупого, обиженного мальчишки, не сумевшего принять свою участь. Одари его истинным светом, чтобы тьма навсегда сбежала от него, лишая его собственных Богов той силы, что украдена у нас…

Я открыла глаза, оглядела тьму, сгустившуюся вокруг меня и не способную пробиться через небольшое пятно света, уже созданное мною. В мраке злости и обиды стоял Избранный. Его глаза горели ненавистью, а с уст струились проклятья.

Но теперь мне и вовсе не было дела до этого. Не казалось важным, что говорит и как костерит меня или прочих этот смешной, постаревший южанин, обиженный на весь свет.

Его стало жалко, его хотелось просто обнять и погладить по поседевшей голове, чтобы сказать пару добрых слов и выслушать его историю, освобождая от бремени на сердце.

И ничто не могло больше остановить меня в своем порыве. Я улыбнулась, распростерла руки и сделала к нему шаг, нарушая тьму, выжигая ее и заставляя падать ошметками на пол, выгорая в куполе моего собственного света, подаренного Отцом-Небом. Меня учили ловкости, ведению боя, торгу и ручному труду. Но никогда не говорили, что бороться с самым страшным противником будет настолько легко.

Я добралась до Избранного, не взирая на его попытку сбежать из шатра, не обращая внимания, что последний неловкий шаг усадил его в сундук, переполненный трофеями, присела рядом с ним и улыбнулась:

- Боги не оставят тебя только потому, что ты в них больше не веришь.

Моя рука легла на его плечо, а глаза наблюдали, как испуг сменился отчаянием, а после слезы сами собой потекли по угловатым щекам. Он еще не понимал, что произошло, что покинуло его сердце. Но знал, что этот мальчишка что-то сотворил с ним и это делает его одновременно счастливым и несчастным больше, чем он чувствовал до встречи со мной.

- Они глядят на тебя даже сейчас и улыбаются тебе, зная, что ты – их дитя. А дети ошибаются, но встают на верный путь. Оттого они любят тебя и не винят ни в чем, - я выпрямилась, одарила его еще одной доброй улыбкой и вышла из шатра в свет, еще более сильный и яркий, чем царивший вокруг меня.

По правую руку стоял Отец-Небо с развивающимися волосами, окрашенными в золото от Солнечной улыбки его сына, по левую встала крепкая цыганка, чей черный волос, собранный в пучок на затылке, казался самым плодородным черноземом. По телу пробежала дрожь – мои Боги оказались моей семьей. Они держали оружие, стоя рядом со мной, и так же уверенно глядели на Горизонт, где нас ждали темные фигурки выдуманных богов, получивших жизнь от глупых и обозленных людей.

Но я знала, что теперь нашей силы хватит, чтобы вернуть этим землям покой и мир. И я помогу моим Богам, готовым бороться за своих детей всем, что у них есть, отдавая свою жизнь ради тех, кто, может, и не поверит в них никогда…