Лисья маска под чашкой кофе

Глава 1

Хасу стояла возле барного стола и готовила кофе для посетителя.

Тот был старенький — лет шестьдесят, седой. Стоял и ждал, когда его кофе будет готовым. Он захаживал сюда часто, потому что знал: у дорогой Хасу кофе выходит особенное. Оно успокаивало его, когда мир давил со всех сторон, и после её «Лавки розовой лисицы» он уходил с облегчением, будто того груза, который нёс на плечах камнем, не было вовсе.

Вскоре его любимый напиток «Тишина бури» был готов. Хасу пододвинула чашку к старику. Белый пар медленно поднимался над молочной гладью кофе, сворачиваясь в маленькие спирали.

— Благодарю тебя, Хасу-сан, — поклонился он, чуть согнув спину, и тепло улыбнулся. — У тебя всегда превосходный кофе.

Хасу ответила лёгким поклоном, едва заметно улыбнулась и кивнула без лишних слов.

За окном у входа стояло дерево. На нём медленно, лепесток за лепестком, распускались нежно-розовые цветы. Ветер сдувал их, и они кружились в воздухе, прежде чем упасть в маленькую лужу у порога. Их сладкий запах доходил даже до барной стойки, а с приходом дождя этот аромат становился гуще и тяжелее. Капли стучали по широким оконным рамам, и этот звук смешивался с тихим шипением кофемашины.

Люди заходили понемногу. Внутри стояло всего пять столов, но каждый, кто выпивал чашку кофе, уходил другим человеком. Кто-то с лёгкой улыбкой, кто-то с пустым, спокойным взглядом, будто выгрузил всю тяжесть на плечах и оставил здесь. В этой уютной лавке.

Хасу знала это. Она даже не столько знала, а чувствовала эмоции людей. Хитрая, проницательная. Могла подать обычный кофе, но с секретными специями под каждое настроение клиента. Если человек приходил злой, она добавляла немного мяты и корицы — они остужали гнев. Если грустный, то щепотку сушёной цедры юдзу, которая возвращала светлую память вместо тяжёлых мыслей. В этом она никогда не ошибалась.

Потому что была древней кицунэ.

Люди считали, что кицунэ — это зло, что это дух. Да, дух, но не зло. Кицунэ делились на два типа: добрые и злые. Добрых лис создала сама богиня Инари, их называли дзэнко. Злых называли яко. Хасу относилась к первому варианту. Они приносили благодать, но даже хороших в народе давно считали плохими. А ведь раньше было иначе. Раньше люди и кицунэ-дзэнко жили в мире, но всё переменилось из-за одной хитрой и лживой кицунэ-яко.

Её звали Тамамо-но-Маэ.

В древности та влюбила в себя императора Японии, и тот повёлся. Мечтал сделать её своей женой, не понимая, что она медленно высасывает из него жизнь. Каждую ночь она забирала по капле его силы, а он слабел, не замечая этого, думая, что это просто усталость. Пока к нему не пришёл охотник на демонов и не раскрыл правду: она не простая кицунэ, а ёкай. Император приказал убить её. Но Тамамо сбежала в мир мёртвых. Зная характер людей, что они не умеют различать добрых и злых кицунэ, смогла распустить слух, что все кицунэ такие же, как она, что они пьют жизнь людей и притворяются добрыми. Император, ослеплённый страхом и гневом, поверил ей. Он приказал охотникам уничтожить всех кицунэ без разбора, добрых и злых.

Так началась охота.

Хасу осталась одной из немногих кицунэ-дзэнко Инари. Ей пришлось скрывать свою сущность так, чтобы люди не догадались. Лавка её существовала уже давно. Меняла названия, переезжала, и каждый день к ней приходили люди, многие становились постоянными. Но если кто-то узнавал, что она лиса, если она чувствовала, что её хотят убить или выследить — она мгновенно меняла локацию. Собирала специи, заворачивала чашки, закрывала дверь и исчезала, и название лавки-кофейни тоже меняла.

Сейчас она стояла в городе Киото, в тихом переулке среди маленьких магазинчиков и кафешек. Снаружи никто не нашёл бы её, если бы не знал, куда смотреть. Табличка была маленькой, деревянной, с выжженной розовой лисицей, свернувшейся клубком.

Её лавка была не просто кофейней, ещё и домом. На первом этаже она принимала клиентов, на втором жила. Там спала, там могла принимать свой настоящий облик. Днём такого позволить себе не могла, но хвосты скрывала так искусно, что люди не могли понять. Она была могущественной кицунэ. С каждым новым хвостом приходила и новая сила, а ещё — мудрость. Хасу могла видеть то, что скрыто от людей. Чувствовать, где ложь, а где боль, и никогда не ошибалась в своих клиентах.

Её девять хвостов могли принимать облик белых кошек. Те иногда приходили к ней из родного мира — Такамагахара, где жили своей жизнью, но захаживали и сюда. Хасу угощала их молочком за службу. Считай, она стояла одной ногой в мире духов, другой — среди людей. Эти хвостатые ходили в её мир разведчиками: узнавали, что там происходит, о чём шепчутся драконы и духи.

А ещё её кошки были успокоителями для людей. Садились на колени, и те гладили их, и грусть проходила, уныние таяло. Человек мог сидеть с кошкой на коленях целый час, не говоря ни слова, и уйти с ясной головой. Кошка же потом просто отряхивалась, зевала и уходила на второй этаж — спать.

Скоро закончится смена. Хасу заранее убирала со столов, аккуратно ставила чашки на полки. Ложки звенели о фарфор, и этот звук разносился по пустеющему залу. Иногда заходили покупатели за специями или приправами для супов, для разных блюд. Она любила чистоту и аккуратность. Могла бы обойтись и без тряпки, навести порядок одной магией быстро, но она находилась в мире людей: чтобы не спалиться, брала тряпочку и вытирала всё тщательно, по-человечески. Сначала стойку, потом полки, потом каждую баночку с сиропом — протереть от пыли.

Дождь продолжал стучать в широкие окна лавки. Барная стойка пахла разными специями от корицы до молотого чеснока. За стойкой стояла полка, где аккуратно выстроились в ряд все баночки. Её специи были необычными: в каждой жило своё настроение, и каждая применялась для своей цели: куркума для тепла, корица для мягкости, бадьян для памяти, чёрный перец, чтобы разбудить того, кто уснул душой.

Хасу услышала мяуканье, когда вытирала нижнюю полку. Там стояли сиропы: карамельный, клубничный, малиновый, вишнёвый, банановый и другие. Она подняла взгляд: кошка уже запрыгнула на другую стойку и замурлыкала. Белая, пушистая. Хасу погладила её за ушком, за шейкой, потом по спинке. Кошка прикрыла глаза и замурлыкала громче.

— Я же только вытерла барный стол, а ты сюда залезла, — сказала Хасу ласково, почти шёпотом. — Иди в свою комнатку, я тебе молочка налила.

Кошка мяукнула коротко, по-деловому, и спрыгнула на пол. Белое тельце исчезло в лестничном проёме, ведущем на второй этаж.

Хасу продолжила вытирать барный стол, где только что натоптали пушистые лапки. Читать мысли кошки она пока не хотела. Решила отложить на потом, когда уйдут посетители, что сидели за столами. Один допивал американо и смотрел в телефон, вторая, молодая девушка, сворачивала бумажный стаканчик в трубочку, задумавшись о чём-то своём.

И тут в кофейне зазвучал колокольчик.

Дзиииинннь.

Открылась дверь.

Внутрь зашёл мужчина, весь в чёрном. С его мокрого плаща на пол закапала вода. Плащ элегантно лежал на плечах, тяжёлый, намокший. Лицо скрывала широкая чёрная шляпа, в руке он держал костыль, ручка которого была выточена в форме дракона с закрытой пастью и длинной шеей, изогнутой кольцом. По внешности сразу понятно: иностранец.

Он медленно подошёл к барной стойке. С каждым шагом по деревянному полу разносился глухой стук его лакированной чёрной обуви.

Глаза посетителей уставились на него. Мужчина среднего возраста с американо перестал листать телефон. Девушка замерла со стаканчиком в руке. От мужчины веяло загадочностью и какой-то древней тайной.

Хасу на миг замерла с тряпкой в руке. Внутри неё зародился чужой, древний страх. Она не понимала, откуда он пришёл, но смутное чувство было знакомым.

По деревянному полу застучала его обувь, остановилась у стойки.

Он поклонился. Хасу, чтобы не выдать страх, гордо склонила голову в ответ — слегка, как требовал этикет. Её пальцы чуть сжали тряпку, но она заставила себя положить её на край стола и выпрямиться.

Чужак поднял голову. Из тени шляпы не было видно глаз, но свет упал на его губы — тонкие, но чуть припухлые, розоватые, изящно прочерченные, будто их рисовал самый искусный мастер-художник.

— Добрый вечер, — сказал он. Голос низкий, спокойный, без напряжения. — Я слышал от людей, здесь находится очень хорошая кофейня, мне указали на вашу лавку. Говорят, вы готовите превосходный кофе.

— Так и есть, гайдзин, — уважительно улыбнулась Хасу. В голосе не было ни намёка на дрожь.

— Тогда сделайте мне, пожалуйста, самый вкусный кофе. — Он чуть наклонил голову.

— Хорошо.

Она принялась за дело.

Её кошки, что лежали на подоконнике у окна, тихо зашипели. Три белые тени поджали хвосты и прижали уши, будто чувствовали в нём нечеловеческую силу. Чужак посмотрел на одну из них, та зашипела громче, потом мяукнула резко и тревожно. Шерсть на её спине встала дыбом.

Он перевёл взгляд на людей за столами. Те, поймав его взгляд, опустили глаза. Кто-то уставился в окно, кто-то в свою чашку. Мужчина среднего возраста заерзал, сделал последний глоток и начал собираться.

Хасу взяла с верхней полки куркуму, корицу, цикорий и семена льна. Насыпала по чуть-чуть в сотейник, налила кокосовое молоко. Добавила карамельный сироп, ровно две капли, чтобы дать сладость, но не перебить горечь. Делала всё без дрожи в руках, будто этот клиент ничего для неё не значил, а имело значение только сама работа, само действие. Она даже не поднимала взгляд, когда тот пристально следил за тем, как профессионально она варит кофе. Она чувствовала его взгляд, но не позволила себе ни одного лишнего движения.

Всё сыпала на глаз. Щепотка — туда, полщепотки — сюда. Размешала деревянной ложкой по часовой стрелке, потом против — для баланса.

И когда кофе был уже почти готов, Хасу незаметно добавила одну специю. Она называлась «Слеза Инари». Маленькие звёздочки бадьяна, высушенные особым способом — в тени, при свете луны, когда никто не видит. Для людей это был просто бадьян: раскрывает сладость, похожую на анис, согревает горло, но для сущности из другого мира этот вкус становился отвратительным. Горечь, которая лезет изнутри. Хасу нужно было проверить, понять, почему в этом чужаке такая пугающая сила.

Она пододвинула чашку к краю стойки.

— Ваше кофе готово, — сказала она.

— А что за кофе вы сварили? — спросил он, взяв чашку в обе руки.

— «Золотое латте».

— Интересно, — ухмыльнулся он совсем слегка, одним уголком губ. В этой ухмылке не было ничего злого. Скорее спокойное любопытство, как у кота, который смотрит на мышь, но не потому, что хочет съесть, а потому, что ему просто интересно.

Он склонил голову, взял чашку и молча сел у окна на свободное место. Поставил костыль рядом с собой, прислонив к стене. Лица Хасу всё ещё не видела: он сидел вполоборота, и свет падал только на спину.

Хасу выдохнула с облегчением, но страх всё равно чувствовался откуда-то издалека. В груди остался холодный комок, который не проходил. Она смотрела, как он сначала принюхался к кофе, потом подул на поверхность, потом сделал первый глоток. Медленно и со вкусом.

Ни одна мимика не дрогнула на его лице.

Ни та, что сказала бы: «Я не из этого мира». Ни та, что выдала бы: «Кофе хорош».

Ни отвращения от «Слезы Инари».

Ни удовольствия. Ничего.

Он просто пил и смотрел в окно на мокрое дерево с розовыми лепестками.

Хасу замерла на секунду, потом медленно взяла тряпку и продолжила вытирать стойку.

Глава 2

В кофейне не осталось никого, кроме незнакомца в чёрном плаще.

Свет тускло освещал пространство — мягкие лампы над барной стойкой горели приглушённо, но достаточно, чтобы разглядеть каждую деталь: трещинку на старой деревянной стойке, потёртости на подлокотниках стульев.

Посетители уже покинули лавку-кофейню, расплатившись с ней и оставив чаевые. Они не жалели для Хасу монет — особенно седовласый дедушка. Тот был щедр всегда.

Незнакомец сидел у окна и смотрел на улицу. Дождь всё так же теребил по стеклу — мерно, убаюкивающе. Капли скатывались вниз, оставляя за собой мокрые дорожки, и при свете фонаря за окном они блестели.

Кошки уже давно убежали наверх — всем скопом, поджав хвосты и навострив уши. Они не хотели находиться рядом с этим человеком. Хасу заметила это: ни одна из её белых хвостатых не осталась в зале.

Хасу после ухода посетителей убирала столы. Она собирала чашки, относила их к барной стойке, протирала столешницы. В одной руке — чашка, в другой — чёрная тряпочка. Двигалась плавно, без лишних звуков. Когда она дошла до стола незнакомца, его чашка уже стояла пустой до самого донышка, ни капли не осталось.

— Могу ли я забрать вашу чашку? — спросила она, чуть склонив голову и поклонившись. Голос ровный, спокойный — ни намёка на тревогу.

— Да, забирайте, — ответил он, отстранившись от окна.

Он достал из кармана плаща золотую монету и положил на стол, потом поднялся. Плащ мягко скользнул по спинке стула.

— Ваше «Золотое латте» было необычно вкусным, — сказал он. — Я бы даже сказал, превосходным. Не зря мне посоветовали вас.

Он сделал паузу. Губы чуть изогнулись.

— До встречи… Хасу.

Сказал он, и на его лице отразилась хитрая ухмылка. Его шляпа чуть приподнялась, и на миг из-под неё показались глаза — тёмные, глубокие, но цвет глаз всё так же был неразличим.

Он прошёл мимо неё — медленно, неспешно и вышел из лавки.

Дзиииинннь.

Колокольчик над дверью издал короткий, звонкий удар.

И когда за ним полностью закрылась дверь, когда его чёрный силуэт растаял за мокрым стеклом, Хасу выдохнула, будто отпускала страх, который сжимал горло всё то время, пока незнакомец сидел в её зале.

Когда она стояла рядом с ним, когда забирала чашку, страх усилился, но её больше озадачило другое: когда он пил кофе, на его лице не промелькнуло ни одной эмоции. Будто он вообще не чувствовал вкуса. Ни горечи, ни сладости, ни пряного послевкусия.

Он не сказал, что кофе горький, не поморщился. Наоборот — ему понравилось.

Кому понравится горечь, предназначенная для чужих?

Хасу поставила чашку на поднос и замерла, глядя на закрытую дверь.

Одна из кошек, почувствовала, что незнакомца больше нет, и спустилась с лестницы. Подошла к хозяйке, потёрлась о её лодыжку. Хасу машинально наклонилась, погладила её, но мысли были далеко.

— Кто же он тогда? — задумчиво сказала она, почти шёпотом. — От него веяло… страхом. Но он не пришёл из мёртвого мира и не из моего. Хм… Кто же он тогда?

Она нахмурилась и продолжила вытирать стол круговыми движениями.

Когда все чашки были собраны, а столы протёрты, Хасу подошла к двери и перевернула табличку. Деревянная пластинка с надписью «Open» повернулась другой стороной — «Close».

Рабочий день завершён.

Теперь можно отдохнуть.

Она закрыла окна деревянными жалюзи — одно за другим, с тихим стуком планок. Потом заперла дверь на тяжёлый засов и выключила свет в зале. Лампы погасли. Только тусклый отсвет из кухни падал на пол узкой полоской.

В зале стало темно.

Но для лисицы эта темнота не была чёрной. Она была светлой — как сумерки. У кицунэ хорошее зрение, лучше, чем у любой кошки. Хасу могла разглядеть даже тонкую паутинку в углу потолка, которую забыла стереть на прошлой неделе.

Она могла помыть посуду в полной темноте, что и сделала.

Холодная вода потекла из-под крана. На самом деле она была чуть тёплой в доме сохранялось дневное тепло, но для её рук, привыкших к магии и специям, даже эта прохлада казалась лаской. Она перемыла все чашки, аккуратно поставила их на настольную посудницу, сполоснула тряпку, повесила сушиться.

Потом вытерла руки о мягкое полотенце и пошла к себе наверх.

Поднимаясь по лестнице, Хасу запустила пальцы в волосы и распустила высокий пучок. Белые пряди упали на плечи, на спину — тяжёлой, прохладной волной и доходили почти до копчика.

— Свобода! — выдохнула она с облегчением.

Наверху она открыла дверь в свою комнату и шагнула внутрь.

Воздух здесь был другой — спокойный, родной. По центру комнаты стоял низкий стол из тёмного дерева, а по бокам лежали дзабутоны из дорогого шёлка, привезённого из Китая. На подушках были вышиты розовые розы — крупные, яркие, с зелёными листьями, будто живые. Слева от стола спальня отделялась сёдзи — бумажными перегородками на лёгкой деревянной раме. За ними стоял голубой футон, где Хасу спала.

В комнате пахло свежестью, мокрой корой, чем-то сладким, что приносил ветер с цветущих деревьев.

Хасу подошла к окну и раздвинула ставни.

Ночное небо открылось перед ней во всей красе. Полная луна; круглая и белая висела высоко. Вокруг неё россыпью горели звёзды. Не как в горах — плотно и ярко, но достаточно, чтобы комната наполнилась серебристым светом.

Она вздохнула. Устало и по-настоящему и вгляделась в полумрак за окном.

Где-то там, в тени уличного фонаря, ей почудилась тёмная фигура. Хасу почувствовала чей-то тяжёлый взгляд направленный прямо на неё. Но когда она помотала головой и присмотрелась снова, там уже никого не было.

— Скорее всего, я устала, — тихо сказала она про себя.

Она закрыла ставни и вернулась к столу. Села на подушку, поджав под себя ноги.

Здесь, наверху, она могла быть собой, не притворяться, что она просто женщина с необычным кофе. Здесь она могла применять магию без оглядки на случайного свидетеля.

Хасу протянула руку вперёд и изящно, будто в танце, провела пальцами по воздуху. Белая волна вытекла из её ладони. Она отделилась от руки, скользнула за дверь и исчезла в темноте кухни. Через несколько секунд Хасу услышала тихое шипение — это магия включила чайник.

Она была уставшей. Будто вечность проработала на самой трудной работе в мире, но эта усталость была радостной. Ей нравилось служить людям, помогать, читать их эмоции, подбирать под каждое настроение нужный сорт кофе и нужные специи — это было её призванием.

За такой талант её любили и уважали. Даже те, кто не знал, кто она на самом деле.

Хасу закрыла глаза и откинула голову назад. Волосы рассыпались по полу — белые, как первый снег. Она потёрла веки, будто только что проснулась, и снова выпрямилась.

Она протянула руки к чашке, которая уже стояла на столе, её магия успела заварить чай. Внутри была смесь из имбиря для успокоения мыслей, сока сакуры для ясности, свежевыжатого мультифрукта и капельки карамельного сиропа для мягкости.

Из чашки поднимался пар. Хасу сделала глоток.

Горячий чай обжёг кончик языка, но для неё это было не больно. Наоборот, тепло разлилось по телу, успокаивая, заставляя забыть про усталость, будто кто-то мягко накрыл её одеялом.

И она почти забыла, что сегодня происходило, даже про странного незнакомца.

Хасу поставила чашку на стол и посмотрела на дверь. Там, на пороге, сидела одна из её кошек — та, что пришла из Такамагахара. Хасу позвала её лёгким кивком, и кошка тут же подбежала к хозяйке и запрыгнула на колени мурлыкав.

Хасу гладила её за шейку мягко, длинными движениями и закрыла глаза. Она коснулась мыслей кошки, и перед внутренним взором поплыли картинки.

***

Вдали показался дворец Инари — белые стены, золотые крыши, ступени, уходящие в небо. Хотя в мире духов не было ночи в привычном смысле только вечный дневной свет.

Кошка пробралась внутрь. В большом зале собрались духи.

— Что ему нужно? — спросила дракониха Мияко. Она пока что была главной во дворце Инари — высокая, с белыми до пят волосами и голубыми глазами, похожими на цвет неба.

— Мы не знаем, — ответили двое близнецов — посланники о-цукэмоно. У них не было внешней оболочки. Они выглядели как сгустки воздуха, чуть более плотные, чем обычно, парили над землёй и говорили в унисон. Они служили дворцу с самого его основания и были преданы богине до последней искры.

— А что он ищет? — не унималась Мияко. — Вы спросили у главного о́ни? И кто он вообще такой?

На её лице была не только тревога, в её глазах читался страх. Рядом с ней стояли другие драконы. Один из них, Тацуя, молчал, но его лицо было хмурым. Он не был зол, но сильно беспокоился за услышанные новости.

— Это была Тамамо-но-Маэ, — сказали духи. — Она ищет последнюю дзэнко-кицунэ.

В зале повисла тишина. Тацуя поднял взгляд на духов. Теперь его лицо было каменным, хмурость ушла, а Мияко держалась из последних сил, но чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Но всех же кицунэ перебили… — Тацуя отвёл взгляд в сторону, в задумчивости. А потом до него дошло. — Неужели… — Он осознал свой шок. — Неужели осталась последняя кицунэ из нашего мира?

— Зачем она хочет её уничтожить? — спросила Мияко, уже приходя в себя.

— Мы этого не знаем, Ваше величество, — ответили духи.

Мияко выпрямилась во весь рост. Её голос зазвенел, как натянутая тетива.

— Надо срочно её найти и защищать всеми силами. Если Тамамо захватит последнюю кицунэ и убьёт, мы останемся без той, кто будет главенствовать над дворцом Инари, и ещё мы можем погибнуть.

Она сделала паузу.

— И тогда наступит разрушение. Хаос во всём мире. Даже в нашем. Вот почему наш мир до сих пор держится.

Тацуя добавил тише, почти про себя:

— Мы думали, что мир держится на инерции, но мы ошибались...

***

Хасу открыла глаза.

Она уставилась в одну точку на стене на маленькую трещинку в штукатурке, которую раньше никогда не замечала. В голове гудело.

Тамамо ищет её.

Последнюю дзэнко-кицунэ.

Чтобы разрушить гармонию, которую несли все кицунэ. Вот почему духовный мир до сих пор держался, потому что она, Хасу, жива. А она об этом даже не знала.

Она ещё была маленькой, когда жила при дворце Инари. Помнила мраморные полы, прохладные даже в самый тёплый день. Помнила, как богиня гладила её по голове. Потом Хасу начала жить среди людей, когда уже повзрослела, когда научилась скрывать хвосты и притворяться.

Ей с детства нравилось смотреть на людей. На их настроение, на их жизнь. На то, как они рождаются и как умирают. Всё-таки у людей короткая жизнь, не то что в духовном мире, где века тянутся как одна долгая ниточка.

Хасу, когда смотрела на людской мир, хотела их защитить. Дать им радость, хотя бы маленькую.

Но из-за того, что император из-за своего слепого страха приказал охотникам уничтожить всех лисиц и неважно, кто это будет, добрая или злая кицунэ, охотники сделали своё дело. В живых остались лишь яко. А дзэнко и другие дети Инари — никого.

У Хасу пропало доверие к людям, но всё равно даже из-за предательства, даже из-за страха она их любила. Несмотря ни на что. Когда она делала маленькую радость кому-то из них, ей становилось радостно самой.

По щеке пробежала слеза.

Хасу смахнула её тыльной стороной ладони. Она не могла вернуться в духовный мир. Если она попадёт туда, её убьют и лучше ей быть среди людей, скрывая свою сущность, чем показывать её открыто.

Чай давно остыл.

Она встала с подушки. Стянула с себя красное кимоно с золотой прошивкой — ткань мягко скользнула по плечам и упала на пол. Потом сняла воротник нага-дзюбан, пояс, нижние слои. Осталась только в белой короткой рубахе, которая доходила почти до колен.

К ней подошли кошки — три, пять, семь. Они появлялись из углов комнаты, спрыгивали с подоконника, выползали из-под стола. Одна за другой они сливались с её телом, исчезая в коже, в спине, принимая облик хвостов.

Хасу выгнулась.

Это не было больно. Даже в детстве, когда она впервые приняла лисий облик, это не причиняло боли. Только щекотка, как если бы тысячи маленьких пёрышек прошлись по всему телу и ещё ощущение, что пол стал ближе к носу.

Позади неё распустились хвосты.

Не один не два, а девять.

Белые и пушистые. Они двигались сами по себе. Медленно и плавно.

Рубаха упала на пол.

Хасу взяла её зубами аккуратно, за краешек и потащила в спальню. Своей магией открыла сёдзи и так же закрыла их плотно на ночь.

В спальне было темно и прохладно. Футон стоял в углу — голубой, мягкий, с высокой подушкой.

Хасу сначала походила вокруг него три круга, как делала всегда, и только потом мягко улеглась. Хвосты развернулись и укутали всё её тело, как пуховое одеяло. Тепло, надёжно и уютно.

Вскоре Хасу уснула.

***

На улице было пусто. Ни души.

Только мягкий стук шагов по мокрому асфальту.

Незнакомец в чёрном стоял в углу закрытого магазинчика напротив кофейни. Он следил за тем, как кицунэ потушила свет на первом этаже, закрыла жалюзи на окнах, а потом погасила свет и на втором.

Он стоял неподвижно, как статуя. Только глаза двигались.

«А зачем ей закрывать окна? — подумал он. — Для чего?»

На его губах снова появилась та же ухмылка — хитрая, спокойная, опасная.

Он развернулся и пошёл по каменному асфальту. Шляпа низко надвинута на лицо. Плащ тихо шуршал при каждом шаге.

Вскоре он вышел на бетонную дорогу, где уже почти не было машин. Только редкие фары прорезали ночь и снова исчезали.

Глава 3

Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы золотистые лучи заглядывали в щели между ставнями и ложились тонкими полосками на татами. Она оделась: сначала нижние слои, потом рабочее кимоно, сверху розовое, с золотой прошивкой. Ткань приятно облегала плечи, пояс был затянут ровно настолько, чтобы не жать, но и не болтаться.

Её кошки-хвосты уже гуляли по кофейне и по комнате. Она, прислушиваясь к утренним звукам: птицы за окном, далёкий гул первых машин, шорох метлы где-то на соседней улице.

Перед тем как спуститься, Хасу заварила себе бодрящий кофе. Смесь из корицы и семян льна, она всегда пила его по утрам, чтобы прогнать остатки сна. Горьковатый, с пряным послевкусием, он разливался по телу теплом, заставляя мысли собираться в кучу. Она выпила его медленно, маленькими глотками, стоя у окна на втором этаже.

Потом поставила чашку на стол, поправила волосы и пошла вниз открывать кофейню.

Её волосы сегодня были гладко уложены в косичку — толстую, тугую, которая доходила почти до пояса. Боковые чёлки лежали ровно, без единого завитка. Хасу уделяла этому особое внимание: аккуратная причёска отвлекала взгляд от того, что она скрывала под одеждой.

На первом этаже она перевернула вывеску с «Close» на «Open». Деревянная пластинка щёлкнула, вставая на место.

Потом открыла дверь широко, обеими створками, и принялась поднимать жалюзи на окнах. Одно за другим. Деревянные жалюзи с тихим шорохом скользили вверх, впуская внутрь утренний свет. Солнечный день ворвался в кофейню — яркий, тёплый и свежий. Он осветил каждый уголок: барную стойку, полки со специями, столы, стулья, подоконники, где обычно дремали кошки.

Хасу вышла на улицу вдохнуть свежий воздух.

В нос ударил целый букет запахов. Сырой асфальт после вчерашнего дождя ещё мокрый, с тёмными лужами, в которых отражалось небо. Сладкий и нежный запах сакуры, он доносился с дерева у входа, где уже начали опадать первые лепестки и ещё где-то неподалёку, из десертного магазина, пахло свежеиспечёнными таяки: тесто, сладкая красная фасоль, карамельная корочка. Там уже вовсю пекли, и аромат тянулся по всей улице, смешиваясь с влажным утренним бризом.

Хасу закрыла глаза.

Она подставила лицо солнцу — тепло легло на кожу, на веки, на губы. Она проснулась немного нервной: осадок от вчерашнего всё ещё сидел где-то глубоко. Но свежий воздух и утренний кофе сделали своё дело. Страх утих, тревога отступила на задний план, но не исчезла полностью.

Она вздохнула, открыла глаза и зашла обратно в кофейню.

Теперь нужно было подготовить кофемашину: прогреть, промыть, засыпать зёрна. Хасу делала это механически, привычными движениями. Включила питание, подождала, пока загорится зелёный индикатор, прокрутила пустую воду через носик, чтобы смыть пыль. Кофемашина тихо загудела — ровно, успокаивающе.

Первый посетитель зашёл почти сразу.

Это была девушка лет девятнадцати, её волосы были гладко уложены в высокий пучокя ни одной выбившейся пряди. Рабочий костюм; тёмно-синяя блузка и чёрные брюки аккуратно поглажен, без единой складочки. В руках она держала маленькую кожаную сумку.

— Доброе утро, — сказала Хасу, поклонившись. — Какое кофе будете?

— Мне как обычно, американо, — ответила девушка, улыбнувшись краешками губ.

Она была постоянной клиенткой, заходила почти каждое утро перед работой. Хасу знала её вкус, но всё равно спрашивала каждый раз.

Хасу принялась готовить.

Её руки проворно и изящно парили над столом, ни одного лишнего движения. Она взяла чистую чашку, нагрела её горячей водой из носика кофемашины, слила. Насыпала на дно щепотку льна, корицы, цикория — всё на глаз, как делала всегда. Потом добавила совсем немного соли кончиками пальцев. Соль сбивала горькость кофе, делала вкус мягче.

Она вставила портафильтр, засыпала свежемолотые зёрна, разровняла, запрессовала — одно уверенное движение. Включила подачу воды. Тёмная густая струя потекла в чашку, смешиваясь со специями. Аромат поплыл по кофейне — насыщенный, глубокий, с пряными нотами.

Такое кофе бодрило намного лучше обычного. Оно давало энергию на всё тело не резко, а плавно, как хороший утренний заряд. Хасу называла его «Бодрое американо».

— Ваше кофе готово, — сказала Хасу, пододвигая чашку к краю стойки.

Девушка взяла её обеими руками, поклонилась и отошла к столику у окна. Села, достала из сумки блокнот и начала что-то писать, время от времени отпивая маленькие глотки.

В кофейне уже начал гулять запах зерна и специй. Он смешивался с уличными ароматами. Запахи входили в открытую дверь и кружили по залу.

А пока клиентов не было, Хасу занялась рутинной работой.

Она взяла старую тяжёлую каменную ступку и начала молоть специи: лён, корицу, куркуму. Она делала это медленно, не торопясь.

Ведь куда ей спешить? Людей было не так уж много. Утренний час самый спокойный. Те, кто хотел кофе перед работой, уже зашли. Остальные появятся ближе к полудню.

Но во время того, как она молола, к ней пришли мысли — тяжёлые и тревожные. Они заставили её понервничать.

Её ищет Тамамо. Но для чего? Зачем? Неужели она решила навести на землю хаос? Но зачем ей это? Какой смысл? И кто вообще узнал о том, что последняя кицунэ всё ещё жива?

Хм… Много вопросов и ни одного ответа.

Хасу нахмурилась. Её брови сошлись к переносице, на лбу пролегла тонкая морщинка. Она сильнее надавила на пестик.

Если нет ответов, то и нервов больше. Так всегда бывает. Неизвестность страшит сильнее любой угрозы.

Но как клиенты или прохожие могли узнать, что она кицунэ? Кто эти шпионы? И где они вообще могли её вычислить?

Она долгое время прятала свою сущность. Хвосты, уши, магию — всё было скрыто. Никакой магии днёмч даже когда очень хотелось: например, чтобы протереть пыль с верхних полок одним движением, она заставляла себя брать тряпку и лестницу.

Хасу задумалась и на миг перестала молоть, но потом продолжила.

«А может… я где-то применила магию? — подумала она. — Но не помню такого, чтобы я её применяла, я всегда аккуратна и внимательна».

Она перебрала в памяти последние дни. Вчерашний посетитель в чёрном плаще. Кошки, которые шипели на него. Он пил и не поморщился. Но магии она там не использовала только специи. Простые, земные специи.

Может, дело не в магии? Может, Тамамо нашла её не через магический след, а через кого-то из людей или через духов-предателей, которых Хасу не замечала?

Вскоре молотый лён был готов. Хасу засыпала его в стеклянную баночку аккуратно, через маленькую воронку, чтобы ни пылинки не упало мимо. Закрыла крышку, поставила на полку. Потом взяла палочки корицы — твёрдые, скрученные в трубочки и начала ломать их на мелкие кусочки, прежде чем засыпать в ступку.

Она уже взялась за пестик, как вдруг услышала, что в зале стало тихо, Хасу обернулась.

Девушка, которая сидела и пила кофе, ушла. На столе осталась только пустая чашка и сложенная салфетка. Девушка просто тихо выскользнула, пока Хасу была увлечена специями.

Хасу отложила пестик, взяла по пути тряпку, висевшую на крючке у стойки, и подошла к столику. Вытерла столешницу круговыми движениями — никаких разводов, только чистота. Взяла чашку, под ней лежали купюры — немного больше, чем стоило американо. Девушка всегда оставляла чаевые, даже когда у неё самой были трудные дни.

Хасу положила деньги в карман кимоно и вернулась к барной стойке. Там, чуть дальше от основной зоны, стояла небольшая раковина — узкая, но глубокая. Она поставила чашку туда, открыла кран. Вода потекла: сначала холодная, потом чуть тёплая.

Она вымыла чашку губкой с мягкой стороны, ополоснула, поставила на настольную сушилку. Потом прополоскала тряпку, отжала, сложила и повесила сушиться на крючок. И уже собиралась вернуться к ступке с корицей, как вдруг услышала медленные и шаркающие шаги, будто человек ходил через силу.

— Милочка, здравствуй, — сказала пожилая женщина, остановившаяся у самого барного стола. — Не могла бы ты дать мне водичку? — Она слегка поклонилась, насколько позволяла её сгорбленная спина. — Буду очень благодарна.

Старушка стояла на одном костыле. Её кисти рук были скрещены поверх него, пальцы — узловатые, со вздутыми суставами сжимали деревянную ручку. Она немного горбилась, так что её подбородок почти касался шеи. Лицо скрывала глубокая тень прожитых лет.

— Да, конечно, — сказала Хасу.

Она взяла чистый стакан, налила воду из кувшина и поставила на барную стойку. Бабушка уже подошла ближе, опираясь на костыль, шаркая тапками по деревянному полу. Хасу приподнесла стакан. Бабушка протянула руку, чтобы взять его.

И в этот момент Хасу случайно коснулась её пальцев. Она хотела просто передать стакан, неловкое движение, кончики пальцев встретились, но в ту же секунду Хасу почувствовала… холод и запах трупа — сладковатый и тошнотворный.

В этой бабушке было что-то неправильное. Хасу поняла это, её интуиция не могла ошибиться. На женщине лежало проклятье. Проклятье от ёкай и очень сильное, а в мире мёртвых самой сильной была… Тамамо.

Сердце Хасу пропустило удар.

«Получается… она выследила меня. А эта бабушка оказалась… её глазами?»

Мысли метались, как испуганные птицы. Если Тамамо нашла её через проклятую старуху, значит, она уже знает, где находится кофейня. Знает, как выглядит Хасу. Возможно, следит за ней прямо сейчас через эту сгорбленную фигуру.

Страх поселился внутри кицунэ. Если она сменит лавку сейчас, Тамамо пойдёт по следу. Проклятая бабушка уже видела её лицо, запомнила запах, может быть, даже оставила метку.

Но если остаться… остаться — значит ждать, пока Тамамо придёт сама.

Хасу зажмурилась на секунду, едва заметно, чтобы клиентка не заметила. Ни один путь не вёл к спасению. Оба в тупик.

Тем временем бабушка поставила пустой стакан на стол. Выпила всё до дна даже не поморщилась, хотя вода была холодной, а у старух обычно чувствительные зубы.

— Спасибо, милочка, — сказала она. Голос — сухой, скрипучий и склонила голову, развернулась и зашагала к выходу.

И только когда старуха ушла, Хасу позволила себе выдохнуть. Её руки дрожали. Она сжала крепко край кимоно. На лбу выступила холодная испарина.

Новые шаги, но теперь быстрые и спокойные. Хасу подняла голову, заставила себя улыбнуться.

— Доброе утро, — сказала она. Голос не дрогнул. — Что будете заказывать?

Вошёл мужчина в сером костюме с газетой под мышкой, и после выбранного заказа Хасу принялась готовить. Старалась не выдать свой страх и нервозность. Руки работали привычно: смололи зёрна, вспенили молоко, залили эспрессо, но мысли были далеко.

«Почему сейчас? — думала она, сдерживая слёзы, которые подступали к горлу. — Инари, неужели ты хочешь, чтобы я вышла из тени?»

Она поставила чашку перед мужчиной. Тот кивнул, не глядя, и забрал кофе.

Глава 4

Остался последний посетитель — молодой парень, который уже допивал свой капучино у окна. Он собрался уходить, оставив на барной стойке деньги. Уже взялся за ручку двери, как тут открылась дверь с другой стороны.

Вошёл тот самый незнакомец.

На нём был чёрный костюм и такой же чёрный плащ, но без шляпы. Хасу почувствовала знакомый холодок, который пробежал по спине, заставив её замереть на секунду. Она вытирала стол за последним клиентом, когда подняла взгляд на вошедшего.

Теперь она могла изучить его лицо.

Оно было непроницаемым. Ни улыбки, ни намёка на эмоции в глазах, только каменное выражение, которое не проявляло ровным счётом ничего. Изумрудные зрачки с красными крапинками внутри смотрели на Хасу изучающе. Боковые чёрные пряди волос лезли ему в глаза, но он даже не пытался их убрать.

Хасу поклонилась ровно, спокойно, не придавая своему страху ни малейшего значения. Ни дрожи в руках, ни запинки в голосе.

— Добрый вечер, — поприветствовала она его. — Какое кофе будете?

— То же самое, что было в прошлый раз, — сказал он. Голос был без эмоций и ровный.

Он направился прямо к барной стойке. Костыль в руке мерно стучал по деревянному полу.

— Хорошо, — ответила Хасу и побрела за стойку.

Она заварила ему «Золотой латте» с теми же ингредиентами, что и в прошлый раз: куркума, корица, цикорий, лён, кокосовое молоко, карамельный сироп и поставила чашку на стойку.

Тот взял её молча, развернулся на своих лакированных чёрных туфлях. Раздался короткий скрип подошвы по дереву, и он застучал костылём к угловому столику. Поставил кофе, сел лицом к окну и уставился в ночное небо Киото.

Дождя не было. Небо былое чистое, за ним проглядывали звёзды и полная луна.

Кошки при виде незнакомца зашипели все разом, будто по команде. Шерсть на их спинах встала дыбом, хвосты распушились. И они дружно побежали наверх, в свою комнату, даже не оглядываясь на хозяйку.

Хасу начала приводить барную стойку в порядок на завтрашний день. Вытирала всё тщательно, до блеска. Сегодня она была настороже. После той бабушки с костылем, после того как почувствовала запах трупа и проклятье, она теперь боялась, что к ней могут прийти проклятые люди в любой момент.

Но в этот раз всё было спокойно.

Когда незнакомец допил кофе, он не ушёл. Остался сидеть на том же месте, положив руки на набалдашник костыля. Пальцы его лежали неподвижно, будто он застыл в ожидании чего-то.

Хасу уже закончила приводить в порядок барную стойку. Протёрла кофемашину снаружи, сняла и прополоскала сеточку на носике, вытряхнула отходы из портафильтра. Всё блестело.

Она подошла к входной двери и перевернула вывеску с «Open» на «Close».

Теперь к ней не зайдёт ни один новый клиент, но незнакомец всё ещё сидел в углу, и Хасу понимала: его нужно как-то сопроводить — вежливо, но твёрдо сказать, что лавка закрывается. Она подошла к его столику, открыла рот, чтобы сказать положенные слова, но он не дал ей этого сделать.

— Я знаю, кто вы, — сказал он.

Хасу замерла. Рот открылся и снова закрылся.

«А может, он ошибается? — подумала она про себя. — Может, это просто проверка?»

— И кто же я? — спросила она, приблизившись к столу и протянув руку к чашке, чтобы забрать её.

Но он перехватил её руку. Пальцы, холодные и шершавые, не дали ей забрать чашку.

— Вы кицунэ, — сказал он. — Дитя богини Инари. Вы с юности росли среди людей, чтобы скрыть свою сущность, когда перебили всех ваших соратников.

Он отвёл взгляд от окна и посмотрел на неё. Изумрудные глаза с красными крапинками смотрели прямо в её золотистые зрачки.

— А как вы… узнали? — спросила Хасу. Голос не дрогнул, она заставила его быть ровным, хотя внутри всё тряслось.

— Это неважно, — ответил он. — Важно то, что вас уже нашла Тамамо, и вам надо скрыться от неё, пока она не приставила к вам в виде клиентов они и охотников на демонов — тех, кто должен перебить всех демонов, но в итоге сами же оказались на стороне ёкаев и главной Тамамо.

Хасу сглотнула.

— Кто вы? — спросила она.

— Это неважно, кто я, — отрезал он. — Но знайте: я на вашей стороне и я помогу вам скрыться от Тамамо. Я знаю, на что она способна. Она не только хитра, она сильна, так же, как и вы, но вам одной с ней не справиться. Рано или поздно в бою с Тамамо вы не сможете победить.

— Почему? — выдохнула Хасу.

Незнакомец замолчал на минуту.

— У неё, как и у вас, девять хвостов, — сказал он наконец.

Он встал из-за стола и подошёл к двери. Костыль стучал по полу. Хасу осталась стоять у столика, не в силах пошевелиться.

— Я буду неподалёку, — сказал он, не оборачиваясь. — А вы можете спокойно спать.

Он открыл дверь. Колокольчик звякнул коротко и резко, но тут же остановился.

— И да, — добавил он, — я убил ту бабушку.

Сказал и вышел. Дверь за ним закрылась. Хасу осталась одна посреди зала. Она хотела спросить «зачем?», но слова застряли в горле. Внутри неё шевельнулся какой-то ответ — смутный, неоформленный, который она не могла вытащить на поверхность.

Она стояла и смотрела на закрытую дверь, а потом слёзы потекли сами.

Хасу не выдержала. Всё, что копилось внутри: страх за свою жизнь, шок от того, что Тамамо уже знает о ней, холодное прикосновение проклятой бабушки, уверенный голос незнакомца, всё это вырвалось наружу.

Чашка с тарелкой, которые она так и держала в руках, упали на пол. Бамс... Разлетелись на осколки. Белый фарфор рассыпался по деревянному полу.

Хасу закрыла лицо руками и заплакала тихо, без звука, только плечи дрожали. Она хотела спокойной жизни. Хотела варить кофе, молоть специи и смотреть, как уходят посетители с лёгкой улыбкой. Но теперь этой спокойной жизни ей больше не видать. Теперь за ней начнут охотиться: они, охотники на демонов и сама Тамамо. А она не хотела покидать своё кафе, не хотела бросать лавку, которую строила так долго, прячась, переезжая, начиная заново столько раз, что уже сбилась со счёта.

Когда слёзы закончились, Хасу вытерла лицо рукавом кимоно. Встала, взяла совок и веник из угла, они стояли за кофемашиной и подмела осколки. Белые черепки со звоном падали в совок. Хасу высыпала их в мусорное ведро под стойкой.

Потом подошла к окнам и начала закрывать жалюзи. Одна за другой с тихим стуком деревянные ламели опускались, отсекая ночной свет. Но перед тем как закрыть последнее окно, она выглянула на улицу. Хотела убедиться: тот незнакомец действительно её защищает? Или он на самом деле ушёл и это были просто пустые слова?

Вдали, в темноте, она разглядела мужскую фигуру. Он стоял в углу у соседнего здания неподвижно, опираясь на костыль.

Хасу тут же опустила жалюзи до конца, задвинула задвижку и потушила свет в зале. Лампы погасли. Остался только тусклый отсвет из кухни.

«Кто же он? — думала Хасу, стоя в темноте. — Если он на моей стороне, не может ли это значить, что он прибыл из моего мира? Из мира духов?»

Она решила: завтра же отправит свою кошку в Такамагахара и узнает, кто он такой. Может, дракон. Может, дух-защитник. Может, кто-то, кого богиня Инари послала ей на помощь, а может — никто.

Хасу поднялась по лестнице на второй этаж. Кошки пошли за ней по пятам все до одной, молча, без единого мяуканья. Они чувствовали её состояние. Она открыла дверь в свою комнату и вошла.

Вздохнула устало, тяжело, с дрожью в голосе, будто снова готова была заплакать. Убрала с головы резинку и распустила косу. Волосы рассыпались по спине. Присела на подушку возле низкого стола. Выпустила из пальцев магию — белую, мягкую; она скользнула в сторону кухни, и через минуту на столе уже появилась чашка с чаем.

Хасу начала пить маленькими глотками, глядя в одну точку на стене. Она думала о незнакомце. Кто же он всё-таки? Думала о Тамамо, о том, что та уже знает, где она, о том, что одна она не справится, как и сказал незнакомец. У них обеих по девять хвостов. Но у Тамамо — тёмная сила, пропитанная ненавистью и ложью, а у неё, Хасу, — светлая, от самой Инари.

Этого ли достаточно?

Когда чай был допит, Хасу почувствовала, как напряжение немного отпускает. Тепло разлилось по телу, успокоило сердце, но страх внутри остался.

Хасу встала. Сняла с себя кимоно, нижние слои, осталась в белой короткой рубахе. Кошки, как и вчера, начали сливаться с её телом — одна за другой, исчезая в коже на спине. Она выгнулась, принимая лисий облик.

Пол стал ближе, нос почувствовал запах татами и старого дерева. Позади распустились девять хвостов, рубаха упала на пол. Хасу взяла её зубами, отнесла в спальню. Её магия открыла сёдзи, пропустила внутрь и закрыла за ней.

Она легла в футон, свернулась клубком и хвосты сами собой укутали её со всех сторон.

Глава 5

Хасу не могла уснуть этой ночью.

Она ворочалась в своём футоне, хвосты то сжимались вокруг тела, то распускались. В голове гудело. Чувства гложили её изнутри: тревога, непонимание, тупое беспокойство, которое не давало закрыть глаза. И еще одна мысль не давала покоя: кто же этот незнакомец? Кто он такой, что знает о ней всё? Кто он такой, что убил проклятую бабушку и говорит об этом спокойно?

Хасу так и не уснула по-настоящему. Только под утро задремала на час-другой, но встала разбитой, с тяжёлой головой.

Утром она открыла кофейню как обычно: перевернула вывеску, подняла жалюзи, включила кофемашину. Но первым делом, ещё до прихода клиентов, она отправила свою кошку в мир духов — в Такамагахара. Кошка моргнула жёлтыми глазами, метнулась к двери и исчезла.

Хасу выдохнула. Теперь оставалось только ждать.

Она уже начала раскладывать специи на барной стойке — лён, корицу, куркуму, бадьян, когда дверь открылась.

Дзиииинннь.

Вошедшего она узнала сразу, но выглядел он иначе. Теперь на нём не было чёрного плаща и шляпы. Он был одет как обычный житель города: бежевая жилетка поверх белой рубашки, серый галстук, завязанный аккуратным узлом. На носу — очки в квадратной оправе, которые делали его похожим на студента. В руках он держал толстую книгу — учебник по философии и магии, судя по тиснению на обложке.

— Доброе утро, Хасу-сан, — сказал он, поправив кончик очков указательным пальцем. — Вижу, вы только открыли кофейню. Это хорошо.

Он прошёл к дальнему столу у окна и сел. Положил книгу на стол, раскрыл на середине.

— Кофе мне, пожалуйста, «Золотое латте».

Хасу выдохнула тихо, чтобы он не услышал. Теперь этот незнакомец будет сидеть здесь целыми днями. Наблюдать за людьми, за ней, за всем, что происходит в кофейне.

Она сделала ему кофе с той же рецептурой, что и раньше. Поставила чашку на стол. Дзин кивнул, не поднимая глаз от книги. Хасу вернулась за стойку.

И тут в кофейню зашёл мужчина. Он был среднего роста, в сером пальто, с чёрной кожаной сумкой через плечо. На вид — обычный прохожий, каких сотни каждый день проходят по улицам Киото. Но Дзин насторожился: Хасу заметила, как его глаза сузились, как он чуть приподнял голову над книгой. Не подал виду, но стал наблюдать.

Хасу тоже насторожилась. За версту от этого человека повеяло мёртвым холодом. Мужчина подошёл к барной стойке. Улыбнулся странно, не так, как улыбаются люди: слишком широко.

— Здравствуйте, — сказал он. Голос оказался скрипучим. — У вас есть капучино? Простое?

— Да, есть, — ответила Хасу. Голос был ровным и спокойным.

— Тогда сделайте мне его.

Хасу кивнула и принялась за кофе. Она достала чашку, засыпала зёрна, включила кофемашину. А пока тёмная струя эспрессо текла в чашку, она незаметно добавила одну специю. Обычная соль, но не простая, а заряженная её магией. Человек в этой соли не почувствует ничего, кроме вкуса, который перебивает горечь, а вот любая нечеловеческая тварь может себя выдать.

Хасу вспенила молоко, аккуратно влила его в кофе, сделала маленький рисунок на пенке — сердечко. Поставила чашку перед мужчиной.

— Ваш капучино, — сказала она.

— Благодарю, — ответил тот и отошёл к столику у стены.

Дзин всё так же сидел, наблюдая из-под книги. Его глаза следили за каждым движением мужчины. Тот сел слишком прямо — не так сидят обычные люди. Позвоночник вытянут в струну, плечи расправлены, будто он не на стуле сидит, а на троне. Зрачки широкие, неестественно широкие, почти на весь глаз.

Он поднёс чашку к губам и глотнул и в тот же миг что-то пошло не так. Его человеческая оболочка будто растворилась прямо на глазах у Хасу: кожа посинела, глаза засветились жёлтым, из лба вылез короткий изогнутый рог. Мускулы вздулись, разрывая рукава пальто. Рот растянулся в широкой улыбке, обнажив острые клыки.

Они. Поганое существо. Вечно голодное и злое.

Хасу попятилась к стене. Дзин не двигался. Только медленно закрыл книгу, положил её на стол и встал. Он достал из кармана жилетки обычную шариковую ручку, колпачок с драконом. Хасу расширила глаза.

Обычная ручка? Ею же не защититься.

Но когда Дзин сжал её в кулаке, ручка изменилась. Пластиковый корпус вытянулся, засветился серебром, превращаясь в длинный прямой меч. На рукоятке проявилась голова дракона. Удивление на лице Хасу сменилось настороженностью. Она сжала край стойки, наблюдая за ним. Кто же он?

Дзин шагнул вперёд. Меч в его руке блеснул. Они увидел его и сразу узнал. Глаза-щели расширились. Он резко вскочил, опрокинув чашку. Кофе разлился по столу, закапал на пол. Они зашагал назад, пятясь к выходу, но путь к двери перекрывал Дзин.

— Ты… — прохрипел они. — Ты же…

— Я, — спокойно ответил Дзин и бросился в атаку.

Меч описал дугу в воздухе. Они увернулся резко, нечеловечески быстро, и оказался за спиной Дзина. Когтистая рука взметнулась для удара. Хасу не стала ждать. Она метнулась к барной стойке, схватила с верхней полки банку с красным перцем — острым и жгучим. Выхватила горсть и своей магией швырнула её прямо в лицо они.

Он зашипел, заорал. Глаза заслезились, кожа на лице покраснела и начала пузыриться. Он схватился за морду, отступил на шаг, и этого мгновения Дзину хватило. Меч свистнул в воздухе.

Голова они отделилась от тела и с глухим стуком покатилась по полу. Из шеи хлынула зелёная кровь — густая, вонючая, с запахом тухлого мяса и болотной тины. Хасу зажала нос рукавом кимоно. Тело они постояло секунду, покачнулось и начало растворяться. Сначала пальцы, потом руки, туловище. Всё исчезло, не оставив после себя ничего: ни крови, ни костей. Только зелёное пятно на полу, которое быстро высыхало.

Дзин выдохнул. Меч в его руке сжался, засветился и снова превратился в обычную ручку. Он убрал её в карман жилетки. В кофейне стоял тяжёлый запах гнилой плоти. Дзин подошёл к двери, распахнул её настежь, чтобы выветрить вонь. Утренний воздух ворвался внутрь, смешиваясь с кофейным ароматом.

— Я бы и сам справился, — сказал Дзин, не оборачиваясь. — но спасибо.

Хасу подняла на него глаза. Внутри всё дрожало от адреналина, от того, что она только что видела. Но голос не дрогнул.

— Можно узнать хотя бы ваше имя? — спросила она.

Он повернулся к ней.

— Зовите меня Дзин, — сказал он.

— Хорошо, — кивнула Хасу.

Он вернулся к своему столику, сел и снова открыл книгу. Но Хасу заметила, что он не читал, а смотрел, то на дверь то на окна, где мелькали люди.

— Прислужники Тамамо могут прийти снова, — сказал он, не поднимая головы. — Будьте настороже. Среди них есть очень опытные. Такие, против которых ни одна ваша специя не поможет.

Он помолчал, но потом спросил:

— А у меня вопрос: что у вас за специя была?

— Красный перец, — Хасу ответила и почти улыбнулась.

Дзин чуть кивнул.

— А откуда вы берёте эти… специи?

— У людей беру, — сказала Хасу. — Обычные, с рынка. Но потом накладываю на них свою магию для каждого предназначения. Каждая специя несёт в себе характер и эмоцию. Корица — для мягкости, лён — для ясности и так далее.

— Понятно, — сказал Дзин и вернулся к книге.

Остальной день прошёл как обычно. Люди приходили обычные: студенты с ноутбуками, пенсионеры с газетами, молодые мамы с колясками. Хасу варила кофе, улыбалась, кланялась. Но Дзин и Хасу были настороже всегда. Взгляд Дзина то и дело скользил по залу, оценивая каждого нового посетителя.

Но признаков других они не было. Когда наступил вечер, Хасу начала закрываться. Она уже перевернула вывеску и опустила жалюзи на половину окон, когда к ней пришла кошка из Такамагахара. Она запрыгнула на барную стойку и села, глядя на хозяйку жёлтыми глазами.

Дзин тоже начал уходить. Он закрыл книгу, положил её под мышку и подошёл к двери.

— Я буду здесь неподалёку, — сказал он. — Всю ночь.

— Может, вы останетесь здесь? — предложила Хасу. — У меня есть свободная комната наверху. Небольшая, но там есть футон.

— Не стоит, — ответил Дзин. — Я не нуждаюсь во сне.

— Почему? — Хасу нахмурилась. — Вы же человек, так ведь?

Дзин взглянул на неё. В его глазах изумрудных, что-то мелькнуло, но он ничего не сказал.

— Не могу сказать, кто я, — произнёс он. — Пока не могу.

И вышел из кафе.

Дзиииинннь. Дверь закрылась.

Хасу заперла её на засов, опустила оставшиеся жалюзи, выключила свет в зале. Поднялась к себе в комнату. Кошки пошли за ней по пятам. Она села на подушку у низкого стола. Выпустила магию, и на столе появилась чашка с чаем. Выпила половину. Потом поставила чашку и призвала кошку.

Кошка запрыгнула на колени, замурлыкала. Хасу закрыла глаза, коснулась её мыслей, и перед внутренним взором поплыли картинки.

Дворец в Такамагахара. В большом зале.

***

Мияко, главная драконица, сидела на троне, окружённая своими драконами. Перед ней парили духи-близнецы.

— Они узнали, где находится Хасу, — сказали духи. — Последняя лисица богини Инари.

— С ней всё хорошо? — спросила Мияко. На её лице отразилась тревога, смешанная с надеждой.

— Да, ваше величество, — ответили духи. — Она в надёжных руках у господина Дзина.

Мияко выдохнула с облегчением.

— Прекрасно, — сказала она. — Надеюсь, он не подведёт.

— Не беспокойтесь, — ответили духи. — Дзин никогда не примкнёт к Тамамо. Он ненавидит её больше, чем кто-либо в этом мире.

Мияко посмотрела на них долгим взглядом.

— Хорошо, — сказала она. — Её нужно привести к нам, но как?

— Ваше величество, она в надёжных руках. Когда справимся с Тамамо, тогда она сможет прийти к нам.

Мияко горько усмехнулась.

— Кто же с ней справится? Уже тысячу лет мы не можем победить Тамамо. Уж слишком она сильна.

— Не такая она сильная, ваше величество, — мягко сказали духи. — Зло никогда не бывает по-настоящему сильным. Оно только кажется таким.

Мияко закрыла глаза.

— Сколько она погубила наших самураев, — прошептала она. — Ни один с ней не справился. Вы видели, насколько сильными стали охотники? Они теперь на её стороне.

— Видели, ваше величество, — ответили духи. — Но Хасу приобрела девять хвостов. По рассказам Дзина, она тщательно скрывает их под магией кошками, но она сильна. У них с Тамамо равные силы, а если Хасу будет биться вместе с Дзином, её сила вырастет вдвойне.

Мияко открыла глаза.

— У Дзина небывалая ненависть к Тамамо, — добавили духи. — Так что не волнуйтесь, ваше величество.

— Ладно, — сказала Мияко. — Вы свободны.

Духи исчезли. Драконы разошлись. Мияко подошла к арочному окну. За ним возвышались горы — бескрайние, уходящие в облака. Родной дом драконов.

— Как же я скучаю по нему, — прошептала Мияко. — Возвращайся скорее, Хасу. Мы тебя ждём без тебя дворец чахнет.

Хасу открыла глаза. Кошка спрыгнула с колен и отошла к двери.

«Получается, Дзин — это самурай? — подумала Хасу. — Или охотник?» Зато она точно знала теперь: он пришёл из её мира и он её не предаст. Но почему вместе с Дзином её сила вырастает вдвойне? Почему она не может справиться с Тамамо одна?

— Ооох, — вздохнула Хасу. — Ладно, узнаю позже.

Она встала и приняла лисий облик. Собралась пойти к себе в спальню, лечь в футон — сегодняшний день вымотал её до предела. Она уже взялась за свою магию, чтобы раздвинуть сёдзи, но тут кто-то схватил её сзади.

Сильная рука с тряпкой зажала ей пасть. Другая обхватила тельце, приподняв над полом. Хасу не успела даже вскрикнуть, только хвосты поджались и прижались к телу.

— Тише, — прошептал мужской голос прямо у уха. — Будь тихой, иначе я прикончу тебя здесь.

Хасу замерла. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты нужна Тамамо живой, — продолжал голос. — Так что не дёргайся.

Она попыталась вырваться, но хватка была железной.

«Как он узнал, что я здесь? — пронеслось в голове у Хасу. — Как он пробрался через окна?»

Она чувствовала его запах. Запах тёмного мира.

— А ты вкусно пахнешь, лисичка, — усмехнулся голос.

Хасу попыталась применить магию, но сознание вдруг помутилось, и она провалилась в темноту.

Они исчезли.

***

Дзин стоял неподалёку от кофейни в тени старого клёна. Ночь была тихой, безветренной. Луна светила ярко, но на улице не было ни души — все спали. Он думал о Хасу. Скромная девушка. Хитрая — это да, хитрая, но и сильная. Девять хвостов — это не шутка.

И тут он почувствовал запах. Тёмный и гнилой. Дзин напрягся.

«Откуда? Как он мог проникнуть сюда?»

Он забеспокоился. Быстро подошёл к кофейне и принюхался. Дверь была заперта изнутри, но запах шёл именно отсюда, и он был свежим.

Дзин не стал ждать. Он разбежался и выбил дверь плечом. Дверь треснула, замок сломался, и она с грохотом распахнулась. Звук был такой, что неподалёку с крыш взлетели летучие мыши, испуганные и шумные.

Дзин вбежал внутрь — кофейня была пуста. Он, не останавливаясь, метнулся к лестнице, взбежал на второй этаж, перепрыгивая через ступени. Здесь запах чувствовался сильнее: гнилой и тошнотворный. Он отодвинул сёдзи — перегородка со скрипом сдвинулась в сторону. За ней — спальня Хасу. Футон, подушка, аккуратно сложенное кимоно на табурете.

Но самой Хасу не было, Дзин огляделся. Ничего. Только запах и на полу и маленький кулон с алмазом. Он нагнулся, поднял его. Глаза сузились.

— Охотник на демонов, — понял Дзин.

Запах на кулоне не только гнилого мира, но и самого охотника.

Он сжал кулон в кулаке.

— Проклятье, — прошептал он.

Хасу похитили, прямо у него из-под носа.

Глава 6

Дзин не стал ждать ни минуты.

Он сразу направился туда, где собирались охотники на демонов.

Он шёл по пустынной ночной улице. Фонари освещали его путь — жёлтые круги света падали на асфальт, город спал. Только редкие такси проезжали мимо, не замечая одинокую фигуру возле домов и высотных зданий.

Дзин свернул в переулок. В закрытый, скрытый от людских глаз. Такой, о котором знают только охотники и те, кто имеет дело с тёмными силами.

Переулок был узким, стены домов почти смыкались над головой. В конце, у самой стены, тускло горела вывеска: «Охотничья кровь».

Кафе-бар. Место, где охотники на демонов пили, обменивались информацией и заключали сделки. Дзин бывал здесь раньше, но по другим делам.

Он зашёл внутрь.

В нос ударил густой запах сигаретного дыма и чего-то терпкого. В зале было несколько человек: двое сидели в углу, о чём-то тихо переговариваясь, третий спал, уронив голову на стойку.

Дзин не обратил на них внимания. Он прошёл мимо, направляясь к барной стойке, но на полпути остановился. В тёмном углу зала он заметил фигуру.

Мужчина нёс на плече что-то белое и пушистое. Девять хвостов свисали вниз, безжизненно покачиваясь в такт шагам.

Дзин резко сменил направление и пошёл за ними.

Охотник свернул в узкий коридор, скрытый за деревянной панелью. Дзин — за ним. Коридор оказался длинным, плохо освещённым, с несколькими дверями по обеим сторонам. Пахло сыростью и плесенью.

Охотник открыл одну из дверей, занёс лисицу внутрь и прикрыл дверь за собой, но не до конца.

Дзин достиг той двери. Осторожно, стараясь не скрипнуть половицами, он приоткрыл её и скользнул внутрь. Меч был уже наготове.

Комната была маленькой и без окон. Голые стены, бетонный пол, одна тусклая лампочка под потолком. Чуть дальше была кровать, а рядом с ней стоял стул, на котором охотник усадил Хасу. Она была всё ещё без сознания. Её хвосты свешивались до пола.

— Ну что, лисица, — сказал охотник, смотря на нее. — Скоро прибудет Тамамо и она убьёт тебя.

— Тамамо не проберётся к ней, — раздался голос от двери.

Охотник резко обернулся.

Дзин стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. Одна рука держала меч, а вторая была в кармане. Лицо спокойное, непроницаемое, но глаза горели яростью.

Охотник был на голову выше Дзина и массивнее. Коренастый, с широкими плечами и бычьей шеей. Рыжие волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу. На руках — старые шрамы, а на щеке — свежий порез.

— Дзин, — усмехнулся он, узнав его. — Не ожидал тебя видеть здесь, но как ты выследил меня?

Дзин молчал, но потом бросил кулон к ногам охотника и чуть шире открыл дверь, чтобы было удобнее двигаться.

— А-а-а-а, вот как выследил. А я думал, куда его дел. Этот кулон мне приносил удачу в боях, — он ухмыльнулся широко и нагло, в зубах блеснула золотая коронка.

— Я хочу забрать кицунэ, — сказал Дзин. Голос был ровный. — Она моя.

— О-о-о-о, так она уже твоя? — охотник склонил голову набок, притворно удивившись. — С каких пор она стала твоей?

— С таких пор, Дзюзо, — ответил Дзин, делая шаг вперёд. — Она под моей защитой.

Охотник перестал улыбаться.

— Ну что ж, — сказал он, выпрямляясь во весь рост. — Раз она твоя, тогда попробуй забери.

Он выхватил меч со спины. Клинок блеснул в тусклом свете — длинный, чуть изогнутый, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей. Дзюзо крутанул его в руке и встал в стойку. Дзин не стал ждать. Он сделал выпад — быстрый и резкий.

Дзюзо начал отбивать. Звон металла разнёсся по маленькой комнате, ударив по ушам. Клинки сталкивались снова и снова, высекая искры. Дзин ушёл в сторону — Дзюзо рубанул по воздуху, промахнувшись на сантиметр.

Дзюзо был сильнее физически, но каждый его удар заставлял руки Дзина вибрировать до локтей, но Дзин был быстрее и хитрее. Он сделал ложный выпад влево и Дзюзо повёлся, перенёс тяжесть на левую ногу, и в этот момент Дзин резко сменил траекторию. Клинок скользнул под руку охотника и полоснул по предплечью.

Дзюзо взвыл от боли. Меч выпал из ослабевшей руки и с грохотом упал на бетонный пол. Кровь закапала на серые плиты — тёмная и почти чёрная.

Дзин не стал добивать. Он подхватил упавший меч ногой, отбросил его в угол и наступил Дзюзо на грудь, прижимая к полу. Тот зарычал, попытался встать, но Дзин надавил сильнее.

— Ты… — прохрипел Дзюзо. — Ты заплатишь за это.

— Молчи, — сказал Дзин.

Он вытащил из кармана охотника шнурок, быстро связал ему руки за спиной — туго, так, чтобы не развязался. Потом вытащил тряпку из кармана своей жилетки и заткнул Дзюзо рот. Тот мычал, извиваясь на полу, но Дзин уже не обращал на него внимания.

Он подошёл к стулу, на котором сидела Хасу. В облике лисицы она выглядела маленькой и беззащитной. Хвосты обвисли, уши прижаты к голове, а глаза закрыты. Дыхание — слабое, но ровное.

Дзин осторожно взял её и перекинул на плечо. Она весила меньше, чем он ожидал. Белая шерсть была мягкой и тёплой на ощупь.

Он вышел из комнаты и прошёл по коридору, стараясь не шуметь.

Дзин вышел из кафе-бара через чёрный ход, но выход ему перегородил ещё один охотник.

Высокий, массивный мужчина. Лысый, с татуировками на шее и руках — драконы, змеи и какие-то иероглифы. Широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

— А ну стой, самурай, — пророкотал он. — Не выйти тебе с лисицей.

— Смогу, — спокойно ответил Дзин.

И, не останавливаясь, на ходу ударил ногой охотнику между ног.

Тот охнул, согнулся пополам, схватившись за достоинство. Лицо побелело, глаза вылезли из орбит. Хоть лысый казался сильным и тяжёлым, но Дзин не почувствовал его веса. Не теряя времени, схватил его за воротник и рывком бросил в сторону, как ненужную вещь. Охотник пролетел пару метров и с глухим стуком приземлился на мусорные мешки у стены.

Дзин даже не оглянулся.

Он побежал по переулку, потом по тёмным улицам, сворачивая в самые узкие проходы, петляя между домами, чтобы запутать след. Хасу лежала у него на плече, тихо поскуливая во сне.

Он бежал до тех пор, пока не достиг улицы, где находилось кафе «Красный фонтан». Это была его территория. Место, в котором он мог попасть к себе.

Дзин зашёл внутрь.

В кафе было пусто. Только официант — молодой парень в чёрном фартуке сидел за дальним столиком, уронив голову на сложенные руки, спал и храпел. Услышав шаги, он вздрогнул, поднял голову и протёр глаза.

— Добро пожаловать, — сказал он, вставая и кланяясь по привычке. — Что будете заказывать?

— Ничего не буду, — резко ответил Дзин. — И хватит дрыхнуть.

Официант присмотрелся, узнал говорившего — и его лицо вытянулось в растерянной улыбке.

— А, так это вы, господин Дзин… — залепетал он. — Простите, я не…

— Дай пройти, — оборвал его Дзин.

— А, ой, извините, господин самурай, конечно, конечно…

Парень нервно отошёл, чтоб Дзин прошёл мимо него. Он свернул за барную стойку и толкнул неприметную дверь в углу. За ней была скрытая комната — маленькая, без окон, с каменным полом. На стене, как чёрная дыра был портал. Иссиня-чёрным, с фиолетовыми прожилками, которые пульсировали, как вены. Дзин подошёл ближе.

Он шагнул внутрь, прижимая Хасу, портал поглотил их. Теперь их не найдёт никто, даже та самая Тамамо.

***

Дзюзо лежал на холодном бетонном полу. Руки связаны за спиной, во рту тряпка. Кровь из пореза на плече всё ещё капала, образуя на полу тёмную лужицу. Он никогда не проигрывал, а тут пришёл какой-то самурай и победил его. Хитростью и обманом, не честным боем, а подлым трюком.

Дзюзо стиснул зубы. Теперь он ждал госпожу Тамамо, которая вот-вот должна была прийти.

Он услышал её раньше, чем увидел. Сначала — мерный стук каблучков по коридору.

Цок-цок-цок.

Потом — запах, тяжёлый и сладковатый.

Дверь открылась.

Тамамо вошла в комнату. На ней был чёрный облегающий, но деловой костюм. А чёрные волосы были уложены в аккуратный пучок и закреплены палочкой из бамбука зелёного цвета. Её глаза горели предвкушением.

— Ну, — сказала она мелодичным, но ядовитым голосом, — где моя маленькая лисичка?

Она оглядела комнату, и тут же её глаза потускнели, теперь в них не было предвкушения. Комната оказалась пустой. Кицунэ не было здесь. Только Дзюзо — поверженный, связанный, с тряпкой во рту, лежал на полу, глядя на неё полными ужаса глазами.

Тамамо медленно подошла к нему, наклонилась. Вытащила тряпку изо рта и с силой пнула его в рёбра. Не сильно, но Дзюзо всё равно скривился.

— Что случилось? — спросила она. Голос всё был мягкий, но в нём уже появилась сталь.

— Простите меня, госпожа, — затараторил Дзюзо. — Простите, простите… Самурай выследил меня. Украл лисицу… я не успел…

— А что же ты, гад такой, — Тамамо склонила голову набок, — не остановил его? Не убил?

— Я хотел, госпожа! — Дзюзо задышал быстрее. — Я хотел его убить, но он… в бою победил меня, он обхитрил меня, я не ожидал…

Тамамо замерла на секунду. Потом её лицо смягчилось. Губы сложились в сладкую улыбку.

— Ну хорошо, — сказала она. — А как зовут того самурая, не знаешь?

Дзюзо выдохнул с облегчением: госпожа сменила гнев на милость, он спасён.

— Знаю, — сказал он. — Это самурай Дзин.

Тамамо нахмурила брови.

— Самурай? — переспросила она. — Хм…

Она выпрямилась. Поправила пиджак и посмотрела на Дзюзо сверху вниз.

— Хорошо, — сказала она. — Я прощаю тебя и освобождаю тебя от человеческой и охотничьей жизни.

Дзюзо выдохнул от облегчения, плечи опустились, он даже попытался улыбнуться, но потом до него дошло.

«Освобождаю от жизни...»

— Госпожа, — прошептал он. — Нет…

Но Тамамо уже повернулась к выходу.

— Прикончите его, — бросила она через плечо.

В дверях стояли двое её ёкаев — молчаливые, с пустыми глазами. Они кивнули и вошли в комнату.

Тамамо вышла в коридор. Сзади раздался крик — сначала удивлённый, потом полный боли. Дзюзо орал, просил пощады, звал госпожу, но Тамамо лишь тихо ухмыльнулась.

Она вышла в зал, где охотники пили и курили. Те, увидев её, сразу же замерли, некоторые от неустойчивости на ногах упали. А она смотрела на них внимательно, изучая, будто искала кого-то, кто заменит Дзюзо. Тамамо остановилась, когда увидела в толпе охотников, за углом молодого парня с хитрыми глазами. Тот стоял и разговаривал о чём-то с собеседником, но, почувствовав, что на него смотрят, он оглянулся и наткнулся на холодный взгляд госпожи.

— Ты… следуй за мной, — приказным тоном подозвала парня, и тот поплёлся за ней быстрым шагом.

Глава 7

Хасу проснулась на мягком футоне глубокого синего цвета.

Из окон пробивался свет солнца — яркий, но не резкий, какой бывает ранним утром в горах. Где-то за стеной пели птицы, и их голоса смешивались с тихим шорохом ветра. Хасу огляделась, не понимая, как она здесь оказалась.

После того как её похитил охотник, она ничего не помнила. Чьи-то грубые руки, а потом — пустота, и вот теперь она лежит на чужом футоне, в чужой комнате, и даже не представляет, где это «чужое» находится.

Она услышала звук: кто-то наливал чай или кофе.

Хасу встала с футона, открыла сёдзи и увидела Дзина.

Он сидел на корточках у низкого стола и наливал из чайника в тяван — керамическую чашку без ручки. По комнате расползся запах кардамона, лимона и чего-то ещё. Что-то уникальное, чего Хасу раньше не чувствовала. Тёплое, пряное, с лёгкой горчинкой.

Хасу посмотрела на себя. На ней была какая-то рубаха — женская, хлопковая, белая с вышивкой по вороту. Кто-то переодевал её, пока она была без сознания.

— Мама тебя переодевала, — сказал Дзин, будто прочитал её мысли. — И я тебя сюда привёл.

Хасу нахмурилась, но промолчала.

Дзин разлил чай по двум чашкам и указал на место напротив — приглашая сесть. Хасу колебалась, но села. Дзин заметил её сомнения и улыбнулся — мягкой, чуть усталой улыбкой. Хасу не видела его таким раньше.

— Не бойся, — сказал он. — В нём яда нет, я не стану тебя отравлять.

Хасу встала с футона, поправила рубаху и подошла к низкому столу. Села на дзабутон. Взяла чашку обеими руками и сделала маленький глоток. Чай оказался по-настоящему вкусным. Не таким, какой она варила себе с имбирём и соком сакуры, а другим. Более пряным, с горчинкой, которая не резала язык, а мягко обволакивала. Хасу на миг закрыла глаза, наслаждаясь.

Потом открыла и осмотрела комнату.

За сёдзи — бумажными перегородками на деревянных рамах — скрывалась ещё одна комната, а может, и несколько. Её футон стоял за вторыми сёдзи, в глубине, а в центре этого зала — только низкий стол и больше ничего.

— А где я нахожусь? — спросила Хасу.

— В моём мире, — ответил Дзин просто. — Откуда я родом.

И вдруг в зал зашла пожилая женщина. Лет пятидесяти, с седыми прядями в чёрных волосах, собранных на макушке в пучок с длинной палкой. Лицо у неё было добродушное — морщинки у глаз, мягкие складки у губ, но во взгляде читался стержень. Она несла на подносе горячую еду — пар поднимался над мисками, и запах поплыл по комнате, смешиваясь с чайным.

— Вот вам, дорогие мои, — сказала она, ставя поднос на стол. — Варёный рис с тофу и водорослями. Ешьте.

Хасу поклонилась женщине — низко, как кланяются старшим.

— Спасибо вам, — сказала она.

— Ой, не нужно благодарить, дорогая, — отмахнулась женщина, но улыбнулась тепло. — В первый раз в жизни мой сынок привёз такую красавицу, как ты.

Дзин засмеялся и в то же время засмущался. Щёки чуть порозовели, он отвёл взгляд в сторону.

— Ну, мам, — сказал он. — Я всего лишь выполняю свой долг, нужно её защитить.

— Ой, ты мне это уже несколько раз талдычил, — женщина упёрла руки в бока. — Ради долга, ради долга... А я, знаешь, сколько ждала, когда ты женишься? Эх, балбес!

И она слегка ударила сына по голове — по-матерински, без злости. Хасу, видя это, тихо засмеялась. Выглядело это по-домашнему мило, как будто она не в чужом мире, а в гостях у старой знакомой.

— Ешь, дорогая, — сказала женщина, поворачиваясь к Хасу. — А то, может, ты голодная. Если тебе мало, я ещё принесу.

— Благодарю вас, о-касан, — Хасу снова поклонилась. — Мне достаточно такой порции.

— Ну тогда кушай, пока не остыло.

Женщина ушла, притворив за собой сёдзи. Хасу взяла палочки и начала есть рис. Он был мягким, чуть солоноватым, с тофу, который таял на языке, и хрустящими водорослями.

— Хорошая у вас матушка, — сказала Хасу.

— Да, — ухмыльнулся Дзин смущённо. — Не то слово.

— А как называется ваш мир?

— Кэнсин-кэй, — ответил Дзин. — Мой мир — безопасное место. Здесь никто нас не найдёт. Особенно Тамамо.

Дальше они ели в тишине. Хасу не хотела нарушать покой вопросами, а Дзин, кажется, был погружён в свои мысли; только палочки тихо стучали о края мисок. Когда Хасу наелась и допила чай, Дзин начал собирать посуду. Хасу остановила его:

— Оставьте, давайте я сама.

— Не стоит, — сказал он. — Ты гостья, я сам уберу всё.

Он собрал миски и чашки, отнёс их на кухню и через несколько минут вернулся.

— Пойдём, — сказал он. — Я покажу тебе свой мир, но для начала переоденься. Тебе мама приготовила кимоно и одежду, не пойдёшь же ты в такой рубахе разгуливать.

Он вышел, прикрыв за собой дверь.

Хасу пошла в спальню. На табурете у стены лежало кимоно — голубое, с переливом в фиолетовый. Простого кроя, без вышивок, но из хорошей ткани. Рядом — пояс, нижняя рубаха и длинная деревянная палка для волос.

Через несколько минут Хасу уже была одета. Волосы заколола палкой — собрала в пучок на затылке, закрепила. Только боковые пряди выбивались из-под пучка. Она вышла на свежий воздух и замерла.

Тут пахло невероятно — без всякой пыли, без дыма, без запаха машин и асфальта. Только трава, земля, далёкие цветы, которые ветер нёс откуда-то с холмов. Трава была ярко-зелёной, сочной, будто только что прошёл дождь, хотя небо было чистым.

Этот мир походил на деревню. Старые дома с соломенными крышами, узкие улочки, выложенные камнем, вдали — поля и лес. Здесь было так уютно, что можно было остаться навсегда. Просто стоять и дышать.

Где-то в стороне шли бои. Молодые парни дрались на мечах — их бой был похож на танец двух самураев. Клинки звенели, ноги скользили по земле, зрители тихо переговаривались, оценивая каждый удар.

Дзин стоял возле двери с закрытыми глазами.

— Правда красиво? — спросил он.

— Да, — ответила Хасу. — И свежий воздух такой приятный.

— Согласен, — сказал Дзин, открыл глаза и взглянул на неё. — Пойдём.

Хасу последовала за ним, вглядываясь в людей и природу. Всё тут было красивым и уютным. Она заметила, как мужчины, копавшие землю у дороги, останавливались и смотрели на неё. Девушки оглядывались на Дзина и на Хасу, и в их глаза проблескивала зависть. Зависть к тому, что она шла рядом с ним.

Хасу поняла: в своём мире Дзин был завидным красавцем. Высокий, с острыми скулами, тёмными волосами и зелёными глазами, но он ни на одну девушку не поднимал взгляд, потому что никто ему не был интересен.

«Хорошее место для лавки-кофейни», — подумала Хасу. Тихая улица, вид на поля, свежий воздух.

А потом она подумала: раз Дзин сегодня в настроении, можно спросить у него то, что давно хотела узнать. Подтвердить свою догадку или, может, она ошибётся.

— Дзин, — сказала она. — У меня вопрос.

— Какой? — насторожился он.

— Ты самурай или охотник?

Дзин засмеялся искренне.

— Самурай, — сказал он, подтверждая её догадку.

— Хм, — Хасу чуть наклонила голову. — А почему в твоих глазах я заметила красные крапинки? В тебе течёт какая-то кровь?

Дзин замолчал. Шёл, глядя прямо перед собой. Хасу уже подумала, что он не ответит — обиделся или не хочет говорить, но он ответил.

— Я наполовину самурай, — сказал он. — Наполовину ёкай.

Наступила пауза.

— Та мама, — продолжал Дзин, — это не совсем моя мама. Она приёмная. По её рассказам, моя мама покинула этот мир, а отец умер раньше. Она меня воспитывала с рождения.

Хасу остановилась. Поклонилась низко, почти до пояса.

— Прости, пожалуйста, Дзин, — сказала она. — Я не хотела затронуть такую тему.

— Ладно, — ответил он, махнув рукой. — Не извиняйся за такое. Это уже давно прошло. — Он помолчал. — Но я не знаю, кто моя мама, и не хочу знать.

Он ускорил шаг.

— Не будем об этом, — сказал он жёстче, чем, наверное, хотел.

Хасу продолжила идти рядом, не задавая больше вопросов.

— Расскажи тогда о своём мире, — попросила она.

— А что рассказывать? — Дзин чуть расслабил плечи. — Этот мир принадлежит самураям. Они живут здесь издавна и защищают дворец Инари, всех его обитателей и людей от демонов. Я в том числе. Защищаем с тех пор, как охотники на демонов променяли свой долг на службу и рабство Тамамо. И ещё... твой дворец боится меня, — добавил он.

— Почему?

— Во мне течёт кровь ёкая. Боятся, что я их предам и пойду на сторону Тамамо.

— Я знаю об этом, — тихо сказала Хасу.

— Я её ненавижу, — сказал Дзин холодно, хмурясь. — Просто потому что она демон.

И замолчал.

Вся дорога прошла в тишине. Они шли по узкой тропе между полями, потом свернули к воде. Хасу увидела реку — широкую, спокойную, с тёмно-синей водой, в которой отражалось небо.

— А это наша река Кёмэ, — сказал Дзин. — Здесь ловят рыбу и переходят иногда на тот берег. Там живут наши маги и другие обитатели Кэнсин-кэя.

— Интересно, — сказала Хасу.

— Ещё как, — ответил Дзин. — Пойдём дальше. Я покажу тебе наших удивительных животных, о таких ты даже не слышала.

Они пошли в лес.

Тропа вела их между деревянными домами — мати — с резными наличниками и каменными ступенями. Мужчины, копавшие землю, поднимали головы и смотрели на девушку. Женщины у колодцев перешёптывались, провожая их взглядами.

Когда они вышли из деревни, начался лес. Деревья здесь были не такими, как в Киото. Их ветви росли волнообразно, изгибались и тянулись друг к другу, сплетаясь в плотный полог. Солнце едва пробивалось сквозь листву, оставляя на земле пятна света и тени. Хасу слышала необычные звуки — птицы пели не так, как в её мире. Их голоса были глубже, мелодичнее, с переливами. Где-то в траве шуршали звери, прыгали, перебегали с места на место.

— Вон там кролик, — сказал Дзин, указывая рукой.

Хасу посмотрела. Существо было похоже на кролика, но окраска — ярко-жёлтая. Длинные уши торчали вверх, а хвост был длинным, как у мыши.

— Он называется тэппи, — сказал Дзин.

Они пошли дальше. Хасу увидела лису — обычную, но с розовой шерстью. Лиса сидела на камне, облизывала лапу и не обращала на них внимания. На ветку села птица — радужная, переливающаяся всеми цветами.

— Госики-тё, — сказал Дзин. — Радужная птица.

Потом они увидели животное с туловищем, похожим на слоновье, но с рогами лося. Оно щипало траву, медленно пережёвывая.

— Баку дзика, — сказал Дзин. — Безобидный, но если разозлить — нападёт.

Так они шли, и Дзин рассказывал про каждого зверя. Хасу смотрела на это с замиранием сердца и восхищением. В каждом животном она видела что-то уникальное, красивое, непохожее на то, что она знала.

И вдруг вдали она увидела существо, которое было похоже и на птицу, и на животное одновременно. Орлиная голова, тело льва, крылья, сложенные за спиной.

— А это что за чудо? — спросила Хасу.

— Это васи-тора, — ответил Дзин. — Добрая птица. Даже очень, но мало кого к себе подпускает, разве что магов.

Он улыбнулся.

Хасу, ведомая любопытством, приблизилась к животному. Васи-тора щипал травку, низко опустив голову. Услышав шаги, он поднял орлиную голову и уставился на девушку. Чуть отстранился, но не убежал. Хасу медленно подняла руку. Приближалась шаг за шагом, стараясь не делать резких движений. Васи-тора остановился, склонил голову набок, будто заинтересовался.

— Хасу, остановись, — тихо сказал Дзин. — Иначе ты его спугнёшь.

Хасу шикнула на него, чтобы замолчал, и продолжила приближаться. Она оказалась на расстоянии вытянутой руки от васи-тора. Птица удивлённо посмотрела на неё, а потом, будто почувствовав в ней огромную силу кицунэ, сама потянулась клювом и коснулась её ладони.

Хасу замерла, по коже пробежал тёплый и приятный разряд.

— Ого, — Дзин почесал затылок. — Вот это да, тебя приняла птица. Только маги могут это сделать, а он к тебе сам прикоснулся.

Хасу погладила животное по голове. Васи-тора мурлыкнул. Да, именно мурлыкнул, как кошка, закрыл глаза и потёрся о её ладонь. Но потом услышал зов своих сородичей, что-то крикнул на прощание и взлетел. Крылья распахнулись, подняв ветер и пыль. Волосы Хасу разметало по лицу.

— Хорошая птица, — сказала она, глядя вслед.

Они повернули обратно к деревне. Солнце уже клонилось к закату, тени становились длиннее, а воздух — прохладнее. И тут у Хасу появился новый вопрос.

— А почему ты думаешь, что в твоём мире нас не найдут? — спросила она. — Особенно Тамамо.

Дзин посерьёзнел.

— Потому что мой мир скрыт от тёмного мира, — сказал он. — Когда-то богиня Инари посетила это место. Тут никогда не было главного, и сейчас нет. Мы все сами за себя, но у нас есть законы, за которые мы держимся.

Они шли медленно, Дзин смотрел прямо перед собой.

— После того как охотники предали светлый мир, — продолжал он, — богиня не знала, кто будет вместо них. А потом увидела наш мир. Здесь живут славные самураи — сильные духом, преданные именно ей. Она понялач что мы сможем защитить людей, и скрыла наш мир от тёмного, чтобы те никогда и ни за что не нашли нас.

Он помолчал.

— А если и смогут найти, то им конец, потому что здесь живут самые сильные самураи, а ещё — самые сильные животные с магическими силами. Особенно васи-тора. Если ты её к себе приручишь, сможешь питаться от её силы. Она — самое сильное животное. Не зря наши маги приходят к ней, чтобы черпнуть немного силы, но она птица такая, что чувствует, кому давать, а кому нет. Тебе она будет теперь с удовольствием давать свою силу.

Хасу задумалась: если с ней что-то случится или если она потеряет свою силу, она сможет черпать энергию от этой птицы.

Когда они вернулись домой, уже стемнело. Небо над Кэнсин-кэем было тёмно-синим, почти чёрным, с крупными звёздами, каких не увидишь в Киото.

Дзин открыл дверь и пропустил Хасу вперёд. Сам зашёл следом. На столе стоял суп дзосуи — из варёного риса, соевого соуса и рыбы. По комнате разнёсся запах; насыщенный, тёплый, домашний. У Хасу забурлило в животе.

— Ммм, — сказал Дзин, облизывая губы. — Как вкусно пахнет.

Из спальни вышла мать Дзина. Усталая, но довольная.

— Садитесь, — сказала она. — Вы, наверное, голодные. Поешьте, а потом Дзин помоет посуду, я что-то сегодня устала.

— Хорошо, мам, — ответил Дзин. — Иди отдыхай. Мы тут сами всё сделаем.

Женщина кивнула и ушла к себе в комнату, притворив за собой сёдзи. Хасу и Дзин остались одни.

Глава 8

В доме спали все, кроме Хасу.

Она никак не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок, хвосты то сжимались, то распускались. В голове что-то тревожило, но она не могла понять, что именно. Может, чужой мир, может, этот странный Дзин, который спас её, а потом привёз сюда.

Она приняла облик человека, убрала хвосты, спрятала уши и надела голубое кимоно, которое дала ей мать Дзина. Волосы остались распущенными и тихо, босиком, прошла по деревянному полу.

Он скрипел — еле-еле, но для лисьего слуха это было громко, как если бы кто-то бил в барабан. Хасу применила свою магию — легонько, едва заметно и сделала так, что теперь могла бесшумно выйти из дома и открыть дверь.

На улице была ночь.

Но звёзды светили так ярко, что небо казалось светлым, будто кто-то рассыпал по нему горсть алмазов. Ни одного фонаря, ни одного огонька в окнах — только звёзды и луна, которая висела низко, почти касаясь крыш.

Хасу пошла по инстинкту, будто её кто-то звал. Ноги сами вынесли её на тропу, которая вела прямо в лес. Деревня была пустой, все спали. Где-то вдалеке выли волки — тоскливо, протяжно, как будто жаловались на что-то. Хасу не боялась.

Она оказалась в тёмном лесу. Звёзды еле пробивались сквозь густые ветви деревьев. Воздух стал прохладнее, пахло мхом, старой корой и чем-то сладким — может, ночными цветами. Хасу шла по тропе, пока не услышала необычное чириканье.

Оно было не таким, как у других птиц. Глубже, мелодичнее, с какими-то переливами, которые отдавались в груди, её будто звали. Хасу пошла на этот зов — сворачивала с тропы, продиралась сквозь кусты, пока не оказалась возле толстого дуба.

Там стоял васи-тора.

Птица тихо чирикала и показывала головой — мол, подойди. Хасу колебалась секунду, но потом всё же приблизилась.

— Это ты меня звала? — тихо спросила Хасу.

Птица кивнула. Васи-тора протянула клюв и коснулась её руки. Хасу подняла ладонь к морде птицы, и та прикоснулась крепче. В ту же секунду Хасу почувствовала, как кто-то пытается пробиться к ней осторожно.

Она открыла своё нутро. Доверилась этой птице, почему-то ей казалось, что та не навредит и когда она открылась, васи-тора установил с ней связь.

Хасу почувствовала это, как тонкую ниточку, которая потянулась от птицы к её груди, к самому сердцу. Птица хотела, чтобы Хасу стала её хозяйкой. Хасу не понимала, зачем васи-тора это нужно, но потом вспомнила, что говорил Дзин: у птицы много сил, и она может постоянно наполнять свою хозяйку энергией. Выходит, птица сама захотела отдавать свою силу.

Перед ней потянулась золотая ниточка — тонкая, почти невидимая, но крепкая. Это птица предлагала связь.

Хасу была опешила. Обычно не животные и не птицы хотели установить связь — наоборот, люди или высшие помощники Инари сами её устанавливали, а тут впервые в жизни Хасу попалось такое, чтобы зверь пришёл первым.

«Надо спросить у Дзина», — подумала она, но сначала нужно было завершить ритуал.

Ниточка всё тянулась к ней. Хасу сосредоточилась — закрыла глаза, задышала ровно и вытянула из своей души серебряную ниточку. Она блеснула в темноте, встретилась с золотой и они переплелись, завязались крепким узлом.

Теперь Хасу могла слышать мысли птицы.

— Наконец-то, — сказала птица мысленно. Голос был женским и мягким. — Я нашла себе хозяйку.

— А почему ты захотела связаться со мной? — спросила Хасу.

— Потому что я чувствую в тебе древнюю силу, — ответила птица. — Мой инстинкт тянулся к этому всегда. Мы, васи-тора, всегда тянемся к сильным магам или детям Инари. Мы чувствуем в вас своих. В нас тоже заложена сильная магия, которой наделила нас богиня Инари. Мы созданы, как и вы, от неё.

Птица опустилась на свои мощные лапы — низко, почти касаясь брюхом земли и склонила голову.

— Я васи-тора Синдзю, — сказала она. — И я навеки буду служить вам, госпожа Хасу.

Хасу стояла молча. Перед ней на колени встала птица.

— Хорошо, но эм… — Хасу застенчиво улыбнулась, щёки покраснели. — Я не знаю, как тебе на это ответить.

— Не нужно отвечать, госпожа, — сказала Синдзю, поднимаясь. — Если с вами что-то случится, вы можете мысленно призвать меня. Я обогащу вас своей силой. У всех моих соратников уже есть хозяева, а я, как вождь, ещё не нашла себе подходящего. Теперь я очень рада, что нашла вас.

И птица начала прыгать. В её умных глазах плескалась радость.

— Вот почему меня тянуло сюда? — Хасу прищурилась. — Это твоё баловство?

В голове раздался смех Синдзю.

— Да, я вас сюда позвала, и вы не ошиблись. Это прекрасно.

Птица снова приласкалась к хозяйке — потёрлась головой о её плечо, замурлыкала. Хасу захихикала от такой неожиданной нежности. Она погладила Синдзю по шёрстке, смешанной с перьями — мягкой, тёплой, приятной на ощупь.

Птица замурлыкала сильнее. Потом легла на траву на спину, подставив свой упитанный живот.

— О-о-о, — Хасу улыбнулась. — А ты у нас любишь, когда животик гладят?

— Да, — ответила Синдзю. — Я очень это люблю, меня Инари иногда так щекотала, когда я была ещё детёнышем.

Хасу опустилась на колени и начала гладить птицу двумя руками — чесать живот, водить пальцами по мягкой шёрстке. Синдзю мурлыкала и вытирала голову о траву, буквально таяла от прикосновений.

Потом Хасу перестала. Засмеялась и прилегла спиной на птичий живот. Синдзю тоже засмеялась — мысленно, но Хасу чувствовала её радость. Птица перевернулась, и теперь спина Хасу упёрлась в её крылья — мягкие, тёплые, как одеяло.

Хасу погладила крыло Синдзю и спросила:

— А вы, васи-тора, сами выбираете себе хозяина?

— Да, сами, — ответила птица. — Если видим в других силу.

— А почему не маг?

— Нас такими создала Инари, — Синдзю смотрела на звёзды. — Чтобы мы не ошиблись с будущим хозяином. Если придёт ёкай и захочет установить связь, а у нас не было бы воли, мы бы давно стали рабами, но Инари наделила нас волей и инстинктом только на светлых магов. Мы чувствуем их и сами хотим установить связь, а ёкаев или сильных они мы можем сразу отвергнуть или своей силой погубить.

— Вот как, — Хасу задумалась. — А почему ты выбрала меня? Почему не какого-то сильного мага?

— Потому что во мне очень сильная мощь, — ответила Синдзю. — По сравнению с другими сильными магами, моя сила им не подходит. Мне нужен был хозяин, с которым моя сила будет на равных. Инари создала меня такой, чтобы я не только правила над своими соратниками, но и чтобы моя магия была сильнее магов. Она создала меня первой, а потом я создала всех тех, кто сейчас служит у магов. Это мои дети.

Хасу сидела молча, слушая. Ей казалось, что она в каком-то сне. Вождь васи-тора выбрала её, но тут она почувствовала, что веки тяжелеют.

— Вы хотите спать? — спросила Синдзю.

— Нет… то есть да, — зевнула Хасу. — Хочу.

— Тогда вам пора домой, иначе Дзин беспокоиться будет.

— А ты откуда знаешь его имя? — приподняла бровь Хасу.

— А как же мне его не знать? — усмехнулась птица. — Он в детстве любил приходить в лес. Его приёмная мама постоянно искала его именно здесь, я и запомнила.

Птица помолчала.

— Идите, госпожа, Дзин уже здесь.

И птица улетела, крылья распахнулись, подняв ветер. Связь оборвалась.

Хасу обернулась. Позади неё стоял Дзин. В белой нижней рубахе самурая, со взлохмаченными волосами. Стоял и смотрел на неё.

— Что вы тут делаете? — спросила Хасу. — И почему не спите?

— Не спалось, — ответил он. — Я вижу, тебе тоже.

— Да.

— Пойдёмте обратно домой, — сказал он и добавил: — А что вы делаете в лесу?

— Меня притянуло сюда, — сказала Хасу. — А это оказалась васи-тора.

— Она вас призывала?

— Да.

— Вот как, — Дзин хмыкнул. — Хм…

— И я теперь её полноценная хозяйка.

Дзин остановился.

— Хозяйка?

— Да.

— А как так получилось? Как вы связали с ней связь?

— Не могу сказать, — Хасу покачала головой. — Это не объяснить. Она искала ту, кто на равных с её силами.

— Вот значит как, — протянул Дзин.

Они побрели дальше. Луна светила им в спины, тени от деревьев ложились на тропу чёрными полосами. Лес шумел — тихо, успоивающе. Когда они дошли до дома, Хасу спросила:

— Вы следили за мной?

— Да, — ответил Дзин, не глядя на неё. — Я услышал, что ты не спишь, потом, как открыла дверь и ушла. Мне пришлось идти за тобой, чтобы ничего не случилось.

— Спасибо за заботу, — сказала Хасу. — Но зачем вам меня защищать, если у вас здесь всё защищено?

Дзин не ответил. Они вошли в дом. Внутри было тихо, только ровный и спокойный храп матери доносился из-за сёдзи.

— Давай спать, — сказал Дзин. — Завтра рано вставать. Завтра праздник у самураев, ты на него приглашена.

— Что за праздник?

— Будо-мацури, — ответил Дзин. — Завтра всё сама увидишь.

Он повернулся и пошёл в свою комнату. Хасу осталась стоять посреди зала, так и не поняв, что он имел в виду, но спрашивать не стала — решила, что завтра разберётся.

Она сняла с себя голубое кимоно, аккуратно сложила его на табурете. Потом приняла облик лисицы — хвосты распушились, уши встали торчком, тело стало меньше. Хасу забралась в футон и укутала себя девятью хвостами. Белые, пушистые, они легли сверху как одеяло. И она закрыла глаза.

***

Дзин не спал.

Он лежал на своём футоне, смотрел в потолок и думал. Не о завтрашнем празднике, а о Хасу. Он чувствовал странное — желание защищать её. Не потому, что его об этом просили, не потому, что это был долг, а просто потому, что она была рядом.

«Почему?» — спросил он сам себя. — Почему мне не всё равно?»

Он не нашёл ответа. Вздохнул, закрыл глаза и попытался уснуть. Завтра Будо-мацури, и ему нужно быть в форме. Праздник самураев — это не шутки. Это традиционный праздник, который передаётся из поколения в поколение.

И Хасу будет там.

Дзин перевернулся на бок и натянул одеяло до подбородка.

Глава 9

Утро. Хасу проснулась от запаха запечённого тофу и кофе.

Запахи смешивались в воздухе — жареный соевый соус, дымок из печи, свежемолотые зёрна. В желудке заурчало. Она приподнялась на футоне и увидела Дзина.

Он сидел, скрестив ноги, у низкого стола, одетый в чёрное традиционное кимоно с красным поясом — знаком самурая. Пояс был широким, с золотыми нитями по краям, и на боку висел длинный меч в ножнах. Дзин допивал кофе маленькими глотками, держа чашку в обеих руках.

Хасу поднялась с футона, оделась — розовое кимоно с цветочками сакуры, которое мать Дзина оставила для неё на табурете. Ткань была мягкой, приятной к телу, цветы сакуры были вышиты серебряной нитью. Она подошла к столу и села напротив Дзина.

— Доброе утро, Хасу, — сказал он.

— Доброе утро, Дзин.

Он уже допил своё кофе, поставил чашку на стол и теперь с серьёзным лицом смотрел на то, как она ест. Хасу подбирала деревянными палочками тофу — аккуратно, но с аппетитом. В миске был не только тофу: под ним лежал варёный рис, пропитанный соевым соусом, и тонко нарезанные водоросли.

Хасу уловила его взгляд. Нахмурилась.

— Что? Что-то со мной не так?

У Дзина поднялся правый уголок рта, почти улыбка, но сдержанная.

— Ничего, — сказал он. — Просто ешь. Иначе опоздаем на праздник, а я буду командиром над самураями.

— Ты сам назначил себя командиром? — спросила Хасу, положив в рот уже второй кусок тофу.

— Нет, — ответил Дзин. — Мама.

— А почему она, а не ты? — спросила она, жуя.

— Потому что… — Дзин запнулся. Почесал затылок. — Сам не знаю. Говорит, что во мне есть характер лидера.

— Хм… — хмыкнула Хасу и снова взялась за еду.

— Что? — спросил он, глядя, как она уплетает за обе щёки тофу.

Щёки у Хасу становились ещё больше, как у хомяка, который набил их орехами. Дзин чуть не прыснул от смеха, но сдержался. Ему было забавно смотреть на неё.

— А ты чего улыбаешься? — спросила Хасу с набитым ртом.

— Да ничего, — сказал Дзин. — Просто забавно, как ты ешь.

Хасу перестала жевать. Проглотила кусок. Посмотрела на него строго.

— А ты можешь не смотреть? А то аппетит пропадёт.

— Ладно, — засмеялся Дзин и всё-таки отвернулся. Но иногда поглядывал на неё — украдкой, краем глаза.

Когда Хасу доела завтрак, они вышли из дома. На улице уже столпились мужчины. В зелёных кимоно с красными поясами — младшие самураи. Некоторые были в такой же чёрной форме, как у Дзина — старшие командиры. Все при оружии: мечи, кинжалы, у некоторых — луки за спиной.

Дзин держал в руке свой меч с драконьей рукояткой. Все самураи шли на большое поле, скрытое сакурами. Там всегда на любые праздники собирались люди.

Когда Дзин и Хасу пошли по тропе, мужчины оглядывались на неё. Подозрительно и восхищённо. Ей стало неуютно под такими взглядами, она инстинктивно поправила воротник кимоно и опустила голову.

— Почему твой народ так на меня смотрит? — тихо спросила она.

— Как смотрит? — Дзин начал глазами оглядывать всех мужчин.

Большинство и правда заглядывались на неё, но когда видели, что она идёт рядом с Дзином, тут же отводили взгляды. Кто-то делал вид, что поправляет меч, кто-то смотрел в небо, кто-то начинал громко разговаривать с соседом.

— Они думают, что ты моя девушка, — усмехнулся Дзин. — Или невеста, слишком красивая для моего народа.

— А ты думаешь, что я красивая? — спросила Хасу.

Дзин слегка приподнял брови и посмотрел на неё — оценивающе, но мягко.

— Ну-у-у… — протянул он, почесал затылок.

— Да, ты не стесняйся, говори, — подбодрила его Хасу.

— В общем, да, — сказал он чуть тише, чтобы не услышали идущие рядом младшие самураи.

— Хм… — Хасу опустила голову в задумчивости. — А я себя не считаю красивой.

Дзин приподнял брови, но потом они снова стали серьёзными.

— Почему? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Хасу. — Смотрю на других кицунэ или просто на простых девушек — невольно сравниваю себя с ними, и они оказываются красивее меня. Даже та… Тамамо.

Она вздохнула, а Дзин нахмурился.

— Не сравнивай себя с человеческими девушками, — сказал он твёрдо. — У них своя красота, по-своему, а с Тамамо… — он сжал рукоять меча. — Я ей лицо перережу, и ты встанешь на её место. Увидишь, как твоей красотой ещё сильнее будут восхищаться и желать тебя.

Хасу покраснела, смущённая улыбка тронула её губы.

— Не нужно её уродовать, — сказала она. — Пусть остаётся красивой…

— Хм… — Дзин посмотрел на неё с непониманием. — Как хочешь, но она не достойна носить свою красоту — она достойна уродского лица.

Хасу подняла брови.

— Почему? — спросила она. — Почему не достойна?

— Потому что, — ответил Дзин, — какая у неё душа, такой и должна быть внешность, а не наоборот. У тебя всё совпадает: и душа, и внешность, а у неё такого нет. Она неправильно пользуется своей красотой.

Он почти выплюнул последние слова. Хасу замолчала. Ей стало тепло от его слов, но и грустно тоже. Она никогда не думала о себе так, как он сказал.

Пока они болтали, они уже дошли до поляны, скрытой сакурами. Розовые лепестки кружились в воздухе и падали на траву.

На поляне в строю стояли младшие самураи — ровными рядами, по двадцать человек в каждом. Командиры отдавали приказы, проверяли оружие, поправляли пояса. В воздухе парил запах цветущей сакуры. Когда Дзин и Хасу вошли на поляну, их встретил ряд младших самураев. Те синхронно сделали хокэн — жест уважения и синхронно поклонились.

Дзин ответил тем же.

— Приветствуем вас, командир, — сказали самураи хором.

— И я вас приветствую, — ответил Дзин, оглядывая строй. — Как вы знаете, сегодня праздник, и в честь этого праздника по традиции в первый бой идёт на поединок командир с другим командиром.

Он повернулся и пошёл в центр поляны. Из второго отряда вышел другой командир. Его звали Кадзу — высокий, широкоплечий, с коротко стриженными чёрными волосами и шрамом на левой щеке. Он был одет в такое же чёрное кимоно, как у Дзина, но с синим поясом.

— Приветствую, брат, — сказал Кадзу, кланяясь.

— И я тебя, — ответил Дзин.

Ведущий поединок ударил в гонг. Гулкий звук разнёсся по поляне, заставив лепестки сакуры взлететь в воздух. Командиры обнажили мечи. Клинок Дзина блеснул на солнце, а клинок Кадзу был чуть изогнутым, с тёмной полосой стали вдоль лезвия.

Они замерли друг напротив друга. На поляне воцарилась тишина. Первый удар нанёс Кадзу — резкий, сверху вниз. Дзин отбил и отступил на шаг, развернулся и атаковал сбоку. Клинки встретились с лязгом.

Кадзу был сильным, каждый его удар заставлял Дзина переносить вес на заднюю ногу, чтобы устоять, но Дзин был быстрее. Он сделал ложный выпад влево — Кадзу повёлся, подставил правый бок. Дзин не ударил. Вместо этого он скользнул вниз, рубанул по ногам противника, заставив того отпрыгнуть назад.

— Хорош, — сказал Кадзу, усмехаясь. — Не ожидал.

— Ещё не всё, — ответил Дзин и пошёл в атаку.

Они кружили по поляне, мечи сталкивались снова и снова. Кадзу атаковал серией быстрых ударов, Дзин блокировал каждый, отступая, выжидая момент. Потом ушёл в сторону, пропустив удар мимо себя, и контратаковал — рубанул по руке Кадзу. Тот едва успел отвести клинок.

Он сделал резкий выпад — Кадзу отбил. Ещё один, снова отбил. Третий и меч Кадзу вылетел из рук, упал в траву с глухим стуком. Дзин приставил остриё к горлу противника.

— Сдаюсь, — сказал Кадзу, поднимая руки.

Ведущий ударил в гонг, бой окончен. Самураи зааплодировали. Дзин убрал меч, протянул руку Кадзу, тот взял её, поднялся, отряхнул кимоно.

— В следующий раз я тебя сделаю, — сказал Кадзу, улыбаясь.

— Посмотрим, — ответил серьёзно Дзин.

Ему вручили награду. Хасу не разглядела, что это было. Дзин вышел с поля боя и направился к ней. Весь потный, лоб блестел, несколько прядей прилипли к вискам, но глаза горели — азарт ещё не прошёл.

Все самураи разошлись с поля. Дзин и Хасу пошли последними.

— В центре нашей деревни есть ярмарка, — сказал Дзин, вытирая лицо рукавом. — Там сейчас очень вкусные сладости продают.

— Что за сладости? — полюбопытствовала Хасу.

— Разные, — ответил он. — Скоро сама всё увидишь.

Они пошли на ярмарку. Хасу шла чуть позади Дзина, потому что тропа была узкой. Когда они оказались там, уже вовсю гуляли самураи. Некоторые сидели на лавках и пили, что-то терпкое из глиняных кружек. Другие ходили между лавками, рассматривали товары, переговаривались, смеялись.

По лавкам продавались всякие сладости. Хасу увидела:

Горячие вафли в форме рыбок с начинкой из красной фасоли; рисовые шарики на палочках, политые сладким соусом и яблоки в карамели — красные, блестящие, на тонких деревянных палочках.

Дзин подошёл к лавке с яблоками и купил две штуки. Одну дал Хасу, а вторую уже поднёс к губам. Она взяла яблоко и надкусила — карамель хрустнула, сладкая, с лёгкой кислинкой.

Они пошли обратно домой, жуя на ходу. Хасу немного испачкалась — карамель прилипла к носу и уголку губ. Дзин увидел и усмехнулся.

— У тебя на носу карамель, — сказал он, улыбаясь.

Хасу нахмурилась и так смешно скосила глаза к носу, что увидела маленькое коричневое пятнышко. Дзин ещё громче рассмеялся.

— Ой, — ойкнула она и подняла руку, чтобы вытереть.

Но мгновенно возле её лица появилась его рука с белым платочком. Дзин слегка, но осторожно вытер карамель с её носа. Движения были мягкими, почти нежными. Хасу засмущалась. Щёки залились румянцем, и она опустила глаза.

— Я могла бы и сама, — сказала она. — Но спасибо.

— Не за что, — ответил Дзин, убирая платок. — Не хотелось бы, чтобы ты испачкала мамино кимоно — это её любимое, и она тебе его отдала. Ты понравилась ей.

— Эмм… — Хасу моргнула. — Неожиданно.

Они уже стояли возле дома. Дзин открыл дверь и пропустил Хасу вперёд. А на улице уже появлялись первые вечерние звёзды.

Глава 10

После того как они вошли в дом, их встретила мама.

— Я вам еду приготовила, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Хасу, ты садись за стол, но перед этим помой руки.

Строго сказала, но по-доброму, потом обратилась к Дзину:

— Сынок, а ты иди поставь на стол еду.

— Хорошо, мам, — ответил он, снимая меч и прислоняя его к стене.

— У меня спину что-то схватило, — поморщилась женщина, придерживая поясницу.

— Иди отдохни, — сказал Дзин. — Мы сами помоем посуду и всё сделаем.

— Хорошо, но потом сразу спать, поняли? — строго сказала мама, глядя на них обоих.

— О-касан, — позвала Хасу, слегка кланяясь. — Извините, пожалуйста, а могу ли я узнать ваше имя? А то я у вас уже почти два дня, и мне неловко вас звать, не зная вашего имени.

— Ооох, — женщина хлопнула себя ладонью по лбу. — Забывчивая моя голова. Я совсем забыла представиться. Мне самой стыдно стало.

Она улыбнулась — тепло, по-домашнему.

— Зови меня Мидзуки.

— Хорошо, о-касан Мидзуки, — Хасу поклонилась почтительно, сложив руки перед собой.

И мама ушла отдыхать, прикрыв за собой сёдзи. Хасу с Дзином остались одни.

Хасу пошла мыть руки в маленькую умывальную комнату за кухней. Дзин пошёл на кухню ставить еду на стол, расставлял миски с супом и раскладывал палочки, ставил чашки для чая.

Когда еда уже была на столе, Дзин сел на дзабутон. Он не прикасался к еде, пока Хасу не зашла и не села напротив. Дзин был уже в одной белой рубахе, без верхнего кимоно. В одной руке он держал гребень, а второй помешивал палками суп из риса и водорослей.

Когда Хасу взяла палочки, он положил гребень на стол. Деревянный, с изящными необычными узорами, будто переплетённые с листьями.

— Это тебе, — сказал он, уже едя суп.

— Что это? — спросила Хасу.

— А ты не видишь? Гребень, это награда после боя.

— А почему мне, а не маме? — спросила Хасу, не поднимая глаз.

— У неё гребней достаточно, — ответил Дзин. — А тебе пригодится.

— Мне оно не нужно, — тихо сказала Хасу.

Ей было неловко брать подарок, который, по сути, принадлежал матери Дзина. Дзин посмотрел на неё серьёзно.

— Ты предпочитаешь ходить с растрёпанными волосами?

— Эмм... нет, — ответила Хасу и, чтобы скрыть смущение, начала есть.

Глупый всё-таки вопрос задала.

— Эх ты... — сказал Дзин, проглатывая кусок риса.

Он смотрел на Хасу, на то, как она ест, как жуёт, как откусывает маленькие кусочки тофу, и почти забыл о своей еде, но когда Хасу ловила его взгляд, он сразу опускал глаза в суп и продолжал есть.

Когда они доели, вместе вынесли пустую посуду и пошли на кухню. Кухня у них была обставлена по-современному — деревянный кухонный стол, плита, кран, раковина. Небольшая, но уютная. На подоконнике стояли горшки с зеленью.

Хасу поставила посуду в раковину и только хотела открыть кран, как тут её остановила рука Дзина. Он мягко прикоснулся к её руке — не сильно, но уверенно.

— Я сам, — сказал он. — А ты иди отдыхай. Ты наша гостья. Гость не обязан ухаживать за хозяином дома.

Хасу промолчала, но отступила. Ей стало неловко от того, что к её руке прикоснулась мягко, мужская рука.

— Я не могу сидеть без дела, — сказала Хасу. — Мне нужно чем-то занять свои руки.

— Тогда будешь вытирать посуду, — ответил Дзин. — На стуле висит полотенце, рядом с холодильником. Возьми его.

Хасу обернулась, нашла полотенце — белое, с вышитым синим цветком, и взяла его. Потом подошла к Дзину и встала рядом. Она смотрела на то, как он моет посуду — уверенно и спокойно. Вода текла из крана, мыльная пена пузырилась на тарелках.

Он прервал тишину неожиданным вопросом:

— Ты скучаешь по своей лавке?

— Да, — ответила Хасу. — Там есть чем заняться.

— Заняться? — тихо засмеялся он.

— Да. Там я могла забыть, кто я. Мы, дзэнко-кицунэ, очень любим порядок и не можем сидеть на одном месте. Нам нужно движение.

— Ясно, — только сказал он и протянул ей мокрую тарелку.

Она вытерла её — круговыми движениями, до блеска.

— Извини за такой вопрос, — сказала Хасу. — Если ты ёкай, почему ты не превращаешься в лису?

Дзин замолчал. Закончил с последней тарелкой, сполоснул руки. Хасу вытирала чашки — медленно и аккуратно.

— Я не хочу быть яко, — сказал он наконец. — Я хочу быть самураем. Убивать ёкаев и они, и всех тварей в мёртвом мире. Я ненавижу свою... кровь. Но я научился справляться с демоническими силами. Направил их в другое русло. В бой.

Он вздохнул.

— Но иногда моя кровь даёт сбой и я могу уничтожить всё на своём пути.

Хасу остановилась при этих словах, но потом продолжила вытирать последнюю чашку.

— Я проклинаю свою маму, — сказал Дзин тихо, почти шёпотом. — За то, что она родила меня таким.

Хасу хотела положить руку ему на плечо — утешить, сказать что-то тёплое, но остановилась. Она услышала, как Дзин глубоко вздохнул, будто сдерживал всю ярость, которая кипела внутри.

— Ладно, — повернулся он и устало улыбнулся. — Пора спать. Завтра я пойду в баню смывать весь пот, а ты останешься с мамой.

— Хорошо, — кивнула Хасу.

Она направилась в свою спальню. Дзин в свою.

— Доброй ночи, Хасу, — сказал он уже у двери.

— Доброй ночи, Дзин, — ответила она.

И они вошли в свои спальни, притворив за собой сёдзи.

***

Уже полночь, а Дзин никак не мог уснуть.

Второй день подряд он лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и не мог провалиться в сон. Его ничего не тревожило, но мысли не давали покоя. Внутри него росла ярость, когда он думал о мёртвом мире и всех его тварях — о Тамамо, о они, об охотниках, которые предали свой долг, в груди поднималось что-то горячее, тяжёлое. Оно сжимало сердце, мешало дышать.

Дзин встал с футона. Тихо, чтобы не скрипнуть, открыл сёдзи. Он хотел пойти на улицу — подышать свежим воздухом, успокоиться, но перед этим заглянул в спальню Хасу.

Он тихо, без шума, медленно открыл соседние сёдзи. Хасу спала человеком. Укуталась в одеяло с головой, только макушка торчала. Белые волосы разметались по подушке. Одеяло тихо поднималось и опускалось, она дышала ровно и спокойно.

Дзин смотрел на то, как она спит, и внутри него ярость медленно спадала. Уходила, как вода из треснувшей плотины. Он закрыл сёдзи и вышел на улицу.

Ночь была тёмной. Луна спряталась за облаками, только звёзды горели далеко-далеко, где-то трещал сверчок — монотонно, убаюкивающе. Летучие мыши бесшумно летали над головой.

Рядом с домом росли цветы — розы, лилии, ромашки и дерево сакуры, которое уже отцвело, но всё ещё стояло зелёным, с густой листвой. Дзин глубоко вздохнул, будто впитывая в себя свежий воздух природы. Ярость уходила полностью. Мысли прояснились и ему стало легче.

Он постоял так несколько минут, глядя на звёзды. Потом зашёл обратно в дом и его опять потянуло посмотреть на Хасу.

Он остановился у своей спальни. Рядом, за стеной, спала мама — он слышал её тихий храп. Женщина, которая вырастила его одна. Заботливая, но строгая. Для него она была как родная — единственная мать, которую он помнил.

Ему было всего ничего, когда его настоящая мать исчезла, а отец умер. Он не помнил их лиц.

Дзин чувствовал в себе какую-то могущественную силу. Ту, которой нельзя управлять, но он смог заглушить её так, что она не вырывалась наружу. Годы тренировок, медитаций, боёв всё это помогло запереть демона внутри. Но в последнее время ярость стала неуправляемой.

Когда его попросили высшие драконы защищать последнюю кицунэ, когда появилась Тамамо, что-то внутри него сломалось. Уроки, которые он изучал, уже не помогали. Он еле сдерживал себя и предчувствовал, в будущем он не сможет управлять и когда-нибудь его ярость вспыхнет, и он превратится в яко.

Дзин приблизился к своей спальне. Его непреодолимо тянуло к Хасу. Он не понимал почему. Они знакомы всего два дня. Всего два дня, а он уже готов был убивать за неё. Готов был защищать, даже если не просят.

«Нельзя, — сказал он себе в мыслях. — Пусть спит».

Он выдохнул, открыл сёдзи. Вошёл к себе и лёг, и потихоньку, сам не заметив как, уснул.

***

— Ну что, вы нашли кицунэ?

— Да, госпожа, — слуги Тамамо низко поклонились, не поднимая головы. — Она в мире самураев.

— Тогда идите туда, — сказала Тамамо. — Зачем пришли?

— Мы не можем, госпожа. Тот мир скрыт от нас, только самурай может войти туда.

— Хммм...

Тамамо нахмурила брови. Она сидела возле низкого стола из красного дерева, пила чай, который сделали ей рабы. Подушка под ней была шёлковой, богато расшитой золотыми нитями. Она была разочарована. Хорошо же скрыли тот мир от её слуг, чтобы попасть туда, нужен самурай.

Она задумалась, кто в её мире является самураем? И тут она вспомнила. У неё есть один самурай в мёртвом мире. Сейчас он находится в людском мире — соблазняет богатую женщину.

— Есть один, — сказала Тамамо. — Призовите его ко мне.

— Он же... они, госпожа, — осмелился возразить один из слуг.

— И что? — Тамамо посмотрела на него холодно. — В его крови течёт кровь самурая.

Слуги удивились, но перечить не стали. Поклонились, вышли из комнаты. Тамамо осталась одна. Допила чай, поставила чашку на стол. Внутри себя она смеялась. Она добьётся того, чего хочет. Убьёт последнюю кицунэ и гармония рухнет. Мир погрузится в хаос, а она станет править.

Дзина она оставит в живых. У неё был план для него — особый план.

Глава 11

Утром, когда Дзин ушёл из дома, прихватив с собой всё необходимое для бани — чистое кимоно, пояс, полотенце и маленькую деревянную шайку для воды, Хасу осталась с мамой Мидзуки.

Она уже стояла на кухне у очага. Хасу — рядом с ней, вытирала посуду. Делали они всё молча. Только тихое позвякивание тарелок и шорох ткани нарушали тишину, пока Мидзуки не заговорила:

— Красивый гребень подарил Дзин, — сказала она, кивнув в сторону волос Хасу, где тот был закреплён. — Хороший вкус у него на подарки. Весь в отца.

Хасу подняла взгляд на неё. Мидзуки лишь мягко улыбнулась.

— Вы знали его отца? — осторожно спросила Хасу.

— Да, — вздохнула Мидзуки. — Очень хорошо знала.

— И то, что его мама… яко?

Мидзуки на миг замерла над тарелкой, потом продолжила тереть её губкой.

— Да, я всё знаю про него. Только он сам многое… не знает. — Она помолчала. — Если он узнает…

И вдруг перестала мыть. Положила мыльную тарелку в раковину. Повернулась к Хасу. В её глазах появилась усталость.

— Быть беде.

— В каком смысле? — Хасу опустила чашку, которую вытирала.

— В прямом, его ярость ещё больше вспыхнет. Он ненавидит свою кровь. За то, что он… ёкай.

Хасу перевела дыхание. Её пальцы чуть сжали край полотенца.

— А вы знали его маму?

Мидзуки нахмурила брови. Губы сжались в тонкую линию. Она отвернулась обратно к раковине и продолжила мыть.

— Да, — сказала Мидзуки глуше. — Знала, но если он узнает, кто его мама…

— А кто его мама? — спросила Хасу тихо.

Мать медленно подняла голову. Посмотрела на неё прямо.

— Тамамо.

Бамс.

Тарелка выскользнула из рук Хасу и с глухим стуком ударилась об пол. Раскололась на три крупные части и несколько мелких осколков, которые разлетелись в стороны, звякнув.

Хасу смотрела на осколки. В голове у неё шумело. Тамамо... эта женщина — мать Дзина. Хасу моргнула. Она быстро опустилась на корточки, протянула руку к осколкам, но не притронулась к ним, вместо этого провела ладонью в воздухе. Белая дымка выскользнула из её пальцев, окутала черепки. Те с тихим «дзинь» сложились обратно, склеились, и целая тарелка мягко опустилась на стол.

— Простите меня, пожалуйста, — выдохнула Хасу, всё ещё не поднимая глаз. — Я не хотела.

— Да ничего страшного, Хасу-тян, — мягко сказала Мидзуки. — Бывает.

Хасу поднялась, поправила подол кимоно и снова взяла полотенце. Теперь вытирала чашку осторожно — двумя руками.

— Только ты не говори Дзину, кто его мама, — добавила Мидзуки, не оборачиваясь. Голос у неё стал спокойным, но твёрдым.

— Хорошо, — кивнула Хасу. — О-касан Мидзуки.

Мидзуки чуть улыбнулась краем губ. Потом выключила воду, вытерла руки о фартук и повернулась к Хасу уже не как хозяйка к гостье, а как старшая к младшей.

— Мы с его отцом были родными братом и сестрой, — сказала она. — В наших жилах течёт не только кровь самураев, но и кровь дракона.

Хасу замерла.

— Наш отец был самураем, — продолжила Мидзуки. А мать — драконом. Маме пришлось покинуть мир духов из-за своей любви к нашему отцу. Она выбрала человеческую жизнь. Прожить с ним вместе до самой старости. Драконы, если захотят, могут жить как люди. Заглушить в себе магию. — Хасу слушала, не перебивая. Мидзуки говорила медленно. — Я давно говорила Дзину-старшему, чтобы тот опасался Тамамо, но он ни в какую. Упрямый, как отец, как все наши мужчины. — Она покачала головой. — Видать, заморочила ему голову так, что он не мог от неё оторваться. Влюбился, и невозможно было его… оторвать.

Она замолчала на секунду.

— А с появлением Дзина-младшего он стал ещё безумнее. Я замечала: он быстро начал терять энергию. Бледнел. Синяки под глазами. Я хотела прийти и сказать ему об этом, но…

Мидзуки отвела взгляд в сторону.

— Когда я пришла, он лежал на полу. Холодный и синий, а Тамамо не было рядом. Только колыбель, и Дзин-младший плакал в ней так, что могли услышать даже из дальних домов.

Она перевела дыхание.

— Я взяла ребёнка к себе. Растила как своего. Я хотела всегда быть человеком, — голос её чуть дрогнул. — Но, зная кровь Дзина-младшего, пришлось включить магию дракона, но оставаясь при этом такой же старой и дрыхлявой.

Хасу подняла брови.

— Я была старше его отца, — добавила Мидзуки. — Когда он родился, мне уже было двадцать лет. Так и не вышла замуж ни за кого, да и не хотела. Хотела быть одной и умереть человеком.

Тишина повисла на кухне. Только за окном где-то чирикнула птица, и ветер пошевелил ветку у самого стекла.

— Мне не говорил Дзин, что у него в крови есть кровь дракона, — тихо сказала Хасу.

— Хех, — усмехнулась Мидзуки. — Оно и понятно. В нём доминирует больше ёкай, чем дракон. Ёкай — это ярость. А самурай — это воин. Он нарочно тебе не говорил, потому что эта часть в нём не доминирует, но он ошибается.

Она взяла полотенце из рук Хасу, сложила его ровным квадратом и положила на край стола.

— Если в нём проснётся дракон, он сможет победить в себе ёкая и, если захочет… сможет жить в нашем с тобой мире, не скрываясь.

Она повернулась к Хасу и мягко положила свои ладони ей на плечи. Тёплые, чуть шершавые от работы.

— Слушай, Хасу-тян. Я не могу сказать, что ты — та, кто может разбудить в нём дракона, но, глядя на сына… на то, как он рядом с тобой становится мужчиной. Сдерживает свою ярость. — Она чуть сжала плечи. — Может, ты попытаешься разбудить в нём дракона. В этом я не уверена, но я буду верить, что ты преклонишь его к этому.

Хасу опустила голову. Волосы упали вперёд, скрыв лицо.

— А как я могу в нём разбудить дракона? — спросила она. — Но даже если в нём проснётся дракон… он не сможет смириться с тем, что у него внутри ёкай.

— Да, не сможет — согласилась Мидзуки. — Но если он станет защищать тебя… а мы знаем: драконы — это защитники Инари. В нём это может проснуться, а ёкай останется в глубине души. Не исчезнет, но перестанет управлять им.

Она отпустила плечи Хасу и отошла к окну.

— Не зря дворец Инари дал доверие моему сыну — защищать тебя от Тамамо, и не зря они сказали: вы вдвоём сможете победить ёкая. — Она повернулась. — Две силы Инари намного могущественнее, чем одна. Одна — может сравниться с силой Тамамо или даже быть слабее. А две… две сильнее всех на свете. Даже сильнейшие духи Инари не сравнятся с вами двоими.

Хасу задумалась. Слова Мидзуки ложились в голову тяжёлыми камнями, но от них становилось не больно. Потом она подошла к Мидзуки, взяла её ладони в свои и низко поклонилась, как кланяются старшим.

— Спасибо вам большое за такую откровенность, — сказала Хасу.

— Не за что, — ответила Мидзуки, погладив её пальцы. — Я тебе доверяю. Потому что ты наша. Вот и поделилась с тобой историей Дзина-младшего. Теперь ты знаешь всё.

Она чуть наклонила голову, как делала, когда хотела приободрить.

— Я верю, что у тебя получится разбудить в нём дракона. Самурай и дракон. Двойное комбо защитника. — И Мидзуки тихо засмеялась.

Хасу лишь улыбнулась в ответ — мягко, уголками губ, но смеяться ей не хотелось. Мысли ушли глубоко, перебирая каждое слово матери. Мидзуки, заметив её задумчивость, хлопнула в ладоши.

— Давай готовить, что-нибудь на обед, — сказала она бодро. — Работа руками очищает голову.

— Хорошо, — ответила Хасу.

И мысли её забились уже в такт движениям. Нарезать овощи, поставить рис, закипятить бульон. Работа шла споро, молча, но не тяжело. Готовить с Мидзуки оказалось одним удовольствием. Она была такой же чистоплотной, какой являлась Хасу. Та же привычка протирать край стола после каждого движения, та же забота о порядке. Она тоже ценила земные вещи, простые действия, как будто в них была своя магия.

Но в голову Хасу пришёл вопрос:

— А почему вы не пошли к Ками? — спросила она, помешивая суп.

— Потому что, — Мидзуки чуть прищурилась, — мне нравится больше здесь, чем там, но в Ками я была. Там очень прекрасно, красиво. Фонтаны, дворцы, сады, по которым можно гулять вечность и не надоест. Когда я была маленькой, мама меня туда приводила. Показывала свои любимые места. Хи-хи-хи.

Она засмеялась по-девичьи, легко.

— Но я выбрала, как и мама, земную жизнь.

Когда обед был уже готов, карри-райс с овощами, мисо-суп, маринованные огурцы, — в дом вошёл Дзин.

Он был уже одетый и чистый, но с мокрыми волосами. Они висели сосульками, кое-где с них капала вода на ворот кимоно. На его лице была улыбка, которая говорила о радости, не скрывая ничего. Он был радостным, будто смыл с себя всё грязное и старое. В руке он держал мокрое полотенце.

— Мам, я дома, и я голодный, — сказал он с порога.

— Ох, — вздохнула Мидзуки, но с теплом. — Садись уже. Сейчас подадим с Хасу обед на стол, а ты пока вымой руки.

— Мам, — Дзин удивлённо поднял бровь, — зачем мне мыть руки, если я только что вышел из бани?

— Ты был на улице? — строго спросила Мидзуки. — Был, а вся грязь с улицы на руки попадает, так что быстро мыть руки.

— Ну ма-а-ам! — протянул он, изобразив страдание.

— А ну не мамкай тут, — отрезала Мидзуки, уперев руку в бок. — Быстро руки и садись есть.

— Хорошо, — Дзин шутливо поклонился, прижав руку к сердцу, но с мягкой улыбкой на лице. — Слушаюсь вас, госпожа-мама.

— Ооох, — закатила глаза Мидзуки, но уголки губ дрогнули в улыбке.

Дзин выпрямился и посмотрел на Хасу, потом снова на мать.

— Но можно, чтобы Хасу сама села за стол? Я сам могу поставить обед, а тебе, мама, нужно отдохнуть.

— Эээ, — фыркнула Мидзуки. — Чуть что «отдыхать». Я не устала. Мне Хасу помогла, у меня ещё есть силы дотащить обед до стола.

Дзин засмеялся.

— Хорошо, мама, как пожелаешь, но пусть Хасу отдохнёт, она наша гостья.

— Спасибо за заботу, Дзин, — ответила Хасу. — Но мне в радость помогать твоей маме, и я не устала нисколько.

Дзин посмотрел на неё — серьёзно и пристально, но потом перевёл взгляд на мать.

— Ну вот, видишь, — сказала Мидзуки с победной ноткой в голосе. — Хасу не устала, а ты гоняешь её на отдых.

Дзин закрыл глаза, глубоко вздохнул и улыбнулся.

— Ладно, — сказал он. — Будь по-твоему.

И ушёл мыть руки.

Когда обед уже был подан, тарелки расставлены, а мама с Хасу сели напротив друг друга, в комнату вернулся Дзин. Он обошёл стол и сел рядом с Хасу.

Очень близко.

Она почувствовала тепло его плеча в нескольких сантиметрах от своего. Потом опустила взгляд и увидела, что её колени касаются колен Дзина. Через ткань кимоно — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого у неё перехватило дыхание. Щёки Хасу залились румянцем. Она чуть отодвинулась в сторону — незаметно, как ей казалось. Сдвинула подушку на пару пальцев. Держала расстояние, но сердце всё равно стучало громче обычного.

Дзин это увидел. Ухмыльнулся — уголком губ, будто про себя, и не сказал ни слова. Взял палочки. Помешал карри-райс в своей тарелке, но не начал есть. Хасу, наконец, взяла свои палочки. Только тогда Дзин тоже принялся за еду.

Мидзуки, заметив это, тихо хихикнула в свою чашку с чаем. Ничего не сказала, только глаза у неё стали мягче. Они ели молча, но это молчание не было неловким — напротив, оно было тёплым, будто это была семья, с которой Хасу была знакома давно, будто она не гостья, а своя.

Хасу поймала себя на мысли, что ей уютно здесь. Она была рада. Рада, что не одна выбрала мир людей, что такие же взгляды на простоту, на чистоту, на ценность каждого дня, разделяла с ней Мидзуки.

Глава 12

Мидзуки спала. Дзин был в соседней комнате, и Хасу не понимала — спал ли он или же нет. Сама она спала в лисьем облике, свернувшись клубком на футоне, хвосты разметались по одеялу.

И тут её разбудил голос в голове.

— Госпожа, вы спите?

Сначала Хасу не поняла, кто это, спросонья — голос был далёким, а потом узнала.

— Спала, — мысленно ответила Хасу.

— Простите, что разбудила, — сказала птица. Голос извиняющийся, но в нём чувствовалась тревога.

— Что-то случилось, Синдзю?

— Да, — ответила та. — Вам лучше прийти в лес, здесь безопасней, а там, где люди, вам лучше не быть и как можно скорее.

Связь оборвалась.

Хасу окончательно проснулась. Внутри зародилась тревога: что-то случилось или надвигалось что-то страшное. Она не знала, но чутьё кицунэ редко ошибалось. Она хотела принять облик человека — вытянулась, сосредоточилась, но потом заметила, что рядом нет одежды. Хасу вздохнула, пришлось остаться в лисьем обличье.

Но появилась следующая проблема. Лисий рост не позволял открыть сёдзи. Лапы слишком короткие, до планки не дотянуться. Она попробовала подпрыгнуть — не хватило. Ещё раз — мимо.

Она вздохнула и только хотела бесшумно выпустить магию, как тут дверь открылась сама. На пороге стоял Дзин.

Он сначала посмотрел на футон — пустой, одеяло скомкано. Девушки там не было. Он нахмурился, повёл головой по сторонам, а потом опустил взгляд и увидел девять белых хвостов и саму лису, которая сидела на полу и смотрела на него снизу вверх.

Ухмыльнулся.

— И куда это мы собрались на ночь?

Лиса открыла пасть, чтобы ответить. Дзин услышал только тявканье.

— Тяф-тяф-тяф!

Он тихо засмеялся. Лиса фыркнула, будто обиделась, что он смеётся над ней.

— Забавная ты и милая в лисьем обличье, — сказал Дзин, скрестив руки на груди. — Но твой лай я не понимаю.

Лиса снова фыркнула, на этот раз громче, и вдруг юркнула у него между ног. Хитро и быстро. Дзин даже дёрнулся от неожиданности.

— Куда ты направляешься? — тихо спросил он.

Лиса уже была у двери. Она начала когтями царапать дерево — скребла по косяку. Требовала, чтобы ей открыли, но Дзин не торопился.

— Почему ты не можешь превратиться в человека и сказать мне, куда ты так торопишься?

— Тяф-тяф! — только и ответила лиса.

В мыслях она пыталась передать ему: её зовёт птица, у неё нет одежды, нужно срочно в лес. Но Дзин не слышал её мыслей. Он смотрел на неё, прищурившись. Потом перевёл взгляд на её спальню, на пустой табурет, где обычно лежала одежда, и догадался.

— А, так вот почему, — сказал он. — Мама забрала одежду на стирку. Завтра только станет чистым всё.

Лиса снова поцарапала дверь — настойчивее, громче. Ногти скрежетали по дереву. Дзин вздохнул, подошёл и всё-таки открыл дверь.

Лиса выскочила на улицу и быстро побежала в сторону леса. Дзин за ней.

— Куда ты? — спросил он на бегу. — Зачем тебе в лес?

Но лиса его уже не слышала. Она бежала по тропе, перепрыгивая через корни, огибая кусты. Хвосты развевались за ней. Когда они добежали до опушки, там уже стояла стая птиц. Они сидели на ветках деревьев и на земле, будто охраняли лес от чужаков. Когда Хасу приблизилась, а Дзин встал позади неё, птицы расступились. Вперёд вышла Синдзю.

— Доброй ночи, госпожа, — сказала птица. — Хорошо, что вы пришли и Дзина привели.

— Дзин не поймёт нас, о чём мы здесь разговариваем, — сказала Хасу.

— Ничего страшного, — ответила Синдзю. — Я дам ему понимание.

Она взмахнула крылом, и золотая нить потянулась к Дзину. Он вздрогнул, едва заметно, плечи напряглись. Чужой голос прозвучал у него в голове. Он нахмурился, но промолчал.

— Что случилось? — спросила Хасу. — Зачем ты позвала меня сюда?

— В нашу деревню пришёл чужак, — сказала Синдзю. — Я чую от него тёмную сторону.

— В нашу деревню никто не может прийти, — сказал Дзин.

— Да, не могут, — согласилась птица. — Но в нём я чувствую ещё и кровь самурая.

Дзин посерьёзнел. Лицо стало жёстким, глаза сузились.

— Получается, он полукровка, — сказал он.

— Да, — кивнула Синдзю. — И он здесь, где-то в вашей деревне, поэтому я позвала вас, госпожа. Здесь безопаснее. Вам нужно остаться у нас в лесу, у нас есть пустой дом.

— Согласен, — отозвался Дзин. — Хасу будет безопасней здесь, а я разыщу этого самурая и убью его.

Синдзю посмотрела на него долгим взглядом, но спорить не стала.

— Хорошо, — сказала Синдзю. — Тогда мы с госпожой и моими стаями будем на страже леса и деревни.

— А почему это вы решаете, где мне быть? — сказала Хасу с недовольством. — Может, я хочу остаться дома?

— Вам нельзя оставаться дома, госпожа, — твёрдо сказала птица. — Дом Дзина сейчас небезопасен.

— Погоди, — задумался Дзин. — Если Хасу нельзя оставаться у меня дома, значит, и маме там небезопасно. Её могут убить, если оставить одну.

— Госпожу Мидзуки тоже направляйте в лес, — сказала Синдзю с тревогой. — Но тебе, Дзин, нужно идти домой и забрать свою маму как можно скорее.

— Хорошо, — кивнул Дзин.

И тут же развернулся и помчался обратно. Бегом. Не останавливаясь ни на минуту.

— Госпожа, следуйте за белкой, — сказала Синдзю. — А мы с неба будем защищать вас.

Перед лисой появилась белка. Маленькая, рыжая, с пушистым хвостом. Она встала на задние лапки, помахала перед мордой Хасу и потом побежала, ведя её за собой.

Дзин бежал к дому. В груди нарастал страх и тревога — за маму. Но сильнее страх был за Хасу. Он не мог объяснить почему. Просто знал: если с ней что-то случится, он этого не переживёт.

Он твердил сам себе, как мантру:

«Я должен её защитить. Я должен её защитить. Я должен её защитить».

Когда он добежал до дома, всё было тихо. Спокойно даже слишком. Луна светила на крышу, ветер не шевелил листву. Дзин толкнул дверь и вошёл. Внутри стояла гробовая тишина. Даже мама, которая обычно храпела — молчала.

Он прошёл к её комнате. Рука дрогнула, когда он взялся за край сёдзи. Отодвинул, мама лежала на футоне. Спала, но не храпела. Дзин внимательно пригляделся: что-то здесь было не так, он приблизился. Опустился на колени. Посмотрел на её лицо.

Она была синяя.

Дзин протянул руку, коснулся её щеки. Ледяная.

— Нет, — тихо прошептал он.

По телу пробежали холодные мурашки. В горле встал ком, а в глазах защипало. Когда демон успел залезть в его дом? Ведь была тишина. Ни звука, ни шороха, ни скрипа. Дзин огляделся. Увидел приоткрытое окно — оттуда и забрался.

В комнате пахло гнилью и мёртвым телом. Дзин встал с колен. Слёзы хотели пойти, но он сдержался. Сжал челюсть так, что зубы скрипнули, и проглотил ком в горле. Вместо слёз внутри появилась ярость.

Он хотел не просто прикончить этого демона. Он хотел, чтобы тот мучился от боли, чтобы демон понял, как ему самому больно. Хотя разве демон может знать, что такое боль? Если он сам любит наслаждаться чужой болью?

Дзин подошёл к окну. Выглянул на улицу. Трава была мокрой от росы, кусты неподвижны. Никаких следов — ни отпечатков ног, ни сломанных веток, но, присмотревшись, он увидел тёмные пятна на зелени. Еле заметные, почти сливающиеся с ночью.

Внутри него клокотала ярость. Она поднималась из груди, из живота, из самого сердца и вдруг из его горла вырвался животный и чужеродный рык.

Дзин не придал этому значения, его ярость поглотила его целиком. Он перепрыгнул через подоконник — одним движением, как зверь, и пошёл по следам, которые оставил демон.

Глава 13

Дзин шёл по следу демона.

Тёмные пятна на траве то появлялись, то исчезали — чернота магии, которая сочилась из земли. Он шёл за ними через поле, через рощу, через маленький ручей, где вода была чёрной от гнилой силы, но демона он так и не нашёл.

Следы обрывались у старого колодца на краю деревни, и дальше никуда не вели. Будто демон растворился в воздухе или его кто-то призвал обратно.

Внутри Дзина всё так же клокотала ярость. Чужеродная. Он не мог успокоиться.

Кулаки сжимались сами собой, зубы скрипели. В голове шумело, а когда он понял, что не сможет найти демона, ярость прорвалась наружу ещё сильнее.

И тут в его голову пришёл образ Хасу. Белые волосы, спокойные глаза.

Он остановился на минуту. Посмотрел на свои руки и замер.

Ногти выросли — длинные, острые, как когти хищника. Они потемнели, стали чёрными. На тыльной стороне ладони вместо обычной кожи проступила рыжая шерсть. Нос забился запахами, которых он раньше не замечал: сырая земля за три дома, пот спящего самурая в соседнем доме, гниль в старом колодце.

Он понял, что в нём просыпался ёкай.

Дзин попытался сдержать это сжал кулаки, зажмурился, задышал глубже, но ярость была сильнее и в итоге он заорал на всю улицу.

Крик был нечеловеческий — низкий, рычащий, с вибрацией, которая разнеслась по деревне, заставив вздрогнуть спящих в домах людей. Это был крик боли и крик ярости. Дзин сам испугался этого крика, он никогда не слышал от себя такого, никогда не думал, что способен на такое.

И снова в голову пришёл образ Хасу. Её лицо, её голос, её улыбка — та самая, смущённая, когда он вытирал с носа карамель.

Ярость начала медленно отступать. Дзин разжал кулаки, когти не исчезли, но перестали расти. Шерсть на руках осталась, но стала чуть бледнее.

Он пошёл в лес искать Хасу и тот домик, о котором говорила птица.

Он шёл по запаху — теперь его нюх стал острым, как у зверя. Он чуял её за версту: аромат кофе, смешанный с чем-то пряным, как корица. Он обогнал несколько деревьев, перепрыгнул через упавший ствол и вышел к берегу реки.

Там стоял домик. Небольшой, с треугольной крышей из соломы, деревянной дверью посередине и маленьким крыльцом. Рядом с домиком была лавочка, а на ней сидела Хасу в человеческом обличье.

Она смотрела на реку — вода блестела в лунном свете, тихо журчала, перекатываясь через камни. Лицо у неё было спокойным.

Он подошёл ближе. Хасу не сразу заметила его, только когда он остановился в двух шагах и замер, молча глядя на неё.

— Мидзуки... — сказал Дзин, голос сел. — Её убили.

Хасу резко повернулась к нему, и её глаза расширились. Она увидела его руки — когти, шерсть, чёрные пальцы. Увидела его глаза в них горел красный огонь. Она услышала его внутренний рык — низкий, вибрирующий.

У Хасу прокатилась слеза по щеке, потом она вытерла её рукой.

— Я не успел её забрать, — сказал Дзин. Он смотрел куда-то в сторону. — Я шёл по следу демона, но... я его не нашёл.

Он замолчал, потом поднял голову и посмотрел на Хасу. В его взгляде было столько боли, что у неё самой защемило сердце.

Он зашёл в дом, Хасу за ним.

Внутри было тесно. Маленькая комнатка с земляным полом и низким потолком. Посередине стоял грубый деревянный стол, вокруг него две узкие скамейки. У стены — широкая скамейка, на которой можно было спать одному человеку. На потолке висели пучки сушёных растений — мята, зверобой, ромашка и другие растения.

Дзин сел на скамейку у стола. Отпустил голову, руки с когтями лежали на столешнице.

— Я виноват в том, что... — начал он.

— Не вини себя, — перебила Хасу. Она села напротив него. Голос был твёрдым, но мягким.

— Но я...

— Ты ни при чём, откуда мы могли знать, что демон залезет в дом?

— Но я мог бы услышать его шаги, — сказал Дзин, не поднимая головы. — Я самурай, я должен был...

— Демоны передвигаются тихо, — снова перебила Хасу. — Ты бы их не услышал, даже если бы не спал, даже если бы стоял у двери с мечом наготове. Они бесшумно передвигаются.

Дзин молчал.

— Не вини себя напрасно, — повторила Хасу. — Это тебе не поможет.

Дзин смотрел на неё, ярость внутри него постепенно утихала — не сразу, а медленно, а рык внутри него затих окончательно.

— Иди помойся в речке, — сказала Хасу. — Твоя злость утихомирится.

Она кивнула в сторону деревянного стула у двери. Там висела одежда — простая, грубая, из серой ткани.

— Тут одежда есть для тебя. Синдзю слуги принесли.

Дзин посмотрел на одежду, потом на свои руки — на когти, на шерсть, на чёрные пальцы и кивнул. Встал, взял одежду и вышел на улицу.

Ночь была тёмной. Луна уже клонилась к закату, звёзды стали бледнее, где-то в траве трещали сверчки — монотонно, убаюкивающе. Река шумела тихо и спокойно, будто приглашала войти.

Дзин разделся и шагнул в воду. Она была холодной — такой, что перехватывало дыхание, но Дзин не отступил. Он зашёл глубже, по пояс, потом по грудь. Вода обтекала его тело, смывала пот и грязь.

Он выдохнул. Глубоко, с хрипом, и отпустил. Вода приняла всё — его ярость, его боль, его страх. Дзин закрыл глаза и погрузился с головой. В темноте, под водой, он слышал только своё сердце — оно билось ровно и спокойно.

Он вынырнул, отфыркиваясь. Вытер лицо ладонями, шерсть на руках стала бледнее, почти незаметной. Ногти начали укорачиваться. Дзин проплыл несколько метров, потом ещё просто так. Потом вышел на берег, переоделся в сухое и пошёл обратно к домику.

Волосы были мокрыми с них капала вода, стекая на плечи и спину, но Дзину было всё равно.

Когда он зашёл в дом, на столе уже стоял горячий чай. Хасу сидела на скамейке и смотрела на него — внимательно, чуть тревожно.

— Я тебе заварила чай, — сказала она мягко. — Попей его. Специально для тебя сделала.

Дзин сел за стол. Взял чашку в руки, она была тёплой, почти горячей. Пахло от чая бергамотом и мятой, с лёгкой ноткой ромашки. Он сделал глоток, потом ещё и ещё. Тепло разлилось по телу. Ярость, которая клокотала внутри несколько часов, начала затихать окончательно.

Дзин допил чай, поставил чашку на стол и посмотрел на Хасу.

— Благодарю, — сказал он и улыбнулся устало, но искренне.

— Не за что, — ответила Хасу.

За окном начало светать. Луна уступала место солнцу — небо на востоке порозовело, звёзды погасли одна за другой, где-то запели обычные птицы.

— Нам пора спать, — сказал Дзин. — Но я буду спать на полу.

— Нет, — покачала головой Хасу. — Ты будешь спать на широкой скамейке, иначе спину сломаешь, а я буду на полу. Я кицунэ, мне не привыкать спать на твёрдом. Хотя у себя дома я всегда спала на футоне.

— Нет, — так же твёрдо ответил Дзин. — Я хотел бы, чтобы ты спала на скамейке, а я принесу траву или сено, если найдётся. За спину не переживай, она у меня твёрдая.

Он устало улыбнулся. Хасу хотела поспорить — открыла рот, чтобы сказать что-то, но потом закрыла. Пусть делает, как хочет.

Дзин вышел из дома и обошёл его с правой стороны. Там, у стены, лежала копна сена. Он взял сначала для Хасу — много, чтобы мягко было, а потом для себя. Сено было лёгким, но объёмным, и Дзину пришлось идти медленно, чтобы не рассыпать. Кончики сена кололись — впивались в руки, в шею, в открытые участки тела, но Дзин не замечал этого.

Он уложил сено на широкую скамейку — разровнял, распушил. Потом положил слой на пол, у самого стола.

Хасу легла первой. Свернулась на скамейке, поджала ноги, положила голову на руки. Она хотела спать — глаза слипались, дыхание стало ровным и глубоким, но она не показывала этого, держалась до последнего. Только когда легла, выдохнула и провалилась в сон почти сразу.

Дзин улёгся на полу, напротив неё. Смотрел на её лицо — спокойное, расслабленное, без той тревоги, которая была днём и тоже закрыл глаза.

За окном вставало солнце. Лучи пробивались сквозь щели в стенах, ложились золотыми полосками на земляной пол. Где-то в лесу васи-тора перекликались друг с другом и охраняли лес от демонов.

Глава 14

Когда Дзин проснулся, Хасу на скамейке не было.

Он приподнялся на сене, протёр глаза. В доме было тихо, только солнце ярко пробивалось из единственного окошка. Пахло травами и старой древесиной. Он встал и размял затёкшую шею, прошёлся глазами по комнате. Никого. Дзин вышел на крыльцо и остановился.

У реки, возле самой воды, сидела Хасу. В лисьем обличье. Она была сосредоточена на воде, не двигалась, только глаза бегали из стороны в сторону, выслеживая добычу. Дзин прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди. На его лице медленно расплылась улыбка.

«Забавная и смешная», — подумал он.

Хасу не замечала его. Всё её внимание было приковано к реке. Хвосты стояли торчком, как у кошки, только кончики чуть подгибались нервно. Её шерсть на солнце была ещё белее, чем обычно, и светилась тёплым золотистым светом. Она замерла, только ноздри чуть подрагивали. Дзин смотрел, как она выслеживает рыбу. Издалека можно было подумать, что она не дышит вообще, но она просто замирала, чтобы не спугнуть рыбу.

И вдруг — рывок.

Мгновенно, быстро и шустро. Хасу погрузила морду в воду и вынырнула уже с рыбой в пасти. Серебристая чешуя блеснула на солнце, рыба дёргалась, но лиса держала её крепко. Потом Хасу подошла к берегу там, под кустом, стояла незаметная корзинка, и бросила рыбу туда. Раз и готово. Потом снова замерла у воды. Иногда она не брала рыбу пастью, а ловила лапками — быстро, ловко, как кошка, а иногда прыгала прямо в воду вся белая и выныривала с добычей.

Дзин не мог оторвать взгляд.

***

Внутри себя Хасу хмурилась. Ей казалось, что она поймала слишком мало, но в корзинке уже лежало пять рыб — крупных и жирных, с блестящей чешуёй. Она была довольна, хотя и не показывала этого. Когда она вышла из воды, то отряхнулась всем телом, от носа до кончиков хвостов. Вода разлетелась в стороны мелкими каплями. Хвосты остались почти сухими, но кое-где на них всё же блестели капли.

Сегодня, когда Хасу спала, ей приснился кошмар.

Она не помнила всех деталей, но картинки врезались в память. Лес был мёртвым. Деревья засохли, листья, которые ещё вчера были зелёными, стали чёрными и падали на землю сухими. Небо было почти чёрным: ни облаков, ни звёзд, лишь тьма. По всему лесу лежали убитые животные, и васи-тора тоже. Их перья валялись в грязи, перемешанные с кровью. Хасу помнила, как стояла посреди этого кошмара и не могла пошевелиться. Ноги приросли к земле. Сердце колотилось где-то в горле.

И тогда из леса вышла Тамамо. Красивая, стройная. Чёрные волосы распущены, гладкие, как шёлк. Глаза светились золотым светом, но в этих глазах не было ничего доброго. Только ярость и гордость. Она была одета в алое кимоно с чёрным поясом.

— Вот вы где находитесь, — сказала она.

И засмеялась так, что у Хасу мурашки побежали по спине.

— Я всё равно вас нашла, — проговорила она, делая шаг вперёд. — От меня вам не спрятаться. Я убью тебя, дорогая Хасу, а своего сына забираю к себе.

Хасу хотела крикнуть, что Дзин не пойдёт с ней, что он ненавидит её, что он скорее умрёт, чем предаст, но не успела. Из-за её спины вышел Дзин. Он стоял в нескольких шагах позади неё, в его глазах читался страх и ещё кое-что — сожаление.

— Прости меня, — сказал он тихо. — Я не хотел.

И он подошёл к своей маме. Тамамо распахнула объятия, как будто ждала сына всю жизнь. Обняла его за плечи — нежно, почти ласково, и в тот же миг её длинный чёрный коготь вошёл ему в сердце. Хасу видела, как из его груди вырвалось что-то светлое. Сначала человеческая душа — прозрачная, трепещущая. Потом драконья — золотая, с переливами, похожая на маленькое солнце. А потом потекла кровь. Тёмная и густая.

Дзин смотрел только на Хасу. В его глазах не было боли. Только сожаление и какая-то странная благодарность, а потом он упал.

— Нет! — прошептала Хасу, по щекам потекли слёзы.

Тамамо засмеялась на весь лес. Смех разносился эхом.

— Я найду вас, — прозвучало, как эхо. — Я найду вас обоих.

И всё растворилось в чёрной пустоте.

Хасу проснулась после этого сна вся в холодном поту. Она сидела на скамейке, прижимая колени к груди, и дрожала. Внутри поселилась тревога. Страх за Дзина, не за себя, а за него. Ведь во сне его убили, и то, как из него вышла душа дракона и человека — это было страшно. Она понимала, что это всего лишь сон, но сон нёс в себе что-то пугающее.

В её голову полезли вопросы: «А что, если Тамамо реально придёт? Что, если она убьёт всех здесь? А вдруг она убьёт своего собственного сына?»

Вопросов было так много, что голова могла взорваться. И пока она не взорвалась, Хасу превратилась в лису и пошла к реке ловить рыбу. Работа лапами помогала забыться, а когда она вышла из воды и уже собиралась переодеваться, она вдруг ощутила на себе взгляд.

Хасу подняла голову: на крыльце стоял Дзин и открыто смотрел на неё. Она взвизгнула и нырнула обратно в кусты. Она была в одной белой рубахе — длинной, но для неё это было всё равно что нагая. Щёки запылали, сердце заколотилось. Она быстро натянула на себя небесного цвета кимоно, которое оставила на ветках куста, поправила воротник, одёрнула подол. Потом подняла корзину с рыбой и пошла к дому.

Волосы её были мокрыми после рыбалки. Они развевались на ветру, холодные и тяжёлые, и Хасу чувствовала, как ветер касается её шеи. Дзин всё так же стоял у входа и смотрел на неё. Хасу посмотрела на него хмуро. У него сразу спала улыбка.

— Прости, что смотрел на тебя, — извинился Дзин. — Но ты была забавная, когда ловила рыбу.

Уголком рта он всё же улыбнулся.

— Спасибо, — холодно ответила Хасу. — Но так нельзя открыто смотреть на меня, ты всё видел?

— Почти всё, — сказал Дзин. — Но прости за мой поступок ещё раз.

Хасу посмотрела на него. Взгляд у неё был тяжёлый — не злой, но усталый. Она прошла мимо него в дом, поставила корзину на стол и начала доставать рыбу, чтобы чистить, но ей не дали. Дзин остановил её руку одним пальцем. Легко, почти невесомо провёл по её запястью сверху вниз. Кожа у Хасу была холодной после реки, а его палец — тёплым.

— Дай я сам это сделаю, — сказал он со спины. — Это не женская работа чистить рыбу.

Хасу повернула голову и посмотрела на него. Он стоял очень близко. От него пахло чем-то пряным — может, сеном, на котором он спал, а может, чем-то другим и он был горячим — этот жар прошёлся по её спине.

— А что мне тогда делать? — Хасу нахмурилась. — Я без дела помру.

Дзину показалось это милым. Он тихо засмеялся — мягко и без насмешки.

— Сделай мне кофе, — сказал он, улыбаясь.

Он отпустил её руку, а потом — медленно погладил её волосы, ещё мокрые после реки, и отвёл пряди, упавшие ей на лицо. Откуда ни возьмись в его руке появилась резинка. Он собрал её волосы в низкий хвост и закрепил, а сверху прикрепил гребень.

Хасу замерла. К её волосам ещё никто не приближался. Никто не прикасался к ним так — нежно, бережно, никто не закреплял их резинкой. Его прикосновения напомнили ей маму. То, как она в детстве расчёсывала её волосы, приговаривая: «Сиди смирно, не вертись». Как закрепляла резинкой, а потом гладила по голове и говорила: «Красавица моя».

Хасу потрогала волосы. Они были собраны аккуратно, ничего не выбивалось. Гребень сидел крепко.

— Когда хотел разыскать демона, — сказал Дзин тихо. — Прихватил с собой твой гребень.

Он смотрел на её спину, на белые волосы, собранные в хвост, на тонкую шею. Хасу повернулась к нему. Поклонилась — низко, в пояс.

— Благодарю тебя, Дзин, — сказала она.

— Не за что, — ответил он. — Не хотелось бы, чтобы волосы оказались в еде.

Он улыбнулся уже во все зубы. Хасу не сдержала улыбки — сначала такой серьёзный, а потом шутит. Она стукнула его кулачком по плечу слегка.

— Иди уже рыбу чисть, — сказала она, но в голосе уже не было холода.

Хасу вышла на улицу. Взяла с собой чайник. Он был оплетён паутиной, старой и пыльной. Хасу заглянула внутрь — паука, к счастью, там не оказалось. Только маленький сухой листок. Кто-то раньше жил в этом доме. Оставил здесь чайник, кастрюлю для еды и всякую утварь.

Хасу пошла к реке, набрала воды, тщательно промыла чайник — несколько раз, чтобы смыть пыль и паутину. Потом обошла дом с левой стороны. Там стоял очаг — старый, выложенный из камней. Над ним — деревянная подставка, на которую можно было повесить чайник или кастрюлю. Рядом лежали дрова — сухие, уже готовые для огня.

Хасу сложила дрова. Щёлкнула пальцами и выпустила маленький огонёк из кончика пальца. Пламя лизнуло сухую кору, и костёр загорелся. Она прикрепила чайник к палке, села на траву и стала ждать.

Лес жил своей жизнью. Белка прыгала по веткам где-то вдалеке прошёл олень — огромный, с ветвистыми рогами. Он остановился на секунду, посмотрел на Хасу и скрылся в чаще. Птицы пели тонкими голосами.

Хасу смотрела на всё это и думала. Сон не выходил из головы, тревога не уходила. Наоборот, с каждым часом становилась только сильнее. Её предчувствие подсказывало, что надвигается что-то страшное.

И вдруг в небе показалась крупная тень. Васи-тора опустился рядом с их домом бесшумно. Сложил крылья и склонил голову. Хасу встала и направилась к птице.

Глава 15

Птица приземлилась рядом с домом, распахнув широкие, мощные крылья. Дзин тоже увидел её. Вышел на улицу и прищурился, разглядывая посланницу.

— Я слуга Синдзю, — сказала птица. Голос в мыслях был тихим, но чётким. — Я пришёл передать вам вести.

— Что за вести? — спросил Дзин, насторожившись.

— Это не самые хорошие вести, господин Дзин, — ответила птица. — В вашу деревню пришёл тот полукровка. Он насильно допрашивает народ. Тех, кто не хочет отвечать или не знает ответа, убивает. — Дзин замер. — Уже двое или трое людей убиты, — добавила птица.

— Значит, демон ещё здесь, — проговорил Дзин сквозь зубы. Голос был низким, почти рычащим. — Хм... я думал, он сбежал.

— Да, он до сих пор здесь, — подтвердила птица. — И ищет вас.

— Я ему отомщу за Мидзуки, — сказал Дзин.

В его глазах горела ярость. Хасу видела, как его пальцы держали рукоять меча и как побелели костяшки.

— Но вы в полной безопасности здесь, — сказала птица, обращаясь к обоим.

— Хасу в безопасности, — кивнул Дзин. — А я обязан отомстить.

Он повернулся к птице:

— Сможешь меня в деревню перевезти?

— Да, смогу, — ответила та и села на землю, низко опустив крылья, чтобы Дзин мог взобраться.

Дзин подошёл к ней. Забрался на спину — неуклюже, потому что не привык летать на птицах, и ухватился за её холку. Пальцы впились в мягкие перья. Меч прижал к боку, чтобы не мешал. Потом повернулся к Хасу.

— Хасу, — сказал он. — Останься здесь, из леса не выходи.

— Куда я выйду, если я здесь буду? — ответила Хасу.

Она стояла на пороге дома, скрестив руки на груди. В её голосе не было страха. Дзин посмотрел на неё, взгляд изменился — ярость ушла на второй план, уступив место чему-то непонятному, но нежному. Он не сказал ни слова, но кивнул.

Птица взмахнула крыльями, поднялась в воздух, и они улетели.

Хасу осталась одна. Она стояла на пороге, глядя в небо, где таяла чёрная точка.

— Ну вот, — сказала она вслух. — Хотела сделать кофе, как он просил, а он улетел. Эх.

Она вздохнула, развернулась и зашла в дом. Внутри было тихо и пусто. Сено на полу, где спал Дзин, ещё хранило тепло его тела. Хасу постояла секунду, глядя на это место, потом тряхнула головой и решила: сидеть без дела она не будет.

Она начала убираться. Сначала осмотрелась. Дом был маленьким — одна комната с земляным полом и низкий потолок. В углу стояла старая кадка для воды, на стене висели какие-то тряпки. Одна из них оказалась тряпкой для уборки, когда-то, наверное, она была белой, но теперь стала серой от пыли и времени. Хасу поморщилась, но выбросить не решилась. Взяла её, вышла к реке и тщательно прополоскала. Потом вернулась в дом и начала вытирать всё подряд: стол, скамейки, подоконники. Даже стены — там, где доставала. Пыль лежала слоем, и Хасу с каждым взмахом тряпки чувствовала, как успокаивается.

***

Дзин летел над лесом.

Ветер свистел в ушах, трепал волосы, заставлял жмуриться. Под ним проплывали деревья, поля, реки — весь Кэнсин-кэй как на ладони. Сверху возвышались облака — белые, пушистые, такие низкие, что казалось рукой подать. Вдалеке виднелись высокие горы с заснеженными вершинами.

Воздух был чистым. Таким чистым, какой не встретишь в мире людей, где машины и поезда отравляют всё вокруг. Дзин глубоко вдохнул и на секунду забыл о ярости. Только на секунду.

Птица снизилась, когда лес начал редеть. Она приземлилась на опушке, тяжело дыша после полёта.

— Дальше не могу, — сказала она. — Мне нужно охранять лес. Это мой долг перед госпожой Синдзю.

Дзин молча кивнул. Спрыгнул со спины птицы — ноги чуть подкосились, но он устоял. Поправил меч на поясе и пошёл в сторону деревни. Птица взлетела и скрылась за деревьями.

Деревня встретила его тишиной. Дзин прошёл по главной улице. Людей почти не было только несколько женщин в чёрном, которые сидели на крыльце одного из домов и тихо плакали. Увидев Дзина, они замолчали и опустили головы. Дальше, у колодца, стояла толпа. Мужчины в зелёных кимоно — младшие самураи, копали землю. Рядом лежало тело, накрытое белой тканью, кто-то рыдал в голос.

Он пошёл дальше. Из переулка вышел молодой самурай из его отряда, один из тех, кто утром кланялся ему на поляне. Увидел Дзина и упал на колени.

— Господин Дзин, — сказал он хриплым, сорванным голосом. В его глазах стояли слёзы. — Убейте демона, пожалуйста.

Дзин остановился.

— Никто не смог его убить, — продолжал самурай. — Многие были убиты от его рук. От его рук умер мой брат. Я не смог его убить. Я сбежал от него. Он слишком силён для нас.

Парень трясся от страха и от стыда. В глазах Дзина вместо зелёных зажглись красные. Ярость снова поднялась изнутри, но он сдержал её заставил себя дышать ровно. Отпустил голову, чтобы никто не увидел цвет его глаз. Он молча прошёл мимо самурая. Сделал несколько шагов и остановился.

— Я тоже потерял близкого человека, — сказал он, не оборачиваясь. — Где он?

— Не знаю, господин Дзин, — ответил самурай, всхлипывая. — В последний раз он был в моём доме, но сейчас он ушёл. Я не знаю куда.

Дзин кивнул и пошёл дальше. Он шёл по улице, вдоль заборов, мимо закрытых ставней. Включилось звериное обоняние, которое было у него ночью. Запахи стали ярче и чётче и среди всех запахов деревни он уловил приторный и гнилой запах.

Глава 16

Дзин шёл по запаху демона.

Запах становился всё сильнее. Нос улавливал каждую мелочь, и этот запах привёл его к собственному дому.

Он насторожился. Неужели демон вернулся туда, где всё началось? Неужели он настолько наглый?

Дзин зашёл в дом.

Внутри всё стояло нетронутым — та же мебель, те же сёдзи, те же сушёные травы под потолком, которые мама развешивала у печки. Всё было на своих местах, но поверх домашних запахов висел другой — сильнейший запах демона. И ещё не выветрившийся трупный запах матери, который пропитал всё вокруг. Дзин вдохнул, и его чуть не вывернуло.

Он вспомнил, что её нужно похоронить. По-человечески. Выкопать могилу, завернуть тело в белую ткань, посадить цветы, но это потом. После того, как убьёт демона.

Дзин пошёл на кухню.

Там стоял тот самый демон-самурай. Он был одет в зелёное кимоно — дорогое, с золотой вышивкой, явно снятое с кого-то из убитых. Кимоно было ему великовато — рукава свисали, подол волочился по полу. Демон трогал кухонные принадлежности — перебирал ложки, вертел в руках глиняную чашку, нюхал баночку со специями. Вёл себя так, будто он в этом доме хозяин.

Дзин достал меч из ножен. Клинок блеснул в тусклом свете, пробивающемся сквозь запылённые окна.

— А вот и ты, дорогой братец самурай, — сладко проголосил демон, не оборачиваясь.

— Что тебе нужно? — спросил Дзин. Голос ровный, но внутри уже закипала ярость. Она поднималась из живота, сжимала грудь, стучала в висках. Он сжимал рукоять меча так, что костяшки побелели, а пальцы онемели.

— А ты не догадываешься? — демон повернулся. На его лице застыла ухмылка — широкая, с обнажением клыков. Глаза горели красным. В них не было ни страха, ни сомнения, только насмешка. — Ты же умный парень, сообразишь.

— Кицунэ я не отдам, — сказал Дзин. Голос был ровным и холодным.

— А ты нужен Тамамо, — ответил демон, скрестив руки на груди. Он облокотился о кухонный стол, расслабился, будто они не враги, а старые приятели. — Я бы с удовольствием тебя убил, но, к сожалению, не могу. Ты ей нужен живым, так что тебе повезло.

— Это я хочу тебя убить, — прорычал Дзин. Голос стал ниже, в нём появились хриплые нотки. — За Мидзуки.

Демон запрокинул голову и засмеялся. Клыки блеснули — длинные и белые. Смех был таким громким и раскатистым, что одна из чашек на полке разбилась.

— Я её убил, — сказал демон, отсмеявшись. — Чтобы тебя приманить вместе с кицунэ. К счастью, у меня с ней не было трудностей. Она так сладко спала, что хотелось убить её сразу.

Дзин зарычал и с разбега напал на демона.

Меч со свистом рассек воздух. Дзин вложил в удар всю свою ярость, всю боль, всё отчаяние, но демон уворачивался — шустро и плавно, будто танцевал. Его движения были неестественно быстрыми для такого крупного тела. Он двигался как змея — извивался, уходил из-под удара в последний момент.

— Ооо, — протянул демон, уклоняясь от очередного удара. Меч Дзина вонзился в стену, вырвал щепку. — Ну, что я вижу, вместо самурая просыпается ёкай, как интересно. Не зря я чуял от тебя лисий запах. Пованивало так, что за километр унюхать можно было.

Демон смеялся, уворачивался, дразнил, а Дзин всё злился. С каждым промахом ярость становилась только сильнее. Она застилала глаза, мешала думать. Вместо человеческого рычания у него проявилось животное — горловое, вибрирующее. По телу начала пробиваться лисья шерсть. Ногти превратились в когти. Глаза сузились, зрачки стали вертикальными, как у кошки.

Демон не переставал смеяться, ему нравилось это зрелище.

— Ты меня не сможешь убить, — прошипел демон.

Он потянулся к мечу Дзина, хотел выбить оружие или перехватить. Дотронулся до кончика клинка и тут же заорал. Густая зелёная кровь брызнула из пальцев. Кожа на ладони почернела, задымилась, начала отслаиваться кусками, обнажая мясо. Демон отшатнулся, прижимая обожжённую руку к груди. Глаза расширились, в них впервые появился страх.

— Драконий меч, — прохрипел он. — Проклятье. Откуда у тебя…

Дзин не дал ему договорить. Он бросился в атаку снова — быстрее и злее. Теперь он не просто хотел убить демона. Он хотел разорвать его на куски. Демон уворачивался, но теперь уже не так шустро. Рана на руке мешала, он не мог нормально блокировать удары, не мог цепляться за стены и мебель. Каждый раз, когда он поднимал обожжённую руку, она дымилась, и он морщился от боли.

Они кружили по кухне, сшибая тарелки, опрокидывая табуретки. Одна табуретка разлетелась в щепки, Дзин наступил на неё, не заметив. Он рубанул слева — демон ушёл, пригнувшись. Справа — снова ушёл, отпрыгнув к печи. Прямой удар — демон отпрыгнул, споткнулся о разбитую чашку и чуть не упал.

— Да что ж ты за тварь такая, — прошипел демон, вытирая пот со лба здоровой рукой. — Неужели тебя так просто не убить?

— Это тебя не убить, — ответил Дзин.

Он сделал ложный выпад в сторону — демон повёлся, сместил центр тяжести, подставив правый бок, и в этот момент Дзин резко сменил траекторию и вонзил меч прямо в ребро демона. Клинок вошёл с хрустом — сломалась кость, лопнула плоть, меч прошёл насквозь и вышел из спины. Демон завизжал. Зелёная кровь хлынула из раны, заливая пол.

Демон упал на колени. Колени ударились о деревянный пол с глухим стуком. Он дышал тяжело, хрипло, с бульканьем — воздух выходил через пробитое лёгкое.

— Как тебя зовут? — спросил Дзин. Он стоял над демоном, меч всё ещё торчал из ребра. Дзин не вынимал его.

— Гэнки, — еле выдавил демон, хватаясь за раненое ребро здоровой рукой. Кровь сочилась между пальцами. — Пощади, я всё расскажу. Всё, что знаю про Тамамо. Её слабые места, её планы.

— Слушай сюда, урод, — зарычал Дзин. Он уже почти полностью приобрёл лисий облик — спина сгорбилась, руки превратились в лапы, лицо вытянулось в морду, но он сдерживался из последних сил, чтобы не потерять человеческое лицо полностью. Голос был низким, рычащим, с придыханием. — Я тебя убью, и умрёшь ты здесь, в моём доме, а я его сожгу. Вместе с твоей вонючей кровью, чтобы и следа не осталось.

— Не надо... — прошептал демон. Его красные глаза потускнели. — Пожалуйста...

Дзин выдернул меч из ребра. Демон застонал и воткнул его прямо в сердце.

Гэнки дёрнулся, его красные глаза расширились, закатились, показывая белки. Он упал на пол лицом вниз, и зелёная кровь потекла из-под тела.

Дзин заорал от боли, от всего того, что у него накопилось. Когда крик затих, он тяжело задышал. Меч дрожал в его руке от напряжения, от усталости, от всего, что он пережил за этот день.

Но он ещё не знал, что Тамамо уже находится в их мире. Тот демон был её глазами, и она уже побывала в лесу, во сне Хасу. Видела домик у реки. И она теперь знала, где они прячутся. Тамамо была зла, её сильнейший они-самурай был убит, но в то же время она была рада. Дзин оказался сильным. Сила досталась ему от неё.

Когда Дзин вышел из дома, люди на улице шарахнулись от него.

Женщины, которые только что оплакивали своих мужей, завизжали и бросились врассыпную. Одна упала, но тут же вскочила и побежала дальше, волоча за собой подол кимоно. Мужчины хватались за мечи, но не решались напасть — слишком страшным был этот зверь в лисьем обличье. Рыжая шерсть, зелёная чешуя на руках, когти, оскаленная морда. Глаза горели красным, как у демона.

Самураи, которые подоспели на крики, не узнали Дзина. Они видели только ёкая, а ёкаев надо убивать, и потянулись к оружию. Один уже натянул лук, другой обнажил меч.

— Стойте! — попытался крикнуть Дзин, но из его рта вырвался только лай.

«Гав! Гав!»

Он понял, что сейчас его просто убьют. Они не видели в нём того самурая, а видели лишь его лисье обличье. Дзин развернулся и побежал в лес. Сзади кричали, свистели стрелы. Одна пролетела мимо уха, вторая вонзилась в дерево рядом, но он уже бежал быстро. Лапы несли его по знакомой тропе, мимо кустов, через ручей.

Он бежал долго. Минут десять, а может, час — он не считал. Пока лёгкие не начало жечь огнём, пока в боку не закололо. Пока ярость внутри не начала утихать, сменяясь тупой усталостью.

И когда он вышел на опушку, то увидел Хасу.

Она сидела на скамейке у домика и смотрела вдаль — туда, где солнце садилось за горы. Небо было оранжевым, розовым, фиолетовым — красивым и спокойным. Её белые волосы, развевал лёгкий ветер. Лицо было спокойным — ни страха, ни удивления.

При виде неё Дзин начал потихоньку успокаиваться. Он стоял на краю леса и смотрел на неё, и впервые за этот долгий, кровавый день ему стало легче.

Глава 17

Хасу сидела на скамейке и смотрела на небо, как солнце уже уходит в закат.

Пока Дзина не было дома, она пыталась себя занять чем-то. Не сидеть же без дела, когда вокруг столько работы. После того как прибралась в доме — подмела земляной пол веником, протёрла стол мокрой тряпкой, сложила сушёные травы в аккуратные пучки и развесила их обратно на потолок, она сама взялась за рыбу, которую Дзин хотел очистить ещё днём, но им помешал прилёт птицы. Хасу сама взялась за это. Очистила рыбу от чешуи — чешуя летела в разные стороны, выпотрошила, промыла в речке. Вода была холодной, пальцы быстро замёрзли, но Хасу не остановилась. Потом пожарила рыбу на костре. Рыба шипела на сковороде, масло пузырилось, запах пошёл такой, что у самой слюнки потекли.

Можно было бы съесть и в сыром виде — кицунэ не брезгуют сырой рыбой, но в жареном виде она была вкуснее. С хрустящей золотистой корочкой и сочной серединой, которая таяла на языке.

Когда рыба была готова, Хасу оставила её на тарелке, не стала есть одна. Решила ждать Дзина, ещё сварила чай из сухих растений, которые висели на потолке, мяты и ромашки. Запах от чая стоял по всей комнате — успокаивающий и домашний. Когда она уже всё сделала — рыба на столе, чай заварен, посуда вымыта, пол подметён, Хасу вышла на улицу. Села на скамейку у двери. Сложила руки на коленях и уставилась в небо.

Пока Хасу занималась делами, тревога отступила. Руки были заняты, голова — тоже. Некогда было бояться, когда рыбу чистить надо. Но когда она закончила и просто села на скамейку, тревога вернулась. Приползла тихо, как змея, и свернулась где-то в груди.

Ей было тревожно до сих пор. Тамамо могла их найти, и даже васи-тора могли не помочь. Хасу чувствовала это нутром где-то глубоко, под сердцем. Там поселился холодный комок, который не уходил. Она думала о доме, о своей лавке в Киото. Скучала, но знала, что сейчас нельзя возвращаться.

И вдруг она почувствовала запах где-то неподалёку. Запах был знакомым и чужим одновременно. Хасу повернула голову, вглядываясь в лес.

Дзин приближался к дому.

Он шёл медленно, опустив плечи, сгорбившись. Хасу видела его высокую фигуру, но какую-то сломленную. В ней не было той силы, которая чувствовалась раньше. Она не испугалась, в её глазах не было даже намёка на удивление. Чего пугаться? Дзин такой же, как она. Только относится к другой масти. Да и она помнила слова Мидзуки и самого Дзина: в его крови течёт ёкай.

Когда Дзин подошёл к дому, он остановился рядом со скамейкой. Взгляд был поникшим — глаза смотрели в землю, плечи обвисли, он молчал, просто стоял и смотрел на неё. Хасу поднялась.

— Иди садись за стол, — сказала она. — Там уже рыба остыла и чай. Я тебя ждала.

Она зашла в дом и придержала дверь, чтобы Дзин зашёл следом. Он зашёл. Некоторое время они стояли в полумраке.

Дзин выдохнул. Потом его тело начало меняться — шерсть втянулась обратно в кожу, когти укоротились, морда округлилась. Он принял человеческий облик. На нём была белая рубаха и чёрные штаны. Волосы лезли ему в глаза, он смахнул их рукой, но они снова упали на лоб.

Хасу смотрела на него. Ей захотелось поправить эти пряди — убрать с лица. Она даже протянула руку, но в последний момент сдержалась, а потом Дзин сделал то, чего она не ожидала.

Он обнял её.

Крепко, но нежно. Так, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе. Его руки легли ей на спину, прижали к себе. Хасу замерла. Не оттолкнула, но и не обняла в ответ — просто стояла, не понимая, как реагировать. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели.

Дзин же ждал этого момента. Сам не знал сколько. Несмотря на то, что они были знакомы всего несколько дней, у него уже сердце теплело от её вида. От того, какая она. От того, как она к нему относится, не боится. Хотя в первые дни их знакомства она его боялась, он видел это в её глазах, но держала себя так, будто страха нет совсем. Держала спину прямо, а голос — ровным.

«Смелая девочка», — подумал он тогда, но больше его задевала её простота. Среди других девушек даже человеческих, она была самой простой и для себя самой скромной. Тихой, но смелой и хитрой одновременно. Хасу не знала, что делать. Внутри неё что-то подсказывало: он просто хочет успокоиться.

Дзин нехотя отстранился. Но его руки не сразу отпустили её плечи. Сначала одна, потом вторая. Потом он сделал шаг назад и поклонился. Извиняющимся жестом, как перед старшим.

— Прости, что я тебя резко обнял, — сказал он. — Мне просто… просто…

Он вздохнул, не нашёл слов. Хасу смотрела на него. Она не понимала своих чувств. Вроде было приятно — тепло разлилось где-то в груди, но неожиданно. Как-то всё слишком быстро. Они знакомы всего ничего, а он уже обнимает её, как родную.

Дзин сел за стол. Опустил голову, упёрся локтями в столешницу.

— Просто… мне нужно было успокоиться, — сказал он, глядя в пустоту перед собой. — После смерти Мидзуки мне больно до сих пор. Я не могу… не могу принять это. Она была единственной, кто…

Он не договорил. Закрыл лицо рукой, чтобы хотя бы остановить слёзы, но слёзы не шли. Вместо них пришла ярость. Горячая, тяжёлая, она поднялась из груди и ударила в голову. Дзин стукнул кулаком по столу.

Тарелки подскочили, чашка опрокинулась, чай разлился по столешнице. Стол не сломался — крепкий попался, из толстого дерева, но затрещал. Дзин замер с занесённым кулаком. Он хотел снова закричать от боли, но не мог. Комок в горле мешал, а руки дрожали.

Хасу подошла к нему со спины. Нерешительно положила руку на плечо. Потом начала гладить — неуверенно, мягко, едва касаясь. Она не знала, как ему помочь, не знала, что сказать, и решила, что лучше не говорить. Лучше просто стоять рядом и молчать. Только в тишине можно успокоиться, только присутствие другого человека даже без слов может унять боль.

Плечо Дзина дрожало. От непролитых слёз, от сдерживаемой ярости, от всего, что накопилось за эти дни. Он убрал руку с лица и сжал её в кулак так сильно, что костяшки побелели. Будто успокаивал внутреннего зверя, который хотел вырваться наружу. Хасу чувствовала эту вибрацию. Она положила вторую руку ему на плечо и начала мягко массировать — круговыми движениями, не сильно, но уверенно. Так она хотела унять его внутреннего зверя. Успокоить ту тёмную силу, которая просыпалась в нём.

И вроде получилось. Рык затих, плечи перестали дрожать. Дыхание выровнялось. Дзин медленно разжал кулак, положил ладонь на стол. Он накрыл её руку своей. Сжал — не сильно, но твёрдо и подержал так несколько секунд.

— Садись, Хасу, — сказал он. Голос был хриплым, но спокойным. Он поднял голову и посмотрел на неё, в уголках глаз блестела влага, но слёзы не потекли. — Поедим вместе, а то рыба уже остыла совсем.

Он грустно улыбнулся.

Хасу осторожно убрала руку и села напротив. Начала подавать еду — сначала Дзину положила самый большой кусок рыбы, потом себе поменьше. Он смотрел на неё, пока она раскладывала рыбу по тарелкам. Не отводил взгляда, следил за каждым её движением — как она берёт палочки, как поправляет рукав кимоно, как убирает волосы за ухо. Но когда они начали есть, он опустил глаза в тарелку. Ел медленно, без аппетита. Взгляд был поникшим и задумчивым, будто он видел что-то далеко-далеко, за стенами дома, за лесом, за горами.

Трапеза прошла в молчании, когда они доели, Хасу встала, собрала тарелки и чашки. Хотела выйти на улицу и помыть посуду в речке, но Дзин остановил её.

— Ты сготовила, — сказал он. — А я пойду помою посуду. Ты будь здесь.

— А может, мне ничем не нужно заниматься? — спросила Хасу. В её голосе прозвучало возмущение. — Разве мыть посуду это не женское дело?

Дзин остановился у двери, повернулся к ней. Посмотрел серьёзно.

— Это общее дело, — сказал он. — Кто вам навязал, что это женское дело? Если ты сготовила, я не вправе помыть посуду? Тут всегда должно быть равноправие. Ты сготовила — я помыл. Если ты убралась — мы убираемся вместе. Это общий наш с тобой дом. Мы в одной лодке и обязаны друг другу помогать.

Он забрал посуду из её рук и открыл дверь.

— Но ты мне даже в своём доме не давал заниматься делами, — сказала Хасу ему в спину. — Я хотела помочь, а ты всё «гостья, гостья».

— Потому что ты была гостьей, — спокойно объяснил он. — Гость не обязан прислуживать хозяевам, а здесь ты не гостья.

Он вышел. На улице уже начало темнеть, первые звёзды проявились, и вместе с ними луна. Хасу вздохнула, села на свою лежанку. Обхватила колени руками и уставилась в пол. Вроде Дзин прав: если они в одной лодке — обязаны помогать друг другу. Не делить на мужское и женское; не считать, кто кому должен, просто делать то, что нужно.

Она легла и уставилась в потолок, так и лежала, пока не вернулся Дзин с чистой посудой. Он поставил тарелки и чашки на полку туда, где стояла другая чистая посуда. Всё аккуратно и с толком. Его рубаха была мокрой. Штаны тоже, на коленях тёмные пятна и Хасу это заметила.

— У тебя одежда мокрая, — сказала она. — Давай я высушу. Разведу костёр, повешу рядом.

— Нет, — ответил Дзин. — Они сами высохнут. К утру будут сухие. Я не хочу оставаться голым или ты хочешь посмотреть на меня раздетым?

Он усмехнулся, в его глазах запрыгали чертята, Хасу покраснела.

— Нет, — сказала она резко.

— Ну тогда всё, — Дзин развёл руками. — Я сам высушу свою одежду. Не переживай.

— На стуле лежит ещё мужская одежда, — сказала она, показывая в угол. — Ты её возьми. Переоденься, пока эта сохнет.

Дзин оглянулся. Увидел на деревянном стуле аккуратно сложенную рубаху и штаны — серые, из грубой ткани. Взял их, вышел на улицу. Вернулся уже сухим в новой одежде. Старую повесил на спинку стула. Лёг на своё сено — на полу, у противоположной стены. Тусклый свет луны пробивался из окна. В темноте он разглядывал Хасу.

Она лежала с закрытыми глазами. Её волосы были уложены в хвост, который он днём закрепил резинкой. На лоб выбились тонкие пряди. Дзину так хотелось поправить их — убрать с лица, заправить за ухо, но он сдержался. Повернулся на другой бок, закрыл глаза. Долго ворочался — сено шуршало, но в конце концов сон пришёл.

***

Хасу приснился сон, снова Тамамо, но другая локация. Киото.

Там, где была её лавка. Улицы пустые, ни души. Фонари не горят, окна домов тёмные над городом нависли тяжёлые тучи — серые, почти чёрные, они закрывали небо. Хасу стояла внутри своей кофейни. Всё было как раньше — барная стойка, полки со специями, кофемашина, столики у окон. Рядом бегали её кошки-хвосты. Они метались из угла в угол, будто чуяли что-то. Беспокоились, а потом зашипели все разом.

Хасу выглянула в окно. Вдалеке, на другой стороне улицы, стояла высокая женская фигура. Хасу вышла из кофейни. Сделала несколько шагов по мокрому асфальту — недавно прошёл дождь, лужи блестели под тусклым небом. Она обернулась на своё кафе.

Кафе было разрушено. Стены разбиты, крыша провалилась, вывеска с лисой валялась на земле, расколотая пополам. Стёкла разлетелись, двери сорваны с петель.

Хасу стояла в лисьем облике — девять хвостов распушились, уши прижаты к голове, шерсть встала дыбом. Она готовилась к бою. Когти выпущены, зубы оскалены. Вдалеке фигура приближалась и вот уже не женщина, а огромное животное — лиса, но с рыжей шерстью и алыми глазами, которые горели в темноте, как два угля. Тамамо.

А рядом с ней шёл Дзин. Он был в своём обычном виде, но его глаза были пустыми и послышался смех. Громкий и раскатистый, от Тамамо, а Дзин шёл к Хасу с поднятым мечом.

Глава 18

Прошла неделя.

Всё было спокойно. В их лес пока никто не пришёл. Васи-тора охраняли границы — днём и ночью они кружили над деревьями, высматривали чужаков, прислушивались к подозрительным звукам.

Хасу снились кошмары — каждую ночь одна и та же Тамамо. Она стоит посреди пустого Киото, её кофейня разрушена, а рядом с Тамамо идёт Дзин с мечом. Он шёл на Хасу, а Тамамо смеялась за его спиной.

Хасу боялась, что Дзин может пойти к Тамамо сам, добровольно, но, зная его, она понимала — он ни за что не пойдёт к ней, но страх всё равно оставался. А вдруг Тамамо сможет его приманить? Как-то обмануть? Заставить?

Дзин не ходил в свою деревню. Его там уже не могли принять. Он не злился на них. Он оставался здесь, в лесу, с Хасу.

Они жили вместе. Дзин помогал по дому, Хасу помогала ему. У них сложился свой распорядок: кто-то один убирал дом — подметал пол, вытирал пыль, складывал вещи, а второй готовил еду. Дзин готовил по-особенному вкусно. Его тофу, который они ели по утрам, получался мягким, с хрустящей золотистой корочкой. Он жарил его на маленькой сковородке, которую нашёл в доме, и запах стоял такой, что у Хасу текли слюнки. А она сама варила кофе.

Если по-простому — они делали всё вместе. Если Хасу не могла поднять что-то тяжёлое, например большую кастрюлю с водой, то делал это Дзин. Если Дзин не мог приготовить что-то сложное — например, рыбу с травами, которую Хасу умела делать так, что пальчики оближешь, то Хасу бралась сама.

Новостей от Тамамо не было. Нападений тоже. Никто не приходил, но они всегда были настороже, иногда у Дзина просыпалась ярость. Он превращался в ёкая — яростного и гневного, который хотел смести всё на своём пути. Это случалось, когда он вспоминал убийство Мидзуки. Её мёртвое, холодное лицо; то, как она лежала на футоне.

С этой яростью он не мог справиться, но иногда у него получалось её унять, когда он вспоминал что-то хорошее. Запах маминого супа. Её смех, когда он шутил, её строгий голос, её руки — тёплые, шершавые, которые гладили его по голове, когда он болел. Он не хотел быть ёкаем. Самое ненавистное, что в нём было. Он ненавидел свою кровь, свою природу, если бы существовала возможность убить в себе эту часть, но остаться в живых, он сделал бы это с удовольствием, без раздумий.

«А вообще, есть ли такая возможность?» — подумал Дзин как-то вечером, глядя на луну. Сидел на скамейке, смотрел в небо и крутил в голове этот вопрос, но ответа он там не нашёл.

Хасу проснулась ночью от резкого звука.

Лязг. Металл о камень. Шипение: ш-ш-ш-ш. И снова лязг. Звук был ритмичным, мерным. Она не понимала, что это, спросонья. Села на лежанке, прислушалась — тишина, но потом снова: ш-ш-ш-ш.

Она встала, накинула кимоно, поправила волосы и вышла на улицу. Ночь была прохладной, луна висела высоко — круглая, белая, окружённая россыпью звёзд. Где-то в траве трещали сверчки.

Дзин сидел на скамейке у двери. В одной руке он держал меч, в другой — большой плоский камень, который нашёл у реки. Металл скользил по камню с мерным, ритмичным звуком. Под лунным светом было видно его сосредоточенное, серьёзное лицо. Глаза блестели каким-то странным огоньком.

— Не спится? — спросил он, не поднимая головы.

— Нет, спалось, — ответила Хасу, подходя ближе и садясь рядом с ним на скамейку. — Пока не услышала, как ты точишь меч. А ты почему не спишь?

— Не спится, Хасу. — Он провёл клинком по камню ещё раз: ш-ш-ш-ш. — Решил подточить меч, чтобы заглушить ярость.

Хасу зевнула — прикрыла рот ладонью, но зевок всё равно вышел громким.

— Лучше бы спала, — усмехнулся Дзин, мельком глянув на неё.

— Дальше я не смогу уснуть из-за лязга меча, — сказала Хасу.

— Вот как. — Он хмыкнул. — Ясно.

Он продолжал точить: ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш. Потом перестал и глубоко вздохнул.

— Не могу я так больше, Хасу, — сказал он и повернулся к ней.

Хасу почувствовала, как что-то дрогнуло у неё внутри. Когда он произносил её имя, в его голосе слышалась какая-то нежность — мягкая и тёплая. При первой встрече такого не было. Тогда он был закрытым, холодным, с каменным лицом, а сейчас… что-то изменилось.

— Что не можешь? — тихо спросила она.

— Оставаться здесь я больше не могу, — ответил Дзин, глядя на меч в своих руках. Он провёл пальцем по лезвию, по самому краю — не порезался. — Я должен убить Тамамо. Иначе…

— Иначе что?

— Иначе я стану ёкаем и уже не вернусь обратно. — Он поднял голову, посмотрел на луну. — А я не хочу быть им, понимаешь? Не хочу превращаться в то, что ненавижу.

— Понимаю, — сказала Хасу.

— Нам не нужно здесь оставаться больше. Нам нужно её убить. Прийти в её мёртвый мир и убить.

Хасу молчала, смотрела на луну. Ветер шевелил её волосы, но она не замечала холода. Она думала о том, что он сказал. О мёртвом мире, о Тамамо, о том, что они вдвоём пойдут туда.

— Как мы это сделаем? — спросила она. — Как пробьёмся в её мир?

— Пробраться в её мир несложно. — Дзин снова провёл мечом по камню, проверяя остроту. — Нужно всего лишь спуститься вниз, к самому дну земли. Наш мир, её мир и людской мир связаны. Там, где заканчивается твёрдая земля, начинаются её владения. Нужно просто знать, где искать вход, а я знаю.

— Ты хочешь прямо сейчас туда?

— Да. — Дзин поднял голову и посмотрел на неё. Взгляд был твёрдым. — А что? Не нужно нам ждать утра или другого дня. Нужно сейчас. Она ищет тебя и хочет убить. Если бы не наши драконы и не их приказ защищать тебя, я бы оставил тебя здесь и сам пошёл с ней разбираться, но нужно их слушаться. Приказ есть приказ.

Он перестал точить. Поднял меч к свету луны — лезвие блеснуло, тонкое, острое. Край был таким тонким, что казалось, если провести по нему пальцем, он разрежет кожу даже без нажима. Дзин полюбовался на свою работу и хмыкнул.

— Этот меч, — сказал он, — был дан мне отцом. То есть мама дала мне его, когда я уже повзрослел. Демоны боятся этого меча, в нём заложен огонь дракона.

Он вложил меч в ножны. Поднялся и протянул Хасу руку.

— Пойдём, — сказал он. — Убьём Тамамо.

Хасу встала и протянула свою руку. Дзин взял её и не отпустил. Вместо этого он приблизился к ней. Очень близко, так, что она чувствовала его дыхание на своей макушке. Чувствовала его запах травы и костра. И поцеловал её в лоб.

Нежно и осторожно. Губы были сухими и тёплыми. Большим пальцем он гладил её руку — водил по костяшкам, по запястью, по внутренней стороне ладони. Его губы задержались у её лба — на секунду, на две, на три. Хасу замерла, сердце забилось быстрее.

— Если я умру, — сказал он тихо, — запомни эти касания и забери мой меч. Пусть продолжит служить тебе или отдай его дворцу Инари. Моя бабушка была из того дворца — драконом. К сожалению, я её не помню. Она покинула тот мир, чтобы ради моего дедушки остаться здесь и прожить счастливую жизнь.

— А если вдруг я умру? — спросила Хасу.

Дзин отстранился. Посмотрел ей в глаза — серьёзно и почти строго.

— Я не позволю тебе умереть, — сказал он. — Я не дам этому случиться.

Он приблизился ещё ближе. Обнял её за плечи, но осторожно, так, чтобы если ей не понравится, она могла отстраниться. Хасу не отстранилась. Она не ожидала такой смелости, но в то же время ей было приятно находиться в его объятиях. От него будто шла защита — от всего мира, от любой опасности, от самой Тамамо. Страха перед ним не было уже давно — с тех пор, как она увидела, какой он бывает дома. Рядом с ним она могла почувствовать себя не лисицей, не последней дзэнко-кицунэ, которую хотят убить, а… настоящей женщиной, которую оберегают, которую хотят защитить, которую не отдадут никому.

Она слышала, как бьётся его сердце. Быстро и гулко. Так, будто он только что пробежал марафон или будто он боялся, что она исчезнет, если он отпустит.

— Ну, а если случится так, что меня убьют, — сказала Хасу, уткнувшись ему в грудь, — пусть моя лавка будет твоей в знак памяти.

Дзин замолчал на несколько секунд. Потом сказал, в его голосе слышалось замешательство:

— Я не умею готовить кофе.

— Научишься, — ответила Хасу. — В моей барной стойке с правой стороны лежит блокнот. Толстый, в кожаном переплёте. Там мои рецепты. Всё подробно расписано: какие специи, в какой пропорции, когда добавлять, сколько варить.

— Но я не смогу приготовить кофе так, как ты, — сказал Дзин. — Так что… я не дам случиться тому, чтобы Тамамо тебя убила. Как бы она этого ни хотела, с твоих рук намного приятнее пить кофе, чем с моих.

Хасу прижалась к нему крепче. Обняла его — теперь уже не робко, а уверенно, сомкнув руки у него на талии. Теперь у них не было никаких границ. Просто мужчина и женщина, которые стояли под луной и боялись потерять друг друга. Хасу хотела остаться в его объятиях надолго — она никогда не обнималась с мужчинами. Ни разу в жизни. Только с ним в его объятиях было так приятно, так спокойно, так безопасно, что не хотелось вырываться.

Дзину было приятно обнимать такое хрупкое тело лисицы.

Он положил подбородок на её макушку, закрыл глаза. Чувствовал, как от него уходит ярость, будто покинула насовсем. А вместо неё проснулось что-то другое. Защита, бережение, и будто она — его сокровище. Желание оградить Хасу от всего мира и никому её не отдавать. Если Тамамо тронет её, он этого не выдержит. Он разорвёт любого, кто приблизится к ней. Любого, кто посмеет поднять на неё руку. Он чувствовал это каждой клеткой, каждой частичкой своего тела. Но когда он услышал от Хасу слова о том, что она может умереть, его передёрнуло. Внутри всё сжалось в тугой комок.

«Не позволю», — крутилось у него в голове. — «Не позволю, не позволю, ни за что».

А когда он услышал о лавке, что она хочет оставить её ему, он замешкался. И у него появилась ещё одна причина, чтобы Тамамо не убила её. Кофе. Которое Хасу готовила очень вкусно, из особых специй, каждая из которых несла в себе характер, каждая — свою эмоцию. Он хотел пить этот кофе по утрам. Хотел видеть, как она улыбается. Когда-нибудь они будут вместе готовить кофе, если смерть не прикоснётся ни к кому из них.

Дзин неохотно разжал объятия. Ему не хотелось отпускать её ни на минуту — хотелось снова почувствовать запах кофе, который несли её волосы, снова ощутить хрупкое тело, которое он обнимал, снова услышать её дыхание у своей груди, но руки Хасу крепко держали его за спину. Пальцы вцепились в ткань рубахи. Он не мог отстраниться — да и не хотел.

Он уронил меч на землю, тот мягко и глухо стукнулся о траву. Второй рукой обнял Хасу ещё крепче и прижал к себе. Так, чтобы запомнить этот день. Эти объятия. Это чувство, когда мир перестаёт существовать, а остаётся только она.

Они стояли так — не зная, сколько минут или часов прошло, не разжимая рук. Хасу закрыла глаза, ей было так спокойно, что она почти уснула в его объятиях. Она очнулась только тогда, когда Дзин осторожно и нежно разжал объятия. Поцеловал её в макушку — едва касаясь губами волос.

— Пора, — сказал он тихо.

Он поднял меч с земли, вложил в ножны. Протянул руку, и они пошли дальше, по знакомой тропе.

Глава 19

Хасу и Дзин шли по знакомой тропе, которая вела в деревню Кэнсин-кэй. Они шли дальше, туда, где начиналась деревня.

Дзин шёл первым, его рука покоилась на рукояти меча. Он был напряжён. Хасу это чувствовала и шла чуть позади, на полшага отставая, чтобы не мешать, если придётся резко выхватывать оружие. Она смотрела на его спину и думала о том, что будет дальше. Страшно было, но она не показывала.

Дзин знал дорогу, потому что Мидзуки рассказывала, что его родная мать после смерти отца ушла туда, в пещеру, и оставила его в доме и вход в мир Тамамо был именно там.

Когда они почти дошли до входа в деревню — до крайних домов, откуда уже были видны соломенные крыши. Хасу почувствовала знакомое присутствие. Сверху, с неба, кто-то приближался. Она узнала этот поток мыслей.

— Это Синдзю, — сказала она, не оборачиваясь.

Птица приземлилась рядом с ними — мягко, почти бесшумно, только ветер от крыльев шевельнул волосы Хасу и поднял мелкую пыль с тропы. Синдзю сложила крылья, поклонилась — низко, как всегда, склонив голову почти до самой земли.

— Куда вы направляетесь? — спросила птица. В её голосе слышалась тревога, хотя сама она держалась спокойно.

— К Тамамо, — ответил Дзин. — Нужно с ней уже покончить, не вечно же нам от неё прятаться.

Синдзю посмотрела на Дзина, потом на Хасу. Её жёлтые глаза блестели, зрачки были узкими — птица была сосредоточена.

— Тогда я должна с вами пойти, — сказала птица. — Это мой долг, если что-то случится, госпожа Хасу сможет взять от меня силы, но в глубину пещеры я не смогу вас сопроводить — там слишком сильная тьма, моя магия ослабевает, но я буду вас ждать у входа.

Дзин посмотрел на Хасу, прищурив глаза. Он вспомнил тот день, как Хасу убежала в лес, как он нашёл её, как она сказала, что теперь она хозяйка васи-тора. Он не до конца понимал, как это работает, но спорить не стал.

— Ладно, — сказал Дзин, кивнув.

— Садитесь на мою спину, — сказала Синдзю, указывая крылом. — Только держитесь крепче, я полечу быстро.

Она присела на лапы, низко опустив тело, чтобы им было удобнее забираться. Хасу видела, как напряглись её мышцы под перьями. Дзин забрался первым — ухватился за основание крыла, подтянулся, перекинул ногу и сел. Потом протянул руку Хасу. Она приняла её, поставила ногу на птичье крыло, и Дзин потянул её вверх. Хасу села позади него, обняла за талию, вцепилась пальцами в его пояс.

Синдзю расправила крылья. Плавно, осторожно, чтобы пассажиры не упали и поднялась в воздух. Ветер ударил в лицо, волосы Хасу разметались, и она зажмурилась на секунду, но потом открыла глаза.

Они парили над облаками. Внизу, далеко-далеко, виднелись поля — зелёные квадраты, разделённые тонкими линиями дорог. Маленькие домики стояли как игрушечные — с соломенными крышами и крошечными двориками, где копошились люди, похожие на муравьёв. Горы поднимались на горизонте, покрытые лесом и снежными шапками. Ветер был холодным, но Хасу почти не замечала этого.

Деревня осталась позади. Синдзю летела на юг, туда, где горы становились выше, а снег на вершинах толще. Хасу смотрела вниз, разглядывая пейзаж. Она никогда не видела свой мир с такой высоты. Только сейчас поняла, насколько он большой и насколько маленькой чувствует себя она.

Вдалеке показались заснеженные горы, а в самой большой из них — дыра. Чёрная, неправильной формы. Края дыры были неровными, обломанными. Это и была подземная пещера Ёми — вход в мёртвый мир. Синдзю начала снижаться. Крылья затормозили, тело наклонилось вперёд. Хасу крепче сжала пояс Дзина, чтобы не свалиться. Птица приземлилась у входа в пещеру на каменистую площадку, усыпанную мелкой крошкой и серой пылью.

Они спустились. Синдзю отряхнула перья, мелкие камешки посыпались вниз. Они зашли внутри.

В пещере стало темно. Сразу, как только они отошли от входа на несколько шагов. Свет снаружи уже не пробивался, только чернота со всех сторон, такая плотная, что её можно было пощупать руками. Первым шёл Дзин, за ним Хасу, а сзади — Синдзю. Птица ступала осторожно, переставляя лапы, чтобы не поскользнуться на мокрых камнях.

Шли они тихо. Шаги заглушала сама пещера — каменные стены впитывали звуки, не пропуская эха. Только изредка где-то капала вода: кап... кап... кап... — и тишина снова смыкалась. Хасу слышала своё дыхание и дыхание Дзина.

Они шли долго. Хасу не знала, сколько времени прошло — может, час, может, два. Ноги начали уставать, но она не жаловалась. Она смотрела на спину Дзина и старалась не думать о том, что ждёт их внизу. Всё было тихо, пока они не подошли к самой бездне.

Воздух изменился. Стал тяжелее, его трудно было вдыхать. Каждый вдох давался с усилием, выдох — с хрипом. Запах тоже поменялся: вместо привычного природного — пыли, камня, сырости — появился другой, смешанный с серой и гнилью. От такого запаха хотелось зажать нос, но Хасу терпела.

Дальше становилось всё темнее. Даже глаза кицунэ, привыкшие к темноте, с трудом различали стены. Только смутные очертания.

— Дальше уже темно, — сказал Дзин. Голос у него был глухой, будто издалека. — Нам не пройти без огня.

— Огонь не нужен, — ответила Синдзю. — У меня есть перья, которые светятся в темноте.

Она вырвала из себя перо и отдала Дзину.

— Дальше уже не смогу пойти. Я вас здесь буду ждать, но будьте осторожны, — добавила птица. — Здесь есть слизь, очень скользкая. Один неверный шаг и вы упадёте.

Перо в руке Дзина вспыхнуло золотистым светом. Свет разлился по пещере, выхватывая из тьмы стены, пол и потолок. Хасу увидела, что стены покрыты какой-то скользкой, тёмной, почти кристаллической слизью, которая была не только на потолке, но и на полу.

Дзин взял Хасу за руку — крепко, чтобы не упали, если поскользнутся. Хасу сжала его руку в ответ. Слизь чавкала под ногами, норовя отправить в полёт. Хасу несколько раз поскользнулась, но Дзин каждый раз удерживал её. Они побрели дальше. Всё ниже и ниже. Уклон стал круче, идти тяжелее. Воздух становился горячее: сначала просто тёплым, потом жарким, как из печки. Запах гнили усилился, стал резким, бил в нос, заставлял дышать через рот. Хасу чувствовала, как пот течёт по спине.

Она увидела, как пещера расширилась. Стены разошлись в стороны, потолок поднялся высоко-высоко. Так высоко, что свет от пера не доставал до него. Под ногами — не только слизь, но и лужи, тёплые и мутные. Вода была неподвижной, и от неё пахло чем-то кислым.

Хасу посмотрела вдаль. За светом пера она увидела воду — много воды. То ли реку, то ли озеро. Чёрную и неподвижную. На поверхности ничего не отражалось, только пустота, но на берегу и на воде стояли лодки. Старые, деревянные, обросшие тиной. Некоторые были перевёрнуты, некоторые лежали на боку. А где-то дальше тускло горели факелы — редкие, они давали больше дыма, чем света.

Хасу встала вровень с Дзином — плечом к плечу.

— Дальше нам не пройти, только на лодке, — сказала она.

— Я уже понял, — ответил Дзин.

Хасу посмотрела на него и замерла, его глаза уже светились красным. Ни капли зелёного только алый и яркий. Он не понимал, откуда ярость взялась, вроде бы только что было спокойно, но эта пещера, этот воздух, этот запах, всё здесь провоцировало его внутреннего зверя. И ещё он чувствовал, что рядом кто-то есть, кроме них.

— Ну что? — раздался голос откуда-то из далека. Мужской, низкий, с хрипотцой. — Добро пожаловать в ад! Ахахахах! Госпожа вас уже заждалась.

Глава 20

Когда они услышали, что их уже заждались, они всё ещё искали, кто это говорил. Голос разносился по пещере, и нельзя было понять, откуда он идёт.

Тот стоял, облокотившись о стену пещеры. В чёрном плаще и чёрном капюшоне, который был низко надвинут на лицо. За капюшоном не было видно ничего.

— Кто вы? — спросил с рычанием Дзин, его рука сжимала меч, пальцы побелели.

Человек в капюшоне засмеялся. Смех был сухой, скрипучий.

— Это неважно, кто я, — сказал он. — Не давайте госпоже от скуки умереть. Присаживайтесь в лодку. Я вас отведу к ней.

Из груди Дзина вырвался низкий, вибрирующий звук, от которого у Хасу заложило уши. Она зажала его руку сильнее. Дзин почувствовал это. Его рычание чуть утихло, но не пропало полностью. Зверь внутри него не успокоился, просто затаился на секунду.

— Пойдём лучше сядем, — тихо сказала Хасу.

Она потянула его к лодке. Дзин не сопротивлялся, они молча сели в лодку — сначала Хасу, потом Дзин, потом сзади них сел человек в капюшоне. Лодка качнулась, заскрипела, но выдержала.

Хасу почувствовала холод, который шёл от незнакомца. У неё пошли мурашки по спине, по рукам, по ногам. Она поёжилась.

Человек в капюшоне взял вёсла, и лодка отчалила от берега.

Хасу чувствовала, что на неё кто-то смотрит. Она повертела головой — никого. Потом поняла: это смотрит незнакомец. Из-под капюшона он переводил взгляд то на неё, то на Дзина. Хасу стало не по себе.

Они плыли в полной тишине. Слышалось только, как вёсла касаются воды — плеск... плеск... плеск... — и как скрипит старая лодка — и-и-и... и-и-и... — и её собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, и ещё тихое рычание Дзина. Оно не прекращалось ни на секунду.

Вода была чёрной, неподвижной, но ничего не отражала. Хасу смотрела вниз и видела только темноту.

Они плыли долго. Хасу не знала, сколько времени прошло. Пещера расширялась, потолок поднимался выше, и вскоре они оказались на другом берегу.

Там была ещё одна пещера. Тёмная, как и предыдущая, но вдалеке, где-то глубоко, тускло горели факелы.

— Спускайтесь и идите за мной, — сказал незнакомец спокойно.

Они вылезли из лодки. Дзин всё так же сжимал руку Хасу — так сильно, что пальцы онемели, но она не жаловалась.

Они пошли за незнакомцем. Пещера сужалась, потом расширялась, потом снова сужалась. Стены были влажными, покрытыми той же слизью, которая светилась в темноте. Хасу несколько раз поскользнулась, но Дзин каждый раз удерживал её.

Наконец они вышли в большую пещеру.

Она напоминала город. Наверху было много лестниц и мостов — каменных, деревянных, какие-то были сделаны из костей. Мосты вели к другим пещарам, которые висели на стенах. Где-то светились лампочки с абажурами — тусклые, жёлтые, они давали больше тени, чем света.

Здесь ходили демоны. Много демонов. Ёкаи, они и какие-то другие твари, которых Хасу никогда не видела. С рогами, без рогов, с крыльями, с хвостами, с несколькими головами. Они сновали туда-сюда, будто спешили по своим делам.

Многие засматривались на Хасу и Дзина, кто-то брезгливо морщился, отворачивался. Кто-то смеялся громко, противно, показывая на них пальцами. Особенно смеялись те, кто видел, как они держатся за руки.

Хасу сжала зубы, Дзин зарычал громче.

— Вот вы теперь в центре Ёми, господа, — сказал незнакомец. — Сейчас я вас приведу к госпоже.

— А как она узнала о нас? — спросила Хасу. — О том, что мы идём к ней?

— Она вас видела, — ответил незнакомец.

— Где?

— Узнаете у неё.

— Слишком много загадок, — сказал Дзин. — Ненавижу.

— Ха-ха-ха, — засмеялся незнакомец. — Вот наш демон и проснулся.

— Я вам не демон, — зарычал Дзин. Голос стал ниже, в нём появились хриплые, звериные нотки.

— Но в тебе течёт кровь ёкая, — сказал незнакомец спокойно. — Тебе некуда деться. Тем более от матери. Она за тобой следила и всегда следит, с твоего рождения.

Дзин замолчал, его рука, которая сжимала меч, дрогнула.

— Вы знаете, кто моя мать? — спросил он. Голос стал тише.

— Да, знаем, — ответил незнакомец. — А тебе не сказали? — он наклонил голову набок, будто удивился. — Ох, как печально. Впрочем, тебе может рассказать тот, кто ближе к тебе. Ха-ха-ха-ха.

Дзин посмотрел на Хасу, его удивление поменялось на злость. Лицо исказилось, глаза сузились.

— Ты знала, кто моя мама? — спросил он. Голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — И не сказала мне?

Хасу открыла рот. Хотела что-то сказать — объяснить, но слова застряли в горле. Она смотрела на Дзина и видела, как в нём поднимается ярость.

— Прости, Дзин, — сказала она наконец. Голос дрожал. — Мне Мидзуки рассказала и попросила тебе не говорить. Она знала твой характер. Знала, на что ты способен, вот и не говорила.

— Кто же моя мать? — спросил Дзин. Голос был тихим, но каждый звук в нём звенел, как натянутая струна.

Хасу замолчала на мгновение, она посмотрела ему в глаза.

— Тамамо-но-Маэ, — сказала она.

Рык вырвался из его груди, разнёсся по пещере, заставил ближайших демонов шарахнуться в стороны.

Он выдернул свою руку из рук Хасу. Отстранился от неё — сделал шаг назад, потом второй, его тело начало меняться. Шерсть полезла из-под кожи, руки превратились в лапы, лицо вытянулось в морду.

— Не приближайся ко мне, — сказал Дзин другим голосом, не похожим на обычный.

Дзин развернулся и побежал туда, где не было света, туда, где его никто не увидит.

— Дзин! — крикнула Хасу.

Она бросилась за ним. Сама превратилась в лису — на бегу, не останавливаясь. Шерсть покрыла тело, хвосты распушились. Она бежала по чёрным камням, но кто-то схватил её за хвосты.

Боль пронзила всё тело, Хасу завыла жалобно. Ей казалось, что хвосты вот-вот оторвутся от тела, её подняли в воздух и закинули на плечо.

— Куда ты, лисичка? — сказал голос. — Ты к Тамамо пойдёшь, а он будет здесь с мамой.

Незнакомец снял капюшон.

Глава 21

Хасу привели в покои Тамамо.

Она всё так же висела на плече охотника, как какая-то вещь, как тряпка. Потом он грубо и небрежно бросил её на бархатную красную подушку. Подушка была мягкой, но падение вышло жёстким. Хасу завыла тихо, но больно. Хвосты ныли, тянули, будто их выкручивали из суставов. Она лежала несколько секунд, не в силах пошевелиться.

Тамамо сидела напротив. На ней было длинное чёрное кимоно с алыми цветами. Волосы распущены, падают до пояса. Лицо красивое и холодное. Когда охотник зашёл, её взгляд сразу зацепился за белую лису на плече. Она поставила чашку на стол и сладким, но ядовитым голосом поприветствовала её:

— Хасу, как же я тебя давно ждала. — Она повернулась к охотнику. — Шэн, это гостья, нельзя же так обращаться к гостье.

— Прошу прощения, госпожа, — поклонился он и покинул комнату.

— Будешь чаю? — спросила Тамамо, уже обращаясь к Хасу. Она не смотрела на её хвосты. Не замечала, как Хасу морщится от боли, или делала вид, что не замечает.

Хасу еле села на подушку. Хвосты болели так, что она не могла поднять их. Они висели плетьми, кончики касались пола. Каждое движение отдавалось тупой пульсацией в пояснице. Она оперлась лапой о край стола, чтобы не упасть. Мимо прошла служанка — худая, с бледной кожей и пустыми глазами — и случайно наступила на один хвост. Хасу заныла громче, не сдержалась. Служанка не извинилась. Просто поставила на стол чашку чая и пошла обратно. На обратном пути она снова наступила на тот же хвост. Хасу заныла опять. Служанка посмеялась тихо, противно и вышла, даже не оглянувшись. Хасу осталась сидеть, прижимая хвосты к себе, пытаясь унять боль.

Тамамо улыбнулась, будто наслаждалась чужой болью, её глаза блестели. Она отпила чай и поставила чашку на стол.

Даже без согласия Хасу ей подали чашку чая. Хасу посмотрела на чашку. Пар поднимался тонкой струйкой. На дне плавали кристаллики — они блестели как сахар, но Хасу знала, что это не сахар. Она чувствовала запах яда. Тонкий, сладковатый, почти незаметный. Смешанный с ароматом трав. Она не стала пить, просто смотрела на чашку и молчала.

— Я тебя очень долго ждала, — сказала Тамамо. — Хотела к тебе сама наведаться, но не смогла. Васи-тора очень хорошо охраняли лес. Даже мои слуги не могли пройти.

Она ждала ответа, но Хасу молчала. Тамамо подняла бровь, но ничего не сказала.

— Что тебе нужно? — проговорила наконец Хасу. Голос был хриплым от боли, от страха, который она прятала глубоко внутри. Она смотрела на Тамамо и старалась не моргать.

— Мне? — Тамамо засмеялась. Смех был громким, раскатистым. — Хаос. Власть. Я всегда желала власти. С того времени, как соблазнила императора, а до этого мне было хорошо жить здесь, но после того как я почувствовала вкус власти ещё больше, захотела, чтобы все мне подчинялись.

Она взяла чашку, отпила глоток. Поставила обратно и провела пальцем по краю.

— Люди такие слабые, ох. Им не место здесь. Только сильные выживают, а слабые должны быть там, где пустота. А ты... ты лишь та, на ком держится этот никчёмный мир, без тебя он рухнет.

Хасу слушала. Хвосты ныли, но уже терпимо — боль ушла в глухое гудение. Она пошевелила одним хвостом тот отозвался тупой болью, но терпимо.

— Если тебя не будет, я заново построю мир. Только свой. Падут боги, и духи. Как же я этого хочу, а мои дети... это совершенство. Я дала им силу, характер. Им будет здесь тесно, а вот в мире светлых духов и людей им самое то.

Тамамо засмеялась снова.

— А как же Дзин? — спросила Хасу. — Зачем он тебе?

— А Дзин... мой сынок. — Тамамо вздохнула. В этом вздохе было что-то странное: то ли грусть, то ли усталость. — Как зачем? Он мой сын. Моя плоть и кровь. Ты же видела сны, где он прильнул ко мне. Я этого хочу. Я жалею, что бросила его тогда, надо было его к себе забрать.

Она посмотрела куда-то в сторону, а взгляд стал мягче.

— Я видела, как Мидзуки воспитывала его. Не так, как я хотела, не вырастила из него сильного, могущественного. Вижу, как Дзин становится слабым, а после тебя он стал ещё слабее. Эта любовь... всё разрушает. Это вторая причина, почему я хочу тебя убить.

Она перевела взгляд на Хасу. В нём не было сомнений.

— Если бы я его тогда забрала... он был бы моим помощником. Моей правой рукой. Он бы властвовал вместо меня из него вышел бы хороший правитель — Она помолчала. — Но я ещё хочу, чтобы он был просто рядом, как сын.

Тамамо замолчала. В её словах была грусть. Настоящая или притворная — Хасу не могла разобрать. Но чувствовала, что это настоящая эмоция. Всё-таки у Тамамо была слабость. Её сын. Даже у такой, как она, есть что-то, что заставляет её вздыхать и смотреть куда-то в сторону.

Она взяла чай и начала пить. Медленно, маленькими глотками.

— Знаешь, — сказала она, поставив чашку, — ты такая хрупкая рядом с моим сыном. Выглядит мило, даже очень. Но я не хочу, чтобы такая слабачка была рядом с ним. Ему другая нужна. Впрочем, если он будет рядом со мной, ему будет уже не до этого.

— Зачем тебе сын? — спросила Хасу. — Ты же бросила его.

— Я его совсем не бросала. — Голос Тамамо стал жёстче и холоднее. — Я лишь покинула на время, чтобы он окреп. Стал сильным. Ведь самурайская кровь и драконья дают огромную силу. С его силой можно всё себе забрать. Даже твой никчёмный мир, который не умеет разрушать.

Хасу не верила ни единому слову. Может, где-то и была правда, но она не могла понять где. Слишком много лжи было в голосе Тамамо.

— Он тебя ненавидит, — сказала Хасу.

— Я знаю. — Тамамо усмехнулась. — Я за ним слежу. Я даже знаю, что он старался мою кровь заглушить, и очень жалко. Думала, он станет таким же, как я, но не стал. Стал таким же слабым, как ты, как его приёмная мать Мидзуки. Я давно хотела ребёнка. Такого, чтобы не только моя сила была в нём, но и от светлого мира. Я и выбрала слабого мужчину, но с кровью дракона. Который только мне и подчинялся. Его легко было влюбить в себя. Всё-таки человеческая и драконья кровь такие слабые. Ха-ха-ха.

Она засмеялась. Смех разошёлся по комнате.

— Он такой же, как тот древний император. Я тогда добилась того, чего хотела. Разрушила мир кицунэ, всех вас. Мы давно вас ненавидим: дзэнко и других кицунэ. Мы сильнее вас. Вы ничего не умеете, только думаете о порядке, о чистоте. Я была очень рада, когда охотники уничтожили вас всех, кроме тебя.

Она посмотрела на Хасу. Глаза сузились.

— Охотники тоже оказались слабыми. Не составило труда подчинить их себе, а я до тебя гадала: как завоевать этот мир? Как уничтожить? И почему он ещё держится? А когда узнала, что ты ещё жива, я была удивлена и начала искать.

Она отпила ещё.

— Я нашла тебя, но мой сын помешал. Я уже тогда увидела, что он к тебе чувствует и хочу в нём это уничтожить. Когда он узнал, что ты скрывала от него правду о его крови, кто он. Он прибежит ко мне и мы будем вместе властвовать над миром. Его сила — это энергия. Через него можно питаться. Он теперь знает, что ты предательница. Молодец. Ты хорошо справилась.

Хасу вспомнила, как сказала Дзину, что его мать — Тамамо. Как он выдернул руку, как побежал в темноту. У неё внутри всё сжалось. Она не знала, что он сделает. Пойдёт к Тамамо? Останется здесь? Примет тёмную сторону? Хасу боялась, но она знала одно: настоящего предательства она не совершала. Она молчала не из злобы. Она молчала, чтобы защитить его, и если он этого не поймёт... она не знала, что тогда делать.

Она посмотрела на чашку, но не притронулась к ней.

***

Дзин бежал в глубину пещеры.

Демоны шли мимо него, но он не смотрел на них. Он слышал их смех за спиной, но не отвечал. Он бежал, не разбирая дороги. Лапы скользили по камням, когти царапали пол.

Внутри него был глубинный рык.

Почему Хасу не сказала? Почему Мидзуки не сказала? Почему они обе молчали, пока он жил с этим грузом, не зная правды? Скрывали от него то, что должно было быть сказано с самого начала.

Хасу сказала причину. Он вспомнил её слова: «Мидзуки попросила не говорить. Она знала твой характер. Знала, на что ты способен».

Одна его сторона понимала почему. Понимала, что они хотели защитить его, что правда могла убить его раньше, чем любой демон, а вторая — та, что рычала внутри, категорически не хотела понимать. Она требовала ответа.

Он бежал. Мимо факелов, мимо демонов, мимо лестниц и мостов. Бежал, пока ноги не заболели, пока лёгкие не начали гореть, пока не наткнулся на углублённую пещеру в самом конце города.

Здесь было жарко. Воздух дрожал от тепла, но Дзину эта жара казалась холодом. Шерсть на его теле не чувствовала тепла, будто он находился в своём доме, будто это место было ему родным.

Он зашёл внутрь. Здесь никого не было, одна лишь тишина и он закричал.

Крик был долгим. Он заполнил всю пещеру. Дзин кричал до тех пор, пока голос не сел. Пока не остался только хрип. Он упал на колени, тяжело дыша.

— Сынок.

Дзин обернулся.

Тамамо стояла у входа в пещеру. Золотисто-красные глаза, чёрные длинные волосы, девять рыжих хвостов. Она смотрела на него и улыбалась. Она поглядела на его хвост — единственный, который у него был и улыбнулась шире.

— Ничего страшного, будут у тебя ещё хвосты, если будешь со мной. Рядом со мной обретёшь девять хвостов. Будешь таким же могущественным, как я.

Дзин зарычал, из его горла вырвался низкий звук.

— Ну не злись, сынок, — сказала Тамамо мягко.

— Я тебе не сынок, — выплюнул Дзин. — Ты мне не мать.

Тамамо замерла, а брови дрогнули.

— Вот как, значит. Не думала, что тебя так Мидзуки воспитает, и не думала, что ты так сильно влюбишься в Хасу. — Она усмехнулась. — Ты мой родной сын, я тебя родила.

— Родила, но не воспитала. Значит, ты мне не мать.

— Вот как ты разговариваешь со своей мамой? — голос Тамамо стал холодным. — Ну ладно, тогда ты не увидишь больше свою Хасу.

Дзин напряг всё тело, когти впились в пол.

— Не трогай Хасу.

— Она тебя предала. — Тамамо сделала шаг вперёд. — Неужели ты считаешь, что она не будет наказана? Твоя приёмная мать уже наказана за то, что воспитала тебя неправильно. Превратила в слабака.

Дзин зарычал громче, шерсть на загривке встала дыбом.

— Мидзуки тоже тебя предала: не рассказала, что я твоя мать. Они обе предали тебя.

— Ты меня бросила! — закричал Дзин. — Ты мне не мать!

— Я тебя не бросала. — Тамамо сделала ещё шаг. — Я отдала тебя на воспитание Мидзуки. Думала, она воспитает сильного самурая. Коварного. Такого же, как я, а она вырастила слабака.

Дзин не выдержал. Он напал на неё — рванул вперёд, выпустив когти. Всей своей массой, но Тамамо исчезла прямо перед его носом. Будто растворилась в воздухе, но остался только её смех и он разнёсся по пещере:

— Ты больше не увидишь свою Хасу.

Глава 22

Дзин услышал, как она сказала последние слова, и сразу побежал туда, где они остановились. По запаху начал искать Хасу. Запах был слабым — перебитый серой, гнилью, тысячами демонов, которые бродили по мёртвому городу, но он цеплялся за него, как за ниточку.

«Только не Хасу», — стучало в голове. —Только не Хасу».

Запах привёл его к комнате матери, но там не было ни Тамамо, ни Хасу, только подчинённые матери сидели на подушках и о чём-то перешёптывались. Три девушки с бледной кожей и пустыми глазами. Они пили чай, тихо смеялись, прикрывая рты веерами. Дзин пошёл дальше, искал по запаху, но запах растворился, будто его специально стёрли.

У него появилось беспокойство. Мысли хаотично бегали:

«Где она? Что они с ней сделали?»

«Неужели она её убила?» — пронеслось у него в голове.

Он остановился посреди коридора. Сердце колотилось где-то в горле. Ноздри раздувались, он пытался уловить хоть что-то, но ничего. Только запах серы и старой крови, который был везде в этом мире. Он закрыл глаза, заставил себя дышать ровно, потом открыл и пошёл дальше.

Дзин обрёл человеческий облик. Шерсть втянулась в кожу, когти укоротились, лицо стало прежним. Поправил воротник кимоно, повесил меч на пояс и пошёл обратно к комнате, где служанки сидели на подушках. Они всё так же перешёптывались, но когда увидели его, замолчали. Смотрели на него с любопытством и страхом.

Дзин достал меч. Приставил остриё к горлу одной из них. Та замерла, веер выпал из рук и упал на пол с тихим стуком. Глаза расширились, губы задрожали.

— Где Тамамо? — спросил он. Голос был низким и рычащим.

Служанка вся сжалась, будто хотела стать маленькой и незаметной. Плечи поднялись к ушам, она откинулась назад, но меч следовал за ней.

— М-м-мы не знаем, где она, — промямлила она. Голос дрожал так сильно, что слова слипались.

— Говори, ты знаешь, — Дзин надавил на меч. Кончик коснулся её шеи. — Иначе лишишься головы.

Она пискнула, закрыла глаза, приготовилась к смерти.

— Она и правда не знает, — сказала девушка, которая вошла в комнату.

Дзин повернулся, но меч не убрал, держал его у горла служанки, но смотрел на вошедшую. Та была красивой. У неё были длинные чёрные волосы, собранные в высокий хвост, и один пушистый лисий хвост за спиной, который мягко покачивался. Она была кицунэ. Её глаза горели золотом, в них было спокойствие и уверенность.

Она стояла, скрестив руки на груди. Не боялась ни его, ни его меча. Смотрела прямо в глаза.

— А ты знаешь? — спросил Дзин.

— Да, — ответила она.

Дзин убрал меч от горла служанки. Та выдохнула так громко, что это было слышно во всей комнате. Отползла в угол и спряталась за спины остальных. Дзин подошёл к кицунэ, направил кончик меча на неё. Она даже не моргнула.

— Тамамо потащила кицунэ на алтарь, — сказала девушка.

У Дзина внутри всё оборвалось. Он дёрнулся — рука с мечом дрогнула. Сердце пропустило удар.

— Где алтарь?

— Я покажу тебе. — Она развернулась к нему спиной. — Доверься мне.

— Я никому не доверяю, — прорычал Дзин.

Кицунэ усмехнулась, не обернулась.

— Идём за мной, сын Дзин-но-Маэ.

— Не обращайся ко мне так, — сказал Дзин. — Она мне не мать.

— Как грубо ты общаешься с матерью, — кицунэ покачала головой.

— Мне плевать. — Дзин сжал меч. — Веди.

Девушка пошла, а Дзин за ней. Она вывела его из комнаты, свернула в узкий коридор, потом в другой, потом поднялась по каменной лестнице. Ступени были старыми, стёртыми, по ним явно много ходили. Где-то капала вода, эхо разносило звук по всей лестнице.

Демоны, которые попадались навстречу, отходили в стороны. Смотрели на меч Дзина с драконьей рукояткой и сами уступали дорогу. Никто не хотел связываться. Даже самые большие, с рогами и клыками, даже те, у кого было несколько голов и рук. Они просто замирали и ждали, пока Дзин пройдёт.

— А от тебя отходят даже братья и сёстры, — сказала кицунэ. — В тебе есть сила, огромная. Больше, чем ты сам думаешь.

— Откуда ты знаешь? — спросил Дзин. Он смотрел на её спину, на хвост, который покачивался в такт шагам.

— Откуда я знаю? — переспросила она. — Я фаворитка Тамамо. Она делится со мной всеми секретами. Считай, я её лучшая подруга. Она рассказывала мне всё про тебя. Как ты рос, как тренировался, как ненавидел свою кровь. Может, ты думаешь, что она тебя не любила, что бросила без объяснений, но она тебя любила. По-своему, но любила.

Дзин замолчал. Ничего не сказал. Только сжал челюсть, на скулах заиграли желваки. Кицунэ не оборачивалась, но, кажется, чувствовала его состояние.

— Ясно, — выдавил он наконец.

Они шли по длинному мосту, под которым текла чёрная река. Где-то внизу плескалась вода. Перила моста были каменными, с вырезанными на них лицами демонов. Они скалились, ухмылялись, смотрели пустыми глазами.

Кицунэ вывела его к большой каменной арке. Она была украшена резьбой — лисы, драконы, самураи, битвы. Дзин никогда не видел такой красивой и страшной резьбы одновременно. Кицунэ остановилась, повернулась к нему.

— Вот мы и пришли. Путь был коротким. Здесь твоя мать и твоя возлюбленная. — Она посмотрела на него внимательно. — Я вижу, как ты в неё влюблён. Видно по тому, как ты её защищаешь. Рьяно. Не каждый будет рисковать жизнью ради женщины, которую знает всего несколько недель.

Дзин промолчал.

Она ухмыльнулась.

— Ну что, счастливо тебе.

И ушла не оборачиваясь. Спокойно, будто ничего не случилось. Дзин проводил её взглядом, не ожидал от неё такого спокойствия, как она отреагировала на него без страха, без паники. Даже когда он направил на неё меч, она стояла как каменная.

Потом убрал меч и зашёл в комнату.

Внутри было жарко. Огромный костёр горел посередине, пламя поднималось почти до потолка. Дым стелился по камням. Рядом с костром на толстых красных подушках сидела Тамамо. Она курила кальян — длинная трубка уходила в сторону, вода тихо булькала в стеклянной колбе.

Под ногами у неё на холодном каменном полу сидела Хасу. Вся белая, испачканная какой-то грязью или пеплом. Хвосты лежали безжизненно, будто у неё не было сил даже пошевелить ими. Уши прижаты к голове.

Тамамо что-то говорила. Унижала её словами. Голос у Тамамо был сладким и ядовитым, но Хасу сидела молча, не отвечала, по её лицу было видно — она держится, будто ей всё равно.

Дзин снова достал меч и тихо, неслышно ступая на носках, подошёл к Тамамо со спины. Каждый шаг давался с трудом — пол был скользким. Поднял меч, готовый ударить и тут он заметил нож в её правой руке. Маленький, изогнутый, с чёрной рукояткой. Тамамо встала с подушки. Медленно и плавно, держа нож наготове. Хасу вжалась в пол, её тело стало маленьким, будто она хотела провалиться сквозь камни.

Дзин скользнул за колонну, затаил дыхание.

— Стой, — раздался голос откуда-то сверху. — Не убивай Хасу, если убьёшь — нарушится равновесие.

Голос был громким, но мягким. Он шёл со всех сторон сразу, будто стены говорили. Тамамо оглянулась, покрутила головой, пытаясь понять, откуда он идёт.

— Мне плевать на равновесие, — сказала она. Голос был спокойным, холодным. — Я желаю хаоса.

— Твоя гордыня когда-нибудь тебя погубит, дорогая, — продолжал голос. — Даже твоему отцу стыдно смотреть на то, что ты разрушаешь.

Тамамо замерла, нож в её руке дрогнул.

— Отец здесь ни при чём.

— Отец всегда при чём. Ты забыла, кто ты? Откуда пришла? Твоя мать была скромной женщиной, а ты...

— Молчи, — прошипела Тамамо.

Но голос не замолк, из света, который струился откуда-то сверху, спустилась богиня Инари. Вся в белом одеянии, прозрачном и струящемся, будто сотканном из утреннего тумана. Её длинные белоснежные волосы светились мягким золотистым светом. Она была прекрасна — так прекрасна, что даже Дзин разинул рот, выглядывая из-за колонны.

Тамамо попятилась. Её лицо побледнело, на лбу выступила испарина. Увидев богиню, она сразу отпустила нож. Тот упал на пол с глухим стуком, отскочил, покатился в сторону.

Инари не обратила на него внимания. Она подошла к Хасу, наклонилась. Провела рукой над её телом и грязь исчезла, пепел осыпался, белая шерсть снова стала белой, чистой, свежей. Хасу пошевелилась, подняла голову. Инари помогла ей встать. Ещё одно движение рукой, и Хасу приняла женский облик. На ней оказалось белое кимоно, которое струилось по полу, будто шлейф из облаков. Волосы стали ещё белее, чем были.

— Приветствую вас, госпожа, — поклонилась Хасу.

— И я тебя приветствую, дитя, — кивнула богиня.

Потом повернулась к Тамамо.

— Если ты убьёшь Хасу, всему миру конец: и хаосу, и моему миру, который я сотворила. Ты погубишь не только её, но и себя. Раньше мир держался на моих кицунэ-дзэнко и на вас — яко. На всех — на сотнях, на тысячах, но ты уничтожила их, почти всех. Теперь мир держится на вас обоих, на вашей силе. Погибнешь ты — погибнет всё, что я создала: и то, что ты хочешь разрушить, и то, что ты хочешь сохранить.

Тамамо побледнела ещё сильнее. Весь её план рушился на глазах. Дзин, выглядывая из-за колонны, опешил. Он хотел убить Тамамо. Пришёл сюда именно для этого, а теперь узнаёт, что убивать её нельзя, что на ней держится мир.

Но внутри него горела ярость. Голос в голове шептал: «Убей, убей, убей». Глаза снова засверкали красным.

— Хасу, — продолжала Инари, не глядя на Дзина, — ты обязана вернуться в мой мир. Только там ты сможешь сохранить и людской мир, и мой. Твоя сила связана с этим местом. Без тебя оно рухнет.

У Хасу пробежал холодок по спине. Она не могла оставить свою лавку. Всю жизнь мечтала о ней — о маленьком уютном месте, где пахнет кофе и корицей, где люди уходят другими, с лёгкой улыбкой. Она хотела остаться среди людей и так же заваривать кофе. Открыла рот, чтобы сказать, но ничего не вышло.

— Тебе придётся бросить свою лавку, — сказала Инари. — И служить в моём царстве Ками.

— Но я хочу оставаться среди людей, — голос Хасу дрожал. — Я люблю их. Люблю варить для них кофе, читать их эмоции, подбирать специи под настроение. Это моё призвание.

— К сожалению, — сказала Инари, — ты не можешь. Кроме тебя никого не осталось. Ты — последняя дзэнко-кицунэ. Последняя, кто может держать равновесие. Ты приобрела девять хвостов. Никто из кицунэ не достигал такого ранга.

Инари повернулась к Тамамо.

— И тебе хвала, ты тоже приобрела девять хвостов. Ты стала очень мудрой, но твоя мудрость — это гордыня. А гордыня разрушает душу и всё вокруг.

Ноги Тамамо дрожали, Дзин видел это. Вся она дрожала, будто в лихорадке. Её план, всё, к чему она стремилась, всё, ради чего убивала, предавала, разрушала. Разрушилось в один миг.

И вдруг она почувствовала, как из её груди выходит кончик меча.

Глаза Хасу расширились. Она увидела Дзина за спиной Тамамо — увидела его лицо, искажённое яростью, и его глаза, горящие красным.

— Пусть не живёт, — сказал Дзин. — Она не достойна.

Инари лишь приподняла брови. Ничего не сказала, а Тамамо застыла. Лицо исказилось ужасом. Она рухнула сначала на колени, потом упала на пол лицом вниз. Девять её хвостов взметнулись в последний раз и безвольно упали на камни.

— Ты сын Тамамо? — спросила Инари.

Дзин повернулся к ней. Вынул меч из спины Тамамо. Кровь капнула на пол — чёрная, густая, она зашипела на горячих камнях.

— Да, — сказал он.

— Ты не бог, чтобы решать, кто достоин жить, а кто нет. — Инари говорила спокойно, без гнева. — Из-за того что ты убил свою мать, мир не рухнет в тебе течёт её кровь. Ты займёшь её место, будешь держать равновесие вместо неё, но ты будешь наказан за убийство.

— Я убил её, потому что ненавижу свою кровь, — сказал Дзин. — И потому что она меня бросила.

— Я не знала, что у неё есть сын, — сказала Инари. — Даже твой дедушка не мог этого увидеть. Вы, самураи, скрыты от моих глаз. Я вижу всех — людей, духов, демонов, богов, но самураев — нет.

— Может, во мне течёт ещё кровь дракона и самурая? — спросил Дзин.

Инари нахмурилась.

— Это многое объясняет. Я не могу видеть жизни самураев. Я очень удивилась, когда увидела ваше поселение рядом с моим царством.

— Какое наказание ждёт меня?

— Ты будешь находиться здесь, — Инари обвела рукой пещеру. — В мёртвом мире. Вечно, не выйдешь за его пределы.

— Госпожа, — сказал Дзин. — Во мне есть кровь дракона, неужели я не смогу попасть в ваш мир? Хотя бы изредка?

Инари покачала головой.

— Не сможешь.

Хасу сжала кулаки, сделала шаг вперёд.

— Видеться сможем?

Инари помолчала, посмотрела на Хасу, потом на Дзина. В её глазах была грусть.

— Нет, — сказала она. — Вы не сможете увидеться нигде. Ни в людском мире, ни в моём, ни здесь, но можете общаться. Отправлять друг другу письма.

Дзин уронил меч на пол. Тот звякнул, отскочил, покатился по камням. Он развернулся и побежал прочь, кричал на всю комнату.

Хасу закрыла лицо руками и тихо заплакала, плечи дрожали. Инари подошла к ней. Обняла. Хасу даже не заметила, как оказалась в Такамагахара. Вокруг были белые стены, золотые колонны, свет, который шёл отовсюду. Щёки были мокрыми от слёз.

— Госпожа, — сказала Хасу, уткнувшись в плечо богини. — А почему моё место не может занять дракониха Мияко? Она сильная, мудрая, верная вам.

— Потому что драконы — защитники, — сказала Инари. — Они не могут держать равновесие, у них другое служение, я их такими создала.

— Если вы создали, — Хасу подняла голову, — дайте мою силу ей.

Инари замолчала. Посмотрела на Хасу долгим взглядом, потом покачала головой.

— Не могу, дорогая, я дала обещание себе и совету богов, что не стану отнимать выбор. Жестоко, но я ничего не могу изменить.

Хасу заплакала сильнее. Слёзы текли по щекам, капали на белое кимоно, оставляя тёмные пятна. Инари загрустила. Обняла её крепче.

— Я понимаю, что лишила вас любви, которую вы создали, — сказала она тихо. — Но вы можете общаться. Отправлять друг другу письма. Любовь — это не только чувства. Это что-то большее. Я сама не могу объяснить, потому что никогда не любила. У меня только материнская любовь к вам, а между мужчиной и женщиной — это что-то необычное. То, что не объяснишь словами.

Она отстранилась, взяла лицо Хасу в ладони. Вытерла слёзы большими пальцами.

— Ты обязана быть здесь, дитя. Не должна покидать свой мир, но можешь иногда служить людям на земле. Заваривать им кофе. Успокаивать их так же, как раньше.

— Но вы же сказали, что я не могу даже на лавке работать, — всхлипнула Хасу.

— Да. — Инари улыбнулась. — Но я вспомнила, как ты заваривала кофе. Помню тот запах твоих зёрен и специй, я была у тебя. Несколько раз, ты очень хорошо готовишь. Это моё милосердие к тебе.

Хасу замерла, слёзы остановились.

— Вы посещали мою лавку?

— Да. — Инари кивнула. — Я приходила к тебе. Ты угощала меня иногда кофе. Ты была добра ко мне, хотя не знала, кто я даже отец Тамамо был у тебя.

Хасу открыла рот, закрыла и открыла снова.

— Он был... он приходил ко мне?

— Да, и ему очень нравился твой кофе.

Хасу не знала, что сказать, просто стояла и смотрела на богиню. Инари тихо и мягко засмеялась.

— Прощай, Хасу, если что-то пойдёт не так, позови меня и я приду.

Она поцеловала Хасу в лоб и исчезла.

Эпилог

Хасу смотрела на свой новый дом.

Она стояла возле колонны, а внизу были лишь облака и небо, и где-то сады с реками, где-то там вдалеке возвышались бамбуки. Веранды не было, окон тоже. Только открытое пространство, ветер и тишина.

Она смотрела куда-то вдаль — туда, где высились горы, а на них стоял драконий дворец. Белый, сверкающий, с золотыми крышами. Хасу видела его отсюда, хотя расстояние было огромным. Драконы вернулись в свой дворец после того, как Хасу заняла место во дворце Инари. Теперь они жили там — охраняли границы, следили за порядком, выполняли свои обязанности. А когда им нужен был совет, они прилетали к Хасу.

Она им помогала во всём, в чём могла. Разбирала споры между духами, подсказывала, как поступить в той или иной ситуации, мирила тех, кто ссорился. К ней прислушивались, потому что она была последней дзэнко-кицунэ и оказалась мудрой правительницей.

Духи тоже приходили к ней. Докладывали, что происходит в мире людей. Иногда Хасу спускалась в свою лавку. Она заваривала кофе, улыбалась посетителям, читала их эмоции, подбирала специи под настроение. Приходила тогда, когда у неё было время. А было оно не так часто — дворец отнимал много сил, но она всё равно находила возможность спуститься, потому что это было её призванием, и без этого она не могла.

Каждый раз, когда она заходила в лавку, ей казалось, что время остановилось. Всё было на своих местах: барная стойка, полки со специями, кофемашина, столики у окон. Кошки, её хвосты, бегали по залу, мурлыкали, тёрлись о ноги посетителей. Посетители улыбались, гладили их, и грусть проходила, уныние таяло.

Но Хасу знала: это всего лишь отвлечение. Её место теперь здесь, в Такагахамара. Среди облаков и тишины, среди духов и богов.

***

Дзин был в своём мире — в Ёми, в том самом подземном царстве, где когда-то правила Тамамо. Теперь он правил там один.

Он оказался строже своей матери. Демоны боялись его, даже самые сильные, когда Дзин шёл по улицам мёртвого города, все уступали ему дорогу. Никто не смел смотреть на него дольше нескольких секунд, а ёкаи-девушки — те, у кого были лисий хвост или кошачьи уши, — тоже боялись его, но восхищались его силой и красотой. Они приходили к нему в покои, приносили подарки, пытались привлечь внимание, но Дзин не обращал на них внимания. Когда какая-нибудь особо наглая девушка пыталась прикоснуться к нему, он просто отстранял её — холодно, вежливо, но твёрдо. Никто не смел подходить к нему дважды.

Он думал о Хасу каждый день.

Они общались в письмах. Дзин узнавал из них, что происходит в мире людей, в её лавке, во дворце. Хасу писала ему о духах, о драконах, о спорах, которые ей приходилось разбирать. Писала о кофе, о новых рецептах, о том, как посетители уходили из её лавки с лёгкой улыбкой.

А Дзин писал ей о своём мире. О том, как он усмирял демонов, которые пытались бунтовать. О том, как он нашёл старые записи Тамамо — её планы, её мысли, её секреты. О том, как скучает по Кэнсин-кэй, по своему старому дому, по маме Мидзуки.

Они никогда не говорили о любви. Не признавались в чувствах в письмах, как это бывает у людей, но что у них было, так это память. Память о тех нескольких неделях, когда они жили в маленьком доме у реки. О том, как Дзин готовил тофу, а Хасу делала кофе. О том, как он обнял её впервые, а она не оттолкнула. О том, как он поцеловал её в лоб перед тем, как отправиться к Тамамо.

Дзин сохранял все письма, которые отправляла ему Хасу. Все до одного. Они лежали в шкатулке из тёмного дерева, которую он нашёл в комнате родной матери. Шкатулка была резной, с лисами. Дзин открывал её каждый вечер, перечитывал письма — по одному.

Хасу тоже сохраняла его письма. Они лежали на столике у её кровати, под стеклянным колпаком, чтобы не пылились. Иногда она брала их в руки, перечитывала, и на её лице появлялась лёгкая, грустная улыбка.

А на голове она всегда носила тот самый гребень, который Дзин подарил ей в первые дни их знакомства. Он всегда был с ней. Даже когда она спускалась в людской мир. Иногда Хасу снимала его, держала в руке и закрывала глаза. Вспоминая те моменты, когда он поцеловал её в лоб.

Они не могли быть вместе. Мироздание распорядилось иначе, но у них были письма как память.

И этого было достаточно.

Хасу стояла у колонны, смотрела на облака и думала о нём.

Время шло, дни сменяли друг друга, но их чувства не угасали. Никогда.

Конец.