Листик, или история одного побега

Предисловие

"Знание разорвёт цепи рабства".

–А. А. Радаков.

Решено сначала заявить, что данное произведение от и до является художественным, литературным вымыслом, тем не менее, основанным на реальных событиях. Некоторые совпадения с реальными историческими личностями случайны, либо используются как неточное обозначение того или иного индивида. Исключение составляет разве что имя Гаврилы Принципа; в этой реальности он совершил идентичный поступок. Ни в коем случае не стоит воспринимать происходящее, и особенно проговариваемые автором идеи, всерьёз.

Сеть интернет– поистине великое человеческое открытие, связавшее весь мир общением, и теперь никто не будет одиноким. Это самое общение проявляется по множеству видов, один из которых самый древний: сообщества по интересам, в какие по юношеской бестолковости попал сам автор.

Всегда ему хочется переместиться в прошлое, в целях разобраться как оно выглядело, и в один из дней его пригласили в сообщество. Там люди порешили создать локальное государство в интернете на подобии политической системы Советского союза; должности в так называемой стране можно было занять только связанные с внутренней политикой, а внешняя,– таких "государств" было достаточно много в своё время,– ввиду закрытости и сложности внутренней, оказалась развита слабо. Коли в сей час были затронуты именно они, стоит про них и поведать. Похоже, придётся начинать с конца и идти к началу; вряд-ли дорогой читатель не запутается.

Она, внешняя политика, держалась только на одном человеке, а лиц, игравших такие серьёзные роли, называли подобающе– министрами. Всего можно припомнить Министерство Иностранных Дел, Министерство по вопросам миграции, Министерство Культуры, Министерство Государственной Безопасности, Верховный суд, Министерство Финансов. С МИД'ом всё и так ясно; у гражданина даже отдельного кабинета не было. А вот отделы Министерства по вопросам миграции располагались в центре всех районов и представляли из себя кабинеты паспортных столов. Счётчик паспортных номеров превышал более двух тысяч экземпляров, и все они хранились в архиве Министерства Государственной безопасности.

Министерство Государственной Безопасности (МГБ) в качестве орудия решения вопросов строя "государства" имело право использовать правосудие и силу огнестрела. Все провинившиеся в нарушении конституции и уголовного кодекса граждане судились именно в стенах МГБ; главная крепость стояла в Бинске. Одно время в подчинении МГБ состояли отряды милиции для охраны правопорядка всюду где ни попадя. Однако их хват ближе к сельской местности ослабевал, да и саму милицию нередко распускали, и её обязанности выполняло само МГБ. Крайне редко, по праздникам, после дождичка в четверг, дело о нарушителях переходило на рассмотрение Верховного суда.

За всё время пребывания автора в сообществе Верховный суд проводил только одно заседание. Было заседание по делу одного бывшего заместителя генерального секретаря, которая обвинялась, если не изменяет память, во взяточничестве в районе 500 рублей, да и во всеобщем своём хамстве в целом. Мера наказания была высшей. Подобных людей, пытавшихся посягнуть на кабинет генерального секретаря, было много, но такую щедрость, как открытый законный процесс, выдали только ей.

Особняком ото всех стояли Министерство Культуры (МК) и Министерство Финансов. МК, находившееся в Толкучкине, было тем ещё проходным двором: многие, спустя время после работы в нём, уходили на места повыше. Автор может торжественно, нет, лучше спокойно, заявить, что министром культуры являлся именно он, и знает всю кухню.

Само по себе МК занималось просвещением местного народа. В МК публиковались поэты-писатели, работали художники, печатались газеты, была даже попытка основать музыкальный коллектив. Ещё одной обязанностью являлось привлечение иностранцев посетить страну. И с подачи Льва Хлопова, бывшего генсеком около сотни раз подряд, автор создал Отдел Рекламы Министерства Культуры (ОРМК). Позже отдел перешёл в компетенцию Министра по вопросам миграции. Рекламу делали вручную, причём у границы с Люблинщиной. Ох, сколько же трудяг попадало с лестниц во время выполнения приказа развешивать плакаты по всей границе...

Помимо работы в министерстве, автор вёл научно-популярную газету "Народное просвещение", а также многие его письмена, публикуемые Тут, с пылу, с жару появлялись там. Так он нашёл одну интересную особу, с которой завязалось нечто вроде чувств. Эта девушка сама по себе была необыкновенной: работала в театре, ездившим по всему миру как бродячий цирк, писала стихи. Эти "муж и жена" периодически сменяли друг друга у министерского стола. Во взаимоотношениях он напоминал малое дитя, или маньяка; казалось, действительно из ума выжил. Она, с разрешения того-же Льва, станет генсеком, и скучать по ней придётся ещё больше.

И всё это на фоне настоящей гражданской войны. Вероятно, за царский трон никто так яро не боролся, как за кресло верховного. А войны эти проходили по одному сценарию: какая-нибудь идеологически подстёгнутая группа пыталась свергнуть коммунистическую власть и поставить такую-же, но с косметическими изменениями. Опорой каждого правителя было МГБ, а группы недовольных составлялись из других. Было, никак не обученные управленческому делу "муж и жена" прошляпили целую германскую интервенцию, за которой потянулись и белодвиженцы, некоторых из которых почему-то оставляли потом жить здесь. Благо, всё тогда обошлось ничем, и лишних прогнали.

Гвоздём в крышку гроба сообщества стали разбирательства между должностью генсека и должностью лидера сообщества. Оказалось, генсек– лидер коммунистической партии, кормилец, преобразующий сообщество, управляющий его порядками,– должен, так сказать, быть ниже по званию чем отдельная должность лидера сообщества. Эту неурядицу сделали Лев, после передачи власти "женой", и Михаил Трубчевский, получивший права лидера уже невесть как. В очередной раз "государство" разделилось на два лагеря; дошло до узурпации лояльного генсека и новых выборов, кои всякий раз прерывались, так как все уличали друг друга в нечестности. С тех пор Трубчевский отказался мешать внутренней политике со своими правами, да только желание нарушить обещание соблазняла его как водка, манящая синяка. Также новый генсек, управляемый Министром Культуры, всё собою устаканил. Поражает внезапное вмешательство МК, призванного лишь наблюдать и документировать смуту в летописях, во весь хаос.

Не стоит упоминать, что всё это поприще вряд-ли понравится лидеру белорусской революции Алексею Червяку, усопшего вместе с отцом всей революции Владимиром Левиным; по смерти первого горевал весь Бинск. После замечательного переворота в Потаповграде и переименования в Левинград, из состава Советской России вышла новая– Белорусская Трансгуманистическая Социалистическая Республика (БТСР). Не надо беспокойства: второе слово не возымело подтверждения на деле, и название скоро приобщилось и сменилось на Республику Советов (РС).

Для большего понимания, ходовыми языками в РС тогда были белорусский и тот исконно русский, на котором писали наши далёкие прадеды; известен как дореформенный, с обилием твёрдых знаков и буквы ять. Да, реформ языка было решено не проводить, так-же как и договоров по созданию СССР, декретов о переименовании министерств в наркоматы, и отдачи крупиц от территории Белоруссии в шляхетские ручонки. Наоборот, РС закрепила некоторую часть Люблинского воеводства Польши, обосновав там несколько автономий на подобии Еврейской автономной области России. Таковыми стали Народная Республика Речия (НРР), Уральское королевство. На данном этапе руководители, как и автор, приняли единственно верное решение: уйти осваивать новые земли по причине "безделья в городах ввиду политического спокойствия".

К лету автор уже давно развёлся и отошёл от дел. Стало чересчур скучно, поэтому он захотел посмотреть как славные идеи борца за свободу, товарища Червяка, усваиваются в умах польской общественности.

Примерно так всё и происходило. Этот пересказ вымучен по тогдашним формулировкам платформы; в реальности всё, конечно, шло куда лаконичнее, но нервов интернет-проект отнял у всех участников с лихвой. Для большей эстетичности было много взятого из реальности в данной предыстории. Ядрёный раствор получился, неправда ли?

I

Из материалов уголовного дела, возбуждённого на имя гражданина Республики Советов (РС) Байдаркина Парамона Осиповича по статье №233 УК (Незаконное пересечение государственной границы). Представлены устные показания подсудимого во время допросов, проводимых с 17.01.19_ по 29.01.19_. Во время дачи показаний подсудимый находился в милицейском участке №3:

Бывало ли у вас такое, когда после какого-либо известия у вас начиналось глубокое, переживаемое волнение? Скорее всего, это риторический, или даже глупый вопрос. Многие о чём-то переживают, а вот мне иногда кажется, что такие потрясения преследуют меня всю жизнь чуть-ли не ежедневно. После последней встречи с Аглаей я был сам не свой. Казалось, забрали часть меня; во мне дыра. Я томно сидел в трактире "Интѣрнаціоналъ", глушил пиво и воду в чёртовой жаре, глядя на свою синюю медальку и знак министра. Мне хотелось реветь, разнести тут всё, просто закрыть глаза; я почти бросил работу. Но на следующее утро я просыхал и буйство эмоций не вырывалось наружу.

Но всё это на время прекратилось с появлением Розалинды.

–"Приветствую.– вызвала она меня к себе в гости.– Я вижу, что вас что-то сильно беспокоит. Если хотите– я могу вас выслушать. С неприятностями надо делиться".

В детстве меня как-то назвали "головной болью всех шпионов". Но в те дни я, видимо, до конца обессилел и раскрыл все возможные карты; всё, что думал и хотел сказать. В своих объяснениях и напутствиях она как в воду глядела. Наверное, поэтому я тогда немного даже слезу пустил. Однако мои предустановки в уме вроде "я разучился любить", видимо, давали о себе знать: хорошие слова почти выветрились из головы, везде виделся подвох и обман,– паранойя моя,– а когда её не было, то появлялась злоба. С последней я вроде научился бороться, и пока не сильно её показываю. На этом терпение выработал.

Я поклялся себе больше никогда не ступать на те-же грабли и больше никогда не искать себе никого. Что-же, видимо, я и слова держать не могу. Ничего я не могу.

Прошлое, связанное с моей старой работой, держится на волоске. Не знаю что с ней делать: то-ли оставлять, то-ли отказываться и забыть всех друзей и врагов, коих нажил. Я отчётливо видел: не в почёте письменный труд и отправление отпетых преступников в места не столь отдалённые по их-же просьбам. Таковых без исключения освободили, те позвали братьев по разуму, ни разу в жизни не слышавших слово культурность, их оказалось больше, и поддержку со стороны государства я чувствовать тогда перестал. Оно уже не знало что с собой делать, как и мы сперва. Всё повторяется.

Притом Аглая ускакала потеряв тапочки как раз в этот момент. Она– единственное, что держало меня здесь, но был ещё один давнишний персонаж, чьи разговоры по душам действительно заставляли сбросить сию хандру. И ведь этот перевёртыш чуть не потянул меня обратно работать на благо притона, именуемого страной. Хитрый жук очень хорошо умеет скрываться. Мало кто знал хоть что-то кроме его возраста: он долгое время не показывался на публике, интересовал мало кого,– затерялся в той огромной череде дворцовых переворотов,– но имел мужичок позывной "Лефт", в доку́ментах всегда писался с нижней чёрточкой ("Left_"). Вроде как он поддерживал и понимал мою тогдашнюю канонаду изо рта. Не знаю его ли это была инициатива, и знать не хочу, было решено выйти за пределы Бинска, и все повалили строить новые поселения. Каждые из верхушки, уже несколько раз побывавшие на посту шефа, поделились на селения и стали там руководить. Не в какие подробности не вдавался, но это вроде как совсем недавно открытые для "облагораживания" земли из нескольких островов. Да, там сборище островов с разным климатом,– хорошо, что у нас было по-летнему тепло,– разрезанные реками озёрами. Болота и высокие холмы на каждом шагу, как где-нибудь на родине викингов. Перво-наперво это были территории, открытые далеко не для всех.

Последнее время я снова начал ходить в трактир, но просил исключительно воды. На тебя ещё посмотрят как на идиота и переспросят, а потом дадут. Сижу, укрепляю здоровье Ессентуками, внезапно вижу в дверях своего недавнего собеседника-иностранца, мало осведомлённого о происходящем сверху, но очень уж доброго, доброжелательного, добродушного– у него всё доброе.

–Ой, Парамон, ты что-ли? Ха-ха!– говорит он.

–Касьян! Привет, рад тебя видеть.– отвечаю я и мы жмём руки.– Меня искал?

–Ну да. Соскучился, так сказать.

–А, хе-х, понимаю. Ну да, давненько не видалися.

–Как жизнь, дружище?

–Пойдёт. Надеюсь, у тебя тоже.

–Ты прав.

О Розалинде я ещё никому не говорил– не знал надолго ли это. Дальше мы балаболили о всякой мишуре, не достойной внимания. Внезапно я вспомнил про одну свою задумку:

–Слушай, Касьян, помнишь ты мне звякал?

–Да, а что?

–У меня острое ощущение, что скоро мы перестанем так спокойно любезничать по линии..

–А что предлагаешь?

–Дослушай. Я немного покопался в связи, и у меня вот это получилось...

Я торжественно вытаскиваю из закромов синего комбе́за свою запасную рацию.

У всех государственных деятелей была обширная сеть связи между собой с помощью таких вот раций. Мы прятали их вместе с существованием общей волны от глаз народа. Мне удалось связать отдельную волну между моей основной рацией и запаской, которой теперь будет владеть Касьян. Без паяльника и шаманства тут, разумеется, не обошлось.

–Пока что можно подключаться ко мне и говорить только со мной, никто нас не будет слушать. Наверное. Не знаю что проще взломать, телефонную сеть или радиоволну, но пусть это будет как альтернатива.

Касьян берёт с моих рук эту рацию:

–Ухты! Как у вон тех охранников.

–Или погранцо́в.

–Так, а что и как тут делается? Вот это что за загогулина? А это? А то?

–Ну смотри: вот эту крутилку крутишь и смотришь какие цифры показывает вон на зелёнке той. Сто двадцать и три – это моя с тобой волна.

–Вроде ясно.– говорит. Мы ещё немного поболтали о разном, и он решил наконец уйти. Вечерело всё-таки.

–Ну ладно. Давай, Парамон. Домой пора. До встречи.

–Давай, Кас. Звони когда угодно. И шипи мне теперь когда угодно.

–Понял, потом проверим. Пока.

Я был настолько уверен в исправности устройства, что не предложил провести проверку сейчас. Забыл даже.

Допив стакан минералки, я вышел на улицу, прокручивая в голове распорядок перед сном, чем бы можно было заняться дома. Как оказалось, нечем. Да и Роза обещала вернуться только под ночь. В тот момент мне казалось, что она не будет рада возвращению, и не будет рада меня видеть.

На самом деле, меня сильно интересовало то приглашение в автономию НРР. Причину видел одну: я открыл в себе способности к строительству, особенно мостов, что там очень ценилось. На полпути к крыльцу я всё-таки решился. Взял рацию, набрал волну семьдесят пять и пять и услышал голос Лефта, в то время дорвавшегося до заместителя шефа и главы НРР.

–Алло, Лефти.

–Да?

–То приглашение ещё в силе?

–Конечно. Заходи когда угодно.

–Завтра с утра.

–Хорошо. Жду с распростёртыми объятьями.

Наконец дойдя до дома, никого там не оказалось. Я бы, возможно, мог взять Розу с собой, но моё чутьё подвоха было слишком сильно́, и слава Богу. Я лишь взял с буфета листок и расписал для неё:

"Сильно ждать и безпокоиться обо мнѣ не стоитъ. Мы обязательно будемъ видѣться, можетъ, даже завтра. Я просто буду ѣздить по дѣламъ. Не думаю, что это надолго, поэтому я скоро вернусь. Просто береги себя.

Съ любовью твой хитрый лисъ".

Она дала мне второй ключ от дома, к которому я прицепил ключ от машины. Я запер дверь и вышел в гараж. Меня будто и дома не было.

Я проснулся уже утром в своей "Эмке" у границы Речинска. Отворив дверь, я прошёл по заезженной донельзя колее к череде разукрашенных столбов. Заходи кто хочет. Вернувшись в машину, я проехал по адресу на Безбожный переулок. Это главная улица Речинска, и на ней была кузница и здание администрации, чей адрес мне выдали. Странно, что кузница была кирпичной, а склад– деревянный. Вернее как, кузница? Это называлось вроде как "Здание по переработке и обработке металлов" или нечто подобное. У местных оно значилось как "кузница" или "починка", что мы и переняли. Там местных, вроде коренных жителей, по улицам ходило раз-два и обчёлся. Какие-то все угрюмые, недовольные, молчаливые. У них каждый день какие-то собрания происходили, на подобии партсобраний, и собирались у дома Шубкинского.

–"Привет. Мы заждались. Добро пожаловать в НРР."– Лефти в миг начал проводить экскурсию по городку. Затем он, бросив мимолётную непонятную фразу, мол "иди и не борзей", провёл меня на другой склад, где ничего не было, хоть он и просил меня взять там какие-то вещи:

–"Да нет, не здесь!"– затем он звучно ударил меня в лицо, с чего я опешил, да и вдарил ему так-же хорошенько. Логики в этом его выпаде я до сих пор не вижу. Да и мне кажется, что я разговаривал с совсем другим человеком.

Вот это я сейчас не смогу досконально вспомнить как было, но основное– он меня ударил. Меня– бывшего министра! Ветерана труда незаписанного! Или по-вашему, если у него должность круче, ему всё можно?! Беспредел! Сущий!..

Я привык сам себе и окружающим ставить диагнозы по поведению. Если у меня были симптомы неуверенности, то у этого дурака,– доктор, запишите,– опьянение властью, вероятно, помутнение рассудка. На самом деле, страшная и заразная болезнь, которой больны все, кто побывал там: Наверху. И я даже знаю от кого он заразился.

На моём ответе та перепалка закончилась. Я просто ушёл от него на истинный склад, даже не заметив, что это произошло у квартиры самого Палатникова. Спрашиваете кто это? Хо-хо! Никто в мои годы не знал. Этот пустомеля когда-то оскорбил Аглаю, значит, и меня тоже,– но сейчас мне будет всё равно; пусть он даже на ней женится, горят они все в аду,– и большую часть времени сидел за решёткой, но всё равно говорит, что старожил. Всё время красуется, мол, "я тут уже несколько лет". Говорит, чуть-ли не у истоков создания страны стоял. А я могу сказать, что старожил он только по количеству отсидок. Сейчас занимает, как по мне, мизерные должности, а вот в НРР он– правая рука Лефта.

Указаний никаких не было, и я решил построить свой первый дом на островочке в стороне, думая сделать его разноцветным: из разной древесины всяких цветов. Крыша с таким-же принципом работы. Сам я не в силах описать как шло строительство: это как-то само у меня выходит, да и затрат больших не было, досок разных пород в администрации много, времени ушла неделя, а по ощущениям и пару дней только прошло. У меня даже одёжка не сильно пострадала, быстро очистилась от опилок.

Был чердак, была оборудована печь, была удобная кровать. Я не думал изначально поселяться в этом доме, а оставить его для других, но, пока хозяев нет, ночевать там. В первую ночь в этом доме было тепло и сухо. Казалось бы, спокойно посплю. Но не тут-то, мать его, было.

Меня оклемал Лефти, когда запахло гарью и краской:

–"Просыпайся, товарищ, ты горишь!"

Мой комбинезон был весь грязный в спине, будто меня волокли по земле. Так и оказалось. Я встал и лицезрел крупное пожарище: дом горел, разваливался, за секунды становился пепелищем. Будь это мой родный дом, реакция была совсем иной. Жаль тех, кто не стали его владельцами. Представьте реакцию человека, который убил кучу сил и времени на одно большое дело, и результат этого дела в миг рушится, едва вы успели насладиться. Тогда и слова будут излишни.

О массовых поджогах неизвестными трубили давно, такое случалось не раз, но тут я почему-то сразу подумал на Палатника. После стирки на складе, я прямо спросил Лефти:

–Так это Палатников что-ли сжёг?

–.. Мы вдвоём.– внезапно проговорил он. Ни один мускул его тогда не выдал, на лице не было ничего кроме презрения ко мне..– Ну прости. Слишком большие объёмы, к тому-же, два этажа.– он направился ко мне и повалил руку мне за плечо.– Мы тебя раскулачили. Ну прости, таковы правила. Ну всё, тебе обеспечена пенсия в НРР: десять в месяц.

Однако я и больше недели не мог тут выдержать, с этой мразью. К тому-же, вроде как есть нехватка ресурсов, и вместо того, чтоб снести дом и забрать дерево обратно они облили его жидкостями и положили на выступ бревна спичку. Сами себе мешают. И ни один речинец не обратил на это внимания, будто это в порядке вещей.

Спустя время я пришёл на место пожара, и увидел табличку, мол, "раскулачен" с просьбой оставить остальные инструменты постройки в ближайшей канаве. Я сверху до низу был переполнен гнева и ненависти. Я хотел убить их всех топором, которым замахивался на надписи. Для меня все эти люди из партии достойны только такой смерти, только забойки скота, ибо ничего хорошего от них не жди ни за что.

Треск рации на волне сто десять и пять меня останавливает. Я оглядываюсь и намереваюсь рассказать обо всём Касьяну.

Ну привет, НРР и особенно Палатников с Лефтом. Я присоединился к игре.

II

Я хватаю рацию и слушаю переговоры Палатникова и Лефта практически сразу после поджога. Там последний ставил какие-то условия первому, добавив что-то вроде "не сойдёт тебе всё с рук. Ты же помнишь тот дом, который сжёг?" Потом начал заявлять:

–НРР гарантируют свободу, равенство и безопасность.

–Еду гарантируйте.– сказал я, ибо уже хотелось есть.

–Парамон, ты вообще раскулачен.

–Да обалдеть! И дальше что?!– выпалил я. Ответа не последовало. Как стало ясно потом, после того разговора Палатник стал полноценным реченцем. Позже он построил мельницу в черте города а я– тупик из двух домов за холмом. Один каменный с коптильней, другой– деревянный. Стоят эти двое, наблюдают как я дырявлю крышу для дымохода, завершаю композицию:

–Смотри-ка, исправился кулак.

–Да, надо будет наградить.

Помнится, было у меня ружьё для подобных разговоров, да вот только машину я тоже найти не смог. Ключи в замке остались. Наверное это тоже теперь государственная собственность, И будь у неё второй этаж – её бы также сожгли. Вообще-то я даже не достроил чердак в том доме, и там изначально никто не должен был жить, а значит вторым этажом он не может считаться. По общим правилам этих мест, объёмные постройки не подлежат сносу во избежание деморализации граждан. Однако смотрел я на квартиру Палатникова: да она размерами в два раза больше моего дома.

Я ещё не до конца изучил интерьер "починки". Это кирпичное здание по виду было как любое построение в Бинске или в моём Толку́чкине. Слишком оно выделялось из общей картины богом забытой деревушки, в которой даже здание администрации сколочено из досок. Сразу видно на что были потрачены деньги для освоения этих земель. Завал всякого хлама уже успели организовать, едва открыв это заведение. Позади одной такой, меня немного напугал, вышел, видимо, управляющий. В вышиванке, лаптях, кожаных плаще и подшлемнике, с седой бородкой– я как будто на реконструкцию какого-нибудь рыцарского турнира попал в загородных лесах, где обычно с девчатами прогуливаются. В лучах солнца были видны маленькие палочки пыли, падающие вниз как снежинки; вероятно, от этой пыли я и услышал чей-то чих впридачу.

–Здравы будьте!..– сказал я застывший на месте как пойманный вор.

–Благодарствую, дзиньку́йа.– сиплый голос раздался позади меня, и я обернулся к этому малость упитанному в щеках и животе мужичку.

–Не ругайтесь.– отозвался я на последнее его слово после благодарения.

–.. Не буду. Андран Брониславич.– протянул мне свою руку, полную вздувшихся шрамов.

–Парамон Осипыч.

–..Зачем пожаловал, друже?

–Да вот, товарищ Андран Брониславич, на охоту собрался. Думал, ружьё у вас тут будет, может.

–Хо-хо! Ну-ну, охотничек-то какой. Тут тебе не оружейная лавка. Бери лучше лук.

–Да вы что? Какой лук? Вы где его достанете?

–Повезло тебе, что я их вырезаю сам, и привожу в годное состояние.

–.. Хи-хи-хи! Ой, насмешили.

–Не веришь? Смотри.– и вручает мне деревянный лук с красивыми, вычурными загогулинами на концах, обвязанный тканью по середине. Мне и самому тут-же стало интересно, и Андран провёл меня к мишеням.

Я не могу ни научить, ни рассказать как и что он говорил мне при обучении. Я приноровился и обучился, как он посчитал, "приемлемо для первых стрельбищ", да на том мы и разошлись с моего обещания рано или поздно вернуть лук. Я помню только вот что:

–Сам-то я отсюда, с этих краёв. У меня в ПСИ'ские годы высшее техническое было.

–У вас высшее образование?– переспросил его я, имеющий лишь горький опыт десяти классов школы за спиной.

–Да. Просто люблю, вот, металлы вырезать, сплавлять... Но не суть. Ты, кстати, можешь идти, Парамон. Иди, пробуй на здоровье, если что– я тут до четверга. Ты только с "зажитками" старайся не пересекаться на охоте. Удачи.

–.. Ну-с. До встречи, товарищ Андран.

Что ещё за "пожитки"? Что он имел в виду? Это я спросить забыл, а возвратиться как-то неправильно было бы. Да и мой живот сильно замурлыкал как кошка.

Мне тогда серьёзно хотелось чего-нибудь пожевать. Если важно, то если я долго ничего не ем, я не по дням, а по часам начинаю тощать. Хотите– можете сегодня-же проверить, не готовя мне ужин.

Рыбалить у меня выходит лучше, чем охотиться, благо знал я одного такого заядлого охотника, кому помощь человека мало нужна. Звали его Бобик.

Это была неприкаянная, брошенная, белая, простая дворняжка, издали напоминающая борзую, но с хорошо видными рёбрами. А глаза то такие живые!.. Вы-бы видели. Разум человеческий, это точно.

–"Что, малыш, так дышишь тяжело?– говорю.– Шерсть замучала? Так давай тебя налысо постригу".

Почесал ему пузо, и тот встрепенулся, хвостом завертел и давай на меня прыгать радостно. Это всё из-за слов про стрижку: он правда тогда был как ходячий ком шерсти, и я правда тогда слегонца почикал его шубку ножницами, хотя-бы немножко укоротил. Ничуть не сопротивлялся; я ему ещё крылышко дал.

–"Ну ты и пудель. Разве так можно?"

Хоть в Речинск сбивались толпами, абсолютно все улицы были пусты. Не считая тех-же местных, все уходили на день по делам за пределами города или даже острова, на котором я с Бобиком.

Лесопилка, на которой всё и началось, впредь не вызывала во мне никаких эмоций, воспоминаний о злополучном приезде в эту бесовщину. Нет-нет, просто есть она, и всё на этом. Да и основной целью являлась далеко не она. Позади неё, хранилища брёвен, стоял прибрежный лес, прямо через дорожку. Пространства от людей до берега оказалось достаточно, чтобы здесь разводилась живность в виде белок, зайчат, спрятавшихся по норам к нашему заходу, и кабанов, представлявших основную ценность для охоты, как и миллионы лет тому назад.

Подсчётом никто толком не занимался, но всем было ясно, что в этих лесах животных полным-полно, и нечастые походы на охоту мало чем могут навредить жизни в них. Ибо такова судьба конкретной особи– наполнить человека силами за счёт своего тела и слабости. Такова суровая правда жизни, и поэтому абсолютно всё, о чём мы будем беседовать дальше, я могу объяснить своими инстинктами, а также местью.

Нам было достаточно пройти десять шагов, такая была длина у лесопилки, ступить на дорожку из песка и глины, подымавшую пыль при ступании, и, перевязав шнурки, прислониться к древесной коре, как первый кабан не заставил себя долго ждать. Большой ком немытой шерсти, горбинка, узколобая морда, рожки во рту– это точно он. А вот если не присматриваться, можно действительно подумать, что это просто чёрный водолаз резвится среди ели. Естественно, я тихохонько бухнулся в укрытие в виде сирени; аж ноги прохрустели. Лишь отборный прохрю́к сумел услышать от зверя, как я сразу-же вылез по пояс из-за куста, натянул тетиву как меня долго и упорно учил Андран, и лаконично отпустил руку от сторублёвой стрелы из металла. На разлёгшегося рядом Бобика падающий замертво кабан не обращал внимания. Его тушку ещё больше могла повредить стрела, если-б не этот мех. Мне их стало даже жалко, в такое-то лето.

Дабы разыскать ещё одного старенького хряка, пришлось углубиться в лес. На самом деле, глядя на всю округу, создавалось впечатление, что это когда-то был большой полигон, относительно недавно переживший наводнение. К северо-востоку от нас слишком глубоко не было, и поэтому всякий лодочник проплывал через заросли вечно влажных деревьев в этом участке, или черпал себе песка за шиворот веслом, оказавшись на мелководье. Поодаль ото всего, еле заметно, тонюсенькой, косенькой ниточкой проходила тропинка из песка и камушек. Такая белая, такая инородная, сложно было не заметить. От неё ещё шла во все стороны слабая колея, следы от днища всяких лодочек, бударок, на более часто проходимом ими месте. Ещё водой заполнялись впадинки от вонзавшихся в дорогу вёсел, в которых непременно обитала какая-нибудь малюсенькая живность. Морская еда, особенно рыба, полезна для ума; авось и другие способы решения вопросов сразу нашёл бы. Но было более интересно сколько свиных туш я смогу унести, так что жители этих малюсеньких озёр пусть живут; в их выживаемости здесь я уже не был так уверен.

–"Ну,– думаю,– ничего, пройдусь по колено. Всё равно высушу".

Мои ступни почти не оставили никаких следов за собой, равно как и собачьи лапы. Вода доставала Бобику до живота, намокшие локоны вздымались кверху, к поверхности. От них удалялись отдельные клубки, полные перхоти.

–"Во-о-от,– говорю,– хоть вымою тебя. Ха! Медузка!"

Он с этим мехом напоминал белый кусок болотной тины, из которого высунула нос собака, устало дышащая пастью, колыхающаяся из стороны в сторону из-за беспокойной воды. Волны от поднимающихся ног хлестали Бобика по спине, вымывая и её. Я также поливал его спину рукой:

–"Плохо, что ты в баню не ходишь. Ходил– такого бы не было".

Первым на тот бережок ступила лапа собаки, а затем лишь нога человека. Так думали сначала, а вот оказалось, что первым был кабан на лужке в версте отсюда. Бобик, как вылез из воды, сразу начал отряхиваться, так сильно, что аж сам чуть не упал, и громко гавкнул:

–"Тихо!"– хватаю его за длинный нос рукой в кольцо и берусь за лук. Благо, тот ничего не заподозрил и продолжил смиренно стоять, пока я не пустил стрелу в его сторону, которая прилетела аккурат к его копытцам, лишь напугав. Кабан завизжал и понёсся куда глаза глядят.

Видать, желание охоты тогда проснулось в псе, и он с громким лаем полетел за ним.

–"Куда?! Ух царица полей!"– кричу ему вослед. Бобик гонялся за этим пятачком недолго; совсем скоро я услыхал последний поросячий визг, а за ним рычание. Вынув стрелу с земли, я понёсся на звуки и обнаружил себе на удивление, что он смог догнать кабана, поймать за шкиботину и схватить безболезненно друг для друга, и теперь он пытался его до меня дотащить.

–"Ух ты! Вот так охотничек, какой молодец! А я всё переживал. Молодец, малыш! Ай-да Бобик!"– треплю его всего, чуть-ли не на руки беру эти десятки килограмм живого веса, а он всё лижется так радостно, без конца.

Пока мы шли с ним по лесу в поисках дичи, я, в одних ботинках, без штанов, наконец, включил волну сто двадцать и три:

–Касьян?

–Касьян на связи.

Я облегчённо вздохнул:

–Ну здравствуй. Как слышно?

–Слышу тебя отлично. Что-то случилось?

–.. Да, случилось.

–.. Ты где там?

–... В опасной зоне.– Поведал ему абсолютно всё про это проклятое место. –Я ведь всё со склада взял. И вместо того, чтобы снести и вернуть доски, они его сожгли.

–Господи, как же, чёрт возьми, гениально.

Кас очень хотел помочь мне, но чтобы его впустили, нужно было поговорить с Лефтом. Я быстро перенаправил его на поганца, после чего тот на меня:

–Ты вот ко мне друга послал, да? Ты ему доверяешь? Хорошо знаешь? Просто мы всех подряд не пускаем.

–... Чего?

И тишина. Немного насторожило, однако дальше его начнут пинать по всем главам, а я пока думал что предпринять. Скорее всего нам нужно будет прикрытие, и когда мы терзали последнего вепря, Кас снова вышел на связь с идеей построить несколько невзрачных домиков поблизости. Вот я и построил эти землянки. В этом мне ещё помогал Бобик, наевшись мяса. Славный пёс был. От него веяло доброжелательной энергией, которая хоть немного успокаивала мой воспалённый разум.

–"Я щедрый. Бери ещё, давай."– даю ему ещё мяса. Он только отворачивался, знал только чтоб мне всё лицо вылизать да постоять на задних лапах, покладая передние мне на руки.

Опять темнело. Я бухнулся в кровать без света, ища нужные кнопки для дальнейшей связи с Касом:

–Надо нам определить какие цели. Или ты хочешь всю деревню?

–Я думаю, это вполне выполнимо.

–То есть ты настолько ненавидишь это место?

–Да.– быстро и без колебаний ответил я.

–... Ладно.

Бобика я оставил охранять землянку. Еле уговорил: он только после кучи свиных рёбер на пороге от меня отвязался, и чуть-ли не всю ночь я слышал как он их грызёт.

–"Ух ты какой проворный то!– говорю.– Да на тебе пахать надо! Сколько сил!"

Далеко он не должен был убежать. Наконец-то я спокойно выспался и никто не разрушил мою постройку. Никто даже не заметил как я уходил несколько раз из города и плыл на другие острова.

А может и нет.

Проснувшись, я отворил дверь, и яркий солнечный день пробился сквозь тьму. Бобик лежал с открытыми глазами, рядом валялся какой-то кусок хлеба с мясом. Сейчас я не припомню, чтобы хоть как-то выражал эмоции в этот момент, но поверьте– невозможно описать как мне было жаль собаку. Я прижал её ледяное тело к себе и так и сидел час. Нету его больше. Это точно.

Собаку подорвало изнутри, все её внутренности вмиг омертвели, как и белизна шерсти, и жизнерадостность глаз. Тело Бобика было сложно подвигать: он превратился в чучело. Тогда-то я придумал с помощью чего можно будет осуществить задуманное. Не важно кто это был, может, опять те двое. Я в них уже нисколько не сомневаюсь.

Я просто-напросто закопал его, сколотил крест из берёзовых веток, приделал доску с надписью "Въ память о любимомъ Бобике". Снова я остался один. Бутерброд с этой обезжиренной колбасой я смял в кулаке да швырнул в море.

Более мне на данной землянке делать нечего: я оставил всё лишнее в ящике, взял лодку, стал грести.

Нужно было место, откуда всё начнётся. Понадобится много сил и шахтёрских инструментов. В подземном ремесле я видел мало сложного, да и копать придётся не слишком глубоко: дома в Речинске лёгкие, и мне было видно где земля может провалиться, а сделать для этого опоры– дело плёвое. Но думать об этом ещё рано. Без Касьяна я ничего не смогу сделать, как и Касьян без меня. Сейчас-то я неистово толок воду вёслами. Последняя землянка должна быть на острове, что напротив предположительной базы. Пока что с Касом разбирались местные:

–Как я понял,– говорит,– тут никто никому не доверяет.

–Ну да, у нас ведь каждый день революции и выборы. Как тут можно кому-то доверять? Молодняку хорошо: приключения, а старые уже все на корвалоле сидят.

–Ха-ха-ха! А мне ты доверяешь, Парамон?

–... А ты мне?

–... Знаешь, я хочу, чтоб здесь меня запомнили самым отпетым террористом.

–Значит, я тоже террорист.. А почему именно они, погоди?

–Ну, не знаю. Я себя считаю таким.

–Считал ли Гаврило Принцип себя террористом..?

Внезапно одно из моих вёсел коснулось песчаного дна, что положило начало строительства третьей укрывной землянки.

III

Лезвие лопаты, лежащей на сиденьях лодки, было металлическим чёрным, однако от середины штыка до тулейки шла голая непрямая серая полоса. Земля еле поддавалась, и это пока отражалось только на плохой краске. Осталось проверить снимется ли она ещё, когда я буду прокапывать землянку. Едва я прорубил траву своим резким и сильным ударом штыка, слышу очередные переговоры на волне сто десять и пять. Внезапно я заслышал голос Аглаи, говорящей с каким-то очередным новеньким деятелем в стране:

–Привет, Мурат.– говорит.

–Привет. Юсуф ещё не пришёл?

–Нет. Ты в шахте?

–Да.

–"Гляньте-ка, продалась каким-то южанам. Типичная история".– думал я. Не особо хотелось, чтоб это было правдой.

Положив рацию на камень, я копал вниз, скреплял обрубки брёвен для двери, ставил ящик со столиком. Потом сложил брёвна в пирамидку и закрепил петли в проёме. Вместе с кроватью там было темно и не развернуться, но эта постройка определённо найдёт своего владельца.

–Третий домик готов.– говорю.

–Очередная победа идеалов.. Чьих-то.

Я сделал своё дело. Меня хватил червь сомнения. Я, если нас не раскроют и всё пройдёт удачно, надумывал рано или поздно признаться в совершённом, но вот когда? А если я признаюсь– сделают ли ещё что-то оскорбительное в мою сторону? Скорее всего. А месть порождает месть. По такому принципу у нас в стране всё и держалось.

Я нечаянно наступил на проросшую белую марь. Довольно высокая она выросла, а когда поднял ногу– ствол согнулся, и она не подымалась. Мне говорили, что он вредит растениям, поэтому я вырвал его с корнями, а лист зачем-то положил в карман:

–А у меня есть листик.

–Хе! Мы начали уже давно, а у тебя есть только листик? Ха-ха! Звучит, как хорошее начало.

–Ха-х! Да.

Люди часто могут бояться темноты, а в шахтах её же много, да и чаще боятся именно женщины. Но у меня вот отношение к темноте несколько странное: если я нахожусь в ней с какой-то целью, например, сделать тоннель– я ничего не боюсь, а если я смотрю в темноту не по своей воле и после слушания каких-нибудь страшных историй– мне начинают видеться сущности во тьме, с чего я пугаюсь. Возможно, нет в этом ничего странного, а может быть это очередной показатель того, что я спятил. Одно из двух.

А когда я копал в этот раз– на улице темнело, но я не боялся.

Я перешёл к Касьяну:

–Ну как там всё идёт, Касьян?

–Да чёрт его знает на самом деле.

–Что, никак не пускают?

–Надо завоевать доверие.

–... Ага, и как?

–Ну, я предложил им свою помощь в развитии и облагораживании. Меня вроде как поддержали. То есть надо сейчас просто быть паиньками, всем во всём помогать...

–Прислуживаться и ноги им лизать, я понял.

–Ха-ха-ха! Уж это на случай если нас раскроют.

Напротив домика расположилась речка, откуда я черпал воду под кормой. Лодка в этом участке села на мель, и я поставил в неё вёдра да вытолкал на другой берег. Потом вытащил за два захода вёдра и облил им небольшой огород, какой оборудовал на поверхности: в одном ряду было немного редиски с капустой, в остальных– пшено для запекания хлеба. И всё это около двух одиноких дубов на лужке. Они сильно меня привлекли, да и грязи было много. Никто не будет обращать внимания на кучу травы и листьев. К тому-же, тогда близилась осень, хоть шевелюру пекло на ура.

Тут я вспомнил, как в детстве впервые увидал следы заячьих лап на снегу. За сим мои думы довели меня до мысли прокопать кроличью нору под деревьями. Ушастики же любят таким заниматься. И хитрые лисы тоже. Я посоветовался с Касом, и получил одобрение за эту идею. Тогда я стал долго вымерять и смотреть, сооружать лючок и закрывать его листвой, используя грязь и глину заместо клея. Сам понятия не имею как, но мне удалось провести тоннель прямо под корневищем дуба; маленькие обрывки корней торчали прямо с потолка. Всё возможно сделать, если сильно захотеть.

Надеялся, что не загубил растение, но если нет, то оно сейчас, думаю, проросло до самого пола. Что ему будет то?

На начало тоннеля и ставку опор ушло полнедели. Потом я смог сделать ответвление в виде входа в целое помещение. Постарался обложить всё бревном,– хорошо пила с собой всегда,– и туда два спальника с гаражными верстаками. На них обычно лежал толстенный учебник химии со всеми вытекающими: колбы, прочие сооружения стеклянные– всё как положено. Это для создания простейшего пороха, который можно сделать в домашних условиях. Однако учебники оказались бесполезны: издатели правильно сделали, что не написали ни слова про порох ни в одной главе. Ни про одно взрывоопасное вещество там ничего нет.

Горстки бы пороха хватило под речинским домом для создания погреба без помощи копания. Хоть была вероятность, что весь дом придётся менять.

После таких махинаций и опытов мне всегда хотелось отдохнуть. Кстати, я ещё сделал вентиляционную трубу как в бане, а то и так под землёй дышать нечем. К тому времени мне было уже всё равно где я нахожусь и где придётся спать. Я отрубился сразу как только мой висок коснулся подушки спальника, который я в жару хотел снять. Естественно, всё освещение осуществлялось с помощью лампад.

Когда проснулся– обнаружил дождевого червя у себя на переносице, от чего рысью встал и откинул его. На стене осталось его мокрое пятно, а сам он пролез в стык между досками на полу. Были бы плинтуса– вряд-ли бы сумел так сбежать. Притом, он так долго бежал: я несколько раз уходил и заходил туда– он какой час вошкался там.

Слушаю сообщение от Каса:

–Ё... Вот же криворукие!

–Что стряслось?

–Я на границе застрял. Сказали, что обязательно в списках запишут, а до сих пор не записали!

–Господи, будто корпоратив отмечают. Хозяйство с колен поднимать надо, а они людей для этого не впускают!

–Да, именно!

Часика два прошло после услышанного, во время которых я придумал много версий что с ним будут делать теперь. Благо, всё обошлось.

На мощёные дороги Речинска ступила нога моего преданного товарища, который вряд-ли совершит такую глупость, какую совершили власти предержащие.

–Касьян! Рад тебя видеть!– по-дружески мы обнялись.

–Ну здорова, Парамон. Как ты тут, старик?

IV

Для ознакомления с фронтом работ, я начал проводить экскурсию Касьяну по улицам. Он имел привычку чуть-ли не вжиматься в эти надписи и читать так. Видимо, не мог сразу разобрать.

В самой кузнице помимо старинного сундука, циркулярной установки для распила досок и плавильных печей ничего ценного не было. Я ему так и говорил:

–Тут кроме точильни и печки ничего ценного нет.

–М-да, как-то нищетово..– говорил он мне. Изначально его план заключался в строительстве ещё нескольких домиков, где я должен был делать вид, что помогаю. Видимо, Лефт оказался слишком доверчивым, как и все: зачем следить за подозрительными людьми в Любимом городе, когда есть, Конечно-же, наиболее важные дела за его территорией, правильно?

Тем не менее, дальше мы вышли к дубу, и я показал Касу то помещение:

–Ты что тут, колёса что-ли варишь?

–Да нет, порох добываю. Кстати, нам нужен фитиль.

–Найдём, не переживай.

Я ничего не смог придумать, кроме как заделывать проходы большими камнями. Слишком подозрительно, конечно, но казалось, что это место и так не найдут. Мы оба так делали.

Весь оставшийся день мы продолжали путь до Речинска. Был длиннющий тоннель, не освещённый ничем; мы потом надыбали себе фонарики, которые можно крепить на одёжку. Я бывал под землёй не то, чтобы много, но всегда включал его, когда проходил там. Светил он не слишком уж далеко, но с ним я так-же не боялся темноты: наоборот, это только подпитывало воображение и вдохновляло. Выглядело достаточно атмосферно, как представляю сейчас. Я, бывало, так и оставался сидеть в тоннеле бесцельно, раздумывая планы на день: чего нужно сделать. Нашей основной целью с самого начала и всегда было достать порох, много пороха, чтоб хватило хотя-бы на здание администрации.

Забыл сказать: мы под дубом стали расстилать спальники, а не внизу, и кострище разводили. Моя первая неделя здесь подходила к концу. Заложить основу за такое время у нас вполне себе получилось. Право, были небольшие огрехи, когда Касьян уходил по делам как раз.

Я уже привычными движениями разрубаю камни киркой и лопатой, от чего краска с последней почти что вся слезла, а у первой только кончик побелел. Каменная порода была местами зелёная, поросшая мхом, как не странно, в земле. Ударом кайла́ крупные осколки пород откалывались и падали аккурат к моим ногам. Это только время затягивало, и проще было землю копать, когда она появлялась.

Я ведь уже говорил, что местность холмистая, нет? Как-то раз, занимаясь тем-же делом, я зачерпнул лопатой чёрную землю с глиной, а также, неожиданно для меня, с травой. Положив лопату вместе с этим на пол, из проделанного мною отверстия засвербил вечерний свет. Отчётливо видны были лучи. К тому-же, в траве на лопате я увидел выцветший одуванчик. Тогда я увеличил отверстие, просунув туда кулак, а за ним и всего себя по пояс, вырвал одуванчик и подул на него. Его "парашютики" в миг разлетались по округе, один даже приземлился к тому-же месту. Зря я, на самом деле, задул не вдохнув свежего воздуха, потому что после я чуть не задохнулся, заболела голова. Вдоволь надышавшись, решил прикопать дыру тем-же что и скопал, и стал колоть каменистое покрытие у себя под ногами кайло́м, чтоб копать дальше, но глубже. Возможно, земля тогда бы обрушилась, но я прежде поставил те-же простейшие опоры. Что примитивно– то не сломается. Выручили меня опоры потом, когда с потолка начало капать.

Произошло это, когда я приближался к самому городу. Я начал копать кверху, заработался, с меня уже седьмой пот стекал. Я снял верх комбинезона вместе с фонариком; движения рук закрывали его собой, и я ничего не видел. Поставив фонарик на пол, ещё немного прокопал вперёд, и опять этот уже надоевший камень. Взял кирку, треснул хорошенько по глыбе, из получившейся трещины начали течь капельки. Они с чёрными следами стекали вниз из-под трещины, а также сбоку. Я облокотился на эту стенку, заглянул в сделанную пробоину, и тут-же сильная струя воды хлынула мне прямо в лицо. Инстинкты сработали как часы, и я тут-же закрыл глаза, опешив и укрываясь руками, хватая уже мокрые куртку с фонариком. Фонарю хоть-бы хны: немного помигал, потом был как новенький. Притом, что с него сильно стекала вода.

Всю округу вдруг заполонило зловониями болот, вернее широкого ручья. На пару метров уровень воды вверху точно уменьшился. Не знал чем закрыть эту брешь, поэтому просто развернулся и томно заходил обратно. А ведь там явно целый километр набрался. Шахтёрам дозволено находиться в шахте семь с копейками часов, вот я тоже там примерно столько-же проторчал. Наконец поднявшись на поверхность, я свалился в траву ростом с человека и дышал всем, чем можно дышать, и нельзя. Кислородное голодание вроде-бы вредит здоровью.

Сытно пообедав оставшимся мясом, я вернулся обратно в тоннель.

–Касьян.– включил я рацию. Удивительно, но они исправно работали даже на глубине, и всё было слышно.

–Что?

–Обедать пора. Шашлычок будешь?

–Конечно.

–Ты ведь уже заканчиваешь?

–Да, всё почти.

–Хорошо.

Дойдя где остановился, благо, вода забилась в неровном рельефе каменных пород и земляной яме. Её границы я присыпал землёй и камнями, а из трещины вода текла уже небольшим ручейком, как из фонтанчика. И то она с трудом поддалась: кое-как я забил дырку грязью.

Примерно представляя где границы водоёма, я решил сделать поворот направо, а затем проделал путь прямо наверх. Карабкаясь, я представлял будто я сейчас поднимусь и на меня будет смотреть какая-нибудь рожа в фуражке. Благо, всё обошлось. Оборотней в погонах мы никогда не наблюдали. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Сев на песок, ноги в берцах свисали в дыру, я увидел справа от себя бескрайнее море, ручеёк слева, впадающий в море, крыши домов впереди и каменное здание неясной наружности. Пройдя к нему, оказалось, что это трудовой лагерь с припиской "заморожѣнъ". Ладно на берегу, но почему он так близко к населённому пункту– непонятно. Я облокотился на него без сил.

–Касьян.

–На связи.

–Что, уже домой идёшь? Ты где?

–В городе. А ты не дома что-ли?

–Знаешь где лагерь?

–Припоминаю.

–Иди к нему. Жду.

Поднимая пыль на песке своими сапожками, Касьян вышел ко мне, ждать его не пришлось.

–Как это ты так быстро добрался?

–Быстро? Да я дня два с проходом конопатился.

–А-а, вот оно что.

–Хочешь, вон, можешь туда залезть. Как заделать потом не знаю.

–Тьфу, чего тут думать то?– Кас, зашедший в углубление в земле, и я за ним, просто-напросто закопал тот проход песком. Заметно только если наступить. Весь недельный труд закончил Касьян, сколотив и выкопав подземный ход до следующего холма. Я сделал ещё один лючок, замаскированный под траву. Стоя и глядя на это, мы стукнулись кулачками.

V

В доме у Розалинды, как и у многих, прихожие в домах были обвешаны сносками из газет минувших лет. Они подчёркивали округлость бревенчатых теремочков и усадеб, которые наши дедки в молодости не могли себе позволить. В этом, конечно, спасибо революции.

Так вот, запомнился мне фрагмент из одного номера от двадцать пятого года; он был рядом с рецептом винегрета, также наклеенного вместо обоев. В ней, в газете, говорилось, что один какой-то зарубежный тюремщик сумел сбежать ночью; он до сих пор скрывается. Он смог проделать тоннель в бетонной стене, — как было написано, — и, чтоб дыру не нашли, закрывал это большим плакатом с их местной моделью.

Я тоже так сделал в подземной комнате. Конечно, плакат с голой женщиной взять было негде, да и не приветствуется, потому я нашёл правительственный плакат. На нём был изображён строй снизу вверх и, вместе с гербом, надпись: «Рѣспубліка — ждётъ тѣбя!» Да, у нас все не умеют писать.

Плакатик я закрепил большими стальными кнопками на дощатой стене. Просто разрядил обстановку, когда Касьян уходил обратно в деревню, взяв с собой оставшуюся тарелку с мясом и неспеша кушая по дороге.

Меня ещё до приезда подопечного преследовала мысль сделать фотосъёмку Речинска. Думая, что фотоаппарат может быть в кузнице, я сначала направился туда, но не нашёл. Я всё в округе перерыл, но не нашёл; пришлось даже в чужие дома врываться. Зато нашёл себе занятие, чтоб не проживать день зря. Однако всё было тщетно. И я даже знаю почему: просто настоящих фотографов не было нигде, а фотоаппарат мог быть один на всех. Затасканный, он быстро сломался бы, а инструментов для проявки в домах я тоже не нашёл.

Положение исправил сам Кас, прихвативший фотоаппарат с инструментами. Они расположились на столе заместо учебника химии. Нацепив его себе на шею, я решил ещё проверить насколько быстро бегаю. Для этого я включил фонарь и начал бежать по тоннелю. Не рекомендую этого делать: ближе к концу пути воздуха начнёт становиться всё меньше.

Я чуть не впечатался в стену на месте потопа, еле успел свернуть направо. А когда повернул– увидел светящийся кружок вдалеке, становящийся всё больше с каждым шагом. Если-б я открыл люк всем телом, он бы слетел с петель, а я приказал ногам остановиться. Они бывают непослушны в такие моменты.

Люк на самом деле схож с дверью в гараже: весь ты не поместишься, надо переступать через ворота. Там я также перешагнул, нет, даже выпрыгнул наземь из тьмы, перевалился на спину и захлопнул дверцу ногой. Пока я лежал и жадно всасывал воздух лёгкими, Касьян был только лишь в середине пути. Я выиграл наперегонки.

Наконец отдышавшись, я поднялся, а чужих глаз нигде не наблюдалось. Местные опять собрались у дома Шубкинского, или у главных городских колоколен. Дело в том, что центром Речинска считалось углубление в земле сразу после здания администрации. Это было единственное место, обложенное брусчаткой. Ровно посередине прорастало распространённое в этих краях дерево, — дуб, — и земля вокруг него была огорожена каменным красивым заборчиком.

— «Это я обязательно запечатлею.» — думал и вопрошал куда бы можно залезть, чтоб снять весь населённый пункт. Потом вспомнил ещё кое-что: между администрацией и жилым домом была дорожка, ведущая к мосту через реку, на остров, где стояла мельница Палатника, и где был дом, который я построил. На той стороне меня ждали согнутые, волосатые, на вид хлипкие, тусклые, но, что главное, большие и высокие болотные деревья. Других способов не придумал, поэтому решил залезть на них.

Возможно, это были не болотные деревья, а сгнившие, но это не отменяет их прочность и огромные размеры. Взбирался я по веткам, коими они были усеяны, а их листья подобно лианам свисали к самому низу. Верхние– настолько длинные, что даже касались воды и не отрывались, хоть река находится в движении.

То дерево, которое я выбрал для взбирания, на вершине разделялось на две больших ветки. Они зажимали мои ноги, и вероятность упасть с этих двух стволов была мала. Листва почти не загораживала объектив, а деревня вся как на ладони, кроме мельницы. Её я снял первым делом: приподнёс фотоаппарат к глазу да произвёл щелчок кнопкой, и вылетела птичка. С самим Речинском я поступил также.

После этого зашумела рация на волне сто десять и пять. Там Палатник говорил, что возвращается в деревню. Вроде-бы я сделал что хотел, пора и улепётывать.

VI

Осторожно цепляясь за ветки и становясь на них ногами как обезьяна, я медленно слез с этого дерева неизвестного вида. У меня вся спина хрустела.

Иного прохода кроме моста не было, поэтому я быстрым шагом прошёлся по нему, и заметил, что люди начинают отходить от центра и расходиться. Благо, я успел вовремя пройти к люку и закупорить холм, пока все не ушли по домам. Начало вечереть.

Я отчётливо слышал тихое гудение моего включённого фонаря когда шёл по тёмному коридору. А также я слышал звуки подошв, которые приминали собой траву где-то рядом, и то-же самое я слышал по рации. Это явно не Касьян.

–Итак, товарищ Палатников,– слышал я поблизости,– собираемся. Я уже на подходе.

–Понял,– отозвался Палатник мне в рацию,– я уже на подходе.

В этот момент я слышал шаги по листве прямо над собой, на поверхности. Благо, я быстро опомнился, и судорожно пытался убрать рацию: зажимал кнопку выключения, продавливая её, крутил бегунок громкости. Аппарат за такое отношение мне спасибо не сказал и чуть-ли не перегрелся, издав под конец достаточно громкий звук окончания связи. Все рации издают подобный звук, и это, быть может, какие-либо две ноты из "музыкального алфавита", не разбираю. Эти ноты чуть жизни мне не стоили тогда.

Они явно заставили человека на поверхности встрепенуться. Он сделал последний треск травы, как и я свой последний хруст земли, и, вероятно, начал осматриваться по сторонам. Я отчётливо слышал, как он затем прошёл чуть дальше и облокотил руку на дубовую кору, проходя вокруг древа. Даже по люку прошёлся, какой невоспитанный. Я затих, застыл на месте, напрягая шею, чтобы моя голова смотрела вверх, на торчащие белые корешки, пытался не смыкать веки, пока не заболели глаза и я проморгался, и даже дыхание задержал с приоткрытым ртом.

Его хождения по цепи кругом и радиомолчание прервало неразборчивое для меня бормотание:

–"Да-да, иду уже."– сказал он в ответ на голос и вновь зашумел туфлями. Этот гул начал отдаляться, пока не затих совсем. Лодка, валявшаяся кверху брюхом рядышком, его внимания не привлекла. Всё-таки необычен наш республиканский народ: другой кто-нибудь попробовал бы её стащить.

Невидимые мне песчинки и эта земляная пыль высылалась мне на язык. В горле очень пересохло. Когда человек наконец ушёл, я заболтал языком и не почувствовал его, как и всё остальное тело. Ежесекундно моргая, смачивая горло оставшейся слюной, я решился на вылазку в целях побороть обезвоживание.

На этом допрос №1 по причине истёкшего времени завершился. Гр-н Байдаркин в период с 18:00 по 0:00 находился в камере №58 участка №3. Утром 18.01.19_ подозреваемый на здоровье не жаловался, принимал суточную пайку и согласился проводить допрос дальше.

Из показаний гр-на РС Байдаркина П. О. на допросе №2:

В наших краях хочешь-не хочешь, а на охоту ходить станешь. Кстати, в Речинске также обещали построить столовую. Вкусной дичи хватало вдоволь,– с этим проблем не было,– но я не предусмотрел насчёт воды. Хорошо, что пригород Речинска усеян чистыми родниками. Однако я не устану повторять, что солнце тем летом и осенью плавило это место нещадно. Удивляюсь почему песок на берегу не закаливался и не обращался в стекло.

В этот раз я снял с себя даже рубаху, фотоаппарат положил на стол, и прошёл по тоннелю, держа в руках целую кастрюлю с железной кружкой. Кастрюлю с собой притащил Касьян. Не хочу хвастать, но будь на моём пути девчонки, то при виде меня у них бы начался жар. Но ладно.

Песчаные окрестности у родника действительно напоминали пустыню. Говорят, сюда могут ходить местные и устраивать водопой. Быть может, поэтому население Речинска так мало́, но чтобы это проверить я зачерпнул воды из узкого ручейка кружкой, понюхал– вроде не болотная вода, точно,– и выпил.

Кто-нибудь из вас бывал в РС, особенно в Толкучкине? Там в каждом доме из-под крана струит питьевая вода. Знаете почему? Да просто никто мусор всякий в воду не скидывает– вот и весь секрет. Возьмите на заметку. Там принцип был тот-же. Ледяная сладкая вода– самое то для организма в такую погоду. Только не советую сразу после этого лезть обратно в пещеру. Одной кружки мне оказалось достаточно чтоб напиться.

Воды было по колено. Особо изощряться для наполнения кастрюли не пришлось. Ко мне правда крались мысли, что, пока я буду идти, солнечные лучи сделают кастрюлю пустой. Тогда я закрыл её крышкой и побрёл на базу. Также я замотал себе голову платком как бабушка. Такой вот я мастер перевоплощений.

VII

Врачи со мной в корне не согласятся, но свинец на теле достаточно хорошо защищает организм человеческий. Иначе неясно как мой дедушка прожил такую долгую жизнь. Кусок свинца он получил давным-давно, когда пошёл воевать с Имама́том.

Он как и я сейчас лежал в бескрайних песках, в одних брюках, оставленный даже своим конём. Крупинки песка осушали его рану. Но валяться и умирать было некогда: из высушенного дерева выскочил один тёмный мужичок, размахивающий саблей. Благо, кобура при падении смогла удержать в себе пистолет, а падать с битюга пришлось невысоко. Сил встать у дедушки хватило, но разъярённый горец догонял. Едва тот вскинул свою шашку над головой, дедушка сразил врага выстрелом. Кучки пороха,– он немного просыпал на себя, когда заряжался невольно трясущимися руками,– с дуновением спасительного ветра развеялись словно тот-же песок или прах. Однако рана заболела ещё больше, да так, что с ног сбила. С головы дедушки слетела белая фуражка. Когда снова загрохотало где-то поодаль, на помощь подоспел один прилежный офицер, поднявший его с лёгкостью, как игрушку, перекинул через свою кобылу да и помчал с ним до госпиталя. Так дедушка был спасён, а подробностей того случая становилось всё больше по мере моего роста. Собственно, поэтому негодяем я не был.

Причём здесь это? А я просто вижу параллель между моей и дедовой ситуацией; о куске свинца в теле мы оба не просили, а его я получить, в случае если наше дело раскроют, вполне мог. Свинец заставлял нас действовать, чтобы не пасть его жертвой.

В этих думах я перестал загорать и пошёл в город. Кастрюля в моих руках иногда глухо булькало от самовольно закручивающейся воды, кружка издавала терпимый и нечастый звук скрежета. Такой оркестр прекратился лишь когда сбавил обороты при виде необычного явления: мужичок, сидящий на велосипеде, прокатил мимо меня и прозвенел. А велосипед был необычный: он хоть и взрослый, но с двумя большими колёсами позади вместо одного, и между колёсами– большая корзина для вещей. Видел чудеса техники,.. Но такого!.. На таком аппарате не грех ездить на базу, да вот только выглядело бы это чересчур подозрительно. Сам владелец был с усами как у моржа, одет по-простому. Усы– самая главная отличительная часть местного народца; более они ничем ото всех нас не отличаются.

Велосипедист отъезжал от Обнинского тупика,– того самого, который заложил я,– рядом с которым виднелось скопление непонятных вещей.

–"Не успели построить,– думаю,– а уже захламляют!"

Пока шёл, даже проверил людей на честность, оставив кастрюлю на ближайшем столике из пня. На берегу извилистой речки действительно оказалась свалка из ношеной обуви, съеденных консервов, брошенных спиннингов, сломанных шпателей, сборища червей, кучи гнилых фруктов. Это оказалось хорошим местом для образования гумуса в достаточных количествах, и недалеко от поверхности. Это ещё надо было проверить, но некогда: плёнки не ждут. Обрадовавшись находке, я вернулся за водой и продолжил путь.

За тупиком шла череда холмиков, с которых главное не скатиться на спуске, но не беспокойтесь– я прошёл без помех. Возможно, это был даже короткий путь по сравнению с тем, что мимо родника. Вот и два дуба, вот и кучка листьев, вот и прибывший сюда раньше Касьян:

–Здрав будь.

–Привет,– говорю я и вскрываю проявитель,– не можешь ли помочь?

–Да-да. Что стряслось?

Налив воды с чайника, размешали мы бурду в стаканах, туда ещё стабилизаторы, вскрыли фотоаппарат, достали плёнку, срезали, намотали и, заглушив лампаду, в катушку запихнули. Дальше плёнку в бачок положили, вымочили растворами да водою. Потом коробочку одну взяли, покрасили чёрной изолентой, ниточку просунули в стенки, и деревянной прищепкой так и оставили фотографии. А сами решили спать лечь.

Не особо мне как-то спалось. Наверное переживал за состояние снимков, или опасался, что нас сейчас найдут, с чего потихоньку плевался:

–Касьян.

–А-я?

–Для пороха ведь перегной можно, да?

–Можно.– вдоволь прозевавшись, ответил он.

–А навоз?

–Не-не-не. Нужна именно эта.. Начальная стадия гниения.

–Смотря чего ещё, да?

–Ну, фрукты какие-нибудь подойдут, там, тыква, кабачки...

–Яблоки!

–Яблоки, да...

–А-а-ага.. Чёрт, вот всё ты знаешь! Только говорить не просишься.

–Я у мамы химик. Хочешь, могу хоть винное бродить заставить. Даже в Колтовское не придётся бе́чь.

–Ха-ха-х! Ну-ну, отдыхай тогда, химик, спокойной ночи.

–Спокойной ночи.

Мне вспомнились те черви в тупике. И с этой мыслью всё моё желание поспать исчезло.

VIII

Весёлое здесь кончается, в принципе. Но я вижу, что у вас теперь есть вопросы ко мне. Например, как мы смогли добыть порох, верно? Что-же, я предлагаю ответить на этот вопрос.

Лежу в спальнике, в другом углу дремлет Касьян, а мне самому никак не спится; хотя весь день был выматывающим. Я тогда, как и говорил, сделал много всего нужного и не совсем. Меня зацепила мысль о создании горючего с помощью гнили. Себя в этой роли брать не стал: гниль я хоть и редкостная, но взрыв из меня получится не шибко большой.

Так я и встал с койки, обулся, завязался и неторопливо вышел в тоннель, чтобы не разбудить Каса. Пока шёл с мигающим светом, думал насчёт дверей сюда. Со временем будут видны что-то вроде потёртостей, углублений от вжимавшихся в них пальцев. Слепцы Лефт и Палатник могут заметить это далеко не сразу, да и появляться в городе они стали раз в пятилетку, но если кто-то местный с любопытства увидит– что делать? И какую сторону лучше использовать– по тоннелю или под деревом шагать? Шаги по камням были тихими; Касьян же меня не услышал и не увязался за мною. Я старался лишь не звенеть ведром в руках.

Всё бы ничего, да вот только когда я оказался напротив поворота и той не засыхающей лужи, я тут-же потерял смысл идти сейчас туда, в ночь. Просто-напросто забыл как мгновения назад я призывал себя действовать прямо сейчас, хотя разумно и менее подозрительно будет сделать всё утром. Такое со мной бывает.

Каса не разбудило скрипящее ведро, но оно могло разбудить кого-нибудь другого. Еле-еле, не торопясь, я опустил ручку, которая запищала как на честном слове держащаяся на петлях дверь, или, по возрасту годная в музейные экспонаты, калитка, а того сорванца даже это не потревожило. Но уж точно потревожит, если идти обратно. И как быть? Я недолго думая стал пробовать уснуть прямо здесь; как раз и от паранойи по этому поводу, может, избавлюсь, и себя на страх проверю. Всё-таки, тьма-тьмущая в этом тоннеле.

А ведь у меня вполне получилось. Сняв куртку и скрутив, я лёг на неё головою. А то с ума сойдёшь, если на холодном полу спать. Привычки храпеть я не имею, как вы могли вчера убедиться. Быть может, эхо раздавалось бы по тоннелю, не давая спать Касьяну, а, возможно, и владельцу одного сруба, позади которого был вход в наши катакомбы. Фонарик я оставил висеть на скрученной куртке, предварительно его выключив, и погрузившись в темноту; даже рук своих не разглядишь. Задремал я крепко. Меня с радушием приняли в царство снов как старого гостя.

Где мы? В какой чудно́й уголок земли перенёс нас сон Байдаркина? Что за недобрый край! Нет, правда, там ни моря, ни скал, ни лугов– нет ничего грандиозного, дикого и угрюмого. Да и зачем всё это? Куда лучше чернота, как в лице трубочиста, либо как в моей буйной голове.

Именно. Во сне не чувствуешь ног, да даже себя не видишь, как и наяву, но вполне чувствуешь. И это чувство передаётся в тело, что всё равно не мешает ему отдыхать. Во тьме вдруг мелькнул свет. Он был прямо-таки напротив меня. Благо, был он неблизко, иначе ослеп бы во сне. Этот свет, как от фонаря, сверкал. Он малость потускнел, и его края стали не такими чёткими и ясными. Затем он разделился на ещё один, ничем не отличающийся от истинного, круг. Круги пристально за мной наблюдали, когда чуть под этими точками я увидел как загорелся белый полумесяц.

Наконец, хоть кто-то мне улыбается в такую минуту. Однако-ж, ещё неясно с какими намерениями этот улыбака здесь. До сих пор вспоминаю своё обучение по изображению многогранных фигур на холсте, и дальше, в этом световом представлении, как будто в НИИ попал, над лицом загорелась звёздочка по тем-же самым канонам, если-б её конечности были объёмными, выпуклыми двускатными крышами: одна сторона выделена белым, на неё падает свет невесть откуда, а другая– тёмная. Также сверху виднелись осветления, напоминавшие чей-то круглый головной убор. Вот вам полноценное лицо, пожалуйста.

Позади лица замелькала непонятная стружка, и всё это, опять-таки, округлой формы. Этой мишуры стало вскоре так много, что заполонило всё вокруг, выступавшее для нас с "сущностью" как пол под ногами. У самого даже ноги подзамёрзли наяву.

Самым сложным в композиции был наш герб; таким, как я его запомнил. Но он был снова позади улыбки, и она перекрывала наши главные символы: скрещённые молот и серп, разделённый розой по середине. Подумать только! Вроде из приближённых к нашей шайке кругов человек вышел– а такой моветон! Срамота! Но это был далеко не конец представления. Творец сей картины у меня в голове,– а это был правда не я,– видимо, нашёл новые цвета, и поэтому между больших пустых глаз "существа" линиями, друг за другом, образовался красный перевёрнутый треугольник. В центре его– крест.

На мгновения моё поле зрения заполонил рыжий мех какого-то зверька. Он был длинный, большой, и на конце белый. Он изгибался, словно собака радостно размахивает хвостом; словно Бобик размахивал...

Красная мохнатая пелена спала, хвост стал маячить где-то в уголке, пока тот узор ничем не поменялся. Слева от улыбаки блестело колечко. Воображение мне сразу подсказало, что это не к добру. Оно опять достраивало более пугающие образы и знаки за счёт царившей здесь обстановке, и особенно звука: всё сопровождалось ни с чем несравнимым гулом, который не был похож ни на волчий вой, ни на медвежье рычание, ни на сопение кабанов. Естественно, стоит понимать, что наше времяпровождение в грёзах не поддаётся счёту времени, и для осознания происходящего стоит полагаться только на чувство. Так вот, я чувствовал, что вышесказанное проходило достаточно быстро; по ощущениям, долго ждать развития чего-либо не приходилось.

Я и шелохнуться не успел, как прозвучал знакомый хлопок с громкостью церковного органа. Касьян говорил, я тогда в реальности даже глаз приоткрыл, но тут-же веко вновь потяжелело и закрылось. Теперь ясно что это было за колечко. Мой взор опять раскраснелся, зверёк опять пробежал перед глазами. Постепенно хвост с белым концом как-то превратился в настоящий рушник; такой красивый, такой пышный– ему было бы самое место в музее Министерства Культуры. Рушник тоже понёсся вдаль, а за ним и вся жизнь, с её покойными родственниками, дурдомом в школе, радостях и невзгодах. Иногда попадались некоторые знакомые, друзья, или те, коих я считал таковыми. Был образ дамы, не то Розалинды, не то Аглаи; лиц не разобрать.

И я всё ещё стоял в стружке как в снегу, по-видимому, прикладываясь лицом к чему-то из рыжего меха, а гул, наконец, перерастал из завывания в осмысленную речь. Она была достаточно громкой, понятной и на грани от низости, как и подобает Касьяну: он всё-таки смог меня разбудить. Хоть этого не ощущалось, на дворе уже было раннее утро; время, когда я обычно встаю сам.

–"Что-ж ты, Парамон,– говорит,– чего-ж так елозишь?"– И хорошенько меня растолкал. После даже такого странного сна, желание поспать ушло, а с полноценным пробуждением я вновь мог бодрствовать:

–Полагаю, добрый день?..– Сказал Касьян.

–Я бы сказал, доброе утро.– ответил я, глянув на часы в кармане. Надеюсь, вы помните, что я ушёл в тоннель и застрял там. Кстати, мой страх быть замеченным улетучился. Нам удалось вырыть приемлемое жильё в земле, в котором возможно даже вздремнуть в любое время и в любом месте. Только сходить по нужде можно было лишь поднявшись вверх.

–Что ты тут вообще забыл?

–Не видишь?– Беру ведро в руки,– На рыбалку ночную вот хотел, да сон замучил.

–Н-да, с кем действительно не бывает..

–Хочешь, пойдём покажу, как природу драгоценную захламлять начали.

–Пойдём, конечно..

Куртка моя сложена вокруг фонарика, но ей хватило толщины, чтоб мой висок не чувствовал жёсткость металлического изделия и его острых краёв. Нужно ведь подушку и в среднем состоянии держать– не слишком смягчать, но и не затвердевать.

Много я уже говорил тут о траве и растительном мире, знаю. Но она, когда мы выбрались из тоннеля и побрели по тихому, сонному переулку– на одном из домов, кстати, виднелась облупленная краска, и там была нарисована надпись "Оружейная лавка",– чувствовалась под ногами как-то иначе. Быть может, из-за загрязняющего её мусора всюду. Видать, не смогли дотащить до свалки. Например, у дороги валялся, и здорово так сминал листву под собой, чей-то костыль у дома Шубкинского:

–"О!– думаю.– Свершилось чудо: на ходу выздоровел человечек".

Главным спасителем деревни во время покоса долгое время являлась сильная, здоровая лошадь по имени Луна. И сильная она была от слова неимоверно; появление у ней жеребят, которых иногда можно было увидеть на том берегу, не остановило Луну совершать добрые дела на благо города в Лю́блинщине, чьё изначальное название уже никто никогда не вспомнит.

Касьяна, кстати, хлебом не корми– дай прокатиться на осле или лошадке. Он вот уже долгое время ездит на пустынный Восток дивиться его природой, историей, культурой. Скорее всего, по этому. Одно время он консультировал меня по войне с Имаматом на пару с дедушкой; прямо-таки в гости к нам заезжал ради этого. Деда всё говорил по своим ощущениям, а Кас– по холодным фактам, и показания этих двоих часто не совпадали. Тогда они уже начинали пытать друг друга, а я глядел на них и как шпана решался выйти во двор за неимением больше трудов.

А там, у конюшни, в которой стояла повозка для Луны, на скамейке сидел один икающий, болтающий телом из стороны в сторону, в наполовину расстёгнутой рубахе на голое брюхо, уже готовенький мужик. Вместо лица с приоткрытым ртом и взглядом куда-то в пустоту, только лишь по усам можно было сказать о его эмоциях. Они были свалены домиком над пышной бородёнкой. К нему прошёл ещё один полноватый плеши́вец:

–О!– говорит первый и тянет руку,– Здорова, Сань!

–Здорова, Аркаш– жмёт руку последний и подсаживается на скамейку.

–Вот так да, сто лет тебя не видал.

–Ходил, просвящался; новую ведь границу отворили. Слыхал о таком городке, Жалудо́к называется?– так они разговорились о том, о сём, пока мы вдвоём одевали перчатки, брошенные строителями, и принялись хватать останки фруктов и овощей. На некоторых я видел маленькие круглые и плоские ямочки. Это были явно следы укусов животного. Быть может, когда-то Бобику давали эти яблоки и картошку, но он всё это не доедал.

–Саня, грохнуть хочешь?– продолжал тот мужик, прислоняя руку к сердцу. Из-под рубахи он достал горлышко от бутылки "Столичной".– Во, гляди! Стоит, родимая!

В бытность моей хирургической службы, мой труд заключался в нечастых вправлениях, шинах, перевязях, и редких кровотоках с порезами и регулярными прививками однополчан от тифа. Резины, как и сейчас, было не найти, поэтому, в случае тех-же уколов или лазаний пинцетами по красным полоскам, о перчатках я и мечтать не мог. Благо, не подумайте, я и тогда знал, что спирт или хлорка очищают кожу от бактерий на руках и работают как вода с мылом. Спирт такой-же дефицитный,– весь шёл в живот таким, как тот Аркаша,– хлора было больше, но с неё руки оторвутся; оставалось только каждую секунду промываться под холодным краном даже во время операций. Один такой знаток однажды, увидав, что я от него ушёл руки мыть, и подумав, что работа кончена, попытался встать с койки и трахнулся прямо на больную ногу со вскриком.

–Куда намылился?!– ору я на всю палату и хватаю мужичка за шкиботину,– Сбежать удумал, проклятый! Да я тебя сейчас так залечу, беляк ты этакий! А ну!..

–Ты чего? Ты чего, кум? Ты же всё сделал, нет?– на еле повышенных тонах ясно заголосил он, раздавшись эхом.

Осознав что произошло, я, естественно, посадил его обратно и почему-то залился упоительным смехом, вместе с толпой вышедших на крик братаве́й. Один даже за ножик схватился и, пока хохотал, крутил им в руке, чуть никого не зарезал. Другой бы врач на моём месте, понимая серьёзность ситуации в отношении раны, вероятно, едва-ли засмеялся.

Это я к тому клоню, что в перчатках собирать всякую грязь и ссыпать в ведро нам было непривычно, но управились мы быстро:

–Фу, как же противно..– причитал Касьян.

–Терпи, казак,– говорю,– атаманом будешь.

–..Чувствуешь, кислятиной запахло? Это то, что надо.– прозвучал слегка охрипшим от бесконечного нахождения в сырой земле голосом Касьян, поправляя на себе грубую маску на лице, сделанную из куска ткани, удачно кем-то оставленным на подоконнике без присмотра.

– Кхе-кхем..– поморщился я, закрываясь рукавом,– Н-да, лучше бы не чувствовал..

Это самое "то, что надо" всё сгребли в ведро да и ушли восвояси. Те синяки будто не увидели нас. Конечно, после такой мерзости, мы помылись; я доплыл до трудового лагеря. Ведро с теми "вкусностями" мы оставили под дубом. Как известно, всё в земле загнивает быстро– вот и пусть гниёт.

IX

Основным символом цивилизации в Речинске, помимо развешанных всюду гербов и плакатов с малограмотными лозунгами, можно было назвать велосипед. Они и в моём родном Нарцизове были редкостью, а тот, который я недавно описывал– ещё интереснее. Велосипеды были, в основном, у нарцизовской детворы, но тут, в Речинске, детей ещё не завозили, и едва-ли собирались. Все дети давно выросли и разлетались по всяким Бинскам или Позна́ням. Будь они здесь, это была бы плоть от плоти политики Лефта: они бы точно поддержали его решение с лишением людей крыши над головой, и сделали бы всё ещё хуже и невыносимее, спокойно после уйдя домой и прикидываясь божьими одуванчиками. Такое у нас нынче лживое поколение, ибо это притворство длится у людей сегодняшнего дня всю оставшуюся жизнь полную дурных вещей, неясности для чего она проживается, простого отбывания дней как нескончаемой вахты, дружбой, представляющей из себя постоянные нисколько не смешные подшучивания друг над другом, с которых любой другой посчитает себя оскорблённым, и применения физической силы и кулаков. Не уверен, что со всем этим их можно назвать настоящими пионерами.

Я видел человека по имени Базыль, идущего по тропе, держащегося за свой велосипед, колёса которого звучно скрипели. К специальной металлической сетке на заднем крыле он привязал, казалось, леской от удочки, огромное количество бумаги, сплюснутых картоном снизу и сверху. Также он прикрепил к раме две удочки. Сам Базыль был тем ещё горбылём, и я не представляю как выглядит его сидение за рулём этого велосипеда. Я даже точно не скажу может ли он вообще на него залезть. Помимо того, он ходил в очках; я даже подумать не мог, что могут быть настолько толстые стёкла. Базыль, кстати, имел одну гадкую для кого-то привычку: как у него зачешется ноздря– он их снимает и чешет загнутыми концами дужек.

Шёл Базыль со своим велосипедом от видной вдали мусорки, где одна из старейших горожан, которую все звали бабушкой Мечыславой, делала то-же, что и я с Касьяном позавчера, а именно– рылась в мусоре. А до этого, она ещё ковыляла до свалки, делая маленькие шажки своими валенками, опираясь руками в обрезанных перчатках за все возможные выступы на уровне её головы, покрытой грязной косынкой: заборы, оградки, таблички, даже многолетнее дерево на центральной площади. В виду старости бабушки Мечыславы и, как следствие, её роста, все эти выступы стояли ей по плечи дряхлого платьешка, когда как любому другому мужику они по пояс.

Мне кажется, что та или иная власть негласно выбирает на что ей основываться: на поддержке и помощи растущего поколения в его развитии, и чтоб молодёжь могла показать, что является хорошим преемником для этой самой власти в грядущем; либо власть может не оставлять стариков в забвении, помогать им в спокойной старости. К тому-же, далеко не каждый пожилой человек, особенно у власти, остаётся без ума и светлой памяти. Судя по тому, что в министерствах были и находятся такие желторотики, как я или Палатников с Лефтом, власть пока что выбирает первый путь. Я считаю, что оба выбора неверные. Вы бы видели и слышали что трубят в наших девизах из-под пера Министерства культуры, мол, государство имеет так много сил, что даже не знает на что эти силы можно потратить. Я могу дать ответ: можно направить их на развитие обоих путей развития, или хотя-бы на один из них, потому что даже первый путь, судя по поведению наших детей, барахтается лишь в зачаточном состоянии. Не скажу, что дети живут плохо, но их возможностей явно не хватает для взаимовыручки и уважения отживающего своё поколения. Бобру понятно, что этого не делается, стоит только посмотреть вокруг: молодёжь не уважает ни своих предков, которые, на минуточку, породили то, в чём так благодатно живут, ни кого бы то ещё.

Лефт по сути вышел из молодых, и теперь навязывает такое поведение остальным людям. Но, возможно, тут корень зла зарыл сам Трубче́вский, стоявший у истоков революции. Неправильным я вижу весь верх, и, скорее всего, дурное влияние на всех распространяет именно Трубчевский. Я виню именно его во всей творящейся со мной бесовщине. Также я виню его в отходе ото всех стариков. Власть в его руках со свету их изживает. Видно же, что таким, как Базыль или Мычеслава, нужна помощь. Скорее всего, все они– непризнанные ударники труда, ведь любая родина заставит тебя работать не покладая рук, как и Республиканская. Они дожили до пенсии, до уважительного отношения со стороны государства, но нет. Хотите сказать, что ещё руки не дошли до этого? Да надо же сразу идти помогать ближнему и плюнуть на эти чёртовы дома! Таковы наши духовные постулаты в Республике Советов, о которых сейчас все, к сожалению, забывают..

Но к чему это я опять? Просто очередные никчёмные размышления сидя на лугу, загорая, напротив речушки до города. Но тут меня лизнул тихо прискакавший откуда не возьмись телёнок. Ну, телёнок как телёнок,– чего уж тут говорить,– но непонятно как он тут очутился.

–"Ну привет, товарищ Бурёнка.– отпрыгиваю я, дав зверьку облизать себе руку.– Почему без мамы?"– а мама уже тут как тут, зовущая своё чадо за собой, бьющая себя хвостом. С вернувшимся дитятею, коровы двинули куда-то позади меня, на север, в ещё неизведанных для меня землях.

Будто не замечая товарища Бурёнку, Касьян, снявший кусок марли с лица, прошёл ко мне: "Селитра нужна,– говорит,– калийная". Будь Касьян здесь, он бы вряд-ли сказал зачем ему понадобилась кислота и что он ей делал с прахом. Я то– уж точно, ведь вонь после его экспериментов стояла несусветная; даже рации наши, которые мы выключили и оставили на столе, как-то стали чаще барахлить. Да ещё и я не оставлял возможность заняться врачеванием вновь. При врачевании тела своеобразно омолаживаются, а Кас там практиковал быстрое их отмерание, и поэтому мне вообще было противопоказано следить за его махинациями; а то вдруг запутаюсь и начну омертвлять.

Идей откуда можно взять кислоту не было. Помимо всей вышеперечисленной галиматьи, к ней добавлялись ещё мысли, и ещё. Вспомнив, что видел девиз местной молочки,– "Отъ коровы – Прямикомъ къ вамъ!"– Я думал как сено с травой сказывается на её молоке, и почему было решено судьбою так, чтобы корова и её собратья кушали именно пол. Я, если-б сейчас начал траву жевать, наверное умер; желудок, думаю, не стал бы переварить траву, да и прохожие такой интересной картине начнут говорить, мол, "Ды ты што, в полонку ныряу што-ци? Засим спяциу, юродзивы?"

Пока проходила моя активность мозга, Касьян сел на никем не скошенную, уходящую за горизонт орду зелёных отростков с лепесточками. Его массивные ноги заядлого бегуна,– штанины были ещё вздуты из-за прилегания к ним летних сапожек,– скрыла "кожа земли", оставив лишь поверхность синих штанов и остальное тело. Ноги теперь выглядели как тонкие спички.

–"Подумать только..– задумался я опять.– Нас по земле носит лишь пару миллиардов, а эта окаянная трава живёт даже в воде, и её миллиардов этак сотню разных видов, аки национальностей. И с коровами так-же. Ну вот почему этих животных и растений так много? Потому что они ещё не доросли по ходу истории, чтобы думать и держать винтовку в руках, и они мало кому нужны для изничтожения? Тогда это к лучшему. А то нечего мне кушать будет..."

Мы так ещё немного отлежались. Касьян лёг на спину, и трава поглотила его целиком, пощекотав тому лицо. Близился обед. В небе начало противоестественно темнеть и за мгновения светлеть вновь. Тогда над нами пролетали целые скопища облаков.

–В городе, должно быть..– говорю я погодя.

–Точно?

–Эта твоя селитра в огороде не нужна, ведь так?

–Не припомню. Но вряд-ли тут ей пользуются.

–Ну и вот..

Я встал с места, а траве– ничего; встала как вкопанная. Пошевелив руками-ногами, вытянувшись как отпетый гимнаст, мои позвонки прохрустели, что дало мне больше сил.

–Знаешь-ли,– говорит Кас, шагая по камушкам у дороги, что здесь как ограждение,– вот в наших краях у Дмитра́ говорят "Село", у вас– "Вёска", а в Левинграде говорят "Деревня". Почему именно деревня?

–А как же это ещё можно назвать? Хе-хе! Вон, гляди, тут же всё, как говорится, з дрэва.– делаю я два стука по основанию для дощатой стены, когда мы пришли в город.

Через дорогу от здания администрации стоял недостроенный дом с высокими окнами, достаточно большим расстоянием от двери на улицу до земли, выступающей доской поперёк бревенчатых полов ребром вверх; думаю, это зачаток лестницы. В нём явно должен быть второй этаж, что, я вам напоминаю, жестоко пресекается. Если же нет, то выдумщик такого высокого дома размером с кузницу слева от себя– странный тип. У него на руках такие большие пространство и высота до крыши, там не грех построить второй этаж, а он этого не делает; будет жилец смотреть на брёвна, сложенные почти как пирамида, словно в бездну вглядываться. Некрасиво, согласитесь.

Сначала показалось, что стены дома действительно должны быть сколочены из досок; будто бы в этих краях не бывает холодящих зим. Это оказались толстенные брусья. А это уже толковое решение со стороны проектировщика. Остался лишь один фрагмент, не запечатанный брусьями, из которого, после моих шуточных постукиваний, как черти из табакерки выскочили.. мужики! Да-да, простой народец, как сошедший с масляных картин: бороды, опустошённые лица, тощие тела, папахи с рубахами, лапти, на одном брыль, рваные грязные камизельки. В руках у кого– молотки, у кого– каши, супы. Один, разодетый наиболее ярко, выдавая в себе человека с наибольшим достатком в этой братии, хотел было сказать, мол, "Вызывали, пан Шимчак?", да оступился, увидев нас двоих. Но тут с порога кузницы вылетел к толпе, видимо, настоящий пан Шимчак: толстенький мужичок в фуражке, в роскошных шароварах, в рубахе со сложными узорами, с одними только усами скрученными в спиральки на конце. Многие из тех, кто там стоял, были повыше ростом и постарше пана Шимчака:

–Ух вы олухи!– грозно возгласил пан Шимчак.– Бездельничать удумали?! А, Сцяпан?

–Да что вы, пан Шимчак?..– робко ответил ему тот нарядный бородач с виновностью в глазах.

–Чего расселись жевать то? Я разрешения не давал, и никогда не дам! Мы сколько уже строимся?

–Месяцок!– уверенно и по-детски кто-то прокричал. Кричащего парнишку наших лет вывели из толпы, и пан Шимчак мигом дал ему слабый подзатыльник, снявший с него кепку.

–Правильно, Миколка. Вот это и нехорошо как раз таки! Кто вам разрешил отлынивать, я спрашиваю?

–Сцяпан Кирыленка, пан Шимчак!– сказал один мужик.

–Вот значит как?..– гораздо более тихо проговорил пан Шимчак.– А ты, Виталь, хочешь быть как я?

–Да..– неуверенно сказал Виталь, за что получил серьёзную затрещину. Шимчак ударил его прямёхонько в щёку своей декоративной тростью, нужной самому пану как собаке пятая нога. Виталь ошарашенно отпрянул от Шимчака, потирая посиневшую щёку, жалобно смотря на происходящее, но не осмеливаясь что-либо противопоставить.

–Ты много правды наговариваешь, Виталь. Ты так никогда не станешь моим почтенным соседом, сватом-кумом! Отучаться тебе от этого надо.

Я обернулся, и на крыльцо починка встал Андран:

–О, здрасьте, Андран Брониславич. Вот, как договаривались.– отдаю ему лук и охапку стрел, смотанных вместе верёвочкой.

–Да, спасибо. Помогло?

–Очень.

–Ну и хорошо.

–Скажите, товарищ Андран Брониславич, это что за пасельдак?

–Ну-ну, ты так не наговаривай на пана Шимчака.

–Но кто-же это? Я такого не знаю.

–Это старожил, как я. У него батюшка, царствие небесное, из подневольных был. Мы со двора, маленькие были, когда в "царя" игрались– его всегда козлом нарекали. А сам-то обижался; что ты прямо-таки. Потом, вот, гляди, от хозяина выкупился, и теперь сынишка тут заведует.

–Он тут хоть часто явится?

–У него дом основной в Пержа́ве. Но, видать, не всё у него там хорошо, раз здесь, гляди, всё быстрей-быстрей.

–.. Товарищ.

–А-о?

–Вам что, никто не помогает что-ли?

–Не-ет, все либо в город, либо у всех сразу руки заняты. Например, как тут.

–Чего-ж вам тоже в город бы не пойти работать?

–На неродные станки с наковальнями, сделанными городскими неумёхами, ничего в кузнечном деле не мыслящими? Да себе нервы дороже. Я уж по старинке, спасибо. Мне и так не сподручнее; не дойду, ноги не те ужо.

–Ну, помощники нужны везде. Чуть что– ищите, зовите нас. Мы и подадим, и даже принесём.

–Дзинькуйа, дзинькуйа..

–А вы сейчас с ним об чём болтали?

–Да требовал, чтоб ружьё ему сделал, иначе выкупит меня, выпнет отсюда. На таких лучше вниманья не обращать.

–Хм! Мне бы тоже не помешало..

–Не проси даже! Ни за что! Вас таких вот артистов тут знаешь сколько? Нечего баловаться. С луком, со стрелами, ежели что, милиция быстренько остановит, а вам, молодым особенно, опасно давать.

–... И то верно..

Всё это время, пока мы втроём любезничали у крыльца, пан Шимчак отвесил своему помощнику Сцяпану по голове. С него слетела шапка и прямо в глубокую колею приземлилась. Остальные мужики начали откладывать еду на табуретки со скамейками. Кто не успел положить– на тех двойня замахивалась,– Сцяпан поднял шапку и присоединился к Шимчаку,– и даже проливала еду наземь. Прощай, обед от любимой жёнушки.

На расстоянии примерно через аршин, брусья разделялись между собой шпалами. Они дальше переходили в обычные брёвна, в основание для пола, и эти брёвна складывались в скаты.

Пан Шимчак своё дело сделал; навёл суету, да и ушёл восвояси. Но мужики всё равно продолжали строить, складывать брусья друг на друга, сколачивать их, единовременно стуча молотками по гвоздям.

–"Будут спрашивать,– шепчу Касьяну с поднятым пальцем,– свои имена говорить не надо".

Мы направились к четвёрке, подымавшей брусья и складывали с ними стену. Я заметил пустые оконные рамы, на части из которых уже были поставлены наличники. Слишком рано, конечно; это ещё больше затрудняло положение непутёвых работяг, как оказалось, из числа простых жителей Речинска, имеющих свои собственные дома и хозяйства.

–Братцы, а вас этот самый пан Шимчак как-то награждает за ваши труды?

–Денежку даёт, ваше благородие.– сказал негласный заведующий по забиванию напротив. Он стоял внутри дома, и этой новой стеной его как-бы закрывали. Свои последние слова человек проговорил так быстро, что это прозвучало как "вашброть", или "ваш бродь".

–И сколько-же?

–С пятак.– недолго думая, ответил негласный заведующий по пилам. Он стоял слева от меня и пытался спилить брус напополам. На рёбрах дощатого порожка слабо виднелась разметка мелом, по которой он и сверялся; докуда надо пилить. Стоит отметить, что между брусьями, которые мужики взяли,– а предоставил их, возможно, Андран, точно не знаю,– и обычными брёвнами не было великой разницы. По общей толщине и размерам они были сходны. Такие обычной пилой спилить вряд-ли получится, поэтому мужик взял себе одного помощника и длинную пилу на двоих, и стали синхронно распиливать большую часть денег, затраченных на НРР. Дверной проём был готов. Свои слова этот человек также проговорил быстро, и послышалось что-то вроде "спетак", или "спи так".

X

Совсем скоро нам стало ясно, что вся готовность к труду и обороне, которая была у людей, оказалась мнимой. Они смиренно выполняли поставленную задачу с самого утра, а в прошлый раз они останавливались лишь глубокой ночью, пока все не улеглись на свои места и с ног не свалились. Этим и объясняется то, почему сейчас они так быстро выдыхаются: сначала звонкие уверенные стуки по гвоздю и бойкое ёрзанье пилой, а потом темп и ритмичность сего действа поочерёдно спадала на нет. Нормально спать им не давали. Домой не выпускали мужиков.

–"Мы все чуть-ли не с молотками в руках спали, и так с ними-же проснулись. Никто из рук за всю ночь не выронил".– доказывает Василь.

На левой стене теремочка стояла простая бывалая деревянная лестница. Одним из старших в команде являлся дважды дедушка по имени Ялисей. Как говаривали, у него раньше была роскошная причёска с изящной чёлкой, а сейчас её заменила старческая лысина; волосы остались лишь по бокам и на затылке. А без бородищи до пояса тут не обойтись. Как не странно, он был первым, у кого нашлись силы залезть на эту лестницу. Казалось, они с лестницей были ровесники. Тогда я и задумался как-же все эти мужики старомодно выглядят, и какие мы с Касьяном две белых вороны в этакой "дружине". Кас подал старцу Ялисею длиннющую доску. Она на концах даже чуть сгибалась вниз, но тут подтянулись и другие. Старик аккуратно положил доску на специальные выступы, согнулся и через ограду заколотил её. На первых двух-трёх досках лестницу двигали из стороны в сторону. Дальше Ялисей перешагнул через брус и строил себе путь на ходу. За ним полезли ещё мужики. Дойдя до стоящего на первом этаже и дотягивающего до второго этажа бруска, который там был ни к селу, ни к городу, мужики стали класть доски уже в ином направлении и покороче, в зависимости от граней бруска.

Под разговоры на подобие "Рабятки, а помните сегодня утром Михася пришёл с пустой чеплашкой, и сказал, что по дороге всю съел?", и прочей хохмы– быстро настала пора крыть крышу.

Уверен, многие из вас, товарищи офицеры, сталкивались с необходимостью пристроить что-то к своему дому чего-либо, или-же отстраивать дом с самого начала. Дай-то бог, чтоб ваши дома простояли ещё лет двести, и были в отменном состоянии; своей работой вы действительно этого заслуживаете..

Так вот, здесь вы, возможно, заметите, что сначала надо было строить лестницу на второй этаж, а уже потом обкладывать пол. Могу парировать, что можно сделать всё по двум вариантам. А если не впечатлил ответ, то помните, что всем заведовал пан Шимчак с разрешения Лефта, который тратил большую денежку на один его дом в Речинске, и ни на что бы то ни было ещё. К тому-же, разве похож он и мужики на строителей? То-то же. Но сам я, конечно, ничего отстаивать не собираюсь, ведь в лестницах ещё не имею глубоких познаний. Чего уж тут разглагольствовать, когда в том злополучном домике лестница на чердак представляла из себя надёжно висящие на стене палки, как отрезанные от швабры, связанных узлами двух канатов, как у моряков. И узлы тоже морские. На таких вот верёвочных лестницах мы в детстве занимались гимнастикой. Это ещё более подчёркивало бесхозность и редкую использоваемость чердака в будущем.

Итак, семеро богатырей, в том числе я с Касьяном, ступили на "палубу":

–"Давайте так,– заявил Сцяпан, стоя внизу.– вы свяжите бревно то и перекиньте к ним. А вы сверху уже подымите к вершине".

Сказано– сделано. Первое бревно охватили простым узлом с двух концов, кинули к нам и поддели с земли; как только пальцев не переломали, не знаю. У нас, в свою очередь, один кто-то успел схватить верёвку. К нему подтянулся ещё один человек, и вместе они стали тянуть за неё, перекладывая руки, удлиняя, давая другим ухватиться и уже всем разом начать поднимать бревно. То-же догадались провернуть и справа, где был Касьян.

Начали мы с левой стороны, где как раз поставили рамы. Сложновато было поднять бревно, не задев их. Благо, оно проходило по лестничным ступенькам, и люди внизу поддерживали его, пока позволяли показатели ростомера. Хоть на ростомере ни один из них не был, о таком слове не слышал и в глаза не видал.

Мы тянули бревно, как дедка репку. Под слова Миколки "Раз-два, взяли!", мы все встали боком, напрягли руки как могли и повели их назад от себя, сгибая ногу свою, на какую опирались. Кто-то истошно фыркал, кто-то брызжал как конь, кто-то рычал и дул, изводясь всячески, что прибавляло сил, как казалось обладателям тех звуков. Смешно стукаясь о стену, бревно медленно устремлялось ввысь, ведомое канатами и подбросившими его мужиками, переставшими держать.

Волнительным стал момент закладывания его на вершину, на перекладину. Двое из тянущих отпустили канаты, взялись за молотки и длинные гвозди, побежали к бревну и принялись его сколачивать, объединяя с досками и перекладиной. Другие взяли ту лестницу,– как она только не сломалась, эта бедная старушка-лестница?..– и поставили на конструкцию, чтоб легче было достать.

Во второй раз вышел небольшой конфуз: второе бревно с грохотом столкнулось с оконной рамой по середине, заставив окно раскрыться, но стекло ничуть не треснуло. В остальном, оно как влитое поставилось следом за первым бревном и закрепилось на одних гвоздях.

В небольшом перерыве, накоплении сил для третьего, я засел на провале в полу, где должна быть лестница. Мои ноги весело болтались в дырке, пока я не заметил, как за ними мелькали огромные часы с позолоченным как тарелка циферблатом, золотыми цепями, на которых висели сразу три грузика и маятник в форме той большой подвешенной кастрюли, которую азиаты зачем-то бьют палками. Когда я заметил эти часы, их куранты тут-же зазвенели, прозвенели целых девять раз, в честь начала девятого часа вечера. Опешив от осознания, что мы весь день потратили на то, о чём нас никто не просил, я вскочил с места, по-настоящему "отпрыгнул от воздуха" и стал уже сам курировать всей этой стройкой:

–"А ну, санчасть, подъём! Быстрей-быстрей!– как нас будил бригврач в армии, то есть мой начальник,– Давайте уже добьём наконец этого проклятущего выродка!"

Мы постепенно с двух сторон закрывали для себя небо с закатывающимся солнцем, но, не смотря на его уход, на улице ничуть не похолодало, и стоящие в каждом доме градусники днями и ночами показывали одну и ту-же отметку, ни прибавляясь, ни снижаясь. Не удивлюсь, если их за это лето успели выбросить, решив, что сломались.

Гвозди мужики носили уже в карманах, не страшась продырявить свои камизельки. Движения наши были уже привычными, дошли до автоматизма с одним исключением: до четвёртого бревна, мы, после того, как заколотили, развязывали узел и скидывали обратно вниз. Потом мы уже перестали что-то отвязывать. На пятом бревне осталась лишь щель, куда тонкой полоской проникал свет, и через неё мы просунули лестницу. На неё залез человек и придерживал бревно для нас с одного конца, а на другом конце один человек залез на плечи другого, но до крыши всё равно было не дотянуться, и на плечи сидящему сел уже третий человек. Их придерживали другие мужики. Сам я этого, естественно, не видел, но, думаю, непосильным трудом было удержать на себе сразу двоих. Узел на пятом бревне мы, конечно, отвязали, но ту часть верёвки, что была на втором этаже, мы срезали. Длины её и так хватало вдоволь.

На левой стороне мы так изловчились, что правая сторона, к которой мы приступили сразу-же, не составила никаких трудностей. Сказать о заключительном этапе стройки на то время мне нечего.

Захлёбываясь водой и напаивая ей из казённого ведра всех горе-строителей, кроме Сцяпана, на дороге под тёмным небом и большой медведицей над собою, я смиренно сидел в дверном проёме и дивился тому, что сегодня наделал. Нетрудно теперь представить каким образом древние египтяне строили свои пирамиды. Через ту хлябь на первый этаж прыгать невысоко. Хотел кого спросить нужна ли в чём-то помощь– а все уже спать улеглись и храпят как работники каменоломни. Некоторые побрели домой, а другие спали на полу новоявленного дома. Из мебели стояли только те часы с курантами, помогшие мне.

–Не сильно устал?– спрашиваю Касьяна, лежащего на древесине.

–Нет. Только не могу уже припомнить зачем мы сюда пришли...

–Ты хотел тут какую-то селитру найти.

–О! Точно!..– Кас вскочил на подкашивающиеся с устали ноги и обратил свой невнимательный взор на детище мужиков, за которое их костьми лечь заставляют, и их ни на шаг от этого места не выпускают надолго.– А зачем мы вообще вызвались на эту аферу?

–Я не мог просто смотреть на это, и попросился немного помочь. Для тела полезно. А ты тоже за мной увязался.

–Так я что, мог и не участвовать в этом что-ли?

–Вполне-вполне. Да только не уверен, что тебя, как и меня, совесть не загрызёт..

Сцяпан, уходящий последним, подвесив на пояс своего жупана большое колечко, на котором задребезжали ключи разных мастей, взял один из этих ключей. Ключик как из сказки вышел: золотой по цвету, с зубчатой квадратной пластинкой, какую надо вставлять в скважину, уплотнениями на стержне с заточенными краями, а уплотнения же начинались аккурат к той части, которую обычно "съедает" замочная скважина, и с округлой рукояткой. Только вот проблема у Сцяпана в том, что его колечко, соединявшее все ключи, было сделано из проволоки и, конечно, её концы ничем не скрепили, не сварили вместе– ничего подобного, лишь согнули крючком, что, как позже мы увидим, мало помогло. Видать, он сам такую вещь сконструировал для себя. Тем не менее, он тем ключом затворил дверь стоящей напротив постройки и не углядел как ключ бесшумно соскочил с крючка в траву, которая поглотила в себе звук приземления.

Было только что заперто самое молодое здание в Речинске после барской избушки пана. По виду это большая казарма для уважаемых полков, а, может, военный госпиталь; у последних разделения на опальность или жалованье при мне не было. На самом деле, дом этот сразу выделялся своей точной квадратной формой без внятной крыши, привычной для местных, однако замечать мне его было некогда; у меня до сих пор перед глазами стояли брёвна и щели в них, разнообразие выступов под стать теремку, как они друг на дружку накладываются. Наверное крыша была тесовая. Слева от двери со стёклышками висела табличка с надписью "Центральный Химическій Научно-изслѣдовательскій Институтъ ЦХНИИ".

Сцяпан не удосужился проверить связку. Он даже в нашу сторону не посмотрел и отправился домой, не зевавший, что являлось признаком неимения усталости в кругах строителей. Быть может, вы скажете, что это воровство, ну а я скажу, что это одолжение. Да, мы одолжили у него ключ. Кас взял его с травы, пока я стоял позади и вытаскивал последние занозы в пальцах. За мгновения разобравшись в какую сторону крутить, прозвучал естественный двери щелчок. Он потянул его, дверь со скрипом открылась, и нам предстал длинный коридор, погрязший во тьме. Я включил свет и оказалось, что коридор истрёпан проходами в кабинеты, на двери для которых поскупились. Оказалось, что мы зря притащили в эту дыру всё химическое оборудование,– хотя, это стало и ранее ясно,– так как всё это было здесь, разбросано по всем комнатам: где-то стол забит горелками, где-то лежат пробирки одной формы и размера, в следующем зале– другие, где-то телескопы, пипетки превосходно разложены рядами, ровно, словно ребёнок солдатиков расставил, где-то те пробирки вставлены в штативы, где-то подъёмный столик, микроскопы– в общем, химичь на здоровье. Не обошлось тут и без медицины с биологией в виде скальпелей. Ценность для нас представляли стеллажи со склянками вдобавок к тем аппаратам. Единственным, что я там сразу и безошибочно угадал, была баночка с йодом. А так, в основном, на полках лежали всякие удобрения для полей.

–Ты в НИИ хоть раз ходил?– спрашивает Касьян.

–Ни разу.

–Я тоже.

Кас ходил по кабинетам и открывал стеклянные дверцы шкафов, даже подсвечивая колбочки нательным фонариком.

–Ага!– воскликнул Касьян, взяв склянку с приклеенной запиской "KNO3". А потом я заметил целую банку с такой-же бумажкой. В таких банках я дома огурцы с Толкучкинской ярмарки держу, или соль:

–Много надо?

–При объёмах в литра трое, а то и четверо, нам хватит чтобы снести сразу кучку, ещё и на чай останется, хозяев угостить.

Конец коридора был украшен настенной живописью. На стене нарисовали типичное для плакатов лицо жизнерадостного вояки. На лице у него пытались изобразить улыбку, но получилось как-то не человечески, да ещё и с широко раскрытыми глазами... Эта гримаса сразу напомнила мне те сны. Мой воспалённый ум, помимо картин вездесущих брёвен, сразу вместо человеческой головы в шлеме выстроил очертания головы лисы. Полумесяц и две больших точки сошлись с этой формой. К глазам "сущности" приросли маленькие чёрные точки; у неё появились зрачки. Её глаза теперь смотрели мне прямо в душу. Я застыл на месте, затих, сжался как губка, как загнанный в угол несносный мальчишка. Видимо, так я проявляю свой страх наяву, ибо за таким состоянием в душе я уже не в силах смотреть. Синяя паутина из вен под кожей на руках увеличилась, вздулась. Я расслабил руки, выронил банку и даже не услышал как она глухо упала на застеленный ковриками пол, но не разбилась. В ушах звенело. Всё это явно к беде.

Взявшись за голову и воскликнув "Аккуратнее!", Кас взял банку и осмотрел на трещины, а моё чело сделалось влажным, как и волосы, я застучал зубами, накапливая в них бесприродную злобу. Так я уже проявляю своё презрение к чему-то, это точно.

Презрение и злость я в детстве и отрочестве проявлял мало. Да и ничего, что меня чем-то обижало, оскорбляло, не было. Учение захватило меня всего, ибо на неё я тратил всю жизнь и здоровье, но особо хороших результатов это всё равно не приносило. Пример подавали сверху: сначала я даже не понимал чувства по поводу того, что говорят о нас педагоги. Но я вырос, прозрел и понял– преподают они отменно и хорошо, но помимо занятий они то и делают, что говорят нам гадости и напутствия на худшую жизнь, естественно, подавая всё в пустячной форме. Совсем внезапно, с бухты-барахты! Причём это началось сразу после революции, когда я начинал ставить себя на этом свете, добиваться лучшей ниши и не терпеть угнетений. В этом, наверное, её основной и пока единственный огрех. Я не люблю когда на меня клевещут, но мои возражения переходили в ещё большие подтрунивания, и я не знал как с этим бороться. В то время как однокашники привыкли и смирились, давали себя нехорошо ставить– я так не мог, и моя учёба катилась к чёрту и превращалась в извечную борьбу со светилами наук, с большими умами, видевшими ответ всем проблемам со мной в вышвыривании меня из заведения навеки. И с ними, выпаливающими угрозы без следствия, я ещё должен сидеть запертый в комнатушке, можно считать, один на один, да ещё и сотрудничать и участвовать в мероприятиях с их подачи? Да я готов смело в таких людей плюнуть, и вам того-же советую если что-то не устраивает в начальстве, товарищи офицеры. То-же самое повторилось и в работе, пока меня не поставили министром. Заметьте, я всегда сперва с благими намерениями и с хороших побуждений, готов сотрудничать– не делаю ничего плохого, но в ответ получаю новые себе клички нелицеприятные, либо незавидные характеристики. Лишь бы только послать, лишь бы только напасть, истрепетать, жизненные соки высосать вместе с желанием работать и жить. Химеры, такие-же как Шимчак и Лефт! Таких ядовитых падких людей повидал много на своём веку, а символом ныне для меня является именно эта двойня. Обо всей этой черни сегодняшних реалий могу разговаривать целую вечность, но мы опять уходим от сути.

По-моему, тогда эти раздумья и вызвали гнев во мне. Мне в один прекрасный момент хватило сил моргнуть и отвести взор по направлению в комнату, чтобы все видения вмиг улетучились.

–Руками держать надо! Чуть без эксперимента не остались, чёрт возьми..

–Что-то голова болит...– прозевал я.– Извини..

Тут мы слышим низкое порыкивание, напоминающее томное коровье мычание, доносящееся в комнате рядом. Кас прислушался, повёл головой по сторонам и заметил дверь в передней стене комнаты, запечатанной столом с микроскопами. Я заглянул в один из микроскопов. По службе приходилось туда заглядывать, да вот я как всегда не понял что там произошло: какое-то поедание одними бактериями красного цвета других, бесцветных, и всё тут. На стекляшке застыла красная капелька, похожая на кровь, но темнее, скорее ближе к бурому, и под ней– чей-то толстенный карий волос. Я хватал микроскопы за их "шеи" как уточек, убирал со стола на пол, затем мы взяли этот тяжёлый красивый стол для парламентёра и отодвинули назад.

–"Коровник в больнице? Ветлаборатория?.."– отозвались мы на усиливающееся мычание. Мы оказались в маленьком коридоре с обитой железом дверью в конце. На стене у двери кто-то ножиком расковырял "Арамъ (Bison bonasus)", а под словами– ключик на гвоздике. Естественно, света в коридоре нет, и для попадания в скважину мы врубили фонарики, которые не понадобились когда мы наконец прошли.

За дверью и включенным светом скрывалась поистине жуткая картина: пред нами предстало животное неясной породы. У этого нечто были козьи нестриженные копыта, едва проглядывающие за плотной длинной шерстью, какой покрыто всё тело. Посередине спины шёл пробор. До кожи не достать. Шерсть обвисла со спины, на боку она ещё уплотнилась, а на пузе уже доставала до пола; прошу заметить, этот зверь был выше меня на голову. Единственным, где ничего не росло, было под носом и губами как у коровы, что хоть немного облегчало ему трапезы, если таковые вообще проводились; существо смотрелось уставшим, силы остались только для стояния, из-под чёрных губ оно облизывало себе нос тёмным языком. Голова также заросла, словно на неё привесили кучу беличьих хвостов, или кошачьих– настолько длинные локоны вились. С примерного расположения на ней висков торчали острые чёрные рога. Мальчик. Хоть что-то известно точно. Только вот быки не такие большие и горбатые...

Глаз не видно, однако зверь нас явно увидел, разглядел, повёл козьим хвостом,– меньше всего заросшей частью,– и как ни в чём не бывало продолжал стоять на месте. Может, хотел было пойти к кому-то из нас и укусить или забодать, но он и надышаться не имел возможности; в шерсти ему всё время жарко, а на волю и к свежему воздуху вела только глухая дверь и оконная рама с решёткой. Не считая разбросанного по полу сена, это была настоящая имаматская темница. Может, Лефт ими восхищается?

Ещё более ужасно то, что шерсть быка по имени Арам была не бурой, не с белыми пятнами, не светлой, а Красной. Красной она была на ногах, на брюхе, а наибольший слой волос со спины уже зеленовато-синим являлся. И это не было похоже на простую покраску Арама обычной краской с помощью кисточек; тогда он бы точно умер. Это смотрелось и естественно, и страшно и непонятно единовременно. Так вот зачем нужны были те микроскопы.. Начиная понимать что к чему, мне сделалось неописуемо дурно. Из меня чуть не вышел мой недавний обед. Я, прикрывающийся, рукой, пал на стену, а Касьян стоял в замешательстве, в ступоре, с лицом, полным страха и удивления.

XI

Дураку понятно, что охотник для животных– недруг. Прекрасно понимаю, что в глазах некоторых я просто живодёрствую, и не отрицаю, но тем не менее. Животные смиренно принимают свою гибель и, в большинстве своём, не чувствуют боли, когда как человеку угрожает мало чего. Рыбалка в этом случае проходит более честно: кто кого первее надует. Рыба ведь может в любой момент соскочить с крючка, и останется рыбак с носом.

Возможного быка по имени Арам, встреться он со мной на охоте, у меня рука бы ни за что не поднялась убивать. Я бы мог окончить его терзанья, потому что он с такой нестриженной шубой очень страдает, но не стал бы. Я бы обязательно и без зазрения совести помог ему, как сейчас помогали мы, но, после всего прошедшего со мной, я не готов теперь помочь человеку с не менее большими проблемами.

Никому не повредит, если живое создание иного вида будет пить из человеческого ведра; мужики тогда вылакали добрую половину воды, ещё и сэкономив её с помощью "столичной". Не поднимая глаз на измученного быка, я покинул злосчастные коридоры, ступил в ро́дную почву на секунды и развернулся. Мычания Арама на улице слышно не было, а сам он жадно толкал в себя воду мощным языком, да так, что капли разлились по полу. Мне стало хуже. Я брался за голову, в отказе ею вертел, весь скукожился в дверях, хоть и чувствовал как Араму становилось лучше, но то меня не радовало. Если умирать, то с чистым и хорошим видом.

Хмурящийся, я смотрел на ту разукрашенную стену. Начал даже сомневаться, что срисовывали точно с улыбающегося солдата: поленились начертить какие-нибудь линии на конце губ, натянутые кверху. Я вижу вещи так, что обычно люди малость щурят глаза когда улыбаются, а тут-же, наоборот, глаза раскрыты. Но эти зубы..! Зуби́ща! Любой дантист в страхе убежит при виде их естественности и безобразия с болью единовременно. Уж слишком они были острые, сверкающие из черноты во рту, предающие человеку больше оскал, нежели улыбку. Однако в этот раз картина ничего иного во мне не вызвала, и я взял ножницы.

Шерсть с колтунами вырезалась трудно, многотысячными клочками. Иной раз куски падают и разбредаются, забиваются в щели на горе бедного брадобрея, а тут завитая алая шуба Арама глухо стукалась, словно большие картофелины скатывались с телеги наземь. Тут бык стал дышать скорее, бурча как лошадь после скачек, обрезав я тому синюю до корней спину.

Бык, каким бы злым он не был, мяса не кушает. Мы нарвали ему травушки-муравушки. Эта его одышка прошла. Как настоящие брадобреи, мы вымели шерсть Арама в совок и скинули через решётчатое окно.

–"Корову превратили в попугая..."– тихо прошептал Касьян. Эту мысль я и пытаюсь вам доложить; поэтому мне и сделалось дурно.

После еды и питья, Арам выпятил заметно похудевшие передние копыта вперёд себя, потом сжал и сделал то-же задними копытами. Так и лёг немного на бок со скрипом, склонил голову на неровный пол и его глаза закрылись. Корова храпит– слышно за версту, а бык храпел на все две. Металлическую дверь закрывать не стали, а в кабинете– забаррикадировали столом и выключили везде свет.

–Ну,...– говорит Касьян, держа в руках банку с селитрой,– Заветное есть.

Арам отнял у меня дар речи. Глаза я направил куда-то в пространство, когда как разум мой ушёл от тела в раздумьях что за бесовщина только что произошла. Я сумел выдавить только протяжное:

–М-да...

–Что-ж, как говорят за морем, "Тайм'с аур Энеми". Ты тогда, Парамон, отдохни пойди, поспи, а я пока ещё чуток поработаю.

–Хм! Ну ладно.– я встал, отряхнулся и запер ЦХНИИ.– Будь тут те два идиота – нас бы вообще наградили.

–Они рано или поздно сами спросят чем мы занимаемся. Ключ потом найду, отнесу.– И Кас прихватил его с собой. Мы пожали друг другу руки.

–Спокойной ночи, Парамон.

–Давай, до завтра, товарищ.

Пока я ещё недолго стоял, Касьян направился к зданию администрации. Я посмотрел в его сторону, не обрадовался увиденному да и плюнул; посмотрел на жилые дома; у пана Шимчака была тишь да гладь. В огороженных заборами разных форм и размеров домах на периферии Безбожного переулка через один горели огни, а на столбах у калиток, конечно, не на моём родимом, выцарапаны фамилии семей, когда либо живших в этих домах: "Сикорский", "Турек", "Ковальчук", "Витольд", "Ковалевский", "Шиманский" и так далее; местная традиция. Кто написан выше всех– та семья и живёт в доме. Думаю, в такую по́зднь все уже будут спать, а свет не погашен у тех, кого ещё ждут. А тех, кого ещё ждут, я мог увидеть на стороне моего Обнинского тупика, то есть справа от дома Шимчака. Одного выкинули силком из конюшни, где жила Луна и стояла та скамейка; он лежал с волосами в земле даже когда я намеревался уходить. Второй проглядывал, мелькал как привидение в окне, подходя к толстяку в цилиндре, занимающегося ночным жором. Он отдавал хилому мужику всякую посуду и всем своим видом было ясно, что он приказывал ему уйти в сторону, и хилый мужик относил посуду к умывальнику, растирал мыло на тёрке над грязными тарелками, что напомнило мне об Отчизне, и под маленькой струёй водил губкой. Третий– совсем дитя, отрок, провинившийся за нечто, и теперь его порет такой же человек, явно не его батюшка судя по опрятному костюму; а я слышал, что раньше секли свои-же по приказу, так что тут барин не поленился руки замарать. Ещё с одним водил хоровод другой, не жалующийся на жизнь пухломордый складчатый модник с брюками выше пупа. Все, кто так изящно одет, как я подметил, имели привычку на всё показывать пальцем. Вот и сейчас он показывал своей раздутой как жаба рукой на, вероятно, огрехи дома, в который селится, а просто и без изысков наряженный бедолага являлся для него архитектором. Ходил он так, бродил с хозяином, стоящим над душой, и ловил от него крепкие оплеухи. Меня уже тошнило от всей этой неправильности; революция хоть умрёт, но и то со словами "все равны" на устах. Это один из её китов. Где здесь равенство? Где здесь взаимовыручка вместо принуждения? Где здесь власть народа? Да не слыхали в НРР о таком! И я даже знаю почему! Потому что ни одна властная шавка, сюда заглядывающая, о черепахах, слонах, китах и прочих у революции вовсе не слышали; Лефт и его компашка в особенности. Потому что либо заврались, либо не застали. Поэтому они и впускают таких нелюдимых огрызающихся эгоистов с толстыми как их пузо кошельками; Лефт не понимает кто враг, кто товарищ, и чью сторону надо кошмарить. Одним словом, кругом был сплошной ужас для истинного продолжателя дел революции, и вздор. Я даже вслух выругался, Пусть и проговаривал в уме, но язык мой не выдержал как пояс и сам развязался, чтоб все слышали моё дикое недоумение:

–"Это что такое? Этому – солому, этому – шпалу, этому – камин, этому – спальню вверх по лестнице, а кулак я?! Это что за наглость? Это что за дела тут ещё? Что это за капиталистический смрад?"

Я ушёл далеко с рвением уйти подальше от этого города, строящегося по приказу глупцов. Глаза уже закрывались сами по себе. Я пошёл куда звали те коровы– на север, на своеобразный зов исследований. Пройдя мимо нашего дуба, я брёл вдоль пограничных столбов, ведущих к холмику. На вершине холмика я свалился с ног как последняя пьянь, настолько устал уже за день, да и уснул с мимолётной картинкой тусклых очертаний домов у себя под закрытыми веками.

–"Дома, дома, дома... Когда они закончатся? Приехал в город, в люди– душно уже стало..."

На этом допрос №2 по причине истёкшего времени завершился. Гр-н Байдаркин в период с 16:00 по 0:00 находился в камере №58 участка №3. Утром 19.01.19_ подозреваемый на здоровье не жаловался, принимал суточную пайку и согласился проводить допрос дальше.

Из показаний гр-на РС Байдаркина П. О. на допросе №3:

Летом я люблю ходить по жаре, привыкать к погоде, а потом остывать, гуляя холодными ночами. Иногда от тебя может даже пар идти, словно ты из бани вышел. Хотя, я в бане чуть-ли не жить готов, поэтому не уверен, что из-за жары пар идёт. Такое явление я замечал что в Толкучкине, что в Квадратном, что в Объёмном, что в Речинске; каждое лето данные места не щадило солнце.

Однако пожары закатов грели всё меньше, и вечера и ночи выдавались менее тёплыми. Когда я проснулся– увидел безвестность тумана вокруг себя, покрасневшие руки, капельки росы на листве. Я тут-же чихнул. Если-б мы жили как в анекдотах, мне бы сразу кто-то сказал "будь здоров", а этого не произошло; значит, стране я сейчас был не интересен, и это печально.

Себя я нашёл скрутившимся вокруг пограничного столба; видать, раздавал тепло, и я полез к нему пока спал. Мой синий комбинезон осыпало крупицами белой и чёрной краски, слоями отлепившейся от цельного широкого бруска, размером в два раза больше тех, какие мы таскали на стройке. Дай волю– и этот тоже снимут.

Когда я увидел стены с разбитыми окнами, состоящие из зелёных от мха камней, я глазам своим не поверил, даже несколько раз утёр; подумал сперва, что это Речинск так преобразился. Трава на небольшом протяжённом участке росла меньше, и, пока шёл по правую руку от середины травяной дороги, песок и треснувшая глина, представлявшая тропу, чувствовались под ногами всё очевиднее. Пройдя по трём рытвинам, передо мной предстал ряд таких-же домов разной степени развала, и покосившийся кол с табличкой. Дальше неё заросшая тропа заканчивалась, и вся остальная трава вокруг стояла мне уже по колено. Из-за этого те домики по новизне не выигрывали. Это не Речинск, но что? От Речинска до ближайшей цивилизации– дорога дальняя. Обернув свёрнутую ветром табличку в мою сторону, я вгляделся в неё, смахнув песчаную пыль. Надпись сразу на двух гласила: "«дѣревня Колоколъ-Крадово – wieś Dzwon-Kradowo»".

Деревня под названием Колокол-Крадово имела форму обратной буквы Г, вокруг которой расположилось несколько тупиков, дома которых не блистали красой; ещё бо́льшая паутина. Посередине, как положено, стояло здание церкви с необычными для меня чертами, будь то крест над входом и башенка с острой крышей позади основной. Башня, естественно, зияла аккуратными дырами с четырёх сторон, чтоб звонаря не прибило звуковая волна. А сам колокол, ни большой, ни малый, в окошках с формой печного хайла не проглядывали. Знать, отсюда и назвали. Скорее всего, так нельзя было делать, но я, на входе перекрестившись, зашёл в распахнутую церковь. Как я наступил на края дощечек, постеленных на полу, те накренились в сторону моих сапожек, и из-под них с топотом вышла армия букашек-вредителей и маленьких тиранов для городских квартир, вероятно, с желанием в очередной раз отправиться в грабительский поход за оставшимися богатствами рядом стоящего хлева; ещё поодаль разлагалось на солнце гумно, и, с такими соображениями, я не спешил его посещать. На пару с восседающим на башнях плющом, свисающим до крыльца и поедающим виноград, в полу проросла знакомая уже всем нам зелень, по которой вошкались те-же самые насекомые. Сразу вспомнился тот фильм про двигающихся больших блох, который крутили недавно у нас в Толкучкине. Хотел бы посмотреть на тех, кто лез в костюмы всех рогатых и усатых созданий, но кино вышло хорошее, и в честь этого не стал им мешать, а двинул к кафедре. Пусть все кресты, образа и прочая утварь унесены кем-то, спокойно можно понять где алтарь, где притвор и другие; вход проходил не через башню, у пустых рамок– дверь. Оно вело к круту́щей узкой лестнице. Чудом тогда у меня не закружилась голова, однако я ступил на площадку, обхоженную не одним звонарём.

Если это не совпадение, и в названии села правда лежит история про украденный колокол, то непонятно почему полы наверху выглядели такими затоптанными. Я чуть не стукнулся о вставленную меж двух стен по разные стороны деревяшку, на которой и должны были висеть колокола, которых не оказалось. Сложа руки, я положил их на запыленный наличник, разглядывая местность, извилистую песчаную шпалу посреди холмов со знаком "rz. Rzeczyca", невысокий каркас из труб у крайних домов в виде.. Сцяпана из Речинска? Только он зачем-то голову постриг, а бороду погуще сделал. Но на пьедестале было вырезано "Stefan Czarniecki" и мелким шрифтом, видимо, написано чего он при жизни учудил, чтоб оказаться статуей. Вероятно, его бы давно снесли под царским настроем и поставили кого-то из тех времён. Не успели, а когда хватились– стало уже поздно. Памятник, каменные дома для большинства– всё точно говорило о том, что деревней мог одно время заведовать толковый господин, каких называли всеми забытыми и нежеланными сейчас словами как городской голова, предводитель местного дворянства и всё в этом роде. Или поселению повезло больше, и таких хороших управляющих было больше. Это не ново для нас даже сейчас, но веяния всех изменений были слишком мимолётны: один решил культурно просвящать народ, построив памятник– и всё тут, второй решил сделать удобство для прохожих или синяков, не разбирающих дороги, поставив знак у оврагов– и всё тут, третий решил сравнять всех свободных с бесправными хотя-бы по хозяйству, дав многим просторные домики из камня– и всё тут. Осмелюсь предположить, что более высоким начальникам не были по нраву преобразования, и дальше что-то делать с селом запретили. Сначала не знал что по этому поводу думать,– правильно ли поступали начальники, или нет,– а с высоты недавно произошедших бед я думаю, что с какой-то стороны они были правы.

–"Дома – это хорошо, но сначала дома, а потом этот псих соберёт из крестьян армию и вообще потребует создать какую-нибудь „Колокол-Крадовскую Демократическую Республику”! И как быть?"– думали они. Те, кто главенствовал над Трубчевским, явно так не думали. Они даже не читали "Актив" Матиса Каркса, поэтому многие люди не получают то, что ждут от названия РС.

На самом высоком холме поблизости я заметил бесхозное кладбище; все кресты повалились наземь. Ограды поломаны, большинство наверное земля уже поглотила, кроме арки у ворот с годом основания кладбища из кусков арматуры: тридцать первый год позапрошлого века.

Церковь Колокол-Крадова, как любая другая церковь, в своё время являлась центром культуры. И гадать не стоит. Но сейчас об этом напоминают лишь нарисованные краской от руки слова "Podczas gdy Rzeczyca płynie!" и строчкой из нот. В них я не разбираюсь, но уверен, что для колоколов они выглядят по-иному. Те же, в свою очередь, были скорее для гитары или рояля. Ещё ниже со старанием изображён герб этих мест: белый олень, бегущий на красном щите.

В осмотре центральных домов и на периферии смысла не имелось, так как все они были чисты от чего-либо интересного или ценного. Осталось лишь понять куда делась река, которая, похоже, протекала в той шпале. Может, хорошая, на самом деле, была деревня.

Я был приближён к лесу как никогда. Казалось, единственным, что разделяло луга и леса, были бесконечные тропинки, заканчивающиеся ой как не скоро. У меня прямо на глазах цветы у опушки распускали свои розовые лепестки. Они шевелили бутонами то вверх, то вниз, и лепестки сами выходили на свет с небольшой тряской. В каждом из движении чувствовалась нежность. Солнце как всегда нещадно палило, и в деревне это чувствовалось меньше. Всё мне казалось тогда полным всяких оттенков жёлтого.

Я не боялся проходить мимо жилого дома, где какие-то несколько дней назад разгорелась тихая борьба, после которой, я надеялся, Лефт наконец получит по заслугам; нечего предо мною руки распускать. У меня при виде той доми́ны лишь попортилось настроение. Кузница была открыта, но Андран ушёл по делам. Мельница Палатника работала и крутилась. Честно говоря, дух Колокол-Крадова нагонял на меня тоску и некоторую жуть от неясности, с чего-бы всем жильцам уходить от той прелестной земли. Мне казалось, что вот я обернусь– и на меня сейчас кто-нибудь накинется с лестницы. В такой обстановке мне было сложновато сосредоточиться, уединиться. В "починке" я сел на тёплую плавильную печь, по сторонам у которой ещё стояли два котла, но одного почему-то не было, и стал заносить на бумагу план деревушки, вид на кузницу с моей точки зрения, злосчастную мельницу и прочее. Также пытался описать ещё более давнишние события:

"Столъ, заваленный одёжкой стулъ, сокъ яблочный, ѣда горячая, купленная; что вырастетъ– потомъ дома ѣсть буду; да чай изъ индійскихъ травъ въ кружкѣ– это всё, что надо за городомъ.

Хочу еще сдѣлать трубу подъ землю: для этого взялъ лопату, лезвіе расплавилъ и сложилъ въ трубку. Потомъ края сточилъ до такой степени, что я порѣзалъ руку, цѣликомъ и полностью состоящую изъ шрамовъ.

Труба должна идти вдоль грядокъ, поэтому широкой, обычной лопатой подъ ширину трубы не вскопаешь. Я одѣлъ свою бѣлую рубаху съ черными и красными пятнами, взялъ свое ненужное изобрѣтеніе съ окровавленнымъ обухомъ и давай дѣлать узкую траншею до растущей вдалекѣ березы съ сосной. Иногда рука не подымается копать дальше.

Тогда заходишь обратно въ шпалы, и всё вышесказанное повторяется, пока не наступитъ шестой часъ и не настанетъ пора идти домой, гдѣ, казалось бы, одѣли-обули меня, заставили забыть о голодѣ, озарили вниманьемъ; и всё это лишь на прошлой недѣлѣ; а теперь– сущая неразбериха, всеобщая межъ собою ругань, недовѣріе.

Я палъ жертвой обмана. И имя его поистинѣ странное – Любовь..."

Пока я писал,– тревожил свой внутренний мир, как сейчас принято говорить,– не услышал щелчок дверной ручки и шаги по приятному для уха скрипу пола. Также у вошедшего явно что-то звякало.

–Кто таков?– достаточно высоко для своих лет, но в то-же время строго вопросил пришедший. Я отрываю взгляд от листка и вижу самого Алексея Шубкинского.

Шубкинский начал свою видную деятельность после службы в почётном столичном гарнизоне, поступив работать в Министерство Государственной Безопасности. Мне уже приходилось встречаться с работой МГБ, и работало оно через пень-колоду. Приходилось собирать его заново, искать новых желающих на места. Уже не помню, и нет возможности напомнить, что да как, но он достаточно быстро допрыгнул до заместителя. Хотя, я даже не могу точно сказать сейчас из МГБ ли именно он явился. Иначе я не могу объяснить почему он был в форме, фуражке, белых перчатках и звенящей кобурой на ремне, какую он непременно готов использовать хоть сейчас. Он имеет привычку водить нижней челюстью, а за ней двигались густые усы.

–Да чего так пугать то? Парамон я, минкульт.– кладу пыльные руки в карманы.

–М-м-м. Не узнал.– просто развернулся и пошёл обратно к выходу.– За мной.

–Зачем?– прохожу за ним на крыльцо администрации. На массивной двери, украшенной квадратными рамками, кто-то вырезал закорючки с точками внизу, похожие на девиз Имамата. Он был изничтожен очень давно, и такую тонкость мог уловить лишь знающий и изучавший. Шубкинский не был ни тем, ни другим. Ещё ниже не дописали "Слава Исламскому..." на уже понятном нам. Хвостик буквы "У" оказался слишком мал. Кто-то на полпути спугнул затейника.

–Ты сделал?– кладёт руки в боки Шубкинский, ещё интенсивнее тряся усами.

–Честно, нет. Я только что пришёл.

–... Ясно.

Я решил покинуть его,– давненько не посещал базу, да и Касьяна стоило найти,– а тот достаёт рацию и рапортует Лефту о чей-то пакости, говоря, что злоумышленника не нашли:

–"Да как? Да кто смеет то?"– возмущается Лефт.

Насобирал лисичек пока шёл и ел по дороге. Ещё увидел гуляющего Андрана, идущего в город. Мы встретились взглядами.

–Здравы будьте, товарищ.

–Приветствую.

–Андран Брониславич.

–А-я?– остановился он за моей спиной.

–.. Там, на севере стоит деревня. Там, похоже, никто не живёт. Почему не живёт?

–Крадово то?

–Да.

–Ой... Да у нас все старши́е оттуда. Там при церкви школа стояла. Я в неё ходил из Златуня. Ею человек один управлял, пан Станислав Куровский. Он говорил, что все холопчики достойны иметь каменные избы. На других то ведь посмотришь– живут все невесть в чём. Чуть ли не с коровами ночуют. Ну, согласись же!.. Так вот, у нас девиз был: "Пока Речица течёт!". Река их кормила, на ней тоже всё держалось. Но, по-моему, в году этак восемьдесят девятом, утекла Речица в другое место. Не любо ей стало в наших краях. Да и пан Куровский тогда приказал долго жить. Весь камень мы не разберём, сам понимаешь, решили переселяться кто куда. Самые стойкие доживали до последнего. Вот только вода нужна для посева, а её больше взять негде. Оставшиеся сколотили себе ящики в другом месте, так, переночевать и дальше на работу; построили Речинск. Во-о-от.. А чего спрашиваешь?

–Нашёл такую, походил..

–Что там хоть на месте Речицы?

–Трава, товарищ, трава. Ни песка, ни воды, ни лягушек, ни ряски. Только чёртова трава...

–.. Ясно. Ну, спасибо, что напомнил. Воспоминания хлещут теперь. Мне домой надо, если что.

–Всего хорошего, Андран Брониславич.

–Давай, до встречи.

Люк, ведущий под дуб, сильно поднялся, можно сказать, был приоткрыт. Подумав к беде, я ринулся на него, распахнул, запрыгнул и покатился, безнадёжно замарав комбинезон в грязи, не учуяв почвы под ногами в нужное время. На полу стало на несколько земляных шариков больше. Что бы не произошло, кто бы не проник, я должен был скрыть следы подкопа. Поэтому я залез обратно в проход и дотянулся до дверки, едва не поломав, закрыв плотнее некуда. Касьян, плохо закрывшийся, глядел на меня с толикой непонимания. Его явно отвлекли от собственного дела, что я осознал после фраз "Здасьте– здрасьте". Он держал в небольшом наклонении ведро с нечистотами и сливал их в непонятно откуда появившийся котёл.

–Та-а-а-а-ак...– выдохнул я.– Признавайся чего наделал. Куда ключ дел? Ты резал? Ты взял, да?

В глазах Касьяна слабо проглядывала виноватость. Он повёл взглядом и руками, опустив ведро на пол, и начал излагать прошлый вечер со своей точки зрения.