Лисий Лог

Часть 1. БРАКОВАННЫЕ ДЕТИ. История первая. Глава 1.

ЛИСИЙ ЛОГ

Часть I

БРАКОВАННЫЕ ДЕТИ

История первая

Дни плохие и дни хорошие

Ко мне приплывала зелёная рыба,

Ко мне прилетала белая чайка,

А я была дерзкой, злой и весёлой

И вовсе не знала, что это — счастье.

Анна Ахматова

Глава 1.

— И как мне на это реагировать?

Лука прислонил трость к столешнице кухонного гарнитура, тряхнул головой, смахивая упавшие на лицо волосы за спину, и принялся колдовать над заварником не столько от желания выпить чаю, сколько от нежелания поворачиваться к отцу. Он чувствовал, что плохо контролирует выражение лица, и не мог допустить, чтобы тот понял, в какое смятение его привел. По этой же причине он до сих пор не собрал волосы в хвост: ими можно было прикрыться.

А ведь еще двадцать минут назад день был идеален! С утра на наконец-то очистившемся от туч небе воссияло долгожданное теплое майское солнце, и было неописуемо приятно ощутить его тепло после недели мороси и сырости. В музее все разнежились, распахнулись окна и двери там, где это было допустимо, не отвечавшие за гостей сотрудники ползали что сонные мухи — никаких срочных просьб, внеплановых дел и громких звуков. А Зоя Николаевна в обед в честь дня рождения угощала их морковным пирогом. И подавая тарелку Луке, шепнула по секрету, что готовила специально для него, ведь все знают, что торты ему нельзя. Пироги Луке тоже было не особо можно, но он позволил себе маленький кусочек, чтобы не обидеть именинницу. Дозволенный кусочек растаял во рту...

Нет, определенно день был слишком хорош, чтобы не заподозрить подвох. Должно быть, он стареет, раз даже не попытался этого сделать.

— На это… — недовольно повторил за ним отец, тщательно проговаривая каждый звук и сделав паузу между словами, отчего у Луки начала зудеть кожа на руках. — Сколько неуважения, однако. И откуда оно в тебе? Твоя мать такой не была.

Лука беззвучно хмыкнул, куснул себя за губу. Да, мама была другой.

— Ты привел в мой дом постороннего и говоришь, что теперь он будет жить здесь, — Лука отмерил по столовой ложке добавок из трех стеклянных баночек. Мята для душевного спокойствия, имбирь для здоровья, чабрец для вкуса. Какое счастье, что хотя бы радость чая осталась ему доступна.

— Какая глупость! — Марк Геннадьевич возмущенно фыркнул. — Ксения — твоя сестра. Вы ближайшие родственники. А ты говоришь так, словно я принес щенка с улицы.

— Я впервые ее вижу, — озвучил вроде бы очевидное Лука.

И спиной ощутил хмурый взгляд отца. Ему не нужно было смотреть на него, чтобы видеть. Сидит, закинув ногу на ногу. Спина ровная, рубашка отутюженная, воротничок безупречно белый и жесткий, жилетка идеально подогнана под фигуру. Золотая цепочка карманных часов, бриллиантовая булавка на шейном платке, повязанном нарочито небрежно. Ничего лишнего, не придерешься. Даже волосы не седеют. Они у них одного цвета, рыжие в красноту, только отец свои стрижет коротко и бакенбарды отрастил. Ему бы еще трость, и, думается, она у него есть, но, разумеется, в этот дом он ее никогда не принесет. Разве можно так оскорбить сына?

Аристократишка. Франт и щеголь...

— Лука, — жестко окликнул отец. — Прекрати вести себя словно обиженный ребенок. У Ксюши проблемы. И Лог сейчас идеальное для нее место. А мы ее семья, и первейшая и святая наша обязанность в этом случае — оказать помощь. Разумеется, если ты категорически против, я не стану настаивать, тем более есть еще один вариант. Петр готов принять свою сестру несмотря на отсутствие личного знакомства.

— Лог для всех нас идеальное место, — буркнул Лука, не желая окончательно портить вечер, слушая про Петра, и наклонил над заварником чайник. Струя вырвалась из носика чайника с шипением и паром, ударилась о сухие скрученные листья и травы и те тут же впитали в себя влагу. — А раз уж помочь — наша святая и первейшая обязанность, то разве не ты должен остаться здесь с ней?

— Должен, но я не могу. И это ты тоже прекрасно знаешь. Кто в мое отсутствие будет следить за бизнесом? За семейным бизнесом, между прочим.

— Угу…

— Что ты сказал?

— Ничего, отец.

— Что за слово, Лука? Почему ты не зовешь меня папой?

«Потому что это нужно заслужить».

— Лука!

Лука резко развернулся на окрик и едва не споткнулся, перенеся слишком много веса на левую ногу, ухватился рукой за столешницу и стиснул зубы в бессильной злобе. Отец был последним человеком, кому он был готов продемонстрировать слабость.

— Мне так жаль, — негромко сказал Марк, глядя на его щиколотку. Луке на мгновение почудилось, что он видит сквозь ткань штанов: видит шрам и то, что под ним. Только вот он знал: отцу жаль не его. Отцу жаль того, кто мог бы из него получиться, если бы не нога. Жаль сына, что очутился в больничной палате и не вышел из нее.

— А мне уже нет, — ответил Лука и развернулся обратно. Чай заваривался. Что бы еще сделать? Достал чашки. Взгляд упал на вензель императорского фарфорового дома на дне. Аристократишка, да? Мама действительно такой не была... Так в кого же он пошел?

Увы, больше здесь заняться было нечем. Разве что начать готовить. Но отец может воспринять это как приглашение остаться на ужин. Нет. И пришлось взять трость и направиться к столу. Луке казалось, что отец морщится каждый раз, когда набалдашник трости с тихим стуком касается пола.

— Что у нее за проблемы? — спросил Лука, прекрасно осознавая, что отец воспримет эту фразу как начало его капитуляции. И не ошибся: в самом уголке тонких губ мелькнула довольная улыбка.

— Девочка испытывает трудности с самоконтролем.

Он сделал паузу, и Лука не усомнился: специально, чтобы дать почувствовать душевное родство. Неужели правда верит, что все так просто?

— Что за трудности?

— О, нет, нет, ничего такого. Всего лишь непроизвольный оборот. Когда волнуется, например. Иногда во сне...

Лука прикусил губу изнутри. Сразу стало понятно, почему отец заговорил о Петре. А может и правда... Он же еще не согласился, а девушка, сидящая сейчас в его спальне, вряд ли уже разобрала чемодан. Запереть за ними дверь и сделать вид, что никто не приезжал, что день как начался, так и закончился идеально, что этот вечер ничем не отличается от сотен предыдущих...

— И давно началось?

Глянул на часы. Еще несколько минут, и можно разливать чай по кружкам. Прекрасный повод снова оказаться подальше от отца. И почему он не сел на диван? Впрочем, жест вышел бы чересчур демонстративным.

Марк, до этого опиравшийся локтем на стол, откинулся на спинку стула. Выглядело так, будто он попытался увеличить дистанцию между ними. Ничего нового. Отец тоже не очень-то стремится к близкому общению со своим отпрыском. И при этом до сих пор недоволен тем фактом, что отпрыск не стремится к общению с ним.

Лука представил, как, выйдя от него, отец тщательно вытрет пальцы спиртовой салфеткой. Не потому, что этот дом ему неприятен. Конечно, нет.

— По словам ее матери — примерно месяц назад. Совершенно внезапно, без видимых причин.

Разумеется, никогда никаких причин.

— А девочка что говорит?

— Что все происходит само собой.

Интересно... Но может они все же обойдутся без него?

— И что ее мать? Вот так просто согласилась отдать дочь непонятно кому?

— Ты не непонятно кто, ты ее брат. И для матери Ксюши вся эта ситуация тоже крайне непроста. Ксюшина мать — человек. Она далека от нашего мира. Она связалась со мной, я успокоил ее и заверил, что все улажу. А я держу слово. И ты ведь не заставишь меня нарушить его, Лука?

Лука порадовался, что они еще не пьют чай, а то ведь точно бы поперхнулся. Возмущение нахлынуло, а потом так же волной ушло обратно, оставив после себя ровный спокойный берег и невзрачную ракушку-мысль: «А мои проблемы с самоконтролем были только моими проблемами». Сказать бы это…

Но зачем? И ведь это не правда. Его мать его не бросила. А для нее его ситуация тоже была ох какой непростой.

— Но я не могу ее принять.

— А я предлагал тебе помощь в приобретении квартиры побольше…

— Дело не только в этом. Я вообще-то мужчина…

— Ты ее брат.

— Ей нужно учиться…

— Вопрос со школой я уладил. Считай, что десятый класс она закончила, исключительно с пятерками в аттестате, между прочим. Дома она ходила в художественную школу и очень ее любила. Психолог, с которым я консультировался, считает, что возвращение к рисованию должно ускорить процесс выздоровления. Возможно, стоит поискать какие-то летние курсы здесь, в Логе.

— И по какому праву я…

— Завтра утром мы съездим к нотариусу и подпишем доверенность, я передам тебе право представлять ее интересы.

— Ты все продумал, да?

— Разумеется. В таких делах нельзя халтурить, речь ведь идет о ребенке.

«Именно поэтому ты забыл спросить мое мнение или хотя бы просто предупредить...»

— Лука, — внезапно тяжело вздохнул отец. — Тебе тридцать пять лет, у тебя ни подруги, ни детей. А ведь некоторые из твоих братьев и сестер уже подарили мне внуков. И честно говоря, мне очень хочется увидеть твоих. Я умею быть терпеливым и точно знаю, что иногда необходимо выждать. Но есть разница между ожиданием и бездействием. Я не вижу смысла и дальше просто смотреть, как ты портишь себе жизнь. Пора перестать бегать от ответственности. Я помогу тебе. Давай начнем с малого.

Впервые с момента встречи Лука посмотрел отцу в глаза. Он знал, что ответить. Но так же знал, что никогда не сможет сказать ему очевидного — что тот плут, поганец и манипулятор и что его, Луку, от него тошнит. Но еще сильнее тошнило от мысли о том, другом варианте, что есть помимо него у этой девушки...

Речь ведь идет о ребенке.

Чем быстрее он согласится, тем быстрее отец сгинет из его жизни. Сколько они не виделись с последнего раза? Четыре года? Дайте еще столько же. А девчонку он как-нибудь переживет. В конце концов, не впервой ему принимать гостей на долгий срок.

— Оставь мне контакты ее матери, — глухо произнес Лука.

Отец довольно улыбнулся.

— Я знал, что на тебя можно положиться, сын. Знал, что ты меня не подведешь. Что ж, в таком случае предлагаю выпить по чашке чая и расстаться. У меня в городе еще есть дела.

Ну конечно. Всегда есть смысл совместить приятное с полезным.

— Заедешь на кладбище? — злясь на себя за то, что не может не задать этот вопрос, спросил Лука.

— Разумеется, — серьезно ответил отец.

Отец уехал, едва испив пару глотков. Напоследок зашел к Ксюше, раскинул руки, обнял ее. Та ответила вяло, неохотно. Выглядела она растерянной и немного заторможенной. Лука даже задумался на секунду: а не стала ли для нее встреча с ним такой же неожиданностью, как для него с ней. Но мысль показалась абсурдной: как ее могли не предупредить?

Лука вышел проводить отца до машины. Марк обнял и его, и непроизвольный вздох облегчения, вырвавшийся, когда автомобиль скрылся за поворотом дома, вышел куда громче, чем Лука рассчитывал. Еще одна встреча завтра у нотариуса — и отец вновь исчезнет из его жизни.

Лука глянул на окна своей квартиры. Второе от подъездной двери, прикрытое уже зеленым кустом сирени, скрывало его единокровную сестру. Отец любил хвастаться своими детьми, перечислять их имена. Лука не очень-то его слушал в такие моменты. Петра запомнил из-за специфики образа жизни. Интересно, отец совсем не видит разницы между двумя сыновьями, или все же видит, поэтому и привез Ксюшу в первую очередь сюда? А упоминал ли отец когда-нибудь при нем Ксюшу? Подозревают ли о нем самом его братья и сестры? Могли и запомнить по рассказам об искалеченной ноге и о том, что он — старший сын — живет в местах их исторической родины. Тоже довольно яркая, специфическая черта.

Лука снова глубоко вдохнул и протяжно выдохнул.

Не приведи Великий Лис, братьев и сестер потянет к истокам. Тогда он точно разочарует отца, потому что просто-напросто сбежит, невзирая на собственные проблемы.

Но теперь…

Пора взять на себя ответственность, да, отец? Почему больше всего такое любят предлагать те, кто сам бегает от ответственности как от огня?..

Сколько этой девочке лет? Она закончила десятый класс. Пятнадцать? Шестнадцать? Семнадцать?

Что ему с ней делать?

Почему он согласился на эту дикость? Неужели только из-за второго варианта, будь он проклят... Или из-за того, что отец таки добился своего, и он уловил их схожесть? Или просто стало жаль ребенка, от которого отвернулась родная мать?

Его доброе сердце его до добра не доведет...

А может, вспомнил обещание, давным-давно данное собственной матери...

Нехотя Лука вернулся в подъезд, преодолел ежедневную обязательную пытку — первые семь ступенек между домофоном и дверью квартиры. Зашел домой. Там вновь установилась тишина, и подумалось ненароком: можно сделать вид, что никакой девочки в его спальне нет. Пусть сидит. Наверняка она и сама не хочет, чтобы ее беспокоили. Нужно дать ей время и пространство, это правильно…

Он мотнул головой. Какое малодушие... Лисы — одиночки, это всем известно. Но не все можно оправдать своей природой.

В прихожей Лука снял обувь, сменил уличную трость на домашнюю и направился в спальню, стараясь как можно громче стучать набалдашником об пол.

Однако в спальне и впрямь никого не оказалось. Лишь едкий запах страха и напряжения разбавил привычный здесь аромат. Не самая приятная нотка. Лука нахмурился и вернулся в гостиную. Но и там было пусто.

Постучал в ванную — не дождался ответа, потянул на себя дверь, и она легко открылась.

— Ксюша, — встревоженно позвал Лука. Нет, он конечно мечтал об этом, но большинство мыслей и желаний тем и хороши, что остаются лишь мыслями и желаниями.

Неужели сбежала, пока он ходил провожать отца? Поднялась этажом выше, а когда он зашел в квартиру, выбежала из подъезда. И могла пойти куда угодно... Он сам бы в ее возрасте так и поступил.

Черт.

— Ксюша! — крикнул Лука и прислушался, отчаянно надеясь, что она где-то здесь и все обойдется, и попутно готовясь звонить Ветте и умолять помочь ему в поисках. Мысль о том, чтобы позвонить отцу, в голову даже не пришла. — Ксюша!

Уши уловили неясный звук из спальни. Лука кинулся туда. Но в комнате по прежнему было пусто. Он обогнул кровать, чтобы подойти к окну и выглянуть на улицу, но тут шорох повторился. Лука замер, пытаясь понять, откуда он доносится, и в следующий момент догадался. Лежащий на постели плед свисал до самого пола. Тростью Лука откинул край и заглянул под кровать.

Он очень давно не встречал лис-подростков и уже забыл, что они из себя представляют. Жавшаяся к стене лисичка с шерстью цвета выгоревшей на солнце соломы оказалась куда меньше, чем он ожидал. Она тихо заскулила, когда он заглянул к ней. Что ж, можно было догадаться сразу. Странно, что она не обернулась в тот момент, когда переступила порог его квартиры.

— Привет, — поздоровался Лука, закинул край пледа на кровать и не без труда опустился на пол, привалившись спиной к решетке радиатора. Батарея была прохладной: отопление в городе отключили за несколько дней до как всегда внезапно начавшихся дождей. — Судя по всему, особого выбора нет ни у тебя, ни у меня, так что давай знакомиться: я — Лука. И, как сегодня выяснилось, я твой брат. А ты, значит, Ксюша, да? Поскольку нам какое-то время предстоит жить вместе, полагаю, не будет лишним договориться о правилах. Так что может ты вылезешь оттуда и придешь ко мне на кухню? Я заварил чай. Ты пьешь чай?

Лисичка беспокойно перебрала передними лапами, вонзая когти в ковер. Что ж, спасибо, что не в мебель и не в постельное белье.

— Может быть, ты голодна? — предположил Лука. — Наверняка голодна, с дороги-то. Давай я пока что-нибудь приготовлю, м? А ты как раз вернешься к человеческому облику, общаться в нем куда проще.

Лисичка тихо скульнула. Лука напрягся.

— Ты ведь можешь обернуться?

Она снова переступила лапами и мотнула головой наискосок. Он принял это за кивок.

— Тогда я уйду и дам тебе время. Слушай… Все наладится, и ты вернешься домой.

А он вернется к приятному размеренному времяпрепровождению, не омраченному непосредственной близостью кого-либо. Им обоим не о чем беспокоиться, ведь так?

Лука улыбнулся: хотел жизнерадостно, но ощутил, что вышло тухло. Подобрал трость с пола и тяжело, неуклюже встал. Тростью смахнул плед обратно. Пусть посидит в темноте. Дверь в спальню он тоже закрыл.

Глава 2

Ветта взяла трубку после восьмого гудка, когда Лука уже усомнился, что его удостоят разговором.

— Только быстро, — попросила она. — У меня клиент.

— А у меня в спальне под кроватью сестра. Отец привез ее и уехал, она неконтролируемо обращается и сейчас тоже в шкуре. Предполагается, что я каким-то образом могу помочь ей с этой проблемой.

Последовала пауза. Потом Ветта присвистнула.

— Вот это тебе фартануло. Сколько ей?

— Шестнадцать, семнадцать… Не знаю. Кто их нынче разберет?

— И ты не уточнил у Марка Геннадьевича…

— Единственное, о чем я мог думать, пока он был тут — это о том прекрасном моменте, когда его тут не станет. Ветта. Что мне делать?

Ветта весело хмыкнула.

— Порадоваться, что она не совсем младенец. А потом запастись терпением и пониманием. Искренне желаю тебе удачи.

— Слушай, очень неудобно просить тебя, но кажется мне нужна небольшая лекция...

— Это правильно, что неудобно. Все, Лука, я больше не могу говорить. Позвоню, как освобожусь. Держись.

И Ветта скинула вызов.

Лука цокнул. А что он ожидал? Что она бросит работу, примчится и все разрулит? Да нет, конечно. Но было бы неплохо услышать, что такое подросток женского пола и как себя с ним вести.

Ладно, раз подросток, значит, растущий организм, а растущий организм вечно голоден, и следовательно, начать все-таки и правда лучше с ужина.

— Алиса! — позвал он. — Включи мою волну.

По квартире разлилась музыка. Вальс Дога. Отлично. Закрыв глаза, прослушал вступление, и под до-ми-соль включил духовку, нашел в морозилке упаковку замороженных котлет, которые делал сам, переложил их на противень и отправил запекаться. Порезал цукини и морковь, сложил в пароварку вместе с цветной капустой. Понадеялся, что Ксюша все это ест. С грустью вспомнил пирог Зои Николаевны. Эх…

Когда таймер на духовке почти дошел до нуля, а Алиса давно уже транслировала концерт Шопена, в коридоре наконец послышались шаги. Лука замер, не дочитав строчку в книге.

— Алиса, стоп, — велел он и продолжил, не поднимая головы от книги. — Я не очень вкусно готовлю и не очень много ем. Поэтому холодильник чаще пустой, чем полный. Если у тебя есть какие-то пожелания или ты что-то принципиально не ешь, скажи. После ужина я гуляю. Предлагаю прогуляться со мной. Я покажу тебе город.

— Мне нельзя выходить. Я могу в любой момент превратиться.

Хороший голос. Мягкий и тихий. Прелесть. И главное: никаких визжащих ноток, так часто свойственных лисам-подросткам, еще не научившимся обуздывать свою звериную ипостась.

Лука дочитал абзац и поднял глаза. Мешковатые светлые спортивные штаны, белая футболка-туника с мультяшным героем. Волосы ниже лопаток. Рыжие, но очень светлые, почти как ее шкура. Они пушились, будто наэлектризованные, образуя над Ксюшиной головой подобие нимба. Высокий лоб, широкие скулы, а подбородок острый, треугольничком. Красивая. И родовое сходство на лицо.

— Уже темно, — возразил Лука. — Прямо за домом парк, он большой, и я знаю дорожки, по которым никто не ходит.

— Спасибо, но я не хочу на улицу.

— Хорошо. Тогда прогуляемся завтра. И ты можешь обращаться ко мне на ты.

Ксюша поджала губы и ничего не ответила.

— Слушай, давай начистоту, — вздохнул Лука и закрыл книгу. — Мне эта ситуация тоже не нравится, и, честно говоря, я пока плохо понимаю, чем именно могу тебе помочь. Но чем быстрее ты оправишься, тем лучше будет для нас обоих. А гулять полезно для здоровья. Да?

Тренькнул таймер. Лука взялся за трость и поднялся со стула. Дошел до духовки. Он чувствовал взгляд Ксюши, буравящий его ногу, и казалось, что трость стучит как никогда громко, словно наконечник на ней не резиновый, а металлический.

Лука достал противень, переложил две котлеты на тарелку, туда же положил половину овощей из пароварки.

— Остальное — твое. Возьми, сколько нужно.

Ксюша не шевельнулась.

— Что? — приподнял бровь он, возвращаясь за стол.

Она поспешно мотнула головой.

Лука взял со стола, заранее накрытого на двоих, тканевую салфетку, расправил и положил на колени. Ксюша подошла к пароварке и начала очень медленно перекладывать оставшиеся овощи на приготовленную для нее тарелку.

— Ты руки-то помыла? — нахмурился Лука.

Не то чтобы он осознанно собирался включать родителя-наседку, это получилось как-то само собой, да и разбираться потом с больным животом, поносом и рвотой не хотелось вовсе. С другой стороны, с ротавирусом должны забрать в инфекционное отделение, вот и будет ему время передохнуть и собраться с мыслями. Правда, если она там обратится при виде капельницы…

Ксюша молча кивнула.

— Может, начнем общаться нормально? — устало предложил Лука.

Ксюша что-то буркнула. Разобрать не помог даже лисий слух. Взяла вилку, подцепила ею кружок цукини и отправила в рот.

— Пожалуйста, сядь за стол, — попросил Лука, ощущая, что начинает раздражаться. — И возьми котлету. А то вдруг отец взвесил тебя перед передачей и потом выскажет за недовес.

Он хотел пошутить и разрядить обстановку, но Ксюша сморщилась как-то очень болезненно. Однако спорить не стала, подсела к нему. Какое-то время они ели молча, потом она отложила вилку, неуверенно подняла глаза и все-таки спросила:

— Этот город правда может меня вылечить? Отец сказал, здесь целебный воздух. Но это же... То есть у меня же не простуда...

Лука пожал плечами.

— Как показывает практика, здесь нам спокойнее, а так действительно проще вернуть самоконтроль. Возможно все дело в том, что мы родом отсюда.

— И сколько это займет времени? Неделю? Две?

О, надежда, что может быть страшнее тебя? Лука с жалостью взглянул на Ксюшу, и это явно не укрылось от нее. Она нахмурилась.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Не все можно вылечить целебным воздухом. Сколько ты уже так?

— Месяц.

— Иногда… — начал было Лука, но оборвал сам себя: нет, это не ее случай и честность тут не нужна. — Все наладится, — уверенно кивнул он. — И ты вернешься в Москву. Кто у тебя там? Друзья? Парень?

— Дом, — вырвалось у Ксюши, и она тут же прикусила губу.

Луке часто казалось, что это ему в отличие от окружавших его людей и не людей трудно дается контроль над эмоциями. Но в сравнении с Ксюшей он явно был профи.

— Значит, тебе есть ради чего стараться. Так что предлагаю не откладывать начало работы в долгий ящик. Прежде всего нужно постараться вернуться к обычному образу жизни. Занятия, прогулки...

— Я не могу. Я выхожу на улицу и в любой момент… Я не могу.

— Хочешь сказать, что ни разу за месяц не выходила из дома?

Ксюша стиснула губы, и глаза у нее подозрительно заблестели. О, Великий Лис-прародитель!

— Ладно, — решил Лука. — Мы вернемся к этому вопросу завтра и все обсудим, а сейчас тебе нужно отдохнуть после дороги. Поешь. И Ксюша... — он сглотнул, решая, стоит говорить это или нет, но когда-то давно такие же слова помогли ему, так вдруг.... — Ты ни в чем не виновата. Неконтролируемый оборот потому так и называется, что его нельзя контролировать.

Судя по всему, он все-таки зря это сказал. Ксюша отвернулась. И Лука не придумал ничего лучше, чем подняться, забрать со стола тарелку с вилкой, донести их до раковины и помыть, старательно делая вид, что его здесь нет.

— П-простите... Где мне спать? — прилетел ему в спину вопрос, когда он уже выходил из гостиной.

Лука тяжело вздохнул. Для него — обладателя двухкомнатной студии — это был неприятный вопрос.

— Боюсь, могу предложить только диван, — признался он (никто ведь не мог серьезно полагать, что он отдаст этой девочке свою спальню, правда?) и поспешил пообещать: — Но я добуду для тебя ширму!

— Ширму? — удивилась Ксюша.

— Да. — И усмехнулся: — Тебе понравится.

Глава 3

Расписные деревянные ширмы были переданы музею в дар — безвозмездный и от всей души, дабы приходящие могли наслаждаться настоящим искусством. На комиссии трое хранителей после ряда тщетных попыток подобрать корректные слова, описывающие увиденное, пришли к выводу, что представленная красота неописуема, и единогласно решили принять в фонд лишь два экспоната из пятнадцати — с традиционной для Лога росписью. Далее была предпринята попытка вернуть невостребованные ширмы дарителю, но тот оскорбился, в сердцах заявил, что они еще одумаются и что он не может лишить город и его многочисленных гостей счастья лицезреть шедевры, и попросту сбежал.

— Место в гараже закончилось, — констатировал один из хранителей, узнав о произошедшем.

В музее подождали. Даритель не объявлялся, никаких бумаг на передачу тринадцати ширм подписано не было, в книге поступлений они не значились, хранить их было негде. Три ширмы забрала Надежда Викторовна, на досуге занимавшаяся реставрацией исключительно для души. Еще две увез к себе на дачу Егор Павлович. После этого сразу несколько человек сообразили, что у них тоже есть дачи, и в результате непристроенная ширма осталась одна.

Теперь Лука разглядывал ее в полумраке угла коридора, огороженного от света массивным буфетом конца девятнадцатого века (трехстворчатый, красного дерева, нижняя часть шире верхней, филенки фанерные, украшенные объемной резьбой с изображением птиц и фруктов). Буфет прикрывал собой ширму, и, пожалуй, ему следовало сказать за это спасибо. Все пять створок были расписаны воронами, и вороны имели вид пренеприятнейший. Все они — сидящие и летящие — были повернуты лицом к зрителю и глядели на него, не мигая, круглыми алыми глазами. Зачем расписывать ширму подобным образом, оставалось загадкой. Немудрено, что никто не захотел видеть ее в своем доме. Впрочем, за двенадцать лет работы в музее Лука видел вещи, порождающие куда больше вопросов. А ширма хотя бы полезна в хозяйстве.

Например, в его хозяйстве.

Зайдя утром на кухню, Лука обнаружил на диване гнездо из одеяла и в нем свернувшуюся в клубочек лису. Лиса, как ей и полагается, спала чутко, и при его приближении приоткрыла глаза, широко зевнула, потянулась, царапнув подушку когтями и оставив на наволочке зацепку, и, видимо, только в этот момент поняла, в каком виде предстала перед нежеланным зрителем. Отчего-то застыдилась, схватила в зубы сорочку и потрусила в ванную. И, к величайшей досаде Луки, очень долго из нее не выходила. Позже они оба сделали вид, что ничего не произошло: Ксюша явно не хотела об этом говорить, а Лука по утрам в принципе редко бывал расположен к общению. Но проблема личного пространства требовала незамедлительного решения.

Придя к выводу, что ширма ему подходит, Лука дошел до Егора Павловича, в чьем ведении находились две ее сестры и большая часть предметов мебели музейного фонда, и получил благословение оную забрать. После отправился к Надежде Викторовне и под чай с песочным печеньем, на которое ему можно было только смотреть, выслушал часовую лекцию о грунтовке, красках, лаках и полиролях. Аккуратно переписал список необходимого в блокнотик, прикинул цены и повторно пришел к выводу, что отец и впрямь задолжал ему квартиру. В первый раз к такому выводу Лука пришел, сидя утром в кресле у нотариуса. Он прекрасно понимал, что будь все просто, никакой доверенности бы не понадобилось, а значит, отец планировал оставить ему Ксюшу надолго. И весь день Лука отстраненно наблюдал, как прорастает в нем наряду с раздражением жалость к девочке, в одночасье потерявшей все: маму, дом, свою комнату, школу, друзей… И художественный класс. Отец выделил это особо. Лука запомнил. Что ж, вот и будет ей повод порисовать, вдруг и впрямь поможет. А жалеть ее издали будет куда приятнее.

Ксюша встретила его на пороге квартиры с таким выражением, будто надеялась, что он принес ей в кармане чудо. Но увидев за дверью двух мужчин с чем-то гробообразным, кажется, ужаснулась. Неужели правда решила, что он решил разобраться с ее проблемой наипростейшим способом? Он так страшен?

— Ширма деревянная, пятистворчатая, на металлических скобах, роспись масляными красками, — на всякий случай пояснил Лука. — Знакомься, Ксюша, это Пал Палыч и Сергей, и им мы должны быть благодарны за то, что я смог ее сюда доставить.

— Да отойди уже! — раздался сзади придушенный возмущенный хрип.

Лука опомнился и посторонился, и в прихожую, тяжело дыша, ввалились Пал Палыч с Сергеем. Они втащили сверток с ширмой в квартиру и уложили на пол.

— С меня причитается, — улыбнулся им Лука, пожимая руки напоследок.

— Это точно, — согласился Пал Палычем и утер пот со лба. — Сочтемся.

Они ударили по рукам, и мужчины ушли.

— Закрой дверь, пожалуйста, — попросил Лука.

Ксюша послушно перелезла через ширму, щелкнула замком и снова с подозрением покосилась на сверток, потом вопросительно на него.

— Отгородим тебе место в гостиной, — напомнил Лука. — Ты ж еще не видела, какая это прелесть. Глянь. Возьми нож на кухне.

Ксюша принесла нож и поддела им полиэтиленовую обертку. Та легко поддалась, являя воронов. Луке показалось на мгновение, что они с интересом оглядывают новый дом.

Повисла пауза.

— Есть еще одна хорошая новость, — оповестил Лука, решив не дожидаться реакции. — Ты можешь делать с нею что хочешь. Хочешь разрисовать? Только сначала протри здесь пол, пожалуйста.

***

Успевший проклюнутся за день росток жалости к подкинутому ему лисенку за вечер скоропостижно увял.

Во-первых, Ксюша отказалась разрисовывать ширму, причем без объяснения причин.

Во-вторых, едва ли не с ужасом, а то и вовсе не с омерзением смотрела на то, как он грызет куриные шейки, между прочим, купленные и приготовленные специально, чтобы ее порадовать. Лука сделал мысленную пометку купить куриные сердца. Возможно, девочка — гурман и полагает, что шейки как чипсы — удел плебса. Но осадок все равно остался.

В-третьих, на очередное его предложение отправиться с ним на прогулку она опять же ответила отказом.

На его попытки объяснить, что прогулки благоприятно влияют на сон, настроение и эмоции, она заявила, что подобное ей уже предлагала бабушка, но это не помогло, более того, пришлось прятать от соседей в лифте дикую лису. То есть, по сути, прямо заявила, что он старик и методы его стариковские.

Продолжение беседы Лука счел бессмысленным. Как он должен ей помогать, если она не слушается?! Однако уже во время вечерней прогулки он поостыл, еще раз все обдумал и решил, что единственный способ бороться с по сути единственным Ксюшиным аргументом — избавиться от него. Что ж, купировать симптомы всегда проще, чем вылечить болезнь.

Так что на следующий день в обеденный перерыв из музея ему пришлось отлучиться. Не было ни шанса, что тот, кто ему нужен, навестит его сам. Лука вообще сильно сомневался, что тот покидает свой угол. Увы, уложиться ровно в отведенное на отдых время не вышло, и, конечно же, именно в этот час к нему решила наведаться директриса. Сегодня Лариса Васильевна была одета в голубое фланелевое платье с длинными рукавами. Манжеты на резиночках плотно обхватывали пухлые запястья. Вокруг шеи белел накрахмаленный кружевной воротничок, поверх лежали три нитки крупного жемчуга. Волосы Лариса Васильевна собирала в сложную прическу, а очки в тонкой оправе носила на серебряной цепочке. И вся она была мягкая, округлая и очень маленькая, словно сошла с иллюстрации бабушки из сказки о Красной шапочке. Глядя на нее, любой бы понял, почему волк не смог сдержать гастрономический порыв. Лука вот очень хорошо понимал. Правда, на его взгляд, Лариса Васильевна стоила того, чтобы ее посмаковать, а не заглатывать в один присест. Не фаст-фуд же. Впрочем, есть ли смысл ожидать особой культуры от волка?

А с другой стороны, Лука прекрасно знал, насколько обманчив этот образ, и быть может дело было вовсе не в знании этикета, а в том, что волк тоже не дал себе обмануться и поспешил свершить трапезу, пока сам не попал на стол в качестве главного блюда. Лариса Васильевна едва доставала Луке до груди, но при этом умело внушала трепет не только музейным работникам, но и всем бюрократам города. Лука, впрочем, опасался больше не саму директрису — в отличие от большинства своих коллег к взрывам протуберанцев на поверхности ее ядерного характера он в большинстве случаев оставался равнодушен, — а того вороха поручений, что она обычно с собой приносила. Вот они могли испортить не только день, но и пару ближайших недель.

— Лука Маркович! Прогуливаете! — воскликнула Лариса Васильевна. — А два альбома почтовых марок с Нового года неописанными лежат!

— Я...

— Не нужно оправдываться, нужно работать! Марки сами себя в Госкаталог не внесут! — припечатала Лариса Васильевна и без перехода сообщила: — Августовская выставка сорвалась. Мария Филипповна раздумала отдавать музею вещи мужа. Нужно срочно придумать замену.

— А если поговорить с Марией Филипповной...

— Лука Маркович! — Лариса Васильевна грозно глянула на него поверх сверкнувших стекол очков. — Вы правда полагаете, что никто кроме вас до этого не додумался? Но нет: «Ильясушка был скромным человеком и ценил частную жизнь, он не хотел бы, чтобы его вещи... вот так... у всех на виду...» Тьфу ты! Ее муж был достоянием города, а ей все кажется, что он принадлежал исключительно ей!

Лука смолчал. За двенадцать лет работы в музее он менял свое мнение относительно экспонирования личных вещей покойных несколько раз и до сих пор не был в нем уверен.

— Чем я могу помочь? — аккуратно поинтересовался он. Живым его все равно уже не отпустят, а так можно сделать вид, что самостоятельно пошел навстречу руководству. Тем более, скорее всего, задание не будет сложным. Подготовить список экспонатов в фондах, которые давно не выставлялись, или перечень тем, по которым можно эти экспонаты сгруппировать. С тех пор, как два года назад он заступил на должность музейного хранителя, Лука делал такое не раз и не два.

Лариса Васильевна вздохнула одновременно довольно и тяжело.

— Лука Маркович... Нам бы что-нибудь интересное, понимаете? Быть может, интерактив какой-нибудь, прости Господи. Мне тут сверху намекнули...

Она замолчала, высокая пышная грудь, затянутая в голубую фланель, поднялась и медленно опустилась. Стало очевидно, что намек оскорбил ее до глубины души.

— Намекнули мне сверху, что мы отстаем от времени, — горько продолжила она. — Сказали, нужно быть ближе к народу. Будто у нас тут не музей, а... а... цирк какой-то! В общем, Лука Маркович, Татьяна Анатольевна, как вы знаете, как нельзя более некстати ушла в декрет, временного сотрудника на ее ставку пока найти не удалось и заниматься этим вопросом по долгу службы сейчас некому, а вы у нас ближе всего к народу, так будьте добры, подумайте и расскажите нам, нерадивым, что бы такое организовать, чтобы народу интересно было.

— Я? — ужаснулся Лука.

— Вы-вы. Август — самый сезон, вот и проверим на практике, что народу интереснее: истинная история или интерактивы. Цирк, опять же, приезжает как раз в это время. Глядишь: и оставим их без публики! Как все ломанутся к нам, как сметут все билеты... Не смею больше отвлекать, Лука Маркович. И про альбомы не забудьте.

И бормоча под нос: «Все бы им пощупать! Пусть дома у себя щупают!», с видом царицы, преодолевающей анфилады Эрмитажа в окружении свиты, удалилась к лестнице. Лука подобрал с пола челюсть и вошел в дверь.

— Что с лицом? — спросил Сережа, в отличие от Луки вернувшийся на рабочее место вовремя и, возможно, именно поэтому не схлопотавший поручения от начальства.

— Только что узнал, что я у нас ближе всех к народу, — поделился Лука.

Сережин смех, должно быть, было слышно на втором этаже.

Глава 4

Дома она верила: единственное, что ей нужно — оказаться как можно дальше от этих стен. От этой улицы. Может быть даже от Москвы. Наверное, поэтому, когда мама с несвойственной ей аккуратностью завела разговор о том, что отец хочет забрать ее на время, чтобы помочь, Ксюша лишь поинтересовалась, когда. Ей показалось, что мама ждала возражений, и, возможно, стоило возразить, наверное, маме было неприятно, что она так легко согласилась, но...

Но чтобы возражать, нужны силы. А свои Ксюша нынче целиком тратила на другое.

— Это ненадолго, — сказала мама очень странным голосом. Будто уговаривала себя, а не ее. Хотя мама никогда не сомневалась в своих решениях. А если сомневалась, то легко находила возможность сомнения устранить. И разве решение передать ее отцу не было наполовину ее?

И когда отец приехал, Ксюша молча собрала вещи и выкатила в прихожую чемодан. Отец спросил, взяла ли она ноутбук и планшет, а узнав, что не взяла, велел положить с собой. Мама отвела глаза.

Она была уверена, что они летят в Екатеринбург. Поэтому сначала удивилась, когда отец направился на восток от города, но решила, что он надумал ехать своим ходом. И верила в это ровно до той поры, пока после Владимира вместо того, чтобы ехать к Казани, отец вдруг не свернул к Суздалю.

Для этого Ксюша тоже нашла объяснние: у отца здесь деловая встреча. Жизнь с мамой давно научила ее, что деловые встречи — неизбежность, о которой чаще не предупреждают и которую нужно просто принять.

— Ты когда-нибудь думала о своей исторической родине? — вдруг спросил отец.

В дороге он задавал мало вопросов, все больше говорил. В основном про ее братьев и сестер. Про Таню, первой подарившей ему внуков, про Максима, увы, родившегося человеком, про Петра, его путь и философию, про Луку — старшего сына Луку, который в восемнадцать лет в июне сразу после одиннадцатого класса попал в капкан, почти лишился ступни и остался инвалидом.

— Что? — от неожиданности переспросила Ксюша. Ее укачало и она уже почти придремала, в машине время и пространство сузились до точки, пока она сидела здесь никто и ничто не могло дотянуться до нее, время словно замерло, все замерло, от нее ничего не требовалось, да она ничего и не могла. Эта передышка, подаренная вынужденным бездействием, была ей необходима и приятна.

— Ты ведь знаешь, откуда мы родом?

Где-то в ее столе хранились почтовые открытки с изображением белокаменных стен Кремля, маленькой речушки с перекинутыми через нее мостками, горящих на солнце куполами церквей, выглядывающих из зеленого моря неестественно яркой листвы и прочими городскими видами. Надписи на каждой гласили «Лисий Лог». Открытки прилагались к подаркам, которые отец аккуратно раз в год высылал ей на дни рождения. Сначала это были игрушки, потом — украшения. Мама, видимо, зная, сколько они стоят, не разрешала надевать их куда-либо кроме как на выход с ней, но Ксюша не надевала вовсе. Они обладали неприятной особенностью делать ее заметной.

— Из Лисьего Лога? — аккуратно предположила Ксюша.

Отец одобрительно и даже чуточку горделиво улыбнулся.

— Да! Это прекрасное место! Тебе там обязательно понравится.

Пожалуй, здесь и нужно было спросить, не туда ли они сейчас едут и если да, то как отец при всей его занятости намерен остаться там с ней. Но Ксюша не решилась озвучить вопрос, потому что всю жизнь ее учили лишних вопросов родителям не задавать. То есть, не задавать их следовало маме, но разве сейчас отец не был за маму? А пока она набиралась смелости, они въехали в этот новый для нее город, и решимость окончательно покинула ее. Ксюша спряталась за тонированным стеклом. Она чувствовала, что дорога подошла к концу, что сейчас снова придется выйти из машины и жить. А еще — что она вовсе не готова признать в этом месте свою родину. Потом она обратилась, а в таком виде спрашивать о чем-то было проблематично.

Отец привез ее к небольшому трехэтажному дому, за которым начинался парк, и сказал, что они «приехали».

Дома Ксюша верила, что единственное, что ей действительно нужно — оказаться как можно дальше от этих стен. От своей улицы. Может быть даже от Москвы.

Здесь ей немедленно захотелось домой, и с каждым часом, проведенным в этих стенах, желание только нарастало.

Все здесь было колюче-чужое. Особенно ее так называемый брат.

— Екарь-калакарь! — громко выругалась Ксюша.

В ответ — тишина. Видимо, эта квартира знать не знала о подобном ругательстве и потому не посчитала своим долгом обрушить потолок ей на голову. По словам бабушки, ругавшейся всю жизнь только так, именно это и должно было случиться, вздумай Ксюша за ней повторять. В детстве Ксюша ей верила.

Последний час она лежала на диване за ширмой и пялилась в потолок. Мелко потряхивало от напряжения и даже слегка подташнивало, противно тянуще ныли мышцы. Ксюша отлично знала это состояние. Но до того, как огонек от зажигалки коснулся первого листа бумаги и она поклялась, что больше никогда... До этого она умела с ним справляться — да, порой поддаваясь ему, но это всегда было осознанное решение. Она умела терпеть. Теперь же...

В попытке отвлечься, Ксюша оживила дисплей телефона и, не снимая блок, кинула взгляд на пришедшее сообщение: «Устроилась?» Мышцы свело от натуги. Как мама вообще это представляет? Очень хотелось написать, а еще лучше позвонить и закричать: «Я одна, в чужом городе, в чужом доме, из которого мне нельзя выходить, я в клетке, мама, а в качестве надзирателя мой ненормальный братец, который оказался на восемнадцать лет старше меня и никак не может понять, почему мне нельзя гулять, зато без конца пьет чай и грызет куриные шейки...»

Разумеется, написать такое тем более было невозможно. Но и словом «нормально» не обойдешься. Мама такого не одобряла. Именно поэтому Ксюша не открывала мессенджер и на сообщение смотрела только в режиме блокировки экрана. Тянула время, чтобы собраться и придумать надлежащий ответ. Что-то вроде «Все хорошо, здесь нормально, надеюсь, скоро вернусь к тебе. Соскучилась и очень тебя люблю». Но Ксюше казалось, что эта ложь окончательно убьет ее: она распадется на кусочки, потеряет нечто очень важное и больше никогда не соберет себя обратно. Было невыносимо врать о своих чувствах, и обычно не врать получалось, потому что обычно мама о ее чувствах и не спрашивала. Маму, как правило, интересовали очень конкретные вещи: самочувствие, общие дела, успеваемость. Ксюша долго мечтала, что однажды у них с мамой такой разговор зайдет. Но все рухнуло именно тогда, когда он действительно случился.

Кожа на руках зудела все ощутимее, мышцы сводило и от напряжения спирало дыхание. Ксюша перевернулась на живот и поскребла когтями обивку дивана. Потом сильнее. Потом еще. Поймала себя на желании вдавить ногти в вельвет и дернуть, и сжала кулак. И зубы тоже сжала.

Она должна стараться. Если у нее получится, она сможет вернуться домой.

На что же отвлечься?

Раньше на подобный вопрос у нее всегда был четкий ответ. Даже два. Теперь предстояло придумать новый способ. От этого становилось еще тошнее. Ксюше не хотелось ничего придумывать: ни взамен, ни вообще.

Она положила голову щекой на подушку и уставилась на гостиную. Вчера Ксюша успела обойти квартиру и заглянуть во все доступные углы. Ни одного лишнего предмета, все идеально встроено в пространство и максимально функционально. Пожалуй, самой необычной деталью в интерьере этой квартиры, выдержанном в очень спокойном и даже в какой-то степени минималистическом стиле, было старое коричневое пианино с декоративными подсвечниками, слегка пошарпанное в нескольких местах и занимающее очень много места. Из чистого интереса Ксюша приподняла крышку и нажала на несколько клавиш. Она ничего не смыслила в издаваемых ими звуках, и все же ей показалось, что пианино расстроено. На пианино стояли рамочки с фотографиями. На первой был запечатлен паренек лет пятнадцати или шестнадцати, в котором Лука угадывался больше благодаря цвету волос, уложенных так продуманно хаотично, что нельзя было не заподозрить за этим хаосом не меньше часа, потраченного на укладку. Теперь волосы у Луки были длинные, до середины лопаток, и он собирал их в высокий хвост. И лицо на фото у него было совсем другое — выражение открытое, глаза с легким прищуром лучились. Рядом с Лукой стояла похожая на него молодая женщина. Видимо, мать. В кадре они оба широко улыбались. Ксюше подумалось, что у Луки тогда должно было быть много поклонниц. Это сейчас он больше напоминал вяленую воблу, что выражением лица, что образом жизни. Паровые котлетки, прогулки перед сном и подушечка под спинку. А музыка, что он слушает? Хотя тридцать пять возраст, конечно, солидный, что тут сказать. И все же: было немного жаль, что она встретилась не вот с этим парнем, а с его поздней версией. Хотя ее тогда и на свете-то не было. Во сколько он попал в капкан? В восемнадцать? Отец сказал, что реабилитация заняла почти год. Год в постели — это много. Она вон просидела в квартире всего месяц, а крыша уже едет... Ей всегда казалось, что по натуре она интроверт и затворница, но на деле вышло что-то совсем другое.

Не способная больше выносить зуд, Ксюша соскочила с дивана и заметалась по комнате.

Невыносимо... невыносимо...

Что же сделать?

Она ринулась в ванную, умылась холодной водой, почувствовала себя чуть легче, вернулась в гостиную, пятьдесят раз присела. Выпрямилась, выдохнула и снова встретилась взглядом с лицами на фотографиях. На второй был портрет женщины с первого фото. Фотография, видимо, была совсем старой, женщина на ней выглядела моложе и взгляд был мягче. На третьем фото снова был Лука: примерно того же возраста, что и на фотографии с матерью, только в этот раз с девушкой, тоже рыженькой, темнее Ксюши, но без кровавого-красного оттенка. Оба были в форме выпускников — черный низ, белый верх, у девушки кружевной фартук и банты в косах. У обоих ленточки через плечо. Судя по всему — последний звонок в одиннадцатом классе. Лука обнимал девушку за талию. У рамочки с этой фотографией был отбит край и сетка трещин тянулась вдоль нижней планки. Это была единственная сломанная вещь в квартире. Почему Лука не купит новую? Впрочем, куда более мрачное впечатление производило четвертое фото, хотя его рамка была цела. На нем Лука был уже с тростью, стоял под деревом, глядя прямо, тяжело, и не улыбался. Одежда висела на нем как на вешалке и весь он был какой-то сгорбленный, скрюченный, словно стоять ему было тяжело и непривычно. Волосы смотрелись как неудачный парик. Они больше не были уложены, неаккуратно свисали до плеч. И так еще белее казалось и без того болезненно бледное лицо. На этом фото Лука скорее выглядел больным стариком, нежели молодым девятнадцатилетним парнем. И зачем держать его на виду? Зачем вообще такое снимать?

Ксюша отошла от пианино и выглянула в окно. По ту сторону ее новой клетки все зеленело и пушилось совсем как на последнем фото, где Лука уже был калекой, и так хотелось туда, на волю. Месяц назад, когда Ксюшу предало собственное тело, весна только прокралась в город, еще лишь выглядывала из-за углов и водосточных труб, только-только распевалась птичьими голосами и шелестом первого дождя. Теперь же она больше напоминала настоящее лето. Так близко и так недоступно. А может, Лука прав, и от небольшой прогулки вреда не будет?.. Этот маленький городок, едва ли не деревня, выглядит тихим и мирным... Быть может, получится сдержаться, а если и нет, то в темноте никто ничего не заметит, примет ее за собаку...

Только законченный дурак не отличит собаку от лисы!

Ксюша прикрыла занавеску.

Невыносимо.

А может, если она станет вести себя плохо, Лука избавится от нее? Разумеется, он не захочет жить с невоспитанным ребенком.

Отец упоминал Петра. Сколько же у нее братьев?.. Но у этого, по словам отца, большой дом в лесу и можно не бояться быть замеченной, потому что там никого на километры вокруг. Как это хорошо — когда никого... Почему ее сразу не отправили к этому Петру? Зачем сюда? Отец что-то говорил про Лог... Это была как раз та часть разговора, которую она провела в лисьем теле, но отца это не смутило. Наоборот, вроде как даже порадовало. Но для лисьих ушей человеческая речь сливалась в единое сумбурное бормотание.

Итак, нужно вести себя плохо. А как это делать, если у нее даже выругаться толком не получается?

Ксюша повернулась к ширме. Вороны смотрели на нее алыми бусинами глаз. Жуткая штука. Но человеку, который их нарисовал, не было стыдно. И он не отправил эту ширму в костер. Как же так?

Напряжение достигло своего апогея, терпеть стало невозможно. На несколько мгновений мышцы сжались, Ксюша почувствовала, как перестраиваются органы — безболезненное, но очень странное ощущение движения внутри и снаружи, а потом как всегда что-то переключилось уже на уровне мышления, и очутившаяся на ковре посреди гостиной лиса не смогла вспомнить, почему несколько секунд назад ей было так плохо.

***

— Я действительно веду себя как старый дед?

— А ты действительно в этом сомневаешься? — непритворно удивилась Ветта.

Вечер выдался почти летний. Легкий ветерок игрался, шурша листьями и раздувая полы кофт, путался в волосах, нашептывал что-то романтичное и томное. Игрался он и с кончиками волос Ветты, и они, рыжие, словно бархатцы, с радостью поддерживали эту игру. Как и их хозяйка, они всячески приветствовали ни к чему не обязывающий флирт.

Они шли по парку — по декоративно-прогулочной его части, и наслаждались ароматами поздней весны. Со стороны главной сцены доносилась музыка: погода держалась отличная и практика пятничных вечеров танцев уже возобновилась.

Ветта доедала мороженое: два политых кленовым сиропом разноцветных шарика в картонном стаканчике успели растаять, и она смаковала последние капли, собирая их по стенкам маленькой пластмассовой ложечкой, облизывая ее и периодически кидая на Луку виноватые взгляды. Лука считал последние излишними, в конце концов, он сам заверил ее, что сегодня душа его совершенно не лежит к сладкому, и подвел к лотку, когда заметил длинный тоскливый взгляд, направленный на вывеску. Вряд ли Ветта ему поверила, но, видимо, этим вечером искушение было слишком велико, как и количество клиентов за день, которое нужно было заесть. Ветта работала мастером в салоне красоты.

Она собрала ложечкой последние капли со дна, облизнула ее со смаком, зажмурившись, а потом выкинула стаканчик и ложечку в урну. Со стороны сцены послышалась новая композиция, и по первым нотам Лука угадал вальс.

— Я просто серьезен, — возразил Лука, немножко жалея, что экзекуция окончена: наблюдать за лакомящейся подругой было приятно, пусть это и смахивало на мазохизм. — Но это не значит, что я мыслю как старик.

— Да не переживай ты так, ей шестнадцать, в их глазах мы все — старики.

— Но ты сейчас сказала...

— Ты слишком серьёзен и немного суров, и она видит только это. Это я знаю, что под неказистой оболочкой скрывается романтичная и ранимая натура...

— Ветта.

— ...но окружающим-то про это невдомек. Хочешь перестать выглядеть стариком, добавь в своё поведение спонтанности, легкости. Щепотку экспромта. Безумия на кончике ножа... Лука?

Лука резко остановился возле пустой лавочки и прислонил к ней трость.

— Иди сюда, — позвал он и протянул ей руку ладонью вверх.

Ветта настороженно уставилась на его ладонь.

— Зачем?

— А как же спонтанность? Давай, рискни.

Недоверчиво улыбнувшись, Ветта подошла ближе.

Лука слегка поклонился.

— Разрешит ли сударыня пригласить ее на танец?

Ветта засмеялась, все тут же поняв, и мгновенно и с явным удовольствием включилась в игру.

— Позвольте сначала проверить мою бальную книжку, — в показном приступе смущения потупила глаза она.

— Не утруждайтесь, сударыня, я вызову на дуэль всех, кто посягнул на вас этим вечером!

— Господин, прошу, пощадите несчастных. Их вина лишь в том, что они соблазнились моей юностью и красотой. А этот вальс за вами! — и Ветта вложила свою ладонь в его.

Лука изобразил бравое самодовольство, вторую руку положил ей на талию, сделал шаг и тут же едва не потерял равновесие.

— Обопрись на меня, — немедленно потребовала Ветта, подаваясь к нему в готовности поймать. — Мне не тяжело. Лука, я на твоих глазах слопала мороженое. Ты вправе использовать меня вместо трости.

Лука нервно кивнул и оперся крепче на ее руку. Разумеется, хотелось самому быть опорой. Но они с Веттой давно прошли тот этап в отношениях, когда подобная мелочь могла испортить им обоим удовольствие.

— Я двигаюсь как корова? — обеспокоенно уточнила Ветта после первой серии шагов.

— Ты грациозна как лиса.

— Ха! — возвела глаза Ветта, оценив шутку. — Просто сейчас сложилось ощущение, что ты танцуешь вальс раз в неделю.

— В последний раз — на школьном выпускном.

— Тогда есть хорошая новость: мы все так же хороши.

— Определенно.

Тогда они тоже танцевали вместе и воспоминание было общим. Тональность музыки изменилась. Угадав приближающийся конец, Лука отстранился, крутанул Ветту вокруг оси и поклонился. И тут же обнаружил, что на них смотрят. Ветта тоже это заметила и раскланялась уже в сторону прохожих. Поймала хор аплодисментов и повернулась к нему.

— Благодарю, сударыня, — снова склонил голову Лука. Он бы поцеловал ей руку, но это уже было лишним, да и Ветта была без перчаток. А жаль, руки у нее наверняка пахли мороженым.

— Вам спасибо, сударь, — улыбнулась Ветта, не подозревая о его кощунственных мыслях.

— Ну что, я реабилитирован? Больше не старик?

— В моих глазах ты всегда молод.

— Но как видишь, я способен на экспромт.

— Оставайся таким как есть, — вполне серьезно попросила Ветта. — Я, конечно, люблю тебя любым, но и сейчас ты чудо как хорош. Проводишь до леса?

— Прости, мне еще нужно забрать заказ и домой — проверить, как там Ксюша. Нужно выманить ее на улицу. Ветта... Я могу попросить тебя прогуляться с ней в лесу?

— Конечно. Когда?

— Как только смогу с ней договориться.

— Лука.

— Что?

— Она не какой-то страшный зверь. Это просто девочка. Подросток. И у нее проблема. Пойди от этого.

— Не понимаю.

Ветта тяжело вздохнула.

— Великий Лис-прародитель... Лука, пообещай ей не экскурсию по городу, а что-нибудь повеселее. Мороженое, кино...

— Ветта.

— Что?

— Я тоже люблю тебя любой, но вот тебе не помешает чуть-чуть серьёзности.

— Твоя сестра права, ты старик и зануда. Все, я побежала, а то у меня лапы зудят. Не боись, прорвемся. И спасибо за вальс. Было здорово.

Она поцеловала его в щеку и ушла, ни разу не обернувшись.

***

Лука вернулся на час позже чем обычно, зато с большим пакетом. Уверенная, что там еда, Ксюша открыла его, но обнаружила совсем иное: банки с красками и маслом и кисти.

— Что это? — удивилась она.

Уже привычным ей движением Лука поставил уличную трость в стоящую рядом с дверью подставку для зонтов, сел на банкетку, разулся, встал, и вытащил из подставки домашнюю трость.

— Все, что тебе может понадобиться. Я консультировался с Надеждой Викторовной.

— Кто такая Надежда Викторовна?

— Глава реставрационной мастерской при музее.

— И зачем мне это может понадобиться?

— Чтобы разрисовать ширму на свой вкус.

— Очень милые вороны. Пусть останутся.

— Вдруг однажды ты проснешься и решишь иначе.

На это Ксюша не ответила, молча отнесла пакет в гостиную и поставила его сбоку от пианино так, чтобы пореже натыкаться на него взглядом.

— Ты ужинала? — спросил Лука.

Ксюша мотнула головой. Лука тяжело вздохнул:

— Почему?

— В холодильнике было пусто... Я решила... что вы зайдете в магазин.

Лука прошел в комнату и громко хмыкнул.

— Дорогая моя, ты забываешься. Я не только одноног, но и несколько однорук, — и он махнул в воздухе рукой, сжимавшей трость. — Если что-то хочешь, то можешь сходить в магазин сама или заказать доставку.

— В Логе есть доставка? — совершенно искренне удивилась Ксюша.

— В Логе есть все необходимое для жизни.

Ксюша с сомнением приподняла бровь.

— Что такое?

— Я тут немного погуглила...

— Уже страшно…

— Население — пять тысяч человек...

— Согласен, тесновато.

— Основные статьи дохода: текстильное производство и туризм...

— О да, за туристов мы на работе молимся каждый день перед обедом.

— Один кинотеатр...

— В пятницу вечером показывают артхаус.

— Один театр...

— Прекрасная труппа.

— Краеведческий музей...

— Приходи, проведу экскурсию.

— Музей деревянного зодчества...

— Там вечный бардак с управлением, а так можно было бы развернуться…

— Музей местных ремесел...

— Он частный и на один раз, экспозиция не меняется годами, зато мастер-классы у них отличные.

— Городской острог...

— Советую. Я давно не был внутри, лестницы очень узкие и крутые, но ты точно…

— Водонапорная башня. Пожарная каланча. Фестиваль кабачка.

— На нем весело! И вкусно!

— Кремль.

— Наша главная достопримечательность, и тебе очень повезло, потому что я сотрудник музейного комплекса и...

— Но...

— Да?

— Это все. Как вы тут выживаете?

Лука хмыкнул.

— Ну… Еще есть школы, магазины, детские сады, больница, поликлиника, радиостанция, телеканал. Интернет есть. В парке летом живая музыка каждый вечер. Есть несколько учебных заведений, в том числе высшее.

— И все?

— А что тебе еще нужно?

— Ну… — Ксюша махнула руками, не зная как в нескольких словах описать все то, без чего по ее мнению не могла протекать нормальная человеческая жизнь.

Лука нахмурился.

— Мы не выживаем, мы живем. День за днем. А если ты хочешь экзотических развлечений, то это к какому-нибудь другому городу. У нас историческая двух- и трехэтажная застройка, березы выше домов, тишина и благодать. Поэтому отец и привез тебя сюда. Считай, что ты в санатории. Не забудь про сон-час в обед.

— Вы обиделись? — вдруг испугалась Ксюша.

— Да, я обиделся, — легко подтвердил Лука. — Это мой город, вообще-то. Пойду еще раз прогуляюсь, посмотрю по сторонам, вдруг и впрямь не вижу, как он убог. Как оформить доставку, полагаю, ты, цивилизованная моя лисица, в курсе: все как в нормальном городе, даже мы, дикари, смогли перенять этот опыт. Хорошего вечера.

И он направился обратно в коридор.

Ксюша бросилась за ним.

— Подождите... Я... Простите...

— За мировоззрение прощения не просят...

— Что?

— Ничего.

— Лука, я просто...

Лука повернуся к ней. Она стояла в арке между коридором и гостиной и, кажется, была в шаге от оборота. Черт.

— Слушай, — вздохнул он. — Что людям, что не людям свойственно подбирать себе место для жизни сообразно своим предпочтениям и представлениям о комфорте. Те, кому не нравится в Логе, уезжают из Лога, те, кому нравится, остаются. Никто не требует от тебя остаться здесь навсегда. Справимся с твоей проблемой, и возвращайся в Москву. Но не трогай мой город. Я вот не представляю, как лисе выживать в мегаполисе. Хотя я знаю наших, кто туда переехал. Отец, опять же... Он все это любит.

— Что? — выдохнула Ксюша.

— Что — что?

— Вы сказали «я знаю наших». Вы знаете других... таких... таких как мы?

Лука потер висок. Разговор пинимал странный оборот.

— Разумеется, — осторожно ответил он. — Мы же в Логе. Тут очень тесное сообщество. В Москве лисы не образуют сообщества? То есть, конечно, речь не идет о стае, каждый из нас — уважающий себя одиночка, поэтому не волнуйся, никакого членства и жетончика на шее, но все же...

— Жетончика на шее...

— Угу, некоторые стайные этим грешат.

— Стайные?

— Ну, волки, например.

— Волки?

— Да. Но в Логе их нет, город слишком мал, чтобы делить территорию. Если хочешь, я познакомлю тебя со всеми. У нас есть клуб...

— Клуб? Анонимных оборотней? — и Ксюша рассмеялась, видимо решив, что он шутит.

— Вообще-то панк-рокерский, — справедливо обиделся за их клуб Лука. — Слушаем музыку и танцуем. И куриная тарелка там отменная. Вход с восемнадцати лет, но тебя со мной пропустят.

— Куриная тарелка... — снова повторила Ксюша, словно это было самым важным из всего, что он сказал.

«Мороженое», — сказала Ветта. Кому нужно мороженое, если он предлагает пролезть в клуб, минуя вопрос возраста. Он бы в свои шестнадцать такой шанс точно не упустил.

Или дело не в этом. Все-таки смотрела на него Ксюша как-то очень странно. Словно...

— Ты ни разу не встречала других лис? — внезапно озарило его.

— Я... — Ксюша нахмурилась и не договорила. — Я...

О, Великий Лис-прародитель... За что ему это? Последние лет пятнадцать он вроде как был хорошим мальчиком. Или это за мысли о том, что волку следовало тщательнее пережевывать бабушку? Наверняка.

— Если хочешь, можем сходить. Хочешь, прямо сейчас, — предложил Лука.

— Я хочу остаться здесь, — выпалила Ксюша, и глаза у нее подозрительно заблестели. Она снова с усилием потерла предплечье костяшками пальцев. — Можно я...

— Конечно, — поспешно согласился Лука, потому что понял, что окончательно перестал что-либо понимать, а ее слезы его банально напугали. — Сейчас мы быстро что-нибудь сообразим на ужин. Но завтра в клубе выступает местная группа. Так что подумай.

— Вы часто там бываете?

Лука пожал плечами.

— Под настроение.

Как правило, Веттино, а не свое, хотя и такое случалось.

Но спрашивать, как часто у него бывает нужное настроение, Ксюша не стала, и Лука уже приготовился в виде исключения вознести Лису-прародителю хвалу, как...

... а лисичка из нее все-таки получалась очень милая. Только вот зачем она так стыдливо прячет голову едва ли не под хвост?

Глава 5

Чашка перед Лукой стояла такая крохотная, что впору было решить: он позаимствовал ее из кукольного сервиза. Белая с синим цветочным узором, в котором Ксюша узнала подглазурную роспись и даже невольно восхитилась что чашкой, что собой: не просто так она сдала экзамен по декоративно-прикладному искусству на пять.

Чашка стояла на блюдце, блюдце стояло на столе, а Лука, покрыв салфеткой колени, сидел, положив ладони по бокам от блюдца, и смотрел на чашку. Окно в комнате было распахнуто настежь, и с улицы в комнату залетал сырой после ночного ливня воздух, принося с собой сладкий запах цветущей сирени, и все это мешалось с горьковатым терпким запахом кофе: умопомрачительная вязь. Из колонки лилось нечто крайне мелодичное и без слов. Все вместе это напоминало какую-нибудь репродукцию из учебника по литературе, в названии которой есть слово «утро». «Опишите мысли и чувства, которые вызвала у вас картина. Как вы думаете, какие эмоции испытывал в момент ее написания художник?» Писать, что художник скорее всего просто хотел есть, вот и малевал все, на что хватало красок, в надежде, что хоть кто-нибудь приобретет его живопись или что получится отвлечься ненадолго от мыслей об урчащем животе, разумеется, было нельзя. А с другой стороны, Ксюша знала: даже умирая от голода, он выбрал для картины именно такой сюжет, потому что хотел на веки вечные сохранить, как легли в это мгновение солнечные блики на стенах.

— Доброе утро, — осторожно поздоровалась Ксюша, промакивая мокрые после мытья волосы полотенцем. Чуть раньше она специально проскользнула в ванную, пока Лука после душа был у себя в спальне, так что сегодня они еще не виделись. Ей было ужасно стыдно за свое вчерашнее поведение, за попытку быть невоспитанным ребенком, и за то, что снова не смогла сдержаться и превратилась, и она плохо понимала, почему после всего Лука накормил ее ужином, а не выставил с вещами за дверь. И самое главное, ее мучил вопрос: как вести себя дальше. С одной стороны, вроде как требовалось извиняться и отрабатывать проступок, а с другой... А с другой Ксюша не могла отделаться от ощущения, что Лука от нее ничего подобного не хочет и что подобное его только разозлит, и это беспокоило еще сильнее, потому что было совершенно неясно, какого поведения он от нее ждет.

— Доброе, — отозвался Лука, не поднимая на нее глаз.

Затем взял чашку за изогнутую ручку. Красиво взял, отставив мизинчик. Сделал глоток. Вернее, не сделал: отпил, задержал кофе во рту, посмаковал и только тогда проглотил. Прикрыл глаза. Ксюша еще раз глянула на чашку. Что ж, если он и дальше будет пить так, то видимо, этого хватит надолго.

— Ну вот, — выдохнул Лука, не открывая глаз. — Теперь ждем наступления судорог и смерти.

— Чего? — едва не выронила полотенце Ксюша.

— А ты не знала? — удивился он, не проявляя при этом ни капли беспокойства. — Лисам нельзя кофеин.

— Чего? — изумилась Ксюша и глянула на собственную кружку, из которой третий день пила чай, не подозревая, что в этом доме водится кофе. На фоне игрушечной чашечки Луки та вполне могла сойти за тазик. Из похожей обычно по утрам она пила кофе дома. Иногда по две кружки за раз. Разумеется, когда мама уже ушла на работу. Но делала это весь последний год и умирающей себя не чувствовала.

— Счастье в мелочах, но чаще всего мы понимаем это лишь тогда, когда этих мелочей лишаемся, — прокомментировал Лука. — Ладно, не обращай внимания. Видимо, я и впрямь стал стар: видишь, появилась склонность брюзжать, поучать и философствовать. — И он сделал еще один микроскопический глоток, опять задержав кофе на языке: то ли смакуя, то ли прислушиваясь к себе, то ли все это одновременно. Теперь уже Ксюша ни в чем не была уверена.

— А можно мне тоже? — расхрабрилась она. Прямо сейчас Лука явно не собирался ни умирать, ни начинать биться в конвульсиях, и очевидно не спешил припоминать ей вчерашнее, и она решила смалодушничать и пока не звонить в скорую и не портить себе утро звуками разрядов дефибриллятора.

— Конечно, в кофеварке еще есть, — вздохнул Лука. — Можешь выпить все.

Ксюша кинулась к плите. Кофе и правда еще был, почти полная чаша. Перелив его в свою кружку, она щедро добавила молока, положила три ложки сахара, размешала, звеня ложечкой по стенкам, сделала глоток, по объему равный содержимому чашки Луки, и зажмурилась, ощущая, как тепло разлилось по пищеводу.

Блаженство...

Какое блаженство! Есть счастье в этом мире. И, на удивление, в этом доме.

— Если твоя мама тебе разрешает, то ты можешь варить себе кофе по утрам, — продолжил Лука. — Ты умеешь?

Не веря собственному счастью, Ксюша поспешно закивала. Вообще такую кофеварку как у Луки она видела впервые, дома у них с мамой была кофемашина, но в интернете ведь есть все, да? Осталось придумать, как сделать так, чтобы мама об этом не узнала. Дома Ксюша допивала тот кофе, который оставался после маминой утренней трапезы. Предполагалось, что она выливает его в раковину во время мытья посуды.

— Единственная просьба, — снова подал голос Лука. — Делай это, пожалуйста, после того, как я ухожу на работу.

Ксюша снова послушно кивнула. Так даже лучше. Сделала еще один глоток. Вздохнула. Ее с детства учили быть благодарной. И как бы сильно ей ни хотелось об этом забыть, это был тот случай, когда забыть об этом она явно не имела права.

Ксюша поставила чашку обратно на столешницу и вытянулась по струнке.

— Простите меня, пожалуйста, за вчерашнее, я больше так не буду, — выпалила она.

Лука приподнял левую бровь. Осмотрел ее с головы до пят и обратно.

— Круто, — уважительно кивнул он. — Мне бы в твоем возрасте духа не хватило.

— На что?

— Извиниться.

И Ксюша окончательно растерялась.

А Лука залпом допил свой кофе. Ксюше показалось, что он покачнулся и взгляд его расфокусировался на мгновение, но потом все снова стало как было.

— Итак, — резюмировал Лука. — Какие планы у тебя на сегодня? Если их вдруг нет, то я могу предложить сам. Начнем с завтрака. В кастрюльке каша. Я уже съел свою порцию, все оставшееся — твое.

Ксюша оглянулась на плиту. Помимо кофеварки там и впрямь стояла кастрюлька, сверкала начищенным алюминиевым боком. Каша. Отлично. Интересно, у нее получится стать такой же тощей, как Лука? Было бы неплохо сбросить лишние килограммы. Не то чтобы она считала себя толстой, но складки на животе больно били по самооценке. Оу... Овсянка, сэр!

Она взяла ложку, зачерпнула ею кашу и сунула в рот. Без сахара, и соли Лука явно пожалел. Что ж... Да здравствует правильное питание. Теперь и по утрам.

— Ксюша, тарелка, — поморщился Лука и поправил салфетку на коленях.

Ой.

Ксюша поспешно схватила тарелку.

— Продолжим. Думаю, тебе все же стоит познакомиться с городом. Прогуляемся. У нас очень красиво, я уверен, тебе понравится. Сразу за парком начинается лес, поэтому на дорожки частенько выбегают лисы, да и в город иногда выходят, и никто не удивится, если увидит еще одну.

Ксюша заставила себя проглотить ложку каши. Безвкусно.

— Спасибо, я не хочу.

— Ксюша...

— Спасибо.

— За что спасибо?

Ксюша нахмурилась. То есть?... Лука оперся локтями на стол, сцепил пальцы в замок и положил на них подбородок.

— Ты можешь сказать мне, почему именно не хочешь выходить?

Ксюша положила ложку на тарелку.

— Если ты думаешь, что кому-то до тебя в этом городе есть дело, то ошибаешься. Ну, разве что мне.

— Я боюсь превратиться, — прошептала Ксюша, не желая, чтобы он продолжал.

— А вот врать тому, кто должен и хочет тебе помочь, действительно некрасиво.

Пиликнул лежащий рядом с ним телефон. Лука оживил экран и прочел сообщение, не снимая блокировку.

— А вот и планы подоспели, — прищурился он. — Что ж, оно и к лучшему. Поздравляю, Ксюша, с сегодняшнего вечера у тебя пропадет озвученная причина не выходить из дома. Так что выдумывай другую.

— Что?.. — начала было Ксюша, но в этот момент произошло событие, заставившее ее замолчать.

Потому что через открытое окно в комнату запрыгнула... лисица. Ксюша остолбенела и уставилась на нее во все глаза. Лисица была красивущая: поджарая, темно-рыжая, с длинной черной полосой от макушки до белоснежного кончика хвоста. Именно такая, какой ее рисуют на иллюстрациях в книгах со сказками. Лисица приветливо махнула хвостом, пробежала мимо них, не преминув при этом боднуться боком о здоровую ногу Луки, и скрылась в коридоре.

Ксюша перевела ошеломленный взгляд с дверного проема, за которым скрылась рыжая красавица, на Луку. Но на того, судя по всему, произошедшее не произвело никакого впечатления.

— Я же говорю, — расслабленно улыбнулся ей Лука. — По парку то и дело бегают лисы. — А потом оглянулся в сторону коридора и добавил, повысив голос: — Некоторых покормишь разок, а они прикормятся и потом ходят...

— Не смеши меня! — донесся со стороны спальни спальни мелодичный женский голос. — Ты не способен никого накормить и прикормить тем более. Ты свой холодильник когда в последний раз открывал?

И вслед за голосом в гостиную вошла женщина. Ксюша поймала себя на том, что смотрит на нее, открыв рот, и резко его захлопнула. Пожалуй, это была самая яркая женщина из всех, кого ей когда-либо доводилось видеть. Во всяком случае вблизи. На вид она была ровесницей Луки. У нее были короткие, слегка волнистые рыжие волосы под цвет шкуры, которым она каким-то волшебным образом придавала шикарный объем, белая кожа в россыпи веснушек, черные глаза, острый подбородок и вздернутый кверху нос с небольшой горбинкой. На щеке рядом с ухом красовались три родинки, образуя равносторонний треугольник. Ксюше показалось, что где-то она уже видела похожее лицо, но ее отвлекло широкое красное неподпоясанное платье до пола на их гостье: видимо, та хранила его у Луки на случай подобных посещений.

— Я Ветта! — представилась она. — Бежала мимо, решила заглянуть, посмотреть, как ты тут устроилась и не умерла ли от тоски: с этим товарищем такое возможно. Он тебя хоть кормит? Что это? — она принюхалась, и ее левая бровь поползла вверх. — Каша? Лука!

— Что — Лука? — недовольно откликнулся тот.

— Ну какая каша в шестнадцать лет?

— Полезная.

— Кошмар. Уполномоченного по правам ребенка на тебя нет. Международные положения запрещают пытку голодом. Дорогая, не бойся, я тебя спасу.

Ксюша открыла рот, не нашла что ответить и закрыла. Но Ветте, судя по всему, ее ответ был не особо нужен. Она прошла до плиты, заглянула в кастрюльку, взяла ложку и... зачерпнула кашу прямо оттуда. Рукав платья сполз на локоть, оголив цветную татуировку. Лиса в прыжке застыла среди звезд. У Лисы было четыре хвоста.

— Ммм,— протянула Ветта. — Отличная каша. Вот для моего возраста самое то!

— Ветта! Существуют тарелки! — взмолился Лука и снова поправил салфетку на коленях, хотя та лежала безукоризненно ровно.

— Ага, знаю, такие белые круглые штуки, которые моют после еды!

— Да, и они есть у меня в ассортименте.

— О, не начинай! Этим утром я уже выслушала нотацию за оставленную в раковине ложку. Можно хотя бы в этом доме я урву свой кусок свободы?

— Из кастрюли вкуснее, — неуверенно улыбнулась неожиданно осмелевшая и вновь обретшая дар речи Ксюша.

— Ну разумеется! — воскликнула Ветта. — Этот ребенок понял жизнь!

Лука прикрыл глаза рукой и, кажется, тихо застонал.

— Прекрати стенать! — грозно велела Ветта. — А кофе вы мне не оставили, да? Так я и знала! Лука, ну правда, прекращай! А это что за монстр? — ужаснулась она вдруг, почему-то только теперь заметив ширму, за которой скрывался Ксюшин диван. Ксюша мысленно похвалила себя за то, что заправила постель. Если Ветта пойдет осматривать ширму, ей не придется из-за нее испытать неловкость.

— Шедевр народного творчества, — усмехнулся Лука.

— С работы, что ли, притащил? — сообразила Ветта. — Нет, в целом, интересно. Правда немного... пугающе. Вороны... Хм.

— Не думаю, что это настолько критично в нашей ситуации.

— А что не так с воронами? — тихонько поинтересовалась Ксюша.

— Да ничего, конечно, — снова лучезарно улыбнулась Ветта. — Мы же не страдаем предрассудками и не собираемся разжигать межвидовую рознь, да?

— Определенно, — шепнул Лука.

Ветта все-таки достала тарелку, плюхнула на нее кашу, щелкнула выключатель на чайнике и продефилировала к столу, на ходу чмокнув Луку в макушку.

— Итак, какие планы? — весело спросила она и принялась за обе щеки уплетать добытый завтрак.

— Через час мы с Ксенией нанесем визит, после которого, я надеюсь, она согласится на прогулку по городу.

— О! — округлила глаза Ветта. — Как быстро он в этот раз, однако.

— В этот раз ему не пришлось все делать с нуля.

— Ну и замечательно! Значит, уже вечером можно пойти в лес! — радостно решила она и повернулась к Ксюше. — Я тебе все покажу. Лес начинается сразу за парком. Очень удобно. Лог не Москва, тут можно немного сбавить градус тревожности. Даже если ты решишь выскочить в шкуре на центральную улицу, никто особо не удивится. Лисы считаются достопримечательностью города, и мы эту легенду активно поддерживаем.

Ксюша перевела взгляд с Луки на Ветту. Потом обратно. Оба выглядели так, словно речь идет о чем-то самом что ни на есть обыденным. Чувствуя себе полной дурой, она все-таки решилась уточнить:

— То есть можно просто превратиться и... побегать?

— Разумеется, — нахмурилась Ветта. — Ты же не думаешь, что тут тебя будут держать на привязи. Что за кошмары? Лука!

— Я предлагал.

— Знаю я, как и что ты предлагаешь... Ксюша, признайся, он уже успел толкнуть речь о тысячелетней истории этого города? Солнце светит, пчелки жужжат, ветерок ласкает цветы! Никаких лекций в такой прекрасный день! Погода шепчет, лес зовет. Ты с нами? — и она посмотрела на Луку.

Было очевидно, что тот замялся. Потом кивнул.

— Прогуляюсь.

Ветта улыбнулась ему, причем куда нежнее, чем вела весь этот разговор.

— Тогда вечером на нашем месте. Что ж, если все поели...

— То нужно сначала помыть посуду, — закончил Лука.

— Восхищаюсь твоей силой воли, — вздохнула Ветта. — Меня вечно не хватает на посуду, когда за окном такая красота. Вот и ловлю нагоняи за ложки.

И они с Лукой одновременно рассмеялись.

Ксюша подумала, что впервые видит вживую иллюстрацию к поговорке про притягивающиеся противоположности, что это самый странный и одновременно самый захватывающий диалог в ее жизни и еще, что она никак не может понять, вместе эти двое или нет.

Знала бы она, сколько еще увидит этим днем, заботилась бы о другом.

***

— Ты не обратишься, — уверенно сказал Лука. — Идем.

Сказал, а не спросил.

И они пошли.

Шаг из квартиры и шаг из подъезда стали настоящим испытанием.

— Сосредоточься на чем-нибудь, — велел Лука. — Считай ступеньки, выбоины на дороге, белые пятна на стенах. Все, что угодно. Деревянные и железные входные двери, облака на небе, машины синего цвета. О... Считай лужи, Ксюша. Вслух.

Чувствуя себя ужасно глупо, Ксюша принялась считать лужи, и как ни странно это помогло.

— А теперь считай наличники, — спустя какое-то время предложил Лука, и Ксюша наконец оторвала взгляд от асфальта перед собой и впервые по-настоящему увидела город, носящий название Лисий Лог.

Игрушечный. Как рождественские деревеньки на витринах магазинов перед Новым годом. Как винтажная музыкальная шкатулка. Как городок, собранный малышом из конструктора... Ассоциация пришла сразу и завладела полностью. Над городом раскинулось невозможно синее небо в невозможных белых кучевых облаках, а под этим небом колыхалось изумрудное море свежей, еще не запыленной и не поблекшей на солнце листвы. Из листвы, словно огромные белые корабли, то тут, то там вздымались маковки церквей. На улице, по которой они шли, дома в основном были деревянные, хотя повстречались и несколько с кирпичным первым этажом. Резные ставни, коньки, балюстрады, пилястры, карнизы... Ксюша вертела головой направо и налево, стремясь все заметить и все запомнить и само собой пришло слово, позволившее описать увиденное: узорный. Город был узорным, и узоры его были насквозь пронизаны поэзией. Разной: природная лирика Фета сменялась чеканным шагом Маяковского, чтобы обернуться витиеватым слогом Мандельштама.

— Ой.

Ксюша остановилась от неожиданности и Лука тоже притормозил.

— Что? — спросил он.

— Там лисы...

Лука повернулся к дому. Четыре окна украшали наличники, и на очелье глухой резьбой были вытесаны по две бегущие друг к другу лисички.

— Здорово, да? — улыбнулся он.

— Но... лисы?

— Я же говорил: лисы — символ Лога. Они, как и мы, живут здесь испокон веков, вот нас и изображают.

— А это нас не раскроет?

— О чем ты? Лисы — фольклорные персонажи, они народное достояние.

— Но я ни разу не видела, чтобы изображали животных...

— Еще как изображают: и белочек, и львов, и даже слонов.

— Слонов?

— Слонов.

— Ты шутишь?

— Нет. Спроси любой поисковик в интернете и сможешь полюбоваться. Но Логу милее лисы. Они тут повсюду, в том числе на гербе города, именно лиса считается покровителем этих мест. Если верить легенде, то город появился благодаря лисе.

— Какой легенде?

— Этиологической. Первое упоминание о Лисьем Логе в письменных источниках относят к одна тысяча пятьдесят восьмому году, но исследователи полагают, что он древнее, — начал Лука, и Ксюша сразу поняла: эта и есть та самая речь, о которой говорила Ветта. — Легенда гласит: некий князь проезжал зимой через наши края, решил в одиночку разведать местность и попал в метель. Укрыться было негде. Его ждала верная смерть. И тут появилась лиса. Она вывела князя к пещере, и там он нашел и еду, и огонь. Утром князь вышел из пещеры и увидел, что солнце заливает белоснежную равнину, а сам он стоит над рекой. Открывшаяся картина понравилась ему настолько, что он решил остаться. Поставил крепость, женился. Жена его, говорят, была рыжее солнца.

Ксюша подпрыгнула.

— Ты думаешь…

— Разумеется, я думаю, — усмехнулся Лука. — И честно говоря, я скорее готов поверить, что он остался здесь ради женщины, а не ради видов. В конце концов, видов на Руси хватало. А вот лисицы-оборотни вряд ли встречались на каждом шагу. Особенно, если она пообещала ему исполнить какое-то желание в обмен на брак.

— Желание?

— Ну, есть же поверье, что лисы-оборотни способны исполнять желания. Глупость, конечно, но во что только люди не верят. Хотя у каждой легенды есть основание, и, быть может, тысячу лет назад мы и были способны на магию. В любом случае, место и впрямь оказалось хорошим. Город быстро расцвел, в том числе за счет того, что Лисянка — наша река — в те времена была полноводной, и суда подходили к пристани без проблем. У Лога вообще довольно необычная судьба: по общим меркам крайне спокойная и благополучная. Разумеется, были и пожары, и наводнения, и эпидемии, но он выстоял, его ни разу не сжигали дотла, не отстраивали полностью заново. И легенд и мифов о лисах тут хоть отбавляй.

— А пещеры правда есть?

— Да. Это удивительное место. Я попрошу Ветту, она покажет тебе.

— А ты?

— Что я?

— А ты не покажешь?

— Не с моей ногой, — просто ответил Лука, и Ксюше немедленно стало стыдно. Могла бы сама догадаться.

— А куда мы все-таки идем? — решила сменить тему она.

— К колдуну, — буднично ответил Лука.

Ксюша затормозила так резко, что едва не споткнулась, и Лука тоже остановился и обернулся к ней.

— Колдунов не бывает, — выдохнула Ксюша.

— Лис-оборотней тоже не бывает, — хмыкнул Лука.

— Ты... Ты ведь несерьезно?

Нет, ну правда! Одно дело легенды, и совсем другое — рассказы о ныне живущих колдунах. Что дальше? Инопланетяне?

А Лука отчего-то смотрел на нее так, будто впервые увидел. Слегка прищурившись и с явным недоверием.

—Ты правда думаешь, что кроме нас никого больше нет? — наконец спросил он. — Что мы существуем, а все остальные — всего лишь фольклор? Знаешь, у тебя сейчас такое забавное выражение лица, словно ты впервые осознала, что в конфетах «Птичье молоко» нет птичьего молока.

— Масса людей уверена, что мы одни во вселенной, — буркнула Ксюша: мысль об гостях с других планет отчего-то не отпускала. — Что не отменяет многочисленные фильмы и рассказы об инопланетянах. И кому прикажешь верить?

Лука продолжал смотреть и Ксюша ужаснулась внезапно пришедшей мысли и просипела:

— Инопланетяне тоже есть?

— Угу, ходят среди нас. На пару с рептилоидами, — поддакнул Лука, и наверное, она огляделась слишком красноречиво, потому что он закатил глаза. — Да шучу я! — воскликнул он. — В твоем возрасте пора бы уже понимать, когда люди шутят.

— А в твоем — стать серьезнее! — не сдержалась Ксюша. Что он над ней издевается?

Лука прикрыл глаза. Вздохнул.

— Про инопланетян и рептилоидов ничего точного сказать не могу, но колдуны существует. И один из них назначил нам встречу на вполне конкретное время, а он терпеть не может, когда н встречи с ним опаздывают. Будет потом меня игнорировать. Так что идем.

— У тебя есть знакомый колдун?!

— Откуда бы? — хмыкнул Лука. — Мы же с тобой в маленьком скучном городке...

Остаток пути они прошли в молчании. Ксюша попыталась осознать услышанное, но выходило плохо.

Бред. Полный. Не может же такого быть на самом деле...

Но если может, и ее существование тому доказательство, то что же тогда выходит? Что колдуны действительно существуют?

А вдруг и инопланетяне тоже, а «Вояджер» летит себе в космосе с подробными данными о том, где землян искать и как они выглядят. Зачем только его запустили? Определенно, человечество погубит само себя...

Эти мысли не на шутку ее разволновали, а волнение было чревато оборотом. Кожу начало покалывать, мышцы тянуть, и Ксюша снова сконцентрировала внимание на архитектурных деталях, и это снова помогло. И все же, возможно, лучше бы она не спрашивала... Может, и впрямь есть смысл не задавать никаких вопросов...

Наконец возле одного из домов — с кирпичным первым этажом — Лука остановился и снова повернулся к ней.

— Паук не самый приятный... ммм... человек, но он очень полезен. Вот с ним нужно быть вежливой, договорились? — попросил он.

Значит, вчера она все-таки перешла черту... Так почему Лука все еще с ней разговаривает?

Ксюша поспешно кивнула.

— Вопросы есть?

— А почему Паук?

— Увидишь....

Сбоку от дома нашлась лестница, ведущая к двери в подвал. Лестницу прикрывал козырек, с него свисала деревянная вывеска с поблекшими от времени буквами: «Антиквариат. Скупка и продажа». Лука перехватил трость посередине, подняв параллельно ступеням, и, держась за поручень, медленно спустился вниз, с усилием потянул на себя тяжелую железную дверь, поддавшуюся с легким скрипом, и пригнулся, когда проходил через дверной проем, настолько низкой оказалась притолока. Ксюша ростом похвастаться не могла, но даже она едва не чиркнула макушкой о деревянную балку. За дверью обнаружилось забитое до отказа, уходящее вглубь под дом, а может быть и выходящее за его пределы, помещение. Здесь было сумрачно и тесно от вещей. Вдоль стен тянулись стеллажи, между ними стояли столы, заваленные всевозможными предметами. С невысоких потолков свисали люстры всех форм и размеров. И не только люстры. Ксюша плотнее прижала к боку шоппер, чтобы ничего им случайно не задеть, сделала шаг вбок и налетела на рыбачью сеть, отпрянула к ближайшему столу, когда та коснулась лица. От сети пахло рыбой и морем. На столе вперемешку лежали и стояли часы всех мастей: настенные, ручные, карманные и настольные. Механические и электронные. А из середки выглядывал угол солнечных. Сейчас гномон отбрасывал на циферблат сразу три тени. Боясь ненароком что-нибудь опрокинуть, Ксюша сделала шаг в сторону и едва не наткнулась на стеллаж со статуэтками. Еще шаг в сторону — и на нее глянуло с притаившейся между стеллажами картины что-то настолько жуткое, что Ксюша машинально подалась назад, ощутила, как напрялись мышцы и... тут же была схвачена за локоть Лукой.

— Пожалуйста, аккуратнее, — весомо попросил он и отпустил ее руку.

Ксюша выдохнула и тут же невольно удивилась: думала, сейчас обратится, но тон Луки отчего-то успокоил, а не подстегнул процесс.

Едва ли не боком с величайшей осторожностью, и при этом все равно ощущая себя слоном, Ксюша прошла вслед за Лукой. Тот даже с тростью неведомым ей образом умудрялся оставаться пластичным и грациозным. По пути в Лог, слушая отца, Ксюша была уверена, что найдет причины возненавидеть внезапно обретенного брата. Но не думала, что таковыми станут его комплекция и изящество.

— Игорь! — вдруг громко крикнул куда-то в недра лавки Лука и громко стукнул тростью об пол. — Игорь, ты тут?

— Тут, тут, — раздался сбоку хриплый голос, и из неприметной дверцы между стеллажами вышел мужчина в серых одеждах и с моноклем в глазу. Ксюша тут же поняла, почему он носит кличку Паук. У Игоря было длинное худое тело, длинные тощие руки и ноги, и все это он прятал в шерстяные серые потертые до блеска штаны и серую шерстяную безрукавку до колен. Кожа на лице плотно обтягивала череп, глаза были впалыми, и монокль, зажатый в тиски выступающих костей глазницы, держался без труда. Картину венчали растрепанные, не очень-то чистые волосы, когда-то, видимо, черные, а теперь поседевшие в неровный цвет. Ксюша снова ощутила знакомый зуд. Только не сейчас... Лука велел быть вежливой...

— Ловишь воров? — усмехнулся Лука.

Мужчина в ответ гортанно засмеялся, словно Лука удачно пошутил, а потом резко прекратил смех и уставился на Ксюшу, зажмурив свободный глаз и шире распахнув прикрытый линзой.

— Кого это ты ко мне привел, а? О, какая! Не успела еще отрастить второй хвост, да, лисичка? Не бойся, тут не обернешься.

Не понимая, как реагировать, Ксюша бросила быстрый взгляд на Луку: тот улыбался одним уголком губ, то ли будучи довольным его словами, словно она и впрямь была чем-то особенным и он привел ее в лавку, чтобы похвастаться, то ли сам пытаясь остаться вежливым.

— Ну это ничего, — продолжил мужчина. — Не бывает такого, чтобы жизнь прожить и лишний хвост не отрастить, еще успеешь. Пойдем-пойдем, лисичка, я сделал то, о чем попросил твой брат.

Ксюша снова неуверенно взглянула на Луку, тот кивнул. Она сглотнула и пошла вглубь рядов, и ощутила дикое облегчение, услышав мерный стук трости позади: Лука направился следом. В небольшой комнатке, куда привел их хозяин лавки, казалось, было еще больше вещей, чем в самой лавке. Здесь они оказались сложены не только на стеллажах и двух столах и развешены на потолке и стенах, но даже кучками лежали на полу. Единственным относительно свободным местом был стол в центре, напомнивший Ксюше верстак. Над столом, как бывает это у мастеров, висела панель с инструментами, только таких инструментов Ксюша никогда раньше не видела.

— Вот! — громко провозгласил хозяин лавки, выхватил откуда-то со стеллажа футляр, обтянутый черным шелком, и продемонстрировал его Луке и Ксюше. — Моя работа, как всегда, идеальна, всего-то и нужно было внести пару изменений. Иди сюда, лисичка. Не бойся, а то мои артефакты любят страх и могут решить, что ты хочешь их покормить...

Как эта фраза должна была ее успокоить, Ксюша не поняла, и снова взглянула на Луку. Тот снова кивнул. Она сделала шаг вперед с чувством, будто впервые готовилась сесть в кресло стоматолога. Мама обещала, что будет терпимо, а она подождет в коридоре...

Мышцы снова напряглись, но в этот момент на плечо легла ладонь.

— Успокойся, — попросил Лука, нагнувшись к ней. — Все хорошо, тебя никто не тронет. Это всего лишь артефакт, и он поможет контролировать оборот. Но его нужно настроить, а без тебя это невозможно.

И легонько подтолкнул ее в сторону Паука. Благоговейно задержав дыхание, хозяин лавки открыл футляр. Ксюша вытянула шею, пытаясь заглянуть внутрь.

— А любопытство лисичка уже отрастила, — скрипуче засмеялся лавочник, обнажая короткие острые зубы, и Ксюша невольно подалась назад к Луке.

— Прекрати, — недовольно потребовал Лука и в первый момент Ксюша решила, что он сказал это ей, но нет: — Я тебе не за ужимки плачу.

— Ты мне пока еще не заплатил, — лавочник цокнул языком и развернул футляр к Ксюше.

На черной подкладке лежал браслет со сложным округлым плетением.

— Серебро, чернение, — продолжал восхищаться лавочник. — Ты только посмотри на это плетение. Знаешь, как оно называется? Лисий хвост! Иронии твоему отцу не занимать, да, лисичка? Разумеется, браслет делался для мужчины, но и на тебе будет смотреться хорошо. Дай ручку, лисичка...

— Думаю, Ксюша вполне способна надеть браслет самостоятельно, — снова раздался позади голос Луки. Ксюше показалось, что он прозвучал жестко. Появились в нем какие-то действительно недовольные нотки. Совсем иные, чем когда утром Лука просил их с Веттой есть кашу из тарелок. Ксюша невольно напряглась. Значит, Лука все-таки умеет злиться по-настоящему.

Лавочник огладил браслет взглядом, явно жалея, что приходится расставаться с сокровищем, и нехотя протянул футляр Ксюше. Все-таки рука его была ненормально длинной... Узловатые тонкие пальцы слегка подрагивали, и Ксюше показалось, что если она попытается взять футляр, Паук отдернет ладонь. Тогда она взяла только браслет и, чувствуя на себе неприятный цепкий взгляд колдуна, которому явно казалось, что она могла бы обращаться с его сокровищем с большей почтительностью, набросила его на запястье и попыталась застегнуть, но не тут-то было. Такой замок она видела впервые.

— Сейчас я... — начал было Паук, но Лука его опередил.

— Я сам.

С замком Лука расправился в два счета, и у Ксюши сложилось впечатление, что механизм был ему знаком. Лука отошел, Ксюша слегка тряхнула рукой и браслет сполз с запястья на начало ладони.

— Могу подогнать, — слегка растягивая звуки, предложил Паук.

— Не надо! — поспешно отказалась Ксюша. И добавила, пытаясь загладить ситуацию: — Спасибо.

Паук криво усмехнулся.

— Лисичке не нравится в чужой норе... Оно и понятно. Что ж, тогда последний штрих.

Он резко развернулся к стеллажам, длинные руки, словно действуя независимо от хозяина и друг друга, одновременно пробежались по полкам, левая ладонь нырнула в резную деревянную шкатулку и вытащила оттуда ножницы, сталь сверкнула в тусклом свете лампы. Паук повернулся к ней и ухмыльнулся, Ксюша похолодела.

За спиной вздохнул Лука и вдруг... вырвал у нее волос. Ксюша слабо охнула и оглянулась на него. Лука протягивал волос Пауку.

— Вполне можно обойтись без острых предметов, правда?

Паук сник, словно его лишили большого удовольствия, но забрал волос у Луки, а левая его рука в это время, опять словно действуя сама по себе, вернула ножницы на полку.

— Дай руку, лисица, — потребовал Паук.

Ксюша замялась, и Лука слегка сжал ее плечо. Нехотя она протянула руку, и паук быстрыми отрывистыми движениями, что-то при этом бормоча, продел волос под браслет и стал завязывать узелки. Один, два, три... На седьмом волос блеснул в случайном отсвете и... исчез.

— Вот так хорошо, — с неподдельным восторгом похвалил результат своей работы Паук.

— Ты уверен? — спросил Лука.

— Девяносто девять процентов гарантии. Ведь в жизни всегда есть место одному неучтенному проценту, правда, Лука Маркович?

Губы Паука растянулись в стороны, словно хорошо разогретый пластилин. Его монокль поймал блик от лампы и стал угрожающе непрозрачен.

— Что ж, если это все, то мы, пожалуй, пойдем, — произнес Лука так спокойно, словно это не произвело на него никакого впечатления.

— Идите, идите, — согласился Паук. — До новых встреч, лисичка.

Ксюша заставила себя еще раз поблагодарить хозяина и попрощаться. Лука ведь просил быть вежливой. Но на выход все равно заторопилась. Буквально вывалившись наружу, она глубоко вдохнула свежий чистый воздух. Как же в лавке, оказывается, было душно. И впрямь, как в паучьем логове.

— Ты как? — спросил Лука, поднявшись следом за ней.

Быть может, ему тоже хотелось уйти оттуда поскорее, но он не мог.

— Интересные у вас друзья, — прошептала Ксюша, рассматривая браслет на руке. Браслет действительно был очень красивым и такое плетение она видела впервые. Удерживаемые кольцами звенья расходились и сходились в разные стороны, застежка пряталась в коробочке, и казалось, что это один бесконечный замкнутый круг без начала и конца.

— Он мне не друг, — поджал губы Лука. — Но это очень полезный человек. Можешь считать, что у него профдеформация. Для колдунов это нормально. Не стоит его обижать. Но и спуску давать не стоит. И давай ты уже начнешь обращаться ко мне на ты. Все, идем.

И неожиданно быстрым шагом он направился прочь от лавки.

— Почему он упомянул отца? — выдохнула Ксюша, нагнав Луку и пытаясь идти с ним вровень. Она и не думала, что он способен так передвигаться на своих трех ногах.

— Потому что браслет сделал отец.

— Для кого?

— Это неважно.

Ну да, конечно... Не Луке же его носить.

— И он правда поможет мне перестать превращаться?

— Превращаться! — это слово Лука выделил голосом и поморщился. — Где ты этого нахваталась? Превращаются в сказках. А мы оборачиваемся. Браслет зафиксирует тебя в той ипостаси, в которой ты его наденешь, и не позволит обернуться. Осознанно, кстати, тоже, имей в виду.

Ксюша сглотнула. Ощущение было такое, словно ее вызвали к доске и распинают перед всем классом за неправильной ответ. Но вопросов было слишком много, этим утром перед ней словно открылся новый мир, мир, о который она вчера вечером даже вообразить не могла, но которому, кажется, принадлежала, и необходимо было решить, как к нему относиться, а Лука был единственным, кто мог дать ей ответы. И она решилась на еще один вопрос:

— Почему он спросил про второй хвост?

— А ты не читала китайские легенды о лисах? — удивился Лука.

— Но ведь это легенды... Да?

— Да? — вскинул бровь он. — Мне казалось, мы уже это прошли. Если восточные лисы — легенда, и колдуны — легенда, то, может, и мы все-таки тоже просто легенда?

— Но ведь так...

— ... не бывает? Я думал, Москва большой город и там у вас все бывает, а ты как из дремучего леса приехала.

А вот теперь стало совсем обидно. За что он взъелся, она же хорошо себя вела... Ксюша сбилась с шага, перестав догонять Луку и немедленно отстала. Он бросил взгляд назад, убедился, что она продолжает идти за ним и больше уже не оглядывался. Видимо, решил, что никуда она не денется.

Назад они шли по другой улице, мимо парка. Высокая ограда с каменными колоннами и декоративной кованой решеткой в виде лоз с тяжелыми гроздьями винограда прыгала перед глазами, периодически прерываясь арочными проходами. Лука летел вперед, а Ксюша пыталась понять, на что именно он рассердился. Это она виновата или Паук? Настроение у него явно испортилось после их визита к колдуну. А может, это запоздалая реакция на ее дерзости? Или ее недоверие? Можно ему верить или нет? Но нить исчезла у нее на глазах... Значит, прав он, а она снова всего лишь маленькая девочка, которая возомнила о себе невесть что, а Лука устал с ней возиться...

«Девушка еще слишком молода и не знает жизнь, стоит это учесть»... и гадкий шумный глоток из кружки...

Ксюша рвано хватанула ртом воздух, почувствовала, как разом напряглись в преддверии оборота мышцы, поняла, что больше не может оставаться на улице, на всеобщем обозрении, и, не задумываясь, действуя на чистых инстинктах, нырнула в один из проходов в ограде, туда, где высокие деревья обещали скрыть ее от взглядов, и кинулась бежать.

Стыдно. Так стыдно. Спрятаться, забиться, никогда больше не показываться людям на глаза... Ведь поэтому она и не хотела выходить из дома: чувство стыда за собственное существование поглощало ее без остатка.

Ксюша свернула на одну дорожку, потом на другую, заигралась сама с собой в чехарду, чередуя повороты исключительно по велению интуиции, петляя и не замечая, что подсознательно пытается запутать следы, и неожиданно вышла к старому парковому амфитеатру, и это заставило ее остановиться. После быстрого бега пришлось сделать глубокий, куда более осознанный чем до, вдох, и нос наполнил запах мокрых листьев, травы и одуванчиков, образовавших желтое море вокруг выложенной плитами полянки. Деревянный помост сцены с навесом в виде ракушки возвышался над полукруглыми рядами бетонных скамеек, на которых еще кое-где оставались приколоченные доски сидений. Сырое дерево тоже пахло. Насыщенно, вкусно и интересно. Запах слегка успокоил раскаленные нервы. Заинтересованная своей находкой, Ксюша приблизилась к помосту, а потом поднялась по высоким боковым ступеням, сделала шаг и тут же услышала, как предупредительно затрещала под ногой доска.

— Эй! — окликнул ее голос сзади, и Ксюша высоко подпрыгнула и лишь чудом не свалилась со сцены. Оглянулась.

Парень, судя по всему, был ее ровесником. Высокий, стройный и в очках. Лицо у него было интеллигентное, с острым подбородком и высокими скулами, а вот волосы обриты по кругу и сверху собраны в хвостик. Поверх светлой футболки накинута клетчатая рубашка, джинсы в три раза шире, чем нужно. Типичный представитель своего вида.

— Слезай оттуда! — потребовал он. — Там нельзя ходить, все давно сгнило, ноги переломаешь.

— Почему тогда не снесли? — удивилась Ксюша, не торопясь покинуть сцену.

— Потому что это объект культурного наследия, — вздохнул парень.

Ксюша оглядела сцену. Кое-где и впрямь зияли дыры, ощетинившись острыми щепами, торчащими из проломленных досок. Ракушка навеса была сделана из дерева, украшена резными карнизами, и кое-где на внутренней стороне, там, где между досками не виднелось в щелях небо, все еще проступала роспись красками, потускневшая и облупившаяся от времени, но если вся ракушка была расписана так... Должно быть когда-то это и впрямь было красиво, но сейчас ничто не выдавало в сцене объект культурного наследия, скорее уж объект повышенной опасности. Но в Ксюше внезапно разгорелся огонь противоречия. Аккуратно ступая, она подошла к краю сцены и села на нее. Джинсы на попе тут же промокли. За свободу выбора приходилось платить.

В рюкзаке зазвонил телефон. Ксюша стиснула зубы. Долго же Лука не замечал пропажи. И что она ему скажет?

А она не станет отвечать. Да, не станет. Вот и решение.

Телефон продолжал надрываться. Ксюша поерзала и тут же пожалела об этом: джинсы впитали еще больше влаги.

— Бунтуешь? — спросил ее новый знакомец, кивнув на рюкзак.

— Типа того, — отозвалась Ксюша, не желая вдаваться в подробности.

Он уважительно приподнял брови, но комментировать не стал. Музыка оборвалась, и Ксюша было выдохнула, но уже через пять секунд телефон заиграл снова.

— Они, наверное, волнуются, — наконец не выдержал парень. — Ты в чужом городе, они тебя потеряли...

— С чего ты взял, что я приезжая? — напряглась Ксюша.

— Ну...

— Ну?

— Тут всего две школы, я местных всех знаю хотя бы в лицо.

Ксюша раскрыла рот от удивления. То есть? Такое реально возможно? Чтобы две школы и всех знать.

— Понятно. У меня тут родственники, я к ним на время.

— Ну так все равно ж не здешняя. Слушай, ну ты хотя бы звук отключи.

Предложение было дельным. Ксюша нехотя скинула с плеч рюкзак и достала телефон. Он играл и вибрировал одновременно, и вместе все это напоминало истерику. И Ксюша не удержалась — а ведь знала же, что если возьмет в руки — не удержится! — и нажала на кнопку приема.

— Сбежала? — мрачно спросил Лука.

Очень хотелось ответить «да». Но Ксюша не смогла.

— Гуляю, — ответила она, и вышло не менее мрачно.

— Где гуляешь?

Ксюша огляделась.

— В парке, — и уже собиралась описать амфитеатр, но Лука ее опередил:

— Не вымокни там и не простудись, — попросил он и... закончил звонок.

А Ксюша так и осталась сидеть с прижатым к уху телефоном. То есть «не вымокни и не простудись»? И это все? Все???

— Даже не наорали, крутые у тебя предки! — восхитился парень, когда Ксюша все-таки нашла в себе силы положить телефон обратно в рюкзак.

— Это просто родственник. Ну... брат.. — шепнула Ксюша. Она не знала, как поступил бы отец, но точно знала, как поступила бы мама. Не так. Стало совсем горько. Она знала, что не нужна Луке, но чтобы настолько...

— Вообще круто, — снова отозвался парень. — А я один.

«А у меня их четырнадцать, — подумала Ксюша. — Давай меняться».

Джинсы промокли уже до трусов. Как Лука это предвидел? Ксюша спрыгнула с помоста, сняла с себя кофту и повязала ее вокруг талии.

— Какая тебе разница, сломала бы я ногу или нет? — поморщилась она, не глядя в сторону парня.

— Тогда, наверное, сцену все же снесут, на восстановление у города денег нет, а тут хорошо, — просто ответил он.

Вот так. И этот волнуется только за сцену. Никому до нее нет дела. А почему должно быть иначе?

Кожа зазудела, дыхание участилось...

Нет-нет-нет, только не сейчас... И вдруг Ксюша ощутила, как вместо того, чтобы начать меняться, тело сковало. Грудь сдавило, и браслет стал тяжелым, будто это было не несколько десятков грамм металла, а увесистый пакет с покупками. Руку потянуло вниз.

Что это?..

— Эй, ты в порядке? — обеспокоенно прищурился парень.

Нет...

— Да...

— Ну, смотри... А то, может, воды? Ты побледнела.

— Нет, спасибо...

Ксюша тряхнула головой, отгоняя наваждение. Ощущение бетонной плиты на груди постепенно пропадало, но браслет так и остался тяжелым. И живот заурчал. Водички, пожалуй, нет, а вот есть вдруг захотелось очень. Возможно, от пережитых волнений. А возможно, потому что Ксюша любила заедать все свои неприятности и последние дни наедине с пустым холодильником Луки стали для нее настоящим испытанием.

— Ты не знаешь, где тут можно купить еду?

— Магазин недалеко есть.

— А кафе?

Он подумал, почему-то пожал плечами.

— В центре парка рядом с детской площадкой есть небольшой уличный гастрокорт.

— Круто! — воодушевилась Ксюша. Ну наконец-то хоть одна хорошая новость! Там, конечно, люди, но вроде бы она уже успокоилась. И даже не обернулась. — А как пройти в центр парка?

Парень хмыкнул и улыбнулся.

— Хочешь провожу?

Хм. Если весь этот парк такой, каким она видела его до этого момента, то, во-первых, немудрено, что здесь бегают лисы и никто этому не удивляется, а во-вторых...

— Давай.

Парень дошел до ближайший к нему скамьи, подхватил лежащей на ней рюкзак и сложил в него альбом и пенал. Закрыл рюкзак, забросил его на плечо и указал на одну из пяти дорожек, лучами звезды расходящихся от амфитеатра.

— Нам туда. А я, кстати, Дима.

— Ксюша.

— Ты надолго сюда переехала?

— Как родители решат.

— Фигово.

— Ага.

— Ну, пошли.

Идти им предстояло по выложенной плитами дорожке метра полтора шириной, и они, не сговариваясь, разошлись по разным ее краям. Плиты были разных форм и размеров и напоминали шараду для малышей, в которой нужно собрать большую плоскую фигуру из фигур поменьше. Наверное, когда-то плиты были плотно подогнаны друг к другу, но со временем природа взяла свое, и теперь между ними пушилась трава и пробивались цветочки. Но такая запущенность пришлась Ксюше по душе. Было в ней нечто естественное, живое и успокаивающее.

— И как тебе Лог? — наконец спросил Дима. Может быть, чтобы просто спросить, а может, потому что ему правда было интересно. Они ведь все тут страшно гордятся своим городом.

— Ничего так.

— А ты уже была на крепостной стене?

— Нет.

— А на водонапорной башне?

— Нет.

— А...

— Нет.

— Ты совсем недавно приехала?

— Да.

— А хочешь я тебе расскажу, куда обязательно надо сходить?

Ксюша покосилась на него. Чего он в нее вцепился? Это нормально или нет, пылать таким энтузиазмом в отношении только что встреченного человека?

— Что за водонапорная башня? — спросила она. Кажется, про нее в интернете ничего не было.

— О! — тут же воодушевился Дима. — Это крутое место! И там есть смотровая площадка! По преданию, раньше с нее бросались влюбленные, которым родители не позволяли жениться! Ну, и те, кто просто решил закончить земной путь. Еще, говорят, раньше с обрыва в Лисянку бросались, но башню почему-то для этого выбирали чаще.

— Ага! Правда круто! — ужаснулась Ксюша.

— Сейчас уже почти не бросаются. Но, говорят, призраки умерших до сих пор бродят вокруг башни, поэтому там никто не селится.

— Ты веришь в призраков? — усмехнулась Ксюша.

Ок, многохвостые лисы и колдуны — еще куда не шло. И даже инопланетяне. Но призраки... Да ведь? Да??? Дима молчал, и Ксюша снова взглянула на него. Выражение лица у него было какое-то странное, как будто ее вопрос застал его врасплох.

— Да нет, конечно, — наконец засмеялся он, но как-то неуверенно.

Так. Так.

По позвоночнику пробежал неприятный липкий холодок. Они все еще шли по этой бесконечной дорожке из поросших травой плит, которая периодически пересекалась другими дорожками, но до сих пор никого не встретили, и Ксюше вдруг показалось, что Дима — тоже не человек, и что он ведет ее куда-то не туда, и что вокруг них уже не парк и что... Браслет прибавил еще килограмм.

— Ты чего? — спросил Дима.

— Да так, — сглотнула Ксюша и тряхнула уже уставшим от тяжести запястьем. — А в парке призраки есть?

— Ага! — обрадовался Дима. — Здесь еще в царское время замерз зимой молодой дворник. Кто-то из гулявших остался недоволен состоянием дорожек, вот старший и запер его тут на всю ночь. Сам напился и уснул, а ночь выдалась холодной... Поутру нашли на лавочке... С тех пор, говорят, зимой в особо морозные ночи он тут ходит, убирает снег.

И Дима сделал движение руками, будто махнул лопатой. Очень реалистичное движение. Теперь похолодело и в желудке. Дорожка все не кончалось, вокруг было все так же тихо и незаметно никаких следов человека.

— Как его звали? — зачем-то спросила Ксюша.

— Дмитрий Полунин, — отозвался Дима.

Ксюша остановилась и посмотрела на него. Он больше не улыбался. И Ксюша невольно сделала шаг назад, в траву.

— Гастрокорт впереди. Я дальше не пойду, мне нельзя, — спокойно и немного грустно сказал Дима. — А ты придешь ко мне еще поболтать? А то одному так скучно.

«Интересно, — подумала Ксюша, чувствуя, как парализует руки и ноги, — что произойдет быстрее: оборот или обморок». Она знала, что сейчас превратится. Но оборот не происходил, только плита опять начала наваливаться на грудь...

Внезапно Дима громко и весело рассмеялся.

— Ты бы видела свое лицо! — воскликнул он. — Ты что, правда решила, что я призрак?! Ха-ха! Не могу! Эй! Ксюша!

— Дебил! — заорала Ксюша и бросилась бежать по дорожке и уже через несколько секунд услышала людской гомон впереди. Задыхаясь, вырвалась с дорожки на небольшую площадь. Впереди расположилась большая детская площадка с огромным игровым кораблем, качелями и каруселями, а сбоку примостился гастрокорт, стилизованный под ярмарочные ряды. Между площадкой и гастрокортом стояли под раскрытыми зонтами деревянные столики.

— Ксюш! Подожди! — крикнул сзади Дима — Ничего ты бегать! Спортсменка, что ли? Ну прости, я не удержался! Прости...

— Да пошел ты! — просипела Ксюша и всхлипнула. — И город ваш, и... Иди обратно к своей сцене, и не трогай меня!

— Ксюш, ну прости...

«Не прощу!» — подумала Ксюша. Слишком многих нужно было простить, но этого парня она видела впервые в жизни, и неужели хотя бы его ей нельзя было не простить. Или все же нельзя?

Ксюша потерла запястье. Чертов браслет все еще казался пудовым и тянул руку вниз. Может, снять? Разберется она сама с защелкой или нет?

И тут она поняла: браслет сработал. Она не обернулась. И на сцене, и когда она шла за Лукой тоже, судя по всему, сработал он. А ведь она о нем совершенно забыла, и дело не в самоубеждении. Ух ты! Получилось! А значит, Лука не обманул... А значит, колдуны действительно существуют! Ой...

Есть захотелось с утроенной силой. Ксюша пошла к рядам. Не считая всякой аутентичной заманухи для туристов вроде яблок в карамели, все было вполне типично. О, а вот и шаурма!

— С двойным мясом, — попросила Ксюша, доставая из шоппера кошелек. — И острым соусом. И зелени туда побольше. И колу еще! — с придыханием закончила она.

Видела бы ее сейчас мама. Кажется, это мятеж...

— Ого! Уважаю! — кивнул Дима, обозрев огромного размера шаурму в ее руках. — Ну так что, пойдем на башню?

Ксюша покачала головой и вцепилась зубами в шаурму.

— Слушай, ну прости, сам не знаю, что на меня нашло. Показалось, прикольно будет. Я не думал, что ты поверишь.

— Ты был очень убедителен, — с набитым ртом пробурчала Ксюша.

— Правда? — обрадовался Дима.

— Правда, — подтвердила она. Проглотила кусок. А вкусно ведь. — А про дворника ты тоже придумал?

— Про дворника — нет.

— А про его имя?

— Тоже правда, его действительно так звали. Я назвал имя и тут и придумал эту шутку... Ну да, да, согласен, плохо вышло.

Ксюша фыркнула.

— Еще как. Черт...

Кола открываться не желала. Мешало и то, что браслет снова налился тяжестью.

— Давай я, — предложил Дима и отобрал у нее бутылку. Зафиксировал крышку о край ближайшего к ним стола и резко дернул бутылку вниз. Крышка слетела.

— Профессионально, — похвалила Ксюша, забирая бутылку и делая глоток.

Дима улыбнулся, но без радости, не так, как после похвалы за удавшийся спектакль.

— А ты в школу ходишь? — спросил он. — Или на домашнем?

— Закончила десятый класс досрочно, — вздохнула Ксюша.

— Кру-у-уто, — протянул Дима. — А еще сюда придешь? Я тут по выходным всегда, если погода хорошая, ну, и по вечерам после школы часто захожу. Приходи, я правда могу показать тебе город.

Судя по всему, жетон экскурсовода в Логе выдавали вместе со свидетельством о рождении.

— Я подумаю, — ответила Ксюша. Озарение остудило ее, и она снова ощутила потребность быть вежливой. Но кажется, Дима понял, что ее ответ был продиктован исключительно правилами приличия, и тут же приуныл.

— Ладно, — пошел на попятную он. — И это... еще раз извини за розыгрыш. Если что, ты знаешь, где меня искать. Ну вот... Пока...

— Пока, — кивнула Ксюша.

Дима кивнул, снова неуверенно улыбнулся и поплелся обратно на тропинку, ведущую к амфитеатру. Его удаляющаяся спина выглядела одиноко и покаянно. И Ксюше вдруг стало жаль его и стыдно за свое поведение — обидела человека почем зря. Но ведь она его ни о чем не просила, а значит, не обязана была соглашаться на прогулку. И то, что он напугал ее до полусмерти, никто не отменял. Квиты. Да?

Ксюша откусила еще кусок шаурмы и огляделась. Итак, она все-таки вышла из дома. Она на улице и вроде бы можно не волноваться за то, что ее раскроют и сдадут на опыты. И куда идти? Поглядела направо, поглядела налево. Ни одного знакомого метра. Кажется, зря она прогнала Диму. Ладно, разберется как-нибудь. Вспомнить бы еще адрес дома Луки, так не хочется звонить...

А ведь теперь, если браслет и впрямь работает, она, судя по всему, вернется в Москву. Ксюша перестала жевать. Мысль почему-то отдалась горечью, снова сперло дыхание, снова закололо руки, и серебро на запястье снова стало весить тонну...

Глава 6

Лука встретил ее на пороге так спокойно, словно она и впрямь просто выходила погулять или за хлебом. Ксюша подождала, не дождалась нравоучений и решила начать с самого важного.

— Браслет работает, — сказала она.

— Еще бы! — хмыкнул Лука. — Если бы за ту цену, что Паук назначил, он не работал...

— Вы много ему должны?

— Паук не берет деньгами. Но это уже наши с ним дела. Для тебя же должно быть важным только то, что у него безупречная репутация в вопросах товара.

— А в иных вопросах?

— Он тебе не понравился.

Ксюша замялась на мгновение: некрасиво дерзить. Но сегодня она и так нарушила все возможные правила, а Лука до сих пор не выставил ее чемодан за дверь и вроде бы снова был не против поговорить на равных, как бы странно ни было говорить на равных с кем-то его возраста. Может, там, на улице, виновата была все-таки не она, а Паук.

— Не понравился. Он... — ...мерзкий. Но так о взрослых нельзя. — ...неприятный.

Лука спокойно кивнул.

— Да, есть момент. Из хороших новостей: Паук уже много лет не покидает своей лавки.

— Откуда вы знаете?

— Просто знаю. Есть будешь?

— Лука...

— Да?

— Спасибо, что позаботились обо мне.

Лука вскинул бровь.

— Почему это прозвучало как прощание?

— Но ведь вы решили мою проблему, и теперь я вернусь домой, да?

У Луки опустились плечи. И уголки губ тоже опустились.

— Нет, — вздохнул он. — Мы не решили твою проблему. Мы купировали симптом. Давай-ка выпьем чаю и поговорим. Иди, мой руки, я накрою на стол.

То есть не решили проблему?..

Как во сне Ксюша дошла до ванной и отвернула кран. Что Лука имеет в виду? Сколько вопросов можно задать? Она закрыла воду, вытерла руки и вернулась на кухню. Лука уже ждал ее за столом. Он кивнул на стул. Ксюша послушно села.

— Ты сказала, что браслет работает, — продолжил он. — Как ты это поняла?

Ксюша отвела глаза.

— Один при... дурак решил меня напугать.

— Что?

— Ничего серьезного. Он это без злого умысла.

— И?

— И я готова была превра... обернуться. Я готова была обернуться, но не обернулась. И потом еще несколько раз.

— И что ты чувствовала в эти моменты?

Ксюша поморщилась. Неподъемная тяжесть, будто ее зацементировало...

— Было неприятно, — признала она. — Но ведь главное, что он работает. Можно потерпеть.

Лука снова вздохнул.

— Нет, не это главное. Неприятно будет каждый раз, причем по нарастающей. Браслет — это не выход, это просто костыль. Я дал его тебе, чтобы ты могла свободно выходить из дома. Но ты не можешь носить его всю жизнь. Костыли ужасно давят на подмышки, натирают кожу и сильно ограничивают в движении.

— Но вы же сами сказали: теперь я могу выходить...

— Ты лисица. Оборот равен дыханию. Потеряешь возможность к обороту, потеряешь себя.

Ксюша закусила губу. Глупость...

Не отводя от нее взгляда, Лука сделал глоток из чашки.

— Говори, — велел он. — Что ты думаешь?

— А если я не хочу быть лисицей?

Лука помолчал немного, пристально глядя на нее.

— Значит, ты отрицаешь себя, вместо того, чтобы научиться собой быть, — наконец ответил он. — У нас с тобой есть вполне конкретная задача, давай разберемся с нею. А дальше ты сама вольна выбирать, как с собой поступать, я за тебя точно решать не стану. И если снова захочешь убежать, пожалуйста, бери телефон сразу. Я хочу знать, что ты жива. Это единственное мое условие, пока ты живешь со мной.

Ксюша медленно кивнула.

Лука сделал еще глоток. Он смотрел на Ксюшу, смотрел и пытался сделать то, что обычно делать себе запрещал — вспомнить себя в ее возрасте. О чем он тогда думал? Чего хотел? Из чего состояли его дни?

Из мыслей о том, что придет вечер, и он снова окажется в шкуре и сможет бежать наперегонки с ветром. А он, однако, был романтиком. И как Ветта его нынче терпит? Впрочем, Ветта тоже изменилась. Из застенчивой девочки-отличницы превратилась в зрелую, сильную, уверенную в себе лисицу. Сказал бы тогда ему кто, что это она в час ночи перекроет местной группе выход из «Отпетого лиса», потому что хочет танцевать еще... Нет, он бы не поверил, долго бы смеялся. А ведь группа вернулись...

Ладно, сейчас не об этом.

Очень важно заставить Ксюшу пойти на контакт. Если этого не случится, он не сможет ей помочь. Не хотелось верить, что отец может отдать ее Петру, но и не верить в это оснований не было, да и на самом деле у тех, кто так и не смог вернуть контроль, оставалось не так много вариантов. Но те, кто попадает к Петру, назад уже не возвращаются. А ей всего шестнадцать, у нее вся жизнь впереди... Почему она так не хочет быть лисицей?

Что еще было важно? Что? Все, что тогда он воспринимал как само собой разумеющееся: что ноги четыре и они бегут, что никто ему не указ, что обращаться так легко и туда, и обратно, и что мама ждет дома и не станет корить за позднее возвращение...

Стоп. Вот оно. Мама.

Но дело было не в том, что это была именно мама. Дело было в том, что был на свете человек, который в любой ситуации оставался его маяком и гаванью. Разумеется, он не станет для Ксюши таким человеком. Но если хотя бы немного постараться... В шестнадцать ведь рядом очень нужен кто-то взрослый и поддерживающий, потому что ты сам еще совсем ребенок. Так, и с чего начать?

Лука бросил взгляд на портрет матери на пианино.

Мама, с чего начать?..

Мама, почему так страшно быть взрослым для кого-то?..

Черт, неужели отец прав, и он боится ответственности?

— Знаешь, нам с тобой нужно придумать основание для дружбы.

— Общее хобби? — нахмурилась Ксюша. Нетронутая кружка все так же стояла перед ней и периодически она встряхивала браслет на ладони. Видимо, сейчас он снова стал тяжелым. — Станем вязать крючком или вышивать крестиком?

Лука мысленно хмыкнул. Ребенок умеет язвить, пусть хорошо это скрывает. Но настроение у нее явно чернее черного, потому и прорывается.

— На твое усмотрение. Мне в свое время одинаково осточертело и то и другое.

Ксюша подняла на него глаза. И в глазах ее Лука прочитал удивление. Кажется, она рассчитывала на иной эффект от своих слов. А такое поведение Лука за собой помнил. Правда, распространялось оно только на географичку, но та сама виновата: нечего было бесконечно придираться к его внешнему виду и тому, что он растет без отца.

— Вы вязали крючком?

— И крючком, и спицами, и даже пару узлов из макраме еще помню. Но с макраме у меня как-то не очень сложилось. Итогом стало одно-единственное удачное панно.

— Можно посмотреть?

— Я его подарил.

Ксюша несколько раз сомкнула и разомкнула губы, явно желая что-то сказать, возможно даже еще одну колкость, но, видимо, лимит на этот вечер оказался исчерпан. М-да, хилая пошла молодежь.

— Тогда что вы...

— Ты. Ксюша, пожалуйста, обращайся ко мне на ты. Я не мама и не папа. Мы на равных.

Она слабо кивнула.

— И что... ты... имеешь в виду? Вечерние прогулки?

— Отличный вариант!

— Как они помогут?

— Двигательная активность запускает выработку дофамина, а это меняет эмоциональный фон. Но тут важна системность.

— Что?

— Знаешь фразу «аппетит приходит во время еды»? Тут так же. Чтобы захотеть жить полноценно, нужно начать жить. Ты же хочешь, чтобы все стало как раньше?

— С чего ты взял, что я хочу, чтобы все стало как раньше?! — взорвалась вдруг Ксюша и тут же испуганно замолчала. За столом установилась тишина. Ксюша таращилась на него в ужасе и тяжело дышала, словно сама не могла поверить в то, что сейчас сказала.

Лука сделал себе мысленную пометку. Отличный вопрос. И очень интересная деталь.

— Потому что мне казалось, что ты хочешь вернуться домой, — аккуратно предположил он.

Она широко распахнула рот, но вместо того, чтобы ответить, только хватанула воздух, и в глазах появились слезы.

«Серый волк под горой не пускает нас домой», — вспомнилась Луке строчка из детской считалочки.

— Хорошо. Давай по-другому. Чего ты точно хочешь? Прямо сейчас?

— Начать контролировать пре... оборот, — тихо ответила Ксюша.

— Хорошо. Ксюша, а ты помнишь, с чего все началось?

Ему показалось, что сейчас она ответит. Но вместо этого Ксюша вдруг сдернула браслет...

Пожалуй, это было самое быстрое обращение, которое видел на своем веку Лука.

***

«А если я не хочу быть лисицей?»

«С чего ты взял, что я хочу, чтобы все стало как раньше?»

Лука медленно брел по парковой дорожке, опираясь на трость с куда большей силой, чем обычно. Эти фразы не давали ему покоя. Они взволновали его куда больше, чем неожиданное Ксюшино исчезновение.

В то, что Ксюша способна сбежать, он не очень-то верил. Было в ней нечто, выдающее их породу, но в настолько зачаточном состоянии, что до первого серьезного поступка Ксюше явно еще было далеко. Сам он в ее возрасте сбежал бы еще в тот момент, когда его попытались бы заставить переступить порог чужой квартиры. И искали бы его потом. Долго бы искали. А ей это даже в голову не пришло.

Хм. Как все-таки хорошо, когда вредный подросток — это ты, а не тот, за кого нужно отвечать.

И все же он испугался. Стыдно подумать, но не за Ксюшу, а за то, как будет держать ответ перед ее матерью. И впервые в полной мере пришло осознание, что он действительно теперь за нее отвечает.

Не стоило соглашаться.

Позвонить Марку? Пусть заберет.

И увезет ее Петру...

Увезет в лисье логово девочку, которая не хочет быть лисицей.

Ладно, еще немного можно потерпеть.

Из-за поворота на встречу вышла женщина с эрдельтерьером на поводке. Пес бросился к нему, желая обнюхать, Лука сделал шаг назад, женщина натянула поводок, и тут он ее узнал.

— Мария Филипповна, — поприветствовал он. — Добрый день. Приятно вас встретить.

— А Лука Маркович, — сдержанно улыбнулась она. — И мне вас. Как жизнь?

— Благодарю, не жалуюсь.

Она кивнула. Ей было шестьдесят девять лет. С виду самая обыкновенная женщина, пройдешь мимо — не заметишь. Так обычно и случалось на выставках ее мужа: те, кто не знал ее лично, не замечали, обходили стороной словно неприметный экспонат. А вместе с тем Мария Филипповна прошла с мужем путь длиною в тридцать пять лет. Она была женой гения. Иногда Лука думал, что надо бы внести такую строчку в классификатор профессий. Есть же работница чума. А есть супруг или супруга гения. И это тоже профессия. Тяжелейшая, если вдуматься, и засчитывать бы им год за два... Лука знал, что после свадьбы Мария Филипповна довольно быстро оставила работу, чтобы стать мужу и секретарем, и домработницей, и сиделкой, и менеджером. У Ильяса Осинникова был большой дар, слабое здоровье, нервы ни к черту и патологическая то ли стеснительность, то ли боязнь людей. Сказать точно было сложно, он мало с кем общался непосредственно. Все переговоры музей всегда вел с Марией Филипповной. И все подписи всегда ставила она. И несколько переданных согласно завещанию Осинникова в дар музею картин Лука, только вступивший тогда в должность хранителя, принимал у нее лично. Что это были за картины... Ильяса Осинникова в прессе называли современным Левитаном, перед его полотнами можно было стоять часами. После его смерти два года назад музей долго вел переговоры об организации выставки в память о нем, и сначала Мария Филипповна дала свое согласие. А теперь вот передумала.

— Я слышал, вы изменили свое решение по поводу выставки, — сказал Лука и сделал еще шаг назад: собака скулила и пыталась дотянуться до него.

— О, Лариса Васильевна вам уже нажаловалась.

— Вовсе нет...

— Не надо мне врать. Ведьма она — ваша Лариса Васильевна, уж не воспримите как оскорбление. Попила с ней чаю и на все согласилась, потом пыталась понять, почему, и до сих пор не могу. Сначала было неудобно сказать, что передумала, но потом я решила, что дело ведь не обо мне, а об Ильясе. А он бы не одобрил... К ноге, Азор! Да что ж ты... Чем это от вас так пахнет, что Азор с ума сходит?

— Не могу знать.

Мария Филипповна недоверчиво хмыкнула.

— Почему вы считаете, что он бы не одобрил? Художнику ведь нужен зритель...

— Картинам нужен зритель, а не частной жизни человека. Я расскажу вам одну историю, Лука Маркович. В молодые годы, когда к Ильясу только пришла известность, ему импонировало внимание. И тогда ему показалось, что как художник он неотделим от своих картин, что он и они — одно целое. Но быстро выяснилось, что все намного сложнее. Как-то раз один человек подошел к нему поговорить, а после сказал, что его картины глубже, чем он. На Ильяса эти слова сильно подействовали. Он им поверил и решил, что не хочет портить впечатление от своих работ собой. И вообще не хочет подпускать кого-то к себе. Он мне часто цитировал Бажова: «душа не рубаха, чтоб ее выворачивать», и добавлял: ее не постираешь. Он считал, что своими работами уже говорит достаточно. Лариса Васильевна хочет, чтобы я передала музею дневники Ильяса. А они были его единственным пристанищем. Он вел несколько параллельно, и были такие, которые он уничтожал сразу после окончания, а иногда не дойдя и до середины. Он не успел дать мне распоряжения по поводу своих бумаг, но я все чаще думаю, что правильным будет все их сжечь.

Лука ахнул.

— Но это... Но мы утратим...

— Да, утратим. Но что? Историю, записанную на эмоциях, в моменты его депрессий, болезней, страха, чувства одиночества, творческих кризисов и взлетов, которых он боялся не меньше, чем разгромных статей критиков... Его мнение обо всем этом менялось так же быстро, как его настроение. Он не доверял ему, как не доверял своей способности оценивать происходящее вообще. И это застывшее на бумаге мнение, с которым он сам, быть может, был не согласен уже через час, нужно показывать людям? Есть ли смысл копаться в его словах? Его картины останутся. Достаточно того, что будут судить их. Без них Ильяс все равно не был бы никому интересен. Азор!

Пес все еще не оставил попыток добраться до Луки и теперь беспокойно бегал вокруг хозяйки, опутывая ее ноги поводком. Лука заставил себя сохранить спокойствие.

— И все же картины — это не человек.

— Ничто кроме самого человека — не человек.

— Но без человека их бы не было. Не слишком ли это жестоко: уничтожить память о нем, лишь бы ни понять его в чем-то превратно?

Мария Филипповна тяжело вздохнула.

— Пойду я, Лука Маркович. Уверена, музей найдет, чем заменить грязное белье моего мужа.

— Зачем вы так?

— Научилась у Ильяса быть честной. Уж извините меня.

И подтягивая за поводок сопротивляющегося Азора, Мария Филипповна пошла дальше по тропе и быстро скрылась за поворотом.

Если у Луки до этого еще теплилась какая-то надежда, что чудо случится и придумывать впопыхах новую выставку не придется, то теперь от нее остались одни угольки.

Глава 7

Утро воскресенья началось с боли: желая проснуться человеком, а не лисой, Ксюша не стала снимать на ночь браслет, и теперь казалось, что руку от запястья до локтя перетянули, а потом подвесили к ней груз. Впрочем, это была только часть беды. Вторая часть оказалась представлена голосовым от мамы. Поскольку лапы не заменили руки, разумеется, первым делом, проснувшись, Ксюша потянулась к телефону, сослепу нажала на сообщение в оповещениях, перешла в чат, и теперь уже не могла сделать вид, что не видела его. Благословляя тех, кто придумал способ расшифровывать голосовые, Ксюша дождалась, когда подгрузятся слова. Слушать сейчас мамин голос она была не готова: мало ли какие там интонации. Впрочем, слов тоже оказалось достаточно.

«Ксения, почему мне приходится каждый раз писать первой? Ты же знаешь, что мне некогда звонить. Что ты делаешь для решения проблемы? Есть сдвиги? Что говорит Марк? Мне он говорит, что все идет по плану, но мне хотелось бы услышать это от тебя».

Марк? То есть отец? А он тут при чем? После того, как отец передал ее Луке, он ни разу не выходил на связь.

Согласно пометке под именем в последний раз мама появлялась в мессенджере в два часа ночи. Она встанет и первым делом проверит телефон. Ксюша тряхнула занемевшей правой рукой, поморщилась, и набрала ответное сообщение левой.

«Мама, прости, пожалуйста. Просто пока еще не о чем рассказывать. Сдвиги есть. Отец ничего не говорит. Как дела у тебя? Я могу поговорить с тобой и ночью».

Кажется, нормально. Ксюша нажала кнопку «отослать» и, стараясь успокоиться, пробежалась по другим сообщениям. Бабушка прислала открытку с пожеланием доброго утра. Ксюша ответила ей стикером. Чуть позже нужно позвонить. В чате с подругами тишина. Сообщения в нем появляются все реже и реже. Впрочем, наверное, она сама виновата: в какой-то момент она просто перестала отвечать. И все же... Оксана — лучшая подруга! — перестала писать довольно быстро. А вот Лера продолжает. Ксюша вздохнула, увидев цифру двадцать в кружке-счетчике непрочитанных сообщений напротив их личного чата, и открыла его. Вначале загрузились фото. На них Лера запечатлела репетицию сценки, которую их десятый класс готовил к последнему звонку. На фото одноклассники смеялись и дурачились. Было еще видео, но Ксюша малодушно не стала его открывать. А вот сообщения пришлось прочесть.

«Мы решили гулять всю ночь после последнего звонка».

«Может быть ты успеешь вернуться».

«Будет здорово!»

«Все будут, даже Коля согласился, представляешь?!»

Ксюша погасила экран, не ответив.

Уставилась на ширму, прямо в пугающе-красные вороньи глаза.

Коля.

Могла ли Лера знать? Она ведь никому не говорила. Никому, кроме Оксаны...

Такой шанс... Целая ночь рядом с ним...

Ночь — это же очень романтично. А вдруг он бы ее заметил? А вдруг...

С десяток самых смелых фантазий тут же вспыхнули в мыслях красочным фейерверком. Они могут разговориться и отстать от толпы... У нее может сломаться каблук и он решит помочь... Правда, она не носит каблуки... Ладно, ей станет холодно, и он отдаст свою кофту... Они пойдут по набережной, она упадет в воду, он ее спасет. Бррр.... Вода... Грязная... Холодная... Неприятно, но что поделать...

Только она не успеет вернуться в Москву. Последний звонок, на котором их десятый класс по традиции проводит одиннадцатый во взрослую жизнь, уже на следующей неделе.

Ксюша снова взяла телефон и обнаружила, что в чате с Лерой осталось одно непрочитанное сообщение. Промотала до конца.

«А еще там будет Арина. Может, Коля поэтому и согласился».

Рука дрогнула. Арина. Что ж... Упади она в реку, так и утонула бы в грязной холодной воде, потому что если поблизости будет Арина, Коля вряд ли обратит внимание на какой-то там плюх. Да и вообще зачем Коле на нее смотреть? Серая мышь с лисьим хвостом. Впрочем, если она покажет хвост, тогда, конечно, посмотрит. И все посмотрят... Так что нет ничего страшного в том, что ее там не будет.

Хотелось заплакать, но вместо этого Ксюша засмеялась.

Она смеялась и смеялась, пока не начало знобить и руку снова не заломило...

И почему она не проснулась лисой?

— Ксюша, все нормально? — раздалось из-за ширмы.

Черт... Лука... И как она пропустила стук его трости?

— Да, — хрипло выдохнула Ксюша и наконец ощутила, как по щеке скользнула слеза.

— Что хочешь на завтрак? А то к нам скоро снова нагрянет проверка.

Ксюша поспешно вытерла мокрые щеки, но это мало помогло, слезы все равно бежали по ним и по подбородку, капали на футболку.

— Сначала умоюсь, — сумела выговорить она между двумя подавленными всхлипами.

— Давай.

Кажется, ничего не заметил.

Ксюша замоталась с головой в одеяло, занавесилась волосами и прокралась на выход. В ванной заперлась и включила воду. Болело внутри и снаружи. Не без труда Ксюша расстегнула замок на браслете и...

Коврик в ванной у Луки был пушистым и чистым, словно только из магазина. Ксюша легла на него, свернувшись в клубочек. Лисице неведомы муки безответной любви, и в шкуре куда легче переживать горе, которое она и горем назвать не вправе, они ведь не встречались и даже не дружили, так, иногда обменивались приветствиями перед первым уроком. А лисице до всего этого нет дела. Просто какой-то человек.

Как и всегда после обращения сознание двоилось, и нужно было решать, удерживать силой свое, человеческое, или отдаться на волю зверю. Первое было сложно, второе заманчиво. Ксюша порой позволяла себе шагнуть одной лапой за грань человеческого разума, но три остальные всегда держала в его пределах, никогда не позволяя себе забыть, что она человек и должна вернуться в человеческое тело, прекрасно понимая, как опасна затеянная игра, но не находя сил отказаться от этой отдушины. Однако единственное, чего ей хотелось в этот раз — именно что не думать.

У лисицы было крайне своеобразное представление о времени: оно зависело от освещения и того, насколько тепло вокруг, и пришло ли чувство голода, поэтому, пребывая в шкуре, Ксюша позабыла, что ее ждут к завтраку и опомнилась, лишь когда в дверь негромко, но уверенно постучали.

Лисица приподняла голову и осмотрелась, пытаясь понять, что это за звук и в честь чего он раздается. Стук повторился. Лисица повернула голову к двери. Что там стучит?

— Ксюша? — позвал голос из-за двери.

«Ксюша», — повторила про себя лиса. Кто такая Ксюша? Где-то на грани сознания тусклыми огоньками замерцало осознание, становясь все ярче, ярче...

Ксюша — это... она.

Ксюша опомнилась и моментально вернула себе человеческий вид.

Что она делает?! А если бы забылась?! Сколько времени прошло?! Уверенная, что за дверью Лука, Ксюша одернула перекошенную после двух оборотов одежду, наскоро умыла лицо, выключила воду и открыла дверь.

Но за дверью оказался не Лука. Там стояла Ветта. Сегодня на ней было другое платье, но тоже воздушное и очень красивое, темно-бордовое с золотистым узором.

— У тебя все в порядке? — спросила Ветта. — Лука переживает.

Ксюша поспешно кивнула.

— Я могу чем-то помочь?

Мотнула головой.

Ветта улыбнулась ей.

— Тогда мы ждем тебя завтракать. И пойдем гулять, да?

Надо было снова мотнуть головой. Но Ксюша оказалась не готова возразить Ветте. Эта женщина действовала на нее странно. Магнетически. И отчего-то успокаивающе и подбадривающе. Если она согласится погулять с Веттой, то сможет побыть рядом с ней подольше, и вдруг тогда эффект от ее присутствия усилится?

И она кивнула.

— Вот и отлично, — обрадовалась Ветта. — Ждем.

Она развернулась и ушла, напоследок махнув полой платья, словно пушистым красным хвостом. Ксюша снова закрыла дверь, повернула щеколду. Оглядела ванную. Чужое зеркало, чужая раковина, чужая ванна, чужой коврик, чужой кафель... И все, что за ее пределами, тоже чужое. Эта квартира, этот дом, этот город, эти люди... Почему же она вчера сказала, что не хочет, чтобы все снова стало как было. Ведь правда не хочет... А как тогда должно стать? И где?

Ощутив подступающий зуд, Ксюша поспешно накинула браслет — в этот раз на левое запястье. Плетение «лисий хвост». Она и не знала, что такое существует, а ведь оно красиво. Если судить по картинам на стенах в этой квартире, у Луки явная тяга к искусству и вкусом он не обеделен, наверняка у него это от отца. А вот ей, судя по всему, передалась только тяга. Первый сын и последняя дочь... Так отец сказал в машине. Что ж, надо радоваться, что ей не передался его пафос. А может, унаследуй она его хоть чуть-чуть, то смогла бы стать интересной другим и Коля встречался бы с ней...

Однажды Ксюше приснилось, как Коля ее обнимает. Ощущение было такое реальное, словно все происходит на самом деле, Ксюша запомнила его очень хорошо и обращалась к нему в грустные моменты. Всего лишь сон. Но как же она была благодарна, что хотя бы сон у нее был.

Нужно было выходить из ванной. Ксюша на скорую руку почистила зубы, расчесалась, забрала с бельевой корзины притащенное в ванную одеяло и пошла в гостиную.

В квартире упоительно вкусно пахло сырниками. Ветта и Лука пили чай за столом и о чем-то тихо беседовали, слегка склонив друг к другу головы. Интересно, встречаются они все-таки или нет? По мнению Ксюши, все указывало на то, что встречаются. Сдавленно кивнув, Ксюша юркнула за ширму и почувствовала себя чуть расслабленнее. Все-таки с ширмой Лука хорошо придумал, даже несмотря на воронов. Она собрала белье, убрала его в диван и снова вышла на кухню.

— Сырники на тарелке, сметана в холодильнике, — отрапортовала Ветта. — Ешь быстрее, и побежали. Такое утро!

Ксюша глянула в окно. Даже сирень не могла скрыть солнце: лучи его пробивались сквозь листву и тонкими нитями рассекали воздух в комнате. Она кивнула.

Очень хотелось кофе, но, судя по всему, сегодня у Луки был не кофейный день. Зато на тарелке и впрямь обнаружились сырники: пышные и румяные, целых три штуки. Ксюша забрала их, налила себе чаю и присела за общий стол. Ветта улыбнулась ей, потом заметила браслет на запястье и улыбка пропала. Вопросительно глянула на Луку, но тот мотнул головой, и она ничего не сказала.

— Как тебе? Вкусно? — спросила Ветта, когда Ксюша откусила кусок сырника. — Я подумала, что от каши тебя уже должно тошнить.

— Очень вкусно, — поспешила заверить Ксюша.

— Лука сказал, ты ходишь в художественную школу. Я тоже ее закончила. Очень любила скульптуру. Моя голова юной девушки до сих пор стоит на окне кабинета. Смотрю на нее каждый раз, когда прохожу мимо здания. Волосы получились как настоящие.

Ксюша кивнула. Скульптура никогда не была ее сильной стороной.

— А тебе что нравится?

Сырник перестал быть таким вкусным, как секунду назад. Что ей нравится? Что ей нравилось?

— Рисунок...

— О, ничего себе! По-моему, это самое сложное. Покажешь что-нибудь?

Перед глазами встали огненные всполохи. Годы труда... А потом полчаса, и ничего не осталось... И хорошо, что не осталось, больше нечему ее опозорить... Браслет на руке снова налился тяжестью. Лука прав, она не сможет носить его не снимая.

— Как-нибудь...

— Договорились! Доедай скорее.

***

Парк начинался сразу за домом Луки, или, быть может, дом Луки уже стоял в парке. К стене вплотную примыкал кованый забор. Ветта быстро и уверенно свернула в первую же неприметную калитку, которая до этого казалась Ксюше запертой, а за ней вошел и Лука. Времени на раздумья не было, и Ксюша, оглядевшись, поспешила за ними. И оказалась в лесу.

— Остатки дендропарка, — пояснила Ветта, не сбавляя шага. Походка у нее была пружинистой, и казалось, что если бы не необходимость подстраиваться под Луку, она бы уже бежала. — Следить за ним перестали, все разрослось, а потом тут задумали построить квартал. Но начать строить успели всего два дома, потом жители возмутились, власти одумались. Пришли к компромиссу: начатые дома достроили, но дальше все свернули. А кое-кто успел подсуетиться и теперь живет почти в лесу, да, Лука?

Ксюша бросила взгляд на Луку, но тот никак не прокомментировал этот выпад.

— На самом деле парк огромный, — продолжила Ветта. — Условно поделен на четыре части: зона отдыха — это для туристов, там все облагорожено, и каждая травинка растет едва ли не под расписку, зато розарий красивый и аллея из фигурных деревьев, есть на что посмотреть. Старая часть постепенно зарастает, там устраивают квесты и играют ролевики, не пугайся и не пугай их сама, если вдруг что, кричи «я не с вами», хотя обычно они друг друга знают в лицо, если только это не кто-то из приезжих. Дендропарк — тут у нас собачники и любители спорта. И лес. Лес примыкает к парку вплотную. Между ними есть остатки забора, можно ориентироваться на них. Когда-то это был экспериментальный участок, пытались восстановить реликтовый образец. Потом его хотели прикрыть, но в администрации немало наших и обойти их не вышло. Если встретишь по дороге лисицу или лисовина, не забудь поздороваться, девяносто девять процентов вероятности, что это кто-то знакомый.

Ветта уверенно вела их тропой, которая все сильнее уходила влево, в сторону от парка. В начале по дороге им действительно то и дело попадались то гуляющие с собаками, то велосипедисты. Потом гуляющие пропали. А еще минут через пять Ветта вдруг нырнула в кусты.

— Идем, — позвал Лука и свернул за ней, не оставив Ксюше вариантов. — Не волнуйся, — тихо сказал Лука. — Антисоциальный элемент наши запугали так, что тут никто не появляется. Еще наслушаешься баек про стаю саблезубых лис, питающихся исключительно пьяницами и наркоманами.

— Иии, — завизжала неожиданно выбежавшая из кустов лиса, и Ксюша отпрянула.

— Вот и Ветта подтверждает, — улыбнулся Лука. — Что ж, обращайся и беги с ней, а я тут погуляю.

Ксюша уставилась на лису. И теперь увидела то, чего не заметила при первой их встрече в шкуре. Лиса была похожа на Ветту. Это была она. Удивительно... Наверное, поэтому Ксюша не сразу осознала смысл второй части фразы Луки.

— А ты... ты не будешь? — удивилась она.

— Нет.

— А... А как я...

— Сними одежду за любым деревом пошире, — пожал плечами Лука. — Тут много старых, с выступающими корнями, есть куда спрятать. У нас тут все так же, как у вас. Или ты не взяла пакет? Кажется, у меня был...

«У каких у нас?» — едва не вырвалось у Ксюши, но она тут же поняла, что так снова породит бесконечный круг из вопросов и непонятных ей ответов Луки. Поэтому в этот раз она решила пойти другим путем.

— Прости, пожалуйста, я просто в первый раз... так.

— В смысле «так»? — сделав ударение на последнем слове, переспросил Лука.

Ксюше мгновенно стало еще более неловко, чем было до. Кожа зудела все сильнее и воздуха стало не хватать — верный признак приближающегося оборота, но браслет знал свое дело.

— Ну... впервые в лесу, чтобы побегать лисой и... — Ксюша облизнула губы.

То, что в ее прежней жизни было абсолютно нормальным, здесь отчего-то звучало как детский лепет и абсолютная дикость, хотя так не должно было быть.

— А где ты бегала до этого? — с расстановкой спросил Лука.

— Дома.

— У вас частный дом?

— Нет, квартира.

— И ты бегала по квартире?

— Да.

— Как часто?

— Ну...

Ксюша пробежалась взглядом по кустам. Это был ее секрет, очень большой секрет, потому что она шла против правил. Но она уже совсем перестала понимать, что в Логе хорошо, а что плохо. Все встало с ног на голову. Лисы не должны запрыгивать в окно, чтобы потом есть кашу из кастрюли с хозяином дома... Лисы не должны лоббировать свои интересы, сидя в городской Мэрии... Они же оборотни! Оборотням нужно вести себя очень тихо...

— Ну...

Очень хотелось спросить: а ты же не расскажешь маме?

— Ну...

— Два раза в день? — подсказал Лука.

Ксюша вытаращила на него глаза. Чего?!

— Один-два раза в неделю, — выпалила она.

— По сколько? Час, два?

— Минут по десять, — обиженно буркнула Ксюша. Неужели он думает, что у нее настолько плохо с самоконтролем? До всей этой истории она прекрасно справлялась. Или он из-за того, что случилось утром? Но он ведь не знает, что она лисицей лежала на его коврике. Если только на коврике не осталось шерсти. Она не проверила... Ой... Что с ней творится? Она ведь всегда была так осторожна!

Лука сжал и разжал ладонь на рукояти трости.

— Почему так мало?

Мало?!

— Я знаю, когда нужно остановиться! — гордо ответила Ксюша.

— А почему нужно останавливаться?

Из-за ближайших кустов снова выскочила Ветта и настойчиво заурчала-закурлыкала, зовя ее.

— Обсудим это позже, — вздохнул Лука. — Идите, гуляйте. Постарайся держаться поближе к Ветте, с ней ты не потеряешься. А я похожу тут. Ветта легко меня найдет. Давай браслет, пока подержу у себя.

***

Это было самое странное, что случалось с Ксюшей за все ее шестнадцать лет.

Чувствуя себя ужасно неловко, она действительно разделась за деревом, сложила вещи в пакет, выданный ей Лукой, спрятала его под корни и совершенно сознательно обернулась. Вернее, скользнула в лисий облик так легко, словно тело только этого и ждало. Только этого и жаждало. Это было как длинный выдох после марафона, как глоток воды после жажды, как окунуться в прохладную воду в знойный день. Как и всегда после оборота Ксюша взглянула на мир и увидела его уже иначе. Зрение ухудшилось, мир поблек. Трава вокруг стала пусть непривычно, но очень правильно желтой-рыжей, как и листва на деревьях, небо выцвело, даль заслонил туман. Зато обострились нюх и слух, и первый же шорох — кто-то совсем маленький в траве, — заставил замереть. Вдруг что-то толкнуло ее в бок, Ксюша взвизгнула и отскочила от противника, получив возможность его рассмотреть. Это была лисица. Она зафыркала и снова подалась к ней. Ксюша ощерилась, давая понять, что будет сражаться, и лисица перестала нападать, удивленно склонила голову набок.

Ксюша замотала головой, встряхнулась. Слишком много звуков, запахов, столько света... Трава под лапами была чуть влажная и пахучая, а земля теплая и мягкая, и так и хотелось впиться в нее когтями. Видно, лисице рядом хотелось того же, потому что она принялась копать. Ксюша присмотрелась: лисица делала это с таким азартом, что невозможно было удержаться и не повторить. И она копнула: раз, другой...

Очнулась, когда все вокруг было в земле, а сама она сидела на дне ямы. Через яму проходила мышиная норка. Мышка сидела напротив в туннеле и ошалело смотрела на незваного гостя, зашедшего к ней таким экстравагантным способом. Ксюша наклонила голову, разглядывая ее. Мышиный запах ударил в ноздри, пасть тут же наполнилась слюной. Свежее мясо, горячая кровь... Неумело Ксюша потянулась к своей жертве, но та пискнула и скрылась в тоннеле. Стало досадно. Но ненадолго. Сейчас было не до обид. Когти и подушечки лап покрылись толстым слоем влажной земли, но в груди словно узел распустился. Ксюша выпрыгнула из ямы — умелое упругое точное движение, требующее силы и напряжения мышц, и сколько радости от него! — и побежала в лес. Сзади кто-то что-то тявкнул, но Ксюша не обратила внимания. Она неслась мимо деревьев и кустов, мимо цветов, собирая по пути паутину и колючки репейника, выскочила на поляну и покатилась по траве, почесала об нее спину. Снова вскочила на лапы и запрыгала от восторга. Она понятия не имела, чему радуется. Она радовалась всему. Из травы выпорхнула птица, и Ксюша погналась за ней, но та взлетела вверх, и Ксюше показалось, что еще чуть-чуть, совсем небольшое усилие, и она тоже оторвется от земли и воспарит над лесом и полетит, раскинув лапы в стороны, навстречу этой плоской штуке в небе, на которую больно смотреть, но от которой так тепло... Как же она называется — эта штука?

Увы, сила притяжения оказалась могущественнее силы воодушевления, и после очередного прыжка лапы не оторвались от земли окончательно, а снова коснулись ее... Но тут Ксюша увидела бабочку и все остальное вновь забылось.

— Как неразумный щенок, — тихо сказала Ветта Луке, когда они шли назад. Ксюша брела впереди, слегка покачиваясь и то и дело забирая то вправо, то влево, и ни разу не оглянулась, чтобы убедиться, что они за ней идут. — Еле догнала ее. Как понеслась. Никакой осторожности и, кажется, вообще себя забыла. Будто впервые попала в лес...

— Ветт, — тихо ответил Лука, — она говорит, что действительно впервые в лесу. Как думаешь, такое возможно?

Ветта кинула на него преисполненный ужаса взгляд.

— Да ну тебя... Шестнадцать лет без леса — свихнуться же можно.

— Можно, — задумчиво согласился Лука. — А еще можно так и не научиться контролировать себя в лисьем теле. А потом и вовсе начать неконтролируемо обращаться.

— Думаешь?

— Не знаю. Скорее всего было что-то, что спровоцировало первый оборот. Выяснить бы — что. А теперь еще выходит, что с ней надо гулять, а то очнется где-нибудь за пределами территории, и что станет делать?

— Солнце, звезды, метки...

— А ты уверена, что она умеет определять дорогу по солнцу и знает, как оставлять метки?

— Она лиса!

— Да... Инстинкты... Но охотиться меня учили. А про звезды, солнце и мох на деревьях рассказала мама.

— Хм. Ну хорошо... Но удивить мышь она смогла.

— Мышь не нужно удивлять. Мышь нужно съесть.

— Говорила же, возьми еще сырник. Или, если хочешь, в следующий раз я принесу тебе на завтрак мышку. Свежепойманную, слегка придушенную...

— Ветта...

— Мне не сложно.

— Сегодня вечером у меня куриные сердца.

— О, шикуешь!

— Да. Пир. Правда, я задумывал его для Ксюши, а теперь сомневаюсь.

— Фыр! Никто не сможет отказаться от куриных сердец.

— От куриных шеек она отказалась.

— Эта девочка меня пугает.

— Если честно, Ветт, меня уже тоже.

***

На то, чтобы прийти в себя, у Ксюши ушел весь остаток дня.

Она лежала на диване за ширмой, и ей то становилось смешно до слез, то слезы наполнялись горечью. Слегка знобило и пошатывало. Ксюша налила себе чаю, понесла в свой угол, запнулась, упала с чашкой на ширму и та рухнула с диким грохотом, а Ксюша рухнула на нее и рассекла себе лоб. Приподнялась и увидела, как прямо на воронью голову капают бордовые капли. Кровь. И снова заплакала.

Прибежал Лука. Без трости, хватаясь за стену. Увидел ее, стоящую на корточках на поваленной ширме и рыдающей над разрастающимся багровым пятном. Чай ровным слоем разлился по полу и впитывался в кромку ковра.

— Ты жива? — воскликнул Лука.

Ксюша затрясла головой, подтверждая.

Думала, он станет ее ругать, но вместо этого Лука лишь тяжело выдохнул и вышел из гостиной. Вернулся быстро, уже с тростью, помог ей подняться, усадил на диван.

— Я сейчас приберусь, — бесцветно пообещала Ксюша, глядя на чай на полу и чувствуя, как боль из точки на лбу начинает растекаться по всей голове.

— Сиди, — велел Лука.

Он достал аптечку и обработал ссадину, наклеил пластырь, и заодно вытащил и ее волос пропущенный репейник. Не без труда поднял ширму. Оглядел уже впитавшуюся, потемневшую и подсохшую кровь, вздохнул. Принес из ванны тряпку и ведро, отставил их в сторону, тяжело опустился на одно колено и принялся собирать осколки разбитой кружки. Тут Ксюша не выдержала, встала и, все так же пошатываясь, дошла до него, опустилась на корточки и принялась собирать осколки сама. Потом собрала тряпкой чай. Лужа была такой, словно она несла кастрюлю, а не кружку. Собрав все, Ксюша сходила в ванную, вылила чай из ведра в туалет, вымыла тряпку, отжала, вернулась и еще раз протерла пол. А когда вернулась второй раз, обнаружила, что Лука успел снова подогреть чайник и приготовил для нее новую кружку чая. И себе тоже налил.

— Надо поговорить, — сказал он.

Позади забулькал новыми сообщениями телефон. Должно быть, снова мама. Скоро она все скажет ей лично. Теперь у нее есть браслет, она больше не обратится… Лука сказал, что это не решение, но какая разница, ведь цели они добились, значит, дальше она сама... Почему нельзя было просто привезти браслет ей в Москву? А если она встретит Колю… Одно дело просто знать, что вместе им не быть, и совсем другое — что он не просто не с ней, а обнимает другую, и другая чувствует все, что тогда во сне почувствовала Ксюша… Но до школы еще далеко... А вот в лес она теперь вряд ли попадет... В лесу было хорошо... Зря Лука ей показал...

Браслет на руке прибавил килограмм, хотя до этого момента казался Ксюше почти невесомым.

Ксюша послушно села на стул напротив. Она догадывалась, о чем Лука сейчас скажет. Она даже его понимала. Никто не хочет возиться с невоспитанным подростком, который еще и оказался паршивым оборотнем.

— Ты помнишь свой первый оборот? — спросил Лука.

Что? А где же: «Я уже позвонил отцу?» Причем тут это?

— Плохо, — качнула головой она. — То есть совсем не помню. Только то, что было после.

— А что было после?

Мама плакала. И оттолкнула ее руку, когда она попыталась ее обнять.

Ксюша пожала плечами.

— После был обед.

— Понятно. Сколько тебе было лет?

— Восемь.

— И когда произошел следующий оборот?

— Не скоро. Через несколько месяцев.

— Когда ты научилась их контролировать?

Ксюша нахмурилась.

— Ну... Я довольно быстро поняла, что этому предшествует. И просто сказала себе «нет».

Лука медленно кивнул.

— Хорошо. А почему твоя мама не водила тебя гулять в лес?

Ксюша нахмурилась. О чем Лука вообще? Мама не знала даже про те разы, что она обращалась дома...

Она пожала плечами.

— А как вообще твоя мама относится к тому, что ты оборотень?

Как любая нормальная мать. Будто кого-то может обрадовать тот факт, что у твоего ребенка временами вырастает хвост. Разве это не очевидно? Ксюша поджала губы, не желая отвечать.

— Ладно... Ксюша... эм... — Лука явно замялся, но все же продолжил. — Послушай... Я не знаю, как принято у тебя дома и вправе ли я говорить то, что сейчас хочу сказать... Но у меня для тебя есть новости...

***

Перед ним сидел оборотень, отчаянно старавшийся быть человеком. Ощущалось это противоестественно.

— Две новости, — повторил Лука. — Плохая и хорошая. Готова слушать?

Ксюша взглянула на него с опаской и неуверенно кивнула.

— С какой начать?

Она то ли пожала, то ли дернула плечом. Вышло очень нервно.

— С плохой?

— Давай с плохой. Ты не человек, Ксюша.

Он замолчал, давая ей время осознать услышанное. В книгах в такой момент обычно пишут, что было слышно, как отсчитывает время секундная стрелка настенных часов, но в квартире Луки механических часов не было.

— Но отец же смог, — вдруг выдохнула Ксюша.— И ты смог! И Ветта!

— Что мы смогли?

— Жить как нормальные люди! Работа, дом, друзья... У вас же получилось! Вы живете среди людей и никто ничего не замечает!

— Ксюша...

— Вы смогли! Значит, и я смогу!

— Ксюша, стоп. Я еще не озвучил хорошую новость.

— А какая хорошая? — убито спросила Ксюша.

— Ты не лисица.

Она несколько раз открыла и закрыла рот, как рыба в поднятых рыбаком сетях. Лука сделал мысленную зарубку: купить рыбу. Рыба — это вкусно.

— А кто я? — совсем шепотом спросила она.

— А это можешь сказать только ты. Но придется в себе разобраться. Советую отнестись к задаче серьезно. Тебе предстоит не только узнать себя, но и понять, как встроиться в окружающую реальность. При этом безболезненно как для тебя, так и для окружающих. Потому что ты права: мы живем среди людей и большинству из нас это нравится. И каждый из нас решает вопрос о том, как именно устроиться в мире людей, сообразно своим предпочтениям. И думаю, точно так же его решают и сами люди, потому что несмотря на схожий внешний вид они все, на самом-то деле, весьма разношерстны. Но Ксюша: твоя мама — человек. Она не знает, что такое быть оборотнем. Ты не можешь ориентироваться на ее взгляды. Как бы жестоко это ни звучало — она не мы.

— Прекрати, — сверкнула глазами Ксюша, немедленно разозлившись. Дыхание ее стало тяжелее.

Лука сделал для себя еще одну мысленную зарубку: мама — это очень серьезно. И тут же укорил себя: а то он не знал. Хорошо хоть хватило ума не сказать, что у матери нет права любить ее частично.

— Я могу быть нормальной, — упрямо выдохнула Ксюша.

— Тебе не нужно быть нормальной, ты и так нормальная, — нахмурился Лука. — Потому что быть оборотнем — нормально. И быть человеком — нормально. Просто мы разные. Это не в обиду кому-то. Но твоя мама не понимает, что значит быть оборотнем, точно так же, как мы с тобой не способны до конца понять, что значит быть человеком. Вот и все.

— А твоя мама? — выплюнула Ксюша.

Лука слегка отстранился.

— Она... Она очень старалась. Но тоже никогда до конца не понимала. Но тут, в Логе, много других лис, и она нашла для меня... скажем так, наставника. Того, кто мне многое объяснил.

— А мне ты тоже подберешь наставника?

Лука хмыкнул: обидно. Даже несмотря на то, что он действительно предпочел бы найти на эту роль кого-то вместо себя.

— А можно это будет Ветта? — вдруг с надеждой спросила Ксюша.

— Ветта? — удивился Лука.

И тут же посмеялся над собой. Разумеется, этого стоило ожидать. Яркая Ветта всего за две встречи успела очаровать и пленить Ксюшу. Лука знал подругу на тридцать лет дольше, на него ее чары не действовали, и именно поэтому даже не задумался о ней как о возможном наставнике.

— Ветта... — повторил он. Просто сказать «нет» было нельзя, это бы вызвало вопрос, отвечать на который он не хотел, а Ксюша бы, конечно, решила, что его отказ вызван ревностью. — Что ж... думаю, это можно обсудить позднее, да? Ветта обычно очень занята, но вдруг у нее и найдется время. А пока что ты можешь задавать вопросы мне. Давай, ты же явно хочешь что-то спросить.

— А кто заставляет Ветту мыть ложки? Муж?

— Мужа у нее нет. Ложки ее заставляет мыть дочь.

— О!

— Да. Характер у Полины одно сплошное «О»!

— Сколько ей?

— Тринадцать. Разгар переходного возраста и точное знание, как нужно жить. Ксюш, сильно болит голова?

Ксюша замялась на секунду, потом ответила неуверенно:

— Немного.

— Скажи, если нужно, я дам тебе таблетку. Один из плюсов бытия оборотнем: человеческие препараты действуют на наши человеческие ипостаси, а то было бы совсем грустно. Ладно, ужин! — Лука хлопнул ладонями по коленям и встал настолько резво, насколько это позволил тот факт, что опереться пришлось на одну-единственную ногу. Покачнулся, но устоял и взялся за трость. — Куриные сердца! Обожаю ощущение, с которым они лопаются на зубах. А ты?

Жалость на лице Ксюши сменилась отвращением.

Лука усмехнулся.

— А что ты любишь, Ксюш? Какой деликатес? А то может, я зря варю мясо, и ты предпочитаешь его сырым?

Она облизнула нижнюю губу — явно машинально.

— И-и-и-и? — приподнял брови в ожидании ответа Лука.

— Сырые яйца, — прошептала она.

Лука сумел замаскировать усмешку под довольную улыбку.

Сырые яйца. И это ее самое большое прегрешение? Самое страшное извращение, которому она поддалась? Ха!

Сырые яйца... Великий Лис-прародитель...

— Что ж, значит, будут сырые яйца. В этом доме их можно есть в неограниченном количестве. Но куриные шейки все же попробуй. Ничто не сравнится с ощущением того, как ломаются под давлением зубов кости... Куда круче чипсов.

Ксюша взглянула на него с ужасом, граничащим с омерзением.

— Ты нормальный?

— Абсолютно. Ничем не выделяющийся среднестатистический лис-оборотень. Ничего такого.

Она засмеялась. Нервно. Лука вздохнул.

— А ведь это Ветта? — вдруг спросила Ксюша, глядя за его спину. Лука обернулся, она смотрела на фото с его последнего звонка.

— Да, — улыбнулся Лука. — Совсем не изменилась, правда?

Ксюша приподняла бровь, и уже Лука посмеялся над собой. Разумеется, на ее шестнадцатилетний взгляд Ветта изменилась очень сильно, как минимум постарела на семнадцать лет. Ксюша перевела взгляд чуть ниже — очевидно, что на сколотый кусок рамочки. Наверное, теперь ей интересно, почему он жадничает и не покупает новую рамку, неужели так не любит подругу? Лука подошел ближе и взял рамочку в руки, а потом передал ей.

— Это напоминание, — сказал он. — Видишь, рама треснула, но фото осталось. Все полетело кувырком, но этот момент был, и ничто не способно стереть его из моей жизни. Моя мама считала, что не стоит отрекаться от хороших дней лишь потому, что однажды пришли плохие. А она знала толк и в тех, и в других. И она была права.

Лука забрал у Ксюши рамку, любовно погладил ее по боку и поставил на место.

— Вы с Веттой вместе учились? — тихо спросила Ксюша.

— В школе — да.

— А потом?

— Потом она уехала в Москву. Потом вернулась. Но это уже ее история.

— А ты?

— Я... — Лука отошел к кухне и хотел налить себе еще чаю, но обнаружил, что заварник пуст. — Я попал в капкан, почти лишился ноги, год придумывал план самоубийства, но остался жить, потому что не мог поступить так с мамой. А потом потихоньку все наладилось. Плохие дни закончились и снова пришли хорошие. Потом снова плохие. Потом опять хорошие. Так и живу.

— А твоя мама здесь, в Логе?

— Моя мама умерла, — спокойно ответил Лука, включил воду, сполоснул заварник, выключил воду, обернулся и спросил: — Выпьешь со мной еще чаю?

На лице у Ксюши читалось раскаяние вперемешку с жалостью.

— Прости, — выдохнула она. — Прости, пожалуйста.

— За что? — удивился Лука. — Ты не могла этого знать. А у нашего отца есть одна дивная особенность: ровно столь же сильно, как он любит рассказывать о своих детях, он не любит рассказывать об их матерях. До сих пор не могу решить, хорошая это черта или не очень.

— Моя мама говорит, что не стоит доверять мужчине, который болтает о своих женщинах, — нахмурилась Ксюша.

— Не думаю, что дело в этом, — вздохнул Лука. — С годами мне все чаще кажется, что они его просто не интересуют.

— А можно еще вопрос?

— Задавай.

— Очень больно было? — и она кивнула на его ногу.

Лука помедлил, прежде чем ответить. Видимо, об этом отец не рассказывал. Ну да, эти подробности не так красиво печальны, как история о его погибших надеждах.

— Смотря что: сидеть в капкане или пытаться отгрызть себе ногу?

Поскорее бы заварился чай. Самый болезненный пункт всей этой истории все равно озвучен не был и не будет, так что аппетит разговор не испортит. Беседа беседой, а вечерний чай по расписанию. Это Ксюше тоже однажды предстоит выучить. И ведь хорошее правило.

Ксюша вытаращила глаза.

— Извини, — сдавленно попросила она. — Я не знала... Когда отец рассказывал…

«…он забыл упомянуть о некоторых деталях».

— Животные, попадающие в капкан, чаще всего умирают не от перелома и не от потери крови, а от голода и обезвоживания, — медленно проговорил Лука. — Либо на них выходит другой хищник. Меня нашли только на третий день. Я пытался выбраться. Как мог.

— А отец приехал? — еще тише спросила Ксюша.

— Приехал. Он помогал с поисками. Мне не повезло: зарядили дожди, вода смыла след. Потом он остался на какое-то время, пока не понял, что его присутствие бесполезно. Но он оплатил все лечение и весь курс восстановления. У нас с мамой таких денег не было.

Ксюша отвела глаза. Лука вздохнул.

— Если тебе станет легче, то знай: у меня тоже никогда не было отца. Вернее, был, но так давно, что я почти этого не помню. Он жил с нами первые четыре года. А потом стало понятно: он действительно талантлив, а не просто притворяется, и ему нужно развиваться. Увы, этот город не мог дать ему желаемого. И он уехал. Он продолжил помогать финансово, и я знаю, что так он помогает всем своим детям, но это, разумеется, не то. Ладно, Ксюш, давай закончим этот разговор. Отвечаю на незаданный тобою вопрос: в Москву ты пока не вернешься, я уже говорил, браслет — это костыль, а нас с тобой ждет реабилитация, быть может, поэтому отец и привез тебя именно ко мне. Как ты себя чувствуешь? Пей чай, он уже не горячий. И знаешь, я рад, что мы наконец-то на ты.

Глава 8

Мама все-таки позвонила. Утром в понедельник.

Как ни странно, проснулась Ксюша куда в более бодром расположении духа, нежели на протяжении всего предыдущего месяца. Лоб больше не болел, ссадина уже заросла корочкой, а от ночных снов осталось лишь смутное воспоминание звука хлопающих крыльев над головой. Лука ушел на работу, и вся квартира оказалась в Ксюшином распоряжении. Лука сказал, что бывают дни плохие и дни хорошие, и что плохие хорошие не отменят. Но если они не отменяют их в прошлом, то, быть может, у нее есть право и на хорошие дни среди плохих прямо сейчас? Так что Ксюша ответила на очередное сообщение Леры и на очередную картинку с пожеланием доброго утра от бабушки, поскролила ленты в соцсетях, потом умылась и переоделась, и поняла, что хочет кофе. Ролик в интернете убедил ее, что ничего сложного в использовании гейзерной кофеварки нет, и теперь она пыталась сварить себе чашечку утренней амброзии при помощи этого странного агрегата. И все шло четко по инструкции из ролика, пока жужжание телефона не нарушило приятную утреннюю тишину. Очень не хотелось брать трубку. Но не ответить маме было немыслимо. Вчера ближе к ночи Ксюша написала ей длинное сообщение, где постаралась крайне аккуратно, не вдаваясь в подробности и избегая слов «сообщество оборотней», «колдуны», «призраки», «артефакты», «я бегала лисой по лесу» и прочих похожих, рассказать, как она справляется. Перечитывая сообщение, она удалила из него все, что хоть чуть-чуть напоминало нытье. Потом перечитала еще раз и подчистила и то, что могло выдать ее замешательство. И в таком максимально обезличенном виде отправила в чат.

Мама прочла сообщение, но не ответила. А сегодня позвонила.

— Привет, мам, — осторожно отозвалась Ксюша, приняв звонок. Кофеварка в этот момент заурчала, зафырчала и кофе стал наполнять верхний стакан, поднимаясь через полую трубку, торчащую из центра. И правда как гейзер. Ксюша специально откинула крышечку, чтобы посмотреть, как это будет.

— Ксюша, мне тебя забрать? — спросила мама.

Ксюша отняла телефон от уха, внимательно посмотрела на него и прокляла всех взрослых на планете. Почему им так нравится задавать вопросы, которые никак не связаны с их предыдущими действиями и словами? Где логика?

— Зачем? — спросила она, вернув телефон к уху.

— Потому что из твоего сообщения я внезапно узнала, что ты не с Марком, как я все это время думала. Я позвонила ему, и он это подтвердил. Он не предупредил меня! Почему ты мне ничего не сказала раньше? Этот Лука, он нормальный? Надеюсь, он сейчас не рядом? Ты можешь говорить?

Ой. То есть мама не знала? Совсем?

— Лука ушел на работу.

В динамике послышался облегченный выдох.

— Ксюша, если там происходит что-то не то, только скажи — я приеду.

— Да вроде все нормально... И снова гулять здорово.

— Гулять?

— Да. Я же писала, что нашелся способ сдерживать оборот. Правда, Лука говорит...

— Как ты сказала? «Оборот»? — перебила мама.

Ксюша прикусила губу. Контролировать письменную речь было куда проще, чем устную.

— Да, — нехотя подтвердила она.

— Ксюша, давай я тебя заберу.

— Мама, что-то случилось? Ну, помимо того, что ты не знала, что я у Луки. Слушай, он правда нормальный.

В динамике установилось молчание. В это время почти вся вода из нижнего стакана просочиласчь через фильтр с кофе наверх и трубка заплевалась остатками. Несколько капель попало на ладонь и обожгло кожу. Ксюша поспешно закрыла крышку и передвинула кофеварку. Выключила плиту и затрясла рукой. Больно!

— Когда я говорила с Марком... мне показалось...

Мама снова замолчала.

— Что показалось? — Ксюша скривилась, включила холодную воду и сунула под нее ладонь. Жжение уменьшилось. И голос вроде не дрогнул. Мама снова помолчала, потом, наконец, продолжила.

— Мне показалось, что Марка вся эта ситуация очень радует. И я не понимаю... Ксюша, этот Лука... ты уверена, что тебе безопасно с ним оставаться? Что он адекватен?

Ксюша тут же вспомнила выражение лица, с которым Лука вчера ел куриные сердца. Интересно, с каким выражением ела их она?

«Быть оборотнем — нормально», — сказал Лука.

«Ты не человек», — сказал Лука.

— Вполне, — прикрыла глаза Ксюша и добавила про себя «для оборотня».

— Он... он на тебя не давит?

— В каком смысле?

— Не знаю... Во всех...

«Твоя мама — человек. Она не знает, что такое быть оборотнем».

Это давление?

— Да вроде нет...

— Давай так. Мне ехать до тебя три часа. Если тебя что-то насторожит, любая мелочь, напиши мне сразу. Или я все-таки могу...

— Нет, все хорошо, — выпалила Ксюша. В какой-то момент их разговора ей очень захотелось, чтобы мама приехала и забрала ее. Но что ее ждет дома? А сейчас у нее впервые за долгое время появился хоть какой-то план: выпить кофе, пойти в парк. Честно ли это по отношению к маме? Получается, что она немного ее обманывает. Но ведь еще одна неделя ничего не решит, правда? И разумеется, она хочет вернуться домой. Просто не прямо сейчас.

— Все нормально, мам, — медленно повторила Ксюша. — Я думаю, тебе просто показалось. Отец здесь не появлялся и мне не звонил. И Лука.... — «...не то чтобы расположен к нему» хотела закончить Ксюша, но передумала, решив, что это лишь даст маме пищу для лишних сомнений: — Лука нормальный. Он... — «...успешно интегрированный в общество лис-оборотень» подсказал ехидный внутренний голос. — Он как обычный человек, — задавила голос Ксюша.

— Что там у него с ногой? — спросила мама.

Голос у нее стал заметно расслабленнее. Но вопрос Ксюшу неожиданно покоробил. Было неудобно обсуждать Луку, стоя на его кухне и готовя себе его кофе в его кофеварке, да еще и после всего, что он для нее сделал. Но мама ждала ответ...

— Не так страшно, как отец рассказывал. Левая ступня не двигается. Он ходит с тростью, но очень уверенно. Иногда быстрее меня.

— А вы куда-то ходили? — удивилась мама..

— Я же сказала, гулять.

— Ах, да... Так что за способ он придумал?

Ксюша замялась. Опыт подсказывал, что если она скажет про браслет, мама точно приедет.

— Я считаю облака... А еще кирпичики, и трещинки и ...

— Что?

— Это помогает сосредоточиться.

— И это... все?

— Не совсем. Есть еще разные приемы... Иногда помогает, а иногда нет... Лука говорит, что это как костыль.

— Напомни, кем он работает? Марк говорил что-то про музей.

— Я не спрашивала, — призналась Ксюша.

А ведь надо бы.

— Ладно... Но мы же договорились, да?

— Да, мама.

— Хорошо. Ксюша, пиши мне каждый день. Я должна знать, что с тобой все в порядке.

— Хорошо, мам. Люблю тебя.

— И я тебя.

— Пока.

Ксюша положила трубку, выключила воду и уставилась на свою руку. Если та и покраснела, то явно от холода.

Может, надо было воспользоваться ситуацией и вернуться домой?

Но очень хотелось выяснить: прав Лука или нет. После вчерашней прогулки выбор вдруг стал пугающим. Зачем она вернется в Москву? Чтобы снова сидеть в квартире и превращаться, когда уже нет мочи терпеть, а потом десять минут бегать по ламинату, на котором разъезжаются лапы? Или встретиться с лучшей подругой, которая не пишет ей? Или смотреть, как Коля целуется с Ариной? Или опять провести лето с бабушкой на даче почти в полной изоляции? Прошлым летом она хотя бы рисовала, а этим...

Ксюша буквально видела, как рвутся нити, привязывавшие ее ко всему, что еще недавно она считала родным и незыблемым. Нити, не сумевшие выдержать испытания расстоянием, совсем небольшим, на самом-то деле.

Или эти нити сгорели куда раньше в том огне, что она развела сама?

Браслет на запястье потяжелел, Ксюша поморщилась.

Лука взрослый и опытный, он должен знать, о чем говорит. Он сказал, что браслет — всего лишь костыль и нужно искать другое решение. Значит, она не просто так остается здесь. Ведь так?

Ладно. Кофе.

Специй Ксюша у Луки не нашла — привычку добавлять их она подсмотрела и переняла у мамы, но и без них вышло вкусно. Потягивая кофе, Ксюша подошла к окну. Погода на улице стояла прекрасная. Выйти одной из дома... Может зря она... Но Лука разрешил... И когда-то же нужно снова начинать... Тем более она уже гуляла одна в парке и ничего не случилось... А Лука придет поздно, снова сидеть тут...

Ксюша допила кофе, поставила кружку на стол и отправилась переодеваться. Вернётся и помоет посуду. Обедает Лука на работе, так что ничего не узнает.

Надев джинсы, футболку и джинсовку, Ксюша наскоро причесалась, сунула ноги в кроссовки, завязала шнурки и кинулась на улицу. Все внутри зудело в предвкушении. Бежать!

Утро в городе чувствовалось во всем. Воздух был свеж, улицы чисто выметены. Под колесами редких проезжающих мимо автомобилей поблескивала недавно помытая проезжая часть. Иногда перерыв между двумя машинами был такой, что устанавливалась тишина, освобожденная от звука моторов и шума шин, совершенно поразительная, такая, какой не бывает в больших городах даже ночью. В первый раз услышав ее, Ксюша замерла, не понимая, что произошло.

Ксюша пошла вдоль парка. Улица здесь была широкой. С одной стороны ее обрамляла ограда, с другой прикрывали двух- и трехэтажные дома, стоящие вплотную друг к другу. Город вырос на холме и уходил вверх, словно взбирался к небу, и так же вверх росли среди его улиц белоснежные стены церквей и золотые купола, пылающие в лучах восходящего солнца. А сюда, к нижней улице, пробивались пока еще редкие, самые упорные лучики, чтобы первыми осветить кирпичные и каменные нижние этажи и деревянные надстройки над ними: в основном все дома здесь были такими. Выкрашенные в яркие цвета, они, словно барышни на ярмарке, красовались резными карнизами, наличниками, фризами, накладками и прочими украшениями, названия которых Ксюша не помнила — казалось, что каждый дом поставил целью превзойти в одеянии соседа. Сложно было поверить, что каждая деталь вырезана вручную, что все это состоит из сотен таких деталей, идеально подогнанных по размеру и рисунку.

На первых этажах тут и там встречались кофейни и магазинчики. Повсюду раздавался звук поднимаемых рольставен. Пришедшие на работу продавцы здоровались друг с другом, а потом принимались выставлять наружу кто складные деревянные стулья и столики, кто товар. Наряду с обычной для туристических городов сувенирной продукцией здесь было много одежды и тканей, продающихся прямо в рулонах.

В аккуратно вырезанных в асфальте лунках, выложенных по кругу крашеным в белый кирпич, росли деревья. Зелень на них была еще совсем юной, сочной. Вокруг деревьев стояли кольцом лавочки, на которых раскладывались художники и прочие мастера всех мастей. И Ксюша пришла к выводу, что эта улица в Логе что-то вроде Арбата в Москве или канала Грибоедова в Петербурге. Пока еще редкие прохожие были одеты кто во что горазд: кто-то еще в куртках, кто-то уже в футболках. Некая дама выгуливала собачку. Дама была в фетровой шляпке и легком красном пальто, а собачка — в красном комбинезончике. Собачка остановилась и сделала свои собачьи дела, без капли брезгливости дама достала из сумочки пакетик и все убрала.

Мужчина и две женщины пили кофе, сидя на лавочке у кофейни. Открылась дверь, выпуская посетителя, и до Ксюши донесся запах свежей выпечки. В одном месте стояла желтая аварийная машина, возле нее у открытого колодца курили трое рабочих в ярких оранжевых спецовках. Мимо Ксюши, круто обогнув, проехал мужчина на моноколесе со стаканчиком кофе в руке. В отличие от женщины в красном пальто он уже успел поверить в приход лета: на нем были шорты и футболка. Пройдя еще немного, Ксюша дошла до памятника.

Он стоял напротив центрального входа в парк. На гранитном постаменте был установлен шестиугольник, на каждой стороне которого крепились пластины с барельефами. Над шестиугольником высился герб города. На фоне зеленого поля и текущей поперек реки была нарисована стоящая на задних лапах лиса, держащая в лапах корону. Ксюша тут же вспомнила легенду, рассказанную Лукой. Обошла памятник по кругу. На пластинах, видимо, изображались важные для города исторические события.

Она начала было разглядывать одну из них, но тут из ближайшей кофейни выпорхнула стайка девушек в черных платьях и кружевных фартуках и юношей в костюмах. Дыхание сперло. Сегодня что — последний звонок? Уже сегодня? Это сегодня их класс исполнит номер, который они готовили с начала третьей четверти, а одиннадцатиклассники традиционно передадут им ряд школьных регалий: колокольчик-звонок, чистый классный журнал и синий букварь первоклассника как напоминание о том, что в этом году им придется вспомнить все... Это сегодня они станут самыми старшими. Самыми важными в школе. Это красивая традиция, а она ее пропустит...

Ксюша почувствовала себя лишней на этом празднике жизни и свернула к воротам парка, желая как можно скорее уйти от людей. Главные ворота — три кирпичных арки: большая центральная и две поменьше по бокам — красовались свежей побелкой — аж глаза слепило. Сверху значилось: «Парк культуры и отдыха им. 900-летия Лисьего Лога». Прямо за ними из зелени поднималась ввысь громадина старого колеса обозрения — еще советского, с открытыми кабинками с выкрашенными в разные цвета шляпками. На столбе арки висела табличка с расписанием работы: «с 7.00 до 23.00». Учитывая количество открытых калиток вдоль забора, это позабавило. Не могут же их все запирать на ночь. В двух шагах от ворот примостилась пухленькая тумба для объявлений, прикрытая сверху железной шляпкой-грибком. Тумба была оклеена афишами, рекламой такси и квартир с посуточной сдачей. Среди прочих выделялись свежее объявление о пропаже собаки и внезапное — уже потрепанное, старое, но с легко узнаваемой рыжей каймой — от ЛизаАлерт. С фотографии на Ксюшу смотрела ее ровесница. Дата пропажи — конец марта. Ксюше не хотелось омрачать себе утро еще сильнее. Она отвернулась. Девушку наверняка нашли, просто забыли снять листовку.

Парк тоже готовился к новому дню. На фудкорте открывались магазины, ларьки и фудтраки. В прошлый раз Ксюша не рассмотрела их толком, а в этот приятно удивилась разнообразию оформления точек. Возле одного, еще не открытого, остановилась. Кто бы не расписывал этот трейлер, свое дело он знал. Затейливые узоры с вплетенными в них мифологическими мотивами покрывали каждый сантиметр поверхности. Очень тонкая работа. Все-таки прав был профессор: она всего лишь дилетант, возомнивший себя художником, вот где профессионализм...

Окончательно захотелось стать невидимкой. Браслет потяжелел. Ксюша свернула на первую попавшуюся дорожку справа. Дорожка то и дело двоилась и пересекалась с другими, высокие сосны по ее бокам чередовались с тоненькими изящными березками. Вняв внезапному порыву, она подошла к одной из них и обняла. Прикрыла глаза. Ощутила ток сока под корой. Береза была теплой. Она проснулась не так давно и теперь торопилась жить. Листочки на ней были того изумительного светло-зеленого цвета, какой бывает лишь у едва распустившейся почки: аж укусить захотелось. И среди этих молодых листочков свисали желто-зеленые сережки. Ксюша почувствовала, что успокаивается.

Радуясь отсутствию людей, Ксюша петляла по дорожкам, пока не вышла к уже знакомой старой ветхой сцене. И, разумеется, во втором ряду на лавке обнаружился ее давнишний знакомый. Дима сидел спиной к ней и ее появления не заметил. В этот раз волосы у него были распущены, прикрывали шею и уши. Не шикарная грива Луки, конечно, но тоже ничего. Ксюша постояла немного, раздумывая, хочет она этой встречи или нет. Решила, что хочет. Раз уж дома одноклассникам так весело друг с другом, то и она найдет того, с кем ей будет весело здесь. Она подошла к Диме со спины и хлопнула его по плечу.

— Привет!

Дима подлетел, и лежавшие у него на коленях листы посыпались наземь. Ветерок тут же подхватил их и потащил между рядами лавок. Дима кинулся подбирать, и Ксюша, чувствуя вину за случившееся, бросилась за теми, что неумолимо направлялись к ближайшей луже.

Схватила, стараясь не помять.

Это были простые белые листы формата А4. А на них... комикс?

Ксюша вгляделась в работу. В рисунках чувствовалась твердая рука, уверенность. Не все Диме давалось одинаково хорошо, но бегло пробежав взглядом по четырем листам, Ксюша решила, что была бы не против взглянуть и на другие.

— Прости, пожалуйста, что так получилось, — попросила она, повернувшись к Диме. — Слушай, а что это?

Дима молча забрал у нее протянутые листы и принялся отряхивать их от налипшего сора.

— Это ведь ты рисовал?

Дима снова ничего не ответил, вернулся к лавочке и принялся аккуратно убирать листы в папку, а ту в рюкзак.

— Выглядит круто...

Дима поджал губы. Ксюша наморщилась... Он что — мстит ей за отказ от экскурсии?

— Слушай, ну правда, прости, я не хотела... Я случайно... Давай считать, что мы квиты. Ты испугал меня, а я тебя. Ну?

Дима наконец запихал папку в рюкзак и повернулся к ней. И вытащил из ушей наушники, все это время незаметные за волосами.

— Привет.

Так вот в чем дело! Ксюша выдохнула.

— Привет. Это ты рисовал?

— Да, — смущенно ответил Дима.

— Понятно. А что это?

— Графический роман... — совсем стушевавшись, пробормотал Дима и сглотнул.

— Прикольно. Про что?

— Про наш город. Про Лог. И его историю.

— А... О... Круто...

— Ага... Я год назад вычитал одну легенду и решил про нее рассказать, а дальше оно как-то само собой сложилось. И герои ожили... Звучит как бред, да?

Именно так и звучало.

— Да нет, — выдавила улыбку Ксюша. — Нормально. А еще у тебя есть?

— Есть. Хочешь почитать? Я могу прислать ссылку…

— Давай. А ты чего не в школе?

— Так сегодня же последний звонок. Учителя празднуют, уроки отменили. — Дима неуверенно улыбнулся. — Ксюша, ты извини, что я в прошлый раз тебя напугал. Как дурак себя повел...

— Да ладно...

— Нет, правда. Ты приходи сюда. Я тебе экскурсию обещал. Я своих слов не забираю.

— Мне Лука уже устроил краткий экскурс в местную историю, — закатила глаза Ксюша.

Дима стушевался еще больше.

— Твой парень? — уныло спросил он.

— Сплюнь, а! Он мой... мой брат.

Звучало это «брат» чертовски странно. Ну какой Лука ей брат? А если нет — то кто он ей? Зато Дима сразу повеселел.

— А! Так это здорово. Тут много интересного есть.

— Например?

Дима сел прямо на бетонную плиту, оставшуюся от соседней лавки, и воодушевлено начал:

— Знаешь легенду про ведьму и Хозяина города?

— И там снова будут призраки?

— Конечно!

— Понятно... Ну давай свою легенду.

— Так! — Дима так воодушевился наличием неожиданного слушателя, что от волнения встал, обошел лавочку, потом вернулся обратно. Снова сел. — Садись, — спохватился он, — тут сухо. В общем... Так... За городом есть усадьба. Ее построил в конце девятнадцатого века местный мануфактурщик Юфимцев Сергей Петрович для своей жены. Жена его, Татьяна Николаевна, там в основном и жила, в городе появлялась только по надобности. А потом случилась с Юфимцевым некая Наталья Павловна. Наталью Павловну привез с собой из Москвы его сын Петр, но помолвка не состоялась, тем не менее отец семейства вселил Наталью в усадьбу на правах чуть ли не члена семьи. В городе в их связи не сомневались, удивляло всех только, что отец и сын продолжают здороваться. Но Юфимцев был человеком сказочно богатым, если ты прогуляешься, то легко найдешь его особняк и несколько принадлежащих ему доходных домов, их ни с чем не спутаешь, они выделяются на общем фоне, как минимум потому, что полностью из кирпича, тогда это было большой редкостью. Город был деревянным, но в летописях не сохранилось ни одной записи о крупных пожарах, это всегда особо подчеркивают. По одному дому или группой — сколько угодно, а вот чтобы полностью сгорел — такого не бывало. А это знаешь, какая редкость. Все города горели, иные и не восстанавливались...

— Дима.

— А?

— Юфимцев.

— А, да, прости... Я иногда сбиваюсь... В общем, доходные дома у него были, и текстильный завод, и несколько магазинов, причем не только здесь, но и в столицах. И что самое главное — типография! Он газету выпускал, очень важный в городе человек был. Газета тогда много значила, задавала направление общественному мнению. И жена его, Татьяна Николаевна, там издавалась. Она романы писала. Ее книги до сих пор в местной библиотеке есть. Четыре романа и сборник рассказов для детей. Я все прочел, кроме одного, его давным-давно кто-то взял и не вернул, я даже пытался узнать, кто это, чтобы сходить, попросить книгу, но мне не дали формуляр. А она отличный автор, жаль, что ее сейчас совсем не читают и не переиздают, она столько знает...

— Дим...

— Да, извини... Так вот, все нормально было, и вдруг вся эта история с невестой сына. Вот жители и объяснили все тем, что Наталья Павловна — ведьма и околдовала сначала младшего Юфимцева, потом и старшего, а сын не хочет терять наследство и смирился с такой несправедливостью. Наталья Павловна въехала в усадьбу к Рождеству. Но ей недолго пришлось радоваться новому жилью. Уже через неделю она пропала.

Ксюша приподняла бровь.

— Пропала?

— Да. Младший Юфимцев объявил, что она вернулась в Москву. И вроде как кто-то видел похожую девушку, уезжающую на почтовых. Наталья Павловна была нелюдима, подруг не завела, и никто не смог сказать ничего конкретного. И не было ничего необычного в том, что она не оставила никому нового адреса, и все же город немедленно наполнился слухами.

— И что говорили?

— Кто-то был уверен, что ее убила жена Юфимцева, и ей даже сочувствовали. Кто-то, что убил Петр, кто-то, что сам Сергей Петрович. Мол, ждал от красавицы благодарности за усадьбу, но так и не дождался… Общественность шепталась все громче и громче. В результате с разрешения старшего Юфимцева в усадьбе и в особняке произвели обыск, но ничего не нашли. А потом кто-то сказал, что ее наказал Хозяин, и этой версии все сразу поверили, она и прижилась. Все вдруг вспомнили, что Наталью давно окрестили ведьмой, что она была заносчива и высокомерна, что после ее визитов в лавки и кофейни, где она оставалась недовольна обслуживанием, у хозяев часто случались неприятности: то пожар, то потоп, то крысы заведутся… А недовольной она оставалась часто. В общем, уже через месяц город говорил, что она получила по заслугам, а жандармам это было только на руку, и все успокоились. А потом началась война, и стало и вовсе не до Натальи.

— Подожди, — снова перебила Ксюша. — Что значит наказал Хозяин?

— Это главная местная легенда! — глаза Димы полыхнули огнем дикого неподдельного восторга. — Во время татаро-монгольского нашествия жители города, видя, как ближайшие города выжигают дотла со всем населением, пришли к местному колдуну и велели спрятать город и защитить их. Колдун ответил, что не обладает такой силой. Тогда горожане пленили его детей и жену и пообещали, что будут убивать по одному каждый день, пока он не выполнит их требование. Колдун по очереди просил силы у воды, огня, воздуха и земли, но те остались глухи к его мольбам. Дальше легенды рассказывают разное, кто-то говорит, что он пошел на древнее капище, кто-то, что нашел чью-то могилу, но все сходятся в одном: он кого-то позвал и ему кто-то отозвался. Его услышали, и он получил помощь. Войско Орды не смогло подойти к городу. Говорят, что когда отряды подошли на расстояние выстрела из камнемëта, вокруг Кремля, где прятались люди, поднялся ветер такой силы, что подхватывал даже коней. Стрелы и камни сносило на километры в сторону, а то и вовсе разворачивало обратно на нападавших. Разозлившись, командир снарядил пеший отряд, велев обвешаться самыми крупными снарядами для утяжеления. Но это не помогло, ветер подхватывал стокилограммовые камни вместе с людьми. Вернулся лишь один человек. Ну, как вернулся... Его выбросило из шторма без ноги, ее оторвало вместе со снарядом...

— Какой кошмар...

— А ты как хотела?

— Видимо, без кровавых подробностей. А что было потом?

— Отряд ушел, не напав на город. И жители сначала обрадовались и даже вернули колдуну остатки его семьи. Но их радость была недолгой: вскоре выяснилось, что договор колдуна включал в себя и иные пункты помимо защиты города. Колдун стал его Хозяином, и с тех пор он бережет этот город, верша справедливый суд. Справедливый по мнению человека, потерявшего по милости горожан половину семьи. Говорят, что он не знает ни жалости, ни пощады, как не знали их горожане по отношению к его детям.

— Какие-то неприятные у вас легенды, — поморщилась Ксюша.

— Это Золотое кольцо, — вздохнул Дима так театрально, будто держал речь перед большой публикой и заранее готовился отвечать на подобную реплику. — За красотой здешних городов скрывается тысяча лет, наполненная смертями и чем похуже…

— А мне обещали свежий воздух и спокойную атмосферу.

— Что ж, это тут тоже есть, — улыбнулся он.

— А как думаешь, что случилось с Натальей на самом деле?

— С ведьмой? — задумчиво переспросил Дима. — Мне нравится версия с Хозяином. Она вела себя слишком вызывающе. Он такого не любит.

— Ты правда веришь, что он есть?

— А как доказать, что его нет?

— А что сталось с особняком?

— О, это тоже интересно, — снова оживился Дима. — Итак, Наталья пропала. Был Юфимцев влюблен или нет, но дом он оформил на себя. После случившегося жить в нем он не захотел и продал усадьбу чуть ли не за половину стоимости какому-то местному купцу. И на этом счастливые годы для Юфимцева закончились. В скором времени скончалась его жена, потом началась война. Петр отправился на фронт и там погиб. В январе 1918 года был убит и сам Сергей Петрович. Усадьбу разорили и какое-то время она стояла без дела. Затем там открыли приют для детей, после начала Великой Отечественной — госпиталь для раненых, потом местный ДК. В середине семидесятых здание пришло в аварийное состояние, его забросили. Лет шесть назад его приобрел какой-то типок из Москвы и даже отреставрировал, но оно пустует, хотя и охраняется.

— Ты говоришь так, будто сильно этим недоволен.

Дима пожал плечами.

— А с чего мне быть довольным? Это историческое наследие города, а кто-то обнес его забором и теперь никого к нему не подпускает, и это только потому, что у него есть бешеные бабки. Нормально что ли? Ну, сделал бы музей какой, или открыл бы в нем что-нибудь, тогда бы я понял. Так много памятников восстанавливают. Слышала о программе «аренда за рубль»? Но нет...

— Ну не знаю... Купил же... До этого оно стояло никому не нужное. Так бы и разрушалось, пока не обрушилось.

Дима поджал губы: судя по всему, ему не хватало доводов, чтобы возразить, а возразить явно хотелось.

— Ну знаешь ли... Так можно вокруг всего заборы поставить... — наконец пробурчал он. — Ради сохранения. От нас.

— Ты туда лазил, да? — угадала Ксюша.

— Да, — полушёпотом ответил Дима. — Мальчишкой. У нас все лазили. Но они не видели... Там так красиво. Такая лепнина, такая лестница, такое... все такое... При Советском Союзе там стен понаставили и лепнину краской замазали, и все равно чувствуется. Я долго злился, потом прочитал, что это наоборот позволило многое спасти. Кое-где лежат остатки плитки, еще дореволюционной, представляешь, до сих пор держится! Такая красивая! Сейчас такой нет.

— Ну, почему нет? В Москве много бывших доходных домов с метлахской плиткой. И сейчас такую тоже делают, под старину, но дорого, конечно. Я про нее реферат писала. По этим домам водят экскурсии, можно посмотреть. Ты не был?

Дима тут же помрачнел. Эмоции он не умел скрывать совсем.

— Я не был в Москве.

— А... А в Питере на Витебском вокзале?

— Я не был в Питере.

— Вообще? — вырвалось у Ксюши.

— Я никогда не уезжал из Лога, — с каким-то вызовом бросил Дима.

— А...

— И это нормально!

— Да я и не ...

— А ты из Москвы, да?

— Да, — призналась Ксюша.

Взгляд Димы снова изменился. Теперь он смотрел на нее... разочарованно, что ли? Ксюша немедленно нахохлилась.

— Я не виновата, что моя мама живет в Москве и что я родилась там же! — выплюнула она. — Все, пока!

Спрыгнула со скамьи, подхватила сумку и пошла к дорожке.

— Эй, подожди... Ну чего ты...

Дима нагнал ее и зашагал рядом, отставая на полшага.

— Прости. Вы все просто... Ну, приезжаете сюда и смотрите на нас как на дикую периферию. Обидно, знаешь ли.

— Угу, прям все, — буркнула Ксюша и тут же вспомнила, как зачитывала Луке список местных достопримечательностей. Черт.

Резко остановилась, и Дима налетел на нее сзади, не успев затормозить.

— Ладно, — решила она, — давай просто забудем этот разговор. Как будто я не обижала тебя, а ты меня. Сводишь меня на эту вашу водонапорную башню?

Дима мгновенно снова расцвел. Выпрямился, заложил руки за спину и качнулся на носках своих белоснежных кроссовок с вызывающе разноцветными шнурками.

— Прошу за мной! — провозгласил он. — Экскурсия начинается.

***

Ксюша увидела ее еще сквозь деревья, и чем ближе они подходили, тем яснее та проступала, пока наконец не стала видна вся. Четыре этажа из красного кирпича, обрамленного белым кружевом арок над окнами, наличников, кладки под короткими карнизами. Вокруг первого высились колонны-опоры, на которых возвышались более пузатые три верхние. С самого краю плоской крыши шатра росла березка.

На железной двери башни желтой краской было написано: «ОПАСНО». Чуть ниже висел массивный замок. Под надписью, видимо для верности, были пририсован череп и кости, правда, уже простым черным маркером, что значительно повышало вероятность того, что эта часть творчества было несанкционированной.

— Ну как? — осторожно поинтересовался Дима. С тех пор как они вышли из-за деревьев, он молчал, давая ей время впечатлиться. И Ксюша впечатлилась.

— Круто, — искренне согласилась она.

— А то! — обрадовался Дима. — Построена в тысяча восемьсот шестьдесят девятом году, функционировала аж до тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом была признана памятником архитектуры. Несколько раз подавали предложение ввести башню в состав музея, но почему-то этого так и не произошло. Раньше тут тоже были дома, деревянные, потом случился пожар, заново их уже не стали отстраивать. А заперли башню лет пятнадцать назад, когда сверху скинулся очередной человек.

Ксюша поежилась и огляделась. Но вокруг никого не было. Только птицы пели. Место как место. Но Дима явно ждал дифирамбы, и Ксюша решила подыграть.

— Жаль, что внутрь нельзя попасть, — сказала она, надеясь, что голос не выдал ее облегчения.

Ожидала, что Дима расстроенно согласится, но вместо этого он широко улыбнулся.

— Почему нельзя? Просто нужно знать ходы. Пошли.

— Туда?

— Ага.

И подминая ногами траву в свой рост, пошел к башне.

Ну нет... Она не пойдет... Она еще не настолько сошла с ума. Неизвестная заброшка, парень, которого она видит второй раз в жизни... Ну и что, что хочется... Нет...

— Ксюша?

Дима ждал. Она сама привела его сюда. Он не выглядел опасным, так, слегка помешанным на своих историях. А она потом будет кусать губы, если не сходит... Рациональная часть Ксюши столкнулась с той, что отвечала за желания и... впервые в жизни проиграла.

Ксюша сделала шаг вперед, выходя за черту деревьев.

А дальше с ней что-то случилось. Она не обернулась, она это точно знала, потому что не ощутила обычного движения внутри тела, и ее ноги остались ногами, а руки руками, и лямки шоппера сжимали пальцы, заканчивающиеся ногтями, а не когтями, и землю она видела на расстоянии человеческого роста, а не опущенной лисьей морды, но при этом она вдруг очень явно ощутила, как сзади плавно качнулся хвост, заметая ее следы. Трава знакомо выцвела до рыжего, она услышала не только птиц, но и писк полевок — где-то поблизости была их нора. И тут же в нос ударил запах — запах здорового тела и терпкого пота, предвкушения, нетерпения, адреналина, а за ним Ксюша различила еще один, странный — приглушенно-сладковатый, незнакомый, притягательный и отталкивающий одновременно, он почти терялся за остальными...

Ксюша легко нашла его источник. Так пах Дима. И она пошла за ним, не забывая подметать несуществующим в реальности хвостом тропу. Отметила: браслет не потяжелел. Такое состояние она испытывала впервые. Как там Лука сказал: ты не человек, но ты и не лиса. Вот сейчас она действительно была чем-то третьим. Как человек она контролировала все, что с ней происходило. И при этом как лиса не чувствовала ничего лишнего.

И это было потрясающе...

Дима тем временем дошел до водонапорной башни. Обошел ее справа, считая ладонью кирпичи. Где-то после второго десятка остановился, присел на корточки и... стал убирать камни, сваленные вокруг стены.

— Тут лаз, — пояснил он, тем самым заставив Ксюшу поморщиться: он говорил громко и слегка скрипуче. — Не переживай, сильно не испачкаешься и не застрянешь. Сумку оставь здесь. Пошли.

И первым полез внутрь. Ксюша подождала, пока его ноги скроются в отверстии, и заглянула в лаз. Он был достаточно широк, чтобы в него пролез взрослый человек средней комплекции. Внутри было темно. Ксюша встала на колени и пощупала рукой стены и пол. Сухо, на пальцах осталась серая мелкая пыль. Изнутри доносился приятный, знакомый запах: пахло влагой и землей. Пахло... норой.

Отлично пахло! Ксюша даже рот приоткрыла, чтобы вдохнуть побольше этого воздуха. А как внутри?

И она тоже скользнула внутрь.

Кирпичная кладка была толщиной в метр. Но Ксюша преодолела это расстояние так быстро и споро, что сама удивилась. Вылезла по ту сторону, и вдруг...

— АААААААА!

Испугавшись, Ксюша подпрыгнула и тут же утратила свое странное состояние, а браслет немедленно стал весить центнер, сдерживая едва не произошедший оборот.

— Что?! — закричала в ответ Ксюша. — Дима?!

— Боже... Мне показалось, у тебя глаза в темноте блестят... Как у кошки...

— С ума сошел? Так напугал...

— Извини... Померещилось... Наверное, свет так упал...

Отдышавшись, Ксюша огляделась: темнота в башне перестала казаться сплошной, из заколоченных окон пробивались и рассеивались тонкие лучи света, делая тьму не черной, а серой. Помещение внутри было метра четыре в диаметре, вряд ли больше. Пол под ногами покрывал толстый слой земли и не ясно было, есть под ним что-то или нет. На макушку упала капля, и Ксюша задрала голову вверх. Вдоль стены тянулась, изгибаясь, узкая винтовая металлическая лестница, крепящаяся на вбитых в стену скобах. Примерно в трех метрах от них она ныряла в проем в полу, отделяющий второй этаж от первого. Вероятно, на каменной плите скапливалась влага и стекала вниз. Ксюша опустила голову, повернулась к стене и положила ладонь на кладку, та оказалась приятно шершавой и прохладной. И правда: умели строить.

— Наверх пойдешь? — спросил Дима.

Ксюша покачала головой. Утратив посетившее ее состояние, она уже не чувствовала себя такой уверенной и вообще удивлялась, что все-таки рискнула залезть сюда. Одного необдуманного поступка за день вполне достаточно.

— Ну, в принципе правильно. Лестница местами проржавела, лучше не испытывать судьбу. Да и нет там ничего интересного, один мусор. Я сюда в детстве частенько заглядывал.

— Это ты прорыл лаз?

— Лаз... Хорошее слово... Нет, что ты. Это кто-то до меня. Просто я однажды пришел, а камни отодвинуты и этот лаз тут как тут.

— И ты не испугался? Мало ли...

— Я устроил себе укрытие и какое-то время следил за входом, но никто так и не пришел.

На нос Ксюше упала очередная капля. Едва полегчавший браслет снова стал набирать вес.

— Понятно. Слушай, пойдем, а?

Дима вздохнул явно разочарованно, но спорить не стал.

В этот раз ползти по лазу было сложнее, но Ксюша все равно преодолела путь весьма уверенно, и даже понимание того, что над ней много метров кирпича и цемента, не напугало. По ту стороны каменной кладки ослепительно ярко светило солнце, гулял ветерок, пели птицы. Красная с белым башня на фоне голубого неба в белых перистых облаках смотрелась как картинка. Ксюше показалось, будто она переместилась между мирами. Пожалуй, она бы вздохнула с облегчением, если бы браслет не тянул руку к земле. Словно сумку с продуктами на нее повесила. Нет, Лука прав, нужно искать способ жить без браслета. И если он знает такой способ... Тогда точно еще не время уезжать из Лога.

Глава 9

На обратном пути Ксюша зашла в супермаркет и там наконец воспользовалась выданной отцом картой. Настроение в кои-то веки поднялось и держалось если и не сильно выше нуля, то, во всяком случае, уже не ниже. Отлличное, ровное настроение. Казалось, что время, проведенное вчера в теле лисы, обновило ее. А может, так подействовал разговор с Лукой. Или Лука был прав, и ей действительно нужно было выйти из дома и хоть немного отвлечься от мыслей, крутящихся день и ночь в голове на репите.

Домой Ксюша притащила два огромных пакета с продуктами и первым делом сняла браслет: она чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы не бояться обратиться здесь и сейчас. Она поела — возможно, чуть плотнее, чем нужно, но кто мог обвинить ее в этом после стольких дней вынужденной голодовки, — и даже помыла посуду, включая забытую с утра кружку.

Возле ширмы лежало черное перо. Ксюша подняла его. Длиннющее, едва ли не с ее предплечье от локтя до запястья. Откуда оно тут? Ксюша перевела взгляд на ширму. Вороны были нарисованы крупными мазками, кое-где небрежными, но выглядело это не как проявление стиля, а словно художник очень торопился. А вот красные птичьи глаза были идеально круглыми. Чем их прорисовывали? Явно не кистью. Посреди ширмы, на одном из воронов багровело пятно крови. Свести его теперь получится только с краской.

— Вы меня пугаете, — тихо сказала Ксюша воронам и тут же правда испугалась: показалось — сейчас они ей ответят. Но вороны на ее счастье сохранили молчание и неподвижность.

Время близилось к вечеру. Скоро должен был вернуться Лука, и Ксюша очень надеялась, что он снова предложит ей прогуляться, и не просто прогуляться, а сходить в лес. В этот раз она была готова, и даже приготовила пакет для одежды. Знание, древнее как мир, подсказывало, что получить желаемое от сытого человека проще, чем от голодного, и Ксюша решила потратить оставшиеся часы с пользой.

Лука пришел как всегда вовремя. Привычно поставил уличную трость в подставку, разулся, взял трость домашнюю.

— Чем у нас пахнет? — спросил он.

— Я кое-что приготовила...

Он приподнял бровь и пошел мыть руки. Ксюша покусала нижнюю губу. Понравится ему или нет? В силу специфики своей работы, ее мама возвращалась обычно очень поздно и, как правило, голодная. Ксюша любила маму и не видела ничего особо сложного в том, чтобы накрыть на стол. Так что когда Лука зашел на кухню, его ждал пир: плов, овощной салат, хлеб, фрукты и лимонад.

— Ага, — сказал Лука. И сел на стул так, будто боялся, что все это сейчас оживет и накинется на него.

— Что-то не так?

— Ксюша... Спасибо, конечно... Только вот...

— Что?

— Я тебе очень благодарен, но в следующий раз предлагаю согласовывать рацион.

— Ты это не ешь?

Лука улыбнулся.

— Я бы с удовольствием съел все, но давай считать, что у меня гастрит, хорошо? И это вносит некоторые коррективы в мое питание.

И тут пазл сложился. Все эти паровые котлетки и овощи... И конвульсии от кофе... Как она сразу не поняла? Еще завидовала его худобе...

— Прости. Я только хотела...

— Что ж, плов не жирный, думаю, от небольшой порции вреда не будет, если, конечно, ты не добавляла чеснок, — снова улыбнулся Лука.

Ксюша мотнула головой. Она хотела, но не нашла на кухне, пришлось обойтись без него. До этого момента это ее смущало, теперь жутко обрадовало, что она поленилась сходить в магазин.

— Лимонад мне нельзя, как и цитрусовые вообще, хлеб содержит дрожжи, — продолжил Лука. — Салат — это чудесно, но мне нельзя соль. От одного плова еще ничего не случится, но с овощами уже будет перебор. Если после всего, что я сказал, у тебя еще хоть раз возникнет желание меня накормить, то лучше просто нарезку.

Ксюша снова кивнула. Было обидно и за себя, и за Луку. Могла бы уточнить...

— А знаешь, меня очень давно никто не кормил. Спасибо.

И Лука уверенно накрыл колени салфеткой (Ксюша предусмотрела и это) и положил себе на тарелку целых две столовые ложки плова с горкой. Ксюша тоже подсела за стол и тоже положила себе плова. Побольше. Очень хотелось салата, но есть его при Луке теперь было ужасно неудобно. Но плов Луке, кажется, понравился. Во всяком случае, ел он с явным аппетитом.

— Не смотри на меня, ешь салат, — попросил он. — Ветта, не стесняясь, ест при мне мороженое, с этим ничто не сравнится. Хочешь чаю?

Ксюша кивнула. Отчасти ради этого момента все и затевалось. Хотя, конечно, наконец-то нормально поесть тоже было чудесно. Настроение поднялось еще на пару делений.

Лука заварил чай и поставил кружки на стол. Велел Алисе включить негромко что-то из классики. Пить с ним чай уже начало входить в привычку, и Ксюше это нравилось. Она перебрала в голове список накопившихся вопросов, и решила начать с главного.

— Ты говорил про наставника... И я правда не смогу с этим браслетом все время... То есть спасибо за него большое, но он...

— Адски тяжелый, — с какой-то странной интонацией закончил за нее Лука.

— Ну да... — удивленно подтвердила Ксюша. — Откуда ты знаешь?

— Я знаю принцип его работы, — отвел глаза Лука.

Он очевидно не собирался развивать мысль, а Ксюша побоялась настаивать.

— Сегодня случилось кое-что...

— Что?

Ксюша замялась. А вдруг это было что-то плохое, а вдруг...

— Ксюша. Что случилось?

— Я ходила гулять. И в какой-то момент... Я осталась человеком, но при этом все мои чувства... Все это было лисьим. И зрение, и слух, и нюх... И способ мыслить... И я чувствовала свой хвост. Это продолжалось минут пять или десять. И браслет был легким. Это... это нормально?

Лука секунд пять смотрел на нее, не мигая, потом вздохнул.

— Это просто... произошло? — поинтересовался он.

— Ну да... Но я видела свои руки и ноги... Но Дима сказал...

— Дима?

— Да. Тот парень из парка, который меня напугал в прошлый раз. Мы случайно встретились сегодня...

— Хорошо. И что сказал Дима?

— Дима сказал, что у меня светятся глаза.

Лука приподнял бровь.

— Позволь поинтересоваться: а где именно ты была с Димой в темноте?

Черт...

— А почему ты решил?

— Потому что при свете такой эффект невозможен.

— Ну... Эээ...

Все-таки стоит научиться врать.

— Просто помни о безопасности, — попросил Лука, тем самым внезапно снимая с нее обязанность отвечать. — А по поводу того, что с тобой произошло...

Он замолчал, и Ксюше стало не по себе. Днем эта мысль не пришла ей в голову, но вот сейчас подумалось: а вдруг это следующий этап после неконтролируемого оборота? Вдруг она превращается в лису?

— Со мной что-то не так, да?

— Нет. Нет, с тобой все так. Это нормально. То есть...

Лука снова вздохнул.

— Что? — окончательно испугалась Ксюша.

— Ксюша, ты знаешь, зачем изобрели артефакты, подобные твоему браслету?

— Зачем?

— Ты ведь в курсе, что женщинам нашего вида нельзя оборачиваться во время беременности.

Что?!

— Почему?

— Потому что это неизбежно ведет к гибели ребенка на ранних сроках и матери вместе с ним на поздних. Ребенок — это же отдельный организм, он не будет оборачиваться вместе с матерью. Вот такое половинчатое состояние — максимум в этот период. Разумеется, ситуации бывают разные, и порой оборот просто случается, и чтобы этого избежать, издавна появился обычай: юноша или мужчина находил колдуна, передавал ему какое-нибудь украшение, обычно браслет или кольцо, и тот вязал на него чары, создавая артефакт. Этот артефакт мужчина дарил полюбившейся ему девушке или женщине, а та либо принимала, тем самым выражая готовность образовать с ним семью и родить от него ребенка, либо нет. Такие артефакты передавались из поколения в поколение от матери старшему сыну или одной из дочерей, если сыновей не было.

— А этот? — Ксюша кивнула на свою руку.

— Этот совсем новый. Нашему с тобой отцу подобного артефакта по наследству не досталось, да и моя мать была человеком.

— Тогда зачем?

— В определенный момент он понадобился. И отец решил, что сделает браслет сам. А в артефакт его превратил Паук, именно поэтому я снова обратился к нему. Скажи, ты контролировала себя в тот момент?

— Полностью.

Уж точно лучше, чем после оборота. А отступившие внезапно страх и тревога ведь не считаются?

— Ну вот видишь. И потом... — Лука вдруг усмехнулся. — Разве тебе не понравилось?

Ксюша вспомнила свои ощущения возле башни и в лазе. Это было очень хорошо. Она была беззаботной смелой любопытной лисой. Только вот...

— Понравилось, — тихо ответила она. — Но ведь не все, что нравится, хорошо.

— Но ведь и не обязательно плохо.

Она отвела глаза и пожала плечами.

— Зачем ты превращалась в лису дома? — вдруг спросил Лука.

Ксюша замялась. Лука тяжело вздохнул, а потом огорошил ее:

— Снимала напряжение, да?

Кровь прилила к щекам. Ксюша опустила голову еще ниже.

— Ксюш, мне тоже было шестнадцать. Я еще помню, как это. Ты не делала этим хуже ни себе, ни кому-то другому.

Ксюша вскинула брови. Такая мысль раньше не приходила ей в голову. Наверное, потому что в основном ей нравились вещи, которые мама не одобряла. Как ни больно было соглашаться с Лукой, Ксюша не могла ни признать: вряд ли мама и впрямь способна ее понять. Но если она узнает, что здесь происходит, она поймет другое: Лука вовсе не препятствует ее лисьим позывам. Лука им потворствует. И дальше уже не станет ни в чем разбираться, действительно приедет и заберет ее отсюда. И придется всю жизнь ходить с браслетом на руке.

Лука наконец улыбнулся. Кажется, даже расслабился. Во всяком случае, плечи его опустились и сам он словно растекся по стулу и снова сделал глоток чая.

— Это хорошо, что тебе понравилось. Но когда такое произойдет снова, постарайся не заходить с Димой туда, где темно. И не показывай ему в этот момент зубы.

— Зубы? — ужаснулась Ксюша.

— Ну, если глаза светятся в темноте, то где гарантия, что зубы не становятся острее?

— Но ведь это невозможно...

— И я снова слышу это от оборотня.

— А... А как из этого состояния выйти?

— А как ты вышла в этот раз?

Ксюша подумала и решилась на правду.

— Дима закричал, когда увидел мои глаза, я испугалась, и все закончилось.

— В таком случае, тебе стоит просто повсюду водить с собой Диму, — серьезно сказал Лука, потом засмеялся. — Шучу. Осознанный путь назад... Его тебе придется найти самостоятельно. Как и осознанный путь в это состояние. Но повторюсь: бояться его не надо. Многие лисы в итоге приходят к нему. Увы, возможность обернуться есть не всегда, когда это нужно.

И Лука собрался на стуле, словно куклу подтянули за ниточки.

— Спасибо за ужин, Ксюша. Я помою посуду. А ты пойдешь со мной гулять?

Ксюша быстро закивала и улыбнулась в ответ

.

***

Кажется, это был первый вечер, когда Ксюша наконец не плакала.

После прогулки Лука налил себе чаю, пожелал ей спокойной ночи и удалился в спальню. Оставшись предоставленной сама себе, Ксюша вдруг обнаружила, что не хочет грустить и не прочь чем-нибудь заняться. И даже очередное сообщение от Леры с фотографиями с последнего звонка и сообщением о том, что они всем классом решили гулять вместе каждую неделю, было воспринято вполне спокойно. Отвечая Лере, она подумала, что могла бы написать на самом деле. Не «все еще гощу у родственников, надеюсь, скоро вернусь, передавай всем привет», а правду. Начала набирать ради интереса сообщение, испугалась, что может случайно отправить, стерла, нашла у Луки чистый лист и ручку. «Познакомилась с парнем, он знает все местные легенды и рисует графический роман. Лука странный, но что-то в нем есть. И, кажется, он меня понимает. У меня еще тринадцать подобных родственников, возможно, есть смысл с ними встретиться, хотя вряд ли я буду им интересна. Внезапно поняла, что не хочу сейчас возвращаться в Москву. Но пока не понимаю, чего действительно хочу. Здесь классный лес, и так здорово чувствовать под лапами землю. Она пружинит. Когда ветер треплет шерсть, кажется, что кто-то дотрагивается до тебя, гладит. Ощущение такое же, как тогда, когда Коля обнимал меня во сне. Все-таки жаль, что... А Ветта сказала, что у меня красивая шерстка. Если я по кому-то скучаю, то это по Оксане. Почему она не пишет?».

Ксюша опустила ручку. Слова выплеснулись вместе с эмоциями, что за ними стояли, и она почувствовала себя приятно опустошенной. Ксюша привыкла к словам: к сообщениям, к репостам, к бегущей строке в коротких видео, а еще к тем, что были в школьных тетрадях, в сочинениях, например. Но эти слова всегда были на публику, всегда у всех на виду, всегда предназначены кому-то и всегда могли быть увидены кем-то, кому не были предназначены. Слова на листке перед ней нельзя было репостнуть в чей-то личный или общий чат. Они были только для нее. В этих словах была только чистая правда, не пропущенная через фильтры, чтобы подстроить их под чужое восприятие, и с одной стороны было спокойно от того, что никто их не увидит, что их нельзя размножить, а с другой — хотелось показать их всем, мол, вот она — моя реальная жизнь. Не ожидали? И это ужаснуло Ксюшу: неужели она так привыкла жить на публику, что уже не может почувствовать или сделать что-то только для себя? Вот рисовать, например... Ведь многие рисуют для удовольствия, не пытаясь превратить это в работу... Она могла оставить свои работы только себе... Они ведь нравились ей... Ну и что, что оказались плохими...

Перед глазами взметнулось пламя. Браслет тут же потяжелел. Ксюша мотнула рукой, пытаясь стряхнуть напряжение и тяжесть. Нет, нет, не сейчас... Сегодня она не станет вспоминать. Кажется, у нее наконец появилась возможность начать все сначала, нельзя ее упускать.

Но нужно ли скрывать свою жизнь? Ведь тогда люди не узнают, какой ты на самом деле, решат: поверхностный, неинтересный, не заметят тебя, а если тебя не видят, то тебя считай и нет, а ведь на самом деле ты есть...

Пиликнуло сообщение. Ксюша оторвалась от созерцания слов на листе и глянула на дисплей телефона. Сообщение пришло с незнакомого номера. Решив, что это спам, Ксюша открыла его, чтобы почистить, но палец так и не опустился на кнопку «удалить». «Привет! — было написано в сообщении. — Это Дима. Надеюсь, ты еще не спишь. Я обещал тебе комикс». Ксюша куснула себя за губу: она уже и думать про него забыла. К сообщению прилагались файлы, и Ксюша открыла первый больше для успокоения собственной совести, но бровь тут же взметнулась вверх. Ого. Да у него все серьезно!

На первом листе была раскадровка: вид героя спереди, сзади, по бокам. Разные позы. Четыре базовые эмоции: радость, злость, грусть, удивление. Судя по внешнему виду, герой был монголом. Именно так их рисовали в учебнике истории.

На следующей странице был другой герой. Молодой парень, очень напомнивший Ксюше самого Диму. «Ярослав, 17 лет, 180 см», прочла она пометки. Что ж, роста Дима себе неплохо добавил.

Открыла еще несколько подобных файлов и дошла непосредственно до комикса. Страницы, страницы... Ксюша открыла самую первую, приблизила, читая. Это была стандартная страница комикса, а не привычный и удобный для вертикальной прокрутки вебтун, и смотреть ее с телефона оказалось неудобно. Ксюша покосилась на неразобранный чемодан, притаившийся за диваном. Потом все же отложила телефон, дошла до него и достала лежащий между кофтами чехол с ноутбуком.

«Будешь фильмы смотреть», — сказала мама. Ксюша смотрела фильмы непрерывно первые две недели из тех двух месяцев, что провела дома взаперти (то есть, разумеется, вовсе не взаперти, что это она), и от вида ноутбука в какой-то момент начало тошнить. Но прошла уже почти неделя с тех пор, как она жила у Луки, а казалось и того больше, и теперь серебристая крышка дрожи не вызвала. В отличие от планшета для рисования и скетчбука, лежавших сразу под ним. Ксюша до сих пор не понимала, зачем отец настоял на том, чтобы она их взяла.

Ксюша открыла ноутбук, загрузила его и почти тут же обнаружила, что на вай-фай у Луки стоит пароль. Лука уже спал, пришлось искать роутер. Роутер нашелся быстро и записанный на нем пароль неожиданно подошел, и Ксюша наконец смогла подключиться к интернету и открыть комикс как нужно.

Сорок страниц пролетели мгновенно и оборвались на самом интересном моменте. Ксюша рывком открыла чат с Димой.

«Я прочла. Круто! Ты сам все придумал? А продолжение есть?»

Несмотря на первый час ночи, прочитано ее сообщение было почти немедленно и внизу тут же замигали три точки.

Водонапорная башня, фестиваль кабачка, куча музеев и парень, рисующий графические романы... Ладно, согласна, неплохой набор для одного города.

«Как тебе главный герой?»

Ксюша засмеялась. Ну-ну...

«Ему нужно сбавить градус пафоса».

Замигали три точки. Потом перестали. Потом снова замигали... Дима искал подходящие слова и не находил. Роман! Писатель! И вдруг...

«А что еще ты бы поправила?»

Ксюша отпрянула от экрана. Она бы поправила? То есть вот прям так? Он хочет критику? Серьезно? Или это проверка?

Дима, блин! Где она после еще найдет в этом городе человека, который просто заговорит с ней?!

«Мне все понравилось».

«Я серьезно».

«Я тоже».

«Ну как хочешь...»

Три точки больше не появлялись, но из сети Дима не вышел. Он ждал.

Ксюша зажмурилась, набрала в грудь воздуха и написала:

«Мне не хватило деталей в рисунке».

Перечитала и стерла.

«Я бы усилила детализацию, немного украсила рисунок».

Снова стерла. Черт... Теперь Дима наблюдает ее метания...

«Что, так много правок?» — не дождался ее ответа Дима, и сообщения тут же посыпались на экран как яблоки из порвавшегося пакета:

«Это еще не конечный вариант, там многое нужно переделывать»

«Реплики порой хромают»

«На задние планы вообще не смотри»

И пока он набирал что-то еще, Ксюша успела втиснуть:

«ДИМА! СТОП!»

Три точки погасли.

«Все классно. Правда. Может быть есть что подправить в паре мест, а так классно».

Сейчас обидится.

Или разозлится.

Она бы разозлилась. Всегда злилась, когда к ней лезли с правками. А может, правильно лезли? Ведь в итоге... Черт...

«Так ты расскажешь, что?»

Ксюша куснула себя за язык.

Ого. И что отвечать? Так...

«Могу попробовать».

«Давай снова встретимся в парке. Сможешь прийти в среду?»

«Во сколько?»

«После уроков. Часа в три».

«Ладно»

«Спасибо!»

За что? Ксюша несколько секунд таращилась на экран.

«Не за что».

«Есть))) Спокойной ночи».

«Спокойной ночи».

И опустила крышку ноутбука. Тут же взяла в руки телефон. Открыла тот же мессенджер и нашла чат с Оксаной. Та была в сети полтора часа назад. Может, уже спит?

Не ответит, значит, не ответит.

«Привет! Как дела?»

Ксюша снова глянула на часы. Почти два часа ночи. Нужно было ложиться спать. Тихонько она прошла в ванную, умылась, переоделась и вернулась в гостиную. Выключила свет. Легла в постель. Закрыла глаза, но что-то блеснуло в темноте за веками. Ксюша открыла глаза и присмотрелась. Два красных огонька вспыхивали и гасли посреди комнаты. Медленно Ксюша откинула одеяло, встала с дивана и двинулась к ним. Что это?

И почти тут же уперлась в ширму. Отпрянула. На нее не мигая смотрели алые птичьи глаза. Флуоресцентная краска? Но почему из всех глаз только эти два? И вдруг тьма задвигалась и на Ксюшу с ширмы замахнулась крыльями огромная птица...

Ксюша вскрикнула и проснулась. Она лежала в постели, первые солнечные лучи уже пробивались в комнату из-за куста сирени за окном, а на полу рядом с ширмой снова лежало черное перо...

Глава 10

Выставка открылась двадцать девятого мая.

Прибывшая в Лог по такому случаю художница — маленькая женщина тридцати пяти лет в глухом черном платье с короткими темными неестественно прямыми волосами и крайне сдержанным макияжем — стояла у одной из своих картин, выражая готовность поговорить с каждым желающим, и весь вечер, с момента, как переступила порог музея, улыбалась. Это не была улыбка искренней радости, но и исключительно улыбкой вежливости ее назвать было нельзя, как и нельзя было предположить, что это усмешка. Улыбка приклеилась к лицу художницы, как мокрый осенний лист прилипает к окну. Выражение ее лица не изменилось ни разу, когда бы Лука ни взглянул на нее.

Художница оставалась в черном зале, где экспонировались картины из белой серии, и ее черный силуэт на фоне белоснежного полотна с серебристыми росчерками, среди которых можно было найти все от звезд до рыб, выделялся особенно отчётливо. К ней то и дело подходили, задавали вопросы, словно таким образом можно было в большей степени приобщиться к искусству, чем просто созерцая картины. Лука наблюдал подобное слишком много раз, чтобы в какой-то момент не задуматься о том, что дай этим людям волю, и они разорвали бы художницу на мелкие фрагменты и хранили бы их как святые мощи: у меня есть фаланга пальца! А у меня — высушенный кусочек сердца!..

А я читал дневники Ильяса Осинникова. И теперь у меня есть его душа.

Будто художник и так не вложил всю свою душу в картины, отдав зрителю на растерзание самое ценное... Быть может, Мария Филипповна права...

Благодаря тому, что художница оставалась в черном зале, в сером, где экспонировались картины красной серии, людей было меньше и здесь было тише. Вот уже минут десять Лука стоял перед огромным полотном, тридцать сантиметров которого внизу представляли собой с невероятной точностью прорисованные луговые травы. А дальше только краска, стекающая словно кровь, заслоняющая от зрителя пейзаж, лишь в нескольких местах прорывающийся наружу парой травинок. На серой пластинке рядом с картиной было выбито название: "Багровый пейзаж".

Смотреть на это было почти физически больно. Но Лука не мог отвести взгляд. Впрочем, остальные полотна из красной серии вызывали у него похожие чувства. Кровь и боль, боль и кровь, и жизнь, прорывающаяся наружу через страдание. Эти картины беспокоили его звериную часть, и, возможно, ему не стоило к ним ходить, но сопротивляться им было так сложно. Они напоминали Луке кровавые закаты, что он любил наблюдать в молодости, спелую вишню на базаре, мимо которой никогда не могла пройти мама, красный бок спелого яблока, которое ела после последнего их экзамена Ветта, как раз перед тем, как он в последний раз убежал в лес... И мясо собственной ноги, что он пытался рвать клыками, когда осталась лишь одна мысль: освободиться любой ценой. Боль тогда и год после скользила от бордового к алому, если только не была непроницаемо черной. И это было особенно обидно. Ведь он любил оттенки красного, ведь такого цвета была его шкура и таким становился мир, когда он обращался в лиса. Он помнил рыжевато-красную траву.

Выставка должна была продлиться до августа, но Лука уже сейчас мог сказать, что ему будет сложно расстаться с этой картиной. Так случалось иногда: он мог привязаться к экспонату и потом, лишившись доступа к нему, какое-то время чувствовать себя обокраденным. Чаще всего это проходило, но иногда утрата оказывалась невосполнимой. Умом Лука понимал, что вещи в музее ему не принадлежат, но ощущения твердили обратное. Каждый день он приходил сюда и знал, что будет возвращаться в эти стены раз за разом, он ел и пил здесь, он разговаривал с людьми, обитающими в здешних залах и кабинетах, он заботился об экспонатах... Музей был его вторым домом, доверенные ему экспонаты давно ощущались им как его собственные.

Понимая неправильность подобного отношения, Лука говорил себе, что невозможно работать в музее и не любить вещи, и тем успокаивался.

Щелчок раздался справа. Лука повернул голову.

Девушка стояла в трех шагах от него. Лука машинально отметил, что она являет собой полную противоположность художнице. Волосы тоже короткие и прямые, но совсем светлые, а вот макияж яркий. И одета не в черное, а в светло-серые джинсы, белый топ и темно-серую кофту крупной вязки. В руках она держала фотоаппарат. Профессиональный.

— Прошу прощения, — улыбнулась она без тени раскаяния или хотя бы смущения. — Не удержалась. Вы так гармонируете с этой картиной...

— Гармонирую?

— Да! Будто она создана для того, чтобы стать вам фоном.

— Пытаясь польстить мне таким образом, вы обижаете художника, — мрачно заметил Лука. — Вряд ли он хотел, чтобы его работы стали декорацией к чему-то или кому-то.

— Но разве картина изначально не декорация? — приподняла бровь девушка. — Вы повесите ее на стену и станете жить на ее фоне.

Лука улыбнулся.

— Или на ее фоне сфотографируетесь и выложите фото в интернет, чтобы она выгодно подчеркнула ваш вкус, интеллект и способ времяпрепровождения. Тогда, конечно, — да. Но если вы принесете эту картину домой, повесите на стену и станете смотреть на нее каждый день, то пусть медленно, но неумолимо она начнет менять вас, проникать в вас, подчинять вас. И однажды станет частью вас. Именно так работает искусство, притворяясь всего лишь музыкой, всего лишь живописью, всего лишь скульптурой, всего лишь историей. Оно меняет нас изнутри, заставляя иначе взглянуть на реальность. Что же касается выставки, то здесь картина никогда не будет декорацией. Это вы приходите сюда ради нее, а не она висит здесь ради вас.

— Что ж... — девушка помедлила, подбирая слова. — Крайне интересное мнение...

— Простите, если оно вас задело.

Лука вернулся к полотну. На алом фоне расползались бордовые и золотые пятна. Словно кровавый закат. Наверное, это они его так взбудоражили... Зря он сейчас сказал все это.

— Вы критик? — внезапно поинтересовалась девушка вместо того, чтобы уйти. — Коллекционер? Искусствовед?

— Рядовой сотрудник музея..

— Дадите мне интервью?

Лука снова посмотрел на нее. Она продолжала улыбаться. И кажется, совсем не обиделась на его слова, хотя вообще-то имела полное право.

— Интервью? — переспросил Лука, испытывая все большую неловкость за свой неуместный выпад.

— Да. Я представляю местный информационный портал. Мне поручили написать о выставке. Мы могли бы посидеть в кафе или поехать ко мне в офис. Как известно, художница не дает интервью, и мне хотелось бы собрать мнение о картинах, а ведь вам они явно нравятся.

Лука приподнял бровь. Можно ли было так назвать то особое мазохистское удовольствие, что он испытывал, глядя на них? Отчего-то слово «мазохизм» тоже высвечивалось в мыслях красными буквами.

— Нравятся, — подтвердил он.

— Так что на счет интервью? И фотография: мне бы очень хотелось опубликовать ее. Вы согласны?

— Боюсь, вынужден вам отказать.

— Почему?

— У меня нет полномочий давать официальный комментарий от имени музея.

— А комментарий в частном порядке?

— А этого мне не позволяет профессиональная этика.

Девушка усмехнулась.

— Как редко можно услышать в наши дни эту фразу. Но ведь мы можем сделать все анонимно. А ваше мнение достаточно интересно, чтобы донести его до масс.

— Массам оно ни к чему.

— Что ж… — она повесила фотоаппарат на шею словно в знак капитуляции. — А просто вы со мной поговорите?

Лука приподнял бровь.

— О чем?

— Например, о потребительском восприятии искусства обществом.

— Актуальная тема, — согласился Лука. — Но крайне конфликтная.

— Но ведь так еще интереснее.

— Разве?

— А разве нет?

Лука улыбнулся.

— Конфликтность темы провоцирует грызню, а грызня поднимает рейтинги, так ведь?

Да что же с ним сегодня? А еще гордится своим воспитанием...

Но она снова не обиделась, лишь склонила голову на бок. Наверное, привыкла к подобным нападкам. Любая профессия деформирует. Музейное дело, кстати, тоже. Вот о чем Лука никогда не взялся бы рассказывать, так это о том, как на самом деле постоянная близость искусства может повлиять на личность. Это уже точно за пределами этики.

— А как же известное “в споре рождается истина”?

— У этой фразы есть менее известное продолжение: «там же она и умирает». Истина рождается в конструктивной дискуссии, а ее правила по сути исключают спор. А в грызне рождается не истина, а озлобленность.

— Вы словно из прошлого века пришли.

— В каком-то смысле да... А вы полагаете, что люди прошлого века сильно отличались от нас?

— Полагаю.

— Хм.

— А вы, значит, и тут считаете иначе?

— Считаю.

— Может, обсудим это?

— Зачем? Целевой аудитории вашего портала вряд ли будет интересна подобная беседа. Видели ведь такие комментарии: “зачем здесь эта статья”?

— Так значит, вы все-таки заходите на наш портал? — улыбнулась девушка.

Лука неловко пожал плечами, ощущая как выпадает из образа. Цепляться за образ или нет, вот в чем вопрос.

— Я живу в этом городе, мне интересны его настроения. Главное всегда помнить, что это настроения не всех. Но эта тема… она бы больше подошла для колонки Сноба.

— А может быть я хочу обсудить ее просто так. Вы меня заинтриговали. Да и иногда хочется… конструктивно подискутировать. А вам ведь хочется высказаться.

Лука снова посмотрел на картину. Красное, красное, все красное... Кроваво-красный цвет стекает, застилая пейзаж, застилая все. Да, ему есть что сказать, но хочется ли? А девушка, очевидно, думает, что использовала удачный психологический ход и поймала его на удочку. Пусть думает дальше. Она стояла рядом с ним достаточно долго, чтобы ее запах заполнил пространство вокруг. Приятный запах. Чистого тела, кофе, булочки с помадкой и корицей, недавно прошедшего на улице дождя, и еще нотка духов: вначале что-то древесное, а потом кожа и запах костра. Ткнуться бы носом и лежать так, и чтобы легкая рука плавно гладила между ушами и по холке… Лука прикрыл глаза. Он был падок на запахи, знал это за собой, поначалу пытался с этим бороться и что-то себе доказывать, мол, это животное, и в человеческой части своей жизни он выше этого, но в какой-то момент понял, что никакого смысла бороться нет — борьба как раз и делала его слабым и уязвимым, принятие дало возможность выбирать. И сейчас Лука тоже не сдался. Он сделал выбор. Во всяком случае, именно так он себе и сказал.

— Что ж, — медленно ответил он. — Почему бы и нет, если наша беседа останется между нами.

— Разумеется! — поспешно откликнулась девушка. — Посидим в кафе или прогуляемся? Вечер хороший.

— Отменный вечер, — согласился Лука. — Почему бы не пройтись?

— Мы не представились друг другу, — спохватилась она. — Я Саша.

— Лука. Мне нужно забрать свои вещи из кабинета. Вы подождете меня у входа?

— А можно пойти с вами? Ни разу не была по ту сторону музея.

— По ту сторону?

— Ну да. Ведь я правильно понимаю, что выставочные залы — лишь малая часть музея.

Лука снова кивнул.

— Здесь спорить не стану.

— Ого! Вы со мной в чем-то согласились! Так можно мне?..

— Да. Идемте.

Вместе они вышли из зала, и Лука успел поймать взгляд Ларисы Васильевны. Уже завтра по музею поползут слухи... Что за жизнь… Хвост сам по себе замахал, пытаясь скрыть следы, но, увы, против всевидящего ока начальства и любви к сплетням ее лучшей подруги и по совместительству заведующей отдела методической работы, он был бессилен.

Коридоры пустовали. Все, кто не ушел домой, сейчас были на открытии. Трость размеренно касалась старого потертого линолеума, приглушавшего ее стук. Вдоль коридора тянулись шкафы и полки, заставленные от пола до потолка. Саша шла медленно, разглядывая их содержимое. Лука знал его наизусть. Наконец дошли до кабинета. Лука вставил ключ в замочную скважину и повернул.

— Проходите, — пригласил он. — Хотите чаю?

В горле пересохло. Если они планируют долгую прогулку, то, конечно, скорее всего куда-то зайдут, но свой чай он любил больше, а в заварнике еще оставалось как раз на две чашки. Да и потом: пока пьют, станет очевидно, есть ли смысл и впрямь доводить дело до прогулки. Даже несмотря на то, что теперь аромат Саши не перебивали другие запахи — гостей и фуршета — и он стал четче и от этого только приятнее. Но все-таки глупо вестись исключительно на запах. Вот сейчас надышится, и примет взвешенное решение.

— Не откажусь.

Лука щелкнул выключателем на чайнике, прислонил трость к столу и достал кружки и печенье.

— У вас очень уютно.

— Благодарю.

— Давно работаете в музее?

— Тринадцать лет.

— О! А я бы не дала вам больше тридцати...

— Я хорошо сохранился. История похожа на формалин — консервирует.

Саша неуверенно улыбнулась, видимо, не определившись, шутка это или сарказм.

— И вам нравится?

— Полагаю, да, иначе бы я вряд ли на столько здесь задержался.

— Далеко не все любят свою работу, но все равно продолжают вставать по утрам. “Звонит будильник — первое унижение за день”.

Лука хмыкнул.

— Вы знаете, откуда этот лозунг?

Она замялась, но все же ответила:

— Если честно, эта цитата висела над моим рабочим столом на первом месте работы. Досталась по наследству от предшественника. Она мне нравилась, и я не стала ее снимать.

— Тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год. Париж, Красный май. Студенческие выступления, массовые беспорядки, почти десятимиллионная забастовка. И лозунги, продиктованные ситуацией и всеобщим недовольством. Люди хотели не только работать, но и есть за счет этого. Мне хватает на еду и не только. А мои родители всегда пропагандировали любовь к работе. Возможно, именно от них я перенял мысль о невозможности делать то, что не любишь. А вы любите свою работу, Саша?

Она приподняла бровь.

— Какой интересный вопрос. Сложно так сразу сказать...

— Разве? Либо да, либо нет. Ну, еще можно использовать смягченные варианты «скорее да, чем нет» и «скорее нет, чем да».

— Я люблю свою профессию. А работа... Работа — это ее воплощение, а любая воплощенная в этом мире идея наделена недостатками.

— Ух!

— Философию я сдала на четыре.

Лука мягко рассмеялся. Уела. Щелкнул закипевший чайник.

— Вам чай с сахаром или без?

— Без.

— Потому что вы на работе? — улыбнулся Лука.

Саша вскинула брови.

— Как вы угадали?

— Немного читаю мысли. Позвольте, я все же предложу вам сахар. А вы давно работаете журналистом?

— Смотря от какого момента считать, — Саша приняла у него чашку с блюдцем и послушно кинула лежащие на блюдце белые кубики в кипяток. Размешала совершенно беззвучно. Лука восхитился.

— А от какого считаете вы?

— От первой серьезной статьи, — ответила Саша после небольшой паузы. — Мне было девятнадцать. Страшно подумать, сколько лет прошло.

— А во сколько вы написали первую несерьезную статью?

Она сделала глоток: наверняка, чтобы выиграть время. Причмокнула губами — и Лука остался собой доволен. Дома у Саши несомненно есть уютное кресло и теплый плед, и там она пьет чай исключительно с сахаром. А вот за порогом квартиры держит лицо. Это была простая загадка.

— Прошу прощения, — извинился он. — Разумеется, они все были серьезны.

И не добавил: для вас. Теперь улыбнулась Саша, явно домыслившая непроизнесенное. Кажется, ей тоже было интересно его разгадывать. И смотри-ка: получалось.

— Полагаю, для абсолютного большинства они были лишь малозначительным элементом декораций к их будням. Впрочем, как и основная масса тех, что я пишу сейчас. Подловили, да?

— Ни в коем случае.

Лука тоже сделал глоток. А она быстро учится. Даже слишком.

— Да ладно, я не обижаюсь, — Саша наконец расслабленно откинулась на спинку стула и взяла из вазочки печенье. — Заслужила.

— Я действительно не хотел...

— Просто оказались правы. Так бывает. Я переживу. А знаете, меня впечатлил пыл, с которым вы защищали картины. Вы знаете художницу лично?

— А личное знакомство — единственный повод защищать что-то?

— То есть вы знаете Ингу Скворцову?

— С Ингой Витальевной я пересекался во время подготовки выставки. Так же, как и с другими художниками.

— И как они относятся к тем, кто приходит на их выставки?

— Вы читали «Анну Каренину»?

Саша сделала паузу, прежде чем ответить.

— Краткое содержание.

Какая честность, однако... Сложно не оценить. Что ж...

— Есть там чудесный эпизод. Вронский и Анна в Италии, им скучно, они узнают, что недалеко от них проживает художник, и едут посмотреть на его работы. Толстой великолепно описывает чувства и мысли художника, присутствующего при осмотре. Вряд ли за сто пятьдесят лет в этом плане хоть что-то изменилось. Вот, например, вы читаете комментарии к своим статьям?

— Да.

— Думаю, тогда вы вполне способны представить все, что испытывает творец, выставляя свое произведение на публичный суд, потому что не может не выставить.

Саша сделала несколько глотков, видимо, обдумывая его слова.

— Мне за это платят деньги. И дают конкретные темы. Художник же выбирает темы сам. Так что хотела сказать Инга Скворцова своей Красной серией?

— Инга Витальевна в зале, вы можете спросить ее об этом сами.

— Как я уже сказала, Инга не дает интервью.

— Но просто поговорить она никогда не отказывается. Если вам, конечно, ее слова интересны вне работы.

Первый раз за весь вечер Саша поморщилась. Видимо, что-то он наконец задел, еще понять бы — что.

— И все же. Как вам кажется? — вновь перевела стрелки на него Саша. — По мне эта серия выглядит очень мрачно. Я бы даже сказала — пугающе. Будто на картинах предсмертная агония.

— Ну вот видите: вы уже все увидели, прочувствовали и интерпретировали. Так зачем вам интерпретация Инги?

— Но ведь я могла понять неверно...

— Потому что неверно почувствовали?

— А вдруг — да. Разве знаток не почувствует вернее?

— Не уверен, что можно чувствовать неверно. Мы чувствуем исходя из нашего опыта, темперамента, взглядов на мир, настроения... Есть множество факторов, определяющих наше восприятие в моменте буквально всего.

— Но любитель — он...

— В первую очередь он человек. Человек, который может чувствовать, воспринимать, пропускать через себя. И в первую очередь музыка, картина, книга, спектакль, поэзия, перфоманс создаются именно для него. Вот такой парадокс. Поговорите с любым автором, он скажет вам, что признание публики для него куда важнее признания критиков.

— И тем не менее признания критиков хочется.

— Все мы люди и ничто человеческое нам не чуждо.

— Но как же быть с тем, что интерпретаций может быть много? Не проще ли автору один раз высказаться, чтобы у нас были рамки понимания?

— И этим убить свое произведение? Законсервировать его? Мумии, конечно, штука любопытная, но наблюдать за живым интереснее. Все же полагаю, Ролан Барт был прав и автор должен умереть.

— А если интерпретация зрителя будет прямо противоположной авторской? И при этом вызовет недовольство?

— Вряд ли автор за это ответственен, ведь опять же каждая интерпретации — отражение не картины, а того, кто ее дал. И кто-то всегда останется недоволен. Но право на интерпретации — это право искусства на грани и право зрителя увидеть свое и утешиться этим, не мучая себя мыслями о том, что он может оказаться неправ.

— А вы утешаетесь? Почему вас заинтересовала именно Красная серия?

— Разумеется, по глубоко личным причинам. Разве наша реакция на искусство — это не всегда вопрос крайне личных переживаний, нашедших в нем свое отражение?

— А если личные переживания не находят отражения...

— То предмет искусства не затрагивает, и человек просто проходит мимо. Именно так формируется целевая аудитория чего бы то ни было. Порой человек несколько раз приходит на одну и ту же выставку, чтобы посмотреть на одну-единственную картину, хотя оплачивает билет полностью. Но он раз за разом проходит мимо всех остальных, даже не повернув головы. Не отзывается.

— Быть может, есть смысл все-таки попробовать понять.

— Не знаю. Может есть, а может и нет. Жизнь дает нам опыт поэтапно, и, возможно, однажды человек пройдет уже мимо этой картины, чтобы взглянуть на другую. Мы меняемся ежечасно. Но стоит ли менять нас принудительно? Не насилие ли это?

— Насилие? Или обучение?

Лука хмыкнул.

— Обучение подобному должно происходить добровольно и соответствовать внутренней потребности. Попытка принудительного изменения мировоззрения, особенно во взрослом возрасте, вызовет лишь агрессию и заставит еще сильнее за него держаться. Что думаете об этом?

Саша сделала еще глоток и снова облизнула губы.

— Я работаю в СМИ. Нас учат менять мировоззрение. Существуют технологии, срабатывающие безотказно. Скажете, что это всегда насилие?

— Скажу, что не смотрю телевизор и не читаю новости.

— И как же вы узнаете, что происходит в мире?

— А я смотрю на людей. По ним очень легко судить о том, что происходит и как мир меняется. Вижу, вы допили чай. Мне заварить еще или продолжим наш разговор на прогулке?

Саша бросила взгляд в окно.

— От нашей беседы у меня разыгрался аппетит. Вы не хотите сначала поужинать?

— Не откажусь. Какую кухню вы предпочитаете?

— Я всеядна.

— Зайдем в «Лисьи хвостики»?

— Что простите? — изумилась Саша.

— «Лисьи хвостики», — повторил Лука и тут же понял: — Вы не из Лога?

— Вот и выдала себя, да? — засмеялась Саша. — Нет, я переехала сюда недавно. Из Москвы.

— Лисьи хвостики — традиционное и коронное блюдо Лога. Как огуречное мороженое в Суздале, пресняки во Владимире, ющи в Костроме и прочее. Это запеченные овощи в хлебной лодочке. И ресторан назвали в их честь. Поверьте — их стоит попробовать. Идемте.

***

Свет в окне гостиной горел.

Лука остановился у дома. Почему Ксюша не в постели? Который вообще час? Доставать телефон не хотелось, да и так было понятно, что глубокая ночь. Подростки... Вздохнул: хотелось вернуться в пустой дом, в покой и необремененность, упасть на кровать и проспать до обеда. Но уже в семь вставать и идти на работу. А этот ребенок не знает, что в такое позднее время положено спать, а не отвлекать взрослых от попыток справиться с ограничениями, налагаемыми взрослой же жизнью.

Трость снова зацокала по асфальту.

Ксюша и впрямь бодрствовала. Сидела за столом в гостиной. В пижаме. Сцепленные в замок ладони лежали на столешнице, и в свете лампы тускло блестел браслет, от вида которого Лука раз за разом терял аппетит. Все-таки отец был неисправимым эстетом: даже кандалы должны выглядеть изящно.

— Ты почему не спишь? — устало спросил Лука, поставил трость в подставку, сел на банкетку и принялся стягивать ботинки. Левая нога ныла. Правая тоже.

— Ты не вернулся. Я звонила, но телефон был недоступен, — тихо ответила Ксюша, не прекращая рассматривать свои ладони.

Не брал и не брал. Что тут такого? Он не маленький, чтобы каждые десять минут отчитываться о своем местонахождении, а Ксюша ему не мама, чтобы такое требовать. Лука наконец разобрался со шнуровкой, стянул ботинки и достал телефон из кармана. Нажал на кнопку, но дисплей не загорелся. Видимо, разрядился. Когда он в последний раз его доставал? Кажется, до встречи с Сашей…

— Я же предупреждал, что сегодня открытие выставки и я задержусь.

— Сейчас полтретьего утра.

Лука устало поморгал и потер переносицу. Ну и что?

— Это все?

Ксюша закусила губу, но ничего не ответила.

— Я жив и здоров, Ксюш, иди спать.

Она встала из-за стола, не глядя на него прошла до ширмы и скрылась за ней.

В спальне Лука, отчаянно зевая, поставил телефон на зарядку и принялся переодеваться. Понимая, что без будильника, и явно не одного, уже сегодня утром он точно не встанет, он нехотя включил телефон.

Бесконечным потоком полились сообщения о неотвеченных звонках. Десять, двадцать, тридцать... Шестьдесят, семьдесят... Восемьдесят семь.

Лука сел на кровать. О, Великий Лис-прародитель... Она же тут с ума сходила.

Черт.

В Луке сцепились чувство свободы: с какой радости он должен извиняться за то, что взрослый и имеет право распоряжаться временем по собственному разумению? — и гадкое до невыносимости чувство вины. Она несколько часов его ждала.

Лука вернулся в гостиную. Ксюша уже выключила свет и затаилась за ширмой, но он слышал ее дыхание: быстрое, временами судорожное. Остановился у ширмы, и тихо позвал:

— Ксюш... Сильно волновалась?

Она ничего не ответила.

— Ты могла позвонить своей маме или отцу...

Снова ничего.

— Или ты позвонила?

— Нет...

Ладно, одной проблемой меньше. Потому что позвони она, и это действительно была бы проблема.

— Ксюш... Прости, пожалуйста, я не подумал.

Всхлип и молчание. Черт.

— Ладно, уже поздно, — вздохнул Лука. — Давай поговорим на свежую голову.

Молчание.

— Спокойной ночи, Ксюша.

Ждать ответа, очевидно, было бессмысленно.

Лука развернулся и почти вышел из комнаты, когда уши уловили еле слышный звук. Ксюша что-то прошептала в подушку. Он дошел до спальни, пытаясь разобрать услышанное, повторяя звуки, что сумел поймать. И, уже накрывшись одеялом, понял, что она сказала:

«Я рада, что с тобой все хорошо».

Глава 11

Утром они не поговорили.

Ксюша спала, и Лука даже завтрак готовить не стал, не желая ее будить. И дело было не только в чувстве ответственности за ее бессонную ночь, но и в том, что он не понимал, что говорить, и был рад поводу перенести их встречу. Поэтому вышел из дома на полчаса раньше обычного.

Перед рассветом прошел недолгий дождь, прозвеневший будильник застал самый его конец. Было сыро и прохладно, но над Логом уже встало солнце, и его лучи сверкали в каждой еще не просохшей капле, словно ночью кто-то рассыпал мешочек алмазов и не успел их собрать.

Краеведческий музей, где работал Лука, располагался в двух шагах от Кремля, на площади, в здании бывшего доходного дома, построенного в середине девятнадцатого века. В силу исторической ценности и для сохранения единства архитектурного ансамбля здесь сберегли булыжное мощение. Ходить с тростью по отполированным тысячей ног булыжникам, которые никто, конечно, не переворачивал каждые пять лет другой стороной, как когда-то это было предписано в Российской империи во времена конки, было жутко неудобно: наконечник трости то и дело соскальзывал и норовил застрять между камнями, и ноги приходилось напрягать сильнее, будто по лестнице идешь. Но Луке нравился вид площади и Кремля, и ради него он готов был терпеть это ежедневное испытание, пусть и неизменно облегченно выдыхал, дойдя до служебного входа. Однако в этот раз Лука прошел мимо музея (охранник, конечно, впустил бы его, несмотря на ранний приход, но хотелось еще немного побыть на воздухе) и зашел в сквер. Тут тоже всему пытались придать исторический вид, даже раздобыли и расставили по местам аутентичные фонари, правда, лампы в них теперь были электрические, а дорожки через несколько лет все-таки покрыли плиткой, потому что весной их сильно развозило, не пройдешь без галош, но кто же нынче носит галоши. Да и в начале прошлого века через площадь не тянулись, перечёркивая небо, провода. В ведении Луки находился архив фотографий, подшивки газет и коллекция картин местных художников, и в первое время, только получив к ним доступ, он ушел в них с головой и все никак не мог перестать сравнивать то, что было, с тем, что стало. Город перед ним словно расслоился, и Лука одновременно видел его в нескольких временных точках. Потом это прошло, хотя порой подобное ощущение все еще посещало его. Ни на фотографиях, ни на картинах проводов не было, и без них все то же выглядело лучше, чище, взгляд ни обо что не спотыкался, ни во что не упирался. Вчера Лука сказал Саше, что не видит особых отличий между человеком прошлого и нынешнего столетия. Он и правда так думал. Менялся не человек, менялась среда, позволяя человеку быть тем, кем он нынче стал. Отмотай все назад, и человек быстро утратит свой современный облик.

Порой Лука представлял: попади сюда кто из прошлого, наверняка не узнал бы сквер. Да, это историческая реконструкция. Но разве можно действительно воссоздать прошлое? Или, вернее, достоверно воссоздать его так, чтобы оно пришлось по нутру современным людям? В Кремле раз в год устраивали игры: Русь, рубахи, сарафаны, кузнецы и лучники... Но реконструкция реконструкцией, а биотуалеты, освещение, карета скорой помощи и питьевая вода должны быть в шаговой доступности. Этакий удобный историзм...

Да что игры? Вот машин не слышно, движение на площади запрещено, это туристическая зона. Здесь остались только рейсы трамвая, он ходит раз в пятнадцать минут. И тишина эта приятна. И можно даже решить, что раньше так и было. Только вот в газетах конца и начала девятнадцатого века времени наперебой ругали рынок и плохо работающую канализацию, которую то и дело затопляло во время дождей. Канализацию представлять не хотелось, а вот рынок Лука представлял легко. Теплые каменные ряды до сих пор стоят в стороне, и Лука любил туда заходить. Хотя, разумеется, это были уже не те шестьдесят восемь рядов, которые и за день не обойдешь, в числе которых значились ряды Бобровный, Ветошный, Горшечный, Железный, Иконный, Калачный, Кафтанный, Книжный, Курятный, Мясной, Овощной, Перечный, Пирожный, Пряничный, Пушной, Свечной, Сумочный, Шубный... Да каких только не было! Торговые кварталы! А площадь занимал развал, где на земле беспорядочными кучами валялись старые вещи, стояла подержанная мебель, вповалку лежали картины, книги, антиквариат и подделка под него... Чуть поодаль был толчок, где с рассвета в ожидании поденщины толпились рабочие всех мастей. Там же черный ряд — и снова на земле все подряд: мыло, конский волос, крестьянское сукно, войлок, валенки, сапоги, краски, клей, деготь, смолa... Со всех сторон кричат зазывалы, снуют мальчишки, едут лошади и кибитки, ругаются извозчики... Никакой тишины, наоборот: шум, гвалт и запахи, миллион запахов... А здесь, в сквере, ходила публика поприличнее, а на входе дежурили лотошники, предлагая свой товар. Крендель за четыре копейки, печеные яблоки на палочке за две. При слове «крендель» Луке всегда представлялись воскресные дни в духе картин Кустодиева. Яркие ткани, платки и шали, чай из блюдец и самовары, обязательно с бусами из бубликов, лучше с маком. Женщины с загадочными улыбками, красивые, полные сил и здоровья. Мужчины все статные и гордые, с чувством собственного достоинства. Радость, счастье, непрекращающийся праздник, бесконечное гулянье. «Ярмарка была такая, что я стоял как обалделый»*. Мир, который остался только в памяти прикованного к инвалидному креслу художника... Мир, который на самом деле вряд ли когда-нибудь существовал именно таким.

Но Лука бы не отказался хоть раз одним глазком взглянуть на этот мир. Понюхать его. И, возможно, попробовать на вкус, пусть этот крендель и стоил бы ему суток мучений.

Но вместо этого он взглянул на наручные часы. Без двадцати восемь. Совсем скоро начнется рабочий день. А в памяти телефона все еще хранилась информация о восьмидесяти семи пропущенных вызовах. Поговорить с Ксюшей придется. Хочет он этого или нет.

«Я рада, что с тобой все хорошо».

Вот она — обратная сторона жизни с кем-то: этот кто-то тебя ждет. Ужин тебе готовит, спать не спит. И такое ожидание нельзя игнорировать. Но вот вопрос: а хочет ли он, чтобы его ждали?

Когда Ксюша сбежала от него после Паука, он не то чтобы сильно беспокоился за нее. Браслет уже на ней, девочка взрослая, раз полагает, что готова бегать — пусть побегает. А она за него волновалась, хотя он на восемнадцать лет старше.

Забавно: чисто технически он мог бы быть ей отцом...

Ужас.

Но она единственная из братьев и сестер, кто появился на свет после его совершеннолетия. Интересно, почему отец остановился на Ксюше? В то, что тот не смог найти очередную мать своему ребенку, Лука не верил. Уже очень давно он пришел к выводу, что, плодя свое многочисленное потомство и затем с таким восторгом наблюдая за ним, отец ставит некий эксперимент, и пока что ничто его в этом не разубедило. Лука был бы счастлив не думать о других детях Марка и вообще мечтал быть единственным ребенком у обоих родителей, но почему-то не думать о них не получалось. Наверное, потому что он жалел маму, которая обо всех этих детях тоже прекрасно знала: отец частенько навещал их, пока Лука рос, и не считал нужным скрывать эти детали своей жизни. Лука никогда не стремился по своей воле встречаться с браться и сестрами, хотя кое-кого и знал, и сейчас на краткий миг ему особенно сильно захотелось, чтобы и у отца он был единственным. Вот такое ужасное эгоистичное желание по отношению к четырнадцати жизням.

Лука поднялся со скамейки. В животе заурчало: от кренделя он бы сейчас точно не отказался, жаль, нельзя нырнуть на время в прошлое по-настоящему. Он мог сделать это только в своем воображении, которое часто заменяло ему реальность, и собирался сделать это прямо сейчас: первым делом нужно пойти в фонд, проверить показатели влажности и температуры, и пожалуй, сегодня он останется там на весь день. В своем личном Логе, застывшем во времени, спрятавшемся в подвале старого дома и нынче принадлежавшем только ему.

***

— Говорят, вчера ты ушел не один!

Сережа крутанулся в кресле и уставился на него. Коллеге явно хотелось подробностей. Что ж, это тоже была причина, по которой Лука сегодня не собирался задерживаться в кабинете. Но голодный желудок требовал пищи, а в ящике стола лежал пакет сушеных сухарей. И чайник манил как никогда. А есть и пить в фонде было категорически запрещено. Поэтому Лука, проверив все необходимые показатели, решил, что быстро позавтракает в кабинете, а потом вернется обратно. Еще одна ошибка...

Одна из проблем маленьких городов — отсутствие значимых событий: хочешь не хочешь, а обсуждать что-то людям надо и они начинают обсуждать каждого, кто хоть на секунду выделился на общем фоне.

— Правда? — приподнял брови Лука, отставил трость и дотронулся до чайника. Тот предсказуемо оказался горячим: Сережа пришел раньше и уже пил свой утренний кофе. Кофе он пил исключительно растворимый, Лука остро чувствовал в воздухе химические нотки и потому ни зависти, ни раздражения не испытывал. Он снова взял трость, взял чайник и прошел к своему столу, чтобы заварить свежий чай. Пакетированный Лука не признавал. — И с кем же я ушел?

— Если верить местному радио, то она была молода и хороша, и вы явно не просто так скрылись от общественности.

— Какой интересный у меня выдался вечер. Значит, мне повезло.

Сережа засмеялся.

— Согласно первой версии ты уже по уши влюблен, и в ближайшем времени можно ожидать приглашения на свадьбу, по второй — ты разобьешь несчастной девочке сердце.

Лука хмыкнул. Забавно. А вот чайник он вчера не помыл, придется идти мыть сейчас.

— Так кто это и что было?

— Просто посетительница. Мы шли вместе, пока нам было по пути, потом разошлись.

По пути им получилось идти почти шесть часов. Тот факт, что за это время можно пешком несколько раз обойти весь город, петляя улицами, Лука предпочитал игнорировать. Хорошо же погуляли.

— И не договорились снова встретиться?

— Город маленький, куда сложнее с кем-то не встретиться, чем встретиться. Так зачем договариваться?

— Да ладно, не юли. Как она?

— Очень интересный собеседник.

— И ведь не подкопаешься!

«Учись», — подумал Лука и улыбнулся.

— Лука Маркович! — директриса возникла в дверях так бесшумно, что Лука вздрогнул и едва не выронил чайник. — Мы все безусловно гордимся вашими заслугами на поприще защиты культуры!

— Что? — выдохнул Лука, от удивления забыв даже поздороваться.

— А что же, вы еще не видели главную новость на городском портале?

Лука перестал улыбаться, поставил чайник обратно и потянулся к телефону. Те тридцать секунд, что понадобились, чтобы разблокировать экран, открыть браузер, забить в поисковую строку запрос и найти городской портал, показались вечностью. И...

Фотографии запечатлели открытие вчерашней выставки. Статья была озаглавлена переделанной цитатой из «Анны Карениной»: «Мы называем талантом то, о чем ничего не знаем, но так хотим говорить». Если бы он сам вчера не вспомнил роман, то вряд ли бы узнал, но так шансов не узнать не было. Лука пробежал по тексту взглядом и почти тут же наткнулся на свои слова. «Как выразился один из присутствующих... музей — это компас, ориентир, собрание координат, продиктованных историей и искусством, координат вечных, а зритель идет в него за модой... придя в галерею, заглушите голос разума, слушайте только чувства, и вам откроется новый мир». Это было сказано им уже под конец прогулки. Было поздно, темнота и пряный ночной майский воздух размыли границы, и он совсем разошелся... Великий Лис-прародитель! Что на него вчера нашло? Впрочем, он знал — что. Красная серия Инги Скворцовой. Вот оно — влияние искусства! Пробуждает то, чему положено спать! Последнее, чего ему хотелось рядом с картиной, чтобы кто-то разъяснял ему замысел художника. Нет, это полотно стало для него слишком личным, чтобы подпустить к тем чувствам, что оно вызывало, еще кого-то. Только он и оно. А автор пусть умрет... То есть, разумеется, долгих лет здравия Инге Витальевне, но критические обзоры он читать не будет.

Если бы не это полотно, он бы, скорее всего, выразился совершенно иначе.

Но Саша!

Он, значит, пришел домой и лег спать, а она к утру написала статью, да еще и умудрившись использовать все, что он сказал. Поразительная работоспособность. И память, что уж тут.

— Почему вы решили, что это мои слова?

— Потому что четыре человека до вас твердо сказали, что это не они, а вы спрашиваете, а не отрицаете, Лука Маркович.

А ведь еще вчера вечером он мнил себя великим оратором и большим интеллектуалом... Видимо, не зря в списке умников у директрисы он оказался лишь пятым.

— И знаете что, Лука Маркович...

Лариса Васильевна выдержала паузу, и Лука как наяву увидел запись об увольнении в своей трудовой книжке.

— Расцеловать вас за это мало. Вот за то и ценю: в отличие от многих, вы понимаете, в чем наша миссия!

— А может премию? — слабым голосом поинтересовался Лука.

Наверное, у него был шок, раз он решился на подобное.

— Ха! — воскликнула Лариса Васильевна. — Вот это наглость! Устный выговор за нарушение профессиональной этики и раздачу провокационных заявлений, а не премию. И напоминаю, что в ближайшее время я жду от вас идеи относительно августовской выставки. Желательно такие, которые в полной мере соответствовали вашей проникновенные речи. У вас ведь уже есть идеи?

Есть. Срочно заняться этим вопросом.

— В эту пятницу после обеда как раз хотел вам о них рассказать.

— Пятница, — припечатала директриса. — Крайний срок. С нетерпением жду вас у себя!

Сережа хмыкнул.

— Сергей Геннадьевич, — елейным голосом произнесла Лариса Васильевна. — Думаю, Луке Марковичу не помешает помощь. Одна голова хороша, а две лучше. Теперь вы оба отвечаете за этот вопрос. Всего доброго.

И круто развернувшись на небольших каблучках, она удалилась из их скромной обители. Места сразу стало в два раза больше.

— Но... — слабо попытался возразить Сережа в закрытую дверь. Тут же осознал все провальность этой затеи и воззрился на Луку. — Скажи, что ты не соврал про наличие идей.

Загадочное молчание Лука всегда предпочитал откровенному вранью.

***

К Ветте Лука сбежал в обед.

— Еще раз, — с расстановкой попросила Ветта, выслушав его рассказ. Они сидели в кафе неподалеку от музея, и Лука вяло переливал овощной суп-пюре из ложки обратно в тарелку. Он уже успел переесть сухарей, и теперь желудок мстил ему за них. — Ты вернулся в третьем часу ночи и не предупредил об этом Ксюшу?

— Я предупреждал, что задержусь на открытии выставки, — пробормотал Лука. В тайне от себя он надеялся, что Ветта успокоит его, заверив, что ничего особенного не случилось. Вот она в возрасте Ксюши только радовалась, когда родители задерживались. Но Ветта явно не собиралась вставать на его сторону.

— Задержусь! Задержусь, Лука! Задержаться можно на час, ну максимум на два, но не на семь часов же! И вообще...

— Великий Лис! Ветта, хватит орать, — рыкнул Лука и огляделся, но каждый был занят чем-то своим и на них никто не взглянул. — Да, я оплошал. Честно говоря, я просто забыл про нее. И мне кажется, я имею право о ней забыть. Я ей не мама и не папа. И я не просил подселять ее ко мне.

— Но ты принял ее...

— А у меня был выбор? Нечестно называть свободным выбором выбор из ничего. Потому что Петр — это не вариант. Все. Пожалуйста, не читай мне нотаций. Мне и без того...

— Стыдно?

— Да.

Лука поморщился, и Ветта расплылась в улыбке.

— Что ж... Уверена, совесть сгрызет тебя вернее, чем я. Поэтому, пожалуй, и впрямь закончу. Лучше скажи, как ты собираешься заглаживать свою вину.

— Это ты мне скажи, — вздохнул Лука и в очередной раз набрал в ложку суп. Проглотил. Неплохо. Поесть все-таки стоит, даже если через силу. Пропущенный прием пищи желудок ему не простит, и по опыту Лука знал, что загладить вину перед желудком точно будет непросто.

— Я? — хмыкнула Ветта. — Понятия не имею.

— Но у тебя же есть дочь!

— Если и есть существо более загадочное, чем ребенок, то это чужой ребенок.

— А ты бы за что простила?

— Тебя?

— Да.

— За мороженое.

— Ветта, ну я же серьезно...

— Я тоже. Но я взрослая тетя и давно поняла, что обижаться на тебя бессмысленно, а с Ксюшей такой фокус не пройдет. Но ты можешь попробовать упасть ей в ноги. Авось сработает.

— Спасибо, Ветта. Ты настоящий друг.

— Пожалуйста. Потом расскажешь, как все прошло. Но если и впрямь серьезно, то просто поговори с ней, и все. На равных. Ты прав: ты ей брат, а не отец. Ты оплошал и готов это признать и больше так не делать. Почему этого не может быть достаточно?

— Спасибо.

— Поблагодаришь, когда вы оба успокоитесь. А теперь, раз уж я все-таки дала тебе этот бесценный совет, расскажи, кто она и чем у вас все закончилось.

Лука улыбнулся. Рассказывать, как сильно он оплошал, он был не готов, а врать Ветте не позволяла совесть. Поэтому:

— Ты прекрасно знаешь, что я не скажу.

— Ну не-е-ет! — захныкала Ветта. — Ну пожалуйста! Не лишай меня хотя бы чужой романтики! Рассказывай!

— Нечего рассказывать. Мы расстались у дверей подъезда.

— О! Ты стал настолько хорош, что женщины провожают тебя аж до дверей подъезда?! Или наоборот, хотят удостовериться, что ты точно ушел?

Лука расхохотался. Возможно, Ветта и впрямь не могла ему помочь. Но встряхнуть умела.

— Я хочу подробности!

— Ничего не было.

— Знаю я твое ничего...

— Не было, Ветта.

— Тогда расскажи про свидание.

— Это было не свидание.

— Черт... Но я должна была попытаться.

— Я понимаю.

— Три часа ночи... Я завидую... Скоро совсем заплесневею без мужика. Знаешь, чем вчера ночью занималась в постели я?

— Эм...

— О чем бы ты сейчас не подумал, ты не угадал. Я тратила свою зарплату на маркетплейсе. Уверена, лежи рядом мужик, сумма не вышла бы такой.... какой вышла, — Ветта вздохнула и выразительно округлила глаза.

— Так в чем проблема?

— Я слишком хорошо помню, каково было скрывать от Артема свой хвост. А потом от Паши... Это Поле я еще могу что-нибудь наврать.

— Выбери кого-нибудь из наших.

— Наших... Наших мало, все нормальные уже заняты, и в случае беременности от них я так просто, как от Артема, не сбегу. Хотя немного жаль, наши умеют быть романтичными. А неромантичного мужика я не хочу. Как видишь, совершенства не существует, и мне суждено остаться одной, а ты даже рассказом о своих похождениях порадовать меня не желаешь.

— Полина все так же против? — тихо спросил Лука.

Ветта перестала улыбаться. Погоняла палочками по тарелке ролл.

— Скажем так: с каждым днем Полина все сильнее против. И я ее понимаю, правда. Тебе тринадцать, у тебя в голове кавардак, а тут какой-то непонятный мужик, и мама говорит, что он будет жить с вами. Впрочем... Хотя неважно.

И Ветта, ловко подхватив ролл палочками, отправила его в рот. Тщательно прожевала, явно растягивая время, а не удовольствие. Проглотила.

— Ладно... Давай о чем-нибудь другом. Что ты будешь делать с выставкой?

***

Что он будет делать с выставкой?..

Отличный вопрос.

Настороженно прислушиваясь к звукам, доносящимся из коридора — вдруг Ларисе Васильевне вновь захочется облагодетельствовать их каморку своим царственным присутствием, — Лука зашел на сайт новостного портала, кликнул по имени журналиста, убедился по фотографии, что Александра Нестерова действительно вчерашняя Саша, открыл соцсеть и довольно быстро нашел ее страницу. В друзьях у Саши значилось полторы тысячи человек (Лука машинально соотнес эту цифру со своими шестнадцатью, и то их было столько, потому что некоторым людям отказать не вышло). В графе «город» была записана Москва. Посты появлялись ежедневно, на последнем были фото с открытия выставки. Фото с Лукой там не было. Что ж, хоть за это спасибо.

Зато в фотоальбоме фотографий было больше трех тысяч. Лука бегло пробежался по названиям папок, открыл несколько последних, пытаясь оценить уровень. В фотографии он понимал мало, но его дилетантский взгляд был огранен большой насмотренностью, и ему показалось, что уровень хорош.

Одна из папок Луку заинтересовала. Он оглянулся на Сережу — тот был занят чем-то своим и в его сторону не смотрел, и забил в поисковик на рабочем компьютере полное имя Саши, снова нашел ее страницу — смотреть с телефона было неудобно.

Папка пестрела фотографиями домов Лога. Лука узнал бы их в любом виде. Застывшая музыка. Поэзия, вырезанная из дерева. И на каждом фото элементы с лисами. Лука облизнул губы.

С одной стороны, рискованно, конечно. С другой, если все хорошо продумать и преподнести это как выставку, посвященную городским легендам... Далеко не они придумали подобное первыми. И куда уж ближе к народу-то?

Но вот интерактив...

Интерактив...

Что ж. Саша его подвела, Саша пусть и выручает.

***

Уже недалеко от дома Луку посетила мысль: а вдруг Ксюша все-таки обиделась и ушла? Его не было больше девяти часов, ничто не могло помешать ей позвонить маме и собрать вещи. Впрочем, в таком случае ее мама наверняка бы связалась с отцом, а тот с ним... А если Ксюша просто собралась и никому ничего не сказала?..

Лука ускорил шаг. Из-за сиреневого куста, за которым пряталось окно гостиной, не видно было, горит ли свет, да и даже гори он, разве это могло быть гарантией чего-то?

Нет, все это невыносимо. Он не обязан беспокоиться о ней и отвечать за нее, она уже взрослая, ему ее навязали, так почему ему не должно быть все равно?

Чертыхаясь и цепляясь за перила, Лука взобрался по лестнице, вставил ключ в дверь, повернул...

Свет в гостиной все-таки горел. Ксюша сидела за столом, перед ней лежал планшет, в руках был стилус. Когда он вошел в квартиру, она подняла голову и погасила экран.

— Привет, — сказал Лука просто чтобы что-то сказать.

— Привет.

От него не укрылся ее взгляд, кинутый на его руки. Ждала пакет из магазина? Ну что за ребенок?..

А может, это хороший знак? Да ведь? От врага ведь вкусного не ждешь?

— Сегодня я без мамонта, — улыбнулся Лука. — Слушай, может ты мне хоть список напишешь, буду знать, что ты любишь.

Ксюша в ответ не улыбнулась.

— Ладно, — вздохнул Лука и сел на банкетку. — Давай поговорим. Я был не прав. Я должен был предупредить тебя. Прости. Ты рассказала об этом своей маме? Или отцу?

Ксюша мотнула головой. Лука с одной стороны обрадовался, с другой тут же понял, что промахнулся: сейчас она решит, что это единственное, что его заботит. Но Ксюша отреагировала неожиданно.

— Ты сегодня пойдешь гулять? — спросила она.

— Как всегда.

— Ты можешь взять меня с собой? Я хочу... я хочу в лес.

Лука приподнял бровь. Ого! С чего бы это? Впрочем, если нужный эффект достигнут, есть ли смысл пытаться разгадать, как именно?

Есть, если позже нужно результат повторить.

Что ж, по дороге и выяснит, в чем тут дело.

— Конечно. Поужинаем сейчас или потом?

— Потом.

Ксюша встала из-за стола, собрала планшет, стилус и телефон.

— Ты рисовала? — спросил Лука.

— Нет, — коротко ответила она.

Надеждам Луки не суждено было сбыться: по дороге Ксюша молчала и была мрачнее тучи. Браслет она содрала с таким ожесточением, что едва не сломала замочек. Передала ему.

— Полегче, — попросил Лука, поморщившись на такое варварское отношение. Установки хранителя в нем оказались сильнее личной неприязни. — Это просто вещь, она ни в чем не виновата.

— Ты правда в это веришь? — скривилась Ксюша.

— Во что?

— Что это просто вещь?

Лука взглянул на браслет в руке. Хотелось соврать. Сказать, что это мы наделяем вещи особой силой и властью, что придет время, и Ксюша снимет его и уже не вспомнит, как это было...

В квартире Луки была небольшая кладовка, на верхней полке лежали костыли. Он старался не поднимать глаза, когда заходил туда.

— Реши проблему, перестань от него зависеть, и тогда он снова станет просто куском металла, — ответил Лука. — Беги.

— А ты?

— Что я?

— Почему ты не обращаешься и не бегаешь?

Оу. Оу-оу-оу.

— Ты сможешь найти меня по запаху?

— Что?

— После прогулки.

— Не уверена...

— Тогда я буду ходить по этой тропе. Туда и обратно. Просто иди по ней и мы встретимся. Всё.

— Лука...

— Ксюша. Иди.

Ксюша мрачно посмотрела на него, но больше ни о чем не спросила. Ушла в кусты. Лука не глядя опустил браслет в карман кардигана.

Он любил ходить. В дождь, в ветер, в зной, в хорошем настроении и в дурном, в компании и без, с целью и нет он выходил на свою ежевечернюю прогулку. Было не так уж много ситуаций, которые могли остановить его: среди них тяжелая болезнь, природные катаклизмы разной степени опасности и гололед. Но сейчас природа была спокойна, одежда легкой и не сковывающей движений, не нужно было прилагать дополнительных усилий, чтобы переставлять ноги, и можно было с радостью отдаться своей страсти.

И все же гулять он предпочитал подальше от леса. Терпкий запах недавно проснувшейся природы здесь был куда насыщеннее, он был настоящим, диким, будоражащим, зовущим. Он пробуждал желания, которые Лука старался подавить. Но вот снова захотелось зарыться носом в землю, и начать рыть, а потом спуститься в нору, потереться шкурой о земляные стены, долго укладываться и заснуть там, дома...

Лука ходил по тропинке, правой ногой ощущая, как пружинит под подошвой ботинка земля. Левую ступню он не чувствовал почти совсем, разве что очень острую боль. Хотелось снять ботинки.

«Почему ты не обращаешься?»

Было издевательством со стороны отца подкинуть ему Ксюшу. Подкинуть ему лису, столько лет добровольно запрещавшую себе быть лисой и теперь, кажется, обретшую счастье таковой быть, пока он сходил и сходит с ума от невозможности снова стать лисом.

Лука остановился.

А ведь получается...

А ведь так и получается.

Согласно документам, Ксюше исполняется семнадцать в июле, а он попал в капкан в июне как раз семнадцать лет назад. Дурацкое совпадение.

Лука пошел дальше. Невидимый хвост беспокойно вилял из стороны в сторону, пытаясь заметать за ним следы. Где-то недалеко бегала мышь: Лука слышал ее и даже ловил слабые нотки ее запаха, и рот наполнялся слюной. Зря он не поужинал перед выходом. Еще один важный для него ритуал, который пришлось нарушить из-за Ксюши. Он остановился и повернулся в ту сторону, где, по его прикидкам, шуршала мышь. В этом обличье она его не боялась.

И в этот момент Лука как никогда остро ощутил себя калекой во всех смыслах.

Эта девчонка давалась ему слишком дорого. Лука не привык жертвовать комфортом и спокойствием, наоборот, они были для него в приоритете. И Ксюша явно не стоила того, чтобы пересмотреть это правило. Она ему мешала. Пора было возвращать ее матери.

____________________

* Б. Кустодиев. Письма.

Глава 12

Оксана сообщение прочла, но не ответила, мама уехала в командировку и большую часть времени оставалась вне зоны действия сети, у бабушки начался дачный сезон и по телефону она рассказывала в основном о рассаде и встречах с соседями, Лука задумал пропадать ночами. Именно теми ночами, когда Ксюша окончательно убедилась, что у нее начались галлюцинации. Те, что в первую ночь после прогулки в лесу она списала на последствия головной боли и нервный сон.

На вторую ночь все повторилось. И на третью. И на четвертую тоже. Только теперь сквозь шум перьев Ксюша хорошо слышала приглушенное «кар-р-р». Ксюша вставала и включала свет, пытаясь найти птицу, и все стихало. Она выглядывала в окно, надеясь отыскать место, где птица поселилась, но стена дома была гладкой: никаких подходящих щелей и уступов. Как-то раз мелькнула мысль: быть может, птица попала в вентиляционный ход? Но почему она замирает, стоит загореться свету? Почему ее не слышно днем? Почему она до сих пор не умерла, если оказалась замурованная там без еды и воды? В ночь с двадцать девятого на тридцатое мая Ксюшино терпение закончились. Она проснулась полпервого от хлопанья крыльев, плюнула на все и пошла в спальню к Луке, чтобы попросить его разобраться в происходящем. В конце концов, это же его дом. Но Луки на месте не оказалось. Сквозь незадернутые шторы светил уличный фонарь, освещая идеально заправленную кровать. Лука так и не вернулся домой. Он говорил, что задержится... Но все же. Уставший разум немедленно выдал самые страшные предположения. Ксюша вернулась в гостиную, попутно включив свет в коридоре, и набрала номер Луки. «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети». Замечательно. Она села за стол и уставилась на телефон. И так и просидела следующие два часа, гипнотизирую взглядом кнопку вызова, на которую нажимала раз в пару минут. В фильмах, кажется, в таких случаях начинали обзванивать больницы и морги. Ксюша даже нашла в интернете контакты местной больницы. И морга тоже. Возможно, вернись Лука чуть позже, она бы их и набрала. Возможно, вперед морга стоило набрать номер кого-то из родителей, но почему-то Ксюше показалось, что это будет нечестно по отношению к Луке. Ее мама была ему никем, да и сейчас наверняка спала, устав после рабочего дня, а отец... Ксюша сильно сомневался, что Лука поблагодарит ее за лишнее внимание со стороны отца.

В полтретьего ночи Лука вернулся и повел себя как законченный эгоист. А ведь она уже мысленно опознала его в морге по всем возможным и невозможным приметам (в основном по шрамам на ноге, после капкана наверняка ведь должны были остаться шрамы, но Лука даже дома носил высокие носки и домашние штаны, так что Ксюша их ни разу не видела), и принесла венок на его могилу. Венок был большой, с черной ленточкой, золотые буквы на которой гласили «от сестры».

В общем, ничего Ксюша ему рассказывать не стала. В темноте птица то и дело начинала снова бить крыльями, и успокоилась только с рассветом. И только тогда Ксюше удалось уснуть. Проснулась она ближе к обеду. Они с Димой договорились встретиться в парке. Пришлось собираться и идти. Настроение окончательно испортилось. Злиться на Луку было нельзя, потому что он был взрослым, но не злиться не выходило, и злость обращалась против нее: нужно было спать, а не глупить.

По дороге встретился канцелярский магазин. Ксюша сначала прошла мимо, потом вернулась. Пообещала себе, что просто зайдет. В той жизни, что осталась за огоньком пламени, посещение канцелярских магазинов ее успокаивало.

Магазин оказался отличным. Ксюша нырнула в художественный отдел: карандаши, краски, маркеры... И во всем этом буйстве красок были свои логика и порядок, что делало их особенно прекрасными. Скетчбук сам попросился в руки. Черная обложка, плотные белые листы. И еще ни одного связанного с ним воспоминания, в отличие от того, что лежал сейчас в ее чемодане. Ксюша потерла уголок: ей нравилось ощущать неровную, слегка шершавую текстуру бумаги. Вспомнила чувство, которое испытывала всегда, стоило провести первую линию, обозначая что-то новое...

Интересно, кто-нибудь говорил Диме, что его комиксы — баловство, тратить столько времени на которое неразумно? Впрочем, ей необязательно рассказывать кому-то, что она вновь взяла в руки карандаш. Никто не узнает, а если никто не узнает, то никто ничего и не скажет... Это как обращаться и бегать по лесу. Никому не обязательно об этом знать, тогда всем будет спокойно: и ей, и окружающим. Как там Лука сказал: «Ты не делаешь этим хуже ни себе, ни кому-то другому».

Скетчбук она купила. А еще два карандаша, ластик, клячку и точилку.

***

Дима не соврал: кажется, всеми забытая сцена действительно была единственным тихим местом в парке. Во всяком случае, точно единственным, где Ксюше так и не встретился ни один человек. А именно это ей сейчас и нужно было.

— Ладно, — сказала себе Ксюша, коротко выдохнула, села на деревянную скамью, еще не превращенную временем в труху, и достала скетчбук из шопера. Открыла. Скетчбук белел девственно чистыми листами, и Ксюше снова стало страшно. Она покусала суставы на пальцах, зажмурилась.

Только для себя.

Ксюша огляделась в поисках чего-нибудь, что можно быстро зарисовать. Вокруг площадки стояли липы и березы, они переплетались ветвями, сквозь листву лился свет. Ксюша смотрела на эти хитросплетения минут пять, прежде чем поняла. Почувствовала. Вот оно. Готовый узор. Просто срисовать. Не нужно ничего выдумывать, все уже есть. Самые первые орнаменты были продиктованы природой. Всегда только ею.

Ксюша еще раз укусила себя за сустав на указательном пальце и коснулась листа карандашом. И тут же оторвала его от бумаги. На белоснежной идеально чистой и ровной поверхности осталась сереть грифельная точка. И точка эта, будучи началом всего, показалась Ксюше верхом несовершенства.

Ксюша сглотнула. Для себя. Только для себя. Никто не увидит. Потом можно даже сжечь, да ведь?

Точка уже испортила лист, ведь так, так почему бы не продолжить? Все равно что, просто что-то...

И она принялась наносить разметку.

Первые же штрихи почудились святотатством. Мир вокруг полнился совершенными линиями, заставляя Ксюшу острее ощущать всю ничтожность попыток изобразить его. Ксюша достала из рюкзака наушники. Включила музыку, пытаясь отвлечься от реальности.

Только для себя.

Да, ее линии несовершенны, но есть ли смысл требовать от себя совершенства? Ну кто она такая и что может уметь? Четвертый класс художественной школы. Профессор правильно сказал: глупо думать, что в шестнадцать ты уже что-то понял об искусстве и о себе. Никто и не ждет от нее идеала. Ждут лишь, что она признает: необходимый талант природа ей не дала, и нет смысла насиловать себя в попытках достичь достойных результатов и превратить рисование в дело жизни...

«Заткнись», — попросила Ксюша. Это был не ее голос. Чужой. Линии стали острее, рванее.

«Роспись! Какой интересный выбор для юной барышни!»

«Заткнись!»

Пальцы жили своей жизнью. Там, где должны были прорасти листья, появились колючки.

«Что ж, желание щегольнуть непохожестью в ваши годы вполне естественно...»

— Заткнись! — заорала Ксюша, отшвырнула от себя карандаш и скетчбук, закрыла лицо руками и свернулась калачиком на скамейке, сотрясаясь в рыданиях.

Баюкала себя, слегка раскачиваясь. Насмешливый, хлесткий голос, удостоверившись, что добился результата, умолк. Ксюша слушала образовавшуюся внутри тишину и ненавидела себя. Когда слезы закончились, она легла на лавку ровно и закрыла глаза.

Что ж, ей не стать художником. Это очень просто — больше никогда не рисовать. Очень просто. Очень... Это даже освобождающе.... Ведь так?

Шар боли и стыда в груди вырос до размеров сердца и заменил его.

Браслет на запястье весил тонну, рука заболела вполне реально. И Ксюша вдруг поняла, что должна сделать: снять его, обратиться, уйти в лес и больше никогда не возвращаться. И это станет спасением, лиса не чувствует как человек. И уход не будет мучить ее, ведь если в лисьем обличье не заставлять себя помнить, что у тебя есть и человечья шкура, вполне можно забыть об этом насовсем.

— Ты спишь?!

Голос был таким громким, что пробился даже сквозь музыку в наушниках. Ксюша резко села и тут же ударилась лбом о лоб Димы.

— Ауч! — воскликнула она, потирая лоб, и остановила музыку. — У тебя железная голова?

— Прости, — попросил Дима, тоже морщась. — Просто я пришел, а ты лежишь... Я спрашивал, но ты не слышала, пришлось закричать... Это ты нарисовала? Офигеть как ты рисуешь! Круто! У нас так никто не умеет. Наоборот, как доходит до росписи и орнаментов, так сразу стоны.

Ксюша перевела взгляд на его руки. Длинные пальцы с узловатыми костяшками и ровно остриженными ногтями держали в руках ее скетчбук. Она вырвала тот из рук Димы и принялась запихивать в шопер.

— Ты чего? — удивился Дима. — Подожди! А еще есть? Дай посмотреть.

— Нету, — буркнула Ксюша.

— Ага, типа ты такая взяла и с первого раза нарисовала. Я четыре года в художке отсидел, сказки мне не рассказывай.

Ксюша подняла на него глаза.

— Правда?

— Что правда?

— Что ты учишься в художке?

— Ну да. А ты тоже?

— Ага... училась...

— То есть?

— Я... я бросила.

Ксюша наконец справилась со скетчбуком, положила шопер рядом с собой и села, уставившись на разноцветные шнурки Диминых кроссовок.

— Зачем? — изумился Дима. — У тебя же талант!

Воздух стал вязким и практически осязаемым, словно наполнился роем мошек. Ксюша повела плечами.

— Я больше не хочу... — выдохнула она.

— Рисовать?

Ксюша поморщилась.

— Чтобы кто-то говорил мне, что у меня есть талант. Или... или что его нет... Или...

— Кто-то что-то сказанул, да? Вот свинья. Слушай, это постоянно бывает. Мне тут один на форуме такого понаписал. Я ему в ответ предложил показать его рисунки, и что-то так и не дождался.

— Это был взрослый человек с большим опытом, — прошептала Ксюша.

— Ха! — едва ли не с облегчением громко хохотнул Дима, снова заставив Ксюшу вздрогнуть. — Если взрослый, то точно от зависти. Прям стопроцентно тебе говорю. Они бесятся, что у нас жизнь впереди и все получится, а их время уже истекло. У нас в художке есть один такой. Пятерки ставит только тем, кто хуже него рисует. А таких всего двое в классе. А они потом ревут в туалете, потому что все понимают.

Ксюша переварила полученную информацию и подняла взгляд от Диминых кроссовок — снова идеально белых, как ему это удается, не по воздуху же он парит — на его лицо.

— Серьезно? — поразилась она.

Дима хмыкнул.

— Ты как вчера родилась. Это ж творческая среда, тут все друг друга сожрать готовы.

— Почему ты так считаешь?

— Я не считаю, я знаю. Слушай... А ты можешь такое же, только мельче?

— То есть?

— Ну, прям мелкий узор. Допустим, если он на одежде.

— Ну, могу, наверное, — удивилась вопросу Ксюша. — А что?

— Ты же сама сказала, что есть что поправить. Ну вот. Возьмешься?

Он что... он... предлагает ей... Предлагает работать вместе?

Ксюша заметила в траве упавший карандаш, подняла и почесала обратной его стороной висок. Прислушалась к внутренним голосам. Но Дима говорил так громко, много и быстро, что тот, другой голос, поселившийся в ней месяц назад, не успевал вставить ни слова, и показалось, что шанс еще есть. Разве может быть щегольством и позерством то, что делаешь на заказ, особенно при условии, что твоя фамилия не будет стоять на обложке?

— Ну... Не знаю... Надо посмотреть.

— Супер! Я тебе вечером исходники пришлю. У тебя есть...

Дима почему-то замялся, хотя Ксюша и так сразу догадалась, о чем он хочет спросить.

— Планшет есть.

— Вообще отлично!

— Дим, подожди... Я не думаю, что смогу. Я...

— Попробуй, а там посмотрим.

Ксюша поморщилась. Как она должна пытаться, если карандаш ее не слушается, а порой она и вовсе готова обратиться от одного его вида?

— Слушай... А тебе правда понравился комикс? — тихо спросил Дима.

Ксюша улыбнулась про себя. Вот и вся его уверенность в своих силах...

— Правда. Но я знаю, чего тебе не хватает.

— Чего? — насторожился Дима.

— Женского персонажа. Одни мужики бегают. Скучно.

— А так будет банально.

— Женщины банальны?

— Ну, ты же явно предложишь либо какую-нибудь всю из себя, либо нитакусю...

«Укусить бы», — подумала Ксюша, мысленно полюбовалась этой идеей и вслух ответила:

— Угу. Кусачую нитакусю. Будет периодически впиваться клыками твоему герою в пятки, чтобы не забывался, а то он-то, конечно, не банален, за десять страниц два раза успел всех уложить, а потом еще контрольную по математике на пять написать.

Дима немедленно насупился.

— Нормальный герой.

— Ну вот нужна еще нормальная героиня.

— Разработай концепт, и я подумаю.

— Что?

— Чтобы ввести персонажа, нужно его сначала придумать и отрисовать.

— А...

— Я тебе анкету пришлю.

— Какую анкету?

— Ту самую. Имя. Возраст. Рост. Вес. Предыстория и все такое. Основные позы. Одежда.

— Ого... Так сложно...

— А ты как думала?

Ксюша пожала плечами. Она как-то никогда не задумывалась, из чего рождаются комиксы.

— Ну, и надо решить, человек она или нет, и какие у нее есть скилы, и...

— Говорю же, она умеет кусаться, — прошептала Ксюша.

— Чего?

— Кусается — клыки у нее острые.

Дима засмеялся. А потом резко оборвал смех, и Ксюша тут же напряглась, но он даже не посмотрел на нее.

— Подожди-ка, — прошептал он звенящим шепотом и соскочил со скамейке, принялся ходить кругами. — Вот! Вот что нам надо! Он встретит в этом городе оборотня! Лисицу! Точно! Это то, чего недоставало! Это будет очень круто! Я же рисую Лог. А тут половина легенд о лисах! Ксюша, ты гений!

— Ага...

— Ну крутая же идея! Ой... — Дима вдруг сник и остановился напротив нее. — То есть... То есть, конечно, это твоя идея, и я не могу ее использовать без твоего согласия... Ксюша... Я, конечно, не могу просить...

«Ух ты», — без особого энтузиазма подумала Ксюша. Это был первый раз в жизни, когда от нее зависел человек. И чувство ей не понравилось. Дима ждал ответа и, казалось, не дышал, и страх отразился на его лице, словно ее ответ должен был решить его судьбу.

— Лисы-оборотни — фольклорные персонажи, — ответила Ксюша, старательно припоминая слова Луки. Вот он красиво говорил, а главное — убедительно. — А значит, они народное достояние, и любой может пользоваться этим образом. Так что это не воровство, ты только что сам все придумал. И разумеется, ты можешь использовать эту идею, я буду только рада, если она поможет.

— Правда? — все еще не веря, выдохнул Дима.

— Правда.

И вдруг Дима словно маленький ураганчик обрушился на нее и сгреб в охапку.

— Спасибо, спасибо, спасибо, — жарко задышал он ей в ухо.

Ксюша оттолкнула его и поправила одежду. Дима, явно пребывающий в какой-то особой творческой эйфории, кажется, этого не заметил.

— Ксюша, спасибо! А давай назовем ее как тебя!

— Ну нет!

— Тогда похоже! Давай Оксаной!

— Издеваешься? — фыркнула Ксюша. — Кто вам всем сказал, что Ксения и Оксана — одно и то же, это вообще разные имена!

— Тогда назови сама!

Ксюша глубоко вздохнула. А ведь интересно. Можно создать героиню с нуля, такой, какой она хотела бы быть, идеальный вариант себя, и пусть эта девушка поживет вместо нее. Она будет сильной и умной, у нее всегда будет ответ на любую фразу и на любой вопрос, она сможет защитить себя... Если она, Ксюша, не способна выжить в реальном мире, то, быть может, способна выжить в придуманном.

— Я подумаю, — пообещала она. — А пока лучше давай решим, как она появится.

— Да! Подожди, у меня тут есть тетрадка и ручка, надо все сразу записать, чтобы не забыть. Как классно, Ксюш... Знаешь, мы можем работать вместе и на расстоянии, но я очень надеюсь, что ты задержишься в Логе.

Глава 13

Ночью Лука проснулся от робкого стука в дверь спальни. Он заставил себя открыть глаза, бросил взгляд на часы — полтретьего! — сел на кровати, сбросив сначала левую ногу, а потом правую, убедился в наличие на теле пижамы, взял трость и пошел открывать. На пороге стояла Ксюша.

— Кто-то летает по комнате. Какая-то птица.

Несколько секунд Лука безрезультатно силился понять, о чем она говорит. Потом переспросил:

— Птица?

— Ага, уже час слушаю хлопанье крыльев. Я не могу понять, откуда идет звук. Если включаю свет, он пропадает. А в темноте снова становится слышен.

Лука мотнул головой, сгоняя сон.

— Пошли.

В гостиной горел свет. Ширма была отодвинута.

— Я везде посмотрела, — пробормотала Ксюша.

Лука прошел до стула и опустился на него. Прислушался. Но было тихо. Дом спал.

— Ничего не слышу, — поморщился он.

— Я же говорю, при свете не хлопает.

— Выключи свет.

Ксюша, стоявшая на пороге комнаты, послушно нажала на кнопку выключателя.

Лука снова прислушался. И снова ничего не услышал. Приснилось ей или издевается? Теперь будет большой проблемой снова заснуть…

— Тебе показалось, — вздохнул Лука и встал с места. — Спокойной ночи.

— Но правда хлопало! А если птица застряла где-то… в вентиляции?

— Тогда бы мы с тобой сейчас ее услышали.

— Но…

— Ксюша. Я хочу спать.

Ксюша цокнула языком, но не стала возражать. Лука снова тяжело вздохнул.

Вернулся к себе, закрыл дверь и упал на кровать.

Сон не шел. Лисы — ночные животные. Ночью им положено охотиться, а днем спать. Лука давно подстроил свой график под человеческую жизнь, но его нарушение все равно было чревато проблемами. Вчера он позволил себе отойти от расписания и теперь столкнулся с заранее прогнозируемыми последствиями. Проворочавшись минут десять и злясь попеременно то на отца, то на Ксюшу, то на так и оставшуюся неизвестной ему причину ее проблем, он наконец заставил себя замереть и невольно прислушался.

Легкие шаги в гостиной рассказали, что Ксюша тоже не спит. Лука снова сел на кровати, снова взялся за трость. Оглянулся на окно. Ночная мгла растеклась по стеклу и манила окунуться в нее, завернуться в накинутый на землю шелковый плащ, усыпанный по верху жемчужинами звезд, и не было ничего, чего Лука желал бы сильнее. Как все-таки хороша была вчера прогулка с Сашей.

Горел свет. Ксюша сидела за столом, уставившись в телефон.

— Ксюш, давай я тебе чайку успокоительного сделаю, — предложил Лука, заходя на кухню.

И себе заодно.

Ксюша оторвалась от ленты в телефоне и виновато вздохнула:

— Прости, что разбудила.

— Бывает. Почему ты не ложишься?

Она нервно постучала пальцами по столешнице. Лука налил в чайник отфильтрованную воду, щелкнул кнопкой.

— Ксюша.

— Я слышу это каждую ночь, — выпалила она.

Лука повернулся к ней. Она отложила телефон и опустила голову, непричесанные волосы падали ей на лицо, прикрывая его.

— Птицу? — на всякий случай уточнил Лука.

— Да! Я просыпаюсь оттого, что она хлопает крыльями, и не могу ее найти!

— И давно?

— Несколько дней.

— Сколько?

— С тех пор, как мы первый раз сходили в лес.

— Почему ты раньше не сказала?

Ксюша потерла пальцем столешницу.

— Я хотела, но тебя позавчера не было...

— Но до этого-то я был. И потом вернулся.

— Теперь сказала, но ты же мне все равно не веришь.

Зашумела вода в чайнике.

Что ж, доля правды в Ксюшиных словах была.

Лука отключил не успевший вскипятить воду чайник. Дошел до выключателя, щелкнул и им. Комната погрузилась в темноту.

— Что ты... — начала было Ксюша, но он перебил:

— Тихо.

Они замерли.

Тишиной и свежестью дышала ночь. Из приоткрытого окна доносились легкие ароматы. Сирень, влажная земля, свежие почки... Лука слегка качнул головой, и мир вокруг стал чуть светлее, и тут же он ощутил тяжесть хвоста за спиной, почувствовал, как встали торчком уши. И...

— Ой! — вдруг вскрикнула Ксюша.

— Что? — шепнул Лука.

— Твои глаза... — выдохнула она, уставившись на него.

— Мои... — начал было он, но тут краем глаза заметил движение за ширмой и тут же услышал очень быстрое порывистое «шурх». Ксюша встрепенулась, явно тоже услышав и намереваясь дать ему знать об этом, но Лука остановил ее движением руки.

Он мог поклясться, что когда осматривал комнату, птицы здесь не было и быть не могло. Разве что...

Он принюхался. Запахи. Все то же: сильный — Ксюшин; его собственный, слишком привычный, чтобы обращать внимание; почти не различимый запах прошедшего ужина; обычные запахи ночи... А это что? Лука втянул воздух глубже, уверенный, что ему показалось. Но нет. Запах пыли и сухой земли, немного маслянистый, слегка кислый — совсем слабый, он терялся среди других, словно пытаясь спрятаться за ними, но он был. И Лука узнал этот запах.

Лука прикрыл глаза, пытаясь понять, откуда он доносится, и снова услышал быстрое «шурх».

Рефлекторно повернул голову. Открыл глаза. Взгляд снова уперся в ширму. Лука включил свет. Подошел к ширме ближе. С нее на него смотрели красные голодные вороньи глаза. А посередине...

— Это началось не после прогулки в лесу. Это началось после того, как ты упала на ширму и разбила лоб.

Ксюша потерла лоб рукой. Ссадина на нем давно бы зажила, если бы каждое утро и вечер Ксюша не сколупывала с нее корочку.

— То есть?

Вместо ответа Лука внимательно оглядел ширму. Обошел.

— Так, — сказал он. — В музее должны быть контакты человека, который передал нам ширмы. Завтра постараюсь их узнать.

— Что происходит?

— Кажется, мы имеем дело с артефактом. Кто-то заключил в эту ширму некую сущность. Судя по всему, у сущности есть крылья и если верить запаху, это действительно птица. Твоя кровь разбудила ее, но ее не хватило, чтобы выпустить ее наружу.

— И что это значит? — прошептала Ксюша.

— Пока ничего, — вздохнул Лука. — Мне нужно подумать. Возможно, посоветоваться...

— С колдуном? То есть... с Пауком?

— Вряд ли. Посмотрим.

— И как мне тут спать теперь?

— Мирно. Оно не вырвется.

— Почему ты в этом уверен?

Лука улыбнулся. Дошел до чайника и снова включил его.

— Видишь ли, через меня проходит очень много старых вещей. И иногда среди них попадаются вещи, не представляющие особой исторической ценности, но зато крайне интересные для знающих толк в магии. Считай, что это профдеформация.

— Это так ты собирался расплатиться с Пауком, да? — полушепотом поинтересовалась Ксюша. — Достать для него какой-нибудь артефакт.

Лука медленно кивнул.

— Я не делаю ничего противозаконного, просто рассказываю людям, где они смогут больше получить за вещи, которые не принял в дар музей. Но давай договоримся, что ты не станешь болтать об этом.

— А кому я расскажу? — пробурчала она.

— Неважно, кому. Просто не стоит.

— Да понимаю я... — она поджала губы, потом бросила на него косой взгляд. — Ты не ответил мне. Что с твоими глазами?

— Тоже, что и с твоими. Лисы — хищники, хищникам нужно видеть в темноте, ночное зрение обеспечивается за счет слоя клеток за сетчаткой, которые работают как зеркало: отражают свет, не поглощенный сетчаткой, обратно на нее. Как побочный эффект: подсветка.

— Я знаю, как это работает!

— Тогда что тебя удивляет?

— Но сейчас ты в человеческом обличье!

— Так ты вроде тоже была в нем, когда решила прогуляться со своим другом в некое темное помещение.

Лука вернулся к чайнику, снова щелкнул выключатель, достал две чашки, разлил по ним заварку, подождал, когда вода закипит, добавил кипятка. Добавил немного мяты. Уснуть бы, а то будет весь день клевать носом...

— Как это получается?

— Это частичный оборот. Часть тебя оборачивается в лису, часть — нет.

— А как же хвост? — спросила Ксюша, когда он поставил перед ней чашку. — Он ведь не появляется, но я его чувствую... Как после оборота в человека... Я обычно тоже продолжаю чувствовать его еще какое-то время, хотя его уже нет.

— После оборота ты испытываешь фантомные ощущения, они сохраняются, чтобы ты смогла привыкнуть к новому центру тяжести.

— Но на водонапорной башне я не превращалась... то есть не оборачивалась в лису, я просто его почувствовала!

— На водонапорной башне?!

Брови сами собой поползли вверх, а Ксюша сжалась, и Лука решил, что не станет уточнять этот момент. Он брат, а не отец. А Ксюша уже взрослая девочка. Он в ее возрасте и не в такие места лазил. Например, в заброшенную усадьбу Юфимцевых. Ему там словно сметаной намазали. И так приятно было злить местных собак, путая следы..

И как мама не словила инфаркт?..

Лука вздохнул, вернулся к кухонному гарнитуру, забрал свою чашку. Он уже совсем стряхнул с себя остатки сна.

— Полагаю, так происходит, потому что ты сама уже осознаешь себя как лису. А хвост — неотъемлемая часть нашего лисьего тела. Ты ждешь это ощущение, оно нужно тебе — и оно появляется.

— Полагаешь? — после небольшой паузы переспросила Ксюша. Кажется, не поверила, что так легко уйдет от выяснения некоторых обстоятельств своих прогулок, но и спросить прямо явно боится.

— Да. Мне не хватает данных, чтобы сделать более точный вывод. Видишь ли, ты первая, с кем я говорю об этом лично. И, Ксюша, осуждать тебя за твои вылазки я не собираюсь.

Хотя, конечно, стоило бы. Но она скоро уедет, это будет уже не его забота, так зачем портить отношения? С другой стороны...

— Пожалуйста, предупреждай, куда ты идешь, чтобы я знал, откуда в случае чего начинать твои поиски.

Ксюша поежилась, выдохнула, кивнула и, наконец, сделала глоток чая, а потом, видимо, поняла, что именно услышала до его просьбы. Вскинула на Луку глаза.

— А Ветта?

— Мы не касались этой темы. Дело в том, что... В том... Очень многие лисы умеют входить в это состояние. А я научился этому поздно, в ситуации, когда у меня долго не было возможности обращаться. И, честно говоря, мне не хочется об этом говорить.

—Ты хочешь сказать... Что у тебя тоже... У тебя тоже была такая проблема? Как у меня? — выпалила Ксюша, напрочь проигнорировав его последнюю фразу.

— Не совсем, — ответил Лука и откинулся на спинку стула. Тоже сделал глоток. Хороший вышел чай. — Но было время, когда я носил этот браслет.

— Он по-этому мужской, да? Отец сделал его для тебя!

Лука сдержанно улыбнулся. Все-таки молодец, девочка. Умная.

— Да. Отец сделал его для меня. И познакомил меня с Пауком. Именно поэтому я решил подстраховаться и отвести тебя к Пауку лично. Мало ли как браслет мог сработать на тебе после меня.

— Когда это было?

— После капкана. Видишь ли, при моих травмах нельзя обращаться. Во всяком случае, не сразу. Нужно, чтобы все зажило, схватилось, срослось. Мама с Марком беспокоились обо мне и решили перестраховаться.

— С Марком? Ты зовешь отца по имени?

— А ты нет?

Ксюша пожала плечами.

— Нет. Это как-то странно... И что? Браслет тебе помог?

Лука сделал еще глоток.

— Да, это было верное решение. Предвосхищая твой вопрос: сейчас я полностью контролирую себя. Но за время ношения браслета я научился входить в это половинное состояние, когда часть тебя уже лис, а другая — все еще человек. И честно говоря, оно мне очень нравится. И знаешь, оно тоже отлично помогает снимать напряжение.

Он улыбнулся. Ксюша смутилась.

— В общем, научись этим пользоваться, — подытожил Лука. — Лишним не будет. Единственное, помни про глаза. А еще, по моим наблюдениям, меняется походка. Следи за этим. И зубы... Не открывай рот шире, чем нужно.

— Ого!

— Ого?

— Прям урок. Честно говоря, мне этого не хватает. Как быть лисой. Как быть оборотнем. Как быть...

Она осеклась.

— Человеком? — догадался Лукой. — Боюсь, здесь я тебе ничем не помогу.

Ксюша усмехнулась.

— Лука...

— М-м?

— А что ты думаешь... о профессиональной зависти?

— Что это страшная штука, но мир не идеален. Почему ты спрашиваешь?

Ксюша мотнула головой.

— Да так.

Лука залпом допил чай.

— Пойду, попробую уснуть. Если хочешь, можем убрать ширму в шкаф. Рядом с гладильной доской ей хватит места.

Ксюша кивнула.

Вместе они спрятали ширму в шкаф в коридоре, и Лука отправился к себе. Проворочался еще с час, но все же смог задремать. Через три часа прозвенел будильник. Лука с трудом продрал глаза, отключил будильник, едва не уснул снова, собрал себя в кучку и поплелся в ванную. Умылся холодной водой. Немного полегчало. Раздумывал, идти в гостиную или нет — ширму ведь они с Ксюшей убрали, но понял, что если не выпьет утренний чай, то из дома выйти не сможет.

Однако тут же выяснилось, что он зря боялся потревожить Ксюшу. Она не спала. Сидела за столом, перед ней стояла кружка и лежал планшет для рисования. Увидев Луку, она погасила экран.

Лука щелкнул кнопку на чайнике и подсел к ней. На внутренней стороне Ксюшиной кружки, словно кольца Юпитера, коричневели кольца от чая. Она что, так и не легла?

— Покажешь? — спросил он и кивнул на планшет.

Ксюша помедлила, но оживила экран. Развернула его к Луке.

На экране высветилась страница комикса. Лука приподнял бровь.

— Это не я рисовала, — быстро пояснила Ксюша. — Это Дима. Он рисует комикс, а меня попросил доработать детали. Я попробовала немного. Вот, халат у монгола проработала. По сюжету он из тринадцатого века попадает в наше время. Он сын хана. Как тебе? Здесь можно приблизить. Я нашла в интернете референсы, правда, не уверена, что они исторически верные, но...

— Ого, — сказал Лука.

Ксюша замолчала.

— Где ты взяла исходник?

— На первой странице гугла. Они там все были разными, а этот мне показался самым интересным.

— Ну, это уже новодел, конечно. У нас в запасниках есть дели девятнадцатого века. Приходи, покажу.

— Что такое дели?

— Как раз монгольский мужской халат.

— То есть я все сделала неправильно, да?

— С исторической точки зрения не совсем достоверно, — подтвердил Лука. — Но найти в интернете что-то достоверное — это больше про удачу, чем про умение. А нарисовано прекрасно. Как переданы складки!

— Перестань...

— Ты спросила, я ответил. А знаешь, что мне это напомнило? Первые работы Марка. Он любил смешивать геометрию и природные мотивы, переплетать геометрические формы с растительными орнаментами. Ты видела его ранние работы?

— Нет...

— Подожди минутку.

Лука отошел к шкафу, открыл нижний ящик, достал из него шкатулку.

— Когда Марк уходил от нас, почти все, что успел сделать к тому моменту, он оставил маме. Смотри.

Он открыл шкатулку. Ксюша заглянула внутрь.

— Ого, — сказала теперь уже она.

— Если хочешь, можешь перебрать, — предложил Лука. — Быть может, тебе что-то понравится. Мама дорожила ими, но не думаю, что она была бы против, если бы теперь они достались кому-нибудь из его детей.

— Я не...

— Подумай. Ты прекрасно рисуешь, Ксюша. Возможно, это наследственное. Знаешь, были те, кто считал, что отец пошел в ювелирное дело за богатством. Камни, металлы... Но это неправда. В первую очередь его завораживала мысль воплотить идею совершенной красоты в некую вечную форму. Бусина росы на травинке высохнет, а травинка увянет, но капля горного хрусталя навсегда останется на листке из змеевика. Это была одна из его первых работ — брошка, она должна здесь быть. Марк изумительно рисует, узоры и орнаменты даются ему как дыхание.

— Правда?

— Если ты посмотришь его нынешние работы, то найдешь все это.

— И ты думаешь... это нормально?

— Что нормально?

— Тянуться к подобному в шестнадцать лет.

Лука улыбнулся.

— Похоже на признак настоящего интереса к чему-то стоящему. А в шестнадцать лет такие признаки редко выглядят нормально.

Щелкнул чайник. Лука встал из-за стола, подошел к кухонному уголку, взял заварник и обнаружил, что тот пуст.

— А чай после себя лучше заваривать, — в никуда сказал он.

Ксюша подпрыгнула на месте, и Лука вздохнул:

— В следующий раз. А сейчас я.

— Лука...

— М?

— Я буду заваривать. И... спасибо, что рассказал про отца. А ты можешь мне еще что-нибудь про него рассказать?

О, он много чего мог рассказать. Хотел ли? С другой стороны, Марк обоим им был отцом, а он явно знал его куда лучше Ксюши.

— А ты пойдешь со мной вечером гулять?

— Да.

— Тогда договорились.

***

Ветте Лука позвонил в обеденный перерыв.

— Привет, — сказал он. — У меня будет к тебе одна просьба...

— О, как издалека! Впору напрячься.

— Пожалуйста, своди Ксюшу в пещеры.

Секунд на пять в динамике установилась тишина. Потом Ветта поинтересовалась:

— Ты понимаешь, насколько некрасиво просить меня об этом?

— Я бы не просил, если бы мог сам.

Снова тишина. Лука прикрыл глаза.

— Она подросток. Ей нужно чувство причастности к чему-то большому. Мне кажется, это ей поможет.

— Так устал от нее?

Черт, Ветта!

— Я показал ей ранние работы Марка, ты бы видела, как она обрадовалась, что они похожи на ее.

Ветта вздохнула.

— Ладно, — согласилась она. — Я свожу ее на выходных.

— Я твой должник.

— Угу.

И отключилась, не прощаясь.

Глава 14

— Смотри, что раздобыл! — с порога сказал Лука.

В руках он держал пакет. Ксюша приняла его, несмело заглянула внутрь и обнаружила там пару зимних мужских перчаток. Не новых.

— Должно быть, теплые, — на всякий случай похвалила она.

Лука хмыкнул:

— Издеваешься? Впрочем, неважно. Они заколдованы на проникновение в тайники. С их помощью мы вытащим из ширмы нашу птаху. А вторая часть сюрприза приедет чуть позже.

Второй частью сюрприза оказалась привезенная через час курьером огромная клетка, предназначенная для собак средних размеров.

— Зачем это? — изумилась она.

— А ты как думаешь? — вопросительно вскинул брови Лука. Они только что закончили ужинать, и в обычный день он бы уже обувался у двери, спеша прочь из дома, но по случаю предстоящей операции отменил свою обязательную вечернюю прогулку.

— Я думала... Ну, не знаю...

— Что он будет просто летать тут по комнате, пока не разгромит и не загадит мне квартиру? Ну уж нет.

— Но эта клетка...

— Самое то, чтобы успокоиться и прийти в себя.

И он натянул перчатки и повел плечами из стороны в сторону, словно разминался.

— Тебе придется пододвинуть ко мне клетку и помочь затолкать в нее того, кого мы вытащим из ширмы. Намотай что-нибудь на руки.

— А если...

— Справимся, — уверенно отрезал Лука.

— А нам точно это нужно?

— Конечно. У нас тут артефакт с сюрпризом. Если есть возможность его обезвредить, мы должны это сделать.

— Но почему не позвать колдуна или не отдать ширму ему?

— Потому что если есть возможность не звать колдуна, то лучше не звать колдуна. Первое правило в общении с ними.

— А остальные?

— Второе. Они врут. Дели все сказанное на два, а то, что остается, перепроверяй. Третье. Они ищут лазейки. Всегда четко формулируй ТЗ. И по возможности бери клятву. Четвертое. Всегда — всегда! — заранее обговаривай цену. Пятое. Старайся не пускать колдуна в свой дом. А если не пускать не выходит, убери все, что ему не стоит видеть. Все, что колдун сможет использовать против тебя, он использует. Шестое. Никакой презумпции человечности. Колдуны работают только на себя и только с тем, что им выгодно. Запомнила?

Ксюша поспешно закивала. Выходило очень страшно, и она уже готова была согласиться с тем, что они вполне могут справиться сами.

— А как узнать колдуна?

— Того, кто в деле давно, ты узнаешь быстро: у них деформируется тело, и даже если не выходит сразу сказать, что именно не так, это все равно чувствуется. А начинающего выдает запах. Они пахнут падалью, разложением. При условии, конечно, что колдун инициирован. С неинициированными все сложнее, но они и не опасны до поры до времени и чаще всего не знают о своем проклятии.

— Проклятии?

— Они предпочитают слово «дар», но на мой взгляд, даром это назвать сложно. Разумеется, свое мнение об их способностях лучше держать при себе.

— Но, может быть, тогда можно найти кого-то еще...

— Если бы было можно, я бы нашел. Но магией владеют только колдуны и ведьмы, а с последними правило всего одно и оно куда проще: никогда ни при каких обстоятельствах не связывайся с ведьмой.

— Почему?

Лука хмыкнул.

— Потому что это самоубийство.

— Понятно, — пробормотала Ксюша, которой ничего не было понятно. — А как узнать неинициированного колдуна?

— Никак. Это всегда сюрприз для всех, включая колдуна. Обычно сила проявляет себя внезапно. И когда это случается, повернуть вспять уже ничего нельзя.

— А до этого совсем ничего?..

— Как правило, с ними что-то происходит еще в детстве, но они свято верят, что все в порядке вещей, и не задумываются об этом.

— А потом?..

— А потом их жизнь резко меняется.

— А ведьму?

— Ты почувствуешь...

— Что?

— Желание вцепиться ей в горло или сбежать.

Ксюша снова покивала. В сотый раз оглядела комнату. Оконные створки были закрыты и наглухо завешены шторами, клетка красовалась распахнутой в ожидании дверцей, а рядом с ней, прислоненная к стене — чтобы освободить достаточно места пришлось отодвинуть диван, — стояла раскрытая ширма. Черные вороны вперились в них с Лукой красными глазами. Под их взглядами было неуютно. В них читалась ненависть.

— Что ж, начнем, — решил Лука и натянул перчатки.

Он подошел к ширме и прислонил трость к одному из ее сгибов. Качнулся, но нашел точку равновесия. Ксюше в этот момент он напомнил оловянного солдатика на одной ножке, хотя ног вроде и было две. А потом Лука резко, без предупреждения, погрузил руки в перчатках прямо в деревянное полотно ширмы. Комната тут же наполнилась хлопаньем крыльев и оглушительным карканьем. Казалось, что ее заполонили птицы. Ксюша поймала себя на том, что смотрит на все это, открыв рот. В мире существовала магия. Самая настоящая, неподдельная магия. И она творилась прямо тут, в этой гостиной, рядом с ней! Сколько еще она не знает об этом мире?

— Тварь! — внезапно воскликнул Лука и с силой рванул на себя того, кто прятался в ширме. На короткий миг из досок мелькнуло черное крыло, но тут же скрылось обратно, и лишь пара перьев плавно опустилась на пол.

— Не уйдешь!

Лука зарычал — Ксюша вздрогнула, рык вышел абсолютно звериный, человеческое горло не было приспособлено к такому — отклонился назад, пытаясь вытянуть птицу, и крыло снова показалось из дерева. Еще секунда — и вслед за ним появилась птица целиком. Потеряв равновесие, Лука упал, увлекая ворона за собой. Птица забилась, царапая когтями его лицо, руки и грудь, и Лука выпустил ее, но почему-то она не смогла сразу взлететь и заметалась бестолково по полу, хлопая крыльями и натыкаясь на все, что попадалось на пути. Лука встал на четвереньки, отряхнулся — вновь совершенно по-лисьи, в человеческом обличье Ксюша бы не смогла осознанно повторить такое движение, разве что передернуло бы, — а потом вдруг прыгнул на ворона и почти придавил собой, но в последний момент тот рванул и убег, оставив на Луке еще несколько длинных царапин. Лука огляделся, дотянулся до трости, сел на колени, поднял руку, замер на несколько секунд, дожидаясь, когда ворон вновь окажется поблизости, и с размаху ударил его тростью. Ворон опрокинулся на бок, продолжая слабо трепыхать крыльями. Ксюша ахнула.

— Клетку! — заорал Лука.

По его лицу текла кровь, и Ксюша решила, что пожалеет птицу чуть позже. Вдвоем они сумели запихать оглушенного ворона в клетку и закрыть ее. Тот было снова забился о прутья, но Лука дотянулся до покрывала на диване, стащил его и набросил поверх сетки. Под покрывалом все затихло.

Тяжело дыша, Лука посмотрел Ксюше в глаза, сдул со лба красно-рыжую прядь выбившихся из хвоста волос, и вдруг радостно, даже азартно улыбнулся.

— Сильный бес! — с какой-то странной гордостью сказал он и провел рукой по лицу, правда, лишь сильнее размазывая кровь. Посмотрел на перепачканную ладонь. И заключил довольно: — Славная охота!

И, к окончательному изумлению Ксюши, расхохотался.

— Может быть... хлоргексидин? — неуверенно предложила Ксюша, когда он перестал смеяться.

— Да, надо бы, — согласился Лука и огляделся. Трость лежала в метре от него.

— Тебе помочь?

— Нет.

Лука дотянулся до трости и, используя ее, тяжело поднялся с пола, и снова стал самим собой, и перестало вериться, что несколько минут назад он с лисьей ловкостью и прытью ловил птицу. Об этом теперь напоминал только усеянный черными перьями пол и капли крови.

— Что мы будем с ним делать? — спросила Ксюша, покосившись на клетку.

— Видимо то же, что вороны делали с лисами, — скривился Лука, разглядывая исполосованные руки.

— А что вороны делали с лисами?

Лука поморщился снова, но в этот раз как-то иначе, словно разозлился сам на себя за то, что только что сболтнул.

— Забудь.

— То есть?

— Ты что-нибудь знаешь о колдовских войнах?

— Нет.

— Ну и хорошо. Сейчас тебе достаточно знать, что нынче все со всеми дружат.

— Но с колдунами нужно быть осторожной...

— Крайне осторожной.

— А с ведьмами не связываться.

— Никогда не связываться.

— Понятно, — тяжело вздохнула Ксюша и перевела взгляд на клетку под одеялом. — А если серьезно, все-таки, что мы будем с ним делать?

— Не знаю, — ответил Лука.

И челюсть у Ксюши отвисла во второй раз за вечер.

— В смысле — не знаешь?! — возмутилась она.

— В прямом, — спокойно пояснил Лука. — Зато мы с тобой уничтожили артефакт, ну разве мы не молодцы? И, возможно, теперь мы получим какую-то полезную информацию.

— Ты что, серьезно?

— А почему нет?

— Ты сам говорил, что магия — не игрушка.

— И готов это повторить.

— Но тогда... тогда...

Лука закатил глаза.

— Ты же хотела разобраться с ширмой? Я разобрался. Можешь снова спокойно ею пользоваться. А что касается ворона... Неужели тебе не интересно? Вдруг он окажется говорящим? Вдруг ему есть, что нам рассказать?

Ксюша подалась назад. Лука говорил так, словно речь шла не о вытащенной из ширмы птице, которая вроде была не прочь их убить, а о перепавшем им учебнике истории.

— Надо было звать Ветту, — вдруг вздохнул Лука. — Она бы сейчас была в восторге. А ты зануда, Ксюша.

За-зануда?

Ксюше почудилось, что ей влепили пощечину. Она не зануда... Она просто пыталась мыслить рационально... Но если бы Ветте было бы интересно...

— Так что дальше? — тихо спросила она.

— Сейчас я умоюсь, переоденусь, обработаю царапины и налью себе чаю, а потом мы послушаем его.

***

Ворон был именно таким, каким и показался Ксюше изначально. Огромным. Он сидел, сложив крылья и устремив на них сквозь прутья клетки тяжелый ненавидящий взгляд. В отличие от изображения на ширме, глаза были черные.

— Ну, здравствуй, — поприветствовал его Лука.

Он, уже умытый и переодетый, сидел за столом с кружкой чая. На лице алели три длинные царапины.

Ворон — на взгляд Ксюши вполне предсказуемо — не ответил. Но Лука, судя по всему, считал, что тот мог бы быть подружелюбнее и проявить чуточку сознательности, потому что продолжил:

— Чей ты? Если расскажешь, мы постараемся вернуть тебя хозяину.

Ворон не шелохнулся. Застыл истуканом. Выглядел он плохо. В потасовке с Лукой он потерял часть перьев, а те, что остались, были тусклыми и всклокоченными.

— Ну скажи тогда хотя бы, что ты ешь. А то стану кормить тебя зернышками.

А чем, интересно, кормят воронов? Глядя на этого, можно подумать, что мясом. Хочет ли он есть? Сколько просидел в ширме? Даже если представить, что попал туда совсем недавно, все равно выходит много. Вряд ли внутри деревянных панелей было очень комфортно. Без еды и...

— Что ж, будем играть в молчанку, — согласился Лука и сделал глоток чая.

— Я думаю, он хочет пить, — тихонько предположила Ксюша.

— Ну конечно! — обрадовался Лука. — Вот и пытка подоспела.

— Лука! — в негодовании воскликнула Ксюша, встала со стула и подошла к кухне. Задумалась. Из чего напоить птицу?

Пришлось гуглить. В процессе Ксюша выяснила, что птицы не умеют глотать, и успела этому удивиться. Воду она в итоге налила в пластиковый контейнер. Не самый удачный вариант, но нормальную посуду Лука бы точно ей не простил.

— Тебе руки не жалко? — поинтересовался Лука, наблюдая, как Ксюша присела возле клетки. Прутья располагались часто, нечего было и думать о том, чтобы просунуть между ними контейнер. Ксюша посмотрела на ворона.

— Я дам тебе попить, а ты меня не заклюешь, хорошо? — предложила она.

Ворон смотрел все так же прямо — не двигаясь и не мигая. Ксюша ощутила, как подскочил пульс. Потому что руки было жалко. А еще глаза и лицо. Она обернулась к Луке. Тот закатил глаза, но все же поднялся и подошел ближе.

— Я держу дверь, ты пихаешь, — сказал он. — Почему в процессе проживания у меня ты лишилась пальцев, будешь объяснять родителям сама.

Ксюша решительно кивнула.

Удивительно, но ворон не попытался напасть и вырваться. Остался так же неподвижен, когда Лука отпер засов и приоткрыл дверцу. Ксюша рывком, расплескивая воду, сунула в клетку контейнер и отдернула руку, и Лука поспешно дверцу захлопнул.

Вопреки ее ожиданиям, ворон не стал тут же пить. Так и остался сидеть.

— Надеюсь, я не устроил ему сотрясение мозга, — вздохнул рядом Лука и помахал тростью. — Впрочем, может оно было бы и к лучшему. Ладно, я, пожалуй, все же прогуляюсь. Если вдруг заговорит, запиши все, что скажет. Сама с ним особо не болтай, они хитрющие. Непонятно, кто у кого учится: они у колдунов или колдуны у них.

— Кто — они?

Лука опять поморщился, словно снова проболтался о чем-то, о чем говорить не хотел. Но потом выдохнул и пояснил:

— Фамильяры. На девяносто девять процентов уверен, что мы имеем дело с ним. А фамильяр — это серьёзно. Если у колдуна и заводится друг, то только такой.

И на этой обнадеживающей ноте Лука допил чай, помыл кружку и покинул гостиную.

А Ксюша осталась сидеть напротив клетки. Она ничего не знала ни о колдунах, ни об их фамильярах, и единственное, что видела сейчас перед собой — это птицу в ужасном состоянии, которую после одной клетки посадили в другую. И ей было эту птицу жаль.

— Может, ты все-таки хочешь есть? — неуверенно спросила она. — Давай посмотрим, что тебе можно.

Русское орнитологическое общество предлагало кормить воронов размороженными мышами и суточными цыплятами, а еще мучными червями, сверчками, саранчой и муравьиными яйцами. В качестве лакомства предлагалось давать фрукты и ягоды. Ксюше поплохело уже на суточных цыплятах.

На кухне у Луки нашлись яблоки. Ксюша нарезала одно тонкими дольками и просунула их между прутьями клетки вместе с остатками паровой котлеты, которая сегодня вечером была подана ей Лукой в качестве ужина и которую она не доела. Ворон все так же смотрел на нее, не мигая, словно в клетке была не живая птица, а чучело.

Ксюша накрыла клетку покрывалом.

Глава 15

— Здравствуйте, Саша, — мягко поприветствовал, вставая, Лука, когда Саша быстрым чеканным шагом подошла к его столику. Сам он в кафе пришел заранее, занял для них удобное место в углу у окна, проследил, чтобы на диванчике лежали подушки, заказал чай и сел напротив двери, чтобы ее появление не стало для него неожиданностью.

Лука знал цену подобным нюансам. Чему только не научишься, работая в музее.

— Добрый вечер, — мрачно отозвалась она и, не позволив помочь снять с себя ветровку, села напротив. Нервно огляделась. Потом на несколько секунд задержала взгляд на его лице, но не спросила про царапины. Лука ей был за это благодарен. На работе спросили все.

— Хорошее место, — прокомментировал Лука. — Рейтинг на Картах четыре целых девять десятых балла. Разнообразная кухня и быстрая подача. Но если вам здесь не нравится...

— Я должна была сдать статью к утреннему блоку новостей, — перебила его Саша. — Это то, что люди читают за завтраком и в транспорте по пути на работу. А вы были самым ярким пятном на этой выставке.

— Какую статью? — удивился Лука.

Вроде бы вышло правдоподобно, во всяком случае, Саша утратила железную уверенность во взгляде и явно растерялась.

— То есть... то есть вы... вы не видели?

— Что не видел?

— Статью, которая вышла на следующее утро после открытия выставки.

Лука приподнял бровь. Саша отпрянула, откинувшись на спинку диванчика, отвела глаза.

— Простите... Я... Я решила, что вы позвали меня сюда из-за нее. Я... Дело в том, что у меня совсем не было времени, не то чтобы написать, даже согласовать, и я...

— Найти и прочитать отрывок из «Анны Карениной» у вас времени хватило, — отозвался Лука и сделал глоток чая. Отличный чай. Идеально выверенные пропорции трав и ягод. Если все и дальше будет в том же духе, вполне можно тоже потратить время и поставить этому заведению пять звезд.

Саша снова уставилась на него.

— То есть вы видели, — после секунды промедления уточнила она.

— Мне ее принесли.

— Зачем тогда сейчас задали этот вопрос?

— Решил уточнить, о какой именно статье идет речь, вдруг вы уже успели написать и опубликовать что-то еще.

Саша прищурилась.

— Воспримите как комплимент, я восхищен вашей работоспособностью, — улыбнулся ей Лука. — Все, на что хватило меня по возвращении домой той ночью — лечь в постель.

— Послушайте, я...

— Не извиняйтесь, — попросил Лука. — Я позвал вас сюда не для этого. Лучше выпейте чаю. Отменный чай.

— Я сама могу...

— ... заказать себе чай, разумеется. Что вы выберете: улун или эрл грей?

— Предпочитаю тибетский с молоком и маслом.

— Неожиданно!

— Лука, — Саша подняла на него глаза и положила руки, которые до этого держала на коленях, на стол. — Давайте внесем ясность. Я написала о вас, потому что мне нужно было включить в эту статью хоть что-то достойное, делать свою работу плохо я не люблю. Ваше имя я не указывала. А тексты Толстого — народное достояние.

— Поэтому можно перевирать цитаты?

— Я не меняла смысл.

— Как все просто...

— Вы пригласили меня, чтобы обсудить это?

— Нет, — мотнул головой Лука. — Я пригласил вас обсудить возможность персональной выставки. Что скажете?

Саша снова растерялась. И снова убрала руки со стола.

— Что, простите?

— В августе должна была состояться выставка, посвященная жизни значимого для этого города человека. Но ее отменили, — пояснил Лука и сделал еще глоток. Даже остывая, чай оставался все таким же прекрасным.

— Власти? — тут же подобралась Саша.

— Нет. Это частное дело, и мы не будем его обсуждать. И на этот раз я куда более настоятельно советую вам не разбирать этот случай. Но место свободно, и так уж вышло, что за его заполнение отвечаю я. Я видел фотографии у вас на странице. В папке с образцами деревянного зодчества Лога. С лисами. Из этого может получиться что-то очень интересное.

Саша улыбнулась. Потом снова вытащила руки из-под стола, все-таки налила себе в кружку чай и сделала глоток.

— Что ж. Неожиданно...

— Почему лисы?

— Потому что когда начинаешь изучать вопрос, складывается ощущение, что вся история города построена на легендах, и больше половины из них про лис. Разумеется, Лука, вам известна легенда о возникновении Лога.

— Разумеется. Во время снежной бури лиса спасла его основателя. У нас в музее в постоянной экспозиции есть макет, посвященный этой легенде.

— Да. Только некоторые источники говорят, что это была не просто лиса, а лиса-оборотень. Каждое лето вплоть до окончания школы я проводила в деревне недалеко от Лога, в часе езды на велосипеде. С каждым разом мне становилось все скучнее и скучнее. Последнее лето могло бы стать невыносимым, но в журналистском кружке, который я посещала, нам в конце года дали задание: написать статью о любом интересном материале. Я порасспрашивала бабушку об истории города, она рассказала мне эту легенду, и уже через неделю я поймала себя на гиперфиксации на теме. Большинство из тех фото, что вы видели, я сделала тогда.

— Вы провели здесь лето и ничего не знаете о лисьих хвостиках? — удивился Лука.

Саша пожала плечами.

— Тогда я не очень интересовалась местной кухней, и, судя по всему, эта тема обошла меня стороной. А может, я просто забыла о них. В основном я приезжала в Лог ради фотографий и библиотеки. А следующие десять лет моей жизни выдались довольно бурными, что-то вполне могло ускользнуть из памяти.

Кажется, она хотела что-то добавить, но к столику подошел официант. Саша бегло пролистала меню и заказала салат и эклер. Чая с молоком и маслом не оказалось, пришлось брать эрл грей. Эклер она попросила подать сразу же.

Лука тоже заказал салат и взгляд Саши проигнорировал.

— Лисы, — напомнил он, когда официант отошел.

— Да, лисы... Тем летом я так глубоко погрузилась в тему, что, кажется, поверила, что оборотни и впрямь существуют.

— Конечно. Лисы превращались в людей, минуя все законы сохранения массы и энергии.

— Разумеется, это бред. Но... Есть наскальные рисунки, найденные в пещере у реки, после обвала части стены. Это случилось одиннадцать лет назад. Про них вы ведь тоже знаете?

— Разумеется. В экспозиции музея...

— Есть срисовка с них, разумеется.

— Ваш чай и эклер, — сказал официант, вновь возникая рядом. Лука решил, что оставляя отзыв, снимет ползвезды за вмешательство в разговоры в самый неподходящий момент.

Саша налила в свою успевшую опустеть кружку чай, а потом взяла с блюдечка эклер и откусила большой кусок. В уголке губ остался след от заварного крема. Луке страсть как хотелось тоже попробовать. Но осознание весьма мучительных последствий было сильнее желания сиюминутного наслаждения.

— Мы обсуждали пещеру, — напомнил он.

— Да. Так вот, я была там, и в пещере они смотрятся... — Саша замолчала и нахмурилась, подбирая слова. — Знаете, как что-то настоящее. И там среди прочих есть такой рисунок: женщина с ребенком на руках, а сверху на них наложено изображение лисицы с лисенком... И это выглядит так, будто...

— Будто женщина и есть эта лисица. Да, я был в пещере. Производит сильное впечатление.

— И как же вы...

Саша осеклась и замолчала. Взглянула виновато.

— Продолжайте, — спокойно попросил Лука.

— Простите, я...

— Вы журналист. Я бы удивился, если бы вы не спросили.

— Не нужно думать, что все мы начисто лишены такта.

— Я так не думаю. И раз речь зашла про такт, давайте я отвечу сам. Вы ведь хотели узнать, как я спустился в пещеру со своим увечьем? Пять лет назад к ней по утесу провели лестницу, она достаточно пологая, в нескольких местах есть лавочки, можно отдохнуть. Теперь каждый желающий за небольшую сумму может посетить этот исторический объект, не рискуя упасть с обрыва и свернуть себе шею.

— Звучит так, как будто вам это не нравится.

— Личные заморочки, — ответил Лука и снова сделал глоток чая. Нет, чай все-таки хорош, а официант просто исполняет свои обязанности. Пора проверить, удался ли салат.

— Ученые считают, что утес подточили воды Лисянки, — Саша прикусила губу в миллиметре от того места, где все еще оставался крем. Лука заставил себя смотреть ей в глаза. — Речная вода, поднимаясь по весне, размывает известняк, из которого он состоит.

— И вы полагаете, что если бы оборотни существовали, они рискнули бы поселиться так близко к воде и быть затопленными?

— Еще пятьсот лет назад русло Лисянки было иным. Более прямым, — Саша ткнула пальцем в столешницу, обозначив место, где находилась пещера, а потом положила рядом ладонь на ребро, изобразив русло реки. — Текло вот так, а потом русло сместились вот так, — и она согнула ладонь лодочкой, почти коснувшись костяшками пальца. — Русло начало меняться из-за того, что скорость течения возле нашего берега выше, чем у противоположного. Это способствовало эрозии и образованию изгиба. Разве в вашем музее нет какого-нибудь макета или старой карты?

Лука хмыкнул. Уела, однако.

— Вы переплывали Лисянку? — спросила Саша.

— Нет. Но дайте угадаю: вы, конечно, да.

— Ага. В пятнадцать лет. На спор. Так вот — у того берега течение действительно почти не ощущается.

— Смелый поступок.

— Безрассудный и глупый.

— Жалеете?

— Ни разу.

Она довольно улыбнулась и наконец-то слизнула с уголка губ крем.

— Откровенность за откровенность. Вы что-нибудь почувствовали в пещере?

«Что вернулся домой», — подумал Лука. Но это было до того, как стена рухнула и все, что он считал самым сокровенным в своей жизни, одномоментно стало достоянием других. Пока ученые боролись за то, чтобы спасти рисунки от ежегодного половодья, Лука мечтал, чтобы их все-таки смыло. Уже несколько лет говорили, что нужно отделить часть скалы с рисунками и вынести ее из пещеры, но процесс сильно тормозила техническая сторона вопроса. Лука знал, что Лариса Васильевна неофициально обсуждала возможность размещения плиты в их музее и что ей отказали. Слишком серьезная находка, она требует детального изучения и экспонирования в действительно крупных музеях, но вы, конечно же, можете сделать и выставить копию...

Луке потом месяц в страшных снах снилась сувенирная продукция с рисунками из пещеры.

Он понимал их историческую ценность. Но и Марию Филипповну, отказавшуюся передать музею вещи своего мужа, он тоже понимал. Вот ведь как получается: совсем недавно он сказал столько громких слов о праве на интерпретации, но как только речь заходит о том, что ценно конкретно тебе, картинка и мнение сразу меняются.

— Лука, — напомнила о себе Саша.

— Пещера как пещера, — отозвался он.

— Странно от вас такое услышать.

— Почему?

— Ну, вы же в музее работаете...

— Поэтому должен восторгаться историей во всех ее проявлениях?

— Нет, но... Ладно. Кстати, я все думаю, что надо бы дополнить коллекцию фотографиями рисунков. Надо съездить туда, как будет время. Заодно сравню ощущения. Потому что в прошлый раз я была готова начать верить желтой прессе.

Она засмеялась немного сконфуженно.

— Полагаю, мы действительно далеко не все знаем о нашем прошлом, — согласился Лука. — И все же... люди-лисы...

— Я знаю официальную теорию. Жившие здесь люди поклонялись богу-лису и считали себя его детьми. Как индейцы в Америке тотемному животному племени. Но в пещере нет ни одного изображения лиса, возвышающегося над другими. Или больше других. Они все там равны, понимаете?

Лука откинулся на спинку стула. Что же ему так везет на умных женщин? Хоть бы уже встретить ту самую, мифическую глупую — как сильно это облегчило бы жизнь. Впрочем, был ряд исследователей, отмечавших этот факт, но официальная наука над ними посмеялась. А вот Саша, видимо, все равно попробовала натянуть сову на глобус, и внезапно оказалось, что даже тянуть особо не надо. Потому что, разумеется, было бы куда страннее, если бы сова не натянулась.

Но если вода продолжит размывать стены и откроет ходы... Что ж, тогда ученые найдут того самого возвышающегося над другими Лиса.

Наука и этика несовместимы, особенно когда история по тем или иным причинам не может прямо заступиться за себя.

— Хорошо, — согласился Лука. — Мы с вами живем в том самом месте, где века назад жили лисы-оборотни. Приятно думать, что в нас может течь их кровь, правда?

Саша поморщилась.

— Трое из моих бабушек и дедушек не отсюда. Только баба Клава была здешней. Кстати, на наличниках ее дома тоже изображены лисы. У меня есть фото! Показать?

И, не дожидаясь его согласия, она достала из сумки телефон, долго искала нужную фотографию, потом протянула Луке. Лисы на наличниках действительно были. Изящные, поджарые, они бежали вверх по треугольнику коня под карнизным пояском.

— Очень красиво, — медленно произнес Лука. — И это возвращает нас к вопросу о выставке. Музей возьмет на себя расходы на печать фотографий и стендов. С вас только материал. Подумайте.

Саша снова хмыкнула и доела эклер. Промокнула губы салфеткой, но в уголке вновь осталось маленькое белое пятнышко.

— Я согласна.

— Ваша бабушка еще жива?

— Нет.

— А что стало с домом?

Саша поморщилась.

— Стоит пустой и врастает в землю понемногу. Папа не стал его продавать, сначала хотел использовать как дачу, но бывал там от силы пару раз в год, теперь говорит, что переедет туда на старости лет.

— А наличники?

— А наличники потемнели и скоро совсем развалятся.

— Саша, а если мы их снимем? Отреставрируем. И сделаем центром выставки. Хотя бы один.

Глаза у Саши стали больше и заблестели.

— Мне кажется, это отличная идея. Он же потом вернется ко мне, да?

— Да.

— Лука, если вы не против, может быть перейдем на "ты"?

— Перейдем на "ты". Если директор одобрит этот план, нам придется поработать вместе. Только не говори никому, что веришь в лис-оборотней, — улыбнулся Лука. — Пусть это будет нашей с тобой маленькой тайной.

Саша улыбнулась в ответ, потом цокнула языком.

— Раз уж нам придется работать вместе... Прости за вопрос, но что у тебя с лицом? Я же спать покойно не смогу, если не узнаю.

— Подрался с дикой птицей.

— Ха-ха, очень смешно. А если серьезно?

— Долгая история... — вздохнул Лука и машинально дотронулся до царапин. Хорошо хоть рукава рубашки скрывали исполосованные руки. — Но если у тебя есть еще немного времени, я расскажу.

Пахло от Саши так же чудесно, как на открытии выставки. А в уголке губ вновь белел крошечный кусочек крема. Как же сложно было не смотреть.

Глава 16

Ранним субботним утром, выспавшийся, бодрый и абсолютно довольный жизнью — Лариса Васильевна одобрила идею выставки и мучавший его гештальт наконец был закрыт, — предвкушая кофе, который он ждал целую неделю, и отличную прогулку, Лука зашел на кухню. Предпочел не заметить накрытую покрывалом клетку и грязную тарелку в раковине — наверняка Ксюша ела ночью и решила не будить его шумом воды — и открыл заветный шкафчик, чтобы сварить божественный напиток и на несколько минут удалиться в свой личный аналог рая на земле.

Из шкафчика на Луку взглянули многочисленные упаковки чая и всевозможных добавок к нему. Пакета с кофе не было. Лука на всякий случай отодвинул пару упаковок, однако положительного результата это не принесло.

— Ксюша! — позвал он. Она еще спала, и будить ее, конечно было некрасиво, но никто ведь не просил перекладывать вещи в его доме. И вообще, пора восстанавливать режим: не было ничего хорошего в том, что она повадилась не спать до утра. — Тут стоял пакет с зернами. Куда ты его убрала?

Ксюша заворочалась под одеялом. Показалась лохматая рыжая голова. Волосы свисали на лицо, закрывая его, но судя по звуку, она зевнула.

— А... Да... — невнятно произнесла Ксюша, и в ее голосе Луке почудились нотки раскаяния. Посетило и прочно обосновалось внутри недоброе предчувствие. — Кофе закончился, я забыла тебе сказать. Прости.

Рука, уже готовая отодвинуть дальние упаковки с чаем, застыла.

То есть — кофе закончился? Его элитный кофе особого способа обжарки и помола закончился? Кофе, встречи с которым он ждал семь дней, то есть целых сто пятьдесят четыре часа? Кофе, распитие которого по субботам давно превратилось в ритуал, венчающий одну неделю и открывающий другую?

Что значит — кофе закончился?

Что значит — она забыла ему об этом сказать?!

Лука мог поклясться, что в прошлую субботу в пакете оставалось как минимум пять порций. То есть он был обеспечен еще на пять недель! Как кофе мог закончиться?!

«Если пить каждый день... — подсказала логика. — Ты же сам ей разрешил...»

Медленным и хорошо просчитанным движением Лука закрыл шкафчик, развернулся и пошел к себе в спальню. Плотно закрыл дверь. Сел на кровать. Прислонил трость к тумбочке. Взял подушку, уткнулся в нее лицом и заорал.

Ветта приехала через двадцать минут. Позвонила в дверь, а не вошла в окно, и когда Лука открыл, сдвинула солнцезащитные очки с золотисто-коричневыми стеклами на волосы, посмотрела на него сочувствующе и протянула бумажный кулек с кофейными зернами.

— Держись, брат, — сказала она вместо приветствия, — и это пройдет.

Утешение было так себе, хотя бы потому что Лука прекрасно знал, о чем гласила третья надпись на Соломоновом кольце. Но кулек сделал ситуацию чуть терпимее.

А вот Ксюша Ветте очень обрадовалась. Она, конечно, перед ним уже раз сто извинилась, но, кажется, так до конца и не осознала, как сильно отравила это утро, и Лука пока не придумал, как до нее это донести в полном объеме. Извинялась Ксюша и пока кормила и поила ворона, и Луке казалось, что продолжавшая хранить молчание птица смотрит на него с издевательской ухмылкой. От совершенно лишней на взгляд Луки Ксюшиной заботы ворон немного оклемался и стал выглядеть куда лучше.

— Мы пойдем гулять? — спросила Ксюша.

— Пойдем, — кивнула Ветта. — В одно особое место. Тебе понравится. Завтракай плотнее. При обороте все равно все сгорит.

Ксюша перевела взгляд на Луку. Злясь на нее, он сделал вид, что этого не заметил, и отошел к плите. Развязал бечевку на кульке, принюхался. Ветта пила что-то другое, не такое, как он, но пахло неплохо.

— И где это место? — неуверенно спросила Ксюша.

— Если рассказать все сразу, пропадет эффект сюрприза! — улыбнулась Ветта. — Торопись, а то скоро солнце будет высоко, сваримся, пока доедем.

— Я закажу такси, — буркнул Лука.

Ксюше-то может и полезно немного прожариться, но Ветта ведь ни в чем не провинилась.

— Нет, — качнула головой Ветта. — Есть вещи, которые нужно делать по старинке. Древний пазик, потертые кожаные сиденья. Они коричневые в рыжину и в жару к ним прилипают от пота ноги, помнишь? Считай, что я хочу окунуться в молодость. Ты поедешь с нами?

Лука отрицательно качнул головой. Ветта не стала настаивать.

— Завтракаем и отправляемся, — резюмировала она. — Лука, ты же понимаешь, что я не совсем бескорыстно притащила в твою квартиру кофе?

— Конечно, дорогая.

— Еще раз назовешь меня дорогой...

— Не при детях.

С другой стороны, разве не этот ребенок только что выдумал для него самую изощренную пытку? Вряд ли Ветта ее переплюнет.

Но Ветта лишь возмущенно фыркнула:

— Разумеется, я сделаю это с тобой не при детях!

***

Позавтракала Ксюша очень быстро, собралась еще быстрее. Все это время Ветта неспешно потягивала кофе и о чем-то тихо переговаривалась с Лукой, изредка бросая взгляды на клетку с вороном. Они сидели друг напротив друга, и Ксюша то и дело косилась на них. У нее в голове не укладывалось, что эти двое могут не быть парой. Если люди вот так пьют кофе по утрам, разве это ни о чем не говорит?

Ксюша была рада сбежать из дома. Она чувствовала себя виноватой из-за ситуации с кофе, а Лука, вместо того, чтобы пристыдить и дать возможность вину отработать, сдержанно попросил в следующий раз сообщать заранее, лишив ее тем самым возможности простить саму себя. А еще Ксюша была рада обществу Ветты.

Если бы можно было выбирать, кем вырасти, Ксюша выбрала бы вырасти Веттой. Стать такой же уверенной, колкой, стильной и яркой. И словно светящейся изнутри. Умело сочетающей в себе и лису и человека. Мелкие проблемы она, скорее всего, просто не замечает, а с крупными наверняка разбирается играюче...

Мама Ксюши тоже была уверенной в себе. Она не вышла замуж, но у нее было много ухажеров, поклонников и друзей. И Ксюше часто говорили, что ее мама красива и умна, отличается тонким чувством стиля, а еще, что она очень сильная женщина, раз сумела в одиночку поднять дочь и при этом построить бизнес. До определенного момента Ксюша тоже верила, что мама «подняла» ее одна, а потом случайно узнала, какую сумму отец ежемесячно переводит на ее содержание. С другой стороны, деньги — это ведь не все, и было то, о чем люди вокруг не знали — ее матери пришлось растить не нормального ребенка, а оборотня. Но у мамы была черта, которой не было у Ветты. Рядом с мамой Ксюша всегда чувствовала себя проигравшей, недотянувшей до какой-то невидимой планки, точные критерии взятия которой ей так и остались неизвестны. А рядом с Веттой начинало казаться, что все возможно. Конечно, вряд ли ей удастся повторить Ветту, но если девочке с двумя косичками с фотографии удалось стать такой, то, быть может, при должном старании получится хотя бы приблизиться к этому образу. Ветта настолько хороша, что хотя бы приблизиться уже будет достаточно.

И Ксюша решила, что, пока у нее есть возможность, она будет Ветту изучать. Чем теперь и занималась.

Они вышли на улицу, дошли до остановки, оставшейся здесь еще с дореволюционных времен — красивый деревянный павильон с чугунными колоннами. В павильоне разместилось небольшое кафе, из окна доносился запах свежей выпечки. Под деревянным навесом сидела бабушка и торговала первыми цветами: в ее букетах застенчиво демонстрировали свою красоту крокусы, примулы и гиацинты. Ксюша загадала, что если сегодняшний поход окажется удачным, она вернется на остановку и купит у этой бабушки букет. Мама не любила садовые цветы, и Ксюша мечтала, что начав жить одна, непременно будет покупать их раз в неделю и ставить на самое видное место. Впрочем, наверное, сначала нужно спросить разрешение у Луки...

— По Логу ходят только трамваи, — перебила ее мысли Ветта. — Новодел, имитирующий начало двадцатого века. В них даже кресла деревянные. По сути, они ходят по кругу, и то больше для туристов, местным проще всюду ногами добраться или на велосипеде. Но три раза в сутки здесь проходит автобус. Идет от автовокзала по ближайшим поселкам и деревням. Еще есть такси, в автопарке шесть машин.

— Шесть машин? — ужаснулась Ксюша.

Ветта рассмеялась.

— Я знала, что эта информация тебя порадует. Помню свои первые впечатления от Москвы...

— А потом от Лога?

— То есть?

— Ну, после знакомства с Москвой вы, наверное...

— Не стоит обращаться ко мне на «вы». В следующий раз буду кусать без предупреждения.

— Простите... Прости. На твои впечатления от Лога.

— О, да! — Ветта сдвинула очки с волос на нос. — До Москвы я думала, что живу в худшем месте на земле.

— А после?

— А после поняла, что это лучшее место. А вот и автобус. Идем.

Автобус и впрямь был какой-то древний и совсем маленький. Ксюша таких уже сто лет не видела. Между передним стеклом и приборной панелью была зажата нарисованная на картоне через трафарет темно-синяя цифра семь.

— Мы едем в деревню? — удивилась Ксюша.

— В некотором смысле — да, — непонятно ответила Ветта и улыбнулась. Ксюше показалось — в предвкушении.

В автобусе Ксюша попыталась сесть в правый ряд, но Ветта вздохнула и молча направила ее в левый. Очень быстро Ксюша поняла почему: солнце светило с правой стороны, а никакой тонировки здесь явно даже не предполагалось. Очень быстро они выехали за пределы Лога, и потом еще полчаса катились по поти пустой дороге. За это время автобус успел остановиться дважды. Оба раза абсолютно неожиданно: Ксюша замечала деревеньки, уже когда автобус отъезжал от вытоптанного клочка земли посреди поля. Шел он медленно, словно никуда не торопился, размеренно подрагивал и покачивался из стороны в сторону. Ксюша, не привыкшая к сельским видам, таращилась по сторонам. Ей казалось, что Ветта дремлет, как и еще два пассажира в салоне, и она не решалась разбудить ее новыми вопросами. Что-то забрезжило в дали. Что-то яркое. В воздухе почудился запах воды.

— Приехали, — четко сказала Ветта, выпрямляясь. Видимо, все-таки не спала. — Идем.

Она встала и прошла к выходу, и ровно в тот момент, когда она дошла до двери, автобус остановился. У Ксюши сложилось ощущение, что остановился он исключительно ради Ветты. Прямо как в кино. Ну разве можно было не восхищаться этой женщиной? Ксюша представила: сейчас водитель подорвется и выскочит из кабины, чтобы подать руку и помочь ей сойти...

— Ксюша, ты идешь? — перебила ее фантазии Ветта.

Водитель не выскочил, сходить пришлось самостоятельно. Солнце уже вовсю припекало. По правую сторону дороги расстелилось поле, по левую — луг, спрятаться было негде. Но Ксюше не показалось: совсем недалеко от них за утесом сверкало на солнце зеркало водной глади. Там была река.

— Идем, — позвала Ветта и пошла навстречу бризу.

— А куда мы все-таки... — набралась храбрости Ксюша, догоняя ее. Ветта шла быстро, но такой темп Ксюше даже нравился. Она тоже любила ходить быстро, а мама вечно одергивала, просила шагать тише.

— Считай, что на родину. Лука считает, что лисы, жившие на этой территории десять столетий назад, обитали именно тут. И именно здесь по преданию князь прятался от вьюги в пещере. Но город построили выше по реке, там, где она меньше разливается. Говорят, что раньше река текла чуть в стороне, но по весне наполнялась так, что доходила до утеса, а порой и скрывала его. Она и сейчас высоко поднимается. Что-то мне подсказывает, что когда-то она текла прямо у нас над головой и промыла эти ходы, а те кто здесь жил, просто их доработали, завалив особо широкие входы и выходы. В утесе сеть из галерей и зал. Во всяком случае, моя версия отлично ложится на легенду.

— Какую легенду?

— О великом водном змее. Слышала?

— Нет...

— У нее есть разные версии, но я расскажу тебе нашу, лисью. Жил великий змей, и как лисы и люди дышат воздухом, так он дышал водою. Дышал он размеренно: вдох становился отливом, а выдох приливом. И был он так огромен, что всю землю покрывало его дыхание. А потом змей стал стар, иссох и ушел под землю, и с ним ушла вода, но он все еще продолжает дышать, и поэтому текут по земле реки, и вода в них то прибывает, то убывает.

— Здорово!

— Да, мне тоже нравится. По юности я любила легенды о змеях и драконах и даже их коллекционировала. У меня до сих пор где-то лежит тетрадка. Мне повезло: наш с Лукой учитель истории тоже любил легенды... Но продолжим. Итак, раньше местные добывали тут известь, но потом зона была объявлена природоохранной. А десять лет назад весной после половодья обвалилась часть утеса и показалась пещера. В ней нашли наскальные рисунки. Там нарисованы люди и лисы. Тогда об этом открытии много говорили, сейчас доступ к пещере ограничен, там билетер, камеры, охрана. Если станешь говорить об этом с Лукой, будь аккуратнее в словах, он принял это открытие очень близко к сердцу.

— Почему?

— Потому что это часть нашей культуры, наше наследие. И нам не нравится, что наши храмы превращают в парк аттракционов.

— Храмы?

— Увидишь. Но нам повезло. Открывшееся после обвала — минимальная часть всего, что скрыто в утесе. Нора уходит очень глубоко.

Ксюша резко остановилась.

— Ты хочешь сказать...

— Да. Сегодня мы поиграем в спелеологов.

— Но я...

— Это просто нора, Ксюша. Отличная, большая, разветвленная нора. Ее построили наши предки, чтобы обеспечить жизнь себе и своим потомкам. А мы и есть потомки. Идем, я покажу тебе вход.

Возможно, будь рядом Лука, а не Ветта, Ксюша бы отказалась. Но возразить Ветте она не могла. Было в ней что-то такое, отчего ей хотелось доверять. И Ксюша покорно пошла дальше.

— У хорошей норы всегда несколько входов, — снова заговорила Ветта. — В идеале, шесть-семь. А это отличная нора. В ней жила не одна лисья семья. И они были предусмотрительны. Наверх ведут воздуховоды, целая система вентиляции. В некоторых местах сыро, потому что во время дождя в них попадает вода. Ну беги же, смотри.

И Ксюша побежала.

Край утеса начинался очень резко. Вот еще земля и низкая трава, а вот обрыв и кусты по краю, и их одеревеневшие корни торчат наружу, хватаясь за воздух. А впереди и по бокам, насколько хватает взгляда, развернулось полотно Лисянки. Река была не такой уж широкой, но лес на противоположном берегу все равно казался нарисованным.

— Сейчас половодье уже спало, — сказала Ветта, подходя сзади. — А ранней весной, когда льды вскрываются, вода доходит до середины утеса.

Ксюша осторожно глянула вниз. Сейчас вода ушла от утеса на несколько метров, обнажив каменистый берег, но там, где утес слегка поворачивался, ясно была видна белая полоса, отметившая высоту вешних вод.

— Здесь есть спуск. Пойдем. Желающих полюбоваться красотами пока немного, в июне их станет больше. Но нам это на руку, и мы войдем через парадную дверь.

Вместе они прошли вдоль утеса, и Ветта показала неприметные ступеньки, начало которых пряталось в кустах.

— Рыбаки прорубили, — пояснила она. — Но они приходят утром, сейчас для них уже поздно.

На берегу и впрямь было безлюдно. Ксюша хмыкнула про себя: с их Веттой появлением это не изменилось.

Лестница была крутой, и пришлось почти сесть на ступеньки, чтобы не улететь с них кубарем. А Ветта сошла легко и грациозно, как... как лиса. Она отклонилась назад, при этом двигалась так, словно центр тяжести у нее был не в районе копчика, как у человека, а между лопатками, как у лисы, и словно к земле ее тянул хвост.

Им обеим удалось спуститься вниз целыми, и потом пришлось идти еще минут пять вдоль отвесной стены утеса. Ксюша то и дело морщилась, чувствуя острые края камней и выступов даже сквозь подошвы кроссовок, а Ветта сняла обувь, взяла ее в рук и как ни в чем не бывало зашагала босиком. Почти не веря в то, что видит, Ксюша машинально искала в тех местах, где она наступала, следы крови, но их не было. Каким-то непостижимым образом Ветте удавалось сохранять ступни целыми. Занятая этой загадкой, Ксюша едва не пропустила момент, когда Ветта остановилась, опустилась на колени и полезла в кусты, пышно растущие вдоль утеса.

— Дом, милый дом, — пропела она уже с той стороны куста и позвала. — Лезь за мной.

Ксюша недоверчиво осмотрела переплетение ветвей. Видимо, чудо продолжало хранить Ветту, но Ксюша была уверена, что на ее долю его не хватит.

— Давай быстрее, пока никто не заметил!

Ксюша огляделась. Берег был пуст, но где-то вдали на середине реки мелькала белая точка приближающейся моторной лодки. Она сглотнула и тоже опустилась на корточки.

Ладно. Была не была. Некстати вспомнился братец-кролик, прятавшийся в терновом кусту от братца лиса. «Терновый куст — мой дом родной». Что ж, Джоэль Харрис сейчас был бы очень удивлен...

Как ни странно, протиснуться под ветвями оказалось не так сложно, как Ксюше казалось. Правда, для этого пришлось почти лечь, и пара длинных царапин на животе от камней и на спине от ветки ей все же досталась. Она пробралась до конца и... уткнулась носом в широкую щель, в которую вполне мог протиснуться человек. За кустами в утесе действительно прятался вход.

— Ксюша, — позвала из щели Ветта.

Ксюша облизнула губы. С одной стороны, ужасно хотелось повернуть назад. Если бы мама узнала, чем она занимается... С другой, может маме и правда не стоит знать обо всем?

И она полезла вперед.

Уже через метр щель стала шире, и Ксюша оказалась в небольшой пещере. Здесь было темно и сыро, пахло мокрым песком и камнем, тухлой рыбой и немного плесенью. И это Ветта называет парадным входом?

— Не переживай, — попросила Ветта откуда-то из темноты. — Здесь совершенно безопасно. Тебе понравится. Лука считает, что ты должна это увидеть.

— Лука тоже был здесь?

— О! Излазил тут все вдоль и поперек. Я тогда была попугливей и без него ходить не решалась. А он, кажется, здесь бы жил, если бы ему мама разрешила.

— Но как он с такой ногой...

— Это было до, — по голосу Ксюше показалось, что Ветта поморщилась. — Он нашел первый ход летом после девятого класса. И даже рассказал мне не сразу, прохиндей.

Она помолчала немного, потом вздохнула:

— Ладно, идем дальше. Раздевайся. Я помогу тебе привязать одежду к спине.

— А ты?

Ветта снова усмехнулась.

— У меня свои лайфхаки. Только браслет припрячем, а то мне Лука не простит.

Как же странно все-таки было обращаться вот так, словно совершаешь нечто совершенно рядовое. Ксюша сняла браслет, положила его за валун у стены — Ветта посветила ей фонариком на телефоне — и позволила телу измениться. То сделало это почти с облегчением. Ксюша ощутила, как сжались руки и ноги, как вытянулось лицо, как покрылась шерстью кожа, как сместились внутри органы. Сознание, как всегда, стало чуть менее человеческим, чуть более лисьим. Словно стряхнуло с себя весь налет цивилизованного, а вместе с ним и сомнения, и тревогу, и массу других неприятных мыслей и ощущений. Последнее Ксюша всегда считала самым приятным моментом оборота. Так отсекалось все лишнее, все, что мешало. А вот необычным стал тот факт, что в этот раз она продолжила очень четко помнить, кто она и какова их визита. Ветта скрутила из ее одежды жгут и завязала у нее на спине. Получилось не то чтобы совсем легко, но в целом удобно. Проделав что-то похожее со своей одеждой, Ветта обернулась и легко пролезла в импровизированную петлю, надевая узел на себя, а потом нырнула в абсолютно неприметный лаз в локоть шириной. Ксюша без раздумий последовала за ней.

Лаз Ксюше понравился. Она, ни разу не бывавшая в лисьей норе, откуда-то знала, что так и должен выглядеть правильно прорытый ход. Длинный, в отличие от щели, где они переодевались — совершенно сухой, узкий в начале и расширяющийся по мере продвижения вперед. Лаз довольно круто уходил вверх, но подъем был выверен точно, и идти по нему получалось быстро, споро. Они шли довольно долго. Потом свернули. Потом попали в коридор, где вполне мог бы проползти человек, а потом в такой, где человек мог бы встать на колени. Откуда-то забрезжил свет, Ксюша прищурилась: все ее лисье существо было против вторжения внешнего мира в это едва ли не сказочное место. Но Ветта остановилась, обернулась к ней, радостно вильнула хвостом. И Ксюша поняла, что они куда-то пришли. Она вскарабкалась выше и...

В этом месте в стене хода были пробиты небольшие округлые отверстия, и из них открывался вид на реку, и на противоположный берег, покрытый лесом. Мимо, совсем близко, пронеслась, громко крикнув, чайка. Ксюша высунула нос в одну из дыр, положив подбородок на своеобразный подоконник, и вдохнула чистый воздух, пропитанный запахом воды. Река текла далеко внизу, а значит, они забрались высоко и отошли сильно дальше от входа, ведь там утес был ниже. А может, лисьи глаза иначе воспринимали расстояние и Ксюше так только показалось. Ветта ткнула ее носом в шею, Ксюша оглянулась. Ветта звала дальше.

Через несколько метров лаз закончился, выведя их в просторную пещеру. Здесь могло бы свободно разместиться человек пятнадцать. Из-под свода проникал свет, видимо, там тоже были отверстия. По центру лежал плоский камень. Ксюша подошла к нему. Его покрывали следы копоти. А что если... Она задрала голову вверх.

И увидела их. Прямо над камнем были десятки изображений. Лисы и люди. Вот мать с щенятами. Вот охота. А вот двое спокойно спящих лис, свернувшихся вокруг друг друга. Расписанный потолок превратился в пергамент, развернувшийся перед ней, чтобы рассказать о прошлом. О ее предках, потому что Ветта была права и это действительно были ее предки, ее наследие, она пришла отсюда.

Ветта подошла к ней, ударила хвостом по лапам, махнула головой в сторону и пошла дальше. Ксюша нехотя направилась за ней. Ей можно будет вернуться сюда одной? И хватит ли у нее смелости на это?

Из залы вело сразу несколько ходов, Ветта уверенно скользнула в крайний правый. На этот раз они спускались вниз. Довольно быстро закончился земляной слой, и лапы заскользили по прохладному влажному камню, пришлось использовать когти. Эхо прокатилось по пещерам: цок цок, цок. Влага собиралась на стенах хода, и очень быстро шерсть у Ксюши стала мокрой. Ксюша уже хотела было залаять или заскулить, чтобы попросить Ветту немного замедлиться, но тут...

Стены лаза снова осветились. Но в этот раз это был не солнечный свет. Мир наполнился голубыми и зелеными огоньками, разливающимися по стенам залы словно северное сияние по черному небу.

Они вышли к подземному озеру.

Это было самое красивое, что Ксюша видела в своей жизни. Затаив дыхание, Ксюша медленно прошла через залу, подошла ближе к воде и опустила морду вниз. Вода не колебалась, и из нее на Ксюшу взглянула молодая лиса. Ксюша приблизила свой нос к ее, коснулась его и фыркнула, когда вода попала в ноздри.

— Смотри сюда, — позвала Ветта сбоку.

Ксюша обернулась. Ветта уже приняла человечье обличье и даже переоделась. Она стояла возле длинной естественной стены каменного свода, а на ней...

Ксюша заставила себя отойти от озера, подошла ближе к стене и в изумлении села, поняв, что именно видит. Вся стена и нижняя часть свода были покрыты отпечатками сотен рук. Кто-то оставлял отпечаток, нанеся краску на ладонь, и тогда были видны места, где кожа недостаточно плотно прижималась к поверхности скалы. Кто-то прикладывал ладонь к стене и распылял краску вокруг. Все ладони были левые, слегка удлиненные, некоторые заканчивались изображением когтей. Свидетельство сотен жизней. Все это уже тысячу лет было здесь, под землей, и никто даже не догадывался, над чем ходит...

И к лучшему. Лука прав. Это святилище, нельзя допускать сюда непосвященных.

— Знаешь пещеру рук в Аргентине? — хмыкнула Ветта, дав Ксюше налюбоваться. — На мой взгляд, наша круче. И тут можно все потрогать.

Ксюша встряхнулась и вернула себе человеческий облик. Ветта вежливо отвернулась, пока она одевалась. Шорты Ксюша натягивала и застегивала уже не глядя, подойдя почти в плотную к стене и едва ли не тычась носом в отпечатки. Они выглядели так, будто их нанесли совсем недавно, будто те, кому они принадлежали, все еще жили в этих пещерах. Затаив дыхание, чувствуя, что совершает нечто сакральное, Ксюша приложила свою ладонь к одной из тех, что были на стене, и они почти совпали. Ее была чуть-чуть пошире и не такая длинная. Ощутила, как выступили слезы, и не стала их смаргивать. Показалось: встретила брата или сестру, кого-то очень, очень родного, и сейчас он сожмет ее руку в своей, через тысячу лет передавая привет и поддержку...

Кем ты был, неизвестный лис? Как ты рос и кем стал? Смотри, мы все еще здесь, на этой земле, твой род не прервался и я вернулась...

— А теперь пришло время оставить свой отпечаток, — торжественно провозгласила Ветта и отошла к озеру.

— Все просто. Вот здесь глина. Ее нужно смешать с водой, получится рыжая краска. Прикладываешь руку сначала к ней, потом к стене. Дерзай!

И в ожидании сложила руки на груди. Блики от воды играли на ее лице и одежде, окрашивая их в изумрудно-серый цвет. Ветта выглядела так, словно только что вышла из озера, желая вручить ей ни много ни мало Эскалибур.

— Это же памятник истории, — недоверчиво пробормотала Ксюша. — Это же вандализм.

— С какой стати? — нахмурилась Ветта. — На протяжении веков наши предки оставляли здесь отпечатки своих ладоней, почему мы не можем продолжить оставлять свои, мы ведь их потомки, мы тоже лисы. Слышала про связь поколений? Это она и есть. И поверь, еще через тысячу лет никому не покажется странным, что ты сделала это. Так и творится история. Если тебе станет легче, то знай, ты такая не одна. Иди сюда.

Ксюша подошла ближе и взглянула на стену в том месте, на которое указывала Ветта. Отпечатки на ней ничем не отличались от остальных. С чего Ветта взяла, что они сделаны позже?..

— Это мой, — гордо сказала Ветта, указав на изящный контур. — А это Луки, — и показала на тот, что рядом. Он был украшен длинными когтями. — Можешь запечатлеть свой между нами, уверена, Лука не будет против.

Ксюша открыла рот. Вот это да...

— Сколько вам было тогда?

— Семнадцать, — улыбнулась Ветта. — Так что давай, пришло время вписать тебя в книгу рода.

— И все лисы в городе...

— Понятия не имею. Мы с Лукой отвечаем только за себя.

— А твоя дочь уже?..

Ветта перестала улыбаться.

— Нет, — резко ответила она. — Ее ладони здесь не будет.

Сказано это было таким тоном, что Ксюша тут же поняла: она совершила большую ошибку, задав этот вопрос. И испытала желание немедленно стать меньше, поджать хвост, забиться куда-нибудь и больше не нести ответственности за свои человеческие мысли, чувства и действия... Она успела поймать момент, когда тело начало меняться, и твердо сказала ему «нет». И тело послушало. Ксюша буквально ощутила, как возвращаются в человеческое состояние уже начавшие перестраиваться кости и мышцы.

Очень странное ощущение. Но итог был один: сейчас на ней не было браслета, но она осталась в теле человека, а Ветта то ли не подала виду, то ли правда ничего не заметила. Что это? Магия места?

— Давай же, — снова мягко велела Ветта. — Сделай это.

В гулкой тишине пещеры Ксюша развела рыжеватую глину водой из озера, окунула в нее ладонь и приложила ее к скале пониже двух отпечатков, соприкасающихся большим пальцем и мизинцем. Прижала плотнее. Прикрыла глаза. Ветта молчала в стороне, и Ксюша откуда-то знала, что теперь та станет молчать до тех пор, пока она не заговорит первой. Вот чем Ветта отличалась от ее мамы.

Вода в озере оставалась недвижна, но капли влаги собирались на сводах и раз в минуту капали, и «бултых» от их падения эхом разносился по пещере. Ксюша слушала этот звук, и вдыхала сыроватый воздух, и впервые за долгое время, а может быть впервые за всю жизнь, испытывала безграничное ни с чем не сравнимое счастье быть на своем месте и быть в покое. Оно было чем-то похоже на счастье рисовать, но, рисуя, Ксюша всегда мысленно ставила себе оценку, а в этой пещере, под этими сводами не было места оценкам, словно пробираясь по здешним ходам, она стесала со шкуры все наносное, все чужое и наконец-то оказалась без ошейника чужих мнений и ожиданий.

Только она.

Ксюша бы сидела так и дальше, но держать руку стало тяжело, а потом и вовсе больно, и она отняла ладонь и открыла глаза.

Отпечаток ее ладони, еще свежий и яркий, краснел на поверхности стены наряду с сотнями других. Ксюша усмехнулась и дорисовала на кончиках пальцев коготки — поменьше, чем у Луки, но все же очень острые.

Время остановилось. И Ксюша ощутила себя частью великого потока в бесконечности. Она совершила таинство. Она только что вписала свое имя в историю, встала в ряд тех, кто был до нее и придет после нее, и так же увековечил и еще увековечит себя здесь. Каждый, оставивший здесь свой след, был оборотнем. И эти пещеры видели их и хранили память о них, и эхо их голосов наверняка все еще бродило по здешним ходам, задерживаясь порой на берегах подземного озера, чтобы попробовать заглянуть в его воды: авось в этот раз сбудется заветное и отразится лицо, ведь отпечаток здесь, на стене, а значит, они не исчезли бесследно...

И она тоже была как они. Она была оборотнем. Она была звеном этой цепочки. Хорошим, надежным, правильным звеном. И в этом не было ничего плохого. Разве плохо быть тем, кем ты родился? Если ты не делаешь никому зла тем, кто ты есть, то зачем делать зло себе, пытаясь стать кем-то другим?

И Ветта права: у нее было право оставить здесь отпечаток.

Интересно, был ли здесь отец?

Ветта продолжала молчать. Рука перестала казаться тяжелой и ныть, и Ксюша приложила ладонь сначала к одному отпечатку, потом к другому, а затем и к ладони Луки. И еще долго сидела так.

***

Домой они вернулись ближе к вечеру. Сразу же от двери Ксюша тихонько прошла в ванную и закрылась там.

— Что с ребенком? — поинтересовался Лука у Ветты.

— Она приобщилась к чему-то большему, как ты и хотел. И, кажется, признала в себе лису. Ты ведь этого хотел?

— Ей понравилось?

— Судя по всему, да. Давай дадим ей побыть одной.

Лука кивнул.

— Тогда может прогуляемся? Я же должен сказать тебе спасибо.

Вместе они вышли из дома и пошли в сторону парка. У ближайшего лотка Лука остановился и купил Ветте мороженое: три разноцветных шарика в креманке.

Парк встретил их гомоном толпы, и они свернули в сторону на протоптанную по газону тропинку. Тропинка быстро увела их прочь от людей. Чуть поодаль росло дерево. Его пригнуло к земле, и ствол рос почти параллельно ей. Ветта запрыгнула на дерево, прошлась по нему и села. Лука прислонился к стволу рядом с ней. Поздний солнечный свет золотистыми ручейками струился сквозь зелень крон. По коре ползали мелкие жучки, но ни Луку ни Ветту они не смутили. Ветта уже доела первый шарик мороженного, и запустила было ложечку во второй, но в последний момент передумала и поставила креманку рядом с собой. Несколько муравьишек тут же заинтересовались находкой.

— Сначала я очень разозлилась на тебя, — сказала Ветта, глядя куда-то мимо Луки.

— Если бы я мог сам...

— Помолчи. Теперь я хочу сказать спасибо. Я так мечтала, что отведу туда Полю. Что она приложит руку, а я буду рядом... Этого никогда не случится. Она никогда не узнает правды ни обо мне, ни об этом мире. Но хоть кого-то я туда отвела. Наши отпечатки, кстати, всё ещё там. Выглядят так, будто мы оставили их вчера. Но знаешь, сегодня я подумала.... Может быть это место страшных жертвоприношений, быть может, это руки убиенных...

— Ветта...

— И тогда лучше, что Поли там нет.

— Ветта.

Она опустила голову.

— Может быть, ты ещё родишь лисёнка, — тихо сказал Лука после небольшой паузы.

— Не смей так говорить, — рявкнула Ветта, вскинув лицо. Глаза у нее были влажными. — Будто Полина бракованная. А она просто... — Ветта запнулась.

— Человек, — закончил за нее Лука.

— Просто не такая, как я! Знаешь, такое часто случается с детьми и родителями. Да, она не лиса. Но я уверена, человек из неё выйдет отменный. Этого достаточно.

И Ветта заплакала.

Лука обнял ее и долго не отпускал.

Глава 17

— Смотри-ка, все еще живой, — хмыкнул Лука, откинув утром с клетки покрывало. — Может, перестать его кормить, а, Ксюш? Захочет есть — заговорит.

— Лука...

— Что? А ты опять спала с открытым окном, простудишься же.

— Мне душно...

— Хоть в режим форточки ставь, — вздохнул Лука. — Я тебя забирал здоровую, будь добра, сохраняйся в этом качестве.

И ушел на работу.

Ксюша дождалась, когда дверь закроется на замок и, как и каждым утром с тех пор, как они вытащили ворона из ширмы, села рядом с клеткой. У нее никогда не было питомца, хотя она очень просила маму. И она, конечно, понимала, что ворон за питомца никак не сойдет. Но...

Ничего мудреного в том, что ворон не хочет с ними говорить, Ксюша не видела: она бы тоже не хотела говорить с тем, кто ударил ее по голове тростью — более того, после этого случая Ксюша пересмотрела свое отношение и к трости, и к тому, на что Лука с ней способен. Да и общался с ним Лука больно заносчиво и обидно. Будто ему в детстве никто не говорил, что добротой можно добиться большего. И, испытывая вину за поведение Луки, Ксюша старалась быть с вороном как можно ласковее.

— Привет, — поздоровалась она. — Как ты сегодня себя чувствуешь? Как спал?

Ворон мигнул. У Ксюши аж дыхание перехватило. Впервые он подал признаки жизни в ее присутствии! Наверняка это был знак, и хороший! Ксюша неосознанно подалась ближе к прутьям.

— Не бойся Луку. Он только притворяется злым, на самом деле он хороший. Странный иногда, но хороший. И он не станет морить тебя голодом, это он так, сгоряча. Ты голодный? Будешь завтракать?

Ворон снова мигнул.

Ксюша подскочила и бросилась к холодильнику. Заставить себя кормить ворона суточными цыплятами она так и не смогла, хотя Лука, насмешливо улыбаясь, сообщил, где именно в Логе она может добыть сей деликатес. На этом слове он так облизнулся, что у Ксюши закрались нехорошие подозрения по поводу того, зачем Луке эта информация и как он ее использовал. Вместо этого она купила в ближайшей мясной лавке вырезку, нарезала мелкими кусочками, заморозила и каждый вечер доставала понемногу, чтобы к утру мясо оттаяло.

Ворон — это, конечно, не кошка, и уж точно не собака, но она читала истории о том, как люди приручали птиц. И собака есть у многих, а таким точно мало кто может похвастаться. Ксюша представляла, как приручит его и станет ходить с ним гулять. Он будет летать, а когда она позовет, приземлится ей на руку! Вот Дима удивится! И девчонки!

Только вот...

Только вряд ли она сможет приручить его так быстро, чтобы показать Диме. И уж тем более мама никогда не согласится забрать ворона домой.

Ну, ладно. Она же не возвращается домой прямо сегодня, да?

Сырое мясо пахло потрясающе. Ксюша облизнулась и с трудом удержалась от того, чтобы не съесть кусочек самой. Пожарить им с Лукой, что ли? Так, чтобы было с кровью. Луке можно жареное? Нужно уточнить.

Да что с ней? Раньше она никогда не реагировала так на мясо...

Ксюша глянула на браслет. Тот оставался поразительно легким с тех пор, как они с Веттой посетили лисьи норы в утесе, а тело перестало скручивать, как бывало всегда перед оборотом, на который она внутреннего согласия не давала.

Ксюша быстро порезала к мясу яблоко и вернулась к клетке. Ворон продолжал ее разглядывать. Она облизнула губы.

— Это тебе, — сказала она. — И мясо все еще вкуснее моих пальцев.

Уже было не так страшно открыть клетку и поставить в нее миску. За неделю в доме Луки ворон ни разу ее не клюнул.

— Кушай, — попросила Ксюша и добавила просто так, только потому, что хотела напомнить ворону, что она тут добрый полицейский и ей действительно можно доверять. А то он ведь опять дождется, когда она уйдет. — А то вдруг Лука сейчас вернется и правда все отберет.

И тут Ворон зашевелился. Он мотнул головой в одну и другую сторону так быстро, словно сменили друг друга кадры, а потом резко наклонился и склевал кусок.

Ксюша в восторге вытаращила глаза. У нее получилось! До этого он ни разу не ел при ней!

Ворон снова клюнул. Ксюша едва не захлопала в ладоши.

Он склевал мясо и перешел к яблоку. Покончил и с ним. Выпрямился. Отряхнулся. И громко произнес:

— Лис-с-сица! Кар-р!

Несмотря на то, что слово «лисица» из его уст прозвучало с явно оскорбительной интонацией, для Ксюши оно возымело эффект разорвавшийся бомбы. Он говорит! Лука не соврал! С говорящим вороном точно никакой щенок не сравнится! Да и зачем лисе щенок?

— Д-да, — восхищенно подтвердила Ксюша.

— Лис-с-сица, — с тем же отвращением повторил ворон.

А потом вдруг задергался всем телом. Ксюша испугалась было, но быстро поняла: он закашлялся.

— Год? — прохрипел вдруг ворон.

— Год? — удивленно переспросила Ксюша.

— Год. Сейчас!

— Две тысячи двадцать шестой...

Ворон ничего не ответил. Замер.

Ксюша от волнения облизнула губы. С ее ответом что-то не так?

— Все в порядке? — спросила она.

— Кар-р-р! — ответил он. — Гд-де я?

— То есть...

— Гор-род! — в интонации Ворона проскользнула смесь раздражения и нетерпения, и Ксюше стало обидно. Она тут вообще-то старается.

— Мы в Лисьем Логе, — тем не менее ответила она. Посиди она в ширме, тоже, должно быть, стала бы сварливой. Но он говорит с ней, — говорит! — нельзя это упустить.

Ворон резко расправил крылья, но ширины клетки не хватило, они ударились о прутья, и он снова их сложил.

— Пить! — каркнул ворон.

Ксюша посмотрела на купленную специально для него птичью поилку. Воды там и впрямь осталось немного.

— Ладно, сейчас поменяю.

Ворон снова уселся неподвижно. Пристально следя за ней.

— Только веди себя хорошо, — велела Ксюша, постаравшись, чтобы ее голос звучал уверенно.

Она открыла задвижку на клетке и взяла поилку. Вытащила ее и уже хотела было закрыть дверцу, но тут ворон изо всех сил забил крыльями и выставил вперед когти. От неожиданности Ксюша, вместо того, чтобы навалиться на дверцу и закрыть ее, отпрянула. Это было ошибкой.

Будь птица хоть немного просто птицей, она, разумеется, не догадалась бы пригнуться, чтобы выйти из клетки. Но эта птица даже немного не была просто птицей, о чем Ксюше, конечно же, стоило подумать заранее. Ворон рванул вперед, заставив Ксюшу машинально откинуться назад, оказавшись на свободе, неуклюже сделал несколько шагов, а потом взмахнул крыльями, со второго раза тяжело оторвался от пола и вылетел в открытое окно.

Ксюша осталась сидеть на полу, уперевшись позади себя руками в пол. Ее оглушило. Она ведь пыталась как лучше... Она же была дружелюбной... Она кормила его... Мясом... Так почему?..

Браслет потяжелел.

«Нет», — сказала себе Ксюша, хотя велик был соблазн сказать «да».

Она чувствовала себя одинокой, обманутой и раздавленной. И нужно было как-то сообщить о случившемся Луке, и Ксюша заранее предвидела шквал язвительных комментариев, что обрушится на нее. Если уж он из-за кофе взъелся так, что она практически видела, как искрится вокруг него воздух, то что же будет теперь?

И все-таки... И все-таки нет. Она не станет прятаться, заворачиваясь в шкуру. Она виновата и встретит наказание с готовностью.

И все же все это было жутко обидно. По щеке скатилась слеза.

Ну почему он улетел?

***

Лука хохотал так, что, наверное, слышал весь Лог, а если не Лог, то детинец, по территории которого они гуляли, уж точно.

Ксюша смотрела на него в смятении, не понимая, радоваться ей или огорчаться. Она-то уже приготовилась собирать вещи...

— Ксюша... — простонал Лука наконец, тяжело держась за бок свободной рукой и пытаясь отдышаться. — Скажи, пожалуйста, ты раздаешь деньги всем, кто просит милостыню?

— Нет...

— Значит, веришь гороскопам?

— Ну, так...

— Что и требовалось доказать. Он тебя обманул! Вот хитрая сволочь! Все продумал. А, черт с ним, скатертью дорога.

— Ты не сердишься?

— С чего бы? Честно говоря, я от него ужасно устал.

— Но он же просто сидел в клетке.

— Меня утомляет чужое присутствие рядом. Только, пожалуйста, не принимай на свой счет. Ты милое исключение.

— И мы не будем его искать?

— Зачем? Наоборот, одной головной болью меньше. Если не давать ему летать, он очень быстро заболеет и умрет, а у меня нет никакого желания отвечать за его смерть да еще и хоронить. А так пускай сам разбирается.

— А если он...

— Что?

— Навредит тебе, — прошептала Ксюша. — Ты был с ним... строг.

— Груб, Ксюша, я был с ним груб, называй вещи своими именами.

Ксюша облизнула губы.

— Ты был с ним груб. А если он захочет отомстить?

Они дошли до лавочки, и Лука опустился на нее. Ксюша присела рядом. Сначала она хотела дождаться его возвращения, но потом не утерпела, дошла до музея, позвонила и попросила к ней выйти. Не утерпела в том числе потому, что поняла: если ворон хитер и коварен, то он мог затаить злобу на Луку. И безопасность Луки была куда важнее того, чтобы ее как можно дольше не отчитывали.

Лука тяжело вздохнул.

— Что ж. Поживем-увидим. Но ты не переживай. Тебе он вряд ли что-то сделает.

— Я за тебя вообще-то переживаю...

— Спасибо. Знаешь, за меня давно никто не переживает, так что мне приятно.

И он приобнял ее и погладил по плечу.

— Ладно, пойду работать, а то явится к нам Лариса Васильевна, и тогда все твои переживания оправдаются.

— Прости, что отвлекла...

— Да ничего.

— Лука...

— Да?

— А тебе жареное мясо можно?

Лука бросил на нее заинтересованный взгляд.

— Почему ты спрашиваешь?

— Хотела приготовить.

— Не то чтобы прям можно, но если побалую себя разок — не умру.

— А ты любишь с кровью или без?

Лука улыбнулся совсем широко.

— Ну разумеется, с кровью. И ты себе не отказывай в этом удовольствии.

— Лука...

— Да?

— Мне кажется, я уже справилась со своей проблемой, — Ксюша дотронулась до браслета. — Ты можешь вернуть меня маме.

Несколько секунд Лука молчал. Потом хмыкнул.

— Давай-ка сначала в этом убедимся, — сказал он. — И пока не снимай браслет на улице, хорошо?

Ксюша кивнула.

— Смотри-ка, Надежда Андреевна повела экскурсию. Она очень интересно рассказывает. Хочешь присоединиться? Я попрошу.

Ксюша перевела взгляд туда, куда смотрел Лука. Группа экскурсантов стояла вокруг памятника, изображавшего бородатого мужчину с длинными волосами, одетого во что-то наподобие рясы. Рядом с памятником стояла худая высокая женщина лет шестидесяти в льняном платье и с зонтиком от солнца. Разноцветные бусы на ее груди блестели в солнечных лучах.

— Это старец Ануфрий. Местный святой, — пояснил Лука. — Жил в четырнадцатом веке. По преданию мечтал стать воином, но в возрасте семнадцати лет резко переменил взгляды и поставил целью своей жизни помощь городу. И сильно в этом преуспел. Он умер во время чумы тысяча триста пятьдесят третьего года. Заразился, помогая вывозить трупы. Так что, хочешь послушать?

— Если это не очень неудобно... — начала было Ксюша, но Лука ее перебил.

— С каких это пор тяга к знаниям неудобна? — отчего-то язвительно усмехнулся Лука. — Идем.

Он поднялся с лавочки и направился к экскурсантам. Ксюша последовала за ним. Пока они шли, группа переместилась к громадному дубу. Дуб окружал заборчик с табличкой.

— Наш дуб признан памятником живой природы и внесен в Национальный реестр старовозрастных деревьев России. Топографическая съемка позволила установить, что дуб расположен ровно в центре детинца, — рассказывала Надежда Андреевна. — По подсчетам ему не меньше девятиста лет, он вполне может быть ровесником города. Согласно Белой летописи — списку исторических событий, произошедших в Логе, которые на протяжении нескольких веков фиксировали старцы расположенного здесь монастыря, Лисий Лог стоит, пока жив дуб. Во время Великой Отечественной войны горожане обкладывали его по кругу мешками с песком. И все равно дуб был поврежден. Вы можете видеть трещину справа. Старожилы утверждают, что западная сторона кремля была разрушена при бомбардировке в тот же день, когда дубу оторвало ветвь на той же стороне. Говорят, если обнять дуб и задать ему вопрос, можно услышать ответ, идущий из-под земли. Но сейчас дуб огорожен, поэтому этого мы с вами проверить не сможем. Здравствуйте, Лука Маркович.

— Добрый день, Надежда Андреевна. Возьмите девушку на экскурсию. Это Ксюша. Я потом заплачу.

— О, Лука Маркович. Неужто дочь? — вскинула бровь Надежда Андреевна.

— Сестра, — засмеялся Лука.

— А я уже понадеялась... Что ж, Ксения, присоединяйтесь. А сейчас мы перейдем к осмотру построек пятнадцатого века. Считается, что первый туалет в современном понимании был построен в Великом Новгороде как раз в это время. Но активная торговля помогала обмениваться не только товарами, но и строительным опытом...

Глава 18

В первых числах июня Лог окончательно утонул в зелени. Под глубоким лазурным небом полыхали на солнце среди изумрудного блеска раскидистых ветвей купола церквей, отображая для пролетающих мимо птиц мир из сусального золота. Из каждого куста и каждой кроны лились щебетанье и песни. Горожане вынесли на открытые балконы цветы. Пышно расцвели клумбы. Все пестрело, пахло и радовалось жизни, включая туристов, наводнивших город. С их появлением Ксюша вдруг ощутила себя коренной логчанкой, которая вообще-то тут живет, а не любуется видами. Избегая экскурсионные группы и толпы людей с фотоаппаратами, из-за которых приходилось притормаживать каждые две минуты, чтобы не испортить кому-нибудь кадр, Ксюша старалась ходить боковыми улочками, пробираясь между домов и тихих двориков, и вскоре выучила почти все тропинки и дорожки. Некоторые места производили на нее особенное впечатление, и она фотографировала их и досадовала, что сделанные ею фото не способны в полной мере передать ни глубины, ни атмосферы. На улочке вдоль парка по вечерам художники выставляли свои работы. Ксюше нравился один из них: мужчина лет тридцати рисовал маслом, у его картин были насыщенные яркие цвета, может быть чуть более яркие, чем были в действительности, чуть более контрастные, с большим вниманием к общему, чем к деталям, но Ксюша ловила себя на том, что именно так и видит Лог. И ей тоже хотелось рисовать, чтобы хоть немного освободиться от переполнявших впечатлений и чувств, высвободить их, дав им воплощение на холсте.

Но она все еще не могла.

Через город, деля его на две неравные части, текла маленькая речушка, берущая начало в Лисянке и прозванная Нырком за глубину, в некоторых местах достигающую двух с половиной, а то и трех метров. По Нырку, рассекая черную гладь, словно гигантские птицы, плавали узкие свежевыкрашенные лодочки, предлагая всем желающим прогулку по воде. В нескольких местах через Нырок были переброшены деревянные мостики. Мостики мешали лодкам, и те в основном курсировали между ними, если только сидящие в них не соглашались лечь на дно, чтобы проплыть под деревянным настилом. Зато вид с мостиков открывался потрясающий. На одном таком и встречали это утро Дима и Ксюша. В воде отражались редкие облака, белокаменные стены кремля, стоящего над рекой, нависающие с берегов плакучие ивы и осока. По поверхности бегали водомерки, то тут, то там поднимались пузырьки от проплывающих мимо рыбок. Вдоль берега росли кувшинки. Их цветы уже распустились и теперь белели среди зелени широких листьев, и казалось, что кто-то пустил по воде фонарики. Все вместе это представляло прекрасное зрелище.

На лето Дима устроился работать в ларек с мороженым. Ларек находился в парке, открывался в десять, закрывался в девять, к концу смены Дима едва мог связать пару слов, и встречаться по вечерам стало бессмысленно. Каким-то непостижимым для Ксюши образом Дима сумел договориться с руководством художественной школы о том, что часть практики на пленэре, которую он не мог посещать в дни своих смен, он отработает самостоятельно. И теперь каждое утро он шел к реке, искал места поживописнее и полтора-два часа сидел, не разгибаясь, над эскизами. Заканчивал работу он уже дома, после работы. Сдавать все требовалось вовремя. И Дима предложил присоединиться к нему. Сначала идея Ксюше не понравилась, но вот сейчас, без десяти семь утра, сидя здесь, она чувствовала, что приветствует просыпающийся мир, а тот приветствует ее, что их с миром беседа очень личная, такая, какой не может случится в городе в дневное время, и это ощущение наполняло ее радостью. Ксюша даже сообщения на телефоне стала проверять уже после их встреч, чтобы не портить себе удовольствие. И ради такого уж точно можно потерпеть неудобства в виде раннего подъема. Да и были ли это неудобства? Диме, в отличие от нее, предстояла длинная одиннадцатичасовая смена, а ей лишь полный безделья день.

— Эх, — выдохнул Дима. — Хорошо.

Ксюша молча кивнула. К ее приходу Дима рисовал уже час и теперь сделал перерыв, улегшись спиной на деревянном настиле мостика, заложив руки за голову и устремив взгляд в небо. Ксюша сидела на помосте, свесив ноги к воде и облокотившись на поручень. Она бы тоже так легла, только вот была уверена: в отличие от Димы, каким-то непостижимым образом всегда остававшегося чистым, она встанет с грязной спиной. Мысль о том, чтобы идти так домой через весь город, заставляла волноваться. Можно, конечно, снять джинсовку, но пока что без нее еще было прохладно.

— Ладно, — вздохнул Дима и встал, чтобы пересесть на стул. — Надо работать.

Стульчик у Димы был самый обыкновенный — рыбацкий, к тому же совсем старенький, потертый и заляпанный краской. Сверху на него Дима накидывал самодельный чехол. Он его стеснялся: Ксюша это видела и старалась не показывать, что что-то замечает. Бумагу он клал не на планшет, а на кусок фанеры.

— Посмотришь? — спросил Дима, достал из рюкзака не помещавшуюся туда полностью папку, свернутую в трубочку и зафиксированную простой канцелярской резинкой, и передал ей. Ксюша взяла. Открыла. На выполненной Димой работе была изображена церковь, обрамленная яркой зеленью берез. Ксюша вздохнула. Насколько хорошо Дима владел графикой, настолько тяжело давался ему цвет.

— Плохо? — спросил Дима.

— Конечно, нет, — соврала Ксюша.

— Можешь показать, как исправить?

Ксюшу поражала в нем эта черта: так легко признавать свое несовершенство и так упорно и без тени зависти или неприязни использовать любые способы совершенствоваться.

— Дай карандаш, — вздохнула она. — Вот здесь не хватает тени, тут нужен более плавный цветовой переход, а здесь просто все слилось... То есть...

— Ну, слилось же.

— Ну да... Можно попробовать наложить блики.

Дима забрал у нее работу и еще раз осмотрел. Вздохнул.

— Вечером переделаю. Нина Карловна недовольна будет, что поздно сдал. Но ведь цель — научиться, да?

— Угу, — поддакнула Ксюша, которая все жизнь боялась вызвать недовольство преподавателей. И ради чего она тогда училась? Ради реальных навыков или чтобы постоянно держать в состоянии удовлетворения двадцать взрослых человек?

Но будь они недовольны... Они бы сказали маме, и мама бы велела отчислиться, раз у нее не хватает усидчивости, чтобы работать как надо и не позориться. Значит, не так уж и хочет она рисовать. Или просто нет таланта... Есть вещи, которые остается лишь признать и принять...

Наверное, у Димы очень лояльные родители, если он так спокойно относится к внешнему проявлению своей успеваемости.

Ксюша вернула Диме лист и папку, глянула на свой рюкзак, где зачем-то лежал скетчбук. Берег Нырка был одним из тех мест, которые ей хотелось нарисовать. Но...

— Нам надо обсудить твою героиню, — невнятно пробормотал Дима: пытаясь органично разбавить бликами превратившуюся в единое пятно крону, он высунул наружу язык. Выходило не то чтобы натурально, но становилось явно лучше, чем было. — Ты придумала имя?

— Мне нравится Жанна, — неуверенно ответила Ксюша.

Красивое, яркое имя. И словно огнем дышит.

— Ну нет. Слишком сильные ассоциации с Жанной д`Арк. Да и тяжелое оно. И темное какое-то...

— Темное?

— Ну да. У каждого имени свой цвет. У Жанны — черный или темно-синий.

Ксюша попыталась представить себе имя «Жанна». У нее оно получилось серебряным.

— А у моего имени какой цвет?

— Оранжево-красный, — не задумавшись, ответил Дима.

— А у имени Лука?

— Светло-желтый.

— А Ветта?

— Ветта... — Дима на мгновение задумался. — У этого имени цвет цветущей сакуры. Все оттенки розового и белый для нежности. Красивое имя. А это от чего сокращение?

Ксюша оторвалась от созерцания воды и перевела взгляд на Диму. Она и не задумывалась, что у Ветты может быть полное имя, ведь Лука звал ее только так.

— Мне кажется, это и есть полное.

— Так иногда сокращают Виолетту. А вот у этого имени совсем другой цвет.

— Какой?

— Цвет фуксии. Красиво, конечно, но нежностью там и не пахнет.

Была ли в Ветте нежность? Ксюша вспомнила утро их знакомства. Тогда та поцеловала Луку в лоб.

— А твое имя?

— Мое...

Дима перестал рисовать и посмотрел на воду.

— Не знаю, — наконец ответил он. — Бесцветное какое-то. Выбирай быстрее. Без имени работать с персонажем тяжело.

***

Домой Ксюша вернулась только к двенадцати. И вовремя: как раз начало припекать. Проводив Диму на работу, она еще долго слонялась по улочкам, жалея, что нельзя прямо здесь и сейчас самостоятельно превратиться... то есть, конечно, обратиться в лису. То есть обратиться-то можно, только куда деть рюкзак и одежду? Очень хотелось съездить на утес. Но в одиночку предпринять такое путешествие Ксюша тоже не решилась. Как не решилась одна пойти в лес.

Дом встретил умиротворенной тишиной. Окно было открыто, и комнату наполнял густой горячий воздух. Осиротевшая клетка стояла в углу комнаты, но Ксюша уже смирилась с произошедшим. Пожалуй, Лука был прав: птица должна летать. Ничего хорошего у них все равно бы не вышло...

Ксюша переоделась и сообразила себе нехитрый обед, попутно подумав, что пир с жареным мясом удался на славу, и Луке после вроде ничего не было, а значит, можно его повторить. Наверняка Луке можно куда больше, чем он ест. На ее эксперименты он чаще соглашался, чем нет, и Ксюше уже начало казаться, что ему просто лень готовить.

Во время обеда она то и дело останавливала взгляд на ширме. После того, как они вытащили из нее ворона, Ксюша снова стала использовать ширму по назначению, но изображенные на ней птицы потускнели и глаза их перестали гореть, словно время наконец обрело власть над красками, а может просто в воронах не осталось жизни. Они больше не пугали.

Доев, Ксюша включила планшет и взяла стилус. Загрузила страницу Диминого комикса. Она обещала попробовать.

И она выдохнула, поставила стилус на экран и провела линию.

Остановилась. Линия вышла недостаточно ровной. Отменила ее.

А если она все испортит?..

Дима доверяет ей, но разве это не значит, что это доверие требует от нее особой тщательности и аккуратности, что она как минимум должна его оправдать?

Она снова поставила стилус на экран и снова отдернула.

Нет. Так нельзя. А что если...

Ксюша вернулась в папку и создала дубль файла. Вот, теперь, даже если испортит, просто удалит и все.

— Здесь есть кнопка delete, — сказала она планшету. — Я могу все удалить. И вообще-то, он сам попросил. Я не рисуюсь, я...

На последнем слове голос сорвался.

— Это работа такая, — выдохнула Ксюша шепотом. — Рисовать узоры для тканей, для росписи, для чего угодно. Просто берешь и работаешь. Не потому, что ты такой крутой и хочешь выпендриться. А потому, что когда есть узор, — это красиво. Узоры всегда были. А ты вообще видел, какие принты масс-маркет предлагает? И после этого я плохо рисую?

Планшет молчал. Ксюша отложила стилус и спрятала лицо в ладони.

«Желание щегольнуть уникальностью...»

«Это неплохо, но вы же понимаете...»

Слова профессора казались раскаленной проволокой, ввинченной в вены. Их будто выжгли в памяти, и каждое отзывалось болью и стыдом. Мама показала ее работы, чтобы профессор разрешил их спор: поступать Ксюше в Институт искусств или нет. Это было единственным, за что Ксюша была готова сражаться, единственное, ради чего была готова на крамолу — пойти против воли мамы. И, что самое смешное, когда она пришла домой и увидела на кухне за столом этого мужчину, пьющего чай из маминого сервиза и разглядывающего разложенные перед ним рисунки, когда мама представила ей его и она поняла, что происходит, она поверила — вот же дура! — но она действительно поверила, что он встанет на ее сторону. Она верила в это ровно до того момента, пока он не открыл рот.

«Закончить, вы, конечно, сможете, но заранее подумайте о работе. Таких, как вы, на рынке тысячи. При наличии конкуренции любое место отдадут не вам».

И лениво отодвинул от себя один лист, взял другой, потер пальцем неудачную линию, поморщился...

Разумеется, она все сожгла. Это был единственный способ стереть его прикосновения и собственный позор. Да, он трогал только ее рисунки, но Ксюша чувствовала — через них он дотронулся и до нее.

Ксюша плохо помнила, что было потом. Кажется, она плакала, а может смеялась, а может и то и другое вместе. Важным было то, что, придя домой, она обратилась. Испугалась, вернула себе человеческое тело и обратилась снова. С этого все и началось.

Но Дима тоже трогал ее рисунок, ей это не понравилось, ведь она не разрешала, но желания помыться после не возникло. И еще Дима доверил ей комикс. Но может быть, только потому, что здесь у нее не было никаких конкурентов? Не похоже, что у Димы много знакомых.

«Что и требовалось...»

— Пошел ты... — прошептала Ксюша.

«Я-то уйду, а ты от себя куда уйдешь?»

Ксюша открыла глаза и уперлась взглядом в ширму.

Того, кто разрисовал ее, явно не заботило мнение окружающих. Захотел и сделал. И пусть вышло спорно, но что-то в этом определено было, пусть мрачное и неприятное, зато мимо точно не пройдешь. Вернее, нельзя было пройти несколько дней назад. Теперь от росписи не осталось ничего былого. А жаль. Ширма ведь красивая. Расписать бы ее поярче. Подобрее. Вот, например...

Ксюша прикусила язык.

Лука сказал, что ширма никому не нужна.

Он предлагал расписать ее на свой лад.

Он приносил пакет... Там были краски... Она попросила убрать...

Не давая себе задуматься о том, что делает, Ксюша ринулась искать пакет. Вряд ли Лука все это выбросил, ведь так?

Пакет нашелся в шкафу в коридоре. Ксюша поспешно вытащила его, не особо заботясь об аккуратности. Потом все приберет. И прямо там же, в прихожей раскрыла рывком. Краски, кисти, скребок, щетка, клеенка… Льняное масло, шпаклевка, грунт! Неплохо! Ксюша дотронулась до кисти. Под ложечкой засосало. Неужели она правда собирается стереть чужой рисунок, чтобы намалевать свой?..

Браслет тут же начал тяжелеть.

Ну нетушки!

Ксюша закрыла глаза, выдохнула и представила, что она в пещере в утесе. Одна. Перед ней голый камень — уже готовый холст, и она понятия не имеет, что через тысячи лет кто-то будет рассматривать ее рисунки. Нет, сейчас она творит только для себя. И если что-то пойдет не так, то можно все смыть.

Ксюша протянула руку вперед, но вместо того, чтобы коснутся холодного сырого камня, предсказуемо наткнулась на шуршащий целлофановый край пакета. Она открыла глаза.

Соберись...

Властный мамин голос добавил: «Тряпка!».

Спасибо, мама.

«Они просто завидуют», — напомнил Дима.

Угу. Все разом ей завидуют. И, конечно же, никто, кроме юных дарований, ни в чем не разбирается. Только их поколение хорошо, Микеланджело и да Винчи и рядом не стояли.

Ксюша повернулась к ширме. Еще раз оглядела ее.

«Что-то я не вижу Микеланджело, спешащего воскреснуть, чтобы пустить эту ширму под новый шедевр», — усмехнулась Ветта.

Ой...

Но если вдуматься... Ведь и правда не воскреснет. И как часто повторяла любимая Ксюшина преподаватель: горшки не боги обжигают.

И Ксюша подхватила пакет. Нужно действовать по шагам. Первый: все это снять, очистить. Стереть чужой, теперь уже никому не нужный труд. Быть может, и ее рисунки никому не нужны. Быть может...

Нет-нет. Второй: зашпаклевать, нанести грунт, дать просохнуть...

— Если не получится — снова сама сожгу, — громко, почти криком пообещала себе Ксюша и закончила уже тише: — А если получится — сама буду любоваться.

И снова практически услышала голос Луки: «Ну ты и зануда, Ксюш».

И в этот раз вместо того, чтобы обидеться, Ксюша развеселилась. А и правда. Тридцать минут решать, выйдет или нет, переговорить с кучей народа в голове, хотя давно могла приступить и проверить, что получится.

— Алиса, включи музыку, — попросила Ксюша.

— Включаю мою волну, — отозвалась умная колонка и включила ей что-то из репертуара Луки.

Ксюша прислушалась, ощутила, как музыка прикрывает ее от мира вокруг, попросила Алису поставить трек на повтор и уверенно натянула перчатки.

Поехали.

***

— Алиса, стоп! — закричал Лука, заходя в квартиру. — Ксюша, музыку слышно с улицы! Ну нельзя же так громко... Ох ты ж...

Он остановился в прихожей, забыв, что нужно разуться.

Застигнутая врасплох внезапной тишиной, Ксюша испуганно повернулась к нему. Четыре дня она пробыла в состоянии творческого угара, не обращая внимания ни на что вокруг, злясь, когда ее отвлекали, потому что не только не хотела, но и боялась отвлечься. И, словно понимая это, Лука ни о чем не спрашивал и ни с чем к ней не приставал. И она смогла поймать баланс, забыть обо всем, и предавалась процессу с такой самоотдачей и с таким удовольствием, каких давно за собой не помнила. Только для нее. Только в радость самой себе.

Перед приходом Луки Ксюша прибиралась и разворачивала ширму к стене. Он водил ее в лес на прогулки, и Ксюша поймала себя на том, что после оборота человеческое сознание оставалось с ней в полной мере: она продолжала думать о ширме, о росписи, о том, сколько времени нужно, чтобы подсох грунт и слои краски. По ночам она рисовала эскизы и, едва дождавшись, когда Лука с утра уйдет на работу, снова кидалась к ширме.

И вот теперь внешняя сторона была закончена.

И по ней среди черных деревьев с желтой и светло-оранжевой листвой гуляли красные кони с белыми гривами, и над ними сияло красное солнце, красные птицы взмывали в небо, а меж травы резвились рыжие лисята.

Ксюша невольно потупилась. Будильник, предупреждавший о скором возвращении Луки, звенел, но она была так близка к финишу, что не обратила на него внимания. Расстеленная на полу клеенка пестрела краской, и сама она скорее всего тоже была в ней. Она не нашла ничего подходящего, чтобы покрыть голову, и вероятность, что наспех собранный пучок рыжих волос на голове сейчас может похвастаться несколькими разноцветными прядями, тоже была высока. Неудобно было предстать так перед Лукой, но Ксюша невольно поймала себя на мысли, что сейчас это волнует ее меньше всего, и если он сделает замечание по поводу ее внешнего вида, она навсегда разочаруется в нем.

— Как тебе? — тихо спросила Ксюша и сцепила зубы.

Стало очень важно услышать от Луки, что ему нравится. Она могла продолжать врать себе, что не нуждается в одобрении своих работ, но она нуждалась.

Лука стащил ботинки и прошел в гостиную, не поменяв трости, подошел ближе. Открытые банки с красками стояли на полу перед ширмой, словно рота солдат, готовая прикрыть и защитить то, что за ними: художника и его картину.

— Как детство, — глухо ответил Лука, не отводя глаз от ширмы.

— Рыжим цветом я убила весь колорит, — зачем-то сказала Ксюша и тут же пожалела об этом. Наверное, поэтому добавила: — И еще нужно покрыть лаком...

— Не критикуй работу, если ничего не понимаешь в искусстве, — все так же глухо отмахнулся Лука.

Ксюша улыбнулась. Почувствовала, как по щеке ползет слеза, подняла руку, чтобы вытереть ее. Пальцы были в краске, значит, лицо теперь тоже.

— Это прекрасно, — все так же тихо и очень уверенно добавил Лука.

И успокоенная его словами, лисица в ней свернулась клубочком и уснула. Ксюша ощутила это так же ясно, как ощущала вдруг усталость от прошедших дней. И как подступавшее счастье. Большое. Неизмеримое. Она смогла.

И тогда она стянула с руки браслет.

— Спасибо, — сказала она и протянула его Луке. — Он мне больше не нужен.

— Уверена?

— Теперь да.

Лука принял браслет, повертел в ладони и сунул в карман штанов, словно не хотел долго держать его в руках.

— Я позвоню маме, узнаю, когда она сможет меня забрать, — поспешно продолжила Ксюша, чтобы не ставить его в неловкое положение, заставляя предлагать ей это самостоятельно. — Лука... Я очень благодарна тебе. Я понимаю, что мешала и доставила много хлопот...

Ксюша выдохнула и облизала губы, собираясь продолжить, но Лука вдруг протянул к ней свободную руку, привлек к себе и обнял. От изумления Ксюша замерла. Мама не очень любила объятия. А вот бабушка просто обожала. Иногда она обнималась с подругами. Но последние полтора месяца к ней почти никто не прикасался... И Ксюша вдруг поняла, как сильно ей этого не хватало. И порывисто обняла Луку в ответ.

И впервые за все это время действительно почувствовала, что Лука — ее брат. И обрадовалась этому.

Как странно было это осознавать. Помимо мамы и бабушки с дедушкой, которые были ее семьей, и папы, которого полагалось считать родным, в ее маленькой личной семье теперь появился еще один человек. То есть, конечно, лис.

— Спасибо тебе, — прошептала она. — А можно я иногда буду звонить тебе или писать? Редко...

— Конечно. Можно и почаще.

— Я буду скучать.

— Забудешь обо мне, как только выйдешь за порог.

— Нет. А ты по мне хоть немного будешь?

— Буду много. Кто еще станет переворачивать мой дом вверх дном, не давать спать по ночам, оставлять в раковине грязную посуду, занимать ванную на все утро, а потом выпьет мой кофе и спасет меня от смерти?

Ксюша смущенно хмыкнула, и вдруг решилась на шутку:

— Ужасно скучная тебя ждет жизнь.

— Да! — с готовностью поддержал Лука, чем заставил ее улыбнуться. — Невыносимо скучная! Так что можешь иногда заезжать. А сейчас пойдешь со мной гулять?

— Ага.

— Только сначала приберись.

— Может, после?

— Ксюша...

Ксюша расцепила руки и отстранилась от Луки. На его белой рубашке, прямо на груди, распустилось алое пятно. Она виновато подняла глаза, и по его взгляду поняла, что он не злится.

Лука улыбался.

— За-ну-да, — тихо, но четко произнесла Ксюша, одновременно ужасаясь и восторгаясь собственной наглостью, и, снова не встретив неодобрения, опять обняла его.

Ксюша уже не помнила, когда в последний раз улыбалась так.

На заре, ранним утром, на заре за рекой

По траве ходит в поле красный конь, красный конь.

Ходит, жарким солнцем залитой,

Машет гривой золотой

Мое детство — красный конь.*

_________________________________________

* Слова М. Пляцковского

Глава 19

— Вот, — сказала Ксюша, когда они с Димой снова встретились на мостике. — Я все сделала. Оценивай.

Диме Ксюша была очень признательна: он не донимал ее обидами за то, что она пропала на неделю, и не пытался выяснить, что она делала все это время, кажется, просто принял как должное. Если бы Ксюша столько не отвечала на звонки и сообщения Оксаны, то подруга бы точно не поняла... И можно было, конечно, покидать файлы в мессенджер или на почту, но Ксюше очень хотелось вручить все лично и увидеть его первую реакцию. И за свое терпение она была награждена.

— О-бал-деть, — протянул Дима, уткнувшись носом в экран.

— А теперь давай честно.

— Да иди ты, — недовольно отмахнулся он. Он приближал и отдалял страницы, и покусывал нижнюю губу, словно Ксюша принесла ему нечто действительно стоящее.

— Черт, — наконец сказал он. — Сколько времени у тебя это заняло?

— Три дня.

Дима поднял на нее глаза.

— Ксюш, ты знаешь, почему комиксисты рисуют детали только на крупных планах и в самых важных сценах?

— Почему?

— Потому что на это тратится уйма времени. А ты... Ты вообще представляешь, на сколько поднимешь мне уровень работы, если согласишься помогать? Что скажешь?

Ксюша села на край мостика, свесила ноги и взялась за перила. Кувшинки мерно покачивались на воде. Трава на берегу поблескивала миллионом капель росы. Листва на деревьях была того потрясающего оттенка свежести, какой бывают только в начале ета. В этом году Ксюша осталась без пленэра, и сейчас очень жалела об этом. С другой стороны, что ей мешает самой пойти на пленэр и самой выбрать, что рисовать?

Ах да...

— В эту субботу за мной приедет мама. Я возвращаюсь домой.

В Москве тоже есть прекрасные места. Но на слове «дом» отчего-то захотелось поморщиться.

— Что? — растеряно переспросил Дима. — Домой? У-уже?

— Я здесь несколько недель.

— Но... Я думал...

— Что?

— Что ты останешься на все лето.

Ксюша повернулась к нему. Он смотрел по-настоящему расстроено.

— Но я же сразу сказала... Дим...

— Да, конечно, — он отвернулся. — Я понимаю.

— Но... но мы же можем переписываться? Я могу работать над комиксом из дома.

Дима снова повернулся к ней.

— Правда? То есть ты согласна?

— Да.

Он засмеялся.

— Классно... Ксюш, но ты все равно приезжай еще. Мы же не так далеко.

— Я постараюсь.

— Я тебя еще куда-нибудь свожу. А в августе будет фестиваль кабачка! На нем здорово. Будут маскарад и шествие! Все наряжаются, кем хотят, но многие лисами. Тут на каждом шагу будут продавать хвосты и уши.

— Думаешь, мне пойдут хвост и уши? — улыбнулась Ксюша.

— Уверен, — кивнул Дима и тут же смутился. — Просто у нас же много рыжих, и им всегда идет.

Ксюша тоже улыбнулась. И подумала, что обязана увидеть Луку с ушами и хвостом. Все-таки странно, что за все время что она жила с ним и ходила гулять, он так ни разу и не обернулся.

***

Ветта пришла попрощаться поздним вечером.

— Только закончила с клиентом, — пояснила она. — Не люблю поздние заказы, но что поделаешь. Ну, иди сюда, красавица, будем обниматься.

Ксюша, которую едва ли не впервые в жизни посторонний человек назвал красавицей, зарделась, но Ветта уже прижала ее к себе. Этим вечером Ветта пахла сложно: лесом и смолой, какими-то маслами. Это был густой, терпкий, обволакивающий, но при этом очень приятный запах.

— Обещай, что еще приедешь. Если не шевелить твоего брата, он мхом покроется.

Лука выразительно хмыкнул.

— Не вздумай мне перечить! Вы оба!

— Ты опасна для нашей семьи, дорогая, — вздохнул Лука.

«Семья», — повторила про себя Ксюша.

— А разве я не ее часть? — неодобрительно и даже немного обиженно спросила Ветта.

— Разумеется, ты ее часть, — очень серьезно подтвердил Лука.

— И не смей называть меня дорогой!

— Хорошо... дорогая.

Ветта отпустила Ксюшу, резко подалась к Луке и клацнула зубами в паре сантиметрах от его лица. Лука не то что не отклонился — даже не вздрогнул.

— Однажды я тебя все-таки покусаю, — с чувством пообещала она.

— Не сомневаюсь, — кивнул Лука. — А пока предлагаю потратить время на нечто более полезное и...

— Как в тебе еще не булькает чай? — пробурчала Ветта, предупредив окончание фразы. — Хорошо, наливай. Ух ты! А это что такое?

И она подошла к ширме. Ширма была сдвинута, но Ветта, нисколько не смущаясь, растянула ее на всю длину. И точно так же, как и Лука, застыла перед ней. Она перестала улыбаться и смотрела теперь как человек, который увидел что-то, чего увидеть никак не ожидал.

— Это как...

— Как наше с тобой детство, да? — подсказал Лука, подходя к ней сзади.

Он облокотился на трость обеими руками и слегка качнулся в сторону ширмы. А может быть в сторону Ветты. Ксюша в очередной раз подумала, как здорово они смотрелись бы вместе.

— Да, — тихо подтвердила Ветта. — Это как наше с тобой детство. Сколько нам с тобой было? Года по четыре? Ты разрушил мои куличики, и я поколотила тебя лопаточкой, ведь это была самая большая трагедия, которая вообще могла случиться. Представляешь, я до сих пор помню...

— Злопамятная ты женщина...

— Еще я помню, как ты заплакал и побежал к маме. Ксюша, у тебя талант.

— Это все очень просто, — испуганно пояснила Ксюша, а то вдруг Ветта этого не понимает и правда решит, что она способна на что-то серьезное. — И это не то, чтобы я придумала. Я взяла за основу мезенскую роспись, она мне всегда нравилась, а лисичек придумала после посещения пещеры. Просто, когда мы обращаемся... ну, все же становится желто-рыжим. И я подумала...

— Искусство не обязательно должно быть сложным и новаторским. Ты только что вернула меня в детство. В его лучшую часть. Разве этого мало? Вызывать эмоции вообще сложно. А вызвать по-настоящему живые добрые эмоции куда сложнее, чем вызвать плохие.

Она снова повернулась к Ксюше. В уголках глаз поблескивали слезы, но Ветта то ли их не замечала, то ли игнорировала. Все-таки она была восхитительна в своем умении не стесняться себя.

— Можно я тебя еще раз обниму? Приезжай к нам еще, пожалуйста. У нас летом очень хорошо. И мы тебе будем очень рады. Правда, Лука?

— Всегда.

***

Елизавета Витальевна приехала за Ксюшей вечером в субботу. Это была высокая, стройная, ухоженная женщина слегка за сорок. Приехала она в идеально выглаженном костюме, с идеальной укладкой и идеальным макияжем, и когда вошла в квартиру Луки, для Ксюши как-то сразу стало очевидно: квартира не дотягивает. И, Лука, кажется, тоже... И вообще ничто не дотягивает. Включая ее саму. Могла бы за месяц как-то вырасти над собой...

До чего именно они все не дотягивают сказать было сложно, но перебороть ощущение оказалось и вовсе невозможно. И Ксюша немедленно смутилась и постаралась стать как можно незаметнее. А вот Лука встретил ее маму совершенно спокойно и собрано. Он-то надел брюки и рубашку, а Ксюша джинсы и футболку, и теперь она чувствовала себя максимально не к месту.

Найдите лишний предмет в ряду и вычеркните его.

По случаю приезда мамы они с Лукой приготовили нормальный ужин, и тот уже ждал их на столе. Сервировкой Лука занимался сам, и Ксюша очень надеялась, что он ни в чем не ошибся. Все выглядело очень красиво, но маме приходилось бывать на самых разных мероприятиях, и не было смысла сомневаться: она сразу заметит, если какая-то вилка окажется не с той стороны...

Быть может, стоило позвонить отцу? Тот бы сказал маме, что заберет ее сам, и мама бы не стала с ним спорить. Она почти никогда ему не возражала. Разумеется, если бы у отца вообще нашлось время, чтобы приехать сюда. Но если бы он оказался занят, Ксюша поставила бы их всех в неловкую ситуацию...

Если бы он оказался занят, пришлось бы признать, что она ему все так же не особо нужна.

И мама сказала, что хочет забрать ее сама. Ей бы не понравилось, если бы после этого Ксюша позвонила не ей.

Лисица внутри проснулась, села и отряхнулась.

Ужин прошел в напряженной атмосфере. Мама говорила сдержанно, на вопросы отвечала коротко. И при этом, как казалось Ксюше, все время изучала Луку. Ксюша очень боялась, что Лука сделает что-нибудь не так и не понравится маме. Ей очень-очень хотелось, чтобы он не ударил в грязь лицом и понравился. Ей казалось, что она теперь отвечает перед мамой и за него.

В конце ужина мама промокнула губы салфеткой, отложила ее и снова внимательно посмотрела на Луку.

— Все было очень вкусно, благодарю, — похвалила она, и Ксюша уже было выдохнула, но мама продолжила. — Что ж. Лука, я очень благодарна вам за помощь. Вы не обязаны были соглашаться принять у себя Ксюшу и способствовать ее выздоровлению...

На этом слове щека у Луки дернулась. Это было едва заметное движение, он подавил его, но Ксюша смотрела на него так пристально, что не пропустила. И ей тут же стало дурно. Точно так же, как она не хотела, чтобы мама плохо подумала про Луку, она не хотела, чтобы Лука плохо подумал о маме. Лисица внутри беспокойно переступила с лапы на лапу, нервно завиляла хвостом.

Казалось, что Лука очень хочет что-то ответить, но изо всех сил сдерживается. Несколько раз он сглотнул, и будто со слюной проглотил и слова. Мама продолжила:

— ... и от этого я еще больше ценю ваше участие. Ксюше предстоит сложный год, впереди поступление в университет, ей нужно много наверстать, и сейчас ей как никогда пригодиться самообладание, правда, дорогая?

У Ксюши свело живот. В университет? Нужное ей отделение было в институте. То есть мама все-таки решила послушать профессора?.. Ладно, они обсудят это позже. В машине. И дома. И...

Светло-рыжий хвост с белым кончиком вилял все беспокойнее. Лисица выпустила когти и воткнула их в воображаемую землю, словно хотела вцепиться в нее, потому что ей срочно понадобилась опора. Ксюше показалось, что лисица воткнула когти прямо ей в легкие и сердце. Прямо в голову.

Они ничего не обсудят.

Мама потратила на их спор много сил и нервов, больше она ее слушать не станет.

Ксюша скосила глаза. В углу возле прибраного дивана стояла сложенная ширма. Возле нее стоял чемодан. Вот и все. Кончики пальцев знакомо потянуло. Ксюша поспешно спрятала руки под стол и уставилась на них. Но нет, ногти оставались ногтями. Лисица уже беспокойно встала на ноги, забегала по кругу, но она ее полностью контролировала.

— Ксюша великолепно рисует, — сказал Лука. — Уверен, она поступит без проблем.

— Ксюша не будет поступать на художественный.

Лука приподнял бровь.

— Почему?

— Это наше семейное дело.

Ксюша сглотнула. Ну да... Лука не часть семьи. Мама не обязана с ним это обсуждать. Но зачем так строго?..

— А что говорит отец?

— А причем здесь он?

— А он не часть семьи?

— Не он растит Ксению.

Это было похоже на начало ссоры.

Ксюша опустила веки. Глубоко вздохнула через рот.

Лисица заглянула ей в глаза. Они смотрели друг на друга. Лисица и она.

— У нашей семьи, — медленно начал Лука, — есть предрасположенность к искусству. Она выражается по-разному, но игнорировать себя не дает. Я мог бы помочь Ксении и с практикой, и с трудоустройством, если вы переживаете из-за этого. Каждое лето в местных церквях и храмах набирают художников для реставрации фресок. Это будет хорошая строчка в резюме. А я могу предложить не одну такую строчку. И, насколько я знаю, отец тоже никогда не отказывает в помощи со стажировками.

Ух ты... Реставрация фресок... Ксюша о таком даже не слышала. Возможно, Диме было бы интересно. Для него это будет лучше, чем работать в ларьке с мороженым. Интересно, а Лука может помочь ему? А она...

— Ксюша будет проходить практику у меня.

— А вы?...

— А Ксения не рассказывала? У меня агентство недвижимости.

Ксюша вздрогнула. Лисица приподняла уши.

Мамин офис с мраморными полами и стенами. Мама выбирала их по каталогу. «Роскошный мрамор с зеркальным эффектом идеально дополнит как сдержанную классику, так и величественный ампир и придаст вашему интерьеру дополнительную нотку аристократической роскоши и благородства...» И лес за парком в Логе. Ни одной ровной поверхности: деревья, трава, валежник и земля, которая не скользит, а приятно пружинит под подушечками лап, и можно бегать и копать... Копать, копать, копать, пока не найдешь очередную удивленную ее появлением мышь...

Все произошло в доли секунды. Скользнуть в свое второе тело было все равно что нырнуть в воду. Она приняла его, оно ее. И на целое мгновение все стало идеально, стало так, как и должно быть. А потом лапы заскользили по сиденью стула, срываясь, запутались в одежде, и Ксюша с позором рухнула на пол, ударилась плечом и заскулила от обиды.

— Ксюша! — подорвался с места Лука. — Ты как? Больно?

Ксюша неуверенно села, посмотрела на Луку, потом на маму и прижала уши к голове. Мамин взгляд сложно было прочесть неверно.

— Ты заверила меня, что снова отлично себя контролируешь.

Ксюша наклонилась, сжелая слиться с полом, поджала хвост.

— Ксения...

Мама тяжело вздохнула.

— Ксюша, — позвал Лука, опускаясь перед ней на колени. — Давай-ка назад. Как мы с тобой делали, помнишь? Дыши. Раз, два. Раз, два. Вдох, и на выдох оборот.

Она бы предпочла остаться лисой. Та не способна была испытывать весь спектр эмоций человека, а Ксюша сейчас была не готова к эмоциям. Больше всего она сейчас хотела оказаться в пещерах на утесе или хотя бы под кроватью Луки. Зря она недооценила это место. Прекрасное же.

Но выбора не было. Мама прожигала ее взглядом. И Ксюша подавила скулеж, приоткрыла пасть, втянула воздух и на выдохе послушно вернула себе человеческое тело.

— Умница, — похвалил Лука. — Иди, умойся и поправь одежду, хорошо?

Ксюша кивнула и встала, качнувшись. Лука одобрительно дотронулся до ее спины. Чувствуя на себе мамин взгляд, Ксюша вышла из гостиной. Она дошла до ванной, включила свет, зашла в нее и зачем-то закрыла дверь на щеколду. Присела на краешек ванны. Что сказала бы Ветта? А Лука, если бы мамы в этой комнате не было? А отец что бы сказал?

Это была непоправимая ошибка. Они с Лукой уже решили, что ее пребывание в этом доме закончилось, так зачем она это сделала?... И с каким чувством мама теперь заберет ее домой?

Будь на ней сейчас браслет, наверняка бы сломал ей руку своей тяжестью.

Браслет... Можно снова попросить его у Луки, объяснить маме, как он работает, обещать не снимать. Пожизненные кандалы в обмен на возможность жить в мамином доме спокойно...

Был ли мамин дом и ее домом?

Может, все-таки позвонить отцу? Она ни разу не была у него, но вдруг там найдется один свободный уголок. Она не займет много места. Уместилась же здесь за ширмой...

Ксюша посмотрела на себя в зеркало. Волосы после оборота взъерошились и теперь требовали расчески. Футболку перекосило. Нужно привести себя в порядок и идти. Нельзя заставлять маму и Луку ждать.

Тщательно умывшись и причесавшись, Ксюша сглотнула и заставила себя открыть дверь. Из гостиной доносился негромкий разговор. Стараясь ступать как можно тише, она дошла до гостиной и остановилась в коридоре у стены, где ее не было видно от стола. Говорил Лука.

— ...будет лучше. И я уверен, что отец одобрит, если Ксюша останется здесь. Все, что вас волнует в связи с этим, мы можем обсудить. С отцом я поговорю сам.

— То есть вы полагаете, что меня волнует только это?

— Разумеется, нет. Я точно знаю, что благополучие Ксении для вас на первом месте.

— А вам-то какая выгода с этой ситуации?

— Мне?

— Вам.

Ксюша перестала дышать.

— Никакой.

— Вы лис. Лисы ничего не делают без выгоды для себя.

— И Ксюша тоже никогда ничего не делает без выгоды для себя?

— Делает. Потому что все эти годы я воспитывала ее человеком. Я хочу дать ей будущее в этом мире. Помочь устроиться в нем. Я попросила помощи у Марка, потому что эта проблема требовала специальных знаний. А он привез ее к вам. Переложил ответственность.

— Но вы ее у меня не забрали.

Ксюша сжала ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу.

— Я предложила забрать ее, но она отказалась. Если бы она хоть раз пожаловалась на вас, я забрала бы ее немедленно.

— Кажется, она и сейчас не жалуется. Так оставьте ее со мной. Ведь, как теперь мы оба видим, проблема до конца не решилась. Хотя она действительно практически справилась. Сама. Ксюша очень сильная девушка. Но вы правы: если она не сможет себя контролировать, у нее нет будущего в этом мире. И тут вы ей не поможете. А я помогу.

— Отправив ее реставрировать церкви?

— Разумеется, без вашего согласия я этого не сделаю.

— Вот именно. Без моего согласия. Ей шестнадцать лет, и она моя дочь. И мне решать, как ее воспитывать. И если вдруг что-то пойдет не так, вы ответите по всей строгости закона.

— То есть вы согласны ее оставить?

— Если вы все-таки скажете, зачем это вам.

Повисла пауза. Потом снова раздался голос Луки. Он говорил медленнее, чем обычно.

— Нас не так много. И есть определенные правила. Одно из них гласит, что мы должны помогать друг другу учиться жить среди людей. Потому что вы правы, это действительно очень важно. Я не собираюсь идти против вашего воспитания и делать из Ксюши лисицу. Но у меня есть долг перед сородичами, и я должен его выполнить.

— А если не выполните? Будут какие-то санкции?

— Это вопрос совести и безопасности. Если кто-то из нас допустит ошибку, о нас могут узнать. Это плохой сценарий. Поэтому мы обучаем свой молодняк быть людьми и держать себя под контролем. Видите, наши цели совпадают.

Мама хмыкнула.

— Знаете, вы очень похожи на Марка.

— Нас часто уличают во внешнем сходстве.

— Я не об этом, — отрезала мама, но развивать свою мысль не стала, видимо, посчитав это излишним. И вдруг закричала: — Ксюша, давай быстрее!

Ксюша едва не подпрыгнула. Глубоко вдохнула. Оказывается, легкие уже горели. Разжала и сжала кулаки. Главное вести себя спокойно. Очень спокойно.

И вышла из-за угла.

— Прости, мама. Уже все хорошо. Я снова держу себя в руках. Я готова...

— Ты остаешься здесь. До дня рождения.

Ксюша приоткрыла рот, но не нашла, что сказать. Мама встала из-за стола и подошла к ней. Обняла.

— Пожалуйста, постарайся, — попросила она. — Мы должны справиться с этим. И все будет хорошо.

Она отстранилась, взяла ее лицо в руки и поцеловала в лоб.

— Мама! — воскликнула Ксюша, обхватила за талию и уткнулась носом ей в грудь. От мамы пахло знакомым парфюмом: мимолетным, приятным.

— Ты справишься, дорогая, — уверенно сказала мама. — И если что, сразу же звони мне. Поняла?

Ксюша закивала головой.

После того, как мамина машина отъехала от подъезда, они немного постояли в вечерней тишине двора. Потом Лука заговорил.

— Мне показалось, ты захотела остаться здесь. Ты ведь обратилась по собственной воле. Скажи, что я не ошибся.

Ксюша опустила голову. Слезы жгли глаза и предательски дрожал подбородок, и ей казалось, что если она сейчас заговорит, то обязательно заплачет. Поэтому она просто кивнула.

— Хочешь жить у меня — живи, я не против, — продолжил Лука. — Но в следующий раз предупреди заранее. Я куда лучше подыгрываю, если знаю, в какую игру и по каким правилам мы играем. Сколько ты слышала, Ксюша?

Она прикусила губу.

— Я знаю, что ты стояла в коридоре. Послушай, пожалуйста. Твоей маме другой бы ответ от меня не понравился. И мой ответ правдив. Каждый из нас действительно несет ответственность перед сообществом за его безопасность. Но это не все.

Ксюша подняла на него лицо.

— Смотрела мультик про Лилу и Стича? — неожиданно спросил Лука.

Она медленно кивнула.

— Тогда ты знаешь, что охана — это семья, и что семью не бросают. Пойдем домой, нужно прибраться на кухне. Если хочешь, можем потом сходить в лес.

И он развернулся к подъездной двери.

— Спасибо, — еле слышно шепнула Ксюша.

— Пожалуйста, — ответил Лука.

***

— И что? Ты остаешься здесь? — с явным недоверием спросил Дима.

Ксюша кивнула.

— На все лето?

— Нет. Только до дня рождения.

— А когда у тебя день рождения?

— Семнадцатого июля.

— Полтора месяца! — выдохнул Дима. — Это так классно! Ты представляешь, сколько мы с тобой за это время успеем?!

Ксюша пожала плечами.

Развивать тему ей особо не хотелось, все еще было ужасно стыдно за то, что она соврала маме. Что она так с ней поступила. Да и после того, как та уехала, Ксюша в полной мере осознала какие последствия будут у ее поступка для Луки. Зачем она обратилась? Зачем?

Но пусть все внутри вопило о том, как ужасно о отношению к окружающим она поступила, вопреки собственной воле Ксюша была счастлива: она правда хотела остаться здесь. Хотя бы еще на чуть-чуть. Вряд ли ее желание стоило всех проблем, которые она создала маме и Луке, но впервые в жизни ей хотелось подумать только о себе.

— Ксюш, — позвал Дима. — Ты не переживай. Вернешься в июле в Москву и еще отдохнешь нормально.

— То есть — нормально?

— Ну, тебе же у нас скучно, ты ведь поэтому расстроилась.

— Расстроилась?

— Ага, я же вижу.

— Нет! Конечно, нет.

— А почему?

— Это... — как же хотелось с кем-то поделиться. Как плохо, когда ничего никому нельзя рассказать. — Это не связано с Москвой.

— Ну и здорово! — обрадовался Дима. — Я тебе обещал показать интересное, я тебе покажу. Мы тебя развеселим! А там, глядишь, и вовсе решишь у нас остаться, а?

Он зазывающе улыбнулся, и Ксюша улыбнулась в ответ.

— Посмотрим, — уклончиво пообещала она. — А ты после школы не хочешь перебраться в Москву?

— Я? Нет. Я этот город люблю. Знаешь, как бы я хотел: путешествовать, потом возвращаться сюда, жить месяцок и снова путешествовать... — Дима смутился, явно решив, что рассказал что-то лишнее.

— Хорошая мечта, — подбодрила его Ксюша.

— Вот именно, что мечта. Но знаешь: вот ты вернешься в Москву, и я буду иногда к тебе приезжать, если позовешь, тоже же путешествие. Да?

Ксюша снова кивнула.

— Я тебе тоже всякое интересное покажу, — пообещала она. — Ладно. Рассказывай, что будем рисовать дальше.

***

— И ты оставил ее у себя? — Лука воочию увидел, как левая бровь Ветты взметнулась вверх. Он знал эту интонацию и все сопутствующие ей жесты и мимику. — Ты же считал дни до приезда ее матери.

— Не то чтобы я очень доволен всем этим... — он потер переносицу и покосился на дверь кабинета. Сергей ушел на обед, и Луке не хотелось, чтобы коллега вернулся раньше, чем закончится их с Веттой разговор. — Но что-то мне подсказывает, что если бы я ее отпустил, был бы недоволен куда сильнее.

— С чего бы?

— Совесть проснулась. Вспомнил тебя.

Динамик замолчал. Потом Ветта бросила кому-то мимо телефона:

— Сейчас вернусь.

Лука услышал хлопок двери, потом еще одной, и следом донеслись звуки улицы. Ветта вышла из салона красоты, где работала, во двор.

— Вряд ли сравнение здесь корректно, — сказала она уже в динамик.

— Почему?

— Потому что я сбежала от мужа с младенцем на руках, родители отказались пустить меня к себе, и мне больше некуда было пойти?

— Формально ты могла послушать родителей и вернуться к Артему.

— И сдохла бы там, — зло выплюнула Ветта. — Или ты считаешь это недостаточной причиной и жалеешь, что твоя мама пустила нас с Полей к вам?

— В том-то и дело, что больше не считаю.

— Что?

Лука вздохнул.

— Когда мама оставила тебя, я спросил, не собирается ли она устроить у нас ночлежку для всех бездомных. Она ничего не ответила, но так посмотрела... И потом три дня со мной не разговаривала. Разумеется, я тогда сказал, что все понял. Но по-настоящему я понял, когда ее не стало. При официальном наличии семьи на самом деле у тебя не было никого. Ну, кроме Поли, но ей было три месяца, это не считается. И мне показалось, что у Ксюши тоже никого нет. Ее мама любит ее, но лишь в части — в человеческой части. И Ксюша там именно что сдохнет. Или ты все же считаешь, что я поступил неправильно? Надо было отдать?

Ветта снова помолчала. Потом ответила уже куда спокойнее:

— Мне не нравится, что ты рассуждаешь о Ксюше в ключе «отдать-оставить». Она не вещь.

Скрипнула и покачнулась ветка дерева за окном. Лука выглянул. Прямо напротив него на ветке сидел ворон. Большой сизо-черный ворон. Очень знакомый.

— Ладно, с ее мамой все понятно, а ты сам спросил ее, чего она хочет?

— На улице я...

— Ага, когда ее мама уже уехала. Знаешь, я бы тебя сейчас куснула как следует, так что радуйся, что я далеко.

— Все-таки злая ты.

— Да, — рыкнула Ветта и шумно выдохнула в трубку. — Прости, Лука. Прости, пожалуйста. Ты все правильно сделал. Ты оказался прекрасным братом. А я злюсь, потому что... Судя по всему, я завидую Ксюше. У нее есть мать, которая все равно готова забрать ее домой, и брат, который готов за нее бороться. Но ты бы поговорил с ней. Подростки еще хуже, чем взрослые умеют надумать себе всякого. И если что, ты всегда можешь сам отвести ее к матери. Да?

— Да.

Ветта снова тяжело вздохнула.

— И что теперь?

Лука пожал плечами. Ворон на ветке расправил крылья и улетел.

— Будем жить.

***

Городское кладбище радовало спокойствием и отсутствием посетителей. Перекликались птицы, покачивались ветви, зеленела трава.

Дима прошел по дорожке мимо новых надгробий, потом вдоль советских, потом свернул вглубь. Трава еще не успела подняться высоко, и пока что ничего не затрудняло проход. Он любил здесь гулять. Он кивнул нескольким памятникам, а потом юркнул мимо двух оградок. Там, за ними, начиналась совсем старая часть кладбища, там еще можно было найти дореволюционные могилы. Одна из них — с чудом уцелевшим надгробным камнем с барельефом в виде женщины, протягивающей в руках чашу, словно предлагая путнику напиться, сверкала белизною среди листвы.

По бокам от этого надгробия расположились еще два. Слева стояла стела с выбитым на ней георгиевским крестом, на вершине которой сидел, широко расправив крылья, сокол. «Герою, павшему в боях за Отечество», значилось на камне. И ниже: Петр Сергеевич Юфимцев 1889-1916. А справа от женщины был установлен простой камень. Он стоял над могилою главы этой семьи, хоронить которого оказалось некому. «Юфимцев Сергей Петрович 1918 год».

Красивая женщина лет сорока пяти с собранными на затылке в аккуратный узел волосами в старинном белом платье с длинными рукавами и высоким кружевным воротником, заколотым брошью, сидела на неизвестно каким образом сохранившейся здесь с дореволюционных времен мраморной лавочке, уже поджидая его, и как всегда улыбнулась и слегка склонила голову в знак приветствия. Внимательный наблюдатель мог бы заметить, что сквозь нее видно соседнюю могилу и растущую над ней березу.

— Добрый вечер, Татьяна Николаевна, — радостно поздоровался Дима. — Представляете, какая новость: Ксюша остается в Логе!

Конец только первой истории))