Лисий хвост. Крепость гремящего ущелья (книга третья)

Глава 1

Нандун не просто поразил Мунку — он потряс его до глубины души. Юноша-степняк бывал до этого лишь в одном более или менее крупном селении — Сатыше, хоть его и с большой натяжкой можно было считать подобием города. И даже там ему казалось, что улицы чрезмерно полны людей, а от вечного шума и гама к вечеру раскалывалась голова. Если бы не Анга, которой хотелось походить по лавкам торговцев да поглазеть вечером на яркие огни, он бы лишний раз носа не высовывал из юрты.

Нандун же был настоящим большим городом. Строившийся когда-то в подражание столице, он считался центром всех западных областей Империи Дракона. Так же, как и Красный город, Нандун стоял на левом берегу Красной реки, и губернаторы старались, чтобы он во всём походил на великолепный образец. Так, дворец местных правителей тоже был на возвышении над рекой, и от него к воде вела лестница с мраморными ступенями и статуями легендарных животных-основателей — соратниками Дракона-творца. И всё же, хоть местные ремесленники и выказывали немалое усердие и талант, стараясь доказать, что они ни в чём не уступают столичным, а губернаторы щедро платили, дворец в Нандуне не мог сравниться с императорским. За высокими стенами, напоминающими крепостные, не было обширного сада, а вместо этого пространство вокруг занимали различные служебные постройки. В них размещались чиновничьи ведомства по управлению западными землями, сбору налогов и установлению порядка.

В древние времена Нандун закладывался как аванпост государства на западе, и нынешний губернаторский дворец изначально строился именно как укрепление с мощными кирпичными стенами и башнями. Со временем их значение сошло на нет — границы страны были отодвинуты столь далеко от города, что всякая опасность нападения внешних врагов исчезла. Тем не менее всё чиновничество Запада по-прежнему стекалось в пределы старых стен, образовывая особое пространство со своим укладом и образом жизни, чётко отделённое от ремесленных и торговых кварталов и тем более от тех, где селились обычные жители. Сам же Нандун, разросшийся вокруг древней крепости, своих укреплений более не имел. Когда-то его окружал земляной вал, но и он был уже давным-давно срыт, и от него не осталось и следа.

По Красной реке ходили баржи, перевозя товары из западных областей на восток и обратно. Это была одна из главных связующих нитей между двумя частями империи. В нескольких днях пути к востоку река входила в узкое ущелье между высокими горами, здесь она становилась бурной и билась о крутые скалы. Много веков назад на южном и северном берегах, прямо друг напротив друга, была воздвигнута мощная крепость, разделённая на две равные части, соединявшиеся между собой подвесным мостом. Когда-то твердыня позволяла господствовать над всем местным краем. Сейчас же её оборонное значение также ушло в прошлое, она стала не более чем приютом для дежурных смотрителей.

В Нандуне в любое время года кипела жизнь и велась торговля, всегда наезжало множество купцов и разного люда. И даже несмотря на восстание город был настолько переполнен, что, казалось, горожане просто посходили с ума. И в прежние дни Мунку был бы этим ошеломлён, а сейчас он с трудом сдерживал ощущение паники, вызванное толпами народа и бесконечным шумом, ржанием лошадей, блеяниям верблюдов, мычанием скота, звоном сотен наковален. Иногда ему казалось, что весь Нандун превратился в одну большую кузницу.

По городу сновали тысячи людей. В основном это были местные и жители западных краёв, которых восстание сдвинуло с насиженных мест: они искали лучшей судьбы в рядах народной армии. К ним примкнуло большинство солдат и офицеров местных гарнизонов, хотя некоторые, не желая нарушать присяги, бежали на восток и на юг. Несколько особенно строптивых служак были повешены повстанцами, и тела бедолаг так и болтались на зубцах стены, окружающей дворец правителя.

Само собой, к восстанию примыкали и разные тёмные личности, занимавшиеся грабежом и воровством в общей неразберихе. С такими людьми никто не церемонился, и почти каждое утро на берегу реки проходили казни преступников. Им привязывали на шею тяжёлые камни, отвозили на лодке на середину потока и сбрасывали в воду. Всё это сопровождалось улюлюканьем и гоготом зевак, собравшихся поглазеть на представление.

Если городские кварталы и улицы походили одновременно на военный стан и на ремесленную мастерскую, то старинный дворец и примыкающие дома чиновников напоминали место, на которое обрушилось сильнейшее природное бедствие. Собственно говоря, так оно и было, только в роли стихии выступил народ.

Многие дома были разграблены, окна и двери разбиты, и никто не собирался их восстанавливать. Только во дворце губернатора навели какой-никакой порядок.

Все улицы и переходы между строениями усеивало огромное количество бумаги. Люди врывались в провинциальные ведомства и приказы, стремясь уничтожить всякий след имперского господства, и в буйном веселье выбрасывали кипы документов на улицу под ноги своих товарищей. Не пощадили ни архивы с древними рукописями, ни обычные библиотеки и собрания свитков. Всё без исключения летело вниз, втаптывалось в грязь, рвалось на куски. Любая бумага стала символом ненавистной власти, и никто не желал разбираться в том, что на ней написано, представляет ли она ценность.

Первоначально восставшие задумывали сжечь всё в одном огромном костре. Однако документов и свитков оказалось слишком много, а лишних усилий, чтобы их собрать, тратить никто не собирался. В конце концов за дело принялся осенний ветер. Он разносил листы и обрывки по всем близлежащим кварталам, забрасывал на крыши, задувал в подворотни. Потихоньку люди приспособились собирать свитки и куски манускриптов на растопку печей и очагов.

Мунку ходил по узким улицам старого города, примыкающим к дворцу. Здесь было намного тише, чем в других частях Нандуна. Юноше нравилось смотреть на то, как жёлтые листья деревьев печально облетают и смешиваются с шелестящей бумагой, покрытой непонятными иероглифами. Он не умел толком читать, так что все надписи представлялись ему полными скрытого, зловещего смысла.

Иногда он находил свитки с рисунками. Такие находки всегда пробуждали в нём любопытство и своего рода азарт. Никогда не знаешь, на какой свиток наткнёшься и какие картинки в нём будут. Те, что ему приходились по душе, Мунку откладывал и уносил с собой. Те, что не нравились, молодой степняк бросал обратно.

Ему встречались изображения животных и растений, духов и хранителей местности. Это вызывало в нём любопытство, и он мог часами рассматривать их, особенно когда дело касалось сказочных тварей, дэвов и какой-нибудь другой нечисти. Мунку надеялся найти среди них Ган Цэцэг или Билигму, хотя вторая и была человеком из плоти и крови, но обладала мастерством чародейки, а значит, не сильно отличалась от хозяйки Пустоши.

Ган Цэцэг он не обнаружил, но вот изображения громадных муравьёв и смертоносных червей нашёл и долго смотрел на них, раздумывая, сохранить или выбросить находку. Решив, что будет неплохо показать картинки своим друзьям, Мунку засунул страницы за пазуху.

Как-то он наткнулся на странные рисунки, где люди представали словно бы разрезанные, с выставленными на показ внутренностями. Молодого кочевника, который без колебаний мог ловко забить и разделать хоть овцу, хоть корову, такой вид человеческого тела покоробил. Он покрутил этот свиток, увидел ещё несколько подобных изображений со вскрытыми головами и рассечёнными пополам сердцами. Мунку с отвращением отбросил манускрипт в общую кучу, вовсе не ведая о том, что только что держал в руках бесценную рукопись древнего врача.

Особое впечатление на него произвёл свиток с рисунками мужчин и женщин, предающихся любовным радостям. Юноша внимательно просмотрел его, припрятав среди своих немногочисленных личных вещей. Он твёрдо решил воплотить все предлагаемые способы утех с Ангой.

Нагу же Нандун очень разочаровал. После многих лет скитаний по диким краям он полагал, что будет счастлив вновь оказаться в многолюдье городских улиц, будет наслаждаться возможностью ходить по лавкам и приличным питейным заведениям. Однако мужчина успел от всего этого отвыкнуть и незаметно для самого себя начал ценить просторы и безлюдье степи. Суматоха, какофония звуков, грязь под ногами, вонь из подворотен раздражали. Так что скиталец-островитянин не без удовольствия следовал за Мунку в кварталы вокруг дворца и тоже понемногу рылся в разбросанных бумагах. Его поиски были бесцельны. Порой какой-нибудь свиток вызывал интерес, и Нага бегло пробегал его глазами, однако он никогда не забирал манускрипты с собой, выбрасывая их обратно.

Вообще их пребывание в Нандуне выглядело довольно странным. После того, как они повстречались с Сен Гаром, тот под охраной отправил их в столицу Западного края. Был ли это арест, или их взяли в плен, странники так и не уяснили. У них не забрали оружие, видимо, считая не представляющими опасности, но ограничили свободу передвижения. Но при этом всё время пути до города они находились под неусыпным надзором охраны.

По прибытии в Нандун Нагу и Мунку передали местным стражникам. Те не проявляли особого усердия и обычно позволяли бродить по городу сколько влезет. Только по вечерам охранники заглядывали в комнату, проверяя, на месте ли их поднадзорные. Если бы юноша и его похититель вздумали бежать, им бы это наверняка удалось. Однако город был полон вооружённого люда, из которого восставшие пытались сколотить армию, и удобного случая для побега пока не представлялось. Купить лошадей было невозможно — всех пригодных к верховой езде забирали для военных целей. А далеко ли уйдёшь пешком?

Несколько раз они видели на улицах Дондо в окружении военачальников, но разглядеть его как следует не удавалось.

Глава повстанцев, выказывая близость к простым людям, часто лично занимался решением споров и выслушивал тяжбы. Так что и судьбу двух странных путников, пришедших пешком из степи, определять должен был сам Дондо. А те мучились вопросом: пойти на риск и попытаться улизнуть из Нандуна или же остаться и ждать? Чем дольше Нага и Мунку размышляли над этим, тем больше склонялись ко второму варианту: ведь они не совершили ничего предосудительного, значит, нет оснований опасаться встречи с главой восставших.

Примерно через неделю вынужденного безделья один из охранников, зайдя вечером в их комнату, сказал:

— Завтра утром Дондо примет вас.

— Это будет суд? — спросил Нага.

— Если вы виновны, суд. Если нет, вас отпустят.

— Ничего плохого мы не сделали, — вставил своё слово Мунку.

— Ну, тогда сможете убраться на все четыре стороны, — пожал плечами воин. Его явно тяготили обязанности по охране двух никчёмных чужеземцев.

На следующий день ранним утром Мунку и Нагу доставили во дворец. Хотя Дондо изо всех сил старался не отдаляться от обычных горожан, из среды которых вышел когда-то, он не мог остаться равнодушным к просторным залам, торжественной обстановке и позолоте, покрывавшей искусную резьбу на стенах и колоннах. Разбушевавшийся народ изрядно потрепал внутреннее убранство, тем не менее почти вся отделка сохранилась в относительной целости. Тяжёлая, громоздкая деревянная обстановка в западном стиле также уцелела: она была слишком крепка и без особых потерь пережила людское нашествие.

В главной зале, где некогда проходили торжественные приёмы первых лиц провинции, где ступали императоры и их наместники, теперь отправлял правосудие, как он его понимал, народный хан Дондо. Во всём просторном помещении остался лишь один предмет обстановки — грузное кресло, воздвигнутое на возвышении, куда раньше устанавливали трон государя, когда он соизволял посетить Нандун. В обычные дни при прежней власти это возвышение оставалось пустующим, но напоминало губернатору, что, хотя он и обладает всей полнотой власти, всё же над ним незримо господствует высший правитель.

На десяток ступеней ниже имелась широкая площадка. Раньше там располагалось место правителя западных провинций, а теперь на неё восходили те, чьё дело в настоящий момент слушалось.

Перед Нагой и Мунку уже стояла целая вереница просителей и тяжущихся. Дондо выслушивал их одного за другим, недолго взвешивал в уме и оглашал своё решение. Зал был полон людьми: воинами и простыми зеваками, пришедшими поглазеть на правосудие справедливого хана. Его уверенный и сильный голос наполнял зал. Прислушавшись, Нага немного успокоился: новоявленный правитель показался ему вполне разумным, хотя и не слишком образованным человеком.

По мере того как вереница перед импровизированным троном сокращалась, Нага и Мунку приближались, они могли лучше рассмотреть хана: это был крепкий круглолицый мужчина за сорок лет, лысеющий, с намечающимся брюшком. В чертах его лица не было ничего примечательного, ничего благородного и даже особенно запоминающегося. Однако такая заурядная внешность не вводила в заблуждение: в Дондо ощущалась внутренняя сила, его взгляд пылал, а мощные руки говорили и о большой силе физической. Его чистый голос звучал громко и чётко, доносясь почти до самых дальних частей зала. Народ внимал ему, и даже те, кто не получал желаемого после спора, без ропота принимали вердикт.

Когда очередь доходила до очередного просителя или подсудимого, советники, стоявшие по бокам от Дондо, коротко рассказывали о сути дела. Дальше предводитель повстанцев расспрашивал сам.

Нага и Мунку взошли на помост. Один из командиров наклонился к хану и быстро заговорил.

— Ага, не то лазутчики, не то потерявшиеся путники, — промолвил Дондо, внимательно разглядывая обоих. — Рассказывайте, кто вы такие и куда направляетесь?

Пленники не раз обсуждали между собой то, как им нужно отвечать, какую историю поведать. Было очевидно, что в Красный город попасть возможности нет. Ответ держал Нага:

— Мы обычные путники, идём в Сатыш. Я был охранником при караване, а это — сын одного из купцов. Наш караван попал в песчаную бурю, и мы потерялись. Много дней мы скитались по пустыне, наши лошади пали, а мы только каким-то чудом добрались до стены Дракона. Там мы надеялись встретить людей и получить помощь. Теперь же мы хотим лишь одного — скорее отправиться в путь и догнать караван хотя бы в Сатыше.

Дондо покивал головой, постучал пальцами по подлокотнику кресла.

— Что ж, звучит складно. Только правда ли?

— Это правда! — выпалил Мунку. — Ничего мы так не желаем, как только поскорее покинуть этот город.

— Чем же он вам так не нравится? — удивился Дондо.

— Здесь слишком много людей, грязно и тесно. В степи намного лучше! — горячо отвечал юноша.

— Так ты степняк, мальчик? — спросил Дондо.

Нага метнул на Мунку предупреждающий взгляд, но молодой человек проигнорировал его.

— Да, я степняк, а что в этом такого?

— Ничего. За исключением того, что я никогда не слыхал, чтобы среди степняков водились купцы и они ходили бы караванами в империю и обратно. Кочевники всегда собираются на торговлю в Сатыше, и именно туда стекаются торговцы отовсюду. Так что не сходится что-то в вашем рассказе.

Дондо говорил спокойно, как бы рассуждая сам с собой. Нага зло глядел на молодого недотёпу, разрушившего своей глупой горячностью всю подготовку.

Правитель продолжал:

— Если же мальчик не сын купца, то, может быть, и ты не охранник? Хотя ты похож на человека, который умеет драться и не боится обнажить меч. Кто же вы такие? Вероятно, имперские лазутчики? Тоже не похожи. Настоящие лазутчики продумали бы свои ответы, а не раскрылись бы вот так запросто и глупо, как это сделали вы. Если вы и разведчики, то просто недоумки без капли соображения. Я знаю, что империя при смерти, но не думаю, что дела идут настолько плохо, чтобы посылать соглядатаями таких олухов, как вы.

Дондо говорил громко, все окружающие смеялись над его словам. Нага и Мунку стояли, понурив головы. Доказывать что-либо бесполезно, бессмысленная убеждённость юноши в превосходстве степи над городом в одно мгновение перечеркнула все приготовления. Как жаль, что они не решились попытаться бежать до этого судилища, быть может, им удалось бы уйти, сейчас они были бы уже далеко.

Самозванный властитель Запада умолк и изучающие всматривался в двух пленников. На первый взгляд они не представляли опасности, но ведь это может оказаться уловкой, точно так же, как и их нарочитый провал. Дондо был проницательным человеком, много повидавшим на своём веку. Парень не вызывал у него опасений. Слишком открытое и честное лицо, порывистость, стремительность в высказываниях. Да, он не тот, за кого пытался себя выдать, но и не враг. А вот мужчина намного интереснее. Он вполне мог бы быть охранником или воином, а значит, и наёмником, и убийцей.

Неожиданно Мунку задрожал, его лоб покрылся крупным потом, глаза закатились, и он рухнул на мраморные плиты пола, сотрясаемый судорогами. Нага бросился к нему, пытаясь подхватить голову, чтобы он не разбил её о камень. Несколько человек из окружающей толпы поспешили на помощь.

Люди схватили Мунку за руки и ноги, подложили какие-то одежды. Тело бедолаги сотрясалось с такой силой, что удержать его удавалось лишь с очень большим трудом. Кто-то из толпы сунул юноше под нос разрезанную луковицу. Острый запах подействовал на него благим образом, он начал отворачиваться, дрожь в членах утихла. Через минуту обессиленный Мунку лежал на полу с закрытыми глазами, не в силах ни встать, ни пошевелиться.

Нага сидел над ним, полный недоумения и растерянности. За всё то долгое время, что они провели вместе, он никогда не замечал в молодом человеке склонности к нервным расстройствам, никогда тот не бился в припадках падучей. Что же это? Говорят, в знатных семействах такие болезни не редкость, наверное, недуг настиг и этого принца. Зная его двоюродного деда Ёшиду и родного деда Ито, это вполне может оказаться правдой. Нынешний князь острова Оленя за своё продолжительное правление показал себя уравновешенным и мудрым господином, однако несколько раз в году он устраивал охоты, во время которых истреблялось без счёта всякого зверья просто ради забавы. Когда-то его племянник Хару пропал во время такой облавы в лесу.

Князь Ито же никогда не старался держать свою буйную натуру под контролем. В те времена, когда он тоже участвовал в охотах, он как бы ненароком отправлял на тот свет то встречных крестьян, то кого-то из челяди.

Ведь может такое быть, что склонность родственников к насилию ради насилия выродилась в Шиме в падучую болезнь? Наверное, да. Нага убивал когда-то за деньги, но никогда не получал от этого удовольствия. Это был его талант – то, что он умел делать хорошо и быстро. Он и занимался этим, стараясь закончить работу насколько можно чище и скорее. Его жертвы почти никогда не мучились, возможно, даже не успевали испытать боль и испугаться.

Из размышлений Нагу вывел голос Дондо. Правитель встал со своего кресла и спустился к ним. Большой и сильный мужчина возвышался над телом юноши.

— Бедный мальчик! — сказал он. — Теперь всё встало на свои места. Он ведь болен, у него ум за разум, наверное, заходит, вот и говорит что попало. Сен Гар перестарался, когда отправил вас сюда. Вы можете идти куда хотите, кроме как в сторону Красного города. Хотите, оставайтесь здесь, хотите — на запад, хотите — в Сатыш. Вы свободны! Эй, помогите им, отнесите мальца к врачу!

Несколько сердобольных людей положили Мунку на одеяло, взялись за концы и понесли. Толпа расступалась, пропуская их к выходу из зала. Многие сочувственно качали головами и желали здоровья. Молодой человек уже успел открыть глаза и теперь непонимающе смотрел снизу вверх, не делая попыток вырваться, и по-прежнему молчал.

Нага низко поклонился, выдавил какие-то слова благодарности и хвалы мудрости Дондо и поспешил вслед за Мунку. «Бедный принц! Бедный принц!», — неустанно повторял про себя наёмник.

Глава 2

Лекарь Ган Жур долго осматривал Мунку, сгибал и разгибал руки и ноги, внимательно разглядывал глаза и язык. Он раздел юношу, исследовал каждый старый шрам, свежие ссадины и царапины. По ходу осмотра врач бормотал себе под нос, цокал языком и качал головой.

Нага внимательно следил за ним, пытаясь что-нибудь уяснить из невнятных междометий и отдельных слов. Островитянин повидал в своей жизни много разных врачевателей, плохих и хороших, дорогих и дешёвых, пользовавших вельмож и простой люд. Ган Жур явно принадлежал к разряду хороших врачей, увлечённых ремеслом.

Обстановка в комнате была простой. Медицинские инструменты лежали на свежем льняном полотенце, сверкали холодно и хищно. Помещение наполнял свет солнца, льющийся из большого окна.

Мунку лежал на низком топчане, всё ещё обессиленный, не пришедший в себя до конца. Его доставили сюда прямиком из дворца Дондо, и Ган Жур тотчас принял нового больного, проявив неподдельный интерес, который, однако больше походил на любопытство учёного мужа, а не на сострадание. Вероятно, умри Мунку, с такой же любознательностью лекарь вскрывал бы его тело.

Это коробило Нагу, но врач явно знал своё дело, да и где сейчас искать другого. Пускай себе закончит осмотр и скажет своё мнение, а там видно будет. Пока же наёмник поджидал и посматривал на Ган Жура. Кажется, почти всех врачей слепили по какому-то единому образцу. Волосы с проседью, длинная бородка, напоминающая козлиную, уверенные сильные руки и чуткие пальцы, сосредоточенное, отстранённое лицо, круглые очки на носу. Сколько ему лет? Сорок, пятьдесят? Они всегда примерно этого возраста. Помнится, один такой в Сииго здорово помог Наге и оплату взял тогда по-божески. Сколько попросит этот?

Ган Жур закончил осмотр, укрыл юношу одеялом, чтобы тот не замёрз, после чего мальчик-помощник полил ему на руки из серебряного кувшина. Лекарь тщательно помыл руки, так же тщательно вытер чистым рушником, а слуга вынес таз с грязной водой. «Хороший признак, — подумал Нага, — некоторые врачи вообще не моют рук».

Нага сгорал от нетерпения, желая услышать приговор Ган Жура, но тот не спешил. Он снял очки, протёр их чистой тряпицей, убрал в кожаную коробочку на полке. После этого взял с другой полки длинную трубку и раскурил её. Лекарь сел на основательный табурет у стола и быстро начал что-то записывать. Это уже начинало выводить наёмника из себя, и он для начала громко откашлялся.

Ган Жур удивлённо обернулся к нему, хмыкнул и продолжил писать дальше, то и дело выпуская колечки дыма.

— Уважаемый, может быть, вы скажете, как дела у моего друга? — с вызовом проговорил Нага.

Лекарь, не оборачиваясь, бросил ему в ответ:

— Имейте терпение. Сейчас я закончу, — слова прозвучали невнятно из-за трубки во рту.

Нага фыркнул. Да, такие типажи — не редкость среди умников. Им хоть пожар, хоть потоп, а они будут делать то, что считают нужным, пока остальные разбегаются в панике.

Наконец, через пару минут Ган Жур отложил перо и обернулся к Наге. Казалось, лекарь только сейчас по-настоящему разглядел этого человека и был в некоторой степени разочарован увиденным.

— Что ж, я закончил, можете задать свои вопросы. Что вы хотели знать? — спокойно промолвил Ган Жур.

— Что я хотел знать? — Нага начинал закипать. — Да так, сущую безделицу. Не знаете ли, отчего этот юноша ни с того ни с сего упал в припадке? Это всё, конечно, неважно, просто немного любопытно.

— Ах, — утомлённо выдохнул врач, — вы все торопитесь и думаете, что у меня имеются ответы на всё, раз я немного разбираюсь во врачебном деле. Ну так вот: понятия не имею, что с вашим другом!

— То есть как? Это разве не обычная падучая болезнь? — изумился Нага.

— Пока не знаю. Лучше расскажите мне подробнее об этом юноше. Только честно и ничего не скрывая и не приукрашивая.

— Давайте попробую, — Нага почувствовал себя неловко.

Ган Жур выпустил ещё одно колечко дыма и пристроил трубку на особую резную подставку на столе.

— Итак, давно ли вы знаете этого юношу?

Нага смутился, но ответил честно:

— Примерно три месяца. Может, чуть больше.

— Всё это время вы были вместе? Вы часто видели его?

— Да, мы вместе путешествуем, так что, можно сказать, вообще не разлучались.

— То есть все эти три месяца вы постоянно находились рядом с пациентом?

— Да, всё время рядом. В пути, знаете ли, не очень много возможностей уединиться и не общаться с кем-то.

— И за это время, за эти три месяца, как часто повторялись подобные припадки?

— Их вообще не было! Сегодня был первый раз!

— Первый раз? — недоумённо протянул Ган Жур. — Вы уверены?

Нага задумался:

— Точно утверждать не могу. Быть может, до путешествия у него и бывало что-то подобное, но за то время, пока мы вместе странствовали, никаких припадков не было.

Лекарь оживился, в его глазах вспыхнул неподдельный интерес.

— Так необычно! — сказал он. — Впервые с таким сталкиваюсь.

Нага поглядел на юношу, который опять впал в забытье, и спросил:

— Разве не бывает таких перерывов в болезни? Три-четыре месяца?

— Нет, таких длительных не бывает, — отрезал Ган Жур.

— А это может передаваться по наследству? Дело в том, что дед юноши был, если можно так сказать, весьма темпераментным и не очень уравновешенным человеком.

— По наследству? — переспросил врач. — Да, конечно, может. Вот только загвоздка в том, что, как правило, падучая проявляется в намного более раннем возрасте. Всё же перед нами юноша лет двадцати. Несколько поздновато для того, чтобы в первый раз пострадать от припадка.

— Двадцати? — ошеломлённо воскликнул Нага. — Он просто крупный, а на самом деле ему только четырнадцать-пятнадцать.

— Ах, что вы, посмотрите на его зубы! На пробивающуюся бородку и усы! Мускулы! Какие там пятнадцать!

— Не может такого быть! — стоял на своём Нага.

Ган Жур не ответил, вместо этого он ещё раз бегло осмотрел юношу, пощупал его мускулы на руках и ногах, заглянул в рот. Пожав плечами, он промолвил:

— Вам виднее, всё же это ваш знакомец. Говорите, он рос в степи? Возможно, поэтому он выглядит старше своих лет. Тяжёлая жизнь, всё время на воздухе, верхом на лошади… Да, вероятно, в этом я ошибся.

Нага облегчённо вздохнул. А лекарь между тем продолжил:

— У него на теле довольно много разных мелких шрамов, вероятно, он получил их в детстве от падений и порезов, которые неминуемы в кочевой жизни. Есть совсем свежий, недавно зарубцевавшийся, на руке, но это скорее от укуса. Кто его укусил? Это не животное, больше похоже на человека.

— Так, одна сумасшедшая баба, — сказал Нага. — Увязалась за нами, а когда парень хотел прогнать её, она вцепилась ему в руку зубами. Какая-то умалишённая!

— К сожалению, — вздохнул Ган Жур, — во время войн и неурядиц плодится число несчастных и сходящих с ума. Бывает и такое, что они с отчаяния нападают на людей.

— Вот-вот, — поддержал Нага лекаря, — какая-то такая несчастная и вцепилась в него. Бедняга еле отвязался!

Ган Жур погладил бородку, задумчиво посмотрел на юношу: тот начал тихонько стонать, но всё ещё не приходил в себя. Врач накрутил на пальцы кончик бороды и проговорил в своей манере, как бы рассуждая сам с собой:

— Это странный случай, прошло уже довольно времени для того, чтобы парень очнулся, а он всё ещё в забытьи. Совершенно не похоже на обычную падучую. Определённо, это что-то иное. Что же? Не имею понятия. Может статься, это какая-то новая хворь, занесённая из степи. Заразен ли он? Нет, не думаю, лихорадки нет, скорее, болезнь связана с рассудком.

— Господин врач! — громко обратился к Ган Журу Нага, чтобы прервать этот неиссякаемый поток рассуждений. — Не пора ли вам назначить какое-нибудь лечение? Что делать? Лекарства, примочки?

Доктор встрепенулся, словно вновь позабыл о присутствии в комнате другого человека. Пристально посмотрев на Нагу, он проговорил:

— Если род болезни не установлен, то невозможно точно подобрать лечение.

Нага уже начал утомляться от бесконечных споров и разговоров, ему хотелось получить чёткие и простые ответы. Он знал этот тип врачей, говорящих много и по большей части бессвязно. Если их не прервать, они так и будут чего-то там бормотать под нос, рассуждать и взвешивать доводы. Так что наёмник принял решительную позу, немного угрожающую, и придвинулся к Ган Журу. Тот, глядя на действия Наги, рассмеялся и промолвил:

— Вы думаете напугать меня? Это так глупо! Неужто вы полагаете, что я, ежедневно ведущий борьбу со смертью, испугаюсь вас? Или вы думаете, я побоюсь одного-единственного олуха, когда по городу их разгуливают тысячи? Тысячи чурбанов, которые уничтожают книги просто потому, что не умеют читать и не желают учиться! Эти варвары разгромили мою библиотеку только лишь из-за того, что вид бумаги вызывает у них ярость! Меня самого они чуть было не вздёрнули в моём же саду! И вы полагаете, я буду вас бояться? Знаете ли вы, что я единственный врач, оставшийся в Нандуне, а остальные мои собратья сбежали прочь?

Нага смущённо отступил. Немногим людям удавалось по-настоящему его пристыдить. Ган Жур оказался одним из таких.

— Простите, — глухо вымолвил наёмник, — я не желал обидеть вас, господин лекарь. Я не думал, что с вами могли так обойтись.

— Ах! Восставшая толпа не разбирает правых и виноватых, ей неинтересны невинные и какие-то там врачи. Хвала Небу, сам Дондо оказался неподалёку и прервал мою казнь. Так что я обязан ему жизнью. Не знаю, смогу ли отдать долг, но свои обязанности врачевателя собираюсь исполнять до тех пор, пока в состоянии это делать.

— Я ещё раз приношу свои извинения, — сказал Нага негромко, и таким образом Ган Жур оказался вторым человеком в жизни наёмника, перед которым он извинился более одного раза. Третьего раза не бывало ещё никогда, и, к счастью, лекарь ответил:

— Ваши извинения приняты. Полагаю, вы, как и все в этом несчастном городе, взвинчены и возбуждены. Нам всем нужно успокоиться и взять себя в руки. Насчёт лечения могу сказать лишь одно: парню нужно отлежаться, принимать отвар из трав, какой обычно прописывают при падучей и утомлении рассудка. Это не будет лишним.

— Мы всё исполним, как вы скажете, — оживился Нага.

Ган Жур строго посмотрел на собеседника и сказал:

— Вообще-то, я хотел бы наблюдать за ним. Не скрою, во мне говорит интерес исследователя и врача, я хотел бы описать течение болезни, ведь это может быть какая-то неизведанная до сего дня хворь. Для этого мне нужно, чтобы мальчик находился в моём доме.

— Что? — изумился Нага. — В вашем доме?

— Да. Для этих целей у меня предусмотрена отдельная комната, где я смогу разместить больного. Ему будет там удобно, можете не волноваться.

— Но это, должно быть, стоит кучу денег! Мы можем заплатить, но предпочли бы лучше оставаться в своём жилище.

— Не волнуйтесь, вы будете оплачивать лишь само лечение. Пребывание под моей крышей и питание оплачивать не нужно. Впрочем, вы можете отработать часть вашей оплаты. Мой помощник и ученик сбежал из города на восток, и у меня сейчас лишь мальчишка двенадцати лет. Он выполняет самые простые работы, и у него не хватает сил на то, чтобы помогать мне при операциях и удерживать больного. Работы много, и она тяжела для ребёнка. А вы, я полагаю, не боитесь ни вида крови, ни открытых ран. Раньше вы были на стороне тех, кто кровь пускает, чтобы убить, а теперь будете на стороне тех, кто пускает кровь, чтобы спасти. Соглашайтесь, сохраните часть денег, присмотрите за другом. Вы ведь чужак в Нандуне, вам всё равно некуда податься, а здесь будете при деле. Может, это ваше призвание?

— Издеваетесь, господин лекарь? — брови Наги взлетели вверх в удивлении. — Вы правильно угадали, я пускаю кровь вовсе не для спасения жизней и делаю это за деньги. Чего же ради я буду менять ремесло?

— О смене ремесла речи не идёт. Я предлагаю лишь сделку. Мне нужен помощник, который не боится крови и тяжёлой работы, достаточно умный и сильный. Взамен я предлагаю крышу и уход для вашего друга и снижаю в два раза размер оплаты. Если хотите, можете перебраться в ту же комнату, где я положу больного.

Нага покрутил пальцем у виска. Хватит с него и того, что когда-то он подвязался в качестве кузнеца в Сатыше. Не хватало ещё идти в подмастерья к лекарю!

— Впрочем, если вы желаете, вы можете пойти к другому врачу, — ухмыльнулся Ган Жур, — беда только, что в Нандуне вы никого, кроме повивальной бабки, отныне не найдёте. Могу подсказать, какая из них получше.

— По-вашему, парень рожать собрался? Делать нечего, пусть остаётся у вас, но я к вам на побегушки не пойду.

Мунку слабо застонал и начал шевелиться. И Ган Жур, и Нага бросили спор и кинулись к юноше одновременно, хоть и движимые разными чувствами. Лекарь видел в нём не столько человека, нуждающегося в помощи, сколько предмет наблюдений и занятных исследований. Наёмник испытывал странную привязанность к подростку, ради него он столько лет скитался по степи и претерпел множество страданий. Для него Шима стал смыслом жизни, смыслом, который нужно было оберегать. Столько всего вынести и сейчас потерпеть поражение из-за какой-то непонятной болезни? Уж нет, найдётся и на неё управа.

Они перенесли Мунку в небольшую светлую комнату в дальней части дома, примыкавшей к обширному саду. Ган Жур выращивал здесь не столько овощи и фрукты, сколько разные лечебные травы, которые затем сушил, толок, заваривал и окуривал ими больных.

Хоть он и принимал больных в своём доме, в квартале зажиточных горожан, тем не менее у его дверей толпились разные люди, в основном не самые обеспеченные. О настоящем ученичестве речь не шла, но волей-неволей Наге приходилось помогать Ган Журу, особенно когда дело касалось операций. Каждый день в лечебницу попадали люди со сломанными костями, разного рода ранами, свежими и запущенными. Из-за большого числа людей в городе и страшного беспорядка стычки и драки стали обычным делом, так что вправление вывихов и сломанных носов превратилось в рутину. Кроме того, где-то в провинции продолжались бои между повстанцами и местными гарнизонами, которые не разбежались и не желали нарушать присягу. Тогда к ним в лечебницу доставляли по-настоящему тяжело раненных мятежников, с отрубленными конечностями или вспоротыми животами. Многие из таких пациентов умирали от потери крови ещё до того, как Ган Жур приступал к своей работе. Однако кого-то удавалось спасти, и всякий раз Нага оказывался полезен.

Кроме двух мужчин при лечебнице жил мальчик, мечтавший выучиться на врача, но он был ещё слишком юн и слаб, чтобы выносить всю нагрузку. Почти каждый день приходили две пожилые женщины, которые убирались в доме, готовили и стирали. Иногда они помогали при перевязках, поили больных снадобьями и выполняли другую работу по хозяйству.

Наёмника не пугали разверстые утробы, кровь и жуткие ранения. Во многих случаях он почти наверняка мог сказать, каким оружием они были нанесены и вообще есть ли хоть малейший шанс у раненого. Нага оставался равнодушен к стонам и крикам, ничьи страдания не вызывали у него сочувствия. Он уже множество раз видел подобное, сам наносил ранения и убивал, удивить его или тронуть было сложно. Порой, правда, он приходил в изумление, видя последствия мастерского удара, когда прекрасно отточенное оружие поражало хрупкую плоть чисто и ровно. Островитянин обратил внимание, что оружие у повстанцев крепкое и сделано как будто из другого сплава, отличного от того, какой используют на востоке.

И всё же главное внимание Нага уделял Мунку. Юноша приходил в себя и снова впадал в бессознательное состояние. К счастью, припадки с ним больше не случались, однако он был почти не в состоянии подниматься с постели и самостоятельно принимать пищу. В те минуты, когда его разум немного прояснялся, молодой человек словно пытался стряхнуть с себя наваждение, Мунку всё равно плохо понимал, что с ним происходит и где он находится. Он несвязно говорил, отвечал невпопад, быстро утомлялся, хватался за голову и вновь падал на подушку, после чего быстро засыпал. Так и проводил он большую часть суток во сне, иногда беспокойном, иногда мирном.

Юноша почти ничего не ел, в основном лишь просил подать ему воды. Чем короче становились периоды просветления, тем меньше пищи он потреблял. Нага всерьёз беспокоился о том, чтобы принц не отощал или вообще не умер от голода. При этом голодание никак не отражалось на теле Мунку. Оно оставалось всё таким же сильным и не только не увядало, но, напротив, казалось, что мышцы наливаются и твердеют.

Если Нага пребывал в беспокойстве, то Ган Журу наблюдение за степняком и описание его состояния доставляло настоящее удовольствие. Он посещал Мунку чуть ли не каждую свободную минуту, с удовлетворением отмечал все произошедшие с ним изменения, неустанно продолжая бормотать себе под нос рассуждения и даже ведя споры с самим собой.

Ган Жур ежедневно приказывал Наге обмывать тело юноши, чтобы оно оставалось чистым, а сам разминал его руки и ноги. Через несколько дней пребывания в доме врачеватель побрил степняку голову, чтобы лучше прощупать и убедиться, касаются ли её какие-то изменения.

Лекарь сдержал своё слово и брал с Наги весьма умеренную плату за уход, обеспечивая при этом и его самого, и Мунку крышей над головой и разделяя с ними стол. Часто по вечерам Ган Жур доставал кувшин вина и приглашал Нагу. Тогда двое мужчин сидели на веранде дома, молча пили, курили трубки и смотрели в звёздное небо. Они не зажигали огня, чтобы никакой другой приземлённый свет не затмевал чистого сияния небесных светил.

Наге начинало нравиться такое житьё-бытьё. Он справлялся со своими обязанностями и не находил их обременительными. Вечерние посиделки с вином настраивали его на философский лад. Глядя на звёзды, он всякий раз вспоминал чудесную пещеру, стены и потолок которой представляли собой остов дракона, где кости светились таким же холодным, успокаивающим светом. Как много он успел пройти за это время, с какими только людьми не сводила его судьба! Где он найдёт своё успокоение? Куда дорога приведёт его и принца?

В один из таких вечеров Ган Жур нарушил молчание. Это случалось очень редко, двум мужчинам было не о чем говорить, если дело не касалось приёма больных и раненых.

— Я заметил, — сказал лекарь, — что мышцы у парня стали крепче, а сам он как будто тяжелее. Во время ежедневной разминки мне всё труднее его переворачивать и управляться с ногами-руками. Это странно, но очень занимательно.

— Ты уже разобрался, чем он болен? — спросил Нага. Мужчины уже давно перешли на «ты».

— Определённо могу сказать, что это не падучая. Нервное расстройство, вероятно. Но удивительно то, что юноша лежит и почти ничего не ест, а тело его наливается силой. Всё должно быть наоборот. Он должен бы худеть, хиреть и умирать. Если же не знать, что парень не приходит в себя уже не одну неделю, то можно подумать, что перед нами молодой человек в самом расцвете сил, который просто спит.

— Мне тоже так кажется, когда я обмываю его. Это и вправду очень необычно. Но он и сам парень необычный.

— Что ты хочешь сказать? В чём его необычность? — оживился Ган Жур.

Нага понял, что сболтнул лишнего. Это вино и спокойная жизнь развязали язык. Придётся выкручиваться.

— Он из благородной семьи, — отвечал наёмник. В темноте легко врать или недоговаривать. — А я слышал, среди аристократов нередки болезни нервов и рассудка.

— Да, ты прав. Есть такие семьи, которые, чтобы сберечь чистоту рода, разрешают детям вступать в брак меж собой. Но вместо чистоты они получают лишь дурачков или полоумных. Шима из такой семьи?

— Нет, насколько я знаю. Я служил у них. Могу сказать, что его дед и брат деда любят насилие, иногда с радостью предаются ему. Знаешь, насилие ради самого насилия, особенно дед. При этом оба умные и рассудительные люди. Опасные. От них лучше держаться подальше.

Ган Жур ничего не сказал в ответ. Только через минуту промолвил, как бы рассуждая:

— Такое тоже бывает, что страдают дети или внуки в благородных семьях. Поколение идёт за поколением, с виду всё хорошо. Небольшие отклонения, склонности и зависимости, но ничего слишком необычного. А в какой-то момент вся та дрянь, которая копилась в отцах и дедах, матерях и бабках, воплощается в их отпрысках.

Лекарь умолк. Нага тоже. Больше они не перемолвились ни одним словом, предаваясь каждый своим думам.

На другой день Нандун, и без того кипевший, пришёл в ещё большее движение. По улицам потянулись вереницы вооружённых людей, всадников и пехотинцев. Все они шли под чёрными знамёнами с белой звездой посередине — эмблеме, которую избрал Дондо. «Путеводная звезда, ведущая в новый мир», — так называли повстанцы свой знак.

Войска устремлялись на восток, начиная поход против власти императоров в Красном городе. Война разгоралась, перекидываясь из западных областей на всю страну.

Глава 3

— До чего же упёртая баба! Моя Алтун по сравнению с ней — просто покорная овечка! — ругался Мэргэн. Он шёл пешком, как и все в отряде Лян Се, и это раздражало его неимоверно. Степняк не скрывал своего негодования, однако более жёстких выражений по отношению к военачальнице он избегал.

После того как чересчур бдительная женщина-офицер взяла Хару и его друзей под стражу, они с отрядом направились дальше вдоль стены Дракона до следующей башни. Никакие протесты или попытки убедить Лян Се не приводили к успеху: женщина оставалась глуха и непоколебима. Быть может, в глубине души она уже успела понять, что двое мужчин и четверо подростков из степи не стоят внимания. Однако не столько из-за врождённого упрямства и подспудной боязни потерять лицо перед подчинёнными, сколько из-за сложившихся обстоятельств Лян Се просто не могла поступить иначе. За время экспедиции её отряд лишился почти всех лошадей. Изначально задумывалось, что за снабжение будут отвечать местные чиновники, но вместо поддержки Лян Се получала лишь пустые обещания или же прямое требование взятки. Так что со временем уставшим и больным лошадям просто не находилось замены, и они постепенно одна за другой пали. Уже давно не шло речи о том, чтобы передвигаться верхом, все оставшиеся животные были загружены поклажей и припасами. Вместе с пленниками удалось захватить и полтора десятка лошадей, что оказалось прекрасным подспорьем. Если же признать сейчас, что кочевники взяты под стражу без должных на то оснований и их требуется отпустить, то нужно будет вернуть им и их имущество. А без этих лошадей всей экспедиции придётся очень несладко. Лучше уж добраться до Нандуна, где находится губернатор всех западных областей, и уже там разбираться.

Всё же Лян Се изволила проявить милость и не настаивала на том, чтобы пленники были связаны. У них отобрали оружие, они всегда находились под бдительным присмотром, но в остальном оставались относительно свободны. На привале любой из степняков мог свободно перемещаться по лагерю, однако не мог покидать его.

Хару находился под более пристальным надзором, ведь именно он и вызвал главные подозрения, и именно из-за него всех их задержали. Пара стражников неотступно следовала за ним и постоянно указывала на то, куда он может пойти, а куда — нет.

Множество раз принц обращался к Лян Се, уговаривал её и убеждал. Каждый раз она попросту отворачивалась. Мэргэн пытался поддерживать друга, но и он не удостаивался ответа. Офицер не обращала внимания и на обидные слова, которые в её адрес посылал степняк. Таким манером он надеялся расшевелить её, растопить ледяную стену. Тяжело иметь дело с тем, кому безразлично, что о нём говорят, с тем, кто упрямо не желает признавать свою неправоту.

Путь к Нандуну Лян Се также избрала не самый короткий. Она решила ещё некоторое время следовать вдоль стены, чтобы не разрушать замысел экспедиции, а уж затем свернуть к югу и выйти на дорогу, ведущую к западной столице. В конце концов эти степняки не настолько важные птицы, чтобы торопиться из-за них. Поэтому отряд двинулся к следующей башне, а затем ещё к одной. В обоих случаях они останавливались на несколько дней, чтобы описать местность, обновить карты и пополнить запасы воды.

Одно лишь наблюдение смущало Лян Се всё больше и больше. Уже много дней им не встречался ни один человек. Отсутствовали не только местные гарнизоны, но и никого из жителей не было видно. Пустые деревни и селения. Хозяйства брошены, скот угнан, ни души. Люди в её отряде беспокоились всё сильнее. Даже пленники, не видевшие ничего, кроме своей дикой степи, чувствовали, что что-то неладно.

Когда они в очередной раз остановились в заброшенной башне, чтобы перепроверить карты, напряжение в отряде можно было ощутить почти физически. Никто не хотел надолго покидать лагерь, хотя это и требовалось для работы. На ночь все собрались под сводами каменного строения так, что каждый из этажей был битком набит людьми, лежащими вплотную друг к другу. При этом никто не решился поставить палатку снаружи, чтобы спать привольно. Тянущее чувство страха и неизвестности витало в воздухе.

Всё это изматывало и воинов, и их пленников. Одна Лян Се сохраняла железное спокойствие и безразличие. Она ставила палатку на площадке на вершине башни, где в одиночестве коротала ночь за ночью, корпя над бумагами и чертежами. Офицер будто и не обращала внимания на то, что её люди подавлены и напуганы.

Хару ворочался на своём одеяле, расстеленном прямо на деревянном полу. Было душно и жарко от множества человек, лежащих бок о бок. Рядом с ним спал Шима, беспокойно и некрепко. Отец долго смотрел на сына, вспоминая, через что им пришлось пройти, пытаясь представить, что ждёт их впереди. Десяток лет жизни в спокойствии и безопасности под надёжной защитой магических холмов расслабил Хару. Принц попросту успел позабыть все скитания по чужим странам и городам, когда он с малышом на руках порой не знал, куда направиться дальше, а придя куда-либо, понятия не имел, как долго сможет там оставаться.

Сегодняшняя ночь всколыхнула воспоминания, сделала их живыми и яркими, словно всё произошло пару дней назад. И сейчас, и тогда, он вновь не представляет себе, куда ведёт его судьба. Когда это всё началось? В ту ночь, когда он повстречал Киккаву и отсёк ему хвост? Или когда Кицунэ впервые посетила его и пела песни, а он влюбился в неё без памяти? Или когда она была ранена, а он позволил ей уйти к матери и стать частью реки? Когда началось его странствие и будет ли ему конец?

Он слышал от одного из своих учителей изречение мудреца. Тогда, в детстве, он не понял тех слов, теперь же они обретали смысл: «Твой дом там, где кончается твоё бегство».

Что-то побудило его оставить долину за холмами после стольких лет привольной жизни. Значит, она не стала его домом. Теперь он в земле Дракона, быть может, здесь найдётся место, в котором бегство остановится?

Ах, Кицунэ, мой дом был бы там, где ты…

Хару повернулся на другой бок. Столько лет прошло, а он ещё любит свою жену, не может успокоиться. Он уже почти не помнит её лица, только тёплый и родной образ в сердце и мыслях. Чем дольше, тем больше усилий нужно, чтобы оживить его, услышать голос. Что происходит с ним? Неужели он начал забывать Кицунэ, свою единственную любовь?

Принц осторожно поднялся с жёсткой лежанки, стараясь не разбудить Шиму. Ему хотелось глотнуть свежего воздуха. У закрытого окна спали солдаты, пробраться к нему не было никакой возможности. Спуститься вниз — тем более, да и дверь в башню накрепко закрыта. Вздумай он выйти ночью наружу, его тотчас схватят, и станет только хуже.

На верхнюю площадку вела лестница, к ней Хару мог пройти, почти никого не побеспокоив и не вызвав подозрений. Он знал, что там ночует Лян Се, но, быть может, она спит, поэтому встречи удастся избежать. Принц терпеть не мог эту служаку.

Хару набросил одеяло на плечи и потихоньку начал пробираться между спящих, стараясь ни на кого не наступить и никого не разбудить. Поднялся наверх.

Прохладная ночь и лёгкий ветер из степи. Хару с наслаждением вдохнул свежий воздух и глянул на палатку Лян Се. Огня в ней не было, и он обрадовался, что сможет побыть в одиночестве и просто посмотреть в небо. Ещё тише, чем в башне, чтобы не разбудить мегеру, мужчина прокрался к краю.

Порывы ветра, как и всегда на высоте, были крепкими и пронизывающими. Однако между кирпичными зубцами можно было устроиться так, что они давали неплохо укрытие. Хару так и сделал, уютно примостившись и подложив под себя одеяло.

Внизу расстилалось бескрайнее тёмное поле. При свете звёзд и полумесяца рассмотреть что-либо было невозможно. Доносился лишь шелест травы и вой шакалов. Над башней трепетал стяг, выцветший и надорванный.

Хару начал клевать носом. Он не собирался здесь спать, однако после душной комнаты, переполненной людьми, тут он чувствовал себя привольно, и его клонило ко сну. На всякий случай он сдвинулся подальше от края, хотя между зубцами имелось небольшое ограждение высотой в локоть.

— Эй, ты что здесь? — раздался над Хару строгий голос.

Мужчина мгновенно вскочил на ноги, готовый дать отпор кому угодно, но тотчас сообразил, что голос принадлежит Лян Се. Чёрт бы её побрал! Отчего ей не спится!

— Просто дышу свежим воздухом, — холодно отвечал Хару.

— Ах, это ты, не узнала тебя в темноте. Думала, это кто-то из моих воинов, — не менее холодно произнесла командир отряда.

— Что ж, когда мы всё выяснили, я, пожалуй, подремлю ещё, — с этими словами принц сел на своё место и закутался в одеяло.

— Я бы предпочла, чтобы ты вернулся обратно в башню, — сказала Лян Се.

— Нет, я останусь здесь. Или ты боишься, что я упорхну, как птичка? Не бойся, крыльев у меня нет.

Лян Се фыркнула и сделала шаг в сторону, собираясь уйти, но остановилась:

— Вообще-то, ты под арестом, и для взятого под стражу ведёшь себя слишком вольно.

— Вот как? Позволь сказать тебе, офицер императорской гвардии, — издевательски протянул Хару, — ты не только попусту теряешь с нами время, но и похищаешь его у нас.

Лян Се приблизилась к Хару и угрожающе нависла над ним, однако тот даже не подумал встать, только принял ещё более удобное положение.

— Знаешь, Лян Се, — продолжил он, — мне это надоело. Давно уже надоело, но сейчас прекрасный случай поговорить с тобой, наконец. Днём ты всё время чем-то занята, куда-то отвлекаешься, а вот сию минуту ты наконец свободна. Садись-ка рядом, потолкуем.

Многие годы изгнания и лишений не вытравили в Хару его природной способности повелевать, передавшейся ему из сотен поколений рода Шика. Очень редко, но он позволял звучать своему голосу таким образом, что его собеседник волей-неволей чувствовал: перед ним не простой человек. Вот и Лян Се, всю свою жизнь проведшая в армии, отдававшая и получавшая приказы, не смогла противиться властным ноткам в голосе принца. Она не села рядом, но немного сникла и стушевалась.

— Госпожа Лян Се, — Хару перешёл на официальный тон, сохраняя при этом властность в голосе. Он сам пока не знал, к чему должна была привести эта игра. Злость на себя, на неё, на этот бессмысленный арест, на неудачи подстёгивали его, придавали азарт.

— Госпожа Лян Се, — вновь повторил, как бы смакуя, принц, — ты можешь объяснить внятно, отчего ты приказала задержать всех нас? Отвечай, я хочу услышать.

Женщина не собиралась легко сдаваться, хотя она явно была в замешательстве.

— Мне кажется, я ясно всё сказала ещё в первый день. Ты подозрительный человек, выдающий себя за степняка, но ты не степняк. Кто ты? Возможно, вражеский лазутчик. Вот это и нужно выяснить. Мне некогда заниматься этим, поэтому при первой же возможности вы будете переправлены в Нандун, и там губернатор разберётся с вами.

Хару разочарованно вздохнул:

— Я думал, госпожа Лян Се, ты предложишь более разумное объяснение. Но какая-то доля истины в твоих словах всё же есть, поэтому я буду говорить с тобой открыто. Да, ты права, я не степняк, хоть и прожил много лет среди кочевников, жил их жизнью и очень многим им обязан. Эти люди для меня и моего сына стали родными. Родом я с Островов. Как и почему я оказался здесь — слишком долгая история. Заверяю тебя: никакой опасности для твоего государства я не представляю, никакого злого умысла не имею.

— Возможно, ты говоришь правду. Однако, ради чего вы пересекли границу Империи? Зачем покинули степь?

— Я сказал это ещё в первый же день. Мы ищем парня, подростка лет восемнадцати, которого похитил наш недруг. Они скрываются где-то на землях Империи, вероятнее всего, в этих краях. Так что, госпожа Лян Се, чем дольше ты нас задерживаешь, тем хуже для наших поисков, тем меньше шансов выручить юношу.

— Складно звучит, но как я могу верить?

— Очень просто. Опроси каждого из нас, каждого молодого человека и каждую девушку, все они поведают одно и то же. Разве это не доказательство?

— А разве вы все не могли заучить эту историю и теперь рассказывать её?

— Могли, конечно, но ведь ты и сама знаешь, кто-нибудь да расколется, кто-нибудь да ошибётся из стольких человек.

— Ты прав. Так я и сделаю завтра же.

— Значит мы договорились? Завтра утром ты опрашиваешь всех из нашей компании, убеждаешься, что мы невиновны, и отпускаешь нас?

Офицер заколебалась, но ответила:

— Хорошо. Договорились.

Она повернулась, чтобы уйти, однако Хару неожиданно остановил её:

— Если ты не против, давай поговорим с тобой ещё. Всё равно ни ты, ни я теперь не заснём.

Женщина тряхнула головой. Провела рукой по коротким волосам, едва закрывавшим уши. На её тонком, энергичном лице отразилось раздумье: видимо, и она не особенно жаловала пленника.

— Я хотел бы поделиться с тобой моими наблюдениями, — вкрадчиво заговорил принц.

Офицер облокотилась на зубец. Хару поднялся на ноги, встал рядом. Он ожидал, что она вновь будет упорствовать и ему не удастся достучаться до неё. Однако Лян Се оказалась вполне разумным командиром, человеком, с которым можно иметь дело.

— Ну, что такое ты ещё хочешь обсудить, Хару? Мне кажется, ты уже получил то, что хотел. Наверняка завтра утром я останусь ни с чем, и мне придётся отпустить вас на все четыре стороны. Только лошадей я не смогу вам вернуть.

— Лошадей мы обсудим завтра, — отмахнулся принц, — есть вещи поважнее. Ты хороший офицер, я готов уважать тебя, хоть в стране, откуда я родом, женщины не становятся воинами. Скажи мне, Лян Се, ты видишь, что происходит? Ты видишь, что вот уже много дней мы не встретили ни одной живой души? Деревни, что попадались на пути, стоят пустыми. Скот угнан, вещи брошены. Что это, по-твоему?

Лян Се пожала плечами и фыркнула:

— Я же не дура, конечно, я вижу всё это. Вижу, что и моим людям не по себе. Но что я могу сделать? У нас есть приказ, мы должны ему следовать.

— Ты права, но тот, кто отдавал тебе приказ в Красном городе, знал о том, что делается в этих краях? Я впервые в Империи, не знаю всех событий в вашей стране, но признаки столь тревожны, что игнорировать их нельзя.

— И что же, по-твоему, происходит? Куда все подевались?

— Почему бегут люди? Они бегут от войны.

— Какой ещё войны? — недоумённо подняла брови Лян Се.

— Могу тебя уверить, кочевники разрозненны, как и всегда, малочисленны, и ни о какой войне не помышляют. Единственное, что приходит мне на ум, это восстание.

Лян Се ничего не ответила.

— Ты видишь сама, — продолжал Хару, — башни покинуты, воины разбежались. Вашему походу никто не помогает, у вас даже почти не осталось своих лошадей. Значит, власть императора в этих землях пошатнулась.

— Власть императора крепка! — звонко воскликнула Лян Се. Но голос подвёл её.

— Правда? Почему же никто не желает снабжать отряд, посланный им?

Женщина молчала.

— Что говорят твои люди? Они тоже не хотят принять очевидное? — вопрошал Хару. — Так если хочешь знать, они все в беспокойстве, они ждут твоих слов, ждут, что ты объяснишь происходящее. Не отдаляйся от них!

— Я не отдаляюсь! — зло ответила Лян Се. — Я сама всё понимаю, но как мне поступить?! Повернуть назад? Невозможно! Мы пойдём дальше. К следующей башне и так до самого конца стены на западе. Возможно, впереди нас ждёт погибель, но мы встретим её с честью, выполняя приказ и свой долг.

— Это благородно. Наверное, на твоём месте я поступил бы так же. Так же, если бы не имел головы на плечах. Ты должна подумать, найти другие возможности, взвесить их и, может быть, прийти к здравому и мудрому решению. Что проку, если вы последуете дальше и сложите головы? Все твои труды пропадут.

Лян Се отвернулась от Хару. Слушала ли она его, понимала ли, что он говорит? Качая головой, принц умолк, не зная, смог ли донести свои мысли до упрямой командирши. Но стоило ему взглянуть в ту же сторону, куда глядела женщина, он издал удивлённый возглас:

— Ого! Ты тоже это видишь?

— Да, — коротко отвечала Лян Се. — Вижу. Кажется, ты был прав.

Далеко на юго-западе темноту ночи озаряли яркие всполохи огня.

Глава 4

Главная площадь Нандуна примыкала одним краем к западной части стен, окружающих губернаторский дворец. Давным-давно для правителя был сделан большой балкон на стене, откуда наместник мог обращаться к собравшемуся народу во время гуляний, праздников и ежегодных ярмарок, на которые стекались торговцы со всех западных провинций. В отличие от своего старшего брата, столица Запада лежала на одном, северном, берегу Красной реки. Лишь несколько обособленных деревень расположились напротив города, и с ними существовало лодочное сообщение: за все прошедшие столетия до возведения моста руки так и не дошли.

Обширная прямоугольная площадь протянулась по берегу, и это было довольно удобно для торговли. Густая застройка из жилых домов, мастерских и всевозможных лавок занимала три другие стороны. Её дальняя, противоположная дворцу часть, плавно перетекала в речные пристани, куда прибывали купцы с востока и запада, и, разумеется, многочисленные рыбаки со своим уловом.

Сегодня на её каменных плитах собрался чуть ли не весь город, включая и местных жителей, и беженцев, и остатки повстанческой армии. Хотя немалая часть отрядов были направлены в близлежащий край, чтобы выбить остатки имперских гарнизонов, вооружённых людей оставалось всё ещё очень много. В последние дни большинство повстанцев стали надевать на руки чёрные повязки с белой звездой. Такие же флаги разных размеров реяли тут и там над толпой. Тысячи людей гомонили, кричали, были возбуждены до крайности. Каждый день вот уже неделю к ним обращался с бывшего губернаторского балкона их народный правитель Дондо.

Глава восставших выходил на балкон и рассказывал, как отныне будет управляться их страна, какие законы отменяются, а какие вводятся. Теперь Дондо учил и наставлял. Он более не отправлял суд, передав его народным судьям. День за днём он ораторствовал перед толпами.

Люди охотно внимали его речам. Нельзя утверждать, что под властью императора из Красного города, ведшего родословную от самого Великого Дракона, народу жилось совсем уж плохо. Вовсе нет, законы как таковые были справедливы, дороги и селения были более-менее безопасны. Торговля и ремёсла развивались, большая часть людей богатела, жители никогда не голодали.

Однако это было давно. Уже много десятков лет, как ситуация изменилась. Чиновники, назначаемые из столицы, считали себя местными князьками, местная знать отчуждалась и старалась перебраться поближе к Красному городу, презирая всё западное. Те, кто имел хоть какую-то частичку власти, стали вести себя так, словно находились в захваченной вражеской стране.

Вместо разумных налогов они требовали непомерно больше, вместо справедливости люди получали лишь плеть. Суд принимал решения быстро, исходя прежде всего из того, кто из сторон мог заплатить большую сумму или обладал большим влиянием.

Раздражение народа нарастало и нарастало. Чтобы пламя вспыхнуло, хватило маленькой искры. Сначала пришло известие, что император Лун Ци Ши отрёкся от престола и то ли отдал правление, то ли разделил его со своим наследником. Народ был поражён до глубины души. Хоть верховная власть и вызывала недовольство, тем не менее она сохраняла ореол святости и древности. Ведь императоры находились в родстве с Великим Драконом и именно от него получили престол в Красном городе. Веками власть передавалась по наследству, и это было одной из основ государства, не подлежащих сомнению или изменению. И вот теперь император сам отказывается от трона, словно крестьянин от старого плуга, пришедшего в негодность!

Местные же сановники и солдаты гарнизонов окончательно возомнили себя всемогущими. Конечно, и в прошлые дни император жил где-то далеко на востоке, но он хотя бы имел власть. Отныне же не оставалось ничего, что заставляло бы следовать закону. Поборы и разбой со стороны тех, кто должен был бы с ними бороться, усилились невероятно и переполнили чашу терпения.

Мятеж начался с того, что оружейник по имени Дондо и староста деревни поспорили по поводу оплаты заказа. Местный глава позвал солдат, всучил им несколько монет. Воины выволокли Дондо из мастерской, протащили по улице, избили и сбросили в выгребную яму, откуда долго не позволяли выползти. Староста деревни хохотал и хлопал в ладоши. Другие жители угрюмо наблюдали.

Наконец, солдаты устали и отошли в сторону, позволив Дондо вылезти из нечистот. Источающий вонь, грязный и униженный, мужчина дрожал от гнева и злости. Ничего не говоря, он схватил с земли булыжник, молнией кинулся к ближайшему воину и убил одним ударом в лицо. Тут же подскочил к следующему, пока тот не успел опомниться, и свернул ему шею.

Другие солдаты выхватили оружие, и несдобровать бы Дондо, если бы не остальные жители деревни. Из забитых и покорных крестьян они в мгновение ока превратились в хищников, мстящих со злобой и удовольствием. Схватив камни, вилы и серпы, вступили в бой с десятком хорошо вооружённых воинов. Многие из крестьян погибли, но ожесточение было столь велико, что на место павшего тотчас с готовностью вставал другой.

Старосту и тех стражников, кого захватили живьём, утопили в выгребной яме. Без смеха и глумления, молча.

Деревня стряхнула с себя власть империи, вести об этом стремительно разлетелись, и восстание началось. Одно селение за другим поднимало голову, никто не вставал на защиту чиновников и представителей центральной власти. Иногда их отпускали живыми, истерзанными, в рваной одежде. Всё чаще они успевали загодя бежать подальше на восток.

Во главу восстания вынесло Дондо. Хотел он этого или нет, но так распорядилась судьба, что люди именно в нём видели своего вожака и вдохновителя. Он и сам проникся духом нового времени, как он его называл. Не последнюю роль сыграли видения, посещавшие мужчину по ночам: тысячи крошечных драконов, похожих на ярких бабочек. Создания наполняли спальню, от шума крыльев кружилась голова, свет переливался на их телах, расцвечивая всё вокруг. Сердце билось быстрее, а душу Дондо наполняло невиданное воодушевление.

После того как его провозгласили ханом, Дондо ещё больше поверил в своё особое предназначение, хотя в прошлые годы, до откровений, он посмеялся бы над тем, что простой кузнец может править целой страной, принимать законы и судить.

Дондо вышел на балкон, одетый во всё чёрное, с широкой чёрной повязкой на голове. Конечно же, посредине этой повязки красовалась большая белая звезда.

Толпа внизу восторженно кричала, аплодировала, топала ногами и махала чёрными знамёнами. Тысячи глаз были устремлены на Дондо, горели огнём и восторгом. В его жестах не было ни капли позёрства или наигранности. Когда он поднял руки, то ли благословляя, то ли призывая ко вниманию, все затихли.

Мужчина заговорил. С каждой минутой его голос звучал всё громче и убедительнее. Люди внимали, а хан-пророк, вышедший из их среды, такой же, как они, вещал:

— О мой возлюбленный народ! Мои братья, мои сёстры! Наступает новое время! Мы должны быть готовы. Горе тому, кто не распознал его приближение, кто остался глух и слеп. Благословенны те, кто пробудился!

Дондо сделал глубокий вздох и с новой силой продолжал:

— Небеса были благосклонны к нам, и мы очистили наши края от скверны поработителей. Работы ещё много, а рук не хватает! Не так ли всегда у крестьянина и простого работника? Истинно так! Но мы не должны останавливаться лишь на том, чтобы освободить себя! Как же наши братья, которые томятся и мучаются на востоке? Они ведь такие же простые люди, как и все мы, и так же, как и мы, пьют горькую чашу унижений и бесправия. Нам ли не понять их? Нам ли не протянуть руку помощи? Вы знаете, наша освободительная армия уже двинулась на восток. Она пройдёт все земли Дракона и везде восстановит справедливость!

Пророк воздел лицо к небу. Чтобы не упасть, он крепко ухватился руками за поручни балкона. Его воодушевление и экстаз стали передаваться и остальным. Сначала в ближних рядах, потом дальше и дальше, люди проникались словами и настроением.

— О! Земли Дракона! Когда-то Великий Дракон принёс сюда закон и процветание. Не было страны богаче и вольнее! Императоры, его наместники, свято блюли завет и были земным воплощением того единственного и величайшего Дракона! Это было лучшее время в истории людей!

Дондо опустил запрокинутую голову и даже немного сник, переводя дух. Но тотчас выпрямился и загремел на всю площадь:

— Но всё изменилось! Император — больше не потомок Дракона! Семьдесят потомков сменилось на престоле и последний из них — выродок. Его кровь разбавлена, священная искра погасла. Император посмел отказаться от драгоценного дара, переданного ему Великим Драконом, отринул священный престол. Лун Ци Ши извратил закон, его слуги преступили закон, его солдаты изнасиловали закон! Те, кто должен был защищать людей и правду, встали против них! Эту скверну и погань мы должны вычистить, выжечь и не просто вернуть закон, но обновить его! Наша звезда ведёт нас во тьме бесправия и греха! Она разгонит мрак!

Пророк коснулся белой звезды на своём лбу и поцеловал пальцы. Все на площади последовали его примеру и сделали то же самое, отыскав звёзды либо на повязках, либо на знамёнах.

Дондо дождался, когда движение в толпе уляжется, и вновь заговорил:

— Всё так! Мы обновляем закон и утверждаем его. Ничто из заветов Дракона не отменено, но мы видим их по-новому.

Красный город — город греха и узурпатора — сгорит в очищающем пламени, что принесём мы! Ах, Красный город, ты покраснел от крови, словно пиявка, высасывающая её из народа! Скоро, скоро насытишься и ужаснёшься!

Дондо повернулся к двери, ведущей на балкон, и махнул рукой. Воины втолкнули трёх испуганных мужчин. Мало кто из присутствующих смог бы узнать их в лицо, но обрывки богатой одежды и красные нашивки говорили о том, что эти пленники когда-то занимали довольно высокое положение в местной чиновничьей иерархии.

— Знаете ли вы этих людей? Нет? Смотрите, какие они жалкие, как им страшно. А когда-то они имели большую власть и употребляли её не во благо, а во зло! Этот, с козлиной бородкой, — старший казначей Нандуна. Вот этот, красавец, — главный сборщик податей, а этот лысый — начальник городской стражи.

Люди внизу зашумели, все они требовали немедленной казни бывших чиновников.

— Вы хотите, чтобы я отдал вам их? Они заслуживают кары! Но нет. Они сохранят свои жизни. Пускай смотрят и запоминают. А после передадут послание от народа правителям Красного города. Город греха должен знать, что ждёт его в скором времени. Покажем Красному городу его будущее! Мы разрушим Нандун! Но мы разрушим не всё, а лишь дворцы богатых, дворцы угнетателей! Простые труженики могут не волноваться. А вы трое, смотрите и запоминайте!

Толпа загудела возбуждённо, полная готовности приступить к разрушению хоть сию минуту.

— Чего же вы ждёте? Начинайте! — крикнул им Дондо.

Замешательство продолжалось буквально минуту. Быстро нашлись те, кто первыми побежал к распахнутым дворцовым воротам, увлекая за собой остальных. Вскоре вся многотысячная толпа пришла в движение и потекла внутрь старинной крепости.

Дондо с небольшой стражей и тремя несчастными чиновниками старой власти быстрыми шагом перемещался от одного места к другому. Он подбадривал людей, сам доламывал оставшиеся с прошлого погрома окна и мебель.

— Смотрите и запоминайте! — неизменно приговаривал предводитель, обращаясь к пленникам. — Вот что ждёт Красный город! Так мы искореним заразу и ваши грехи. Вы забыли законы Великого Дракона, а мы напомним!

Толпа повалила статуи, расставленные тут и там по небольшому парку. Изваяния, украшавшие парадную лестницу, ведущую к реке, скатили по ступеням и утопили в воде. Лавина прошлась по всем зданиям и строениям дворца.

Дондо разломал кресло, служившее ему подобием трона в зале, где он вершил суд. Видя это, народ вдохновился ещё больше.

Спускались сумерки, но в комнатах и залах с пустыми глазницами окон оставалось светло.

Пророк стоял на возвышении. Он торжествующе обвёл взглядом народ. Люди тяжело дышали, уставшие, но воодушевлённые и счастливые. Их решимость не стала меньше, все ждали лишь слова, лишь знака от вождя.

— Вы утомились, мои братья и сёстры. Близится ночь. Хотите ли вы отправиться спать, или мы продолжим наш праздник очищения? — вопросил Дондо.

Толпа восторженно заревела.

— Что очищает лучше огня? Огня, подобного огню Дракона? Ничто! Так сожжём это проклятое место!

Запылали кучи мебели и мусора, разбросанные бумаги, сбившиеся ветром по углам, занавеси и дорогие одежды. Огонь разгорался, набирал силу, пополз вверх по деревянным столбам и стенам, перебросился на кедровые балки и перекрытия. Большинство зданий в старой крепости было выстроено из камня, однако внутри них нашлось достаточно горючих материалов. Парк, за которым давно никто не ухаживал, был полон опавших листьев и высохших кустарников. Огонь проник и туда, охватывая деревья до самой верхушки.

Вскоре пламя вырвалось из-под человеческого контроля, и люди в спешке стали покидать резиденцию, вновь стекаясь на площадь, откуда в безопасности наблюдали, как бушует стихия за высокими каменными стенами укреплений.

Опускалась ночь. Пожар продолжался и не думал утихать. Заворожённые величественным зрелищем, люди смотрели, как гибнет в огне ненавистный символ власти императора.

Сила пламени была столь велика, что каменные стены внутренних строений не выдерживали и обрушивались вслед за обвалившимися кровлями. Изящная резьба, украшавшая каждую деревянную деталь, древние свитки и манускрипты, торжественные одежды, ковры и изысканная мебель — все эти плоды творений мастеров и учёных сгинули в огне навсегда.

На следующий день погром в Нандуне продолжился. Теперь народ добрался до жилищ богачей. Правда, большинство из них уже давно покинуло город, а дома были разграблены ещё в то время, когда остатки имперского гарнизона и высшие чиновники с губернатором во главе бежали, тем не менее, толпа доламывала то, что можно было ещё сломать.

Хотя Дондо не призывал уничтожить весь город, кому-то пришла в голову мысль поджечь имения аристократов. В угаре разрушения никто не подумал о том, что пожар может перекинуться дальше. Конечно же, именно это и произошло. К вечеру второго дня погрома горела уже половина Нандуна. И сама толпа погромщиков, и местные жители спешно бежали. Как назло, северный ветер лишь раздувал огонь.

Горожане забрались на близлежащие холмы, окружавшие город, и оттуда смотрели, как горят их дома. Никто не проронил ни слова против Дондо и его способов очищения от скверны.

А тот промолвил:

— Не горюйте по вашим жилищам! Сегодня сгорает в чистом огне прошлое со всеми грехами. Когда пепелище остынет, вы сможете построить новый город, правильный и справедливый. Кто-то из вас уйдёт в деревню, кто-то последует за мной в поход на восток. Каждый может теперь начать жизнь сначала! Радуйтесь, люди!

Глава 5

Хару забылся тревожным сном лишь под утро. Ему снилось зарево огромных пожаров, уничтожающих всё на своём пути. Он задыхался в дыму, прорывался вперёд, пытаясь выбраться из пламени, которое вечно догоняло и догоняло его, не отставая ни на шаг. Он нёсся по коридорам какого-то замка, давно забытого, оставшегося в другой жизни. Вдруг он оказался в памятных с детства покоях и понял, что это замок Оленя.

Кругом толпились люди, их лица казались смутно знакомыми, но имена давно выветрились из памяти. Люди были бежали навстречу пожару, пытаясь защитить Хару. Тот попробовал остановить их, но они, не слыша ничего, бросались на пламя. Принц кричал, хватал за руки. Всё напрасно.

— Ты не спасёшь их, — раздался голос.

Хару в то же мгновение узнал его. Обернулся. Рядом, переливаясь серебристым светом, стояла Кицунэ. От неё исходила прохлада, и в этой душной атмосфере сна она, казалось, принесла с собой и свежий воздух.

Они обнялись. Хару поцеловал любимую в губы и словно выпил живительной воды. Огонь и гибнущие безумцы остались где-то позади. Теперь он видел себя вместе с женой на лесной лужайке. С неба смотрела луна, и её призрачный свет озарял лишь небольшой пятачок. Лес возвышался чёрной стеной, но в нём не было угрозы, скорее — таинственность.

— Кицунэ, не могу поверить… ты снова со мной?

— Я с тобой. Но во сне.

— Тогда в юрте — ты была там?

— Да…

— Шима говорит, что ты нередко снишься ему. Он так изменился за последнее время. Изменился до неузнаваемости. Чуть ли не с каждым днём мне всё труднее понять его.

— Он взрослеет, — с улыбкой отвечала Кицунэ. — Становится тем, кто он есть на самом деле. Ищет свой путь. Не волнуйся, Хару. Я помогаю ему, учу всему, что знаю. Шима нуждается во мне больше, чем ты. Поэтому я должна как можно чаще приходить к сыну.

— Но Билигма учила его…

— Билигма хорошая и мудрая женщина. Она спасла Шиму и дала ему первые знания. Однако степная колдунья не ведает и десятой доли того, что знаю я о мире духов и животных. В Шиме эти миры сошлись, соединились так тесно, как никогда ни в ком раньше. Это нельзя отбросить и забыть, сделать вид, что ничего нет. Он должен научиться пользоваться своим даром. И я могу ему помочь.

— То, что сделал Шима в Сатыше, когда управлял сотнями волков, было страшно. Ему не составляет труда приказывать самым разным зверям, и они слушают его. Пока он сдерживает себя, нащупывает тропинку, а когда найдёт её и ощутит силу, может не удержаться. Могущество вскружит ему голову. Я говорю с ним, но он не слышит меня. Кивает из уважения и любви, при этом думая о чём-то своём.

— Хару, тебе придётся смириться с тем, что нашему сыну предуготовано великое будущее. Мы оба должны лишь помочь ему раскрыть свои таланты. Ты столько лет защищал его в одиночку, жил лишь ради него.

— Твои слова, Кицунэ, ранят меня, — горько промолвил Хару. — Будто я выполнил свою задачу и должен отойти в сторону.

— Это не так, мой милый, — Кицунэ поцеловала Хару и заглянула ему в глаза, — ты всегда будешь нужен Шиме.

— А тебе?

Кицунэ не ответила.

— Ты мне нужна! — воскликнул принц. — О, Небеса! Знала бы ты, какая тоска сжимает сердце…

Она обняла его и проговорила серьёзно:

— Я люблю тебя. Но моё человеческое тело мертво. Самое большее — я могу изредка приходить к тебе во снах. Но сейчас я буду использовать все свои силы, чтобы наставлять нашего сына. Пойми, это важнее. Мы ещё увидимся, любовь моя!

Сказав это, Кицунэ растаяла.

Хару остался на лужайке один. Слёзы бежали по его щекам, сердце готово было разорваться от неизбывной тоски и печали. Свет луны стал меркнуть, и вскоре воцарилась кромешная темнота.

Как грустно! Такая печаль окутала душу. Пусть бы всё закончилось. Неважно как, даже смерть способна принести избавление. Как было бы прекрасно сейчас просто умереть и избавиться от всех напастей.

Не в силах больше выносить душевные терзания, Хару закричал и проснулся.

— Тебе привиделся кошмар? — шёпотом спросил Шима. Он приподнялся на локте. Все остальные ещё спали. В окно пробивался серый рассвет.

— Да, это был ужасный сон, — проговорил Хару тихо, утирая холодный пот со лба.

Шима лёг на бок и устремил внимательный взгляд на отца. Тому показалось, что сын догадывается о чём-то.

— Ты ведь часто видишь мать во сне? — прошептал Хару.

— Да.

— Она тебя учит всем этим премудростям с животными?

Шима кивнул.

Хару покачал головой и всё так же тихо сказал:

— Я ничего не понимаю в этом. И мне становится не по себе. Страшно за тебя.

— Не волнуйся, отец, это часть меня. Естественная часть. Она не может повредить.

— Надеюсь.

— А тебе приснилась мама? И что там было? Она говорила с тобой?

Хару помедлил с ответом. Подбирая слова, он сказал:

— Я увидел ночь, когда враги напали на нас в покоях замка. Был пожар и битва.

— И мама погибла.

— В моём сне она просто ушла.

«Скоро, отец, я смогу отомстить нашим недругам, и ничто не спасёт их», — подумал Шима, но вслух ничего не сказал.

Лян Се склонилась над картой. Рядом с ней стояли два старших офицера и тоже внимательно рассматривали большой лист бумаги, лежащий на столе.

Бессонной ночью они с Хару видели далёкое зарево, а утром — столбы чёрного дыма. Все худшие предположения оказывались реальностью. Уже несколько часов Лян Се держала совет со своими помощниками.

Они разместились на площадке башни, закрыли люк и яростно спорили, то и дело поглядывая на юго-запад, где клубился и уплотнялся чёрный дым.

— Это горит Нандун! — убеждённо доказывал один из офицеров.

— Не может этого быть! Кто мог поджечь целый город? Это же столица всего западного края! — убеждал другой.

Лян Се молчала. У подножия башни толпилась сотня её солдат, среди которых затесалась горстка кочевников и этот странный Хару. Как он говорил с ней! Ах, это никак не шло из головы.

Она вновь наклонилась над картой и начала размышлять, что это могло бы гореть и что нужно предпринять. После бессонной ночи её разум затуманился. Лян Се видела перед собой рисунки и пометки, расстояния, горы и леса, Красную реку, стену Дракона, но всё это никак не выстраивалась в чёткую картину, сколько бы она ни напрягала зрение и разум.

Лян Се наполнила опустевшую кружку крепким чаем, сделала глоток, и на пару мгновений её взор словно бы прояснился, но этого было недостаточно.

Два её помощника, такие же уставшие, как и их командир, продолжали бесконечный спор. В люк снизу постучали, и непрошеный гость начал открывать его, не дожидаясь ответа или приглашения.

Показалась голова Хару. Через мгновение он стоял на площадке.

— Что ещё? — спросила Лян Се, стараясь придать голосу твёрдость и бодрость. — Что тебе, Хару? Не видишь, у нас совет.

— Вижу, но совещание ваше затянулось. Всё утро вы пытаетесь прийти к какому-то решению, а время идёт. Я хочу напомнить тебе, госпожа, что ты обещала сегодня же утром выслушать нас и рассудить. Не пора ли сделать это? Мы пойдём своей дорогой, а вы — своей.

Лян Се устало вздохнула.

— Мне сейчас не до вас. Ты сам видишь этот дым на горизонте. Похоже, что горит город. Может быть, это даже сам Нандун.

— Тем более, ни у кого из нас нет лишнего времени. Вы должны сами для себя скорее решить, что вы будете делать дальше, а я должен спасать моих людей. Давай закончим с этим.

— Вы всё ещё под арестом, так что никуда ни ты, ни твои друзья не уйдёте. Ждите, когда я освобожусь и займусь вами.

— Ты нарушаешь своё слово!

— Когда я пообещала тебе, ситуация была иной, — отрезала командир и отвернулась, показывая, что не намерена дальше продолжать спор.

Хару не скрывал своего разочарования.

— В таком случае, я тоже поучаствую в вашем споре. Может быть, тогда всё сдвинется, а мы начнём действовать.

Лян Се фыркнула и отошла в сторону, приглашая Хару движением руки к столу.

— Как занятно, ты и карты читать умеешь, а говоришь, что простой человек.

— Ты права, госпожа, я лазутчик. К тому же ещё и полный болван-лазутчик, который вот так легко выдаёт себя. Я ведь уже сказал тебе, что я не степняк, а прибыл с Островов. Я из благородной семьи. Верни мне меч, сама убедишься.

— А без меча? — Лян Се потеряла терпение и решила проучить назойливого пленника.

Она подскочила к Хару и нанесла удар, чтобы свалить его. Тот увернулся и отпрыгнул назад, недоумённо глядя на женщину. Её офицеры обнажили мечи. Командир знаком приказала не вмешиваться.

— Госпожа, ты что, хочешь драться? Чего ради? — удивлённо спросил принц.

Лян Се не ответила, ухмыльнулась и вновь попыталась атаковать.

Они обменялись ударами. Оба уклонялись и уходили в сторону, блокировали, и ни один выпад не достиг цели. Противники отпрянули в стороны.

— Договоримся? — предложил Хару. В его глазах блеснула лукавая искра. — Если ты не сможешь одолеть меня, то я дам тебе совет. И ты не просто выслушаешь его, а сделаешь, как я скажу.

— Идёт!

Ещё одна серия ударов. Женщина дралась отменно, её стиль был отточен и очень агрессивен. Принц больше оборонялся, стараясь уловить слабые места. Когда-то его обучали лучшие бойцы острова Оленя, но с тех пор он нечасто дрался голыми руками. Обычно с ним был меч, с его помощью дело решалось куда быстрее.

Тем не менее Хару в какой-то миг пропустил удар и упал на спину. Лян Се торжествующе вскрикнула и бросилась на него. Принц откатился под стол, вынырнул с другой его стороны и вскочил на ноги. Однако женщина одним махом перемахнула через препятствие и приземлилась рядом. Хару толкнул её как раз в миг, когда ноги офицерши только-только коснулись пола.

Лян Се потеряла равновесие и начала падать, пытаясь удержаться. Сделала шаг назад, ещё один и опрокинулась через низкий бортик между зубцами башни.

Присутствующие кинулись за ней, но первым оказался Хару. К счастью, Лян Се успела ухватиться за край декоративного карниза, который окружал башню, и теперь висела на нём.

Принц протянул руку. Лян Се зло сверкнула глазами, подтянулась, легко забралась на карниз, встала на нём, без труда балансируя. Потом так же молча подпрыгнула, перевернулась в воздухе и оказалась в безопасности на площадке.

Хару и младшие офицеры перевели дух.

Женщина отмахнулась и чётким шагом прошла к столу. Карта съехала вниз со столешницы, Лян Се поправила её, разгладила.

— Что ждёшь? Иди сюда, смотри. Давай свой совет!

Принц Шика подошёл и встал рядом. Он наклонился над картой и принялся вглядываться в изображения гор и рек, холмов и дорог на нескольких склеенных между собой больших листах бумаги. Стена Дракона была нарисована в верхней трети карты, чётко разделяя два мира: юг и север, великую империю и дикие степи, населённые разобщёнными племенами.

Через пару минут Лян Се прервала молчание:

— И каково же твоё мнение, великий стратег?

— Кто сказал, что я великий стратег? Я просто могу быть полезен сейчас, когда вы никак не можете прийти к решению.

— Ладно, так что же ты предлагаешь?

— Ты отпускаешь нас, как обещала мне ночью? — с нажимом произнёс Хару.

— Нет, не сейчас. Я не отказываюсь от своих слов. Но теперь всё слишком усложнилось. Возможно, это произойдёт уже скоро, но пока вам придётся смириться и ждать.

Хару покачал головой, решив далее не настаивать на своём. Вздохнув, он промолвил:

— На мой взгляд, у нас не так много возможностей. То зарево и клубы дыма, что мы видим, судя по всему, означают, что горит Нандун. Насколько я знаю, это столица Западного края. Возникает вопрос: что такого случилось, что полыхает обширный древний город? Вряд ли его подожгла имперская армия, значит, это сделали ваши недруги. Следующий вопрос: что стало с гарнизоном и населением? Люди могли пасть в бою, могли уйти, могли присоединиться к тем, кто захватил город. Ты сама говорила, в здешних областях дезертирство не редкость. Куда могли выдвинуться остатки гарнизона и армии, если она была? Только на восток. На юге им мешает Красная река. Они не пошли бы к северу, это не имеет смысла: здесь они оказались бы прижаты к стене Дракона без снабжения и без малейшей возможности отступить. Как и мы сейчас. Если мы останемся здесь, укрепимся в башне, то рано или поздно окажемся в крайне затруднительном положении, скорее всего безвыходном. Никто ведь даже не знает, что ваш отряд здесь. Да, сотня человек может какое-то время продержаться, но тут вы не защищаете ничего. Ваши враги могут спокойно двигаться на восток, в богатые области, к столице империи. А что вы обороняете здесь? Проход в степь?

— И каков же твой вывод? — согласно кивнула Лян Се.

— Вы должны отступить куда-то, где сможете воспрепятствовать движению врага и где повысятся шансы на то, что вы встретите другие отряды, а то и целую армию, с которыми сможете соединиться. Куда-то же должны были отойти остатки гарнизонов. Не все ведь бежали, кто-то остался верен императору. И совет мой таков: веди отряд на юго-восток, вот к этой крепости. Полагаю, что и другие остатки армии будут стекаться туда же.

Хару ткнул пальцем в карту. Лян Се пригляделась. Принц указывал на крепость Гремящего ущелья.

— Почему сюда? — неуверенно спросила Лян Се. — Её можно обойти, оставить в тылу и двигаться дальше к столице.

— Можно, но это будет недальновидно. Насколько я вижу, крепость стоит на двух берегах реки и между ними натянут подвесной мост. Это единственный мост до самого Красного города.

— Ну и что же? — вмешался в разговор один из офицеров. — Перебраться через реку не так сложно. Лодок и паромов достаточно.

— Но только над этим ущельем есть мост, по которому можно легко перебрасывать сколько угодно войск в какое угодно время дня и ночи, — отвечал Хару. — По мосту люди перейдут за несколько часов, а на лодках будут переправляться пару дней. Любой толковый полководец поймёт, что такую ценность нельзя оставлять в руках неприятеля.

— А если крепость уже взята? Не лучше ли отступить ещё дальше на восток? — спросил второй офицер, и Лян Се согласно кивнула.

Хару развёл руками и спросил в свою очередь:

— Скажите мне, с кем идёт война? Насколько я понимаю, это мятежники?

Лян Се нервно дёрнулась и неохотно проговорила:

— Скорее всего. Слухи о восстании ходят давно. Но мы оторваны от мира, верных известий не получаем довольно долго.

— Что ж, если речь идёт о взбунтовавшемся народе, то ополченцы не способны быстро перебрасывать свои войска. Думаю, если вы не будете терять время, то доберётесь до крепости раньше них.

Лян Се коротко кивнула Хару. От неё вновь повеяло холодом. Она попыталась придать своему голосу жёсткость:

— Благодарю за советы.

— Ты не собираешься им следовать? — разочарованно спросил принц. — А как же наш договор?

— Я не проиграла схватку. Это была ничья.

Хару ухмыльнулся, слегка поклонился и покинул площадку. Он спустился вниз и вышел из башни. Здесь его поджидал Мэргэн. Степняк сидел на каменной лавке и держал в зубах длинную трубку, посылая колечки дыма вверх.

— Как там наша сумасшедшая?

— Как и всегда. С ней невозможно говорить. Ничего не хочет слушать. Я думал, ночью я смог убедить её.

— Ха! Дружище, ты неправильно убеждал!

— Видимо, я не смог найти правильные слова…

— Да не в словах дело! Ты порой как ребёнок! Дураку ясно, что эта баба бесится лишь оттого, что у неё мужика давно не было. Вот голову и сносит. Мог бы быть понятливее, Хару.

Тот вспыхнул.

— Мэргэн, что ты такое говоришь! Я женатый человек!

Степняк с жалостью посмотрел на друга.

— Давай пройдёмся, — предложил Мэргэн и поднялся на ноги.

Двое мужчин прошли мимо разрушенных строений, где когда-то был маленький посёлок, мимо колодца в его центре и поднялись на небольшой холмик, поросший одичавшей вишней. На деревьях ещё виднелись остатки высохших ягод, до которых не добрались птицы.

Хару невольно поглядел на вершину башни и вздрогнул, увидев там три тёмных силуэта: два крупных и один тонкий и лёгкий.

— Хару, — начал Мэргэн, — послушай меня, так нельзя.

— Что нельзя? — сразу начал горячиться принц.

— То нельзя. Ты мужик в расцвете сил. Где твоя женщина?

— Моя женщина? Погибла. Соединилась с рекой. Нет её в этом мире. Она в мире духов. Вот где моя женщина, — односложно отвечал Хару. Его голос слегка звенел от злости. — Разве ты не знал этого? Я, вроде бы, рассказывал.

— Ай, не кипятись! Я не хочу тебе делать больно, но ты должен усвоить: Кицунэ больше не с тобой. Умерла она или нет, этого я не могу понять, да и ты не можешь. Сколько лет ты будешь изводить себя?

Хару закрыл уши руками, не желая слушать. Однако Мэргэн повысил голос, так что его слова всё равно долетали до слуха.

— Как поступил бы другой мужчина на твоём месте? Погоревал бы два-три года самое большее, да и женился бы вновь. А ты что такое удумал — десяток лет! Не хочешь жениться? Изволь, полно баб, которые с тобой и без женитьбы лягут. Я думал, ты хоть в Сатыше себе найдёшь кого-то. Ан нет, он всё верность хранит. По-моему, это глупо. Я вот, к примеру, сейчас от своей Алтун отдыхаю, может, если кого по дороге встречу, с ней и заведу шуры-муры, может нет. Но ты-то! Ты же свободный человек!

Хару отнял руки от ушей. В его глазах блеснули слёзы.

— Ладно, ладно, — спохватился кочевник, — что ты так расчувствовался!

— Чёрт тебя возьми, Мэргэн! — воскликнул принц. — По-твоему, я никогда не думал о том, чтобы найти другую женщину? Но я не могу, Кицунэ не отпускает меня.

— Ну и любите себе друг друга на здоровье, только вот закавыка: Кицунэ твоя померла. Я не говорю забыть её, просто начни жить дальше. Смотреть невыносимо на тебя!

— Да не могу я этого сделать! Она здесь! И здесь! — Хару дотронулся до груди и головы. — Она ведь не простая женщина была. Дочь оборотня и владычицы реки.

— А ты хоть попробуй с другой. Вспомни, как это.

— Не хочу, — вымолвил Хару, — не хочу. Ни вспоминать, ни пробовать.

Мэргэн покачал головой.

— Упёртый ты, хуже осла.

Хару устремил взор куда-то перед собой. Слова сами полились из его уст:

— Знал бы ты, как тяжко мне. Кицунэ не ушла совсем. Всё это проклятое путешествие я затеял из-за неё, но только навлёк беду на других. Она приходила ко мне ночью, несколько раз. Пришла, когда уже столько лет прошло, а я увидел её — и вновь загорелся. Мне казалось, вот подрастёт Шима, станет юношей, женится, и мы будем спокойно доживать свой век за грядой холмов. Что искать? Зачем? Но Кицунэ вернулась, она касалась меня, я целовал её, обнимал. Всё вернулось. Хочу я этого или нет, она не отпускает. Когда она приходит ко мне… Эти ночи сладостны и полны тоски одновременно. Моя любимая рядом, но при этом недостижима. Как лунный свет на воде. Сколько не пытайся поймать, ничего не выйдет.

Хару умолк. Его плечи опустились. Уставший и сникший, он сел прямо на землю. Пара слезинок скатилась по щекам.

— Мэргэн, я очень устал. Мне кажется, что вся моя жизнь — ошибка. Я принц без престола и страны, муж без жены, изгнанник и беглец. Я пытался спасти сына, мне казалось, что смог, но вижу, как он меняется, становится другим. Он говорит, что мать учит его по ночам, во сне.

Мэргэн похлопал друга по плечу.

— Ладно уж, может быть со временем ты и позабудешь Кицунэ.

Принц Шика покачал головой. Провёл рукой по глазам, встряхнулся, будто сгонял наваждение. Нарочито бодро промолвил:

— Хватит об этом. Самое главное сейчас: найти Мунку. Что с ним? Ночью мне удалось столковаться с Лян Се, но теперь она снова передумала, и я не могу переубедить её. Иногда мне кажется, Мэргэн, я ничего толком не могу сделать, а то, что могу, не имеет смысла и ценности.

Степняк сел рядом с Хару, приобнял его за плечи, промолвив:

— Эх, всё пройдёт. И хорошее, и всякое дерьмо тоже.

Глава 6

Два друга просидели молча не меньше часа, размышляя каждый о своём. За это время силуэты на вершине башни исчезли, исчезла и небольшая палатка, а внизу поднялась суматоха. Когда к холмику приблизился солдат и позвал их, Мэргэн легко вскочил, Хару, тяжко вздохнув, нехотя поднялся.

Они вернулись к башне. Отряд почти закончил сборы и уже строился для дальнейшего похода.

Хару отыскал глазами Лян Се. Та, верхом на лошади, крутилась из стороны в сторону, отдавая приказы. Увидев его, она тепло улыбнулась, хотя и быстро скрыла улыбку.

Принц приблизился к ней.

— Что вы решили? — бесцветным, уставшим голосом спросил он.

Лян Се подивилась перемене, произошедшей с пленником. Тот, кто ещё несколько часов назад был бодрым и ловко дрался, сейчас стоял понурый, даже постаревший.

— Ты болен, Хару? — вырвалось у Лян Се.

Тот мотнул головой.

— Просто утомился. Тяжёлый был день.

— День ещё не кончился. Мы выступаем в поход.

— В крепость Гремящего ущелья?

— Да. Твой совет оказался самым лучшим. Доволен? Вы идёте с нами.

Хару коротко кивнул. Отвернулся и зашагал к своим. Им вдруг овладело даже не спокойствие, а самое настоящее равнодушие. Сколько можно спорить и упрашивать эту женщину? Она непробиваема, как скала!

Всё остальное произошло стремительно и заняло лишь несколько мгновений.

Шима издал предостерегающий окрик, и лошадь Лян Се резко отпрянула в сторону. Из небольшой рощицы, примыкающей к пространству перед башней, поднялось облако стрел. Одна из них, которая должна была поразить женщину, пролетела мимо и вонзилась в дерево. Остальные настигли своих жертв. С дюжину воинов, среди них оба офицера, рухнули наземь.

Хару бросился к сыну, прикрывая его и приказывая остальным своим сотоварищам найти укрытие. Лян Се тем временем, успев прийти в себя от неожиданности, уже мчалась к рощице, размахивая мечом и призывая за собой остальных.

Навстречу вылетело ещё несколько стрел, но, судя по всему, нападавшие не ожидали, что их противник столь быстро опомнится. В рощице замелькали очертания убегающих людей. Солдаты устремились за ними, завязалась схватка.

Лян Се увидела, как один из неприятельских воинов успел добежать до лошади, вскочил в седло и помчался прочь. Женщина, недолго думая, пустилась за ним следом.

Они пронеслись по главной широкой улице заброшенного городка и оказались на дороге, ведущей на юг. Каменная кладка быстро закончилась, и под копытами лошадей оказалась обычная сельская дорога. Ею давно не пользовались, она заросла высокой, густой травой. Не было видно даже колеи, где растительности особенно трудно пробиться.

Лошадь неприятеля скакала прытко, однако постепенно сдавала. Лян Се сама по себе была легче, и её животное двигалось быстрее.

Через некоторое время они достигли развилки, и преследуемый выбрал путь, ведущий на юго-запад. Офицер успела обратить внимание, что придорожный камень и высеченную надпись: «Нандун».

Обернувшись, мужчина обнаружил, что вся погоня состоит лишь из одного человека, да и то женщины. На его лице сначала промелькнуло удивление, потом заиграла довольная улыбка. Он опасался куда больше, чем это того стоило. Впрочем, он не стал сдерживать коня, чтобы вступить в бой, но явно расслабился и перестал яростно подгонять его.

С каждой минутой Лян Се приближалась всё ближе и ближе. В душе она была довольна. Она поняла, что враг не увидел в ней серьёзного противника. Глупец! Вот он вновь обернулся, ухмыльнулся, неторопливо вытянул меч из ножен.

Когда между ними оставалось лишь несколько шагов, Лян Се, ловко балансируя, встала на спину своей лошади и прыгнула, приземлившись прямо за спиной мужчины. Тот не успел и охнуть, как оказался в железных тисках рук женщины-воина.

Она захватила руку неприятеля таким образом, что он не смог более удерживать меч и выронил его. Несмотря на отчаянные попытки вырваться и освободиться, мужчина оказался почти беспомощным. Обезоружив его, женщина сомкнула пальцы на горле бедолаги.

Тем временем лошадь, нёсшая теперь двойной груз и уже и без того уставшая, начала замедляться. Мужчина воспользовался этим, разжал поводья и завалился набок, увлекая за собой и свою противницу.

Они упали на землю, исчезнув в высокой придорожной траве. Несмотря на падение, Лян Се не разжала рук и не ослабила хватку. Она больно ударилась боком о камень, тяжёлый противник выкручивался, и ему удалось перекатиться на спину, прижав женщину к земле. Но та сжала зубы и упорно продолжала душить соперника, не обращая внимания на боль и на то, что она и сама задыхалась под его тяжестью.

Около минуты они ещё барахтались. Потом воин затих. Лян Се из последних сил выползла из-под него, тяжело дыша, переводя дух, хватая ртом воздух. Кое-как поднялась на ноги. Мир перед глазами плыл и качался. В боку нарастала боль — возможно, она сломала ребро при падении.

Постепенно Лян Се приходила в себя. У неё промелькнула мысль: быть может, правильнее сразиться с этим человеком на мечах. Однако она хотела взять его живым и допросить.

Мужчина был жив, хотя и дышал едва заметно. Лян Се гордилась своим умением применять все те приёмы, которым её обучили в офицерской школе. У неё было в запасе несколько минут, прежде чем пленник очнётся. Она быстро сняла с него кожаный пояс, связав за спиной руки. Потом стащила сапоги, отбросив их подальше в кусты. Теперь он, даже если захочет бежать, не сможет этого сделать, а тотчас раздерёт ноги в кровь о колючки и камни.

Лян Се вытащила серебряный свисток, висевший на цепочке на её груди, приложила к губам. Раздался тонкий и громкий свист, который нельзя было спутать ни с чем другим. Оставалось только ждать, когда воины из отряда её найдут.

Лошадь Лян Се послушно последовала за хозяйкой и сейчас пощипывала травку неподалёку, а вот напуганная лошадь пленника ускакала дальше. Жаль. В их положении каждое животное особенно ценно.

Женщина посмотрела на пленника. Тот начинал потихоньку шевелиться, его дыхание восстанавливалось. Взвалить бы его поперёк седла и вернуться поскорее обратно! Нет, она уже слишком устала за сегодня. Бессонная ночь, изматывающий военный совет, драка с Хару, а теперь ещё и это. У неё просто не осталось сил.

Была бы верёвка, можно было бы сесть в седло и вести пленника за собой. Однако придётся подождать. На всякий случай Лян Се сняла с себя свой пояс и перевязала им ноги мужчины.

— Привет, красотка, — раздался его голос, когда она ещё затягивала последний узел.

Она подняла голову и увидела, что пленник пришёл в себя и пристально смотрит на неё. Он, кажется, до сих пор не понимал, что для него нет разницы в том, захватил ли его в плен мужчина или женщина. В его взгляде читалась насмешка и снисхождение. Лян Се уже много раз видела такое в глазах неприятелей-мужчин. Многие из тех людей жестоко поплатились за свою глупость.

— Странно, зачем ты связала меня? — продолжал незнакомец. — Освободи и мы славно с тобой развлечёмся.

— Хочешь развлечься? Давай! Только тебе это вряд ли понравится, — ответила Лян Се и с силой пнула пленника между ног.

Тот ахнул, согнувшись пополам и отборно ругаясь. Лян Се, как ни в чём не бывало, спокойно дождалась, пока пленник поутихнет, и присела рядом на корточки.

— Ну что, дружок? — ласково спросила она. — Продолжим развлечение? Некоторые тупые мужики говорят, будто они могут делать это часами. Я тоже могу веселиться долго. Только моё веселье немного другое.

Мужчина смолчал, зло сверкая глазами исподлобья.

— Ты, наверное, привык иметь дело со шлюхами из весёлых домов, только вот я не такая. У меня есть настоящее имя, а не какое-нибудь прозвище, вроде Стрекозы. Я Лян Се, сотник императора, старший составитель карт. А ты кто?

Пленник плюнул, однако плевок не долетел до цели и упал куда-то в траву.

— Сдохни, императорская подстилка!

— Как невежливо!

С этими словами Лян Се вскочила. Натренированный резкий удар ногой по колену пленника. Хруст и крик боли.

Офицер невозмутимо вновь нагнулась над мужчиной.

— Я не собираюсь терять с тобой время, — холодно и твёрдо сказала она, — ты мой враг, ты пытался убить меня. Не жди, что я стану играть в благородство. Я видела боль и смерть, я прошла через них. Хочешь упорствовать — будешь страдать.

Стоны раненого перешли в презрительный смех.

— Никакая баба не сломит меня! Всё равно помирать, так хоть перед шлюхой не склонюсь.

Лян Се вздохнула.

— Жаль. Признаюсь тебе честно, у меня был плохой день. Знаешь ведь, что бывает, когда у женщины день прошёл не как надо?

На сей раз офицер не стала мучить пленника. Она вытащила из-за голенища своего сапога нож и разрезала одежду на мужчине, оголяя грудь. Тот мрачно ухмылялся.

— Так я и думала, — сказала Лян Се, выпрямляясь, разглядывая иероглифы, вытатуированные на левой стороне груди пленника.

— Значит, твоё имя Сен Гар, ты командир башни? И дезертир.

— Будь проклята, гадина!

— Ну почему у нас с тобой не выходит никакого разговора? Ты можешь только ругаться!

С этими словами Лян Се сломала Сен Гару вторую коленку.

Из-за его криков офицер не сразу услышала топот конских копыт. К ним приближались несколько всадников, в которых она признала людей из своей поредевшей сотни.

— Что там с остальными? — тотчас спросила Лян Се.

— Их было почти два десятка, — отвечали ей. — Мы захватили пятерых живьём, остальные погибли. Никто не ушёл.

— Сколько наших?..

— От стрел и во время схватки мы потеряли семь, ещё восемь ранены. Оба младших офицера пали. Видимо, они были основной целью.

— Ясно. Возьмите этого. Возвращаемся обратно.

Солдаты подняли стонущего Сен Гара. Он не отбивался и не вырывался, только тихо постанывал. Когда пленника положили поперёк лошади, Лян Се развязала ему ноги, забирая пояс.

— Ты уже всё равно больше не сможешь бегать, — промолвила она, не скрывая издевательской улыбки.

Вскоре они вернулись к башне. Там её отряд постепенно приходил в себя после нападения. Перевязывали раненых, обыскивали убитых врагов, собирали разбежавшихся лошадей. Степняки помогали воинам. А этот странный юноша, которого называли Тугрулом, с лёгкостью управлялся сразу с несколькими животными. Кстати, ведь это именно он крикнул и спугнул её коня. Как он смог понять, что им грозит опасность?

Едва въехав в лагерь Лян Се тотчас начала отдавать приказы.

— Сложите костёр для погребения наших воинов. Продолжайте сборы, мы выступим, как только закончим с пленниками. Приведите их к башне.

Солдаты поспешили исполнить приказы, а офицер спешилась и села на раскладной походный стул, с наслаждением вытягивая ноги. Сен Гара сбросили на землю неподалёку, остальных пятерых пленников подвели к ней, поставили на колени. Лян Се подала знак: изувеченного мужчину, которого она захватила лично, приволокли поближе. Он стонал и чертыхался.

Лян Се оглядела других несчастных пленников, холодно промолвила:

— Вы видите, что будет с тем, кто не желает говорить. Можете молчать, и с вами мы сделаем то же самое. У меня немного вопросов. Первое: что за большое пожарище на юго-западе?

Невольники угрюмо молчали, переглядываясь. Внезапно один из них мрачно пробормотал:

— Нандун.

Лян Се не смогла сдержать возгласа. Несмотря на все догадки и предположения, признать, что пылает древняя столица Запада, было нелегко. Неужели это правда? Или эти мятежники пытаются обмануть её?

— Не говори этой шлюхе ничего! — заорал Сен Гар.

Лян Се устало закатила глаза и провела ладонью перед губами. Один из её воинов кивнул, взял с собой пару товарищей, и они подошли к непокорному Сен Гару. Двое прижали его к земле, а самый дюжий разжал кинжалом зубы и отрезал язык. После этого пленника перевернули на грудь, чтобы он не захлебнулся кровью.

Остальные в ужасе смотрели на это, некоторые упали, уткнувшись лицом в землю.

— Язык не нужен тому, кто не желает говорить. Но ведь вы же не такие, верно? — обратилась Лян Се к ним. — Не думайте, что мне доставляет радость мучать вас, однако я не остановлюсь ни перед чем: хоть один из вас, да заговорит.

И они рассказали всё, что знали: о восстании Дондо, о широком переходе армии на его сторону, о бегстве наместника и его приближённых, о готовящемся походе народного войска на восток.

Выслушав, Лян Се изрекла:

— Что же, это разумно: вы не стали отмалчиваться и повторять участь своего глупого командира. Какой прок подвергать себя напрасным мучениям?

— Госпожа, отпусти нас! — взмолился кто-то из пленников.

Лян Се покачала головой.

— Вы все — дезертиры, и вы прекрасно знаете, что бывает с теми, кто бросает свой пост и переходит на сторону врага. Но вы оказали мне и своим бывшим товарищам услугу и получите лёгкую смерть. Повесьте их всех на зубцах башни, которую они должны были охранять.

Пленники пытались просить, упирались, кричали. Однако их быстро загнали на верхнюю площадку башни, накинули петли на шею и сбросили вниз. Раздался хруст ломающихся позвонков, и вскоре всё было кончено.

— Соберите трупы остальных дезертиров и вздёрните их рядом. Зубцов на башне хватит на всех, — проговорила Лян Се, и голос её прозвучал так, как она того хотела: жёстко и властно. — Пускай трупы висят для острастки мятежников и дезертиров.

Через час остатки отряда Лян Се и шестеро их пленников-степняков наконец выступили в поход. Раненых, кто не мог идти сам, пристроили на носилках или верхом. Людей стало меньше, а лошадей больше, так что появилась возможность передвигаться быстрее, чем командир рассчитывала изначально.

Позади них пылал погребальный костёр, а на башне степной ветер раскачивал два десятка мертвецов и развивал выцветшее имперское красное знамя.

Вскоре маленькое войско добралось по старой дороге до развилки, где лежал камень. Лян Се ещё раз поглядела на него, прочла надписи. «Нандун» с одной стороны и «Красный город» — с другой.

Путь в крепость Гремящего ущелья шёл на восток, по той же дороге, что вела в столицу.

Глава 7

Лекарь Ган Жур задумчиво склонился над столом. Его мысли улетели далеко, пальцы машинально перебирали листы дешёвой бумаги: в Нандуне никто более не занимался её производством или торговлей. Последние пачки врачеватель получил бесплатно от старого знакомого, чья лавка с книгами была разгромлена наряду с имперским хранилищем документов и библиотекой. Мятежники не видели никакой разницы между ними.

Тяжело вздохнув, Ган Жур коснулся кисти. Её прохладный, приятный на ощупь гриф из гладкого полированного дерева так и просился в руки.

Столько всего произошло… На протяжении уже многих лет лекарь вёл дневник. Порой он забрасывал его на несколько недель, а то и месяцев, однако неизменно возвращался к записям. Вот и сейчас после паузы почти в полгода Ган Жура так сильно потянуло к письменным принадлежностям, что противостоять этому зову он был не в силах.

Окунув кисточку в тушь, лекарь на пару мгновений замер над листом — первый иероглиф всегда требовал сосредоточения и особого настроя.

Он легко провёл кистью по бумаге, оставляя чернильный след, написал первые слова. Незаметно для Ган Жура каждая последующая чёрточка, каждая точка давались всё легче. Вскоре рука сама порхала над рукописью, а весь окружающий мир исчез. Лекарь вновь погрузился в бурную историю последних дней.

Вероятно, я должен писать. Чтобы не сойти с ума, чтобы сохранить силы и выжить. Я должен преодолеть выпавшие невзгоды, ведь столько людей вокруг страждет и нуждается в помощи.

События в Нандуне развивались так стремительно, что уже не оставалось возможности их отслеживать.

Вчера днём Дондо произнёс страстную речь и объявил себя пророком обновлённой веры Дракона. Я не был на площади, слишком занятый делами в лечебнице. Говорят, слова предводителя звучали убедительно, и толпа внимала, затаив дыхание.

У меня нет ни времени, ни желания участвовать в этом восстании и тем более в походе на восток. Больные и увечные не переведутся и в Нандуне, и кто же им окажет помощь, если не я? Особенно теперь, когда остальные врачи покинули город. Не желаю быть им судьёй, ведь и сам, как и всякий разумный человек, подумываю об этом же. Лишь чувство долга перед людьми и лечебница удерживают от такого шага.

Вечером весь город был освещён отблесками пламени, пожирающего дворец наместника. Удивительно, эта крепость веками выдерживала натиск разбойников и варваров с севера, но разгромили её сами жители, для защиты которых она когда-то и была создана.

Жаль, я не успел вынести из дворца достаточно рукописей, что там хранились. Конечно, многие из них пришли в негодность, были разодраны и втоптаны в грязь ещё во время первого погрома. Теперь всё кончено и кончено навеки. Какие знания и сокровища мысли мы потеряли в этот день? Придут ли ещё учёные и поэты, чтобы написать что-то подобное или лучшее, взамен утраченного?

Не хочется думать об этом. Мне кажется, что весь запад уже накрыла волна безумия и дикости, и теперь эта волна движется на восток, чтобы поглотить всю империю и перекинуться за море. Смогут ли её остановить или она сама потеряет силу?

Люди находят особую радость в разрушении и уничтожении. Они полагают, что сейчас расчистят место для новой жизни и нового мира. Но знают ли эти глупцы, чего хотят на самом деле? И приведёт ли это разрушение к обновлению?

Никто не может дать ответ. Конечно, люди желают справедливости, все устали от неправедных правителей, которые мучили их предыдущие годы. Сможет ли Дондо выстроить такое государство, где голос каждого будет услышан, где каждый сможет спокойно возделывать землю или заниматься ремеслом? Мне бы очень хотелось, чтобы он смог, однако его религиозные прозрения меня настораживают.

От всех этих беспокойных мыслей меня отвлекает мой уникальный пациент и его неотлучный друг. Я могу часами наблюдать за ними обоими и, видят Небеса, была бы у меня такая возможность, не занимался бы ничем другим, кроме этого.

Что происходит с юношей, я не знаю. Никогда не встречал ничего подобного в своей практике. Наверное, я смог бы что-то отыскать в библиотеке наместника, но это уже невозможно.

Тело молодого человека претерпевает большие изменения. Он становится крепче, мышцы наливаются силой. Плечи раздались: глядя на его руки и ноги, мощную шею, широкую грудь, можно подумать, что перед тобой великий борец. Когда его принесли ко мне, он был крупным взрослеющим подростком, пусть и выросшим в суровых условиях степи.

Ещё одно интересное изменение, происходящее с его телом: оно теряет волосы. Его слабенькая поросль на месте бороды, коротко стриженные на голове, на самом теле — все волосы выпадают. Как это связано с невероятным развитием мышц, не могу сказать.

Дух его тоже меняется. Сейчас он бодрствует примерно столько же, что и находится в полусне. В первое время юноша много оставался в забытьи, но, когда приходил в себя, мог поддерживать беседу и задавать вопросы. С каждым днём его речь становится всё проще и уже напоминает детскую. Его манера говорить стала незатейливой, он не воспринимает мало-мальски сложных понятий. При этом я не могу утверждать, что юноша стал умственно отсталым. Нет, разум по-прежнему светится в его глазах, однако темы, выходящие за рамки еды, питья и погоды ему попросту неинтересны. Он пропускает их мимо ушей.

Молодой человек превратился в огромного ребёнка, который мало чем интересуется, обладая при этом силой буйвола или медведя.

Моё неослабевающее внимание привлекает шрам от укуса на его руке. День проходит за днём, а он выглядит так, будто парня укусили совсем недавно.

Товарищ этого юноши, Нага, нравится мне всё больше. Очень непростой человек, много повидавший в своей жизни и перенёсший. Но в отличие от других, которые тоже хлебнули горя, он меняется, и меняется сильно.

Он не говорит, чем занимался раньше, называет себя наёмным охранником, сопровождающим караваны в Сатыш. Я никогда не выбирался за пределы стены Дракона, не был в степи, а тем более в этом торговом городке. Но рассказы Наги об обычаях кочевников, жизни в степи столь живы и ярки, что без сомнения доказывают — он действительно бывал в тех краях, и не раз.

Однако и у меня есть немалый жизненный опыт, мой глаз тоже намётан. Я вижу, что Нага не лжёт, а именно не договаривает. Иногда в его манере двигаться, в повороте головы, взгляде, взмахе рукой проскальзывает что-то такое, что явственно показывает: человек этот опасен.

Нага никогда не бывает агрессивен, он довольно сдержан, хотя и видно, что порой это даётся ему нелегко. В еде и жизни он неприхотлив, однако от хорошего вина со мной за компанию вечером он никогда не отказывался.

Привязанность Наги к Шиме трогает меня. Он желает знать всё, что происходит с его молодым другом, и расстраивается, когда я не могу чего-либо пояснить.

Нага помогает мне во время приёма больных, в особенности, когда речь идёт о перевязках и операциях. Он равнодушен к виду крови и внутренностей, более того, прекрасно знает, где какие органы расположены, какие кровеносные сосуды наиболее важны. Из всего этого я делаю единственный вывод: Нага не брезговал пролитием крови. Скорее всего, он был не просто наёмным охранником, но наёмным убийцей. Впрочем, он явно изменился, и мне кажется, в этом не последнюю роль сыграла странная привязанность к этому молодому человеку, которого он называет Шимой.

Всё это очень необычно. Они оба носят имена, распространённые на Островах. Какая нелёгкая занесла их сюда, что они ищут здесь? Это не моё дело, но, безусловно, весьма занимательно.

Пока я писал эти строки, прибежал сосед и заявил, что Дондо призвал разрушить не только дворец наместника, но и дома неправедных горожан, и толпа уже принялась за дело. Что ж, посмотрим, чем это закончится.

Ночь прошла тревожно. Насколько я понимаю, горят не просто несколько домов, но уже и целые кварталы в городе. Надеюсь, огонь не дойдёт до нас.

Больные с самого раннего утра уже собрались у дверей моего дома. Мальчик-служка запустил их в сад, и они расселись на скамьях для ожидающих. Помню, я выглянул в окно и увидел с дюжину страждущих. Мне подумалось, что людей меньше, чем обычно, однако я не придал этому особого значения, хотя ожидал, что придут пострадавшие от огня.

Шима словно чувствует приближение какой-то беды. Он беспокоен и подвывает по-собачьи. Нага неотлучно остаётся при нём, я веду приём в одиночку.

Однако больные расходятся. Не успел я заняться первыми из них, как остальные стали быстро покидать мой сад. Оно и не удивительно. Густой дым заволакивает небо так сильно, что солнечные лучи с трудом пробиваются сквозь него.

Я быстро закончил с пациентами. После этого поднялся на террасу и осмотрел, насколько было возможно, ближайшие улицы. Огонь ещё не дошёл до нас, но я видел множество людей, собравших свой скарб и бегущих прочь. Значит, погромщики не ограничились лишь несколькими домами. Неужели Нандун падёт в огне, разожжённом фанатичной толпой?

Завывания Шимы становятся всё громче и невыносимее. Ему вторят кошки и собаки, да вообще вся живность в городе, трепещущая перед пожаром. Мальчик-служка куда-то запропастился.

Это были поистине ужасные часы! Как мы дошли до этого?!

Хвала небесам, я, Нага и Шима в безопасности. Нам удалось выбраться и найти убежище на склоне одного из холмов, окружающих Нандун.

Несколько дней понадобилось мне, чтобы, наконец, собраться с мыслями и поведать бумаге всё то, что мы пережили, пока воспоминания и чувства свежи.

Около полудня, когда немногие пациенты уже ушли из моей лечебницы, а я размышлял над тем, стоит ли мне последовать за прочими беженцами, покидающими город, в ворота, ведущие в мой сад, начали барабанить десятки рук. Я был глубоко удивлён, зачем стучать в ворота, когда задняя дверь с другой стороны сада всегда открыта. По-видимому, странные посетители просто не знали об этом.

Удары становились всё громче и сильнее. Вдруг ворота распахнулась с такой силой, что едва не слетели с петель, и в мой сад начала вливаться толпа людей. Они радостно улюлюкали, обнимали меня и поздравляли:

— Возрадуйся! — кричали они. — Пришёл час очищения и освобождения!

Человеческий поток заполнил сад и дом. Их глаза горели, голоса звенели от фанатичного возбуждения. И хотя никто не являл намерений насилия, не оставалось сомнений: скажи я малейшее слово поперёк их воли, они не замедлят со мной расправиться.

На пороге показались Нага и Шима. Оба выглядели растерянными и очень напряжёнными. Люди, приветствуя, обнимали и их. Нага был готов драться и убить столько, сколько сможет, прежде чем сам сложит голову. Шима тихо рычал.

Я поспешил к ним, проталкиваясь через толпу, вытаптывающую мой сад. Незваные посетители обрывали мои целебные травы, ломали кусты и ветви деревьев, словно эти бессловесные растения могли им препятствовать.

— Нага, — шепнул я ему на ухо, — держи себя в руках. Наша единственная возможность уцелеть, это слиться с толпой. Не противься им.

Нага ничего не ответил, коротко кивнул и мягко погладил Шиму по плечу. Юноша столь вырос, что на две головы возвышался над людьми, и его старшему товарищу пришлось тянуться.

— Это что за великан? — спрашивали из толпы.

— Этот бедолага — умственно отсталый, — отвечал я, подстраиваясь под настроение толпы. — Силы много, ума мало. Он очень взволнован, никогда столько людей не видел.

— Пусть не боится! Главное держите парня, а то уж очень он огромный.

— Держим, держим. Вот, хотим отвести его подальше из города.

— Огонь Дракона очистит всё! Когда будет пылать Красный город, он должен видеть это очищающее пламя, и даже пусть коснётся его. Тогда, по милости Дракона, он обретёт разум!

— Да будет так! — возгласил я, желая лишь выбраться из рук фанатиков.

— Да будет так! — подхватили они и вновь принялись обнимать меня и друг друга.

Я проскользнул в дом, быстро сложил в дорожную сумку врачебные инструменты и кое-какие лекарства, бинты для перевязок и писчие принадлежности. Никто не препятствовал мне.

Не представляю, как нам удалось пробраться сквозь ряды этих подлинных сумасшедших. Я видел, что пожар подбирался к моей улице всё ближе, дым густел, и дышать становилось тяжелее, но людям было безразлично. Они только радовались подступающему пламени и не спешили от него бежать.

Мы же, так быстро, как только представлялось возможным, устремились по улице и вскоре влились в поток прочих беженцев. Нас вынесло на окраины Нандуна, а дальше толпа покатилась через поля к подножию холмов, чтобы оттуда наблюдать за гибелью города.

Только опустившись на траву на склоне одной из сопок, я начал осознавать всю горечь происходящего. Моя лечебница разгромлена и, наверное, пожрана огнём, столица Запада превращается в руины! Тысячи людей потеряли свои дома и вещи, кто-то наверняка сгинул в пожаре.

Посмотрев на своих спутников, я с удивлением обнаружил, что те необычайно спокойны, учитывая драматизм ситуации. Нага насмешливо кривил рот, а Шима, удалившись от огня, вновь погрузился в безразлично-мечтательное настроение.

Заметив моё недоумение, Нага промолвил:

— Горит ваш проклятый Нандун, да и не жалко.

— Как можешь ты так говорить?! — изумился я. — Неужели тебе всё равно?

Нага хмыкнул и пренебрежительно пожал плечами.

— А как же все эти люди? — восклицал я.

— Что мне до них? Они же и сожгли свой город. Посмотри только! Если бы они того желали, то остановили бы пожар.

— Люди неразумны и заслуживают жалости.

— Не знаю, кто чего заслуживает. У меня есть свои трудности, которые нужно решить, и ломать голову над бедами дуралеев я не намерен.

— Не за горами зима, что несчастные будут делать без крова над головой?

— Об этому нужно было думать раньше — до того, как спалили собственное жильё. Но я так понимаю, что многие собираются идти походом на восток. Так что дома им и не нужны.

— И тебя не волнует, что мятежники собираются сжечь столицу?

— У них на это не хватит сил. Половина помрёт по дороге, остальных перебьют войска Императора. Это здесь они захватили власть, а там ещё остаётся армия. Их очистительный огонь потушат их же кровью.

Я не нашёл слов, чтобы продолжить разговор. Очевидно, Нага прав, и лишь вопрос времени, как долго продержится восстание и сколь далеко оно сможет распространиться.

В толпе были больные и покалеченные. Однако мне не хотелось прикасаться к ним. Когда люди радостно вопили, видя пылающий Нандун, становилось понятно, что не тела их нуждаются в исцелении, но разум и души, а в этом я бессилен.

Три дня горел город. Всё это время мы бродили по окружающим холмам и глядели на величественное зрелище. Никогда я не забуду пламя, взметающееся до небес, его рёв, чёрные клубы дыма, грохот обрушивающихся зданий и радостное гудение толпы.

Порой налетал ветер, раздувал огонь, и его ужасные волны перекатывались по улицам и площадям, захлёстывали целые кварталы.

Женщины и дети плакали, мужья, те, кто ещё не поддался очарованию речей пророка, стояли молча и мрачно наблюдали, как гибнут их жилища. Немало людей посходило с ума от пережитого ужаса. Они бродили туда-сюда, глупо посмеиваясь и выкрикивая бессвязные фразы.

Я видел одну такую горожанку. Она носила на руках мёртвого младенца, за её юбки цеплялись ещё двое малолетних детей. Мать смеялась и всем показывала синее личико запелёнутого ребёнка, приговаривая, какой он красивый. На своих оставшихся детей она не обращала внимания, хотя те тянули её за одежду, плакали и просили поесть.

Моя попытка успокоить несчастную и забрать тельце, чтобы похоронить, ни к чему не привела. Безумная лишь захохотала, оттолкнула и, размахивая мёртвым ребенком, набросилась на меня. Признаюсь честно, я растерялся и не знал, как себя вести. Уворачиваясь от ударов, я успевал заметить, как безжизненно болтается головка младенца. Её двое живых детей подняли ор и плач. Окружающие нас люди не пытались вмешаться, более того, нашлись такие, кто покатывался со смеху, глядя на эту нелепую и страшную сцену.

Нага подоспел на помощь. Он ловко подпрыгнул к женщине, вырвал из её рук мёртвое тельце и одним ударом свалил сумасшедшую на землю. Та упала, заливаясь слезами, дети бросились к ней и повисли на шее. А мой избавитель быстро зашагал прочь со скорбным свёртком в руках. Он выбросил его в огонь, пожирающий город.

Когда истерика у женщины прошла, она поднялась и куда-то побрела с детьми. Ничем я не мог ей помочь, хоть сердце и сжималось от жалости. Слишком много таких несчастных скопилось сейчас на холмах, окружавших Нандун.

Некоторые, видя пламя до небес, слыша его рёв и треск горящих домов, впадали в религиозное буйство. Они плясали, пели песни, славили Великого Дракона и его пророка Дондо. Некоторые из них умудрялись выхватить горящие головни из пожара и прикладывали их к своей груди, не придавая значения ожогам. Наиболее ревностные, желающие показать, что их любовь к заветам Дракона безгранична, бросались в огонь, и мы слышали их предсмертные крики, в которых смешались боль и радость.

Нашлись и такие, кто во всеуслышание каялся в своих грехах, прощался с друзьями и семьёй, после чего отправлялись в горящие улицы города, чтобы найти там искупляющую смерть.

Один мужчина лет пятидесяти встал на пригорок, поклонился народу и проговорил:

— Вы все знаете меня: всю жизнь даю деньги в рост. Я скопил большие богатства, владел многими домами и мне служили десятки слуг. Никогда я не позволял моему сердцу дрогнуть при виде должника, который не мог выплатить причитающееся. И что теперь? Огонь сожрал все мои труды, а я проклинаем людьми! Простите меня и не повторяйте моих грехов!

Он сбежал с пригорка и, не задумываясь устремился дальше вниз по склону холма, исчезнув в клубах дыма. Никто не стал останавливать его.

Мародёры, пользуясь всеобщим бедствием, бросились грабить брошенное добро, стараясь опередить пожар. Они набивали полные тюки и сгибались под их тяжестью. Если таких негодяев удавалось поймать, их привязывали к награбленным вещам и скатывали вниз по крутому склону холма. Они кричали и молили о пощаде, но ожесточённый народ оставался глух.

Большинство же погорельцев впало в жесточайшее уныние. Люди сидели молча, сосредоточенно взирая на гибель Нандуна. Молились и тихо плакали, предвидя свою горькую судьбу бездомных скитальцев.

Дондо со своими соратниками объезжал окрестности, раздавал еду и одежду всем, кто нуждался. Многие из тех, кто до этого ещё колебался, отбрасывали сомнения и вставали на путь, провозглашаемый пророком.

Должен отдать должное: Дондо обладает великолепной памятью. В последний день пожара, когда огонь уже утихал, судьба свела нас вновь. Я тогда уже начал возвращаться к своим обязанностям врачевателя, не в силах смотреть, как мучаются мои больные и увечные.

Как только я перевязал пару человек, а Нага нехотя взялся помогать, вокруг быстро собрались несколько десятков страждущих, и число их всё прибывало. Так что нет ничего удивительного в том, что мы привлекли внимание Дондо. Тот подъехал на коне, окружённый своими помощниками и ближайшими последователями. Весь его путь через беспорядочный стан погорельцев сопровождался не проклятьями, но благословениями.

— Что здесь такое? — крикнул он, увидев моих просителей. И тут же воскликнул:

— О! Я помню тебя! Ты лекарь Ган Жур, единственный, кто не покинул город, когда все остальные врачи бежали. Славный ты человек!

Мне была приятна его похвала, хотя и не могу назвать себя горячим последователем пророка. В этот момент я как раз занимался одной молодой женщиной. Нага держал её, чтобы она не дёрнулась в самый ненужный момент, а я ловким движением вправил вывихнутую ногу, так, что та даже не успела пикнуть.

Только после этого я выпрямился и взглянул на Дондо. На его лице играла открытая и искренняя улыбка: обычный человек, но не правитель или пророк. Правдивы были истории о том, что он простой деревенский кузнец: открытый взгляд, бесхитростное лицо. Невольно и я улыбнулся в ответ.

— Ган Жур, ты ведь уроженец Нандуна?

— Можно и так сказать. Я вырос в деревне неподалёку.

— Ты жалеешь о том, что город погиб?

Я ответил ему осторожно:

— В нём были красивые здания и богатая библиотека. Её мне не хватает. Не хватает моего сада, где я выращивал лечебные растения. Но надеюсь, мы сможем отстроить новый Нандун, такой, в котором будут счастливы все люди.

— Хорошие слова, лекарь! Я тоже думаю, что мы построим новый мир лучше прежнего. А что до библиотеки, так в скором времени ты сможешь войти в библиотеку императора и взять там всё, что тебе нужно.

— В Красном городе? Пророк, я не собирался туда. Моё место здесь.

— Нет, твоё место теперь рядом со мной. Через пару дней мы покинем это пепелище и двинемся на запад. Взгляни, большинство людей готовы принять участие в великом народном походе, дабы очистить Красный город от скверны. Кто-то же должен врачевать их в это время.

— Но кто-то останется здесь тоже. И им нужна помощь.

— Они разбредутся по близлежащим сёлам. А остальные идут со мной. И ты в том числе. Не беспокойся, ты получишь всё, что нужно для твоей работы.

— Похоже, я должен подчиниться, хотя и не хотел идти в этот поход.

Дондо отмахнулся и ответил чуть раздражённо:

— Лекарь, сейчас не те времена, чтобы следовать своим желаниям. Есть требования всего нашего народа, и они таковы, что мы движемся на восток.

Он начал разворачивать лошадь, чтобы уехать и последовать дальше, но я крикнул ему:

— Постой!

Пророк обернулся, вопросительно посмотрев на меня.

— Я не один. Со мной помощник и ещё юноша, которого я не могу бросить.

Дондо развернул коня обратно и подъехал ближе. Теперь я заметил в его чёрной бороде множество серебристых волосков. Он вовсе не так молод, как можно подумать на первый взгляд.

— Узнаю и этих двух. Они были у меня на суде, и я отпустил их, ибо они невиновны. Сейчас удостоверился в том, что был прав. Вот, этот человек помогает тебе, значит, душа его чиста. А этот юноша… в прошлый раз он был меньше. Чем ты его кормишь?

— Этот человек, по имени Нага, — мой незаменимый помощник. А его юный друг страдает какой-то хворью, которая остаётся для меня неразрешимой тайной. Парень наполняется силой, но при этом теряет дар речи и способность гибко мыслить.

— Можешь прихватить этих людей с собой. Ну, до встречи! — Дондо пришпорил лошадь и последовал дальше.

Нага проводил его взглядом и как только пророк со свитой оказались достаточно далеко, обернулся ко мне. Его глаза горели огнём.

— Зачем ты напомнил обо мне? Я не просил об этом, — недовольно пробурчал он.

— Ты мне нужен, — спокойно ответил я, выдерживая взгляд Наги, — будешь помогать. Одному мне со всей работой не справиться.

Нага развёл руками.

— Ладно уж, — всё так же ворчливо сказал он. — Наш путь изначально лежал в Красный город, так что я не без удовольствия проделаю его под защитой всего этого сброда и на пропитание, которое нам выделит этот самозваный пророк.

— Тише! Если кто-то услышит, тебе конец!

Нага рассмеялся — его это не заботило. Он обвёл вокруг руками, указывая на толпы гомонящего народа и на горящий город.

— Вот, что я скажу: дерьмо это всё, — Нага сплюнул под ноги. — Думаешь, он построит справедливое царство? Чёрта с два. Он потому и разрушил Нандун, что строить не умеет. Наплёл с три короба про Дракона и очищение. Сам-то ты веришь в это, лекарь?

Как я был прав в своих суждениях о нём! Да, он обладает намного более стойким характером, чем я. В самом деле, как мог я даже на миг поддаться обаянию Дондо, поверить в его пророчества и великую цель?! Всё это приведёт лишь к гибели множества людей и разорению страны.

Я осознал свою слабость, но что мог поделать? Как и тысячи других людей, мы уже оказались вовлечёнными в поток, из которого никто не сможет выбраться, никто не может плыть против течения. Он увлёк нас за собой и понесёт до самого конца, пока не иссякнет сам, либо пока мы не сложим головы.

Стоит ли мне и дальше вести записи? В эти жуткие дни лишь бумага и кисть дарили успокоение и позволяли собраться с мыслями. Теперь же я вновь окружён страждущими и больными, не имею, где преклонить голову, а впереди — долгий путь до самого Красного города и берега моря.