Лисий хвост. Красный город (книга четвёртая)

Глава 1

В брошенной людьми крепости Гремящего ущелья, за которую ещё совсем недавно шла ожесточённая война, теперь гулял и завывал зимний ветер, хлопал ставнями разбитых окон. С неба через прорехи облаков выглядывали звёзды и краешек луны. Их свет холодно отражался от наметённого в сугробы снега. Лишь маленькое оконце в нижней части одной из башен было освещено, и его свет казался затерянным и одиноким в этом безрадостном месте. Там в небольшой комнате, где раньше размещалась стража, на кровати спал мужчина средних лет, а рядом за столом что-то писал другой, примерно такого же возраста.

Он быстро выводил кистью слова, порой останавливаясь, чтобы собраться с мыслями и подобрать выражение получше.

«Никогда раньше я не видал, чтобы человек боролся с недугом или смертью с таким остервенением и такой яростью, как это делал мой друг. Наге немало досталось после взрыва, но он пролежал в покое лишь несколько дней, после чего, скрипя зубами, начал вставать с кровати и бродить по комнате, опираясь на спинку стула. У него было сломано несколько рёбер, и я отлично могу себе представить, какую боль он испытывал, садясь и поднимаясь, а потом вновь укладываясь на спину. Однако он как одержимый старался привести себя в более-менее приемлемое состояние.

Первое время Нага почти не общался со мной. Когда он совершал свои прогулки по комнате, ему было не до бесед. А в остальное время он лежал, глядя в потолок и о чём-то напряжённо думал. Я же не пытался его расспрашивать. Полагаю, он сам всё расскажет, когда будет к этому готов.

Постоянное молчание вовсе не тяготило меня. Напротив, оно пришлось мне по душе. Я и раньше не отличался особенной разговорчивостью, а с тех пор, как начал вести записи о прожитых днях, необходимость делиться с другими людьми своими переживаниями у меня вовсе отпала. Бумага и чернила — это лучшие собеседники для побитого жизнью человека.

С самого начала восстания Белой звезды, когда в дикарском воодушевлении жители Нандуна разрушили свой собственный город, а меня затянул кровавый и неудержимый поток войны, у меня не было ни одной спокойной минуты, ни одного вечера, которые я мог бы провести так, как мне хотелось. Зато сейчас мы совсем одни в целой крепости, в тишине и покое. Ухаживать за единственным пациентом мне не составляет большого труда, и я, наконец, могу почувствовать себя свободным.

Наверняка это всего лишь временная передышка. Но даже если и так, то тем более нам следует насладиться наступившим умиротворением.

Всё это время мы почти не беседовали с Нагой, при этом нам обоим доставляло немалое удовольствие просто слушать длинными тёмными зимними вечерами, как завывает за окном ветер, как он постукивает во дворе сломанными дверьми в разрушенных строениях, как трещит в очаге огонь.

К счастью, у нас имелось много провизии, пусть и однообразной, однако её было вполне достаточно, чтобы не только не умереть с голоду, но и довольно сносно питаться. Да и наши с Нагой потребности в еде невелики и вкусы непритязательны.

Когда-то в Нандуне мы, бывало, сиживали с ним вдвоём по вечерам за бутылкой вина, глядя на бархатную темноту ночи и, как и сейчас, не роняя лишних слов. К сожалению, в закромах крепости вина найти не удалось, и мы довольствовались чаем. Его я отыскал в одной из комнат, где, видно, квартировал кто-то из офицеров. Как я уже отмечал в своих более старых записях, мятежники Дондо не удосужились осмотреть все помещения, и очень много того, что могло бы им пригодиться в дальнейшем походе, они, на наше счастье, проглядели или поленились прихватить.

Я поделился этим открытием с Нагой, сказав ему между прочим, что многие комнаты, где жили защитники крепости, остались практически нетронутыми, и в них лежит куча разных вещей. Мой друг оживился, на лице его появился интерес, но тут же он сменился каким-то страдальческим выражением. Он попросил меня не проявлять излишнего любопытства и не копаться в этих пожитках, особенно, если я найду вещи, которые могли бы принадлежать степнякам.

Разумеется, я не мог отказать Наге в его странной просьбе. Однако он тотчас заметил, что как только у него достанет сил присоединиться ко мне в моих набегах на брошенные помещения крепости, мы тотчас отправимся туда вместе. Пока же он хотел, чтобы я отыскал комнаты, где жили офицеры и эти самые кочевники. Насчёт офицеров интерес Наги мне был понятен, а вот откуда здесь могли взяться жители степи, осталось для меня загадкой. Но я уже привык, что мой товарищ сам полон секретов. Я постоянно сталкиваюсь с какими-то его тайнами.

Всё это время снаружи день и ночь завывал сильный ветер. На днях выпал снег. Он засыпал всю крепость и окрестности, скрыл под белым покрывалом всё уродство, оставшееся на месте брошенного лагеря. Уже не нужные больше никому укрепления приобрели призрачный и до невозможности тоскливый вид, так что, когда этот снег спустя уже несколько часов растаял, я был только рад этому.

А ведь крепость Гремящего ущелья и в самом деле оказалась совсем заброшенной. Дондо не оставил в ней ни одного человека в качестве охраны или гарнизона, а имперские войска были где-то далеко. Хотя, что это я такое пишу, вот же они, на другом берегу реки, в двухстах шагах от нас. Но Красная река столь быстра, а пропасть между нами столь глубока, что преодолеть это расстояние невозможно. Да, нужно заметить, Пи Дуа, засевший в южной крепости, не особенно к этому и стремится.

Я брожу по развалинам мостовой башни, пытаюсь пробраться на останки её верхних этажей. И через огромные пробоины в стенах видно солдат на другой стороне в точно такой же, только целой, крепости. Они занимаются своими обычными делами: маршируют и упражняются с оружием, хлопочут по хозяйству, выводят на прогулки лошадей. Иногда они замечают меня и начинают что-то кричать. По их лицам я вижу, что выкрикивают они ругательства, принимая меня за бродягу или одного из бунтовщиков. Их слов не слышно, ибо грохот клокочущей между нами реки заглушает всё. Несколько раз они пытались подстрелить меня из лука, однако расстояние вкупе с сильным ветром, продувающим ущелье с большой силой, делали эти потуги безрезультатными.

Я продолжал безбоязненно лазать по камням древней башни. Мне доставляло немалое удовольствие находить в ней такие уголки, откуда открывался захватывающий дух вид. Леса и горы, полоса реки, разделяющая землю, величественные крепостные стены. Я мог бы, наверное, часами сидеть где-нибудь наверху и любоваться, если бы не холод, который постепенно одолевал меня и заставлял вернуться в наше с Нагой жильё, чтобы согреться у животворящего огня.

Наконец, дней через десять, мой приятель почувствовал в себе силы, чтобы выбраться наружу. Он был сыт по горло прогулками по комнате и горел желанием скорее оказаться на свежем воздухе. Каждый шаг прочь от опостылевшей кровати был для него шагом к свободе.

Его сломанная рука была заключена в лубок, и из-за повреждённой ключицы на этой же стороне я соорудил ему такую повязку, что он вообще не мог этой рукой шевелить. Жалкий вид Наги вызывал у меня сочувствие: покалеченный и слабый, с всклокоченными волосами, из-под которых виднелся обрубок уха. Он злился на меня, когда видел жалость в моих глазах, и начинал тихо бурчать, поэтому я старался обращаться с ним, как с человеком, имеющим некоторые временные затруднения и не более того. Впрочем, так оно и было, ибо ни один из переломов и ни одна из травм Наги при должном уходе не сделали бы его калекой.

Первая прогулка моего друга за пределами комнаты, где он томился, была недолгой. Мы немного прошлись по двору. Недавно выпавший снег уже успел растаять, но воздух всё ещё был чистым и прохладным – напоённый снежным духом. Мне всегда казалось, что именно вот так должно пахнуть начало чего-то нового, ведь именно зимой происходит перерождение природы, её подготовка к весне.

Нага с удовольствием вдыхал этот воздух и неловко прохаживался. На его лице промелькнула улыбка.

Наши прогулки становились всё длиннее. Они определенно шли на пользу больному. Он забывал про боли и непрекращающийся зуд в руке. И хотя я сопровождал его всё это время, Нага не желал разговаривать, продолжая думать о чём-то своём.

Прошло совсем немного времени со дня нашей первой прогулки, когда мой товарищ почувствовал себя довольно окрепшим. И теперь уже просто шататься по двору ему было недостаточно. Нага попросил отвести его в комнаты, где жили степняки. При этом он явно волновался и готовился спорить, если бы я ему сейчас отказал. А я и не собирался ему перечить, так как находил состояние своего подопечного вполне удовлетворительным. Я отвёл его в эти помещения.

Две комнаты, отделённые друг от друга деревянной перегородкой, располагались в одной из каменных двухэтажных пристроек к мостовой башне. По виду это было крепкое и древнее здание, выстроенное в том же духе и стиле, что и вся остальная крепость. Похоже, оно предназначалось для проживания солдат и младших офицеров. После взрыва пострадала лишь крыша этой пристройки — с одной её стороны сорвало черепицу.

Комнаты, куда так стремился Нага, находились на втором этаже. Прежде чем попасть в них, мы прошли по длинному общему коридору, где сейчас свободно гулял ветер. Одно из жилищ было совсем маленьким, скорее какая-то кладовка, но в ней, однако, в своё время ютились два человека.

Ветер разворошил вещи, возможно, здесь побывали и мародёры из мятежников, но они не нашли ничего ценного для себя. В самом деле, это была лишь какая-то одежда, притом женская, того покроя, что любят в степи, но не носят в цивилизованных странах.

Нага бегло осмотрел эти тряпки, поковырялся в них палкой, на которую опирался, и мы прошли во вторую комнату. Она была значительно больше, судя по всему, в ней размещались четверо. Здесь тоже по всему полу была разбросана одежда, правда, на сей раз мужская, но также с отличительными узорами кочевников.

Мой друг пришёл в волнение. Он осмотрел, кажется, все вещи, отложив несколько из них в сторону. Хоть это была и мужская одежда, но принадлежала она, скорее, юношам. Нага опустился на каменный пол, подняв выбранные вещи. Он долго рассматривал их, вертел в руках и даже один раз понюхал.

Я не мешал, с любопытством наблюдая за происходящим. В какой-то момент я даже подумал, не тронулся ли умом мой пациент? Может, я проглядел у него более серьёзную травму, из-за которой он рехнулся?

А Нага тем временем отложил в сторону юношескую одежду и взял, не разбираясь, что-то более крупного размера. Также повертел в руках и отбросил, рассмеявшись. Смех его был горек и невесел. Мне уже доводилось слышать такой смех, и я знал, что следом за ним может последовать либо бурный, разрушительный всплеск, либо же человек будет опустошён и раздавлен. Однако не произошло ни того, ни другого. Я лишний раз убедился в огромной силе характера этого человека.

Мой подопечный наконец был готов говорить и, видимо, через это он и дал выход своей горечи и тоске:

— Видишь эти одежды, Ган Жур? — произнёс он. — Они принадлежат тем, за кем я гоняюсь уже больше десяти лет. Столько времени, а всё, чего я достиг, — куча тряпок! Разве это не забавно?

Я присел рядом с ним. Ветер задувал из коридора в комнатку и вырывался наружу через окно, хлопая разбитым ставнем. Впрочем, сидеть на плотных шерстяных степняцких одеждах было довольно тепло и приятно. Нага поглядел на меня и продолжил:

— Я слепой дурак! Как мог я проглядеть? Как мог не понять и не разгадать? Простая девчушка-кочевница с первого взгляда признала его, а я за несколько месяцев не смог догадаться!

— Знаешь, мой друг, тебя было бы легче понять, если ты немного пояснил свои слова, — осторожно проговорил я.

Нага посмотрел мне прямо в глаза и спросил:

— Ты ведь знаешь, кто я и чем занимался?

— Да, ты был наёмным убийцей. И Шима, видимо, был как-то связан с твоим заданием. Его, как ты говорил, тебе пока не удалось выполнить. Никаких подробностей я не знаю, могу лишь догадываться о чём-то или что-то предполагать. К несчастью, Шима погиб, и я скорблю вместе с тобой о нашем великане.

Ответом был взрыв жуткого хохота, от которого у меня по телу пробежали мурашки.

— О, насмешка судьбы! — вскричал Нага. — Они лишили меня зрения и разума! Мальчишка погиб, только вот звали его не Шима. Тебя не было там, под сводами мостовой башни, за несколько минут до того, как всё взлетело на воздух. В соседней каморке лежат девичьи платья. Так вот, одна из этих степнячек выскочила откуда-то и кинулась к нашему здоровяку – они узнали друг друга. Только вот откликнулся он на другое имя. «Мунку!» — кричала она, не «Шима». Потом, как ты помнишь, всё было кончено!

— Но, постой, разве не может быть такого, что у юноши было два имени? Одно Шима, а другое — степное, вот этот самый Мунку? Ведь так бывает, люди иногда берут себе ещё одно имя по каким-то своим надобностям. Может быть, и здесь то же самое?

Во взгляде Наги на мгновение промелькнула надежда, но он тотчас покачал головой и промолвил:

— Нет, всё верно. Я видел там же и других людей, которых не встречал уже очень много лет.

Нага коснулся кончиками пальцев своего обрубленного уха.

— Там был тот, кто это сделал, и ещё один из степняков, с ним у меня тоже есть свои счёты. И среди них был настоящий Шима.

Признаться, я совсем запутался в рассказе Наги. Возможно, он вообще говорил не столько со мною, сколько выплёскивал свои переживания. Но во мне уже разыгралось любопытство.

— Нага, — произнёс я, — не хочешь ли ты сказать, что не знал, как выглядит подлинный Шима?

Он серьёзно посмотрел на меня.

— Именно так, — кивнул он и горько ухмыльнулся. — Я положился на свою догадливость и удачу, когда украл юношу. Но это оказался не тот, кто был мне нужен. Обычный молодой кочевник с именем Мунку.

— Ты украл юношу? — вскричал я. — Однако мне казалось, что вы друзья!

— Проклятье! Мы сдружились за то время, пока нас мотало по пустыне, а в особенности после того, как с Шимой… ах, чёрт!.. с Мунку произошли эти странные изменения, он превратился в гиганта, и мы оказались в этом проклятом походе…

Такие новости ошеломили меня. Как мог я представить себе, что эти двое, бывшие не разлей вода, на самом деле похититель и его жертва? Тем более, если вспомнить, как Нага заботился о юноше, пока тот пребывал в своём полубессознательном состоянии. Я был убеждён, что передо мною пример доброй и верной дружбы.

— Так ты пёкся о Мунку не из благих побуждений, но лишь для того, чтобы, так сказать, обеспечить его сохранность? — проговорил я и посмотрел на Нагу, не пытаясь скрыть своей неприязни.

Тот уловил мой взгляд и покачал головой.

— Нет, — коротко ответил он, — может быть, так и было поначалу. Но ты не знаешь всего, что нам довелось пережить.

— Так расскажи, за чем же дело стало?

Нага серьёзно поглядел на меня.

— Я расскажу, и знаешь, почему, Ган Жур? Потому что мне важно, чтобы ты не думал обо мне, как о последнем негодяе или безумце. Ты называешь меня своим другом, и я воистину таковым являюсь. Слушай же!

И Нага поведал мне удивительную историю. О том, как правитель одного острова отправил его в далёкие степи, чтобы отыскать в них своего племянника и его малолетнего сына. О том, какой неудачей закончился тот поход. О пещере, стены которой — суть рёбра почивших драконов. Было в этой истории и ожидание длиною в десять лет. Похищение и скитание в пустыне. Встреча с поразительным сказочным червем. Мунку спас Нагу, но оба они оказались в заточении у властительницы той пустыни и чудом сбежали от неё. Добрались до стены и попали к мятежникам.

Никогда мне не доводилось ни читать, ни слышать о подобных странствиях и приключениях. Нага говорил простыми словами, но столь искренне и проникновенно, что все эти картины возникали у меня перед глазами. Мне было жаль моего друга. Он занимался нечестивым ремеслом и вместе с тем сохранял представления о чести. Я знал, что Нага легко и не задумываясь убивает, но я видел, как он бывал заботлив не только к Мунку, но и к другим больным, когда помогал мне в моей лечебнице.

— Ну что же, полагаю, теперь ты свободен от своих обязательств перед тем князем, — попытался я подбодрить Нагу.

— Почему это? — недоверчиво спросил он.

— Ведь настоящий Шима наверняка тоже погиб, как и все остальные, кто находился в башне. А если он мёртв, то твоё задание завершено.

— Ах, нет, — возразил Нага уверенно, — я видел, как Шима и его отец вместе с тем степняком нырнули в какой-то проход. Ты не знаешь этих людей. Они не погибнут вот так запросто. Нет, Ган Жур, они все живы.

— И ты хочешь продолжить поиски?

— Хочу ли я? У меня нет ни малейшего желания это делать, однако у меня нет и выбора. Вся эта чёртова погоня, эти скитания уже стали моей жизнью и её смыслом. Имеешь ли ты желание жить, а, лекарь?

Этот вопрос заставил меня задуматься. Тщательно подбирая слова, я попробовал ответить:

— Я, как и все люди, просто живу и не задумываюсь. Да, порой мне тошно от такой жизни и желания к ней особенно нет. Но я продолжаю дальше. И это не вопрос, хочу я этого или нет.

— Вот и у меня так же, лекарь. Хочу я или нет, но я буду продолжать.

— Но где ты будешь искать этого Шиму? Куда пойдёшь?

— Я думал об этом. Думал все эти дни, пока лежал на постели и не мог вставать. Думал, гуляя по двору. И знаешь ли, не так много путей лежит передо мной. Полагаю, я направлюсь в Красный город. Уверен, что вся эта компания уже на подходе к нему.

Я пожал плечами.

— Ну, Красный город, так Красный город, — сказал я. — Мы и так туда направлялись вместе с Дондо.

— Дондо не дойдёт до Красного города, — презрительно бросил Нага. — Его разобьют по дороге. Помяни мои слова. Так, значит, ты со мной?

— Да, я с тобой. Мне некуда возвращаться. Родной город лежит в руинах, война продолжается. А столицу я всегда мечтал увидеть.

Мы ещё немного посидели и поговорили, пока совсем не продрогли. Полагаю, он не поведал мне всего, но и того, что я узнал, было вполне достаточно, чтобы понять, что Нага мне доверяет. Путешествие с таким спутником предвещает немало интересного.

За те дни, что мы ещё провели в крепости, ожидая, когда состояние Наги станет достаточно хорошим, чтобы отправляться в путь, я перебрал свои записи. Когда я спешно собирал в охапку бумаги, что были спрятаны под ворохом одежды в нашей большой палатке в лагере мятежников, я не обратил внимания на то, что среди них были не только мои. Не знаю, как так вышло, но там оказались куски из разных трактатов из в библиотеки Нандуна. У меня есть подозрение, что это дело рук покойного Мунку.

Я показал эти манускрипты Наге, но они не вызвали у него ни малейшего любопытства. Он лишь сказал, что Мунку до того дня, как его сразил неизвестный недуг, любил копаться в кипах бумаг, разбросанных на площади около дворца наместника Нандуна после того, как тот был разграблен. Толком читать юноша не умел, больше рассматривал картинки и, видимо, отбирал те листы, которые ему больше пришлись по вкусу.

Мне кажется, среди того, что таким нелепым образом сохранилось от огня, мало ценного. Это всего лишь жалкие крохи великой библиотеки, уничтоженной дикарями и неучами. Впрочем, нужно внимательнее просмотреть эти бумаги, прочесть их. Кто знает, быть может, среди них найдётся потерянная жемчужина».

Дорогие читатели!

Очень рад встрече с вами и очень надеюсь, что продолжение истории будет вам интересно.

Буду признателен, если вы оставить отзыв, поставите лайк, добавите книгу в библиотеку )))) Это будет содействовать повышению рейтинга книги и, значит, о ней смогут узнать больше людей. вдруг, кто-то как и вы любит именно такое чтение, которое предлагаю я )

Ваш Петер Клуг

Глава 2

Фазаний луг основательно припорошило снегом, однако мало кто сомневался, что это уже последний снег этой зимы. Сегодня он белым покровом укрывает всё вокруг, погребает под собой всё, что только ни есть на земле, сглаживает её неровности и скрывает недостатки. А завтра начнёт таять, сделается пористым, превратится в кашу, и после вчерашней красоты и идеальности все изъяны станут видны намного чётче и резче, чем до снега.

Лагерь императорского войска простоял все ненастные зимние недели, обустраиваясь, расширяясь и возводя укрепления. Если в первое время Лун Ци Ши ещё терзался некоторыми сомнениями насчёт правильности выбранной военной стратегии, то после известий о падении крепости Гремящего ущелья и ухудшения погоды он решил, что нет больше необходимости продолжать поход. Луг давал ему замечательную позицию для того, чтобы не просто принять бой, а навязать его на своих условиях. Единственное, что требовалось от полководца, это набраться терпения и ждать.

Тем не менее почти каждый вечер Лун оставался в своём роскошном шатре в одиночестве и вновь и вновь начинал прокручивать в голове разные варианты того, как лучше разместить войско на позициях и в резервах, пытаясь предугадать ход будущей битвы. Тоскливое настроение почти не оставляло его даже тогда, когда в редкие погожие дни выглядывало из-за сплошной серой пелены туч солнце, и во всём мире ощущалось дыхание весны, предвещавшее неминуемо сменит зиму. Наверное, не было во всей армии ни одного солдата, с радостью не подставившего бы своего лица лучам солнца, но император оставался равнодушен к таким подаркам природы.

Он раз за разом возвращался мыслями к своему прошлому, к женщинам, которых любил и которых более не было рядом. Лишний раз приходило убеждение в том, что все его попытки обмануть рок оказывались тщетными. Хотя, кто знает, быть может, ему это и удалось? Ответ Лун видел в итоге битвы с мятежниками и в том, получится ли погасить бунт и подчинить западные области снова. Но до тех пор ему остаётся лишь изводиться и мучиться от неопределённости.

Из-за таких тягостных дум, ходящих по одному и тому же чёртову кругу, император впадал в меланхолию. Утешение и успокоение на какое-то время приносила чаша вина, но оно ему быстро наскучило.

Так и сидел однажды вечером в своём шатре правитель самого обширного государства наедине с полупустой чашей. Он то и дело потягивал вино, однако оно не приносило облегчения, скорее лишь усугубляло чёрные мысли.

Снаружи раздались голоса его стражников. Они о чём-то громко спорили. Это было странно и необычно. Как правило, гвардейцы не позволяли себе повышать голос, когда общались между собой. Лун отодвинул чашу в сторону и прислушался: хоть какое-то разнообразие. Он узнал голоса своих воинов, неотступно сопровождавших его всё время. К ним примешивался ещё один, и, что странно, он принадлежал женщине.

Вслушавшись в разговор, он удивился ещё больше: это был не спор, а скорее оживлённая беседа. Но, проклятье, откуда в лагере женщина?! Конечно, за солдатами вечно увивались торговки телом, но никогда они не доходили до такой дерзости, чтобы предлагать себя у порога императорского шатра. Это уже слишком!

Государь резко поднялся из-за стола, тот покачнулся, и чаша чуть было не опрокинулась, он успел поймать её в последний момент. Вот сейчас он устроит этим наглецам! Быстро и решительно Лун прошёл через шатёр и одним резким движением распахнул его полог, намереваясь застать виновников врасплох.

Собственно, у него это получилось. Дежурный караул гвардейцев с двумя офицерами во главе окружил кучку каких-то людей. Их было шестеро. Можно было бы подумать, что этобеженцы или странники, коими полнились дороги в это неспокойное время. Но одна из женщин в этом отряде громко и безбоязненно разговаривала с императорскими телохранителями, а те отвечали ей, как равной. При этом остальные стояли как бы в стороне и явно чувствовали себя здесь лишними.

— Что здесь у вас такое? — грозно окрикнул Лун.

Все присутствовавшие мгновенно обернулись и, увидев императора, почтительно поклонились. А тот продолжал, чувствуя, как в нём нарастает гнев:

— Что вы тут устроили? Дежурный офицер, почему вы допускаете такое безобразие? Вас не научили порядку?

Тот, к кому обратился правитель, выступил чуть вперёд, и всё ещё оставаясь в полупоклоне, отвечал:

— Ваше величество, эта женщина принесла важные известия и требует встречи с вами.

Женщина сделала шаг вперёд, оставаясь в почтительном полупоклоне, и заговорила так, как привыкли говорить люди, знающие себе цену:

— Ваше величество, меня зовут Лян Се, я офицер и занимаюсь составлением карт. Эти гвардейцы могут подтвердить, кто я. Моя экспедиция была послана вашим военным советником Ли Чаншуанем с целью исследовать стену Дракона.

Имя Ли Чаншуаня прогремело для Луна как гром среди ясного неба. Бедный Ли Чаншуай, его военный советник и верный друг, умерший перед самым походом на его руках, был бы, наверное, поражён, но и доволен, не меньше.

Император не сразу нашёл слова. Потом он махнул женщине, приглашая её за собой в шатёр, а стражникам бросил коротко:

— Накормите её спутников и позаботьтесь о них.

Лун сел в удобное кресло, рядом с которым стоял столик с чашей вина. Он частенько принимал у себя командиров и советников. Так что ритуал уже был выработан. Иногда он предлагал своим подчинённым даже присесть, для чего служил простой деревянный табурет, однозначно контрастирующий своим неказистым видом с изысканной и дорогой мебелью.

Император смерил взглядом гостью и рассмотрел её внимательнее. Что ж, это лицо теперь казалось ему смутно знакомым, вероятно, он видел её раньше во дворце среди других офицеров. Это успокоило Луна. Выправка у неё отменная, татуировки на щеках под глазами слишком характерны именно для тех, кто проходил обучение в гвардейской школе.

Лян Се видела перед собой пожилого, но всё ещё довольно статного видного мужчину. Это не была её первая встреча с императором. В прошлые годы, проведённые ею при школе, она неоднократно видела его и однажды даже отвечала о том, хорошо ли их кормят, когда он устроил смотр своих будущих офицеров.

— Вероятно, — прервал молчание Лун, — тебе есть что рассказать. Можешь сесть. Вот там стоит табурет, возьми его.

Женщина отыскала глазами табурет. Это был трёхногий урод, сделанный таким по изначальной задумке мастера, чтобы посетитель, которому выпала милость сидеть в присутствии повелителя, продолжал чувствовать своё подчинённое положение. Она взяла его в руки и поставила напротив собеседника, соблюдая всё же почтительное расстояние в несколько шагов. Сидеть было жёстко и неудобно.

— Рассказывай, Лян Се. Я слушаю тебя.

— Ваше величество, — сокрушённо произнесла она, — я не выполнила приказ, данный мне генералом. Я не смогла продолжить путь и описание стены западнее Нандуна. Быть может, слабым оправданием будет то, что экспедиция столкнулась с восстанием, и мне пришлось развернуть остатки моего отряда в другую сторону.

— Поведай всё по порядку, и я решу, насколько велика твоя вина, и есть ли она вообще, —милостиво кивнул ей император.

Лун с немалым любопытством внимал её рассказу. Повествование о состоянии стены Дракона оказалось интересным, но, в целом, довольно предсказуемым. И без специальной миссии не сложно было догадаться о том, что западные участки стены заброшены и представляют собой не более чем памятник легендарной эпохе. Лян Се не добралась до самого западного конца стены, но вряд ли стоило ожидать там какой-то другой картины. Все области за Нандуном вплоть до Великих гор на закатной стороне мира фактически отделились от империи и жили своей жизнью. Очевидно, что как только будет покончено с восстанием Дондо, нужно будет продолжать поход на запад до самых дальних окраин.

Однако это были не все известия, что принесла с собой Лян Се. Она поведала об обороне крепости Гремящего ущелья, малодушии Пи Дуа и о том, что из-за его трусости укрепления не удалось удержать, хотя это можно было бы делать на протяжении многих месяцев.

Рассказ продолжался до полуночи. Но при этом она умолчала о приключении в Тян-Шуне и ни словом не обмолвилась о Шиме и его талантах. Юноша очень просил не делать этого, и она не могла ему отказать, тем более, он как будто заворожил её.

Быть может, повествование шло бы и быстрее, если бы Лун постоянно не прерывал Лян Се уточняющими вопросами.

— Неужели этот старый дурак и в самом деле так жалок?! — не удержался государь, слушая о том, как был уничтожен древний мост между крепостями. — Вот я доберусь до него!

Когда она закончила, Лун пару минут обдумывал новые сведения. Ему понравилась эта женщина, полная достоинства, затаённой злобы и силы. Видно, что она решительна и готова идти до конца, не останавливаясь перед пролитием вражеской крови.

— А что твои спутники? Кто они? — спросил Лун.

— Это всего лишь путешественники из степного края. Они шли с караваном, который разграбили мятежники, и им самим чудом удалось избежать смерти и плена, — не моргнув глазом соврала Лян Се. — Мы приютили их в крепости, и они достойно показали себя, сражаясь вместе со мной. Лишь они и небольшое число воинов сохранили верность.

Император кивнул одобряюще и задал вопрос, мучивший его, пожалуй, более всего:

— Что ты можешь сказать о бунтовщиках? Тебе приходилось сражаться с ними. Как они в бою?

Лян Се не раздумывала слишком долго. Она ожидала подобных вопросов и уже знала, что ответит своему властителю:

— Ваше величество, главное преимущество мятежников — это численность. Я не могу точно оценить, сколько их, но, полагаю, раза в два больше, чем в армии, что сейчас стоит на Фазаньем лугу. Кроме того, в их рядах немало сумасшедших фанатиков, которые не жалеют ни своей, ни чужой жизни и идут в атаку, невзирая на опасность.

— По твоим словам, нам противостоит грозный противник.

— Его не нужно недооценивать, ваше величество. Они сумели подмять под себя не одну провинцию. Конечно, им пока что сопутствует удача, так как местные правители не оказывают никакого сопротивления, а бегут прочь. Я сражалась с ними и знаю, что их можно победить. Нужны выдержка и упорство: то, чего не хватило нам в крепости Гремящего ущелья. Надеюсь, ваше войско будет стоять крепко.

— Что ты думаешь о наших позициях здесь?

— Полагаю, они очень хороши. Слабость мятежников в том, что они плохо держат строй и не умеют брать укрепления. Толпы разбиваются о них, как волны о скалу. Но нельзя забывать, что даже на самую мощную и неколебимую скалу может найтись волна, которая захлестнёт её по самую макушку. Всё же, думаю, что лучшего места было бы не сыскать.

Лун поглядел на Лян Се. Хотелось бы ему оставить её при себе?

— Вот что, — сказал он, — я не нахожу вины в том, что ты прервала своё задание. Ли Чаншуай согласился бы со мной.

Женщина встала с табурета и поклонилась.

— Я была бы счастлива также представить и вашему советнику мой доклад. Сегодня же я начну его писать.

— Не стоит, — печально ответил Лун. — Ли Чаншуай покинул этот свет. Ты доложила мне, и этого довольно.

Лицо Лян Се побледнело.

— Ваше величество, я не знала. Это большая утрата и подлинное горе для империи.

— Согласен с тобой, — кивнул государь. — Но у нас не всё так плохо, когда в стране остаются офицеры, подобные тебе.

— Благодарю, ваше величество.

— Вот что, Лян Се, — сказал Лун, — я желаю, чтобы ты осталась при мне. Ты гвардейский офицер, настоящий воин и достойна быть моим телохранителем.

Женщина вспыхнула от радости и поклонилась.

— Это самая большая честь для меня, какая только может быть.

Пожилой император попробовал рассмотреть Лян Се немного с другой точки зрения: как женщину. Разумеется, за многие годы на престоле он водил тесные знакомства с разными придворными дамами. Когда-то это вылилось в милый и нежный, хоть и недолгий роман с Ван И. Интересно, какова из себя эта офицер? Пожалуй, сплошное разочарование. Плоская и тощая, кожа да кости, резкая и злая. Нет уж, как говорит его младший сын: «Лучше плыть по волнам, чем разбиться о скалы». Что он имеет при этом в виду: корабль или женщину?

Лян Се, вероятно, почувствовала, о чём сейчас размышляет Лун. Она смутилась и зарделась. Ей захотелось отвести взгляд в сторону, и внезапно она почувствовала, что ей совершенно некуда девать руки, хотя всю многочасовую беседу она про них и не думала. К счастью, государь заговорил совсем о другом, что позволило женщине вздохнуть с облегчением:

— Итак, Лян Се, ты остаёшься при мне. Послужишь год-другой моим телохранителем. Не волнуйся, более близких отношений я от тебя требовать не собираюсь. Оставайся такой, какая ты есть: твёрдой и прямой. Никаких нежностей ни к кому, даже ко мне. Буду откровенен с тобой: я уже немолод, и мне хочется, чтобы рядом со мной всегда находился кто-то, кто сможет не только меня защитить, но и помочь. Ли Чаншуай умер, а ведь он был моим ровесником. Не желаю оказаться один, когда меня вдруг хватит удар. Будешь мне ещё и нянькой, но строгой. Для такого рода службы женщины подходят лучше мужчин. В своём шатре я хочу отдыхать и не думать ни о чём.

Смущённая и польщённая, Лян Се поклонилась.

— Послужишь при мне, — продолжал Лун, — потом выдам тебя замуж. Есть у тебя кто-тона примете? Наверное, тоже какой-нибудь офицер?

Лян Се покачала головой. «Нет, он не офицер», — хотелось ей сказать, но, конечно же, она промолчала.

— Не беда, найдём тебе подходящего жениха, — улыбнулся по-отечески император. —Нехорошо человеку быть одному. А женщине тем более.

Она не нашлась, что ответить, и пожала плечами. Впрочем, Лун уже вновь вернулся к делу, отставив брачные планы в сторону.

— Итак, — сказал он, — ты будешь спать и жить в моём шатре. Возьмёшь себе раскладную кровать и поставишь её у входа, так, чтобы не только я мог тебя видеть, но и ты меня. Всё это не отменяет основную стражу, они будут дежурить по своему распорядку. С этим ты ознакомишься сама. Слуги и все прочие тоже остаются, как заведено. Приступишь с завтрашнего вечера.

— Ваше величество, чего ждать? Я готова начать прямо сейчас!

— Нет уж. Приведи себя в порядок с дороги. Тебе выдадут новую одежду и доспехи, которые больше подойдут императорскому телохранителю, чем то, что на тебе сейчас надето.

Последние слова Лун произнёс немного ворчливым тоном, и Лян Се покраснела, обратив внимание на состояние своей одежды и поняв, что она не была в бане с того момента, как в первый день они ночевали в гостинице «Синий журавль» в Тян-Шуне. После этого остались позади дни, когда они прятались в крысиной усадьбе, и много дней в пути. Какая же она дура, припёрлась к императору, даже не удосужившись хотя бы умыться и расчесаться! Как он не выгнал её прочь? Наверное, поэтому он позволил ей сесть лишь на безобразный деревянный табурет, чтобы она не попортила обивку дорогой мебели.

Небрежным жестом Лун отпустил Лян Се:

— Иди, отыщи своих спутников. Сегодня переночуешь с ними. Завтра к вечеру придёшь ко мне во всём новом, чистая и прибранная. Да, и вот ещё что. Это в счёт твоего будущего жалования.

С этими словами он встал, подошёл к небольшому сундучку, стоявшему на походном комоде, и вытащил связку серебряных монет, нанизанных сквозь квадратные дырки на крепкий шнурок. Лун кинул вязанку, Лян Се на лету подхватила её и спрятала за пазухой.

Женщина вылетела из шатра, едва успев напоследок отвесить прощальный поклон императору. Её лицо горело, но пока она шла через лагерь, отыскивая своих друзей, она ещё раз успела всё обдумать. А ведь государь, в самом деле, очень милостивый и добрый правитель. Он и словом не обмолвился о том, что она плохо выглядит, понимая, что принесённые ею вести намного важнее, чем её внешний вид. Кроме того, он дал ей время привести себя в порядок и попрощаться со спутниками.

Сердце её замерло. Радость от неожиданного повышения, о котором многие могут лишь мечтать, сменилась грустью. Ей ведь придётся расстаться с Хару. Ах, этот странный мужчина, сколько времени они провели рядом друг с другом, но он так ни разу и не проявил своего расположения к ней. Даже после той краткой минуты в купальне, когда она сама поцеловала его первой, он вёл себя так, словно ничего не произошло. Ну, чуть-чуть теплее, чем обычно. Может быть, она зря тешит себя надеждой? Она далеко не красавица, и у неё никогда и в мыслях не было, что кто-то стоящий мог бы обратить на неё внимание. Да и где было им взяться, этим достойным женихам? Всю жизнь Лян Се провела среди воинов и саму себя она считала в первую очередь солдатом, и уж потом на каком-то малозначимом месте — женщиной. Всегда она тренировалась и упражнялась с оружием наравне с мужчинами. Впрочем, несколько десятков других девушек в школе офицеров тоже были ей под стать: такие же фанатически преданные престолу, полностью забывшие о своих личных интересах.

Была уже глубокая ночь, когда Лян Се наконец отыскала нужную палатку. В ней тускло горел масляный светильник, который почти и не разгонял темноту.

Женщина проскользнула внутрь. Все пятеро, устроившись на своих походных кроватях, уже спали. Ещё бы, для них это чистая роскошь после многих дней, когда им приходилось коротать зимние ночи у костра, кутаясь в одеяла и прижимаясь друг к другу, чтобы согреться.

Какие же это были счастливые времена! — горькое озарение пришло к Лян Се. Она была рядом с Хару, пусть и не так, как ей того хотелось бы, но рядом. И вот, это их последняя ночь вместе, а все устроились порознь, и никто об этом, кроме неё, и не жалеет.

Лян Се в раздумьях села на свою пустую постель. Может быть, ей отказаться от императорской чести, но остаться с Хару, пусть хотя бы и так?

Вдруг тот, о ком она сейчас думала, пошевелился. Он сонно приоткрыл глаза, посмотрел на неё и спросил таким голосом, каким говорят люди, когда они на мгновение вывалились из глубокого сна, и вот-вот провалятся обратно:

— Ты пришла? Всё в порядке? Ложись спать, отдыхай.

И Хару вновь сомкнул веки, откинулся обратно на подушку и уснул, словно и не просыпался.

Женщина, едва подавив гнев и обиду, задула светильник и бросилась на свою кровать. Ей, возможно, хотелось бы заплакать, но она уже давно забыла, как это бывает. Она вцепилась в подушку, чтобы подавить крик, который так и рвался из груди.

Глава 3

На следующий день с первыми лучами солнца весь лагерь пришёл в движение. Разведчики принесли известие, что передовые отряды орды мятежников были замечены всего лишь в двух днях пути от Фазаньего луга. Это, без сомнения, означало, что битва состоится уже в самое ближайшее время. И хотя все укрепления лучников на холмах были давно готовы, а позиции для пехоты и конницы определены, среди императорского войска поднялось волнение, какое бывает, когда, наконец, приближается знаменательное событие, которого долго и изнурительно ждали.

Лян Се узнала новость, когда она была в бане. Она отправилась туда, едва продрав глаза. Её сон был безрадостным, так что она проснулась даже с некоторым облегчением и обрадовалась, обнаружив, что остальные ещё спят. Лян Се вскочила с кровати, бросила взгляд на Хару, затем на Шиму и поспешила прочь. Ей хотелось поскорее привести себя в порядок и показаться в достойном виде не только перед императором.

Если для обычных солдат банями служили несколько больших палаток, где чаны наполняли водой и грели не чаще, чем раз в десять-двенадцать дней, то для гвардейцев успели построить небольшую глинобитную хижину, к которой было приставлено четверо слуг. Они, конечно, подивились тому, что кто-то желает помыться прямо с раннего утра, однако поспешили приступить к своим обязанностям: натаскали воды в небольшую кадку и развели огонь. Одного из них офицер отослала на склад за новым обмундированием.

Лян Се не стала дожидаться, пока вода основательно прогреется. К удивлению слуг, она залезла в ёмкость, как только вода перестала быть такой невыносимо холодной, что от неё сводило мышцы и стучали зубы.

Женщина не намеревалась нежиться в горячей воде. Ей требовалось смыть с себя грязь, освежиться и привести волосы в порядок. Это не должно было занимать лишнего времени. Поэтому она прогнала прочь слуг, продолжавших подбрасывать дрова в огонь.

Пока мылась, она критически осмотрела себя и пришла в уныние. Что мог бы полюбить в ней Хару? Десятки шрамов, покрывавших не только её руки и ноги, но живот и спину? Она не берегла себя, тренируясь и упражняясь, сражаясь и убивая. Разумеется, в походной бане, пусть даже и предназначенной для привилегированной стражи императора, не было зеркала. Лян Се видала эти волшебные штуки в некоторых покоях во дворце в Красном городе, но и без них было ясно, что её тело далеко от идеального: плоское, слишком поджарое. Говорят, у неё миловидное лицо и большие глаза. Наверное, это просто потому, что она такая худая, вот глаза и выделяются на этом фоне.

Когда она принялась расчёсывать волосы, то её печаль ещё больше усилилась. Лишь в детстве они были у неё ниже плеч. С тех пор, как родители погибли, а она оказалась на воспитании у одного сердобольного офицера, который передал её затем в приют, она не могла позволить себе роскоши носить длинные волосы. А с началом военной карьеры лишние волосы только мешали ей, и она неизменно остригала их всё короче и короче. Обычно она обращалась к услугам цирюльника, пока жила в столице, но в походе ей приходилось всё делать самой. Если были ножницы, то подравнивала с их помощью, если нет, — брала нож и срезала пучками, как траву.

Вот теперь она и пожинает плоды. Лян Се провела по волосам. Они были чистыми и приятными на ощупь, вот только даже прикасаясь к ним, она могла понять, что пряди разной длины и обрезаны как попало.

Тем временем слуга принёс новую одежду и амуницию, положенную для гвардейского офицера. Лян Се провела кончиками пальцев по начищенным бляхам доспехов и не смогла сдержать вздоха. Ах, если бы она была также привлекательна, как и вот эти вещи! Но, может быть, она станет лучше выглядеть, когда наденет их?

Женщина с удовольствием натянула на себя чистую одежду, подогнала под свою фигуру кожаное облачение, на которое были нашиты стальные щитки. Немного великовато, однако сойдёт.

У неё оставался свободным ещё целый день. Вновь вернулась дерзкая мысль отказаться от милости государя. Хоть Лян Се отогнала её от себя, но идея осталась где-то на задворках сознания.

Когда она вернулась в палатку, все уже не только успели подняться, но и закончить завтрак. Сейчас её товарищи суетились, собирая немногочисленные пожитки, купленные в Тян-Шуне, и явно готовясь продолжить путь. Мэргэн приметил её возвращение первым. За прошедшие дни в пути он стал относиться к ней значительно лучше, его открытая неприязнь прошла. Однако он не упускал возможности подколоть женщину, отпустить в её адрес какую-нибудь шуточку, пусть и не самую удачную и смешную.

— Привет, Лян Се! Как ты вырядилась! А мне тоже выдадут всё новое? Я бы взял сапоги, а то мои поизносились, — Мэргэн не изменил себе.

Его собеседница давно уже перестала остро воспринимать безобидные выпады и порой поддерживала словесную перепалку:

— Да, сказали, что для тебя были припасены новые мозги. Только вот беда, их порастащили мыши, немного осталось. Но всё равно больше, чем у тебя сейчас. В полдень можно получить.

Все рассмеялись шутке, включая и степняка. Смеялся и Хару, и Лян Се стало тепло на душе. Хотя бы пошутить она иногда умеет.

— Там на огне стоит чай, можешь попить. Есть кое-что от завтрака, — сказала ей Севда и продолжила складывать вещи в перемётную суму.

— Спасибо, а что это вы собираетесь? — спросила Лян Се, присаживаясь на край походной кровати и наливая себе чаю.

— Так ведь скоро битва, — отвечал ей Мэргэн, — хотим убраться отсюда поскорее, пока не началось.

— Ну, до сражения ещё дня два, а то и больше, — махнула рукой Лян Се. — Нет нужды так спешить.

— Вот именно, — подхватил Бато, — мы могли бы вообще остаться в лагере и посмотреть на эту битву! Но этого хочу лишь я один!

— Ты не насмотрелся в крепости? Тян-Шуна тоже тебе было мало? — напустился на него отец. — Вон, Шима не ноет, чтобы ему представление показали.

— Просто я хочу в Красный город, — пожал плечами Шима и подбадривающе улыбнулся другу, — не нахожу ничего против того, чтобы посмотреть битву, но в столице мне было бы интереснее. И я очень хочу, кроме того, увидеть море.

Лян Се с беспокойством взглянула на Хару:

— А что скажешь ты?

— А что мне сказать, — дёрнулся он, — это не наша война. Мы вдоволь поучаствовали в ней. Кто бы ни одержал победу, на наших планах это не слишком сильно скажется. Если победит император, то оно и к лучшему. Если же мятежники, то нам следует поскорее покинуть это место, чтобы как можно раньше добраться до столицы. Вот по всему и выходит, что нам следует поторопиться.

Лян Се нервно сделала глоток чая, который показался ей горьким. Она попыталась изобразить улыбку, когда Хару обратился к ней:

— Интереснее, что ты собираешься делать дальше? Я так понимаю, что остаёшься в лагере? Возвращаешься на службу?

Женщина коротко кивнула.

— Ты не поедешь с нами в Красный город? — удивился Мэргэн. — Ну да, можно было догадаться, раз ты всё новое получила.

Лян Се отставила чашку с недопитым чаем и поднялась.

— Хару, — решилась она, — мне нужно переговорить с тобой. Давай пройдёмся. Твои вещи уже всё равно собраны.

Хару в растерянности посмотрел на своих товарищей, зачем-то заглянул в сумку и только потом ответил женщине.

— Да, конечно, давай.

Остальные как-то странно переглянулись между собой, но Лян Се было уже всё равно. Пожалуй, это страшнее, чем идти в бой, однако и там, и тут нужно просто сделать первый шаг, поборов свой страх. Так что она выдавила из себя улыбку, помахала рукой и, опережая Хару, вышла из палатки. Тот, чуть задержавшись, последовал за ней.

Они шли рядом друг с другом по лагерю. Вокруг сновали люди, завершая последние приготовления к грядущему сражению. Лян Се шагала довольно быстро в сторону холмов, окаймлявших луг с восточной его стороны, на склонах которых размещались позиции лучников и стрелков из самострелов. Хару не отставал от неё. Они молчали, и между ними неизменно оставалось расстояние в один-два шага. Со стороны можно было подумать, что это идут офицеры, занятые каким-то своим делом.

Так, не проронив ни слова, они достигли склона ближайшего холма и поднялись на него, оставив в стороне и внизу укрепления. Они забрались на самый верх, откуда в ясную погоду, наверное, открывалась довольно приятная глазу картина: широкое поле, раскинувшееся по равнине, окруженное с одной стороны невысокими холмами, с другой, откуда должен был появиться неприятель, — рощицами. Однако сегодня всё скрывалось в густом тумане, и два одиноких человека словно бы оказались в каком-то бело-сером пространстве, в котором стороны света теряли своё значение.

Молчание становилось невыносимым, и первым не выдержал Хару:

— Сколько нам ещё идти? Лян Се, о чём ты хотела поговорить?

Она замедлила шаг, остановилась и обернулась к нему.

— Ты помнишь ту ночь в купальне? — спросила она. — Я поцеловала тебя тогда. Ты ушёл, потом вернулся. У меня тогда сердце замерло: я подумала, что ты передумал. Как я обманулась!

— Да, я помню ту ночь, — кивнул Хару. Тон его был ровным и спокойным.

— И я помню, — подхватила Лян Се, — так всё странно тогда было. Ты сказал мне про свою жену, что она умерла. Прости меня, что напоминаю о ней.

Хару сделал какой-то неопределённый жест, который, вероятно, должен был означать, что всё в порядке, и он готов слушать дальше.

— Хару, — продолжила Лян Се, пытаясь перейти в наступление, — ведь ты свободный мужчина и мог бы вновь быть с какой-нибудь женщиной.

Снова никакого ответа, лишь короткое пожатие плечами.

— Ты ведь понимаешь, что я хочу сказать тебе, Хару? Проклятье, кажется, я люблю тебя, — не выдержала Лян Се и выпалила последнюю фразу, наподдав при этом по кучке прошлогодних листьев. Они были мокрыми и почерневшими, не имевшими ничего общего с красивыми жёлтыми и красными листьями осени, что воспевают поэты.

Хару остановился рядом с Лян Се, положил ей руки на плечи и заглянул в глаза. Да, глаза у неё, пожалуй, это единственное, чему могла бы позавидовать любая придворная красотка.

— Лян Се, — проговорил он, тщательно подбирая слова, — мы вместе с тобой через многое прошли как товарищи по оружию, и я буду честен с тобой. Прости, но я не могу ответить тем же.

Она дёрнулась, пытаясь робко высвободиться из рук Хару. Тот продолжал:

— Пойми меня правильно. Я не могу ответить тебе тем же не потому, что не нахожу тебя привлекательной или ты совсем не волнуешь моё сердце. Вовсе нет. Когда я заглядываю вглубь него, то оно говорит, что ты мне небезразлична. Но любовь ли это?

Он обнял её, скорее по-дружески, и отпустил, хотя она и не пыталась более отстраниться. На её глазах блеснули слёзы, она легко смахнула их рукой.

— Товарищи по оружию, — повторила она печально, — вот мы кто с тобой.

— Думаю, это совсем не плохо, если вспомнить, что изначально я был твоим пленником и ты угрожала мне виселицей, — попытался пошутить Хару.

— Может, и стоило вздёрнуть тебя, — не то шутя, не то серьёзно проговорила женщина задумчиво. — Меньше было бы у меня переживаний.

— У меня тоже, — согласился с ней Хару.

Они замолчали. Лян Се спросила:

— Давно умерла твоя жена?

— Да, но я часто вижу её во сне, она будто бы и не покинула меня.

— Но это всего лишь сон, а жизнь идёт своим чередом. Если слишком часто и много всматриваться в сны, то можно сойти с ума.

— Да. Было время, мне так и казалось, что действительность ускользает от меня, теряет смысл.

— И ты до сих пор любишь её? Кицунэ, верно?

— Люблю. Она не была простой женщиной, даже не была человеком в обычном понимании. Сложно объяснить, просто взгляни на нашего с ней сына. Все свои необычайные умения Шима получил от матери.

— Она была колдуньей?

— Нет, пожалуй. Её отец — оборотень-лис, а мать — дух реки.

— Похоже на сказку.

— Ты сама видела, что делал Шима, и это вовсе не сказка.

Между ними вновь повисла пауза, и они медленно побрели обратно к лагерю. Туман чуть-чуть приподнялся над землёй и стал уже не таким плотным. В одном месте на небосклоне можно было с трудом даже различить светлое пятно солнца.

— Значит, вы отправляетесь сегодня же? — спросила Лян Се, чтобы прервать тягостное молчание, лелея несбыточную надежду на то, что Хару останется.

— Да, нам нечего ждать. А ты?

— Мой долг оставаться здесь. Вчера меня принял император. Он назначил меня своим телохранителем.

Хару почувствовал укол в сердце.

— Он же старый, — вырвалось у него против воли.

Лян Се рассмеялась.

— Точно, так что я буду именно его личным охранником и нянькой, как он сам сказал. Да я и не заинтересовала его как женщина.

На сердце у Хару немного отлегло.

— Ты можешь стать очень влиятельным лицом при дворе, — сказал он. — Чем ближе к особе правителя, тем важнее персона.

— Я могла бы попросить за тебя, за вас за всех, — предложила Лян Се. — Вам тоже бы нашлись какие-то занятия при дворе императора, ты мог бы стать одним из командиров в его армии.

— Нет, — не раздумывая отвечал Хару, — Мэргэну это не нужно, он мечтает вернуться в свои степи. А я… для простого кочевника стать офицером в имперской армии это слишком много, а для меня — слишком мало.

Хару грустно усмехнулся и продолжил:

— В любом случае, я не готов идти к кому-то на службу и выполнять приказы других. Доберёмся до Красного города, посмотрим столицу, сядем на корабль и вернёмся в Вольный город. А там уже степи.

— Хочешь остаться пастухом?

— Почему бы и нет? Когда я затеял это путешествие, мне казалось, что сил моих больше нет жить в степи, а теперь я понимаю, что это были счастливые времена, и я сам же отказался от них.

— Мы ещё увидимся с тобой когда-нибудь? — спросила Лян Се и с трудом удержала дрожь в голосе.

Хару ответил не сразу. Когда же он заговорил, то слова звучали уверенно и даже как-то весомо.

— Мне в жизни довелось увидеть странные вещи, судьба бросала меня, как щепку в бушующее море, сводила с разными людьми, что я не удивлюсь уже, наверное, ничему. Если будет на то воля Небес, мы встретимся.

Они уже дошли до окраины лагеря. Навстречу всё чаще попадались его обитатели. Лян Се остановилась и повернулась к Хару.

— Расстанемся здесь, — сказала она.

— Ты не вернёшься в палатку? А с остальными не хочешь попрощаться? — удивился он.

— Нет, не хочу, да и не могу затягивать. Вещей моих в палатке уже и не осталось, кажется. А остальным передай от меня всего наилучшего. Особенно Шиме, уж очень он мне по душе. И вот, кстати, возьми это.

Лян Се протянула Хару связку серебряных монет, которую ей вчера дал император. Мужчина не спешил принимать дар, но женщина сама вложила деньги ему в руку:

— Вам они нужнее, чем мне. У вас ещё дальний путь впереди, а мне больше некуда стремиться. Ну, прощай!

Сказав это, Лян Се проворно обняла Хару за шею, быстро поцеловала и стремительно пошла прочь. Мужчина видел, как она несколько раз поднимала руки к лицу, наверное, касаясь глаз. Он не стал догонять её, хотя его сердце неожиданно для него самого сжалось от тоски, и ему хотелось бы вновь почувствовать её губы на своих губах. Однако Хару лишь проводил Лян Се взглядом и, не отрываясь, смотрел на её удалявшуюся фигуру, пока она не затерялась среди других воинов, палаток и тумана.

Глава 4

Тот же самый это холм или какой-то другой, сказать было сложно. В прошлый раз, всего лишь пару дней назад, всё скрывалось под пеленой тумана, да и мысли Лян Се устремлялись к другим вещам, чтобы пытаться запомнить такую безделицу. Но сегодня ей всё же казалось, что это то же самое место, где она наконец нашла в себе силы открыться Хару, где её хрупкие надежды, как и ожидалось, разбились. Если бы у неё было время, она, быть может, даже попыталась бы отыскать следы Хару, ту кучу листьев, которую она пнула. Однако свободного времени у неё не имелось совершенно, да и непростительно было бы отвлекаться на романтические переживания, когда на поле внизу разворачивались такие события.

Собственно Лян Се практически перестала принадлежать себе с того момента, как вечером памятного дня расставания с любимым она переступила порог императорского шатра и взвалила на свои плечи множество обязанностей. И охрана оказалась далеко не на первом месте. Как и предупреждал Лун Ци Ши, она превратилась в кого-то вроде няньки, телохранителя и слуги в одном лице. Он беспрерывно посылал Лян Се с поручениями к разным командирам; писал приказы и распоряжения, а разносить их адресатам по лагерю тоже выпадало ей. К вечеру она так уматывалась, что чувствовала себя столь же уставшей, как если бы она провела весь день, упражняясь с оружием.

Впрочем, спустя пару дней император повёл себя практичнее и отправлял со своими письменными указаниями уже не Лян Се, а кого-то из дежуривших гвардейцев. Зато женщине пришлось прислуживать пожилому властителю за обедом и даже прибираться в его шатре, так как остальные слуги получили другие задания. И каждый вечер Лун донимал её расспросами о том, как воюют бунтовщики, чем они вооружены, каков их боевой дух.

Но вот, наконец, Лян Се смогла почувствовать себя важным воином, оберегающим священную особу, стоя рядом с императором на вершине холма и обозревая вместе с ним движение неприятельской и собственной армий. Первоначально ретивые слуги хотели установить на вершине этого холма балдахин и удобные сидения для властителя, но тот отверг это предложение и отругал их дураками.

— Вы хотите, чтобы враг точно видел и знал, где находится император и куда нужно бить? — кричал на слуг Лун.

Так что он, его телохранительница и полсотни гвардейцев обошлись без каких-либо удобств. Их лошади были скрыты в сотне шагов на противоположной, невидимой стороне холма. Самое большее, что позволил себе Лун, был простой раскладной стул, на который он порой присаживался на несколько минут, но вскоре вновь поднимался и наблюдал за ходом сражения.

Вражеская орда под чёрными знамёнами растекалась по западному краю поля, занимая его всё больше и больше, добираясь уже до его середины. Там её движение остановилось. Можно было подумать, что сейчас неприятель начнёт перестроение своих рядов в определённом порядке. Однако ничего подобного не происходило. Толпы стояли, словно ожидая чего-то. Затем в одном месте люди расступились, открывая проход для небольшой группы всадников. Они бы одеты во всё чёрное, на груди у каждого красовалась большая белая звезда. Все всадники окружали Дондо, восседавшего на вороном коне и казавшегося вестником смерти.

Проезжая между рядов своего войска, самозваный пророк благословлял воинов, коротко молился вместе с ними и следовал дальше. Потом он выехал вперёд на открытое пространство и оглянулся на множество людей, поднятых им на войну. А ведь всё начиналось с того, что он всего лишь изгнал кучку солдат из своей деревни, и вот теперь он скрестит оружие с самим императором. У него не было и тени сомнения, что сегодня узурпатор, обесчестивший престол Дракона, падёт, и на смену ему придёт очищенная вера. С их победой откроется путь на Красный город, который станет новым светочем для всех людей.

Об этом говорил Дондо и не уставал повторять, подбадривая людей. Он возносил глаза к небу, но замечал при этом, что вездесущие стражи Дракона, фанатично преданные его учению, просачиваются по строю воинов, готовые в любой момент учинить суд или оказать последнюю милость раненым.

Дондо обернулся на восток, туда, где стройными колоннами стояли имперские войска. Противник выстроил перед собой земляные валы и усилил их заострёнными кольями, но их было явно меньше, чем его людей. За толпой его орды не видно земли, а глядя на врага под красными знамёнами, можно даже разглядеть поворот дороги, уходящей дальше на восток к столице.

Он обернулся к своему полчищу и прокричал:

— Вы море! Море! Сегодня вы смоете нечестивых и дадите им очиститься в собственной крови! Ничто не устоит перед морем!

Дондо махнул рукой, и толпа сдвинулась с места. Она обтекала его и дружинников и правда похожая на широкую чёрную реку, оставившую маленький островок посреди потока. Никто не собирался озадачиваться какими-то планами атаки и сражения. Вся стратегия и тактика состояли в том, чтобы навалиться одновременно большим числом людей и, не обращая внимания ни на какие потери, подмять под себя противника и уничтожить его.

Когда несколько первых рядов приблизились на расстояние полёта стрелы, лучники на холмах не стали выпускать в них свои заряды, дав возможность подбежать ещё ближе. И только когда волны мятежников уже основательно затопили восточную часть луга, почти достигнув колонн пехоты, лучники спустили тетивы. Взметнулись плотные облака стрел с двух сторон, кое-где они даже пересеклись и обрушились вниз, легко находя цели в человеческом море.

Число жертв было столь велико, что из всей первой волны смогли добежать до стройных рядов солдат не более трети нападавших. Они взбирались на земляные валы, натыкались на деревянные колья, их разили сверху копьями, и вскоре первая атака совершенно захлебнулась.

Император не верил глазам. Он обернулся к Лян Се и промолвил удивлённо:

— Что такое происходит? Они вот так ведут войну? Просто идут на убой?

— Да, ваше величество, так они и воюют. Они не считаются ни с какими жертвами и не подбирают своих раненых, поэтому все дерутся до последнего издыхания.

— Но ведь это безумие! Как они рассчитывают победить? Да ведь мои воины раз за разом будут рассеивать эти атаки!

— С каждым разом это будет всё сложнее, ваше величество. Наших солдат намного меньше, чем их, в какой-то момент они устанут и не устоят. Тогда их затопчут, никакая дисциплина не поможет.

Лун в раздражении отмахнулся от мрачного предостережения Лян Се.

— Ты всё видишь только в тёмном свете! Замуж тебе нужно, тогда повеселеешь, — ворчливо заметил он и поймал себя на мысли, что уж очень он своими придирками начинает напоминать обычного деда.

Он тотчас взял себя в руки, приосанился и величественно обратился к своей телохранительнице, словно и не было последних обидных для неё слов:

— Ты думаешь, они не остановятся, когда увидят, что убитых слишком много? Разве может быть такое?

Хотя на её сердце и открылась кровоточащая рана, Лян Се, как ни в чём не бывало, ответила своему повелителю:

— Нет, они не остановятся, государь. Они умирают с лёгкостью.

— Безумие!

— Да, государь, то, что мы увидим сегодня, будет чистым безумием. Надеюсь, наши воины смогут выстоять.

Лун зло глянул на женщину и отвернулся, полностью погрузившись в наблюдение за ходом боя. Он увидел, как на место почти полностью истреблённой первой волны нападавших движется вторая. Его войска получили лишь небольшую передышку, которой им едва хватит на то, чтобы перевести дух. Ближайшие к императору укреплённые позиции лучников уже были готовы вновь встретить атакующих стрелами. Вероятно, на других позициях то же самое. Пехотинцы внизу под красными знамёнами стояли крепко и непоколебимо. Вся конница была отведена в тыл за холмы и ждала своего часа. Возможно, она понадобится, чтобы прикрыть отход основных войск, а может, если будет на то милость Небес, чтобы преследовать убегающих врагов.

После этого Лун перевёл взгляд на запад. Всё поле было черным-черно от огромных толп людей, которые пока совсем не ощутили, что их количество хоть немного уменьшилось после первой атаки. Императору передалась тревога Лян Се, он понял, в чём состоит сложность битвы с толпой. Одержать победу будет очень непросто.

Вторая волна атакующих также была встречена дождём стрел, собравшим свой кровавый урожай. И также лишь немногие добежали до земляных насыпей, где укрепилась пехота. Однако вслед за второй волной тотчас хлынула третья, а затем и четвёртая. Между ними уже практически не было промежутков. Это было настоящее наводнение, и люди, составлявшие его, стремились вперёд безостановочно. Теперь это был лишь сплошной поток, в который падали стрелы, который кололи копьями и рубили мечами, но он не ослабевал, и на место павших вставали новые воины.

Мятежники ударили по центру, где в основном была сосредоточена пехота императора, и по южному холму: его склоны были более пологими, по ним можно было легче взбираться. На северный холм, имевший более крутые склоны, натиск был значительно слабее. Мятежники не распознали в небольшой группе людей на вершине этого холма императора и его охрану. Тогда, скорее всего, всё сложилось бы совсем иначе.

Лучники на южном холме не выдержали напора первыми. Их позиции были отменно укреплены, взять их с ходу было невозможно, но и выстаивать долго под непрекращающимся напором людских масс было непросто. Они отстреливались яростно, перед ними выросли целые завалы из человеческих тел, и по ним продолжали и продолжали карабкаться следующие жертвы. Атакующих было слишком много. Императорские лучники дрогнули и стали пятиться вверх по склону холма, продолжая отстреливаться и укладывать всё новые и новые ряды трупов.

Видя это, Лун подозвал одного из своих офицеров и отдал ему приказ, с которым тот сразу же устремился вниз по склону холма туда, где стояли в засаде конники. В то же время стрелкам на северном холме было велено усилить огонь. Сверху была видна картина, и Луну пришло на ум сравнение с морем, бьющимся о скалы и постепенно ломающим их.

Для императора это была, по сути, первая большая битва за все годы его правления. Он знал: лучшее, что он может делать, — это быть терпеливым и не предпринимать никаких скорых действий. Отправляя часть конницы на поддержку стрелков на южном холме, Лун полагал это решение верным. Но когда увидел на его вершине всадников под красными знамёнами, он подумал, что это, возможно, был не лучший приказ.

Император растерянно поглядел по сторонам. Отменять распоряжение было уже слишком поздно. Какая же это была глупость послать на возвышенность конников, которым нужен простор. Как они будут атаковать верхом вниз по склону?

У него мелькнула мысль: «Вот так и проигрывают битвы. Делают один неверный шаг и проигрывают». Лун обернулся на своих офицеров, на Лян Се. Они напряжённо всматривались в поле боя, обмениваясь между собой короткими репликами и восклицаниями, и не видели смятения, охватившего их повелителя. Все эти молодые по сравнению с ним люди были поглощены видом битвы и в этот момент они, кажется, забыли обо всём.

Лун заметил, что его руки мелко задрожали от волнения. Он засунул одну за пояс, другую положил на рукоять меча. Сейчас его занимала одна мысль: как ему лучше умереть сегодня? Он не намеревался отступать и спасаться бегством, чтобы потом вновь набирать войска и биться с мятежниками. Ему уже по горло надоела война и поход. Вероятнее, лучше всего было бы пасть в бою. Собрать своих гвардейцев и в отчаянной попытке пробиться к главарю восставших погибнуть славной смертью, прихватив с собою многих врагов. Сделать это уже сейчас или позже, когда признаки поражения станут совершенно ясными?

Вдруг среди его гвардейцев раздались торжествующие возгласы. Люди бряцали оружием и потрясали кулаками, грозя неприятелю, указывали друг другу на что-то. Лун проследил направление и увидел, что всеобщее внимание приковано к вершине южного холма. Однако вместо картины бедствия и проигрыша, император узрел то, что заставило его сердце радостно забиться.

На верху холма, лежащего напротив них, больше не было всадников. Все они спешились, выстроились в цепи, за которыми укрепились стрелки, и встали сильной преградой перед бунтовщиками. Те, конечно, продолжали подступать, но забираться на самую вершину под градом стрел им было крайне тяжело. Кроме того, их встречали сомкнутые ряды воинов, ещё не принимавших участия в бое, бодрых и сильных.

Центр императорского войска держался, хотя его и захлёстывали волны мятежников, но пока опасности прорыва не возникало. Тем временем, остановленные на южном холме, силы Дондо постепенно увеличивали нажим на северном. Склон здесь был круче, однако это было уже не важно. Людское море искало для себя какого-то выхода и плескалось, и бушевало во всей восточной части Фазаньего луга.

На северном холме стремительно повторялась та же ситуация, что была на южном. Напор врага всё возрастал, стрелки же не успевали остановить его, выпуская стрелы так быстро, как только могли. Впрочем, более крутой склон пока играл на руку имперским солдатам, давая им чуть больше возможностей и времени для манёвров.

Император посмотрел на свои руки. Они более не дрожали. Рано умирать. Однако нетерпение и перевозбуждение стали столь велики, что противиться им Лун уже не мог. С ним было всего полсотни его гвардейцев, отборных воинов, каждый из которых стоил нескольких обычных. Кроме того, вместе с конницей в запасе стоит ещё две сотни таких же неистовых воителей. Нечего больше думать и ожидать.

Лун Ци Ши отдал приказ, один из гвардейцев отбежал на другую сторону холма, вытащил небольшой красный флажок и быстро-быстро начал показывать им условные сигналы. В ответ на них гвардия немедленно начала движение к вершине северного холма. А сам император со своим отрядом поспешил на помощь лучникам.

Те ещё удерживали позиции, хотя враг неотвратимо приближался. Гвардейцы рассыпались вдоль укреплений. Пополнение из резерва тоже было на подходе и быстро вливалось в общий строй.

Император вытащил меч и посмотрел по сторонам. Рядом с ним неизменно держался десяток стражей, которые не оставят повелителя одного, и тут же была и Лян Се. Её красивые глаза блестели из-под шлема, ноздри хищно раздувались. Лун подивился, как предстоящий кровавый бой так действует на эту странную женщину.

Несмотря на залпы стрел, враг добрался до укреплений, взобрался на земляные насыпи, протиснулся сквозь частокол кольев, оставляя за собой мрачный след из раненых и убитых. Тут же закипела рукопашная схватка. Мятежники всё прибывали и прибывали, они налетали на оборонявшихся и падали под их ударами.

В этой переделке Лун сполна мог оценить слова Лян Се о безумии, которое их настигало. Повстанцы оказались никудышными воинами, хотя некоторые из них и были довольно хорошо вооружены. Они плохо владели тем, чем располагали, и вся их манера вести бой являла полное отсутствие опыта. Они пытались одолеть числом, наседая и тесня. Однако гвардейцы, одетые в броню, крушили их безжалостно. Возможно, это было бы правильнее даже назвать не схваткой, а избиением. На одного павшего имперского стража приходился не один десяток бывших крестьян.

Сам государь разил направо и налево своих непокорных подданных. Краем глаза он видел, что его неизменно прикрывают с боков. Впрочем, Лян Се, которая по идее должна была бы и вовсе не отдаляться от него, слишком увлеклась. Она, не проронив ни одного звука, кружилась в толпе атакующих, бешено орудовала двумя мечами, из-под них вылетали снопы кровавых брызг. Женщина словно бы и забыла о своих обязанностях телохранителя. Возможно, нужно будет сделать ей выговор за это.

Однако, когда в какой-то момент на небольшую группу, окружавшую Луна, натиск особенно усилился, Лян Се оказалась тут как тут. Когда-то давно император был на охоте в горах, и его слуги затравили снежного барса. Он уложил, наверное, с десяток человек, пробовавших сунуться к нему с копьями и рогатинами. Зверь не обращал никакого внимания на полученные раны, его светлая шкура стала алой и грязной от крови. Барс крутился как юла, его лапы с острыми когтями неизменно настигали свою цель. Его удалось завалить, лишь выпустив по нему кучу стрел и окончательно испортив ценный мех. Труп хищника пришлось просто бросить, напрасно погубив его жизнь и жизни нескольких человек. Та охота так поразила Луна, что он запретил устраивать облавы на этих благородных животных. И вот сейчас тот барс словно восстал из небытия в образе Лян Се. Увидев, что её господину угрожает опасность, она разметала врагов вокруг себя, кинулась к нему и завертелась, разя направо и налево.

Натиск мятежников ослаб. Они отступили вниз по склону. Этим не преминули воспользоваться лучники, которые тотчас вернулись на свои позиции и принялись обстреливать неприятеля. Гвардейцы смогли отдышаться и опустили оружие, готовые, впрочем, в любой момент вновь отразить атаку. Начался предварительный подсчёт потерь.

Лун присел на небольшой валун, торчавший из земли, и обвёл глазами поле боя. Битва продолжалась по всем направлениям, однако было видно, что враг выдыхается. На обоих холмах мятежники отступили, предпринимая лишь довольно слабые попытки вновь подняться по их склонам и захватить позиции. В центре сражение на первый взгляд не стихало, однако и там напор явно ослаб. По всей протяжённости восточной оконечности луга высились завалы из человеческих тел. Кое-где на них были воздвигнуты знамёна с чёрными полотнищами, отчего выглядели эти груды особенно зловеще.

К императору приблизилась Лян Се. Она покачивалась от усталости, но её нервное возбуждение ещё не спало, а глаза горели жестокостью битвы.

— Что это ты такое вытворяешь? — спросил её Лун. Он хотел первоначально отчитать женщину за её безумства, однако вопрос прозвучал скорее по-отечески озабоченно.

Она посмотрела на государя так, словно не услышала его слов или не поняла их. Только мгновение спустя Лян Се встряхнула головой, поморгала часто и выдавила из себя охрипшим голосом:

— Виновата, ваше величество.

Её новые доспехи, ещё пару часов назад блестящие и красивые, были грязны от крови, земли и пота. Хотя так сейчас выглядели все на этом проклятом поле. Любопытно, сохранит ли луг своё прежнее название, или отныне его станут называть как-то по-иному?

— Я хотел бы тебе напомнить, Лян Се, что ты мой телохранитель, — постарался придать своему голосу строгости Лун. — А это значит, что ты должна находиться всё время подле меня и не бросаться как полоумная в драку сразу со всеми. Тебе понятно?

Она кивнула, стараясь изобразить поклон.

— Ладно, отдыхай, — смилостивился император и с наслаждением вытянул ноги.

Многие из его людей тоже опустились на землю, пользуясь передышкой. Раненые, кто мог, уходили в лагерь, а тех, кто был не в состоянии, уносили товарищи. Потери гвардейцев не шли ни в какое сравнение с тем количеством павших, что оставили за собой отступившие мятежники. Да, невеликое дело — кромсать вчерашних крестьян.

Тем временем Луна окружили несколько его офицеров.

— Ваше величество, посмотрите на поле. Враг остановлен, он колеблется. Сейчас самое время ударить конницей и разбить его. Отдайте приказ, ваше величество!

Он слушал советы и увещевания, смотрел на поле и напряжённо думал. Он уже успел сегодня отдать приказ, который, как оказалось, был не только не верен, но и чуть не стоил потери всего южного фланга. Большая часть конницы всё ещё стоит в запасе, ожидая своего часа. У мятежников кавалерии нет, есть лишь несколько небольших отрядов и те, по-видимому, служат дружиной их главаря. Так что имперские всадники ворвутся в ряды необученного народного ополчения и наверняка сомнут его. Но, с другой стороны, у императора больше нет никаких резервов. Если что-то пойдёт не так, то поддержать позиции, укрепить их, сил уже больше не останется.

Что же делать? Голоса советчиков звучали всё громче и настойчивее. Лун посмотрел на небо. Оно, как и утром, было затянуто серой пеленой, скрывавшей солнце, положение которого можно было лишь смутно угадывать. Давно перевалило за полдень. Если сегодня не кончить битву, она может растянуться ещё на день. Хуже этого, наверное, ничего и придумать нельзя.

Лун поднялся с камня, отряхнулся и поправил одежду. Все умолкли, ожидая его решения. Ещё мгновение император колебался, потом произнёс:

— Пусть конница атакует. Пора заканчивать битву.

Офицеры ликующе закричали, и несколько из них на радостях устремились вниз по склону, чтобы передать приказ.

Неожиданно на императора навалилась нечеловеческая усталость, он почувствовал себя старым. Весь этот ужасный день измотал его тело и душу. Ничего не хотелось ему сейчас так сильно, как просто завалиться в постель и подремать.

Может быть, в лице Луна промелькнуло что-то такое, или в его глазах, но Лян Се тотчас метнулась к нему и встала рядом таким образом, чтобы он смог на неё опереться.

— Вот ты и исполняешь свою роль няньки, — усмехнулся он горько.

— Ваше величество, может быть, нам стоит вернуться в шатёр? Здесь довольно командиров, чтобы довершить дело, — предложила обеспокоенная Лян Се. Ей было странно видеть, каким беспомощным вдруг показался ей император. А ведь он совсем недавно на равных дрался вместе гвардейцами, невзирая на возраст.

— Глупости, — возразил Лун и отстранил от себя Ля Се, вновь выпрямляясь и стараясь принять более бодрый вид. — Я останусь со своим войском до конца. Полагаю, скоро все завершится.

В самом деле, за это время конница успела выступить. По первоначальному плану сражения предполагалось, что конница разделится на две части, которые обогнут южный и северный холмы и ударят по неприятелю с флангов. Этот порядок как раз сейчас и воплощался в жизнь.

Командиры Луна были хороши и действовали с умом. Посланные на усиление стрелков на южном холме всадники уже оставляли вершину и спускались вниз, присоединяясь к остальным и огибая вместе с ними холм, чтобы нанести неожиданный удар с юга.

Однако всадники с севера ворвались на поле раньше своих товарищей. Испуская воинственные крики, под трепещущими красными знамёнами они врезались в толпу мятежников и прорезали её чуть не до середины поля: столь неожиданным и сильным был натиск кавалерии на пеших людей. Отставая всего лишь на несколько минут, подоспели южные отряды. Их нажим был не менее сильным, и обе части конницы оказались примерно на середине Фазаньего луга, почти не встречая сопротивления.

В то же время пехота из центра вышла из-за своих укреплений и перешла в атаку, тесня неприятеля с восточной части поля, загоняя его под копыта лошадей. Стрелки на холмах почти прекратили обстрел, опасаясь попасть в своих. Повстанцы несли чудовищные потери. И до этого момента весь ход битвы напоминал бессмысленную резню, когда восставшие шли и шли на убой, падая под ударами мечей и копий, повергаемые стрелами, затоптанные ногами своих же соратников. Но накатывая огромным числом на укрепления, они чуть было не взяли их. На протяжении почти всей битвы ни одна из сторон не могла переломить ход сражения. Теперь же разгром армии мятежников стал очевиден.

Люди в чёрных одеждах метались по полю, пытаясь найти для себя убежище, укрыться от конницы, которая топтала, рубила и колола. Те, кто находился западнее, кому повезло оказаться не в круге смерти, образованном имперскими войсками, начали разбегаться. Напрасно стражи дракона пытались их остановить, страх перед одетыми в доспехи воинами на лошадях, тоже укрытых бронёй, был намного сильнее. От этих стражей можно было хотя бы убежать, а вот от всадника, это нет.

У повстанцев не было кавалерии в полном смысле слова. Было лишь несколько отрядов на лошадях, в основном занимавшихся грабежом, да примерно сотня дружинников Дондо. Противостоять настоящей коннице они были не в силах, да и не пытались этого сделать. Наблюдатели на северном холме отчётливо видели, как небольшой ручеёк всадников под чёрным знаменем просочился сквозь бегущую толпу и повернул к западу, стремясь уйти прочь.

Лун обернулся к своим офицерам.

— Я желаю, — сказал он твёрдо и зло, — чтобы эту заразу выкорчевали. Всю эту безумную веру в новый приход, в возвращение Дракона. Пусть конница преследует их всех, пока это будет возможно. Пехота может довершить дело на поле. Полагаю, стрелки могут отложить луки и самострелы, взять мечи и к ним присоединиться. Нужно вычистить наши земли.

— Ваше величество, что делать с пленными?

Лун дёрнул плечом, помолчал и промолвил:

— Только Дондо. Его стоит взять в плен и поглядеть на него. Прочие же заслуживают самого сурового наказания.

Тотчас же офицеры побежали отдавать приказания, а воины их исполнять.

До самой темноты продолжалось сражение. Это была безоговорочная победа императора. К вечеру тучи стали рассеиваться, проглянуло солнце. Оно уже склонялось к западу, и пока не настала ночь, Лун пожелал проехать по лугу. Кое-где ещё продолжались последние стычки, но они уже не имели никакого значения.

Трупы устилали землю. По полю бродили отряды, выискивавшие раненых. Своих они перекладывали на волокуши и доставляли в лагерь, где трудились во всю лекари, чужих — добивали.

Это была первая настоящая военная победа Луна. Он допустил сегодня лишь одну ошибку, чуть не поплатился за неё, но судьба благоволила, даровав толковых командиров. Копыта лошади скользили по грязи, но государь не обращал на это внимания. Разве это его подданные лежат на земле? Нет, это зловредные мятежники, которые выдумали безумную идею, будто бы он узурпатор и предатель престола Дракона. За эти измышления они и поплатились своими никчёмными жизнями. Хотя нет, не только за это. За разорённые западные области, разрушенный Нандун и бессчётное число покинутых деревень и сёл. Каким другим наказанием они могли бы искупить свою вину?

Закатное солнце окрасило в алый тучи и само сияло, как красное золото. Все чёрные флаги были повергнуты, и на холмах, на поле были водружены красные имперские стяги. Встречавшие на пути Луна воины были усталыми, но, видя своего повелителя, они тотчас приободрялись, на их лицах появлялись улыбки. Все эти солдаты были перепачканы с ног до головы грязью и кровью. Воистину, этот день, начинавшийся так серо, к своему завершению превратился в один сплошной красный цвет, цвет могущества династии Лунов.

Глава 5

Всё чаще ветер, дувший с востока, приносил с собой запахи моря, гниющих водорослей и солёной воды. Мэргэн, Бато и Севда морщили носы от непривычных ароматов, а Хару и Шима радовались им, стараясь уловить знакомые и давно забытые нотки в дуновениях ветра. Побережье с каждым днём становилось всё ближе.

Дорога проходила через зажиточные и благополучные области империи, куда война не добралась. Первые дни путники ещё встречали группы беженцев, растянувшиеся вдоль дороги и спешащие на восток, но когда распространилось известие о победе императорских войск над бунтовщиками, тракт очень быстро опустел. Не было больше нужды бежать и скрываться.

У Хару отлегло от сердца. Победа императора означала, что война больше не следует за ними по пятам, так что они смогут спокойно добраться до столицы и там найти подходящий корабль на север. Он прижал руку к груди: там за пазухой побрякивала связка монет, переданных Лян Се. Последнее напоминание. Больше ничего осязаемого от этой женщины Хару не имел. Но её поцелуй горел на губах и то и дело заставлял мысленно возвращаться к ней.

Принц ругал себя за такие нежные чувства. То ему казалось, что тем самым он предаёт память Кицунэ, то просто находил это глупым и неуместным. Но он глядел на весёлые деревни и поля, на которых с каждым днём всё больше ощущалось дыхание приближающейся весны, и ловил себя на мысли, что и Лян Се, пожалуй, проезжала когда-то этой же дорогой. И уж точно проедет, когда император будет возвращаться назад в столицу. Впрочем, иногда ему приходило в голову, что Лян Се, вообще-то, вполне могла погибнуть в битве, и от этого всё нутро Хару холодело.

Больше всех был возбуждён Шима. Друзья давно не видали его таким. Казалось, юноша ожидает прибытия в Красный город, словно он изначально и был конечной целью их затянувшегося путешествия. Молодой человек был весел, много шутил и подбадривал своих приятелей, представляя разительный контраст с тем, каким замкнутым и отдалившемся он был до последнего времени.

— Что такое с тобой? — как-то раз спросил его отец, когда они неспешно ехали по тракту. — Я рад, что ты перестал быть тем занудой, каким был, но отчего это с тобой произошло?

Шима лукаво посмотрел на родителя и отвечал, не колеблясь:

— Ты заметил, когда я вновь стал весел? После Тян-Шуна. Вся эта кутерьма с крысами не прошла для меня бесследно.

— Да уж, ты показал, на что способен. В очередной раз. И это тебя так развеселило?

— Не совсем это. Показать-то я показал и должен признаться, отец, это не было для меня столь уж сложно. Дело в другом. Мать повторяет мне всё время, что эти умения — часть меня, и я не могу от них отказаться. Почему-то я этого никак не мог усвоить, а в Тян-Шуне что-то во мне изменилось, переломилось. Я не могу описать этого, этих чувств, когда ты становишься одним целым с бессчётным числом живых существ, словно прикасаешься к какому-то источнику... жизни, неиссякаемому источнику. И хочется возвращаться к нему вновь и вновь.

Шима умолк, задумавшись, глаза его были устремлены куда-то вдаль, и Хару не решался нарушить его размышления и тоже молчал. Лишь мелкий гравий скрипел под копытами лошадей, да птицы щебетали вокруг в предвкушении тепла.

— Мне кажется, — продолжил Шима, — я освоился с этой частью своей природы и обрёл цельность, что ли. И мне стало легко и хорошо. Раньше я будто бы боролся сам с собой, пытался усвоить, но иногда мне бывало страшно.

— Страшно? Отчего же?

— Оттого, что эти мои силы рано или поздно мне придётся использовать, чтобы убить кого-то, подчинить своей воле. В Сатыше, когда я управлял стаей волков, мне потом было очень плохо. Наверное, я ещё не был готов. Но после прошло время, многому я смог научиться и, самое главное, смог согласиться с тем, что порой избежать драки не получится.

— Сын, драка и насилие — это не лучший путь для решения вопроса. Всегда ищи другой.

— Согласен, отец, но вспомни Тян-Шун. Разве там был другой путь? Можно было как-то по-иному выбраться из западни? И если нам угрожали насилием и смертью, то отчего же я должен был действовать более милосердно? Кроме того, отец, я оказал городу большую услугу, освободив его от сошедшего с ума правителя и вправив мозги жителям. Ха, да теперь, наверное, в Тян-Шуне так чисто, что можно с земли есть! Нужно будет как-нибудь наведаться туда и проверить.

Хару улыбнулся. Что он мог возразить, если сам на глазах сына сражался и убивал врагов? Всё же он сказал:

— Мы живём в жестоком мире, где царит насилие. Но это неправильный, извращённый мир.

Шима согласно кивнул и подхватил:

— А разве мы не должны приложить все свои силы к тому, чтобы изменить этот неправильный мир? Если каждый по мере своих умений и талантов будет делать это, то и наш мир станет лучше.

— Но таланты и силы у всех разные, они совсем не одинаковы.

— И поэтому тот, у кого больше власти, обязан ею пользоваться во благо всех. Если он поступает иначе, то заслуживает, чтобы эту власть потерять.

Хару рассмеялся:

— Заслуживать-то он может и заслуживает, вот только никто добровольно с властью не расстанется. Она развращает, и все мысли человека сосредоточены лишь на том, как бы её удержать, а ещё лучше — преумножить.

— Но иногда судьба наказывает нечестивцев. Посмотри хоть на Дондо. Он проиграл сражение, и теперь его власть поколеблена, наверное, он падёт.

— Шима, это лишь один-единственный пример в наше время. Все остальные правители сидят на своих тронах и не собираются их оставлять. Есть среди них достойные люди, есть негодяи. Но все они оставляют власть себе и мало заботятся о том, чтобы исправить мир.

— Отец, но нуждается ли наш мир в исправлении? Когда он испортился настолько, что пришла нужда его поправить? После того, как ушёл Великий Дракон? И если мы будем исправлять наш мир, то во что мы должны его превратить? К какому идеалу должны стремиться?

Хару удивлённо посмотрел на сына.

— Ты задаёшь такие серьёзные вопросы, что, боюсь, у меня нет на них ответа. История о Великом Драконе рассказывает, что при его правлении на земле царили мир и справедливость.

— Но произошло это, — быстро вставил Шима, — лишь после того, как были повергнуты враги.

— Да, — подтвердил Хару, — это золотое царство настало после войны. Ты помнишь сказания, Билигма часто пела их у костра. Наверное, к тем законам, что были установлены Драконом и его первыми верными последователями, и нужно стремиться. Это было так давно, что мы уже почти и забыли о тех временах, а все эти писания кажутся нам лишь красивой легендой. Опасность в том, что никто сейчас уже толком не знает, как именно нужно руководствоваться кодексом Дракона. Именно из-за этого появляются такие самозваные пророки, как Дондо. И ты видел, сын мой, к чему приводят их проповеди. А ведь этот человек пытался установить на земле царство справедливости и братства.

— Думаешь, это невозможно, отец?

— Я не знаю, — пожал плечами Хару, — мне кажется, нет. Видишь ли, как только кто-то пытается взять в свои руки такую махину, он запускает события, которыми он управлять уже не в состоянии. И даже если человек делает вид, что держит ситуацию под контролем, он чаще всего вынужденно следует им. Возможно, Дондо двигали благие побуждения, но к чему они привели? Хотел ли он, когда свергал зарвавшихся местных чиновников, того кровопролития, что затем последовало? Разве было у него в планах сжигать Нандун и разорять целые области? Полагаю, что нет.

— Отец, а вдруг Дондо просто не справился? А если появится кто-то, кому задача окажется по плечам?

— Нет таких. Наследником Великого Дракона мы считаем императора из династии Лунов, пока кто-то из них восседает на троне в Красном городе, все остальные лишь посягают на их священные права. Однако ты ведь слышал о пророчестве про семидесятого Луна, того самого, что сейчас у власти. Пока он жив и здравствует, у него два сына, один из которых уже царствует и принял имя семьдесят первого. Всё выглядит так, что их семейству ничего не угрожает.

Шима пожал плечами и хмыкнул.

— Но мы же знаем, отец, насколько быстро может измениться всё в жизни. Разве наша судьба тому не пример?

Хару лишь вздохнул в знак согласия, а сын продолжил:

— Я давно хотел спросить тебя, отец, о твоих родителях, моих бабке с дедом. Что стало с ними? Почему они утратили власть на острове Оленя?

— Сегодня ты задаёшь много слишком серьёзных вопросов, — проговорил Хару, — но я расскажу тебе кое-что. Может быть, это ответит на некоторые из них.

Принц умолк, собираясь с мыслями и подбирая слова. Они с сыном ехали немного поодаль от остальных. Мэргэн рассказывал что-то Бато и Севде, и те увлечённо слушали его и не обращали внимания на двух поотставших товарищей. Их разговора не было слышно и, вероятно, можно было не опасаться, что и слова Хару могут быть услышаны теми, кому они не предназначались.

— Мой дед, твой прадед Акуро имел двух жён. Иногда князья позволяют себе такое, хотя и редко. Так сложилось, что обе его жены родили в один и тот же год, в один и тот же месяц, по мальчику. Одного назвали Ито, это мой отец и твой дед, другого — Ёшида. Они росли и воспитывались вместе, во многом были похожи, но, разумеется, имели и различия. Ито был старше брата на несколько дней, и это давало ему преимущество в вопросе о наследии. Однако его мать, моя бабка, была более низкого происхождения, чем мать Ёшиды. Конечно, она была из благородной семьи острова Оленя, но её соперница была из семьи князей Ден, что правят в государстве Тигра. Короче говоря, при дворе сложилось две партии, которые поддерживали двух разных принцев. Акуро завещал престол Ито, и всем пришлось смириться с его волей, хотя бы на некоторое время. То, что происходило дальше, я знаю лишь в общих чертах, так, как мне рассказывали при дворе Ёшиды. Естественно, это может оказаться неправдой или не всей правдой.

Хару перевёл дух и посмотрел на сына. Тот слушал, стараясь не пропустить ни одного слова.

— Семья матери Ито захотело больше власти и богатств. Она стала притеснять другие роды, и в конце концов вспыхнула война. Народ не поддержал Ито. Говорят, мой отец отличался жестокостью, был неуравновешен и, если бы не моя мать Мива, от его припадков пострадало бы гораздо больше людей. Ёшида умело смог воспользоваться этим недовольством и разными слухами и обратил их себе на пользу, встав во главе несогласных. Твой дед проиграл войну, и последним его оплотом была крепость в порте Карода на севере острова. Когда и она пала, то Ито попал со всей семьёй в плен. Я был тогда совсем маленьким и не помню всего этого. Ёшида проявил милосердие или же не пожелал марать руки в крови родичей. Моих родителей посадили на корабль и увезли с небольшой дружиной на Северный остров в изгнание, после чего корабль вернулся обратно, но уже без них. А я остался при дворе Ёшиды как заложник. Как видишь, история нашего рода не такая уж незапятнанная, и не всем в ней можно гордиться.

Хару умолк, а Шима задумчиво смотрел куда-то вдаль. Он знал всё о своей матери, но вот другая линия его предков была для него менее известна. Их историю ещё предстояло обдумать и по-настоящему осознать. Нельзя сказать, что он был сильно удивлён рассказом отца.

— Отец, как тебе жилось заложником?

— Знаешь, я не очень понимал, что это значит. В детстве мне было безразлично, потом в общем-то тоже. Ничего в своём положении изменить я не мог. Мне позволяли недурно жить на правах младшего княжеского родственника. У меня было всё то же самое, что и у моих двоюродных братьев, за исключением разве что прав на престол. Моё будущее было одновременно и прозрачно, и непрозрачно. С одной стороны, я мог делать всё, что хотел, никаких ограничений на меня не накладывалось. С другой, мне всегда давали понять, что я не могу и не должен претендовать ни на что большее. Однако я и не претендовал. Кто знает, если бы я не встретил твою мать, чудесную Кицунэ, если бы не этот чёртов колдун, который что-то наплёл дяде, возможно, я и по сей день жил бы в замке Шика и ни о чём бы не волновался. Может быть, мне дали бы какую-нибудь должность при дворе.

— Ты так просто говоришь о том, что было бы, если бы ты не встретил мать.

— По прошествии стольких лет я уже могу говорить просто и более взвешенно. Когда-то я хотел мстить и полагал, что сделаю это с большим удовольствием, но теперь сомневаюсь. Я зол на предательство и не простил дядю за это, но я стал спокоен, хотя в первые годы я порой не мог сомкнуть глаз ночью.

— Я не совсем понимаю, отец. Неужели ты готов всё забыть и отказаться от справедливого возмездия? Чем больше я думаю о том, что произошло той летней ночью с тобой и матерью, тем сильнее во мне желание покарать.

— Шима, — терпеливо сказал Хару, — я уже не очень молод, многое повидал, и мы с тобой пережили немало приключений. Местью ничего исправить нельзя. Да и как я мог бы отомстить? У Ёшиды тысячи воинов, а у меня? Он за много дней пути отсюда, недосягаем на острове. Как я могу тягаться с ним? Быть может, если судьба выкинет такую шутку, что мы встретимся, я брошу ему в лицо мои обвинения и попытаюсь сразить его. Однако я спрашиваю себя: обретёт ли моя душа больше покоя и счастья в этот момент? Раньше у меня был ответ, однозначный и утвердительный. Но сегодня…

— Уверен, отец, когда и если этот случай представится тебе, ты не будешь колебаться.

— Скорее всего, — неуверенно согласился Хару.

— Отец, могу я спросить ещё?

— Разумеется.

— Ты никогда не желал вернуть себе княжество? Ведь ты имеешь на него права. Ты был наследным принцем и мог бы властвовать. Мог бы отыскать родителей и вернуть их обратно.

Хару тяжело вздохнул.

— Мне долго внушали, что мои родители умерли. Потом, когда я подрос и узнал, как всё произошло на самом деле, меня убедили в другом: даже если они всё ещё живы — что маловероятно на Северном острове — для всего мира они всё равно как будто мертвы. Да и с той земли не возвращаются.

Никаких сыновних чувств к людям, которых я совершенно не помнил и не мог помнить, я не испытывал. Мне также внушали, что я глуп и недалёк, неспособен к серьёзным занятиям и в целом ни на что не годен. Я был наподобие господского сына, интересовавшимся лишь играми, пьянками и охотой. Единственное чем я занимался серьёзно, это владение мечом и военная наука, хотя иногда не без удовольствия я читал и пробовал писать. Наверное, меня можно назвать образованным человеком. Исходя из всего этого, я не видел в княжении ничего притягательного для себя, более того, оно меня отпугивало, и я был благодарен дяде, что мне совсем нет нужды примерять на себя роль будущего правителя. Нет, мне было спокойнее без всего этого. Так что я и в самом деле никогда серьёзно не задумывался о том, чтобы подняться против Ёшиды и его сыновей.

— Неужели ты и правда мог верить в то, что ты глуп? — воскликнул Шима. — И ни на что не годен?

— Представь себе, я верил этому. Когда тебе годами твердят об этом родичи и воспитатели, как не поверить? Лишь встреча с Кицунэ изменила моё мнение о себе. Когда мы с тобой отправились в странствие, я не думал, что смогу избежать сетей Ёшиды. Но оказалось, я не так уж и безнадёжен.

— О чём ты говоришь! Безнадёжен? Ты величайший воин, каких я только видел!

Хару грустно улыбнулся.

— Возможно. Но возможно, ты ошибаешься, ведь скольких воинов успел ты увидеть за свою короткую жизнь?

— Отец, позволь сказать тебе, что ты принижаешь себя. К примеру, Лян Се — она провела всю жизнь среди солдат, и убить человека для неё — раз плюнуть. Но даже она смотрит на тебя с уважением, если не сказать больше. Не принижай своих заслуг и умений.

— Ах, Шима, может быть, мне и удастся вытравить эти вредные убеждения из себя, а может, они так и останутся со мной до самой смерти.

Шима покачал головой. Хару с любовью поглядел на сына. Статный юноша, он пока ещё был тонок и неуклюж, но обещал вырасти в крепкого и сильного мужчину. Он унаследовал многие черты матери и был красив. Неудивительно, что Севда сохнет по нему.

В порыве Хару похлопал сына по спине и тепло улыбнулся ему. Шима ответил такой же улыбкой, и это ещё больше растопило сердце отца.

— Сегодня мы хорошо поговорили с тобой, а? — промолвил он.

— Верно, отец, благодарю тебя за это.

— Ах, что ты! В любой час я готов ответить на твои вопросы и всегда готов выслушать тебя. Ты ведь об этом знаешь!

— Знаю, отец. И всё же, мы не нашли ответа: должны ли мы что-то исправлять в этом мире? И если должны, то как?

Хару рассмеялся.

— Боюсь, на эти вопросы ответить просто невозможно. Вся жизнь человека — это попытка найти ответы на них. Есть просветлённые люди, сумевшие приблизиться к разгадке. Но она столь величественна и необъятна, что этим немногим людям не хватает способностей, чтобы выразить её человеческими словами, а остальным не хватает мудрости и разума, чтобы воспринять ответ без слов.

— И как можешь ты считать себя недалёким и глупым после того, что только что сказал?! — воскликнул Шима.

Оба они засмеялись и ощутили такую душевную близость, которой не чувствовали уже давно.

Прошло ещё несколько дней неспешного пути без особых происшествий, и пятёрка товарищей достигла, наконец, Красного города. Поначалу дорога привела их на вершину небольшого холма, откуда открывался красивый вид. У его подножия широко разливала свои воды Красная река, по ней скользили торговые баржи и рыбацкие лодки. А дальше к востоку дорога терялась между пригородными садами и выныривала из них на склоне другого, пологого холма, на котором возвышались первые столичные постройки. Ещё дальше виднелись бесчисленные крыши домов, и над ними возвышались горделиво дворцы и башни.

Путники переглянулись между собой. Все они невольно оробели, стоя на пороге крупнейшего города в известном им мире.

— Может быть, повернём обратно? — пробормотал Бато. — Пока ещё не поздно, пока мы ещё можем.

— Не бойся, — улыбнулся ему в ответ Шима. Он волновался, но беспокойства не испытывал. — Мы запомним посещение этого города на всю жизнь.

— Ха! — воскликнул Мэргэн. — Это ты точно сказал, парень! Пока что во всех городах, где мы побывали, мы вляпывались в такие приключения, которые, действительно, надолго запоминаются. Сатыш, Тян-Шун, теперь вот Красный город.

— Вы и правда хотите повернуть обратно, когда нас отделяет от столицы империи лишь один шаг? — изумился Шима.

— А что здесь такого? — промолвил Бато. — Если здравый смысл или чутьё подсказывают, что стоит повернуть, почему бы не прислушаться к ним? Скажу честно, мне не нравится Красный город уже сейчас, когда я просто смотрю на него со стороны. Мне было любопытно взглянуть, я сделал это, и теперь без зазрения совести готов повернуться к нему спиной. Меня пугает этот громадный город, и я хочу обратно в степи, где всё ясно и знакомо.

Мэргэн похлопал сына по плечу и сказал:

— Я хочу напомнить, отчего мы выбрали когда-то это направление. Тогда на западе шла война, и мы рисковали напороться на войска этих сумасшедших с чёрными повязками. Их успели разгромить и можно надеяться, что тот путь стал безопаснее.

— Может быть, и стал, а может, и нет, — покачал головой Хару. — Лун победил главную армию Дондо, но в западных землях наверняка ещё осталось множество шаек мятежников, и встреча с ними не сулит ничего хорошего. Мы немало посражались за время нашего странствия. Хватит! Зима уже почти прошла, скоро мы сможем найти корабль, идущий на север в Вольный порт, и оттуда уже без труда доберёмся до наших мест.

Степняки вздохнули, и лишь Севда, заявила:

— А мне нравится! Здесь точно много всего интересного, такого, на что стоит посмотреть. Если Шима говорит, что бояться нечего, то я готова его послушать.

Она выразительно глянула на юношу. Тот слегка покраснел и улыбнулся в ответ. Севда, которой нечасто удавалось заставить своего избранника ей улыбаться, просто-таки расцвела.

— Нам нечего бояться, — ещё раз повторил Шима, — в конце концов можно быть уверенным, что в столице точно не меньше крыс, чем в провинциальном Тян-Шуне.

— Знаешь, не хотелось бы увидеть это ещё раз, — заметил Хару.

Юноша пожала плечами:

— У нас всегда найдутся защитники, и именно поэтому нет нам нужды чрезмерно волноваться.

Шима тронул пятками лошадь и первым устремился к городу. За ним последовала Севда, чуть отставая от неё — Хару. Мэргэн с сыном вздохнули, переглянулись и быстро догнали друзей.