Лишняя, с изъяном

Глава 1

Автокатастрофу, разделившую мою жизнь на до и после, я помню смутно.

Устав после занятий балетом, я дремала на переднем сиденье, как вдруг сквозь сон услышала папин голос. Он орал такие слова, которые я если и слышала, то точно не от него, и даже не подозревала, что он их знает.

Распахнув в изумлении глаза, я хотела спросить, что случилось, и увидела практически перед собственным носом заслонивший весь мир бампер грузовика.

Дальше темнота.

Когда я очнулась в больнице, одним из первых посетителей оказался следователь. От него я узнала, что водитель-дальнобойщик — как это, увы, довольно часто бывает — заснул за рулем.

Нам просто не повезло.

Особенно не повезло моему отцу и дальнобойщику — оба умерли на месте.

Я отделалась ушибами, ссадинами и сотрясением мозга. Большую часть ссадин я получила, когда меня горелкой вырезали из искореженной машины. Отец в последнюю секунду успел вывернуть руль, подставляя водительское сиденье под удар и закрывая меня собой.

Только после следователя ко мне в палату допустили семью. Мама — стройная, статная женщина, которую всегда принимали за мою старшую сестру, — за эти два дня поседела и осунулась, и выглядела даже старше реального возраста. Четырнадцатилетний брат тоже как-то повзрослел и, как взрослый мужик, поддерживал мать под руку — ее шатало.

— Доченька, как же это... — мама мешком осела на постель рядом со мной и разрыдалась. Мои щеки давно уже жгло — ссадины на лице от слез горели даже под бинтами. Брат обошел постель и присел с другой стороны.

— Катька, ты держись, — тихо пробормотал он. — Главное, ты живая и здоровая. Прорвемся.

Я благодарно стиснула пальцы Ромы. Сама я себя здоровой и живой не чувствовала. Болело все, в основном душа. Не верилось, что папы больше нет.

Меня продержали в больнице неделю. За это время папины коллеги успели благополучно переписать на себя его долю в бизнесе — мама в прострации подписывала все не глядя, а брат ходил в школу и следить за ней двадцать четыре часа в сутки не мог. Да и кому пришло бы в голову следить за взрослой, вроде бы разумной женщиной?

Когда я наконец-то попала домой, у нас не осталось практически ничего. Личный счет отца и квартира, ипотеку за которую он, по счастью, уже выплатил в прошлом году.

Все.

Моя счастливая, сытая, размеренная жизнь закончилась.

Началось выживание.

С мечтой учиться на врача пришлось распрощаться еще до того, как я определилась со специализацией. Заначка, оставленная папой, таяла на глазах, от маминой преподавательской деятельности прибыли не было от слова совсем, скорее, одни убытки. А еще младший брат требовал покушать, желательно три-четыре раза в день.

Закончив за полгода курсы терапевтического массажа, я пошла в салон подрабатывать. Не в тот салон, где натурой берут, а в нормальный косметический салон. Антицеллюлитные процедуры, обертывания, массаж лица я постигала уже там, на месте. С наставницей мне повезло — Лидия Ивановна полжизни проработала врачом-косметологом в Первой Кремлевской поликлинике, ушла под сокращение, когда на пенсию пора было. Ну а у нас разве на пенсию проживешь? Вот и нашла себе подработку у дома.

Платил салон хорошо, постоянные клиентки, не сумевшие втиснуться в плотное расписание, периодически просились неофициально, на дом. Свою спальню я оборудовала под массажный кабинет, поставила профессиональное кресло-лежанку, набрала аппаратуры. Все окупилось уже через несколько месяцев.

И все было бы почти хорошо, если бы не проклятые сны.

Когда я в первый раз увидела принцессу, не вспомню. В какой-то момент стало ясно, что обычные сны с полетами над городом и сферическими конями в пальто остались в прошлом, до аварии.

Теперь по ночам я вселялась в тело младенца.

Новорожденные спят помногу. Поначалу меня это не напрягало: ну, всякая ересь людям снится — почему бы и не видеть себя во сне в роскошной спальне замка, обставленной под восемнадцатый век? Не худший вариант.

Со мной во сне постоянно находилась одна женщина, как я поняла, кормилица. Иногда приходили мужчина и другая женщина в расшитых золотом и драгоценными камнями одеждах. Натуральные король и королева. Почему-то они грустнели, глядя на меня-принцессу, а женщина иногда плакала.

Несмотря на это, я даже немного возгордилась. Ни много ни мало я целая принцесса во сне!

Младенец рос, спать стал меньше и у меня начались проблемы.

Во-первых, других снов я по-прежнему не видела. Смотреть всю ночь напролет, как я ору и писаю в пеленки, не имея возможности даже повлиять на происходящее, откровенно начинало меня нервировать.

Во-вторых, у меня получалось бодрствовать только когда принцесса спала. То есть часов восемь-десять в день. И еще пару часов ночью. Сутки в моем сне были устроены наоборот: когда в реальном мире наступало утро, там заходило солнце. Это уже не просто на нервы действовало, я на самом деле забеспокоилась о своем психическом здоровье.

Походы к психиатру не помогли. Диагноз он мне поставить затруднялся, но таблетки прописал. Я их через пару недель выбросила. Эффект они нужный давали — сны как отрезало, зато и высыпаться я перестала: поутру вставала, будто мешки с цементом всю ночь грузила, а днем сама себе напоминала несвежего зомби. И жила в прежнем режиме, то есть изменений особо никаких, одни побочные эффекты.

Лучше посмотрю, как мне пеленки меняют, честное слово.

Прошел год, и я поняла, почему король и королева так грустнеют, глядя на меня. Пришла пора ребенку, то есть мне-во-сне, научиться ползать и ходить, только вот не получалось. Левая сторона тела практически не работала. Ручка прижималась к груди в полусогнутом состоянии, ножка тоже скрючилась и не слушалась принцессу. Даже глаз левый видел чуть хуже, хотя, возможно, мне это всего лишь казалось: он все время был полуприкрыт.

Поискав в интернете, я поставила своему сну диагноз — детский церебральный паралич. Не в самой тяжелой форме, но для того времени, что я наблюдаю, — конец восемнадцатого, начало девятнадцатого века — практически неизлечимое явление. Методику Бобата-Войта изобретут только в середине двадцатого — принцессе она уже не поможет. Не говоря уже о хирургических вмешательствах.

Ко мне иногда заходил местный врач. Солидный пузатый дядька с пышными, пушистыми усами мне не понравился сразу. Он даже не осматривал толком ребенка — поводил надо мной руками, пробормотал что-то себе под нос и отрицательно покачал головой.

Королева, присутствовавшая при осмотре, снова зарыдала. Усач выдал ей успокоительное, передал меня кормилице и был таков.

Нужно отдать должное родителям принцессы: попыток они не оставили. В комнате принцессы перебывало не меньше дюжины докторов. Все они сначала водили, а потом разводили руками. Иногда я чувствовала некое покалывание, как проходящий сквозь тело слабый разряд статического электричества. Пару раз на периферии зрения во время осмотра вокруг меня возникало золотистое свечение.

Так я впервые столкнулась с магией.

И она перед ДЦП оказалась бессильна.

Но я же собиралась в свое время учиться на врача и клятву Гиппократа успела заучить наизусть. Как ни бредово казалось пытаться вылечить собственное воображение, я решила попробовать.

Но чтобы попытаться помочь принцессе из сна, мне сначала нужно было научиться управлять ее телом. Контролировать сновидения я умела с детства, только вот этот сон был какой-то неправильный. И тело ребенка мне не подчинялось категорически, занятое своими важными делами: какало, орало и пыталось переворачиваться.

Из-за проблем с моторикой — безуспешно.

Я пробовала и так и эдак: в разное время суток, когда принцесса ела, отдыхала или увлеченно играла кубиками. Сидеть у нее с грехом пополам получалось, только вот она заваливалась все время на левый бок.

Однажды я попыталась завладеть телом сразу после моего засыпания и ее пробуждения. И это наконец-то сработало!

Когда у меня получилось пошевелить воображаемыми пальцами, я даже рассмеялась от облегчения. Про себя, разумеется. Дальше пошло легче. Делать самой себе расслабляющий мышцы массаж и тянуть зажатые сухожилия гимнастикой было не очень сподручно, но другой альтернативы не было. К явному удивлению окружающих — в особенности того неприятного усатого врача, оказавшегося штатным дворцовым целителем, — принцесса вскоре поползла, а к трем годам и встала на ножки. Прихрамывала, конечно, и шаталась, когда левую коленку сводило спазмом, но упрямо продолжала тренироваться. Я теперь не всегда вмешивалась — у принцессы и собственной упертости хватало с избытком.

Под влиянием снов я даже пошла на заочные курсы. Хоть на полноценного врача, как мечтала, у меня выучиться не получилось, но диплом физиотерапевта я за пять лет получила. Практики мне недоставало за неимением времени, но разные методики я освоила. И традиционные — вроде лечебной физкультуры и массажа, и не очень — типа иглоукалывания. Многие вещи стали для меня настоящим открытием, в особенности когда я прошла курс повышения квалификации по теме китайской народной медицины. Это же сколько точек только на одном ухе, отвечающих за разные органы!

Колоть саму себя я во сне, конечно, не стала. Так, для общего развития изучала. Очень оказалась интересная профессия, и для массажного салона пригодилось — я разнообразила услуги, добавив акупунктуру и расслабляющие процедуры по индийскому образцу.

Воняло только потом очень сильно по всей квартире. Мама ругалась, так что часто я такие услуги не оказывала. Только когда ее дома не было.

Да, я так и осталась жить с мамой. Брат в двадцать три обзавелся семьей и съехал, иногда только появлялся, скидывал на нас дочерей-погодок. Образование он моими стараниями и нервами получил приличное, работал не на последней должности в одном столичном банке и неплохо зарабатывал.

У меня же как-то с личной жизнью не заладилось. Отношения серьезные были. Целых полгода. Мы подумывали съехаться, но постепенно до него дошло, что я не притворяюсь сонной большую часть дня, а на самом деле сплю две трети суток. Он ушел, обозвав меня на прощание психованной сомнамбулой, а я поставила крест на мужчинах.

Изредка только заводила отношения, ненадолго, чисто для здоровья, чтоб там все мхом не заросло. Дольше месяца старалась не затягивать, а то начинала привязываться, что было чревато плачевными последствиями для хрупкого девичьего сердца.

А потом у меня во сне обнаружилась сестра.

Когда я подросла, и меня-во-сне начали выпускать из комнат, — погулять за ручку с кормилицей и няньками в саду, например, — иногда нам на пути встречалась такая же процессия из четырех взрослых и ребенка — девочки моего возраста.

Только она была абсолютно здорова.

Меня поспешно оттаскивали в сторону, чуть ли не пряча за спинами нянек, и с поклоном пропускали ту, другую, девочку. Сестра оказалась моей практически точной копией, если не брать в расчет цвет: у нее на щеках полыхал здоровый румянец, а волосы искрились медово-янтарным золотом — с моей вечно-бледной кожей и пепельно-белыми волосами я казалась рядом с этой девочкой альбиносом.

Она шествовала гордо и плавно, как и положено принцессе, и я особенно остро чувствовала собственную ущербность.

Или принцесса чувствовала, а я с ней за компанию? Я-то сама прекрасно знала, насколько целеустремленна и сильна духом та, в чьем теле я спала, и что ей совершенно нечего стыдиться и нет повода комплексовать. Она в фактически безвыходной ситуации спасает себя сама и заслуживает только уважения.

И любви.

Ни того, ни другого бедняжка не видела. Через пару лет, когда стало понятно, что принцесса навсегда останется инвалидом, королевская чета стала приходить все реже. К шести годам девочка стала практически затворницей. Ее общение ограничивалось няньками и преданной кормилицей, которая, похоже, единственная хоть как-то поддерживала и любила девчушку.

Как будто этого было мало, вскоре после седьмого дня рождения принцессу ждал сюрприз...

Переезд в пансион.

Ей даже не сообщили заранее. Просто однажды утром она проснулась, а ее вещи уже собраны. Не так уж много их было, тех вещей. Немногочисленные наряды взять с собой не разрешили — в пансионе будет форма. Тем же утром плачущая навзрыд кормилица проводила принцессу в карету, которая увезла девочку в новую, еще более суровую жизнь.

Ее и еще десять малышек того же возраста привезли в пансион Святой Елены первого августа. Это был официальный день набора нового класса. На ближайшие двенадцать лет эта холодная усадьба при монастыре станет их домом. За территорию, обозначенную высоким решетчатым забором, выходить категорически воспрещалось. Официально — потому что за пределами пансиона жизнь полна опасностей и злых людей. Подразумевалось — чтобы не сбежали.

Хорошо хоть сад при пансионе оказался довольно обширным, в пять-шесть гектаров, или, как здесь говорили, десять акров.

Вообще, принцессин мир мне сильно напоминал викторианскую Англию. Только с магией.

На территории пансиона располагался монастырь, усадьба со спальнями учениц и залами для занятий, птичник и коровник с тремя молочными буренками — иногда девочкам перепадало свежее молоко, но далеко не каждый день. Всего в пансионе единовременно обучалось около ста учениц, так что обеспечить их всех едой — задача не из легких. Готовили две поварихи, а в помощницы им выделяли ежедневно по три девочки, по одной из каждой возрастной группы.

Первые четыре года обучения считались младшей группой, дальше шли еще четыре года средней и четыре выпускных класса. После окончания пансиона девочки могли идти работать в зажиточные семьи гувернантками, учительницами в немногочисленные школы для девочек, компаньонками к юным леди, ну и наконец — принять постриг и остаться в монастыре.

В день для меня самой, в реальной жизни, оставалось теперь всего лишь восемь часов. Режим в пансионе был жесткий: в десять спать, в шесть утра, с рассветом практически, подъем. Вот в эту треть суток мне и приходилось теперь укладываться.

Как ни странно, со временем я привыкла. Ко всему привыкает человек.

Я очень быстро начала жить сегодняшним днем, наслаждаться каждой секундой по полной. Немногие люди понимают, какая это роскошь: посвятить несколько минут любимому делу. У обычного человека минимум шестнадцать часов в запасе для его занятий, а в молодости, когда можно спать поменьше без ущерба для восприятия, так и все восемнадцать.

У меня было только восемь. Сюда нужно было впихнуть работу, родных, еду и хоть какую-то физическую активность, потому что лежать лежнем половину жизни не очень здорово.

Я предпочитала танцы. Балет я в свое время забросила — не до него было. Позанимавшись какое-то время художественной гимнастикой, я это дело тоже оставила. Не мое. Травмоопасно очень, тренировки лютые, да и времени, драгоценного времени многовато забирает.

Мне повезло. Буквально под моими окнами открыли танцевальную студию. Преподавали все жанры: от классических, вроде вальса и танго, через латину и рок-н-ролл до брейка и танца у шеста. Последний, кстати, от художественной гимнастики недалеко ушел, если тренер хороший попадется. Алла давала нагрузку от души: за час занятий форма промокала насквозь.

Зато после я чувствовала, что в самом деле живу.

А то, по правде, иногда я начинала сомневаться, где именно — реальность, а где — вымысел и сон. Будто в аварии я выжила по чистой случайности и сейчас живу как бы взаймы, за чужой счет.

За счет той самой принцессы.

Забавно, но имя девочки, в теле который сплю, я узнала только в монастыре. Придворные ее звали ваше высочество, а люди, которые ее могли бы звать по имени, вроде сестры или родителей, с ней не общались.

В пансионе же она стала просто одной из учениц. Катраона Махони, первая группа.

Как ни странно, при монастыре принцессе жилось повеселее, чем во дворце. У нее даже подруга появилась. Не сразу, правда.

На третьем году обучения, помимо десяти девочек-семилеток, в пансион привезли одного «переростка». Ей уже исполнилось десять, и поскольку она оказалась достаточно образованна, то есть уже умела читать, писать и считать до ста — ее определили в подходящую по возрасту группу, то есть в ту же, что и принцессу.

Калеку-хромоножку, как ласково называли ее монахини, другие девочки старались не замечать. Принцессу даже не дразнили — она просто не существовала для них.

Весь этот мир был буквально пропитан магией. Особенно правый берег реки Абхайн в столице.

Все аристократические семьи кичились тем, что даже свечи зажигают заклинанием. Тех, кто по прихоти генетики рождался без волшебной составляющей, ждала незавидная участь изгоев. Пустышки — так их мило называли — вычеркивались из родовых книг по достижении совершеннолетия… Если, конечно, до него доживали.

Только лет двести назад многие аристократы, чтобы не портить себе репутацию, избавлялись от детей, лишенных магического дара. Времена изменились, законы ужесточились, так что теперь таких пустышек «всего лишь» оставляют в приютах. Обычно уже к трем-четырем годам становится понятно, на что способен ребенок.

Так что решение моих родителей сдать меня в пансион оправдано по местной морали. Они и так тянули до последнего.

О том, что магия иногда просыпается позднее, мы с принцессой вычитали в монастырской библиотеке. Редко, но случается такой конфуз. Отсюда, собственно, и сильные маги, иногда рождавшиеся среди простых людей. Их, конечно, выкупали у родителей и усыновляли бездетные аристократы, но сам факт появления таких исключений говорил о многом.

Например, о том, что простолюдины и аристократы перемешаны родословными куда теснее, чем вторым хотелось бы признать.

И о том, что о генетике и спящих признаках тут пока еще понятия не имеют.

Новая девочка оказалось тихой даже по меркам монастыря. Но, поскольку она не имела каких-то внешних проблем, бедняжка быстро стала беззащитным объектом для издевательств сначала третьей группы, а потом, поскольку паскудство заразно, и всего пансиона. На нее выливали суп на обеде, помои на кухне, чай за завтраком. Подсовывали крапиву в обувь, а потом, хихикая, смотрели, как несчастная плачет от боли. Надо отдать ей должное — она не жаловалась, терпеливо снося тычки и подсечки.

На исходе второй недели сентября новенькую затюкали окончательно. Я смотрела на происходящее глазами принцессы и понимала, что скоро у нас на руках будет суицидник.

В этот вечер я засыпала с твердым намерением вмешаться. То ли мой суровый настрой поборол сценарий сна, то ли принцесса отвлеклась, но когда я заметила стайку девочек, что-то бурно обсуждавших на углу у коровника, ноги мне подчинились. Вместо того, чтобы скрыться в здании, я целенаправленно двинулась к несанкционированному собранию молодежи.

Где-то на полпути я почувствовала, что теряю контроль. До сборища оставалось еще шагов пять: мне уже видно было сидящую на земле покорно склонившую голову новенькую. И я не стала дожидаться, когда ей все-таки выльют на голову очередные помои.

— Беги сюда! За мной! — повелительно рявкнула я и развернулась. Испуганная принцесса драпанула со всех ног уже без моего участия. Мне только оставалось надеяться, что истязаемая девчонка еще не совсем овощ и сообразит припустить следом.

Сообразила. За спиной раздался топот сначала одной пары ног, потом целой орды. Вдогонку неслись гневные возгласы — ученицам не понравилось, что их лишают развлечения, а со спины меня сразу не признали. Бежала я, чуть прихрамывая, нога то и дело подворачивалась, и надолго бы принцессиных сил на этот спринт не хватило... На глаза попались очень удачные заросли у самого забора. Мы как раз завернули за угол здания, пропав на секунду из поля зрения погони.

Я снова перехватила управление телом и дернула девчонку за руку, ныряя в лопухи. Измажутся, конечно, в зелени, но зато не побьют.

Стая хищных девиц пробежала мимо.

— Тебя как зовут? — прошептала я, приподняв голову из лопухов и оглядевшись. Вроде не караулят, но лучше отсидеться, чтобы наверняка. Боец из меня сейчас никудышный, как, впрочем, и бегун. Вот в реальности я бы им показала, а во сне, увы, я по-прежнему жалкая ДЦПшница.

— Хилли, — то ли прошептала, то ли всхлипнула девочка. Я вгляделась в ее лицо.

Ее недавно привезли, что не совсем обычно. В пансион принимали с шести-семи, и в основном в этом возрасте от таких, как мы, и избавлялись, а Хилли выглядела на принцессин возраст, то есть лет на десять.

— А меня Катраона, — представилась уже принцесса. Похоже, она совершенно не возражала против небольшого приключения. Страха в ней я не чувствовала — только возбуждение и азарт. И еще робкую радость от того, что с ней кто-то разговаривает, и не по делу. Соскучилась, бедняжка, по человеческому общению.

Я хотела снова приподняться из лопухов, чтобы проверить, чисто ли вокруг, но поняла, что принцесса снова владеет собственным телом. Интересно, она заметила, что я ею управляла? Или — как это иногда бывает — «сама не знаю, что на меня нашло, оно само получилось»?

Оглушительно заурчал желудок. Хорошо, что не на минуту раньше, а то выдал бы девчонок с головой. Хилли покраснела. Принцесса заговорщически улыбнулась.

— Пойдем со мной. У меня кое-что вкусненькое припасено.

На кухне принцесса дежурила чаще остальных. За провинности в пансионе полагаются наказания, а упасть посреди бальной студии — еще какая провинность. И наставницу не интересует, что ногу свело привычной судорогой и вообще левая сторона слабее правой, и требовать от нее стоять на цыпочках — натуральное издевательство. Главное, факт. Упала — отрабатывай. Но поскольку нарушение не вопиющее, — тогда ссылают убирать курятник или коровник — то Катраону отправляли на кухню. Чистка картошки, нарезка овощей и прочие монотонные занятия вместо наказания на самом деле помогали принцессе развивать мелкую моторику. Ну и пусть наставница считает, что отправить на отработку — ужас и позор для наказуемого. Катраоне там даже нравилось: помимо того, что можно съесть очистки с яблок, например, или запихнуть за щеку криво отрезанную полоску огурца — повариха со снисхождением и сочувствием относилась к ущербной девочке.

Происхождение учениц не афишировалось — подробности известны только настоятельнице. Для всех Катраона — всего лишь безродная сирота, которую добрые богатые родственники пристроили в пансион. И повариха жалела бедную сиротку, оставляла ей в углу на подоконнике то булочку, то пирожок, а если вдруг выпечка подгорит, то и не один.

Как раз сегодня девочкам повезло: пригорел поднос с сырными полосками. Совсем черные, конечно, пошли в помойку, но обуглившихся только наполовину набралось штук пять. И все лежали в катраонином углу.

Хилли быстро собрала все в чистый платок, завязав узлом в мешочек, и они поспешили укрыться в спальне принцессы.

— Почему тебя так поздно привезли? — выдала наконец принцесса мучивший нас обеих вопрос. — Обычно же лет в шесть сюда отправляют. Что-то случилось в семье? Извини, может, я лезу куда не надо...

— Ничего! От подруги у меня секретов нет. Мы же теперь подруги? — заискивающе заглянула принцессе в глаза новенькая. Катраона радостно закивала.

— Мама снова вышла замуж, когда мне исполнилось восемь, — Хилли запихнула в рот сразу полполоски и пыталась теперь говорить, не плюясь в принцессу крошками. — С отчимом мы как-то сразу поладили. Он даже со мной проводил больше времени, чем с мамой. Они потом долго ругались, и мама плакала… Потом меня отправили сюда. Я просила меня не отдавать, но мама настояла, что мне будет тут лучше. Неужели здесь и правда лучше, чем в доме, полном слуг, с мамой и папой? Мама, наверное, меня просто разлюбила.

— А отчим тоже хотел тебя сдать в пансион? Или только мама?

— Отчим был не в восторге, но мама его убедила, — пробормотала Хилли с набитым ртом. Я мысленно покачала головой. Физически не получалось, принцесса снова владела собственным телом. Я могла только иногда вставлять пару фраз, когда девочка глубоко задумывалась. Вот как сейчас:

— Глупости только не думай. Мама тебя очень любит и просто хочет, чтобы ты получила хорошее образование. Нам с тобой ни на что другое рассчитывать не приходится. Только на себя, — быстро выпалила я, пока принцесса переваривала грустную историю новой подруги.

— Ты правда так думаешь? — Хилли вытерла скатившуюся слезу. Кажется, мне удалось ее приободрить. Не приведи бог решит еще домой сбежать.

Учитывая местные нравы, я мать Хилли очень даже понимаю. Скорее всего, приревновала она нового мужа к дочери. А он, вероятно, и не подозревал об этом, всеми возможными способами пытаясь втереться в доверие к девочке. Но кто знает, зачем ему это было нужно? И как скоро ему бы надоело играть в любящего папочку?

В этой ситуации женщине пришло в голову, похоже, единственно возможное решение, как не испортить окончательно отношения и с мужем, и с дочерью. Только пребывание в пансионе не бесплатное. Не ахти какие деньги, но все же прилично для мелкопоместного дворянина. Так что в любой момент он может заявить, что финансово не тянет, и забрать падчерицу домой. Например в качестве прислуги или няньки для их нового ребёнка.

Незавидное положение, но у каждого свои проблемы. Зато она двигается как нормальный человек, и над ней на уроках танцев не издеваются.

Да, как ни странно, больше всего меня-принцессу уязвляла именно невозможность полноценно кружиться в вальсе. Наверное, именно поэтому я в реальной жизни налегала на всевозможные танцы — для компенсации.

Девочки даже внешне были чуть похожи, что тоже повлияло на их обоюдную симпатию. Светлокожие блондинки, стройные до худобы, только Хилли чуть выше. Зато у принцессы волосы были гуще, будто вся жизненная сила ушла в них, ничего не оставив тщедушному телу.

Обнаружив, что Хилли сдружилась с отвергнутой всеми Катраоной, одногруппницы, не сговариваясь, сделали вид, что и новенькой тоже не существует. Боязнь заразиться неизвестной хворью, которой страдала принцесса, перевешивала желание достать ближнего. Так девочки начали общаться к обоюдной выгоде. Хилли больше не трогали, а у Катраоны появился наконец человек, с которым можно просто поговорить.

Больше всего времени принцесса по-прежнему проводила в монастырской библиотеке, благо под нее был отведен целый флигель в два этажа. Прятать книги от детей никто не додумался, хвала местному богу, так что Катраона — и я вместе с ней — глотала фолианты один за другим. Все подряд: историю, географию, подборку журналов мод и газеты за прошлые десятилетия. Да, здесь уже додумались до печатных изданий и где-то лет сто пятьдесят как начали выпускать самые настоящие газеты. Сначала на один корявый листок со смазанным текстом, но с течением времени типографии совершенствовались, как и производители бумаги, так что нынешние экземпляры от наших, современных, практически не отличались. Может, даже качественнее были.

Кроме фотографий. Вот они только начали зарождаться как вид искусства, а технически вообще были в эмбриональном состоянии. Различить, кто изображен на снимке, даже под лупой, можно было только при наличии недюжинного воображения, даже если портрет был снят крупным планом.

Читать про исследования дальних земель и сделки с восточными правителями было весьма увлекательно. Увы, накануне шестнадцатого дня рождения принцессы мои сны закончились.

В тот злосчастный осенний день моросил унылый серый дождь. Я хлюпала сапогами по лужам, выглядывая периодически из-под выдвинутого вперед, от ветра, зонтика, чтобы не врезаться в столб или прохожих. Последних почти не наблюдалось — в такую погоду разгуливают только те, кому очень-очень надо на работу. Мне как раз надо было — я уже опаздывала.

Откуда взялся тот грузовик, я так и не поняла. Как всегда, дважды посмотрела в обе стороны перед тем, как ступить на зебру, потом еще раз на середине дороги. И пока я проверяла справа, слева раздался визг тормозов. Я еще успела удивиться схожести ситуации: снова бампер перед самым носом… Только рядом уже нет отца, готового защитить меня ценой собственной жизни.

Как крошились мои кости под тяжестью многотонной машины, я уже не чувствовала — первый же удар кузова сломал мне шею.

Судьба наконец настигла беглянку.

И я почти не удивилась, когда очнулась не в своем теле.

Глава 2

Глаза открывались с трудом. Неудивительно, после такой аварии. Чудо, что я жива осталась…

А собственно, как я жива-то осталась?

Распахнув глаза, я уставилась в сероватый, в грязных потеках потолок. Не моя комната, не больница, скорее похоже на келью принцессы из моих снов.

— Кати, просыпайся, нам на завтрак пора! — в дверь настойчиво поскреблись. Голос знакомый…

Это же Хилли!

Я подняла руки к глазам. Левая слушалась куда хуже, и пальцы до конца не выпрямлялись. Управление моторикой теперь на мне? А где сама принцесса?

Я прислушалась к внутренним ощущениям. Вроде никого постороннего в теле нет. Села, покрутила головой, осматриваясь в спальне. Воспоминания наплывали постепенно. Теперь моя собственная жизнь казалась ярким сном, а вот эта, сказочная, с магией — настоящей. Я ли читала сквозь глаза принцессы или она заглядывала в непонятный мир машин через меня? В висках застучало, и я едва сдержала стон.

— Кати!

— Иду! — рявкнула я. Хилли испуганно затихла. Да, Катраона не то что не позволяет себе повышать голос, она и говорит-то едва слышно и только когда очень-очень надо. Нужно вживаться в образ, а то как бы мне изгнание бесов не устроили.

— Иду, Хилли. Я проспала, — промямлила я. За дверью успокоенно вздохнули.

— Я тебя тогда жду за завтраком. Поторопись, а то накажут! — с этим радостным известием девушка убежала.

Я перевела взгляд на окно. В стекло постукивали опушенные первыми листочками ветки. Здесь только начиналась весна. Прихрамывая, я подошла к окну. Знакомый вид: забор пансиона, декорированный редкими кустами для эстетичности, где-то там, за деревьями, запасная калитка, которая всегда закрыта на засов и задвижку, а сверху висит старый ржавый замок, открыть который не может уже даже его родной ключ.

В шкафу висят платья, целых две штуки. Туфли одни — их надо беречь, а носки уже перештопаны столько раз, что проще было бы связать новые. Может, и свяжу. Принцесса… то есть я умею.

И это теперь моя новая полноценная жизнь. Ну, почти полноценная. Но с ДЦП я еще не закончила бороться! Мы еще повоюем!

В животе заурчало. Да, завтрак. Я быстро умылась, благо крохотный умывальник имелся в каждой комнате. Это душевые и туалеты в отдельном помещении, по три на этаж, а умывальники у всех свои, чтобы по утрам и вечерам очереди не устраивать.

Вода, правда, в них только холодная. И система подачи заковыристая, вроде мини-насоса: нужно набрать воды в специальный кувшин, потом наклонить его, чтобы тонкой струйкой текла вода, — он зафиксирован донышком, не перевернется — и быстро успеть проделать все утренние процедуры, пока запас не закончился. Я с непривычки сначала умываюсь, потом начинаю чистить зубы и остаюсь без воды. Приходится набирать заново.

Крохотное зеркальце над умывальником отражает вполне симпатичное лицо. Чуть вздернутый аккуратный носик, полные губы кажутся чуть крупноватыми из-за впалых скул. Я вздохнула. Откормить бы меня, но с рационом пансиона это не светит.

На завтрак я в итоге опоздала.

Сестра Деми, которая присматривает за нами во время еды, строго нахмурилась. Опоздание — нарушение режима. Интересно, какое наказание она мне придумает? Вот бы на кухню отправила.

— Катраона! Следуй за мной, — властно распорядилась сестра Деми и, развернувшись, выплыла из столовой, даже не глядя, следую ли я за ней. Как положено в такой ситуации, я оставила недоеденную кашу и поспешила за монашкой.

Не особо и хотелось доедать эту склизкую гадость.

Вместо наказания меня отвели прямиком в кабинет матери-настоятельницы. Что же случилось? Неужели меня уже раскрыли? Или какие-то новости от родителей? Может, меня заберут обратно? Хотя вряд ли.

Матушка Ригна сидит за высоким столом. Подозреваю, с обратной стороны под ее стулом ступенька, специально, чтобы она возвышалась над посетителями. На столе стопки бумаг, новомодные перьевые ручки в витом металлическом стакане и шкатулка. Последняя слегка выбивается из общего ряда вещей и выглядит знакомо.

Я устраиваюсь на шаткой табуретке и оказываюсь в положении букашки под микроскопом. Психологическое давление, уровень — дошкольник. Плавали, знаем. Выпрямив спину, я преданно уставилась на настоятельницу, поедая ее глазами. Нужно же женщине эго почесать.

— С днем рождения, дорогая! — приторно улыбнулась матушка.

Я и забыла. Точно, в начале весны у принцессы день рождения. И каждый раз ей приходит письмо от родителей. Один раз в год. Трогательно даже. Если бы не было так обидно.

И похожая шкатулка каждый день рождения принцессы стоит на столе настоятельницы, но содержимого я так ни разу и не видела.

— Вот, тебе прислали родители, — она передает через стол конверт. Печать надломана, но я не тешила себя надеждой на приватность. Понятно, что вся почта проверяется, будь она даже от короля.

Обычно Катраона благодарит и срывается с места, чтобы побыстрее прочитать полстраницы мелким, каллиграфическим почерком. Я его пробегала взглядом вместе с ней, подозревая сильно, что писал секретарь, а его величество просто поставил подпись, и скучала в ожидании более интересного занятия во сне. Книги новой, например.

Но в этот раз мне очень даже интересно, что в письме. Речь уже не идет о странном и подробном сне. Это моя новая жизнь, а значит, и относиться теперь к происходящему я должна соответствующе. Кроме меня, о моем будущем тут, похоже, никто не подумает.

Главное, что это за шкатулка? В другие разы, когда я посещала кабинет настоятельницы в течение остального года, никаких шкатулок на столе не было, так что это не украшение и не пресс-папье.

Я открываю уже взломанный конверт и вчитываюсь в убористые строчки.

Поздравления, пожелания наилучшего, надежда на скорое выздоровление, снова поздравление: шестнадцать по местным меркам — совершеннолетие. Я могу уже вступать в брак. Другое дело, мне с моей болезнью это не светит.

— Может, почитаешь у себя в комнате? У меня много дел, дорогая, — настоятельница (вроде бы незаметно) подтягивает к себе шкатулку.

Ага, вот оно! Так и знала.

— Посылаем тебе, дорогая, некоторые средства, побаловать себя в этот знаменательный день, и небольшой сюрприз. Надеемся, тебе понравится. Твои родители, — вслух с выражением зачитала я. Настоятельница отдернула руку от шкатулки, будто обжегшись. — И где сюрприз?

Я наивно похлопала глазами, изображая невинную дурочку, и отчетливо расслышала скрежет зубов. Матушка Ригна нехотя подвинула шкатулку вперед, неприятно скрипнув ею по столу.

— Вот он, — процедила она недовольно.

— Ой, как здорово! Спасибо, мама и папа! — я специально сделала упор на семейственность и тесные отношения с королевской четой. В глазах настоятельницы отчетливо читалось нежелание расставаться с содержимым ящичка. Не грех и припугнуть зарвавшуюся матушку.

Я подцепила шкатулку, собираясь унести, но Ригна оказалась быстрее. Сверху на крышку легла ее тяжелая ладонь, и я поняла, что так просто она меня не отпустит.

— А посмотреть ты не хочешь? — поинтересовалась она.

— Я сейчас в комнате посмотрю, — широко улыбнувшись, ответила я чистую правду.

— Думаю, лучше нам взглянуть на содержимое сейчас, — с нажимом произнесла матушка и сама ловко откинула незапертую крышку.

Ой, что-то мне не верится, что гонец доставил ящичек с драгоценностями и деньгами вот так, нараспашку. Кто-то весьма вольно относится к понятию «личные вещи».

Не сказать чтобы содержимое меня ослепило: выросшая среди относительного достатка, я насмотрелась и на золото, и на качественную бижутерию, которая зачастую не сильно дешевле того золота — сногсшибательного впечатления кулон с камеей на тонкой цепочке и два колечка-печатки на меня не произвели, гораздо больше меня заинтересовал увесистый мешочек с краю. Залезть и проверить, сколько там, мне не дали.

— Ну, посмотрела и будет. Я их положу к себе, на хранение, — настоятельница хлопнула крышкой, чуть не прищемив мне пальцы, и потянула к себе шкатулку. Я вцепилась в ту мертвой хваткой.

«С этой бабой церемониться нельзя», — дошло до меня наконец.

— Спасибо за заботу, я у себя в комнате их буду хранить. Под подушкой, — пропыхтела я, перетягивая ящичек. Одной рукой получалось не очень, вторая плохо слушалась, но я для надежности прилегла на шкатулку грудью. Настоятельница, похоже, поняла, что я серьезно намерена все забрать, и от неожиданности выпустила добычу. Я чуть не свалилась на пол.

— Не лучше ли будет раздать эти безделушки другим девочкам? Господь наказывал нам делиться с ближним своим, — тонко намекнула Ригна.

Ну, вот и получили объяснение дорогие украшения на некоторых воспитанницах. Настоятельница их поощряет за мой счет. Я помотала головой.

— Ближние должны оставаться ближними, вне зависимости, получают они за это что-то или нет, — выдала я в ответ цитату из недавней проповеди о ценности хороших взаимоотношений. У настоятельницы свело скулы и дернулся глаз.

— Зачем тебе эти драгоценности? Послушница, которая хочет стать хорошей монахиней, должна привыкать к скромности в быту, — зашла с другой стороны матушка.

Ох, похоже, дело не только в наградах девочкам, а и себе в кубышку она что-то кладет. Тем более, нельзя так оставлять. Принцессу уже десять лет внаглую обворовывают! То есть меня. Как-то раньше я не обращала внимания на финты с подарками. Письмо принцесса читала быстро, а я вообще в текст не настолько вникала, чтобы заметить крохотную приписку.

Ну, лучше поздно, чем никогда. Я мило улыбнулась.

— А я, может быть, передумала становится монахиней. Видите, рука уже лучше слушается, — я помахала в воздухе упомянутой конечностью. — Мало ли, кто меня учительницей детям наймет, или приживалкой к какой вдове пойду. На такие должности и увечных берут.

Настоятельница поперхнулась, но крыть ей больше было нечем. Не заявлять же напрямую: тебя нам оставили насовсем. Если бы на этот счет были четкие инструкции сверху, меня бы не муштровали вместе с другими девочками на танцах и математике. Были у нас несколько послушниц, которых сдали, как говорится, с концами. Их учили писать и считать, после этого в двенадцать, когда пришла первая кровь, они переехали в кельи, к монашкам. На этом наше общение закончилось. Иногда они мелькали в коровнике и курятнике, реже — на кухне. Обучались, очевидно, послушанию и смирению.

Бр-р. Не дай бог.

Пока матушка Ригна не передумала, я поспешно покинула кабинет, чуть не бегом пронеслась по коридорам и перевела дух, только оказавшись в собственной комнате.

Плотно закрыв дверь и придвинув к ней тумбочку, — задвижек наши кельи не предусматривали — я уселась на жесткий тюфяк и снова открыла шкатулку. На этот раз моего внимания удостоился сам мешочек. В нем оказалось пять фунтов крупными золотыми монетами. Бешеные деньги, на самом деле. Такие не в каждом магазине и разменяют. В ходу у средней руки горожан были шиллинги — серебряные монеты, и пенсы — медь. Чтобы представить масштаб подарка: недавно в монастырь докупили еще одну корову — она стоила восемь шиллингов и считалась очень дорогой и породистой.

А в фунте сто шиллингов.

Я оглядела тесную комнатушку, пытаясь сообразить, куда спрятать шкатулку. Под кровать и в шкаф — банально, сразу найдут. А в том, что вскоре мне устроят тайный обыск и шкатулка волшебным образом, не имеющим отношения к магии, испарится, я не сомневалась. Думай, голова, думай.

А что если разделить мух и котлеты?

Не сомневаясь больше, я решительно вытряхнула из шкатулки содержимое, положила туда письмо и сунула под соломенный тюфяк. Кого-то ждет неприятный сюрприз!

Кольца нанизала на цепочку и повесила на шею. Под высоким воротом форменного платья видно не будет. Мешочек с деньгами засунула в тот же район: в то хлопковое нечто, что заменяло нам лифчик и маечку одновременно. Потуже затянув пояс, — он очень удачно, хоть и старомодно, располагался под грудью — чтобы монеты не вывалились, я выглянула в коридор. Вроде никого, но лучше поторопиться, чтобы матушка не успела приставить ко мне соглядатая.

Я выскользнула в сад через заднюю дверь. Был соблазн закопать деньги у старой калитки, но, оглянувшись на здание, я поняла, что видна как на ладони. Не самое удачное место для раскопок. Так что пришлось углубиться в посадки.

Принцесса гулять особо не любила. Да и тяжело, я ее понимаю. Уже через десять минут бодрой ходьбы я начала сильнее припадать на левую сторону. Такими темпами и до приступа недалеко. Я убавила прыть и принялась осматриваться по сторонам, выбирая место для захоронения клада.

Ага, вот вроде приметный кустик, хоть и маленький. Белые растопыренные палочки-цветочки маячили у самой ограды. Если еще как-то прутья решетки пометить, будет потом удобно найти заначку. Я присела у невысокого, сантиметров двадцать, растения и принялась копать прямо руками. Земля мягкая, рыхлая — после дождя недавнего легко поддается. Потом руки сполосну в комнате, а по дороге их можно и под передник спрятать.

— Ты как копаешь? Так корневище же повредишь! Дай помогу, — я чуть не получила инфаркт, услышав деловой женский голос над самым ухом. — Это же хинский корень!

Оказалось, я копала ямку под диким женьшенем. О лечебных свойствах редкого корешка слышала даже я, в китайской и корейской народной медицине им лечат практически все, что не вылечивается иглоукалыванием. Срочно сделав вид, что так и задумывалось, я принялась отгребать в стороны землю вокруг растения.

— Да что же ты руками-то! На, лопаткой оно сподручнее.

Рядом присела женщина лет сорока, которая на монахиню походила примерно так, как я на борца сумо.

Даму в странных балахонистых одеяниях — когда-то ярких расцветок, а сейчас выцветших до однообразного, серовато-бурого тона от частых стирок — я видела мельком глазами принцессы. И не раз. Брай, местная травница.

Монашки чопорно воротили от нее нос, именуя тихо ведьмой, но чуть случался у них понос или насморк, наперегонки бежали к ней требовать лекарственные настои. Надо отдать ей должное, смирения в Брай было побольше, чем в сестрах божьих, и лечила она на совесть даже самых противных. Я бы не удержалась: точно слабительного подсыпала.

— Пойдем. Корень нужно почистить и обработать. Или ты знаешь, как?

Я отрицательно помотала головой и послушно побрела следом, сжимая в одной руке трофейную лопатку, а в другой — изогнутое корневище, с которого сыпалась мне на платье земля, и присматриваясь, где же прикопать мой клад на обратном пути. В том, что в комнату нести его нельзя, я была уверена.

Кроме того, меня уже долго не было, и травница мне встретилась как нельзя кстати. Если опоздаю на обед, можно будет убедительно оправдаться.

Можно сказать, мне вдвойне повезло.

Домик травницы вполне соответствовал профессии владелицы. Он так зарос бурьяном и мхом, что с трудом поддавался идентификации среди прочей зелени. Хозяйка с усилием открыла скрипучую, покосившуюся от старости дверь и поманила меня внутрь.

Пряниками там и не пахло, поэтому в домик ведьмы я пошла без раздумий. Есть во мне все равно нечего: кости одни.

Брай оказалась настоящим специалистом по местной флоре. На единственной книжной полке теснились разнокалиберные фолианты по растениям, начиная от старинных рукописных изданий — по ее словам, от бабки достались — до современного, печатного издания — официального учебника по травоведению для первого курса медицинского факультета. Последний меня особенно заинтересовал. Может, раз в своем мире не сложилось, хоть здесь смогу официально стать врачом? Получу диплом, открою практику…

Но травница, заметив мой жадный взгляд, направленный на учебник, сразу заявила, чтоб я и думать забыла о медицинском факультете, поскольку женщин на него не берут. Тем более пустышек.

Я пожала плечами и отложила мечту в ящик отдаленного будущего. Если лекарями не могут стать обычные люди, а услуги магов стоят дорого, то кто лечит крестьян и рабочих, у которых нет денег? Кто-то же должен. Вот и займусь выяснением этого вопроса, как только покину стены пансиона.

Слова настоятельницы не выходили у меня из головы. Значит, мне запланировали будущее в этом монастыре? Родители сослали меня сюда, зная, что во дворец я больше не вернусь никогда? Мило. Откупаются безделушками — для местных, из провинции, это конечно баснословные богатства и роскошные подарки, но я-то помню наряды королевы из моих снов. Там один подол нижней юбки был расшит драгоценностями на сумму моего подарка. И вряд ли то были ее лучшие, бальные, наряды.

Не приезжали ни разу.

Да и письма приходят всего раз в год, на день рождения. Не думаю, что мою почту утаивают. Смысл? Скрывать можно было бы как раз подарки, но мне их простодушно продемонстрировали. Получается, просто не пишут.

Трогательные отношения.

— А ты соображаешь. — одобрительно кивнула Брай, глядя, как я аккуратно счищаю землю с волосатого корневища. При входе лежала щеточка, покрытая комками чернозема, и ведро со всякой трухой — туда я и крошила отходы. — Не хочешь ко мне в ученицы?

Хочу ли я туда, где в свободном доступе лежат яды и лекарства, да еще и обещают обучить ими пользоваться?

— Хочу! — поспешно выпалила я, пока травница не передумала.

— Тогда завтра на рассвете приходи сюда. Пойдем собирать почки.

Судя по тому, что на улице весна, речь все же о древесных почках. Но мысль все же скользнула не туда. Ведьма же! Мало ли.

Я закивала, протягивая Брай очищенный женьшень.

— Туда положи. Потом тебе укрепляющий отвар заварим, сама же нашла, значит, он твой, — улыбнулась травница, враз помолодев.

Все же не думаю, что она сильно старше сорока. Красивая ведь женщина, просто не следит за собой. И, судя по качественному материалу одежды, — за столько лет он не истлел и не рассыпался, ведь явно носится далеко не первый год — в свое время Брай вела далеко не отшельнический образ жизни.

Но выспрашивать о ее прошлом я не стала. Захочет — сама расскажет. У меня и самой секретов полно, несмотря на юный вроде бы возраст.

На мое счастье, на обед я не опоздала, хоть и успела очистить женьшень, прикопать в образовавшейся ямке свой клад и отмыть руки от грязи. Платье замочила в тазике, чтобы не было видно следов земли на подоле. Пусть гадают, куда я все дела.

На следующее утро я сама проснулась на рассвете, без воплей и будильника. Принцесса привыкла вставать с петухами, а у меня со сном были вообще весьма своеобразные отношения — любое время, когда я не сплю, расценивалось как праздник. Проснулась — уже хорошо. Так что я радостно подскочила, простирала и повесила сушиться прямо в ванной платье, и поспешила на обучение.

Я еще не представляла, насколько мне повезло наткнуться на Брай.

Оказалось, помимо выставленных на полке книг, — ими она просто пользовалась чаще всего — у травницы было запасено еще несколько десятков. Прямо стопками, перевязанными бечевками, похоже, как перевезла — так и забыла. Некоторые заплесневели, другие подмокли, чернила местами расплылись. Святотатство! Попросив разрешения навести порядок, — травница махнула рукой, мол, совсем забирай: у нее как раз готовился очередной порошок — я вытащила фолианты на свет божий. По большей части это оказалась развлекательная литература: готические романы, мистические истории и — ура-ура! — методички по теории магической медицины за три курса. Наверное, к учебнику по травоведению прилагались. На мое счастье, тоненькие брошюрки лежали на самом верху и практически не пострадали. Их я отложила в сторону. Тащить к себе в комнату не рискнула. Судя по волоскам, которые я иногда, уходя, приклеивала на дверь шкафа и ящики тумбочки, в моей келье регулярно проводили обыск. И держать на виду такую вызывающую для невинной девочки литературу я бы не рискнула. Пусть лучше у Брай полежат, а я занимать иногда буду.

Книги я остальные честно вернула на место, в подвал, только приспособила старый сундук для их хранения, а чтобы не заплесневели снова, осушила подвал с помощью свечки.

У нас на физике учительница в свое время так развлекалась: задавала интересные задачки на сообразительность с применением физических законов — на опыты к ней бежали, как на праздник. В итоге у всего класса по физике было твердое пять, куда там вашим ЕГЭ.

Так вот, одна из задачек была убрать воду из помещения при наличии одной свечи и одной трубы. Один конец импровизированного дымохода выводится в окно, как можно дальше от основного входа. Все остальные окна закрываются, дверь остается открытой для притока свежего воздуха.

Забавно, но на практике оно сработало. Целый день, правда, убила на это, и свечей десять. Из монастырской часовни утащила, матушка знала бы — по головке не погладила. Ну так я на благое дело!

Зато теперь в подвале можно было даже траву сушить, которая солнца не любит. Только новую свечку под трубу подставить.

И уж тем более ценные книги теперь были в безопасности.

Большую часть этих ценных книг составляли любовные романы. Ну, как себе это представляли в нынешние суровые времена. Много описаний чувств и переживаний, подробный разбор каждого платья героини, — а меняла она их не меньше пяти раз в день — ну и верх разврата: поцелуй ручки от лица главного героя.

Ну, а чем еще занимать время девиц, дуреющих от безделья?

Работать здесь аристократия предпочитала, как и у нас, опосредованно. За счет других. То есть знати принадлежали фабрики, рудники, ателье и прочие заведения. А простым людям милостиво позволялось на них работать.

Многое можно почерпнуть из женского романа, если знать, куда смотреть.

Даже в газетах такого не прочитать.

Сами истории любви четко проводили границу дозволенного. В пару ставили исключительно аристократов. Самый мезальянс, который я смогла найти, получился между одной бедной, но очень честной дворяночкой древнего рода, в которой проснулась немеренная магия, и принцем, третьим по старшинству, который эту самую магию, то есть дворяночку, оценил по достоинству.

Никаких Золушек в книгах и близко не водилось. Да и зачем аристократии про плебс читать? Как я поняла, простые люди не все и читать-то умеют, тем более, не имеют свободных денег на макулатуру. Им бы хлеб в семью каждый день купить — уже радость.

Брай иногда брала меня с собой в лес. Под честное слово, что я не убегу. Да я бы и без слова не сбежала. Куда? К кому?

Кстати, нужно бы продумать этот вопрос.

Если король прикажет постричь меня в монахини насильно, бежать все равно придется. Поэтому редкие вылазки с травницей за пределы пансионских стен я использовала, чтобы узнать побольше об окружающем мире.

Чаще всего мы выходили на рассвете, даже чуть раньше. Бродили по лугам и опушкам, срезая миниатюрными серпами или выкапывая полезные и вредные ингредиенты под будущие зелья. Брай, не стесняясь своей профессии, гордо именовала сама себя ведьмой, сваренные ею препараты — зельями, а за малейшую мою провинность грозила проклясть. Я хихикала и обещала исправиться.

Для меня это была неплохая зарядка. Далеко я ходить все еще не могла, но сама разминка с приседаниями, наклонами и мелкой моторикой для рук была весьма кстати.

Однажды мы забрели особенно далеко. Я не переживала: шли мы вдоль натоптанной тропы, крупных хищников поблизости не водилось, а лисы нас самих боялись. От грабителей у меня был в кармане припасен мешочек с толченым перцем. Не баллончик, конечно, но тоже эффективно. Хотя бандитов в районе тоже не водилось. Король следил за безопасностью в государстве — за разбой полагалась немедленная казнь. Так что желающих рисковать особо не находилось.

Но на всякий случай порошок я припасла.

Я присела на поляне с земляникой. Лето только вступило в права, но сочные крупные ягоды уже налились вкусом и цветом. Витамины мне не помешают, да и Брай чуть поодаль тоже занималась периодическим поеданием урожая.

К нам присоединилась наглая рыжая белка. Я с умилением наблюдала, как рыжая морда, подергивая хвостом, совершенно по-человечески держит в передних лапах бордовую ягоду и быстро-быстро ее глодает. Внезапно зверек бросил лакомство и насторожил смешные ушки с кисточками.

Земля под ногами завибрировала — белка прыснула по деревьям куда подальше. Мне сильно хотелось последовать ее примеру, но, глядя на невозмутимо срезающую кору с березы травницу, я все же сдержалась и почти спокойно спросила:

— Это что, землетрясение?

Брай расхохоталась.

— Выдумала тоже! В наших краях таких страстей уже лет двести не случалось. Поезд это.

— Как поезд? — пролепетала я.

Я, конечно, читала в газетах дебаты о пользе и вреде железнодорожного транспорта, но не думала, что рельсы настолько близко от монастыря.

— А куда он едет? — поинтересовалась я, и вовсе не из чистого любопытства.

— Один — в Провенс, другой в столицу, Дорсетт. Там две полосы, — отмахнулась от меня травница: кустик актинидии с острыми молодыми листиками интересовал ее куда больше какого-то поезда.

Примерный план побега начал вырисовываться в моей голове.

Только я не подозревала, что применить его на практике мне придется куда раньше, чем я думала.

Глава 3

Лето потихоньку прогревало стены пансиона. По вечерам стало невозможно заснуть — приходилось открывать окно, чтобы хоть чем-то можно было дышать. Этим пользовались обитавшие на пруду неподалеку комары, они стаями прилетали поживиться. Спасал только бальзам, который мы вывели вдвоем с травницей. Я вспомнила, что на банках с репеллентом, который прикидывался в магазинах натуральным, изображалась острая мелкая травка — цитронелла. Мы добавили еще мелиссу: кровососущие, по наблюдениям Брай, от нее шарахались. По пучку травок я посадила в горшки и выставила на окно, кроме того, мы сварили из них остро пахнущую лимоном жидковатую мазь. Помогало теперь, по словам Брай, варившей средство каждое лето, в разы лучше.

Так к моим заначенным пяти фунтам добавилась мелочь. Брай не гнушалась заработать на беде ближнего и драла с монахинь и учениц по пять пенсов за пузырек. С каждого проданного один пенс шел мне как участнице производства. Ну, и мы с Хилли пользовались бальзамом бесплатно, понятное дело.

В общую кучку я их не прикапывала. Вообще старалась мимо приснопамятного бывшего женьшеня не ходить, а если и проходила мимо — в ту сторону не смотрела. Обыски у меня все еще регулярно проводились. Так что, недолго думая, я завернула монеты в старую майку и положила на полку в белье. Пусть найдут. Не думаю, что монахини позарятся на горсть меди.

Через пару недель я убедилась, что так и есть. Их интересовала добыча поувесистей. Мои пенсы явно перетряхнули и пересчитали, но положили на место.

Зато мой стол, и Хилли заодно, теперь разнообразился еще больше.

За несколько пенни в неделю кухарка начала подкладывать в известный угол не только подпорченную, но и нормальную еду, оставшуюся от трапез. Понятное дело, немного. Женщине и самой не хватало, — дома трое детей по лавкам — но пара-тройка лишних пирожков в день были совсем не лишними.

С одеждой в шкафу тоже стало повеселее. Брай поделилась парой платьев из тех, что на нее маловаты. На меня они сели с песнями, даже ушить пришлось местами. Фигурой меня местный бог обделил, ну так оно и понятно — на том питании, что предлагалось в пансионе, не зажируешь.

Платья, конечно, были такие же выцветшие и застиранные, как и остальная одежда травницы, но на фоне нашей формы — просто писк моды. Да и удобнее гораздо. Кроме того, с моим новым увлечением я не успевала стирать форму, а она не успевала сохнуть, поскольку комплектов было всего два. Теперь хоть можно было чередовать и одевать форму на занятия, а в нормальной одежде копать корешки.

Брай, последив за мной какое-то время и решив, что мне можно доверять, начала понемногу отпускать меня от себя подальше. Например посылала за ветками ивы, пока сама собирала травы или дубовую кору.

Одна я ходить любила больше всего. Не нужно было подлаживаться под чужой размашистый шаг и ковылять вприпрыжку, можно было иногда присесть, передохнуть, ну и поживиться чем: лес был сравнительно нехоженый, — до ближайшей деревни несколько миль — так что ягоды и дикие фрукты никто не трогал, кроме зверья и насекомых.

На одной из таких прогулок я наткнулась на крохотного серого птенца. Пушистый комочек лежал прямо на тропинке и жалобно пищал. Я повертела головой, надеясь отыскать его родителей. Ну вот и они, перепархивают с ветки на ветку. Не приближаются, меня, наверное, боятся. Что-то крутилось в голове насчет того, что если взять детеныша на руки — на нем останется мой запах, и родные от него откажутся.

Я сделала шаг назад.

Птенец запищал еще жалобнее и заковылял следом за мной, вывернув одно крыло. По тому, как оно неловко волоклось по молодой траве и прошлогодним листьям, я поняла, что с беднягой что-то случилось.

Неудачное приземление? По времени года как раз пора учиться летать, и кажется, урок не задался. Ну, тогда хуже не будет.

Я присела и бережно подняла страдальца с земли, сложив ладони лодочкой.

Крыло, похоже, перебито.

Птенец доверчиво заглянул мне в лицо, вывернув шею под странным углом, как сова. Тельце расслабилось в моих ладонях, позволяя себя ощупывать. Бедолага только иногда подергивался от боли, когда я задевала поврежденный участок крыла.

Пара взрослых особей устроились на ветках прямо над моей головой и в открытую обсуждали происходящее. Вот наглость — на врача наезжать!

Я хмыкнула. Какой из меня врач, конечно. Ветеринар, по крайней мере, точно никакой.

Может, шину наложить? Но оставлять его тут в любом случае нельзя, придется брать с собой в пансион. Матушка животных не разрешает держать категорически. Значит, надо прятать. Где? На птичнике сразу заклюют. Может, в коровник? Там вроде было пустое стойло. Как бы не вылез и не попал под копыта…

Размышляя, я машинально поглаживала пушистые нежные перышки. Как-то сами собой пальцы перебрались на поврежденное крылышко. Я трогала его нежно, едва касаясь, и птенец даже не трепыхнулся, хотя, по идее, каждое прикосновение должно было причинять ему боль.

Я настолько ушла в себя, что не сразу поняла, что мои руки светятся.

Густой золотистый туман окутал сначала мои ладони, потом перекинулся на серого малыша, сконцентрировавшись в районе повреждения. Голова у меня закружилась — то ли от нереальности происходящего, то ли от странного и резкого упадка сил. Боясь уронить беднягу, я опустила руки на колени.

Свечение потихоньку спадало, впитываясь куда-то под перья.

Птенец помахал крылом, сначала неуверенно, с опаской, затем хлопнул обеими конечностями пару раз, чирикнул мне что-то благодарственное и вспорхнул из моих рук на ветку к родителям. Те и не думали заклевывать чадо, наоборот, радостно закурлыкали и принялись поправлять ему встрепавшиеся перышки.

Ну, мамы — они такие мамы. Даже если они папы.

Я оторопело уставилась на собственные пальцы. На кончиках ногтей все еще мерцали золотистые искорки. Да быть того не может! Мне уже шестнадцать! Самое позднее, когда магия когда-либо пробуждалась, это в десять лет. И то таких случаев, наверное, один-два на столетие.

Хотя…

Если допустить, что я и правда жила в своем мире, так сказать, взаймы… Частью души, которая разрывалась между двумя телами. Откуда тут магии взяться? Чудо, что мы с принцессой вообще выжили! Зато теперь, когда душа объединилась, магия потихоньку прорастает наружу.

И тут меня осенило еще раз: раз у меня целительская магия — я же могу себя вылечить!

Первая попытка самолечения закончилась глубоким обмороком.

Хорошо, что экспериментировать я начала у себя в комнате, так что моего состояния никто не заметил. Я сдуру попыталась просканировать собственный мозг и выяснить, где же у меня случился тромб или мини-инсульт — в общем, то, что сделало меня инвалидом. Вычитала недавно в одной из методичек, пока ждала, чтобы доварилась очередная порция мази. Вроде как нужно сконцентрироваться и послать мысленную волну сквозь пострадавший орган.

Волна-то пошла…

И голова моя пошла. Кругом. И упадок сил наступил такой, будто я неделю лежала в постели с гриппом. А то и две.

За завтраком я буквально вылизала тарелку с грязно-серой жижей, которую здесь называли кашей. С настоящей овсянкой этот ужас и рядом не стоял, но моему истощенному телу требовались калории. Выбирать не приходилось.

К счастью, за мое непристойное поведение за завтраком меня отправили на кухню мыть посуду.

Меня подташнивало от омерзения, но я впихивала в себя остатки еды на чужих тарелках, физически ощущая, как мне становится все легче.

Срочно в библиотеку!

Сразу, к сожалению, попасть туда не получилось. После отработки пришлось еще помучиться на занятиях танцами, где я, прихрамывая, изображала престарелого партнера для Хилли. Сестра Деми, сухонькая чопорная монахиня сильно преклонного возраста, давно отчаялась увидеть от меня движения, достойные леди, так что я в основном изображала недостающих партнеров, когда они требовались по рисунку танца. В остальное время отсиживалась в углу.

Спустя час издевательств нас отпустили, но учеба на сегодня еще не закончилась. Утренние занятия математикой я пропустила, так что пришлось наверстывать. Все-таки хорошо, что принцесса правша. Хоть писать я могла нормально. Быстро заполнив столбик ответами: котангенсов и интегралов от нас не требовали даже в выпускном классе, все сложности ограничивались умножением до ста и делением. В пределах тысяч, не больше. Попадались довольно сложные для местных математические действия, со скобками, и даже три уравнения с одной переменной.

Сестра Марайна слегка удивилась, когда получила от меня исписанный лист через полчаса. Обычно у девочек на такое объемное задание уходило больше двух часов. Не поверив, похоже, что я все сама — но как бы я списала, интересно, и у кого? — она дотошно выспросила меня по каждому примеру.

Наконец пытка завершилась, и я поспешила в библиотеку.

Магическому резерву посвящалась целая полка разнокалиберных талмудов — от старинных рукописных изданий до новейших учебников по медитации. Вот последний-то я и захватила с собой в комнату. Читать нам не воспрещалось и никак не контролировалось — в конце концов, любовных романов в монастырской библиотеке не держали, а широта кругозора и разнообразие знаний у будущих учительниц только поощрялись. Даже библиотекаря не было. Некоторых учениц в качестве отработки периодически отправляли расставлять тома по порядку, и пару раз в месяц в библиотеку заглядывала лично настоятельница — проверяла ее состояние. Если, по ее мнению, состояние оказывалось не очень, какую-нибудь одну группу срочно снимали с занятий и запускали наводить порядок. Так что сами ученицы старались всегда ставить книги на место: проводить целый день в пыльном помещении не хотелось никому.

Изучить талмуд я смогла только вечером. После ужина нам выделялся час свободного времени. Можно было посплетничать с подружками, погулять в саду, ну или в моем случае — почитать.

Увы, оказалось, что мой резерв магии после излечения птицы практически пуст. А на восстановление требуется куда больше времени, чем пара часов.

Выяснилось, что магия не бралась из воздуха. У каждого мага был запас. Где он располагался, не уточнялось, но называлось это вместилище — резерв. И у всех он был разный. Сильные маги с большим резервом могли накрывать заклинанием огромные площади и колдовать несколько раз подряд. Судя по тому, что меня после излечения летающей мелюзги так накрыло, я пришла к неутешительному выводу, что резерв у меня крохотный. По таблице, прилагавшейся к учебнику, мой запас магии тянул от силы на единицу. И то не факт.

Грустно. Я-то надеялась, что, как и положено попаданкам, сейчас как колдану — и стану магом уровня «богиня». Не тут-то было. Что ж, придется работать с тем, что есть.

Главное, не уйти в минус. Тогда маг начинал черпать из собственных жизненных сил. Сначала энергию, — отсюда мой жор утром — а потом и, собственно, запасы организма, так что продолжительность жизни сокращалась на несколько лет. Спасибо, не надо. Больше так делать не буду.

Зато в учебнике нашлось несколько полезных упражнений, ускоряющих накопление магии в резерве. Некая дыхательная гимнастика, перевела я себе на привычные понятия. Практически йога. На вдохе предлагалось представить, что где-то в районе солнечного сплетения внутри меня горит шар — это и есть моя магия — и в него вместе с воздухом поступает новая энергия извне.

Интересно, как она оказывается на кончиках пальцев? По кровотоку?

Пометив себе обдумать этот вопрос как следует на досуге, я приступила к упражнениям. Шарик мой по ощущениям еле тлел — да, я и в самом деле его чувствовала, но едва-едва.

Дышать мне на него и дышать еще.

Через неделю я попробовала снова. Начала опять со сканирования головы. Вроде все сосуды оказались в порядке. Наверное, тромб какой был, нагадил и рассосался.

Ну, будем разгребать последствия. Для начала я решила заняться рукой. Скрюченная и чаще всего прижатая к животу под грудью, она меня слушалась, но с превеликим трудом. Держать, например, полную чашку я бы ею не рискнула. Но пустая хотя бы не вываливалась.

Я прогнала волну диагностики через руку. Ага, тут нужно с сухожилием поработать, здесь несколько мышц коротковаты, недоразвились. Ну и сустав разработать. Да и общий тонус мышц снять нужно — перенапряжение чувствуется.

На этом, увы, мой резерв закончился. Пришлось ждать еще три дня. Что меня радовало, я восстанавливалась все быстрее. Учебник по медитации обещал, что через несколько лет регулярной магической практики мой резерв может чуть увеличиться. Насколько существенно это «чуть», не уточнялось, но в моем случае каждая капля драгоценна.

Надеюсь, я когда-нибудь смогу хоть два полноценных заклинания подряд произнести.

Кстати, под заклинанием подразумевалась целая сложная схема. Тут и пассы нужны были — так вот зачем надо мной-принцессой тогда лекари руками водили, это стандартный жест диагностики! — и слова кодовые, которые можно как проговорить про себя, так и пробубнить. Это скорее набор букв, который настраивал магический поток на определенное действие. Эдакая магическая клавиатура. Сказал одно слово — срастил кости, сказал другое — вызвал понос. И векторы, то есть направление движения магии тоже учитывать нужно было. В одну сторону — заживление, в другую — рассечение плоти, например. Операции тут уже проводили. Базовые, правда.

Я утащила у травницы методички с медицинского курса и вызубрила их практически наизусть.

Кроме тех трех брошюрок, больше ничего подходящего во всем пансионе не нашлось. Медитацию я уже освоила, а лечение монахини, похоже, сочли неподходящим для изучения девочками, потому что ни одной книги по медицине, анатомии или хоть чему-то по теме я не обнаружила. Из схожего по тематике в библиотеке, кроме той полки с резервом, было еще две полки по бытовой магии, но мне сие ни к чему. Мне и на лечение-то еле резерва хватает, куда еще пыль собирать? Мы лучше по старинке, тряпочкой…

Методички содержали только краткие выжимки из теории, но и таких базовых знаний мне хватило, чтобы представить, на каком уровне здесь медицина. Не зачаточном, конечно, но и не современном точно. Может, конечно, они что-то более продвинутое на старших курсах проходят, но чтобы вообще инвазивной хирургии не было в программе?..

Разрезы здесь применялись, чтобы вытащить застрявшее оружие, например, или вскрыть нарыв. Полостных операций не проводили вообще, от слова совсем.

От аппендицита и внематочной беременности умирали. Магия могла восстановить тело до здорового состояния, то есть снять воспаление, но причину воспаления — скопление отходов в кишечнике или зародыш не в том месте — убрать почему-то не могла. Или не знали как? В общем, воспаление начиналось по новой и в итоге убивало носителя.

Про стоматологов и гинекологов вообще слыхом не слыхивали. Это я уже узнала от травницы. Брай вообще меня неплохо просветила насчет местных нравов и обычаев. Ее не удивляли мои странные вопросы: для девочки, которая провела за стенами пансиона большую часть жизни, это были вполне логичные вопросы. Ее, конечно, удивляла сфера моих интересов, но она и сама занималась не совсем положенным женщине занятием.

— Какие-такие врачи для женщин, о чем ты говоришь, милая? — хмыкнула она, передавая мне миску с сухой мелиссой и пестик: траву требовалось перетолочь в порошок.

Так вот, о местной гинекологии.

— Повитухи же есть, — пожала она плечами, когда я поинтересовалась, как женщины рожают без врачей. — Бабы — они завсегда родят. А обмыть ребенка и роженицу, принять послед и прочее повитухи смогут.

— А если ребенок не так лежит? Или не рождается долго? Тогда как?

Брай испытующе глянула на меня, недоумевая, откуда я знаю столько о рождении детей.

— Я вот, например, долго рождалась. Потому у меня и проблемы, — поспешно пояснила я, помахав скрюченными пальцами левой руки. Травница кивнула.

— Вот так и рождаются. Или помирают, болезные.

— Это же лечить можно! А маги на что? Лекари? — изумилась я. Да одно сканирование меня уже впечатлило, это же никакого МРТ не нужно. И при таких возможностях не делать кесарево? Не проверять плод в утробе? Да хоть сердцебиение!

Брай только отмахнулась:

— Кому мы, женщины, нужны, лечить нас еще… Беременность — не болезнь, так ведь говорят. Все рожают — и мы родим. Или помрем. Так, опять же, все помирают, рано или поздно.

— Лучше поздно, — пробормотала я, пораженная таким подходом к лечению. Ничего себе отношение к женщинам!

Что это лишь верхушка айсберга, я поняла чуть позже.

А пока штудировала книги и готовилась исправлять данное мне природой.

К самолечению приступила поздно вечером. Легла на жесткий тюфяк, расслабилась, вдохнула, проверила резерв — полнехонек: светится, родимый.

Первая же попытка поправить магией слишком короткую локтевую мышцу заставила меня взвыть от боли и вцепиться зубами в подушку, чтобы не перебудить весь этаж. Такое чувство, что меня начали оперировать тупым инструментом без анестезии.

Ну, в каком-то смысле так оно и было. Я пыталась сделать магией поперечный надрез. Кто же знал, что при магической хирургии тоже нужно обезболивать?

Отдышавшись, я полезла за заветными брошюрками.

Я их хранила весьма банально — под кроватью. Не знаю уж, для красоты ли оно так было сделано или с какой функциональной целью, — я не мебельщик — но изнутри около ножек в бортах кровати были зазоры. В них прекрасно вставились книги корешками, будто на полку. Торчали они, конечно, и, если матрас снять полностью, были прекрасно видны, но лучшего тайника в комнате я не нашла. Ну да я ненадолго, на пару дней. Разберусь с заклинаниями и техниками, отнесу обратно к травнице. У нее сохраннее будут.

Перелистав их одну за другой, — помню же, попадалось что-то подходящее — я наконец обнаружила искомое.

Заклинание анестезии из методички для второго курса медицинского факультета подействовало. Да так здорово, что проспала я до самого обеда.

Когда я, наконец, приоткрыла глаза, солнце лупило прямо мне в лицо. В голове шумело, во рту пересохло, как с хорошей попойки. Отдача от опустошения резерва и магической анестезии налицо. На всякий случай я проверила шарик в солнечном сплетении — еле тлеет. Опять.

Срочно обедать!

— Я тебя звала-звала, а ты никак, — прошептала мне Хилли за столом, пододвигая миску с овощным рагу. Она берегла мою порцию, потому что в нашем серпентарии клювом не щелкают, мигом доедят и свое, и чужое. С тех пор, как мы подружились, девочка осмелела и уже не боялась давать отпор, особенно когда посягали на что-то мое. Свое она по-прежнему стеснялась защищать. Такой вот выверт психики.

— Устала вчера в лесу, — отговорилась я. Ну очень удачно я все же Брай встретила: все что угодно на нее свалить можно.

Врать Хилли было противно, но рассказывать о своей новоприобретенной магии я была не готова. Даже самой близкой подруге. Я еще сама толком не приняла тот факт, что я какая-никакая, а целительница. Вот сначала разберусь, какой у меня уровень и стоит ли он вообще упоминания, научусь им управлять, тогда и расскажу. Может быть.

Другая мысль, мелькавшая иногда, только укрепляла мое решение молчать.

А как отреагирует Хилли? Как добрая душа, она, конечно, за меня порадуется. Поначалу. А потом неизбежно задастся вопросом — а почему не она? Почему мне повезло, а она как была пустышка, так и осталась? Магия в этом мире приравнивается к благословению, то есть все владеющие ею — некие избранные свыше. Так переживет ли наша дружба такое испытание? За себя я была спокойна — не тот менталитет: мне было глубоко чхать на все эти одаренности-обделенности. Но каково будет выросшей в этой строгой иерархии Хилли?

Лучше, в общем, не проверять.

Чопорная сестра Аннора, отвечавшая за наши манеры, пребывала в глубоком шоке. Черствые лепешки, лежавшие обычно на столе в качестве декорации, — на них никто не покушался в силу их крепости — сегодня подверглись нападению с моей стороны. Вылизывать тарелку я не стала, но вот подливу подобрать сухарики вполне сгодились.

Так я осталась без завтрака, зато с отработкой в курятнике. Проспать считалось довольно тяжелым прегрешением. Не до коровника, конечно, но покопаться в курином помете пришлось. Пахла я после этого соответствующе. Хорошо хоть сначала пустили поесть, потому что меня даже не мутило от запаха. Нечем было. Организм моментально все усвоил и громко орал желудком, требуя добавки. Его всякие тонкости вроде вони не интересовали.

Пока я перебрала и перестелила всю солому, наполнила кормушки и поменяла воду, день склонился к вечеру.

Полдник в пансионе существовал исключительно для преподавательского звена. Монахини чинно попивали свой пятичасовой чаек, в то время как девочки должны были в поте лица заниматься рукоделием.

Но какая вышивка с такими руладами! Я была готова рискнуть новым наказанием, но вместо меня туда уже сбегала Хилли. Она пробралась на кухню и принесла мне в комнату целый кулек с пирожками с вишней. Мышкой, туда и обратно. Повезло, не заметили.

Кухарка после нескольких подношений стала куда щедрее. Надо не забыть еще вознаградить — силы мне понадобятся теперь вдвойне.

— С тобой все в порядке? — Хилли испуганно наблюдала, как я поглощаю выпечку. Моего благородства хватило поделиться с ней целыми двумя, остальное я заглотила практически не жуя. — Ты какая-то бледная. То есть бледнее обычного.

Ну да, я в норме выгляжу чуть румянее зомби, а после того, как опустошу резерв, так еще краше. Я проверила — еле тлеет опять. Убойное снотворное попалось. На себе с таким оперировать невозможно. Тут либо операция, либо спатеньки.

Но лечиться-то как-то надо! Я же от боли сосредоточиться не могу, а мне нужно следить, куда я магию направляю и в каком количестве, чтобы снова с пустым резервом не остаться.

— Все хорошо, Хилли. Спасибо за заботу, — мягко улыбнулась я единственной подруге. — Я, наверное, до ужина к Брай сбегаю. Хочу у нее укрепляющий отвар попросить.

Девочка ожидаемо надулась. Она явно ревновала меня к травнице: я все больше времени проводила в лесу и хижине и все меньше с Хилли.

— Опять ты к этой ведьме, — пробурчала она. — Не доведет она тебя до добра. Может, ты и бледная такая, потому что она из тебя силы тянет? Ты бы поостереглась.

Я пересела к ней поближе по кровати и приобняла за худенькие плечи.

— Ты моя самая лучшая подруга, и никакие травницы твое место не займут. Мне просто нужны знания, Хилли. Считай ее просто еще одной монашкой-наставницей.

— Ты с ней проводишь почти все время, что мы не на уроках. Я тебя вообще не вижу больше, — девочка все еще дулась. Я вздохнула. Она была права: все свободное время я проводила в домике Брай или в лесу. Хилли она брать с собой отказывалась, объясняя это тем, что присматривать за двумя детьми сразу не сможет. Да и сама подруга не горела желанием посещать ведьму на регулярной основе.

— Давай так: я сегодня сбегаю к травнице, а потом всю следующую неделю к ней не пойду. Договорились?

Все растения, цветки или свежие побеги, которые нам были нужны, уже либо отцветали, либо вымахали, как кусты, и в отвары уже не годились. Так что в лес в ближайшее время мы если и пойдем, то за ягодами или корнями. Это может недельку подождать. А подруг не бросают.

Хилли закивала, ощутимо повеселев. Я обняла ее еще раз и поспешила к домику травницы, пока не подошло время вечерней молитвы и трапезы.

Обезболивающее мы приготовили быстро.

Я попросила Брай помочь мне, не вдаваясь в подробности. Соврала, что болят суставы — не могу нормально спать. Она нашла самый сильнодействующий рецепт, в порошке, но строго предупредила о побочном эффекте: при передозировке я рисковала не проснуться вообще.

Учту.

Глава 4

Дозу я рассчитывала долго: недоберешь — не подействует, сыпанешь многовато — опять просплю до обеда. Главное, не слишком много. Не проснуться совсем мне не хотелось. Наконец, опытным путем я нашла идеальное соотношение, при котором ощущения тела тупели, а мозг оставался активен.

Теперь можно и оперировать.

Проводить надрезы на самой себе оказалось неожиданно удобно. Боль ушла, осталось только ощущение легкой заморозки, как в стоматологии. Вроде все чувствуешь: и как плоть поддается, и как волокна мышечные раздвигаются, а в голове — спокойствие и какая-то пустота. Но пустота правильная, холодная. А где-то в глубине голос нашего завкафедрой командует:

— Ниже, ниже подрезай. Тут тоненько — порвешь и не заметишь. Теперь натяни, чтоб видно было, где следующий делать. Разгибай руку, разгибай.

И почему мое подсознание выбрало именно строгого, но очень умного бородача для руководства операцией, понятия не имею. Было сюрреалистично, но временами даже весело.

Ничего этого в методичках не было даже близко. На самом деле, все, что в них содержалось, — теория. Принцип построения заклинания, несколько примеров, среди них то самое, убойное обезболивание, и магический сканер, почти МРТ. Все остальное я придумала сама, буквально на коленке: просто представляла, что должно произойти, вливала силу и называла как-нибудь. Вроде «стежок» или «разрез». Я практически уверена, что приличные маги-целители лечат как-то по-другому, и мое желание попасть в академию увеличивалось с каждым днем.

Как я поняла из местных газет, академия была одна на всю столицу, и обучали там всему, просто на разных факультетах. В отделения бытовой магии и искусства даже принимали женщин! Из тона статьи можно было догадаться, что молоденькие аристократки отправлялись в академию из трех соображений: это модно, это повышало престиж семьи и там можно было найти мужа. Причем последнее перевешивало все прочие.

Следующие две недели прошли как всегда. Я потихоньку разрабатывала руку и ногу. Решила начать выздоровление все же с ноги. Раз я не могу ходить в лес из-за обещания, проведу неделю с пользой. Несколько дней я лежала практически все время, только спускалась поесть и на занятия, хромая пуще прежнего. Бинты было сделать не из чего, как и гипс, а болели надрезанные мышцы знатно. Наконец я дождалась, пока заживет прооперированная нога, и начала гулять с пользой в компании Хилли, по территории пансиона, а затем и с Брай в лесу.

Все это время я ела как не в себя, стараясь при этом еще и не нарушать этикет и приличия. На кухне меня и так ждал десерт, подруга приносила под передником регулярно прямо в комнату то сдобу, то фрукты-овощи. Хилли радовалась добавке как сущий ребенок, кем она, собственно, и была: что такое шестнадцать лет? Мы вместе уминали перекус, а потом читали что=нибудь интересное, но не очень полезное, вроде «Модного Вестника». Девушку очень интересовала одежда, она неплохо шила, и я уже начала прикидывать, во сколько нам обойдется открыть ателье в столице. С меня — идеи-инновации, с Хилли — адаптация под местные вкусы и проработка деталей. Шить вместе можем поначалу, потом еще работниц наймем.

Будущее рисовалось не таким уж и мрачным. Главное, чтобы меня все же из пансиона выпустили, а не постригли насильно. Но если что, всегда сбежать можно. Пути рядом, я проверила. На перегоне поезд всегда притормаживает — залезть зайцем вполне реально.

На очередное занятие танцами я попала уже полностью излечившись. Прошлое пропустила, потому что даже у стенки стоять было больно, не то что с Хилли танцевать. Сказалась больной, покашляла — сестра Деми хоть и строга, но справедлива, разрешила не заражать окружающих.

Все было как первый раз. Ноги ступали сами, наконец-то я не заваливалась на сторону и не заплеталась в конечностях. Подхватив оторопевшую Хилли, я кружила ее в вальсе с профессионализмом умудренного годами опыта танцовщика.

Увлекшись, я не сразу поняла, что музыка стихла. Скрипачки и пианистка из старших девочек с полным обалдением на лицах следили за нашим полетом по паркету.

Редкие, четко выверенные хлопки нарушили мою эйфорию. Сестра Деми аплодировала, внимательно глядя на мои движения и одобрительно качая головой. Девицы сгрудились в стороне и горячо перешептывались.

Мы с Хилли отступили друг от друга и переглянулись, не особо понимая, что теперь делать. Меня кольнуло предчувствие больших неприятностей.

Зря я вылезла, ой зря. Только осознала я это поздновато: когда матушка Ригна, срочно вызванная в бальный зал, обвела меня взглядом, особое внимание уделяя свободное висящей вдоль тела руке, и расплылась в довольной улыбке.

— Это настоящее чудо, — настоятельница набожно сложила руки на груди, глядя, как я осторожно приседаю в приветственном реверансе. Нога слушалась прекрасно, но я подсознательно продолжала ее беречь, не доверяя полностью собственному телу. Мне еще тренироваться и тренироваться, до полного выздоровления. — Я просто обязана отписать твоим родителям! Такое редкостное событие! Воистину, Всевышний благословил наш пансион!

При чем тут целый пансион, я не совсем поняла, но настоятельнице виднее.

Ухватив меня за локоть, женщина оттащила меня в сторонку, и понизила голос.

— Просто невероятно! Как тебе удалось? Я должна немедленно написать об этом его величеству! — матушка Ригна мелко закивала сама себе в подтверждение. — Такая радостная новость!

— Нет-нет! — поспешно вскинулась я. Только этого мне не хватало! Я еще не до конца вылечилась, и магия только развивается, да и вообще — во дворец мне не хотелось категорически. В памяти еще были свежи сцены с участием второй принцессы, где я никто и место мое где-нибудь вне поля зрения красотки, дабы не оскорбить ее тонкий вкус своею скособоченностью.

Спасибо, я лучше нормально пансион закончу, а после восемнадцати подумаю, кем мне стать, когда вырасту.

— Не надо писать отцу, пожалуйста! Я… я хочу ему сделать сюрприз! — выпалила я. В ту минуту ничего лучше мне в голову не пришло, но, как ни странно, детский довод подействовал. Настоятельница, помедлив томительную секунду, согласно кивнула.

— Только не тяни с сюрпризом, дитя мое, — она наклонилась ближе и еще понизила голос, до почти неразличимого шепота: — В столице тебя могут ждать приятные перемены, поэтому советую не затягивать с радостной новостью.

Так. Это какие еще приятные перемены?

Вместо того, чтобы накинуться на настоятельницу с вопросами, я только молча кивнула. Писать я в ближайшее время никому не собиралась. Больная я им не нужна, видите ли, а как выздоровела — так сразу перемены и сюрпризы? Обойдусь, спасибо.

По ночам начало холодать. Сентябрь вытеснял лето медленно, но уверенно, и начал с темного времени суток. Перепады температуры по сравнению с днем были внушительные, до двадцати градусов, то есть по ночам всего лишь пять-шесть выше нуля.

Хилли повадилась приходить ко мне с ночевкой. Все-таки два одеяла грели куда лучше одного, да и наши тела, прижатые друг к другу, тоже работали дополнительным отоплением.

Я снова начала ходить к Брай: подошла пора собирать корни и грибы. Последние не только для отваров: травница весьма уважала грибные супы, да и вообще неплохая белковая прибавка к рациону. Я с ней в этом вопросе была полностью солидарна, к тому же, упражнения, наклоны и приседания помогали тренировать ногу, а тяжелая корзинка и мелкая моторика с ножом — попеременно — руку.

Зато к вечеру все тело гудело так, что не разогнуться.

Постоянные тренировки и использование резерва сделали свое дело. Я уже почти не задумываясь ощущала степень наполненности и яркости шара в груди и ювелирно отмеряла порции магии для заклинаний. Сейчас резерв был практически полон. Операции я закончила еще на прошлой неделе, и, как заметила мать-настоятельница, — чтоб ее глазастость повылазила! — выглядела уже почти нормально. Теперь главное — продолжать тренировки, и отвыкнуть от привычки волочить ногу и прижимать руку под грудью. Со здоровыми конечностями это выглядело вдвойне странно.

Хилли прижалась к моему боку теснее, подсознательно ища тепла.

Одеяло, выданное пансионом, только теоретически называлось шерстяным: в нем было столько дыр и заплаток, что скорее его следовало назвать кружевным. И грело оно соответствующе. Дополнительных вещей нам не выдавали, будь то одежда или предметы обихода, так что приходилось все годы обучения терпеть, мерзнуть и закаляться.

Ну, хоть платья меняли в соответствии с ростом. Но то, скорее, из соображений приличия: выше щиколотки юбки не положены как леди, так и — тем более! — монашкам. Обувь выдавали неохотно, и размера на два больше, чем нужно. На вырост. Так что за эти десять лет у меня сменилось всего три пары. Нынешняя мне уже поджимала пальцы — надеюсь, в ближайшее время выдадут новую. Хорошо хоть зимы в Рионе не холодные и короткие. Даже снег бывает редко, а так — около двух-трех днем, а по ночам подмораживает до инея. Так что одной парой вполне можно обойтись круглый год, только носки потеплее.

Повертевшись и так и эдак, я поняла, что мне нужно в туалет. Вставать в негостеприимный холод не хотелось, но и заснуть так не получалось. Пошарив рукой, я нащупала вязаную шаль — очередной дар Брай. Хоть и поизносившаяся порядком, она отлично грела, уж точно лучше одеял. Жаль, что узенькая, всего сантиметров тридцать в ширину, почти шарфик, а то я ей бы и укрывалась.

Замотавшись в шаль по самые уши, я выползла в холодный и темный коридор. Не, я так далеко не уйду. Все же надо свечку зажечь. Вернувшись в комнату, я взяла с тумбочки подсвечник и, крадучись, снова вышла. Зажгла огонек от горевшей в коридоре лампады — как раз на такие случаи — и пошла по своим делам.

Отсутствовала я недолго, минут пятнадцать. В тишине спящего пансиона в какой-то момент мне почудился протяжный скрип. По замерзшей и без того спине пробежали мурашки: только призраков мне не хватало.

Вернувшись в келью, я поставила свечку на стол, но не задула.

Это за меня сделал сквозняк.

Насторожившись, я оглядела комнату. В отличие от коридора, тонувшего в темноте, кроме крохотного уголка с лампадой, комната, хоть и скудно, освещалась луной. Даже без дополнительного огонька было видно, что окно приоткрыто. Рама прилегала неплотно, и я всегда закрывала ее с усилием, еще и натыкала травы в щели, чтобы не дуло. Под моими ногами сухо хрустнуло сено.

Неужели Хилли стало душно, и она решила проветрить? Сомневаюсь.

Осторожно, на цыпочках, я прокралась к окну. Крючок, сцеплявший рамы, был откинут, и створка чуть поскрипывала, движимая сквозняком. В саду под окнами мне почудилось движение, и я поспешно прижалась к стене, уходя из зоны видимости.

— Хилли, ты спишь? — прошептала я, подозревая дурное. Подруга не ответила.

Я шагнула к кровати, преодолевая внутреннее сопротивление, уже догадываясь, что там увижу, и страстно желая оттянуть этот момент.

На жутковатое мгновение мне показалось, что это я лежу на постели, откинув голову на подушку и обнажив беззащитное горло. Шею, будто тугое коралловое ожерелье, перечеркивала поперек алая полоса. Крови вытекло немного… Скорее, ее задушили чем-то вроде проволоки, чем перерезали горло, механически отметил врач где-то глубоко внутри.

Дрожащей рукой проверила пульс. Конечно же нету. Тронула сканирующим заклинанием мозг и сразу свернула. Поздно. Реанимации не подлежит.

Меня-принцессу трясло от ужаса.

На ее месте могла быть я.

Минуточку!.. От внезапного озарения меня зазнобило так, что застучали зубы.

На ее месте и в самом деле должна была быть я. Это моя спальня! Мы обе пепельные блондинки, оттенок в темноте особо не различишь. Если кто-то не знает нас лично, а действовал по описанию или фотографии, которые в этом мире пока еще отвратительного качества и черно-белые, вполне мог нас перепутать, даже при свете, а уж в темноте и говорить нечего.

Меня хотели убить.

Мысль с трудом укладывалась в голове.

Кто? Зачем?..

Кому могла помешать калека из пансиона?

Калека-принцесса, потенциальная претендентка на трон, поправила сама себя я. Паззл сложился неожиданно быстро.

Похоже, Ригна все же написала королю о чудесном исцелении.

А письмо настоятельницы с радостной вестью о моем выздоровлении наверняка не всех во дворце обрадовало. И первыми кандидатами в заказчики, что пришли мне в голову, были, собственно, мои родители. Сестра вряд ли в шестнадцать лет готова нанять убийцу, чтобы избавиться от соперницы в борьбе за престол.

Хотя не исключаю и такую вероятность.

Я не в курсе тонкостей политической ситуации в мире и столице. Газеты конечно давали представление о новинках в мире моды или законодательства, но все эти подводные течения и стремнины дворцовой жизни оставались в тени.

Визиты богато одетой пары в детскую вспоминались смутно, одно письмо в год с подарком и подачкой тоже не говорит о такой уж всепоглощающей любви. Они даже не приехали ни разу. А учитывая положение ущербных в местном обществе, мое выздоровление могло их и не порадовать.

Главная задача принцессы — удачно и выгодно выйти замуж. А кто возьмет в жены бывшую калеку? Толку от меня не будет, а слухи пойдут. Пока что мое существование не то чтобы секрет — все делают вид, что меня нет и не было, как местные ученицы. Если бы я тихо ушла в монастырь, все вздохнули бы с облегчением: набожная принцесса куда лучше инвалида.

А если я буду всем мозолить глаза? Так и у сестры могут быть проблемы с замужеством: кто захочет в жены девушку из семьи с подпорченным здоровьем? А значит, не будет наследников, или ее муж начнет диктовать условия королевской семье.

Настоятельница ведь точно не писала им о проснувшейся магии. Даже не знаю, к добру ли, что я утаила эту часть моего чудесного исцеления… Может, калека-маг пришелся бы моим родителям больше по сердцу?

И Хилли была бы жива.

Но кто же знал, что Ригна все же напишет в столицу, несмотря на мою просьбу?!

А вполне возможно, это и не родители вовсе. Тогда кому и чем я помешала?

После первоначального ступора на меня напала жажда бурной деятельности. Адреналин с запозданием подействовал.

Вовремя.

Мне пора срочно делать ноги.

Сначала нужно собрать вещи. Причем не мои, а Хилли.

Прости, милая: мне придется притвориться тобой.

Если я хочу жить, никто не должен узнать, что покушение не удалось.

Я сбегала к ней в комнату, стараясь ступать бесшумно. Теперь, с вылеченной левой стороной, это получалось куда лучше. Келья Хилли располагалась чуть дальше по коридору, через две двери, и не запиралась — так же, как и моя. Я прикрыла за собой дверь и оглядела зеркальное отражение собственной комнатушки. Для начала надо проверить, есть ли у нее где-нибудь тайник.

Не может быть, чтобы девушка сбежала, не прихватив свои вещи.

Проверив все ящики и полки и не найдя ничего, кроме форменной одежды и белья, я перешла к кровати. Разумеется, Хилли хранила все ценное под матрасом.

Милая и наивная девочка, особым умом бедняжка не отличалась.

Так, главное не думать, где она сейчас и что с ней. Мне только расклеиться сейчас не хватало.

В тряпице оказались простенькая цепочка с небольшим кулоном из жемчуга в форме капельки, сложенная в несколько раз бумага и россыпь медяков. Мелочь я стряхнула в карман фартука — пригодится. Цепочку пока что туда же, чтобы не запутаться от нервов. Развернула бумажку — крохотное фото, отдаленно напоминающее Хилли в детстве, и несколько строчек текста. Имя, фамилия, возраст, особые приметы, адрес. Паспорт.

Пригодится.

Сгребла нижнее белье, которое чистое — положу к себе на полку, его не нумеруют, никто не заметит подмены. Размером мы примерно одинаковые.

Обувь. Ко мне она приходила в вязаных тапочках. Значит, нужно ее обувь тоже переставить ко мне — вроде как это моя.

Вернувшись с ворохом вещей к себе, я быстро рассортировала их по местам. Свои сложила на стуле стопочкой, чтобы не перепутать.

Подумав, я вытянула из-за ворота собственную цепочку. Кольца-печатки лежат в схроне вместе с деньгами, а цепочку я продолжала носить. Отчасти, чтобы показать настоятельнице, что у меня есть собственное мнение и с ним стоит считаться, — не будет же она отбирать драгоценности силой — отчасти потому, что хоть и редкие были подарки, но родители обо мне не забывали.

Сейчас с этим приметным подарком придется расстаться. Он подтвердит личность лежащей в постели девушки. Тонким золотым ручейком цепочка стекла на туалетный столик. Подойти к Хилли я пока не могла себя заставить. Сначала все соберу, закончу что могу… Потом.

Я чувствовала себя виноватой в ее смерти. Умом я понимала, что убила не я, значит, и грех не на мне, но глубоко внутри что-то выло в тоске — не уберегла, не спасла… Если бы меня не понесло среди ночи в туалет, убийца мог бы и передумать — испугался бы свидетелей или решил, что кельи перепутал.

А мог убить и обеих.

Отогнав угнетающие мысли — потом поплачу, когда будет куда забиться безопасно, — я сконцентрировалась на сборах. Сумка для трав, из которой я вытряхнула залежавшуюся труху, как раз пригодилась. Сменное белье, набор инструментов травницы — лопатка, серпик, нож, все размером с ладонь, не больше, в отдельном футляре. Никогда не знаешь, что пригодится в дороге. Яблоко, чудом оставшееся от полдника, полетело в сумку, следом — тщательно свернутая шаль.

Собственно, на этом мои вещи закончились. Жизнь в пансионе не способствовала обрастанию барахлом. Брать с собой было больше особо нечего.

Как бы я ни тянула с самой тяжелой частью плана, придется приступать. И поскорее, пока все спят.

Нужно заняться сначала собственным лицом, потом изменить Хилли.

По дороге к зеркалу я заметила, что на полу что-то блеснуло. Как дорожка, ведущая к окну, влажной цепочкой выстроились следы. Так. Что там делали на заре криминалистики? Я схватила лежавший на столе лист бумаги, и осторожно, приглядываясь, чтобы случайно не вступить в капли, подобралась к отпечаткам. Теперь аккуратно: неплотно положить сверху и сразу отнять — вода пропитывает местные листы мгновенно. Быстро, пока отпечаток не расплылся, обвела его карандашом тут же, на полу, поглядывая для сравнения на поблескивающий под луной оригинал.

Не знаю, насколько такая примитивная улика окажется полезной, но хотя бы размер обуви убийцы я теперь знаю. На всякий случай я еще замерила расстояние между отпечатками. Как определить рост по этим данным я себе представляла смутно, но опытным путем, думаю, выясню. Главное, хоть какая-то зацепка.

Бумагу я положила на просушку поверх сумки. Пока закончу с пластикой, как раз высохнет. Придвинула шаткий стул к крохотному зеркалу над умывальником, чтобы невысоко было падать в обморок если что, и решительно нюхнула крохотную дозу обезболивающего. Осталось еще после лечения, к моему великому счастью. Как бы я сейчас изменяла лицо без анестезии, не хотелось даже думать.

В зеркале я напоминала самой себе юную Клаудию Шиффер, только без родинки и рот чуть поменьше. Что ж. Пора сделать себе пластическую операцию. Не в лучшую сторону.

Кончик носа пришлось опустить, глаза уменьшить, надбровную дугу чуть увеличить, чтобы она нависала над глазами. Хилли была хорошенькой по местным меркам, то есть обладала круглым покатым лбом, ротиком-бантиком и пухлыми щечками, несмотря на общую худобу. Нарастить на своих скулах ткани я бы сейчас точно не смогла — на это уйдет весь резерв, так что если что, сошлемся на скудную кормежку в пансионе. Впрочем, пересекаться с людьми, близко знавшими Хилли, я не собиралась. Я не настолько цинична, чтобы на самом деле жить жизнью почившей подруги. Главное, попасть в столицу, а там сделаю себе новые документы, а возможно, и новое лицо.

Желудок пронзительно заурчал, сигнализируя, что для таких энергозатрат срочно необходим завтрак, а он и ужина-то толком не видел. Хорошо, что мой резерв все же успел за эти месяцы чуть прокачаться, а я — отточить заклинания, так что мне вполне хватило на изменение собственной внешности до неузнаваемости, и еще прилично осталось.

Достав из кармана фартука лежалый сухарь, я мрачно принялась жевать. Мне силы понадобятся, я еще и не приступала толком к задуманному.

Я нюхнула еще порошка, чтобы заглушить боль. Слишком много нельзя: отключусь или перестану соображать, а мне еще из окна лезть и калитку вскрывать.

Столько практики с мелкими мышцами на руке не прошло даром. Я отточила фиксирующие заклинания до совершенства. Это как платье: чтобы сшить новое, понадобится не один моток ниток. Но всего лишь ушить, посадить по фигуре, можно парой стежков. То же с лицом. Если бы я задумала менять структуру, увеличивать нос или наращивать подбородок, ушла бы прорва энергии. Вместо этого я подтягивала пальцами кожу в нужном направлении и буквально закрепляла магическим уколом.

Теперь еще одно, последнее, усилие. Себя я изменила. Осталось довершить подлог.

От умывальника с зеркалом до кровати два шага. Самые тяжелые два шага в моей жизни… Хилли так и лежит на подушке, запрокинув голову и выставив горло. Крови еще чуть-чуть натекло — белье пропиталось и потемнело.

За окном светлеет — близится рассвет. Нужно бы поторопиться.

С волосами я ничего сделать не могу, надеюсь, что сильно приглядываться не будут. У нас обеих они очень длинные, и светлые. На фоне шока от мертвого тела, надеюсь, не обратят внимания на тонкости оттенков.

Увеличиваю Хилли губы, меняю форму носа на чуть вздернутую. Просто сдвигаю пальцем чуть вверх и фиксирую. С мертвым телом работать и проще, и сложнее одновременно. Ткани застывают, холодеют и тяжелее поддаются изменениям, зато организм не сопротивляется, позволяя тратить меньше магии на закрепление результата. Лицо послушно, как пластилин, приняло нужную мне форму. Приподнимаю линию бровей, чуть меняю нижнее веко — оно у Хилли всегда припухшее, будто она плакала. Подкожный слой плывет вообще сам по себе, так что мне даже остаются какие-то тлеющие уголечки в резерве.

Мало ли… На крайний случай.

Отступив, в первых рассветных лучах разглядываю собственное лицо на подруге.

Слез нет, страха тоже. Чувства будто притупились, оставив место только холодной логике и разуму.

Которые хором вопят, что пора выбираться.

Глава 5

Лезть из окна смысла нет: меня могут увидеть из монашеского крыла. Не торопясь, спокойно спустилась по центральной лестнице. Еще рано, даже те, кто уже проснулся, только умываются или приводят себя в порядок в комнатах.

Никого не встретив по дороге, вышла с черного хода в сад.

Темно-синее форменное пальто кусает шею даже сквозь платье, зато хорошо греет. В модных журналах я видела подобные модели, так что никто не сможет сказать, что я из пансиона: никаких опознавательных знаков на нем нет, я проверяла. Вот по платью меня в момент бы опознали, на нем характерный крест Святой Елены с узором из вьющейся розы: большой на спине и маленький, вроде брошки, на груди. Мы сами себе вышивали на каждом новом платье. Так что очень хорошо, что у меня есть запасные наряды Брай.

До клада я добралась быстро. Он как раз очень удачно был закопан недалеко от старой калитки. Я ее проверила — так и есть, открыта. На замке царапины, но он ветхий, его даже я бы вскрыла шпилькой. Так убийца и попал внутрь.

Получается, как минимум он хорошо разведал местность перед тем, как влезать в мое окно. Или у него был осведомитель внутри. Или он бывал здесь раньше… Хотя нет, это вряд ли. Чтобы знать про заднюю калитку, нужно либо очень внимательно изучить весь забор, либо пожить в монастыре. Убийца-женщина? Все может быть, конечно, но размер ноги все же указывал скорее на мужчину.

Набор, с которым мы ходили всегда в лес с Брай, пригодился. Лопаткой я быстро, не заботясь о сохранности наросшей травы, отгребла землю над моим кладом. Не нужно уже скрывать тайник: если поймают, мне все равно не жить — тут уж не до денег. Кольца снова повисли на цепочке, скрытой высоким воротом платья, фунты прямо в мешочке привычно перекочевали в лиф. Карманы у платья были, но туда я положила только мелочь, и то не всю — вдруг воришки попадутся. Остаток меди ссыпала в небольшой внутренний кармашек сумки. Главное, ее не класть и не переворачивать, чтобы все не просыпалось, — карман не закрывается.

Ночной убийца заботливо прикрыл калитку, и я последовала его примеру. Чем позже обнаружат, каким путем я покинула территорию, тем лучше. По привычной тропинке, которой мы с Брай гуляли почти каждый день, я двинулась в сторону рельс.

В висках стучало, ноги еле шли, скованные ужасом. За каждым шевелением куста мне мерещился затаившийся убийца, который как-то уже прознал, что ошибся, и вернулся доделать начатое. Думаю, если бы вдруг вспорхнула какая-нибудь птичка, я бы скончалась от испуга.

Обошлось.

Через минут десять быстрого шага я вышла к насыпи. Две полосы блестящих рельсов змеей выползали из перелеска, чтобы скрыться за дальней рощей на горизонте.

Как я заметила, в этом месте поезда всегда притормаживают. Через такие перегоны часто водят скотину, да и люди переходят пути, а до подземных тоннелей или шлагбаумов здесь еще не додумались. Сами поезда — новинка, первый запустили только лет десять как. Брай упоминала, что влево движутся поезда, идущие в столицу, вправо — на тонкий перешеек, соединяющий Рион с сушей, к границе с Провенсом.

На распутье я замерла в задумчивости. Куда теперь? На провенсском я неплохо говорю, за местную сойду вряд ли, но объясниться вполне могу. Наймусь в какую-нибудь школу, буду учить детей рионскому. Может, поступлю в местную академию… Правда, медицина в Провенсе, говорят, еще хуже, чем в Рионе. Чему меня там научат?

Или я могу податься в столицу: попытаться выяснить, кто меня хотел убить, поступить на медицинский, добиться реформ, позволяющих учиться на лекаря не-магам и женщинам…

Ну, даже не знаю.

За меня все в который раз решила судьба: первым показался поезд, идущий налево, к столице. А знакам я уже привыкла доверять…

Сам паровоз я видела впервые. Кабина водителя была огорожена стеклом и металлом, двигатель виден как на ладони. Странный дизайн — все шестерни наружу. Увлекательно, конечно, но если пыль попадет?

Увесистые колеса, сцепленные зачем-то поперечным блоком, с натугой крутились в обратную сторону, замедляя ход состава. Вот машинист включил полную блокировку, раздался душераздирающий скрип — и мимо меня медленно и печально поплыли вагоны. Из интерьера мне с моего ракурса был виден только потолок. Так вот он в первом вагоне напоминал изысканные дворцы — с рельефами, узорами, и хрустальными люстрами — не висячими, как я привыкла, а вытянутыми наподобие ламп дневного света, но тем не менее обвешанных хрустальными висюльками. Вместо лампочек виднелись газовые светильники. Понятно, до переносного электричества еще не додумались.

Следующие вагоны были отделаны куда проще: беленый потолок, занавеси и несколько горелок под потолком, на стене. В последних двух вагонах все было по-спартански. Даже потолок не побелили. Пожадничали.

Замыкал состав короб на колесах — похоже, багажный отсек. Позади каждого вагона имелось подобие крылечка, с забором и несколькими ступеньками. Туда-то мне и надо.

Главное, не запнуться о пути, сказала я себе, выскакивая на пути сразу за поездом. Ноги скользили по гравию, в туфли моментально набилась каменная крошка, но я упрямо припустила за едва ползущим вагоном. Площадка-крыльцо оказалась на месте, только приспособлена она была, чтобы на нее ступали с перрона, а не с земли, поэтому нижняя ступенька находилась где-то на уровне моей талии.

Придется допрыгивать, поняла я.

Вовремя я подлечилась. В прежнем состоянии и думать было нечего так скакать по шпалам.

Допрыгнула и зацепилась руками за перила я с первого раза. Ноги подтянула, утвердилась на каком-то выступе декоративного узора и поняла, что попала — поезд набирал ход, а крыльцо было забрано высокими тонкими прутьями до самой крыши. Я их поначалу и не разглядела. Через борт мне не перелезть.

Я присмотрелась, стараясь не паниковать. Скорость все возрастала, поезд — и меня вместе с ним — нещадно трясло. Если рука сорвется — пара переломов мне точно обеспечены. Вроде там, где ступеньки, открытое пространство. Теперь основная задача — перебирать руками-ногами влево, к лестнице, и обогнуть несущий столбик на углу.

Руки скользили по ледяному металлу, левая, непривычная к нагрузке, норовила разжаться, юбки цеплялись за перила и невидимые заусенцы ступенек, но я упорно лезла на площадку. И наконец мне это удалось. Да, костюмчик у меня не очень подходящий для эквилибристики, хорошо, что обошлось без падения на рельсы.

Я немного посидела на подрагивающем деревянном полу крыльца, приходя в себя.

От резкого свистка я подпрыгнула и больно ударилась попой о жесткий пол.

Поезд подъезжал к станции.

Первый после, собственно, паровоза вагон предназначался для первого класса. Билеты стоили по фунту, и ездили в нем исключительно аристократы. Там, как я читала в одном из журналов, имелись кабинки с кроватями для отдыха, диванная зона для чтения и общения, и, кроме того, аж целый санузел! Второму и третьему классу такой роскоши не полагалось — они обходились одним туалетом, даже без рукомойника.

Во втором обычно путешествовали слуги и компаньонки тех, кто в первом. А всяким рабочим и прочим простым людям предоставляли еще целых два или даже три вагона третьего класса. В зависимости от популярности направления.

Самый последний вагон был отведен для скотины и багажа. Ехать с блеющими и гадящими козами мне не улыбалось. Все-таки в городе было бы неплохо появиться хотя бы в чистом виде. Да и проверять наверняка будут. Я читала в газетах, что контролеры проходят по вагонам на каждой станции, наверняка и в багажный заглянут. Не одна я такая умная.

Поэтому, едва дождавшись, чтобы поезд остановился окончательно, я тихонько спрыгнула с площадки, надеясь, что меня не заметят, и отправилась на поиски билетной будки.

Нашлась она у самого входа на станцию, я уже успела отчаяться, три раза пожалеть о своей праведности и почти решилась плюнуть и поехать зайцем. Витиеватая надпись над шестигранной будкой, украшенной, как старые лифты, литым металлическим кружевом, гласила: «Блэграсс». Надо бы запомнить, хоть буду знать, если вдруг спросят, откуда еду.

— Это поезд в столицу? — неудобно изогнувшись, уточнила я у деда в окошке. Он недружелюбно глянул на меня исподлобья, пересчитывая мои три медяка второй раз, проверяя их чуть ли не на зуб, и процедил невнятное согласие.

Да-а, билетеры во всех мирах одинаковы.

Я едва успела получить на руки билет в третий класс и втиснуться в очередь идущих на посадку пассажиров. На первый я тратиться не хотела, да и выделяться я там буду слишком сильно. А во второй пускали только сопровождающую аристократов прислугу. Ничего, не облезу и в третьем.

На перроне у начала состава я заметила только троих пассажиров. Половина поезда, получается, пустует. Неужели владельцам железных дорог это выгодно? Странно. Может, другие поезда целиком состоят из третьего класса, просто мне так повезло? Не знаю.

Среди пассажиров рядом со мной были и мужчины, и женщины самого разного возраста, но в основном дееспособного, то есть детей не было вообще, и два старика, которых уважительно пропустили вперед. Все остальные в возрасте от двадцати до сорока. Похоже, на работу или на поиск оной. Четыре женщины держались вместе и тащили с собой объемные баулы. Переезжают, наверное.

Разделения на мужскую и женскую часть в вагоне не было — уже хорошо. Но люди как-то сами так расселись, что женщины оказались в самом конце, где заканчивались окна и вентиляция была похуже. Я успела пролезть вперед, поэтому заняла место с краю «женской» скамьи, рядом с оконной рамой.

Раздался пронзительный свисток — и поезд тронулся.

Живя среди монашек, я как-то притерпелась к общему серо-черно-белому стилю. Только попав в вагон, я наконец поняла, что выражение «серая масса» здесь стоит понимать буквально. Дамы из первого и даже второго класса, которых я мельком успела заметить при посадке, сияли и переливались яркими цветами, как экзотические птицы. Те же редкие женщины, что теснились со мной на неудобных скамьях третьего класса, напоминали вылинявшую моль. Все оттенки бежевых, серых и бурых тонов не придавали хорошего настроения хозяйкам платьев, так что ехали мы с постными и мрачными лицами, будто в московском метро в час пик.

Только все сидели.

От нечего делать и чтобы не разглядывать соседей по вагону, — слишком долго мне втолковывали, что пялиться неприлично, преуспели — я чуть повернулась на скамье, благо сидела с краю, и принялась смотреть в окно на проползавший мимо пейзаж.

Да, с привычными электричками не сравнить. Двигались мы медленно и печально — не больше двадцати километров в час. Даже лошади бегают быстрее. Конечно грузоподъемность паровоза и коня несравнима, поэтому понятно, что паровоз выгоднее, но над скоростью инженерам еще работать и работать.

Леса и луга, поросшие диким бурьяном, постепенно сменились на возделанные поля. Мимо проплывали то пятнистые коровы, то забритые по весне и уже успевшие чуть обрасти овцы, и воздух, попадавший в вагон через приоткрытые окошки под потолком, приобрел отчетливый аромат села со всеми его прелестями.

Моя соседка покопалась в объемной сумке и выудила свернутую хитрым образом тряпицу. Внутри оказался молодой зеленый лук, ломоть хлеба, три яйца и бумажка с солью.

Я покосилась туда только одним глазом, но желудок сразу среагировал неприлично громкой трелью, слышной даже за стуком колес.

— Ты что же, первый раз в поезде? — сочувственно спросила женщина, пытливо оглядывая меня. В платье травницы, которое вполне возможно было старше меня, с потертой торбой через плечо — я не сильно отличалась от прочих пассажиров третьего класса. Приняв глуповатый вид деревенской простушки, я закивала головой.

— Первый, тетенька, как есть первый. Махина-то какая, и едет резво — жуть. Страшно, конечно, по первости-то, но меня в Дорсетте мамка ждет. Надеюсь, доеду, — я размашисто осенила лоб круговым движением. В местной религии Христа не было, соответственно, и креста со всеми атрибутами тоже. Его заменил круг — символ вечности и Всеединого.

— Доедешь, конечно. На этой линии отродясь аварий не случалось, — кивнула женщина и неожиданно протянула мне уже почищенное, обмакнутое в соль яйцо. — На вот, пожуй, болезная, а то кожа да кости.

— Спасибо, тетенька, — искренне поблагодарила я, принимая угощение. Сил после продолжительного колдовства не осталось ни магических, ни физических, и организм требовал своего. Тем более, яйцо оказалось свежим и очень вкусным.

Натуральное, поди. Без консервантов и отбеливателя, и ни одного лишнего гормона в составе корма снесшей его птицы.

— Лусия меня зовут, — женщина разломила горбушку и предложила мне половину. — К племяннице еду. Она с мужем лавку держат, сладостями торгуют. Рожать ей скоро, первенец, вот и вызвала на подмогу. Тяжело уже кастрюли-то ворочать. А ты к кому, болезная?

Я аж вздрогнула, а потом поняла, что это меня так ласково обозвали за худобу и бледность, а вовсе не кособокость. Осознанным усилием распрямив левую руку, которая уже успела привычно устроиться под грудью, укусила хлеб за хрустящую корочку.

— Я к родителям. Давно не виделись, — расплывчато обозначила я цель путешествия. Отмалчиваться совсем было бы невежливо, но и подробности о себе раскрывать ни к чему. Я и так запомнюсь попутчикам: в моде была конституция булочки, а лицо — «кровь с молоком», так что мой бледный скелетик на общем фоне несколько выделялся.

Ехали мы долго, не меньше шести часов. На поезд я попала с рассветом, а полдень давно уже миновал, когда за окном замелькали домишки, а затем и более солидные дома, похоже, даже многоэтажные.

Мы подъезжали к столице.

Мимо небольших поселков и городков мы проезжали и прежде, но они заканчивались чуть ли не раньше, чем начинались. А тут сразу понятно, что въезжаем в культурный центр. Поля и фермы появлялись все чаще, потом деревня плавно переросла в город с его узкими улочками и высокими, аж в три-четыре этажа, зданиями.

Когда все засуетились, собирая вещи на выход, я незаметно ссыпала два медяка соседке в корзину. Не люблю быть должной, а добрые люди, как я успела понять, в этом мире редкость. И их надо поощрять.

Из вагона я вышла одной из последних. Перрон находился на расстоянии одной ступеньки. Вокзал бурлил снующими людьми: пассажиры, встречающие, громогласно предлагающие услуги носильщики багажа и извозчики — все смешалось в такую привычную современному жителю мешанину, что у меня от ностальгии навернулись слезы.

Высокий полукруглый свод вокзала с застекленными стенами и поперечными балками напоминал кадр из фильма о старой Европе. Ну очень старой, потому что многоярусные люстры под потолком были явно газовые.

Куда теперь идти, я представляла смутно, поэтому просто неспешно двинулась по перрону вслед за основным потоком. Вместе со всеми меня вынесло на улицу, где уже загорались первые огни. Понятно почему начинают так заранее — зажигали их вручную.

Толпа передо мной притормозила, формируя очередь. Часть людей продолжила движение, уходя куда-то влево.

Я, повинуясь рефлексам, пристроилась за ближайшей дамой и выглянула из-за ее массивной спины, чтобы оценить обстановку и понять, стоять ли мне в той очереди или не надо.

Просторная набережная с каменным парапетом, мощеная булыжником, простиралась вдоль широкой реки. Дома, выстроенные сплошной стеной, оставляли единственный видимый проход, куда, собственно, и вился хвост очереди. Неплохие такие дома, ухоженные. Небольшие дворики перед крыльцом с символическим забором до колена, травка, редкие деревца.

На другом берегу подробности я разглядеть не могла. Слишком широкая река, далеко. Не меньше километра.

— Дама, извините, что беспокою. Это же правый берег? — уточнила я у массивной спины передо мной. Спина дрогнула и развернулась, являя не менее впечатляющий бюст с ворохом рюшечек на нем.

— Да, милочка, — после некоторой паузы соизволила ответить дама. В те секунды она меня оглядела, оценила и вынесла весьма нелестный для меня вердикт. Сама знаю, что выгляжу не очень. Но Хилли была прописана на правом берегу, если верить паспорту. Так что лучше следовать легенде и хоть пройти мимо дома ее родных. Поищу работу, наверняка швеи или гувернантки нужны повсеместно.

Мои планы, как оно обычно и бывает, разбились о суровую реальность почти сразу же.

Просто так на правый берег не пускали. На входе, перегороженном целым пропускным пунктом с забором, охраной и какими-то подсобными помещениями, стоял усталого вида парень в форме и дотошно сверял всех проходящих мимо со страницами в толстенном фолианте.

Наконец подошла моя очередь.

— Меня зовут Хилли. Хилли Шей. Мой отчим и мать живут на правом берегу, Бигот-стрит, двадцать восемь, — отбарабанила я записанный в паспорте Хилли адрес.

Стражник долго листал толстую книгу, лежавшую перед ним на специальном постаменте.

— Нет тебя в списке. Ни за сегодня, ни за вчера, ни за завтра.

Так. Что еще за список?

— Дяденька, а может я там на послезавтра? Или на позавчера? — сделала я умильное лицо. Дяденька, на пару лет старше меня, не впечатлился.

— Если на сегодня нет, то пускать не положено. Приходи послезавтра, тогда и проверим. А еще лучше напиши родителям, пусть внесут в список — и ждать не придется.

Он махнул рукой в сторону застекленной будки. Сидевший за окошком служащий оформлял заявки на проезд и проход на территорию правобережья. Зеленый штампик можно было получить, если поступало предложение о работе в каком-нибудь богатом доме или по личному приглашению.

Ни того, ни другого у меня не было. И не будет. Написать я семье Хилли точно не могла, — почерк подделать пластической операцией не получится — а чтобы устроиться на работу, нужно кого-то на правом берегу знать, так что получается замкнутый круг.

Рядом с пропускной будкой высилась колонна с прорезью самой обычной почты. Писать мне было некому, поэтому я отошла в сторону, чтобы не мешать очереди, и задумалась что делать дальше. У парапета очень кстати стояли двойные лавочки. Объединенные одной спинкой, они смотрели: одна — на реку, другая — на пропускной пункт. Я уселась на второй стороне и пригорюнилась. И что теперь? Насколько я помнила из статей, центром культурным и административным был именно правый берег Дорсетта. Левый, если и упоминался, то в криминальной хронике. Идти туда не хотелось категорически.

Люди, приехавшие на поезде, по очереди исчезали за воротами. Кто-то демонстрировал браслет на руке, кого-то находили в списке. Через полчаса очередь закончилась, вместе с терпением стража. Он периодически поглядывал на мою понурую фигуру, застывшую на лавочке, и в бросаемых взглядах все отчетливее чувствовалось раздражение.

— Тебе лучше сразу на левый берег. Нечего тут делать такой оборванке, — строго указал мне он. Я вздохнула и поднялась со скамейки. В тюрьму за бродяжничество мне не хотелось, а именно такой приговор читался в суровом взгляде блюстителя закона. Нехотя я побрела по длинному мосту на противоположную сторону реки.

А что делать.

Главное, найти где переночевать, а может, и пожить первое время. Может, кто сдает комнату или даже квартиру? Только не показывать сразу фунты, чтоб не прибили. Чем ближе я подходила к левому берегу, тем явственнее становилось, что по сравнению с правым там натуральные трущобы. Никаких пропускных пунктов, понятное дело, не было. Хорошо, хоть не запирают, как гетто, мелькнула паническая мысль.

Улицы были пустынны и зловеще тихи. Холодало, с реки наползал туман, из переулков — сумерки. Порывшись в мешке, я вытащила шаль и замоталась ею в три оборота. Влажность пробирала до костей даже сквозь пальто.

Я подошла к первой же встреченной мною женщине. Надеюсь, она хоть местная и ориентируется.

— Добрый вечер! Где тут у вас отель? — женщина непонимающе похлопала на меня глазами. — Переночевать мне бы где-нибудь!

— А! Так вам в ночлежку. Третий поворот направо, потом еще два перекрестка, до магазина мадам Бови и снова направо.

Она улыбнулась щербатой улыбкой, в которой не хватало половины зубов, а оставшиеся были неприятно-коричневатого цвета с отчетливо заметными язвами кариеса. Я поблагодарила за указания и отправилась искать ночлежку.

Название у нее не очень внушает доверие, но надеюсь, там будет безопаснее, чем на улице.

Смеркалось. Улицы левого берега освещались плохо, и самый широкий бульвар в темноте превращался в опасный район, а улицы — в подозрительные закутки.

Похоже, я все же заблудилась. Уже оба поворота направо миновали, а ночлежки или чего-то похожего видно не было. Может, я ее пропустила? Магазина мадам Бови я тоже не заметила.

Прямо на улице, на моих глазах к двоим мужчинам подошла бедно одетая женщина и что-то им предложила вполголоса. Те рассмеялись, и один подтолкнул ее в сторону переулка.

Это что, проститутка?

Я поплотнее завернулась в шаль. Одинокая девушка в подобном районе обязательно привлечет нездоровое внимание. Нужно срочно выбираться обратно к мосту, а там где-нибудь на лавочке перед пропускным пунктом переночую. Плевать на ночлежку и комфорт — хотя, какой вообще в таком районе может быть комфорт? На лавочке, кажется, безопаснее будет.

Не успела.

Я не дошла до спасительной набережной каких-то десять метров. Далекие правобережные фонари уже виднелись за поворотом, когда меня неожиданно подхватили под локти и поволокли в подворотню.

Их было пятеро.

Глава 6

Я выворачивалась, пиналась и кусала все, до чего могла дотянуться, хоть и противно было — от мужиков явно разило немытыми телами и чем похуже.

— Да заткнись ты уже! Хватит цену набивать, — протянул один из тех, что меня держал, и так же лениво отвесил мне затрещину. От инерции меня снесло к стене, но хоть руки отпустили. В ушах звенело, а в глазах двоилось — пришлось прислониться спиной к кирпичной кладке, чтобы не упасть.

— Отпустите меня немедленно! — рыкнула я, стараясь казаться грозной. Ну вот, чего и следовало ожидать. Сейчас меня изнасилуют и убьют. Недолго я продержалась в самостоятельной жизни.

Я, конечно, потрепыхаюсь: двоим остановить сердце смогу, но резерв после двойной пластики еще не восстановился даже до половины, так что остальным троим я ничего сделать не смогу. Может, они испугаются кончины дружков и убегут?

Выхватив из сумки удачно подвернувшийся серпик для трав, я приготовилась бороться до последнего.

— Это кто здесь мою девочку обижает? — раздался недовольный женский голос, и позади амбалов показалась дама средних лет, закутанная в ажурную шерстяную шаль наподобие оренбургских. — Герберт, ты ли это? Что руки распускаешь, хочешь, чтобы тебя к нам в заведение пускать перестали?

— Она ваша, что ли? — пробурчал громила, отступая. Это чья же я, что он так перепугался? Кричать, что я ничья и своя собственная, я не спешила. Пусть сначала бугаи уберутся куда подальше. — На ней же не написано, откуда мне знать?

— Ты стоишь в двух шагах от наших задних дверей. Чья она, как ты думаешь? — женщина грозно подбоченилась. Мужики чуть ли не с поклонами поспешно покинули переулок. Я тоже попыталась убраться куда подальше, но была остановлена окриком:

— Куда?!

— Да я пойду, наверное. Спасибо, что помогли, весьма мило с вашей стороны, но мне пора, — протараторила я, пятясь к выходу из тупика.

— Куда пойдешь, глупая? До следующей шайки? Жить надоело? — фыркнула женщина, разворачиваясь и открывая неприметную дверь. Изнутри соблазнительно потянуло свежим хлебом и теплом. Я невольно сделала шаг вперед, потом вспомнила про мышеловку и бесплатный сыр и остановилась.

— Пошли. Накормлю, погреешься… — женщина шагнула в проем, обрисовываясь силуэтом на светлом фоне. Довольно-таки зловещим.

— А потом что? — я подозрительно прищурилась. Свет бил в глаза, мешая рассмотреть интерьер за дверью, но что там может быть, кроме кухни? Не пыточная же.

— А потом поговорим, — дверь начала закрываться, отрезая меня от света и тепла. Ну уж нет. Бесславно сдохнуть на улице от холода и побоев я не собиралась. Что бы там ни было, за дверью, русскую женщину ничем не напугаешь.

Я решительно шагнула через порог.

Сразу за дверью оказался коридор. Но первый же поворот все-таки привел нас на кухню. Из приоткрытой духовки тянуло сдобой, а в старомодной печи горел уютный огонь.

За столом сидели и о чем-то болтали две девицы. При виде нас они дружно подскочили, чуть не расплескав содержимое чашек, присели в неуклюжем книксене и убежали.

— Вот клуши, — беззлобно ругнулась женщина, ставя чашки в корыто, где уже громоздилась целая гора посуды.

В углу я заметила холодильник. Громоздкая и громко гудящая штука работала на только начинающем набирать обороты в этом мире электричестве и, как я знала по пансиону, стоила немалых денег. Неплохо живут в этом доме.

Лампы тоже были привычные, — накаливания — только очень тусклые. Не тянет турбина такое количество приборов. Скорее всего, лопастный аппарат в реке стоит. Хорошо жить около набережной.

Женщина тем временем налила в чистую кружку горячий чай, плюхнула в миску щедрую порцию овсянки — настоящей, на молоке с маслом, а не того ужаса, которым нас в пансионе кормили — и поставила передо мной.

— Садись, поешь. В чем душа только держится, — сама села напротив с похожей кружкой и, подперев кулаком щеку, явно собралась смотреть, как я ем. Мама тоже любила смотреть, как другие едят, вспомнила я неожиданно прошлую жизнь. Она все время сидела на диете, зато в нас с братом все время впихивала всякие вкусности. Хоть так наслаждалась едой, как она объясняла.

Доверия к неожиданно доброй женщине мне это не прибавило. Я уже не ждала от этого мира ничего хорошего. Но еду мне положили из общего котелка и воду налили из того же чайника, что и себе, поэтому можно подкрепиться, а там посмотрим.

Я с жадностью набросилась на еду. Резерв и растущий организм хором просили перестать над ними издеваться, потому что с того яйца с хлебом в моем желудке больше ничего не побывало.

— Тебя как зовут? — женщина наблюдала за мной с видом доброй бабушки, — или тетушки, что ближе по возрасту — но в глазах периодически проскальзывало откровенно хищное выражение. То, что меня не просто так кормят, я уже поняла. Осталось выяснить, сумею ли выкрутиться.

— Хиллари, — я чуть видоизменила имя подруги, чтобы можно было отбрехаться если что. Сегодня же вечером, как только останусь одна, снова изменю лицо. Пусть останусь без резерва, зато никто не опознает. Поэтому в том числе я куталась в шаль и старалась сидеть с опущенной головой: чем хуже меня разглядят — тем лучше.

— Меня Лалика, — женщина улыбнулась. Губами, не глазами. — Ты к кому-то приехала?

Осторожно выясняет, будут ли меня искать. Будут, но не так, как бы мне хотелось. Я неоднозначно пожала плечами. Рассказывать, что я никому не нужная сирота — накликивать на себя маньяков, а сказать, что к родственникам — так где они, когда нужны? Лишнее вранье еще никому не помогло. Так что я просто промолчала, делая вид, что очень увлечена едой.

Даже притворяться особо не пришлось.

Наконец от овсянки и чая остались одни приятные воспоминания. Я откинулась на спинку стула — там как раз очень удачно падала тень от шкафа, скрывая мое лицо, — и удовлетворенно вздохнула.

— Поела? Пойдем, — Лалика поднялась и направилась к выходу из кухни, не тому, через который мы зашли, а который вел в глубину дома. Слегка осоловев от неожиданно обильной еды, я послушно поплелась следом.

За окнами окончательно стемнело. Даже если бы я сейчас ломанулась на выход, и меня вдруг чудом выпустили, куда я пойду ночью? Точно недалеко.

Судя по тому, что встреченные нами по дороге девушки только просыпались, мне повезло попасть в местный бордель. При виде Лалики они ойкали, вжимались в стену и шарахались кто куда. Уважают тут маман, я вижу.

Кабинет главы борделя на фоне дома поражал роскошью. Тут и плотные гардины с декоративными складками и оборками, и мягкая, обитая бархатом мебель, хоть и чуть потертая, но еще вполне достойного вида.

Лалика открыла шкафчик над письменным столом, достала два бокала и щедро плеснула в оба темно-золотистой жидкости.

— Пей. Да садись — в ногах правды нет.

Я послушно села и выпила содержимое бокала залпом. Не так уж его там и много было, полтора глотка.

Коньяк обжег не привычное к спиртному горло. Я закашлялась, носом оценив изысканный дубовый букет с нотками шоколада. Лет десять выдержки точно есть. Неплохо живут в местных борделях.

— Ты хоть знаешь, где ты сейчас, милая? — Лалика смотрела на меня с нескрываемым сочувствием. Которое, скорее всего, не помешает ей употребить меня, как ей вздумается. Иллюзий я не питала.

Я молча хлопала глазами, изображая деревенскую дурочку.

— Это самый лучший бордель левого берега. Ты хоть знаешь, что такое бордель? — я продолжала молчать и выжидательно смотреть на мадам, так что она сама и продолжила: — Здесь женщины продают себя мужчинам за деньги. И с этого дня то же самое будешь делать ты.

Не знаю, что мне полагалось сделать по ее мнению. Устроить истерику, упасть в обморок? У меня были другие поводы переживать. Ну, бордель и бордель.

— А если я откажусь? — процедила я. Как бы убедить Лалику подлить мне еще коньячку? Он бы не помешал.

— Все равно будешь, — пожала плечами мадам. — Многие клиенты любят сопротивление. А если ты еще и девственница, заработаешь больше первые пару недель.

Побуду девственницей пару недель? Мило. Но как-то не хочется.

Лалика припечатала по столу ладонями и поднялась, давая понять, что аудиенция окончена. Двери позади меня распахнулись, пропуская двоих мордоворотов ростом под потолок. Мясистые ручищи в обхвате запястья были, наверное, с мое бедро.

— Идти тебе все равно некуда. Еда три раза в день, ночью не больше пяти клиентов. По сравнению с другими домами терпимости у нас просто райские условия, цени. Сегодня отдохнешь, отмоешься, завтра вечером приступишь.

Мордовороты подхватили меня под руки, мадам невозмутимо кивнула — и меня поволокли на выход. Очевидно, запирать в комнату, где я буду ждать клиентов.

Ну уж нет!

— Я удвою ваш доход через месяц. Без постели! — выпалила я. Видя сомнение на лице мадам, поправилась: — Утрою!

— Стойте, — она махнула рукой. Меня выпустили. Я помассировала левый локоть: его все еще периодически сводила судорога, особенно если я нервничала. Боком пробралась обратно к креслу и буквально в него рухнула.

— Я слушаю. У тебя минута, — поторопила меня мадам.

— Мы делаем небольшой ремонт, меняем мебель в зале. Может, и в комнатах — я их не видела. Я беседую с каждой девушкой и предлагаю вам план действий. Через месяц, если доход не вырастет втрое, я добровольно пойду обслуживать кого хотите, — да я скорее клиента усыплю и сбегу, но знать ей об этом не обязательно. Кроме того, есть вещи и пострашнее, чем добровольно переспать с кем-нибудь за деньги.

Сдохнуть в канаве после побоев и изнасилования, например.

Мадам побарабанила пальцами по витиеватому подлокотнику.

— Кроме того, я целитель. Дар у меня небольшой, но определить, больны ли чем-то девочки, я смогу.

Мадам фыркнула.

— Это и я смогу. Если чихает и кашляет, значит, больна.

Я покачала головой.

— Вы что же, про заразные болезни не слышали, которые именно…вот так передаются? — я посмотрела на нее, как на ненормальную. В какой-то степени для меня весь этот мир таким был. У них потрясающие возможности, магия, которая может практически все, а они застряли на околосредневековом уровне и не хотят развиваться, исследовать свои способности и мир вокруг по полной.

Мадам нахмурилась, пристально разглядывая меня.

— Что же ты не в академии, на правом берегу, если ты целитель? — с нескрываемой насмешкой процедила она. — Туда, говорят, и простых берут, если дар есть.

— Я собиралась поступать через год. Если получится. Дара у меня кот наплакал, — честно призналась я.

— И что у тебя за план действий? — передразнила она меня, явно теряя интерес. Бездарный целитель ей был нужен куда меньше свежей девственницы.

Я призвала весь свой актерский талант и небрежно откинулась на спинку кресла, положив ногу на ногу. Притворись Шерон Стоун — дальше оно само пойдет.

— Зачем, по-вашему, сюда идут мужчины? Особенно правобережные, — небрежно поинтересовалась я.

— Откуда ты знаешь, что здесь бывают аристократы? — подобралась мадам. Ленца из взгляда пропала — зацепила я ее. Так и знала, что сюда богатые шастают. Место удачное, от реки и моста недалеко, вид у здания приличный. Девочки по местным меркам даже ухоженные.

Я усмехнулась.

— Ответьте на мой вопрос — и вы ответите на свой.

Она помолчала, изучающе глядя на меня.

— За сексом, — выпалила мадам и вызывающе посмотрела мне в глаза, ожидая, очевидно, что я покраснею и засмущаюсь от такого вульгарного и откровенного слова.

О ужас.

Не видела она рекламу прокладок.

Я кивнула.

— За этим тоже. Но чисто потрахаться к вам идут матросы и одинокие рабочие.

Мадам заморгала. Не ожидала такой терминологии от нежной девственной фиалки. Я утянула со стола графин с коньяком, долила в пустой стакан и отпила. По накатанной пошло лучше, я даже не закашлялась.

— Аристократы идут к вам за адреналином. Возбуждением, — пояснила я. — За эмоциями. Приключением, если вам будет угодно. Им нужно шоу. А я могу это шоу обеспечить. Первая часть моего плана — отныне мы закрыты для простых рабочих. Либо выделите им день, точнее, ночь. Раз в неделю. Потом сами увидите, что это натуральная благотворительность. Пусть идут к конкурентам. Вы станете элитным заведением для аристократии.

— Звучит, конечно, заманчиво, но почему ты уверена, что правобережные к нам пойдут? Я откажу постоянным клиентам, новые не придут, мы разоримся вместо того, чтобы утроить барыш, как ты обещаешь.

— Еще как пойдут, — алкоголь с непривычки ударил в голову, развязывая язык и фантазию. — Аристократы любят сплетни ничуть не меньше, чем их жены. А если сплетни пикантного свойства, то еще лучше. Через неделю о вашем заведении заговорит весь правый берег!

— Громко свистишь, — пробурчал бугай за моей спиной, но острый взгляд мадам заставил его замолчать.

— Даю тебе две недели, — она жестом прервала мои возражения. — Если ты не обеспечишь мне доход от аристократии на том же уровне, что я имею сейчас, ты ляжешь под того, кого я укажу, и будешь получать удовольствие.

Слегка удивившись, я тем не менее согласно кивнула. Так еще лучше. Утроить за месяц доходы я может и не успела бы.

— Если я преуспею, у меня будут условия нашего дальнейшего сотрудничества.

Мадам выгнула бровь:

— Я слушаю.

— Во-первых, я не буду ни под кого ложиться. Ни ради чего. Я неприкосновенна.

Лалика кивнула.

— Справедливо. Я тоже не обслуживаю клиентов. Дальше?

— Вы меняете принцип работы заведения, как я укажу. Без вопросов и пререканий. На эти две недели я директор, царь и бог.

Амбалы за мной судорожно закашлялись. Мадам же, помедлив секунду, снова молча кивнула.

— Соответственно, если вы хотите, чтобы я и потом на вас работала, я хочу место вашего заместителя. Или помощника. Или ассистента. Ну, вы поняли. Второй после вас в заведении.

— Будешь моей правой рукой. Еще что-нибудь?

Мозг под алкоголем расслабился и соображать практически перестал. Что-то же я еще хотела… А!

— Через год, осенью, я поступлю в академию. Надеюсь. К этому моменту мое сотрудничество с вами будет сведено к минимуму. С меня идеи, с вас — реализация и мне процент.

Не хватало мне еще остаток жизни в борделе провести. У меня планов громадье. Мадам от последнего пункта в восторг не пришла, но, что-то прикинув про себя, все же кивнула в третий раз.

— Это все. Если через две недели, после всех твоих реформ, мой доход останется прежним…

— Или вырастет, — поправила на всякий случай я.

— Или вырастет, — согласилась Лалика и поднялась из кресла. — Пойдем, я покажу тебе комнату. Вы свободны.

Она кивнула амбалам, и те послушно испарились. Мадам подхватила меня под ручку, будто лучшую подругу, и повела по коридору к лестнице на второй этаж.

Коридор потихоньку оживлялся. Хлопали двери, девушки спешили завтракать или, наоборот, возвращались к себе. Выглядели ночные бабочки неплохо: без синяков и прочих признаков плохого обращения. Щечки соответствовали местной моде наетостью, фигуры тоже изможденными не казались.

Я сама старалась держать голову опущенной, чтобы лицо не разглядели. Личина начинала тяготить, разговаривать половиной рта и смотреть через полуприкрытые глаза становилось тяжеловато. Чем меньше народу меня запомнят сейчас, тем проще будет потом доказать, что я такая и была, когда внешность изменится.

— Это будет твоя комната. Если что-то понадобится — скажи мне, принесут, — Лалика распахнула самую последнюю по коридору дверь. Я заметила, что она ждет на пороге, пока я зайду. Ну что ж. Если она передумала и решила просто меня запереть и пойти по первоначальному плану, значит, сама дура.

Я решительно перешагнула порог и осмотрелась. Дверь за спиной не шарахнула, запираясь, мадам зашла вместе со мной. Амбалы, тенями следовавшие за нами, остались в коридоре.

Комната оказалась раза в два больше моей кельи в пансионе. Почти половину ее занимала гигантская кровать высотой мне где-то по пояс.

На оборудовании тут, я смотрю, не экономят.

Кроме кровати, в комнате имелся небольшой, по сравнению с нею, шкаф, пара прикроватных тумбочек и трюмо с зеркалом у окна.

— Здесь ванная, — Лалика кивнула в сторону неприметной двери напротив кровати. — Завтрак сейчас, хотя тебе привычнее будет считать это ужином. Ужин который завтрак — на рассвете. Обед когда захочешь, но в коридоре ночью мелькать лишний раз не советую, если не передумала насчет обслуживания клиентов.

Я замотала головой. Не передумала точно, лучше поголодаю.

— Можешь держать в тумбочке еду, из того, что не портится, — будто прочитала мои мысли маман. — Не порти имидж моего заведения своим доходяжеским видом, отъедайся, будь любезна.

— Спасибо вам большое, — от всей души поблагодарила я. Конечно, у нее свой корыстный интерес, но в пансионе с таким же интересом — платили за нас всех немало — щедрости подобной мы не видели.

Я заглянула одним глазом в ванную — даже собственно ванна есть! — здоровенная, медная, на львиных лапах и два здоровенных крана для воды. Маленькая, правда, коленки будут в подбородок упираться, зато своя и в комнате.

— Устраивайся, обживайся, завтра поговорим, обсудим все подробнее, — мадам двинулась к выходу. Я же вспомнила немаловажную деталь.

— А во сколько к вам начинают приходить клиенты? Я бы хотела посмотреть, как все работает на данный момент, перед тем, как составлять план предложения.

— Да вот как сейчас. На закате примерно. Некоторые и раньше.

Лалика кивнула мне на прощание и вышла. Я кинула дорожную сумку рядом с кроватью, достала смену белья и остатки порошка в свернутой фунтиком бумажке. В ванной открыла до упора кран с горячей водой и чуть-чуть с холодной, только чтобы не обжечься. Протерла полотенцем моментально запотевшее зеркало и вгляделась в чужое отражение. Глаза чуть приоткрыть, все равно завтра с утра буду опухшая и заплаканная. Губы вернуть в прежний размер, а то разговаривать даже неудобно. Сделаю их чуть пухлее, вроде Джоли. Точно никто не позарится, здесь это не в моде. Лоб тоже вернула в почти прежний формат, а то давил на глаза с непривычки.

Проще говоря, я делала из себя невидимку. Вроде ничего… но и ничего особенного.

От порошка или от пара кружилась голова. Я залезла в ванну, подтянув коленки к груди. Как и ожидалось, все тело влезало только согнувшись. Я не чувствовала, как кипяток обжигал кожу. Меня колотило, внутри поселился абсолютный, космический, холод.

Моей лучшей подруги больше нет.

Хилли, милая наивная девочка, которую я собиралась защищать и беречь, защитила и уберегла меня ценой собственной жизни.

Наскоро вытершись жестким, застиранным полотенцем, — хорошо, хоть чистым — я натянула бельевую майку из запасных. Она вполне сошла за ночнушку, ибо благопристойно доходила до колена. Нырнув под толстое стеганое одеяло, я зарылась лицом в пышную подушку и дала волю слезам.

Зачем мне сейчас весь этот комфорт и удобство? Зачем сытная еда и теплая постель, если единственного человека, который обо мне искренне заботился, больше нет? Почему не я? Лучше бы я лежала там, с перерезанным горлом, а Хилли была бы жива. Ее единственная вина в том, что она подружилась не с тем человеком.

Я выла, била и кусала ни в чем не повинную подушку, будто она была тем врагом, что заказал мою смерть. Слезы лились и лились, выплескивая накопившийся стресс: сначала борьба за собственное тело, потом и за жизнь. С рыданиями выходили отчаяние, усталость и разочарование от нового мира. Все оказалось вовсе не так радужно, как ожидалось. Прежняя жизнь и то обошлась со мной поласковее — там хоть были люди, которым было на меня не плевать.

Истерика поутихла. Я ткнула пару раз кулаком в мокрую подушку, отпихнула ее на край кровати, перевернулась на спину и зло уставилась в сероватый потолок.

Я отомщу.

Не знаю, кому понадобилось убивать калеку, но я его найду. Плевать, кто это будет. Даже если мои собственные родители.

Со всхлипом втянув воздух, я вытерла ладонями влажные от слез щеки и проморгалась, приходя в себя.

Месть лучше подавать холодной.

Даже хорошо, что я попала в бордель. Здесь меня, милую девочку из приличной семьи, точно искать не будут. Я купила себе время.

Одно дело — теоретически изучать мир, но из газет и журналов истинной жизни не узнаешь. Я начну с низов. С самого дна. Изучу всю подноготную этого мира, пойму, почему меня хотели убить, а, как известно, мотив — половина дела в поиске преступника.

Всхлипнув еще раз, я закрыла глаза. На меня накатила какая-то тоскливая, каменная усталость. Запас адреналина закончился, и я провалилась в нервный, не приносящий успокоения сон.

Глава 7

Первую неделю я сразу мысленно вычеркнула из статьи доходов и решительно записала в чистый убыток. Пока я осмотрюсь, пока придумаю, как можно улучшить систему, пока девочек в порядок приведем. Пусть сегодня еще работают, а с завтрашнего дня попрошу маман дать им на остаток недели выходной. Как раз сегодня понедельник, на следующий можно назначить торжественное открытие заново.

Весь день я отсыпалась и отъедалась, как было приказано.

Слишком уж много на меня навалилось разом, да и часы работы борделя предполагали сдвинутое расписание жизни. Раз я собираюсь здесь задержаться, надо привыкать.

Ближе к семи вечера начали появляться посетители. Я молчаливой незаметной тенью стояла позади хозяйки заведения, наблюдала и старалась не отсвечивать. Лалика сияла гостеприимством, ласково уточняла у клиента, какой масти ему предложить девочку, и, получив ответ, отправляла в соответствующую комнату. Если клиент мялся и сам не особо представлял, что именно хочет, ему предлагали нескольких девиц на выбор. Мадам дергала за шнур колокольчика, сигнализируя ожидающим наверху, что им нужно спуститься. Девочки появлялись по трое-четверо, разной комплекции и с отличающимся цветом волос. Клиент чаще всего тыкал в кого-нибудь пальцем, и свежеобразованная пара удалялась. И так всю ночь, практически до рассвета.

В борделе жило человек тридцать, из них работали двадцать три. Остальные — обслуживающий персонал. Убрать, поменять постель (за ночь сменялось от двух до пяти клиентов), постирать, приготовить еду, сделать прическу и прочее. Прислуга для проституток.

Я с трудом укладывала подобное в картину мира, но по местным меркам у Лалики было дорогое и приличное заведение. В других обходились без прислуги и принимали за ночь куда больше пятерых клиентов. Жуть, в общем.

Я заметила, что девочки старались подражать дамам правого берега. В поезде и на вокзале я насмотрелась как на женщин из простых, так и на аристократок. Простолюдинки заплетали волосы в косы или делали узел на затылке. Краски на лице у них было немного. Некачественная белесая пудра, смахивавшая на муку, — кто знает, может, мука и была — и иногда помада, и то светлая, скорее как бальзам. Зато дамы из первого класса подчеркивали лицо как могли — понятное дело, чтобы не потеряться на фоне ярких платьев. Тут и густо-черные брови и ресницы, и алые губы, и покрытое густой, светло-бежевой пудрой лицо — я сильно подозревала, что белила свинцовые. Тем, у кого есть маги-лекари, переживать не о чем. А вот бордельные девочки сильно рискуют, мазюкаясь подобной дрянью. Кроме того, они копировали на волосах сложные узлы и плетения правобережных дам и пытались даже повторять наряды с корсетами и турнюрами. Только из куда более дешевой и блеклой ткани, так что получалось немного по-китайски, с рынка.

Что-то мне подсказывает, что мужчины от такой экипировки не в восторге, но не будут же они ругаться, что товар слишком плотно завернут. Да и потом, какая у них альтернатива? Все так заворачиваются — вопрос в цене обертки. А слоев на женщине из высшего сословия было не счесть: нижняя рубашка, корсет, нижнее платье, верхнее платье, ну и шляпка, понятное дело. А ночные бабочки им радостно подражали.

Простолюдинки — знаю из собственного опыта — одевались куда проще. Слоя на два. Шляпка опциональна, просто потому, что из всего списка она чуть ли не самая дорогая, и платье одно — оно же верхнее.

Первую пометку я себе сделала: раздеть девиц по максимуму. Посмотрим, что можно сделать в этом направлении. Полно фасонов, которые прикрывают все, и при этом ничего не скрывают. Тот же ампир, если из хорошо прозрачного материала, или стиль двадцатых. А если девочки согласятся обнажить лодыжки, то вообще ура.

Второе: мне нужен персонал. Те, что проживали на территории борделя, и так загружены под завязку стиркой-уборкой. Раз проституция распространена до такой степени, что собой торгуют даже на улице — значит, работодатели в очереди не стоят за наемным трудом. И женщины левого берега обрадуются любой подработке. Тем более, ничего непристойного я им предлагать не собиралась.

И третье. Собственно, план. Вот с этим пока что было напряженно.

Следующее утро — где-то после обеда — началось со смотра.

Девушки, умытые и выспавшиеся, по идее должны были щеголять румянцем, но нет. Рыхлая, какая-то землистая кожа, тусклые волосы, у некоторых запах изо рта. В общем, работы непочатый край.

Лалика собрала всех еще до завтрака в гостиной. Зал был просторный, с хорошей акустикой, именно его я задумала использовать как центральный элемент перевоплощения борделя. В подсознании сидел образ Мулен Руж из одноименного фильма. К нему примешивались смутные фрагменты кабаре и почему-то гаремов. Наверное, потому что там тоже много женщин под одной крышей.

Но для начала нужно привести в порядок этих самых женщин. Потом займемся декорациями.

Поутру я удостоилась от Лалики подозрительного взгляда. То ли она заметила, что я чуть по-другому выгляжу, то ли обратила внимание на заплаканные, красные глаза. Тем не менее она свое слово сдержала. Выстроила все двадцать три кадра рядочком, прошлась вдоль, как главнокомандующий перед армией.

— Знакомьтесь. Это моя временная правая рука, Хиллари. С сегодняшнего дня и следующие две недели вы все слушаете ее как меня и делаете, как она говорит. Всем ясно?

Дамы нестройным хором выразили согласие.

Я старалась даже мысленно не называть их проститутками. Девочки, дамы, бабочки, в конце концов. Они здесь все не от хорошей жизни, и, если я начну их отождествлять с профессией, ничего хорошего у нас не получится. Я хотела разглядеть в них личностей. Наверняка у каждой есть какие-то таланты, увлечения, хобби в конце концов, которые можно превратить в изюминку, а там, может, и дело всей жизни. Возможно, если я помогу этим женщинам выбраться со дна общества, моя собственная цель станет немного ближе.

Но начнем с простого.

— Доброе утро, дамы, — я выступила вперед и удостоилась скептических взглядов, а от некоторых и хмыков. Мол, что эта пигалица может понимать в нашем суровом труде. — Я не собираюсь вас учить работать. Мое дело — создать антураж и все условия, чтобы вам работалось как можно приятнее и выгоднее. Поэтому начнем с вашего внешнего вида, а потом перейдем к работе над собой изнутри. Итак…

Лучше сразу обозначить свою позицию, чтобы не гадали и не сопротивлялись. Приятнее и выгоднее всем хочется, поэтому женщины немного расслабились и даже заулыбались. Да какие женщины, им по восемнадцать-двадцать всем, от силы двадцать пять.

Все больше ненавижу этот мир.

Я прошлась вдоль строя дам, оглядывая усталые, серо-зеленые лица. Фруктов им, кажется, не хватает. И свежего воздуха, однозначно.

— Какой косметикой пользуемся? Показываем, не стесняемся, — подбодрила их я. — Меня интересует все, начиная с мыла и заканчивая румянами.

Они запереглядывались, раздумывая, с чего я вдруг раскомандовалась и стоит ли меня и вправду слушать или маман пошутила.

— Бегом принесли! — прикрикнула на них стоявшая за моей спиной Лалика. Все тут же засуетились, разбегаясь по комнатам.

В белилах таки был свинец, и немало. Им разило за версту, поэтому замазку для лица мы безжалостно выбросили. Некоторые пытались припрятать сокровища. Я только пожимала плечами. Намазать все равно не смогут: я замечу, а если им так дорога как память отрава — кто я такая, чтобы мешать? Потенциальные побочные эффекты я им обрисовала в красках, дальше личное дело каждого.

Мыло было вроде бы неплохое, но одно и то же для головы, лица и тела. Лалика заказывала в местной травной лавке. Надо бы, кстати, наведаться. Порошок мне еще пригодится, хорошо бы новую порцию сделать, да и другие лекарства составлять из чего-то надо. Хоть бы и общеукрепляющие.

Про крем девочки слышали, но живьем никогда не видели — таким балуются только высокородные. Ничего, главное, от вредного избавились, а маски домашние и крем на три типа кожи я им организую. Со временем.

— Ты, ты и ты, — я ткнула пальцем для надежности. — По очереди в течение недели подойдете, будем лечиться. Общей посудой не пользоваться, от работы с клиентами советую отлучить временно. Недели на две, пока с лечением не закончим. Может, дольше. Остальных потом обследую обязательно, но этих трех срочно.

Во время речи я повернулась к мадам. Это она решает, как и кто работает, поэтому фразы я строила полувопросительно. Мол, можно? Лалика кивнула.

Я незаметно перевела дух и продолжила:

— На будущее, если увидите на клиентах такую сыпь… — я приподняла подбородок одной из пострадавших для наглядности. А лимфоузлы-то… Мама моя женщина. Хорошо, вовремя я появилась. Еще пара недель — и прощай, нос. — Отказывайте сразу, плевать на деньги. Жизнь дороже. Советуйте им тоже сразу идти к лекарю и не затягивать. Все ясно?

Мне ответил нестройный согласный хор. Похоже, домашний целитель у них вызвал больше приязни, чем непонятная правая рука мадам. Ну, с этим и будем работать. Только вот многое я сделать не смогу. И вообще смутно представляю, как буду лечить у несчастных сифилис. Участками? Наверное, лучше начать с эпицентра и потихоньку продвигаться по остальному телу. Резерва на полное излечение всего организма у меня точно не хватит. А лечебная волна — одно из тех заклинаний, что я придумала на коленке, начитавшись методички, — штука переменчивая. На больных участках она требует большого расхода энергии, а в здоровых органах просто проскальзывает мимо, растрачивая по минимуму. Так что обработаю таз, а дальше по нарастающей. На хорошей еде резерв восстанавливался куда быстрее, чем в пансионе. Уже сейчас я чувствовала ярко горящий, заправленный под завязку, шар. Так что если лечить через день, за пару недель управимся с теми, кому срочно, и займемся остальными.

— У вас есть свободное помещение под кабинет? — уточнила я у Лалики. Она кивнула.

— Рядом с моим. Он давно пустует, я сейчас пошлю служанок убраться. Мебель там есть. Стол, стулья, полки. Могут еще что-то принести, если надо.

Я благодарно улыбнулась.

— Нет, мне вполне хватит стола и стульев. Спасибо. Тогда через два часа прошу по очереди — вот как сейчас стоите, в таком же порядке — зайти ко мне в кабинет. Я бы хотела пообщаться с каждой из вас. Как целитель и просто как женщина.

Я улыбнулась, надеюсь, не сильно криво. Веселиться не хотелось, но и пугать бедняжек кислой рожей ни к чему. Соберись, Катька, ты профессионал или где?

— Давайте я запишу ваши имена, чтобы не путаться.

Вытащив из-за пояса заготовленные лист бумаги и карандаш, я прошлась вдоль ряда, записывая, как кого зовут.

После все разошлись по комнатам. Я тоже отправилась к себе, готовиться к приему.

Девушек стоит распределить по ролям. Где-то я читала про четыре типа поведения женщин в отношениях. Девочка, любовница, королева и хозяйка. К этому добавим подтипы рабыни и госпожи. Даже домохозяйка может быть робкой и милой хозяюшкой или бой-бабой со скалкой наперевес, которой пофиг, на каком глазу у тебя тюбетейка.

Исходя из этого, будем создавать им имидж.

Два отведенные мне часа я потратила с пользой. Выпросила у мадам запас бумаги, сложила по несколько листов вместе и пополам. Получились импровизированные, рассыпающиеся на ходу тетради. Ничего. Нитки, иголка, пара стежков посередине — и вот личные дела в количестве двадцати трех штук передо мной. Каждое подписано именем. Внутри заготовлены пункты — увлечения, хобби, заболевания, история семьи. Все сразу я вряд ли заполню. Буду общаться и записывать постепенно. Сразу столько биографий я вряд ли в голове удержу, а пропустить какую-то важную деталь вроде аллергии не хотелось бы.

Как и было указано, ровно через два часа дамы начали появляться на пороге моего нового кабинета по очереди. Уборщицы постарались на славу — стол, хоть и старенький, сверкал чистотой, стулья тоже отмыли, как могли, и прикрыли новыми подушками сидения.

Я общалась с каждой, подробно выспрашивала о каких-либо беспокоящих симптомах, — мало ли, кроме тех трех, еще кого-то изолировать уже пора — вела светскую беседу ни о чем, исподволь выпытывая психологические проблемы. Ну не может здоровая женщина, сношающая по пять мужиков в день, оставаться совершенно нормальной на голову. Понятное дело, нашлись и депрессии, и комплексы. Нет, несколько человек были абсолютно довольны своим положением, даже как-то гордились выбранной профессией. Их я сразу поставила на учет. Менять свою жизнь они вряд ли захотят, а вот больше денег — запросто. И секреты, тем более дорогостоящие, я бы им не доверила.

«Девочки» по типажу нашлись сразу же. Близнецы. Ну просто джек-пот. Хорошенькие, беленькие, с длинными, хоть и суховатыми волосами, огромными голубыми глазищами и густо накрашенными черным ресницами, абсолютно выбивавшимися из образа.

Срочно надо придумать коричневую тушь. Или найти хну. Или пусть вовсе не красятся.

Отвечали они хором, потупясь долу и одинаково теребя подолы идентичных платьев. С ними все ясно. Тихие, забитые, ведомые.

Куда интереснее оказалась зашедшая сразу после них гренадерша.

— Дениз? — уточнила я, глядя в список. Я ее еще в строю заприметила. Не заметить дородную, статную великаншу было проблематично. Вот уж у кого все округлости на месте да в изобилии.

Она кивнула, осторожно присаживаясь на стул. Тот скрипнул, но мужественно выдержал.

— Жалобы есть? Выделения, запах, боли беспокоят? — привычно отбарабанила я набор вопросов. Дениз отрицательно помотала головой. Да, эта в поле родит и махать серпом дальше пойдет, что ей какие-то венерические? На один зуб.

— А вообще как? Проблемы, может, какие или обижает кто? — я оторвалась от бумаг и внимательно всмотрелась в ее лицо. Тут важны нюансы: выражение глаз иногда говорит больше, чем целая фраза. Женщина замялась, отводя взгляд.

— Ну же, я лекарь. Мне можно сказать что угодно, дальше меня не пойдет, — я подбадривающе улыбнулась и попыталась нащупать тему. — Дразнят? Обзывают?

— Да пусть попробуют! — фыркнула Дениз, тяжело вздохнула и шире расправила плечи. — Я не особо популярна. Сами видите.

Она развела ручищами — не хуже, чем у мордоворотов на страже Лалики.

Я оценила военную выправку валькирии.

— Милая, да ты же прирожденная доминатрикс! — в полном восторге пробормотала я. Главное, вытравить из нее присущее всем левобережным благоговение по отношению к аристократам — и у нас будет услуга легкого садизма. Для любителей.

Уж потенциальных клиентов я смогу определить. Не зря столько книг по психологии в свое время перелопатила.

Рассвет — или по-местному вечер, время перед сном — мы встречали очередным смотром. В этот раз предводительствовала я.

Прошлась вдоль ряда девочек, заложив руки за спину. Чувствовала себя генералом перед боем, не меньше.

— Наша задача как можно сильнее отличаться от их чопорных, утянутых в корсеты жен. Нет, не спорю, кто-то сюда идет именно поиметь распутный вариант жены, — кивнула я в ответ на вскинувшуюся Лалику, — но большинство хочет разнообразия. Белые лица и ночнушка в пол у них и дома имеются. Значит, нам нужно что?

— Делать наоборот? — пискнула темноволосая девочка слева. Я уткнула в нее палец. Биографию помню: из благородных, но без дара — в пансион отправили, как меня. Потому и запомнилась. Из пансиона вышла, пристроилась гувернанткой к детям одной семьи. А там муж оказался любитель молоденьких. Испугалась, сбежала, осталась на улице без рекомендаций, а Лалика, добрая душа, подобрала.

— Именно! Как зовут? Извини, запамятовала.

— Райли, — еще тише пискнула она.

— И как именно наоборот? — подбодрила ее я.

— Ну… они все закутанные с ног до головы, в корсетах, с турнюрами, с высокими прическами. Мы можем ходить в корсетах без турнюров, показывать, скажем, лодыжки и заплетать косы…

Я потерла пальцем висок. Да, чопорные проститутки — это сильно.

— Мысль идет в правильном направлении. Но! Наоборот — это значит не заковывать тело в корсет вообще. А волосы придется распустить.

Девицы шокировано загомонили.

— Как распустить? — озвучила всеобщие сомнения Лалика. Она слушала мою речь открыв рот, удивляясь нововведениям не меньше девочек. — Это же неприлично!

Именно этого замечания я и ждала.

— А то, чем мы здесь занимаемся, прилично? — четко и громко спросила я, специально отождествляя себя с остальными. То, что я ими торгую, а не продаюсь сама, ничуть не делает меня лучше. Скорее наоборот.

Я обвела взглядом притихших, смутившихся отчего-то женщин.

— Мы падшие ниже некуда. Презренные, всеми отвергнутые, приличные люди отворачиваются, когда мы проходим мимо, плюют вслед и указывают дочерям, что будет, если они не будут осторожны. Так?

— Так, — девицы потупились, кто-то закусил губу, борясь со слезами. Лалика смотрела волком — что я ее девочек стыжу!

— Не так, — отрезала я. Вот теперь я владела всеобщим вниманием на сто процентов. — Мы ночные бабочки Дорсетта. Мы жрицы любви. К нам идут за тем, что не видят дома: за красотой, вниманием и удовольствием. И мы им это все обеспечим. Но! Для этого мы для начала должны любить и баловать сами себя. Иначе как мы подарим любовь другим, если не знаем, что это такое? Начиная с сегодняшнего дня, будем тренироваться в самоуважении и принятии себя такими, какие мы есть. Поверьте мне, среди аристократок полно девиц, с которыми я бы срать на одном поле не села, не то что в одном доме жить.

По рядам внимательно слушавших меня женщин пронесся смешок. Они внимали мне как завороженные. Бедняжки настолько привыкли считать себя даже не вторым, каким-то пятым сортом, что слова о любви к себе стали для них раздирающим душу откровением. У кого-то на глазах все же блестели слезы, но это были уже другие — не оскорбленной гордости, а благодарности.

Я в самом деле принимала их такими, какие они есть. Мадам дала мне приют, когда могла оставить на растерзание громилам. Хоть и собиралась потом заставить отработать — так это не она, это жизнь на левом берегу такая. У нее еще не худший бордель, я бы даже сказала, лучший.

Наслушалась за эти сутки от девочек всякого.

Не знаю уж, как бы я рассуждала, если бы пришлось и в самом деле обслуживать пятерых за ночь. Не пробовала, не могу ничего утверждать.

Но помочь девочкам выбраться из этой клоаки я должна хотя бы попытаться. Как говорится, не можешь остановить безобразие — возглавь его.

Мне категорически не нравился творящийся на левом берегу беспредел. Пока что я готова играть по их правилам, но свои собственные я уже начала продумывать.

Третий день в борделе начался нетрадиционно.

То есть само по себе пребывание в борделе для меня было в диковинку, и каждое утро я открывала для себя в этом мире что-то новое, чаще неприятное.

Но собственный некролог бил все рекорды дурных новостей.

По моей просьбе Лалика договорилась с разносчиками газет, и теперь каждое утро под входной дверью меня ждал сероватый листок левобережной «Тудей» и хрустящие, отбеленные, сложенные пополам три листа правобережной «Таймс» почти современного качества.

Самое забавное, я даже не удостоилась первой полосы в газете. Где-то на предпоследней странице мелким шрифтом давалась новость о несчастной принцессе, скончавшейся в глуши от неведомой хвори. Приводилась моя краткая биография, в которой не было ни слова о хромоте и скрюченной руке, зато много внимания уделялось моей набожности и религиозности. Ага, прямо вот в семь лет уже решила посвятить себя служению Всеединому.

Все это размещалось между объявлениями о продаже-сдаче в аренду комнат и сведениями о погоде на неделю.

И ведь люди верили!

Хоть газеты за завтраком читала только я, девочки уже были в курсе новости. Слухи разносятся быстрее печатного слова. Принцесса удостоилась сочувственного вздоха и комментария от Лалики в духе «отмучилась, бедняжка».

Нет, я понимала, что тайна следствия превыше всего и, скорее всего, убийцу ищут, а обтекаемые фразы о причине смерти — способ усыпить бдительность преступника, но читать откровенное вранье было, мягко говоря, неприятно. Насколько развита в местных фобия различных заболеваний, что даже упоминать о них не хотят. Лучше принцесса будет монахиней, чем, не приведи Всеединый, калекой.

Лицемеры.

Лучше бы медицину развивали. Ну не верю я, что при наличии практически всемогущей магии они не могут вылечить банальное ДЦП. Если даже я на коленке сделанными заклинаниями справилась, то местные десяти или хотя бы пятибалльные маги вообще должны исцелять движением брови. Раз не исцеляют — значит, плохо исследуют. Или вообще не заморачиваются.

Чем больше я знакомилась с местным бытом, тем больше хотелось попасть в академию. Не потому, что меня там чему-то научат новому (с моей единичкой о многих заклинаниях только мечтать), а потому, что любопытно посмотреть на саму систему обучения новых кадров. Что-то мне кажется, трупы они не вскрывают.

На проповедях по утрам и вечерам в пансионе я успела наслушаться всякого. И если пока я жила на две жизни, — или спала? — пропускала всю религиозную ерунду мимо ушей, то сейчас внимала как губка. И вычленялись очень интересные вещи.

Например, тело человека после смерти трогать грешно. Максимум переодеть. Обследовать, тем более, вскрывать покойников, даже умерших не своей смертью, строго запрещалось религией.

Формально государство считалось светским, то есть церковь отдельно, король отдельно. Но последние лет сто монархи так внимательно прислушивались к архиепископам, что фактически превратили Рион в теократию. Все устраивалось по слову божию, ну, кроме тех пунктов, когда нужно было делиться нажитым и любить ближнего.

И если в пансионе я еще испытывала какие-то иллюзии по поводу того, что для врачей будет сделано исключение, то как только я попала на левый берег — все воздушные замки рассеялись как дым. Во время разговора с девочками я узнала не только об их болезнях и проблемах. Выяснилось очень много полезного о жизни в Дорсетте и за его пределами, о чем в газетах не прочитаешь и от монахинь не услышишь.

Целители как маги были на вес золота.

Ну, то есть драли за свои услуги по-страшному.

А иной медицины в Рионе не предлагалось. Были еще травницы, коновалы и цирюльники. Первые еще оказывали услуги повитух.

Коновалы — они же ветеринары по-привычному — лечили животных и бедных людей теми же методами. Ну то есть выгнать глистов, перевязать рану или вправить вывих — это к ним. Болит зуб — это либо к травнице, за припарками, либо к цирюльнику — выдирать. По понятным причинам все предпочитали травниц, но иногда отвары не помогали.

В огромную больницу с дежурными лекарями и новейшим оборудованием шли в самом крайнем случае.

Собственно, так в борделе оказались близнецы. Они расплатились собой за лечение матери. Она сильно болела после шестых родов, и любящий муж не придумал другого способа заработать, как сдать старших дочерей в бордель.

Я бы на его месте просто поберегла жену от частых беременностей, но кто меня спрашивает.

Зато лечили там практически от всего. На какое-то время.

Как я уже выяснила раньше, целители залечивали повреждения и, так сказать, восстанавливали организм.

Однако, имелось одно жирное «но».

Если, к примеру, на руке был закрытый перелом, его заращивали. Складывали, конечно, если он в раздробленном или смещенном состоянии, а там — как пациенту повезет. Заросло же и не болит. Сразу. А что запястье ноет на погоду и сгибается не до конца, так то уже проблемы клиента.

Когда вставал вопрос, остаться совсем без руки после коновала или получить с трудом, но подчиняющуюся конечность, люди не раздумывая выбирали второе.

Мне, например, было непонятно, чему можно научить без наглядного примера, но тут вступала в игру религия. Тело же вскрывать и резать нельзя, а как целитель узнает, что из себя представляет нормальная лучевая кость, если он ее никогда не видел? Неужели спасал магический сканер, которым я так восхищалась?

А вот с этим вопросом мне придется подождать до академии. Были у меня догадки по этому поводу.

Магия, похоже, подчинялась разуму до смешного. То есть если ты знаешь, что искать, — какие мышцы, например, или сосуды в руке тебе нужны — она найдет. А если ты себе смутно представляешь строение организма, она так и покажет — смутно.

Это всего лишь мои мысли, кто знает, как оно на самом деле. Но слишком уж оно похоже на правду. Тогда можно объяснить невозможность моего излечения в детстве. Если лекарь не знает, где в голове сосуды и как вообще выглядит здоровый мозг, как он может привести пациента в порядок? Это же не воспаление или порез, чтобы зажить от сырого потока силы.

Оставив теоретические вопросы на потом, я глянула в окно и поторопила девочек. Пока не совсем стемнело, я хотела их вытащить походить по набережной. Свежий влажный воздух будет им полезен. Они собирались неохотно, явно предпочитая полежать и отдохнуть, раз уж такая возможность представилась.

— Давайте-давайте. У вас еще почти неделя впереди, належитесь еще.

Я преследовала и вполне корыстный интерес. Хотелось посмотреть на окружающий нас квартал. Это я прямо сейчас сбегать не собираюсь, а через две недели кто знает, как все повернется.

Прогулка как-то не задалась. Сразу стало понятно, что в стенах дома воздух был куда чище и приятнее, чем снаружи. Пахло химией и чем-то гадостным, вроде сточных вод, а то, что я приняла за туман, оказалось густым смогом.

— Позавчера же такой гадости не было? — растерянно пробормотала я, пытаясь разогнать липкую взвесь перед лицом ладонью.

— Так воскресенье было, — пояснила Райли. Она шла рядом со мной и периодически заглядывала в лицо, будто пытаясь убедиться, что я на самом деле не считаю их людьми третьего класса. — Фабрики закрыты, воздух чуток очищается. А с понедельника все по-новой.

— Ты откуда такая наивная? — Дениз покровительственно похлопала меня по плечу, чуть не уронив. Силушка в ней все-таки богатырская.

— Из Блэграсса, — машинально назвала я тот городок, где купила билет. Девочки фыркнули.

— И как только из эдакой глуши такая умная появилась? — хмыкнула будущая доминатрикс. Я только тяжело вздохнула. Знали бы вы, девочки, откуда я такая умная на самом деле… Бежали бы с воплями ужаса, наверное.

— Ну где-то же вы отдыхаете? Не сидите целыми днями взаперти? — взмолилась я о подсказке. Дениз пожала плечами.

— Отсыпаемся мы, — пробасила она. Я вздохнула. Тяжела она, жизнь проститутки. Хорошо, что один выходной в неделю мадам каждой дает. Да и то загнуться недолго. Хотя, в любом случае на левом берегу долго не жили. К сорока уже покрывались морщинами от удушающего смога и теряли зубы от некачественной еды. Про остальное, внутреннее, я вообще молчу.

— Я иногда на крышу хожу, — тихо добавила Райли, а я навострила уши. — Оттуда вид красивый и смога почти нет.

— Показывай, — решительно кивнула я, разворачиваясь обратно. Нагулялись.

Глава 8

Четыре этажа старинного дома возвышались над смогом, открывая потрясающий вид на светящийся первыми вечерними огнями правый берег, тонущий в дыму левый и отражающую все это безобразное неравенство реку.

С высоты было отлично видно, что изначально оба берега планировались одинаковыми. Дом, в котором расположился бордель, зеркально повторял постройки на противоположном берегу.

Я прищурилась на сияющую громаду белоснежного дворца. Скорее всего, вот он, виновник разделения. Богатые и знатные норовили поселиться поближе к королю, а люди попроще жили где осталось. Потом пришла пора строить фабрики — ну не будут же они дымить рядом с дворцом, право слово. Еще закоптят. Их отправили на левый берег. Вскоре они начали загрязнять воздух — и на реке возникла преграда, отделявшая загазованные нищие кварталы от чистых и опрятных богатых.

Как мне рассказала сама Лалика, гулявшая по крыше вместе с нами, маги-воздушники по очереди дежурят на правом берегу, следя за тем, чтобы ветер все время дул в нужную сторону. Хотя бы от реки влево. На правом природе позволяется творить, что ей заблагорассудится. А то никаких магических сил не хватит.

Кроме капитального ремонта в гостиной, я добавила в смету еще и срочную постройку зимнего сада. Зима на носу, если сейчас засадить зеленью и не прикрыть от холодов, погибнет все. А гулять и отдыхать где-то на свежем воздухе надо.

Ничего сложного: проложить основу из металла и застеклить. Некоторые окна нужно будет сделать открывающимися, на будущее.

Не представляю еще как, но я собиралась заняться очищением города. И в прямом, и в переносном смысле.

— У вас есть какие-нибудь знакомые в пригороде? Или неподалеку есть магазины, торгующие саженцами? Пока еще не слишком поздняя осень, можно посадить какую-нибудь траву, еще некоторые кусты тоже лучше приживаются ближе к зиме.

— Есть, как не быть. У Дениз и Милли семьи в деревне остались. Они им деньги посылают. Напиши список, я скажу им привезти.

Я кивнула, оглядывая еще раз крышу. Над далеким морем пламенел закат… уходить вниз, в бытовые проблемы, не хотелось категорически. Но надо. Иначе плакала моя свобода и вложенные в нее деньги.

Где Лалика нашла каменщиков и электриков, согласившихся работать по ночам, не знаю. Но не будут же они сверлить, когда мы все спим? Так что уже часа три в гостиной шел полным ходом ремонт. Я надеялась уложиться в сегодня-завтра.

Когда я пришла к мадам с просьбой поставить второй генератор, она меня чуть не послала. К счастью, я успела вставить фразу «за мой счет», что решило вопрос положительно. Лалика скривилась и уточнила, что ремонт тоже за мой счет, раз уж это все — она неопределенно помахала рукой — моя идея.

Идея обошлась в два фунта из моего золотого запаса.

В воздухе витала пыль. Рабочие скоблили канавки в мягком бетоне стен, чтобы проложить проводку к нишам. Потом все закроет штукатурка, так что пусть ковыряются.

Для моей задумки требовался генератор посильнее. К счастью, денег в моей заначке как раз хватало на ремонт и новое оборудование, и еще оставалось на прочие непредвиденные расходы, которые — я не сомневаюсь — будут.

Что я творю, вкладываясь последними деньгами в бордель, я старалась не задумываться. Лалику в районе уважали, и, даже вздумай я сбежать, далеко не уйду. На правый берег меня не пустят, а на левом мне тогда не жить.

Вариант уехать в Провенс, конечно, актуален всегда, но, пока можно без этого обойтись, я предпочту остаться в своей родной стране.

В конце концов, не просто так же я попала именно в тело принцессы. Не прачки и не крестьянки. Значит, у меня есть в этом мире некая миссия. А выполнить ее, сбежав в другую страну, где я никто даже по рождению, мне точно не удастся.

Критическим взглядом оценив ремонт и указав на пару неточностей в планировке — мне нужны были поворачивающиеся софиты, а стойки под них пытались привинтить намертво, а еще проводку дальше, к генератору, вели прямо по полу, толстыми шнурами, когда нужно вдоль стен, чтобы девочки не спотыкались, — я удовлетворенно вздохнула и закашлялась от ядреной пыли.

Мне уже виделся будущий зал. Не хватало мягкой мебели, но ее обещала обеспечить маман.

Чего-то еще не хватало… Я пыталась воссоздать атмосферу клуба для элиты, но в фильмах всякие суперагенты и миллионеры обычно первым делом заказывали выпивку. Ну точно!

— У меня назрел вопрос, — я повернулась к Лалике. — В вашем заведении разрешена продажа спиртного? Или это возможно только в барах?

— Конечно в барах! — брезгливо надулась Лалика. — Кроме того, мне совершенно не нужны неприятности. Напьются, будут буянить…

— На такой случай у нас есть вышибалы. И потом, одно дело напиться в комнате — тогда, я согласна, девочки будут в опасности. И совсем другое — выпить бокал-другой в общем зале, в компании, под хорошую закуску… А бары навынос выпивку дают? Или, например, могут катеринг организовать?

— Кого? — не поняла мадам. Я нетерпеливо отмахнулась, загоревшись идеей. Ну не может такого быть, чтобы в местных не совершенных еще законах не нашлось для нас лазейки.

— Скажите мне, какой самый-самый приличный бар в округе? Где меньше всего драк и не разбавляют выпивку?

Лалика недоуменно пожала плечами. Я невольно перевела взгляд на мордовортов за ее спиной. Женщинам же, наверное, в такие места нельзя, даже проституткам. Или проституткам как раз можно? Запуталась я в истории и реальности. Ничего, опытным путем выясним.

— У Доннели лучшее пиво во всем районе Оксо, — пробасил левый мордоворот. Я благодарно кивнула и накинула свое пансионское пальто. Еще заметка на завтра — заказать новую одежду. Девочкам — для работы, себе — для жизни. Ничего не успеваю, ужас!

Замотавшись поплотнее в шарф, я двинулась к двери. Медленно.

— Возьми с собой Пэдди, — ожидаемо произнесла Лалика мне в спину. Рядом со мной моментально вырос молчаливый бугай с увесистыми кулаками. Надо бы к ним присмотреться, чтобы хоть различать, если что. — В одиночку ночью ходить по левому берегу небезопасно, особенно молодой девушке.

Ну да, а про то, что я могу сбежать, она даже не подумала, конечно.

Куда я денусь с подводной лодки. Хорошо, будет кому дорогу показать.

На пороге я обернулась:

— Надеюсь, у вас найдется самый свежий сборник законов Риона? Мне бы хотелось с ним ознакомиться. Потом, когда вернусь.

Мадам только озадаченно кивнула. Похоже, за моей мыслью она не поспевала.

Неудивительно. Мы привыкли жить в совершенно другом ритме. Телевизор, компьютер, под это все еще телефон одним глазом — для нас нормально усваивать тонны информации за минуты. Поначалу, когда я только сюда перенеслась, страдала от натуральной информационной и сенсорной ломки. Первую чуть облегчала библиотека, но созерцать день ото дня одних и тех же людей, стены и пейзаж — я просто лезла на стену. Ни тебе соцсети полистать, ни попы силиконовые оценить. Скукота.

Мое появление в самом солидном баре левого берега вызвало нездоровый ажиотаж. Я порадовалась, что взяла с собой Пэдди. Молчаливо, но угрожающе сопящая тень за моей спиной отпугивала даже сильно подвыпивших любителей потискать мягонькое, что уж говорить о трезвых. Те по стеночке, осторожно, стали пробираться на выход.

Владелец, рыжий и конопатый здоровяк, не дотягивавший, впрочем, до сопровождавшего меня Пэдди, недовольно глянул на нас поверх протираемого им стакана. Как же, клиентуру распугиваем.

— Мне что-нибудь покрепче и поприличнее, моему сопровождающему… — я вопросительно оглянулась на бугая, он отрицательно покачал головой. Молодец, на рабочем месте ни-ни. — Соку.

Я присела на высокую барную табуретку не без труда. Она явно не была рассчитана ни на мой птичий рост, ни на юбки.

Бармен налил мне в крохотный стаканчик что-то прозрачное, а к Пэдди пододвинул густое и желтоватое, в высоком фужере. Ближе к смузи, а не соку. Ну да, все натуральное — внутри, скорее всего, выжатое яблоко с мякотью. Или груша.

Я выдохнула и решительно выпила предложенное одним махом. Даже занюхивать не понадобилось. До водки градус явно не дотягивал. Хорошее пиво. Или скорее соджу, судя по прозрачности.

Пэдди задумчиво отхлебнул сока, кивнул в ответ на мой взгляд — мол, не разбавлено. Я мило улыбнулась рыжему за стойкой.

— Вы владелец этого чудесного заведения?

От неожиданности — девица не только не подавилась, но и связно разговаривает, — бармен сам поперхнулся и смог только согласно потрясти головой.

— Давайте пройдем куда-нибудь, где нет посторонних ушей, и обсудим мое небольшое, но весьма заманчивое для вас предложение.

— Разумеется, леди, — рыжий склонился в небольшом поклоне и указал рукой направление, куда-то вглубь бара. Я не стала его поправлять. Хочет считать меня аристократкой — пусть его. Тем более, что он технически прав.

Из отведенной мной самой на реформы недели уже прошло четыре дня, и новая гостиная, точнее, зал для приема дорогих гостей, начал вырисовываться из-под ремонта.

Следующим пунктом моей программы стало, собственно, составление программы. Какой бы я крутой номер ни задумала, на нем одном мы не выедем. Нужно занять аристократию хотя бы на час, как в театре, а лучше на два. Пущенный по моей просьбе на правом берегу слух обещал незабываемые впечатления и острую новизну для всех посетителей. Лалика ощутимо нервничала — простой на неделю обещал ей неприятности с «крышей», но поскольку платит она помесячно, шансы выкрутиться еще были. Я нервничала еще больше, но упорно делала вид, что все идет по плану.

Мне терять, если что, пришлось бы куда больше.

Вечером третьего дня я села в своей новой комнате, которая была обставлена куда роскошнее старой кельи в пансионе, и, положив перед собой на туалетный столик чистый лист бумаги, крепко задумалась.

Для начала выписала все, что я помнила о борделях моего мира. Получилось не очень много — темой я как-то не увлекалась. В соседнюю колонку пошло все, что я знала о выступлениях звезд и подобных мероприятиях. Подтанцовка, слабые группы в самом начале на разогрев, потом, собственно, звезда и прочие разрозненные факты. Многие клиентки салона во время процедур любили поболтать, особенно если маска или крем в рот при этом не лезли. А поскольку захаживали к нам в большинстве своем богатые дамочки, всякого рода тусовки и концерты составляли основную часть их повседневности.

Лист начинал радовать заполненностью.

Я потянула следующий из стопки. За четыре дня нам нужны костюмы, нужно отрепетировать хоть несколько танцев с девочками — я одна час прыгать по сцене не потяну, да и на мои кости вряд ли кто посмотрит с восхищением. Нынче в моде плавные, женственные округлости, крохотный ротик и огромные глаза. По критерию глаз я проходила, все остальное, увы, оставляло желать и мечтать. Мне-то оно и не надо — я специально делала себе не привлекательное по местным меркам лицо, но публика-то хочет лицезреть красоток.

А округлостей у меня пока что и вовсе не наблюдалось.

Значит, нужно искать «звезд».

Лалику я отловила утром, как раз перед тем, как она отправилась спать. Бордель по-прежнему жил ночным расписанием, просыпаясь ближе к обеду и засыпая на рассвете. Менять уклад жизни и ритм сна из-за какой-то недели никто не захотел.

В принципе и правильно. Это еще какой стресс для организма. Нужно бы и мне, кстати, временно перейти в такой режим, на ближайший год точно.

Пока в академию не поступлю.

— Нам нужны еще женщины, — огорошила я ее прямо на пороге кабинета. Выпученные в изумлении глаза я оценила по достоинству и проскользнула мимо нее, открыв пошире дверь, которую она собиралась уже захлопнуть.

— Зачем нам еще девочки? У нас и места-то столько нету, — пролепетала мадам, чуть придя в себя. Она обошла меня, присматриваясь, будто опасалась, что я чем-то болею. Психологическим.

Ну да, такая нежная фиалка, которая норовит набить бордель под завязку товаром. Культурный шок.

— Не для этого, — поспешила я ее успокоить. — Нам нужны костюмы для выступления, а значит, швеи, официантки, кухарки, в конце концов. Еду-то мы подавать здесь можем, я проверяла.

Я и в самом деле успела проштудировать весь сборник законов. По сравнению с УК РФ он казался тоненькой брошюркой. Суды еще не успели набрать достаточное количество прецедентов для всех поправок. Сами органы правосудия еще столетия не отпраздновали: раньше все аристократические тяжбы разбирала Королевская Дознавательная служба, а мелкие дела вообще решались на месте, стражниками. Когда население начало прирастать, стало понятно, что такая система не работает. Появился свод законов, а потом из Королевской Дознавательной службы отпочковалась дочка, Королевская Судебная палата. Дела там решались только глобальные, которые требовали разбирательства с доказательствами, защитой и обвинением. То есть банальная драка в баре разнималась на месте теми же стражниками и штраф выписывался всем участникам. А кража, например, расследовалась, если находился подозреваемый — дело шло в суд. Ну, практически как у нас. Только вот обвинительных приговоров было подозрительно много по сравнению с оправдательными.

Короче говоря, попался — значит виновен.

Категорических запретов — кроме классических: не убий и не укради — было не так уж много. Но, например, продавать спиртное на территории, не принадлежащей бару, было запрещено.

Лалика с моей подачи сдала в аренду — официально, с договором и оплатой, — угол в гостиной, как раз достаточный для организации барной стойки. Распивать спиртное где угодно не запрещалось, а, собственно, операция по продаже осуществлялась технически на территории бара.

И подобных лазеек было море… Если знать, куда смотреть.

Я, подкованная мамиными сериалами и налоговой, знала.

Пятый день мы посвятили отбору. Нам нужны были швеи, кружевницы, помощницы по хозяйству, официантки наконец — кто-то же должен разносить выпивку и при этом быть не против щипка за зад, а возможно и чего-то большего. Я попросила Лалику кинуть клич по другим заведениям, вдруг у них есть девочки, готовые подработать сверхурочно. Их мы принимали отдельно, после захода солнца.

А с утра я, позевывая, сидела в обновленной гостиной за временно поставленным столом — там, где уже завтра плотники поставят сцену.

К нашим дверям на улице выстроилась очередь. Для разнообразия из женщин. Редкие прохожие поглядывали на собравшихся с интересом: не каждый день перед борделем собирается толпа желающих в него попасть.

У входа, где маман обычно встречала клиентов, дежурила одна из поварих. Я ее выбрала за каллиграфический, на удивление, почерк. Отец был писарем при какой-то конторе, пояснила она, заметив мой интерес.

На всякий случай, я попросила записывать данные всех пришедших женщин. Имена, фамилии, адреса, даже приметы, потому что Молли Джонс на одной улице могло быть несколько, а с нумерацией домов на левом берегу туго.

Терзало меня нехорошее чувство, что пришедшие на отбор в бордель дамы не рассчитывали отделаться просто шитьем. Наверняка были готовы к худшему. А от готовности один шаг до действительной продажи себя. Как та девица, что встретилась мне в первый день. Прямо на улице.

Подобного я не желала ни одной из них, поэтому уже сейчас прикидывала, как я могу их занять на постоянной или полупостоянной основе.

Через час у меня замельтешило в глазах от обилия кружева, вышивки и разнообразных фасонов. С готовки я снимала пробу буквально по крошечке и то уже объелась так, что не лезло. Хорошо, помощница кухарки и две горничные освободились пораньше и пришли мне на помощь. Я конечно могу отличить вкусное от невкусного, но кто знает, что у этих богатых принято есть и смогут ли это приготовить левобережные. Так что я оставила еду на них, объяснив еще раз на всякий случай, что нам важнее всего вкус и качество. Смещать их и нанимать новых никто не собирается, — чтобы они не боялись конкуренции и не завернули какую-нибудь талантливую кулинарку — а хорошее продуманное меню в их же интересах. Зарплата будет больше всем.

Убедившись, что меня поняли, я переключилась на одежду.

Тут я хотя бы знала, что мне нужно, и этого наверняка местные еще не видели и не придумали.

Ближе к вечеру к нам присоединилась Лалика. Ей было любопытно, что же я такое затеваю, но спросить напрямую ей не позволяла гордость и необходимость поддерживать собственный авторитет, поэтому она молча и очень внимательно за мной наблюдала. Да на здоровье! Пока не мешает — пусть следит. Ей же потом самой справляться, если все пройдет по плану.

Поток женщин не иссякал. Я делала пометки напротив любезно составленного поварихой списка, который уже занял не одну бумагу, а целую стопку. Каких-то помечала как запасных, несколько особо талантливых сразу загрузила работой. Не я же буду бегать ткань выбирать — у меня других дел непочатый край.

Чем больше я выслушивала кратких биографий соискательниц, тем яснее понимала, что женщинам в этом мире работы практически нет. Если ты не стираешь, готовишь или шьешь, тебе прямая дорога в бордель. Даже горничные и гувернантки были морально готовы к приставаниям со стороны хозяев, откуда до нас рукой подать.

Пекари, писари, продавцы, владельцы любого бизнеса были мужчинами. Чаще всего аристократами, особенно если бизнес прибыльный и крупный вроде фабрики, но и управляющие, и наемные работники все равно оставались мужского пола. Женщинам оставалось ждать мужа домой с зарплатой, а платили простым людям здесь так, что обнять и плакать.

Получался замкнутый порочный круг.

— Кружево, шитье, готовка? — привычно пробормотала я, занося карандаш над бумагой напротив очередного имени.

— Я умею очень быстро писать, — пробормотала женщина едва слышно. Мне даже сначала показалось, что мне показалось.

— Насколько быстро? — я рукой придержала уже собиравшуюся подать знак выводить претендентку Лалику.

Вместо ответа женщина достала из сумки блокнот и карандаш. Я прищурилась.

— Как тебе мысль, если мы наймем ее для стенографии происходящего в гостиной? В том представлении, что я запланировала на эту неделю, нам бы пригодилась запись.

— Стено-кого?.. — растерянно переспросила Лалика.

— Стенография. Это специальная система значков, которой писать можно быстрее, чем буквами.

— А зачем она нужна? Воздушники могут писать сразу тремя или даже пятью карандашами, чисто и аккуратно.

Я заметила, как женщина поникла плечами, но упорно продолжила черкать в блокноте. Наверное, не раз слышала подобные доводы и все равно тренировалась, развивала свою систему. Ох уж эта местная расслабляющая изобретателей магия!

— А у нас есть разве воздушники на левом берегу? — я подняла руку. — Стоп!

Женщина послушно замерла. Поднялась и передала мне подрагивающий от ее пальцев блокнот.

— Что это? — изумилась вместо меня Лалика, глядя в неразборчивые закорючки и палочки.

Женщина взяла блокнот обратно и зачитала с выражением:

— Как тебе мысль, если мы наймем ее для стеногапии…

Я не могла поверить ни глазам, ни ушам. Передо мной стояла изобретательница той самой стенографии в этом мире.

— Только не говорите мне, что сами изобрели эту знаковую систему, — пробормотала я. Женщина вздернула подбородок.

— Именно так и было, — подтвердила она. — Я взяла за основу древнее криптографическое письмо, чуть усовершенствовала, подогнала под количество букв…

Женщину звали Джейн Уиллис. На постоянную работу мы ее, естественно, взять не могли, да и она бы не пошла. У нее муж, который, несмотря на всю патриархальность местного мира, поощрял занятия жены вроде бы бесполезным хобби, и двое детей. Раньше ее отец, а теперь муж, держали небольшую книжную лавку, но в основном зарабатывали поставкой канцтоваров в бордели и прочие заведения левого берега. Как ни странно, им тоже нужно вести бухгалтерию.

То, что лавка перешла по наследству мужу, а не ей, подразумевалось как-то само собой. Милый родной шовинизм в действии. Хорошо хоть мужик попался адекватный.

Пару-тройку вечеров в неделю по несколько часов мы ее займем точно. Пусть сидит в подсобной комнатке у входа в зал — за занавесками и в полумраке дверь никак не разглядеть. Поставим ей стул, небольшой стол, обеспечим светом.

Думаю, Лалика решила, что я собираюсь шантажировать клиентов, и, похоже, идею всецело одобряла. Но моя задумка была куда масштабнее простого вымогательства.

Осведомители маман сработали на ура — по правому берегу гуляли самые разные слухи про новый стиль работы борделя. Я предложила назвать его «Оранжереей». Аристократам будет проще обсуждать свои похождения, если это будет звучать как «в Оранжерее появились новые цветочки», или «эта Лилия из Оранжереи — просто прелесть». А загадочность и таинственность — она всегда привлекает… И добавит нам новых клиентов.

Оценив фронт работ и объем необходимого пошива, репетиций и прочего, я решила не гнать лошадей. Танцы подождут. Пусть девочки отдохнут, придут в себя, потихоньку начнем разучивать движения со следующей недели.

Для торжественного открытия «Оранжереи» у меня родилась гениальная задумка. И для нее нужны были только базовые, простейшие в пошиве платья. За два оставшихся дня вполне успеем.

За сутки до даты икс я решила побаловать девочек, да и себя заодно. В двух кварталах от борделя располагались общественные сауны, и как раз сегодня там был женский день.

Десять шиллингов — и все приземистое здание в нашем распоряжении на целые сутки. Внутри остались только банщицы и подавальщицы — даже в этом отсталом мире догадались, что после парилки очень хочется есть, а в особенности пить.

От банщиц, кстати, я ожидала куда большего. Хорошо, уточнила заранее у Лалики процесс помывки, а то пришла бы и сильно удивилась.

Банщицы приносили чистую воду, горячую и холодную, следили за чистотой бани и бадеек и меняли простыни и полотенца. Уборщицы, одним словом. Все. Ни тебе веничком похлестать, ни массаж сделать. Да и воздух в сауне был сухой, но не особо горячий. Так себе, в общем.

Но расслабиться нам это не помешало. Заодно осмотрела всех на предмет болячек. В сауне оно сподручнее. Так-то они раздеваться передо мной и перед друг другом стеснялись, а моются ведь люди в обнаженном виде. Хотя многие норовили и на полку лечь в сорочке.

Нет, у меня просто разрыв шаблона с этими скромницами.

Повезло бабочкам, — и мне вместе с ними — что мы блондинки. На ногах шерсть практически незаметна, если на солнце не приглядываться, а под мышками я безжалостно удалила все горячим воском. Девки выли, но терпели. Видели у меня результат.

И в чистоте держать тело проще.

Я заранее попросила банщиц оборудовать мне рабочее место для маникюра и педикюра. Без непонятной им терминологии, понятное дело. Просто описала, что нужно сделать, они и постарались.

Одно кресло водрузили на небольшое возвышение — несколько толстых досок положили одну на другую. Рядом пара табуреток для ног и инструмента, у подножия импровизированного трона еще один низкий стул, для меня.

Инструментов-то особых и не нашлось. Обычные небольшие ножницы, которые я обозначила для себя как маникюрные, несколько камней разной степени жесткости. Какие-то вроде пемзы, другие вполне годились подпиливать ногти. Ну и алкоголь для дезинфекции. На этом все. Девочки утверждали, что такими же камнями и ножницами пользуется и правый берег — вроде как у них все лучшее, мадам лично следит.

Неужели даже до щипчиков и пинцета не додумались? Надо будет к мастерам наведаться, подкинуть идею. Таких заготовок у меня постепенно скапливался целый список. Писала я на русском, чтобы не прочитали и не воспользовались, но реализовывать пока не спешила. Я и так высовываюсь по самое некуда с борделем, не хватало мне еще внимания к себе привлекать.

Сделать маникюр на двадцати парах рук и педикюр на таком же количестве ног — это не шутки. Другой вопрос, что при таком скудном арсенале сделать я ничего сверхъестественного и долгого не могла. Ну подровнять, ну кутикулу почистить. Скраб, массаж маслом. Ноги еще пемзой потереть. На некоторых ступнях у меня просто руки чесались по опасной бритве, — вроде такое здесь уже изобрели — но пока решила повременить. С этим инструментом надо руку набить, а то сниму лишний слой мозоли — будет бедняга с раной ходить. Я же и подлечу, конечно, только зачем оно нам обеим, стресс такой? И мне еще пока что не до того — у меня болезные в борделе остались не пролеченные.

После процедур выдавала каждой по порции скраба для тела — спитый кофе мне кухарка собирала несколько дней, плюс мед как питание и дезинфекция одновременно — и отправляла в сауну. Полежать, намазаться, посидеть и ополоснуться.

Грязные простынки полетели в стирку, бабочки завернулись в поднесенные банщицами свежие и по очереди снова вернулись ко мне — теперь надо было заняться волосами. Мыли их тут обычным мылом, и хорошо, что вообще мыли. Многие на левом берегу такой дурью не заморачивались. Счета за воду приходили нешуточные, да и не во всех домах вообще были водопровод и канализация. Та часть, что у набережной, и ближайшие три-четыре квартала строились параллельно с правобережьем, поэтому все удобства закладывали изначально. А потом, когда пошло социальное расслоение по берегам и начали строить новые дома уже в расчете на бедноту, излишествами никто не заморачивался. Слив был один на несколько домов: прямо люк в канализацию — туда все относили помои и самые настоящие ночные горшки.

Провести в дом удобства можно было, но оно стоило отдельных денег, и большинство предпочитало на таких «мелочах» экономить. Я этого вообще не понимала. Неужели тяжело было провести везде канализацию? Это же своими руками себе биологическую бомбу организовали: рано или поздно рванет такими инфекциями, что мало не покажется.

Но, как всегда, экономия государственного бюджета прежде всего, а граждане могут повысить себе уровень жизни за свой счет.

Даже в общественных банях не было душа! Хорошо хоть канализацию провели. Чтобы ополоснуться после сауны, использовали систему «отключили горячую воду» из моего детства. То есть большой бак очень горячей воды, каждому свой тазик, ковшик и кран с холодной. Дальше как всегда.

В борделе, к счастью, душевые имелись почти в каждой комнате. Все для удобства клиентов — мало ли, им понадобится освежиться. Ну и работницам заодно.

Когда все девушки наконец-то распустили свернутые рогаликами волосы, я только ахнула. Мне казалось, что у меня они длинные, аж до пояса, но это я других не видела. У некоторых они достигали колен! Правда, секлись нещадно и тусклые-ломкие какие-то. Ну хорошо хоть густые, а остальное поправимо.

Женские волосы в моем плане играли немаловажную роль. Поэтому на маску для них я тоже расстаралась: целую партию яиц угрохала. Ну и мед с лимоном, куда без них. И снова в сауну, замотав голову в полотенце: в горячем воздухе оно быстрее и качественнее подействует.

Смывать наказала только холодной водой! Не хватало еще потом вымывать свернувшееся яйцо из волос.

На лицо я всем намазала смесь овсянки с медом, освежить кожу. Вообще, меда я сегодня извела полный бочонок — на шиллинг, не меньше. Хорошо, что родные Дениз и правда оказались из недалекого пригорода и не отказали в помощи.

Еще бы отказали! Мы платили звонкой монетой.

Так что на столе теперь, кроме привычных горячих блюд, всегда были свежие фрукты и овощи, мед и грибы-ягоды. На крыше полным ходом строилась оранжерея, саженцы в которую обещали подвезти через пару недель. Кроме того, я составила список трав, семена которых мне понадобятся. Не все я смогу вырастить сама — за чем-то придется идти в лавку. Да за всем поначалу. Пока оно еще вырастет…

Но, что могу, постараюсь посадить.

Не всем пришлись по вкусу нововведения, но насильно я никого заставлять не собиралась. Сами поймут через несколько недель, глядя на не таких строптивых коллег.

А шкуркой или кусочком фрукта-овоща еще и лицо намазать можно. Для дополнительной витаминизации.

В общем, к понедельнику бабочки сияли здоровьем и красотой, насколько это было возможно, и готовы были поразить общественность.

Глава 9

Бордель приветственно сиял огнями, видными издалека даже сквозь густой смог.

На входе стояла сама мадам Лалика и раздавала всем посетителям серебристые полумаски и номера на длинной ручке. Не заметная в тени стенографистка записывала цифры и комментарии маман. Либо та обращалась по фамилии к гостю, либо по должности-титулу, если же не знала — Джейн помечала особые приметы. Если это будет постоянный клиент, имя и должность выяснятся рано или поздно.

Официантки в кокетливой униформе провожали гостей за отведенные им столики. Белые накрахмаленные переднички, отделанные кружевом, белые же кружевные наколки в волосах и легкие струящиеся платья, мягко обрисовывавшие все изгибы, — посетители оказывались загипнотизированы женскими прелестями еще до основного действия. А когда милые официанточки поворачивались к клиенту лицом и тщательно подчеркнутым декольте и, склонившись к столику, интимным шепотом уточняли, что господин желает выпить в ожидании основной программы, господин плыл окончательно.

Лампы горели по всему периметру зала. На каждом низком столике стояло по толстой свече в стакане. Позже, когда выключим свет, они будут отвечать за создание атмосферы. Вместо стульев я поставила в зале уютные мягкие угловые диванчики. По четыре клиента за столик максимум, кроме того, девочки-лоты смогут после покупки присесть рядом.

В углу за барной стойкой суетились три женщины в строгой закрытой униформе — сверху на свои платья я им предложила одеть бежевые жилетки с нашим логотипом: «О» с завитушками, вышитым на груди. Все три были женщинами приличными: сестра владельца паба, мисс Кейла Доннели, и две ее помощницы. Из-за барной стойки они не выходили, а после представления их обещал встретить сам рыжий бугай. За них я была спокойна.

Поймав взгляд Кейлы, я кивнула. Пора отправлять официанток с бесплатным шампанским. Лалика к идее халявной выпивки отнеслась скептически, но, поскольку она была за мой счет, не препятствовала. Будущих покупателей необходимо разогреть и расслабить одновременно, а пузырьки шампанского как раз этому поспособствуют. Дальше пусть заказывают что хотят за свои собственные деньги. Барная стойка поблескивала пузатыми и узкими бокалами под любую выпивку. Коктейлей еще не придумали, но идеей делиться я не спешила. Пригодится еще самой. Когда-нибудь.

Главные героини шоу взволнованно шушукались за кулисами.

Вчера я успела прогуляться, в неизменном сопровождении Пэдди, до лавки травницы. Богатством ассортимента она меня не поразила, но корень валерианы в ней нашелся. Хны, к сожалению, не было. Зато за ночь драгоценное успокоительное успело достаточно настояться, чтобы можно было не опасаться истерик и нервных срывов.

Одна из девочек — тех трех, что я лечила отдельно, — сидела за пианино. И нет, я не спрашивала у Лалики, где она его взяла. Легкая ненавязчивая мелодия плыла по залу, не отвлекая и не привлекая особого внимания, просто создавая непринужденный антураж.

Идея аукциона витала в воздухе, но определенных правил проведения еще не утвердили. Иногда особо ценные вещи продавали человеку, заплатившему больше всего, но происходила продажа чисто по-деловому. Собирали несколько заинтересованных покупателей в кабинете продавца, обсуждали достоинства товара и передавали его тому, кто назначит цену выше всех или предложит взамен что-то ценное. В основном подобным образом торговали владельцы шахт, добывающих драгоценные и полудрагоценные камни. Иногда еще заводчики пушнины устраивали торги. Но уж точно они не были так организованы и не проходили в настолько экзотическом антураже.

В зале постепенно погас свет. Вместо одного выключателя на стене теперь их было три, и Лалика от входа по очереди опускала крохотные рычажки, медленно погружая зал в выжидательную темноту. Так лучше нагнеталось настроение.

Щелкнул софит, освещая небольшой участок сцены.

Первый шок у зрителей случился сразу, как только на сцене появилась ведущая. То есть я.

Не знаю, откуда у Лалики нашелся мужской фрак, и знать не хочу. Но буквально за пару часов мне его переделали и ушили, куда там Шанель. Фигура моя все еще оставляла желать лучшего в плане излишней худобы, и я решила на этом сыграть. Андрогинность костюма и в то же время кружевная полупрозрачная рубашка, видневшаяся под пиджаком, заставляла мужчин вытягивать шеи, стараясь разглядеть подробности моего тела под белым атласом.

Мое лицо закрывала такая же полумаска, что и большинство присутствующих. Хорошо, в последний момент сообразила — мне же еще с этим лицом в академию поступать! Не буду же я каждое утро пластическую операцию делать. Нужно приучать всех уже сейчас к мысли, что я появляюсь на публике только в маске. И заказать потом побольше разных. Может, кружевных? Заодно прибыль девочкам-кружевницам. Среди побывавших у нас на «смотре» были такие, почти потерявшие зрение, но продолжавшие плести дома те схемы, что успели выучить наизусть.

Я встала чуть в стороне от пятна света и в очередной раз пожалела об отсутствии микрофона. Лалика говорила, что некоторые маги воздуха умеют усиливать голос, но я такого заклинания, увы, не знала. Да я и не воздушник.

— Дорогие гости аукциона! Мы рады приветствовать вас в обновленном здании «Оранжереи».

Мой голос отдавался эхом в наполненном людьми зале. В гостиной оказалась идеальная для выступлений акустика. Архитектор постарался. Наверное, под балы помещение готовил.

— Правила аукциона следующие…

Я четко проговаривала заготовленную речь, — практически на автопилоте — играя интонациями, не позволяя аудитории заснуть и в то же время погружая ее в некий полугипнотический транс. Этому способствовали мерцающие огоньки за моей спиной. Девочки выстроились рядком у стены, каждая держала в руке по свече и прикрывала ее свободной ладонью. Танцующие язычки пламени в темноте выхватывали разгоряченные щечки и вздымающиеся из вырезов груди.

И вот наконец первый лот.

Хрупкая женская фигурка ступила в луч софита — и по залу пронесся восхищенный вздох. Теперь стало ясно, почему я держусь в стороне.

Я и не должна быть в центре внимания. Сегодня все глаза должны смотреть только на новых жриц любви.

Девочки норовили раскраситься по-боевому, как всегда, но я не пустила. Нанесла пальцем чуть помады на щеки, веки и губы и прошлась сверху блеском по двум последним. Глицерин уже изобрели, что сильно облегчало мою задачу, но стоил он, зараза, как алмазы.

Ничего, от одной баночки не разоримся. Буду считать очередным капиталовложением.

Райли прищурилась от яркого света рядом со мной. Белое, простого кроя платье в пол за счет попадавшего на нее луча софита стало практически прозрачным, обрисовывая целомудренные панталончики и закрытый лиф-маечку. Стройные ножки переминались, тонкие пальчики неуверенно комкали подол.

— Воспитанная и целомудренная Райли скрасит ваше одиночество этой ночью. Застенчивая, но отзывчивая — она поддастся на ваши уговоры и раскроется цветком страсти в ваших руках. Стартовая цена за одну ночь — десять шиллингов.

Где-то в темноте зала ахнула Лалика. Да, ценовую политику мы с ней заранее не обсудили — я порядочно рисковала, называя немалую по местным меркам сумму за одну ночь. Обычно девочки получали десять-пятнадцать пенсов в час, пять клиентов — меньше шиллинга за ночь. За десять шиллингов мы сняли целую сауну на сутки.

Ну, элита мы или где?

С замиранием сердца я ждала ответа из зала. Примут ли избалованные маги-аристократы правила моей игры?

— Десять шиллингов за целую ночь с этой скромницей. Неужели я слышу одиннадцать? — с притворным энтузиазмом воскликнула я в густую тишину.

— Двенадцать, — прогудел густой бас откуда-то слева. Мы с Райли дружно вздрогнули.

— Двенадцать! — я не собиралась скрывать восторга. Сработало! — Двенадцать — раз, двенадцать — два. Другого такого сокровища вы не найдете на всем левом берегу!

— Тринадцать! — выкрикнул кто-то слева.

Понеслась.

Мой мозг не успевал фиксировать цены. Я машинально повторяла цифры за аристократами, делавшими ставки, обозначала гулкими ударами каблука о сцену окончание борьбы, на счет три краем глаза отмечала появление рядом с собой нового «лота».

Последней, но не по значимости, подошла очередь Денизы.

Фигуристую дамочку мы обрядили в тонкое кружево и кожу. Пришлось заплатить двойной тариф за срочность, но кожаные наручи с мелкими ремешками и пояс-корсет на пяти пряжках сделали буквально за сутки. Еще и сапоги дали в подарок из такой же кожи — впечатлились костюмом. Суровые мужики-кожевники оценили формы Дениз по достоинству и настойчиво выспрашивали, когда у нее свободные от работы дни. Та только фыркнула и предложила обратиться к маман.

По-моему, она себя недооценивает.

Я хотела обрядить ее в черное, но Лалика схватилась за голову. Траур покупатели точно не оценят. Черное здесь одевали только на похороны. Шанель на них нету. Ничего, я их научу правильно одеваться. Со временем. А пока внушительную грудь валькирии облегало кружево, продублированное полупрозрачной органзой, ниже все обтягивал лакированный темно-бежевый корсет и завершала костюм юбка с разрезом аж до колена, в котором виднелся высокий сапог на пряжках.

— Звезда вечера! Строгая, но справедливая Дениз накажет вас так, что вам захочется пошалить снова! — по моему знаку валькирия грозно щелкнула хлыстом.

Им Дениз, как и положено сельской девчонке, владела в совершенстве. Именно она показывала мне, как правильно им стегать или щелкать. Не думаю, что мне это когда-нибудь пригодится, просто любопытно стало.

— Двадцать! — пискнул плюгавый коротышка на диване слева. Он буквально пожирал валькирию глазами, Дениз даже неосознанно приосанилась и еще раз стегнула воздух.

Мне даже не надо было предлагать повышение.

— Двадцать пять! — раздалось откуда-то из глубины зала.

— Тридцать пять! — перебил его нежданный поклонник шикарных форм. Он и сам был не худенький, но в росте Дениз достал бы где-то от силы до подмышки. А может, и не достал бы…

Мужчинка подпрыгивал на стуле от возбуждения и непрерывно повышал ставки. Последние два раза он просто повелся на мое предложение о прибавке, не заметив в ажиотаже, что конкурентов у него уже нет.

Дениз попеременно бледнела и краснела, не в силах поверить, что именно за нее ведется ожесточенная баталия. По-моему, она даже чуть влюбилась в коротышку за его неподдельный энтузиазм и нескрываемое восхищение ее брутальной красотой.

Надеюсь, хоть это ее наглядно убедит в собственной неотразимости.

Царственно спустившись со сцены, в несколько шагов Дениз пересекла зал и замерла перед мужичонкой. Тот на секунду замешкался, и резкий щелчок хлыста заставил его сначала подскочить на месте, а затем поспешно подвинуться, чтобы освободить даме побольше места.

Я довольно улыбнулась: уроки не прошли даром.

Софит погас, я незаметно спустилась со сцены и по стеночке побрела наверх, в кабинет Лалики. Мы договорились встретиться там после аукциона.

Аристократы откровенно наслаждались вечером. Кто-то уже уединился с приобретениями, спеша воспользоваться правом целой ночи, но многие не торопились.

Каждого, кто выиграл заветный лот, Лалика заставила подписать контракт о непричинении ущерба. Я настояла. Кто знает, как поймут эти зажравшиеся аристократы факт продажи им девочек. Может, решат, что им все можно. Перед глазами вставали кадры криминальной хроники, и я периодически начинала сомневаться в целесообразности всей этой затеи.

Лалика меня попыталась убедить, что вся эта мишура аристократам в новинку. Сам факт того, что женщину можно будет связать, — уже шок для них. Но чисто для успокоения моих нервов мы составили на скорую руку контракт, в котором в обтекаемых фразах покупатели обязывались вернуть лоты аукциона в приличном виде по истечении срока пользования, без перманентного ущерба моральному и физическому здоровью.

Мадам только языком цокала и головой качала, глядя на заковыристые формулировки, а я строчила себе по памяти. Не один договор мы с братом разобрали, пока он на финансовом учился.

Вообще не понимаю, как Лалика может быть наивной, работая в таком месте. Что-то не верится мне, что аристократы такие нежные ромашки. Ага, а потом девушек в собственных постелях душат. Здесь, я заметила, принято было практически обожествлять благородных. Вроде они не такие, как мы, простые смертные, и даже в туалет ходят розами. А по мне, там, на правом берегу, еще худший гадючник должен быть, судя по истории нашего мира. Только манерами сверху припорошенный.

Устроившись в новом, куда более уютном кресле для посетителей, я чуть не заснула. Мадам припозднилась. Проверяла, все ли в порядке, не бузят ли подвыпившие клиенты. К ее удивлению, все было тихо и мирно, даже те, кому не досталось девочек, не скандалили, а нашли чем себя занять. Кто-то общался, кто-то строил глазки сговорчивым официанткам, кто-то продолжал целенаправленно надираться — в общем, развлекались как могли. Понятное дело: это же аристократы, а не матросы и рабочие. Им с детства вдалбливают приличия и этикет — на подкорке уже сидит, что можно, а чего нельзя.

Оттуда и все комплексы с тараканами, кстати.

Лалика обошла стол, достала знакомую бутылку с характерными коньячными фужерами и налила нам по хорошей порции.

Я закинула ногу за ногу — во фраке, привычных брюках, движение получилось само собой — и с чувством отхлебнула из округлого снифтера. Мадам молча брякнула на стол увесистый мешок. Горловина была раскрыта, внутри виднелись приятно выпуклые бархатные и замшевые мешочки поменьше.

Еще полчаса мы провели в умиротворенной тишине, изредка нарушаемой плеском коньяка и звоном монет.

Когда Лалика заговорила, я аж подскочила. Успела задремать с открытыми глазами.

— Двадцать шесть фунтов, пятнадцать шиллингов и семьдесят девять пенсов, — торжественно произнесла мадам, обводя рукой аккуратно сложенные стопочки по десять монет. Особенно красиво смотрелось золото. — Обычно мы зарабатываем от двух до пяти фунтов в неделю, — Лалика присела за стол и тоже от души хлебнула из снифтера. Не одна я переживала за успех мероприятия. — Девочкам идет двадцать процентов с их заработка, десять со всей суммы беру я, пять буду давать тебе. Остальное уходит наверх, — Лалика подняла на меня глаза от кучек монет и остолбенела. — Эй, ты чего? Плачешь? Радоваться надо, дура. Все же хорошо будет! Мы месячный бюджет сегодня сделали. Будешь моей правой рукой теперь, пока учиться не пойдешь.

Слезы текли и не думали останавливаться. Нервный срыв, как-то отстраненно подумала я, вытирая щеки поспешно выданным мадам платком. Эту неделю я вся ушла в работу, и получалось не думать ни о чем, а теперь вот откат. Надо было и себе валериановой настойки накапать.

Утром на меня толпой налетели довольные, светящиеся от денежных вливаний работницы секс-индустрии, и принялись требовать «продолжения банкета», то есть нового аукциона.

Девицы оказались морально и физически устойчивыми, радовались собственной возросшей популярности, а еще больше — тому, что работать теперь нужно было куда меньше, чем раньше.

Они раньше столько и за месяц не зарабатывали, сколько за один день аукциона. Бабочки теперь с меня готовы были пылинки сдувать.

Следующим вечером мы с Лаликой, позевывая, сидели в ее кабинете. Уже придя в себя и напившись валерьянки, я разбирала расшифрованную стенографию аукциона и выписывала в столбик напротив каждого номера имена, фамилии и сделанные ими ставки. Джейн постаралась и разобрала свои каракули за рекордные шесть часов.

— И что это нам дает? — нетерпеливо потерла глаза мадам, с трудом подавляя очередной зевок. Спали мы с ней от силы те же шесть часов. После такого насыщенного дня — или ночи — маловато.

— Это нам дает самое главное в мире. Информацию, — я постучала оборотной стороной карандаша по стопке расшифровок. — Следующий раз, когда кто-нибудь из этих мужчин посетит наше заведение, мы будем знать без лишних вопросов, что им предложить. Внешность девушек, поведение, время, которое он у нас обычно проводит, выпивка, которую ему можно подать. Любая деталь важна.

— И что, нам теперь каждый день аукцион устраивать? — уточнила Лалика мои планы на дальнейшее развитие бизнеса.

— Нет, конечно. Хватит первой недели, — замахала я на нее рукой. — Еще не хватало повторяться.

— А потом? Если новые клиенты придут? — поинтересовалась мадам. Сон у нее потихоньку улетучивался. — Как мы узнаем, что кому предлагать?

— Потом девочки уже изучат основные признаки каждого типа мужчин. Мне нужны будут отчеты обо всех: что им нравится, что нет, о чем говорят в постели.

Лалика бросила на меня задумчивый взгляд, прищурившись.

— Как-то не похоже то, что ты описываешь, на простой бордель.

Я пожала плечами.

— Мы будем элитой. Нужно заняться с девочками. Чтение, письмо, математика. Посмотреть, у кого к чему склонности, тому углубленно предмет давать. За завтраком будем читать свежие газеты и светскую хронику. Поначалу вслух, чтобы все были в курсе. И обсуждать прочитанное.

Мадам покачала головой.

— Даже самые элитные девочки не умеют и доли того, что ты предлагаешь. Я знаю нескольких содержанок с правого берега, мы вместе начинали. У них дома, лошади и драгоценности, но все, что они умеют, — это качественно раздвигать ноги и стонать в нужный момент. Зачем девочкам твоя политика?

Я усмехнулась.

— Разбираться в политике — первый шаг к тому, чтобы иметь собственное мнение.

— Вот и я о чем. Мы же женщины. Зачем нам собственное мнение? Мужчинам редко нравится, когда женщина не глупа, и уж тем более они ненавидят, когда мы умнее.

Подняв полупустой бокал, я отсалютовала Лалике.

— А я не собираюсь им демонстрировать способности девочек. Мы не в цирке. Они будут нашим секретным оружием.

— В борьбе с чем? Или кем?

Я многозначительно улыбнулась, но не ответила.

Дело в том, что я сама еще смутно представляла, как именно буду использовать к своей выгоде команду ученых проституток. Но с чего-то нужно было начинать улучшение их жизни. Почему бы не с обучения?

Хорошо все же, что в пансионе давали разностороннее образование. И еще хорошо, что в борделе нашлись четыре девочки, в подобных пансионах побывавшие. То есть это конечно плохо, что бедняжкам пришлось так зарабатывать на жизнь, но для моих целей они подходили как нельзя лучше. Кроме пианино, Лалика достала арфу, флейту и ситару — гибрид привычных мне гитары и балалайки. Не хватало еще ударных, но пока что и так сойдет. Пол сцены был достаточно гулким, и, если зал будет сидеть тихо, наши ноги, отбивающие ритм, вполне сойдут за барабаны.

Следующим номером я решила поставить танец живота. Ничего сложного девочкам на подтанцовке делать не нужно было — вращать попеременно бедрами и переминаться с ноги на ногу они научились довольно быстро. Я отобрала пятерых, которые пойдут со мной на сцену, остальные будут, пританцовывая, ходить по залу. Ближе к народу, так сказать.

Дениз оказалась самой способной ученицей. Я не удивлялась, ведь чтобы танцевать животом — надо его иметь. Костями только погреметь можно. Но валькирия приходила от себя и способностей своего тела все в больший восторг. А какой у нее тверкинг получался — заглядение! Пока что солировала я, но в перспективе, через год, у Дениз были все шансы занять мое место.

Девочки всю неделю репетировали, не покладая рук. Выкладывались на все сто. Они явно были мне благодарны за небольшую передышку в их нелегком труде, поэтому старались как могли. Только вот нервничали они все с каждым днем все больше. А получится ли? А придут ли снова? Аукционы прошли на ура, каждый последующий день в зал набивалось все больше народу. Но как отреагируют аристократы на смену программы? Лалика объясняла всем и каждому, что мероприятия теперь будут разные каждую неделю, но дошло ли оно?

Скоро узнаем.

Швеи, готовившие наши сегодняшние костюмы, наверняка все обплевались от бесстыдства некоторых. У нас у всех был открыт живот! На бедрах, чуть ниже пупка, нашили крупные, но тонкие металлические пуговицы внахлест, чтобы при каждом движении они завлекающе позвякивали. На каждую из шестерых, что на сцене, накинули по три покрывала. Как мы намучились, чтобы научиться их снимать по одному, не передать словами. Тем, что будут в зале, будет полегче — им не надо ничего снимать. Только двигаться вперед по шажочку, выставляя то одно бедро, то другое и делая плавные взмахи руками, на которые все одели по несколько тонких браслетов. Дешевые простенькие серебряные поделки мы заказали у знакомого одной из девочек. Зато звенели они как положено!

Мелани — еще одна фигуристая красотка ростом ненамного выше меня, но раза в два объемнее в тех местах, где положено, — выглянула из-за боковой ширмы. Занавес я решила на сцене не вешать: нам хватит картонных стенок по обе стороны, как на модельном подиуме.

— Полный зал! — свистящим шепотом возвестила она. Остальные переглянулись, не зная, радоваться им, что клиенты все же пришли, или паниковать — а вдруг не понравится?

Ну, раз собрались, можно начинать. Я кивнула музыкантшам. Та, что бряцала все это время на арфе, сменила ритм на более зажигательный. Флейтистка затянула нечто восточное и экзотическое донельзя.

Когда я попыталась объяснить словами, какая именно музыка мне нужна для выступления, меня банально не поняли. Здесь знали заунывные народные песни, фривольные куплеты на один мотив и классическую оперу. Последнюю могли напеть не все просто потому, что оперный театр располагался на правом берегу и на гастроли не ездил. Поэтому и напевавшим доверия особого не было. Откуда мне знать, кто им в свою очередь вот так напел. Еще существовала танцевальная музыка: от вальса до менуэта — все сплошь парные или групповые, и медленные.

Ни восточных, ни латинских мотивов, ни, тем более, фокстрота с танго местные никогда не слышали. Не факт, что их здесь не было. Скорее всего, просто не общались пока еще страны до такой степени, чтобы музыку перенимать. Тем более, из отдаленных регионов. Имелась у жителей Риона и некая спесь: вроде как их собственное «что угодно» лучше заморского, зачем нам чужое?

Хорошо хоть ноты нам давали в пансионе всем, как обязательную программу. Так что я набросала, девочки воспроизвели, хоть и дивились странной музыке.

Я сослалась на Провенс. Объяснение ничем не хуже другого.

Флейта исполнила вступление, и мы гуськом двинулись вперед.

Скользящий шаг, выпад бедром, еще один. Я боком пробираюсь на середину сцены, под безжалостный свет софита, и замираю на краю очерченного им круга. Бедра едва заметно подрагивают, издавая постоянный ритмичный перезвон.

Позади меня выстраиваются остальные танцовщицы. Дениз прямо за мной, как раз ее видно за счет богатырского роста. Другая бы потерялась. Мы вшестером одновременно скидываем первое покрывало: бархатный плащ, закрывавший нас до сих пор с головы до ног.

Зал хором выдыхает. Да, такого они еще не видели. Помимо обнаженной полоски живота, верх упакован так плотно, что не оставляет места воображению вообще. Ложбинка на виду — ну, у кого она есть. Я упакована под горло тонкими цепочками, чтобы не позорить заведение.

Шаровары мягко струятся по ноге, прикрывая все, и в то же время обозначая каждое движение коленей. Лица у нас у всех прикрыты тонким полотном вроде москитной сетки. Маска мне сегодня не понадобится. Обруч плотно прилегает к распущенным волосам, не позволяя покрывалу слететь от резкого движения.

Медленно поворачиваясь вокруг своей оси и отбивая ритм пяткой и монетками на бедре, я оценивающе скользнула взглядом по сегодняшним посетителям. Видно мне было неплохо: чем ближе к глазам, тем прозрачнее становились ячейки сетки. Знакомые лица: несколько постоянных клиентов. Уже начали поступать просьбы забронировать определенный столик. Наученная мной Лалика отвечала, что это стоит отдельно, два шиллинга за ночь. Трое уже безропотно платили, хоть и появлялись только раз в неделю.

Для сравнения: раньше девочки в час зарабатывали пять пенсов.

Все побочные доходы такого рода делились поровну в конце месяца между девочками, официантками, кухарками и прочими работниками. Я заставила Лалику включить этот пункт в наш договор. Да, я заключила договор с борделем. На полтора года. К августу, в год моего совершеннолетия, я как раз буду свободна от всех обязательств и в идеале с неплохой суммой на счету. На чье имя будет счет, разберемся ближе к делу. Сделать ту филькину грамоту, что заменяла здесь паспорт, можно было даже на коленке. Никакой магии я в нем, по крайней мере, не чувствовала, а до водных знаков тут вряд ли додумались. Лалика наверняка знает подходящих специалистов.

Горячий взгляд из зала я почувствовала буквально кожей и чуть не сбилась с ритма. Кто там у нас такой настырный? И посмотреть, как назло, не могу — по рисунку танца мы сейчас спиной демонстрируем работу ягодиц. Трясем попами, если по-простому.

На следующем развороте я внимательно оглядела зал. Смотрели все, так что вычислить того, что вызывал у меня мурашки, не удалось.

Упало третье покрывало, обнажив наконец полностью декольте… У кого оно было. Нестройные выкрики из зала подбодрили танцовщиц, и те еще выразительнее заработали бедрами.

Девочки из поддержки перешли в ниши, подсвеченные изнутри, и задернули за собой занавески. Под тихий, как сердцебиение, ритм арфы они продолжили извиваться в заученном танце. Посетители расслабились, попивая спиртное и разглагольствуя, какой из девок кто вдует и каким образом.

По словам девочек, чаще всего они напивались так, что их дай бог хватало на один, очень быстрый, раз. Дальше дело бабочек укрыть клиента одеялком, чтоб не замерз, и можно спокойно спать.

Все-таки идея с филиалом бара была гениальная.

Глава 10

Завершив выступление, я сама поспешила скрыться за ширмой, чтобы не провоцировать посетителей. А то некоторые, сориентировавшись, уже подкатывали к мадам, чтобы выспросить у нее мою себестоимость. Мне оставалось только надеяться, что наш договор и потенциальную прибыль Лалика оценит выше сиюминутной выгоды от продажи меня самой.

Обошлось. Маман дурой не была и слово держала намертво. Зато моя подтанцовка отдувалась за всех: на них был просто бешеный спрос. Мадам, не растерявшись, удвоила на них цену на сегодня, и клиенты безропотно платили.

Могла бы и утроить.

Больше всего меня беспокоил тот неизвестный мужчина, что сверлил взглядом мою спину весь танец. И когда я увидела, как Лалику кто-то подзывает с дальнего, самого темного углового дивана, я накинула плащ снова и медленно двинулась следом. Пока я шла, глаза после софита привыкали к полумраку зала. Уже можно было разглядеть характерную алую форму с полосатым кантом. Блестящая фуражка с козырьком на столе не оставляла места сомнениям.

Я подобралась к Лалике и незаметно пристроилась за ее спиной. Все-таки не каждый день к нам приходит настоящий полицейский.

В монастырской библиотеке среди прочего я читала историю зарождения местной полиции. Пока что подобное подразделение было только в столице. По регионам вполне справлялись обычные вояки. В Дорсетте же настолько расплодилась преступность, особенно, понятное дело, на левом берегу, что для того, чтобы контролировать районы, необходима была бы целая армия.

Поэтому из военных выделили новое подразделение — полицию. Они считались почти армейскими, получали положенные военным пособия и пенсии, к тому же, зарплата у них была куда приличнее, чем у обычных вояк. Все потому, что работа на левом берегу зачастую оказывалась гораздо опаснее открытых военных действий. Тем более, что в полноценной войне наше королевство, туманный Рион, не участвовало уже больше столетия. Мелкие стычки на границе полуострова и побережья с контрабандистами, и постепенное освоение южных архипелагов — читай уничтожение туземцев — проходило практически без потерь с нашей стороны.

А на левом берегу до старости из полицейских доживали единицы.

В тусклом зареве свечей волосы молодого мужчины отливали глубокой медью. Это уже не рыжий, а красноватый. Острые скулы, какое-то нервное подвижное лицо с крупным ртом и цепким взглядом темно-синих глаз. Похож на аристократа, но что он забыл на левом берегу? Неужели пустышка, из отказных вроде меня?

Офицер обвел преображенный зал цепким взглядом, чуть задержавшись на прозрачных занавесях, за которыми извивались полуобнаженные девичьи силуэты. С трудом отведя глаза, он прокашлялся и сосредоточился на мадам.

По столу в сторону Лалики прокатилась серебряная монета. Ловкое движение женской ладони — фокусники бы устыдились — и шиллинг исчез где-то в ее юбках.

— Меня интересует некая Хилли Шей. Ее в последний раз видели уходящей с Королевского Моста в сторону левого берега, недели две назад. Она здесь не появлялась? — понизив голос, спросил полицейский.

Мадам незаметно стрельнула глазами в меня и выпятила и без того впечатляющий бюст.

— А зачем она вам? У нас есть девочки на любой вкус. Уж точно лучше какой-то там… Хилли.

— Она подозревается в ограблении и убийстве одной высокопоставленной особы, — припечатал офицер меня могильной плитой.

Да-а… Проштрафилась я: все-таки понадеялась на здравомыслие следователей и патологоанатомов. Это наша медицина мигом бы определила, что я не имею отношения к смерти «принцессы», а местные лекари, по-моему, вообще в расследованиях не участвовали. Так что выяснить, что я недостаточно сильна, чтобы вот так запросто задушить девушку, было некому. А что? Очень удобно. Кто сбежал — тот и виноват. Минуточку, он сказал «ограбление»?

— Убийство… ограбление… и какая-то женщина. Она шпионка? — восхищенно вытаращила глаза мадам, будто читая мои мысли. Неплохо бы вытянуть побольше информации из следователя.

— Она похитила драгоценности и деньги на общую сумму более ста фунтов.

Я скрипнула зубами. Вот ведь м… матушка! Нашла способ избавиться ото всех подозрений разом.

— Все наши девочки работают уже давно, а эта Хилли приехала в столицу… — Лалика задумчиво сделала паузу, вроде как припоминая. Память у нее — дай Всеединый каждому, притворщица играла и не краснела. — Две недели назад, нет? Ведь тогда же умерла наша принцесса. Погодите, вы же не хотите сказать, что…

Взгляд полицейского посуровел еще больше, если это возможно.

— В интересах следствия пока что официальная версия причины смерти ее высочества — болезнь. Надеюсь, дальше вас эта информация не пойдет?

Мадам надулась так, что я испугалась за ее платье.

— За кого вы меня принимаете?!

Понятно. Завтра об истинной причине смерти принцессы будет знать весь город. И, судя по хитрому прищуру офицера, он это прекрасно понимал. Интересно, на что расчет? Что глупышка-пустышка Хилли попытается сбежать из города, узнав, что ее ищут? Очевидно, выезды из города перекрыты, а поезда и корабли тщательно проверяются.

Ну-ну. Ждите. Интересно, сколько ваши солдаты протянут в полной боевой готовности? Я в ближайшие месяца два, пожалуй, вообще из борделя не выйду. Вовремя мы оранжерею затеяли. На крыше и погуляю.

Разговор с Лаликой состоялся тем же вечером. Вместо долгих объяснений, собственно, я нюхнула порошка и чуть изменила форму носа.

— А теперь представьте мои волосы рыжими, а щечки алыми, — вздохнула я, поджимая губы куриной гузкой.

Фотографии в этом мире были преотвратные, зато художники-портретисты пока что процветали. И принцессу нашу писать обожали — такая фактура, такие бездонные очи и прочая красота. Поэтому признала меня мадам почти сразу.

И свалилась в кресло, обмахиваясь первым попавшим под руку листком.

— Ты что же, деточка, мне раньше не сказала?.. Это же я чуть своими руками тебя под грузчиков не положила! — запричитала законопослушная верноподданная. Я горько усмехнулась.

— А скорее продали бы тому, кто побольше заплатит, ведь так?

Мадам перестала ломать комедию и посерьезнела.

— Об этом никто не должен знать. Особенно из тех, кто выше меня, не к ночи будь помянуты, — сплюнула Лалика три раза через плечо.

Все-таки душевная она женщина. Я чуть не прослезилась. Как свой доход бережет! Понимает, что если меня приберут к рукам, сама она дальше развиваться такими же темпами не сможет.

Отныне режим работы борделя разительно поменялся. Плата взималась за ночь. Без вариантов. Клиент при желании мог уйти хоть через десять минут, но выложить десять шиллингов был обязан. Обычай давать на чай понравившейся девочке прочно вошел в обиход — аристократам было приятно почувствовать себя добрыми и щедрыми дядями. Так что бабочкам зачастую перепадало по целому шиллингу сверх тарифа, хотя чаще лорды обходились медью.

Представления мы устраивали три раза в неделю. Понедельник, среда, пятница. По выходным у аристократии балы и приемы — им не до борделя, по вторникам идет еженедельное заседание палаты лордов.

А четверг я сделала свободным чисто из вредности.

В остальные дни можно было просто прийти и провести у нас время с пользой. Но, опять же, один клиент — одна ночь. Я ввела работу по сменам, так что у девочек получалось три-четыре мужчины в неделю.

По сравнению с ударным трудом месячной давности — небо и земля.

В выходные дни мы занимались самообучением. За преподавателями далеко ходить не пришлось: Райли оказалась неплохо подкована в истории, а Маржолейн разбиралась в географии и гораздо лучше меня говорила аж на пяти языках. Так что учились мы все, я тоже с большим удовольствием сидела на занятиях — языки учить всегда полезно, а история уж точно не повредит. Я в свою очередь преподавала математику. В объеме начальных классов — даже прибавить-поделить могли далеко не все девочки. Арифметику полюбили далеко не все. После того, как я вдолбила в них умножение и деление, продолжать остались только пять человек. То ли преподаватель из меня не очень, то ли нет у них способностей. Но главное, хотя бы базу они освоили.

Бабочки стали лучше спать и куда лучше выглядеть. Я регулярно проводила медосмотры, подправила двоим начавшую шалить щитовидку, у пятерых нашла нехорошие заболевания. Сняла их с расписания, пока не пролечатся. Легкие были ровным слоем забиты черной сажей у всех. Всем работавшим у нас, по вечерам я заваривала в огромном чане настойку для ингаляции. Каждый брал себе по чашке, накрывались полотенцем и дышали полезными испарениями. Вылечить-то я могу, но оно же опять осядет. Лучше как-то прочищать периодически, чтобы и не скапливалось.

Всем борделем теперь пили укрепляющие отвары для профилактики простуд и прочих иммунозавязанных болячек.

Я еще хотела выдавать специфические отвары, для профилактики детей, но оказалось, в этом нет необходимости. Дети в борделе получались крайне редко, можно сказать, никогда. Здесь, в этом мире, вообще было не очень с рождаемостью. По пять детей бывало в семье, но редко. Организм как-то настраивался на партнера, как пояснила мне Лалика, и первые несколько лет брака обычно проходило без потомства. Вообще, от нее я узнала куда больше о местном женском быте и привычках, чем за все время пребывания здесь. Даже Брай старалась в такие темы не вдаваться. Ну, оно и понятно — я же была по легенде нежной пансионской фиалкой. Вопросы предохранения со мной обсуждать как-то странно было бы.

По ночам я не только запирала дверь, но и придвигала к ней тяжеленную тумбочку. Не раз ко мне чуть не вламывались подвыпившие посетители, перепутавшие номер комнаты. Впрочем, альтернативного жилья мне никто не предлагал.

Мои пять процентов потихоньку копились. По обоюдному согласию все растущий мешочек с наличностью лежал у Лалики в сейфе. Счет в банке я пока что открывать не хотела. На чье имя? Точно не на свое настоящее. Притворяться Хилли и дальше? Как, если меня ищут в связи с убийством «принцессы»?

Так что пусть пока лежат, каши не просят. Довериться мне больше все равно было некому, а хранить такие деньжищи в собственной комнате — неоправданный риск.

Когда выдавались свободные дни, я изучала стенограммы выступлений. Джейн по-прежнему сидела в комнатке за стеной и строчила три раза в неделю. Пока что ничего интересного для меня там не было. Лалика бы, скорее всего, нашла бы за что зацепиться и потянуть деньги с клиента, но я категорически запретила. Излишнее внимание мы и так привлекли, если сейчас еще заняться шантажом — весь мой план полетит коту под хвост.

Самые интересные сведения я все же выписывала. На русском. Завела специальную тетрадочку. Вдруг пригодятся?

В конце года меня ждал очередной культурный шок.

Подошла пора принятия нового товара.

Оказывается, на проституцию существовал настоящий контракт. Вроде того, что заключила я, только в нем было куда меньше пунктов. В то время, как мой предусматривал практически все нюансы и возможности, включая болезни, отпуск и стихийные бедствия, местная юриспруденция только зарождалась и подобными деталями не заморачивалась.

Чаще всего договор с борделем заключали на пять лет.

Редко кто, к сожалению, после пяти лет уходил. Кто зарабатывал хорошо — втягивались, не желая горбатиться на фабрике там, где можно несколько раз в день раздвинуть ноги. Кто плохо зарабатывал — не могли расплатиться с долгами, из-за которых чаще всего и попадали в такой переплет, и застревали надолго. Семья чаще всего отказывалась от бедняжек, так что и возвращаться-то им было особо некуда.

Две девочки вскоре собирались нас покинуть — к счастью, в хорошем смысле: они расплатились с долгами и планировали уехать из столицы куда подальше. Одна оплачивала свой долг — занимала на лечение матери. Другую продал собственный отец, чтобы не разориться. Когда встал вопрос — гончарная лавка или дочь, он выбрал первое. Дочерей у него еще три, а бизнес один.

Самое жуткое, что Надин его не винила в пяти годах фактически сексуального рабства. Она с фатализмом приняла выбор отца и повторяла, что лучше уж она, чем сестры, — она выносливая, а девочки еще маленькие, загнулись бы. То есть продать дочь — это нормально, главное, выбрать ту, что покрепче.

У меня от таких рассуждений становились дыбом волосы, но для местных это была норма, так что и я молчала в тряпочку. Представление о жизни нужно менять постепенно и исподволь, такие вещи словами объяснить нельзя. Именно поэтому мне хотелось научить девочек в первую очередь думать и иметь собственное мнение. Оттуда полшага до независимости и самоуважения.

За товаром мы поехали вдвоем с Лаликой. Она настояла.

— Ты моя правая рука, значит, должна помогать во всем. Не только на сцене задницей трясти. Смотри, будешь упрямиться, еще и доходную книгу заставлю заполнять, — пригрозила она. Я поежилась. В заполнении доходной книги не было ничего сверхъестественно сложного. Кто хоть раз вел даже собственную бухгалтерию, справился бы на ура. Другой вопрос, что мне было тяжело психологически. Все эти цифры — униженные женщины, покорно раздвигающие ноги перед тем, кто платит. Пока я организовывала представления и репетировала с ними новые движения, создавалось впечатление, что мы просто на курсах шейпинга для домохозяек или что-то вроде.

А когда наступала ночь, я возвращалась на бренную землю, где мои ученицы — всего лишь презренные торговки собственным телом.

И весело или легко мне не было.

У борделя имелся собственные транспорт: новомодное авто с открытым верхом — знак статуса и роскоши — стояло в гараже, бывшем сарае, где раньше держали лошадей. Перегородки, разделявшие помещение, убрали, и точно посередине пустого пространства поблескивал хромированным боком монстр местной автопромышленности. Верха не было вообще — только ветровое стекло впереди защищало водителя от летящей в лицо пыли. Но авто, как и поезд, пока еще не развивали такой скорости, чтобы понадобилась крыша, боковые стекла и уж тем более ремни безопасности.

Ехали мы чуть быстрее пешеходов. Не все улицы были предназначены для широких боков нашей безлошадной повозки, как здесь называли авто простые люди, поэтому по городу пришлось попетлять. Заодно я хоть посмотрела на него с безопасного расстояния и при свете дня. Солнце еще не зашло, — встали мы по бордельным меркам несусветно рано — но весь мир жил по нормальному расписанию, и нам иногда приходилось под него подстраиваться.

Левый берег натурально был городом контрастов. Старые здания монументальной постройки, красивые и надежные, соседствовали с тонкостенным новоделом, который способен разве что голову прикрыть от дождя, да и то ненадежно. Похоже, до какого-то момента власти благоустраивали оба берега одинаково, а потом что-то случилось — и люди на левой стороне реки оказались предоставлены сами себе. Из чего могли и как могли, так и строили. Никакого плана левобережье не придерживалось. Ровный широкий проспект мог вдруг перегородиться нагромождением домиков и продолжиться только через два квартала, а потом разделиться на две-три улицы и снова сойтись.

Дорога тонула в густом смоге. Дальше десяти-пятнадцати метров предметы теряли четкость, скрываясь в маслянистом тумане. Дрянь оседала копотью на лице и наверняка откладывалась в легких. Нас с Лаликой немного защищали густые вуали — основной шлак оседал на них. Тут-то я поняла смысл этого модного приспособления, помимо соблюдения дамой инкогнито!

Наконец мы добрались до цели путешествия. Одно из самых старых зданий располагалось на морском побережье, за чертой города. Несмотря на возраст, оно вовсе не было изысканным произведением искусства с колоннами и балюстрадами, как дома на берегу реки. Скорее изначально предназначалось под склад или фабрику, а потом его почему-то решили забросить. Не особо примечательное внешне, изнутри оно тоже не блистало роскошью. Голые стены, высокие потолки с балками и многочисленные окна, пропускавшие рассеянный солнечный свет. Хоть сюда не достигал вездесущий смог. Наверное, море как-то его нейтрализовывало. Я вдохнула полной грудью солоноватый воздух. Уже месяца два на побережье, а моря даже ни разу не видела толком, только издалека, с крыши. Хотя, купаться все равно холодно, да и не до того мне сейчас. Может, потом когда-нибудь, в другой — нормальной — жизни…

В косых солнечных лучах, освещавших бывший склад, танцевали пылинки.

Больше сотни женщин выстроились в длинный ряд, ожидая оценки мадам. Кто-то смотрел настороженно, кто-то безразлично. Самые опытные — с надеждой. В нашем борделе самые человеческие условия работы для этой сферы. Даже до моего появления он считался лучшим на левом берегу.

Я оглядывала из-за спины Лалики потенциальных проституток и, стискивая кулаки так, что ногти впивались в ладони, сдерживала себя из последних сил. Хотелось орать и побить кого-нибудь. Желательно того, кто устроил всю эту идиотскую систему потребления человека как вещи.

В основном, как всегда, женщины.

Сто две претендентки. Из них мы должны были выбрать пять. Это наш, так сказать, лимит, который установил на каждый бордель Левый Барон.

Понятное дело, у подпольного бизнеса не могло не быть главаря. Он сам лично не присутствовал — не будет же он каждую продажу лично отслеживать? У него для того подручные есть: например, гордый собой и пузом мужчина с окладистой бородой, украшенной двумя косичками по бокам. Внушительная трудовая мозоль была подпоясана широким вышитым поясом, дорогой контрабандного бархата сюртук — нараспашку. Вряд ли бы он застегнулся при всем желании.

— Привет, Мерти, — расплылась в показной улыбке мадам при виде бородача. — Есть сегодня кто удачный?

Огромное пустое помещение гулко отражало эхом цоканье каблуков мадам Лалики. Женщины и девушки вытягивались в струнку, стараясь показать себя в наилучшем виде. Оставаться самой последней не хотел, понятное дело, никто. По виду кандидатки подобрались разномастные. От простых деревенских девах с косичками, собственноручно вышитом крестиком платье и платке на голове до явной породистой аристократии. Я уже ничему не удивлялась. Книжечка по праву подготовила меня к подобному зрелищу.

Подписывать документы здесь имели право только мужчины. Женщины — только в самом крайнем случае, когда ну ни одного родственника или опекуна мужского пола не было в наличии. И то, подпись хотя бы мужчины-свидетеля сделки требовалась обязательно.

На правом берегу магией владели далеко не все. Меня в пансион сослали в основном из-за того, что я болела и тем позорила семью. Была бы здорова — жила и дальше во дворце и удачно, с пользой, вышла замуж.

Мне еще спасибо тому тромбу сказать надо.

Хотя… тогда Хилли бы со мной не познакомилась и осталась бы жива.

Женщины магией владели редко. Ценность их была в родовитости и плодовитости, именно в таком порядке. Так что если вдруг девушка оказывалась бесполезна — отца разжаловали, например, или несчастный случай какой — ее вполне могли вот так продать в бордель, несмотря на всю родовитость.

Лалика шла вдоль ряда уже второй раз, что-то прикидывая для себя. Иногда подходила ближе к понравившейся девушке, что-то спрашивала, заглядывала в зубы — буквально, как породистому коню. Иногда кивала охраннику, и счастливицу отводили в сторону. Их потом доставят в бордель на повозке, как мадам мне объяснила. Ну не сажать же их с нами в машину. Мне оставалось только согласиться, что таки да, не сажать. Тем более, пассажирских мест там только три. И два уже нами заняты.

Я мрачно следовала за ней тенью, пытаясь отключить эмоции и не вовремя разыгравшийся героизм. Даже если я усыплю всех охранников и надзирателей, куда эти сто с лишним женщин пойдут? У них семьи, какие-никакие, хоть их и продали в рабство на пять лет, возвращаться большинству есть куда. Если прогневать Левого Барона — возвращаться будет не к кому.

Мельком бросив взгляд на очередную кандидатку, с которой в это время разговаривала Лалика, я вздрогнула. Лучше бы я и дальше смотрела в пол.

Сердце болезненно кольнуло. Девочка чем-то неуловимо походила на Хилли. Худенькая, с длинной пепельной косой, она смотрела на мадам испуганно и затравленно, почти не моргая. Натуральный кролик перед удавом.

— Ты откуда? Родители живы? — непроизвольно вырвалось у меня. Лалика приподняла бровь, но не стала меня затыкать. Сама же хотела, чтобы я поучаствовала. Вот, участвую.

— Отвечай! — ткнул ее в спину один из охранников, когда пауза затянулась. Бедняжка в шоке, и зачем я только к ней внимание привлекла?!

— Я Тайрис Даффи, с правого берега, улица Рикхейм двадцать три. Маменька с папенькой умерли в прошлом месяце, а дядя разозлился, что у папы мало денег было, а у меня магии нет совсем, и сюда меня отправил, — пролепетало дитя. Я перевела взгляд на Мерти, он кивнул.

— Договор подписан новым маркизом Даффи, — подтвердил помощник Левого Барона.

По крайней мере, то, что продает девушку родной дядя, — правда. В перипетии семейных отношений при заключении подобных контрактов особо не вдавались. Есть подпись — есть товар. На пять лет она собственность того борделя, что укажет на нее на подобном отборе.

— Мы можем ее тоже взять? — спросила я, отшагнув обратно к Лалике. Та покачала головой.

— Я лимит уже выбрала. Нам пять только положено.

Мадам повела подбородком в сторону, где уже переминались с ноги на ногу пять юных красавиц. Фигуристые, губки бантиком, глазки по пять копеек — все как местному обществу нравится. На их фоне тощенькая блондиночка и впрямь смотрелась как-то не очень прибыльно.

— Так и быть. Еще двух, — буркнул бородатый надсмотрщик, прекрасно слышавший наш разговор. — Барон доволен вашими успехами за последний месяц, так что разрешил расширить состав, если у вас возникнет желание.

Лалика царственно кивнула, и побледневшую пуще прежнего девочку отвели тычками к остальным пяти.

Зря пугается — тем, кто остался, будет еще хуже.

Лалика ткнула пальцем в еще одну красотку с бюстом, и мы покинули бывший склад так же помпезно, как и появились.

Когда мы сели обратно в авто, я повернулась к мадам.

— У меня есть небольшая просьба. По поводу той девочки, последней, что мы только что взяли в штат.

— Поняла уже, что тебе она приглянулась. Сочувствие тебя когда-нибудь погубит, — проворчала мадам. — Чего ты хочешь?

— Давайте мы ее на кухню отправим. Кухарка недавно жаловалась, что картошку чистить некому. Ну и по мелочи — порезать там, подать. Может, помощницей в бар?

— Какая кухня? Какой бар? Она же девственница — редкий товар! Можно неплохо заработать. Скажем, фунт за первую ночь? Да и потом можно еще недельку изображать невинность, — прикинула выгоду Лалика. Меня передернуло. Внутренне. Внешне я старалась держать лицо.

— Вы же ее видели. Какие клиенты? Она ребенок еще. К тому же, с правого берега. Загнется под первым же — гляньте, ее ветер носит. Тут кормить надо, а может, и лечить. Пусть пообвыкнется, перестанет бояться. Не кусаются же у нас, в самом деле.

Лалика вздохнула. Она уже начала привыкать к моим странностям. В конце концов, заведение преуспевало благодаря моим нововведениям, хотя кто бы мог подумать, что если работать меньше — будут платить больше.

Мадам согласно кивнула, я подавила радостный писк.

Радоваться-то особо нечему. Девяносто пять человек пошло дальше, в заведения уровнем ниже, где далеко не так все благостно и весело, как у нас.

Глава 11

Новый год подобрался незаметно.

Казалось, только вчера я осваивалась в теле принцессы, боролась с настоятельницей за подарки и строила планы на будущее с Хилли. И вот — прошло меньше года, я сижу в борделе, и прикидываю, как бы нам с девочками еще увеличить доходы.

Смена года в этом мире отмечалась насколько возможно помпезно — на правом берегу. На левом копили пару месяцев, чтобы хоть в эти два дня поесть досыта. Как год встретишь, так и проведешь, в эту примету верили в любом мире.

Сбывалась она только не у всех.

Я заранее выспросила у девочек, как здесь принято праздновать. Ссылалась на пребывание в пансионе — и не врала, что характерно. Там Новый год был такой же день, как и прочие, только кормили чуть обильнее. Не могу сказать, что вкуснее.

А во дворце я в эту ночь обычно вообще оставалась одна. Кормилица шла праздновать к семье, за мной оставалась приглядывать какая-то из сильно недовольных этим горничных. Даже огненное шоу, которое, вроде как, устраивали столичные маги, я не видела ни разу. Окна моей спальни выходили на другую сторону, даже если бы захотела — ничего не разглядела. Но я, как приличная девочка, шла спать вовремя, поэтому пропускала все самое интересное.

Собственно, первое, что все вспоминали — это еда. Обильное застолье, прямо как у нас. Подарки если и дарили, то на правом берегу. Немногочисленные девочки с аристократическим прошлым вспоминали эту традицию с ностальгией.

Про елку и украшения к ней никто не слышал, хотя елки в принципе в этом мире водились. Наверное, сказалась разница в фольклоре. Учитывая наличие магов земли, цветущие зимой деревья никого не удивляли, а значит, и подражать было нечему.

Мне же очень хотелось хоть какого-то знакомого праздника. Так что застолье я предоставила организовывать кухарке, наказав не экономить, и договорилась с Дениз о не совсем традиционном заказе ее родичам в деревне.

Огромная пушистая зеленая красавица едва втиснулась в распахнутые настежь двустворчатые двери, даже в свернутом и обвязанном виде.

Через пару дней привезли заказ от стеклодувов. Бригадир завода обрадовался дополнительной подработке, и возможности утилизировать отходы с прибылью для себя, даже скидку сделал. Еще бы, ему только часы работы паре мастеров оплатить нужно было, материал уже был готовый, выбраковка. Битые осколки неудавшихся изделий чуть подшлифовали, чтобы не царапались острыми краями, припаяли дужку, в которую продевалась металлическая нить — и елочная игрушка готова. Кроме того, я заказала пару десятков шаров на пробу, с теми же дужками для крепления. Получилось неплохо. Не хватало, конечно, росписи, но я не специалист в таких вопросах. Судя по горящим глазам бригадира, задумка ему понравилась. Чувствую, начнем мы новую моду.

Вот пусть он сам роспись и придумывает.

Елка встала напротив бара, по другую сторону сцены, как влитая, будто была там все это время. Саму сцену украсили стеклянным дождиком — мелкие прозрачные бусины нанизали на нитки и подвесили под потолком так, чтобы они чуть не доставали до голов танцовщиц, покачиваясь где-то в вышине.

Новый год выпал на выходные, поэтому мы дали всего один, тематический концерт в пятницу. Девочки уже не стеснялись предлагаемых мною костюмов, и без возражений нарядились развратными зайчиками и лисичками, с меховыми юбочками по колено и накладными хвостами. Я была черной кошечкой — примета, опять же, здесь известная — и бегала все представление от преследовавших меня зверей.

Натуральный утренник в детском саду получился, только с оформлением для взрослых.

Мадам недавно заметила, что все больше мужчин бронируют столики заранее, но все меньше заказывают ночи с девочками. Она решила со мной посоветоваться, не стоит ли сбавить цену за ночь, чтобы вернуть бабочкам былую популярность. Вызвала в кабинет в канун Нового года, налила по традиции коньяку в пузатый снифтер, и изложила проблему.

— Мы не делаем положенный бюджет? — уточнила я с замиранием сердца. Лалика пожала плечами.

— Да нет, наоборот, доходы растут. Процент с бара, столики — пока в общей сумме получается обычный наш оборот, меня волнует, что девочки стали меньше зарабатывать.

Я мысленно потерла руки. Именно к этому я шла все это время.

— Намекните посетителям, что танцовщицам можно засовывать монеты в чулки. Или заведите специальную коробку для чаевых. А девочек можете вообще снять с постоянного расписания. Пусть только танцуют, а спят с теми, с кем сами захотят пойти. Или не спят, если не захотят. Им лучше теперь постоянную зарплату выделить. Посчитайте, что они в среднем зарабатывали в лучшие дни, и выдавайте постоянно.

Лалика недоуменно похлопала глазами. Мое революционное нововведение энтузиазма у нее не вызвало.

— А как же мы будем зарабатывать, если девочки не будут ни с кем спать? Мы же бордель, к нам идут именно за этим, — изумилась она. Я довольно улыбнулась. Все идет по плану.

— А мы больше не будем борделем, — торжественно провозгласила я. — Мы будем, например, кабаре. Зал можно расширить, даже сделать два этажа — девочки больше не обязаны будут жить здесь же. Наверху можно ресторан открыть, и второй бар, а здесь оставить выступления.

— Я смотрю, ты все уже продумала, — подозрительно прищурилась на меня Лалика. — Ты что, знала что так получится?

— Не знала, но надеялась, — призналась я. — Помните, я же говорила, что к нам идут за возбуждением и шоу? Для этого необязательно доводить до секса. Не все, кстати, так уж хотят изменять женам, некоторые брезгуют девочками — мало ли, что подцепить можно, красней потом перед лекарем. А так — всем хорошо. И клиентам развлечение, и девочки могут работать, не раздвигая ног.

Мадам откинулась в кресле, изучая то ли содержимое бокала, то ли меня сквозь янтарную жидкость.

— А еще ты наверняка надеешься, что другие заведения последуют нашему примеру, — полувопросительно, полуутвердительно произнесла она. Я потупилась в притворном стеснении.

— Вообще-то да. Я не настолько дура, чтобы полагать, что все бордели вдруг позакрываются, но хотелось бы дать женщинам альтернативу. Пока что они могут заработать, либо гробя руки в щелочи при стирке, либо проводя всю жизнь на кухне — к чему, опять же, талант нужен, а не у всех он есть — либо у нас и в подобных заведениях.

— А как же горничные, гувернантки, поломойки, в конце концов? Не говоря уже о швеях, — вступилась Лалика за широту местного рынка труда. Я только фыркнула.

— Швеи — возможно, но опять же, не у всех получится. Далеко не у всех. Поломойки мало отличаются от прачек, только еще и спину вдобавок гнут. А от горничных и гувернанток многие мужчины ждут тех же услуг, что и от наших девочек. Так что разницы особой не вижу. Разве что в количестве клиентов.

Лалика помолчала, взбалтывая коньяк и задумчиво глядя, как он маслянисто стекает по стенкам бокала.

— И что ты предлагаешь? Кроме твоего, как ты говоришь, кабаре. Ты же явно не просто так записывала всех тех женщин, что к нам просились на работу.

В наблюдательности мадам не откажешь. Да тупая бы на ее месте и не задержалась.

— Пока ничего. — Я одним махом допила бокал. — Если все пойдет, как я хочу, все само встанет на свои места.

В ночь между двумя годами над Дорсеттом наконец-то закружился снег. Я сидела в оранжерее с бокалом шампанского, глядя в мельтешащее белыми хлопьями звездное небо, и молча радовалась, что заказала рабочим чуть покатую крышу. Надеюсь, снег не продавит стекло. Хотя, учитывая, насколько теплые здесь зимы, вряд ли он сядет настолько, чтобы создать сколько-нибудь значимую тяжесть.

Боя курантов ждать не приходилось, как и обратного отсчета. Зато фейерверк вышел знатный. Маги огня устроили целое представление, выйдя в море на нескольких кораблях. В небе расцветали замысловатые калейдоскопические фигуры, диковинные цветы и целые картины. Каждый старался в меру резерва и фантазии.

Наконец, шоу завершилось особенно эффектным, многоцветным переливом, вроде северного сияния.

Я отсалютовала бокалом правому берегу.

Ждите, аристократы.

И бойтесь.

Рыжий полицейский зачастил на наши выступления. Я бы даже сказала, ни одного не пропускал. Столик не бронировал — понятное дело, не по карману это простому вояке — но в зале появлялся, как на работу. Иногда подсаживался к кому-то, явно из знакомых — те даже не воротили демонстративно нос, что странно. Не думаю, что у левобережной полиции столько влияния на аристократию, тут скорее покровитель мощный имеется. Родственник?

Иногда он просто подпирал стену, в темном углу. Но взгляд его я все равно чувствовала буквально кожей. Он так сверлил глазами мою тонкую маску, что я даже опасалась, как бы она не загорелась. Конечно, вряд ли мага отправили бы патрулировать левый берег, но кто знает.

Чего мне стоило не сбиваться с шага, не узнает никто. Мужчина меня нервировал, и я даже не могла определить чем именно. То ли настойчивостью — хотя он ничего такого не делал, просто смотрел — то ли собственной привлекательностью.

Никогда не думала, что мне могут понравиться рыжие, но в нем было что-то такое... надломленное, и в то же время мужественное, как у человека, пережившего травму или предательство. Наверное, я видела в нем родственную душу, в первую очередь, и только во вторую симпатичное лицо с россыпью веснушек на носу и скулах.

Которое может меня арестовать по подозрению в убийстве в любой момент. Да, это однозначно добавило бы перчинки в наших гипотетических отношениях.

Поэтому дальше томных взглядов и интригующих улыбок я заходить не собиралась.

Да и не привыкла я к вниманию со стороны противоположного пола. Что делать-то я теоретически знала, да и практически тоже, а вот принять мысль, что он на меня запал, оказалось тяжеловато.

Сказывалась еще и рабочая специфика.

О том, что я не принимаю клиентов, его известили, как и всех посетителей «Оранжереи». Другой вопрос, что в такой среде невинными не оставались. Так в каком качестве я его интересую?

Для перепихона — он бы давно уже подошел и предложил. Стесняется?

Что-то серьезное заводить с девицей из борделя? Я вас умоляю.

Так зачем я ему?

На улице с прошлого вечера мела пурга. Шел уже февраль, зима бесилась напоследок, и морозы стояли нешуточные — ноль, а то и минус два даже днем. Дороги занесло снегом, в некоторых местах аж по щиколотку, реку сковал тонкий, хрупкий ледок. Клиентов сегодня в зале было немного, и представление я решила подсократить. Точнее, уменьшить свое в нем участие. Пусть девочки привыкают к самостоятельности. Поставила на первую позицию Маржолейн — у нее канкан получался просто сногсшибательный. Еще бы, с ее-то ножками. Сама подсела к бару, натянув пышные воланы юбок пониже, чтобы хоть колени прикрыть. Кейла подмигнула мне и налила коктейль — нашу новинку. Горьковатый амри, похожий на наш кампари напиток, только повыше градусом, прекрасно смешивался в равных пропорциях с апельсиновым соком.

Апельсины, мандарины и прочие цитрусовые везли с юга, из Спаннии. Как раз сейчас у них дозревал урожай, и цены стали почеловечнее, особенно если закупать крупной партией. Коктейль пользовался популярностью — аристократы уже привычно ждали от нас новинок, и в визуальных, и в тактильных, и во вкусовых впечатлениях. Пока что мы вроде бы не разочаровывали.

Рыжий полицейский, по обыкновению, притаился в самом темном углу и сверлил мои колени взглядом.

Заиграла музыка, на сцену высыпали девочки в завлекательно-пышных юбках, блузах со спущенными с плеч рукавами, которые не спадали с груди только за счет тугих корсетов, и принялись зажигательно подскакивать в такт знаменитого — пока что только в моем мире — классического канкана. Ножки, затянутые в новомодные черные чулочки в сеточку — кстати о новинках — задорно сверкали юной розовой плотью, вызывая у завсегдатаев бурное слюноотделение.

Кстати, надо бы начать потихоньку закуски предлагать. Канапе, тапас, что-нибудь маленькое, но сытное. А то два-три часа сидеть и тянуть выпивку — желудок посадят. Забота о клиентах — прежде всего.

За мыслями о бизнесе я пропустила момент, когда рыжий наконец решился. Краем глаза уловила движение в зале — и поймала его горящий взгляд.

Он широкими шагами направлялся ко мне, а мое сердце стучало где-то в горле. Дура я, мало ли что он спросить хочет. Может, где туалет, например. А я себе уже напридумывала, что меня сейчас на свидание позовут.

Увы, не дойдя до меня каких-то пару метров, полицейский замер, обернулся, кого-то выискивая в толпе. Тут же к нему подскочил юный, с редкими усиками для видимости солидности, костлявый и долговязый полицейский в сияющей новизной форме, и принялся что-то ему нашептывать, бурно жестикулируя. Офицер сначала кивал, потом насупился, глянул на недоросля злобно, развернулся и устремился прочь из зала.

Сама не знаю, зачем меня понесло следом. Привыкла, что он всегда досиживает допоздна, взыграла женская гордость — как же это, он не просидел весь вечер, пялясь на мои ноги!

Шепнув Дениз, что я ненадолго, и кивнув Пэдди, который как-то незаметно стал моим личным телохранителем в те редкие разы, что я выбиралась на улицу, я забежала в подсобку, накинула на плечи первую попавшуюся шубку, и выскочила через парадное вслед за полицейскими.

Рыжий шел размашисто, широкими шагами, так что мне приходилось за ним чуть ли не бежать вприпрыжку. Пэдди лениво брел позади меня. С его-то ростом и размером ему напрягаться не приходилось. Ушли мы недалеко. На два квартала углубились в район Оксо, и свернули в какой-то грязный переулок. То есть полицейские свернули, а мы с Пэдди вынужденно притормозили — на углу стояла целая группа переговаривавшихся «бобби» в алой форме, и заметив, что мы собрались последовать за офицером, нас окликнули.

— Дамочка, туда нельзя!

Пэдди выступил вперед, многозначительно приподнимая бровь. Вот кому даже говорить особо не нужно — мимика выразительная, а многопудовые кулаки еще выразительнее. Полицейский, заступивший нам дорогу, сбледнул с лица, но не отступил. Молодец.

— Не положено, — пробубнил он, сурово насупившись.

За кордоном из живых полицейских, в полумраке переулка, разворачивались кадры криминальной хроники. Давешний юнец и еще один бобби, постарше, с солидными густыми, седоватыми усищами веником, стояли, что-то разглядывая на припорошенной снегом брусчатке. Мой поклонник присел, изучая лежащую на земле женщину в темном пальто.

Я бы, наверное, развернулась и ушла. Ну что это я, в самом деле, за мужиком бегаю. Ушел он по следственным делам, а даже если бы и домой, к жене, не мое это дело.

Только вот позади присевшего на корточки рыжего виднелись длинные, разметавшиеся по грязным булыжникам светлые волосы, беззащитное горло под запрокинутым подбородком, и темно-бурая полоса, перечеркивавшая нежную шею.

Ноги сами понесли меня вперед.

— И которая это по счету? — хладнокровный женский голос был настолько не к месту в этом жутковатом переулке, что у закаленного бобби по спине пробежали мурашки. Стажер несдержанно вскрикнул, капрал вздрогнул и выдал пугливому мальчишке леща, для профилактики, на чистых рефлексах.

— Эта дамочка утверждает, что она с вами. Пустить, или гнать, вашсветлость?

Бродерик давно оставил надежду уговорить коллег перестать величать его соответственно статусу, тем более, что технически он герцогом не являлся. Титул унаследует его младший брат, а ему самому светит только левый берег, смог, и возможное повышение до капитана, лет через пять. Если доживет. Но объяснять это простым людям, к которым вдруг прислали нового начальника из благородных, дело бессмысленное. Они видят — лорд, по крайней мере, был им до недавнего времени, значит — светлость, и все тут.

Как его нашла девица из борделя, на которую он, как идиот, ходит смотреть уже три месяца по вечерам после смены, вместо того, чтобы завалиться спать, было понятно. Проследила. Да он и не скрывался особо. А вот зачем она за ним вообще пошла, да еще продиралась сквозь оцепление, хорошо бы выяснить. Так что Бродерик кивнул дежурному — пропусти, мол — и посторонился, открывая девице лучший вид на труп. Может, ей станет дурно и быстро уйдет? Хотя, честно говоря, ему хотелось бы, чтобы она задержалась, но не на месте убийства же. Не самая романтичная обстановка.

Дамочка зябко куталась в меховое манто, которое едва доставало ей до середины бедра. Дальше простирались бесконечные стройные ножки в тонких чулочках, и аккуратных туфельках на невысоком каблуке, которые как-то не очень вязались с разнузданным верхом, и больше подошли бы студентке бытового факультета. Вообще на улицах Дорсетта небезопасно разгуливать в таком фривольном виде, но здоровенный бугай из заведения Лалики за плечом девчонки отбивал все дурные помыслы у засмотревшихся мужчин одним своим видом.

— С чего вы взяли, что их было больше? — поинтересовался Бродерик. Мысль, мелькнувшую на задворках сознания, что она могла и убивать, он задушил в зародыше. Ну куда ей бороться в темном переулке, там же кожа да кости. А вот соучастницей могла быть запросто. Верить в то, что заинтересовавшая его незнакомка под маской знала убийцу и молчала, тоже не хотелось. Пока что эту идею он тоже отогнал.

Девушка передернула точеными плечиками под пушистым мехом.

— Из-за одной проститутки вы бы так не суетились.

Столько цинизма и виданной жизни было в этой фразе, что у Бродерика мурашки по спине пробежали. Теперь он понял, что видел все это время в бездонных серых глазах, приглушенных тенью маски.

Себя.

Девушка присела над телом, не снимая маски, и внимательно пригляделась к ранам.

— Посветите, — отдала она резкое распоряжение, и Мик невольно качнулся с фонарем поближе к месту происшествия. Явно привыкла приказывать. Теперь Бродерик верил во все слухи, которые ходили о новой правой руке мадам Лалики. Эта сожрет и не поморщится.

Она покопалась в собственной прическе, и выудила из нее неприятно длинную шпильку, чуть ли не в фут длиной. С легким влажным чавканьем острие вошло в одну из самых явных ран.

Киган, матерый вояка, прошедший не одну стычку на границе, судорожно сглотнул позади командира. Бродерик и сам едва подавлял тошноту. Одно дело — ранить или убить противника, но вот так, запросто, копаться в умершем? Бррр. У дамочки, похоже, нервы и совесть отсутствуют напрочь.

Дамочка вытащила измазанную шпильку недрогнувшей рукой и с довольным видом ее обозрела.

— Ищите оружие длиной примерно шесть дюймов. Не очень широкое, с одной стороны чуть толще, то есть не кинжал, а скорее мясницкий нож. Или кухонный. Несколько раз он попал по ребрам — на лезвии могут остаться зазубрины. Кости так просто не поддаются.

Грузные, спотыкающиеся шаги и звуки рвоты дали Бродерику понять, что Киган все же не выдержал. Он сам едва успел перехватить фонарь, прежде чем Мик последовал примеру старшего товарища.

— Ростом он чуть повыше меня, — задумчиво продолжила девушка, приподнимая пальто жертвы за дырку в нем, и изучая надрез на платье. — Бил снизу, но мне бы так держать нож было неудобно. Где-то на ладонь меня выше. Правша, так что тут круг особо сузить не получится.

— Вы... травница? — выдавил из себя Бродерик. Сначала он хотел спросить — лекарь ли девушка, потом вспомнил, что в целителей женщин не берут. Не бывает у них дара. Ну, а в коновалы такую тощую вряд ли взяли бы. Девушка стрельнула в него непонятным взглядом и поднялась с колен, протирая шпильку взявшимся откуда-то из вороха юбок платком.

— Можно и так сказать. Как и когда обнаружили остальных?

— Одну в середине октября, другую месяц назад. Эту — два часа как. Балбес-помощник никак не мог определиться, звать меня или нет, — он метнул суровый взгляд на Мика. Тот хотел было возразить, что когда офицер идет в бордель, его лучше не беспокоить, но покосился на даму и промолчал.

Бродерик долго сомневался, но в итоге решил не говорить о том, что на самом деле было четыре жертвы. Пусть принцессу всего лишь удушили, все остальные признаки того, что действует один и тот же человек, были налицо. Способ удушения, светлые волосы и комплекция жертвы, то, что волосы всегда были распущены — хотя знакомые жертв потом утверждали, что вели те себя достаточно скромно, и для выхода на улицу делали прическу. Правда, что общего у проституток и воспитанницы пансиона, он объяснить бы не смог, так что предпочитал держать свои соображения при себе.

— Свидетели были? — девушка, прищурившись, изучала переулок. С обеих сторон возвышались глухие стены старинных зданий, только где-то в вышине, на уровне этажа третьего, виднелись крохотные слуховые окошки. Разглядеть что-то сквозь них было бы проблематично, даже если кто-то чудом оттуда выглянул вовремя.

Полицейский неопределенно пожал плечами. Сотрудники уже прошлись по близлежащим домам, стуча в двери и громогласно допытываясь, видел ли кто момент убийства или возможного преступника. Большинство соседей банально не открыли дверь, на что, увы, имели полное право. Остальные только разводили руками и выражали сочувствие жертве. Ничего не видели, никого не заметили.

Девушка под маской процокала каблучками к выходу из переулка, окинула улицу цепким взглядом.

— Пойди, опроси соседей, — деловито распорядилась она, глянув на Пэдди. Тот сначала даже не понял, что к нему обращаются. Потом изогнул бровь. — Ну и что, что тебя боятся. Их боятся еще больше.

Она повела подбородком в сторону полицейских, в этот момент как по заказу опрашивавших какого-то прохожего. Тот на все отрицательно качал головой, и не чаял вырваться побыстрее. С подручным Лалики девица явно часто общалась — понимала она его без проблем. И когда тот нахмурился, тут же догадалась, почему Пэдди не торопится оставлять ее одну.

— Что со мной может здесь случиться? — дамочка даже притопнула от возмущения, как недовольный ребенок. Немногословный Пэдди многозначительно покосился на остывшую жертву. Девица фыркнула.

Никакого почтения к мертвым!

— Со мной целый отряд полиции. Кто, интересно, не дружит с головой до такой степени, чтобы покуситься на меня в присутствии таких бравых офицеров?

Мик, которого тоже записали в бравые, тем более офицеры, гордо надулся. Пэдди недовольно покачал головой, но все же пошел опрашивать жителей домов напротив.

— Мадам будет недовольна, — все же бросил он напоследок. Девица сложила руки на груди и снова фыркнула.

Похоже, это ее любимое выражение.

Не прошло и получаса, как мрачный Пэдди вернулся. За ним, покорно опустив голову, следовали две женщины средних лет. На левом берегу это определение могло обозначать, что ей от двадцати до пятидесяти. Старели и дурнели здесь быстро — смог, некачественная еда, отсутствие элементарной гигиены. Самого капитана спасало только то, что его жилье находилось на четвертом этаже, под самой крышей, а еду чаще всего поставляла мама.

— Что вы видели? Рассказывайте, не стесняйтесь, — подбодрила свидетельниц девица из борделя.

— Мужчина отсюда вышел, — помявшись, заявила одна из женщин. Волосы ее были увязаны неопрятным узлом и явно давно не мылись, на плечах у обеих облезлые шерстяные шали. Слабая защита от мороза, но вряд ли у них найдется что-то теплее. — Зашли вдвоем, с женщиной он был, а вышел один. Ну, мало ли почему дама задержаться может. Юбки там поправить, или что...

Вторая женщина, помоложе, стрельнула глазами в Пэдди, обозначить, что она тоже не против потом поправить юбки, потом вспомнила, по какому поводу они здесь, и снова потупилась. Ее подруга тем временем продолжала:

— Мужчина солидный, сразу видно, в пальто приличном, черном таком, или темно-синем, в этом смоге и не разобрать толком. Торопился сильно, практически убежал.

— А лицо? Лицо вы разглядели? — дама под маской допрашивала не хуже любого полицейского, с таким пристрастием, что не скажи она раньше, что не знает погибшую, Бродерик бы решил, что это была ее лучшая подруга.

Обе свидетельницы отрицательно покачали головой.

— В шляпе он был. Да и если бы без нее — в таком тумане разве что разглядишь, — вздохнула женщина помоложе. — Жалко бедняжку.

Они старательно не смотрели в ту сторону, где раскинув руки лежала та самая бедняжка. То есть вели себя нормально, в отличие от странной бордельной девицы в маске.

— Мик! — подозвал Бродерик младшего полицейского. Тот уже успел опустошить желудок, выпросить в соседнем баре стакан воды, и немного прийти в себя. — Сгоняй за Сайкертом.

Раз уж у них и правда чудом появились свидетельницы, грех был бы упустить такой шанс.

Художник пришел быстро. Ричард Сайкерт жил в двух кварталах от места происшествия, на набережной, чуть ниже по течению реки, так что Мик бегом обернулся буквально за несколько минут. Свидетельницы даже не успели заскучать.

Бродерик был с ним давно знаком. Сайкерт писал неплохие картины, которые пользовались популярностью даже на правом берегу. Увы, его происхождение не позволяло завести жилье в аристократическом квартале, да и доходы, все же, были не те. Но во многих гостиных высшего общества висели портреты и пейзажи работы Ричарда. Он писал в несколько странной, но притягательной манере — чуть размыто, играя с тонами на грани фола. Его любимым приемом были фиолетово-бордовые тени и ярко-желтый свет. На удивление, смотрелось гармонично и умиротворяюще.

Помимо фундаментальных работ маслом, которые он порождал довольно редко и под настроение, основным доходом Сайкерта были зарисовки подозреваемых. Весь центральный полицейский участок был увешан портретами его работы. Хоть и выполненные простым карандашом, в них чувствовался характер и личность подозреваемых. Пойманные преступники обычно и правда походили на свой портрет, так что чутью Ричарда Бродерик доверял.

Одевался Сайкерт тоже весьма творчески. Сегодня он появился в лихо сидящем набекрень алом берете и сером, из качественной тонкой шерсти, пальто. Бродерику всегда казалось, что если бы художник чуть меньше уделял внимания и бюджета гардеробу, то вполне смог бы приобрести небольшую квартирку на правом берегу, но уважая личное пространство знакомого, держал свои соображения при себе.

Тертые жизнью дамочки, завидев удалого художника, оживились, поправили прически и вязаные шали, и заметно приободрились, поняв, что допрашивать их все же будет не полицейский, а приятный джентльмен с рисовальным планшетом. Сайкерт не подвел. Не хуже иного афериста, он мог расположить к себе самого враждебно настроенного свидетеля, а уж пара женщин среднего возраста для него вообще были легкой добычей.

Уже через минуту дамы наперебой выдавали все новые приметы подозреваемого. В общем-то все можно было описать несколькими словами — в шляпе, шарф надвинут по самые брови, и длинное пальто. Но свидетельницы попались обстоятельные, опознали и материал пальто, и узор на шарфе, даже перчатки приметили.

Невнятный, едва слышный вскрик отвлек капитана от довольного созерцания чужой работы.

Девушка, чье имя Бродерик так и не решился спросить, уставилась куда-то в угол, белее снега, который продолжал безжалостно заносить тело и улики ровным слоем. Недоумевая, полицейский подошел и встал рядом, пытаясь проследить взглядом и понять, что же именно ее так напугало. Под козырек крыши снег не попадал, и у стены образовалась полоса чистой мостовой. Как ни приглядывался Броди, ничего эдакого разглядеть он на том участке больше не смог.

— Неужели вы не видите? — просипела девица, держась за горло. Что же ее так разобрало-то? В трупе она ковырялась без особых моральных проблем.

Броди сделал шаг вперед и присел, старательно вглядываясь в помятый, потоптанный снег.

— Там. Пятка, — дрожащим голосом выдавила она, указывая пальцем. Наконец он понял, о чем речь. Кто-то отступил назад, к самой стене, и обувь отпечаталась на мостовой кусочком слипшегося, красноватого от крови снега. Его команда в эту сторону не отходила, так что оставался только убийца.

— Он любовался своей работой.

Полицейский развернулся и критически глянул на труп. Да, с этого ракурса несчастная и правда выглядела страшнее и эффектнее всего. И как только глазастая девица догадалась?

Когда он обернулся, таинственной дамы под маской уже и след простыл.

Глава 12

Я жила в борделе уже больше полугода.

Мой семнадцатый день рождения отпраздновала одна. Засунула свечку в кусок пирога, которым ужинала под утро в комнате, и задула ее с пожеланием к следующему, восемнадцатому, найти и покарать проклятого убийцу-маньяка.

С тех пор, как мы обнаружили несчастную в переулке, новых трупов не находили, но по левому берегу поползли нехорошие слухи. Женщины опасались выходить после захода солнца на улицу. Поговаривали, что одинокие прохожие имеют все шансы пропасть без вести, особенно в туманную погоду.

Думаю, слух распускал тот самый рыжий Бродерик, пытаясь таким незатейливым способом лишить убийцу потенциальных жертв. Больше тел не находили, по крайней мере, меня никто в полицию не вызывал, да и Лалика наверняка сказала бы, если бы что-то в таком роде произошло.

Рыжик, кстати, у нас вообще появляться перестал. Понял, наверное, что экзотическая красотка под маской — не совсем нормальная любительница покопаться в мертвечине, и решил от греха подальше держаться на расстоянии. Мудрое решение, но почему-то было обидно.

Я тогда позорно сбежала — выдержать еще одну минуту рядом с трупом я бы не смогла. Одно дело обыскивать постороннюю умершую, тут я призвала на помощь воспоминания о посещении морга. И не такое видели: только «подснежники» чего стоят. И совсем другое — понимать, что мы имеем дело с психопатом, который получает откровенное наслаждение от убийства.

И не так давно получил удовольствие от убийства моей подруги.

Меня потом долго тошнило. Хорошо хоть до своей комнаты успела добежать. В желудке особо ничего не было — меня вывернуло несколько раз желчью, и я без сил сползла на кафельный пол ванной.

Убийца Хилли оказался маньяком. Но почему-то я сомневалась, что он настолько ополоумел, чтобы за своей жертвой лезть аж в пансион, рискуя быть пойманным. Вот в густом смоге Дорсетта таким раздолье. В особо туманные дни на расстоянии вытянутой руки собственные пальцы видны с трудом, не то что лица. А на свежем воздухе, в лесу, среди сплошных женщин… Если бы его случайно приметили — точно бы опознали. Он сильно рисковал.

Обычно маньяки идут по нарастающей. Сначала просто убивают, потом переходят к более сложным схемам, как утверждали любимые мамой сериалы. А тут наоборот. Что-то не сходилось.

Может, именно убийство Хилли, то есть принцессы, было тем кирпичиком, что сорвал его крышу? То есть она была как бы прототипом для будущих жертв.

Тогда вопрос: кому она, то есть я, могла так помешать, что аж убить захотелось? С семилетнего возраста я не покидала территории пансиона, из мужчин видела только престарелого отца Самуила, который изредка вел богослужения в храме при монастыре. Изредка — потому что сил на «часто» уже не хватало. Он и с постели-то вставал часа на три в день.

Может, сестра кому насолила? Но из того, что я помню, мы особо и не похожи. То есть черты почти идентичны, но там, где я пепельная и бледная, она рыжая и румяная. Огонь и бумага, так сказать. Типаж абсолютно разный.

Я регулярно просматривала газеты, но даже упоминаний о прошлых жертвах не нашла. Официальным властям ни к чему паника — они будут скрывать до последнего, тут все ясно. Лалика, как и обещала, отслеживала сплетни по этому поводу, но каждый раз на мой вопросительный взгляд она только качала головой.

Не знаю даже, чего я больше хотела: чтобы ублюдок сдох и больше не убивал или вылез из своей норы и попался на очередном убийстве? Второе, конечно, эгоистичное желание: отомстить, поймать самой маньяка и очистить память о Хилли, но первое, с точки зрения всеобщего блага, было бы куда лучше.

Тем ранним весенним утром мне не спалось. Я ворочалась, пытаясь выдумать новое оригинальное представление на следующую неделю. Мы старались не повторяться как в номерах, так и в костюмах. Смотры талантов и подбор новых кадров я проводила ежемесячно. У нас в активах уже был целый женский оркестр, в основном самоучки. Кто-то в семье нахватался, кто-то сам освоил. Две мошенницы-карманницы мне особо приглянулись. Они так виртуозно стащили у меня цепочку с шеи, даже не приближаясь, — до сих пор не понимаю, как именно, если магии в них ноль, — что я их взяла в кабаре без разговоров. Стоило только намекнуть на исчезающие монеты и появляющихся кроликов — дальше девушки изобретали сами.

В конце концов, кабаре — это не только голые ноги. Другие номера нам тоже нужны.

Наконец, устав бороться с одеялом, я накинула халат и решила спуститься вниз, на кухню. Сделаю себе чай, может, с валерианой. Мелькнула мысль плеснуть чего покрепче, но я ее тут же прогнала. И так с мадам регулярно сидим под коньяк — не спиться бы от такой веселой жизни.

Еще на верхних ступеньках я услышала завораживающее пение. Куда там Русалочке. В первый момент показалось, что я слышу саму Хьюстон. Бред, откуда ей здесь взяться…

Словно заколдованная, как те крысы на звук дудочки, я шла на божественный, с надрывной хрипотцой голос, выводивший рулады где-то на кухне.

У раковины с грязной посудой пела и пританцовывала, подрагивая шоколадными кудрями, стройная девушка в длинном, скромном, светло-сером платье. Рукава закатаны по локоть, темная кожа утопает в мыльной пене.

Я постучала по косяку, чтобы обозначить свое присутствие. Несмотря на доносящиеся с улицы голоса и белый дневной шум, в доме было тихо, и посудомойка могла напугаться. Обычно в это время на кухню никто не приходит, все спят.

Она все же вздрогнула от неожиданности, обернулась и уронила в мыльную воду глухо брякнувшую тарелку. Вроде та не разбилась.

Девочка оказалась прехорошенькая, только вот смотрела очень уж затравленно. Не думаю, что она была намного младше принцессы, ну, может, от силы шестнадцать. Или очень уж она недокормленная. По местным меркам — непривлекательна, тем более, что в Рионе ценилась белоснежная кожа, а девчонка была похожа на мулатку.

И в глазах уже виднелся не самый приятный жизненный опыт.

Раньше я ее здесь не видела. Хотя, и в это время я на кухне не бывала. Похоже, девочка жила в нормальном режиме, работая днем.

— Ты кто? Тебя как зовут? — как могла тихо и успокаивающе, проговорила я.

— Мадам сказала мыть посуду, убирать кухню. Здесь не бывать клиенты, — затараторила девочка, судорожно сминая в руках влажную тряпку, которой протирала посуду.

Я сделала шаг назад, чтобы не пугать ребенка.

— Давай посидим, поговорим? Я тебя раньше здесь не видела, просто удивилась, — я отодвинула один из стульев и присела. Обычно сидящий человек подсознательно нервирует меньше. Постепенно девочка успокоилась, налила мне и себе воды — зачем я, собственно, в кухню пришла — и поведала на ломаном рионском свою незатейливую историю.

Архипелаг Алоа располагался в трех неделях пути на юг от нашего полуострова. Климат там был не в пример теплее, аборигены бегали в одних набедренных повязках — ну, практически. Пользуясь тем, что из магов у них были только шаманы, да и тех по пальцам одной руки пересчитать, рионцы, недолго думая, приписали архипелаг себе и начали кораблями вывозить оттуда ценности, начиная с жемчуга и заканчивая людьми. Не в рабство — оно в Рионе официально запрещено. В бесправную прислугу, которая, не зная языка и радикально отличаясь внешне, даже сбежать не сможет. Если повезет — им платили, нет — работали за еду и кров.

Наши аристократы искренне считали, что совершают благое дело, приучая дикарей к цивилизации. Девочка Шада оказалась одной из таких счастливиц.

Только вот команда корабля, на котором ее везли, заскучала в пути. Шутка ли, три недели в открытом море? Ну и не придумали другого способа развлечься, как изнасиловать пару девушек-аборигенок.

Та, вторая, потом покончила с собой.

Шада выжила, но шарахалась от одного вида мужчин и заходилась в натуральной истерике.

В этот момент, на тихой утренней кухне, я простила Лалике практически все, осознав, что у женщины даже в ее скотском положении сохранилась душа и совесть. Эту несчастную, сломленную девочку она не выбросила на улицу, поняв, что та просто не сможет спать с мужчинами и не свихнуться. Шифером бедняжка и так, похоже, уже чуток поехала. Лалика дала ей работу, крышу над головой и, самое главное, защиту собственного дома и имени.

Я прямо нашу мадам зауважала.

Наши танцы проходили всегда весело и с успехом, но я давно поняла, что для полного аншлага нам не хватает голоса к музыке. Песен я знала много, но голосочек в этом теле был дохленький, под стать остальному. Намурлыкать, как Мерилин, полушепотом «Хэппибездей» смогу, а вот что-то большее — вряд ли. А кабаре — это не кино о любви. Нет, шепот под музыку тоже мило и даже где-то эротично, но как постоянный элемент — быстро надоест и станет фоном.

Других девочек я тоже тестировала на вокал. У Дениз было неплохое грудное контральто, но она страшно стеснялась петь, а принуждать я ее не хотела. Маржолейн, наоборот, рвалась на сцену, но ее голос был еще слабее моего. Впрочем, помурлыкать между номерами я ее выпускала. Пусть развлекается.

Остальные если и исполняли, то либо народные, либо оперу, что совершенно не в тему, а перенять что-то непривычное и новое им оказалось сложновато.

Мне же хотелось поставить настоящий бурлеск: с Минелли и Зетой-Джонс, мужскими шляпами и чулками в сеточку. С последними-то проблем не было, но вот подходящий под блюз и джаз голос — задача не из легких. Где я им в стране блондинок найду классический негритянский тембр?

А вот, нашла.

Теперь главное, чтобы звезда согласилась.

Как я и думала, первой реакцией Шады, когда я предложила ей выступать по вечерам, была паника и категорический отказ. Хорошо, дело было при мадам — Лалика ее удержала. Обняла, нашептала что-то на ухо. Всхлипывающая островитянка покорно опустилась обратно на стул в кабинете хозяйки борделя.

— А если меня позовут со сцены, мне надо к ним идти? — едва слышно прошептала она.

— Тебя вообще видно не будет, — клятвенно заверила ее я. — И даже если вдруг позовут, никто тебя ни к чему принуждать не станет. Не захочешь — не пойдешь.

— Точно не захочу! — твердо уверила меня Шада.

Элли Голдинг с ее голосом зазвучала еще чувственнее. Мне показалось это неплохой шуткой — использовать музыкальную тему «Оттенков серого» для представления в борделе. Под эту мелодию я думала поставить танец с веерами — нечто плавное, чувственное, с шелковыми халатиками-кимоно, периодически сползающими с плечика, и пушистыми объемными веерами, сие непотребство стыдливо маскирующими.

Репетировали мы долго, несколько месяцев. Текст-то Шада выучила быстро, но вот акцент остался. Пока готовился номер — мы исполняли другие. Особенно, по понятным причинам, полюбился зрителям канкан.

Но звезда с акцентом — это все же непорядок. Я взялась за нее вплотную. У меня в депрессняке не задерживаются. Когда с головой уходишь в работу, а вечером приходишь к себе в комнату, и сил только на то, чтобы упасть лицом в подушку, — жалеть себя некогда.

На себе проверяла.

Полностью переводить ее в наш режим не стала, пусть живет, как привыкла. Только обязала завтракать со всеми вместе — ближе к закату. Она-то ужинала, но какая разница, главное, за общим столом.

Сначала Шада тихой мышкой сидела в самом дальнем углу и только зыркала на всех опасливо шоколадными глазищами. Убедившись, что на нее никто не обращает внимания, никто с ней не заговаривает и мужчин ублажать не тащит, она понемногу успокоилась и начала прислушиваться к разговорам.

Я выполнила свою давнюю угрозу. За завтраком мы с девочками теперь обсуждали последние новости. Иногда, конечно, и сплетни тоже, не без этого. Но первым делом по очереди зачитывали отрывки из сегодняшних газет и вместе вслух раздумывали, к чему приведут эти новости лично нас.

Чаще всего мы дружно делали вывод, что к новым налогам.

Шада в обсуждениях не участвовала — стеснялась акцента. Замкнутый круг получался — не говорит, потому что стесняется, а без разговорной практики правильный выговор не поставить.

Выход подсказала Дениз. Она прознала о моих далеко идущих планах на звезду-солистку и пригласила Шаду в их с Маржолейн кружок певиц. Просто так, для собственного удовольствия. Они и еще несколько девушек из других борделей собирались пораньше вечером в законные выходные и исполняли что-нибудь хором, под наш рояль. Я иногда спускалась к ним, послушать, песню какую новую подсказать.

В один из таких мирных вечеров у меня родилась очередная мысль.

А-капелла.

Вместо музыки — голоса. Вместо ритма — собственные ноги и руки. Последнее мы уже освоили, но петь без аккомпанемента?

Чувствуя себя Вупи Голдберг, я построила девиц по голосу — от самых тоненьких сопрано до контральто Дениз.

— Ты будешь делать так. У-у! — приказала я незнакомой темноволосой девице, из конкурентов. Она молча кивнула.

Я прошлась вдоль строя, выбрав в этот раз Маржолейн. Ей как раз фоном работать подойдет. Помурлыкает.

— Ты будешь говорить «Ло-о-ока, Ло-о-ока».

— А что это? — уточнила кокетливая блондинка с завидными формами. Маржи себя любила, холила и лелеяла даже до моего появления, а теперь-то и подавно. Ни дня без маски, ни недели без маникюра. И поклонники правобережные, что характерно, вокруг нее вились толпами и за ее рабочие дни чуть ли не дрались. Вот что уверенность в себе творит.

— Неважно, — отмахнулась я, пытаясь быстро в уме переложить не особо связный текст полуиспанской-полуанглийской песни Шакиры на местный язык. Может, вставить что из местного, спаннийского?

— Я буду задавать темп. Давайте, попробуем. Сначала ты, — я обозначила ритм сначала ногой, потом добавила щелчки пальцами за неимением кастаньет. В нужный момент ткнула пальцем в темненькую. Она послушно, с выражением провыла:

— Ууу!

— Лока, лока! — включилась по моей команде Маржи.

— Улет! Еще раз! — подбодрила я новообразованный коллектив.

Текст родился как-то сам собой. Вся прелесть Шакиры в том, что все эти Вака и Лока можно и не адаптировать: как говорится, непереводимая игра слов. Шада подсказала несколько слов на своем родном наречии, для антуража.

Так, совместными усилиями, мы создали новый номер. Я радовалась даже больше девочек — они потихоньку смелеют, приобретают большую автономию в мышлении. Уже не только дерутся за то, кто солистка, а кто в подтанцовке — они вместе творят.

На достигнутом мы не остановились. У нас сложился необычный хор, но кто-то же должен был и танцевать? И Шада позвала своих соплеменниц. Их оказалось удручающе много в борделях. Кто-то сбежал сам, считая, что такая работа лучше, чем горбатиться за еду у аристократов, кого-то продали за долги. Ну, не продали — передали их контракт. Суть та же.

Постановку танца я, в основном, предоставила им самим. Только иногда вставляла свои пять копеек — вроде того, с какой стороны сделать подсветку и в каком порядке выходить на сцену. Еще подсказала им идею паровозика ламбады. Можно будет и желающих из зала включить. Полапать бесплатно танцующую впереди даму — что может быть завлекательнее?

Наконец подошел день премьеры.

Я чувствовала себя учительницей, провожающей на линейку выпускной класс.

Подтанцовка старалась, высоко задирая ноги. Кружевные юбки тюльпанами, призванные изображать пальмовые листья аборигенок, больше открывали, чем прикрывали. Как и задумывалось.

Темненькие девочки с взъерошенными кучеряшками на переднем плане, статные блондинки в струящихся одеяниях, как ангелочки, группкой на краю сцены.

Я в этот раз не выступала. Пусть привыкают к самостоятельности. Сидела у бара, надвинув маску поплотнее и завернувшись в тонкий плащ (чтобы сразу было видно: дама не заинтересована), и потягивала коктейль.

Успех у коллектива был феерический. Аристократы новыми глазами взглянули на темненьких красоток. Те же, не являясь нашими официальными работницами, в койку не спешили. Так у звезд нашего кабаре появились первые платонические поклонники.

В этом августе я в академию не поступила. Формально мне не было еще восемнадцати, а кто знает, как там проверяют поступающих. В объявлении, которое печатали все газеты месяц до набора, указывался возраст как один из критериев поступления. Зачем мне туда соваться, привлекать внимание, чтобы меня завернули с позором? Незачем. Да и документы новые я себе пока что не сделала. Старые, Хилли, я сожгла в камине. Нельзя такую улику при себе оставлять. В памяти еще были свежи обыски в пансионе. Мадам-то в курсе, кто я, а вот не работает ли кто-то из девочек на сторону, я не была уверена.

Надо отдать должное властям: в академию брали всех. Ну, всех одаренных. От единицы и до бесконечности… то есть десятки. Однако, даже семерки были среди магов редкостью, а десятку из живущих вообще никто не видел.

Надеюсь, у меня все же единица, а не ноль целых сотые дроби. Как проверить, я не знала, а мадам ничем не могла мне помочь — магов среди ее знакомых не было. Аристократы же вряд ли возьмутся вместо приятного вечера в борделе объяснять странной девице в маске, как проходит отбор в академию.

Я решила Тайрис потихоньку обучать массажу. Не всю жизнь же мы будем у маман сидеть. Насмотревшись на купальни и полное отсутствие даже подобия спа, я решила заняться именно этим. Причем для женщин. Не думаю, что если мужчины-аристократы шляются по полнедели по борделям и балам, их жены страшно заняты важными делами. Так что клиентки найдутся. Главное, как-то попасть на правый берег и прикупить или арендовать подходящий дом. Вряд ли аристократки поедут, по примеру их мужей, на небезопасный левый берег за расслаблением. Может, выезд на дом даже придется предлагать. Посмотрим.

Начали мы с базового разогрева спины. Я мяла вызвавшуюся добровольцем Райли — она как раз подходила: тощенькая, все мышцы-кости на виду — знай показывай. Тай стояла рядом и старательно запоминала.

— Смотри, здесь явно у нее узел. Зажались мышцы. Так больно? — я чуть надавила вибрирующим движением под лопаткой справа. Райли протестующе ойкнула. — Ага, видишь, больно. Таки узел. Пощупай сама.

Тайрис неуверенно протянула руку. Сразу нащупать у нее не получилось, пришлось брать за палец и показывать наглядно. Она закраснелась, аж до слез, но кивнула. Поняла, мол.

Стесняется, что ли? Да, представляю, что бы с ней было, пойди мы по плану Лалики. Я пожалела бедняжку, отослала ее спать — рассвет уже, время для борделя позднее — и закончила с Райли. Узлы запускать нельзя, защемит спину — танцевать не сможет.

Поначалу болючий, массаж постепенно перешел в расслабляющий, разогретые мышцы поддавались, как масло. Девочка даже задремала. Я осторожно укрыла ее одеялом и пошла к себе, решив по дороге заглянуть к Тайрис, успокоить ее. Может, валерьянки налить? Нет, я конечно понимаю, что аристократок воспитывают в строгости и голых спин она даже женских, скорее всего, не видела, но тем более мне нравится местный обычай чуть что — продавать этих невинных неженок в бордели. Просто прелестно, на мой взгляд.

Я постучала, подождала ответа. Тишина. Забеспокоившись, я толкнула дверь — она оказалась не заперта. Задвижки на дверях имелись только изнутри, снаружи нас никто закрывать не пытался.

Тайрис в комнате не было. Я спустилась в кухню, обошла зал, пустующий в это раннее утро. Девушки нигде не нашла. Меня все больше беспокоило отсутствие Тай. Куда она могла пойти? К родным? Тому дяде, что ее продал? Не верится. Может, ее похитили? Но кому нужно похищать работницу борделя? Не рассчитывают же они всерьез на выкуп… И как ее умудрились умыкнуть так, что никто не заметил?

Как и всегда, когда у меня возникали вопросы, я пошла прямиком к Лалике. На мое счастье, она еще не спала.

— Что случилось? — мадам и сама испугалась, глядя на мое растерянное лицо.

— Тайрис пропала. В комнате нет, во всем доме смотрела — тоже нет.

— Ох, я уж думала что-то и правда случилось, — Лалика выдохнула, видимо, успокаиваясь. — Ничего с твоей Тайрис не случилось. Носишься с ней как курица с яйцом. Она попросила ее подвезти на авто. Дела у нее какие-то. Хеб повез ее, скоро обратно приедут. Не переживай так.

Вместо того, чтобы успокоиться, я разнервничалась еще больше. Какие еще дела? Может, решила просить разрешение на открытие массажного салона? Так рано еще: и она толком ничего не умеет, и денег еще мало. Хотя она аристократка, на правом берегу все знает — ей виднее. Вдруг там заранее встречу назначать нужно? Или какие-то личные дела решает? Но почему тишком, мне ничего не сказала?

Я вертелась в постели, перебирая варианты, не в силах заснуть.

Дверь от внезапного удара не просто выломалась — ее снесло внутрь, чудом не придавив меня. Я скатилась с кровати, как была, в ночнушке, и бросилась к окну, — второй этаж, авось не переломаюсь — но меня схватили и спеленали моментально.

Прежде чем мне накинули на голову пахнущий тухлой рыбой мешок, я успела заметить у одного из нападавших густую, пушистую и очень знакомую бородищу. Мерти — один из помощников Левого Барона.

Похоже, я все-таки умудрилась заинтересовать высокое начальство.