Лись и Гусь

1. Лиса встречает Гуся.

Его зовут Семен Гусаров, но все друзья и близкие называют — Гусь. Ему семнадцать и самое главное в жизни — сдать ЕГЭ, чтобы набрать баллы для поступления в аэрокосмический. Ничто не отвлекает Гуся — Сему от учебы, ни капризы младшего брата, ни частые скандалы родителей, которые, кажется, разводятся. Но однажды в их классе появляется Лись. Новая девочка, рыжая, смешливая и не от мира сего. Ей плевать на оценки, и ее зовут Лиза Звездная. Вот только звезды их класса совсем не рады Лисе-Звезде.

1. Лиса встречает Гуся

Гусь привык к своему строгому распорядку: школа, репетиторы, задачи, конспекты. Каждый день — полет по четкому маршруту: никаких отклонений, только высота, только цель. Даже когда дома гремели крики, а младший брат цеплялся за рукав с дурацкими вопросами, он просто глубже зарывался в учебники.

Но в тот понедельник все пошло наперекосяк. Новая девочка ворвалась в класс, как метеор — рыжая, в растянутом свитере с какими-то звездами, смеялась слишком громко и села за парту рядом с Гусем, хотя свободных мест было полно.

- Лиза Звездная, — представилась она, будто это должно было что-то объяснить. Он кивнул вежливо и тут же уткнулся в тетрадь. Но Лись, кажется, не понимала намеков.

- О, Гусь! — прошептала она, тыча пальцем в его фамилию в учебнике. - Прямо как в сказке. Ты, значит, важная птица?

- Нет, — буркнул он, не поднимая взгляда.

- А я — лиса. Понимаешь, какая ирония? - Она засмеялась, и от этого смеха у него екнуло под ложечкой.

Он не понимал. Не хотел понимать. У него был график, план, ЕГЭ. А Лись, кажется, жила в каком-то своем космосе, где правила — это скучные звезды, на которые можно не смотреть. Но самое страшное — он начал смотреть не на звезды, а на нее.

Она почти всегда улыбалась. Опаздывая на урок или выпивая в столовке невкусный и слишком сладкий чай на хлорированной воде из-под крана. Хихикала у доски, доказывая теоремы, и едва сдерживала смех, получая оценки — не важно, пятерки или двойки. Впрочем, двоек у Лись почти не было, равно как и пятерок. Чаще хорошо или удовлетворительно. Зачем она вообще пошла в десятый? Училась бы себе в лицее на какого-нибудь делопроизводителя или бухгалтера. Но нет, Лиза Звездная заканчивала одиннадцатый физико-математический класс.

Гусь не понимал. Она могла опоздать на контрольную, влететь в класс с растрепанными рыжими волосами и, не моргнув глазом, заявить: «Извините, наблюдала за воронами — они сегодня особенно драматично каркали». И учителя, скрипя зубами, разрешали ей сесть. Она пила эту отвратительную столовскую воду, залпом, морщась, но все равно улыбалась — будто даже в этом находила что-то смешное.

А ее ответы у доски! Лись выводила мелом формулы, бормотала что-то про «ну, тут вроде бы так», и когда ее поправляли, не краснела от стыда, а смеялась: «Ой, точно! Ну ладно, зато красиво звучало».

И оценки… Твердые четверки, редкие тройки, изредка — пятерки, которые она принимала с тем же равнодушием, будто ей подсунули не журнал, а случайную газету.

- Зачем ты здесь? — не выдержал он как-то на перемене, когда она, сидя на подоконнике, доедала бутерброд.

- В смысле? - Лись удивленно приподняла бровь.

- В физмате. Ты же… - Он запнулся, не зная, как сформулировать. -Ты же не учишься. Ты же не стараешься. Ты же не… как все.

- А, — она поняла без слов и ухмыльнулась. - А что, по-твоему, тут только будущие лауреаты Нобелевки должны сидеть?

- Ну, хотя бы те, кому это надо.

- Мне надо, — пожала она плечами.

- Тебе надо? — он не скрывал скепсиса.

- Да. Просто не так, как тебе, — она допила чай, скривилась, но улыбка не исчезла. А потом вдруг спросила:

- Гусь, а ты когда-нибудь просто так на звезды смотрел? Не чтобы рассчитать траекторию. А просто… потому что они красивые?

Он не ответил. Но в тот вечер, возвращаясь от репетитора, впервые за долгое время поднял голову к небу.

А потом ее обидели. Прямо у него на глазах. Девчонки из их класса, те, для которых математический — шанс найти будущего Билла Гейтса или Цукерберга и удачно выскочить замуж за начинающего миллионера.

*

Лись никогда не красилась. И судя по прическе расчесывалась пальцами как гребенкой, да и то в темноте. Ее рыжие волосы жили своей жизнью, лезли в глаза и даже норовили пощекотать шею Гуся во время уроков. В тот день…

В тот день он проходил по коридору мимо женского туалета и услышал плач. Тихий, но не жалобный, а точно не решивший — обернуться ему ревом истерики или стать истеричным смехом?

Гусь замер. Это точно была Звездная! Он никогда не слышал, чтобы Лись плакала. Даже когда она падала с велосипеда, разбивая колени в кровь, или когда учительница при всех назвала ее «безответственной ветреницей» — она только стискивала зубы в той своей странной улыбке и шутила. Но сейчас за дверью туалета слышалось что-то другое. Он толкнул дверь. Лись сидела на подоконнике, поджав колени, ее рыжие волосы — обычно такие непослушные — были мокрыми и липли к щекам. На полу валялась разбитая пудра, а по зеркалу кто-то размазал губную помаду, выведя кривое: «ФРИК». Из кабинок вышли Настя и Вика — те самые, что мечтали о «своем Цукерберге». Настя еще держала в руках пульверизатор с водой.

- Ой, Гусь, — фальшиво удивилась Вика. - А ты чего тут?

Он не ответил. Взгляд его метнулся к Лись. Она вытерла лицо рукавом, и на секунду ее глаза — обычно такие смешливые — стали пустыми. Но потом она резко вдохнула, подбородок задрожал, и…

- Эх, — Лись хрипло рассмеялась. - А я думала, они хотя бы «инопланетянку» напишут. «Фрик» — это банально, да, девочки?

Настя нахмурилась.

- Ты совсем…

- Все, хватит, — перебил Гусь. Голос прозвучал тише, чем он ожидал, но тверже, чем привык.

- Ой, защитник нашелся, — фыркнула Вика.

Он шагнул вперед, поднял с пола рюкзак Лись и протянул ей:

- Пойдем.

Лись посмотрела на него, потом на девочек, снова на него — и вдруг сорвалась с подоконника, как будто ее подбросило пружиной.

- Ага, пошли! — крикнула она слишком громко, хватая рюкзак. - Тут пахнет тухлятиной и фальшью. Она выскочила в коридор, Гусь — за ней.

- Эй! — донеслось вслед, — она тебе еще всю твою учебу испортит, умник!

Лись шла быстро, почти бежала. Он догнал ее у выхода во двор.

- Ты… — он не знал, что сказать. «Ты как?» — глупо. «Зачем они так?» — еще глупее.

- Ладно, — Лись резко обернулась. Глаза ее блестели, но слез не было, — не надо этого.

- Чего?

- Этого, — она сделала жест, будто ловила что-то в воздухе, —ты сейчас будешь меня жалеть или спрашивать, почему я не дала сдачи. А мне это не надо.

- Я не…

- Да ладно, Гусь, — она вдруг ухмыльнулась, но улыбка была кривой, — ты же всегда так: все по правилам, все по плану. А тут вдруг — бац! и геройство. Не вписывается в твой график.

Он стиснул зубы:

- Мне просто…

- Что?

- Не все равно, — вырвалось у него.

Лись замерла. Потом медленно выдохнула, и вдруг ее плечи опустились.

- Черт, — прошептала она, — вот это ты нечестно.

Она села на скамейку, запрокинула голову к небу. Гусь сел рядом.

- Ладно, — сказала Лись через минуту, — спасибо. Но только давай без разборок, а?

Он кивнул. А потом она достала из кармана смятую шоколадку, разломила пополам и протянула ему:

- Держи. Вчера у вороны отбила.

И Сема вдруг понял, что это ее способ сказать: «Все в порядке».

Он взял шоколад. Пробормотал:

- Спасибо.

- Не за что, — Лись улыбнулась по-настоящему, — вообще-то, она с перцем.

Он поперхнулся:

- Что?!

Но она уже смеялась — громко, бесстыдно, как всегда. И почему-то ему стало легче.

- А пойдем…, — он чуть было не сказал «в кино», но вовремя одумался, — в планетарий? Там новая лекция по теории большого взрыва…

Прозвучало глупо, и Гусю захотелось тут же провалиться сквозь землю. Эта рыжая Лиса сейчас его засмеет. Лись и правда улыбнулась и посмотрела на него так же, как на никак не желающую решаться задачу.

- А звездных лис там показывают? — спросила неожиданно серьезным тоном.

- Их тут показывают, — облегченно улыбнулся Гусь и осторожно пихнул ее локтем в бок.

Лись засмеялась — не ехидно, а как-то по-домашнему, будто он только что выдал идеальную шутку:

- Ну, если здесь показывают, — она ткнула пальцем ему в грудь, — то в планетарии точно должны. Ладно, космонавт, вперед. Только если будет скучно — я буду бросаться в тебя бумажками из трубочки.

Гусь хмыкнул, но внутри екнуло. Он вдруг осознал, что только что пригласил ее куда-то. Не в библиотеку, не на допзанятия — а туда, где просто… красиво.

- Договорились, — он встал, поправляя рюкзак. – Но, если будешь кидаться — лишу тебя шоколада.

- Жестоко! - Лись схватилась за сердце, но глаза смеялись. - Ладно, ладно, буду паинькой. Они вышли из школы, и вдруг оказалось, что февральский воздух не такой уж колючий, а на небе несмотря на дымку, где-то там все еще есть звезды.

- Эй, Гусь, — Лись внезапно остановилась. - А вдруг теория большого взрыва — это просто чья-то неудачная шутка? Типа, «ой, ребят, сорян, это я в лаборатории колбу уронил».

Он закатил глаза, но не смог сдержать улыбки:

- Тогда нам придется придумать свою теорию.

- О, — она подняла бровь. - Гусь, да ты романтик.

И они пошли — мимо скучных стен школы, мимо окон, где все еще шептались Настя и Вика, мимо всех этих «надо» и «планов» — туда, где даже в самой черной пустоте космоса рождаются новые звезды. А Лись тем временем достала из кармана жвачку и, развернув, сунула ему в рот не спрашивая.

- Чтобы не так страшно было, — пояснила она.

И это сработало.

2. Созвездие Лисички

Они шли в планетарий, и Гусь впервые за долгое время не думал о ЕГЭ. Лись болтала без умолку, тыкала пальцем в вывески и придумывала им новые названия:

- Смотри, «Сбер»! Нет, подожди, это же явно «Логово зеленых пришельцев». А вот аптека -похоже на «Лавку алхимика». Он качал головой, но улыбка предательски ползла к уголкам губ.

В планетарии было темно и тихо. На куполе зажигались звезды, и голос диктора рассказывал о Большом взрыве, черных дырах и темной материи. Гусь привычно впитывал информацию, мысленно раскладывая ее по полочкам: вот это пригодится для олимпиады, вот это — для экзамена. А Лись…

Лись сидела, запрокинув голову, и смотрела вверх так, будто видела не проекцию, а настоящее небо. Ее пальцы слегка двигались, точно она пыталась поймать что-то в воздухе.

- Ты что делаешь? — прошептал он.

- Ловлю нейтрино, — так же тихо ответила она.

- Они же…

- Проходят насквозь, знаю. Но вдруг одно зацепится?

Он фыркнул, но через минуту его рука тоже непроизвольно поднялась, а пальцы случайно задели ее.

*

После лекции они вышли в парк. Зимний дождь хлестал по асфальту, превращая тротуар в черное зеркало, в котором сплетались отражения фонарей. Ветер гнал по земле мокрые листья, оставшиеся с осени, а от промозглого холода щипало щеки.

Лись внезапно остановилась под козырьком заброшенного газетного киоска и начала рыться в рюкзаке, рассыпая по мокрому тротуару карандаши и зажимы для бумаг.

— Э-э-э… Ты что-то потеряла? — Гусь наклонился, подбирая разлетевшиеся вещи.

— Почти! — Она торжествующе выдернула из груды тетрадей смятый лист и размашисто встряхнула его, будто это драгоценный клад.

— Вот.

Это была старая звездная карта — потрепанная, с пометками шариковой ручкой и потускневшими от времени линиями. Лись развернула ее прямо под дождем, прикрывая ладонью от капель.

— Смотри, — она ткнула пальцем в маленькое созвездие Лисички, и ее глаза сверкнули в полутьме. — Это я. Ну, потому что… лиса. А ты где?

Гусь машинально соотнес масштаб, мысленно провел линию по карте и без раздумий указал на Лебедя — из-за фамилии.

— О, — Лись прищурилась, притворно-серьезная, — значит, мы соседи.

Она измерила расстояние между точками пальцами, растягивая мокрую бумагу:

— Всего… пара световых лет.

— Это десять с половиной триллионов километров, — автоматически поправил он, но тут же пожалел о педантичности.

— Ну и что? — Она вдруг сложила карту, сунула ему в руку и крепко сжала его пальцы вокруг нее.

— Держи. На всякий случай.

— Зачем? — растерялся он.

— Чтобы не заблудился, — Лись фыркнула, и в ее голосе прозвучала теплая насмешка. Затем она резко рванула вперед, прямо под ливень, оставив его стоять под навесом.

— Догоняй, космонавт! Они бежали по мокрому асфальту, поскальзываясь на еще не растаявшем льду, и Гусь, к собственному удивлению, смеялся — громко, как не смеялся уже давно. Карта в его руке промокла, но созвездие Лисички все еще можно было разглядеть сквозь расплывающиеся чернила.

А дома, когда он осторожно разгладил ее на столе, обнаружил на обороте мелкие каракули, выведенные явно второпях: «Если потеряешься — кричи громче. Я рядом. Я услышу». Его ждал учебник, раскрытый на теме «Кинематика».

Гусь сел за стол, взял ручку… И вдруг отложил ее, подошел к окну и посмотрел вверх. Там, сквозь световой шум города, едва виднелись звезды. Он улыбнулся. Завтра. Завтра он снова будет учиться. Но сегодня… Сегодня он просто смотрел, а где-то в небе, за тучами и дождем, светилось созвездие Лисички.

*

На следующий день Гусь пришел в школу с картой в рюкзаке. Он аккуратно высушил ее утюгом через тряпку, но буквы на обороте все равно расплылись, превратив «Я услышу» в загадочное «Я у… шу». Каждая размытая чернильная линия казалась ему теперь символом — словно сама судьба оставила недоговоренность, которую предстояло разгадать.

Лись, как всегда, опоздала. Влетела в класс на третьем уроке, с мокрыми волосами, синяком под глазом и запахом дождя, впитавшимся в рыжие пряди.

- Что с тобой? — прошептал Гусь, когда она плюхнулась рядом.

- Врезалась в дверь, — бодро ответила Лись.

- В какую дверь?

- В свою. Ну, знаешь, такая деревянная, с ручкой.

Он пристально посмотрел на синяк — фиолетовый, свежий, будто ее кто-то ударил. Но Лись уже отвернулась, доставая тетрадь с потрепанными уголками. Пальцы в ожогах от паяльника нервно постукивали по обложке.

Гусь хотел расспросить дальше, но учительница по физике вызвала его к доске.

- Гусаров, выводите уравнение движения.

Гусь автоматически встал, но мысли путались. Вчерашний дождь, звезды, смех Лись — все это мешало сосредоточиться.

- Э-э… — он замер с мелом в руке.

- Ой, — раздался шепот Насти с первой парты, — наш гений тоже может тупить.

Лись вдруг кашлянула так громко, что все вздрогнули.

- Кхм-кхм, — она прикрыла рот рукой, но Гусь разглядел, как ее пальцы сложились в фигуру со средним пальцем, направленным в сторону Анастасии.

Учительница вздохнула:

- Звездная, вам мешает горло? Может, выйдете?

- Нет-нет, — Лись улыбнулась, — просто подавилась несправедливостью.

Класс захихикал. Гусь, воспользовавшись моментом, быстро вывел формулу.

- Молодец, — кивнула учительница, — но в следующий раз — без подсказок.

Лись подмигнула ему, когда он садился, и ее колено на секунду коснулось его — легкое, теплое, как случайное признание.

А после уроков они вышли вместе, не сговариваясь, и шли до остановки, то и дело поглядывая друг на друга и улыбаясь. Точно зная что-то общее для двоих — что-то, что не требовало слов.

- Спасибо, — сказал Гусь, когда приехал Лизин автобус.

- За что?

- За… — он махнул рукой, чувствуя, что краснеет, —за то, что ты есть.

Лись фыркнула:

- Все-таки ты— романтик.

- Это не романтика! — стал пунцовым. - Это… физика.

— Ну да, — протянула она, закатывая глаза, но улыбка выдавала ее. — Формула силы притяжения, да?

Дверь автобуса захлопнулась за ней, оставив Гуся со странным ощущением, будто мир стал чуть ярче.

Дома за учебниками он вдруг нарисовал на полях тетради маленькую рыжую лисичку. А потом — лебедя. Рядом.

*

В субботу Гусь водил младшего брата в торговый центр — мать и отец с утра ругались, и шестилетний Артем цеплялся за его руку, как за единственную опору.

- Семе-е-ен, — ныл мальчишка, — купи мороженку!

- Позже, — буркнул Гусь, отвлеченно листая сообщения в телефоне. Лись не отвечала третий день, странно молчала даже на уроках. И тут он услышал ее голос. Громкий. Резкий. Рядом.

- Не хочу об этом разговаривать!

Гусь резко поднял голову. В кафе через атриум Лись размахивала руками, а перед ней сидел мужчина в дорогом пальто — отец, судя по сходству черт и таким же рыжим волосам.

- Лиза, хватит истерик. Мы должны поговорить о твоем будущем, как взрослые люди, — холодно сказал он.

- Истерик?! - Лись засмеялась, но смех ее резал по нервам, как попавшая под ботинок стекольная крошка.

- Ты пропал на полгода, а теперь явился, потому что твоя новая телка тебе надоела, и решил поиграть в отца?!

Артем дернул Гуся за рукав:

- Ой, смотри, там твоя рыжая девчонка!

Гусь покраснел, но шагнул вперед — и тут же почувствовал, как брат цепляется за него сильнее:

- Сема, я уста-а-ал, купи мороженку?

Лись тем временем стукнула стаканом с водой об стол прямо перед отцом. Брызги попали на его кашемировое пальто. Мужчина раздраженно взял со стола салфетки и принялся вытираться:

- У меня есть связи в университете…, — продолжил отец, но девушка резко вскочила:

- Хватит! Я ухожу.

- Лиза!

Она развернулась и выбежала из кафе — прямо к Гусю. Увидев его, замерла, часто моргая. Глаза — красные от невыплаканных слез, но сухие от возмущения.

- О! Привет, космонавт.

- Лись… — он растерянно посмотрел на брата, потом на нее.

- Все в порядке, — она махнула рукой, — развлекай мелкого. И поспешила прочь, оставив после себя запах апельсиновой жвачки.

Лись уже отошла метров на десять, когда Гусь, не думая, вырвал руку из цепкой хватки брата.

— Подожди!

Она обернулась. Казалось, вот-вот скажет что-то резкое — но вместо этого вдруг улыбнулась. Не задорно, как обычно, а устало, точно через силу.

— Не волнуйся, космонавт. Лисы быстрые, проблемы не догонят. - И, не дожидаясь ответа, исчезла в толпе.

Гусь остался стоять, Артем дернул его за пояс:

— Купишь мороженку?

— Да, — глухо ответил старший брат. — Куплю.

Но в голове звучало только одно: «Она снова убегает, а я никак не могу ее догнать».

Артем потянул за руку:

- Почему она плачет?

- Не знаю, — пробормотал Гусь, глядя вслед Звездной.

А потом достал телефон и написал: «Если потеряешься — кричи громче. Я рядом. Я услышу». Но ответа не было.

В понедельник Лись пришла в школу с новым синяком — на этот раз на запястье.

- Опять дверь? — спросил Гусь.

- Нет, — она ухмыльнулась, — в этот раз стена.

И отвернулась. Следы на руке повторяли отпечаток пальцев.

*

Лись никогда не приглашала Гуся к себе домой. Он видел его лишь однажды — мельком, когда провожал ее после планетария. Старая пятиэтажка с облупленной штукатуркой, трещиной на фасаде и балконами, заваленными хламом. Но после той встречи в торговом центре, после ее ссоры с отцом, он не мог не прийти.

Дверь открыла мать. Высокая, подтянутая женщина в строгой блузке, с усталыми глазами и собранными в тугой пучок волосами.

- Вы кто? — голос ровный, но какой-то металлический, словно принадлежащий не человеку, а андроиду.

- Я одноклассник Лись. Лизаветы.

Женщина скользнула взглядом по его рюкзаку, рукам, лицу, будто сканируя.

- Она в своей комнате. Только не шумите — я работаю. Годовые отчеты.

Коридор был чистым, почти стерильным. На стенах дипломы в рамках: благодарности за работу, свидетельства о повышении квалификации, награды лучшего в профессии и только одно фото -молодая женщина в свадебном платье, рядом мужчина в строгом костюме. Тот самый, из кафе. Только на фото родители Лись улыбались, а эта квартира, кажется, давно забыла, что такое улыбки и смех.

Комната Лись оказалась складом мертвой техники. Старые радиоприемники, разобранные телевизоры, платы компьютеров 90-х. На столе — паяльник, куча микросхем, и среди всего этого — маленький телескоп, собранный из подручных деталей. Лись сидела на табурете, скрестив ноги, и что-то паяла. На голове старые наушники, из которых шипели помехи.

- Привет, космонавт, — сказала не оборачиваясь.

- Ты не отвечала.

- Занята была.

Она сняла наушники, и тогда он увидел — на ее запястье красный след, будто от чьих-то пальцев. Из кухни донесся резкий звук — мать что-то бросила в раковину.

- Опять? — тихо спросил Гусь.

Лись пожала плечами:

- Она не злая. Просто не понимает.

- Чего?

- Что я не хочу быть как она. Да и отец снова исчез на полгода, а я – «его копия», такая же «ненадежная вертихвостка». Вот и получаю «по заслугам».

В дверь постучали:

- Лиза, ужин.

- Я не голодна.

- Опять этот хлам! — мать вошла резко, запнувшись о старый радиомодуль, лежащий на полу, — я же велела тебе прибраться!

- Мама, это для проекта!

- Какого проекта?! - ее голос не повышался, но становился острее, — ты тратишь время на эти ерунду вместо того, чтобы думать о будущем!

- Это мое будущее!

Мать пнула радиомодуль, и он ударился об стену:

- Твое будущее — это в лучшем случае трояк по ЕГЭ, с которым ты никуда не поступишь. Зря разрешила тебе идти в десятый. Сейчас бы заканчивала второй курс техникума, а через год смогла бы работать бухгалтером. А так – только время тратишь и мои нервы.

Лись встала. Руки дрожали:

- Уйди.

Женщина замерла, потом резко выдохнула:

- Ужин на столе.

И вышла. Гусь поднял с пола оторванный провод, проводя пальцами по оголенным жилам:

- Она…

- Не понимает, — Лись села обратно, будто ничего не произошло. но теперь ее взгляд был стеклянным, невидящим. - Для нее космос, звезды — это где-то далеко и несерьезно. А здесь и сейчас — работа, отчеты, счет за квартиру, муж, который сбежал к другой. И бестолковая дочь, которая вместо того, чтобы «жить нормально», строит глупые мечты и ковыряется в старом хламе.

Она ткнула паяльником в плату:

- А этот «хлам» — приемник, — она вдруг оживилась, — я почти поймала спутник на прошлой неделе. Помехи мешают, но если доработать схему…

Сема молча кивнул. В соседней комнате звенела посуда, а за окном, сквозь городскую засветку, едва мерцали звезды. Все, что он мог сделать сейчас, — просто быть рядом. Гусь смотрел на Лись— на эти горящие азартом глаза, на пальцы, которые уже забыли про боль, и вдруг понял: космос для нее не мечта — это побег.

Он хотел что-то сказать, но не успел — снова заскрипела дверь.

- Молодой человек, вам пора, — мать стояла на пороге. В руках мусорный пакет, наполовину полный деталей из комнаты Лись.

На улице Гусь долго смотрел на их окно. Свет в комнате Лись горел. Затем мелькнула тень и раздался крик, слышный даже на улице. Не Лись -ее матери:

- Почему ты не можешь быть НОРМАЛЬНОЙ?!

Телефон в кармане завибрировал.

Лиза: «Прости. Не приходи больше. Здесь слишком тесно даже для звезд.»

Он написал ответ. Стер и просто задрал голову глядя в небо. Тучи затянули звезды, и не было видно ни Лебедя, ни Лисичку.

Фонарь у подъезда мигнул и погас, оставив Гуся в сизой дымке февральского дождя. Он стоял, вжавшись в стену пятиэтажки, и пялился на окно четвертого этажа — там, за запотевшим стеклом, мелькали тени. То резкие, то замирающие, будто за ними разворачивалась немая драма.

Телефон в кармане жег кожу. Он вытащил его, набрал: "Я внизу". Стер. Написал снова: "Выгляни". Стер опять. Пальцы дрожали — не от холода.

Окно распахнулось неожиданно, будто его ждали. В черном проеме возникла Лись — растрепанная, с красными глазами, но все та же — с упрямо поднятым подбородком.

— Ты идиот, — ее шепот едва долетал сквозь шум дождя. — Уходи.

— Не уйду.

Она зажмурилась, когда из квартиры донесся резкий голос. Потом исчезла.

Через минуту в подъезде хлопнула дверь. Лись выскочила на крыльцо, прижимая к груди сверток в полиэтиленовом пакете.

— На, — сунула ему в руки. — Бери и вали.

В пакете оказался маленький радиоприемник — поцарапанный, с потертыми кнопками. Гусь сжал устройство — оно было теплым, будто только что вынуто из-под подушки.

— Зачем?..

— Чтобы помнил, — она резко вытерла ладонью щеку. — Что звезды настоящие. Даже когда их не видно.

Из подъезда донеслись шаги. Лись дернулась, но не убежала.

— Включай, — торопливо прошептала, — в три часа ночи. Когда все спят.

— Лись...

— Иди уже! — она толкнула его в спину, но тут же схватила за рукав. — Черт... Ты промок...

Ее пальцы дрожали, поправляя воротник его куртки.

— Завтра в школе, — буркнул Гусь.

— Не приду.

— Послезавтра.

— И послезавтра не приду.

Она посмотрела куда-то за его плечо, где в разрыве туч на секунду блеснула звезда.

— Но ты включай приемник. Договорились?

Шаги на лестнице стали громче. Лись отпрянула.

— Договорились, — кивнул Гусь.

Она развернулась и исчезла в подъезде, оставив его под дождем с радиоприемником в руках.

3. Письма с края Вселенной

Через неделю Лись исчезла. Утром на ее парте лежала только потрепанная тетрадь по астрономии с торчащей из нее желтой закладкой. Гусь украдкой раскрыл на отмеченной странице — там, между формулами радиоволн, было написано: «Ищи на частоте 433 МГц».

Гусь нажал кнопку включения с ощущением, что нарушает какой-то важный закон — либо физики, либо собственной жизни.

- ...Прием, — голос Лись хрипел из динамика, смешиваясь с помехами.

- Ты где? — выпалил он, забыв про все приличия.

- В зоне нестабильного приема, — она рассмеялась. - Родители решили, что мне «нужна атмосфера покоя», чтобы осознать важное в жизни. То есть глухая деревня у тети. Даже мобильник не ловит. Но я тут кое-что нашла...

В эфире что-то щелкнуло.

- ...старый радиотелескоп в сарае! Он еле работает, но я настроила его на... — помехи поглотили ее слова.

- Что?

- ...как там наша звездная карта, Гусь? Еще не потерял?

Он сжал в кулаке смятый листок:

- Нет.

- Отлично. Значит, связь держится.

И вдруг эфир прорезал чистый звук — будто кто-то провел пальцем по краю хрустального бокала.

- Слышишь? — прошептала Лись, — это пульсар. Самый настоящий.

Гусь закрыл глаза. Где-то за тысячу километров рыжая девочка ловила голос мертвой звезды, чтобы передать ему.

- Я... — он запнулся.

- Не благодари, — ее голос снова начал тонуть в шумах. - Просто помни, что даже... Шшшшш ...даже если не видно... Ш-ш-ш-ш... мы все равно соседи...

Тишина. Радиоволны смолкли, оставив после себя лишь потрескивание пустого эфира. Гусь не сразу опустил рацию — пальцы вцепились в корпус так, что побелели суставы. Он представлял ее: сидящую в сарае среди паутины и ржавых труб, с наушниками, прижатыми к ушам, а за окном — кромешную тьму деревенской ночи, такую густую, что даже звезды кажутся ближе, чем в городе.

Он достал телефон и набрал сообщение, хотя знал, что оно не дойдет: «Я на связи. Всегда».

На следующий день Гусаров принес в школу тетрадь Лись. И вместо урока, вместо чтения параграфа и решения задач, начал заполнять пустые страницы — расчетами, схемами антенн, картами приема. «Если нельзя сократить расстояние — надо усилить сигнал», — написал на последней странице. А в четверг на контрольной по математике получил «три» — впервые за одиннадцать лет и… рассмеялся.

Гусь смеялся так громко, что учительница математики сняла очки и удивленно посмотрела на него.

- Гусаров, вам что-то смешно? — спросила она строго.

- Нет, просто... — он вытер глаза и посмотрел на свою тройку. - Просто я наконец-то понял, что такое кинематика.

- И что же?

- Что иногда нужно замедлиться, чтобы не пролететь мимо главного.

В классе повисла тишина. Потом кто-то хихикнул. Учительница вздохнула, но в уголках ее губ дрогнула улыбка.

- Садитесь, Гусаров. В следующий раз попробуйте применить это понимание к решению задач.

После уроков Гусь не пошел к репетитору. Вместо этого он зашел в радиомагазин и выложил на прилавок все накопленные деньги.

- Мне нужен самый мощный усилитель сигнала, который у вас есть.

Продавец поднял бровь:

- Для радиолюбительских нужд?

-Нет, — Гусь твердо посмотрел ему в глаза, — для межзвездной связи.

Той же ночью на крыше его дома замигал странный свет. Соседи звонили в милицию, сообщая о НЛО. А Гусь сидел среди сплетения проводов в наушниках и слушал космос.

- Лись, если ты меня слышишь... — он говорил в микрофон, зная, что шансы малы, — я нашел способ усилить сигнал. Теперь между нами всего один световой год.

И вдруг — тихий щелчок в наушниках. Потом шепот:

- Гусь? Это ты?

Он замер:

- Ты где?

- В сарае. На крыше. В эфире, — ее голос то появлялся, то исчезал, — я знала, что ты найдешь способ.

Они говорили всю ночь. О звездах. О формулах. О том, что настоящая физика — это не только задачи в учебнике. Что иногда нужно получить тройку, чтобы понять что-то важное.

*

Гусю снилось, будто он парит в космосе.

Невесомость обволакивала, как теплая вода, а вместо сердца стучал какой-то странный прибор — тик-тик-тик, словно счетчик Гейгера, улавливающий радиацию звезд.

Перед ним проплыла Земля, но не сине-зеленая, а зеркальная. Города сверкали, как кристаллы, реки текли вспять, а на месте его дома зияла пустота.

— Ты потерялся? — раздался голос.

Он обернулся. Лись сидела на обломке метеорита, болтая ногами. На ней был тот самый растянутый свитер со звездами, но теперь они светились по-настоящему.

— Это не мой мир, — сказал Гусь.

— А чей тогда? — она подплыла ближе, и рыжие волосы распустились в невесомости, как огненная туманность.

Он хотел ответить, но вдруг заметил: у нее нет отражения в зеркальной поверхности планеты.

— Ты же знаешь, где я, — Лись коснулась его лба. — Ищи там, где Лебедь встречается с Лисичкой.

Ее пальцы оставили на его коже следы — будто ожоги от холодных звезд.

Гусь проснулся с одним четким воспоминанием:

Как во сне он держал Лись за руку, а в глазах у нее отражались не просто звезды, а целые галактики, и он вдруг понял, что готов заблудиться в них навсегда.

А под утро, когда первые лучи солнца коснулись антенн, Гусь вдруг осознал: он знает, куда лететь.

*

Наутро кухня разразилась скандалом. Мама с каменным лицом готовила завтрак, а отец, не выбирая выражений, орал про то, что главное в жизни — это учеба и перспективы. Что тройка сегодня – это проваленная работа завтра. И что не время думать о девках, когда на носу ЕГЭ. На этих словах на стол лег смятый почтовый конверт, на обороте которого укрывалась хвостом маленькая лиса, нарисованная красной шариковой ручкой.

Гусь больше не слышал криков. Дрожащими пальцами он вскрыл конверт. Внутри лежали: фотография самодельной антенны из вешалки и консервных банок, схема прохождения радиоволн с пометкой «22:00, ионосфера должна пропускать!» и письмо.

С кухни Гусь вылетел, игнорируя окрикнутое вслед: «Семен! Мы еще не закончили!»

Лись писала: «Дорогой космонавт, здесь пахнет сеном и глупостями. Тетя верит, что я поправляю нервы, поэтому разрешает гулять до ночи. Вчера поймала сигнал спутника «Ломоносов» – он передает в космос стихи, представляешь? Присылай свои координаты. Хочу отправить тебе полярное сияние (ну, почти). P.S. Не смей выбрасывать мою дурацкую звездную карту».

Гусь перевернул листок. На обратной стороне было приклеено семечко подсолнуха.

Отец вошел в комнату:

- Это что? – смерил презрительным взглядом конверт и семечко, лежащее на столе. – Ты теперь с деревенскими дурочками переписываешься вместо учебы?

- Она не... – Гусь замолчал.

- На каникулы едешь к деду в Рыбинск, – отец раздавил семечко пальцем. – Будешь готовиться к экзаменам. Без телефона. И без этой… Дури.

В ту ночь Гусь не спал. В 3:17 он аккуратно вынул из рации кварцевый резонатор, завернул в звездную карту и положил в коробку из-под «Лего».

*

Рыбинск встречал ледяным дождем. Дед жил в доме при старой, теперь никому не нужной гидрометеорологической станции, на которой всю жизнь проработал радистом и наблюдателем. В детстве Гуся завораживали белоснежные метеозонды, которые дед иногда запускал с маленького пустыря за станцией. Они рвались в небо, как корабли пришельцев, а мальчик задирал голову и верил, что вот-вот — и они долетят до самых звезд. Они казались кораблями инопланетян, а работа деда загадочной и очень важной. Может, поэтому он стал грезить о космосе? Теперь он сидел в той же комнате, где когда-то слушал дедовы рассказы о циклонах и тайфунах, и сжимал в руках коробку с самодельным передатчиком.

Глянув в коробку внука, дед кивнул на антенну во дворе:

- Работает. Но только после занятий.

Первая попытка связи провалилась. Вторая тоже. На третью ночь эфир вдруг ожил:

- Гусь…?

Он не узнал ее голос – он был глуше, без смеха.

- Я здесь, – он прижал наушники плотнее, чтобы не пропустить ни звука, – слушай, про родителей...

- Не надо, – прохрипел динамик.

Тишина. Потом:

- Ты получил мое семечко?

Гусь посмотрел на подоконник, где в йогуртовом стаканчике торчал хрупкий росток:

- Оно у меня прорастает.

На другом конце провода кто-то всхлипнул. И вдруг Лись засмеялась – тем самым смехом, который разрывал тишину, и которого Семе так не хватало:

- Ну вот. Теперь у тебя будет свое маленькое солнце.

Он представил, как она сидит где-то далеко, в такой же комнате, может быть, тоже под дождем, и улыбается сквозь слезы.

- Я поймала сигнал с «Ломоносова», — продолжила Лись, и ее голос оживился, - того, что передает стихи. Слушай!

Где-то за тысячи километров, в эфире между ними зазвучали стихи со спутника.

Это «Ломоносов» на связи, прием, прием!

Я передаю для вас ночью один безумный сон:

там, где Большая Медведица хвостом махнет в пустоту,

рыжая Лись в наушниках шепчет «Гусь, я тебя найду».

А в Рыбинске дожди,

в стаканчике — росток,

и радиоволны, как мосты,

тянутся на восток.

Гусь закрыл глаза. Он видел ее — с растрепанными волосами, в наушниках, которые сползли набок, с той самой упрямой улыбкой, которая появлялась, когда она что-то задумывала.

Прием, прием, сигнал слабеет,

Уже не расслышать слов.

Два сердца слышат. Два сердца верят

Их орбита – Любовь.

— Лись, — начал Гусь, но эфир уже заполнился шумами.

— Я еще вернусь, — донеслось сквозь помехи. — Обещаю.

И связь прервалась.

Гусь снял наушники и подошел к окну. Дождь стихал, и между туч проглянула луна. На подоконнике росток тянулся к стеклу, к свету — такой же упрямый, как она. А где-то в эфире, между звезд и радиоволн, стихи все еще летели сквозь ночь.

4. Рыжая лиса в Рыбинске

- Радиоволны отражаются от слоя F2, — дед тыкал пальцем в потрепанный справочник, где поля были испещрены его пометками. - В 17:30 будет окно. Попробуй пробиться.

Гусь кивал, но смотрел не на схемы, а на смятую бумажку с координатами деревни Лись. Шестьсот километров на север.

В ту ночь ионосфера вспыхнула.

- Видишь сияние? - Лись кричала в микрофон так, что динамик хрипел.

Гусь прижимал наушник к уху, глядя в черное небо. Где-то там, между всполохами радиошума, летели их голоса — закодированные в нулях и единицах.

- Ты... — он сглотнул, — когда возвращаешься в город?

Тишина. Потом шепот:

- Не знаю. Меня перевели на дистанционку.

Эфир заполнился треском, но сквозь помехи он разобрал последнее:

- Смотри за своим солнцем.

Гусь снял наушники. На подоконнике росток дрожал от сквозняка, а за окном туман медленно поглощал очертания антенны. Он потянулся к стаканчику, поправил его, чтобы стебельку было теплее. Маленькое солнце. Единственное, что связывало их теперь, кроме радиоволн.

*

Лись приехала в первом часу ночи на последнем автобусе с рекламой «Свежая рыба» на борту. В салоне пахло соляркой и мокрым картоном, а единственный пассажир — пожилой рыбак — клевал носом, не обращая внимания на странную девушку с рюкзаком, из которого торчали провода.

До дома деда оставалось два квартала, когда ее остановил патруль.

- Девушка, вы не местная? — полицейский светил фонариком в ее рюкзак, откуда торчали провода.

- Я - студентка-практикантка! - Лись сунула ему в руки бутылку с мутной жидкостью, — собираю образцы дождевой воды для анализа.

- Посреди ночи? – пока ошеломленный полицейский рассматривал бутылку с надписью «Ионосферный концентрат», она кинулась в ближайший переулок и припустила со всех ног. Ветер свистел в ушах, а камни под ногами скользили от недавнего дождя. Она бежала, едва касаясь земли, — быстрая рыжая лиса, знающая все тропы.

Гусь открыл дверь на странный стук — три коротких, два длинных. Дед храпел в соседней комнате, а он уже третий час безуспешно пытался поймать сигнал и выйти на связь со Звездной Лисой.

- Ты?! — он не верил глазам. Лись стояла на пороге, вся перепачканная дорожной грязью, с паяльником в одной руке и смятой звездной картой в другой.

- Прием, космонавт, — она ухмыльнулась. - Твой сигнал бедствия пойман.

- Тебя будут искать!

- Да! – она беззаботно рассмеялась, и в этом смехе было что-то от взрыва сверхновой, — и даже найдут. Я оставила тетке записку с твоим адресом. Но у нас есть почти сутки отладить сигнал! Так что — начинаем?

Гусь взглянул на часы. До рассвета — шесть часов. До того, как ее найдут — максимум день. Но сейчас, когда она стояла рядом, пахнущая дождем и свободой, время будто замерло.

— Начинаем, — кивнул он, чувствуя, как стирается грань между мечтой и реальностью.

А за окном антенна тихо скрипела на ветру, ловя далекие сигналы из космоса.

*

Они забрались на крышу, и Лись раскинула руки к ночному небу. Ее рыжие волосы сливались с ржавыми металлическими конструкциями, будто она была частью этой полуразрушенной станции.

— Смотри! — она ткнула пальцем в разрыв облаков, где вдруг показалась звездочка. — Альфа Лисички!

Гусь не успел ответить — Лись вдруг схватила его за руку и приложила ладонь к холодному металлу антенны.

— Чувствуешь?

Сначала он ощутил только ледяную дрожь железа. Потом — едва уловимое биение. Вибрацию, совпадающую с ритмом его сердца.

— Это...

— Импульсы «Ломоносова», — глаза Звездной блестели в темноте. — Они проходят сквозь нас. Прямо сейчас.

Ее пальцы скользнули по его запястью, находя пульс.

— Твой — 72 удара. И знаешь что? — она прижала его руку к антенне сильнее. — Когда ты слышишь меня в наушниках, наши ритмы синхронизируются.

Гусь замер. Металл под ладонью действительно вибрировал в такт ее словам.

— Это научный факт? — спросил он, уже зная ответ.

Лись рассмеялась:

— Нет. Это факт получше. – Она смотрела в его глаза, а пульс ускорялся, выходя на первую космическую скорость. Гусь присел на край крыши сарая заброшенной метеостанции, разглядывая старую спутниковую тарелку.

- Если мы соберем свой передатчик, — он бросил камешек в ржавый корпус, — то сможем ловить сигналы, которых нет в официальных каталогах, и настроим его на нашу частоту.

Лись подняла голову. Ее пальцы были уже испачканы в машинном масле, а на щеке красовалась черная полоса — видимо, она машинально провела по лицу, забыв о грязных руках:

- Если собрать передатчик на правильной частоте, можно поймать радиоволны из прошлого. Они же никуда не исчезают, просто летят в космос!

- Нет. Я хочу отправить послание в будущее.

Их взгляды встретились.

- Назовем его ANSER — от латинского Anser — «гусь». - Лись вытащила из кармана маркер и с торжествующим видом написала на корпусе приемника кривоватые буквы - А еще это можно расшифровать A New Signal from Earth’s Rebels — «Новый сигнал земных бунтарей».

Гусь усмехнулся:

— Бунтарей?

— Ну да. Кто еще будет сидеть на крыше в три часа ночи и паять антенну из хлама?

*

В три часа ночи дверь сарая скрипнула. Гусь замер с паяльником в руках. В проеме стоял дед — в старом рабочем халате, выцветшем от времени, с пятнами масла и краски.

- Деда… — начал парень, но мужчина молча поставил на ящик с деталями потертый термос и тарелку с бутербродами — хлеб с толстым слоем масла, сверху пласт колбасы.

- Что паяете? – спросил он, разглядывая Лись, вставляющую в корпус приемника микросхемы от старого компьютера.

- Передатчик, — выпалила девушка, — чтобы передавать сигналы из космоса.

- Ваши родители считают радиофизику чем-то несерьезным, как астрология, — дед скривился, — а в мое время дети мечтали о космосе, а не об айфонах.

Лись ткнула Гуся локтем:

- Значит, мы – устаревшие дети.

Дед хмыкнул, поправил очки:

- Приберите за собой. Не хватало мне еще контактна с внеземной цивилизацией прямо в сарае.

И ушел, оставив дверь приоткрытой. Лись переглянулась с Гусем.

- Твой дед…

- Ага. Он понимает.

Они молча продолжили работу. Где-то вдали завывала собака, а над крышей сарая медленно проплыл спутник — один из тысяч, что каждый день кружат над Землей.

Но их сигнал будет другим.

— Готово? — спросила Лись, протягивая ему паяльник.

— Почти, — Гусь подключил последний провод.

*

Антенной для приема сигнала стала сломанная спутниковая тарелка, по настоянию Лись усиленная вешалкой и проволокой, которой дед Семы летом подвязывал огурцы. Мозгом передатчика— Arduino, соединенная с платой от старого компьютера. Источником питания — батарейки из напольных весов и солнечная панель от садового фонаря.

— Вот тут должна быть антенна, — Гусь прикрутил кусок алюминиевой трубки к корпусу. А здесь датчик температур. Если все сработает, он будет передавать данные каждые пятнадцать минут.

- Запишем послание? – Лись приложила к губам микрофон, — раз-раз, Земля вызывает Гуся, как слышно, прием?

Сема улыбнулся, а рыжик рассмеялась в ответ – беззаботно и счастливо, впервые за последние недели.

Гелий из баллона шипел, наполняя серебристую оболочку старого метеозонда. Передатчик болтался на тросе под шаром – коробочка с антеннами, обмотанная скотчем и пенопластом.

- Ты уверен, что он взлетит? - Лись привязала ANSER к метеозонду.

- Нет. Но если взлетит — будет красиво.

Было чуть выше нуля, дул сильный ветер, а по звездному небу летели темные тучи. Лись и Гусь стояли на крыше сарая. Шар рвался из рук, передатчик пищал, как испуганный птенец.

- Он не взорвется? — крикнула Лись, откусывая зубами лишнюю проволоку.

- В стратосфере нет кислорода! В теории! – Гусь взглянул на девушку. Рыжие волосы растрепались, удерживаемые от падения на лицо только наушниками. Глаза Лись горели ярче звезд. Она улыбнулась:

- Пора.

Они отпустили шар. Поначалу он взлетал медленно, будто нехотя отрываясь от земли. А затем порыв ветра подхватил самодельный передатчик, привязанный к огромному серебристому шару, и Anser взмыл в черную пустоту, оставляя за собой мерцание датчиков.

Дождь начался внезапно. Крупные капли забарабанили по жестяной антенне, заставив радиолюбителей вздрогнуть и убежать под крышу.

Ливень хлестал по сараю, превращая старую спутниковую тарелку в барабан. Лись торопливо собирала инструменты, но Гусь вдруг поймал ее за запястье.

— Стой.

Он указал на рацию. Из динамиков сквозь шум дождя пробивался чистый сигнал.

«ANSER online. Высота: 1 542 м. Температура: -12°C. Батарея: 98%»

Лись застыла, выронив остывший паяльник.

— Он летит...

В этот момент капля дождя скатилась с ее ресниц, и Гусь невольно проследил за движением по щеке. Из динамиков пробивался чистый сигнал, но в ушах у Лись пульсировала только собственная кровь.

- Летит... — прошептала она, и голос сорвался. Лись подняла глаза и увидела, как Гусь смотрит на нее — не на рацию, не на приборы, а именно на нее. В его взгляде было что-то новое, что-то теплое и тревожное одновременно. Она почувствовала, как под этим взглядом по ее спине пробежали мурашки, несмотря на промокшую куртку.

Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Их лица оказались так близко, что она видела, как его зрачки расширяются, поглощая серо-голубую радужку. Похоже, Гусь перестал дышать.

- Мы сделали это... — ее шепот превратился в легкое облачко пара между ними. Ее пальцы сами потянулись к его лицу, скользнули по мокрым от дождя щекам.

Гусь замер, будто боясь спугнуть этот момент. Когда ее губы коснулись его, он издал едва слышный звук — что-то между вздохом и стоном. Первый поцелуй был неловким — их носы столкнулись, губы просто мазнули по мокрой коже. Но когда Лись попыталась отстраниться, Гусь не отпустил.

Его руки обвили ее талию, прижимая к себе так сильно, что она почувствовала стук его сердца сквозь слои мокрой одежды. Второй поцелуй был уже другим — уверенным, неторопливым. Его губы были теплыми и слегка потрескавшимися от ветра. Она почувствовала вкус дождя и чего-то еще — может, того самого чая, который они пили час назад. Его пальцы запутались в ее мокрых волосах, слегка потянув их, и от этого в животе у Лись екнуло.

Они оторвались друг от друга, только когда сигнал рации резко исказился. Лись была уверена, что ее лицо пылает так, что видно даже в этом полумраке. Гусь выглядел ошеломленным, его губы приоткрылись, а на щеках горел румянец.

- Это... —он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Лись прижала палец к его губам, чувствуя, как они дрожат под ее прикосновением.

- Не надо слов, — прошептала она. - Просто... запомни этот момент. Как наш ANSER запоминает каждый сигнал.

Она увидела, как в его глазах что-то вспыхнуло. Он снова потянулся к ней, но в этот момент передатчик издал резкий звук, заставив их вздрогнуть. На экране ноутбука появилась новая строка: «Высота: 11 203 м. Температура: -56°C. Сигнал: потерян».

Лись почувствовала, как сердце сжалось, но Гусь не отпустил ее руку. Их пальцы переплелись — крепко, уверенно.

- Он не исчез, — прозвучало с твердостью, которой не было минуту назад. - Просто улетел дальше, чем мы думали.

Лись улыбнулась, чувствуя, как что-то теплое разливается у нее в груди.

Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Когда они вышли из сарая, небо прояснилось. Лись прижалась плечу Гуся, наблюдая, как в разрыве туч появляются первые звезды. Где-то там, высоко над ними, летел их ANSER, унося в космос не только радиоволны, но и этот момент - вкус дождя, тепло рук и тихий шепот двух сердец, бьющихся в унисон.

5. Чай и шоколад с перцем

Следующий сигнал пришел через двадцать минут: «Высота: 15 342 м. Температура: -56°C» Гусь и Лись сидели кухне, прижавшись плечом к плечу, и слушали треск радиоволн в старой рации.

- Слышишь? - Лись ткнула пальцем в экран ноутбука, где строился график полета. — Это граница тропосферы. Там, где начинается космос.

Сигналы становились все реже. На высоте двадцать семь километров передатчик начал терять мощность.

- Лед, — пробормотал Гусь, — обледенение антенн.

Лись вдруг схватила его за руку. «Высота: 30 455 м. Температура: -67°C. Батарея: 3%» И последнее сообщение – привет, записанный ими «для будущих поколений»:

-Это Лись и Гусь. Мы…

На этом связь оборвалась. Гусь замер. Какая-то часть его надеялась, что сигнал вернется, но радиоприемник молчал, лишь изредка потрескивая эхом далеких помех. Лись медленно выдохнула, откинувшись на спинку стула.

— Ну что ж, — прошептала она. — Теперь он там, наверху. Среди звезд.

*

Утром дед нашел их спящими за столом, обмотанными проводами и накрывшимися одним на двоих старым пледом. Его взгляд скользнул по разбросанным схемам, пустым кружкам и потрепанному учебнику по радиофизике.

- Молодые идиоты, — проворчал он с улыбкой и поставил на плиту чайник.

Лись проснулась первой. Гусь спал, сжимая ее ладонь, крепко, как будто боялся, что она исчезнет.. Она осторожно высвободила пальцы и поймала в динамике слабый сигнал: не может быть! Их передатчик еще работал! ANSER транслировал что-то из космоса.

«...орбита... любовь...» — шипело через помехи.

- Проснись, — она ткнула Гуся в бок, — ты должен это услышать, кажется, он ретранслирует тот стих с «Ломоносова»!

Гусь приоткрыл один глаз, потом второй. Его рука потянулась к ее лицу, осторожно смахнула прядь рыжих волос.

- Может, это не спутник? — прошептал он. — Может, это звезды отвечают?

Лись рассмеялась и потянулась к его губам. Где-то в космосе их сигнал продолжал путешествие, но здесь, на земле, началось что-то новое.

А на подоконнике, в йогуртовом стаканчике, росток тянулся к солнцу.

*

«Молодые идиоты» ели кукурузные хлопья и переглядываясь, то и дело хихикая. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь занавески, играл на столе, где среди микросхем и проводов стояли тарелки. Лись подпирала щеку ладонью, ее рыжие волосы, растрепанные после почти бессонной ночи, казались медными в этих лучах. Отдельные пряди светились, как провода под напряжением. Гусь, сидевший напротив, ловил ее взгляд и тут же отводил глаза, будто обжегшись — каждый раз, когда их взгляды встречались, в животе вспыхивало что-то теплое и незнакомое.

- Я так понимаю, к экзаменам вы уже подготовились на отлично? — дед смерил молодежь суровым взглядом. Лись хмыкнула и внезапно покраснела, ловя под столом руку Гуся. Его пальцы были шершавыми от пайки, но теплыми — совсем как вчера, когда они вместе держали антенну, направляя ее к звездам.

- Семен, ты предложил девушке чай или кофе? Или как маленькие, будете хихикать и по сараям прятаться?

- Чай, это очень по-взрослому, деда! —храбро ответил Гусь, ощущая, что щеки горят от смущения.

Лись улыбнулась:

- Можно чай и шоколадку с острым перцем.

Дед хмыкнул, разливая напиток в три помятые металлические кружки.

— Шоколадку с перцем? — он поднял бровь, разворачивая плитку, — а как раз такая у меня и завалялась. — Это вам не антенны паять.

Лись откусила уголок и фыркнула — сначала от остроты, потом от смеха, когда Гусь схватился за свой чай, словно отравленный.

- Ну что, — дед откинулся на стуле, — теперь официально: вы двое — спутниковый экипаж или просто городские сумасшедшие?

Гусь потянулся за шоколадкой, его пальцы на секунду коснулись Лизиных - легкое прикосновение, но от него по спине пробежали мурашки.

- И то и другое, — ответил он, глядя ей в глаза. — Но главное — мы вместе.

Запах перченого шоколада смешивался с ароматом свежезаваренного чая. Лись внезапно притихшая, отломила еще кусочек шоколадки и с вызовом сунула Гусю в рот.

- Храбрый радиотехник боится перчинки? — ее глаза смеялись, отражая утреннее солнце.

Гусь нахмурился, но шоколад проглотил. Когда острота ударила в небо, он скривился, заставляя деда фыркнуть:

- Вот так всегда — за космосом гоняетесь, а простой шоколад вас побеждает.

Лись закатила глаза, но не могла сдержать улыбку. Ее босые ноги под столом случайно задели Семины, и они оба замерли.

Дед, заметив этот немой разговор, покачал головой:

- В мое время на первом свидании хотя бы в кино ходили, а не с космосом связь устанавливали.

- Это уже не первое свидание, — автоматически возразила Лись и тут же закусила губу.

В повисшей тишине чайник на плите начинал тихонько насвистывать.

Дед громко хмыкнул, а Гусь чуть не поперхнулся чаем:

- Ржавые транзисторы, да я в ваши годы уже...

- Иван Семенович! — Лись вскочила, хватая чайник, чтобы скрыть пунцовое лицо. - Вам налить добавки?

Но дед уже встал, хитро прищурившись:

- Я пойду инопланетян в сарае проведаю. А вы... — он сделал многозначительную паузу у двери, — вы разберитесь наконец, что у вас там за сигналы летают — любовные или космические.

Дверь кухни с легким стуком захлопнулась, оставив их в уютном полумраке, где солнечные лучи пробивались сквозь занавески, рисуя золотистые полосы на столе, заваленном проводами, микросхемами и шоколадными крошками.

Гусь сидел молча, его пальцы медленно выводили по запотевшему стеклу то ли формулы, то ли просто бессмысленные узоры.

-Так что, — наконец нарушила тишину Лись, — мы теперь... что?

Гусь поднял глаза. В них отражалось то же смятение, что и у нее.

- Не знаю, — честно признался он. — Но мне кажется, если мы сейчас начнем это обсуждать, то либо взорвемся, либо снова захихикаем, как первоклашки.

Лись фыркнула, но кивнула:

- Ладно. Тогда давай по-другому. Ты как-то сказал, что главное в радиоволнах — это чтобы частота совпадала. Иначе сигнал теряется.

Гусь нахмурился, но в его глазах мелькнуло понимание.

- Ты к чему?

- К тому, что... — Лись глубоко вдохнула. — Мне кажется, у нас частоты совпадают.

Тишина. Где-то за окном каркала ворона. В рации потрескивали помехи. Потом Гусь медленно улыбнулся:

- У меня кое-что для тебя есть.

Лись выгнула бровь:

- Еще один метеозонд?

- Хуже.

Он полез в карман и вытащил смятую карту – их карту с созвездием Лисички и Лебедя. Развернул ее и положил перед Лись. Продолжая написанную почерком Звездной размытую фразу «я тебя у..шу» Гусь дописал «144.800 МГц — наша волна. Зови. Всегда услышу."

Лись посмотрела на карту, потом на Гуся:

- Ты когда это написал?

- Вчера. Перед запуском. ANSER усиливает сигнал на этой частоте, чтобы, где бы ты ни оказалась, мы всегда были… — он стушевался, — всегда могли выйти на связь. Дед объяснил -144-148 МГц — «любительский» диапазон, где мало помех, а 800 — «чистая» частота, которую редко используют. Она будет нашей.

Она рассмеялась, но глаза ее блестели:

- Гусь-романтик.

- Чокнутая лиса, — улыбнулся в ответ Гусь.

И тут дверь кухни снова распахнулась:

- Ну что, определились? — на пороге стоял дед.

Лись и Гусь переглянулись.

- Все в порядке, — сказала Лись, сжимая в руке карту. — Мы на одной частоте.

6.Сигналы других времен

- Может, все-таки поучимся? — Гусь ткнул пальцем в раскрытый учебник, где красовалась закладка — картонка от чайной коробки с каракулями: «Проверить антенну!». На полях теснились его пометки: формулы, перечеркнутые и исправленные по три раза, маленькие звездочки, нарисованные в моменты задумчивости.

Лись фыркнула, отбрасывая прядь рыжих волос со лба - они все еще пахли канифолью от паяльника и чем-то сладким, возможно, тем самым перченым шоколадом:

- После того как мы только что запустили в космос железку с нашими инициалами? Да ладно, Гусь, мы заслужили отдых.

Но, прежде чем он успел ответить, громкий писк разорвал тишину. Монитор ноутбука вспыхнул синим — на графике сигнала забилась резкая пилообразная кривая. В динамиках зашипело, будто кто-то перебирал пальцами по натянутой проволоке, а затем сквозь помехи прорвался голос:

- …сядь уже рядом, Рыжик…

Гусь замер, будто его ударили током. Чай в его кружке дрогнул, оставляя темное пятно на страницах учебника.

- Невозможно! — он ахнул, срываясь с места и бросаясь к рации. Лись уже вскакивала, попутно вытирая ладонью шоколад с губ. Ее глаза горели — не страхом, а тем самым безумным азартом, который вчера ночью отправил их мастерить в сарае передатчик.

- ANSER, прием! — она схватила микрофон так крепко, что костяшки ее пальцев побелели,- Гусь, ты помнишь, откуда эта фраза?!

Сема задумчиво потер лоб:

- Вчера ночью… — его голос дрогнул. — Когда ты на крыше возилась с антенной и сказала: «Если сорвусь, назови в честь меня какой-нибудь жалкий астероид». А я тогда ответил…

- Сядь уже рядом, Рыжик, — как завороженная, повторила Лись.

В этот момент эфир снова ожил. Раздался металлический стук — будто кто-то вел пальцами по корпусу спутника, а затем… детский смех.

- Что за черт… — прошептал дед, который до этого молча сидел в углу, уткнувшись в газету. Теперь его глаза были широко раскрыты, а рука сжимала крестик на груди.

Микрофон выпал из рук Лись, гулко ударившись об стол. В динамиках снова зашипело, и вдруг раздался голос, от которого у Гуся по спине побежали мурашки:

- Через девять лет, сынок. Но сначала придется починить антенну.

Лись резко обернулась к Гусю — он стоял бледный, как мел, его пальцы судорожно сжимали край стола.

- Это… голос моего отца, — выдавил он.

Дед, бледный как полотно, отшвырнул газету:

- Вы собрали не просто ретранслятор, — прошептал он. — Он слышит то, что было много лет назад.

Лись засмеялась — нервно, почти истерично. Ее смех смешался с тем, что все еще лился из динамиков, создавая жутковатое эхо.

- Ты понимаешь, что это значит?! — она схватила Гуся за руку. — Если спутник передает прошлое, то он может поймать и будущее!

Гусь посмотрел на ее пальцы, вцепившиеся в его запястье. Вспомнил семечко, которое сейчас зеленело в стаканчике из-под йогурта на подоконнике. Вспомнил, как ночью целовал ее под дождем.

- А если… — его голос дрогнул, — если он предскажет то, что мы заставим случиться? Ну, как эффект бабочки?

Из динамиков донесся новый звук — скрип двери. Тяжелые шаги. И затем голос, от которого у Лись перехватило дыхание:

- Рыжик, я дома!

Дед вдруг вскочил, опрокидывая табурет. Его лицо исказилось подобием ужаса:

- Выключите его. Сейчас же! Вы не должны это слышать!

Но Лись уже тянулась к передатчику – не к выключателю, а к регулятору частоты.

- Нет. Нам нужно больше.

Дед схватился за голову, точно стараясь заткнуть уши, а Гусь прислушался. Из динамика сквозь помехи доносился смех – заразительный, звонкий. Ее.

- Лись, ты смеешься из космоса, только…

- Только там смеюсь другая я. Старше, наверное, на двадцать лет.

Она повернула ручку настройки, и эфир взорвался какофонией голосов — прошлых, будущих, переплетающихся в непостижимый узор. Гусь почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Вы открыли дверь, — прошептал дед. — И как теперь ее закрыть?!

* Лись медленно повернула регулятор частоты. Экран ноутбука вспыхнул серией импульсов - будто передатчик зацепил что-то важное. Из динамиков полилось тихое шипение, а затем... Звук дождя. Не просто дождя — того самого, что шел вчера ночью, когда они стояли на крыше, завершая сборку антенны.

- ...Лись, ты промокнешь насквозь... — из динамиков донесся голос Гуся. Его интонация была мягче, теплее, чем сейчас.

- Это вчера…, — прошептала Лись.

Гусь прикрыл глаза, словно пытаясь удержать в памяти тот момент: капли на ее ресницах, смех, сорванный ветром. Но вдруг сигнал рванул вперед — помехи сменились странным гулом. И раздался новый голос. Женский. Усталый.

- Сема, прости, я не хотела...

Лись резко обернулась к Гусю.

- Это... не я?

Он покачал головой. Голос был похож, но старше, с надрывом. Дед вдруг зашевелился, его пальцы сжали угол стола.

- Хватит, — прохрипел он. — Вы не знаете, что делаете.

Но Лись уже крутила регулятор дальше.

Тиканье часов. Шепот:

- Он взорвется через три дня...

Звук бьющегося стекла. И вдруг — чистый, ясный сигнал. Голос Гуся, но на грани паники:

-Лись, выключи его! Сейчас же! Он не передает — он меняет!

В тот же миг погас свет. Только мигал экран ноутбука, освещая их бледные лица, да утреннее солнце робко заглядывало сквозь занавески. Где-то в эфире смеялся кто-то, кто звучал как она. Но это была не Лись.

Иван Семенович не выдержал. Не церемонясь, отпихнул Лись в сторону и выдернул рацию из розетки: — это не будущее и не прошлое. Это — параллельная реальность, и я не отдам ей вас! Достаточно того, что она уже забрала у меня сына!

Лись отшатнулась, наткнувшись на стену. Ее взгляд метнулся к Гусю — он стоял, прижав ладони к ушам, будто пытаясь заглушить голоса, которые все еще звучали у него в голове.

— Но... — ее голос сорвался, — но если мы можем слышать их, значит, можем и...

— Нет! — дед ударил кулаком по столу, и чашки подпрыгнули. — Вы играете с огнем! Одна неправильная частота — и вы сотрете сами себя!

За окном внезапно завыл ветер, хотя минуту назад было тихо. На подоконнике стаканчик с ростком качнулся, будто в ответ на этот крик.

Гусь медленно опустил руки.

— А если... — он посмотрел на деда, — если он прав? Если мы уже что-то изменили?

Тишина повисла в кухне. Даже эфир замолчал.

Лись вдруг резко, шумно вдохнула:

— Тогда нам нужно узнать, что именно.

7. Переписанное настоящее

Лиза первая нарушила гнетущее молчание.

— Иван Семенович, — ее голос дрогнул, — вы знаете, почему передатчик ловит эти сигналы?

Старик медленно поднял голову. В свете мерцающего экрана его морщины казались глубокими, как трещины в старом дереве. Он посмотрел на Гуся — прямо, тяжело.

- Твой отец... — он сделал паузу, будто слова жгли ему язык, — десять лет назад он работал над подобным усилителем сигналов в НИИ. Только их прибор был мощнее.

Гусь никогда не слышал об этом. Сейчас отец занимал должность заместителя директора в какой-то компьютерной фирме, а в детстве Сема как-то не задумывался, что делает папа. Знал только, что тот хороший инженер. Но почему-то сейчас это вдруг стало важно — будто кусочек пазла, который он не замечал, но теперь, когда дед произнес эти слова, все начало выстраиваться. В детской памяти всплывали обрывки: отец, склонившийся над непонятными чертежами, резкие телефонные разговоры на повышенных тонах, а потом — внезапная смена работы.

— Они ловили что-то, то ли из прошлого, то ли из будущего. — Дед встал, его тень скользнула по стене. - Сначала это были обрывки фраз, смех… как сейчас. Потом — голоса. Четкие. Знакомые. Но… — дед замолчал, сжав кулаки.

- Они говорили о вещах, которых еще не случилось или уже произошли, но не здесь. Но потом… Однажды они поймали голос. Человеческий, — старик облизал пересохшие губы, — он отвечал на их вопросы. Предсказывал. Отец твой тогда позвонил мне, весь трясясь. Говорил, что они настроились на частоту, которая должна была появиться только через сто лет, вот только он ошибся. Это было не прошлое и не будущее.

Дед вздохнул и присел на край стула:

- Он назвал это «эффектом зеркала» - сказал Иван Семенович тихо. - Сигналы, которые повторяли мысли, отвечали на незаданные вопросы. Предполагали, что это глюк оборудования, ошибка в расчетах.

На кухне закипел чайник, заполняя комнату тревожным свистом. Гусь встал, чтобы снять его с плиты.

- Так почему он все бросил? - спросил Сема, разливая чай по кружкам.

- Он не бросил. Проект закрыли. Глава исследования очень много времени проводил, беседуя с голосом, который знал все ответы. Пока однажды тот не назвал ему дату. Дату смерти. И когда она наступила – главный инженер покончил с собой.

У Лись вырвался тихий, почти неслышный вскрик. Она прикусила губу и перевела взгляд на Гуся — будто искала в его глазах подтверждение, что это все бред. Но он стоял, сжав кружку так, что пальцы побелели.

- Все оборудование вывезли, разработки засекретили, а людей раскидали кого куда. Вот только твой отец не хотел, или уже не мог остановиться. Он приехал ко мне и точно так же, как вы в сарае собрал свой передатчик. И однажды услышал... — дед замолчал, подбирая слова, — услышал голос, который знал вещи никому неизвестные. Личные вещи.

Лись не выдержала:

— Что потом?

- Потом мой сын услышал собственный голос. И тот другой он тоже сказал ему дату.

Гусь почувствовал, как по его спине пробежал холодок.

— Дату смерти? — прошептал он.

- Ну, формально Александр Иванович Гусаров все еще жив, — недобро усмехнулся дед.

Тишина снова накрыла комнату, густая, как смола. Лись медленно покачала головой:

- Но… это же невозможно. Даже если это другая реальность, как она может знать…

- Она не знает, — резко оборвал ее старый радист. — Она создает. Внук верно сказал:— «эффект бабочки». Вы услышите что-то — и сделаете так, что это сбудется. Именно так и произошло с Сашкой. Он услышал и… — голос старика сорвался.

Гусь вдруг понял:

— Он попытался это изменить.

Дед кивнул, не в силах говорить. Лись резко встала, ее рыжие волосы, словно пламя, колыхнулись в воздухе:

- Нет. Нет, мы не будем это слушать. Мы выключим его.

Она потянулась к ноутбуку, но Гусь перехватил ее руку:

— Стой.

— Ты серьезно?! Ты хочешь ЭТО слушать?!

Гусь посмотрел на деда, потом на монитор, где застыл график сигнала.

— Я хочу знать, — тихо сказал он.

— Гусь…

— Если это правда, если там есть голоса из других реальностей, то, может быть, там есть и он. Мой отец. Настоящий.

Гусь ходил из угла в угол:

- Вот почему он изменился — его подменили! Когда это произошло, деда? Три? Четыре года назад, да? Сразу после рождения Артема? Они тогда начали ругаться с мамой, и отец — он стал чужим, закрытым… жестоким…

- И ему очень захотелось, чтобы сын стал астрофизиком. И он отправил тебя сюда, где собрал точно такой же передатчик, — тихо добавила Лись.

Комната снова замерла. Даже часы на стене, обычно тикающие с назойливой четкостью, будто притаились. Дед поднял голову. Его глаза были мутными, словно затянутыми пеленой давних воспоминаний.

- Нет, Сема, — голос его дрогнул. - Они не подменили его. Они переписали.

Лись резко вдохнула:

- Переписали?

- Ты же слышала — сигнал влияет. Он не просто передает голоса из других реальностей. Он меняет эту. Словно… — дед замялся, подбирая слова, — словно радиоволны — это игла, а реальность — грампластинка. И если долго слушать одну и ту же запись…

Гусь резко остановился посреди комнаты. Его лицо стало серым:

- Отец слушал их слишком долго.

Дед кивнул.

- Сначала Сашка просто слышал голоса. Потом начал узнавать в них себя. А потом… — Иван Семенович сжал кулаки, — потом он начал меняться. Говорил чужими фразами, упоминал вещи и события, которых не мог знать. И однажды…

Он замолчал.

Лись не выдержала:

- Однажды что?

- Однажды он пришел ко мне и сказал: «Пап, я понял, как это исправить». А наутро… — голос деда сорвался, — наутро я нашел его в сарае без сознания. Передатчик был разобран, часть микросхем разбита, антенна сломана. А в блокноте была запись: «меня перезаписали». Скорая приехала через двадцать минут и диагностировала микроинсульт.

Гусь почувствовал, как пол уходит из-под ног:

- Я помню! Он тогда долго был в больнице, а потом в санатории, куда мы с мамой пару раз ездили на выходные. И папа был совсем на себя непохож – не шутил, мало со мной общался и на маму почти не смотрел. Она тогда сказала «ничего, это пройдет. Просто длительная реабилитация», — Сема задумчиво уставился на экран ноутбука, — значит, тот, кто жил с нами последние годы…

— Был все еще твой отец, — перебил дед, — но не совсем. Он слышал другого себя, и тот голос въелся в него, как вирус. И чем больше он слушал, тем меньше оставалось от него настоящего.

- Я смогу вернуться к исходному коду, если получилось переписать один раз, значит, где-то осталась основа, база. В старых воспоминаниях, в значимых событиях. В том, что каждого из нас делает уникальным. Надо только найти этот фундамент, краеугольный камень личности. Что думаешь, Лись?

Лись замерла, ее пальцы сжали край стола так, что побелели суставы. В глазах не страх, а тот самый безумный азарт, из-за которого они вчера полезли на крышу с паяльником и куском антенны.

- Краеугольный камень... — она провела языком по пересохшим губам. - Ты прав. Если личность — это код, то где-то должен быть бит восстановления.

Дед резко поднял голову:

- Вы с ума сошли?! Вы не понимаете, во что лезете!

Но Гусь уже шагнул к полке с отцовскими дневниками. Толстые тетради в синих переплетах, исписанные ровным почерком инженера. Он швырнул первую на стол — из корешка высыпалась засохшая травинка. Гербарий. Четвертый класс.

- Мы собирали его вместе, — прошептал Гусь.

— Вот же он, слой... ненарушенный. Лись схватила следующую тетрадь. На обороте — детские каракули: «папа + мама = любовь».

- Это еще раньше, кажется, в первом, — Гусь задумчиво обвел пальцем сердце на детском рисунке.

Лись одобряющее улыбнулась – рыжая лиса не собиралась сдаваться. Это Гусь уже знал про нее наверняка. Лиза Звездная всегда искала лазейку, решение в обход принятых правил и аксиом.

Лись аккуратно положила тетрадь на стол, ее пальцы слегка дрожали.

- Давайте разберемся,— сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Гусь пододвинулся ближе, их плечи почти соприкоснулись.

- Что там написано? — спросил он, заглядывая через плечо. Страницы были испещрены аккуратными записями и схемами.

- Твой отец изучал какие-то аномальные сигналы,— Лись провела пальцем по строке. - Он пишет о странных совпадениях. Будто передатчик иногда ловил не просто эхо, а что-то осмысленное.

- А здесь? — дед вдруг закашлялся, будто подавился собственным дыханием и ткнул пальцем в чертеж на одной из страниц.

- Похоже на обратный сигнал, — Семен забрал тетрадь, погружаясь в расчеты, сделанные около десяти лет назад другим Гусаровым.

- А что, если... — голос Лись задрожал, — что если не он изменился? Что если это МЫ съехали в другую ветку? И теперь передатчик — это мост назад?

На экране ноутбука кривая вдруг выстроилась в идеальную синусоиду.

— Мы уже близко! — вскрикнула она и, не дав Гусю и Ивану Семеновичу опомниться, воткнула рацию обратно в розетку.

Из динамиков тотчас полился чистый, неискаженный голос:

- Рыжик, хватит ковырять антенну. Иди сюда, чай остывает, — голос Семы, но более хриплый, взрослый, размеренный.

Гусь схватил рацию и заорал в микрофон:

- Отец! Если ты там, если хоть что-то от тебя осталось — дай знак!

Тишина, только треск помех, похожий на далекий, затерянный между звезд смех.

- Да чтоб вас, малолетние идиоты! - Иван Семенович схватил за руку внука и рыжую оторву— вероятно не просто его девушку, но будущую судьбу:

— Помирать так с музыкой! — и дед загорланил, перекрикивая шум из динамиков «Врагу не сдается наш гордый Варяг, пощады никто не узнает!»

Кухню захватил хаос. Дед, сжимая их запястья, рванул к двери. Лись вывернулась с грацией дикой кошки, рыжие волосы мелькнули в свете монитора, как языки пламени.

- Это не просто сигнал – он там на этой частоте. Настоящий он! Мы должны его вытащить, ты не понимаешь! — закричал Гусь, вырываясь.

- Щелк, – раздался звук рубильника.

Тишина. Дед стоял у щитка, дрожащей рукой прижимая рычаг. Голос, только что гремевший «Варягом», теперь звучал хрипло и страшно тихо:

- Вы слышали, что он сказал перед тем, как...

Лись перевела взгляд на экран. Синусоида погасла, хотя ноутбук продолжал работать от аккумулятора.

- ...Артем.. — прошептала их частота в последний момент. Имя младшего брата, того, кто родился шесть лет назад, когда отец уже изменился. Для Артема есть только такой отец – серьезный, собранный, иногда чересчур жесткий в решениях и словах, но… Единственно настоящий.

Гусь вдруг понял:

- Он не пытался вернуться. Он... предупреждал.

Дед выпустил их руки:

- Все, что нужно знать – Сашка любил вас с матерью до конца. Даже когда голос из эфира заменил его собственный. И сейчас, я уверен, он все еще любит – тебя, Темку и вашу мать.

Лись медленно подняла с пола фото: рыбалка, смех, гитара.

- Значит, мы ничего не можем исправить, а только запомнить?

Гусь посмотрел на выключенный передатчик. На стаканчик с проросшим семечком. На деда, который сейчас выглядел на все сто лет.

- Нет, — сказал он, — но мы попробуем вернуть ему то, что он забыл.

Иван Семенович устало опустился на табурет:

- Сем, я тоже скучаю. По своему Сашке, которому любые проблемы были по колено. По его задору и какому-то лихому веселью. По мастерской в сарае, по рыбалке на выходных. Но и нынешний Александр Иванович, совсем не плох. Он ведь прислал тебя сюда. Как думаешь, зачем?

- Официально, чтобы я учился, а не отвлекался на глупости, вроде… - Гусь кратко глянул на Лись и почувствовал, что краснеет.

- Нет, внук, чтобы ты смог понять. Жизнь меняет нас иногда покруче, чем голоса из параллельной реальности. И этим новым нам бывает тоже тяжело приспособиться к миру. Как твоему отцу, как твоей матери. Как вот ей, — дед кивнул в сторону Лись.

Лись резко подняла голову, и в ее глазах мелькнуло что-то дикое, болезненно резкое — будто ее ткнули в самое больное место.

- Мне не нужно приспосабливаться, — выдохнула она, но голос дал трещину.

Гусь вдруг вспомнил, как впервые увидел ее чересчур беззаботную, не дающую миру возможности испортить настрой – всегда позитивный, всегда чересчур бодрый. Смех Лись был одним из уровней ее защиты от мира, возможностью показать, что ей – все равно.

Дед медленно вытер ладонью лицо:

- Вот и я о том же. Ты, — он ткнул пальцем в Лись, — лезешь чинить антенны. Он, — кивок в сторону Гуся, — пытается чинить прошлое. А я...

Старик развел руками, и вдруг Гусь осознал — этот жест точь-в-точь как у отца на той рыбалке.

- А вы что, — Лись сжала кулаки, — предлагаете просто смириться?

Дед неожиданно рассмеялся.

— Я предлагаю перестать ковыряться в радиосхемах прошлого. Потому что, — он подошел к окну и распахнул его, — пока вы тут ревете над старым передатчиком, кто-то другой может под себя перестроить вашу жизнь.

Утренний воздух ворвался в комнату, пахнущий дождем, обещанием теплого дня и самой настоящей жизнью.

8. Плаванье по волнам памяти

Передатчик молчал, а дед на старом кассетном магнитофоне включил хиты молодости. Песни Давида Тухманова гремели через открытое окно:

Когда это было, когда это было, Во сне? Наяву?Во сне, наяву, по волне моей памятиЯ поплыву….

Гусь и Лись сидели на крыльце, подставив бледные лица теплому мартовскому солнцу. Между ними на ступеньке лежала потрепанная тетрадь с расчетами - те самые, что они делали перед запуском ANSER'а. На обложке красовалась наспех нарисованная Лисичка:

- Я все-таки хочу знать, — голос Семы звенел упрямой решимостью, — кто или что за всем этим стоит. За голосами из параллели, за переписыванием личного кода. Зачем это нужно?

- Может, просто случайность? – Лись задумчиво запустила пальцы в растрепанные волосы, красным золотом блестящие на свету. – Может, никто не хотел его переписывать? Побочный эффект, случайная величина, не учтенная при расчетах? Как у нас с передатчиком?

Гусь покачал головой, наблюдая, как ветер играет рыжими прядями:

- Случайность? Случайностей не бывает. Только недосмотр. Ты же слышала голос в передатчике. Кто-то или что-то — там. И оно не просто шумит в эфире. Оно... — он запнулся, подбирая слова. — Оно отвечает. Оно знает нас.

Ветер внезапно сорвался с крыши, пронеся между ними холодный порыв. Лись невольно прижалась к Гусю, и он почувствовал, как дрожит ее плечо - не от холода, а возбуждения – предвкушения загадочного и непознанного.

- Может, и правда никто не планировал вмешиваться в будущее, — тихо сказал Гусь. —теперь вопрос не в том, кто виноват. А в том, что мы с этим делаем.

- Есть голоса в эфире. Есть передатчик, настроенный на нашу и на их частоту, и есть мы, — Лись подхватила ладонь Гуся и переплела пальцы, — и если ты захочешь разгадать тайну, учти, что паяльником я владею лучше и вешалка в антенне тоже моя.

Гусь улыбнулся:

- А если я начну меняться, так же как мой отец?

- Тогда я тебя съем! Я же лиса, а ты гусь, забыл? – Звездная рассмеялась, но не задорно, а как-то по-взрослому, с понимающей грустью. – Или буду меняться вместе с тобой.

- Я не хочу, чтобы ты менялась, Лись.

Лись резко вскинула голову, будто поймав в воздухе невысказанную мысль.

- А что, если... — она схватила Гуся за рукав, ее пальцы дрожали, но не от страха — от того самого безумного азарта, который вчера заставил их лезть на крышу с паяльником и куском антенны.

- Мы не можем вернуть ему прошлое. Но мы можем дать ему выбор.

Гусь замер.

- Ты хочешь... чтобы он сам услышал сигнал?

Лись кивнула, рыжие пряди упали на глаза.

- Он изменился не потому, что кто-то его «переписал». Может, он просто забыл? Как все взрослые, забыл, каково это — слышать голоса из ниоткуда. Забыл, что мир больше, чем кажется.

- Похожу на сумасшествие. Мы же не знаем до конца, что там, в этом эфире!

- Я слышала себя. Какой была вчера ночью и ту, какой могу стать когда-нибудь. Так и с твоим отцом — там он. Тот, каким был. И тот, каким стал. И если он услышит оба голоса...

- ...то сможет выбрать, — Гусь улыбнулся. Найденное решение всегда приносило удовлетворение – будь то задача или экзамен. Так и сейчас – ему еще предстояло разобраться, что же за передатчик они вчера запустили на метеозонде и какие именно сигналы ловит старый радиотелескоп, но вектор действий был определен, а направление выбрано. А еще – как никогда сейчас Семену было ясно, чего именно он хочет больше всего на свете. Яркий свет солнца запутался в рыжих волосах. Мелкие веснушки проступили на бледных щеках Лись. Тонкие пальцы подрагивали в его руке. Больше всего на свете Семен Гусаров сейчас хотел поцеловать эту Звездную Лису.

Гусь чувствовал, как сердце колотится громко, громче дедова магнитофона. Лись сидела перед ним, залитая золотым светом весеннего солнца, ее рыжие волосы казались огнем, а веснушки — звездами на бледной коже.

- О чем задумался? — прошептала она прищурившись.

Он не ответил. Просто нагнулся вперед, одной рукой подхватив ее за талию, другой — коснувшись щеки. Лись замерла, глаза расширились, но она не отстранилась.

- Сем… — голос дрогнул, но Гусь уже не слушал. Губы Лись оказались мягче и теплее, чем ночью под дождем. Сперва она застыла, будто не веря, что это происходит, но потом… Пальцы вцепились в его куртку, рыжие пряди скользнули по лицу, и она ответила на поцелуй — резко, отчаянно, будто боялась, что он исчезнет, как сигнал их передатчика.

В доме за открытой дверью громко кашлянул дед, делая еще громче магнитофон. А Гусь не мог оторваться от губ, все еще хранящих вкус перечного шоколада и кожи, пахнущей одновременно ночным дождем и утренним солнцем. Чтобы не произошло дальше, как бы его не изменила жизнь или странные сигналы из параллели – он знал одно. Эта старая метеостанция под Рыбинском, этот Anser, запущенный в стратосферу, и эта рыжая гениальная Звездная Лиса в его объятиях – вот его фундамент и краеугольный камень.

Губы Лись дрожали под поцелуем – то ли от подавленного смеха, то ли от сдержанных слез. Она вцепилась в него так, будто хотела припаять их друг к другу на молекулярном уровне.

- Ты мой главный эксперимент, — прошептала, когда они, наконец, разомкнулись. Из дома грянул «Аэропорт» Тухманова, и дед явно нарочно прибавил громкость.

Гусь прижался лоб к ее лбу:

- Если сигналы из параллели – правда...

- То в каждой из них Лиса продолжит донимать Гуся, — Лись ткнула его в ребро. — А Гусь будет бегать за Лисой по всем версиям реальности.

Они замолчали, слушая, как ветер играет антеннами на крыше, а из дома доносится музыка, смешанная с дедовым ворчанием. Где-то высоко над ними, в стратосфере, летел их передатчик, ловя сигналы из прошлого и будущего. А здесь, на земле, в лучах мартовского солнца, два юных безумца сидели, обнявшись, и строили планы, как переписать судьбу.

Лись хитро прищурилась, подалась вперед и вдруг игриво укусила его за нос. Сема не успел отреагировать, как услышал рев мотора и визг тормозов.

Черный внедорожник резко остановился у калитки. Лись отпрянула, ее лицо вдруг побелело.

- О нет…

9. Худшее признание в истории

Дверь машины распахнулась, и из нее вышел высокий мужчина в дорогом темном пальто. Гусь вспомнил, где видел его раньше – в торговом центре. Те же рыжие волосы – отец Лись. Каменное лицо мужчины не обещало дочери ничего хорошего:

- Лиза. Домой. Сейчас.

Гусь почувствовал, как ее пальцы сжали его руку так, что хрустнули костяшки.

— Папа…

— Я сказал — сейчас.

Ее отец даже не взглянул на Гуся. Он просто стоял и ждал, будто был уверен, что дочь послушается. Лись задрожала, но вдруг выпрямилась и тряхнула огненными растрепанными космами:

— Нет.

Отец медленно поднял брови.

— Что?

— Я сказала — нет.

Гусь видел, как ее губы дрожат, но голос был твердым.

— Я не вернусь. Не сейчас. Не с тобой.

Мужчина нахмурился, ладони сжались в кулаки.

— Ты не понимаешь, с чем играешь.

— Я не играю! — Лись вдруг крикнула, и ее голос сорвался. — Я живу! Впервые за долгое время — живу!

Отец замер. Потом медленно повернулся к Гусю.

— Это из-за него?

Гусь шагнул вперед, но Лись резко оттолкнула его.

— Это из-за меня. Из-за тебя. Из-за мамы. Из-за того, что вам проще сослать меня с глаз долой, чем понять, что я действительно хочу!

Отец смотрел на нее молча, пауза затягивалась. Когда он наконец заговорил голос звучал иначе, как-то мягче и менее надменно:

— Ты уверена?

— Да.

— Тетя Надя в панике. Думает, тебя похитили.

— Мама знает, что ты здесь? — тихо спросила Лись.

— Нет. — Отец посмотрел ей в глаза. — Но если хочешь, я могу отвезти тебя в город.

Лись закусила губу. Гусь чувствовал, как дрожат ее пальцы в его ладони.

— Зачем? Чтобы она снова отправила меня к тете успокаивать нервы? Пап, я никуда не поеду. Я не готова ехать сейчас.

Отец кивнул:

— Хорошо. Тогда, может в этом доме найдется кофе?

*

В кухне пахло жареным хлебом и дедовским яблочным самогоном, который он назвал "радиоактивным топливом списанных ракет».

Иван Семенович сунул гостю жестяную кружку:

— Вам чего больше – тонизирующего или расслабляющего?

Отец Лись — Виктор Валерьевич (как он представился сквозь зубы) — осмотрел кухню с видом человека, случайно попавшего на космическую станцию или в логово сумасшедшего экспериментатора. Взгляд бизнесмена задержался на схеме глушилки, пришпиленной к дверце холодильника магнитом "Сделано в СССР", а после метнулся к дочери, которая закусывала губу и топталась у стола, не решаясь - сесть на табурет или сбежать подальше.

— Вы... — он сделал паузу, подбирая слово, — ремонтируете здесь что-то?

— Ломаем, — бодро поправил дед. — Ваша девица вот антенну новую спроектировала. Теперь половина Рыбинска "Голос Америки" ловит вместо «Маяка».

Лись фыркнула и налила себе чай.

Повисла тишина, нарушаемая только шипением чайника и стуком ложки, размешивающей сахар в кружке Ивана Семеновича.

Виктор Валерьевич медленно вращал чашку в руках, оставляя на столе четкие круги от конденсата.

— Ты даже не позвонила, — начал он, не поднимая глаз. — Тетя Надя чуть не заявила в полицию. Я отговорил. Оказывается, ее гениальная племянница сбежала в какую-то дыру с... — взгляд скользнул по Гусю, — радиолюбителем.

Лись возмущенно дернулась:

— Я оставила записку с адресом! Или мать выдала тебе поводок со строгим ошейником, чтобы я знала место?!

Дед фыркнул, прикрываясь газетой.

— Иван Семенович! — голос Виктора Валерьевича ударил, как выстрел. - Вы поощряете их глупости?

— Я антенны поощряю, — дед хлопнул ладонью по схеме на стене. — И радиосвязь. А эти двое сами друг к другу припаялись.

Кухня снова затихла. Только часы над плитой громко тикали, словно отсчитывали секунды до новой вспышки. Лись сжала кружку так, что костяшки пальцев побелели.

— Пап… — голос ее дрогнул, но она тут же выпрямила спину. — Я не сбежала. Я ушла. Выбрала, где хочу быть и чем заниматься. Разница есть.

Виктор Валерьевич медленно поднял глаза от чашки:

— Разница в том, что ты даже не подумала, как это выглядит со стороны. Ты исчезла. Не отвечала на звонки. Ты знаешь, что твоя мать…

— Сама отправила меня куда подальше! — Лись резко перебила. — Потому что я не соответствую ее ожиданиям. Как и твоим! А ты… С чего ты внезапно вспомнил, что у тебя есть дочь? Неужели быть отцом взрослой дочери добавляет очков перед молодыми любовницами?!

Гусь подавил желание встрять. Он видел, как ее пальцы дрожат, но она держалась — будто готова сражаться до конца.

Отец Лись вздохнул и неожиданно крякнул, залпом выпив кофе с «ракетным топливом».

— Лиза... — он провел рукой по лицу. — Я приехал не за тем, чтобы ругаться.

Иван Семенович громко откашлялся и сунул в руки Виктору Валерьевичу бутерброд с салом.

— На, подкрепись. А то разговор у вас какой-то голодный.

Бизнесмен автоматически принял еду, потом ошеломленно посмотрел на хлеб, как будто тот был артефактом неизвестной цивилизации.

— Иван Семенович, мне кажется, вы не понимаете всей серьезности ситуации.

— Ага, серьезность. — Дед хмыкнул. — Нагляделся я в жизни серьезностей. А это так — семейная драма с антрактом на бутерброд.

Лись неожиданно рассмеялась — коротко, нервно.

— Дед Ваня, вы невозможный.

— Зато честный.

Виктор Валерьевич отложил бутерброд и вздохнул.

— Хорошо. Допустим, ты остаешься. Но что дальше, Лиза? — его голос неожиданно смягчился. — Бросишь учебу? Ты и так не отличница, а без моих связей и денег тебе мало что светит. Ректор Университета мой должник, я договорился – тебя возьмут на экономический, платно, но это не проблема. Если ты одумаешься и…

— Лиза - гений, - не выдержал Гусь.

— Гений? — отец удивленно выгнул бровь.

— Она изобретает антенны, которые ловят сигналы из космоса. Ей нужно учиться в физтехе.

— И кто ты такой, чтобы решать? — отец скрестил руки.

Гусь глубоко вдохнул:

- Одноклассник. Тот, кто готов ради нее… — он запнулся, — …ради нее переписать все конспекты.

Лись, звонко рассмеялась, вытирая ладонью глаза:

— Боже, Гусь, это худшее признание в истории! – а затем перевела взгляд с покрасневшего от смущения Семена на явно впервые в жизни не знающего что сказать отца:

— Я не знаю, что дальше. Но я хочу попробовать. Без… без того, чтобы кто-то решал за меня.

Виктор Валерьевич отложил бутерброд и вздохнул. Его пальцы медленно сомкнулись вокруг кружки, будто искали в ней опору.

— "Не соответствую ожиданиям"... — он произнес это тихо, как эхо. — Лиза. Ты действительно думаешь, что мы... что я...

Голос его сорвался. Неожиданно — для всех, включая его самого. Лись замерла. Она никогда не слышала, чтобы отец заикался. Иван Семенович налил ему в чашку еще «топлива», не спрашивая. Алкоголь пахнул соломой и яблоками.

Виктор Валерьевич не стал возражать. Глотнул. Поморщился.

— Я не вспомнил, что у меня есть дочь. — он посмотрел прямо на Лись, глаза его, наконец, стали теплыми, живыми. — Я просто... испугался.

Гусь невольно перевел взгляд на Лись — ее брови поползли вверх.

— Чего?! — она рассмеялась, но смех вышел колючим. — Пап, тебя пугают только падающие акции и сломанные лифты в офисах.

— Меня пугает, что ты можешь исчезнуть! — он ударил кулаком по столу. Чашки звякнули. - И я даже не узнаю, где искать. Потому что ты...

Он замолчал, резко вдохнув:

- Потому что ты — единственное, что у меня есть действительно ценное в этой жизни.

Лись промолчала. Даже дед перестал жевать. Виктор Валерьевич замер.

— Представляешь? Он боялся, - она внезапно нервно рассмеялась, обращая к Семе раскрасневшееся лицо, - боялся так, что сел в машину и гнал триста километров.

Гусь молча кивнул. Он видел, как ее ресницы дрожат, но она упрямо смотрела в окно — на старую спутниковую тарелку во дворе.

— Раньше ты никогда... — голос ее сорвался.

Виктор Валерьевич вдруг потянулся через стол —его пальцы коснулись ее руки, едва сжав худые девичью ладонь.

Гусь видел, как горло Лись дрогнуло. Она резко встала, опрокинув стул, и выбежала во двор. Виктор Валерьевич устало потер переносицу:

— Она не плачет. Никогда. Даже в детстве.

Гусь поднял опрокинутый стул.

— Она просто не любит, когда видят.

Отец Лись посмотрел на него — впервые по-настоящему:

— Ты хороший парень.

— Спасибо, — Гусь покраснел.

— Я просто...

— Любишь ее?

Сема замолчал, словно споткнувшись о собственное сердце.

За окном раздался звонкий, чуть хрипловатый смех. Лись стояла под антенной, вытирая лицо рукавом и что-то кричала полуденному небу. Гусь не мог признаться вслух и просто кивнул, раз и навсегда осознавая чувство, поселившееся в его душе в тот день, когда рыжая девчонка в растянутом свитере села на соседнее место за его партой.

Виктор Валерьевич понимающе улыбнулся:

— Тогда береги.

И отец вышел к дочери, которая сейчас была больше похожа на ту девочку с рыжими косичками, что когда-то бегала за ним по парку с криком: "Пап, поймай меня!". Они о чем-то говорили – мужчина и девушка с одинаковыми волосами, цвета ветренного заката, а затем Виктор Звездный обнял дочь крепко-крепко и, порывисто поцеловав в макушку, сел в джип и уехал. А Лись смотрела ему вслед, пока Гусь не вышел во двор и не тронул ее за рукав.

— Ты в порядке?

Она повернулась к нему.

— Нет, - потом схватила его лицо в ладони и поцеловала, — но я буду.

10. Мост, настроенный на вечность

Позже, когда дед ушел спать, они сидели, завернувшись в плед на крыше, глядя в бескрайнее звездное небо и высматривая двигающиеся точки спутников – вдруг один из них окажется их Anserом, вышедшим на орбиту?

- Знаешь, — Лись положила голову Гусю на плечо, — они же все равно будут лететь миллиарды лет.

— Что?

— Наши сигналы. Даже когда ANSER сгорит в атмосфере... — их пальцы сплелись. – Мы подключились не просто к общей частоте. Мы создали личный космический мост, настроенный на вечность.

Крыша сарая пахла смолеными досками и остывшим чаем из жестяной кружки. Где-то вдали скрипели качели, оставленные соседскими детьми, а над головой — между рваными облаками — мигали звезды, а может, их Anser слал свой привет?

Лись, — взяла ладонь Семы в свою и принялась выводить пальцем узоры между линиями любви и жизни.

- Представляешь? — она провела сверху вниз, рисуя траекторию. — Этот дурацкий сигнал уже где-то за Плутоном. Даже если мы завтра передумаем, отключим передатчик и сломаем антенну, он уже не остановится.

Гусь наклонился, чтобы поймать ее губы, прохладные от ветра с Волги.

- Чтобы сигнал исчез, надо стереть все радиоволны во Вселенной. А это...

- Технически невозможно, — закончила она, целуя в ответ.

Хлопнула входная дверь дома:

- Пи-пи-пи, — нарочито мерзким голосом пропел Иван Семенович, — передаю сигналы отхода ко сну для космических романтиков! Или я лично опять сломаю эту антенну, а паяльники вставлю вам обоим по самое небалуйсь!

- Знаешь, — Лись откинулась на спину, раскидывая руки, — а ведь когда-нибудь наши сигналы долетят до таких мест, куда мы сами никогда не попадем.

Гусь нахмурился, следя за спутником, который таял в облачной дымке.

- Ты про возможные колонии на Марсе? Или дальше?

- Дальше, — ее пальцы скользнули по его ладони, оставляя невидимые следы. — Вот представь: через двести лет какой-нибудь ребенок на планете в созвездии Лисички поймает наш дурацкий сигнал. Он даже не поймет, что это, но услышит...

- Услышит, что два идиота сидели на крыше и целовались вместо того, чтобы учить алгебру?

Лись фыркнула, но в голосе Гуся не было насмешки — только тихая дрожь, будто он уже видел этот момент: далекий-далекий приемник, крошечную лампочку, которая мигнет один раз и погаснет…

- Нет, он услышит, что мы были счастливы. И что...

Где-то в темноте скрипнула качель, будто эхо дотянулось до них из будущего.

- Что мы верили, будто все это — звезды, радиоволны, даже эта крыша — стоило того, чтобы рискнуть.

Гусь закрыл глаза:

- ANSER сгорит через неделю, а может, и раньше. Мы закончим школу и..., — он хотел сказать «расстанемся», хотел добавить, что вряд ли они поступят в один ВУЗ, учитывая оценки Звездной, но не смог. Просто проглотил внезапный комок в горле и с горечью выдал:

- Через десять лет ты забудешь, как пахла смола на этих досках и какой вкус был у этого чая.

- А сигналы все равно будут лететь, — Лись приподнялась на локте, и в ее глазах отразился весь Млечный Путь. — Как письмо в бутылке. Ты же не злишься на море за то, что оно не гарантирует, что письмо доплывет?

Ветер подхватил ее слова, унося их куда-то за Волгу, за Марс, за Солнечную систему, к тем самым гипотетическим детям в созвездии Лисички.

- Ладно, — Гусь плотнее закутался в плед, — но если через двести лет нас проклянут все радисты галактики за помехи в эфире, я заранее отказываюсь от ответственности.

Лись рассмеялась, и этот смех тоже улетел в темноту, превращаясь в еще один крошечный сигнал. А внизу, в дверях дома, замигал фонарик:

- Пи-пи-пи! Тревога! На орбите зафиксированы космические романтики! Земля вызывает Лизу и Сему!

Они нехотя покинули крышу, на крыльце, еще раз обернувшись на силуэт их антенны, чернеющей на фоне звездного неба.

- Серьезно, Лись, что дальше? – сегодняшний день подкинул множество вопросов, почти ни на один не дав ответа, — проект «Зеркало», параллельные вселенные, Anser, мой и твой отцы, мы же не можем оставить все это просто так, как отправленный в никуда сигнал?

Лись внезапно выдернула руку и рванула в дом, оставив Гуся с полуоткрытым ртом. Через мгновение в кухонном окне показалась ее фигура, размахивающая потрепанной тетрадью в синем переплете — отцовским дневником, который они изучали до приезда Виктора Валерьевича.

- Вот! — как только Гусь вошел, Лись ткнула пальцем в схему на последней странице. — твой отец писал — «резонансная антенна». Мы все время ловили сигнал. А что если...

Гусь перехватил ее взгляд и понял.

- ...запустить ответ?

Дед, до этого куривший на крыльце, резко закашлялся:

- Совсем рехнулись? Хотите призвать сюда всех этих – из параллельной, чтобы они переписали весь мир?!

*

- Если минимизировать воздействие сигнала и сократить время прослушивания – особого вреда не будет. Ты сам говорил – потребовалось несколько лет, чтобы перезаписать отца, — Гусь грыз карандаш, то и дело черкая и по новой записывая что-то в черновиках.

- Но его начальника довели до ручки меньше чем за год! – Иван Семенович смолил третью по счету сигарету, а Лись задумчиво крутила в руках выключенный паяльник.

- Да, но он слушал почти непрерывно!

- Ты не понимаешь, что за этим стоит! «Эффект зеркал» не изучен! Может, те, другие хотят захватить наш мир?!

- А может это просто Лись и Гусь из параллельной вселенной собрали такой же передатчик? И он летит в другой бесконечности и транслирует все, что удалось поймать? – с вызовом вскинулись рыжие локоны, — тогда параллельные мы опередили местных минимум на шаг – их Anser добивает не только сквозь пространство, но и сквозь время. Неужели вам не хочется узнать, что там? Заглянуть одним глазком.

- Тебя не учили, что подглядывать за чужой жизнью нехорошо? – насупился Иван Семенович.

- Формально, в этом мире их жизнь не существует, — парировала Лись.

- Формально, в этом мире я должен был сдать беглянку полиции, — устало отмахнулся старик. Гусь оторвался от заметок отца и черновиков и оглядел кухню отстраненным невидящим взглядом:

— Он ведь не просто так оставил эти записи… Ответ где-то здесь, только никак не получается найти.

На столе перед ним лежала тетрадь – в углу страницы рисунок: маленький Гусь держит за руку большого отца и указывает пальцем в небо, где летит спутник среди пяти точек – звезд. Мужчина и мальчик нарисованы неумело, по-детски, а в звездном небе явно чувствуется рука взрослого.

- Лись, посмотри, — Гусь ткнул пальцем в набросок, — это же…

- Созвездие Лисички, — хором сказали они, восторженно переглядываясь.

- Значит, сигнал идет оттуда? – Сема задумчиво потер подбородок, уже колкий от двухдневной небритости.

- Или он знал, что мы встретимся… — рыжие волосы Звездной Лисы защекотали шею, когда Лись склонилась над тетрадью.

- Или это просто пять наугад поставленных точек, — скептически хмыкнул Иван Семенович, но вытащил из кармана очки, чтобы разглядеть получше.

Лись провела пальцем по детскому рисунку, словно пытаясь прочувствовать каждую линию.

— Ты прав, — пробормотала она, — это не просто точки. Взгляни.

Она обвела контур.

— Четыре звезды образуют ромб, а пятая чуть ниже. Это Vulpecula — Лисичка.

Гусь медленно кивнул, его мысли уже уносились далеко, туда, где их Anser еще парил в темноте.

— И если сигнал действительно идет оттуда... — он перевел взгляд на записи отца, и тут на кухне погас свет, на секунду оставив их в темноте.

Иван Семенович яростно несколько раз щелкнул выключателем – лампа загорелась вновь.

— Вы что, решили устроить тут сеанс черной магии? Хватит! — Он швырнул очки на стол. — Чтобы это ни было — вы играете с тем, чего не знаете.

— Но если не мы, то кто? — резко повернулась к нему Лись. — Кто-то должен понять, что происходит. Нельзя же просто закрыть проект, как десять лет назад, и сделать вид, что ничего не было?!

- Мы должны попытаться. Если это вернет отца. Прежнего отца, — упрямо добавил Гусь.

- А если цена вопроса — ваш разум? Ваша жизнь?

Наступила тишина. Лись встала, схватила тетрадь и паяльник:

- Хорошо. Тогда хотя бы проверим.

- Что?

- Для начала просто послушать. Один раз.

Гусь замер.

- Ты уверена?

- Нет. — Она улыбнулась. — Но если мы не попробуем, то так и не узнаем.

Иван Семенович тяжело вздохнул, затем махнул рукой:

- Ладно. Но только на минуту. И если услышите хоть что-то странное — сразу выключаем.

Они кивнули. Лись дрожащими пальцами включила приемник. Эфир наполнился шумами: треск, шипение, далекие голоса радиопередач... И вдруг — тишина, а следом за ней знакомый смех.

Гусь и Лись переглянулись.

- Это... — начала она, но не закончила. Потому что в следующую секунду из динамика раздался голос. Ее голос, — «Привет, Гусь. Если ты это слышишь... мы нашли ответ.»

Голос из динамика продолжал звучать, но теперь в нем появились помехи, будто сигнал пробивался сквозь слои реальности: — «...антенна работает в обе стороны. Мы не знаем, сколько времени у нас есть до...»

Гусь резко вскочил, сжимая край стола. Это был его голос. Тот же тембр, та же легкая хрипотца от недосыпа, но... что-то в интонации было не таким. Более жестким. Более уставшим.

- Ты это слышишь? — Лись схватила его за руку, ее глаза расширились.

- «...если вы нас слышите — не отвечайте. Сначала...»

Сигнал дрогнул, исказился, и вдруг из динамика полилась музыка — старый радиоприемник в параллельном мире явно стоял рядом с колонкой, та же песня, что едва слышно звучала из настенного радио в их мире – «Крылья», «Наутилус Помпилиус».

- Черт, — прошептал Иван Семенович, — они не просто поймали ваш сигнал — они его зеркалят.

- «Эффект зеркала», вот почему… - Лись медленно поднялась, будто в трансе. — Они там тоже запустили ANSER. Только...

Голос из динамика снова прорезался сквозь помехи: — «Ваш мир должен отличаться. Найдите разницу. Иначе цепь замкнется, и...»

Резкий скрежет. Передача прервалась. Тишина. Гусь почувствовал, как по спине пробежал холодок.

- Что они имели в виду? «Иначе цепь замкнется»?

Лись вдруг резко повернулась к тетради отца.

— Гусь, смотри. — Она ткнула пальцем в схему антенны. — Тут же два контура. Мы думали, что это просто резонансная частота, но...

- ...но он проектировал ее для двусторонней связи, — закончил Гусь, — а мы просто взяли старую антенну, прикрутили к ней вешалку и консервные банки, а в суть устройства не вдавались.

Иван Семенович побледнел:

- Вы понимаете, что это значит? — Его голос дрогнул. - Если вы ответите — реальности начнут синхронизироваться. Поглощать друг друга замещая. Переписывать, как уже однажды переписали твоего отца.

- Значит, мы не просто поймали сигнал из параллельного мира... — Лись медленно подняла паяльник, — мы поймали предупреждение.

Гусь сглотнул.

- От самих себя.

11. Найди десять отличий

— Лись, — Гусь резко провел рукой по лицу, пытаясь стереть оцепенение, — мы упускаем очевидное. Разница между мирами прямо перед нами. Он повернулся к Ивану Семеновичу, и тот инстинктивно отступил, будто почуяв, куда клонит собеседник.

— Мой отец. Вернее то, что с ним случилось.

Гусь схватил тетрадь и развернул ее к остальным:

— В других мирах он просто остался собой. А здесь его переписали.

— Потому что антенна уже работала, — Лись подхватила его мысль, листая страницы с чертежами. — Она не просто принимала сигнал, она связывала реальности. И когда параллельная версия отца попыталась передать что-то в наш мир...

— ...его сознание стало мостом, — закончил Иван Семенович, — получилось два образа в одном теле. Один — подавленный, второй — активный, но чужой.

Гусь сжал кулаки:

— Антенна и Anser - это не просто связь между мирами. Это контур, где личности тех кто слушают становятся проводниками. Если мы ответим на сигнал, процесс пойдет дальше — начнут сливаться другие люди, места, события...

— Но если мы правы, — Лись ткнула пальцем в последнюю страницу тетради, где среди формул мелькала схема мозга с пометкой резонанс, — то разорвать цепь можно там. В сознании переписанного. Надо разбудить твоего настоящего отца. Тогда зеркало треснет. — Подожди, — Иван Семенович перехватил ее руку, — мозг это плата, его так просто не перепаять!

Гусь неожиданно улыбнулся. Он потянулся к приемнику и переключил частоту. Из динамика полилась та же мелодия, что и несколько минут назад из динамиков передатчика— "Наутилус", но теперь громче, четче.

— Они сказали: «Найдите разницу». А разница в том, что наш мир — единственный, где отец не до конца заменен. Его настоящая личность все еще здесь, просто спит. И если параллельные «мы» посылают эту песню — может быть она ключ?

Лись завертела регулятор громкости. Музыка нарастала, заполняя комнату. Песня достигла кульминации.

Лись почувствовала, как музыка буквально входит в нее, вибрируя в грудной клетке. Она крутанула регулятор громкости, и комната наполнилась звуками до боли знакомой песни. В ушах зазвенело, а в глазах поплыли темные пятна.

— Выключи, — Иван Семенович схватился за уши. Его голос казался далеким, хотя он стоял в полуметре, — мы не понимаем последствий! Резонансного механизма между реальностями…

Лись повернулась к прибору, но ее пальцы вдруг стали чужими, непослушными. Она увидела, как стена за дедом дрогнула, будто превращаясь в водную гладь. Сквозь нее проступали очертания другой кухни - такой же, но не совсем. Там у приемника стояли две фигуры. Одна из них подняла голову...

Гусь увидел свои собственные глаза, полные животного ужаса. Но самое страшное было в другом - второй силуэт, который должен был быть Лись, отсутствовал. На его месте было лишь размытое пятно.

И мир взорвался белым светом.

*

— Он смотрел не на меня, — Гусь медленно поднялся с пола, отряхивая руки. Комната снова была целой, передатчик дымился будто что-то внутри сгорело.

Лись, бледная, мотала головой, словно пыталась сориентироваться в пространстве.

— Он смотрел сквозь тебя. На нее, — прошептал Иван Семенович. Он первый заметил: стена, сквозь которую мерещился другой мир, теперь была обычной. А еще... Гусь вдруг осознал, что в комнате слишком тихо.

— Радио, — он ткнул пальцем в настенный приемник, — оно выключено?

— Нет, — дед провел рукой по корпусу. — Оно работает. Но песни больше нет.

— Нам повезло, — вдруг засмеялась Лись, но смех ее прозвучал странно, словно чужой. — Мы выбрали правильную ненормальность.

- И стерли песню, — Гусь невесело усмехнулся. – Но это не все. Почему в том мире на кухне было двое? Где другая, зеркальная Лись?

Он понял, что вызвало ужас отраженного двойника – Лиза Звездная, гениальная изобретательница, рыжая заноза и самая невероятная девушка на свете – либо никогда не существовала в параллельной реальности, либо исчезла там, чтобы перенестись сюда. И второе было значительно вероятнее, ведь перед слиянием в передатчике звучал смех той, другой Лись.

- Как ты? – Гусь вгляделся в знакомое веснушчатое лицо, в зеленые глаза, непослушные волосы, цвета ветреного заката.

- Жива, бодра и хочу есть! – усмехнулась Лись, подмигивая, — у нас еще остался тот шоколад с острым перцем?

Сема вздохнул и посмотрел на деда. Но Иван Семенович лишь печально покачал головой.

*

Гусь стоял у окна, наблюдая, как Лись набирает номер. Он слышал, как ее голос звучит неестественно мягко, покладисто — не так, как обычно. Она говорила с матерью, словно между ними никогда не было напряжения, ссор и приказов, не было ссылки к тетке в деревню и синяков на запястьях:

— Да, мам, я приеду... Да, на первом автобусе. Нет, все хорошо. Мы занимались алгеброй и практической физикой, — ее слова были легкими, почти беззаботными, но в них не было той привычной остроты, того вызова, который Лись всегда бросала миру.

Когда она положила трубку, Гусь медленно подошел к ней.

— Лись... — начал он, не зная, как продолжить.

— Что? — она улыбнулась, но в зеленых глазах не было золотых искр.

— Ты... ты ведь помнишь, как мы вчера сидели на крыше? — осторожно спросил он.

— Конечно! — она рассмеялась. Но что-то было не так.

Его Лись добавила бы ухмылку и подколола вроде: «А сам-то помнишь, как утащил у меня плед?»

Гусь почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Гусь? — Лись коснулась его руки. — Ты в порядке?

Он медленно кивнул:

— Ты не чувствуешь себя... иначе?

Лись нахмурилась, что тоже было для нее необычно:

— О чем ты? Я в порядке. Просто решила, что пора помириться с мамой. Так сказать, зарыть паяльник войны, — и рассмеялась привычным, заразительным смехом.

Гусь улыбнулся, но что-то в этой улыбке было чужим. Он не мог отделаться от ощущения, что смотрит на отражение в кривом зеркале — все вроде тоже, но едва уловимо искажено.

— Сем, ты ничего не хочешь мне сказать?

Гусь почувствовал, как сердце заколотилось быстрее – с их первой встречи она ни разу не называла его по имени. Точнее нет, сегодня вечером на крыльце за миг до их поцелуя, но то было совсем другое.

Он должен был признаться – ведь между ними не было тайн. Или теперь были?

— Я... — начал он, но страх сковал язык.

Лись повернулась, и взгляд ее был совсем чужим — более спокойным, более взрослым:

— Ты думаешь, что я не та, да? — прошептала она.

Гусь сглотнул:

— Ты позвонила матери. Сказала, что приедешь. Но еще час назад так бы не сделала.

Лись на мгновение задумалась, затем кивнула:

— Да. Ты прав.

Гусь сжал кулаки:

— Где она? Где моя Лись?

— Она здесь, — Лиза Звездная взяла его ладонь и прижала к груди,— и здесь, – постучала себя пальцем по лбу.

- Теперь мы едины.

12. Где твои крылья?

Гусь не сомкнул глаз всю ночь. Сидел на кухне, перебирал отцовские записи, мысленно проверял каждый вариант, каждый возможный сценарий. Лись спала на диване, укрывшись его худи, но даже в этом было что-то чуждое. Настоящая Лиза Звездная никогда бы не уснула, пока проблема не решена. Она бы пила кофе литрами, чертила схемы на салфетках, бросала в него обертками от шоколада — вместе с ним плечом к плечу искала бы разгадку, смеялась, злилась, подтрунивала, но не сдавалась. А эта... просто свернулась калачиком и легла спать, потому что рано вставать на автобус.

Перед рассветом она уехала, даже не обняв на прощание. Гусь стоял у окна, глядя, как утренний туман уступает лучам рассвета. Где-то там, за слоем облаков их сигнал летел сквозь космос, неся с собой частичку того мира, который они уже начали терять.

— Разберем передатчик, — бухнулся на стул Иван Семенович, — пока вы не натворили новых дел.

Гусь молча развернул перед дедом схему:

— Мы сделаем новый. Компактный, чтобы я мог забрать его в город. Я должен переписать их обратно.

Дед хмыкнул, точно собирался что-то возразить, но глянул в упрямое лицо внука, махнул рукой и потянулся за очками. К обеду на кухне все гудело, пахло озоновыми разрядами и, кажется, даже слегка искрило. Мобильный зазвонил, когда они тестировали частоты.

— Она выбросила все, — голос Лис на другом конце был сдавленным, будто она с минуту назад плакала, — пока я была в ссылке. Все мои записи, схемы, детали...

Гусь замер, глядя на уменьшенную копию передатчика.

— Все?

— Все, — хрипло подтвердила Лись, — как будто пыталась стереть меня.

И тут его осенило.

- Не стереть. Переписать, — глухо прошептал Гусь. В параллельном мире Лись исчезла. А ее следы в нашем начали растворяться.

— Слушай, — он сжал трубку так, что пальцы побелели, — Лись, мы собрали миниатюрный передатчик для связи с Anserом.

Тишина.

— Каким Anserом?

Гусь медленно опустился на стул. Его Лись забывала себя. А значит, времени почти не осталось.

- Тем, что запустили в стратосферу на старом метеозонде, — сказал он скорее для себя, чем для нее. Словно произнесенные вслух слова могли помочь сохранить ускользающее.

-Не помню, чтобы мы давали ему имя, — равнодушно ответила трубка, и сигнал прервался.

— Еду в Москву. Сейчас! – Сема вскочил, опрокидывая стул. Иван Семенович не стал спорить, лишь швырнул ему связку ключей:

— Гараж отца. На Хорошовке. Там его старые вещи. Нынешний Александр Иванович туда не суется, вероятно ностальгия переписанным несвойственна.

Гусь уже хватал куртку, когда дед добавил:

— И Сема...

— Что?

— Если они перепишут и тебя...

— Плевать! Я не брошу ее… их, — Гусь захлопнул дверь.

*

Автобус и «Ласточка» до Москвы заняли вечность. Гусь щелкал ручкой, считал секунды, кусал губы — все, лишь бы не думать о том, как Лись забывает все, даже их Anser.

Гараж на Хорошовке оказался крошечным, заваленным ящиками с надписями «хрупкое» и «не кантовать». Пахло маслом, пылью и чем-то горьким — будто здесь годами копилось разочарование. В углу лежала гитара — та самая, на которой настоящий не переписанный отец любил играть, а мама смеялась и подпевала. Гусь взял инструмент дрожащими руками. Он не тяготел к музыке, хотя школьная музичка, как-то сказала: «У вас, Гусаров, почти идеальный слух».

Старая гитара неловко легла в руки, струны хрипло дрогнули под неумелыми пальцами, но мелодия въелась в память намертво. Аккорды звучали фальшиво, да и Гусь не был уверен, что вообще это стихийное прижимание пальцами струн имеет к аккордам хоть какое-то отношения, но он не останавливался. Мелодия въелась в память намертво — он слышал ее в детстве, сквозь тонкие стены, когда родители еще любили друг друга.

— «...Мне хочется плакать от боли или забыться во сне. Где твои крылья, которые так нравились мне...» — голос сорвался. Песни не было в этом мире. Ее вряд ли вспомнит Лись. Но он помнил и знал: музыка — такой же сигнал, как радиоволны. Может быть, даже сильнее.

Гусь отшвырнул гитару на заваленный хламом старый диван и вытащил из рюкзака портативный передатчик. Оставалось только подключить антенну и...

Дверь гаража открылась.

— Что за бред ты устроил?! — на пороге стоял отец. – Семен, до конца каникул еще два дня. Разве я разрешил тебе вернуться в Москву? Дед мне все рассказал и про твою подругу, и про ваши, так называемые, занятия.

Но Гусь не слушал. Его пальцы летали, настраивая частоты, подключая провода, а в голове звучало рефреном «где твои крылья». Он должен был успеть, пока его Лись не стала такой же – чужой, далекой, как стоящий в дверях мужчина, только внешне похожий на его отца.

- Это Лись и Гусь…, — наконец через шипение послышалось эхо их голосов, отправленных два дня назад в космос вместе с Anserом.

- Прием! – крикнул Гусь в микрофон, схватил гитару и ударил по струнам, надеясь, что его памяти и его слов окажется достаточно.

- «Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене…» — вывел дрожащий голос.

— «Мы погибнем без этих крыльев, которые нравились мне. Где твои крылья, которые нравились мне?» — вдруг подхватил отец, но голос тут же оборвался. Лицо Александра Ивановича исказилось, словно внутри боролись два человека.

— Вон! — рявкнул он, обращаясь не к сыну, а к своей другой ипостаси, в два шага подлетел к Семену, вырвал гитару и отшвырнул в дальний угол. Корпус хрустнул, струны взвизгнули разрываясь. Гусь вскочил следом, готовый сам не зная к чему- то ли принять бой, то ли погибнуть в схватке с чужаком, занявшим тело его отца.

— Чтобы не смел! Никогда! – заорал Александр Иванович, надвигаясь на подростка, замершего у стола со сжатыми кулаками. Серые глаза потемнели, точно небо перед грозой.

- Ты не понимаешь… — начал он, зло брызгая слюной, но внезапно голос смягчился, точно через новый слой проступила исходная запись.

- … не понимаешь, с чем связался. Оставь все как есть, Сема… — уже мягче добавил отец. Он резко развернулся и уже от двери добавил, — никто не должен знать, чем ты тут занимаешься!

Дверь за Александром Ивановичем с грохотом закрылась. Гусь остался один с передатчиком, разбитой гитарой и обрывками песни, которую теперь помнил только он.

Телефон завибрировал в кармане, заставляя Гуся вздрогнуть. Он вытащил аппарат дрожащими пальцами - на экране светилось имя "Лись", но теперь это слово казалось чужим, будто обозначало другого человека.

- Лись? - его собственный голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания.

— Гусь... — голос девушки дрожал, — я не могу так. Мы же можем переписать ее? Моя мама была другой… В моей реальности она никогда не била…

Резкий всхлип разбил тишину. Ледяная волна прокатилась по спине.

— Ты хочешь, чтобы твоя мать изменилась? —. Гусь закрыл глаза. В параллельном мире была не только другая Лиза — там была другая история. И теперь эти истории переплетались, переписывая его реальность.

- Хочу! Кому от этого станет хуже?! Ведь это ненормально…

- Нормально для нашего мира, — сказал он, сам не веря своим словам. Синяки на белой коже Лись, синяя гематома под глазом, якобы от удара об дверь – весомые аргументы ее матери о пользе учебы и «правильного» подхода к будущему. Это было «нормально» в их реальности, но разве он не мечтал переписать такую норму? Но если начать менять одно - где гарантия, что не рухнет все остальное?

- Здесь только что был мой отец. Кажется, он понял, что мы задумали. И, у меня получилось разбудить его настоящего, пока только на несколько секунд, но…

- Сема, — голос Звездной прервал его выводы. – Твоего отца невозможно разделить или переписать обратно.

- Но почему? Мы же ради этого все и затеяли, и у меня почти получилось…

- Потому что в моем мире десять лет назад Александр Иванович Гусаров во время экспериментов с передачей сигнала на «зеркальной частоте» впал в кому, а несколько лет спустя был отключен от аппаратов жизнеобеспечения. Отец моего Гуся мертв, Сем. Все, что от него осталось – сознание, живущее в теле твоего.

Гусь чувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он осел на пыльный пол гаража, не в силах поверить. Мертв? Вот она разница между мирами, которую уже не исправить, дыра, которую не получится залатать. И если попытаться переписать обратно, то может не стать не только того, чужого, умершего в параллельной реальности, но ставшего здесь настоящим для младшего брата Темки. Что, если его отец повторит судьбу зеркального двойника – умрет, уравняв две стороны? А если не переписать, зачем тогда все это? Передатчик, гитара? Зачем их Anser, зачем они пытались передать сигнал в параллельный мир?!

— Но ты ведь пытаешься изменить свою мать, — выдохнул он.

На том конце провода снова раздались рыдания. Гусь представил, как Лись сидит где-то в пустой квартире, сжимая телефон так, что костяшки белеют, а по щекам текут слезы, оставляя соленые дорожки на веснушках.

- Я не знаю, - прошептала она. - Может, ты прав. Может, мы не должны, но...

Гусь прижал ладонь ко лбу. Они с Лись оказались по разные стороны баррикад, но он понимал ее боль лучше, чем кто-либо. Разве сам он не мечтал "исправить" отца? Не собирался рискнуть всем ради этого?

— Давай встретимся. Обсудим. Вместе.

— Хорошо, — тихо согласилась Лись.

Гусь отключил передатчик, положил его рядом с разбитой гитарой и вышел из гаража. Ветер трепал волосы, а в голове, как заевшая пластинка, крутилось: «Где твои крылья, которые нравились мне…» Он вдруг осознал, что эта песня - не просто набор аккордов. Это крик о помощи из другого мира. Последнее послание отца, который уже никогда не сможет вернуться.

13. Реальные синяки и фантомные чувства

Лиза Звездная вышла из метро — солнцезащитные очки, несмотря на накрапывающий дождь, капюшон толстовки почти скрывал лицо. Гусь сразу заметил, как она неестественно сгорбилась, будто стараясь стать меньше. В его мире Лись всегда шла с поднятой головой, даже когда скрывала синяки.

Он шагнул навстречу и чуть не оступился, когда Лись с разбегу бросилась к нему, порывисто обнимая. Ее пальцы впились в спину так, что даже через куртку чувствовалась боль.

- Она всегда такая здесь? — всхлипнула Лись, утыкаясь в воротник. Ее дыхание было горячим и неровным. Гусь почувствовал, как по его спине пробежали мурашки — эта близость была одновременно желанной и чужой.

- Наверно, да. Ты особо не рассказывала, — он осторожно положил руки ей на плечи, но не решался обнять крепче. В этой Лизе не было задора и озорства, не было того едкого, на грани безумия, смеха, прячущего боль от всего мира. Эта Лись потерянно хлюпала носом и искала поддержки, а он… Был ли он настолько силен, чтобы ее дать? Чтобы защитить от матери?

- Что случилось? - Гусь осторожно погладил подрагивающие плечи не своей Лизы.

- Ничего особенного, — та взвилась точь-в-точь как настоящая. Капюшон сполз, обнажая непослушные рыжие волосы и след на щеке, как от пальцев. – Я просто упомянула про МАИ* (Московский Аэрокосмический институт), а она взорвалась. Разбила чашку, обозвала неблагодарной дурой, не ценящей ее заботу и деньги отца. Орала, что не собирается всю жизнь меня содержать, пока я буду паять дурацкие микросхемы и смотреть на звезды. А потом…

Голос сорвался, задрожал и Лись отвернулась.

- Они хотят, чтобы ты поступила на экономический. Отец уже договорился в Универе,— вспомнил Гусь недавние разговоры.

- В жопу экономический! В жопу их обоих! Ну ладно, он, но мама… — девушка громко всхлипнула и схватила Сему за руку. – Гусаров, пожалуйста, давай ее перепишем?! В моей реальности она совсем не такая…

- Тогда может тебе лучше туда вернуться? – Гусь выдернул руку. Его тошнило от этой фальши — от слез никогда не плачущей Лись, от этого "Гусаров". Она никогда не называла его так!

Лись замерла, будто получила пощечину. Дождь лил сильнее, превращая ее рыжие волосы в темные сосульки. Гусь почувствовал, как в груди закипает что-то холодное и колючее. Он сделал шаг назад, отстраняясь от рыдающей девушки, которая выглядела как Лись, но была ему чужой.

— «Переписать маму»? А потом что — мы будем переписывать всех и каждого, кто в этом мире не соответствует твоим воспоминаниям и желаниям? — его голос прозвучал резко, почти зло. — Пока не превратим эту реальность в твою или пока они не сольются, поглотив друг друга, как тот зеркальный Александр Иванович моего отца?!

Лись испуганно подняла на него глаза, смахивая мокрую прядь с лица.

— Ты… Ты же всегда меня поддерживал. Мы же с тобой на одной частоте… — прошептала она, и в этом шепоте было столько боли, что Гусь на мгновение дрогнул. Но только на мгновение.

- В твоем мире, что между нами? Что было до того, как ты оказалась здесь?

- Мы… - Лись замерла на секунду, кусая губы и подбирая слова, — мы друзья. Вместе собираемся поступать в МАИ, и физичка назначила нас в один проект. Мы слегка увлеклись и запустили в стратосферу передатчик на старом метеозонде, который валялся в сарае твоего деда. А потом поймали сигнал, где другие мы смеемся. «Это Лись и Гусь…» Помнишь такое?

Сема кивнул, но это был не ответ. Не весь ответ. Они договорились той ночью на кухне после первого поцелуя и запуска Anser, не искать названия их отношениям. И все же он должен был сказать вслух:

- В вашем мире мы – пара? Ты – моя девушка?

- Что?! – Лиза рассмеялась. Едко, обидно, так, что моросящий дождь показался колким, а весенняя Москва похолодела до февральской стужи.

- Ты встречаешься с первой красоткой школы – Настькой Щегол. И она всем растрепала, что летом вы вместе поедете на их виллу в Испании.

- С кем?! – теперь уже Гусь издал нервный смешок. – Настя на меня даже не смотрит!

- Здесь, может быть. В моей реальности у твоего отчима конструкторское бюро. На его самолетах летают все мировые шишки. Так что, Семен Гусаров – крутая партия.

Лись резко сняла очки.

— Ну что, Гусь, — ее голос дрожал, но не от слез, а от ярости. — По-твоему, это нормально в любом из миров?

Под левым глазом — синеватый отек, явно от удара наотмашь. Гусь почувствовал, как у него холодеют руки.

— Даже если я вернусь, — продолжала она, — неужели ты хочешь, чтобы твою девушку продолжали бить? Чтобы ее ломали, пока она не станет тихой, послушной, удобной?

Гусь открыл рот, но слова застряли в горле.

— Я не прошу переписать мир, — Лись шагнула вперед, и теперь ее глаза горели так близко, что он видел в них свое отражение — искаженное, чуждое.

— Я прошу помочь исправить. Совсем чуть-чуть. Это никому не навредит, а лишь сделает эту реальность лучше и немного добрее.

- Ты можешь переехать к отцу, — он понимал, что хватается за соломинку, но Виктор Валерьевич показался Семену неплохим человеком, искренне любящим дочь.

- Чтобы обсуждать с его телками модные бренды и состязаться, чей маникюр круче? Ты знал, что его последняя пассия старше меня всего на пять лет?!

- Что, в другой реальности тоже?

- Некоторые величины постоянны для любого мира!

- Хотел бы я знать, в какой момент в нашем все пошло не так… — это были просто мысли вслух, для себя он понял все давным-давно. Когда всегда понимающий и веселый отец замкнулся, отдалился и стал делить все на важное и бесполезное, исключив из жизни безделицы, не дающие иного результата, кроме счастья. Но Лиза Звездная услышала в его фразе вопрос.

-Моя мама сама купила мне первый паяльник. Они тогда еще не развелись, но постоянно ссорились, и однажды отец ушел из дома и больше не вернулся. Сначала я пряталась в комнате, чтобы не слышать их криков, а потом чтобы не видеть маминых слез. Собирала радиоконструктор и откладывала карманные деньги на телескоп. Телескоп подарил отец, покупая мое прощение, а мама откуда-то принесла стопку старых журналов «Радиолюбитель». Они пахли школьной библиотекой, зато паяльник был новенький, шикарный, с насадками, феном..., — глаза Лизы загорелись точь-в-точь как у его Лись, когда та была чем-то увлечена.

- А здесь твое увлечение считают глупым, — продолжил Гусь.

- Здесь после развода мама изменилась, хотя в отличие от твоего отца ее никто не переписывал, — на секунду в зеленых глазах мелькнула настоящая Лись из этой реальности, но тут же скрылась под надетыми обратно темными очками, — Сема, я прошу, помоги мне. Нам обеим!

Это было слишком. Моральная дилемма, к которой не готовили олимпиады и ЕГЭ. Имеют ли они право менять мир? Какую цену можно заплатить в победе со злом? И стоит ли одна жизнь риска всей реальностью?

- «Где твои крылья, которые нравились мне…» — бездумно пропел Гусь слова засевшей в голове песни.

- «Когда-то у нас было время, теперь у нас есть дела…» — тихий шепот и еще более тихий смех. Ее смех. Как ускользающее эхо его Лись.

Лиза из другого мира, казалось, ничего не поняла, не заметила краткого пробуждения другой себя.

-Что ты так смотришь? – выгнула бровь, убирая под капюшон прилипшие ко лбу пряди.

- Я придумал, что надо делать! – Сема схватил девушку за руку и потащил к автобусной остановке.

*

- Новый центр управления полетами, да, космонавт? – Лиза восторженно оглядела гараж, а в груди Гуся кольнуло – дурацкое прозвище было лучшим признанием, что она здесь, рядом. Его Лись борется с самозванкой из параллельной реальности!

- Система пока хромает. Надо усилить сигнал и апгрейдить антенну, — пожав плечами, Сема, как бы случайно щелкнул выключателем на передатчике. Ничего не произошло, динамики молчали, только мигающая лампочка показывала, что прибор работает.

- Так что тебя осенило? – Лись подошла так близко, что он чувствовал аромат клубничной жвачки от ее губ, а выбившаяся из-под капюшона рыжая прядь так и лезла пощекотать ему щеку.

- Сигнал влияет на тех, кто его слушает. Это мы уже знаем. Для запуска процесса перезаписи нужно совпадение контуров личности в зоне покрытия, то есть мы не сможем отсюда переписать моего отца, если он будет сидеть дома. Либо нам придется увеличить мощность настолько, что завтра половина Москвы окажется населена жителями других миров.

- Звучит, как отличный фантастический сериал! – хихикнула Лись, и провела кончиками пальцем по напряженной ладони Семы. Гусь вздрогнул, но руки не убрал. – А потом команда радиоспасателей супергероев Лись и Гусь будет отлавливать беженцев из параллельной реальности и решать, кому из них остаться, а кому убираться обратно.

- Это уже тянет на антиутопию, — хмыкнул Сема. – Выбрать лучшие версии для лучшего будущего. Вот только в истории, да и в книгах это всегда заканчивается плохо.

- Всегда правильный и скучный отличник Гусаров, — усмехнулась Лись, наклоняясь так, что дыхание ее оставило влажный след на щеке Семы. Он не успел отреагировать, не сразу сообразил, что происходит, только запоздало отметил, что самозванка опять взяла управление на себя. Раз – и кнопка щелкнула, а сам портативный передатчик оказался в руках девушки, уже отпрыгнувшей так, что не схватить. Взмахнув рыжим хвостом, хитрая Звездная Лиса кинулась к выходу, уже из дверей бросив напоследок:

- Прости, Сема, но так надо! Этот мир будет лучше без чудовищ!

Гусь стоял посреди гаража, и тишина вокруг была оглушительной. Она украла передатчик. Не просто украла — обманула. Сыграла на его чувствах, на его воспоминаниях о той Лись, которая была ему дорога. Она притворялась ею, смеялась ее смехом, трогала его так, как могла бы трогать только та самая Лись. И это было хуже всего.

Гусь сжал кулаки. В груди горело что-то тяжелое, колючее — не злость, не обида, а… потеря. Он закрыл глаза и вспомнил:

— «Где твои крылья, которые нравились мне…»

— «Когда-то у нас было время, теперь у нас есть дела…»

Его Лись ответила ему. Даже если бы это был лишь шепот из глубин сознания. Он должен был выбрать не между «помочь» и «остановить», а между двумя Лизами Звездными — той, что убежала с украденным передатчиком, и той, что где-то там, в темноте, борется, чтобы вернуться. Гусь потянулся к столу, где лежали отцовские чертежи.

— Хорошо, Лись, — прошептал он. — Давай проверим, кто из нас хитрее.

И начал собирать новый передатчик.

14. Перезагрузка для мамы

Копию передатчика он недоделал. Отец позвонил около девяти и в приказном тоне сообщил, что раз сын вернулся в Москву, то должен ночевать дома. На заднем фоне слышался тихий соглашающийся голос матери и радостный вопль младшего брата:

- Ура, Сема вернулся!

А утром позвонила Лись. Гусь не взял трубку. Ни в первый раз, когда она опередила на двадцать минут будильник, ни на пятый, когда раздраженный, что ему мешают позавтракать в тишине Александр Иванович рявкнул:

- Ответь уже своей радистке! – и буквально швырнул сыну смартфон.

Но и тогда Сема подхватил трубку и ушел в комнату, якобы, чтобы поговорить, а на самом деле, чтобы закопаться в старых дневниках отца. Сдался Гусь только на неизвестно каком по счету голосовом сообщении, обреченно нажав кнопку воспроизведения и решив, что тайфунам не зря дают женские имена.

- Гусь, ты не умеешь паять – сгорел твой передатчик! – первое, что он услышал, сказанное подозрительно довольным голосом, а потом сумбурный поток, перемежаемый смехом. Настоящим. Живым, заразительным, берущим за душу смехом его Лись.

- Представляешь, я запихнула его под кровать! Дождалась, пока она заснет, прокралась в спальню и включила. Он работал всю ночь, до сих пор горячий!

Дальше Сема дослушивать не стал, нетерпеливо набрав номер Звездной:

- Проснулся, космонавт? Думала, ты перешел на марсианское время.

- День на Марсе всего на сорок минут длиннее земного, — на автомате заметил Гусь.

- Зато у них принято спать до обеда, — рассмеялась в телефоне Лись, и от сердца отлегло. Может, подмена из параллельного мира просто примерещилась, и весь этот проект «Зеркало» не больше, чем розыгрыш скучающего пенсионера из Рыбинска.

- У тебя есть шоколад? – тем временем спрашивала трубка.

- С перцем? – зачем-то спросил Гусь, глупо улыбаясь.

- Ну нет! Со взрывной карамелью и мармеладными мишками. Если нет – куплю. Я уже около твоего дома, ставь чайник!

Лись не слушала возражений, не спрашивала разрешений, просто ставила перед фактом: я у твоих дверей. Гусь кинулся в прихожую, чтобы первым ответить на домофон, а потом, отмахнувшись от маминого: «Сема, кто там?», ринулся к лифту - перехватить рыжее стихийное бедствие по имени Лиза Звездная.

За завтраком Лись вела себя так, будто это была ее кухня, а не квартира Гусарова. Она устроилась рядом с Семой, их колени соприкасались под столом, и каждый раз, когда он пытался отодвинуться, ее нога небрежно следовала за ним, возвращая контакт.

— Сема, передай варенье, — протянула, ухмыляясь. Ее пальцы намеренно задержались на его руке дольше, чем нужно.

— Возьми сама, — буркнул он, отодвигая банку, но Лись только рассмеялась:

— Не стесняйся, космонавт, у нас же с тобой особые отношения.

Елена Павловна подняла брови, но ничего не сказала, лишь бросила сыну многозначительный взгляд. Гусь почувствовал, как его уши наливаются жаром. И тут дверь распахнулась. Вошел Александр Иванович Гусаров.

Лись замерла.

— Пап… — начал Гусь, но замолчал, увидев ее лицо. Она узнала. Это был тот самый человек, который в ее мире впал в кому после аварии. Тот, кого отключили от аппаратов, потому что врачи сказали — сознание ушло безвозвратно.

— Семен говорил, ты увлекаешься физикой? — спросил отец, садясь напротив. Лись не ответила. Ее пальцы сжали край стола.

— Да, — наконец выдавила она. — Особенно радиочастотами и… квантовыми эффектами.

Александр Иванович на мгновение застыл.

— Интересно, — медленно проговорил он. — Ты знаешь, что такое квантовая суперпозиция?

— Когда частица существует в двух состояниях сразу, — отчеканила Лись, не отрывая от него взгляда. — Пока ее не измерят.

Гусь почувствовал, как воздух в кухне сгустился.

— А ты знаешь, что происходит, — продолжил отец, голос стал слишком ровным, слишком холодным, — если попытаться измерить частицу?

Лись улыбнулась, точнее, оскалилась.

— Знаю. Она либо остается собой. Либо перестает.

Александр Иванович встал.

— Ты не та деревенская дурочка, что прислала моему сыну семечко подсолнуха.

— А вас вообще здесь не должно быть! – выпалила Звездная, вскакивая следом.

Гусь встал между почти своим отцом и очень похожей на его Лись девушкой:

— Хватит!

Но было поздно. Александр Иванович точно раздвоился. Нет, рядом с ним не возник астральный двойник, или отбрасываемая отцом тень не обернулась человеком. Просто одновременно на мир смотрели двое: Александр Гусаров — настоящий, растерянный, не понимающий, что происходит, и другой — из мира-зеркала, с глазами, полными ярости и страха.

— Меня не должны там помнить. Это противоречит всем законам… — прошипел он, и его голос прозвучал как эхо потерянного сигнала, разбитое шумом помех.

Лись отпрянула.

— Сема, он…

Александр Иванович шагнул вперед, схватил Лись за руку. Мир в сознании Гуся треснул. Сема увидел две реальности сразу: в одной его отец кричит, требуя объяснений, в другой — холодно улыбается, словно знает, что сейчас произойдет.

— Мама, уведи Лизу! — рявкнул, бросаясь вперед. Елена Павловна уже тянула девушку к выходу. Лись вырывалась и кричала:

— Ты украл эту жизнь!

Александр Иванович вздрогнул.

— Что… что это? — прошептала Елена Павловна. Она смотрела на мужа, но видела не его. Видела тень, которая вплыла в его черты, исказила их.

— Лена? — голос настоящего Александра Ивановича прорвался на секунду. Он потянулся к жене:

— Я… я здесь…

И тут же другой заговорил:

— В отличие от тебя, девочка, мне некуда возвращаться.

Елена Павловна в ужасе схватила Сему за руку:

— Что с ним?!

Но Гусь не успел ответить. Александр Иванович затряс головой.

— Нет… — простонал он. — Нет, нет, нет…

Он падал. Падал между мирами.

— Пап! — Гусь бросился к нему, но тот отшатнулся.

— Не трогайте меня!

Елена Павловна медленно опустилась на стул.

— Это… болезнь? — спросила она, голос дрожал. — Или я что-то не понимаю?

Странно, но больше ничего не произошло. Никакого взрыва, никакой катастрофы. Просто обычная московская кухня, на которой мама Семы вдруг поняла, что самые близкие что-то скрывают.

— Саша… — она осторожно протянула руку к лицу мужа.

- Лена, все в порядке. Это просто подростки с их идиотскими розыгрышами и теориями заговоров.

- Мама, я все объясню позже! - Сема схватил Лись за руку и рванул с кухни. - Сейчас нам срочно надо готовиться к контрольной!

- Что ты устроила, — зашипел он на ухо Лись, которая почему-то торжествующе улыбалась.

- Мы идем в гараж, — прошептала она. - Быстро.

- Почему?

- Потому что я, похоже, изменила свою мать и теперь знаю, как переписать твоего отца.

*

Пока они ехали до гаража, Лись тараторила без умолку, а Гусь сжимал в руке расплавившиеся останки портативного передатчика и очень старался не смотреть на Звездную. Его разрывало противоречиями – он был зол. За то, что она устроила у него дома, за растерянные глаза своей матери, за ярость отца и за перегоревшие микросхемы в приборе, который он вчера только создал. Но вместе с тем его мучило почти научное любопытство – узнать, что же произошло ночью и как повлиял на мать Лись транслируемый сигнал. Потому Гусь не смотрел на веснушчатое лицо, но ловил каждое слово Звездной.

Ночью, когда Наталья Сергеевна легла спать, Лиза прокралась в спальню матери и спрятала устройство под кроватью.

- Я настроила его на частоту — 18,5 кГц, включила минимальную громкость так, что звук почти не было слышно. Только тихий гул, как от соседской стиралки в режиме отжима. Поставила на один час, а потом…

А потом она увлеклась, найдя в глубине стола пропущенную матерью коробку со старыми проектами и самым первым, давно неисправным паяльником. Лись провозилась почти до рассвета и только, проголодавшись и пойдя за бутербродом на кухню, услышала за приоткрытой дверью материнской спальни стон и тихий голос, ведущий беседу будто сам с собой. Тогда она вспомнила о передатчике и поняла, что он не отключился.

- Знаешь, что она говорила?! – Лись требовательно потянула Гуся за рукав. – «не забудь выключить паяльник»! Только не тем тоном, который у местной, а словно моя мама. Веселее, что ли, а потом внезапно переключилась и как крикнет «выбрось этот мусор!». Думала, сейчас проснется, а она…

Звездная закусила губу и отвернулась, глядя в окно автобуса.

- А она заплакала во сне.

Сема молчал. Весь этот разговор был таким же неправильным, неуместным в их мире, как Лизина попытка изменить свою мать, заменить реального живого, хоть и далекого не лучшего человека, на подменыша из другой реальности. Но все же…

- Что потом? – спросил, лишь бы она не решила, что он все еще дуется из-за вчерашней выходки с кражей.

- Залезла под кровать, а он уже дымится. Схватила – вообще огонь! Вот смотри – даже обожглась, — ладонь со свежим ожогом мелькнула перед лицом и тут же пропала в длинном рукаве свитера.

- А утром она мне: «Ты вчера поздно легла». Думала, ну все – сейчас опять начнет орать, что я занимаюсь ерундой, вместо подготовки к ЕГЭ, а она даже голос не повысила, только спросила: «Уроки сделаны». Да, говорю, — я журнал читала про радиоволны. Честно, специально хотела ее выбесить, но знаешь что? Она та-ак на меня посмотрела и говорит: «Это вообще интересно?» А я в ответ: «Для меня – очень!». И, представляешь, Гусь, мы даже не поругались! И еще мать сегодня спросила, точно ли я решила насчет МАИ?! А потом, когда я уже к тебе собралась, она меня в коридоре окликнула и, вот тут самое странное! Извинилась! Она вообще никогда-никогда не извинялась…

- Тебе-то откуда знать, это же не твоя мать, — буркнул Сема.

- Знаю, — Лись упрямо тряхнула рыжей гривой. – Я знаю все, что и твоя Лиса.

- Ладно, — он примирительно мотнул головой, хотя совсем не собирался ее прощать. – За что хоть извинилась?

Лись показала ему руку — на запястье красовался свежий синяк в форме пальцев.

- За этот — вчерашний, — прошептала Лись. — Сказала «прости», как будто кто-то вставил ей эти слова в рот.

Гусь стиснул кулаки так, что запястье заныло, точно на нем тоже были следы побоев.

— Сем, ты сможешь расшифровать, почему оно перегрелось?

Гусаров задумчиво покрутил в руках оплавленный кусок пластика – все, что осталось от портативного приемника-передатчика для их связи с Anserом и параллельным миром.

— Ты же проверяла частоту? 18,5 кГц — это порог человеческого восприятия. Не уверен, что ты переписывала мать с помощью другой идеальной версии. Похоже, прибор ловил ее мысли во сне. И возвращал ей же, но измененные. Сигнал подействовал, но не как полная перезапись — скорее как эхо, заставившее твою мать, увидеть себя со стороны. Может, ты просто дала ей услышать себя?

Гусь вдруг ухмыльнулся:

— Кстати, он перегорел от перегрузки. Похоже, твоя мама, а вероятно и люди в целом сами слишком мощные передатчики.

- Значит, и с твоим отцом можно так же? Дать ему услышать другого себя? И сделать их не разными полюсами магнита, а единым целым, ну или хотя бы чуть ближе? – Лись подвинулась так, что запах ее шампуня защекотал нос, а Сема внезапно вспомнил - последний раз, когда она была так близко – они сидели на крыльце дедова дома в Рыбинске и целовались. Теперь, кажется, это было не просто в другой жизни, а в другом мире.

- Тогда нам надо собрать передатчик, который будет говорить не с параллельным миром, а с его сердцем, — задумчиво выдал Гусь, продолжая крутить в пальцах бесполезный кусок пластмассы.

Лись, — внезапно замолчала и уставилась на него – серьезно, по-взрослому. А потом медленно улыбнулась — не своей обычной защитной ухмылкой, а как-то более тихо и хрупко:

— Это чертовски сентиментально, космонавт.

Гусь не нашелся, что ответить на такую улыбку. Вместо этого он потянулся к рюкзаку и достал блокнот с чертежами.

— Ты хоть понимаешь, насколько это было опасно? — пробормотал он, быстро набрасывая схему. — Сигнал не стабилен, и трансляция напрямую мыслей одной версии человеку в голову другой могла просто сжечь мозги. В прямом смысле. Может, именно это и произошло с Александром Гусаровым в твоем мире?

- Думаю, причина в другом, — Лись коротко хмыкнула, словно знала какую-то тайну.

- И? – Гусь отвлекся от тетради.

- Он просто не захотел возвращаться, — сказала она, улыбаясь, как само собой разумеющееся.

И тут до Семы дошло. Сердце внутри сжалось и похолодело. Он смотрел в насмешливые зеленые глаза, на замазанный тональным кремом синяк, на непослушные рыжие волосы, норовящие залезть под ворот его толстовки, и озвучил пугающую мысль:

- Ты тоже не хочешь назад?...

И Лись засмеялась — звонко, как будто он сказал что-то смешное.

15. Раздвоение чувств

- Мне нужен еще один такой же передатчик, Сем, — уже в гараже потребовала Лись.

- Ты уже все сделала, — он отстранился. - Ты изменила свою мать. Надо остановиться.

- Я только добавлю сигнал! На еще одну ночь, чтобы она больше… - Лиза нервно провела рукой по волосам — жест, которого не было у его Лись.

- Она должна вспомнить себя другой. Мало извиниться за разбитую чашку, чтобы потом опять начать… - Лись шмыгнула носом и отвела взгляд.

Гусь сглотнул ком в горле. Перед ним стояла Лись — та самая, с рыжими вихрами, веснушками на носу. Но в глазах ее плавала чужая боль.

-Ты не имела права, — прошептал он.

- Как и она не имела права меня бить. Ты не понимаешь. Ты не знаешь, каково это — жить в мире, где тебя бьют те, кто должен защищать. Где ты никому не нужна. Если есть шанс это изменить... я его не упущу.

Гусь не сдержался — обнял, прижавшись лицом к непослушным рыжим волосам. В этот момент он понял, что больше не может молчать, не может соблюдать дистанцию и не может, не хочет постоянно искать отличие этой девушки, от той, что села осенью за его парту.

- Я знаю, что не та, — вдруг сказала Лись, уткнувшись лбом в его плечо.

— Нет, — твердо ответил Сема, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. — Ты — это ты. Даже если весь мир перевернется, даже если все частоты собьются... Я всегда узнаю тебя. Потому что...

Он запнулся, чувствуя, как горит лицо. Но отступать было некуда.

- Потому что там, где ты — там мои крылья.

Лись замерла. Потом медленно подняла руку и дотронулась до его щеки.

-Это из той песни, да? Которую ты пел в гараже?

Гусь кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

- Знаешь, этот дурацкий передатчик,— голос Лись дрогнул. — Он не просто передает сигналы между мирами. Он передает чувства. Я слышала, как вы смеялись. Даже сквозь все эти помехи.

- В твоем мире, там где я, ну, типа с Настей Щегол и мы вместе работаем над проектом. Я… — слово не шло, не хотело произноситься вслух, но Гусь нашел в себе силы и смелость, — я тебе нравлюсь? Не как друг?

Он уставился в глаза, вдруг ставшие прежними, озорными, провоцирующими, полными тайн и открытий. Лись сморщила нос и нарочито медленно, точно растягивая мгновение, сунула в рот апельсиновую жвачку…

-Ну-у, —протянула она, и Семе захотелось встряхнуть эту хитрую, явно что-то замышляющую лису.

Лись лениво раздумывала пузырь из жвачки, продляя момент до мучительной вечности. Ее глаза искрились тем самым знакомым огнем, что отзывался в его сердце резонансом радости.

Гусь чувствовал, как ладони становятся влажными. Этот вопрос он носил в себе с тех пор, как в нее влилась та, другая Лись, оставив обрывки воспоминаний и странные привычки. Например, теперь она жевала именно апельсиновую жвачку, хотя раньше терпеть не могла цитрусовые.

- Ты не понимаешь. Я сама не знаю, где настоящая я. Просыпаюсь и не помню, ненавижу ли я Настю или это просто эхо.

Гусь неожиданно рассмеялся. Грубо, нервно.

-Настя — стерва в любом мире, это аксиома.

Лись фыркнула, но тут же сжала губы и вдруг схватила его за руку. Прикосновение обожгло, как током.

- Я видела, как ты смотришь на меня здесь, — ее голос звучал странно — наполовину вызов, наполовину мольба. – И там, в Зеркале. Сейчас, мне кажется, ты смотрел точно так же, когда думал, что я не замечаю. Здесь, в этом мире — ты любишь ее, да? Меня, прежнюю?

Гусь не находил слов. Его сердце бешено колотилось, разрываясь между двумя Лизами — той, что была раньше, и той, что стояла перед ним сейчас.

- А если... — она переплела их пальцы, и он почувствовал, как подушечки, привыкшие к паяльникам и микросхемам, дрожат.

- А если мы сами решим, что настоящее? - Лись подняла глаза. В них плавало что-то неуловимое — страх, надежда, миллион вопросов без ответов.

Он ненавидел себя за то, что его тянуло к ней, даже зная, что внутри сидит кто-то чужой.

- Я...

Но Лись не дала договорить — внезапно прижалась к нему, ее губы нашли его — горячие, влажные, знакомые и чужие одновременно. Гусь почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это было предательство. Предательство памяти той Лись, которую он любил. Но его руки сами обвились вокруг ее талии. Они целовались. Жестко, нетерпеливо, без тени сомнения. Гусь чувствовал, как ее пальцы впиваются ему в плечи, будто боясь, что он исчезнет. А может, что исчезнет она сама.

Раздался грохот — где-то упал ящик с инструментами. Они резко отстранились друг от друга.

- Прости, — прошептала Лись (какая из них?), вытирая губы тыльной стороной ладони. - Я не должна была...

Гусь закрыл глаза. В темноте перед ним стояла другая Лись — с дерзкой ухмылкой, с вечно взъерошенными волосами, та, что могла заставить его смеяться даже в самый мрачный день. Та, что, возможно, уже никогда не вернется.

- Мы должны остановиться, — сказал он, но даже сам не поверил своим словам. По крыше гаража застучал очередной дождь, стирая границы между мирами, между прошлым и настоящим, между любовью и предательством. А Гусь стоял, разрываясь между двумя сердцами — тем, что помнило, и тем, что не могло устоять. Надо было решать, но решение было сложнее доказательства теоремы Ферма.

- И все-таки я хочу тебя… — он замер, вновь подбирая слова, а Лись хихикнула:

- Гусь, вот сейчас было очень откровенное признание. Хотя и ты ничего. Но в моем мире Сема Гусаров одевается прикольнее…

- … хочу вернуть тебя. Свою Лись, — закончил он, радуясь, что в гараже довольно темно, и она не увидит, что он бордовый от смущения.

- Свободные лисы никому не принадлежат! — фыркнула Звездная, обдавая запахом апельсина. - Ни в одном из миров!

Гусь понял, что сейчас взорвется от неловкости, но упрямо продолжил:

- Мы должны навести порядок -один мир, одна Лись. А то у меня самого начнется раздвоение личности.

- Неужели мы настолько разные? — усмехнулись зеленые глаза, а рыжие волосы взметнулись непокорными протуберанцами. – Или она лучше целуется?

— Давай проверим, — прошептала она, внезапно становясь серьезной. — Сравнительный эксперимент. Метод тыка.

Гусь почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Это была ловушка. Если скажет «да» — предаст ту, первую. Скажет «нет» — обидит эту. Но Звездная уже приподнялась на цыпочках, ее веснушчатый нос почти касался его подбородка.

— Я... — он начал было, но тут раздался резкий скрежет металла. Сваленный в углу старый хлам рассыпался. С древнего деревянного стеллажа на пол падали полупустые банки с высохшей краской, коробки со сломанными и так и не починенными приборами – маминым старым миксером, папиной электробритвой, просыпались на пол контейнеры с болтами и гайками.

- Землетрясение?! — Лись дернулась, вцепляясь ему в плечи.

Вот они снова стояли, обнявшись, — два остолбеневших радиолюбителя, поймавших странный сигнал и не знающих, что с ним делать. Гусь первым разжал пальцы.

- Нет. Мир подает знак. Мы должны закончить начатое. Компенсировать разницу. Помнишь, с чего все началось?

- Ладно, ботаник Гусаров. - Лись скосила глаза на развалившийся стеллаж, потом на Гуся. В ее взгляде читалось: «Ты еще пожалеешь, космонавт». Но вслух она только цокнула языком:

— Ладно. Но мы еще вернемся к эксперименту, и ты ответишь, какая из нас… - она рассмеялась — звонко, как треск короткого замыкания, и потянулась за паяльником. Гусь украдкой провел ладонью по губам. И, кажется, уже пожалел.

- О, Гусь, смотри, что здесь было спрятано! – Лись, кажется, уже забыла и о поцелуях, и о желании изменить этот мир под себя.

На самой нижней, чудом уцелевшей полке стоял старенький кассетный магнитофон «Весна», а рядом с ним, в серой картонной коробке из-под обуви лежала стопка пленочный аудиокассет.

- Давай проверим, он еще работает? – не дожидаясь ответа, Лиза Звездная, воткнула штепсель в розетку и сунула внутрь первую попавшуюся кассету.

- Они уже размагнитились… — начал было Сема, но…

Щелчок, тихое шипение и до мурашек знакомый голос:

- Саш, ты готов? Запись уже идет, — его мама. Только моложе, наверное, лет на двадцать.

-Лен, это глупо! Я же не Бутусов…

- Пой! Мне твое исполнение больше нравится. И потом мы под эту песню впервые поцеловались. Через двадцать лет включим нашим детям.

Первый робкий аккорд пронзил тишину в гараже, вплетаясь в звук стучащих о крышу капель дождя.

- Ты снимаешь вечернее платье, стоя спиной к стене, и я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат спине, — тихо, несмело зазвучала песня, которую помнил Гусь, но которой больше не могло быть в этом мире.

- Мне хочется плакать от боли или забыться в тоске, где твои крылья, которые нравились мне, — набирал силу голос молодого, еще не переписанного, неизмененного Александра Ивановича Гусарова. А его сын стоял, боясь шелохнуться, и слушал эхо далекой любви своих молодых родителей.

- Сем… — надтреснутый от боли голос Лись вывел его из оцепенения. Она дрожала, прижав ладони к ушам, а по щекам текли слезы. – Выключи. Верни как было. Нет идеальных миров и идеальных людей.

А потом внезапно отключилась, и Гусь чудом успел подхватить девушку, чтобы она не упала на пол.

16. Провокаторы

Лись лежала на старом диване в углу гаража, ее рыжие волосы разметались по потертой ткани. Гусь сидел рядом, нервно постукивая пальцами по корпусу магнитофона.

— Она тебя отпустила? — прошептал он, глядя на бледное лицо.

Лись медленно открыла глаза. Они были мутными, будто она только что очнулась от долгого сна.

— Нет. Просто отошла в тень. Она — это я, ну в других лабораторных условиях, — сказала она тихо. — Ну или почти я.

Гусь сжал ее руку.

— Что ты почувствовала, когда услышала музыку?

— Боль, — ответила Лись, сжимая веки. — Не физическую. Как будто кто-то взял и вырвал кусок из души, из памяти, из… Не знаю, как описать. Точно я микросхема, которая знает, что ее перепаяли.

Она села, потирая виски. Магнитофон тихо щелкнул, кассета закончилась. Наступила тишина, нарушаемая только шумом дождя.

— Ты же понимаешь, что мы не должны больше переписывать людей, даже твою маму? — спросил Гусь. — Даже если нам кажется, что так будет лучше.

Лись посмотрела на него, и в ее глазах вдруг вспыхнула знакомая искорка.

— А мы и не будем. Что, если они сами выберут быть другими?

Гусь замер.

— Ты о чем?

Лись встала, шатаясь, но с горящими глазами.

— Ты слышал песню. Твой отец пел ее, когда был другим. Когда он был счастливым. А потом случился проект «Зеркало» и его подменили. Но где-то внутри он все тот же. Ты же видел сегодня на кухне.

— И ты думаешь...

— Я думаю, что Anser дал нам подсказку, его сигналы – это напоминание.

Она подошла к передатчику, схватила паяльник.

— Мы не будем их менять, Гусь. Мы поможем им вспомнить. Какими они были раньше, и какими хотели стать.

Гусь смотрел на нее, и вдруг что-то щелкнуло в его голове.

— Ты права.

— Конечно, права, — она ухмыльнулась. — Я же гений.

— Скромность тоже гениальна, — улыбнулся Гусь, ощущая сильное желание заключить Лизу в объятия.

— Заткнись и паяй, — Звездная тряхнула непокорными волосами. – Мы должны отправить самозванку обратно, хотя мне нравится ее подход.

- А ты в курсе всего, что делает та, другая? -Гусь не знал, как помягче спросить про недавний поцелуй.

Лись отвлеклась от сортировки микросхем и посмотрела ему в глаза – прямо, не мигая и без улыбки:

- Знаешь, почему она здесь зацепилась?

Сема покачал головой.

- Парни - такие тугодумы! — рассмеялась Лиза, сдувая с лица непослушную прядь. – Никаких версий, космонавт?

Гусаров отрицательно мотнул головой, раздражаясь под откровенной ухмылкой.

- Из-за тебя, важная птица Гусь! Она не хочет отлипать от тебя. И у меня есть идея, как нам ее развлечь.

Судя по озорным искрам в зеленых глазах, идея граничила с безумием, но впервые в жизни Сема, кажется, понял все те нелепые детские сказки, в которых ради принцессы рыцарь совершает идиотские подвиги, отправляясь на край света.

Они принялись за работу. Дождь за окном усиливался, но в гараже стало тепло. Потому что где-то между мирами, между версиями одной и той же Лисицы и одного и того же Гуся — резонировала одна общая частота.

*

Весеннее солнце первого после каникул учебного дня через окно класса щекотало ноздри Гуся, а Лись, развалившись на полпарты, ехидно тыкала в него карандашом.

— Ну что, космонавт, соскучился по созвездию Лисички? — она прошептала так, что у него по спине побежали мурашки. Гусь фальшиво закашлялся, стараясь не краснеть. А Звездная продолжила провокацию:

— Влюбляться в напарника по научным экспериментам — клише уровня — совершить открытие в области физики, но не устоять перед химией. Вот сейчас твой кроссовок касается моего совершенно без научной необходимости.

Гусь открыл рот, чтобы парировать, но тут сзади раздался возмущенный шепот Насти Щегол:

— Оказывается, сумасшествие заразно. Смотри, Гусаров, продолжишь общаться с ЭТОЙ, и вместо МАИ поступишь в отделение для буйных.

- Все лучше, Настен, чем сойти с ума от скуки, выбирая между Гуччи и Версаче, или это китайские подделки? – Лись небрежно мотнула головой в сторону нового бомбера Щегол, висящего на спинке стула.

- Зачем ты ее дразнишь? - прошептал Гусь на ухо рыжей. - Я думал достаточно просто того что мы... - он хотел сказать "вместе", но выдал придуманное Лизой определение, - что мы на одной частоте.

- Это гримасы для Зеркала, - Лись хищно обнажила клыки и развернулась к покрасневшей от возмущения Насти.

- На одной частоте — это типа как "в отношениях" для чудиков-ботаников? – злобно выдавила королева класса.

Гусь чуть не проглотил язык.

— Не-а, — Лись лениво развалилась на стуле, закинув ноги ему на колени под партой, — Это когда два передатчика синхронизируются без проводов.

— То есть вы... — Димка Петров, безрезультатно ухаживающий за Настей с девятого класса, сделал неприличный жест пальцами. Гусь резко вскочил, роняя учебники:

— Нет! Это... — он метнул взгляд на Лись, которая подняла бровь, явно наслаждаясь его паникой, — ...техническая особенность резонансных контуров!

Лись вздохнула, встала следом и потянулась к его воротнику, на глазах у всего класса, поправляя с преувеличенной заботой:

— Пусть думают, что мы просто колдуем над радиоволнами, — шепнула на ухо, явно наслаждаясь, что двадцать пар глаз устремлены на них.

— А что мы на самом деле делаем? — Гусь выдавил из себя, чувствуя, как ее пальцы обжигают кожу на шее. Лись замолчала. На секунду в ее глазах мелькнуло что-то неуловимое — не дразнящее, а почти уязвимое.

— Экспериментируем, — она наконец ответила, отводя взгляд. — Без инструкций.

Гусь поймал ее за локоть и потащил в коридор, где уже трещал звонок на урок:

— Что за лисьи игры?

- Заманиваю добычу, — пожала плечами Лись, а затем, вздернув подбородок и заглянув в глаза прямо спросила:

- Ты все еще боишься слова «вместе»?

— Нет, — честно признался Гусь. - Боюсь, что если мы произнесем его вслух — это станет обычным.

*

На следующей перемене Настин маникюр впился в рукав Семена, когда она прижала его к стене в пустом коридоре.

— Ты понимаешь, во что вляпался? — шепот был резким, как удар хлыста. — Звездная — это же ходячая катастрофа! У нее вместо мозгов — космический вакуум!

Сема попытался отстраниться, но Настя не отпускала:

— Посмотри на себя! В прошлом году ты был призером олимпиады, да тебя в МАИ готовы почти без экзаменов брать, а сейчас?! — ее глаза сверкнули.

— Вчера ты пропустил консультацию у Шведова, чтобы помочь ей «настроить антенну»!

К профессору Шведову они ходили вместе. Родители решили таким образом сэкономить, к тому же он был давним другом Настиного деда и занимался с «детворой» только из-за ностальгических чувств.

- Тебе-то что? – Гусь вновь попытался стряхнуть Настину ладонь, но та вцепилась крепко. — Насть, это не твое дело.

— Ой, да ладно! — она фальшиво засмеялась, но пальцы сжали его рукав еще сильнее. — Через месяц ЕГЭ, а ты влюблен в девчонку, у которой план на жизнь — улететь к далеким звездам. Нормально вообще?

- А если это и мой план?! – с вызовом выдал он.

— Если ты такой умный, — Настя язвительно продолжила, — объясни мне, как собираешься поступать в МАИ, когда проводишь все время с рыжей и ее паяльником?

И тут Гусь улыбнулся, осознав остро и четко крушение прежнего мира, где все было по плану – начиная от строгого отца, заканчивая олимпиадами, контрольными, походами со Щегол к профессору Шевцову и определенной на годы вперед жизнью.

— Знаешь, чем Лись отличается от тебя? — он аккуратно высвободил рукав. — Она никогда не спрашивает «зачем», когда я говорю о чем-то важном.

— Потому что ей плевать на твое будущее!

— Нет. Потому что она уже в нем, — и тут же достал телефон, набирая номер профессора:

- Леонид Леонтьевич, здравствуйте. Это Семен Гусаров. Я пропустил прошлое занятие, извините, был занят одним научным проектом по синхронизации радиополей с учетом квантовой суперпозиции. Мы запустили в стратосферу передатчик и поймали очень интересные сигналы. Можно подъехать к вам, чтобы обсудить некоторые детали?

В мобильном что-то ответили, и Гусь улыбнулся так широко, что Настя отстранилась.

- Леонид Леоньтевич, ничего, если я с собой приведу подругу? Мы вместе с ней работаем над проектом. Нет, это не Щегол, Насте такое неинтересно. Ее зовут Лиза Звездная.

Хорошенькое, идеально накрашенное лицо «королевы класса» исказилось так, словно Гусь только что влепил ей оплеуху. И в этот момент из-за угла появилась Лись. Она подошла к парню и впечатала звонкий поцелуй в его щеку. Сема был уверен – не будь здесь Насти, Лиза обошлась бы просто приветливым кивком, сдобренным ее фирменным смехом.

Настя застыла, сжав кулаки так, что побелели суставы. Глаза — два ледяных осколка, но губы задрожали, словно она вот-вот сорвется на крик.

— Вы… вы оба… — голос ее звучал неестественно высоко, почти визгливо.

Лись лениво оглядела Щегол, словно только что увидела.

— Мы что, Насть? На одной частоте? — она щелкнула пузырем жвачки, явно наслаждаясь моментом.

Гусь почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он должен был что-то сказать, остановить этот беспредел, но слова застряли в горле. Потому что часть его — та самая, что всегда следовала правилам, — кричала: «Ты идиот, сейчас все пойдет под откос!» А другая — та, что впервые проснулась, когда Лись ворвалась в его жизнь с паяльником и безумными идеями, — едва сдерживала ухмылку.

— Ты думаешь, это смешно? — Настя сделала шаг вперед, каблуки громко цокнули по кафелю. — Думаешь, если ты ковыряешься с ним в микросхемах и корчишь из себя гения, это что-то меняет? Ты – неудачница, никогда не поступишь в нормальный вуз и только испортишь Гусарову карьеру!

Лись медленно распрямилась. В ее глазах вспыхнул тот самый опасный огонек, который обычно предвещал взрыв.

— О, Настенька, — она нарочито сладко растянула слова. — Ты же не будешь отрицать, что единственное, что ты собиралась делать с Гусем после выпускного — это использовать его для поступления?

Гусь ахнул.

Настя побледнела еще сильнее.

— Ты… ты… — ее дыхание стало прерывистым, словно она бежала стометровку.

— Да, я. — Лись шагнула ближе, рыжие волосы вспыхнули в луче весеннего солнца. — И знаешь, что самое забавное? Ты даже не злишься на меня. Ты злишься на него. Потому что он посмел выбрать не тебя.

Тишина.

Настя резко развернулась и побежала прочь по коридору.

Гусь выдохнул:

— Ты ее добила, — пробормотал он.

— Нет, — Лись вдруг стала серьезной. — Я просто сказала правду.

Она повернулась к нему, и в ее глазах не было привычной насмешки. Только вопрос.

— А ты… ты действительно выбрал?

Гусь посмотрел на нее — на веснушки, на взъерошенные волосы, на след от ожога на ладони. И понял, что ответ знал с того самого дня, когда она впервые назвала его «космонавтом», когда их «ловящие нейтрино» пальцы встретились в полумраке планетария.

— Да, — сказал он просто.

Лись замерла. Потом медленно улыбнулась — не ехидно, не вызывающе, а так, словно он только что разгадал ее самую сложную схему.

— Тогда пошли.

— Куда?

— В гараж. Надо доработать передатчик.

— Опять?

— Ну да. — она уже тащила его за руку. — Потому что, если мы не отправим мою «тезку» обратно, скоро в этом мире будет две Лись. И тогда…

— Тогда что?

— Тогда тебе точно крышка, космонавт. Да и этому миру тоже. Потому что две Лись в одной реальности - это как положительная и отрицательная материя в одном коллайдере.

17. В кабинете профессора Шевцова

В кабинете профессора Шевцова пахло кофе и старыми книгами. На широком столе рядом с пресс-папье в виде ракеты стояли модели самолетов, а на грифельной доске белели фрагменты нестертых уравнений. Сема привычно сел на приставленный к торцу стола стул, а Лись замерла у входа, оглядывая новое пространство с интересом первооткрывателя.

- Можно? – Звездная с плохо скрываемым любопытством шагнула в сторону стеллажей с наградами и фотографиями в рамках. Леонид Леонтьевич с неменьшим ответным интересом разглядывал рыжеволосую девушку.

- Разумеется, старикам только и остается, что гордость прошлых свершений, да тщеславие воспоминаний. Если не боитесь долгих ностальгических монологов – смотрите и спрашивайте.

Лись издала тихий восторженный писк и осторожно провела кончиками пальцев по потертым корешкам книг:

- «Звездоплавателям» Циолковский – это же прижизненное издание, да? – в голосе девушки послышалось что-то сильно похожее на священный трепет.

- Любите научную фантастику, барышня? – профессор Шевцов по-доброму улыбнулся.

- То, что сегодня фантастика – завтра реальность, — Лись тряхнула рыжими кудрями и переключила интерес на старое радио, стоящее позади фоторамок с новыми дипломами. – Оно работает?

Леонид Леонтьевич не успел ответить – прибор коротко мигнул зеленой лампочкой и издал короткий пронзительный писк. Лись отдернула руку, как от удара током, а профессор прищурился, вмиг посерьезнев.

- Интересно... - он медленно подошел к радио и провел рукой по корпусу. - Оно не работало лет десять. С тех пор, как закрыли проект "Зеркало". Вы что-то принесли с собой, молодые люди?

Гусь и Лись переглянулись. В воздухе повисло напряжение, словно перед грозой. Профессор вздохнул и жестом пригласил их сесть.

- Так что за эксперимент вы хотели обсудить, Семен?

— Леонид Леонтьевич, вот если бы… — Гусь вытащил из тетради механический карандаш и несколько раз нервно щелкнул кнопкой, — у человека в сознании было две личности, можно ли их разделить без вреда?

Профессор усмехнулся, поправляя очки:

— Вы что, Достоевского сейчас изучаете? Или в криминалистику вместо авиационного собрались?

Лись, подошла ближе, встав за спиной Семы:

— Чисто теоретически. Допустим, одна личность — оригинал, а вторая… пришла через резонанс мозговых волн.

Профессор замер. Медленно взял чашку с кофе. Пальцы морщинистых рук мелко дрожали.

— Вы говорите о проекте «Зеркало», — ровно, без интонации сказал Шевцов и кивнул в сторону стеллажа. – Верхняя полка, журнал «Наука и жизнь» за апрель две тысячи десятого. И черная папка под ним.

Лись кинулась было доставать, но не смогла дотянуться. Даже Гусю пришлось встать на цыпочки, чтобы вытащить потрепанное, явно зачитанное издание и черную папку с грифом «Секретно». Журнал сам собой открылся на заломе – короткая статья «Для волны нет преград» и фотография, при виде которой оба подростка издали одинаковый удивленный вздох:

- Не может быть!

- Это же…

- Да, — профессор снял очки, устало потирая переносицу, и с явным трудом поднялся из-за стола.

- Это — Александр Гусаров, главный инженер проекта «Зеркало». Вот этот мужчина вполоборота, как вы можете узнать, я - был на проекте консультантом. Этот высокий в халате – Игорь Карпов, через месяц после выхода статьи он покончит с собой. А это, — палец профессора ткнул в фигуру на заднем плане – Виктор Звездный, представитель нашего частного инвестора и, если глаза меня не подводят, ваш, девушка, отец.

Лись кивнула, не находя слов. Гусь лихорадочно листал папку - там были чертежи устройств, удивительно похожих на их передатчик, графики частот и медицинские отчеты.

- Выходит, все мы связаны? – Гусь пытался лихорадочно быстро прочесть статью, но там оказалось чертовски мало информации – только общие фразы и скупые факты – дата открытия, грядущие прогнозы – никакой конкретики.

- Глубже, чем вы думаете, - профессор открыл папку на странице с пометкой «Побочные эффекты». - Мы думали, что работаем с радиоволнами. Оказалось - с сознанием. Первые успехи были ошеломляющие - передача мыслей на расстояние, ускоренное обучение... Пока не начались случаи раздвоения личности. После инцидента с Карповым все закрыли.

Лись схватила Гуся за руку:

- Смотри! Это же наш передатчик, только больше!

- Не совсем, - покачал головой профессор. - Я там был консультантом, и всех деталей не знаю. Ваше устройство, судя по всему, работает на обратном принципе. Зеркало" посылало сигнал.

— А если бы знали?

Повисшую в кабинете тишину тиканье настенных часов дробило на мгновения.

— Теоретически… — профессор забрал журнал из подрагивающих ладоней Лись, — можно попробовать обратный резонанс. Но это неэтично. Личность не программа, чтобы ее перезаписывать. Мы обсуждали эту дилемму десять лет назад, но так и не смогли прийти к консенсусу. После закрытия проекта я собирал по крупицам информацию. И вот вы приходите с вопросами, которые не должны задавать. С устройством, которое не должны были изобрести. И с проблемой, которая... - он посмотрел на Лись, - ...о которой я могу только догадываться."

Глаза Лись блеснули зеленым огнем:

— А если она сама захочет уйти?

Шевцов смерил девушку слишком внимательным взглядом:

— Вы говорите так, будто уже проверяли.

Звездная неопределенно пожала плечами, а Леонид Леонтьевич подошел к доске и принялся рисовать схему прямо поверх не до конца стертой формулы:

— Если бы я был на вашем месте, то искал якорь. То, что связывает одну из личностей с этим миром.

- Якорь…— прошептала Лись, ее голос едва был слышен даже ей самой. — Что вы имеете в виду?

Профессор оторвался от доски, где он начал рисовать сложные схемы, и смерил девушку пристальным взглядом. Его глаза, обычно мягкие и добрые, теперь казались пронзительными, словно они видели что-то, что было скрыто от всех остальных.

- Якорь — то, что держит отражение в этом мире, в этой реальности, — сказал он медленно, но голос звучал как предупреждение. — Чтобы вырваться из резонанса этой связи, который привязывает две сущности к одному индивиду, нужно найти то, что удерживает пришельца из Зеркала. Это может быть человек, место, память — что угодно. Но нужно помнить: это очень опасно. Есть риск уничтожить обе сущности навсегда.

Гусь понимающе кивнул:

— Мелодия - якорь. Отец… то есть гипотетический человек… пел ее, когда был собой.

Профессор отложил мел:

— Тогда гипотетически вам нужен камертон. Что-то, что резонирует только с нужной версией. Но, ваш гипотетический человек, Семен, вероятно, уже стал частью этой реальности. Десять лет — слишком долгий срок. Вот если бы счет шел на дни или хотя бы недели… — на этих словах Шевцов резко повернулся и впился в Лись взглядом. Звездная с вызовом тряхнула рыжей гривой и шагнула к выходу.

— Спасибо! Мы поэкспериментируем, —сказала, шмыгнув за дверь.

— Только теоретически! — поправил подругу Гусь, разрывающийся между желанием продолжить беседу с профессором и необходимостью узнать, чем вызвано стремительное отступление хитрой Лисы. Спустя секундное колебание Сема все-таки выбрал сторону и вышел в коридор.

— Он знал! — хватка Лись сомкнулась на его запястье, а щеку обжог жаркий шепот.

- Кто? — не понял Гусь.

— Профессор. Про «другую» меня. — Лись постучала себя по лбу.

- Это невозможно! — Гусь взял девушку за руку. Ладонь Звездной была ледяной. Он открыл было рот, собираясь возразить, но Лись резко приложила палец к губам. За дверью послышался громкий набор номера на стационарном телефоне.

— Это Шевцов Леонид Леонтьевич, — голос профессора звучал напряженно, — сигнал снова активен. Нет, не ошибся. Да, те же параметры. Дети.

А затем после паузы:

— Нет, я не стал ничего объяснять. Но… они уже знают больше, чем должны.

Лись сжала руку Гуся так, что ему стало больно.

Из кабинета донесся глухой стук — профессор что-то уронил.

— Вы помните, чем закончилось в прошлый раз? — голос Леонида Леонтьевича истерично дрожал. — Нет, я не могу их остановить. Слишком поздно. Они уже настроились на частоту.

Еще одна пауза, в этот раз более продолжительная. Вероятно, собеседник что-то доказывал, потому что через минуту усталый голос Шевцова согласился:

- Хорошо. Встретимся в радиорубке. Надеюсь, в этот раз вы сможете обойтись без жертв, — последовал щелчок – это трубка старого дискового телефона легла на рычаг, а затем скрип отодвигаемого стула и шаги. Лись едва успела утянуть Сему за угол, где они замерли, прижавшись к стене.

Профессор Шевцов вышел в коридор, осмотрелся и на везение шпионящих школьников отправился в противоположную от них сторону. Лись и Гусь стояли, прижавшись друг к другу и почти не дыша, пока шаги мужчины не стихли.

- Мы должны узнать, с кем он говорил, — прошептала Звездная. – Твой репетитор явно знает больше, чем рассказывает.

- Если бы ты не сбежала из кабинета, мы могли бы продолжить беседу. Что на тебя нашло? – в бледном напряженном лице Гусаров хотел увидеть хотя бы тень смущения или раскаяния, но вместо этого заметил только упрямый азарт, с которым Лись обычно хватала паяльник и рвалась проводить очередной эксперимент.

- Сомневаюсь, Гусь, что он позволил бы нам узнать больше, чем ему разрешено. И, ты заметил? Шевцов испугался.

- Чего? Вопросов о старом закрытом проекте? Его явно никто не воспринял всерьез – о секретных разработках не пишут в журналах.

- Меня, — Звездная вырвала ладонь и скрестила руки на груди. – Старый приемник на полке, который мигнул и запищал, когда я его коснулась – он не был включен в розетку.

- И что это доказывает? Что в нем были рабочие батарейки? Или что в тебе накопилось достаточно статического электричества?

- Думаю, он почувствовал ту, другую меня, — упрямо взметнулись рыжие кудри.

- Бездоказательно и антинаучно! – Гусь не собирался уступать.

- Хочешь проверить теорию на практике? – озорно подмигнула Лись и, быстрее, чем Сема успел ее остановить, бросилась за угол и дернула дверь профессорского кабинета.

- Не заперто! – одновременно ахнули они. Рыжий хвост скрылся в проеме, и Семену не оставалось ничего другого, кроме как последовать за неугомонной напарницей. Вместе. Это слово обрастало все новыми и новыми значениями. Теперь к ним добавилось еще и соучастие в преступлении.

- А если нас застукают? – хриплым шепотом спросил Гусь, аккуратно прикрывая за собой дверь.

- Скажем, что мы пришли на пересдачу, — отмахнулась Лись, уже стоя у стеллажа и разглядывая старый радиоприемник, словно тот был редким артефактом. – Ну что, космонавт, готов убедиться в моей правоте?

Но не успела она протянуть руку, чтобы коснуться пластикового корпуса, как в замке щелкнул, поворачиваясь, ключ, а с той стороны теперь уже наверняка закрытой двери раздался довольный голос Насти Щегол:

- Интересно, что скажет профессор Шевцов, узнав, что сбрендившая неудачница и ее напарник решили его обокрасть?!

- Ты не посмеешь! – Гусь бросился к выходу, но было поздно.

- Алло, Леонид Леонтьевич? Это Анастасия. Я заехала к вам за забытым конспектом, а у вас в кабинете такое…...

18. Якорь для космонавта

- Настя, открой! – Гусь кинулся к двери, дернул ручку, ударил кулаком в полотно. – Это глупо и по-детски!

С той стороны послышался ехидный смех:

- Глупо – бегать за рыжей лисой, когда на носу ЕГЭ. А по-детски отказываться от будущего и перспектив ради чего – девчонки, чье будущее в дурке с паяльником вызывать инопланетян?

- Открой! А не то… - Сему распирали обида и злость.

- Не то, что? - Настя Щегол не просто стояла за дверью — она торжествовала. Голос девушки звенел от предвкушения победы.

Лись сжала кулаки, но не от страха, а от ярости. Сейчас решалась не просто школьная репутация, а будущее. Это был вопрос доверия профессора Шевцова, возможность найти ответы, когда они вплотную подобрались к тайне проекта «Зеркало».

— Ты не понимаешь, что делаешь, Настя! — Гусь ударил ладонью о дверь, но ответом был лишь едкий злобный смех.

Лись резко развернулась к стеллажу. Ее пальцы снова потянулись к радиоприемнику.

— Нет времени, — прошептала она. Гусь в последний раз дернул ручку, потом резко обернулся:

— Что ты задумала?

— Ты же хотел доказательств? — рыжие кудри взметнулись, когда она сорвала с полки тяжелый корпус приемника. В тот же миг прибор запищал, хотя он действительно не был воткнут в розетку и, похоже батарейки в нем тоже не было. На дисплее мелькнули цифры — частота 144.800 МГц, - та самая, которую Гусь написал на их старой карте с созвездием Лисички и Гуся. Та, на которую был настроен их передатчик ANSER, летящий где-то в космическом вакууме.

— Лись… — Гусь замер. Во все глаза он смотрел на Звездную – рыжие волосы встопорщились облаком, как наэлектризованные, а зеленый огонек старого приемника отражался в глазах Лисы.

— Он реагирует на меня. На ту, другую из параллели.

За дверью вдруг раздался голос профессора Шевцова:

— Анастасия, мы с вами договаривались на завтра. Что случилось?

Щегол затараторила, но Лись и Гусь уже не слушали. Сема подбежал к девушке и тоже прижал ладонь к корпусу приемника, а тот вдруг загудел. По спине побежали мурашки.

— Что ты делаешь?! — одновременно с испугом и предвкушением спросила Лись.

- Настраиваюсь на частоту. Она у нас с тобой общая, помнишь?

В воздухе запахло озоном. Лампочки в кабинете мигнули.

— Ты мой якорь, — вдруг сказала Лиза, глядя прямо на Сему. - Якорь, который держит в этом мире Лись из параллельной реальности — это ты, Гусь. Ее чувства к тебе. Там — они не...

Девушка замялась, прежде чем произнести:

- Не вместе, как мы в этой. Она не хочет возвращаться в свой мир, потому что безответно влюблена в тебя.

- Как ты? — вопрос сам сорвался с губ Гуся. Он ни за что бы не спросил об этом вот так в лоб — но натянутые до предела нервы, рыжие волосы, наэлектризованные, лезущие в лицо и вибрирующий на общей частоте приемник в их ладонях — все это путало мысли, вынуждало говорить и действовать наобум.

- О нет, я точно знаю, что ты – мой Гусь! – и Лись поднялась на цыпочки, прижимаясь губами к его щеке.

- Ауч! – Сема дернулся, чуть не выронив радио – разряд статического электричества пронзил поцелуй резкой болью. Он чувствовал горячие губы Лись на своей коже – место касания пульсировало точно на самом деле пропускало ток, словно он стал не человеком, а прибором, подключенным к сети и пропускающим по нервам высокое напряжение. Старое радио в руках шипело и мигало зеленой лампой, глаза Звездной, устремленные на Гусарова, вторили двумя сверхновыми – нестерпимо близко, предельно ярко, ослепляюще. Лампы в кабинете вспыхнули и погасли. В темноте только экран приемника продолжал мигать, отбрасывая блики на их лица. Где-то за стеной раздался крик Насти - слишком высокий, почти нечеловеческий

Гусь зажмурился, и вдруг мир не просто погас – рухнул в темноту. Семе на миг показалось, что он космонавт, зависший в невесомости небытия в пустоте бескрайнего космоса, но ощущение это было кратким, прерванным резкой вспышкой.

Перед глазами поплыли образы – невнятные вначале они прояснялись, как снимки при проявке на фотобумаге. Не понимая как, Гусь оказался в коридоре МАИ – в руках диплом с отличием, профессор Шевцов жмет руку, а за локоть цепляется смеющаяся Настя Щегол. Он улыбается девушке и оборачивается – за стеклянной дверью лаборатории знакомый рыжий хвост – Лись беседует с каким-то высоким парнем, смеется, закинув голову, ловит устремленный на нее взгляд Гуся, кивает равнодушно и больше не смотрит. Сердце отзывается болью на отчужденность девушки, но реальность уже плывет, сменяясь другой.

Пустыня. Над головой два солнца бликуют в стекле скафандра. На рукаве нашивка «ANSER-2», а перед ним — она. Его Лись, ее комбинезон зеленый, его серый. Непостижимым образом он знает: серый – отряд исследователей, зеленый – инженерная служба. В ухе включается встроенный динамик: «Переключись на нашу частоту, хочу кое-что шепнуть по секрету на ушко». Ее знакомый смешок и сердце отзывается, стучит в радостном ритме. «Я расшифровала сигнал из созвездия Лисички. Он…» и вновь мир сменяется, не давая дослушать и досмотреть.

В этой реальности темно. Только монитор компьютера и красные цифры на дисплее. На столе фотография в рамке с черным кантом и подпись его рукой: «Звездная Елизавета Викторовна, пропала во время эксперимента 12.05.2026», а вокруг горы черновиков, расчетов – скомканные, перечеркнутые. Чужой отчаявшийся шепот срывается с губ: «Я верну тебя, Лись…».

И снова другой мир – знакомый гараж на Хорошовке. Гитара в руках. На стене плакаты рок-групп, рядом Лись в рваных джинсах что-то паяет, смеется: «Рванем вечером в Рыбинск, а, космонавт?» В этой реальности они оба не поступили в МАИ, но, кажется, счастливы все равно.

Резкий писк вторгается в сознание, перекидывая из сумрака гаража в ослепительную белизну больничной палаты. Гусю десять. Он держит за руку отца, неподвижно лежащего на койке. На дисплеях приборов синусоида сердечного ритма и ровная прямая, отвечающая за работу мозга. Это мир «Зеркала», где Александр Иванович Гусаров впал в кому после неудачного эксперимента. «Отключайте», — голос матери звенит от боли. «Нет!» — кричит мальчик, цепляясь за безвольную холодную ладонь…

— Гусь! Прием! Лиса вызывает Гуся! – крик Лизы вырывает из видений.

Первое, что ощутил Сема — это пальцы Лись, впивающиеся в его плечи. Старый радиоприемник лежал на полу у их ног, продолжая шипеть и подмигивать зеленой лампой.

— Ты видел их? — прошептала Звездная. Ее глаза были широко раскрыты. — Других нас?

Он кивнул, не в силах вымолвить слово.

Дверь с грохотом распахнулась.

— Попались! – выкрикнула Настя Щегол, влетая внутрь, и тут же замерла, сбившись с шага, вздернула руки к голове и заткнула ладонями уши:

- Что это за мерзкий звук? Слышите?! Выключите! А-ааа…... – крик девушки обернулся стоном, идеальный макияж поплыл подтеками туши, слезы брызнули из голубых глаз, и королева школы рухнула на колени, все еще держась за голову:

- Этот голос…

Сквозь шипение радиоприемника пробивался новый звук. Профессор Шевцов шагнул вперед, его морщинистое лицо было бледным, но собранным.

— Вы активировали резонанс, — сказал он тихо. — Проект «Зеркало» не просто передача на общей для двух миров частоте. Это дверь. И теперь она приоткрыта.

- Она должна уйти, — Шевцов не отрываясь смотрел на Лись.

- Нет! - Гусь попытался заслонить Звездную собой.

- Семен, вы не понимаете. Гости из мира «Зеркала» только расширяют разлом. Если твоя подруга остается здесь с нами еще на несколько дней, или часов, то все, с кем она будет контактировать подвергнуться влиянию резонанса. Посмотри на Анастасию! Ее сознание сейчас разрывается на части, между настоящим нашего мира и тем, что происходит в параллельных — в десятках, сотнях других, где кто-то из нас однажды свернул не туда. Ты же понимаешь, о чем я говорю?

Леонид Леонтьевич не торопился приближаться. «Не хочет попасть в зону покрытия сигнала», — догадался Гусь.

Лись внезапно подхватила с пола передатчик и, взяв Сему за руку, потянула к окну:

- Бежим!

— С ума сошла?! Мы на третьем этаже! – впервые он не был готов слепо следовать за ней. За спиной, сидя на полу, на одной ноте ныла Настя Щегол. Профессор Шевцов не сводил внимательного взгляда с двух учеников, случайно совершивших открытие, но не готовых нести за него ответственность. Рука Звездной, державшаяся передатчик, побелела от напряжения. Зеленые глаза горели безумием решительности, пытаясь прожечь дыру насквозь. В них был страх и желание, азарт и боль, все, что вмещали в себя обе – его и параллельная Лись.

— Ты не понимаешь! — прошипела она. — Если я уйду, мы никогда там…

— Я найду тебя. - Его голос был тихим, но твердым. Он взял ее руки, ощущая под пальцами холод металла передатчика и теплый пульс на запястье. — В любом мире. В любой реальности. Ты видела то же, что и я — мы на одной частоте.

Лись замерла. В ее взгляде что-то дрогнуло — будто одновременно на мир смотрели обе – пришедшая из Зеркала и принадлежащая этой реальности.

— Ты не мой Гусь, — прошептала она.

— Но и твой тоже.

Сема прижал девичью ладонь с ожогами от паяльника и свежим синяком на запястье к груди, где под ребрами глухо стучало сердце.

— Ты мой якорь. И мой маяк. Даже если я заблужусь в бескрайнем космосе — ты выведешь. Наши созвездия на карте, наш передатчик, летящий сквозь вселенную, наш сигнал, отправленный в вечность. Мы – вместе, — он впервые сказал это вслух. Без страха, без сомнения. Не стесняясь более своих чувств.

Профессор Шевцов сделал шаг вперед, но резко отпрянул — радиоприемник взвыл, воздух вокруг Лизы и Семы заколебался, как над раскаленным асфальтом.

— Увидимся, космонавт, — Лись улыбнулась той самой улыбкой, что поразила Гуся в самое сердце давным-давно, когда рыжая девчонка в растянутом свитере с кометой плюхнулась на соседнее место за его партой.

— Передай другому Гусю, что он идиот, — попытался в ответ улыбнуться Семен, но голос дрожал, хрипел и пытался сорваться на всхлип.

Лись подмигнула и отпустила передатчик. Реальность расслоилась. Будто пленка на старом экране — один образ наложился на другой. Гусь часто моргал, и кадры сменяли друг друга: зеленый комбинезон инженера, рваные джинсы, фотография в рамке, смешливое лицо в веснушках под мартовским дождем у дверей планетария…

— До встречи, — сказали они все разом и исчезли, сливаясь в единую девушку с рыжими волосами, стоящую посреди кабинета.

— Лись?! - Гусь схватил ее за плечи, но Звездная обмякла, как тряпичная кукла. Радио с грохотом ударилось об пол, лампочка последний раз вспыхнула зеленым, и наступила тишина.

Рыжие волосы Лизы растрепались, а глаза, еще секунду назад сверкавшие яростью и решимостью, теперь были пусты. Зрачки расширились, не реагируя на свет.

— Лись, черт возьми, очнись! — он тряхнул ее, но голова лишь беспомощно качнулась.

— Что с ней?! — Сема обернулся к двери.

Настя на полу тихо стонала, прижимая руки к вискам. Профессор Шевцов подскочил к ученику, подхватывая девушку и помогая усадить безвольное, не реагирующее ни на что тело в кресло.

Гусь прижал пальцы к запястью Лись — пульс был, но слабый, неровный.

— Дыши…

- Она в коме, — Леонид Леонтьевич констатировал с какой-то обреченной усталостью. – Все повторяется. Десять лет назад в параллельной реальности так же впал в кому, не выдержав эффекта резонанса ведущий инженер проекта «Зеркала» Александр Гусаров, твой отец.

19. Проект "Зеркало"

- Откуда вы знали о коме? – час спустя Семен сидел в больничном коридоре рядом с профессором Шевцовым и не решался сделать глоток мутной коричневой жидкости из пластикового стаканчика, лишь отдаленно напоминающей кофе.

Они поехали следом за скорой, увезшей Лись в ближайшую больницу. В институте и в приемном покое Гусь отвечал на бесконечные вопросы – односложно «да» или «нет».

Нет – он не знает телефона родителей Лизы, только домашний адрес.

Да – он ее близкий друг и был рядом, когда все случилось.

Нет – это не удар током или несчастный случай.

Да – он в порядке.

Хотя последнее было откровенным враньем. Он точно не был в порядке ни на грамм, ни на нерв, ни на герц их общей частоты, которая внезапно замолчала, утратив смех Лись и сумасшедший блеск зеленых глаз.

- Откуда вы узнали? – упрямо повторил он, повернувшись к профессору, который теперь выглядел немощным дряхлым стариков, прибавив за час минимум двадцать лет.

Шевцов снял очки и потер переносицу:

- Твой отец сам рассказал мне. Когда «Зеркало» закрыли, мы не виделись несколько лет. Я знал, что ведущий инженер Гусаров проходил реабилитацию в санатории, но, по правде, не искал контакта ни с ним, ни с другими участниками. Но спустя два года Александр пришел ко мне в университет и попросил о помощи.

- Какой?

- Вернуть его в родную реальность, - профессор избегал взгляда мальчишеский глаз, как сорванец, под давлением уже сознающийся в хулиганской проделке, но еще неготовый понести за нее наказание.

- Сперва я принял его рассказ за глупый розыгрыш, но он принес тот самый передатчик, который твоя подруга сегодня разбила. Он создал резонансный контур, все находящиеся в зоне покрытия которого, одновременно начинали существовать в нескольких реальностях, переживая события других жизней. Ведь именно это произошло сегодня, так, Семен?

Гусь кивнул. Шевцов утвердительно покачал головой:

- Точно такой же опыт мы провели восемь лет назад с твоим отцом, или, точнее с тем, кто как и Елизавета, был одновременно твоим отцом и гостем из другого мира, прописавшемся в его сознании. Целый год мы работали над созданием обратного моста, способно перебросить назад того, кто оказался здесь по стечению обстоятельств. Но, сейчас я это понимаю, его якорь уже очень крепко увяз в нашей реальности – ты, твоя мать, ваша семья – все это почти такое же, как там, изо дня в день подменяло воспоминания, замещало образы других из параллели, пока не стерло почти окончательно, смешав происходившее с одним и памятью другого и создав неделимое сознание, где более сильная личность взяла главенство над более уступчивой и слабой.

- Выходит, у отца раздвоение личности?

- Не все так просто. Долгое время Александр Гусаров действительно существовал как бы одновременно в двух вариантах – один этакий слегка чокнутый изобретатель, рубаха-парень, искатель нового, любитель загадок и экспериментов – тот, с кем я познакомился, будучи консультантом проекта «Зеркала». Другой инженер Гусаров не был его противоположностью, скорее более серьезной, целеустремленной версией, словно одного и то же растение, выросшее в разных лабораторных условиях. Но за тот год, что мы искали способы возвращения, первый все чаще уступал второму, пока однажды твой отец не улыбнулся ни разу за эксперимент и не отпустил никакой шутки.

- Так что насчет комы? Вы так и не ответили, —Гусь сжал кулак так, что пластиковый стаканчик сломался, обливая пальцы уже остывшим напитком.

Леонид Леонтьевич наклонил голову, говоря не Семе, а серым кафельным плиткам в полу:

- В тот день, когда мы оба были уверены, что на этот раз все обязательно получится, эксперимент прервал звонок Елены – твоей матери. Она только что узнала, что беременна. Полагаю, именно тогда Александр решил не возвращаться. По крайней мере ко мне он больше не приходил и не звонил. Но именно тогда он поймал образ из мира – зеркала – самого себя в больничной палате, неподвижного среди мониторов и проводов.

- Но Лись… Лиза, она ведь не ученый. И у нее нет причин покидать наш мир… — голос дрогнул. Уж очень фатально и трагически звучало это «покидать».

— Она вошла в резонанс с другой версией себя. Слишком глубоко. Ее сознание не выдержало перегрузки.

— Но она вернется?

Шевцов молчал.

— Она должна вернуться! — голос Семы сорвался на крик, эхом отразившийся от больничных стен. Профессор посмотрел на него с какой-то странной, почти отцовской грустью.

- Надеюсь, ты прав, — Шевцов заглянул в лицо ученику. – Возможно, гибкость молодого ума позволит твоей подруге найти выход из лабиринта чужих жизней – выбрать свою, не польстившись на прелести и достоинства других.

Тиканье больничных часов смешивалось с далекими шагами по коридору, создавая жутковатый ритм - словно отсчет времени, оставшегося у Лись.

Гусь закрыл глаза – девушка в зеленом скафандре исследователя улыбалась ему на планете с двумя солнцами. Как знать, может в той реальности они вместе долетели до созвездия Лисички, догнали и перегнали сигналы с пропавшего где-то в космическом пространстве глупого передатчика Anser. Исследователь межзвездной миссии – звучало как фантастическая мечта. Смог бы он сам отказаться от такой возможности, если бы вдруг она стала реально осуществимой? Сможет ли Лись? В других мирах ее мать заботлива и добра, родители вместе, и почти наверняка найдется тот Гусь, что окажется рядом. Стоит ли их мир того, чтобы в него вернуться?

Сема очень надеялся, что стоит. И что тот самый якорь, что удерживал здесь чужую Лись, станет маяком для настоящей Лизы Звездной. Потому что все это – проект «Зеркало», поступление в МАИ и даже перезапись отца меркли и теряли смысл, если озорная рыжая плутовка бросит его наедине с миром и будущим.

За дверью палаты монотонно пикал кардиомонитор. Где-то там, за границей сна, Лись летела сквозь зеркала вероятностей, находясь в суперпозиции – одновременно существуя везде и нигде.

«Ловлю нейтрино», — Гусь вспомнил ее шутку из планетария, и пальцы ощутили мимолетное касание: «Они же проходят насквозь…» «А вдруг одно зацепится?»

- Я должен пойти за ней — как канат, за который можно зацепиться, или как спасательный круг, — высказал вслух размышляя. Шевцов взглянул испуганно:

- Хочешь как она? Как твой отец?

- Нет. Я хочу вернуть ее домой. – Гусь решительно поднялся. – Мы должны восстановить проект «Зеркало»!

*

Тишину больничного коридора разбили тяжелые шаги – Виктор Звездный, отец Лизы, стремительно шел к палате, где опутанная проводами и подключенная к приборам лежала его дочь. За спиной мужчины, не поспевая за быстрой поступью, семенила модельной внешности молоденькая брюнетка – вероятно, та самая новая пассия, что была старше Лись всего на пять лет.

- Витюня, подожди, — скулила она, пытаясь схватить мужчину за руку, но тот только отмахнулся.

- Как вы это допустили, профессор?! – вместо приветствия прорычал бизнесмен, кивнул Семену и скрылся за дверью. Медперсонал тут же засуетился, пытаясь угодить и не упустить возможную выгоду от явно небедного родственника больной.

- Без него нам не справиться. – Шевцов устало поднялся следом за Гусем. – Если хотим зафиксировать частоту передачи и добиться длительного устойчивого сигнала, а также обезопасить от перезаписи объекты, находящиеся в радиусе действия, потребуются мощности, которых попросту нет в университетской лаборатории. «Зеркало» неспроста финансировалось частными инвесторами – проект оказался нерационально дорогим.

- А радиорубка? – слово из подслушанного телефонного разговора профессора всплыло само. Таиться было поздно. На кону стояла жизнь Лись. – С кем вы планировали встречаться в радиорубке, и что это за место?

Сема чувствовал растущий гнев. Все кругом что-то скрывали – его отец, дед, профессор Шевцов, Виктор Звездный. А ответ был где-то рядом, на поверхности, но, как и его Лись, потерян в калейдоскопе сотни миров.

- Думаю, тебе лучше задать этот вопрос ему, — Леонид Леонтьевич кивнул кому-то за спиной Гуся.

В самом конце больничного коридора стоял Александр Гусаров, и в его взгляде, устремленном на сына, не было и капли отцовской любви.

Гусь кинулся вперед:

— Ты знал. — Это не был вопрос. Семен сжал кулаки, чувствуя, как гнев поднимается горячей волной. — Весь этот год... все эти годы ты знал, что тебя подменили, и молчал?

Отец остановился в метре от него. В его глазах мелькнуло что-то странное — будто на секунду зрачки расширились, отражая не свет больничных ламп, а далекие звезды.

— Я не молчал, — голос Александра Ивановича звучал неестественно ровно. — Я предупреждал. "Не лезь в эфир", "Держись от нее подальше", "Забудь эти глупости"... — он резко повернулся к Шевцову. — Леонид, ты совсем спятил? Они же дети!

Профессор побледнел, но не отступил: — Твой сын только что предложил то, о чем мы боялись подумать. Осознанный переход. Контролируемый резонанс.

— Чтобы получить еще один труп? — отец резко дернул из кармана руку. В пальцах блеснула фотография — Шевцов и двое мужчин у огромной антенны. Гусь узнал кадр из журнала. — Карпов повесился, а я... — он ткнул себя в грудь, — я должен был умереть в той палате!

Тишину разрезал резкий звук — из палаты Лись донесся протяжный гудок кардиомонитора. На секунду сердце Гуся остановилось вместе с тем звуком, пока дежурная медсестра не выбежала с успокаивающим: "Ложная тревога, просто сдвинулся датчик".

— Пап... — Семен сделал шаг вперед. Впервые за много лет он называл его так, не "отец", не "Александр Иванович". — Ты же нашел способ остаться. Помоги мне спасти ее.

В глазах мужчины что-то дрогнуло. Он медленно поднял руку и неожиданно легко, почти по-дружески обнял сына за плечи:

— Тогда нам нужен Виктор. И его чертова радиорубка.

20. Радиорубка

Двое мужчин, старик и юноша, входящий во взрослую жизнь, стояли на крыльце больницы и молчали. А над ними, на третьем этаже в стерильно чистой палате, подключенная к куче приборов, лежала без движения девушка с огненно-рыжими волосами. В стороне на парковке из открытого окна представительского автомобиля то и дело выглядывала недовольная пассия Виктора Звездного.

- Ты бы отпустил свою пионерку или уже с ней уехал. А то глаза мозолит, — Александр Гусаров отвернулся от девушки, вновь призывно машущей бизнесмену.

Отец Лись дернулся, точно замечание вырвало его из другого мира, а затем, даже не глядя в сторону молодой любовницы, достал мобильный:

- Отвези Нику домой. Передай – на сегодня все отменяется. Будет истерить, дай десятку на приятные мелочи. До завтра меня не беспокоить.

«Отношение, как к вещи», — невольно подумал Сема, но вслух ничего не сказал. Почему-то пришла на ум Настя Щегол, растерявшая всю уверенность и надменность, когда медики погрузили Лись на носилки.

- Мозг чокнутой наконец-то перегрелся? – попыталась привычно съязвить она, но Гусь так посмотрел, что девушка покраснела и поникла. – Прости, Сема, я… я…

Он так и не понял, что именно Настя хотела сказать. Что ей стыдно за все те подколы и издевательства, которые выпали на долю Звездной за этой год с легкой руки Щегол? Что ей жаль Лизу? Или что она так ничего и не поняла – ни про науку, ни про чувства, ни про то, каково это -быть не как все?

Гусю было все равно – до Настиных извинений, до опьяненной весной Москвы, до первого экзамена через две недели. Перед глазами стояли миры, в которых не было Лись – и самый главный страх происходящего заключался в том, что их родной и общий мир мог вот-вот присоединиться к пустым чужим.

- Если мы создадим резонансный контур и подключимся к нашей частоте, можно попытаться передать ей сигнал – отзеркалить тот, что шлет Anser, - не обращаясь ни к кому конкретно, сказал Гусь.

— Ты с ума сошел! — Виктор вскинулся. — Если ошибемся, ее сознание рассыпется по всем веткам сразу!

— А если не попробуем, она навсегда останется там! — Гусь ударил кулаком по перилам крыльца. — Вы действительно хотите, чтобы ваша дочь прожила чужую жизнь, а не свою?

Виктор замер. Повисла тишина. Взгляды всех непроизвольно устремились на Александра Гусарова. Где-то за поворотом завыла сирена скорой — резкий звук, похожий на сигнал тревоги.

— Вы слишком таращитесь. У меня открылся третий глаз или выросли рога? – язвительная шутка вышла нелепой, но Гусь отметил про себя: отец пытается иронизировать – впервые за минувшие десять лет.

- Ладно. – Мужчина с какой-то внезапной усталостью посмотрел на собравшихся. – Раз все так или иначе в курсе, поздно идти в отказ. Если Лизавета повторила мой маршрут и прописалась в сознании зеркального двойника, то процесс их синхронизации напоминает синусоиду мозговых и эмоциональных колебаний: от полного непринятия мира Зеркала и акцентировании его отличий от оригинала до эйфорического желания остаться в моменте. Иными словами – то хочется вернуться домой, то категорически нет.

- А как же зеркальный двойник? Он же будет бороться… – начал Гусь, но отец пресек его одним взглядом.

- Это не раздвоение личности и не сцена «двое в темной комнате». Больше похоже на пробуждение от сна. Очень реалистичного сна. Уверен, с каждым бывало, что, просыпаясь утром, вы еще какое-то время уверены в реальности всего произошедшего в сновидении, но постепенно проживаемое за день наслаивается, делая ночные проекции мозга все более и более эфемерными, ненастоящими.

Гусь нехотя кивнул. Александр Гусаров продолжил:

- Здесь та же аналогия. Лиза Звездная, пробудившись в сознании зеркального двойника, сначала будет остро ощущать чуждость другого мира, подмечая отличия и акцентируя внимания на собственных инородных реакциях. В этом и будет проявляться синусоида ее колебаний, на пиках которой мозг вырабатывает максимальную энергию и, теоретически настраивается на нужную нам, или обратную частоту. Но постепенно произойдет затухание, стирание границы различий, как истончение памяти, и два сознания синхронизируются, достигнув состояния покоя. Какое из них при этом окажется ведомым, а какое ведущим невозможно сказать наверняка.

- Переписывание завершится, — прошептал Гусь.

- Да, термин, придуманный моим отцом, довольно четко отображает суть процесса. Переписывание не стирает исходный код, но исправляет на новый поверху, постепенно приводя два близких, но не идентичных уравнения одной системы к общему знаменателю.

- Ты сказал, разные частоты на пиках синусоиды… — палец Семы сам собой рисовал схемы и формулы на холодном мраморе больничной колонны. – Какая нужна нам – прямая или обратная? И что будет, если ошибемся?

- Хороший вопрос, сын. – Александр Гусаров глянул на Гуся с неожиданной теплотой. – Полагаю, мы либо вытащим твою девушку из ловушки, либо запрем навсегда и выбросим ключ.

Гусь решительно поднял голову:

— Мне нужна радиорубка. Та самая, где вы проводили эксперименты.

Человек, который одновременно был его и не его отцом, медленно покачал головой:

— Ты не понимаешь, что просишь.

— Понимаю. Если ты не смог, не значит, что обратного пути нет. Она — моя лучшая подруга. И я ее верну.

Тень пробежала по лицу Александра Гусарова, и на миг в его глазах поступило давно забытое выражение другого человека, того, кто когда-то вместе с сыном рисовал ракеты и созвездие Лисички на полях научных черновиков.

— Хорошо, — улыбнулся отец. — Но это будет очень дорого стоить.

И подмигнул Виктору Звездному, подобравшемуся при одном упоминании о деньгах.

— Воссоздать эксперимент, который уже сломал несколько жизней, Сань? Если мы откроем мост снова, кто еще войдет?

- С этим, как раз, все максимально прозрачно – синхронизироваться и переписаться могут только те, кто находится в сфере покрытия усиленного сигнала. И радиус отлично корректируется мощностью передатчика, — в голосе Гусарова старшего слышалось явное превосходство инженера над бизнесменом.

- Радиус покрытия, — тихо повторил Гусь. – Вот что произошло с матерью Лись…

- Что с Наташей?! – Виктор Звездный подскочил к парню, требуя ответа. Но Сема молчал, удивленный неожиданным интересом мужчины к женщине, которую тот бросил много лет назад.

Профессор Шевцов мягко положил ладонь на плечо Звездному, останавливая импульсивный порыв, и обратился к Семе:

- Расскажи нам, что произошло?

И Гусь рассказал. О том как сосланные из столицы они настроили свой радиомост, чтобы общаться через старые рации, как он усилил сигнал, чтобы всегда быть на связи, как Лись сбежала от тетки, приехав в Рыбинск посреди ночи, и как-то в дедовском сарае из подручных материалов они создали передатчик Anser и запустили его в стратосферу на старом метеозонде. Как вопреки всем законам физики, он не упал и не сгорел, а начал передавать не только заложенное программой и шуточную запись их голосов, но что-то совсем иное – сигналы из будущего или из другой реальности.

— Он не должен был так долго держаться, — голос Гуся дрогнул, когда он описывал, как принимал первый сигнал — не их запись, а что-то иное: обрывки разговоров, которые они не вели, музыку, которой не включали.

— Это было... как услышать эхо собственных мыслей, но на секунду раньше, чем ты их подумал.

И как, усилив до предела мощность, они практически стерли границу между мирами, а в сознание Лизы переместился зеркальный двойник. А потом зеркальная Лись решила менять их мир под себя и начала с матери, стащив сделанный Гусем портативный передатчик и оставив его ночью под кроватью Лидии Звездной.

- А еще пропала песня, — закончил Гусь, несколько смущенный повисшей тишиной и устремленным на него вниманием трех взрослых.

- Какая песня? – нахмурился Шевцов.

- «Крылья», Наутилуса, — уточнил Сема, наблюдая за реакцией собеседников.

Двое недоуменно пожали плечами, и только отец прищурился, словно пытался поймать ускользающее воспоминание.

- Могу напеть, — предложил Гусь, но Александр Иванович отмахнулся.

- Вокальные упражнения оставим для домашних стен. Есть более насущные вопросы, — и, развернувшись к Звездному, спросил в упор:

- Витя, ты возобновишь финансирование «Зеркала»?

Звездный закусил губу. В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Если это правда... это не наука. Это магия. Но если что-то пойдет не так…

— Оно уже «пошло не так» десять лет назад. А теперь, Семен, расскажи подробнее о передатчике-резонаторе, который вы сваяли. Дело пахнет Нобелевкой.

*

Радиорубка действительно оказалась не местом, точнее, не совсем местом. Восемь лет назад старый ангар, где профессор Шевцов с Александром Гусаровым проводили свои эксперименты, еще располагался на окраине Москвы, но за эти годы город разросся, и непримечательное здание из металла и бетона переделали под торговый центр. Старую антенну разрисовали яркими граффити, и над входом поместили неоновую надпись: «Молл – Радиорубка». Даже кафе на втором этаже с выходом на крышу напоминало кабинет чокнутого радиста: старые приемники, плакаты с частотами, свисающие с потолка наушники и провода. Антуражно, привлекательно для любящих фотографироваться со всем подряд, но совершенно бесполезно с точки зрения ученого. Хотя молочный коктейль у них был отличный, Лись бы точно оценила. По крайней мере, та из них, что любила клубнику и шоколад с острым перцем. Здесь подавали как раз такой, точно рыжая Лиса приложила лапы и хвост к составлению карты напитков.

Гусь не понимал, почему вместо действий по спасению Звездной, они уже второй час сидят за столиком, уткнувшись в ноутбуки и раз в десять минут обмениваясь короткими фразами, обозначающими то ли котировки на бирже, то ли зашифрованный код.

- Мы с Лись создали Anser из вешалки, консервных банок и платы от старого компьютера. Зачем это все?! – раздраженно он ткнул в экран, где Александр Гусаров листал модели транзисторов.

- Затем, сын, что множество открытий совершается случайно и на авось, но чтобы их повторить часто требуются годы расчетов. Ты же хочешь вытащить подругу?

- Но ты сам говорил, чем дольше она проведет там, тем сложнее будет разделить создание!

- Говорил. – Александр закрыл крышку ноутбука и посмотрел на Гуся взглядом, в котором привычная строгость сочеталась с жизненной усталостью. – И, если бы на кону стояла только моя жизнь, поверь, я бы уже сам паял новый резонатор из всего, что подвернется под руку. Но…

Гусь понял. Именно это и произошло в прошлом, когда Александр Гусаров перестал бороться за возвращение, узнав, что станет второй раз отцом, а в мире Зеркала врачи отключили от аппаратов тело его двойника, не вышедшее из комы. Он выбрал эту семью, чужую изначально, но постепенно ставшую своей. А еще, как ни тяжело было признавать, не только Артем был сыном этой переписанной версии Александра. Он, Гусь, провел с каждым из Александром Гусаровых ровно по половине из прожитых семнадцати лет и был в равной мере сыном обоих.

- Мы запустим сигнал в больнице? Как с Лизиной матерью? – спросил Сема, насквозь прокусывая бумажную коктейльную трубочку.

- Слишком рискованно, — профессор Шевцов отвлекся от потрепанного блокнота. – Вспомни, что было с Настей. Бедная девочка чуть не получила инсульт от чрезмерного воздействия на мозг. А она была от вас минимум в пяти метрах.

- Но с Лидией Звездной… — начал было Гусь и был прерван.

- Вышла очередная счастливая случайность. К тому же не факт, что эта случайность остаточной волной не накрыла всех ваших соседей по подъезду, и теперь два десятка жителей Москвы не совсем в своем уме.

- Столица не заметит, даже если чокнется половина обитателей. Большинство и так сильно того, — хмыкнул Виктор Звездный. Отец Лизы явно разделял нетерпение Семена, но в инженерные разговоры не вникал, то и дело отлучаясь на деловые звонки.

- Тогда – в МАИ? – предположил Александр Гусаров, но Леонид Леонтьевич покачал головой.

- Бюрократическая машина слишком неповоротлива. Даже с деньгами потребуется месяц, а то и два, только чтобы нам выделили помещение.

Гусь вскочил, чуть не опрокидывая коктейль.

- Слишком долго! Можете и дальше сидеть и прикрываться научным подходом, а я… — он замялся, замер, не придумав ни следующего действия, ни продолжения пафосной речи.

- Добро пожаловать во взрослый мир, — хмыкнул Гусаров старший. – И в вечный поиск ответов на вопросы «Что делать?», «Как именно?» и «Зачем это все надо?».

- Теоретически можно оградить зону эксперимента клеткой Фарадея… — задумчиво протянул профессор Шевцов.

- … Но тогда мы получим купол, непроницаемый для сигналов извне, — отмахнулся Александр.

- Anser это не остановит, — если бы Гусь видел себя со стороны, то заметил бы каким фанатичным огнем горят его глаза. Точно озорные искры Лись передались ему и зажгли пожар в душе.

- Мы можем использовать старый гараж на Хорошевке. Там вокруг нет домов, и металлический корпус экранирует так, что мобильники еле ловят. Но при этом именно там последний раз мне удалось настроиться на нашу с Лись общую частоту… – Сема смущенно кашлянул и уже тише добавил, — ну последний раз, до кабинета профессора.

- Общая частота, значит, — оба отца – и Виктор Звездный, и Александр Гусаров – одновременно посмотрели на парня по-новому, внезапно вспомнив себя в его возрасте и яркость первой любви.

- Даже если, чисто теоретически, у нас получится воссоздать необходимые условия, остается нерешенным один вопрос, — Леонид Леонтьевич захлопнул потрепанный блокнот, снял очки и потер переносицу. – Опыты твоего отца он проводил на самом себе, пытаясь пересечь границу и разделить две личности. Но физически и, с позволения сказать, духовно – оба Александра находились в нашем мире и могли взаимодействовать в рамках эксперимента. А в случае с Елизаветой – здесь присутствует только тело, не проявляющее мозговой активности. Задача усложняется тем, что кто-то должен отправиться за ней в Зеркало, найти нашу девушку и уговорить вернуться обратно.

- Я. – Гусь сказал убежденно, и, отсекая возражения, добавил, — во всех параллелях, мы с Лись друг для друга и якорь, и маяк.

21. Обратная частота

Гараж на Хорошовке превратился в гибрид больничной палаты и командного центра межзвездной миссии. Гусь не знал, чего стоило Виктор Звездному провернуть эту авантюру, но он явно не скупился. На соседней улице дежурила скорая с бригадой реаниматологов. Там же дожидалась результатов мать Лись. Дверь за Натальей Сергеевной закрылась минуту назад. До этого она не отходила от дочери, сопровождая всю дорогу от клиники и держа за безвольную ладонь.

- Наташа, это экспериментальная методика. Единственный способ вернуть нашу дочь, — Сема слышал, как Виктор Звездный уговаривал бывшую жену.

- Но почему здесь, Витя? С этими… — она многозначительно и как-то истерично покосилась на отца и сына Гусаровых и профессора Шевцова, — все в белых лабораторных халатах.

- Александр Иванович и Леонид Леонтьевич — крупнейшие специалисты в нейрорадио импульсах мозга, а Семен…

Мужчина замолчал, подбирая слова, а затем выдал правду без обиняков:

- Он ее любит, Натал. По-настоящему, как в сказках и кино. Говорят, любовь творит чудеса. А нашей Лизе сейчас очень нужно чудо. – Ладонь Виктора нашла и сжала дрожащие пальцы матери Лись, а Гусь густо покраснел и отвернулся к монитору, на котором ровной кардиограммой билось сердце. Но краем глаза успел заметить, как всегда резкая и жесткая Наталья Сергеевна смахнула со щеки слезу и обеими руками вцепилась в бывшего мужа.

- Верни ее, Витя…

К чести Виктора Звездного, он не дал обещания, которое не смог бы выполнить. В глубине души все они сомневались, что затея увенчается успехом. Все, кроме Гуся. Когда родители Лись покинули гараж, он подошел к опутанной проводами и датчиками девушке, крепко пристегнутой к каталке, убрал со лба непослушную прядь рыжих волос и, склонившись, неловко поцеловал в щеку, отмечая, что даже веснушки Лись похожи на карту звездного неба.

- До встречи, — прошептал на ухо. «Увидимся, космонавт», — ответила Вселенная. Щелкнула кнопка, включающая навороченную версию старой дедовской радиостанции. К гудению медицинских мониторов добавился шелест помех.

Гусь надел наушники с микрофоном. Точно такие же профессор Шевцов закрепил на голову Лись.

— Ты должен стать якорем. Не просто передатчиком, а точкой притяжения. Вспомни что-то, что связывает только вас. Что-то, чего нет ни в одном другом мире, - наставляли его за несколько часов до эксперимента.

Гусь закрыл глаза.

Планетарий. Их пальцы, ловящие "нейтрино". Гараж. Ее смех, когда передатчик впервые поймал сигнал. Дождь на ее ресницах и первый поцелуй в сарае метеостанции. Песня, которую пел его отец…

— Ловлю нейтрино, — прошептал он в микрофон.

Помехи на секунду стихли.

Потом в наушниках раздался ее голос:

— "А вдруг одно зацепится?"

- Настраиваем частоту 144.800 МГц, - Александр Гусаров не сводил глаз с отображаемой на осциллографе синусоиды колебаний. – Пока параллельной аномалии не обнаружено. Глубина отражения - ноль. Гусь сел рядом с отцом. Сегодня они мало говорили. Хватало задач и действий, но когда рука сына потянулась к клавиатуре, чтобы запустить оцифрованную запись диссонанса – сигнала отличия, призванного, как брошенный камень, нарушить гладь пространства и вызвать колебание волн, ладонь отца накрыла едва заметно подрагивающие пальцы. Ни слова – только жест и взгляд. Не столько обнадеживающий и теплый, сколько понимающий желание пробивать лбом стены и идти к цели сквозь время и пространство. Опыт, поддерживающий юность.

- Ну, поехали! – самому себе скомандовал Гусь.

Первые аккорды песни, стертой в их реальности, но теоретически существовавшей в зеркальной, зазвучали в наушниках. Музыка «Крыльев» лилась для двоих – ни профессор Шевцов, ни Гусаров старший мелодии не слышали. Сема оцифровал кассету, где молодой отец играл для его матери. По началу ничего не происходило. Все тот же шум помех, наложенный на въевшиеся в память слова «где твои крылья». «Ну же, Лись, услышь меня», — взмолился Гусь, беззвучно шевеля губами, повторяя текст припева. Если мозг, это тоже ретранслятор, то его сейчас работал на полную, отправляя сигнал маяка для Рыжика – сквозь стратосферу, за исчезнувшим с радаров Anserом вглубь космоса, к созвездию Лисички. Внезапно Сема вспомнил, о чем хотел спросить отца: детский рисунок в старой тетради с синей клеенчатой обложкой, пять точек, поставленные взрослой рукой – звезды Vulpecula. Откуда он знал?

- Есть обратный сигнал! – раздался в наушниках слегка измененный динамиками голос Александра Гусарова.

- Синхронизация через три. Два…

Сема уже выкручивал на полную мощность передатчика.

- Стоп! Это отрицательный максимум! – выкрикнул профессор Шевцов, кинувшийся остановить ученика, но Гусь уже не мог повернуть назад – мир перед глазами поплыл, размываясь, оставаясь четким лишь там, где в центре гаража лежала опутанная проводами и датчиками Лись.

- Это обратная частота… – обреченным шепотом прорвалось через громыхающие аккорды, а следом через шипение помех прорвался чистый, как звук пульсара, смех рыжей Лисы.

Мир дрогнул.

Лампы взорвались, экраны ослепли, а Гусь почувствовал, как что-то тянет его — не вперед, не назад, а сквозь.

— Семен! — крикнул отец, но голос растворился в белом шуме.

Перед глазами поплыли образы:

Лись в скафандре. Лись в рваных джинсах. Лись на фотографии с черной рамкой.

А потом — тьма.

И в ней — одна-единственная рыжая искра.

И реальность померкла, исчезла, точно стертая ластиком. Бесконечное ничто, существовавшее до начала времен, обрушилось на Гуся звенящей тишиной.

*

Гусь был жив. Это было так же очевидно, как и то, что находился он по-прежнему в старом отцовском гараже. Вот только из него исчезло дорогое оборудование, профессор Шевцов и Александр Гусаров. Не было Лись и больничной каталки, да и в остальном – слишком прибрано и неправильно пусто. Если не считать давящей, физически ощутимой тьмы, сгущающейся в пугающую, постепенно увеличивающуюся фигуру.

- Спокойно, Сема. Не делай лишних движений. Ты не сошел с ума и никуда не перенесся. – ниоткуда и отовсюду сразу разделся голос. Его голос.

- Вот так выглядит для мозга две личности в одном сознании. – продолжил другой Гусь, шагая из темноты на свет. Гусю показалось – он смотрится в неправильное, пародирующее его зеркало. Двойник был того же роста, и так же щурил левый глаз, задумываясь, но было что-то неуловимое, отличное – как грусть в уголках рта у параллельной Лись и запах жвачки – апельсин, а не клубника.

- Мой отец, он так же видел себя? - Гусь быстро сориентировался, проанализировав ситуацию.

- Воспринимал. Постепенно мозг адаптируется, избавляясь от лишнего, и игнорирую противоречия. Примерно, как переворачивает видимую картинку при рождении. Ты же знаешь, что сначала мы видим весь мир вверх ногами?

Гусь кивнул:

- Что отчасти можно использовать для доказательства внеземного происхождения человеческой цивилизации.

- Не отвлекайся, а слушай. Я, а точнее, ты из параллельного мира нашел способ починить разлом. Чем чаще вы будете подключаться к общей для миров частоте, тем глубже будет взаимное проникновение и слияние. Следом за твоим отцом, Лизой и мной потянутся другие…

- А ты, ты тоже поселишься у меня в мозгу? — прозвучало с нескрываемым ужасом, но двойник рассмеялся:

- Нет. Меня все устраивает в моей реальности. В отличие от отца и от нее…

Теперь в голосе другого Гуся была откровенная боль.

- Выходит, они сами выбрали мой мир?

- Выходит. Лись, наверно, позавидовала твоей. А Александр Гусаров, — Сема заметил, как другой он нарочно избежал слова «отец». - Наверно его тоже что-то не устраивало в нашем мире, в его жизни или во мне…

- Нет! Он пытался вернуться. Несколько лет проводил эксперименты, но… — теперь Гусь понимал это наверняка, — одного желания мало. Нужен проводник между мирами, кто-то, кто укажет путь и одновременно удержит.

- Как свет в конце тоннеля и фиксирующая привязь, — сделал вывод зеркальный Сема.

- Да, как якорь и маяк. Как я пришел за Лись.

Другой Гусь улыбнулся:

- Ты не учел одного. Для путешествия между Зеркалами мало принадлежать одному миру. Надо впустить в себя всех. – Параллельный он подошел вплотную, хоть и не совершил ни одного шага – просто оказался так близко, как отражение, когда упираешься лбом в зеркало и картинка расплывается, мутнеет от оседающего на амальгаме дыхания.

Эхо других миров зазвучало в ушах, опутывая их голосами близких, событиями, которых никогда не было, и которые где-то произошли. Смеялась и плакала Лись, шутил и ругался отец, Настя Щегол целовала и надменно отворачивалась, печальная мама стояла у окна, а непоседа-Артем требовал мороженого. Голоса сливались в белый шум, а картинки расплывались, растворяясь в едином ничто. Гусь уже не мог разобрать слов и различить лиц. Зато он понял: чтобы спасти Лизу, нужно не просто ее вернуть, а принять все вариативности реальности и выбрать одну – свою.

— Принять все, — прошептал он и сознательно отпустил контроль.

Пустота взрывалась белым светом, стирая границы между отражением и отраженным, разбивая зеркала.

А затем зазвучала музыка, и губы сами собой подобрали к ней слова. «Где твои крылья, которые нравились мне…» — пел Гусь, и в окружающем свете постепенно проступали очертания предметов. Школьная парта. Учебник на углу стола, тетрадь по физике под рукой, клен за окном с почти облетевшей листвой и рыжая девчонка в растянутом свитере со звездами рядом.

- Ты лиса, а я гусь, — улыбнулся он, вспоминая их первый разговор.

- Эй, ты украл мою реплику! — она рассмеялась с шутливым возмущением, а его сердце забилось чаще. Среди тысяч миров и мириадов звезд – этот смех был его путеводной нитью.

- Я пришел за тобой, Лись, — сказал, а рыжие волосы недоуменно встряхнулись, обжигая щеку случайным касанием.

- Сема, ты что творишь?! – где-то за спиной вскрикнула Настя Щегол.

- Восстанавливаю единственно правильный ход вещей, — серьезно ответил Гусь, а затем наклонился к Звездной и поцеловал. На глазах всего класса, не разбираясь, кто они друг для друга в этой вероятности. Зная наверняка, где бы ни были Лись и Гусь – они всегда на одной частоте.

В тот вечер радиолюбители по всему миру ловили странный сигнал на 144.800 МГц — один-единственный звук: Смех. Двойной. Идеально синхронный.

22. Вспомнить все

Они не виделись неделю. Гусь только один раз заходил в гараж, откуда Виктор Звездный уже вывез все оборудование. Остался только стеллаж у стены со всяким хламом и настроенное на «Маяк» старое радио.

Anser молчал. Отец настоятельно запретил продолжать эксперимент с миром «Зеркала», а профессор Шевцов пообещал поспособствовать с получением гранта для изучения феномена отражения параллельных реальностей. Дело за малым – поступить в МАИ. До первого экзамена было меньше недели, а из головы отличника Гусарова словно стерли все формулы и знания, оставив одну мысль – Лись.

Он помнил рев приборов и нестерпимый свет, помнил, как сорвал наушники, в которых все еще звучали «Крылья», и кинулся к ней, открывшей глаза на больничной койке, недоумевающей – неужели получилось? Получилось.

Сема и сейчас не до конца верил, что вернулся – этот мир был родным. Точнее постепенно им становился вновь. Неделю он жил в непрерывном дежавю. запах маминых котлет, скрип двери в ванную, гримасы Артема и даже дребезжание лифта – все казалось одновременно чужим и до мучительного знакомым..

Для всех вокруг прошло меньше минуты – вот он надевает наушники и звучит запоздалое предупреждение: «Стоп! Это обратная частота…», и вот уже Лиза приходит в себя, а его оттесняют взрослые, поздравляющие друг друга с удачным экспериментом. Но только они с Лись знали правду – в мире Зеркало прошло значительно больше, чем шестьдесят секунд.

В школу он не ходил. Отец и профессор решили перестраховаться и проверить – точно ли Лись и Гусь – те самые, а не переписанные подменыши. Сема не знал, какие испытания и тесты проводили с Лись, но предполагал – чем-то похожие на те опыты, что Александр Гусаров ставил над ним: синхронизация с частотой Anserа, контакт с приемником в кабинете профессора, бесконечные вопросы с двойным дном, на которые он неизменно отвечал верно. На самый главный: «Как он нашел и вернул Лизу?» Гусь всегда говорил одинаково: «Просто нашел, поцеловал, и мы вернулись». Но если бы на самом деле все было так просто…

- Когда я смогу увидеть Лись? – не выдержал он на третий день, завтракая на кухне вместе с родителями и младшим братом.

- Скоро. Лизавета еще в больнице. Врачи проводят необходимые обследования, — Александр Гусаров методично ел кашу, ни одной эмоцией не выдавая мыслей и чувств.

- Она в порядке. Так же, как и я, — Гусь резко отодвинул тарелку. Ударившись о чашку, керамика жалобно звякнула, а мама удивленно выгнула бровь.

- Сема, твоя девушка больше недели находилась в коме. С выпиской нельзя спешить, — укоризненно покачала она головой.

- Почему мне не позволяют ее навещать? – он упрямо сжал губы.

- Ждем, когда затухнут остаточные колебания. Велик шанс повторного резонанса, — отец отложил ложку и внимательно посмотрел на сына. Других объяснений не последовало ни в то утро, ни в последующие дни.

Лись опять была далеко, хоть и не в другом мире, но недоступна. А это значило – придуманный ими план придется осуществлять самому. Дождавшись, когда родители уйдут на работу, Гусь отправился на автовокзал и сел на ближайший автобус до Рыбинска.

*

Иван Семенович курил на крыльце, словно знал точное время прибытия внука.

- Спас свою рыжую инопланетянку? – вместо приветствия спросил дед, пропуская Гуся внутрь дома, где привычно пахло чаем, яблоками и канифолью от горячего паяльника. На столе стоял разобранный транзисторный приемник – тот самый, откуда во время каникул слышались такие знакомые и чужие голоса межзвездных Лись и Гуся.

- Деда, что ты задумал?

Старик крякнул и как-то виновато потер заросший щетиной подбородок.

- Да вот, подумал, что терять мне особо нечего, а контакт с чудаком из Зеркала может быть развлечением поинтереснее девятичасовых новостей.

- Звучит нелогично, — усмехнулся Гусь, ловя себя на интонации отца – один в один скептик и прагматик Александр Гусаров – не тот из детства, а современный, вобравший в себя двоих.

Иван Семенович затянулся сигаретой, нарушая собственный запрет на курение в помещение.

— Тебя не проведешь, да? Ты спрашиваешь, что я задумал? — хрипловато рассмеялся он. — А ничего особенного. Просто старый дурак, который решил, что каждая попытка заслуживает второго шанса.

Гусь нахмурился.

— Второго шанса на что?

— На воспоминания. — Дед кинул окурок в раковину, тот зашипел и утонул в остатках чая в стакане.

— Твой отец… Сашка… Он ведь не просто так запирался в гараже и возился с антеннами. Он искал.

— Он искал путь назад, — тихо сказал Гусь. — Не только здесь в сарае, но и позднее в Москве. Они с профессором Шевцовым пытались наладить обратную передачу.

- Верно. Но я вот что подумал. Это не просто радиочастоты и передача сигнала. Саня искал себя. А это куда сложнее. Думаю, тот голос из параллельной реальности смущал его не просто новыми фактами, а той, другой версией личности, в которой что-то было лучше, развитей, совершенней. Словом, он хотел быть тем Александром из отражения.

Иван Семенович пошел в комнату, жестом предлагая внуку следовать за ним. В углу стоял старый телевизор «Рекорд», а рядом — увесистая коробка с кассетами.

— Видишь? — Дед достал одну из них, погладил пальцем пожелтевшую этикетку. — После твоего скоропалительного отъезда за рыжей я решил навести порядок и нашел это. Твой отец записывал. Все свои эксперименты, все попытки настроиться на частоту Зеркала. Говорил в микрофон, слушал ответы, сравнивал с предыдущими записями… а потом стирал.

— Стирал?

— Понимаешь, Сема, когда две личности сливаются в одну, что-то теряется. Наш Сашка не мог оставить двойника в своем сознании. Это было бы невыносимо. Но каждый раз, стирая записи, он оставлял ключ.

— Какой ключ? — Гусь не сводил глаз с кассеты.

— Часть себя. То, что нельзя забыть.

Сема кивнул. Они с Лись пришли к такому же выводу, изучая тетради отца в мире Зеркала. Взаимное переписывание тяжело далось обоим Александрам Гусаровым. Но если в параллельной реальности шансов вернуться к исходному коду уже не было, то здесь еще оставалась возможность попытаться воззвать к оригиналу. Только не так резко, как с матерью Лись – без опасных экспериментов и сгорающих под кроватью ретрансляторов. Именно за следами воспоминаний, за оттисками исходного «Я» Александра Ивановича Гусарова его сын и приехал в Рыбинск. Только ожидал он найти дневники и тетради с расчетами, а обнаружил целый клад – если только пленки не размагнитились от времени.

Иван Семенович протянул кассету внуку.

— Если хочешь помочь отцу вспомнить, начни с этого.

Гусь взял коробку, ощущая ее странную тяжесть, словно груз всех прошедших лет.

— Лись думала, это сработает…

— А я думаю, — дед усмехнулся, — что твоя рыжая лисица и в самом деле слегка инопланетянка. Не зря же Сашка дополнил твои каракули ее созвездием?

- Случайность… — буркнул Гусь, обещая себе, что по возвращении обязательно спросит отца про пять звезд Vulpecula. Он замолчал, глядя в окно, будто видел там что-то, чего не замечал раньше.

— Только, мне кажется, отец уже давно решил, кто он на самом деле…

— Лисьим хвостом чую, ты прав, — прошептал дед, — но он до сих пор блокирует часть воспоминаний. Слияние личностей — улица с двусторонним движением. Раз твой отец — теперь наполовину «тот» Александр, значит, и его воспоминания хранятся где-то в глубине.

— Он не забыл. Просто не может достать?

— Бинго. — Иван Семенович щелкнул пальцами. — А значит, надо не стирать следы перезаписи, а...

— ...а перезагрузить систему, — закончил Гусь, внезапно осознав. — Вернуть его в место, где граница между версиями была тоньше всего. Туда, где он последний раз был собой — настоящим.

Дед одобрительно хмыкнул и потянулся к полке, снимая пыльную карту звездного неба:

— Знал бы прикуп — жил бы в Сочи, а не в Рыбинске смолил. Но кое-что я все же припас. В сарае, где вы с Лись проводили эксперимент, есть старая антенна. Та самая, которую вы вешалкой «улучшили». Мы ее с Сашкой тоже пользовали. Ясен перец, что антенна не компьютер, координаты не сохраняет, но немного ностальгического волшебства в этом деле не помешает. Как считаешь? — Дед ткнул пальцем в звезду Альфа Вульпекулы.

— Отцу надо не «вспомнить», а попасть в резонанс. С самим собой. И знаешь, кто может это организовать?

Гусь медленно кивнул.

— Только тот, кто уже прошел через это. Только я и Лись.

На двор опустился вечер, окрашивая кухню в багряные тона, а в радиоприемнике на столе чуть слышно трещало «Маяк». Где-то в эфире, между помехами, летел сигнал — зов потерянных воспоминаний.

*

Всю ночь Гусь просидел на кухне дедова дома, разложив перед собой старые семейные фотографии, школьные грамоты отца и даже пожелтевшие билеты с концертов, которые Александр Иванович хранил в коробке из-под обуви. Старый магнитофон «Весна» одну за другой проигрывал кассеты. Некоторые пленки оказались настолько заезженными, что кроме шелеста помех было ничего не разобрать, но парочка все-таки сохранилась.

Дед сидел рядом, перебирая снимки, временами комментируя увиденное и попутно доедая бутерброд с колбасой.

— Если есть хоть что-то, что может пробудить в Сашке старые воспоминания — это должно быть здесь.

Он остановился на фотографии, где отец, лет двадцати пяти, стоял на крыше какого-то здания, держа в руках самодельную антенну. На обороте было написано: «Первый удачный эксперимент».

- Готов рискнуть? – Иван Семенович приладил на место крышку от старого передатчика и подмигнул внуку. Гусь кивнул.

- Только Anser далеко, и он уже не услышит, — самому себе сказал он, пока руки настраивали нужную частоту.

- А ты верь, внук. Иногда этого бывает достаточно.

И они включили передачу – из обрывков фраз, из воспоминаний и чувств, отца, утратившего сына и сына, потерявшего отца. Каждый из них отдал равнодушным радиоволнам то лучшее, что память сохранила об Александре Ивановиче Гусарове – той его версии, что жила десять лет назад.

А наутро Сема уехал, увозя с собой коробку из-под обуви с черновиками, фотографиями и парочкой уцелевших аудиокассет. В рюкзаке у Гуся был новый портативный приемник, собранный из деталей их с Лись первого детища и усиленный гнутой вешалкой, снятой со старой антенны.

Изрядно подросший росток из семечка подсолнуха он пересадил в обрезанную пластмассовую бутылку, на которой рукой Лись было написано «Ионосферный концентрат».

*

Гусь успел до возвращения родителей с работы. Его спонтанный визит в Рыбинск они проглотили как неприятную, но необходимую для выздоровления пилюлю, даже словом не упрекнув. Сема разложил на кухонном столе старые снимки, тетради с расчетами и закладкой на рисунке с мальчиком и созвездием «Лисички». Написал записку: «Папа, ты знаешь, где меня искать» и включил на ноутбуке оцифрованную, пущенную по кругу запись «Крыльев», исполненную под гитару давным-давно его отцом, Александром Гусаровым для Елены, будущей жены и матери его детей.

23. Трещины в зеркале

В гараже было темно, если не считать тусклого света от старого фонаря, который Гусь прикрепил к стеллажу. Провода от самодельного передатчика тянулись к антенне на крыше — той самой, которую когда-то собрал его отец. Кассета в магнитофоне доигрывала последние секунды, и в тишине, прерываемой лишь редкими потрескиваниями динамика, Сема услышал шаги за дверью.

— Я знал, что ты здесь.

Александр Гусаров стоял на пороге, руки в карманах пальто, лицо в тени. Он вошел медленно, осматривая импровизированную радиостанцию сына, потом опустил взгляд на коробку с кассетами.

— Нашел интересное?

— Достаточно, чтобы понять, что ты все помнишь, — ответил Гусь, не отрываясь от настройки частоты. Молчание повисло между ними, густое, почти осязаемое.

— Помню. Но это не значит, что я готов это признать.

— Почему?

Отец опустился на скрипящий табурет рядом:

— Потому что, если я позволю себе снова стать тем человеком, которым был до Зеркала... я потеряю себя. Того себя, который здесь, сейчас. Того, кто выбрал эту жизнь.

— А разве это взаимоисключающие вещи? — Гусь повернулся к нему. — Ты не другой Александр Гусаров. Ты — он.

— И ты думаешь, что эти кассеты, эти записи, что они смогут стереть трещины в зеркале? Сгладить различия?

— Нет. Но они помогут склеить осколки.

Александр Иванович закрыл глаза, будто прислушиваясь к чему-то далекому.

— А если я не хочу?

— Тогда ты продолжишь жить с трещиной внутри. — Гусь нажал кнопку воспроизведения. Из динамика полился голос молодого Александра Гусарова, читающего вслух заметки из старого блокнота.

«Если сигнал может пройти сквозь границы миров, значит, и память способна преодолеть время...»

Отец замер.

— Знаешь, что я сказал Лизе перед тем, как мы вернулись? — спросил Гусь.

— Нет.

— «Прими их всех. Стань всеми».

Александр медленно потянулся к магнитофону, коснулся пальцами, словно проверяя, реальна ли запись.

— Сема, хватит. Я знаю, что ты пытаешься сделать, но…

— Пап, — Гусь не отступал. — Ты любил Pink Floyd. Ты ненавидел оливки. Ты разбил дедушкин чайник, когда мне было пять, и мы два часа пытались его склеить, прежде чем признаться.

- Пустое, — отмахнулся Александр Иванович.

— А это? — Гусь сменил в магнитофоне кассету.

«Саш, ты готов? Запись уже идет», — звонкий молодой голос Елены Гусаровой и отвечающий ей Александра: «Лен, это глупо! Я же не Бутусов». Первый робкий аккорд…

Лицо отца дрогнуло.

— Где ты это нашел?

— Здесь в гараже. Вместе с магнитофоном.

Кассета скрипела, а из динамиков уже лилась гитара и голос. Полный молодости, жизни и надежды он пел про время, крылья и любовь.

Александр Иванович сидел не двигаясь.

— Я забыл, что записывал это.

На мгновение показалось, что трещины в зеркале действительно начали сходиться. Но Гусаров старший протянул руку и выключил магнитофон.

- Старые фото и записи ничего не изменят, Семен. Почему ты решил, что мне это нужно? Я прожил здесь почти десять лет, а ты там сколько – минуту, две?

Гусь снял наушники, где звонким пульсаром вспыхнул и пропал смех Лись.

- Вообще-то, значительно дольше, пап. Мы с Лизой провели в Зеркале семь месяцев – с сентября по апрель.

*

Александр Гусаров не мигая смотрел на сына. Молча, долго, не задавая вопросов. И тогда Сема заговорил:

- Я не знаю, как это работает и почему меня выкинуло назад во времени – к нашему знакомству. Получилось так, что мы создали цикличность – замкнули начало и конец в ленту Мебиуса. Там в параллельном мире мы заново собрали Anser, поехали в Рыбинск и запустили его с крыши сарая, и там я видел сам себя со стороны в тот момент, когда произошла перезапись одной Лизы Звездной на другую.

- Парадокс, — прошептал отец.

- Да. Но именно этот парадокс истончил границу и позволил нам вернуться, — Гусь не отрывал взгляда от растерянного, задумчивого лица.

- Выходит, теперь проникновение и слияние миров – необратимо? Вопрос времени, когда каждый из нас столкнется с зеркальным двойником и победит или будет побежден.

- Нет. Мы нашли способ. Он в том, чтобы не бороться с самим собой, а принять. Все версии, все грани, все зло и ошибки, все достижения и провалы, всю боль. И всю любовь. Принять всех себя, как единую и неделимую сущность.

- Философски, но антинаучно, — Александр Гусаров скрестил руки на груди, а Сема просто улыбнулся.

- Пап, если ты действительно все помнишь, скажи – почему ты нарисовал в своих черновиках созвездие Лисички?

Отец закрыл глаза. Покачал головой. Отвернулся. А когда вновь взглянул на сына, это был уже другой человек – проступивший из прошлого десятилетия молодой ученый, верящий, что открытия изменят жизнь к лучшему, и еще не разучившийся смеяться.

- Я ее услышал. Девушку, читающую смешные романтические стихи. Подумал, что случайно настроился на неверную частоту, сбился в расчетах.

- Стихи? – Гусь подался вперед. – Ты их помнишь?

- Смутно. Что-то про орбиту-любовь и спутники. Вроде «там, где Большая Медведица хвостом махнет в пустоту, Лисичка в наушниках шепнет «Гусь, я тебя найду»…

- Это наш стих, с Ломоносова…

- Да? Мне тогда показалось это забавным и почему-то важным. Увидел твой рисунок в тетради, и рука сама собой дополнила его созвездием. Словно…

- Словно кто-то подал тебе знак через время и пространство. – Закончил Гусь за отца. – Пап, я знаю, что ты не веришь, но просто – послушай.

Он протянул наушники, настроенные на прием.

- Мы не будем ничего передавать. Не будем пытаться связаться с Зеркалом. Но попробуем установить связь с тем, кем ты был.

Александр Гусаров не торопился взять наушники из рук сына. Он словно раздумывал о чем-то, глядя прямо перед собой в пустоту.

- Семен, если ты правда провел там несколько месяцев, скажи мне… — было видно, что последующие слова дались ему с трудом, — как она? Как твоя мама, моя Лена живет без меня?

Первым порывом было ответить «Хорошо». Гусь вспомнил отчима – жизнерадостного, успешного, способного простой шуткой вызвать улыбку всех собравшихся. Вспомнил, как та, зеркальная Елена Павловна, улыбалась мужу и смеялась в его объятиях. Она пережила утрату и смогла выстроить новую жизнь. Счастливую жизнь, в которой не было Александра Гусарова и младшего сына, Артемки. Но еще он видел, как в ноябре на кладбище, куда они вдвоем приехали почтить память умершего восемь лет назад отца и мужа, слезы на щеках матери смешивались с дождем, а пальцы, сжимавшие ладонь Гуся, дрожали от горя и холода.

- Она помнит и скучает. Но живет дальше.

На миг показалось, что глаза Александра влажно блеснули, но в следующую секунду мужчина взял себя в руки.

- Спасибо, сын. – Гусаров старший надел наушники, в которых уже звучала знакомая песня, а вскоре начал тихонько подпевать.

Гусь улыбнулся.

- Доволен, гений? – усмехнулся отец, через десять минут прерывая трансляцию и оглядывая гараж с каким-то новым, или давно забытым ироничным прищуром.

— Это только начало.

- Надеюсь, у тебя есть еще кассеты. Потому что я не переживу, если придется прослушать весь древний рок в неумелой аранжировке гитариста-любителя. Большая удача для мира музыки, что я предпочел ей физику.

*

Вечером того же дня Александр Иванович стоял у окна, сжимая в руках ту самую кассету. За стеклом лил холодный весенний дождь, но он не видел ни капель на стекле, ни огней Москвы. Он слышал только эхо собственного голоса двадцатилетней давности — того парня, который писал песни, собирал антенны на крышах и бегал за Леной с гитарой под дождем. Тот парень казался ему сейчас абсолютно чужим.

— Пап?

Гусь замер в дверях, держа за руку Артема. Младший сын подозрительно разглядывал отца, точно чувствовал невидимые глазом перемены.

— Все в порядке?

Александр Иванович медленно обернулся. Его взгляд скользнул по сыновьям, задержался на фотографии на комоде — там, где Лена смеялась, обняв мужа за плечи.

— Да, — сказал он тихо. — Просто странно. Я не помню, когда в последний раз пел.

Артем вдруг вырвался и подбежал к отцу:

— Папа, а правда, что ты раньше играл на гитаре? Можно я послушаю?

Он тянул руки к кассете. Александр Иванович замер, будто боялся раздавить хрупкий предмет.

— Ты бы хотел это услышать? Там старье, да и певец из меня тот еще… — отец неуверенно присел перед сыном.

— Угу! И научи меня! — Артем засиял.

Александр застыл, ощущая, как что-то внутри него дрогнуло. Мелодия из прошлого, детский восторг в глазах сына – все это било в одну точку, ту самую, где годами зияла трещина.

— Тогда… – голос Гусарова-старшего вдруг стал мягким, почти незнакомым, – придется вспомнить аккорды.

Артем закричал от восторга и тут же потащил отца в гостиную – к старой гитаре, годами пылившейся за шкафом. Александр бросил взгляд на Сему, будто спрашивая: «И это тоже твой план?» Гусь лишь пожал плечами, но в уголке рта дрогнула улыбка.

— Лись считает, что музыка – лучший мост между мирами, – пробормотал он, пока отец пытался настроить расстроенные струны.

И когда первый, корявый, но теплый аккорд прозвучал в тишине квартиры, трещины в душе действительно стали чуть меньше. Гусь прислонился к косяку, чувствуя, как в груди теплеет. И тогда из коридора раздался голос Елены Павловны:

— Саша?

Она стояла на пороге, с мокрым зонтом в руках, и капли дождя стекали с плаща на пол. В ее глазах сквозили недоверие, надежда и что-то еще, то, что Александр Иванович не видел в них очень давно.

— Это… та самая песня? — прошептала она. Гитара умолкла.

— Да, ты помнишь? То, каким я был?...

Лена не ответила. Ее глаза блестели — от дождя или от чего-то еще?

— Сейчас? После стольких лет молчания? Саша, я каждый день видела, как ты стираешь себя. Как засовываешь куда подальше все эти «глупости»: музыку, смех, бессонные ночи за чертежами. Но Артем… — голос дрогнул, — он родился, когда ты уже стал другим.

— Не настоящим?

— Нет, — Елена Павловна подошла и коснулась щеки мужа, ласково, медленно, как впервые. Сыновья, чувствуя неловкость, переглянулись, отворачиваясь.

— Ты настоящий. Просто, словно перегорел. Я думала из-за меня, быта, детей…

— Лен, а если я попробую вспомнить, какими мы были?

Впервые за много лет она посмотрела ему прямо в глаза.

— Попробуй.

В квартире повисла тишина. Даже Артем затих, чувствуя напряжение.

Александр Иванович медленно провел пальцами по струнам, издав мягкий, нерешительный звук.

— Боишься, что не получится? — спросила Лена, не отводя руку от его щеки.

— Да, — признался он. — Как будто… если я снова начну играть, все рассыплется. Эта жизнь, которую я построил.

— А может, наоборот? — Елена Павловна села рядом, беря его руку в свои. — Может, как раз тогда и соберется?

Гусь, наблюдавший за родителями, вдруг встряхнул головой, словно очнувшись.

— Мам, пап… я, пожалуй, пойду.

— Куда? — отец нахмурился.

— В гараж. Проверить антенну. — Он кивнул на окно, где за стеклами мерцали расплывчатые от дождя фонари. — Сегодня хорошая ионосфера.

Елена Павловна вздохнула, но не стала удерживать.

— Только не забудь поесть. В холодильнике котлеты.

— А мне можно с Гусем? — выпалил Артем.

— Нет, — твердо сказала мать. — Тебе скоро пора спать ложиться. Мальчик надулся, но Александр Иванович неожиданно подхватил его под мышки и посадил рядом.

— Зато можешь помочь мне вспомнить, как играть «Кузнечика».

Артем засиял. Гусь, уже надевавший куртку, задержался в дверях, глядя на них.

— Пап… — он колебался. — Если завтра будет сигнал, ты придешь?

Александр Гусаров замер. Потом кивнул.

— Приду.

*

В гараже было холодно и сыро. Гусь включил приемник, и сразу же в динамиках захрипел знакомый шум — помехи, пульсары, обрывки чужих голосов. Он настраивал частоту, когда дверь скрипнула.

— Не ждал тебя сегодня, — пробормотал он не оборачиваясь.

— Не помню, чтобы мы договаривались о встрече, — ответил голос Лись.

Гусь резко вскочил. В проеме стояла она — в промокшей ветровке, с прилипшими к лицу рыжими волосами, улыбаясь той самой улыбкой, которая сводила его с ума в каждом из миров.

— Как?!

— Ты передал сигнал. Я поймала. — Она шагнула внутрь, оставляя за собой мокрые следы. — Привет, космонавт.

24. Перерыв на техническое обслуживание

Неделю назад он видел, как дрожит, расщепляясь, реальность, исторгая из себя чуждый элемент – сознание его Лись. Гусь помнил все: и ту версию себя, что растворялась в воздухе, и боль расщепления, когда мир Зеркала отверг чужаков, и момент, когда реальности, наконец, синхронизировались.

Сема шагнул вперед, обнимая Лись за плечи. За секунду становясь таким же мокрым, точно только что сам прошел под апрельским дождем. Она стояла почти без движения, лишь в глазах горели мириады звезд, а теплое дыхание оседало на его щеке, даря ощущение настоящего.

— Мы сделали это, — прошептал Гусь.

— Нет, — Лись улыбнулась – той самой хитрой, лисьей улыбкой, которая всегда предвещала либо шалость, либо нечто гораздо более серьезное, и ткнула его пальцем в грудь.

— Ты сделал. - Ее голос звучал тихо, но так твердо, что даже дождь на секунду затих, будто прислушиваясь.

- Прошел сквозь пространство и время. Переписал мою мать. Сохранил нас. И, похоже, спас этот мир от вторжения бесконечного множества чокнутых лисиц.

Гусь хотел возразить, сказать, что без нее ничего бы не вышло, но Лись уже прижала палец к его губам останавливая.

— Теперь моя очередь.

— Твоя?

— Учиться. — Звездная плюхнула на стол рюкзак и вытащила учебник. — Мы договорились поступить в один вуз, помнишь?

Конечно, он помнил. Помнил, как за тот первый спонтанный поцелуй их обоих вызвали к директору, а он – отличник и гордость школы, попеременно краснея и бледнея, не знал, как объяснить, почему решил начать знакомство с новенькой с такого откровенного поступка.

Как узнавшая о происшествии мама всплеснула руками и долго смотрела на него, не находя слов, а отчим хлопнул по плечу и понимающе улыбнулся: «С первого взгляда, да?».

Как долго перешептывалась за спиной стая подружек Щегол, а сама Настя при встрече демонстративно отворачивалась, словно он нанес ей личную обиду.

Помнил шепотки за спиной: «Щегол не простит», «Как он мог променять Настю на эту ненормальную?»

Но все это не имело значения, потому что там в кабинете рыжая девчонка в растянутом свитере с кометами ответила на его поцелуй, а после уже у директора смело взяла за руку, переплетая пальцы: «Мы с ним на одной частоте».

Вот так просто – вдвоем в противовес всему миру. Тогда он понял: все получится, потому что его Лись рядом, но…

Но отец был прав – Зеркало затягивало. Звездная не хотела возвращаться – в мире отражения ее любили. Мать, Наталья Сергеевна, поощряла увлечение радиочастотами и то, что дочь всем занятиям предпочитала паяльник и микросхемы, а Виктор Звездный, хоть и так же, как в их реальности, как перчатки менял длинноногих фотомоделей, не забывал о «любимом Рыжике», беря ее с собой то в Сколково, то на выставки инноваций. А когда появился Гусь, Лись и вовсе потеряла стимул что-то менять.

А Сема разрывался – между воспоминаниями о настоящей жизни, с каждым днем в чуждом мире все больше походившими на сон. Между двумя Лизами, которые удивительным делом сплелись в одном теле. И между всеми вероятностями прошлого и будущего, которые он вобрал в себя, пройдя через границу. Он стал хуже учиться, не мог сосредоточиться на задаче, постоянно блуждал мыслями где-то далеко.

Тетради были испещрены не решенными формулами, а случайными набросками – траекториями звезд, фрагментами уравнений, обрывками фраз: «сингулярность», «обратная частота». Рука сама выводила символы, словно пытаясь зафиксировать ускользающее понимание. Учителя сначала снисходительно качали головами: «Любовь, молодость, первое чувство», потом начали беспокоиться: «Семен, ты же всегда был таким собранным...».

Все думали – дело в любви, но нет. Точнее, не только в любви. Обратная частота Зеркала подменяла сущность, вытягивая на поверхность то Гусарова-бунтаря, то межзвездного скитальца, а то и вовсе разочарованного скептика с другой стороны времени, уже прожившего почти всю жизнь. Иногда он просыпался с хриплым шепотом: «Я не должен был туда возвращаться». Или вскакивал среди ночи, чувствуя, как под кожей пульсирует чужое знание – словно в его памяти жили десятки других Семенов, каждый со своим прошлым, своими ошибками. Он пытался объяснить происходящее с ним Лись, но она не понимала.

- Это как Билли Миллиган – множественное раздвоение личности? — пыталась придумать объяснение Звездная, когда они шли в планетарий.

- Нет, — все объяснения казались неправильными, — скорее, как прохождение через облако нейтрино с постоянным изменением квантовой суперпозиции. Я – всегда я, но одновременно являюсь множеством других, и каждый из них одновременно существует и нет.

- Звучит интригующе и опасно, — Лись хихикнула, но взгляд остался серьезным. В ее глазах плескалось что-то новое – не прежняя беззаботность, а осторожное понимание.

- Боюсь, меня просто разорвет между мирами, — признался Гусь.

- Как сверхновую?

- Скорее, сразу как черную дыру.

- Тогда нам нужно придумать способ удержать тебя, — рыжие волосы взметнулись непокорным огнем.

- Просто вернись со мной, — он умолял почти каждый день, но девушка лишь пожимала плечами. Словно у Звездной Лисы был на все свой хитрый план. Как стабилизировать все его версии придумала тоже Лись. Именно она предложила максимально приблизить их настоящее к тому, что Лиза и Сема уже пережили.

— Давай вернем все как было.

— Ты имеешь в виду…

— Мы с тобой снова просто одноклассники. Никаких признаний, никаких поцелуев. Мы не торопим события – ведь в твоей реальности мы еще даже не… - Она недоговорила, но он понял.

Это было невыносимо. Каждый раз, когда их пальцы случайно соприкасались, когда она смеялась, запрокинув голову, когда ветер спутывал рыжие волосы и щекотал ими его щеку– Гусю хотелось схватить ее и не отпускать никогда.

— Давай установим правило, – предложил он однажды, стараясь говорить шутливо, хотя голос дрожал:

- Давай каждый раз, когда притяжение невыносимо открывать учебник по астрофизики, — предложил Гусь, а Лись смешно сморщила нос:

- Боюсь, школьной библиотеки не хватит до конца четверти.

Выходило так себе – особенно сложно давалось держаться на грани друзей, пресекая объятия и поцелуи. Когда ее смех становился слишком заразительным – он хмурился и открывал конспект. Когда он ловил себя на том, что слишком долго смотрит на ее профиль – она внезапно начинала рассказывать что-то о гравитационных волнах. Но каким-то чудом книг хватило, и они продержались до весенних каникул.

- Знаешь, а ведь здесь у нас неплохие шансы поступить в один вуз, — улыбнулась Звездная, когда они вместе поднялись на крыльцо дедовского дома в Рыбинске. – В твоей реальности у меня на это не было ни грамма, даже со всеми деньгами отца.

- В нашей реальности, — поправил Гусь, хотя с каждым днем родной мир казался все более и более далеким сном.

- Пообещай, что мы продолжим заниматься? – Лись потерлась щекой о его плечо.

- Боюсь, что ЕГЭ не отменят, даже для прошедших повторные курсы в сотне параллельных миров.

А потом был сарай старой метеостанции, зонд, улетающий в стратосферу, и Anser, настроенный на их частоту. Был поцелуй – уже не первый и не робкий, а голодный, истосковавшийся, но все равно замерший на пределе дозволенного, а потом голоса в эфире и песня – синхронная для двух миров и разных временных линий.

И вот сейчас они вновь стояли в гараже, где неделю назад Лись вернулась в свое тело и опять говорили об учебе, а не о чувствах. Словно привыкли за полгода отгораживаться друг от друга формулами и научными исследованиями.

— Далекий космос подождет, — заявила Лись. — Сначала — ЕГЭ.

— Ты серьезно? — Гусь удивленно поднял бровь. Но ему нравился этот тон, когда она говорила о невозможном так, будто это само собой разумеющееся.

— Ага. Потому что, — она ткнула пальцем ему в грудь, — кто-то втолковал моим предкам, что «астрофизик» — это профессия.

— И они поверили? — он хмыкнул, вспоминая долгие, почти истеричные споры с Натальей Сергеевной, пока Лиза была в коме, и обстоятельные разговоры с Виктором Звездным во время оснащения гаража под межпространственную радиорубку. Гусю казалось – взрослые не слышат, отмахиваются от мечты их дочери, выбирая за нее правильный, разумный, но совершенно чужой путь.

- Не поверили, конечно. Но дали шанс, — Лись ухмыльнулась. — А еще я сказала, что иначе сбегу с тобой в обсерваторию в Крым. Будем ночами смотреть за звездами, а днем развлекать туристов научными фокусами.

Гусь покраснел.

— Это – шантаж и сумасшествие. Хотя идея мне нравится.

— Нет, — Лись взяла его руку и положила на раскрытый учебник. — Это первая космическая скорость для выхода на нашу орбиту.

- Орбиту – любовь, — слова стиха сами сорвались с его губ. Впервые вслух прозвучало то, о чем два сердца знали давным-давно.

Лись закрыла глаза. Она тоже помнила все — где-то в параллельных мирах другие они выбирали друг друга снова и снова, сотни раз признавались и целовались под звездами, спорили о черных дырах и смеялись над глупостью взрослых. Но здесь, в этом гараже, пахнущем канифолью и апрельской сыростью, впервые двое странных подростков строили будущее — одно на двоих.

— Мы так и не выяснили, какая из нас лучше целуется… — прошептала она, поднимая на него взгляд.

Гусь закашлялся:

- Чего?!

— Помнишь? Гараж. Ты и рыжая, зеленоглазая, с веснушками. — Она шагнула к нему, вынуждая отступить, упираясь спиной в стену.

— Ты так и не ответил — параллельная я целуюсь лучше оригинала или…?

— Это было так давно. Думал, ты забыла… — прошептал он.

Лись прищурилась. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума.

— Звездные Лисы ничего не забывают. - Ее пальцы сжали ворот его толстовки, и мир сузился до теплого дыхания, смешивающегося с его, до дрожи в кончиках пальцев, до ослепительного понимания – их сердца вошли в резонанс.

Гусь не успел среагировать — Лись уже притянула его. Губы обожгли с такой яростью, будто она пыталась одновременно и наказать, и доказать — только она здесь настоящая, и никакие другие версии не имеют права сравниваться с оригиналом. Поцелуй был горячим, злым, лишенным малейшей нерешительности. В нем чувствовалась вся накопленная за эти месяцы тоска — зажатые эмоции, украденные прикосновения, тысячи невысказанных слов. Пробирающим до мурашек и бьющим под дых. Точно Лиза пыталась раз и навсегда стереть из его памяти все другие версии – остаться единственной. Гусь чувствовал — у него в сознании взрываются конденсаторы и перегорают микросхемы.

— Так-то лучше, — Лись отстранилась, облизнула губу, и этот простой жест перемкнул Семе мозги.

Их дыхание стало единым. Возбуждение покалывало кожу. Лись смотрела на него с вызовом — ее зрачки расширились, золотистые искры мерцали в зеленых глазах. Между ними зависло напряжение, похожее на предгрозовое, когда воздух наэлектризован до предела, и даже легкое движение может спровоцировать разряд.

— Так «квантовая теория»… — Гусь зачем-то прочел заголовок на развороте учебника, хватаясь за страницы параграфа, как за последний логический остов в иррациональном мире чувств.

— М-м, да… — Лись кивнула, не отводя взгляда и вновь облизывая губы.

Слишком долгая тишина буквально звенела между ними.

— Ты собиралась готовиться, — неуверенно начал он.

- А я и готовлюсь! — пальцы Лизы скользнули за ворот, коснулись его шеи.

— К чему?! — Гусь фыркнул, но не отстранился.

— К экспериментальной проверке закона притяжения.

Это было уже слишком. Учебник полетел на пол, когда он притянул ее к себе, а тонкие руки моментально обвили его шею. Губы встретились в жадном, нервном поцелуе, полном накопившегося напряжения.

— Мы… э-э… должны… учиться…— Лись прошептала прямо ему в рот, но ее пальцы уже впились в его волосы запутываясь. Он рассмеялся коротко, срываясь на кашель.

— Ладно. Давай учиться. - И поцеловал снова. Гораздо медленнее. Гораздо глубже. Провел языком по нижней губе, мучительно, чувственно, заставив ее сдержанно вздохнуть. Он узнавал ее реакции – настоящей «своей» Лись, ловил каждый вздох. А когда спустился, целуя шею – раздался смех. Тот самый, одновременно искренний и неуверенный. Сводящий с ума.

— Да, должны… — согласился еще раз, целуя снова и снова. Руки опустились на бедра, сжимая с такой силой, что Лись вскрикнула — но не от боли, а от дикого, первобытного желания, которое пульсировало между ними. Ее руки скользнули под его футболку, касаясь горячей кожи на спине, и он застонал, прижимаясь к ней всем телом. Между ними не оставалось места даже для воздуха — только жар, только это безумное притяжение, которое они уже не могли контролировать.

- Это опытные Гуси из других миров тебя научили? — начала Лись, но он перебил новым поцелуем, еще более глубоким и властным.

- Сема… - Лись оторвалась первой — губы покраснели, глаза блестели, а грудь тяжело вздымалась. – Стоп! Нам надо остановиться...

Гусь с трудом перевел дух, прижав лоб к ее плечу. Его тело дрожало, как перегруженный контур, готовый вот-вот перегорит.

- Черт. Да...

Они не двигались еще несколько секунд — просто стояли, пытаясь успокоить сердца, зная - один шаг — и все пойдет не по плану. Смотрели друг на друга — взъерошенные, разгоряченные, с бешено колотящимися сердцами. И когда, наконец, разошлись, воздух между ними дрожал — ненасытный, неудовлетворенный.

— Мы собирались готовиться к экзаменам.

— Пауза, — вдруг сказала Лись.

— Что?

— Несколько дней. Без встреч. Без… этого. — Она жестом обозначила пространство между ними, которое, казалось, физически вибрировало.

— Ты серьезно?

— Я очень серьезно! — Лись отскочила, поправляя одежду — Иначе мы все завалим, и мне все же придется идти в экономический.

Гусь хмыкнул:

— А если я не выдержу?

— Выдержишь. — Она уже натягивала рюкзак, но в глазах читалось то же безумие, что и у него.

— Иначе я лично вызову сюда всех альтернативных Лиз Звездных, и они сведут с ума не только тебя, но и весь мир.

Дверь гаража захлопнулась.

Следующий день Гусь провел дома, уставившись в учебник, где вместо формул видел только ее улыбку и на губах чувствовал вкус поцелуя. А Лись в своей комнате яростно решала задачу за задачей, подчеркивая ответы с таким нажимом, что рвала бумагу.

И каждый хотел побыстрее закончить этот перерыв на техническое обслуживание.

25. Экзамен по взаимной гравитации

Гусь сидел на скамье у школы, держа в руках старый отцовский блокнот. Тот самый с созвездием Лисички на полях. Рядом шуршала фольгой Лись, разворачивая очередную шоколадку с острым перцем.

— Что, космонавт, опять думаешь, как спасти мир?

— Не мир, — Гусь откинулся на спинку, глядя в неожиданно безоблачное для этой дождливой весны небо. — Просто хочу понять, почему он послал меня на каникулы в Рыбинск. Ведь можно было догадаться, что ты не отстанешь.

Рыжая довольно облизнулась и протянула ему половину плитки.

— Может, не всегда надо искать тайный смысл? Может, он просто хотел, чтобы ты нашел то, что искал сам.

— А что я искал?

Лись пожала плечами.

— Интерес. Жизнь на Марсе. Голоса далеких звезд. Но, кое-что нашел — Она ткнула пальцем в грудь, сначала себя, потом в него. Гусь фыркнул.

— Ты уверена, что это не побочный эффект помех?

— А ты уверен, что у тебя вообще был выбор? Меня же с самой Vulpecula прислали, а там покруче, чем на Вулкане с логикой расчетов, — Лись вскочила, отряхивая крошки со строгого темного костюма, такого непривычного, но навязанного матерью по случаю первого экзамена.

Гусь рассмеялся. Она стояла над ним, и рыжие волосы колыхались на ветру, будто маленькое пламя в сером мире. И вдруг он понял. Александр Гусаров послал его в Рыбинск не за ответами, не за зеркальным отражением другой реальности. Он хотел, чтобы сын научился жить с вопросами, так же как его отец. Так же, как и все в великом множестве миров.

Через двадцать минут начинался экзамен. Лись протянула руку, и Гусь сжал теплую, липкую от шоколада ладонь.

— Боишься? — спросила Звездная, без привычной улыбки. Тонкие пальцы в шрамах от паяльника мелко подрагивали.

— Нет.

— Врешь.

Они молча смотрели друг на друга. Одноклассники уже спешили в здание, желая «ни пуха ни пера» и посылая к черту. Школьный двор пустел.

— Что, если провалимся? — спросил Гусь. Целую вечность назад это был его главный страх – завалить экзамен, не поступить в МАИ. Но теперь, когда рядом стояла непостижимая девчонка с непослушными, вечно лезущими в лицо рыжими волосами — он знал: тесты, баллы и даже университет – ничто в масштабе бесконечно вселенной, пока на частоте 144.800 МГц звучит их общий смех.

- Всегда остается запасной план — сбежать в обсерваторию в Крым, — Лись чмокнула его в щеку, и Гусь рассмеялся.

Держась за руки, они вошли в аудиторию.

- Надо было дождаться в Зеркале результатов ЕГЭ, сейчас бы знали правильные ответы, — шепнула Лись, перед тем как сесть за соседнюю парту.

- Или попросить подсказки у Anserа, — ответил Сема.

- Звездная! Гусаров! Тишина, или будете отстранены! – призвала к порядку математичка.

Листы с тестами легли на парты. Напряженная тишина разбивалась лишь шелестом бумаги и скрипом ручек. Гусь пробежал глазами задания. Интегралы, пределы, параметры – все знакомое, но сегодня формулы казались чужими, как будто кто-то подменил математику на язык звезд. Он взглянул на Лись. Она уже склонилась над задачами, кончик карандаша быстро вычерчивал графики.

— Ты все это знаешь, — будто прошептала ему ее поза. И он вспомнил: ночь в гараже, ее пальцы, водящие по строчкам учебника, ее голос, многократно повторенный Anserом из наушников: «Если сомневаешься – представь, что это орбитальная траектория».

Карандаш заскользил по бумаге сам собой. Лись внезапно подняла глаза, и взгляды встретились. Она прищурилась, едва заметно подмигнула, а уголок рта дрогнул в улыбке. «Справился?»

Гусь кивнул: «Справился».

Он дописывал последнее решение, когда заметил, что Лись уже отложила ручку и сложила руки на коленях, терпеливо ожидая. Через секунду он сделал то же самое.

— Можно сдать работы? — спросил Сема поднимаясь.

— Можно, — тут же эхом повторила Лись, вставая следом. Они понесли листы к столу преподавателя бок о бок, шаг в шаг. Кто-то из класса захихикал, но шепот оборвался, когда Гусь обернулся – не зло, просто пресекая тех, кто завидует или не понимает.

— Выходите? — спросила учительница, принимая работы.

— Да, — ответили они синхронно и переступили порог.

Пустой коридор встретил гулким эхом. Сема сделал шаг, и Лись тут же перехватила его ладонь, сплетя пальцы в замок.

— Без ошибок? — спросила она.

— Без ошибок, — подтвердил он. Рыжие волосы колыхнулись, когда она резко развернулась:

— Ты даже не проверил!

— А ты проверила?

— Нет, — Лись рассмеялась. — Но я знаю.

Они замерли под высокими школьными окнами. Внезапно Гусь потянул ее за руку, и Лись шагнула навстречу.

— Осталось только поступить, — прошептал он, касаясь ее лба своим.

— Осталось только жить, — поправила она, закрывая глаза.

Гусь улыбнулся, целуя пахнущие апельсиновой жвачкой губы. И правда — жить. Не метаться между мирами, не искать ответы в зеркальных отражениях. Просто быть вместе, идти рядом, говорить и слышать на одной волне.

*

Зал школы сверкал гирляндами, а Гусь в непривычном новом костюме ерзал на стуле возле стола с шампанским, когда вдруг увидел своих родителей. В дверях стояли Александр Иванович и Елена Павловна, держащая за руку нетерпеливо подпрыгивающего и норовившего вырваться Артема.

Сидевшая рядом Лись пихнула Сему локтем вбок:

- А он стал похож на живого человека.

- А раньше был на кого?

- Ну… - Лись пожала плечами, — на андроида, функционирующего ради великой цели. Или…

Она склонила голову, задумавшись, а рыжие волосы, хоть и собранные по случаю выпускного в высокую прическу, своевольно выбились из шпилек со звездами, чтобы защекотать шею Гуся.

- Поняла! – рассмеялась Лись громче, чем позволяли приличия, и Настя Щегол смерила ее осуждающим взглядом.

- Твой отец был плоским двухмерным отражением, а теперь приобрел объем, — шепнула Звездная, оставляя на его щеке тепло дыхания и аромат апельсиновой жвачки.

А Гусь просто кивнул. Такими родителей он не видел со времен давно забытых детских фотографий. Сема помахал вошедшим рукой. Младший брат восторженно вскрикнул и, наконец, вырвался на свободу, припустив к старшему через весь зал и чуть не сбив с ног оказавшуюся на пути следования математичку.

- Мама сказала, я могу сегодня взять твой светильник со звездным небом, потому что ты все равно дома ночевать не будешь! – выдал Тема, без спроса запрыгивая на колени и вызывая громкий смех Лись.

- Смотри-ка, Гусь из дома – мыши в пляс, — улыбнулась рыжая Лиса и подмигнула мелкому парнишке. Тот в ответ подозрительно прищурился:

- Тебе он тоже нравится, да?

- Очень! – подтвердила Лись, и Гусь был уверен – речь шла совсем не о ночнике с картой звездного неба.

Артем и Лиза затеяли какую-то шуточную перепалку-аукцион, в котором стоимость светильника стартовала от двух апельсиновых жвачек, но весьма быстро подпрыгнула до часа игры на приставке и рации, передающей голоса настоящих инопланетян. В другое время Семен обязательно бы поинтересовался, что за внеземная цивилизация вышла на контакт со Звездной и точно ли надо втягивать семилетнего непоседу в очередную околонаучную авантюру, но сейчас внимание выпускника привлекло другое.

У входа в зал Александр Гусаров что-то шепнул его матери, а потом притянул к себе, обняв за талию, и поцеловал. Не привычным супружеским поцелуем в щеку, а по-настоящему – нежно, хоть и в рамках приличий, как будто они снова были теми двадцатилетними влюбленными с кассетной записи. Елена Павловна засмеялась, положив голову ему на плечо.

- Ооо! – выдохнула Лись и даже привстала с места. Следом за родителями Гуся в двери вошли Виктор Звездный и Наталья Сергеевна. Сдержанные, отстраненные, но забывшие разногласия и обиды ради единственной дочери.

- Не думала, что они смогут хоть что-то сделать вместе, — Лиза скептически сморщила нос, но Гусь видел – она довольна.

- Кажется, они почти помирились, пока ты была в коме, — одобряюще шепнул он.

- Знала бы о таком эффекте, скакала бы между мирами, как умалишенная, — фыркнула Лись. — Ну что, все еще сомневаешься, что перезапись работает? Или предпочел бы оставить как было?

Гусь не ответил. Он просто крепче обнял ее, чувствуя, как бьется сердце под тонкой зеленой тканью. Артем показательно скривился от взрослых нежностей, но с коленей не слез.

- Лиська, а как ты понимаешь язык инопланетян? Я же немаленький, понимаю, что они не по-русски говорят! – парнишка требовательно дернул девушку за рукав, возвращая себе внимание.

Лись с таинственным видом, наклонилась к Артему: — А у меня есть секретный дешифратор! – и жестом профессионального фокусника вытащила из сумочки жевательную резинку, на этот раз клубничную. На удивленный взгляд Гуся, тихо пояснила:

- Ничего не могу с собой поделать, привыкла в Зеркале. Надеюсь, мы квиты и другая я теперь любит шоколад с перцем.

Сема фыркнул, а Тема уже недоверчиво рассматривал упаковку:

— А почему тогда инопланетяне на обертке похожи на покемонов?

— Потому что это их дальние родственники. Эволюция, Тема, все сложно! Но будешь учиться, как твой брат, и однажды все узнаешь, — и глазом не моргнула Лись.

В этот момент из динамиков полилась медленная мелодия — та самая, под которую всегда танцевали выпускники перед началом торжественной части. Гул голосов стих, свет в зале приглушили, оставив только мерцание гирлянд и мягкое сияние проектора, рассыпавшего по потолку россыпь искусственных звезд.

— О, — протянула Лись, резко обернувшись к Гусю. — Начинается.

Он почувствовал, как его ладонь внезапно стала пустой — Звездная ловко выскользнула из объятий и встала, разглаживая складки платья. Не взбалмошная, чокнутая, рыжая Лиса в растянутом свитере и копной непослушных волос, а прекрасная изящная девушка в изумрудном наряде, подчеркивающем колдовские искры в зеленых глазах.

— Ты же знаешь, что я не умею, — смущенно пробормотал Гусь, вставая следом.

— Никто не умеет, — фыркнула Лись, схватив его за руку и буквально вытягивая на танцпол. — Главное расправь свои крылья и не отдави мой хвост!

Гусь оглянулся — большинство одноклассников двигалось неловко, будто стесняясь собственных рук и ног. Настя Щегол с невозмутимым видом вела за собой растерянного Димку, который смотрел не на нее, а вниз, чтобы случайно не наступить на длинный шлейф платья. Кто-то уже отдавил своей даме ногу, чем вызвал возмущенное шиканье и приглушенный смех.

Даже родители перестали шептаться и с улыбкой наблюдали за происходящим.

— Ну? — Лись подняла на него взгляд, и в ее глазах вспыхнули все звезды разом — и огни гирлянд, и проекция с потолка, и те далекие огни созвездия Vulpecula, что светили ему весь этот учебный год в каждом из множества миров.

Гусь обреченно вздохнул, но пальцы сами сомкнулись вокруг ее ладони. Зал школы, утопающий в мерцании гирлянд и мягком свете проектора, казался теперь не просто помещением, а порталом в другой мир — тот, где все шло так, как должно. Гусь чувствовал, как ладони потеют, а сердце бьется в такт медленной мелодии, но Лись, казалось, не замечала его неуклюжести. Первые движения под музыку были нестройными, опаздывали на такт и путались, пытаясь угадать шаги партнера. Но когда Лись внезапно рассмеялась, наклонив голову ему на плечо, и шепнула:

- Люблю тебя, космонавт, — Гусь понял, что именно таким и должен быть их первый танец. Ужасным и идеальным одновременно.

— Знаешь, я ведь представляла этот момент, — призналась она тихо, так, чтобы слышал только он. — Только в моей версии ты был в скафандре, а я — в платье из звездной пыли.

— А инопланетяне аплодировали?

— Конечно. И Тема командовал парадом.

Лиза прижалась ближе, обвив его шею руками. Их движения стали медленнее, неуверенность растворилась в тихом смехе и тепле дыхания. На танцполе другие пары тоже расслабились – кто-то кружился, кто-то просто покачивался в такт музыке, а Димка и Настя и вовсе выясняли отношения, так и не сумев найти общий ритм.

На миг отведя взгляд от Лись, Гусь посмотрел на родителей. Темка сидел на руках отца, а мама вытирала слезы радости. Александр Гусаров не сводил со старшего сына гордого взгляда, и Гусь понял, что больше не ищет трещин в зеркале.

26. Просто звезды

Кухня деда этим летом превратилась в лабораторию: на стене — карта звездного неба с выделенными фломастером созвездиями Лебедя и Лисички, на столе — новый стратосферный зонд и передатчик, собранный из остатков старого оборудования и купленных на скопленные средства деталей. Лись паяла за столом очередную микросхему, изредка прислушиваясь к передаче в наушниках.

Тихо гудело радио, настроенное на их частоту. На этот раз в эфире не было голосов из параллельных миров — только редкие позывные далеких станций. Гусь сел рядом, протянул банку холодного кваса. Их пальцы ненадолго соприкоснулись — без прежней нервозности, но с привычной теплотой, которая появилась после всех их безумных приключений.

— Знаешь, что смешно? — Лись откинулась на спинку стула, глядя в потолок. - Можно было подумать, что после всей этой истории с Зеркалом звезды станут обычными. Но нет. Они все также манят.

— Потому что ты все та же Звездная Лиса, — Гусь дотронулся до ее веснушчатой щеки.

Она рассмеялась, толкнула его плечом:

— Не отвлекай инженера! Через час запуск!

Сема хмыкнул, перепроверяя расчеты в тетради:

- В первый раз нам просто повезло. Если ошибемся опять, соседи подадут на нас в полицию за нарушения общественного порядка.

— Если он снова упадет в водохранилище, я лично за ним нырну, — заявила Лись, лениво толкая Гуся под столом босой ступней.

— А я тебя потом вылавливать буду, — пробурчал он, не отрываясь от расчетов. - В прошлый раз ты чуть не увязла в водорослях.

— Вранье! Я просто изучала местную фауну.

- Скажи еще, что обнаружила племя рыбинских русалок, и нас точно сдадут как местных сумасшедших.

Она хохотнула, и Гусь не мог сдержать улыбку. В памяти всплыла прошлая неделя: мокрый передатчик, проклятия, рыжая мокрая Лись, вылезающая из воды с тиной в волосах и торжественно протягивающая ему грязную коробку со словами: «Вот, космонавт, мы поймали сигнал из самой глубины. Правда, не космоса, а большой лужи».

Из дверей раздался хриплый смех.

— Ну что, молодые идио… почти взрослые люди, — Иван Семенович выставил на стол поднос с кружками свежезаваренного чая и бутылку с желтой жидкостью. Экзамены сдали, уже можете и мое ракетное топливо попробовать. Экологически чистый продукт, между прочим.

— Дед, в прошлый раз после твоего угощения Лись два часа уверяла, что в сарае поселились инопланетяне.

— Неправда! Речь шла о космических домовых, а, точнее, спутниковых! Я все помню!

- А как заманивала соседского кота в Anser-2, смазывая корпус так называемым ракетным топливом?

Она фыркнула, но пальцы уже обвили его запястье, теплые и цепкие, в шрамах от паяльника и звездной россыпью веснушек на бледной коже. Гусь не спорил, улыбаясь и вспоминая тот вечер — смех Лись, размытый звездами взгляд, и то, как она прижималась к нему, мурлыча что-то о «квантовой запутанности душ».

— Ладно, хватит болтать, — Звездная вскочила, тряхнув рыжими волосами. - Давай запускать!

Гусь кивнул, беря в руки пульт. Этот зонд был другим — не аварийным передатчиком, не криком в пустоту параллельных миров. Просто общий проект, их мечта, поднятая в небо на гелиевом шаре.

Задний двор дедовского дома пах нагретой за день землей и яблоками. Подсолнух, тот самый из семечка в конверте, вымахал выше Гуся на голову, тяжелый и золотой.

Проходя мимо, Лись ласково тронула лепестки.

— Ты вырастил красивое солнце, космонавт.

Гусь подошел сзади, обнял за талию, прижимая подбородок к непослушным рыжим волосам.

— Знаешь, что еще красивое?

— Ммм? – промычала Лись, не торопясь поворачиваться.

— Ты... как сверхновая, — прошептал Гусь, чувствуя, как смешно и правдиво это звучит одновременно. — Взорвалась в моей жизни и осветила все. Даже тени стали ярче.

Лись замерла, потом медленно повернулась в его объятиях. В наступающих сумерках ее глаза казались темными, но Гусь знал — если подойти ближе, в них можно разглядеть тот же огонь, что и в дальних звездах, которые она так любила.

— Это ты меня пародируешь? — она ткнула его в грудь, но голос дрогнул.

Он рассмеялся, но смех застрял в горле, когда Лись вдруг встала на цыпочки и прижалась лбом к его виску.

— Ладно, хватит лирики, — прошептала она, но не отстранилась. — А то я начну говорить, что твои глаза — как черные дыры и меня уже не отпустят.

Гусь не ответил. Просто притянул ее ближе, чувствуя, как сердце бьется в унисон с его собственным — быстро, неровно, будто их пульс тоже был частью какого-то космического сигнала.

Из-за спины раздался покашливающий вздох.

— Молодые романтики, — проворчал Иван Семенович, поправляя антенну на крыше сарая. — У вас там на орбите чувств еще есть место для бескрайнего космоса?

Они разомкнули объятия, но рук не разняли, вместе дойдя до сарая.

— Готов? — Лись протянула Гусю пульт.

Сема кивнул.

Шар медленно наполнялся гелием, растягиваясь, как медуза, пойманная в невидимую сеть земного притяжения. Зонд дрожал на ветру, будто нервничал перед полетом.

— Пять... четыре... — начала Лись, и Гусь подхватил, чувствуя, как дед присоединяется к обратному отсчету своим хрипловатым басом.

— Три... два...

— Один! — они крикнули хором.

Шар рванул вверх, унося с собой мечту — не крик в пустоту, не попытку докричаться до других миров. Просто фрагмент общей истории, поднятый так высоко, что он почти касался звезд.

Они стояли, запрокинув головы, пока белый шар не превратился в крошечную точку, а потом и вовсе исчез в лиловом вечернем небе.

— Думаешь, долетит? — тихо спросила Лись.

Гусь посмотрел на нее — на веснушки, на упрямый вздернутый нос, на след от паяльника на пальцах.

— Обязательно, — сказал он. — Все, к чему Звездная лиса прикладывает лапу, долетает. Рано или поздно.

Лись рассмеялась и прижалась к его плечу.

А над ними в темнеющем небе, зажигались одна за другой звезды — будто кто-то там, в бесконечности вел свой обратный отсчет.

Они лежали на крыше и слушали сигнал нового Ansera — чистый, без помех. Просто сигнал. Просто их звезды. Просто лето. Просто Рыбинск и двое странных людей, которые нашли друг друга среди бесконечности миров

— Шевцов в МАИ обещал лабораторию для студенческих проектов, — вдруг сказал Гусь.

- Сомневаюсь, что после происшествия с радио в его кабинете, он допустит меня до чего-то мощнее лазерной указки, — усмехнулась Лись, а Гусь пожал плечами.

- У него нет выбора. Если ты с помощью вешалки и консервных банок чуть не переписала весь мир, то лазерная указка уже неплохое начало. Более технологичное.

Лись улыбнулась:

— Ты все еще мечтаешь о космосе?

— Нет, — он повернулся к ней. – Космос уже здесь.

Она рассмеялась и вдруг притянула его за воротник.

— А знаешь, что самое классное? Теперь у нас есть время. Вечность, если надо. Чтобы запускать зонды, спорить о физике, пить дедовское ракетное топливо…

— И не теряться, — договорил он.

Лись улыбнулась — той самой улыбкой, что когда-то свела его с ума.

— Никогда, — пообещала она. – Всегда вместе и на одной частоте.

Где-то там, в параллельных мирах, их другие версии повторяли те же слова. А в этом мире губы сливались в поцелуе под теплым рыбинским небом, пока дед Иван Семенович внизу громко возмущался, что — «В руках этих влюбленных идиотов будущее российской науки».

*

Два года спустя

Лись швырнула на стол распечатку сигнала. Декан вздохнул, поправил очки:

- Звездная, снова вы и ваши безумные идеи… — он приготовился отчитывать неугомонную студентку, как вдруг замер.

— Вы уверены в этих данных?

Стоявший поодаль Гусь кивнул. Через час в кабинете уже сидели три профессора с кафедры астрофизики. А вечером Лись и Гусь устроили тайный пикник на крыше МАИ.

— Нас взяли в проект, — прошептала Лись.

— Нас.

Он смотрел на нее — рыжую, неугомонную, безумную девочку, которая когда-то ворвалась в его жизнь как метеор.

— Лись…

— Да?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что заставила меня посмотреть на звезды.

Она рассмеялась и толкнула его плечом:

— Смешной космонавт. Ты и сам бы до этого додумался.

Но он знал — нет. Без нее он так и остался бы Гусем — правильным, скучным, летящим по четкому маршруту. Без нее не было бы ни звездных карт на стенах сарая, ни паяльника в руках, ни этого странного, необъяснимого чувства, будто гравитация — это не закон физики, а просто сильная привязанность.

Теперь они были двумя синхронными пульсарами — мигающими в унисон, посылающими сигналы сквозь тьму, незримо связанными, даже когда их разделяли световые годы.

Где-то далеко в созвездии Vulpecula, две звезды синхронно вспыхнули, словно подмигивая.

Эпилог. Старый радист

Ночь в Рыбинске была тихой. Только сверчки трещали в траве, да где-то за рекой кричала сова. Иван Семенович сидел на крыльце, глядя на звезды. В доме было тихо — Гусь с Лись уехали в город, завтра у них первая лекция в МАИ.

А старик потягивал из мятой металлической кружки «ракетное топливо» и то ли пел, то ли бормотал под нос стихи, которых не мог знать:

Это «Ломоносов» на связи, прием, прием! Я передаю для вас ночью один безумный сон:там, где Большая Медведица хвостом махнет в пустоту,рыжая Лись в наушниках шепчет «Гусь, я тебя найду».

А в Рыбинске дожди, подсолнух высок, а радиоволны, как мосты, тянутся на восток.

Где старый радист услышал эти слова, мог поведать только Anser, давно ставший космической пылью среди бесконечного множества звезд.

Иван Семенович Гусаров потянулся к старому транзисторному приемнику, стоявшему на ступеньках. Покрутил ручку настройки, привычно щелкая по диапазонам. Шум, треск, обрывки голосов… Ничего необычного.

— Ну и ладно, — хрипло пробормотал он. — Может, и к лучшему.

Но перед тем как выключить и пойти в дом, в последний раз провел пальцем по шкале — и вдруг в эфире раздался знакомый голос.

«Прием, прием, это «Ломоносов-5» на связи…»

Дед замер.

Голос был его собственный, но чуть более хриплый, с легким казахским акцентом.

- Ты там еще не сдох, старик? А то я тут в музее новую экспозицию делаю — «Как совковые радисты с космосом говорили». Школьники в восторге, особенно когда рассказываю, как в восемьдесят девятом мы на Байконуре…»

Иван Семенович фыркнул, но пальцы сами сжали кружку крепче.

— Дурак ты, брат, — пробормотал он, подняв голову к звездному небу. — Восемьдесят девятый мы не на Байконуре провели, а собирая «Урал» на Хорошовке.

Из приемника донесся смех — точь-в-точь его собственный.

- Главное — история красивая. Кстати… — в голосе вдруг появилась нотка серьезности, — …а у тебя там они как? Живы? Здоровы?

Дед посмотрел на окно кухни, где на холодильнике еще висел детский рисунок Гуся — кривая ракета с надписью «Деду в космос».

— Живы, — ответил он тихо. — И даже влюбились, представляешь?

- Вашему миру повезло, — рассмеялся голос.

- Ладно, мне пора — тут уфологи с экскурсией подлетели, опять будут контакт устанавливать. Им бы знать то, что мы, да, старина?! Будем?

Иван Семенович поднял кружку, звякнул ею по корпусу приемника.

— За науку.

Где-то в бесконечности два Ивана Семеновича чокнулись через пространство и время. Эфир захлебнулся помехами, голос пропал. Дед еще минуту сидел, прислушиваясь к тишине, потом достал из кармана потрепанную фотографию: молодой он, жена, и между ними маленький Сашка, их сын, который потом станет отцом Гуся.

- Вот бы найти мир, где нам повезло, Аня… — палец с обломанным ногтем нежно обвел контуры женской фигуры. А затем Иван Семенович поднялся, кряхтя.

– А что я, собственно, теряю? – спросил старик, подмигнул звездному небу и отправился в сарай, где в ящике хранились переделанный передатчик — тот самый, который когда-то ловил голоса из «Зеркала».

*

Старик стоял посреди сарая, где пахло паяльной канифолью и старыми книгами. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели досок, рисовал на полу причудливые узоры, будто карту неизведанных созвездий. В углу под слоем пыли лежал тот самый ящик — деревянный, с выцветшей надписью «Инструменты», где на самом деле хранилось куда более ценное.

«А что я, собственно, теряю?» — повторил он про себя, смахнув паутину с крышки. Пальцы, покрытые шрамами от ожогов и порезов, дрожали, когда он доставал передатчик. Прибор был весь в царапинах, с прикрученной скотчем ручкой настройки, но дед держал его как святыню — последний мост в те миры, где все могло быть иначе.

Скрипя половицами, он вернулся на крыльцо. Ночь была на редкость тихой — даже сверчки притихли, будто затаив дыхание. Дед подключил аппарат к аккумулятору, и лампы медленно разгорелись оранжевым светом, отбрасывая тени на его морщинистое лицо.

- Ну-ка, давай найдем тот мир, тот единственный... — он повернул ручку, и эфир ожил треском и шумами. Пальцы, помнящие каждую частоту, сами нашли нужную настройку.

- Эх, Анюта, нам ли быть в печали… — пробормотал он давно забытую присказку. Как вдруг приемник отозвался тихим, теплым голосом:

— Ваня? Это ты?

Сердце старика сжалось так сильно, что он инстинктивно схватился за грудь. Этот голос... Он слышал его последний раз тридцать лет назад в больничной палате.

— Ну здравствуй, ненаглядная, — прохрипел, и кружка с «ракетным топливом» задрожала в руке, расплескивая капли на потертые штаны.

Эфир рассмеялся — тем самым смехом, что когда-то наполнял их дом теплом и жизнью, а его душу безграничной любовью: — Я тут радиорубку в саду устроила. Помнишь наш старый дуб? Теперь на нем антенна, а под ним беседка. Люблю по вечерам посидеть, помечтать вспоминая. Ты же знаешь, как я любила твои байки про космос?

Дед закрыл глаза, представляя ее — седые волосы, собранные в небрежный пучок, домашнее платье с пятном от малинового варенья, тапочки на босую ногу…

— Я просто красиво врал, чтобы тебя повеселить, — выдавил он, чувствуя, как по щеке скатывается слеза, а перед глазами мутнеет совсем не от выпитого.

— Как всегда. — В ее голосе звенела улыбка, внезапно обернувшаяся тихим серьезным вопросом: — Ты там... не один?

Иван Семенович посмотрел на темное окно кухни, вспомнил, как еще утром Гусь и его рыжая подруга гомонили, подшучивая над стариком и собираясь на учебу. Улыбнулся, погладив обновленные перила крыльца, сделанные в прошлом месяце сыном, и сморгнул слезу умиления, заметив маленькую ракету из пластилина, оставленную под навесом беседки непоседой Артемом. Провел пальцем по пожелтевшей фотографии, где они с Аней еще молоды и вместе, а между ними — маленький Сашка.

— Есть рыжая лиса-хулиганка и влюбленный в нее внук, который умнее меня. Есть мелкий сорванец, который еще задаст жару этому миру. И у нашего Саши все хорошо. Как ты и хотела.

Тишина в эфире длилась так долго, что он уже подумал: потерял связь. Но потом раздалось едва слышное:

— Значит, хоть в одном мире у нас сложилось...

Он представил, как в том далеком мире седая женщина в видавших лучшие дни наушниках прижимает к груди ладони, а по ее щекам текут такие же слезы.

— Аня... — начал он, но передатчик вдруг захрипел, помехи поползли по частоте. — Нет-нет, подожди!

Но связь рвалась. Последнее, что он услышал — легкий поцелуй, переданный через статику, и шепот:

— Я рада за тебя, радист...

Эфир захлебнулся белым шумом. Дед сидел, сжимая в руках фотографию, а в ночном небе над Рыбинском медленно плыли облака. Где-то в параллельном мире под старым дубом женщина выключила приемник и улыбнулась сквозь слезы. В саду трещали сверчки, и было так похоже на тот вечер, когда они молодыми сидели здесь, мечтая о звездах. А радио на частоте 144.800 мГц во всех мирах передало в эфир обрывки стиха:

Где-то в черной тиши, среди шифров и цифр,пульсирует свет светил —наш с тобой ориентир.

Сквозь помехи и гул, сквозь космический лед,твой смех меня сквозь миры вернет.

Прием, прием, сигнал слабеет, Уже не расслышать слов.Два сердца слышат. Два сердца верят —Их орбита – Любовь.