Лир. Первый шаг

Глава 1

В мире двух лун царила ночь. Облака, плывущие по небу, прятали то одну луну — кроваво-красную, то другую — лазурно-синюю. Лишь изредка случалось так, что они вместе сверкали на небосводе. Но бывало и обратное: землю накрывала кромешная тьма.

На границе Королевства Девирии и провинции Божар, некогда входившей в Роданскую империю, тени скользили по небольшой долине. Посреди неё стояла огромная крепость — осколок старого мира, след былой мощи исчезнувшей империи. На стенах несла дозор стража, а командовал ею дежурный маг Борд.

Сейчас он сидел в караулке и читал письмо от сына. Сын писал, что его проверили на Дар — и он оказался одарённым. Но поехать учиться в этом году не сможет: болеет матушка. Борд читал строки письма снова и снова, чувствуя, как между радостью и гордостью за сына пробивается тяжелое чувство вины — он был так далеко, когда был нужнее всего. Он пытался убедить себя, что служба важна, что кто-то должен стоять на страже, но мысли возвращались домой, к жене и сыну. Он перебирал в уме, кого бы попросить присмотреть за ними, но понимал: никого близкого не осталось. Все были заняты, а Картен сейчас служил у лорда в тихушниках. Внутри росла тревога, неотвязная и тяжелая, будто предчувствие беды.

Борд решил выйти и лично проверить посты — возможно, чтобы отвлечься от мыслей или найти среди ночной тьмы хоть какую-то определенность. Едва он оказался снаружи, как что-то прижали к его лицу. Судорожно вдохнув сладковатый запах ленивицы — горной травки, растущей на склонах, — он почувствовал, как сознание начинает уплывать. Борд с отчаянием попытался поднять тревогу, метнуть вверх заклинание огненного шара, но сил не хватило. Он лишь бессильно пошатнулся и упал прямо в руки двух теней, стоявших позади.

Лазутчицы Девирии знали своё дело — уже много лет подряд в провинции Божар пропадали маги. В этот раз не повезло Борду. Мысль о семье, о том, что он так и не сумел защитить их, жгла сильнее страха. Так и не успел он никого попросить помочь, а теперь, после его исчезновения, и вовсе некому будет это сделать.

Утро ударило по крепости не рассветом, а криком:

— Где он?! Куда пропал?! — сотник Вейл ворвался в караулку, будто хотел снести стены. — Сбежал, гад?! Продался этим Девирийкам?!

Стражники жались к стенам, пряча глаза. Все и так знали: Борд не из тех, кто бежит. У него сын, больная жена — куда он побежит? Но спорить с Вейлом никто не хотел: когда сотник заводится, лучше стоять тише воды.

— Ну?! — рявкнул Вейл, обводя взглядом застывших солдат. — Кто-нибудь видел, как он уходил? Или он просто растворился, как туман?!

Один из стражников, совсем молодой, едва слышно пробормотал:

— Он выходил проверить посты… и пропал.

Вейл резко развернулся, лицо пошло багровыми пятнами:

— «Пропал»! — передразнил он. — А потом ноги сделал! Пока я не получу доказательств обратного, для всех он — дезертир! И пусть магистры сами разбираются, куда делся их маг!

Тишина легла на караулку — тяжёлая, колючая. Молодой стражник сжал кулаки, но не стал спорить. Спорить сейчас — значит только подлить масла. Все знали: Борд не сбежал. Его забрали. Но кто и зачем — об этом пока никто не хотел думать вслух.

Вейл уже вышагивал к выходу, бормоча себе под нос:

— Сейчас напишу рапорт. Пусть знают, что у нас тут не крепость, а проходной двор.

Картен двигался к дому давнего друга, шагая осторожно, как человек, привыкший не оставлять следов. В груди теснилась тяжесть, с каждым шагом она только росла. Борд всегда был рядом в трудные дни, и Картен чувствовал, что обязан ему слишком многим. Теперь же Борд исчез прямо из пограничной крепости во время дежурства. Никто ничего не видел, но начальник, сотник Вейл, тот самый, что вечно ненавидел Борда, поспешил обвинить его в измене и бегстве к Девирийкам. Грязная, двуличная скотина, с отвращением думал Картен. У Борда сын, красавица-жена, и та недавно слегла с магической лихорадкой. Лекарства стоят безумно дорого. Картен пытался гнать прочь подозрения, и сам доложил сюзерену, магистру Астору: Борд не мог сбежать. Все знали, куда исчезают маги, даже те, кто силён, как Борд — ночные пташки Девириек не оставляют следов. Теперь из-за Вейла семье Борда не видать пенсиона, пока не закончится разбирательство. Картен шёл, чувствуя вину и тревогу: кто, если не он, должен принести родным друга страшную весть?

Уставившись бессмысленным взглядом в стену, сидел молодой парень . Только вчера он похоронил мать, а сегодня, старый друг отца, принёс страшную весть. Пропал. Папа пропал. Исчез во время дежурства. Всем в провинции известно, куда пропадают маги. А эти скоты заявили, что он дезертир. В голове кружилась сотня мыслей. Ни сил ни желания жить не осталось, он встал и пошел на выход. Может в другой жизни будет лучше, - подумалось ему.

Лир шёл, не разбирая дороги, шаркая ногами по мокрой земле, пока город не остался позади, а тропинка не вывела его к обрыву. Здесь берег не был пологим и тихим — он обрывался вниз отвесной скалой, далеко внизу, река билась о камни, бурлила и пенилась, будто злилась на весь мир.

Ветер хлестал по лицу, трепал волосы, но Лир не чувствовал ни ветра, ни холода. Он подошёл к самому краю, где земля кончалась, и посмотрел вниз. Там, в этой бешеной воде, всё должно было закончиться. Он встал на самый край, где под подошвами уже не было земли, только острый камень и пустота. В голове стало вдруг удивительно тихо — ни мыслей, ни слов, ни криков. Только этот холодный воздух и шум воды далеко внизу.

Лир зажмурился, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и тихо прошептал:

— Мама, я иду к тебе...

Кабинет магистра Астора пахнул старой кожей, пергаментом и горьким дымом от настольной лампы. Пламя подрагивало, будто в комнате тянуло сквозняком, хотя окна были закрыты наглухо. Картен остановился у порога, привычно не стуча: Астор терпеть не мог церемоний.

— Закрой дверь, — не поднимая глаз от бумаг, бросил магистр. Голос звучал ровно, но в нём уже звенела та самая нота, после которой начинались дела, от которых не отказывались.

Картен щёлкнул задвижкой. В коридоре мгновенно стало тише, будто крепость на секунду затаила дыхание.

— У лорда срочная потребность, — продолжил Астор, наконец поднимая взгляд. В его глазах не было ни сочувствия, ни холода — только расчётливая усталость человека, которому приходится выбирать меньшее из зол. — Нужен одарённый юноша. Не старше шестнадцати, с проявленным даром, но без жёсткой привязки к школе. Желательно, чтобы был один, без сильной родни, которая начнёт качать права.

Картен почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Слова легли прямо на свежие мысли, будто кто-то подслушал.

— Один? — переспросил он, стараясь, чтобы голос не выдал ни напряжения, ни поспешности.

Астор чуть наклонил голову, словно оценивая, стоит ли объяснять.

— Да. Дело тонкое. Не боевое, но рискованное. Нам нужен тот, кого можно взять под крыло, не поднимая шума. Лорд не хочет привлекать внимание ни своих, ни чужих. Если родня начнёт требовать гарантий — всё сорвётся.

Картен кивнул, будто всё это укладывалось в привычные рамки. А в голове уже стояло другое: Лир. Тихий, упрямый, с даром, который мерцает, как сырой огонь. И сейчас, когда отец пропал, а мать умерла, у него действительно не осталось никого, кто мог бы «качать права».

— Есть кто-то на примете? — спросил Астор, снова склоняясь над бумагами. — Времени мало.

Картен помедлил ровно столько, чтобы это не выглядело как поспешность, и ответил:

— Есть. Сын Борда. Лир. Дар нестабильный, но настоящий. И… он сейчас один.

Астор замер на секунду, будто имя Борда отозвалось в нём чем-то личным. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Пусть будет он. Приведи его сегодня.

— Сегодня? — повторил Картен. Он хотел сказать «он только что узнал про отца», но слова застряли где-то в горле, потому что он сам знал: откладывать нельзя. В таких делах «сегодня» означало «сейчас».

— Сегодня, — твёрдо повторил Астор. — И, Картен… — он наконец поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на предупреждение. — Не обещай ему ничего. Скажи только, что дело особо важное, по личной просьбе Лорда. Запомни: именно просьбе не приказа!

Остальное — не наша забота.

Картен снова кивнул, хотя внутри всё сжалось. Он не собирался обещать. Но и не собирался оставлять парня одного. Но личная просьба это серьёзно.

Он развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. Он почти побежал по коридорам, проталкиваясь сквозь снующих по делам магов и стражников, не отвечая на оклики, не замечая косых взглядов. К дому Борда — быстро, пока это предчувствие не превратилось в правду.

Дверь была приоткрыта. В доме стояла тишина, но не спокойная, а натянутая, звенящая — как перед грозой.

— Лир! — крикнул Картен, врываясь внутрь. — Лир, ты здесь?!

Никто не ответил. Дом был пуст. Только на столе остывал недопитый чай, а на спинке стула висела куртка — будто мальчик выскочил на минуту и вот-вот вернётся. Но Картен уже знал: он не вернётся.

Предчувствие стало реальностью.

Он вылетел из дома и бросился к реке, к тому самому обрыву, куда Лир ходил с отцом медитировать, чтобы пробудиться как одарённый. Тропа петляла, камни скользили под сапогами, но Картен не замедлялся.

Когда он добежал до края и глянул вниз, сердце на секунду остановилось.

Переливалась и мерцала чистая гладь воды. Если Лир здесь и был, то его больше нет. Сердце Картена сжалось от досады и негодования. За считанные недели исчезла счастливая семья, исчез лучший друг, погиб его сын. От злости на несправедливость он до боли сжал кулаки. Вонзив взгляд в ставшую ненавистной воду, он замер. Вода ответила ему. Картен был магом воды и воздуха, освоившим эти стихии на уровне мастера.

Поверхность реки вдруг взорвалась брызгами, и на поверхности появилась голова Лира. Картен, не раздумывая, использовал вербальный жест: юношу подхватил воздушно‑водный поток, поднял над поверхностью и опустил рядом с ним. Паренёк закашлялся и стал отплёвывать воду.

— Живой, — облегчённо выдохнул Картен. — Спасибо тебе, Тор, хоть я в тебя больше и не верю.

Он наложил на мальчишку среднее исцеление, затем поднял, перекинул через плечо, как добычу, и понёс обратно в опустевший дом.

Глава 2

Олег вернулся из Сочи и теперь бесился у подъезда, меряя шагами тротуар. Шурик ещё десять минут назад сказал: «Выхожу», — и до сих пор не вышел.

Вчера вечером он примчался с курорта, где отдыхал по льготной путёвке. В первый же день Олег выполнил программу-минимум: в море искупался , выпил местного вина, сходил на дискотеку, «закадрил» девушку.

Когда в двухместном номере, после коньяка и моря, он занялся любовью с отдыхающей девицей, сосед по комнате спрятался под одеялом. Ноябрь, галька, вода ледяная — не полежишь, не расслабишься, а вести девицу куда-то ещё не было ни желания ни денег.

На следующий день сосед не выдержал и вызвал охрану. Девушку выпроводили. Олег за это предъявил претензию — та налилась красным и ярко засветилась под глазом соседа. В итоге он съехал, оставив апартаменты в личное пользование. Ещё одна маленькая победа.

— Да где ты, наконец?! — рявкнул Олег и рванул в подъезд, взлетел на второй этаж, увидел приоткрытую дверь и ворвался в квартиру.

Шурик сидел на пуфике, дрожащими пальцами пытаясь завязать шнурки.

— Ну ты чего так долго? Водка греется, — бросил Олег.

В коридоре было темно, и только сейчас он заметил: с другом что-то не так. Лицо осунулось, похудело, в тусклом свете из подъезда оно казалось бледным пятном. От крепкого парня, служившего в войсках дяди Васи, почти ничего не осталось.

— Может, ну её, эту улицу… У тебя посидим? — голос Олега вдруг стал тише, будто сам испугался своего прежнего напора.

— Да нет, справлюсь, — медленно, с усилием вставая, ответил Шурик. — Не слишком часто из дома выхожу. Хоть напоследок подышу свежим воздухом.

Лавочка была ледяной, будто из неё специально выстудили всё тепло. Олег сел, и холод тут же вцепился в спину, напомнил, что ноябрь — не про курортные сказки.

Шурик сел рядом, медленно, будто каждое движение стоило ему лишней секунды жизни. И тут Олег впервые по-настоящему его услышал: не слова, а тишину между ними. Ту самую, в которой не слышно обычного Сашкиного ворчания, шуток, тяжёлого, уверенного смеха. Вместо этого — только скрип лавочки и далёкий шум машин, который вдруг стал слишком громким, как будто город нарочно старался не дать им остаться наедине с этой тишиной.

Олег открыл бутылку. Пробка щёлкнула, и этот звук прозвучал неестественно громко, будто выстрел в пустой комнате. Он налил в пластиковый стаканчик, протянул другу. Шурик покачал головой и стал рассказывать:

— Когда совсем невмоготу стало, с женой доехали до больницы, — спокойно, буднично начал он, будто рассказывал, как добирался на маршрутке. — Диагноз — рак желудка, четвёртая стадия. Метастазы пошли. Врачи руками развели.

Слова падали в эту тишину, как камни в колодец: тяжёлые, гулкие, без возврата.

— Месяц, может, ещё протяну. Боли невыносимые, уколы уже не помогают. Завтра родственники опять хотят к какой-то бабке-знахарке везти. Я не верю. Фигня всё это, против рака ничего не поможет — закончил он так же ровно.

А Олег сидел и чувствовал, как у него внутри всё сжимается, становится маленьким и холодным.

Он не стал спрашивать, почему не пошёл к врачам раньше. И так понятно. Не баре по докторам бегать, надо работать, семью кормить. Всегда тянули до последнего: авось пронесёт. В этот раз не пронесло.

У Сашки оставалось двое детей: пацан, которому скоро семнадцать, и дочь — четырнадцати лет. Хорошо ещё, что почти выросли.

Слов у Олега не было. Только руки, которые наливали и наливали в свой стаканчик, будто пытались залить этот холод внутри.

Так они и просидели, пока жена не увела Сашку домой.

Через три недели его не стало.

*******