Линкор

Глава 1. Прощание

Глава о линкоре «Новый Орел», его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о старшем унтер-офицере боцмане Головине Викторе Ивановиче.

А так же об Иване Берестневе, настоящее имя которого Иван Зацепин, воре по кличке Валет, он же Зацеп, проникшем на корабль по подложным документам как палубный матрос 1-ой роты, о Митрофане Кузьмиче Худякове, фельдфебеле, палубном старшине 2-ой роты, о Пикове Николае Кузьмиче, унтер-офицере, кондукторе сигнальщиков, о Григории Тиколаеве, сигнальщике 1 статьи, некогда носившем имя Егор Николаев и кличку Воркот.

О Макаре Завьюжном, вольноопределяющийся, принятом на корабль как старший писарь, бывшем студенте Казанского университета, и о Гордине Николае Саввиче, фельдфебеле, старшине палубных матросов 1-ой роты.

Старый корабль набирал ход. Было грустно наблюдать, как он тяжело взбирается на волну. Ветер разгулялся не на шутку и если бы не приказ, капитан поостерегся бы выводить в море латанную-перелатанную громадину.

Нет! Линкор еще рано списывать на металлолом. Не так он и стар. Годочков пять может поплавать. Веленский любил свой корабль. Придя впервые на причал Кронштадтского порта молоденьким гардемарином, Сергей Сергеевич раз и навсегда отдал сердце стальным красавцам. А «Новый Орел» в ту пору гордо именовавшийся броненосным крейсером впервые увидел тридцатилетним лейтенантом. Тогда крейсер ходил с наследником престола на борту и сиял свежей краской. Солнечные блики играли на бронзовых деталях и золоченых гербах, короткие мачты украшали белоснежные паруса, и весь корабль был праздничный и светлый. Не сразу артиллерийский офицер вошел в экипаж того красавца — такую честь надо заслужить. И он служил, меняя корабли — не мог морской офицер ходить в одном экипаже больше трех лет. Этот год у капитана на «Новом Орле» последний.

Первый раз поднялся Сергей Сергеевич на мостик «Нового Орла» вахтенным офицером и командиром артиллерийского плутонга[1]. А потом была война… и опять другие корабли.

Старый капитан порылся в памяти: выходит, с того лета, когда он впервые увидел крейсер, прошло уже почти двадцать пять лет. А теперь и одному из первых броненосцев переименованному в линкор и лейтенанту ставшему капитаном первого ранга пора на пенсию. Только если ему доживать последние годы в уютном домике в поместье дочери, то его линейному кораблю… Снимут пушки, корпус распилят и — в переплавку. Не годится «Новый Орел» для современной войны. А она, похоже, не за горами. Рано или поздно корабли выводят из состава флота. А капитанов отправляют на пенсию. И то и другое неизбежно.

Хотя, если подумать, у господ из Морского Генерального Штаба могут быть насчет «старичков» совсем другие планы. Обстановка складывается так, что следующая война вот-вот начнется. Готовить молодых офицеров к боевым действиям надо? Надо!

На Черном море его корабль служил для подготовки обслуги пушек, кроме того обучали артиллеристов и штурманов совместной работе. А на Балтике… тоже что-нибудь Морское ведомство придумает.

Противник силен. Как-никак воевать-то предстоит с Германией… ну, может быть, еще Англия влезет. Британский лев своего не упустит. А значит, основной театр военных действий флота — Балтийское и Северное моря. Никак не Черное. От Турции ожидать чего-то серьезного не приходится. Вот и выходит, что приказ перегнать «Новый Орел» из Севастополя в Кронштадт не на пустом месте придуман. Учебное судно — а именно такая роль вот уже несколько лет как выбрана для старого корабля — должно ходить поближе к месту подготовки моряков. А в Санкт-Петербурге сейчас, из-за прекращения приема в Севастопольские гардемаринские классы, сосредоточена вся подготовка морских специалистов от Кондукторских Рот[2] до Морской Академии. Где же быть учебному судну как не там? Ну, времени поразмышлять не эту тему у старого капитана будет довольно, путь не близкий. А вот в последние дни в Севастополе его даже для сна не хватало.

— Сергей Сергеич, — боцман на правах старого друга, да и понимал он, что сейчас уставное обращение не ко времени, тронул капитана за рукав, — вы бы прилегли, вид у вас неважнецкий, как бы сердце не прихватило.

— Да нет, Витя. Я в порядке. Просто перенервничал на причале. Тяжело треть команды с корабля списывать.

— И не говорите! Я когда с ребятками прощался, тоже не выдержал — слезу пустил. Как они на новых местах приживутся… Особенно старички, молодежи-то полегче будет.

Молодым, и правда, легче. Они еще не прикипели к кораблю, не завели дружеских связей. Пообтешутся на новом месте, порядки примут и начнут служить, как здесь служили. Капитан надеялся, что сумел приучить своих людей к дисциплине. Половина списанных с боцманской точки зрения — еще дети. Гардемарины и кадеты Морского Корпуса занимали на корабле унтер-офицерские и некоторые кондукторские должности, служили матросами и юнгами на протяжении всей компании. Особенно много было артиллеристов. А теперь почти все они уходили…

Кто-то на другие корабли здесь, в Севастополе. А некоторые поедут через всю страну на Тихий океан. Будут приписаны к другим экипажам. Может, и его «Бравый» станет для кого-то из них местом службы, слухи доходили, что его модернизация почти закончена.

Пальцы капитана сжались на леере, как будто хотели переломить стальную проволоку. «Бравый» выжил в том сражении, а вот другие корабли…

Первый же его корабль — «Пересвет» ходит теперь под чужим флагом.

Кое-кто из курсантов вернется в Санкт-Петербург морем. Путь вокруг Европы долог, на поезде гораздо быстрее. Остались лишь те, без кого корабль обойтись не мог. А из тех оставшихся только некоторых старшин можно было причислить к опытным. Примерно половину кондукторов Веленский просто не дал списать. Молодежь без опытного пригляду он к технике допускать не собирался. Пусть некоторые гардемарины и ожидали производства в мичмана — рановато им еще… «у штурвала становиться». Несмотря на все приказы. Поэтому и боролся капитан за каждого. Об этом с тем же боцманом много раз говорено и просчитано, и к Эбельгарду он ходил ругаться не единожды. Даже три раза в Морской Генеральный Штаб телеграммы посылал.

Именно поэтому некоторых старослужащих — тех, что нужно было бы списать, ему все же оставили. Далеко не всех, о ком просил. И только до прибытия в столицу. Кроме того в последние дни творилось нечто совсем непонятное. Приказы о перемещениях с корабля на берег и обратно следовали один за другим, причем некоторые отменяли или дублировали предыдущие. Только перед самой отшвартовкой капитан понял, что остался без главного штурмана и всех артиллерийских офицеров. Но хоть какие-то штурмана у него все же были.

А артиллеристов… вымели всех подчистую. Веленский спрятал горькую усмешку — не нужны теперь его кораблю артиллеристы. Основные механизмы заблокированы, орудия зачехлены, а то и забиты, да и снаряды… на борту четыре заряда главного калибра и с десяток среднего. О мелочи и говорить нечего, что осталось с последних стрельб… то и осталось.

Одно хорошо: припасы, которые ревизор загрузил в трюмы в расчете на полную команду, никто на берег возвращать не приказал. Но и тут может случиться всякое. Особенно в первый день похода.

— Иваныч, проследи, чтобы обед всем достался, а то знаешь ведь, новенькие еще неизвестно к какой вахте приписаны, а старенькие…

Капитан прервал фразу, но боцман понял и так. Бросил руку к бескозырке и отправился выполнять поручение. Не приказ. Их отношения сильно отличались от обычных отношений капитана с младшими чинами, и служили они вместе уже второй десяток. А может, и больше. Столкнула их судьба еще в первой кампании. А после Порт-Артура Веленский старался приписать Головина к своей команде при каждом изменении места службы. Так и следовал за ним бывший вестовой, даже учились они одновременно, только будущий капитан — в Морской Академии, а его друг — в Кондукторской Роте.

Старший боцман давно ушел, а капитан, положив руки на планшир[3], скользил взглядом по подернутому туманной дымкой удаляющемуся берегу и вспоминал всех, с кем свела его судьба за время службы и кто уже никогда не ступит на палубу. И тех, кто может встать на его место.

За краем горизонта давно скрылась Северная Коса, мигнул искоркой отраженного солнца и уплыл за корму Херсонесский маяк, а капитан все стоял на шканцах, вдыхая запахи соленых брызг и гниющих водорослей, да изредка еще доносимые с берега ароматы цветущих кустарников и жарящихся шашлыков. Или ему это только хотелось унюхать. В наборе запахов нет-нет и проскальзывал аромат чайных роз, что так любила его жена. Плохо, когда моряка никто не ждет на берегу. Дочка… да, дочка — любимая, долгожданная, единственная отрада, но у нее своя семья … и своя жизнь, в которой не так уж много места для старика-отца.

Но прочь печальные мысли. Расставание с берегом всегда нагоняет черт-те-что. А впереди море, поход и жизнь. Не рыть же себе могилу в неполных пятьдесят пять. Надо следовать заданным курсом. Для такого опытного моряка, как он, и на берегу найдется работа.

Поход обещал быть спокойным, можно посвятить время воспоминаниям и построению планов на будущее. Уже без моря и без этого корабля.

Капитану показалось, что линкор тоже вздохнул, ловя запахи, приносимые ветром. Корабль прощался с гаванью, которая стала его домом. Что будет дальше? Не в его силах выбирать судьбу, но он тоже надеялся еще послужить.

*****

Еще одни глаза провожали уплывающий за корму берег, а нос ловил запахи. Только не роз, а готовящегося обеда. Иван Зацепин, больше известный среди воровской братии как Валет, сегодня остался без завтрака и если учесть, что и ужин накануне был совсем легким, то живот готовился прилипнуть к позвоночнику. Бурлило там изрядно. Да еще качка. Но привередничать не приходилось. Хорошо, что Кузьмич не побрезговал, принял подношение. Жандармы и судебный исполнитель остались на берегу. С глухарем. А он плывет на этой посудине за границу. Правда, вся прибыль с последнего дела ушла на новые бумаги. Но это того стоило, а деньги… пустым Зацепин с корабля уходить не собирался.

— Матрос, чего на берег пялишься? — грубый окрик и рука, разворачивающая его от уплывающего в прошлое Севастополя, напомнили, что до заграницы еще далеко. — Ты в какой команде?

— Не могу знать! – подобравшись и зыркнув глазами по сторонам, выкрикнул Валет. Как учили.

— Из новеньких?

— Так точно! — Иван попытался распрямить сутулую спину, но получилось плохо, привыкли мышцы к совсем другим позам.

— Имя, фамилия, номер? — спрашивающий мужик в темном мундире — явно какое-то начальство — был настырен. Ему не понравилось отсутствие занятия у матроса. «Надо было швабру взять и по палубе поелозить, — запоздало спохватился Иван, — предупреждал же Кузьмич».

— Иван… Берестнёв, двести шестьдесят второй, — Валет понадеялся, что заминке перед фамилией значения не придадут. Некоторые, из деревенских, и слова-то такого не ведали. А он только вчера ее заимел. Вместо прежней, каждому жандарму на Орловщине, а теперь и в Севастополе известной. Хорошо хоть имя не надо переучивать.

Мужик свирепо сдвинул брови и закричал:

— Ходяков, господин фельдфебель, забирайте новенького. Негоже матросу в момент отплытия без дела быть.

Лохматый мужик в сдвинутой на одно ухо бескозырке, в котором Валет едва узнал Кузьмича — видел-то прежде того один раз и без формы — выскочил из-за странной изогнутой трубы и, окинув Ивана недовольным взглядом, козырнул темномундирномуи приказал:

— Иди за мной.

— А… — начал Иван, намереваясь спросить: какого… хрена он должен выполнять распоряжения этого типа, когда ему ясно было сказано, что будет он служить при этом… как его… камбузе?

— Разговорчики! — впившись в него жестким взглядом, прикрикнул лохматый. — Аканья в деревне остались. Бегом на бак[4]— якорную цепь разложить для просушки.

Хорошо — он рукой махнул в нужную сторону. Что это за бак, Валет не знал, по жесту приказывающего сообразил, куда бежать, и рванул… куда показали. Там два мужика крутили что-то вроде колодезного ворота.

Он не заметил, что один из сигнальщиков, дежуривший у висящего на стенке палубной надстройки колокола, проводил его удивленным взглядом.

Григорий Тиколаев, некогда известный по всему северному берегу Черного моря как Воркот, узнал в сутулом неуклюжем матросе-новичке, на которого обратил внимание его начальник, бывшего подельника и очень удивился. Но не обрадовался. Возобновлять прежнее знакомство ему совсем не хотелось.

*****

Макар Завьюжный с тоской смотрел на уплывающий за горизонт берег.

Нет! Это он уплывал. А берег-то оставался на месте. И дернул его черт согласиться на предложение Сухопарова! Исполняющий обязанности начальника жандармского управления Севастополя был краток и категоричен. Приказ: пойдешь служит на корабль старшим писарем — возражений не допускал. А он хотел этой осенью возобновить обучение в Казанском университете. Практики-то у него хватало. Не срослось…

Так вышло, что два года назад его вовлекли в противоправную деятельность. Он сразу и не понял, как такое получилось. Просто старшая сестра друга попросила занести небольшой сверток к… как она сказала, к подруге. Только никакой подруги Елены Макар там не увидел. Сверток забрал мужик. Через неделю просьба повторилась. Только мужик был другой, да и дом… не тот, что в первый раз. Третью просьбу… Сначала Макар решил отказаться. Но любопытство взыграло. Он согласился, отошел от дома друга два квартала, спрятался под низкой аркой доходного дома и осторожненько вскрыл пакет. В нем оказалось воззвание к рабочим, отпечатанное на тонкой серой бумаге плохим, едва читаемым шрифтом. Текст на всех ста листочках был одинаков и призывал к забастовке ради повышения оплаты труда и снижения штрафов. Запечатав пакет как было, Макар понес его знакомому жандарму. Тот был другом отца еще со студенческих времен и Макар понадеялся, что он объяснит, что делать дальше. Жандарм посмотрел и велел нести, куда сказано. Но проследить за домом и выяснить, не проследует ли пакет куда еще. Он проследовал. А Макар задумался.

В гимназии бунтарские настроения не обошли его стороной, но после обстоятельной беседы с отцом Макар уже четко представлял, чего хочет. Потому предложение друга отца было принято пусть не с радостью, но с пониманием. Когда через два месяца, сдав экзамены за третий курс, Макар получил предложение на время прервать обучение и поработать сотрудником наружного наблюдения, он почти не сомневался. Вся эта пропаганда свержения существующей власти строилась на разрушении того что есть, предложить что-то дельное взамен никто не удосужился. Даже в той первой листовке, которую он прочел, кроме призыва просто прекратить работу и выдвинуть требования, ничего не было. Но решение спорных вопросов — всегда компромисс. О том, как накормить волков, чтобы уцелели все овцы, никто не задумался. Макар задумался. И перед экзаменами читал много… всякого разного он читал. В том числе и с подачи отцовского друга — разные протоколы собраний. В архиве жандармского управления их накопилось много. «Народная воля», «Союз рабочих и студентов», «Социалисты-революционеры», «Крестьянский союз», «Социал-демократы» — как только себя не называли творцы этих протоколов. И что только не обсуждали. Вот только все обсуждения сводились к одному: сломать то, что есть сейчас и построить, ну построить… что-то очень хорошее для всех. Вот только Макар знал, что хорошего одновременно для всех не бывает. Всегда найдется кто-то недовольный. Как нашлись эти «творцы».

Макар же вслед за отцом считал, что для России подходит только монархия. Слишком его страна большая и сложная, народа в ней много — разного. Для управления особое умение нужно. А где гарантия, что у тех выборных это умение есть? И есть знания, без которых любое умение не поможет? Императора с детства к такому готовят, а тут предлагается человек, временно берущийся рулить, вести и ограничивать. Всем и всех.

По мнению Макара всякое ограничение власти Императора Думой, парламентом, собраниями всех мастей — лишнее. Есть Кабинет Министров — вот он должен работать как глаза, уши… и как руки. Чтобы все жили по закону и по совести. Не будет этого — не будет и Империи. Не будет России — развалят, раздерут на мелкие парламентские республики. Макар такого для своей страны не хотел.

Он сделал выбор в тот день под внимательным взглядом друга отца. И когда на следующее утро в жандармском управлении его спросили, кем бы он хотел служить, попросился в агенты наружного наблюдения. А потом… начались будни. Он — служил. Предотвратил два акта боевой группы эсеров. Спугнул воров… потом оказалось — это были коммунисты-анархисты. Или — простые воры, прикрывшиеся звучными лозунгами. Неважно. Он честно делал свою работу все два года. Потом отца вернули в Севастополь, но не на прежнюю должность, а с повышением. Теперь он стал начальником снабжения Морского порта. А Макар… искал и выслеживал тех, кто вел пропаганду среди моряков, проходящих обучение в том самом порту. Больше всего среди тех пропагандистов было анархистов, но эсеров тоже хватало.Последняя слежка вывела его на этот линкор

Вот потому сейчас он не готовится к восстановлению в университете как планировал, а плывет на этом корабле, чтобы выявить особо недовольных. Не допустить трагедию броненосца «Потемкин». Потому как случись такое в Атлантике, русский флот линкора «Новый Орел» потеряет. Есть к тому предпосылки. Уйдет он, ведомый обманутыми сладкими словами о безоблачной, безбедной жизни, за океан. Хорошо, если не к врагам.

Тяжело вздохнув, Макар кинул последний взгляд на любимый с детства маяк.

Как хорошо было прыгать в волны с камней в его основании! Махнул ему рукой, будто прощался со старым другом, и пошел в свой закуток. Приказ старшего боцмана составить полный список команды с указанием чинов и званий был понятен и промедления не допускал.

*****

До Констанцы дошли без приключений и не особо торопясь. Шторм ушел к Одессе. Ветер, довольно сильный при выходе из Севастополя, ослабел, но почти все время дул с кормы, и капитан не посчитал нужным увеличивать ход. Неспешных восьми узлов[5] вполне хватало, чтобы добраться до Кронштадта ко сроку. А что качает сильнее, так пусть новички обживаются, привыкают. Чем раньше с морской болезнью освоятся, тем лучше. Сейчас все при деле, а коль руки и ноги заняты, не до головокружения и бурлений в животе.

А вот коль ветер усилится или волна встреч курса пойдет, есть запас на увеличение хода.

Гордин за полтора часа успел разобраться с пополнением в своей части палубной команды. Спешить не было резона, торопливость при ловле блох нужна, а чтобы человека узнать, с ним не один пуд соли съесть надо. Приглядеться, выяснить, кто чем дышит, на что надеется. Лучшее время для этого — первые дни. Когда человек не обжился, связей не завел… неправильных. Расставил он новичков так, чтобы все были на глазах. Хотя и получил за некоторых немалый барыш, давать поблажек никому не собирался. Вот пройдет дней десять, прояснится, что за человечка ему подкинули, можно снасти и ослабить, а пока пусть людишки ломаются, как положено.

Вечер спустил на море голубые сумерки, когда палубный фельдфебель созвал особо приближенных в закуток у трапа в машинное отделение. Распоряжений на этот рейс получено не было, кроме набившего оскомину указания: «вербовать сторонников и выявлять противников». И это когда вокруг только ленивый не болтает о скорой войне. Если не этим летом, то уж следующим австрияки с германцами какую-нибудь бучу затеют. Неймется им, хотят урвать от мирового пирога кусочек повкуснее. А французы да англичане не дают.

Надо было обсудить с ячейкой ближайшие планы. Лезть в драку не хотелось. Одно хорошо — шли в Европу. А там как карта ляжет, если настроения нужные создать, можно после Гибралтара не на север повернуть, а махнуть через океан. Или на юг? При должной удаче до свободной Бразилии, а то и до Австралии добраться вполне реально. Там никакая война не страшна. Всего-то делов — грамотно пропаганду наладить. В этом-то Гордину равных не было. На линкор он только весной попал, но ячейку сколотить успел. Аж из шести матросиков. Двое, правда, ни рыба ни мясо, но на первых порах привередничать не стоит. А потом лозунги: «Земля — крестьянам!» или «Анархия — мать порядка!» — своих сторонников выявят. Кого больше будет, на то и давить начнем. А если по-хитрому… и двойника умного себе подобрать. Надо, кстати, того новенького, которого Кузьмич пригнал, на последний лозунг прощупать. Если подойдет, то сразу в двух направлениях работать можно. Только осторожно…

После «Князя Потемкина» здесь на всякую агитацию смотрят… плохо на нее смотрят. На гауптвахту, а тем более в карцер, не хотелось.

Глава 2. Нас мало, но мы в тельняшках

Глава о линкоре, его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о старшем лейтенанте Анисиме Григорьевиче Севастьянове, ревизоре и шкипере, об Эльдаре Ипполитовиче Бельском капитане 2-го ранга, старшем офицере и помощнике капитана линкора, о боцмане Викторе Ивановиче Головине и о членах команды «Нового Орла», большинство из которых списано не берег и переведено на другие корабли и в дальнейшем повествовании не участвуют.

На рейде встали около четырех утра. Предстояло пополнить запасы воды. Севастопольская никогда хорошей не считалась, и для дальних плаваний предпочитали заполнить цистерны в других близлежащих портах. Кроме того здесь следовало принять на борт возвращавшихся в Пирей офицеров Средиземноморской эскадры, каковые прибудут никак не раньше полудня.

Предчувствуя неизбежное ожидание, капитан решил прояснить обстановку на корабле. Он никогда не делал это ни в день отплытия, ни в суете и мельтешении последних дней. Все проверки у причальной стенки и сразу после того, как отдали швартовые, не дадут нужного результата. Другое дело — через несколько часов спокойного плаванья. Без лишней гонки и преждевременных, никому не нужных авралов, что любили устраивать некоторые капитаны сразу после отплытия. Гонка ни к чему хорошему не приведет. А так каждый матрос получил свое место и знает расписание, каждому старшине или кондуктору известна его команда, а боцмана все учли и всех распределили.

Едва стали у бочки[1] на рейде и провели подъем флага, Веленский, вызвав в капитанский салон всех офицеров и кондукторов и исполняющих обязанности унтер-офицеров курсантов и гардемаринов, приказал произвести ревизию команды, назначение новых номеров и сообщить о требуемых перемещениях. Еще он хотел получить сведения о составе вахт. Надо было понять, кто из специалистов остался на корабле, на скольких матросов каждый из них может рассчитывать и возможны ли перестановки. Все потребовал предоставить за час до спуска флага.

Прошедшим днем с торжественным прощанием и обязательными работами этим всем было заниматься недосуг. Да и подготовка к отплытию в этот раз вышла слишком суматошной. До последней минуты с берега приходили новые приказы, списки пересматривались, капитану не хотелось проявлять излишней строгости, а старший боцман… ну, с боцманом и так все понятно. Расчувствовался Иваныч, а в таком состоянии, по предыдущему опыту известно, дергать его не след. Вот придет в норму, и работа заспорится.

Так и оказалось. Но в целом картина выглядела совсем не радужной.

Последние приказы прошлись по команде, как девятый вал по неподготовленной к шторму палубе, сметя всех и вся. Не стоило волноваться только о запасах угля: его до Пирея хватит и еще останется. И о продуктах — закупки-то делались с учетом полной команды. Прокладка курса также хлопот не доставит. Хотя с уходом Старика… Вспомнив это прозвище, Веленский ухмыльнулся — до старика Игнатию Матвеевичу было еще ох как далеко. Плохо одно: сейчас в навигаторской остались одни мальчишки. Правда, начальник штурманской команды, хоть и гардемарин, а парень с головой. Да и проверить его есть кому, кондуктор гальванеров[2] Васильев первый способен сделать прокладку до Гибралтара с закрытыми глазами, по памяти все курсы назовет и девиацию, если придется этим озаботиться, мальчишкам провести поможет. А остальное… ну, как сложится.

Отпустив офицеров, приравненных к ним на этот поход гардемаринов и старших унтер-офицеров для уточнения положения дел в своих службах, капитан оглядел оставшихся в салоне. Готовился к долгому разговору.

— Вы вот что мне скажите, господин старший лейтенант, — усаживаясь в кресло, проговорил Сергей Сергеевич, — как так получилось, что вы буфетчика и старшину баталеров[3] на берег списали?

— Согласно приказу о лицах, достигших предельного возраста, — старший лейтенант, говоря это, вытянулся в струнку, что при его росте, почти два метра как-никак, и худобе, наверно, могло бы вызвать улыбку. Вот только капитан улыбаться был не расположен, — списаны унтер-офицеры Заводько и Фролов, боцманмат[4] Коломийцев, старшины Константинов, Иванов четвертый, Сидоров второй, а также матросы с разных должностей, выслужившие весь срок, в количестве пятидесяти двух человек. Кроме того, по той же причине, согласно последней директиве Министерства, переведены из строевого состава в береговой унтер-офицеры Нормайер, Загородный, Серов, старшины Козырев, Иванов третий, Старожилов второй, Коваль, двадцать восемь матросов первой статьи и восемнадцать матросов разных специальностей, кроме того…

Все это ревизор Севастьянов, по старинке прозываемый на корабле «шкипером», выпалил на одном дыхании, сделав маленькую паузу перед перечислением лиц, служба которых заканчивалась в октябре-ноябре, и поэтому, по последним указаниям, к дальним походам не допускаемым. Хотя вопрос капитана совсем этого не требовал, как и дотошного соблюдения субординации, но таким уж он был — старший лейтенант Анисим Григорьевич Севастьянов — любил все разложить по полочкам. Пауза предполагала возможные вопросы, но они не последовали, так же как и улыбки, но полный доклад об убыли команды командира корабля не оставил равнодушным. Он хмыкнул, покрутил головой, будто воротник мундира тер шею, но с первого вопроса не сбился:

— Буфетчик ни к тем, ни к другим не относится.

— Старостин сам на берег попросился. У него жена месяц назад родила, — Севастьянов чуть расслабился, и в голосе его прозвучали теплые нотки. — Первенца. Как навстречу не пойти? Приказать-то я ему не могу. Только просить. Но не годится это — отца от ляльки забирать.

Капитан кивнул. Вольнонаемные, даже на офицерских должностях, приказам подчинялись только во время похода, а причина для увольнения у мужика действительно весомая. Но отсутствие буфетчика вряд ли устроит господ офицеров.

— А замена почему не подобрана?

— Подобрана. Есть две кандидатуры. Гардемарин Сорокин третий — проходил службу старшим содержателем, сейчас будет выполнять должность подшкипера-комиссара — готов заведовать столом на время этого рейса. Если господа офицеры одобрят. Кроме того иподьякон Васильев четвертый, племянник нашего судового священника, изъявил желание в свободное от основных занятий время принять на себя обязанности буфетчика офицерской кают-компании, только… укачало парня с непривычки. Вчера работать совсем не мог, но сегодня на завтраке будет непременно.

— Хорошо. Во время завтрака и решите. Всем вольно! А ты, Анисим Григорьевич, теперь садись и давай подробно — по своему хозяйству что сказать имеешь? Тебе — я знаю — время не требуется.

Старший лейтенант присел на краешек стула и слегка поежился, командира корабля он откровенно боялся, хотя и тщательно скрывал это. Не видя за собой особой вины, все равно предчувствовал неизбежный разнос и заранее переживал. Даже эта последняя фраза… будто обвиняет.

— А чего рассказывать, обо всем, вроде, вчера доложил.

— Мне. А старшему офицеру и боцману тоже не мешает знать.

— Слушаюсь, — Анисим Григорьевич опустил голову, зачем-то переложил бумаги в лежащей перед ним стопке, знал же все без них, и проговорил:

— Все виды довольствия для офицеров и команды получены в полном размере, даже с лишком. Продукты закуплены в достатке — до Пирея хватит. Угольные ямы — полный запас. Пополнение планирую в Пирее, на Мальте, в Лиссабоне и Копенгагене. Там же будем брать воду, сегодня в Констанце зальем полные цистерны. Старших содержателей осталось двое — старший баталер и подшкипер[5]. У каждого по два младших унтер-офицера и по пять матросов, с учетом убыли в команде и отсутствия снарядов мне их хватит. Машинным пока будет подпоручик Заводский-Карно, он закончил технический университет — инженер-механик. Четверых младших содержателей переведу в содержатели и распределю по вахтам, из нового набора матросов подготовлю троих младших содержателей, сегодня представлю вам на утверждение все кандидатуры.

— А с минно-артиллерийским хозяйством что делать будешь? Сам по старой памяти займешься?

— Не хотелось бы. Но, если вы прикажете…

— Не прикажу.

— Тогда разрешите оставить этот вопрос на усмотрение старшего лейтенанта Васильева третьего[6]. Я вчера уже с ним разговаривал. Он обещал выделить кого-нибудь из своих.

— Добро. Сегодня сам займись водой. Чтобы не было повторения истории в Салониках, когда две цистерны за борт пришлось слить. И направь кого-нибудь из баталеров на рынок, пусть свежатинкой запасутся, здесь неплохих уток можно взять, гораздо лучше инкерманских, и огурчиков нужно купить — уже должны появиться. Посылай кого поголовастей. Пусть походит, поторгуется, глядишь, и на всю команду для пары салатиков добудет.

— Слушаюсь. Разрешите исполнять?

— Нет. Пока я вас не отпущу. Посидите, остальных послушайте. Может, какие умные мысли и у вас появятся. Давай теперь с тобой, Виктор Иванович, разбираться.

Отвернувшись от «шкипера», капитан не заметил, как у того слегка расслабились мышцы, почти сведенные судорогой от напряжения. Сегодня — пронесла нелегкая! Только Салоники капитан вспомнил. Там действительно его промашка вышла — недоглядел, залил цистерны из ближайшего источника, а там вода с горчинкой. Видно, море скалы проточило и в водоносный слой протекло. Ну, что было — то было. А теперь слушать внимательно надо, очередной экзамен вполне возможен.

Виктор Иванович, прищурившись, искоса бросил взгляд на капитана второго ранга князя Бельского-младшего — третьего офицера, оставшегося в кают-компании — и проговорил:

— А что со мной разбираться, у меня все хозяйство в порядке. Кто убыл, известно, так и прибыло достаточно. Мне старший писарь уже все списки обновил.

— Ты, боцман, не тушуйся и тоже садись, разговор долгим будет.

Князь Бельский, занявший место у стола по правую руку командира, приглашающе выдвинул стоящий рядом с ним стул, и Головин опустился на предложенное место. Боцмана в команде любили все, начиная с капитана до самого последнего матроса, не говоря о юнгах. Кныш уже возраст пересидел, а из юнг в матросы переводиться не желает, лишь бы поближе к «дяде Вите».

Дождавшись, когда боцман разместится за столом и выложит на него свою книжку с записями, командир продолжил:

— Значит, говоришь, хозяйство в порядке? Тогда объясни, как ты без боцманматов остался и что с одиннадцатью кондукторами вместо двадцати делать собираешься?

— Так гардемарины же остались, им полезно будет одну компанию в фельдфебелях походить. Я уже одного приглядел. И насчет кондукторов… А унтер-офицеры и кадеты на что? Хватит им попусту прохлаждаться. Исполняющими обязанности на недельку любого можно назначить. Понаблюдаем и выберем. Это же не к спеху?

В последней фразе вопрос был только обозначен. Старший боцман скользнул взглядом по лицам присутствующих, чуть дольше задержался на Севастьянове. Веко дернулось, будто Головин пытался незаметно подмигнуть «шкиперу» — не тушуйся, мол, сдюжим.

— Что-то я не видел в команде свободно прохлаждающихся унтер-офицеров, — заметил капитан второго ранга, не поднимая головы, чтобы не показывать вылезшую на лицо усмешку.

— Так то во время учебных стрельб! Когда по кораблю школяры мечутся, не зная, куда руки приложить, каждый человек на счету. А сейчас и матросов поменьше, и пригляд за ними меньший нужен — почти все с корабельными делами не понаслышке знакомы. Со старенькими вообще хлопот не будет, каждый свою работу знает, а новеньких не больше полусотни. Да и они… совсем салаги только шестнадцать человек, остальных я уже посмотрел и к делу пристроил. Все прошли школу юнг. Все получили вторую статью, с нюансами… без них не бывает. Плохо — юнги второго у нас так и нет, не говоря о третьем, один Кныш остался. Но из тех шестнадцати вроде двое по габаритам подходят. Еще бы мозги у них нашлись.

— Кстати о Кныше, — проговорил Бельский, — не стоит ли его в матросы перевести? Четвертый год парень в юнгах ходит.

Голова ревизора невольно двинулась в согласном кивке — парня давно пора к серьезному делу приспособить.

— Да хотел я его уже на этот поход в младшие баталеры зачислить, и Анисим Григорьевич вон не возражает. Так пока нету замены. Кто кроме него по корабельным щелям лазать сможет?

— Ладно, не об этом сейчас разговор. Может, действительно стоит из тех салаг кого выбрать. Кто побойчее. Записывай в свой журнал: первое — обсудить с офицерами-специалистами изменения в их командах и пополнить убыль матросами первой статьи, имеющими нужные знания… или хотя бы желание эти знания приобрети. Второе… Постой, тебе известно, кого у тебя ревизор забирает?

— Предварительно все перемещения с офицерами я уже вчера обсудил. Осталась только роспись новеньких по вахтам и сменам…

— Это было второе, о чем я хотел говорить. Третье — завтра начинай занятия с командой. Но пусть первым делом постирушки устроят, а то роба у некоторых — будто в угольной яме сидели. Идем-то за границу. Нечего в чужих морях Андреевский флаг позорить. И еще давайте решим, какие учебные тревоги проводить стоит, с учетом всех перестановок.

— Надо начать с водяной, — вырвалось у старшего лейтенанта.

— Я бы начал с пожарной, — усмехнувшись, заметил князь и с чуть заметным презрением в голосе продолжил: — Или господин ревизор считает, что пожар в море не так опасен?

— Не считаю, но…

— Я, пожалуй, соглашусь со старшим лейтенантом, — перебил нерешительное возражение Анисима Григорьевича командир корабля. — Начнем с водяной. Проведите ее, пока в проливе лоцмана дожидаться будем. У турок там всегда задержки. Два часа у вас точно будет. А пожарную можно на переходе к Мальте устроить.

— А боевую? — в широко раскрытых нарочито удивленных глазах боцмана читалось неприкрытое веселье.

— С кем? — в голосе Сергея Сергеевича прозвучала издевка. — Я насчитал пять офицеров и четырех приравненных к ним гардемаринов. Среди них нет ни одного, не считая вас, князь, кто хоть что-то понимал бы в боевых действиях на судах в целом и в стрельбе главным калибром[7] в частности — всех знающих перевели на другие корабли и отправили кого в Мурманск, кого в Находку. Кого-то, для скорости, посуху в Кронштадт, мы-то туда только к середине осени доберемся. Некоторых оставили в составе Черноморского флота — у большинства из них срок службы почти истек.

— Я уже по этому вопросу связывался с Морским корпусом, — недовольная складка между бровями обычно невозмутимо-равнодушного Бельского указывала на отношение к ситуации лучше произносимых привычным тоном слов, — обещают прикомандировать кого-нибудь из свободных офицеров в Пирее. Если таковые найдутся. А еще предлагают использовать на должностях офицеров гардемаринов и старших кадетов.

— Старших кадетов? Иваныч, как считаешь, потянут кадеты боевую тревогу?

— Пара-тройка, может, и потянет, — боцман перевел взгляд со своих записей на потолок, как будто там были прописаны характеристики молодых моряков, числящихся в его подчинении. — Курочкина третьего я бы рекомендовал командиром кормового плутонга — пушки Канэ обоих калибров он знает хорошо. И с руководством наводкой справится. А у Шихмана учительская жилка есть, и стреляет парень неплохо. Можно попробовать его подключить к занятиям с матросами.

— У вас, Анисим Григорьевич, на этих двоих планов никаких нет?

Ревизор открыл рот, собираясь сказать, что Шихман скорее всего будет предложен в качестве содержателя по ведомству Васильева третьего, но, решив не лезть со своими предположениями раньше времени, только молча мотнул головой.

— А у вас, Эльдар Ипполитович?

— Не вижу причин возражать, иного все равно никто не предложит. Шихмана я бы хотел использовать в качестве вахтенного офицера.

— Не молод?

— Молод. Но голова на плечах имеется. Вместе с опытным вахтенным начальником — справится.

— А что у нас получается с вахтами? Я пока имею представление только о второй — поскольку она моя.

— Первая — пока моя, вахтенный штурман — гардемарин Акимушкин, вахтенный механик — подпоручик Тер-Саркисян, он же трюмный механик, боцман на вахте унтер-офицер… Стародубцев. Так, Виктор Иванович?

— Пока так. После Пирея посмотрим.

— Третья вахта — вахтенный офицер Севастьянов, — Бельский, изобразив улыбку, взглянул на ревизора, и тому почудилось во взгляде недоверие, впрочем, губы улыбались по-доброму. Может, и правда — почудилось, — вахтенный механик — прапорщик Копылов, боцман на вахте — Головин. Вот вахтенного штурмана у них пока нет. В крайнем случае задействую Васильева первого или кого-то из курсантов, но Копылов штурманское дело тоже знает. Прокладку он вряд ли сделает, а вот вести корабль по известным засечкам и самостоятельно выполнить перемену курса в открытом море вполне сможет. В Пирее решим окончательно.

— А что с матросами-специалистами?

— Команду мы с Головиным поделили на две вахты. Одна — Стародубцева, вторая — пока его. В Пирее надеюсь получить трех вахтенных начальников и одного боцмана на вахте. Или за время перехода подготовлю кого-нибудь из старшин или гардемаринов опробуем в этой роли. Ночью — вахты половинные. Получилось в каждой по две смены. Рулевых, сигнальщиков, вестовых и марсовых[8], насколько я знаю, на вахтах и сменах хватает. Радист вот только один, но… в общем, обойдемся. Еще, Виктор Иванович, — у Копылова нет троих кочегаров и одного машиниста.

— Найдем, — Головин уверенно мотнул головой. — Среди новых матросов люди, знакомые с техникой и топками, есть. Даже среди салаг один специалист по электрическим машинам нашелся. И… — старший боцман чуть замялся, — дозвольте места в кубриках перераспределить и часть матов с палубы убрать.

— Дозволяю. Особенно с учетом новых назначений. Селили же матросов и старшин в Севастополе бегом. Абы как… — капитан замолчал, вспоминая, все ли обговорил. — Хорошо. Все вопросы с перестановками и проверкой работы на вас, Эльдар Ипполитович, конечно, с учетом мнения старшего боцмана. — Капитан второго ранга согласно кивнул, а Веленский повернулся в сторону Севастьянова: — А вопросы питания команды и пополнения всех запасов — на вас, Анисим Григорьевич.

Капитан устало потер затылок и, откинувшись в кресле, посмотрел на карту Средиземного моря, приколотую вчера предусмотрительным ревизором между иллюминаторами.

— Все дела первостепенной важности вроде обсудили. Есть у кого-то из вас замечания или предложения?

— Нет, — ответил ревизор.

Князь молча качнул головой. А старший боцман уточнил:

— Пока не имеется.

— Хорошо. Все свободны.

Уже выходя из капитанского салона, Севастьянов оглянулся, Веленский сидел на своем месте с закрытыми глазами, и на лице его усталость соединилась с тревогой. Что-то он, видно, предчувствовал неприятное в этом походе. Как тогда… в конце ноября восьмого года на подходе к Сицилии. К предчувствиям Сергея Сергеевича Севастьянов с тех пор относился серьезно.

[1] бочка на рейде — это стальной поплавок, поддерживающий цепь (бридель), идущую от якоря большой массы, лежащего на грунте в месте стоянки якорных судов внутри акватории порта или рядом с ним.

[2] гальванеры — или гальванёры — это специалисты (как правило, матросы), обслуживающие электрику на корабле, главным образом связанную с работой орудий, попросту говоря, это корабельные электрики.

[3] баталер (баталёр) — лицо младшего командного состава, ведающее продовольственным и вещевым снабжением, осуществляющее закупки в портах, младшие баталеры подбирались из рачительных матросов.

[4] боцманмат — помощник боцмана, унтер-офицер 1-ой статьи

[5] подшкипер — помощник шкипера. Если баталер занимается тем, без чего команда обойтись не может, то шкипер ведает тем, без чего не может обойтись корабль.

[6] Васильев третий — для офицеров, унтер-офицеров и некоторых матросов-специалистов во флоте существовала нумерация однофамильцев внутри корабля, для того чтобы их не путать.

[7] главный калибр — основная огневая мощь корабля, у линкора это четыре орудия калибра 305 мм, размещались в двух башнях: носовой и кормовой.

[8] марсовые — матросы, в чьи обязанности входит нахождение на марсе, они следят за происходящим в море и на корабле, ведут стрельбу из пулемета и личного оружия при абордаже. Марс — площадка в верхней части мачты, там, где она переходит в стеньгу (часть мачты для крепления радиоантенны, сигнальных реев и судовых огней).

Глава 3. Сомнения

Глава о линкоре «Новый Орел», его капитане Сергее Сергеевиче Веленском Эльдаре Ипполитовиче Бельском, старшем офицере линкора, об Оскаре Григорьевиче Лозице, лейтенанте-артиллеристе, который следует к месту назначения в Пирей.

О младшем унтер-офицере, старшине минеров Николе Нечипоренко, об Алексее Федотове первом, младшем унтер-офицере, старшем комендоре носового плутонга, о боцманмате Алексее Кривом, младшем унтер-офицере, об Остапе Сороке, младшем унтер-офицере, старшем коке, о Захаре Матвеевиче Ефремове, унтер-офицере, инструкторе-оружейнике и о старшем унтер-офицере боцмане Викторе Ивановиче Головине.

А также о служащих Российской Империи в Константинополе военном агенте Леонове и о после Российской Империи в Турции Гирсе.

О Льве Львовиче Васильеве третьем, старшем лейтенанте минном офицере и о Катеньке, в девичестве Осиповой, жене генерал-майора Мачинова и любимой женщине Льва Львовича.

Ожидаемые офицеры в количестве семи человек поднялись на борт только перед самым спуском флага, поскольку добирались через Львов. А львовский поезд всегда опаздывал и раньше шести пополудни в Констанце не появлялся. Боцман провел их по кораблю, бегло ознакомив с расположением основных служб, и проследил за размещением в офицерских каютах, благо тех было предостаточно. Гардемарины с самого начала заняли одну на двоих и после убыли офицеров никто переезжать не пожелал. Капитан посчитал без надобности выходить в море на ночь глядя. Его никто не подгонял, даже при всех возможных задержках к концу июля «Новый Орел» всяко до Пирея доберется.

Когда сразу после подъема флага один из прибывших поднялся на мостик и подошел к Веленскому, Бельский, командующий снятием с якоря, проводил его равнодушным взглядом. Лейтенант был ему незнаком и интереса не вызвал. Невысокий, худой, невзрачный еврейчик — типичный выходец из разбогатевших на торговле и получивших личное дворянство купцов. Но взглянув повнимательнее, отметив рыжину в темных волосах и высокомерный вид, решил, что их пассажир, возможно, из польских евреев, претендующих на причисление к шляхте. Внимания явно не заслуживает.

— Господин капитан, позвольте обратиться, — подойдя ближе к командиру, произнес офицер и представился, — лейтенант Лозиц.

«И голос соответствует, — невольно усмехнулся Бельский, — хотя с таким фаготным звучанием грохот выстрелов перекрикивать можно легко. Если он из артиллеристов, то толк из него, может, и будет».

Присутствие посторонних на мостике в ответственные моменты не приветствовалось, но будучи не занят происходящим непосредственно, капитан решил не препятствовать развитию событий и произнес:

— Я вас внимательно слушаю, лейтенант.

— Я правильно понял вчера вашего боцмана, что «Новый Орел» идет в Санкт-Петербург?

— Совершенно верно. Именно такой приказ получен из Министерства.

— И почти половину команды вы отправили… в другие места посуху?

— И это… тоже верно.

Капитан совершенно не хотел вдаваться в подробности, и Бельский его в этом полностью поддерживал — ни к чему оголяться перед первым встречным.

— Позвольте еще один вопрос. Вам определены курсы на все этапы плавания?

— Нет. Выбор курса оставлен целиком на волю моего штурмана, — капитан усмехнулся. — Правда, вряд ли он способен на нечто большее, чем уже проверенный маршрут. Он — вчерашний курсант. Как вы понимаете, особых фантазий от подобных ему ждать не стоит.

— Вы правы. Но гардемарины на практике часто отличаются повышенными амбициями.

— Этот не таков. А у вас есть по этому поводу какие-то соображения?

— Ничего определенного, но я счел своим долгом предупредить вас о возможных осложнениях.

— Вы опасаетесь чего-то конкретного?

— Нет, что вы. Ничего определенного. Только предположения. Слухи, можно сказать.

«И чего лейтенант реверансы разводит? — раздражение князя нарастало по мере понимания бессодержательности диалога. — Говорил бы уж прямо, зачем вылез на мостик с утра пораньше».

— Ну, на слухи обращать внимание — только время тратить. Из-за них дополнительная работа моему штурману не грозит.

— Не скажите. Многое зависит от источника слухов. И возможных фатальных последствий их игнорирования.

— Говорите, — в голосе капитана прорезалось раздражение. Бельский на месте лейтенанта уже бы подумывал о смене курса.

— Я начну издалека, чтобы вы учли все нюансы. Мой друг служит на «Цесаревиче» старшим артиллерийским офицером. Вадим Яковлевич Панов, может, слышали?

— Это имя мне ни о чем не говорит.

А капитан-то себя уже с трудом сдерживает, чего доброго, сейчас вспылит. Бельскому так и хотелось мысленно подтолкнуть лейтенанта: не тяни ты резину. Уши князя ощутимо развернулись в сторону говорящих, а с языка слетели команды для рулевого. Совершенно автоматически. Курс на первую засечку был вызубрен еще, можно сказать, на школьной скамье.

— В начале июля на «Цесаревич», несший флаг начальника бригады, прибыл командующий флотом адмирал Эссен и долго беседовал с господами офицерами. Содержание беседы не афишировалось и не засекречивалось, но все были предупреждены — лицам, к флоту не относящимся, об этом знать ни к чему.

— На этом мостике посторонних нет.

— Речь не о сегодняшнем дне. Только узнав, что я получил назначение в Пирей, Вадим счел своим долгом рассказать мне о словах Эссена. Я же в свою очередь, поняв из услышанных мной вчера реплик, куда предстоит идти «Новому Орлу», решил проинформировать вас о содержании беседы командующего флотом с офицерами.

— Я готов выслушать вас со всем вниманием, лейтенант, но не считаете ли вы, что это должны знать и другие офицеры?

— Это вы решайте сами. Я передам общий смысл рассказа моего друга, а вам уж дальше выбирать, как этой информацией распорядиться. Причем учтите, я не могу утверждать, что все так и есть, поскольку не знаю, точно ли Вадим передал слова командующего, но Эссен был очень убедителен. Так же, как и мой друг.

— Я вас слушаю.

— Вам, конечно, известно об убийстве в Сараево эрцгерцога Фердинанда?

— Да.

— Так вот. Все содержание беседы командующего можно передать в нескольких словах: «ждите скорой войны».

А вот это серьезно. Бельский невольно шагнул ближе. Война в его планы на будущее не входила. Сказать прямо, она их просто разрушала.

— Были названы конкретные сроки? — тон Сергея Сергеевича резко изменился, теперь с офицериком говорил явно командир корабля, а не вальяжный старик, от нечего делать поднявшийся на мостик.

— Ничего конкретного. Как вы понимаете, все зависит от решения Его Императорского Величества. Но в беседе прозвучало: «не позже средины августа».

Бельский с трудом сдержал рвущийся сквозь зубы свист. Даже при лучшем раскладе к средине августа они только-только до Ла Манша дойдут. А если раньше?

— Спасибо за информацию. По прибытии в Пирей я постараюсь поговорить на эту тему с командующим Средиземноморской флотилией.

А капитан-то, скорее всего, ничего не понял. Или делает вид, что не доверяет не проверенной информации. Трудно сказать. Мысли Бельского ускакали далеко от руководства действиями, выполняемыми в данный момент командой. Хорошо, что люди были опытными и в раскладке по нотам не нуждалась. Разворот был уже завершен, и корабль лег на курс к Босфору.

*****

Если не считать происшествием пропажу комплекта рабочего обмундирования старшины Ничипоренко, разложенного им после устроенной постирушки на палубе «чтобы ветерком обдуло», на переходе Констанца — Константинополь ничего особенного не случилось.

Обнаруживший отсутствие одежды Никола решил, что над ним подшутили. Ветер, хоть и присутствовал и был довольно свеж, не смог бы справится с влажной робой. Когда старший боцман поднялся на палубу, раздосадованный старшина минеров петушком налетал на невозмутимого младшего унтер-офицера носового плутонга Федотова, обвиняя его во всех смертных грехах. Худой и жилистый Федотов, мачтой возвышаясь над прыгающим вокруг маленьким и кругленьким Ничипоренко, молча усмехался, не признаваясь и не отвергая обвинение. В конечном итоге разозленного старшину совместными усилиями только сегодня назначенного боцманмата Кривого и кока Сороки, с трудом разыскавшего свой белый колпак, зацепившийся за леер левого трапа, убедили, что временный командир плутонга ни при чем. Обмундирование сдуло за борт. Сыграло роль заявление проходившего мимо Ефремова, инструктора-оружейника: мол, видел, летали какие-то тряпки у кормовой орудийной башни. Инцидент был исчерпан. Но у боцмана, не вмешивающегося, но внимательно слушающего разборку, возникло ощущение, что этим дело не закончится. А ощущениям своим он привык верить. Предчувствие его никогда не обманывало.

*****

Когда вдали в утренней дымке уже показался турецкий берег и капитан приказал уменьшить ход вдвое в ожидании лоцмана, радио принесло весть об ультиматуме Сербии, который выставила Австро-Венгрия в ответ «на июньские события в Сараево». Хотя назвать смерть эрцгерцога Фердинанда просто «событием», было недальновидно. Все мало-мальски образованные и знакомые с состоянием дел люди прекрасно осознавали возможные последствия, и капитан «Нового Орла» был из их числа. А если принять на веру слова Лозица, данное сообщение выглядело достаточно зловеще. Поэтому, отдав распоряжение лечь в дрейф у входа в пролив, а приняв на борт лоцмана, проходить Босфор не торопясь, Веленский приказал спустить капитанский катер и отправился на берег.

Водяную тревогу пришлось отменить. «Негоже ее в отсутствие капитана проводить, — как выразился старший боцман, — здесь не только командирский пригляд нужен, но и оценка важна».

Ничего. До Пирея ее раз пять провести можно — до полной отработки действий.

В посольстве его встретили, можно сказать, странно. Суета присутственных домов столицы никогда не была свойственна здешним учреждениям, но что поразило капитана сейчас, так это сонная одурь, пропитавшая, казалось, сам воздух. Жара, душным пологом висевшая над городом, совсем не чувствовалась в полутемных коридорах старого здания. Однако люди двигались здесь подобно нажравшимся варенья мухам. А их лоснящиеся сытые рожи? И непривычное и выглядевшее нарочитым игнорирование посетителя? Все-таки он — лицо официальное, а не мелкий проситель, забредший в прохладные коридоры с целью укрыться от жары.

Если подумать, все плавало на поверхности. По местной традиции большинство обязанностей в службах посольства выполняли коренные жители Константинополя. Их пренебрежительное отношение сначала к просьбам, а затем и к требованиям капитана доложить о его прибытии послу, подтверждало важность радиосообщения.Прогерманские настроения правительства Турции были хорошо известны. И то, что капитана гоняли от одного мелкого клерка к другому, в свете этого выглядело вполне закономерным.

Веленского… а может быть, и служащих спасло появление военного агента, вместе с которым капитану, наконец-то, удалось пройти в вожделенный кабинет.

Еще час, проведенный за разговором, плавно перетекшим в спор с этими двумя официальными представителями Российской Империи, вымотал капитана хуже пожарной тревоги с необученным экипажем. Леонов настоятельно рекомендовал повернуть корабль обратно в Черное море, при этом ни он, ни посол не готовы были подтвердить эту рекомендацию письменно. При отсутствии официальных указаний Гирс не хотел брать ответственность на себя, но предупреждал об опасности выхода в Средиземное море, где хозяйничали немецкие крейсера последних лет постройки. А для них «старенький «Новый Орел» не более чем пескарь для щуки». Такое унизительное сравнение вывело капитана из себя, и он чуть было откровенно не заявил, где хотел бы видеть присутствующих и их подчиненных и в каком виде. Предотвратило такое развитие событий появление секретаря посла с бумагами, требующими немедленного прочтения. Воспользовавшись тем, что Гирс и Леонов отвлеклись на изучение документов об очередных поставках товаров из России, на подписании которых очень настаивали турки, капитан сбежал из кабинета. Он понял, что внятного приказа не получит, а прислушиваться к советам не готов.

Сейчас, сидя в салоне своего катера, скользящего по спокойной глади пролива, Веленский наконец сумел обдумать и разложить по полочкам все слова, услышанные в посольстве. Ситуация складывалась очень непростая. Турки со дня на день ждали подхода кораблей, обещанных немцами. Дальше, в зависимости от ответа Сербии на ультиматум и реакции на это России, эти корабли либо просто пройдут в Черное море под своим флагом, либо, что более вероятно, сделают то же самое, но под турецким. При любом раскладе Россия в проигрыше. Военный агент, правда, говорил о возможности соглашения с турками. Но посол особо опасался возможности закрытия проливов. Не говоря уже о заказе турками новых кораблей в Англии и перемещении в Средиземном море новейших германских крейсеров, обстановка складывалась неприятная. Об этом и Гирс, и Леонов твердили во время всего разговора и, можно сказать, хором. В этом свете предложение повернуть назад и вернуться в Севастополь выглядело вполне обоснованным. Но приказ Морского генерального штаба никто не отменил. А до объявления войны пока дело не дошло. Трястись же и гадать на кофейной гуще, как старая баба, капитан Веленский не привык. Но, но, но…

Целых три «но» мешало последовать бесплатным советам. Первое «но» — отсутствие приказа, второе — война-то пока не началась и начнется ли, никому не известно. Третьим было собственное реноме. Силуэт «Нового Орла», двигающегося со скоростью не более шести узлов, явно в ожидании капитана, и уже миновавшего Босфор, ставил жирный восклицательный знак напротив этого последнего «но». Прикажи капитан сейчас развернуть корабль на обратный курс и не предъяви при этом соответствующий приказ из столицы, офицеры, конечно, его распоряжение выполнят, но какие разговоры будут вести… и какие мысли, вдобавок, не выскажут во всеуслышание? Капитан поежился и совсем не залетевший в открытую дверь свежий ветерок, наконец-то потревоживший душное марево, был тому причиной. Не хотелось бы оставлять флот с клеймом «пуганой вороны», которая… Даже продолжать эту мысль не хотелось.

«Идем в Пирей, — решил капитан. — А там видно будет».

*****

Вода-то здесь — иная. Это сразу чувствуется. Тягучая, вязкая, будто застоялая. Наматывается на винты словно водоросли, тянет назад в Черное море. Вот только надо-то на Балтику — в Кронштадт. А не в Севастополь. Там его служба закончена. Только тревожно…

И в воздухе копоть. И вовсе не от дыма корабельных топок. Он висит облаком над трубами, но пахнет иначе. Ветер приносит с берега запах раскаленного металла. Так пахнет орудие после учебных стрельб. Вот только некому здесь, в Мраморном море, стрелять. И нельзя.

Он умеет стрелять. Это у него получается очень хорошо. Так все говорят. Пушки-то, почти все, совсем новые. Главные орудия всего два года как поменяли. Систему доставки снарядов тоже обновили. Теперь их у него три. А еще дальномеры новой конструкции. Он слышал, как Бельский их хвалил. Говорил — нам бы в Порт-Артуре такие…

До того «порта» он тогда не дошел. Конец войны встретил в Сингапуре. А потом был долгий путь обратно — домой. А следующую компанию ходил на север. На плавучие льды посмотрел. Издали. Приближаться к ледяной глыбе опасно. Над водой торчит макушечка, а под водой — целый остров. С острыми кромками. Пропорет такой борт — никакие переборки не спасут. Нахлебается воды по верхнюю палубу. Не выплюнуть ту воду. Так все говорят…

Не послали бы опять туда. Могут. От Кронштадта до северного моря с теми льдами самое большее — неделя пути. Прошлый раз по ледяным глыбам стреляли главным калибром. Все радовались — хорошая мишень. И безопасно. Если перевернется ледовая громадина, безопасно. Двадцать кабельтовых как-никак. Но сомнение есть. Оно всегда есть и было. Даже когда вокруг Африки шли, говорили, там пираты пошаливают. На военный корабль они вряд ли позарятся. Но кто знает, что втемяшится в дурные головы.

Воспоминания о прежних компаниях всплывали одно за другим. Много их у него было. По одной Атлантике раз двадцать прошел. Там вода легкая, не то, что здесь. И ход быстрее. А тут винты будто еле шевелятся. Почему бы? Вон как кочегары стараются, а скорость до восьми узлов не дотягивает. Или это потому, что капитана ждем? Сомневаюсь…

У него катер быстрый.

В Атлантике и ход лучше будет. А то, что там волны в борта лупят и ветер с курса сбивает, так это ерунда. Через несколько дней окунется корпус в ту воду, а там и родной причал рядом, как матросики говорят, «рукой подать». Вот только те же матросики болтают, что для их корабля эта кампания последняя и океанов ему больше не видать. Ходить ему, если и придется, то только до Риги. Будет учить молодежь. Но это и хорошо. Главное, чтобы не списали…

Учить ему не привыкать. Два года эту роль играет. Сколько учебных стрельб у него было — не сосчитать. И в одиночку, и в линии. Если матросики хорошо обучены, то все отлично. С чувством выполненного долга по легкой воде даже при ветре и волнении в гавань идти — одно удовольствие.

Однако если наводка сбита или не так орудие поставят, хочешь-не хочешь, а промажешь. Снаряд на глубину уйдет, а оттуда… вода поднимается темная, мертвая. По такой плыть плохо. Будто тянет она за собой, в глубину. А если еще и волна ту воду на палубу плеснет — совсем беда. Мысли мутные лезут. О смерти и забвении.

Не хочется ни того, ни другого. Только вот что-то такое в воздухе висит — нехорошее. Тухлое — как та вода. Смертью пахнет. Норд-вест это с берега несет. Плохо. Ему туда плыть. Одно радует — не прямо сейчас. Сейчас капитан на корабль вернется, курс на зюйд поставят, винты в полную силу закрутятся и…

Что и? Капитану мысли об отставке в голову лезут. А о судьбе «Нового Орла» когда думает — хмурится. Сомнения одолевают? Что если и кораблю та «отставка» грозит? А за ней и смерть.

Только умирать… «ужас как не хочется» — так, вроде, матросики говорят.

*****

Лев Львович смотрел на луну. Хотелось завыть, как тому волку, от тоски и безнадеги. И еще от собственной ненужности здесь и сейчас.

Лоцман и рулевой работали в паре, кадет Светлов наблюдал, а вахтенный офицер Васильев третий следил за луной и облаками, вспоминал и думал

Все складывалось в его жизни не так, как хотелось в юности. Тринадцать лет назад он молодым мичманом на благотворительном вечере в офицерском клубе повстречал, как он тогда считал, любовь всей своей жизни. И в такую же, как сейчас, лунную ночь признался Катеньке Осиповой, дочери полковника Генерального штаба, что любит ее безмерно и готов быть верным ее слугой всю оставшуюся жизнь. Катенька смущенно потупилась, но не сказала ни да, ни нет. Как выяснилось через полгода, службу его она была принять готова, а вот в ответ что-то предлагать не хотела. Не призналась, что уже помолвлена и почти семь месяцев пользовалась Васильевым для возбуждения ревности штабс-капитана Фролова, отбив его у своей подруги. После чего заявила, что вынуждена прервать их отношения… так и сказала: прервать. Не прекратить. Лев Львович тогда понадеялся…

Ох! Что сейчас вспоминать, на что он надеялся. Все развеялось, как туман под лучами утреннего солнца. Тот Фролов с Катенькой в Крым съездил. В свадебное путешествие. Но не в качестве мужа. А по возвращении с какого-то перепугу вызвал Васильева на дуэль.

Которую остановили самым скандальным образом.

Так же как сейчас светила луна. Они со штабс-капитаном стояли друг напротив друга, секунданты вымеряли расстояния. На подъехавшую карету сначала никто не обратил внимания. А когда обратили…

Лев Львович поежился, вспоминая, кто вышел из кареты под бледные лучи ночного светила. Генерал-майора Мачинова узнали оба и невольно вытянулись, приветствуя по-военному, хотя оба были без формы. Генерал оглядел обоих. Хмыкнул и небрежно бросил:

— Не вижу смысла устраивать стрельбу из-за моей жены. Сам не обращаю внимания на ее причуды и вам не советую. Не любит она никого, кроме себя. А полюбит ли когда-нибудь… Никому не ведомо. Даже дьяволу.

Сказав, усмехнулся, а садясь обратно в карету, добавил:

— Развлекайте Катеньку, как пожелаете. Хоть по очереди, хоть оба сразу. А проливать кровь можно только за Отчизну.

И уехал. Дуэль не состоялась, и Васильев решил, что больше он рядом с Катенькой не появится. Что решил штабс-капитан — ему неведомо. Лев Львович тогда с горя и чтобы не мучиться тяжкими мыслями, пошел на курсы минеров. Овладел новой специальностью. Посчитал правильным, поскольку кораблевождение разонравилось. С людьми он не ладил, а мины… они мины. После той мины, что подложила любимая девушка, они ему не страшны. На тех курсах он познакомился с социал-демократами и… можно сказать, проникся их идеями.

После служил и еще одним делом занялся. С новыми друзьями из тех самых социал-демократов. Военные корабли много куда заходят. А досмотр минного отсека даже в 1905 проводили абы как. Вот он этим и пользовался. Возил не контрабанду — литературу. Но та литература — пострашнее иной контрабанды. И как мина пол России разнести сможет. Если не всю.

Больше он о Катеньке Мачиновой не слышал. До прошлого года. Осенью он возвращался в Севастополь из столицы и на второй день пути в вагоне-ресторане с ней столкнулся. Сделать вид, что не узнал, не получилось. Она воскликнула: «Левушка!» и чуть ли не на шею ему кинулась. Ехала она одна, только со служанкой, в именье мужа вблизи Ялты. Проговорили… он потерял счет времени. Встреча всколыхнула забытые чувства. Родив двоих детей, Катенька стала еще краше. Дети, два мальчика, ждали ее в имении. Мужу из-за сердечных болей Крым противопоказан. Уговаривала навещать ее. Лев Львович пообещал. Но выполнять обещание не спешил. Катенька сама нашла его. Заявилась прямо на корабль, «Новый Орел» в тот день стоял у причальной стенки. Ну не прогонять же ее…

Встреча закончилась в гостиничном номере.

Отпуская его, капитан приказал быть не позже шести склянок по полудни. И не опаздывать.

Лев Львович не опоздал. Потому как Катенька заходила прощаться. Утром уехала в Варшаву, к мужу. Сказала, что на официальных мероприятиях в польской столице должна его сопровождать. Потом они собирались в Вену, оттуда в Берлин и… может быть, в Рим. Настаивала на новой встрече. Твой же корабль, мол, все равно в Европу идет, вот там и встретимся. Ты только пиши!

Он и написал. Отправил письмо из Констанцы, расписав весь маршрут. Теперь жалел. Что им та встреча даст?

Сейчас прошлое, хоть и изрядно разворошенное, хотелось забыть. Катенька стала еще недоступнее, хоть и отдавалась ему с прежним жаром. И поцелуи ее разжигали огонь, как и раньше. Вот в том бы огне не сгореть…

На неправильно выставленной мине можно самому подорваться. Вот только гадать о будущих отношениях не хотелось. Лучше посчитать, что все закончилось.

Но… стоял перед глазами Катенькин образ. Не отогнать.

Работа могла помочь от него избавиться. Но какая работа у минного офицера в таком походе? С десяток мин и торпед из угла в угол перекатывать? Оттого и притягивал взгляд лунный диск.

Одна радость: в команде думающие люди есть, среди его подчиненных таких двое. Есть с кем по душам о будущем родины поговорить. Команду пошерстить на эту тему тоже надо. Двух унтер-офицеров, годных для серьезного разговора, он присмотрел, а вот матросики… Они по большей части из крестьян, с ними эсеры еще на берегу серьезно общались. Мастеровых — кот наплакал. Совсем маленький кот. С кем работать — неизвестно. Программа у социал-демократов с эсерами похожая, но… есть нюансы.

Вот эти нюансы сомнения и внушают.

Глава 4. ПРосто работа

Глава о линкоре, о молодых кочегарах: Косте Ломтеве, Иване Великанове, об их наставнике — Ахмеде Абасове, кочегаре 1-й статьи и об их начальнике Павле Васильевиче Водопьянове, унтер-офицере, трюмном старшине 2-й роты.

О старшем помощнике капитана линкора, старшем офицере, Эльдаре Ипполитовиче Бельском, о Данииле Петровиче Копылове, прапорщике по механической части, старшем судовом механике, на данный момент — вахтенном начальнике, о штурмане на вахте Валентине Николаевиче Светлове, кадете, курсанте четвертой роты Морского Корпуса, о старшем боцмане Викторе Ивановиче Головине, старшем унтер-офицере, который думает о проблемах вольноопределяющегося, писаря Никифора Голытьбы и младшего унтер-офицера Николы Нечипоренко, старшины минеров.

А также об Анатолии Федотове втором, фельдфебеле, старшине рулевых и о корабельном коте Гюйсе.

Кроме того упоминаются Петр Андреевич Сальдо, вольноопределяющийся, фельдшер 2-й статьи и Афиноген Локтев, баталер, бывший палубный матрос 1-й статьи.

Когда сразу после завтрака старшина приказал Косте и еще пятерым матросам идти за ним в трюм, это не удивило. Давно пора!

Из юнг первой статьи, кое звание он получил на берегу, на корабле его расписали в палубные матросы с припиской «кочегар» — благо на берегу его этому тоже обучали. В документах, с которыми он явился на корабль, он — Костя Ломтев, значился кочегаром второй статьи. А где кочегарам работать, как не в трюме — у топки. Только прежде чем их до той топки допустить, они экзамен по ее устройству должны сдать. Пока в трюм только на погляд водят и больше, как здесь говорят, — склянки, а по-сухопутному — половинки часа, не задерживают. Свою матросскую вторую статью, по словам старшины, еще подтвердить надо.

Что такое эта вторая статья он уже усвоил. Почти сразу. Как вместе с другими новобранцами прибыл в Севастополь, так и усвоил. Из Курской губернии их в вагоне ехало девять человек, но только Костя, имея три класса церковно-приходской школы, мог сносно читать и писать. Потому знаки отличия ему выдали сразу этой второй статьи. Правда, как юнге. Другие две недели учились и только потом…

Ему-то повезло, сразу распределили в трюмную команду, где готовили матросов, которым предстояло работать в нутре корабля, на самом его, можно сказать, донышке. А почему повезло? Так все просто: Костя любил учиться. А у трюмной команды этой учебы больше других. Не считая артиллеристов, но к ним городских причисляют — с заводов. Их тоже учат, но иначе.

Эх! Была бы Костина воля, он и в церковно-приходской школе еще бы поучился. Вот только отец сидение за партой посчитал никчемным занятием. Зато как по призыву отправить… Жребий-то Микола вытащил, а отец приказал, чтобы по его жребию Костя шел. Пусть на год ему меньше, чем положено, никто в церковную книгу, где это записано, заглядывать не будет. Пришел человек, куда велено, а тот ли, кого выбрали, али другой, без разницы.

Вот только в Береговой школе различие между братьями вылезло. Костя на всех уроках ответы вперед других давал. Потому через месяц, когда вновь прибывших окончательно по классам распределяли, Костя в трюмные и попал. Остальных — большинство — обучали на палубных матросов. А меньшую часть, как и Костю, определили в специалисты, кого куда. Вот Антона из соседней Орловской губернии, у них в учебной роте койки рядом стояли, учили на сигнальщика. Из-за зрения — больно оно у него оказалось хорошее. Сигнальщиков готовили вместе с марсовыми, на корабле они, бывает, друг друга подменяют.

Сначала в учебном классе он устройство трюмов изучал, а потом еще одно распределение. Их разделили на три группы. Те, кто оказался в самой малочисленной, так и остались трюмными. В группе, что чуть побольше, учили на машинистов и гальванеров, туда же попали и те, кого будут учить работать с деревом, тканью и разной химией. Таких на корабле, как оказалось, хватало: плотники, ложники, маляры, парусники. До второй группы Костя чуть-чуть в знаниях не дотянул. Трех классов не хватило. А с деревом он и в деревне работать не привык. Этим в их семье тот самый Микола занимался. Будущих кочегаров чуть ли не на первом занятии предупредили, что те, кого отметят старшие, дальше могут учиться на машинистов. Только те старшие будут уже на корабле. А вот следующей осенью…

Но той осени еще дожидаться. Косте же нравился огонь. И топки. С учебной топкой все поработали. И не единожды. Но учителя сразу предупредили, что на каждом корабле топки разные, все от машины зависит. Попадет на миноносец— одно, а на крейсере либо броненосце — совсем другое. Костя попал на линкор. Тут оказалось — третье. Потому и водили их сюда первые дни для показа и… принюхаться. Ну как кто сразу сомлеет, такому у топки не место. Переведут в палубные матросы. Или обратно — в юнги. Костя не сомлел. Даже когда в учебную топку полчаса без перерыва уголь кидал — выдержал. На самом деле те перерывы обязательны. Но в тот раз вышло, что… ну как вышло. Здесь, в кочегарке были также не более получаса. К самой топке их пока не пускали, разрешали только уголь к ней подгребать, чтобы вахтенным кочегарам его удобнее на лопату подхватывать.

Сейчас, спускаясь вниз, думал, что уж сегодня-то и ему дадут себя показать, но повели их в другую сторону, не к топке. За угольную яму.

Это помещение отделяла от ямы массивная дверь, оно было совершенно пустым, если не считать идущих по стенам труб и громадного ларя в углу.

— Здесь ночует сменная вахта машинного отделения, — проговорилстаршина трюмных. — Дальше кубрик кочегаров, но там сейчас мало кто спит. Вам места на палубе по корабельному расписанию положены, а кочегары второй статьи выбирать могут, либо здесь, либо на палубе. Места сейчас там и тут хватает.

— А почему хватает? — высунулся Иван Великанов, такой же, как Костя, кандидат в кочегары. Тут же испугался, что обратился не по-уставному, и поспешно добавил: — Дозвольте узнать, господин старшина.

— Потому что команды у нас почти вполовину меньше, чем на таком корабле положено. Без дела никто сидеть не будет. Потому предупреждаю: для вас этот и следующий отсек — место службы по водной и пожарной тревогам. В ларе, кроме постельных принадлежностей, материалы для водного щита или иначе пластыря, которым пробоину закрывают. Через, — старшина взглянул на часы, — двадцать минут объявят водяную тревогу. Вас здесь шестеро, двое как пластырь собирать и ставить знают и остальным покажут. Через двадцать минут будете ставить сами. Здесь остаются Ломтев, Великанов и Абасов, остальные пойдут дальше. Я наблюдаю и… руковожу, пока сами не научитесь. Дверь между отсеками пока закрывать не буду. После пяти тренировок — закрою. Будете работать самостоятельно.

Косте было не по себе. Он внимательно следил за действиями опытных кочегаров. И представлял, каково это — ставить заслонку-щит из дерева и парусины, когда из пробоины хлещет морская вода.

— Вода, она хитрая и сильная, — говорил между тем старшина, — стоит ей в маленькую щелочку просочиться, будет стремиться ее расширить. Ну а если потоком хлынет… то без водолазов, которые ее снаружи перекроют, не обойтись. Если щель узкая, ее сначала надо ветошью забить, а потом щит ставить. Если большая, без деревянной пробки не обойтись. Но ее в конце ставят по парусине.

Ахмед Абасов с напарником — его имени Костя не знал — наложили щит на переборку очень быстро и даже показали, как нужно пробку забивать, коль в том необходимость есть. Старший их похвалил и развернулся к наблюдавшим за действиями опытных сослуживцев матросам, хотел что-то сказать, но в этот момент в отсек влетел вестовой и воскликнул:

— Водяная тревога! Течи разной интенсивности по всему кораблю. Приказ капитана: приступить к ликвидации опасности затопления отсеков согласно расписанию[1]!

— Матросам занять места и приступить к ликвидации течи, — продублировал приказ старшина и добавил, рисуя мелом на стене отсека вертикальный зигзаг, похожий на молнию, — вот тут.

Еще одна «молния», но горизонтальная, появилась на стенке соседнего отсека.

Абасов пробормотал:

— Работаем, — и начал разбирать тот щит, что делали они с напарником. Костя же схватился за ветошь и начал укладывать ее вдоль «трещины».

— Правильно. Молодец, матрос! — одобрил его действия старшина.

Потом они заделали «пробоину» и мелкие точечные течи.Повторили это пять раз, только место зигзага менялось. Самое неудобное, когда он в углу. Намучились, пока сообразили, как туда пластырь завести. А потом…

Старшина вытащил из рундука деревянный остов с прибитым к нему куском обшивки, по которому змеилась широкая трещина. Следом появился еще один с почти круглым отверстием. Пробитый металл разорван и вспучился вокруг дыры подобно зубцам короны.

— Вот вам, — проговорил старшина, — реальные пробоины. На этой — он отнес кусок с трещиной в соседний отсек и повесил его на держатели труб, — обшивка разошлась от удара. А это… — усмехнулся он, размещая второй кусок в их отсеке в самом углу на крючках. Те явно специально были заделаны в стену. — Я думаю и так понятно, что так переборку разворотило. Приступайте.

Костю передернуло. Он представил, что вот он сидит в отсеке, а в это время его стену пробивает снаряд. И не просто пробивает, а еще и взрывается внутри. Как после такого работать? Но в тоже время понятно. Коль он после этакого выживет, надо, чтобы и другие уцелели. А чтобы корабль ко дну не пошел и чтобы с остальной командой ничего плохого от того снаряда не приключилось, он должен пробоину заделать…

Только вот как? Начнешь щит накладывать, а острые края обшивки парусину пропорют. Надо их сначала… Сточить? Ага! Будет у него время их напильником стачивать, когда через дыру вода хлещет.

Иван тем временем ухватился за щит. Взглянул на пробоину и отсоединил две планки рамы. Абасов молча кивнул и улыбнулся, но сам пока ничего не предпринимал. Бросил взгляд на Костю и обхватил себя руками за плечи. Будто замерз. Замерз? Согреть… Нет! Укутать же! Надо острые кромки укрыть ветошью, обмотать, а потом наложить щит и забить пробку. О размерах пробки им на берегу во время учебы говорили, когда вот такую водяную тревогу разбирали…

Ухватив обрывки тряпок, Костя аккуратно начал обматывать материю вокруг каждого «зуба» короны. Он заканчивал укутывать последний, когда Иван с Ахметом подтащили готовый щит.

— Молодец, матрос. Сообразил! — опять похвалил его старшина. — А теперь пробку забейте.

Он протягивал Косте кусок обструганного полена.

— Считай, это нам плотник притащил, — шепнул Ахмед.

Только «плотник» промахнулся с размером. Пробка входила в отверстие без всякого сопротивления. Еще и зазор оставался.

— О! — воскликнул Иван. — Я знаю, что делать! У меня так с осью было. Она во втулке проваливалась, дядька с размерами ошибся. Дай мне!

Он выхватил у Кости пробку и начал обматывать ее ветошью. Получилось недоразумение, а не пробка, но теперь она действительно надежно заткнула дыру в обшивке.

— Кхм! — старшина оглядел на результат, попытался пошевелить пробку, она не поддалась, и проговорил довольно: — Оба молодцы. Соображаете. Прямая дорога вам из кочегаров в машинные, а то и в заряжающие. Там такие нужны, — развернулся ко второму отсеку и приказал: — Теперь вы показывайте, как течь устранили.

Похвала Костю порадовала. Но хотелось все же начать… от печки. Или правильнее сказать с топки?

*****

Акватория Пирейского порта встретила «Новый Орел» ничем не потревоженной гладью, если не считать легкой ряби, морщинящей зеркало бирюзовой сини, ни одна волна — след прошедшего буксира или катера — не нарушала спокойствие воды. Только единственная канонерка[2] с обвисшим Андреевским флагом, сиротливо притулившаяся у дальнего причала, напоминала о том, что это место — все еще база кораблей Средиземноморской эскадры Российской Империи. Теперь было понятно тревожное молчание флагмана на все вызовы радиста. Старший судовой механик Даниил Петрович Копылов, из-за малого количества офицеров выполнявший в этот час обязанности вахтенного начальника, опустил бинокль, в который разглядывал приближающийся берег. С одной стороны отсутствие кораблей было большой удачей, а с другой… хотелось бы все же однозначности. Но следовало пользоваться моментом. Коли все места свободны, имеет смысл отдать швартовы рядом с угольным складом.

— Самый малый ход, — приказал он в переговорную трубу, одновременно двигая ручку машинного телеграфа — палубных машинистов, коим назначено это делать по его команде, пока тоже не хватало — и повернулся к вестовому. — Передай его высокоблагородию Бельскому — мы входим в порт.

Матрос скользнул вниз по трапу, а Копылов снова поднес к глазам бинокль. Самому проводить швартовку ему и в голову не пришло. А вот «выбрать путь по засечкам» можно было попытаться. Капитан уже не раз советовал ему осенью начать обучение в младшем классе Николаевской Морской Академии. В прошлом году из этого ничего не вышло — пришлось больше заниматься не морскими делами, а артиллеристскими, но желание практиковаться при каждой возможности в кораблевождении Веленский одобрял.

Командуя действиями рулевого, Копылов незаметно кривил рот улыбкой, наблюдая, как тщательно сверяет произносимые им цифры с записями в штурманской тетради кадет Светлов. Он появился чуть больше часа назад явно по приказу командира, поднявшего парня ни свет ни заря. До вахты мальчишке еще четыре часа, но Веленскому важно, что бы кадет прошел обучение всем видам прокладки курса. Пирейский порт, если он полон кораблей, проходить сложно.

Хороший паренек. Едва из детского возраста вышел, но понимает, как важно не ошибиться. Прокладка курса по засечкам, хоть и считается одной из самых легких — еще бы, все ведь видно — требует внимания и аккуратности. Точки засечек в аванпорте Пирея проверены несколькими поколениями штурманов и не меняются уже лет тридцать. Даниил Петрович их заранее выучил наизусть и сейчас только время от времени бросал взгляд на компас, проверяя память и усмехаясь. Ему тоже представился случай попрактиковаться. Если бы эскадра была на месте, он дал бы команду: «Стоп машина!» — еще на входе в акваторию и смирненько дожидался бы старшего офицера.

Руководство маневрами корабля не мешало ему одновременно обдумывать планы на будущее. Возможная война, о которой уже два дня шли разговоры в кают-компании, может внести существенные коррективы. Выбирать тогда придется не между морским отделом и артиллеристским классом, а между аттестацией на чин штабс-капитана с продолжением службы в качестве старшего инженера-механика на другом корабле и рытьем окопов в прежнем чине в составе инженерного батальона. Оба варианта очень не нравились. Но, честно сказать, в серьезность намерений Австро-Венгрии и Германии поручик не верил. Побузят, добьются очередных уступок ото всех и вся и успокоятся. Война не выгодна ни политикам, ни капиталистам. Хотя, как говорил дед, «заряженное ружье должно стрелять». А германские ружья заряжены уже года три. Да и англичане мимо очередной заварушки не пройдут.

Бельский поднялся в походную рубку, когда прошли две засечки и Копылов задавал курс на третью. Прослушал команду, кивнул, одобряя, и, прищурившись, оглядел пустую акваторию.

— А где корабли?

— У меня возник тот же вопрос. Ответа не имею.

— Ладно, разберемся. Вахту в рубке принял. Идите, поручик, готовьте свои службы к швартовке. К угольным складам стану левым бортом. Там ворота вроде шире открываются. Так?

— Так, — при погрузке и полметра роль сыграет. Дождавшись отчета всех команд о передаче вахты, проговорил: — Вахту в рубке сдал.

Спускаясь вниз — мог бы на полчаса раньше, если бы не обязанности вахтенного офицера, его-то службы передали вахту одними из первых — Копылов на юте заметил старшего боцмана. Иваныч озабоченно загибал пальцы на руке, явно занимаясь какими-то подсчетами. Увидев старшего механика, он обрадовался и с возгласом:

— Господин поручик, Даниил Петрович, погодите минутку, — кинулся навстречу.

Копылов остановился, в общении с боцманом он был заинтересован. Никто лучше Головина погрузку угля не организует. Хотя Стародубцев бы тоже справился, но он только что сменил Головина на вахте. На новых боцманматов и гардемарина в этом деле вообще рассчитывать нельзя. Все трое прежде, насколько помнил Копылов, в Пирее не бывали. Здешних особенностей не знают. А домысливать и на авось рассчитывать при погрузке угля нельзя. Всякое может случиться.

— Ваше благородие, дозвольте вопрос задать, — старший боцман был явно смущен необходимостью обращаться к старшему механику по этому делу. — У вас в машинном отделении ничего не пропало?

— Да нет, вроде. Мне никто не жаловался. А что случилось?

— Да понимаете, непорядок получается. Трое суток плывем и уже три пропажи посреди бела дня. Да и бестолковщина какая-то.

— Это почему бестолковщина? Если в команде вор завёлся, ваше с боцманматами дело его к ответу призвать.

— Если вор, то странный больно. Ладно, роба Ничипоренко — вещь нужная. Но консервная банка, под окурки приспособленная? Она у выхода на палубу из машинного отделения на леере[3] висела. Теперь пусто там. Притом, что в кают-компании унтер-офицеров пепельница, из гильзы снаряда вырезанная, уже полгода валяется без присмотра. Да и у артиллеристов в кубрике парочку таких же найти можно. Многие работой с металлом в свободное время увлекаются.

— Значит, вор к артиллеристам отношения не имеет.

— А к кому имеет? Мне старший писарь докладывал: его подчиненный — Голытьба вчера на пять минут у них в кубрике чернильницу с пером без присмотра оставил, а когда спохватился, ее и след простыл.

— Может, подшутил кто?

— Да я бы тому шутнику… Понимаете, господин инженер, с Нечипоренко шутить никто не будет, кроме его друга Федотова, а Голытьба вообще такого не понимает. Над ним подшучивать никому не интересно. А с банкой вообще непонятки.

— С банкой как раз все просто, выкинул кто-то из новеньких за борт вместе с окурками и все дела. А теперь в этом признаться боится.

— Да… а ведь правда! А ребятки-то ее только-только надраили. Аж блестела.

— Если шуткует кто не по-умному, отыщутся твои пропажи. А если нет… на вора я бы такое не списывал, — старший боцман недоверчиво хмыкнул, а Копылов перевел разговор на другое. — Виктор Иванович, я тебя об услуге попросить хочу. Сейчас к стенке станем к угольному складу, ты уж сам проследи за погрузкой. Погрузочная машина здесь старая. Работает, нет ли — неизвестно.

— Много надо угля-то?

— Тон пятьсот точно загрузить надо бы, а если больше… следует у капитана уточнить.

— Прилично. Если больше — за одну вахту не управимся. После обеда людей менять придётся.

— Если больше, и на завтра работы хватит. На машину я не надеюсь. Погрузчик здесь редко когда работает, чаще в ремонте — на ладан дышит машинка. И чтобы быстрее… Хорошо бы в оба трюма сразу грузить… Ты вот что, Виктор Иванович, давай-ка и младших унтер-офицеров задействуй. Пусть по старой памяти побегают.

— Пусть побегают. А когда начать прикажите, Даниил Петрович?

— Думаю, часа через полтора после подъема флага можно будет. Понимаю, что вахта не твоя, но новым боцманматам я пока не доверяю.

— Точно. Рановато им доверять такое дело, оба совсем не обстрелянные. Князь к складу левым бортом станет?

— Левым.

— Сделаем все как надо. Вы не волнуйтесь, господин прапорщик, прослежу.

*****

Солнце, висящее почти в зените, припекало все сильнее. После обеда даже легкие облачка ушли вглубь суши, и о благословенной тени можно было забыть.

Ох! Ну и денек выдался. После ночной вахты только-только к обеду в себя пришел, думал еще часика два и после кемарнуть, благо дел особых на это время специально не наметил. Так вот — уголь грузи. Всех свободных от вахты и обязательных работ старший боцман к делу приспособил. Сам-то тоже не отдохнул как следует. Вместе же вахту стояли.

Мысли Толика Федотова второго — между прочим, из-за братца двоюродного фамилию удлинили — то прыгали в голове, то текли тяжело и неспешно, подчиняясь ритму движения. Мешок на плечи, вон из склада, по солнышку поскорее проскочить, пока жара не допекла, по сходням не спеша и держа равновесие топ, топ, топ — вверх на борт и вниз — в угольную яму, мешок отдать, пустой забрать. Проскочить в разинутый люк мимо поднимающихся с грузом, быстро по вторым сходням вниз, бегом к складу. Мешок старшине, нагружающему уголь, сунуть, полный — на плечи и пошел…

Хорошо еще старший боцман у нас — не зверь, дал все же отдохнуть своей вахте — во вторую смену поставил. Работа уже налажена, маршрут проторен, бегай с мешком туда и обратно… Уф! Еще ходки три и смена, пойду в угольную яму — мешки опорожнять. С одной стороны пылью дышать — противно. С другой — по шатким сходням метаться туда-обратно — та еще морока. Новеньким с непривычки — хуже. О! Один уже навернулся. И мешок рассыпал. Хорошо хоть не в воду. В прошлом году… не помню уже, в каком порту стояли… такой же «салага» в воду ссыпался. Чуть не утонул. Втроем вылавливали. И чему только молодежь сейчас учат? Даже на воде держаться неспособны.

У! Хромает, а народу и так мало. К фельдшеру его! Поставит Андреич пару пиявок. Падать в следующий раз не захочется. Толик оглянулся на замершую неподвижно стрелу угольного транспортера — насколько было бы проще, если бы эта машинка работала — и нырнул в трюм. Полумрак угольной ямы после яркого солнца был… угольным. Самому бы не споткнуться. Жаль, конечно, что каких-то важных частей не оказалось, и стоит нужная техника памятником самой себе. Но таскать в мешках уголь еще не самое плохое. Года три назад, Нечипоренко рассказывал, таким способом снаряды и заряды грузить пришлось. Вот тогда намучились. Да и уголь именно так грузить многим приходилось. Не во всех портах угольный погрузчик поставлен.

Спускаясь по трапу, Толик с высоты окинул взглядом причал. И бегом понесся к складу. Ничто не мешало мыслям крутиться в голове, как они пожелают. Они и крутились.

Порт пуст. Слухи о войне кораблики отсюда прогнали? Или учения морское ведомство затеяло? Опять же — в ожидании. Пока учились они с Афиногеном: Толик — на старшину рулевых, Финя — на баталера, он решил специализацию сменить, — всякого наслушались. О войне говорили все, сомнений, что она вот-вот начнется, не было, спорили только — с кем придется воевать. Кого только в вероятные противники не зачисляли. Даже японцев с турками вспомнили. А что? Те и другие на наши земли зубки точат. Но Толику казалось, что каша заварится на Балтике. А там еще давние враги — шведы — имеются.

А корабль туда идет. И что важно — с уполовиненной командой. А ну как воевать придется? А тут у них…

На погрузке работает чуть больше сотни матросов, обычно поболе бывает. Но сейчас каждый человек на счету. Половина кубриков заполнена на две третьих. И маты на палубе расстилают только любители свежего воздуха — кочегары. Сейчас те вон тоже вместе со всеми бегают. Даже младших унтер-офицеров, вроде него и Афиногена, боцман к делу пристроил. И не удивительно, от экипажа пшик остался — всех старичков и годовичков, что поумней, в Севастополе списали.

О, дудки заиграли! Сейчас команда будет. Хорошо — мешок последний почти дотащил.

— Внимание! Работы доделать. Унтер-офицеры и матросы-артиллеристы — в трюм, во вторую яму, первые десять номеров трюмные и палубные — на переборку[4]— мешки передавать будете. Остальные матросы со специальностями — на склад — нагружать мешки. Пять минут — занять места и передохнуть. Дубов, Афанасьев, Слюнтяев и Овсяненко — уложить дополнительные мостки по углю и занять места в своих группах. По сигналу дудок начинаем.

Нет, что ни говори, отличный у них старший боцман. Как все расписал. А голосище-то! По виду и не скажешь, что так орать может. Не услышать нельзя. И Толик — молодец, пока он говорил, последний мешок из задания до ямы дотащил. Теперь работа полегче будет, но разнообразия меньше. Уголь у трюмных взял — на указанное место оттащил. Думать не надо, где высыпать, трюмный фельдфебель не для мебели здесь поставлен. Крику, правда, будет много, но у Афанасия на сегодня работа такая — без крика не обойдешься. И бегать по неровному углю придется, особенно поначалу. А так — мешок высыпал — назад отнес — новый взял. И ходки — метров двадцать в один конец. Это — если в дальний угол тащить. Но те углы в первые полчаса заполнены будут.

Присесть или не стоит? Пожалуй, не стоит. После отдыха вскакивать и мешок хватать тяжелее будет. Отвык ты, брат, на берегу от такой работенки. Учиться на курсах да практику со штурманом проходить — совсем другая работа. «Нагрузка на мозги» — как Алексей выразился. А что? Правильно сказал. Пока мозги к делу не подключишь — специальностью не овладеешь. Троих с курсов отчислили и на корабли вернули. Стыдобуха!

*****

Гюйс сидел на шканцах[5] и наблюдал, как вестовой спихивает по трапу вниз трупик жирной крысы. Было немного обидно, что не все увидели его сегодняшнюю добычу. Такой крупной давно не попадалось. Наверно, с берега по сходням проскочила. Гюйс дернул спиной. Все при деле. Всем некогда. От вестового только и услышал: «Ты бы ее еще на мостик затащил! И не лень было из трюма свою добычу волочь?» Ни спасибо тебе, ни погладить. Еще и замахнулся: проваливай, мол, расселся тут… хотя, некоторые его трогать бояться…

Кот лизнул лапу, где под шерстью скрывалась неглубокая царапина. Несмотря на толщину, крыса неповоротливой не была. Пришлось с ней повозиться. Что это? Кот замер. Не должны двери так скрипеть — все в этой вонючке. К «грязному» делу в каждой вахте по два матроса приставлено. Мажут везде, пройти мимо противно. Нос даже чешется…

Кот быстро потер лапой нос, смывая примерещившийся запах. Нет, к дверям после матросиков лучше не соваться. Обходят всего тройку. Но их и не открывают. Или открывают?

[1] расписание — здесь — документ, согласно которому члены экипажа занимают места при объявлении водяной, пожарной или боевой тревоги или выполняют работы во время аврала, сейчас бы сказали: роспись места и действий.

[2] канонерка — канонерская лодка, небольшой венный корабль с артиллерийским вооружением, предназначен для действий в прибрежных районах.

[3] леер — туго натянутый трос, оба конца которого закреплены на судовых конструкциях, служит для ограждения и облегчения перемещения по кораблю при качке. Курить на корабле можно только в определенных местах.

[4] переборка — вертикальная стенка внутри корпуса судна, разделяющая его внутреннее пространство (без надстроек) на отсеки. Здесь речь о центральной переборке, проходящей по центру вдоль корпуса корабля, между поперечными угольными ямами (над ней по второй палубе можно перейти от одной бортовой ямы к другой).

[5] шканцы — самая верхняя палуба или помост в кормовой части судна, между фок- и грот-мачтой, место капитана во время официальных церемоний, кроме капитана никому там нельзя садится и курить.

Глава 5. Домыслы

Глава о линкоре, его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о его помощнике капитане 2-го ранга Эльдаре Ипполитовиче Бельском, о гостях линкора, которые превращаются в полноправных членов экипажа: Оскаре Григорьевиче Лозице, лейтенанте, старшем артиллеристском офицере, Святославе Ивановиче Корше, старшем лейтенанте, вахтенном начальнике, водолазном офицере, Юрии Андреевиче Скороходове, мичмане, вахтенном офицере, командире носового плутонга, Гаврииле Тимофеевиче Осипове — штабс-капитане, начальнике дальномерного пункта, ротном командире 2-й роты, а также о смене должностей и служебных обязанностей у Михаила Кузьмича Пикова, унтер-офицера, кондуктора сигнальщиков, палубного офицера, вахтенного офицера, у Валентина Николаевича Светлова, кадета, курсанта четвертой роты Морского Корпуса, штурмана на вахте теперь уже постоянно, у Константина Сергеевича Курочкина третьего, гардемарина, курсанта 6-й роты Морского Корпуса, ставшего командиром кормового плутонга, кроме того о Льве Львовиче Васильеве третьем, старшем лейтенанте, минном офицере и об отце Федоре, корабельном священнике.

Также в этой главе впервые упомянута некая фигура, информация о которой пока скрыта.

Пальцы бегали по клавишам, звуки летели и плыли, а мысли медленно, лениво перемещались в голове, совершенно не подчиняясь мелодии, выплескивающейся из-под рук. Бельский играл полонезы и мазурки, а под его настроение больше бы подошли аккорды Рахманинова или Бородина. Или Мендельсона — «Свадебный вальс». Князь твердо решил жениться. А еще ему хотелось заглушить разговоры, уже второй вечер ведущиеся в кают-компании с подачи не пожелавшего покинуть корабль сразу по прибытии в Пирей Лозица. Да и дружки его — тоже хороши. Только двое, что на канонерках служить определены, в гостиницу переселились. Остальные на дармовых хлебах остаться предпочли.

Нет! Тут ты, Бельский, не прав. Деньги за стол они внесли. Все как надо. Но общение навязывать… А как рассуждают? Послушать — бывалые вояки. А на самом деле салаги-салагами. Явно в настоящем сражении никто пороха не нюхал. Одна демагогия.

То, что все разговоры так или иначе заканчивались обсуждением возможной войны, старшего офицера не удивляло. По-другому, в свете сообщения Лозица и рассказа капитана о настроениях в Константинополе и прозвучавших там предложениях, быть не могло. И попустительство командира, не вмешивающегося в эти разговоры, тоже было понятным. Но выслушивать все эти бредни… Увольте! Вот и бегают его пальцы по клавишам, выдают громкие игривые мелодии. Чтобы не слышать глупые слова. Но они все равно пробиваются сквозь музыку и мешают.

А подумать есть о чем. Одно он твердо решил: в Кронштадте, как будет увольнительная, поедет предложение делать. Только вот кому? Оленька Орлова — девушка весьма приятная во всех отношениях, и отец готов приветствовать ее появление в своем доме, но… глупа ведь. Нет, глупостью это назвать нельзя. Что и говорить Смольный институт Оленька закончила и вести светские беседы обучена. Но в словах ее своего ничего нет, ни мыслишки — говорит как по написанному. И эти ее вечные отсылки. То «маменька сказала...», то «императрица считает…», а еще лучше: «моя подруга N предполагает…». И такое каждый день слушать? Оксана Мазепа… нет, не для него эта дива. Вариант рассмотрению не подлежит. Светлана Расторгуева… а вот эту отец не одобрит. Происхождение для княжеского сына, пусть и младшего, не подходящее. В таком случае надо к Демидовой свататься. Но… Лучшие варианты — Настенька Рязанова и Ирина Витберг. Хотя вторая для него, пожалуй, слишком молода. А Настя…

— Князь, Эльдар Ипполитович, а вы как думаете, у нашего флота в Черном море есть перспективы?

Бельский прервал игру и повернулся к беседующим — прямой вопрос требовал прямого ответа:

— Если командующим Эбергарда оставят, никаких.

— Но, Эльдар Ипполитович, Андрей Августович — опытный командир, всю Японскую войну прошел, — Лозиц поднялся с кресла у маленького столика с фруктами и расслабленной походкой, чуть покачиваясь, двинулся к роялю. — И не на последних ролях, надо отметить. Опыта у него хватает.

— Опыта действительно хватает. А вот инициативы, нужной в этом случае, нет совсем. Он будет строго следовать букве приказа. А на войне так нельзя. И Цусима это доказала. Не погибни Макаров…

Игла воспоминаний о любимом командире кольнула сердце, и спазм привычно перехватил горло. Да, совсем лейтенантик пороха не нюхал, если так рассуждает. Опыт опыту рознь.

— А вы ведь, насколько я знаю, в том сражении, когда адмирал погиб, участия не принимали?

— Совершенно верно, — Бельский недобро взглянул на поставившего локти на рояль Лозица. — Я в это время после очередного ранения в госпитале валялся.

— Простите, если я проявляю излишнее любопытство. Мне тоже в Цусимском сражении принять участия не довелось, только через месяц после него до Хабаровска доехал. Дозвольте поинтересоваться…

«Эх, совсем ты, оказывается, салага! — подумал Бельский, — после Цусимы флот, почитай, и не воевал. А я-то предполагал, что тебя к делу приспособить можно. Думал завтра с командиром на эту тему говорить. Мысли-то у тебя правильные имеются».

— … в каком бою вы ранение получили?

— Бой был в Желтом море в январе девятьсот четвертого. Может, слышали? Там меня первый раз ранило. Осколок поймал.

— Наслышан, — усмехнулся Лозиц, — после того боя многие в Хабаровск вернулись и в море уже не выходили.

— Я — выходил. До августа, пока корабли в Порт-Артуре не заперли. Я, в отличие от этих «многих», почти до конца войны со своей батареей, снятой с «Победы», на Перепелиной горе провел. Только те пушки от моего корабля и остались.

— Значит, всю оборону Порт-Артура в сопках просидели? — вопрос был задан скучающим тоном и явно не предполагал ответа, но смолчать Бельский не мог.

— В отличие от «сидящих» в Хабаровске или… в медленно ползущем поезде, сидеть мне там было некогда. Второе ранение я на этой сопке и поймал. А третье — перед тем, как мой второй корабль интернировали.

Князь сдерживался из последних сил, но что-то такое на его лице, наверно, появилось, поскольку Лозиц, придвинувшись ближе и почти улегшись на рояль, наклонился к Бельскому.

— И чего вы, князь, всех так не любите? Смотрите, вас тоже никто любить не будет, — лейтенант пьяно ухмыльнулся. — Вот и девушки вас не любят. Вы в столице за дочкой графа Орлова ухаживали? Ольгой, если не ошибаюсь?

«Ого, как Оскара Григорьевича развезло. Или это он отношения выяснять пришел? Неужто приметил, как я на него в Констанце смотрел?»

— Было такое дело, — ответил Бельский, сохраняя полнейшее спокойствие.

— Ну вот, а мы с другом в мае у нее на свадьбе гуляли. И Светлана Расторгуева… тоже, кажется, ваша пассия? В конце лета Василий Игнатьев с ней венчаться будет. Уже все обговорено.

— Вот как? — усмехнулся Бельский. — Разбегаются невесты.

— Разбегаются, — подтвердил внезапно погрустневший Лозиц.

Еще раз усмехнувшись, князь заиграл «Прощание славянки».

Разговор в кают-компании, и так мало интересовавший Эльдара Ипполитовича, стал просто-напросто скучным. Теперь все задались вопросом, куда же делись из Пирея русские корабли. Что обсуждать было бессмысленно при полном отсутствии вводной. Командир канонерки, приглашенный в гости с двумя своими офицерами по случаю завершения погрузки, не мог сказать ничего определенного. В последнем радиосообщении, которое он получил, возвращаясь в составе звена из трех кораблей с учебных стрельб, было сказано, что эскадра идет на маневры. Всем судам предписывалось прибыть в определенный квадрат в течение двух суток. Выполнить это предписание канонерка не смогла, поскольку встала на ремонт — вышел из строя один из двух генераторов и в трюме обнаружилась вода, источник которой сразу определить не удалось. А потом еще пришлось менять один из цилиндров двигателя. Провозились пять дней. Все это капитан второго ранга рассказывал долго и нудно. Через слово поминая плохое качество предыдущего ремонта.

Бельский играл. Лозиц, уронив голову на руки, то ли спал, то ли глубоко задумался. Гардемарины-практиканты, склонившись над шахматной доской, лениво переставляли фигурки в четыре руки. Кадет Светлов и унтер-офицер Пиков, допущенные в офицерскую кают-компанию в силу занимаемых должностей, сидели рядом на диванчике и молча стреляли глазами по сторонам. Выглядели они как отец с сыном, поскольку были похожи. Причем не только внешне — оба курчавые и голубоглазые, — но и растерянным выражением на застывших физиономиях. Шел уже третий день, как капитан подписал приказ, но в вечерней встрече офицеров эти двое участвовали впервые. Третьему допущенному этим же приказом — Ефиму Шихману — быстро стало скучно, и он ушел спать, сославшись на усталость после вахты.

— Господа офицеры! — команда старшего офицера, первым заметившего входящего капитана, заставила всех вздрогнуть. Пиков, рывком вставая с дивана, чуть не опрокинул бокал с сидром. Офицеры канонерки замешкались, не зная, вскакивать ли им вместе с остальными или игнорировать приход чужого командира, но потом, наверно, их капитан решил соблюсти субординацию и поднялся следом за остальными. Поглядев на него, вскочили и другие гости. Голова Лозица сорвалась с рук и с громким стуком ударилась о крышку рояля, тот ответил басовитым гулом.

— Вольно, господа офицеры! — улыбку скрыла борода, но музыкальный слух князя распознал в голосе капитана с трудом сдерживаемый смех. — Я зашел без приглашения, чтобы проинформировать вас об изменении планов на завтра.

Сев в услужливо подставленное Васильевым кресло, капитан оглядел присутствующих, чуть дольше задержав взгляд на гостях.

— Я только что получил шифровку из Морского Генерального Штаба. Средиземноморская эскадра в Пирей не вернется. Вице-адмирал Эбергард приказал всем кораблям прибыть в Севастополь. Это относится и к вашей канонерской лодке, капитан. Нам же предписано выполнять предыдущий приказ. Вам, господа офицеры, — капитан еще раз внимательно посмотрел на гостей, — предлагается следующее: желающим служить в составе Черноморской эскадры или уже включенным в списки команды определенного корабля предстоит вернуться к месту службы, воспользовавшись любой оказией. Она, как я понимаю, стоит сейчас у причальной стенки перед «Новым Орлом». Я думаю, ее командир вам не откажет. Но существует и другая возможность.

Капитан откашлялся и, бросив короткий взгляд в сторону Лозица, все еще потиравшего ушибленный лоб — похоже, этот лейтенант его заинтересовал — продолжил:

— На моем корабле сейчас свободно несколько офицерских должностей: три из них — артиллерийские и три — вахтенных офицеров. Причем особо я заинтересован в артиллерийских офицерах. Вам предлагается занять их. Я не могу вам приказать. Но если на то будет ваша воля, я пошлю вице-адмиралу сообщение с просьбой подписать переход в мою команду с занятием определенных должностей и начислением соответствующего денежного содержания.

Старший лейтенант, ничем не примечательный высокий блондин, и совсем молоденький мичман тут же вскочили со своих мест, переглянулись, и мичман отвел глаза, предоставляя первенство старшему по званию.

— Старший лейтенант Святослав Иванович Корш. Получил чин три года назад, пять последних лет исполнял обязанности вахтенного начальника. Семь лет практики судовождения. Кроме того, имею специальность водолазного офицера. Готов исполнять службу на вашем корабле во время его перехода в Кронштадт и в дальнейшем, если на то будет воля Его Императорского Величества и приказ Морского генерального штаба.

Блондин произносил фразы с расстановкой, каждое слово с четко выверенной интонацией, как бы впечатывая звучные ноты в воздух кают-компании. Он Бельскому понравился — обстоятельный, сразу видно — по пустякам мельтешить не будет.

— Мичман Скороходов Юрий Андреевич, два года назад закончил Николаевский Корпус, стажировку проходил вахтенным офицером и с главным орудием работал, затем был назначен командиром плутонга левого борта…

Воздуха в легких на продолжение фразы не хватило, и мичман закашлялся. Сразу видно — петь не умеет. Пожалуй, ему вообще медведь на ухо наступил. Или голос еще ломается. Но хорош мальчишка — ни минуты не сомневался, как поступить.

— Готов служить Царю и Отечеству на вверенном вам корабле, по мере своих сил и способностей. В любой должности.

— Оскар Григорьевич Лозиц, лейтенант, — оторвавшись от рояля, проговорил Лозиц, — артиллерийский офицер. Все калибры и системы стрельбы знаю. Могу обслуживать орудия главного калибра, пушки Канэ и Хотчкисса в любом качестве, руководил занятиями и практическими стрельбами. Замещал старшего артиллерийского офицера на время его отпуска и по болезни. Дважды, — лейтенант примолк, стрельнул глазами в сторону Бельского и закончил с горькой усмешкой. — Если ваш старший офицер возражать не будет, готов служить на «Новом Орле» покуда нужно.

Капитан поймал взгляд Бельского и чуть качнул головой, мол, уважь, Эльдар Ипполитович, не отвергай сей кандидатуры, очень нужен нам грамотный канонир.

Князь кивнул с каменным лицом, а в душе усмехнулся: и в мыслях не было. Личные отношения одно, а служба совсем другое. Лишь бы из этого польского еврейчика толк был. Доверия не было, и не пьяные слова были тому причиной. А может, они тоже сыграли роль. Дополнил кивок словами:

— Возражений не имею. По всем кандидатурам.

— Что ж, господа офицеры. Поздравляю вас — теперь вы полноправные члены нашей команды. А гостей, — капитан взглянул по очереди на остальных посторонних офицеров, — попрошу покинуть корабль. С вещами. Если нужна помощь, обратитесь к старшему боцману, он выделит вестовых. Завтра, еще до подъема флага «Новый Орел» выходит в море.

— Постойте, простите, господин капитан, я… — один из офицеров канонерки шагнул вперед, — Я долго думал. Еще раз — простите. Два дня назад я получил назначение в Санкт-Петербург в Морской корпус — преподавателем, — офицер встряхнулся, будто сбрасывая неудобную одежду и четко проговорил: — Штабс-капитан Осипов Гавриил Тимофеевич, бывший командир носового барбета[1] и комендор-наводчик, два года назад окончил технический университет со специализацией оптические приборы, диплом защищал по прицелам. В последний год выполнял обязанности начальника дальномерного пункта. Готов служить на вашем корабле… сколько потребуется.

Капитан и старший офицер переглянулись. Специалистом по дальномерам был Старик, с его уходом за оптическими приборами, почитай, никто не следил. Прицелами занимался сам Бельский и унтер-офицер Балясников, покинувший корабль два месяца назад по ранению. Ранение старое, но болячка, с ним связанная, новая, нежданная. Замену ему так и не нашли. А вот теперь эта замена смотрела на них открытым взглядом карих глаз.

— Если ваш командир не возражает, — начал Веленский, смотря на капитана канонерки.

— Он уже не в моем подчинении, — тут же вступил тот в разговор. — Приказ о переводе, как сказал штабс-капитан, пришел два дня назад. В Морской корпус ему надо прибыть к октябрю. Так что… — капитан канонерки улыбнулся, как бы говоря: решение за вами.

— Хорошо. Тогда я тоже вас поздравляю, штабс-капитан, с зачислением в экипаж «Нового Орла».

Бельский убрал с пюпитра тетрадь с нотами и закрыл рояль. Играть сегодня больше не придется. Проговорил медленно, но в голос добавил ноток приказа:

— Новых и старых вахтенных офицеров, вас, Оскар Григорьевич, и гардемарина Курочкина прошу остаться. Вас, штабс-капитан, сегодня не задерживаю, вам еще вещи собирать и перебираться к нам. Найдем время поговорить. Каюту для вас старший боцман покажет и подготовит. Сергей Сергеевич, вы еще хотите что-то нам сказать?

— Нет, Эльдар Ипполитович, завтра в пять тридцать я сам буду на мостике, а вас я попрошу прибыть туда пораньше, до начала вахты, и подготовить корабль к отплытию.

— У меня «всенощная» вахта, господин капитан. Еще одно, Сергей Сергеевич. Если не возражаете, ваша теперь будет первая вахта — с восьми часов.

— Не возражаю. Лягу спать сегодня пораньше. Заодно и вашего мастера на все руки проверю. А то я про него уже всякого наслышан. Спокойной ночи, господа офицеры.

Все, кроме названных старшим офицером, следом за командиром потянулись из кают-компании, последним поднялся со своего места не проронивший за весь вечер ни одного слова отец Федор. Задержавшись в дверях, он слегка улыбнулся и подмигнул Бельскому. Князь не смог сдержать ответной улыбки. Чуть заметно кивнул, одновременно прощаясь и соглашаясь с беззвучным одобрением священником пополнения команды. По крайней мере, двое из четверых новеньких сомнений с этой стороны не вызывали, а деловые качества остальных… Время покажет.

— Господа, — Бельский хотел говорить с оставшимися неформально, поэтому упростил обращение, — для начала, нам надо уточнить распределение вахт. До Мальты я оставляю три офицерские вахты. Первая — капитана и так останется до особого распоряжения. Кадет Шихман с завтрашнего дня ему помогает, исполняя обязанности вахтенного офицера. Начальником второй вахты я прошу быть вас, Святослав Иванович, с вами вместе в качестве вахтенного офицера будет до Мальты минный офицер Васильев третий и старший боцман Виктор Иванович Головин. С ним вы уже знакомы, не так ли?

Ответный кивок заставил Эльдара Ипполитовича задуматься — интересно: к какой части фразы он относится? Хотя, к какой бы ни относился, возражений Бельский не услышал.

— Вас, господин мичман, я попрошу подойти на мостик в шестнадцать часов, будете вторым вахтенным офицером. Пикова я после двух склянок вахты отправлю отдыхать, — Бельский с улыбкой взглянул на сидящего прямо перед ним унтер-офицера. — А вас введу в курс дела и познакомлю с третьей матросской вахтой на мостике. Место основной службы согласуете с Оскаром Григорьевичем. У меня есть предложение пока усилить с вашей помощью носовой плутонг, но решать ему. Командира носового орудия у нас тоже нет. Дальше посмотрим. По мостику… скорее всего, я вас оставлю в составе третьей офицерской вахты. Хотя возможно, вы подмените нашего капитана. Обязанности вахтенного начальника там в его отсутствие пока выполняет старший судовой механик, у него недостаточный опыт кораблевождения, но он все же присутствует, поэтому подменять его не надо, вы просто усилите вахту. На случай внезапного шквала, одновременного расхождения с несколькими кораблями и тому подобное. То есть пока ваши обязанности — принятие вахты в нестандартной ситуации. Кроме вас на мостике будет кадет Шихман или унтер-офицер Пиков, если будете подменять меня. У них обязанности второго вахтенного офицера. Михаил Кузьмич службу и людей знает. Если что, не постесняйтесь ему вопрос задать. Вахтенный штурман в первой вахте — кадет Светлов. Парень звезд с неба не хватает, но мозги есть. Со мной пока един в двух лицах — и за штурмана, и за механика Копылов. Но на роль штурмана кандидаты есть, надо только их в деле проверить. Как и Ефима Шихмана. Это как раз тот «мастер на все руки», о котором говорил капитан.

— Теперь что касается вас, Оскар Григорьевич. Чтобы не было лишних домыслов, а в том, что они будут, я не сомневаюсь. Сначала чистая информация — кормовые орудия главного калибра у нас не действуют. Ни канониров, ни наводчиков при них нет. Стволы заглушены, замки сняты, механизм заблокирован. Носовые орудия — все в рабочем состоянии, капонир укомплектован полностью. Носовой плутонг обеспечен прислугой на две третьих, подробности узнаете у Федотова Алексея, он из обслуги самый опытный — во всех качествах побывал. Командира плутонга нет. Предлагаю назначить Юрия Андреевича, — еще один взгляд, теперь без улыбки, в сторону мичмана, — но решать вам. Два бортовых орудия, что вне плутонгов, примерно в таком же состоянии, но там придется разбираться самостоятельно, опытные комендоры в обслуге имеются. Кормовой плутонг — единственный укомплектован полностью. Это целиком заслуга Костика… Константина Сергеевича Курочкина, — кашлянув и посмотрев на этого самого «Костика», поправился капитан второго ранга, — он больше трех месяцев его командир. И заряды у него всегда в порядке. Остальное предлагаю домысливать в тесном контакте с подчиненными. Там у тебя твой дядя в подчиненных. Так? — гардемарин кивнул. — Если появятся вопросы, обращайтесь ко мне лично. Помогу домыслить.

Бельский улыбнулся, впервые за весь вечер по-доброму, и, взглянув на стушевавшегося Курочкина третьего, добавил:

— Костик у нас человек ответственный и я думаю по приходе в Санкт-Петербург рекомендовать его на первый офицерский чин. Тем более, что время такое…

Щеки гардемарина зацвели розами, а нос издал совершенно не музыкальный всхлип.

— Будешь с полным правом в кают-компании время проводить.

— А играть на рояле можно будет? — вырвалось у Кости.

— Можно, — усмехнулся Бельский, — когда научишься играть как я.

Лозиц выходил последним, явно специально притормаживая у дверей. Когда кают-компания опустела, он закрыл дверь, вернулся к Бельскому, который решил выпить напоследок бокал «Порто», и проговорил:

— Князь, я должен у вас попросить прощения, кажется, я был слишком пьян и наговорил лишнего.

— Не берите в голову, лейтенант. Самое главное, что вы вовремя протрезвели.

*****

Маленькая, но совсем не изящная фигурка выскользнула из полуоткрытой двери люка, прикрыла ее, стараясь, чтобы дверь не заскрипела. Смазки надо бы где-то раздобыть… Осторожно задвинула засов и замок вернула на место. Никто не догадается, что у брошенного отсека есть жилец.

Он хотел вылезти отсюда перед Констанцей, но…

В тот свой выход он смог раздобыть еду и одежду. И главное — его никто не заметил. Еда не так важна. Припасенных сухарей и вяленой телятины хватит надолго. Вот только от любимой гречневой каша отказаться не смог.

По проторенной дорожке фигурка метнулась к стенке надстройки с офицерскими каютами и заползла в щель за дверью к трапу на кормовой мостик. Дверь всегда была открыта — отличное укрытие для тайного… Кого? Пассажира?

Пассажиром он быть не хотел, вот только… Когда тетка, едва он приехал домой после первого года учебы, заявила, что забирает его из Морского корпуса, мол, хватит дурью маяться, он сначала заспорил, потом заревел, после начал ругаться. Не подействовало. Тетка была уверена, что нечего любимому племяннику в науки кораблевождения вникать, пусть торговле учится. Ему ее дело наследовать, лавками управлять. А тех лавок уже больше десятка: ей помощь нужна.

Он сделал вид, что смирился, но прознав, что «Новый Орел» вместо обычных стрельб, уходит в плаванье вокруг Европы, решил из дому сбежать. И вернуться в корпус. Как раз успеет. А если не выйдет… Останется юнгой на линкоре. Скажет, что сирота, а отец в японскую погиб. Авось не выгонят.

Уйдет он на этом корабле в морские дали, чтобы стать военным моряком. Как отец!

Отца он совсем не помнил, тот погиб в Корейском проливе, в самом конце войны с японцами. Мать не верила, ждала, на что-то надеялась, мол, там японцы много пленных взяли, может… Тетка говорила: та надежда ее и сгубила, довела до чахотки. Матери не стало два года назад. Умирая, держалась за руку сына и повторяла: «Найди отца. Знаю — жив он! Найди…» Вот только как найти, если до японцев добираться больше недели. Это если посуху, через Сибирь. А если по морю… наверное — полгода. Никак не меньше. А если он моряком не станет, то, как в ту Японию попадет? Ответа не было.

Переждав, когда мимо пройдет компания смеющихся матросов, поспешил дальше. Сегодня он попробует добыть бумагу. Вчера, заглянув в приоткрытую дверь, он заметил чернильницу и перо. Кубрик был пуст, шмыгнул внутрь и выскочил с добычей. Обрадовался сильно. Для чего ему чернильница и бумага?

Передумал он пока из своего укрытия вылезать, еще и потому, что вспомнил книгу. Год назад ее прочел, о мальчике она. Тот тоже хотел стать юнгой, сбежал от родственников и спрятался в трюме. Вот только выйти из него не смог.

А если так же попробовать… У него не хуже получится. С водой очень просто вышло. Вчера, утром еще, попалась ему пустая консервная банка, до блеска отмытая. Он ее во время дождя наружу выставит. Банка большая: воды, что там соберется, надолго хватит. И еще он будет все, что с ним случилось, записывать. А потом книгу напишет. За книги, говорят, деньги платят. А за деньги он и до Японии доберется, и отца выкупит…

Вот только надо до темноты ту бумагу найти. Солнце уже над горизонтом висит, еще чуть-чуть и стемнеет. Как в темноте искать?

А если представить, что у него, как у того мальчика, тоже нет возможности выйти…

Не насовсем. Еще дня на три-четыре…

Или лучше на неделю? Корабль подальше от дома уйдет, тогда точно к тетке возврата не будет.

Нужны ему ее лавки!

*****

Заря над морем…

Утреннее солнце поднимается из белесой дымки. Нос режет прозрачную бирюзу. Ветер почти не чувствуется. Гюйс[2] и флаг обвисли. Сегодня их поднимали на рассвете. Уже после того, как миновали прибрежные острова. Тихо, спокойно, ничего не предвещает беду. Однако…

Носится что-то тяжкое в воздухе. На сей раз без запаха. Неощутимое, но грозное. Как перед грозой, воздух насыщен жарой и влагой. Так и сейчас сквозь утреннюю свежесть чувствуется угроза. И не в шторме дело…

Хотя там, куда они идут, бушует шторм. Вот только он их не дождется. А что дождется? Домысливать не хотелось. Потому как все это только морок, наваждение, мираж. Подобно туманной дымке, что висит над горизонтом, он может рассеяться в никуда, а может клочьями туч повиснуть над водой, скрывая будущее. Суля неопределенность и… опять домыслы.

Вот только те домыслы укладывались в цепочку событий, которые последуют, если…

О том «если» думать тоже не хотелось. Случится такое — Кронштадт ему уже не увидеть. Не пустят его туда. Тогда выход…

Есть два выхода. И оба ему не нравились. Плыть к другим берегам… Ну и? Старый корабль там никому не нужен. Команда разбежится, вооружение снимут, корабль продадут на распил. И… все. А если идти домой…

Дойдет ли? Торпеда в бок от никому не видимого подводного врага и… тоже — все!

Правда, громадную подводную посудину он учует и подать команду механизмам так, чтобы руль развернули, сможет. Один раз. А что потом?

Домысливать не хотелось.

[1] барбет — неподвижная открытая платформа на корабле для размещения вращающейся орудийной установки, как правило, с броневым прикрытием либо в виде щита, либо в виде башни.

[2] гюйс — кормовой флаг корабля, при стоянке в порту поднимают только его. Кроме того, так зовут корабельного кота.

Глава 6. Неопределенность

Глава о линкоре, его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о старшем офицере Эльдаре Ипполитовиче Бельском, капитане 2-го ранга, о старшем и единственном радисте Викторе Гусакове, унтер-офицере 1-й статьи, об Остапе Сороке, подпоручике, старшем коке и о корабельном коте Гюйсе.

А также об Анисиме Григорьевиче Севастьянове, старшем лейтенанте, ревизоре и шкипере, о незанятых на вахте офицерах, кадетах, гардемаринах и о корабельном священнике отце Федоре.

Кроме того — о гардемаринах Игоре Сергеевиче Акимушкине, гардемарине по выпуску, исполняющем обязанности старшего штурмана, об Александре Александровиче Гае, по прозвищу Ал-Ал, курсанте 6-й роты, который со следующего дня будет штурманом на вахте и о Константине Сергеевиче Курочкине третьем, курсанте 6-й роты уже командире кормового плутонга.

Не первый раз в разговорах упоминаются Игнатий Тимофеевич Максаков по прозвищу Старик, старший лейтенант, бывший старший штурман, который переведен на другой корабль.

— И что за должность у меня такая проклятущая! Мало того, что один остался. Теперь еще и дополнительную телефонную линию тянуть. А потом проверять — под нагрузкой! Когда три года назад в вольноопределяющиеся записывался, думал, что с электричеством век дела иметь не буду. Но притягивает меня к нему, как магнитом. Или его ко мне. Специально же, когда виды работ указывал, только сигнальщиков и писарей отметил. Ну, потом еще фельдфебель учебной роты телефониста и телеграфиста приписал. Вот этот «телеграфист» злую шутку со мной и сыграл. На последнем месяце учебки вызывает меня и еще пятерых таких же — с припиской — начальник школы. И приказ на стол бух! Как обухом по голове — «пройдете дополнительно курсы радиотелеграфистов, при должных успехах обретете нашивки унтер-офицеров второй статьи и пойдете на корабли — каждый на свой». И еще — как издевается — «вы получите совершенно уникальную специальность и возможность за отдельную плату осуществлять ремонт электроустановок корабля». А мне это нужно?

Задав риторический вопрос, Виктор уставился в физиономию корабельного кота. Гюйс прижмурил глаза, промолчал и отвернулся. Ответил радисту старший кок, который сидел напротив и придирчиво наблюдал за снятием негласной пробы с офицерского завтрака.

— Знать судьбу не обманешь. Как заповедано, так и будет.

— Интересно мне, кем заповедано электричество? Его же во времена, когда эти заповеди… писались, еще как бы и не было.

— Кому надо, тем и заповедано. Ты жуй давай. Соли-то в норме?

— И соли, и сахара. Ты мне, Остап, вот что скажи. Если, к примеру, я бы тогда на курсах прямо начальнику школы ответил, что электричества боюсь, изменилось бы что?

— Ну, это вряд ли. Думаю, начальник тебе бы розги прописал.

— Ну, ты сказанул. Не было в той школе телесных наказаний. Мог наряд на уборку гальюна назначить. Или в огороде цветы поливать.

— Это как это?

— Да его жена цветы разводила. Самым сложным делом у нас считалось под ее начало идти. Знаешь, как «весело» клумбы поливать! Чуть недольешь — плохо, заново поливай. А перельешь: «Хам! Всю мою работу загубил!» А если на прополку назначит… лучше уж гальюн чистить.

— Слушай, ты ведь до нас на «Евстафии» служил?

— Служил. А до него два месяца на миноносце «Живучий». А что?

— Ты фельдфебеля Нечитайло случайно не встречал?

— Нет.

— Уверен?

— На сто процентов. Фамилия больно запоминающаяся. А что?

Кот тем временем, вспрыгнув на скамейку, прошелся туда-сюда по коленям Виктора, и, потолкав их лапами — видно, хотел сделать мягче, разлегся там пудовым грузом, придавив щуплого радиста к сиденью.

— Да кум это мой. Давно не виделись. Думал спросить, как у него дела. Ему на будущий год вроде в отставку выходить…

— Слушай, он не рыжий?

— Нет. Волосы у него, как у меня. Может, чуть темнее.

— Тогда точно не встречал. Рыжего фельдфебеля помню, а темно-русого… Ладно. Спасибо за завтрак. Я побежал. Сейчас Порос проходить будем. У греков там мощная радиостанция. Может, поймаем какой сигнал для нас.

— Обедать приходи часа в три, не раньше.

— Договорились. Извини, кот, во время обеда колени будут в твоем распоряжении, — Виктор поднял Гюйса и, проведя пальцами по морде и вокруг ушей, аккуратно поставил на палубу.

Оказалось, торопился он не зря. Передача пошла почти сразу. Только он включил приемник, точки и тире принесли через эфир такую информацию, что расшифровав ее, Виктор со всех ног бросился в походную рубку, даже не подумав воспользоваться телефоном.

Прочитав сообщение, капитан молча передал листок старшему офицеру, дождался, когда тот прочтет, и произнес:

— Этого можно было ожидать.

— Что будет теперь?

— Все пойдет своим чередом. Поговорим вечером в кают-компании. Если пригласите. Пока что-либо менять ни к чему. Курс прежний, скорость… пока держим эту, не будем торопиться, — и, помолчав, добавил. — Я буду у себя в каюте. Унтер-офицер, возвращайтесь на свой пост. И не болтайте о том, что прочли.

Сложенный пополам листочек остался у старшего офицера, но Виктору не надо было перечитывать собственноручно выписанные буквы. Они, сложившись в слова, огнем горели перед его глазами: «Сегодня, семнадцатого июля 1914 года[1], в России объявлена всеобщая мобилизация».

*****

— Я считаю, ответом на это может быть только объявление войны.

— Да погоди ты! Вот посмотришь, Австро-Венгрия еще на попятную пойдет.

— Не-ет. Уверен. Сейчас Англия как выскажется…

— Не дойдет дело до войны!

— Господь не допустит смертоубийства.

— А раньше, значит, допускал?

— Подождите, господа офицеры, я думаю, если убийство эрцгерцога — провокация… Сейчас в разборку Германия полезет.

— Правильно! Она самая заинтересованная сторона.

— Да бросьте вы! Англия со своим флотом ей кулак покажет…

— Постойте-постойте, господа! У Германии кулак теперь получается не меньше. Если эти двое сцепятся…

— Сцепятся, уж без этого не обойдется!

Севастьянов слушал спор, не принимая в нем участия. Мнение по этому вопросу сложилось, едва старший офицер ознакомил его с полученным радиосообщением. И было оно таково: «Россия показала кулак, германский кабан может ринуться в бой, а может, пока и затаится на время, особенно, если на него рыкнет британский лев. Но только на время». Так и так — следовало дождаться дальнейшего развития событий. Пока ситуация, как была неопределенной, так и осталась. Анисим Григорьевич глянул на часы — было приказано собрать всех к восьми, а сейчас уже почти десять минут девятого.

— Господа офицеры!

Бельский, предупредив о появлении командира, что вызвало прекращение всяких разговоров, пропустил его вперед и стоя в дверях спросил:

— Анисим Григорьевич, все собрались?

— Все, — Севастьянов, вскочивший едва старший офицер начал говорить, быстрым взглядом окинул кают-компанию, — кроме вахтенного офицера и старшего механика.

— Копылова я предупредил, он будет через несколько минут. Можно начинать, господин капитан.

— На вахте один Шихман… Кхм! Справится ли?

— Уверен. Дорога известная, встречных судов немного.

— Хорошо. Вольно, господа офицеры. Рассаживайтесь, разговор будет долгий.

Отдав распоряжение, Веленский вопреки обычаю не сел в любимое кресло, а, сделав несколько шагов, остановился перед картой Средиземного моря, висевшей, как и в его салоне, иначе и быть не могло — одна рука развешивала, между двух иллюминаторов. Севастьянов же порадовался — он расположился так, что карта оказалась прямо перед ним. Позиция была выигрышной, но в результате он не мог наблюдать за остальными членами команды: в поле зрения попадали только Лозиц, Васильев третий и Акимушкин.

— Господа, — постояв спиной к аудитории и дождавшись тишины, командир повернулся, но остановил взгляд на ярко горевшей люстре, а не на лицах офицеров, — вы все имели возможность ознакомиться с сообщением, полученным из Пороса. Кроме того, позже радиотелефонисту на пределе слышимости удалось принять еще две передачи английских станций. Содержание первой: Австро-Венгрия еще двадцать восьмого июля объявила войну Сербии, а за два дня до этого провела мобилизацию и вывела войска на границы России. Вторая передача прошла около девятнадцати часов. Германия потребовала прекращения мобилизации в Российской Империи. В ультимативной форме. Срок ультиматума истекает завтра в полдень.

— Разрешите, — Копылов стоял на пороге, не решаясь войти. В другой обстановке никто бы, ну, может, за исключением гардемаринов младших рот и, конечно, кадетов не стал бы спрашивать такого разрешения. Но создавшаяся ситуация превратила на этот вечер кают-компанию в штаб. Причем, Севастьянов внутренне усмехнулся, еще чуть-чуть — и это будет штаб боевого корабля. Очень давно «Новый Орел» не выступал в этом статусе.

— Проходите и садитесь, господин прапорщик.

Капитан внимательно посмотрел на присутствующих. Он вглядывался в лица, и Анисиму Григорьевичу показалось, что Веленский читает на них отношение к услышанному. Невольно подумалось: «Нет ли на моем страха?»

— Господа, считаю нужным с завтрашнего дня объявить на корабле работу по боевому расписанию. Я думаю, всем ясно, что решение Его Императорского Величества будет однозначным. Мы не позволим кому-либо указывать, что нам делать или не делать. Никогда и никому. Потому завтра объявлю аврал. Время уточню и сообщу старшим офицерам подразделений. Кроме того…

Мысли Анисима Григорьевича, унесенные шквалом понимания неизбежности конца прежней спокойной жизни, не хотели возвращаться к обычному состоянию, когда страх неудовольствия командира был самым ужасным и тревожащим.

Да. Война неизбежна. Это Севастьянов понял, едва прочел радиосообщение, но то, что она начнется прямо завтра, никак не мог предположить. Рассчитывал — на взаимные реверансы заинтересованных сторон уйдет месяца два. За это время «Новый Орел» до Кронштадта всяко доползет. Теперь же выходило, что шторм идет на них и уйти с его пути нет никакой возможности. Именно об этом говорил сейчас командир. Единственное, что могло порадовать ревизора, — собственная предусмотрительность. Или это была удача? Хотя на последнее Севастьянов уже давно полагаться не решался. Когда в Пирее начальник склада предложил следом за углем и водой пополнить запасы снарядов и зарядов к ним, Анисим Григорьевич, имея привычку не отказываться от подобных дармовых предложений, согласился. Потом корил себя, что пошел на поводу у человека, желающего избавиться от никому не нужного «барахла». Но не пропадать же добру. Если корабли ушли из Пирея совсем, а такая мысль нет-нет и проскакивала в голове, комплектам боеприпасов грозило быть перепроданными неизвестно кому. Хорошо, если не туркам или германцам. Своего — русского — было жалко. Деньги за него уже уплачены. Поэтому он прибрал к рукам все предложенное, в том числе и четыре торпеды. Еще было с десяток мин устаревшей конструкции, но они вполне могли быть выброшены с помощью торпедных аппаратов «Нового Орла», и совсем никому не нужные чугунные ядра-болванки в количестве двадцати штук, причем разных калибров. Сейчас получалось — эти болванки помогут им провести тренировку всех чинов корабля перед возможным боем.

— То, что Австро-Венгрия и Германия выступят в сложившейся обстановке единым блоком, сомнений не вызывает. Куда пойдет Великобритания — бабушка надвое сказала. Франция и скандинавские страны, скорее всего, будут на стороне России… или останутся нейтральными. Последнего можно ожидать и от Испании. Италия может повернуть и так, и эдак. В отношении других стран ничего определенного сказать не могу.

Капитан замолчал и повернулся к карте. Минуты три пристально ее разглядывал, потом вернул взгляд к офицерам и с расстановкой произнес:

— Начнем с курса. Господин старший штурманский офицер, поправьте меня, если я буду неточен…

Акимушкин вскочил и покраснел. Как девица на смотринах, подумалось Анисиму Григорьевичу, но он прогнал неуместные мысли. Несмотря на молодость, за прошедший год гардемарин показал хорошие знания и проявил себя вполне достойно. Не просто так он был оставлен в качестве практически единственного штурмана. Другое дело, что расчет курса в Севастополе ему помогал делать Старик. Улыбка просилась на лицо, но ревизор старательно загнал ее обратно в мысли — не время и не место.

— Сейчас мы идем к Мальте. Так? — Старший штурман молча кивнул. — Затем курс проложен через Мальтийский пролив, потом предполагалось зайти в Алжир. Верно?

— Да, — выдавил совсем красный Игорь Акимушкин, — Старик говорил, простите, — краснеть дальше, казалось, было некуда, но становившиеся все более пунцовыми щеки бледнокожего гардемарина доказывали несправедливость предположения Севастьянова, — Игнатий Матвеевич, говорил, что этот курс в нашем случае самый выгодный.

— Был, — заметил Бельский. Голос его шел из угла, где стоял рояль. Скорее всего, старший офицер занял привычный вертящийся стульчик.

— Совершенно верно, — продолжил капитан. — Если германские корабли находятся в известной мне позиции, он нас совсем не устроит. Но об этом позже. После Алжира предполагался заход в Британский Гибралтар, далее, насколько я помню, Лиссабон, Брест или Шербур, далее Копенгаген и через Балтику — в Кронштадт.

— Мы просчитывали две привязки, — краснота переползла со щек на шею, — в зависимости от возможных изменений курса при прохождении через Бискайский залив.

— Сейчас это меня не устраивает, потому… У нас так и нет третьего штурманского офицера, — капитан на минуту задумался и опять посмотрел на карту: что-то его сильно беспокоило. — Игорь Сергеевич, я вам полностью доверяю. Да и С… старший лейтенант Максаков пожелал, чтобы вы заняли его место, не просто так. Просто в создавшейся обстановке вам вдвоем со Светловым не справиться, даже при поддержке Васильева первого. Как говорится, ум — хорошо, два — лучше, а три — рождают истину. Можете назвать подходящую кандидатуру на вакантную должность?

— Гардемарин шестой роты Александр Александрович Гай. — Имя вылетело из Акимушкина, едва капитан закончил говорить. Наверно, старший штурман уже подумывал заменить им более слабого в этом отношении Светлова, которому, несмотря на отличные знания, порой не хватало элементарной практики. — В данный момент исполняет обязанности рулевого кондуктора.

— Хорошо. Как отшвартуемся на Мальте, я вас троих с разрешения старшего офицера с вахт снимаю. Садитесь втроем и просчитайте мне все возможные варианты курсов и пунктов их изменения с учетом предполагаемого развития дальнейших событий. Задание понятно?

Акимушкин кивнул. Краснота стекала со щек, и они на глазах стремительно бледнели. По всей видимости, гардемарин осознал грандиозность задачи.

— Второй вопрос к вам, господин ревизор. Мне нужен подробный письменный отчет всех ваших содержателей по состоянию судового хозяйства. А от вас лично — по имеющемся у нас денежному капиталу и предполагаемому его расходу. Жду вас завтра с докладом сразу после двухчасовых склянок. От вахт я вас до выхода из Ла-Валетты тоже освобождаю. Прямо сейчас мне бы хотелось услышать — без заходов в какие порты нам не обойтись.

Это был самый простой вопрос изо всех, которые капитан мог ему задать. Об этом Севастьянов начал думать, едва услышал о необходимости перерасчета курсов.

— Без Алжира и Гибралтара можно обойтись. Если идти от Мальты по прямой. Лиссабон нужен обязательно. Затем либо Брест, Шербур, либо Плимут и Дувр, исходя из обстановки. Но о предполагаемых местах стоянки я должен знать в Лиссабоне. Но если пойдем на четырнадцати узлах, придется искать еще порты, где можно взять уголь. Далее... один из портов Дании или Норвегии, опять смотря по обстановке. Потом Либава или Рига, но если забить ямы, как говорится, «с горкой», можно туда не заходить. Если пойдем на малых скоростях, то… От Дувра до Кронштадта чуть больше полутора тысяч миль. Если цены в Великобритании будут божескими… можно загрузиться на весь путь. Два дня уголь и на палубе полежит. И если скорость будет ниже паспортной.

— Это порождает третий вопрос. А его я, в любом случае, хотел задать вам, Даниил Петрович. Что у нас с котлами? Выдержат они нагрузку в четырнадцать узлов?

— Машины в порядке. Но береженого Бог бережет. Пока мы не торопились — шли на минимуме. Я предлагаю на этом переходе погонять машину. Если не на усиленных режимах, то хотя бы с большей нагрузкой. Но больше пятнадцати узлов я обеспечить не смогу. Кратковременное увеличение до пятнадцати с половиной… может, в течение часа и шестнадцать узлов натяну. Но не больше.

Севастьянов помнил то время, когда шестнадцать узлов для «Нового Орла» не было пределом. Но это было сразу после замены машины в девятьсот седьмом…

— Хорошо. Но особо спешить с этим не будем. Сейчас я вернусь на мостик и дам распоряжение увеличить скорость. До одиннадцати узлов. И пока луна светит, постарайтесь ее удержать. Ваша вахта — в котельном отделении. Вы от машины не отходите, пока не убедитесь, что такая нагрузка не сказалась на котлах… и на людях. У котлов и топок треть новеньких. Так? — дождавшись кивка прапорщика, Веленский продолжил: — после полуночи полторы вахты держим прежние восемь узлов. С рассветом повышаем ход до десяти и идем шесть часов, потом один час — на восьми узлах, затем еще два — на десяти. После — час на девяти и остаток пути возвращаемся к восьми узлам. Море по всем приметам должно быть спокойным, так что препятствий для таких режимов движения я не вижу. В Атлантике надо провести такое же испытание на двенадцати и тринадцати, а возможно, сразу на четырнадцати. Решим по обстановке. Попрошу учесть это всех вахтенных офицеров. О дальнейшем подробно поговорим после прихода на Мальту.

Капитан оглядел всех, его внимательный взгляд, казалось, залез Севастьянову прямо в душу. Какие ощущения были у остальных, он мог только предполагать. Капитан вроде как сейчас спрашивал их всех: «Готовы служить Родине так, как долг моряка требует?»

Как в Цусиме весь флот послужил…

— И последнее, — капитан отвел взгляд и устало потер лоб. — Господа офицеры, попрошу вас завтра в течение дня представить мне письменные отчеты о наполненности своих команд специалистами. Особенно это касается вас, Оскар Григорьевич, и вас, Сергей… Трофимович.

Маленькая пауза перед отчеством трюмного механика была вполне объяснима, уж больно молодо этот выпускник инженерного училища выглядел. Когда Севастьянов год назад увидел его впервые, принял за кадета младшей роты — лет шестнадцать, никак не более. Но постоянно сталкиваясь с ним по службе, убедился, что внешний вид просто сыграл с молодым человеком злую шутку. К исполнению должности младший инженер Котт подготовлен хорошо.

— Отец Федор, у меня к вам просьба: завтра после подъема флага отслужите молебен во славу русского оружия. И еще одно, — взгляд капитана опять скользнул по лицам, — если у кого-то по ходу нашего обсуждения возникли замечания или мысли, требующие обсуждения, прошу высказываться.

Таких мыслей, судя по бурному началу сегодняшнего вечера, у всех хватало, но высказывать их офицеры не спешили. У Севастьянова было замечание, но говорить об этом самому не хотелось, и он повернулся к Васильеву третьему, рассчитывая, что он-то молчать не будет. Тот уже вставал.

— Разрешите, господин капитан, — легкий наклон головы дал минному офицеру просимое. — Меня беспокоит, что на корабле только один подготовленный радиотелеграфист. Когда выходили из Севастополя, это казалось неважным. Живет он в радиорубке, и если отлучается, то ненадолго. Да и нареканий по службе к нему нет. Но это в мирное время. Сейчас же любое отсутствие его на месте службы может привести к потере важной информации. К тому же я хотел бы вернуться к ночным дежурствам. Сегодня я его попрошу лечь спать, не снимая головных телефонов и не отключая питания приемника. Но это не выход. Мне нужен по крайней мере еще один человек в радиорубке, хотя бы с минимальной подготовкой.

— Я полностью с вами согласен и уже поговорил об этом со старшим боцманом. Он обещал найти подходящего матроса. Но на многое не рассчитывайте. Как я понял, обучение телефониста работе с радиоаппаратом на борту затруднительно?

— Да. Иначе я бы уже этим занялся. Среди телефонистов у меня кандидатуры нет.

— Хорошо. Постараюсь сделать все от меня зависящее. Может, удастся подыскать кого-то на берегу. В Пирее мы, к сожалению, не озаботились.

Севастьянов тоже сожалел теперь об упущенной возможности пополнения команды специалистами. С капитаном «Донца» вполне можно было сторговаться.

Уже на выходе из кают-компании он заметил, что минный офицер так и остался стоять перед капитаном, и задержался у двери. Голос Васильева больше напоминал громкий шепот, когда он, увидев, что почти все вышли, спросил:

— Господин капитан, дозвольте полюбопытствовать. Планы Морского Генерального Штаба относительно нас не изменились?

— Новых шифровок я не получал, думаю… А почему вы этим интересуетесь?

— Только для лучшего выполнения своих обязанностей, — вытянулся перед командиром, как на параде, минный офицер. Щелкнул каблуками, развернулся и, зыркнув недобрым взглядом в сторону Севастьянова, вышел из кают-компании.

*****

Идя в свою каюту, которую он делил с тем самым Александром Александровичем Гаем, прозванным еще в кадетской роте, где они начинали вместе учиться, Ал-Алом, Игорь Акимушкин обдумывал предстоящий разговор. Сомнений было много. Даже слишком. Помня взрывной характер сокурсника, от него можно было ожидать всего. Правда, последнее время они почти не общались. Этим последним временем были аж четыре года. После летних каникул как раз перед зачислением в гардемаринскую роту Ал-Ал проучился всего неделю и исчез. Вернулся он только следующей осенью. И гардемарины пятой роты смотрели свысока на отставшего от них на целый курс бывшего собрата. Что там случилось и как ему удалось продолжить обучение — обычно в этом случае курсантов просто отчисляли — никто не знал. Столкнулся Игорь с ним три месяца назад случайно на этом корабле, когда бывший сокурсник прибыл в Севастополь с группой гардемаринов для прохождения практики. И когда распределяли каюты, в радостном порыве предложил поселиться вместе. Ал-Ал предложение принял, но особенности исполнения его унтер-офицерской должности не позволили сойтись ближе. Да и редко у них выпадала возможность поговорить. Одно Акимушкин понял четко: бывший товарищ понимает в штурманском деле ничуть не меньше его и вполне заслуживает места в штурманской рубке. Поэтому и назвал его имя. Едва спросили, не задумываясь. Сейчас жалел. Надо было сначала поговорить, а потом уже объявлять свое мнение во всеуслышание. Но теперь уж «по-иному курс не проложишь». Акимушкин улыбнулся, вспомнив присказку Старика — больно много скопилось в его лексиконе этих присказок и словечек.

Кстати, Старик способности Гая тоже отмечал. Уходя с корабля, Максаков проэкзаменовал всех гардемаринов и кадетов, а назвал капитану только двоих. Акимушкин при том последнем разговоре присутствовал и был слегка озадачен таким результатом. Нет, против кадета он ничего не имел, Ефим — парень головастый. Но почему, оглашая возможный состав штурманской команды, старший штурман, кроме только что зачисленного в нее Светлова, назвал Гая и Шихмана, а Васильева первого даже не упомянул? Хотя последний не курсант, но, вроде, в штурманском деле неплохо разбирается.

— О, ч… — Акимушкин едва сдержал ругательство — не стоит в море поминать нечистого. Вылетевший из темного коридора, ведущего к зарядной камере кормового орудия, Гюйс кинулся под ноги, дико мяукнул и сиганул вниз по трапу. Проводив кота удивленным взглядом, гардемарин взглянул в темноту. Чего кот испугался? Этим коридором никто, кроме обслуги, не пользуется, а с тех пор как орудие заглушили… Чуть слышный щелчок замка прервал течение мыслей. Игорь мотнул головой. Показалось? Нет. Тихий звук он слышал отчетливо, даже сквозь шум машины. «Надо сказать Курочкину. Мертвое орудие теперь в его ведомстве, пусть проверит свое хозяйство», — мысль была здравой еще и потому, что сейчас нет ни времени, ни желания отвлекаться на посторонние дела. Слишком тяжелый разговор ожидался.

Гардемарин валялся на койке, отдыхая после только что закончившейся смены. На третий день плаванья старший боцман попросил рулевого кондуктора во время его вахты «вертеться неподалеку от мостика, абы чего не вышло». Штурманским способностям гардемарина он, видимо, доверял, а вот Копылову как штурману не совсем. До сих это «верчение» было без надобности, но выматывало изрядно. Появление Игоря воспринял равнодушно. И когда тот опустил свой зад на койку и пристально начал рассматривать соседа по каюте, почувствовал раздражение. Не то чтобы он завидовал бывшему сокурснику. Зависть родилась три года назад и умерла… нет, не умерла, а переродилась в нечто другое, названия чему Сашка не придумал. Вернее, слово, то и дело возникающее в мыслях, его не устраивало. Зависть он испытывал к этому нелепому курсантику, исполняющему обязанности ученика штурмана при Старике и плавно перетекшему в младшего штурмана с его уходом. Всего-то на три недели раньше него в команду зачислен. Но Старик распорядился — и весь сказ.

Сашка так и не понял, почему все, абсолютно все на корабле называли сорокалетнего старшего лейтенанта Стариком. Ну борода, так и у капитана — борода. Называет он в разговоре собеседника «старик», так это не повод его самого так называть. Была, видно, какая-то история, заменившая имя на прозвище. Прочно и основательно. Не то, что его «Ал-Ал» — простое же сокращение длинного имени. Сейчас только Акимушкин об этом помнит, да и то использует редко.

Взгляд и молчание беспокоили, сбивали с мысли. Хотя думать ни о чем конкретно не хотелось.

— Вы что-то имеете мне сказать, Игорь Сергеевич?

— Имею, Александр Александрович.

Молчание соседа по каюте после этой фразы выглядело уже совсем неприлично. Основание для такой нерешительности бывшего друга могло быть только одно.

— У капитана есть нарекания по исполнению моих обязанностей?

— Нет, извини, Ал-Ал, понимаешь, тут такое… мыслей связных в голове нет. Даже не знаю, как сказать.

— Слушай, Игорь, если меня на берег списать хотят — так и скажи.

— Почему? Ты натворил что-то?

— С некоторых пор я иного отношения к себе не жду.

— Просто так? Не жду и все?

Пауза после быстрых реплик затягивалась. Такое течение разговора сбивало прежний настрой и готовность принять судьбу. Заданный вопрос требовал ответа. Правдивого. А открыть всю правду Александр был не готов. Поэтому выдал нейтральную реплику — понимай, мол, как хочешь:

— Так на сегодняшний момент сложилось.

— Александр Александрович, если вы совершили нечто не соответствующее вашей… Я как исполняющий обязанности одного из старших офицеров…

Ну, чего тянет? Обида и возмущение очередной несправедливостью судьбы выплеснулись в сердитом шепоте:

— Так случилось, Игорь Сергеевич, что последнее время все, что ни происходит… приводит к плачевным для меня результатам.

— Сейчас происходящее может привести к плачевным результатам для всей команды. Вот-вот начнется война.

Выдав это, Акимушкин впервые взглянул в глаза собеседника. Выражение лица того менялось стремительно. Об обреченности и безразличия… от затаившейся в глубине глаз злости — к удивлению и растерянности. Совсем не этого ждал Игорь.

— Да знаю я — мать писала, — в голосе Ал-Ала звучало деланное равнодушие, тело позу не сменило. — Но причем здесь я? Я исполняю свою должность…

— Да в порядке все с твоей должностью! — вспылил Игорь. — Командир дал распоряжение просчитать несколько вариантов курса. Вдвоем нам со Светловым не справиться. Даже если Васильев первый помогать будет. Впрочем, ему сейчас своих забот хватает. Когда Веленский потребовал назвать имя третьего штурмана, я назвал твое.

— Почему? — Гай резко сел на койке и поймал взгляд Игоря.

— Потому что когда-то я считал тебя своим другом. И был в тебе уверен.

— Спасибо.

— За что?

Ответить Александр не успел, дверь каюты распахнулась, как от пинка. Единственный, кто всегда отличался подобной бесцеремонностью, был Костя Курочкин. Появились на корабле они с Ал-Алом в один день, но Костя сразу вошел в компанию старших гардемаринов. Вел себя по-свойски со всеми — и с младшими, и со старшими, явно считая, что год разницы «туда-сюда» роли не играет. И не обращал внимания на свою унтер-офицерскую должность. В отличие от рулевого кондуктора.

— Господа гардемарины, разговор есть.

— О чем? — Акимушкин совсем был не расположен сейчас что-то обсуждать. Кают-компании хватило!

— Вам известно содержание последнего радиосообщения?

— Ты об ультиматуме Германии?

— Какого радиосообщения?

Два вопроса вырвались фактически одновременно. Гай и Акимушкин посмотрели друг на друга.

— И ты мне ничего не сказал?

— Я собирался, но не успел.

— А назвал себя моим другом…

— Ша, ребята! Потом разберетесь. Я просто хочу обратить ваше внимание на тот факт… — Курочкин взглянул на гардемаринов, опешивших от так сложно начатой фразы, — … ладно. Ты мне, Игорь, скажи — сколько в команде офицеров с опытом?

— Семеро, не считая командира и двоих подпоручиков-механиков.

— Унтер-офицеров — восемнадцать из более чем сорока, положенных по судовой роли. А гардемаринов?

— Дюжина. Еще кадеты и… тот унтер-офицер… Его, правда, можно отнести к офицерам с опытом…

— Я его учел в унтер-офицерах. Кадетов пока не считаем. Получается — нас почти треть от офицерского состава. Какой вывод?

Игорь и Ал-Ал удивленно переглянулись.

— Вывод следующий. За работу почти всех подразделений корабля отвечаем мы.

— К чему ты это говоришь? — Сашка не мог поверить, что речь идет о захвате корабля, ибо это было первым выводом, пришедшим ему на ум. Как в девятьсот пятом…

— Я просто хочу напомнить, как переводится слово «гардемарин». Помните?

Молчание было ему ответом.

— Страж моря! Предлагаю — не опозориться.

[1] семнадцатого июля 1914 года — соответствует тридцатому июля по новому стилю.

Глава 7. Судовая роль

Глава о линкоре, его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о новом радисте Игнате Конюшинине, пока марсовом 2-й статьи, о старшем боцмане Викторе Ивановиче Головине, старшем унтер-офицере.

О старшем писаре Макаре Константиновиче Завьюжном, вольноопределяющемся.

А так же об Эльдаре Ипполитовиче Бельском, капитане 2-го ранга, старшем офицере и помощнике капитана и о кадетах, курсантах и гардемаринах, которые из-за изменившейся обстановки переведены на новые должности или оставлены на старых.

Неловко переставляя все еще болевшую ногу, Игнат плелся в кубрик после окончания вахты. Это надо было так неудачно сверзиться! И что самое обидное — с такой простой работой не справился. А сколько он таких мешков дома перетаскал! И с картохой, и с морковью, и с репой. А о хлебушке и говорить нечего. У бати — хозяйство справное, меньше, чем сотню мешков за раз на мельницу не возит.

Старший боцман вынырнул из-за угла совсем неожиданно, едва удалось не налететь. О том, чтобы принять подобающий вид, нечего было и думать. Но Сергеич был настроен миролюбиво.

— Болит? — осведомился он, взглянув на осторожно отставленную ногу.

— Никак нет! — бодро выкрикнул Игнат. Так, как требовали в учебной роте. Уж это-то в него вбили четко: «никак нет» — единственный возможный ответ на подобные вопросы.

— Болит, — сделал вывод боцман.

«Спишет на берег в первом порту», — сделал вывод Игнат.

— Конюшинин, ты правду в кубрике болтал, что весь последний год перед службой дяде на телеграфе помогал?

— Правду, господин старший боцман. Почти.

— Что значит почти?

— Почти год. И не просто помогал. Дядька требовал, чтобы я за него сообщения передавал, особенно когда он… ну, выпить он был не дурак.

— Часто?

— Да, почитай, раз в неделю бывало.

— И грамоте ты, как я знаю, обучен?

— Четыре класса церковно-приходской школы окончил. У нас село большое, почти город.

— Азбуку Морзе хорошо знаешь?

— Знаю. Сообщения расшифровывал. У нас на линии телетайпа не было.

— Значит, записи вести сможешь. Слушай приказ. Отдых пока отставить. Сейчас пойдешь в радиорубку… Дорогу найдешь или вестового с тобой отрядить?

— Найду.

— Поступаешь в распоряжение унтер-офицера Гусакова. Он тебя экзаменовать будет. О результатах доложишь лично мне. Все понял?

— Так точно, господин старший боцман.

Похоже, в его корабельной жизни наступали перемены. Хорошо уже то, что не придется ночью с больной ногой лезть на сигнальную вышку. Ну а с этой рацией… разберемся. У дядьки с чем-то похожим Игнат работал, тот ее не любил…

*****

Старший писарь корпел над бумагами. Переписать начисто Голытьбе он не доверил. Тот со списками комендоров напортачил: по два раза одно и то же имя вписал, да не единожды. Еще и чернильницу где-то посеял. Ладно — чернильницу Макар ему выдал. Новую. Но вот то, как он работу выполняет, не устраивало совсем. О чем старшему боцману прямо и заявил. Тот хмыкнул и пообещал найти еще одного писаря — в помощь Голытьбе. Приобняв за плечи, шепнул:

— Ты, Макар Константинович, на мужика не дави, он обязательный и послушный. Да и пишет грамотно и разборчиво. А это в вашем деле главное. А медленно… Так сажай его на неспешную работу. Копии разные делать. Их у вас, я знаю, хватает. Но второго писаря я тебе присмотрю. Среди матросов даже студенты попадаются. Не обижу. А с Никифора — спрос небольшой. Он такой же вольноопределяющийся, как ты. А на охотников давить — себе дороже. В первом же порту попросит расчет и… поминай, как звали. На присягу, что давал на борту, и не оглянется.

Макар кивнул, согласился. Теперь сам список для капитана пишет. Хотя… копию с него — для себя — он Никифору сделать прикажет. И… не похоже, что он уйти может. Как Макар понял, на берегу его никто не ждет, а заграница… образование для нее не то. Кому «просто писарь» там нужен? Да еще и русский…

Однако надо и о своих делах думать. На корабле он оказался за два дня до отплытия. На такое не рассчитывал. Думал освоиться, потом наладить канал связи с начальством. А получилось все бегом. В результате у него только два адреса на берегу, где можно передать информацию и получить рекомендации. А еще услышал шутку начальства, мол, филера на корабле у нас еще не случалось.

Слово «филер» Макар не любил, предпочитал, чтобы его называли «сотрудник наружного наблюдения». Но где ж тут наружное наблюдение, если вся его жизнь теперь проходит внутри корабля, а наружу он выскакивает буквально на минуты, чтобы перескочить, к примеру, из своего помещения в носовой плутонг. Или в рубку.

Его обязанности всегда были больше похожи на то, что делает вспомогательный агент, который просто наблюдает и поручения исполняет. А то, что те поручения к делу преступных организаций не относятся — так это временно. В том-то и заключается работа этого самого агента под прикрытием. Прикрытие — должность старшего писаря. Но чтобы таким агентом стать, надо в жандармском управлении офицерскую должность заслужить. На берегу Макар — всего лишь недоучившийся студент. На корабле же — унтер-офицер, но это по судовой роли. А так…

Однако начальник севастопольской жандармерии намекнул, что если как писарь он хорошие рекомендации получит, то при должном исполнении обязанностей агента за этим последует и жандармский чин. Но…

Вот разберется Макар, кто тут чем занимается и какие идеи проповедует, вот тогда…

А что «тогда»? Болтать языком — это одно, а к бунту призывать — совсем другое. Чтобы доподлинно вредоносность и опасность тех идей и призывов выяснить, надо влезть внутрь организации. Становиться агентом «внутреннего наблюдения» с тем самым чином. Но даст ли это что? В корабль он влез и что выяснил? Тот, за кем он на берегу наблюдал, ведет себя «тише воды, ниже травы». Ни во что не вмешивается, в споры не влезает. А споров тех среди матросов и прочих нижних чинов хватает. Но все не те, о земле и воле разговоров не слышно. Пропажи обсуждают. У одного роба пропала, у второго — чернильница. У третьего — набор судков для доставки еды вахтенным, которые своего поста даже на время покинуть не могут. А еще кто-то консервную банку, которую назначили пепельницей, стырил. Или выбросил. И кок при Макаре жаловался боцману первой роты, что еду кто-то подъедает. На кота корабельного последнее свалить никак не получалось. Кот здесь воспитанный — в котел не полезет.

Хотя и не Макара это дело, он невольно задумывался. Если бы столовое серебро пропало или вещички какие из кают офицеров, было бы ясно — вор на корабле. А так? Кому могла понадобиться роба, если рабочую одежду выдают почти без ограничения?

В обязанность сотрудника жандармского управления, да без офицерской должности, не входит такие дела расследовать, но кроме него на корабле даже простого делопроизводителя со знанием юриспруденции нет. Хотя и положен, вроде, такой линкору в заграничном походе.

Значит, Макару придется действовать в двух направлениях: выявлять противоправную деятельность, как в отношении корабельной собственности, так и в подрыве устоев государства, да еще о своих обязанностях по судовой роли не забывать.

Ох!

Не много ли у него здесь этих «ролей»? Одно хорошо — все данные о людях есть в архиве. Потому в своем списке он неблагонадежных во всех отношениях сразу отметит. И к ним будет присматриваться. А дальше…

Может, с кем-то и поговорить придется. Только осторожненько, чтобы себя не выдать и к преступлению не толкнуть. А если кого получится склонить к сотрудничеству — совсем хорошо.

*****

Бельский сидел на любимом вертящемся стульчике и разглядывал гардемаринов и курсантов Морского Корпуса, Корпуса Корабельных Инженеров и Кондукторских Рот. Тех, что остались на корабле в этом походе. Немного, но что есть. Собрал он их для выяснения предпочтений в службе, умений и настроения. Экзаменовать никого не собирался. Этим на берегу займутся. Правда, до него надо еще дойти. Путь не близкий и вот-вот может стать опасным. Вот потому хотелось бы определить для всех судовую роль правильно. Ну… для кого выйдет.

Вызвав всех в офицерскую кают-компанию, он сразу отпустил штурманскую команду. С Акимушкиным, который уже почти мичман, и со Светловым, которому вполне чин прапорщика можно присвоить, — все ясно. За них Старик все решил, с чем они еще на берегу согласились. С Гаем тоже все определено. Он службу знает и палубным фельдфебелем в начале лета побыл, и рулевым кондуктором себя проявил, да и, опять же, получил хорошие рекомендации Старика. Остальные…

Перед ним рядком сидели три курсанта, считай, четвертой роты из морского корпуса, два — пятой оттуда же, за ними пятеро из шестой, опять же моряки, четверо из них параллельно занимались в Корпусе Морской Артиллерии. У этих должность кондуктора второго или даже первого класса, считай, в кармане. Четверо выпускников во главе с примазавшимся к ним Курочкиным устроились на диване — эти в офицерской кают-компании уже почти свои, дело за малым — мичманский чин. Чуть в стороне за столом сидела пятерка выпускников Корпуса Корабельных Инженеров, которые готовились получить чин прапорщика, и почти механики Кондукторских Рот. Четверо из последних тянули на унтер-офицеров и могли претендовать самое малое на должности старшин трюмных отсеков. Еще двое выполняли на корабле обязанности гальванеров. Вот только радиста среди них не нашлось. Электрику корабля и телефоны они знали превосходно, но вот в рациях и телеграфах ориентировался только один. Но Вячеслав Полынин об этой технике хоть и знал, даже смог бы рассказать об устройстве и отремонтировать, но вот работать на ней не умел, азбуку Морзе не знал совсем, не говоря уж о том, чтобы с ключом работать.

— Итак, господа кадеты, курсанты и гардемарины, вы собраны здесь, чтобы определиться с обязанностями, которые вы будете выполнять на корабле до прихода в Кронштадт. Как вам уже известно из сообщения капитана, которое вы слышали либо сами, либо от старших офицеров, обстановка на пути корабля сложная, а может стать опасной. Потому мне бы хотелось, как старшему офицеру «Нового Орла», выяснить ваше настроение и определить место прохождения дальнейшей службы. Многие из вас за прошедшее время попробовали себя в разных статусах и, надеюсь, выяснили, где вам проще работается: с техникой или с людьми. В знаниях ваших я не сомневаюсь. Мне важны предпочтения. Сразу оговорюсь: в отношении пятерых из вас мы с капитаном уже определились. Они сидят среди вас, потому как мне разговор удобнее начать с ними. Но если есть те, кто уверенно может сказать, в какой роли он себя видит…

Бельский специально не закончил фразу, внимательно оглядел присутствующих. Некоторые отводили глаза, но большинство смотрели прямо. Бельскому понравилось, что ни один из гардемаринов его взгляда избежать не пытался.

— Я полагаю, речь и обо мне, — Константин Курочкин не торопясь поднялся с дивана и одернул мундир. — Меня спрашивали о пушках Канэ, а они в кормовом плутонге…

— И о вас в том числе, — улыбнулся Бельский. — Капитан утвердил вашу кандидатуру на должность командира кормового плутонга. К исполнению обязанностей приступите завтра после подъема флага, о чем будет объявлено на построении. Кроме того завтра же мне хотелось объявить и о других назначениях. Определены должности для семи гардемаринов. Васильев второй, вы как работали по выходе из Севастополя артиллерийским содержателем, так им и остаетесь. Игнар Сергеевич Берг также остается во второй роте, но уже на должности ротного командира, на вахты вы пока не назначены, осваивайтесь. Аркадий Борисович Куракин заступает на должность командира носового барбета, от должности начальника дальномерного пункта вы освобождаетесь, но не от работы с дальномером. Наводка главного калибра при особых обстоятельствах будет на вас, — Бельский не уточнил, что за особые обстоятельства, но Куракин все равно поежился. Дальномеры он знал и умел с ними работать, а вот ответственности опасался. Но только слегка.

— Станислав Михайлович Сорокин третий, — продолжил старший офицер, — вашей работой очень доволен ревизор, потому поступаете в его непосредственное подчинение в качестве подшкипера или комиссара. Что касается вас, Ефим Ефимович, — Бельский взглянул на Шихмана и улыбнулся, — во время обсуждения вы были нарасхват. Никто из ваших прежних начальников не готов был вас отпустить. Однако капитан оценил очень высоко ваше исполнение должности вахтенного офицера, потому вы на ней и остаетесь. Кроме того, вы назначаетесь тренером палубной команды по стрельбе и абордажу. Сформируете четыре группы по двенадцать человек в каждой. Вы, господа… можно сказать, офицеры, потому что теперь ваше место — в этой кают-компании, свободны. Осваивайтесь в новых должностях. С оставшимися… — пока выходили курсант и гардемарины, получившие назначение, Бельский оглядел сидящих прямо перед ним и, дождавшись, когда дверь закрылась, произнес: — Начнем с артиллерийских должностей. Мне нужны командиры бортовых казематов[1]. В них по две пушки, обе — 120-мм одна Канэ, вторая Викерса. И необходим артиллеристский кондуктор, на котором будет лежать подготовка новых комендоров.

— Можно, я — кондуктором! — вскочил со стула один из гардемаринов. — Мне больше с людьми работать нравится.

— Он и с железом хорошо ладит, — буркнул себе под нос сидящий рядом с ним жгучий брюнет. — А мне тогда каземат левого борта.

— Я — Станислав Казимирович Валдис — против правого не возражаю, — тут же поднялся на ноги третий.

— Назовите свои имена, господа.

— Простите, — рыжий будущий кондуктор покраснел и закашлялся от волнения, — Я — Михаил Михайлович Сорокин первый.

— Мое имя — Георгий Константинович Иоселиани, — тоже поднялся со стула брюнет.

— Так и запишем, — улыбнулся Бельский, делая пометки в лежащем перед ним журнале. — Теперь с оставшимися гардемаринами и курсантами… Мне нужны два ротных командира в трюм, два кондуктора туда же и два боцманмата на палубу. Вас семеро на шесть должностей. Что скажете?

Спрашиваемые переглянулись — уж больно разными по статусу были должности. Да еще старший офицер их мнение спрашивает, предполагая честный ответ.

— Можно мне боцманматом? — осторожненько проговорил курсант пятой роты. Не потяну я пока на офицера. Мое имя — Забелин Сергей Михайлович.

— Хорошо, записываю.

— Я слышал… Мне старший лейтенант сказал, что ему требуется минно-артиллерийский содержатель. Правда, он Ефима хотел…

— Ваша фамилия Карымханов? — внимательно глядя на курсанта спросил Бельский. Не часто выходцы из Средней Азии попадали в моряки.

— Так точно!

— О вас Лев Львович мне тоже упомянул, сказал, что если вы изъявите желание, то он не будет возражать. Хочу подчеркнуть, господа будущие офицеры, что ситуация сейчас на нашем корабле уникальна. Не будь этого, вы бы получили свои должности по приказу капитана. Безо всякого обсуждения.

— А можно мне тоже в боцманматы, — проговорил один из младших кадетов, — а лучше — в старшины к заряжающим. Я это дело хорошо знаю.

— Вот и отлично! — воскликнул Бельский. — У нас как раз большая беда с заряжающими. Вы ведь Иннокентий Говоров? Я вас на учебных стрельбах подметил. Получаете чин подпрапорщика досрочно приказом по кораблю, вступаете в должность боцманмата и курируете процесс обучения заряжающих для всех орудий. Справитесь?

Иннокентий радостно кивнул и выпалил:

— Так точно! Слушаюсь!

— Та-ак, — протянул Бельский, оглядывая тройку оставшихся. — Мнится мне, что на офицерские должности ни гардемарины, ни курсант не стремятся. А куда стремятся?

— Кондукторами трюмными мы справимся, — взглянув на товарища, проговорил рыжий гардемарин. Но в отличие от рыжего же Сорокина первого — курчавый. Мы это дело знаем. На прошлой практике старшинами в трюме отработали. Степан при машинах, я у топок, но офицерами…

— Понял вас, назначаетесь трюмными кондукторами. У кого какой борт, определитесь и скажете мне. А вы, Эмиль Брянский… так? — обратился старший офицер к последнему не приписанному к должности курсанту, тот кивнул. — В офицеры вам рано. В кондукторы?

— Нет, — быстро сказал последний курсант четвертой роты. — Я… командовать не умею. Я… вообще не хотел во флот идти, но отец настоял.

Бельский потер затылок. Приказы этот курсант выполнял безотказно, не ерепенился и дело знал. Но характер…

— Так. Будете старшиной вестовых. Они сейчас подчиняются непосредственно мне, а теперь я буду отдавать распоряжения вам. А вы наладите работу. Пока подчиненных у вас трое. Надо найти еще хотя бы одного, а лучше троих. Этим, для начала, и займетесь. Теперь, — старший офицер посмотрел на будущих инженеров и кондукторов, — с вами надо разбираться подробно? Или вы уже все для себя решили?

— Решили, — отозвался самый старший из одиннадцати оставшихся пока без должностей — Вячеслав Полынин. — Нам старший судовой механик все объяснил и про свободные должности рассказал. Еще утром. Просил подумать. Мы подумали и… вот, — он протянул Бельскому список, где против каждой фамилии стояла должность. А иногда и две.

Старший офицер быстро проглядел написанное и вычеркнул лишнее, по его мнению. С Копыловым на эту тему он поговорил в обед. С рекомендациями спорить не стал — старшему судовому механику виднее. А ему — проще. Молодцы курсанты!

Осталось правильно завершить встречу

— Господа офицеры и кондуктора, — начал он, — поздравляю вас с новой ролью. Надеюсь, что по приходе в Санкт-Петербург нам всем не придется жалеть о ее выборе. Быть может, она будет с вами и в дальнейшем. Символично, что мы сейчас в тех водах, где завтра будет первый день августа, и он станет вашим первым днем в новой должности. Приказ вы услышите утром на построении. Больше я вас не задерживаю. Всего вам доброго, господа.

*****

Капитан стоял на шканцах, вглядываясь в темнеющий горизонт. После спуска флага Веленский вышел наверх с желанием покурить. Но сейчас раздумал. Просто стоял и смотрел. Корабль только что миновал Китирский пролив, и за кормой еще был виден берег острова, подсвеченный наполовину нырнувшим в море солнцем. Церемония спуска флага сегодня была проведена по-простому. Правда, отец Федор, когда читали молитву — священник посчитал, что такое теперь лишним не будет, — нет-нет и поглядывал на капитана. Но Веленский решил сегодня не будоражить команду, пусть ночку поспят спокойно. Аврал они с Головиным тоже перенесли. Может, к утру обстановка как-то прояснится. Офицеры и унтер-офицеры все предупреждены.

О войне думать не хотелось. Офицерам он твердо заявил о ее начале не сегодня-завтра. Но был ли в этом убежден сам? Слишком часто Император проявлял нерешительность, чтобы быть уверенным в однозначности развития событий сейчас. Слишком мягкий человек, совсем не похож на своего отца. А вот на деда…

Закат сиял розовым золотом, предвещая безветрие. Чайки скользили над волнами, выхватывая мелкую рыбешку. Вдали резвилась группа дельфинов. Чересчур мирная картина для военных настроений.

Два последних года «Новый Орел» ходил учебным судном для подготовки артиллерийских команд для современных кораблей. Участие в реальном бою никак не предполагалось. Хотя гром выстрелов над палубой был привычен. А война? Никак не готов был Веленский за восемь месяцев до пенсии руководить настоящими военными действиями. Обленился, жирком оброс, да и навыки прежние подрастерял. Не хотелось на старости лет нырять в круговерть обстрелов, взрывов и свистящих осколков. Сражений в Желтом море и Порт-Артура ему вполне хватило. Бельский — тот, похоже, там только во вкус вошел. Эх, молодость, молодость. Где она?

Командовать стрельбами курсантов, руководить маневрами группы кораблей, определять цели и способы подхода было легко и понятно. Его корабль имел хорошее вооружение. Современное, разнообразное и, как сочли в Севастополе, в этом походе совершенно бесполезное. И отсутствие снарядов играло в этом далеко не главную роль. По закромам и сусекам запасливый Севастьянов укрыл от всяких контрольных комиссий, в том числе и от последней, достаточно снарядов для четырех-шести полных залпов. Да и в Пирее прибарахлился… Но вот заряжать, наводить и давать эти залпы было совершенно некому. В Морском Генеральном Штабе правильно рассудили — по кому стрелять по дороге к столице? В Средиземном море и северо-восточной части Атлантического океана, не говоря уже о почти родном Балтийском море, не было ни пиратов, ни сколько-нибудь опасной живности, ни явных врагов. А что касается тайных… им совершенно ни к чему знать, что кроме двух капитанов с настоящим боевым опытом изо всей пушечной братии остался на «Новом Орле» только старший комендор носового барбета и три наводчика. Заряжающих с опытом, даст Бог, пятерка. Ну вдобавок — второй боцман, служивший до ранения наводчиком орудий 203 калибра. Да, и теперь еще Лозиц. Тот, правда, с натяжкой — по реальному ВРАГУ не стрелял. Но в двух боях с тихоокеанскими пиратами участвовал.

Торпедные машинисты и обслуга мин обученная, хоть и не в полном составе, была, да и оставшиеся гардемарины не лыком шиты. Но вот сработанности у командиров с их командой может не хватить. Вывод один — приступить к тренировкам немедленно…

Нет. После Мальты. Сейчас первым делом надо определиться с кораблем. Аврал тот же провести. Выяснить, на что можно рассчитывать по скорости хода и работоспособности машин. Поэтому и приказал Веленский поддерживать такой скоростной режим. Знал — подобное испытание включается в состав ходовых после крупного ремонта или модернизации паровых котлов да и машины в целом. Потом с курсом. Надо ребяток предупредить, чтобы при прокладке учли необходимость проведения стрельб. И место подобрали — вдали от больших портов. Чтобы публику не волновать.

И последнее, об этом стоило подумать отдельно, — настрой людей. В Японской войне все обстояло очень неплохо, пока до солдат не дошли вести о волнениях в европейской России. Тогда растерялись все. Некоторые шептались, что это происки британцев, пожелавших ослабить Россию, уничтожить флот и растлить народ. Правда, после гибели Макарова… с теми руководителями, что встали на его место, флоту никакие британские усилия не понадобились. Плюс еще настрой офицеров не на победу в бою, а на достойную в нем смерть.

Удалось ли изжить, ту традицию? Надо бы с гардемаринами и курсантами поговорить. Выяснить…

И кто возглавит подковерную борьбу сейчас — большой вопрос. Кому-то русская сила явно встанет костью в горле. И этот кто-то своего не упустит. Найдутся вожди народных масс… Вот только под чью дудку они начнут плясать? На Его Императорское Величество надежда плохая — его мягкость и в мирное время иногда боком выходила, а во время войны она за неуверенность будет принята. А за неуверенностью начальства, если вредные советчики подсуетятся, общая неразбериха и развал армии начнутся. А за армией и флот подтянется. Иногда достаточно одной искры, чтобы готовый ко взрыву склад разворотило. А Россия сейчас как раз такой готовый склад и есть. С разными по мощности зарядами-партиями.

Братья Императора… Ох! Лучше бы великая княжна Ксения в этот час во главе державы оказалась. Хоть и женщина, но единственная в отца пошла. Своего добиться сумеет. Муж ее… Лучше не надо!

Думы капитана никак верноподданнические не напоминали.

И как поведут себя люди? В том числе и его матросы и… офицеры.

Корабль шел к постепенно темнеющему горизонту, и такая же беспросветная темень просачивалась в мысли Веленского. Завтра за спиной взойдет солнце и будет новый день. Но принесет ли он рассвет в те мысли. Или они еще больше затянутся темной пеленой безысходности?

[1] каземат — замкнутое бронированное помещение, предназначенное для защищенной установки одного или нескольких орудий.

Глава 8. Началось...

Глава о линкоре, старшем лейтенанте Святославе Ивановиче Корше, вахтенном начальнике, о Юрии Андреевиче Скороходове, мичмане, вахтенном офицере, командире носового плутонга, о Михаиле Кузьмиче Пикове, унтер-офицере, кондукторе сигнальщиков, палубном офицере, офицере на вахте и о старшем радисте Викторе Гусакове, унтер-офицере 1-й статьи.

О Викторе Ходулине, фельдфебеле, старшине гальванеров, о воре Иване Берестневе, известном под кличками Валет и Зацеп, палубном матросе 2-й статьи, о Еремее Кропалове, палубном матросе 1-й статьи, о Николае Саввиче Гордине, фельдфебеле, старшине палубных матросов 1-й роты, о Максиме Юрьевиче Яковлеве, фельдфебеле, старшине палубных матросов 1-й роты, а так же о Никодиме Иванове, палубном матросе 2-й статьи, о Роман Веселове, матросе 2-й статьи и о Вольдемаре Гротте по прозвищу Волька, матросе 2-й статьи, ставшими гальванерами 2-й статьи.

О старшем штурмане Игоре Сергеевиче Акимушкине, гардемарине по выпуску, о штурманах на вахте Александре Александровиче Гае по прозвищу Ал-Ал, гардемарине, курсанте 6-й роты и Валентине Николаевиче Светлове, кадете, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, о Данииле Петровиче Копылове, прапорщике по механической части, старшем судовом механике, о Ефиме Шихмане, кадете, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, палубном офицере и офицере на вахте.

А также о старшем лейтенанте Анисиме Григорьевиче Севастьянове, ревизоре и шкипере, о Льве Львовиче Васильеве третьем, старшем лейтенанте, минном офицере.

На Мальту пришли ночью. Берег прятался в тени, редкие огни не разгоняли мрак, да и бледная луна, изредка появляющаяся в разрывах туч, почти не давала света. Темень не пытались разогнать огни бакенов, слишком мелкие. Маяк не подавал признаков жизни. Корш, вахтенный начальник в этот час, не решился входить в порт, ошвартовался у бочки на внешнем рейде. Передавая вахту Скороходову и ему — Пикову, велел смотреть в четыре глаза и если что — поднимать Бельского. До рассвета ничего не произошло. Радиотелеграф молчал. Зато в семь утра, когда солнечные лучи раскрасили розовым далекие тучи… унтер-офицер поежился, вспоминая, с какой скоростью и с каким выражением лица взбежал на мостик Гусаков.

Война для России началась семнадцать часов назад. Как и сказал вчера капитан, когда объявлял новые должности — в течение недели, вряд ли позже. Первого августа по календарю Европы. Для них — второго. Нет, все же утро сегодня холодное, или это ветер усиливается. Не ко времени. Им бы без штормов из Средиземного моря выйти. В Атлантике всяко потреплет. А вот, чтобы Бискай пройти и хотя бы в шесть баллов не попасть, такого отродясь не бывало.

Он к шторму готов. А к войне?

*****

Ходулин спустился в кубрик и огляделся. По приказу старшего лейтенанта он должен был еще вчера найти трех новых гальванеров, но объявленный в конце построения аврал сбил настрой, да и все планы. Эти планы ухнули в тартарары — иначе не скажешь. Аврал с плохо сработанной командой оказался еще хуже водной тревоги, которую устроили перед заходом в порт Пирея. Тогда хорошие результаты показала только трюмная команда. Они и места распределили грамотно, и учебу до объявления успели провести. На палубе же матросы носились, как зайцы на острове при половодье. По идее, та же ситуация. И лозунг: спасайся, кто как может! Даже грамотно две шлюпки на воду спустить не смогли. Одной тали перепутали, другой воды черпанули. Да еще и провода оборвали, а одну из помп и вовсе чуть не сожгли. Ходулину с командой пришлось ремонтировать. Вчера почти та же история случилась, аврал вскрыл все недочеты, да и новое начальство рьяно взялось за дело. Все перешерстили. Только к ужину удалось выдохнуть с облегчением: все налажено! Теперь появилась надежда, что гардемарины на палубе порядок наведут. С таким-то настроем. Дальше поплывем спокойненько.

Однако сегодняшнее объявление на построении заставило по-иному взглянуть на свою роль и задуматься о пересмотре планов. От войны Ходулин не ждал ничего хорошего. Разобраться бы, и поточнее, к какому решению склоняется партия.

Но это можно только на берегу, а на берег никого пускать не торопились.

Узнав перед отплытием у старшего лейтенанта, что в Ла-Валетте будет стоянка три дня, Ходулин договорился о связи и надеялся получить здесь более четкие указания. Хотя если вспомнить, как в начале лета они спорили на собрании, о войне, четких указаний не будет. Кроме обычного для военных: выполнить свой долг. К этому Ходулин готов. Вот только боялся он, что большевики из РСДРП антивоенной пропагандой займутся и матросиков смущать начнут, а если анархистов привлекут… Стоп! Не до этих размышлений сейчас, ему надо среди матросов найти трех будущих гальванеров. А лучше четырех.

С одной стороны он выбрал удачное время, обед только закончен, корабль у бочки, с работой на палубе вахта справляется — три четверти матросов свободны. Здесь сидят. Организовать пополнение собственной команды в этих условиях казалось легкой задачей. Казалось!

Спор Ходулин услышал, едва подошел к двери, а раскрыв ее, чуть не оглох.

— Свобода слова, собрания, воля и никакого начальства! — орал один из новеньких. Его, как от стенки в Севастополе отошли, на глазах у Ходулина Пиков одернул, мол, работать надо, а не на берег глазеть. — И вообще… анархия — мать порядка.

Последнее добавил уже тише и оглянулся, посмотреть, кто вошел. Убедившись, что не их начальство, хотел продолжить и уже начал, что-то о необходимости по первости этот порядок изменить, но его перебили:

— Ты мать лучше не упоминай, — один из явных «старичков» даже привстал с койки от возмущения. — Старшина услышит, по головке не погладит. А если боцман… самое меньшее — гальюн чистить пойдешь.

— Свобода слова не о том, — попытался возразить еще один из новеньких, судя по говору, из образованных. Не он ли Ходулину нужен? Если гимназист — физику знает, а значит, и об электричестве не просто слышал, таких учить — загляденье.

— А о чем же еще?! Тут вчера, когда меня канатом со всей… огрело, — мат парень все же проглотил, но и его перебили.

— Так я о чем и говорю!

— Мат к свободе слова отношения не имеет!

— Почему это не имеет?! Ущемление свободы…

— Точно! Боцман запрещает некоторые слова говорить. Выражаться, мол, нельзя. Душу по-человечески не отвести. Где ж такое видано?!

— И я о том же! Два дня мне теперь палубу драить вне расписания… Ну не сдержался я. А кто бы сдержался, тебя канатом огрело, а мне палец зажало.

— Так отпустило же! — заржал Еремей Кропалов. Его Ходулин уже присмотрел, но парень пока уговорам не поддавался. Хотел в плотники попасть, но старшина гальванеров надежды не терял.

— Постой, рёбя! Мне другое понять охота. Вот ты гуторишь: «свобода собрания». А она-то зачем? Вот тут мы собрались и…? Нас кто разгоняет, что ли?

— Нас…

— Ну… — две реплики прозвучали одновременно, но первый голос тут же замолк, продолжил второй, тоже вроде из новеньких, — мы тут как бы при деле. А вот если…

— Ага! Во время аврала на палубе или еще веселее, — расхохотался Еремей, — во время боевой тревоги…

— А почему она боевая? — попытался вывернуться первый новенький.

Отвечать на этот вопрос никому, видно, не хотелось. Спор прервался. Однако заводила отступать не хотел. Провоцирует кого-то? Очень похоже…

— Я говорю, — пробормотал он достаточно громко, чтобы его все услышали, — порядок другой нужен. Был бы он, никакой бы войны не случилось. А так…

— Погодь, Иван! — перебил его Еремей — Где порядок, а где война? Ты на порядок не дави. Давай-ка сначала с собраниями разберемся. Когда эта свобода полезна, а когда делу во вред?

«Наш человек — подумал Ходулин. — Надо его точно в нашу команду перетягивать. Вот только бы уговорить».

Названный Иваном замялся. Но ему внезапно помог молчавший до этого Гордин. «А этот что тут делает? — подумалось Ходулину. — Хотя это же его подчиненные…»

— Правильно! — воскликнул, можно сказать, хозяин кубрика. — Собрание собранию рознь. Когда офицеры и кондуктора собираются в кают-компании выпить и закусить, а кроме того придумать, как лишней работой матросиков загрузить, — это одно. А когда мы здесь собрались и решаем, как с той заварушкой, что господа-империалисты устроили и назвали войной оборонительной, быть — это совсем другое. Господа сейчас обсуждают, как воевать будут, а нам надо…

— Решить, — опять влез новенький Иван, — как мы не будем воевать.

Ну вот это ни в какие ворота не лезет!

Втягиваться в спор не хотелось, но если Николай его заметит и этого Ивана сейчас поддержит, без этого не уйти. Споров Ходулин не любил. Надо на эту пару Григория — судового механика — натравить. Тот хоть и молодой, но программу партии лучше него никто не знает.

— Правильно гуторишь! — воскликнул тот новенький, которому палец прищемило. — Кому нужна эта война? Только богатеям. Они на фронт не пойдут, а только деньги в свою кубышку складывают.

— Мир нужен! — воскликнул Иван. — И мировая революция, чтобы во всех странах народ к власти пришел. И новый порядок учредил…

— Вот! — воскликнул прищемленный. — Дело правильное. Народ должен сам управлять, а не какие-то толстосумы.

— Народ у власти вместо толстосумов, карманы на этой власти набивающих, — это, конечно, хорошо. Вот только… — второй старшина палубных матросов Максим Яковлев, вспомнил его Ходулин, внимательно посмотрел на говорящего, — посади тебя, к примеру, Никодим, на место нашего капитана. Будешь ты у власти. А дальше что? Корабль в мировую революцию поведешь? Каким способом? Ты в картах разбираешься, я не про игральные говорю, или курс просчитать сумеешь?

— Так капитан же не сам считает. У него — штурман. Капитан просто на мостике стоит и папиросы курит.

— Значит, тебе папирос захотелось? Махорки не хватает?

— Дык, рёбя, а с собраниями-то что? Не понял я…

— Чтобы кого-то… или что-то куда-то вести, надо образование иметь, а не три класса церковно-приходской школы. А у кого-то, — усмехнулся Яковлев, — и их нет.

— Выучимся… — выпалил Никодим, но как-то неуверенно.

«Учиться не хочется, — подумал Ходулин. — А дай ему власть — такого наворотит, что потом трое не разгребут».

— Вот когда выучишься, тогда и разговор о власти заводи, — рассмеялся тот, в котором Ходулин признал гимназиста. — Ты вон на занятиях пишешь как курица лапой и ни на один вопрос гардемарина правильно ответить не можешь, а туда же… в мировую революцию…

— Только выучившись ты уже этим самым народом не будешь, — быстро дополнил говорящего Яковлев.

— Почему это? — удивился Никодим.

— Должность у тебя будет, работа денежная, — пояснил «гимназист». — Да и прав прибавится. Как, впрочем, и обязанностей. Сейчас для тебя белая кость — офицеры да кондуктора. А выучившись ты сам ею станешь.

— А если знания правильные получишь и умения по ним покажешь, — усмехнулся Яковлев, — то и должность, правильно Волька сказал, тебе упадет хорошая, и власть будет. Вспомни Толика Федотова: три года назад таким, как ты, матросиком на борт поднялся, год назад штурвал крутил и на побегушках бегал, а сейчас старшина, а еще чуток и кондуктор над всеми рулевыми.

— Так он же парень нормальный. Свойский. А другие…

— Другие на…, — вырвалось у Ходулина, — …на «Потемкине» остались. На нашем корабле таких, чтобы должностью кичились и народ попусту гнобили, нет.

Гордин ожег его взглядом и бросил:

— «Потемкин» — всем урок!

— Точно. Там все с бузы началось и бузой закончилось. Глупо у них все вышло, — подвел итог Яковлев. — Нам такого допустить нельзя. С кормежкой у нас все в норме. Всем хватает?

Матросы радостно закивали. Ходулин невольно поежился. Что если этот Никодим и тут выступать начнет? Или Иван опять о своем порядке разговор заведет. Так ведь и до военного трибунала можно договориться. Пожалуй, он поостережется с активными предложениями выступать. Гордин, видно, подумал о том же, потому поддержал Яковлева и сказал:

— Наше собрание разрешено капитаном. Он просил в кубриках обсудить введение на корабле военного положения и личный вклад каждого матроса в дело защиты Отчизны. Подумайте, братцы матросы, как каждый из вас будет стоять за веру, царя и отечество.

Все зашумели, обсуждая последние слова, а Ходулин подошел к Еремею и спросил:

— Ну, что надумал? Все еще в плотники хочешь?

— Нет. Но к вам пойду вместе с товарищем. Товарищами…, — он оглядел кубрик и крикнул, нарочито утрируя простецкую речь, — Ромка, подь сюды.

К ним, раздвигая стоящих на пути матросов, двигался крупный мужчина, только когда он подошел ближе, Ходулин понял, что «мужчине» чуть больше двадцати. А за ним двигался тот самый «гимназист».

— Вот, — представил Еремей подошедших, — это мой друг — Роман Веселов, он у нас на фабрике всю электрику чинил. В этом году и до него очередь дошла на призывной пункт идти. А за ним его однокашник — в гимназии они вместе учились — Вольдемар Гротт. Попросту Волька.

Ходулин понял, что гальванеров в его команде теперь достаточно. Неожиданно вышло…

*****

Лазурные воды моря у берега Мальты ничем не напоминали об угрозе, волна ласкала борт, как бы говоря: все будет хорошо, ты справишься.

Неожиданное известие все перевернуло. То, что он домыслил, — неверно. Теперь-то он понял, что в проливе нес ветер с европейского берега. Угрозу он нес.

Он слушал разговоры команды, ловил звуки работающих механизмов, запахи смазки и нагретых стволов орудий. Запахи и звуки несли угрозу. А разговоры… разные они были. Смурные мысли будили.

Одно он осознал: хорошо уже не будет. А справится ли?

Он будет стараться. И учиться.

*****

То, что они просчитали накануне, можно было бы выбросить коту под хвост, если бы не совершенно безумная идея Ал-Ала включить в расчет проход в Мессинском проливе. По лоциям выходило, что только на пути к нему, уйдя чуть к востоку, можно устроить стрельбы, причем совершенно безопасно. Мелкие суденышки там шастают редко, а пути в основные порты Италии проходят западнее, Греции — севернее. Если чуть сильнее отклониться на восток, то и те суда, что идут на Сицилию, не помешают. Идею подхватили, просчитали, а после того, что услышали на построении, признали единственно годной. Поскольку почти одновременно с известием о нападении Германии на Россию пришло сообщение о германских кораблях у берегов Алжира. Получалось, что прямой путь к Гибралтару им закрыт. О том, что те корабли пойдут к Италии старались не думать.

— Давайте, — предложил Светлов, — еще и южный обход Сицилии просчитаем.

С ним согласились.

— Копылов, вроде, вокруг Сицилии ходил, — вспомнил Гай. — Может, его позовем.

Светлов подорвался, сбегал.

Копылов пришел без возражений, благо на стоянке у него вся работа — следить за чисткой котлов, но там старшины есть, а на вахту заступать ему в шестнадцать часов.

— В некоторых местах, — сказал он, — придется ползти тихим ходом и вдоль берега. По отметкам. Я их не все помню. Надо лоцию смотреть. Мессинским проливом с итальянским лоцманом — проще. И потом…

— Есть лоция! — воскликнул Светлов и опять куда-то умчался.

Вернулся он минут через пять. Вместе в Шихманом. Тот держал в руках новенькую лоцию. Прошлогоднюю. Штурмана переглянулись: той, которой они пользовались было уже лет пять.

— Где достал? — спросил Акимушкин.

— Купил. В Петербурге, — ответил Ефим. — Дед как узнал, куда меня на практику отправили, заявил, чтобы я эту лоцию с собой забрал. Утверждал, что все корабли из Черного моря то и дело в Средиземное шастают. Сказал: и тебе придется. Угадал…

— Провидец, — буркнул Гай себе под нос, но Шихман услышал.

— Он и войну предсказал. Потребовал, чтобы я на нее не совался. Клятву пытался стребовать. Но мама его убедила, что это лишнее.

Впятером они просчитали еще два маршрута. Очень помогли знания Шихмана о течениях в том самом Мессинском проливе и у берегов Сардинии и Корсики. Используя их, уголь можно сэкономить. Порты решили исключить.

*****

Команда баталеров, посланная за провизией, вернулась нагруженная всем и вся. Очень удачно закупились, по мнению Севастьянова. Освобожденный от должности вахтенного начальника в Пирее, он наконец-то сумел разобраться с содержимым складов. Еще и аврал помог. А до этого — водяная тревога. Доски и бревна, правда, влетели в копеечку, но плотник утверждал, что дерево «дюже хорошее, на любую поделку сгодится». А то, что запас угля удалось восполнить без особых хлопот — просто удача. В порту обнаружилась русская угольная баржа Средиземноморского флота, полностью загруженная углем и готовая следовать за флотом согласно приказу. А вот его и не было.

Севастьянов поговорил с капитаном, объяснил ситуацию. И про германские корабли упомянул. Капитан проникся. Решил скинуть часть угля на «Новый Орел» — для облегчения хода, как он выразился. Погрузку провели прямо у бочки, благо погрузочная машина на барже работала исправно. Закончив работы, баржа тут же покинула порт. А вот их корабль остался. Котлы еще чистить сутки, не меньше. Кроме того Веленский решил подождать известий здесь, а не ловить случайные станции в походе.

Севастьянов счел такое решение верным и вместе с подшкипером съездил в местный магазин морских товаров, закупил парусины, блоков и другой мелочи, которой, по мнению содержателей, было впритык. Оформив доставку, на обратной дороге завернули на почту. Как ревизор Севастьянов мог затребовать у почтмейстера любую корреспонденцию, на которой стояло название их корабля.

Писем оказалось немного. Удивили две телеграммы. Одна Шихману, вторая Бельскому. В первой значилось: «Возражения снимаю. Служи, как совесть велит. На все воля Божья». И подпись: «Дед». Вторая короче: «Люблю. Жду. Ирина Витберг».

Прочитав, Севастьянов хмыкнул: неожиданно. Ирочку Витберг он знал, ей едва двадцать исполнилось и вот… на тебе. Бельскому же тридцать шесть. Другие девицы стариком назовут, а она…

Деда Шихмана он тоже знал. Сначала удивился, как еврей в Морской Кадетский Корпус попал, уточнил. Оказалось, со стороны матери эта семья еще со времен Петра Первого по морям ходила. А второй дед дворянство получил и право писаться Шихманским. Только сам Ефим, еще поступая в Корпус, свою фамилию сократил. Когда Сильвестров его спросил — почему, ответил:

— Я свое дворянство хочу сам заслужить.

Идя по причалу к катеру, Анисим Григорьевич вспоминал тот ответ и внезапно задумался о своем будущем. Мысль: «А сам-то я чего хочу добиться?» — заставила замереть.

Ему почти сорок. Ни жены, ни детей. В жизнь сестры и матери он уже давно не лезет и для них уже лет двадцать — отрезанный ломоть. Все, что у него есть — служба и корабль. Добиваться чина капитана? Зачем? Должность ревизора и чин старшего лейтенанта его вполне устраивают. Пойти служить в штаб? Нет, спасибо! Он море любит. А то, что война… Так вон и с японцами тоже воевали, а сейчас с германцами повоюем. Всякая война рано или поздно заканчивается.

Утром капитан сказал правильные слова: «Подумайте, как вы сможете послужить Отчизне наилучшим образом. Чтобы потом перед потомками стыдно не было».

О Вере и Царе не вспомнил. Только отец Федор о том сказал, заканчивая молебен: «Будет нужда, положим свои жизни за Веру, Царя и Отечество». Так от священника иного ждать не следует. Положим жизни?.. Умирать Севастьянову совсем не хотелось.

Мысль-воспоминание всколыхнуло в душе давнее, забытое. Он тогда услышал о казни народовольцев и прибежал к отцу с воплем: как, мол, можно казнить людей? Казнить не за действие, за намеренье — убийца-то от ран умер. Было Анисиму тогда едва ли семь — в гимназию еще не зачислили. «Можно, — ответил отец, — когда на кону жизнь отчизны стоит, и не такое можно». «А сейчас разве стоит? — удивился Анисим — Войны-то нет! Что нашей стране угрожает?» «Развал и шатание, — проговорил отец, — враг изнутри нас разобщить пытается, смуту сеет. Причем некоторый враг даже не подозревает, что он выступает против родины. А смута почти всегда хуже войны. Она нас на части рвет».

Те слова отца будто снова в уши влетели. «Смута на части рвет»… «враг изнутри»…

Вполне возможно, на корабле есть такой враг. Что против царя бунт готов поднять. Тот, кто веру дедовскую не признает. Но отчизна-то у нас одна. Сейчас не до разногласий в вере и способах управления. Надо Родину спасать от врага.

Правильно капитан сказал, как Родине послужить — каждый сам решает. Вот и Севастьянов решил: будет служить по своей должности. Его задача: обеспечить корабль в походе всем необходимым. Здесь, в Ла-Валетте он о закупках позаботился. Даже чугунных болванок для тренировочных выстрелов смог добыть. Это при несработанных командах плутонгов архиважно. А запалы к тем болванкам… Сделают! Есть у него задумка.

Катер шел к кораблю, а на душе у ревизора было спокойно. Служба — она и есть служба. Что бы вокруг ни происходило.

*****

Перед Васильевым третьим лежали два письма. Вручая их, ревизор усмехнулся и заметил:

— А вы популярны, Лев Львович, кроме вас никто столько корреспонденции не получил.

Письмо Катеньки было отправлено из Варшавы, и Васильев мог догадаться, что оно содержит: скучаю, люблю, жду встречи. В том, что все написанное — правда, он сильно сомневался. По севастопольским впечатлениям Катенька изменилась мало. Второе письмо — от «дяди» требовало при прочтении применения утюга. А просить его причин не было. Можно свечку зажечь, их в его каюте хватало. Вот только он боялся поджечь бумагу. Читать такие послания над открытым огнем он так и не наловчился. В доступной всем части «дядя» поздравлял со вступлением в новую должность, с новым кораблем, радовался, что зачислен в экипаж до летней кампании. Это, и правда, можно было счесть удачей. Должности его профиля были еще на двух кораблях: броненосце и малом крейсере, считай, миноносце. Но они уже начали кампанию и из Севастополя ушли. «Новый Орел» дожидался юнкеров из Николаева, потому дождался и Васильева. То, что он оказался на корабле третьим с такой фамилией, не удивило, рассмешило то, что его опередил гардемарин и чуть не опередил племянник корабельного священника, но… всяко бывает. Васильева первого он из своего подразделения постарался убрать, чтобы подчиненные не путались. Тот с охоткой перешел к Копылову и сталкивались они теперь только при наладке механизма спуска мин и подготовке их и торпед к запуску.

Еще «дядя» надеялся на встречу в Лондоне. Почему в Лондоне — Лев Львович не понял, вроде, он ничего такого не писал. Утюг нужен был срочно.

Вздохнув, старший лейтенант пошел к буфетчику, на хранении у которого находились все общие вещи офицеров, в том числе и два утюга. Выдумывать объяснения, к счастью, не пришлось, утюг был выдан сразу, как только Васильев о нем заикнулся. Глаженье письма привело к появлению между строчек дополнительного текста, где речь шла о нужной только империалистам войне и потому самое лучшее, что мог сделать Лев Львович в такой обстановке, — уволиться со службы в одном из французских портов, добраться до Лондона и там получить новое задание партии. Об агитации команды речи не шло, короткая фраза: «Себя не раскрывать, агитацией против войны займутся другие», — напомнила давний разговор. Лев Львович из него вынес, что есть разные уровни борьбы, ему предназначен «кабинетный», «учителя» же и «боевики» — рангом ниже.

Вот только если в мирное время такой уход с корабля можно объяснить легко и просто, то теперь это иначе чем дезертирством не назовут. Кроме того его в Кронштадте ждало исполнение давней мечты. Отправляя Васильева в Севастополь, Эссен настоятельно рекомендовал попрактиковаться в руководстве установкой мин и запуском торпед. Корабль, на который он пойдет капитаном, уже сошел со стапелей и сейчас находился в доделке. Все это перечеркнуть?

Ослушаться приказа партии он не мог.

Хотя до тех портов Франции путь неблизкий, кто знает, как обстоятельства сложатся. Соломки подстелить хотелось.

Глава 9. Дымы и думы

Глава о линкоре, о помощнике его капитана Эльдаре Ипполитовиче Бельском, капитане 2-го ранга, старшем офицере, о вахтенном офицере Николае Кузьмиче Пикове, унтер-офицере, кондукторе сигнальщиков, о вахтенном начальнике Святославе Ивановиче Корше, старшем лейтенанте, водолазном офицере, об Игнате Конюшинине, марсовом 2-й статьи, помощнике радиста, о боцманмате Алексее Кривом, младшем унтер-офицере.

О кочегарах Косте Ломтеве и Ахмеде Абасове.

А также об Оскаре Григорьевиче Лозице, лейтенанте, старшем артиллеристском офицере, и о Юрии Андреевиче Скороходове, мичмане, вахтенном офицере, командире носового плутонга, об Алексее Федотове первом, младшем унтер-офицере, старшем комендоре носового плутонга, и о Савве Балыкине, комендоре 1-й статьи, хозяине носового орудия главного калибра.

Кроме того о «зайце», что поселился в никому не нужном барбете.

Солнце еще не поднялось над горизонтом, и в предутренней свежести, приносимой с моря юго-западным ветерком, совсем не чувствовалось зноя середины лета. Корабль полз вдоль берегов Италии. И хотя эти воды после второго сообщения, полученного при выходе из Валетты, можно было считать безопасными, глядеть по сторонам надо было очень внимательно. Навыки старшины сигнальщиков, в качестве которого Михаил отработал почти четыре года, сейчас очень пригодились. Давненько это было… Пиков прищурился, вглядываясь в линию горизонта, вспоминая слова Павла Максимыча, тогдашнего своего учителя. «Перед рассветом синий свет в глаза бьет, смотреть мешает. Так ты прижмурься и голову назад чуть откинь, чтоб воду не видеть, и поверх горизонта смотри. Мачты лучше на облаках различать, а на чистом небе дымы на рассвете хорошо видны, их солнце подсвечивает, паруса же с облаками спутать легко…» Где те паруса теперь? Сейчас только рыбацкие лодочки, да богатеи разные под парусом ходют.

«Ходят же! — мысленно одернул он себя. — Коль в офицерскую кают-компанию затесался, будь добр поведением и говором соответствовать. Это раньше под матросиков подстраиваться нужно было, сейчас же просторечных выражений допускать нельзя. Даже в мыслях. Оговориться легко».

Когда после отплытия из Констанцы старший боцман зашел в кондукторскую кают-компанию и позвал его на приватный разговор, Михаил подумал — натворили его сигнальщики делов. А всего-то флаги посушить вывесили. Перед отплытием проверить все надлежит, чтобы без казусов плаванье шло. А от его службы и людей очень многое зависит. Как оказалось, что с десяток флагов в солевых разводах и со странными пятнами? И мятые. Будто елозил по ним кто. Их бы постирать…

Но разговор касался совсем не этого. Хотя поначалу кондуктор сигнальщиков и струхнул: и полгода не прошло, как в должность вступил, а тут такой казус. Сейчас с этим разбираться фельдфебелю Тиколаеву.

Пиков провел взглядом по горизонту — чисто. Нет дымов, Бельский особо строго приказал дымы высматривать. А на то, что лодчонки мимо снуют, как тараканы, — значит, внимания можно не обращать?! Да попадись одна такая под киль — хлопот не оберешься. Как тогда на подходе к Марселю. Он только-только смениться успел. Весь день почитай на марсе просидел. В ту компанию, как и сейчас, сигнальщиков и марсовых на корабле было впритык. Вахту несли по шесть человек, кондуктору сигнальщиков часто приходилось на марсе сидеть. И о том случае боцман припомнил.

Он странно разговор начал. Издалека. Где служил да кем? Даже про войну с японцами спрашивал. Почему, мол, с «Бородина» списали? Ранен был — вот и списали. Сначала в госпиталь, потом на батарею, подносчиком. Почитай всю войну на сопке просидел. Там с Бельским, кстати, и познакомился. Хороший мужик — дельный. Хоть и князь.

— Михаил Кузьмич, пройдите по кораблю, проверьте, все ли в порядке. И загляните в радиорубку, не уснул ли радиотелеграфист, первая самостоятельная вахта у него.

— Слушаюсь, Святослав Иванович.

Хороший командир этот Корш. Грамотный и за дело болеет. Вон как живенько его подчиненные в Ла-Валетте по корпусу ползали. В Севастополе подводную часть корабля с прошлого года не осматривали. Озаботился, понимает, что Бискай без шторма не пройдем. И на вахте с ним стоять легко. Не то что с молоденькими. Помнится, когда Пиков в гардемаринах ходил… Эх, всегда считал, что это время лучше не вспоминать, чтобы сердце не тревожить. Как тогда обидно было! И чего, спрашивается, попёрся на ту суконную фабрику — агитаторов там и без него хватало. Через месяц мичмана должен был получить, а тут… И об этом Иваныч вспомнил: почти в самом конце разговора. «А разжаловали, — спросил, — за что?»

Михаил считал, что та история уж и забылась давно. Ан нет. Ответил: «Молодой был да глупый». Хотя глупостью тот свой поступок никогда не считал. Ни в девяносто восьмом, ни сейчас. Ненужным порывом — да. Но не глупостью.И в девятьсот пятом, если бы не сидел на сопках, а потом в плену… Нет, не следует об этом сейчас думать. Вот вернемся в Санкт-Петербург… А пока связи со своими нет, и рыпаться не стоит. В Пирее можно было с товарищем Лосевым пересечься… Но ушли корабли. И в Ла-Валетте ему письма не случилось.

В радиорубке все было, как надо. Новенький, Конюшинин, кажется, сидел в радиотелефонах, что-то записывая в журнал, и Михаил не стал его отвлекать. Примет сообщение — сам на мостик явится. Гусаков спал тут же, накрывшись с головой одеялом. Совсем вымотался за вчерашние сутки. Это сколько же раз он на мостик бегал? С полсотни будет. Точно!

Сначала — приветы от мессинцев. И вопросы на разные голоса, но с одним смыслом: почему мимо прошли, не зайдя? Они встречу готовили героическим русским морякам. Потом указания лоцмана по проводке корабля. Шли по самому узкому месту уже в кромешной темноте. Неправ командир. Надо было зайти. Постояли бы ночь на рейде. Все равно сейчас плетемся, как баржа. Ход, дай Бог, узлов шесть — никак не более.

А потом что началось! Но это уже после обеда…

Обходя корабль, Пиков остановился около кормовой башни. Коснувшись рукой барбета, он взглянул на заглушенные орудия. Ой, не ко времени. Если отбиваться надо будет… тяжеленько это без половины орудий главного калибра. А то, что «надо» — уже без сомнения. После вчерашнего-то.

Кто вчера стрелял, до вечера выяснить не удалось. Радиосообщения шли со всего побережья Алжира. То в Анаббе, то в Скикде, а то и у Орана появлялся корабль и клал снаряды куда попало. Даже неясно было, один это корабль или несколько. К вечеру все закончилось, но уточнений не поступало.

Ухватившись за леер и сжав его в руках, Пиков, прищурившись, оглядывал горизонт. Чисто… пока чисто.

Эх, не свяжись он с социал-демократами, стоять бы ему сейчас вахты и сидеть в офицерской кают-компании с полным правом, а не килькой в косяке трески.

Из памяти перед глазами возникла картинка, в первый раз изменившая его судьбу. Ему едва четырнадцать исполнилось… вызывает барыня к себе и ну вопросы задавать. О том, о чем старшие помалкивать предпочитали. А потом — приказ: собрать манатки и ехать в Санкт-Петербург. И он поехал с сопроводительным письмом барыни и маменькиным наказом — не опозорить шляхетский род. Фамилию, правда, барыня сократила. Закончил морской кадетский корпус… как его те агитаторы нашли, одному Богу ведомо. А потом — то ли давняя обида взыграла, то ли лихие предки подтолкнули…

Хорошо хоть, дальше разжалования в рядовые дело не пошло. Не любил вспоминать Михаил то время. А боцман заставил. И ссылка на то, давнее «почти мичманство» была чуть ли не главным основанием назначения его исполняющим обязанности вахтенного офицера.

Офицера! Как же! Некто на посылках! Старшие офицеры — те как-то уважительнее относятся, а молодые, за исключением Шихмана, строят из себя невесть что. И Васильев третий их не лучше. Эх! Чего рану бередить. Надо принимать все как должное.

Михаил обошел барбет, что-то заставило его поднять глаза и взглянуть на застопоренные в нерабочем положении стволы. На одном сушилась роба. Минуту он непонимающе глядел на столь явное нарушение дисциплины. Затем развернулся и отправился на поиски Алексея Кривого — вахтенного боцманмата. Тот по специфике исполняемых обязанностей мог находиться в любом месте корабля. Легче было найти вестового и дать ему поручение. Если за ближайшие пять минут Михаил на Кривого не наткнется, то так и поступит. Боцманмат обнаружился на третьей минуте наблюдающим за сматыванием запасной якорной цепи, которую размотали вчера для проверки и подкраски. Приказав следовать за собой, Пиков привел Алексея к месту нарушения. Сдернув рубаху и штаны со ствола, тот взглянул на номер, удивленно встряхнул головой и пробормотал:

— Ну, Нечипоренко. Вот злодей!

*****

Костя бросал уголь в топку, пытаясь повторить точные и экономные движения Абасова. Топочный уравнитель[1] звенел не часто, хватало и уголь подгрести, и лопату загрузить как надо. Но это если движения четкие, без лишней суеты. Сегодня была первая его рабочая вахта. Кочегары менялись часто, за отведенное время не меньше десяти раз. Попробуй у огненного жерла постоять…

Даже просто в неподвижности замерев больше пятнадцати минут не выдержишь. А если в топку еще и уголь швырять…

Те, кто свое у огня отстоял, уголь подгребали, который помощники кочегаров подвозили. В прошлую вахту Костя эту тележку осваивал. Два раза чуть не опрокинул, но… Бог миловал. Только просыпал чуток. А накануне всех свободных от вахты согнали тренироваться в подготовке орудий к стрельбе. Им достались казематы и главный калибр. Заряды формировать и подвозить оказалось тяжело, а соединять заряды со снарядами сложно, но интересно. На каждом снаряде полосочки, они его тип указывают, а еще от размера многое зависит. В центральных казематах пушки разные, хоть и одного калибра, но не все снаряды к обеим подходят. Почему так, Костя пока не разобрался, но разберется. Трюмный старшина сказал, что такие тренировки теперь часто будут повторяться.

Пусть. Косте понравилось. Правда, дыму много от этих выстрелов. Вентиляция не справлялась. Когда пожарную тревогу устроили, тогда его, казалось, меньше было. Или ветром отдувало? У них в кочегарке вентиляция работает исправно. Пока никто не сомлел. Но старшина говорит — это просто машина не на полные обороты запущена, а вот когда корабль ход прибавит…

— Скажи, Ахмед, — обратился Костя к напарнику, едва их сменили у топки, —а с тобой бывало, чтобы ты здесь сомлел?

— Бывало, — не стал скрывать тот. — Два раза. Я ж с юга. Для нас такая жара — дело привычное. Вот и хорохорился. Отказался от смены, решил: двойной срок у топки отстою. Старшина ухмыльнулся. Я стоял. Пока силы были. Потом упал. Сам не заметил как. Вот сейчас — стою, а потом раз — и лежу.

— А второй? — Костя удивился, неужели напарник два раза на одни грабли наступил.

— Второй — в яме. Мы не знали, а там вентиляция испортилась. Полез с тачкой в дальний угол. Дорога туда накатана, ровная. Наклонился, вдохнул… и все. Отключился. Однако меня быстро вытащили. Всего два дня в лазарете лежал.

— А пожар на корабле случался? — задавая вопрос, Костя не забывал о работе. Сейчас им с Ахмедом уголь надо ближе к топке подбросить, а потом пойдут в яму — перекидывать его к сходу или тачкой возить. Как получится. Потом пять минут на отдых и снова — к огню.

— На этом — ни разу. Следят здесь. А вот на берегу три раза. Тушили мы.

— Скажи, дыму много было?

— Хватало. Только больше потом напустили.

— Как это?

— Когда разбирались, отчего загорелось. Вот как сейчас. Смотри, идем мы непонятно куда. И зачем идем — тоже непонятно. Дым и туман.

Вот тут Костя с Ахмедом не согласился, правда, вслух не сказал. Идем — домой. В Россию. И зачем, тоже понятно. С германцем воевать. Как остальные. А то, что война ни крестьянам, ни рабочим не нужна — враки. Крестьяне свою землю ворогу не отдадут. А рабочие…

С ними не ясно. Заводы-то не их, хозяйские. Может, рабочим без разницы, кто тем заводом владеет?

*****

Бельский появился на мостике одновременно с солнцем. Багряный краешек только показался над горизонтом, перья чаек, примостившихся отдыхать на леере ограждения походной рубки, окрасились розовым. Старший офицер скользнул взглядом по линии горизонта и склонился над нактоузом[2]. До серии малых изменений курса, распоряжение о которых отдал капитан накануне, был еще почти час. Сегодня предстоял тяжелый день, и Пиков тихонечко радовался, что на следующую вахту ему заступать только в самом его конце и то с Шихманом, который будет за начальника вахты. Что просто отлично. Кадет предпочитал все делать сам, видимо, стесняяськомандовать «старым» пусть и всего лишь унтер-офицером. Или будучи любопытным непоседой по складу характера хотел ничего не упустить. Но парень действительно — «на все руки мастер». Хотя не должен был бы. Кораблевождению и артиллерии только в гардемаринских ротах учить начинают. По крайней мере, так было в его время. А как он с абордажной саблей управляется — любо-дорого посмотреть. И матросов обучает… грамотно, без рукоприкладства и ругани.

Вечером перед выходом с Мальты Веленский в кают-компании объявил, что до берегов Испании, а может, и до Гибралтара офицерские вахты будут меняться. Списки на день будут объявлены на построении. Надо присмотреться к новым вахтенным офицерам и гардемаринов на этой должности проверить. Как дальше будет? Посмотрим. Потому и будет вечером Пиков с Шихманом. Муторно немного. Но лишь немного. Все потому, что страх внутри сидит, а чего бояться надо, не совсем понятно.

После такого, считай, приказа капитана не сильно удивился, обнаружив на боцманской вахте вместо Головина Алексея Кривого, видно, и на боцманматов тот приказ распространился. Правильно! Оба боцмана уже могут считаться старичками. Им надо смену готовить.

Окинув взглядом стоящего рядом с рулевым Корша, Бельский повернулся к Пикову:

— Дымов не видно?

— Никак нет, ваше высокоблагородие. Только ночью по правому борту искры были. Пассажирский из Рима или Неаполя шел.

— Радиосообщения?

— Нет. Кроме переговоров со встречным пароходом. Но с полчаса назад, когда я в радиорубку заглядывал, новый радиотелеграфист сообщение писал. Расшифрует — принесет.

Если расшифрует. В способности «салаги» верилось слабо. Скорее он поднимет Гусакова, а тот уже все сделает как надо.

Лозица, поднявшегося на мостик, когда тень от нактоуза уперлась в комингс[3] люка схода, ведущего в боевую рубку, старший офицер игнорировал. Кроме обычного обмена дежурными репликами, оба не промолвили ни слова. Артиллерист постоял в сторонке, повертел головой во все стороны, пробурчал чуть слышно:

— Где я ему эти цели найду? — и сбежал вниз.

Князь презрительно дернул бровью, улыбнулся, но не издал ни звука. Вахтенный начальник покосился на него с явным неодобрением, но тоже промолчал.

«Похоже, сегодня что-то намечается. Эх, зря я вчера сразу после вахты спать ушел. Наверно, капитан опять вечером обсуждение устроил. С раздачей заданий», — сожаление было бессмысленным. Что сделано, то сделано.После вчерашней пожарной тревоги Михаил совсем вымотался. Не до посиделок было. А сегодняшние действия команды его вряд ли коснутся. Свои прежние полномочия он сдал полностью, а новые обязанности на ближайшие шесть часов выполнил, этот отдых ему причитается, а потом еще «адмиральский час»[4]…

— Михаил Кузьмич, будьте добры, снимите пробу с завтрака.

— Сделаю, Эльдар Ипполитович, — вроде бы простой унтер-офицер Михаил, да еще считается из крестьян, но Бельский ему никогда не приказывает, всегда уважительно «будьте добры». Хоть и не его это обязанность — еду контролировать, хочется уважить хорошего человека. За одно и позавтракать можно, почти двенадцать часов во рту и крошечки не было.

*****

— Ну что, Юрий Андреевич, постреляем сегодня? — вопрос лейтенанта остановил мичмана с поднятой ногой, он собрался переступить комингс и нырнуть к теперь уже своим пушкам. Не получилось. Хотя чем раньше он получит задание на сегодняшние стрельбы…

— С удовольствием, — ответил без запинки, — будут комендорские стрельбы[5], я так полагаю? Как на переходе между Мальтой и Сицилией?

— Почти. Но чуть усложним задачу. Кроме подготовки орудий к стрельбе произведем четыре выстрела по движущейся мишени. Так что готовьте учебный ствол[6]. Стрелять у вас будет одна пушка, но команды обслуги прогоним через нее все. Начните с менее опытных, — Лозиц усмехнулся. — На тренировке шлюпочных команд командир тоже настаивает, но щитов у меня ограниченное количество. Не хотелось бы их терять с первого выстрела.

— Слушаюсь, господин лейтенант, — ответил Скороходов, пряча ответную улыбку. — Сам думал о том же.

— Предлагаю, — задумчиво произнес лейтенант, оказывается, он еще не закончил инструктаж, — как только капитан даст команду на отплытие шлюпок со щитами, провести учебное наведение орудий на них. Без заряда.

То есть повторить то, что делали по пути к Сицилии. Тогда наводились на все, что замечали. Будь то рыбацкие лодчонки, яхты или скалы, торчащие у берега, попадавшихся островков Что ж… это явно не помешает.

Как показали предыдущие тренировки, сработанных команд у него в плутонге полторы, а пушек шесть. Заряжающих, знающих маршрут и последовательность действий — пятеро. Наводчики, слава Богу, по два на орудие имеются, а вот хозяев орудий — четверо. Комендоров хватает, но почти все они второй статьи. Из тех, кто работал на этих пушках раньше, — пятеро. Двоих из них мичман собирался сделать хозяевами орудий — без них никак. Остальная обслуга — считай, те самые «салаги», на которых ругается старший боцман. Кто их матросами второй статьи записал и с какого перепугу — непонятно. Привыкли в Севастополе, что этот корабль только на тренировочные стрельбы ходит, больше трех суток в море не бывает, вот и скинули балласт. В экипаже и мозги вправят, и к работе приучат. А что делать с невправляемыми мозгами и неприучаемостью, непонятно. Особенно раздражали пятеро. Им выше палубных матросов или подсобных в трюм не прыгнуть. Хотя уголь к яме подвозить или в топку швырять тоже надо с умом.

Ту пятерку он в плутонг больше не пустит. И другим офицерамподскажет…

Вот только кого пришлют вместо этих пятерых — неизвестно. Поговорить с Головиным?

Нет! Никому он ничего говорить не будет. Кто знает, может у этих матросиков с его пушками не заладилось, а с главным калибром все отлично получится. Там работы совсем другие.

Не надо Бога гневить жалобами. И так Юрию, можно сказать, повезло. Сначала на предыдущий поезд во Львове опоздал. Дергался, переживая, что корабль без него уйдет. Какой корабль, правда, еще не ясно было. Только на Мальте осознал — в Пирее он удачу за хвост ухватил. В тот миг, когда поднялся вслед за старшим лейтенантом, выбирая служить на «Новом Орле».

Что бы его ждало в ином случае. В Севастополе? В Пирее можно было оспорить, отменить назначение на старый броненосец. А в Балаклавской бухте? Не будет на Черном море героических сражений. В лучшем случае его броненосец будет оборонять ту бухту. Стоять у причала и дожидаться гибели или плена. Как стояли корабли в Порт-Артуре. В худшем пойдет на дно от снарядов тех кораблей, которые турки в Черное море пустят. А пустят они туда не старые лоханки, а современные германские крейсера. А им тот броненосец на пару-тройку выстрелов.

Умирать, как заповедано старичками, что внушали курсантам в Морском корпусе, мол, надо смелости набраться за Россию-матушку смерть принять с честью, он не желал. Сражаться с честью и если уж придется пулю али осколок поймать, биться до последнего. Подороже продать свою жизнь. А не верить россказням, что коли в бой вступить придется, то путь один — в морскую могилу. Которая всех — и офицеров, и матросиков в их геройстве уровняет. Не верил он в эту уравниловку! Да — все под Богом ходим. Но выбор всегда найдется. Просто так сложить лапки и плыть по течению согласно тем заповедям не хотелось.

Правда, рано еще о том думать. Сейчас он идет в Кронштадт, в Балтийское море, а там, если война одними нотами и провокациями не ограничится, основные действия противников и развернутся. Там и посмотрим.

А до Балтики еще дойти надо, а корабль старый и команды… дай Бог, половина. Но если уж Бог сподобил его этот шаг сделать, значит, так тому и быть. Посему роль свою надо выполнять с честью. А коль суждено погибнуть…

Думать о смерти Юрию все же не хотелось, потому он переступил комингс и, оглядев свою орудийную команду, приказал готовиться к учебным стрельбам.

— Рабочие стволы готовить, господин мичман? — тут же подлетел к нему Алексей Федотов. — Или?

— Или. Под тридцать седьмой калибр. Будем щиты разбивать.

Младший унтер-офицер мичману сразу понравился. Хваткий и внимательный. Второй его вопрос это только подтвердил:

— Сколько стволов готовить?

— Один. Второе орудие по левому борту. Первыми стрелять будут… — вот тут мичман задумался. Не настолько он хорошо знал своих людей, чтобы с налета самую слабо подготовленную команду выделить. Решил уточнить: — Ты мне подскажи, Алексей, у какого орудия команда меньше всего выстрелов сделала.

Федотов первый, если задумался, то совсем чуток.

— Да вот как раз этого второго орудия. Хозяин — Савва Балыкин. Сам он комендор опытный, а наводчик… второй раз в море вышел. Да и остальные ему под стать. А заряжающие… Вы, господин мичман, сами их видели.

— Сегодня другие будут, но меньше. Если позавчера была первая вахта, то сегодня ее смена по общекорабельным работам. Потому новеньких пришлют.

Сказал и вздохнул. «Опять их учить», — не добавил. И так ясно.

— Это еще хуже, — обреченно махнул рукой Алексей. — В первой вахте народ посильнее и посообразительнее. Так заведено.

Юрий это знал, но… Оставалось надеяться: хоть половину заряжающих он после стрельб к тем десяти, что после предыдущих тренировок выявил, выбрать сумеет. Остальных же… учить и тренировать надо. Чтобы, случись бой, не сплоховали.

Но лучше бы не случился.

— Вот пусть они свое орудие и готовят. Проследи. И очередь на стрельбу установи: за самыми опытными последний выстрел, — подвел мичман итог разговору и получил в ответ привычное:

— Слушаюсь, ваше благородие.

*****

Он избавился от слишком большой робы, после того как набрел на заброшенный склад. То, что им давно никто не пользуется, было понятно по слою пыли, что скопилась на вещах. Полгода самое малое туда не заглядывали. Значит, и то, что он там позаимствует, никому не нужно. Теперь не надо таиться по углам и щелям, на нем кондукторский мундир, значит, и спрос с него будет только от таких же кондукторов. А тех на корабле не больше двадцати. Им не попасться на глаза легко.

То что, ворует, осознавал, грызли его такие мысли. Но он же не ради продажи. Он потом все отработает. Ни от каких заданий не откажется. Хоть гальюн драить, хоть картоху чистить… Или… он слышал, юнги на кораблях в разные щели залазят и там что надо делают. Так он такое запросто… и на том складе, если он еще кому нужен, порядок наведет. Тетка его всегда хвалила, когда он в лавке прибирался…

Теми мыслями он себя успокаивал, но вылезать из своего убежища расхотелось. Особенно когда разговор подслушал.

Он тогда с судками, которые у плиты сушились, с камбуза шел. Не с пустыми, конечно. В одном — щи, во втором — гречка, что с завтрака осталась. Он ее утром слегка подъел, но его спугнули. Один из коков на кухню вернулся. Он и не давал выбраться, а под столом тесно, хоть и чисто. Так чисто в теткином доме на кухне никогда не бывало. Кухарка Зинаида под столами хорошо если раз в месяц шваброй махала. А тут каждый вечер все до блеска скоблят и моют. Вот тот кок те судки и мыл. Целых десять штук.

Решил тогда, что если он парочку позаимствует, на время, конечно, никто и не заметит.

Жизнь налаживалась. Теперь не нужно будет на камбузе прятаться, дожидаться, пока все коки с помощниками за дверь выйдут, чтобы поесть. Загрузить едой судки всяко быстрее, чем из котла кушать. А у себя можно обедать спокойно, не торопясь и по сторонам не зыркая.

Вот только кот страшно мешал. Видно, решил, что это его порцию воруют. Но с мохнатыми сторожами, если подход найти, договориться можно. Опыт есть. У тетки по лавкам их хватает, да и дома парочка бегает. Один даже больше чем этот, корабельный. Едой поделился, погладил, почесал, где попросит, и все. Дружба — не разлей вода.

А разговор… Не понравился он ему. Дыму и туману в мысли напустил. Непонятное что-то матросики задумали. И слова странные говорили, добрая половина звучала неправильно. Будто русские, но перевернутые. Смысл фраз ускользает. Договаривались о чем-то они. Это разобрал. Только вот о чем?

Выбрали место, где мало кто бывает, под кормовым мостиком, рядом с его домом. Из-за них он к себе сразу попасть не смог. А попав, сразу записал все, что понял. И что не понял — тоже. На всякий случай. Потом разузнает, кому ту запись подкинуть.

Бумагу-то он в тот же день, как о ней подумал, нашел — в комнате, где матросов грамоте и другим наукам учат. Там ее полно. Но жадничать не стал, взял двадцать листочков. Потом еще добудет.

Хорошо бы еще раз на ту пару непонятное говорящих наткнуться. Может, что еще сумеет разобрать.

[1] топочный уравнитель — электрический прибор, который служит для обеспечения последовательной и методической топки, определяет время подкидывания угля в топки.

[2] нактоуз — ящик, в котором расположен судовой компас, а также некоторые другие навигационные инструменты.

[3] комингс — это окаймление по периметру выреза в палубе судна, например грузового или сходного люка, отверстия для вентиляции и других. Выполняется из стальных листов или деревянных брусьев.

[4] адмиральский час — предобеденный перерыв в одиннадцать часов, который объявлялся ежедневно на флоте и в военно-морских учреждениях России для того, чтобы матросы и офицеры имели возможность "выпить и закусить" перед обедом.

[5] Комендорские стрельбы — учебные стрельбы, которые назначаются для подготовки комендоров, наводчиков, хозяев орудий и орудийной прислуги.

[6] Учебный ствол — стальной ствол, который вставляется в штатный ствол орудия на время учебных стрельб; они бывают двух видов: 3-линейные, из них стреляют 3-линейными пулями) и 37-миллиметровые для пушек калибра больше 150-мм.

Глава 10 Тревога

Глава о линкоре, его матросах офицерах и унтер-офицерах, а именно о младших унтер-офицерах Николе Нечипоренко, старшине минеров, Алексее Кривом, боцманмате, Остапе Сороке, старшем коке, Алексее Федотове первом, старшем комендоре носового плутонга и о Павле Васильевиче Водопьянове, трюмном старшине 2-й роты, о фельдфебелях Анатолии Федотове втором, старшине рулевых, и Викторе Ходулине, старшине гальванеров, об унтер-офицерах Тарасе Васильевиче Сергиенко, боцмане 2-й роты и Михаиле Ивановиче Стародубцеве, боцмане 1-й роты и о Дмитрии Новожилове, подпрапорщике, минном содержателе.

А так же о Герасиме Васильевиче Сосновском, выпускнике Технического Университета, прапорщике по электрической части, инженере по палубному электро-оборудованию, о курсантах на выпуске Морского Инженерного училища Вячеславе Полынине, старшем гальванер, специалисте по приводам, Григории Таранеце, инженере-электрике, машинном кондукторе палубном и Акиме Назарове, ротном офицере, ротном командире второй трюмной роты, о Льве Львовиче Васильеве третьем, старшем лейтенанте, минном офицере, о Михаиле Курочкине втором, унтер-офицере, минном кондукторе.

В разговорах упоминаются: Даниил Петрович Копылов, прапорщик по механической части, старший судовой механик, Артур Модестович Рябинин, курсант на выпуске, кондуктор гальванеров, Эдуард Сорокин второй, курсант на выпуске, машинный кондуктор, трюмный, Иван Дмитриевич Васильев первый, унтер-офицер, исполнял обязанности минно-машинного кондуктора под началом Копылова, переведен в трюмные кондукторы 2-й роты, а так же Гюйс, корабельный кот и Сергей Матусов(Сергунька), младший кок, можно считать, юнга при камбузе.

— …орет: «Знать ничего не знаю!» и робу мне под нос тычет. С моим номером. Представляешь?! А ты говоришь, не мельтеши. Роба-то та самая, что около Констанцы ветром унесло.

Нечипоренко, разбуженный вахтенным боцманом за полчаса до подъема своей вахты, злой и не выспавшийся, сидел за столом в кубрике и уже, наверно, в пятый раз пересказывал утреннее происшествие. Половина кубрика тоже глаза разлепила на громкий разговор, но спросонья не поняла, в чем дело. Поскольку Кривой препираться не стал, и, бросив робу на палубу рядом с койкой старшины минеров, ушел — не было у него времени вникать в объяснения. Из-за шума перед самой побудкой, разбудившего многих, слушателей у Николы хватало. Утром все хотели понять, из-за кого и из-за чего их подняли спозаранку. То, что им не дали поспать лишние полчаса, поуменьшило количество сочувствующих, но чуть позже, когда вернулась вахта, появились новые интересующиеся. За обедом в кубрике собрались почти все его обитатели, кроме некоторых старшин, чья вахта не позволяла прервать выполнение своих обязанностей. Новый пересказ утренних событий уже ни у кого не вызвал интереса. Но сейчас повествование было персональным — для заглянувшего в кубрик Сороки. Его реакцию присутствующим явно хотелось понаблюдать. Всем, кроме Анатолия. Старшине рулевых хотелось одного — подремать.

— Ты мне скажи, откуда она на главном калибре взялась? Как такое могло быть?

Как оказалось, у старшего кока хватало своих переживаний, или день сегодня такой — авральный. Анатолий только что отстоявший вахту, третью в эти сутки, надо сказать, и будучи свидетелем утреннего происшествия, до сих пор слушал в пол-уха.

— Постой. Вот у тебя роба…вернулась, а у меня сервированный обед с камбуза пропал.

— Так. Опять? Балует на корабле кто-то.

— Тот раз не обед… И если ты снова домового упомянешь…

— Домовой — в хате. На корабле их не бывает.

— Ан нет — бывает, только называют их иначе…

Старый спор «старичков»… Анатолий чуть не рассмеялся. Уже в традицию вошло: как случится что непонятное, сразу про корабельную нечисть разговор заведут. Подремать бы… но громкие голоса отгоняли сон — уж больно занятно «старички» с Сергиенко, который как зашел в кубрик, по привычке, так и просидел до обеда, о разных духах спорили. Заглянув на огонек и присев «на минутку», Стародубцев так и остался за столом. Он тоже с интересом прислушивался к разговору, готовясь включиться в спор. Почему бы не провести «адмиральский час» в хорошей компании, да за интересным разговором?

После вчерашней пожарной тревоги и сегодняшних утренних стрельб не одному Федотову хотелось отдохнуть. Слишком громкий спор вызывал протест и желание разогнать гомонящих старшин и у читающего одну из припасенных еще на берегу книг Дмитрия Новожилова. Он по новой должности мог переехать в кондукторскую каюту, но решил остаться на привычном месте. Хотя сейчас шум мешал, после подготовки торпед и минных салазок для утренних стрельб хотелось отдохнуть и отвлечься. Но и послушать — интерес велик.

Дрема от Анатолия сбежала. Да и где тут заснуть-то при таком шуме. Попривык он на учебе в тишине спать. А глаза разлеплять о-очень не хочется.

— Капитанский обед-то?

— Ну, если бы капитанский….

— А еда — пропажа не первая, оголодал кто-то сильно.

— Салаги хулиганят.

— Неча все на салаг валить! Ты, Остап, колись. Еще что пропадало?

— Насчет пропаж — правда ваша, — согласился старший кок. — Явно кто-то голодный есть на корабле. Да я уже рассказывал.

— Я не слышал. А ты, Михась?

— Пропажи разные были… Но про еду не слыхал.

— Сначала, представляете, судки пропадали, — Остап решил рассказывать подробно, вдруг умные головы что предложат. — Намою, поставлю на стол или у дверей на солнышко просушиться. А одного комплекта нет. А часа через два стоит, чистенький, будто и не исчезал. Правда, парочка ушла с концами…

— Знаю я, чьих лап проделки.

Вот опять Тарас загадками говорит. Только молодых вроде Анатолия в сомнение вгоняет. Про нечисть на корабле брат ничего не рассказывал. А он восьмой год плавает, да три еще на разных учебах провел.

— Кот ни при чем. И он судками пустыми забавляться не будет, — включился в спор Стародубцев.

— Не о коте речь.

— А крысы?

— Они, пожалуй, могут.

— Гюйс им из трюма высунуться не дает. Хотя эти твари умные…

— Да подождите вы. Дайте Остапу рассказать. Помнишь, ты говорил, у тебя сухари, для машинных приготовленные, исчезли.

— Постой, Никола, не мельтеши. Не только сухари. Я гречку всегда варю с походом, а раза два замечал, что в котле не два черпака остается, а один. А когда на Мальте стояли, котел вообще чистым оказался, как вылизал кто. Хотя Сергунька утверждал — когда он раздачу закончил, два черпака на дне точно было, и еще по стенкам размазано.

— Ох, не кормите вы Гюйса. Раз он котлы после гречки вылизывать начал, — рассмеялся Стародубцев.

— Крысы это…

— Мою робу тоже Гюйс поносить взял? Или крысы?

— Не гони волну, кот завсегда при еде.

— Крысы для детенышей гнезда знаешь какие устраивают.

— Не из робы же…

Мнения разделились. Павел валил все на крыс. Основания были — как трюмный старшина он с ними не раз сталкивался, Ходулин — на кота. Стародубцев кота защищал. Хотя, услышав его реплику про голодного Гюйса, Ходулин теперь только молча ухмылялся. Сергиенко загадочно поводил бровями, но к спору не присоединялся. Молоденький баталер тоже помалкивал.

— Так чей же обед пропал? — что-то братеник в любопытные заделался. Никогда ведь в чужие дела не лез. Неспроста это.

— Вахтенных офицеров. Я два комплекта, все как положено, для них подготовил — по судкам разлил и на столе оставил. Меня ревизор предупредил, что сегодня они обедать на мостике будут. Сказал, вестовой заберет.

— Оба пропали?

— Один. Я на минуту с камбуза отлучился. Прихожу — один комплект стоит, а второго нет, как ветром сдуло.

— Ага! Как Николину робу.

Опять! Уж лучше бы он с шуточками не лез. Появившийся на корабле почти перед самым отплытием старшина гальванеров не нравился Анатолию. Хоть убей! И то, что он сразу попал в любимчики к Васильеву третьему, только подливало масла в огонь.

— Ох, неспокойно мне что-то. Морской Царь отродясь на «Новом Орле» каверз не устраивал. Вот на «Бородино», я помню, шутки разные случались.

И этот туда же! Молчаливый Сергиенко больше устраивал Анатолия. Ходили слухи, что походя брошенные замечания-предсказания бывшего старшины палубных матросов, а сейчас боцмана второй роты, исполняются с завидной регулярностью. Приоткрыв глаза, Федотов второй оглядел кубрик. Два сидящих на поставленных рядом баночках «старика» уперлись друг в друга взглядами, и Стародубцев задумчиво поправил друга:

— Не Морской Царь это, а Клабаутерманн. Он шутки шутить любит.

То, что старый боцманмат такое отпускать начал, не лезло ни в какие ворота.

— Какой-такой Кла… терманн? Отродясь на русских кораблях такой пакости не водилось.

— Дикий Боцман это, не иначе.

И чего выдумывает, не лез бы уж. Над боцманами смеяться не стоит, а над Головиным — себе дороже.

— А это кто такой? Никогда не слышал, — не понял Сергиенко подначки.

И хорошо. Не провоцировал бы его больше Ходулин.

— Вот вы все знаете, Михайло Иваныч. Так объясните, что с моей робой было?

— Ребята, не в робе дело. Вернее, не только в робе. Еще у Голытьбы чернильницу кто-то спер. А после Пирея Алексей двух одеял при раздаче не досчитался.

— Где?

— Одеяла-то кому нужны?

— Видно, понадобились. Об этом я слыхал. Вместе разбирались, — включился в разговор баталер. — Утром в кубрике машинной команды постели сдали — все было на месте. Вечером раздавать — нет двух одеял. Старший механик, когда узнал, усмехнулся странно и заметил: «Вот и у нас пропажи начались».

— Клабаутерманн — точно!

— А я говорю — Дикий Боцман! Или этот… Как его? Морской Дьявол — вот!

— Не поминай к ночи того, о ком понятия не имеешь!

— Михайло Иваныч, до ночи склянки еще шесть раз бить будут.

— А дьявол этот — кто?

«Любознательный у меня братец, — подумал Анатолий, — до всего ему дело есть».

— Зверь морской. Есть еще — морской монах, морской черт, этот, как его — тритон, а еще кракен. У греков — Нептун, у португальцев — Святой Эльм, — Анатолий невольно приподнялся на койке, чтобы увидеть, кто вещает таким утробным голосом. В дверях стоял улыбающийся во всю рожу Алексей Кривой.

Новожилов, закрыв книгу, кивал, соглашаясь с каждым словом.

— Вы еще чудо-юдо рыбу-кит вспомните, — сказал боцманмат уже нормальным голосом, — или нашего Николая Чудотворца.

— Лешка, святых не трожь. Молод еще — о таких делах походя говорить.

— Михаил Иванович, эти говоруны вам отдохнуть совсем не дали — до вахты меньше часа.

— Не-е, Лешка, я только отдыхать начал. Батя сказал — следующую вахту он сам возьмет. На мостике капитан будет, а Виктор Иванович с ним стоять любит. К тому же после аврала и стрельб корабль нужно в должный вид привести. За проливом, кто знает, как сложится.

— Кончился пролив. Уже больше часа по морю идем.

— Алексей, слушай, так и не выяснили, кто по алжирцам стрелял?

— По описанию, похоже — германцы. Но точные данные только от британцев получить сможем, когда те корабли до Мальты дойдут.

— Почему от британцев?

— А британцы причем? — невольно вырвавшийся вопрос Анатолия почти совпал с похожим возгласом брата. Взглянув на него, Федотов второй заметил появившуюся на лице озабоченность. Спать совсем расхотелось.

— Так вы самого главного не знаете! — воскликнул Алексей. — Перед окончанием вахты на походный мостик радист примчался. Они, наконец, расшифровали утреннее сообщение и еще одно получили — в подтверждение — от нашего военного атташе во Франции. Германцы через Бельгию на французов полезли.

Анатолий аж подпрыгнул и спустил ноги с койки. Михаил и Тарас переглянулись. Пойманные взгляды «старичков» очень не понравились старшине рулевых. Назначение этим самым старшиной, показавшееся благоволением судьбы, теперь таким вовсе не выглядело. Одно дело возглавлять команду у штурвала, когда корабль потихоньку ползет по известному маршруту, и совсем другое — когда уклоняется от противника. И штурмана совсем… мальчишки.

— Ох, не вовремя мы в Атлантику лезем, — качнув головой, брат поднялся с места, — пойду-ка я помогу Митьке, а то сейчас Лозиц с него три шкуры спустит.

— Погоди, не мельтеши, — Михаил придержал друга. — Капитан сейчас вполне может корабль обратно развернуть.

— Так турки нас обратно и пропустят! — усмешка Ходулина показалась неуместной, но что-то в его словах правдивое было. Все, кто видел, каким хмурым вернулся из Стамбула капитан, под этими замечанием подписались бы.

— Капитан не повернет.

И откуда у Нечипоренко такая уверенность?

— Подождите, вы еще не все знаете. — Алексей-то, оказывается, не все новости вывалил. — Вчера за час до полуночи Англия объявила войну Германии. А второго числа… Помните, что болтал тот верткий англичанишка из Валетты? Он заказ Севастьянова с баржи перегружал. Там — болтал, а сегодня утром и мессинцы подтвердили, что правительство Италии заявило о нейтралитете.

— Капитан ни тогда, ни сейчас не поверил, сказал — мессинцы что угодно наплетут, лишь бы сделать русским приятное. А британцу — у него веры нет. — В голосе старого боцмана Анатолию послышалось странное удовольствие.

— Прямо так и сказал «наплетут»? — прищурился Ходулин.

— Ну… — смущенно протянул Стародубцев, но быстро нашелся и сам пошел в наступление, — примерно так. Я что, обязан все, сказанное капитаном, дословно помнить?

Давно пора этого Ходулина на место поставить. А то, как старых гальванеров на берег списали, можно сказать, подчистую и его старшиной поставили, совсем обнаглел.

— А чего они так? — упоминание о благоволении к русским морякам жителей этого города Анатолий слышал за последние дня четыре уже не один раз. А вот расспросить подробности — к слову не пришлось. Потому сейчас и спросил.

— «Чего-чего». Если бы тебя из-под камней вытащили, едой-питьем снабдили, согрели, да и в безопасное место вывезли, ты бы тоже гадости спасителям говорить не стал.

— Постой! Ты что, тоже в «гардемаринском походе» участвовал? На каком корабле? — старший кок аж подскочил.

— Это когда четыре наших корабля сразу после землетрясения на Сицилию пришли? — Ходулин удивленно повел плечами. Нагловато-насмешливое выражение сползло с его лица.

— В том-то и дело, что четыре. И не пришли, а стояли. Правда на восточном побережье. В «гардемаринский поход» из Кронштадта три корабля ушло — «Цесаревич», «Слава» и «Богатырь». «Александр Макаров», где я тогда служил, к ним только в первых числах декабря присоединился. А в середине месяца… Тогда мы ближе всех оказались.

— А ты, Остап, тогда тоже коком служил? — сдержать любопытство Анатолий уже не мог.

— Я в тот поход буфетчиком в кондукторскую кают-компанию на «Славу» нанялся. Деньги обещали очень неплохие, гораздо больше, чем в пекарне получал, а я как раз жениться надумал. А уже в Мессине кашеварить по-настоящему пришлось.

— А чего служить остался? — Ходулин спросил с издевкой, явно предполагал, каким будет ответ.

— А понравилось. Пришел домой, невесте от ворот поворот дал. Не очень-то она мне и нужна была. Это все батяня: «женись да женись». С тех пор и плаваю — уже поваром. То землетрясение решиться помогло. Насмотрелся на семейные пары.

— Да уж. На некоторых и смотреть не хотелось, не то что спасать. Но приказ... И кем мы там только не поработали. И санитарами, и кашеварами, и каменотесами. Даже в роли извозчиков выступать пришлось. Когда людей в Неаполь везли.

— А каменотесами — почему? — не у одного Анатолия любопытство поперло, Алексей вон, вроде в дверях стоит, ему по долгу службы на верхнюю палубу давно вернуться пора, а уйти не может — интерес не пускает.

— А завалы разбирать? И людей из-под камня выкапывать? Иногда, прежде чем до человека доберешься, киркой и лопатой так намахаешься, что с ног падаешь. И кайлом орудовать мне не раз пришлось. Силушкой-то Бог не обидел.

— А я тогда в Севастополе служил, в школе для младших чинов — инструктором. Нас там тоже слегка тряхануло. По домам трещины поползли. Слава Богу, не обрушилось ничего.

«Похоже, Сергиенко переживает, — подумалось Анатолию, — что в том походе не участвовал».

— Понятно. Ладно, ребятки, я побежал, — боцманмат наконец вознамерился вернуться к своим обязанностям.

— Подожди, Алексей. Так это что же получается? С британцами и Италией все верно? Война уже идет?

— Идет, Михайло Иваныч. Третий день идет…

*****

Чайки кружили за кормой, билась вода в крутые скулы. Уже трижды содрогалась палуба от выстрелов. Только все пустые. Нет противника, нет и боевого снаряда со слышным только ему визгом вылетающего из ствола. Из восьми щитов только по два разбили, остальные хорошо если по разу задели. После двухчасовых тренировок.

Плохо. Очень плохо. Плотики, на которых щиты стояли, все уцелели. Наводчики…

А что наводчики? Он не знал, какое задание они получили. Если задание было по верхнему краю щита бить, — это одно, а если по ватерлинии… Хотя какая ватерлиния у плота? Через бревна волна перехлестывает. Мочит парусину, нацепленную на хлипкий каркас.

Команда довольна: хорошо постреляли. Офицеры, хоть и губы кривят, но тоже, видно, довольны. А вот кондуктора и старшины пребывают в большом сомнении. А им-то вся подноготная той стрельбы известна. Если выстрел готовится три минуты вместо положенных полутора или на среднем калибре — до минуты — что в этом хорошего!

Помощь им в реальном бою понадобится. Попробовать?

За годы, что он по морям-океанам плавает, научился со своим железом управляться. В шторм, если какую тяжелую железяку вовремя с траектории не сбить, она и борт протаранить сможет. Никакие двойные переборки не спасут. А если… о том случае он и вспоминать боялся. Снарядный штабель покосился и три болванки по трюму прыгали, хорошо не снаряженные. Кранец первых выстрелов[1] он потому всегда проверяет: не схалтурил ли кто. Сейчас кранец у всех орудий пустой.

Вот только хватит ли его умений? Достаточно ли только железом управлять? Хорошо бы научиться и людям подсказки давать. Выйдет ли?

Если он хочет выжить и дойти до родной гавани — надо. Одному, без помощи команды не справится. Вот только как ту команду подобрать? Как с ними общение наладить?

Думать надо. И пробовать.

*****

Герасим глядел в иллюминатор, но видел ли что…

Мысли тяжелые и злые ворочались в голове подобно шатунам двигательной установки. Не прогнать их, не отбросить. Навязчивые, они возвращались, крутились в душе, строя пирамиду обиды. Пирамиду основанием вверх.

Началось все с крошечного, вроде как, недоразумения. Ну не знал он этой проклятой азбуки Морзе. Да и не обязан был знать. Собрать и разобрать радиопередающую станцию — это пожалуйста. Найти, почему не работает, — запросто. А вот стучать ключом, отправляя в эфир слова из точек и тире…

Можно, кто-то другой?! Не он! Герасим Сосновский не для того пять лет в Техническом Университете штаны протирал, чтобы простым радистом работать. Его знания…

Вот никому не нужны его знания в электротехнической науке… Сегодняшнее… недоразумение — тому подтверждение.

Не так! Знания — нужны. Он сам не нужен. То, что Васильев третий, едва придя на пост минного офицера, отказался не только от его услуг — он же всего лишь студент, — но и от проработавшего в этой должности четыре года Ивана Васильева. Единственного, с точки зрения Герасима, досконально знающего все беды и особенности корабельной электрики. Вчера его перевели на должность трюмного кондуктора второй роты. Поменяли с гардемарином, который об электричестве только слышал, но с людьми не потянул. Курочкина же Лев Львович оставил, хотя тот ни рыба, ни мясо.

Не давал покоя еще и подслушанный разговор между этим самым Курочкиным и Львом Львовичем.

— На рожон не лезь, — бросил резко Лев Львович. — Ходулина мне не убрать. Рябинина я тебе, как ты и просил, выскреб. Его Копылов хотел в палубные электрики.

— На Сосновского обменял? — усмехнулся Курочкин.

— Мне слишком умные в подчиненных не нужны. Пусть свой ум на палубе показывает — Копылову. Коль приказы слышать и без выкрутасов исполнять не умеет…

Приказы исполнять! Всего-то и поспорил с тем самым Курочкиным, когда он приказал кабель переставить. Так нельзя же его бездумно менять. Да, клеммы — совпадают, но провода-то разные. И сила тока в той цепи…

— Но на Полынина вы согласились. Я с ним не сработаюсь.

— Тоже слишком умный для тебя?

— Упертый — мне такие подчиненные не в радость, — рассмеялся Курочкин. — Образование получил, а характер… Дерёвня!

— Поставлю его над Ходулиным. Пусть друг в друга упираются.

— Дело! С нехваткой минных машинистов что делать будем?

— Всех с опытом я перевел к тебе, набором новых пусть Ходулин с Полыниным занимаются. Новое начальство — новые люди. Телефонистов у них хватает…

— Лев Львович, а можно телефонистов тоже мне?

— Забирай. Только… губа не треснет? — рассмеялся минный офицер.

А Герасим подумал: «Странные у них отношения. Не как у начальника с подчиненным. Будто друзья они давние».

Но… Капитан представил Васильева подчиненным в начале июня. Тот по унтер-офицерам и курсантам взглядом скользнул и отвернулся, торпедную установку, рядом с которой их построили, с большим интересом разглядывал. Когда Веленский их фамилии и должности называл, только раз эмоции проявил. Поморщился — при упоминании Васильева. На Курочкина никак не реагировал.

— О чем мысли, Герасим? Опять тяжкую думу думаешь, как гусей из канавы вытаскивать? — Полынин и Таранец вошли в каюту вместе, Григорий, по обыкновению — молча, а Вячеслав без заковыристой реплики обойтись не смог. Дались ему эти гуси из детской песенки.

— Гуси — ладно — извлечем, — в той же манере откликнулся Герасим. — А вот что с кабанами делать будем?

— Какие еще кабаны? — удивился Полынин.

— Это он о силовых щитах… наверное, — предположил Григорий.

— О них, — тяжко вздохнул Герасим.

— Не понял… — произнес Полунин. — Я только утром на них смотрел, когда приводные механизмы в казематах проверял. Все в норме было.

— На палубе — в норме. А в трюме? Ты помнишь, кто у нас в трюмных машинистах?

— Эдуард Сорокин, — в каюту вошел четвертый ее обитатель и сразу ответил на вопрос. — Я сразу понял, что он опять что-то напортачил, когда твои «времянки» увидел. Что теперь?

— Фазы при переключении перепутал, — со вздохом ответил Герасим. Это была вторая причина его тяжких дум. И третий снизу этаж той пирамиды. — Два щита пожег!

— Аж два! Умелец! — восхитился Полунин. — Сам же в трюм рвался.

— Рвался. По незнанию, — пояснил Аким. — Он считал, что только машинерией заниматься будет: привод руля, котлы, топки, шатуны… А то, что это без электрики не работает, не учел.

— Так дело не пойдет! — воскликнул Полунин.

— Не пойдет, — согласился Аким. — А делать что? Я в этом ему не помощник. Мне рулевая машина и привод на винты роднее. Я даже корабельщикам курсовую делать помогал по этим самым передачам[2].

— Ребят… — начал Таранец и кинул смущенный взгляд на Герасима. С Акимом и Вячеславом он вместе учился в Морском Инженерном училище, выпускник же Технического Университета, да еще на год старше для привычного с однокашниками обращения «ребята» не подходил. Но Сосновский, заметив смущение, ободряюще кивнул. — Ребята, с трюмом надо разобраться.

— Как? — влез Полунин.

Вот тут уже Герасим решил высказать те мысли, что созрели у него, когда он вспоминал свои обидки.

— Смотрите, — проговорил он, — на палубе у нас три грамотных электрика, а в трюме один — полуграмотный. Про Ходулина я не говорю, но он отвечает только за минно-машинный привод и электрику к нему. Потому надо четко поделить обязанности наверху, чтобы я мог еще и силовыми цепями в трюме заняться. С двигателями и электроприводом Эдуард худо-бедно справляется.

— В том то и дело, что худо-бедно, — печально проговорил Аким.

— Потому все питание и распределение энергии там я возьму на себя. Надо только с ним договориться, чтобы он сам в распределительные щиты не лазил.

— Это я сделаю, — удовлетворенно проговорил Аким. — Он только рад будет.

— Тогда на палубе, — тут же предложил Вячеслав, — мы с Гришкой все между собой поделим. Твои тут тоже только щиты и кабели будут. Согласен?

Герасим с вопросом поглядел на Таранца, тот улыбнулся и кивнул, мол, я только «за» и ответил Полунину.

— Согласен. Только начальство надо о том проинформировать.

— Даниилу Петровичу я наши думы и решения подробно обскажу, — тут же отреагировал Вячеслав. — А Васильеву… мне кажется, ему без разницы, кто чем занимается, лишь бы дело делалось.

— Ходулину сказать надо, — проговорил Григорий, — а Курочкин с Васильевым… обойдутся.

— Пока все в норме будет, я так понял, они и не почешутся, — рассмеялся Аким. — И не будем нарушать субординацию. Мы все входим в хозяйство Копылова. Как механики. Гальванерами, по сути, не являемся. Но Льва Львовича об этом так и так известить надо. Только сам я к нему не полезу. Пусть с ним начальство наше разговор ведет…

— Копылов… — задумчиво проговорил Герасим. — Пусть он объявит. Хорошо бы при старшем офицере.

— Правильно! — обрадовался Вячеслав. — Я ему такую мысль подкину. НоХодулин должен быть в курсе вашего… разделения труда. Чтобы… чего не вышло.

— А наше дело — сделать так, чтобы этого «чего» не было и все работало, как положено, — улыбнулся Герасим. Наконец он смог изгнать из головы и обиду, и сомнения. Самое главное — выполнять свою работу как должно. А тревоги и сомнения подождут до берега.

Очень хотелось остаться после получения диплома на этом корабле. Это он для себя выбрал еще в апреле, когда не поехал за дипломом вместе с другими выпускниками.

Но… как сложится. Война она все переиграть может.

[1] кранец первых выстрелов — шкаф, ящик или стеллаж, в самом простом случае уложенные особым образом канаты, ставится рядом с орудием и предназначен для хранения боезапаса, обеспечивающего стрельбу, по внезапно обнаруженной цели.

[2] передача — здесь механическая передача, осуществляющая преобразование вращения двигателя в движение винтов или рулевого полотна.

Глава 11. Тревожно всем

Глава о линкоре, его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о старшем лейтенанте Анисиме Григорьевиче Севастьянове, ревизоре и шкипере, о Ефиме Ефимовиче Шихмане, кадете-поручике, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, вахтенном офицере, тренере абордажной команды, об Александре Александровиче Гае (по прозвищу Ал-Ал), гардемарине-поручике, курсанте 6-й роты, штурмане на вахте, о фельдфебеле Максиме Юрьевиче Яковлеве, старшине абордажной команды и старшине 1-й роты, о юнге Василе Кныше и о Викторе Ивановиче Головине, старшем унтер-офицере, старшем боцмане.

Об Эльдаре Ипполитовиче Бельском, капитане 2-го ранга, старшем офицере и помощнике капитана.

А также о кочегарах Косте Ломтеве, Иване Великанове и Ахмеде Абасове и об их начальнике Павле Васильевиче Водопьянове, унтер-офицере, трюмном старшине 2-й роты.

В двенадцать тридцать Ефим сдал вахту и мог быть совершенно свободен. Как ветер, что уже разогнал тучи прямо походу корабля и начал разбираться с той громадой, что висела на востоке. Ей корабль не догнать.

Однако терять время на отдых не хотелось. Вахта вышла на удивление легкой. Капитан не пожелал гонять вахтенного офицера, которому учиться еще три года? Как раз тому самому и учиться. Вот только Ефим Шихман все это уже умел. А то, чему хотел научиться, сейчас накрыто чехлами. Пушки главного калибра были его потаенной мечтой, никак в руки не дававшейся. Если в плутонгах и бортовых казематах он уже поработал и наводчиком, и комендором, и заряжающим, то вот до мечты добраться — не получалось.

— Господин… прапорщик, — легкая заминка перед чином оправдана, мало кто привык, что курсант четвертой роты уже с чином по кораблю бегает, — дозвольте обратиться. А когда мы с саблями упражняться будем? Вы… обещали показать.

Шихман оглянулся на мостик. Гай, отстоявший вахту вместе с ним и передавший штурманский журнал Светлову, спускаться не торопился. Стоял за спиной вахтенного штурмана и что-то тому объяснял.

— Сейчас, — ответил старшине палубных матросов, которого выпросил у Головина и Стародубцева в качестве старшины абордажной команды и стрелкового взвода. — Постройте команду на баке, Максим Юрьевич.

Сам же метнулся обратно на мостик и зашептал Гаю на ухо:

— Ал-Ал, будь другом. Помоги показать абордажникам правильный бой.

— На саблях? — бросил тот, не поворачиваясь.

— Ага! — совсем не по-уставному ответил Ефим и бросил испуганный взгляд на все еще не ушедшего с мостика Веленского. Тот будто не услышал.

— Оружие годное есть?

— С оружием — норма, господин поручик, — Ефим решил исправить ошибку.

— Валентин Николаевич, вам все понятно? — спросил Гай Светлова. Тот кивнул. — Идем.

Они проскользнули за спиной капитана и ссыпались с трапа, стараясь не привлекать внимания офицеров, находящихся на мостике.

— Где? — лаконично спросил Ал-Ал.

— На баке, команда построена.

— О! — удивился Гай. — Сколько зрителей! Как на премьере в Мариинке.

Шихман оглядел построение. Кроме его команды, занявшей первые ряды, за их спинами толпились еще… и не только палубные матросы. Казалось, там собрались все свободные от вахты, даже кочегары и машинисты из трюма выбрались.

— Мне это больше напоминает цирк, — пробормотал он. — Им всем что — делать нечего?

— Сам такое время выбрал, — усмехнулся Ал-Ал. — Послеобеденный отдых у нижних чинов. А ты тренировку затеял.

— Какой им отдых. Война же, а они…

— Твои-то это, похоже, понимают. Вон как вытянулись. А остальные… Хотя Лозиц грозился всех свободных от вахты на палубе и в трюме опробовать в качестве заряжающих и подносчиков снарядов. Но, видно, позже. Потому от цирка никто не в силах отказаться.

— Цирк, говоришь, — прошипел Ефим. — Будет им цирк! Скорость выдашь?

— Жесткий бой хочешь?

— Ага, — опять вырвалось у Ефима.

И они его показали. Сабли летали так, что глаза не успевали отследить движения, распознать фехтовальный прием удавалось единицам. Правда, таких знатоков было мало. Звон оружия при ударах тоже отвлекал, бил по ушам не хуже звуков рынды. Солнечные блики метались по палубе, по барбету, по орудиям и по зрителям, а тем приходилось то и дело в спешке отступать, чтобы не попасть под удар.

Наконец, сабли замерли, скрестившись. Шихман и Гай с улыбкой отступили и поклонились друг другу, благодаря за бой. Их силы были равны, это они уже давно выяснили. А зрители разразились аплодисментами. И правда — как в цирке.

Оба фехтовальщика не заметили, что капитан так и не ушел с мостика, а поверх голов матросов и старшин наблюдал за происходящим на баке.

— Вот как-то так надо фехтовать, чтобы отбить абордаж, — проговорил Шихман и приказал: — Первая очередь, разберите сабли! — если судить по голосу, он даже дыхание не сбил. — Повторяем вчерашнее упражнение. Каждая пара по пять раз атаку и столько же защиту. Остальные, следим внимательно и разбираем ошибки.

Занятный паренек этот Шихман, чем больше Веленский к нему приглядывается, тем интереснее становится — откуда он такой взялся. Выпускник третьей роты — первая практика. Обычно на ней курсанты фельдфебелями назначаются, а он и палубным старшиной побыл, и по хозяйству себя зарекомендовал. Опять же стреляет отменно, и обучить этому других способен. А сейчас какое представление устроил. И Гай хорош. Не только на мостике, со штурманским планшетом, но и саблей машет любо-дорого посмотреть. Кто знает, вдруг и правда абордаж отбивать придется. Четыре бойца, способные матросов за собой повести, на корабле есть. В умениях Бельского и Севастьянова он не сомневался. Видел их в тренировочном зале.

О нападении капитан не думал — силы не те. А вот отбиться его люди, надеялся, смогут.

Веленский взглянул на темный от туч горизонт за кормой. До Гибралтара идти примерно сутки, а тучи, подгоняемые северо-восточным ветром, наползали на корабль, грозя непогодой. Не хотелось бы проходить пролив в шторм. Взгляд скользнул по тщательно убранной палубе. Хорошо Кривой постарался, чистоту палубы капитан приметил в начале вахты, Стародубцеву и волноваться об этом не пришлось, все вылизано. Отличный из Алексея… вроде Никифоровича — надо бы уточнить у Виктора — боцман получается. Нужно его осенью в Кондукторские роты направить, а там…

Ох! Война же…

Взгляд капитана зацепился за одинокую фигурку на марсе фок-мачты.

Кныш?

Юнга, стоя с полузакрытыми глазами, поводил головой из стороны в сторону. Веленский нахмурился: опять парень ветер ловит. Подшутил над ним Ходяков, а наивный Василь поверил. Клоун на корабле — хуже нету. Особенно наивный клоун.

— Вестовой, Головина ко мне, — приказал капитан.

Вестовой метнулся вниз. Сразу видно — из опытных. Новички, на вахте старшему в рот смотрят, а этот головой крутит, явно выглядывает, где кто из корабельного начальства находится. И направление верное взял. Адмиральский час капитан отменил еще при выходе из Ла-Валлеты в связи с военным положением. Но выдача вина происходила, как и прежде, только позже — после смены вахт. Этим сейчас старший боцман и занимался. Правда, вино выдавалось только свободным от вахты и от других занятий, а послеобеденный отдых для нижних чинов был сокращен. Но никто не жаловался. Большинство понимало — это для их же пользы. Ну как вражьи дымы над горизонтом поднимутся или подводная лодка по курсу вынырнет. Говорят, у немцев их хватает.

Боцмана и старшины исправно доносили Головину настроения в команде, разговоры, что велись в кубриках и докладывали о бузотерах, что пока еще осторожно вели беседы о войне, крестьянам и рабочим не нужной. А старший боцман докладывал о том капитану.

Радовало, что часто находились желающие тем бузотерам возражать. И не только из стареньких…

Дожидаясь Головина, Веленский наблюдал за тренировкой абордажной команды и удивлялся, насколько легко у молоденького поручика выходит «дрессировать» матросов. Ни о каком вдумчивом обучении дело не шло. Но вот откуда курсанту, едва закончившему третий год обучения, знать психологию деревенских парней. А он знал. Или чуял? Но чтобы чуять, с такими «учениками» надо пуд соли съесть. Нужно, пожалуй, поговорить с Шихманом обстоятельно. Уж больно много вопросов к нему накопилось.

Головин появился на мостике через пять минут. Веленский мотнул головой в строну абордажной команды и спросил, что старший боцман об этом думает.

— Да все там нормально, — ответил тот. — Курсант сначала проверил всех матросов, не обращая внимания на статью и срок службы. Разделил на группы. Прогнал через им самим… а может, и не им, а кем-то поопытнее, составленный набор упражнений. Отсеял лишних, а оставшихся разделил на две группы. С одними только с саблей упражняется с другими — стрельбой из пистолета. В том ему Захар Матвеевич помогает. Инструктор-оружейник опыт обучения стрельбе имеет колоссальный. Но… — тут Головин опять замялся, — … он сам признался, что ему есть чему у мальчишки поучиться.

— Вот это меня и смущает, Виктор, — задумчиво проговорил Веленский. Дожидаясь Головина, он сместился по мостику к шканцам и сейчас их разговор из стоящих на нем вряд ли кто слышал. — Откуда в нашем Морском Корпусе такой уровень подготовки случился? Да еще за три года.

— Поговорить с парнем надо.

— Надо. Что там у нас с расписанием занятий?

— Общие тренировки до пятнадцати минут четвертого, потом в течение получаса индивидуальные занятия с отстающими, которые на вахту не идут. Потом…

— Он хоть завтракает?

— Сегодня — перед вахтой, вместе с матросами. И обедает с ними. В три часа, если не на вахте, берет что-нибудь в буфете…

— Вот перед этим пусть зайдет ко мне. Предупреди.

— Хорошо. Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — последнее добавил для подошедшего к ним Севастьянова. — Разрешите выполнять.

— Ступай. Вы что-то хотели, Анисим Григорьевич?

— Да, Сергей Сергеевич. По расчетам штурмана мы прибудем на рейд Гибралтара около семнадцати тридцати по местному времени. Если станем к бочке, у меня будет время связаться с поставщиками на берегу, если вы позволите воспользоваться вашим катером.

— Позволю. Более того, я рекомендую спустить его на воду и вам отправиться на берег сразу после получения на то разрешения местных властей. Перед началом своей вахты я постараюсь все согласовать, но, как понимаете, наши возможности будут сильно ограничены.

— Предполагается ли посещение берега командой?

— Нижние чины — точно нет. Что касается офицеров и унтер-офицеров — по желанию. Курсанты и гардемарины… — Веленский задумался. — По обстоятельствам. Решим на месте.

*****

Шихман входил в капитанский салон с опаской. За все время службы был здесь два раза. Первый — сразу по прибытии на корабль. Второй — когда отличившимся на стрельбах выдавали два рубля поощрения. Только и в те разы он был не один…

— Заходите, не тушуйтесь, Ефим Ефимович, — нагнал его Бельский в дверях. Он, как оказалось, шел следом. Так друг за другом они в капитанский салон и зашли.

Ко встрече с капитаном Шихман морально подготовился, а вот встретить здесь Бельского не ожидал, так же как и его вопроса:

— За кем первенство Николаевского Корпуса по фехтованию, за тобой или за Гаем?

— Мы первое место поделили, — вынужден был признаться Шихман.

— Кто с тобой занимался? — это уже капитан.

— Отец, с пяти лет и… дед, — решил с признанием не тянуть. Все равно ведь вынудят.

— Он смог вылечить ноги? — похоже, капитан хорошо знал Федора Карловича.

— Не совсем, но… учить меня это ему не помешало.

— Знания акватории Средиземного моря — это тоже он?

— Прошлым летом, — замялся Ефим, — мы… путешествовали.

— Мессинским проливом шли?

Шихман кивнул. Они прошли его трижды, последний раз ночью. Дед не отстал, пока не добился от внука полного понимания обстановки. И лоцию почти заставил купить…

— Атлантический океан, береговую линию тоже так же хорошо знаешь, курсант? — Бельский смотрел строго, в ответе, похоже, не нуждался, волновало его другое: — Почему тогда компанию Светлову не составил.

— Я артиллеристом хочу быть, как отец. Только он на суше…, а я… морским артиллеристом хочу.

— Раз хочешь — станешь, — подвел итог капитан. — Но и с палубными матросами у тебя недурно выходит. А насчет орудий… если будет свободное время, заглядывай к Скороходову. Я его предупрежу, чтобы тебя не гнал. Ступай кушать, а то голодным на вахту побежишь.

— Мы вас не задерживаем, прапорщик, — добавил Бельский.

Шихман пулей вылетел из капитанского салона. Времени, и правда, было в обрез. Облегченный вздох услышали только стены. О брате матери его не спросили…

Оставшись вдвоем, капитаны переглянулись.

— Не рано ли ему к орудиям? — усомнился Бельский.

— В самый раз, — улыбнулся Веленский. — В мае я курсантов-артиллеристов на стрельбы вывозил. Шихман тогда вместо одного… дурачка за наводчика к пушке Канэ встал, результат — четыре попадания из пяти. Так и наводчик с опытом не всегда отстреляется.

— В Ефиме и хозяйственная жилка есть. Васильев третий даже обиделся, когда я у него парня в вахтенные офицеры забрал. Думал сначала его через должность минного содержателя прогнать. Но, — Бельский взглянул на карту, на которой ревизор отметил линии фронтов, — война может и наши, и планы Ефима нарушить. Зато теперь понятно, откуда молоденький курсантик в Мессинском проливе ориентируется, как опытный морской волк. Когда там ночью шли, он все засечки и ориентиры наизусть помнил, как хороший лоцман. Светлов же открытую лоцию из рук не выпускал. Вестовому приказал сзади него встать и на книгу фонарем светить.

Веленский ничего не сказал, только улыбнулся. Сам он ходил по проливу часто, в том числе и по приказу деда Шихмана, но на память не надеялся. И без уточнений с берега таким бы сложным проливом не пошел. Из девяти перемен курса у Светлова с Шихманом случилось всего две заминки. Для кадетов — результат отличный.

— С такими способностями он далеко пойдет, — не мог успокоиться Бельский.

— Если война не помешает.

Война могла помешать не только Ефиму, но и Кнышу. Заставить бы того учиться — хоть на содержателя, как Анисим Григорьевич предлагает. Алешку Кривого и заставлять не надо — сам рвется. Осенью Веленский собирался дать ему направление либо в Технический университет, либо в Кондукторские Роты. Университет престижнее, дворянства для поступления не надо, после выпуска станет юнкером, а там прямая дорога в офицерскую кают-компанию. Хотя… пусть сам выбирает.

Война никак не укладывалась в планы капитана. Казалось, пройдет пара-тройка месяцев и все придет в норму. Какой дурак на Россию после Наполеона полезет? Навоевались иностранцы с русскими морозами. Да и турки, раззадоренные французами, попробовали да притихли. Они, если и нападут, то с чужим оружием под сладкие песни. Помнил он разговоры в Стамбуле о русских товарах…

Вспомнил и тут же себя одернул:

«Размечтался! Не решится дело за три месяца. Европа земли поделить хочет. Снова».

*****

Утром после построения Павел Васильевич — за прошедшие дни Костик выучил имя их старшины и выяснил, что непосредственный начальник его — Ахмед Абасов, хоть и кидает уголь в топку наравне с ними, — направил их сработанную тройку во главе с Ахмедом чистить верхнюю бортовую яму. Готовить под погрузку, как пояснил Абасов. Он был опытным кочегаром, плавал второй год или, правильно говорить — кампанию, и его желание учить молодых всему, даже правильно держать лопату, было неуемным.

С лопатой, что Костя, что Иван работать умели, но, как оказалось, куски угля — это не картоха, и никак не зерно. А уж с копкой огорода их работу никак не сравнить. Скорее с уборкой наледи со двора. Но имелось существенное отличие — духота. Только когда очистили две ямы, им разрешили открыть загрузочный люк, до этого вентиляция работала в четверть силы. Чтобы пылью не дышать, объяснил Абасов и разрешил присесть отдохнуть.

— Ахмед, а как ты во флот попал? — спросил Иван кочегара первой статьи. — Мусульман же сюда не берут, — и с сомнением добавил: — Вроде…

— Не берут, — рассмеялся Ахмед, — только инженерами. Ну так я не мусульманин.

— Как это? — удивился Костя. — У тебя же и имя, и фамилия восточные.

— Не все люди на востоке мусульмане. Я — православный в третьем поколении. А прадед в казачьем полку Платова с Бонопартом воевал. Правда, дед меня отговаривал: что, мол, потомственному коннику в моряках делать. Я в палубные хотел, там сабли есть, я с ней с пяти лет управляюсь, только в береговой школе решили, что я гожусь в кочегары. В палубные ни к чему не годных отправляют. Тех, кто учиться ничему не хочет. Или не умеет. На корабле, мол, разберутся. И научат. Учат, конечно, но не всем наука дается как надо. Вы оба — молодцы! Кочегар — самая нужная на корабле специальность. С топками и в ямах приучитесь работать, потом еще учеба будет. На стоянке — опять котлы чистить будем. Вас тоже к этому подключат. Слышал, что и палубных привлекут —времени капитан на это дело всего двое суток отводит.

— Мы чистили котлы, — почти перебил его Костя, — на учебном корабле. Нам рассказывали, что и как делать.

— Точно! — поддержал его Иван. — Но я не везде пролезть смог. Узко там — не развернуться.

— На корабле много мест, где не развернуться. Потому в кочегары не только по силе и выносливости отбирают. У шестеренок дежурить или на шатунах сила не нужна — там важнее внимательность. И гибкость.

Посидели еще минуту и вернулись к работе. Когда заиграл сигнал к обеду, закончили чистить еще четыре ямы. Осталась одна, но на нее Абасов махнул рукой, мол, остатки можно во время погрузки убрать. Угля там, и правда, осталось совсем чуть-чуть.

После обеда им дали отдохнуть едва полчаса и всех свободных от вахты в трюме выстроили на палубе. Вина не дали, трюмный кондуктор объявил, что вино сегодня все получат после швартовки.

Костя задумался. Все дни, прошедшие после объявления войны, вино выдавали исправно. Почему же сегодня задержка? Из-за того, что в гавань пришли? Или из-за тех работ, которые им сейчас предстоят?

— В город никого не пустят, — услышал он голос стоящего за спиной кочегара из стареньких. — Завтра двойную порцию дадут. Чтобы не возмущались…

В город хотелось. Плыть по чужим морям, а чужие страны только с борта разглядывать? Через иллюминатор. Трюмным лишний раз на палубу не выйти. Только если пошлют на работы, по должности не предусмотренные. Как сейчас.

Однако на палубе они пробыли недолго. Далекий берег разглядеть не получилось. Трюмный кондуктор, молоденький гардемарин — едва ли старше самого Костика, осмотрел стоящих перед ним кочегаров и трюмных очень внимательно и вызвал из строя троих, самых худых и мелких. Остальным приказал:

— На первый-второй рассчитайсь, — рассчитались, и он пояснил тем же приказным тоном: — Первые номера идут в носовой плутонг, вторые — в кормовой. Дорогу найдете?

Некоторые закивали, но большинство, и Костя с ними, не ведали, что за зверь этот плутонг.

Костику выпало идти в носовой. Тех, что шли последними — семь человек старшина завернул в носовую башню. Остальные спустились по трапу в… зал с пушками. Тут опять гардемарин всех построил и объяснил:

— Сейчас вы будете работать заряжающими и подносчиками снарядов по очереди. Первые десять — к пушкам по двое. Внимательно смотреть, слушать и на ус мотать.

Усов у Кости не было, но насчет них мамка с детства сыновей учила: рот не разевать, учиться, коль учат, и не теряться, когда свои умения в работе показать нужно. Знания все на тот самый ус мотать.

Сначала все только смотрели, пока один из опытных подносчиков показывал, какие снаряды откуда брать, как на тележку укладывать, а потом как к орудию нести. Работа, вроде, несложная. Однако, когда попробовали, не у всех вышло как надо. Снаряд правильно ухватить нужно, чтобы не уронить и подать на лоток у пушки, а на тележку так укладывать, чтобы при движении они не скатились. Это — одна работа — подносчика. Костя попал на нее. Снаряд тяжелый, тяжелее лопаты с углем. Его лучше аккуратно держать, как ребенка. Костик племяшек удержать умел, когда сеструхе помогал. Со снарядом тоже ладно вышло, вот с тачкой — не очень. Чуть не перевернул: поторопился.

Через полчаса сменились. Рядом с пушкой совсем другая работа. Заряжающийснаряд аккуратненько в казенную часть орудия засовывает. Следит, чтобы ровненько вошел, не перекосился и затвор закрыть не мешал.

Комендор, тоже — как гардемарин — совсем молоденький, что за их работой наблюдать поставлен, тот снаряд вытаскивает, будто гильзу, и на второй лоток кладет, а еще один матрос обратно на тележку относит.

Тот матрос тоже из стареньких, он смотрит, чтобы снаряды правильно с тележки забирали. Указывает, если что не получается.

Вроде просто.

Но когда комендор в руки секундомер взял, кочегары стали спешить и путаться. У Кости на скорость сначала плохо получалось. Потом приноровился. Комендор его даже похвалил. А когда тренировка закончилась, ткнул пальцем в Костю и еще четверых кочегаров и одного трюмного и сказал Павлу Васильевичу:

— Этим шестерым во время боевой тревоги лучше быть здесь.

Тогда только Костя понял, что этот молоденький не комендор вовсе, здесь он тоже за старшего. И поставлен он тут наблюдать, как они со снарядами управляются.

— А если их вахта у топки? — решился уточнить их старшина.

— Ставь замену. Во время боя нужные люди должны быть на нужных местах, — сказал, как отрезал. — Список подашь командиру плутонга мичману Скороходову.

Глава 12. Гибралтар

Глава о линкоре, его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о его помощнике старшем офицере Эльдаре Ипполитовиче Бельском, капитане 2-го ранга, о гардемаринах Игоре Сергеевиче Акимушкине, старшем штурмане и Александре Александровиче Гае (Ал-Але), курсанте 6-й роты, штурмане на вахте, о старшем лейтенанте Святославе Ивановиче Корше, вахтенном начальнике, водолазном офицере, о кадете Валентине Николаевиче Светлове, курсанте четвертой роты Морского Корпуса, штурмане на вахте.

О старшем радисте Викторе Гусакове, унтер-офицере 1-й статьи, который оценивает способности своего помощника Игната Конюшинина, матроса 2-й статьи.

Упоминаются: Николай Кузьмич Пиков, унтер-офицер, вахтенный офицер; Анисим Григорьевич Севастьянов, старший лейтенант, ревизор и шкипер; Виктор Иванович Головин, старший унтер-офицер, старший боцман; Даниил Петрович Копылов, прапорщик по механической части, старший судовой механик; Григорий Иванович Тер-Саркисян, подпоручик, судовой механик; Василь Кныш, юнга; Сергей Трофимович Котт, подпоручик, трюмный механик.

Бельский поднялся на мостик, когда в виду показались скалы Гибралтара и марсовый доложил, что видит британский флаг над крепостью. Капитан встретил своего помощника вопросом:

— Все согласовали?

— Да. Денег достаточно. По словам Анисима Григорьевича выходит, что даже если новых поступлений от казны не будет, то до Дании его запасов хватит. Круп достаточно, как и солонины. Нужны овощи, фрукты не помешают. Уголь и вода необходимы. Хорошо бы снаряды закупить, но это как выйдет.

— Команду на берег выпускаем?

— Головин против. Он, как и вы, считает, что новеньким еще рано, а старенькие… только по делу. Для погрузки. Но если у бочки станем, шлюпочные команды так и так на берег надо будет отправлять.

— Непременно. Заодно и в гребле потренируются…

— И языками чесать меньше будут, — усмехнулся Бельский.

— Головин тоже об этом «чесании» беспокоится, — заметил Веленский. — Отсутствие серьезной нагрузки, лишнее свободное время порождают домыслы и смуту. Одна идея о Диком Боцмане, что завелся на корабле, чего стоит. Команду надо занять. Нам здесь два дня стоять, а то и три.

— А домыслы те, вы правильно сказали, смутьянов будоражат. Так и до бунта недалеко. Разговорчики нехорошие про долгую службу и притеснения уже начались. Пока шепотком и по закоулкам, но если четкой информации команда не получит…

Капитан скривил губы и ничего не сказал. Четких указаний он не имел. Приказ: следовать в Кронштадт — оставался в силе. А разговоры… они только разговоры.

Бельский также не думал, что на борту возможен бунт. Он доверял старым кондукторам и старшинам. Новые унтер-офицеры, вроде, народ тоже не притесняют. Головин… тот про всех мог рассказать. И откуда память у Виктора Ивановича такая? Бельский свою игрой на рояле тренировал. Да и в Николаевском училище, а потом в Академии с плохой памятью «не выжить». А Головин… выходец из крестьян, служил на «Варяге», ранен был. А после ранения попал в ординарцы к Веленскому.

Если бы не эта его память и крестьянская сметка, так бы в ординарцах и дальше служил. А сейчас — старший унтер-офицер на корабле. Кто-то позавидует…

Но без труда рыбку из воды не вытянуть. Головин труда приложил много. Он знал корабль до последнего винтика, всех стареньких младших офицеров и матросов по именам, ведал их надежды и чаянья. Большинство из них хотело учиться, выбиться в люди, получить достойную профессию, а то и чин. Бельский таких тоже ценил. Для него стремление к знаниям было лучшей характеристикой любого человека от офицера до молоденького матроса.

Были, правда, и такие как Кныш, которым ничего не надобно, вон… ветер поймают и рады.

Погрузка в Пирее, два аврала и учебные тревоги показали, на что способны новенькие. Старший боцман сумел все правильно организовать, да и его помощники не подкачали. Только без травм и недовольства не обошлось. А врач на корабле один, да и тот фельдшер. В Гибралтаре все может оказаться сложнее. Во-первых — чужой порт. Чего ждать от британцев, неизвестно. Во-вторых, на шлюпках много не привезешь. А запасы надо пополнить. В-третьих, уголь и вода сами к кораблю не приплывут. Угольный погрузчик и плавучие цистерны в порту есть. Только вопрос: позволят ли британцы ими воспользоваться? А если позволят, как быстро получится загрузиться? В угольную гавань их не пустят — это точно. Местные могут и по старой памяти препоны чинить. С испанцами Бельскому было договариваться сложно. Ругался с ними и не единожды. С португальцами не легче.

Да и крепость британцев всегда вызывала у Бельского отторжение. Сейчас же их в Гибралтар будто заманивают. Однако существовало одно обязательное дело — девиация. Проводить ее своими силами или затребовать девиатора у британцев? О том капитана и спросил. «Там посмотрим», — отмахнулся тот.

Это Бельскому не понравилось: в океан соваться с неточным компасом ни в коем случае нельзя. Акимушкин — сам об этом заговорил. Хотя капитан прав: незачем раньше времени «паруса понимать». Всему свое время. О погрузке надо будет думать, когда будет ясно, зачем их сюда зазывали.

Что надо делать обязательно, так это почистить котлы. Пока стояли в Ла-Валетте занимались теми, что в этом особо нуждались. Сергей Котт — трюмный механик — сам туда лазал, проверял. Выбрал. И заявил, что через триста часов надо чистить все. Но это забота Копылова, он и команду подберет, и все сделает как надо. Значит, стоять рядом с крепостью им двое суток. Никак не меньше.

Но котлы — это для половины команды. Чем занять вторую? Взгляд скользнул по палубе, по леерам, по заборникам воздуха, по трубам…

На одной пласт краски отошел и дрожал под ветром. Надо сказать Головину, вроде он перед отходом все проверил… Стоп! А это — мысль!

Пусть вторая часть команды покраской займется. Материалов бы только хватило. Надо у Анисима Григорьевича узнать. Если не хватит, пусть закупает. На стоянке трубы и барбеты красить самое время.

Пересказал свои мысли капитану. Тот одобрил.

*****

— Ты на самом деле считаешь, что мы сами сможем девиацию скорректировать?

— Будет так, как решит командир, но я считаю, сможем. А что делать это надо обязательно — сомнений никаких. Посмотри, Ал-Ал, — Акимушкин ткнул пальцем в лежащую на столе тетрадь в кожаном переплете, — вот ты сам записи в штурманском журнале делал. С такими поправками в океан соваться опасно. У нас нет опыта. Запутаемся. А если еще звезд не будет?

— С этим я согласен. Но не уверен в своих способностях. Вахта-то моя и отвечать мне.

— А старший штурман — я. И с девиацией разбираться мне. В Севастополе перед отплытием я сам все считал и магниты выставлял. Максаков только один раз курс подправил.

— Считаешь, справимся?

— Должны. Тебе когда на вахту заступать?

— Сейчас. По пути в рубку к тебе зашел, хотел уточнить расчетное время входа в порт. А ты меня отвлек своими рассуждениями.

— Это я пересчитывал. Сейчас… — взглянув на корабельный хронометр, показывающий без пятнадцати четыре, Акимушкин зашелестел бумажками на столе. Как он только в таком хаосе что-то дельное найти может! Александр с малолетства приученный отцом не хвататься за несколько дел сразу, не мог понять беспорядка на рабочем столе друга. «Не дело, когда нужная бумага не на месте лежит. Принимайся за следующий предмет, только когда с предыдущим закончил, все как надо сложил, а ненужное на места убрал…», — голос отца, возникший в памяти, заставил сердце пропустить удар. Сколько лет прошло, а воспоминания все еще причиняют боль. Почему же отец поступил с ним так? Или посчитал свое отцовство законченным? Сын вырос. А мама… винить маму в случившемся Александр по-прежнему не хотел.

— Вот. Смотри. С утренними уточнениями, получается, осталось примерно часа два ходу. Самое большее — два с половиной, меньшее — час сорок минут. Это если ветер не изменится. И скорость.

— Интересно, лоцмана британцы пришлют?

— Не знаю. Капитан хочет встать на якорь за мысом Европа. Там мы будем укрыты от восточного ветра и места для девиации достаточно. Но что решат британцы…

— Поживем — увидим.

Пятибалльный ветер обрушился на вышедшего из штурманской гардемарина. Это, конечно, не шторм, но сбить с ног может. Поправив фуражку, чтоб не сдуло, Гай поднялся к боевой рубке, сейчас пустой. Здесь порывы были сильнее. Обогнув ползающего по трапу матроса и всего два раза ухватившись за леер, гардемарин мельком взглянул на белесую полоску у горизонта, вошел в походную рубку и встал за спиной Светлова. Капитан сюда еще не поднимался. Или не спускался. На мостик и шканцы Ал-Ал не смотрел. Корш разговаривал по телефону, Ефима и одного из дежурных вестовых не было. Слова относило ветром, но судя по слегка брезгливому выражению лица вахтенного начальника, разговор он вел с машинным отделением. Почему-то Тер-Саркисян с самого начала невзлюбил нового офицера и тот очень быстро начал отвечать ему взаимностью. Хотя с остальными членами обеих кают-компаний старший лейтенант держался подчеркнуто ровно, не игнорируя никого, но и в друзья не навязываясь.

Коснувшись плеча Светлова, Гай спросил:

— Чего матросы по кораблю ползают? Пока шел в штурманскую, на двоих чуть не налетел, у входа на шканцы — еще один сидит.

— Капитан дал распоряжение до темноты проверить состояние краски по всему кораблю и завтра сразу после завтрака приступить к покрасочным работам. С трубами видел, что творится?

Гай взглянул на трубы: выпиравший утром на ближайшей пузырь краски исчез, сбитый ветром, обнажив слегка порыжевший металл. Но теперь и на следующей краска дергалась, грозя превратиться в лохмотья. Третья труба была видна плохо, но можно было ожидать, что и она не в лучшем состоянии.

Веселое завтра утро будет у команды — висеть в беседке на высоте в момент, когда корабль постоянно меняет курс — развлечение еще то. Да и ветер вряд ли пожелает утихнуть. И Копылову придется озадачиться — надо и пары обеспечить с двумя работающими топками — котлы-то чистить тоже пора. Хотя, может, и с четырьмя, если трубами и котлами заниматься по очереди. Рулевую же машину без энергии не оставишь.

— Какой курс держать?

— На пол румба к норду от зюйда.

— Опять поправку считал.

— Ага! Ты думаешь, чего я на десять минут раньше от тебя вахту принял? Мы с Гусаковым коррекцию корабельных часов провели, и я заодно компас проверил по максимальному возвышению.

— Я пришел вернуть долг. Можешь идти отдыхать.

— Ерунда. Мог и не возвращать. Ошибка у меня большая получилась — почти шесть градусов.

— Склонение учел?

— А то! Девиацию надо корректировать. И срочно.

— Акимушкин обещал, что завтра с утра, как на место встанем. Капитан, мол, так сказал. Все, пшел из рубки.

Светлов, скорчив испуганную физиономию, отскочил к трапу и чуть не налетел на поднимающегося в рубку капитана. Веленский сделал вид, что не заметил неуставного поведения кадета. Тот, быстро приняв надлежащий вид, вытянулся в струнку и отрапортовал:

— Вахту в рубке сдал.

— Вахту в рубке принял, — вытянулся в ответ Гай.

Веленский с улыбкой посмотрел в спину ссыпавшегося с трапа Светлова и подошел к старшему лейтенанту. Тот стоял у леера правого борта и смотрел на дым, поднимающийся к быстро бегущим облакам. Тоненькая струйка, замеченная Гаем, едва он ступил на палубу, разрасталась и темнела.

— Севастьянов где?

— Сдал вахту Пикову и пошел к сигнальщикам — флаги готовить. По телефону с ними связаться не удалось. А Пикова — на марс, связь проверить. Копылов вахту принял.

— Молчит марсовый?

— Молчит. А дым заметить должен был.

— Мог посчитать, что костер на берегу видит. Дым больно несерьезно выглядел.

— Паровая яхта идет. У них дымы поначалу всегда такие… не серьезные. Если машина слабенькая, — хоть и не надо было влезать в разговор старших офицеров, Гай не смог сдержаться. Оба повернулись и посмотрели на него.

— Прав штурман, как думаешь?

— Думаю, прав, — Корш смотрел на Гая без улыбки, — но хорошо бы иметь более точную…

Звонок телефона прервал фразу, и вахтенный начальник поднес трубку к уху. Выслушав сообщение, он отрапортовал:

— Господин капитан, по левому борту в семи милях проходит яхта «Розовый жемчуг». Капитан и владелец сэр Томас, граф Стенли, сообщает, что видит наши дымы, восхищается отважными русскими моряками и желает счастливого плаванья.

— Пусть радиотелефонист передаст аналогичное пожелание и благодарность за … высокую оценку наших качеств. Форма стандартная, — капитан усмехнулся и, видя, как Корш кладет трубку, добавил уже другим тоном: — Вахту на мостике принял.

— Вахту сдал, — ответил Корш. Проходя мимо Гая, он не сильно ударил его в плечо и шепнул: — Молодец, гардемарин.

Одобрение вахтенного начальника польстило. Но почему-то не верилось, что оно сделано от чистого сердца. Подумаешь, угадал. На Балтике за два лета на эти яхты насмотрелся. А пока год с маменькой в Гельсингфорсе жил, многократно видел, как такие богатые посудины пары разводят. Даже покататься на одной пришлось.

Капитан подошел к нактоузу, слегка склонив голову набок, бросил взгляд на солнце и встал рядом с рулевым спиной к штурману. Прошло несколько минут, и Веленский бросил:

— Вон он, меняя галсы, против ветра идет.

Маленькое белое облачко парусов в темной окантовке дыма скользнуло за кормой и скоро потерялось среди серых лохмотьев туч.

Еще минут через пятнадцать новый звонок телефона нарушил тишину походной рубки. Гай посмотрел на часы — шестнадцать сорок, марсовый мог берег увидеть — и шагнул к рулевому: выслушав сообщение, капитан может приказать изменить курс.

Капитан разговаривал по телефону, но не с марсом — с Копыловым. Пенял — почему опять сам на вахте, пора курсантов подключать. Положив трубку, буркнул:

— Все сам хочет! А после Гибралтара еще Лиссабон будет. Хватит им вдвоем с Тер-Саркисяном вахты тащить.

Телефон молчал. Капитан смотрел на берег.

Прошла минута — приказа нет. Значит, хорошо идем. Страсть Вальки к цифрам и всяким расчетам иногда раздражала. Но пользу приносила несомненную. Самому Гаю в голову бы не пришло во время вахты считать и вводить поправку на склонение с учетом возможной девиации и положения солнца. Он даже формулы эти не готов был припомнить, не то что на ходу применять. Может, и не стоило ему так рваться в штурмана. Предлагал же отец перевести его в инженерное училище, но маменька не захотела «принимать подачки» от бывшего мужа. Сама до государя добралась, хлопоча, чтобы сына из Морского корпуса не отчисляли. А нужно ли ему это?

Маменьку понять можно — в ее роду все мужчины были морскими офицерами. Брат в Порт-Артуре погиб, отец в адмиральских чинах службу закончил, сын чести рода уронить не должен… Пусть и фамилия у него другая. Нет, пожалуй, стоит согласиться на предложение двоюродного дяди и после выпуска пойти к нему в морское ведомство. Там и деньги, и должность хорошая ему гарантирована. Обойдется он без романтики морских просторов.

Правда, война те планы может порушить.

*****

Почему прежний радиотелефонист не ремонтировал устройства внутрикорабельной связи, Гусакову было непонятно. Придя в начале весны на «Новый Орел» Виктор столкнулся с насквозь прогнившими и изъеденными крысами телефонными проводами. Хороший новый кабель шел только с походного мостика в машинное отделение, а восемь телефонистов, вместо того, чтобы нести службу как положено, чаще выполняли обязанности вестовых. И всех это, похоже, устраивало. Самое смешное, что у шкипера телефонных проводов было навалом, но заменить негодные цепи их хозяева были неспособны. А Варинсон больше занимался электрикой в торпедно-минном хозяйстве. Эх, поговорить бы с ним по душам, да никак — списан на берег еще до прихода Виктора. Кондуктор-электротехник был приставлен к рулевой машине, даже к гальванёрам не совался. Понятно, почему. Прежний минный офицер близко этого пьяницу к своему хозяйству не подпускал. С того кондуктора тоже взятки гладки — списан по болезни. Ноги у него отказывать начали. А телефонная связь? Васильев третий, приняв должность в начале лета, решил ее «на потом» оставить. Без нее обойтись можно. Вестовых полно — пусть бегают. Опять же, кадеты и гардемарины корабль знать должны, а не по телефону друг с другом болтать. Ножками, ножками — из боевой рубки к кормовому барбету или к плутонгу левого борта — куда старший офицер пошлет. Но зато сейчас все спохватились. Вестовых хорошо, если половина осталась, как и телефонистов, а курсанты…

Эх! И чего злюсь?

Ну да. Опять какой-то идиот, залезая на марс, ногой провод оборвал. Так старший лейтенант скажет, что я сам виноват — закреплять надо как следует. А попробуй там закрепить, если от зажимов одни ржавые заклепки остались. Вот и приходится провод к лестнице крепить. Хоть на клей его сажай, чтобы от коленей и ботинок уберечь. Да где такого клея найдешь, который эту соленую взвесь перенесет, если изоляция больше чем полгода не выдерживает?

Идея! Завтра корабль красить будут. Надо у маляров баночку краски выпросить и провод на краску посадить. В два-три слоя. И плотно к мачте ляжет, и срывать его всякие дурынды не будут.

Пришедшая в голову мысль приободрила радиотелефониста. За время своей службы на «Новом Орле» он заменил уже достаточно проводов и особенности их использования в каждой зоне знал отлично. Наловчился уже кабель, идущий в машинное отделение, каждую неделю крысиным ядом намазывать. А телефонный аппарат в плутонге левого борта перевесил на полметра левее. А то там некоторые умники, нет, чтобы аккуратно дверь раскрывать, так они со всей силушки ею «ба-бах!» по стенке. Какой сложный аппарат, пусть даже из металла сделанный, такие удары выдержит? А ведь до него это никому в голову не пришло, меняли испорченное и дело с концом.

А на марсе… с тех пор, как оттуда пушку убрали, похоже, никого отсутствие связи с рубкой не волновало. Дежурных там завсегда двое, что стоит одному на мостик сигануть? Пусть и дальше бегают — до завтра. Капитану так и скажу: мол, во время движения корабля ремонтные работы на мачте проводить не имею возможности.

«Как там Конюшинин?» — мысль была не суматошной, а сочувственно-покровительственной. Конечно, образования парню не хватало, но что с него возьмешь — деревня. Пардон-пардон — как выражалась жена начальника курсов — не деревня, а село «очень даже большое, почти город». Город — как же! Два каменных дома и церковь да деревянные торговые ряды у рыночной площади… Виктор не сдержал смешок. Ну а представить, что кроме русского варианта азбуки Морзе, может быть еще и английский или итальянский, «салаге» в голову не пришло. Правильно, в его селе телеграф с другими азбуками не работал. Чуть на своем первом дежурстве делов не натворил. Вспомнив лицо своего помощника, когда тот, расшифровав принятое сообщение, получил немыслимую абракадабру, Виктор расхохотался. Пробегающий мимо Шихман покосился заинтересованно, но дело, заставляющее его бежать, было, видно, настолько срочным, что останавливаться и удовлетворять свое любопытство вахтенный офицер не стал.

В те минуты, когда разбуженный чуть не плачущим в бессилии помощником, которому удалось прочесть только одно из трех полученных на тот момент сообщений, Гусаков увидел свой всегда чистый стол заваленным рваными бумагами с непонятными словами и буквосочетаниями, ему было не до смеха. Восстановить удалось только два сообщения из полученных трех. И то потому, что второе было по-русски, а третье Игнат еще не начал править. С первым же — английским — он поступил так, как привык делать дома. На их линии, видно, не один его дядька был не дурак выпить. По словам Игната, сообщения приходили такие, что иногда для получения связного текста, подходящего для передачи дальше, требовалось попотеть. Точки необоснованно удваивались, двойное тире легко превращалось в одиночное, но длинное, а двойная или тройная точка — в тире. Хорошо, если одно. Все это он потом Гусакову в красках расписал. Поэтому, не получив русских слов, Гнатка, не мудрствуя, начал править исходное радиосообщение. Работу подстегнуло то, что следующее он расшифровал легко, только несколько букв заменил. Вместо слова «меморандум» у него получилась «веранда», а вместо «концептуальных» – «континентальных». Итальянское он изуродовать не успел. Виктор тогда капитану о самодеятельности Конюшинина не рассказал, передавая два, о третьем просто упомянул, пояснив, что оно заглушалось помехами и расшифровке не поддается. А Игнату прочел лекцию о недопустимости исправления текста. Пусть это и казалось правильным. Рассказал о шифровках и специальном искажении радиосообщений. Парень смотрел на него как… ох, очень странно тогда Игнат на него смотрел. Считал, что начальник над ним смеется. Дядька всегда строго настрого приказывал: не отправлять сообщение дальше, пока не получит осмысленного текста. Но за пять дней матрос понял, что Гусаков смеяться не расположен.

Сейчас Виктор хоть высыпался нормально, проведя без сна только одну ночь из трех — надо и парнишке дать отдых. Не все ему ночью в головных телефонах сидеть. Каково это, он понял на переходе к Мальте. Вскакивать от малейшего треска и хвататься за карандаш в ожидании вереницы тире и точек — удовольствие почище поливки цветочной клумбы. Ага! Именно за звук льющейся воды он и принял в первый момент утреннюю передачу. Один кошмар на другой наложился.

Проходя мимо кормовой башни, Виктор заметил болтающийся провод и остановился, в сомнении почесав за ухом. То, что провода, ведущие в башню, были обесточены, он знал. Сам снимал предохранители. Но провода рвать… Зачем? Взяв в руки болтающийся конец, Гусаков замер в удивлении: на конце изоляция была разлохмачена, жилы неровно перетерты. Будто провод кто-то долго жевал, точнее, перетирал зубами. Крысы так не делают. Они изоляцию обгрызают, а медь лижут.

*****

Движение воздуха за мысом совсем не чувствовалось. Жара обволакивала, навевала сон, что после ночной вахты не удивительно. Облака, правда, были нехорошие, но даже на внешнем рейде непогода их кораблю не страшна. Ветер со вчерашнего дня только слегка усилился. Держался на шести баллах до самого входа в залив, а уже за мысом упал до двух. Струны Эола едва звенели. Метровые волны лениво прогуливались по акватории, только чайки, чуя непогоду, кричали тоскливо и жалостливо. Пахло солью и мазутом. Невидимый за тучами солнечный диск готовился нырнуть за скалистый берег. Мелодия же вечера еще не пробудилась, от близкого порта неслись людской гомон и шумы хорошо отлаженной машины сложного организма.

Бельский, стоя на мостике, наблюдал за приближающимся капитанским катером. Получив в радиосообщении указание: провести швартовку у бочки на внешнем рейде — и приглашение: посетить коменданта порта лично — Веленский, едва были отданы швартовы, приказал спустить свой катер. Передав вахту Пикову, капитан отбыл. Почти тут же на корабль прибыли портовые чиновники и унтер-офицер, не решившись вести переговоры с официальными лицами самостоятельно, вызвал на мостик Бельского. Общение прошло — довольная ухмылка просилась наружу — в полном взаимопонимании и сочувствии.

Как по нотам. Иного князь от британцев и не ждал.

«Мы очень рады видеть у себя русских моряков, но увольнение на берег младших чинов было бы нежелательно», — а мы и не стремимся. «Не хотелось бы, чтобы продовольственная команда делала массовые закупки на рынке, порт переполнен, это может вызвать нехороший ажиотаж» — у наших кораблей постоянные поставщики, а для офицерского стола закупки делаются через дона Игнасио. «Если вы сами хотите продать излишки…» — не хотим. И дальше в том же ритме.

Чиновники отбыли пятнадцать минут назад. Бельский ушел бы в свою каюту, если бы не заметил идущий по внутреннему рейду капитанский катер. Такое быстрое возвращение вкупе со словами портовых чиновников говорило о многом. Маловероятно, что обстоятельства сложились не в их пользу. В любом случае капитан не вернулся бы так скоро, если бы местные власти были настроены против русских. Правда, британцы готовы повернуть любую ситуацию в свою сторону. При любом раскладе хотелось быть в курсе. И поскорее. Планов-то на эту стоянку много. Копылов два котла заглушил и один из них уже почти готов к чистке, Анисим Григорьевич с подшкипером засели в кают-компании и вызывают к себе офицеров по одному. Каждый из вызванных несет список того, чего в его хозяйстве не хватает. Головин все места, что красить надо, белыми крестами пометил.

Ох! Успеть бы за отведенное на стоянку время все переделать.

Глава 13. Гибралтар. Британцы

Глава о линкоре, его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о его помощнике старшем офицере Эльдаре Ипполитовиче Бельском, капитане 2-го ранга, о старшем боцмане Викторе Ивановиче Головине, старшем унтер-офицере, о старшем лейтенанте Анисиме Григорьевиче Севастьянове, ревизоре и шкипере.

О младшем унтер-офицере, боцманмате Алексее Кривом, о британце мистере Элисоне, девиаторе, о старшине рулевых Анатолии Федотове втором, фельдфебеле, о кадете Валентине Николаевиче Светлове, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, штурмане на вахте, о гардемарине Александре Александровиче Гае по прозвищу Ал-Ал, курсанте 6-й роты, штурмане на вахте, о старшем лейтенанте Льве Львовиче Васильеве третьем, минном офицере, вахтенном начальнике, о старшем штурмане Игоре Сергеевиче Акимушкине, гардемарине по выпуску, о корабельном коте Гюйсе, и о трюмном старшине первой роты Петре Носове, который заведует одним из складов.

А также о воре Иване Берестневе по кличке Зацеп, палубном матросе 2-й статьи первой роты.

Упоминаются: Станислав Михайлович Сорокин третий, гардемарин на практике, подшкипер; Остап Сорока, младший унтер-офицер, старший кок; Даниил Петрович Копылов, прапорщик по механической части, старший судовой механик; Ходяков Митрофан Кузьмич Ходяков — фельдфебель, палубный старшина 2-й роты.

Поднявшись на борт, капитан отдал распоряжение вестовому, дежурящему на трапе и, заметив на мостике старшего офицера, направился к нему.

— Неприятные новости? — спросил Бельский.

Веленский молча пожал плечами и закурил. Сделав две затяжки, задумчиво проговорил:

— Как сказать… одна половина ожидаема. Вторую… надо обсудить. Сейчас сюда ревизор с боцманом явятся и поговорим.

Первым появился боцман.

— Что с покраской? — встретил его вопросом капитан.

— Места определены. Краски хватит, если верхнюю часть труб сделать черной. Помните, как раньше красили. Да стволы главного калибра можно тоже черными сделать.

— Хорошо. Трубы не трогать — это знак о принадлежности флоту, а пушки… Тоже — отставить. Материалов нам дадут, сколько надо. С Копыловым о порядке окраски труб договорился?

— Так точно. Начнем с тех, что ближе к корме, а когда… Вроде с утра маневрировать по рейду будем?

— Будем, Иваныч. Завтра в девять по местному девиатор прибудет, в помощь нашим… штурманятам.

— Штурманятам? — в голове появившегося на шканцах Севастьянова слышались ноты удивления, приправленные недовольством.

— Ребята-штурманята… — протянул Бельский с намереньем разрядить обстановку, поскольку брови старшего боцмана тоже недовольно сдвинулись. Игривое настроение капитана казалось совсем неуместным. Особенно в свете последних событий. За час до швартовки были получены сообщения о первых боях на русско-германском фронте. От англичан и от французов. Дату ни те, ни другие не называли. А они — здесь. Как бы заложниками тех англичан не стать…

— Вот именно! — заметил Веленский выражение лиц или нет, но улыбался он в открытую. — Знаю, что не по уставу, и командир не должен… панибратствовать с подчиненными, но мы — взрослые люди, а они — еще дети. Ответственность же на них свалилась сверхмерная. И об этом забывать не надо. Время от времени, когда обстоятельства позволят, всем надо детство помнить, чтобы палку не перегнуть. Об этом хотелось напомнить. Но сейчас, вы все правы, разговор нам предстоит очень серьезный.

Улыбка сползла с лица, и серые глаза с прищуром оглядели собравшихся. Капитан отвернулся и пыхнул папиросой. Трубку, приличествующую ему по рангу, он не любил, хотя, бывало, и брал в руки. Трубку курил старший боцман. Ревизор предпочитал сигары. Бельский не курил вообще, считая увлечение табаком в любом виде бесполезной тратой денег и времени. Успокоить нервы ему помогала музыка. Эх! Сейчас бы за рояль. Течение разговора и настроения командира очень не нравились.

Помолчав, Веленский с расстановкой проговорил:

— Тревог и учеб на стоянке не проводить. Гребля… повременим. Только обязательные походы для баталеров и офицеров. Хотя… Если только две шлюпки… забрать покупки и пусть посоревнуются. Орудия, которые не будем красить, зачехлить. Баталеров отправить на берег моим катером не позже шести утра. Лучше раньше. И чтобы вернулись к десяти. То же касается покрасочных работ на верхней палубе, от бака до входа в кают-компанию — закончить до девяти. В одиннадцать на корабль прибудут гости.

— Портовое начальство? — в голосе ревизора звучала озабоченность, он уже, похоже, прикидывал, чем этих гостей кормить.

— Бери выше. Какой-то лорд из Адмиралтейства, имя не запомнил. Да и неважно — сопровождающие лица напомнят. Важно, о чем разговор заведет…

Три пары глаз внимательно смотрели на капитана. Ждали продолжения.

— Анисим Григорьевич, ты завтра отряди подшкипера на берег с первой партией баталеров. Надо особые закупки сделать и по-умному. Этот гардемарин — Сорокин третий, вроде, толковый. Объясни ему, что к чему, тебе-то не впервой гостей принимать. Завтрак нужен не очень шикарный, но в русском духе. Каша пусть будет обязательно. Гурьевскую кок неплохо делает или… если просто гречки наварить…

Капитан на мгновение задумался, бросил взгляд на далекий берег и ухмыльнулся:

— Британцы кашку на завтрак уважают. Только нужна не обычная «размазня», а чтоб зернышко к зернышку и подать ее с холодным молоком и маслицем. А к чаю… Или кофе прикупить?

— Вроде у нас еще астраханская икорка осталась. И арабика у меня есть.

— Правильно. Кофе, чай пусть будет на выбор. И хворост там или… творожное печенье какое. Бисквит…

— Бисквит Остап сделает. И печенье… — Головин на миг задумался. — Фрукты можно купить.

— Обязательно и хлеб свежий нужен, — добавил Севастьянов. — Виктор Иванович, старший кок вроде сам его печет? Озадачь.

— Сделаем, Анисим Григорьевич. У нас еще один хлебопек знатный появился. Не будем Сороку от основного меню отвлекать.

— Не будем. За меню и сервировкой пусть подшкипер проследит. И Кныша ему надо в подмогу дать. У того с обслуживанием стола хорошо получается. Почти как у официанта в ресторане. С этим разобрались, — капитан еще раз затянулся и сунул папиросу в пепельницу из снарядной гильзы, приклепанную к лееру ограждения. — Еще одна просьба, ко всем: кают-компанию надо в порядок привести. Боцман на вахте пусть людей выделит, а тот же Сорокин проследит. Хотя… ему не до того будет…

— Сам прослежу, — мрачно заметил Анисим Григорьевич. — После ужина, Эльдар Ипполитович, попросите офицеров в кают-компании не задерживаться. У меня на стоянке вахт нет, потому… Виктор Иванович, выделите мне с десяток матросов из последней вахты, побойчее и поаккуратнее.

— Будет исполнено, ваше благородие, выделю, — тут же отозвался старший боцман.

— Вот и хорошо, — в голосе капитана особой радости не звучало, но это скорее всего из-за того, о чем разговор пока не зашел. — Сам посмотри и определись. Гостей будет пятеро вместе с девиатором. Если что нужно по сервировке, поручи купить Сорокину. Ему с первой группой баталеров в город идти, успеет и присмотреть, и на борт доставить. Да, еще предупредите, чтобы на берегу наши люди особо не светились и попусту не бегали. Адреса, Анисим Григорьевич, подготовь и вместе с боцманом дорогу распишите попонятнее. Если новеньких включите в команду, строго-настрого приказать: от своих не отрываться. Но лучше бывалыми обойтись. Теми, кто здесь уже ходил. Одного из них к подшкиперу приставь. Гардемарин английский знать должен, но самодеятельности пусть не устраивает.

— Сделаем, — повторил старший боцман, а ревизор молча кивнул.

— Князь, — повернулся капитан к Бельскому, — на вас еще одно на сегодня: подготовить офицеров к общению.

— Разговоры за столом? — Веленский кивнул и поймал взгляд князя. Ох! не хорошие были у капитана глаза. — Тема?

— А вот это самое главное. То, что вы пока услышали от меня и от чиновников, что я у пирса встретил, — это цветочки, а ягодки…

Бельский пытался вспомнить, что такое он слышал от британцев. Головин, склонив голову к плечу, пристально смотрел на капитана. Севастьянов с высоты своего роста оглядел окрестности и спросил:

— Это касается столпотворения в порту?

— Да.

Бельского осенило, но высказать пришедшую в голову мысль он не успел.

— Все боятся покидать акваторию, опасаясь германских подводных лодок, — проговорил капитан. — В порту у причалов и у бочек скопилось больше двадцати судов разного тоннажа и назначения. За последние дни Гибралтар покинуло только семь больших кораблей, три из них ушли в Америку, два — в Южную Африку. Один — в Марсель. Туда его капитан решился идти, когда узнал, что германские крейсера замечены у берегов Алжира. Еще один пакетбот шел на Мадагаскар под германским флагом и здесь задержался только чтобы забрать пассажиров. Восемь частных яхт разбежались в разных направлениях. А пришло двадцать восемь, это не считая мелочи. И комендант порта опасается, что этим дело не ограничится.

— Страх капитанов выходить в море чем-то обоснован? — Севастьянов смотрел на темнеющее на востоке небо очень пристально, словно ожидая ответа и от него тоже. — «Гебен» и «Бреслау», о которых вас предупреждали из Мессины, ушли мимо Мальты на восток. Их видели рядом с Поросом.

— Есть сообщения о замеченных подводных лодках. Их у германцев по морям натыкано… как флажков на карте во время учений. Ходят упорные слухи, что уже какие-то пароходы не пришли в порты. Но точно никому ничего не известно.

— Насколько достоверна информация о лодках? — ревизор был настойчив. — За след перископа можно и случайную волну принять.

Капитан обозначил улыбку, та вышла презрительной. Пальцы извлекли из портсигара еще одну папиросу, помяли.

— Да кто ж знает, — бросил он. — Они сами себя не афишируют. Официальных сообщений от военных кораблей не поступало.

— Поэтому и страха больше, — заметил Бельский.

— Ну, у страха — глаза велики, — поддакнул боцман.

— Чего хотят от нас? — спросил Севастьянов.

— Конвойной службы. Всего лишь — конвойной службы, господин ревизор, — Бельский хмыкнул. Капитан взглянул на него, скривил губы в подобии улыбки и пояснил: — Нам надо довести с десяток судов до Лиссабона и примерно столько же до траверса мыса Ортегаль, может, на сотню миль дальше. Там их встретят британские дредноуты, идущие из Дувра, и сопроводят в Бордо или Нант.

— Почему — мы? — Севастьянов решил стать лаконичным.

— Другого никого здесь нет, а груз срочный. Требуют выполнить союзнический долг. Грузы в основном военные… либо приравненные к ним. А люди… Ну вы, надеюсь, сами понимаете.

— Хорошо хоть не до Бреста, — не смог сдержать смешка Бельский. — Вести караван разнокалиберных судов через Бискайский залив я бы не взялся.

— Я бы тоже, — усмехнулся в ответ капитан.

— А что нам за это будет? — с хитринкой в глазах спросил старший боцман.

— А вот что будет, и предстоит обсудить на завтраке. Имеются варианты. После полудня нам привезут по сорок снарядов и зарядов к ним на каждый ствол главного калибра и по столько же для среднего. По десять из них фугасные, остальные бронебойные и на сто двадцать залпов для семидесяти пяти миллиметровых пушек. Надо разместить их в погребах должным образом и заполнить кранцы первого выстрела.

— Я распоряжусь, — мотнул головой ревизор.

— Не продешевить бы, — протянул Виктор Иванович и, подняв голову к макушке фок-мачты заорал: — Ты куда смотришь, дубина! Даже я семафор вижу!

Бельский вздрогнул, по его чувствительному уху вопль боцмана ударил как кулак. Капитан сунул так и не раскуренную папиросу обратно в портсигар, показывая, что разговор окончен.

Ветер отнес ответные слова, но Головин расслышал недоступное даже музыкальному слуху Бельского.

— Пишет, он! Сейчас поднимусь, проверю, что ты пишешь. — Первая часть фразы была слышна только офицерам, зато центральное «Проверю!» услышал весь корабль. Да и остальные слова до адресата дошли.

Бельский отвернулся, не хотел показывать никому того презрения, что вылезло на его лицо, когда упомянули обсуждение за едой. Любили англичане на чужом рояле струны повыдергать и на свой поставить. Вот только с настройкой у них не всегда получалось. Фальшивые ноты нет-нет да и проскальзывали. Не пропустить бы…

*****

С девиацией провозились дольше, чем в Севастополе. Алексей, отряженный Головиным на мостик как знающий английский язык — «вдруг этому британцу, что понадобится, а гардемаринам от компаса не отойти» — наблюдал за процессом и постепенно приходил к выводу, что наши, даже если дать фору, этого хваленого британца обставят в два счета.

Пока отшвартовывались и отходили подальше от входа на внутренний рейд, мистер Эллисон сыпал шуточками по поводу «трусливых капитанов», которые загромоздили своими «посудинами» весь порт. Когда отошли достаточно, откашлялся и попросил воды. Алексей послал за ней вестового. Мистер Элисон назвал первый курс. Федотов второй, сменивший на это время вахтенного рулевого, отработал поворот, плавным движением перехватил рукоятки и замер. Он сам стал у штурвала, решив, что его рулевых, у которых практики один поход с хвостиком, на такую работу ставить нельзя. Они, может, и справятся, но позориться перед гостем не хочется.

Британец пожевал губу, пошевелил разложенные магниты, передвинул и назвал первую поправку. Тут же прозвучало: «Sorry!» и новые цифры. Светлов записал. Новый курс, новая передвижка магнитов, «Sorry!», прежний курс, новая поправка. Рука Гая дернулась и толкнуламагнит. «Thank you», градусы поправки, задумчивое «Yes», новый курс, набор цифр, озадаченное «Impossible», возврат к прежнему курсу, новая поправка «Sorry!» другие цифры, новый курс … И так для каждого румба. Тридцать два раза!

Васильев третий, как вахтенный начальник, обязанный находиться на мостике, стоял у леера, демонстративно отвернувшись, и почти все время смотрел строго по курсу, лишь мельком Алексей замечал удивленно вздернутую бровь или презрительно кривящиеся губы.

Акимушкин был подчеркнуто вежлив и предупредителен. Гай морщил лоб и что-то бормотал. Светлов постоянно отворачивался и кашлял, пытаясь скрыть улыбку, а то и смех. Хотя смеяться ему было особо некогда. Слова британца сыпались, как горох, почти без пауз, причем понять, когда это посторонние реплики, когда указания на поворот, а когда углы поправки, было сложно. А Светлову — все записывать в штурманский журнал. Таблицу остаточной девиации британец сделать не снизойдет. И компас в походной рубке настраивать не будет. Как потом штурмана разбираться будут, если кадет правильно все не запишет?

Анатолий невозмутимо крутил рулевое колесо, оно на мостике «Нового Орла» очень удобное, на шестнадцать рукояток — не собьешься. Сам Алексей только успевал давать поручения вестовым. За три часа британцу подавали воду — каждые двадцать минут, молоко — два раза, чай с тостами — три раза, заменили тосты на печенье — один раз, сопроводили в гальюн — два раза, принесли упущенный платок: вспотел, бедный, от такой работы — три раза.

Проводив мистера Элисона в офицерскую кают-компанию на завтрак, Алексей остановился у последней трубы, на которой матросы, шепотом ругаясь, закрепляли беседки. Ругаться громко — опасно, вдруг кто из начальства услышит. Труба же была еще горячая — Копылов не решился переключать котлы во время маневрирования. Только получив команду от Васильева третьего, старший судовой механик заглушил третью трубу, начав работать с девятым и десятым котлом. Из второй трубы, покрашенной еще до смены вахт, потянулась струйка дыма. Пока котлы еще не разогрелись, будут работать и два последних котла. На стоянке двух котлов вполне достаточно. Все от офицеров до последнего матроса надеялись, что маневрировать на рейде больше не придется. А для обеспечения работы динамо-машины и двух котлов довольно. Первую группу котлов, чьи топки погашены и убраны вечером, уже начали чистить. Остальные… Копылов рассчитывал, что за трое суток справится с чисткой всех.

Алексей надеялся, что его сия чаша минует, а вот от покраски труб и барбетов ему не уйти.

Но Головин дал отряженным на эту работу четкие указания — начать покраску третьей трубы и кормового барбета не позже часа. Но и не раньше того, как делегация англичан проследует в кают-компанию. Да и пообедать людям хотелось не слишком поздно. Капитанский катер же все еще стоял у причала.

Понаблюдав за работой палубных матросов, Алексей развернулся к кают-компании кондукторов — надо тоже пообедать и подменить Головина, не уйдет ведь старший боцман кушать, если народ без присмотра, — когда заметил неподвижно застывшую маленькую фигурку.

Кот сидел на юте и смотрел куда-то вверх. Вначале Алексею показалось, что внимание хвостатого привлекла раскачивающаяся на трубе беседка. Но взгляд Гюйса был направлен куда-то ниже. Чуткие уши слегка прижаты к голове. Но не в злобе или в страхе. Скорее в удивлении и любопытстве. Как привидение увидел. Рука дернулась в желании перекреститься, еще покойная бабка не единожды ему говорила, что кошки способны увидеть не упокоенную душу. Обнаружить ту душу на боевом корабле в начале двадцатого века. Хороша шуточка! Если он, Алексей Кривой, окончивший гимназию одним из первых, заявит об этом — его же на смех подымут.

Гюйс отвернулся от кормового барбета и взглянул на боцманмата. Очень серьезно, как ему показалось, взглянул. Потом вытянул лапу, пару раз нервно провел по ней языком. Замер. Опять взглянул на кормовое орудие и уселся в любимой позе египетской богини Бастет, обернув хвост вокруг лап. Так она была изображена в читанной в детстве исторической книге, название которой Алексей забыл. Но вот имя богини запомнилось. Кот сидел не двигаясь. Подумалось: «Как часовой на посту».

— Не знаю я, когда это произошло, Анисим Григорьевич. Я туда последний раз заходил, когда перед Мальтой новые одеяла для кочегаров забирал.

Алексей повернулся на разговор. Трюмный старшина Петр Носов, уже перешагнувший комингс, придерживал дверь перед шедшим следом ревизором.

— Это чтобы пропажу заменить? Те одеяла так и не объявились? — уточнил тот, прищурившись от яркого света. К обеду солнышко начало иногда проглядывать в разрывах белесых туч.

— Исчезли одеяла. Бесследно — как утренний туман, — ответил Носов. — И еще. Когда я на складе все как надо разложил, решил посчитать, все ли на месте. Позвал Водопьянова… и подшкипера попросил помочь. Мы все пересчитали.

— Обворовали склад?

— Обворовали. Но… понимаете, там же воровать особо нечего. Ради наживы туда никто не полезет. Ценного там только комплекты парадной формы для унтер-офицеров. Сменные. Ну и еще второй набор серебряных столовых приборов для офицерской кают-компании. На котором позолота повреждена. Но он у меня в ящике заперт.

— Он — на месте?

— Так точно. Недосчитались мы еще одного одеяла, двух кондукторских комплектов — рабочего и для парадов, полдюжины пар носок…еще нет белья для унтер-офицеров и дюжины носовых платков.

— Почему белье и форму кондукторам не раздал?

— Да там всего-то осталось — два комплекта. Гардемаринам и курсантам оно без надобности — у них свое. Так те комплекты и исчезли.

— Странный набор.

«Странный, — подумалось Алексею, а взгляд скользнул к застывшему в неподвижности коту, — привидению без надобности». Он сделал шаг к кормовой башне, намереваясь проверить замок на входном люке, но не успел.

Ревизор повернулся к нему:

— Унтер-офицер, найдите старшего боцмана, мне нужно три человека посообразительнее. Надо помочь буфетчику обслуживать стол в офицерской кают-компании. Гостей будет больше, чем ожидалось.

Намеренье было забыто.

*****

Иван драил палубу на юте, но его чуткое ухо ловило обрывки разговора. Слова «второй набор серебряных столовых приборов» впечатались в мозг. Ножи-ложки — они тяжелые. Да еще и золоченые…

Это что же выходит… В недоступности серебряных ножей, вилок и ложек он уже убедился. Палубные матросы и мимо-то офицерской кают-компании не ходили ни под каким соусом. А уж зайти внутрь… А тут склад. Да не охраняемый. Куда заходят хорошо если раз в неделю и то по случаю.

Корабль здесь будет стоять еще сутки, не меньше. Вот только на берег попасть — никак. Ну почему ему мозгов не хватило записаться в шлюпочную команду, Те, что в Ла-Валетте, что здесь — не по одному разу на берег шастают. А больше никого туда не выпустили. И не собираются.

Когда Зацеп это понял, дернулся к Ходулину. Впиши, мол, в шлюпочные. Но тот сказал, что мест нет. Многие хотели, но Головин сам гребцов проверял. Тех, кто весло держать не умеет, отсеял сразу.

Иван не умел. Значит, другой способ до берега добраться искать надо. Людей же на дело годных он же нашел. Правда нужно еще настропалить их на правильные мысли и действия. С тоской взглянул на полоску песчаного пляжа, до которого версты две и вздохнул: «Не доплыть!»

Но он найдет способ и серебро добыть, и на берег попасть. Не последняя это гавань в Европе. У него всегда задуманное получалось.

Ну… почти всегда.

Глава 14. Новости

Глава о линкоре, его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о других офицерах корабля и причисленных к ним кадетах и гардемаринах, о сэре Джайлсе, лорде от Адмиралтейства, о его секретаре, который на самом деле всем «рулит», о двух капитанах английских кораблей и о девиаторе, англичанине мистере Элисоне, а так же о корабельном «привидении» по имени Левка и о корабельном коте Гюйсе.

О минном офицере Льве Львовиче Васильеве третьем, старшем лейтенанте, о гардемаринах Александре Александровиче Гае (по прозвищу Ал-Ал), курсанте 6-й роты, штурмане на вахте, Игоре Сергеевиче Акимушкине, старшем штурмане, Константине Сергеевиче Курочкине третьем, курсанте 6-й роты Морского Корпуса, командире кормового плутонга, о Катеньке Мачиновой и о сэре Гарольде Вильсоне, баронете, артиллеристском офицере в чине капитана.

Кроме того о старшем офицере Эльдаре Ипполитовиче Бельском, капитане 2-го ранга, помощнике капитана, о Тарасе Васильевиче Сергиенко, унтер-офицере, боцмане 2-й роты, о старшем радисте Викторе Гусакове, унтер-офицере 1-й статьи, об Иване Дмитриевиче Васильеве первом, унтер-офицере, трюмном кондукторе 2-й роты, о минном содержателе Дмитрии Новожилове, подпрапорщике.

А так же о старшем писаре Макаре Завьюжном, вольноопределяющемся, о трюмном старшине первой роты Петре Носове, который заведует одним из складов, о писаре Никифоре Голытьбе, вольноопределяющемся.

Упоминаются: Иван Берестнев, вор по кличке Зацеп и Нежданов Матвей, палубный матрос 2-й статьи; юнга Василь Кныш; Герасим Васильевич Сосновский, выпускник Технического Университета, прапорщик по электрической части, инженер по палубному электро-оборудованию; Виктор Иванович Головин, старший унтер-офицер, старший боцман; Анисим Григорьевич Севастьянов, старший лейтенант, ревизор и шкипер.

Сказать, что обстановка за припозднившимся из-за гостей завтраком была непринужденной, никак нельзя. Лорд от Адмиралтейства с трудно произносимой двойной фамилией, которую потом никто не мог вспомнить, то пыжился, как фазан перед курочкой, то отпускал двусмысленные шуточки, от которых Акимушкин краснел, Лозиц бледнел, а остальные предпочитали друг на друга не смотреть. А смеялся этот сэр Джайлс, ну как… флиртующий курсантик, гордящийся первой победой. Ему вторил индюшачьим бормотанием, срывающимся в немузыкальное «хи-хик», мистер Элисон, замечания которого по поводу удачно проведенного устранения девиации, вызывали нервную дрожь всей тройки штурманов. Два капитана английских пароходов, приглашенные как лица заинтересованные, хмурились и помалкивали.

Совсем иначе вел себя секретарь лорда. У Бельского родилось подозрение, что этот «сэр» — фигура подставная, вроде свадебного генерала, а на самом деле все дела ведет именно секретарь. И вопросы он задавал правильные, и ситуацию знал, и выгоды-проигрыши видел. Настоящий разговор начался, когда сэра Джайлса Сильвестров увел корабль осматривать, мистер Элисон был отправлен на капитанском катере на берег, а капитанов взял на себя Лозиц, усадил на диван, затеяв с ними разговор о старых английских клиперах. Секретарь остался за столом. И очень быстро они с Веленский вошли в один фарватер. Уже в конце разговора Бельский, решивший, в отличие от других офицеров, не покидать кают-компанию, счел нужным уточнить достоверность информации о германских подводных лодках.

Британец пожал плечами:

— Они — подводные. Их никто не видит. Услышать, конечно, можно, но… Понимаете ли, услышавшие до берега могут и не добраться. К Лиссабону, они, может, еще не дошли. Автономность плаванья у них невысокая, но наши данные могут оказаться устаревшими. Капитаны боятся, дело руководства порта — принять меры. Вы, — улыбка сделала англичанина моложе, — как говорят у вас: «удачно подвернулись под руку».

— Я бы хотел покинуть залив послезавтра не позже пяти часов пополудни.

Британец сначала нахмурился, потом махнул рукой:

— Захотят успеть — успеют. Оплата — нужным вам товаром. Уголь, вода, снаряды, продукты. Все, что не сможете загрузить у нас, получите в Лиссабоне. Или в Дувре.

— Вашими бы молитвами… — не сдержался Бельский, не рассчитывая, что его услышат и поймут, сказал-то он это по-русски.

Но его услышали и поняли:

— На Бога надейсья, а сам — не площ-ай. Так говорьят. — А дальше уже по-английски: — У вас хороший корабль, капитан. Старый, но надежный. Мой отец любил старые корабли. Он говорил: они сильнее современных. А море помогает сильным.

*****

Он все же услышал продолжение того разговора.

Бумагу-то, что написал, он не придумал кому подсунуть. На составление потратил минут двадцать. А вот размышлениями занимался поболе часа. Потому как желания были противоречивые. С одной стороны долг будущего офицера требовал донести услышанное до начальства. Вот только слышал он тогда совсем немного и половину не понял. Записал, что запомнил.

Снова «повезло» ему через два дня. Он наткнулся на них в том же месте. Видно, закуток показался удобным для тайных разговоров. Теперь их было трое. Может, из-за этого третьего, слова получались понятнее. Выходило, что воровать они собрались. И у них еще… какие-то «подельники» есть.

Он вслушивался, стараясь запомнить и понять как можно больше. Разговор зашел сначала о столовом серебре, но потом тот, кого звали Матвей, заявил, что знает, как к корабельной кассе подступиться. Только, мол, надо подходящий момент выбрать и сразу линять. Последнее слово он расшифровал легко, хоть и звучало оно непривычно. Один теткин приказчик, пока она его не выгнала, это слово часто употреблял. Значило оно: сбежать по-быстрому. Второй ему приказал не гнать волну. У этого второго было странное имя — Зацеп. В святках такого точно нет.

Потом заговорили о шлюпке. Зацеп этот бросил недовольно, что лучше бы кораблю у причала тусовался. Вот этого слова Левка не понял, но запомнил вроде бы правильно. Жалко, о времени той кражи и о том, кто к корабельной кассе поможет подобраться, ничего никто не сказал. Третий больше молчал, только тихо охал. Однако, когда его спросили о желании силы к делу приложить, высказался, что, мол, непременно, со всей душой.

Куцые сведения получались. Но дать знать о готовящемся преступлении надо. Теперь бы определиться, кому то письмо подкинуть. К капитану лучше не соваться. Он на Левкины каракули и не взглянет.

Посмотрел на кота, словно ждал от него подсказки. Тот дремал на одеяле, получив порцию щей. На камбузе бросить? Есть ли смысл, там люди в грамоте едва разумеющие. Он проследил: все, кроме старшего кока, писать и читать в той каюте, где он бумагу брал, учатся. Кому-то из офицеров? Боязно.

Есть еще писарь, но у него Левка чернильницу спер…

Боязно вдвойне. Хотя если подумать, что тот писарь ему сделает? Левка же не будет сообщать, где сидит источник информации, что в записке указана. Да и смысл писарю Левку искать. Ему капитану о том, что узнал, надо докладывать. Ну или не капитану — ревизору.

Кто чем на корабле занимается, Левка давно выучил. Вот только начальник того писаря — Завьюжный — сомнения вызывал. Чем-то он Левке героя любимой книжки напоминал. Как он губы поджимал и глаз щурил, когда с того же писаря нужный документ требовал. Только про электрический стул не упоминал, а так вылитый Нат Пинкертон. Совсем как в синематографе...

Страшно хотелось, чтобы этот Завьюжный переодетым сыщиком оказался.

Решено! Сунет он свое письмецо по дверь корабельного архива. Там старший писарь часто бывает.

Вопрос только есть. Как подписаться? Бумагу без хоть какой-то подписи читать никто не будет. Придумать надо.

Где-то в глубине души крутилась мысль: «Что сыщику на этом корабле делать?»

Но ее Левка гнал. Потом разберется.

*****

Васильев третий спрыгнул в шлюпку следом за гардемаринами. Гай, Акимушкин и Курочкин что-то тихо обсуждали. Наверно, строили планы, куда отправиться в городе. После отлично, по словам Бельского, который, оказывается, наблюдал за этим действом с трапа носового барбета, проведенной девиации их следовало поощрить. Светлов отказался, отдав свое место Курочкину. Васильев напросился четвертым. Веленский не возразил.

Лев Львович, идя к шлюпке, опасался, что капитан отзовет его в сторону и попросит приглядеть за молодежью, но такого не случилось.

В порту они разошлись. Гардемарины отправились любоваться крепостью и высматривать прочие португальские чудеса, а Васильев пошел на почту. Хотя на письма не рассчитывал. Катеньке он Гибралтар не называл. Товарищи, получив известие о маршруте, напишут скорее в Лиссабон, чем сюда. Да и что писать? Приказ он получил. А война… они и раньше это обсуждали. Пришли к выводу, что правы старшие, более опытные товарищи. Война нужна только империалистам. Рабочим и крестьянам да и большинству образованных людей воевать незачем.

Все люди — братья, вот только хозяева жизни брататься ни с кем не собираются. Погибать, как внушали в Корпусе, «за веру, царя и отечество», Лев Львович не собирался. Однако долг офицера в этом походе мешал ему сделать окончательный выбор. Присяга… будь она неладна!

На почте писем не оказалось, но Васильев смог купить газет. Даже петербургские «Ведомости» здесь были. Правда, отпечатанные три дня назад. Зато английские газеты — вчерашние. Увольнительная дана на три часа. Чем еще заняться?

Зашел в маленький, показавшийся уютным ресторанчик, выбрал столик на веранде под тентом, заказал кофе по-восточному, огляделся и замер: за соседним столиком сидела Катенька. Поймав его взгляд, она улыбнулась и призывно махнула рукой.

Ее спутник, английский офицер, когда Васильев подошел, поднялся и представился на английском:

— Капитан артиллерии Гарольд Вильсон, баронет.

— Старший лейтенант Васильев Лев Львович, минный офицер, — ответил по-русски, но добавил по-английски: — Приятно познакомиться.

— Ох, Левушка! — воскликнула Катенька. — Какая радость, что мы встретились.

— Прошу за наш столик, офицер, — проговорил Вильсон. — Мы рады появлению союзнического корабля. Вы ведь с того линкора, что вчера стал у бочки.

— Yes, it is, — ответил Васильев и повернулся к Катеньке. — А ты здесь — какими судьбами?

— О-о-о! — отозвалась она восторженно. — Это было такое приключение! Сэр Вильсон меня спас. Мы с мужем расстались в Варшаве…

У Льва Львовича чуть не вырвалось: «Совсем расстались?!»

— Я больше не могла вынести, — между тем продолжила Катенька, — этих его официальных мероприятий. Сходятся старики и старухи, рассуждают о мировых проблемах, не обращая внимания на то, что творится вокруг. А там… мне потом пояснили, что я не просто так беду почувствовала. Я серьезно поговорила с мужем и поехала в Вену. Надеялась, что он устремится за мной. Но… он вернулся в Петербург и мне настоятельно советовал возвращаться домой. А Вена так чудесна! Концерты, балы, конные прогулки в том чудесном лесу… Только все кончилось печально. Меня чуть не арестовали как жену русского офицера, но я успела укрыться в английском посольстве. Но… Ах! Я устала от этих «но»! Мы с Гарольдом бежали, переодевшись в какие-то ужасные тряпки. Потом он прятал меня в ящике. Мы пересекли границу с Италией, но и там тоже было неспокойно. Какие-то люди на улице кричали: «Смерть захватчикам!» Только… Италию же ведь никто не захватывал? Сэр Вильсон нашел яхту, и мы приплыли сюда. Теперь ему надо на фронт, Британия тоже воюет с германцами и его долг… Левушка, я боюсь…Ты увезешь меня домой?

— Нет! — воскликнул Лев Львович, представив, как он будет уговаривать капитана взять Катеньку на борт. — Это опасно! У меня военный корабль. Мы можем наткнуться на немецкие корабли где угодно и вступить в бой. Тебе лучше добираться до… до любой нейтральной страны посуху. На поезде.

— Но Франция тоже воюет…

— Я тоже говорю об этом госпоже Мачиновой, — влез в их разговор англичанин, видно, по-русски что-то понимал. — Поезда идут через Париж, а фронт от Парижа далеко. Я довезу ее до Лондона. В Эдинбурге можно сесть на корабль, идущий в Норвегию. Или в Америку…

— Я не хочу в Америку! Я хочу домой!

Катенька капризничала. В уголках глаз появились слезинки, одна даже скатилась по щеке. Кружевной платочек, вытащенный из ридикюля, спас. Надолго ли?

Как убедить ее в том, что англичанин прав, Васильев не знал. В Испании оставаться нельзя. Тут в любой день могли вспомнить, что они несколько веков воевали с англичанами, а часть земель в Голландии когда-то принадлежала испанской короне. Если Испания ввяжется в войну на стороне Германии, к ней примкнет и Португалия. Старые крепостные стены Гибралтара — плохая защита для женщины. Которая вдобавок еще и русская.

— Давай договоримся так, — медленно произнес он. — Ты с… сэром Вильсоном, — имя англичанина далось Льву Львовичу тяжело. Он понимал, что ревновать Катеньку к ее спутнику бессмысленно, однако все внутри сопротивлялось необходимости отправлять ее с ним, — поедешь в Лондон. Остановишься в русском посольстве. Там я тебя найду и помогу вернуться домой. Согласна?

Катенька радостно закивала. Слезы высохли.

— Тогда, — воскликнула она и радостно рассмеялась, — пей свой кофе и пойдем гулять. Тут такие виды! Кипарисы, скалы… а какие виллы на побережье… Тебе когда на корабль?

— Через два часа, — Васильев уменьшил время прогулки, зная, что освободиться из Катенькиного плена легко не выйдет.

Они гуляли, а мысли в голове крутились вокруг одного. Он выполнит приказ товарищей. Останется в Лондоне, найдет Катеньку… Или не найдет. Там посмотрим.

Однако, отдать любимую женщину англичанам… Любимую?

О том следовало крепко подумать.

*****

Бельский не собирался посещать крепость. Однако не всякий русский офицер получает свободный доступ в «англицкую фортецию», этим надо пользоваться. Проводив лорда Адмиралтейства до его резиденции и пожелав всего наилучшего, выслушав заверения в непременной помощи в подготовке к выводу из порта загостившихся здесь пароходов, Бельский отправился гулять по крепости. В том ему никто не препятствовал.

Он разглядел все что мог. В казематы, конечно, не попал, но те пушки, что заметил на стенах, вселяли уверенность, что от прямого нападения с моря англичане отобьются. Барбеты поставлены грамотно. Зона обстрела перекрывает вход в гавань. Пулеметы на вышках и малые пушки не позволят высадить десант. Порт-Артур даже с русскими батареями был прикрыт хуже. Потому его и взяли. Или правильнее сказать сдали? Эту крепость не возьмут.

И не сдадут.

Покончив с осмотром владений англичан, Бельский решил прогуляться по городу. Капитан отправил его на берег на своем катере вместе с британцами, проводишь, мол. И сообщил, что старший офицер может быть свободен до конца дня. Но к полуночи хорошо бы вернуться. Особых поручений не давал, но явно хотел, чтобы тот приглядел за остальными. Городок вокруг крепости невелик, потеряться сложно. Однако… Гардемаринов на берегу только трое и отпущены они всего на три часа. То им награда за хорошую работу. Унтер-офицеров здесь четверо, но они не гуляют — работают. Гусаков надеется купить радиодетали для ремонта телефонов. Новожилову Сосновский поручил раздобыть особые провода, их непросто найти. Кроме того минный содержатель сам был не прочь взглянуть на здешний ассортимент. Вдруг что сгодится. Васильеву первому дано поручение: купить газеты для обеих кают-компаний и проверить на почте, нет ли писем для команды. Сергиенко получил от Головина задание и явно его выполнит. Иначе бы не был послан. Виктор Иванович и сам мог бы отправиться на берег, но решил приглядеть за чисткой котлов. Среди кочегаров полно новеньких, да и те трюмные и палубные матросы, что будут на подхвате, опыта имеют, по его словам, «с гулькин нос».

Баталеры… если кто и остался на берегу — при деле. За ними Анисим Григорьевич, если что, проследит. Ревизор отплыл с корабля на шлюпке, объяснив, что с водой возникли сложности, надо самому разбираться.

Бельский же хотел просто отдохнуть. Выпить чашечку настоящей «Арабики». Пофлиртовать с дамами, если найдутся желающие. Местных языков он не знал, но надеялся на английский, которым владел очень неплохо. Часы на башне здешней мэрии пробили шесть пополудни, когда он понял, что видит что-то не то. По направлению к порту двигалась дама в легком платье и маленькой кокетливой шляпке, которая неизвестно как держалась на пышной прическе. От солнца лицо прикрывала легкая вуалька. И не только от солнца. Но даму Бельский узнал. По улице Гибралтара гуляла Катерина Мачинова. С одной стороны ее поддерживал Лев Львович Васильев, а с другой — неизвестный английский офицер. Хороша компания!

Но что Мачинова делает здесь, за сотни верст от мужа, который сейчас должен быть если не на фронте, то в Генеральном Штабе? Хотя последнее маловероятно. Генерал предпочтет окопы кабинетным баталиям.

Однако дамы имеют право развлекаться, когда их мужья воюют. Бельский ни за что ни заставил бы свою жену сидеть дома и грустить, когда он защищает страну, где она живет. Нельзя принуждать женщину страдать, особенно в такой обстановке. Моральные страдания ослабляют любовь к человеку, их вызвавшему. Так утверждал отец. И Эльдар Ипполитович ему верил. Он даже бы не возразил, если бы жена утешилась, проводя время с другим…

Что-то кольнуло сердце. С другим? Он равнодушно встретил высказывания Лозица о женщинах, которых Бельский хотел видеть рядом с собой. Рядом? Вот в этом-то все дело. Можно быть рядом, но не в сердце.

На минуту представил, что между британцем и Васильевым идет Ирочка Витберг, и замер. Ее открытое признание, посланное через всю Европу, всколыхнуло в душе давно забытое чувство. Такое он испытывал в юности курсантом…

Ему уже тридцать шесть, не мальчик. Вот только с женитьбой припозднился. Мать уже дважды ультиматум выставляла: женись, мол, иначе откажу от дома. От дома…

По всему выходило, что настоящего своего дома у него нет. Есть княжеский дворец — отцовский, усадьба по дороге в Петергоф — маменьки, меблированные комнаты — съемные, где теперь в его отсутствие проживает сестра, вернувшаяся из имения мужа в столицу. А он?

Ох! Его дом уже давно — корабль. Корабль, который в море. Очень редко — у пирса, но если он женится на Ирочке…

Резкий смех женщины, хохот Васильева и смущенное подхихикиванье англичанина вырвали из дум о… о чем бы он не думал, выбрал он для этого не то время и место. Компания внушала сомнения. Этот Васильев появился на корабле в начале лета. Без гонора, но с амбициями. К подчиненным относится без спеси, хотя неумех и неучей призирает. Васильева убрал, но тот вроде как к выпивке пристрастился. К пьяницам и неумехам иначе относиться нельзя. Службе дороже. Дело, вроде, знает. Почему «вроде»? так за время службы были сброшены две мины якорные и пять не снаряженных мин самоходных. Выловить получилось четыре. Пятую упустили. Здесь сброшено три торпеды, одна упущена. Была ли в том вина Васильева? Вроде нет. Опять «вроде». Надо к нему внимательнее присмотреться.

Катенька… Этой даме никто не указ. Ни общественное мнение, ни собственный муж. Ведет себя так… как хочется именно ей. Жене генерала и матери двух мальчишек, из которых старший пока на домашнем обучении. Если его кто обучает. Отец-то воюет даже в мирное время, а мать — вон, по заграницам шастает. Эта дама ничего не делает без дальней задумки и всегда любое «дело» в свою пользу оборачивает.

Британец… Физиономия лощеная, мундир отглажен, знаки… эх, далеко — не разглядеть. Но в любом случае, хоть британцы сейчас у России в союзниках, подлянки от них можно любой ожидать. Не просто так Бельского командир сюда услал до ночи. Предполагал, что некая подковерная борьба здесь идет. Жаль, Императорского представительства в крепости нет. Совет человека, который в этой кухне варится и имеет понятие о здешних нравах, пригодился бы. Как быть сейчас?

Бельский решил наблюдать и… не высовываться.

Два офицера и дама тем временем вышли к причалу, у которого стояли две шлюпки с «Нового Орла», а чуть дальше — ожидающий Бельского капитанский катер. В одной шлюпке уже сидели гардемарины и курсант, во вторую грузились баталеры. На задней баночке[1] у руля устроился Сергиенко. Видно, все поручения выполнил. Чуть в стороне Васильев первый о чем-то договаривался с местным то ли торговцем, то ли служащим. Причем говорил по-испански довольно бегло.

Бельскому стало понятно, почему на почту отрядили именно его. Общаясь с португальцами, что там работали, можно узнать много чего интересного. Разговор, по всей видимости, получился занимательным, раз до сих пор не прервался. Отойдя в тень тюков, приготовленных для погрузки, капитан второго ранга, оставаясь незамеченным, наблюдал, как Васильев третий, поцеловав в щечку Катерину и обменявшись короткими поклонами с британцем, сел в шлюпку. Васильев первый, прервав разговор с местным, повернулся ко второй шлюпке и крикнул:

— Меня не ждите, дела я не закончил. Вон Гусакова возьмите и гребите на корабль. Но тут же назад. Анисим Григорьевич с подручными еще мелочи всякой сюда доставит. И Новожилов задержится, ему надо продавца уговорить цену скинуть. А торг суеты не терпит.

Сергиенко и сидящие на веслах матросы рассмеялись. В этот момент к шлюпке выскочил взмыленный Гусаков. Выдавив:

— Ох! Чуть не опоздал, — он запрыгнул на нос.

Матросы по правому борту опустили весла в воду и мощным гребком отвернули лодку от причала. Вторая шлюпка отплывала менее умело.

Бельский усмехнулся. Сергиенко с отходом торопился, чтобы опять соревнование устроить. Но поступил по-честному. Тем, кто слабее, фору дал.

Эльдар Ипполитович взглянул на оставшегося на причале Васильева первого и проводил взглядом заворачивающую за угол пару. Проследить? Зачем?

Разговор не подслушать. Для этого нужны навыки филера, а Бельский ими не обладал. А смотреть издалека, чем они займутся, резона нет. Отношения этой пары угадываются по взглядам и жестам. В салонах Петербурга он на такое насмотрелся и здесь наблюдать не желал.

Пора вспомнить о кофе. Один из оставшихся на его попечении офицеров уже на причале и тому известно, где второй. Без них шлюпка на корабль не уйдет.

Сам Бельский до полуночи здесь сидеть не собирался. Вот отыщет, где достойный кофе варят, насладится почти забытым вкусом арабики — в Севастополе ее днем с огнем не отыщешь — и вернется на корабль. А если получится того кофе с собой взять — совсем хорошо. Будет его вклад в общий стол офицерской кают-компании.

*****

Макар проводил взглядом последнюю уплывающую в сторону причала шлюпку. Он внимательно разглядывал тех, кто в нее садились. Мешки, сложенные на корме, явно пустые. Руки заняты были только у ревизора, но подозревать того в краже одеял, комплекта формы и белья для кондукторов было смешно.

Известие о новой краже настигло Макара, когда он готовил список закупок для баталеров. Анисим Григорьевич приказал переписать свои заметки аккуратно и крупно, чтобы прочитать можно было при любом освещении. Да еще и разделить на четыре группы: крупы и мука, соль, сахар и специи, овощи и фрукты, галантерея и текстиль. Последние две, по возможности, тоже двумя списками. Задание было легким, он бы поручил его Голытьбе, но тот любил мельчить, заставить его писать крупными буквами, как показывал хоть небольшой, но опыт, было невозможно. Сбивался на бисерный почерк на третьей строке. Приучили его, видите ли, бумагу экономить.

Подручному он назначил оформить акт списания по записке, принесенной Носовым — трюмным старшиной первой роты. Тот заведовал, кроме всего прочего, складом, на котором хранились вещи, как бы особо не нужные. Маленькая каморка между оружейной палубой кормового плутонга и механизмом гребного винта была полупустой. Макар счел нужным туда сунуть нос, чтобы осмотреть место преступления. Замок на дверях — от честных людей. Иначе не скажешь. Его гвоздем вскрыть — нечего делать. Ящик со столовым серебром, вот тот запечатан грамотно. Только его целиком вынести можно: весит не больше пуда.

То, что Носов его туда пустил, — заслуга Голытьбы. Оказывается, они, если не дружили, то относились друг к другу уважительно. Младший писарь, выдавив улыбку, заявил:

— Пусти ты его на этот склад. Не отстанет же! Хуже банного листа на заднице.

Макара сравнение не обидело. Голытьба не первый, кто такое сказал. Привык и от друзей, и от начальства подобное слышать. А вот осмотр склада показал, что вор неопытный. Или времени у него мало было. Взял, что ближе к выходу лежало. Те же носки… Выбрал тоненькие, из хлопка, а чуть дальше лежали подороже — шерстяные. Их не взял.

Получалось, если задумал продать, — продешевил. А если для себя? Лето же — в шерстяных жарко будет. Спросил же хозяина склада о другом:

— Скажи, Петр, — в общении со старшинами и фельдфебелями Макар от отчества отказался по их же просьбе, дескать, мы привычны накоротке, а отчество как гиря на имени повисает, — почему кондукторские вещи на твоем складе зависли? Не бросовое же тряпье.

— Да маленькие они, только Кныш и влезет. Но ему пока не положено, — сознался старшина машинистов. — Я-то к закупкам никакого отношения не имею. Комплекты те прежнему шкиперу подсунули, как на рост 165 сантиметров, а на самом деле там хорошо если 155. На этот склад переносят то, что либо никуда не годится, а выбросить жалко, либо то, что нужно обновлять постоянно.

— Как это? Ладно, носки и носовые платки. И с бельем — теперь понятно. А одеяло? Или столовое серебро… тоже — не годится.

— Да кому оно нужно! Позолота-то слезла. В офицерской кают-компании полуторный комплект. Кондуктора железом пользуются… ну… сталью, то есть. По большей части. Там серебро только старшим унтер-офицерам положено. Да и они сталь эту самую предпочитают. А ящик под прибор — громадный, вроде сейфа. Места много занимает, вот его сюда и перенесли. А одеяла…, — Петр смутился. — Понимаешь какое дело… Не живут одеяла в кочегарке, да и в машинном больше полугода. И маты хорошо если чуть больше выдерживают.

— Почему? Они их что — у топки расстилают?

— Бывает и так. Тут как повезет. Если рубка дает команду «Полный» или «Самый полный», у топки, можно сказать, ад. Как и рядом с машинами. А люди отдыхать должны, хоть чуток. Вот и тащат туда маты и одеяла. На угле-то не полежишь.

— А начальство разрешает?

— А куда оно денется! Работать-то надо. А если пятнадцать минут на ногах и отдых тоже стоймя, а потом опять к топке… Кто ж такое выдержит? И кочегаров у нас сейчас впритык. Запретить — людей потеряем. Лежа в медпункте, они уголь в топку кидать не смогут.

Из этого разговора Макар сделал два вывода. Первый: на «Новом Орле» к людям относятся по-человечески. В отличие от большинства других кораблей. И второй — продавать то, что со склада утащил, вор не собирался. Для себя брал.

Однако за уплывающими на берег Макар решил проследить.

Или правильно говорить — уходящими? По морю же ходят.

[1] баночка — скамейка в шлюпке или табурет в кубрике или другом помещении корабля.

Глава 15. В Атлантике

Глава о линкоре, его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о младшем унтер-офицере Григории Тиколаеве (по кличке Воркот), старшине сигнальщиков, об унтер-офицере Николае Кузьмиче Пикове, вахтенном офицере (кондукторе сигнальщиков). О Макаре Завьюжном, вольноопределяющимся, старшем писаре.

А так же о кадете Ефиме Шихмане, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, вахтенном офицере, о мичмане Юрии Андреевиче Скороходове, вахтенном начальнике, командире носового плутонга, о Викторе Гусакове, унтер-офицере 1-й статьи, старшем радисте.

А также о старшем унтер-офицере Викторе Ивановиче Головине, старшем боцмане.

Упоминаются: Виктор Ходулин, фельдфебель, старшина гальванеров; Николай Кузьмич Гордин, фельдфебель, старшина палубных матросов 1-й роты; Иван Берестнев (настоящее имя Иван Зацепин, кличка Зацеп), вор, палубный матрос 1-й роты; корабельный кот Гюйс; Игнат Конюшинин, матрос 2-й статьи, помощник радиста; Лев Львович Васильев третий, старший лейтенант, минный офицер; Анатолий Федотов второй, фельдфебель, старшина рулевых; Григорий Таранец, курсант на выпуске, инженер-электрик, машинный кондуктор, палубный фельдфебель; Артур Модестович Рябинин, курсант на выпуске, кондуктор гальванеров.

Атлантический океан встретил линкор чистым небом. Тучи, сопровождавшие корабль два последних дня, совершенно рассеялись, ветер сменился на южный и унес туман, севший на воду к концу ночи.

Скользя по волнам, задышал полной грудью. Он любил океаны. Особенно Атлантику. В Индийском слишком жарко. В Тихом одолевали шторма, дым вулканов… именно тот дым помнился дольше всего. Не пережитые бури и вода, катящаяся по палубе мощными бурунами, а тот вроде бы безвредный дым на горизонте. Вулканы дымились на Камчатке, на Гавайях, рядом с Сингапуром…

Сейчас впереди ждал другой дым — дым войны. Пороховая гарь, разогретые стволы, пахнущие горячим металлом, водяной пар, сбрасываемый перегретым котлом…

Он помнил сломанные вентиляторы, неспособные выгнать грязный воздух из трюмов и орудийных палуб, казематов, барбетов…

Вспомнил огонь, пожирающий краску на переборках. Снаряд, что пробил борт насквозь и взорвался, убивая…

Снова такое?

И не избежать…

Или можно?

В кубриках слышатся разговоры о курсе «вест».

Но капитан ведет корабль на норд-вест. Домой…

Хочет ли он домой? Туда, где война.

*****

Веленский замер рядом со своей каютой. Прислонился к нагретой солнцем стене. Смотрел на блики, прыгающие по воде. Дым…

Встречным курсом, но значительно южнее шел пароход. Уже можно различить две трубы, палубную настройку, светлый корпус… Скорее всего пассажирский. Или смешанный класс… Не военный, что радовало. Веленский облегченно вздохнул. Корабль под ним тоже вздохнул. В очень уж нехорошее время идут они здесь. Всего можно ожидать…

Корабль качнулся на волне. Будто мягкая кошачья лапа прошлась по затылку: не боись, мол, выдюжим.

*****

Когда, едва линкор ошвартовался у британской крепости, к нему подошел Пиков, Воркот испугался. Появление на корабле Зацепа взбудоражило и вселило неуверенность. Что если бывший подельник пожелал выслужиться и сдал его? Григорий Тиколаев, пять лет назад отзывавшийся на имя Георгий и носивший фамилию Николаев, едва сдержал дрожь.

Хотя за ним не числилось никаких прегрешений, но исчезновение вещей намекало на воровство. На кого его валить, как не на бывшего форточника? Он честно признался во всем Пикову, когда тот три года назад стал кондуктором сигнальщиков. Хотел, чтобы новое начальство, показавшееся заслуживающим доверия, в его намерениях не сомневалось.

Вот только пропавшие вещи… да еще те сигнальные флаги, которые так и не удалось отстирать от странных разводов, вселяли неуверенность в сохранности прежнего положения. Он все время был у Пикова на хорошем счету, а теперь… Кто знает, о чем унтер-офицер разговор заведет?

Те флаги… Соль ли въелась или мазут попал, на трех флажках грязь не отходила. А может, и техническая вода, прошедшая через котлы, мешала. В Ла-Валетте сделал попытку попасть на берег и там постирушку устроить, но никто ему не позволил. Здесь даже не заикался. В Пирее надо было… Но то, что флажки в разводах, обнаружилось при аврале, когда Пирей давно скрылся за горизонтом.

Однако Пиков завел разговор о другом.

— Тиколаев, ты самый опытный из моей команды, — сказал он. — Капитан по моей рекомендации принял решение назначить тебя старшиной сигнальщиков. Считай, чин фельдфебеля за тобой. Только ответственность у тебя будет как у кондуктора — я-то эту должность исполнять уже не смогу в полной мере. Помогу, конечно. Только на многое не рассчитывай. Справишься?

— Так точно! — что еще отвечать на такой вопрос? — Двоих новеньких, что вы учить начали… — закончить фразу Пиков ему не дал.

— Доучишь. Но на сигналы их ставить только с кем-то опытным. И… — унтер-офицер помедлил и произнес со значением: — Повторите английскую флажную азбуку, она чуть от нашей отличается. Я тебе рассказывал. Пойдем конвоем. С британцами. И общение между кораблями только флагами. Потому… Капитан сильно на нас с тобой надеется.

Разговор шел совсем не так, как предполагал Воркот, о его прежних умениях Пиков не вспомнил, кражи не повесил, однако… флажки же. Надо виниться.

— Ваше благородие, — выдавил Воркот, — моя вина, не доглядел. Три флага в разводах и пятнах, такие вывешивать, — сглотнул, набираясь смелости, — нельзя. Остальные тоже были, но я их почистил. А эти три…

— Что предлагаешь?

— Их бы в чистенькой воде простирнуть… Ваше благородие, не извольте сомневаться, никаких тайных планов у меня нет.

— Нижним чинам на берег нельзя, — Пиков пристально глядел на Воркота. — Но ты сейчас старшина, и дело у тебя нужное. Однако я помню, что со вторым комплектом флагов случилось.

Ох! Прошлой осенью прежний подшкипер сменял те флажки на выпивку. Кто позарился на такое, дознаться не удалось. Сам подшкипер мало что помнил, ссылался на девчонку, вроде бы цыганку. Но верить ему…

Новые флажки взамен утраченных были заказаны, подшкипер пошел под суд. Вот только… то ли заказ потерялся, то ли ушел кому-то нуждавшемуся сильнее, но идти в поход пришлось с одним комплектом. Да и тот… сейчас целым не был.

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие, — проговорил Воркот, глядя Пикову в глаза, — Я тоже помню и небрежения к корабельному имуществу не допущу.

— Хорошо, завтра… или скорее всего послезавтра баталеры с ревизором в крепость едут. За снарядами. Анисима Григорьевича я попрошу тебя в тамошнюю прачечную определить. Время у тебя — пока снаряды из крепости забирают. Успеешь?

— Так точно. Должен.

— Мыло прямо сейчас у старшего кока возьми. Скажи, вахтенный офицер велел. И еще одно… Ты теперь — старшина. Потому, как вернешься с берега, перебирайся в четвертый кубрик к другим старшинам. Там места свободные есть.

Сейчас, стоя на марсе и следя, как вывешивает флаги его подчиненный, Воркот дышал полной грудью. Пятна удалось вывести. Прачка из крепости подсказала, как с ними обходиться и средство из своих запасов выделила. Воркот понял, что ей приглянулся, вот только реализовывать свою «победу» было некогда. Ну, даст Бог, повезет в следующем рейсе. После войны…

Вот только… сколько времени та продлится? Дождется ли его прачка?

Думать о затяжной сваре не хотелось. Вчера в кубрике старшин о том разговор Ходулин с Гординым завели. Спорили. Один настаивал на войне до победного конца, второй утверждал, что замиряться надо. Но не с богатеями. Солдат с солдатом должны мир установить. А богатеи, коль захотят, то пусть воюют друг с другом. Но не руками рабочих и крестьян. И вообще богатеев, заводчиков всяких и банкиров надо спихнуть, а власть отдать… Вот тут оба сошлись на выборных, но из кого выбирать, опять заспорили. Воркоту это надоело, он ушел, якобы покурить, хотя как попал на корабль, так бросил.

Зачем здесь курить, только воздух портить, а он здесь необыкновенный! Дышать — не надышаться! Ни в одном городском парке такого не сыщешь. Цветы… это для женщин. Для настоящих мужчин должно быть — море!

Или океан! Доводилось уже здесь ходить. И в Индийский однажды попал. Недалеко, вдоль персидских берегов, потом до Мумбаи… Волнение там муторное. Многих укачивало. Но не Воркота. Его никакая качка не брала. Даже на марсе, когда корабль с волны на волну перекатывается, и надо за линией горизонта следить, которая тоже колыхается.

Он не сомлел и не дергался даже при семибалльном шторме. Большего пока испытать не вышло. Но дернулся, поймав недобрый взгляд, когда вернулся из крепости на корабль. Больно его бывший подельник смотрел многообещающе. Узнал…

И явно чего-то хотел.

*****

Беспокойство подкралось с вечера. Макар не мог понять, в чем дело. Будто внутри натянулась струна, грозя порваться и выдать звук, хорошо если только по-настоящему порванной гитарной струны, а не звон пожарного колокола или трескучий громовой раскат. Потому, проснувшись по горну, заставил себя придумать занятие, выгнавшее его из каюты в туман и сумрак.

Архив. Три дня туда не заглядывал. На стоянке было не до изучения документов. Макар уже посмотрел дела матросов, отложил пять, вызвавших подозрение. Надо бы еще старшин и кондукторов проверить. Пока есть время. Срочных заданий от начальства на сегодня нет. Бумаги по закупкам он еще вчера оформил. Севастьянов его похвалил, мол, правильно сделал, что баланс подвел. Подшкиперу и старшине баталеров легче будет отчет составлять.

Закупок и поставок в счет оплаты проводки кораблей в Гибралтаре вышло много. Записок и бланков ему сдали больше двадцати. Повезло, что не все сразу. Часть до обеда в первый же день. А потом… На стоянке работы хватало и без того отчета. Требовалось оформить документы на переводы по должностям и бумаги на присвоение нового чина. А их надо по всем правилам оформлять. Запасливый Голотьба сохранил у себя черновики подобных документов по переводам в Севастополе, чем сильно облегчил Захару задачу. Но писанины получилось много. Теперь все закончилось. Остались только ежедневные работы по росписи вахт и смен. Но с этим и простой писарь справится — рука у Голытьбы на такое набита.

Вошел в архив и застыл. Прямо за дверью, на полу лежал лист бумаги, исписанный гимназическим почерком. Аккуратненько так, будто писавший старался ни помарок, ни ошибок не допустить, дабы учитель не ругался. Буквы ровненькие, кругленькие, словно прилежный ученик их выводил. Матросы так не пишут, а старшины и офицеры уже забыли те гимназические будни, изображать школяров не будут. Кто?

Это был первый вопрос. Второй: зачем этот лист сюда подброшен и когда?

Потому как гимназистов на корабле нет. Даже Кныш из этого возраста вырос. В Гибралтаре гостей на корабле окромя пятерых англичан не наблюдалось, им такое подбрасывать незачем. В прежние визиты Макар этого листочка не заметил. А должен был, если он больше недели здесь лежит. Потому ответ на вопрос «когда?» был самым легким. На стоянке. Можно сказать, только что!

Зачем и кто? Для того, чтобы это определить, послание следует прочитать. Чем Макар и занялся. Сел за стол, разложил лист перед собой. Но сразу читать не стал. Сначала сам лист изучил и понял, что бумага взята на корабле, возможно, в этом самом архиве или в конторке. Они с Голытьбой на точно такой же бумаге все отчеты и списки писали. Взгляд сам собой переместился в конец текста. Опять по устоявшейся привычке. Подпись хотелось изучить прежде самого текста.

Прочитав последнюю строчку, хмыкнул, губы сами расползлись в улыбке. Находчивый осведомитель! Без подписи бумагу не оставил, известно ему, что анонимным посланиям доверия нет, но истинное имя скрыл за излишними пояснениями и подробностями: «Пишет вам Корабельное привидение, подлинное имя которого наглые воры пытаются запятнать свалив на него все кражи, как прежние так и будущие. Попрошу отнестись серьезно к изложенному и принять меры, дабы честное имя не было излишне запятнано».

Хитро! То, что имя теми самыми кражами запятнано, ясно без уточнений. Но вот излишних пятен на нем писавший не хочет. Понять это можно.

Теперь надо с содержанием послания ознакомиться.

Ознакомился и откинулся на стуле. С воровским жаргоном Макар был знаком. Ошибки в написании некоторых слов, говорили о том, что писавший их до этого, если и слышал, то регулярно не употреблял. Информация была тревожащей и к удивлению касалась не только краж, но и той противоправной деятельности, ради поиска которой сам Макар попал на этот корабль. Понять бы еще, кто эти Матвей и Зацеп. Матвеев в команде среди матросов то ли восемь, то ли девять. Еще двое в старшинах. Зацеп?

Быстро просмотрев списки, Макар понял, что никого с «цепляющей» фамилией в команде нет. Но воровская кличка появляется, бывает, без всякой связи с фамилией. Не было и Матвея среди тех матросов, дела которых вызывали подозрение.

Все просто «отлично»! Предупреждение от привидения получено, однако никакой пользы Матвею оно не принесло.

Однако насторожило. Не о том ли столовом серебре речь, что хранится на обворованном складе? Следует, пожалуй, его из ящика переместить… куда-нибудь в более надежное место, а в ящик запихнуть никому не нужный лом.

Надо договориться с Носовым и потихоньку это провернуть. А еще поговорить с Тиколаевым. Пиков его охарактеризовал как честного парня. Но к самому Пикову Макар доверия не питает. Надо бы точки над «ё» расставить окончательно.

Два дела намечены. Однако и от третьего, ради которого он сюда пришел, Макар отказываться не собирался. Первым раскрыл дело того самого Тиколаева, с недавних пор старшины сигнальщиков.

Вчитался, пытаясь уловить все, что спрятано в коротких строчках характеристики. То, что парень сам признался в воровском прошлом и смене имени, понравилось. Обратил внимание, что нареканий по службе за три года нет. Только поощрения. Не за красивые глаза и тайные убеждения, как вначале подозревал Макар, Пиков его старшиной назначил. Кроме исполнительности и обучаемости зоркость у парня выше средней, а еще умение видеть в темноте. Оба качества для сигнальщика и марсового наиважнейшие.

Что касается, Корабельного привидения… Кто это такой, кстати? Не просто так он себе это прозвище придумал. Слышал, что его так называют? Кого — его? Об этом и о его записке надо поразмыслить. Версии были, как и способы приоткрыть завесу тайны. Вот только… До Лиссабона сделать ничего не получится. Не успеть. Ну кроме подмены столового серебра. Этим Макар сегодня же озаботится.

*****

Триста миль отделяющих Британский Гибралтар от Лиссабона, Веленский надеялся преодолеть за сутки, ну, может, потребуется чуть поболее. Если волна на нос пойдет. Одиннадцать узлов ночью могли обеспечить машины всех кораблей, а днем, если погода будет благоприятствовать, можно попробовать увеличить ход до тринадцати. Это с учетом того, что благодарный комендант порта отправил с ними лоцмана, и первые тридцать миль караван прошел под его бдительным оком меньше, чем за три часа. Капитаны, обещавшие выполнять все распоряжения, не обманули — из строя никто не выпал, отставших не было. Пожелав всем счастливого плавания и пересев на свой катер, лоцман отбыл в сторону затянутого туманом берега, посоветовав до траверза[1] мыса Сан-Висенти держать курс пол румба к норду от веста, а потом повернуть на норд. Акимушкин был с ним согласен — ночью такой курс был самым безопасным. Пропустив вперед сопровождаемые суда, идущие кильватерным строем[2], «Новый Орел» пошел концевым.

Туман сгустился под утро, но первые солнечные лучи разбили его на длинные, лохматые полосы. Услышав «зарю», Веленский вылез из постели и подошел к иллюминатору. Было еще темно, но за кормой небо уже посветлело. Туманные шлейфы весели над водой, но над головой небо было чистым. Даже звездочки ободряюще подмигивали капитану. Поежившись, он вернулся в кровать, решив еще часок подремать. Если что случится, его разбудят. Но сон не шел, тревога проснулась по горну и дремать не желала.

В пять сорок капитан поднялся в походную рубку. Восток алел, весь в разорванных тучах, полосы тумана тянулись от невидимого берега Европы, а прямо по курсу небо было безоблачным. Поддерживать одиннадцать узлов всю ночь не удалось. К часу пополуночи туман сгустился так, что Корш, выполнявший обязанности вахтенного начальника, решил, что слишком опасно продолжать движение с такой скоростью. С этим согласились и другие капитаны. В час тридцать колонна довольно слаженно выполнила снижение скорости до восьми узлов.

Увидев поднимающегося в походную рубку капитана, Скороходов, сменивший к этому времени старшего лейтенанта, обрадовался. Он уже получил два семафора от пароходов, которые шли в голове колонны, с просьбойувеличить скорость, но отдавать такое распоряжение без старших офицеров не решился. Веленский, окинув взглядом окружающее пространство, признал предложение обоснованным и приказал передать сигнал на корабли о переходе на скорость одиннадцать с половиной узлов ровно через полчаса и одновременно по машинному телеграфу выставил собственную скорость в двенадцать с половиной узлов. Шихман по телефону связался с дежурившим у машины Коттом, потом удостоверился, что сигнал поднят.

— Курс — норд-ост семьдесят восемь градусов, — дал команду Веленский рулевому и минут десять наблюдал, как уходит в сторону кильватерная струя идущего последним испанского пассажирского парохода.

— Вернуться на прежний курс, — новая команда была отдана, когда «Новый Орел» почти догнал «Инфанту Изабеллу» на расходящихся курсах.

К назначенному времени больше половины сопровождаемых кораблей остались за кормой. Теперь, когда «Новый Орел» прикрывал колонну гражданских со стороны открытого океана и возможного направления атаки, Веленский был спокоен. Почти.

— Усилить команду сигнальщиков, — отдал он распоряжение Шихману, — пусть дежурят на каждом марсе по двое.

— Уже сделано, господин капитан. Я, как развиднелось, посадил на второй марс наблюдателя следить за горизонтом по корме. А час назад, решил, что один за всем горизонтом не усмотрит.

Веленский кивнул, одобряя, и, помолчав, продолжил:

— Через пять минут передайте флажным семафором — радиопереговоров ни с кем не вести, в колонне обмениваться сообщениями, вывешивая флаги. При необходимости — использовать английскую флажную азбуку. И строй не покидать. Ни при каких условиях.

В переходе с гражданскими Веленский участвовал всего один раз — на Дальнем Востоке. Но там были все свои. Трудно предсказывать, чего ждать от этой разношерстной команды. Но все прошло даже лучше, чем можно было предполагать. Возможный противник не появился. Отставших не было.

В аванпорт Лиссабона колонна вошла в сумерках, снизив скорость только уже в виду маяка. Их сразу заметили и, похоже, ждали, не прошло и пятнадцати минут, как лоцманский катер вынырнул из-за насыпного мола и устремился к «Новому Орлу».

*****

В порту простояли больше двух суток, и Виктор не торопясь заменил все телефонные провода. Как погрызенные настырными крысами, не попавшимися в лапы Гюйса, так и порванные неаккуратным обращением. Последних было гораздо больше. Кот со своими обязанностями справлялся не в пример лучше некоторых. Даже ненужный никому провод в кормовой башне, теперь не болтался на ветру, а был аккуратно снят и спрятан. Его, по всей видимости, перетерли еще в Севастополе, когда закрывали главный калибр. Бегали туда-сюда, хлопали крышкой люка и не заметили, что выбили провод из крепления и повредили изоляцию, а потом свежий ветер на подходе к Гибралтару завершил дело. Надо было сразу его снять… да руки у него одни. Свои. На помощь других электриков рассчитывать не стоит. Это он уже понял. Им бы со своими непосредственными обязанностями справиться: мало грамотных специалистов на корабле осталось. А неграмотные только хуже сделают. Лучше их к такому делу не допускать. Ему же ремонт делать по судовой роли положено — так Васильев третий еще в Севастополе заявил.

Виктор заканчивал обходить корабль. Он искал места, где может возникнуть авария, особенно во время шторма. Заниматься гаданиями не нравилось, но на этом поиске сильно настаивал старший боцман. Так и сказал: «Ты уж все свое хозяйство проверь, и гальванеров надоумь, как такую же проверку организовать. Старшине я их говорил, но он нос задирает, мол, у меня свое начальство есть. Только это начальство, через Бискай, как я понял, не ходило. Васильев третий до нас служил в Тихоокеанском флоте. А там порядки, видно, другие. Капитану я на то укажу, но у него пока нет времени этим заняться. На берегу какая-то заморочка случилась. Да что я тебе объясняю! Ну… помоги, чем можешь. Не дело, коли что-то не по штату работать начнет. Ты, Витенька, получается, единственный специалист. На тебя одна надежда».

Хоть и не любит Гусаков с большими напряжениями и токами дело иметь, но такое мнение о себе услышать приятно. Перемещаясь по кораблю, проверил и чужие цепи. Гальванерам пальцем ткнул. Те не обиделись, побежали менять. Еще бы Васильев третий его за человека считал, а то, даже когда приказ отдает, смотрит, будто на пустое место, и губы брезгливо поджимает. Вот инженер по электрооборудованию на линкоре теперь грамотный, за своим хозяйством следит. Бдит, как сказала бы жена начальника курсов. Вспомнив ее, Виктор поежился. Или это от ветра?

Покосившись на фок-мачту — не сбили ли опять тот провод, Гусаков с трудом сдержал рвущийся наружу стон — провод болтался. Будто нарочно кто его обдирает! Сейчас Виктор уже был готов понять прежнего радиотелеграфиста. От такой работы не только запьешь… Надо опять идти к шкиперу — краску выпрашивать. И как марсовые этот провод ободрать умудряются? Ну, куда это годится — и суток не прошло, как все исправил.

Хватит! Разнылся, как старая баба. Дело надо делать, а не себя жалеть. Ну, сползает кто-то по трапу, цепляясь за все и вся. Значит — высоты боится, а признаться в этом — еще страшнее. Засмеют. Но старшине сигнальщиков надо о том сказать. Ну как тот страх всем боком выйдет.

Крепя провод, Гусаков вспомнил свое общение с командой телефонистов и скривился не хуже своего начальника.

Минного офицера тоже понять можно. С подобными работничками и не так смотреть научишься. А Виктор еще удивлялся, почему тот не пожелал выделить ему в помощь ни одного из этой братии. Такие способны только каналы переключать и ключом молотить на самой малой скорости. Исполнители «подай, поднеси» и только. Даже грамотно неисправность указать и то не могут. Талдычат: «не работает» или еще лучше: «черт его знает, почему сигнала нет». А чтобы тестированием цепей, а потом и их ремонтом заняться самостоятельно — один ответ: «не обучен». Правда, когда четко сказал: «Заменить телефонный провод от брашпиля[3] до первой клеммы на броневой палубе», — все сделали правильно. Он не пустил на самотек — проверил.

А вот с Конюшининым у них неплохо стало получаться. Парень оказался понятливый и с инициативой, а самое главное — памятливый. Некоторые вещи даже лучше Виктора помнил и точки-тире, английские буквы обозначающие, заучил быстро. С языком у него, правда, туговато. Ну, это дело наживное. С немецким — получше, надо его и в этой азбуке поднатаскать. И на берег бы сводить хорошо, а то парень кроме своего села да Севастополя почитай ни одного города не видел. А Севастополь — чего особенного. То же село — каменных домов раз-два и обчелся. Все больше мазанки и сакли. В Балаклаве, правда, богатеи особняков понастроили, но в остальном…

Имеет Игнашка основание свое село «почти городом» величать.

Зайдя в радиорубку, Гусаков взглянул на спящего после ночного бдения сменщика. Тот лежал, смешно поджав губы и подложив ладошку под щеку. Совсем мальчишка. Как-то он себя в шторм поведет. Некоторые первый раз так робеют, что всякий ум у них отшибает, и все из рук валится. Сам он, помнится…

Чего гадать — поживем-увидим. Чтоб Бискай миновать при гладкой воде, такого еще не бывало.

*****

Старший боцман нашел капитана на баке сидящим на легком складном стульчике, полученном в качестве одного из презентов от благодарного коменданта Гибралтарского порта.

— Ваше высокоблагородие, господин капитан, разрешите обратиться?

— Я вас слушаю.

— Господин капитан, прошу вашего разрешения перевести старшину рулевых фельдфебеля Анатолия Федотова второго в рулевые кондукторы.

— У тебя же был гардемарин в этой должности.

— Был, да в Севастополе сплыл. Следующего, который на его место встал, вы в штурмана определили. Теперь кондуктором — курсант, Артур Рябинин. Вот только он совсем для этой должности не годится. Старший офицер хочет поставить рулевым кондуктором Григория Таранца, тоже курсанта — на выпуске, но Копылов его не отдает. Мол, уйдет Таранец, машины на палубе без присмотра останутся, а тот курсант еще и в электрике сильно хорошо понимает. Вот и прошу я утвердить этого курсанта в должности машинного кондуктора с выполнением обязанностей фельдфебеля по правому борту. Артура же Рябинина минный офицер просит в свое хозяйство. И я не возражаю. Мне бы Федотова — в рулевые.

— Не потянул курсант рулежку?

Боцман слегка шевельнул плечами и, поддавшись настроению командира, отвернулся и пробормотал.

— Гонору много, а дела… С людьми груб. Да и на мостике появляется… хорошо если раз за вахту. Пусть у Васильева на гальванерах тренируется. Я его хочу еще в обучении малограмотных задействовать. С ними научится к людям правильно относиться. Если научится. Рано ему еще на мостик, — последние две фразы буркнул себе под нос, но Веленский услышал.

— А Федотову не рано?

— Анатолий дело знает, за него болеет. И с людьми легко контакт находит.

— А учить других сможет? Ему в этой должности со снегом на берегу рулевых к службе готовить.

— Сможет.

Капитан поднялся на ноги, расправил плечи, встал напротив мгновенно подтянувшегося боцмана и приказал:

— Утвердить курсанта на выпуске Григория Таранца в должности машинного кондуктора палубного с выполнением обязанностей фельдфебеля по правому борту. Старшину первой статьи Анатолия Федотова второго назначить исполняющим обязанности кондуктора рулевых. Обоих — с испытательным сроком два месяца. Приказ вступает в силу по выходу из Лиссабона. Насчет Рябинина я уточню у Льва Львовича, когда он с берега вернется, — опускаясь обратно на стульчик, Веленский добавил уже без командных ноток в голосе. — Бумагу ревизор тебе вечером оформит. Посидишь со мной, если дел срочных нет?

— Отчего не посидеть. Посижу, — проговорил боцман, но остался стоять, только сменил позу на более вольную.

— Скажи-ка мне вот что, Иваныч, какие впечатления у тебя от похода?

— Нормально идем. Ребятки работают, службу тянут. Не у всех все получается, но…

— Я не об этом. Мне важнее настрой. Боятся люди или… — капитан не договорил и заглянул боцману в глаза. Тот взгляд выдержал.

— Скорее «или». Настрой боевой. Почти у всех. Имеются, правда, личности, которые воду мутят. Но пока — несерьезно как-то… Плохо, что большая половина команды по-настоящему пороха не нюхала. Хорохорятся, но что на деле выйдет — не ясно. Бог ведает… Работу все исполнять приучены — и то ладно. А в остальном — будущее покажет.

— Будущее покажет, — повторил капитан.

Помолчали.

Шаркнула волна, удалив в борт, стукнула дверь камбуза, скрежетнул скребок в руках, матроса, счищающего облупившуюся краску с леера, до них в Гибралтаре руки не дошли, скрипнула, разворачиваясь, стрела лебедки. В звуках послышались слова: «будущее по-каж-жет».

Веленский окинул взглядом свежеокрашенную палубу на баке, зачехленные на время стоянки грозные стволы главного калибра над головой, небо и чаек, пикирующих за рыбой. Взгляд зацепился за разложенные для просушки бухты канатов и одеяла.

— Виктор Иванович, ты мне объясни, почему полную уборку на всех палубах сегодня не устроил? Пока в порту прохлаждаемся, всем полезно было бы в своем хозяйстве порядок навести.

— Погодить надо маленько. Два аврала провели, пока хватит. Вот шторм ребятишек потреплет, снаряжение раскидает. А если подтопит слегка — совсем хорошо.

— Думаешь, корпус шторма не выдержит?

— Почему не выдержит? Должен. И небрежения не допускаю. Но кто-нибудь или иллюминатор, или люк обязательно задраить забудет. По неопытности или на других понадеется. Без этого, сами знаете, ни один поход не бывает.

— На берегу все были?

— Все. Кроме тех, кто в небрежении своими обязанностями отмечен. Но таких всего три человека. А что там случилось-то? Не секрет?

— Драка. Местные что-то не поделили. Наши… скажем так — мимо проходили. Но силушку молодецкую показали. Раскидали драчунов и держали, пока стражи порядка не появились. Разрулили… Но давай-ка после обеда спусти четыре шлюпки и соревнования по гребле устрой. Некоторые матросы в Гибралтаре слегка веслами помахали. А здесь баталеры только первый день активно на берег ходили. Пусть лучше так силой меряются.

— Будет сделано, Сергей Сергеевич.

— И придумай людям на вечер какое-нибудь занятие, чтобы без дела не болтались. По кораблю у тебя вроде все работы переделаны.

— Так точно! Придумаю.

Помолчали.

Над головой протяжно вскрикнула чайка, ей ответил противный скрип петель люка, глухой удар чего-то тяжелого о борт. Чуть слышная забористая ругань заставила боцмана нахмуриться. Не любил он такого.

— С погрузкой как? — спросил он. — Матросики, что на лебедках, уже стонут.

— Почти закончили. Последний транспорт, — Веленский двинул головой в сторону ругани и застывшей стрелы лебедки. — Для новеньких — полезно. Но пусть языки попридержат. А энергию потратят. Тем, что сегодня работают, завтра на берег — гулять…

— Языки… если только отрезать — у них мат вместо междометий, — вздохнул боцман. — Дерёвня! Не перегрузишь корабль? Не много нахватал?

Головин проводил взглядом платформу, поднимающую на борт очередную партию снарядов. Капитан, проследив за его взглядом, усмехнулся, пропустив вольное обращение старшего боцмана, и ответил так же неофициально:

— Не переживай, Иваныч. Запас карман не тянет. Выйдем на траверс Финистерры — постреляем для тренировки. Теперь можно будет в комендорской стрельбе полным боевым снарядом практику сделать, а не болванками, как в Тирренском море. И уголь с палубы уберем. Пока рогожей кучи прикрой, чтобы ветром не разметало.

— Угля-то до Кронштадта хватит?

— Должно, но на следующей стоянке еще прихватим. Британцы зазывают в Портсмут. Но лучше бы в Дувре стать. В Портсмуте почти весь королевский флот стоит. Зачем нам туда лезть? Можно бы в Портленд, но он далеко от Па-де-Кале.

— Не перемудришь, Сергеич? — оглянувшись, не услышал бы кто, вполголоса спросил Головин.

— На войну идем. Сам же рассказывал, о чем в Лиссабоне болтали.

Боцман, накануне ходивший в увольнение на берег, пожал плечами:

— В любом порту болтают сверх меры. Только верить всему…

— Ты поверил. Иначе не стал бы воздух сотрясать, мне о том рассказывая.

— Поверил, — боцман присел на палубу рядом со стулом командира и, взглянув на тесную от кораблей акваторию, добавил, — больно лакомый кусок мы за собой тащим.

— Очень лакомый.

— Отпугнуть хочешь?

— И это тоже. Но главное, чтобы новички в настоящем бою с непривычки не напутали.

— И робу не испортили, — усмехнулся боцман.

— Это — тоже, — рассмеялся капитан.

Молчание, опять повисшее над верхней палубой, не было тревожным.

Как и тишина.

[1] траверз — линия, перпендикулярная курсу судна и соединяющая его с указанной точкой.

[2] кильватерный строй — корабли идут в линию, строго друг за другом на определенном расстоянии.

[3] брашпиль — механизм подъема якоря, по сути — лебедка.

Глава 16. Стреляли...

Глава о линкоре, его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о корабельном коте Гюйсе, увидевшем привидение. О гардемарине Александре Александровиче Гае по прозвищу Ал-Ал, курсанте 6-й роты, штурмане на вахте, об унте-офицере Николае Кузьмиче Пикове, вахтенном офицере и о помощнике капитана Эльдаре Ипполитовиче Бельском, капитане 2-го ранга, старшем офицере. О лейтенанте Оскаре Григорьевиче Лозице, старшем артиллеристском офицере, об унтер-офицере Михаиле Ивановиче Стародубцеве, боцмане 1-й роты, боцмане на вахте, о кадете Ефиме Шихмане, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, вахтенном офицере, тренере абордажной команды, палубном офицере, о штабс-капитане Гаврииле Тимофеевиче Осипове, начальнике дальномерного пункта, ротном командире 2-й роты, о младшем унтер-офицере Алексее Федотове первом, старшем комендоре носового плутонга, о гардемарине Константине Сергеевиче Курочкине третьем, курсанте 6-й роты Морского Корпуса, командире кормового плутонга, о мичмане Юрии Андреевиче Скороходове, вахтенном офицере, командире носового плутонга, о гардемарине на практике Аркадии Борисовиче Куракине, артиллеристском офицере, командире носовой башни, о старшем радисте Викторе Гусакове, унтер-офицере 1-й статьи.

Кроме того об унтер-офицере Тарасе Васильевиче Сергиенко, боцмане 2-й роты, о старшине рулевых Анатолии Федотове втором, фельдфебеле, о Николе Нечипоренко , младшем унтер-офицере, старшине минеров, об Игнате Конюшинине, матросе 2-й статьи, помощнике радиста, о старшем лейтенанте Льве Львовиче Васильеве третьем, минном офицере и о привидении из кормового барбета.

Вышли со стоянки на следующий день сразу после обеда. Могли бы и раньше, но капитаны двенадцати кораблей никак не могли выяснить порядок следования. Поставленный первым французский пакетбот, норовил уйти на последнее место, считая первое слишком опасным. А британская «Принцесса Элиза» хотела переместиться в головные, ее капитан плевал на опасность, но считал унизительным для себя плестись в хвосте. Веленский пытался уговорить спорщиков, мотивируя свой план движения мощностью машин, но, в конце концов, поняв невозможность договориться с этой парой по-хорошему, поменял их корабли местами. Но потребовал у всех капитанов строго соблюдать скорость движения, не нарушать строй и не путать мателоты[1] при перемене курса.

С выбором скорости тоже возникла проблема. Машины двух пакетботов и одного колесного грузового парохода не могли обеспечить больше двенадцати узлов. Капитаны остальных считали ниже своего достоинства делать меньше четырнадцати. Веленский заявил, что скорость конвоя будет такая, какую установит он, а все, кто перегнал строй или отстал, теряют право защиты, чем породил новые споры. Особенно противились капитаны тихоходных судов. Веленский поспешил их успокоить, сказав, что возможности их кораблей будут учтены. Когда готов был вспыхнуть спор теперь уже с капитанами пассажирских судов, не желающих идти с подветренной стороны от дымящего линкора, положил ему конец начальник порта, мягко заметив, что он никого не гонит, места у него много, платите за стоянку и сидите хоть до второго пришествия.

В одиннадцать тридцать четырнадцать кораблей покинули Лиссабон и прошли аванпорт со скоростью десять узлов. Последним присоединился грузопассажирский пароход, направляющийся в Бильбао. Веленский посчитал это добрым предзнаменованием, хотя он сам число «тринадцать» любил, но опасался суеверий, с ним связанных. «Новый Орел» шел последним. Трехбальный ветер гнал волну от берега, небо было чистым, только над мысом Рока висели белые громады, напоминающие заснеженные вершины гор. Тройка лоцманов покинула корабли через час после выхода, задав курс один румб к зюйду от веста, и настоятельно советовала всем следовать им не менее полутора часов. Вторая часть опасного похода начиналась.

Веленский проводил взглядом катер, увозивший лоцмана, и навел бинокль на близкий берег. Белые лоскутки парусов рыбачьих баркасов скользили над водой между кораблями и желтым песчаным пляжем. Солнце ярко освещало скалы, и они сияли, будто покрытые льдом. Блики скакали по волнам, слепили глаза. А если посмотреть прямо вниз, под левый борт, мелкие песчинки золотыми искорками ныряли в глубину и всплывали к поверхности. Жара и безоблачное небо. Спокойно, красиво, тихо. Волны катились пологие и длинные, баламутя песок и неся его прочь.

Расслабляться не след. Отмель за мысом Рока довольно далеко уходила в океан, и не воспользоваться рекомендацией лоцманов с наступлением отлива было недальновидно.

*****

Облака, висевшие над мысом Рока, напомнили Ал-Алу дам в летних пышных платьях, что сидели за столиками, вынесенными на улицу из маленького ресторанчика на набережной. Среди них он пытался угадать свою маму.

Вон то облачко, над которым плывет легкая дымка, подобная кружевному зонтику, что был в руках у Анастасии Ивановны в тот день, когда...

Волна плеснула о борт, напоминая Гаю, что он вовсе не в Гельсингфорсе, а на палубе корабля и ему предстоит скорый вызов к капитану, а потом… что уж выйдет — то выйдет.

Разжалования Ал-Ал не боялся. Дальше фронта не пошлют, а фронт этот в любую минуту может оказаться на палубе «Нового Орла». Но вот восстанавливать второй раз в Николаевском корпусе Гая никто не будет.

Второй раз… Тогда мама дошла до императрицы, и государь внял просьбе жены, а сейчас…

Но, оглядываясь на затянутый дымкой Лиссабон, Гай знал, что, даже осознавая все это, иначе поступить не смог бы.

Он и Акимушкин шли по узкой улочке с прилавками, поставленными у дверей. Друг задержался у одного из них, разглядывая выложенный там товар. Сейчас Гай не мог вспомнить, что привлекло внимание. Сзади раздавался громкий голос Курочкина и мягкий баритон Светлова, русские слова не путались в гомоне улочки, звучали отчетливо. Но разобрать их Гай не пытался, потому как из этого гомона выделил знакомый приказной тон. Совсем такой же, как прозвучал в тот далекий уже августовский день на набережной Гельсингфорса.

Взгляд метнулся к мысу Рока. Подходящее название для сложившейся ситуации. Рок настиг Ал-Ала у португальских берегов. И спасения он не видел. Рядом нет мамы, да и не стоит всю жизнь прятаться «за ее юбку», как выразился отец, со своей стороны тоже поспособствовав восстановлению сына в Морском Корпусе.

Воспоминания нахлынули волной. Представить маму на месте этой еще не старой женщины получилось очень легко, хотя ситуация была совсем не похожа. Здесь к пожилой, но еще симпатичной донне цеплялся наглый самоуверенный лавочник, а в Гельсингфорсе…

Тот вечер был самым обычным, душный августовский день закончился теплым мягким сумраком, упавшим на город, едва солнце скрылось за домами. С залива тянуло водорослями и рыбой, но все местные давно не обращали внимания на эти запахи, тем более что цветущие лилии и розы, стоило чуть отойти от парапета набережной, уверенно перебивали «плебейские» ароматы.

Скандал, разразившийся в конце весны, уже перестал волновать местное общество. Маме даже сочувствовали: без вины виноватая, мол. Муж взбрыкнул на пустом месте, вся история, в которую раздулись непроверенные байки, обернулась пшиком. Который пошипел-пошипел, да и угас за отсутствием новых даже не фактов, а тех же слухов.

Мать вела себя нарочито аккуратно и, зная всю подоплеку, Ал-Ал поражался ее выдержке. То, что она дала развод мужу по первому требованию, сначала подогрело слухи. Все были уверены, что она вскоре появится на людях с тем самым кавалером, которого приписал ей разгневанный супруг. Но сначала она почти не выходила на улицу, посещая все рауты только с тетей. Та жила в их доме уже давно и занималась присмотром за слишком бойкими детьми. Ал-Ал и его младшая сестра росли непоседами и авантюристами. А потом, когда закончились занятия в Морском Корпусе, ее сопровождал везде Ал-Ал.

Вот и тем днем они неспешно прогуливались по набережной Гельсингфорса, а потом он, разместив маму за столиком кафе, пошел взглянуть на новенькую яхту, швартующуюся к одному из причалов. Заметил происходящее, когда его вмешательство уже роли не сыграло. Вернее сыграло, но совсем не так, как он по неопытности рассчитывал.

— Ты бы, щенок, не лез не в свое дело. Твоя маменька сама знает, где ей надлежит быть, с кем и во сколько, — получил он в ответ на слишком робкую попытку, оградить маму от назревающего скандала.

Ал-Ала передернуло от такого обращения. Но следовало признать, что по сравнению с по-хозяйски положившим руку на плечо мамы иностранным военным, он тем щенком и выглядел. Распознать германский мундир Ал-Ал сразу не сумел. Угадал по лающему акценту, с которым произносились русские слова. Во взгляде матери плескалась тревога. Не за себя, за сына. Она считала его маленьким, заботилась… Эта забота с прошлой весны сидела в печенках: он кадет Морского Корпуса, а маменька его все дитем считает. Сейчас она только подогрела гнев на заграничного хлыща, который решил, что ему все дозволено. Кто он там? Княжеский сынок, что ли?

В то лето германские князья зачастили в Санкт-Петербург и соседний Гельсингфорс.

Ал-Ал вгляделся в темные силуэты. Не-ет!

Хуже не придумаешь…

Говорящий оказался вовсе даже не залетным немецким княжичем, тот стоял в сторонке и премерзко ухмылялся. Их знакомили неделю назад, но имя Ал-Алу не запомнилось. Сопровождающих его офицеров видел впервые. Вот один из них и решил, что ему все позволено. Германцы же признанные культурные европейцы, не то что российские «лапотники», пытавшиеся пролезть в Европу через прорубленное первым императором России окно. Сейчас, по мнению многих иностранцев, то окно в форточку превратилось.

На плечо Ал-Ала легла тяжелая рука. Вздрогнул и быстро повернулся. Рядом стоял помощник капитана. Тоже князь, но наш, русский.

— Не волнуйся, гардемарин, ничего тебе за ту драку не будет, — проговорил Бельский, не гладя на Гая. — Претензий от Лиссабонского начальства к нашим морякам не высказано. В полиции сказала, мол, все правильно сделали, этого лавочника со товарищами давно проучить следовало. Распоясался без меры. А сейчас за нарушение общественного порядка и оскорбление достоинства российских моряков, кое оскорбление заставило их применить силу, посидит в каталажке с недельку и отучится кулаками во все стороны размахивать. Еще и просили обиду на лиссабонцев не держать.

Гай невольно усмехнулся, кулаки у того лавочника были знатные. А по замашкам видно: привык, что ему отпор никто не дает, но Гай не только саблей махать обучен, кулачный бой ему тоже знаком не понаслышке. Да еще Курочкин с обслугой орудий из его плутонга подоспел. Заметил, что на Ал-Ала пятеро местных набросились. А что касается обиды, так скорее тем лавочникам следует обижаться, что их скрутили, а перед этим слегка отмутузили, чтобы неповадно было на женщин с кулаками набрасываться. А на русских офицеров — тем более.

В Гельсингфорсе все вышло наоборот. Виновным в оскорблении германцев, как и в последующей дуэли, сочли Ал-Ала. Адъютант — как оказалось, немецкого князя — отделался раной в плече. Гай удар подправил в последний момент. Понял, что за смерть противника на запрещенной для русских офицеров дуэли по головке не погладят. Его и так «не погладили», свалили на него всю вину, мол, сам пристал, к германцам, сам вызвал на дуэль…

Формально все так и было. Формально…

*****

За Гюйсом следили. Кот, нервно подергивая хвостом и полуприсев, замер под опущенными в нижнее положение стволами главного калибра.

Взгляд.

Эти глаза, которые смотрят на тебя, чего-то требуя, чего-то ожидая. Резко обернувшись, кот сделал вид, что у него зачесалась спина. Язык пару раз прошелся по шерсти, сгоняя несуществующее насекомое, а щелочки зрачков внимательно обшарили ют.

Чайка, севшая на леер, заставила присесть, напружинив лапы. Чаек Гюйс не любил. С детства помнил их сильные острые клювы. За такой начнешь охотиться — огребешь по полной. Еще и за борт свалишься. А в походе — это не у причала. Никто тебя спасать и вылавливать не будет.

Лучи солнца, отраженные блестящей медью, били в глаза, заставляя сильнее прижмуриться. И еще ветер. Он задувал в уши, проносил мимо мешанину ароматов — мужской одеколон, деготь, подсыхающая краска, сладковатые фрукты, морская вода, водоросли… и люди. Много людей.

Чего от него хотят? В чем он провинился?

Сзади!

Кот подпрыгнул, разворачиваясь. Выгнул спину и распушил хвост. Человеческие руки сграбастали в охапку, прижали к одежде. Не пошевельнуться.

Уф!

Запах давно немытого тела был знаком. И уже не страшно было проваливаться в темноту люка.

*****

Пиков потер усталые глаза. Высматривать на ночном горизонте искры, летящие из труб, которых нет, — занятие не для слабаков. Как там марсовые? Тиколаев хорошо с работой наверху управляется, грамотно смены подбирает, но дополнительный контроль не помешает. Хоть и меняются вперед — и, между прочим — назад смотрящие каждые полчаса, дежуря на мачтах по двое, но напряжение ожидаемой беды выматывает. Когда шли к Лиссабону, было легче.

Рассвет вяз в тучах, не спеша облегчить задачу. Слабые порывы ветра не в силах были разогнать сплошную пелену, с вечера начавшую затягивать небо. «Конские широты» не порадовали штилем, может, и «ревущие сороковые» без ураганов обойдутся. Но впереди Бискай. Мертвая зыбь, пришедшая с Атлантики, слегка покачивала тяжелый корабль. Еще сотня-другая миль — и «гнездо штормов» при такой волне может одарить встречей с «толчеёй». Та собьет ход и спутает строй. Как вчера говорил Корш, их длинному кораблю это порождение морской зыби не страшно, но коротким пакетботам высокие и крутые волны могут доставить неприятности. Впрочем, «Новому Орлу» тоже достанется, если фронт волны пойдет поперек курса…

Тьфу-тьфу-тьфу! — беду бы не накликать. Не ко времени такие мысли. Михаил воровато оглянулся и три раза стукнул кулаком по деревянной коробке нактоуза. Надо еще смены у рынды проверить. Если туман наползет, что при такой погоде вполне возможно, надо ставить на склянки опытных сигнальщиков. Как закончится вахта, Михаил возьмет Тиколаева и вместе с ним то расписание проверит. При таком строе, рынду в тумане должны соседи слышать.

Одно хорошо — вечером, самое позднее в начале «собачьей вахты» подойдут английские корабли. Гусаков вчера перед спуском флага принял радиосообщение от флагмана эскадры, шедшей в Средиземное море. Тот оказался в курсе договоренности с комендантом порта в британском Гибралтаре и был готов обеспечить конвоирование всех четырнадцати кораблей. Так что осталось недолго потерпеть.

Капитан надеялся получить свежие газеты со сводкой военных действий с фронтов, но Пикову это казалось не столь уж важным. На Кильском канале так и так германцы заправляют, русский корабль они через шлюзы не пропустят, идти надо будет через проливы, и на Балтике лучше забирать к северу — подальше от южного, теперь вражеского берега. Клайпеда и Лиепая для них недоступны. Надо держаться поближе к шведам…

Хотя… не его это дело. Капитану решать.

Что касается развития событий на сухопутных фронтах… что есть, то есть. Зачем забивать голову и мотать нервы попусту? Война, даже если его товарищи приложат максимум усилий и сумеют договориться с солдатами всех воюющих стран, за месяц не кончится. Да и как договариваться, если каждый одеяло мира в свою сторону тянет. Если у власть предержащих — одни обиды, то у простых людей — совсем другие. И не сказать, кто больше недоволен случившимся раскладом. Как тут договариваться?

Даже обещания мировой революции и разделения собственности богатеев не помогут. Как военный человек Пиков это прекрасно понимал, потому все надежды штатских товарищей на благоразумие и солидарность рабочих всех стран, внушали опасение. Как бы та «солидарность» боком не вышла. Ну сложим мы оружие и пойдем на мировую, а германцы и австрияки нас не поддержат. А британцы? Там рабочие, крестьяне и буржуа так перемешаны, что не поймешь, где пролетариат, а где собственник. Общался Пиков с британцами на фабрике, там каждый за свое место так держится, что полслова поперек начальства не скажет. Это вечером, в пабе, можно друзьям пожаловаться, а на работе… трудись и молчи в тряпочку.

На «Новом Орле» он уже убедился, похожая ситуация. Недовольных почти нет. А те, кто недоволен, недоволен вообще… по жизни. С такими только стихийный бунт затевать, а не грамотное свержение власти корабельных начальников. И зачем их свергать сейчас? Угля до другого берега Атлантики им хватит впритык, а там…

Там затевать революцию не хотелось. Лучше дома власть в чувство приводить. А не приведется — сшибать.

Вот только сшибать Бельского или Веленского вахтенный офицер был не готов. Они ему нравились. Оба. Каждый по-своему.

Пиков оглянулся на стоящего у противоположного борта Бельского. Вахтенный начальник был непривычно хмур. Его взгляд скользил по восточному горизонту, ловя признаки зарождающейся зари, метался среди темных силуэтов пароходов, несших только бортовые огни, и, замерев на бесполезных кормовых орудиях, начинал путь назад.

— Вы считаете, что пароходы слишком заметны? — Михаил не выдержал, очень уж тревожной была тишина, повисшая над мостиком.

Старший офицер мотнул головой, словно отгоняя настырную муху, но ответил. Правда, не Пикову, а, скорее, себе.

— Тревожно. Знаете, унтер-офицер, никогда мне не было так тревожно. Даже в Порт-Артуре…

— Есть основания?

— Да. Ночью получены два сообщения. И оба касаются нас.

— Гусаков на мостик ничего не приносил. Получены конкретные приказы?

— Нет. И срочного ничего нет, но… Французы передали, что десятого августа в Ла-Манше замечены германские подлодки, а британцы… Командир эскадры, идущей к нам, предложил держаться ближе к берегу.

— Но у берега нас легче обнаружить.

— Я тоже так считаю. Это просто рекомендация. Но… нас много и… слишком мы заметны.

Михаил повернулся и сам посмотрел на дымящие по правому борту транспорты. Их темные силуэты были хорошо различимы на фоне сереющего неба. Фонари на мачтах не зажигали, ни к чему было светиться полной иллюминацией. Но распознать конвой и отличить гражданские суда от военных достаточно легко. Хватало искр вовсю дымящих труб пакетботов. Да и силуэты были достаточно узнаваемы. Линкор даже неопытный наблюдатель с иным кораблем не спутает.

— Может, отпугнём.

— Может. Особенно если постреляем.

Вздох, вырвавшийся у Бельского, характеризовал ситуацию лучше всяких слов. Ощущение беды становилось все явственнее. Ох! Скорее бы уж избавиться от обузы. А там… Бог не выдаст, свинья не съест…

Плюхнула о борт волна и будто печальный вздох-стон пронесся над кораблем.

*****

— Я считаю это политической акцией, поэтому настаиваю на проведении стрельб полным зарядом.

Лозиц специально подгадал момент, когда Бельский передавал вахту Веленскому. Он появился в походной рубке уже разгоряченным и, желая обсудить свои планы сразу с двумя капитанами, кинулся в бой, предполагая возражения, по крайней мере, со стороны одного из них.

Горячился он совершенно напрасно. Веленский, проведя подъем флага, сразу поднялся на шканцы и выслушал от Бельского ночные новости с плохо скрываемым облегчением. После такого сообщения можно со спокойной душой стрелять боевыми. Гражданские суда в океан в одиночку не сунутся. Если и рискнут покинуть безопасную гавань, будут потихонечку красться вдоль берега. Поэтому весь напор артиллерийского офицера пропал втуне. Получив от Бельского:

— Поддерживаю.

А от капитана:

— Не возражаю, — лейтенант напор поуменьшил и свои дальнейшие предложения докладывал спокойнее.

Выбор целей на утро старших офицеров не смутил. А последнее предложение вызвало странные для Лозица ассоциации.

— Стрелять по солнечному диску… не знаю, не знаю, — Бельский в сомнении взглянул на висящее над горизонтом, едва просвечивающее сквозь тучи светлое пятно. — Лучше уж по воробьям… вернее, по чайкам.

— Цели мелковаты, ваши благородия, — пробормотал себе под нос стоявший тут же Стародубцев, — да и скорость у них велика для главного и среднего калибра.

Лозиц недовольно покосился на влезшего в разговор старших офицеров боцманмата, но вовремя вспомнил, в какой должности тот проходил службу до того, как стать помощником боцмана, и гневная отповедь была с недовольным видом проглочена.

— А мне идея лейтенанта нравится, — усмехнулся Веленский. — Фугасных патронов у нас хватает, если установить замедление секунды на три, поднятый столб воды точно укажет место. Размеры диска и положение над горизонтом даст точные координаты цели. Даже точнее, чем со щитом — результаты легко проверяемы.

— Но наводка на яркий диск… — проговорил Бельский, явно сомневаясь. — В Порт-Артуре, помню, при низком солнце наводчики не могли работать. Прицелы устанавливали по координатам.

— Сейчас есть светофильтры. А если такая облачность продержится до вечера, то и они не понадобятся, — Лозиц готов был привести и другие основания. Кроме уже высказанных им. Необходимость дополнительной тренировки команды, удобное положении выбранной цели относительно курса корабли и возможность показать капитанам сопровождаемых судов, что у линкора есть чем ответить на возможную атаку противника — важны безусловно. Но у него была припасена еще парочка. Уйдут же скоро эти корабли, а поход протекает чересчур спокойно. И некоторые капитаны подумывают, что русские просто цену себе набили. Непомерно. Содрали с бедных капитанов кучу монет. Могут те монеты назад потребовать. Или ославить на всю Атлантику. С них станется.

Лозицу не по душе было такое положение. Но больше всего ему не нравилось, что нет у него подтверждения своей выучки и… таланта — это не он о себе такое придумал, но лестно же. Да, в Тирренском море неплохо постреляли, но это были легкие стрельбы и практика для плутонговых командиров и наводчиков. Да и использовали там болванки со вставными стволами. Своего-то умения по управлению огнем он не смог показать, а хотелось…

Очень хотелось… проверить себя в боевой стрельбе. И доказать Бельскому, что Лозиц не лыком шит. Конечно, этого он говорить бы не стал.

— А если туч еще нанесет, или они, наоборот уйдут к горизонту?

— А пусть, — Веленский усмехнулся. — Я помню, Макаров в Тихом океане, а до него Нельсон, для тренировки команды отдали приказ наводить по облакам. Чем мы хуже?

Бельский рассмеялся:

— Так вот откуда пошла присказка — «стрелять в облака».

— «По облакам», — вырвалось у Лозица, эту историю он тоже слышал.

— Господин капитан, я снимаю свои возражения, — проговорил Бельский уже серьезно. — Предлагаю произвести залповую стрельбу всеми калибрами в одном направлении с левого борта на разных дистанциях. Заодно проверим кучность огня и сработанность прислуги.

— Согласен. Дополнительно предлагаю проэкзаменовать все службы. Кранец первых выстрелов не использовать. Командирам плутонгов и орудий измерять время на всех этапах, в том числе и при подготовке к залпу. Цели заранее не указывать. Сыграем в боевую тревогу.

Лозиц испытывал удовлетворение. Его план сработал. Осталось закрепить успех. Если и это пройдет…

— Я планирую с девяти до одиннадцати провести подготовительные занятия у орудий, и наводку по сигналам из боевой рубки. Цели буду выбирать на сопровождаемых кораблях. Думаю, стоит предупредить капитанов, чтобы не пугались направленных на них стволов.

— Предупредить стоит, — усмехнулся Бельский, — так же как и о стрельбе боевыми. А то перепугаются штатские, потом хлопот не оберешься.

*****

Что восхищало Лозица на этом корабле, так это устройство боевой рубки. Казалось бы, старье неимоверное. Непонятно, за счет чего еще плавает. А боевой пост оборудован, как у дредноутов последних годов выпуска. Система управления огнем такая же, как на «Андрее Первозванном» — его последнем корабле. И дальномеры дифференциальные, и есть кому с ним работать. Гавриил Тимофеевич сам все проверил, юстировку[2], что надо, подправил. А на главном калибре затворы системы Викерса стоят, значит, на зарядку не более минуты уйти должно. Даже у совсем необученных заряжающих. А около берегов Италии потренировались команды неплохо. Может, сейчас и быстрее сработают. С наводчиками начальник дальномерного поста каждый день занимается. Толк должен быть.

То, что Аксенов в Хабаровске отговорил его сразу ехать во Владивосток на базу флота, ужасно мучало Лозица. Казалось бы всего неделя, проведенная в ожидании подходящего, а не первого попавшегося назначения. Но она отодвинула его в… нет не в изгои. Приезд на фронт из далекого Санкт-Петербурга уже сыграл роль. Но человеком второго сорта в своем поколении он стал. Крейсера Владивостокского отряда ушли к Цусиме в конце мая, а он добрался до порта лишь во вторую неделю июня. И корабль, на который он получил назначение, туда не вернулся. Да и последующее участие в охране побережья Уссурийского края на миноносце славы не принесло. Японские транспорты и броненосцы на минах подрывались, но были эти мины снаряжены его отделением или каким-то другим, установить невозможно. В Татарском проливе на постановке мин одновременно работали три-четыре корабля.

Все его дальнейшие потуги завоевать авторитет упирались в ответ на вопросы: «А вы в Порт-Артуре были?» или «А в бою в Корейском проливе в августе участие принимали?» Отвечать «нет» на оба было ужасно обидно.

Сейчас Лозиц вращал рукоятки визира центральной наводки и одновременно объяснял свои действия стоящему за его спиной Шихману, который изъявил желание овладеть, ко всему прочему, и навыками оператора визирного поста. Расчету поправок наведения он уже начал учиться утром.

— Я навожу визир на цель, совмещая перекрестие с видимым центром солнечного диска. Вот так, — старший артиллерийский офицер сделал шаг в сторону, давая возможность кадету взглянуть в окуляры. — Теперь вот по этой шкале определяю угол места цели относительно диаметральной плоскости корабля. Видите, с какими делениями совпала стрелка? Следящая система автоматически выставит этот угол в принимающих приборах всех башенных орудий главного калибра и левого борта. Сейчас комендоры произведут горизонтальную наводку своих установок до совмещения угла поворота орудия с углом места цели. Давайте проверим. Вызывайте Скороходова и Куракина, пусть отрапортуют.

Лейтенант почти не прислушивался к переговорам. И так знал, что все в порядке. Наводчики в плутонгах опытные, что Федотов, что сам Курочкин, а то, что работал последний не на своей любимой пушке Канэ, особой роли сыграть не должно. Отстреляется главным калибром. Пойдет к себе, его плутонг будет стрелять через полчаса по новым координатам. Дождавшись, когда разговор закончится, Оскар Григорьевич продолжил объяснение:

— Итак, цель — в прицеле. Теперь надо определить расстояние. Как это делается, я подробно рассказывал утром. Сейчас я просто задам дистанцию первого залпа — сорок, тридцать пять и двадцать кабельтовых для главного, среднего и малых калибров. Эти значения выбраны с расчетом на индивидуальную тренировку наводчиков. И сразу с помощью дальномерного ключа эта цифра автоматически будет введена в принимающие приборы боевой рубки, центрального поста и всех орудийных установок, участвующих в стрельбах. Одна из двух батарей орудий семьдесят пятого калибра и все орудия правого борта и осевой линии сейчас от центрального поста отключены. Смотрите сюда. Видите, стрелка контрольного дальномерного циферблата заняла это же положение? Значит, передача данных прошла успешно. Сейчас попробуйте самостоятельно рассчитать поправки по горизонтальной и вертикальной наводке, как я вас учил утром. Закончите расчет — доложите, проверю.

Осипов чуть слышно хмыкнул, но его «хмык» расслышал только стоящий рядом Веленский.

Шихман используя таблицы стрельбы, начал вычислять поправки упреждения, бросая взгляд на приборы, показывающие собственный курс и скорость, направление и силу ветра. В уме так быстро, как Светлов, считать он, правда, не умел. Быстрота в расчетах придет с опытом. А с точностью… Получалось уже неплохо. Утром всего одну ошибку сделал.

Сейчас на все вычисления ушло не больше пяти минут. Склонившись над листом с расчетами, Лозиц проверил результаты и приказал:

— Передавайте поправки наводчикам.

— Сколько планируете израсходовать зарядов? — Веленский с явным одобрением наблюдал за действиями кадета. Сам Лозиц в подобном не нуждался. Хотя доказать, что и он чего-то стоит, вроде, получалось. Ответил:

— По три залпа боевыми на каждый ствол, господин капитан. Считаю, для первой тренировки хватит.

— Согласен. Выполняйте. Я поднимусь на мостик. А вы, князь, оставайтесь здесь.

Бельский неподвижно стоял у дальномера правого борта и едва слышно насвистывал какую-то мелодию. Его кажущее безразличие нервировало Лозица почище дотошной инспекторской проверки. Склонился к переговорной трубе, усилил голос и приказал:

— Внимание! Каждому орудию произвести по три выстрела боевым фугасным зарядом. Взрыватель на замедление — три секунды. Наводчикам установить светофильтры. Первая цель — в прицеле. Поправки введены. Вторая и третья цель — левый и правый край видимого солнечного диска. Поиск второй и третьей цели выполнить самостоятельно и доложить. Поправки те же.

Выждал минуту, предоставив возможность подчиненным продумать приказ и выполнить подготовку к стрельбе, и закончил:

— Произвести выстрелы одновременно со всех орудий. Между первым и вторым залпами — пять минут, между вторым и третьим — одна минута. Внимание! — и после трех секундной паузы: — Дробь!

Главный калибр и десять шестидюймовых орудий бухнули одновременно, заполнив гулом боевую рубку. Потом их догнали остальные.

Первые водяные столбы поднялись один за другим, разрезая лежащий на воде сияющий диск почти точно пополам. Все как учили в Севастополе — парные выстрелы на одной линии с разницей дистанций ото всех орудий не более кабельтова для каждого типа. А вот следующие…

Едва отзвучали голоса Курочкина и Федотова и грохот залпа, ближние водяные столбы взметнулись вверх — все как было указано. Но дальние… вместо смещения влево наводчики почему-то сместили наводку вправо. И не на видимый радиус солнца, а чуть больше. Да и разрывы легли не по линии заданного направления, а со смещением. Но самым главным было не это.

Вместо водяных столбов от снарядов главного калибра и части среднего вверх взметнулось пламя и обломки.

— Прекратить стрельбу, — заорал Лозиц.

— Поздравляю, лейтенант, вы попали, — проговорил Бельский на автомате и тут заметил совершенно сумасшедшие глаза Лозица и услышал шепот:

— Но там же ничего не было… Я смотрел — не было там ничего. Только солнце.

Звонок кинул Бельского к телефону.

— Чей SOS? — выговорил он, прежде чем понял летящие из радиорубки слова.

Взволнованный голос Гусакова, похоже, не расслышавшего вопрос, скороговоркой:

— Перехвачено радиосообщение. Расшифровано. Содержание: «Обстрелян, начинаю разворот на боевой курс».

— Язык? — выдавил Бельский, голос от волнения сел до капитанского баса.

— Немецкий, господин капитан второго ранга, — ответил Гусаков.

*****

Происшествие обсуждали в обеих кают-компаниях и во всех кубриках. Лозиц ходил героем в офицерской, сияя смущенной улыбкой и оправдываясь: «Но я же совсем наобум цели задал». Осипов отмалчивался. Скороходов сидел перед полной рюмкой коньяка и смотрел на нее как на врага.

Курочкин третий в кондукторской, принимая поздравление унтер-офицеров и гардемаринов, признавал, что наводку он проводил неправильно — с последовательностью напутал, и: «Дальность я неправильно выставил, сказано было сорок кабельтовых, а барабанчик к пальцам будто приклеился и назад провернулся, получилось, что я на дистанцию тридцать пять навел». Сергиенко потрясенно хмыкал, но молчал, боясь признаться о тени, набежавшей на глаза, что не позволила ему заметить ошибку.

В кубрик старшин ходили делегации. Оба брата Федотовы весь вечер просидели рядом на койке младшего и только оправдывались.

— Да слышал я, что сначала надо было налево прицел развернуть, но обычно-то вилку с дальней позиции делали. Вот и отработал вправо», — бормотал старший. — И предельную дальность еще зачем-то выставил…

— Не мог я курс удержать, — почти кричал младший. — Рука вдруг онемела, и ветер в спину как ударит, я рукоятки и перехватил».

И оба то хором, то в разнобой повторяли:

— Кто ж знал, что так получится.

Нечипоренко сидеть на месте не мог. То скакал с баночки на баночку вокруг стола, то присаживался на чью-нибудь койку нижнего уровня, а то вообще начинал бегать по всему кубрику, приговаривая:

— Ну, не знаю я, какой черт меня дернул второй заряд заложить бронебойный, первый-то обычный фугасный был.

Гардемарины и курсанты результаты стрельбы тоже явно обсуждали. Шихман никому на глаза не попадался.

В радиорубке друг напротив друга стояли, вытянувшись во фрунт, Виктор и Игнат, замерший в дверях Васильев третий пристально разглядывал того и другого:

— На какой длине волны шла передача?

— Семьсот метров. На берег передавали.

— Эту длину волны раньше проверяли?

— Нет, случайно получилось. При первом выстреле, — Гусаков оглянулся на напарника, — матрос Конюшинин случайно сбил настройку приемника. Я начал поправлять и засек сигнал.

— Чем руководствовались, используя при расшифровке радиосообщения немецкий язык?

— Когда матрос Конюшинин записал сообщение, я начал расшифровку по английской азбуке, а он говорит: дай, мол, я немецкую попробую. У него получилось…

— Немецкую-то почему? Не французскую? Не испанскую?

— Примерещилось мне, что так надо, — выдал Игнат.

Маленькая фигурка стояла, прижавшись к холодному металлу барбета, вглядывался в ночное море, и чуть слышный голос шептал:

— И зачем я в это ввязался, сидел бы дома. Ужас-то какой…

Хозяин голоса впервые оказался рядом с главным калибром, стреляющим боевыми.

[1] мателот — соседний корабль в строю, здесь требование не менять порядок следования при линейном движении.

[2] юстировка — для оптических приборов включает центрирование и проверку точности измерительных шкал, подправить юстировку — устранить неточности в работе.

Глава 17. Бискай

Глава о линкоре «Новый Орел», его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о фельдфебеле Николае Кузмиче Гордине, палубном старшине 1-й роты о младшем унтер-офицере Николе Нечипоренко, старшине минеров, о Тарасе Васильевиче Сергиенко, унтер-офицере, боцмане 2-й роты, о Викторе Ходулине, фельдфебеле, старшине гальванеров, об Алексее Федотове первом, младшем унтер-офицере, старшем комендоре носового плутонга, об Анатолии Федотове втором, фельдфебеле, старшине рулевых, который назначен кондуктором, о старшем лейтенанте Анисиме Григорьевиче Севастьянове, ревизоре и шкипере.

А также о мичмане Юрии Андреевиче Скороходове, вахтенном офицере, командире носового плутонга, об Афоне Зупинке, рулевом на вахте, о помощнике радиста Игнате Конюшинине, матросе 2-й статьи.

Кроме того о старшем боцмане Викторе Ивановиче Головине, старшем унтер-офицере, о Станиславе Михайловиче Сорокине третьем, гардемарине на практике, подшкипере, о Никите Авдеевиче Васильеве втором, гардемарине по окончанию, артиллеристском содержателе, о Дмитрии Новожилове, подпрапорщике, минном содержателе, об Исмаиле Карымханове, курсанте на выпуске, содержателе артиллерийско-минного хозяйства и о других содержателях.

Упоминается: Виктор Гусаков, унтер-офицер 1-й статьи, старший радист.

Через полчаса после спуска флага на темнеющем горизонте возникли силуэты кораблей британской эскадры. Марсовые высматривали их с особым вниманием, но дымы заметить не смогли, потому что раньше небо начали затягивать тучи, и — это Веленскому больше всего не нравилось — барометр начал скакать, непрестанно меняя направление движения стрелки. Бискай собирался приветствовать «Новый Орел» шквалом. Поэтому появление британцев капитан встретил с огромным облегчением.

Его, правда, возмутил шум в эфире, устроенный капитанами пароходов, но желание обменяться впечатлениями у гражданских превысило все предыдущие их опасения. А под защитой такого количества кораблей они ощутили уверенность в благополучном исходе похода. Получив поздравление с успешным началом боевых действий от адмирала британцев, горячую благодарность от команды и пассажиров гражданских судов и пожелание счастливого плавания от тех и других, Веленский вздохнул с облегчением.

Разошлись с британской эскадрой на контр курсах, просемафорили друг другу «счастливого плаванья» и взяли новый курс. «Новый Орел» шел к берегам Англии, навстречу шквалам и ураганам Бискайского залива. Если кто и опасался будущих штормов, предпочитал помалкивать. Но не все...

*****

К ночи, когда улеглось возбуждение, вызванное результатами утренней стрельбы и вечерней встречи с британцами, разговор в кубрике старшин перекинулся на погоду. Этому поспособствовало возвращение второй вахты в мокрых робах. Молодые бы заопасались, но в этом кубрике собрались если не «старички», то люди, знающие свой корабль и верящие в него. Тихий разговор — после отбоя в кубриках шуметь запрещено — крутился вокруг воспоминаний о пережитых штормах. Но было их у каждого — тех, о которых говорить стоит, — не больше двух-трех.

Пришедшие жаловались на порывы ветра и дождь. А еще волна пошла. Делились, пока, мол, на шторм непохоже, но вода по палубе уже катается и перехлестывает через комингс, если не вовремя дверь открыть.

— Звери кондуктора, — бросил Гордин раздраженно. — Мало того, что всех загоняли на этих стрельбах, так еще и ночью не половинная вахта будет, а полная. Выходит, нам в дождь за матросиками следить. Если и волнение усилится, надо смотреть в оба. От леера отцепишься — смоет.

— Зачем же от него отцепляться? — фыркнул Нечипоренко.

— А если для работы тебе две руки нужны?

— Постой-постой! — воскликнул зашедший в кубрик почти следом за Гординым Сергиенко, он вертел головой, словно искал кого-то. — Ты что же, своих матросиков не учил, как при такой погоде ремнем к лееру пристегиваться надо?

— Их учи-не учи, — махнул рукой Гордин, — все мимо. Вот смоет кого-нибудь, тогда задумаются, что ремень матросу дан не только для того, чтобы штаны с задницы не падали.

— Злой ты, Гордин, — бросил Сергиенко. — О матросах заботиться надо. Их у нас и так мало. Послушайте, вы Толика не видели?

— Так он же вроде к кондукторам перебрался, — оглядываясь, проговорил Ходулин, отрываясь от книги, которую читал сидя под лампой. — Его Алексей к себе в каюту зазывал.

— Здесь он пока, — отозвался сонный голос. — Не кондуктора звери, а вы. Поспать дайте, мне через три часа на эту самую вахту. Как раз с Толиком, между прочим.

— Лешка, ты что ли? — удивился Гордин. — У артиллеристов-то вроде вахты нет.

— Проснулся! — воскликнул Сергиенко возмущенно. — Как из Лиссабона вышли, одно орудие в плутонге к стрельбе готово. И малый калибр… расчеты двух пушек на вахте.

— И минные дежурят, — добавил Ходулин, — мне с ними тоже в восемь — на корму, к аппарату.

— Так мин же, вроде, нет! — тут же воскликнул Гордин. — Палубным батареям-то дежурить зачем?

— А для чего сигнальщики и марсовые теперь парой на каждой мачте сидят? Как раз те мины и высматривают. Леш, прости пожалуйста, что спать мешаю, — обратился Сергиенко к отвернувшемуся к переборке Федотову. — Где братеник твой, не знаешь?

— Ушел он — к штурвалу. Как волнение усилилось, дернулся, мол, одному на волне курс не удержать.

— Вот! И я к нему за тем же. Раз ушел, значит, либо сам к штурвалу станет, либо подмогу рулевому найдет.

— Второе, — буркнул Алексей. — Как найдет, явится досыпать.

— Вот это верно! — тихо, чтобы не мешать тем, кто уже пытались заснуть, воскликнул Сергиенко. — Ты, Гордин, не возмущайся. Ты свою работу этой ночью сделал. Дай другим к ней подготовиться. Доброй ночи всем, господа старшины.

Не дожидаясь ответа, боцман вышел из кубрика. Гордин поворчал еще о самоуправстве офицеров всех рангов, но не найдя отклика у остальных, тоже улегся. Следом за ним, закрыв книгу, ушел спать Ходулин.

Электрическая лампа на потолке горела только одна, но света было достаточно, чтобы заметить, что Алексей Федотов приподнялся на лежанке и посмотрел на дверь. Он волновался за брата. Толик слишком ответственный, может сам к рулю встать, если подмены хорошей не найдет. Но вроде должен. В Лиссабоне рассказывал, что только двое рулевых еще не готовы самостоятельно вахту отстоять. Что если у штурвала сейчас один из них? У рулевых свои вахты: по три часа. Дольше тяжеленое колесо с приводом трудно удерживать, особенно если волнение сильное.

Лязгнула дверь, открываясь. Толик на цыпочках, стараясь не мешать отдыхающим, прокрался к своему месту.

— Что там? — спросил Алексей.

— Океан волнуется, но пока терпимо. Ветер — порывами. И направление меняет. Его благородие Скороходов говорит: к утру шквал налетит. Если не раньше.

— Капитан на мостике?

— Ушел. Кривому велел передать смене, чтобы будили его, если шквал ночью случится.

— А Головин?

— Тоже ушел. Сказал, что Лешке доверяет, а за Лешкой Стародубцев вахту примет. А после Головин Кривому отдохнуть даст, сам вместо него заступит. Давай спать. Нам меньше трех часов осталось.

— Все. Спим. Хотел только спросить, что ты о сегодняшнем думаешь. Только по-честному.

— Иначе чем Божьей помощью назвать не могу. У меня штурвал под руками сам повернулся. Будто не он руль двигает, а руль его. Спи, давай.

— Вот и у меня… колесико… Спокойной ночи.

*****

Уже в полной темноте капитан покинул мостик, и, прежде чем идти к себе, подошел к двери офицерской кают-компании. Там, судя по громким возбужденным голосам, продолжали обсуждать результаты последней стрельбы, но он решил не заходить, а идти спать. Сердце побаливало. Уже в который раз за это плавание. Веленский подумал, что он уже староват для подобных волнений.

Подумал и был услышан.

Корабль-то тоже староват. Вот только умирать не хочется. Если бы та подводная посудина легла на боевой курс и дала залп… Не промахнулась бы. С такой дистанции и по медленно ползущей цели. Десять узлов — это не скорость. Лежать бы старому линкору на дне грудой бесполезного железа. Команду, может быть, и спасли бы. Не всех, конечно. Вот только из такой передряги, как правило, выбираются самые нахальные. Ушлые, оборотистые… а достойные — гибнут.

Ладно! Сейчас уцелели. А впереди…

Ветер гонит волны, они бьют в борт с каждым ударом все сильнее. Но это не страшно. Сколько встречалось бурь и штормов на пути старого корабля с новым именем. Был — «Орел»… Им и остался…

Только из крейсера стал линкором и зовется теперь «Новым Орлом».

И борта у него стальные, и руль… И еще много железа-стали везде понатыкано. С деревом управляться легко, оно живое, гибкое. С железом сложнее…

Сейчас у него получилось и чужое железо почуять, и со своим договориться. Но битва эта не последняя. Да и встречу эту с одинокой подлодкой битвой не назвать. Шторм…

Шторм запоздал. Или наоборот?

Не начни команда стрелять в ту сторону, подлодка бы мимо прошла, не стала связываться. Или стала бы? Кто теперь на этот вопрос ответит. Спасать там было некого. Это он тоже учуял. Хотя и капитан попытался. Шлюпки спустил…

А если бы то подводное судно следить за ними стало? Опять его могли британские корабли спугнуть. С пятью дредноутами с прикрытием она бы связываться не захотела. А не спугнулась бы, так в шторм бы на глубину ушла. Переждать. Такое судно в шторм по поверхности не плавает. Опасается.

Ему же шквала и шторма бояться нечего, корпус — крепкий. Пять лет назад через ураган шел и ни одной течи.

Бискаем пусть деток пугают. Страшнее проливы. Все разом. А потом… ставшая вдруг чужой Балтика.

*****

Рында била слишком громко. К ноющему сердцу прибавилась головная боль. Рваные сновидения не приносили отдыха. Веленский ворочался с боку на бок, ища наилучшего положения для измученного болью тела. Давно уже непогода не приносила ему бессонных ночей. Кажется, это впервые случилось лет семь назад. Тогда на корабле, где он исполнял должность старшего офицера, ждали визита Императора. А потом пронесся слух, что готовится то ли покушение, то ли провокационные выступления матросов. Веленский вызвал и опросил всех боцманматов и фельдфебелей, но ничего не добился. Император не приехал. К вечеру разболелось сердце, и сон, как и сейчас, бежал от капитана. А ночью на Кронштадтский рейд налетела буря. Корабли срывало с якорей и бросало на мели. Такого шторма не припоминали даже самые бывалые старички. Потом оборвало якорную цепь и у «Андрея Первозванного». Ветер завывал, как раненый зверь. Корабль качало с борта на борт. Волны гуляли по палубе. Сбивали с ног. И рында била не переставая. Несший вахту матрос упал, сломал руку и никак не мог поймать упущенный конец. Рында била…

Два сдвоенных удара в который раз прервали сон, навеянный воспоминаниями. Корабль качало, и капитану снилась качка, бросавшая корабли друг на друга и на причал.

Вчерашняя ночь прошла спокойно. Ожидаемый шквал не налетел. Ветер дул сильный, про такой говорят — шквалистый. Но еще не шквал. Волны прокатывались по палубе, но, дай Бог, три из десятка. Сейчас же волнение явно усилилось.

Хотелось курить, но Веленский не привык курить в каюте. Здесь и так душно. Перевернувшись на другой бок, он постарался заснуть, но картинки из прошлого опять замелькали перед мысленным взором.

Тогда недомогание помогло. Веленскому так и не удалось заснуть, и он успел подняться на мостик и отдать приказ о маневрировании, позволившем избежать столкновения с другими кораблями. А через два дня на складе боеприпасов в угольной гавани начался пожар. Зарево на юго-восточном горизонте можно было увидеть даже с палубы. Или нет… тот пожар был раньше. А тогда взорвалась, напоровшись на скалы, яхта графа Голицына…

Корабль переломленный взрывом, уходил в пучину Корейского пролива, и с ним тонули все надежды Русского флота… Шлюпки… много шлюпок, спешащих к берегу и медленно уходящий под воду «Варяг»… Покосившиеся, с полузатопленными трюмами севшие на мель могучие корабли на рейде… вроде бы Порт-Артура… заснеженные, покрытые инеем, но продолжающие огрызаться огнем…

Обломки в оранжевом водяном столбе на фоне разгорающегося заката и равнодушный голос Бельского: «Поздравляю, лейтенант, вы попали». Солнце тонущее в золотом море… уходящий под воду со всем экипажем линкор… и печальный звук корабельного колокола, несущийся над равнодушной водой. Три сдвоенных удара… Рында била на уничтоженном японцами «Бородине»…

Промучившись до трех склянок, Веленский поднялся на шканцы. Понял, что все равно не уснет. Шел дождь и пронизывающий ветер бросал в лицо водяные брызги. Тяжело переваливаясь, корабль двигался под углом к направлению волны. Прожектор выхватывал из тьмы то пенный гребень, то водяную стену, что надвигалась на корабль. Ветер усилился, но до опасного для корабля шторма волнение не дотягивало. Погода заметно испортилась, хотя почти полная луна и проглядывала в разрывы туч на юге, ее света не хватало, чтобы рассеять мрак, окружавший корабль. На мостике никого не было, и Веленский понял, что возглавивший вахту Корш перешел в походную рубку. Но капитану не хотелось заходить в душное, напитанное вчерашней жарой помещение. Сильный ветер выдувал из головы боль и мрачные воспоминания, капли воды холодили разгоряченное лицо. Даже сердце уже меньше беспокоило усталого капитана. «Буря! Пусть сильнее грянет буря!» — пришли на память недавно читаные строчки.

Только выдержит ли эту бурю корабль? И люди?

И его сердце…

*****

Рында отбила четыре сдвоенных удара. Больное небо, покрытое клочьями желтовато-серых облаков, навевало тоску. Корабль тяжело переваливался на крутой волне, дым срывало с труб, и он путался в низко висящих лохмотьях. Дождь, зарядивший с ночи, перестал, но насыщенный влагой воздух вызывал озноб. Или это нервная дрожь, всегда предвещавшая бурю.

Волна разбилась о левый борт, промела по палубе водяным шлейфом и скатилась с бака, окутав пеной ступеньки трапа и комингс двери. Ревизор подпрыгнул, цепляясь за поручень. Успел. Волна только слегка лизнула предусмотрительно надетые сапоги, соленые брызги ударили в лицо. Анисим Григорьевич передернул плечами. И зачем он только выбрался из тепла своей каюты. Вроде никто не гнал на верхнюю палубу, и дел особых у него здесь нет. Так нет же, нервы, проклятые, покоя не дают. Все кажется, капитан какое небрежение заметил. Не зря ведь ночью на палубу поднимался и по кораблю ходил. Вот и Севастьянов тоже с утречка весь корабль обежал. Посты проверил, вестовых настропалил, баталеров заставил свое хозяйство просмотреть. Вроде все учел. Еще одна волна прокатилась по палубе. Пристальный взгляд не заметил подозрительного шевеления. Вроде все ладно закреплено. Бегом, чтобы успеть до прихода следующей громадины, уже вздыбившейся над левой скулой корабля, Анисим Григорьевич устремился к трапу в походную рубку, лавируя между воздухозаборниками и комингсами люков.

Барометр падал…

*****

Один сдвоенный удар колокола заставил вздрогнуть. Уже час.

Федотов второй стоял за спиной рулевого и думал.

Что делать? Как быть? Извечные вопросы.…

На них строится выбор судьбы. К такому Анатолий не готов. Однако…

В его команде опытных рулевых всего трое, двое — «салаги», для них это первый поход еще двое — ни то, ни се. Опыт есть, но, волна их задери, работать не хотят. И он. Итого восемь человек на шесть вахт при положенных шестнадцати, а лучше восемнадцати. И подготовить хотя бы еще парочку не из кого, все матросы расписаны… Хоть самому к «колесу» вставай, но… теперь по должности не положено.

Но встанет ведь. Если припрет.

И было бы из кого выбирать. Чего казалось проще — крути-верти, перехватывай рукоятки, так нет, «салаги» еще спорить пытаются. И думать…а это им пока не положено. Нечего тут извилинами шевелить, команду отработать надо. Ну, куда?!

— Руль держи, едрена вошь!

Ну, что делает, бестолочь стоеросовая?!

То, что Анатолий сумел так продвинуться по службе, и смущало, и удивляло. Вроде бы только весной унтер-офицера получил, а тут и четырех месяцев не прошло — в «старшие» попал. Да сразу в кондукторы, даже старшиной пробыл меньше месяца. Можно списать на малочисленность экипажа. Можно, как Нечипоренко, заявить, что удача сама ему хвост в руки сунула. Только Толик в благосклонность этой… сущности не верил. Она если что и дарит, так потом сторицей возвращать заставляет.

Корабль качнуло. Громадный тяжелый линкор вильнул в сторону, как легкая яхточка. Волна ударила в рулевое полотно, и стоящий у штурвала матрос не удержал в руках тяжелое колесо. В который раз. Степан — тот сразу перехватил бы рукоятки, и рулевая машина отработала бы возврат на прежний курс. А этот? У-у-у, к морскому царю такую работку! Руки сами к штурвалу тянутся. Да крути ты быстрее! Что за наказание такое!

Скороходов, хоть и покосился на рулевого, но замечания не сделал. А стой у руля Васька…

Губы невольно скривились. Анатолий пытался сдержать неуместную реакцию. Афоня Зупинка оглянулся на кондуктора, явно дошло до него мысленное ругательство.

— Ты… это, — выдал смущенно рулевой, — господин унтер-офицер, не сумлевайся — удержу… Выучусь.

Лады. Если это что-то изменит, он готов и вслух выругаться. И поверить…

Как только человек с такой замедленной реакцией и полным отсутствием координации в рулевые попал?! Ему говоришь — «поворот влево» — а он движение вправо отрабатывает. Такого только выдрессировать можно — как медведя в цирке… учат же зверей разные трюки делать. Некоторые так даже на велосипедах ездят. Выучусь…

Вот и у Василия, и у Афони все движения так отработать надо, чтобы голова в них участия не принимала. Вопрос — в одном. Когда этим заниматься? И где? Пока погода не испортилась он, с разрешения старшего офицера, провел одно занятие в боевой рубке, отключив рулевую колонку от машины. А после вчерашних стрельб… когда сам так опростоволосился…

— Держи штурвал крепче и следи за волной, — прошипел он в ухо рулевому, но так и подмывало самому ухватиться за рукояти. Такие удобные и привычные… Но по рангу все же не положено. Вот если буря разыграется сильнее, он это сделает. Афоне и Ваське и даже Степану он корабль, борющийся с ураганом, не доверит. А что касается Варфолуева… его еще проверять надо. Может, толк и будет, понимания и терпения вроде мужику хватает, практики только маловато. Да и где ему было набраться этой практики — до «Нового Орла» ходил на миноносце, их из Карабельной бухты не больше десяти раз за всю компанию выводили. А ему надо так вахты распределить, чтобы опытные рулевые «салаг» подстраховать могли. Варфолуев вроде опытным считается. Да вот беда — именно считается. Волков бы накормить, да овец сберечь. Ох, не лежит душа к такому «кондукторству».

А плашки рулевого колеса… они гладкие, пальцы так и рвутся ухватиться за рукояти… надежные, и теплые, как руки брата…

*****

Два сдвоенных удара… это что же получается — два часа уже. Точно. Склянки их на берегу первым делом учить заставили — чтобы на корабле во время службы не путались. Темно-то как! Будто вечер наступил. Туч натянуло и качает, как в детстве на качелях. Даже сильнее. Правильно Виктор сказал — шторм идет. Кабы не ураган… Видел он смерч, мальчишкой еще. На всю жизнь воспоминания остались. Тогда ураган мимо села прошел, краем рощу зацепило, так деревья там после этого измочаленные стояли. Да вот этот смерч по-за речкой прогулялся. Отцов сарай у пристани на досочки разобрало.

Конюшинин заглянул в иллюминатор, но ничего не успел увидеть. Волна, ударившая в борт, расплескалась по толстому стеклу. Ученик радиста невольно отпрянул. «Будто специально меня ждала», — подумал он и выпустил воздух, захваченный в легкие как перед прыжком в воду. Хорошо, что нет надобности в такую погоду на палубу выходить!

*****

Одиночный удар рынды показался необычно резким и звонким. Пора было заканчивать разговор и проверять смену вахты. Хорошо Федька Лютов с колоколом управляется, такие удары любой шум перекроют. Надо его каждый раз в сильный ветер туда на вахту ставить. Старший боцман замер на нижней ступеньке трапа и оглядел старших содержателей и подшкипера, внимающих ему с нижней палубы. Осталась пара уточнений.

— Иллюминаторы все задраены?

— Еще с вечера, господин старший боцман, — отозвался гардемарин Сорокин за всех. Остальные энергично закивали.

— В трюмах все хорошо закрепили?

Молчание. И переглядывание. Будто проверяют друг дружку: «В твоем хозяйстве как?» — «А в твоем?» Боцмана не проведешь. Если заметит где небрежение, наказание последует незамедлительно. И послабления не будет, пусть ты хоть неделю в данной должности, хоть второй год. Так уж у него заведено: назначен в должность — будь добр исполнять со всем вниманием. И без ссылок: «Это к моему хозяйству не относится». Раз трюм в твоем ведении, что бы в нем ни лежало — тебе отвечать.

Как эта игра Виктору Ивановичу знакома! И нет разницы, мальчишка-гардемарин перед ним или трюмный, четвертый десяток разменявший. И неважно, что прямой начальник у всех пятерых Севастьянов, а он, Головин, только для порядка приставлен, чтобы чин знали и от работы не отлынивали.

— У вас, Никита Авдеевич, все как положено закреплено? — прищурился Головин, глядя на мальчишку-гардемарина, из фельдфебеля заряжающих и кандидата в штурмана перескочившего в старшие содержатели артиллерийско-минного хозяйства. Эх, Шихман в этой должности лучше бы управился. — Не будет мина как рогатая коза по отсеку скакать? Слышали эту историю?

Историю про сорвавшуюся во время шторма якорную мину, повезло, что не снаряженную, слышали все. В ловле ее принимали участие двое из присутствующих, хлопот она, при волнении почти в девять баллов и весе — пуд с лишним, доставила немало. Причем из-за рогатости направление ее движения после удара о препятствие предугадать было невозможно, особенно если этим препятствием оказывались чьи-то ноги или живот — она ведь еще и подпрыгивала, как горная козочка.— Так точно. То есть, никак нет. Не будет, — щеки гардемарина пошли красными пятнами. — Мы с Новожиловым все закрепили, а Карымханов все механизмы в отсеках застопорил…

Взгляд, брошенный на минного содержателя и содержателя машин минно-артиллерийского хозяйства, ответные кивки…

— Продукты для завтрака и обеда выданы?

Снова кивки.

Эх! Еще бы пару годков спокойной жизни, из таких вот нормальные командиры получились бы. А так… боцман крякнул и махнул рукой — свободны. Чего на судьбу пенять — через два года новые салажата появятся. Как ни крути, молодежь натаскать надо. И шторм этому только в помощь. А не справится кто… служить ему на берегу. Если уцелеет. Море ошибок не прощает.

Глава 18. Шторм прищел

Глава о линкоре «Новый Орел», о старшем помощнике его капитана Эльдаре Ипполитовиче Бельском, капитане 2-го ранга, старшем офицере, о поручике Станиславе Игоревиче Заводском-Карно, судовом механике, машинном содержателе, механике на вахте, о подпоручиках Григории Ивановиче Тер-Саркисяне, судовом механике, механике на вахте и Сергее Трофимовиче Котте, трюмном механике, о кочегарах Косте Ломтеве, Иване Великанове, Ахмеде Абасове и Петре Молотове, который пока кандидат в кочегары, об Эдуарде Сорокине втором, курсанте на выпуске Кондукторских Рот, машинном кондукторе трюмном.

А также о младшем унтер-офицере Анатолии Федотове втором, кондукторе рулевых, о старшем штурмане Игоре Сергеевиче Акимушкине, гардемарине по выпуску, об унтер-офицере Алексее Кривом, боцманмате и о Данииле Петровиче Копылове, прапорщике по механической части, старшем судовом механике.

Кроме того о Герасиме Васильевиче Сосновском, выпускнике Технического Университета, прапорщике по электрической части, инженере по палубному электро-оборудованию, об Акиме Назарове, курсанте на выпуске, ротном офицере, ротном командире второй трюмной роты, о самом старом человеке на корабле Прохоре Камо, вольноопределяющемся, ложнике (специалисте по сложным плотницким работам) и о некоем трюмном матросе. О курсантах Александре Александровиче Гае (по прозвищу Ал-Ал), гардемарине-поручике, курсанте 6-й роты, штурмане на вахте и Артуре Рябинине, кондукторе гальванеров, курсанте на выпуске, ответственном за обучение матросов грамоте.

Еле слышные удары рынды пробились сквозь шум машин. Сколько их было? Поручик, отодвинув рукав рабочего комбинезона, посмотрел на часы. Четыре пополудни. Его вахта подошла к концу. Но уходить было не время. Взгляд, брошенный на машинный телеграф, замерший в положении «Полный вперед» подтвердил принятое решение. Корабль уходил от урагана, догнавшего их в начале его вахты, и сейчас бросить здесь все на следующую вахту Станислав был не готов. Жарко. Даже душно.

Поручик смахнул пот со лба и невольно скривился, заметив на руке сажу. А чего бы ей не быть? Уже четыре часа торчит здесь безвылазно, между отсеками мечется — то в машинном, то в кочегарке. В каптерку только раз заглянул, проверить подтягивающихся на смену матросов. Рядовых же… тьфу! Для него они как были матросами, так и останутся, а называть их рядовыми пусть Котт привыкает. Передохнуть бы. Ладно, пол часика он, пожалуй, все же на отдых выделит. В той самой каптерке, когда вахта на смену заступит.

Шаги по трапу показались слишком громкими. Григорий спрыгнул с последних трех ступеней. Все никак не повзрослеет! Котт младше его на три года, но ведет себя солиднее. Хотя… может, так держится как раз из-за того, что младше?

— Как тут у вас… припекает, — воскликнул второй судовой механик. — А на палубе ветер воет в снастях и трубах.

— То-то вентиляция не тянет, — проговорил Станислав. — Проверь. Может, обороты надо увеличить.

Еще три года назад, когда Тер-Саркисян только появился на «Новом Орле», они поделили трюмные машины. Себе Станислав взял котлы и паровые машины с приводом на винт. Все остальные механизмы и насосы достались Григорию. Он не возражал, правда, стонал от обилия электрики. Как, впрочем, и сам Станислав. Оба обрадовались, когда прошлым летом появился курсант на выпуске Сосновский. Но радость была недолгой. Тот хорошо разбирался только в электрических цепях, но с руководством наладкой того же насоса или двигателя вентилятора не справлялся. А когда в Лиссабоне выяснилось, что не работает привод машинного телеграфа из боевой рубки, пришлось приглашать специалиста с берега. Ремонт влетел, как сказал Копылов, в копеечку.

— Непременно проверю. Капитан еще приказал проверить механизмы руля. Ему не нравится, как корабль на волне дергается.

— Хорошо дергается, — рассмеялся Станислав. — Ладно, ты осваивайся тут. Я на пять минут в кочегарку и вахту тебе сдам.

В пять минут он не уложился.

Один из кочегаров у топки с закрытыми глазами тяжело опирался, почти висел на загрузочном люке. Второй, посматривая на собрата, кидал в обе топки по очереди одну лопату за другой. И, конечно, за звонками не успевал. Где тут успеть, если команда: «самый полный»?

— Что с ним?

— Сомлел он, ваше благородие. С непривычки. Только вчера из палубных матросов перевели. Для усиления.

— А подмена где?

— Так трюмный Ивана и Костика в угольную яму увел, штормом уголь разбросало, перекидывать надо, трюмные не справляются. А мы свежие были, только после перерыва. Кто ж знал, что Петруха… такой слабый. Он же хорохорился, говорил, у домны работал. В Мариуполе. И почти всю смену отстоял. Все как надо было, пока команду новую на дали.

Так… Команду: «полный» сменили на «самый полный» полчаса назад. Копылов всем вахтенным механикам сказал, что капитана предупредил: машина может выдавать скорость пятнадцать с половиной — шестнадцать узлов не более часа. Значит, осталось в таком темпе не более получаса. Надо сюда смену поторопить и приказать, чтобы полчаса сменяли кочегаров не через пятнадцать минут, а через десять.

— Потерпи чуток, сейчас вам смену пригоню.

Поручик быстро вернулся в машинный отсек и почти приказал Григорию, как появится смена, срочно вести кочегаров к пятой и шестой топкам. И у остальных посмотреть все ли в порядке. Там со сменой тоже не медлить.

Сам же задумался. Вахту он сдал, можно со спокойной душой идти отдыхать. Только вот спокойной душа не была. Что там — в угольной яме?

Так и так туда надо идти… отстоявших вахту вытаскивать… Как их назвал тот кочегар? Ивана и… Костика?

Или вестового послать? Да-нет. Не выйдет. Трюмным на вахте этот тип, из новеньких. На вестового наплюет и размажет. Так же, как проигнорировал указание: кочегаров к работам не привлекать. У них сейчас и своих забот хватает.

Если только с тем курсантом договориться, что старшиной у вестовых… но где его искать? Надо подождать Сорокина второго … Стоп!

У кочегаров же свой старшина есть, почему этот трюмный влез в угольную яму. Не его там забота. Или его? Если он подмогу не у боцмана взял, а где поближе…

По своей инициативе? Ну Станислав ему устроит. Потом. Шторм не разборки времени не дает. Хорошо, что сюда сейчас новая вахта двигается. Но что-то медленно.

Корабль-то идет «самым полным»… А если и у других топок кто сомлел…

Нет! Сам он туда не пойдет. Сейчас бывший курсант до топок доберется. Пора уже. Поручику же надо свою вахту из угольной ямы вытащить.

Сорокин второй, его обязанностью было готовить вахты, вывел смену через пять минут после удара рынды, припозднился, конечно, но… так уж вышло. Укачало новеньких машинных. Пока замену подобрал время ушло. Первый шторм с новой командой всегда так. Им это объясняли, но он… запамятовал. Заметив в проходе между машинами вахтенного офицера, махнул Григорию рукой, получай людей, мол. За шумом машин все равно слов не различить. Но тот крикнул напрягая голос:

— Первая смена — пятая и шестая топки.

Снова махнул рукой: понял, мол. Повел кочегаров сначала, куда сказали, а потом и к остальным, там тоже смены заждались. Здесь без него разберутся.

Машинные замерли за спиной сменяемых. Тер-Саркисян выждал положенных пять минут и скомандовал:

— Вахту сдать.

Посмотрел на занимающих места машинистов, пробежался взглядом по манометрам, показания на третьем котле не понравились. Не потому ли Станислав просил смену к топкам этого котла? Надо проверить на месте, шагнул к трапу, но заметил поднимающегося навстречу Котта. Тот слизывал кровь с костяшек пальцев левой руки. На лице и на рабочей одежде блестели капельки воды.

— В чем дело? — в рукоприкладстве этот «кошак», как переделали его фамилию машинные, был до сих пор не замечен, но такая погодка могла привести любого в черт знает какое настроение.

Подпоручик скривился, еще раз по-детски лизнул руку и бросил:

— Волна на трапе сшибла, о ступеньку содрал.

— Зачем на верхнюю палубу полез? Из твоей каюты можно сюда через казематы правого борта пройти. И вообще, до твоей вахты еще…

— Я не на вахту. Переборки надо проверить. Все ли нерабочие отсеки задраены как надо, а то для многих это первый шторм. А старшинам доверять я не всем могу.

— Проверяй, раз пришел. Так что потерял на верхней палубе?

Сергей скептически оглядел поврежденную руку, достал из кармана носовой платок и завязал узел, придерживая не совсем чистую тряпицу зубами. Тер-Саркисян терпеливо ждал ответа, улыбка так и просилась на лицо, но он сдерживался, вспоминая себя в первом походе.

— Так интересно же! — Котт смотрел на Григория бесхитростными светло голубыми глазами. — Все говорят: «Вот посмотришь, что в шторм будет…» А как посмотришь, если по расписанию на палубе делать нечего.

*****

Линкор тяжело взбирался на волны, но сил не хватало — он же не легкая яхточка и машина… не та уже машина. Даже в юности кораблю не удавалось, порхать по волнам. Хоть и носил он тогда паруса, до настоящих парусников броненосной громаде не дотянуть. Паруса — это по привычке. Не очень-то доверяли тогдашние кораблестроители новомодной машине — с парусами оно надежнее. В том числе и от шторма уходить. Ка бы на мачтах были паруса, и волну принять легче было бы. Не обрушивались бы тонны воды на надстройки, не бухался бы со всего размаха корпус в ложбину. Но чего мечтать о несбыточном? Даже запасливый Севастьянов не сохранил парусов. Да и ставить их некому. Ничего — прорвемся. И не такое бывало. Когда ветер на границу «глаза урагана» выносит, и волны со всех сторон по корпусу лупят. Короткие, злые. Тогда — страшно.

Вода, прокатившись по палубе и оставив клочья пены у комингсов люков, ушла на нос, вздрогнув, корабль перевалил гребень и ухнул в пропасть кормой вперед, а следующая волна уже вздымалась над баком. Сине-серая громада поднималась и поднималась, закрыв собой полнеба. Корабль соскальзывал вниз под самый гребень, водяная масса затягивала его губительно и неотвратимо. Солнечные лучи, прорвавшись сквозь рваные клочья, подсветили гребень, сверкнули бриллианты пены и погасли похищенные ветром и тучами. И тем страшнее казалась надвигающая серая стена. Линкор задрожал, как раненое животное, придавленный тоннами воды. Порыв ветра ударил по высоким трубам, срывая дым и мешая его с низко летящими облаками. Корабль застонал и начал заваливаться на бок.

Эй, кто там у руля! Помогай!

*****

Анатолий повис на штурвале, мертвой хваткой вцепившись в выскальзывающие рукояти. В это мгновение ему показалось, что только его вес и воля удерживают перо руля в нужном положении. Какая рулевая машина? Не было почти тонны труб и зубчатых сочленений, исчезла сотня метров проводов и динамо-машина. Только его тело и разум с одной стороны, а волна и ветер — с другой. И линкор — который боролся за свое существование.

Волна рухнула на корму, придавив корабль, нос его вздернулся вверх, скула обнажилась ниже ватерлинии. Водяная масса покатилась по палубе, заливая шканцы, пышной пеной заполняя иллюминаторы рубки. Линкор на мгновение застыл, выбирая свою судьбу. Вдруг тело корабля содрогнулось, как у просыпающейся собаки, услышавшей зов хозяина. Анатолий ощутил эту дрожь и налег на штурвал, тот слегка повернулся, уступая воле человека. Старый корабль сделал выбор. Волна еще катилась по палубе, но корма начала подниматься, крен уменьшился. Гребень волны добрался до носа и обессиленный соскользнул в пучину.

— Выдюжили? — слетело в губ Акимушкина, он стоял у компаса, вцепившись в нактоуз так, что побелели пальцы.

Анатолий оглянулся. Новая волна поднималась за кормой, но была она гораздо ниже и казалась совсем не страшной.

— Выдюжили! — прошептал Алексей. Боцманмат застрял в рубке, заскочив туда пять минут назад, ища спасения от более мелкой родственницы той волны, что сейчас прокатилась по кораблю. Эти пять минут были самыми страшными за всю его почти двадцатипятилетнюю жизнь.

— Не говори гоп… — отозвался Федотов второй, пытаясь дотянуться лбом до приподнятого плеча. Пот грозил залить глаза, а те были рулевому нужны в нормальном состоянии.

Алексей шагнул к другу и вытер соленые капли. Новая волна катилась по палубе и кренила корабль.

— Чего вахту не сдал? — спросил шепотом.

— Сдашь тут, — ответил тоже шепотом кондуктор рулевых. — Пришли Антипа. В подмогу. Он самый сильный. Руль держать надо, а мне… силы не хватает.

Потом были еще волны, но ни одна не могла сравниться с той, которая заставила застонать могучий линкор. Выбрав момент, Алексей выскочил из рубки, он и так задержался здесь, дольше, чем следовало. Навстречу ему со шканцев спустился Бельский.

— Как там? — поймал он за рукав Алексея. Он что во время той волны на шканцах стоял. Точно. Мокрый весь…

— Выдюжим, ваше высокоблагородие!

— Ну и отлично! Пробегись по нижней палубе, посмотри, нет ли где течи. Что-то мне не нравиться, как корабль на левый борт заваливается.

— Слушаюсь, господин капитан второго ранга!

*****

Станислав заметил воду на полу и услышал возбужденные голоса почти одновременно. Волна с палубы сюда забросить воду никак не могла. Слишком много преград на пути.

Ускорив шаги, он устремился к поблескивающей луже, но заполошный крик, заставил его одним прыжком нырнуть в душное нутро угольного трюма. Окинув быстрым взглядом помещение, поручик поначалу никого не заметил. Неразборчивое бормотание заполняло трюм, гулкое эхо сливало слова. Станислав вгляделся. Тусклые лампы почти не давали света, и различить, что происходит в дальнем углу, было невозможно. Вдруг тени там шевельнулись, голоса зазвучали громче, но слов все равно было не понять из-за шума работающей машины.

— Эй! — крикнул судовой механик.

— Позовите… кого-нибудь! — прозвучало глухо и неразборчиво, — Костю… завалило, а мы…

Поручик вырвал из кармана фонарик и рванулся на голос. Выходя из каптерки на вахту, по давней привычке сунул его в карман. Правда, до сего момента пользовался им раза два. Но его прежний начальник считал, что без фонаря в кармане в трюме делать нечего, и подчиненных к тому приучил. Вот и сгодилась привычка…

Круг света осветил уголь, неопрятной грудой лежащий в дальнем конце трюма по левому борту… и грязную ладонь торчащую из под этой груды.

— Не стойте столбиками! — крикнул Станислав и кинулся отгребать куски от того места, где, по его предположениям, находилась голова матроса.

Салаги, Заводский-Карно не сомневался, что эти двое были «салагами», в первый раз ощутившими все «прелести» шторма, встали рядом на колени и замерли...

А где тот трюмный, что привел их сюда? Должен же наблюдать за работой. Почему эти двое не спешили освободить товарища? Только орали. Растерялись?

— Как это случилось? — поручик отбрасывал уголь со всей возможной скоростью. — Помогайте! Чего встали?

— Так волна…, — выдавил один. — Корабль как подбросит. Костик и не удержался. Свалился в яму. А корабль накренился, и уголь на него… поехал.

Поехал? Странно…

Показавшиеся волосы были наградой усилиям. Радость сбила с мысли. Да и неважно это…

Живой ли? Вгляделся. Ну и темень. Фонарик-жужжалка света давал мало, да и руку занимал. Одной рукой заваленного освобождать дольше. Время терять…

Но сейчас надо понять — живой ли. Свет помог мало, только и разглядел, что глаза закрыты. Опустил руку на лоб. Жилка на виске вздрогнула под пальцами. Парень дышал, но было это дыхание настолько слабым, что… Руки Станислава скользнули к груди и ощутили влажную тельняшку. Кровь? Поручик представил, с какой силой должны были ударить матроса эти куски угля, чтобы разорвать ткань и повредить кожу. Или он сначала, падая, ударился о какой-то выступ? Куски угля, отбрасываемые в стороны, перестали стучать, салаги следом за ним прекратили работу. Вот повезло с помощничками!

Станислав оглянулся и хотел наорать на матросов, замерших рядом с открытыми ртами, но слух уловил странный звук. Поручик, проследив за взглядами, направил фонарик на стену.

Световой круг выдернул из мрака то, что притянуло взгляды этой пары. Его самого охватила оторопь: по переборке струйками стекала вода. Чуть слышное журчание, различимое даже сквозь грохот машин, и было тем звуком, который привлек внимание матросов.

Лужа на полу мгновенно всплыла в памяти, и жгучий стыд охватил Станислава. Вахтенный, вшивый! Надо было сначала водяную тревогу просигналить, а уж потом…

— Вытаскивайте вашего Костю, пока его опять не залило, и бегом в лазарет! — вскочив на ноги, он невольно толкнул в плечо крупного кочегара и тот неуклюже завалился на бок. Выкрикнув приказ, Станислав кинулся к выходу из угольной ямы. Взлетел по трапу к верхним ямам. На бегу он пытался сообразить, где может быть ближайший телефон. Получалось плохо. На центральной переборке? Но он, вроде, не работал. В машинном есть, или…

— Что тут случилось? — Навстречу ему шел боцманмат Кривой.

— Вода на машинной палубе! — закричал Станислав. — И в яме. Объявляй водяную тревогу.

— Слушаюсь! — выкрикнул Кривой и рванул назад.

В эту часть корабля боцманмат попадал не часто, и скоропалительное производство в новый чин мало что изменило. В машинном свои порядки и здешний кондуктор с самого начала повел себя с боцманом-новичком, прямо скажем, агрессивно. Занявший после Мальты его должность гардемарин отношение сохранил: «Знай, мол, свое место, а в мое хозяйство не суйся». Даже назначение вахтенным штурманом не помогало. Носов же — трюмный старшина — вообще не отличался терпимостью, а получив в начальство заведомо младшего по…

Стоп! Не время заниматься анализом отношений с… подчиненными, надо ликвидировать течь. Алексей бросился к трап, ведущий в известные ему места, практически взлетел по нему наверх и чуть не сбил с ног шагнувшего навстречу Копылова. Оба вовремя затормозили.

— Ваше благородие! — заорал боцманмат, что было силы. — Течь! По левомуборту. На машинной палубе вода. И в угольной яме!

Копылов развернулся к висевшему у трапа телефону, бросив:

— Посмотри, что на орудийной!

Алексей побежал наверх, к своему месту по водяной тревоге. Броневая палуба была по дороге.

Разбитый иллюминатор он обнаружил почти сразу.

*****

Вызволенного из-под угля кочегара отправили в лазарет. Как и его сменщика — Петруху.

Заводский-Карно, вместо запланированного отдыха в каптерке, проторчал над верхней бортовой угольной ямой, до прихода Григория, который должен был контролировать постановку пластыря на иллюминатор с выбитым стеклом.

А потом… потащился к кормовой поперечной. Пока воду убирали… тоже… можно сказать, контролировал.

Сместить уголь в другие ямы для нормальной просушки при такой качке было опасно. Отгребали по частям. Основная вода проникала в две из нижних, крайних по левому борту. Оттуда перетекла в поперечную, где того Костика и засыпало… или залило? водой с углем.

Несчастье оказалось к счастью для корабля. Не упади кочегар туда, воду в темной яме никто бы не увидел. Правда, когда Станислав услышал объяснения боцманмата, что его подвигло «прогуляться» вниз, восхитился старшим офицером. Это как надо чувствовать корабль, чтобы со шканцев заметить, что левый борт перегружен!

А причина случившегося банальна донельзя. Такое случалось и не раз. Стоило посмеяться, если бы не последствия.

Кто-то из любителей втихаря покурить оставил створку приоткрытой, а разыгравшийся шторм выбил стекло. Повезло, что Станислав, хоть и не сразу, но ту воду заметил, и боцманмат не промедлил. Натекло прилично. Щит поставить — минут двадцать. А вот воду от угля отделять в трех ямах… морока. Станиславу Заводскому-Карно надолго запомнится. Из бортовых ям уголь перекинули в уже свободные верхние. Мешками — Копылов подсказал.

Освободившиеся ямы просушили трюмной помпой, она хоть и маломощная, но с фильтрами. Для тех ям хватило по пятнадцать минут ее работы на каждую. А вот в поперечной возились по полуночи. И то всю не просушили. Но шланг помпы протянули до дна. Когда волнение уляжется и корабль станет на ровный киль, та помпа оставшуюся в яме воду откачает.

Правда, Григорию, которому пришлось контролировать установку щита, тоже пришлось не сладко. Сначала под ударами волн избавиться от осколков стекла, засевших в иллюминаторе, потом завести щит...

Справился он, конечно, задолго до конца вахты. Повезло, что матросы на щите были опытными, и волна, что в самый ответственный момент ударила в борт, только заставила их вспомнить несколько заковыристых выражений. Один из держащих щит покачнулся, сбитый водой. Тер-Саркисян кинулся на помощь, но она не потребовалась. Перехватив щит из натянутой на доски парусины, матросы споро закрепили его на месте. Следующая волна только несколькими струйками просочилась на палубу. Заткнуть оставшиеся дыры и забить пробку — дело одной минуты. И все. Течь можно считать ликвидированной.

Теперь надо только поставить новое стекло. Даже водолазные работы не нужны. Но этим можно заняться на стоянке.

Проверив соединение шлангов с помпой, Станислав облегченно вздохнул. Затянувшаяся вахта завершилась, но радости он не испытывал, мысли были одни: спать. До новой вахты времени осталось немного. Даже отреагировать на рассказ Григория, заглянувшего в угольную яму, после завершения ликвидации течи, об этой самой установке щита, не смог. Поохал для вида.

Грохот металла заставил Заводского-Карно, который, еле передвигая ноги, шел к своей каюте, оглянуться. Шестерка матросов волокла вниз тяжелую двухшланговую помпу. Вот это было лишним. Воды-то почти не осталось. Можно сказать, кот наплакал. Приказал:

— Отставить! Нести ведра и тряпки. Еще совок, который для шлюпок, можно прихватить.

И пояснил для появившегося следом за матросами фельдфебеля:

— Нельзя с этой помпой в трюм. Она — для орудийной палубы. Угольная пыль фильтры забьет. А на броневой воды мало: она в яму стекла. Здесь надо с ведром и тряпками.

Вспомнил, как матросы грузили уголь в мешки и совками подбирали натекшую под него воду. Уголь из этих ям, прежде чем к топке подавать — сушить надо будет. Не забыть бы Носова предупредить. Потом. Мысли тяжело ворочались в усталой голове. Станислав взглянул на мокрые ботинки. Запасные… где-то есть. Завтра… все завтра. Сегодня только спать. В восемь часов опять на вахту…

Один из матросов лизнул разбитую в кровь руку. Костяшки где-то ободрал…

Разбитый иллюминатор… Котт слизывает кровь с пальцев…

Станислав помотал головой, отбрасывая видение. Сергей же не курит… И зачем ему…

Все — спать! А то дурацкие мысли в голову лезут.

Корабль, вроде, уже не так качает. Шторм на убыль идет. Есть надежда, что следующая вахта не будет такой…

Он не смог подобрать определения. Приказал ли Копылов плотнику подготовить новую раму для выбитого иллюминатора? Старая-то, скорей всего, не сгодится. Но это уже не его дело.

*****

Не погонит он старого Прохора в шторм замеры делать, когда в борт то и дело волна бьет. Это Копылов решил, когда Тер-Саркисян отчитался об установке водяного щита и необходимости замены рамы иллюминатора.

Чтобы замеры делать, нужно пробку снимать. Иллюминаторы только с виду все одинаковые. А еще палубный настил надо проверить. Откуда столько воды в ямы натекло, непонятно. А сколько осталось и не прибывает ли она, из-за угля не видно. Следить за тем надо, пока шторм. Он одного из кочегаров туда с фонариком заслал. Наблюдать за водой и, если сильно прибывать начнет, бегом мчать к вахтенному механику. Показал и объяснил, как контролировать и при каком уровне воды начальство искать. Вот когда волнение уляжется…

Бр-р-р! Волна, подгадавшая в аккурат к появлению Копылова на верхней палубе, окатила его с ног до головы. Зевок чуть не вывихнул челюсть. И это после водяного душа… Спать…

Рано. Как Котт свою вахту отстоит? Когда трюмный механик ему на глаза попался? Один удар во второй вахте колокол отбил… Точно. Хорошо, он догадался того в каптерку загнать. Предыдущая вахта у него тоже вышла ночной. Спал ли он после нее? Подстраховать бы его надо.

Только вот кем? Кто из курсантов по трюму сейчас на вахте? Вроде… остановился припоминая. У него получилось, что сейчас вторая смена второй вахты. С ней вроде старшина выходит. В шторм? Старшина? Не пойдет. Если курсант спит, Копылов его разбудит… Хотя… Назаров был на вахте, когда разгул стихи достиг пика. Но после этого отдыхал же. Копылов решительно развернулся к каютам трюмных офицеров, чьи обязанности сейчас выполняли курсанты Морского инженерного училища. В мае, когда они появились на корабле, их поселили в одну каюту. Вроде, они в ней и остались.

Единственный на данный момент обитатель каюты — Герасим Сосновский — не спал, сидел за столом и листал какую-то книгу.

— Ты чего не спишь? А где Аким? — ох! Устал все же Копылов, оба вопроса — глупые. Аким явно не на гулянке. А Герасиму скоро на палубу — последствия шторма ликвидировать. Вот волнение потише станет… Если сейчас не спит, ложиться ему уже нет резона.

— Мне вспомнить кое-что надо — про машинный телеграф. Котт его проверил, но задержка сигнала идет. Хочу понять — почему. Аким на вахте, сказал: в шторм старшина вахту не вытянет.

— Правильно сказал, — вырвалось у Копылова. Будет подпоручику на вахте подмога. — А что насчет задержки?

— Разбираюсь. Выясню — доложу. Она не критичная — две-пять минут. Просто непонятно — из-за чего.

Не критичная? Как же! В бою две минуты — это снаряд в борт. Надо с курсантами и с самим Сергеем об этом поговорить. Если не понимают, учить надо. Пока есть возможность. Если в Ла-Манше и Северном море может повезти, то Балтику без боя проскочить вряд ли получится. О том и сказал:

— Обязательно доложи. Исправлять надо. В бою две минуты судьбу корабля решить могут.

*****

Гай столкнулся с Артуром Рябининым на узком трапе, что вел в штурманскую. Разойтись просто не получились. Курсант начал спускаться, да и Гай поднялся на три ступеньки, когда его заметил, задумался. Разойтись на узком трапе сложно даже в их несолидной комплекции. Потому замерли, уставившись друг на друга. Ал-Ал дернулся вправо, Артур… туда же. И так три раза. Потом расхохотались.

Прежде им близко общаться не приходилось. Больно разнились их обязанности.

— Ты что в штурманской делал? — отсмеявшись, спросил Гай.

— Я не в штурманской, — глотая смех, проговорил Рябинин. — Я — ниже. Там учебный класс для матросов. Я… — смех заменила печаль. — Понимаешь, у меня задание учить новичков грамоте, счету и… всякому разному. А я… ну посмотри на меня… Какой из меня учитель?

Гай оглядел курсанта. Тот, и правда, на учителя был не похож.

— Вот мне кажется, — тоже оглядев гардемарина, воскликнул курсант, — ты в учителя годишься! У тебя вид солидный.

Это у Гая — солидный?! Вот никогда он себя солидным не считал. О том и сказал.

— Понимаешь… — Артур поднялся наверх и спросил: — Ты же в штурманскую шел? У тебя есть время? Поговорить… Я понять хочу…

Сумбурные фразы. Чувствуется, курсант в раздрае. Сам Гай совсем недавно в таком же состоянии находился. Перемещение из рулевых кондукторов в штурмана все на правильную стезю направило. Раздрай, длившийся почти четыре года, закончился. Ему Акимушкин помог. Друг. А у Артура на корабле друзей вроде нет. В кондукторской кают-компании сидит один. Живет… тоже, вроде, в одиночестве. И его с должности на должность с мая перекидывают, нигде он долго не задерживается.

— Время есть. Можем поговорить.

— Пойдем тогда в учебный класс. Там — никого. Следующий урок — только перед отбоем.

Пошли.

Артур устроился на одной из баночек, расставленных вокруг стола. Гай сел на соседнюю. Баночка-табуретка под ним заскрипела.

— На нее Гришка Асафьев садится и елозит, если ответа на вопрос не знает, а в нем веса не меньше шести пудов, расшатал.

Гай елозить не собирался, если даже сразу с ответом не получится, потому остался на месте.

— Тебя же тоже с рулевых кондукторов сняли, как меня?

Вопрос ответа не требовал, просто, видно, так Артуру разговор начать проще, но Гай кивнул.

— Только ты на повышение пошел, а я… Чует сердце: в Кронштадт придем — турнут меня с корабля и отправят на какой-нибудь минный-заградитель.

— Почему так решил?

— Так в гальванеры же перевели. Готовят.

— Это ты брось! У тебя образование какое?

— Так Корпус инженеров-механиков же. Я хотел на кораблестроителя, но… меня оттуда поперли. За… ну в общем, за дело поперли. Повезло, что в механики переползти удалось.

— Переползти?

— Да, почти на карачках. Если бы перед этим я четыре года в Техническом университете не отучился, то не вышло бы.

— Но университет тоже не закончил?

— Разорились мы. Одна дорога была — во флот, по стопам деда, отца матери. Он и поспособствовал и зачислению, а потом и переводу. А тебя, я слышал, тоже из Николаевского Корпуса чуть не поперли.

— Поперли, — решил признаться Гай, — за дуэль.

— Серьезно! Убил?

— Ранил. Сильно.

— И вернули? Тоже ползти пришлось?

— Вернули. Мама в ноги к государыне бросилась. Повезло, что мой противник оказался из семьи, с которой род государыни соперничал с давних времен. Вот она и решила моим возвращением на учебу им отомстить. Мол, не все коту масленица, не всех немцев в России привечают.

— Вот это верно! Вон что учудили — войной на нас поперли… Ох! Нахватался я у своих выражений неподобающих.

— Согласен — с выражением. Только надо бы раньше.

— А то! Послушай. Я хотел спросить… Грамота, счет… с этим все понятно. Там знания у всех, получается, разные, так их и по-разному надо учить. Одним просто повторения хватает, а дальше уже что-то более серьезное давать нужно, а некоторые даже букв не знают. Как тот Гришка, на баночке которого ты сидишь. А вот как мне гальванеров учить? У нас много новеньких. Ты с рулевыми как справлялся?

— По сути — так же. Это легко. Я ведь с самого начала штурманом хотел быть. Когда из Корпуса вылетел, думал в штурманские классы пойти. Их как раз тогда формировали, но… Корпус все же более основательные знания дает. Они и учить помогли. Я объяснял, как говорится, «от печки»: зачем кораблю руль, как он с рулевым колесом связан, что значит поворот на одну рукоятку, ну и про румбы и розу ветров. Это как грамоту с «аз, буки, веди». Некоторые не сразу усваивают, а другие — с лету. Те, кто либо гимназию окончил, либо хорошо на берегу слушал.

— Ох! Я о таком не задумался. Я больше с ними по технике, что такое лопатка руля и зачем к ней динамо-машина. Это не о том?

— Точно. Я до этого не добрался. Не успел. Там Толик Федотов есть, он в механике неплохо разобрался и объясняет хорошо.

— Он самый внимательный. И единственный, кто в моих объяснениях хоть что-то понял. Даже вопросы задавал.

— С гальванерами тоже начинай с самого простого. Я в механике еще как-то разбираюсь, а вот с электричеством…

— Предлагаешь: совсем с азов?

— По крайней мере, разберешься, кто понимает, о чем разговор ведешь, а у кого глаза стекленеют от полного обалдения.

Рассмеялись.

Артур давно осознал, что если он хочет остаться на корабле, стоит в новой роли… в обеих, что ему поручены, уделить внимание азам. Вот только не знал, как к гальванерам с этим подкатиться. Они-то уже понятие о своих обязанностях имеют, а он весьма смутно представляет, чем ему заниматься. Если бы то были минеры, было бы легче. Похоже, сказал это вслух, потому как Гай ответил:

— У Васильева третьего лучше об этом не спрашивай. И о минерах не заикайся. Он с ними сам занимается. Или Ходулин. Вот с ним и поговори. Он среди старшин в этом хозяйстве самый опытный. И на этом линкоре уже третий год. Разбирается.

— Спасибо, — проговорил Рябинин и задумался.

И Гай задумался. С ним самим все ясно, он с детства морем заболел. После рассказов деда и тех двух книжек, что ему после отец подсунул. А у Артура? Ему-то что на суше не сиделось? После технического университета мог на любой завод идти. Подручным к немецким инженерам. Невольно скривился, вспомнив тех немцев. Презрительную ухмылку и превосходство, сияющее в глазах: куда вам, немытым варварам, инженерная наука. Мол, учитесь гайки заворачивать, ничего сложнее делать вы не способны. Хотя англичане еще «лучше». Те до объяснений не снисходят: «делайте так, как я сказал» — и весь разговор. Вспомнить хотя бы девиатора в Гибралтаре. У того хоть «sorry» иногда с языка срывалось. А у тех, кого он на Обуховском заводе встретил, когда отца сопровождал, такого слова в лексиконе не значилось.

Отец после той поездки его спросил:

— Точно хочешь в Корпус вернуться?

— Не с этими же работать! — воскликнул Александр. — Я, как ты, под них подстраиваться не смогу.

— Верно, — усмехнулся отец, — этому учиться надо. И не с твоим характером.

Может, и у Артура характер помешал на заводе под иностранными специалистами работать? Спросил:

— А ты? Тебя-то что заставило на корабельного механика учиться? После университета даже без документа об окончании мог бы на любой завод идти. Техником…

— В том-то и дело, что техником, — перебил его Артур. — Подмастерьем! Мальчиком на побегушках…. Не по мне это! Я хочу свое создавать. Нравится мне придумывать новые машины. Электричество это опять же… Там такое насоздавать можно!

Восторг в голосе Артура звучал очень явно, Гай ему даже позавидовал. У него такое только в детстве случилось. Один раз…

Сколько ему тогда было? Десять? Одиннадцать? Война с Японией еще не началась — это точно. После разговоров с дедом и тех книжек он пристал к отцу, что хочет быть юнгой на корабле. Отец рассмеялся и сказал:

— В юнги те идут, кто по тем или иным причинам нормальное образование получить не могут. А ты вон — в гимназии учишься. Освоишь хорошо науки, в военное училище — любое — поступить сможешь.

Гай задумался. У матери спросил. У деда. И решил, что будет поступать в Морской корпус, там только моряков учат. Да и предки его по мужской линии со времен первого императора там учились.

Отец, о том услышав, сначала рассмеялся, а потом сказал, уже безо всякого смеха:

— Если решил по стопам своих дедов и прадедов идти, подумай вот о чем: гардемарин — это звено в традициях русского флота. Причем такое, что не будет его — вся цепь развалится. Гардемарин Морского Корпуса — это не просто кадет военного училища. Слава и честь русского флота на них держится. Готов такую ответственность на себя принять — поступай туда. Я вот… — отец оборвал фразу и очень внимательно на Сашку посмотрел.

Потом уже ему открылось, что у отца с его дедом похожий разговор вышел, и отец, подумав, от мысли стать военным моряком отказался. Потом уже, когда Гай два года отучился, в один из визитов к отцу тот ему открыл, что напугала его реальность смерти. Спастись с тонущего корабля… Если простой матрос может в шлюпку сесть или там просто в воду спрыгнуть, то офицеру никак не можно свой пост кинуть. Уходит корабль под воду — значит, и офицер с ним туда идти обязан. Гая это не напугало. Злость взяла. Не согласен он был от борьбы отказаться, если его жизнь родине нужна, то он до последнего сдаваться не должен. В прошлом году он подтверждение своим этим мыслям получил. А еще здесь, на этом корабле разговор подслушал. Старик Бельскому похожие мысли высказал. Мол, главное не умирать доблестно, а выход найти, чтобы и себя, и корабль свой, и тех же матросов спасти. Об этом и заговорил:

— А главное, учи своих, что прежде времени лапки опускать и на милость судьбы сдаваться никак нельзя. Выход всегда можно найти. Так, чтобы и честь не потерять, и из передряги выбраться. Я вон… мне потом много кто говорил, что не стоило тому офицерику немецкому перчаткой по губам лупить. Промолчал бы. Даже начальник Корпуса…

— Понял, — Артур внимательно посмотрел на Ал-Ала. — Честь не потерять… Это ты хорошо сказал. Мы ж теперь, хоть и механики, инженеры будущие, но все равно тоже офицерами флота считаемся. И ты молодец, что тому немцу его место указал…

— Нет, — Гай вздохнул, признаваться в таком не хотелось, но мало ли с чем Артуру придется столкнуться. — Не совсем. Мне начальник Корпуса сказал, что если бы то простая дуэль была, никогда бы моего восстановления не допустил, но в этой дуэли урона чести морского офицера не случилось. Вот потому…

— Понял, — повторил Артур. — Мне дядя, когда я на морского инженера учиться начал, о том же сказал. Береги, мол честь смолоду, тогда в старости стыдно не будет.

Не совсем то, однако мысли у Рябинина в правильном направлении строятся.

Глава 19. Последствия

Глава о линкоре «Новый Орел», его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о старшем унтер-офицере боцмане Викторе Ивановиче Головине, о Макаре Завьюжном, вольноопределяющемся, старшем писаре, корабельном юристе, о кочегаре 2-й статьи Косте Ломтеве и о младшем унтер-офицере Николе Нечипоренко, старшине минеров, о фельдфебелях Ходулине Викторе, старшине гальванеров и Николае Саввиче Гордине, палубном старшине 1-й роты.

А также о Данииле Петровиче Копылове, прапорщике по механической части, старшем судовом механике, о старшем штурмане Игоре Сергеевиче Акимушкине, гардемарине по выпуску, штурманах на вахте Александре Александровиче Гае (по прозвищу Ал-Ал), гардемарине, курсанте 6-й роты Морского корпуса и Валентине Николаевиче Светлове, кадете, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, о Ефиме Ефимовиче Шихмане, кадете, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, вахтенном офицере, тренере абордажной команды, палубном офицере.

Упоминаются: Эмиль Брянский, кадет, курсант 4-й роты Морского Корпуса, старшина вестовых; Петр Молотов, матрос 2-й статьи, кандидат в кочегары; Иван Великанов, кочегар 2-й статьи; Ахмед Абасов, кочегар 1-й статьи; Николай Владимирович Беляков, фельдшер, исполняет обязанности корабельного врача и Гюйс, корабельный кот.

Завьюжный сидел в архиве и пытался понять, в чем он ошибся. Первой ошибкой можно считать стремление на этот корабль. Не наймись он сюда, уже бы снова числился студентом, а там два-три года и получил бы нижний чин, юридической службы и место…

Вот с местом тоже можно было ошибиться. Но о том думать рано.

Почему корабль — ошибка? Все просто: тот, за кем он следил, себя никак не проявлял. Ячейка РСДРП на корабле была, связи между ее членами Макар установил, выявил самого опасного и генератора идей. Это оказались разные люди, но не это было самым неприятным. В ячейку входил опытный офицер, который вполне мог перехватить управление кораблем и занять должность капитана. Это при самом плохом раскладе. Курс определить? Вот это вряд ли. Не умеет такого этот офицер. Наблюдал за ним Макар. А вот штурмана — мальчишки с фантазиями, а самое главное — идеалисты. Такие хорошо вербуются как в эсеры, так и в социал-демократы. Жизни не нюхали, критический анализ на нуле. Сам был таким…

Только воспитание ограничило выбор. Тогда, два года назад, для него все было ясно и понятно. Что изменилось сейчас? Почти ничего. Потому он сейчас и сидит здесь, просматривая старые документы и пытаясь найти ошибку. Полный допуск в архив он получил в Лиссабоне. До этого только заглядывал. В присутствии ревизора или старшего боцмана. А тут…

На второй день стоянки после «прогулки» по городу его вызвал капитан.

По городу Завьюжный не гулял, а следил за двумя объектами. Из разговоров в кубрике, где жили его подопечные и куда он получил доступ… совсем случайно, Захар понял, что за эсерами сейчас следить нужды нет, они хотят победы России в войне, а вот потом… Социал-демократы же ратуют за свержение самодержавия и замирение с германцами прямо сейчас. Анархистам вообще без разницы, когда и как воду мутить, главное мутить…

Потому объектов наблюдения из пяти выявленных — явно — руководителей и одной мутной личности под наблюдением в городе оказалось двое. Мутную личность не выпустили на берег за нарушение дисциплины, а за двумя эсерами смысла не было следить. Если даже с кем и встретятся, то особой опасности Макар в этом не видел. Дальше разговоров и споров у самого активного из них дело не шло. Агитация же за то, что войну надо вести до победного конца, а потом уже переходить к народному управлению через выборных, пока беды не несет. Они капитана прямо сейчас смещать не собираются.

А вот за своим опекаемым и вторым офицером Завьюжный проследил. Переоделся и загримировался в туалете ближайшего ресторанчика, так как учили. Опекаемый сначала ни с кем не встречался, купил газеты и взял на почте два письма. Одно тут же вскрыл и, прочитав, выбросил в урну, второе, не вскрывая, пронес на корабль. После почты зашел в ресторанчик и о чем-то спорил там с неизвестным. Была ли встреча заранее запланирована, так же как и объект спора, выявить не удалось. Второй офицер в уличном кафе разговаривал с дамой, после чего они разошлись в разные стороны, но офицеру дама настроение испортила. После кафе он сразу вернулся на корабль, хотя свободен был еще два часа. Второй раз проследить за ними не получилось из-за того самого вызова капитана.

Первый вопрос господина Веленского, объявившего, что эта беседа у них неофициальная, вне рамок службы, и просившего себя называть именно так, удивил.

— Что вы понимаете в международном праве?

— Два года назад прослушал курс в Казанском университете и сдал экзамен с высшим баллом, — ответил правду, не видя смысла вдаваться в подробности. Кроме того курса было еще штудирование особых документов, касающихся судопроизводства в Британских колониях и передачи собственности в разных странах. Дядя просил этим заняться…

— Мне вас рекомендовали в Севастополе как специалиста по противоправным действиям, когда я пожаловался на то, что у меня забрали юриста. При выходе из порта дергать вас не было резона, однако сейчас…, — капитан прервался и, поймав взгляд Макара, быстро спросил: — Что вы думаете о странных кражах на борту?

Макар понял, что капитан если и не знает о его миссии, то догадывается. Второй-то его вопрос к международному праву отношения не имел. Или имел? Рассказы о семейных обстоятельствах, заставивших прервать учебу, и о желании попутешествовать перед ее продолжением годились для кубрика, но не для этого разговора. Надо играть в открытую.

— Под подозрением двое. Оба — бывшие воры. Один на этом корабле уже пять лет и зарекомендовал себя только с положительной стороны. Его имени называть не буду. Второй — из… как старший боцман говорит, из «салаг». Его родной дядька обвинил в воровстве, и у Матвея другого выхода не было, как пойти в рекруты. Такое бывает, но его и в учебной роте подозревали в кражах и связях с анархистами. Доказательств нет. Потому и отправили на распределение по кораблям вместе с остальными. Но меня предупредили. Однако обвинять его не могу, оснований нет и у меня.

— Понял. Больше ничего подозрительного не заметили?

— Заметил, но выводы пока делать не хочу. Мне бы… — Макар решил о письме приведения не сообщать, а закинуть удочку на расширение доступа к документам. Обязанности писаря в его деле помогали, но они позволяли увидеть сегодняшнюю картину, а хотелось бы покопаться в истории. Уход с корабля отдельных офицеров и кондукторов вызывал вопросы. Их будто специально убрали. Продолжил твердо: — Мне бы полный доступ в архив.

— Будет. Обо всем подозрительном докладывать мне лично. С сегодняшнего дня на вас обязанности корабельного юриста. Только объявлять об этом официально я не буду. Кроме меня вашу должность будут знать старший офицер, Головин и Копылов — старший механик. К ним можете обращаться с любыми вопросами. Ясно?

— Так точно! Будет исполнено, — ответил как положено, понимая, что доверительный разговор на сегодня закончен.

Не было ли то согласие второй ошибкой?

Вот потому сейчас, в шторм, когда никому нет дела и желания составлять какие бы то ни было списки, требовать копии отчетов и описи имущества, он сидит в архиве, копается в старых документах и книгах. На волны внимания почти не обращает. Кроме тех, что заставляют книги сползать со стола. Сегодня у Макара есть возможность проверить две версии, уточнить детали по своему делу и наработать задел на будущее.

И разглядеть свою третью ошибку. В том, что она есть, он не сомневался.

*****

Наверное, надо было найти какой-то способ отказаться от выполнения не своих обязанностей, но в тот миг даже опытный в таких делах Ахмед не нашел слов возражения. Усталые они с Иваном были, потому, верно, и смолчали. Топочный уравнитель задал такой темп, что Ахмед только охал, подгребая ближе к топке уголь в бешеном темпе. Петруха тот хоть и старался, но… первая вахта, опыта ноль, хорошо хоть, по его словам, с топками он прежде дело имел. Им бы с Иваном остаться… Но угля рядом с печью — целая гора. Даже подгребать особо не требуется. Ахмед с Петрухой, отдыхая, без дела не сидели. Но пошли за тем старшиной. Приказал же! Потом…

Запомнилось плохо, да и не услышал он половину, далеко стоял. В трюме он чувствовал себя, как в детстве — на качелях. У топки такого не замечал. И звуки множились, вода била в борт… Или гул шел снизу? Не понять. Отдав приказ и вручив почему-то не лопаты, а совки с короткой ручкой, старшина ушел. Или он был кондуктором? У топки разглядывать некогда было, а потом в темноте — много ли увидишь. Он плохо рассмотрел рабочий комбинезон зазвавшего их в яму человека, а знаки отличия… Он их вообще плохо разбирал. Сейчас, лежа в лазарете на койке, нашлось время подумать. А в трюме… Страшно там было. И голос слышался… голос, который приказывал: «Спрыгни в яму, ковырни уголь, в центре. Не надо его туда спихивать». Не прыгнул…

Свалился, почувствовал вокруг себя воду и успел увидеть, как угольная волна на него накатывает и… все.

Очнулся уже здесь. Повезло, что ничего не отбил и не сломал, только угольной пылью дыхалку забил. Фельдшер сказал: кислородное голодание…

Это понятно. Какой под углем с водой кислород?

То ли от этого самого «голодания», то ли от усталости Костя уснул.

Проснулся от того, что кто-то сидел рядом с его койкой и на него смотрел.

Парень — в юнкерской форме. С нашивками. Унтер-офицер?

— Проснулся? Говорить можешь?

— Могу.

— Я — Макар Константинович Завьюжный — старший писарь. Поскольку имею незаконченное юридическое образование, наш капитан поручил мне расследовать… кхм! — говорящий странно запнулся. — Разобраться, что произошло в угольной яме.

В деревне Костя зачитывался детективами, где главный герой — сыщик Нат Пинкертон — отважно расследовал кражи и убийства, преодолевал препятствия и выводил разных бандитов на чистую воду. Чем-то этот Завьюжный напомнил ему любимого героя, потому ответил честно:

— Я мало что помню. Почти не слышал, что приказал тот… сейчас я думаю, то был кондуктор. Почти уверен. На берегу нам про форму рассказывали. И показывали.

— Нашивки с именем видел?

— Нет. А разве у кондуктора они есть?

— На рабочей одежде должны быть, но их никто не видел. Можешь объяснить, почему в яму прыгнул?

Костя все ему рассказал. И про голос, который приказывал уголь ковырнуть, и про то, как качнуло так, что на ногах удержаться не получилось, и про угольную волну. Боялся, что посмеется старший писарь. Но тот остался серьезным.

— Голос, значит, — проговорил тот задумчиво. — А смех, или кошачье мяуканье не слышал?

— Я не сумасшедший, — обиделся Костя. — И домовых на кораблях не бывает. Это нам старшина Водопьянов объяснил, еще в Пирее. Тогда кто-то в кубрике стал рассказывать, как домовые подшучивают над никчемными матросами. А Гюйс мяукает редко. Орет — если напуган или кто его разозлил.

— Вот я о том же. Не орал?

— Не слышал.

— А Петруха… Петр Мотов, который на твое место стал, говорит, что кошачий мявк слышал, прежде чем сознание потерять.

— Он… — Костя от удивления поперхнулся воздухом. — Он тоже в яму свалился?

— Свалился, но не в яму. У топки. Фельдшер сказал — сомлел, — усмехнулся старший писарь. — Ему тоже отдохнуть дали. Только он в кубрике лежит. Без уколов.

Костя вздохнул: повезло Петрухе. Задница зачесалась.

— Так ты слышал мявк?

— Нет, — Костя задумался. — Не припомню.

— Хорошо. Спи дальше. Тебе на сутки отпуск от всех работ выписан. Но если что припомнишь, меня зови.

Завьюжный ушел, а Костя задумался. Гюйс больше на верхних палубах шастает. Но если там шторм и волны через верхнюю палубу перехлестывают, даже, бывает, через пушечные люки на орудийную вода протекает. Где коту от воды спасаться? Ответ очевиден — в трюме. Мог кот в угольной яме отсиживаться? Костя бы не стал. А Гюйс? Где у него укромные местечки? В кочегарке тепло…

*****

Ходулин опять спорил с Гординым. Тема уже навязла на зубах. И на ушах.

Хорошо, что сейчас война или плохо? И вести ли ее до победного конца или бороться, чтобы все со всеми замирились? Однако ж для всех по-разному!

Если на первый вопрос Нечипоренко ответил бы: да. А как иначе?! Любая война — это смерть. В том числе, если ты военный моряк, и твоя собственная. Кому хочется умирать? Второй вопрос требовал уточнений. Какой ценой заплатит Российская Империя за тот мир? И кто гарантирует, что соглашение тут же не будет разорвано? Ведь если посреди драки запросить передышки или ее прекращения, на тебя навалятся с уверенностью, что ты слабак и тебя можно легко одолеть.

В то, что все народы разом не захотят воевать друг с другом, Никола не верил. Это все равно, что уговорить море или океан не волноваться. Достаточно выйти на верхнюю палубу — все увидишь. Ветер стих, вроде причин для волнения нет, а океан волны катает выше палубы.

Потому не может быть мира только по желанию одного народа. Надо биться с теми, кто возжелал кусок твоей родной земли отхватить. И дружить с теми, кто в этой битве тебе помогает. И союзникам тем помогать их земли отстоять.

Правда, Никола где-то слышал, что у России не может быть союзников, кроме ее же армии и флота.

Флота, в котором он давал присягу служить Отечеству…

И умереть, если так выйдет.

*****

Капитан замер на шканцах. Море успокаивалось. Волны, набегая с кормы, подбрасывали корабль, прокатывались по палубе и неслись дальше. Еще громадные, но уже не страшные без клочьев пены и свирепой мощи, морская зыбь качала корабль, как рука матери раскачивает колыбельку с младенцем. Но не волны занимали мысли Веленского. Слишком много странностей накопилось за время рейса.

Начиная с краж. Можно было списать все на какую-нибудь шалаву из нового пополнения — люди разные, может, и затесался на корабль кто-то из воровской братии. О том и Завьюжный, у которого, по словам знающего человека, большой опыт работы в жандармерии, говорит. Руки у некоторых сами тянутся к тому, что плохо лежит.

И среди вольнонаемных, бывало, попадались темные личности, которые записывались во флот, спасаясь от тюрьмы. Распознать их невозможно, если в полиции не заведено дело. Как правило, эти вели себя осторожно, преследуя одну цель — покинуть страну. На кораблях они оставались недолго — уходили в первом же заграничном порту. Правда, за время этого похода у такого человека было мало случаев «слинять». Только в Лиссабоне. Но там, как и в Гибралтаре, где на берег выходили, правда, немногие, никто не исчез.

Хотя увольнительных, по сути, не было. Даже в порту Пирея, вроде бы своя территория, Веленский не счел нужным отпускать нижние чины на берег. В Гибралтаре те, кто на берег высаживался, были так или иначе под присмотром. Как и в Лиссабоне. Там — первая увольнительная для нижних чинов. В заграничном плаванье с этим строго. Не совсем свободно — под обязательным присмотром старшин и в парадной форме. Как победители гуляли, по десять человек. Старшинам было дано указание: смотреть в оба. Не все, мол, их победе рады, могут быть провокации.

Однако… вода лазейку найдет. Утечь на берег темная личность могла, когда грузили уголь. Спрятаться на той же угольной барже, продлив ходку с пустым мешком. Да и на берегу... Затихариться под мешками в шлюпке и за кипами груза на причале, потом в портовой сутолоке уйти… куда глаза глядят. Но пока даже попыток дезертировать с корабля не замечено. Да и вольнонаемных — «с гулькин нос». Капитан спрятал рвущуюся на лицо улыбку в усах — опять присказка Старика прорвалась в мысли. За двенадцать лет знакомства неизбежно обменяешься словами и привычками. Эх! Максаковский практицизм бы сюда, но чего нет…

Ушел практицизм и железная логика вместе со старшим штурманом. Приходится самому теперь строить логические цепочки. А это нелегко без должного опыта.

— Ваше высокоблагородие, господин капитан, разрешите обратиться.

Копылов вырос у трапа незнамо откуда. Впрочем, откуда — понятно. Из своей каюты. Только Веленский, погруженный в раздумья, не услышал шагов.

— Говорите, господин прапорщик. И поднимайтесь сюда, Даниил Петрович. Ветер стих, не вижу причины горло надрывать.

— Господин капитан, тут такое дело… — Копылов стал рядом и замялся. Зачем-то снял фуражку.

Капитан посмотрел на усталое лицо прапорщика, заметил красные глаза и спутанные волосы. Поспать старшему судовому механику за эти два дня, похоже, так и не удалось.

— Такое дело, — повторил тот, и в голосе прорезалась решимость. — Я осмотрел разбитый иллюминатор. Не мог он сам разбиться. И Тер-Саркисян, под наблюдением которого водяной щит ставили, так же считает. Он осколки собрал и мне предъявил. На некоторых следы крови… Только вот. Он сам поранился… и еще один из матросов, когда те осколки из рамы извлекали. Кроме того, должен доложить, что у трюмного механика подпоручика Котта в тот день была рука в крови. Тер-Саркисян даже подумал, что тот кого-то ударил.

«Вот и еще одна странность», — подумал капитан и спросил:

— Что сам подпоручик говорит?

— Объяснил, что расшибся на ступенях трапа. Не верить ему я не могу. Когда он появился в машинном, кровь, по словам Григория Ивановича была свежей, а мат… кочегара Ломтева уже в угольной яме... углем засыпало…

— Кто его туда от топки забрал, не выяснили?

— Выясняем. Великанов и Абасов того… человека среди старшин, которые в трюме могут командовать, не опознали. Кто другой… Непонятно с этим. И стекло… С иллюминатором тоже не все ясно. Трюмный кондуктор — Тимофей Задорожний — в гидравлике разбирается. Он посчитал, что из одного иллюминатора, который на броневой палубе, если даже его разбили позавчера, не могло столько воды в ямы натечь. Они с Кривым к этому Светлова подключили, тот в вычислениях никогда не ошибется и считает быстро. Должна быть где-то еще дыра.

— Не нашли?

— Ищем. Если где в корпусе швы разошлись, водолаз нужен.

— Я поговорю с Коршем. Не уверен, что при таком волнении можно спускать водолаза.

— Я дал команду отгрести уголь от стенок, но… Вода его с волной обратно тащит. Не посмотреть как надо. Да и логики нет такому вредительству, а случайно… опять непонятно. Вода-то в поперечной яме хоть медленно, а прибывает и в бортовых — лужи.

Слова Копылова наслоились на мысли капитана, которые крутились вокруг пропаж, стекла, лишней воды, и заставили произнести:

— Не было в действиях вора никакой логики.

— Какого вора? Вы говорите о пропавших одеялах? Но иллюминатор…, — прапорщик был озадачен. — Вы думаете, его вор разбил? Зачем?

— Откуда я знаю — зачем? Ему непонятно что в голову прийти может! Нелепые кражи! Можно понять робу и продукты, но зачем кому-то старая банка и чернила? И те самые одеяла? Постелями вся команда обеспечена. Мерзнет? Летом в экваториальном поясе? В кладовку с ценностями забрались, а серебро не тронули.

— Иллюминатор тоже непонятно зачем разбили. Единственная причина — уголь намочить. Господин капитан, получается — это саботаж.

— А вот еще одна странность — радист жалуется на оборванные провода. На марсе— можно понять. А в других местах даже на чью-то неопытность не спишешь.

Копылов задумался. Повреждение кабеля в его хозяйстве грозило кораблю гибелью. Неправильно понятая или неверно переданная команда чревата катастрофическими последствиями. Но, слава Богу, до сих пор обрыва связи не было. Но вот случай с задержкой сигнала машинного телеграфа наводил на определенные мысли. На это внимание капитана следовало обратить.

— Ваше высокоблагородие, господин капитан, мне Котт— трюмный механик — еще вчера докладывал, что сигналы по машинному телеграфу идут с задержкой. Я приказал ему разобраться, но отчета не спросил. И он молчит. Я больше здоровьем того парня — кочегара — озаботился. Виноват, господин капитан.

— Я вас, прапорщик, не виню. Вы все правильно сделали. Человеческая жизнь и здоровье важнее. Насколько телеграф запаздывает?

— На пять минут.

— Плохо. Ищите неисправность. И еще… — капитан задумался. Не пора ли привлекать Завьюжного и к трюмным делам? Если одеяла, иллюминатор и вода, поступающая в угольную яму неизвестно откуда, запаздывающий телеграф — звенья одной цепочки? Больно все для саботажника складывается удачно. И концов, за которые можно ухватиться, не видно.

Капитан решился. Никакого «еще» не будет, будет приказ.

— Так, господин прапорщик, сейчас, пойдете к старшему писарю Завьюжному, расскажете все, что сейчас мне рассказали, и ответите на все его вопросы. Выполняйте!

Копылов вытянулся, стукнул каблуками и отчеканил:

— Слушаюсь.

*****

— Вы имеете представление, где мы находимся? Хоть приблизительно?

— Здесь! — ладонь Валентина легла на карту, прикрыв север Бискайского залива и стык Кельтского моря и Ла-Манша.

— А поточнее? — проговорил Акимушкин, не надеясь на ответ.

— То… Шихман знает, — невесело рассмеялся Ал-Ал, — но я бы не надеялся на его выкладки. Не мог он все двое суток перемену ветра контролировать. Да еще и течения…

— У нас есть способ получить точные данные?

— А вот это — к тебе. Ты же у нас — «астроном».

В звездах Игорь Акимушкин разбирался лучше других, это верно. Только вот нет тех звезд. Небо тучами затянуто.

— Ладно… — проговорил он, стараясь успокоиться. — Хоть какую-то точку мы капитану назвать можем?

— Можем, — ответ прозвучал от двери, а не со стороны штурманского стола, за которым сидели Гай со Светловым.

Ефим Шихман стоял на пороге и улыбался.

— Если я прав, то, идя курсом два румба на зюйд к норду, утром мы увидим по носу один из этих островков, — говоря, Ефим шел к столу и, когда закончил фразу, его палец уперся в кучку островов у южной оконечности Англии.

— Острова Силли, — проговорил Светлов задумчиво.

— Ты уверен? — Игорь не смог скрыть недоверия.

— Нет! — выдал Ефим и поспешно добавил. — Но ты можешь проверить. Тучи расходятся. Через полчаса… самое большее через час увидишь свои любимые звездочки.

— Я бы корабль чуть развернул прямо сейчас, — проговорил Ал-Ал, разглядывая карту. Хуже не будет.

— Хорошо, — смирился Акимушкин, — я — на мостик. Доложу наши выкладки и сомнения. Курс изменю. Но… Ох!

Выдохнул он очень громко, так, что все заулыбались.

— Вали все на меня! — воскликнул Ефим. — Капитан уже привык, что я везде… отличусь.

Штурмана переглянулись. То, что Ефим почти каждый час лазал на шканцы, пока линкор боролся со штормом, они знали. Он сам после каждого своего измерения на штурманский пост бегал, докладывал. А то, что самый пик бури он там просидел, не имея возможности спуститься, капитану доложил тут же. Сам. Поскольку им был там пойман. Так и встретил его на шканцах, примотанный тросиком к лееру. Даже вытянуться в струнку попытался, когда честь отдавал.

Эмиль Брянский, сопровождавший капитана на шканцы как старшина вестовых, стал тому свидетелем. Помогал Ефиму освободиться от тенет, в которые тот тросик превратился. А потом, как и положено честному вестовому — он сам такое придумал, — разнес весть об обнаружении палубного офицера в неположенном месте по всему кораблю.

Капитан Шихмана за пребывание на шканцах наказал. Но как-то странно. Послал на камбуз и велел вымыть три котла.

— Котлы вымыл? — слетело с языка Игоря, прежде чем он подумал о последствиях.

Но Шихман его на дуэль не вызвал, рассмеялся:

— Вымыл, — добавил, поглаживая себя по животу, — и наелся. Первый раз за двое суток.

*****

Он скользил с волны на волну, палубу окатывала вода, вымывая из всех щелей черную пыль. В Лиссабоне валили уголь прямо на палубу. Линкор будто купался в волнах Бискайского залива… Или это уже океан?

Неважно. С этим пусть штурмана разбираются. Радость переполняла тело — у него получилось! Дважды вышло заставить принять нужное ему решение, совершить движение себе на пользу. Но нельзя успокаиваться на достигнутом. Надо стремиться к большему. Кто знает, какой… «фортель», опять словечко из лексикона матросиков, судьба выкинет. Полпути, даже чуть больше, он прошел. Но впереди самое сложное. Проливы!

Каналы для русского корабля закрыты, а в проливах… начиная с Ла-Манша, кстати, его может подстерегать еще одно стальное веретенообразное тело. Жаждущее отомстит за собрата. Потому он будет продолжать тренировки.

*****

Отправив прапорщика к писарю, Веленский достал трубку. Не до папирос. Старую трубку он таскал в кармане как талисман. Держал в кожаном чехле вместе с табаком. Сильный ветер задувал огонь, и закурить удалось только с третьей попытки. За трубкой легче размышлялось. Забористый табак перетряхивал мысли. Эту особенность капитан заметил давно, но пользовался нечасто. Кто вор, как и чем разбит иллюминатор? А главное — зачем? Если прав старший механик и это саботаж, значит, на корабле враг. А это в случае опасности может привести, если не к гибели корабля — себя устроивший такое убить, может, и не решится, — то к задержке. А из-за нее — к плену или невозможности дойти до Кронштадтского рейда. Договорится германец с датчанами, перекроют вместе проливы. Что тогда делать? Кланяться в ножки англичанам или норвежцам, просить в долг припасов и идти в Мурманск? Только дойдет ли старый линкор? У норвежских берегов германцы точно пасутся. А севернее во льды можно попасть. Поможет ли Гольфстрим? Дотянет ли теплой водой до нужной гавани? Осень близко. А за ней и зима придет.

Невеселые думы, неясные перспективы, да еще и кражи. Ох! Не кражи, а нелепицы — иначе не назовешь.

И на все это накладывался результат стрельбы. Расскажи кому капитан, что его команда попала в немецкую подводную лодку, идущую боевым курсом, во время учебных стрельб по солнечному диску, над ним посмеялись бы. Чего доброго, еще бы и вралем прослыл бы. Потому в донесениях, которые регулярно отправлял в Санкт-Петербург, о том не упоминал. Но случилась та стрельба при «свидетелях». Правда, те не знали всех обстоятельств и вполне могли предположить, что русский наводчик ту подводную лодку заметил…

— Ваше высокоблагородие, — голос боцмана прервал размышления капитана, — море вроде успокаивается. Дозвольте аврал свистать.

Памятливый Иваныч! Действительно, договаривались же еще на подходе к Мальте после первого хорошего шторма аврал по всем службам устроить. Тот, что провели в Неаполитанском заливе, — не в счет. Там цель была другая. Да и штормом, то волнение, в которое попал корабль, уйдя с Мальты, назвать нельзя.

— Действуйте, старший боцман, — бросил капитан и повернулся к замершему у нижней ступеньки трапа вестовому: — Вызовите вахтенного офицера.

Глава 20. Неожиданная находка

Глава о линкоре «Новый Орел», его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о старшем унтер-офицере боцмане Викторе Ивановиче Головине, о помощнике капитана Эльдаре Ипполитовиче Бельском, капитане 2-го ранга, старшем офицере, о Ефиме Шихмане, кадете, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, вахтенном офицере, тренере абордажной команды, палубном офицере, о Митрофане Кузьмиче Худякове, фельдфебеле, старшине палубных матросов 2-й роты, о Макаре Завьюжном, вольноопределяющемся, старшем писаре, корабельном юристе, о корабельном привидении, оно же Лев Петухов — будущий юнга,

А так же о Льве Львовиче Васильеве третьем, старшем лейтенанте, минном офицере, о Косте Ломтеве, кочегаре 2-й статьи об Иване Берестневе, настоящее имя которого Иван Зацепин, воре по кличке Зацеп, палубном матросе 1-й роты, о Николае Кузьмиче Пикове, унтер-офицере, вахтенном офицере, о Григории Тиколаеве, сигнальщике 1-й статьи, старшине сигнальщиков, бывшем воре по кличке Воркот, о Викторе Гусакове, унтер-офицере 1-й статьи, старшем радисте и о марсовом Федоте Ружнике.

Кроме того о Катеньке, вроде как уже не Мачиновой, о Павле Алексеевиче, хозяине явочной квартиры в Лондоне и о Троицком, возглавляющем ячейку РСДРП, в которую входил Лев Львович.

Упоминаются: корабельный кот Гюйс и Николай Сергеевич Воробьев, фельдфебель, кондуктор трюмного хозяйства.

Шихман сдал вахту. До ночи он был свободен. Относительно. Поскольку как палубный офицер должен был наблюдать за поведением своих подопечных на аврале.

Команда невелика — сорок матросов. Из них большинство — второй статьи. Лишь девять человек что такое «аврал после шторма» не знают. Ефим знал. Теоретически.

Практика же слегка вводила в ступор. Что, например, означают шушукающие по углам двойки-тройки? Почему прячутся, вздрагивают и быстро хватаются за швабры, ведра при его появлении? Какова цель сих маневров?

Вымыть корабль после шторма? Вполне возможно. Только не вымыть, а домыть. Верхняя палуба, часть орудийной и все надстройки вымыты морской водой и дождем. Только белесые налеты соли убрать следует, чтобы краску и металл не разъела. А внутри нужна скорее приборка, чем помывка. Ну и навести порядок на складах, проверить кранцы первого выстрела, уголь, опять же, просушить — подмок же он. Но это можно и до стоянки оставить. По мнению Ефима. Копылов, похоже, был с ним солидарен: уголь на палубу не волокли.

Проверив, чем занимаются его подчиненные, они вполне себе нормально работали, помогая экипажам шлюпок и катеров очищать их от воды и занесенного ветром и волнами мусора, Ефим начал разыскивать старшего боцмана, но тот казался неуловимым. Его видели все, кроме Ефима. По крайней мере, те матросы, к которым он обращался, Головина наблюдали «только что» и пошел он «туда» — мах рукой в неопределенном направлении.

В конце концов Шихман нашел, но вовсе не Головина. Однако эта находка заставила его уже искать Бельского. Поскольку только старший офицер мог сказать, что с ней делать.

Тот обнаружился в походной рубке. Со всем уважением Ефим уговорил его высокоблагородие сделать одолжение и последовать за «палубным офицером». Никак не курсантом. Бельский скривился, но последовал.

Шихман привел его к маленькой дверце под трапом. Закрыта та дверца была на нижний и верхний шпингалеты. Ефим ее раскрыл.

Бельский с минуту разглядывал содержимое каморки, в которой должны были храниться ведра и швабры, а хранилось стрелковое оружие трех видов: трехлинейки, наганы и маузеры.

— Бегом за Завьюжным, — тихо, почти шепотом проговорил Бельский и уточнил. — Писарь он.

Шихман Завьюжного знал, даже несколько раз сталкивался. Тот же список абордажной команды с ним корректировал. Исправления пришлось вносить дважды.

Когда они подошли к той двери, Бельский со скучающим видом разглядывал снующих мимо матросов и наблюдающего за этим старшину. Место, до того момента тихое, почему-то стало оживленным. Причем плечо старшего офицера подпирало створку, а шпингалеты были задвинуты.

— Подпрапорщик, — строго, но тихо проговорил он, — мне нужна подробная опись с инвентарными номерами всего, что здесь находится. А вы, — это уже громко — Шихману, — господин палубный офицер, забирайте фельдфебеля Худякова и восьмерых матросов — вот этих, — Бельский небрежно двинул рукой в сторону замершей за спиной палубного старшины компании. — Ваша задача привести в надлежащее состояние кормовой барбет. Там порядок с начала похода не наводили. Проверьте заодно кранец первых выстрелов. Если пустой — снарядите. Вам же показывали, как это делать.

Все это было сказано с высокомерием князя. Впервые Шихман наблюдал аристократические замашки старшего офицера. Оказывается, Бельский и так умеет. Вытянулся в струнку, щелкнул каблуками и с подобострастием воскликнул:

— Будет исполнено, ваше высокоблагородие! — и махнул Худякову: за мной, мол. Зачем снаряжать кранец первых выстрелов наглухо забитого орудия уточнять не стал. Надо и все тут. Старший офицер приказал.

Задумался о другом. Оружие в кладовке, непонятные кражи, вода в угольной яме. Ефима мучала неоднозначность. Саботаж? В него не укладывалось оружие. Бунт? А воду в уголь запускать зачем? Явно же задумали плыть через океан. Сырой уголь в топку не кинешь. А сушить…

Версию о воре, скрывающемся на их корабле от полиции, он отбросил сразу, но вот на поведение кота, у которого появилась странная привычка отираться у кормовой башни, обратил внимание. И принял к сведению. Только вот времени на выслеживание «корабельного привидения», как уже окрестили матросы таинственного вора, у Ефима не было. Зато прямо сейчас у него есть возможность это привединие отловить.

Люк, ведущий в башню главного калибра, открылся на удивление легко. Без скрипа. Взгляд сразу выхватил судки для доставки еды вахтенным, маты, какие-то тряпки, висящие на открытом затворе орудия и на горизонтальных рельсах зарядной установки, одеяла на полу…

И мальчишку, что сидел на тех матах и смотрел на Шихмана испуганными глазами.

*****

Впереди был отдых. Уютная гавань, легкое поглаживание спокойной воды, новая загрузка угля и чистка котлов.

Он надеялся — последняя.

Это радовало. Как и то, что он сумел достучаться еще до троих. Его услышали. Поняли?

В том он был не уверен. Но что-то почуяли — это точно.

Чем больше у него в распоряжении будет человеческих рук, тем легче совершить задуманное.

Одинокого альбатроса, два дня сопровождавшего корабль и временами отдыхающего на рее для сигнальных флажков, сменили чайки.

Солнце, временами выныривая из-за облаков, грело палубу совсем по-летнему. Хотя в этих широтах осень уже должна была ощущаться.

Одно смущало: все ли он продумал.

Но те мысли он гнал. Если не все, то выход найдется.

Обязательно найдется. Случайно… или ему подскажут.

*****

— Ты кто?

— Лев Петухов.

Смех.

— На льва, что-то ты не больно тянешь.

Мальчишка обиженно фыркнул, отвернулся и вдруг рассмеялся:

— Да знаю я, что больше на бегемота похож. Это все тетушка со своими блинами и пампушками.

— От них на корабль и сбежал?

— И на корабле за троих, судя по пропадающей еде, наворачивал.

— Я кота кормил!

Дружный смех матросов лучше всяких слов показал их сомнения в необходимости кормежки Гюйса. Мало того, что любимец команды получал еды вдоволь во всех кубриках и на камбузе, так еще и наведывался в офицерскую кают-компанию, где также обижен не бывал.

Худяков смотрел на мелкое толстое недоразумение осуждающе. То, что подготовленное выступление матросов сорвалось, он понял, едва увидел старшего офицера, подпиравшего дверь склада с оружием. А так хорошо все началось. Головина они отвлекли. Офицеров… кроме того Бельского, но он же на мостике должен был находиться, в кают-компании развлекли матросскими плясками и песнями. Рады, мол, матросики, что в водах Биская не потонули. Кондуктора и старшины от Пикова, который вахтенный офицер, четкие указания получили, где их люди и они сами должны работать.

А тут такое…

Обнаружение в кормовом барбете мальчишки, которого укачало так, что он уже плохо понимал, что происходит вокруг, и то, что этот мальчишка одет в пропавшую форму кондуктора, спит на исчезнувших одеялах и ведет дневник, добывая чернила из потерянной Голытьбой чернильницы, поставило крест на истории корабельного привидения.

И на планах Худякова и Пикова.

Удивило только, что последний не сильно расстроился…

По приказу капитана парня помыли, выстирали одежду и утвердили в корабельные юнги. На довольствие поставили, само собой.

Чего, собственно, и добивался бывший курсант второй роты Морского Корпуса которого тетка грозилась по осени в тот Корпус не пустить. Лев Петухов хорошо продумал проникновение на линкор, а вот как о себе объявить не знал. Проник-то он на военный корабль, считая, что тот в обычной мирной кампании участвует. А тут — война! И курсант вроде как приказ нарушает. За такое по головке не гладят. И здесь — не погладили.

Не догадывался Лев об одном: для команды-то он — счастливая находка во всех смыслах. Главное, его появление матросов отвлекло. Как после такого бунт поднимать и по какому поводу? Задумка-то была: добиться возмущения тяжелыми работами на аврале. Но уголь матросов таскать не заставили, а приборка… так как же без нее, дома после грозы и ветра тоже порядок наводить надо. А в крестьянском хозяйстве с этим и за два дня, бывало, не справишься, а тут вышло, что та приборка дружным смехом закончилась. Причем смеялись и матросы, и старшины, и даже офицеры, расписывая в лицах поимку корабельного привидения. Кроме того, как раз юнги кораблю не хватало. Теперь повзрослевшего Кныша можно спокойно переводить в матросы второй статьи.

Как в Кронштадт придут.

Почему не прямо сейчас?

Так два юнги на корабле всяко лучше, чем один. Так решил капитан.

*****

Васильев третий стоял у приоткрытого иллюминатора и курил. Место было менее удобное, чем предыдущее. Курить приходилось с оглядкой. Но четыре дня назад ситуация казалась очень подходящей. Особой угрозы не было. Довести дело до всеобщей гибели он не рассчитывал, но надеялся на солидную задержку.

Катенька как раз успеет до Лондона добраться, пока они уголь сушат.

Рассчитал-то он все верно. Только не учел, что вахтенный механик из машинного этой дорогой пойдет. Да еще сразу после вахты. Эх, кабы предвидел, высадил стекло на час раньше. Или позже… А так получилось шуму много, а результата никакого. Только укромного местечка лишился. Тот иллюминатор теперь наглухо забит. Но вроде следов не оставил. Об этом товарищ в Лиссабоне особо предупредил. Так и сказал: «Вы нам очень нужны на этом линкоре, товарищ Николай. Действуйте аккуратно, чтобы подозрение на вас не пало. Но если корабль в Балтику в этом году не попадет, будет просто замечательно. На это свои усилия направьте. И не забудьте про Лондон. Там вас ждут дополнительные инструкции».

То, что он Лев, а не Николай, посыльному знать незачем. О месте встречи договаривались в Севастополе. Все прошло гладко. Кроме него в этот ресторанчик из команды «Нового Орла» никто не заглянул.

Он тогда только заикнулся о продолжении агитации среди команды, надо признать, не очень успешной. Принимали все его за эсера. Их на корабле поддерживали: многие матросы — из крестьян. Понятие воли у них с крепостным правом связано. Нет его, землю пусть мало, но получили — вот и отлично. Некоторые и полученное обработать не могут — руки у них не оттуда растут. Свобода… так опять же, вот он служить пошел. У него свобода: захочет — назад в деревню вернется, как положенное время закончится, пожелается ему — в город поедет, специальность-то он за пять лет всяко получит, а понравится служить — с корабля его никто не погонит. Многие думают, что удачу за хвост поймали. Кормят, вином поят, одевают, а то, что работают, считай, с шести утра до восьми вечера, так в деревне еще хуже бывает…

Когда Лев Львович попытался о свободе по-другому заговорить, матросы и старшины на него коситься начали. Не поняли…

Агитировать ему, можно сказать, запретили, потому на своих идеях настаивать не стал. Шторм ему помог выполнить задание, но справился ли он с организацией задержки, пока неясно. Мнится, что недоработал.

Если честно признаться, не очень ему хотелось сильно задерживаться на пути в Лондон. Потому постарался, чтобы вода пошла в уголь. Его в британском порту сушить будут долго, при таком-то климате. По пути туда где сушить? На палубе? А если опять дождь зарядит? Или новый шторм? Только хуже выйдет. Потому ломиком нижний край барбета пушки Кане в бортовом каземате приподнял. Там, где она стыковалась с направляющими подъемного механизма торпедного аппарата. Заметить это, пока орудие в полную силу не работает — невозможно. А вода при каждой волне в трюм затекать будет. Даже если волнение не больше четырех баллов. И еще Худякову, ему одному себя обозначил, намекнул, что неплохо бы какого-нибудь салагу на понт взять: слабо, мол, тебе в укромном месте обшивку расковырять и в трюм воду пустить, а потом под шумок что-нибудь ценное спереть.

— Есть кого подговаривать! — обрадовался Худяков. — Только сами-то мы не потонем?

— Если все сделать грамотно, людей в угольную яму загнать, чтобы они на плавающий в воде уголь наткнулись, то все будет как надо.

— Получается, дырки нужны, чтобы уголь просушить не могли?

— Точно! Обеспечишь?

— Подумать надо. Хорошо бы волнение усилилось. Тогда легче незаметно все провернуть. Есть у меня на примете некто Воробьев — трюмный кондуктор. Эсер, но идеи анархистов поддерживает и со своими однопартийцами не сильно ладит. Подключу его.

— Действуй.

Тот разговор состоялся, когда британская эскадра и сопровождаемые ею суда только скрылись за горизонтом. А причиной, толкнувшей Васильева на эту диверсию, был обнаруженный в одной из русских газет, купленной в Лиссабоне, некролог.

Газету Лев Львович просмотрел сразу, как купил. Но выискивал определенную информацию. Письмо тетки разозлило. Хотя то, что дядюшка на него сильно обижен, не удивляло. Увел племянник у него мастерскую брата, так еще и продал, как дядюшка считал, за гроши. Теперь и тетя к нему подключилась, но уже по другому поводу. На женитьбе настаивает. Толкает ему в жены свою племянницу, расписывает, как богатую наследницу, вхожую в столичные салоны. Позлился, потом посмеялся, а уже на корабле решил проверить: не мелькнет ли имя той племянницы в светской хронике. Мелькнуло…

Опять посмеялся, но на следующий день решил ознакомиться с той статьей подробно. Прочел, задумался, может, и правда стоит увлечься? И тут взгляд зацепился за знакомую фамилию. В тексте некролога. Умер Катенькин муж. О чем с прискорбием родственники информировали всех желающих быть на похоронах, которые состоятся…

Уже состоялись. В тот день, когда их корабль ушел из Лиссабона. Катенька…

Что предпримет она, предсказывать трудно. Потому лучше быть к ней поближе и побыстрее. Лев Львович молил Бога, чтобы он послал попутный ветер. Хоть и не под парусами ходит сейчас «Новый Орел», но в меру сильный ветер, дующий куда надо, еще никому не мешал. Обнаруженная течь тоже заставит ускорить ход.

А то, что сорвалась акция Худякова… может, и к лучшему.

После обнаруженного в газете некролога ему эта задержка не нужна.

*****

Предчувствия Веленского оправдались. Корш был против спуска водолаза на ходу и при волнении. Потому на совете, состоящем из Бельского, Севастьянова, Копылова, Головина и самого Веленского, было принято решение идти ходом тринадцать-четырнадцать узлов в направлении Британских островов. Вызванный на совет Акимушкин уверил, что ближе им сейчас идти до Плимута. Однако в радиограмме, принесенной на тот совет Гусаковым, им настоятельно рекомендовали идти в Портсмут. Бельский вспомнил, что на завтраке в Гибралтаре секретарь лорда тоже советовал им следовать именно туда, там-де снабжение лучше. Как-никак база королевского флота. Хоть и не хотелось соваться на эту базу со старым кораблем. Еще чего доброго их там если на смех не подымут, то ехидными ухмылочками точно наградят. Но выбора, по сути, нет.

Поздно вечером двадцать второго августа по местному календарю, уже отбой пора было играть, стали в виду входа в пролив Те-Солент, гадая, пустят их в бухту или нет.

Пустили. Но утром. Со всеми почестями, положенными кораблю дружественной державы.

Более того — посочувствовали и обещали кроме угольной баржи под погрузку предоставить платформу для сушки подмоченного угля. Капитан на следующий день объявил чистку трюмов, угольной ямы и котлов. Яму освободили за шесть часов, трюмы облазили и тоже вычистили за восемь, правда, с перерывами. Чистку котлов после обеда только начали.

Водолазов Корш спустил в воду тоже после обеда. Водяной щит убрали, раму и стекло иллюминатора заменили. Водолазы под водой повреждений не нашли, но когда их стали поднимать, предали: «Стоп!».

Корш сам спустился к ним в люльке. Висели-то они уже практически над ватерлинией.

Выяснилось, что основная масса воды попадает в верхнюю бортовую угольную яму из-под барбета, а оттуда по потолку просачивается в поперечную. Видно, во время шторма какая-то плавучая гадость долбанула в это место. Повезло, что там броня. Пробить сложно. Спустили одного матроса с кувалдой в люльке по борту, второго направили в каземат. Оба под контролем гардемаринов Курочкина — снаружи и Иоселиани — изнутри — щель ликвидировали. После их работу проверили Лозиц с хозяином этой пушки и наводчиком. Все работало штатно.

Когда начали вытаскивать уголь на подогнанную платформу, нашли еще одну причину появления воды в бортовой угольной яме. Дверцы бортового люка понизу были в мелких дырочках. Будто гигантский дятел их потюкал.

Веленский к тому времени уже отбыл в Лондон, взяв с собой Шихмана в качестве адъютанта и Васильева третьего, у которого обнаружились там семейные дела. Он так просил, будто от того его жизнь зависит. Капитан не стал отказывать.

Впрочем, их отъезд не сильно повлиял на ход дальнейших событий.

Обнаруживший эту мелкую гадость уже оправившийся после отравления и купания в угле кочегар второй статьи Костя Ломтев позвал своего старшину Водопьянова. Тот признал повреждения диверсией и вызвал сразу Копылова.

Даниил Петрович, приказал снова спустить люльку, можно было и с платформы, но та гораздо ниже, и те пробоины чуть ли не обнюхал. Так и назвал «пробоины», когда приказывал вестовому звать старшего офицера.

Теперь в люльке повис Бельский. Поднялся Эльдар Ипполитович на палубу с мрачным лицом и приказал зачем-то позвать старшего писаря, а потом и Севастьянова. Писаря и ревизора тоже спускали в люльке. Писарь висел дольше всех, что-то вымерял и подсчитывал. Когда его подняли, вся компания вызванных во главе с Бельским удалилась в капитанский салон.

Уходя, Копылов приказал Водопьянову позвать сюда трюмного механика и решить с ним, как эту гадость они будут ликвидировать. Но к работам не приступать — ждать его возвращения. Яму же от угля освобождать в быстром темпе. Он для ускорения работ у Головина еще людей попросит. Завтра-де, новый уголь привезут.

Костя же шепнул проходящему мимо него Завьюжному:

— Надо поговорить.

*****

Обсуждение в капитанском салоне, который капитан, отправляясь в Лондон, приказал использовать для секретных совещаний, чтобы не выгонять офицеров из их кают-компании, много времени не заняло. Все можно было ограничить докладом Макара, который сказал:

— Отверстия пробиты трехгранным напильником. По краям видны характерные насечки. Для смягчения ударов, видимо, использовали плотную ткань. Есть следы смазанных ударов. Пробивал человек, этим инструментом хорошо владеющий. Можно сказать, опытный. Края некоторых отверстий обработаны. Острые углы притуплены. Заусенцы сняты. Видно — по привычке. Учили острых кромок не оставлять. Всего проделано двадцать восемь отверстий в одной дверце и двадцать одно в другой. Расположение хаотично.

— Вы хотите сказать, — осторожно начал приглашенный на обсуждение Головин, — что случайно такое не сделаешь?

— Да, — просто ответил Завьюжный, посчитав, что этот разговор не требует чинопочитания и уставных ответов.

— Тогда возникает второй вопрос, — откинулся на спинку стула Севастьянов. — Вернее, два. Кто? И когда?

— Когда… — задумчиво проговорил Бельский, — … я думаю, понятно. Перед штормом. Кто? Это надо проводить… как у вас Макар Константинович говорят, следственно-розыскные мероприятия.

— Верно, — чуть улыбнулся Завьюжный. — Но, чтобы их проводить, мне нужна ваша консультация. Я человек сухопутный, на корабль попал по приказу начальства, посчитавшего, что моего подопечного без надзора оставлять нельзя. Начальство у меня тоже сухопутное, потому не учло специфику морской службы. Может, мое основное дело из-за этого и не двигается. А сейчас грозит вообще сорваться. То, что произошло на корабле во время шторма, выходит за рамки отданного мне приказа, но отказаться от расследования случившегося не могу. Поскольку кроме меня никто… скажем так, не сможет все оформить должным образом. Кроме того происшествие угрожает безопасности корабля, а значит, и безопасности самой Российской Империи.

Офицеры и старший боцман выслушали эту речь, удивленно переглядываясь, не ожидали они от штатского молодого человека такой взвешенной оценки.

— Вам нужна помощь конкретного специалиста? — спросил Бельский.

— Любого, кто может подсказать, как это было сделано. Смотрите: мы спускались в люльке, висели над водой. Теперь представьте, что вам с силой надо ударять по громыхающему железу. И как-то не отлетать от борта при каждом ударе.

— На кошках он спускался, на тросах. И… двое их было. Одному никак.

— Тогда уже трое, — проговорил Севастьянов. — Один на палубе должен был бдить, чтобы их не зас… поймали.

— Верно! — воскликнул Копылов. — С палубы его спускали. Ночью и… явно, еще в Лиссабоне. Там в порту столько посторонних звуков, разобрать, на корабле ли бьют по металлу или где-то еще, невозможно.

— Значит, диверсия задумана ДАВНО. Скорее всего, — сказал Завьюжный, подчеркивая некоторые слова голосом, — после ВСТРЕЧИ с кем-то на берегу. Мой подопечный… вернее, трое подопечных на берегу были. Все с кем-то общались. Насчет остальных ничего сказать не могу.

— Ваши подопечные — офицеры? — спросил Бельский.

— Да.

— Это не они. Ни один офицер таким заниматься не будет. Это ниже его достоинства.

— Даже Пиков? — чуть прищурившись, спросил Завьюжный.

— Особенно он. Его положение на корабле шатко. Ему надо выслужиться… хотя…

— Это не он, — проговорил Головин, — вы правы, Эльдар Ипполитович. Офицер указание мог дать. На палубе стоять — старшина или кондуктор. А дырки били матросики. Только вот кто?

— Будем искать, — улыбнулся Завьюжный. — Матросиков вывести на чистую воду я смогу.

*****

Костя ждал Макара у архива. Самое неприметное место. Никто лишний раз здесь не появится. Жалел, что не упомянул, где они встретятся. Но Завьюжный сам догадался. Пришел, открыл дверь, огляделся и махнул Косте рукой: иди, мол, сюда.

Костя заскочил следом за старшим писарем и тут же проговорил:

— Я его узнал. Только у него усы другие. И брови. Не такие лохматые.

— Усы и брови — дело изменчивое. Ты узнал того, кто привел вас в угольную яму?

— Да. Он трюмный… вроде кондуктор, но не над людьми, а над вещами хозяйствует. Когда я его видел, он приказывал трюмному старшине… не нашему, а тому, который по правому борту, какие-то ящики себе на склад забрать.

— Давно? Я имею в виду: давно приказывал?

— Утром. Сразу после завтрака. Мы из кубрика выходили, они на дороге стояли. Старшине, вроде, приказ не понравился.

— Фамилию не узнал?

— Нет. Не разглядел. Или… у кондукторов ее не пишут? Только имя-отчество?

— По-разному бывает, — как правильно, Завьюжный сам не знал. У матросов — номер и фамилия. У него — должность. А что у кондукторов? — Все сказал, что хотел?

— Да.

— Тогда давай я осторожненько тебя выпущу.

Теперь следовало поговорить с трюмным старшиной первой роты Петром Носовым, выяснить… Во-первых — фамилию кондуктора. А во-вторых — что за ящики тот ему всучил.

*****

Тиколаев с подозрением смотрел на оборванный провод. Едва его назначили старшиной сигнальщиков, к нему подошел унтер-офицер Гусаков — старший радист — и сказал, кивнув на мачту:

— Поздравляю с назначением, старшина. Теперь это твоя зона ответственности. Хотите ножками в рубку бегать — бегайте. Я последний раз вам связь чиню. Дальше сами.

— Что значит — последний? — удивился Воркот и несмело улыбнулся. — Я же в этом лектричестве — совсем никак.

Он специально исковеркал слово, пытаясь свести все к шутке. О надежности связи с рубкой Пиков ему говорил, но чтобы бегать…

А если в шторм?! Сидеть на марсе и высматривать угрозу для корабля, когда луч прожектора прыгает по волнам абы как, а потом сигать вниз и бежать к рубке, пытаясь увильнуть и не попасться в плен громадине, что движется на корабль. Хорошо, если за леер успеешь зацепиться или обняться с воздуховодом… Знает он, что такое бегать в рубку. И побежишь же, если связи нет.

— Видно — что никак, — Гусаков обреченно вздохнул. — Пойдем, покажу — в чем дело.

Они полезли на мачту. Радист ему не только показал, но и продемонстрировал, как каблуком тот провод из крепления сдернуть, а потом и оборвать… к ядреной фене.

Такого Воркот не понимал. Сам попробовал взлететь на мачту и съехать с нее. Провода не задел. У него выходило, что случайно так не получится. У него не получится. Его жизнь ловкости учила. Это кто же, выходит, такой неуклюжий? Надо присмотреться.

И он присматривался.

Как распрощались с британцами, Пиков его опять обрадовал, заявил, что поскольку он справляется и по работе сигнальщиков нареканий нет, принято решение под его руку еще и марсовых поставить. Тогда до Воркота дошло, что не за теми он следил. Марсовым телефон на марсе совсем не нужен. Для них у мачты вестовой поставлен, крикнут ему, что надо, он и бежит… куда надо. Как выяснилось, не привыкли здесь марсовые с телефоном работать.

Мозги Воркот им вправил. Приказал внимательно смотреть, куда ноги ставят, пообещал наказание. Смотрели они при этом хмуро, мол, новая метла по-новому метет, но… все устаканится. Так не пойдет!

Воркот следил. Шторм все карты спутал. Однако под подозрение попали двое.

Пошел на поклон к Гусакову и спросил:

— Может, провод на крючки к мачте крепить?

— Были там крючки, но… портятся они. Вода и туман морской металл съедает. А краска… Попробуй на нее крепить. У меня два дня на ней держались.

— На краску? — спросил, будто уточняя, а в голове зародилась идея.

Выпросил у Кривого остаток краски и пошел к ложникам, у них стребовал олифы. Часть краски разбавил и нанес на провод верхним слоем. Потом в конце вахты проверил ботинки у всех, кто на мачту лазал. Чистые. И так два дня. На третий уже в Портсмуте обнаружил краску на ранте у марсового Ружника. Определил его на штрафные работы. И часа не прошло, рядом объявился Зацеп. За его спиной возвышался увалень с простецким лицом и пудовыми кулаками. Охрану завел бывший подельник?

— Ты что это — наших притесняешь?! — сразу пошел в атаку Зацеп. — Сними провинность сейчас же!

— И не подумаю. Он уже почти месяц вредительством занимается…

— Нашел отмазку. Ружник — мой человек. Не сделаешь, вся команда узнает, что ты вор.

— Зачем тебе это? Только работы своему же… корешу прибавляешь.

— Не твое дело. Делай, как сказал, — бросил небрежно, развернулся и ушел. Будто не Воркот старшина, а он сам. Доложить?

Сомнений не было — точно надо докладывать. Но вот кому? Пикову? Точно нет. Пиков хоть и вахтенный офицер, а палубными не командует. Худякову? Зацеп в его подчинении, за этим Воркот с самого начала проследил. И мутный тот какой-то. Разговорчики его эти в кубрике… Нет! Нельзя. Боцманмату? Кривой вроде нормальный, но…

Кроме Пикова о прошлом Воркота знал только Головин. К нему и пошел. Рассказал все без утайки. Тот вызвал зачем-то главного писаря и приказал повторить рассказ. Повторил, раз приказали.

Писарь задумался и то ли распорядился, то ли посоветовал:

— Марсового от наказания освободить. Временно. За Зацепом проследить и… — повернулся к Воркоту и «обрадовал»: — Ты для нас находка. Можешь к нему в компанию вписаться?

— Попробую, но может не выйти. Он знает, что я… завязал.

— Пробуй. А не выйдет… там решим.

*****

Катеньку Васильев нашел только к вечеру. Хорошо, что она в посольстве побывала и адрес оставила. Вот только в указанном отеле ее обнаружить не удалось — съехала, Повезло, что наткнулся на служителя, который отвозил ее вещи по новому адресу и тот этот адрес запомнил. Английский Васильева хромал на обе ноги. Экзамен в Морском Корпусе он сдавал на чистом нахальстве. Потом пришлось практиковаться, но свободно изъясняться на чужом языке он так и не мог. Однако адрес нашел.

Его долго не хотели пускать в дом, ссылаясь на то, что хозяйка занята с гостями, но Васильев своего добился.

Катенька вышла к нему в шикарном платье, сияя драгоценностями и улыбкой.

— Я рада тебя видеть, — сказала она, но этой радости в ее голосе Лев Львович не услышал, была она отстраненно-холодна и показалась несчастной. Последнее не удивило, о смерти мужа ее, конечно, известили. Вот только слова… — Но тебе не следовало приходить сюда. Это повредит в первую очередь тебе. Я теперь подданная британской короны и жена офицера.

— А как же… траур… Дети? — вырвалось у него, прежде чем он осознал, что сказано это без заботы. О нем.

— Детей сестра генерала не отдаст. Да и… неважно.

— Твой муж — этот офицерик? Гарольд?

— Да… он… Нет! Неважно… Уходи, Левушка, и больше со мной встречи не ищи.

Ушел. Еле переставляя ноги, поплелся по адресу, который узнал еще в Петербурге. Все его планы рушились. Если сейчас прикажут остаться здесь…

Не приказали. Попросили остаться. Но на корабле. Голова плохо соображала, потому как уж очень бредово выглядело новое задание: организовать провокацию, чтобы рассорить русских и англичан. Кто он такой, чтобы такое провернуть? Был бы он капитаном, еще можно на что-то рассчитывать.

О том и сказал.

— Но ты же минный офицер, Николай! — возопил Павел Алексеевич, хозяин этой квартиры. — В Портсмуте полно английских кораблей. Вдарь по ним торпедой и вся недолга!

— Нет, — возразил ему Троицкий, глава ячейки, в которую уже много лет входил Лев Львович. —Так нельзя. Надо чтобы товарищ Николай под подозрение не попал, — и повернулся к Васильеву: — Придумай так, чтобы и волки померли и… овцы не уцелели, но сам в стороне останься.

— Подумаю.

Что он еще мог ответить?

Глава 21. Пролив, пролив и еще раз пролив...

Глава о линкоре «Новый Орел», старшем помощнике его капитана Эльдаре Ипполитовиче Бельском, капитане 2-го ранга, старшем офицере, о старшем лейтенанте Анисиме Григорьевиче Севастьянове, ревизоре и шкипере, об Иване Берестневе, воре по кличке Зацеп, который рассчитывает попасть заграницу, палубном матросе 1-й роты, об унтер-офицере Николае Сергеевиче Воробьеве, кондукторе трюмного хозяйства, о палубных матросах Матвее Нежданове, матросе 2-й статьи и Семене Ивановиче Волошинском, матросе 1-й статьи, караульном, о младшем унтер-офицере Алексее Кривом, боцманмате, о бывшем воре по кличке Воркот Григории Тиколаеве, сигнальщике 1-й статьи, старшине сигнальщиков, о корабельном юристе Макаре Завьюжном, вольноопределяющемся, старшем писаре, о фельдфебеле Анатолии Федотове втором, старшине рулевых и о старшем лейтенанте Льве Львовиче Васильеве третьем, минном офицере, вахтенном офицере.

А также о кадетах Ефиме Ефимовиче Шихмане, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, вахтенном офицере, тренере абордажной команды, палубном офицере, который сейчас за лоцмана и Валентине Николаевиче Светлове, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, штурмане на вахте, о фельдфебеле Митрофане Кузьмиче Худякове, палубном старшине 2-й роты, об унтер-офицере Михаиле Кузьмиче Пикове, кондукторе сигнальщиков, палубном офицере, вахтенном офицере, о старшем унтер-офицере Викторе Ивановиче Головине, старшем боцмане.

Упоминаются: Николай Саввич Гордин, фельдфебель, палубный старшина 1-й роты, Виктор Ходулин, фельдфебель, старшина гальванеров, гальванеры 2-й статьи Еремей Кропалов и Вольдемар Гротт (Волька).

Ночь перед выходом из Портсмута выдалась… нервной.

Зацеп все организовал как надо. Серебро заменил железом Воробьев. Шлюпку снарядил Нежданов. Осталось подловить ревизора, оглушить и взять ключи от кассы. Это Зацеп решил оставить себе, никому не доверил, а вот убрать охрану должен был опять Нежданов. Нет, убивать никто никого не будет. Зацеп крови не любил. Просто оглушат, тихонько возьмут ключи и…

Только все пошло не по плану: корабль снялся с якоря и медленно двинулся к выходу из бухты. Севастьянов из кают-компании пошел не к себе, как делал обычно, а поднялся на мостик.

Луной, что ли, ему полюбоваться захотелось?

Зацеп приготовился ждать, он все просчитал. До начала прилива, с которым он хотел идти к берегу, два часа. Время есть. Не мог же ревизор два часа стоять на мостике! Вахта-то не его.

Или мог? Зацеп, стараясь держаться в тени, прокрался к сидевшему в засаде Нежданову. Но тот… эх, чувствовал, что этот недалекий мужик все испортит, но когда Гордин со смешком предложил его «агитнуть», легко вышло к делу его привлечь. Слишком легко.

Стоило задуматься уже тогда.

Сейчас же оказалось поздно что-либо менять. Нежданов разговаривал со стоящим в карауле у денежного ящика Волошинским. Вернее, как разговаривал… болтал без умолку, а собеседник молчал. Уговаривает он его что ли? Но это же смысла не имеет!

С Семеном Волошинским Зацеп сам разговаривал. Тоже хотел к делу привлечь. Но тот оказался слишком идейным и на агитацию не поддавался. Его целью было стать старшиной, получить специальность, а там… В Лиссабоне, когда Зацеп первый раз к нему подкатился, он хотел и дальше служить на корабле. Понравилось ему, видите ли, за три года. Что он после шторма выбрал, узнал от Худякова, тот с ним тоже разговаривал, но по другому поводу. Выяснял, как тот к мировой революции относится. Выяснил: плохо. Она-де ему старшиной стать не даст. Глупый! За борт ведь чуть не смыло. Зацеп сам это видел. Помочь не спешил…

Он не Лешка Кривой, что в каждой бочке, как говорит Гордин, затычка. Боцманмат кинулся в воду и выволок сбитого волной Семена, в последний момент. Следующую волну и спасатель, и спасенный пережидали, зацепившись за леер.

Бр-р-р! Водичка-то в океане прохладненькая…

Что?! Зачем…

Ох!

Пока Зацеп размышлял, Нежданов начал действовать. Подгадал, когда Волошинский, привлеченный каким-то скрипом, отвернется, и ударил того по затылку. Тут же схватил в охапку и выкинул за борт. Зацеп рванулся к подельнику, но резкий новый скрип и удар чего-то тяжелого о борт заставили оглянуться. Краем уха услышал два всплеска. Почему два?

Но обдумать это не успел: Воробьев спускал шлюпку.

Что он делает! Рано же еще. Корабль идет по проливу… Зацеп схватился за голову

Помощнички!

Решил разбираться по порядку. Кинулся к Нежданову, но тот уже топором, им он и ударил Семена, взламывал денежный ящик. Зацеп замер, боясь тоже получить обухом по затылку. Все говорило о том, что его решили кинуть, но…

Даже Зацеп уже усвоил: шлюпку на ходу одному не спустить.

Или спустить? Громкий плюх сообщил о том, что у Воробьева получилось.

Нежданов, отложив топор, рылся в ящике. Зацеп медлить не стал. Кинулся к подельнику, схватил топор и ударил того… чем пришлось. Вырвал из слабеющих пальцев тяжелый мешочек. Подхватил еще один из лежащих рядом и кинулся к борту. На минуту замер, прикидывая, где шлюпка. Понял, что она с другого борта, и прыгнул.

В детстве он прыгал в речку. Сбегая от полиции, сигал из окон. Один раз даже с третьего этажа. Удачно.

Сейчас же… удар о воду, казалось, отбил все нутро. Или его отбили мешочки… он надеялся, что с золотом… сунутые за пазуху. Сделал несколько сильных гребков, опасаясь попасть под винт и огляделся. Где Воробьев со шлюпкой? Он должен…

Что должен был сделать подельник в измененном им с Неждановым планом, Зацеп не знал. Впрочем, план менял и он сам. Хотел спрятаться в шлюпке, пока корабль не остановится. Явно же остановится! Кто с приливом в море выходит?!

В этом плане байки в кубрике его научили. На то и был расчет. Только вот…

Корабль уже вышел из узости и шел… куда-то шел, а шлюпки нигде не было. Зацеп завертелся в воде, пытаясь понять, куда плыть.

Тут же вспомнил, как смотрел на берег в Гибралтаре. Здесь он дальше и… В Гибралтаре берег был скалистым, но все же пляж имелся, а здесь — причальная стенка. На которую вовек не забраться. Чуть дальше в море вдавалась бетонное сооружение. Вроде волнолом. Отсюда не разглядеть. В Севастополе на таких устанавливали железные лесенки…

Надо плыть туда. Вот только доплывет ли?

Держался на воде Зацеп неплохо и руками махать правильно обучился. Но хватит ли сил?

Не хватило…

Примерно на пол дороги Иван Зацепин ощутил течение, которое несло его в море. Намокшая матросская роба мешала плыть, но не скинешь — за пазухой добыча. Которая тоже тянула ко дну. Неожиданная волна ударила в лицо. Он поперхнулся и закашлялся.

Вторая волна накрыла с головой. Судорожно замахал руками, пытаясь выплыть…

Куда? Он не понял где верх, где низ. Что-то закрутило, утягивая… куда-то.

Несколько резких взмахов…

Зацеп падал… Он редко падал на суше. Как можно упасть в воде?

*****

— Ты молодец, Макар! Все правильно рассчитал…

— Не все. Я не думал, что Нежданов Семена за борт кинет. Под бескозырку мы носки засунули, предполагали, что он бить будет, но…

— Так я же был на подхвате, — рассмеялся Алексей Кривой. — И Тиколаев на марсе бдил. Не дали бы парню утонуть. А то, что воды наглотался… так это полезно. Подумает теперь, как на берегу от тренировки по плаванью филонить.

— Жаль только, что севастьяновское золото уплыло с Зацепом, — вздохнул Тиколаев. — Я бы смог его догнать. Шлюпка-то уже на воде была.

— Зачем? Мешочки мы с ревизором на всякий случай подменили. Берестнев шайбы ржавые утащил. Они его на дно и утянут. Сил на него тратить… не хочу!

— И в сундуке не серебро утонуло, — с довольной ухмылкой проговорил Алексей. — Я так понял, вы с Носовым его на железо поменяли.

— Поменяли. Но тот столовый набор тоже жалко. Там еще несколькими предметами можно было пользоваться. Кондуктора не жаловались. Ты мне скажи, где этого Воробьева учили так шлюпку на воду спускать, чтобы из нее все вываливалось? Не в Кондукторских же Ротах?

— Где бы ни учили. Одному шлюпку на воду правильно не поставить. Да еще и на ходу. А он еще тали резко дернул. Носовой канат из крепления выбило. А дальше… что получилось, то и получилось. Ты мне лучше вот что открой: что с арестованными делать будешь?

— Ох! И не спрашивай! Сдал бы в Кале или в Дувре, но пока из них правду выцарапывали, порты прошли. Не знаю я, что с ними делать. Пусть сидят в карцере до Кронштадта. Если бы они только в воровстве были замечены. Там еще агитация, склонение к бунту и… Воробьев все на Худякова валит…

— Капитан не хочет трогать старшину палубных матросов?

— Не хочет. Хотя у того рыльце уже не в пушку, а… в шерсти. Говорит, известный враг хуже неизвестного.

— Правильно говорит. Я за ним прослежу.

— Только на рожон не лезь. Знаешь, как я испугался, когда мне Тиколаев позвонил: «Человек за бортом» и тут же «Два!» Плюх-то я слышал, хотел…

— Хотел он! С борта прыгать надо умеючи. Я умею!

*****

Левка сидел рядом с дверью в архив. Давно присмотренный закуток между воздухозаборником и щитом палубной пушки надежно скрывал его от посторонних взглядов. Левка научился быть незаметным. В лавке тетки это у него отлично выходило. Перед теткой и приказчиком светиться — себе дороже: мигом к делу приставят. А нравится то дело Левке или нет, им без разницы. На корабле, особенно когда кондукторский черный мундир раздобыл, скрываться от чужих глаз было еще легче. Сейчас, в матросской робе… По-разному. Первое время все его замечали. Странно, но тут тоже, как замечали, тут же старались работой озадачить. Потом… наверное, привыкли, что он от любой работы не отказывается, потому интерес пропал его ею нагружать. Свою-то все равно перепоручить нельзя. Заметит старшина — накажет. Не Левку, а того, кто от задания отлынивает. Это все быстро поняли. Левке даже показалось, что слишком быстро. Уже на третий день он мог ходить мимо любого члена команды, а тот в его сторону даже взгляд не бросал.

Тем Левка и пользовался. Помнил о том подслушанном разговоре. Выискивал тех, кто мог иметь к нему отношение. За теми, кто разговор подслушанный вел, следил особо. За одним, со странным именем Зацеп, было следить легко. Второй, как Левка понял, в том разговоре его назвали Кузьмич, тоже мелькал на палубе постоянно. Вот только здесь сомнение взяло. Кузьмичей вокруг Зацепа крутилось двое: унтер-офицер Пиков и фельдфебель Худяков. А еще к Зацепу приглядывался старший лейтенант, который руководил минерами, и один из его подчиненных — Ходулин. Его фамилию и должность — старшина гальванеров — прочитал на форме, когда однажды налетел на него около кормового барбета. Тот за такое не отругал — другие ругали, даже матросы — усмехнулся и бросил небрежно:

— Привидение в прежнее логово тянет? Отвыкай, — и добавил уже приказным тоном. — Пошли-ка со мной. У нас одна деталька под полозья закатилась, достать не получается. Может, ты пролезешь…

Деталька была на самом деле. И закатиться вполне могла: цилиндрик с хвостиком. Левка ее достал, не играючи. Поелозить по палубе пришлось, под те полозья просачиваясь. Ходулин похвалил и пообещал в следующем порту взять на берег. Только Левка географию хорошо знал и понимал, что следующий порт будет дома — в Российской Империи. После Портсмута дружественных портов не было. Потому уголь лежал на палубе. Правда, не россыпью, как после Гибралтара, а в мешках. И мешки те матросы то и дело в угольные ямы таскали. Как там место освобождалось. Худякова подозревать не хотелось.

Но кто-то же из младших офицеров в том разговоре участвовал, а может, и из старших, больно начальственный тон скользнул у… о том в записке Завьюжному Левка не написал, а сейчас чувствовал себя как между Сциллой и Харибдой. Оправдание было лишь одно — когда он ту записку писал, не связал два события. Приказ старшего лейтенанта не имеющему к его подчиненным никакого отношения палубному старшине расценил как проявление офицерского гонора, о таком их наставник в первой роте рассказывал и предостерегал: не дело, дескать, без повода тем, кто ниже тебя стоит, приказы отдавать. То даже не пренебрежение человеческим достоинством, а умаление чести морского офицера. Нельзя к человеку как к скоту относиться. Об этом и божьи заповеди говорят…

Левка таких заповедей не помнил, но тетка тоже наставляла, что нечего без дела работников гонять и оскорблять без повода.

Только вот сейчас Левка как в том проливе плывет между двух скал с чудовищами. На одной Сцилла ухмыляется: мол, если об офицерах не скажешь, то в бою товарищей подведешь, ну как те задумают германцам помочь. На другой Харибда скалится: если напраслину на человека безгрешного наведешь и его под трибунал отправят ни за что, как с этим жить будешь?

Долго думал Левка, долго выбирал, но решил все же старшему писарю рассказать обо всем услышанном и увиденном, но выводы свои не оглашать.

Подкараулил его у архива и, дождавшись, когда те, с кем он там беседу вел, ушли, тихонько просочился внутрь. Старшина сигнальщиков Левку приметил, но промолчал, а вот боцманмат мимо шел, по сторонам не глядя, что-то свое обдумывал.

— Ну что, привидение, — встретил его насмешливой улыбкой старший писарь, — еще одну записку принес? Подбросить хочешь?

— Не записку, — выдавил Левка. — Рассказать хочу. Только вот… подозрение у меня. Затевается на корабле что-то. Только…

— Затевалось, — перебил его старший писарь. — Вот только две находки планы поломали. Одна… о ней знать тебе не надо. А вот вторая с твоим участием приключилась. Весь настрой обнаруженное привидение затейникам поломало.

— Не весь, — выдавил Левка. — в Портсмуте… тот офицер, который с капитаном в Лондон ездил, приказал Кузьмичу, я про него в записке писал, только не знал тогда, о ком речь, чтобы он своих готовил… Я не понял к чему, он странно сказал: «к спуску флага и уходу», но спуск флага в военном походе… У нас же сейчас он?

— Приравнивается к сдаче в плен. Ты прав, если об этом подумал. Только это и по-другому трактовать можно: прекращайте, мол, всякую деятельность.

Рот Левки непроизвольно открылся. О таком он не подумал. Не корабль сдаваться будет, а тем, кто бузу на корабле, как сказал тот Зацеп, затевал, дан приказ: «не высовываться и ничего не предпринимать». Ведь этот Кузьмич в Портсмуте вечером перед выходом из гавани те самые слова говорил. Вот только кому, Левка не разглядел. Очень четко это сейчас в памяти всплыло.

— Получается, — выдавил он, — тот офицер… он ничего худого не замышлял, а я…

— Давай-ка уточним, — старший писарь пристально посмотрел на Левку, — что это за офицер был. С капитаном в тот день двое ездили. Кто с Кузьмичем разговаривал? Молоденький? Или тот, что постарше?

— Постарше… он… старший лейтенант он. Меня это… напугало.

— Правильно напугало. А «Кузьмича» не опознал? В каком он звании?

Левка мотнул головой и пояснил:

— Кто-то из младших офицеров, но…

— Ладно. Близко ни к этому Кузьмичу, ни к офицеру, ни к матросам не лезь. Разберусь без тебя. Лучше держись поближе к Головину, я его о тебе предупрежу.

— Не полезу. К офицерам мне не по рангу, юнга же, а то, что курсант второй роты, так это… тетка документы грозилась забрать, — он поднял взгляд на старшего писаря и добавил, запустив на лицо простодушное выражение. — А матросы все на гауптвахте… кроме одного.

— Это кого же? — нахмурился старший писарь.

— Ружник его фамилия. Он вроде из марсовых. Или из сигнальщиков… Я их путаю.

— О нем не волнуйся. За ним присмотрят. И спасибо, что доложился. Лично мне твоя информация сильно помогла.

*****

Анатолий удивленно смотрел на танцующие корабли. Громадные дредноуты поворачивали «все вдруг» в разные стороны на разные углы и возвращались на прежний курс, не нарушая кильватерный строй и почти не меняя расстояния между мателотами.

— Ваше высокоблагородие, господин капитан второго ранга, разрешите спросить, — не выдержал Федотов второй.

Бельский, отведя бинокль от глаз и, повернувшись в его сторону, улыбнулся, поощряя продолжение вопроса. — Чего это они? — махнул Анатолий рукой в сторону виляющих из стороны в сторону британских кораблей.

— Отрабатывают уклонение при обстреле с дальних дистанций. Маневр нужный и против торпед иногда помогает… если на выпущенную в соседний мателот случайно не нарвешься.

— А мы в Черном море такое почему не делали?

— Задачи другие ставились, — Бельский усмехнулся, — не любит Андрей Августович эскадрой ходить. Вспомните, из Корабельной бухты выходили одновременно самое большее пять кораблей разного класса и кильватерной колонной почти не ходили. Шли фронтом. А если и отрабатывали какой строй, так то был строй пеленга с разными углами.

Бельский замолчал и снова поднес к глазам бинокль, ему было приятно смотреть на работающих британцев. В голове звучали аккорды Бородина из «Князя Игоря». Тяжелые корабли казались танцорами, выполняющими под музыку балетные па. Чем черт не шутит, вдруг у них штурман эскадры — меломан.

— Ваше высокоблагородие, господин капитан второго ранга, а можно еще вопрос?

Бельский не отрывая бинокль от глаз бросил:

— Задавайте.

— А если один корабль? Как мы через Бискайский залив шли.

Князь, опустив бинокль, посмотрел на Федотова-второго: тот глядел на него очень внимательно и вопрос задал явно не просто так. Молодой «вот-вот кондуктор» князю нравился и как рулевой, и как унтер-офицер. Обычно «учеников» и кандидатов в унтер-офицеры кондукторами не назначают — рановато. А этот справляется, и нареканий к нему нет. Внимательный, дотошный, исполнительный, да и руководить командой рулевых у него неплохо получается. Наблюдал Бельский, как он одного из новеньких тренировал, почитай всю вахту с ним отстоял. Такого не грех и в кадеты рекомендовать, только вот происхождение… да и староват уже. А вот в Кондукторские роты его надо направить обязательно. Несмотря на войну. Ответил Бельский обстоятельно и с намеком:

— Одному кораблю сложнее уклониться, проще уйти, если машина хорошая. А если нет… Штурман опытный рядом с умелым рулевым из любой заварушки корабль вытащить смогут. И смелости у них должно хватить — в походной рубке под обстрелом работать. Лишь бы места для маневрирования в достатке было. Вот если в клещи зажмут, — старший офицер помолчал, вспоминая Корейский пролив, — тут уж никакие маневры не помогут — расстреляют, как в тире.

«Меня-то разве можно умелым назвать? — подумал с сомнением Анатолий.

— Ночью на мостике не торчите, унтер-офицер, — пойдем след в след за британцами, особые умения не понадобятся, а вот утром, когда повернем к Скагерраку, вы мне понадобитесь.

Васильев третий, который вместе с Бельским нес вахту, вздрогнул и пристально посмотрел на капитана второго ранга.

— Почему вы меня не предупредили, — в голосе минного офицера послышалась тревога, — что проливы уже завтра. Я должен проверить работу своих служб.

— Вы же проверяли в… Пирее и в Портсмуте. Ваша команда единственная почти не пострадала, когда списывали специалистов, — проговорил старший офицер, сделав вид, что поглощен наблюдением за британцами, даже бинокль к глазам поднес.

— Но учебных стрельб торпедами не проводилось. И постановка мин… Не считать же полноценной учебой спуск мишени по минным скатам? А торпед выпущено всего три…

— И одну ваши люди упустили. Если хотите, можете сразу после подъема флага провести одну тренировку по всем аппаратам, но без спуска мин и торпед на воду.

— Я бы предпочел ночные тренировки. По Балтийскому морю, нам лучше идти в ночное время.

— Я считаю, что как раз ночью нас и будут ловить. Но… почему нет? Проводите тренировки ночью. Если так хотите.

Васильев дернулся к телефону и замер. Желание заняться подготовкой прямо сейчас было сильно. Однако следует подумать об осторожности. Времени достаточно. Спешка может только навредить.

*****

— Ну и?

— Спущено, по словам Еремея Кропалова, три мины, якобы пустые.

— А на самом деле?

— И на самом деле — пустые. Грот их втихаря разрядил. Ходулин их так гонял: «заряжай — разряжай», что Вольдемар это может проделать с закрытыми глазами и с приличной скоростью.

— ОН — ничего не заметил?

— Ушел, гальванеры говорят, довольным. Только мрачным.

— Считаешь, совесть гложет?

— Нет, господин капитан второго ранга. Я… его давно пасу. И на ему подобных насмотрелся. Нет у них совести. Сменяли они ее на идею. Или на поиск смысла жизни. Это чаще.

— Что делаем дальше?

— Вы — пока ничего, а я продолжу наблюдение.

— Хорошо, Макар Константинович. Если что важное заметите, сразу мне докладывайте.

*****

Воркот сидел на мачте, вглядываясь в ночной сумрак. Он единственный мог разглядеть что-то в той темноте, что окутывала корабль. Кошачью кличку получил еще и за эту свою особенность. В детстве заметил: не существует для него абсолютной темноты. Только серый сумрак. Братья и сестры боялись сидеть в комнате, когда родители там свет выключали, мол, под кроватью живет Бука. Но Егор точно знал, никакой Буки там нет — он смотрел. Только пыль. Ну… еще старые игрушки. Которыми, видно, ту Буку пугали.

Другая особенность, очень, как оказалась, нужная на корабле: способность уловить мельчайшее изменение обстановки. Он мог распознать новый символ в цепочке других флажков. Или замену одного на другой. Потому из палубных матросов его почти сразу приписали к сигнальщикам. Попал же он на корабль тем же путем, что и Зацеп. Через Худякова, под крылышко Гордина.

И настаивал, когда Завьюжный хотел того и другого арестовать, повременить. Эта цепочка может в интересные места вывести. Интересные именно Макару. Убедил.

Тихонько звякнул телефон. Звук специально был приглушен. Снял трубку.

— Как обстановка? — вроде Шихман…

Ответил:

— Без изменений.

Ефим лезет во все дырки, но сейчас он на мостике необходим. Работает за лоцмана. Зазывать того с берега опасно. Так перед вахтой ему Алексей объяснил. Сам Алексей тоже на мостике. Работает дополнительным вестовым в своем хозяйстве. Те сейчас тоже почти полным составом на вахте. Звуковые сигналы использовать нельзя, чтобы себя не выдать. Наружные телефоны радист настроил на вот такой короткий звяк. Его за что угодно принять можно. Но и пользоваться им лишний раз опасно. Звук над водой далеко летит.

Потому вестовые бегают.

Со шведами и датчанами все обговорено. И то, что идут без огней, и отсутствие лоцмана. Местным, по словам капитана, самим не нравятся засады, которые вздумали устраивать здесь германцы на союзнические корабли. Потому, чем тише прокрадется по проливам «Новый Орел», тем для них лучше. От своих кораблей на эту ночь фарватер почти освободили. Почти…

Что это?

Хватился за телефон.

— Справа по борту огни. Низкие. Похоже на рыбацкую лодку.

— Принято. Расстояние?

— Пройдем в десяти кабельтовых. Могут заметить. Особенно волну.

— Валентин, надо чуть отвернуть — вправо. Кабельтовых на десять. Глубина позволяет.

Это он Светлову. Считает курсант, будто внутри у него счетная машинка…

Не отвлекаться. Одно дело, если это рыбаки или кто прогулку по ночному морю устроил, и совсем другое, если в той лодке враги.

Корабль под ним замедлил ход и чуть сдвинулся вправо. Ход-то зачем менять? И так ползем как черепаха.

Хотя если подумать — понятно. Шума меньше, опять же волны от корпуса и винтов пониже.

Чем быстрее идем, тем…

Опять огни? Но это…

Домик. На берегу, украшен фонариками, как лодка. Кто-то забавляется? Или морскую службу вспомнил.

Когда-то Воркот… тогда еще Егор Николаев хотел иметь такой домик. Жену, детей, хозяйство… Только судьба распорядилась иначе. Ничего этого у него нет. И не будет. С корабля на берег ему дорога заказана. Это он у Завьюжного выяснил. Макар скрыть его истинное имя не сможет. Совесть не позволит. А на корабле, да пока война идет, он от преследования закона свободен.

Если снова преступления не совершит.

Потому смотрим за обстановкой вокруг. Бдим, говоря короче.

Краем глаза он уловил движение. Здесь, на корабле…

Предупреждены же все… Боцманматы и старшины по всем кубрикам прошлись, чтобы никто на палубу ни ногой, ни с пол звуком.

Темная фигура кралась вдоль стенки офицерских кают. К шлюпке? Если бы Зацеп не утонул в проливе Солент, подумал бы на него. Воркот следил за перемещениями неизвестного, не упуская из виду обстановку вокруг корабля.

«Новый Орел» шел мимо Хелсингборга,. Еще с десяток минут и… Шихман предупреждал, что после самой узости надо резко забрать вправо. Как только берег станет скалистым, без огней. Сейчас же оба берега сияли фонарями и фонариками, окнами домов, сигнальными огнями пароходов и лодочек, что стояли у бочек и причалов.

Фигура замерла выжидая. Слева берег сейчас ближе…

Неизвестный метнулся вперед, вспрыгнул на планшир и сиганул вниз. В воду. Свет яркого фонаря, отраженный от воды, скользнул по фигуре, и Тиколаев узнал прыгнувшего. И в памяти возникло скривившееся лицо Зацепа, когда он, отвечая на вопрос: «Как тебя угораздило здесь оказаться? — бросил:

— Кузьмич провел. И бумаги сварганил, — мотнул в сторону старшины палубных матросов, а потом залебезил. — Ты, Воркотик, меня не выдавай. Как пристанем где, я по-тихому уйду. И не заметит никто.

Правильно Тиколаев ему не поверил. Не умел Зацеп по-тихому. Правда, о Кузьмиче Завьюжному сообщил. Тот бросил: «Терпит. С этим дома разберемся».

Не дотерпело.

У этого «Кузьмича» по-тихому уйти получилось. Не будет старшина сигнальщиков из-за него сейчас шум поднимать.

Позже доложит о сбежавшем старшине палубных матросов с отчеством Кузьмич.

Пристально вгляделся в темнеющий берег. Огней на нем почти не было.

Минут через пять самую узость, которую Зюйд зовут, пройдем, потом легче будет.

Шихман обещал…

*****

Бельский буквально прогнал капитана из походной рубки, когда лучи солнца вызолотили облака перед носом корабля. «Новый Орел» входил на Балтику. Проливы они проползли, по словам Шихмана, на карачках. Сутки — и киль корабля разрежет волны на Кронштадтском рейде. Самые опасные сутки.

С проливами повезло. Ни подлодок, ни военных кораблей противника им не попалось. Повезет ли дальше?

В такое везение Бельский не верил. Потому приказал усилить наблюдение. Выискивать дымы. Любые. Пикову велел встать на марсе самому, если второго такого сигнальщика, как Тиколаев, не найдет. Старшине сигнальщиков и марсовых тоже отдохнуть надо. Всю ночь на верхней площадке фок-мачты простоял.

Акимушкин сменил Светлова, Корш — Шихмана, Головин — Кривого.

Назвать это сменой вахт нельзя. Просто людей, что отстояли на мостике и марсе с двадцати трех часов до пяти сорока — именно столько времени понадобилось «Новому Орлу» на проход проливов Каттегат, Зюйд и Эресунн — сменили те, кто в это время отдыхал. А в восемь сменят и этих. Почти всех…

Идя мимо, старший боцман шепнул Бельскому:

— Я, ваше высокоблагородие, вместо Сергиенко. Пусть он лучше пушки, что на палубе покараулит.

— Пусть, — согласился Бельский и невольно улыбнулся. Вон Лозиц тоже, наверное… караулит.

Рыжая макушка мелькала у носового барбета. Фуражку ее хозяин чаще носил в руке, а не на голове. Старший лейтенант рассматривал со всех сторон подъемный механизм. Ствол медленно двигался.

— Сколько!? — воскликнул старший артиллерист так громко, что его услышали все кругом.

Это не первое орудие, которое он сегодня проверяет. Тоже чувствует, что без боя не обойтись?

Бельский зацепился взглядом за палубный торпедный аппарат. Будет ли онучаствовать в возможном бою? Васильева третьего они с капитаном и с Завьюжным решили пока не трогать, понаблюдать. Как и за Пиковым. А позже…

Если будет бой, он покажет.

*****

«Если будет бой…» — отдалось внутри тяжелым стоном.

Ему все лучше удавалось управлять железом. И людьми. Не всеми, но… что есть.

Хватит ли этого умения?

Он не знал. Но жить очень хотелось.

Ходить по морю, встречать рассветы и закаты, ловить ветер вантами, гудящими от его порывов, чувствовать, как бьет волна в скулу…

Жить!

Получится ли?

Он сделает все, чтобы получилось.

Глава 22. Воды Балтики

Глава о линкоре «Новый Орел», его капитане Сергее Сергеевиче Веленском,о старшем офицере Эльдаре Ипполитовиче Бельском, капитане 2-го ранга, помощнике капитана, о старшем унтер-офицере, боцмане Викторе Ивановиче Головине, об унтер-офицерахТарасе Васильевиче Сергиенко, боцмане 2-й роты и Михаиле Ивановиче Стародубцеве, боцмане 1-й роты, о юнге Льве Петухове, о младшем унтер-офицере Алексее Кривом, боцманмате, о фельдшере Николае Владимировиче Белякове, исполняющем обязанности корабельного врача.

Кроме того о старшем штурмане Игоре Сергеевиче Акимушкине, гардемарине по выпуску, о гардемарине Александре Александровиче Гае по прозвищу Ал-Ал, курсанте 6-й роты, штурмане на вахте, о прапорщике по механической части Данииле Петровиче Копылове, старшем судовом механике, о прапорщике по электрической части Герасиме Васильевиче Сосновском, судовом инженере по электрооборудованию, подпоручике Сергее Трофимовиче Котте, трюмном механике.

А так же о Викторе Гусакове, унтер-офицере 1-й статьи, старшем радисте, об Игнате Конюшинине, помощнике радиста, о Михаиле Кузьмиче Пикове, унтер-офицере, бывшем кондукторе сигнальщиков теперь палубном и вахтенном офицере, о Ефиме Шихмане, кадете, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, вахтенном офицере, тренере абордажной команды, палубном офицере, об Оскаре Григорьевиче Лозице, лейтенанте, старшем артиллеристском офицере.

Упоминаются: Петр Андреевич Сальдо, фельдшер 2-й статьи, Стефаний Кобиц, матрос 2-й статьи, палубный матрос 2-й роты, имеет фельдшерское образование, Валентин Николаевич Светлов, кадет, курсант 4-й роты Морского Корпуса, штурман на вахте.

В шесть часов на палубе появились свободные от вахты матросы, и Сергиенко тут же начал с ними повторять порядок работы с противоминными пушками и теми, которые стреляют патронами с картечью. Хоть и тренировались все действия почти каждый день, после обеда на это сорок минут отвели, но сегодня, вполне возможно, этого обеда не будет. Приготовить-то его приготовят, но вот знать бы, выйдет ли у матросов пообедать, а у офицеров позавтракать.

А что выйдет, то лишь Господу Богу известно.

Вчера до старшин весть из трюма дошла, а те боцманам предали. Там, дескать, вовсю машины и котлы готовят, топки чистят и проверяют. Тамошнее начальство сказало, что, скорее всего, ход будет «полный» или даже «самый полный». Хорошо хоть ночью кочегарам отдохнуть дали…

Взгляд привычно метнулся по кораблю и задержался на боцмане первой роты, который занимался тем же, чем и Тарас, только по правому борту. Тот махнул рукой. «Поговорить надо», — расшифровал этот мах боцман второй роты.

Сошлись по центру палубы. Не бегом, приближались степенно, не торопясь. Каждый, перед тем как двинуться на встречу, задание своим дал, чтобы не прохлаждались.

— Ты в курсе, куда кого посылать? — начал разговор с вопроса Михаил Стародубцев.

— Все уже по тем местам отправлены, пусть притираются, — ответил и сам спросил. — Еще кто-то нужен?

— Да, — тяжело вздохнул Михаил. — У меня и так народа впритык. Наводчикам придется между пушками бегать… Старшине вестовых капитан приказал усилить команду.

— Сколько ему надо?

— Просит пятерых, но таких, которые корабль хорошо знают. И еще ко мне Сальдо подходил. Приказа у него нет — он сам озаботился. В лазарете только две пары санитаров. Сам понимаешь, если, не приведи Господь, германец на нас набросится, они никак не справятся.

— Подумаю, —проговорил Сергиенко, уже соединяя полученную информацию со своей. — Ко мне младший фельдшер тоже подходил, просил конкретного матроса. Откуда-то вызнал, что Стефаний Кобиц в госпитале работал, да начальству не угодил. Просил его на двое суток в лазарет определить.

— Определил?

— А то! Я себе не враг. Для палубных орудий он только в подносчики годится, а их у меня в достатке.

— Вот и у меня… Так что старшине скажем?

— Двоих прямо сейчас готов отдать. Старенькие, но… Они как волки, которых ноги кормят, — Сергиенко усмехнулся, — вместо того, чтобы сидеть на месте и потихоньку дело делать, предпочитают бегать с поручениями.

— Ха-ха! — невесело рассмеялся Михаил. — У меня половина новеньких — те же «волки». Вот только корабль за эти дни изучило… ладно, троих я тоже найду. А с санитарами предлагаю ждать приказа. Не только же к нам Сальдо обратился. Да и Николаю Владимировичу, что обязанности врача исполняет, о том известно.

— Ох! — вздохнул Сергиенко. — Похоже, и по левому борту матросики между пушками бегать будут. А если в плутонгах и казематах народ выбывать начнет…

Стародубцев ничего не ответил, тоже вздохнул.

А что тут скажешь?

Оба боцмана были уверены — не получится у них до Кронштадта без боя пройти.

*****

— Дядя Коля, — начал Левка и поспешно оглянулся. Фельдшер разрешал неформальное обращение только когда вокруг никого не было, — а вы настоящие раны лечили?

— Мало, — проговорил Николай Владимирович, исполняющий в этом походе обязанности корабельного врача. — Ссадины обрабатывал, порезы. Пальцы, бывало пациенты, отрубали… Пулевые же и осколочные… Ох! Бог миловал! Кабы я знал!

Они сидели в лазарете у стола, на котором были разложены анатомические справочники, хирургические инструменты и разные виды повязок и бинтов.

Это «Кабы я знал!» Левка за последние дни слышал в почти каждой фразе и наизусть выучил рассказ фельдшера, как его уговорили остаться на корабле в этом походе. Формальность-де это чистая. «Две-три недельки в море на свежем воздухе — и на заслуженный отдых…, — так говорил корабельный врач, собирая в лазарете свой «походный» чемоданчик. — По своему опыту знаю — лечить тебе ожоги кочегаров да поварят и царапины, что абордажники друг другу нарисуют. Ну… еще сомлеет у топки кто из новеньких. Но это — вряд ли. Не будет капитан старый корабль на «самом полном» гнать».

На войну ни старый врач, ни фельдшер не рассчитывали. И Левка тоже… не рассчитывал. Просто хотел стать юнгой.

Своего он добился. Кныш с ним первые два дня занимался с усердием, так, мол, дядя Витя, приказал. По кораблю водил. Проходы «тайные» — как он назвал — показывал. А потом… Потом его самого учить начали. Подшкипер… ему-де юнга нужен для хозяйственных надобностей. Первое время Левка за ними таскался, решил, что та наука ему тоже сгодится. Однако, когда корабль из английской гавани вышел, понял — не для него она. Он хочет корабли по морям водить, а не товары по разным рынкам и магазинам скупать. Продавать-покупать — этому его тетка учила. У нее восемь лавок и два магазина только в Таврии, а если еще Бессарабию учесть или Херсонские земли… со счета сбиться можно. Дома Левка этому учиться не хотел и тут не будет.

В то же время… он же не дурак, понимал, что сейчас ему никто, как корабль по морям и океанам водить, рассказывать не будет. Сейчас его научат самому необходимому. Учет на складе вести — пожалуйста, проверить снарядные ящики и работу устройств на минно-артиллерийских складах — непременно… только руками ничего не трогай, а то сшибешь снаряд на тележке, он потом в затвор косо пойдет. Ох!

Однако тем же утром боцманмат Алексей попросил его завязать бинт на криво перевязанном пальце. Левка ему тогда не только бантик по всем правилам завязал, но и перебинтовал так, чтобы повязка не сползала. Боцманмат на это поглядел и повел его куда-то. А по пути спросил:

— И где ты так мастерски раны бинтовать навострился?

— Так в госпитале, — ответил ему Левка. — Тетка там благотворительностью занималась и меня, чтобы без дела не болтался, к медсестрам на «подай-принеси» подкинула. Ну я и… смотрел, как они бинт на рану накладывают.

— Ясно! — воскликнул боцманмат Алексей и втолкнул его в комнатку, на дверях которой был нарисован большой красный крест.

Почему-то в это место Левка за два дня хождения с Кнышем по кораблю ни разу не попал.

— Николай Владимирович, принимай юнгу Льва Петухова в санитары, — сказал боцманмат, ухватив Левку за плечо. — Носилки он тебе таскать не будет, но повязки накладывать способен. Вот! — продемонстрировал Алексей забинтованный палец. — Его работа.

— Неплохо, неплохо, — проговорил названный Николаем Владимировичем, обнюхав повязку со всех сторон. Может, и не обнюхивал, но осмотрел очень внимательно. — Вот только не сбежит он отсюда при виде крови? Помнишь, как Кныш в обморок грохнулся…

— Ага! — рассмеялся боцманмат. — И теперь обходит медпункт по широкой дуге. Этот, — он крепче сжал плечо Левки, — не должен, моя царапина еще кровила, когда он палец перебинтовывал.

— Кровить может по-разному, — задумчиво проговорил… Левка сложил два и два и понял, что находится в лазарете и перед ним его хозяин. Врач?

— Я крови не боюсь! — воскликнул он обиженно. — Я сестричкам в госпитале помогал возчика перебинтовывать, когда на него бревна с повозки скатились. Там два открытых перелома и задни… Ну… пониже спины у него сильно разодрано было.

Тетка запрещала ему то слово произносить. А здесь?

Николай Владимирович усмехнулся и сказал:

— Хорошо. Пусть остается, — и, повернувшись к Левке, внимательно его осмотрел. — Лев, говоришь? Пожалуй, до Льва ты не дорос. Левка? Грубовато… Будешь Левчиком.

Вот с тех пор фельдшер Левчика и учил. На себе заставлял показывать, как накладывать бинт на рану в разных местах, как жгут крепить и поломанную конечность фиксировать. Нарисовал, как осколок может человека изуродовать, но не убить. Вот если череп пробьет или внутри тела застрянет, тогда… только боль облегчить. Для того уколы Левчику надо научиться де… ставить же! Так надо говорить.

Вот и сейчас, быстро позавтракав, Левчик метнулся сюда. Пока сидел за столом и стоял в очереди в гальюн, наслушался такого… всякого. Потому и первые вопросы были о лечении тех самых ран. Теорию-то фельдшер рассказывал, как до практики дело дойдет…

В госпитале он один раз смотрел на операцию. Просто смотрел…

— А операции вы делали? Ну там… осколок вытащить… или пулю?

— Только зашивал, — ответил Николай Владимирович. — Но… не боги горшки обжигают… Если припрет, то… вытащу.

— А меня раны зашивать научите? — Отчего возникло желание тому учиться, Левчик не понял. Он же хотел стать моряком. Плавать… Ох! По морям же корабли ходят. Ну так и врач может по морям… ходить.

Даже если и не врач. Умение рану зашить везде может пригодиться. Особенно сегодня.

Урок начался с показа вида швов.

*****

Акимушкин замер перед нактоузом походной рубки. Ему очень хотелось остаться здесь. Привычнее, спокойнее. Но вчера они втроем все обговорили и, можно сказать, вычислили, как распределить места. Ал-Ал сначала спорил. Сам хотел быть в боевой. Но… в той рубке во время боя должен быть старший штурманский офицер. И пусть Акимушкин вовсе не офицер. Мичмана он получит в ноябре. Если получит…

Нет! Он не будет думать о смерти. Думать о ней сейчас — беду накликать. Он обязательно вернется домой.

Пусть противник будет метить именно в боевую рубку. Будет стараться вывести из строя офицеров, руководящих боем. Он как самый старший должен быть там. И уцелеть. Ему есть куда возвращаться. Дома его ждут мама и сестры, и… папа.

Отбросил мысли о доме — не ко времени. Лучше вспоминать тот спор.

Гай ссылался на то, что на самом деле старше почти на полгода. Но ему… на последнем курсе учат совместной работе. И руководить боем тоже. Ал-Ала этому не учили. Потому…

Мало ли что он там «проходил с отцом». Этот отец сражался с японцами, они вроде как по-другому бой строят. Хотя вся стратегия, которую им преподавали, сводилась к двум фразам. Лишить противника управления орудиями среднего калибра. Ими же, но своими, вскрыть броню и добить главным калибром. А самим вертеться как уж на сковородке, чтобы не попали. Но противник же тоже вертеться будет!

Игорь отлепил руки от нактоуза и пошел к трапу. Он бы рад выбрать для себя другое место. Но… его ждала боевая рубка. Здесь же его вахта закончилась.

Из-за проливов она вышла совсем короткой. Всего-то час с небольшим. Светлову хуже. У него отдых сегодня совсем короткий. Поспал ли хоть чуток?

Но и за работу браться ему позже остальных. Только когда противник будет в пределах видимости. Может, Осипов даст ему в дальномерном пункте подремать? Считать ему ничего не надо. Все просчитано в Портсмуте и выдано капитану. Три варианта пути через Балтику. Один старый, обычный, еще под руководством Максакова просчитанный, с заходом в Любаву. За углем и водой он планировался. Но то и другое в Портсмуте взято с запасом. Второй — на Ревель, мимо Сааремы. Его в Морском Корпусе на одном из зачетов сам Акимушкин считал. Получил отлично. Третий решили проложить на всякий случай — вдоль берегов Швеции. Выбор — за капитаном. Как он прикажет, так и будет. Потому за ними сейчас только маневры и уход от атаки противника. Когда этот «уход» начнется? Ох!

Игорь вчера спросил Бельского: когда штурман будет нужен в боевой рубке? Тот ответил: не позже девяти. Добавил, что германские офицеры не любят рано вставать. Потому встретить противника раньше десяти утра не выйдет.

Он сказал, что придет в восемь тридцать. Он сам.

Кто, если не он?

Их спор был на пустом месте, Гаю с этим не справиться — последнего учебного года не хватает. Светлова туда отправить… Смешно — мальчишка же совсем. Подставится ненароком. Да и с его способностями место ему поближе к дальномерам, там, где цели определяют. Игорь же будет рядом с Бельским. На время боя капитан тому часть полномочий передаст. Сам только движением корабля руководить будет. Вместе с Гаем.

Когда вчера Игорь зазвал Светлова в их с Гаем каюту и предложил, если будет бой… Нет! То, что без боя им Балтику не миновать, Игорь понимал, однако пугать курсантов не хотел. Потому решил сразу обговорить места. Всем штурманам, вне зависимости от того, на чью вахту он придется, следует принять в нем участие. Только разделиться. Потому как их всего трое. И мест, где их умения нужны, столько же. Себе он сразу определил: будет в боевой рубке. Подчиненные попытались спорить, но он всех убедил.

И главное: — его предложение — ему и исполнять. Все по-честному.

Гай смотрел, как Игорь спускается мимо походной рубки в боевую, и прятал улыбку. Не прилагая никаких усилий, он своего добился. Во время боя ему быть здесь.

Все считают, что первой противник стремится разрушить боевую рубку. Отец же говорил, что японцы всегда первые снаряды направляли на мостик и в походную. Там машинный телеграф и рулевое колесо. Второе, что на юте, на «Новом Орле», Гай заметил, почти не используют. Проверять работу проверяют, но… Лишить корабль управления и добить — что может быть проще! Умный с того колеса, как бы запасного, и начнет. Оно ничем не прикрыто, как и на мостике. А уж потом за походную рубку примется.

Без этой самой походной рубки корабль, говорите, стрелять может. Так ты попади в вертящегося противника, когда у тебя ни хода, ни маневра. Вот Ал-Алу тот маневр и обеспечивать.

Легко взбежав по ступеням на мостик, Гай огляделся. Компас закрыт броневым колпаком. Штурвал застопорен. Принимать бой здесь, на открытом всем ветрам и осколкам, считай, куске верхней палубы никто не хочет. Говорят, только Макаров умел тут в бою работать.

Что там с дымами? Горизонт был пуст. Но подводной лодке дымы не нужны. Только они у германцев не быстрые. Пока офицеры проснутся, пока пары в котлах разведут…

Едва сдержав, смех Ал-Ал слетел по трапу в походную рубку.

Капитан взглянул на него, но ничего не сказал. Это и понятно.

Все предупреждены, что штурмана займут свои места по одному удару колокола третьей вахты и будут на них, пока он не пробьет опять один раз. До темноты.

Если выживут. И они, и корабль.

*****

Едва Гай занял место у нактоуза, в походную рубку вошел Копылов. Веленский смерил его удивленным взглядом: обычно с вахтой механиков рубка общалась по телефону. Еще большее удивление вызвали его спутники. Им-то что здесь делать?

Приглядевшись, капитан заметил смущенный вид инженера по электрооборудованию и трюмного механика. Натворили чего? Сосновского подозревать… за год он показал себя только с наилучшей стороны. А вот Котт…

Додумать Веленский не успел, старший судовой механик вытянулся перед ним и отрапортовал:

— Ваше высокоблагородие, господин капитан, обнаружена причина задержки сигнала машинного телеграфа. И… — он оглянулся на Котта, хмыкнул и продолжил, — устранена.

— Насколько я помню, — медленно произнес Веленский, — задержка сигнала обнаружилась сразу после шторма. А вы мне докладываете об ее устранении только сейчас?

Копылов оглянулся на прячущуюся за его спиной парочку и проговорил с обреченностью в голосе:

— Да. Докладываю. Устранение задержки произведено в процессе ремонта первого переключателя на батарейной палубе и второго у трапа в машинное отделение. Синхронизация проверена при прохождении Па-де-Кале. Вот только… Кхм! — опять взгляд на спутников. — С докладом мы слегка… запоздали.

Веленский, узнав о той задержке, дал поручение устранить и преспокойно о ней забыл. Плохо. А что, если бы она опять вылезла при проходе Зюйда? Или, что еще хуже, в бою? Ох! Прежде он за собой такого не замечал. Вот теперь еще из-за дырявой памяти пора место освобождать. Молодым. Бельскому тому же…

— В чем причина задержки? — спросил строго, чтобы скрыть смущение.

Копылов набрал воздуха для ответа, но из-за его плеча вперед выступил Сосновский.

— Ваше высокоблагородие, это мы виноваты! — воскликнул он.

Котт обогнул Копылова с другой стороны и отрапортовал:

— Господин капитан, в процессе поиска неисправности обнаружилось, что оба переключателя передач работают слишком медленно. Ось механизма смещена так, что замыкание цепи происходит после второго или третьего прохождения махового колеса… Еще бы чуть-чуть в сторону, — он сбился с официального тона и продолжил смущенно, — и замыкания бы не получилось вовсе. Диверсия это. Там следы ударов по колесу. Сначала его хотели сбить. Видно, не вышло…

Он смущенно замолк, а Сосновский продолжил:

— Когда мы это поняли, господин капитан, по машинному отделению слух пустили, что собираемся неисправность искать. А сами все исправили и… решили проследить. Вдруг тот, кто это устроил, проверять явится…

— Дождались? — капитан едва сдержал смех. Охотнички!

Хотя, по сути, смеяться не стоило. Нашли и устранили — вот что важно.

— Нет, — ответил Сосновский и взглянул на Котта. — Трюмный механик заметил у верхнего переключателя кого-то из гальванеров, но… опознать его не удалось.

— Он был в рабочем комбинезоне, — проговорил Котт смущенно,— а они у рядовых и старшин почти не отличаются. Нашивку я не разглядел.

— У второго переключателя никто не появлялся?

— Нет.

— Ясно. Господин старший судовой механик, для слежки за переключателями найдите рядовых. Пусть бдят рядом, как на карауле. А господа прапорщик и подпоручик проследуют к старшему писарю и все ему подробно расскажут. А вас, — Веленский повернулся к Гаю, ставшему невольным свидетелем этого разговора. Единственным. Пиков послан проверять готовность палуб к бою, — господин штурман, я попрошу об услышанном молчать.

Гай вытянулся и щелкнул каблуками:

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие. Позвольте спросить, господин капитан, какие будут распоряжения по курсу.

Виленский нахмурился, они с Бельским вчера час сидели над картой Балтики, но так и не выбрали куда пойдут. Либава им сейчас не особо нужна, но до нее ближе. Ревель? Ответил:

— Пока идем к Либаве, но штурману быть готовым к быстрой смене направления движения корабля.

— Слушаюсь.

*****

Едва рассвело, Гусаков, поднятый звонком будильника после двух часов сна, полез на мачту: второй провод тянуть. Еще вчера Бельский предупредил, что дежурные на марсах должны сообщать об увиденном сразу в обе рубки — и в походную, и в боевую.

Протянул. Отрапортовал о готовности связи, тут же получил приказ: отправить шифровку на базу флота об их местоположении и предполагаемом маршруте. Как предпочтительная цель в нем была названа Либава.

Это и понятно: до нее от Борнхольма на тринадцати узлах шестнадцать часов хода по прямой.

Отправил сообщение и задумался. Пожалуй, надо пробежаться по кораблю и дублирующий провод еще в паре-тройке мест кинуть. По другому пути. Если первый осколком перебьет, второй цел останется. А вот если оба… Тогда уж — только вестовые бегать будут. И Конюшинин — из радиорубки.

Конюшинин? А зачем ему бегать? Можно же…Вернулся в боевую рубку. Кинул там еще один провод, который соединил ее с его телефоном.

Теперь его сообщения одновременно услышат оба капитана, точнее капитан и старший помощник. Вот только кто кому сейчас помогать будет? Судя по тому, что Бельский расположился в боевой рубке, он — за главного.

Но мало ли что… В бою всякое может случится. И роли поменяются. Потому, если сообщение какое важное придет и ответ потребуется… Ох! Всего не предусмотришь. Интересно, минный офицер дал приказ своим подчиненным проверить связь? Должен был… Вроде.

Под опекой Гусакова телефонных аппаратов… шесть. А всего?

Ему никогда не приходило в голову их считать. И сейчас решил время на это не тратить. Но если подумать, то та работа, которую он сегодня сделал, и сейчас будет делать, — не его, а телефонистов. Но думать на эту тему не хотелось, как и спорить с Васильевым третьим.

Кинул дублирующие провода и вернулся в рубку. Вовремя! Застал Конюшинина за приемом сообщения. Как оказалось, из Гельсингфорса, с базы флота.

Расшифрованное передал сразу в обе рубки и задумался, что предпримут командиры. Приказа сообщение не содержало только информацию и совет: к Либаве не идти. А информация… Первая объясняла «совет»: российские корабли с базы ушли и теперь на подходе к Либаве дежурят четыре германских крейсера. Вторая дополняла первую: столько же крейсеров и несколько эсминцев рыскают между Сааремой и Готландом в надежде поймать какой-нибудь транспорт, идущий в Россию, или подловить корабли Балтийского флота.

Получалось, «Новый Орел» для них — лакомый кусочек.

Потому хорошо бы выбрать путь в обход той «засады».

Но этот выбор, к счастью, делать не Гусакову.

*****

Чего стоит мировая революция без людей, которые обретут свободу с ее победой? Те, кто выживут. Сколько их будет? Не слишком ли мало, чтобы не только удержать власть, но и закрепить ее. Поставить своих соратников на все важные места. И самое главное — достаточно ли сильны они будут в следовании идее. В этой войне погибнут лучшие, в пламени революции сгорят самые целеустремленные, умные, находчивые… А они сгорят, если то пламя вспыхнет. Сгорят потому, что не видят для себя иного пути, кроме честного служения Отчизне. Не загадочному мировому пролетариату, а родной земле. Русской земле.

Относит ли он себя к этим лучшим? Может ли сгореть?

Михаилу стоило бы сейчас забиться в трюм, сославшись на поручение привести из кубриков заряжающих. И уцелеть…

Вот только снаряды и в трюме взрываются. И корабль на дно уйти способен.

Глупо! Не ему с поручениями бегать. Но за свободу надо бороться. По совести, Пикову бы выполнить распоряжение Бельского, а потом встать на марсе к пулемету или к пушке, ну и дымы отслеживать. Четыре глаза лучше, чем два. И с пушкой 37-мм, которую на грот-мачте установили, его работать учили. Но капитан приказал: по одному сигнальщику на мачтах. И по одному марсовому на пушке и пулемете. А замена внизу… на всякий случай.

Марсовых и сигнальщиков первыми сбивают…

Только Михаил уже не кондуктор сигнальщиков. Тиколаев экзамен на кондуктора в проливах сдал. Пиков же теперь — палубный офицер на вахте. Офицер… А вахта его в бою — обеспечить работу палубных механизмов, руководить действиями матросов, старшин у противоминных орудий, подготовить…

Перед мысленным взором возникла залитая кровью палуба парусника из любимой книжки, читаной и перечитанной в детстве раз десять. Вот! Капитан еще на Мальте сетовал на отсутствие врача и санитаров. Если случись бой, даже раненых с палубы убрать некому. Вот поиском и подготовкой тех самых санитаров Михаил и займется. А по дороге освободит от вахты кочегаров, о которых просил Скороходов, и пошлет… Ломтева и Великанова — надо же, фамилии запомнил — в носовой плутонг.

Унтер-офицер решительно шагнул к трапу, ведущему в трюм. Сначала — кочегары, потом подбор санитаров и организация учебы… Надо, чтобы они хотя бы крови не пугались и рану найти умели. И главное: живого от мертвого отличить могли. Мертвого далеко тащить не надо, просто убрать куда. Вот только куда — это как раз Пиков должен решить. Решит…

Об остальном тем санитарам фельдшер расскажет.

*****

Солнце поднялось довольно высоко и светило в правую скулу. На южном горизонте кучковались облака. Не тучи. И то хорошо. Здесь с юга ветра опасные, а если еще два румба к западу повернут, то волну могут нагнать. А бой на волне…

Боевого опыта совсем немного. Трижды он в сражениях участие принимал...

Вот в том-то и дело, что принимал. Не знает он, как правильно бой вести. Веленский? Опыт у капитана есть, но сугубо гражданский, хоть и на военном корабле служит. В бою дважды участвовал, но тоже не руководил. Опыт управления боем у него еще меньше. Не считать же полноценной битвой ту стычку с пиратами в их первом совместном плавании. Оба были молоды и… наивны? Пожалуй, да.

Нельзя, чтобы капитан боем руководил. Бельский? Тот сможет. Вот только ему не раздвоиться. Кто-то должен вести корабль. Кто? Штурманята, как их ласково обозвал капитан? Или довериться рулевому? Со старшиной рулевых контакт налажен хороший. Он чувствует связь и понимает железо. Это хорошо. Но кто-то должен курс определять и приказы отдавать. И пушки… плохо, что кормовое орудие в нерабочем состоянии…

Активировать? У него получится. Только кто из него стрелять будет? Команды в кормовом плутонге нет. Матросов, без опыта — к сожалению, он, пожалуй, туда приведет. Есть кого, а вот опять же командовать… Оголили команду. Специально? Кто ж ему на этот вопрос ответит?!

Из наводчиков…

Тот паренек… у него может получиться. Обслуга… найдет он людей. С семью… нет! уже с восемью контакт налажен. Главное, чтобы от первых снарядов они не полегли. Надо еще со сталью поработать. Сколько у него времени?

Три? Пять часов?

Неважно!

Надо начинать прямо сейчас, тянуться к железу…

В крови тоже есть железо. И оно ему уже отвечало.

*****

Завтрак прошел в напряженной атмосфере большинство офицеров явились в кают-компанию, когда еще до трех строенных ударов. Быстро позавтракали и устремились на смену товарищам. Некоторые ушли — рында бить не перестала. Бельский — тоже. Вернулся в боевую, как и было обговорено с капитаном. То, что успели покормить команду обедом, это отлично. Германец бдел где-то на востоке. Ну так пусть бдит подальше. Выбранный гардемаринами и вездесущим Шихманом курс оказался удачным.

Ефим, проспав едва ли три часа, влетел в походную рубку вскоре после девяти и проконтролировал перемену курса, потом спустился в боевую и пристал к Оскару Григорьевичу, требуя указать ему место подле какого-либо орудия. Он, мол, готов работать за наводчика. Даже продемонстрировал два рубля, полученные за отличную стрельбу на Черном море.

На вопросительный взгляд Лозица Бельский кивнул: мол, все верно, и орудие наводил, и деньги заработал. Старший артиллеристский офицер нахмурился и заявил:

— На броневой палубе у меня наводчиков хватает, а вот на верхней пушки, насколько я знаю, не укомплектованы. Найдите Сергиенко или Стародубцева и передайте, что я вас рекомендую.

Не приказал и то ладно.

Бельский с таким раскладом согласен. Мальчишка-курсант так и так должен быть с палубной командой. По должности. А там опытные боцмана за ним присмотрят. Если справятся с его энергией.

Подумав об этом, Бельский усмехнулся в усы и глотнул кофе. Арабика, что он в Гибралтаре взял, закончилась. Но этот тоже был весьма неплох.

Бодрил. Ему-то трех часов сна не хватило.

Кофе принес в боевую рубку иподьякон. В большом термосе. Сам догадался или кто ему подсказал, что многие ночью не спали, да и днем отдохнуть, скорее всего, не выйдет. Без порции кофе продержаться… Бельский не смог бы.

*****

Воркот проснулся как раз к обеду. Почти шесть часов сна дали организму полноценный отдых. Дольше спать бывший вор не привык. Никогда он не хотел терять время на сон, всегда находились дела поинтереснее. Едва сбрасывал дрему, включались все чувства, но глаза он открывал всегда в последнюю очередь.

Вот и сейчас первым делом прислушался. Вроде — тихо.

Хотя если бы начался бой, его бы тут же подняли. Вместе с остальными.

Нос унюхал запахи еды. А вот такое упускать нельзя!

Открыл глаза и осмотрелся. Кубрик обедал. Пора бежать за своей порцией, пока ее не съели любители добавки.

Щи у кока получились наваристыми, густыми. Мяса тоже сегодня не пожалели. Хотя тут его не жалели никогда, а на других кораблях, по слухам, матросы часто пустые щи хлебали.

Потратив на обед и… разное полчаса, Тиколаев поднялся на палубу. Погода им благоприятствовала. Легкое волнение ходу не мешало. Сильный ветер срывал дым с труб, что вроде было тоже неплохо. Так их по дымам засечь сложнее. Однако и сигнальщики с марсовыми дымов противника могут не разглядеть.

Прошел на нос и оглянулся на походную рубку, но взгляд задержался на боевой. Помощник капитана стоял у ее окна и смотрел прямо по курсу. Тиколаев пригляделся. На самой кромке горизонта между небом и морем рисовалась темная полоска. Земля? Вроде, тут нет ничего такого.

Однако проверить стоит.

На фок-мачте сидел Пиков. Он что-то втолковывал марсовому, но звуки до Тиколаева не долетали. Ладно. Его и грот-мачта устроит. Мельтешить перед бывшим начальником не хотелось.

У трапа на мачту его встретил марсовый — по именам Воркот их еще не выучил — и отрапортовал:

— На марсе Зубов, я на подмене. Смена каждые полчаса.

— Правильно исполняешь долг свой. Молодец матрос! — выговорил Тиколаев фразу, которой его учил Головин, говоря: «Подчиненных всегда надо поощрять и награждать, если не деньгами и дополнительной порцией, то словами».

Стараясь не торопиться, поднялся на марс, ибо: если командир спешку демонстрирует, то матрос может испугаться и повести себя не как следует — опять из наставлений Головина.

Землю Воркот различил четко, но в географии Балтийского моря был не силен. Из островов знал только Готланд — это название на корабле часто звучало. Ну и Котлин —само собой.

Пробежался взглядом по-над горизонтом. Что это? Темная черточка мелькала между облаками, то скрываясь в белом паре, то проявляясь на свободных от облаков клочках чистого неба.

Самолет?

Воркот схватился за телефон и, услышав из трубки голос Бельского, почти крикнул:

— Самолет — на зюйд-вест-вест!

Глава 23. Бой

Глава о линкоре «Новый Орел», его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о старшем радисте Викторе Гусакове, унтер-офицере 1-й статьи, о штурмане на вахте Александре Александровиче Гае по прозвищу Ал-Ал, гардемарине, курсанте 6-й роты, о старшине минеров Николе Нечипоренко, младшем унтер-офицере, о минном офицере Льве Львовиче Васильеве третьем, старшем лейтенанте.

А так же о командире кормового плутонга Константине Сергеевиче Курочкине третьем, гардемарине, курсанте 6-й роты Морского Корпуса, о старшем комендоре кормового плутонга Евгении Константиновиче Курочкине первом, унтер-офицере, о палубном офицере Ефиме Шихмане, кадете, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, вахтенном офицере, о старшине рулевых Анатолии Федотове втором, фельдфебеле, старшине рулевых.

Кроме того о Льве Петухове, называемом Левчиком, юнге «Нового Орла», о фельдшере, исполняющем обязанности корабельного врача Николае Владимировиче Белякове, о Анисиме Григорьевиче Севастьянове, старшем лейтенанте, ревизоре и шкипере, о палубном офицере Игнате Сергеевиче Берге, гардемарине на практике, ротном командире 2-й роты, палубном офицере, о фельдшере 2-й статьи Петре Андреевиче Сальдо, о корабельном священнике Отце Федоре, об иподьяконе Епифании Васильеве четвертом, вольнонаемном, племяннике Отца Федора, буфетчике в офицерской столовой. И о механике на вахте Станиславе Игоревиче Заводском-Карно, поручике, судовом механике, машинном содержателе, о трюмном механике Сергее Трофимовиче Котте, подпоручике, о судовом механике Григории Ивановиче Тер-Саркисяне, подпоручике и об унтер-офицере Олеге Дмитриевиче Васильеве первом, минно-машинном кондукторе.

Упоминаются: Михаил Кузьмич Пиков, унтер-офицер, кондуктор сигнальщиков, палубный офицер, вахтенный офицер, Даниил Петрович Копылов, прапорщик по механической части, старший судовой механик, а также раненые, которые в конце главы без сознания: Константин Сергеевич Курочкин третий, гардемарин, курсант 6-й роты Морского Корпуса, командир кормового плутонга, Никола Нечипоренко, младший унтер-офицер, старшина минеров, Святослав Иванович Корш, старший лейтенант, водолазный офицер.

В двенадцать тридцать пришла новая шифровка. Передавать ее по телефону Гусаков не решился. Сам помчался в походную рубку к капитану, по дороге костеря себя, на чем свет стоит. Не подумал, когда провода тянул, что информация в радиограммах будет для одного лица, не как прежде — для всех, кому интересно.

На самом деле такие известия обрадовали бы и огорчили всю команду. Как такое может быть? Да вот так выходит, что неизвестность терзает сильнее, чем горькая правда. Только вот лишнее сейчас это. Не надо команде знать о таком. Боевой настрой собьешь.

Веленский прочел и нахмурился. Было отчего. Радиограмма за подписью вице-адмирала Эссэна извещала, что место и направление движения «Нового Орла» для германцев не секрет и к ним от Либавы идут два крейсера и четыре эсминца, южнее у Борнхольма набирают ход три эсминца, с ними может подойти легкий крейсер. Еще два его собрата идут со стороны Ревеля и сейчас на траверзе острова Ёстергарншёльм. Местонахождение пяти эсминцев неизвестно. Но они тоже где-то рядом.

— В клещи берут, — вырвалось у Веленского, когда он закончил читать радиограмму. — Радует только, что в этой беде нас не бросили.

Гусаков невольно кивнул. Он тоже порадовался, когда прочел, что два часа назад из Ревеля к ним вышли «Баян» и «Полтава» с отрядом из шести эсминцев, а из Гельсингфорса — две подводные лодки. От капитана требовали: сообщить курс или назначить точку встречи.

— Читай, — Веленский шагнул к Гаю и положил перед ним листок с расшифрованным текстом. — Что мне ответить вице-адмиралу?

— Мы сейчас вот здесь, — Гай ткнул остро заточенным карандашом в разложенную на штурманском столике карту. — Все ожидают, что мы пойдем сюда, — новая точка примерно посередине между островами Готланд и Саарема. — Но мы можем пойти сюда, — карандаш прочертил длинную стрелку между шведским берегом и Готландом. А потом сюда, — короткая стрелка острием указала на пролив между Готландом и маленьким островком, что лежал севернее. Веленский слышал, что его называли Готским, но было ли это официальное название, не знал. — В этом проливе можем и назначить точку встречи. Дайте мне пятнадцать минут, я посчитаю время и наиболее удобные координаты.

— Когда мы там можем быть?

Гай закусил губу и нахмурился, потом сказал:

— Мне до Светлова далеко, но при трех-четырех переменах курса весь путь займет примерно семь-восемь часов. Если скорость останется та же — тринадцать узлов.

— Выходит, если потушим огни и резко изменим ход, в темноте враг в этом проливе может нас потерять?

— Может.

— А «Баян» и «Полтава» когда там будут?

— У них скорость выше нашей, но ненамного. В восемь часов они могут быть вот тут, — еще одна точка на карте. Она заставила Виленского задуматься.

Если те два крейсера, что будут ждать их у Готланда, подтянутся ближе к острову и решат войти в пролив, вполне возможно, что спешащий на помощь отряд на них напорется.

— Откуда вице-адмирал знает, куда направятся германские крейсера? — задумчиво проговорил Гай.

— Неважно откуда, важно, что эта информация у него есть. Будем надеяться, что и о дальнейших перемещениях идущего к нам врага нас проинформируют. Знать бы еще, где прячется та пятерка...

*****

И откуда, из какой дыры вылезли эти эсминцы? Не было же их…

Вот только две минуты назад — не было. Старший лейтенант приказал готовить торпеду к запуску пять минут назад, словно почуял. А может, и вправду — почуял? Как он сам, когда рука, там — у Лиссабона, потянулась и вместо одной бомбы другую выкатила.

Мысли скакали в голове, а руки выполняли привычную работу. С торпедами и минами Николе было проще, чем с бомбами и зарядами.

Вот так. Теперь чуть подтолкнем. Не зевай, ребята…

Сказать не успел, только подумал.

Эсминец бухнул залпом, Нечипоренко показалось, что изо всех орудий разом и…

Пригрезилось, что видит все шесть снарядов. Один летел прямо в него.

В ту торпедную установку, рядом с которой стоит Никола. Не стоит — работает!

Пальцы двигались, будто сами по себе, завершая подготовку к залпу. Сердце замерло и забилось бешено, считая секунды. Торпеда снаряжена, теперь… Эй, командир, не молчи…

И опять руки сами сделали, что следует, не дожидаясь приказа и помощи других минеров. Счет шел на мгновения, на удары сердца. Подарок германца вот-вот прибудет. Подчиненные сработали следом, как привыкли. Аккуратно, не торопясь. Только у него дрожат пальцы. Не видят?

Сейчас. Пуск!

Он еще услышал громкий «плюх» упавшей в воду торпеды, потом звук выключился.

Огонь… тело старшего лейтенанта, отброшенное взрывом… парящие в воздухе обломки пусковой установки… вода, взвившаяся вверх… она везде и не вздохнуть…

А надо. Очень надо!

Судорожный вдох… и… руки, вцепившиеся в оборванный леер…

Его руки.

Пальцы скользили… тело падало…

Куда?!

Резкий рывок за ворот рабочей робы. И темнота...

*****

Их догнали рядом с Висбю — крупным портом на западном берегу Готланда. Не сказать, что прямо так — догнали. Просто два мелких эсминца выскочили из гавани и понеслись на них. Капитан дал команду правому борту: «Огонь по эсминцам бронебойными!»

«Эх! Если бы у них был кормовой главный калибр, — подумал Константин, отдавая своему плутонгу команду на начало стрельбы, — раздолбали бы их, как нечего делать».

Но главного калибра не было. А его пушки броню вскроют, если два раза по одному месту жахнут. Наводчиков, способных на такое, среди его комендоров не было. Вернее…

— Дядя Женя, — шепнул он, — дадим им прикурить? А?

Старший комендор, носящий ту же фамилию, что и Константин, расслышал, глянул на него хмуро, но кивнул.

Курочкин третий очень удивился, когда обнаружил на «Новом Орле» своего двоюродного дядю. В семье ходили слухи, что тот сильно запил, устроил скандальную дуэль, а потом уехал… то ли в Турцию, то ли в Египет.

Сам дядя такой встрече, почему-то не удивился, но делиться причиной своего пребывания в чине унтер-офицера не стал. Заявил, когда Костя к нему с вопросами пристал, что возвращаться в высшее общество, где семья бывших бояр Курочкиных была на очень хорошем счету, не собирается и не советует племяннику кого бы то ни было о месте его службы информировать.

Новый командир кормового плутонга спорить не стал. Но потихоньку разузнал подробности. Числился дядя лучшим комендором Черноморского флота. Считалось, что промахиваться по цели он просто не умел.

На это сейчас Константин и рассчитывал.

— Координаты целей и поправки в прицелах, но я две пушечки чуть подправлю…

Евгений Петрович Курочкин после появления на борту племянника стал первым.Вот только быть первым уже давно не хотел. Но судьба сделала полный оборот. Менять? Нет, ему хватило прелестей светской жизни. Он лучше наводить и стрелять будет. Сейчас он в который раз понял, что не промахнется. На этом корабле у него всегда все получалось. Наводил он на цель и другие орудия и, надо сказать, весьма успешно. Но только в этом плутонге ощущал: под руками прицел живой. И дает подсказку, как лучше колесики развернуть. Вот и сейчас…

Будто не он наводит орудие, а оно само наводится. И колесики пальцы чуть двигают, разворачиваясь… как надо. Чтобы попасть.

Когда он рассказ Федотова первого слушал, о том, как он в ту лодку попал, понял, что не один он такой особенный. Есть и другие.

Воля это Бога, магия какая волшебная или его личное достижение, он старался не думать. Что есть, то есть.

Выполнял положенные действия, особо не задумываясь.

Один выстрел, второй, третий, че…

Ох! Он понял, что сейчас произойдет, за секунду до взрыва. Заряжающий пятый снаряд в руках держит…

А сзади племяш стоит. Сам Евгений не спасется, а вот Костеньку…

Спиной, как стоял, он рухнул, раскидывая руки в сторону, на командира кормового плутонга. Прикрывая своим телом от осколков снаряда, влетевшего в вертикальную щель броневого щита. И от еще одной кучи бронебойных осколков той бомбы, что была в руках матроса, исполняющего обязанности заряжающего.

Не прозвучит больше над морем тот звон колокола, что так понравился старшему боцману.

*****

Походная рубка… Он сам выбрал это место на время боя. Теперь это мешало. Он плохо чувствовал корабль. Слышал взрывы на борту, но не понимал, что и где происходит. Последний, где-то на корме… особенно громкий.Их пушки стреляют или это, ударяясь о борт и надстройки, взрываются снаряды противника? Помнил же науку Макарова: место командира на мостике, а там сейчас…

Еще и от духоты сердце болит. Или это оно не от духоты? Болит за всю команду сразу.

Отстранил вестового с дороги и решительно шагнул к трапу. Бросил:

— Я на мостик. Буду на связи, — и как будто ему не пятьдесят с хвостиком, а двадцать с небольшим, взлетел по ступенькам.

Здесь, и правда, дышалось легче. И видно лучше. Повреждены… А нет повреждений, можно сказать. Сбита вентиляционная труба угольной ямы, воздухозаборник над казематом левого борта побит осколками, сорван планшир и снесен леер со стойками по левому борту. Там, где кормовой плутонг, правый борт покорежен. От торпедного аппарата и следа не осталось. Но все повреждения выше ватерлинии. Орудие взорвалось? Ни этот ли взрыв он слышал? Нактоузу тоже досталось. Радует, что он не поднялся сюда раньше, а то бы и ему железо прилетело. А сейчас… как там артиллеристы говорят? Снаряд дважды в одно место не бьет?

А где противник?

Два эсминца, что заходили справа от Готланда…

Один осел на бок. Если не предпримет что-нибудь для повышения остойчивости — перевернется. Второй застопорил машину и… Отступает?

То, что не хочет один лезть в бой — понятно. Линкор гораздо сильнее эсминца. И двух — сильнее.

Вот потому не дает покоя мысль, что не просто так они на нас выскочили. Придержать хотели?

Если так, то у них получилось. По команде из боевой рубки линкор чуть сбавил ход. На полном точного прицеливания только единицы добиваются. Светлов пока так не сможет, это с опытом приходит. Осипов? Тот, пожалуй, может попробовать…

Думая о своих офицерах, Веленский оглядывал горизонт. Из походной рубки от Гая прилетела подсказка:

— Господин, капитан! Они по левому борту, сзади, сто десять градусов от курса. Пиков с марса сообщает.

Все-таки полез вахтенный офицер на марс… А Тиколаев где?

Додумать Веленский не успел.

Германские корабли нашлись на зюйд-вест от «Нового Орла». Два крейсера и четыре эсминца. Многовато для одного линкора.

Отжимают к острову? Очень похоже…

И стреляют… В винты они стреляют. И в руль. По корме…

Далековато пока, но прицел взят верно.

Хотят остановить и взять на абордаж? Но мы-то с зубами… и укусить сможем больно.

Только вот капитан того крейсера, что идет едва ли в двадцати пяти кабельтовых, скоро поймет, что кормовой главный калибр молчит. И плутонговые пушки огрызаются вяло. А значит, от него и будет заходить. Еще и ударит сейчас по тому плутонгу…

А там и так не все ладно.

Мысли, рваные и суматошные, носились в голове. Надо развернуть корабль. Но как? Циркуляция же! С выходом на прежний курс. Нет! На прежний не надо…

— Походная рубка! Гай! — крикнул он в переговорную трубу. — Половинную циркуляцию в две стороны на полном ходу со смещением один румб к весту. Сделаешь?

Маневр сложный. Следует уточнить.

— Сделаю, — пришел ответ. — Прямо сейчас?

— Через пять минут. Пока начинай входить в поворот. Сначала на противника в циркуляции правый борт, потом…

— Принято к исполнению. Начинаю вхождение.

Умный мальчик. И Толик Федотов… Будь кто другой за штурвалом, капитан на такой маневр бы не решился. А Толик дугу вытянет и корму развернет как надо.

Капитан схватился за телефон. Теперь — боевая рубка.

— Слушать внимательно! — почти крикнул он в микрофон. — Начинаю разворот с циркуляцией. Сначала готовить орудия к стрельбе через правый борт, потом по команде штурмана — на левый. Светлову рассчитать время циркуляции на полном ходу.

— Слушаюсь! Выполняем! — это Лозиц.

Сейчас корабль войдет в поворот и тогда можно…

Вспышка со стороны противника ударила по глазам. Веленский прикрыл лицо ладонью. Если судить по силе — шестой калибр, а может и пятый. Не долетит…

— Ваше высокоблагородие, разрешите…

Шихман возник на мостике, перекрывая вид на вражеский корабль…

Нет! Если снаряд…

Мысли сбились в кучу. Ефим оглянулся и вдруг ринулся на Веленского, валя того с ног.

Грохот взрыва ударил по ушам. Боль…

«Как же болит сердце, — подумал капитан, сползая по трапу в походную рубку, — там Шихман — на мостике… Прикрыл…».

Он еще почувствовал, как сильные руки подхватывают его, не давая рухнуть на палубу. Попытался сказать о Ефиме, но губы только сжались плотнее, и тьма заволокла сознание.

Крика Гая: «Вестовой, фельдшера в походную рубку!» — он уже не слышал.

*****

Двое… Он потерял двоих.

Следом за ними он может потерять себя.

Ох! Как не хочется терять…

А что если попробовать? Соединить трусость с доблестью. Порванное тело и душу, потерявшую стержень, а вместо… Получится ли?

На палубе и в плутонгах уже есть раненые. Бой только начался, а людей мало. Так мало способных стать его продолжением, его руками…

ОН не готов лишиться лучших.

Что если попробовать? Можно ли управлять чужим железом?

Тело одного не спасти. Его тело разорвано в клочья, а второй… два осколка жизнь из него вытягивают.

Так тяжело терять… Кого?

Просто исполнителей? Или они для него что-то иное?

Ох! Надо попробовать...

С обоими. Евгений и Ефим… Вот… прямо сейчас!

Только какова будет цена? И для него, и для них.

*****

— Будешь рядом со мной! — строго приказал Николай Владимирович и добавил ворчливо. — Зря, что ли, я тебя все утро швы накладывать учил?

Левчик и был.

Санитаров с носилками оказалось всего шесть пар, да и то превеликими стараниями вахтенного офицера. Мало для линкора, как сказал Николай Владимирович. Но раненых пока приносили редко. По-настоящему раненых. Все, что смог разглядеть Левчик, казалось несерьезным. Царапнуло осколком. Или «сам упал». Таких бинтовали и отправляли обратно. Последствиями этих «самопадений» оказались два вывиха. Беляков их вправил. Переломов пока не случилось. Фельдшер Сальдо с опытным санитаром, который умел делать перевязки, дежурил на палубе. Оттуда раненых санитары таскали в другие места. Краем уха Левчик слышал что-то о кают-компаниях и учебном классе. Может туда?

Решил об этом не думать. В лазарет пока попадали только те, кто дошел сам. Работы для него почти не было. Потом…

Первыми принесли троих из кормового плутонга. Единственный бывший в сознании комендор рассказал, что вражеский снаряд влетел в вертикальную щель барбета. Взорвался он рядом с орудием. А там матрос бомбу в руках держал. И она сдетонировала. В итоге: трое раненых и четверо убитых, да еще человек пять осколками посекло. Ими вызванный туда Сальдо прямо в плутонге занимается. Но раны этих троих ему… «не по зубам». Сам раненый в это время работал у соседнего орудия, и снаряд они успели загнать в ствол. Считал, что легко отделался. Однако посекло его так, что раны надо зашивать. Этим Левчик по приказу Николая Владимировича и занялся. Закончив накладывать бинт на последнюю рану, заметил, что раненых прибавилось, большинство к лежачим не относились. Оглядел лазарет. Ходили от стены к стене, пошатываясь, будто пьяные трое. К ним добавился и тот комендор. Левчика это смутило: бой же! Раз матрос ходит, не падает, пусть и бредет на свое место. А эти… Хотят отсидеться в безопасном месте?

Но тут и без них места мало.

Ох! Будь на то воля Левчика…

Тут Беляков тоже обратил на это внимание и по телефону вызвал Берга как ротного командира большинства засевших в лазарете раненых. Тот явился почти сразу и не один, а с Севастьяновым.

— Тяжелых — двое, — отрапортовал им Николай Владимирович. — Еще комендор пусть пол часика здесь побудет, остальные…

— На выход! — резко приказал вахтенный офицер. — Занять места по боевому расписанию.

Севастьянов удовлетворенно кивнул и осмотрелся. Берг же сразу вышел.

Лазарет опустел за минуту. Но не прошла следующая, как двери раскрылись, и санитары внесли еще четверых.

Среди них был старшина Нечипоренко, робу которого Левчик стащил в первый день. Но вернул — великовата она для него оказалась. С Николой он вроде как подружился…

— Не жилец… — буркнул, отходя от носилок, Николай Владимирович, а Левчик кинулся к ним. Как так?

— Почему?! — вскрикнул он.

— Не дышит.

Не поверил. Затормошил. Если он мертв, тормошение вреда не причинит, а если жив… В госпитале однажды старшая медсестра так встряхнула умершего, что тот ожил и заорал от боли.

Нечипоренко не ожил, но дернулся, и на Левчика выплеснулась вода с кровью. А вот после этого Никола на самом деле ожил. И закашлялся.

Другие раненые таких хлопот не доставили. Все были без сознания, но дышали. Да и старшина сознание тут же обратно потерял. Однако с хрипами, но продолжал дышать. Дядя Коля, Левчик решил, что в мыслях так и будет его называть, определил порядок вытаскивания осколков и приступил к операциям.

Раненых прибавлялось. Наверху вовсю шел бой. Левчик зашивал и бинтовал раны.

Пока силы были. И воздуху хватало. Севастьянов руководил санитарами и командовал приходящими самостоятельно ранеными.

То, что ему тяжело дышать Лёвчик ощутил, когда дверь снова раскрылась. Он только закрепил шов и поднял голову, взглянуть, кого принесли. На носилках лежал капитан, а рядом прыгал испуганный Петр Сальдо и чуть слышно вопил:

— Не знаю, что с ним. Раны — ерундовые, а в сознание не приходит.

— Сердце! —воскликнул дядя Коля и кинулся к висящему на стене шкафчику.

А Севастьянов выскочил из лазарета, крикнув:

— Я — в походную рубку.

Из шкафчика посыпались пузырьки, но фельдшер успел выхватить нужный.

Накапал из него в мензурку, разбавил водой, приказал Сальдо:

— Подними! — и влил содержимое мензурки в рот капитана. Вздохнул, сказал: — Несите в офицерскую кают-компанию. И этого, — он мотнул в сторону лежащего на носилках молодого парня в темном мундире трюмного, — туда же. Тебе, — повернулся он к Левчику, — рядом с капитаном быть. Раны очистить, как я тебя учил, перевязать и пульс считать постоянно. Если частить начнет или — не дай того Бог! — замедлится, — рысью за мной.

Левчик схватил со стола пинцет, упаковку корпии, бинты и пошел за носилками. Все понятно — дядя Коля как-нибудь и один справится, а капитан должен жить. Прав фельдшер — не дай Бог, помрет без присмотра.

Едва носилки опустили на пол кают-компании, Отец Федор, что поил раненого Корша, подскочил и воскликнул:

— Капитан?! Да как же так-то… Что с ним?

— Сердце, — ответил Левчик. — Пульс считать надо.

— Я посчитаю, — вскинулся племянник священника, падая на колени, рядом с носилками. — Я умею, а ты… перевяжешь?

Левчик решил не тратить время на ответ, сразу принялся за дело. Ран обнаружил шесть. Самую сложную оставил напоследок и с ней поторопился: дернул осколок слишком резко. Капитан застонал и открыл глаза. Уставился на юнгу, будто не узнавая и прошептал:

— Шихман… на мостике… ранен…

— Я бинт наложу, зашивать, мне кажется, не надо — рано, — сказал Отец Федор, тоже расслышавший слова капитана. — И пульс посчитаем. А ты — беги! Гардемарина спасать надо.

О том, что Шихман не гардемарин, а как и сам Левчик — кадет, подумал на бегу.

*****

Копылов с утра обошел машинное отделение, проверил расписание смен. Сегодня был особенно придирчив. После его ухода Станислав перепроверил работу машин. Они работали штатно, пар шел равномерно. Если у топок будут опытные кочегары… и, самое главное, в нужном количестве, то все и дальше будет как надо. Только вот ни опыта, ни количества во время боя вахтенному судовому механику никто обещать не мог. Пусть они под броней и защищены наружными помещениями, но всяко может случиться. Котлы чистили в Портсмуте. Трубки продували. И смазку у машин сменили. Вроде подготовились к бою.

К бою! После той подводной лодки Станислав понял, что спокойно они до своих берегов не дойдут. Северное море и проливы — может, и обойдется. А вот в Балтийском море…

Вернувшись после обеда в отсек, Заводский-Карно увидел спину уходящего начальника.

— Опять проверял? — спросил он у Тер-Саркисяна.

Тот дернул плечом и отвернулся. Мол, чего спрашиваешь — и так понятно, что бдит начальник. От машины в бою многое зависит.

От машины и от котлов…

За котлами Котт и трюмные кондукторы следят. К работе Сергея нареканий нет, хоть и молоденький совсем, а вот кондуктора — мальчишки. Для них — это первый поход. Кабы не последний…

С Биская Станислав гнал эти мысли, но они упорно возвращались. Машинный телеграф поставлен на полный... а если потребуется самый полный? В шторм на крутой волне котлы и машины выдержали. А при спокойной воде? Клапаны… Надо Сергею сказать, чтобы почаще проверял их работу.

Сказал. Получил ответ: «Знаю. Своих всех предупредил». Успокоился… не совсем, но мысли к этому возвращаться перестали. Сергей — работник ответственный. Сосредоточился на машинах.

Команда «Боевая тревога!» переполоха не вызвала. Был готов к ней. Как и к удару, сильно тряхнувшему корабль. Тут же послал матросов проверить привод винтов и руля. Опытных послал, тех, кто серьезное повреждение определит да и слабое, но могущее проблемы создать, выявит. В который раз порадовался, что опытных механиков хватило. Его команду севастопольское списание почти не затронуло. Да и по второй машине… троих всего списали по возрасту. Повезло!

Еще удар, но по верхней палубе. Еще…

Ох! Кормовой плутонг и… взрыв!

— Ремонтную бригаду к тягам правого винта! — приказ сорвался с губ, прежде чем осмыслил показания приборов. Скорость вращения упала, но не сильно, а вот… — Проверить сохранность кабелей питания генератора. Где Сосновский?

— Я за него, — отозвался незнакомый голос. — Васильев первый. Меня Копылов вам на усиление… Разрешите выполнять приказ? Из гальванеров я. Разберусь.

— Выполняйте, Олег Дмитриевич, — вздохнул Станислав. Вспомнил он этого минно-машинного кондуктора. Бывшего. Но электрик он опытный. Должен разобраться и, если кабель перебит, заменить сумеет.

Ох! Бой-то только начался.

Глава 24. Поворот

Глава о линкоре «Новый Орел», его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о палубном офицере Ефиме Шихмане, кадете, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, о штурмане на вахте Александре Александровиче Гае по прозвищу Ал-Ал, гардемарине, курсанте 6-й роты, о старшине вестовых Эмиле Алексеевиче Брянском, кадете, курсанте 4-й роты Морского Корпуса, о старшине рулевых Анатолии Федотове втором, фельдфебеле, о старшем лейтенанте Севастьянове Анисиме Григорьевиче, ревизоре и шкипере, о юнге и санитаре Льве Петухове, откликающемся на имя Левчик.

Кроме того о кочегарах 2-ой статьи Косте Ломтеве и Иване Великанове, о гальванере 2-й статьи Вольдемаре Гроте, о не назвавшем своего имени комендоре кормового плутонга, что задержался в лазарете, о трюмном механике Сергее Трофимовиче Котте, подпоручике, о судовом механике Григории Ивановиче Тер-Саркисяне, подпоручике, об Гаврииле Тимофеевиче Осипове, штабс-капитане, начальнике дальномерного пункта, ротном командире 2-й роты, о кадете Валентине Николаевиче Светлове, курсанте4-й роты Морского Корпуса, штурмане на вахте, о старшем боцмане Головине Викторе Ивановиче, старшем унтер-офицере, о Василе Кныше, юнге, который по знаниям — матрос 1-й статьи.

И о корабельном коте Гюйсе, о старшем писаре Макаре Завьюжном, вольноопределяющемся, корабельном юристе, о Сергее Матусове (Сергуньке), младшем коке.

Упоминаются: Григорий Тиколаев, сигнальщик 1-й статьи, старшина сигнальщиков, Михаил Кузьмич Пиков, унтер-офицер, кондуктор сигнальщиков, палубный офицер, вахтенный офицер, Эльдар Ипполитович Бельский, капитан 2-го ранга, старший офицер, помощник капитана, Тарас Васильевич Сергиенко, унтер-офицер, боцман 2-й роты, Михаил Иванович Стародубцеве, унтер-офицер, боцман 1-й роты, Еремей Кропалов, матрос 1-й статьи, палубный матрос, Даниил Петрович Копылов, прапорщик по механической части, старший судовой механик, временно исполняющий обязанности капитана «Нового Орла».

Больно-то как…

Ефим пришел в себя от этой боли. А он-то считал, что уже умер. Отмучался…

Нет! Он не жалел о своем поступке. Только о маме горевал: как она без него? И о дедушке…

Та боль… она была сильной. Но гнездилась в душе. Не в теле. Та же, что вернула ему сознание и чувства оказалась сильнее. Осколки будто ворочались внутри. Заново разрывая плоть. И… спина чесалась.

Страшно чесалась, а еще голос… Будто внутри него кто слова выговаривает:

— Я тебя подлатал чуток, а дальше сам… Ползи в кормовой барбет… Стрелять…

Взрыв! Палуба под ним дернулась, огонь выплеснулся из люка, и Ефим вновь потерял сознание.

*****

— Держи штурвал! Сейчас крепче держи, — боль в ногах накатывалась волнами, отдавая приказ самому себе, Анатолий старался не думать о ране. И о вахтенном штурмане. Убило парнишку…

То, что он не смог стоять сразу, едва в него попали осколки снаряда, взорвавшегося за спиной, говорило о серьезности повреждения. Бессильно повиснув на руле, он думал лишь о том, как удержать его в нужном положении при следующем попадании, речи о других действиях не шло. Сознания бы не потерять. Последний приказ Гая был: «Держать двенадцать румбов!» — значит, надо держать. Как он там? Снаряд в стену за штурманским столом ударил, значит…

Сквозь полуприкрытые от боли веки видна только тень гардемарина, склонившегося над нактоузом. Над нактоузом! Не у стола….

Раз стоит — все в порядке… Хотя. Толик тоже стоит, вернее висит. Больно-то как! Спина меньше, а ноги…

Воздушная волна следующего разрыва ударила в правую щеку.

«Эй, гардемарин, что же ты? Командуй, черт возьми!»

Надо уводить корабль — в вилку же берут! И руки совсем не слушаются. Перехватывают рукояти абы как. Корабль дергается, как пьяница по дороге домой из кабака. Штурвал — тяжеленный… будто к рукоятям пудовые гири привешены. Только бы не упасть! Упал…

— Анатолий, куда колесо крутить, ты говори…

Кто это? Вот так, да… еще чуть-чуть.

— Держи… те, не давайте провернуться. — Эмиль? Он, что ли? Как его по батюшке? Имя редкое… запомнилось, а отчество… Алексеевич же!

Анатолий с трудом вспомнил отчество старшины вестовых. В кубрике они почти не общались — вахты разные. Но человек, вроде, неплохой. Серьезный…

Первый раз услышал о нем, сразу брата вспомнил. Вот и сейчас… Как он там? По носовому плутонгу, пока Толик в ту сторону смотрел, ни одного попадания. Правильно брат сказал… первым делом, мол, по тебе лупить будут.

«Ты, главное, уцелей, — прозвучал в ушах родной тенорок, но с каким-то странным акцентом, — но и колесо свое не бросай. Иначе всем нам плохо будет. Я тебе помогу…»

Брат поможет? Как? Или это…

— Эмиль… Алексеевич…, — сорвалось с губ.

— Я. Вы не двигайтесь, Анатолий, у вас вся спина в крови.

— А ноги?

— Ноги немного, только штаны осколками иссечены. Вы мне говорите, когда и куда крутить, я все сделаю.

— Подними меня…

Больно-то как… Но рукояти штурвала обхвачены пальцами. Крепко держат. Теперь он их не упустит. Нельзя упускать! Снаряды ложатся… Как Бельский сказал? «Если в клещи зажмут»… так, вроде? Никак нельзя такого допустить! А еще помощник капитана говорил про опытного штурмана и умелого рулевого. Штурман…

— А Гай?

Новый взрыв помешал Эмилю Брянскому ответить.

Сильно помешал…

*****

Севастьянов ворвался в походную рубку, когда там сгорело все, способное вспыхнуть от взрыва. Старшина вестовых лежал на полу в луже крови. Совсем мальчишка. Вроде он из курсантов… Неважно! Ему ревизор ничем не поможет. Только санитаров надо сюда прислать…

Потом…

Гай висел на нактоузе, прикрывая собой карту, почему-то разложенную поверх компаса. С носа гардемарина срывались алые капли. Только рулевой с прямой спиной, что вся в уже подсыхающей крови, стоял.

Стоял, сжимая в руках рукояти штурвала. Но глаза его были закрыты. Сильвестров кинулся к телефону. Аппарат оказался разбит. Возникло ощущение, что прилетевший сюда снаряд попал именно в него.

Крепко им всем тут досталось.

Управлять кораблем отсюда? Ни штурмана, ни… Ну, рулевого можно заменить…

Рулевой… как же его зовут? Вроде — Толик… Пальцы того резко перехватили рукояти, штурвал повернулся. Корабль вильнул в сторону, а на том месте, где через несколько секунд должен был оказаться его нос, поднялся столб воды.

Плечи Севастьянова дернулись. Пожалуй, менять рулевого он не будет.

Пойдет к Бельскому, пусть тот решает. Но сначала…

Он осторожно поднялся на мостик и огляделся. Мертвый Шихман… Точно мертвый, крови почти не вытекло… значит, сразу — насмерть.

Палуба в пятнах крови и лужах воды с красноватым оттенком. Пушки… часть разбита, но пять или шесть еще огрызаются… По кому они стреляют? Высунуться сильнее мешал страх. Ладно, стреляют, значит, цели видят. С палубными орудиями иначе никак. Корабли?

Два крейсера надвигались с кормы. «Новый Орел» им жизнь тоже попортил. Явно и главным калибром по надстройкам прилетело, но ход они сохранили. Надо бы и нам ускориться…

Вернулся в рубку, перевел ручку машинного телеграфа на самый полный и спиной назад скользнул на трап. Надо Бельского предупредить, что…

Что? Что?! Что!!!

Ноги! Что с ними? Звук взрыва он услышал, после того как почувствовал боль, и тут же потерял сознание.

*****

Скорость! Вот чего ему не хватало. Сердце забилось быстрее совсем как с десяток лет назад, когда обновили машину… Быстрее задвигались шатуны, споро закрутились винты. Волна ударила в скулы. Линкор прыгнул вперед, наслаждаясь скоростью, и тут же вильнул в сторону, уходя от снаряда двенадцатого калибра. Если шестой он легко пережил бы, приняв на броню, как воин принимает удар меча противника на щит, то такая бомба его «щит» разрубит. Потому только вот так дергаться, уходить в сторону…

Надо только рулевому Толику кровь остановить, он силы теряет.

С комендором пока непонятно, а с мальчишкой у него ладно вышло. Сейчас еще разок подбодрим. О! Старый знакомый! Вот он и подбодрит. И дойти поможет, куда надо…

*****

Толик очнулся от звука близкого разрыва, вот только следующим он был или нет, сказать не мог. Он, как и раньше, висел на руле, как будто не падал. А Эмиль? Примерещился он, что ли?

Эмиль обнаружился в следующий момент. За спиной. Он что-то делал, и бормотал при этом:

— Сейчас, сейчас, будет легче…

Стоп! Голос-то не Эмиля…

— Ты кто? Ты что делаешь?

— Перевязываю. Вас осколком по спине сильно полоснуло. Лев я, Петухов.

— Привидение… Штурвал держи!

— Так не стреляют пока. И… Вы же сами его держите. Я вас только приподнял, а вы в него вцепились и вертеть начали. Как с закрытыми глазами угадали, куда? Все снаряды мимо легли — по левому борту. Вы не волнуйтесь. Когда опять стрелять начнут, я помогу.

…Анатолий не помнил ничего. Не мог он стоять и вертеть штурвал с перебитым позвоночником. Или мог? Тогда прав мальчишка, осколок просто царапнул спину. И не один, судя по ощущениям.

— Как Гай?

— Живой я. Контузило слегка. И поцарапало… А Эмиля санитары унесли. Их за Шихманом прислали, но они его не нашли.

— Шихмана я в свою башню отвел. ОН попросил…

— Держитесь, ребята! Сейчас опять уклоняться будем.

Анатолий отработал движение, при этом рулевое колесо вело себя… странно все это… Не может штурвал сам начать движение и сам же остановиться. Если только волна по рулевому полотну не бьет. Какая волна? Там и трех баллов нет…

— А капитан?

— Он в кают-компании лежит. В себя уже приходил. Меня сюда послал…

Следующие полчаса слились в памяти рулевого в череду наполовину осознанных наполовину чисто интуитивных действий. Нечто как будто толкало его то в правый, то в левый бок. Крики Гая подстегивали. Но все называемые им курсы воспринимались с трудом. В голове вертелись слова про клещи. Штурвал двигался легко, будто сам…

Да и Левка помогал, не давая упасть. А когда рукоятки выскальзывали из влажных, исцарапанных осколками пальцев, из-за спины протягивалась мощная длань и, ложась на рулевое колесо, стопорила его намертво.

Он точно видел эту руку…

«И чего рулевое колесо такое тяжелое, — думал Левчик, — будто не сигнал на рулевую машину подаешь, а сам полу-тонную лопасть ворочаешь».

Всем телом повисая на штурвале, когда пальцы рулевого соскальзывали и хватали пустоту, Левчик благословлял свой аппетит и сытную кормежку у тетушки. Будь он полегче, ни за что не справиться бы ему с тяжеленым колесом. Оно казалось ему тяжелее Ефима Шихмана, которого он перевязал и под зубовный скрежет кадета дотащил не в лазарет, а как тот потребовал — до кормового барбета. Где и … нет, не бросил. Он его оттуда заберет, только вот с колесом сладит…

*****

Шихман не помнил, как оказался у кормового главного калибра. Пришел в себя, когда чуть не прищемил палец, пытаясь в одиночку поставить на место громоздкий затвор.

— Давайте — я, — услышал он несмелое. — Я умею. Нас учили.

Шихман разлепил склеенные ресницы… он плакал? От боли? Повернулся на голос.

У входа в барбет стояли четверо. Двое в темной робе трюмных, один с нашивками гальванера, у второго… артиллериста?!

— Комендор? — спросил Ефим.

— Так точно.

— Помогай.

Втроем, вдвоем не вышло, они поставили затвор на место. Проверили работу. Закрывался он, по заверениям комендора, как надо. Потом поставили на салазки сбитый близким взрывом подъемник. Тот тоже заработал. Загнали в орудие снаряженную бомбу из кранца первого выстрела, потом — вторую и на всякий случай снова его заполнили.

— Сдвоенный выстрел! — выкрикнул приказ Шихман.

— Есть сдвоенный! — отозвался комендор.

Пушки жахнули так, что если бы не открытые рты, уши бы не уцелели.

— Заряжаем по новой? — спросил один из трюмных.

— А то! — воскликнул Ефим. — Пока снаряды есть — стреляем. Сколько их там?

— На восемь сдвоенных хватит, — ответил комендор.

— Заряжай! — приказал и спросил. — Ты откуда? Из плутонга? Или из каземата?

— Из плутонга. Кормового. Мою пушку… заклинило… видно, тот первый взрыв и ее повредил. В медпункте осколки германского снаряда вытащили, перевязали, но… Вернулся я, а старшина говорит: иди в носовой плутонг. Но не дошел. Понял, что куда-то не туда иду. И вообще не понимаю, где я и кто такой… Остановился… а они меня позвали, — он мотнул головой в сторону трюмных. — Сказали, что я нужен здесь.

— Ты сам уже сюда брел и да! Нужен, — подтвердил Костя Ломтев. — Без вас двоих, — он кивнул на Вольдемара Грота, — мы бы с Иваном не справились. — Ты знаешь, как с прицелом без связи с дальномерным пунктом обойтись, а…

— Волька я, — перебил его четвертый — гальванер. Я — затворы изучил. У минного аппарата и у этих пушек устройство похожее…

— Вот я и говорю. Его минный аппарат в клочки, а он…

Вольдемар чуть заметно качнул головой, но возражать не стал, однако пояснил:

— Мне санитары рану на ноге замотали и велели ползти в лазарет. Я и полз. Потом уже на батарейной, у каземата понял, что встать могу. А тут — они.

— А я… — Ефим решил, что и свое попадание сюда надо как-то объяснить. Правда, объяснений у него особых не было. Как собой капитана прикрыл, он помнил, потом все терялось в кровавой пелене и голос… продолжил неуверенно, — меня на мостике… шандарахнуло. Как сюда попал — не помню. Видно контузило… сильно.

Шихман улыбнулся. Как его могло только контузить, если он спиной почти все осколки поймал? Однако не время сейчас о том задумываться. С каждой минутой он чувствовал себя все лучше. Полежать, конечно, не мешало. Потеря крови давала о себе знать. Но… позже.

— Ну как, специалисты, все в норме? — спросил он, заметив, что все смотрят на него.

Все четверо кивнули.

— Постреляем еще?

— А то! — выдал Иван.

*****

Со скоростью он немного не рассчитал. Погорячился. Не учел, что машину ему сменили, а часть котлов не трогали. Они и не выдержали. И полчаса на «самом полном» не отработали. Два котла… хорошо хоть не взорвались, кто-то умный у них топки загасил. Подачу воды не отключил. Пар в машинное какое-то время шел. Хорошо, что только два. Но скорость упала. Теперь у него самый полный — двенадцать узлов.

И люди… его люди погибли. Когда перестали биться их сердца, он понял слова капитана «сердце болит». У него вроде как сердца нет, если не считать им паровую машину, но что-то внутри определенно болело. С каждым, как говорят матросики, уходящим на небеса все сильнее.

Будто кто кусок железа от него отпиливает…

«Вот! — озарило его внезапно. — Они тоже мои! Как обшивка, как бронеплиты, люки, трапы, орудия, даже подвесные койки в кубриках, часть его плоти. И люди».

Без них ему не жить.

Потому он будет спасать. Всех! Кого еще можно спасти.

Как спасал Евгения, Ефима и Толика. Пусть не всех, но тех, кого сможет.

Вытаскивая из них чужой металл, останавливая кровь, сращивая порванные сосуды…

В теле человека тоже есть железо, и он научился им управлять.

Своим железом в своих людях.

*****

Котт метался между котлами, стараясь и перегрева не допустить, и требуемую скорость обеспечить. В ушах стоял звон топочных уравнителей, в ноздри забилась угольная пыль, так, что не прочихаться. Тело ныло, досталось ему крепко. Пар, огонь и острые углы наносили раны, которые предпочитал не замечать. Иногда Сергей сам хватался за лопату, чтобы сменить выбившегося из сил кочегара. Дать ему хоть минутную передышку. Два котла пришлось заглушить. Один — едва успел. Горячий пар обжег руки, раскаленный металл прожег дыры на мундире, пальцы — в ожогах от искр, летящих из топок, все-таки не приспособлен он к кочегарской работе, но взрыва не допустил.

Взрывы где-то наверху… Сначала пытался определить, куда прилетел вражеский снаряд, потом решил не отвлекаться. Тер-Саркисяна, пытавшегося что-то выспросить, послал… далеко послал. Григорий только пальцем у виска покрутил и ушел к машине. «Его вахта…», — об этом подумал отстраненно. Свою он пока никому сдавать не собирался. Если только сам Копылов сюда заявится.

*****

Вестовой влетел в боевую рубку и, задыхаясь, выдал:

— Господин капитан… Ой!

— Чего тебе? — с другой стороны в рубку влетел Кривой.

— Так… я… команды в носовой плутонг отсюда не доходят! Видно, кабель перебило.

— А с дальномерным пунктом у вас связь есть? — Лозиц спрыгнул с трапа и быстро повернулся к переводящему дух матросу.

— Есть, ваше высокоблагородие. Господин старший артиллерийский офицер, минерам что делать? У них мины кончились…

— Молодец Ходулин! Результаты?

— Один эсминец и две совсем мелкие посудины потопили и еще одну подпортили. Потрачено… вроде восемь торпед. Старшина гальванеров не знает, сколько на кормовом было… до взрыва.

— Капитан… Боцманмат, пусть Бельский принимает командование кораблем, и решает, куда направить гальванеров… Ходулина. Я — в дальномерный пост, буду оттуда руководить стрельбой, — Лозиц взглянул на Кривого и добавил. — Найди Бельского, передай…

— Он в лазарете. Ранен. Но… его перевяжут и… будет здесь…

— Не здесь. Здесь ревизор…

— Севастьянов тоже ранен, ходить… долго он ходить не сможет. Если…

— Будешь за вахтенного офицера, Алексей. Организуй эвакуацию Гая и Федотова. Акимушкина, как вернется из лазарета в походную, здесь без связи делать нечего, а там второй аппарат еще цел: есть связь и с машиной, и с барбетом. И рулевого — туда же… лучше двух. Пока германец маневрирует, а Бельский пусть берет на себя левый борт и за кормовым плутонгом надо присмотреть. Там три пушки огрызаются, но как-то… беспорядочно. Надеюсь, он помнит, как цели задавать?

— Помню, — ответил Бельский вылезая из нижнего люка. — Сделаю. Надо…

Его голос заглушил звук двойного выстрела главного калибра. И почти тут же загрохотало со стороны противника.

Немецкий крейсер, подкравшийся за дымами совсем близко, взлетел на воздух, разламываясь пополам от взрыва снарядного погреба.

Его собрат тут же сбросил ход.

— Смотрите! — воскликнул Алексей, протягивая руку на север.

На горизонте вырисовывались силуэты двух крупных кораблей и еще четверки меньшего размера. Один силуэт был Бельскому хорошо знаком.

— Это…, — договорить он не успел.

Эсминец сопровождения резво обогнул затормозивший крейсер и вдарил по рубке шестым калибром.

«Новый Орел» не остался безучастным: еще раз огрызнулся кормовым десятым.

Но этого никто в боевой рубке уже не увидел.

*****

Осипов ждал Лозица, который по телефону обещал спуститься на дальномерный пост и отсюда руководить стрельбой. Из боевой рубки невозможно: связи нет. Походная как-то держалась. Пока. Грохот взрыва с кормы заставил замереть. Что-то крупное. Если пробита обшивка…

Звякнул телефон. Ухватился за трубку, как утопающий за спасательный круг.

— Ефим Шихман, прошу координаты цели для орудий главного калибра кормового барбета. Пробки, по-видимому, взрывом выбило. Орудия мы зарядили, опробовали. К стрельбе готовы. Запас: восемь… нет — уже семь сдвоенных залпов.

— Опробовали? — прошептал Гавриил Тимофеевич. Так тот грохот — выстрел кормового орудия. Подумал еще, откуда там столько снарядов, и вспомнил, как во время аврала, что после шторма устроили, матросы туда снаряды перетаскивали. Носовое орудие дало восемь сдвоенных. Он считал…

— Еще как! — ответил, услышавший его вопрос Светлов. — Я как раз дальномер на него наводил. Крейсер, один из двух, на дно отправили. А потом эсминец… Давайте я им скину координаты второго крейсера, а упреждение по готовности.

— Сейчас цель будет, — сказал Осипов в трубку и предал ее Светлову.

Тот быстро надиктовал то, что положено, и добавил уже от себя.

— Хорошо бы вы оба снаряда в одну точку положили. Тогда… главную угрозу уберем. А то эти гады нам все надстройки снесли.

«И не только надстройки, — подумал Гавриил Тимофеевич. — Они нам половину команды снесли». Но вслух ничего не сказал.

*****

Получив координаты, Шихман ввел их, как учили. Автоматически не получилось, провода еще когда оборваны, и задумался. Посмотрел на комендора и гальванера и проговорил осторожно:

— Начальство… просит… оба снаряда в одно место. А я не знаю, как.

— Пусть дают упреждение, а лучше вектор движения. Сделаю, — откликнулся комендор. — Вроде раньше у меня такое получалось.

Оба снаряда ударили в корму крейсера, оторвав ему руль и винты.

*****

Головин огляделся, на палубе — он да пятеро у двух орудий, один из них Сергиенко. Ничего его не берет. Будто кто хранит от пуль и снарядов. Стародубцева… в лазарет унесли. Живой ли? Рядом с ним… матрос палубный, имя у него интересное…

О! Еремей! Вроде мозги у него работают. Надо его на обучение отправить…

Пока затишье, посторонние мысли лезут в голову. Какая учеба?! Сейчас потопят их. И все! Ни у кого ничего не будет.

Дым стелился за кормой, запах крови и гари, луч солнца прорвался сквозь облака. Что?!

Первой мыслью было развернуть свое орудие и вдарить, только вот наводчик у этой пушки не он. Комендор, присланный из кормового барбета, понимал, что его пушка против выплывающего из дыма крейсера все равно комар против быка. Тот ее укуса и не почует.

Тут на корме громыхнуло и…

Обломки разлетались от корабля во все стороны, как от той подводной лодки в Атлантике. Только ту подбили носовое орудие и пушка Канэ. А крейсер? Кормовое?

И лодка та была далеко, а германец — рядом. Взрывная волна хлестнула по палубе, осколки застучали по обшивке. Кораблю они сильно повредить не смогли, а вот людям…

Головин ощутил удар в руку и в грудь, его сбило с ног, потащило по палубе. Пальцы намертво вцепились в комингс угольного люка.

— Держитесь, дядя Витя! — услышав голос Кныша, старший боцман потерял сознание.

Примерещилось. Что юнге на палубе делать? В лазарете он. Помогает…

*****

Веленский пришел в себя, с трудом вырываясь из тенет сна-бреда, в котором он тащил на себе адмирала Макарова к шлюпке, отбрасывал Ефима Шихмана с пути осколков, командовал уходящим под воду кораблем, в который вонзились две торпеды. Очнулся и понял, что все это ему привиделось. Потому как лежал он в офицерской кают-компании с другими офицерами.

Первый, кого он разглядел, был Гюйс. Кот сидел на рояле и вылизывал левую лапу. Правая у него была забинтована, а на лбу красовалась глубокая царапина, щедро залитая йодом. Рядом с ним на вертящемся стуле сидел Макар Завьюжный. У него тоже была перебинтована ла… Ох! Рука же! Но так же — левая. Из-под расстегнутого воротника рабочего комбинезона тоже торчал бинт.

— Где тебя так? — вырвалось у капитана.

— Когда Пиков с марса фок-мачты свалился, я на его место полез. Стрелять я умею. Там осколками зацепило. Тиколаев, кстати, тоже, свалился. Но у него два перелома и четыре осколка в шкуре засели. Наш фельдшер вытаскивать не берется. Ждет врача с «Полтавы».

— Кому воды? — Сергунька, младший кок, вошел в кают-компанию с кувшином воды.

Пить не хотелось, но стоило увидеть мальчишку, вспомнились еще двое. Спросил, боясь услышать плохое:

— Кныш, Левка-привидение… Где?

— Кныш в унтер-офицерской кают-компании. Притащил туда чуть живого Головина, теперь там за всеми ухаживает. А Левчик… он у нас — почти фельдшер. Осколки вытаскивает и раны зашивает. Меня зашил вот, — Макар потряс забинтованной рукой.

— Что с кораблем? Бой? — спокойный рассказ старшего писаря заставил полностью прийти в себя и осознать место и время.

— Отогнали германца, — ответил тот. — «Баян» и «Полтава» нам на подмогу пришли, но и мы их кораблики хорошо потрепали. Один потопили…

— Кто на мостике? Бельский?

— Да нет. Вон он лежит. После первого ранения, едва шов наложили и перевязали, вскочил с криком: «Кто, если не я?!» И умчался. А сейчас… вот. Еле дышит.

— Кто на мостике за… капитана? — повторил вопрос Веленский.

— Так Копылов же. Его только чуть паром обварило, когда третий котел останавливали. А так… держится. Когда мазь накладывали, сказал, что единственное чего хочет — спать. Но где ему. Остальные офицеры, кто кораблевождение знает, либо здесь, либо в покойницкой. Да и штурмана… Один Светлов цел, но вот его спать уложили. Силком. Николай Владимирович ему снотворное вколол… Идем-то мы хвостиком за «Полтавой». А «Баян» сзади — прикрывает. У нас два палубных орудия целыми остались, три пушки в носовом плутонге и кормовой главный калибр. Носовой — заклинило разворот. Из офицеров, что при пушках, один Скороходов на ногах, но глухой — контузило его. В его команде потерь мало, а вот…

Он еще что-то говорил, но сознание уплывало. Слова разделялись на звуки, а те представлялись усыпляющей мелодией. Капитан не хотел гадать, кто кроме Бельского лежит рядом с ним, а кто в покойницкой. Он встретится со всеми.

Рано или поздно.

Встретится…

— Лучше попозже, — пришел ответ из глубины… то ли сознания, то ли корабля. — Мы с тобой, старина, еще повоюем.