Линия Разлома

Глава 1

Сначала вернулся вес.

Лопатки давило. Под затылком тянуло холодом. Правая пятка лежала чуть выше левой, и эта мелочь почему-то мешала сильнее всего остального. Я попробовал сдвинуть ногу — пятка ударилась о выступ.

Слишком громко.

Я замер и прислушался к себе.

Камень под спиной был тёплым и влажным. Влага собиралась в тонких прожилках, уходила к краю площадки; ниже, под всей этой тяжестью, медленно напрягались корни. Я чувствовал их движение так отчётливо, будто лежал прямо на них. Вместе с давлением под лопатками приходило ещё что-то: глубина, плотность, различие двух соседних слоёв породы. Мозг добросовестно сообщал всё сразу, не утруждая себя объяснением, зачем мне сейчас геология.

Я попытался открыть глаза.

Веки дрогнули. Вторая попытка удалась, и я тут же пожалел о настойчивости.

Над лицом висел туман. Сквозь него проступали листья, бледная дуга в высоком небе и тёмный изгиб корня. Картинка была вполне терпимой, пока я не попробовал рассмотреть лист. Тогда в неё полезли края соседних листьев, движение воды справа, тёплое пятно у виска, чужой контур под камнем. Пролетевшая мошка оставила за собой столько подробностей, что я зажмурился.

— Кай.

Вышел хрип. Горло отозвалось сухой болью.

— Я здесь. Пока не открывай глаза.

Он ответил внутри, там же, где всегда. Смысл пришёл сразу, но вместе с ним я уловил интонацию: сдержанное облегчение человека, который слишком долго ждал и теперь боится поторопить.

Я прислушался. Справа по-прежнему журчала вода; никто рядом не сидел и вслух со мной не разговаривал. И всё-таки Кай прозвучал иначе.

— Что с тобой?

— Сейчас меня больше беспокоишь ты. Попробуй выделить давление под спиной. Только его.

— Я чувствую камень целиком.

— Потому что пока не выбираешь, что воспринимать. Вспомни первые упражнения на Саарне. Одна поверхность, один признак.

Выбирать. Это я умел. По крайней мере, когда ложился.

Я нашёл лопатки. Давление под правой было сильнее; там край камня подходил ближе к коже. Всё прочее попытался оставить в стороне. Корни немедленно полезли обратно, за ними — влажность, тепло, ещё какая-то дрянь без названия.

— Не выталкивай, — сказал Кай. — Пусть остаётся фоном.

С третьей попытки получилось. Мир перестал лезть в меня всей долиной сразу. Я осторожно разлепил веки и увидел обыкновенный лист. Большой, мокрый, с надломленным краем. Смотреть на него оказалось почти приятно.

— Лучше?

— Теперь хотя бы понятно, куда смотреть.

— Хорошо. Не спеши вставать.

Слова догнали память.

«Прошло семь лет, Тим. Мне жаль».

Я уже слышал это. Где-то на самом краю сна, когда ещё не мог понять, чьё тело болит и почему туман касается губ. Тогда число прошло сквозь меня. Сейчас остановилось.

— Семь?

Кай выдержал короткую паузу.

— Да.

Я резко втянул воздух. Внутри всё сжалось с такой готовностью, будто грудь собиралась защититься от удара.

Семь лет. За это время люди заканчивают учёбу, меняют работу, разводятся, успевают снова жениться. Чья-нибудь собака успевает состариться. Я лежал под мокрым листом и не мог вспомнить, что было последним обычным разговором перед уходом из квартиры.

— На Земле сколько?

— Около двух с половиной суток с начала анабиоза.

Я смотрел на лист, пока не заметил, что задержал дыхание.

— Повтори.

— Примерно два с половиной земных дня. Семь лет прошло здесь.

Воздух вышел медленно, с сипом. Я понимал разницу времён. Сам считал дни на Саарне, сравнивал показания телефона, слушал объяснения Кая. Но понимание почему-то не явилось вместе с первой мыслью. Пришлось ждать, пока придёт отдельно и разрешит сердцу работать без паники.

— Насколько примерно?

— Прежняя модель даёт чуть больше двух с половиной суток. Прямой временной привязки к Земле сейчас нет. Я бы оставил запас от нескольких часов до суток в обе стороны.

— То есть речь всё ещё о днях.

— Да. Не о земных годах.

Я закрыл глаза. Почувствовал, как камень давит в спину. На этот раз был ему за это благодарен.

Значит, дома ещё могли ничего не понять. Могли подумать, что я сплю, занят, забыл зарядить телефон. Мой отпуск ещё мог оставаться просто отпуском. Это не гарантировало ни целой квартиры, ни спокойного города, ни отсутствия Матео где-нибудь поблизости. Но люди, которых я помнил, не прожили без меня семь лет.

Злость пришла следом за облегчением.

— Ты говорил: около года.

— Говорил.

— А получилось семь.

— Я ошибся в сроке.

Я ждал продолжения. Недостаточно данных. Нестандартная среда. Вероятность отклонения, с которой пользователь был ознакомлен мелким смысловым шрифтом. Кай молчал.

— И что, — спросил я, — ты все эти годы просто смотрел, как не сходится расчёт?

— Нет. Я проверял, можно ли тебя разбудить.

— И?

— Впервые — примерно на одиннадцатом месяце. Двигаться ты уже мог бы. Память и личность удерживались. Основные изменения были завершены. Но низкий ИР Земли оставался проблемой: после выхода из поддержки Вейрана связка начинала терять устойчивость.

— Начинала где? Вы меня туда таскали?

— В расчётных проверках совместимости. Тебя не переносили. Реальный переход при таких результатах был бы слишком опасен.

Я провёл языком по сухим губам.

— Что именно разваливалось?

— Регуляция сосудов, восприятие, согласование нервной системы с контуром. Не всё одновременно и не при каждой проверке. Иногда модель выдерживала выход, но не последующую нагрузку. Иногда требовала моей постоянной коррекции там, где связь со мной тоже могла нарушиться.

— А остаться здесь?

— Проснуться и остаться в высоком ИР было проще. Мы сохраняли тебе возможность вернуться домой.

Я смотрел на туман над лицом и пытался отделить одно от другого. Кай промахнулся. Вейран промахнулся. Меня держали здесь семь лет. Меня семь лет не отпускали туда, где я мог сломаться. Всё это было правдой одновременно, и выбрать одну удобную часть не получалось.

— Почему не разбудил и не спросил?

— Полное пробуждение пришлось бы проводить внутри ещё нестабильного процесса. Я не мог обещать, что после разговора мы безопасно вернём тебя обратно. А полученное согласие требовало сохранить твою личность и совместимость с Землёй. Я держался этих условий.

— За меня решил?!

— Да. В пределах того решения, которое ты оставил нам перед началом. Если я расширил его слишком далеко, это моя ответственность.

Мне хотелось сказать что-нибудь злое. Такое, чтобы стало легче хотя бы одному из нас.

Я не нашёл ничего, что не прозвучало бы благодарностью за то, что меня не покалечили, только вывернутой наизнанку.

— Больше никаких сроков «примерно год», — сказал я наконец.

— Хорошо.

— Не «хорошо». Если есть три варианта, говоришь три. Если не знаешь — говоришь, что не знаешь. До того, как я лёг.

— Договорились.

Я попробовал поднять руку к лицу. Локоть оторвался от камня, ладонь резко приблизилась к носу. Успел затормозить — пальцы остановились перед глазами.

— Медленнее, — сказал Кай.

— Поздновато для инструктажа...

— Ты двигался привычным усилием. Сейчас его слишком много.

Я разглядывал ладонь. Костяшки были на своих местах. Линии на коже — тоже. Только сама кожа стала темнее: в складках проступал оливковый тон, на свету он уходил в холодный графитовый. Старый белёсый ожог у пальца сохранился, хотя стал едва заметным.

Я нашёл его большим пальцем. Провёл по знакомому месту и только тогда опустил руку.

— Сесть можно?

— Можно. Сначала повернись на бок.

— Серьёзно?

— Тим, ты только что чуть не дал себе по носу.

Пришлось признать аргумент.

Каменный ложемент мягко закруглялся по краям. Там лежали отступившие корни; тонкая влажная плёнка тянулась от спины к поверхности и разошлась, когда я повернулся. Я опёрся на локоть. Тело подхватило движение слишком охотно, и вместо того, чтобы медленно сесть, я почти вылетел на край площадки.

Правая рука упёрлась в камень. Стопа нашла выступ. Живот напрягся прежде, чем я успел испугаться. Я застыл, наклонившись вперёд, и несколько секунд разглядывал собственные колени.

— Это ты?

— Равновесие удержало тело. Я только ограничил дальнейшее усиление.

— Отлично. Тело уже работает, хозяин пока мешает.

— Хозяину нужно привыкнуть.

Мне казалось, что после такого рывка должно замутить. Не замутило. Сердце ускорилось и ровно вернулось к прежнему ритму. Я чувствовал этот ритм изнутри: давление, паузу, наполнение сосудов. Захотелось проверить всё остальное, и в ту же секунду на меня снова полезли подробности.

— Одно за раз, — напомнил Кай.

Я выбрал дыхание. Потом отпустил и его.

Вокруг лежала долина. Каменные пластины уходили к воде, между ними росла мягкая тёмная трава. Из тумана выступали стволы; выше медленно двигались небесные дуги. Вейран ощущался повсюду — спокойным вниманием к завершённой работе. Я не чувствовал ни требования встать на колени, ни торжественного интереса к первому слову обновлённого героя. Мир следил, чтобы я не угробил результат, поднимаясь с камня.

На мне оставалась одежда, но её явно ремонтировали. Под локтем шла вставка из плотного местного волокна, один шов сместился, ткань на бедре стала грубее. Я потянул её двумя пальцами и сразу ослабил хватку. Даже такие мелочи требовали внимания.

— Насколько меня переделали?

Кай предложил модель, и я позволил ей развернуться перед внутренним зрением. Полупрозрачная фигура стояла отдельно от долины. В ней можно было выбрать мышцу, сосуд, участок нервной сети. Я остановился на колене — только что оно удержало меня в позе, за которую прежнее колено подало бы жалобу.

Кость осталась костью. Изменились структура, распределение нагрузки, крепления. Сухожилия выдерживали больше, сустав работал устойчивее, мышцы точнее включались в движение. Всё выглядело убедительно, но ни одной полезной инструкции вроде «теперь поднимай ведро вот так» рядом не появилось.

— Тело сильнее, — сказал Кай, — а привычки рассчитывают на прежний отклик. Пока не проверишь усилие, не делай резких движений под нагрузкой.

— А потом можно?

— Потом будешь знать, что именно делаешь.

Я переключился на грудь. Сердце, лёгкие, сосуды. Кай показывал различия короткими пояснениями, и впервые за всё утро я сам попросил остановиться. Объяснения никуда не денутся. Семь лет уже ушли; ещё час на рассматривание своей печени не сделает меня спокойнее.

— В двух словах. Я ещё человек?

— Ты — Тим. Биология глубоко адаптирована, исходная основа сохранена.

— Это было красиво, но я про прочность.

— По отдельным системам ты выше обычной человеческой нормы. Физически и контурно — примерно нижний диапазон атлантской подростковой подготовки.

Я поднял голову.

— Подростковой?

— Да.

— Семь лет ремонта, целая планета, древний ИМИР — и я дорос до подростка.

— По организму. Знаний и навыков подростка, который учился в атлантской среде, у тебя нет.

— Кай, иногда твоя честность похожа на удар мокрой ссаной тряпкой по самолюбию.

Он помолчал.

— Могу начать с того, что ты теперь очень хорошо дышишь.

Я фыркнул. Смех больно царапнул горло, заставил сглотнуть, но вышел вполне моим. После этого стало проще спросить про остальное.

Мелкие повреждения должны заживать быстрее — при достаточном питании и подходящем фоне. Тяжёлые оставались тяжёлыми. На Земле часть преимуществ уменьшится. Без практики я могу сорвать движение, перегрузить восприятие или переоценить себя так же успешно, как любой здоровый идиот. Просто возможностей для этого теперь больше.

— И всё-таки ты изменился, — сказал я.

— У меня было время.

Я посмотрел туда, откуда пришёл его ответ, хотя смотреть было некуда.

Для меня между согласием и этим утром оставались обрывки сна. Для него — проверки, ожидание, снова проверки. Я не знал, как ИМИР проживает время. Но привычное слово «расчёт» вдруг показалось слишком маленьким для того, что он здесь делал.

— Ты всё это время был со мной?

— Да.

— Даже когда ничего не происходило?

— С тобой постоянно что-нибудь происходило. Просто ты об этом не помнишь.

Я упёрся ладонями в край ложемента.

— Ладно. Давай учиться вставать.

На этот раз я поднялся медленно. Сделал три шага и остановился.

Ноги работали исправно. Мешало ожидание: вот сейчас стопа поедет по мокрому камню, колено подогнётся, спину потянет. Ничего из этого не происходило. Я заранее исправлял ошибку, которой тело ещё не успело допустить, и получал другую.

— Посмотри, куда идёшь, — посоветовал Кай.

— Я и смотрю.

— Ты проверяешь каждый сустав. Оставь им хотя бы часть работы.

Рюкзак лежал на сухом возвышении в нескольких шагах. Рядом — ножны, блокнот в зип-пакете и сложенная ткань. Я выбрал рюкзак целью и дошёл, стараясь не руководить отдельно правой и левой ногой. Получилось некрасиво, зато без приключений.

Опустился на одно колено. Провёл пальцами по знакомой пряжке.

Вещи пострадали сильнее, чем казалось издалека. Один ремень заменили плетёной лентой, второй сшили с нею в двух местах. Зубцы молнии остались прежними, но ткань вокруг стала плотнее. В наружном кармане я нашёл иссохший обрывок упаковки и некоторое время разглядывал земные буквы. Самая обыкновенная дрянь, которую раньше выкинул бы не глядя.

— Что пришлось убрать?

— То, что портилось и не имело смысла сохранять. Содержимое части упаковок, повреждённые расходники. Записи, инструменты и личные вещи мы держали отдельно от влажной среды. Всё сохранённое здесь.

Я проверил карманы. Не стал требовать отчёт по каждой мелочи: потеря половины походного хозяйства после семи лет выглядела справедливой ценой. Но блокнот вытащил первым.

Бумага пожелтела по краям. Пакет стал мутнее; застёжка поддалась с неприятным хрустом. Внутри оставались мои записи — знакомый почерк, местами торопливый до полной неразборчивости. Наблюдения о пище, затраты на приёмы, короткие замечания о том, чего в следующий раз не делать. Смешно: человек собирался воспитывать будущего себя и совершенно не озаботился тем, сможет ли тот разобрать буквы.

На последних страницах я нашёл собственное согласие на адаптацию. Посмотрел на него дольше, чем собирался. Это я написал. Знал, что процесс опасен. Просил сохранить меня и возможность вернуться; отдельно напомнил Каю остановить меня, если начну считать чужие миры бесплатным сырьём.

Ниже оставалось свободное место.

Я взял ручку. Прижал слишком сильно, кончик заскрипел по бумаге. Пришлось перенести пальцы и попробовать ещё раз.

«Проснулся. Семь лет Вейрана. На Земле — примерно два с половиной дня. Тело работает лучше меня».

Почерк стал крупнее. Буква «л» съехала вниз.

— Первое задание для атлантского подростка выполнено, — сказал я.

— Бумага цела. Для первого раза неплохо.

Я дописал: «Не торопиться».

Потом убрал ручку. Обещание выглядело сомнительным, но пусть существует хоть на бумаге.

Горло снова напомнило о себе. Кай показал точку у края ложемента, где вода собиралась в неглубокой выемке. Я посмотрел на неё с недоверием: привычка считать любую местную жидкость подозрительной пережила адаптацию прекрасно.

— Состав проверен, — сказал он. — Можно пить.

Я зачерпнул ладонью. Первые глотки пошли тяжело; пришлось остановиться, дать горлу вспомнить порядок действий. Потом стало легче. Вода имела слабый минеральный вкус. Я мог полезть глубже, разобрать, чем он вызван, — и впервые сознательно отказался от такой возможности. Просто попил.

Заполнил сохранившуюся ёмкость, проверил крышку. С этим уже справился без совета.

Ботинки лежали за рюкзаком. Кожа стала жёстче, в швах тоже появились незнакомые волокна, зато подошвы сохранились. Я обулся, ослабил привычную шнуровку и проверил, не давит ли. Теперь вся стопа услужливо докладывала о каждом месте соприкосновения. Пришлось снова приглушить подробности и довериться простому ощущению: удобно или нет.

На камне лежал нож.

Я поднял его за рукоять, и восприятие мгновенно нашло кромку. Износ, напряжение у хвостовика, места, где пальцы давят сильнее. Пока я поворачивал клинок, в поле внимания попали собственное предплечье и расстояние до него. Мозг услужливо предложил продолжить движение по самой удобной траектории.

Я остановил руку.

— Это откуда?

— Ты видишь больше свойств предмета и лучше оцениваешь движение. Я связал данные в привычную рабочую схему.

— Убери из неё мою руку в качестве материала.

Схема сразу распалась.

Я повернул нож обухом к себе и проверил кромку так, как делал сотни раз. Она была чистой, без ржавчины, чуть иначе отшлифованной. Ничего мистического. Инструмент по-прежнему требовал нормального хвата и головы на плечах.

— Такие подсказки отдельно, — сказал я. — По запросу. Я не хочу каждый раз получать перечень того, что можно разрезать.

— Хорошо. Оставлю предупреждение об опасном движении.

— Вот его оставь.

Я вложил клинок в ножны. Сделал это медленно, внимательно проследив, чтобы пальцы находились там, где должны. Новое тело не дало мне ни чужой памяти, ни готовой осторожности. Даже с ножом, который я знал, пришлось заново согласовывать движения. Кай подстраивался вместе со мной.

Я вдруг понял, что до сих пор не задал вопрос, который стоял за всем утренним раздражением.

— А без тебя я теперь смогу?

— Убрать подсказки полностью?

— Нет. Вообще. Разорвать связь.

Он ответил не сразу. Пауза была короткой; я всё равно успел пожалеть о том, как спросил.

— Теперь можешь.

Я сел на камень рядом с вещами.

— Раньше ты говорил иначе.

— Раньше твоё восприятие и доступ к ИР держались на связке со мной. Резкий разрыв угрожал тяжёлым повреждением функций и психики. Адаптация изменила основу. Сейчас организм способен самостоятельно удерживать базовую работу.

— Базовую — это ходить и не разваливаться?

— В том числе работать с ИР в пределах освоенного. Но расчёты, перевод, архив, большая часть коррекции и защиты уйдут вместе с активной связью. Всё, чему ты не научился сам, придётся осваивать без меня.

Я поднял блокнот и снова положил. Хотелось чем-то занять руки.

— Как это делается?

— Есть два разных решения. Ослабить связь до пассивного архива. Или разорвать полностью. В первом случае я сохраняюсь в связке, но не участвую в твоей работе. Во втором дальнейшее состояние модуля предсказать сложнее.

— Ты останешься здесь?

— Возможно, в остаточном слое. Возможность найти нового совместимого пользователя не гарантирована.

Я посмотрел на долину. Влажные стволы, туман, вода. За всё время на Вейране я так и не встретил здесь никогоо, кому подошёл бы детский атлантский учебный модуль. Кроме Матео, которому второго совершенно точно не требовалось.

— А если разорвать связь на Земле?

— Низкий ИР тоже не даёт гарантии сохранности. Модули прятали в складках реальности, но при дальнейшем падении индекса не все сохраняли работоспособность. Место само по себе проблему не решает.

— Значит, можно сказать «освободиться от древнего модуля», а можно — выбросить тебя там, где ты, возможно, больше ни с кем не свяжешься.

— Это один из рисков.

Он не просил ничего. Не напоминал, сколько раз вытаскивал меня, не возвращался к семи годам. От этого разговор становился труднее. На требование я бы ответил требованием. На перечень заслуг — какой-нибудь грубостью, чтобы выиграть время. Тут приходилось решать самому. Я вспомнил первое утро в квартире. Тогда чужое присутствие пугало само по себе. Я проверял телефон, прислушивался к собственной голове, пытался найти объяснение, которое не меняло бы всю жизнь. Возможность остаться одному я бы принял не раздумывая.

Сейчас я попробовал представить ту же тишину и в ней не оказалось облегчения.

— Я спросил не потому, что хочу тебя выбросить, — сказал я. — Мне надо было знать, что могу выбирать.

— Понимаю.

— После такого утра — особенно.

Я подвинул рюкзак ближе и начал укладывать вещи. Блокнот в пакет, пакет в плоский карман. Воду сбоку. Нож так, чтобы доставать привычной рукой. Нормальные действия помогали говорить без театра.

— Связь оставляем. Активную. Я пока не настолько умный, чтобы отказаться от единственной инструкции к себе.

Кай промолчал.

— И дело не только в инструкции, — добавил я. — Ты понял... Надеюсь.

— Понял. Спасибо.

На этот раз я не стал отбивать серьёзность шуткой. Затянул ремень, проверил пряжку и поднял рюкзак.

Он оказался легче, чем ожидалось. Часть вещей пропала, но дело было не только в этом. Спина спокойно приняла вес, ноги удержали стойку. Я чуть ослабил лямки: прежнее положение тянуло ткань под плечами. Сделал шаг, поправил поясной ремень и наконец почувствовал себя человеком, который собирается идти, а не образцом, выставленным после ремонта.

— Домой, — сказал я.

Туман у края площадки сдвинулся. На влажном камне проступила тонкая сеть линий; корни, прикрывавшие спуск, медленно разошлись. Я оглянулся на ложемент.

Отпечаток спины уже исчезал под водой. Через какое-то время здесь ничего не будет напоминать обо мне. Дальше, за склонами, оставался старый лагерь — тент, рабочее место, мои попытки навести порядок в чужом лесу. Отсюда его не было видно. Я представил, что семь лет сделали с верёвками и сушильной рамой, и понял, что возвращаться за ними не хочу.

— Он нас отпускает?

— Удерживать тебя Вейран не собирается. Он показывает безопасный выход из рабочей зоны.

— Это я вижу.

Я хотел сказать миру спасибо. Вслух это выглядело бы странно: «благодарю за услуги, претензии к срокам изложены вашему сотруднику». Но совсем молча уйти тоже не получилось.

Я положил ладонь на камень и позволил простому намерению пройти в тот слой, где чувствовалось внимание долины. Благодарность. Намерение не причинять вреда. Никаких клятв о вечном долге — я ещё не разобрался с тем, что уже должен.

Ответ пришёл лёгким изменением тепла под ладонью. Кай не стал переводить его в слова. Я тоже не стал требовать.

Убрал руку и пошёл к выходу.

Через несколько шагов обернулся ещё раз. Плёнка ложемента сомкнулась, вода потекла ровнее. Вейран занимался своим делом. Мне пора было заняться своим.

За пределами ложемента чувствовалось, как много работы Вейран выполнял за меня.

У спуска к воде воздух оказался холоднее. Отдалённые звуки стали резче; рюкзак неприятно оттянул правое плечо. Пришлось остановиться и ослабить восприятие ещё на одну ступень. Я всё ещё стоял в той же долине, но уже не в том участке, где среда была подогнана под человека на камне.

Кай подождал, пока я привыкну.

— Здесь, — сказал он, когда мы вышли на открытую площадку. — Дальше от узла уходить не нужно.

Я оглядел место. Под ногами ровный камень, справа ручей, до ближайших стволов достаточно далеко. Есть куда отступить, если что-то пойдёт не так. Проверил это машинально и только потом сообразил, что семь лет сна не отменили привычку выбирать путь отхода.

— Открываем?

— Сначала найдём, куда.

Кай развернул маршрутную схему. Я уже видел подобные связи, но теперь различал их подробности собственным восприятием. Это соблазняло: казалось, достаточно протянуться к нужной нити, и всё получится. Я не потянулся. Посмотрел, как на кухне смотрят на незнакомый механизм с ножами внутри: сначала найти, что именно здесь движется.

Вейран определялся уверенно. Я стоял в нём, чувствовал воду, камень, границу собственного тела. Земля отвечала куда хуже. Прежние связи подходили к закрытой области, распадались, снова проступали слабыми следами. В нескольких местах контур дрожал так, будто за ним что-то менялось.

— Печати? — спросил я.

— Следы их ослабления. По ним можно искать, но нельзя считать каждый отклик устойчивым выходом.

— Что с квартирой?

— Пока не знаю.

Я сжал челюсти. Хорошая фраза. Сам утром потребовал. Теперь оставалось научиться слушать её без желания немедленно спорить.

— Нам нужен слой назначения, — продолжил Кай. — Внутри него — привязка к месту. Потом проверим воздух, давление, свободный объём и допустимую нагрузку на тебя. Память о квартире помогает найти след. Одной памяти для выхода недостаточно.

— Аварийный вариант — поле и пешком до цивилизации?

— Переход в незанятую точку будет безопаснее выхода в помещение, состояние которого неизвестно.

Я уже собирался возразить, но вспомнил комнату за спальней. Стену, которая начала вести себя как условность. Коробку с проводами, честно исполнявшую роль загадочного артефакта, пока мы не разобрались, что её просто толкает.

Квартира вполне могла оказаться худшим местом для возвращения.

— Рядом с Владивостоком, — сказал я. — Если точно. Не «где-нибудь на знакомой планете».

— Для начала попробуем найти достаточно устойчивую привязку. Потом выберем точку.

— Ты откроешь?

— Я буду удерживать безопасность и проверять расчёт. Связь с местом у тебя. Мне нужно, чтобы ты выделил её сам.

— Утро становится всё насыщеннее.

— Раньше значительную часть управления приходилось проводить через меня. Сейчас ты можешь участвовать напрямую. Это не значит, что ты уже умеешь.

Я поправил рюкзак, чтобы лямка не отвлекала, и положил ладонь на прохладный камень. На секунду захотелось снова оказаться в ложементе: лежишь себе, две сверхумные системы делают работу. Потом вспомнил срок исполнения и передумал.

Земля. Я удерживал не картинку из космоса. Кай просил искать знакомое ощущение среды: ту глухую сопротивляемость, через которую я впервые попытался охладить воду. Влажный приморский воздух. Давление. Привычную плотность мира, где почти всё, чему я научился снаружи, требовало несоразмерной цены.

Слабый след отозвался.

Я узнал его — и одновременно почувствовал собственное нежелание туда лезть.

Желание вернуться никуда не делось. Но тело, которое только что спокойно принимало Вейран, напряглось на границе земного отклика. В груди стало тесно. Пальцы прижались к камню. Я попробовал расширить восприятие, чтобы рассмотреть причину, и Кай сразу остановил меня.

— Не усиливай всё. Держи только привязку.

— Мы же семь лет делали меня совместимым.

— Совместимым. Переход всё равно потребует перестройки режима. Ты сейчас смотришь на него с открытым высоким восприятием.

Я уменьшил чувствительность. Давление в груди ослабло. Земля стала ещё тише, и удерживать её оказалось труднее.

Вот и вся радость: чтобы лучше чувствовать дом, приходилось сильнее ощущать, насколько он теперь мне не подходит. Кай предложил сохранить найденное направление и перейти к остальным условиям. Он показывал их по очереди, давая мне время проверить. Воздух. Давление. Свободное место. Отсутствие непосредственной угрозы в точке выхода. Каждое условие сужало поиск, и земной след постепенно начал складываться в маршрут.

— Люди? — спросил я.

— В точке появления их быть не должно.

— Я про Землю вообще.

— Доступны отдельные отклики. Пользовательские в том числе. Надёжно различить их сейчас не могу.

— Матео?

— Не подтверждаю.

Я выдохнул сквозь зубы. В схему сразу полезло напряжение.

— Не туда, Тим. Злость тоже давление.

Пришлось ослабить хватку. Я ещё помнил, как развёл среды после его канала. Там было понятно, что исправлять: убрать распорку, снять нагрузку, погасить удержание. Здесь приходилось строить, а я упрямо пользовался привычкой чинить то, что уже сломано.

Маршрут дрогнул, потом снова собрался.

Я увидел возможность выхода — смутную, неполную, зато свою. Захотелось поскорее закончить. Дальше будет проще. Знакомая планета, связь, одежда, документы. И кто-нибудь, кто умеет объяснять человеческими словами, как не разнести стену, когда пытаешься попасть домой.

ДВФУ мелькнул в памяти совершенно не к месту. Кампус, люди с рюкзаками, привычная земная идея: если не умеешь, иди учись.

Я попытался убрать лишнее. Одновременно ослабил земную привязку, чтобы не дёрнуть уже выбранную безопасную область, и по привычке удержал саму функцию: место, где можно разобраться с маршрутами и собственным телом.

— У тебя изменились условия, — сказал Кай. — Останови поиск.

Я замер.

На схеме осталось два требования, которые держались лучше всех: совместимость со мной и возможность обучения. Земной след ушёл на край. Я видел это. Времени понять, насколько плохо то, что я вижу, уже не осталось.

Свободная связь отозвалась раньше, чем я вернул прежнюю привязку.

Под ладонью потеплел камень. Вода в ручье натянулась тонкой плёнкой между двумя выступами. Воздух перед площадкой сложился внутрь самого себя.

— Кай!

— Не дави. Я снимаю лишнюю нагрузку. Держи размер.

Я удержал складку на ширину плеч. Она стремилась разойтись, используя ту же среду, из которой я только что так старательно пытался получить безопасный путь. Вейран включился в согласование; найденная внешняя точка отвечала ровно и уверенно. Всё прекрасно совпало.

Кроме дома.

В глубине проступил сухой свет. Ни одной знакомой краски, ни одного отклика того мира, за который я держался секунду назад.

— Это не Земля, — сказал я.

— Нет. Не тяни её обратно в тот же канал.

Я уже тянул. У края площадки хрустнул камень. Тонкая трещина побежала к воде, и я отпустил направление так резко, что в глазах потемнело.

— Держи границу, — повторил Кай. Теперь в его ответе осталась только команда. — Назначение не меняй.

Я сосредоточился на краях. Убрал всё, что пытался добавить после ошибки. Складка перестала расширяться, но не исчезла.

— Закрыть можешь?

— Плавно, после переноса опоры. Сейчас она удерживается с двух сторон через узел. Если просто оборвать, обратный удар уйдёт в Вейран.

Вода у треснувшего камня уже мутнела. Совсем немного, но я слишком хорошо помнил следы чужой небрежной работы в этом мире.

— Что делать?

— Принимающая точка устойчива. Пройдёшь — я помогу снять связь последовательно с той стороны. Здесь придётся перестраивать уже замкнувшийся маршрут. В твоём состоянии это опаснее.

Я смотрел внутрь складки. Сухой камень. Движущиеся пятна. Смутные вертикали сооружений. Значит, выход не в пустой лес. Значит, придётся иметь дело с теми, кто сооружения построил.

— Куда мы попали?

— Название маршрутной области: Орт-Каллем. Сохранилось в доступной привязке.

— Что за место?

— Связано с Коалицией Восходящих Маршрутов.

Я чуть не отпустил край.

— С той самой?

— Историческая связь есть. Современное политическое устройство мне неизвестно.

Твою мать.

Я вспомнил нхаалов. Мокрые складчатые тела в памяти долины, чужую работу, которой чужие же операторы хотели распоряжаться. И вот я сам натянул к ним нитку. Проснулся, поблагодарил, вежливо попрощался — и привёл проблему к порогу.

— След за нами останется?

— Остаточный возможен. Устойчивый проход мы уберём. Для этого сейчас важно не потерять края.

Я перенёс вес на переднюю ногу. Движение получилось ровным; впервые за утро тело сделало именно то, что я собирался.

— На выходе сразу бьют?

— Признаков активной атаки нет. Место предназначено для приёма переходов. Больше обещать не могу.

Очень хотелось потребовать, чтобы он всё-таки пообещал. Я сам запретил ему так делать меньше часа назад.

— Тогда идём.

Кай удержал служебные связи. Я взял на себя узкую границу и шагнул в сухой свет.

На мгновение пропало ощущение веса. Потом рюкзак потянул плечи, подошвы встретили камень, в нос ударили горячий металл, специи и запах множества тел. Я сделал ещё шаг и сразу обернулся.

Складка тянулась за спиной. За ней виднелся мокрый край долины.

— Теперь отпускай дальнюю опору. По одной связи, — сказал Кай.

Я начал с той, которую лучше всего чувствовал. Не гасил одним рывком, а давал натяжению уйти. Тёмный камень Вейрана стал тусклее. Исчезла полоса воды. Последняя тонкая нить ответила знакомым теплом и тоже отпустила.

Воздух выровнялся.

Я простоял ещё несколько секунд с поднятой рукой, проверяя, не осталось ли активного удержания.

— Закрыт, — сказал Кай. — Рабочего канала больше нет.

Только после этого я опустил ладонь.

Кто-то позади раздражённо щёлкнул. Я повернулся и обнаружил, что стою посреди широкой площадки с тремя концентрическими полосами под ногами. От края уже шли двое существ во влажных прозрачных накидках. Сопровождающий их высокий человек махнул мне в сторону свободного прохода.

Я не понял ни слова, зато жест оказался исчерпывающим.

Площадка кому-то понадобилась снова. Я отступил за полосу, поправил рюкзак и впервые поднял голову.

Город поднимался по склону широкой долины.

Я увидел башни, прозрачные переходы между ними, террасы, по которым текла вода, и несколько огромных корпусов, соединённых мостами на разных уровнях. Над одним из мостов шли люди. Под другим медленно двигалась плоская грузовая платформа. Дальше, там, где по земной логике должна была понадобиться опора, переход просто изгибался над улицей и уходил к соседнему зданию.

Я проводил его взглядом, попытался проследить нагрузку — и чуть не пропустил низкую ступеньку.

— Сначала ноги, — сказал Кай.

Пришлось смотреть под ноги. Площадка вывела меня на широкий край площади. Здесь было людно. Слово немедленно оказалось неточным, но другого я сходу не нашёл.

Мимо прошли трое высоких чешуйчатых существ с длинными шеями и костными гребнями. Хвосты двигались в такт шагам, удерживая равновесие на пологом спуске. Один на ходу вертел над браслетом объёмную схему и что-то отрывисто объяснял остальным. Второй старался смотреть на схему, на дорогу и в бумажный свёрток у себя в руке. Содержимое свёртка его явно интересовало больше науки.

Я посторонился. Третий коротко повернул ко мне голову, пропустил хвост мимо моего колена и пошёл дальше.

— Дракониды? — спросил я, уже внутренне.

— Подходящая земная аналогия. Местного самоназвания пока не знаю.

— Хоть с воздухом у нас вкусы совпадают.

— В этой зоне — да.

За их спинами появился поток совсем других посетителей: низкие жилистые существа с большими глазами, почти человеческие фигуры в длинных плащах, кто-то с мембранными крыльями, плотно сложенными за спиной. Я задержал взгляд на слишком длинных пальцах одного прохожего и сам получил в ответ внимательный взгляд.

Сделал вид, что рассматриваю здание.

— Таблички прочитаешь?

— Часть. Здесь есть знакомые маршрутные обозначения и повторяющиеся смысловые блоки. Мелкие надписи пока не обещаю.

Над ближайшей аркой висело несколько строк. Кай выделил крупную, сопоставил её с обозначением в маршруте и передал смысл:

«Высший магический университет Орт-Каллема».

Ниже, после короткой задержки: «Приём внешних поступающих. Первичная регистрация».

Я ещё раз посмотрел на склон, занятый корпусами.

— Университет.

— Ты удержал условие обучения.

— Я хотел домой. Максимум — на подготовительные курсы по возвращению домой. Это немного разные масштабы.

Ответить он не успел. Справа раздался звонкий удар, и над проходом вспыхнула полоса синего света. Я дёрнулся, открыл восприятие шире — десятки чужих контуров сразу ткнулись в внимание.

Сердце прибавило темп. На мгновение захотелось сомкнуть вокруг себя защиту.

— Не ставь периметр, — сказал Кай. — Посмотри вправо.

По ступеням к нижней террасе спускалась грузовая платформа. Она коснулась ограничителя, свет предупредил прохожих, те привычно разошлись. Никакой атаки. Обычная городская система, которую я едва не встретил боевой готовностью.

Я убрал давление и отошёл к невысокому каменному борту у воды. Пальцы дрожали совсем немного, но я сжал их в кулак, чтобы никто не заметил.

— Рано мне на люди, — сказал я.

— На столько сразу — непривычно. Не пытайся читать всех. Выдели ближайшее пространство и движение.

На Вейране ошибка могла разбудить хищника. Здесь я ещё даже не знал, какое движение посчитают ошибкой. Пришлось несколько раз пропустить мимо себя чужие контуры, удерживая внимание на простом: кто идёт, куда направляется, сколько места ему нужно.

Стало тише. Толпа постепенно перестала быть угрозой со множеством конечностей и снова превратилась в занятых своими делами посетителей.

У воды человек в городском пальто показывал упражнение невысокой ученице с тёмными ушами и короткой шерстью на щеках. Он держал ладонь над поверхностью. Капля поднималась, вытягивалась в тонкую иглу и опускалась обратно. Ученица повторяла: напрягалась, приподнимала плечи — капля лопалась и брызгала ей в лицо.

Она сердито отряхнулась. Человек показал движение ещё раз, медленнее.

Я узнал эту ошибку раньше, чем успел подумать о происхождении её обладательницы. Давит больше, чем нужно. Пытается сделать руками то, что должна удерживать вниманием. Странно успокаивающее зрелище после собственного утреннего успеха с межмировым маршрутом.

Дальше двое широкоплечих существ спорили с панелью указателей. Один тыкал в знак, второй тянул его за рукав и показывал на другой. Первый отмахнулся. Панель погасила слишком сильное касание, и оба замерли с одинаково оскорблённым видом.

— Орки? — спросил я.

— Если это описание внешности — я понял. Если собираешься обращаться к ним, не советую.

— Пока я собираюсь ни к кому не обращаться.

— Хороший первый план.

На запястье более осторожного висели цветные шнуры с маленькими пломбами. Похожие метки повторялись у части проходивших мимо. Над входами были знаки тех же цветов, но сопоставить их назначение я пока не мог.

Кай тоже не стал выдавать каждой ленточке готовую биографию.

— Часть обозначает допуск, — сказал он. — Остальное нужно выяснять здесь.

Я начал замечать, как люди — ладно, пусть пока будут люди — делятся на уверенных и остальных. Одни шли группами, не замедляясь у указателей. У них повторялись эмблемы, рисунки на воротниках, одинаковые футляры. Другие останавливались перед каждой аркой, сворачивали не туда, возвращались и делали вид, что так и собирались.

Ко второй группе я подходил идеально.

Чуть выше женщина с серебристыми волосами торговала горячими лепёшками из переносного ящика. Возле него собралась очередь, огибавшая выступ стены. Запах жареного теста добрался до меня сквозь чужие специи, и я впервые за утро заинтересовался чем-то, что можно было понять без помощи Кая. Покупатель протянул ей тонкую пластинку. Она коснулась её браслетом, отдала ему свёрток и повернулась к следующему покупателю. Всё быстро, без лишних жестов. За спиной, под крышкой, что-то шипело; поверхность сохраняла ровный жар, хотя ни топлива, ни провода я не видел.

— Там тоже мана? — спросил я.

Слово уже несколько раз попадалось в переведённых обозначениях: проводимость, манонасыщенность, контроль. Я пока складывал знакомые куски в почти знакомую картину и не был уверен, что она правильная.

— По местной терминологии — да. И у установки с едой, и у переходов, и в проверках поступающих. Термин включает несколько связанных характеристик.

Я задержался у края очереди, где никому не мешал.

— Покажи на жаровне. Только на ней.

Кай выделил рабочий объём под крышкой. Вокруг металлической поверхности держалось воздействие, которое можно было описать местной общей величиной. Затем он разделил картину: отклик среды, проводимость отдельных участков, удержание формы, перенос энергии. Настройка у продавщицы была хорошая — жар распределялся равномерно, при открытии крышки не проседал заметно.

— Мана — общее название?

— Удобная модель. По ней можно обучать, измерять и получать устойчивый результат. Только не считай, что я сейчас показал тебе устройство всех местных школ. Это объяснение доступных признаков на известной мне основе.

Я посмотрел, как продавщица одним движением перевернула лепёшку, сняла другую и пододвинула к центру третью. Ей совершенно не требовалось называть каждый процесс, чтобы делать свою работу хорошо.

На кухне тоже говорят «прибавь жару», хотя имеют в виду вполне разные вещи. Температуру поверхности, движение воздуха, скорость, с которой тепло доходит до середины куска. Хороший повар всё это учитывает, даже если не произносит ни одного длинного слова.

— Значит, они умеют работать, — сказал я. — Просто описывают иначе.

— Иначе и, во многих случаях, менее глубоко. Атлантская инженерия доходила до структуры вещества там, где местная модель обычно оперирует совокупным откликом. Отдельные школы могли заходить дальше. С нынешним состоянием обучения ещё предстоит разобраться.

Я перевёл взгляд на собственные пальцы. Мог видеть больше устройства этой жаровни, чем человек, который ею пользовался. При этом не знал, чем за неё заплатить, где взять сырьё и как не получить штраф за попытку повторить.

Очень полезное напоминание о преимуществах фундаментального знания.

Продавщица встретилась со мной взглядом. Чуть приподняла готовую лепёшку, вопросительно повела бровью. Я показал ладонь, покачал головой и отошёл. Не хватало начать знакомство с миром с объяснения, что мои деньги находятся в другой реальности.

— Нужна местная валюта, — сказал я.

— Да.

— И документы.

— Тоже.

— Хорошо хоть штаны есть.

Рядом прошёл мужчина с короткой бородой и тонким металлическим устройством на предплечье. У виска под кожей светилась узкая линия. Он заметил мой взгляд, оглядел меня в ответ и спокойно пошёл дальше.

— Имплант? — спросил я.

— Похоже на техноинтеграцию. Для неё не нужен низкий ИР.

Я проследил за ним до поворота. Город переставал помещаться в первую удобную схему. Слишком легко было назвать всё магией, раздать прохожим земные игровые названия и решить, что дальше понятно. Здесь ничто не обязано было соответствовать моему воображению, даже если очень старалось выглядеть знакомо.

За бородатым прошли двое длинноухих, стройных, с бледной кожей. Я промолчал.

— Спасибо, — сказал Кай.

— Я ещё ничего не спросил.

— Именно.

У ближайших ступеней крылатое существо зацепило футляром чужой мешок. Из мешка посыпались плоские учебные пластины. Один из драконидов остановился, подхватил хвостом пластину, скользившую к воде, и передал владельцу. Тот торопливо закивал. Слишком обычная маленькая неприятность, чтобы долго на неё смотреть.

Я смотрел.

В памяти Вейрана Коалиция была доступом, который невозможно запретить без войны. Чужими решениями о том, на что годится твой мир. Здесь её возможные наследники ловили падающие вещи, завтракали, нервничали перед поступлением.

— Они ведь не знают, — сказал я.

— Кто именно и о чём?

Я не ответил. Уже понял, насколько бесполезен мой вопрос.

Про войну, которая для них ушла на миллионы лет в прошлое? Про нхаалов? Про человека, который только что вышел со стороны их исчезнувшего мира и умудрился закрыть проход без внешней помощи? Нельзя было посмотреть на толпу и получить один ответ на всё.

— Мне не нравится, что здесь можно привыкнуть, — сказал я.

— Привыкать сразу не обязательно. Для начала выясним правила.

— Или уйдём.

Кай дал мне посмотреть на ту площадку, с которой нас прогнали. Там уже стояла новая группа. Сопровождающий сверял знак над аркой с чем-то в руке. Я попробовал восстановить ощущение Земли и обнаружил, что между мной и слабым следом теперь лежат десятки чужих настроек, общий порядок местной сети и собственная усталость.

Потянулся чуть сильнее. В висках стянуло.

Я убрал внимание прежде, чем Кай успел вмешаться.

— Ещё одна попытка — плохая идея, — сказал он.

— Уже понял.

Мне хотелось попасть домой настолько, что это желание успело один раз отправить меня куда угодно. Во второй раз оправдание выглядело бы хуже.

Я снова посмотрел на надпись университета.

— У них учат маршрутной работе?

— Судя по назначению учреждения и открытой сети — да. Как именно, на каких условиях и кого допускают, узнаем только внутри.

— Ты предлагаешь поступать.

— Предлагаю обратиться как внешний поступающий. Это существующая здесь процедура. Она может дать законный повод задавать вопросы и находиться в городе.

— А может привести к тому, что нас разберут на исследовательский материал.

— Такой риск я не исключаю. Но сейчас у тебя нет надёжного обратного пути, местных связей и документов. Наблюдать с площади можно. Бесконечно оставаться незаметным — вряд ли.

Я посмотрел на время во внутренней отметке Кая. Местные минуты шли, земной масштаб оставался маленьким. Коэффициент около тысячи не исчезал от того, что мне здесь не нравилось. Несколько месяцев наружного обучения могли поместиться в несколько часов дома.

Несколько месяцев моей жизни — тоже. После семи лет сна разница вдруг приобрела неприятную конкретность.

— Я не собираюсь здесь оседать, — сказал я.

— Это не требуется для подачи заявления.

Я перевёл взгляд с площадки переходов на очередь у длинного здания слева. Кай нашёл на ближайшем указателе нужное обозначение. Первичная регистрация внешних поступающих. Ни обещания принять, ни требования заранее стать великим магом. Для начала — объяснить, кто ты и чего хочешь. С этим как раз были проблемы.

Я подтянул ремень рюкзака.

— Ладно. Узнаем, что они считают достаточным объяснением.

До очереди я всё-таки не дошёл сразу.

У края воды остановился человек, которого я сначала принял за ещё одного поступающего. Рюкзак, тёмная одежда с незнакомыми вставками, короткие волосы. Только через секунду сообразил, что смотрю на своё отражение в гладкой боковой стенке водосборника.

Лицо было моим.

После утреннего осмотра рук я ожидал, что это успокоит. Вместо этого пришлось подойти ближе.

Знакомые скулы, нос, линия рта. Щетина короткая, темнее прежнего. Волосы не успели превратиться в семилетнюю биографию: похоже, во время перестройки заботились и о том, что обычно приходится стричь. Кожа сохраняла естественную фактуру, мелкие неровности, несколько старых следов. Изменился оттенок. На освещённой стороне проступало оливковое, в тени — прохладная глубина, которой раньше не было.

Я повернул голову, поймал свет иначе. Один глаз остался тёмно-карим. Второй смотрел на меня серо-зелёным.

Я наклонился ближе.

— Кааааааай.

— Вижу, что ты заметил.

— Ты не собирался предупредить?

— Собирался. Ты сам попросил закончить осмотр.

Возразить было нечего. Я сам попросил обойтись без полного отчёта, а теперь обижался, что в кратком не оказалось самого заметного для зеркала.

Глаз не светился, не рисовал на воде знаки и вообще выглядел вполне прилично. Можно было бы принять за обычную гетерохромию, если забыть, сколько незнакомых слоёв я сегодня через него увидел. Я по очереди прикрыл глаза ладонью. Мир оставался объёмным с каждой стороны, но внимание распределялось немного иначе.

— Не пытайся сейчас перекалибровать всё зрение, — сказал Кай.

Я убрал руку.

Семь лет. Чужой цвет в собственном лице. По сравнению с возможной потерей памяти — мелочь. Только мелочи почему-то сильнее убеждали, что всё произошло со мной. Большие изменения можно было держать словами: адаптация, устойчивость, контур. Серо-зелёный глаз смотрел из отражения и объяснений не требовал.

Я коснулся светлой линии на щеке, оставшейся после прежней раны. Вот это я помнил. Этого человека знал.

— Нормально, — сказал я наконец.

Кай не стал подтверждать.

Мимо прошла высокая фигура с прозрачными кожными перепонками вдоль шеи. Следом протащили небольшой контейнер, внутри которого двигалось что-то живое. Я посмотрел на них, ещё раз на себя — и отступил от воды.

Здесь другой глаз вряд ли был моей главной проблемой.

На подходе к приёмному зданию потоки разделялись. Одних пропускали под широкую центральную арку почти без задержки. Другие уходили в боковой проход. Перед правым входом двигалась короткая, но медленная очередь.

Кай передал надпись над ней:

«Внешние поступающие без рекомендации рода, школы, наставника или аккредитованного поручителя».

Чуть ниже была ещё одна строка. Он задержался на незнакомом сочетании, сопоставил его с соседними обозначениями и перевёл:

«Незарегистрированный внутренний конструкт подлежит отдельному уведомлению».

Я остановился.

— Это про тебя?

— Может относиться ко мне. По крайней мере, правило достаточно широкое.

— А если пройти вон там, где почти никого?

— Тогда у тебя сначала спросят рекомендацию.

— Я могу рекомендовать себя как человека, который очень хочет домой.

— Боюсь, это не аккредитация.

Я встал в конец короткой очереди. Передо мной нервничал лисообразный поступающий с четырьмя тонкими руками. Верхними он держал ремень огромного футляра, нижними перебирал маленькие пластины. Хвост лежал на земле, и хозяин каждые несколько секунд подтягивал его ближе, чтобы никто не наступил.

Впереди двое почти человеческих подростков в одинаковых серых плащах сверяли что-то на общей пластине. Один поднял глаза, задержался на мне и быстро отвернулся. Я надеялся, что он увидел просто усталого человека с неудобным рюкзаком.

— Что покажет проверка? — спросил я Кая.

— Глубокую биологическую перестройку, нестандартную проводимость и внутренний конструкт. Сведения о создателях модуля я стараюсь не раскрывать. Сам факт изменений спрятать без грубого вмешательства не получится.

— Грубого нам не надо.

— Согласен.

Мы продвинулись под край арки, и гул вокруг неожиданно изменился.

Всё ещё звучали чужие языки, шипение, щелчки, нечеловеческие согласные. Но фраза сотрудника впереди вдруг уложилась в понятный смысл: подготовить документы, оставаться в границах своей линии. Через мгновение стало понятно, почему соседняя очередь остановилась: там кому-то велели убрать активный внешний контур.

Я поднял голову.

В камне над входом сидел небольшой тёмный элемент с несколькими тонкими связями, уходящими к стойкам. Он не привлекал внимания. Я бы прошёл под ним, не заметив, если бы мир только что не стал понятнее.

— Стандартный языковой конструкт приёмной комиссии, — объяснил Кай. — Для внешних поступающих. Он работает через контур допуска. Я сопоставляю передаваемые шаблоны с твоим восприятием.

— Переводчик над дверью?

— В данном случае — да. Но ограниченный. Он передаёт то, что нужно для процедуры, а не учит тебя местному языку.

Лисообразный впереди пробормотал что-то себе под нос. Я не понял ни слова.

Зато обращение к нему со стороны стойки — приготовиться — пришло ясно.

— А отвечать?

— По тому же смысловому каналу, с моей помощью. Говори коротко. Пока не знаем, как он обрабатывает непривычные ему понятия.

Я представил, что будет с переводом фразы «подросток Атлантов после семилетней пересборки на разумной планете». Решил обойтись без неё даже для проверки качества.

Под аркой стояли двое сотрудников. Одного я принял бы за высокого человека, если бы не кожа цвета сухой глины и слишком узкие глаза. Второй был шире, ниже, с четырьмя руками и короткой густой шерстью на плечах. Одинаковый знак на одежде совпадал с символом на стойке.

Они разговаривали с поступающими спокойно. Ни оружия на виду, ни попытки казаться страшнее, чем есть. Я чувствовал ровно удерживаемые контуры и предпочёл бы обычную охрану с понятной дубинкой.

Боевые администраторы. Самый неприятный вид человека, даже когда человек там не совсем человек.

— Не спорь с терминами, — сказал Кай. — Не демонстрируй реконфигурацию. Отвечай на заданный вопрос.

— Если они говорят «мана», я не рассказываю про понятное мне устройство Вселенной?

— Именно.

Я посмотрел на ученицу у фонтана, уже почти скрывшуюся за спинами. Ей удавалось удержать каплю. Очень хотелось верить, что здесь учат не только красиво называть ошибки.

Слева вспыхнула синяя полоса. Пернатое существо с кольцами на шее резко расправило плечи: проверка сняла с него наружный усиленный слой. Существо возмущённо защёлкало клювом, подняло руку — и застыло, увидев движение сотрудника.

Смысл предупреждения дошёл через конструкт:

«Повторная попытка обмана базовой проверки повлечёт отдельное разбирательство».

Пернатое медленно опустило руку.

— Вот тебе бесплатное вводное занятие, — сказал Кай.

Я расслабил пальцы. Оказывается, опять собрался прикрыться, едва рядом что-то вспыхнуло. Новое тело было отзывчивым. Моя голова пока слишком охотно командовала ему защищаться от любого неизвестного сигнала.

Лисообразный подошёл к стойке. Положил четыре ладони на прозрачную пластину, поспешил ответить ещё до конца вопроса. Его остановили, повторили медленнее. Край арки над ним коротко изменил оттенок; поступающий выдохнул и тоже заговорил медленнее.

Я заметил это и запомнил. Здесь хотя бы различали обман и того, кто плохо понимает, чего от него хотят.

После проверки его направили в левый коридор. Футляр за спиной качнулся, едва не задев стойку. Четырёхрукий сотрудник придержал футляр одной рукой, другой указал путь, двумя остальными продолжая работать с панелью.

Следом прошли подростки. Их одинаковые знаки сопоставлялись дольше, чем я ожидал. Один сотрудник задал вопрос второму, сверился с появившейся записью и разрешил обоим идти через центральный вход.

Потом очередь закончилась на мне.

— Имя, — сказал сотрудник с кожей цвета сухой глины.

Звук был чужим. Я понял его через связку конструкта и Кая и ответил обычным голосом:

— Тим.

— Полная форма.

Я назвал. Ответ ушёл по открытому смысловому каналу; сотрудник повторил звучание чуть иначе и посмотрел на меня, проверяя. Я кивнул.

— Род, школа, поручитель?

— Подтверждённых в вашей системе нет.

Он задержал на мне взгляд.

— Не знаете, зарегистрированы ли?

Я едва не сказал «да». Было бы удобнее. Но дальше потребовались бы названия, а придумывать родословную под чужим сканером — плохой способ начать день, который и так не задался.

— Нет рекомендаций и документов для подтверждения, — уточнил я.

Сотрудник что-то отметил. Никакой явной реакции: наверное, первая такая заявка проходила здесь задолго до моего рождения.

— Ладони на пластину. Личные вещи оставьте при себе. Активные воздействия прекратите.

— Снимаю внешнее прикрытие, — предупредил Кай. — Не пытайся удержать его сам.

По спине прошёл холод. Я понял, что часть защиты, которую уже успел принять за собственное спокойствие, исчезла.

Я положил руки.

Пластина была прохладной, чуть шероховатой. Система коснулась кожи, нашла границы организма и пошла глубже. Я почувствовал её настолько отчётливо, что пальцы сами захотели сомкнуться. Пришлось заставить себя держать ладони открытыми.

На краю зрения Кай обозначил границу: не трогать.

Я смотрел на стол. На маленькую царапину возле правого угла, где кто-то уже пытался оставить сумку не туда. На собственный палец. На всё, что позволяло не полезть навстречу чужой проверке.

Система дошла до связи с Каем и остановилась.

Над пластиной появились знаки. Четырёхрукий поднял голову. Тонкая линия у моих ладоней пожелтела.

— Конструкт активен? — спросил первый сотрудник.

— Да.

— Ведёт вмешательство в проверку?

Кай ответил мне раньше, чем я успел спросить:

— Только поддерживаю твою устойчивость. Проверке не мешаю.

— Нет, только поддержка адаптированного организма, — сказал я. — Внешние воздействия сняты.

Сотрудник посмотрел на показания. Я ждал, что он потребует отключить Кая полностью, и перебирал в голове ответы, ни один из которых не помогал.

— Сохраняйте положение, — сказал он.

Пришлось просто стоять.

Проверка продолжилась. Я следил за дыханием и не вмешивался. Она обходила непонятный участок несколькими способами, сравнивала мои ткани с собственными образцами, снова возвращалась к связи. Внутри было тихо. Кай оставлял мне только короткие отметки: дыши, не напрягай плечи, границу не трогай.

Наконец жёлтая линия перестала меняться.

— Незарегистрированный конструкт, — произнёс сотрудник.

— Я видел требование об уведомлении, — ответил я. — Поэтому и пришёл сюда.

Это прозвучало лучше, чем правда о том, как меня сюда занесло.

— Тип?

— Индивидуальный адаптационный конструкт. Древняя линия. Частичная потеря архивов.

Кай помог подобрать смысловые соответствия. На слове «адаптационный» конструкт задержал передачу, словно проверял слишком широкое значение. Я повторил проще: поддержка организма, восприятия, обучения. Сотрудник дождался конца.

— Создатель?

Внутри коротко отозвался Кай:

— ИМИР не называй. Атлантов тоже.

— Подтверждённых сведений для вашей регистрации у меня нет.

— Происхождение носителя?

— Земля.

Сотрудник коснулся края панели. Над пластиной появилась короткая строка.

— Самоназвание мира?

— Да.

— Маршрутный индекс, обозначение в реестре?

— Не знаю.

— Документы, подтверждающие место происхождения?

— С собой нет.

Он добавил к строке несколько знаков.

— Укажете самоназвание в заявлении. Происхождение пока без подтверждения. Для первичной регистрации этого достаточно.

— Понял.

Я ещё раз посмотрел на строку. Хотелось увидеть знакомые буквы, но там были чужие знаки. Даже прочитать собственный ответ я мог только с помощью Кая.

Сотрудник уже вернулся к показаниям. Отметка рядом с конструктом оставалась жёлтой.

Риск никуда не исчез. Его аккуратно записали и отложили до следующего человека, у которого будут полномочия заняться им плотнее.

— Цель обращения?

Я едва не сказал: домой. Удержался.

— Поступление. Межмировая теория, маршрутная работа. Основы местной модели маны.

Сотрудник посмотрел на показатели ещё раз.

— При такой проводимости — основы?

— Организм изменён сильнее, чем моя подготовка.

Ответ вышел неприятно честным. Зато коротким. Не пришлось рассказывать, как утром чуть не ударил себя по носу, потом вывел маршрут не туда и теперь надеюсь, что за это хотя бы не лишают права учиться.

— Практический опыт?

Я перевёл вопрос Каю не словами — одним коротким запросом. Получил совет не перечислять глубину вмешательств.

— Работа с нестабильными границами. Базовая коррекция среды. Навыки разрозненные, местной проверки не проходил.

— Самооценка уровня?

— Нестандартный практический. С пробелами.

Четырёхрукий чуть повернул голову.

— Рекомендация или предупреждение?

— Предупреждение, — сказал я.

Он коротко фыркнул. В другой обстановке я бы попытался выяснить, было ли это смехом. Сейчас предпочёл не расходовать удачу.

Первый сотрудник убрал часть знаков, оставил несколько отметок и протянул руку к узкой щели в краю стойки. Из неё появилась тёмная полупрозрачная карта.

— Ладони можно убрать.

Я убрал. На коже остался прохладный отпечаток, хотя сама пластина уже не касалась меня.

— Временный допуск в приёмный корпус для подачи заявления. Статус: внешний поступающий без подтверждённого рода, школы или поручителя. Происхождение не подтверждено. Конструкт отмечен, классификация не завершена. Решения о зачислении нет.

Последнюю фразу он произнёс отдельно, дождавшись моего взгляда.

— Демонстрация боевых техник запрещена. Самовольное открытие маршрутов на территории университета запрещено. Допуск не разрешает вход в учебные и служебные зоны. Требования комиссии по предоставлению сведений выполняются отдельно.

— Понял.

— Пока не всё, — сказал он. — Поэтому читайте указатели и не пытайтесь выяснять назначение ограничений опытным путём.

Я взял карту.

— Приёмный корпус — прямо. Заявление подаётся внутри. Следующий.

Меня уже обошёл новый поступающий. Разговор закончился буднично, почти обидно. Я отошёл к стене, подождал, пока перестанет тянуть плечи, и посмотрел на тёмный прямоугольник в руке.

— Он мне понравился, — сказал я.

— Потому что пропустил?

— Потому что заранее догадался, как я собираюсь выяснять назначение ограничений.

Я повертел карту. Она была тёплой. На одной стороне проступал тот же знак, что над входом; мелкие строки ниже Кай пока переводил по частям. Важное я уже услышал: можно пройти и попросить об обучении. Всё остальное ещё предстоит заслужить, объяснить или выдержать. За аркой шум площади стал глуше. Здесь пахло нагретым камнем, бумагой и чужими чернилами. Я дошёл до входа в корпус, увидел своё отражение в тёмной створке и на этот раз узнал сразу.

Человек с рюкзаком. Уставший, настороженный, с разными глазами. Очень далеко от собственной квартиры.

Утром мне казалось, что труднее всего будет встать. Потом — принять семь лет. Потом — решить, что делать с Каем. Теперь в руке лежал результат первого самостоятельного возвращения домой: временный допуск туда, куда я вообще не собирался.

Надо было хотя бы извлечь пользу из этой последовательности.

Я проверил, плотно ли закрыта вода, поправил ножны и убрал блокнот глубже. Привычные мелочи. Когда не знаешь, что будет дальше, полезно знать хотя бы, где лежит ручка.

— Мы задержимся ровно настолько, насколько нужно, — сказал я.

— Сначала выясним, что именно нужно.

— Ты можешь хоть раз согласиться с красивой формулировкой?

— Утром ты попросил меня иначе обращаться с обещаниями сроков.

Я посмотрел на дверь. Вспомнил камень под спиной и собственный голос: если не знаешь — говоришь, что не знаешь.

— Ладно. Тогда начинаем с заявления.

Карта нагрелась сильнее. Вход проверил допуск, на мгновение задержался на отмеченном конструкте и открылся.

Я переступил порог.

На этот раз — по указанному входу.

Глава 2

За дверью пахло бумагой, тёплым камнем и чем-то сладким. Последний запах оказался самым убедительным: в здании, где что-то пекли, наверное, можно было пережить подачу заявления.

Приёмный зал уходил вверх на два этажа. Вдоль стен тянулись стойки, между ними стояли скамьи с удивительным разнообразием спинок, подлокотников и прорезей. На одной вполне человеческой скамье разместилось существо, которому человеческого в ней не хватило: длинный хвост лежал на соседних двух местах, а сам хозяин делал вид, что так и было задумано.

У окна спорили трое. Точнее, двое спорили, а третий держал перед ними документ и понемногу отводил его от брызг слюны спорщиков. Я различал голоса, но смысл снова приходилось вылавливать через Кая. Знакомые процедурные фразы ещё удавалось разобрать. Всё остальное сливалось в оживлённый шум.

— Внешние поступающие, — подсказал он. — Стойка с двойным знаком справа.

Я пошёл туда, обогнул хвост и едва не столкнулся с небольшим деревянным сооружением на шести ногах. Сооружение несло чашки. Остановилось передо мной, нетерпеливо переступило двумя передними ногами и звякнуло.

— Извини.

Оно дождалось, пока я освобожу дорогу, и отправилось дальше.

— Оно меня поняло?

— Ты отошёл. Для выполнения задачи этого достаточно.

У стойки сидела полная женщина с серой кожей и широкими ладонями. Одна из ладоней держала перо, вторая — край раскрытой книги. На столе рядом лежала пластина со светящимися строками. Такое соседство мне почему-то понравилось.

Женщина посмотрела на карту, потом на меня.

— Садитесь.

Я осторожно опустился на стул.

— Пластину допуска положите сюда. Происхождение… Земля. Самоназвание, без подтверждения. Верно?

— Да.

— Предпочтительный язык?

Я запнулся. До сих пор подобные вопросы решались без моего участия.

— Русский.

Она коснулась строки, выдвинула маленький ящик и достала узкую тёмную пластинку с отверстием у верхнего края. По гладкой поверхности проходила серебристая ветвь университетского знака.

— Сейчас вам выдадут языковую пайцзу. Наденьте её открыто, знак наружу. Она обязательна во всех учебных корпусах и на практических площадках.

Слово прозвучало знакомо.

— Пайцзу?

— Ближайшее соответствие в твоём языке, — пояснил Кай. — Знак допуска и принадлежности.

Женщина решила, что вопрос был ей, и показала на собственную пластинку, приколотую к воротнику.

— Такую. Шнурок или застёжка?

— Шнурок.

Я продел его через отверстие. Пальцы всё ещё норовили сжать тонкие вещи сильнее необходимого, и петля получилась только со второй попытки. Женщина спокойно подождала, затем положила на стол три небольших предмета: кольцо, гладкий камень и пустую чашку.

— Назовите их. На вашем языке.

Я назвал.

— Теперь скажите, какой из них находится между двумя другими.

— Камень.

— Вы уверены?

Я посмотрел внимательнее.

— Сейчас — да. Но начало мне уже не нравится.

Она впервые улыбнулась.

— Хорошо. Скажите ещё, чего вы не хотите, чего ожидаете и что собирались сделать сегодня.

Я успел подумать, что первые два ответа займут гораздо больше времени, чем отведено на приём, но женщина уже махнула ладонью:

— Коротко. Проверяем отрицания и время.

Я ответил. Пайцза потеплела у груди, едва ощутимо дрогнула. Женщина произнесла ещё несколько фраз. Кай помогал удерживать смысл, а я выбирал из предметов то, о чём она просила, исправлял заведомо неверные утверждения и один раз долго объяснял разницу между «не надо» и «не нужно было».

Потом что-то щёлкнуло.

Не в пластинке — в слухе.

— …потому что ты опять сел на мой рукав, — отчётливо сказал кто-то слева.

Я повернул голову.

На скамье у окна сидели двое коротких широкоплечих существ. Один держал край своего одеяния. Второй с виноватым видом пытался встать, не опрокинув чашку.

— Я думал, это обивка.

— На мне?

— У вас всё одинакового цвета.

Я медленно посмотрел на женщину за стойкой.

Она что-то произнесла. Губы двигались непривычно, но я услышал:

— Теперь лучше?

— Они говорят по-русски?

— Для вас — да.

Голоса остались их собственными. Низкий гул, щелчки на согласных, странно растянутые гласные — всё слышалось, но поверх этого складывались совершенно ясные слова. Не смутное ощущение, что меня о чём-то просят. Не перевод Кая, приходящий следом за чужой речью. Я понимал, что именно сказано, включая досаду владельца рукава.

— И меня тоже понимают?

— Каждый слышит на выбранном языке. Говорите обычным голосом. Если захотите послушать исходную речь, коснитесь нижнего знака. Саму пайцзу при этом не снимайте.

Я коснулся. Мир снова зашипел, загудел и защёлкал. Вернул перевод.

— …и не ставь больше чашку на мою ногу.

— Это уже точно не я.

Слово «точно» прозвучало с такой знакомой интонацией, что я улыбнулся.

Женщина пододвинула ко мне лист.

— Письменный перевод тоже доступен. Смотрите на строку, не пытайтесь охватить всю страницу сразу.

Под чужими знаками проступили знакомые буквы. Я прочитал собственное имя, услышанное от меня у входа, и следом — «внешний поступающий». Потом строки о языковой настройке, временном проживании и правилах пользования лабораториями.

На слове «возмещение» взгляд задержался сам.

— А вот это зачем так крупно?

— Оно обычного размера.

— Мне показалось.

— Большинству кажется.

Я прочёл дальше. Перевод иногда запаздывал на полслова, оставлял рядом местное обозначение или предлагал два значения. На полях лежала маленькая линейка с непривычными делениями. Буквы становились понятными, сами деления от этого знакомыми не делались.

— Пайцза переводит язык, — сказала женщина, заметив мой взгляд. — Счёт, меры и учебные обозначения входят в подготовительный курс. После него будете читать быстрее.

— А если язык прежде никто не приносил?

— Сеть строит личное соответствие, как сейчас. Потом уточняет по разговорам и вашим исправлениям. Иногда просит повторить. Нам довольно часто приносят новые языки.

Она произнесла это без особой гордости, словно речь шла о новых зонтах в общей сушилке.

— За пределами университетской сети нужен отдельный переводчик, — продолжила она. — На занятия без пайцзы не допускают. Особенно на практику. Предупреждение должно быть понятно с первого раза.

Я положил пальцы на тёплую пластинку.

— Кай?

— Я здесь.

— Уже не ты переводишь?

— Разговор — нет. Я проверил несколько соответствий. Работает хорошо.

Он помолчал и добавил:

— Можешь наконец спрашивать дорогу у прохожих.

— Ты так говоришь, будто ждал этого семь лет.

— Я рассматривал разные способы улучшить нашу жизнь.

Женщина терпеливо смотрела на меня. Я понял, что последние две реплики всё-таки сказал вслух.

— Конструкт? — уточнила она.

— Да. Извините.

— Привыкнете. Обычно через несколько дней большинство перестают отвечать на внутренние замечания при собеседнике. Некоторые — никогда.

Она взяла перо и поставила в книге короткий знак.

— Теперь факультет. В предварительной записи у вас маршрутная работа.

— Мне нужно научиться возвращаться домой.

— Основы навигации обязательны на всех программах.

Я поднял глаза.

— На всех?

— Целителей вызывают в другие миры. Алхимики ездят за сырьём. Инженеры обслуживают узлы. Даже певцам иногда приходится добираться до слушателей. Коалиция велика.

Она перевернула лист и показала несколько строк.

— Факультет навигации готовит тех, кто строит новые маршруты, рассчитывает сложные переходы и работает с неизвестными областями. Пользоваться сетью и понимать, куда входишь, учатся все.

У меня впервые за утро появилось ощущение, что вопрос можно решить несколькими способами.

— А где учат работать с такими, как он?

Я не успел сообразить, насколько странно это прозвучало, и коснулся виска.

Женщина посмотрела на жёлтую отметку в заявлении.

— С внутренними конструктами — на факультете конструктов и смысловой связи. Но допуск к чужому ядру вам там никто не обещает. Даже если чужое ядро живёт у вас.

— Мне бы для начала понять, что я сам делаю.

— Это хорошее начало заявления.

Она протянула мне тонкую книжицу. На обложке постепенно проступило: «Программы первого цикла».

— Посмотрите. После выбора запишу вас на собеседование с деканом. Сегодня свободных мест уже нет, завтра есть утренний приём. Демонстрация возможностей проводится там же. Личные вещи приносить можно; самостоятельные опыты в коридоре проводить не нужно.

Я пообещал не проводить.

— Проживание до решения комиссии предоставляется на два дня. Вода, постель, питание по гостевому допуску. Дальше — условия выбранной программы.

— А если местных денег пока нет?

Она не удивилась.

— У внешних поступающих часто нет. Университету нужны студенты, которым можно доверить работу после обучения. Есть места с покрытием расходов и рабочие соглашения. Прочитайте условия до подписи.

Последнюю фразу она сказала тем же голосом, которым на Земле советуют не забыть сдачу.

Я посмотрел на свой рюкзак, потом на книжицу.

— Спасибо.

— Прочитайте, — повторила она. — Благодарить будете потом.

У стойки рядом кто-то громко потребовал подтверждения, что ему не выдадут соседа, который спит вверх ногами.

— Уточните, что именно вас беспокоит, — невозмутимо ответили ему.

— Прошлый падал!!!

Я прижал книжицу к рюкзаку и отошёл, стараясь не смеяться. За моей спиной хозяин рукава наконец добился, чтобы сосед переставил чашку на стол.

Мир ещё полчаса назад был опасным, огромным и непонятным. Теперь в нём неожиданно нашлись существа, которые боялись не выдержать экзамен, теряли документы и хотели нормально выспаться.

С ними я хотя бы знал, о чём разговаривать.

Я нашёл свободный край скамьи и открыл книжицу. На первой странице была схема университетского квартала. Рядом с каждым корпусом стоял знак факультета; под знаками переводились названия.

Боевой магии. Целителей. Алхимии. Артефакторики и материаловедения.

Эти четыре я прочёл с приятным чувством человека, которому наконец выдали знакомую часть незнакомого мира. Дальше шли фундаментальная магия, живые миры, городская магия и инфраструктура, конструкты и смысловая связь. Межмировая навигация занимала отдельный длинный корпус у верхних террас. Рядом располагались аномалии и магическая экспертиза, межвидовое право и сенсорные искусства.

На последнем названии я остановился.

— Это что, художники?

— В том числе, — отозвались справа.

Рядом стоял четырёхрукий лисообразный из очереди. Верхние руки держали знакомый футляр, в нижних были книжка и надкушенный круглый плод. Я не заметил, когда он подошёл.

— Там моя сестра учится. Если тебе покажется, что её работа пахнет синим, не говори. Она очень обрадуется и начнёт объяснять.

Я посмотрел на него.

— Здравствуй.

— Здравствуй. Здесь свободно?

Я убрал рюкзак. Он сел, устроил футляр между коленями, хвост аккуратно отвёл в сторону и протянул одну из свободных рук.

— Тарр.

— Тим.

Ладонь оказалась тёплой, сухой, с короткой шерстью у запястья. Пальцев было четыре. Я пожал её осторожно, и Тарр с заметным облегчением выпустил мою руку.

— Ты всё время так здороваешься?

— Как?

— Будто проверяешь, не оторвётся ли.

— Недавно начал.

Он кивнул так, словно ответ его вполне устроил.

— А я на артефакторику. Ты куда?

— Пока читаю.

— Хороший способ. Я уже подал, а теперь читаю.

Он повернул страницу и нахмурился.

Я показал на футляр.

— Там что-то для экзамена?

Тарр просиял. Замок щёлкнул, крышка приоткрылась, и я увидел плотные листы с тонкими линиями, несколько узких инструментов и небольшую разъёмную раму. На внутренней стороне крышки были укреплены образцы материала: серые, рыжие, почти прозрачные.

— Мостовой узел. Маленький. Для пешеходной нагрузки. Я переделал крепление, теперь его можно обслуживать без полного закрытия перехода.

Он вытащил лист и развернул передо мной.

Я узнал изображение моста. Всё остальное смотрело на меня линиями, цифрами и стрелками. На полях было гораздо больше написано, чем мне хотелось бы увидеть в документе о маленьком узле.

— Красиво, — сказал я честно.

Тарр прищурился.

— Ничего не понял?

— Мост понял.

— Уже больше, чем моя мать. Она увидела цену материалов.

Он придвинул лист ближе и показал пальцем точку, где сходились три проекции.

— Вот здесь крепление. Видишь?

Я видел три разных крепления. Кай деликатно предложил совместить их во внутреннем представлении, и конструкция сложилась. Стало неловко оттого, насколько простым оказалось то, что секунду назад не поддавалось.

— Теперь вижу.

— Помощник?

Я поднял на него глаза.

Тарр постучал по маленькой пластинке на ремне футляра.

— У нас в мастерской тоже есть. Только он с объёмом помогает плохо. Отец говорит, если не умеешь читать проекции, помощник однажды очень убедительно покажет тебе ерунду.

Я ещё раз посмотрел на мост.

— Справедливо говорит.

— Он много справедливого говорит. Особенно когда я уже потратил материал.

Мы посидели молча. Тарр доел плод, завернул косточки в листок и убрал в карман. Я дочитал условия гостевого проживания, потом снова открыл факультеты.

В программе конструктов первое, что привлекло внимание, оказалось вовсе не созданием собственного помощника. На странице стояла анатомия.

Следом — биомеханика, химия органических материалов, теория управления и начертательная геометрия.

— У них ошиблись страницей?

Тарр наклонился к книжке.

— Нет. Это кафедра некромантии. Ниже големостроение. Ещё ниже — смысловые системы.

Я перевёл взгляд на него, ожидая хотя бы улыбки. Он продолжал спокойно смотреть в текст.

— Некромантии?

— Ну да.

Я полистал назад, проверил обложку, потом зачем-то снова прочёл название факультета.

Тарр наблюдал за мной с интересом.

— У вас так не делают?

— У нас про это в основном рассказывают неприятные истории.

— Про мосты тоже... Обычно после того, как кто-нибудь решил сэкономить.

В спор вступить было трудно: мостов на той стороне я видел достаточно.

Он убрал чертёж, захлопнул футляр и поднялся.

— Пойдём? Мне всё равно к гостевому дому. По дороге можно посмотреть мастерские. Там открытые галереи, с гостевым знаком пускают до жёлтой полосы.

Я подумал о кровати. Тело после семилетнего сна уже просило отдыха с уверенностью, против которой спорить не хотелось. Но ложиться, не посмотрев хотя бы собственный будущий факультет, тоже было странно.

— Недалеко?

— Отсюда — нет. Если я правильно понял схему.

Мы одновременно посмотрели на его футляр.

— Мосты я понимаю лучше, — предупредил Тарр.

У стойки я записался на утреннее собеседование. Женщина перенесла заявление, назвала время и коснулась пайцзы. На её нижнем крае появилась светлая точка; если задержать на ней внимание, открывались номер корпуса и имя декана.

Этран Вель.

Я несколько раз проговорил имя про себя, чтобы завтра не начать знакомство с вопроса, как его зовут.

Во внутреннем дворе было теплее. По краю террасы росли низкие деревья с плотными серебристыми листьями. Между стволами сушились полосы ткани, на которых двигались цветные пятна. Я уже собирался рассмотреть удерживающие их воздействия, когда одна полоса громко чихнула.

Тарр даже не обернулся.

— Сенсорные искусства. Им опять отдали двор.

На балконе над нами молодая женщина махала кому-то большой кистью.

— Это не чихание! Это переход к холодной части!

— Я передам! — крикнул Тарр.

— Ты всем уже рассказал, да?

— Только одному!

Он повёл меня дальше с такой скоростью, что спрашивать о родстве не понадобилось.

За следующим поворотом двор менялся. Под прозрачным навесом стояли рабочие столы, на стене висели детали, которые я сначала принял за снятые с какого-то животного суставы. Часть из них действительно была суставами. Другие повторяли их устройство в металле, дереве и белом пористом материале.

По длинному столу шёл скелет небольшого шестиногого существа.

Я остановился так резко, что Тарр успел сделать ещё два шага.

Скелет нёс на спине чашу с водой. Дошёл до нарисованного круга, повернул, переставил задние ноги и слегка плеснул через край. Сидевшая рядом женщина досадливо щёлкнула языком.

— На третьем шаге задержка, — сказал Тарр.

— Я вижу.

— А на втором задняя опора уже начинает уходить.

Женщина подняла голову.

— Вот это полезнее. Здравствуй, Тарр. Ты поступил или снова пришёл чинить то, что никто не просил?

— Завтра узнаю. Это Тим.

Она перевела взгляд на меня.

Передо мной была драконида. Я уже научился узнавать общий облик, но теперь впервые стоял достаточно близко, чтобы разглядеть мелкую чешую у висков, тёмные бровные гребни и мягкую кожу на ладонях. На ней был короткий рабочий халат с закатанными рукавами. Длинный хвост лежал под скамьёй; женщина приподняла его кончик, освобождая место Тарру.

— Рисса. На конструктов?

— Похоже, да.

— Тогда перестань смотреть на него так, будто он собирается съесть твою душу. У него даже зубов нет.

Я присмотрелся. Зубов действительно не было.

— Это немного успокаивает.

Она улыбнулась. У неё зубы были, и вполне убедительные.

Рисса коснулась небольшого кольца у основания скелетной шеи. Существо остановилось, опустило чашу в подставку и замерло. Удерживающие связи продолжали работать, но движения больше не было.

Я почувствовал простую повторяющуюся последовательность, привязанную к опорам. Попытался проследить её и потерялся там, где чужая настройка соединялась с устройством сустава.

— Живого здесь нет, — сказала Рисса. — Кости сохранены, мягкие ткани удалены, соединения заменены. Умеет ходить по отметкам и удерживать груз. На повороте пока плохо умеет.

— А тот, кому кости принадлежали?

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Его здесь нет. Я работаю с останками, а не вызываю прежнего хозяина. У тебя дома под словом «некромантия» что понимают?

— Много разного. Обычно с неприятными последствиями.

— Последствия бывают, — согласилась она. — Особенно если пропускать анатомию.

Тарр уже присел у края стола и рассматривал крепление задней пары ног. Рисса подвинула к нему схему. Они заговорили о задержке, опорном угле и слишком жёстком возврате. Я понимал каждое слово и почти ничего — в самом споре.

Это было неожиданно полезно. Пайцза убрала удобную возможность считать, что вся сложность заключалась в чужом языке.

— А големов плоти тоже здесь делают? — спросил я, когда они замолчали.

— На соседней кафедре. Если ткань живая, её нужно поддерживать. Если сохранённая — следить за материалом и соединениями. Там много общего с целителями и алхимиками. Я два курса у целителей брала, без них половину своих ошибок даже назвать бы не смогла.

— На другом факультете можно учиться?

— Можно брать предметы. Если хватает подготовки и преподаватель принимает. Для некоторых достаточно записи, для некоторых собеседование. Декан объяснит.

Она посмотрела на мой новый знак.

— У Веля завтра?

Я кивнул.

— Выспись. Он замечает, когда человек кивает вместо того, чтобы понимать.

— Уже боюсь.

— Правильно. Остальное потом.

Она говорила с удовольствием, но без желания сделать мне страшнее. Потом заметила, как я переступил с ноги на ногу, и подвинула к краю стола пустой стул.

— Сядь. У тебя вид такой, будто ты весь день держишь себя на месте отдельным усилием.

Попала довольно точно.

Я сел, и впервые с момента входа в корпус никто ничего от меня не требовал. Рисса запустила скелет снова. Тарр держал схему, двумя пальцами показывал ей положение крепления, другой рукой успевал придерживать край чаши, когда та опасно наклонялась. Они спорили, пробовали и иногда смеялись над тем, как существо сердито топало передними ногами, пока задние ещё завершали поворот.

Мне дали подержать измерительную полоску. Я держал её с неожиданным старанием.

Через несколько попыток вода осталась в чаше.

— Вот, — сказала Рисса.

Тарр довольно откинулся назад.

Скелет сделал ещё три шага и аккуратно поставил чашу мимо подставки.

Мы успели поймать её втроём.

Рисса посмотрела на мокрый рукав, потом на меня.

— Теперь можешь писать в заявлении: участвовал в работе лаборатории.

— А результат?

— Лаборатория стоит.

Я засмеялся. На этот раз горло почти не заболело.

До гостевого дома мы дошли без новых происшествий. Тарр оказался этажом выше и пообещал утром заглянуть, если не забудет, где поселился сам. За стойкой мне выдали постель, полотенце и показали, как выбрать температуру воды в умывальной. Я дважды переспросил, точно ли не нужно удерживать настройку вниманием.

— Зачем? — удивился служитель. — Вы же мыться идёте.

В комнате были кровать, стол, высокий узкий шкаф и окно на внутренний сад. Я снял рюкзак и некоторое время стоял, не зная, с чего начать.

Кай ждал.

— Я собирался домой, — сказал я наконец.

— Помню.

— А теперь у меня завтра собеседование.

— И возможность поесть сегодня.

Это оказалось веским доводом.

Позже я сидел на кровати в выданной рубахе, с мокрыми волосами и расписанием перед глазами. После воды собственная кожа перестала казаться мне чем-то, что нужно непрерывно проверять. Разные глаза всё ещё смущали, но зеркало над умывальником не предложило по этому поводу ничего нового.

Я поел внизу, вернулся и достал блокнот. Написал имя декана. Ниже — Тарр, Рисса, номер комнаты и четыре вопроса, которые боялся забыть.

Рука устала раньше, чем закончились мысли. Я убрал ручку.

— Завтра не подсказывай сразу, — попросил я. — Если начну совсем ерунду нести, тогда остановишь.

— Уточни, насколько совсем.

— Ты же знаешь меня.

— Именно поэтому уточняю.

Я лёг и рассмеялся в подушку. Потом ещё некоторое время слушал голоса за окном. Кто-то звал товарища по имени, кто-то жаловался на холодную воду, хотя у меня она была горячая. По коридору прошли тяжёлые шаги, затем более лёгкие, с частым перестуком.

Я собирался спросить Кая, сколько земных минут прошло за этот день, но уснул прежде, чем сформулировал вопрос.

* * *

Утром я проснулся от стука.

Несколько секунд пытался найти над собой мокрый лист, потом увидел ровный потолок и сел. Тело ответило охотно. Слишком охотно: край одеяла улетел на пол.

— Это я, — сообщил из коридора Тарр. — Если ты уже ушёл, можешь не отвечать.

Я открыл дверь.

Он был совершенно собран, причёсан и держал две булочки. На короткой шерсти между верхними и нижними руками темнели влажные пятна.

— Умывальная победила? — спросил я.

— У вас странные представления о том, где должны находиться локти. Держи. До приёма лучше поесть.

Я взял булочку. Она оказалась тёплой, с тонкой солёной корочкой. Пока одевался, Тарр объяснял, как в его родном доме устроены краны для вельров и почему регулировать воду верхней рукой, когда нижняя уже под струёй, — мысль человека, которому никогда не приходилось выбирать, какой локоть обжечь.

— Вельров? — переспросил я.

— Мы. Ты как нас называешь?

Я замялся.

Он заметил и усмехнулся.

— Я уже слышал несколько вариантов. Не все мне хочется повторять.

Я признался насчёт лиса. Пайцза, видимо, не нашла готового соответствия, и Тарр попросил описание. Выслушал, задумчиво почесал подбородок.

— Маленький, рыжий и с одной парой рук?

— Вообще без рук.

— Очень суровое место, твоя Земля.

Мы рассмеялись, и я решил, что когда-нибудь найду способ показать ему фотографию. Телефон лежал дома. Внезапно вспомнилось, как я совершенно бездумно пролистывал снимки, на которых были обычные деревья, машины и люди. Сейчас одного такого снимка хватило бы на долгий разговор.

Тарр проводил меня до развилки. Его приём начинался раньше, в другом корпусе. Мы договорились встретиться у гостевого дома после обеда и разошлись, пожелав друг другу того, что пайцза перевела как «не потерять опору».

Перед дверью декана стояло несколько скамей. На самой широкой, низкой и обитой тканью устроился ещё один поступающий.

Четыре сильные ноги были подобраны под продолговатым корпусом. От общей спины поднимались две подвижные верхние части тела; у каждой было по паре рук и вытянутой голове с невысокими гребнями, уходившими назад. Ближняя голова склонилась над книгой. Другая следила за деревянными кольцами, которые перебирала вторая пара рук.

Пока я подходил, читатель чуть повернул общий корпус. Все четыре ноги сдвинулись согласованно, а головы остались над своими занятиями. Серая одежда мягко обтягивала спину и собиралась в свободные воротники выше. Спереди висела одна узкая пайцза.

Я поздоровался.

— Доброе утро, — ответил поступающий.

Начало фразы прозвучало слева, окончание — справа. Голос был один, только чуть различался по высоте.

Я сел на соседнюю скамью.

Ближняя голова поднялась ко мне. Руки под ней закрыли книгу; другая пара продолжала вертеть кольца.

— Первый раз видишь вереда?

— Боюсь неправильно ответить.

— Значит, первый.

— Я Лаум, — представился веред.

— Тим. С какой стороны тебе удобнее разговаривать?

— С любой. Лишь бы не одновременно с двух. Я тоже умею запутаться.

Он переложил книгу на край сиденья. Одна из занятых головоломкой рук заранее подхватила её за корешок, другая сохранила собранную часть колец. Передача получилась такой непринуждённой, что я перестал следить за каждой рукой отдельно. Лаум освободил себе место и вернулся к разговору — всё остальное было непривычным только для меня.

— Можно спросить? — начал я.

— Можно. Но если про сон, то я устал отвечать. Если про раздевание, то рано знакомимся.

— Про книгу. Тебе не мешает головоломка?

Теперь ко мне повернулись обе головы. Кольца замерли в руках. Лаум подумал.

— Когда сложное место — мешает. Сейчас я перечитываю знакомое.

Мне почему-то понравился этот ответ. Я уже почти приготовился услышать, что вереды с рождения способны делать всё вдвое лучше.

— Ты тоже на конструктов?

— На смысловые системы. У нас дома много устройств, рассчитанных на распределённое внимание. Здесь я трижды запер себя в купальне. Хочу разобраться, кто кого плохо понимает.

— И что выяснил?

— Что снаружи кнопку сделали удачно.

Он протянул головоломку. Я попробовал повернуть кольца, зацепил одно за другое и вернул.

Лаум не стал показывать, насколько быстро это исправляется. Просто положил вещь рядом, и я был ему за это благодарен.

Дверь открылась. Из кабинета вышел высокий юноша, который на ходу перечитывал появлявшиеся на пластине строки. Он смотрел так сосредоточенно, что едва не задел Лаума. Веред подобрал выступавшую в проход ногу и притянул книгу к себе. Юноша пробормотал извинение, даже не подняв глаз.

— Тим, — произнёс голос из кабинета.

Я поднялся.

— Не потеряй опору, — пожелал Лаум.

— Мне сегодня это уже говорили.

— Значит, тебе полезно.

В кабинете было светло. Одну стену занимало окно, две другие — полки с предметами, назначение которых угадывалось не всегда. Я заметил модели суставов, раскрытые корпуса небольших устройств, несколько костяных рам и стеклянные сосуды с плавающими внутри нитями. На отдельной подставке лежала тяжёлая книга. Её страницы переворачивала тонкая металлическая рука, время от времени останавливаясь и возвращаясь назад.

За широким столом стоял декан.

Я успел подумать, что стула у него нет, потом понял почему.

Тело опиралось на три короткие сильные ноги, расходившиеся под длинной одеждой. Выше располагались три руки. Две я видел сразу, третья держала что-то у дальней стороны стола. Вместо привычной головы над воротом поднимался венец из шести полупрозрачных пластин. Они были похожи на узкие лепестки, только плотные, с тёмными жилками у основания. Между ними мягко светилась складчатая поверхность.

Пока я пытался выбрать, куда смотреть, пластины немного повернулись. Декан положил предмет на стол.

— Садитесь, Тим. Рюкзак можно у стены.

Голос шёл из-под ворота — низкий, чуть дребезжащий. Пайцза сохраняла эту особенность.

Я сел и поймал себя на том, что всё ещё ищу глаза.

— Простите, куда мне лучше смотреть?

— Куда вам удобно. У орэмов нет одной передней стороны. Собеседникам обычно проще выбрать руку, которой я показываю.

Он поднял ближайшую ладонь. Три длинных пальца разошлись, потом мягко сомкнулись.

— Этран Вель. Я прочитал предварительную запись. В ней вы хотите домой, а заявление подали на мой факультет. Расскажите, как одно связано с другим.

Вопрос оказался настолько точным, что приготовленное ночью начало сразу стало ненужным.

— Я хотел научиться правильно строить переходы. Потом узнал, что навигацию изучают все. А с собственным конструктом я связан постоянно и до сих пор часто не понимаю, где работаю я, а где он.

— Как давно связаны?

Я почувствовал короткую осторожную отметку Кая. Не запрет — просьбу подумать, прежде чем отвечать.

— У меня было длительное состояние без сознания. Время связи и время моего опыта сильно различаются.

— Это видно и по предварительной диагностике. Я спрашиваю о вашем опыте.

Я назвал приблизительный срок осознанной работы. Декан ничего не записал. Одна из его рук повернула лежавший на столе предмет, и стало видно, что это обычный письменный зажим.

— Чему научились за это время?

Я начал перечислять. Восприятие среды, удержание границы, изменение простых свойств, согласование нагрузок. На слове «согласование» Вель остановил меня.

— Покажете потом. Сейчас объясните так, как объяснили бы человеку, который не пользовался вашей системой.

Пришлось начинать заново.

Я рассказал, как учился замечать поверхность, не пытаясь сразу её менять. Как удерживал небольшую область. Как портил результат, когда слишком старался. О закрытии чужого канала сказал коротко, без названия мира и без подробностей, которые могли превратить собеседование в совсем другой разговор.

Вель не помогал мне удачными терминами. Дожидался, пока я находил слова, и только потом задавал следующий вопрос.

— Что в вашей работе делает конструкт?

— Считает. Предупреждает. Помогает удерживать… часть того, что я сам пока не удержу. Показывает схемы. Иногда исправляет прежде, чем я успеваю заметить ошибку.

— А когда он ошибается?

Вопрос оказался неприятнее предыдущих.

— Мы выясняем почему.

— Вы умеете проверять его расчёт?

— Не всегда.

— С какой частью проверки справляетесь?

Я посмотрел на руки. Очень хотелось ответить лучше, чем было на самом деле.

— С результатом. Если он обещает одно, а происходит другое, я это вижу. Иногда могу заметить, что исходные условия изменились. Но полностью повторить его расчёт чаще всего не могу.

— Тогда вы правильно выбрали, с чего начать учиться.

Декан наконец сделал запись.

Мне стало немного легче. Он не выглядел довольным тем, что поймал меня на незнании. Просто поставил ещё одну деталь туда, где ей было место.

— Конструкт имеет имя?

— Кай.

— Он сейчас меня слышит?

— Да.

— Отвечает только вам?

— Обычно да.

— Пусть остаётся так. Для вступительного испытания мне не требуется доступ к его внутренним данным. Потребуется ваше согласие разделить две части работы. Сначала вы пробуете самостоятельно, с сохранением необходимой поддержки организма. Затем можете обращаться за помощью и рассказывать, какую помощь получили.

Я прислушался.

— Согласен, — сказал Кай. — Я не буду скрывать собственное участие от тебя.

Я передал ответ.

— Хорошо, — произнёс Вель. — И ещё: здесь можно сказать «не знаю». Желательно до того, как вы начнёте проверять догадку на моём столе.

Я невольно улыбнулся.

— Меня вчера почти так же предупредили у входа.

— Значит, приёмная работает.

Он отодвинул зажим и положил передо мной лист. На нём были три фигуры и несколько условных обозначений. Пайцза перевела подписи, но не сделала картинку понятнее.

— Что это?

Я вспомнил Тарра.

— Разные виды одной детали?

— Да. Найдите отверстие, которое проходит насквозь.

Я нашёл не то.

Вель не сказал, что я ошибся. Подвинул к листу маленькую деревянную модель и дал рассмотреть её со всех сторон. Я проверил ещё раз, покраснел и показал правильно.

— Начертательная геометрия, — произнёс он, делая отметку. — С самого начала.

Следующая задача была про последовательность действий. Её я решил лучше, пока декан не добавил одно условие. После этого пришлось распутывать собственный ответ и признать, что два приказа одновременно выполнить нельзя.

— Как поступит исполнитель?

— Зависит от того, какой приказ главнее.

— Если вы этого не указали?

— Выберет сам?

— Иногда. Иногда остановится. Иногда повредит себя, пытаясь исполнить оба. Какой вариант вас устраивает?

— Чтобы спросил.

— Значит, это тоже нужно предусмотреть.

Мы ещё немного поговорили о числах, размерах, последовательностях и о том, что значит «рядом», когда у разных существ разная досягаемость. Я понял, что вчерашний скелет с чашей становился всё более сложной работой по мере знакомства с предметом.

Декан убрал лист.

— Теперь покажите то, в чём уверены.

Я оглянулся на полки. Вель мягко развернул одну из верхних пластин в мою сторону.

— Я сам принесу материал. Выбирайте действие, не имущество.

— Восприятие границы. Небольшое изменение формы. Если материал подойдёт.

— Подойдёт мягкая минеральная пластинка. Химический состав сохраняете, внутреннее устройство без отдельного запроса не меняете. Я хочу увидеть точность, а не предел возможностей.

Кай остался тихим присутствием.

Я впервые за всё собеседование почувствовал знакомую опору. Здесь хотя бы предстояло сделать что-то руками и вниманием. После отверстия, которое упорно проходило не туда, куда я его отправлял, это казалось почти отдыхом.

Пластинка лежала в неглубокой чаше. Матовая, с тонкой белой полосой поперёк. Вель поставил рядом прозрачную мерку и показал нужный размер.

— Согните край до этой отметки. Потом верните. Белую полосу не растягивайте.

Я настроил восприятие. Материал откликнулся легко; среда в кабинете была ровной, без неприятных провалов и чужого давления. На мгновение возникло опасное желание сделать всё одним движением, пока получается.

Я узнал его и не стал торопиться.

Выделил край, оставил середину в покое, попробовал изменить форму. Пластинка поддалась. Белая полоса натянулась, и я сразу ослабил воздействие.

— Почему остановились?

— Тяну за собой лишнее.

— Продолжайте, когда поймёте как.

Пришлось расширить область наблюдения, найти место, где изменение цеплялось за соседний участок, и распределить его иначе. Край поднялся. Я чуть не пропустил отметку, вернул на долю назад и замер.

Декан приложил мерку.

— Теперь исходная форма.

Обратно получилось хуже. Я видел прежнее положение, но руки и внимание словно спорили о том, какое из двух движений считать главным. Поверхность пошла мелкой волной.

Кай не вмешивался.

Я выдохнул, перестал пытаться исправить всю пластинку сразу и прошёл по краю постепенно. Когда закончил, на лбу выступил пот. На мерке оставалось небольшое расхождение.

— Это предел? — спросил Вель.

— Сейчас, без подсказки, — да.

— Хорошо. Не доводите до красивого результата ценой потери контроля.

Он снял мерку и некоторое время рассматривал белую полосу. Одна рука держала чашу, другая делала записи, третья осторожно поворачивала образец. Я вдруг подумал, сколько местной мебели казалось неудобной только потому, что я привык к двум рукам и одной стороне собственного лица.

— Каким способом вы отделили край от остальной формы?

Я попытался объяснить. Сначала теми словами, которыми пользовался Кай, затем собственными. Вель попросил повторить на другом образце, гораздо слабее. После этого предложил сравнить два участка, внешне одинаковых.

Я выбрал тот, который казался менее устойчивым.

— По какому признаку?

— Здесь отклик расходится. Будто держится сразу за несколько… Не знаю, как назвать. Если начну тянуть, они ответят не вместе.

Декан придвинул ко мне лист.

— Нарисуйте.

Рисовал я плохо. Получилась кучка линий, которой пришлось несколько раз поменять смысл, прежде чем она хотя бы приблизилась к тому, что я видел.

Вель развернул лист другой стороной к одной из своих верхних пластин.

— А вот это вы наблюдаете или достраиваете?

Я уже хотел ответить уверенно, но проверил ещё раз.

— Первые две связи вижу. Третью предположил.

— Отметьте её иначе.

На листе появилась пунктирная линия.

— Так лучше.

Вель проверил образец своим способом, нашёл отмеченное место и сделал ещё одну запись. Я почувствовал, что мой странный утренний избыток восприятия может понадобиться кому-то для вполне определённой работы.

— Теперь можете попросить помощи, — сказал декан.

— Кай, как бы ты это показал?

Перед внутренним зрением сложилась аккуратная схема. Я посмотрел на неё и тихо выругался.

— Проблема? — спросил Вель.

— Он нарисовал гораздо лучше.

— Тогда попробуйте объяснить разницу. Красивое изображение тоже можно неправильно понять.

На это ушло больше времени, чем на саму пластинку. Декан спрашивал, откуда взялись границы, какие признаки были измерены, а какие Кай восстановил из своей модели. Дважды выяснилось, что я принимал удобное обозначение за отдельную наблюдаемую вещь.

Кай спокойно подтверждал уточнения. Мне пришлось вслух сказать, что часть уверенности до этого принадлежала ему, а не мне.

Вель отложил лист.

— С такой чувствительностью вам будет легко замечать то, что другие пропускают. И трудно различать наблюдение, ожидание и подсказку. Мы с этим работаем.

Он сказал «работаем» так буднично, что я едва не переспросил. Всё утро я готовился услышать, что со мной либо невозможно заниматься, либо следует срочно заняться чем-нибудь гораздо более подозрительным.

А тут у проблемы уже оказалось место в учебной программе.

Декан подошёл к шкафу. Он почти не повернулся: одна из трёх ног сменила опору, и тело двинулось в нужную сторону. С непривычки казалось, что Вель пошёл боком, хотя для него это, вероятно, ничего не означало.

Из шкафа он достал плоский поднос с невысокими бортиками. Внутри лежала маленькая трёхногая рамка, две чашечки, два грузика и несколько светлых меток.

— Последняя часть. Я объясняю новое, вы пробуете. Это учебный исполнитель. Движение и удержание груза уже настроены. Источник питания в подносе, рабочая область ограничена бортиком. Вам нужно связать получение команды с выбором цели.

Он поставил рамку на середину. Та чуть переступила ногами и замерла.

По сравнению со вчерашним скелетом она выглядела почти домашней.

Вель прикрепил к её верхней части одну из чашечек, положил внутрь грузик и показал две метки.

— Одна означает место приёма. Другая — исходную позицию. Команды пока две: доставить и вернуться. Нельзя выходить за бортик, нельзя продолжать движение при потере цели. Схема остановки уже есть. Её не меняете.

Я кивнул.

— Повторите условия.

Пришлось повторить. На остановке я запнулся, и декан терпеливо пояснил ещё раз.

Сама схема не напоминала ни земную программу, ни знакомый рисунок. У неё были устойчивые связи и места, куда можно было присоединить выбранный отклик. Когда Вель демонстрировал действие, я чувствовал последовательность: сигнал, узнавание метки, выбор направления, движение. Он давал рассмотреть каждую часть отдельно, затем соединял обратно.

Первую команду я передал слишком сильно.

Рамка присела на все три ноги.

— Я её сломал?

— Нет. Она остановилась. Вы попытались управлять всем исполнителем вместо того, чтобы передать условие.

Это я узнавал.

Я ослабил хватку, вернулся к месту соединения и попробовал снова. Рамка поднялась, сделала несколько осторожных шагов и принесла груз к метке.

В животе радостно сжалось. Совершенно несоразмерно результату: я только что заставил маленькую штуку пройти по столу, воспользовавшись почти всем, что заранее подготовил другой человек.

Но она прошла туда, куда я собирался её отправить.

— Верните, — сказал декан.

Я передал вторую команду.

Исполнитель чуть отступил от метки, повернулся и снова подошёл к ней.

Мы оба посмотрели на него.

— Почему? — спросил Вель.

Я ещё раз проверил связку и с неприятной ясностью понял, что две команды указывают на одну цель.

— Я привязал действие к самой метке. А потом поменял смысл команды, не поменяв привязку.

— Исправьте.

Я исправил.

Во второй раз рамка вернулась туда, откуда начала движение. Декан ничего не сказал, только поменял местами метки. Я посмотрел на него.

— Вы специально?

— Совершенно.

Теперь исполнитель пошёл правильно, но остановился перед второй чашечкой, которую Вель незаметно поставил на пути. Я уже собирался обвести его вокруг препятствия, когда декан поднял ладонь.

— Вы снова ведёте его сами. Задание — изменить условие работы так, чтобы он справился и без вашей непрерывной руки.

Тут мне стало по-настоящему интересно.

Мы разобрали, что он умеет замечать, а чего не различает. Я предложил слишком общее «обходить всё». Вель поставил перед рамкой кольцо, через которое та могла бы свободно пройти, и спросил, считать ли его преградой. Потом положил тонкую пластину, поднятую над поверхностью. Потом убрал половину пути.

На каждом новом примере мой удобный ответ становился менее удобным.

— Тогда сначала проверка опоры, — сказал я. — Потом свободного места. Если не может найти путь в своей области — стоит и подаёт знак.

— Какой?

— Любой заметный.

Вель замер.

Я успел представить, насколько разные представления о заметности могут быть у орэма, дракониды и меня.

— Световой. Вот здесь. И короткий звук. Если это возможно.

— Возможно. Выберите из готовых откликов.

Я выбрал негромкий щелчок. Декан предложил послушать ещё раз, потом показал, как он прозвучит у другого края кабинета. Пришлось взять чуть громче.

После нескольких проб рамка добралась до цели, вернулась и остановилась там, где кончалась опора. На верхней перекладине мигнула точка. Раздался щелчок.

Я улыбнулся раньше, чем посмотрел на декана.

— Теперь ещё одно условие, — сказал он. — Представьте, что приказ «подойди сюда» отдал я. К чему вы привяжете «сюда»?

Я едва не показал на ближайшую руку, которой он всё это время обозначал действия.

Потом посмотрел на третью руку, работавшую у дальней стороны стола, и на верхние пластины, обращённые сразу в несколько сторон.

— Сначала уточню, куда именно вам удобно принять груз.

Вель медленно опустил ладонь.

— А если это человек?

— Тоже уточню.

— Хорошо.

Он убрал метки. Рамка осталась на месте и послушно щёлкнула. Я не удержался и погладил её по верхней перекладине.

— Она этого не чувствует, — заметил декан.

— Я знаю.

— Тогда продолжайте.

Я поднял на него глаза. Нижняя складка между пластинами чуть изменила цвет. Возможно, орэмы так улыбались. Возможно, он просто дышал. Я решил не портить момент проверкой.

Вель отключил поднос и отодвинул его в сторону.

— Впечатления?

— Я думал, будет проще.

— После того как вы увидели, как делаю я?

— Да.

— Это обычное начало обучения.

Я посмотрел на маленького исполнителя.

— А потом можно сделать так, чтобы он сам разбирался с новой задачей?

— Можно расширять распознавание, набор действий и способы запроса. Можно строить системы, которые меняют собственные модели. Для этого понадобятся математика, логика, теория смыслов и понимание материала, в котором они работают. Иногда ещё анатомия и химия. Зависит от того, что вы собираетесь создавать.

— А такие, как Кай?

На этот раз декан помолчал.

— Я пока не знаю, что именно представляет собой Кай. Внешние признаки не дают права обещать вам повторение его устройства. Но научиться понимать часть его работы вы сможете. И, надеюсь, научитесь задавать вопросы точнее, чем сейчас.

— А если он не захочет отвечать?

— Тогда это тоже будет частью вашей задачи. Не всякий вопрос решается доступом к внутренностям.

Я почувствовал, как Кай собрал внимание. Он ничего не сказал.

Вель вернулся к записи. Несколько строк переместились по пластине, и внизу появился университетский знак.

— Я готов принять вас на первый цикл факультета конструктов и смысловой связи. С обязательной подготовкой по математике, графической записи и местным мерам. На практику допускаетесь в учебных пределах, которые назначит преподаватель. Необычная чувствительность не отменяет их.

Я ждал ещё одного условия. Какого-нибудь большого, неприятного, о котором не говорили до этого момента.

Декан посмотрел на меня всем своим непонятным венцом.

— Вы собираетесь ответить?

— Да. То есть я согласен. Спасибо.

— Теперь обсудим, с чем именно согласны. Первый цикл обычно занимает три года. У вас есть пробелы, но есть и опыт, который можно зачесть. Окончательный набор занятий определим после первых практик.

Три года.

На этот раз я сумел не испугаться числа раньше, чем вспомнил, где нахожусь.

— На Земле? — мысленно спросил я.

— При прежнем соотношении — немного больше суток, — ответил Кай. — Но для тебя это будут три года.

Именно это я уже успел понять.

Вель ждал, не вмешиваясь в молчание.

— Я могу уехать раньше? — спросил я.

— Можете прервать обучение или взять перерыв. Пройденное останется в записи. Программа существует, чтобы вы знали, чему и сколько учитесь. Удерживать вас в корпусе до конца третьего года мы не собираемся.

— Финансовые условия?

Он передал мне другой лист.

Место с покрытием базовых расходов. Общежитие, учебные материалы установленного объёма, питание. Обязательная практика в университетских мастерских; за пределами учебных часов — отдельно оплачиваемая работа по желанию и допуску. Поломки разбирает комиссия, а не тот, кто громче требует денег. Собственные проекты требуют отдельной заявки.

Я прочитал дважды. Кай помог разобрать несколько местных определений, не пытаясь заменить их приблизительными земными аналогами.

— Почему мне предлагают покрытие? — спросил я.

— Потому что вы показали способности, которые имеет смысл развивать, и смогли остановиться там, где не понимали достаточно. Такие места ограничены. Ваш результат позволяет выделить одно из них.

Он не обещал, что дальше будет легко, и я был доволен уже тем, что он не делал вид, будто мои деньги можно просто достать из другой реальности.

— И ещё, — добавил декан. — Ваше различение связей в образце я хочу проверить отдельно. Если вы согласны, через неделю принесите записи наблюдений по трём учебным материалам. Без изменения структуры. Посмотрим вместе.

— Лично с вами?

— Да. Если из наблюдений получится работа, продолжим индивидуальные занятия. Если нет — выясним, чего пока не хватает.

Вот это почему-то смутило сильнее, чем предложение поступить.

— Я могу плохо описать.

— Уже видел. Поэтому к записям приложите рисунки, образцы и вопросы. Черчение вам тоже назначено не для украшения расписания.

Я осторожно взял протянутую пластину. Пайцза нагрелась, принимая подтверждение.

У меня появился факультет.

И довольно длинный список вещей, которых я не умел.

— Можно ещё вопрос? — спросил я, пока декан не решил, что пора звать следующего.

— Можно.

— Вчера я видел работу с костяным исполнителем. Мне объяснили, что часть занятий берут у целителей. А алхимию тоже можно?

— Можно. Что именно вас интересует?

Я подумал о мягкой пластинке, о соединениях скелетных ног, о вставках в собственной одежде и о том, как мало понимаю в собственном теле.

— Материалы. Почему они меняются. Что можно соединять, что нельзя. И живая ткань, если из неё тоже делают конструкты.

— Для материалов начнёте с общей химии и свойств сред. Для живых систем — с биологии, анатомии и физиологии. Это часть нескольких наших профилей. У целителей сможете взять углублённые курсы, когда будет достаточно основы.

— А посещать весь другой факультет не нужно?

— Вам понадобится хотя бы иногда спать, Тим.

Я кивнул с чувством человека, который эту необходимость недавно вспомнил.

— Дополнительные занятия бывают очными и в записи, — продолжил Вель. — Теорию можно осваивать самостоятельно и обсуждать на консультациях. Практические допуски получают отдельно. Если заинтересуете декана другого факультета, он может предложить собственную программу или взять вас на индивидуальную работу. Но интерес должен оказаться взаимным и выдержать хотя бы несколько занятий.

— То есть сначала показать, что я способен учиться.

— Вы уже начали показывать. Теперь понадобится делать это регулярно.

Он отметил два курса на моей пластине и передал её обратно.

Я прочитал: «Химия веществ и материалов. Вводный практикум». Ниже — «Сравнительные биология и анатомия. Основы строения организма».

Очень знакомые слова. Они почему-то успокаивали меньше, чем название кафедры некромантии.

— Навигация тоже будет? — уточнил я.

— Со второго учебного блока. До неё геометрия, меры, работа с привязками и обязательная подготовка к переходам. Если ваша проблема с возвращением требует отдельного рассмотрения, подайте запрос в маршрутную службу. Обещать решение заранее я не могу.

— Я уже учусь ценить такую формулировку.

Вель слегка наклонил одну из верхних пластин.

— Это полезно и преподавателю.

У двери я оглянулся на рамку. Она стояла в выключенном подносе, чуть склонив верхнюю перекладину. Мне почти захотелось попросить её себе.

Декан проследил за взглядом.

— На первой практике получите учебный набор. До этого ничего не покупайте. Продавцы у нижних ворот умеют определять первокурсника по выражению лица.

Я вышел с твёрдым намерением сегодня вообще ничего не покупать. Судя по всему, первокурсника во мне можно было узнать и без пайцзы.

Лаум всё ещё отдыхал на широкой скамье, подобрав ноги под корпус. На этот раз головоломка лежала в закрытой коробке, а обе головы склонились над одной страницей.

— Как? — спросил он.

Я поднял пластину.

— Взяли.

— Поздравляю.

— И назначили учиться почти всему.

— Это обычно входит.

Он убрал книгу, поставил на пол передние ноги, затем задние и плавно поднял корпус над сиденьем. Одна голова уже повернулась к кабинету, другая ещё смотрела на меня. Я придержал ему дверь, и он поблагодарил сразу двумя голосами. Пайцза передала одно слово, но лёгкое раздвоение в звучании осталось.

Внизу моя пайцза сменила гостевой знак на студенческий. Женщина у отдельного стола проверила назначение, вписала меня в группу и выдала расписание. Бумажное — по моей просьбе. Его копия осталась доступна через пластину; я ещё не доверял собственной способности найти нужное в новом интерфейсе, когда буду опаздывать.

Первую строку я перечитал несколько раз.

«Математические основания. Начальный уровень».

Потом шли геометрия, черчение, физика сред, общая теория маны, язык и запись. Ниже располагались введение в управление конструктами, материалы, практика восприятия. На другой стороне начинались выбранные дополнительные занятия.

Я перевернул лист обратно.

— Кай, а ты точно не можешь просто всё это мне объяснить?

— Могу начать.

— Звучит неубедительно.

— Ты спросил про всё.

Я представил собственную голову после одного такого объяснения и аккуратно сложил расписание.

У выхода из корпуса Тарр сидел на низкой стенке. Футляр стоял у ног, книжка лежала открытой на колене. Он увидел меня, вскочил и показал пайцзу.

Я показал свою.

Поздравляли мы друг друга неловко: Тарр протянул одну руку, я выбрал другую, потом мы оба попытались исправиться. В результате получилось что-то среднее между рукопожатием и разбором чужих рукавов.

— С этим тоже будет предмет? — спросил я.

— Если пожаловаться достаточно рано, ещё успеют включить.

У его проекта нашли проблему с материалом крепления. Во влажной среде узел должен был выдерживать меньше, чем он рассчитал. Тарр рассказал это с досадой, но без попытки объяснить, что преподаватель ничего не понял.

— Сам бы я заметил только после установки, — признался он. — Хорошо, что здесь спросили про другой климат.

— А меня заставили нарисовать то, что я вижу.

— И?

— Сразу назначили черчение.

Он протянул руку. Я достал свой лист с тремя связями и пунктиром, который декан разрешил забрать.

Тарр долго смотрел.

— Ты это видел так?

— Нет. Так получилось нарисовать.

Он очень бережно вернул лист.

— Будем заниматься вместе.

В его голосе было достаточно искреннего сочувствия, чтобы я не стал обижаться.

Мы пошли за вещами, а потом — в студенческий дом. Моя новая комната оказалась небольшой, с отдельной кроватью и столом; умывальная и общая гостиная приходились на четыре комнаты. Тарра поселили в другом крыле, где проходы были шире и дверные ручки находились на двух уровнях. Лаум, когда его позже привели, получил комнату с низким широким ложем и столом, у которого было два подвижных пюпитра. Он сразу развернул их под разными углами и остался доволен.

Никто не делал из этого события. Служитель просто сверял телесную схему с планом помещения и иногда уточнял температуру, влажность или то, нужна ли студенту тишина в диапазоне, которого я вообще не слышал.

Я ещё раз понял, насколько много здесь было продумано до моего появления.

Рисса нашла нас у перехода в столовую. На этот раз на ней не было рабочего халата. Тёмная одежда оставляла свободными шею и основание хвоста, на поясе висела небольшая сумка с инструментами. Она оглядела наши пайцзы и довольно кивнула.

— Значит, теперь вас можно просить помочь официально.

— Я знал, что условия не дочитал, — сказал я.

— Там мелкая строка в самом конце. «И не отказывать Риссе».

Тарр вздохнул с таким видом, будто уже обнаруживал подобные строки.

Она коснулась моей пластинки кончиком когтя, разглядывая знак факультета.

— Вель принял?

— Да.

— Он хорошо учит. Только всё время просит объяснить ещё раз. Сначала бесит, потом начинаешь слышать себя.

— Уже начал.

— Быстро. Мне понадобилось дольше.

Она улыбнулась, и я поймал себя на том, что смотрю на неё дольше, чем требует разговор. С близкого расстояния тёмные чешуйки у скул складывались в тонкий рисунок, а в радужке двигалась узкая золотистая полоска. Рисса заметила взгляд.

— Что?

— Пытаюсь привыкнуть.

К чему именно?

Я посмотрел ей в глаза.

— К тому, что мне здесь нравится.

Она чуть приподняла подбородок, потом рассмеялась.

— Осторожнее. Вначале многим нравится.

Тарр кашлянул и решительно пошёл к дверям столовой. Мы двинулись следом.

Внутри пахло десятком незнакомых блюд. Часть столов находилась под навесами с прозрачными стенками; над ними горели обозначения среды. Рисса показала общую зону и объяснила, что за синим знаком подают холоднее, за янтарным — теплее, а белая полоса означает совместимость с несколькими распространёнными типами питания. Всё равно следовало проверять состав.

Кай помог выбрать еду по доступной записи. Я не стал изображать специалиста по продуктам, которых никогда не видел. Взял густое блюдо с мягкими кусочками, хлеб, воду и фрукт, похожий формой на сплющенную грушу.

Рисса выбрала место у тёплой стены. Тарр разложил возле себя приборы так, что я сразу понял преимущество четырёх рук и недостаток обычного стола.

— Вот для этого, — сказал он, перехватив мой взгляд, — мы и строим собственную мебель.

К нам присоединился Лаум. Его приняли на смысловые системы с дополнительным курсом формальной записи. Он поставил два небольших подноса у торца стола, где стояла широкая банкетка, подобрал ноги и опустился на неё. Увидев, что я смотрю на оба обеда, сам пояснил:

— Я могу пробовать два блюда сразу. Было бы обидно взять одинаковые.

Рисса придвинула к нему салфетки. Несколько человек за соседними столами махнули ей. Она ответила, обменялась короткими репликами и вернулась к нашему разговору. Я слушал это многоголосие и всё ещё не мог привыкнуть, что оно понятно.

На Вейране я месяцами разговаривал в основном с Каем. Здесь за неполные два дня уже успел узнать, что Тарр плохо ориентируется по городской схеме, Рисса не любит, когда её работу называют поднятием мёртвых, а Лаум умеет удерживаться от объяснений, даже когда его собеседник явно готов задавать глупости.

Мне хотелось узнать больше.

— Ты откуда? — спросила Рисса, будто услышав эту мысль.

— С Земли.

Она кивнула, не пытаясь изобразить знакомство с названием.

— Большой город?

— Владивосток. У моря.

За моей спиной что-то звякнуло.

— Подожди, — произнёс мужской голос. — Владивосток — который Владивосток?

Я обернулся.

В проходе стоял человек с подносом. Невысокий, широкоплечий, с короткими тёмными волосами и зажившим шрамом над бровью. Смотрел он на меня так, будто я только что назвал пароль, который уже не ожидал услышать.

— У нас, кажется, один, — сказал я.

— Россия? На Тихом океане?

У меня перехватило горло.

— Да.

Он поставил поднос на свободный край стола, не спросив разрешения.

— Лукас. Гамбург, Германия.

Я поднялся слишком быстро и едва не задел скамью коленом.

Мы пожали руки. На этот раз я вообще не подумал, насколько правильно это делаю.

— Тим.

Лукас смотрел на меня и улыбался всё шире. Потом обернулся к столам у окна.

— Майя! Иди сюда!

Женщина, к которой он обратился, подняла голову от тарелки.

— Если опять про деканат, сам иди.

— Он с Земли.

Она замерла.

Потом встала так быстро, что сосед придержал её чашку.

Тарр переводил взгляд с одного на другого. Рисса отложила прибор, а Лаум аккуратно сдвинул подносы, освобождая место.

Я всё ещё стоял и, кажется, впервые после слов о семи годах не мог придумать вообще ни одной подходящей фразы.

Майя остановилась у стола и несколько секунд просто смотрела на меня. Потом спросила:

— Ты давно с Земли?

Я открыл рот, закрыл и неожиданно рассмеялся.

— Это теперь самый сложный вопрос.

— Наш, — уверенно сказал Лукас. — Садись, Май.

Она села рядом с ним. Светлые волосы были собраны на затылке, на рукаве тёмной рубашки виднелось выцветшее пятно. На вид — моя ровесница или немного старше. Майя представилась и назвала свой город — Ресифи, Бразилия.

— Подожди. Ты сейчас говоришь по-португальски?

— А ты — по-русски. Хочешь услышать?

Она указала на нижний знак моей пайцзы. Я коснулся его.

Столовая загудела чужими голосами. Речь Риссы и Тарра снова превратилась в незнакомые звуки. Майя чуть наклонилась ко мне:

— Olá, Tim.

— Hallo, — добавил Лукас.

Я рассмеялся.

— А я уже обрадовался, что вы оба говорите по-русски.

Лукас понял меня — его пайцза продолжала работать — и что-то ответил. Я разобрал только собственное имя, вспомнил о выключенном переводе и поспешно коснулся знака ещё раз.

— Повтори?

— Могу выучить, — сказал он. — Но к концу обеда не обещаю.

Я сел, наконец вспомнив, что всё ещё стою. Лукас подвинулся, освобождая место, и коротко сжал моё плечо.

Владивосток, Гамбург, Ресифи. Дома я вряд ли встретил бы хоть одного из них. Здесь хотелось расспросить обо всём сразу, даже о вещах, которые раньше показались бы скучными.

— Извините, — сказала Майя остальным. — Мы давно не встречали никого с Земли.

— Уже заметно, — отозвалась Рисса.

Тарр представил всех по очереди. С Лаумом Лукас на мгновение замялся, выбирая руку. Веред сам протянул ближайшую свободную ладонь, а другой рукой успел отодвинуть чашку от края.

Я слушал имена и пытался привыкнуть к тому, что они сидят здесь вместе. Рядом были немец, бразильянка, человек с четырьмя руками, женщина с хвостом и Лаум, успевавший следить за обоими концами стола. Над столами носился маленький служебный конструкт с пустыми стаканами.

У меня закончились способы считать происходящее отдельными странностями.

Майя училась на алхимии и брала занятия у целителей. Лукас выбрал городскую инфраструктуру, а потом добавил артефакторику. До Орт-Каллема он работал с промышленным оборудованием и теперь с мрачным удовольствием узнавал старые неисправности в новых устройствах.

— Самое обидное, — объяснил он, — когда всё светится, висит в воздухе и управляется мыслью, а не работает потому, что контакт плохой.

Тарр мгновенно оживился. Через минуту они уже обсуждали его мостовой узел, климат и то, чем отличается расчётный запас от надежды, что никто тяжёлый не придёт.

Рисса спросила у Майи про практикум по органическим составам. Та скривилась.

— Сегодня всё получилось.

— По лицу не скажешь.

— Сегодня. А вчера я получила очень стойкое объяснение того, почему нужно проверять чистоту посуды.

Она показала пятно на рукаве.

— Не смывается?

— Преподаватель считает, что это полезное свойство учебного результата.

Я ел остывшее блюдо и впервые почти не следил за собой. Еда попадала в рот, пальцы держали прибор, никто не требовал оценить контур собственной челюсти. Я даже не сразу заметил, что Кай давно молчит.

— Ты здесь? — спросил я мысленно.

— Здесь.

— Почему ничего не говоришь?

— Ты разговариваешь с людьми.

Я посмотрел на Тарра, который в этот момент показывал Лукасу крепление сразу двумя руками, а третьей придерживал чашку.

— В широком смысле, — добавил Кай.

После обеда компания начала расходиться. Риссу ждали в лаборатории; она забрала Тарра посмотреть на новый материал для его узла. Лаум собирался на вводную консультацию и спросил, где нас искать вечером. Я назвал студенческий дом, потом номер комнаты. Он повторил его, чтобы не перепутать.

— А то в прошлый раз пришёл к человеку, который решил, что я сосед, и начал двигать мебель, — пояснил он. — Было неловко уходить.

Мы договорились встретиться в общей гостиной.

Рисса, уходя, легко коснулась моего предплечья.

— До завтра, Тим. И не покупай учебного исполнителя у нижних ворот.

— Меня уже предупредили.

— Хорошо. Значит, завтра будет меньше работы.

Майя проводила её взглядом, потом посмотрела на меня с едва заметной улыбкой. Я сделал вид, что очень занят складыванием расписания.

Когда мы остались втроём, Лукас предложил пройти в сад за библиотекой. Там было тише и не нужно было держать поднос на коленях, пока задаёшь вопросы, на которые не отвечают одной фразой.

Мы нашли скамью под широким навесом. По его краю стекала вода; дождя не было, и я решил пока не выяснять, откуда она берётся. Майя села напротив, Лукас устроился сбоку. Оба ждали.

— У вас тоже есть помощники? — спросил я наконец.

Лукас перестал вертеть пайцзу.

— Есть. У меня Ост.

— Эхо, — сказала Майя. — У тебя?

— Кай.

Я помолчал, потом произнёс тише:

— ИМИР.

Они оба кивнули.

Я ожидал, что после этого станет проще, но вопросов оказалось слишком много. Они толкались, мешали друг другу, цепляли Матео, Вейран, первую ночь в квартире, чужую войну и семь лет, которые для меня прошли почти без памяти.

Майя заметила это раньше Лукаса.

— Давай по порядку. Ты вчера пришёл?

— Да.

— Сам открыл?

— Пытался попасть на Землю. Получилось сюда.

Лукас закрыл лицо ладонью.

— Третий.

— Ты тоже?

— Я выбирался из места, где закончилась земля. В буквальном смысле. Впереди начиналось что-то, на что Ост очень не советовал наступать. Нужна была устойчивая точка с людьми и помощью. Он предложил несколько слабых откликов. Я удержал самый уверенный и оказался на приёмной площадке.

— А домой?

— Домой привязка не удержалась.

Майя положила ладони на колени.

— Я искала место, где можно безопасно продолжить настройку. Эхо нашла в своём архиве обозначение учебного узла. Мы вообще не знали, что он ещё действует. Получилось не то место, которое я представляла, но место оказалось хорошим.

Я вспомнил ДВФУ, собственную спешку и то, как уверенно отозвался чужой маршрут.

— Почему все сюда?

— Мы проверяли, — сказал Лукас. — В доступных нам старых обозначениях совпало несколько учебных узлов. У этого есть действующая сеть и понятный приём. Но за всех остальных мы не знаем.

— И это не значит, что модули специально решили нас собрать, — добавила Майя. — Мы пока знаем только, что здесь встретились. Эхо очень любит напоминать мне о разнице.

Я кивнул. Впервые за долгое время кто-то другой говорил то, что обычно приходилось выслушивать только мне.

Лукас учился здесь год и восемь месяцев, если переводить срок в привычные земные меры. Майя — немного больше двух лет. Оба сначала собирались задержаться на несколько дней, выяснить, как вернуться, и уйти.

— Потом я увидела лабораторию, — сказала Майя. — И поняла, что не хочу уходить, пока не разберусь хотя бы в части того, что там делают.

— Ты же с Земли недолго отсутствуешь.

— Пока да. Но я сама здесь два года. К этому не сразу привыкаешь.

Лукас посмотрел на мокрый край навеса.

— Первые месяцы мне казалось, что я пользуюсь каким-то нечестным отпуском. Дома часы идут, здесь можно учиться сколько успеешь. А потом заметил, что уже не помню голос некоторых знакомых без усилия. Для них ничего не изменилось. Для меня — изменилось.

Я опустил взгляд на свои руки.

— Я семь лет был в адаптации.

Майя медленно выдохнула.

Лукас перестал качать ногой.

Я рассказал ровно столько, сколько мог рассказать без чужих тайн: низкий ИР, перегрузки, необходимость перестройки, обещанный срок и то, что получилось. Название Вейрана оставил при себе. Про его память и нхаалов говорить не стал. Это уже была бы история, которую нельзя передать между двумя вопросами о проживании.

— Поэтому глаза? — спросила Майя.

— И не только.

Она кивнула, не пытаясь превратить меня в образец для своей кафедры.

— Ты сейчас как?

Я хотел ответить привычное «нормально», но посмотрел на них и передумал.

— Вчера было страшно. Сегодня уже меньше.

Лукас тихо хмыкнул.

— Тогда первый день удался.

Мы немного помолчали. Из-за стены библиотеки доносился смех. Кто-то внизу у дорожки упрашивал маленького грузового конструкта принять ящик другой стороной. Конструкт терпеливо повторял что-то про размеры.

— На Землю отсюда вообще можно? — спросил я.

— У меня пока нет маршрута, за который я готова отвечать, — сказала Майя. — Есть направление и несколько проверенных частей привязки. Я работаю с навигатором. Он не обещает безопасного выхода, пока не проверим остальное.

— Ост тоже против пробовать наугад, — добавил Лукас. — Но я уже сам решил доучиться. Здесь можно получить то, за чем на Земле просто не к кому пойти.

Я рассказал о своём поступлении, трёх годах и факультете конструктов.

Майя одобрительно кивнула.

— Для тебя похоже на разумный выбор.

— Ты меня знаешь полчаса.

— Зато ты уже трижды спросил, как устроены чужие помощники.

Я не нашёл, что возразить.

Потом мы начали сравнивать программы. Лукас оживился на черчении и предложил помочь. Майя предупредила про вводную химию: знакомые слова иногда прикрывали местные способы измерения, и торопиться с земным ответом не стоило.

— На первом занятии я решила, что всё знаю, — призналась она. — Преподаватель не стал спорить. Просто попросил повторить результат в другой среде.

— Получилось?

— Получилось надолго заинтересоваться предметом.

Она говорила об этом с такой спокойной радостью, что я впервые смог представить три года без ощущения, будто меня приговорили к отсутствию.

Лукас достал из сумки небольшой плоский предмет.

Телефон.

Обычный земной телефон с треснувшим углом экрана, в потёртом чехле. Я уставился на него почти так же, как вчера на ходячие кости.

— Работает?

— Сейчас — да. С питанием пришлось повозиться. Связи, понятно, нет.

Он включил экран. На нём появилась фотография зимнего двора. Снег, несколько машин, женщина у подъезда, ребёнок в нелепо большом капюшоне.

— Сестра с племянником, — сказал Лукас. — Снимал незадолго до всего этого.

Я взял телефон осторожнее, чем пластинку на экзамене.

Снег выглядел настоящим до боли. Даже серый след от колёс у бордюра показался красивым.

— У тебя случайно нет фотографий животных? — спросил я.

— Есть сохранённые картинки. Племяннику книжку собирал. А что?

— Хочу показать Тарру лису. Я пытался объяснить, на кого он похож.

Майя прикрыла рот ладонью.

Лукас долго смотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Скажи мне, когда будешь показывать. Я хочу присутствовать.

Я вернул телефон и вдруг понял, что мне больше не нужно держать весь земной мир в одиночку. Кто-то ещё помнил, как выглядит мокрый асфальт, что такое лифт с заедающей кнопкой и как трудно вспомнить выученное, когда до тебя доходит очередь отвечать на экзамене.

Это ничего не решало с возвращением. Но дышать стало легче.

* * *

К вечеру мы собрались в общей гостиной моего студенческого крыла. Тарр принёс чертёж, Лаум — свою коробку с кольцами. Для него мы отодвинули от стола два кресла и развернули широкую банкетку. Рисса задерживалась в лаборатории и передала через Майю, чтобы мы не начинали спорить о живых конструктах без неё. Лукас поставил на стол маленький светильник, потому что местный общий свет оказался неудобен для чтения земного экрана.

Я показал Тарру лису.

Он рассмотрел снимок, увеличил морду, долго молчал и наконец спросил:

— И вы держите их дома?

— Иногда. Обычно нет.

— Разумно. Рук нет, одежду носить неудобно. В быту, наверное, тяжело.

Лукас отвернулся к окну.

Лаум попросил показать других животных и застрял на осьминоге. Мы объясняли, где у него что, а я поймал себя на том, что впервые за весь день оказался в разговоре, где способен уверенно ответить хотя бы на часть вопросов без Кая.

Потом телефон убрали, разложили расписания и обнаружили общие занятия. Мы с Тарром попадали в одну группу по геометрии. С Лаумом — на введение в смысловые структуры. У Майи были записи вводного практикума, которые она обещала помочь найти в библиотеке, а Лукас знал преподавателя общей навигации и советовал не опаздывать к нему на первое занятие.

— Он указывает точное место сбора, — пояснил он. — Потом считает, что ты уже начал учиться туда попадать.

Тарр с подозрением посмотрел на свой план корпусов.

Когда Тарр и Лаум разошлись, Майя задержалась помочь мне разобраться с учебной пластиной. Вель прислал задание к трём образцам: описать отклик, указать условия, отделить видимое от предполагаемого. Сами образцы должны были выдать утром; пока в записи были их обозначения и способы безопасного осмотра. Лукас уже встал, но продолжал листать моё расписание.

Я открыл один из приложенных рисунков.

На нём был простой контур хранения. К двум линиям подходила третья, обрывавшаяся у границы. Подпись поясняла, что при потере основного питания следует сохранить выбранное состояние до прихода оператора.

— Знакомо, — сказал Лукас, заглянув через плечо.

Он сел обратно. Майя придвинула стул.

Мы стали обсуждать, что именно здесь считается выбранным состоянием. Я предложил спросить у Кая, потом остановился.

— Давайте каждый у своего. Одинаковый вопрос: что нужно выяснить прежде, чем менять эту схему?

Несколько секунд мы молчали.

Кай ответил первым — только мне:

— По рисунку недостаточно данных. Нужно знать, что защищает контур и кто может менять условия. Запроси описание объекта.

Я пересказал.

Лукас нахмурился.

— Ост сказал сначала проверить, не проходит ли через этот контур поддержка носителя. Если проходит, менять порядок сохранения нельзя до независимой проверки.

— А Эхо предложила вначале сделать полную копию записи, — сказала Майя. — Вместе с тем, что выглядит несущественным. И не заменять исходник исправленной версией.

Мы посмотрели друг на друга.

— Все правы? — спросил я.

— Вроде бы, — сказал Лукас. — Только спросили мы одно.

Майя снова взглянула на рисунок.

— У меня она почти всегда начинает с сохранения сведений. Я думала, это потому, что мы много работаем с составами. Потеряешь запись — не повторишь результат.

— А Ост всё проверяет через то, что будет со мной, — отозвался Лукас. — Даже когда я спрашиваю про чужую установку.

Я прислушался к Каю.

— Не спеши делать вывод о причинах, — сказал он. — Различаться могут и данные, и приоритеты.

Я повторил это вслух. Майя кивнула.

— Значит, будем сравнивать на одинаковых задачах. Без вмешательства, просто ответы и объяснения.

Она нашла чистый лист и написала три имени: Кай, Ост, Эхо.

Рядом оставила место для вопросов.

Я подвинул к себе лист и записал вопрос так, как мы его задали. Получилось три столбца ответов. Лукас попросил дописать, что Ост говорил именно о порядке сохранения, а Майя ещё раз уточнила у Эхо формулировку. Мы спорили над несколькими словами, пока запись не устроила всех троих.

Лукас постучал пальцем по краю листа.

— Только завтра. У меня в первой половине дня расчёт нагрузок. Если не высплюсь, Ост опять окажется прав раньше меня.

Майя собрала вещи. На пороге она обернулась:

— Тим, если ночью начнёшь думать, что всё это тебе показалось, приходи. Я в соседнем корпусе. Номер оставила на пластине.

Я поблагодарил её. Они ушли, и в гостиной стало тихо.

Я ещё немного посидел над листом с тремя именами. Потом сложил его, убрал в блокнот и вернулся в комнату.

За окном светились переходы. По одному из них шла пара студентов: высокий силуэт с раскрытым воротом и низкая широкая фигура, передвигавшаяся на нескольких опорах. Внизу кто-то смеялся. В соседней комнате возились с мебелью; судя по звукам, её устройство не всем нравилось одинаково.

Я положил расписание на стол, пайцзу — рядом с подушкой. На кровати уже лежали выданные принадлежности: линейка, несколько листов, тонкий инструмент для письма и простая учебная пластина.

— Ну что, — сказал я, — будем учиться.

— Будем.

— Ты тоже?

Кай ответил не сразу.

— Похоже, да.

Я погасил свет и лёг. Завтра предстояло найти нужную аудиторию, получить образцы, не опоздать на первую консультацию и разобраться с тем, почему две проекции могут так убедительно изображать три разных вещи.

А ещё — увидеть людей, с которыми уже договорился встретиться.

Я подумал об этом, улыбнулся в темноте и впервые за долгое время уснул без последней проверки пути отхода.

Глава 3

— Чертежи передайте соседу. Образцы пока спрячьте.

Я убрал под стол деревянную скобу — небольшое крепление для полки. Плоское основание, стенка под прямым углом и короткий выступ справа. Вещь, которую, как мне казалось, трудно понять неправильно.

— Подсказывать нельзя, — добавил мастер Нерет.

Тарр медленно убрал две нижние руки со стола.

— Я ещё ничего не сделал.

— Зато я уже предупредил.

Вельр вздохнул и придвинул мне свой лист.

Первое занятие по геометрии оказалось неожиданно практическим. Каждый получил деревянный образец, нарисовал его и теперь должен был сделать копию чужого — только по чертежу. Для копий выдали белые бруски и подложки с готовым формующим заклинанием. Представляешь форму, подаёшь немного маны, и мягкий материал принимает нужный вид.

По крайней мере, у Нерета получилось именно так.

Преподаватель переступал между столами на пяти толстых корнях. Одной из двух подвижных ветвей он придерживал доску. Из-под ремня сумки торчал маленький зелёный лист; временами Нерет освобождал его, но ремень снова сползал.

На рисунке Тарра были три вида, размеры и стрелка, показывающая, откуда смотреть. Мне достался ступенчатый брусок с пазом. Я нашёл незнакомые обозначения в выданной книжке, собрал форму в голове и коснулся знака на подложке.

Белый материал вытянулся, осел, образовал ступени. Я убрал руку.

Получилось. Только паз вышел глубже, чем следовало. Со второй попытки я исправил и его.

У соседнего стола велария и серафима смотрели на предмет, который получился между ними.

— У меня была чашка, — сказала серафима.

— Я сделала по твоему рисунку.

— А ручка где?

— Так с другой стороны же нарисована.

Серафима повернула предмет. Ручка обнаружилась внутри.

Тарр тихо фыркнул. Через минуту мы достали наши образцы, и смеяться ему расхотелось.

Я поставил обе скобы стенками от себя. У деревянной выступ торчал справа. У сделанной Тарром — слева.

— Хорошо, — сказал он. — Получилась пара.

— Они должны были быть одинаковыми.

— Тогда плохо.

Я повернул белую скобу. Выступ оказался справа, зато стенка теперь стояла спереди.

Нерет заглянул через плечо.

— Покажите рисунок.

Тарр подвинул лист.

— Откуда здесь смотрели?

Я указал на свою сторону стола. Тарр — на противоположную.

— Теперь договоритесь на бумаге, — сказал преподаватель и пошёл дальше.

Пришлось добавить стрелку и вид сверху. Я прекрасно знал, как выглядит скоба, и потому не заметил, сколько оставил недорисованным. Тарр обошёлся тем, что получил.

По новому чертежу детали совпали.

— У меня с мостом было наоборот, — признался вельр, возвращая белую скобу на подложку. — Нарисовал правильно, а собрал по памяти.

— И как?

— Пока без груза — прекрасно.

— Потом переделал?

— Потом сначала объяснял матери, зачем мне ещё денег.

Я засмеялся.

На выходе мы забрали сумки. В моей лежала коробка с тремя материалами для задания Веля: её выдали перед уроком. Разобрать их предстояло за неделю. А сейчас по расписанию начиналась первая консультация в учебной мастерской.

Я спросил Тарра, далеко ли идти.

— Нет. Если знаешь куда.

Мы оба развернули планы.

* * *

В мастерской пахло деревом и прогретой пылью. Столы были разной высоты, возле окна вместо стульев стояли широкие лежанки. На одной устроился Лаум, подобрав четыре ноги под общий корпус. Одна его голова смотрела в книжку, другая повернулась к нам.

— Здесь свободно.

Он убрал футляр, и я поставил рядом свою коробку.

— Что сегодня делаем?

Лаум показал на доску.

«Основы магической практики».

Под надписью кто-то приписал мелко: «Или почему больше — не всегда лучше». Последние слова были зачёркнуты, но прочитать их ещё удавалось.

Занятие вела женщина с короткими тёмными волосами и двумя полосками чешуи за ушами. Она представилась Сенной, проверила наши имена и попросила убрать лишнее со столов.

— Кто уже умеет пользоваться магией?

Руки подняли почти все.

— Хорошо. Переучивать с самого начала никого не собираюсь. Но вы приехали из разных мест, учились по-разному, а некоторые вообще учились сами. Мне нужно посмотреть, с чем вы пришли. Сегодня — почувствовать, нагреть, передвинуть. И остановить, когда попрошу.

Я поставил коробку под стол.

Вместо неё Сенна выдала мне чашку с водой, гладкий камешек и блюдо с песком. По крайней мере, всё это я узнавал без помощи Кая.

— Сначала согрейте воду. Так, чтобы чашку было приятно держать в ладонях. До кипения не доводим.

Тарр поднял верхнюю руку.

— Руками можно проверить?

— Можно. Именно руками. Пить из учебных чашек не надо.

Она поставила у стены коробку для мусора.

— Остатки после занятий сдаём сюда. В раковину ничего не смываем. Вчера один уже попробовал. Потом до вечера отмывал потолок.

В дальней части мастерской кто-то старательно закашлялся.

Сенна не посмотрела в ту сторону.

Прежде чем греть воду, я прислушался к собственным ощущениям. Сначала услышал скрип пера у Лаума, шаги в коридоре и гул за стеной. Потом удалось оставить шум в стороне.

Знакомое действие требовало меньше усилий, чем я ожидал. Я ещё не привык к тому, насколько ясно теперь чувствовал предметы.

«Кай, а какой здесь вообще уровень ИР?»

«Сейчас — три целых девяносто шесть сотых. Обычный фон этого мира примерно четыре по нашей шкале. Я сопоставил местные сведения со своими замерами».

«Почему ты раньше не сказал?»

«Ты спрашивал, где будешь ночевать и как поступить».

«Можно было между делом».

«Теперь спрашиваешь».

Я помолчал.

«И насколько здесь легче работать, чем на Земле?»

«Напрямую это не пересчитать. К тому же изменился ты сам. Привычное действие может получиться сильнее, чем ожидаешь. Начни с малого».

Я вернулся к воде. Ничего нового придумывать не требовалось: дать немного тепла, удержать его, прекратить. Через несколько секунд холод ушёл. Я обхватил чашку ладонями и остановился.

Сенна подошла, проверила воду.

— Хорошо. Как нагревал?

Я рассказал. Она выслушала, уточнила пару слов и кивнула.

— Для первого раза достаточно. Потом покажу тебе короткую формулу — с ней проще держать одинаковое тепло.

У Тарра вода никак не хотела нагреваться. Он смотрел на неё с таким укором, будто они уже договорились, а она передумала.

— Ты чашку греешь, — заметила Сенна.

— Она тоже холодная.

— Уже нет. А вода пока да.

Тарр осторожно перехватил чашку другой рукой.

Лаум справился быстро. Потом отвлёкся на наши разговоры, и над его водой поднялся пар.

— Лаум.

— Вижу.

— Тогда прекращай греть.

Обе его головы повернулись к чашке.

— Упс.

Следом мы поднимали камешки над песком. Высоко не требовалось: оторвать от поверхности, подержать и плавно опустить.

Камень послушно поднялся на высоту пальца. Я удержал его, сдвинул немного вправо и вернул обратно. Всё выходило легче, чем я ожидал.

Сенна остановилась рядом.

— А теперь посмотри на меня.

Я поднял глаза. Камень просел.

— Как тебя зовут?

— Тим.

Камень дёрнулся вверх. Я снова посмотрел на него.

— На меня, — напомнила Сенна. — Камень оставь там, где он был.

Я удержал его, но отвечать и следить за положением одновременно оказалось неудобно. Под конец он всё-таки упал в песок.

— Ещё раз. И не пытайся поддерживать его сильнее каждый раз, когда отвлекаешься.

Вторая попытка вышла лучше. Камень слегка покачивался, зато остался на месте, пока я называл факультет и рассказывал, откуда пришёл на занятие. По команде я опустил его на песок.

— Вот так. Это упражнение будешь повторять. Знакомые действия должны получаться и во время разговора.

Она пошла дальше. У соседнего стола камень лёг на песок вместе с небольшим облачком пыли. Тарр чихнул и возмущённо прижал уши.

Я потянулся за своим камешком. Маленький, круглый. Когда-то мне приходилось удерживать вещи куда тяжелее — и в обстоятельствах, где никто не давал второй попытки. А тут хватило обычного вопроса.

«Я стал хуже справляться?»

«Нет. Тогда ты следил только за действием. Сейчас учишься делать его без постоянного надзора. К тому же сила изменилась, а привычки остались прежними».

«Покажи мои параметры. Раньше ты иногда показывал».

«Дай закончить проверку».

Я сел ровнее. Тарр покосился на меня.

— Устал?

— Разбираюсь, сколько мне теперь положено сил.

— Если окажется лишнее, мне немного надо.

Он осторожно поставил чашку на стол.

Перед глазами развернулась знакомая таблица.

[ПАРАМЕТРЫ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ]

[СРАВНЕНИЕ С ПОСЛЕДНЕЙ ПОЛНОЙ ОЦЕНКОЙ ДО ДЛИТЕЛЬНОЙ АДАПТАЦИИ]

Концентрация: 9 → 11.

Восприятие: 9 → 15.

Устойчивость восприятия: 8 → 12.

Воля: 8 → 8.

Контур управления: 6 → 7.

Согласование с ИР: 7 → 14.

Физическая сила: 7 → 13.

Выносливость: 9 → 15.

Координация: 8 → 10.

Реакция: 8 → 12.

Восстановление: 8 → 14.

Физиологическая адаптация: устойчивая.

Работа в местной среде: допустима без постоянной коррекции.

Верхняя безопасная граница нагрузки после пробуждения: требует уточнения.

Я перечитал строку с волей.

«Семь лет, а здесь ничего?»

«Ты спал».

«Мог бы прибавить за выдержку».

«Ты не выбирал, когда проснуться».

Я вернулся к остальным строкам. Пятнадцать рядом с прежней девяткой выглядело внушительно.

«Двенадцать ведь было человеческим эталоном?»

«Условным да. Но и тебя теперь нельзя назвать человеком в узком смысле. И это оценки, а не множители: четырнадцать не означает ровно вдвое больше семи».

«Согласование прибавило семь пунктов, а управление — всего один?.

«Тело менялось все эти годы. Навыки сами не появились. Ты стал сильнее, но ещё привыкаешь к этому».

Я посмотрел на камешек. Он по-прежнему лежал там, куда я его опустил, и никаких впечатляющих чисел на себе не носил.

«До атлантов далеко?»

«По состоянию тела ты приблизился к нижнему подростковому уровню. По обучению — пока нет».

«То есть меня вовремя отправили учиться».

«Да».

Таблица свернулась.

Я снова поднял камень. На этот раз не следил за каждой мелочью, а постарался запомнить само ощущение: сколько достаточно, чтобы он просто висел. Тарр спросил что-то про столовую. Я ответил. Камень качнулся, но остался в воздухе.

В конце занятия Сенна вернулась к заданиям, которые мы принесли с собой. Посмотрела запись Веля, открыла мою коробку и показала, какие способы осмотра здесь разрешены.

— Сегодня можете только рассмотреть. К остальному вернёмся, когда освоитесь. Времени до встречи у тебя хватает.

Я уже хотел поспешить с вопросами, но она подвинула ко мне блюдо с песком.

— Камень ещё раз. Посмотрим, как опускаешь.

Я опустил. Тихо, без облака пыли.

Тарр, проходивший мимо, одобрительно кивнул.

— Так значительно лучше.

Песчинки у него на усах ещё оставались.

* * *

На следующий день у нас была сравнительная биология. Перед входом Тарр поинтересовался, будут ли там опять что-нибудь нагревать.

— Надеюсь, не нас, — сказал я.

Нас рассадили по двое. Рядом со мной оказалась сильванка с гладкой серой корой и медными листьями в нижней части кроны. Она опустила кончики двух корней в чашу с влажным песком и придвинула учебник.

— Сухо, — пояснила она, заметив мой взгляд.

— Понятно.

Она посмотрела на принесённую мной кружку с ароматным напитком.

— Ты тоже запасся.

Я улыбнулся.

— Совмещаю приятное с полезным. Пью и учусь греть воду, не отвлекаясь от разговора. Хочешь?

— Нет, спасибо.

Преподавательница поставила перед нами прозрачную модель короткой толстой шеи. По её бокам проходили узкие щели. При каждом движении внутри разгорались и гасли голубые полосы.

— Кто-нибудь видел такой народ?

Поднялось несколько рук. Моя соседка кивнула.

— Остальные — посмотрите внимательно. Что вас настораживает?

Парень у окна указал на самую широкую щель.

— Рана?

— Дыхательное отверстие. Закроете — задохнётся.

Он опустил руку.

Преподавательница коснулась модели, и одна из щелей сомкнулась. Голубые полосы начали тускнеть. Когда она открыла её снова, цвет вернулся.

Всё было видно сразу. Я невольно потёр собственную шею.

Дальше нам показали ещё несколько дыхательных органов. Что-то напоминало лёгкие, что-то — сложенные веера. У одного вида воздух проходил через отверстия в боках корпуса. Моя соседка спокойно делала записи. Я пытался не запутаться уже в третьем рисунке.

— На первых занятиях, — сказала преподавательница, — учимся узнавать обычное строение. К болезням и лечению перейдём позже. Угадывать по сходству с собой не советую.

Тарр через проход поднял руку.

— А если очень похоже?

— Тем более проверь.

«Кай, а ты бы отличил это отверстие от раны?»

«По тому, как оно работает, — да. Но ты посмотрел только снаружи».

«А внутри ты всё понимаешь?»

«У незнакомого организма — не всё. Я могу показать, что вижу, и предложить объяснение. Иногда нам придётся спросить того, кто лечит этот вид».

Я вернулся к рисунку. За время, пока я спал, моё тело изменилось сильнее, чем я привык об этом думать. Кай помог мне выжить. Но объяснить своими словами, что именно со мной произошло, я пока не смог бы.

После занятия я отправился к Риссе.

Нашёл её по стуку рассыпавшихся по полу шариков.

За открытой дверью стоял скелет небольшого четвероногого животного. В зубах он держал ручку чашки. Чашка уцелела, зато деревянные шарики, которые в ней лежали, раскатились по полу.

— Прогресс, — сказала Рисса.

— Это уже прогресс?

— Вчера он разбил чашку.

Она сидела на высоком стуле, пропустив хвост между ножками. Рукава рабочего пальто были закатаны. На стене висели рисунки костей, возле локтя лежала запасная лапа.

Я наклонился собрать шарики. Конструкт тут же шагнул ко мне и едва не наступил на пальцы.

— Стой, — сказала Рисса.

Он замер.

— Он помогает?

— Пытается. Я велела собрать рассыпанное, но ещё не объяснила, что делать, если этим уже кто-то занят.

— А чашку?

— Чашку я велела не выпускать.

Конструкт стоял с поднятой передней лапой. Ручку он держал намертво.

Рисса вздохнула, забрала посуду и оставила его у стены. Шарики мы собрали сами.

— Как биология? — спросила она.

— Теперь я не стану сразу зашивать всё, что похоже на дыру.

— Хорошее начало.

Я показал на скелет.

— Ты говорила, что занималась у целителей. Ради этого?

— Сначала да. Хотелось понимать, как устроено движение. Прошла два курса. Но оживить кости и вылечить животное — разные задачи.

Она согнула запасную лапу. Между костями поблёскивали тонкие кольца креплений.

— Здесь я могу заменить сустав, если плохо работает. С живым телом так просто не выйдет.

Я взял протянутую деталь. Она оказалась лёгкой и сухой.

— А отдельно у декана целителей заниматься можно?

— Иногда он берёт. Смотря зачем тебе.

— Хочу разобраться с живым телом. В первую очередь со своим.

Рисса перестала перебирать шарики.

— Что-то беспокоит?

— Скорее наоборот. Слишком многое теперь получается легко. Я понимаю, что изменился, но не очень понимаю как. И хотел бы уметь помочь кому-то ещё, если понадобится.

Она посмотрела на меня внимательно, без прежней улыбки.

— Тогда напиши ему. Укажи, что уже умеешь, что хочешь изучать. Приложи расписание.

— Расписание обязательно?

— Он однажды отказал студенту, который собирался спать через день. Не помогло даже обещание спать быстро.

Я усмехнулся.

Рисса забрала у меня лапу, отложила её и снова позвала конструкт. На этот раз в чашке лежало всего три шарика.

Мы проводили его взглядами. Он переступил неровность на полу, аккуратно донёс чашку до соседнего стола и встал.

— Ну вот, — сказал я.

Конструкт открыл пасть.

Рисса успела подхватить чашку.

— Теперь осталось объяснить, на какой высоте заканчивается стол.

Потом мы пили чай. Я пробовал греть воду и одновременно рассказывать про занятия. Вода согрелась, а рассказ пришлось начать заново: на середине я забыл, к чему вёл. Рисса слушала с явным удовольствием.

Вечером я открыл своё расписание. Геометрия, смысловые структуры, основы магической практики, биология. Дальше начинались химия и физика. Общая навигация стояла во втором учебном блоке.

Свободные часы нашлись, хотя меньше, чем хотелось.

«Что скажешь?» — спросил я Кая.

«О целительстве?»

«Да».

«Попробуй. Я смогу помогать тебе и там».

Я открыл форму обращения. Написал, где учусь и почему хочу заниматься восстановлением живых тканей. Несколько раз перечитал. Убрал фразу про необычные способности — пусть сначала посмотрят сами. Добавил, что готов пройти собеседование, и приложил расписание.

Потом отправил, пока не придумал причину сделать это завтра.

* * *

На третий день я впервые дошёл до мастерской, ни разу не развернув план.

Потом обнаружил, что она закрыта до второй половины дня. Пришлось искать место в читальной галерее.

Стол у окна оказался удобным. Тень от большой ветки — тоже, пока не переползла на учебник. Я разложил записи и решил сделать себе свет.

Сам свет получился сразу. Я проверил, чтобы он не грел бумагу, выровнял яркость и поднял повыше. Но стоило задуматься над прочитанным, как пятно сползало к краю стола. Я возвращал его, перечитывал строку и снова отвлекался.

Рисса застала меня за этим занятием. В руках у неё были два учебника и узкий тубус.

— Ты вчера так же воду в чашке грел, — сказала она вместо приветствия.

— Вода-то согрелась.

Она положила книги рядом, посмотрела на мои пометки и на свет над ними.

— Тим, почему ты каждый раз составляешь заклинание сам? Есть же готовые формулы.

— Сенна обещала показать.

— Покажет. Но ты прямо сейчас чего хочешь — почитать или изобрести светильник?

— Уже почитать.

Рисса придвинула чистый лист и попросила перо. Начертила круг, внутри — пятиконечную фигуру с несколькими короткими знаками.

— Вот обычный свет. Запоминаешь рисунок, напитываешь маной. Позже сможешь представить его без бумаги. Или выучить речевую формулу — кому что удобнее.

Она коснулась края пентаграммы. Над листом загорелся небольшой тёплый огонёк.

Рисса раскрыла учебник, перелистнула несколько страниц. Свет не двигался.

— А погасить?

— Постепенно перестаёшь питать. Смотри.

Огонёк потускнел и исчез.

— Если резко бросишь, тоже погаснет, но лучше сразу привыкать заканчивать спокойно. На других заклинаниях пригодится.

— Рисунок нельзя менять?

— Пока учишься — не надо. Здесь всё уже подобрано. Не пытайся улучшить раньше, чем освоишь.

Она произнесла короткую связку слов. Пайцза передала смысл: удерживать ровный свет в указанном месте. Я понял распоряжение, но повторить непривычные звуки сразу не смог.

— Перевод помог, — сказала Рисса. — Теперь надо выучить само заклинание. Давай сначала по рисунку.

Я наклонился над листом.

«Кай, это как у сайри? Они тоже произносили готовые слова».

«Похожий приём. У сайри слова обращались к заранее подготовленным устройствам. На геометрии тебе тоже помогала подложка. Здесь Рисса удерживает действие сама».

«Но всё равно получается обычная магия. Мана, пентаграмма…»

«Они называют это магией. Ты уже знаешь, что происходит: изменение реальности. Там, где не было света, он появляется. Формула помогает выполнить знакомое действие, не разбирая каждый шаг заново».

Я посмотрел на рисунок. Несколько линий, а Рисса спокойно обходилась ими там, где я успел заполнить половину страницы.

«Она сама это понимает?»

«Она понимает своё заклинание. Для работы ей не нужно знать об ИР то, что знали атланты. Можно хорошо пользоваться способом, не зная, почему мир вообще позволяет ему работать».

«И слово “мана” ничего не меняет?»

«Оно описывает то, что она чувствует и чем умеет пользоваться. Другое название не отменяет действия».

Рисса тем временем раскрыла второй учебник. Она не торопила меня, только придвинула чернильницу подальше от локтя.

«А взрослым атлантам тоже были нужны формулы?»

«Для привычных действий — нет. Они управляли реальностью интуитивно. Ты ведь не рассчитываешь движение каждого пальца, когда берёшь чашку».

«Просто беру».

«Вот и они чувствовали, как и что нужно изменить , и делали это. Этому тоже учились. Ты пока до такого владения не дошёл».

«Поэтому мне приходится строить схемы?»

«Они помогают тебе разобраться. А готовые формулы позволяют часть работы повторять без лишних усилий. Сейчас тебе будет удобнее с ними».

«Это не шаг назад?»

«Нет. Ты уже можешь сделать свет. Теперь учишься держать его, пока занят чем-то ещё».

Я вернулся к пентаграмме.

— Я готов, — сказал я.

— Тогда начни с малого.

Я повторил движение Риссы. Свет вспыхнул слишком ярко, и мы оба прищурились.

— Ослабь напор, — уточнила она.

Я ослабил питание. Огонёк уменьшился, стал ровным.

Сначала приходилось смотреть на рисунок. Я пытался удержать каждый знак отдельно, и от этого всё путалось. Рисса накрыла часть листа ладонью.

— Ты своё имя тоже по одной букве вспоминаешь?

— Иногда. По утрам.

Она рассмеялась и убрала руку.

— Попробуй целиком. Ты уже видел фигуру.

Со второй попытки получилось лучше. Я медленно перелистнул учебник. Огонёк остался на месте.

Потом прочитал абзац.

Свет всё ещё держался.

— Работает, — сказал я.

— Я потому и пользуюсь. Как и все вокруг. Кроме тебя...

Рисса подвинула свой учебник ближе, под общий свет. Некоторое время мы читали молча. При повороте головы мелкая чешуя на её висках отливала медью. Край воротника зацепился за низкий гребень; она сердито поправила его и поймала мой взгляд.

— У тебя страница уже пять минут открыта одна и та же.

— Сложная.

Она посмотрела на почти пустой лист с заголовком, затем на меня.

Я перевернул страницу.

К полудню удалось вызвать свет без рисунка. Правда, когда Рисса спросила, где здесь архивный шкаф, я ответил и тут же забыл половину пентаграммы.

Огонёк погас.

— Сегодня носи с собой подсказку, — посоветовала она.

Я аккуратно сложил листок и убрал в карман.

* * *

После обеда я нашёл Майю в химической лаборатории. Она стояла у шкафа и выдавала студентам стеклянные сосуды. На груди поверх тёмной рубашки был завязан длинный фартук, светлые волосы убраны под косынку.

— Ты теперь преподаёшь?

— Помогаю на практикуме. У нас это засчитывают в программу. За два с лишним года я наконец доросла до выдачи посуды. Только не называй меня наставницей, а то я начну задавать домашнее.

Она протянула мне фартук.

— И рукава подбери.

— Мы что-то взрываем?

— Сегодня пачкаем. Если всё сделаешь правильно, только посуду.

Из дальней части лаборатории донёсся голос:

— Майя, ещё два набора к окну.

— Сейчас.

Она поставила передо мной поднос и вернулась к шкафу. Я огляделся. У каждой мойки лежали щётки, в нишах сушились воронки. На высоких полках хранилась посуда с длинными горлышками, на нижних — широкие неглубокие чаши. Между столами оставили столько места, что преподаватель спокойно прошёл там на четырёх перепончатых лапах, не задев ни одной сумки.

Тело найрэя от груди до основания хвоста было длиннее, чем я ростом. Он двигался плавно, а небольшие грудные руки держали сразу два закрытых сосуда. Влажный воротник поблёскивал у жаберных щелей. Добравшись до своего места, он поставил сосуды на низкую стойку и поднял голову.

— Сегодня выясняем, что вы смешали и сможете ли получить это обратно. Разрушать, превращать и уговаривать вещество пока не будем. Сначала посмотрим, как оно ведёт себя без нас.

Тарр занял место рядом со мной. Верхними руками затянул фартук, нижними поправил пояс сумки.

— Без нас? Тогда можно уйти?

— Можно. Потом придёшь на отработку.

Вельр взял тетрадь.

На подносе стояли две прозрачные чаши с водой, два свёртка и ложечки. В одном свёртке оказался белый порошок, в другом — бледно-серый. На вид оба совершенно обычные. Я прочитал подписи дважды. Пайцза переводила назначение и местное название, но от этого второе не становилось мне знакомым.

Преподаватель прошёл вдоль столов.

— Первый образец растворяется. Второй образует взвесь. После смешивания предложите способ разделения. Всё необходимое у вас перед глазами.

Я высыпал первый порошок в воду и размешал. Муть исчезла почти сразу. Серый, напротив, повис в воде, а потом начал оседать.

Тарр заглянул в обе чаши.

— У тебя первый пропал?

— Растворился.

— Я понимаю. Просто хотел убедиться, что у всех.

Мы дали осадку опуститься. Я осторожно наклонил чашу и слил большую часть воды, не потревожив дно. С последней порцией пришлось повозиться: вода снова помутнела. Воронка и мягкий фильтр помогли довести дело до конца.

На Земле растворённое вещество прошло бы через такой фильтр вместе с водой. Я проверил: здесь получилось так же.

— Почему? — спросила Майя.

— Потому что частицы слишком малы для этого фильтра.

— Хорошо. Как вернёшь вещество?

Я посмотрел на нагреватель.

— Выпарю воду.

— Попробуй. Только понемногу, не всю чашу.

Она подвинула маленькую миску. На дне нагревателя светился готовый знак, рядом поворачивалось простое колесо. Я выставил слабый нагрев. Вода уходила медленно, оставляя на стенке светлый ободок.

Тарр наблюдал так пристально, словно собирался поймать момент исчезновения каждой капли.

— Можно было быстрее, — сказал он.

— Можно, — согласилась Майя. — Мы тогда потратим время на поиск того, что выкипело через край.

Он убрал руку от колеса.

Преподаватель остановился у нашего стола. Я показал фильтр, осадок и миску.

— Что изменилось?

— Взвесь отделили фильтром. Из раствора выпарили воду.

— А если нагрев разрушает то, что хотите получить?

Я посмотрел на белую корку по краю миски.

— Тогда так нельзя.

— Вот это и запишите. Удобный способ подходит не каждому веществу.

Он двинулся дальше. Майя выключила нагреватель. Когда миска остыла, она взяла чистую ложечку, отделила от края маленький кристалл и положила на тёмную бумагу. При солнечном свете он оказался почти прозрачным.

Никакой вспышки, дыма или огненного кольца. И всё же смотреть, как из невидимого в воде получается вещь, которую можно взять в пальцы, было приятно.

— Мне казалось, местная алхимия будет выглядеть иначе, — признался я.

— Поверь, до дыма ты ещё доберёшься.

— А если я сразу найду в воде нужное и отделю магией?

Майя чуть отступила, пропуская преподавателя с пустым подносом.

— Он это разрешает на других занятиях. Здесь сначала надо понять, что именно отделяешь. Иначе можно очень ловко получить совсем не то.

Я прислушался к Каю.

«Ты бы разделил?»

«Этот раствор — да. Он простой, состав известен. Ты тоже научишься».

«А смысл возиться с воронкой?»

«Ты увидел два разных случая. Теперь тебе легче понять, что нужно менять. К тому же не каждый раз придётся менять что-нибудь самому».

Я посмотрел на ряд фильтров. Под ними вода спокойно капала в чаши, пока их владельцы спорили над записями.

На соседнем столе ученик задел воронку локтем. Майя подхватила её прежде, чем та упала, переставила дальше от края и молча положила рядом тряпку.

— Ты давно это умеешь? — спросил я, когда она вернулась.

— Ловить посуду?

— И это тоже. Эхо тебя учила до поступления?

Майя кивнула.

— Учила. Я бы без неё до лаборатории не добралась. Разбирать смеси, замечать изменения, понимать, когда лучше отойти и позвать кого-нибудь умнее. Последнее давалось труднее всего.

— Она сразу всё объясняла?

— Сначала столько, сколько я могла понять. Потом больше. Иногда я делала, а она просила повторить без подсказки. И тут выяснялось, что умею пока не я.

Тарр поднял глаза от тетради.

— Мне тоже нужен такой помощник.

— Он будет напоминать, что ты не вымыл чашу, — сказала Майя.

Вельр посмотрел на серые разводы внутри своей.

— Тогда пока не надо.

Она улыбнулась, но следующую чашу всё-таки подала ему чистую.

К концу занятия на моей бумаге лежали две кучки вещества. У Тарра — три. Мы недолго выясняли, откуда взялась лишняя, пока он не вспомнил, что вытряхнул на стол оставшееся в свёртке.

— Зато всё вернул, — сказал он.

Майя попросила сначала подписать, что откуда, и только потом радоваться.

Когда остальные начали сдавать посуду, она задержалась у моего места. Развернула тетрадь и показала на строчку, где я зачеркнул первоначальный способ.

— Это оставь читаемым.

— Неудачную попытку?

— Да. Эхо меня к этому приучила. Через месяц будешь помнить, что получилось, и совершенно забудешь, почему сначала не вышло.

Она на секунду замолчала, прислушиваясь к чему-то своему, потом рассмеялась.

— Говорит, через неделю.

— Следит за точностью?

— И очень довольна собой, когда я наступаю на те же грабли.

«Ты тоже доволен?» — спросил я Кая.

«Я предпочитаю, когда ты помнишь грабли».

Я обвёл старую запись, рядом написал результат. Майя одобрительно кивнула и развязала фартук.

— А теперь мне на собственное занятие. У нас сегодня составы для восстановления тканей.

— Уже лечение?

— Пока свойства веществ. До живого тела ещё надо добраться с правильным составом.

Она забрала со шкафа свою сумку. На клапане темнело выцветшее пятно, удивительно похожее на то, которое было у неё на рукаве в день знакомства.

Майя заметила мой взгляд.

— Да. В тот день пострадало больше одной вещи.

Я поднял руки, показывая, что ничего не спрашивал.

Мы вышли вместе, но у лестницы разошлись: ей наверх, мне через двор к следующему корпусу. В проходе я ещё раз заглянул в тетрадь. Страница была заполнена неровными рисунками и короткими записями. Я мог объяснить каждую из них без Кая.

Пока это были очень простые вещи. Меня неожиданно вполне устраивало, что простые.

* * *

На четвёртое утро Сенна вывела нас во двор.

После трёх дней за столами я обрадовался раньше, чем увидел оборудование. Под навесами стояли широкие чаши с водой, поддоны с песком и невысокие жаровни. Над дальним столом покачивались пёстрые ленты. Вдоль стены тянулась скамья, уже занятая сумками и сброшенными накидками.

— Сегодня посмотрим ваше стихийное сродство, — сказала Сенна.

Тарр оживился.

— А если его нет?

— Тогда не будешь жаловаться, что досталось не то.

Она поставила на край чаши деревянный шарик и продолжила:

— Задания простые. Пройдёте все четыре места. Где получается легче, там задерживаться не надо: мне интереснее посмотреть, что будет на остальных.

Группа распалась на пары. К нашему столу подошла велария, которую я запомнил по чашке с ручкой внутри. Она сняла с плеч лёгкую накидку, сложила её на скамью и осторожно отвела крыло от чужой сумки.

Вблизи крылья оказались огромными. Даже собранные, они почти доставали до каменных плит. На тёмно-красных перепонках проступали тонкие жилки; свет скользил по ним, когда девушка поворачивалась. Медная кожа, короткие изогнутые рога, тёмные волосы, собранные высоко на затылке. Из одежды — бордовый топ, короткое полотнище с запахом и широкий пояс. Копыта негромко стукнули по камню.

— Ты сделал крепление наоборот? — спросила она.

— Он нарисовал, — немедленно уточнил Тарр. — Сделал я.

— Тогда вас обоих запомнила правильно. Вейна.

Я представился. Она протянула руку — тёплую, почти горячую, — и пожала мою без всякой осторожности.

— Чашку удалось спасти? — спросил я.

— Конечно. Отломили ручку.

— Изнутри?

— Снаружи тоже ничего хорошего уже не получалось.

Девушка поставила сумку под скамью и чуть повернулась, пропуская ещё одну студентку.

Та едва доставала мне до плеча. Из-под мягкого воротника выбивалась короткая серая шерсть, огромные уши расходились в стороны. На ней были тёмные кожаные штаны, высокие ботинки и светлая блуза с закатанными рукавами. Через плечо висела сумка, сплошь обвешанная шнурками.

«Кай, как называется её народ?»

«Нимри. Взрослые ростом от метра десяти до метра шестидесяти. Живут до семидесяти лет».

Пока он отвечал, девушка повернула одно ухо к спорившим за соседним столом, продолжая смотреть на Вейну.

Я узнал её не сразу. Потом она отодвинула от края чаши тетрадь, и вспомнились вода, вытянутые к ней руки и наставник у фонтана.

— Мы, кажется, виделись на площади.

— Ты там проходил?

— В день, когда приехал. Ты занималась с водой.

Одно ухо чуть опустилось.

— А. Ты видел, как она упала.

— Я не успел увидеть, чем закончилось.

— Упала, — подтвердила девушка. — На меня. Но сначала держалась.

— Нэли вчера уже удерживала две, — сказала Вейна.

— Две капли, — пояснила нимри. — Пока некоторые кипятили чашку.

— Я проверяла, когда закипит.

— Сенна не просила!

Я подвинулся, освобождая Нэли место. Она благодарно кивнула, подтянула рукава ещё выше и повесила сумку на спинку скамьи. Похоже, знакомы они были дольше, чем три дня занятий, но спросить я не успел: Сенна позвала всех к первой жаровне.

Над ней горели четыре маленьких огня. Преподавательница показала готовую фигуру на каменном бортике. Тонкая линия замыкалась вокруг каждого фитиля; несколько знаков соединяли круги с местом для ладони.

— Не разжигаем новый огонь. Работаем с этим. Приподнять пламя, вернуть прежнюю высоту. Потом отклонить вправо и влево. Над соседским рукавом не пробуем.

Вейна положила пальцы у края знака. Её огонь вытянулся сразу — ровный, узкий, почти неподвижный. Она повела кистью, и верхушка плавно наклонилась вслед за движением.

Я ожидал хотя бы нескольких секунд сосредоточения. Девушка между тем успела ответить на вопрос Тарра и убрать волосы с виска.

— Дома училась? — спросил я.

— Ещё маленькой. У нас без огня вообще ничего не делалось.

— А где ты жила?

— В нагорье, возле горячих трещин. Камень прогревается так, что у вас обувь бы размягчилась.

Она посмотрела на мои ботинки и улыбнулась.

— Правда, к вашему мягкому тоже привыкать надо. Я в гостях однажды зацепилась копытом за ковёр. Ещё два шага — и уронила бы стол.

— Стол мы спасли, — уточнила Нэли.

— А меня ловить никто не стал. До сих пор помню.

Сенна посмотрела на поднятое пламя и кивнула.

— Достаточно. Дальше работаешь у воды.

Вейна послушно отошла. Я занял её место и коснулся края фигуры.

Огонь поднялся. Слишком резко, но не настолько, чтобы пришлось отдёргивать руку. Я уменьшил усилие, вернул прежнюю высоту и повёл верхушку в сторону.

На взгляд это было простое движение. По ощущениям — сразу несколько: горячий воздух поднимался, фитиль продолжал гореть, свет дрожал над краем чаши. Я попытался следить за всем разом и потерял ровную форму.

— Не ловите каждый язычок, — сказала Сенна. — У вас перед глазами весь огонь. Представьте, каким хотите его видеть.

Я попробовал снова. На этот раз следил за общей высотой, а не за мельчайшим колебанием. Пламя перестало дёргаться.

«У неё правда огненное сродство?» — спросил я Кая, пока Тарр занимал свободное место.

«Ей удобно работать с огнём. Ты это видишь».

«Я про особую способность. Что-то в теле, что пускает к одной стихии и не пускает к другой».

«Такого разделения нет. Здесь меняют реальность, Тим. Огонь, воздух, вода — привычные названия того, с чем работают. Отдельного допуска к огню у Вейны нет».

Над соседней жаровней огонёк Тарра вытянулся, качнулся и вернулся обратно. Он с облегчением выдохнул.

«Но у неё получается легче».

«Она жила рядом с жаром. С детства замечала то, что ты привык не замечать. Её тело лучше переносит высокую температуру, а чувства дают больше знакомых подсказок. Ей проще представить нужное изменение и понять, что происходит».

«То есть привычка?»

«Привычка, опыт, устройство тела. Летающему знакомы потоки воздуха: он чувствует их крыльями, меняет положение тела, помнит сопротивление. Ты знаешь о ветре гораздо меньше, хотя дышите вы одним воздухом».

Я посмотрел на серафима у дальнего стола. Две верхние пары его крыльев оставались сложенными, нижняя чуть шевелилась, пока он направлял ленту между деревянными стойками.

«А пернатым всем легче с воздухом?»

«Не всем. Аэвары не летают. Наличие перьев само по себе этому не учит».

«Значит, Вейна может научиться тому же с водой?»

«Да. Потребуются другие привычки. И практика».

С воды донеслось возмущённое:

— Я её даже не грела!

Мы обернулись. Деревянный шарик быстро кружился вдоль бортика чаши. Вейна пыталась его остановить, но получалось лишь разогнать в другую сторону. Нэли придерживала свою тетрадь над скамьёй и откровенно веселилась.

Сенна встала рядом с веларией.

— Убери воздействие полностью.

Шарик сделал ещё круг и начал замедляться.

— Ты каждый раз толкаешь сильнее, чем нужно. Дождись, пока вода успокоится. Потом начни заново.

«Сенна это понимает?» — спросил я.

«Она видит разницу в навыках и умеет учить. Ей не требуется называть это так же, как я».

«А взрослый атлант просто взял бы и сделал?»

«Привычное — да. Интуитивно. Но когда-то они тоже учились чувствовать действие. Не путай то, как легко получалось у атлантов, с отсутствием обучения. То, что здесь называют сродством, складывается из устройства тела и опыта поколений. Это преимущество при обучении, а не запрет на другие стихии.»

Я опустил огонь до первоначальной высоты и убрал ладонь. Фитиль продолжал гореть, как прежде.

Я снова посмотрел на Вейну. Теперь её неудачи с водой выглядели иначе. Уверенность у жаровни она уже успела приобрести, а здесь ей пока приходилось останавливаться, пробовать снова и спрашивать. Мне предстояло то же самое.

У воды задания оказались ещё скромнее. Поднять крупную каплю, удержать её над чашей, опустить обратно. Потом провести плавающий шарик от одного края к другому, не касаясь его напрямую.

— Шарик легко толкнуть сам по себе, — пояснила Сенна. — Здесь попробуйте сдвинуть воду так, чтобы он доплыл. Течение должно остаться слабым.

Нэли села на высокую подставку у чаши. Уши дрогнули, когда по двору прошёл порыв ветра. Она сосредоточенно свела пальцы и приподняла над водой прозрачную каплю размером с орех.

Капля чуть вытянулась. Девушка глубоко вдохнула, плечи напряглись.

— Дыши как обычно, — сказала Вейна.

— Я дышу.

— Уже заметно лучше, чем вчера.

Нэли бросила на неё короткий взгляд. Вода дрогнула, но осталась в воздухе.

— Получилось, — негромко сказал я.

Девушка широко улыбнулась. Капля шлёпнулась в чашу.

— Вот это у меня пока каждый раз.

— Зато ты её держала.

— Да. И в этот раз я сухая.

Она гордо показала рукава. Один был мокрый у самого локтя. Мы с Вейной посмотрели на него одновременно и одновременно решили ничего не говорить.

С шариком у меня получилось не сразу. Я слишком хорошо чувствовал его и постоянно тянулся воздействовать прямо на дерево. Пришлось убрать это ощущение, представить слабое течение вдоль одного края.

Шарик проплыл половину чаши. Вода качнулась, отразилась от стенки и понесла его обратно.

— Может, ему там больше нравится, — предположила Нэли.

— Похоже. Обратно он плывёт гораздо увереннее.

Она засмеялась. Я дождался, когда поверхность станет ровной, и повторил слабее. На этот раз шарик добрался до нужного края, где его поймала Вейна.

— Возьму на минуту? — спросила она.

Я отодвинулся. Вейна положила шарик в середину и замерла, опираясь предплечьем о край стола. Первое движение снова вышло резким. Она досадливо щёлкнула языком.

Нэли спрыгнула с подставки, обошла стол и показала на воду возле бортика.

— Ты слишком резко толкаешь воду. Попробуй слабее и только у края.

— Я и так едва её двигаю.

— А шарик уже носится по всей чаше. Ещё слабее.

Вейна взглянула на неё, потом улыбнулась и попробовала ещё раз. Я заметил, что пальцы у неё теперь лежат свободно. По воде прошла едва заметная складка. Шарик медленно поплыл.

— Вот, — сказала нимри.

— Я вижу.

— Только сейчас не улыбайся.

Вейна всё-таки улыбнулась. Шарик остановился.

Они обе рассмеялись, и Сенна, проходившая мимо, велела перейти к воздуху, пока мы окончательно не забыли про остальные упражнения.

Дальний стол стоял под навесом, закрытым с трёх сторон. Здесь почти не чувствовалось сквозняка. Между двумя стойками висели три узкие ленты, на каждой был нарисован круг. Нужно было направить маленькую струю воздуха так, чтобы отклонилась только одна.

Тарр уже стоял рядом с Лаумом и серафимом, которого я заметил раньше. Серафим втолковывал ему что-то, показывая движение ладонью. Одно нижнее крыло приподнялось, и ближайшая лента качнулась.

— Вот так? — спросил Тарр.

— Не совсем.

— Ты сейчас её крылом сдвинул.

— Немного.

— Тогда я сумкой помашу. Тоже ветер будет.

Лаум покачал одной головой. Вторая продолжала следить за лентами.

Серафим рассмеялся, плотнее сложил крылья и отошёл на шаг. Средняя лента поднялась снова. Две другие почти не шелохнулись.

Я смотрел и впервые понимал, почему кому-то это может казаться естественным. Он даже не вытягивал руку: только чуть повернул кисть и следил за знаком на ткани.

Нэли встала рядом со мной. От струи воздуха край её уха дрогнул.

— Щекотно? — спросил я.

— Сейчас нормально. Только в ухо не дуй, ладно?

— Я собирался в среднюю ленту.

— Я видела, как вы оба собирались сделать одинаковые крепления.

Тарр тяжело вздохнул за моей спиной.

— Нам теперь всю учёбу будут это вспоминать?

— Пока не сделаете что-нибудь ещё, — пообещала Вейна.

Мне удалось приподнять сразу все три ленты. Средняя шевелилась сильнее остальных, но Сенну это не устроило.

— Уже лучше, чем сносить стойку. Теперь сузь поток.

Я повторил. Воздух не давался зрению, как вода, зато по движению ткани хорошо было видно, куда я попал. Несколько попыток, и крайняя лента перестала двигаться. Со второй было труднее. Я ослабил воздействие, поднёс ладонь сбоку и почувствовал слабый холодок.

«Вот это запомни», — сказал Кай.

Я удержал струю и медленно убрал руку. Средняя лента осталась приподнятой.

Не так красиво, как у серафима. Зато теперь я понимал, что искать.

Нэли справилась иначе. Она села чуть сбоку, повернула одно ухо к стойке и стала добиваться ровного движения ленты короткими попытками. В какой-то момент ветер за стеной хлопнул незакреплённой дверцей. Девушка вздрогнула, и все три ленты одновременно взметнулись вверх.

— Вот зачем нам тихий угол, — сказала Сенна, придерживая стойку. — Нэли, передохни. Потом повторишь.

— Я почти.

— Видела. Поэтому и говорю: повторишь.

Девушка спустилась с подставки. Вейна протянула ей флягу. Нэли сделала несколько глотков и вернула.

Я хотел спросить, почему она не предпочитает занятия с воздухом, если так хорошо чувствует его ушами. Потом вспомнил, что она до сих пор вздрагивает от резких звуков. Заметить больше ещё не означало спокойно справиться со всем замеченным.

У песка мы наконец работали без воды, пламени и летающих лент. Задание было простое: собрать невысокий валик и провести в нём ровную канавку. Сенна показала пальцем, какую глубину считает достаточной.

— Если закончили, остановитесь. Не надо строить город.

Лаум отвёл взгляд от своего поддона. За первой стенкой у него уже намечалась вторая.

Тарр решил сделать идеально ровно. Пока он сводил края, песок осыпался в середину. Вельр собрал его снова, нахмурился и потянулся поправить нижней рукой.

— Рукой было бы проще, — сказал я.

— Я проверял.

— Уже?

Он показал песок на пальцах.

Вейна сначала подсушила свой песок — по старой привычке, как сама призналась. В сухом песке канавка сразу осыпалась. Сенна показала ей, сколько нужно добавить воды, и девушка принялась заново.

Мне на этот раз помогло то, что я перестал двигать каждую песчинку отдельно. Удержал общую форму, оставил узкую канавку. Когда отвёл внимание, один край осыпался. Я сделал стенку ниже, и она устояла.

Нэли наклонилась посмотреть.

— Хорошо получилось.

— Угу и даже без второй стены.

Лаум услышал. Одна его голова повернулась ко мне, вторая — к поддону.

— У меня тоже теперь без второй.

Там лежала аккуратно разровненная кучка песка. Никто не стал уточнять, когда именно она появилась.

К концу занятия у меня немного гудело в голове. Не от нагрузки — от того, сколько раз за утро приходилось перестраивать внимание. Сначала жар, потом вода, затем незаметное движение воздуха и рассыпающийся песок. Я чувствовал их по-разному, хотя Кай всякий раз помогал мне заметить знакомое общее действие.

Сенна собрала нас у скамьи.

— У кого на одном месте получилось заметно легче?

Руки подняли почти все.

— Запомните это. А также — что удалось исправить там, где было труднее. На следующем занятии начнёте с трудного. Лёгкое проверю потом.

Тарр поднял руку снова.

— А если одинаково плохо везде?

— Выбираешь то, после чего меньше убирать.

Он серьёзно обдумал ответ.

Сенна перевела взгляд на меня.

— Тим, у огня ты заметно успокоился со второй попытки. Запомни, что изменил. У воды пока слишком торопишься помочь шарику вместо того, чтобы дождаться течения.

Я кивнул. Это было приятно услышать именно так: понятно, что получилось и что повторять.

Вейна забирала вещи, стоя боком к скамье. Хвост придерживал край сумки, пока она перебрасывала ремень через плечо. Нэли поднялась на ступеньку и всё равно не смогла достать свою накидку, которую кто-то повесил слишком высоко.

Я снял её и протянул.

— Спасибо. Кто-нибудь однажды придумает здесь крючки на двух уровнях.

Тарр мгновенно повернулся.

— На трёх удобнее.

— Только не сегодня, — сказала Вейна. — Я есть хочу.

Мы вышли со двора вместе. После прохладной тени на солнце было особенно тепло. Нэли пошла рядом с Тарром и принялась объяснять, как именно должен быть устроен правильный гардероб. Через несколько шагов они уже спорили о выдвижной перекладине.

Вейна подстроилась под мой шаг. Одно её крыло пришлось чуть отвести назад, пропуская встречного аэвара.

— Ты давно учишься сам?

— По-разному. У меня есть помощник.

— Заметила. Иногда смотришь так, будто слушаешь ещё кого-то.

— Он и правда сейчас слушает.

— Тогда передай, что с водой у меня получится.

«Я и не сомневаюсь», — сказал Кай.

Я передал. Вейна довольно кивнула.

— Мне нравится твой помощник.

Нэли оглянулась.

— Он ещё не видел, как ты собираешься за пять минут.

— У тебя просто нет крыльев.

— Зато я жду.

У поворота Вейна спросила, где мы обычно обедаем. Тарр назвал столовую, Нэли тут же уточнила, есть ли там фрукты. Мы договорились встретиться после следующих занятий и обменялись отметками на учебных пластинах.

Потом девушки свернули к арке, а мы остались ждать Лаума. Он задержался у Сенны, выясняя что-то о песке. Я сел на тёплый бортик и вытряхнул из манжеты несколько крупинок.

«Значит, стихию мне выбирать не обязательно?»

«Учебное направление — понадобится. Привычный способ тоже появится. Но мир не требует, чтобы ты навсегда отказался от воды, если легче получается огонь».

Я посмотрел на двор. Сенна спокойно гасила лишние фитили. Лаум помогал ей с чашами; одна голова следила за водой, другая слушала объяснение.

Никто из них не выглядел человеком, которому нужно немедленно сообщить, что магии не существует. Они отлично знали, как справляться со многими вещами, которые я только начинал осваивать.

«Я не собираюсь с ними спорить», — сказал я Каю.

«А я и не предлагаю. Сначала научись тому, что они умеют».

Тарр сел рядом, расстегнул сумку и с подозрением осмотрел её дно. Потом перевернул над ладонью один из карманов. В него высыпалась небольшая кучка песка.

— Это как?

— Ты проверял руками.

Он вспомнил, посмотрел на испачканную застёжку и вздохнул. Я придержал сумку, пока он вытряхивал остатки песка.

* * *

К концу недели я перестал ходить по университету так, словно каждый переход мог завести в другой мир.

Возле мастерских продавали горячие лепёшки. В библиотеке нашёлся стол, за которым можно было вытянуть ноги. Через сад я проходил только утром: днём там поливали растения, и дорожка почему-то считалась частью растений.

Занятия тоже становились понятнее.

У Сенны мы поднимали сразу два камешка, передвигали чашку по столу и учились удерживать простое заклинание, пока рядом разговаривают. Она не требовала силы. Требовала, чтобы чашка доехала до нарисованного круга и там остановилась.

С первым камнем я справлялся легко. Со вторым поначалу возникало желание держать оба покрепче. От этого они сталкивались.

— Расставь их шире, — подсказала Сенна. — И не переключайся туда-сюда. Смотри на оба.

Я попробовал. Камни разошлись и повисли над столом.

Тарр осторожно провёл между ними двумя пальцами.

— Можно я так буду держать детали, когда собираю?

— Для этого и учишься, — сказала Сенна.

Он посмотрел на четыре собственные руки.

— Всё равно иногда не хватает.

После занятия мы остались потренироваться. Лаум расставил чашки, Тарр нарисовал на столе круги. Я двигал деревянный шарик из одной чашки в другую. Лаум называл следующую, причём иногда уже после того, как шарик начал лететь.

— Правая.

Я повернул шарик.

— Моя правая.

Шарик стукнулся о край и покатился по столу.

Обе головы Лаума проводили его взглядами.

— Лучше пронумеруем, — сказал он.

Мы пронумеровали. После этого спорить стало не о чем, и дело пошло быстрее.

Зашедший за нами Лукас несколько минут наблюдал молча. Потом передвинул одну чашку подальше.

— Попробуй так.

Я перенёс шарик. Получилось.

— Ост говорит, ты стал меньше дёргать его на повороте.

— Передай спасибо.

— Передал. Он просит повторить.

Я вздохнул. Лукас улыбнулся и вернул шарик в первую чашку.

Майя принесла нам воды и поинтересовалась, собираемся ли мы сегодня есть. Я попробовал ответить, одновременно отправляя шарик к дальней чашке. Он пролетел над столом и мягко опустился внутрь.

Тарр хлопнул верхними ладонями. Нижними он поймал кружку, которую сам же задел локтем.

— Считаем, — сказал я.

— Считаем, — согласилась Майя. — Теперь пойдём.

У неё самой утро прошло в лаборатории. Одного взгляда на новое пятно возле манжеты хватило, чтобы не спрашивать, всё ли получилось.

— Старое не вывела, теперь второе? — заметил Лукас.

— Это старая рубашка. Я предусмотрительная.

После первого занятия по химии я обзавёлся отдельной тетрадью для веществ. Знакомые слова ещё ничего не обещали; возле местного названия я теперь записывал, что успел проверить сам. Майя помогла найти в библиотеке справочник для нашего курса.

На смысловых структурах всё начиналось с простых приказов. Учебный конструкт приносил предмет, ставил на отмеченное место и ждал следующего задания. Стоило сказать «положи рядом», как он замирал: рядом с чем?

После истории с чашкой Риссы я уже не удивлялся.

Геометрия тоже понемногу поддавалась. Стрелки на чертежах я больше не забывал.

Задание Веля мы разбирали на коротких консультациях у Сенны. Три материала оставались целыми; я рассматривал их разрешёнными способами и рисовал то, что сумел различить. Сначала пытался заполнить все строчки. Потом признал, что не знаю, из чего именно сделан каждый образец. Чувствовать внутреннее устройство оказалось проще, чем назвать вещество.

Кай помогал, когда я просил. Если объяснение давал он, я так и отмечал. Для собственных вопросов отвёл отдельный лист.

Первый неудачный рисунок я тоже сохранил, вспомнив совет Майи. Когда через два дня вернулся к нему, ошибка оказалась видна сразу. Тогда я подписал, почему нарисовал именно так. Одной кривой линии было мало, чтобы вспомнить ход собственной мысли.

А по вечерам грел себе воду для чая — уже по короткой формуле, которую показала Сенна. Свет тоже получался увереннее. Иногда я зажигал его просто потому, что мог, и только потом находил, что почитать.

В первый такой вечер Кай ничего не сказал.

Во второй заметил, что с открытыми глазами читать удобнее.

Я погасил огонёк и пошёл спать.

* * *

На террасе над нижним водосбросом было шумно. За несколькими столиками играли, у перил спорили о музыке, возле широкого лотка с горячими лепёшками собралась очередь. Над ней покачивались уши, гребни и сложенные перья. Высокий брагган стоял боком, пропуская мимо девушку с большими кожистыми крыльями, и придерживал сразу три кружки. По татуированным рукам скользили отблески огня.

За соседним столиком сидели Вейна и Нэли. Велария подняла кружку в знак приветствия. Нэли помахала нам и показала на миску с фруктами, словно подтвердила: место выбрано правильно. Девушки уже собирались уходить, но успели позвать нас на свободную практику во дворе на следующей неделе.

Майя выбрала длинный стол у стены.

— Здесь пайцзы работают, ветер слабее и до края далеко. Подходит?

— Это Ост выбирал? — спросил я.

Лукас посмотрел на перила.

— Он бы ещё переставил скамью.

Мы сдвинули два сиденья, чтобы Лаум мог устроиться рядом. Тарр поставил свой футляр под стол, снова достал его и переставил с другой стороны.

— Что там сегодня? — спросила Майя.

— Крепление. Переделал, теперь должно разбираться.

— А вчера не разбиралось?

— Вчера я так хорошо его собрал, что сам разобрать не смог.

— Только сначала поедим, — сказал Лукас, — а то полезем помогать, и ужин опять остынет.

Тарр успел обидеться ровно до того момента, как Рисса поставила перед ним маленькую миску и велела придержать. Он машинально занял этим одну руку, второй принял кружку, третьей отодвинул стул. Четвёртая осталась на крышке футляра.

— Вас слишком много, — сказал он.

— А тебя недостаточно, — ответила Рисса.

Она села рядом со мной. Хвост лёг вдоль ножки стула и качнулся, когда за спиной пробежал невысокий студент. Тот успел переступить через самый кончик, обернулся на ходу и извинился, не прекращая погони за катившимся кольцом.

Один из столиков освободился. Лукас тут же потянул нас посмотреть незнакомую мне игру.

На каменном поле, разделённом на неравные участки, стояли шесть медных воротец. Нужно было провести лёгкое кольцо через три из них в выбранном порядке. Между воротцами двигались маленькие воздушные потоки; время от времени над полем вспыхивал знак, и направление одного потока менялось.

— Это навигация? — спросил я.

— Это вечер, — сказала Майя.

Лукас объяснил правила. Кольцо запускали одним толчком от края. Касаться его после запуска запрещалось. Спорили только о том, считать ли чужим вмешательством хвост, который случайно оказался над полем; судя по потрёпанной надписи на бортике, вопрос возникал часто.

Я выбрал простую траекторию, оценил движение воздуха и приготовился.

«Если хочешь…» — начал Кай.

«Нет».

«Я хотел сказать, что твой рукав лежит на поле».

Я поднял рукав.

Рисса заметила и улыбнулась. Мне показалось, что она отлично поняла, с кем я разговаривал.

Первый толчок оказался слишком сильным. Кольцо прошило ближайшие воротца, перескочило через следующие и скатилось в желоб.

Тарр посмотрел на меня с интересом.

— Уверенное решение. Ты пропустил всю середину игры.

— Зато быстро.

— Тогда успешно.

У Лукаса кольцо застряло между двух потоков и долго вертелось на месте. Он терпеливо ждал, пока на поле не сменилась отметка. После этого кольцо двинулось обратно и вернулось к его пальцам.

— Даже ходить за ним не пришлось, — сказал он.

Майя прошла двое воротец. Рисса — все три, задев последнее самым краем.

Тарр заявил, что теперь разобрался, взял кольцо верхней рукой, примерился, передал нижней и попал в тот же желоб, что и я.

— Я туда уже попадал, — сказал я. — За это очков не дают.

Он прижал уши.

Лаум смотрел с двух сторон поля. Я уже приготовился возмутиться преимуществом, но он попросил остальных замолчать: от двух картин ему было труднее выбрать одну траекторию. В конце концов он развернулся так, чтобы одна голова видела поле, а другая — нас.

— Теперь ты хотя бы заметишь, кто смеётся, — сказала Майя.

Он заметил всех. Кольцо ушло мимо первых воротец.

На второй круг мы скинулись поровну. К третьему возле нас уже стояло несколько зрителей, потому что Тарр начал объяснять воздуху, почему тот ведёт себя нелогично. Рисса тихо сообщила, что поток сменился по правилам, и показала на знак, который он не заметил.

Мне наконец удалось пройти две цели. К третьей кольцо подходило слишком медленно. Я чуть не потянулся помочь — настолько естественным вдруг показалось добавить крохотное движение.

Удержался.

Кольцо остановилось перед воротцами.

— Почти, — сказала Рисса.

— Видела?

— Конечно.

Она положила свою ладонь на край стола рядом с моей.

— Ещё раз? — спросила она. — Теперь попробуй чуть сильнее.

— А ты опять выиграешь?

— Собираюсь.

Я посмотрел на неё. Она выдержала взгляд и первой протянула руку за кольцом.

Когда мы вернулись за стол, лепёшки остыли, но никто особенно не жаловался. Лукас рассказывал Тарру, как однажды получил с завода новый крепёж, который подходил ко всему, кроме машины, ради которой его заказали. Тарр слушал с выражением существа, которому наконец сообщили важный факт о Земле.

— А вернуть нельзя было?

— Можно. Через три недели.

— Машина могла подождать?

Лукас покачал головой.

Тарр тяжело вздохнул. Кажется, на этой части они окончательно подружились.

Майя сидела напротив и чертила пальцем что-то на запотевшей стенке кружки. Я спросил, о чём она думает.

— О доме. Здесь вода звучит иначе.

Я прислушался к водосбросу. Ровный шум, иногда всплеск погромче, когда нижний поток встречался с боковым.

— В Ресифи громче?

— По-разному. У нас можно идти по улице, слышать машины, людей, музыку, а потом ветер повернётся — и вдруг море. Здесь вода всё время как будто знает, куда ей надо.

Она посмотрела на каналы под террасой.

— Даже немного раздражает.

— У нас дождь тоже не спрашивал, куда ему надо, — сказал Лукас, услышавший конец. — Обычно туда, где я стоял.

Майя улыбнулась.

Тарр попросил объяснить, почему они говорят о Земле так, словно это два разных мира. Начали объяснять. Выяснилось, что размеры мы представляем довольно неточно, а привычное слово «далеко» после межмировых переходов требует отдельного определения.

На этот раз я не пытался доказывать себе, что не забываю дом. Он спокойно присутствовал в разговоре. В дождях Лукаса, в море Майи, в моём воспоминании о вечернем городе, где свет отражался в мокрой дороге и от этого улица казалась шире.

Я всё ещё хотел вернуться. Только теперь мог сидеть здесь, смеяться и не считать это отказом от возвращения.

Тарр в конце концов открыл футляр. Его узел разобрался с первого раза. Собрался — со второго, потому что Рисса забрала маленькую поперечную деталь и спрятала в ладони.

Он возмущённо посмотрел на неё.

— А без этой получится? — спросила она.

— Я начинаю понимать, почему твой конструкт роняет чашки.

Рисса вернула деталь. Лукас наклонился ближе. Через минуту они уже спорили о том, как сделать замену вставки доступной без разбора всего крепления.

Я отодвинулся, чтобы дать им место, и почувствовал, как Рисса касается моего запястья.

— Свет можешь?

— Могу.

Она указала на тёмную щель между деталями.

Я достал сложенный листок с пентаграммой.

Рисса довольно кивнула.

В этот раз свет появился сразу, а я сумел удержать его, пока слушал разговор. Не идеально: когда Тарр особенно выразительно объяснил что-то всеми четырьмя руками, освещение на мгновение дрогнуло. Но не погасло.

Позже, уже по дороге в общежитие, пришёл ответ от целителей.

Собеседование назначили на день разбора у Веля, после полудня. Просили принести записи начальных наблюдений и быть готовым объяснить цель обучения. Время на чтение сообщения я почему-то потратил втрое больше, чем требовалось.

— Хорошее? — спросила Рисса.

— Пригласили.

Она наклонилась к моей пластине, прочла и кивнула.

— Тогда не опаздывай. Южный вход. Через лечебное крыло туда не ходят.

Я отметил маршрут.

Рисса мягко толкнула меня плечом.

— И не пытайся выучить анатомию до послезавтра.

— Я хотел хотя бы подготовиться.

— Тогда запиши, о чём хочешь спросить, и выспись. Ты идёшь поступать, а не сдавать выпускной экзамен.

У поворота она ушла к своему корпусу. Я смотрел ей вслед чуть дольше, чем было нужно, чтобы убедиться, что она нашла дорогу.

«Тебе завтра рано», — сказал Кай.

«Я знаю».

«Хорошо».

Больше он ничего не добавил.

* * *

Ровно через неделю после поступления я снова пришёл к Этрану Велю. В руках — та же коробка с тремя материалами. В сумке — рисунки и тетрадь, в которой вопросов пока было больше, чем ответов.

До собеседования у целителей оставалось несколько часов.

Вель стоял у широкого стола, опираясь на три ноги. Одна рука придерживала раскрытую папку, другая перелистывала её, третья указала мне на место. Пластины венца чуть разошлись; голос прозвучал из складок под ними.

— Рассказывай.

Я открыл коробку и разложил рисунки. Сначала показал, что смог рассмотреть сам. Потом — что подсказал Кай. С устройством образцов разобрался лучше, чем с их составом, и сразу об этом сказал.

Вель не выглядел разочарованным.

— Что хочешь выяснить дальше?

Я придвинул лист с вопросами.

Декан прочитал. Взял один из образцов, повернул его и попросил показать место на рисунке. Я показал. Несколько раз пришлось уточнять, что именно я чувствую, когда говорю «связь». Под конец Вель отложил работу рядом со своей папкой.

— Хорошо. Продолжим. Для следующей встречи дам тебе описание одного из материалов. Сравнишь со своими наблюдениями.

Я выдохнул.

— А как общие занятия?

— Умею двигать чашку. Если никто не задаёт неожиданных вопросов.

Пластины венца слегка шевельнулись.

— А если задаёт?

— Теперь тоже. Чаще всего.

Вель подвинул ко мне пустую чашку, а рядом положил деревянный шарик.

— Покажи.

Я поднял шарик и перенёс в чашку. Он опустился тихо.

— Ещё раз. Что сегодня было первым занятием?

— Геометрия.

Шарик пересёк стол и вернулся обратно.

— Что разбирали?

Я начал рассказывать и одновременно повторил движение. На этот раз пришлось немного замедлиться, но шарик не упал.

Вель забрал чашку.

— Заметно лучше. На поступлении ты делал сильное движение, а потом долго его исправлял. Продолжай эти упражнения.

Мне было приятно, что он помнил.

Следующее задание оказалось интереснее. Вель достал маленькую деревянную игрушку, похожую на паука. Тот переступил несколькими ногами и замер.

— Научим его переносить вещи. Начнёшь с простой команды: взять метку, отнести к чашке, положить. Сначала сам запишешь порядок, на встрече попробуем вместе.

— А если чашки не будет?

— Хороший вопрос. Реши, чего ты от него хочешь в таком случае.

Я посмотрел на паука. По крайней мере, это было существо, которое однажды сможет сделать что-нибудь полезное. Может быть, даже не уронит посуду.

Мы договорились о следующей встрече. Вель записал время, затем достал лист со знаком факультета целителей.

— Мне пришёл запрос о твоём расписании. Почему ты решил заниматься ещё и там?

— Хочу понимать, что происходит с живым телом, когда его меняют. Моё сильно изменилось. Я многое чувствую, Кай многое объясняет. Но самому знаний не хватает.

— Только ради себя?

— Нет. Я уже оказывался там, где кому-то нужна помощь. Хотелось бы уметь больше, чем сейчас.

Декан некоторое время смотрел на меня, потом развернул расписание.

— Эти занятия у нас обязательные. Остальное можно согласовать. Я напишу, как ты справился с первым заданием. Дальше решаете с ними.

— Спасибо.

Он вернул коробку. Рисунки оставил себе.

У двери я обернулся.

— Паук тоже пока остаётся?

— Остаётся. Сначала команда.

Я кивнул. После знакомства с конструктом Риссы возражать было трудно.

В коридоре написал друзьям, что индивидуальные занятия продолжатся. Майя ответила первой: «Теперь поешь». Лукас напомнил про южный вход к целителям. Лаум поздравил, а Тарр поинтересовался, сколько у учебного паука ног и можно ли посмотреть.

От Риссы пришло: «Свой свет на собеседовании не предлагай. У них есть».

Я засмеялся прямо посреди коридора.

* * *

К факультету целителей я пришёл с запасом времени.

Здесь было тише, чем у конструктов. По широкому переходу вдоль внутреннего сада шли двое в светлой рабочей одежде, негромко обсуждая что-то на пластинах. За стеклом двигалась тень огромного листа. У дальней стены стояли скамьи разной высоты; возле одной оставили свободное место для длинного тела и четырёх опор.

Я нашёл южный вход. За ним оказалась обычная приёмная с невысоким столом, несколькими дверями и водой в прозрачном сосуде. Ни сияющих знаков, ни торжественного строя выздоровевших.

Женщина за столом уточнила моё имя, сверила время и предложила сесть.

— Помощник при тебе?

— Да.

— На собеседовании можешь им пользоваться. Когда передаёшь его оценку, говори об этом. Декану нужно понять, что вы умеете вместе и что умеешь ты сам.

Я кивнул и устроился у окна.

На стене рядом висели рисунки тканей. Не тела целиком, по которым можно было угадать народ, а небольшие участки под разным увеличением. Некоторые я узнал бы только как узор. В одном месте тонкая сеть постепенно меняла направление, огибая плотную неправильную область. Подпись поясняла, что это результат восстановления, а не врождённое строение.

Я долго смотрел на переход между здоровым и восстановленным.

«Ты можешь сказать, что там сделано?» — спросил я.

«Предположить несколько вариантов. По рисунку не выбрать один».

«Ясно».

Я решил спросить об этом на собеседовании и сделал пометку, пока не забыл.

Коробку с образцами, которую вернул мне Вель, я поставил под скамью. Раскрыл журнал на чистой странице и написал сверху вопрос, с которым пришёл. Ниже добавил ещё один — про изменённое тело, которое уже считает новое состояние нормой.

Рука остановилась над третьей строкой.

«Как думаешь, возьмут?»

«Я ещё не знаю, чего он потребует».

«Мог бы сказать что-нибудь ободряющее».

«Ты пришёл вовремя. У тебя есть вопрос, записи и расписание».

«Безупречное начало большого пути».

«Для начала вполне».

Я улыбнулся и закрыл журнал.

Дверь в глубине приёмной открылась. Женщина подняла на меня глаза.

— Тим? Проходи.

Я встал, забрал коробку и на пороге задержался ровно настолько, чтобы поправить пайцзу. Внутри пахло влажной землёй и чем-то горьким. Рабочий стол стоял боком к окну; на свободном краю лежало моё заявление.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я на собеседование.

— Вижу. Положи вещи и садись.

Я поставил коробку, сел и положил перед собой журнал.

Палец лёг на вторую строку заявления.

— Твоё тело изменилось и привыкло к этому, — сказал декан. — Как ты решишь, что ему нужно вернуть, а что лучше оставить?

Я открыл журнал на той самой странице.

— Вот этого я пока и не знаю.