Линия Маннергейма

Глава 1. Выставка адмирала Канариса

Примерзший, маленький, убитый

На той войне незнаменитой…

А. Твардовский «Две строчки»

«В случае территориальных и политических преобразований в областях, принадлежащих прибалтийским государствам (Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве), северная граница Литвы будет являться чертой, разделяющей сферы влияния Германии и СССР…»

Из секретного дополнительного протокола к договору о ненападении между Германией и СССР от 23 августа 1939 года

Сын владельца фабрики роялей из Саарбрюккена, юрист по образованию и авантюрист по складу характера Вальтер Шелленберг до сих пор каждый день приходил чуть ли не в мальчишеское восхищение от своего нового служебного кабинета, оснащенного, можно сказать, всеми чудесами современной техники. Впрочем, совсем не много времени прошло, как он занял этот кабинет. Кабинет руководителя отдела контрразведки гестапо. А может, это бродил в нем, как дрожжи в вине, никак не утихающий восторг оттого, что столь высокого положения удалось достичь всего‑то к двадцати девяти годам.

Впрочем, останавливаться, довольствоваться достигнутым и даже притормаживать в своем восхождении на монблан третьего рейха Вальтер не собирался. Потому что он причислял себя к тем, кем восхищался, а восхищался он торжествующей волей героических личностей. Да, черт возьми, разве он менее талантлив, напорист и предан национал‑социалистской идее, чем Гейдрих, Кейтель, Борман, Гесс и Гиммлер? И необходимо каждый день делать шаг или шажок, или хотя бы всего лишь занести ногу над следующей ступенью лестницы, ведущей к подножию трона.

Сегодняшний день еще не закончился, но можно уже подводить его итоги. Шелленберг протянул руку и включил настольную лампу. В нее, как и в потолочный светильник, как в обивку стен и письменный стол, были вмонтированы подслушивающие устройства, автоматически фиксирующие все комнатные звуки вплоть до шороха, поднимаемого трущей лапка о лапку мухой.

От света, выплеснувшего из‑под абажура, блеснул в перстне на пальце правой руки бардовый карбункул. Под камнем находилась капсула с цианистым калием. Что ж, это издержки профессии. Приходится быть готовым к любому развитию событий. И заставляют быть готовым. Например, не по своей охоте, а согласно служебному предписанию, он обязан, отправляясь по делам службы заграницу, надевать на зуб коронку с заключенной в ней ампулой того же цианистого калия. В руки противника разведчик его уровня живым попадать права не имеет.

Итак, сегодняшний день. Обед у Гитлера и выставка трофеев, устроенная Канарисом для фюрера. За последние три месяца Шелленберг уже второй раз удостоился быть званым на обед в обществе первых лиц рейха. Еще год назад, какое год… несколько месяцев назад… он и представить себе не мог, что полетит на такой высоте. Однако, как античный Икар, он сам себе сотворил крылья и сам себя вознес. Сотворил своими талантами, а не чьим‑то покровительством.

Но Вальтер понимал, что расположение фюрера к нему не продлится долго, если его не подпитывать, как поступают крестьяне со своими виноградниками. Адольф скоро потеряет интерес к нему, к руководителю всего лишь одного из отделов четвертого управления РСХА. А если потеряет интерес, то карьера перестанет развиваться столь стремительно, как она развивается сейчас, благодаря блестяще проведенной им, Шелленбергом, два месяца назад «Операции Венло». Операции, когда он по сути в одиночку захватил и вывез с территории Голландии двух высокопоставленных офицеров британской разведки, которых здесь – в чем никто и не сомневался – заставили разговориться, и они выдали столько сведений, что… Ха, теперь британцам, чтобы восстановить нормальную работу своей разведсети в Европе потребуется гораздо больше времени, чем осталось у них до капитуляции.

Может быть, немного мальчишеское желание во что бы то ни стало быть замеченным и отмеченным Гитлером заставляло его сегодня за столом противоречить фюреру. К этому, конечно, подтолкнуло Вальтера и то, что вождь пребывал во время обеда в благодушном настроении. И Шелленберг посмел несколько раз возразить Адольфу. Например, усомниться в целесообразности строительства огромного подводного флота. Ведь это не может не отразиться замедлением темпов развития военной промышленности в других отраслях. А подводный флот действенное оружие только против Англии, в то время как основная угроза исходит с Востока. Когда Шелленберг произносил это, то почувствовал – не в первый раз за сегодняшний обед – как Гиммлер бьет его под столом по ноге, и поймал испепеляющий взгляд Бормана. Но все‑таки довел мысль до конца.

Гитлер оторвался от своих кукурузных початков (сегодняшний, как всегда, диетический обед вождя состоял из вареных кукурузы и гороховых стручков, которые он запивал минеральной водой) и рассмеялся. Да, в прекрасном состоянии духа находился сегодня вождь.

– Вы, Шелленберг, решили, что я хочу ввести в Англию войска и заставить Черчилля маршировать, – сказал фюрер. – Англичанам хватит бомбежек и морской блокады, чтобы с них слетела спесь, чтобы они опустили подбородки и признали себя побежденными. За то, что мы не будем их добивать, они согласятся слиться с нами в единое целое. Это возможно, мы ведь одной с ними расы. С падением Англии мы будем единолично править Европой, и тогда Восток не будет представлять для нас никакой опасности. А морскую блокаду Англии, Шелленберг, можно успешно осуществить лишь подводным флотом. Только подводным флотом.

После чего вмешался доктор Геббельс. Опасаясь, что молодой наглец продолжит спорить с вождем, министр пропаганды взял застольный разговор в свои руки, перевел его на другую, любимую им в последнее время тему – о перспективах телевидения. Гитлер тоже охотно поддерживал беседы о будущем телевещания. И они заговорили о том, что, оккупировав Францию, надо будет установить на знаменитой Эйфелевой башне ретранслятор1, а изготовить его необходимо уже сейчас.

Впрочем, может быть, не так уж и опрометчиво он поступал, возражая Гитлеру, подумал Шелленберг сейчас, сидя за столом в своем кабинете и в задумчивости водя пальцем под крышкой стола вокруг автоматной кнопки. Стоило ее нажать, и два вмонтированных в стол автомата начнут поливать свинцом кабинет. А их стволы нацеливались автоматически на вошедшего, стоило открыться кабинетной двери. Рядом с этой находилась другая кнопка, по нажатию которой в здании поднималась тревога и все выходы блокировались охраной.

Фюреру уже могло и надоесть, что все и во всем с ним соглашаются. Да, мой фюрер, так точно, мой фюрер. Адольфу как раз может и не хватать свежести встречного ветра.

Шелленберг встал, вышел из‑за письменного стола. В движении ему думалось лучше.

Итак, после обеда они поехали в Тегель2 в один из учебных центров ведомства Канариса. Там базировался подотдел «2‑А», спецподразделение абвера, готовящее диверсантов для работы против Советского Союза.

Встретивший фюрера и свиту адмирал Канарис провел их сначала в одну из химических лабораторий. Гитлер пришел в полный восторг, слушая лекцию о предназначении жидкостей и порошков разных цветов, пробирки и ампулы с которыми он брал в руки и смотрел на свет. Начальник лаборатории, представленный как доктор Йоганн, с алхимическим бесом в глазах расписывал, не жалея сочных эпитетов, что могут сделать с людьми, нациями и расами какие‑то крупинки или кристаллики. Одна пробирка заменит танковый корпус, одна ампула сделает работу дивизии вермахта. Есть препараты, которые действуют мгновенно, а есть напротив такие, что довершают свою работу только спустя месяцы и годы.

Возбуждение охватило присутствовавших. Посыпались предложения, как завтра… нет, уже сегодня следует использовать достижения немецких ученых. Гиммлер предложил: не жалея средств, внедрять на советские винные заводы лучших агентов и наводнить Советы винами, отравленными химикатами замедленного действия. Русские очень много пьют, это можно, это нужно использовать. Через год‑другой, когда в Советском Союзе вспыхнет пандемия, они, конечно, спохватятся, но будет уже поздно. Мужчины боеспособного возраста уже превратятся к тому времени в калек.

– Русские не пьют вина, – сказал на это Гитлер. – Они предпочитают шнапс, называя его водкой. Но от этого ваше предложение не делается менее интересным.

Потом они прошли в спортзал, где адмирал устроил специально для фюрера маленькую выставку. Канарис решил продемонстрировать, что абвер не бездействует, абвер использует все возможности, в том числе и войну, затеянную Сталиным против Финляндии, чтобы добывать новую информацию. И делает это с успехом. Чтобы похвастаться успехами, и зазвал адмирал Канарис фюрера на базу в Тегеле.

Адмирал вел Гитлера вдоль столов, расставленных в спортзале по периметру, на столах лежали трофеи. Вальтер Шелленберг обходил зал вместе со всеми, держась в хвосте свиты вождя.

– Вот чем воюют русские, мой фюрер, – Канарис лично давал пояснения Гитлеру. – Посмотрите сюда, это их стрелковое оружие. Большинство русских солдат вооружены магазинной винтовкой со скользящим затвором образца девяносто первого года прошлого века. А сейчас, мой фюрер, оторвите взгляд от этого кремневого ружья и переведите его на главный экспонат на этом столе. Так называемый, станковый пулемет системы Дегтярева, принят русскими на вооружение только в сентябре тридцать девятого. Нам удалось заполучить его благодаря финской кампании Сталина, – адмирал похлопал, как любимого коня по спине, по стволу пулемета, упирающегося в стол треножным станком. – Меняет темп стрельбы от шестисот выстрелов в минуту по наземным до тысячи двухсот по воздушным целям. Русские предусмотрели в конструкции смену нагретого ствола. Но наши эксперты находят его ненадежным. Повышенная чувствительность к запылению, низкая живучесть основных деталей. А это, – адмирал взял в руки со стола другую винтовку, – новейший образец советского полуавтоматического оружия. Самозарядная винтовка3.

Оказывается, она очень подводит русских, потому что чрезвычайно чувствительна к морозу и грязи. И вообще русские плохо готовы к войне в своем климате, мой фюрер. Их табельная смазка замерзает при сильном морозе. Там сейчас минус тридцать пять по Цельсию считается теплым днем.

– Как же они обходятся без смазки? – Гитлер покачивался с пятки на носок, засунув правую руку между пуговиц френча, левую заведя за спину.

– Моют оружие в керосине, потом вытирают насухо. Русские придумывают по ходу кампании множество, как они сами это называют, солдатских хитростей, которые позволяют им частично компенсировать их техническую отсталость и недостатки в снабжении. Например, не хватает санитарных носилок – они их изготовляют тут же, просовывая в рукава шинели лыжи, и эвакуируют раненых. Или солдатам негде согреться – они додумались сооружать из танкового чехла на моторном отделении танка палатки, которые наполняются теплым воздухом из воздушного кармана вентилятора.

– Дикари. Низшая раса. Лишний раз убеждаешься. Какие‑то варварские, туземные выдумки вместо нормальной организации военного дела, – Гитлер резко повернул голову к стоявшим за спиной соратникам, его косая челка взметнулась. – Как вообще можно воевать на таком холоде, не понимаю!

Перешли к следующему столу. На нем стояло невысокое сооружение из трех металлических щитов: одного прямоугольного с овальным вырезом по центру и двух треугольных по бокам.

– Вот любопытный образец их военной мысли, – продолжал свою экскурсию Канарис. – Так называемый бронещиток. Их применяли еще в войне четырнадцатого года, потом о них забыли, но русские неожиданно вспомнили и сейчас в больших количествах изготавливают и переправляют на фронт. Если предстоит использовать наши пехотные части зимой в условиях… э‑э… идентичных русским, то это изделие можно заимствовать и для нашего солдата. Немного модернизировать его, наварив металлические полозья, и получатся санки, которые можно тащить за собой на веревке, перевозя в них то, что не поместилось в ранец. А в случае атаки щиток переворачивается, за ним прячется солдат и сквозь амбразуру ведет ответный огонь.

– Что это за тряпка? – фюрер показал на лежащий возле щитка темно‑серый комок с красной тряпичной звездой.

– Это их головной убор, мой фюрер. Они называют его «будонофка»4, – адмирал взял со стола и развернул сферический колпак, сшитый из шести одинаковых клиньев, оканчивающихся невысоким навершием из обтяжной пуговицы. – Очень непрактичен, как и все обмундирование русского солдата. В сильный мороз в нем холодно. На него плохо натягивается каска, мешает эта часть убора, – адмирал дотронулся пальцем до шишака, – поэтому русские часто идут в атаку без касок. А достаточного легкого ранения головы и сукно пропитывается кровью, кровь на морозе стынет, «будонофка» прилипает к голове так, что отдирать ее приходится вместе с волосами.

Гитлер слушал и удовлетворенно кивал, выставка Канариса приносила ему удовольствие.

Потом адмирал показал русские средства связи, значительно уступающие немецким аналогам, русский гранатомет, сотворенный из древнего образца винтовки, пулеметы – системы «Дегтярев пехотный» и модернизированный уже в финскую кампанию «Максим» с расширенной горловиной наверху рифленого кожуха, чтобы можно было заполнять охладитель снегом и льдом. Смотрели экипировку русских летчиков и танкистов.

– А вот, мой фюрер, – адмирал подвел Гитлера к столу, на котором лежал большой металлический круг. В неторопливом течении голоса Канариса мелькнула серебряная спинка торжества, – часть шкуры одного из тех сталинских чудовищ, которых некоторые у нас так боятся. Это крышка люка опытного двухбашенного тяжелого танка, его русские сейчас обкатывают на войне. Танк подорвался на мине, и пока русские солдаты пробивались к нему, там успел побывать отряд финской разведки. К сожалению, финским разведчикам удалось снять с танка только крышку, но и этого, как вы сейчас поймете, мой фюрер, оказалось вполне достаточно. В нашей лаборатории сделали анализ брони, из которой изготовлена крышка, и выяснилось, что русские используют малоуглеродистую сталь. Так называемую сырую броню. И это называется последнее чудо советской техники! Для наших бронебойных снарядов пробить корпус такого танка все равно, что прострелить из браунинга фанерный щит. Так что, сталинское чудовище – типичный колосс на глиняных ногах5.

– Вот! – Гитлер повернулся на каблуках к выстроившимся за его спиной полукругом первым лицам рейха. Выбросил руку вперед, вытянув указательный палец. – Миф! Сколько раз я говорил вам об этом. Миф! Сталин заперся в своей конуре, никого не пускает и не выпускает и, пользуясь этим, создает мифы о своей непобедимости. Армия Сталина – это армия Чингисхана, которая хочет взять своим числом. Орда диких кочевников и не более того.

Фюрер сделал паузу, которую никто не посмел прервать. Потом продолжил.

– Армия Сталина обезглавлена. Восемьдесят процентов командных кадров уничтожено. Она ослаблена как никогда. Техника и вооружение отстают от мировых стандартов. Русские плохо одеты и обуты.

Потом Гитлер засмеялся своим резким, дребезжащим смехом, показывая, что сейчас он пошутит.

– Нужно воевать со Сталиным, пока кадры не выросли вновь, пока они не научились воевать, пока они не научились делать хорошие танки. Так что готовьтесь открывать фронт на Востоке!

Фюрер, не переставая смеяться, перешел к следующему столу…

Сейчас, вспоминая дневное посещение выставки Канариса, Вальтеру Шелленбергу подумалось, что Гитлер и сам не сможет сказать, шутил он или нет о возможности скорой войны со Сталиным. Вальтер подошел к круглому вращающемуся столику с множеством телефонов и микрофонов на нем, легким касанием пальца придал вращение столешнице, набранной из разных пород дерева. Адмирал Канарис сегодня отличился перед фюрером. И, надо быть справедливым, похвалу Гитлера он получил заслуженно. Из обыкновенного отчета о том, чем и должно заниматься его ведомство, он сумел устроить представление и поразить вождя. Создалось впечатление, что только адмирал Канарис использует финскую кампанию Сталина на пользу рейха, остальные же нисколько не пытаются извлечь выгоды из благоприятствующих обстоятельств.

Вальтер честно себе признался – его честолюбие задето. Конечно, в его ведении сейчас находится контрразведка и в сферу ее интересов финская кампания Сталина вроде бы входить не должна. Но… Он по природе своей разведчик, и чужие успехи на поприще разведдеятельности не могут не вызывать в нем ревнивой зависти. Тем более когда успехи эти проистекают всего лишь из умелой подачи заурядных разведданных.

Шелленберг подошел к окну, забранному бронированным стеклом. Вид оконного стекла портили бросающиеся в глаза инородные вкрапления, маленькие проволочные квадратики. Это были отростки электросистемы, которую, покидая кабинет, Шелленберг включал на ночь. И она наряду с селеновыми фотоэлементами не позволяла никому войти в помещение, не подняв по тревоге всю охрану здания.

Необходимо утереть нос Канарису. Показать, что финскую кампанию Сталина можно использовать для себя, то есть на благо рейха, с еще большей выгодой. Сочинить что‑то головокружительное. Канарис крышки ворует, а мы… Что мы можем сделать?

Так. Надо отрешиться от штампов и шаблонов, перебраться на ту сторону скучной расчетливости, идти от невозможного, оттолкнуться от того, что на первый взгляд выглядит сумасшедшим… Думай, Вальтер, думай…

Шелленберг почувствовал, как на горизонте показался гребешок волны вдохновения. И в его воображении из ничего, из пустяков и смутных обрывочных мыслей стали выкристаллизовываться первые мозаичные камни, из которых предстояло сложить полотно. Полотно, которое придется буднично окрестить планом операции. Он уже знал, что придумает такую операцию, перед которой все адмиральские выставки покажутся грязью на ботинках. Обязательно придумает. И он, Шелленберг, утрет нос Канарису…

1 Что и было сделано в июле 1940 года. Идеи Геббельса об использовании телевещания в целях пропаганды путем навязывания обывателю запоминающихся телеобразов живут и здравствуют до сих пор по всем каналам. Любая реклама какого‑нибудь стирального порошка – не что иное, как профанированная пропагандистская идея доктора Геббельса.

2 Город под Берлином

3 Самозарядная винтовка Токарева (СВТ), разработана в 1938 году.

4 Островерхий шлем‑буденовка входил в зимнюю форму одежды РККА. Последний образец буденовки ввели в 1927 году, несколько изменив покрой «богатырки» обр. 1919 г. Именно Зимняя война показала непрактичность, неприспособленность к сильным холодам этого головного убора и его стали срочно заменять ушанками уже во время войны. А официально буденовку отменили приказом в июле1940 года.

5 Подбитый танк, с которого сняли крышку финны был танк СМК («Сергей Миронович Киров»), собранный на Кировском заводе в Ленинграде. Завод, поставлявший броню на сборку, не прислал вовремя крышку одного из люков. Не отправить машину на фронт в назначенный день было невозможно, и крышку изготовили на Кировском из того, что оказалось в тот момент под рукой. Из брони плохого качества. Заменить крышку на нормальную собирались прямо на передовой. Но не сумели – крышку из сырой брони уперли финские разведчики.

Глава 2. Старые друзья

Сосняком по отрогам кудрявится

Пограничный скупой кругозор.

Принимай нас, Суоми‑красавица,

В ожерелье прозрачных озер.

«Суоми‑красавица»1

Капитан госбезопасности Шепелев на жилищные условия не жаловался. Грешно было жаловаться, – он владел двумя комнатами и делил квартиру с одним жильцом. Вернее, с жилицей – старухой Марковной. Марковна относилась к соседу с паточной любезностью, на глаза лишний раз не попадалась и коммунальным брюзжанием не изводила. Все оттого, что знала старая, где и кем работает ответственный квартиросъемщик Шепелев. В зимнюю пору Марковна днями пропадала у внуков, потом засиживалась до вечера в гостях у какой‑нибудь из беззубых подруг.

И сейчас домой она пока не вернулась. На коврике у входной двери не наблюдалось ее валенок с галошами, а на крюке – собачьей шубейки. Шепелев включил свет в коридоре. Подошел к своей двери, единственному выходу в коридор из двух его смежных комнат. Подошел, расстегнув две пуговицы зимнего драпового пальто. Третью пуговицы его пальцы не дотащили из петли. «Разве недостаточно на сегодня сюрпризов? Разве я заказывал еще?» – подумал капитан. Подумал он так, заметив сдвинутый резиновый коврик, чей правый угол не лежал там, где лежал утром, то есть не на треснутой паркетине на толщину пальца от втопленной в рейку головки гвоздя. Марковна капитальную уборку не производила, эту хозяйственную арию она исполняет по пятницам, стараясь за себя и за Шепелева (за плату малую, которую сосед заставлял ее принимать, всучивая насильно). Может быть, нечаянно сдвинула, вдруг именно сегодня случайно наступив на коврик? Пусть так. Но взгляд капитана уже давно взбежал от коврика по зазору между дверью и косяком и замер на расстоянии ладони от замочной скважины.

В утреннем ритуале среди механических действий, превратившихся за годы в условные рефлексы, было и такое: оставить нитку в зазоре, там, где косяк прилегал вплотную. Оставить так, чтобы торчал едва заметный кончик. Примитивно, но покуда не возникало серьезных угроз целостности жилища и, значит, не было необходимости сочинять что‑то похитрее. И вообще штуковать с нитью капитан давно бы бросил, не сделайся она уже привычкой сродни чистке зубов, без которой утро уже казалось бы недоделанным. Ну вот, перестраховочный вариант, наконец, и оправдал себя – серый, растрепанный кончик нити сейчас на привычном месте отсутствовал. Выходит, дверь открывали. Капитан расстегнул третью и все остальные пуговицы, повесил пальто на вешалку, на соседнем крюке пристроил шарф и шапку.

Его проверили и ушли? Или дожидаются внутри? Вопросом «чьи это фокусы?» капитан до времени не задавался – досрочных ответов наберется тьма. Подцепив пальцем дверную ручку, Шепелев осторожно потянул на себя. Не поддается, заперто. Табельный ТТ, имея на это право, капитан без нужды с собой не таскал. А вот, получается, зря не таскал. Что теперь остается делать, как не вести себя до предела глупо?

Шепелев постучался в собственную дверь.

– Хозяин пришел! Отзовитесь, граждане! Иначе буду держать дверь под прицелом, пока не приедет взвод.

«Никто не отзовется, – спросил себя хозяин комнаты, – и что тогда?» Действительно вызывать подмогу и попасть в еще более дурацкое положение, если внутри никого не окажется? Лучше, конечно, в дурацкое попасть, но живым. Правда, технически выполнить угрозу не так‑то просто. Аппарат стоит в комнате Шепелева, отвода в коридор, естественно, нет. Естественно, потому что не хватало, чтобы кто‑то мог иметь возможность подслушивать разговоры капитана госбезопасности. Значит, придется выходить на площадку, звонить в соседнюю квартиру…

За дверь скрипнуло кресло. Его, Шепелева, любимое кресло‑качалка, приобретенное год назад в мебельном магазине, в отделе старой мебели. Ему ли не знать голоса предметов собственной комнаты. Скрипнуло, вслед за этим послышалось, как оно, кем‑то покинутое, покачивается вхолостую. Донеслись шаги, приглушаемые ковром, но все же отчетливые – некто не слишком заботился, чтобы ступать неслышно. Шаги из угла продвинулись на середину комнаты.

Что прикажете делать, капитан? Вставлять ключи, отпирать и распахивать дверь с криком «Ложись, гад, стреляю!». Или, распахнув, бросить внутрь пальто – если некто держит палец на спусковом крючке, то рефлекторно должен выстрелить – а самому метнуться на пол, перекатиться, подсечь ноги затихарившегося товарища, а дальше у кого реакция лучше, кто ловчее и сильнее?

– Эй там, в засаде! – теперь Шепелев говорил по крайней мере не сам с собой и не с призраком, а с кем‑то во плоти. – Последний раз спрашиваю, что делать будем?

– Веники вязать будем, капитан, – раздалось из комнаты. – Унюхал, легавый!

Шепелев чертыхнулся и полез в карман за ключами. Тот, за дверью, еще пока не видимый, но узнанный, продолжал говорить:

– Замки у тебя – такие только на сиротские спальни ставить. Соплей открыть можно.

Капитан зашел в комнату, вновь запер охаянные замки и включил свет.

– Здорово, Жох. Закончились зажиточные хаты, по друзьям‑приятелям пошел?

Леонид по прозвищу Жох осклабился, показывая сколько железных и золотых зубов у него во рту. И тех, и других хватало. Он стоял, руки в карманах, посредине комнаты, высокий, жилистый и пьяный. А на столике возле покинутого им кресла, утром еще пустого столике, блестела бутылка водки, на треть пустая, и кучилась на газете закуска: нарезанная краковская колбаса, хлебная буханка и конфеты «Коровка». Придавливали газету и два стакана: с каплями на стенке и сухой.

Шепелев приблизился к человеку, который никак не мог быть другом капитана госбезопасности. Осведомителем – да, запросто. Но осведомителем‑то вор как раз и не был. Один раз, правда, помог вор капитану, когда тому потребовалось срочно, очень срочно, за одну ночь отыскать где‑то спрятавшегося в городе шпиона. А так они, как и положено друзьям детства, просто изредка встречались распить бутылку вдали от посторонних глаз, на одной из ленинградских крыш с голубятней.

– Докорешился с легавым, додружбанился. – Пожатие Жоха, короткое, жесткое, выдавало обманчивость его худобы. Силы в его сухожилиях и сухих мышцах не меньше, чем в кольцевых мышцах удава.

– Что стряслось?

А стряслось – капитан видел по посеревшему лицу вора и по тусклым глазам. И по трети бутылки, выпитой в одиночку.

– Пойдем, капитан, вольем по сотке.

Леонид не выпил, а именно влил в себя водку, зажевал колбасным кругляшом и притянул к себе по столу пачку «Севера».

– Хреново, капитан. Мне, – Жох ткнул себя в грудь двумя пальцами с зажженной папиросой. – Хреново. Пропадаю. Пропал.

– Не тяни кота за бейцы, говори, – Шепелеву не доставляло радости видеть вора вот таким. Придавленным, притопленным, так можно сказать.

– На послезавтра объявлен сходняк. В Луге. Сегодня в ухо нашептали верное, – Жох глубоко затянулся, задрал голову и пустил дым вверх, – меня там на правило́ поставят. Догадываешься, за какие дела?

Леонид спросил и откинулся в качалке, заставив ее конструкцию дерево заскрипеть, а полозья задвигаться. Он молчал, жадно и часто затягиваясь.

– Да ты уже сказал, чего догадываться, – ответил капитан. – Пронюхали о нашем знакомстве.

– Верно. А за это у нас ставят на ножи, – Жох показал «вилы в горло». – Правильно ставят. Так и надо. Без претензий. Но не хочу, капитан. Не для того я полз по тундре на брюхе, выбирался из болот, чтоб меня в Луге зарезали, как барана.

Леня‑Жох качнулся в кресле вперед, нагнувшись, перевалил длинное тело через подлокотник, загасил окурок в пепельнице и обнял ладонью бутылку.

– Давай, капитан, добьем пузырь, двигай стакан. Ты не волнуйся, у меня тут есть запасец, – Леня качнул рукой с бутылкой, показывая, что «запасец» стоит на полу за столиком. Но Шепелев, кажется, вдруг перестал слышать и замечать гостя, погрузившись в свои мысли.

– Эй, капитан, проснись! Стакан пасуй!

– Погоди со стаканом, – «проснулся» капитан. Но вроде бы не до конца «проснулся», вроде бы что‑то еще обдумывал. – Что собираешься делать?

– В Ташкент подамся.

– К Батыру?

– Ну, – Жох дотянулся, до капитанского стакана, подвинул и опрокинул в него бутылочное горло.

– Достанут ведь.

– Достанут, – не стал спорить Леонид, ставя пустую бутылку на пол, – но не сразу. Может, до того успею перебежать в новую нору.

– В какую?

На это Жох пожал плечами.

– Скоро по всем закоулкам пройдет воровская ориентировка. И если ты окажешься там, где будут люди, тебя опознают.

Выслушав, Леонид ухмыльнулся и потянулся за своим стаканом. Капитан встал, ухватил столик за края и переставил его.

– Погоди с водярой, успеешь. А то вдруг ты потребуешься трезвым.

На то место, что прежде занимал столик, Шепелев переставил свой стул и сел на него.

– Послушай, Леонид. Мелькнула одна идея…

– В легавые перекраситься? – Жох, сильно качнувшись вперед, выбросил себя из кресла и, обогнув капитана, двинулся к столику со стаканами. – Не, я лучше вором подохну.

Леня добрался до водки, выпил ее, отломил от буханки кусок, забросил в рот.

– Завтра я еду на фронт, на передовую, – сказал Шепелев. – Можно оформить тебя ополченцем и взять под мое командование…

Жох расхохотался. Сотрясаясь, он бил себя ладонями по коленям. Пока вор переживал то ли приступ веселья, то ли истерии, капитан вытащил из кармана пачку дешевых папирос «Пушка», к которым привык, достал бензиновую зажигалку.

– Это ты называешь идеей? – Жох успокоился, смог говорить. – Не, лучше б ты мне предложил в легавые. Но чтоб я записался в пушечное мясо!

Высказавшись, вор направился к непочатой бутылке, оставленной им у стены.

– А ты можешь меня прежде дослушать? – капитан закурил, выпустил первую дымовую струю. Гость как раз наклонился на фоне светло‑коричневых обоев с орнаментом из виноградной лозы и советской символики, взял от плинтуса завернутую в газету водку.

– Если тебя не убьют на войне, ты окажешься вместе со всеми на территории Финляндии. И сможешь там остаться. Насколько мне известно, в планы входит освободить Финляндию целиком. Усекаешь, Жох?

Жох разворачивал газету, освобождая от нее водочную емкость. Это занятие и прервал, уставившись на капитана.

– Какие у чухонцев города?

Шепелев не стал сдерживать улыбку – вор ухватил его идею за показанный хвост.

– Городов хватает. Столица – Хельсинки. Она далеко, можем не дойти. А вот до Выборга, что финны называют Виипури, должны.

– Выборг? Знаю. И не так чтоб далеко, как тот Ташкент, но и не шибко доберешься. Хорошее место. Думаю, подойдет.

Вор присел на подлокотник качалки, уткнул бутылочное дно в колено. Сорванная с «Пшеничной» газета была положена на столик, но ее ком скатился на пол. Глаза Лени‑Жоха сузились, но в оставленных щелках можно было разглядеть разгоравшийся огонь. Рука нетерпеливо постукивала бутылкой по колену.

– А ведь верно, капитан! Ни одна падла туда не сунется. Мой город будет. Местное ворье приберу враз, если оно у них имеется и останется. (Жох надавил языком на нижнюю губу – это у него означало азарт и не предвещало финскому ворью хорошей жизни.) Наши понаедут – или под меня пойдут, или заворачивай оглобли. Можешь не сомневаться, капитан, – когда устаканится, наши выждут чуть и обязательно полезут. И вот тут им обрез выйдет, место занято. А старые предъявы в чужой стране не покатят. Я кровью ее заполучил. Придется им, падлам, договариваться, выдавать мне от советского сходняка прощение.

Было заметно – вора захватила идея стать «законником», воровским «держателем» в одном из финских городов, до которых, правда, еще только предстояло дойти. Жох содрал пробку.

– За победу?

– Потом. Тебе сейчас желательно не надираться. – Капитан встал, подошел к окну, раздвинул занавески. Вечереющий город, который завтра придется оставить надолго или навсегда, был засыпан снегом и обласкан холодом. Зима в этом году выдалась свирепая. Снегу навалило сразу много, и пусть впоследствии ветры не нагоняли сильных снегопадов, но выпавший снег не таял и поводов надеяться на оттепель погода не давала. С середины декабря вдарили морозы и не то что после не ослабевали, а только усиливались и усиливались. Сейчас в начале января столбик термометра болтался около минус сорока, колеблясь на два‑три градуса, в основном, впадая в еще больший минус.

– Раз ты согласен, Леонид, то двигай – и прямо сейчас – на улицу Воинова. Там располагается войсковая часть НКВД и при ней устроен сборный пункт, где формируются роты добровольцев. Я туда позвоню, попрошу, чтобы не тянули, чтоб к завтрашнему утру из тебя сделали ополченца на полном довольствии. Ночевать останешься там, в шесть утра я за тобой заеду. Да, кстати. Все забываю спросить. А паспорт у тебя есть?

– А как же, капитан! – Жох полез во внутренний карман. – Кличат меня, если не путаю, Запрудовский Иннокентий Викторыч… Ща проверим…

1 Песня, написанная в самом начале советско‑финской войны. После окончания войны никогда и нигде не исполнялась, в песенные сборники не входила.

Глава 3. Мост

«Господину Иосифу Сталину,

Москва.

Ко дню Вашего шестидесятилетия прошу Вас принять мои самые искренние поздравления. С этим я связываю свои наилучшие пожелания, желаю доброго здоровья Вам лично, а также счастливого будущего народам дружественного Советского Союза.

Адольф Гитлер».

Опубликовано в газете «Правда» 23 декабря 1939 года

1

Дача в Волынском, как и вся страна, жила ритмами Сталинского пульса. Хозяин остался один, он думает и его пульс бьется размеренно, покойно, – дача не нарушит его биение ни единым посторонним звуком. Будто и нет в доме роты охраны и роты обслуги.

Сталин подошел к высокому окну. За стеклом мертвели сугробы, за стеклом мерзли заснеженные ели. Сталин невольно поежился, подумав о том, какая нечеловеческая стужа царапает ледяными когтями об окна и стены его дома. Вах! Какой грузин зимним холодным вечером, чтобы согреть себя так, как не согреет и чача, не вернется в мыслях в солнечный летний полдень где‑нибудь на окраине Кутаиси. Не сядет в мыслях за стол, сколоченный из грубых досок, под навес, увитый виноградной лозой, не наклонит глиняный кувшин с цинандали над деревянным стаканом. Рядом наливается соком алыча, шелестит листьями платан, вдали режут небо кавказские горы. Больно, что не в твоей власти объявить вечное лето. Хотя в твоей власти перенести столицу в Кутаиси. Сталин отнял трубку от губ, выпустил дым, разбившийся о стекло. А сколько, сколько еще не в твоей власти!

Сталин только что выгнал все это шапито. Молотова, Хрущева, Микояна, Ворошилова. Они ему сегодня быстро наскучили. Они подумали, что товарищ Сталин хочет остаться один. Они глупы. Им не понять, что товарищ Сталин всегда один. Как Христос, он тоже был один. Его двенадцать учеников такие же клоуны, как те, что пили и ели сегодня за его столом. Христос тоже никогда не делился с ними своими мыслями. Он учил их, как надо жить, рассказывал всякие поучительные басни, но ни с одним он не говорил, как говорит человек с человеком. Так ничего и не сообщил о себе, как он жил, что делал тридцать три года, чего хочет добиться для себя. Не о собственной же казни он мечтал, в самом деле.

Да, один. И даже не поговорить вслух с самим собой. Потому что товарищ Сталин не может доверять свои мысли воздуху. Даже воздуху.

Сталин подвинул к себе по подоконнику пепельницу и выбил в нее трубку. Еще раз взглянул в окно. Какой же там холод! И вдруг Сталин громко расхохотался от пришедшей на ум забавной мысли. Надо послать этого засранца Ворошилова на финский фронт. Можно вообразить, какое лицо у него будет, когда он услышит, куда предстоит отправиться. Он наделает в штаны от испуга. Герой хренов! Этот герой до сих пор уверен, что товарищ Сталин затеял эту войну, чтобы отодвинуть границу от Ленинграда. А кто из них думает по‑другому? Их ум ограничен. Они все смотрят только себе под ноги. Им представляется достаточным такое объяснение, что товарищ Сталин вздумал обезопасить северо‑западные рубежи. А кого мог бояться с той стороны товарищ Сталин? Не финнов же в самом деле? Или они думают, что немцы вплотную подберутся через Финляндию к Союзу с этой стороны? Пусть думают. А товарищу Сталину все равно в тридцати двух километрах граница или в трехстах тридцати. Это ничего не решает. Это не будет играть никакой роли. Или они думают, товарищу Сталину хочется, чтобы Финляндия сегодня стала советской? А товарищу Сталину все равно, будет какая‑то Финляндия‑Шминляндия сейчас советской или нет. Придет время и эти финляндии на коленях приползут к товарищу Сталину.

Сталин, оставив трубку на подоконнике, вернулся к столу. На скатерти краснели капли пролитого вина, блестели точечки жира, желтела в блюдцах никем кроме Сталина не тронутая мамалыга, валялись комки салфеток, которые всегда оставляет после себя в больших количествах Молотов, гляделось в бутылку рыло жареного поросенка.

А его полководцы решили, когда он на заседании Генерального штаба приказал поручить всю операцию против Финляндии целиком Ленинградскому фронту, а Генштабу этим не заниматься, заниматься другими делами, что товарищ Сталин не считает финскую армию серьезным противником. А финские укрепрайоны не считает серьезным препятствием для нашей армии. Потому и не требует сосредоточения такого количества людей и техники у финской границы, от одного вида которой чухонцы бы подняли руки вверх. Его полководцы трусливо молчат, но теперь, спустя месяц после начала войны, думают себе, что товарищ Сталин способен ошибаться.

Сталин отломил виноградину, бросил в рот. Взял бокал с недопитым мукузани, сделал небольшой глоток.

Они думают, что знают товарища Сталина. Самые прозорливые из них понимают товарища Сталина, как шахматного игрока, который размышляет над доской с фигурами, просчитывая партию на много ходов вперед. А товарищ Сталин играет одновременно сразу на тысяче досок, и нигде нельзя забыть сделать свой ход. И везде требуется просчитать партию до самого конца. До есть до мата королю противника, который играет черными фигурами.

Когда‑нибудь им откроется, для чего товарищ Сталин начал войну с Финляндией и почему он вел ее так, а не иначе. Они поймут тогда свое ничтожество, узость своих мыслей.

Сталин толкнул бокал, он опрокинулся на скатерть, но не разбился, остатки вина расплылись по скатерти. Он любил гадать таким образом. Сегодня своими очертаниями пятно напомнило Сталину Францию. Многозначительно. Сталин любил рассматривать карту и помнил очертания многих стран этого мира…

2

По финскому снегу ползла колонна. Одна из многих, проползших до нее и где‑то сейчас одновременно с ней ползущих.

Впереди, броневым лбом этого петляющего по дорогам Карельского перешейка червя, состоящего из техники, людей и боеприпасов, шли два легких танка БТ‑5. За ними держался бронеавтомобиль БА‑20, в котором ехал полковник Есипов. Он командовал колонной. За «бэтэшками» следовали грузовые автомашины числом пятнадцать, потом шли пять автоцистерн с бензином и дизельным топливом, еще четыре грузовика, а замыкали колонну три трактора. Первый трактор тащил сцеп из двух бронесаней‑волокуш, второй и третий – полевые 152‑миллиметровые гаубицы.

Глаз человека, будь это не глаз человека, едущего на войну, смотрел бы по сторонам с удовольствием. Красивый, хоть и морозный, зимний день. Редкие, случайные обрывки облаков бездвижно повисли на голубом небесном потолке. Внизу – снежное засилье, затейливо расписанное звериными следами. Сосновый лес в белом масхалате с гренадерскими корабельными соснами впереди. Угадывающиеся в снежных, бугристых курганах нагромождения валунов. Все вокруг переполняла величественная отчужденность природы от мирской суеты.

Капитан Шепелев ехал в кабине третьего по счету грузовика вместе с батальонным комиссаром. И вместе с шофером, разумеется. В кузове под брезентовым пологом, наглухо застегнутом со стороны заднего борта, на лавках и на ящиках тряслись и зябли те, кто составлял особый отряд капитана Шепелева. Конечно, они вчетвером не занимали весь кузов. С ними притоптывали ногами и охлопывали себя руками, для согреву толкали друг дружку, курили и травили всякие истории младшие пехотные командиры.

– Через два часа прибудем в расположение, – с радостным ожиданием в голосе сказал сосед Шепелева по кабине. Комиссар был совсем молодым парнем. Как он успел сообщить, еще год назад ходил в кремлевских курсантах. Он не успел пока что обзавестись ни наградами, ни женой, ни детьми, ни житейской мудростью, ни страхом. Казалось, его расстраивает в походе только одно – мороз за стеной кабины.

– До темна успеем. По карте – помните, товарищ капитан? – скоро будет река, черт, название забыл. От той высотки, что мы проехали, как раз три километра выходит, – и внезапно переключился, как ни раз уже было во время их совместной поездки. – Как вы думаете, финские рабочие поддержат нас восстанием в городах?

– Я думаю, – ответил капитан, – что у них вообще слишком мало рабочих. Крестьяне, в основном. Такая уж страна.

– Да, вы правы, крестьянство более отсталый элемент, – огорченно согласился молодой комиссар. – Так учат товарищи Ленин и Сталин. В крестьянах слишком сильны собственнические инстинкты…

Жох попал в бронесани. Попал не сладко. Борта волокуш были наращены пуленепробиваемыми бронелистами, которые тепла не выделяли. Более того, к ним невозможно было прислониться – холод прожигал сквозь ватники и полушубки. Потому лежали вповалку, а значит вовсе без движения и, понятное дело, мерзли. Поверх саней натянули перед выездом брезент, но он большой пользы не приносил. Ехали, считай, под открытым воздухом, под всеми сорока градусами.

– Нельзя ж так людей перевозить, – в полутьме саней снова разворчался кто‑то из ополченцев, а именно они были определены в одни и другие бронесани.

– Сказано тебе, в машинах местов нет, – отозвался старшина, поставленный командовать взводом ополченцев и разделявший с ними неудобства дороги. – Сказано, что опосля поменяемся с армейцами.

– Какие на хер белофинны, раньше эти санки погубят наш геройский взвод и медалек не получим, – это сказал Жох.

– Опять ты мутишь! – повысил голос старшина. – Ой, чую, намаюсь я с тобой, парень. Это армия, а не гражданка. Я тебя предупредил, не шути со мной. Отошлю назад или отдам под трибунал.

– Все, ребята, хоре бакланить, доставай припасы. Не у меня ж одного, – и Жох привстал в санях, вытащил из‑за пазухи фляжку, аппетитно булькнул содержимым. – Иначе кранты без всяких финнов. А до передовой еще дожить надо.

– Отставить! Под расстрел пойдешь!

– Батя, – взмолился еще один боец‑доброволец, – прав он. Надо греться, а то ж заболеем, какими вояками будем.

– Я тебе не батя, а товарищ старшина! Ох, угораздило меня командовать гражданкой.

– Точно, – как‑то враз все очнулись, заворочались в санях и поддержали начинание Жоха. – Сдохнем! Мочи нет! Да в такой холод сколько не выпей – не закосеешь! По глотку!

А старшина почему‑то замолчал и продолжал молчать. И под его молчание пошла по кругу фляжка Лени‑Жоха, наполненная медицинским спиртом. Где и как он ее раздобыл, на приемном ли пункте или в его окрестностях, о том никто не спрашивал, потому что думали – прихватил из дому. А какой там дом! Ну а спросили бы, Леня подмигнул бы и ответил, что некоторые называют его Жохом. Может, не впустую некоторые языками машут, а?

– Только смотрите у меня по глотку, не больше, – вдруг напомнил о себе смирившийся с неизбежностью старшина.

– Конечно, товарищ старшина, – дружно заверил взвод своего командира. – Не хотите тоже?

– Не положено, – пробурчал он, и по голосу почувствовалось, что внутри его идет нешуточная борьба…

Одна за другой вслед за танками тормозили машины. И колонна встала.

Шепелев открыл дверцу, высунулся наружу:

– Мост, – капитан вернулся на место. – Сейчас саперы будут проверять. Что, комиссар, пойдем разомнемся?

Шепелев выпрыгнул на снег, комиссар выбрался следом. Из кузова, из‑под брезентового полога выскакивали батальонные командиры и вперемешку с ними бравые бойцы его, капитана Шепелева, отряда.

Сперва люди по всей длине колонны побежали к обочине. Отправление надобностей сопровождалось шутками вроде «Не отморозь, жена домой не пустит», «Напиши на снегу желтеньким «Смерть врагу!»… Издали доносились орудийные выстрелы, но были они глухи, неотчетливы, казалось, что до передовой еще сотни километров. Даже те, кто знал, что морозный воздух сильно искажает звук выстрела, предпочитали не думать, что через какой‑то час‑два их уже могут бросить в бой сразу с колес.

– От своих машин не отходить! – несколько запоздало послышались команды. Управившись с надобностями и шутками, люди топтались возле своих машин, подходили к знакомым, едущим в другом грузовике, некоторые уже убежали в начало или конец колонны.

Капитан Шепелев, разумеется, подошел к своим.

– Живы, соколы?

– Ну, капитан, ты нас и завез! – возвращаясь от обочины, на бегу прокричал Хромов, на бегу же застегивая ширинку.

– Ничего, ничего, проветриться полезно. А каково южному человека, а, Омари?

Лейтенант госбезопасности Омари Гвазава зажимал перчатками уши и прихлопывал нога об ногу. Его смоляные усы покрылись ледяным наростом. Он заговорил с сильным грузинским акцентом:

– Какой я южный человек! Совсем тут с вами северным стал. Я два года море не видел!

– Финский залив – это тоже море, – заметил сержант госбезопасности Лева Коган.

– Э, какое это море! – Омари даже оторвал ладони от ушей, чтобы возмущенно взмахнуть руками. – Вот дадут отпуск за героические подвиги, поехали, покажу тебе море.

– Ты ушанку распусти, опусти «уши», – посоветовал практичный Тимофей Рогов. – Нам, товарищ капитан, в кузове все завидуют из‑за этих ушанок. Но, говорят, интенданты пообещали завалить фронт ушанками.

Капитан Хромов приблизился к Шепелеву, показал рукой с дымящейся в ней папиросой на засыпанный снег сосновый бор.

– Погано так стоять на виду у всего леса. Не отделаться, что на тебя оттуда пялятся сквозь прицел. И могут жахнуть в любой секунд.

– Привыкайте, – сказал Шепелев. – Теперь долго вокруг всегда будет лес…

Один из бойцов‑добровольцев, выбравшихся вместе с Жохом из саней, пустился бегать кругами вокруг волокуш, чередуя бег с приседаниями и отжиманиями. Пробегая в какой‑то раз мимо Леонида, стукнул того по спине, как стукал всех подряд:

– Не стой, присоединяйся!

– Да пошел ты! Спортсмен, тоже мне, – огрызнулся Жох, поднимая воротник шинели. Леонид чувствовал себя не просто скверно. Омерзительно, тошнотно до кровавой рвоты. Еще хуже было, чем вчера, когда он узнал, что его собираются замочить в Луге на сходняке. На что он подписался! Согласился по пьянке и влип, как муха в говно. Подчиняться! Ему и подчиняться! Подчиняться всем подряд, начиная с этого ходячего устава в звании старшины. Хотя капитан сказал, что возьмет в свой отряд, когда прибудут в расположение, но ладно, он‑то с понятием, а остальные…

– Сидевший? – раздалось над ухом.

– Что?! – Жох повернулся так быстро, будто за спиной щелкнула выкидуха. И наткнулся на взгляд старшины. Они принялись жечь друг друга глазами.

А ему лет пятьдесят, вдруг подумал Леонид, какая ж это у него война по счету? И все неймется? Или ему так нравится ползать под пулями?

– Я, парень, всяких повидал на своем веку, – старшина словно прочитал мысли вора. – Ничему уже не удивляюсь. Я тебе вот что скажу… Отойдем‑ка!

Заметив, что к их разговору начинают прислушиваться топчущиеся возле волокуш добровольцы из взвода, старшина отвел Леонида ближе к обочине.

– Если уж попал, – старшина огладил рыжие усы, не отрывая глаз от зрачков Жоха, – то гордыню‑то смири. Вот у вас свои законы. Скажем я, тьфу‑тьфу, попал к вам и начинаю…

– Понты кидать, – подсказал Жох.

– Вот, – кивнул старшина. – И что получится?

Но он так и не узнал, что получится. Он увидел саперов, которые от моста возвращались обратно в колонну.

– Ладно, отложим беседы, парень. Сейчас поедем. Пошли к саням…

…Первый танк вполз на мост, до того проверенный на заминированность. Вполз осторожно, словно прощупывая гусеницами крепость перекрытия и опор. Но танки не представляли угрозы крепости переправы над рекой. Финны работают добротно, на совесть, мост, как свои хутора, делают в расчете на века, на несколько поколений.

Первый «БТ» всей массой, всеми двенадцатью тоннами уже давил на дощатый, покрытый снегом настил. Уже подбирался к середине реки, занимая почти всю проезжую ширину моста, до перил из струганных брусьев с одной и другой стороны оставалось по полсажени. Взревели моторы второго танка, и он по следу первого вкатился на мост. А за ним, не желая отставать, двинулся бронеавтомобиль.

Окуталась облаками выхлопов, вздрогнула, зарычала и затарахтела вереница машин, люди под хриплые команды запрыгивали в кабины и кузова. Гусеница снова поползла. Заглохла, отказывалась заводиться предпоследняя машина. Шофер, скинув с себя сверху все кроме исподней рубахи, вращал стартер иступлено, безостановочно. Рядом что‑то кричал, выбрасывая изо рта клубы пара, старший лейтенант, рука его лежала на кобуре. Солдаты, перекуривающие у передних колес и наблюдающие, предлагали шоферу подменить его, но тот, не обращая ни на кого внимания, крутил и крутил ручку стартера.

Первый «БТ» с надписью на башне «Щорс» добрался до того берега. Его гусеницы, усиленные перед отправкой самодельными болтовыми шипами, вгрызлись в снег, лежащий уже не на мостовых досках, а на земле. Второй танк резво догонял первый, и сейчас подъезжал к середине моста.

Капитан и комиссар, размявшие ноги на снегу и на морозе, не без удовольствия вернулись в кабину, где можно было отогреться.

– Такую стужу в бане хорошо пережидать, – комиссар яростно высморкался, тщательно вытерся и спрятал платок за обшлаг шинели. – А потом перебежать до избы, да к столу с пузырем, щами и румяной бабой. Да, капитан?

Их шофер оторвал взгляд от грязно‑снежной колеи, от маячащего впереди заднего борта автомашины и с одобрением посмотрел на комиссара – было видно, что ему хочется внести от себя в нарисованную мужицкую идиллию какой‑то личностный мазок. Может быть, добавить к бане, бабе и водке купание в проруби и гармонь.

– Да, – сказал капитан Шепелев, растирая прихваченные морозом щеки, – в бане лучше, чем в сугробе. Товарищ комиссар, можно еще раз взглянуть на карту?

– Конечно, пожалуйста, – комиссар передвинул планшет с бедра на колени, щелкнул застежкой. Но открыть не успел…

Те, кто сидел спиной, те, кто был под брезентовым пологом или за бортом бронированных саней, те, кто смотрел не прямо, а вбок, на заснеженный сосновый ряд, на сугробы, перечерченные звериными следами, – все они вдруг услышали, как строй звуков, к которым привыкли за этот день, погас, был подавлен громовым раскатом, вызвавшим в мыслях образ шара. Шара, вздувшегося где‑то впереди и разросшегося вмиг во все пределы, поглощая в себя всю звуковую мелочь. Оборвались, будто разрубленные ножом, смех, разговоры, движения. Головы поворачивались туда, откуда накатила звуковая волна. Те, кто не мог ничего увидеть, закрытые глухим брезентовым пологом, все равно повскакивали с сидений. Шоферы ударили по тормозам, заставляя людей в кузовах валиться друг на друга, падать на пол.

Из‑под моста в разные стороны брызнули бревна и камни. Мост и технику на нем подбросило и потащило вниз. К реке. И повело вбок. Уши заложило грохотом.

Заряд был заложен в «быки» еще при возведении моста. Заряд скрывали толстенные сосновые бревна, «растущие» из каменных устоев, увязанные в «клетки» металлическими обручами и проволокой. Сердечником этих «клеток» служил динамит. Обнаружить его было невозможно, возможно было только знать, что он там есть. И тому, кто знал, требовалось лишь подсоединиться и крутануть ручку электрогенератора. После чего оставалась сущая малость: дождаться, пока пропущенный проводами ток «оживит» детонаторы и уставший от бездействия динамит совершит то, в чем и состояло его предназначение – взорваться.

Мост подпирали две пары «быков». Их широкие навершия принимали на себя пролетные строения в местах, где стыковались секции. Динамит смел верхний слой фундаментов, разбрасывая их камни и цементное крошево по снежной перине, покрывающей лед. Динамит разорвал «клетки», разодрал в клочья проволоку и обручи. Разрубленные взрывом бревна «быков» разлетались городошными битами, крутясь. Некоторые сосновые стволы выбило целиком, они летели едва ли не величественно. Какие‑то из них падали в снег плашмя, какие‑то втыкались торцами и потом степенно заваливались на бок.

Лишенный опор центральный пролет моста – под добавочным гнетом тяжелой техники – провалился. Эта, самая длинная секция, падая, накренилась, и находившийся на ней танк еще в полете пробил деревянные перила и первым обрушился на речной лед. Взметнулись стены из черной воды и белого льда со снегом.

Черный пролом в реке походил на гнилое дупло на белой эмали зуба. В нем шевелились танковые гусеницы, медленно уходящие под воду. На другом краю черного дупла над поверхностью еще находилась пулеметная башня бронеавтомобиля. Прыщ люка на ней задергался, крышка отвалилась в сторону, и из отверстия стал выталкивать себя человек с залитым кровью лицом. Он уже по пояс выбрался наружу, когда бронеавтомобиль стремительно потащило, будто чем‑то зацепили его снизу и дернули. Над водой взметнулась рука, потом на ее месте забурлили пузыри, одни только пузыри…

Танк с надписью на башне «Щорс» впивался траками в берег, вытаскивал себя на ровную твердую почву. Его задняя часть находилась на остатке моста, который упирался в береговой откос двумя балками. Впрочем, из двух балок одна уже не держала. Взрывной волной ее разломало, как сгнивший посередине карандаш. Каждый проворот гусениц сворачивал последнюю балку на сторону. Ее кованые десятидюймовые гвозди, скрипя, выходили из углублений.

Наконец останки моста на этом берегу съехали в сторону и уже ничего не держали и не подпирали, повиснув на кончиках гвоздей. Но БТ с надписью «Щорс» успел. Выкарабкался, цепляясь, как «кошками», самодельными болтами, наваренными на гусеничные траки перед отправкой, и утвердился на той стороне реки. Отъехав по дороге на расстояние в два своих корпуса, танк начал разворачиваться. Он разворачивался, а на той стороне реки лес ожил стрельбой…

Капитан среагировал мгновенно: надавил на ручку и ударил в дверцу ногой, распахивая ее, и вывалился наружу с криком:

– Прыгайте! За колеса!

Это случилось после того, как одна из первых пуль, хлынувших на колонну, пробила боковое стекло, просвистела через кабину, никого не задев, и застряла в деревянной обшивке кабины над противоположным окошком.

Хрустнул снег под сапогами капитана. Шепелев, не теряя ни мгновения, упал на дорогу и перекатился под машину. С другой стороны спрыгнул шофер и тоже заполз под брюхо грузовика.

– Комиссара убило, – прокричал водила, укрывшись за колесом, загреб в ладонь грязного дорожного снега и растер его по лицу.

Комиссар получил пулю в грудь, когда, отцепив планшет, зацепившийся за головку винта в сиденье, перебросил ноги к выходу. Комиссар остался в кабине, скатившись на грязный от снега с сапог коврик на полу кабины.

– Звиздец нам! Всем звиздец! Перебьют, как крыс! – истошно заорал шофер.

– Закрой харкало! Пристрелю! – рявкнул капитан. Потом достал ТТ из кобуры и сунул за пазуху, чтобы не дать пистолетному металлу превратиться в лед.

Шофер, как просили, закрыл харкало – или подействовал вид оружия, или он все‑таки вспомнил, что перед ним капитан госбезопасности.

«Но этот крикун прав, – подумал Шепелев, – нас прихватили крепко. С обеих сторон. И перебить нас ничего не стоит. Мы как на ладони, деться некуда. Кратчайшее расстояние до леса у въезда на мост – где‑то около сорока шагов, но поди сделай эти шаги по сугробам метровой глубины под огнем снайперов. Умнее застрелиться».

По колонне лупили, насчитал капитан, по два пулемета с одной и другой стороны леса. Очереди шли в основном верхом. По кабинам, по кузовам, по колесам, по прыгающим вниз людям. Хлопали и одиночные выстрелы.

А ведь белофиннов‑то всего ничего, от силы полусотня, прикинул капитан. А несколько сотен человек прячутся от них и могут только огрызаться, надеясь на шальное попадание. Но что он, скажем, сделает сейчас своим ТТ!

В колесо, за которым укрылся капитан, вошла первая пуля. Зашипел вырвавшийся из камеры воздух. И под это шипение вдруг ударили минометы. Опять с двух сторон. Первая мины легли далеко от машин. Но стрельбу явно корректировали. И мины стали ложиться ближе и ближе к колонне.

А вот это уже действительно звиздец. Теперь у нас с шофером полное совпадение в терминологии. Капитан стянул ушанку и вытер ее подкладкой лицо. Пять автоцистерн с горючим… А танки, единственно на что можно было уповать, рухнули вместе с мостом.

Первое минное попадание пришлось в грузовик, находившийся перед машиной, в которой ехал капитан Шепелев. Мина угодила в кузов, из‑за борта которого, проделав в брезенте штыками и ножами отверстия, вели огонь красноармейцы. В кузове в зеленых плоских ящиках, на которых еще полчаса назад сидели бойцы, везли на фронт боеприпасы. Патроны и гранаты.

Всего одно лишь минное попадание разнесло в щепы борта, в клочья брезент и погубило сразу больше двадцати человек…

Глава 4. Сгоревший снег

Ломят танки широкие просеки,

Самолеты гудят в облаках.

Невысокое солнышко осени

Зажигает огни на штыках.

«Суоми‑красавица»

1

Командиром 76 танкового батальона капитан Рязанцев стал пятнадцать минут назад. После того, как застрелился комбат майор Игнатьев. Вчера застрелился батальонный комиссар. Позавчера послали себе пули в висок оказавшиеся вместе с батальоном в окружении начальники бригадного комсостава: полковой комиссар Нетонюк и начальник особого отдела Дробышев. Их тела легли к телам других погибших в общую могилу. Могилу красноармейцы рыли ночь напролет, сменяя друг друга. Промерзлую землю сначала отогревали, поливая разложенные на ней дрова бензином из канистры, потом долбали ломами и ковыряли лопатами.

Капитан Рязанцев в отличие от них не торопился выносить самому себе приговор. Пусть вынесут другие, когда и если они все‑таки пробьются к своим. Да, он, как и те, кто застрелился, понимал, что его обвинят в трусости и предательстве и расстреляют. Наверное, правильно. Командир, который позволяет врагу отрезать свое подразделение от других частей бригады, позволяет врагу окружить вверенный ему батальон, не может не считаться трусом и предателем. Кто же он еще? Ты загубил то, что тебе доверила страна. А тебе доверили людей и боевую технику, над созданием которой трудились тысячи рабочих по всему Союзу. Твое неумение и нерешительность в нужный момент – это и есть трусость и предательство.

И не может послужить оправданием то, что при постановке задачи не сообщены были сведения о расположении финских войск, то, что бригаду в тылу врага неразумно было дробить и разбрасывать по большой территории. Если ты действительно командир, а не выскочка или слизняк, ты не допустишь гибели своего подразделения, как бы ни складывались обстоятельства. И капитан Рязанцев не собирается успокаивать и оправдывать себя тем, что не он командовал батальоном, когда они попали в финскую ловушку и оказались запертыми со всех сторон в этой деревушке из четырех домов. Весь комсостав батальона в ответе за судьбу своего батальона.

Так думал капитан Рязанцев, который пятнадцать минут назад стал комбатом. А десять минут назад принял нелегкое решение и приказал собрать комсостав батальона, чтобы довести его до подчиненных.

В доме, оставленном финскими кулаками (или как они у них зовутся, Рязанцев точно не знал, но дом‑то добротный, кулацкий, и хозяйство при нем не бедняцкое и даже не середняцкое), было тепло. Финн‑кулак приготовился к зиме, забив под завязку дровяной сарай сосновыми поленьями. Хоть что‑то в их положении могло радовать: красноармейцы, вваливаясь в эту и другие три дома с сорокаградусного мороза, могли отогреться. И другая смена выходила в караулы нормально отдохнувшей, чтобы засесть в засадах и окопах, вырытых вокруг деревушки. Вот еды от кулака, собаки, не перепало: то ли с собой вывез до последней крошки, то ли финские войска выскоблили все кулацкие закрома. А жаль. Еды у них было в обрез, приходилось строго нормировать и экономить, новую взять неоткуда.

Комсостав батальона рассаживался за столом, за которым не так уж и давно восседал финн‑хозяин со своей семьей, может быть, с батраками, и наворачивал за обе щеки наваристые щи и жаркое. «Мысли о жратве – гнать», – приказал себе Рязанцев. И заставил себя думать только о той задаче, которую он поставит перед младшими командирами. Новый комбат ждал, когда соберутся все, сидя над разложенной картой и обхватив затылок руками. Иногда он поднимал голову и оглядывал молчаливых и уставших командиров. Они садились на лавки. Те, кто пришел с мороза, не снимали полушубки и шинели, только стаскивали буденовки, танковые шлемы, рукавицы и трехпалые перчатки, укладывая рядом с собой на скамьи – может быть, уже через минуту предстоит возвращаться на боевые позиции. Комната заполнялась кашлем, запахами овчины, гари, мазута, бензина и табака. У младшего комвзвода Лехи Мельникова перевязана голова – дурацкий рикошет от танковой брони. У старшего лейтенанта Иловану висит на перевязи прострелянная рука. Раненых тоже прибавляется каждый день. В другом доме, в самой большой из его комнат устроен их полевой лазарет. Скоро его придется расширять и на вторую комнату. Йод, бинты, спирт еще есть. Пока еще есть.

За стенами время от времени раздавались винтовочные хлопки. За ними следовали ответные выстрелы, иногда трещала очередь, и все вновь смолкало. Такая у них сейчас идет война. В светлое время финны носу не кажут из леса, но оттуда работают их снайперы. Неуловимо перемещаясь в белых масхалатах за деревьями, зарываясь в снег, они выцеливают красноармейцев, производят выстрел и уходят, чтобы вновь подползти. Редко, но получалось истребить снайпера, обнаружившего себя выстрелом. В основном, случайно, шальной пулей. Особо лес свинцом не прошьешь – патроны настрого приказано экономить, боеприпасов никто не подвезет. А как темнеет, финны пробуют подползать к окопам и забрасывать их гранатами. Иногда им удается добросить гранаты до танков и других машин. Однажды финны отважились на ночной штурм, но были отбиты и больше подобных попыток не предпринимали, отдав предпочтение излюбленной партизанской тактике.

Комнату освещала керосинка несмотря на то, что на дворе еще не стемнело. Но пришлось заколотить все окна досками. Нельзя подносить финским снайперам таких подарков как возможность стрелять в окна.

Наконец пришли последние, кого ждал Рязанцев – отделенный командир Якуба и помкомвзвода Петрунин. Новый комбат опустил руки с затылка на карту:

– Товарищи командиры! – Рязанцев дождался, чтобы все глаза были подняты на него. – Я как командир батальона принимаю решение прорываться из окружения. Подготовку начинаем немедленно. Прорыв осуществляем двумя группами. Первая – танковая. Колесные машины бросаем. Танковая группа отвлечет внимание и даст возможность уйти второй группе. Вторая пойдет на лыжах, с санями. Прошу внимания на карту…

Комбат взял в руку карандаш, подвинул карту ближе к середине стола, но показать ничего не успел.

– Да ты что, капитан! Что несешь! В своем уме, спрашиваю! – вскочил со своего места уполномоченный особого отдела Полевой. – Товарищи! – он уткнул разведенные пальцы обеих рук в березовую столешницу, навис над столом. – Вы же знаете, вчера пришла радиограмма от товарища Штерна1. «Держитесь, помощь идет»! Ты, капитан, отказываешься исполнять приказ?!

– Когда она придет? Откуда она придет? – Рязанцев стиснул кулаки, в одном из которых оказался зажат карандаш. Говоря, он постукивал кулаками о стол. – Дорога Лавоярви‑Лемети перерезана, дорога Уома‑Кяснясоляя перерезана. Тридцать четвертая «элтэбээр»2 в кольце. Сто семьдесят девятый «эмэсбэ»3 вот уже неделю безуспешно пробивается к ним, несет потери и сам может быть окружен. Раньше чем через две недели помощи не будет. Эх, кабы знать, что две недели! А то и месяц! Что тогда останется от батальона?

– Товарищи! – уполномоченный особого отдела Полевой выпрямился, завел большие пальцы под ремень, с силой провел под ним, оправляя гимнастерку. Медленно обвел взглядом комсостав, его губы дрожали. – Налицо пораженчество и паникерство. Я уверен, причиной тому элементарная трусость капитана Рязанцева. Он хочет спасти свою шкуру ценой нарушения приказа, любой ценой. Мы – советские люди, мы не можем бежать от врага…

– Садитесь! – перебил Полевого комбат. – Выскажете особое мнение в штабе, когда каждому из нас дадут оценку, а сейчас будете подчиняться.

– Я запрещаю выход из окружения! – громко и размеренно сказал особист.

Рязанцев врезал обоими кулаками по столу.

– Я командир батальона и мои распоряжения выполнять!

– А я здесь поставлен партией и народом, чтобы не допустить предательства, – уполномоченный особого отдела опустил руку к кобуре, расстегнул ее. – Чтобы заставлять исполнять приказы командования, – Полевой вызволил из кобуры наган, направил его на Рязанцева. – Пресекать измену.

– Отвечать перед партией и народом за судьбу батальона буду я, командир батальона, – капитан смотрел в направленное на него подрагивающее дуло. – А ты, Полевой, будешь мне подчиняться. Опусти оружие и сядь на место!

– Именем Союза Советских Социалистических Республик, пользуясь вверенными мне особыми полномочиями, – рука особиста перестала дрожать. Командиры взводов и отделений превратились в камень и перестали дышать. Неизвестно, что творилось в голове каждого их них, на чьей стороне они были. Вмешиваться они не имели права и не вмешивались.

– За трусость и предательство я приговариваю капитана Рязанцева к расстрелу.

– Не делай глупости, Полевой, – устало проговорил Рязанцев.

Выстрел оглушил собравшихся в комнате, окутал пороховым дымом. Уполномоченный особого отдела Полевой быстро обошел стол, на ходу возвращая наган в кобуру, приподнял навалившегося грудью на столешницу расстрелянного им комбата, вытащил карту, на которую уже начала натекать кровь.

– Командование батальоном как старший по званию я беру на себя, – сказал Полевой, бросив карту на другой край стола. – Заместителем назначаю старшего лейтенанта Иловану. Товарищ Якуба, распорядитесь, чтобы капитана перенесли… Хотя, может, и не должен он лежать рядом с теми, кто не дрогнул, не испугался врага, а до последней капли исполнял свой долг бойца и советского человека. Но особую могилу ему рыть много чести, а бросать, как собаку, в снег – это все‑таки не по‑человечески…

2

Капитан услышал, как заговорила пушка, когда полз под брюхом грузовика к заднему борту. Танковая! Значит, уцелел один. Это здорово. Но он мог уцелеть, только если добрался до того берега. Значит, бьет оттуда. Минометы, минометы надо накрывать, должны сообразить.

За задними колесами лежали и вели винтовочный огонь выпрыгнувшие из кузова люди. И продолжали спрыгивать. Шепелев увидел среди них Тимофея и Омари. Капитан выскочил из‑под грузовика, уцепился за задний борт, подтянулся и нырнул под брезентовый полог. Он сразу наткнулся на сержанта Когана. Лева рвал зубами упаковку бинта, стоя на коленях перед стонущим человеком. Раненый, уже снявший даже гимнастерку, пытался сам стянуть свитер, рукав которого пропитался кровью.

– Ящики с консервами! – закричал капитан тем, кто находился в кузове. – Выбрасывайте вниз, ставьте по обе стороны и ложитесь за них!

Капитан знал, что в грузовике не было ящиков с оружием, там были продукты.

– Товарищ! – Шепелев ухватил за рукав шинели заместителя политрука. – В какой машине огнемет?

Об огнемете, что везли на позиции, капитан слышал от погибшего комиссара. Тот с юношеским восхищением говорил об огнеметных танках, самом страшном оружии для вражеских дотов, с их помощью мы должны сломить противника.4

Только вот жаль их мало, еще бы надо. И сказал, что везет колонна один фугасный огнемет на подмогу нашей армии. Но недостаточно этого, ох, недостаточно, просто мало. Больше нужно, нужно собрать по всей стране, мобилизовать промышленность на их выпуск. Капитан вполуха слушал его восторги и пожелания, думал о своем, а нет, чтобы спросить, в каком грузовике едет огнемет.

– Не знаю, – замотал головой замполитрука. – Не знаю.

Политработник плохо слушающимися руками прилаживал к «Маузеру» деревянную кобуру‑приклад.

– Я знаю! – крикнул раненый, которому сержант Коган помогал стягивать свитер, и застонал, закатив глаза от боли. Но справился и договорил: – В Анохинский грузили… Второй после топливных машин…

Пулеметная очередь прошла по кузову, доски вздрагивали и трещали, в брезенте добавились новые отверстия. Капитана сбил с ног повалившийся на него замполитрука, так и не сумевший прикрепить к «Маузеру» приклад. Выбравшись из‑под упавшего, Шепелев наклонился над ним и увидел, что помочь ничем нельзя. Из простреленного виска замполитрука толчками выплескивалась кровь и расползалась по грязной наледи досок черной лужицей, над которой поднимался пар. «Если смерти, то мгновенной…» Это правда. Сейчас так лучше. Даже, если все быстро закончится, спасти все равно удастся только легкораненых. А как скажите сделать так, чтобы закончилось быстро?

Капитан быстро расстегнул ремень и полушубок, бросил его на лавку, идущую вдоль борта кузова, остался в стеганой ватной фуфайке. Ремень, кобуру и в ней ТТ он с собой брать не собирался. Пистолетом сейчас много не навоюешь. Потом он распустил на шапке уши и связал их внизу. Мина ударила где‑то перед кабиной грузовика, встряхнув машину ударной волной. Ее осколки приняла на себя кабина, лишь некоторые долетели до кузова, разорвав брезент наверху. Артиллерийские снаряды рвались далеко в лесу. Значит, танк нащупывает минометы. Правильно.

Капитан помог скинуть вниз один из дощатых ящиков с консервами и спрыгнул следом. Какое никакое, а можно из них соорудить полевое укрытие, затолкав под грузовик. Сверху закрывает машина, спереди ящик, сзади поставить такой же. Продукты, конечно, попортятся…

Шепелев пробежал расстояние между машинами со спринтерской скоростью и прыгнул под кабину. Передохнул за колесами пару‑тройку секунд и пополз, огибая бойцов, ведущих стрельбу из‑под грузовика, огибая трупы. Кругом разрывалось, трещало, стучало, свистело и просвистывало, хлопало, лязгало, падало, вскрикивало, вопило и материлось. Через эту симфонию капитан полз, бежал и снова полз. Ему требовалось преодолеть больше половины длины колонны. Если раньше не подстрелят…

Кабины были изрешечены пулями, водители убиты. Засевшие в лесу стрелки никого не подпускали к тракторам, сразу переводя огонь на тех, кто пытался все‑таки добраться до них и попробовать отвести машины до безопасного участка. Пули щелкали и по бронелистам двух волокуш, прицепленных к одному из тракторов. Оружие добровольцам должны были выдать в прифронтовой зоне. Только старшина оказался при винтовке, единственный на две волокуши с бойцами. Когда колонну атаковали, он вытащил ее из плащ‑палаток, наваленных на днище саней.

– Расступись, – старшина протиснулся к борту, передернул винтовочный затвор. Когда затрещала длинная пулеметная очередь, старшина приподнялся над бортом, повел стволом, выстрелил и мгновенно нырнул обратно под защиту брони.

– Попал? – спросил Жох.

– Дайте мне, старшина, – вдруг пополз по плащ‑палаткам и через ноги тот, кто во время стоянки, бегал вокруг саней. – Я – ворошиловский стрелок. Я занимался. Из ста выбивал девяносто восемь. С двухсот шагов, а тут меньше. Дайте!

Доброволец ухватился за цевье винтовки.

– Держи, – уступил старшина, – только прячься сразу, как пальнешь. Понял?

– Ага, – парень сбросил рукавицы, снял «буденовку» и взял оружие. Под прикрытием бортов приложил приклад к плечу, задрал ствол вверх и посмотрел на небо сквозь прицел. Затем опустил винтовку на колени и принялся вслушиваться в трескотню выстрелов, поворачивая голову. Потом вновь приставил приклад к плечу, положил палец на спусковой крючок, держа ствол опущенным к днищу. И вдруг поднялся в санях в полный рост.

– Ложись! – заорал старшина, встал на колени, протянул руку к поясному ремню стрелка, чтобы втащить его обратно.

Но ворошиловец выстрелил раньше. Раньше, чем старшина успел схватить за ремень. И раньше, чем пулеметная очередь прошла над бортом и одна из пулеметных пуль угодила стрелку в горло. Он упал на руки Жоху. Парень изогнулся и застонал.

– Ты слышишь меня? – закричал ему в ухо Леонид. – Ты попал, понял?! Замочил гада, попал!

Парень умер, Жоху показалось, что перед последними судорогами тот улыбнулся. А пулемет, действительно, замолчал. Он заговорил чуть позже, кто‑то другой из тех, кто ползал по лесу, добрался до него и продолжил стрельбу. Это случилось тогда, когда начался минометный обстрел. А до этого в бронесанях Жох заставил всех слушать себя:

– Да что тут просто так сидеть в консервной банке! Как скотине! Вникай сюда! Не вагон же пуль у этих фраеров с собой…

Когда капитан нырнул под первую из пяти автоцистерн, ни одна из них не горела. Везет, что еще скажешь. Шепелев полз под машиной, под которой не было прячущихся бойцов и сильно воняло бензином, полз со всей возможной быстротой. Минометы, по крайней мере, с одной стороны леса целенаправленно подбирались к топливным емкостям. Мины ложились близко, осколки звякали по толстым, круглобоким топливным резервуарам. Вопрос времени. Приходилось лишь удивляться, как цистерны еще не взлетели на воздух. Вот, увидел капитан, на землю из простреленного или пробитого банка течет светлая бензиновая струйка. Еще проползти под двумя машинами. Пули уже не так беспокоили как эти струйки от дремлющих над его головой тысяч литров горючей жидкости, способных сжечь телесную оболочку в звании капитана за какие‑то смешные по сравнению с прожитыми им тридцатью тремя годами мгновения.

Последняя автоцистерна. Пройдено, проделано на брюхе полпути. До задних колес десять раз оторвать локти от дорожного снега, десять раз выбросить вперед согнутую в колене ногу, десять раз оттолкнуться ребрами подошв.

То, что услышал капитан за спиной, не походило на звуки, к которым он уже стал привыкать. Какой там разрыв мины или даже снаряда. Оглушительный хлопок, словно лопнул воздушный шар размером с дирижабль. Не успел! От попавшей ли мины или всего лишь от пули, выбившей искру о стенку цистерны, вспыхнули бензиновые пары, и мощь, заключенная в тесные топливные емкости, разорвав их в клочья, вырвалась наружу. Одна из задних цистерн. Сейчас наступит очередь остальных, тоже пробитых (скорее всего, бронебойными пулями). Оставалось, что называется, спичку поднести. Веселую цепную вакханалию подхватит и та гигантская бочка с жидкой смертью, что находится у него над головой.

Шепелев выкатился из‑под днища автоцистерны. Краем глаза ухватил разрастающиеся в его сторону черные клубы, из которых выглядывали пионерскими галстуками красные языки. Оттолкнувшись двумя ногами, «ласточкой» капитан нырнул, как в воду, в сугробы. Ухнув в холодную, забившую глаза белизну, почувствовал, как над головой пронеслась волна невероятного жара. Виляя телом и по‑кротовьи работая руками, капитан зарывался в снег как можно глубже…

3

…Горящие автоцистерны, под которыми таял дорожный снег и ручьями стекал на обочину, поделили колонну надвое. Из одной половины в другую перебраться было невозможно. Тогда придется огибать огонь и жар по сугробам, подставляясь под пулеметный, автоматный и винтовочный огонь финнов. За подожженными автоцистернами во второй, задней, части колонны находились три грузовика, трактора и волокуши. Над бронесанями вырастали головы и силуэты по пояс бойцов в белых масхалатах. Пули, вылетавшие из лесных сугробов, проходили сквозь головы, заставляя их вздрагивать, пробивали грудь. Иногда целые очереди прошивали белые маскировочные балахоны. Над бронелистом волокуш через равные паузы появлялось винтовочное дуло и звучал одиночный винтовочный выстрел.

– Мой уже никуда не годится, – сказал Жох, рассматривая выданный вчера на складе вместе с остальным обмундированием масхалат, верхняя часть которого сейчас была плотно набита тряпками. Сквозные пулевые отверстия разодрали грудь и спину чучела в лохмотья.

– Ну, ты и ловчила, парень, – сказал старшина, достававший из подсумка патрона и заряжавший винтовку.

– Ты, прав, старшина, жох я. Натурально, – согласился вор, расправляя кукле плечи. – Сколько свинца мы на себя оттянули, а, старшина?

– Хилая радость, парень, – старшина снарядил пятизарядный магазин, заслал патрон в патронник.

– Хоть такая, старшина.

Недалеко от санного борта разорвалась мина, подняв тучу из снега и дорожной земли. По бронелисту застучали осколки, волокушу встряхнуло, старшину, стоявшего на колени, бросило на Жоха. Но больше всего пострадали куклы, которых выставили в этот момент над санным бортом. Одной из них голову снесло начисто.

– Сиди и жди, ат тебя так, прилетит в санки, не прилетит, – толчком в спину возвращая старшину в прежне положение, проворчал Жох.

– Так это и есть война, парень. Попадет – не попадет…

…Черные клубы бесновались над дорогой. Пламя жадно пожирало кислород карельского леса и сыто рыгало черными клубами во все стороны. Под прикрытием дымовой завесы капитан пробирался по придорожным сугробам. Выдергивал ноги, выбрасывал их вперед, утопал, падал, зарывался в снег головой, когда его накрывало удушливое облако, полз в снегу, что твоя землеройка. Выбирался из сугроба и снова уходил в него с головой, когда обдавало выхлопом жара. Но капитан продвигался. Выбравшись на дорогу, добежал до машины, прыгнул под нее и продолжил свой путь.

Наконец он добрался до нужного грузовика. Дорожная земля перед его кабиной была изрыта воронками. Оказавшись за передним колесом, Шепелев увидел, что живых под грузовиком не осталось. Еще вели стрельбу из кузова. Очередное попадание из леса пришлось по центру бокового борта, капитан услышал, как трещат его доски. Попадание гранатное. Финны, суки, лупили еще и из гранатометов…

А сержант Лев Коган в этот момент отбросил «Маузер» с присоединенным – доделал Лева начатое замполитруком – деревянным прикладом, из которого сержант вел огонь по лесу. Вел огонь под прикрытием заднего борта. Лева отбросил «Маузер», когда мина выбросила снежный фонтан из‑под этого самого заднего борта, разметала доски ящиков и консервные банки. Лева тогда прыгнул вниз и попал точно в центр небольшой минной воронки. Он поднялся на колени и закричал. Закричал, когда увидел, во что превратились два его друга, Тимофей и Омари.

– Ложись, твою мать! – навалился на него откуда‑то капитан Хромов, валя на землю. – Зашибет!..

– …Ломай! Быстрее, быстрее! – торопил капитан двух оставшихся в живых бойцов из тех, что ехали в этой машине. Капитан тоже открывал защелки, откидывал крышки, заколоченные ящики разламывал ударом винтовочного приклада, брался за следующий. В открытом ящике капитан нашел новенький «ручник» Дегтярева.

– Почему у вас в машине пулемет, а вы с винтовкой?! – Шепелев понял, что он изливает сейчас на солдат свою нервозность: а вдруг огнемета здесь не окажется? Если лейтенант перепутал машины или обманулся комиссар, тогда его, капитана, бег под обстрелом – напрасная трата времени.

– Мы не знали, – оправдывался красноармеец в шинели и буденовке. – Нам не говорили.

Патронные и гранатные, легко узнаваемые по толщине ящики просто отставляли в стороны. В трафаретные надписи не вникали. Если не имеешь с этим дела каждый день, то не сразу вспомнишь, что означают буквенные сокращения и цифры.

– Осторожно, – Шепелев, ухватившись за шинельное сукно, оттащил бойца от огромной дыры в брезентовом пологе. – Под снайпера подставляешься.

– Товарищ капитан! – радостно позвал другой боец. – Кажется, нашел.

Из оберегающих от глаз и влаги досок, из фиксирующих реек и стружки выглядывала серебристая округлость бака, похожего на водогрей «Титан». Но в безобидном с виду баке дремала не вода, а горючая помесь керосина с мазутом.

– Ставим на попа! – скомандовал капитан, запуская руки в ящик. К нему присоединились еще две пары рук.

– Осторожно, беремся только за бока, не хватайтесь ни за какие штуки! Поднимаем!

Подняли. Резервуар с красной надписью на боковой выпуклости «ОФ‑120» напоминал бак самогонного аппарата, к которому еще не присоединили змеевик. От горлового отверстия отходила длинная труба огнетушительного типа в виде неширокого раструба. Капитан окрестил ее для себя наконечником и сразу отвел наконечник от бака, направив горизонтально. Вверх‑вниз водить струей можно, значит, перемещением одного наконечника, а вправо‑влево – крутя вместе с трубой и бак. Понятно.

Принцип действия комиссар давеча пояснил, хотя капитан его об этом и не спрашивал. Значит так. Струя горючей смеси выбрасывается из резервуаров при помощи газов от сгорания порохового заряда. Огнемет однозарядный, то есть струя пошла и, нравится тебе‑не нравится, передумал‑не передумал, а жги, пока все до конца не спалишь. Комиссар пообещал, что длина выброса сто‑сто двадцать метров. То, что нужно. Теперь его врубить бы.

Так, с батареями и проводами понятно – выбрасываемая смесь загорается от накаляющейся на выходе металлической нити. Накалить ее, вдавив черную кнопку, можно хоть сейчас. Но рано.

Капитан скомандовал:

– Толкаем ящик к прорехе!

На лицах бойцов читалось уважение к хитрому баку и надежда, что это сверхоружие выручит. Хорошо бы так…

Они вытолкали ящик к дыре в брезенте.

– Увеличивай! – скомандовал капитан и рванул брезент с одного края, увеличивая дыру и сектор ведения огня.

– Садись за борт! – И сам сел. Раньше времени высовываться нечего.

– Снимайте рукавицы, – приказал он ближайшему бойцу.

Как накаляется наконечник неведомо, может, и не повредит лишняя защита. Приготовив рукавицы, капитан протянул руку к горловине бака, вытащил страхующий шплинт. А теперь, если он правильно понял, эта штуковина приводится в действие, как обыкновенная граната. Выдернуть кольцо, отвести рукоять и начинает гореть запал. Не забыть дать накал на металлическую нить – может быть, просто полить врага вонючей жидкостью не так уж и плохо, должно подорвать боевой дух, но капитан хотел большего. Ну, поехали.

Капитан встал в полный рост, обхватил наконечник, поднял его повыше. «Ну, давай же, работай! Так ведь и пристрелят, как пацана».

Наконечник чуть не вырвало из рук. Тогда б сгорели они вместе с грузовиком, а не враги. Но Шепелев удержал. А раструб рыгнул черно‑красной мешаниной.

Скрученная из черного дыма и огня струя пронеслась над белой поляной и ворвалась в лес. Принявшие удар огня деревья испуганно вздрогнули, сбрасывая с себя снежный пух, вспыхнули ветви, затрещала хвоя. Огненные капли оседали на ветках и вместе с каплями растопленного снега сползали вниз, отрывались и летели в сугробы, чтобы прожечь себе путь до земли. Капитан опустил наконечник. Послушанный его воле огненный рукав нырнул к стволу. Смесь шипела, плавя снег на деревьях и земле.

Метров восемьдесят открытого пространства, что пролегли между дорогой и лесом, огнеметная струя преодолела без труда, показывая, что это не есть ее предел. Ее предел скоро выяснится.

Капитан повел наконечником в сторону. Жидкий огонь послушно сдвинулся, облизывая стволы там, где они уходили в снег, сбивая снежные наносы, оставляя полыхающие на коре и на снегу мазутно‑керосиновые пятна.

Сначала показалось, будто часть пламени отделилось от черно‑красной скрутки, и зажило само по себе, понеслось в лес, размахивая огненными руками. Потом стало ясно – горит человек. Вот он упал, стал кататься, потом зарылся в снег и снова выпрыгнул из него. Пламя сбить не удавалось. Запоздало осознав, что его может спасти, человек принялся срывать с себя пожираемую огнем одежду.

Но капитан давно не смотрел в ту сторону. Он увел огненную руку дальше, ощупывал ее кистью укрытия за стволами и в снегу. Еще один финн, пытавшийся, видимо, отползти вглубь леса, не выдержал надвигающегося шипения и треска, вскочил. Огненный выплеск дотронулся до низа его штанов, зажигая на них полукружья. Финн панически метнулся в сторону, упал, поднялся, молотя руками по штанам. И снова упал, но уже от вошедшей в тело винтовочной пули. Огнеметную атаку поддержали огнем из стрелкового оружия бойцы, лежавшие за колесами машин и прятавшиеся за бортами кузовов.

Наконечник дрожал в руках капитана, сотрясал их давлением, под которым резервуар выплевывал закаченную в него смесь.

А потом финская засада с этой стороны леса пришла в движение по всей ширине. По засаде, как искра по бикфордову шнуру, побежала паника. Никто не хотел гореть заживо. И мало кто хладнокровно уползал, большинство вскакивали и неслись, раскрывая себя и подставляясь под винтовочный и пулеметный огонь. Спасались, уже не думая, достанет до них струя пламени или нет, хватит на них запасов горючей смеси или не хватит. Бежали, а их догоняли пули.

С одной стороны финская засада была отброшена и частично уничтожена.

Станет ли дожидаться вторая сторона засадных тисков, когда их позиция подвергнется огненному поливу? Капитан надеялся, что не станет. Ведь не могут они знать, что нет второго огнемета в колонне.

А огненно‑черная рука укоротилась вдвое и продолжала укорачиваться, словно усыхая, бесполезно поливала сейчас снег между лесом и колонной. Жидкость закончилась. Однозарядный огнемет отхаркнул остатки смеси на обочину дороги и затих.

Капитан свесил наконечник на ту сторону борта и прислонился к борту по эту сторону, устало опустившись на пол. Руки дрожали от запястий до плеч. Пальцы скрючило судорогой. Не пошевелить. В кузове припахивало керосином.

Руки отходили, а капитану только оставалось ждать и слушать.

Сначала замолкли минометы. Их могли переносить на другое место, могли подвозить боезаряды или их запас мог закончиться, но вот перестали бить два пулемета. Потом замолчали все пулеметы и реже стали автоматные и винтовочные выстрелы. Наконец лес затих. Стало ясно – финны отошли.

1 Г. М. Штерн – командующий 8‑ой армией.

2 ЛТБР – легкая танковая бригада.

3 МСБ – мотострелковый батальон.

4 Танки ОТ‑26, принимали активное участие в Финской войне.

Глава 5. Хорошее настроение маршала Маннергейма

«На всякое нападение врага Союз Советских Социалистических Республик ответит сокрушающим ударом всей мощи своих вооруженных сил».

Из проекта Полевого устава 1939 года

1

Главнокомандующий финской армией Карл Густав Эмиль Маннергейм прибыл в Виипури1 в прекрасном настроении и в сопровождении офицеров штаба.

Можно сказать, прекрасное настроение и подвигло его совершить эту скорее не инспекционную, а разгрузочную для души поездку. И, конечно, полезную для дела поездку. Не стоит забывать, что лицезрение главнокомандующего должно поднять боевой дух его солдат. Хотя в чем в чем, а в боевом духе своих солдат он не сомневался. Они сражаются на своей земле, они сражаются за свою землю, они слишком не хотят жить под коммунистами.

Офицеры штаба, чуткие к настроению начальства, вели себя сегодня раскованно, не делали задумчивых, напряженных лиц. Они позволяли себе громче обычного переговариваться и даже шутили. Правда, одного шутника Маннергейму пришлось осечь. Некий майор из адъютантов сострил насчет того, что русские иваны должны платить финнам деньги за то, что те учат их воевать. Шутка предназначалась другому адъютанту, но маршал услышал. Слова принес к нему порыв ветра. Но, разумеется, услышанное не испортило настроение Маннергейму. Он же не какая‑нибудь кисейная барышня, чтобы его настроение зависело от порыва ветра с чьими‑то словами. А такие умонастроения надо рубить, как камыши шашкой. И Маннергейм, подойдя широким, не знающим сомнений шагом и нависнув над шутником, которого одинаково превышал в росте и звании, отчетливо, раздельно, не повышая голоса произнес:

– Я, как вы должно быть знаете, молодой человек (услышав, что маршал обратился к нему как к гражданскому, майор побледнел), был генерал‑лейтенантом русской армии. И я горжусь этим. Я учился воевать у русского солдата. У Ивана, как вы его изволили назвать. Если вы думаете, что тогдашние воевали тогда хорошо, а нынешние разучились, то вы ошибаетесь. В вас вселяют восторги наши победы, я понимаю. Но у русских такая национальная черта – они учатся через собственные мучения. К сожалению, очень быстро учатся. И дай вам бог на себе не испытать, как умеют воевать Иваны.

Выслушав отповедь, майор поднял взгляд с финского льва в круглом венке на шинельных пуговицах маршала на лицо маршала.

– Прошу меня простить, господин главнокомандующий, но я разговаривал не с вами.

– Ха, – барон Маннергейм обвел взглядом всех, кто прислушивался к их разговору, а прислушивались все. Вернул взгляд на дерзкого адъютанта. – Приношу свои извинения, майор.

Раздался всеобщий выдох. А Маннергейм, слегка улыбаясь, шел уже дальше вдоль линии окопов третьей линии укреплений. Третий, последний, тыловой рубеж «линии Маннергейма» начинался здесь, перед Виипури, и тянулся на северо‑восток до озера Вуокса. Русскими не преодолен пока и первый рубеж. Полученные сегодня известия позволили маршалу, который до начала войны честно заявлял в правительстве, что его армия не продержится дольше двух недель, надеяться на самый лучший исход. На то, что в ближайшее время можно будет возобновить переговоры с Москвой и заключить мир на выгодных для Финляндии условиях, уступив всего лишь остров вместо полуострова Ханко. Зато так и не уступить первый рубеж обороны. А здесь, под Виипури, ничто так и не нарушит этой тишины.

Маннергейм остановился. Внизу, курчавыми волосами на теле альбиноса тянулись ряды колючей проволоки, выходя из леса и скрываясь в лесу. Снежную целостность нарушали также противотанковые рвы, надолбы, борозды траншей и видимые только отсюда, сверху, трапециевидные входы в доты и дзоты. А сколько всего не видно с этой прекрасной точки обзора! Подземные ходы, соединяющие огневые сооружения, двести подземных казематов. Не доступно глазу, не могущему проникнуть под покрывало из гранита и земли, устройство дотов и дзотов, а некоторые из них – просто чудо инженерной мысли. Чего только стоят, скажем, многоэтажные доты с пушечными и пулеметными амбразурами, закрывающимися бронеколпаками. А в этом месте под Виипури сама природа помогала защитникам города. Как, допустим, танки и люди смогут преодолеть тот скалистый, едва не прямоугольный обрыв под огнем артиллерии и пулеметов? Это невозможно.

Маршал развернулся и сбежал вниз по естественной лестнице из валунов, покрытой естественной же ковровой дорожкой из снега. За ним устремились офицеры штаба. Мимо отдавшего честь часового Маннергейм прошел в дот, служивший также и полевым штабом. В нем сейчас прихода маршала ждало командование третьей и пятой дивизий, обороняющих Виипури.

Через пять минут главнокомандующий открыл совещание. (Маннергейм единственный из всех присутствующих обходился без знаков различия на мундире. Зачем они ему, когда его и так знает в лицо вся Финляндия). Начать маршал решил с того, чтобы поделиться частью своего хорошего настроения. Вернее, частью того, что сделало это настроение. Прекрасные известия пришли из Франции. Генерал Гамелен через несколько дней представит премьер‑министру Даладье записку о высадке морского десанта под видом добровольцев в районе Петсамо2, захвате города и дальнейшем его использовании как перевалочной базы англо‑французских сил.

И уже известно, что Даладье одобрит план и его реализация – дело самого ближайшего будущего.

Вот та часть, которой собирался поделиться с офицерами главнокомандующий. К сожалению, он мог поделиться частью, а не целым. Еще одни приятные известия, поступившие сегодня утром, носили строго конфиденциальный характер и не подлежали разглашению. Сообщил их маршалу начальник финской разведки полковник Меландер, сведения пришли по его разведканалам. Но в их достоверности сомневаться не приходилось. Так вот, англичане и французы готовят бомбежки с воздуха советских нефтепромыслов с одновременным введением союзнического флота в Черное море и вторжением экспедиционного корпуса на Кавказ. Чем думают подтолкнуть Германию к вступлению в войну с Россией, а переговоры с Гитлером о совместных действиях против Сталина, которого боятся больше Адольфа, они начнут сразу после первых бомбежек нефтепромыслов. И тогда Сталину сразу станет не до Финляндии. Англичане с французами, просмаковал Маннергейм приятную мысль, собираются поторопиться, пока Сталин занят войной с Суоми, поглощен ею, она оттягивает его ресурсы.

Если бы маршалу сказали бы, что люди, которые нарушат англо‑французские планы, находятся сейчас в колонне, остановленной взрывом моста на одной из лесных дорог, соединяющих русский тыл с передовой, стоят возле горящих автоцистерн, он бы только рассмеялся и с его прекрасным настроением ничего бы не случилось…

2

Лейтенант Перепелкин оказался старшим из оставшегося в живых комсостава пехотного батальона, направлявшегося на передовую. С ним сейчас и говорил капитан Шепелев. Они сидели на ящиках с консервами на обочине дороги неподалеку от одного из уцелевших грузовиков.

– Это уже хорошо, что все трактора целы. Цистерны спихнете на обочину. Туда же разбитые грузовики. Груз из них распределите по оставшимся машинам.

Капитан взглянул на догорающие автоцистерны, которые скоро превратятся в обугленные скелеты. Мимо них бойцы пронесли раненого, зажимавшего живот руками в вязаных перчатках. Перчатки были насквозь мокрые от крови.

– Дальше, товарищ лейтенант. Вы поедете старшим колонны.

Капитан прервался, потому что к ним бежал младший комвзвода, отправленный Шепелевым с поручением.

– Товарищ капитан, тот грузовик, в котором лыжи, сгорел, – молодого командира трясло, кадык ходил вверх‑вниз, он тяжело проглотил слюну и продолжил. – Но я нашел другие. Они, наверное, не поместились, – он опять замолчал, тяжело вздохнув. – Тридцать пар. Сломанных много… Пули, осколки. Пар двадцать можно…

– Извините… – вдруг крикнул младший комвзвода, отбежал шага на два и его вырвало.

Капитан и лейтенант переглянулись. Понятно, что война вблизи оказалась не такой, какой казалась юноше на учебных занятиях. Оторванные ноги, вывалившиеся кишки, агония, крики, от которых закладывает уши – и это только по дороге на передовую.

– Танк доедет один, я решил, – сказал Шепелев лейтенанту. – Без лыж никто не пойдет. Все вернутся назад.

– Всего‑то осталось…

– А вы пройдите, лейтенант! Зажмут вот также на дороге и куда денешься! Идти можно только лесом и только на лыжах. Хорошо, сколько‑то лыж нашлось. Мне хватит.

– Идите, помогайте грузиться, – это капитан сказал оправившемуся от приступа рвоты и утирающему рукавицей рот младшему комвзвода.

– Вы продолжите путь? – с обреченностью спросил лейтенант, уже зная ответ. Блеснула в глазах Перепелкина надежда, когда услышал, что лыж почти не осталось, но вот она пропала. Теперь именно ему придется докладывать о гибели колонны. Именно ему придется привести в тыл искалеченные машины, а также погибших, раненых и уцелевших людей, а также недоставленные боеприпасы и провиант.

– У меня свой приказ, – капитан встал с ящика. – Я обязан его выполнять. Я понимаю вас, лейтенант. Сейчас напишу рапорт о случившемся, думаю, это вам поможет. Идите, товарищ лейтенант, командуйте.

Капитан поманил Жоха, которому велел дожидаться поодаль. Вор поднялся с корточек, подошел.

– Решил? – спросил капитан.

Они пошли по дороге, направились к тому грузовику, на котором ехал капитан и его отряд.

– Отомстить хочешь? – вопросом ответил Леня‑Жох.

– Я хочу их уничтожить. Потому что это возможно. Лыжи оставляют следы. Еще – потому что завтра будет следующая колонна на этой или другой дороге. Тем более я уверен, у них тут где‑то лежбище и серьезное. Надо попробовать до него добраться.

– Много нас пойдет?

– Ты торгуешься?

– Не угадал. Я к тому, что мужика дельного присмотрел. А за себя если говорить… то куда мне деваться теперь, капитан!

– Тогда вот что, – капитан остановился. Они только прошли грузовик с развороченными миной капотом и кабиной, с которого два красноармейца снимали уцелевшее колесо, чтобы поставить его на одну из тех машин, что готовились к выезду.

– Тогда, Леонид, тебе придется забыть обо мне все, кроме того, что я капитан Шепелев, командир отряда. И в отряде не будет другого закона, кроме беспрекословного подчинения мне. Не будет никаких поблажек и никакой пощады.

– То есть ты в законе, а я на шестых ролях, – вор показал в улыбке золотые и железные зубы.

– Натурально так.

– Злобно, но годится.

– Тогда иди, зови своего дельного мужика.

Капитан Хромов и сержант Лев Коган дожидались командира возле грузового автомобиля, привезшего на погибель Тимофея Рогова и Омари Гвазава. Шепелев сообщил им о своих намерениях и предложил подумать. Они не совещались, каждый размышлял в одиночку.

– Слушаю вас, – подошел к ним командир.

– Я с вами, – сказал сержант Коган, поправив круглые очки, на которые он заменил перед выездом свое всегдашнее пенсне.

– Лева, вы понимаете, что если вы не выдержите, то никто вас на себе не потащит? Вы останетесь в лесу, на морозе, один.

– Да, понимаю.

– А я не понимаю, – вступил в разговор капитан Хромов. – У нас есть приказ. Мы должны прибыть в указанное место, а не гоняться по лесу за диверсантами.

– Приказ мы выполним, лишь сделаем небольшой крюк. Мы на войне для того, чтобы уничтожать врага, который уничтожает нас, не согласны, Хромов? Кроме нас этого врага сейчас уничтожить некому. Впрочем, вы вправе решать сами, с кем вам идти или ехать. Можете перебраться на ту сторону реки и попроситься в танк.

– Чтоб прослыть трусом? Хромов трусом не был. Ладно…

– Только без одолжений, – поморщился Шепелев.

– Хм, – усмехнулся и нагнул голову Хромов. – Ты удачливый, капитан. Понадеюсь на это.

– Привел, товарищ капитан, – раздалось за спиной Шепелева. Он оглянулся. Рядом с Жохом стоял пожилой мужчина с «пилой» в петлицах3.

– Старшина Зотов, – четко отрапортовал пришедший, приложив руку к буденовке. – Даю добровольное согласие.

– Отлично, – кивнул Шепелев. Внимательно всмотрелся в старшину. – Вы только сегодня оказались на финской?

– Нет. На финской войне с первых дней. Определен доставлять с призывного пункта и обучать добровольцев.

– Разведчиком доводилось?

– Доводилось, но не на финской.

– Сможете взять на себя подготовку снаряжения?

– Да. Но тут по всем пунктам поработать придется. Скажем, вы‑то толково одеты, хотя еще поглядеть треба, что у вас в сапогах намотано, а вот он, скажем, – старшина мотнул головой в сторону Жоха, – бестолково. Да и я негодно, от шинели лучше бы избавиться. В таком деле одежка крайне важна. Потом еще важно лишнего не брать. Но если чего забудешь, взять потом будет неоткуда. С оружием, опять же, продумать надо. А если в лесу заночевать придется, то и это следует учесть.

Капитан посмотрел на солнце.

– У нас от силы час, товарищ старшина. Готовьте снаряжение, вы – старший. Снаряжение на десять человек. Капитан Хромов и сержант Коган – со старшиной, поможете ему. Вы, красноармеец… как вас забыл…

– Запрудовский, – подсказал Жох паспортное погоняло.

– Вы займетесь лыжами. Видели младшего комвзвода? Вот у него узнаете, где их взять. Я найду еще пятерых добровольцев…

1 Выборг.

2 Печенга.

3 «Пила» – четыре треугольника в петлицах.

Глава 6. «Пошел в разведки, посмотри на ветки»1

Мы привыкли брататься с победами,

И опять мы проносим в бою

По дорогам, исхоженным дедами

Краснозвездную славу свою.

«Суоми‑красавица»

1

Ярви еще помнил те времена, когда он ездил в Петербург на русские святки катать на санях горожан, весело проводящих эти праздничные зимние дни. Почему‑то русские считали, что непременно нужно прокатиться в святки на чухонском извозчике: в деревянном возке с резной спинкой, с расстеленными в нем тулупами, который тащила маленькая, крепкая чухонская лошадка с лентами в гриве. Поверье у них такое было или игра – Ярви не пытался выяснить ни тогда, ни после. В Петербурге собиралось в те дни много извозчиков‑чухонцев. Они хорошо зарабатывали на праздниках. Очень хорошо. Ярви не смог бы сказать, что больше привлекало его в святочных катаниях – деньги или дети. Ему не меньше, чем подсчитывать ежедневную выручку, нравилось катать детей. Он любил детские восторги, их просьбы «погладить лошадку», их счастливые лица с красными «яблоками» на щеках. Для того чтобы дети выбирали именно его лошадку, он повесил на хомут колокольчики, а возок расписал цветными зверями, невообразимыми зверями, которые приходили ему в голову, когда он водил кистью по бортам им же самим сколоченных саней. Это были счастливые времена.

Потом мир сошел с ума. Ярви понял это, когда зимой восемнадцатого года увидел, что люди делают с людьми. Когда он увидел трупы русских солдат и трупы финнов, положенные на обочину дороги, чтобы наводить ужас. Когда увидел отрезанные головы, насажанные на колья, с вырезанными на лбу звездами. Когда стали вырезать целые русские семьи, проживавшие с ним по соседству.2

Ярви знал, что в мире не первый год идет война, но когда увидел, что она пришла в Суоми, тогда ему стало ясно – мир неизлечимо заболел. Слишком он оказался перегружен людьми, вдобавок они не расселялись по земле равномерно, а скапливались в одних и тех же местах. Мир стал напоминать челн, в котором набралось больше пассажиров, чем он может перевезти, вдобавок они сгрудились кучей у одного борта, лаются за место и толкают друг друга. Челн раскачивается, черпает воду бортами и вот‑вот должен перевернуться.

Тогда Ярви взял жену и дочь и перебрался из города в лес. Они зажили отшельниками на хуторе, от которого до ближайшего поселения людей было больше полусотни километров. Он строил, пахал, сажал, ухаживал за скотиной, огородом и садом. Он брал честную дань с леса: охотился, собирал ягоды и грибы. Он ловил рыбу в небольшом озере, формой похожем на блюдце, а чистотой на младенческую слезу. Дни текли, как облака по тихому небу. Ярви опять был счастлив.

Потом дочь выросла и ушла к людям. В городе Кякисальми она нашла себе мужа и поселилась в его доме, с его семьей. Жена Ярви была у них на свадьбе, а Ярви остался на хуторе, кто‑то же должен был следить за хозяйством. Свадьба дочери – единственный раз, когда Ярви хотел покинуть хутор, но не получилось. Жена – да, она иногда ездила на их лошади в ближайшее поселение кое‑что продать и кое‑что купить.

Они с женой продолжали жить в лесу уже вдвоем. Иногда, обычно раз в год на рождество, дочь навещала их. Вскоре Ярви узнал, что у его дочери никогда не будет детей, а, значит, ему никогда не увидеть внуков. Не сразу, но Ярви примирился с этим.

Потом у Ярви умерла жена. Он похоронил ее над озером, там, где камни высоко подняли землю, а сосны встали плотной стеной, оберегая от ветров. Ярви навещал жену каждый день и разговаривал с ней подолгу, как никогда не разговаривал, когда она была жива. Ярви давно уже не был счастлив, он просто жил.

Потом дочь стала приезжать к нему чаще и задерживаться на хуторе на недели, а то и месяцы. Он ни о чем не спрашивал ее, она ни о чем не говорила. Но ему и так было понятно, что его дочери плохо живется с мужем. А однажды дочь, приехав из города, сказала, что остается жить на хуторе. Ярви вытащил изо рта короткую трубку и кивнул:

– Хорошо.

Ярви продолжал охотиться, ловить рыбу, ухаживать за огородом, садом и скотиной. Теперь ему в этом помогала выросшая дочь.

Однажды зимним днем он рубил перед домом дрова и сначала услышал гул, а потом увидел самолеты. Их было много. Они летели со стороны города, в который он когда‑то ездил на святки катать детей в санях. Они летели со стороны государства, которое когда‑то было их общим государством. С тех пор самолеты появлялись каждый день. А скоро они с дочерью стали слышать, как бьет артиллерия. И ночью, и днем. Отдельные выстрелы, залпы и целые канонады. Пушки стреляли на финской территории, а некоторые из них – так и всего в нескольких километрах от хутора. Звуки пальбы доносились с той стороны, где по рассказам дочери, финские солдаты возводили какие‑то укрепления.

Война, понял Ярви. А он надеялся, что умрет раньше, чем в Финляндию придет новое кровопролитие. Может быть, ему повезет и он умрет раньше, чем война доберется до их хутора?

Но война добралась до их хутора очень скоро. Однажды ранним утром Ярви, собравшись проверить петли, которые он ставил на зайцев, услышал в лесу голоса и решил дом не покидать. Он ходил от окна к окну и вот увидел, как на поляну перед домом по проложенной им лыжне стали выкатываться один за другим люди в белых одеждах и при оружии.

Они не спросили разрешения войти, они вошли. Ярви не стал их пересчитывать, но их было около тридцати. Дом, привыкший к тишине, наполнился их голосами, финской и шведской речью. Через сени стало не пройти от наваленных там лыж, и в них сильно запахло смолой, которой были пропитаны полозья. По всем комнатам заскрипели половицы под ногами, обутыми в пьексы3, приклады застучали о пол, звякало оружейное железо. Гости стаскивали белые куртки и штаны, вешали на печь и раскладывали возле нее на просушку. Туда же добавились, превращая печь в невиданного зверя (вроде тех, что Ярви рисовал когда‑то на санях) перчатки, варежки, шарфы, лыжные шапки, подшлемники, ушанки и форменные кепи. К печным камням гости прислоняли пьексы, оставаясь в носках.

Ярви, который подумал, что к нему пришли солдаты, засомневался, увидев под снятыми белыми куртками и штанами самую разнообразную, пеструю одежду. Кто‑то был в меховых куртках, кто‑то в полушубках, крытых сукном и нагольных, кто‑то только в свитерах, а кто‑то и в военных куртках мышино‑серого цвета, сидевших мешковато. То же самое и со штанами: и суконные форменные бриджи, и ватные штаны, и лыжные спортивного покроя, и не пойми какие. У многих из этих людей над левым локтем был пришит бело‑синий щит с большой буквой «S», увенчанной, как короной, тремя еловыми ветвями4.

Вооруженные гости изумились, обнаружив на хуторе его обитателей.

– Почему вас не эвакуировали? – спрашивали у Ярви. А он пожимал плечами. Что тут говорить, кто о них вспомнит, кому они нужны? Ярви ни тогда, ни после того, как гости ушли, не спросил у дочери, почему же ее муж не приехал забрать ее. Наверное, муж подумал, что их эвакуируют власти, решил Ярви.

Гостей пришлось кормить. Ярви зарезал несколько кур, пока дочь варила уху из пойманной вчера рыбы.

За столом гости рассказали Ярви, что происходит в мире и в Финляндии, о том, когда началась война и кто в ней побеждает.

– Коммунисты слабы, – говорил курносый блондин в свитере с оленями. – Мы не пустим их в Суоми. Они уткнулись в линию Маннергейма и дальше им не пройти. Ты слышал о Маннергейме, старик? Это наш главнокомандующий. Великий человек. Он научил нас, как разбить коммунистов. Знаешь, как мы их бьем и разобьем? Они топчутся у линии Манергейма, а мы, такие отряды, как наш, заходим им в тыл и во фланг, наносим кинжальный удар в бок, – рассказчик поднял руки и с силой одной ладонью чиркнул по другой. – И тут же отходим, чтобы выскочить в другом месте. Они не могут нас преследовать, коммунисты не умеют ходить на лыжах. Еще мы разрезаем их войска на мотти5 и неторопливо отстреливаем, как уток из камышей. Мы не даем им подвозить снаряды и еду. Мы держим под нашими прицелами дороги. Я предлагаю выпить за нашего маршала! За нашего великого полководца!

Второй раз появилась над столом фляга в суконном чехле. У Ярви в доме не хватило посуды на всех нежданных гостей, и спирт, разбавляя его водой, они пили по очереди, пуская по кругу флягу и один стакан. Дочь Ярви, накрыв стол, ушла в дальнюю комнату и оттуда не выходила.

– Ты здесь сидишь, как филин в дупле, и не знаешь, сколько великих побед одержала наша маленькая Суоми, – выпив и закусив тыквенной кашей с сушеными грибами, продолжил говорить блондин в «оленьем» свитере. – Мы уничтожаем коммунистов целыми дивизиями. Полковник Талвела начал сражение у Толвоярви и за два дня отогнал коммунистов к Аиттойоки, захватывая танки, машины и оружие, заставляя их солдат разбегаться по лесам и там замерзать. У нас теперь есть танковые батальоны из русских танков. О, ты же не слышал, старик, о победе у Суомуссалми6! Мы захватили полсотни танков и еще больше орудий. В лесах вокруг Суомуссалми ты на каждом шагу будешь натыкаться на замерзшего насмерть русского.

Довольно скоро Ярви понял, кто у них старший. Лет тридцати, высоченный, под два метра, курчавый здоровяк в военной куртке с темно‑зелеными петлицами в золотистой рамке, в центре которой размещалась небольшая розочка. У тех же, кто тоже сидел в военных куртках, петлицы были пустые. Но чина старшего Ярви так и не узнал, потому что другие обращались к нему по прозвищу – Лось7. Лось много ел, улыбался, общался жестами и не проронил за столом ни слова. Шведы, а их в нагрянувшем на хутор отряде, была ровно половина, сидели вместе и переговаривались между собой на шведском.

Зато курносый блондин в свитере с оленями говорил охотно, больше всех.

– А недалеко от тебя тобой, тоже на хуторе… как его… там четыре дома…

– Я знаю, – сказал Ярви, выпуская дым из короткой трубки. Он знал по рассказам жены, она ездила туда за табаком, солью, мукой, тканями и другими товарами, а отвозила на обмен шкуры и мясо.

– Там сейчас в нашем кольце их крупная танковая мотти. Вопрос дней, старик. Танки будут наши, их машины, их пулеметы будут наши. Мы тоже участвовали в окружении этой мотти, старик. Давай, выпей с нами, старик, за победу финского оружия!

Ярви выпил. Он не стал объяснять этим молодым людям, что оружие победу принести не может. У оружия два ствола, оно убивает и того, кто стреляет. Победой может считаться только излечение от всеобщего кровавого безумия, от которого Ярви так и не смог надежно спрятаться.

Переночевав, наутро они ушли. Они сказали, что могут прийти еще. И действительно пришли. Этим же вечером. Худшим вечером в жизни Ярви…

2

Первое, на что они наткнулись за деревьями, из‑под которых их час назад обстреливали, вернее, расстреливали, был труп финского солдата. Его оружие, включая ножи и лыжи, забрали с собой отступившие. Рядом с убитым валялись лыжные палки. Капитан велел группе рассредоточиться и искать лыжню, протянувшуюся за отошедшими финнами. Снег за деревьями был в углублениях, в следах, оставленных переползавшими с места на место вражескими бойцами. Лыжные колеи уходили вглубь леса, описывали петли, вновь возвращались к рубежу, откуда велся огонь.

– Вот это мы возьмем, – старшина наклонился над мертвецом, разрезал ножом ремни его рюкзака, снял рюкзак со спины и быстро стянул с заплечного брезентового мешка белый маскировочный чехол. – Такого у нас нет. Закоченел, а то бы всю маскировку снять не помешало. Грамотная вещь.

– Да ты что говоришь, Зотов! Вражьи вещи хвалишь! – вернулся к нему уже отъехавший было Хромов.

– Правду говорю, товарищ капитан. В наших балахонах ноги могут запутаться, особенно когда по снегу поползешь, да под огнем. А у них куртки отдельно, штаны отдельно, удобно.

– Правду по‑разному можно говорить, – капитан госбезопасности значительно посмотрел на старшину.

Второй труп нашел Жох. Склонился над ним.

– А ведь добили, фраерка, – вслух проговорил вор. Вряд ли по‑другому можно было объяснить перерезанное горло. А из других повреждений Леонид нашел лишь простреленную ногу. – Сурово обращаются.

Жох расстегнул белую куртку на убитом, запустил руку во внутренний карман и вытащил оттуда медный портсигар, на крышке которого был изображен лев с короной на голове и мечом в лапе, попирающий кривой восточный меч.8

Раскрыл. Резинки прижимали к изнанке крышек еще достаточно финских папирос. Жох сунул трофей в карман.

– Грабишь? Мародерствуешь? – опершись на палки, на Леонида смотрел один из тех, кого отобрал Шепелев, доброволец, как и Жох. Смотрел сквозь прорезь вязанного подшлемника, закрывающего все лицо кроме глаз. Такие подшлемники старшина раздобыл для каждого, но Леонид свой пока не надел.

– Ты базар фильтруй, фраер. И научись отличать жопу от пальца.

– Не пугай. Таких, как ты, я никогда не боялся и всегда ненавидел, – доброволец в подшлемнике повернулся и оттолкнулся палками.

Были где‑то и другие трупы, но на них никто наткнуться не успел. Раздался свист. Это звал к себе Попов. Рядовой Попов был одним из тех пятерых, кого отыскал Шепелев среди бойцов и добровольцев. Красноармеец, когда капитан спросил, кто знаком с охотничьим делом, вышел из строя, подошел к капитану и почему‑то снял «буденовку».

– Из Дедовичей мы, – сказал он. – Охотимся.

Попов был воплощением кряжистости. Идеально квадратный торс на мощных ногах. К этому добавлялись большая голова и нос картошкой. Теперь «буденовки» на его голове не было, как и на головах других бойцов отряда Шепелева, – старшина у всех поменял их на ушанки.

Первым к Попову, стоявшему одним коленом на лыже, подкатил капитан Шепелев.

– Лыжня, – Попов опустил «трехпалку» в борозду на снегу. – Отсюда шли, – он плавно поднял руку, словно скользя ею по лыжне. – Наклон палок.

– Точно? – спросил Шепелев.

– Так видно ж, – пожал плечами Попов.

И они пошли по лыжной тропе, оставленной отступавшими финнами.

Но прежде чем они отправились, капитан собрал вокруг себя свой отряд и довел порядок движения, кто за кем. Потом Шепелев назвал красноармейца Ильинского.

– Я, – откликнулся тот, в ком Жох признал упрекавшего его в мародерстве добровольца.

– Товарищ Ильинский – лыжник, – сказал командир. – Объясните нам, как правильно ступать на лыжах, чтобы держать темп и меньше уставать. Уложитесь в пять минут.

– Есть.

Ильинский вышел на лыжню, подвигал лыжами, словно пробуя скольжение.

– Товарищи, самое важное – это дыхание. Думайте о дыхании. Если будете сбиваться, заставляйте себя снова задышать правильно. Делайте так. Отталкивайтесь палками попеременно, скользите по лыжне и медленно считайте про себя до четырех – это вдох. На выдохе отталкивайтесь палками одновременно, выдох растягивайте на четыре одновременных отталкивания.

«Смешно слушать человека, говорящего сквозь подшлемник. Он похож на чревовещателя», – подумал Лева. Хотя для него, наверное, важнее, чем для других, было бежать сейчас посторонних мыслей и вслушиваться в объяснения их лыжного инструктора. Он это понимал, как понимал и то, что слушай‑не слушай, а ему придется туго. Он физически не крепок и не вынослив. Но Лева верил в верил в то, что сможет заставить себя через «не могу». Как когда‑то он учил языки. Уже не было никаких сил, желания никакого уже не было давно, глаза слипались, голова отказывалась работать, а он заставлял ее работать и добивался своего. Или, может быть, зря он ставит знак равенства между усилиями умственными и физическими? А, теперь поздно гадать, напрасно‑не напрасно, теперь уже только идти на этих деревянных приспособлениях, при этом правильно дыша.

– Палками пользоваться обязательно, – говорил лыжник Ильинский, – не тащите их за собой, ноги быстро устанут. Показываю.

Ильинский несколько раз проехал по лыжне туда‑обратно. Все казалось простым и выполнимым.

Вот после этого отряд Шепелева двинулся в лес. Капитан шел вторым, сразу за красноармейцем Поповым. Тот – охотник, кому как не ему осматривать впередилежащий путь. Третьим, сразу за собой, капитан поставил сержанта Когана. Слабому да еще идти среди замыкающих – это морально тяжело, а только на Левину волю и приходится рассчитывать, из этого исходил командир, да еще из того, что подстегивать Леву будет вид командирской спины перед собой. Четвертым шел лыжник Ильинский, вот его‑то впереди ставить было никак нельзя, волей‑неволей будет задавать отряду спортивный темп и все быстро выдохнутся. За Ильинским растянулись по лыжне остальные шестеро, замыкал движение старшина Зотов. Замыкающий не менее важен для отряда, чем возглавляющий движение. На нем тылы. На нем те, кто может сойти с лыжни, и ему тогда им помогать, подгонять их, заставлять.

Старшина тащил за собой на веревке санки, небольшой деревянный короб на полозьях из лыж. Санки по типу детских по итогам и опыту первого месяца войны стали в больших количествах сколачивать в тылу и переправлять на фронт. Везла такие и разгромленная колонна. Старшина решил, что одни санки им понадобятся. В конце концов, санки – не человек, можно бросить без жалости, если начнут мешать. Сейчас в коробе лежала «эрпэшка»9, а сверху Зотовом была приспособлена запасная пара лыж.

Глупая, но оттого не менее страшная беда может случиться, если кто‑то сломает лыжу, а запасной не окажется. Тогда человека придется оставить в лесу и выберется ли он из него один на единственной лыже? Если просто порвется крепление, тогда еще можно что‑то придумать, как‑то подлатать, если будет возможность тратить на это время. Палка – тоже ерунда. Старшина знал, что многие финны вообще обходятся без лыжных палок. У них даже ход специальный отработан, который они называют оленьим. Отработан, понятное дело, не на войне, финны ж эти все с детства на лыжах приучены. Пользуясь тем, что руки свободны, финны на бегу могут вести стрельбу. Скажем, отступая, берут свои пистолеты‑пулеметы под мышку, поливают из них за спину и знай себе бегут. О финнах, об их повадках и приемах старшина, в отличие от других бойцов отряда, кое‑что знал. Об этом он сказал командиру, когда отряд собирался на дороге неподалеку от готовящейся к выходу колонны.

– Я, как доставлю на передовую обормотов вроде этого, – старшина отыскал взглядом Жоха и показал на него, – иду к разведчикам. Брать у них солдатский навык. В виде чего пехота видит противника? В виде касок над окопами, в виде убитых или пленных. А разведчики сталкиваются с противником нос к носу, следят за ним, изучают и перенимают…

Кроме «ручника» в санках и табельных ТТ в кобурах Шепелева, Когана и Хромова из стрелкового оружия в отряде были только трехлинейки. Старшина не нашел в колонне пистолетов‑пулеметов Дегтярева и очень по этому поводу сокрушался. «Ведь обещали ж вернуть».10

От автоматов Федорова и самозарядки Токарева старшина отказался, опасаясь, что могут подвести. А трехлинейки – оружие надежное, знакомое, испытанное многими поколениями и войнами, наше, можно сказать, родное оружие. Винтовки старшина посоветовал повесить по‑охотничьи, на шею. Оружие, висящее согласно правилам устава за спиной, мешало сгибаться при беге и быстро скользить.

Лыжи скользили хорошо. Так, по крайней мере, казалось, капитану Шепелеву, знакомому с лыжной ходьбой, мягко будет сказано, поверхностно. Но лыжи не проскальзывали назад, не скребли по снегу, как по наждаку – вроде бы нормально. Еще хорошо то, что они шли не по снежной целине, а по проторенным колеям. Если верить Попову, то финны‑то как раз прокладывали себе путь по нетронутым сугробам. На этом участке они должны были выигрывать у финнов в скорости. Но капитан предполагал, что преимущество сохранится на их стороне недолго. Так и вышло. Скоро новая лыжня влилась в старую, то есть в ту, которую оставили финны, направляясь к дороге. Колеи соединились на вершине береговой кручи, откуда открывался вид на излучину реки. Свой поворот река делала среди крутых каменистых обрывов, поросших елями и соснами. На покрывающем лед снегу не было заметно иных следов, кроме звериных. Значит ли это, что финны и дальше не собираются пересекать реку? Если не собираются, то они идут не в направлении собственного тыла. Тем самым его догадка пока находит косвенное подтверждение.

В предполье, в котором они сейчас находятся, не действуют крупные воинские соединения финнов. Действуют небольшие отряды, которые иногда ради выполнения определенных задач сливаются в одном месте, действуют сообща, потом снова разбегаются. Что и было при нападении на колонну. Один отряд зашел с одной стороны, второй отряд с другой, после каждый должен был отойти в свою сторону. И встает вопрос, куда они отходят? Наверное, туда, где могут пополнить запас мин, патронов, еды, наконец. Где же бьет живительный источник? Но уж точно, не бегают они после каждого нападения на наши части в расположение своих войск или того лучше в тыл. Выходит, где‑то имеется схрон. Или он был заранее подготовлен на случай войны, или боеприпасы и продовольствие сбросили, а, может быть, продолжают сбрасывать финские самолеты, но где‑то же их складывают. Вот этот бы схрон надо найти. А они должны к нему привести. Скорее всего, там, где склад, там у них и оборудована какая‑нибудь землянка. Не все же ночи они проводят на снегу.

В том, что финны способны вполне сносно устроиться на ночевку в лесу, капитана уверил старшина. Старшина подтвердил, что в этом нет ничего невозможного и страшного. Он берется организовать, если что, такую ночевку, «будет тепло и уютно, просыпаться не захочите».

Сейчас‑то сорок минусовых градусов не чувствовались. Благодаря движению. Благодаря овчинным полушубкам, под которые были поддеты стеганые фуфайки, благодаря вязаным подшлемникам, согревающим лицо.

И вообще прогулочка – пока тихо, светит солнце и нет еще усталости – проходит в удовольствие. Работай себе палками, переставляй ноги, дыши глубже чистым сосновым зимним воздухом да глазей по сторонам. Лес вокруг точь‑в‑точь такой, каким его изображают на новогодних открытках. Только веселых зверушек не хватает.

И у них такого удовольствия в запасе на три часа, если раньше не наткнутся на финнов. А потом стемнеет…

Попов впереди остановился, поднял руку.

– В чем дело? – негромко спросил капитан, сойдя с лыжни и по снегу приблизившись к красноармейцу.

– Стояли, перевязывали, кровь, – Попов острым наконечником палки показал на снег. Капитан ничего не увидел. А бывший охотник протянул палку к кустам, что окружали лыжную тропу, что‑то, подцепив, снял с ветки и притянул к себе. Шепелев вгляделся и понял, что это бинт со следами крови.

– Легкое ранение, – сказал Попов.

– Да, наверное, – согласился капитан, – а повязка намокла, остановились перемотать. Раз так… Перекур, – он оглянулся, – Две минуты.

Шепелев посмотрел на часы, потом на Леву.

– Живы, сержант?

– А? Да, жив, – Лева упер палки в снег и сел на них.

Капитан взглянул поверх него на подъезжающий отряд. Пока ничего идут, легко…

1 Солдатская пословица, родившаяся на финской войне.

2 В январе восемнадцатого года финские социалисты предприняли попытку захватить власть и создать республику рабочих и крестьян по примеру России. Гарнизоны русских солдат, находившихся на территории Финляндии, встали на их сторону. Вспыхнула скоротечная, но кровопролитная гражданская война, в которой финско‑русские «красные» потерпели поражение. Во время этой войны русские в Финляндии подвергались геноциду, который, впрочем, тут же прекратился, едва война закончилась.

3 Финские национальные лыжные сапоги с крючком на носке, чтобы нога не вылетала из крепления при движении на лыжах.

4 Нарукавный знак Шюцкора (оборонный союз, добровольное ополчение в Финляндии). Шюцкоровцев отличал повышенный антикоммунистический настрой и гораздо большая жестокость, чем у солдат регулярных частей финской армии. Иностранные добровольцы (в основном, это были шведы и норвежцы) зачислялись именно в Шюцкор.

5 Так финны называли окруженные группировки Красной Армии.

6 Под Суомуссалми была окружена и разгромлена 163‑я дивизия. Одна из крупнейших побед финнов в Зимней войне. Правда, финские трофеи были несколько скромнее, чем сказали Ярви: 11 танков, 25 орудий, 150 автомашин.

7 Прапорщик егерского батальона.

8 Герб Финляндии.

9 Ручной пулемет Дегтярева.

10 Пистолеты‑пулеметы Дегтярева незадолго до войны распоряжением Главного артиллерийского управления изъяли из войск и отправлены на склады. Только в январе сорокового было решено вернуть их на вооружение РККА.

Глава 7. Карело‑финская ночь

Много лжи в эти годы наверчено,

Чтоб запутать финляндский народ.

Открывай же теперь нам доверчиво

Половинки широких ворот.

«Суоми‑красавица»

1

Ярви не ждал нападения, не мог ждать. Его застали врасплох, и он ничего не сумел сделать…

Его вчерашние гости вернулись затемно. Вернулись радостно возбужденные. Они обсуждали то, о чем не могли говорить во время пути, обсуждали подробности нападения на коммунистов. Как смог понять Ярви, этот отряд, которым командовал человек по прозвищу Лось, напал на русскую колонну, подкараулив ее на дороге и взорвав мост через реку. Вот она война, подумал Ярви, мост строили не один месяц, тратя силы и стараясь, выкладывая камень к камню, досочка к досочке, а меньше чем за минуту его не стало. Так же и с людьми. Человека рожали, оберегали, отдавали ему все из души и из кошелька, может быть, катали на моих санях, учили его, а не стало человека с одного выстрела. Не стало коммуниста или финна, или шведа.

Но шведам повезло почему‑то больше. Вчера вечером или сегодня рано утром Ярви не пересчитывал гостей, но приблизительно их было около тридцати. Сегодня же он подсчитал, потому что это стало проще сделать. Шестнадцать. И девять из них – шведы. Воюют они лучше или, наоборот, прячутся, когда финны ведут бой? Ярви не стал искать отгадку. Ему безразличны были подробности войны, как безразличен он оставался к оружию, которое заполнило дом. Он не задал ни одного вопроса, а как называется то или иное изделие из железа? То, что убивает, не вызывало в нем интереса.

А гости продолжали свое возбужденное обсуждение. Они говорили о сотнях погибших коммунистов, об упавшем в реку танке и жалели, что взорвали мост с опозданием и не уничтожили второй танк. Они говорили, что отряду какого‑то Ангела не повезло, а ведь могло бы не повезти им.

У одного из шведов была прострелена кисть. Его рану тут же принялись обрабатывать и перевязывать. Молодого курносого блондина, который так любил поговорить, среди вернувшихся не было.

– Накрывай на стол, старик, – к Ярви подошел двухметровый командир в сером мундире с зелеными петлицами.

– Еды мало, а зиму жить, – сказал хозяин хутора.

Командир по прозвищу Лось навис над Ярви.

– Ты должен был эвакуироваться. Ты не выполнил приказа правительства. Значит, ты должен нести наказание. Хотя бы жратвой. Так что шевелись!

Ярви не понравилось, как разговаривает с ним молокосос, которому если и перевалило за тридцать, то совсем немного. А Ярви прожил на свете уже шестьдесят один год, у него дочь старше, чем этот молокосос, его дочери уже скоро будет сорок. Но Ярви ничего не стал говорить, он покачал головой и пошел резать кур.

За столом сегодня было свободнее. Но больше, чем вчера, вливалось сегодня в стаканы спирта.

– Надо помянуть павших товарищей, – сказал Лось и после этого появилась первая фляга в суконном чехле. Потом еще и еще.

Ярви не стал ждать, сколько будет этих фляг. Отобедав и из вежливости выпив за павших товарищей, он встал, чтобы уйти.

– А где твоя дочь, старик? – ухватил его за рукав Лось.

– Ей нездоровится, – ответил Ярви.

Его дочь не вышла из своей комнаты, услышав голоса вчерашних гостей. Она была здорова, когда отправлялась в свою комнату, а раз не вышла, значит, так считает нужным, Ярви сам сделает всю работу.

Ярви отошел от стола и перебрался в угол этой же комнаты, отгороженный ширмой. Он снова засел за ту работу, от которой его оторвали эти гости, которых не прогонишь. Он сел на лавку, взял в одну руку пууко, в другую – заготовку и продолжил вырезать деревянные игрушечные сани.

Со стороны стола доносились голоса, становящиеся все пьянее. Говорили и по‑фински, и по‑шведски, и на плохом финском. Иногда Ярви отрывался от работы и вслушивался, но ему быстро надоедало. Перебивая друг друга, вспоминали свои попадания и промахи, переходили к обсуждению войны на всех фронтах, хвалили Маннергейма, говорили о планах на завтра (завтра они собирались где‑то пополнить запасы и где‑то устроить коммунистам веселую ночь), потом пошли анекдоты и песни. Ярви качал головой и возвращался к санкам.

Потом Ярви услышал, как их командир распоряжается, чтобы закрыли ставни и заперли дверь. Никаких часовых они выставлять не собирались. Как сказал их командир по прозвищу Лось, они проснутся, если кто‑то будет к ним приближаться. Ярви не понял, почему они обязательно должны проснуться. Может быть, они верят в предчувствия или уже настолько пьяны, что начинают городить чушь. А они сильно напились и шатались по дому, налетая на стены.

Ширму отдернули, и Ярви увидел Лося.

– О, какая вещь, – двухметровый командир протянул руку и вынул из ладоней старика его поделку, в которой уже можно было угадать сани. – Развлекаешься? Правильно. Ты можешь продавать их, старик.

Лось вернул хозяину деревянную игрушку. Ярви хотел сказать, что это не на продажу, но тут…

О том, что гигант в серой куртке нараспашку с короткого размаха всадил свой кулак гиревика ему в затылок, Ярви понял уже потом. Уже после того, как пришел в сознание…

Выплыв из темноты, это напоминало подъем со дна к поверхности озера, Ярви сначала понял, что не может открыть глаза. Он пытался это сделать, но голова разрывалась всполохами боли, а в глазницы словно сыпали угли из печи. Рот распирала тряпка, вонявшая маслом. Он попытался вытолкать ее языком, но не получилось. Языком – потому что руки и ноги оказались связанными. Лодыжки и запястья были перетянуты ремнями (наверное, они взяли вожжи, висевшие у двери, подумал Ярви) и вдобавок связаны между собой за спиной. Наконец удалось ненадолго распахнуть веки и увидеть, что лежит он за своей ширмой, там, где застал его удар.

Но самое страшное было впереди. Самое страшное пришло, когда Ярви услышал крик. Кричала его дочь. Хрипло, дико, зверино, надсаживаясь, срываясь в вой. Это не она, не ее голос, не может быть, – пытался убедить себя Ярви. Но других женщин в доме не было.

Он понял, что происходит. Ярви заметался в своих ремнях, силясь их разорвать. Но где там.

Нож! Нож. Который он оставил на лавке. Ярви удалось встать на колени. Он раскрыл глаза и сквозь хлынувшие слезы, моргая, чтобы сбить их, увидел, что скамья пуста.

Ярви упал боком на пол. Слезы текли уже не от рези в глазах. Господи, взмолился Ярви, сделай так, чтобы я снова потерял сознание, чтобы я не слышал этих криков, если все равно я ничего не могу сделать. Но господь не сделал для Ярви ничего…

2

Первую предназначавшуюся им гранату они обнаружили, когда солнце еще не село. Правда, это стоило сломанной лыжи и нескольких ушибов.

Лыжня, по‑змеиному пресмыкаясь, повторяла рельеф местности. Путь проходил в основном по равнине, лишь изредка приходилось преодолевать невысокие подъемы и спуски. Эти вздутия на земной поверхности не дотягивали до звания гор и холмов. Так, горушки, холмики. Реку они так и не пересекли, и делалось очевидным, что и не пересекут, путь уверенно забирал в сторону от замерзшего водного потока.

На одном из спусков (это был овраг с пологими откосами, поросший мелким ельником) едущий впереди Шепелева красноармеец Попов, уже набравший на наклоне скорость, вдруг затормозил «утюгом», сведя концы лыж, сел назад, разбросал палки в стороны и зарыл руки в снег. Капитан, чтоб не врезаться в него, свернул в ельник и упал на мелкую колючую поросль, сбивая с нее снег и окутывая себя белой пудрой. Выбравшись оттуда, Шепелев увидел, что Лева лежит поперек лыжни, на том месте, с которого свернул с трассы капитан и одна лыжа у него сломана. Удачнее всех вывернулся лыжник Ильинский. Заметив, что происходит внизу, он начал медленно притормаживать, а перед упавшим сержантом Коганом не без изящества развернулся, как это делают горнолыжники. Зато досталось Жоху. Он тоже оказался в сугробе и при этом болезненно ударился локтем о собственную же винтовку. Хорошо хоть пятеро не успели столкнуть себя с верха оврага.

Происшествие, которое, будь происходящее загородной зимней прогулкой, могло вызвать смех и подначки, вызвало ругань и вопросы, а потом молчание и затаенную тревогу. Потом, это когда Попов, расстегнув ремешки креплений на своих лыжах, шагнул с них в снег и сразу до бедер утонул в сугробе. С трудом выдергивая ноги из снежной трясины, затем высоко задирая их, чтобы сделать шаг, он направился в сторону от лыжни. При этом он внимательно водил взглядом по сугробам.

– Что там? – капитан стоял возле брошенных Поповым лыж, отряхивая себя.

– Проволока, – ответил бывший охотник с таким безразличием, будто ожидал найти в этом овраге именно проволоку.

– Граната, – сказал он секунду спустя, когда наклонился к самому снегу и всмотрелся во что‑то под кривобокой елью с пышными «шапками» на хвое.

– А почему ж не видно чужих следов? – рядом с капитаном стоял уже лыжник Ильинский. – Когда привязывали, они же сходили с лыжни.

– Припорошили, – расслышав, дал пояснение бывший охотник. – Веточкой замели. А все равно заметно.

– С лап снег посбивали, – с осуждением добавил Попов. – Ладно, крюка дадим, обойдем эту ловушку. Идите за мной…

После этого с горок спускались уже по‑другому. Не скользили лихо, зажав палки под мышками, а поперечным шагом «лесенка», медленно переступая по снегу, добирались до ровного места. Если раньше спуски приносили хоть и короткий, но отдых, то теперь строго наоборот – дополнительную трудность.

Другие гранаты Попов обнаружил позже, когда они продолжали движение по ночному лесу.

Когда совсем стемнело и еще не взошла луна, они сделали свою самую длительную остановку. К концу которой окончательно промерзли.

– А ты, старшина, балакал, что дрыхнуть в лесу будем лучше, чем с бабой в койке? – Жох толкнул старшину в бок. Леонид курил папиросы одну за другой, утверждая, что дым согревает изнутри. Курил он ленинградский «Север», финские папиросы ему не понравились, кислят, он их припас на черный день.

– Будешь, будешь, парень, – успокаивал старшина Зотов. – Знаешь, как это делается? Находишь, где снегу побольше, например, в ложбине. Вырываешь пещеру, застилаешь ее лапником, лапником же укрываешься, милое дело. Костер можно даже сообразить в пещерке, во как!

– Чует мое сердце, что придется соображать твой костер, так его семнадцать, – зло сплюнул Жох.

Вынужденный перерыв заморозил всех, но принес отдых ногам. А они уже гудели не хуже проводов. Когда они до этого вынужденно или по приказу командира «Перекур, две минуты» останавливались, Лева валился боком на снег. Ровно через две минуты, капитан командовал подъем. Лева знал, что если сержант Коган не поднимется, то его на себе не потащат и даже не будут, собравшись вокруг, уговаривать найти в себе силы. Он просто и буднично останется на снегу посреди карельского леса. Но никто не знал, чего стоило сержанту Когану каждый раз все‑таки подниматься.

Потом они снова вышли на лыжню. Луна была ущербной, но, главное, что была. При ее свете, погрузившем лес в декорации рождественских историй о нечистой силе, они заскользил по снежным колеям. Хотя они, пожалуй, не скользили уже, а переставляли лыжи шагом. Из опасения перед новыми сюрпризами. А раз встретился один, ждут и другие.

Попов уверил, что фонарик включать «лишне будет», он и так разберет, что надо. Бывший охотник держался сейчас метрах в тридцати впереди остальных. Чтобы, если уж выйдет недогляд, погиб бы всего один из отряда. Он сам предложил такой порядок движения, а командир согласился, что это разумно. И сам Попов настоял, чтобы впереди шел именно он.

В том, что Попов во тьме видит, как кошак, капитан убедился. Убеждало уже то, что Попов был все еще жив. Убеждало то, что он обнаружил проволоки, натянутые поперек лыжной тропы и готовые привести в действие ручные гранаты.

Без Попова им пришлось бы туго. «Впору бы упрекать себя, – подумал капитан, – что ж это я пустился в авантюру, не имея к ней никакой подготовки. Но я, в общем‑то, никогда не надеялся только на собственные силы». Его, капитана Шепелева, сила, наверное, и заключается в том, чтобы умело подобрать людей, подчинять их своей волей, заставлять их отдавать поставленной задаче весь свой физический, умственный и душевный боезапас. И не могло не быть в его отряде Попова. Ну, звали бы его разве по‑другому, но нашел бы капитан охотника, рыболова, таежника, северянина… что‑нибудь еще. Заполнил бы позицию. А вы говорите «авантюра».

Капитан вспомнил, как незадолго перед новогодними праздниками присутствовал он на собрании партактива города в Смольном. Не в качестве охраны мероприятия, а в качестве приглашенного. Докладчики говорили о разном и о финской войне тоже, которую с трибун, как и в газетах, называли «военным конфликтом». Один из комиссаров, прибывших с фронта, просил их, «коммунистов тыла», не формировать отряды добровольцев из одних лишь спортсменов. И объяснил почему. Гибнут быстро. Потому что боевой подготовки им не хватает, а самоуверенности через край. «Взять лыжников наших. Быстро бегают, быстрее белофиннов, прыгают на лыжах, ползают с лыжами по деревьям, но безрассудны и неосторожны, и это приводит к неоправданным потерям. Или стрелки‑ворошиловцы. Поразит метким выстрелом белофинна, но не меняет позиции, не умеет укрываться и его быстро находит пуля или граната врага».

«Да, прав Сталин, – подытожил капитан, – кадры решают все».

Мысль капитана под скрип снега под лыжами перешла на новогодние праздники. Нельзя сказать, что сороковой год в Ленинграде встретили весело. Из магазинов исчезли многие продукты, выстраивались длинные очереди, вновь появились карточки1.

И лично для него, капитана Шепелева, праздничная ночь не стала праздником. Он напросился на дежурство в управлении, осчастливил подменой лейтенанта Омари Гвазава, чтобы не сидеть дома в одиночестве. Из скрасивших ночь моментов можно припомнить разве распитую с Хромовым водку в Хромовском кабинете. Как встретишь, так и проживешь. И что теперь прикажете ждать от сорокового года: скуки, пьянства или непременного присутствия рядом капитана Хромова. Сейчас‑то он тут, за спиной, скрипит лыжами шестым по счету.

Тянулась за ними следом ущербная луна, петляла лыжня, огибая густые заросли, скопления деревьев и кустов. Зимний лес казался вымершим. Ни звука ниоткуда. Разве доносились отзвуки выстрелов, но очень далеких.

Мороз, видимо, усилился и прихватывал лицо через вязаный подшлемник. Мерзли пальцы с наружной стороны, там, где на них натягивалась кожа перчаток, утепленных собачьим мехом. (В том, что на руках, старшина милостиво допустил вольницу. Не возражал ни против однопалых рукавиц, под которыми находились вязаные перчатки, ни против «трехпалок», ни против капитанов Хромова и Шепелева черных кожаных пятипалых перчаток на собачьем меху).

Приходилось растираться. Старшина наказывал строго. Для того чтобы вколотить в их головы всю важность своих слов, густо сдабривал речь отборным, затейливым матом. До того ни слова не употребил, а тут разошелся. Да еще как разошелся, чтобы отложилось в умах и печенках то, что он скажет. А сказал… приказал он при первых признаках обморожения тереть прихваченную морозом кожу изо всех сил. Растирать рукавицами, голыми руками, снегом, вязаным подшлемником. Тереть с тем усердием, с каким обхаживаешь бабу. Тереть до боли, пока кожа не запылает огнем. Обморозиться для нас, сказал он, однохерственно, что словить финскую пулю. А то еще хуже, мучений больше будет.

И капитан водил, беспощадно надавливая, подшлемником по лицу, поочередно высвобождал руки из петель лыжных палок и отогревал за пазухой. В общем, занятий хватало. А тут еще смотри вперед и под ноги…

Так они добрались до хутора. А почувствовали его издали. Попов дождался, когда его догонит командир, и прошептал:

– Дымком тянет.

Командир удивился, как могло принести дым, ведь почти безветренно, лишь изредка застой воздуха нарушают слабые порывы западного ветра. И порывами не назовешь, разве дуновениями. Видимо, хватило одного дуновения, донесшего дым до этого места, где дым рассеялся, но не настолько, чтобы охотник не смог его учуять. Тогда командир подумал, что финны все‑таки остановились на ночевку в лесу, развели костер.

Его бойцы и до этого на походе не разговаривали и старались передвигаться как можно тише. Говорили во время перекуров и то вполголоса. Теперь необходимость в звуковой маскировке возрастала десятикратно, капитан шепотом передал по цепочке назад, чтобы – ни звяка, ни хруста, ни кашля.

Последнюю гранату Попов обнаружил как раз неподалеку от выхода из леса на огромную поляну, да нет, на целое поле, окружающее хутор.

А на карте хутор не отмечен. Карта у капитана была с собой, карта комиссара, с которым Шепелев ехал вместе в кабине грузовика. По ней ближайшее поселение отсюда в тридцати километрах на северо‑запад. Плохо, однако, поработала военная разведка накануне войны.

Вид жилья подействовал на всех так, как не подействовали бы сейчас двести граммов водки с горячими щами. Люди ожили, их спины распрямились, в движении их темных силуэтов почувствовалась готовность штурмовать хутор с неистовостью викингов, лишь бы овладеть стенами, крышей, деревянными полами и, конечно, печью.

Капитан тоже ощутил прилив сил. Еще и оттого, что все прояснилось. Вот они финны, их логово, там же, конечно, склад их оружия и боеприпасов. Они дошли.

Света не видно, как, собственно говоря, и должно быть. Главный вопрос – выставлен ли часовой, один ли он. Скверно, что между лесом и хутором широкое открытое пространство. Из‑за него луна из союзника превращается во врага.

Шепелев и старшина Зотов, сливаясь белыми масхалатами, натянутыми поверх полушубков, с сугробами, рассматривали темное одноэтажное строение. Дом и прилегающие к нему постройки окружала изгородь, словно черной полосой на белом ватмане прочертившая на снегу прямоугольник. Часовой или часовые, если и был выставлены, ничем себя не выдавали.

– Ничего, – прошептал капитан и передал Зотову бинокль. Старшина смотрел долго, но с тем же успехом, что и командир.

– Нельзя всем, – старшина наконец оторвал окуляры от глаз. – Один сперва должен. Я пойду.

Капитан кивнул. Да, если где‑то притаился часовой, то группой выходить на открытое место нельзя, заметит. Бежать на лыжах вообще нельзя ни в коем случае, надо ползти. Снять часового – и тогда можно нормальным ходом подобраться к дому остальным. Скорее всего, старшина для выполнения задачи подходит лучше других.

Остальные восемь бойцов отряда расположились поодаль, в ложбинке, сидели кто на корточках, кто на лыжных палках. Лева высвободил ноги из креплений и лег спиной на лыжи.

Шепелев и Зотов вернулись к ним. Все собрались вокруг командира, придвинулись как можно ближе. Капитан объяснил ситуацию и к чему им надлежит готовиться.

– Кто из вас может ползать по‑пластунски с лыжами и оружием? – горячо зашептал лыжник Ильинский. – Я умею. Разрешите мне? Я тренировался.

– А часового снять? – спросил старшина.

– Сниму, силы хватит.

– Да тут не в силе дело.

– Пойдет Ильинский, – принял решение командир. – Мигнете два раза фонариком от дома, когда будет можно. Не спешить. Не рискуйте, дождитесь, когда часовой сам приблизится к вам. Перемещайтесь не спеша, главное, незаметно. Мы прождем, сколько потребуется.

Командир замолчал, посмотрел на старшину Зотова.

– Значит так, – начал Зотов. – Доставай из мешка бинт. Обмотаешь им винтовку, снимешь подшлемник и обмотаешь лицо. Вещмешок оставляешь здесь. Лыжи возьмешь у товарища капитана Хромова, они у него почти белого цвета. Держи мой нож, это финский, им лучше будет. Дай сюда твою голову, покажу, как снимать.

Старшина одной рукой подхватил Ильинского под подбородок, вздернул его вверх, ладонью другой руки быстро чиркнул по шее.

– Впечатляет, – потер шею Ильинский.

– Ну, кажись, все. Если что пойдет не так, зарывайся в снег, держи дверь под прицелом, пока мы не подоспеем. Ну, с богом, парень…

Дождались. Довольно быстро. Два раза моргнул фонарик. Хромов, лежавший рядом с Шепелевым, хлопнул капитана по рукаву.

– Вижу, вижу, – прошептал Шепелев. – Вперед. Прежним порядком. Очень быстро.

«Ощущеньице неслабое, – думал Жох, с ненужной силой втыкая палки в снег и невольно пригибаясь ниже. – Одного проснувшегося автоматчика, вышедшего поссать на крыльцо, будет достаточно, чтобы положить нашу шайку веселыми очередями». Одно дело сгинуть в славной потасовке, а совсем другое лечь простреленной мишенью, которая может еще немножко побегает перед этим по чистому полю, крича «атас и шухер!» Дом, казавшийся из‑за деревьев таким близким, приближался невыносимо медленно. Наконец, когда они прижались к его стенам, Жох облегченно выдохнул. Получилось чересчур громко, и вор увидел перед своим носом кулак старшины.

«Никого» – показал крестообразным скрещиванием рук лыжник Ильинский, поджидавший отряд прямо на ступеньках крыльца. И опять же жестами дал понять, что дверь заперта.

Но то, что внутри есть люди и эти люди пришли сегодня вечером – в том сомнений у капитана Шепелева не было. Тем более Попов, которого капитан подозвал к себе, это подтвердил движением губ, сложившихся в слово «тут». То, что окна закрыты ставнями, они увидели, когда огибали дом, подбираясь к крыльцу. Значит, финны не выставили часового, положившись на сюрпризы в виде проволоки с гранатами, но в доме засели надежно, как в крепости. Ничего не остается, как устроить им засаду на улице. Ночь кантоваться придется на воздухе. Или в одном из хуторских сараев. Где‑то кудахчут куры, вот можно к ним, там потеплее, чем в сугробах. Выходит, остались, не ушли в тыл хуторяне, надумали, значит, партизанить. Черт, хорошо они собаки не держат, вот можно было попасть. Да кто ж знал, что еще кого‑то не убрали из полосы обеспечения. По донесениям, с которыми доводилось знакомиться капитану Шепелеву, финны эвакуировали жителей предполья, а те эвакуировали свои хозяйства еще в середине ноября, когда только забрезжила угроза войны.

Значит так, куда‑нибудь в сарай, часика два отдохнуть, погреться, а с приближением рассвета занять позицию напротив крыльца, зарывшись в сугробах. Когда‑то же они выйдут из дому.

Капитан пальцем показал на старшину и поманил к себе. Вместе с Зотовым к капитану подобрался Жох и стукнул себя в грудь, потом показал на дверь, потом прошептал:

– Да чтоб я какую‑то крестьянскую хату не взломал.

Жох прочухал ситуацию – командир собирается выжидать до утра. А торчать где‑то, но не в теплом доме, не катило совсем. К тому времени можно отморозить не только желание схватиться с врагом.

Командир посмотрел на Жоха, потом на дверь, задумался.

– Сможешь тихо? – спросил одними губами Шепелев.

Вор сделал жест и помог гримасой – «ну, обижаешь, капитан!» Капитан мотнул головой в сторону двери, действуй, мол, фартовый.

Леонид по прозвищу Жох первым делом снял лыжи, оставил их у крыльца. По деревянным, очищенным от снега ступеням поднимался сторожко, держась за перила. Не дай бог заскрипят под валенками. Оказавшись на крыльце, Жох скинул масхалат и полушубок, бросил их на перила, оставшись в фуфайке. Снял с правой руки «трехпалку» и надавил пальцем на дверь. Давил он осторожно, усиливая нажим постепенно, пока не почувствовал, что дверь дальше не поддается. Несильно потолкал ее туда‑обратно, во что‑то вслушиваясь. Потом оглянулся, поискал взглядом капитана, убедился, что тот на него смотрит, и изобразил руками колку дров. Потом Жох изобразил, как ему показалось, довольно удачно деревянный чурбан, который нужен ему, чтобы дотянуться до верха дверного проема. Удачно или неудачно, но капитан его понял.

Посланный Шепелевым лыжник Ильинский скоро прикатил по снегу плаху, на которой хозяин колол дрова. Ее установили, бережно опустив, на крыльце перед дверью. Леонид достал из кармана выкидуху, с которой никогда не расставался дольше, чем на ночь.

Дверь была очень старой, сделанной из гладко струганных досок. Зазор между дверью и косяком закрывала набитая снаружи длинная, протянувшаяся сверху донизу, и широкая рейка. На ней Жох стал выискивать гвозди, которыми ее прибивали к краю дверного проема. Он нашел все втопленные шляпки и отметил их расположение, сделав напротив них по краю рейки надрезы.

После чего Жох стал делать то, что больше всего со стороны напоминало пробег пальцев баяниста по клавишам инструмента. Его рука с поблескивающим в ладони лезвием ножа летала по рейке снизу вверх и сверху вниз, для чего Леониду приходилось без конца сходить с деревянной плахи и снова вставать на нее. Подцепляя рейку лезвием то с одной стороны, то с другой, он отжимал ее от косяка. Леонид проделывал это в сумасшедшем темпе, завораживая тех, кто следил за ним снизу. И умудрялся не оступаться и отжимать рейку без скрипа.

Глядя с первой ступени крыльца на эдакие чудеса ловкости, старшина кряхтел и покачивал головой. А еще поеживался – стоять без движения на таком морозе неприятно и чревато.

А Жох не мерз. Он был слишком увлечен, чтобы мерзнуть. Наконец гвозди покинули углубления, и отсоединенная рейка оказалась в руке Леонида. Но отодрать тонкую деревянную доску, закрывавшую зазор между косяком и дверью, было еще полдела. Перегнувшись через перила, Жох воткнул ненужную рейку в снег и вернулся к дверному проему. Плаху отодвинул в сторону – тоже уже не нужна.

Леня резко повернулся к двери боком и предостерегающе вскинул руку. Потому что внутри дома впервые послышалось какое‑то шевеление. Шарканье и стук. Хлопнула дверь, совсем близко. В сенях, за дверью, к которой почти прислонился ухом Леонид, раздались шаги. Потом раздался грохот, что‑то пробубнили, а после зажурчала струя, ударявшая в стенки металлической емкости, наверное, ведра. Потом снова стукнула дверь, удаляющиеся шаги затихли в доме.

После чего Жох продолжил борьбу с крестьянской дверью. Борьба проходила на узком участке. В зазоре между дверью и косяком в том мест, где лезвие ножа нащупало щеколду. Щеколда на крестьянской двери могла быть двух видов: или заходящая в открытые скобы сверху или, что хуже, задвигаемая в цельные скобы сбоку. У хуторянина стояла та, что хуже отодвигается ножом снаружи. Но отодвигается. И Леонид заводил лезвие выкидухи в щель, нажимал сверху на металлическую полосу и проталкивал ее миллиметр за миллиметром. Спасибо хуторянину – не забывал смазывать свой запорный механизм.

Снизу смотрели на него со злостью «ну, сколько можно возиться» (злость возрастала, когда боец‑доброволец бросал работу и грел руки под фуфайкой – «да давай быстрее, потом согреешься»), но и с надеждой – «все‑таки бросил бы он, наверное, ковыряться, каб дело было совсем дохлое».

Прикинув, что полоса дошла до края скобы, Жох щелкнул пальцами – готовьтесь, ясны соколы!

Что там было готовиться. Все сидели на нижних ступеньках с оружием наизготовку. Оставалось разве перед тем, как ворваться в дом, снять полушубки и скинуть рукавицы и перчатки, без которых вести стрельбу и действовать ножом или штыком как ножом гораздо удобней. И когда после повторного щелчка пальцами дверь пошла внутрь, открывая вход в дом, отряд уже взбегал по ступеням. Проскальзывая мимо Жоха в дом, старшина вложил ему в руки его винтовку. Леонид просочился в дом последним. А сержант Лев Коган согласно приказу остался на крыльце…

1 В частности были введены талоны на водку.

Глава 8. Хуторяне

«Лучше опрометчивость, чем бездействие, лучше ошибка, чем нерешительность».

Немецкое руководство по военному делу

1

В ресторане «Бранденбург», расположенном на Принц‑Альбрехтштрассе, играл клавесин. Свечи плавились и трещали. Тонко звенели бокалы, постукивали о тарелки вилки и ножи. Гибкие официанты разгоняли табачный дым по залу. Дамские драгоценности в желтом свечном свете все до единой можно было принять за фамильные ценности. Дамы улыбались, стреляли глазками над поднятыми бокалами и наматывали на палец цепочки и ожерелья. За некоторыми столами обсуждали сделки, и смело можно было утверждать, что проговариваемые суммы кишат нулями. Дорогое место.

Шелленберг не спешил приступать к той части разговора, ради которой они сегодня встретились и не в служебном кабинете. Сначала надо насладиться кухней и отличным мозельским вином урожая, что символично, тридцать третьего года.

Дитриху Заммеру в отличие от Шелленберга редко приходилось бывать в заведениях такого класса. И оттого чувствовал себя не вполне комфортно. Он бы с удовольствием переместился в какую‑нибудь пивную, где не приходится думать о локтях на столе. Через квартал отсюда, кстати, имеется прекрасный подвальчик.

Они знали друг друга еще с университета. Вместе в тридцать третьем вступили в партию национал‑социалистов и одновременно в СС. Бег нога в ногу продолжался недолго, Вальтер довольно скоро вырвался в забеге вперед. И как рядовой бегун не обижается на обогнавшего его чемпиона, так и Дитрих отнесся с пониманием к увеличивавшейся между ними дистанции. Да, Вальтер талантливее и – что важно и в спорте, и в жизни – удачливее. И еще честолюбивее, гораздо честолюбивее Дитриха. Дитрих Заммер даже в спорте не рвался в победители и не испытывал зависти к тем, кто кланялся с пьедестала, придерживая рукой медаль на цветной ленте.

Но Шелленберг не забыл университетского приятеля. Наоборот, стал подтягивать к себе, давать поручения, с помощью которых Дитрих смог бы продвинуться по служебной лестнице. Например, в апреле тридцать восьмого Шелленберг сопровождал Гитлера во время его поездки в Рим. Вальтер включил в охрану фюрера, а, значит, в число особо доверенных и проверенных лиц, и Дитриха Заммера.

Цель этого патронажа стала ясна довольно скоро. Шелленбергу были нужны свои, верные люди, которые готовы выполнить любое его поручение, в том числе и сугубо личное, не имеющее ничего общего с интересами рейха. Впрочем, каждый из влиятельных в рейхе лиц старался завести собственную гвардию. Дитрих ничего не имел против и готов был не вникать в конечные цели заданий, что давал ему Вальтер. Одно из которых ему предстояло получить сегодня.

Наконец Вальтер насытился, отодвинул тарелку, оборвал пустую болтовню и приступил к главному.

Главное заняло минут пятнадцать. Пятнадцать минут монолога Шелленберга, не перебиваемого вопросами и удивленными восклицаниями. Да и нельзя сказать, что Дитрих был ошарашен, поражен или удивлен. Он знал, что идеи Вальтера всегда содержат в себе сумасшедшинку. Некоторые граничат с безумием. (Или так только кажется немецкому мышлению, привыкшему к уставам и уложениям, режиму и порядку во всем).

А в этой сумасшедшинке, надо думать, и сидит удача, которая Вальтеру пока не изменяет.

Вальтер замолчал, взял со стола бокал на длинной, витой ножке, откинулся на спинку стула из темного дерева. Он показывал, что ждет вопросов.

– Рейхсфюрер и Кальтербруннер не будут поставлены в известность? – Дитрих и так это понял, но ему нужно было услышать объяснение Вальтера.

– Мой дорогой Дитрих, я вам искренне завидую, – Шелленберг сжал верх бокала ладонями и слегка встряхнул, заставив янтарную жидкость закружиться по хрустальным стенкам. – Вы так далеки от закулисных интриг, живете простой и ясной жизнью. Увы, я себе уже не могу позволить подобную роскошь. Вам, Дитрих, кажется, что на таком верху должны царить единомыслие и сплоченность, но, поверьте мне, это совсем не так. Да, да, как ни горько, но и в высших кругах рейха каждый норовит подставить подножку другому и выскочить вперед. Приди я к кому‑нибудь из упомянутых вами лиц и изложи свой план, мне сначала заметили бы, что я занимаюсь не своим делом. И это правда, мне нечего было бы возразить. Потом мне указали бы на то, сколько текущих дел требуют моей полной отдачи, и предложили бы не распыляться, а на десерт подбросили бы еще парочку заданий, чтобы не оставалось времени на досужее фантазирование. Разве что отметили бы мое рвение как таковое скупой похвалой. А на следующий день, все хорошо обдумав, ну, скажем, рейхсфюрер пришел бы к Гитлеру и изложил бы мой план как свой. Может, мое имя и проскочило бы в скобках как человека, наведшего рейхсфюрера на идею, но в скобках бы и осталось. И непосредственным исполнителем акции стал бы кто‑то другой, но не вы, мой дорогой Дитрих.

Шелленберг вернул бокал на стол, сцепил руки в замок, положил их на темно‑зеленую скатерть.

– Я бы мог обратиться напрямую к Гитлеру, обойдя непосредственных начальников. И фюрер, я уверен, мой план бы утвердил, но я бы нажил себе влиятельных врагов. Поэтому не остается ничего другого, как действовать самому, а потом прийти с победой, вынуть из мешка и бросить под ноги фюреру кровоточащую голову врага. Известно – победителей не судят. А если триумфаторами нам с вами, Дитрих, стать не удастся, то просто никто ничего не узнает.

Дитрих напрягся, зачем‑то дотронулся до губ свободным краем салфетки, другой край которой был заткнут за воротник рубашки. Он догадывался, о чем сейчас пойдет речь.

– Вы же знаете, что я не расстаюсь с цианистым калием, – Вальтер повернул в сторону Заммера перстень с бардовым карбункулом. – И вы знаете, что я воспользуюсь им, не раздумывая. В вас я тоже не сомневаюсь, Дитрих. Если операция окажется на грани провала, вы не будете колебаться. Потому что вы прекрасно понимаете, что быстрая смерть предпочтительнее мучительной. Но среди людей, что вы отберете себе в команду, могут попасться и такие, что дрогнут в последний момент. Я нисколько не умоляю вашей проницательности, но, согласитесь, во всех нельзя быть уверенным. Как говорит, наш дорогой Мюллер, каждая свинья хрюкает по‑своему. Поэтому, Дитрих, я полагаюсь на вас. Я знаю, вы не допустите, чтобы немецкие солдаты попали в русский плен.

– А… предметы? Их уничтожать в случае провала?

– Это зависит, Дитрих, от фазы операции, на которой случится провал. Сейчас мы последовательно рассмотрим с вами каждую из фаз…

Шелленберг вновь потянулся к бокалу.

А Дитрих провел взглядом по ресторану. Тепло, музыку и женщин в открытых платьях придется поменять на снега и чудовищный мороз. Еще не поздно. Ведь можно и отказаться, Вальтер не сможет ему приказать. Остаться. И тогда не придется расставаться с берлинским теплом, с уютными подвальчиками и ресторанчиками. Правда, в этом случае навсегда потеряешь такого покровителя как начальник контрразведки гестапо и будешь уныло тащить служебную лямку на одном и том же посту долгие, долгие годы. Но не это главное, не это страшно. Дитрих знал, что откажись он, потом никогда не сможет посмотреться в зеркало, которое для него всегда будет отражать не настоящего арийца и воина, а обыкновенного труса…

2

…Потом Ярви стал впадать в забытье. Руки и ноги затекли, плечи ныли, в голову словно вворачивали шурупы. Но иногда ему как‑то удавалось забыться. Тогда со всех сторон обступал кошмар. Черные тени воронами метались над могилой, хлопали крылья, их крики мучили слух, пахло свежевырытой землей. Он приходил в себя и вспоминал крики насилуемой дочери. Ярви плакал и молился. Теперь молить оставалось об одном – чтобы не убили дочь. Его пускай. Он не хочет жить. Он не сможет жить. Но как, но что он может сделать, чтобы ее не убили? Мучители, которых он впустил в свой дом и кормил, успокоились и уснули. В комнате, невидимая за печью догорала свеча. Остальные свечи потушили. В комнате пахло перегаром и мокрой одеждой.

Если бы Ярви был чуть помоложе, он бы смог как‑то развязаться. Но ему много лет и сил не осталось… На Ярви снова накатило забытье.

Он очнулся, потому что тряслась земля. Услышал, как упала и со звоном разбилась посуду. Стукнула лавка. Ярви открыл глаза. И в этот момент весь дом взорвался непонятными звуками. Грохнул выстрел.

3

Они обнаружили себя, задев в сенях приставленные к стене лыжи, которые с доминошным грохотом повалились на пол. Таиться не было смысла. Врываясь из холодных сеней в натопленный дом, они не крались по нему, а бежали.

Когда у крыльца, дрожа и растирая щеки и руки, общаясь не то что шепотом, а каким‑то комариным писком, они обговаривали действия, никто не мог сказать, как спланированы финские дома. Прикидывали, исходя из общих соображений и из того, «как у нас делается». Дом невелик, в нем от силы комнаты три, да пара каких‑нибудь чуланов, где вряд ли устроятся на ночлег. На холодный чердак уж точно никто не полезет, его посмотрим, когда внизу все будет закончено. Они видели, где расположены окна с двух сторон дома. Это давало примерное представление, что слева от крыльца находится хотя бы одно жилое помещение. Что там с двух других сторон строения решили не выяснять, лишний раз не шуршать лыжами перед стенами и под окнами.

А комнат оказалось две: одна огромная, другая небольшая. Если б это знать заранее, то не получилось бы так, что в маленькое помещение влетело четверо бойцов. Правда, если бы их было меньше, то женщина, наверное, погибла бы. Никто не стал бы разбирать, чей темный силуэт лежит на подстилке, брошенной на пол. Просто всадили бы штык, чтобы не получить в ответ пулю из выхваченного из‑за пояса пистолета. Но женщине повезло. На нее наткнулось и навалилось сразу двое. И один, им был лыжник Ильинский, вовремя то ли шумно выдохнул, то ли шепотом вскрикнул «стой». Он не увидел женщину, потому что ни черта вообще было не видно. Ильинский почувствовал под рукой женскую грудь.

Потом, когда все закончилось, старшина, разбирая действия, сказал, что Ильинскому повезло. Будь на ее месте не хуторянка, а женщина‑боец из Шюцкора, а таких там тоже хватает, не пришлось бы больше Ильинскому бегать лыжные кроссы. И тем, кто был в комнате с Ильинским, повезло, потому что его «доброта» не привела ни к чьей гибели.

Из еще двоих бойков, очутившихся в той комнате и обшаривающих ее в темноте, о кровать ударился Хромов.

– Кто тут? – раздалось с нее сонное ворчание.

Наугад Хромов всадил винтовочный штык, как нож в арбуз, в центр кровати. Штык вошел во что‑то мягкое, а потом его вырвало из руки капитана Хромова. Вырвало вместе с судорожным движением темной массы на кровати. Хромов отпрянул, вскинул винтовку, которую держал до этого в левой руке и выстрелил раз, потом, передернув затвор, еще раз в различаемую им уже фигуру, пытающуюся подняться с кровати. Вспышки выхватили грузного человека в свитере, пули отбросили его на разноцветное лоскутное одеяло.

Эти выстрелы навредить тем красноармейцем, кто оказался в маленькой комнате, уже не могли, потому что кроме убитого в ней никого из финнов не было.

Потом в комнате вспыхнула зажигалка в руке бойца по фамилии Иванов, при ее свете можно было разглядеть комнатенку от стены до стены.

– Здесь все, – это сказал Ильинский. – Уходим.

Но они уже не успевали на помощь в комнату, в которой ночевало пятнадцать шюцкоровцев. Потому что там уже все закончилось…

Не успели в ту, огромную, комнату Шепелев и Попов. Если бы знать, что планировка дома состоит чуть ли не целиком из одной комнаты и именно в ней заночевали без одного все финны, да еще сразу обнаружить эту комнату в кромешной темноте, в которой они очутились за порогом сеней, то не получилось бы так глупо, как получилось.

За порогом сеней они растекались по дому в разные стороны, на ощупь отыскивая двери. Капитан Шепелев и Попов попали в ту часть дома, где нащупали несколько дверей. Но не одна из них не вела в жилые помещения. А в нежилых помещениях финны этой ночью не спали. Шепелев попал на кухню. Когда раздалась автоматная очередь, он был там. А Попов последовательно обнаружил за двумя дверьми два чулана и в них никто на ночь не устроился. Когда застрекотало автоматическое оружие, он бросился на звук в коридор к проему, который легко теперь было найти, потому что из него падал свет. Но тоже не успел ничем помочь.

В огромную комнату с пятнадцатью спящими в ней шюцкоровцамаи зашли старшина Зотов, Жох и боец по фамилии Крамаренко.

В комнате догорала свеча. Она стояла на столе, расплавленный воск стекал по простенькому деревянному подсвечнику на столовые доски. Ее жалкий свет окрашивал желтым большой стол, печь с развешанной одеждой, людей, лежащих возле печи на полу, на широкой кровати, везде.

Зотов, зашедший в помещение первым, поднял руку с зажатым в ней финским ножом, чтобы тот, кто был за ним, ничего не предпринимал. Старшина слышал, что за его спиной дышат человека два‑три, а сюда надо было звать всех. Или одного Попова, у которого был их ручной пулемет, который они везли через весь лес на санках, мучаясь с ними на спусках. Им представлялось, что в доме полезнее будут ножи, а вон как вышло. Старшина внимательно оглядывался. Прогрохотавшие в сенях лыжи, казалось, никого не разбудили, крепко спят. Но казалось так не долго.

– Тревога! – закричал кто‑то, приподнимаясь среди тел, распростертых на полу.

– За печь! – проорал Зотов, но сам метнулся в другую сторону, отбрасывая винтовку и нож.

Оружие финнов, конечно, не всё, но какое‑то было сложено в углу справа от входа. Его сразу заметил старшина, к нему он и бросился. Выхватил из груды пистолеты‑пулеметы «Суоми», снял один с предохранителя. Эти толковые машинки ему показывали разведчики, нахваливали и рекомендовали обзаводиться. Сейчас старшина, наконец, обзавелся. Сразу двумя. Второй повесил на плечо.

Первую очередь он направил в того, кто поднял тревогу и уже успел вскочить на ноги. Потом веером пустил девятимиллиметровые пули от печи до стены. Безостановочно стреляя, он медленно шел вперед. Жок и Крамаренко выполнили его приказ, ушли с линии огня, укрывшись за печью.

Старшина отбросил первый опустевший «Суоми», снял с плеча второй и сразу срезал очередью финна, вставшего на колено и вскинувшего руку с пистолетом.

В того, кто был за печью, врезался Крамаренко и успел выставить руку с ножевидным штыком от СТВ. Широкое лезвие утонуло в животе почти двухметрового финна с подходящими росту плечами.

«Молоток», – подумал Жох, обегая бойца. Подбежал к ширме и сорвал ее. Занес приклад.

Человек на полу был противоестественно скрючен. И то ли потому, что не раз видел подобные позы, то ли глаз, схватив картину, сразу правильно оценил ее, но Леня вовремя сдержал удар. А сдержав, уже разглядел ремни на запястьях. Пленник?!

Жох обернулся на вопль «Помогите!» и увидел, как двухметровый финн отрывает от себя руку с ножевидным штыком от СВТ, и разворачивает острием к Крамаренко.

Плечо Леонида уже почувствовало приклад, ствол успокаивался в руке, мушка входила в прорезь и искала внушительную фигуру в распахнутой военной куртке. Но раньше, чем палец вора нажал на спусковой крючок, финн всадил штык в живот Крамаренко. Пуля, выпущенная Леней, уже не могла спасти Крамаренко. Тем более Жох промахнулся. Его выстрел выбил осколки из кладки печи. Вор передернул затвор. Финн отбросил от себя убитого красноармейца, повернулся к человеку с винтовкой и сделал к нему шаг. На этом шаге его встретила вторая пуля, выпущенная Жохом. Финн покачнулся, остановился, а потом снова пошел под торопливое лязганье затвора. Под его распахнутой курткой пропитывалась кровью серая исподняя рубаха.

– Да подохни ж ты! – Жох послал пулю выстрелом от живота. Целиться уже не требовалось, человек с каждым шагом заслонял собой комнатное пространство. Вор перезарядил, выстрелил, перезарядил. Финн обхватил руками винтовочный ствол, когда из него вырвалась последняя пуля винтовочного магазина… И только тогда пальцы гиганта разжались. Он упал на спину, страшно, как люди никогда не падают, сотрясся половицы затылком.

– Фу, если у них все такие…

Жох еще не знал, что на этом с финским отрядом Шюцкора под командованием прапорщика по прозвищу Лось было покончено. Также вор не знал, что для их маленького отряда все еще только начинается…

Советский агитплакат времен Советско‑финской войны

Леву позвал вышедший к нему на крыльцо боец по фамилии Иванов и сказал, что все кончено. Сначала они с ним занесли в дом лыжи, вещмешки, полушубки, масхалаты, санки, брошенные у входа. Потом боец привел сержанта Когана в комнату, где было очень тепло и было много трупов. Где Леву повело. Горячая и клейкая волна затопила мозг. Он обошел печь, которую видел уже расплывающейся, словно она была сделана из парафина и ее подогревали на горелке. Коган еще умудрился разглядеть высокого добровольца с блатными замашками, который разрезал веревки на ногах какого‑то человека. Лева прислонился к печи и сполз по ней вниз. Его ноги коснулись головы невероятно большого человека, распростертого на полу.

Какое‑то время Лева еще плавал на поверхности сна, где‑то вдали вспыхивали и гасли, как огни в ночи, чьи‑то фразы и слова:

– …Вот свеча, еще свечка, огарок.

– …Проверяй, проверяй…

– …конечно. Тебе хочется спать вместе с мертвецами?

– Глядите, вот еще одна. Тоже спиртягой разит…

– Если переводить на водку, то по бутылке на рыло, не меньше…

– …Отставить!

– …Есть отставить…

– Левка отрубился… Поднять, старшина?

– Не трогай ты его, пусть дрыхнет, обойдемся…

– Да тут чухня полный беспредел творила…

– Свою же снасильничали…

– Товарищ капитан, а что делать с…

Огни удалялись и гасли. Лева понесся вниз, сквозь темно‑зеленую толщу, переходящую в беспросветно‑черный гущу…

Сержант Коган проснулся отнюдь не самостоятельно. Его растолкали.

– Подъем, товарищ сержант, сегодня не суббота, – хохотнув над своей шуткой, капитан Хромов еще раз для верности потряс Когана за плечо.

Лева разлепил веки и увидел ровные, одинаковой ширины доски бурого цвета с почти неразличимыми щелями между ними. Он приподнялся, прошуршав рукавом фуфайки по стене. Снял очки и протер стекла платком.

Потом восстанавливал в памяти вчерашний день и ночь. Спросонья они проявились не сразу, а постепенно, как снимки на опущенной в ванночку с химикатами фотобумаге. Лева вспомнил все, вплоть до того, что он уснул рядом с огромным человеком, лежавшим на спине раскинув руки. Наверное, он уснул рядом с трупом. Никого и ничего на том месте сейчас не было.

Леве еще предстояло узнать, что этого гиганта вместе с другими, погибшими в ночной схватке, вынесли пока на двор и положили за одним из хуторских сараев. А сегодня им предстоит похоронить их по‑зимнему, вырыв могилу в снегу. Леве предстояло узнать многое. О том, что не все финны были убиты. Трое, получив ранения, остались живы. А один так и вовсе сдался целехоньким. Вовремя успел сначала укрыться за перевернутым стулом, а потом поднять руки. Раненых перевязали. Одному из них бинты и йод вряд ли могли помочь. У него была перебита кость, и пуля, судя по всему, тоже застряла в ней. Раненый невыносимо кричал. Леве предстояло узнать, что он не проснулся от этих криков. Выяснится, что не разбудили его и выстрелы.

Леве расскажут, что на появившуюся в комнате женщину пристально не смотрели, отводили взгляды, наверное, потому же, почему в присутствии больного избегают разговоров о болезни. Она молча и бесцельно ходила по комнате. Она перемещалась, передвигалась, кружила и вдруг появилась перед пленными, сжимая в руке пистолет. Финский. Похожий на парабеллум*. Все обернулись на щелчок предохранителя и на раздавшиеся вслед за этим крики на финском и шведском. Восемь выстрелов прогрохотали один за другим, их продолжили пустые щелчки, и наконец брошенное железо стукнуло о пол. После этого женщина ушла из комнаты.

Леве еще предстояло это узнать, а пока он поднялся с пола, потянулся, обошел печь. За столом и рядом с ним находился почти весь отряд. Отсутствовал лыжник Ильинский, но и он вошел в дверь комнаты с охапкой дров. Отсутствовал и боец Иванов, его Лева встретит чуть позже в карауле возле дома. Под подковырки вроде «солдат спит служба идет», «а твой завтрак съели» Лева отправился искать туалет и умывальник.

Перед командиром на столе лежали две карты: наша и финская, найденная в кармане военной куртки двухметрового громилы. Капитан сравнил их еще ночью при свечке. И различий нашел немало. Главное состояло не в указанных и не указанных хуторах, ручьях, высотах, просеках, а в маленькой чернильной точке на одной и ее отсутствию на другой. Утром командир, поднявшийся раньше других с овчинного полушубка, расстеленного на полу и служившего ему постелью, вернулся к картам. Тогда к нему и подсел хозяин.

– Спасибо, – выговорил старик‑финн.

– Вы говорите по‑русски? – спросил капитан.

– Не харош, – старик угостился из протянутого ему русским командиром портсигара.

Сорок лет назад Ярви, конечно, знал больше русских слов – что выучил во время поездок в Петербург. Но это было так давно. И как ни напрягал он стариковскую память, припомнил от силы два десятка, с помощью которых никак не смог бы объяснить то, что хотел. А хотел Ярви отблагодарить русских за спасение жизни его дочери. Как отблагодарить? Как спасли они жизнь финской женщины, так дать шанс на спасение жизней русских мужчин. Ярви не забыл, о чем говорили ему эти выродки финского народа во время первого прихода – об окруженной и уничтожаемой в хорошо знакомом ему поселке русской танковой мотти. Ярви помнит, эти говорили «разгром – вопрос дней».

Ярви начал с того, что подвинул к себе карту, долго вникал в нее, изучал, а потом показал русскому командиру, населенный пункт в тридцати километрах от его хутора.

– Котллиярво, – сказал он. – Плох. Вы. – Ярви показал на русского командира. Потом так и изъяснялся. Русское слово, жест, карта, рисунки в блокноте командира.

Да, чего не достает их отряду, так это переводчика с финского. Но капитан в конце концов понял, о чем пытается сообщить ему старик‑хуторянин. Другое дело, он не знал верить или не верить. Может быть, трагедия, ворвавшаяся этой ночью в его дом, подавило чувство ненависти к русским захватчикам, кем он не может нас не считать. А, может, он думает, что мы такие же, как и вломившиеся к нему шюцкоровцы (капитан узнал по знакам отличия принадлежность к хорошо известной ему организации), и ждать от нас можно того же. Поэтому хочет отправить нас подальше, а то и нарядить нас в ловушку. Впрочем, стоит приглядеться к этому старику, попытаться угадать, что у него на уме. И спросить всех, а первых Зотова и Хромова. Если кто‑то и мог слышать об этом населенном пункте, то в первую очередь кто‑то из них. А потом уже будем думать. Сейчас же на повестке чернильная точка на карте.

Точка занимала квадратный миллиметр среди нанесенного на прочную бумагу зеленым цветом лесного массива. Вдали от дорог и просек, поблизости от безымянного ручья и небольшого болотца, в десяти с половиной километрах от хутора. Место, где нужно ждать самолет? Если верить финской карте, а она топографическая, крупномасштабная, то отмеченное место не открытое, не для встречи самолета. Значит, схрон? Вот это и следует прояснить.

Приказ по отряду капитан объявил после завтрака, на котором отсутствовал только сержант Коган. Его решили не трогать, пусть отсыпается. «Попов, Ильинский, сказал капитан, идете со мной на лыжную прогулку. Остальные – здесь. Время на посту – два часа. Сержант Коган отстоит штрафную смену. Старший – капитан Хромов. Привести себя и оружие в порядок – обязательно. Не возбраняется помочь хозяевам по хозяйству. И отдыхайте».

Ну а потом проснулся сержант Коган.

Шюцкоровский схрон они нашли на удивление легко. Двигались согласно карте и по лыжне, на которую вышли и которая тянулась в нужном направлении. Эта лыжня в результате и привела к тайнику. Как верно подметил товарищ Попов, «снег со вчерашнего не шел, все следы на местах».

– Не думал, что зимой так легко дается выслеживание, – сказал капитан Шепелев, приподнимая край выкрашенного в белое брезента.

– Это до снега, – отозвался Попов, не отрывая взгляд от снегиря, устроившегося на березовой ветке.

Под брезентом, который для более надежной маскировки был еще присыпан снегом, обнаружились ящики. Ящики, скорее всего, припрятали еще до войны. Может быть, завезли накануне войны, в те дни, когда из полосы обеспечения отводились жители, а финские войска активно готовились к боевым действия на подступах к линии Маннергейма, готовились действовать как раз маленькими диверсионными отрядами. Уж больно тщательно было выбрано место для тайного склада: ложбина, поверху и внутри густо поросшая березой и орешником, один ее край нависает, образуя нечто вроде пещерки. В пещерке и были складированы ящики. Если б не карта и лыжня, то пройдешь мимо и не обратишь внимания.

– Да тут полк обеспечить можно, товарищ капитан!

– Надолго заготовки делали.

Шепелев и Ильинский вскрыли очередной ящик. В нем под промасленной бумагой и стружками безмятежно лежали мины.

– Давайте посмотрим, что вот в этом. Какой‑то он нестандартный. Давайте составим ящики рядом. Товарищ Попов!

Попов тем временем был занят другим. Оторвав кусок бумаги из ящика, он достал из кармана галету, раскрошил ее на бумагу и положил под березу, на которой сидел снегирь.

– Товарищ Попов! – еще раз позвал капитан. – Помогайте!

– Белка тут побывала недавно, – подошел Попов и показал на ствол дерева, возле которого составляли расскладированные ящики, потом вздохнул и взялся помогать.

Подцепив ножами и отодрав доски нестандартного ящика, выбросив оттуда стружку, они обнаружили, что ящик деревянными рейками поделен на секции. Увидели они, что содержится в секциях.

– Что это, товарищ капитан? – Ильинский посмотрел на командира.

– Я, кажется, догадываюсь. Но для пущей верности, – Шепелев уже вынул из кармана карандаш и блокнот, – перепишу. Текст на них немецкий, а у нас есть человек, читающий по‑немецки.

А Попов, чему‑то улыбаясь, наблюдал, как снегирь подбирается к его галете…

4

– Экспроприируем?

– Зачем? Отвезет, вернее, подвезет, поедет назад на своей лошаденке. Вернемся своим ходом.

Капитан Шепелев и Леня‑Жох по очереди, разминаясь, кололи дрова возле дровяного сарая.

– Старшину б полезно взять.

– Согласен, – капитан бросил поленья в кучу и воткнул топор в плаху, уступая право на следующую чурку Жоху, – но тридцать километров обратно – многовато для него.

– А тебе не многовато, утром пробежка, ночью вылазка?

– Такова ноша командирская, – Шепелев сразу накинул полушубок, чтоб не выходил из тела молодецкий разогрев.

Хоп! Жох с одного удара расколол чурку.

– Своих вызволять дело святое, но если чухни там нагнано до беса?

– А это мы и выясним.

– Баба эта хуторская, дочь старика, молотком держится, – Жох кивнул за спину командира.

Шепелев оглянулся. От дома к курятнику шла дочь хозяина с деревянной кадкой в руке. При ходьбе раскачивалась выпущенная на полушубок длинная коса.

– Держится, вроде бы ничего не случилось, все в порядке, – к сказанному Жох неожиданно добавил. – Первая финская женщина, какую встретил в жизни. Пяйви зовут.

Пяйви могла еще нравиться в свои сорок или около того лет. Высокая, светловолосая, со спокойными чертами лица и плавными жестами и движениями.

– Ты коли, коли. Или давай сюда топор, я замерзать начинаю, – поторопил капитан заглядевшегося Жоха…

О женщине по имени Пяйви заговорили и за ужином. И этот разговор чуть не закончился бедой.

Ужинали финской тушенкой и макаронами – и то, и другое было изъято из стратегических лесных припасов шюцкоровцев. Печь раскочегарили настолько, что почти все разделись до рубах. На развешанной на печи одежде должны были изжариться самые стойкие вши, если они до этого не замерзли, а до этого вообще были.

Как прежде делали финны, красноармейцы, разувшись и раздевшись, стали вешать одежду на печь и прислонять к ее кладке обувь. На место пьексов встали теперь валенки и единственные на отряд сапоги. Сапоги капитана Шепелева. Зотов их вчера разрешил капитану оставить. Только спросил, что под ними. Узнав, что две пары шерстяных носков, посоветовал добавить портянки, а если после этого сапоги не налезут, то лучше поменять их на валенки. Но налезли. Старшина еще и похвалил капитана за правильный выбор. Хотя заслуги Шепелева в том не было ровно никакой. Что выдала ему интендантская служба, то он и напялил. Ему достались яловые сапоги на резиновой подметке и с резиновым передом. А Хромову, получавшему обмундирование на том же складе, выданы были фетровые сапоги‑бурки, их старшина забраковал. И обул его, как и остальных, в валенки‑катанки.

– Мразь эти финны. Нелюди. Своих же не щадят, – произнес капитан Хромов. Произнес не вдруг, а после того, как в комнату зашла, взяла что‑то свое из комода и вновь вышла дочь хозяина Пяйви.

– Люди как люди. Такие ж, как все. Есть правильные, а есть говно, – сказал Жох.

– Что?! – брошенная ложка звякнула о край стеклянной хозяйской тарелки. – Врага защищаешь?! Сбрендил, красноармеец Запрудовский! (Жох усмехнулся, показав золотые и железные зубы, услышав «погоняло» из липового паспорта) Ржешь! Мне, капитану госбезопасности в лицо ржешь, дрянь! Оборзел в лесу! Гаденыш! Встать!

Жох побелел и стал медленно подниматься, сжимая кулаки.

– Если ты еще раз гавкнешь на меня, козел (Хромов вскочил, его рука нырнула к кобуре), я…

– Отставить! Оба! Сесть! – от удара командирских кулаков сотряслась посуда на столе. – Сесть приказываю и молчать! Обоих расстреляю! Красноармеец – на улицу, на смену часовому, два часа на посту вне очереди. Чтоб дурь на морозе вымерзла! Немедленно. Капитан, потом смените его. Тоже два часа.

– Меня? – воскликнул Хромов.

– Молчать! Я командир. Может, вам, Хромов, показать приказ, если вы забыли, кто назначен командиром особого отряда? Моим приказам будут подчиняться все. Еще одна попытка устроить свару в отряде, виновных расстреляю. На этом закончили.

Жох перешагнул лавку, вставая из‑за стола, и направился к двери. Интересно, подумал вор, как капитан будет его расстреливать, с каким выражением лица? Но доводить капитана до необходимости выбирать между командирским долгом и дружбой… не стоит.

Хромов сел и продолжил есть, громко стуча ложкой о тарелку. Остальные бойцы отряда казались поглощенными своей тушенкой с макаронами. Шепелев встал.

– Через полчаса всем быть за этим столом…

… – Мерзнешь? – капитан подошел к Жоху, вышагивающему с притопами через шаг вокруг дома по утрамбованной со вчерашней ночи дорожке. – Я полагал, ты умнее. А ты – дурень дурнем.

– Гнида твой Хромов – сплюнул Жох, не боясь обветрить губы.

– Да нет, он просто нормальный капитан госбезопасности. А я, наверное, не нормальный, потому что за твои слова в адрес старшего по званию, я должен был бы тебя расстрелять на месте, по законам военного времени.

– Слушай, капитан, а тебе не жалко финнов? – выдал Жох то, что жгло его мысли.

– Которых мы прикончили, нет, – капитан достал папиросу и прикурил от папиросы Жоха, – хотя не случись война, продолжали бы они работать какими‑нибудь лесорубами или счетоводами и были бы замечательными парнями, которые вечера проводят с женами, а кружку пива сверх нормы позволяют себе строго по воскресеньям. А война развязывает узлы на твоих потаенных мыслишках и страстишках. Оружие в руках замутняет разум. «Война все спишет» – нашептывает в ухо бес. Вспомни нашу Гражданскую. Бывшие мирные люди с обеих сторон кромсали друг друга в кровавые лоскутья. А сколько банд вроде этой шастало тогда по лесам, которые вроде за белых или вроде бы за красных, но жили люди только в свое удовольствие. А удовольствие было простое – убивать, насиловать, грабить. Надеялись, война все спишет. Кое‑что, кстати, списала. А, черт, потухла…

Потухла капитанская папироса, перестал светиться ее уголек в окружающей темноте зимнего вечера. Шепелев полез в карман за бензиновой зажигалкой.

– А ведь парни защищают свою страну…

– Да, и защищают здорово. Мы – солдаты, Леня. Нас послали, чтобы мы убивали и умирали, не рассуждая. А мы с тобой рассуждаем. И рассуждаем не о том. А о чем должны? О том, как выжить. Значит, о том, что умереть должен кто‑то другой, с другой стороны. Сволочная логика войны. Мне и тебе придется ей подчиниться.

Капитан взял секунду передышки.

– Ты говоришь, финнов жалко? Но война, на которой гибнем и они, и мы, закончится только тогда, когда финны ее проиграют. Пока этого не случится, на финские доты и дзоты будут посылать новые и новые полки, будут гибнуть новые сотни и тысячи советских и финских солдат. Все закончится только тогда, когда финны будут разбиты. Тогда для всех наступит мир. Какой он будет, не важно, но война закончится. Усекаешь? Если мы сможем что‑то сделать, чтобы приблизить конец войны, мы обязаны это сделать. В первую очередь, мы должны не отвлекать часового на посту болтовней. Так что несите службу, боец Запрудовский!

– Сам ты Запрудовский, – незлобно огрызнулся Жох…

Советский агитплакат времен Советско‑финской войны

Вернувшись в дом, где его ждал за столом весь маленький отряд, исключая часового, командир сказал:

– Значит, так. Сейчас я и красноармеец Попов отправляемся в разведку. Старик‑хуторянин сообщил мне, что в тридцати, вернее, в двадцати восьми километрах отсюда попала в окружение наша танковая часть. Сведения мы обязаны проверить. Показания старика косвенно подтверждают лишь звуки стрельбы, которые мы слышали вчера ночью в лесу. Но проверить, еще раз говорю, мы обязаны. На двадцать километров нас подвезет на лошади хуторянин, дальше мы пойдем на лыжах, своим ходом вернемся обратно. Предположительно завтра утром или днем. Старшим в мое отсутствие остается капитан Хромов. Если мы не вернемся через два дня, отправляйтесь к нашей передовой. Карту оставляю, компас у вас есть, выйдете. Вопросы?

Глава 9. На Карельском перешейке без перемен

Ни лжецам, ни писакам юродивым

Больше ваших сердец не смутить.

Отнимали не раз у вас родину.

Мы приходим ее возвратить.

«Суоми‑красавица»

1

От 76 танкового батальона в живых оставалось девятнадцать человек. Они еще как‑то держали оборону. Давно уже осколком ручной гранаты убило уполномоченного особого отдела Полевого. Во время ночного боя, когда отбивали очередную вылазку финнов, снайперская пуля нашла старшего лейтенанта Иловану. Умер от гангрены младший комвзвода Мельников. Сейчас батальоном командовал отделенный командир Якуба.

Никто из девятнадцати уже не верил, что к ним пробьются свои. Наверняка, свои уже внесли 76 батальон в список переставших существовать подразделений, а его бойцов – в списки погибших. На них уже готовы, а, может, уже и отосланы похоронки. Они и сам не считали себя живыми. Они просто не сдавались.

Их рация, по которой они просили прислать помощь, сгорела вместе с домом еще тогда, когда батальон насчитывал пятьдесят человек. В одной из ночных вылазок белофиннам удалось оттеснить их с позиций на одном из флангов и забросать крайний дом бутылками с зажигательной смесью. Атаку отбили, заставили врагов отползти в свой лес, но бой унес жизни десяти красноармейцев, пятнадцать было ранено.

Они перестали считать дни, проведенные среди четырех домов, окруженные лесом и атакующими из него финнами. Все девятнадцать мучились от куриной слепоты. Наверное, она началась от голода. Жрать уже давно было нечего. Из‑за этой проклятой куриной слепоты они подпускали финнов ночью вплотную. Стрелять приходилось на вспышки или на звук.

Финны действовали просто, не рискуя. Днем они обычно не лезли. Работали снайперами из леса. А каждую ночь предпринимали попытку покончить с батальоном. Подползали, забрасывали гранатами и пробовали отвоевать хоть какую‑то часть деревни. Короткие стычки проходил среди мертвых, засыпанных снегом, обгоревших танков и машин, окружавших дома и стоявших между домами. Истратив гранаты и встретив сопротивление, финны, недолго думая, отступали. Они, люди обстоятельные, неторопливые, не спешили. Зачем сегодня схлестываться в смертельной рукопашной схватке, когда завтра у русских начнутся голодные обмороки, закончатся последние патроны, еще один раненый умрет, еще кто‑то обморозится. Надо набраться терпения.

Но в то, что русские могут сдаться, финны не верили. Потому что сами с начала войны делали все, чтобы отбить у русских охоту сдаваться. Правда, не ради этого, а чтобы запугать, лишить твердости духа бойцов Красной Армии финны уродовали трупы тех русских, кто попадал им в руки и кого они убивали. Действительно, леденили, наводили ужас обезображенные тела убитых, которые обычно подвешивали за ноги к веткам деревьев: с отрезанными ушами, носами, половыми органами, без рук или обезглавленные. Но красноармейцы усвоили и то, что пленных финны в живых не оставляют…

2

Капитан Шепелев и красноармеец Попов вернулись в десять тридцать утра. На их лицах можно было прочитать разве что смертельную усталость. Сначала были сняты масхалаты (уже финские, старшина позаимствовал у шюцкоровцев их белые куртки и штаны, сделанные из более прочной ткани, чем наши балахоны, и, в отличие от наших, надежно защищающие от ветра). Туда же на печь отправились полушубки, ушанки и перчатки. Потом командир тяжело опустился на стул в торце стола. Вокруг командира собрались бойцы его отряда. Подошел хозяин хутора с короткой трубкой в зубах, присел на край длинной лавки у стола.

– Что там? – выразил общее нетерпение капитан Хромов.

Командир тер руками слипающиеся глаза.

– Там наши, – Шепелев опустил ладони на стол. – Пойдем на выручку. Подробности операции вечером. А сейчас вот что. Мы с красноармейцем Поповым заслуженно спим. Отсюда следует приказ: песни не горланить, ногами не топать, под окнами не скрестись. Если раньше не встанем, трубите нам подъем в девятнадцать ноль‑ноль. А вы будете работать. Работы вам и старику‑хуторянину предстоит непочатый край. Слушайте, кто что делает…

…Шепелев проснулся в шесть вечера без посторонней помощи. Он спал в большой комнате, за ширмой, на расстеленном на полу полушубке.

Голова от дневного сна была тяжелой, мутной. «Надо бы набраться храбрости, раздеться да в снег».

Сзади хлопнула дверь.

– На ногах? – Хромов от двери прошел к печи. Снял с ее полки чайник. – Чайком согрейся, капитан. Слушай, мы старику одной вражеской, то есть его родной тушенки на полжизни оставляем. Сходи, полюбуйся, сколько на кухне ящиков с пищевым довольствием. Там хозяйка не может пробраться к печи, ну, на которой готовит. Да он нас за такие подарки не то что отвезти должен, а это… до расположения довезти.

Рот Шепелева растянул затяжной зевок.

– Во, кстати! – воскликнул Хромов, наливая чай в кружку, входившую в солдатскую походную выкладку. – Чтоб ты быстрее очухался. Мы там баньку хозяйскую затопили.

– То‑то гляжу, ты такой румяный. Со всем остальным управились? – Командир подошел к окну. И первое что увидел – стоявших возле курятника Жоха и дочь хозяина. Вор что‑то говорил, жестикулировал, тыкал пальцем себя в грудь, принимал затейливые позы, короче, старался, а женщина хохотала, прикрывая рот углом шерстяного платка.

«Значит, пока я ношусь, как олень, по лесам и холоду, они тут курортничают. Банька, фронтовой флирт. Ну отрядец!» – подумал Шепелев, борясь с зевотою.

– А как же! В полном ажуре, – звучал сзади бодрый доклад Хромова, сопровождаемый прихлебами из кружки. – Съездили, привезли, сколотили, приготовили. Ждем сигнал выступать.

– Будет вам сигнал.

– Сколько их там, капитан? Белофиннов этих?

– Сколько? Около роты, – Шепелев, заразившись примером Хромова, направился к чайнику, оставленному на столе. – Финны очень расчетливы. Нет смысла держать там больше роты, чтобы добить окруженное подразделение, они и не держат. Вот пусть их расчетливость их и погубит.

– Рота! Ты говоришь так спокойно, как будто нас столько же!

– Нас достаточно…

Странная процессия покинула во мраке этого январского вечера хутор, не отмеченный на советских военных картах. Впереди лошадь тянула сани, груженные ящиками. Ею правил старик, единственный из всех у кого не было никакого оружия.

Перед выездом с хутора командир отряда подошел к хозяину хутора, у которого прежде не без труда выпытал фамилию.

– Если наши, – капитан ткнул в себя пальцами придут, – отдашь.

И протянул листок старику. Старик посмотрел на русский текст, который прочитать не мог, кивнул. На блокнотном листе Шепелев написал: «Эти люди, Ярви и его дочь, находятся в сфере особых интересов НКВД. Вреда не причинять, имущество не трогать. Капитан госбезопасности Шепелев. Ленинградское УНКВД». И подпись.

Позади повозки растянулась вереница лыжников. Каждый из них тащил за собой санки. Недостающие санки сработали за день, пустив на полозья оставшиеся от шюцкоровцев лыжи, а корпуса смастерили из досок, разломав на них ящики из шюцкоровского схрона. Гвозди тоже подарили бесценные ящики. Бесценные, потому что и содержимое повозки и санок было из тех же ящиков. У каждого лыжника свешивалась на грудь винтовка, а на спине висел или пистолет‑пулемет «Суоми», или ручной пулемет. Пулеметы, кроме одного «Дегтярева», были финские «Лахти‑Салоранта», которые днем изучали под руководством старшины.

Отдыхали часто. Главным было не достигнуть места как можно раньше, а вообще его достигнуть. И при этом не выдохнуться, потому что ночью силы ой как понадобятся. Вот застуденеть этой ночью не получится, горячей выйдет ночка до самого утра. Одно то, что повозка сбросит груз в трех километрах, ближе рискованно, от места их утреней дислокации и дальше перетаскивать придется на себе, затребует немало силенок. Но перетащить еще не все, еще надо будет и растаскивать. И что‑то из сил должно остаться к рассвету, ко времени икс, когда они начнут свою одновременно продуманную и бесшабашную, но совершенно негуманную операцию.

До рассвета еще далеко. А пока скрипели полозья саней, сопела лошадка, да тяжело дышали, старающиеся поспеть за ней люди…