Линия иной судьбы 6

Глава 1

Институт биологической физики АН СССР был пределом мечтаний для многих советских учёных. Я же, как это ни странно, никакого особого пиетета к нему не испытывал. Просто новое место работы. Причём, по моим меркам, не сказать чтобы очень денежное. Формально я оставался обычным аспирантом. Правда, как ценному специалисту, работавшему над оборонной тематикой, Глеб Михайлович выбил мне потолок — повышенную стипендию, почти вдвое выше обычной.

Режим секретности здесь оказался сопоставим с тем, что я уже видел в НИИ ВВС. Вот только тамошний Первый отдел относился ко мне лояльно, а со здешними комитетчиками я успел поконфликтовать ещё в прошлом году, когда они попытались «склонить меня к сотрудничеству». Как аукнется та история теперь, загадывать не хотелось. Тогда товарищи «сверху» велели местным передо мной извиниться, но ведь в тот момент я институту не принадлежал — просто приехал как автор технологии по гемостатической губке. Впрочем, сейчас я находился под таким личным покровительством Франка, что Первому отделу в случае чего снова придётся утереться.

Оформив с утра постоянный пропуск и пройдя все положенные процедуры, я поспешил к директору. Совершенно не представляя, куда мне идти и чем заниматься, я рассчитывал, что Глеб Михайлович сразу расставит все точки над «и».

Франк принял меня тепло, искренне обрадовался моему появлению, но лично возиться со мной, разумеется, не мог: статус профессора и руководителя огромного института обязывал к постоянной занятости. Потому он вызвал к себе девушку из месткома по имени Элеонора. Ей и поручил провести для меня обзорную экскурсию, ввести в курс дела и завершить оформление документов.

Стоило дверям директорского кабинета закрыться за нашей спиной, как благожелательная атмосфера со стороны помощницы мгновенно испарилась. Элла смерила меня оценивающим взглядом. В институте, где маститые учёные годами выгрызали зубами ставки и признание, появление двадцатидвухлетнего аспиранта, которому директор лично жал руку, явно вызвало шквал пересудов.

— Ну что ж, аспирант Жериков, пойдёмте, покажу, что нужно, — произнесла Элеонора. — В институте о вас уже легенды ходят, будто у вас личная «Волга» имеется. Это правда? В ваши-то годы?

— Правда, — спокойно ответил я.

— И надо же... — Элеонора язвительно хмыкнула. — Ещё болтают, что вы пришли в институт, уже имея за плечами целое авторское свидетельство. Какая стремительная карьера!

— Тоже правда, — так же невозмутимо подтвердил я.

О том, что это свидетельство у меня вообще-то уже седьмое по счёту, я из соображений гуманности распространяться не стал.

— Ладно, скромник, — Элеонора изобразила недовольную гримасу. — Сейчас зайдём в местком, выпишем вам учётную карточку. И готовьтесь, товарищ Жериков: вы первый в очереди на общественные поручения. Спуску мы вам тут не дадим, даже не рассчитывайте на протекцию Глеба Михайловича.

Я чуть не завыл. Как же мне хорошо жилось без вот этих активисток!

Мне невероятно повезло, что председатель месткома оказался товарищем вменяемым.

Элла с порога выложила перед ним на стол мою новенькую учётную карточку и, не скрывая торжества, заявила:

— Вот, Семён Кириллович, оформили нашего нового аспиранта. Жериков Валентин Георгиевич. Обратите внимание на стипендию — почти вдвое выше обычной! Сентябрь уже к концу катится, все нормальные аспиранты с первого числа пашут, а этот только явился. И по общественной линии у него пока чистый лист. Надо бы нагрузить по полной программе.

Председатель месткома тяжело вздохнул и отодвинул карточку в сторону.

— Разогналась ты, Элеонора, — осадил он девицу. — По полной программе его нельзя. Мне лично Глеб Михайлович звонил. Жериков ведёт тему особой государственной важности по оборонному ведомству. Франк строго-настрого запретил дёргать парня по пустякам и вешать на него всякие стенгазеты да летучки. Ему каждая минута в лаборатории дорога.

— Но как же так, Семён Кириллович? Без нагрузки?! — возмутилась активистка. — У нас же план по культурно-массовой и идеологической работе горит! Скоро годовщина Октября, а у нас ни одного крупного мероприятия для коллектива не запланировано! Перед райкомом отчитываться нечем!

Семён Кириллович почесал затылок и выжидающе уставился на меня:

— Да, товарищ Жериков, непорядок. Совсем освободить тебя от общественной жизни я не имею права — устав АН СССР для всех один. Давай думай. Хорошо бы до конца месяца провести в главном актовом зале института какое-нибудь яркое, знаковое мероприятие. Чтобы весь институт пришёл, включая руководство. Лекцию про международное положение читать умеешь?

Подобная перспектива меня совершенно не прельщала. Я понял, что нужно бить козырем, который совершенно случайно оказался у меня в рукаве после вчерашнего визита к Савиным.

— Семён Кириллович, лекции — это скучно, — заявил я. — Как вы посмотрите на то, если я организую для сотрудников института закрытый творческий вечер? Настоящую встречу с известным советским актёром. Гитара, песни, рассказы со съёмочной площадки... Часа на полтора.

Элла язвительно фыркнула:

— И кого же вы нам привезёте, аспирант Жериков?

— Бориса Белова. Того самого, который играл Гришу в «Карнавальной ночи». Думаю, я смогу уговорить его выступить перед нашими учёными в ближайшую субботу.

— Того самого Гришу?! Из кино?! — изумился Семён Кириллович. — Товарищ Жериков... Валя! Если ты организуешь эту встречу, я тебя до конца года освобожу от любых дежурств, субботников и профсоюзных поручений! Лично перед Франком отчитаюсь, что ты свой общественный долг выполнил на двести процентов вперёд!

Элеонора лишь молча захлопнула рот. Я же мысленно потёр руки. Оставалось лишь как-то объяснить Борьке, что ради спасения моей научной карьеры ему придётся отработать сольный концерт. Едва освободившись в институте, я помчался в Бабушкин. Нужно было срочно забрать у Бори готовую клеевую марлю для Тони и, что гораздо важнее, убедить его насчёт выступления.

Борька встретил меня во дворе. Клеевая марля получилась идеальной — сухая, эластичная, аккуратно смотанная в плотные рулоны. А вот моё предложение выступить перед учёными Борис поначалу встретил в штыки:

— Ты с ума сошёл, Валя? Какой концерт? Ты хочешь, чтобы про меня, как про Люсю Гурченко, статью в «Комсомолке» накатали? Слышал про её «чечётку налево»? Нас во ВГИКе за такие левые заработки мигом отчислят, глазом моргнуть не успеют! У меня четвёртый курс, диплом на носу!

— Да постой ты, паникёр, — осадил я друга. — Никакого криминала и заработков. Всё строго официально, как шефская помощь от творческой молодёжи ВГИКа советской науке. Денег не дадут, зато Семён Кириллович пообещал выбить для тебя через завскладом шикарный продуктовый набор. И главное — официальную грамоту от Президиума Академии наук СССР за подписью Франка.

Услышав про грамоту от Франка и продукты, Борис моментально сменил гнев на милость. Ему откровенно нравилось быть звездой экрана, а возможность официально блеснуть талантом перед столичной профессурой грела артистическое самолюбие.

— Ладно, чёрт с тобой, спаситель науки, — ухмыльнулся Боря. — В субботу после обеда я могу. Давай мути свой концерт.

В институте суббота считалась коротким днём, но слух о том, что приедет «тот самый Гриша из кино», распространился по коридорам ИБФ со скоростью лесного пожара. Уже на следующий день академический институт стоял на ушах. Местком атаковали лаборантки, аспиранты и даже доктора наук, требуя пригласительные. Элеонора из месткома ходила чернее тучи, вынужденная лично выписывать их. Я же занялся своим делом, больше не отвлекаясь на «общественные поручения».

Кстати, насчёт самой лаборатории ничего оптимистичного сказать не могу. Помещение в полуподвальном крыле мне выделили, но доводить всё до ума придётся самому. Помните, каких трудов нам с Васькой стоило наладить выпуск полимеров в Краснодаре на ЗИПе? Вот тут было примерно то же самое, разве что в масштабах одной комнаты. В двух словах — ничего нет.

И нет нужного оборудования ровно по той причине, что его в стране физически не существует. Привычной химической посуды — колб да пробирок — Франк выделил с избытком, а вот специфическое железо придётся снова лепить из того, что удастся достать или выменять.

Чтобы проводить диффузионное легирование углеродных цепей в глубоком вакууме, мне требовались:

Хороший форвакуумный насос.

Высоковакуумная стеклянная система — хитросплетение кварцевых трубок и шлифов. Делать её придётся под заказ у институтского стеклодува, благо здесь таковой имелся.Лабораторная трубчатая печь с терморегулятором — чтобы равномерно прогревать подложку с полимером, пока в него внедряется легирующее вещество.Чувствительный электрометр с высокоомным мостом — для фиксации тех самых микроампер, которые должны побежать по моему пластику.Заведующий центральным складом ИБФ на мой список дефицитных приборов лишь сокрушённо покачал головой и выдал две старые вытяжки, три электроплитки с открытой спиралью и моток медной проволоки.

Зато заказ на высоковакуумную систему привёл меня в святая святых института — в стеклодувную мастерскую. Хозяином этого царства был некий Степаныч.

Основываясь на богатом опыте своей прошлой жизни, я прекрасно знал, что без правильного «топлива» ни один советский стеклодув за сложный нестандартный заказ даже не возьмётся. Поэтому первым делом, ещё до визита к нему, я отправился на склад и затребовал выдать мне положенные по нормативам на открытие новой лаборатории три литра чистого этилового спирта. «Для протирки оптических осей и обезжиривания вакуумных шлифов». Завскладом поворчал, но бутыль выдал.

И вот теперь, выложив перед Степанычем чертежи хитроумного реактора, я выставил на верстак пол-литровую медицинскую ёмкость.

Увидев прозрачную жидкость, Степаныч понимающе хмыкнул, переставил бутыль поближе к стене и уважительно посмотрел на меня. Да уж, прошлый опыт не пропьёшь — подход к рабочему классу я за годы жизни усвоил намертво.

— Заковыристо задумал, аспирант, — повеселел мастер, разглядывая чертёж. — Но за такое подношение сделаю в лучшем виде. Смотри, как надо.

Он тут же зажёг мощную горелку, взял длинную трубку и принялся демонстрировать настоящую магию. Наблюдать за его работой было сплошным удовольствием. Степаныч с лёгкостью крутил трубку в ревущем пламени. В его руках твёрдый материал плавился, становился пластичным, словно жидкий мёд. Он подносил к губам длинный резиновый шланг, присоединённый к торцу трубки, слегка дул — и на раскалённом участке вырастал идеальный симметричный стеклянный шар. Пара точных движений графитовой лопаткой, лёгкий выдох — и готова сложнейшая деталь.

Всё это происходило так плавно и красиво, что мне показалось, будто здесь нет ничего сложного. Обычная физика и немного аккуратности.

— Слушай, Степаныч, — не выдержал я. — А дай мне попробовать? Интересно же. Я аккуратно.

— Попробуй, учёный, — не стал он возражать. — Только очки надень. Главное — вращай непрерывно обеими руками с одинаковой скоростью, понял? Чтобы стекло в одну сторону не перетекло. Как прогреется — дуй. Но плавно!

Угукнув, я взял трубку, перехватил поудобнее и поднёс к пламени горелки. И вот тут-то вся магия испарилась. Оказалось, что синхронно вращать левую и правую руку, когда между ними плавится жидкая масса, — это трудно. Стоило мне на секунду замешкаться, как раскалённый кусок провис уродливой каплей.

— Вращай, вращай, пропадёт! — прикрикнул Степаныч.

Пытаясь спасти заготовку, я крутанул трубку, набрал ртом воздуха из шланга и дунул. Да так сильно, что вместо аккуратного купола на конце трубки с громким хлопком раздулся огромный, тонкий, как мыльный пузырь, стеклянный волдырь. Он мгновенно лопнул, осыпав верстак тончайшей паутиной.

Степаныч грохнул со смеху.

— Ну и силён ты дуть, аспирант! Это ж тебе не шарики на Первомай надувать! Тут лёгкими работать надо, как на флейте играть, нежно! Ладно, иди свою науку двигай, а стекло мне оставь. К четвергу заберёшь свой реактор в лучшем виде.

Этот визит окончательно сбил с меня спесь. Лабораторию я, может, и построю, но без таких мастеров, как Степаныч, грош цена моим великим знаниям.

Очередная проблема прилетела откуда не ждал — со стороны кадровиков и планового отдела. Сделать двадцатидвухлетнего аспиранта официальным заведующим лабораторией Франк при всём своём колоссальном влиянии не мог: старые доктора наук сожрали бы меня и не подавились. Поэтому Глеб Михайлович пошёл на хитрость — в обход всех инструкций меня оформили исполняющим обязанности заведующего группой (в виде исключения), а в подчинение выделили двух дипломников из МГУ.

Вот только помогать мне им пока было абсолютно нечем. Лаборатория представляла собой полуподвальную комнату со свежевыкрашенными стенами, парой пустых вытяжных шкафов и горой нераспакованных коробок с обычными пробирками.

Помощники явились во вторник утром. Лидер у них нарисовался сразу. Валера перед университетом успел отслужить в армии и смотрел на мир свысока. Второй, худой очкарик по имени Лёва, держался чуть скромнее, но и в его взгляде читалось высокомерие коренного москвича и студента лучшего вуза страны.

И теперь сравните с ними меня. Вернее, то, как это выглядело со стороны. Некий провинциал что-то там придумал. Франк решил, что это перспективное направление (но многие сомневаются). Молодому аспиранту дали лабораторию и должность исполняющего обязанности заведующего группой. Согласитесь, смотрится несолидно.

Помощнички брезгливо оглядели пустые столы и покрытый строительной пылью пол, а затем уставились на меня. В их глазах чётко читался немой вопрос: «И почему это мы, без пяти минут выпускники МГУ, должны подчиняться какому-то выскочке?»

— Ну, привет, научные кадры, — как можно радушнее поприветствовал я их. — Я Валентин Жериков. Наша задача — развернуть здесь установку для диффузионного легирования сопряжённых углеродных цепей. Пока же нужно просто вымыть пол.

Валера демонстративно сунул руки в карманы брюк, переглянулся с Лёвой и заявил:

— Масштабно, товарищ Жериков. Только легировать нам, как я погляжу, придётся воздух. Тут же шаром покати. Нас сюда распределили наукой заниматься, дипломы писать, а не в пустых стенах сидеть. Вы нам фронт работ обеспечьте, приборы настройте, тогда и придём. А махать шваброй... Нас в МГУ полы мыть не учили. Вы тут как-нибудь сами управляйтесь, а мы в читалку пойдём.

Назревал первый серьёзный управленческий кризис. Если я сейчас проглочу эту наглость, авторитета в лаборатории у меня не будет уже никогда. Но ответить я не успел — в полуоткрытую дверь заглянул парень в синем рабочем халате, тащивший коробку с реактивами.

— Опа! Жериков?! Валентин, ты, что ли? — Парень чуть не выронил коробку от удивления.

Это был Санёк, сосед по общежитию. Я жил там с июля, но из-за постоянных авралов в закрытом НИИ ВВС соседи видели меня редко.

— Привет, Санёк, — кивнул я. — Вот, обживаю новое место.

— Так ты, значит, в ИБФ теперь? А на этаже-то шушукаются, куда ты вечно пропадаешь! — Сосед так и остался стоять в дверях, разглядывая меня, а заодно и моих притихших дипломников. — Слушай, Валь, а парни из третьей комнаты не врут, что у тебя личный телефон стоит?

При слове «телефон» Валера с Лёвой синхронно повернули головы. В 1958 году домашний телефон в Москве был роскошью, доступной профессорам и партийным боссам, а уж персональный аппарат в комнате обычного общежития — это было нечто за гранью фантастики. Они же не знали, что этот аппарат мне в приказном порядке протянули связисты из Министерства обороны, чтобы полковник Яздовский мог выдернуть меня из постели в любую минуту дня и ночи.

— Имеется, — не стал отпираться я. — Обычная спецсвязь.

Санёк уважительно присвистнул, поудобнее перехватил коробку и поспешил дальше по коридору — разносить по институту свежую, невероятно горячую сплетню о том, что новый аспирант Франка мало того что катается на собственной «Волге», так ещё и телефоном обеспечен.

Спесь с моих дипломников сдуло в одно мгновение. Бунтовать помощники, похоже, больше не собирались. Хамить человеку, за спиной которого маячат некие ведомственные тайны они передумали.

— Ну так что, товарищи студенты? — спросил я. — Продолжим дискуссию о вреде ручного труда для выпускников МГУ? Или всё-таки поможете подготовить столы под установку спецназначения?

— Да мы чего... Мы поможем, — первым ответил Валера. — Мы ж пошутили. Чистота в лаборатории — залог точного эксперимента. Лёва, чего стоишь, тащи ведро!

Наблюдая за студентами МГУ, я подумал, что хороший начальник должен не только держать подчинённых в узде, но и грамотно поощрять. И у меня как раз появился идеальный повод. Открыв портфель, я достал оттуда два пригласительных на субботний вечер Бориса Белова. Семён Кириллович выдал мне их «для своих» в знак особой признательности.

— Кстати, парни, какие у вас планы на субботу после обеда?

Помощники переглянулись, не понимая, куда я клоню. Лёва, отжимая тряпку над ведром, несмело ответил:

— Да никаких особых, Валентин Георгиевич. Думали к семинарам готовиться. А что?

— Слышали, что в субботу в нашем актовом зале будет творческий вечер артиста Белова? Того самого, из «Карнавальной ночи». В институте сейчас за этими билетами настоящая давка.

Валера перевёл взгляд на то, что я держал в руке, и затаил дыхание.

— Слышали, конечно... Девчонки с нашего курса из-за этих билетов чуть не подрались в коридоре. Говорят, мест вообще нет.

— Теперь есть, — я протянул пригласительные. — Держите. Это вам аванс за хорошую работу.

Настроение у помощников явно поднялось. Мало того что их молодой начальник оказался «непростым человеком», так он ещё и раздаёт дефицитные билеты.

— Валентин Георгиевич... Спасибо! — Валера забрал свой пригласительный. — Мы всё сделаем. Лаборатория блестеть будет как операционная, слово комсомольца! Лёва, маловато воды налил, тащи ещё ведро, шевелись!

Я удовлетворённо кивнул и снова уткнулся в чертежи вакуумной системы. Первая управленческая победа осталась за мной. Теперь можно было со спокойной душой ждать субботы.

Глава 2

Борис приехал в субботу после обеда на своей «Победе». Я встречал его у главных ворот, показал, где лучше припарковаться, и повёл к бюро пропусков, где нас уже ждал Семён Кириллович с готовыми документами. Боря расписался и поспешил следом за мной, с любопытством разглядывая институт и меня.

— Халатик-то у тебя беленький да чистенький, — подначивал он, косясь на мой безупречный лабораторный наряд. — Сразу видно — большая наука! Настоящий учёный, не то что мы, ветреные артисты.

— Сниму, когда в зал пойдём, — отмахнулся я с улыбкой.

— Ты сам-то со мной петь будешь? — поинтересовался Боря.

— Да как-то не планировал, — честно ответил я, удивлённый такой постановкой вопроса. — Вечер-то твой, зрители на Гришу из кино пришли посмотреть.

— Да брось ты, давай хоть одну вместе выдадим! — Борис состроил просящее выражение лица. — «Идёт солдат по городу, по незнакомой улице...» Я со сцены скажу, что мы с тобой её вместе написали перед моим призывом в армию. Мол, песня для меня лично особо дорогая и прочие ля-ля. Зал растает, вот увидишь!

— Ну, если прочие ля-ля... — не удержался я от смеха и согласился.

В конце концов, почему бы и нет? Вреда от этого точно не будет. Буду зарабатывать авторитет и такими нечестными методами.

Когда мы с Борей вышли на сцену, зал вежливо похлопал. Я, на правах своего рода ведущего, представил его публике. Борис с ходу взял быка за рога, сообщив, как рад встрече и приглашению от друга, который по совместительству — «молодое светило нашей науки». За кулисы я уходить не стал: взял свободный стул и присел сбоку.

Сделав небольшое вступление, Боря вкратце поведал, что мы с ним учились в одном классе. Затем выдал историю про совместное написание песен, так что мне пришлось встать и присоединиться к нему: «Идёт солдат по городу, по незнакомой улице...»

Публику мы ошеломили. По всесоюзному радио этот хит, как и вторая Борина песня — «Мой адрес — Советский Союз», — крутили часто. Фамилия у Бориса распространённая, поэтому мало кто связывал его с автором популярных песен.

Борька же, зараза такая, похоже, задумал устроить не столько свой, сколько наш совместный творческий вечер. Он рекомендовал всем внимательно читать титры в фильмах и обращать внимание на то, кто там указан соавтором. Мол, этот самый Жериков и есть создатель известных песен. Я, естественно, ответил, что заслуги Бориса принижать не стоит, и попросил его спеть «Кабы не было зимы». После этого Боря исполнил«Привет тебе, Москва большая».

Когда отгремели аплодисменты, вечер окончательно свернул с проторённой колеи творческих встреч в сторону чистой импровизации. Мы начали перешучиваться прямо на сцене. Борис совершенно честно признался, что на самом деле он студент, снимался пока мало, зато прошлым летом был задействован в качестве помощника на киностудии имени Горького. А затем выдал слегка приукрашенную историю о том, как уговорил меня прийти на массовку в фильм «Дело было в Пенькове».

— Валентин за день до этого с хулиганами на улице повстречался, — откровенно врал Боря, объясняя мои синяки на лице. — Я ему говорю: «Ты хорош без грима!» И режиссёр Ростоцкий это отметил. В общем, посадил он Валентина...

Рассказывать Борис умел и делал это легко, с юмором. Зал уже откровенно ржал, я и сам утирал слёзы смеха от того, как забавно Белов преподносил мой единственный съёмочный день на киностудии.

— Вообще, товарищи учёные, Боря у нас парень сугубо эстрадный, — перехватил я инициативу, когда почувствовал, что в монологе Бориса возникла пауза. — Но этим летом мне удалось вытащить его на отдых в Геленджик.

— О да, Геленджик — это кузница характеров! — подхватил Борис. — Представьте себе центральный городской пляж. Жара. Курортники. И над всем этим человеческим морем из ржавого репродуктора каждые пятнадцать минут разносится зычный, загробный голос: «Товарищи отдыхающие! Перевернитесь на левый бок! Равномерный загар — залог советского здоровья!» — Боря изобразил вещающий репродуктор.

Зал одобрительно хмыкнул, а Боря, поймав кураж, мгновенно преобразился: согнулся, смешно поправил на носу невидимые очки, превращаясь в дряхлого старичка-интеллигента.

— Ох, Алевтина, голос свыше велел переворачиваться, подсоби, у меня радикулит...

Зрители хохотнули, а Борис уже расправил плечи, подбоченился и изобразил хабалистую курортницу:

— А рядом с интеллигенцией такая монументальная дама в ситцевом сарафане цыкает на внука: «Миша! Кому сказано, на левый бок ложись! Равномерный загар принимать надо, а не семечки у меня из кармана тырить!»

— Самое смешное, — вставил я, перекрывая новый взрыв хохота в зале, — что Боря настолько проникся этой пляжной дисциплиной, что, когда репродуктор в очередной раз скомандовал: «Всем войти в воду!», он на полном серьёзе пошёл со всем строем.

— Я выполнял указания по оздоровлению! — парировал Борис под хохот зала.

Это была чистая, незамутнённая импровизация. Мы не готовились к такому формату, но именно эта лёгкая, живая атмосфера зашла советским учёным на ура.

Может, кто-то скажет, что я зарабатывал дешёвую популярность и авторитет в институте. Да, так и есть. Я — циничное существо из двадцать первого века и совершенно не гнушаюсь подобными методами. Пусть лучше думают так, чем считают обычным провинциальным выскочкой, которому просто повезло. Укреплять свои позиции можно любыми путями.

В заключение вечера из зала посыпались вопросы. Спрашивали, как водится, о творческих планах и о том, снимается ли Борис где-нибудь сейчас. Боря честно отвечал, что на данный момент он студент выпускного курса, впереди диплом, так что в этом учебном году никаких съёмок он не планирует.

— Товарищ Белов, а вы женаты? — выкрикнули из зала.

Интересовались, понятное дело, девушки. Борис даже не успел открыть рот, как я перехватил инициативу.

— Дамы, открою вам секрет, — заговорщически произнёс я, приложив ладонь ко рту, будто делился страшной тайной. — Борис Белов не женат. Но прямо сейчас шьёт костюм на свою свадьбу.

По залу разнёсся дружный разочарованный выдох со стороны женской половины аудитории. И едва он стих, как Элеонора из месткома звонко выкрикнула с места:

— А вы, товарищ Жериков, женаты?

Похоже, личные дела в институте действительно хранили в строжайшей тайне. Кадровые анкеты до профсоюзных активистов ещё не добрались, и информация обо мне оставалась скрытой.

Борис сориентировался мгновенно. Он карикатурно скопировал мою позу, точно так же приложил ладонь ко рту и сообщил на весь зал:

— Дамы, открою вам секрет! Валентин Жериков тоже не женат, но прямо сейчас шьёт костюм на свою свадьбу!

Зал снова грохнул от хохота. Судя по весёлому гулу и переглядываниям, народ так до конца и не понял, в шутку или всерьёз мы ответили на оба вопроса.

Вместо полутора часов Боря отработал все два. Его бы и дольше не отпускали, но я плавно закруглил мероприятие, намекнув, что некоторые зрители рискуют опоздать на электрички. На сцену вышел Семён Кириллович, поблагодарил артиста и вручил Борису грамоту Института биологической физики АН СССР за подписью Франка. Пакет с чем-то дефицитным он передал позже, уже за территорией института.

Бориса домой я не отпустил, предложив заглянуть в «мою берлогу». Мы на машинах, друг за другом, поехали в общежитие. Борька на воскресенье планов не имел и с удовольствием согласился переночевать у меня. Полученный пакет он забрал из машины, решив посмотреть на его содержимое уже на месте.

Внутри, как и ожидалось, оказался алкоголь. Я бы даже сказал — много алкоголя. Куда Борису три бутылки коньяка? По достоинству мы оценили только бутылку грузинского красного. Палку сухой сырокопчёной колбасы я велел ему оставить на «голодные дни холостяка». Туда же отложили шоколад и банки с икрой. На стол я собирался нарезать только сыр.

Все остальные продукты велел доставать из моего холодильника. Сам же поспешил на кухню разогревать гуляш из говядины. По-хорошему, к нему бы ещё гарнир сделать, но мне не хотелось возиться. И так сойдёт, с хлебом.

Борис совершенно не оценил размеры моего стола. Пришлось раскрыть ему секрет: это изделие XIX века предназначено для игры в шахматы.

— О! Я у тебя его заберу на дачу, — заявил Борька. — Стол тебе другой куплю и стульев побольше.

— Чего это на дачу? — обиделся я за свой столик.

Но Боря пояснил, что дача у него там не абы какая, а вот такая… Он попытался руками показать элитность своих владений.

— Я двести рублей в месяц плачу, между прочим, — поведал он, объясняя, что за дачей присматривают. — Зимой её будут периодически протапливать и вообще следить за ней.

За неспешной беседой мы уговорили бутылочку вина, потом закусили шоколадкой и после этого стали устраиваться на ночёвку.

Вместо кровати я приобрёл себе тахту и её любезно уступил гостю, а сам расположился на неудобном диване. Утром встал с этого ложа с кряхтением. Выдал Борису полотенце и ключ от блока «Г». С вечера он уже посещал удобства, но во все тонкости я его не посвящал, поэтому пришлось давать дополнительные инструкции.

Сам я немного задержался в комнате. Борису отдал свои единственные тапки и теперь соображал, что надеть на ноги. Когда подошёл к умывальнику, услышал оттуда какие-то вопли. Испугавшись за друга, поспешил внутрь.

Как оказалось, переживал я зря. Совсем позабыл, что на выступлении в актовом зале могли присутствовать мои соседи. Они и присутствовали. И вдруг с утра обнаружили, что у них в общежитии ночевал сам Борис Белов! Санёк искренне переживал, что не позвал его к себе в комнату. Евгений только глупо улыбался, бормоча что-то невнятное.

Сдвинув почитателей талантов Белова в сторону от раковины, я стал умываться, пообещав парням, что сфотографирую их с Борисом на фоне общежития. Зря я это ляпнул.

Проводы Бориса затянулись. Народ, не иначе, телепатией общаться научился. По-другому я не мог объяснить, как так быстро распространились слухи и почему вместо двух аспирантов на выходе из общежития собралось уже человек двадцать.

А у нас же на первом этаже дома магазин. Граждане, пришедшие за продуктами, заприметили с тыльной стороны здания группу людей. Решили, что там очередь за каким-то дефицитом, и тоже стали выяснять: «Кто последний?» и «Что дают?»

В общем, весело получилось. Но сфотографировать своих ближайших соседей с Борисом я успел, после чего задал ему ускорение в сторону машины.

— Вали домой, пока тебя тут не продали по частям, — напутствовал я его.

В понедельник отношение ко мне в институте разом поменялось. Со мной здоровались и улыбались совершенно незнакомые люди, начиная с проходной и дальше по коридорам. Помощники и вовсе ловили каждое моё слово и были готовы услужить.

Мало того, когда я в обед пошёл в столовую, слухов прибавилось ещё больше. Кто-то в воскресенье нашёл кинотеатр, где демонстрировали фильм «Дело было в Пенькове». Посмотрели, нашли мою фамилию в титрах и, конечно же, меня самого в сцене с Вячеславом Тихоновым. Не то чтобы люди не поверили Белову и его рассказу, но приятно было лично убедиться в правдивости услышанного.

А к трём часам дня меня вызвал к себе Франк. Очень кстати: у меня и список был готов. Написанный от руки на листочке, поскольку печатную машинку мне обещали, но свободных на складе не оказалось.

Собственно, Глеб Михайлович вызывал меня примерно по тому же вопросу. Он был в курсе того, что мне требуется для работы. Но средства на 1958 год уже распределили. Меня в план на этот год не включили, и с оборудованием возникла загвоздка.

— Валентин Георгиевич, подумайте, что вы можете минимально выдать до Нового года, — озадаченно произнёс директор.

— Мне много чего требуется, — ответил я, не заостряя внимания на том, что при первой встрече он обещал мне «золотые горы».

Теперь эти горы я должен был добывать сам. Собственно, я знал, где есть всё, что мне нужно. Другой вопрос — как выпросить это на Краснодарском ЗИПе? Допустим, полиэтилен Василий сможет мне отгрузить, придумает как и в счёт чего. Но у меня имелось ещё несколько позиций по приборам, которые были на ЗИПе и требовались мне. Возможно, такие найдутся и в других местах, но гадать и разыскивать нужное по предприятиям Советского Союза я не видел смысла.

Глебу Михайловичу я задал прямой вопрос: что он предложит ЗИПу? Мы прекрасно понимали, что предприятиям зачастую не требовались деньги — им нужен был дефицит.

— Позвольте, Валентин Георгиевич, — Франк уставившись на меня с искренним изумлением. — ПЭНД — это же стратегический полимер! Для его производства сейчас в Госплане и ЦК записки друг другу пишут. Вопрос стоит о строительстве гигантских комбинатов с миллионными бюджетами. А вы мне говорите, что какой-то приборостроительный завод на Кубани вовсю катает его на коленке?

Я лишь развёл руками, демонстрируя скромную улыбку молодого аспиранта, который «просто мимо проходил».

— Куда им до масштабов Госплана, Глеб Михайлович. Мужики в Краснодаре просто взяли и сделали. Заводу для изоляции высокоточных приборов чистый пластик был нужен, ну и… сопутствующий ширпотреб организовали.

Франк несколько секунд молча переваривал информацию, покачивая головой. Советская бюрократическая машина могла согласовывать министерские проекты годами, пока энтузиасты на местах двигали прогресс вопреки всем циркулярам.

— Ладно, — пробормотал он, возвращаясь к насущным делам. — Про этот ваш ЗИП и его руководство я в Президиуме Академии ещё поговорю, но приборы тебе нужны сейчас, до Нового года. Денег у нас в фондах нет, тут ты прав, до января не выгрызть. Но директор их… Радченко, кажется? Ему ведь тоже не деньги нужны. Тыл у завода огромный, тысячи рабочих, семьи. А медицинское снабжение на Кубани — далеко не московское.

Глеб Михайлович подошёл к сейфу в углу кабинета и достал оттуда распределительную ведомость Главного управления АН СССР.

— Смотри сюда, Валентин. У меня по линии академических квот и моих связей в Минздраве есть рычаги. Для ведомственной больницы ЗИПа я могу выбить кое-что. Во-первых, спишем один комплект новейшей немецкой оптики от «Карл Цейсс Йена» — лабораторный микроскоп и термостаты. Оформим как «научное шефство Академии наук над передовым производством».

Франк начал составлять список.

— А во-вторых, у меня есть прямой выход на спецбазу, где имеются швейцарские антибиотики широкого спектра и дефицитные кардиопрепараты. Директора крупных заводов за такие лекарства для своих медсанчастей готовы душу продать, не то что за приборы из опытных цехов. Давай сюда свой список. Напишем директору ЗИПа официальное отношение от Института биофизики. Предложим ему бартер. Что конкретно из измериловки тебе от них вытрясти нужно?

Не стесняясь, я начал диктовать:

— Прежде всего, Глеб Михайлович, три зеркальных гальванометра серии М-95. Без них микротоки в органике мы не поймаем, обычные стрелочные приборы просто «умрут». К ним — мосты постоянного тока Уитстона, три штуки. И если получится надавить на авторитет, пусть отгрузят из опытного цеха два электронных осциллографа ЭО-7. Они их только-только в серию запускают.

— Гальванометры… мосты… осциллографы… — быстро записывал Франк. — Хорошо. За такую «контрабанду» мы им не просто лекарства обеспечим, а ещё и путёвки для передовиков в наш академический санаторий в Крыму организуем. Пиши отношение, Валентин Георгиевич. Завтра же отправлю курьера с министерской почтой. Растрясём мы твою Кубань!

Весь октябрь ушёл на ожидание и подготовку.

Пока же я особо не надрывался у себя в лаборатории. Выклянчил кое-какую мебель, наконец-то получил печатную машинку, бумагу к ней и прочие канцелярские мелочи. Приходившие два раза в неделю студенты МГУ Валера и Лёва не роптали, хотя и косились на явно химическую посуду с недоумением. Они-то физики. И институт у нас называется Институтом биологической физики, но я пообещал им отличные темы для дипломов. Выдал список литературы для ознакомления и отпустил до тех пор, пока не соберу оборудование.

— Звоните мне с вопросами и просто чтобы быть на связи, — попросил я их, дав свой номер телефона.

Сам я в какой-то мере даже был рад, что не случилось того аврала, с которым познакомился в НИИ ВВС. Время тянулось размеренно, и у меня наконец-то появилась возможность заняться личной жизнью.

Тоня, которая по-прежнему трудилась в институте ВВС над первыми экспериментальными подгузниками для четвероногих космонавтов, пошила для меня первый льняной костюм. При пошиве она использовала ту самую специальную клеящую марлю.

Костюм сидел на мне хорошо, но выглядел необычно по местным меркам. Большинство советских граждан тогда носили широкие мешковатые брюки со стрелками. Только самые отчаянные столичные модники, которых в прессе клеймили «стилягами», щеголяли в зауженных «дудочках». У меня же получился средний, вполне современный для моего внутреннего возраста вариант: обычные брюки по фигуре и аккуратный пиджак без огромных широких лацканов.

— Всё отлично, — заверил я Тоню, рассматривая себя в зеркале во время примерки. — Продолжаем так же.

Мне и Борису Тоня вместе с мамой должны были пошить по три костюма из хорошей плотной ткани. Итого шесть. За эту работу мы с Борисом, не скупясь, отвалили Тоне по тысяче рублей.

Тоня потом со смехом рассказывала, что у них дома развернулся настоящий конвейер, в который включилась вся семья. Даже её младший брат принял участие. Парню доверяли приклеивать марлю утюгом к внутренним деталям бортовки и воротника.

Благодаря этому заработку Тоня и сама хорошо приоделась к осени. Купила потрясающие туфли-лодочки и модное пальто. На наши редкие свидания она теперь приходила такой цветущей и нарядной, что прохожие оборачивались. Пару раз в неделю мы встречались после работы, сходили в кино на «Девушку с гитарой» и просто гуляли по Москве.

А в самых последних числах октября случилось то, о чём Королёв намекал. Сергей Павлович слов на ветер не бросал. Перед ноябрьскими праздниками вышло постановление о награждении команды, обеспечившей жизнедеятельность собак-космонавтов. Указ, разумеется, был секретным, «закрытым», без публикации в «Ведомостях Верховного Совета».

Вызов пришёл неожиданно. Нас — полковника Яздовского, меня, Тоню и нашего лаборанта Серёгу Полякова — обязали явиться к трём часам дня к Боровицким воротам Кремля.

В назначенный день мы стояли у проходной, ежась на ветру. Полковник Яздовский был в парадном мундире, при всех орденах и знаках отличия. Я впервые выгулял новый костюм. Рядом стояла сама Тоня, и у меня внутри приятно кольнуло от гордости за неё. В своём новом тёмно-синем платье с аккуратным белым воротничком и на тех самых лодочках она выглядела как настоящая столичная дама, а не скромная швея из закрытого НИИ. Плащей и пальто мы не надели, решив, что быстро выскочим из автомобилей и дальше снова в тепло. Но процедура немного затянулась и мы откровенно мёрзли.

Нас долго проверяли по спискам офицеры КГБ, сверяли паспорта, после чего комендант проводил внутрь, к зданию бывшего Сената. Награждение проходило в Свердловском зале. Никакой прессы, никаких посторонних. Награды вручал секретарь Президиума Верховного Совета Михаил Георгадзе. Королёва в зале не было — Главный конструктор принципиально не светился на таких локальных мероприятиях.

— За успешное выполнение специального задания Правительства и проявленный трудовой доблестный вклад, — зачитал помощник секретаря.

Яздовский шагнул вперёд первым, чеканя шаг, и получил орден Ленина.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил он.

Затем вызвали меня.

— Валентин Георгиевич Жериков. Орден Трудового Красного Знамени.

Я подошёл к столу. Георгадзе вручил награду и пожал руку.

— Поздравляю, молодой человек. Великое дело делаете для советской науки. Далеко пойдёте.

— Спасибо. Рад стараться на благо Родины, — ответил я.

Потом пришла очередь Тони и Серёги Полякова. Им обоим вручали ордена «Знак Почёта». Когда мы вышли через Спасские ворота обратно на Красную площадь, Серёга Поляков первым не выдержал, шумно выдохнул и полез в карман за папиросами.

— Ну ни хрена себе… Ребята, мы теперь орденоносцы! Меня же теперь в общежитии на руках носить будут!

— Тише ты, орденоносец, — осадил его улыбающийся Яздовский. — Помни об обязательстве о неразглашении. Орден в институте на грудь наденешь, а вот за что получил — язык за зубами держи.

Тоня шла рядом со мной, крепко держа меня под руку. Её пальцы слегка подрагивали от пережитого волнения.

— Валя, мне кажется, я сплю, — прошептала она. — Это всё благодаря тебе…

— Это благодаря твоим золотым рукам, Тонечка, — ответил я, аккуратно накрывая её ладонь своей. — И это только начало. Давай-ка отметим. Поехали в «Прагу»? Я угощаю, у нас теперь законный повод.

И мы поехали.

--------------------

Пока буду выкладывать главы через день.