Линия иной судьбы 5

Глава 1

По договору с полковником Черных меня переселили в ведомственную гостиницу Академии. От поездки в больницу я категорически отказался. Не хотелось терять время на то, что я не считал опасным для своего здоровья.

Капитан Морозов сначала отвёз меня в дом на Большой Серпуховской, где я собрал свои вещи. А уже оттуда мы отправились в охраняемую ведомственную гостиницу. Пока Морозов оформлял бумаги и получал ключи, я тихо сидел в машине и не высовывался. Потом, конечно, выйти всё-таки пришлось. У дамы за стойкой глаза полезли на лоб. И дело было не только в моей побитой физиономии — багаж тоже производил впечатление.

Одежду и продукты я кое-как распихал в рюкзак и сумку, но для купленных уже в Москве сковородки, кастрюли и чайника места не осталось. Передав Морозову сумку, я нацепил рюкзак на спину и со всем остальным позвякивающим барахлом ввалился в это элитное заведение.

— Второй этаж, справа от лестницы, — пробормотала дама, провожая мою сковородку удивлённым взглядом.

Номер достался явно не эконом-класса. Или здесь все такие? Две комнаты, высоченные потолки, солидная основательная мебель. Причём не казённая обстановка, а почти домашний уют: вышитые салфеточки, несколько фарфоровых слоников, выстроенных в ряд на комоде, паркетный пол, ковры и прочие милые мелочи.

Капитан нерешительно переминался на пороге, пока я осматривал новое жильё, и наконец спросил:

— Валентин Георгиевич, вам что-нибудь ещё нужно?

— Конечно, — бодро ответил я. — Что-нибудь из медикаментов: обезболивающее и от температуры.

Похоже, вопрос Морозов задал исключительно из вежливости и совершенно не ожидал, что я тут же его озадачу. Тем не менее в аптеку он поехал. Я выдал ему сто рублей на всё необходимое, а сам остался осваиваться в предоставленных апартаментах.

В первой комнате, совмещавшей функции гостиной и кабинета, имелся даже холодильник. Туда я и переложил часть продуктов. Потом отвезу всё вместе со сковородкой Борису.

На бутылку белого вина я посмотрел задумчиво. Затем достал завёрнутый в бумагу балык, положил рядом и решил отдать всё Морозову. Когда капитан вернулся, я протянул ему этот свёрток вместе с вином.

— Да не нужно, — попытался отказаться он.

— Капитан, ты меня здорово выручил. Возьми. От чистого сердца.

Морозов смутился ещё сильнее, но подарок всё-таки взял.

— Спасибо, Валентин Георгиевич. Если что понадобится, всегда готов помочь.

Он выгрузил лекарства на стол и принялся перечислять покупки:

— Вот, провизорша попалась толковая. Как узнала, что «товарищ с лесов упал», сразу насоветовала. Здесь пирамидон и анальгин — от боли и если лихорадить начнёт. Ещё свинцовая вода во флаконе и порошок бодяги. Сказала, на лицо примочки делать, чтобы глаз поскорее открылся. Ну и бинтов широких взял три пачки. Грудь, говорит, можно перебинтовать, если дышать тяжело.

Капитан Морозов, оставив лекарства и пожелав мне скорейшего выздоровления, наконец ушёл.

Боль в боку стала сильнее и я поспешил принять рекомендованные лекарства.Начать я решил с пирамидона. Облегчение придёт не раньше чем через полчаса. Ждать его действия не стал и отправился в ванную мыться.

Сложнее всего оказалось перебинтовать рёбра. Бинт съезжал, пальцы не слушались, а от боли перед глазами плыли цветные круги. Кое-как закрепив повязку, я осторожно вдохнул. Стало немного легче — грудь получила необходимую поддержку, и резкие движения уже не так отдавались в перебитых рёбрах.

Теперь пришла очередь лица.

Из зеркала глядело то ещё чудовище. Левая половина лица распухла, а вместо глаза красовалась узкая щёлочка.

Разведя зеленовато-серый порошок бодяги тёплой водой, я стал наносить жижу на кожу вокруг глаза. Ощущение было такое, будто в лицо одновременно впились тысячи микроскопических иголок. Бодяга кололась и жгла, но я терпел. В моём времени это средство считалось простым и дешёвым способом быстрее свести синяки и гематомы.

Сверху наложил кусок марли, обильно смоченный свинцовой водой из флакона. Прохладный раствор приятно остудил горящую кожу. Кожа на лице чесалась и горела, рёбра стягивала повязка, но пирамидон наконец начал действовать. Голову окутал приятный, слегка ватный туман, а боль наконец отступила на задний план.

Кое-как добравшись до огромной кровати я осторожно, боком, улёгся на взбитые перьевые подушки.

Проснулся я от настойчивого стука в дверь. Действие пирамидона почти сошло на нет, бок снова заныл при попытке повернуться, а лицо под засохшей коркой бодяги стянуло так, что рот открывался с трудом.

— Валентин Георгиевич, разрешите? — раздался из-за двери женский голос.

Пришлось идти открывать, гадая кому это я снова понадобился.

В комнату боком вошла та самая дежурная дама из вестибюля. Сейчас на ней был белоснежный накрахмаленный фартук поверх строгого платья. В руках она массивный поднос, накрытый тканой салфеткой. От него на весь номер умопомрачительно пахнуло настоящей домашней едой.

— Полковник Черных звонил, — сообщила она, водружая поднос на обеденный стол у окна. — Распорядился обеспечить вас питанием. Сами вы в таком виде в наш буфет вряд ли спуститесь, да и товарищей учёных распугаете. Так что буду носить сюда. Три раза в день, как положено.

То, что я не ел больше суток, желудок подтвердил и заурчал от ароматов еды. На подносе стояла глубокая фарфоровая тарелка с борщом, тарелка с котлетами и картофельным пюре, щедро политым подливой, три толстых куска ржаного хлеба и гранёный стакан чая в тяжёлом серебряном подстаканнике.

— Спасибо огромное, — искренне поблагодарил я, чувствуя, как от одного запаха рот мгновенно наполнился слюной.

— Хлеб мягкий, сегодняшний, — добавила дежурная. — Кушайте, Валентин Георгиевич. Посуду я утренней сменой заберу.

Есть было больно — челюсть справа плохо слушалась, а бодяга колола щёку при каждом движении. Но потихоньку я умял и горячий борщ со сметаной, и нежное пюре с котлетой. После еды снова принял таблетки и отправился спать.

На воскресенье у меня были большие планы. Борис, наверное, уже потерял меня. Ехать общественным транспортом в таком виде я не хотел. Деньги у меня водились, поэтому я подошёл к дежурной и попросил вызвать такси. Минут через двадцать к крыльцу подкатила блестящая чёрная «Победа».

— Ого, парень, тебя где так разукрасили? — присвистнул пожилой таксист, едва я со стоном опустился на заднее сиденье.

— Научный диспут, — пошутил я, прижимая локоть к правому боку. — В Бабушкино, пожалуйста.

Борис открыл почти мгновенно, стоило мне только постучать в дверь. На его лице читалась крайняя степень тревоги, смешанная с облегчением. Он ведь прождал меня в пятницу и потом ещё приходил на условленное место в субботу, а меня всё не было.

— Валька! Живой! — Борис протянул руки, чтобы обнять меня, но я невольно застонал и отшатнулся, прикрывая бок. Друг тут же отдёрнул руки и всмотрелся в моё лицо в тусклом свете прихожей. — Господи... Да на тебе же места живого нет! Что случилось?! Кто тебя так?

— Свои, Борь... Отечественные производители, — с иронией ответил я, осторожно прислоняясь спиной к вешалке и сбрасывая туфли. Разбитая губа снова лопнула, и я слизнул солёную каплю. — Первый отдел решил проверить своими методами.

— Эх, Валька... — Борис сокрушённо покачал головой, разглядывая мой шикарный фиолетовый бланш, пока я полулежал на его диване. — Мы же так и не успели сфотографироваться!

— Ничего, Борь, — усмехнулся я, стараясь не шевелить разбитой губой. — Фотокарточки ещё сделаем. До моего отъезда пара недель, к тому времени все синяки сойдут.

Хотелось, конечно, отлежаться, но первоначальный план я менять не собирался. Нужно было отправить в Краснодар посылки. Мы собрали вещи и книги, которые я предусмотрительно оставлял у Бориса в прошлые дни, упаковали их в коробки и поехали на Главпочтамт. Тащить всё это добро в руках до Краснодара мне совершенно не улыбалось. Проще было заплатить за пересылку.

По дороге Борька рассказал, что в пятницу ещё не сильно переживал из-за моего отсутствия, решив, что меня задержали в институте. Заодно съездил в тот детский сад, отдал Наде коробку конфет, от денег она снова отказалась. Пообщался с ней немного и даже пообещал подарить свой сборник стихов, когда его напечатают.

По-настоящему волноваться Борис начал уже в субботу. Так получилось, что своего адреса я ему не назвал, посчитав это излишним, и он не знал, куда бежать и где меня искать. Если бы я не появился и дальше, Борька собирался идти в институт. На всякий случай он подробно расспросил меня, где я теперь остановился, и записал адрес.

После почты Борис потащил меня по магазинам. Передвигался я уже почти нормально, хотя тело всё ещё отзывалось болью на резкие движения. Правда, уже в ГУМе я сообразил, что с моим лицом и надвинутой на глаза кепкой выгляжу не самым благонадёжным товарищем. Да и Борис у добропорядочных граждан особого доверия не вызывал. Он тоже старался козырьком кепки прикрыть лицо, правда, совсем по другой причине.

В результате бдительный милиционер остановил нас для проверки документов. Документы мы предъявили без разговоров. Милиционер внимательно изучил их, несколько раз перевёл взгляд с фотографии на наши лица, но придраться ни к чему не смог.

— Знаешь, Валь, мы сегодня выглядим так, будто не по магазинам пришли, а банк грабить, — заметил Борька, и я с ним согласился.

Почти сразу я решил возвращаться обратно, но Борис потащил меня в отдел радиотоваров. Чего-то он там хотел мне показать интересного. Наивный. Он подумал, что сможет удивить провинциального друга самым настоящим телевизором!

—Смотри, новенький «Рекорд»! — восторгался Боря.

У меня же этот сверкающий лакированный ящик с кучей ручек и небольшим кинескопом таких эмоций не вызвал. Хотя по нынешним временам штука статусная, чудо техники.

— Давай купим! — заявил Борис.

Мою задумчивость он истолковал по-своему и начал вещать, что такое телевидение и какое за ним будущее.

— Убедил, черт красноречивый, — сдался я, осторожно улыбаясь разбитой губой.

Купили две таких бандуры — одну Борьке, одну мне. После с трудом перенесли к автомобилю и погрузили. Повезло, что милиционер на выходе, заставший сцену того, как Борис несёт телевизор, а я ему немного помогаю, документы у нас уже проверял и замечания не сделал. Хотя ему явно хотелось поинтересоваться, откуда деньги на какие покупки, когда мы мимо него поволокли второй телевизор.

Он всё же проявил бдительность и прогулялся за нами до переулка, где стояла припаркованная борькина «Победа». И, кажется, даже записал её номер.

В понедельник утром я чувствовал себя значительно лучше, хотя в правом боку при резких движениях всё ещё постреливало, да и подбитый глаз выглядел не намного лучше. Но дела не ждали. Я обещал полковнику закрыть вопрос с милицией — обещание нужно было выполнять.

По дороге я завернул в Гастроном № 1, где купил бутылку хорошего армянского коньяка, банку зернистой чёрной икры, палку сырокопчёной колбасы и попросил завернуть всё это в бумагу.

В десятое отделение я вошёл в отглаженном костюме, чистой сорочке и со свёртком под мышкой. Дежурный капитан спросил, к кому я, мельком взглянул на паспорт и пропустил к начальнику отделения.

Майор сидел в кабинете, обложившись документами. Увидев меня, он, кажется, даже обрадовался.

— О, Жериков! Ну как, там?

— Всё в лучшем виде, товарищ майор, — ответил я и принялся выкладывать на стол подарки. — Это вам. За честность, профессионализм и за то, что закон в вашем отделении — не пустой звук. Заявление, как и обещал Первому отделу, я забираю.

Майор понимающе покивал. Он и сам был рад, что дело закончилось без необходимости связываться с комитетскими.

— Ну, спасибо, Валентин, — поблагодарил майор, убирая коньяк. — Лейтенант Орлов документы оформил. Хорошо, что разошлись миром. А лицо они тебе, конечно, изрядно испортили...

Я осторожно потрогал заплывшую скулу и как бы между прочим заметил:

— Да вот и я о том же, товарищ майор. Обидно до чёртиков. Хотели с другом сфотографироваться, а теперь что? Друг у меня Борис Белов, который в «Карнавальной ночи» Гришу Кольцова играл. Смотрели этот фильм?

Майор уставился на меня с неподдельным интересом.

— Тот самый Гриша? — переспросил он, и в глазах его вспыхнуло искреннее любопытство. — Да ладно! Ты с ним дружишь?

— Со школы дружим, — с гордостью ответил я. — Он сейчас готовится к съёмкам новой ленты. Мы тут с ним одну песню написали. Так что, товарищ майор, если увидите в титрах на экране фамилию Жериков, то знайте, что это я.

Мой авторитет в глазах милицейского начальства скакнул вверх. Одно дело — какой-то там химик. Другое — человек, причастный к киноиндустрии. Вообще-то я никогда не хвастался специально тем, что знаком с Борисом Беловым, но тут сделал это намеренно. Иметь знакомства и связи в московской милиции никогда лишним не будет. Я уже один раз убедился, что «от сумы и от тюрьмы...» Так что пусть меня товарищ майор запомнит с наилучшей стороны.

После обеда я посетил Институт биофизики. Вместе с профессором Смирновым проконтролировали очередную партию губок. Убедившись, что процесс отлажен, я с чистой совестью покинул лабораторию.

Светиться на людных московских улицах или разгуливать по магазинам с моей нынешней физиономией не стоило, поэтому я дошёл до стоянки такси и снова взял «Победу» до Бабушкина.

К моему удивлению, Борис оказался уже дома и даже успел кое-что приготовить из еды. Едва я переступил порог, он начал загружать меня новостями.

Борька сейчас крутился на киностудии имени Горького, выполняя разные поручения и время от времени присутствовал на пробах актёров. И вот там у них возникла небольшая проблема. Режиссёру требовался человек для заднего плана — парень с физиономией человека, которого жизнь основательно потрепала. А гримёры никак не могли добиться нужного вида, чтобы он выглядел реалистично. Борис задумал предложить меня.

— Что хоть за фильм? — не спешил я соглашаться на эту авантюру.

— Ростоцкий сейчас снимает картину «Дело было в Пенькове». Главную роль, Матвея Морозова, играет Слава Тихонов. Помнишь, я тебе рассказывал? Так вот, они как раз перешли к павильонным съёмкам финального блока — когда Матвей возвращается в родное село после освобождения. На завтрашнюю смену позарез нужен парень в массовку, на задний план. И, по-моему, с твоей физиономией ты подойдёшь без всякого грима.

Почему бы и нет? — подумал я.

Карьера в кино меня совершенно не интересовала. Но посмотреть на съёмочный процесс изнутри и пообщаться с людьми, которые через несколько лет станут известными, было любопытно. К тому же я был почти уверен, что на экране меня потом никто не узнает. Я себя самого в зеркале сейчас с трудом узнавал. Так что послужу искусству.

На следующее утро мне пришлось некоторое время подождать Бориса у проходной, пока он не принёс разовый пропуск на территорию киностудии. Получив его, Боря поспешил провести меня в нужный павильон.

Там был смонтирован масштабный деревянный макет железнодорожного купе в разрезе — декорация для съёмок финальной части фильма. Вокруг него, прихрамывая на одну ногу, бегал невысокий мужчина и раздавал указания. Насколько я понял, это и был Станислав Ростоцкий.

— Станислав Иосифович! — Борис, улучив момент, вклинился между очередными распоряжениями режиссёра. — Вот, посмотрите. Парень студент-химик. Фактура — честнее некуда, без всякого грима.

Ростоцкий придирчиво осмотрел меня. Потом подошли ещё двое ассистентов. Попросили повернуть голову сначала в одну сторону, потом в другую.

— В драке за девчонку? — спросил один из них.

Я кивнул, подтверждая предложенную версию.

— Хорошо. Оператора ко мне! Световики, переставьте приборы. Этот левый борт подсветим по касательной, — тут же распорядился Ростоцкий. — Парень идёт в кадр как есть. Только рубашку ему смените, попроще.

Вячеслав Тихонов уже был в образе Матвея Морозова — в старом пиджаке, с загримированным лицом.

— Ну и досталось же тебе, — негромко сказал он, протягивая мне руку. — Держишься хорошо. Больно?

— Терпимо, — ответил я, осторожно устраиваясь на отведённом мне месте.

— Ты в кадре просто сиди и смотри в окно. У тебя взгляд правильный, — объяснил Тихонов. — Матвей едет домой, думает о своей Ларисе, о Тоне... А ты сидишь напротив, как напоминание о том, через что ему пришлось пройти. Поможешь мне атмосферу поймать.

— Внимание, приготовились к съёмке! — раздался голос Ростоцкого. — Камера! Мотор!

Я отвернулся к бутафорскому окну, за которым операторы уже запустили движущийся задний план с проплывающими подмосковными перелесками. Тихонов закурил.

Сцена неожиданно затянулась почти на три часа. Ростоцкий снова и снова останавливал съёмку, добиваясь нужного света и точного движения камеры. Каждый раз, когда Тихонов чиркал спичкой, раскуривая свою махорку, я отворачивался к окну и старательно сохранял задумчивый вид, стараясь не дышать дымом.

Наконец раздалось:

— Стоп! Снято! Всем спасибо, группа свободна!

Осветители тут же засуетились, загремели тяжёлые кабели. Тихонов успел сбросить киношный пиджак и снова подошёл ко мне.

— Спасибо, Валентин, — сказал он на прощание, пожимая руку.

Следом, прихрамывая, подошёл Ростоцкий.

— Белов, веди своего физика в бухгалтерию съёмочной группы. Я распорядился. Оформите его как участника массовой сцены с повышенной ставкой за сложный съёмочный день. Десять рублей ему положено.

— Я химик, — машинально поправил я режиссёра.

Но Ростоцкий уже снова торопился по своим делам и, похоже, меня не услышал.

Глава 2

Во вторник утром я никуда не спешил. Достал «Искателей» Гранина и продолжил чтение. Синяк на лице из фиолетового постепенно переходил в грязно-жёлтый, но показываться на людях в таком виде всё равно не стоило.

Около полудня в дверь моего номера настойчиво постучали. До обеда было ещё далеко, и я, пребывая в недоумении, гадал, кому понадобилось меня тревожить.

На пороге стоял полковник Черных. Из-за его плеч выглядывали Вадим и Олег. От их прежней спеси, наглости и вальяжности не осталось и следа — взгляды обоих были прикованы исключительно к носкам моих туфель.

— Разрешишь войти, Валентин Георгиевич? — спросил полковник.

Отступив в сторону, я пропустил гостей. Черных прошёл к столу, а «аспиранты» замерли у порога.

— Дело в милиции закрыто. Свою часть уговора ты выполнил, Жериков, — Черных выдержал паузу и словно через силу выдавил: — Спасибо. Приезжавший с проверкой из главка генерал устроил нам такой разнос за этот инцидент на Серпуховской... Парней вот, — он кивнул на замерших у двери громил, — пожурили крепко. Пришли виниться перед тобой. Ну, орлы, язык прикусили? Говорите, зачем пришли.

Вадим тяжело вздохнул, переступил с ноги на ногу и хмуро буркнул:

— Ты это... Жериков, извини, в общем. Переборщили мы. Не знали, что ты... ну, для оборонки ценный. Конфликт вышел глупый.

Мне, честно говоря, на их извинения было абсолютно плевать. Я смотрел на этих двух тренированных парней и чувствовал лишь брезгливость. Если с майором из милиции мне ещё хотелось поддерживать нормальные отношения, то с этими товарищами пересекаться в дальнейшем не было никакого желания.

И вообще, я не понимал, зачем они припёрлись. Прямо-таки загорелись желанием извиниться? Ага. У полковника от этих извинений аж лицо перекосило.

— Вы не знали? — произнёс я, с трудом сдерживая злость. — Я студент, только перешёл на пятый курс, а на моём счету уже пять действующих авторских свидетельств. Я изобрёл гидрогель, который прямо сейчас используют на Целине. Разработал способ смешивания его с удобрениями, благодаря чему там теперь высаживают лесополосы, устойчивые к засухе. Разработал метод получения полимера низкого давления. Придумал древесно-полимерный композит. И, наконец, создал ту самую гемостатическую губку, ради которой меня пригласили в Москву.

Я сделал короткую паузу и посмотрел на них обоих.

— Это то, что я уже сделал для своей страны в двадцать один год. А теперь у меня к вам простой вопрос, товарищи: а что значительного сделали в своей жизни вы? Вам ведь двадцать пять или около того?

Вадим и Олег переглянулись. На их лицах проступили багровые пятна. Олег кашлянул в кулак, отвёл взгляд к окну и невнятно пробурчал:

— Ну... у нас своя работа, Жериков. Не всем же химиками быть. Мы это... врагов советской власти ищем. Режим, бдительность... Отчизну защищаем.

Мне стало окончательно противно.

Вся их «защита Отчизны» сводилась к тому, чтобы караулить перспективных специалистов и склонять их к так называемому сотрудничеству, чтобы потом те, работая в НИИ, строчили доносы в Первый отдел. Разговаривать с этими товарищами больше не хотелось. Я отвернулся к окну. В памяти сами собой всплыли строки одного стихотворения из Борькиного сборника, которое к моему удивлению, цензура не выкинула.

Я прочитал их вслух:

—Не прикрывай красивыми словами Поступок, что достоин лишь стыда. Пускай о нём судачат между нами — Не станет низость честной никогда.

Не называй предательство ошибкой, Не торопись его обосновать. Как ни маскируй его своей улыбкой — Иного имени ему не дать.

Погоны, звания и блеск медалей Не перевесят подлости иной. Вы душу за отчёты распродали, Прикрывшись волчьей этой игрой.

Полковник поднялся со стула. Лицо его казалось каменным, но в глазах застыло странное выражение. Он, в отличие от своих дуболомов, стихи понял. Белов написал эти строки после ареста отца, когда многие приятели и друзья отвернулись от него.

— До свидания, — попрощался со мной Черных, даже не взглянув на подчинённых.

Похоже, на этом все извинения и закончились. Вадим и Олег, не говоря ни слова, боком выскользнули из номера. Полковник кивнул мне и молча вышел следом.

Злость постепенно уходила, оставляя после себя только брезгливость и недоумение. Зачем? Зачем они вообще затеяли этот цирк?

В то, что полковник Черных внезапно осознал всю низость методов своих подчинённых и раскаялся, я не верил. Чёрную кошку не отмыть добела. Полковник далеко не молод. Он благополучно пережил тридцать седьмой, прошёл через сталинские чистки, уцелел, когда расстреляли Берию и начали вычищать его ставленников. Такие люди не просто умели приспосабливаться — они обладали звериным чутьём на перемену политического ветра. Наверняка Черных выжил именно потому, что знал, под чьим портретом нужно сидеть и какие лозунги выкрикивать в данный момент.

Сегодня партия велела блюсти «социалистическую законность» и извиняться перед ценными кадрами? Что ж, полковник наденет маску справедливого наставника и выставит своих чересчур ретивых исполнителей в неприглядном свете. Потребуется завтра снова искать «врагов народа» и шить дела? Его рука не дрогнет.

И эти его извинения... Это была не вспышка совести. Это был холодный расчёт опытного человека, которого вышестоящее начальство за такую топорную работу по головке не погладит. С такими людьми нужно быть осторожнее. Они никогда не забывают тех, перед кем им пришлось — пусть даже формально — отступить и признать свою неправоту.

Прошло несколько дней. В лаборатории Института биофизики всё шло как по маслу: накладок больше не было, новые партии гемостатических губок выходили безупречными. Я откровенно бездельничал и даже начал немного скучать.

Борису, в отличие от меня, скучать было некогда. Приближалось открытие Всемирного фестиваля молодёжи и студентов. Студентов творческих вузов вроде ВГИКа, которым предстояло непосредственно общаться с иностранцами, перед фестивалем снова гоняли через Первый отдел, и Борис запаниковал.

— Валька... Насчёт фестиваля. Нам выдали анкеты. Требуют указать девичьи фамилии матерей, смену личных данных, прежние места прописки... Всё, Валя. А если они начнут по архивам ЗАГСов и картотекам МВД сверять, почему я был Хмель Борис Владимирович, а стал Беловым? Они же до всего докопаются!

— Борь, ну-ка выдохни, — я ухватил друга за плечо. — Ты чего паникуешь? Забыл, о чём я тебя предупреждал ещё тогда, когда мы эти бумаги во ВГИК заполняли?

Борька опустил голову на руки.

— Ты главное вспомни, — продолжил я. — Юридически у тебя всё чисто. Паспорт законный? Законный. Фамилия матери указана как положено? Указана. От отца ты публично и официально отказался на комсомольском собрании? Отказался. Формально ты перед советским законом чист.

Я сделал паузу.

— На дворе, в конце концов, июль пятьдесят седьмого, а не пятьдесят первого. После XX съезда многое изменилось. Идёт пересмотр старых дел, реабилитация. Статья 58-10 никуда не делась, но времена уже не те. Так что не накручивай себя раньше времени.

— И что делать? — никак не успокаивался Борис.

— Пиши анкету ровно так, как мы писали во ВГИК. Один в один, буква в букву. Никаких новых подробностей от себя не добавляй. Поверь мне, сейчас им от вас нужно совсем другое. Главное — чтобы ты прошёл проверку и не дал повода придраться к формальностям.

Паника из глаз Бориса постепенно ушла. В институт он отправился уже гораздо увереннее.

А вечером я слушал пересказ событий этого дня и ухмылялся.

— Валька, ты не представляешь, что было! — начал вещать Борька. — Нас три часа в актовом зале мариновали. Приехал какой-то чин из ЦК комсомола и ещё два хмурых товарища в серых костюмах. Я конспектировал каждое слово, как примерный студент.

Он схватил тетрадь и принялся читать вслух:

— Итак, пункт первый: «Категорически запрещается вступать в дискуссии на политические темы. При попытках зарубежных провокаторов навязать обсуждение XX съезда, культа личности или прошлогодних событий в Венгрии — немедленно сворачивать разговор. Переводить беседу на тему дружбы народов, успехов советского кинематографа и строительства Братской ГЭС».

Борька поднял глаза от тетради.

— Понял масштаб, Валя? Если тебя спросят про Сталина — говори про гидроэлектростанцию!

Он перевернул страницу и продолжил:

— Пункт второй: «Запрещается принимать от иностранцев любые подарки, сувениры, предметы одежды и печатную продукцию. Обратить особое внимание комсомольцев на то, что враждебные элементы могут использовать Фестиваль для засылки идеологической заразы».

Борька сделал многозначительную паузу.

— А дальше вообще шедевр. Нам объяснили, что в одежду могут быть зашиты тифозные вши, а иностранные жевательные резинки и конфеты якобы могут содержать сильнодействующие яды.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Не смешно, Валька! Они это совершенно серьёзно говорили.

Похоже, что Комитет государственной безопасности перестраховывался как мог.

— Ну а про быт-то что сказали? — спросил я.

— Есть и такое, — Борька снова уткнулся в конспект. — «Категорически воспрещается приглашать иностранных граждан в частные жилые помещения. Зарубежные корреспонденты имеют задание фиксировать отдельные недостатки нашего быта — коммунальные квартиры, непарадные фасады, очереди в магазинах — с целью последующей антисоветской пропаганды. При обнаружении иностранцев с фотоаппаратами в не установленных для экскурсий местах — вежливо, но твердо рекомендовать сменить ракурс либо сообщать дежурному комсомольскому патрулю».

Борька с хлопком закрыл тетрадь.

— В общем, инструкция простая: улыбаться, говорить «Мир и дружба», в гости не звать.

Он замолчал. Напускная веселость постепенно сошла с его лица, и Борька продолжил уже совершенно серьезно:

— Знаешь, я пока этот бред записывал, окончательно успокоился. Они там, наверху, сейчас так заняты фестивальной показухой, что им просто нет дела до моей анкеты. Главное — не высовываться, делать всё строго по инструкции. Прав ты, Валька. Прорвемся.

Уехать из Москвы раньше, как я планировал, не получилось по самой банальной советской причине — в кассах не было билетов на южное направление. Вообще никаких.

Из-за открытия фестиваля расписание поездов перекроили. Все свободные локомотивы и пассажирские составы МПС были брошены на обслуживание фестивальных эшелонов с иностранными делегациями. Даже мое ведомственное предписание Министерства обороны с гербовыми печатями не помогло в кассе суточного бронирования.

Усталая кассирша лишь развела руками:

— Молодой человек, до второго августа на Новороссийский поезд вся бронь закрыта под комсомольские нужды. Ждите, как появится окно.

Таким образом, судьба подарила мне возможность своими глазами увидеть начало фестиваля.

В день открытия мы с Беловым договорились встретиться у метро «Парк культуры». Добраться туда оказалось непросто. Садовое кольцо было забито до отказа. Народу высыпало столько, что я то и дело прижимал локоть к правому боку, опасаясь, как бы в этой толпе мне снова не поправили ребра.

Люди стояли на крышах троллейбусов, висели на фонарных столбах и высовывались из окон домов.

По Садовому кольцу медленно двигалась бесконечная кавалькада открытых грузовиков, украшенных цветами и коврами. В кузовах ехали иностранцы. Настоящие, живые иностранцы — чернокожие, азиаты, люди в национальных костюмах! Они махали руками, кричали, пели. Москва отвечала им сплошным, оглушительным ревом. Девчонки плакали от восторга и бросали в грузовики букеты цветов. В воздух взлетали тысячи разноцветных воздушных шаров и белых голубей. На каждом углу гремели духовые оркестры.

Больше всего советских людей поражали, конечно, наряды. Прямо передо мной медленно проехал грузовик с индийской делегацией — женщины в ослепительно ярких сари из тончайшего шелка, расшитых золотыми нитями. Они не обращали внимания на пыль Садового кольца и щедро бросали в толпу лепестки каких-то цветов.

Следом катила платформа с африканцами в длинных, до пят пёстрых туниках. Наши люди, никогда не видевшие чернокожих вживую, прорывали кордоны милиции, чтобы просто пожать им руки. Африканцы в ответ смеялись, подхватывали советских мальчишек на руки и кричали на ломаном русском:

— Мир! Дружба!

Борька нацепил на лацкан пиджака официальный значок с фестивальной ромашкой. Его лицо светилось чистым восторгом — восторгом человека, гордого за свою страну.

Я наблюдал за этой бурлящей, пьянящей свободой человеческой толпы. Железный занавес прямо сейчас давал глубокую трещину. Люди, которые ещё недавно с испугом оглядывались на каждый черный «воронок», сегодня обнимались с иностранцами прямо посреди улицы и менялись значками.

В ГУМе, куда мы заглянули позже, творилось нечто невообразимое. Гости столицы скупали советские хохломские ложки, матрешки и прочую сувенирную продукцию. Атмосфера была настолько заряженной, что даже у меня, человека, знающего, к чему приведет эта «оттепель» через тридцать лет, захватывало дух.

Повторно это шествие мы посмотрели у Бориса дома. Телевизор включался не сразу. Требовалось несколько минут, чтобы все шестнадцать радиоламп прогрелись и на маленьком экране наконец появилось изображение. Сигнал в Бабушкино, которое считалось глухой окраиной, был скверным — картинка то и дело шла рябью, двоилась и срывалась в горизонтальные полосы.

Борис без конца вскакивал с дивана и поправлял комнатную антенну-рогатку, пытаясь поймать устойчивый сигнал.

Глядя на его мучения, я уже сильно сомневался, что мне вообще нужно везти такое «счастье» домой. Тащить в Краснодар бандуру весом под двадцать пять килограммов, с тяжелым корпусом из толстой фанеры, шпонированной под ценные породы дерева, — удовольствие ниже среднего.

Хм... А ведь у меня есть авторское свидетельство на древесно-полимерный композит.

Мысленно я прикинул характеристики. ДПК легкий, прочный, не боится сырости и, главное, позволяет получать сложные детали методом литья, без трудоемкой столярной сборки. Для массового производства корпусов и отдельных деталей советских телевизоров — решение почти идеальное. Можно было бы снизить вес аппарата чуть ли не на треть, а заодно ускорить и удешевить производство.

Додумать эту мысль я не успел. Борис наконец поймал чистый сигнал настройки «Рекорда», и мы погрузились в трансляцию со стадиона, где как раз начиналось официальное выступление Ворошилова.

Борис отскочил от телевизора, победно вскинув руки вверх.

— Показывает! Валька, смотри, чистый кадр! — завопил он.

В его глазах горел дикий, первобытный восторг.

— Ты только вдумайся! Мы сидим у меня в Бабушкино, пьем чай, а там, в Лужниках, прямо в эту самую секунду трибуны ревут! Весь мир у нас в комнате! Какая техника, а? Какая страна!

Он упал на диван рядом со мной, но усидеть на месте не мог — подавался всем телом вперед, ловя каждое движение на маленьком экране.

А посмотреть было на что. Режиссеры эфира выжимали из скромных возможностей советского телевидения максимум. В кадре замелькали лица: смеющиеся кубинцы в военных беретах, поющие итальянцы, делегаты из Китая, машущие маленькими флажками. Даже в черно-белом варианте зрелище казалось грандиозным — операторы грамотно играли на контрастах светлых одежд и вечернего неба.

Затем картинка переключилась, и диктор объявил выступление сводного хора. На поле стадиона выстроились тысячи людей. Когда они запели «Гимн демократической молодежи мира», Борька аж подпрыгнул:

— Слышишь? Слышишь, как поют?! Это же мощь! Валька, я днем на Садовом среди этой толпы стоял, мне казалось, что больше людей в одном месте собраться не может. А теперь смотрю сверху — да мы там каплей в море были! Телевизор — это же чудо! Как кино, только взаправду и прямо сейчас!

Экран тем временем показал, как над стадионом взметнулась белая туча — в небо одновременно выпустили тысячи голубей. Это и вправду было чертовски красиво. Камера крупным планом дала лицо плачущей от умиления французской делегатки, которая вытирала слезы кружевным платком.

— Вот это кадр! Вот это поэт с камерой снимал! — Борис аж кулаком по колену стукнул.

Для Борьки этот вечер стал незабываемым. Мне же с трудом удавалось сдерживаться и не демонстрировать снисходительную улыбку.

В кассах на вокзале наконец-то появились билеты. Свой я приобрёл по ведомственной брони за сутки до отправления. Борька, поехавший со мной на вокзал за компанию, искренне радовался тому, как удачно всё сложилось.

Меня же не покидало беспокойство. Фестиваль закрывался одиннадцатого августа, и было очевидно, что сразу после этого поезда снова окажутся переполненными: разъезжающиеся гости и комсомольские делегации забьют составы под завязку. Приобрести билет заранее Борька не смог, и я сильно сомневался, что у него получится сделать это через неделю самостоятельно.

Поэтому, отойдя от окошка суточной брони, я пристроился в хвост очереди к соседней кассе предварительной продажи и на ходу объяснил другу свою задумку.

На моём командировочном листе от Министерства обороны до сих пор не стояла дата выезда — как раз потому, что я застрял в Москве из-за отсутствия билетов. Официальную печать и штамп убытия мне поставят в ведомстве только сегодня вечером. Пока же документы оставались «открытыми», я мог вовсю воспользоваться царившей вокруг фестиваля неразберихой.

Дождавшись своей очереди, я протянул кассирше ворох бумаг с министерскими бланками и гербовыми печатями и сообщил, что мне требуются билеты в Краснодар на тринадцатое августа и обратно в Москву на двадцать седьмое.

Замордованная бесконечным потоком пассажиров кассирша едва взглянула на бумаги, увидела обилие печатей и солидных подписей и даже не стала вникать в детали. Через пару минут передо мной лежали два билета в мягкий вагон.

— Держи, — сказал я, выйдя из очереди, и протянул Борису добычу.

— Ура! — просиял Борька. — Я поеду на каникулы! Да ещё и в мягком!

Глава 3

Полночи перед моим отъездом мы с Борисом печатали фотографии с фестиваля. После упаковали мой телевизор.

Чтобы довезти это чудо техники пятидесятых в целости и сохранности до Краснодара, мы замотали коробку с телевизором в плотное байковое одеяло и перевязали упаковочной бечёвкой. Получился внушительный мягкий тюк весом под тридцать килограммов, зато за кинескоп теперь можно было не бояться. Рёбра мои почти зажили, так что дотащить этот груз до купе с помощью Борьки и проводника труда не составило.

В купе со мной ехала всего одна попутчица. Девушка представилась Катериной. К моему несказанному удивлению, Катя оказалась председателем передового кубанского колхоза. В Москве она с боем выбивала для своей станицы новые тракторы и комбайны.

Приятная, открытая и очень умная собеседница. Впервые за все мои путешествия в поездах мне было по-настоящему интересно скоротать дорогу за разговором. Вышла она немного раньше Краснодара и на прощание даже оставила мне свой адрес. Но, честно говоря, я сильно сомневался, что мы когда-либо ещё встретимся.

На перроне в Краснодаре я первым делом нанял грузчика. Эти ребята сами охотно спешили к мягким вагонам, прекрасно зная, что в них путешествует уважаемая и обеспеченная публика. Грузчик доставил мою поклажу до стоянки такси, где уже скопилась немалая очередь. Выбора у меня особого не было. Пришлось вставать в хвост и ждать, потому что идти на трамвай с телевизором, тяжёлой сумкой и рюкзаком было бы неразумно.

Стоя на привокзальной площади под жарким кубанским солнцем, я невольно вспомнил наш приезд сюда с мамой и бабушкой в сорок девятом году. Кажется, совсем недавно это было, а как всё вокруг изменилось! Вместо полуразрушенных стен — вон какой шикарный вокзал отгрохали. Да и на самой площади теперь стояли не телеги с возницами, а настоящие такси.

Примерно через час дождался своей очереди. Осторожно погрузил телевизор на заднее сиденье и сам сел там же, чтобы придерживать его. Таксисту я охотно рассказал, что это такое и какое будущее у телевидения. Он же помог мне втащить эту бандуру в дом и пожелал удачи.

Телевизор я сразу оттащил в комнату мамы и бабушки. Пусть порадуются. Настраивать и проверять пока смысла не было, поскольку телевещание в Краснодаре ещё не началось. Так что я просто распаковал телевизор и прикинул, где его лучше поставить.

Затем выгрузил из сумки продукты, которые привёз с собой, и проверил, что у Васьки из еды имеется. Оказалось, негусто. Не то Василий ленился готовить, не то времени свободного не имел.

Хм... А ведь ему директор обещал отпуск. И где же Васька?

На столе в моей комнате лежал ворох полученных за время моего отсутствия газет, писем и квитанций. Сразу заметил конверт от Павла. Я вскрыл его прямо на ходу, быстро пробежал глазами строчки. У Пашки на службе всё шло ровно, армейский быт тянулся своим чередом.

Васька появился дома, когда я уже сходил на рынок и сварил куриный супчик. Судя по следам известки на одежде, друг занимался каким-то ремонтом.

— У матери был, хату белил, — пояснил он. — Мужиков нанял, они там крышу ей перекрыли. Я ещё по мелочам всякого закупил.

— Когда закончишь? — спросил я.

— Да ещё пару дней нужно. Ты же за своими завтра поедешь? — уточнил Васька.

Я подтвердил свои намерения и стал рассказывать о московских приключениях, показывать фотографии и, конечно же, телевизор.

— Древесно-полимерный композит здесь подошёл бы идеально, — оценил Васька мою идею насчёт корпуса. — Но ты сам знаешь, что ЗИП такое не потянет. И начали ли где-то ещё выпускать такие полимеры, я не в курсе.

— Всё равно спрошу Ковалёва. Может, просто отправим на завод предложение по новому материалу, — ответил я. — Он же, по идее, и дешевле, и легче.

— При условии, что налажен его выпуск, — перебил меня Василий.

И с этим я был вынужден согласиться.

Как и планировал, на следующий день я выехал в Геленджик. Телеграмму о том, что задерживаюсь в Москве, я отправлял, так что мама и бабушка не должны были волноваться.

Едва я заглушил мотор у знакомых ворот, с веранды мне навстречу выбежали мама и бабушка. Сразу забросали меня вопросами и сами принялись наперебой рассказывать новости.

Сделка, вопреки моим надеждам, быстро не складывалась. Хозяйка, Валентина Ивановна, честно собрала все необходимые справки из БТИ, но советская бюрократия оказалась слишком медлительной. Чтобы официально оформить покупку у нотариуса, нам предстояло задержаться в Геленджике ещё дня на три.

Устроившись на веранде, я выслушал все жалобы бабушки. Всю жизнь она шуршала дома по хозяйству: готовила на всю семью, убиралась, спозаранку бегала на рынки. Безделье для неё оказалось худшим наказанием.

— Ох, Валичка, — жаловалась она мне. — Ты не представляешь, как я извелась. Так много и долго никогда в жизни не отдыхала! Прямо устала от этого курортного безделья. Здесь же совершенно нечего делать. Нина с утра подметёт и сидит книжку читает. Я борщ сварю, на море сходим. А вечером и готовить-то не для кого. Зато, конечно, фруктов дешёвых поели от пуза — персики и виноград тут копейки стоят. Да и с соседями познакомились, люди все душевные, приличные. Но домой хочу — сил нет! Скорее бы этот твой нотариус всё подписал.

Времянка состояла всего из одной комнаты, но зато большой и просторной. Стены были крепкими, а вот из обстановки здесь стоял лишь один топчан и раскладушка, на котрой спала мама. Жить втроём, а уж тем более принимать гостей в таких условиях было невозможно.

Пока мы ждали приёма у нотариуса, я отправился колесить по Геленджику в поисках мебели. Задача оказалась непростой. Но в местном комиссионном магазине мне повезло раздобыть отличную, крепкую дубовую кровать с панцирной сеткой. Там же я приобрёл добротный обеденный стол и четыре стула. Все эти трофеи мы с местным грузчиком перевезли и расставили в комнате.

О том, что я собираюсь вернуться сюда к середине августа, когда из Москвы приедет Борька Белов, мама и бабушка знали. Теперь они уже прикидывали, чего нам здесь ещё будет не хватать. По мне так, они и без того купили достаточно. Шторы повесили, посуду кое-какую дополнительно приобрели. Единственное, чего мне действительно хотелось, — холодильник. Но увы, дефицит.

Валентина Ивановна на мой вопрос только развела руками:

— Холодильники сейчас распределяют строго по спискам. Передовикам производства, заслуженным людям. Просто так купить практически невозможно.

Примерно так я и думал. Но на следующий день всё же заехал ещё раз в комиссионный магазин. Поскольку за последние дни я там уже успел примелькаться, поговорить с заведующим «по душам» удалось без особых проблем. Я сунул ему в руку четвертную. Тот быстро огляделся по сторонам и перешёл на шёпот:

— Завтра, аккурат к открытию, привезут подержанный, но вполне рабочий «Саратов-2». Вдова какого-то майора распродаёт имущество. Просит за него безбожные две тысячи рублей. Так-то на холодильник уже желающие есть, но...

Он многозначительно замолчал. Намёк я понял. Стимулировать торговца требовалось дополнительно. Достал ещё сотню.

— А адрес у вас случайно не найдётся?

Заведующий моментально подобрел и продиктовал мне его. Зачем таскать холодильник сначала в комиссионку, а потом обратно, если можно сразу отвезти его ко мне?

Бабушка, окинув взглядом приобретение, удовлетворённо кивнула. Теперь она была полностью спокойна за мой быт.

Сделка у нотариуса прошла без проблем. Валентина Ивановна пересчитала выданные мной наличные, расписалась в договоре купли-продажи, и времянка на Толстом мысе окончательно перешла в мою собственность. Справки из БТИ были в полном порядке. Продавщица была счастлива, а я — доволен тем, что застолбил за семьёй шикарный кусок земли у самого моря.

Перед самым отъездом, утром четвёртого дня, мы заехали на местный рынок, чтобы закупить дешёвых фруктов. К моему удивлению, от курортников там было не протолкнуться. И чего людям не спится в отпуске?

После дорогой Москвы цены здесь казались мне просто сказочными. Взяли персики и виноград. Для бабушки, которая уже успела соскучиться по домашним хлопотам, купили ведро помидоров, пусть закатывает на зиму. Потом взяли огромный арбуз — вытянул килограммов на восемь. и завершил наши покупки глиняный кувшин горного мёда.

В итоге, потратив на всё про всё чуть больше тридцати рублей, мы забили багажник «Победы» до отказа.

Вернувшись из Геленджика, мама первым делом села разбирать скопившуюся почту. Меня тоже ждало новое письмо от Мишки. Давно от парней вестей не было, и я искренне обрадовался новостям.

«Здорово, Валька! Пишу тебе из ленинской комнаты, пока Толян дожимает конспекты по тактике. У нас тут пекло — и на термометре, и на полётах. Летаем в две смены, «пятнадцатые» (МиГ-15) остывать не успевают. Резина на шасси горит.

Ты спрашивал про октябрь — да, комиссия приедет к концу месяца, к праздникам должны надеть погоны. Насчёт распределения не переживай. Мы с Толей планку держим — идём по первому разряду, только с отличием. Наш комэск шепнул, что пришёл запрос из Краснодара — тамошнему инструкторскому полку на реактивные спарки нужны крепкие ребята, желательно из наших, спецшкольников, у кого дисциплина в крови. Так что если на госах не срежемся на высшем пилотаже — осенью жди нас».

Письмо от Пашки мне пришлось читать вслух. У бабушки зрение было уже не очень, хотя очки она принципиально носить не хотела. Они с мамой по-прежнему продолжали удивляться тому, что артиллерист так надолго застрял в глухой казахской степи. К тому же брат почти три года не был в отпуске.

Мама на эту тему молчала, а бабушка не стеснялась строить предположения, обвиняя Люсю. Мол, из-за этой «змеи подколодной» Павла не ценят, загубила она ему карьеру. И даже в отпуск его не пускают.

Просветить их на этот счёт я не мог. Сам же Павел писал очень осторожно, иносказательно.

«Здравствуйте, мои дорогие. У меня всё хорошо, здоровье богатырское, хотя жара здесь стоит несусветная, а от степного ветра лицо чёрное, как у тракториста. Служба идёт своим чередом. Работаем день и ночь, устаём смертельно, но дело у нас секретное, на благо страны».

В конце письма Пашка писал про долгожданный отдых:

«Насчёт отпуска командир сказал — не раньше ноября. Как раз к праздникам должны закончить большой этап. Да и звание капитана мне к этому времени как раз подойти должно. Так что к зиме ждите в гости, обниму всех».

Ладно, намекну своим дамам, когда первый спутник запустят. Пока же письмо их немного успокоило, и они стали вслух прикидывать, как будут встречать Павла, чем кормить и какие посылки ему можно уже сейчас отправить.

Про то, что я купил телевизор, среди всех этих дел и суматохи я совсем забыл рассказать. Бабушка обнаружила лакированный здоровенный ящик только под вечер. Обошла его кругом, потрогала пальцем полированный бок и на мои объяснения недоверчиво покачала головой.

— И что, Валичка, прямо вот по этому ящику можно будет кино смотреть, как в кинотеатре? — В её голосе был неприкрытый скепсис. — Это, небось, вроде большого патефона? Пластинку внутрь вставлять нужно?

— Да нет же, бабуль, — я улыбнулся, присаживаясь перед телевизором на корточки. — Никаких пластинок. Туда по проводам и через антенну на крыше будет приходить радиосигнал, а этот серый экран начнёт светиться. И на нём будут показывать живых людей, новости, фильмы. Прямо как в кинотеатре, только ходить никуда не надо — сиди себе дома на диване и смотри.

Бабушка нахмурилась, переваривая услышанное, а потом её лицо просветлело:

— А-а-а! Поняла! Это как в клубе проектор! Значит, нам теперь на ту стену нужно будет белую простыню натягивать, окна шторами занавешивать, а этот твой гроб лампой изнутри на неё светить будет?

Мама прыснула в кулак, отвернувшись к окну. Я попытался было объяснить про электронно-лучевую трубку, люминофор и строчную развёртку, но на третьем предложении понял, что окончательно запутал бабушку, и замолчал. Махнув рукой, я накрыл телевизор кружевной салфеткой и пообещал, что потом всё покажу. Бабушка, явно оставшись при своём мнении, спорить не стала и отправилась на кухню шуршать по хозяйству.

Вместе с газетами и новыми письмами пришли почтовые извещения на мои посылки, которые я отправил из Москвы. На следующий день мы с Васькой поехали на почту, где под удивлёнными взглядами посетителей я получил аж восемь посылок. Да, вот столько у меня получилось. Я накупил всем подарков и всяких дефицитных вещей.

Три мягкие посылки были не слишком тяжёлыми, но объёмными. В них лежали одно пальто для мамы и плащи для бабушки и Васьки. Я сам прошлой осенью оценил, насколько это удобная вещь. Василий до холодов бегал в пиджаке, но я решил, что ему пора выглядеть солиднее. Бабушка же носила какие-то странные старомодные жакеты. Не уверен, что она вообще перейдёт на плащ, но подарок есть подарок.

Кроме того, я набрал много разного импортного трикотажа. Рубашку-поло приобрёл для Медведя, его молодой жене — трикотажную венгерскую кофточку с рукавами на три четверти. Себе купил несколько таких же и половину отдал Ваське. Размер у нас сейчас один — и в одежде, и в обуви. Очень удобно.

Ещё я приобрёл целую кучу шейных платков с фестивальной символикой. Отечественные стоили пятнадцать рублей, и сначала я взял десяток. Борис сказал, что этого мало, поэтому в ГУМе я докупил ещё два десятка — уже ГДРовских газовых, по двадцать пять рублей за штуку.

Правда, при упаковке в посылку сообразил, что идея дарить такие сувениры однокурсницам была не самой удачной. Я ведь снова приду в новую группу, и эдак потом придётся объясняться со всеми девчонками, с которыми учился раньше, почему им шейные платки не достались. Нафиг, нафиг такое счастье. Все шарфики в итоге отдал маме — пусть сама дарит коллегам, Зое Леопольдовне и кому сочтёт нужным.

Васька в последний момент выдернул из кучи два шарфика, решив придержать на случай, если кому-нибудь из нас понадобится сувенир для девушки. Я только пожал плечами. Если появится кому дарить, что-нибудь подходящее у меня найдётся.

Специально к лету 1957 года выпустили духи «Фестиваль» — как отдельно в коробочках, так и в подарочных наборах. Поскольку ограничений на покупку в магазинах не было, я набрал несколько разных вариантов. Правда, куда маме столько? А бабушка духами вообще не пользовалась. На капроновые чулки она тоже посмотрела с недоумением и в итоге всё передала маме.

К Медведю мы под вечер сходили, но его тесть сказал, что молодые в Хадыженске раньше конца августа не вернутся. Подарки мы оставили и сообщили, что нас до конца лета тоже не стоит искать.

Разобравшись со всеми этими делами, я отправился в родной КИПП. Нужно же документы об окончании практики занести в деканат. А то меня так к учёбе не допустят.

В коридоре я нос к носу столкнулся с профессором Ковалёвым. Савелий Петрович, завидев меня, расплылся в улыбке и крепко пожал руку, внимательно вглядываясь в моё лицо. Похоже, что слухи до него дошли и он искал на моём лице следы «научных дискуссий» в столице. Впрочем, расспрашивать о деталях московских приключений он не стал — в его руках уже были предварительные восторженные отчёты от военных медиков.

— Валентин, профессор Фролов из мединститута звонил, радовался как ребёнок — клинические пробы в их госпитале прошли идеально. Документы о практике привез? Давай сюда, лично декану на стол положу, чтоб у него вопросов не было.

Я передал бумаги. Формально я уже перешел на выпускной 5-й курс, и впереди меня ждал самый ответственный год.

— Ну что, без пяти минут коллега, с переходом тебя на финишную прямую, — Ковалёв увлёк меня в сторону своего кабинета. — На пятом курсе тебя, понятное дело, профессура мучить особо не будет — ты у нас теперь величина известная, самостоятельная. Но диплом-то писать всё равно надо.

Савелий Петрович присел за свой стол и продолжил:

— В общем, так, Жериков. Я с кафедрой и деканатом уже переговорил. Тему дипломной работы давай выбирай сам. На свой собственный вкус! Никаких стандартных методичек я тебе навязывать не позволю, пиши то, к чему душа лежит. Но, — Ковалёв поднял указательный палец вверх и добавил с усмешкой: — Условие одно. Выбирай такую тему, за которую нам снова пришлось новое авторское свидетельство получать! Стране прогресс нужен, а у тебя, я вижу, голова в правильную сторону варит.

— Постараюсь не подвести, — заверил я его. — Идей у меня хватит с избытком.

Глава 4

Перед приездом Бориса мы с Василием «подчистили» все домашние дела. Привели в порядок огород, чтобы бабушка не ворчала, устроили генеральную уборку в доме. И даже сколотили летний душ. Я давно хотел его поставить, да всё как-то руки не доходили. А тут так совпало, что мы два здоровых парня бездельничаем и можем наконец заняться хозяйством.

Дарья Кузьминична, высунувшись из-за забора, идею покритиковала. Мол, кто это в конце лета душ ставит?

— Ничего. Мы им ещё и в сентябре попользуемся, — заверил я её.

Наконец от Белова пришла телеграмма. В принципе, я сам покупал ему билет и прекрасно знал дату и время прибытия, но Борька предусмотрительно подстраховался.

Мы с Васькой с шиком приехали на «Победе» к вокзалу — всё-таки удобно, когда не нужно ждать такси. Встретили Бориса, обвешанного тюками и чемоданами. Это он подарками закупился. Раз уж во время фестиваля в Москве столько всего появилось, Борька не упустил возможность.

— Ананас вам не привёз. Он где-то уже долго хранился и начал портиться, — с сожалением сообщил Боря. — У нас даже бананы продавались!

Меня это ничуть не огорчило, а Васька, судя по выражению лица, не прочь был попробовать и ананас, и банан.

— Да ладно вам, фрукты! — Борька махнул рукой и поудобнее перехватил чемодан, когда мы подошли к «Победе». — Вы бы видели, что в Москве творилось! Город будто с ума сошёл. Иностранцы толпами по Садовому ходили. А одежда на них какая!

Он тут же принялся взахлёб рассказывать Василию обо всём, что успел увидеть и услышать за время фестиваля.

— Я парня из марсельской делегации встретил. На нём штаны из такой плотной синей ткани — «джинсы» называются, — и куртка с металлическими заклёпками. А во ВГИКе нам их кино показывали. Там оператор камеру прямо с рук держит, без треноги! Картинка живая, всё в движении. У нас так ещё никто не снимает...

В основном Боря рассказывал для Василия. Я-то застал начало фестиваля и примерно представлял ситуацию в Москве в те дни.

— Парни, это непередаваемо! До трёх часов ночи гуляли. Стоит толпа, в центре — англичанин или француз, и наши с ним спорят. Причём не о коммунизме, а, например, про Пикассо или про то, можно ли носить юбку выше колен! Милиционеры стоят в двух шагах и улыбаются. Сами слушают! Раньше за один разговор с иностранцем на улице могли в такое место упечь, что Макар телят не гонял, а тут — полная вольница. Представляете, свобода слова!

Нужно будет с Борисом отдельно провести беседу на тему «свободы слова». Недоставало ещё, чтобы он диссидентами увлёкся. Но Борька уже перескочил на другую тему:

— Мы с ребятами из ВГИКа окружили одного итальянца, а у него на шее портативный магнитофон «Грундиг» — размером с чемоданчик, на батарейках. Он прямо на ходу записывал, как мы поём «Подмосковные вечера»!

Васька слушал его, открыв рот.

— Меня приставили помогать ребятам из французской делегации. Самое смешное — их одежда. Понимаете, они её почти не гладят! Вытаскивают из чемодана рубашку, а она из какой-то хитрой синтетики: постирал в раковине, на вешалку бросил — через час сухая и ровная, как из-под утюга. А ещё они все поголовно жуют резиновую пластинку. Называется «гам». Нам один американец дал попробовать — сладкая, мятная. Только глотать нельзя, надо выплёвывать. Васька, тебе бы понравилось: её можно час жевать, и вкус не пропадает!

Естественно, особый фурор в Москве 1957 года произвели посланники из Африки. Москвичи никогда в жизни не видели темнокожих людей «вживую», поэтому не были расистами, что не могло не удивлять иностранцев.

— Нас на Выставку повезли, к промышленным павильонам, — продолжал Борис трещать по дороге домой. — Там была встреча с ребятами из Эфиопии и Ганы. Слушайте, наши бабы — это что-то! Подходят к чернокожему парню в ярком национальном халате и начинают его трогать! А эти, из капстран, приехали на «фестиваль». Только у них эти фестивали другие. Они думали, что будут жить в палатках, с кострами, привезли с собой спальные мешки. Это у них такой шик свободы. Мы-то все в костюмах, а тут идёт парень по улице Горького: на ногах резиновые шлёпанцы на один палец, шорты выше колен и яркая рубаха с пальмами нараспашку!

Васька слушал про этот «шик свободы» с открытым ртом. Меня же ничего не удивило. Будут и наши люди так же ходить и в шлёпанцах, и в шортах по этой Горького — вернее, Тверской.

— А туалетную бумагу они свою из чемоданов доставали — мягкую в рулонах. Газеты для этих дел использовать наотрез отказались, — вещал Борис про «ненормальные», с его точки зрения, вещи. — И курят сигареты, у которых на конце ватный хвостик! Называется «фильтр».* Говорят, так вся смола в лёгкие не летит. А ещё они привезли заграничную газировку. Помните, нам в журнале «Крокодил» рисовали буржуев с кока-колой? Так вот она, настоящая! Чёрная, шипучая, но вкусно — страсть. Я привёз две бутылки. Нам специальные талоны в закрытые столовые и буфеты давали для иностранцев, вот я и сныкал. Вернее, обменял у какого-то хрена на пачку папирос «Герцеговина Флор».

Это сообщение Василия неимоверно обрадовало, Борька же трындел дальше:

— И мыло у них своё — жидкое, в бутылочках, «шампунь»** называется. Пахнет так, что от нашего «Земляничного» их воротит.

Собственно, к тому времени, как я заехал в ворота дома, поток новостей у Бориса иссяк, и он сам принялся расспрашивать про наше житьё-бытьё. Тут-то я его и обрадовал новостью о том, что купил небольшое строение в Геленджике. Мол, обустроим там что-то вроде дачи, так что никакой экзотики и дикого отдыха с палатками не будет — проведём время на море, как цивилизованные люди. Заодно упомянул и покупку холодильника.

Бабушка появлению Бориса искренне обрадовалась. Тут же зашуршала, захлопотала, усаживая дорогого гостя за стол. Всё уже было наготове — приезда Борьки мы ждали с нетерпением.

За столом беседу возглавила мама. Её, разумеется, больше всего интересовали творческие планы нашего артиста. Борька с гордостью поведал, что не просто прошёл пробы, но уже успел отсняться в паре сцен нового фильма Эльдара Рязанова «Девушка без адреса». Правда, по сюжету он играет приятеля персонажа Николая Рыбникова, а сам Рыбников сейчас по уши занят на съёмках другой ленты — про монтажников-высотников. Поэтому в съёмочном графике образовалось окно, и Борька пока оказался совершенно свободен.

— Борис, а когда фильм-то на экраны выйдет? — поинтересовалась мама, подкладывая ему горячего.

— К весне, наверное, — Борька пожал плечами. — Пока доснимут, пока смонтируют, озвучат... Работы ещё непочатый край.

Дальше он принялся пересказывать уже для мамы и бабушки свои фестивальные приключения, повторяя то, чем успел поделиться с нами по дороге с вокзала. Но долго усидеть на месте не смог и вскоре кинулся потрошить свой багаж.

В первую очередь он торжественно извлёк на свет две стеклянные бутылочки с заграничной «Кока-Колой», чем вызвал глубокое разочарование Василия. Причём Ваську расстроил не сам напиток, а тара. Он-то думал, что если бутылка стеклянная, то она должна быть как минимум поллитровой, а тут перед ним выставили какое-то недоразумение объёмом меньше стакана.***

— И что тут пить? — искренне возмутился Вася. — На один глоток же!

Заморскую диковинку по настоянию бабушки разлили в парадные хрустальные бокалы, которые достали из серванта.

Попробовали.

Бабушке не понравилось. Сделав один глоток, она сморщилась и категорично заявила, что обычный домашний компот с малиной в сто раз вкуснее этой шипучки. Мама подошла к вопросу дипломатичнее: покачала хрустальный бокал, пригубила и задумчиво протянула, что «в этом определённо что-то есть».

А вот Васька просто млел. Бывший босяк из краснодарской Дубинки смаковал каждую каплю, приобщаясь, так сказать, к красивой заграничной жизни. Мысленно я вздохнул. Похоже, и с Васькой в самое ближайшее время придётся провести серьёзный воспитательный разговор.

Раздачу подарков Борис продолжил. К моему изумлению, из-под вороха газет он извлёк массивную чугунную форму. Это была тяжеленная двойная сковорода с рельефными выемками в виде орехов. Глаза бабушки моментально загорелись неподдельным восторгом. Она тут же забрала чугунное сокровище у Бориса, прижала к фартуку и произнесла:

— Вот это я понимаю — вещь! На века сделано.

Следом Борис достал ещё и формочку для кекса. И тут бабушка не выдержала и расплакалась. Боря перепугался, совершенно не понимая, чем умудрился её обидеть. Пришлось мне успокоить друга и рассказать историю нашей семьи.

До революции у моего деда была кондитерская. Они с бабой Лизой пекли всякое вкусное, продавали торты, пирожные. У бабушки было много формочек для всего этого. Но летом 1941 года в Харькове пришлось почти всё бросить. В эвакуации растеряли последние крохи, а купить замену было негде. Это лишь сейчас начался настоящий бум производства товаров народного потребления, и крупные металлургические заводы наконец-то стали выпускать кухонную посуду.

Так что Борис со своими подарками попал в самую больную, но дорогую сердцу точку. Бабушка сквозь слезы подтвердила мои слова, крепко обняв Борьку.

Ещё Борис приобрёл целую гору самых разных консервов. Он ведь всерьёз собирался дикарём жить в палатке у моря и сделал такой продуктовый запас. В принципе, я его практичность одобрил — тратить драгоценное курортное время на долгую готовку у плиты никому не хотелось, так что консервы придутся очень к месту.

Тем более что помимо обычных рыбных консервов Борька купил чёрную и красную икру, а также несколько банок дальневосточных крабов. По поводу последних бабушка высказалась с явным недоумением, скептически разглядывая этикетку с морским гадом. Но я быстро развеял её сомнения, озвучив простой рецепт: крабовое мясо, крутые яйца, немного отварного риса для сытности и всё это заправить домашним майонезом. Баба Лиза моментально загорелась идеей и заявила, что мы обязаны попробовать это прямо сегодня вечером.

После сытного ужина и дегустации крабового салата, который баба Лиза признала «очень даже недурственным», мы с парнями вышли во двор. Васька нёс с собой пустую стеклянную бутылочку из-под «Кока-Колы». Крутил её в руках, рассматривая фигурное стекло на свет и поддевая пальцем зубчатую металлическую крышечку.

— М-да, умеют же буржуи вещи делать, — с каким-то благоговением протянул он. — Стекло вон какое хитрое, в руке лежит как влитое. И лимонад этот чёрный — язык проглотишь. Чистая культура, Валя. Нам до них как до Луны пешком.

Я посмотрел на него и усмехнулся.

— Да бутылка действительно хорошая. И лимонад ничего. Но ты, Вася, не торопись Америку по одной бутылке оценивать.

— Борька рассказывает, у них и одежда другая, и техника, и жвачка эта твоя...

— Жвачка как раз дрянь, — вставил Борис.

— Просто интересно посмотреть, как люди живут, — продолжил Василий.

— Вот именно, — поддержал я. — Посмотреть интересно. Только не надо сразу думать, что там за каждым красивым фасадом рай.

— А у нас, значит, рай? — неожиданно спросил Борис.

Борька пожал плечами.

— Просто на фестивале я столько всего увидел... И люди свободно разговаривают, спорят, смеются. Милиция рядом стоит — и никого не тащит.

— Ну так фестиваль же, — заметил я. — Им сейчас самим велели улыбаться.

— Думаешь, только ради иностранцев? — спросил Борис.

— А ты как думаешь? — я усмехнулся. — Через месяц попробуй так же свободно поговорить с каким-нибудь начальником про Сталина. Посмотрим, насколько далеко тебя эта свобода доведёт.

Борис задумался, но спорить не стал.

— Ладно, — наконец протянул он. — Вот это уже проверим потом.

Васька всё это время продолжал вертеть бутылку, разглядывая тиснение на стекле.

— А всё равно красивая, — вынес он свой вердикт.

— Вот с этим я спорить не буду, — рассмеялся я.

А пока нужно было проверить «Победу» — завтра нам предстояло ехать на ней в Геленджик.

Первым делом стоило подкачать колёса. Никакого прибора, помогающего точно определить, сколько там атмосфер, конечно, не было. В то время автомобильные манометры были большой редкостью. Всё приходилось определять на глаз и на ощупь.

По-хорошему, машину перед дальней дорогой следовало бы показать толковому специалисту для профилактики, но где его взять? Автосервисов в привычном понимании не существовало. Хорошего мастера ловили через знакомых, да и запчасти приходилось доставать с боем.

Тьфу-тьфу, машина у меня новая, и в прошлом году я почти не пользовался ею. Так что явных проблем не было. А для мелкого ремонта вон Борис имеется. Зря он три года в армии шофёрил? Чему-то там всё-таки научился.

Тот деловито проверил уровень масла, проверил натяжение ремня вентилятора и заглянул в радиатор — убедиться, что вода налита до самого верха. Убедившись, что с системой охлаждения всё в порядке, Борька полез под приборную панель, подтянул гайку на бачке тормозной жидкости, а потом обошёл «Победу» кругом и попинал каждое колесо, проверяя давление.

— Ход хороший, Валь, — Борька вытер испачканные в мазуте пальцы о ветошь. — Машина у тебя — песня. Резина не потрескалась, люфта на руле почти нет.

После всех этих приготовлений мы начали сносить вещи к автомобилю, чтобы утром пораньше не тратить на это время. Две канистры с бензином у меня всегда стояли про запас в багажнике, так что на поиски топлива время тратить тоже не придётся.

Парни к грядущей поездке отнеслись с каким-то небывалым воодушевлением. Бегали, суетились, что-то перепроверяли, а я сперва никак не мог взять в толк, чего это они. И лишь когда мы наконец разошлись по койкам, до меня дошло: они ведь впервые в жизни едут на курорт просто отдыхать!

Василий, правда, бывал в Анапе, когда работал лаборантом в санатории, но то была работа — совсем не то. Борю в детстве родители разок возили куда-то на Чёрное море, но он и названия-то не помнил. А тут они впервые отправлялись на юг «как большие» — на своей машине!

Неудивительно, что Васька, зараза такая, принялся увлечённо петь Борису в уши про загорелых девушек на пляжах и про то, какая весёлая жизнь начинается на побережье после захода солнца.

Хоть я и планировал встать пораньше, когда поднялся, на кухне уже вовсю пахло бабушкиными пирожками. Мало того, она напекла печенья из орешницы, подаренной Борисом, и каким-то хитрым кремом заправила.

— Ба, ты спать-то ложилась? — спросил я.

— Успею. Не в том я возрасте, чтобы много спать, — отмахнулась она. — Поднимай парней. На завтрак оладушки со сметаной.

Спасибо бабуле, долго за завтраком мы не задержались и выехали из Краснодара ещё по утренней прохладе.

Дорога выдалась спокойной. Васька вовсю просвещал Бориса насчёт того, что Медведь где-то тут, по горам в районе Горячего Ключа, лазил с туристами. Наш физрук его всё-таки затянул в секцию. Вернее, этот хитрый жук сперва заманил туда молодую жену Ивана, ну а за ней и сам Ванька подтянулся — они всю весну какие-то нормативы сдавали.

Боря заметил, что горы издали, конечно, красивые, но желания взбираться на них у него нет никакого. Хватает с него и физподготовки во ВГИКе. Правда, там обнаружилась другая засада: зимой их всех заставляли ходить на лыжах. А Боря до поступления в институт эти самые лыжи видел исключительно на картинках.

— Мне наш комсорг говорит: «Белов, пойдёшь с нами кататься на лыжах в воскресенье?» — рассказывал Боря о своих приключениях в первую московскую зиму. — А я ж никогда не пробовал! Для меня слово «покататься» ассоциировалось с горкой да санками. Ну я, дурак, и согласился.

Я прыснул от смеха, уже примерно понимая, что там было дальше.

— Вась, ключевое слово в этом словосочетании всё же было «лыжи», — авторитетно заявил Борис. — Пока я эти деревяшки к ботинкам ремешками крепил, ещё ничего. Пару раз, правда, наступил одной лыжей на другую, споткнулся, но удержался. А как от скамеек дошёл до накатанной лыжни, тут-то и понял, какая это скользкая зараза!

Васька хохотнул.

— А мы ж сразу по «маршруту» пошли, — продолжал Борька. — После того как я раз пять растянулся во весь рост, комсорг у меня подозрительно так спрашивает: «Белов, ты что, на лыжах давно не стоял?» Да я их в глаза никогда не видел! И как раз-таки стоять на них у меня отлично получалось, а вот ходить — не очень. В общем, группа вперёд упылила, мне махнули, мол, догоняй потихоньку. Вась, как же я там забодался в этом буйстве снега и кустов! Лыжню потерял, сам новую проложил, добрел до какого-то крутого спуска... Хотел боком обойти, да навернулся и кубарем вниз полетел. Потом уже, в раздевалке, другая группа бурно обсуждала, что какой-то идиот своей задницей всю лыжню им замял.

Мы с Васькой уже хохотали в голос.

В Геленджик приехали, спасибо Боре, в отличном настроении.

__________________________

*Первые отечественные сигареты с фильтром появились в СССР в 1966 году — ими стали легендарные сигареты «Ява» производства московской фабрики. Первые «Столичные» выпустили в 1962 году, но ранний вариант выпускался ограниченно и имел другой формат.

** Да, для меня это тоже сюрприз. Кажется, что шампуни «были всегда», но оказывается первые отечественные шампуни в СССР появились в начале 1960-х годов. До этого массового производства жидких средств для мытья волос в стране не было. Имелись привозные и те, что изготавливали очень малыми партиями.

*** Классический объем оригинальной контурной бутылки Coca-Cola тогда составлял всего 0,19 литра.

Глава 5

Ключи и от ворот, и от времянки у меня были с собой. День стоял будний, так что Валентины Ивановны дома не оказалось. Предупреждать её заранее телеграммой я не стал. Она знала о моих планах, к тому же домик теперь был мой. Мы были просто соседями, сообща владевшими частью двора с воротами. Так что отчитываться о своих действиях я не обязан.

Парни пришли в бурный, совершенно неописуемый восторг от всего, что увидели. Толком припарковаться мне не дали. Едва я остановился, как принялись вытаскивать из багажника продукты и вещи. Я сначала не понял, чего это они так засуетились. Оказалось — спешили бежать купаться!

— Валя, давай быстрее, ну ты чего там застрял?! — нетерпеливо кричал Васька.

— Успеем. Море не убежит, — попытался я отшутиться.

Да куда там! Рассматривать место жительства парни не стали, решив, что это всё вторично по сравнению с курортным отдыхом. Еле уговорил их взять с собой пирожки и бутылку лимонада. Одной, конечно, было мало, но больше у нас не осталось. Потом нужно будет где-нибудь купить.

Я сложил в пляжную сумку, которой пользовались мама и бабушка, полотенца и перекус, а затем пошёл переодеваться. Борис тоже сообразил, что сандалии для пляжа подойдут лучше, чем туфли. В итоге задержались ещё минут на пятнадцать.

Спускаться с Толстого мыса прямо к воде я парням не позволил. Местные, безусловно, где-то здесь купались, но мы пойдём на городской пляж.

По дороге встретили «организованных» курортников-путёвочников. Для них как раз приближалось время обеда, и отдыхающих, словно пионеров в лагере, уводили с пляжа строем под предводительством женщины в белом халате и с блокнотом в руках. Зрелище меня удивило. Возможно, Васька видел нечто подобное в Анапе, но я столкнулся с таким впервые. Мужчины поголовно были в одинаковых, выданных санаторием пижамах в полоску и белых полотняных панамах. Женщины шли чуть позади — в ситцевых сарафанах и с огромными соломенными шляпами.

— Товарищи отдыхающие, не растягиваемся! — скомандовала женщина-вожак, обернувшись на ходу. — После обеда у вас — мёдолечение и тихий час!

Васька с Борькой остановились, заворожённо глядя на это полосато-панамное шествие.

— Ого, — Боря округлил глаза. — Валя, это что, у них тут режим такой?

— Это называется «профсоюзное оздоровление», — пояснил Василий. — У них там всё по часам: подъём, кефир, клизма и строгий учёт. Зато у нас — полная анархия и вольные хлеба! Всё, поспешим!

Разделение на пляж для «диких» и «организованных» курортников было, но места вполне хватало. Мне пляж показался полупустым, а Борька аж присвистнул, впечатавшись количеством лежащих на берегу тел.

А между прочим, сейчас было самое пекло. Народ усиленно впитывал солнечное излучение, явно стараясь загореть как можно сильнее. По-хорошему, и нам бы приходить попозже, когда уже не так печёт. Но разве удержишь этих двоих, дорвавшихся до моря?

Накупавшись до синевы в губах, парни наконец выбрались на берег, тяжело дыша и отдуваясь. Васька упал на горячую гальку прямо рядом с вещами, а Борька начал растираться полотенцем. Покрывала мы с собой не брали, так что лежать предполагалось прямо на камушках. По ним ещё и ходить было больно. Хотя вроде считалось, что это полезно — мол, так нервная система закаляется.

Мне закалять её таким садистским методом совсем не хотелось, но выбора не имелось. Ни шлёпанцев, ничего подобного не имелось. И хуже всего — купить их было негде. Курортный сервис пока только зарождался.

Насколько я помнил со слов мамы и бабушки, сейчас местные уже не ходили по пляжу с привычными криками: «Рыба! Раки! Горячая кукуруза!» Хрущёв вовсю боролся со «спекуляцией», а народ опасался торговать без разрешения. Милиция гоняла нелегальных торговцев. Зато на подходах к пляжу и возле рынка вполне можно было встретить тёток, предлагавших что-нибудь съестное.

На самой набережной стояли стационарные палатки и белые фанерные лотки на колёсиках от местной курортной торговой организации. Накинув на плечи полотенце, я прогулялся в ту сторону. Купил пирожки с повидлом, ситро и мороженое в бумажных стаканчиках, которые начали протекать практически сразу. Погода стояла жаркая, мороженое таяло на глазах, что, впрочем, ничуть не помешало моим друзьям им насладиться.

После купания аппетит разыгрался моментально. Мы смели и бабушкины пирожки, и купленные мной. Запили всё ситро и снова развалились на горячих камнях.

Правда, я накинул на парней полотенца, посоветовав поберечься, иначе загубят себе отпуск в первый же день. Мы с Васькой хоть немного дома подзагорели, а Борис солнечного света давно не видел. Даже лицо у него было совершенно белым. В Москве он почти всегда ходил в кепке. Мы с ним недавно приобрели шикарные белые летние кепки и поспешили нацепить их уже на пляже.

Большинство отдыхающих подобными головными уборами не заморачивалось. Неподалёку четверо мужиков устроились прямо на гальке, соорудив себе из газет пилотки. Те то и дело слетали при каждом порыве ветра, но мужиков это совершенно не смущало.

Васька провожал каждое действие этой группы завистливым взглядом. Один из мужиков, сбивая на затылок съезжающую газетную пилотку, постучал сухой, как доска, таранью о камень и принялся ловко сдирать с неё чешую, бросая шкурки прямо на расстеленный «Советский спорт». Второй аккуратно приподнял тяжёлую крышку алюминиевого бидона и плеснул пиво в гранёный стакан. Изверги! Мне тоже захотелось и пива, и рыбки.

Искупавшись ещё раз, я предложил парням прогуляться по местным магазинам. Они уже должны были открыться после перерыва. Заодно посмотрим, где найти похожий алюминиевый бидон, а потом уже поищем бочку с пивом.

Выяснив у местных, где здесь ближайший хозяйственный, мы отправились в нужную сторону. Наплыва покупателей в душном помещении не наблюдалось. Я тем временем прикидывал, что ещё нам понадобится. Готовить ведь придётся самим, а значит, нужен керосин для керогаза. Бабушка перед отъездом не стала оставлять его на веранде и отдала Валентине Ивановне.

И тут я снова чертыхнулся, поскольку пришёл без тары под керосин. Ну значит сегодня у нас будут исключительно консервы и пиво с рыбой. Но вначале нужен бидон под него.

—Два, — поправил меня Васька.

Я согласился. Раз уж всё равно брать, то лучше сразу два. Пива много не бывает, особенно если на отдыхе.

Ополоснув бидоны у ближайшей колонки, мы вернулись к набережной и пристроились в очередь. Пока мы с Борисом стояли, Василий успел пробежаться по округе, выяснил, где торгуют сушёной рыбой, а заодно приобрёл здоровенный газетный кулёк с раками. Вот это был уже настоящий праздник.

Пока возвращались пешком домой, отпивали прямо из бидона пиво. Оно было тепловатым, не самого лучшего качества, но это ничуть не портило нашего настроения. В результате первый бидон почти допили, пока добрались до дома. Зато второй сразу поставили в холодильник.

Жаль, что я не проверил заранее, сколько воды осталось в летнем душе. Оказалось, не так уж много, но смыть с себя морскую соль удалось. После этого Василий с Борисом снова натаскали туда воды, а я занялся приготовлением не то обеда, не то ужина.

Хлеб мы купили по пути. Немного овощей для салата у меня имелось, как и подсолнечное масло. Нарезал салат, затем сделал бутерброды с паштетом из тех запасов, что привёз Борис из Москвы. Разложил раков и рыбу, поставил стаканы.

Ну вот. Можно начинать праздновать начало отдыха.

От пива и жары нас разморило, да и встали утром мы рано. Поэтому, едва закончив с едой, завалились спать. Сквозь сон я слышал, как в окно постучала Валентина Ивановна, вернувшаяся с работы, но вставать мне было откровенно лень.

Выполз я на улицу уже вечером. От соседского крыльца вкусно пахло жареной картошкой. Я поплёлся к хозяйке поздороваться.

— Умаялись? — встретила она меня душевно. — А я вам как раз нажарила полную сковороду.

Борис с Васькой, возможно, дрыхли бы ещё долго, но принесённая мною сковорода могла и мёртвого поднять. Я снова настругал салат из огурцов и помидоров — с картошечкой зашло отлично. Кое-как отмыв посуду в холодной воде, я понёс её обратно. Извинился, посетовав, что керосин для примуса мы ещё не купили и греть воду пока не на чем.

— Валя, брось, сама помою, не переживай, — отмахнулась Валентина Ивановна и стала расспрашивать про наши планы на вечер.

Особых идей у меня не было, так что я попросил совета. Из культурного отдыха хозяйка предложила сходить в летний кинотеатр на набережной, наведаться в клуб одного из ближайших санаториев или отправиться на танцы.

Ожидаемо мои парни выбрали последний вариант и тут же принялись приводить себя в порядок.

Летняя танцплощадка, обнесённая невысоким штакетником и украшенная гирляндами из разноцветных крашеных лампочек, уже гудела вовсю. На небольшой деревянной эстраде настраивал инструменты живой духовой оркестр, а отдыхающие и местная молодёжь вовсю оценивали друг друга взглядами.

Ещё на подходе к воротам я заметил, как Васька резко повёл плечами и привычно поиграл желваками. В его глазах вспыхнул хищный огонёк.

— Вася, тормози, — негромко приказал я. — Ты у нас больше не босяк подворотный. Никаких драк на танцах. Ты — серьёзный человек, начальник участка на ЗИПе. Веди себя как руководитель.

В нашей компании немного выделялся Борис. Он был в своей белой кепке, привычно скрывая лицо под козырьком, и заметно тушевался.

— Товарищ звезда, — пошутил я, пихнув его локтем. — Никто тебя здесь не узнает, не переживай. Местные девицы быстро найдут более перспективных кавалеров. Вон, смотри, какие франты кругами ходят — брюки-дудочки, коки набриолиненные. Куда нам до них.

— Понял-понял, — заверил Борька.

В этот момент местный эстрадный оркестр грянул знаменитый фокстрот «Рио-Рита». Молодёжь кинулась танцевать, поднимая лёгкую пыль с дощатого настила.

Васька тут же высмотрел стайку девчат, стоявших в сторонке. Он вопросительно взглянул на меня, получил одобряющий кивок и, расправив плечи, двинулся приглашать.

Мы с Борисом пока осматривались, но к следующему танцу — музыканты заиграли тягучее, немного старомодное танго «Утомлённое солнце» — я тоже решил с кем-нибудь закружиться.

Боря тоже медлить не стал. Уверенно направился к девушке в ярко-красном сарафане в крупный белый горошек. Девица явно была не из простых. Такая, знаете, «упакованная», знающая себе цену столичная штучка или дочка какого-нибудь крупного номенклатурщика.

И вот тут то, что Боря прятал лицо под козырьком, сработало против него. Он подошёл, что-то сказал — слов из-за оркестра я не услышал. Красотка окинула его презрительным взглядом с ног до головы и качнула головой.

От ворот поворот.

Выражение лица Борьки в этот момент стоило отдельного описания — смесь искреннего недоумения и уязвлённого мужского самолюбия. Я едва сдержался, чтобы не заржать в голос. Зато к выбранной мною симпатичной шатенке в скромном ситцевом платьице я подошёл с ослепительной улыбкой, и та великодушно позволила увести себя в круг.

Моя партнёрша, которую звали Леночкой, танцевала легко и охотно. Я краем глаза поглядывал на Ваську — тот уже вовсю кружил в танго какую-то смешливую блондинку. А вот Бориса в поле зрения не было. Я уж подумал, что после своего фиаско с девицей в горошек он ушёл страдать в кусты, но не тут-то было.

Танго закончилось, оркестр взял короткую паузу, и тут же, без объявления, музыканты заиграли быстрый джазовый фокстрот.

И тут на середине площадки началось шоу. Борис, совершенно позабыв про конспирацию, пошёл вразнос. Видимо, сказались недели, проведённые на Московском фестивале молодёжи. Борька явно насмотрелся, как лихо отжигают заграничные делегации. Свою партнёршу он крутил так, что её юбка взлетала выше колен. Сам лихо приседал, выбрасывал ноги, крутанулся на пятке и выдал пару таких ломаных коленцев из заправского буги-вуги, что вокруг них мгновенно образовался пустой круг.

Отдыхающие притихли, с интересом наблюдая за представлением. Кто-то из местных парней даже начал восхищённо хлопать в ладоши. А «упакованная» девица в горошек, стоявшая у стены, удивлённо приоткрыла рот.

— Прекратить безобразие! — вдруг прорезал музыку зычный бас.

К центру площадки решительно двинулись трое. Похоже, что местные дружинники. Возглавлял троицу рослый парень с суровым лицом. Оркестр тут же сбился и затих.

— Товарищ, вы что себе позволяете? — грозно спросил дружинник. — Что это за чуждые советскому человеку телодвижения? У нас тут приличное курортное место! Очистите площадку. Поедете в отделение для выяснения личности.

Борис от такой наглости аж опешил, а его партнёрша испуганно шмыгнула в сторону.

— В чём дело, товарищи? Какое отделение? — включился я в разговор.

— Ваш товарищ нарушает общественный порядок! Кривляется, как буржуазный элемент! — ответил старший дружинник.

— Да помилуйте, какое кривляние? — усмехнулся я и обернулся к притихшей толпе. — Товарищи, мой друг только что из Москвы, с Фестиваля молодёжи и студентов. Там этот танец, между прочим, официально исполняла делегация братской прогрессивной молодёжи из Франции! Это элемент их национального праздничного танца. Борис просто демонстрировал нам основы международной культурной программы. Скажи же, Боря?

Борька мгновенно уловил правила игры.

— Совершенно верно, товарищи. Мы в оргкомитете фестиваля две недели этот шаг разучивали для укрепления дружбы народов. Извините, если для здешней эстрады это выглядит немного... авангардно. Нам в Москве казалось, что прогрессивное искусство должно идти в массы.

Дружинник прищурился. Спорить с тем, что происходило на главном фестивале страны, в августе 1957 года не решился бы даже начальник местной милиции. Борьба за моральный облик советского курортника явно проигрывала авторитету столицы.

— Фестиваль, говоришь?.. Для укрепления дружбы, значит... — буркнул он. — Ладно, студент. Считай, что на первый раз отделался предупреждением. Но в массы это самое... французское искусство не продвигай. Танцуйте как все советские люди — вальс, фокстрот. Понятно?

— Понятно, товарищ дружинник. Всё осознали! — Борис кивнул.

Патруль повернулся и пошёл дальше обходить периметр, а оркестр снова заиграл — на этот раз вальс.

— «Французское народное искусство», значит? — Васька тихо заржал мне в ухо, когда мы отошли к краю площадки. — Ну ты, Валя, выдал! Я уж думал, Борьку сейчас упекут, а мы его передачами из пирожков снабжать будем.

— Скажи спасибо Валиной сообразительности, — хмыкнул Борис.

Потанцевав ещё немного с разными партнёршами, но так и не выбрав никого, с кем хотелось бы закрутить курортный роман, мы собрались домой. По дороге я с Васькой вовсю подтрунивал над Борисом, придумывая самые фантастические варианты того, как он будет коротать время в тюрьме после своего «французского народного танца».

На следующий день я решил ехать на городской пляж на машине. Плестись обратно домой пешком по жаре мне совсем не понравилось, а автомобиль — это всё-таки большое удобство.

Сначала заехали в хозтовары, где я приобрёл в канистру керосина. Там же взял ещё один бидон. Удобная, между прочим, вещь, когда пластиковых пакетов нет. На рынке купили фруктов — в этом же бидоне собирались их помыть, а потом отнести на пляж.

Я припарковался поближе к колонке, но тут вспомнил, что неплохо бы захватить свежего хлеба. Пока Васька ждал своей очереди к воде, я сказал Борису, что сбегаю в хлебный, и кинул ему ключи от «Победы».

В магазине тоже выстроилась очередь из курортников. Впереди, всего за два человека от меня, я вдруг увидел знакомый красный сарафан в белый горошек. Усмехнулся про себя — до чего же тесен курортный мир! Девицу в лицо я особо не запомнил и, вполне возможно, не узнал бы, но сарафан у неё был слишком приметный.

Расплатившись, она двинулась к выходу, и я мимоходом отметил её отличную фигуру. Поскольку кроме булки белого хлеба мне ничего не требовалось, управился я быстро. Стоящие впереди тоже особо не задержались.

Выйдя из магазина, я заметил интересную сцену.

Боря, сидевший за рулём в своей белой кепке, лениво поглядывал в сторону девушки с таким видом, будто вообще её не признал. Та же явно пыталась привлечь его внимание, но не знала как. Демонстративно поправляла волосы, то и дело косясь на открытое окно машины.

Я забрался на пассажирское сиденье.

— Ладно, Боря, поехали. Вечером на танцах попробуй пригласить её ещё раз.

— Успех теперь точно будет обеспечен! — поддакнул с заднего сиденья Васька.

Глава 6

Идти вечером на танцы Боря категорически отказался.

— И чё она подумает? Что я из-за неё припёрся? — возмущённо отмахивался он.

— Тогда в кино?

— Посмотрим, — не стал окончательно принимать решение Борис.

Он перевернулся, и мы последовали его примеру. Не просто так. Это из репродуктора поступила команда: «Товарищи отдыхающие! Напоминаем правила приёма воздушных ванн. Перевернитесь на живот!»

Половина пляжа дисциплинированно выполнила распоряжение. Лучше бы навесов или зонтиков поставили. В этот день мы разместились ближе к «культурной» части пляжа. Хотя в это время они оборудованы весьма скромно. Разве что у пансионатов имелись лежаки да шезлонги. Долго загорать нам всё равно не пришлось. Вскоре из репродуктора донеслось: «Внимание, товарищи отдыхающие!.. Солнечная активность достигла пика. Администрация убедительно просит вас покинуть пляж во избежание ожогов...»

— Слышал, Борька? — Васька толкнул друга в плечо, отчего тот зашипел, схватившись за свои пунцовые плечи. — Сама администрация Геленджика о твоей шкуре печётся. Собирай манатки.

Большинство курортников последовали совету и стали собираться. Мы тоже побрели к машине, по дороге решая, не посетить ли какую-нибудь столовую. Готовить в такую жару никому не хотелось.

Неподалёку как раз виднелось подходящее заведение. Оставив лишние вещи в салоне, мы отправились обедать.

По дороге прошли мимо расположившихся на набережной тётушек в белых халатах с огромными медицинскими весами и ростомерами. Возле третьей по счёту Борис притормозил.

— А я, пожалуй, взвешусь.

Васька тут же последовал его примеру. Что поделать — такая здесь была мода: курортники обязательно взвешивались, проверяя, сколько «здоровья» в килограммах успели набрать за отпуск.

Меня же больше всего удивляло, что мужчины массово ходили по улицам Геленджика, рынку и набережной в полосатых фланелевых пижамах. Это не считалось одеждой для сна — это был официальный прикид шикарного «отдыхающего». А вот надумай я выйти на улицу в шортах, меня, скорее всего, остановил бы первый же бдительный милиционер.

В пятидесятые годы появление взрослого мужчины в трусах или коротких шортах за пределами пляжной зоны считалось верхом неприличия и вполне могло быть расценено как нарушение общественного порядка.

Столовые на курортах в это время тоже отличались. Не было никакой линии раздачи. Вначале мы встали в очередь в кассу. Возле которой висело, написанное от руки меню.

— Так, парни, — обернулся я к друзьям. — Изучайте. На что талоны брать будем?

Васька, оголодавший после купания, жадно впился взглядом в строчки.

— Валь, мне точно холодный свекольник — после жары самое то. И шницель рубленый с пюре. Нет, давай два шницеля! И компота пару стаканов.

Борис же лениво сдвинул белую кепку на затылок и авторитетно заметил:

— Шницель в Геленджике — это банально, Вася. Гляди, тут в меню жареная кефаль значится. Наверняка местный утренний улов. На юге надо рыбу есть. Её здесь поджаривают до хрустящей корочки.

— Ну, кефаль так кефаль, уговорил, — легко согласился Васька, выуживая из кармана деньги. — Главное — побыстрее бы эти талоны получить да за стол сесть.

Очередь двигалась ходко. Кассирша виртуозно щёлкала деревянными счётами, принимая деньги и выдавая взамен разноцветные бумажные квадратики талонов — отдельно на первое, второе и третье.

Получив стопку бумажек, мы прошли в просторный зал, поспешили к освободившемуся столику, над которым висел вентилятор, и стали ждать официантку. Вот такие здесь были правила. Пусть это не ресторан, но обслуживали в столовых именно официантки.

Зал удивил бы любого, кто привык к более позднему советскому общепиту. Помещение больше напоминало ресторан средней руки. Высокие потолки украшала тяжёлая лепнина, на окнах висели чистые, накрахмаленные занавески из тюля. Посреди зала стояла массивная кадка с пальмой.

Все столы были покрыты белыми скатертями. Правда, поверх них предусмотрительно лежали листы толстого прозрачного плексигласа — чтобы курортники не залили ткань борщом. Мимо столов, шурша накрахмаленными передниками и высокими кружевными наколками в волосах, порхали молодые официантки.

Наша подошла минуты через три. Профессиональным жестом собрала разноцветные талоны, быстро пересчитала их и поспешила на кухню.

Вскоре на столе материализовался обед, от одного вида которого у Васьки потекли слюнки. Посуда тоже отличалась от той, что появится в столовых лет через двадцать. Никаких гнутых алюминиевых вилок — нам подали солидные приборы из нержавеющей стали, начищенные до блеска.

Еда оказалась на удивление вкусной. И компот, поданный под конец трапезы, тоже.

— Ну как тебе кефаль? — спросил я Бориса.

— Отлично, — искренне признал Борька.

Вообще-то самой вкусной считается осенняя кефаль. В сентябре-октябре рыба нагуливает жир перед зимовкой, и тогда она особенно хороша. Но и нынешняя оказалась вполне достойной — свежей и отлично приготовленной. Цены тоже не кусались. На троих за весь обед мы потратили пятнадцать рублей. После московских цен здесь оказалось очень дёшево. А вот хлеб на столах лежал совершенно бесплатно и, судя по всему, в любом количестве. Я даже немного удивился. Видимо, в курортной столовой о таких мелочах тогда особо не задумывались.

Вернувшись домой, мы устроили себе послеобеденный сон — своего рода южную сиесту. Парней настолько разморило, что они так и бросили в салоне автомобиля мокрые полотенца и плавки. Даже в душ ополоснуться никто не пошёл. Уже на последних усилиях воли, я отчаянно зевая, вытащил вещи из «Победы», раскинул их на перилах веранды, быстро ополоснулся под летней лейкой и завалился на кровать.

Проснулся когда жара наконец спала, а с моря потянул прохладный ветерок, принёсший с набережной звуки оркестра.

Как и пожелал Борис, на танцы мы не пошли и отправились в парк. Вечерний Геленджик гудел. Народу у летней эстрады-ракушки собралось столько, что яблоку негде было упасть. На сцене массовик-затейник развлекал публику.

— Товарищи отдыхающие! — разносился его голос. — Администрация парка приветствует вас на нашем традиционном курортном конкурсе «Праздник юности и элегантности»! Мы уже выбрали трёх замечательных претенденток из числа нашей славной советской молодёжи, приехавшей на отдых. Но для финального тура нам нужна ещё одна участница! Товарищи мужчины, смелее, предлагайте кандидаток!

Мы стояли чуть поодаль, лениво наблюдая за происходящим.

— Гляди-ка, Валя, — вдруг ткнул меня локтем Васька. — Батюшки, да это же она! Та, что нашего Бориса отшила.

Я проследил за его взглядом. Прямо у деревянных ступеней, ведущих на сцену, местный активист уговаривал подняться на подмостки… давешнюю девицу в красном сарафане в белый горошек! Девица капризно отнекивалась, но в глазах у неё уже горел азарт. В конце концов, под аплодисменты толпы она грациозно взбежала на сцену.

— Прекрасно! Четвёртая участница — студентка московского педагогического института, Лариса! — провозгласил в микрофон затейник. — А теперь, дорогие зрители, переходим к первому испытанию нашего конкурса на элегантность — демонстрации хороших манер и чувства ритма! Музыка!

Оркестр грянул фокстрот. Три первые участницы — простые девчата в ситцевых платьицах — начали скованно переступать с ноги на ногу. Зато Лариса в своём горошке поплыла по сцене как заправская манекенщица. Спину держала по-королевски и улыбалась публике. Зал восторженно взревел.

Я покосился на Бориса.

— Ну что, Борис, — шепнул я ему, — обидно, что без машины ты этой крале не глянулся?

— Для финала им понадобится кавалер, — уверенно заявил Боря. — Массовик сейчас начнёт вызывать мужчин из зала для парного танца или чего-нибудь подобного. Вот тут-то мы и проведём перегруппировку сил…

И точно — предсказание Бориса сбылось через минуту. Массовик-затейник, выдержав театральную паузу, победно взмахнул рукой в сторону оркестра:

— Ну а теперь, дорогие товарищи, нашим прекрасным претенденткам понадобятся галантные кавалеры! Объявляется конкурс на умение помочь мужчине в быту! Прошу четырёх смелых, опрятных и решительных товарищей подняться на сцену! Смелее, Москва, Ленинград, шахтёрский Донбасс — кто покажет класс?

Я был уверен, что Борис рванёт на сцену, но тот лишь поглубже засунул руки в карманы брюк. Задело его.

Весь вечер он ходил без своей белой кепки, подставляя лицо прохладному ветерку, — и толку? Хоть бы одна душа его признала! Курортная публика оказалась беспамятной. Обидно, наверное, быть звездой, которую теперь никто не узнаёт из-за обгоревшего на солнце носа.

— Эх, тюфяк московский! — весело хохотнул Васька и лихо перемахнул через деревянное ограждение. — Кубань идёт на штурм!

На сцене затейник тут же вручил девушкам по длинному шёлковому галстуку. Задача была простой: пока оркестр играет короткое попурри, правильно и элегантно повязать галстук своему кавалеру.

К нашему Ваське, сияющему как медный таз, подошла как раз та самая девица. Она ловко накинула шёлк ему на шею и завязала галстук безупречно. Под бурные аплодисменты зала они с Васькой забрали первый приз — памятную грамоту.

Едва участники сошли со сцены, массовик-затейник снова заговорил в микрофон:

— Прекрасно, товарищи! А теперь — музыкальная пауза! Есть ли среди наших отдыхающих таланты, готовые порадовать курортников душевной песней? У нашего гитариста из оркестра как раз освободился инструмент! Смелее!

Борис расправил плечи и посмотрел на меня. В ответ я пожал плечами. Хочет человек проблем себе на голову — кто я такой, чтобы его останавливать? Боря, не задерживаясь, летящим шагом направился к сцене. Поднялся, перехватил семиструнную гитару и поклонился публике.

— Ой, ну всё… — простонал Васька. — Домой побежим огородами, чтобы не разорвали на части.

Массовик-затейник проявил явную заинтересованность, поняв, что парень не тушуется и публики не боится. Боря, настроив пару колков и пробежавшись пальцами по струнам, подошёл к микрофону.

— Добрый вечер, товарищи. Извините, что песня будет немного не по сезону… Но на то у нас и творческий вечер.

Он ударил по струнам и запел:

— Кабы не было зимы в городах и сёлах, никогда б не знали мы этих дней весёлых…

Голос Бориса разнёсся над притихшим парком. Народ вокруг зашевелился, зашептался. Откуда-то сразу послышались:

— Он или не он?

Сомнений, кого именно они имеют в виду, не оставалось. Когда Борька закончил, парк буквально взорвался овацией. Борис скромно поклонился. Конферансье подскочил к нему, буквально светясь от восторга, и перехватил микрофон:

— Потрясающе! Товарищ, представьтесь!

— Студент Института кинематографии, Борис Белов. Москва, — произнёс Боря в микрофон.

И вот тут сомнения у всех отпали.

— Товарищи!.. — истошно закричал массовик-затейник. — Да ведь это же… Это же сам Борис Белов! Гриша из «Карнавальной ночи»! Наш любимый артист у нас в Геленджике!

Толпа взревела так, что, кажется, её было слышно даже в Голубой Бухте.

— Ну, началось, — пробормотал Васька.

— Ага, звезда наша зазвездилась, — с улыбкой заметил я. — Зато скучно не будет.

Провинциальная публика, ещё пять минут назад лениво обмахивавшаяся газетками, мгновенно превратилась в бурлящий котёл. Борька, надо отдать ему должное, марку держал. Усталость и уязвлённое самолюбие с него как рукой сняло. Он лучезарно улыбался, срывая новые овации девчат.

Конферансье продолжал что-то восторженно вещать в микрофон, но его уже никто не слышал. Мы с Васькой благоразумно двинулись к сцене, пока нас просто не растоптали в этой праздничной кутерьме.

— Глянь, Валя, — Васька ткнул меня локтем в бок, кивая куда-то в сторону. — Наша-то краля совсем расстроилась.

Девица в красном сарафане так и осталась стоять у самого края сцены, обиженно поджав губу.

Местный конферансье, осознав, какая птица залетела на его скромный огонёк, упускать такой фантастический шанс не собирался. Он перехватил инициативу и вернул Белова на эстраду.

— Товарищи, тише, прошу минутку внимания! — гремел в микрофон массовик. — Борис, дорогой вы наш! Раз уж судьба сделала Геленджику такой подарок, откройте секрет нашей публике: каковы ваши творческие планы? Где советский зритель увидит вас в ближайшее время?

— Планы самые простые, товарищи, — произнёс Боря. — Сейчас я немного отдохну в вашем замечательном, гостеприимном городе, наберусь южного здоровья. А сразу после отпуска возвращаюсь в Москву. Киностудия «Мосфильм» запускает новую комедию Эльдара Рязанова под названием «Девушка без адреса». Мне посчастливилось утвердиться там на одну из ролей.

Толпа восхищённо ахнула, а конферансье аж подпрыгнул от восторга:

— Товарищи! Новая картина! Борис, а не приоткроете ли вы завесу тайны? Может быть, там тоже будут песни?

— Обязательно, — заверил Борька и, оглянувшись на оркестр, снова попросил гитару. — И если вы позволите, я исполню для вас одну из композиций, которую мы только-только подготовили для съёмок. Она называется «Привет тебе, Москва большая».

Зал слушал, затаив дыхание.

Девица с грамотой, полученной за завязывание галстука, замерла у рампы, не сводя с Бориса полных восхищения и явной досады глаз. Она-то думала, что отшила на танцах обычного провинциального пижона, а перед ней пел кумир миллионов.

Финальный аккорд утонул в шквале аплодисментов. Поняв, что сейчас начнётся штурм автографов, я сделал Ваське знак головой. Мы синхронно рванули к сцене, опережая всю эту публику.

Борька, сообразив, что пора сматывать удочки, галантно поклонился, вернул гитару музыканту и, воспользовавшись тем, что конферансье отвлёкся на публику, нырнул в скромную дверку за оркестром, на которую я жестом показал ему.

— Быстрее, спасайте народного артиста! — со смехом прошептал Боря, налетев на нас.

Мы подхватили его под руки и со всех ног припустили через служебный выход, ломая ветки кустов. Сзади ещё доносился гул раскалённой толпы и растерянный голос массовика, потерявшего свою звезду, а мы, задыхаясь от весёлого смеха, уже мчались по тёмным аллеям парка в сторону стоявшей у колонки «Победы».

Домой, скорее домой, пока Бориса не опознали!

После Василий, конечно, немного другу попенял. Мы же теперь нормально на пляж сходить не сможем.

— Да забудут они через пару дней, — уверял Борис. — Давай вон, на валунах у Толстого мыса позагораем или куда-нибудь съездим.

— Какое загорать?! — возмутился я. — Ты сгорел, так что никаких загораний. Лучше у Валентины Ивановны спросим про мясо. Она обещала взять у кого-то из знакомых свининки парной. Пожарим на углях.

Соседка наша работала бухгалтером в какой-то местной конторе и имела немало знакомств. Услышав от меня, что нам нужно мясо, она пообещала достать, только уточнила, сколько взять.

Взять мы могли много. Денег хватало, холодильник имелся, так что я заказал восемь — десять килограммов, пообещав подвести её на машине куда нужно. Помощь с машиной Валентине Ивановне требовалась ещё и в личных целях. Мы заехали в пару мест по её делам, а потом она забрала у кого-то из знакомых ящик винограда.

— А нельзя ли и мне такой ящик купить? — поинтересовался я.

Валентина Ивановна всплеснула руками и пошла договариваться снова. В этот раз мне пришлось ждать её дольше. Я даже запереживал: вдруг покупка второго ящика оказалась проблематичной? Но, как выяснилось, Валентина Ивановна просто зацепилась языком с женой хозяина винограда.

Наконец она вернулась.

— Валя, представляешь, у нас в Геленджике сейчас самый настоящий артист отдыхает, — выдала она мне. — Вчера в парке выступал. Вы же вечером ходили. Не видели случайно?

— Видели, — кратко подтвердил я.

— Зина забыла, как зовут артиста, но он ещё с Гурченко в «Карнавальной ночи» снимался, — продолжала просвещать меня соседка.

— Борис Белов, — ответил я. — Но вы же понимаете, что он такого повышенного внимания не хочет на отдыхе.

Про себя я тихо добавил: «Наверное». Не знаю, как Белов, но я хотел бы и дальше отдыхать спокойно.

Мясо мы наконец взяли. Было не так много — чуть больше семи килограммов, — но я и этому был рад. На шашлык хватит, а остальное на суп и прочие блюда пущу. Вернувшись домой, я позвал парней разгружать машину и помогать Валентине Ивановне.

— Боря, верхний ящик винограда наш, — дал я указания.

Соседка, двинувшись в сторону крыльца своего дома, вдруг притормозила, посмотрела на Бориса, потом оглянулась на меня. Я пожал плечами и улыбнулся. Пантомиму она поняла без слов и тоже, улыбаясь, отправилась дальше.

Хорошая женщина. Понятливая.

Глава 7

Идея вернуться на городской пляж была похоронена единогласно ещё накануне вечером. Во-первых, Борька со своими пылающими плечами рисковал просто обуглиться. Во-вторых, после вчерашнего бенефиса на эстраде его появление вызвало бы такой ажиотаж, что нам пришлось бы отбиваться от поклонниц.

— Куда повезёшь, шеф? — поинтересовался Васька, забираясь на переднее сиденье.

— В горы, подальше от цивилизации, — хмыкнул я, включая первую передачу. — Поедем в сторону Возрождения, на горную речку Жане. Валентина Ивановна говорила, там в лесу прохлада, древние каменные дольмены стоят и водопады есть. Борьку в тенёк спрячем, сами в ледяной воде искупаемся.

«Победа» мягко тронулась с места, оставляя позади Геленджик, и устремилась вверх, на петляющий среди сосен горный серпантин. Свернув за посёлком Возрождение в сторону Жане, мы вскоре распрощались с остатками асфальта. Машина переваливалась по разбитой колее, шуршала шинами по крупной гальке, а вокруг стеной стоял дубово-грабовый лес, принёсший долгожданную прохладу.

Двигатель я заглушил на небольшой поляне у самой воды. Выбравшись из салона, парни блаженно зажмурились: воздух здесь пах сырой землёй, мхом и дикой мятой.

— Ну и куда мы притопали, Сусанин? — с интересом оглядывался Васька. — Речка — это хорошо, вода чистая. А каменюки-то эти где, про которые хозяйка говорила?

— Да вон там, — я махнул рукой в сторону густых зарослей. — Пошли, покажу.

Мы продрались сквозь ветки и наконец оказались перед серой громадиной. Это был классический дольмен — сложенный из огромных многотонных плит песчаника, с ровной плоской крышей и аккуратным круглым отверстием в фасадной плите.

— Ничего себе… — Борис даже кепку сдвинул, в упор рассматривая сооружение. — Это что за будка?

— Это дольмен, Боря, — сказал я, притронувшись к камню. — Памятник бронзового века. Им по четыре тысячи лет, а некоторым и больше. Постарше многих египетских пирамид будут.

— Да ладно врать-то, Валя! — Васька недоверчиво хмыкнул и заглянул в круглое отверстие. — Четыре тысячи лет? Кто ж такую тяжесть в гору тащил? И главное — зачем? Лично мне это напоминает какой-то дот или оборонительное сооружение. Гляди, плиты толстенные, фиг прошибёшь.

— Скажешь тоже, оборонный объект, — подал голос Борис, критически осматривая дольмен. — Слишком мало места внутри. Больше похоже на склеп. Ну или на гробницу древних вождей.

Парни вопросительно уставились на меня, ожидая ответа. Я усмехнулся. Наука в 1957 году и сама ещё толком не определилась с назначением этих мегалитов. Основной археологической версией было погребальное назначение, и в дольменах действительно находили человеческие останки. Но я-то знал и другие, куда более экзотические теории — от инопланетных резонаторов до ультразвуковых излучателей.

— Насчёт гробниц — версия вполне официальная, Боря. Археологи тут действительно находили кости. Но у меня на этот счёт есть своя теория, — я опёрся плечом о каменную плиту. — Понимаете, хоронить людей можно гораздо проще — в земляных могилах или простых каменных ящиках. Зачем вытёсывать эти гигантские плиты, тащить их чёрт знает откуда в горы и подгонять друг к другу? Из-за обычного покойника первобытные люди так корячиться бы не стали.

— И к какому выводу пришла твоя научная мысль? — заинтересовался Борис.

— Это древние… информационные накопители или стабилизаторы пространства, — выдал я. — Все дольмены стоят строго по берегам рек и повернуты порталами к солнцу — на юг или восток. Песчаник содержит тонны кварца, а это чистейший пьезоэлемент. Земная кора здесь, в горах, постоянно дышит, плиты испытывают колоссальное давление и генерируют слабый электрический ток, превращая эту каменную коробку в акустический или волновой резонатор. Древние жрецы это как-то улавливали. Приходили сюда, садились рядом, входили в транс и настраивали свои мысли, как мы радиоприёмник на нужную волну. Это были своего рода пункты связи с ноосферой. Или, если хотите, каменные аккумуляторы психической энергии.

Васька с Борисом переглянулись. На их лицах отразилась сложная гамма чувств — от искреннего ошеломления до подозрения, что я над ними просто издеваюсь.

— Ну ты, Валя, загнул… — Васька почесал затылок. — Резонаторы, ноосфера… Ты где таких слов-то нахватался? В журнале «Техника — молодёжи», что ли?

— Из личных наблюдений, Вася, — загадочно улыбнулся я. — Ладно, физики-теоретики, кончайте дискуссию. Доставайте фрукты, пойдём к водопаду.

Мы полазили ещё немного по округе. Искупались в той горной речке, порезвившись, как дети, на небольших перекатах. Купание вернуло нам силы, а главное — разбудило просто зверский аппетит. Пора было возвращаться домой.

Борька в Москве умудрился где-то заказать шампуры. Это я намекнул ему, что неплохо бы шашлыка покушать, а Боря отнёсся к поручению со всей ответственностью.

Пока Васька сооружал во дворе импровизированный очаг из камней и колол топориком сухие дубовые чурки, я принёс из холодильника эмалированную кастрюлю. Мясо замариновал лично ещё с вечера: нарезал крупными кусками, щедро пересыпал кольцами лука, добавил крупную соль, чёрный перец и сбрызнул правильной пропорцией столового уксуса. Васька, как всегда, внимательно следил за всеми этими, как он говорил, «буржуйскими изысками» в еде. За день свинина дошла до идеальной кондиции.

Из дома вышла Валентина Ивановна, на ходу поправляя фартук, и с любопытством уставилась на наши приготовления.

— Батюшки, хлопцы, это что ж вы такое экзотическое затеяли? — спросила она. — Прямо как в ресторане «Кавказский берег»! Я-то думала вам картошки молодой отварить.

— От картошечки мы тоже не откажемся, Валентина Ивановна, — заверил Борис, аккуратно нанизывая сочные куски мяса на стальные шампуры. — Но сегодня у нас интернациональный ужин в честь дружбы народов.

— Чё, правда, такое в ресторане готовят? — оживился Васька.

— Нужно будет сходить в ресторан и проверить, — ответил я.

— Нас, наверное, туда без галстуков не пустят,* — усомнился Борис.

— Без пиджака и в сандалиях тоже не пустят, — дополнила Валентина Ивановна, услышавшая наше обсуждение. — Официанты на курорте план быстро делают, потому к столикам не особо спешат. Будете минут сорок-пятьдесят ждать.

— Да ну его, этот ресторан, — решил Васька. — Мы и здесь хорошо покушаем.

Вскоре над двором поплыл одуряющий аромат жарящегося мяса, и у Васьки потекли слюнки. Жир весело капал на угли, вспыхивая маленькими синими огоньками, а лук подрумянивался до золотистой корочки. Я прочитал парням небольшую лекцию на тему того, что настоящий шашлык может приготовить только настоящий мужчина и дам к такому деликатному делу подпускать нельзя.

В холодильнике дожидалась своего часа бутылка прохладного местного вина.

Когда первая партия шашлыка с шипением легла на огромное фаянсовое блюдо прямо поверх свежей зелени, Васька блаженно зажмурился, хватая горячий кусок прямо пальцами:

— Валя… Борька… Какой к чёрту ресторан! Вот оно — настоящее курортное счастье.

Валентине Ивановне мы отнесли один шампур шашлыка, получив в обмен картошечку с укропом. Мясо буквально таяло во рту. Закусывали его сочными помидорами и серым хлебом.

Валентина Ивановна похвалила меня, заверив, что блюдо необычное и ей такого пробовать ещё не доводилось. Василий тут же загорелся желанием повторить шашлык дня через три — только теперь приготовить его уже самому.

— Тогда надо специально молодую баранину поискать, — посоветовал я.

Заодно вывалил на друга несколько рецептов маринада и способов приготовления. Объяснил, что настоящий грузинский шашлык традиционно не обязательно маринуют в привычном нам смысле — там всё сильно зависит от свежести и качества мяса. Зато лука кладут много, мнут его руками, чтобы пустил сок, а мясо перед жаркой выдерживают совсем недолго. Где-то его и вовсе нанизывают на шампуры без долгого маринования.

Беседа на кулинарную тему возле очага продлилась почти до полуночи. Наконец я велел закругляться.

— Ладно, пролетарии, давайте спать, — скомандовал я. — Завтра у нас по плану дальний рейд. Подъём ранний. Едем в Абрау-Дюрсо, смотреть на изумрудное озеро и проверять, из чего делают знаменитое советское шампанское.

Борис, сытый и довольный, лениво откинулся на спинку стула, глядя на высыпавшие над нами южные звёзды:

— Абрау так Абрау.

Пока Геленджик ещё только просыпался, моя «Победа» уже мчалась в сторону Новороссийска. На затяжных подъёмах машина шла тяжело, и мне пару раз приходилось останавливаться, чтобы дать остыть капризному радиатору. Пока Борька и Васька, высунувшись из окон, восхищались открывавшимся внизу грандиозным видом на Цемесскую бухту с её военными кораблями и портовыми кранами, я бдительно следил за стрелкой температуры.

До Абрау-Дюрсо мы добрались ближе к полудню. Озеро Абрау встретило нас прохладной изумрудной гладью, в которой, как в зеркале, отражались крутые склоны, усаженные строгими, безупречными рядами виноградников. Это ещё не было центром массового туризма. Здесь царила почти заповедная тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад. Никаких тебе набережных, ресторанов или шумных толп.

Насколько я помнил, это крупнейшее пресноводное озеро в этом регионе.

Повезло, что имелся небольшой совхозный ларёк у ворот завода — простенький деревянный павильон под раскидистым дубом. Там продавали настоящее, знаменитое на всю страну «Советское шампанское».

Васька, постояв у ларька, позагибал пальцы на руке, под недоумённым взглядом продавщицы, и сообщил:

— Возьмём ящик.

Действительно, чего мелочиться!

Но главная удача ждала нас на обратном пути, когда мы притормозили у Новороссийского рынка. Там, на задворках, среди торговцев ржавым железом, Васька раскопал настоящего местного самоделкина — одноногого колоритного дядьку в матросской тельняшке. Дед продавал невиданное чудо: две самодельные маски для подводного плавания.

Выглядели они откровенно страшно. Вырезанные из толстенной автомобильной резины, со вставленными кусками обычного оконного стекла, зажатыми полосками ржавой жести и чем-то проклеенные. Вместо ремешков — куски аптечного жгута. Трубки для дыхания старик соорудил из алюминиевых лыжных палок, вставив в качестве загубников резиновые соски.

— Васька, брось эту гадость, — поморщился я, наблюдая, как друг с восторгом крутит в руках это чудовище. — Да они протекут через пять минут. Стекло же не шлифованное!

— Ничего ты не понимаешь, Валя! Это же техника! — Васька загорелся, примеряя резиновую маску на лицо. — Пацаны на работе рассказывали — под водой с такой штукой всё видать как на ладони! Дядя, сколько за раритет?

Сторговались за три червонца за обе штуки. Борис, хоть и ворчал, что его тонкая актёрская натура в таком наряде на пляж не выйдет, одну маску всё же прихватил себе. Я от подобного экстрима открестился.

Вернулись в Геленджик мы уже к вечеру. Идти на городской пляж ни у кого не было желания — Борька справедливо опасался вчерашних поклонников. Зато жили мы на Толстом мысу, прямо у самой Кручи.

Спуск вниз был ещё тем приключением, но местные сюда точно ходили: даже подобие ступеней кое-где встречалось. Хлеб, шампанское в бидоне и самодельные маски мы с трудом, но спустили.

И внизу нас ждал настоящий рай для «дикарей». Никаких лежаков — только огромные валуны, прозрачная, как хрусталь, вода и шум прибоя.

— Ну, держись, подводный мир Чёрного моря! — заорал Васька, натягивая на голову своё приобретение.

Он неуклюже перешагнул через прибрежные камни и с брызгами рухнул в воду. Минуты две его не было видно, только алюминиевая трубка торчала над поверхностью. Наконец Васька вынырнул, сдёрнул маску на лоб, и его лицо озарилось диким, абсолютно пацанским восторгом:

— Пацаны! Валя! Там на камнях… их там тыщи! Чёрные, здоровые! Мидии!

Дальше они с Борисом, по очереди ныряя в масках, которые, к моему удивлению, почти не текли, но давили на лоб, натаскали целую гору крупных, облепленных водорослями ракушек.

Пока они ныряли, я полазил среди камней и отыскал погнутый, изъеденный ржавчиной, но вполне крепкий листовой кусок стали. Судя по слою старой сажи на обороте, кто-то из таких же диких туристов уже использовал его до нас.

Водрузив этот лист на четыре плоских камня, я соорудил импровизированную плиту, а под ней развёл костёр из выброшенных морем сухих щепок и плавника.

Когда железо раскалилось докрасна, я высыпал на него первую порцию мидий. Ракушки с шипением и треском начали раскрываться, испуская пар, пахнущий морем и йодом. Нежное оранжевое мясо внутри зашкворчало в собственном соку.

Пока Борька, орудуя складным ножом, поддевал готовых моллюсков, я откупорил бутылку охлаждённого шампанского из Абрау. Налил его прямо в походные алюминиевые кружки, и мы звякнули ими над костром.

Солнце огромным багровым шаром медленно тонуло в море прямо напротив Толстого мыса, окрашивая белые скалы в нежно-розовый цвет. Мы сидели на горячих камнях, ели мидии, закусывали их свежим белым хлебом и запивали потрясающим шампанским. Ну точно буржуи, как любит говорить Васька.

Настроение у меня было лиричное.

— Парни, а знаете, что мы с вами вспомним через сорок лет? — спросил я, глядя на догорающие угли костра. — Вот именно этот вечер. То, как мы сидели на диких камнях Толстого мыса, запивали мидии элитным шампанским из Абрау-Дюрсо и ели их, пожаренными на ржавом листе железа. И мы, те, из будущего, сами себе позавидуем.

Васька весело фыркнул, отхлебнув из кружки:

— Через сорок лет? Это ж под конец века, в девяносто седьмом! Ого, Валя, да мы же тогда совсем дедами старыми будем! Борька, небось, к тому времени станет каким-нибудь народным артистом СССР, а ты — почётным академиком в персональной «Волге» с шофёром.

— А ты — директором крупнейшего химкомбината на Кубани, Вася, — улыбнулся Борис, подперев подбородок ладонью. — Будешь штамповать свои полимеры миллионными тиражами. А если серьёзно… Интересно, какая она будет — жизнь через сорок лет? Небось, при полном коммунизме. Одежда из сверхпрочных волокон, искусственные материалы, которые прочнее стали. И никакой войны во всём мире — сплошной мир и дружба народов, как на нашем фестивале в Москве. Прекрасное ведь будущее впереди, парни, а?

Борька с Васькой увлечённо принялись прикидывать детали этого светлого грядущего, перебивая друг друга и смеясь. Васька, размахивая пустой ракушкой, уже вдохновенно планировал, как его будущее изобретение — сверхпрочный пластик — заменит дефицитное железо в машиностроении.

Я слушал их и молчал. В горле встал тяжёлый комок.

Ведь только я один за этим костром точно знал, что принесёт стране этот самый конец девяностых. Знал про крушение великой державы, про танки у Белого дома, про кровь и грязь чеченской войны. Знал про бандитский беспредел, нищету, ваучеры, жестокие переделы власти и собственности, когда вчерашние комсомольцы станут циничными олигархами, а те самые химкомбинаты, о которых мечтал Васька, будут банкротить и продавать за бесценок.

Для них это будущее было мечтой, а для меня — уже пройденной историей.

Невольно я задумался, глядя на набегающую волну. Изменится ли хоть что-то в этой стране из-за того, что я перенёсся сюда и вмешался? Да, пускай я не трогал большую политику. Но ведь в науке я уже оставил свой след. Есть технологии, которые я внедрил раньше времени. Мы с Васькой уже сейчас вовсю двигали химию полимеров туда, куда мировая наука должна была прийти лишь через тридцать лет.

Сможет ли этот мощный научно-технический сдвиг, как эффект бабочки, переписать судьбу огромной страны? Если советская промышленность получит прочные композиты, продвинутую электронику и новые материалы на десятилетия раньше — удержит ли это экономику от краха в будущем? Спасёт ли это державу от грядущей катастрофы или хотя бы смягчит удар?

Ответа у меня не было.

— Эй, Валя, ты чего заснул? — Васька толкнул меня в плечо, протягивая свежую ракушку. — На ноосферу свою опять настраиваешься? Давай, бери, пока горячая, а то Борька сейчас всё в одиночку приговорит под шампанское!

— Да так, задумался, — я стряхнул наваждение, выдавил улыбку и поднял свою кружку. — Давайте лучше выпьем за то, чтобы наше будущее нас всё-таки не разочаровало. За нас, парни. И за большую химию!

— Только я с этим артистом больше на море не поеду, — вдруг заявил Васька, махнув рукой в сторону Борьки. — Из-за него вместо девчонок одни камни да мидии. Спрятались от поклонниц, как партизаны, и сидим тут под звёздами. А могли бы сейчас на набережной гулять, с девчонками знакомиться.

— А кто тебя заставляет прятаться? — лениво усмехнулся Борис. — Иди знакомься.

— Ага, а вы здесь без меня? — фыркнул Васька. — Нет уж, лучше в следующий раз на море без тебя поеду.

Борька только рассмеялся.

Парням такой активный, дикий отдых пришёлся по душе гораздо больше, чем тупое лежание на городском пляже. В таких постоянных разъездах, пикниках на скалах и купаниях в укромных местах незаметно пролетел весь их отпуск.

Перед самым возвращением в Краснодар мы заехали на местный базар, доверху забив багажник «Победы» арбузами и ароматными дынями. У Бориса уже на двадцать седьмое августа был куплен билет на поезд до Москвы. Ваське тоже пора было выходить на работу на завод, возвращаться к полимерам.

Меня же впереди ждали совсем непростые дни. В институте я снова умудрился «прыгнуть» через курс, сдав весеннюю сессию экстерном и перейдя сразу на выпускной, пятый. С одной стороны — солидное достижение, приближающее меня к настоящей науке. С другой — новая учебная группа, где я никого не знал и где мне опять предстояло с нуля налаживать отношения.

--------------------------------

* «В нетрезвом виде и неопрятной одежде вход воспрещен» — стандартная табличка на дверях советских ресторанов.

Глава 8

Снова мы печатали фотографии чуть ли не до полуночи, снова были проводы и прощания. Загоревший и отдохнувший Борис отбыл в Москву.

Первое сентября в этом году выпало на воскресенье, так что Васькин отпуск продлился ещё на денёк.

Мама к тому времени давно уже работала. Из-за моей задержки в Москве я немного спутал ей планы: на работу она должна была выйти первого августа. Но ей пошли навстречу и позволили сдвинуть график.

По-моему, учителя во все времена жалуются на нагрузку — и, надо признать, не без оснований. Весь август в школе шла подготовка к новому учебному году: составляли и утверждали поурочные планы, расписания и учебные программы. Во второй половине месяца проводились районные и городские учительские конференции, августовские совещания, на которых доводили до педагогов новые указания и задачи.

Ещё в августе учителя принимали переэкзаменовки у школьников, оставленных на лето для повторных испытаний. Что-то я не помнил подобного в школах двадцать первого века. В моем времени троечников тянули за уши ради школьных рейтингов, а в пятьдесят седьмом всё было строго: не сдал весной математику или русский — изволь всё лето зубрить правила. Если ученик заваливал и эту переэкзаменовку, его официально оставляли на второй год в том же классе.

Мама обещала мне, что больше одной ставки брать не станет. Свой класс она выпустила весной, так что появилась надежда хотя бы на время избавиться от классного руководства. Но завуч рассудила иначе: такой опытный преподаватель, как мама, просто обязан взять новый класс. А значит, ей снова предстояло задерживаться в школе, возиться с учениками и вести их до выпуска. До пенсии маме оставалось ещё пять лет.

В 1956 году в СССР вышел новый закон о пенсиях и начался настоящий «пенсионный бум», так как выплаты стали реально ощутимыми. И если до этого народ предпочитал работать по мере сил, то теперь многие, кому подошёл возраст, предпочли выйти на заслуженный отдых. Пенсии теперь реально обеспечивали жизнь. До этого минимальная пенсия составляла пятьдесят рублей в месяц, максимальная сто двадцать рублей. При Хрущёве пенсии подняли почти в три раза.

Я прикинул, сколько примерно будет получать мама. Поскольку у неё стаж будет более тридцати лет, то после денежной реформы 1961 года пенсия мамы будет примерно рублей семьдесят. Для шестидесятых это значительная сумма. Особенно если сравнивать с колхозниками, которые пенсии вообще не получали.

Вот это я совершенно не понимал. Ну как так? Якобы колхоз предоставлял колхознику осенью часть урожая. А остальное? Да даже элементарно хлеб купить нужны деньги. Вроде, какие-то копейки (наверное, именно для покупки хлеба) им платили. Мясо, яйца, молочное предполагалось, что пенсионер должен со своего хозяйства иметь. Всё равно у меня в голове не укладывалось за счёт чего он должен был покупать одежду и обувь?

Баба Лиза у нас никогда не работала, жила на иждивении детей, поэтому собственной пенсии по старости у неё не было. Правда, она получала пенсию по случаю потери кормильца — за погибшего в 1943 году Шурасика. Сумма была немаленькая по сравнению с обычными пенсиями: пятьсот пятьдесят рублей в месяц.

Впрочем, и маму, и бабушку я обеспечу. Денежный вопрос для меня теперь был настолько незначительным, что мамино рвение в школе начинало меня откровенно раздражать. Если её послушать, кроме неё, школьников учить просто некому!

У меня тоже началась учёба. И первым человеком, пожелавшим меня увидеть, оказался наш военрук.

У парней перед пятым курсом летней производственной практики не было. В июле они проходили военные сборы. И мне тоже стало интересно: присвоят ли мне звание лейтенанта технической службы запаса, если я перепрыгнул с первого курса на третий, а с третьего — сразу на пятый? .

Сборы мой курс проходил где-то в лагере за городом, а я в это время находился в Москве, в Институте биофизики Минздрава, и запускал в производство гемостатическую губку.

Начальник военной кафедры, полковник Каменев, стоило мне войти и доложить по форме, как тяжело вздохнул и подпер кулаком подбородок.

— Ну что, товарищ Ломоносов кубанского розлива, явился? — поинтересовался он. — Садись. Всю отчётность мне к чертям спутал! У меня на тебя в журнале три четверти клеток пустые! На первом курсе ты реактивы в лаборатории переливал, тактику химвойск прогуливал. На сборы весь курс уехал, а на тебя директива из Москвы, из самого министерства: «Откомандировать для нужд оборонной медицины».

Он похлопал ладонью по толстой папке с моим личным делом.

— С одной стороны, Валентин, по уставу я тебя до государственных экзаменов по военной подготовке допускать не должен. Ты автомат-то хоть разбирать помнишь как? А с другой стороны… — Полковник хмыкнул. — Прислали мне тут документ. Твоя кровоостанавливающая губка на испытаниях в полевых госпиталях такие результаты показала, что просто нет слов. А это, парень, спасённые жизни. Моих однополчан в сорок третьем такая штука спасла бы.

Он помолчал, ещё раз похлопал по папке и продолжил:

— Короче, Москва твою работу в Институте биофизики официально засчитала вместо лагерного сбора. Провели как научно-исследовательскую работу в интересах Министерства обороны.

Каменев придвинул ко мне бланк ведомости, попросил расписаться и продолжил:

— Звание лейтенанта ты получишь, не переживай. Документы оформят как положено. Уж натянем мы тебе эти часы, Родина не поймёт, если мы целого изобретателя без погон оставим. Но учти: в июне на государственном экзамене я с тебя три шкуры сдеру! Забудешь формулы дегазации — лично в рядовые разжалую и в дисциплинарный батальон отправлю. Свободен, товарищ студент. Шагом марш писать свой диплом!

— Есть, писать диплом!

Я расплылся в радостной улыбке и вышел из кабинета. Натянут, значит, часы. Ну и отлично. Погоны лейтенанта технической службы лишними точно не будут. Про дегазацию полковник, конечно, пугал — формулы хлорной извести и монохлорамина я бы и во сне без запинки выдал, для химика моего уровня это вообще детский сад.

После я отыскал свою новую группу и принялся знакомиться. Они меня почему-то знали, а я даже лиц не мог вспомнить. Слишком редко я бывал в институте, чтобы они мне примелькались.

— Жериков, а ты правда Бориса Белова знаешь? — таким оказался один из первых вопросов при знакомстве.

— Да, знаю, — кратко ответил я, мысленно дивясь такому выверту.

Похоже, моё единственное достижение в жизни на данный момент — это знакомство с Беловым!

Развить тему не дал староста группы.

— Так, товарищи пятикурсники, прекращаем митинг! Понимаю, что Белов — звезда, но у нас и свои задачи имеются. Новость первая, хорошая: декан подтвердил, что наш курс от поездки в колхоз освобождён. Родина требует от нас дипломов. Новость вторая: расслабиться не получится. С завтрашнего дня у нас плотное расписание спецкурсов, а посещаемость будут проверять жёстко.

Я лишь усмехнулся. Мой индивидуальный план, утверждённый после московской командировки, освобождал меня практически от всего, кроме лабораторной работы.

— Жериков, а ты чего улыбаешься? — заметил мою ухмылку староста. — Думаешь, что коллоидная химия тебе сама в зачётку запишется? К тебе у кафедры особый интерес. Так что готовься сдавать лабы в первых рядах.

Я погрузился в учебный процесс, попутно прикидывая возможную тему диплома. Идей в голове было много, вот только далеко не все можно было реализовать в условиях 1957 года. Ковалёв попросил меня удивить — и, кажется, я нашёл то, что удивит не только профессора, но и химиков всей страны.

Официально я учился на инженера-технолога жиров, но душа моя принадлежала полимерам. Профессура КИПП ждала от меня чего-нибудь интересного на основе высокомолекулярных соединений. А я собирался подсунуть им настоящую революцию.

В прошлой жизни, в безумных девяностых, я понятия не имел о квантовой химии. Многое делал на ощупь, интуитивно понимая, почему одни материалы получаются прочными, а другие рассыпаются в руках. Но три года в советском химическом техникуме вколотили в меня мощную теоретическую базу, а кафедра жиров научила работать с органическими соединениями, содержащими двойные углеродные связи.

Финальный элемент мозаики сложился в июле, в закрытом спецфонде Ленинской библиотеки в Москве. Листая переводы немецких и американских отчётов по полупроводникам, я наткнулся на материалы, которые заставили меня взглянуть на проблему совершенно иначе.

В пятидесятые годы весь научный мир увлечённо исследовал кремниевые и германиевые полупроводники. Именно в кристаллической решётке искали ключ к управлению электрическим током. Органическую химию в этом направлении не рассматривали. А что, если взглянуть на проблему с другой стороны? Не пытаться улучшить неорганический кристалл, а создать органический материал с принципиально иными свойствами?

В библиотечных материалах мне попалась статья о молекулярном йоде — сильном окислителе, способном взаимодействовать с ненасыщенными органическими соединениями. И тут я сопоставил прочитанное со своими знаниями о двойных связях, длинных углеродных цепях и полимерной химии.

Тогда в голове словно щёлкнул выключатель.

«А что, если взять не обычный пластик, а полимер с непрерывной системой сопряжённых двойных связей? Если подобрать подходящую углеродную цепь, а потом обработать её парами йода?»

Идея была безумной для 1957 года, но не фантастической. Я ведь не собирался превращать в проводник первый попавшийся кусок пластмассы. Обычный полимер оставался бы изолятором: его электроны прочно связаны с атомами и не могли свободно перемещаться по материалу. Мне требовалась совсем другая структура — такая, в которой электроны могли бы взаимодействовать на протяжении длинной молекулярной цепи.

Дальше начиналась самая интересная химия. Йод мог выступить акцептором электронов, окисляя полимерную цепь и создавая в ней подвижные носители заряда. При удачном сочетании структуры и условий обработки проводимость такого материала могла вырасти на порядки. Лёгкий, гибкий органический материал, способный проводить электрический ток, открывал совершенно новые возможности. Если удастся получить достаточно высокую проводимость и сохранить её после обработки, передо мной окажется не просто тема диплома, а задел для целого нового направления в химии полимеров.

Выбор был сделан.

Через полторы недели я зашёл в кабинет к Ковалёву и положил на стол лист с предварительными набросками. Савелий Петрович пробежал глазами несколько строчек и нахмурился. Прочитал повтроно и схватился за голову.

— Валентин, голубчик, ты с ума сошёл? — спросил он. — Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? Пластик, который проводит ток! Если всё получится так, как ты предполагаешь, если опыты подтвердят расчёты… Да тут же речь о совершенно новом классе материалов! А если Первый отдел заинтересуется темой, твой диплом в одночасье обрастёт грифами секретности, а тебя самого могут распределить в какой-нибудь закрытый НИИ без права выезда!

Ковалёв замолчал, поднялся из-за стола и принялся мерить шагами кабинет.

— Это же… это же переворот в приборостроении, Валентин! — продолжил он, уже скорее рассуждая сам с собой, чем обращаясь ко мне. — Представь, сколько меди и тяжёлых кабелей можно убрать из радиолокаторов, из бортовых систем самолётов! Если удастся получить материал с высокой проводимостью, который при этом легче металла и не боится коррозии… Да за один только выигрыш в весе авиационная промышленность за такое ухватится обеими руками!

Он резко остановился и посмотрел на меня.

— Но боже мой, какая ответственность! Если кто-нибудь из людей, отвечающих за секретность, увидит в аннотации словосочетание «органический проводник», вопросов будет больше, чем ответов. Откуда у студента такие идеи? На какие работы он опирается? Кто ему помогал? И почему раньше никто до этого не додумался?

Профессор отвернулся к окну и тяжело вздохнул.

— С другой стороны, как отказаться от такой темы? Как трусливо отмахнуться от возможности сделать настоящее открытие? Да меня же потом самого совесть замучает! Всю жизнь студентам рассказывал о науке, а когда подвернулся шанс поучаствовать в чём-то большом — испугался?

Похоже, внутри Савелия Петровича страх перед секретностью отчаянно боролся с азартом первооткрывателя.

— Официально тему диплома можно назвать как-нибудь серо и скучно, — предложил я, искренне удивляясь такой бурной реакции профессора. — Например: «Физико-химические свойства модифицированных полиацетиленовых соединений». Звучит достаточно академично и ничего лишнего не обещает. При условии, что результаты окажутся действительно интересными, будем решать, как их оформлять и кому докладывать.

Я помолчал и добавил:

— Лабораторную базу кафедры нагружать не нужно. Основной синтез и допирование проведём на ЗИПе, у Василия. Там можно будет организовать отдельную экспериментальную работу.

Ковалёв перевёл взгляд на лист, снова прочитал название темы и задумался. Идея, которую я предложил, прокрутилась в его голове. Он явно мысленно примерил её к бланкам отчётности.

— «Модифицированных полиацетиленовых соединений»... — повторил Савелий Петрович и на его губах появилась усмешка. — Хм. Звучит как унылая, никому не нужная теоретическая схоластика. Серо, академично и абсолютно безопасно. Куратор из Первого отдела зевнёт на третьем слове и подпишет не глядя.

Профессор опустился обратно в кресло и с какой-то обидой посмотрел на меня.

— Эх, Валентин, голубчик... А ведь я тебя в аспирантуру планировал взять. Направление бы выбил, тему хорошую подобрали бы, через три года кандидатскую бы защитил как по маслу... И с чем ты туда пойдёшь, скажи мне на милость? Если ты уже для обычного институтского диплома берёшь тему такого масштаба, то прыгать дальше, в рамках нашего института, тебе просто некуда! Выше только звёзды и союзная Академия наук. Эту глыбу мы в аспирантуре КИПП просто не переварим, нас потолком придавит.

Он досадливо махнул рукой, но тут же снова вернулся к практическим вопросам.

— Ладно, это дело будущего. Сейчас главное — базу тебе обеспечить. На кафедре синтез проводить нельзя — тут ты прав, лаборантки длинноносые, да и оборудование для полимеров слабовато. ЗИП — вариант идеальный. Директор на вас с Василием молиться готов за эти пакеты и изоляционные трубки, которые он теперь Москве в отчетах показывает. Вот на этом мы его и поймаем. Официально подадим твою тему как «Модернизацию существующего участка полимеров с целью улучшения диэлектрических и антистатических свойств».

Я хмыкнул, уже понимая к чему он ведет.

— Директору мы скажем, мол, Валентин Жериков в рамках дипломного проектирования вызвался «поколдовать» над вашей полимерной матрицей. Попробует ввести туда молекулярные добавки — тот самый йод под видом антистатика. Ведь какая сейчас главная беда у пластиковых пакетов и приборной изоляции? Они же статику копят, пыль на себя собирают, искрить могут! А если мы докажем, что твоя модификация снимает статическое напряжение и делает пластик стабильным, директор ЗИПа лично тебе все вентили на установке крутить разрешит. Для него это — модернизация производства без затрат со стороны государства. Чистая рационализация! Ему за это очередную премию выпишут.

Ковалёв подошёл к столу и начал писать:

— Оформим Татаринова твоего официальным соруководителем практики от завода — он же у нас на вечернем учится, ему тоже полезно. И пустит он тебя на участок на законных основаниях. Будете там по ночам свои «дырки» в полимерах сверлить. Только уговор, Валентин: все черновые записи, все реальные графики проводимости после каждой лабораторной работы — сжигать. Мне в сейф только итоговые чистые цифры, и упаси тебя бог проболтаться ребятам в группе. Дерзайте. Если у нас всё получится — мы утрём нос всей Академии наук.

Выйдя из кабинета, я побрёл по коридору института, мысленно возвращаясь к сути своего проекта. Для обывателя словосочетание «проводящий пластик» ни о чем не говорило. Но я-то знал, что это ключ к органической электронике XXI века. В это время весь мир строил полупроводники на кремнии и германии — тяжелых, хрупких и дорогих материалах. Я же собирался заставить проводить ток обычный полиацетилен.

Конечно, я прекрасно понимал, что первое время мне придётся буквально на пальцах доказывать полезность этой технологии гражданским министерствам. Это Ковалёв сразу ухватил суть. Для многих это будет выглядеть как забавный фокус: подумаешь, пластмасса зажгла лампочку, у нас меди навалом! Так будет продолжаться ровно до тех пор, пока про технологию не прочухают военные. А уж когда до кураторов из Министерства обороны дойдёт, что из этого материала можно делать невесомые аккумуляторы для будущих космических аппаратов, гибкие и невидимые для радаров антенны, или защитные экраны для самолётов — тогда отношение изменится мгновенно.

Главное — чтобы мой новый комсорг Алексей Рыжов со своим активом не совал нос куда не надо. Из-за своего очередного прыжка экстерном через курс я оказался в коллективе, где все были старше меня минимум на два-три года. Сплочённая, сыгранная за четыре года банда отличников и активистов встретила меня не сильно ласково.

Местный комсомольский актив меня невзлюбил.

— Мы тут четыре года пахали, авторитет группе зарабатывали. А ты выскочил как чёртик из табакерки. На лекциях не бываешь, в общественной жизни курса — круглый ноль. Думаешь, раз перед деканатом своими заслугами покрутил, то тебе всё можно? – «наехал» на меня комсорг курса Алексей Рыжов.

— Я учусь по утверждённому деканом индивидуальному плану, Алексей, — всё же ответил ему. — Вся моя нагрузка сейчас сосредоточена в лаборатории. Если у комсомольского бюро есть вопросы к моей успеваемости — можете поднять ведомости за прошлые сессии.

Рыжова аж перекосило. Больше всего таких активистов бесило, когда игнорируют их идеологический задор. Для Рыжова я был просто зазнавшимся одиночкой, который посмел не ходить на общие лекции. Тему моего диплома он знать не мог — Ковалёв надёжно запер её в своём сейфе, и до самой защиты о ней не услышит ни одна живая душа в институте.

— Ты мне зубы ведомостями не заговаривай! — прошипел Рыжов. — Индивидуальный план от обязанности быть советским студентом не освобождает. Высшая школа готовит инженеров для производства, для коллектива. Мы на следующей неделе проводим открытое комсомольское собрание по проверке посещаемости и выполнению планов преддипломной практики. Посмотрим, как ты там отчитываться будешь перед курсом. Оформим запрос в деканат, проверим твой табель. Общественный контроль над нарушителями дисциплины никто не отменял! Понял?

— Понял, отчего же не понять, — я улыбнулся. — Оформляй запрос, Алексей. Деканат с удовольствием покажет тебе мои подписи.

Рыжов хотел сказать что-то ещё, обличительное, но в коридоре оглушительно зазвенел звонок на следующую пару. Комсорг зло зыркнул на меня, бросив на ходу своей сплочённой банде отличников: «Ладно, пошли. Секретарь комитета института быстро разберётся, кто тут делом занят, а кто от коллектива откалывается».

Как же меня достали вот эти все активисты!

------------------------------------------

Дорогие читатели. Пока переходим на выкладку глав через день.

Чтобы вам не было скучно, почитайте что-то другое у автора: https://author.today/work/79876