Линия иной судьбы 4

Глава 1

То, что я перерос программу первого курса института, стало понятно на зимней сессии. Нет, математику и физику я добросовестно учил, но общая химия и качественный анализ уже откровенно отставали от того, что я знал. На экзамене у Ковалёва я затеял с ним спор по поводу классического разделения катионов. Доцент требовал от меня наизусть расписать громоздкий сероводородный метод, а я возьми и ляпни, что гонять растворы по пробиркам и часами нюхать тухлые яйца — это уже девятнадцатый век. И что будущее аналитики за автоматическими приборами, спектрофотометрией и газовой хроматографией.

Своё заслуженное отлично я получил, но результат заставил меня задуматься о том, чтобы сдать часть экзаменов за первый курс досрочно. Со своими выкладками отправился к декану. Тот к такому вопросу от человека, уже получившего два авторских свидетельства в области химии, отнёсся с пониманием. Черканул на листке распоряжение и отмахнулся. Мол, ты большой мальчик, сам решай дальше и договаривайся с преподавателями.

План у меня был простой и наглый: пользуясь разрешением, за оставшиеся недели зимы экстерном закрыть вторую половину высшей математики, сдать чертежи по «начерталке» за весь курс и досрочно отчитаться по техническому английскому. Тратить весенний семестр на школьное разжёвывание элементарных истин я не собирался. Декан ясно дал понять: если до лета я успею сдать неорганику и физику за весь год, а заодно неофициально нагоню программу второго курса — в сентябре меня зачислят сразу на третий.

На кафедру к Ковалёву я вернулся уже на следующий день. Доцент сидел над какими-то бумагами, хмурился, но, когда я зашёл, отложил ручку.

— Ну что, Жериков, декан мне звонил. Дал тебе вольную. Расскажи-ка мне, как ты в августе в Грозном умудрился гидрогель от влаги спасти? До Госснаба отчёт дошёл, хвалят твою идею с пятислойным крафтом и гудроном.

— От безысходности это всё, Савелий Петрович, — вздохнул я, присаживаясь на край стула. — Бумажный мешок с влагостойкой прослойкой — это костыль. А всё почему? Потому что в Союзе нормальной полимерной упаковки пока не хватает. Грозненскому заводу до зарезу нужен полиэтилен. Тонкий, лёгкий, полностью водостойкий.

— Ну, приехали, — Ковалёв иронично хмыкнул, откинувшись на спинку кресла. — Потребовать полиэтилен у Госснаба каждый дурак горазд. Ты представляешь, какое оборудование нужно, чтобы получать полиэтилен высокого давления? Сотни, а то и тысячи атмосфер. Это уже не лабораторная игрушка, а серьёзная промышленная техника.

— Зачем нам обязательно тысячи атмосфер? — вроде как между прочим спросил я. — В Грозном, пока технологию настраивали, я всю их заводскую библиотеку перерыл. И попался мне английский журнал с работами немца Карла Циглера. Он ещё в начале пятидесятых нащупал металлоорганические катализаторы — соединения алюминия в сочетании с соединениями титана. Если проводить полимеризацию этилена на такой каталитической системе, можно получать полиэтилен при гораздо более низком давлении и температуре.

Ковалёв замер. Ручка, которую он крутил в пальцах, со стуком упала на стол.

— При низком давлении?.. Ты не путешь? Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?

— Понимаю. Только там есть одна неприятность. Катализатор очень чувствителен к воде и воздуху. Работать придётся аккуратно, практически без доступа влаги и кислорода. И саму каталитическую систему ещё предстоит подобрать.

— А ты её подобрать сможешь?

— Думаю, да. У меня есть несколько идей, — ответил я не задумываясь.

— Жериков, если ты не ошибся, это может быть очень серьёзно, — не повёлся на мой бодрый ответ Ковалёв.

— Вот и я о том же. Грозненский завод даст нам сырьё и поможет с оборудованием, если мы покажем рабочий образец полиэтилена низкого давления. А нам здесь понадобится нормальная лаборатория и пара человек, которые умеют работать с органическим синтезом.

Ковалёв долго молчал, барабаня пальцами по крышке стола. Потом попросил перечислить компоненты, записал их на листке и снова задумался, прикидывая.

— Риск огромный, Жериков, — наконец произнёс он. — Компоненты для катализатора Циглера — это тебе не сода с уксусом. Алюминийорганика на воздухе может вспыхнуть, с влагой реагирует очень бурно, да и соединения титана приятными веществами не назовёшь. Нам под это дело нужна отдельная вытяжка, сухая посуда и... надёжные рабочие руки. У меня лаборанты — девчонки-третьекурсницы. Я один этот синтез не потяну, а светить тему перед министерством раньше времени не хочу. Съедят и не подавятся.

— Насчёт рук есть у меня решение, — сразу заявил я. — На вечернем технологическом учится Василий Татаринов. Мы с ним вместе химтех закончили, он сейчас на ЗИПе в центральной лаборатории работает. Голова варит, руки золотые, реакций не боится. Ему первый курс тоже поперёк горла стоит. Мы с ним вместе горы свернём.

— Вечерник? С ЗИПа? — Ковалёв задумчиво прищурился. — Хм... Это даже к лучшему. ЗИП сейчас под новые высокочастотные приборы землю носом роет — ищет качественную диэлектрическую изоляцию. Их главный инженер мне все уши прожужжал. Если я приду к нему и скажу, что мы на кафедре нащупали новый перспективный пластик под их нужды, ЗИП нам такую отмашку даст — Минхимпром обзавидуется. И реактивы из своих резервов выделит, и финансирование под закрытую тему можно будет выбить. А с Татариновым твоим как? Он потянет? Вечерники после смены измученные приходят, им не до науки.

— Потянет, — уверенно заявил я. — Главная его беда сейчас — начертательная геометрия. Я беру его чертежи на себя, разгружу ему хвосты. А взамен Васька все свободные вечера будет проводить здесь.

Ковалёв хлопнул ладонью по столу, принимая решение:

— По рукам, Жериков! Завтра же иду к декану оформлять отношение на Татаринова, а после обеда поеду на ЗИП трусить их снабженцев.

После зимней сессии мой график учёбы значительно изменился. Каникул у меня не получилось. Да и после с однокурсниками-первокурсниками я почти не виделся. Зачем, если общую химию и математику я закрыл экстерном? Для своей группы я стал кем-то вроде призрака, который появляется только на физкультуре или истории КПСС. Да и на лекции второго курса я приходил как вольный слушатель, садился на заднюю парту, ловя на себе недоуменные взгляды старших ребят.

Последнюю неделю января и весь февраль мы с Васей Татариновым считай прожили в полуподвальной лаборатории Ковалёва. ЗИП, получив предложение по полиэтилену, действительно расщедрился: выдал реактивы и дефицитную кварцевую посуду под официальный договор. Васька каждую свободную минуту после работы на заводе проводил в институте.

Работали мы осторожно, не спеша. Самой большой проблемой оказалась не столько химия, сколько чистота условий. Следовые количества воды или воздуха могли испортить каталитическую систему ещё до того, как она успевала сделать свою работу. Поэтому сушили посуду, проверяли растворители, гоняли инертный газ и по нескольку раз перепроверяли каждую мелочь. Ковалёв ворчал, но сам первым приходил посмотреть на очередной опыт.

А потом у нас наконец получилось получить первые граммы полимера, который вёл себя совсем не так, как привычный полиэтилен высокого давления. Мы перевели огромное количество компонентов — и всё без толку.

— Снова мимо! — психанул Василий, снимая защитные очки.

В колбе плавали грязные хлопья, похожие на прокисший творог. Это был очередной тупик, выхода из которого мы пока не находили.

Сначала мы не могли нормально очистить триэтилалюминий — технический препарат содержал слишком много микропримесей, которые мгновенно «травили» каталитическую систему. Когда разобрались с этим, столкнулись с другой бедой: обычные резиновые пробки на лабораторной посуде пропускали следовые количества кислорода и влаги из воздуха. Катализатор Циглера просто дох, не успев толком отработать.

От всего этого руки опускались. Похоже, без действительно герметичной аппаратуры, хорошего вакуума и надёжной подачи сухого инертного газа, с которыми в Краснодаре пятидесятых было туго, мы так и будем варить эту серую кашу. Рано я поспешил обнадёжить Ковалёва.

— Ничего, Вась, — произнёс я, глядя на получившееся. — Зато теперь знаем, где собака зарыта. Шлиф-соединения будем герметизировать вакуумной смазкой, посуду перемоем и просушим. Завтра начнём сначала. И пошли уже домой.

За стенами институтской лаборатории тем временем вершилась большая история страны.

В конце февраля до Краснодара докатились новости из Москвы — завершился ХХ съезд партии. На закрытом заседании Хрущёв зачитал доклад о культе личности Сталина. Страну натурально трясло. В марте текст доклада начали озвучивать на закрытых партийных и комсомольских собраниях КИПП.

Наш институт не обошли вниманием. Секретарь парткома читал с трибуны сухие строчки партийного циркуляра. Заслуженные преподаватели сидели, слушали, уставившись в пол. Летом сорок второго почти весь институт, кто не успел в эвакуацию, ушёл в партизаны. И в зале находились те самые люди, что воевали в отряде «Батя» — преподавательница истории Тамара Петровна Волошко, Василий Фёдорович Бойко. На кафедрах вообще сформировалась уникальная атмосфера фронтового и партизанского братства. Направлениями и лабораториями заведовали люди, лично прошедшие войну и оккупацию Кубани. Мы учились у настоящих легенд: профессоров Агабальянца, Серебренникова, Лозы и их коллег.

Мне было неловко и стыдно наблюдать за смятением этих людей. Они, не раз видевшие смерть, сейчас выглядели растерянными. С трибуны не просто зачитывали новую «линию партии». Создавалось ощущение, что их всех, выживших и победивших, прямо сейчас заставляют предавать собственное героическое прошлое. Ведь они воевали и взрывали немецкие эшелоны с именем Сталина на устах.

Медведь, сидевший рядом со мной, сжимал кулаки. После собрания он спросил:

— Как же так, Валя? Нам же врали? Всё это время?

Я не знал, что ему ответить. Историю переписывали прямо у нас на глазах, наступало время перемен, хотя памятники Сталину в городе ещё стояли.

Впрочем, у меня были другие заботы и проблемы. На культ личности мне было наплевать, и реально меня огорчало лишь то, что снова очередная проба не дала результата.

Васька зло швырнул тряпку в раковину. Ковалёв хмуро курил у раскрытого окна, пуская дым. Мы молчали, комментировать здесь было нечего. Как-то я, действительно, зазвездился. Привык, что с моими знаниями из будущего всё получается хорошо. Ай какой молодец! Аж целых два авторских свидетельства получил. Идиот самовлюблённый!

— Не идёт, Жериков, — наконец произнёс доцент. — Азот в баллонах грязный. Там кислорода почти полпроцента, для катализатора это смерть. Нам нужна промышленная установка очистки газов. Институту её не дадут. Тупик.

Васька сидел, опустив плечи. Он с таким энтузиазмом взялся за это дело, а я его подвёл. Вернее, подвела несовершенная техника этого времени. Мысленно я костерил себя самыми нелестными словами. Самоучка из гаражного кооператива девяностых! Возомнил о себе невесть что. Это тебе не на коленке... Так, стоп!

— Савелий Петрович, а если мы кислород сами выжжем? — озвучил я внезапно пришедшую в голову идею. — Нам нужна стеклянная трубка, пара метров медной проволоки и автомобильный аккумулятор.

Ковалёв обернулся, посмотрев на меня с недоумением. Но уже через час мы с Васькой собирали диковинную конструкцию. Кварцевую трубку плотно набили мелкой медной стружкой, соорудили вокруг неё самодельную спираль нагрева и пустили ток. Медь постепенно раскалилась до тёмно-красного свечения.

— Вася, открывай вентиль потихоньку, — скомандовал я.

Грязный азот пошёл через раскалённый медный лабиринт. На глазах у изумлённого доцента медь начала покрываться чёрным налётом окиси, связывая тот самый остаточный кислород. На выходе получался уже гораздо более чистый азот — настолько, чтобы можно было рискнуть с нашей каталитической системой.

— Ну, Жериков... Ну, голова, — пробормотал Ковалёв, поправляя очки. — С кислородом ты через эту раскалённую медь ловко придумал. Но как мы уберём из азота влагу? Обычный хлористый кальций всю систему нам испортит. Опять реакция встанет!

Я усмехнулся и полез в шкаф, доставая оттуда мой гидрогель.

— А если попробовать его как осушитель? Он влагу любит.

Ковалёв недоверчиво посмотрел на меня.

— Не уверен, что из этого получится хороший осушитель.

— Я тоже не уверен, — ответил я. — Но другого у нас сейчас под рукой нет.

Если честно, идея была почти отчаянной. Гидрогель действительно должен был набирать воду, но насколько быстро он сможет вытягивать влагу из газового потока, я понятия не имел. Однако другого выхода у нас не было.

— Вася, тащи пустую стеклянную колонку, — скомандовал я другу.

Татаринов мигом притащил трубку. Мы плотно набили её сухими крупинками моего гидрогеля и пустили через них азот, уже очищенный медной стружкой от кислорода. Теперь оставалось только проверить, хватит ли нам этой самодельной осушки для главного опыта.

Результат превзошёл все ожидания. Газ на выходе получился настолько сухим, что капризный катализатор Циглера в реакционной колбе даже не пикнул. На дне вместо привычных грязных хлопьев начал оседать густой, тяжёлый белый осадок.

Васька осторожно ткнул колбу пальцем, боясь спугнуть чудо. В марте 1956 года, пока вся страна спорила о докладе Хрущёва, мы втроём на кустарной установке, действительно, буквально на коленке, получили первые граммы полиэтилена низкого давления! Первого в СССР!

Ковалёв только что по потолку от радости не бегал. Нам он велел писать курсовые, а остальными бумагами пообещал заняться сам. Вот теперь можно спокойно походить на лекции, по сторонам посмотреть. Весна всё же. Девушки вон, в туфли переобулись, демонстрируя симпатичные ножки. Медведь по вечерам стал где-то пропадать. Может, мне и самому присмотреться внимательнее к противоположному полу? Что там сейчас в кинотеатрах идёт? На что можно девушку пригласить? Да я и сам в кино давно не был.

И словно в ответ на мои мысли о кино меня вызвали телеграммой на переговорный пункт.

Боря объявился!

То, что Борис в панике, стало понятно с первой секунды, едва из трубки сквозь треск междугородней линии прорвался его голос. Летом мы купили ему дом в подмосковном Бабушкино, устроили во ВГИК, и до этого момента Белов чувствовал себя будущим гением советского экрана. Но сейчас, похоже, гения прижали к стене.

— Валя! Валька, выручай, мне хана! — орал Борис. — Я влип! Сорвались мы тут толпой с актёрского на пробы в павильоны. Киностудия картину запускает, музыкальную комедию. И там этот... как его... помреж или ассистент по кадрам, услышал мою фамилию. Осклабился, сука, и давай ржать на весь коридор: «О, Белов пришёл! Сам композитор Белов снизошёл до нашего балагана! Ну что, маэстро, напишете нам хит вместо Лепина?»

— А ты что? — спросил я, уже примерно понимая, про что пойдёт речь. Похоже, здесь у нас ещё один зазвиздевшийся товарищ.

— Ну я и психанул! — В трубке послышался глухой стук — видимо, Борька в сердцах стукнул кулаком по стенке телефонной будки. — Вокруг девчонки с курса, все смотрят... Я и ляпнул: «А вот и напишу! Да по вашему сценарию любой студент-первокурсник шедевр выдаст, не то что ваш Лепин!» В общем, этот хмырь меня за язык поймал, приволок к музыкальному редактору, а тот посмеялся и говорит: «Ладно, пижон. В понедельник режиссёрский совет. Приноси песню для финала». Валя, у меня ни одной строчки!

— Спокойно, Боря, — постарался я его успокоить и не брякнуть что-нибудь вроде: «Говно вопрос».

Настроение у меня было отличное: долгая и кропотливая работа над созданием полиэтилена завершилась. Помочь Борису я всегда рад. Не знаю для чего, но такая «база» мне в столице пригодится. Мало ли куда меня занесёт, и Борис с его преданностью и безраздельным доверием пригодится. Значит, буду выручать друга.

— Про что хоть фильм будет? — поинтересовался я.

— Да шушера какая-то, — пренебрежительно фыркнул Борька. — Рабочее название «Последний экзамен». Обычное эстрадное обозрение к Новому году, где все поют и скачут вокруг ёлки. А режиссёр там — вообще никто. Какой-то Эльдар Рязанов. Слышал такого? Вот и я не слышал. Он до этого только хроникальные документалки снимал да сюжеты для киножурналов. Его Пырьев на эту картину пинками пригнал. Меня же этот документалист в порошок сотрёт. Валя, что делать?!

В моей голове со свистом провернулись шестерёнки памяти из будущего. «Последний экзамен»... Документалист Рязанов... Музыкальная комедия вокруг ёлки...

Да это же «Карнавальная ночь»! Главный новогодний хит Советского Союза, который сделает Людмилу Гурченко звездой, а Рязанова — главным комедиографом страны! И сейчас мой друг Боря, сам того не понимая, влез в историю советского, да что там — мирового кинематографа.

— Валя, ты тут? — закричала трубка.

— Тут. Значит так, Боря. Режиссёрский совет, говоришь, в понедельник? Вылетаю в Москву ближайшим рейсом. В марте с билетами на самолёт проблем не должно быть.

— А песня? Песня у тебя есть?

Я мысленно перебрал десятки хитов конца двадцатого века. Нужно что-то мощное, финальное, жизнеутверждающее, что взорвёт душный мосфильмовский худсовет и заставит Пырьева аплодировать стоя.

«Мы желаем счастья вам... Счастья в этом мире большом...» — закрутился в голове мотив Стаса Намина. Для оттепельного 1956 года эта вещь ложилась на душу идеально.

— Песня будет, Боря, — заверил я. — Встречай завтра в субботу во Внуково. Привезу тебе такую, что твой Рязанов от счастья плакать будет.

Весь субботний вечер и половину воскресенья мы с Борей орали дуэтом, подбирая аккорды.

В мире, где кружится снег шальной, Где моря грозят крутой волной, Где подолгу добрую Ждём порой мы весть, Чтобы было легче в трудный час, Нужно верить каждому из нас, Нужно верить каждому В то, что счастье есть. Мы желаем счастья вам, Счастья в этом мире большом, Как солнце по утрам, Пусть оно заходит в дом. Мы желаем счастья вам, И оно должно быть таким, Когда ты счастлив сам, Счастьем поделись с другим.

Кто переложит её на ноты и оформит по всем правилам, меня не волновало. Правда, Борис заявил, что в качестве авторов в этот раз укажет нас двоих. И гонорары будет делить поровну. Ну пусть делит. Здесь я возражать не стал.

В воскресенье вечером я уже возвращался в Краснодар. Самому не верилось, что так быстро всё провернул. Хотя летать в это время самолётами мне совсем не понравилось. После привычных мне комфортных и бесшумных «Боингов» полет на стареньком поршневом Ил-14 показался изощрённой пыткой. Салон ходил ходуном, при каждой воздушной яме самолёт швыряло так, что внутренности просились наружу, а от удушливого запаха бензина и тошноты не спасали никакие мятные конфеты.

Борьке напоследок я дал совет, чтобы песню отдавал только в обмен на роль.

— Прояви нахальство. Ты парень фактурный, симпатичный. Проси для себя роль, — убеждал я друга. — Никакой массовки. Ты говорил, что там по сюжету какой-то герой — электрик, который в сценарии влюблён в главную героиню. Вот его роль для себя и требуй.

— Валя, могут не дать, — усомнился Борис.

— Музыкальный редактор за эту песню Пырьева на коленях умолять будет, а Пырьев ради хита любого режиссёра в бараний рог согнёт. Рязанов сейчас сам держится за это кресло на птичьих правах, ему скандалы с дирекцией не нужны. Споёшь уверенно, с улыбкой, как мы репетировали, — и они твои с потрохами, — заверил я.

— Понял, — Борис глубоко вздохнул и засиял радостной улыбкой.

— Вот и держи хвост пистолетом, — улыбнулся я, уходя на посадку.

Глава 2

В понедельник в институте ко мне подошла одна из лаборанток Ковалёва и сообщила, что он ждёт меня после занятий. И не меня одного. Ваську тоже приглашал.

— Теперь главный вопрос, — Савелий Петрович пролистал записи и серьёзно посмотрел на нас двоих. — Будем подавать на авторское свидетельство?

Система охраны изобретений в СССР была штукой специфической. Сам полиэтилен низкого давления Карл Циглер на Западе уже успел запатентовать. Если мы подадим заявку на сам полимер, с приоритетом будут проблемы: немцы успели раньше. К тому же, если слишком подробно засветить применение технологии для стратегических материалов, нашу тему вполне могли перевести в разряд закрытых, а вместе с этим появились бы и другие неприятности.

— Сам полиэтилен заявлять нельзя, Савелий Петрович, — уверенно сказал я. — Подадим заявку на новый способ очистки и осушки инертных газов для координационной полимеризации с использованием сетчатых сополимеров. То есть оформим авторское свидетельство на способ подготовки газа и применение моего гидрогеля в качестве осушителя. А в описании метода как пример укажем синтез полиолефинов. Авторов будет трое: вы, я и Василий.

У Татаринова отвисла челюсть:

— Валя... Меня-то за что? Я ж просто вентиль крутил и пробирки мыл! Я ж вечерник, первокурсник!

— Ты систему собирал и технологию выдерживал, — отрезал я. — Так что пишем троих. Савелий Петрович, ЗИП наш договор одобрит?

Ковалёв прищурился, и на его лице появилась довольная улыбка:

— Главный инженер ЗИПа за этот кусок пластика мне лично канистру ректификата выставит. Им для изоляции новых КИПовских приборов такой диэлектрик нужен был ещё вчера. Одобрит, Жериков. И финансирование под опытную установку выбьет. Значит оформляем описание метода, товарищи учёные. Будем двигать советскую индустрию.

Собственно, у Ковалёва почти всё уже было готово. Дописать пришлось совсем немного. И ЗИПу требовалось предавать все практические наработки. Когда Васька упаковывал наш первый кабельный изолятор из полиэтилена высокой плотности для передачи на завод, дверь лаборатории резко распахнулась без стука.

На пороге стоял секретарь парткома института — товарищ Шубников. За его спиной маячил завкафедрой марксизма-ленинизма, доцент Сидоренков.

Ковалёв даже не поднял головы от записей.

— В лабораторию без халатов нельзя, товарищи, — сухо обронил он. — Здесь пирофорные металлоорганические соединения. Чихнёте не вовремя — и партбилет не спасёт от термического ожога.

— Нам не до шуток, Савелий Петрович, — Шубников прошёл внутрь, демонстративно игнорируя предупреждение, и опустился на свободный стул. — Мы с товарищами просмотрели план ваших открытых лекций для технологического факультета на весенний семестр. И то вводное слово, которое вы подготовили к завтрашней лекции по истории химической науки.

— И что с ним не так? Обычный исторический экскурс. Менделеев, Бутлеров, Ломоносов... — с удивлением в голосе уточнил Ковалёв.

— С ним не так то, Савелий Петрович, что там на каждой второй странице — цитаты товарища Сталина! — Шубников резко ударил ладонью по столу, отчего Васька в углу вздрогнул и чуть не выронил склянку с толуолом. — Вы что, газет не читаете? ХХ съезд партии чётко расставил акценты. Культ личности осуждён! А вы завтра перед первокурсниками собираетесь зачитывать этот... сталинизм? Партком требует немедленно переписать. Убрать все упоминания Сталина. Заменить на цитаты из Ленина или тезисы Никиты Сергеевича Хрущёва.

Доцент Сидоренков сзади согласно и быстро закивал:

— Да-да, Савелий Петрович. И про Лебедева, создателя каучука, перепишите. Вы там подчёркиваете, что его работа шла под личным контролем Вождя. Это теперь политически незрело!

Ковалёв медленно поднялся, снял халат и надел пиджак, висевший на спинке стула. На лацкане тускло блеснули планки боевых наград.

— Политически незрело? — с рыкающими нотками в голосе переспросил он. — Сталин в годы войны руководил Государственным комитетом обороны. Из-за ваших политических флюгеров я историю своей страны кромсать не буду! Завтра на лекции я зачитаю текст так, как он написан.

Шубников тоже поднялся, его лицо налилось дурной кровью:

— Фронтовым прошлым прикрываетесь, товарищ Ковалёв? Не перепишете план к утру — завтра же поставим на бюро вопрос о вашем соответствии занимаемой должности. И хоздоговор ваш с ЗИПом прикроем, проверим, на что вы государственные реактивы тратите! Пошли, Сидоренков.

Они вышли, с грохотом захлопнув дверь. Васька Татаринов испуганно посмотрел на Ковалёва:

— Савелий Петрович... Они же вас сожрут. Говорят Шубников злопамятный.

Доцент молча достал из пачки сигарету и чиркнул спичкой. Руки у него слегка подрагивали. Примерно я понимал, что происходило. Профессор, доктор наук, заведующий кафедрой — фигура, которую не так просто убрать одним решением парткома. А вот обычного доцента Шубников действительно мог прижать: создать проблемы с утверждением на должность, устроить проверки по хоздоговору, поставить вопрос о партийном взыскании. Для научной карьеры и так было достаточно, чтобы человек надолго оказался под давлением.

Ковалёв — умница, каких поискать, и доцент он до сих пор по той причине, что война вырвала у фронтовиков пять-шесть лет жизни. Ковалёв вернулся в институт только во второй половине сороковых, защитил кандидатскую и успел дорасти до доцента. Это был вполне обычный путь для выживших учёных-фронтовиков. Чтобы стать профессором, нужны годы мирной научной работы, публикации и докторская диссертация. Верю, что у Савелия Петровича это получится. Но пока возник вот такой конфликт с парткомом.

Конфликт был тупиковым: пойти на попятную для гордого Ковалёва означало сломать себя, а упереться — получить серьёзные неприятности, вплоть до потери кафедры, и заодно поставить под удар наше исследование полиэтилена. Нужно было спасать общее дело.

— Савелий Петрович, — позвал я его. — А ведь Шубников прав. Текст надо менять. Но совсем не так, как он хочет.

Ковалёв метнул в меня злой взгляд:

— И ты туда же, Жериков? Тоже в комсомольские активисты записался, конъюнктуру ловить?

— Да подождите вы рубиться, выслушайте, — оборвал я его. — Вы «Правду» за сегодняшнее число внимательно читали? Там, на третьей полосе, как раз разъясняется линия после съезда. Смысл простой: борьба с культом личности не должна превращаться в огульное очернение партии и советского прошлого.

Ковалёв замер с сигаретой у рта. В 1956 году люди действительно ловили каждое слово из газет, но не умели читать между строк так, как научились в моём будущем. А я помнил: уже через несколько недель после доклада Хрущёв сам испугается той волны критики, которую выпустил наружу, и партийные гайки начнут постепенно закручивать обратно, карая тех, кто слишком рьяно возьмётся за «разоблачение сталинщины».

— Что ты предлагаешь, Валя? — подал голос Васька, чувствуя, что я нащупал лазейку.

— Перепишите доклад, — подмигнул я. — Уберите из него Сталина, но замените его не на Хрущёва, как требует этот Шубников. Напишите везде: «Под руководством Коммунистической партии и Советского правительства». Против этого ни один Шубников не пикнет. А в самом конце вставьте абзац про то, что «некоторые перестраховщики на местах, прикрываясь решениями съезда, пытаются очернить трудовые подвиги советских учёных в военные годы». И когда Шубников завтра придёт на лекцию проверять — он сам себя в этом тексте узнает. Но пожаловаться в обком не сможет, потому что формально вы ничего против партийной линии не написали.

Ковалёв медленно выпустил струю дыма, глядя на меня с изумлением. На его лице проступала хищная, предвкушающая улыбка.

— Ну и жук ты, Жериков... — протянул доцент, туша сигарету о пепельницу. — Откуда в твоей двадцатилетней голове столько аппаратной хватки? Ладно. Васька, тащи чистую бумагу. Будем писать.

Вечером, когда мы с Васькой ввалились в дом, усталые, но гордые своей маленькой победой над парткомом, нас встретила какя-то странная обстановка. Бабушка молча возилась в углу, не поднимая глаз, за столом сидела мама. Перед ней стояла нетронутая чашка чая, а руки были сурово скрещены на груди.

Иван Михайлов, наш грозный Медведь, сидел на табурете в сторонке. Завидев нас, он отчаянно зашевелил губами, беззвучно артикулируя: «Валя, я не хотел, оно случайно!»

— Пришёл, студент? — ледяным голосом спросила мама.

— Пришёл, мам, — я аккуратно поставил портфель у двери, спиной чувствуя, как Васька Татаринов тихонько пятится обратно в прихожую. — А что случилось? У нас праздник какой-то? Чего все такие торжественные?

— Случилось, Валюша. Случилось, — мама поднялась, и в её голосе прорезались стальные нотки. — Я ведь как чувствовала, переживала, когда ты в этот свой техникум химический поступал! Сердце кровью обливалось — думала, ну ладно, пусть мальчик профессию получит, раз так рвётся. В институт вон поступил, радость-то какая была... А ты?

— Мам, да что я сделал-то?

— Ты мне зубы не заговаривай! — мамин голос дрогнул. — Иван сегодня зашёл за книгой, я его про твою учёбу спросила. А он мне прямым текстом говорит: «А Валентина на лекциях третью неделю никто не видел!» Валя, ты из института вылететь захотел?! Чем ты вместо занятий занимаешься, говори сейчас же!

Медведь в углу аж подпрыгнул:

— Тётя Нина, да я же не договорил! Вы же дослушать не дали! Валька не гуляет, он это...

— Молчи, Ваня! — отрезала мама, не сводя с меня строгих глаз. — Я сама видеть хочу. Куда он каждое утро уходит, если в аудиториях его нет?

Васька из прихожей робко подал голос:

— Тёть Нин, честное комсомольское, Валя дело делает! Мы на кафедре у доцента Ковалёва...

— Вася, и ты туда же? Покрываешь друга? — мама обернулась к нему, но я решил перехватить инициативу, пока мама от переживаний за моё будущее не слегла с давлением.

Открыв портфель, я выложил перед ней бляшку серовато-белого, гладкого пластика — наш первый опытный образец изоляционного материала, который мы с Васькой ещё пару часов назад тестировали на прочность. Рядом лёг заполненный от руки бланк заявки на авторское свидетельство, где сверху крупным шрифтом было выведено:«Ковалёв С.П., Жериков В.Г., Татаринов В.А.»

— Посмотри, мам, — позвал я её. — Это образец изолятора для высокоточных приборов завода ЗИП. Новая технология, которую в Союзе ещё никто у нас не делал. Декан мне лично свободное посещение разрешил, потому что я программу первого курса экстерном сдал. Я не гуляю. Мы с Васей и доцентом Ковалёвым лабораторию при вузе поднимаем. И хоздоговор с заводом выполняем. Меня на третий курс досрочно перевести обещают.

Гнев на лице мамы сменился растерянностью. Она перевела взгляд на официальную бумагу. Бабушка фыркнула:

— Ну что, Нина, дождалась? Учёный у нас растёт, на весь Краснодар греметь будет.

Мама опустилась обратно на стул, переводя дух. Паника отступила, оставив лишь лёгкую, усталую обиду:

— Господи, Валька... Ну нельзя же так. Мог ведь матери сразу сказать, а не партизанить? У меня чуть сердце из груди не выскочило.

Я подошёл сзади, приобнял её за плечи:

— Виноват, мам. Закрутился с этими делами.

Медведь в углу шумно выдохнул, вытирая пот со лба:

— Ну слава богу... Жериков, с тебя причитается! Я из-за твоей секретности чуть без головы не остался!

Мир в нашей семье был восстановлен. Мама, начавшая уже писать письмо Павлу, порвала его. Уж не знаю, какие жалобы она там писала и почему решила, что брат повлияет на меня.

А спустя два дня почтальонка принесла в наш дом сразу два конверта. Пришли письма от Бориса и от Павла.

Первым, конечно, я вскрыл письмо от Бори Белова.

«Валька! Гений! Ура!

Я сделал это! В понедельник на худсовете был сам Иван Пырьев. Когда я им выдал «Мы желаем счастья вам», в павильоне мёртвая тишина встала. Редактор аж очки уронил. Пырьев дослушал, встал, захлопал в ладоши и сказал: «Вот это — по-нашему, по-советски! Настоящий гимн нашей молодёжи!» Рязанов, правда, пытался сказать, мол, песня слишком эстрадная, не ложится в его концепцию «Последнего экзамена», но Пырьев на него так зыркнул... Короче, Валя, песню взяли в финал! И самое главное — меня утвердили на роль Гриши Кольцова!* С Люськой Гурченко мы уже репетируем сцену у ёлки. Режиссёр, конечно, злится, гоняет меня до седьмого пота, ворчит. Ждите на экранах к Новому году! Обнимаю, твой Борис!»

Письмо я зачитал для своих вслух.

— Ну надо же, — всплеснула руками бабушка. — Боренька-то наш, артист! В Москве, на самом «Мосфильме»!

Радость сменилась недоумением, когда мама взяла в руки второй конверт — от старшего брата Павла. Осенью его часть попала под хрущёвское сокращение. Паша отправил жену Люсю с дочкой к нам в Краснодар, сам же отправился в Казахстан.

Мама вскрыла конверт, пробежала глазами строчки и нахмурилась в полном недоумении:

— Ничего не понимаю... Люся же говорила, что Паша в каком-то поселке Тюра-Там, в Казахстане. Первые письма от него шли с адресом «Ташкент-90», я ещё думала — тепло там, хорошо. А теперь посмотрите на обратный адрес.

На месте обратного адреса было выведено:г. Москва — 400.

— Как это — Москва? — удивилась бабушка, заглядывая через плечо. — Он что, из Казахстана в столицу перевёлся? В штаб?

Я же стал читать вслух. Паша писал:

«Здравствуйте, мои родные. Извините, что долго не писал, со связью тут туго, кругом одни барханы да ветер степной, песчаный. Семью забирать мне пока совершенно некуда. Люсе передайте, чтобы обустраивалась в Краснодаре и дочку в ясли устраивала. Палатки наши, слава богу, убрали, переселили офицеров в деревянные бараки, но это жильё сугубо временное. Воды толком нет, привозная. Но служба идёт, дело у нас тут государственной важности, работаем день и ночь...»

— Чертовщина какая-то, — пробормотала мама. — Пишет, что вокруг барханы и степь, а адрес — Москва. Разве в Москве барханы есть? И почему сначала Ташкент был?

Родственники шумно заспорили, строя самые разные версии. И только я молчал, не вмешиваясь в эти догадки. Не помнил я никакого казахского посёлка с названием Тюра-Там. Зато знал это место под другим названием. У меня ещё оставались сомнения насчёт Байконура. Но такие странные адреса на конвертах развеяли и их.

Павел сейчас находился там, где среди казахской степи строился один из самых грандиозных объектов будущей советской космической программы. Пройдёт чуть больше полутора лет, и отсюда в небо поднимется первый искусственный спутник Земли. А ещё через несколько лет весь мир узнает имя человека, который впервые полетит отсюда к звёздам, — Юрия Гагарина.

— Валя, а ты чего молчишь? — мама посмотрела на меня. — Ты же у нас умный. Может, Пашу в опалу какую сослали?

— Успокойся, мам, — усмехнулся я. — Ни в какую он не опалу попал. У Пашки всё хорошо. Адрес такой потому, что часть секретная, новая техника. Гордиться надо. Наш Пашка сейчас историю кует, поважнее, чем Боря на своём «Мосфильме». Вот увидите, скоро о его месте службы ещё весь мир говорить будет.

-----------------------------

*В фильме «Карнавальная ночь» эту роль играл Юрий Белов.

Глава 3

Заявка на авторское свидетельство ушла в Москву, а ЗИП, получив первые опытные образцы изоляции, временно затих, переваривая технологию и готовя документацию под полупромышленную установку.

Для меня это означало одно — пора «за парту». Вот только моёвозвращение в учебный процесс тихим назвать было нельзя. Я по-прежнему числился в своей группе первого курса, но на их занятиях появлялся разве что по большим праздникам вроде истории КПСС или физкультуры. Всё остальное время я официально, с разрешения декана, проводил на лекциях и лабораторных второго курса. Для своих однокурсников я превратился в эдакого «летучего голландца» — вроде бы свой, а вроде и чужой.

И если преподаватели к моему особому статусу относились с пониманием, то комсомольская организация института такой вольницы стерпеть не могла. В СССР 1956 года комсомол оставался силой грозной, а после ХХ съезда активисты на местах, получив новые методички о «повышении роли молодёжи», взялись за дело с утроенным рвением.

Наше столкновение с комсоргами произошло прямо в коридоре после лекции по политэкономии.

— Жериков! Стой! — звонкий, злой девичий голос заставил меня обернуться.

Навстречу мне шла Анна Сидоркина — комсорг нашего первого курса. Девица идейная, строгая. Из тех активисток, что готовы часами разбирать личную жизнь однокурсников на собраниях. За её спиной, для веса, маячили двое парней из комсомольского бюро факультета.

— Привет, Аня, — поздоровался я, останавливаясь. — Что-то случилось?

— Случилось, Жериков! — Сидоркина остановилась в шаге от меня, гневно сверкая глазами. — Ты у нас в институте на каком положении числишься? На особом? Почему ты саботируешь комсомольскую работу курса?

— Я не саботирую, Аня. Я учусь. И работаю на кафедре у Ковалёва по закрытому хоздоговору с оборонным заводом. Декан в курсе.

— Декан отвечает за учебную часть, а мы — за твой моральный и политический облик! — Сидоркина аж притопнула туфлей. — Ты числишься в первой группе, а на собрания к ним не ходишь. Взносы за прошлый месяц сдал с опозданием через Ванечку Михайлова! На субботник по благоустройству территории технологического корпуса ты не явился! В стенгазету статью о трудовых успехах Грозненского завода, где ты летом был, писать отказался! Ты оторвался от коллектива, Жериков! Живёшь какими-то своими шкурными, единоличными интересами. Мы на бюро этот вопрос так не оставим. Завтра общее собрание курса, готовься держать ответ перед товарищами. Мы ставим вопрос о твоём персональном деле!

Парни за её спиной согласно кивнули. Медведь, который как раз выходил из аудитории, услышал этот спич, почесал затылок и сочувственно посмотрел на меня. Попасть на персональный разбор к Сидоркиной — удовольствие ниже среднего. Могли объявить серьёзное комсомольское взыскание, а в 1956 году и такая отметка могла здорово испортить человеку отношения с руководством и планы на будущее.

Мне, конечно, комсомольский задор Анны был понятен, но она не учла одного: времена безоговорочного подчинения любым приказам активистов уходили в прошлое. К тому же у меня за спиной был весь мой жизненный опыт из будущего.

— Персональное дело, говоришь? — я спокойно сделал шаг вперёд, отчего Сидоркина невольно отступила. — Отлично, Аня. Давай проведём открытое собрание. Только давай позовём туда не только наш курс, но и главного инженера завода ЗИП и доцента Ковалёва.

—А их-то зачем? — растерялась комсорг.

— А затем, чтобы они перед всем курсом отчитались, почему студент Жериков вместо того, чтобы махать метлой на субботнике, по четырнадцать часов в сутки сидел в лаборатории и варил новый изоляционный материал для нашей высокоточной промышленности. Тот самый, на который сейчас авторское свидетельство оформляется. Мы так и запишем в повестку дня: «Слушали дело комсомольца Жерикова, который предпочёл продвижение советской науки и выполнение оборонного заказа рисованию стенгазеты». Как думаешь, Аня, что нам на это в обкоме комсомола скажут? Похвалят твою бдительность? Или намекнут, что ты своими придирками срываешь государственную программу химизации, о которой Никита Сергеевич Хрущёв на съезде говорил?

Сидоркина побледнела. Упоминание Хрущёва, обкома и оборонного заказа подействовало на неё как ушат ледяной воды. Такие активисты больше всего на свете боялись проявить «политическую незрелость» и подставить под удар саму организацию.

— Ты... ты не передёргивай, Жериков! — уже гораздо тише и неуверенно выдавила она. — Общественные обязанности для всех едины. Нельзя прикрываться лабораторией.

— Я не прикрываюсь, Аня. Я делом занимаюсь, — я дружески улыбнулся ей, закрепляя победу. — Давай компромисс. Стенгазету я вам делать не буду. Но на следующем комсомольском часу могу прочитать для ребят лекцию о передовых методах полимеризации на Западе и о том, как мы здесь, в Краснодаре, собираемся их обгонять. Идёт?

Сидоркина посмотрела на своих помощников, те лишь пожали плечами, явно не желая связываться с парнем, у которого имелось официальное разрешение декана на особый режим учёбы.

— Ладно, Жериков, — буркнула комсорг, поджав губы. — В эту субботу на комсомольском часу выступаешь ты. Но взносы чтобы больше не задерживал!

Она повернулась и зашагала прочь по коридору. Медведь подошёл ко мне, с уважением хлопнул по плечу и хохотнул:

— Ну ты даёшь, Валька! Сидоркину на лопатки уложил за две минуты. Она же у нас на курсе как прокурор ходит, все её боятся. А ты её Хрущёвым и обкомом приложил.

Мелкий конфликт был исчерпан, но он лишний раз напомнил мне, что расслабляться в этом времени нельзя ни на минуту. Никогда не знаешь, с какой стороны прилетит.

И словно в подтверждение моих слов вечером пожаловал к нам в гости Егор Лукич, тесть Павла. Вид мужчина имел... ну как бы вам сказать... Похоже, крепкие спиртные напитки он употреблял уже довольно продолжительное время. Неужели Зоя Леопольдовна его не одёрнула? Обычно жена Егора Лукича бдительно следила за этим. Или я ошибся и у него просто со здоровьем было не всё хорошо?

Родственник молчал всё то время, пока бабушка суетилась, заваривала чай и накрывала на стол. По её мнению, негоже родню пустым столом встречать. Наконец чаю испили, пирожков откушали. Егор Лукич в очередной раз покосился на маму и, ещё раз тяжело вздохнув, начал повествование, обращаясь к ней:

— Нина Матвеевна, вы ж знаете, как я Павло уважаю... — Егор Лукич запнулся, голос его дрогнул.

Вблизи я понял, что алкоголем от него не пахло. Это была бледность, которая разливается по лицу крепкого мужчины, когда у него разом сдаёт сердце. Мама, почувствовав неладное, выпрямилась и села ровнее.

— Уважаю, — повторил Егор Лукич, не поднимая глаз. — Парень он золотой. Офицер. Голову за Родину сложит, ежели надо. И Люську мою любит... А она... эх, мать её за ногу!

Мужчина со всего маху бахнул кулаком по столу, так что звякнули чашки.

— Да что случилось-то, Лукич? Не томи! — не выдержала мама. — С Пашей что? Из этого его Тюра-Тама новость дурная?

— С Павло всё в порядке... наверное... — вздохнул тесть брата. — Это моя... потаскуха... Прости господи, родную дочь так называть... Короче, Нина Матвеевна. Нету у вас больше невестки. И у Павло жинки нету.

— Как это — нету? — переспросила мама. — Жива ли? Люся же в станице у родни, вы сами говорили, что она туда с Мариночкой ещё осенью уехала, воздух там чище... Мы её с октября в Краснодаре и не видели...

— Вот именно, что с октября! — Егор Лукич вздохнул и потянулся к карману, но вовремя вспомнил, что в нашем доме не курят, и отдёрнул руку. — В станице она. Только не у дядьки родного. Скрывали мы всё, Нина Матвеевна. Стыд-то какой... Она ж в Краснодар вернулась, пожила, а потом... Павло-то в отпуск из своего Казахстана так и не приехал летом, служба у него там секретная. А Люське внимания захотелось. Нагуляла она ребёнка, Нина Матвеевна. Аккурат в октябре.

Мама схватилась за край стола, её губы задрожали:

— Как ребёнка?..

— Вот так... — Егор Лукич закрыл лицо руками, немного помолчал. Мы терпеливо ждали продолжения. — Она как поняла, что залетела, заметалась. Сказала нам, что к мужу поедет. Небось, хотела ребёнка за Пашкиного выдать, да только для этого с ним сначала увидеться надо. А тут в ноябре закон новый вышел, аборты разрешили*. Люська, — стерва такая! — передумала ехать к мужу. Нам с матерью ничего не сказала. Решила аборт делать, только очереди в Краснодаре выстроились несусветные, врачи справки требуют. Эта дурища обратно в станицу подалась. Молчала, ничего нам не говорила. Я ж ещё думаю, чего она детыну туды-суды таскает? Мне кума написала, я в эти выходные в станицу помчался. Ну а там действительно всё уже видно.

Егор Лукич жестом показал, как оно видно. Я сидел, офигевая от ситуации. Люська, действительно зараза! И ведь она реально могла съездить к Павлу и после как ни в чём не бывало выдать этого ребёнка за «нашего».

— Спуталась она с трактористом станичной МТС, Степаном. Парень видный, красавец, чуб вьётся, из армии пришёл, сержант-танкист, — продолжал вводить нас в курс дела Егор Лукич. Снова для наглядности продемонстрировал руками стать и ширину плеч того Степана.

Про то, что Люся всегда была неравнодушна к парням в погонах, я знал прекрасно и сразу сообразил, какое впечатление на Люсю произвёл тот станичный хлопец. Пашка не сильно высокого роста, худощавый. Главным его плюсом в глазах Люси были офицерские погоны, но они, похоже, померкли на фоне красавца-сержанта.

— И что теперь делать думаете, Егор Лукич? — осторожно спросил я. — Этот... тракторист... готов грех прикрыть?

— Да куда ж он денется! — зло сплюнул тесть, и в его глазах блеснула решимость. — Я уже с директором МТС говорил, и к секретарю райкома зашёл. Степан этот поначалу форсить пытался, дескать: «Дело молодое, она сама пришла». Но я ему быстро объяснил: или он Люську замуж берёт, как только мы её с Павлом разведём, или я на него такую телегу накатаю в политотдел, что его из трактора в свинари переведут и комсомольский билет на куски порвут. Сразу шёлковый стал, чуб прижал. Придётся Павло всю правду писать... и развод... Ох, Нина Матвеевна, как парню вашему в глаза смотреть — не знаю...

— Развод... — пробормотала мама и повернулась ко мне. — Валентин, накапай мне валерьяночки.

Егор Лукич, оценив состояние мамы, поспешил с пояснениями:

— Нина Матвеевна, вот письмо это Паше. Люська написала, покаялась. Ежели Паша сам заявление напишет, мол, характерами не сошлись — развод дадут тихо, без судов и без позорных объявлений в газете. Карьеру парню не попортим. Замполит пальцем не тронет — мало ли жинок, шо от трудной жизни в степи отказываются? Но ежели он упрётся или скандал поднимет — Люська сдуру в Краснодарский суд подаст. Тогда всё, пиши пропало. На парткоме Павло затаскают за то, шо семью не удержал, погоны сымут, с секретного объекта попрут... Нина Матвеевна, Христа ради, повлияйте на сына! Пусть отпустит её миром. Виноваты мы перед вами...

На этих словах Егор Лукич опустил голову и обхватил её руками. В комнате повисла тишина, нарушаемая только стуком капель валерьянки, которые я отсчитывал в рюмку для мамы.

Двадцать... Двадцать одна... Двадцать две... Теперь чуток кипячённой водички из чайника. Руки у меня слегка подрагивали от закипающей ярости. Я подал маме рюмку, она приняла её, сделав глоток.

Егор Лукич прав. Развод без шума был единственным шансом спасти Пашкину карьеру. Надо было брать ситуацию в свои руки. Главное сейчас — Пашке жизнь и службу не сломать. А Люська... Она офицерской женой уже побыла, пускай теперь в станице со своим трактористом попробует.

— Павлу это письмо сейчас отправлять нельзя, — заявил я и, поймав недоуменные взгляды, поспешил дополнить: — В таком виде оно его там просто раздавит. Человек на секретном объекте, под колоссальной нагрузкой, день и ночь на ногах.

Я лучше всех присутствующих понимал, насколько важная у Павла служба и насколько несвоевременна эта ситуация с женой. Тюра-Там скоро станет главным местом на планете, откуда взлетит первый спутник, откуда уйдёт в космос Гагарин. Пашка стоит у истоков величайшего триумфа страны. Потерять такое место из-за семейной драмы — преступление перед собственной судьбой.

— Сделаем так, — повернулся я к родственникам. — Письмо Люси убирайте. Я сам пишу Пашке. Лично. По-мужски, без бабских причитаний. Изложу ему всё спокойно, с точки зрения чистой логики. Объясню, что Люся просто не потянула долю офицерской жены, такое сплошь и рядом бывает, командование на полигоне это прекрасно знает и поймёт. Никакой беременности! Просто захотела лёгкой жизни и никак иначе!

Мама хотела было возмутиться, но я предостерегающе поднял руку. Зато бабушка высказалась:

— Валя... А если он не поверит? Если примчится сюда?

— Куда он примчится? Там секретный объект особого назначения. Не отпустят его, — заверил бабушку.

— Спасибо тебе, Валентин, — произнёс Егор Лукич. — Ото ж и верно. Нехай думает, шо это просто баба дура.

— Люське передайте: пусть сидит в станице тише воды, ниже травы. И чтобы к моменту, когда Пашка приедет в отпуск, уже была чужой женой.

Когда наш уже бывший родственник ушёл, я отправился к себе в комнату и сел за стол. Предстояло написать, пожалуй, самое сложное письмо в моей жизни. Нужно было подобрать такие слова, чтобы не просто успокоить брата за тысячи километров отсюда, а получить нужный нам результат — спокойный отказ от изменницы.

Письмо ушло, и для нашей семьи началось мучительное, тягучее ожидание. Больше всех нервничала бабушка, которая буквально сторожила каждый приход почтальонши к калитке. Ответ от Павла никак не приходил, но в конце апреля на мой адрес всё-таки пришло одно извещение, которое почтальонша наотрез отказалась отдавать маме и потребовала меня лично, да ещё и с паспортом.

— Валя! — растерянно позвала меня мама. — Посмотри, тут тебе из Грозного, от Управления материально-технического снабжения... Перевод денежный! Я на цифры в бланке глянула, у меня аж в глазах помутилось. Ошибка, наверное, какая-то?

Никакой ошибки не было. Грозненский химический завод наконец-то подбил баланс за первые три квартала промышленного использования моих гидрогелей. Постановление Совета Министров об авторских вознаграждениях работало медленно, но советская бухгалтерия ничего не забывала. Финансисты честно посчитали мою долю.

Перерасчёт авторского гонорара за внедрение изобретения в производство составил фантастическую сумму — двадцать восемь тысяч четыреста рублей! Те три тысячи двести, что я получил когда-то при выдаче авторских свидетельств, оказались лишь скромным авансом.

— Двадцать восемь тысяч. Чистыми, — пробормотал я и принялся прикидывать вслух: — По закону первые десять тысяч налогом не облагаются, а за остальную сумму заводской главбух подоходный уже сам вычел. Красота...

Правда, следом за радостью пришла мысль о том, что комсомольские взносы платить придётся. Почти шестьсот рублей псу под хвост. Вот уж наша комсорг обрадуется! А какой повод для сплетен появится — и думать страшно. Наши девушки, скорее всего, активируются. Жених я по всем показателям завидный.

Мама тоже так считала, уже прикидывая, чего мне нужно купить. И новый костюм в том перечне был одним из пунктов.

— Купим, мам, всё купим, — со смехом согласился я. — И костюм, и холодильник новый «ЗИС», чтоб продукты летом не портились. А ещё, мам, я в Москву летом поеду. За машиной.

— Валя, опять ты со своей машиной, — покачала она головой. — Ну зачем? Что люди на улице скажут?

— Пускай говорят что хотят, — ответил я. — Права у меня есть, деньги кровно заработанные. Не на сберкнижке же им лежать и пылиться?

Идея купить собственный автомобиль зрела во мне давно, но до этого дня не было главного — чистых, официально декларированных доходов. Теперь козыри были у меня на руках. Оставалась одна проблема: перегнать машину из Москвы в Краснодар за полторы тысячи километров по советским дорогам. Нормальный асфальт сейчас был роскошью, заправки встречались дай бог раз в несколько сотен километров, а на глухих лесных перегонах вполне можно было наткнуться на лихих людей из числа недавних амнистированных.

Но и на этот случай у меня уже имелся железный план. Я перевёл взгляд на Ивана Михайлова, который в этот момент как раз сидел за столом, с удовольствием попивая чай и довольно щурясь на весеннее солнце. Медведь ещё даже не догадывался, какие грандиозные виды я на него имею. И в самом деле, зачем мне трястись в такой опасный путь одному, когда под боком бывший десантник считай без дела болтается?

---------------------------------------------

*В 1936 году приИосифе Сталине аборты запретили постановлением ЦИК и СНК СССР. Процедура допускалась только по строгим медицинским показаниям. За нарушение закона грозила уголовная ответственность.

23 ноября 1955 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ «Об отмене запрещения абортов». Государство признало, что запрет не поднял рождаемость, но спровоцировал колоссальный всплеск опасных подпольных абортов и женской смертности. В медицинских кругах и судебных органах начался настоящий переполох. Минздрав СССР экстренно разрабатывал инструкции для больниц, а суды и прокуратура начали пересматривать уголовные дела и прекращать преследование женщин и врачей, попавших под следствие за подпольные аборты.

Врачу-гинекологу, который тайно согласился бы помочь в больнице, грозило от 1 до 2 лет тюремного заключения. Подпольной акушерке или «бабке» без высшего медицинского образования грозило до 3 лет лишения свободы. Лицу, которое принуждало женщину к аборту, грозило до 2 лет тюрьмы.

Важная деталь -- 5 августа 1954 года, Президиум Верховного Совета СССР издал указ, который отменил уголовное наказание именно для самих женщин (до этого в первый раз женщине выносили публичное порицание. За второй раз штраф 300 рублей).

И ещё немного информации на эту тему. Во время войны Постановление о запрете абортов продолжало действовать. Бытовая неустроенность, нежелание рожать от случайной связи, отсутствие мужа, ведение активных боевых действий — законными основаниями прерывания беременностей не являлись. Женщинам-военнослужащим строго запрещалось делать аборт (если нет ранения, контузии и прочего).

Конечно же такие операции проводили. В полевых условиях, в блиндажах, землянках. Помощь оказывали знакомые военные врачи, фельдшеры или санинструкторы на свой страх и риск. Риск для медиков был колоссальным. В условиях военного времени за проведение незаконного аборта врача судил не гражданский суд, а Военный трибунал. Подобный поступок расценивался как подрыв боеспособности армии и умышленное нанесение вреда здоровью военнослужащего. Медик гарантированно отправлялся под арест, лишался звания, наград и переводился в штрафбат (или получал реальный срок в лагерях). Саму женщину ждало суровое партийное или комсомольское взыскание и позор перед сослуживцами.

Многие девушки, забеременев на передовой (как от законных мужей, так и в рамках так называемых «романов с ППЖ» — походно-полевыми жёнами), воспринимали это как единственный легальный способ вырваться из ада войны и спастись, ведь беременных на передовой держать запрещалось.

Глава 4

Накануне дня рождения Ленина городские власти затеяли грандиозную реконструкцию сквера Свердлова, и прах легендарных партизан — братьев Евгения и Геннадия Игнатовых — решено было перенести на Всесвятское кладбище. Траурный митинг назначили на воскресенье.

Студентов нашего КИППа собрали у главного корпуса к девяти утра. Почему именно наш институт был привлечён? Тут всё просто. До войны директором КИПП был Пётр Игнатов. Знаменитый командир партизанского отряда «Батя». Именно его погибших сыновей в этот день переносили на новое место упокоения.

Пока строились и собирались, народ ещё шумел и обсуждал разные дела, но стоило колонне двинуться в сторону сквера, как разговоры поутихли.

В сквере Свердлова на временной трибуне, обитой кумачом, стояло руководство края во главе с первым секретарём крайкома. Пётр Карпович Игнатов тоже был там. Одет он был в обычный гражданский костюм. Понял я, кто это, лишь по тому, что на его груди сверкала Звезда Героя Советского Союза.

Митинг начался типично для этого времени. Ораторы говорили о верности ленинским заветам, комсомольском долге и подвиге во имя коммунизма. Имя Сталина, понятное дело, не прозвучало.

Затем слово взял Пётр Карпович.

— Спасибо вам, люди добрые, что пришли проводить моих хлопцев, — произнёс Игнатов. — Тринадцать лет прошло, как выбили мы врага с родной Кубани. Многое построить успели, раны залечили. И вот пришло время потревожить прах моих сыновей, чтобы город рос и хорошел дальше. Евгений и Геннадий... они ведь не за гранитные памятники воевали. Учитесь, стройте заводы, изобретайте. Сделайте эту страну такой крепкой, чтобы ни одна сволочь больше никогда не посмела сунуться на нашу землю. Будьте достойны этой жизни. А Жене с Геней на новом месте спокойно лежать будет, раз дело их в надёжных руках.

Игнатов закончил речь и отступил назад, к военным. Гробы, накрыли алыми полотнищами, заиграл оркестр. Процессия медленно двинулась по улице Красной на север, в сторону Всесвятского кладбища.

Кстати, кладбище это расположено пока на окраине города. Через полвека оно окажется почти в самом центре. Несмотря на это, городские власти по какой-то причине закроют на него глаза, не будут выделять средств на реконструкцию и поддержание порядка. Благоустраивать и как-то следить будут лишь за незначительной частью — той, куда сейчас везут гробы с телами братьев Игнатовых.

На остальной территории кладбища будет полный разгром и запустение. Протоптанные тропинки сохранятся к могилам известных людей или к тем, с которыми связаны какие-то мистические истории. Как, например, к могиле «ведьмы» Марфы Турищевой.

Её памятник в виде античного алтаря, спроектированный сыном-инженером, переживёт и советскую власть, и вандалов. Будущие поколения станут уверять, будто на посмертной фотографии Марфы кто-то специально выколол глаза, чтобы избавиться от её «тяжёлого взгляда», а у подножия монумента по ночам будут оставлять странные подношения и записки с оккультными просьбами.

По Краснодару конца двадцатого века поползёт слух о том, что раз в год, в день своей смерти, Марфа Турищева на короткое время покидает могилу. Масла в огонь суеверий подольют городские легенды, обратившие внимание на то, что на табличке выбита дата смерти — 19 марта 1912 года, но нет даты рождения.

Но сейчас, весной пятьдесят шестого, до этих суеверий никому нет дела. Марфа Турищева никому не интересна, её надгробие выглядит крепким и новым. Я помнил этот район города совсем другим.

В этой временной точке, на углу Северной и Красной, ещё не было привычного мемориального комплекса, не горел Вечный огонь. Вместо величественной площади Павших Героев я видел лишь невысокие домики, покосившиеся заборы да деревья.

После окончания печальной церемонии мы с Васькой пошли домой пешком.

— Слушай, Вась, — повернулся я к другу, шагавшему рядом в расстёгнутом пальто. — Я тут планы на лето прикидываю. В августе собираюсь рвануть в Москву, машину покупать. Может, со мной махнёшь? Столицу посмотришь, обкатаем ласточку по дороге назад.

У Васьки аж глаза округлились. Не говорил я ему об этой своей идее. Как-то к слову не пришлось. И, похоже, ошарашил его.

— За машиной в Москву? В августе? — переспросил он. — Хадыжа, ты с луны свалился? Да кто ж меня отпустит-то?

— А в чём проблема? Ты же на ЗИПе уже с прошлого июля пашешь, год аккурат стукнет. По закону отпуск положен.

— Положен-то положен, — Васька вздохнул и снова зашагал по тротуару, поддавая носком ботинка мелкий камешек. — Только ты не забывай, что я в заводской лаборатории единственный молодой химик-технолог на подхвате. У нас в ЦЗЛ график отпусков — это святое, людей не хватает. Всё лето лаборантки по очереди в отпуска рвутся, у них дети. Заведующий мне ясно дал понять: хорошо если в ноябре две недели выгрызу. К тому же у меня в КИППе в июне сессия вечерняя. Я из-за этих экзаменов и учебного отпуска на заводе и так всем костью в горле торчу — анализы лаков и гальваники на меня вечно сваливают, а я на лекции бегу. Если я ещё и в июле заявлением на обычный отпуск махать начну, меня парторг живьём съест. В лабе работа встанет, понимаешь?

— Да, дела, — протянул я, понимая, что против советских графиков в закрытых заводских лабораториях просто так не попрёшь. — Жаль, конечно. Ладно, не кисни, прорвёмся.

— А ты что, сам собрался? Назад гнать машину одному через полстраны — то ещё приключение, — вполне разумно заметил Васька.

— С Иваном поеду, — ответил ему.

— Ну, с Медведем — это дело, — одобрительно кивнул Татаринов. — Этот чёрт из любой передряги сухим выйдет.

Мы свернули на соседнюю улицу, и разговор плавно перетёк на тему полиэтилена и его применения. Потом поговорили о том, как хорошо, что рабочий день в субботу сделали шестичасовым. Я знал, что потом суббота станет полноценным выходным днём, но точной даты не помнил.

Письмо от Павла пришло уже в конце апреля и было оно на моё имя. Мама с бабушкой встревоженно посмотрели на конверт, но не стали вмешиваться. Дали вначале мне одному ознакомиться с содержимым.

Развернув сложенный лист из тетради в клеточку, я узнал почерк старшего брата. Павел писал карандашом — видать, чернила в их краях были дефицитом.

«Здравствуй, Валька.

Письмо твоё получил. Читал ночью, при керосинке, пока моя смена спала. Сказать, что мне обухом по голове прилетело — ничего не сказать. Сначала выть хотелось. Думал, брошу всё, на первый же проходящий состав прыгну, а там пускай под трибунал отдают, мне плевать было. Часа два меня трясло. Хотел Люське в глаза посмотреть.

А потом перечитал твои строчки ещё раз. Остыл немного. Ты всё правильно написал, брат. По-умному, хоть и младший. Приехать я бы всё равно не смог — нас отсюда комендатура без разрешения начальства на пушечный выстрел к станции не подпустит, тут режим. Да и дело мы делаем такое, Валя, что бросить его — значит, всю жизнь свою перечеркнуть. Строим объект государственной важности, большое начальство из Москвы к нам каждую неделю прилетает, сроки жмут. Если бы из-за бабьей глупости меня отсюда с позором погнали — я бы себе этого никогда не простил.

В общем, пошёл я сдаваться к нашему замполиту, майору Лосеву. Человек он суровый, но мужик понимающий. Выслушал меня, матерком кубанских девок помянул.

Он же мне и помог всё оформить, чтоб на расстоянии дело закрыть. По закону ведь как — суд меня вызвать должен, да ещё объявление в газете дать. А я отсюда никуда выехать не могу. Замполит сказал: пиши заявление, что иск признаёшь и на личной явке не настаиваешь ввиду службы в отдалённой местности. В штабе подпись мою заверили, бумагу зарегистрировали и отправили в Краснодар по служебным каналам. Дальше уже суд сам разберётся. Мне главное было своё согласие дать и объяснить, почему лично явиться не могу.

Так что передай Егору Лукичу — я отказную дал. Пусть Люська живёт как знает... Дочку только жалко, Мариночку... А у меня теперь одна семья осталась — служба. Работы столько, Валька, что спать некогда, и это меня спасает. Маме и бабушке здоровья. Обнимаю. Твой брат Павел».

На душе у меня отлегло. Самое страшное было позади — Пашка принял ситуацию. Его письменное согласие на развод с женой и объяснение причин неявки должны были избавить брата от необходимости тащиться через всю страну и лично участвовать в процессе. Конечно, полностью избежать публичности в те времена было невозможно, но главное — не допустить скандала и служебного разбирательства.

Конечно, мама и бабушка эту тему продолжали обсуждать чуть ли не каждый вечер. Люсе небось икалось постоянно.

Однако долго рефлексировать над семейными драмами мне не дали. Наступил май, и с ним новые студенческие проблемы. Оказалось, что первый курс в обязательном порядке должен отправиться в туристический поход. Желанием куда-то там идти я не горел, но пришлось.

Самое обидное было то, что мне не дали взять мой собственный рюкзак. Я с ним мотался по колхозам и горя не знал. Но Сидоркина вместе с физруком устроили разнос. Оказывается, для выполнения норматива «Турист СССР» положено «специальное лагерное снаряжение». Мой самодельный рюкзак обозвали «неуставным кустарничеством», велели сдать на склад и переложить вещи, а взамен выдали настоящее чудовище.

Мой мозг, помнящий лёгкие туристические рюкзаки из кордуры и невесомые спальники из микрофибры, пребывал в состоянии глубокого шока. Канонический советский «колобок» навевал грустные мысли. Никакого жёсткого каркаса, никаких поясных ремней. Хорошо, что долго комплексовать мне не позволил друг.

— Валентин, хватай брезент, грузи в кузов! — рявкнул над ухом зычный бас.

Медведь, оправдывая своё прозвище, легко подхватил огромный рулон брезентовой палатки и закинул его в кузов стоящего наготове грузовика. В отличие от меня, Михайлов чувствовал себя в своей тарелке: на нём были ладные армейские сапоги и выцветшая гимнастёрка.

— Товарищ Жериков! Почему рюкзак не увязан как следует? — раздался сзади строгий голос нашего курсового комсорга Анны Сидоркиной. Снова ей что-то не слава богу. Какая разница, как это убожество завязывать!

— Всё увязано, Аня, — ответил я, не оборачиваясь. — Котелок на месте, тушёнка уложена по уставу.

— Не «Аня», а товарищ Сидоркина, — поправила она. — И вообще, Жериков, сознательности в тебе ноль. Весь курс с энтузиазмом идёт выполнять норматив, а у тебя на лице написана мировая скорбь. Если не готов к трудностям, так и скажи.

— Мой облик готов к Собер-Башу как никогда, — буркнул я. Спорить с идейным комсоргом в пятьдесят шестом году было себе дороже.

— Анна, не пили парня, — вклинился ещё один девичий голос.

Из-за бортов грузовика показалась невысокая хрупкая девушка Ульяна Воронова. На лекциях она обычно сидела на первой парте, и я до этого дня почти не обращал на неё внимания.

— Привет, Валентин, — Ульяна приветливо улыбнулась мне и протянула какой-то свёрток. — У тебя случайно не осталось место в рюкзаке? А то девушкам выдали меньшего размера.

— Поместится, — я принял свёрток, решив, что хуже уже точно не будет.

— Первый курс, по машинам! — прервал наш разговор физрук. — Путь до Северской не близкий, а оттуда ещё топать до Убинской на своих двоих! Живее, товарищи студенты!

Медведь легко запрыгнул в грузовик и протянул руку сначала Ульяне, а затем и мне.

Тряску в открытом кузове по разбитой грунтовке я перенёс привычно. И даже подпевал народу. Хотя без Васьки задора на эти песнопения не было никакого. К тому моменту, когда наша колонна из четырёх забитых под завязку грузовиков затормозила на окраине станицы Северской, я уже чувствовал себя вымотавшимся безо всякого похода.

Первые полкилометра в сторону Убинской дались относительно легко. Но стоило дороге пойти чуть в гору, как казённый рюкзак проявил свой истинный характер. Его узкие брезентовые лямки, не смягчённые никакими анатомическими прокладками, мгновенно скрутились в тугие жгуты и начали вгрызаться в мои плечи.

Центр тяжести у этого мешка явно проектировал человек, никогда не носивший его сам. Рюкзак тянул назад, заставляя меня неестественно горбиться. Скрученные и закрепленные поверх рюкзака два шерстяных одеяла только усугубляли проблему распределения груза.

— Что, Жериков, тяжело? — пропыхтела шедшая чуть впереди Сидоркина. Её аккуратная коса уже слегка растрепалась, а на лбу выступили капли пота, но комсомольский задор в голосе никуда не делся. — Это тебе не в лабораториях отсиживаться. В тайге и горах куется советский характер!

— Не стоит переживать за мой характер, — огрызнулся я.

— Разговоры! Держим темп, не растягиваться! — долетел с головы колонны окрик физрука.

Медведь, шагавший справа от меня с тяжеленным тюком палатки поверх своего рюкзака, даже не запыхался.

К тому моменту, как наша колонна втянулась на окраину станицы Убинской, солнце уже начало клониться к закату. Местные жители, привыкшие к студенческим десантам, лениво поглядывали на нас из-за плетней, а станичные псы заходились хриплым лаем, приветствуя наш замученный отряд.

Физрук вывел нас на просторную поляну у самого подножия Собер-Баша, где шумела горная речка Убин. Гору нам предстояло штурмовать завтра на рассвете, а пока преподаватель скомандовал долгожданный привал и разбивку лагеря.

Студенческая масса зашумела, разбиваясь на лагеря по академическим группам. Технологи-жировики ушли чуть левее, консервщики начали спорить из-за палаток у самой воды, а наша компания подобралась разношёрстной. Медведь, хоть и выбрал специализацию виноделие, но на физкультуре всегда держался со мной, так что и у костра мы примостились вместе. Сюда же, к нашей группе примерно из пятнадцати человек, прибились девчонки и, к моему вялому неудовольствию, Сидоркина.

Медведь сбросил на траву тяжеленную палатку и принялся разминать свои могучие плечи. Я же со стоном расцепил пальцы, судорожно сжимавшие лямки, и буквально сбросил мешок с себя. Какое же это было непередаваемое, почти физическое блаженство — просто выпрямить спину.

— Живее, товарищи, не расслабляться! — Сидоркина носилась по поляне с прежней комсомольской энергией. — Мальчики — за дровами и сушняком для костра! Девочки — разбираем котелки и к реке за водой! Жериков, это тебя в первую очередь касается! Не сидеть на траве, простудишься!

— Слушаюсь, товарищ комсорг, — вяло отозвался я, поднимаясь на ноги. Сил спорить не было совершенно.

— На, возьми, — рядом бесшумно выросла Ульяна. Она протянула мне эмалированную кружку, в которую уже успела зачерпнуть чистой на вид, ледяной горной воды из реки. — Выпей, полегчает. Ты бледный какой-то, Валентин.

Я уже протянул руку, но в последний момент притормозил. Пить некипячёную воду из открытой реки, пусть даже горной? Да тут выше по течению в воду могла забрести станичная корова на водопой или кто-то помыл ноги. Подхватить дизентерию или лямблиоз в мои планы точно не входило.

Глядя на прозрачную воду, я вздохнул и вернул кружку девушке.

— Спасибо, Ульяна, но я лучше подожду, пока костёр разведут и мы её прокипятим. Мало ли что там, выше по течению.

— Ну ты и чистоплюй, Жериков! Городской до мозга костей! — рассмеялась Ульяна. — Ладно, жди свой кипяток, консерватор.

Ульяна отошла к девчонкам, которые уже раздували пламя под первыми котелками, а я посмотрел на Собер-Баш. Ничего особенного. Видал я горы и красивее. Что это за повальное увлечение у туристов?

Нам предстоял тяжёлый подъём по крутым склонам, где, как поговаривали на курсе, местами можно было наткнуться на ржавые каски и стреляные гильзы со времён суровых боёв сорок второго года.

Пока же всех ждало другое испытание — приготовление ужина.

Готовить на домашней печке или керогазе — это одно, а на костре — совершенно другое. От соседнего костра потянуло вскоре не вкусной едой, а откровенной гарью. Девчонки-первокурсницы, вызвавшиеся варить суп из тушёнки, не рассчитали жар.

— Ну кто так варит?! Вы туда воды вообще не подливали, что ли? Всё дно обуглилось! — возмущался кто-то из парней.

— А сам чего не готовил, умник? — огрызнулась в ответ одна из девушек.

Наш ужин не пострадал. Возможно по той причине, что я сам от костра не отходил и следил не только за пламенем, но и за рисовой кашей из которой Сидоркина намеревалась приготовить не иначе плов. Получилась обычная каша, но сытная и главное не подгоревшая.

Правда, я получил снова критическое замечание по поводу того, что не помогаю ставить палатки. Там, честно говоря, и без меня помощников, к тому же более компетентных, хватало. Они сноровисто вбивали клинышки, натягивали тент палатки. Насколько я понял, эти убожества рассчитаны на шесть-восемь человек, но физрук заявил, что вполне и десять студентов вмещается. Он на ком-то уже проводил испытания. Типа в тесноте, зато в тепле.

Про то, какие там будут условия для сна я старался не думать. К тому же ни у кого из нас не имелось спальных мешков. На складе выдали по два колючих одеяла, заверив, что этого для мая месяца более чем достаточно и не замёрзнем. Насчёт последнего я не переживал, меня больше беспокоило, что спать придётся чуть ли не на голой земле, от которой отделяла лишь ткань палатки и одно из одеял, свёрнутых мной вдвое.

Спалось тесно, как я и думал, жёстко и неудобно. По этой причине я поднялся ещё на рассвете, решив прервать свои мученья и стал разводить костёр, расчитывая доспать возле него. Но потом как-то закрутился. Поставил на огонь котелок. Порезал сало, кинул в него, следом нашинковал две луковицы из числа тех, что забыла использовать Сидоркина, когда готовила тот самый «плов».

Далее я высыпал две килограммовые пачки гречки, таким образом разгружая свой собственный рюкзак. Долил воды, посолил и стал варить завтрак. Снова сходил за водой, вскипятил во втором котелке воду для чая, куда бухнул целую пачку этого напитка.

Примерно в семь утра из девичьей палатки выбралась неугомонная Сидоркина, которая с вечера распределяла дежурства и назначала кого-то ответственного за завтрак. Вместо слов благодарности я услышал недовольное бурчание по поводу того, что я нарушил её график дежурств. Анна утопала умываться к реке, а я пошёл будить парней. Лучше уж я, чем комсорг начнёт их в очередной раз воспитывать.

В результате получилось, что наша группа самой первой поела, помыла посуду и собралась для продолжения похода. К моему неудовольствию, рюкзаки полагалось тащить с собой, хотя мы в лагерь всё равно вернёмся. Палатки не разбирали. В лагере оставалось два человека. Точнее две девушки, которые изначально хотели откосить от этого мероприятия, ссылаясь на простуду. Да куда там! Физрук заявил, что сопли походу не помеха, но обещал предоставить им более мягкий режим тренировки.

Сам он давно встал и занимался заполнением каких-то документов. Наверное, по этой причине он не заметил, что студенты из двух соседних с нами палаток спали дольше. Это были те, чей ужин в предыдущий вечер подгорел. Они потом ели какую-то сухомятку. После долго пели песни у костра под гитару. Разошлись точно далеко за полночь, я сквозь сон слышал бренчание на гитаре с той стороны.

Как результат, спали они дольше и когда физрук спохватился, ещё и не начинали готовить завтрак.

— Обязательно должна быть горячая пища, иначе я вам не засчитаю! — начал их стращать физрук.

Студенты засуетились возле в спешке разожжённого костра. Кому-то пришла в голову «гениальная» мысль: быстро сварить манную кашу на воде. Лично меня вначале удивил сам факт наличия у кого-то в походе манки. Потом я размышлял, что наверное сваренная на воде она будет напоминать клейстер. И совершенно позабыл коварное свойство этого продукта. Даже на спор студентов, занимавшихся приготовлением завтрака, не обратил внимания. Кто-то из девушек добавил сколько-то там ложек манки в воду, но нашёлся умник, решивший, что «густоты не достаточно», и сыпанул щедро из пакета ещё.

Минут через десять началось великое переселение манки.

— Она лезет! Хватай ложку! — заорал один из парней.

Белая густая масса, стремительно разбухая, пошла через край котелка прямо в костёр, шипя и заливая угли. Студенты в панике заметались. Кто-то додумался плеснуть в котелок холодной воды, чтобы сбить пену, но это лишь усугубило катастрофу. Манка, получив новую влагу, с утроенной силой попёрла наружу.

Народ кинулся к нашей группе, как ближайшей, с просьбой дать взаймы котелок. А то у них завтрак в имеющуюся ёмкость не вмещается.

— Воды! Ещё воды давай, она густая слишком! — радовались крики у костра.

Медведь решил помочь соседям по лагерю и, прихватив наш котелок, предназначенный для чая, помчался к реке за водой.

Вскоре ситуация стала напоминать сцену из мультфильма «Маша и Медведь», серия про кашу. Правда, хихикавшая рядом Ульяна вспомнила рассказ Носова про «Мишкину кашу».

Физрук суету возле костра одной из групп студентов не пропустил, подошёл посмотреть и приказ свой отменять не стал. Сказано было — горячий завтрак. Значит так тому и быть.

— Всё ждём, пока эти студенты не поедят, — вынес он вердикт.

У тех бедолаг уже было три полноценных котелка варева сомнительного качества и вкуса. Не дожидаясь, пока они его распробуют и оценят сей кулинарный шедевр, я забрал наш котелок, заполненный манкой, и унёс его к реке. Там вывалил месиво в небольшую ямку и принялся отмывать посуду. Не уверен, что соседи, попросившие котелок, сделают это вовремя. А засохшая каша отмываться будет не в пример тяжелее.

— Первый курс! Строиться! Снаряжение к осмотру! — наконец скомандовал физрук.

Семён Игнатьевич медленно прошёлся вдоль строя, задерживая взгляд на кедах девчонок и проверяя увязку рюкзаков. Подъём требовал хорошей «дыхалки», а ближе к вершине тропа становилась каменистой, с коварной сыпухой, где на майской грязи можно было запросто пересчитать рёбра.

Остановившись напротив нас с Иваном, физрук окинул взглядом могучую фигуру Медведя, а потом перевёл взгляд на меня.

— Ну что, Жериков, готов к штурму? Или опять будешь на казённый инвентарь жаловаться? — спросил он.

— Готов, Семён Игнатьевич. Характер куётся, как товарищ комсорг говорит, — ответил я.

— То-то же, — физрук одобрительно хмыкнул, а затем хлопнул Ивана по плечу. — Вот на кого равняться надо! Слушайте меня, орлы. Сегодня зачёт по туриаде получат все, кто дойдёт до вершины без посторонней помощи. Но те, кто покажет лучшее время на подъёме, пойдут у меня по особому списку.

Он оглядел стоявших рядом студентов и пояснил:

— Я сейчас как раз формирую костяк институтской секции по спортивному туризму и альпинизму. База у КИППа мощная, финансирование хорошее. Парни вы крепкие. Если пойдёте ко мне в секцию — гарантирую, через год-полтора регулярных выездов и сборов я вас на КМС выведу. Кандидат в мастера спорта — это вам не шутки, это повышенная стипендия, поездки на всесоюзные туриады на Кавказ и Памир. Что скажете?

— Мы подумаем, Семён Игнатьевич, — улыбнулся Иван, косясь на меня. — Вот вершину возьмём, дыхание восстановим, и обсудим.

— Ловлю на слове, Михайлов! — физрук резко развернулся на каблуках армейских сапог и зычно скомандовал на всю поляну: — На пра-во! По группам, дистанция три шага, в предгорье — шагом марш!

Глава 5

Мы миновали последние хаты станицы Убинской, перешли по хлипкому деревянному мостику бурлящую речушку и углубились в лес. Тропа круто забирала вверх — штурм Собер-Баша начался.

Шли мы считай налегке, взяв с собой только личные вещи, котелки и сухой паёк на день. Но даже этот «облегчённый» вариант неприятно давил на спину.

На первом привале у поваленного ясеня физрук скомандовал десятиминутную передышку. Студенты с блаженными стонами повалились на траву. Парни из группы виноделов, назначенные ответственными за хлеб на весь наш отряд, поставили у корней соседнего дерева большой холщовый мешок. Оставляя провиант, они были уверены, что в предгорном лесу на него никто не позарится.

Расплата за беспечность наступила быстро.

Из подлеска, с треском ломая сухие ветки, вылетело какое-то животное. Не сразу я сообразил, что это обычная свинья. Не лесной кабан, а домашняя — у местных они частенько просто так бегают по округе, добывая себе еду. Эта поджарая, мускулистая тварь, без грамма лишнего сала, подбежала к мешку, безошибочно определив, где съедобное, с ходу вцепилась зубами в завязки холщового мешка и поволокла его прочь.

— Эй! Куда?! Стоять, свинота! — один из парней вскочил на ноги.

Но свинья оказалась опытной. Поняв, что весь мешок ей уволочь не дадут — слишком тяжело, — она прямо на бегу, мотнув головой, умудрилась разодрать ткань. Из прорехи вывалилась буханка чёрного хлеба. Наглая скотина перехватила добычу и, победно хрюкнув, умчалась в кушери обратно вниз по склону, пока ошалевшие студенты не успели опомниться и отнять хлеб.

— Рядовой состав, отставить панику! — зычно выкрикнул физрук. — Не догоните. Минус буханка из довольствия. Будет вам урок, товарищи технологи, как боевое охранение провианта выставлять!

Ещё несколько минут мы хохотали, обсуждая смышлённость свиньи, а потом снова взвалили на плечи рюкзаки и двинулись вверх. Смех постепенно остался где-то внизу, вместе с украденной буханкой. Последняя треть подъёма оказалась самой злой. Лес расступился, уступая место каменистой тропе.

Наконец она вывела нас на плоскую, открытую всем ветрам вершину. На часах был полдень. Студенты без сил валились прямо на жёсткую каменистую траву плато. Вид отсюда, конечно, открывался сумасшедший — бескрайнее зелёное море кубанских предгорий, уходящее к самому горизонту.

Неожиданно я краем глаза заметил среди камней что-то совсем неуместное. Сначала показалось — просто кусок старого железа. Потом я увидел округлую обгоревшую деталь, дальше — рваный лист металла, наполовину ушедший в землю.

— Гляди-ка, Валь, — обратил Медведь внимание на то же самое. — Это же наш. Самолёт.

Мы подошли ближе. Прямо в камнях, наполовину заросшие дикой ежевикой и молодой майской травой, покоились остатки фюзеляжа, обрывки крыльев с едва различимыми, выцветшими контурами красных звёзд и тяжёлая стальная стойка шасси с кусками обгорелой резины.

Семён Игнатьевич подошёл, молча снял свою припылённую фуражку и положил руку на погнутую лопасть винта. Весь наш шумный курс затих за секунду.

— Из 650-го ночного легкобомбардировочного полка, ребята, — пояснил физрук. — В сорок третьем здесь один экипаж погиб. Шли на боевое задание, машину, видать, немцы подбили, и она рухнула на склон. Так тут и остались…

Через четверть часа, когда народ отдохнул и налюбовался видами, он снова вернулся к обсуждению туристических секций. Медведь начал увлечённо расспрашивать Семёна Игнатьевича про нормативы, а я отошёл в сторонку. Не интересовало меня от слова совсем. Безусловно, в это время спорт — колоссальный социальный лифт. Получив КМС по альпинизму, Медведь получит дополнительные возможности: поездки на Кавказ, соревнования, спортивные сборы и прочие блага, которые для обычного студента были совсем не лишними.

У Ивана Михайлова был свой путь — понятный, надёжный и сытый по советским меркам. А у меня — свой. И если Иван собирался карабкаться по горам, то мне предстояло карабкаться по лестнице ведущей на другие высоты.

Наступил июнь, превративший мою жизнь в сплошной марафон из зачётов, экзаменов и бессонных ночей. Я сдавал экстерном сессию сразу за второй курс, чтобы в сентябре выйти на третий.

Почву для этого подготовил заранее. Ещё зимой я закрыл технический английский и начертательную геометрию, историю КПСС, математику и неорганическую химию. Собственно, с теми предметами, что я изучал в техникуме, проблем не возникло. Хорошо иметь «взрослые мозги» и не лениться. Да и база техникума основательно мне помогла.

В день, когда я сдавал последний экзамен по ПАХТу, в коридоре у кафедры меня перехватила Сидоркина. Комсорг стояла, прижав к груди стопку ведомостей первого курса, и явно с трудом сдерживала возмущение.

— Жериков, это правда? — задала она странный вопрос. — Декан лично подписал приказ? Ты что, с сентября на третьем курсе?

— Правда, Аня, — не стал я скрывать.

— Но как так можно?! — Сидоркина аж задохнулась от праведного гнева. — Коллектив первого курса только-только сплотился в походе! Мы на тебя рассчитывали, планировали привлечь к общественной работе, а ты… Ты просто индивидуалист, Жериков! Оторвался от коллектива, выбил себе особые условия! О науке он думает! А как же комсомольская сознательность? Как же товарищи? Декан вообще понимает, что рушит воспитательную работу на курсе?!

Я посмотрел на её пылающие щёки и искреннее, глубокое непонимание в глазах. Даже не злился на эту комсомолку. Для Анны мир делился на чёрное и белое, правильное и неправильное. Никаких полутонов эта девочка не знала.

Да и откуда им было взяться, полутонам? Сидоркина была из той категории советских детей, чьё детство прошло тихо и спокойно. Хорошая, правильная семья. Её отца сталинские репрессии тридцатых годов обошли стороной. В сорок первом он ушёл на фронт, но не сгинул, а прошёл войну достойно, вернувшись домой с орденами. Сама Анечка жила глубоко в тылу. Она не знала, что такое просыпаться от воя сирен под бомбёжками, не мыкалась неделями в завшивевших эшелонах, не слышала презрительное в спину: «Эвакуированные».

В Краснодар их семья переехала уже после войны, когда город очистили от руин. Отец Анны сразу получил хорошую номенклатурную должность — кажется, возглавил один из ведущих цехов на станкостроительном заводе имени Седина. К их дому по утрам подкатывал служебный автомобиль с личным шофёром. Анечка росла образцовой пионеркой, исправно собирала металлолом, а каждое лето гарантированно проводила в лагерях на Черноморском побережье, привозя оттуда грамоты за примерное поведение. Жизнь к ней была ласкова и предсказуема.

И самое главное — она с детства видела прямую связь между правильным поведением и тем, как хорошо всё вокруг складывается. Хорошо учишься, честно выполняешь поручения, участвуешь в общественной работе — получаешь путёвку, грамоту, уважение. У взрослых за добросовестный труд появляются должности, машины и хорошие квартиры. Для неё это был не лозунг из газеты, а устройство мира, которое Анна наблюдала каждый день.

Поэтому она искренне верила: комсомол и партия знают, как правильно, а тот, кто выбивается из общего строя, скорее всего, просто не понимает своего счастья. Никакой корысти в этом убеждении не было. Она действительно так считала.

Могу заранее выдать всё, что её ждёт впереди. После института она будет работать где-то на хорошей должности. Выйдет замуж за такого же правильного парня. Народит парочку детишек, муж получит от государства трёхкомнатную квартиру. Дальше будет доступ к дефициту, дача и мелкие семейные хлопоты. К девяностым она подойдёт с полным непониманием того, отчего это всё вдруг приключилось. Ведь хорошо же жили!

Мой прыжок через ступеньку, благословлённый деканатом, ломал её ровную картину мира.

— Товарищи остаются товарищами, Аня, — спокойно ответил я, обходя её. — Просто у каждого своя скорость. Увидимся на институтских вечерах.

Вырваться из Краснодара сразу после моих досрочных экзаменов, конечно, не получилось. Едва поток закончил июньскую сессию, институтскую братию накрыла обязательная производственная практика.* Минвуз выкатил новое постановление «О мерах по улучшению производственной практики студентов». Лавочку с фиктивными отметками прикрыли. Отныне каждый обязан был отпахать полную смену на реальных рабочих местах. Без этого не переводили на следующий курс.

Меня от этой практики декан уберёг, официально оформив по линии НИРС прямо на кафедре, где мы с доцентом Ковалёвым весь июль доводили до ума нашу технологию по полиэтилену. Формально это считалось практикой, только вместо цеха мне досталась полуподвальная лаборатория. В общем, тоже «производство», только наше производство пока помещалось на столе.

А вот Ивана в составе группы виноделов на целый месяц заслали на Таманский полуостров. Его практика была без всяких кавычек. Емкости, насосы, шланги, виноматериал и полный рабочий день на ногах.

Домой он вернулся только к первому августа — загорелый и насквозь пропитавшийся запахом винного сусла. Работал он в знакомой мне станице Старотитаровской. И не он один. Группа из пяти студентов проходила практику там же. С собой вина Медведь тоже приволок, чем сразу и похвастался.

— Нас с ходу кинули на очистку ёмкостей и перекачку прошлогоднего виноматериала, — рассказывал Иван.

Я невольно усмехнулся. Вот она, настоящая студенческая практика. Пока я весь июль выслеживал воду в сухом азоте, Медведь отмывал винные ёмкости и таскал шланги. Впрочем, жаловаться ему было явно не на что.

— И как там сейчас? — спросил Васька, устало потирая глаза после работы на ЗИПе. — Попил винишка-то будущего соцреализма?

— Не то слово, Васятка, не то слово! — заверил Медведь и разлил тёмно-красное вино по трём гранёным стаканам. — Вот, привёз вам из Старотитаровской. Завгар лично выделил за ударный труд.

Вино оказалось потрясающим — терпким, пахнущим настоящим таманским виноградом. Много я пить не стал, да и Василию напомнил, что ему завтра на завод. Иван предложил оставить половину и взять с собой в Москву, чтобы побаловать Бориса.

— Он не пьёт, — поспешил с пояснением Васька.

— Чего так? — удивился Медведь.

— Болезнь какая-то, приступы начинаются, — охотно просветил Татаринов.

Я же скромно промолчал, не развивая эту тему. Зато просветил Ивана: билеты на поезд у меня уже на руках, послезавтра выезжаем.

Борька писал, что всё лето будет занят на съёмках фильма. Пояснил на всякий случай, куда ключ от дома спрячет. Так что добираться до дома будет сами, он нас не встретит. Но дорогу я знал хорошо.

В качестве подарков мы везли Борису кубанские дары сельского хозяйства — абрикосы, вишню, помидоры. Всё это было непросто упаковать, но я справился. Бабушка дала домашнего сала, я купил ещё копчёной рыбы. В багаж отправилась и бутылка ароматного, пахнущего семечками подсолнечного масла. Для студента ВГИКа, пашущего на «Мосфильме» без выходных, такая посылочка с юга должна была стать настоящим подарком.

У Медведя по поводу Москвы имелись свои планы. Он хотел немного погулять по столице, посмотреть город, а заодно решить одну очень важную для себя проблему.

— Ты мне лучше скажи, Валька, — посмотрел Иван на свои старые армейские сапоги. — Ладно пиджак, его в ателье по фигуре пошить можно. Отыщем ли мы в Москве приличные гражданские туфли сорок пятого размера? Я в Краснодаре все магазины обошёл — на меня только калоши резиновые лезут да рабочие сапоги.

— Не дрейфь, Медведь, — хлопнул я друга по плечу. — Найдём. Москва она большая.

На этой оптимистичной ноте мы и закончили сборы.

Поездка в этот раз разительно отличалась от прошлогодней. Со мной был личный телохранитель, и за сохранность денег я не переживал. Из купе мы выходили по очереди: один постоянно оставался возле багажа. Повезло ещё, что с нами ехали тоже мужчины — два каких-то скучных партийных товарища. Выходить в коридор, чтобы дать возможность переодеться, не требовалось. С соседями мы вежливо познакомились, но ни в какой ресторан с ними не пошли, отговорившись тем, что студенческая стипендия подобных разносолов не предполагает.

Вроде бы правда. Только когда мы стали выставлять на стол свой ужин, думаю, у дядек возникли кое-какие вопросы. Не думаю, что в том ресторане их кормили так же сытно.

Бабушка, прекрасно зная аппетиты Медведя, расстаралась. Конечно же, была обязательная курочка в дорогу. Варёные яйца, пирожки — сладкие, с капустой, с мясом. Отдельно был упакован лоточек с малосольными огурцами, фаршированными синенькими, между двух тарелок были сложены жареные кабачки с чесноком. Плюс обязательная зелень с нашего огорода, варёная картошечка в стеклянной банке и в такой же таре вареники с творогом. К этому добавились спелые помидоры и несколько сладких перцев. Бабушка ещё хотела положить жареные баклажаны, но не нашла подходящей посуды, а трёхлитровый баллон я брать с собой категорически отказывался.

Медведь, оглядев выставленную на стол еду, довольно потёр руки.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь можно и покушать.

----------------------------

*В мае 1956 года Минвуз СССР издал жесткое Постановление «О мерах по улучшению производственной практики студентов высших учебных заведений». Документ требовал прекратить «экскурсионный» характер практик: студенты теперь были обязаны работать на реальных рабочих местах с полной нагрузкой. Без отработки практики перевод на старший курс не подписывался.

Глава 6

Москва встретила нас типичным вокзальным шумом и летящей из репродукторов бодрой маршевой музыкой. Иван, крепко сжимая в каждой ручище по тяжёлому чемодану, завертел головой, ошарашенно оглядывая этот столичный масштаб.

— Ну и силища… — наконец выдохнул он.

— Спокойно, Медведь, держись за мной, — ухмыльнулся я. — Дорогу знаю. Нам на электричку.

Снова я порадовался тому, что рано утром весь поток пассажиров движется в другую сторону, и электрички в это время практически пустые. До Борькиного дома мы добрались минут за сорок. Бабушкин в пятьдесят шестом году имел уютный, полудачный вид, утопая в зелени деревьев.

Как Борька и обещал в письме, дома его не оказалось — съёмки на «Мосфильме» отнимали у него всё время. Но ключ был на месте, и в дом мы попали без проблем.

— Ну, располагайся, — скомандовал я Ивану. — Будем хозяйничать.

Первым делом мы стали выгружать продукты в «ЗИС-Москва». Обычный домашний холодильник Иван раньше не видел. Сложив в него продукты, он надолго застрял возле агрегата, пытаясь в узкую щель между дверью и корпусом уловить тот момент, когда лампа внутри холодильника гаснет.

Я же, осмотрев Борькины скромные запасы, решил приготовить царский ужин. Поручив Медведю провести уборку на кухне, поспешил в местный рынок. Бабушка, конечно, порывалась дать с собой ещё ведро картошки. Но я отказался, разумно рассудив, что проще купить на месте, чем тащить на своём горбу.

До рынка я дошёл быстро, прекрасно помня по прошлому визиту, где он располагается.

Народу было не особо много, всё же будний день, а не выходной, но основные продукты имелись в наличии. Картошку я взял сразу по рублю за килограмм. Торговаться не стал, просто заплатил и пересыпал добычу в брезентовую сумку. После купил то, что требовалось для борща. Единственное, чего не взял, так это сметану. Тётка, торговавшая ею, ни в какую не отдавала, требуя взамен такую же тару. Я же пришёл на рынок без банки, совершенно позабыв о таких нюансах. И всё потому, что дома рынок давно не посещал. Раньше ходил с бабушкой, но в последний год эта обязанность легла на сильные плечи Ивана.

Мясо тоже пришлось поискать, на рынке его не было, а в обычный продуктовый магазин я сам не видел смысла идти. Там разве что суповой набор можно купить. Наконец мне подсказали нужное направление, и я направился к «Магазину Потребкооперации». Очереди здесь не наблюдалось, зато на прилавке красовался приличный выбор.

— Чего желаем, молодой человек? — обратился ко мне продавец. — Есть отличная свиная грудинка. Говядина, край — пальчики оближешь.

— Мне бы вырезку. Килограмма два, — ответил я. — И говядины на борщ.

Цены здесь, конечно, кусались — почти в два с половиной раза больше, чем в госторге. Для простого работяги — грабёж среди бела дня. Но деньги у меня имелись.

Нагруженный покупками, я поспешил обратно к Борькиному дому. Когда я вернулся с полными сумками, Иван, уже оставивший в покое холодильник, с энтузиазмом драил пол.

— Ну что, Медведь, принимай продукты! — прервал я его нужное занятие. — Сейчас мы этому Подмосковью покажем, как ужинают на Кубани.

— Ого, Валька… Это ж сколько ты отвалил? — оценил он шмат свинины.

— Меньше считай, больше чисти, — усмехнулся я, выкладывая картошку.

Озадачив Ивана, я начал шарить по шкафам. Как я и предполагал, Борис той посудой, что я закупил в прошлом году, почти и не пользовался. Казан выглядел как новенький. В нём я и собирался приготовить мясо с картошкой. Сразу побольше, чтобы хотя бы на два дня хватило. Хотя… с Медведем не стоило на такое надеяться.

Начал я, конечно, с борща, поставив вариться мясо на бульон. Иван, узнав, что сметаны к нему не будет, подхватился, отмыл банку из-под вареников и помчался на рынок. Скорее всего, купил он сметану у той же тётки, которая отказала мне. Попутно друг завернул в хлебный, где кроме булки белого приобрел килограмм пряников к чаю.

Кстати, борщ у меня получился отменный. Зелень с нашего огорода пусть немного подвяла, но на вкус это не повлияло. Иван был до глубины души поражён моими поварскими способностями. Да и чего там сложного? Или это мне так кажется с высоты моего истинного возраста. Однако Иван, любитель основательно покушать, после обеда стал готовить мясо с картошкой в казане сам, под моим чутким руководством.

Мы как раз управились, когда дверь распахнулась, и на пороге появился уставший, но довольный Борька. Засияв радостной улыбкой, он завопил:

— Ну ни черта себе! Я думал, ко мне друзья приехали, а ко мне, похоже, целая скатерть-самобранка пожаловала!

И тут же Борька бросился обниматься.

— Мой руки, — скомандовал я. — Всё уже готово, тебя ждём. Ванька уже похудел в ожидании.

Борька, продолжая сияя как начищенный самовар, бросился к рукомойнику, на ходу расспрашивая нас про Краснодар, Ваську, бабушку и наши институтские дела. Его усталость испарилась без следа.

Разговор поначалу шёл легко. Мы слушали рассказы Борьки об учёбе во ВГИКе, о пробах в кино и самих съёмках. Не такое это простое дело, как кажется с экрана. Уже за чаем, поедая чудом сохранившиеся бабушкины пирожки с абрикосами и купленные Иваном пряники, Борис вдруг спросил:

— Валь… А к вам там, в Краснодаре… отец мой не приходил? Ну, может, искал меня, спрашивал?

Я посмотрел на Борьку и покачал головой. Глупая, отчаянная надежда. Чтобы нормально жить и учиться, Борис публично отказался от отца. Он сделал то, что требовала система, но любить отца не перестал.

— Не приходил, Борь, — ответил честно. — Ему же ещё пять лет сидеть.

— Я знаю, знаю… — Белов вздохнул, уставившись в окно. — Просто сейчас в Москве только об этом и шепчутся. После Двадцатого съезда политических из лагерей пачками выпускать начали. Реабилитируют. Вот я и подумал… а вдруг он уже на свободе? Вдруг живой?

— Борь, ты сам подумай, — продолжил я. — Даже если его отпустили, как он тебя найдёт? Мать в лагеря ему не писала, место, где вы жили в Краснодаре, он не знает, а старого адреса у вас больше нет, квартиру ведь сразу конфисковали.

— Да… конфисковали, — подтвердил Борька и сам же продолжил: — Спросить ему не у кого. Сослуживцы отца при встрече с мамой на другую сторону улицы переходили, соседи глаза прятали. Ни одна сволочь ведь не скажет ему, где его сын и жива ли жена.

— Ладно, Боря, — решил я сменить больно уж грустную тему. — Ты мне лучше скажи, как там песня наша?

— Хорошо, наверное, — снова помрачнел Борис. — Обещали для Всесоюзного радио её записать. Песня отличная, на режиссёрском совете в марте её сразу одобрили. Благодаря ей мне ведь эту роль Гриши дали. Но потом Рязанов сказал, что она слишком жёсткая по ритму. Выбивается из общей музыкальной темы. В общем, боюсь, выкинут её. Вместо неё хотят вставить песню для девичьего трио. У Лепина, оказывается, есть готовая.

Из своей прошлой жизни я фильм, честно говоря, помнил смутно — смотрел его очень давно, ещё в детстве, и все сюжетные перипетии намертво вылетели из головы.

— Боря, а про что кино-то конкретно? — спросил я. — В двух словах.

— Да простенько всё, — Борька оживился. — Молодёжь в Доме культуры готовит весёлый новогодний карнавал, а новый директор, бюрократ Огурцов, пытается всё переиначить по-своему. Хочет скучные лекции туда впихнуть, доклад серьёзный про то, есть ли жизнь на Марсе. Вот ребята его всячески вокруг пальца и обводят, чтобы праздник спасти. И там планируется номер — трио подружек-официанток из буфета. Они должны что-то спеть, пока Огурцов не видит. Лепин притащил стихи про какую-то Таню. Мол, работала в столовой Таня, встретила парня, а он уехал… Ну к чему там, спрашивается, эта Таня? Вообще же не в тему новогоднего карнавала!

— Если Борькина песня хорошая, то нужно её отстаивать, — пробурчал Медведь.

— Если она не вписывается в общую музыкальную концепцию, то проще написать другую, — возразил я.

— Ну ты загнул, — возмутился Иван. — Это же песня!

— Да не вопрос! — возразил я. Как-то задело меня за живое, что Борьку на полпути развернули.

Собственно дело было не в песнях как таковых, к тому же мною сворованных из будущего, а в изменении судьбы друга. Те две предыдущие уже помогли ему, дав легальный статус покупки дорого дома. По поводу Бориса имелись у меня долгосрочные планы. Мне нужен был успешный, известный и преданный мне человек. Точнее команда таких людей, на которых я мог безоговорочно положиться. Медведь, Иван и Васька входили в этот круг, так сказать «избранных».

— Боря, неси гитару, — скомандовал я. — Будем новую песню писать!

Иван, собиравшийся было потянуться за очередным пряником, так и замер с открытым ртом. Он смотрел на нас с Беловым как на сумасшедших. Не верилось ему, что мы собирались написать песню аж для самого «Мосфильма»!

— Вы чего, серьёзно? — пробасил Медведь. — Прямо сейчас, за ужином?

— А то! — Борька уже вскочил, и его глаза вспыхнули прежним азартом.

Пока он бегал туда-сюда, я судорожно припоминал, что могло подойти. Нечто простенькое, легкозапоминающееся и в то же время новогоднее. К тому времени, как Борис принёс инструмент, я уже отбивал по столу ритм, мурлыкая под нос мелодию.

— Иван, ты посуду прибери и помой. У нас тут творческий процесс, — попросил я. — Посмотришь… точнее, послушаешь окончательный вариант через пару часов.

Борис уже подбирал мелодию под моё мурлыканье, а я стал записывать первые строчки. Как обычно, помнил припев и несколько строк. Остальную стихотворную часть Борис будет честно сочинять сам.

Писалось и сочинялось легко. И действительно, не прошло и двух часов, как всё было готово. Мы с Борькой запели:

—Кабы не было зимы в городах и селах, Никогда б не знали мы этих дней веселых! Не кружила б малышня возле белой елки, Не ломали б парни головы: где искать девчонку?..*

Мелодия была цепляющей, лёгкой и стопроцентно праздничной.

— Ноги сами просились в пляс, — заверил Иван, не сводя восхищённого взгляда с гитары Бориса.

Утром окрылённый Борька, подхватив эту самую гитару, умчался на первую электричку до «Мосфильма» — показывать новинку Рязанову. А мы с Иваном, наскоро позавтракав остатками мяса из казана, начали тоже собираться в Москву. Наша главная цель на сегодня была купить мне автомобиль.

— Слышь, Валька, — Медведь, натягивая свою выходную рубаху, решил спросить. — А там для покупки машины прописка московская не нужна? Не завернут нас?

— Не завернут, — уверенно ответил я, проверяя потайной карман пиджака. — Для покупки личного автотранспорта в СССР прописка не требуется, деньги государству от любого гражданина милы. Другое дело, что в официальном магазине на Бакунинской ловить нечего. Там сейчас в очереди тысяч пятнадцать человек, машины годами ждут. Но мы отправимся на Южнопортовую, в комиссионку. Придётся, конечно, переплатить. Зато всё будет быстро.

На площадке комиссионного магазина было шумно и грязно. Частники выстроили технику рядами, и между автомобилями деловито прохаживались покупатели. Не скажу, что имелось особое разнообразие. В основном «Победы» и «Москвичи». «Москвич» я покупать не хотел. Не из-за внешнего вида, а по стойкой ассоциации с плохим качеством. Оно может и «Победы» сейчас не особо надёжные, впрочем, отличные автомобили разве что в ЦК имеются.

Иван шагал рядом со мной, засунув руки в карманы брюк. В машинах десантник не смыслил ровным счётом ничего, поэтому просто выполнял роль телохранителя. Я же чувствовал себя словно на выставке ретро-автомобилей.

Моё внимание привлёк трофейный немецкий «БМВ-321». Краска на его крыльях пошла пузырями, но хозяин клялся, что мотор «шепчет». Просил недорого, однако дураков пока не наблюдалось. Машина старая, запчастей для неё не достать.

Чуть дальше, сверкая лаком, возвышался огромный чёрный ЗИМ, шестиметровый номенклатурный монстр. Возле него отирались двое южан в каракулевых головных уборах, оживлённо споря с хозяином. Купить ЗИМ простому человеку было не только дорого — сорок тысяч рублей деньгами, — но и опасно. У ОБХСС сразу возникнут вопросы, откуда у советского гражданина средства на персональный лимузин?

Медведь заинтересовался тем автомобилем и отстал от меня, чтобы посмотреть поближе. Похоже, что никогда ему ранее не доводилось видеть ничего подобного.

«Свою» машину я приметил в самом дальнем ряду. Это была серая «Победа» ГАЗ-М20, цвет благородного оттенка «серая нереида». Машина выглядела почти новой. Рядом стояли двое: пожилая женщина в тёмной шали и юркий мужчина средних лет в поношенном пиджаке.

Я подошёл к машине и начал дотошно её разглядывать. Присел, заглянул под днище — лонжероны ровные, заводские, подтёков масла из-под коробки и заднего моста нет. Пальцем проверил внутреннюю сторону крыльев — антикоррозийной защиты в СССР толком не знали, но тут металл был промазан какой-то густой смазкой. Двери захлопывались с приятным, звуком, зазоры были идеальными. Когда я открыл капот и взглянул на свечи и чистый карбюратор, то окончательно убедился, что автомобиль в отличном состоянии. Родная горьковская резина почти без износа — на ней от силы тысячи три с половиной накатали.

— Продаёте? — наконец спросил я, вытирая пальцы носовым платком.

— Продаём, молодой человек, продаём! — тут же ответил мужчина и зачастил: — Машина — золото! Заслуженный человек на ней ездил, полковник фронтовой, орденоносец. Прошлым летом только целевой чек отоварил, да вот сердце… В марте преставился Николай Степаныч. Вдова, Марья Васильевна, теперь одна осталась. Родня-то наша, седьмая вода на киселе, чуть ли не задаром у неё машину забрать хочет. Племянник спит и видит, как за руль сядет, а денег родной матери не даёт! А Марье Васильевне жить на что-то надо, памятник мужу хороший поставить на Новодевичьем…

Женщина в шали лишь тяжело вздохнула и отвернулась, промокая глаза платочком.

— Понимаю, — я сочувственно кивнул. — Сколько просите за неё через комиссионный?

Родственник заозирался по сторонам и наконец выдал:

— Двадцать две тысячи, парень. Меньше никак нельзя. Новая шестнадцать в магазине стоит, но сам знаешь, сколько там в очереди ждать. А тут — садись и езжай.

Двадцать две тысячи — сумма огромная, но я даже бровью не повёл. К тому же удачно Медведя рядом не было. Знать полную стоимость ему необязательно.

— Согласен, — ответил я, даже не пытаясь торговаться. — Только давайте для всех вслух скажем, что я у вас за шестнадцать купил.

Мужчина переглянулся со вдовой. Той похоже было без разницы, сколько и кому я скажу, главное, чтобы ей на сберкнижку полная сумма пришла. Они так и не поняли, от кого я собирался скрыть цифру, но тут как раз Иван отыскал меня и услышал, что машину я уже покупаю.

— Хорошая, — одобрил он, оценив внешний вид, не отреагировав никак на стоимость.

— Сейчас оформим, — заявил я.

— Э-э-э, постой, дорогой! Зачем оформляешь, зачем торопишься? — неожиданно послышался голос с характерным южным акцентом.

К нам подошёл мужчина в модной кепке-аэродроме. Типичный кавказский перекупщик — из тех самых ребят, что уже в пятидесятые караулили дефицитный транспорт в Москве, чтобы отогнать на Кавказ. За его спиной маячили двое крепких парней.

— Слушай, хозяйка, за сколько отдаёшь? — обратился мужчина к вдове, безошибочно определив владелицу.

— Шестнадцать, и уже мы покупаем, — вылез Иван вперёд.

Своей статью он кавказца не поразил, зато названная сумма того ещё больше распалила. Мужчина бесцеремонно оттолкнул меня и положил руку на капот «Победы».

— Хозяйка, прямо сейчас наличными двадцать тысяч даю! Зачем тебе сберкнижка, зачем касса? Пойдём в ресторан, там всё решим! Эй, парень, отойди от машины.

Марья Васильевна испуганно отступила назад. Кавказец продолжал вести себя нагло, уверенный в своей силе. Протянув руку к женщине, он попытался взять её за локоть. Правда, не учёл наличие рядом Медведя.

Он же бывший десантник, немного головой стукнутый. В смысле, что совершенно бесстрашный, которого сложно запугать, тем более такими пустыми разговорами. Иван сделал шаг вперёд, и его огромная ручища, похожая на медвежью лапу, легла на плечо наглого перекупщика.

— Слышь, земляк, — пробасил Медведь. — Тебе русским языком сказали: машина продана. Руки от капота убери, пока я тебе их в тугой узел не завязал.

Кавказец дёрнулся, попытался сбросить руку Ивана, но Медведь лишь сжал пальцы. Лицо перекупщика мгновенно перекосилось от боли, он ойкнул и начал оседать на колени. Его приятели сзади дёрнулись было на выручку, но Ванька просто повернул к ним свою невозмутимую физиономию. Те наконец оценили габариты и ширину плеч Медведя, после чего резко передумали геройствовать.

— Всё, всё, дорогой, уходим! Зачем ломаешь? — прохрипел перекупщик.

Медведь разжал пальцы, и троица стремительно растворилась в толпе авторынка. Иван как ни в чём не бывало повернулся к испуганным продавцам:

— Ну, хозяева, не боитесь. Пошли документы выписывать в кассу, пока ещё какие-нибудь гости с гор не прибежали.

--------------------------------------

* «Кабы не было зимы» Успенский Эдуард из м/ф "Зима в Простоквашино"