Линия иной судьбы 3

Глава 1

Все занятия в техникуме отменили. Вместо них проводили траурные линейки, собрания и политинформации. Этот день в Краснодаре оказался необычно ненастным. Днем было чуть выше нуля, ночью минус. На город обрушился сильнейший снегопад с дождем. Траурные флаги моментально вымокли под мокрым снегом, а на улицах Краснодара образовалась жуткая каша из грязи и тающего льда. Учащиеся заходили в техникум в насквозь промокшей обуви.

На первом этаже, в фойе корпуса, у огромного портрета Сталина с траурной лентой выставили что-то вроде почётного караула. Дежурили комсомольцы, с чёрно-красными повязками на рукавах. Сменяли друг друга каждые пятнадцать-двадцать минут.

Поскольку химики располагались на территории Монтажного техникума, у нас по распоряжению директора поставили только портрет, без караула. Зато откуда-то принесли целую охапку тюльпанов. Их расставили перед портретом в нескольких стеклянных банках.

Народ проходил мимо портрета приглушённо разговаривая. Кто-то останавливался перед портретом, кто-то просто кивал и шёл дальше.

По поводу организации траура в целом директор техникума собрал всех старост и комсоргов, доведя спущенную ему сверху информацию. Мы должны были проследить за «правильностью» траура, чтобы учащиеся вели себя соответственно моменту. Никакого смеха. Никакого шума. Никакой ругани. Не бегать по коридорам, не устраивать возню.

Мы и следили. Если кто-то начинал слишком громко разговаривать, ему сразу напоминали, где он находится и какие сейчас дни.

Причём директор говорил совершенно серьёзно. Для него это была не формальность и не очередное распоряжение, которое надо исполнить для отчёта. Он тоже был человеком этой эпохи и, похоже, действительно тяжело переживал случившееся.

Собрания следовали одно за другим. То перед нами выступали представители старшего поколения и партии, то мы сами говорили и выступали. Причём выступления снизу всячески поощрялись. Нужно было показать, что молодёжь не просто молча скорбит, а осознаёт значение произошедшего.

Конечно, я старался и соответствовал моменту. Говорил правильные слова, вспоминал то, что положено вспоминать, и внимательно следил за выражением лиц собравшихся. Удивлялся тому, насколько людям действительно промыли мозги.

Девчонки плакали совершенно искренне. Не изображали, не косились друг на друга, чтобы понять, какую физиономию сделать, — действительно плакали. У некоторых глаза были красные ещё до начала собрания. Да и пацаны в большинстве своём переживали. То и дело слышалось:

— Как же мы теперь?

И вот это «как же мы теперь?» звучало особенно часто.

Я знал, как. Только объяснить это сейчас никому не мог.

Для них умер человек, который определял жизнь страны столько лет, сколько они себя помнили. Для меня умер политический строй в том виде. Но всеобщее настроение траура удивляло. Оно и понятно. Выросло целое поколение, которым вдалбливали с малолетства о Великом вожде и учителе. Психика детей и подростков очень пластичная. Им легко внушить как плохое, так и хорошее.

У меня пред глазами пример Татаринова. Всего один мой разговор с ним и Васька бросил курить! У нас же в колхозе никто из парней, после такого плотного контакта с табаком, курить не мог. Василию, после нашего с Борькой знаменитого концерта, я привёл несколько фактов, которые почему-то сейчас не так известны. И подвел его к идее сказать «своим», что после ломки табака ему хреново от никотина, то это будет совсем не западло. Не стоит копировать чужое поведение и лучше отказаться от вредной привычки. Татаринов послушал меня и принял верное решение.

Кстати, не уверен, что он искренне скорбел о смерти Великого вождя. Всё же жизнь на Дубинке накладывала своё мировоззрение, что в данном случае не так уж и плохо.

Седьмого марта погода в Краснодаре продолжала преподносить сюрпризы, мороз усилился. Даже днем температура осталась минусовой. Вся вчерашняя слякоть замерзла, превратив городские улицы в каток. Бабушке я категорически запретил выходить из дома, не хватало ей поскользнуться на таком гололёде. Ночью мороз усилился до -9 градусов, что совершенно необычно для Краснодара.

Воскресенье 8 марта должно было быть праздничным Международным женским днём, но из-за всенародного траура официальные торжества, концерты и поздравления женщин были полностью отменены. Вместо праздника в этот выходной день продолжались траурные собрания, дежурства комсомольцев у портретов. По сути, выходной превратился в рабочий день для партийного и комсомольского актива.

Девятого марта в день похорон с восьми утра в актовом зале техникума говорили много речей. Я тоже выступал от нашего курса. Текст речи мне вдумчиво и обстоятельно вычитывала мама. Потом его проверил в техникуме какой-то «сотрудник» и поставил на ней свою подпись, предупредив, чтобы я ни на слово не отклонился. Жаль. Утром конкретно потеплело, пошёл дождь, и вполне подошли бы живые, не казённые слова на тему того, что «природа плачет вместе с нами». Но я зачитал строго по бумажке:

«Товарищи! Студенты, преподаватели.

В эти скорбные, суровые мартовские дни наше комсомольское сердце сжато невыразимой болью. Ушел из жизни человек, чье имя для каждого из нас было синонимом Победы, синонимом Советской Родины. Не стало Иосифа Виссарионовича Сталина.

Там, в Москве, сейчас миллионы людей прощаются с вождем. А здесь, на Кубани, мы — будущие химики, технологи — стоим в этом зале и до конца не можем осознать случившееся. Потому что Сталин — это не просто имя в газете "Правда". Сталин — это целая эпоха, в которую мы родились, выросли и победили в самой страшной войне.

Товарищи! Сейчас многие задаются вопросом: что будет дальше? Наша обязанность как комсомольцев — дать твердый ответ. Да, завершилась великая, монументальная глава нашей истории. Но история на этом не останавливается. Уходит эпоха титанов, оставив нам, молодому поколению, огромную, сильную державу. Державу, которую нам предстоит строить, защищать и развивать.

Враги нашей Родины за рубежом, возможно, надеются, что в наши ряды закрадётся растерянность или паника. Но они плохо знают советскую молодежь! Мы — комсомольцы, и наше главное оружие сейчас — это железная дисциплина, бдительность и верность делу Ленина-Сталина. Мы сплотимся вокруг Центрального Комитета партии ещё теснее! Мы ответим на эту утрату отличной учебой, ударной работой в лабораториях и цехах.

Эпоха Сталина уходит в бессмертие. Но страна, которую он выковал, остается в наших руках. И мы ее не подведем».

Ровно в двенадцать часов, вся жизнь в Краснодаре замерла. Мы стояли в актовом зале и соблюдали минуту молчания. С улицы донёсся протяжный гудок. Один завод, затем другой. Гудели предприятия, и над городом звучал их протяжный хор. Мне показалось, что я слышу даже гудки поездов.

В прессе в эти дни отдельным лейтмотивом шла тема: «Враг не дремлет». Газеты призывали к жёсткой дисциплине и «революционной бдительности», чтобы капиталистические страны не воспользовались временным замешательством в СССР. Естественно, ни о какой трагедии в столице во время траурных мероприятий не писалось. Это я был в курсе, что произошло в Москве. Официально этой страшной катастрофы не существовало. Родственникам погибших потом в московских моргах выдадут справки с вымышленными диагнозами — сердечная недостаточность, травмы на производстве и прочее.

Георгий Маленков стал Председателем Совета Министров СССР, главой правительства. Отчего-то именно он считался главным преемником Сталина.

Лаврентий Берия возглавил объединённое сверхмощное Министерство внутренних дел, куда влилось и МГБ (госбезопасность), став вторым человеком в стране.

Никита Хрущёв был освобождён от обязанностей главы Московского горкома, чтобы «сосредоточиться на работе в ЦК», став одним из руководителей партийного аппарата.

Читая газеты, я как никогда ранее чувствовал себя каким-то Нострадамусом. Никто ещё ничего не знает и не предполагает. Лишь я один в курсе того, как всё начнёт меняться.

Маленков сейчас считает себя хозяином страны, Берия уверен, что с его Лубянкой и МВД он всесилен... Они не знают, что всего через три месяца Берию арестуют и расстреляют, а невзрачный, улыбчивый Хрущёв, который пока держится на вторых ролях, в итоге обыграет их всех и начнёт свою «оттепель».

Конкретно на меня навалилась масса комсомольской работы в первую неделю после похорон Сталина. Пройдёт много лет, и мы посмеёмся над этими ситуациями. Они покажутся нам смешными. Примерно как видео из Северной Кореи, где народ массово скорбел по поводу смерти лидера коммунистической партии. Помню, как смотрел когда-то давно те записи и изумлялся, не веря, что это истинные эмоции людей.

Поверьте мне, всё зависит от того, как работает пропаганда.

Такого числа заявлений в ряды ВЛКСМ, как в эту неделю, мне никогда не доводилось видеть. И писали, простите меня за выражение, такую хрень! Не просто: «Прошу принять в ряды ВЛКСМ», а что-нибудь вроде: «Хочу заменить ушедшего Вождя на трудовом посту». Для меня это вылилось в шквал бумажной работы и бесконечные заседания комитета комсомола.

Только-только разобрались с этими желающими «посвятить себя делу Сталина», как активировались другие лица. Парторги и представители «органов» искали тех, кто скорбел «недостаточно искренне». Учащегося могли вызвать на ковёр за то, что он улыбнулся в коридоре в дни траура. Мне приходилось либо защищать ребят, списывая всё на «нервный срыв», либо участвовать в проработках. Сколько я потратил в эти дни нервных клеток, не могу передать словами!

Нам ещё твердили, что лучший ответ на смерть Сталина — это ударный труд. Появились какие-то «Сталинские» вахты. Учащихся заставляли брать повышенные обязательства: отработать лишние часы в лабораториях, сдать нормы ГТО и так далее. И всё это преподносилось с таким пафосом! Я реально очумел от фантазии людей. Предположу, что было не так-то просто найти область деятельности для учащихся, чтобы мы продемонстрировали тот самый «ответ на смерть Вождя», потому нам просто увеличили количество контрольных работ.

Я перестал высыпаться по той причине, что допоздна сидел дома с бумагами, утром вскакивал в шесть утра и мчался на занятия заранее, чтобы исключить опоздание, если меня подведёт трамвай. Такого закручивания гаек по поводу дисциплины раньше у нас не случалось. Пять минут опоздания могли стать поводом для исключения из техникума.

Мне пришлось влепить выговор по комсомольской линии Антонине Королёвой из третьей группы и из нашей — Вадиму Митко — за опоздание примерно на две-три минуты. Мы их обсуждали, корили и ставили на вид.

Ваське Татаринову я ещё в день объявления о смерти Сталина таких пистонов навставлял, что он у меня все дни ходил как шёлковый, и, слава богу, никак не отличился и не отсвечивал всё это время.

Толик и Мишка не объявлялись у нас с самых зимних каникул. Наверняка в их школе прессинг был ещё круче. Да что говорить, мама с бабушкой про мой день рождения напрочь забыли! Да я и сам только три дня спустя вспомнил, что мне вообще-то уже семнадцать стукнуло.

Впрочем, в те дни все вокруг были так оглушены происходящим, что замечали только самое очевидное. А вот то, что творилось на газетных полосах, кажется, разглядел я один. Вот прямо резко в один день, как раз через неделю после похорон Сталина, в газетах вроде «Правды» исчезли портреты Сталина и клятвы верности ему лично. На смену пришёл безликий термин «коллективное руководство» и цитаты Ленина.

Но самое интересное случилось в конце марта, когда Лаврентий Берия инициировал масштабную амнистию, по которой из лагерей и колоний начали освобождать более миллиона человек.

28 марта все центральные и кубанские газеты опубликовали Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии». Для простого советского человека это был когнитивный диссонанс. Текст начинался с дежурных слов о том, что «обороноспособность страны укрепилась», а «сознательность граждан выросла», поэтому держать столько людей за решёткой больше нет нужды. Люди читали это как чудо: «Власть повернулась к народу лицом!»

Подпись в газетах стояла Председателя Президиума Верховного Совета СССР К. Ворошилова. Берию тогда в народе воспринимали прежде всего как грозного руководителя МВД. То, что именно он был одним из главных организаторов амнистии, широкая публика, конечно, не знала.

Лёнька Радченко отыскал меня после занятий и с надеждой в голосе спросил, моё мнение по поводу того, когда и «политических» освободят. Указ освобождал тех, у кого срок был до пяти лет, беременных женщин, несовершеннолетних и стариков. По «политической» 58-й статье освобождали только некоторые категории осуждённых, в том числе за незначительные должностные или военные преступления.

Леониду я ответил, что у его отца есть надежда на пересмотр дела. Но гарантировать ничего нельзя.

Простой народ пока не понял, чем обернётся эта амнистия, и все как-то радостно встрепенулись. Это ещё никак не было заметно. Выпущенные на волю криминальные элементы не успели добраться до больших городов.

Насчёт Лёнькиного отца я на самом деле не знал, как оно будет. Конечно, я знал события страны, но не настолько детально, чтобы быть в курсе всех дат и указов. Представьте моё изумление, когда утром 4 апреля 1953 года во всех газетах СССР вышло сенсационное Правительственное сообщение МВД СССР. В нём прямо говорилось, что обвинения против профессоров были ложными, а признательные показания выбиты «недопустимыми методами следствия». Уникальный случай, когда власть открыто признала применение пыток. Дело врачей закрыли и признали полностью сфальсифицированным.

Не я один пребывал в шоке. Кажется, вся страна офигевала от наступивших перемен. Впервые за десятилетия государство официально заявило, что следствие МГБ сфальсифицировало обвинения против честных советских профессоров. Обсуждения и пересуды не смолкали. Я слышал разговоры об этом в магазинах, в трамвае, на рынке.

В очередях люди испуганно озирались, но не могли сдержать эмоций, обсуждая случившееся. Обычные работяги в трамвае, вполголоса цедили: «Это ж надо… МГБ-шников, выходит, самих за жабры взяли? Куда катимся?»

На Сенном рынке Краснодара новости обсуждали ещё смелее. Народ заново учился говорить вслух, пугаясь собственной смелости, когда сталинская система дала первую глубокую трещину прямо у них на глазах. Родственники осуждённых верили и надеялись, что их близкие скоро вернутся домой. Даже мама упомянула Рыбаковых, гадая, позволят ли им теперь сменить место жительства.

Но самое интересное для меня случилось двадцатого апреля, в понедельник. Как всегда, после занятий назначили очередное заседание комсомольского бюро. Вышел я из кабинета только к вечеру, с совершенно гудящей головой. Мысли были только о том, как бы быстрей попасть домой и выпить горячего чая. И тут прямо в коридоре заметил Лёньку Радченко. Понятно было, что он меня дожидался — судя по выражению его лица, Лёнька прямо-таки сгорал от желания поделиться чем-то важным.

— Читал? — он сунул мне под нос свежий номер «Советской Кубани».

— Когда бы? — устало буркнул я, кивнув на дверь кабинета бюро.

Лёнька протянул мне развернутый лист. На последней полосе, в самом низу, среди заметок о посевной и спортивных объявлений, один абзац был аккуратно обведён карандашом. Заголовка не было, стояла лишь плашка: «В Прокуратуре».

Текст был набран мелким шрифтом, который приходилось разбирать, щурясь при слабом коридорном свете. Писалось там буквально следующее: «Военной коллегией Верховного суда* рассмотрено дело по обвинению бывшего сотрудника Управления МГБ по Краснодарскому краю Самарина В. Г. в незаконных методах ведения следствия и грубом нарушении советской законности. За превышение должностных полномочий и фальсификацию следственных материалов Самарин В. Г. приговорён к высшей мере уголовного наказания — расстрелу. Приговор приведён в исполнение».

У меня внутри всё перевернулось. Самарина расстреляли. Того самого всесильного майора, который всего месяц назад довёл Нину Ильиничну до самоубийства. Система сама сожрала своего верного пса.

Идя домой я тихо напевал:

А потом – их черед наступал, и под дых Били их – не слабей и не строже… И стояли системы на спинах у них, И дробили – людское и божье… Даты смерти у жертвы и у палача Так близки – мудрено разобраться, Чьи – в итоге – потом – имена прозвучат В общих списках... реабилитаций? **

--------------------------------------------------

* Высшие судьи Военной коллегии весной и летом 1953 года регулярно выезжали в специальные командировки в крупные регионы (включая Краснодар). Они проводили так называемые выездные сессии ВКВС прямо на местах. Спецследователи оперативно «кололи» вчерашних палачей, Военная коллегия за один-два дня зачитывала приговор, и осужденного офицера МГБ расстреливали прямо в подвале местной комендатуры в течение суток.

** Нателла Болтянская, песня «Младший чин».

Ах, как ярко блестели его сапоги, Ах, как горло пекло и болело. Он такой же, как все, он не хуже других, Тот, что вел твое тухлое дело. Не исчадие ада, не злой властелин, Рядовой исполнитель конторы, Равнодушно смотрел, как тебя повели В долгий путь по чумным коридорам…

Он всего пару раз кулаком приложил, Он не то, чтоб совсем безобразил… Его предок, наверное, тоже служил Младшим писарем в тайном приказе. А его корешок, еще та простота, Незаметный, простуженный, сонный, Экономно, по штуке на брата, считал Для расстрельной команды патроны.

Ах, как много, как много их было таких – В повседневных делах эффективных, Обрезавших последние воротники Кавалеров мадам гильотины. Им спалось до гудка, им служилось легко, Им жилось без сомнений на свете: Огласи приговор, подпиши протокол, И – на дачу, где внуки и дети.

А потом – их черед наступал, и под дых Били их – не слабей и не строже… И стояли системы на спинах у них, И дробили – людское и божье… Даты смерти у жертвы и у палача Так близки – мудрено разобраться, Чьи – в итоге – потом – имена прозвучат В общих списках... реабилитаций?

Глава 2

К моему удивлению, Сталин ещё совершенно официально присутствовал в первомайской символике. Хотя настроение людей на демонстрации уже заметно изменилось. Люди радовались, но не столько самому празднику, сколько тому, что начались изменения в жизни. Это было похоже на первый глоток свободы.

Вот только по амнистии на свободу вышло больше миллиона человек. Восторг первых дней к концу апреля заметно поутих. В нашей семье первой с последствиями амнистии столкнулась мама. В трамвае у неё украли кошелёк с почти пятьюдесятью рублями.

На остановке рядом с ней стояли два парня. Подошёл трамвай, мама поспешила войти, но один из парней её оттолкнул и влез первым. Второй, напротив, оказался вежливым. Улыбнулся, рукой показал, что пропускает даму вперёд. Мысли у мамы сразу повернулись на тему того, какая нынче разная молодёжь.

Первый парень ещё при торможении трамвая на перекрёстке завалился на маму. Про сумку в этот момент она и думать забыла, поскольку парень грубо наступил ей на ногу. И она очень обрадовалась тому, что на следующей остановке этот хам выскочил из транспорта. Пока мама отвлекалась на болевые ощущения, второй — тот самый вежливый парень — вероятно, занялся сумкой. Предположу, что именно он порезал её и вынул кошелёк.

— И лица у них такие... бледные были, — добавляла мама детали в эту историю.

Я сразу понял, почему именно это её зацепило. Конец апреля, солнце уже припекает, а оба парня бледные. Для недавно освободившихся из тюрем — ничего удивительного. Мы вместе детально проанализировали случившееся, и, надеюсь, на будущее мама станет более бдительной.

Бабушка же заметила изменения на рынке, где стало небезопасно. Появились подозрительные перекупщики, продающие «с рук» явно краденые вещи: отрезы сукна, трофейные часы, хорошие сапоги. То и дело вспыхивали драки. Теперь торговки прятали товар под прилавок при любом шуме. Видя такое дело, бабе Лизе я запретил ходить на Сенной рынок без меня.

Подобные перемены коснулись буквально всего и очень быстро. Пару недель назад всё было привычно и спокойно. И вдруг резко на улицах перестало быть безопасно. Люди перестали вечерами гулять в парках, посещать кино на поздних сеансах, молодые женщины реже выходили без сопровождения мужчин в тёмное время суток.

У нас в техникуме только и разговоров было, что у кого-то «обчистили» квартиру, а у кого-то средь бела дня сняли почти новый пиджак. Всему курсу я настойчиво рекомендовал не ходить поодиночке, стипендии прятать в обувь.

В отличие от простых жителей города, я примерно представлял, что именно происходило. Начнём с того, что все эти амнистированные не имели паспортов. Также у них не было местной прописки, без которой не принимали на работу. Безработных оказалось не менее половины от общего числа прибывших в Краснодар.Руководители краснодарских заводов и фабрик панически отказывались брать на работу людей со справками об освобождении. В итоге тысячи зэков осели на Сенном рынке и Дубинке, промышляя грабежами просто ради того, чтобы выжить.

В моду вошёл «гоп-стоп в вагоне» — когда у кондукторов отнимали сумки с выручкой прямо во время движения трамвая, после чего бандиты выпрыгивали на ходу. Я лично наблюдал это пару раз, возвращаясь из техникума. Никто из пассажиров и не пытался как-то защитить кондуктора. Кому интересно получить «перо» под рёбра?

Эти амнистированные настолько обнаглели, что устраивали налёты на пивные палатки и ларьки «Горпищеторга». Чтобы вам проще было представить ту ситуацию в городе, мысленно вспомните лихие девяностые и добавьте к ним разгул чернокожих банд в каком-нибудь криминальном районе Нью-Йорка. Получится очень похоже.

«Стая», а по-другому назвать этих бывших зэков я не могу, по ночам разбивала витрины магазинов и аптек ломиками, забирая спирт, дефицитные продукты и одежду.

На Дубинку вернулись матёрые воры и грабители, быстро взявшие под крыло местную шпану. Васька поведал, что на районе начался жёсткий передел сфер влияния. Уличные пацаны теперь вовсю шептались о новых, лагерных «понятиях». Сама шпана резко позабыла, за что раньше уважала Татаринова. Ему теперь открыто кидали предъявы: «Что, Басурман, в чистенькие записался? Студентом стал?»

Новоиспечённые «хозяева района», досрочно откинувшиеся из лагерей, вовсю обкладывали местную молодёжь данью и требовали наводки на богатые дома спекулянтов или цеховиков.

— Валя, ты у нас на Дубинке вообще не появляйся пока, — предупредил меня Василий. — Прирезать не прирежут, но обуют до трусов, а заорёшь — перо под ребро схватишь. Дед Михей урка старый, он для этой сволочи больше не авторитет. Им на него плевать.

Ситуация меня сильно беспокоила. Васька ведь по уши увяз в этой среде. Он запросто мог оказаться в положении, когда не сможет отказать новым блатным, или его элементарно подставят под мокруху. А уж если эти урки узнают, что он в техникуме комсомольский билет получил, то живым из переулков Дубинки Василий точно не выйдет. Для них комсомолец ссучился автоматически.

В принципе, я уже решил, как поступить, но согласия мамы, конечно, должен был спросить. Потому подробно рассказал ей, сколько потратил нервов и времени на Ваську Татаринова и к чему всё это может привести, если он не сменит район проживания.

У них с матерью на Дубинке свои полдома — вернее, халупа из самана. Но это же Дубинка, там сейчас самое гиблое место. Наша времянка во дворе ничуть не хуже того жилья. Если пообещать им бесплатное проживание, то они наверняка согласятся.

Кроме того, оставлять Ваську в Краснодаре на июль и август было нельзя. Нужно, чтобы хоть немного милиция поприжала бандитов и про Василия на Дубинке все позабыли.

На следующий день после занятий я постучал в массивную дубовую дверь кабинета директора техникума. В отличие от привычных мне директоров, он не имел секретаря при выходе. Его секретарь сидела в отдельном кабинете, дальше по коридору. Так что доступ в кабинет директора, можно сказать, был свободный.

С Максимом Сергеевичем у меня сложились... специфические отношения. С одной стороны, он вздрагивал каждый раз, когда я появлялся на пороге. С другой — знал, что от меня всё же пользы больше, чем проблем. Клей получился настолько копеечным и нужным, что техникум за это внезапно отметили в Москве и пообещали на будущий год расширить финансирование.

— А, Жериков… — Максим Сергеевич при моём появлении устало потёр переносицу. — Проходи, присаживайся. Никаких новых рацпредложений?

— Никаких, честное комсомольское, — заверил я.

— Слыхал, как у жировиков Радченко отличился? — напомнил директор недавние события.

— Конечно, — подтвердил я. — Надеюсь, что и это рацпредложение в столице заметят.

Мы немного помолчали. Я не знал, как подступиться к разговору, директор не торопил, только прищурил один глаз. Вот как он заранее чует, что моя просьба ему не понравится?

В этот момент мой взгляд зацепился за официальный бланк, лежавший у Максима Сергеевича прямо поверх стопки бумаг. Сверху было выведено: «Запрос на сезонных работников от Анапского курортного управления Министерства пищевой промышленности СССР».

Вот оно, решение! Я чуть не попрыгнул на стуле от радости.

— Максим Сергеевич, я по личному вопросу, — сказал я, кивая на этот бланк. — Точнее, по поводу нашего первокурсника, Василия Татаринова. У него ситуация тяжёлая, окружение на Дубинке... сами понимаете, не дай бог утянут парня. А он же умный, перспективный, сессию без троек закрывает. Ему бы на лето из города уехать, подзаработать. Смотрю, как раз в Анапу люди требуются?

Директор продолжал смотреть на меня с прищуром, но стразу просьбу не отмел.

— Татаринов, говоришь? Знаю его. Ишь ты, какой глазастый, Жериков, уже и в министерский запрос нос сунул... Вообще-то в Анапское управление, в лабораторию санэпидконтроля, я планировал ребят постарше отправить, с третьего курса. Там работа с реактивами, смывы воды, пищевые пробы, ответственность большая. Но раз ты за него ручаешься… Ты ведь за него ручаешься?

— Головой отвечаю, Максим Сергеевич, — заверил я, подразумевая, что сам хороший пистон Ваське вставлю заранее.

Максим Сергеевич вздохнул и продолжил:

— Ладно. Твой клей нас перед министерством знатно выставил, так что сделаю я твоему Татаринову комсомольскую путевку от техникума. С первого июля по тридцать первое августа. Будет на побережье анализы делать на кишечную палочку. Пусть собирает вещи. Но смотри у меня, Жериков!

Из кабинета директора я вылетел как на крыльях. Официальная бумага за подписью Максима Сергеевича и с круглой печатью техникума была у меня.

Однако на дворе стояла только середина мая. До его отъезда нужно было ещё дожить. Ваську я поймал на следующий день перед занятиями. Пришёл он хмурый, с забинтованными костяшками правой руки.

— Здорово, Басурман, — толкнул его плечом. — Опять на Дубинке с кем-то сцепился? Как писать будешь на занятиях?

— Да так, чепуха, — нехотя буркнул он, пряча руку в карман заношенного пиджака. — На перекрёстке пара кадров из приезжих закурить просила. Пришлось объяснить, что я не курю.

— На, почитай, — вытащил я сложенный вчетверо лист с директорской подписью и протянул ему.

Пробежав глазами по строчкам, он с удивлением уставился на меня.

— Это что?.. Анапа? Лаборант санэпидконтроля? Спасибо, — попытался он пожать мне руку.

— Тебя до этого времени прирезать успеют, — перебил я его. — Собирай вещи, маму в охапку и переезжайте к нам во времянку. Я со своими уже обо всём договорился.

Васька открыл было рот, чтобы привычно отказаться из своей дубинской гордости, но я перебил его:

— Даже не думай. Нам сессию сдавать через две недели. Если ты из-за своих урков завалишь аналитическую химию, Максим Сергеевич тебя с курса попрёт, и никакая Анапа тебе не светит. Понял? Зубри билеты. С первого июля будешь на пляже чистым воздухом дышать и море проверять на кишечную палочку.

— Ну ты и жук, Хадыжа, — впервые за неделю ухмыльнулся он, и в глазах промелькнула прежняя Васькина искра. — Ладно. Времянка так времянка. Только чур конспект по качественному анализу я у тебя займу.

Перевозить Ваську и его мать, тётю Машу, решили в воскресенье. Расчёт был простой: после бурной субботы Дубинка должна была дрыхнуть без задних ног минимум до семи утра.

В половину пятого, когда над Карасунами ещё висел плотный туман, я выдвинулся за Татариновыми. Предсказуемо, что я привлёк дядю Гришу, ломового извозчика с Сенного рынка. Правда, услышав про Дубинку, дядя Гриша поначалу долго матерился и крутил пальцем у виска. Пришлось мне раскошелиться на три цены, потребовав с него обещание, что Ваське скажет, что всё бесплатно и везёт он их исключительно из-за дружеских отношений со мной.

Дядя Гриша, сидевший на облучке, на всякий случай положил под кусок брезента тяжёлую дубину-батог. Да и потом всё поторапливал нас с погрузкой.

Мама Васьки, заплаканная, бледная, больше без толку суетилась, чем помогала. Вещей у них оказалось всего ничего: пара железных кроватей в разобранном виде, два фанерных чемодана, узлы с постельным бельём да тяжёлый дубовый комод — единственная ценность, оставшаяся от деда.

— Вася, бери чемоданы. Тётя Маша, вы садитесь к вещам, — руководил я.

В разгар нашей погрузки из-за соседнего забора послышался кашель, и на крыльцо соседней халупы вылез мужик в семейных трусах, почесал брюхо и мутным взглядом уставился на нашу телегу.

— Эй... Басурман... Вы чё это, съезжаете, что ли? — прохрипел он.

— На хутор к тётке маму везу, приболела, — не моргнув глазом, соврал Васька, закидывая на подводу последний узел. — К вечеру вернусь.

Мужик вяло матюкнулся, сплюнул под ноги и ушёл обратно в дом.

— Всё, ходу! — скомандовал я вознице.

Мы с Васькой пошли позади телеги. Только когда подвода пересекла условную границу Дубинки, позволили себе отстать. Дядя Гриша знает, куда ехать. Там его встретят. Пока ворота откроют, пока он заедет во двор, там уже и мы подоспеем для разгрузки тяжёлых вещей.

Переезд во времянку изменил не только Васькину жизнь, но и жизнь его матери. Тётя Маша работала на швейной фабрике имени Кирова. Раньше, если ей выпадало дежурить в ночь, возвращение домой превращалось в проблему. Тёте Маше приходилось пешком плестись от Гоголя через половину города. Домой она приходила усталая и сразу валилась на постель.

Теперь же всё переменилось. От нашего дома она на трамвае прямиком доезжала до фабрики без пересадок.

И если повлиять на судьбу одной отдельной семьи я смог, то ситуация в городе в целом не была мне подвластна — да она никому не была подвластна, разве что бандитам.

Насчёт Василия я успокоился. Сейчас он под моим контролем, а после сессии уедет. Правда, там могут быть разные варианты, куда Татаринов способен влезть. От банального мордобоя до пьянки. Полностью полагаться на его разумность не стоило, хотя и изменить что-либо я не смогу. Остаётся уповать, что Васька помнит свою главную жизненную цель — стать профессором — и не накосячит сильно в Анапе. Если у меня получится, вырвусь к нему.

Но это всё под вопросом. Оставлять одних бабушку и маму мне бы не хотелось. С другой стороны, их сейчас четыре женщины в одном дворе. Помочь друг другу всегда готовы. Как раз бабушка распереживалась, что у Анны Ивановны бельё висит на улице, а тут дождик стал накрапывать.

Я только вернулся из техникума, и баба Лиза меня озадачила:

— Валя, поснимай пока, я ей в дверь постучу.

Мы не опасались оставлять бельё и на ночь сушиться. Со стороны Калинина у нас высокий и крепкий забор. Забираются во дворы обычно по наводке. Кто там знает, что за домом чьи-то простыни весят? Да и неинтересно это бандитам.

Я снял бельё, перекинув его через плечо, и поспешил на веранду, пока и меня не замочил дождь. Бабушка вскоре появилась с тазом.

— Клади сюда бельё. Потом ей отдам.

Уже почти пройдя в свою комнату, я притормозил и вернулся к бабе Лизе.

— Ба, а ты когда Анну Ивановну видела? — задал я вопрос.

— Вчера. Она компот на веранде варила, потом на работу пошла, — услышал ответ.

— И до сих пор нет дома?

— Так сменщица, наверное, не пришла, — сообщила бабушка и подошла к часам на комоде, которые показывали четверть седьмого.

Вот именно...

На всякий случай решил зайти с этим вопросом к Татариновым. Васька давно должен быть дома. Это меня привычно задержали комсомольские дела, а он часа три как вернулся.

Накинув штормовку, чтобы не промокнуть под дождём, добежал до соседей и задал вопрос по поводу Беловой. Не то чтобы мы друг за другом следили, но видно, когда кто-то из соседей пошёл в туалет или просто по каким делам проходил мимо.

Васька вышел недовольный, сразу спросил насчёт билетов по химии, но я отмахнулся, поскольку волновало сейчас другое. Пока Татаринов прикидывал, видел ли он Анну Ивановну, в калитку кто-то стал стучать, и я помчался открывать, весь в нехороших предчувствиях.

Они меня не подвели.

На улице стоял милиционер с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего.

— Белова Анна Ивановна здесь проживает? — спросил он, и сердце у меня оборвалось.

— Проходите, — пропустил я его. — Под навес давайте.

— Белову позовите, — продолжал настаивать сержант милиции.

— Дело в том, что мы её не видели последние сутки и сейчас сами ищем, — быстро ответил я и задал встречный вопрос: — Что случилось?

— Бдительными гражданами найдена сумка. В ней был паспорт на имя Беловой, — милиционер показал мне его.

К нам уже спешили и мама, и бабушка. Васька тоже выбежал из времянки. Все ещё раз дружно стали вспоминать, когда в последний раз видели соседку, и получалось, что Анну Ивановну мы действительно не видели примерно сутки.

Обычно это не сильно волновало. У Анны Ивановны случались переработки, особенно зимой, когда у нянечек болели собственные дети и приходилось кого-то подменять. В последнее время она работала на одну ставку, но привычка задерживаться на работе никуда не делась.

И всё-таки теперь это выглядело совсем иначе. Особенно после того, как милиционер показал её паспорт.

Приехал сержант на мотоцикле с коляской. Василия брать отказался, заверив, что и меня для показаний хватит. Вначале мы, конечно, заехали в ясли. Милиционер чуть отстал, пока пытался припарковать свой мотоцикл на тех колдобинах. Я же удачно встретил по пути женщину в белом халате и задал ей вопрос, как мне найти Белову.

Тут же на меня вылили ушат помоев. Орала эта хабалистая баба так, что её, наверное, на другом квартале было слышно. По крайней мере, подошедший милиционер сразу вник в суть дела. Белова вчера на работу не пришла, заведующей не позвонила, бюллетень не брала и вообще подвела родной такой дружественный коллектив.

Сержант дослушивать женщину не стал и кивнул мне, чтобы я поторопился.

—Всех неопознанных нужно в морге на судебно-медицинской экспертизе искать, — без особых эмоций поведал он. — Опознать сможешь?

— Д-да, могу, — заверил я. — А почему сразу туда? Вдруг стало плохо и она в больнице?

— Я по этому району. Мог бы и сам связать, но усмотался в эти дни. Вчера по сводкам проходила неизвестная женщина, которую бандиты зарезали.

И мы поехали в морг.

Анну Ивановну я опознал сразу. Подписал все нужные бумаги. Потом проехал в отдел милиции, где тоже пришлось много чего подписать. Толку от этого, наверное, будет мало. Свидетелей нет.

Домой вернулся в полном раздрае. Как Борису сообщить? Что делать дальше?

К моему удивлению, на нашей улице в девять вечера было довольно оживлённо. Дарья Кузьминична что-то обсуждала с соседками. Завидев меня, женщины прямо заблестели глазами, явно ожидая сенсации. Словно падальщицы. Тьфу...

Однако прекратить всякие домыслы и сплетни требовалось. Потому я сам подошёл и ввёл их в курс дела.

— Хоронить будем мы. От лица соседей приму помощь. Думаю, рублей по десять.

Соседки моментально стали исчезать в своих дворах. Разве что почти сразу за мной примчался отец Люси. Наш новый родственник услышал эти печальные новости, принёс сорок рублей и категорически отказался давать меньше. На самом деле я сказал про деньги, чтобы тех баб разогнать, но пришлось принимать эту помощь.

Мама с бабушкой проревели весь вечер, да и мне было муторно на душе. Чувствовал себя виноватым перед Борисом.

Но одной виной делу не поможешь — требовалось решить, как обезопасить хотя бы тех, кто ещё оставался жив.

С Васькой мы договорились, что его маму на ночные смены будем провожать. Для нас самих это тоже небезопасно, но мы молодые. В случае чего от бандитов и убежать можем, и вдвоём отбиться шансов больше. К тому же к молодёжи, как мне казалось, чаще цеплялись из хулиганских побуждений, а не ради серьёзного ограбления. Знали, что кроме сигарет в карманах вряд ли что найдут. Избить, конечно, могли. Но это всё-таки не то, что напасть на женщину, возвращающуюся с работы с сумкой и деньгами.

В общем, решили, что будем провожать. Что ещё оставалось? После того, что случилось с Анной Ивановной, спокойно отпускать его мать одну ночью уже никто из нас не мог.

Впрочем, тревожились не только мы одни — похожие разговоры велись, наверное, в каждом дворе города, и рано или поздно эта волна должна была докатиться и до самого верха.

Безусловно руководство края видело и знало о проблемах. Раздуть штат милиционеров в несколько раз им бы не позволили. Тогда вспомнили о старом, ещё с тридцатых годов существовавшем способе помогать милиции — бригадах содействия милиции, или бригадмиле.

Горком комсомола Краснодара и местное УМВД начали в экстренном порядке формировать новые, усиленные отряды бригадмильцев из числа рабочей молодёжи станкостроительного завода имени Седина, завода «Краснолит» и студентов кубанских вузов для патрулирования улиц, парков. Бригадмильцы стали дежурить в трамваях и остановках. Ночные патрули Бригадмил ходили по улицам и мимо магазинов.

В первую очередь брали комсомольцев — рабочих, студентов, тех, за кого могли поручиться на заводе или в институте. Оружия им не давали, но официальные удостоверения выдавали, а патрулировали они вместе с кадровым милиционером.

Вечером, сразу после окончания рабочих смен на заводах, на улицах стали появляться патрули. Обычно они дежурили до одиннадцати — двенадцати ночи. Для милиционеров это означало дополнительные глаза и руки там, где своих людей катастрофически не хватало.

В наш техникум тоже поступило предложение выделить комсомольцев из числа старшекурсников. Тем, кому было меньше восемнадцати, в патрулирование не брали. Но не меня.

— Жериков! Ну как же без тебя?! — картинно закатил глаза Максим Сергеевич.

Его шутливый тон я не разделил.

— Мать Белова Бориса, автора тех песен, недавно убили. Пырнули ножом из-за нескольких рублей в кошельке, — сообщил я.

— Давай своё заявление. Подпишу, — не стал больше ничего прояснять Максим Сергеевич.

Я на самом деле не мог остаться в стороне. Мои мама и бабушка ходят по улицам, где теперь по-хозяйски ведёт себя это быдло, выпущенное из тюрем. Очень, знаете ли, хотелось им рога пообломать.

На первый инструктаж нас собрали в ленинской комнате Первого отделения милиции, что на улице Октябрьской. Народу набилось прилично — в основном крепкие ребята с заводов и старшекурсники из пединститута.

Атмосфера стояла нервная. За столом сидел уставший капитан милиции с воспалёнными от недосыпа глазами. Он дождался, пока все усядутся, и без лишних предисловий стал вводить нас в курс дела.

— Значит так, товарищи бригадмильцы. Скажу сразу, без казённых речей: ситуация в городе паршивая. Амнистия Берии выплеснула на улицы такую шваль, какой Краснодар с сорок третьего года не видел. Уголовный розыск с ног валится. Грабежи, «гоп-стопы», раздевания средь бела дня. У торговок на Сенном рынке товар отнимают подчистую.

Капитан поднялся, заложил руки за спину и прошёлся вдоль первого ряда, внимательно оглядывая наши физиономии. На мне его взгляд задержался на секунду — видимо, прикинул мой возраст, но промолчал.

— Запомните главное правило, — капитан остановился. — Сами в пекло не лезете. Оружия я вам не дам, не положено по закону. Ваше оружие — вот это, — он звякнул металлическим свистком и выложил на стол стопку красных нарукавных повязок с буквами «БСМ». — И ваши ноги. Патрулировать будете строго по трое, и к каждому гражданскому звену я прикрепляю постового с табельным ТТ. Задача — крутить головой на триста шестьдесят градусов. Заметили подозрительную драку, пьяный дебош или как в подворотне гражданина к стене прижали — постовой идёт вперёд, а вы трое свистите во все свистки, создаёте шум, привлекаете внимание и помогаете скрутить, если рванёт бежать.

Он подошёл к столу и начал раздавать повязки.

— Особое внимание — трамвайным остановкам, скверам и Сенному рынку. Лагерные воры сейчас моду взяли: срезают кошельки у рабочих прямо на подножках трамваев. Если поймаете такого «щипача» за руку, берите крепко, они хлипкие, но юркие. Но упаси вас бог нарваться на вооружённую банду. Если видите, что дело пахнет мокрухой и у урков в руках финки или обрезы, не геройствуйте. Дайте сигнал постовому и перекрывайте выходы из переулка. Нам трупы комсомольцев не нужны. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Я взял повязку, натянул её на левый рукав пиджака и затянул узел зубами.

Глава 3

Спасибо капитану, он учёл пожелания добровольцев. Да и глупо бы было посылать человека с северной части города в южный. Наше звено — я, два парня-заводчанина и пожилой старшина с тяжёлым ТТ на ремне — отправили патрулировать мой родной квадрат: от Северной вниз по Коммунаров, с захватом улицы Калинина.

Начало патрулирования было спокойным. Мы подходили к остановкам, внимательно оглядывали тех, кто ожидает трамвай. Большинство людей радовались тому, что рядом с ними милиция. Подходил транспорт, мы передавали вахту тем бригадмильцам, кто ехал в трамвае, и шли пешком к следующей остановке. Несколько раз от стоящих на них групп людей отделялось два-три человека и спешно скрывались.

Старшина команды догонять этих личностей не отдавал, заверяя, что наша задача — обеспечить безопасность граждан, желающих воспользоваться трамваями. Ловить тех шустрых начнём после десяти вечера.

По моей просьбе прошли по Калинина мимо моего лома. Я легонько стукнул в окно и, увидев маму, показал ей и себя, и повязку, и моих сопровождающих. Заводские парни радостно заулыбались, а старшина сурово спросил, почему окна в девять вечера не закрыты ставнями? Специально постоял, подождал, пока мама выполнит это действие.

Аптека на углу с улицей Коммунаров по-прежнему работала круглосуточно. Горздрав, после мартовской трагедии с тётей Ниной, быстро прислал нового заведующего, набрали людей, и жизнь потекла дальше. Только для меня это место навсегда стало чужим.

К аптеке мы должны были подойти обязательно. Она входила в список проверки. Что интересно, бандиты ведь тоже уже были в курсе, что за подобными местами сейчас следят бдительно. И каким нужно быть дураком, чтобы вломиться в аптеку в начале десятого вечера? Некую суматоху внутри мы заметили ещё издали. Большие окна давали хороший обзор. Затем из помещения донёсся истошный женский крик.

Старшина среагировал мгновенно.

— Налёт! Пацаны, за мной! — рявкнул он, плечом наваливаясь на дверь.

— Там есть запасной выход, — крикнул я ему вслед. — Я заблокирую его.

Войти с той стороны у меня не получилось, и это было хорошо. Если заперто, то и у бандитов выход лишь один. Бегом я помчался обратно. Застал я неприглядную сцену.

За кассовым барьером, на полу, плакала молоденькая провизор. Возле разбитого шкафа со штампом «А» — где хранились препараты строгого учёта — стояли двое с поднятыми руками. Из карманов этих грабителей торчали ампулы и коробки.

Старшина с пистолетом их, безусловно, напугал, но не настолько, чтобы они сразу сдались. Предположу, что эти двое не были друзьями. Потому дальнейший поступок того, что был повыше ростом, стал сюрпризом для старшины, уверенного, что аргумент в виде ТТ непоколебим. Тем не менее длинный бандит вдруг толкнул своего подельника в бок, влево, а сам ринулся на прорыв. Парни нашего звена как-то растерялись, старшина стрелять в такой ситуации не мог, поскольку ему перекрыли обзор свои же.

Длинный выудил откуда-то лезвие ножа и, угрожая им, протиснулся по стене мимо бригадмильцев. Допустил он ошибку в том, что не увидел меня. Решив, что в патруле всего три человека. Я же прыгнул вперёд, наперерез урке, напрочь забыв про предупреждение капитана «не геройствовать». В голове стучала только одна яростная мысль:«Это аптека тёти Нины! Не дам, суки!»

Бандит попался хлипким — лагерная пайка не прибавляет здоровья. Повезло мне и в том, что парень-заводчан успел подсечь ему ногу, а я сбил бандита с ног. И мы покатились по кафельному полу. Ну, у меня опыт ловли бандитов уже имелся. Я помнил, что главное — это не дать подмять себя и выбить его оружие. Собственно, на ноже я и сосредоточился, удачно стукнув по руке ботинком.

Скрутили мы его втроём, крепко впечатав лицом в пол, пока старшина с пистолетом вязал второго.

После он позвонил в штаб, мы дождались оперативной машины, и задержанных увезли. Стоя у разгромленного рецептурного отдела, я успокаивал девушку. Из лаборантской тянуло до боли знакомым запахом спирта, эфира и сухой ромашки. Надеюсь, что режим работы аптеки поменяют и не станут дальше рисковать её сотрудниками.

Закончился май. В техникуме начались экзамены, и в патрулирование я ходил один раз в неделю. Несмотря на патрули Бригадмил, ситуация в городе ничуть не изменилась. Кажется, она стала ещё хуже.

Грабежи шли уже не только по ночам — раздеть могли в три часа дня на глазах у людей, которые лишь вжимали головы в плечи, проходя мимо*.

Наш химико-технологический техникум превратился в подобие крепости. Приказом директора Максима Сергеевича на окнах цокольного этажа, где располагались лаборантские аналитической химии, наварили толстые железные решётки. Из Москвы пришёл строгий циркуляр: усилить охрану объектов с дефицитными реактивами и чистым спиртом. Но охранять было некому, кроме нас самих.

У двери тридцать второй аудитории, где должен был пройти первый экзамен, сидела наша группа. Разговоров о билетах и шпаргалках не было. Переговаривались полушёпотом о том, что у Петьки Соколова ночью обчистили хату на Пашковской, вынесли всё, вплоть до отцовских наград и зимних пальто.

— Жериков, — ко мне подошёл Григорий, староста группы. — Правда, что ночью на Сенном рынке перестрелка была? Говорят, урки продовольственные склады штурмом брали?

— Меньше слушай трепачей, Шевченко, — отрезал я, хотя был в курсе, что на Сенном действительно задержали банду с обрезом. Но захвата склада не было. — Билеты повторяй. Громов поблажек делать не будет.

Дверь аудитории отворилась. На пороге появился лаборант.

— Первая пятёрка... заходите, — сообщил он.

Громову было глубоко плевать на амнистию, на Бригадмил и на то, что творилось за окнами техникума.

— Ну-с, товарищ Татаринов, — начал он с Васьки. — Слушаем вас. Третья аналитическая группа катионов. Назовите групповой реагент и распишите схему отделения катионов бария от катионов кальция.

На секунду мне показалось, что Василий позабыл всё на свете. Но он справился. На секунду прикрыл глаза и после стал писать на доске:

Ba²⁺ + CrO₄²⁻ → BaCrO₄↓. Жёлтый осадок.

Справился Татаринов и с практическим заданием. Громов подошёл, взял его пробирку, покрутил перед глазами на свет и кивнул. Некие огрехи преподаватель, конечно, нашёл и вывел Василию четвёрку. Тот принял её безропотно и даже радостно. Не тройка, что важно.

Со мной подобный трюк, в смысле отметка «хорошо», у Громова не прошёл. Мы затеяли с ним дискуссию. Лаборант несколько раз покашливал, намекая, что там, за дверью, остальная группа ждёт. Наконец я получил своё «отлично» и заверения, что со следующего года Громов займётся мною вплотную.

Радость от Васькиной четверки и своей пятёрки улетучилась, стоило мне выйти в коридор. У окна, прижавшись лбом к стеклу, стоял Лёнька Радченко. Ещё недавно мне казалось, что он поймал удачу за хвост. Так умело и вовремя преподнёс новое синтетическое средство для мытья. Его оценили, похвалили, приняли на рассмотрение заявление на вступление в комсомол. Но сейчас на нём не было лица.

У Лёньки снова рухнул мир.

—Отец вернулся, — огорошил меня Леонид, нервно протирая свои очки. — Третий день в нашей комнатухе на узле спит. Паспорта нет, прописку в Краснодаре ему не дают — он же по пятьдесят восьмой шёл, для милиции он до сих пор враг, хоть и амнистированный. Всё, Валь. Сгорел мой комсомол. Мать плачет, гонит отца, чтоб мне жизнь не ломал. А отец сидит на табуретке, молчит... Куда ему ехать? На работу его ни один главврач не возьмёт. Что мне делать, Валь? Так он же уже вернулся, живой...

Бывший профессор Краснодарского медицинского института, был арестован по статье пятьдесят восемь-семь — «Вредительство». Семью тогда ломали через колено. Лёньку в ноябре пятьдесят первого с треском вышвырнули из комсомола за «потерю бдительности». Что важно, Леонид фамилию на материну не менял. Там как бы смысла не было. Лучше остаться Радченко, чем в разгар всех этих кампаний получить паспорт с еврейской фамилией Коган.

Лёнька тогда не сломался. Сжав зубы, поступил в техникум на жировое отделение, пахал за двоих, ходил в передовиках учёбы и весь этот год из кожи вон лез, чтобы доказать: он свой, советский. Мы в комитете как раз готовили документы на его повторное вступление в ВЛКСМ, Лёнька был на отличном счету, и Максим Сергеевич его кандидатуру одобрял. И вот теперь, досрочно освобождённый отец пришёл к ним с матерью.

Васька, стоящий рядом со мной, выругался и отвёл глаза. Ответа на этот вопрос Татаринов не знал. Лёнька Радченко весь год выгрызал право быть как все, а теперь прошлое вернулось и встало у него на пути. По его лицу было видно, что он мысленно уже попрощался и с техникумом, и со своей специальностью, и вообще с будущим.

—Значит так, — начал я. — Слушай меня внимательно и не смей раскисать. Заявление твое на вступление в комсомол я из папки пока убираю. Скажем в комитете, что у тебя оценки по физхимии поехали, надо подтянуть к осени. Обычная предсессионная суматоха, никто проверять не станет. Это даст нам время.

Лёнька поднял голову, в его глазах мелькнул слабый луч надежды, но тут же погас:

—Валь, а с отцом что делать? Его первый же милиционер на улице загребёт за нарушение паспортного режима. У него в справке об освобождении — ограничение проживания. Ему в Краснодар нельзя.**

Задачка была непростой. Оба парня смотрели на меня с ожиданием. Леонид с робкой надеждой, а Васька с азартом. Наверняка был уверен, что я как-то разрулю эту проблему. Так и есть. Максиму Сергеевичу, безусловно, не понравится, но других идей у меня не имелось. Зато хватало сомнений. Одно дело — продвигать комсомольские инициативы, и совсем другое — просить старого фронтовика прикрыть бывшего осуждённого по пятьдесят восьмой статье.

Я постучал в кабинет директора и вошёл.

—А, Жериков… — он устало поднял голову. — Ты чего опять?

Закрыв за собой дверь, я подошёл к столу и сел. Наверное, вид у меня был ещё тот, потому что директор сразу подобрался.

—Максим Сергеевич, я к вам не по комсомольской линии. И не с рацпредложениями. Я к вам как к человеку пришёл. Можно?

—Говори, Валентин, — кивнул он.

—У Лёньки Радченко, помните, того, что с синтетическим моющим средством, отец из лагеря вернулся. По амнистии. Бывший профессор мединститута, хирург. Статья пятьдесят восемь-семь. «Вредительство».

Лицо Максима Сергеевича словно окаменело. Он ведь сам Лёньку Радченко двигал в комсомол после той его сенсационной работы. Директор прекрасно помнил, какой фурор Лёнька произвел в горкомхозе со своим порошком из нефтехимического сырья, которое сбережёт тонны пищевого подсолнечного масла. А тут — такой обух по голове.

— Паспорта у профессора нет, прописку в Краснодаре не дают, — стал я быстро перечислять. — Первая проверка — и его обратно в лагерь за нарушение паспортного режима, а Лёньку с треском из техникума за укрытие элемента. Максим Сергеевич, вы же тот анапский запрос от Министерства легкой и пищевой промышленности наизусть помните. Им там в ведомственные санатории врачи нужны до зарезу. Сезон, людей вал...

Директор поднялся с места, подошёл к окну, заложил руки за спину и долго смотрел на пыльную, плавленую июньским зноем улицу Мира.

— В Анапу, говоришь? — не поворачиваясь, спросил он. В голосе звякнул металл. — Ты хоть понимаешь, комсорг, под что ты меня подвести хочешь? Радченко у нас на хорошем счету, его порошок в Москве отметили. А ты ему и его папаше петлю на шею мылишь.

Он повернулся. Лицо Максима Сергеевича было злым.

— Какая Анапа, Жериков?! Голова у тебя на плечах есть или только комсомольский значок на груди? Анапа — это пограничная зона! Там на автовокзале комендатура и МГБ шерстят каждого первого. Паспортный режим строжайший, а у твоего профессора — пятьдесят восьмая статья в справке. Да его на первом же полустанке с поезда снимут, а меня, фронтовика, члена партии с тридцать четвёртого года, за пособничество и укрывательство врага народа к той же стенке припрут! Умный нашёлся, сезонников он устраивает...

Я молчал. Добавить тут было нечего. Насчет погранзоны я, выросший в другом времени, действительно капитально просчитался.

Максим Сергеевич тяжело вздохнул и подошёл к столу. Ярость из него ушла, он выдвинул ящик, достал чистый бланк техникума со штампом и долго крутил в пальцах перьевую ручку.

— Ладно, Жериков. Хватит агитацию разводить, — наконец произнёс он. — В санаторий ему закрыто. Затопчут. Но человека спасать надо, раз такое дело... Слушай сюда. Напишу я отношение не в Анапу, а на наше подшефное подсобное хозяйство в Темрюкском районе. Винсовхоз «Красный Таманец». Оформим его туда временно по линии Минлегпищепрома — заведующим медпунктом, фельдшером.

Директор посмотрел на меня из-под бровей:

— Там глухомань, степь да лиманы. Настоящая Тамань, край географии. Советское руководство приняло стратегическое решение превратить Тамань в «советскую Шампань» и специалисты там востребованы.В тамошних совхозах паспортов ни у кого отродясь не было, одни справки. Участковый туда раз в месяц на кобыле наезжает — за три литра первача и шмат кубанского сала любую бумагу в райотделе подмахнет, выпишет твоему доктору временное удостоверение. Пересидит он лето, осмотрится. А там, глядишь, в Москве ещё что-нибудь переиграют. Давай сюда данные этого твоего профессора.

Директор аккуратно начал заполнять бланк. Прежде чем поставить размашистую подпись под гербовой печатью, Максим Сергеевич посмотрел мне прямо в глаза:

— Но учти, Валя. Если эта липа в горкоме или в управлении МВД всплывет — полетим оба. И никакой комсомол тебя не спасет. Понял меня?

— Понял, Максим Сергеевич. Спасибо вам. Огромное человеческое спасибо.

— Ступай, Жериков. И чтоб до осени я про этого профессора ни слова не слышал.

Из кабинета я вышел весь взмокший. Руки запоздало начали подрагивать, а рубашка на спине липла к телу. Непростой разговор получился. Но главное — результат есть! Всё же Максим Сергеевич человечище!

К Радченко домой отправились втроём. Васька меня в район, близкий к Дубинке, не отпустил. Потому в комнатушку семейства Радченко мы набились, как сельди в бочку. Расселись прямо на кровати, больше места нигде не было. Профессор было насторожился, когда с сыном столько приятелей пришло, да ещё и незнакомых ему, но я тут же вытащил из кармана сложенный бланк техникума с подписью Максима Сергеевича и положил перед ним.

Георгий Васильевич взял документ. Он начал читать, и на глазах блеснули слёзы.

— В винсовхоз… Фельдшером… — прошептал он. — Значит, опять к делу? Молодые люди, как вам это удалось?

— Директор у нас мировой мужик, Георгий Васильевич, — ответил я. — Пересидите лето, окрепнете. Глядишь к осени всё изменится.

Насчёт того, насколько оно изменится, я точно не знал. Но должен же уже вскоре Хрущёв «встать у руля». Знать бы, когда эта его «оттепель» начнёт проявляться. Точно ли в шестидесятых или и пятидесятые захватит. Правда, у нас только середина 1953 года. В любом случае больше помочь профессору я не смог. Единственное, что посоветовал, это сделать заранее фотографии. Вдруг всё же получится получить там временное удостоверение личности.

Возвращаясь с Васькой домой, мы с ним прикидывали, как могло сложиться у отца Борьки. Его статья всё же не такая суровая, как была у профессора Радченко. Могли его уже тоже выпустить? С другой стороны, медики все попали под амнистию. Про это в газетах писали: мол, всё ранее написанное — фальсификация.

А теперь представим, что отец Бориса вернулся и... Квартиру забрали, имущество конфисковали. Жена с ним развелась и ушла с сыном неизвестно куда. Близких родственников у них нет. Борька говорил, что все во время войны погибли. Те друзья, которые на проверку совсем и не друзья оказались, если что и скажут, так только про развод. Писем в лагерь Анна Ивановна не писала, беспокоясь о репутации сына.

Так что покрутится гражданин Хмель в Краснодаре и не найдёт никого. Даже о смерти жены не узнает. Ладно, приедет Борис, сам займётся этим вопросом. Письмо с печальным известием я ему отправил, как мог подбирал слова утешения, хотя вряд ли имеются такие.

Телеграмму о смерти матери посылать не стал. Возможно, его и могли отпустить из части, но обстановка в Краснодаре слишком нервозная. Парня в форме обязательно бы заметили, и неизвестно, чем бы это закончилось. По этой причине Толика и Мишку мудрые воспитатели из спецшколы пока не выпускали. Оградили всякий контакт своих учеников с внешним миром.

Думаю, сам зайду к ним в школу, но уже в сентябре, не раньше. На лето у меня и у них дел хватает. Последний экзамен двадцать пятого июня. Потом начинается практика. Я её буду проходить в городе. Мне, не иначе «по знакомству», директор устроил место на заводе ЗИП.

Строить или ремонтировать дом этим летом не буду. Поговорил я с дядей Гришей, пока перевозили Татариновых, на эту тему, вернее, насчёт стройматериалов, Он мне обрисовал ситуацию. Воровство сейчас на стройках зашкаливает. Воруют все. Даже за хорошими запорами.

— Твои кирпичи на вторую ночь вынесут, и ты из дома нос не высунешь, чтобы им помешать, — заверил опытный извозчик. — Увидят многие, что я к тебе во двор что-то ценное привёз.

Поблагодарив опытного человека, я просветил маму с бабушкой, ещё раз им напомнив, чтобы ни при каких обстоятельствах не заикались кому-либо, что у нас есть деньги на сберкнижке.

Чем я займусь после своей производственной практики, пока не придумал. Это Ваську я на всё лето в Анапу пристроил. Чем хорош этот город, так тем, что туда не ведёт железная дорога. Все эти амнистированные обычно поездами добираются, и маленький, разрушенный войной городок их не должен привлечь.

Директор немного ввёл Ваську в курс дела. Правда, он больше рассказывал, как туда добираться — к слову, довольно сложно. И ни в коем случае не ехать одному. Обдерут на вокзалах сразу. Потому только организованно и всё вместе с группой. Пусть их всего пять человек отправится в Анапу, но все — не одному.

Через два дня после консультации к следующему экзамену я отыскал, где группа Лёньки, и сам отыскал его. Разговор был такой, что говорить при Василии я не хотел. Не такой у нас градус доверия пока. Но Лёньке я решил сказать. Не знаю, насколько у его отца будет безвыходная ситуация с паспортом.

— Лёня, есть, в общем, паспорт пустой. Можно будет сделать поделку. Серьёзной проверки он не пройдёт. Но просто показать патрулю в Краснодаре сгодится. Ещё раз повторю, что он фальшивый.

— Чистый паспорт? — переспросил Радченко.

— Не то чтобы совсем чистый. Там было имя и фамилия. Я их свёл. Не спрашивай меня откуда паспорт, сам не в курсе, случайно обнаружил в одном месте.

Лёнька задумался. И через какое-то время произнёс:

— Наверное, это лучше, чем ехать по рекомендации директора, но со справкой.

— А как отец отнесётся? — поинтересовался я.

— Не знаю, — честно ответил Лёнька.

— Тогда ты, если получится, принеси мне фотографию, сделаем ему паспорт, и ты просто отдашь.

На этом и порешили. Записав себе дату рождения и полное имя отца, я попрощался с Лёней.

Дома слазил на чердак. Забрал всю папку, доставшуюся мне от бывшего полицая. Все паспорта я ещё раньше внимательно осмотрел и подготовил на всякий случай. Готовил я для себя один, но попутно и другие сделал. Были у меня кое-какие мыслишки не совсем законные. Очень уж мне понравилась идея с бесплатным участком в Краснодаре. Прикидывал, как бы по левому паспорту участок купить. Но потом идея эта заглохла. Зато сами паспорта остались.

Повозился тогда с ними долго, убирая старые имена. Механически скрести нельзя — защитная сетка Гознака поплывёт, патруль под лупой сразу увидит мохнатые волокна бумаги, но я же химик! Аккуратно, беличьей кисточкой нанёс слабый раствор марганцовки на имя, фамилию и дату рождения. Чернила окислились и исчезли, но на их месте осталось бурое пятно, которое я нейтрализовал перекисью водорода, вернув бумаге первоначальный цвет. Текст исчез. Защитная типографская сетка паспорта, сделанная на масляной основе, устояла. После осторожно размочил и срезал фотографии. В общем, паспорта были подготовлены.

Выбрав самый крепкий паспорт, я уселся у окна и стал работать с ним.

С печатью, что должна быть на фото, за меня всё продумал тот полицай. Он уже где-то сделал или сам сумел воспроизвести недостающий фрагмент круглой печати. Я его уже проверял на кусочке бумаги — вполне достоверно смотрелся.

Лёньку я этим вечером не ждал. Но он примчался с фотографией отца. Молодец какой. В паспорт только и осталось наклеить фото. Нужное я уже заполнил. По мне, так получилось неплохо. Вначале я, конечно, потренировался, чтобы почерк был более-менее похожим. После аккуратно вывел имя, отчество, фамилию, год и дату рождения. Остальное всё оставил, что было. Понятное дело, что это неверно, но по-другому никак.

Лёнька после забега ещё отдышаться не успел, а я уже смазал фото клеем и прикрепил на нужное место. Затем ещё раз опробовал на клочке бумаги фрагмент печати и шлёпнул её на фотографию.

— Готово, — вручил я Лёньке подделку и свёрток с тысячей рублей.

На деньги Радченко посмотрел с недоумением.

— После вернёте. Отцу сейчас и вещи нужно купить, и до места добраться. Бери, не раздумывай, — протянул я снова завёрнутую в газету тысячу рублей.

Единственное, чего мы забыли сделать, — так это закрыть дверь. Вернее, она у меня была заперта, пока я один работал, а с приходом Леонида мысли в другую сторону ушли.

Васька же — парень без комплексов, на Дубинке воспитанный. Стучать он не привык, а сразу с радостной физиономией ввалился в комнату. Ввалился и замер. Картина была ещё та. Ладно Леонид с паспортом в руках, но и на столе очень такой неоднозначный набор предметов. Тут вам и чернильница, и коробочка с подушечкой для печатей, и листы бумаги с фрагментами печатей, и клей с ножницами.

— Эээ... — замер Василий. Но, словив мой взгляд, тут же поспешил добавить: — Пацаны, я могила.

— Значит, и молчи, могила, — рыкнул я, отдавая паспорт Леониду и комкая все бумаги на столе.

Нужно их сжечь. Срочно.

— Спалить бы это, — подумал о том же Татаринов. — Мать ещё не пришла. Давай в нашей печке.

Компрометирующие вещи мы сожгли, потом дружно проводили Радченко и вернулись обратно. Васька слово сдержал. О паспорте и том, что он успел увидеть, ни словом не заикнулся.

-----------------------------------------

*Июнь 1953 года — это самый пик, «точка кипения» последствий амнистии. Именно в этом месяце ситуация в Краснодаре вышла из-под контроля милиции. Согласно архивным данным МВД, Краснодарский край в июне 1953 года вошёл в число регионов с самым критическим положением: до 40% амнистированных в городе не смогли найти ни работы, ни жилья, ни прописки. Они оказались заперты в Краснодаре без средств к существованию.

Самым страшным для жителей Краснодара в июне стали не матерые рецидивисты, а «указники» и малолетние преступники. Под амнистию массово попали подростки и молодые парни, осужденные за прогулы, мелкие кражи колосков или драки. Выйдя на свободу, они сбились в жестокие уличные стаи. На Сенном рынке банды малолеток устраивают «набеги» — переворачивают прилавки торговок, устраивая давку, и в этот момент их сообщники режут сумки и карманы покупателей.

Рабочие заводов (того же ЗИП или им. Седина) массово точат на станках ножи, кастеты и «заточки» из напильников для самообороны. В трамваях у каждого второго пассажира в кармане зажата рукоять ножа или тяжёлый болт (для самообороны).

Из оперативных отчетов Управления милиции УМВД по Краснодарскому краю за июнь 1953 года: «В связи с наплывом транзитного освобожденного контингента на железнодорожных узлах (Краснодар-I, Тихорецкая, Кропоткин) нагрузка на патрульно-постовую службу возросла вчетверо. Доля нераскрытых уличных преступлений (грабежи, "раздевания", карманные кражи) в черте города Краснодара за июнь-июль 1953 года превысила 65% из-за невозможности оперативной идентификации преступников-"гастролеров", не имеющих местной прописки и документов».

** Краснодар в 1953 году — это крупный административный, стратегический и промышленный центр Юга СССР. Паспортный стол Краснодарского УМВД имел жесткую секретную инструкцию: граждан с 58-й статьей в справке об освобождении в городе не прописывать.

***При выходе за ворота лагеря или колонии бывшему заключенному выдавали Справку об освобождении (форма № 1). Справка об освобождении была «волчьим билетом»: любой патруль милиции на улице Краснодара, видя такой документ, сразу относился к человеку как к потенциальному преступнику.

Это был единственный документ, удостоверяющий личность. В ней крупно указывалась статья, по которой человек сидел, и дата освобождения. Милиция забирала Справку об освобождении и выдавала взамен Временное удостоверение личности (обычно сроком на 1–3 месяца). Полноценный паспорт гражданина СССР выдавали только тогда, когда выполнялись три обязательных условия:

Пройдена спецпроверка паспортного стола (подтверждена подлинность документов).

Найдено жилье (прописка).

Найдена работа.

Глава 4

Перед отправкой учащихся в Анапу директор их всех собрал для напутственного слова, ну и меня заодно позвал, чтобы я был в курсе. Не так-то там всё просто, как я думал. Первый отдел курировал сейчас все санатории. Документы у наших парней в полном порядке. Однако не стоит забывать, что лаборатория — место, где есть доступ к реактивам, спирту и дефицитным медикаментам.

— Даже если вам покажется, что всё открыто и можно взять без последствий, не вздумайте сделать это! — наставлял Максим Сергеевич. — Сейфы, шкафы могут специально оставить открытыми, чтобы проверить вас, а после доложить куда следует. Хуже всего, если там уже была недостача, тогда на вас её и повесят. Раз попался, то значит, и остальное вынес. Думаю, не стоит говорить, что это тянет на срок до пяти лет.

Из хорошего было то, что чужаков туда не пускали, отдыхающие («ответственные товарищи», партийная элита, передовики) ценили покой. Василий в своей лаборатории будет защищён ведомственной охраной. И главное не вести никаких разговоров на политические темы.

Моя же производственная практика должна была проходить в городе на заводе ЗИП. Добираться туда из дома придётся с пересадками. Трамваи по утрам будут заполнены под завязку. Чтобы не опоздать в первый день, я планировал проснуться пораньше, будильник поставил на половину шестого. Но разбудил меня ещё раньше соседский петух.

На Калинина почти у каждого во дворе куры да огороды. И чего мы до сих пор кур не завели? Допустим, с ремонтом дома я повременю, но курятник-то кто мешает поставить? Прошлым летом у нас с деньгами действительно было не так хорошо, чтобы ещё на какие-то постройки их тратить. Потом бабушка привыкла, что рынок не так далеко, и тему кур перестали поднимать. Пожалуй, чуть позже всё же стоит вернуться к этому вопросу.

— Паспорт не забудь, Валя, — напомнила мне бабушка, всучив тормозок с варёными яйцами, хлебом и зелёным луком со своего огорода.

Завод отгрохали на самой северной окраине, за рощей. Мне пришлось брать штурмом подножку трамвая, цепляясь одной рукой за поручень, а другой прижимая к боку сумку с обедом. Так, на весу, обдуваемый утренним ветерком, я и доехал до Зиповской.

На проходной меня ожидаемо остановила военизированная охрана — ВОХР. Мужчина в полувоенном френче долго и въедливо изучал мой паспорт, сверяя лицо с фотографией, потом заглянул в студенческий билет.

— Жериков Валентин? — уточнил он, ещё раз сверяясь с каким-то списком. — Практикант из техникума?

— Так точно.

Он поставил напротив моей фамилии какую-то отметку и только после этого пропустил меня в отдел кадров.

В отделе кадров тоже лежал список практикантов из нашего техникума.

— Жериков Валентин, тридцать шестого года? — задал формальный вопрос кадровик. — Семнадцать лет. По закону у тебя смена сокращённая, шесть часов. Держи пропуск. Следующий!

На обороте пропуска стоял срок его действия. Кадровик предупредил, чтобы я не терял его и обязательно сдал после практики.

Всего на завод нас попало четверо человек. После двух часов нудного инструктажа по технике безопасности, где нам популярно объяснили, что за порчу станков сейчас можно поехать по статье о вредительстве, нас наконец повели по цехам.

Сразу предупредили: без разрешения мастера по территории не шляться, в чужие цеха не заглядывать и никакие материалы без ведома начальства не брать. На проходной за этим следили не хуже, чем за паспортами.

Меня определили в гальванический, что, безусловно, не обрадовало. Техника безопасности в это время такая, что и упоминать её не стоит. Запах этого вредного производства я ощутил ещё на подступах к цеху. Когда же вошёл внутрь, то не поверил, что люди здесь реально работают и не дохнут.

От едкого пара защекотало в носу, а глаза заслезились. Испарялось в воздух то, что шипело и бурлило в огромных ваннах, стоящих вдоль стен. В них металлические корпуса будущих амперметров, выпускающихся на заводе, проходили очистку и хромирование.

Мастер участка, представившийся Михалычем, оглядел меня с ног до головы, задержав взгляд на комсомольском значке.

— Химик, значит? Ну, пошли, спецодежду дам.

Михалыч выдал мне брезентовый фартук, который доходил почти до щиколоток, и резиновые перчатки до локтей. Чтобы ноги не разъело, если на пол плеснёт электролит, поверх моей обуви пришлось надеть деревянные сабо. За всё это имущество я расписался в журнале и напялил на себя. Чувствовал себя полным дураком, но возражать не осмелился.

— Задача простая, — Михалыч показал на одну ванну. — Нанизываешь заготовки на проволочные крючки. Опускаешь в щёлочь. Засекаешь вон по тем часам ровно три минуты. Достаёшь, промываешь в проточной воде — и в кислотную ванну. Руки в раствор не совать, перчатки не снимать. Дыши в сторону. Шесть часов отбарабанишь — и свободен. Охрана труда у нас строгая, перерабатывать малолеткам начальник цеха не велит, Первого отдела боится.

В начале сменыя думал, что сдохну. От непривычных деревянных колодок ноги налились свинцом, спина затекла, а от постоянного запаха кислоты начала кружиться голова. Но как-то приноровился. Подцеплял детали без брызг, работал аккуратно, не проливая ни капли на пол. Михалыч, проходивший мимо, даже одобрительно хмыкнул.

В полдень над заводом взревел гудок, возвещая обед. Рабочие повалили в столовую, а я остался в углу цеха, у открытого окна, откуда тянуло хоть каким-то свежим воздухом. Достал свой тормозок. Рядом пристроился рабочий из этого же цеха. Пока я копошился в сумке, он откуда-то вынул бутылку молока и протянул мне.

— Держи, студент. За вредность положено. Пей, а то зубы от этой кислоты повыпадают.

Я поблагодарил, взял молоко, припоминая, что за вредность вроде бы его должны бесплатно выдавать всем.*

Рабочие вокруг, не стесняясь меня, вполголоса обсуждали городские новости. Они были всё те же, на тему того, кого и как ограбили.

— У соседа сарай подчистую выставили, — рассказывал один мужчина, затягиваясь сигаретой. — И замок ведь не сломали, суки, отмычкой вскрыли.

Я сделал вид, что увлечён яйцом вкрутую. Краснодар бурлил, Маленков обещал снизить цены, амнистия давила на город криминалом, а здесь, на ЗИПе, ковался суровый советский рабочий класс.

Когда моя шестичасовая смена подошла к концу, я еле шевелился. Руки с непривычки почти не двигались. А их пришлось ещё и поднимать на проходной, пока дежурный ВОХР тщательно похлопал меня по карманам.

Наконец, выйдя за ворота, я с наслаждением втянул в себя городской воздух, показавшийся мне необычайно свежим. Так закончилась моя первая смена на заводе.

Следующие дни на ЗИПе слились для меня в бесконечный конвейер однообразной работы. Физически я втянулся: ладони покрылись жёсткими трудовыми мозолями, брезентовый фартук стал казаться обычной одеждой, а к грохоту прессов из соседнего заготовительного цеха ухо привыкло настолько, что я перестал его замечать.

Десятого июля всех сотрудников во время обеденного перерыва согнали в актовый зал заводоуправления. Народ таким использованием законного перерыва доволен не был, но послушно пошёл, обсуждая, что там такого приключилось.

Парторг завода, обливаясь потом в душном костюме, зачитывал резолюцию о «разоблачении международного шпиона Берии». Мне изо всех сил пришлось делать серьёзное и гневное лицо, чтобы не выдать себя равнодушием. Колесо истории продолжало крутиться, перемалывая судьбы людей.

Впрочем, долго рефлексировать над падением Берии мне было некогда — заводской гудок каждый день безжалостно возвращал меня к реальности. К слову, тело уже полностью адаптировалось к нагрузкам, перестало оттягивать от мозга энергию, и он у меня стал использоваться «по прямому назначению».

Как будущий химик-технолог — а точнее, как человек с багажом знаний из будущего — я просто не мог спокойно смотреть на то, что творилось в гальванике. С точки зрения конца двадцатого века местный техпроцесс хромирования выглядел форменным средневековьем. Потери сырья были дикими, а здоровье рабочих гробилось в промышленных масштабах.

Я долго крутил в голове эту проблему во время обеденных перерывов, прихлёбывая молоко из стеклянной бутылки. Помнил, что этот вопрос гальваники в будущем решили копеечным способом. В ванну вводили поверхностно-активные вещества, ПАВ, которые создавали на поверхности тончайшую плёнку. Она не давала электролиту испаряться, снижала унос хрома и, главное, меняла условия кристаллизации. Хром ложился ровно, и деталь выходила блестящей сразу из ванны, минуя адский труд полировщиц. Но где в пятьдесят третьем году взять те ПАВ?

Поскрипев мозгами, я всё же вспомнил рассказ одного мужика из гаража, где мы в 90-е занимались так называемой «гальваникой». Имя того мастера не припоминалось, а вот рассказанный им метод всплыл в голове. Для этого требовался сахар. Обычный сахар-рафинад в жёстко выверенной пропорции при определённой плотности тока мог сработать как отличный органический блескообразователь для некоторых типов кислых ванн.

Рисковать всей промышленной ванной на три кубометра я, конечно, не стал бы — за порчу государственного электролита в пятьдесят третьем Первый отдел быстро организовал бы мне статью за вредительство. Но у нас в углу стояла малая, сорокалитровая ванна для экспериментального хромирования нестандартных крепежей. К ней редко кто подходил.

На следующий день я решил попробовать провести эксперимент во время обеденного перерыва. Шесть часов смены — не тот срок, когда можно позволить себе задержаться после работы, да и Михалыч сразу заметил бы. А в обеденный час цех пустел. Рабочие уходили в столовую, мастер обычно задерживался в каптёрке, и возле экспериментальной ванны никого не было.

Дождавшись, когда большинство рабочих ушло, я достал из кармана завёрнутые в тряпицу три кубика сахара. Растворил их в стакане тёплой дистиллированной воды и вылил в малую ванну. После этого зацепил на крючок заготовку корпусов и опустил в бурлящую жижу, выставив ток чуть выше обычного.

Пока шёл процесс, я поглядывал на часы и слушал, не идёт ли кто. Времени оставалось немного и секунды тянулись как часы. Через десять минут я вытащил крючок, промыл детали в проточной воде и замер.

На меня из мокрых корпусов приборов смотрело моё собственное отражение. Металл блестел так, словно над ним два часа потела лучшая полировщица завода. Настоящий, чистый, зеркальный хром. И главное — едкого тумана над ванной почти не было.

Из столовой уже возвращались рабочие. Я быстро убрал всё лишнее, вернулся на своё место, но блестящую заготовку убирать не стал.

— Это что ещё за фокусы, Жериков? — с недоумением в голосе поинтересовался Михалыч.

Мастер внимательно разглядывал сияющий хромом корпус амперметра.

— Михалыч, я тут... экспериментально, — проблеял в ответ, разом растеряв всю свою храбрость. — В библиотеке техникума читал немецкий трофейный журнал по гальванотехнике. Там писали про добавление простейших органических углеводов для стабилизации процесса и изменения структуры осадка. Ну, чтобы полировку исключить и хром в воздух не летел. Я и решил на малой ванне проверить. Вот. На свой страх и риск.

Михалыч бесцеремонно вырвал у меня из рук заготовку, поскрёб её ногтем, проверил прочность покрытия. Затем он перевёл взгляд на малую ванну, над которой действительно не было пара, потом снова на деталь.

— Углеводы, говоришь? — Михалыч почесал затылок. — Это какие же?

— Так сахар обыкновенный, — пояснил я.

— Это ж если полировку убрать... Это ж какая экономия человеко-часов по цеху? А ну-ка, комсомолец, бери свою железку и топай за мной. К главному технологу пойдём.

Кабинет главного технолога помещался на втором этаже заводоуправления. После гальваники здесь казалось непривычно чисто и свежо.

Главный технолог ЗИПа, Борис Николаевич, долго и внимательно рассматривал зеркальную деталь через сильную лупу. Михалыч стоял у двери с довольной улыбкой на лице. Я замер чуть впереди, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну... под микроскоп я её, конечно, ещё отдам, — технолог отложил лупу. — Но визуально... Сцепление идеальное. Пористости нет. И вы утверждаете, Жериков, что деталь не проходила войлочный круг? Поступила прямо из ванны?

— Так точно, Борис Николаевич, — подтвердил я. — Прямо из экспериментальной сорокалитровой. Плотность тока тридцать ампер на дециметр, температура сорок пять градусов. И добавка органического блескообразователя.

Технолог откинулся на спинку стула. В пятьдесят третьем году к любым внезапным новшествам сверху или снизу относились с понятным подозрением. Время такое — шаг влево, шаг вправо, и тебя запишут во вредители, сознательно портящего государственное имущество.

— Немецкий трофейный журнал, говоришь, читал в библиотеке? — негромко спросил технолог, постукивая по столу карандашом. — И что же за «органический углевод» ты туда ввёл, студент? Какую именно группу? Сульфокислоты? Нафталиндисульфонат натрия? Откуда в техникуме такие реактивы для свободного пользования?

Это был самый скользкий момент. Потому, сделав выражение лица попроще, я ответил:

— Что вы! Откуда у нас такое? Я взял обычный пищевой сахар.

В кабинете повисла тишина. Михалыч у двери перестал сопеть, отслеживая реакцию технолога.

— Сахар?.. — переспросил тот. — В шестивалентный хром? В кислую среду? Да он же мгновенно восстановит хром до трёхвалентного, Жериков! Вы понимаете, что вы могли безвозвратно загубить электролит? Это же подсудное дело!

— Понимаю. Процесс восстановления действительно идёт, но сахара я добавил немного. Примерно три грамма на литр. Я посчитал! — попытался придать своему голосу подростковый задор. — В журнале было написано, что при высокой плотности тока скорость образования блестящего осадка опережает скорость накопления трёхвалентного хрома. Хром ложится ровной, зеркальной плоскостью. К тому же поверхностное натяжение падает — унос хромового ангидрида с паром уменьшается почти на треть.

Борис Николаевич молчал минуты две, продолжая крутить деталь. В его голове суровый сталинский догматизм боролся с очевидной, колоссальной выгодой. Вывести из цеха целую бригаду полировщиц, освободить дефицитные станки, снизить расход ядовитого хрома... За такое рацпредложение министерство самого технолога по головке погладит.

— Михалыч, — наконец повернулся он к мастеру. — Выдели парню отдельную ванну. Подготовь приказ по цеху об экспериментальной проверке. Контрольные образцы — мне на стол лично через три дня. Если покрытие не облезет и анализ электролита покажет норму... — Он снова посмотрел на меня и едва улыбнулся. — Тогда, Жериков, это чистой воды рационализаторство.

Технолог придвинул к себе чистый лист бумаги и быстро застрочил перьевой ручкой.

— Напишу отношение в БРИЗ. Оформим предварительную заявку на рацпредложение от твоего имени, как автора, и Михалыча, как руководителя практики. Чтобы у Первого отдела вопросов по сахару не возникло, замаскируем его в отчётах как «органическая добавка» ОД-1.

— А по деньгам как, Борис Николаевич? — подал голос практичный Михалыч. — Парню-то за вредность и за ум полагается.

— Выпишем, — заверил главный технолог, ставя подпись. — По инструкции БРИЗа за внедрение предложения с годовой экономией по материалам и трудозатратам... Думаю, на первый случай рублей триста пятьдесят премии мы тебе, Жериков, согласуем сразу после утверждения акта испытаний. Иди, оформляй протокол. И чтоб язык за зубами держал. ОД-1 — и точка.

Из кабинета технолога я выходил, едва сдерживая победную улыбку. Триста пятьдесят рублей! Наконец-то куплю себе часы! Деньги у меня есть, но легально их использовать я не мог, а тут так подфартило. Но главное, что меня запомнят на заводе, и это может пригодиться в будущем.

Официальный приказ по заводу о внедрении рацпредложения «ОД-1» вышел в конце июля, аккурат к финалу моей обязательной производственной практики. Как и обещал Борис Николаевич, мне выписали триста пятьдесят рублей премии — для первокурсника техникума деньги немыслимые, хотя на фоне запрятанных на моём чердаке двадцати тысяч они, конечно, выглядели скромно. Главное же я получил то, ради чего шёл на риск с сахаром, — безупречную репутацию в глазах заводской элиты.

В последний день практики Михалыч, пряча довольную улыбку в усы, велел мне сдать брезентовый фартук и деревянные кандалы-сабо.

— Шагай на второй этаж, Менделеев, — сообщил он, крепко пожимая мне руку на прощание. — Главный вызвать велел.

В кабинете главного технолога Бориса Николаевича было по-прежнему тихо, прохладно и пахло хорошим табаком. Сам хозяин кабинета сидел, зарывшись в ворох каких-то графиков, но, увидев меня, сразу отложил ручку и указал на стул напротив.

— Присаживайся, Жериков. С окончанием практики тебя. Слышал, премию ты уже получил?

— Так точно, Борис Николаевич. Спасибо вам за содействие, — вежливо ответил я.

— Заслуженно, — отмахнулся технолог. — Твоя «ОД-1» за две недели снизила процент брака по нашему цеху почти до нуля. Полировщицы, конечно, ворчат — у них расценки из-за этого поплыли, зато план по готовым корпусам мы закрыли досрочно. Но я тебя вот зачем позвал... Мне Михалыч доложил, что у вас в техникуме весь август — каникулы. Верно?

— Верно. До первого сентября свободны, — подтвердил я.

— В гальванике тебе делать больше нечего. Свою норму ты руками отработал, да и гробить парню в семнадцать лет лёгкие в кислотном чаду — преступление перед советской наукой. Короче говоря, Жериков. Я переговорил с директором твоего техникума, Максимом Сергеевичем. Мы приняли решение: на август оформить тебя временно в штат Центральной заводской лаборатории. Техником-исследователем. Как комсомольца и автора утверждённого рацпредложения. Согласен?

У меня внутри аж подпрыгнуло от удачи. Естественно, я был согласен! Белый халат, чистые руки и, главное, свободный, легитимный доступ ко всем закрытым химическим складам завода и спецбиблиотеке. Идеальное прикрытие для попаданца, какое только можно создать в пятьдесят третьем году.

— Это большая честь для меня, Борис Николаевич. Я готов, — ответил я.

—Вот и отлично, — технолог вытащил из папки плотный лист бумаги. — Задание на август у тебя будет головоломное. Мы сейчас готовимся к запуску новой линейки приборов для Минэнерго. Там требования к изоляции корпусов жёсткие, обычный бакелит не держит дугу. Нам нужен новый пресс-материал на основе фенолформальдегидных смол, но с особым минеральным наполнителем. В Москве рецептуру дали, а на практике у нас плиты при прессовании трескаются. Капризный состав.

Он пододвинул лист ко мне.

— Твоя задача на этот месяц — засесть в ЦЗЛ. Провести серию лабораторных варок смолы с разным процентным соотношением наполнителей, определить критическую точку вязкости и составить для технологов точную режимную карту. Конечно, ты не один будешь работать, а под руководством начальника лаборатории, Зинаиды Петровны.

Борис Николаевич поднялся, давая понять, что разговор окончен, и протянул мне руку:

— Оформляйся в кадрах, получай белый халат и с понедельника приступай. Покажи, на что способен.

-------------------------------------

*В. И. Ленин ещё в 1919 году особым декретом, чтобы поддержать голодающих рабочих Путиловского завода, дышавших ядовитыми газами, распорядился давать «спецжиры» и молоко. В сталинском СССР и в 1953 году эта система работала как часы, молоко обязательно выдавали.

Глава 5

Центральная заводская лаборатория ЗИПа — это был совершенно иной мир. После грохочущего, закопчённого гальванического цеха, где рабочие общались исключительно матом сквозь рёв прессов, ЦЗЛ казалась тихой обителью. Тут ходили в накрахмаленных белых халатах, говорили вполголоса.

Мой новенький халат топорщился и пах складом. Я поправил воротник, зажал под мышкой выданную Борисом Николаевичем папку с техзаданием и постучал в дверь кабинета начальника лаборатории.

— Войдите, — донёсся изнутри голос.

За столом, заваленным лабораторными журналами, сидела Зинаида Петровна, мой непосредственный начальник на ближайший месяц. На лацкане её халата поблёскивал орден «Знак Почёта». О крутом нраве этой дамы на ЗИПе ходили легенды. Говорили, что Зинаида Петровна не боялась спорить даже с директором завода.

— Автор «ОД-1». Наш новоявленный вундеркинд из техникума, который решил, что умнее целого отдела главного технолога, — ответила на моё представление Зинаида Петровна.

В голосе не было и намёка на доброжелательность. Скорее, там сквозило глубокое профессиональное недоверие к выскочке-первокурснику. В 1953 году академическая иерархия была серьёзной, к молодым специалистам без имени и положения относились с пренебрежением.

Честно говоря, если бы не мой прошлый жизненный опыт, я бы наверное растерялся от такого приёма. И пусть, в будущих девяностых, у меня была лишь полукустарная практика, без теоретического понимания химических процессов. Зато здесь, в техникуме, я времени зря не терял. Весь этот учебный год в техникуме я потратил с пользой, изучая всё доступное для учащегося техникума по химии.

Только комсомольские обязанности помешали мне ещё больше материала освоить. Но и так я достаточно много проштудировал монографий, перелопатил горы журналов и все доступные переводы немецких и американских технологических рефератов, которые хлынули в СССР после войны. Мой гаражный опыт из девяностых наложился на фундаментальную базу сталинского техникума. Уровень знаний у меня сейчас был повыше, чем у некоторых выпускников институтов. И я был готов это доказать.

— Слушай меня внимательно, Жериков, — тем временем поднялась со стула моя начальница. — Борис Николаевич от твоей сахарной добавки в восторге, план они закрыли. Но здесь тебе не гальваника. Там ты мог плеснуть ведро раствора на глаз, и Михалыч бы тебя похвалил. Здесь — точная наука. Ошибка в третьем знаке после запятой на аналитических весах — и вся партия фенольной смолы идёт в брак. Ты понимаешь, что такое фенолформальдегид? Это яд, летучее сырьё. Чуть передержишь температуру варки — смола «сшивается» в монолит прямо в реакторе, и мы три дня будем вырубать его ломами. Ты готов нести за это личную ответственность?

— Готов, Зинаида Петровна, — заверил я. — Теорию поликонденсации я знаю. Режимные карты Бориса Николаевича изучил.

В ответ женщина лишь хмыкнула, явно не поверив семнадцатилетнему мальчишке.

— Ладно, теоретик. Слова я проверю делом. Твой стол номер четыре, у окна. Вот тебе журналы предыдущих варок смолы К-18-2. Там видно, что при введении асбестового наполнителя вязкость скачет, как сумасшедшая. Твоя задача на первую неделю — провести двенадцать пробных микроварок в фарфоровых стаканах. Найдёшь оптимум — допущу к полупромышленной установке. Ошибёшься — вылетишь с завода, и никакой главный технолог тебе не поможет. Вопросы есть?

— Вопросов нет, Зинаида Петровна.

— Приступай, Жериков. И помни: в этой лаборатории верят только показателям приборов.

Несмотря на такой неласковый приём, на душе у меня было на удивление азартно. Строгость начальницы меня не пугала — наоборот, под её жёстким контролем моя работа будет выглядеть максимально легитимно. И я с энтузиазмом приступил к непростому заданию.

На третьей неделе августа Зинаида Петровна впервые не нашла, к чему придраться. Мои пробные варки смолы лежали перед ней в виде аккуратных, иссиня-чёрных брусков пресс-материала.

— Прочность на изгиб хорошая, Жериков, — признала она, откладывая микрометр. — И асбест твой распределился ровно, без комков. Однако дугу высокого напряжения этот пластик всё равно держит плохо. Обугливается. Образуется углеродная дорожка, и привет — короткое замыкание. Минэнерго у нас эту партию не примет.

— Зинаида Петровна, а если саму основу поменять? — перебил я её. — Не просто фенол с формалином варить, а добавить туда кремний? Ну, кремнийорганику. Буквально пару процентов. Смысл в том, что связь кремния с кислородом гораздо прочнее, чем у обычного угля. При высокой температуре, когда полыхнет дуга, на поверхности пластика мгновенно вырастет тончайшая корка — по сути, кварцевое стекло или чистый песок. Он-то и заблокирует горение, и току пробить изоляцию не даст.

Зинаида Петровна замерла.

— Кремнийорганику? — пробормотала она. — Откуда ты... ты вообще знаешь эти вещи, мальчик?

— В трофейных немецких рефератах в нашей читалке высмотрел, — привычно соврал я, глядя ей прямо в глаза. — Там эти составы называли «силиконами». Кстати, я вчера на нашем лабораторном складе реактивов коробку разбирал. Там в самом углу стоит импортная жестяная банка с надписью «Этилсиликат». Похоже, министерство вам её вместе с бакелитом на пробу прислало, да так никто и не тронул. Я на коленке прикинул пропорции... Позвольте мне одну экспериментальную варку сделать? Буквально на сто граммов, чтобы продукт зря не переводить.

Возражать моя начальница не стала и молча кивнула. Правда, варку мы делали вместе. Зинаида Петровна лично следила за термометром, пока я по каплям вводил компонент в бурлящий фенол. На первый взгляд всё получилось. Оставалось проверить на практике.

Через сутки наш брусок пластика зажали в тиски испытательного стенда высоковольтной лаборатории. Когда дежурный инженер врубил рубильник и на наш образец обрушился синеватый жгут в десять тысяч вольт, Зинаида Петровна зажмурилась. Обычный бакелит вспыхнул бы и превратился в уголь за секунду. Но наш пластик стоял! На чёрной поверхности бруска лишь проступило маленькое, белёсое, светящееся пятнышко оплавленного кварца. И никакого пробоя!

Настоящее чудо.

Инженер нажал на кнопку отсечки, снял каску и ошарашенно посмотрел на приборы:

— Он держит дугу. Это же... это же революция!

Но триумф длился недолго.

В пятницу утром, едва я переступил порог ЦЗЛ, Зинаида Петровна притормозила меня и сообщила:

— Жериков, тебя в заводоуправление вызывают. На третий этаж, угловой кабинет. Первый отдел. Режимная часть.

У двери кабинета без вывески меня встретил крепкий парень и сопроводил внутрь, где ожидал начальник.

— Присаживайся, Валентин, — произнёс он. — Я капитан госбезопасности Сухов. Посмотрел я твои выкладки по кремнийорганике... Знаешь, комсомолец Жериков... слишком уж точно ты угадал направление, над которым у нас целый секретный НИИ в Москве бьётся.

Я молчал, сосредоточившись на том, чтобы не дрожали руки. Никак не привыкну к этим службистам из Первого отдела. Капитан медленно закрыл папку, продолжая:

— Борис Николаевич за тебя поручился. И экспертиза показала — состав уникальный. Заводу за него премию дадут. Однако для тебя, Жериков, с этой секунды тема закрыта. Документы изъяты. В отчётах для министерства пойдёт разработка московского института. Ты меня понял?

— Понял, товарищ капитан, — ответил я, радуясь, что так легко отделался.

— Ни одной живой душе. Ни маме, ни друзьям в техникуме — ни слова о силиконах и варке. Забудешь это слово. Для всех ты просто хорошо мыл пробирки в ЦЗЛ. Сболтнёшь — пойдёшь по статье за разглашение гостайны. Свободен, Жериков. И... — после небольшой паузы он добавил: — спасибо за работу.

Из кабинета я вышел на ватных ногах, вытирая холодный пот со лба. Кажется, я перестарался со своим прогрессорством. Тему у меня отобрали, имя вычеркнули. Зато теперь моя папка в Первом отделе лежала с пометкой «Особо ценный кадр». Уж не знаю, хорошо это или плохо.

Работа моя на ЗИПе закончилась на такой неординарной ноте. Ну ладно! У меня Васька вернулся из Анапы с рассказами, как он хорошо провёл время.

— Там в санаториях лечат... вином!* — с восторгом делился он впечатлениями. — Официально называется ампелолечение. Прописывают больным по бокалу сухого рислинга или каберне перед обедом «для аппетита и крови». Ну и мы, лаборанты, от медицины не отставали. Вечером лаборантки ключи от склада с лечебным виноматериалом раздобудут — и на берег. Море тёплое, луна огромная, цикады орут, винцо прохладное... Эх, какая там практика была, не то что твоя гальваника с кислотой!

По обмолвкам, точнее, намёкам, я понял, что Татаринову обломилось и «мужское счастье» со стороны женского персонала. В целом он шикарно провёл время и был всем доволен.

— А шутить там не любят. Чуть за город в сторону Сукко или на Большой Утриш отойдёшь и сразу остановят. Пропуска проверяют строго. Меня раз ночью патруль на Песках скрутил — я просто с девчонкой засиделся. Хорошо, студенческий со штампом нашего техникума в кармане был. Эээх! Какие денёчки были, — продолжал смаковать детали проведённого времени в Анапе Васька.

Чтобы уж совсем на его фоне не выглядеть лохом, я показал новые наручные часы «Победа», попутно похвастав, что и зарплату получал не триста рублей в месяц, как Татаринов, а четыреста. Плюс, конечно же, стипендия. И поскольку расходов у меня на девушек и прочие излишества не было, то я сейчас состоятельный парень. Чуть-чуть градус хвастовства Васьки сбил, но не более того.

После мы вдвоём сходили в спецшколу ВВС. Проведать Мишку с Толиком. Те вышли в комнату свиданий при КПП, радостные и довольные. Молодцы, не теряют своего оптимизма. Пацаны заметно подросли, окрепли. Но конфетам, что я принёс, обрадовались как маленькие. Завалили меня рассказами о своём житье-бытье. И в лагере летом они снова с парашютом прыгали, и на губе посидеть успели, и в нарядах за нарушение дисциплины побывали. Всё как обычно и в пределах нормы. Выдал им по пачке конвертов, наказав писать письма родным, ну и мне, если в этом году по-прежнему не получится у них выходить в увольнения.

Первое сентября в пятьдесят третьем году выпало на вторник. Собрание учащихся пролетело быстро — директор толкал речь про маленковский курс, подъем народного хозяйства и великую роль советского студенчества.

Сразу после торжественной части Максим Сергеевич собрал наш второй курс «Аналитической химии» в большой лекционной аудитории.

— Ну что, товарищи студенты, поздравляю с началом учебного года, — директор оперся ладонями о кафедру. — Но Родина требует нашей помощи. На Тамани сейчас закладываются новые производства нашего советского вина. Мощностей местных совхозов катастрофически не хватает. Поэтому решением крайкома партии наш техникум мобилизуется на уборку.

В аудитории пронесся дружный радостный гул.

— Поедете в Темрюкский район, — продолжал Максим Сергеевич. — В винсовхоз «Красный Таманец». Вам выделен отдельный участок работы по сбору винограда винных сортов.

Директор сделал короткую паузу, отыскал меня глазами в третьем ряду и... едва заметно подмигнул, намекая таким образом на место работы профессора Радченко.

На сборы учащимся дали сутки. Помня прошлогоднюю голодную практику в степном колхозе, когда совхозная столовая кормила одной пустой пшенкой, народ решил приобрести побольше еды. Я привычно купил пряников, чай, сахар и добавил к этому приличный шмат сала и сухари.

В среду рано утроммы начали загружаться в грузовики.

— А ну, навались, аналитики! Мешки в центр, сами по бортам! — весело орал Васька, закидывая свой тяжеленный сидор, от которого за версту пахло чесноком и какой-то копчёностью.

В этом году у Татаринова имелись деньги на покупку продуктов, да и сам он за год заметно изменился, превратившись из дубинской шпаны в перспективного студента-химика. Мы с Васькой залезли в третий кузов, устроившись поближе к кабине, чтобы меньше трясло на ухабах. Шофер, молодой парень, высунулся из окна, сплюнул махорочную крошку и крикнул:

— Держись, студенты! Дорога до Темрюка веселая, растрясет всю вашу химию!

Заводящий грузовик коротко бибикнул, и наша колонна, взревев моторами, медленно выкатилась со двора техникума, держа курс на выезд из города. Мы поехали на Тамань.

Насколько же разительно отличалась эта поездка по сравнению с прошлым годом! Тогда мы погрузились в такие же кузова разрозненной толпой. Никто никого не знал, каждый прижимал к себе свой чемоданчик и испуганно зыркал по сторонам, ожидая подвоха от новой, взрослой жизни.

Зато сейчас в кузове стоял такой гвалт, что заглушал надсадный рев полуторки. За год мы притёрлись друг к другу, превратившись в одну дружную и веселую банду. Наш профорг Люба Задорожная уже деловито выспрашивала у всех, кто и чего взял с собой из еды и заносила данные в блокнотик, собираясь делить домашние припасы по-честному, на общий котел.

Гриша — староста группы — сидел у самого борта и проверял что-то там по списку.

— Эй, Хадыжа! — весело заорал мне Васька Татаринов, перекрикивая ветер. На голове у него лихо заломилась старая кепка. — Ты как комсорг запевай давай! Чего притих? Мы на Тамань едем или куда?! Девчата, подтягивай!

Девчата дружно захихикали, подвигаясь теснее на узких досках-лавочках. Трясло немилосердно, грузовик подпрыгивал на каждой яме, швыряя нас друг на друга, но это никого не злило. Наоборот, каждый сильный ухаб встречали дружным, раскатистым хохотом.

Несмотря на шум и пыль, мы орали старые песни из «Кубанских казаков» и новые песни Бориса Белова почти до самой станицы Старотитаровской.

В таком же приподнятом настроении выгрузились уже на месте, которое по сравнению с предыдущим местом практики отличалось значительно.

Прежде всего здесь имелся вполне приличный барак, разделённый на отдельные комнаты. Пять больших и одна маленькая для преподавателей, скорее всего. Но думаю, что дамы будут ночевать в девичьих комнатах.

Спальные помещения, в свою очередь, порадовали наличием двухъярусных кроватей и личных печек в каждой. Работать здесь нам предстояло до середины октября, и печки точно пригодятся. Кроме того, вдоль всего барака была сколочена деревянная терраса со скамейками. Очень нужное дело. В дождь можно будет выйти, посидеть, пообщаться.

С туалетами и умывальниками проблем тоже не наблюдалось. Разве что воду для общего бака умывальников и столовой нужно самим из колодца доставать. Но разве это проблема? С парнями утром дружно встанем цепочкой да зальем бак до верху. Главное, что вода есть и мы не зависим от её доставки.

Заселились, пробежались осмотреться. С удивлением я узнал, что неподалёку какие-то водоёмы, и Гриша помимо всего взял удочки, чтобы ловить рыбу. Посмотрим, как у него получится.

Вечером, конечно, устроили посиделки и чаепитие в своей группе. Народ рассказывал где и как провёл лето, но больше всего историй было у Васьки про Анапу.

— Народу — не протолкнуться! Со всего Союза съехались, — вещал он. — Начальники из министерств, дамочки в шелковых платьях. И тут же — инвалиды Отечественной. Их на лечебные грязи привезли. Сидят на набережной на своих деревянных тележках, в домино режутся, махорку курят, а рядом министерские чины в белых штанах гуляют.Пресная вода там, пацаны, на вес золота!Её по часам дают, из артезианских скважин крохи цедят. Из-за этого в море такая зараза иногда плавает — кишечная палочка в августе так и перла, жара ведь дикая стояла! Моя задача какая была? Каждое утро бегу с баклажкой на Центральный пляж, черпаю морскую воду, потом из питьевых баков санатория беру пробы, и в лаборатории на чашках Петри эту гадость высеваю. Если палочка зашкаливает — бегу к главному врачу. Тот матерится, лицо красное, кричит: «Закрывай пляж!». А как его закроешь, если у него план по оздоровлению советских трудящихся?

— Что за грязи такие? — тут же поинтересовалась Ткачук.

— Грязелечебница — это вообще комедия, — тут же продолжил Василий. — Черная, маслянистая жижа из Чембуркского лимана, воняет тухлыми яйцами — сероводородом — на полкилометра вокруг! А эти курортники за счастье почитают, когда их в эту грязь по уши закатывают. Я ради хохмы сам один раз намазался, когда девчат-лаборанток пугал. Кожа потом — как у младенца, правда отмывался долго, мыло эту грязь не берёт

Васька сплюнул и продолжил:

— Я когда в Анапе на лиманах пробы воды брал, с тамошним шофёром общался. Он говорил, что в Старотитаровской в каждом втором доме вино делают, продают за копейки. Бутылку по цене буханки хлеба, если тару с возвратом.

Информация, конечно интересная. И, кажется, легко мне здесь не будет. Придётся ещё и за пьянством следить.

Следующим утром провели большое собрание, где выступал бригадир от совхоза, доводя до нашего сведения все правила. Официально разрешалось есть виноград прямо во время сбора. Руководство совхоза понимало, что уследить за голодными городскими пацанами невозможно. Больше, чем физически влезает в человека, всё равно не съедим. Поэтому на поле действовало негласное правило: ешь сколько хочешь, но работай.

А вот за попытку вынести хотя бы одну веточку винограда за пределы карали беспощадно. На выходе с поля стояли учетчики и ВОХР. Вынос приравнивался к хищению соцсобственности по указу 1947 года.** Конечно, студентов техникума за одну кисть в лагерь бы не отправили, но виновного ждал бы грандиозный разнос, позорное исключение из техникума с «волчьим билетом» и передача дела в милицию.

Не скажу, что собирать виноград, по сравнению с табаком, было легче. Пусть мы и выходили на поле позже и могли поспать дольше, но таскать корзины было на порядок тяжелее, чем сетки с табаком, которые девчонки чаще всего волокли по земле.

Секаторов нам, понятное дело, не досталось. Вместо них выдали тупые садовые ножи, от которых ладони на второй день покрылись сплошной коркой из мозолей и въевшейся чёрной грязи. Работали парами. Один с одной стороны ряда срезал грозди, второй — с противоположной. Срезать нужно было всё подчистую. Звеньевая от совхоза в первые три дня гоняла нас по нескольку раз, возвращая на те ряды, которые, по мнению учащихся техникума, были пустыми. Даже если оставалась чахлая гроздь с одной-двумя ягодами, её полагалось срезать.

В шесть часов рабочего дня мы, естественно, не укладывались. Нормы у нас были или по числу рядов в день, или по заполнению чана.

На краю виноградника стояла телега с волом. В телеге был закреплён огромный чан, куда мы ссыпали виноград из корзин. Хуже всего было, когда требовалось заполнить чан с виноградника, на котором работники совхоза собрали грозди для отправки в магазины на продажу. То есть они срезали самые крупные и большие. А мы шли за ними, подчищая и собирая то, что уйдёт на вино. Получалось, что колупались долго, а результата от нашей работы было не заметно.

Звеньевая ругалась, бригадир прискакивал на коне и тоже ругался, взывая к нашей совести и сознательности, грозил, что нам не заплатят. Задолбали!

Кстати, за месяц работы на табаке мы получили по шестьдесят пять рублей. Часть денег из общей суммы заработанного списали за питание. Часть — за доставку воды. Что-то пошло взаимозачётом за продукты, которые получил техникум. Это я к тому, что стипендия у нас более чем в два раза превысила ту так называемую зарплату.

Не знаю кому как, а мне эти обещанные за виноград деньги погоды вообще не делали. Но приходилось соответствовать и «вести народ за собой».

Воскресенье стало для нас настоящим спасением. После шести дней адского труда под палящим таманским солнцем, когда одежда стояла колом от пыли и пота, совхозное начальство устроило праздник — организованный поход в баню в станице Старотитаровской.

Пока мои парни с криками и уханьем блаженствовали в мыльном пару, я быстро помылся и незаметно выскользнул наружу. Узнав у одной бабы, где медпункт, поспешил к нему.

Для профессора Радченко моё появление стало приятным сюрпризом. Он сильно изменился за эти три месяца. Немного отъелся, загорел на солнце и взгляд стал более уверенным что ли...

Всплеснув руками, он засиял и кинулся обнимать меня.

— Здравствуйте, Георгий Васильевич, — поздоровался я. — Лёнька вам огромный привет передаёт. Он жив-здоров.

— Валентин... Господи, как я рад тебя видеть, — горячо зашептал профессор, крепко сжимая мою руку. — Если бы не ты, гнить бы мне сейчас на вокзале или в пересылке. Паспорт твой... и деньги... они ведь меня буквально два раза спасли. Пока до Старотитаровской добирался, думал, поседею окончательно.

Он опасливо покосился на окно, проверяя, нет ли кого во дворе, и заговорил тише:

— Первый раз меня прижали на вокзале Краснодар-I. Там натурально облава была — патруль линейной милиции и сержант-гбшник шмонали всех, кто хоть каплю на уркагана похож или с вещами подозрительными. Возле касс тормознули. У меня сердце в пятки ушло, Валентин. Протягиваю паспорт. Сержант его даже смотреть не стал. Они специально выискивали тех, у кого его не было.

— А второй раз где? — спросил я, подавшись вперед.

— Второй раз на въезде в Темрюкский район. Там же погранзона рядом, так дорогу перекрыли наглухо — пограничники. Из-за этой амнистии они все автобусы потрошат. Меня с рейсового высадили. Хорошо, что я вместе с паспортом выложил официальное отношение от техникума. Ко мне сразу интерес потеряли.

Георгий Васильевич полез в шкаф, достал сверток из чистой тряпицы и попытался сунуть мне в руку.

— Я тут из подъемных немного отложил, Валентин. Возьми, Лёньке отдашь, или себе... Вы же столько потратили...

— Спрячьте, — оборвал я его и отодвинул его руку назад. — Вам к зиме одеваться надо, обживаться. Ничего страшного,если вернёте мне деньги лет через пять.

Кое-как убедил, пожелал удачи и вышел на улицу. На душе было чертовски легко и радостно. Линия судьбы профессора Радченко переписалась удачно.

----------------------------

*В санаториях Анапы в 1953 году официально процветала так называемая «виноградотерапия» — лечение лечебными дозами кубанских вин и свежих ягод.

** Знаменитое сталинское Постановление от 7 августа 1932 года («указ семь-восемь»), называемое в народе «о трёх колосках», официально утратил силу в 1947 году.

Однако вместо него вступил в силу ещё более жесткий Указ от 4 июня 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества». В народе его продолжали называть законом «о колосках» или «пяти колосках». Расстрел по нему уже не давали, но за кражу нескольких килограммов совхозного имущества (включая зерно или виноград) полагался срок от 7 до 10 лет лагерей. Проверки на воротах и полевых станах велись сурово — военизированная охрана (ВОХР) и звеньевые строго следили за вывозом.

Глава 6

Совхоз — это государственное предприятие. Рабочие здесь получали живые хоть и небольшие деньги, фиксированную зарплату, а не трудодни. На Тамани в 1953 году полным ходом шло укрупнение хозяйств. «Красный Таманец» снабжался новыми тракторами, там строились капитальные хранилища вина, а директор совхоза имел прямой выход на министерство в Москве. Для нас это выражалось в том, что в совхозе бесперебойно работала баня, вовремя привозили хлеб, а лагерь патрулировался ведомственной охраной.

Питание было простым, сытным, но однообразным. Основу составляли каши, заправленные комбижиром или старым свиным салом. На обед давали борщ без мяса, но с обилием местной кубанской капусты и фасоли. Рыба (дешёвая солёная хамса или тюлька из лиманов) была практически каждый день на ужин.

Взятые из дома продукты немного спасали от такого гастрономического уныния.

А ещё станичники охотно продавали молодое вино. Для меня это стало настоящей головной болью. В 1953 году за «бытовое разложение» и пьянку комсомольца могли исключить из техникума. Запретить и остановить покупку вина я не мог. Да ни у кого бы не получилось. Кто захочет, тот найдёт путь, как покинуть лагерь и смотаться в станицу. К тому же, по сравнению с предыдущим годом, пацаны вроде как уже «большие».

Пришлось мне со всеми заключить негласный договор:

«Пьёте только в лагере, после работы, и так, чтобы преподаватели и ВОХР не видели. Переберёте, поймаю с перегаром на поле — лично сдам директору на отчисление. И не дай бог кто-то устроит драку с местными станичниками».

Пару раз звеньевая замечала запах, но я тут вставал грудью за своих:

— Это не перегар! Это от корзин несёт, в них же сок впитывается и даёт такой запах со временем.

В целом продержались совхозную практику без залётов. Наконец весь виноград нами был собран, и в середине октября мы вернулись в Краснодар.

Баба Лиза сразу ввела меня в курс дела, рассказав, насколько за эти полтора месяца изменился город.

Милиция окончательно перестала миндальничать. Уличную шпану начали паковать без лишних разговоров. «Раздевать» прохожих средь бела дня в центре города прекратили. Грабежи сместились на глухие окраины и железнодорожные насыпи. Но Паша с женой всё равно в этом году в отпуск не приедут.

По улице Сталина пустили троллейбусы. Ещё из приятных новостей было то, что после сентябрьского Пленума ЦК налоги с колхозников срезали, старые долги простили.

Сенной и Кооперативный рынки Краснодара в середине октября буквально ломились от еды. Прилавки тонули в горах дешёвого кубанского сала, подешевевшего мяса, огромных арбузов, поздних яблок и... того самого таманского винограда, который мы собирали. Цены на продукты заметно упали. Настроение у горожан было приподнятым: казалось, что после суровых сталинских лет жизнь наконец-то становится сытой и лёгкой.

Среди народа ходила поговорка: «Пришёл Маленков — поели блинков».

В госучреждениях шла тихая, но жёсткая номенклатурная чистка. Портреты Берии исчезли окончательно. В кабинетах руководства висели на стенах портреты Маленкова, Хрущёва и Молотова.

Никита Хрущёв возглавил партийный аппарат 7 сентября 1953 года, когда на Пленуме ЦК его избрали Первым секретарём ЦК КПСС. Его путь к единовластию начался.

Мама рассказала, что в ЦК КПСС активно рассматривались жалобы родителей и учителей на введённое в 1943 году раздельное обучение мальчиков и девочек. Ещё в этом году резко выросло количество выпускников 10-х классов, а число мест в институтах почти не увеличилось. Из-за этого многие выпускники школ этого года впервые массово пошли не в вузы, а в техникумы с укороченным сроком обучения или на производство.

Не только число выпускников возросло. Город стремительно рос, население увеличивалось, а строительство новых школ не успевало за притоком людей. Из-за дефицита учебных мест многие школы Краснодара этой осенью работали в две, а некоторые даже в три смены. Из-за третьей смены старшеклассники порой возвращались домой в полной темноте. В этом плане маминой школе повезло, у них было всего две смены.

Для нас, учащихся техникума, ничего принципиально не изменилось. Второй курс техникума соответствовал девятому классу средней школы. Я снова должен был учить Историю СССР, Конституцию СССР.

Весь предыдущий год мы усиленно зубрили «Качественный анализ», выясняя, что именно налито и насыпано в пробирки. Теперь же начался «Количественный анализ» — кропотливое определение того, сколько именно этого вещества там находится. С его приходом лаборатория аналитиков превратилась в настоящий филиал ада. Из-за непрерывно кочегаривших муфельных печей стояла невыносимая жара. Взвешивать остывшие пробы мы ходили в специальную«весовую комнату». Там, за закрытыми дверями, в относительной прохладе стояли огромные, капризные и невероятно чувствительные аналитические весы, на которые нельзя было даже дышать.

Проводили мы и объёмный (титриметрический) анализ. Это именно то, что обычно показывают в кино про химиков, когда в колбу наливается исследуемый раствор, капают индикатор, а после по каплям добавляют рабочий раствор.

Магия происходила в одну секунду. Вот только что раствор в колбе был прозрачным, но от одной-единственной, финальной капли он мгновенно окрашивался в ярко-малиновый или густо-синий цвет. Это называлось «точкой эквивалентности». Ошибся на каплю — анализ испорчен, выливай и начинай сначала.

На моих глазах зарождалась и инструментальная (физико-химическая) аналитика. Электронных приборов почти не было в СССР, но на второй курс «Аналитической химии» включили совершенно новую экспериментальную тему, которая казалась многим фантастикой. Вместо того чтобы определять концентрацию вещества на глаз или весами, нам в техникум привезли первые советские фотоэлектроколориметры. Прибор определял концентрацию раствора по тому, как сквозь него проходит луч света.

Лично я щенячьего восторга по поводу этого прибора и самого анализа не испытал. Просто порадовался, что обеспечение техникума действительно стало неплохим. Попутно размышлял, чем бы порадовать преподавателей в этом году, чтобы они не забыли меня как талантливого и перспективного учащегося.

В принципе, сценарий должен быть прежним. На лабораторной дадут задание, а я его выполню другим методом, и все вокруг скажут своё громкое «Ах!». Оставалось придумать это самое новшество.

Просмотрев внимательно методичку по лабораторным работам до конца курса, я так и не нашёл ничего подходящего. Точнее, моих прошлых знаний не хватало для выявления того, что могло стать прогрессорством. Раз нет знаний из прошлого, то стоило набраться из того, что могло дать мне это время, и я обосновался в библиотеке, перелопачивая имеющиеся материалы.

Спасибо моей собственной репутации и распоряжению Максима Сергеевича, в этих поисках сотрудница библиотеки меня никак не ограничивала. Мол, шуршит себе учащийся по полкам — и пусть его. Книги за пределы библиотеки я не выносил, к библиотекарше с вопросами не лез и не отвлекал. Не спрашивал я по той причине, что сам не знал, какого рода материал ищу.

И докопался я таким образом до академической монографии Льва Александровича Чугаева за тысяча девятьсот девятнадцатый год. Собственно, меня именно дата издания и привлекла. Раньше попадались книги более свежих изданий. Выбирая направление для своего вида деятельности, я не зря остановился на химии. Это была одна из немногих научных отраслей, которую практически не затронули политические и идеологические преобразования.

В отличие от генетики, объявленной «продажной девкой империализма», или кибернетики, которую клеймили как «буржуазную лженауку», химия стояла на прочном фундаменте материализма. Атом водорода оставался атомом водорода как при царе, так и при советской власти. Попытки устроить идеологические чистки в химии, конечно, предпринимались, однако стране, восстанавливающейся после страшной войны, до зарезу нужны были новые марки сталей, удобрения и синтетический каучук, а не марксистско-ленинская теория в пробирках. Прагматизм победил идеологию.

Держа в руках эту монографию Чугаева 1919 года, изданную в разгар Гражданской войны, среди голода и разрухи, я испытывал невольное уважение к человеку, занимавшемуся своим делом несмотря ни на что. Скорее ради интереса начал её читать, не рассчитывая найти что-то полезное для себя. К тому же диметилглиоксим, он же знаменитый реактив Чугаева, гордость отечественной науки, мы проходили на первом курсе. Он даёт красивый, ярко-розовый осадок с никелем.

Однако в своей монографии Чугаев описывал и другую реакцию. При определённых условиях — в аммиачной среде и в присутствии сильного восстановителя — этот же реактив реагировал на двухвалентное железо, окрашивая раствор в интенсивный, глубокий красно-пурпурный цвет.

— Тэ-э-экс — тэ-э-экс, — задумчиво пробормотал я. — Кажется, нашёл.

В голове словно фрагменты пазла стали складываться разрозненные картинки. Вот Васька вытаскивает из нычки чекушку, заполненную мутной, тёмно-рубиновой жидкостью — вино от станичников Старотитаровской, которое он привёз в Краснодар. Вот тема одной из ближайших лабораторных работ, а вот описание Чугаевым реакции, которую мы не изучали по учебнику в прошлом году.

В виноделии пятидесятых годов была страшная беда — «железный касс». Если вино соприкасалось с железом на производстве, избыток металла мог превратить напиток в мутную, тёмную жижу. Сейчас я вам поясню, в чём там проблема.

Когда вино находится в закрытых бочках, железо присутствует преимущественно в растворимой двухвалентной форме, и вино кажется прозрачным. Но стоит перелить его, профильтровать или разлить в бутылки, как в него попадает кислород. Двухвалентное железо быстро окисляется до трёхвалентного.

В красных винах это железо вступает в реакцию с дубильными и красящими веществами, в белом вине реагирует с фосфатами. В результате получается либо мутный тёмный осадок, либо сизовато-белая муть.

Попадало железо в вино в основном через оборудование и инвентарь. Не зря же мы собирали виноград исключительно в плетёные корзины. Но дальше он отправлялся в виноградодробилки и прессы. Когда виноградный сок соприкасается с металлическими деталями прессов, кислота разъедает металл, и ионы железа переходят в сок. Добавьте ещё старые трубы, по которым гнали вино, и металлические краны. Завод стремился выполнить план, не обращая внимания на изношенное оборудование, и вино из-за этого регулярно выбраковывалось.

В 1953 году анализ на содержание железа делали долго и нудно, часами выпаривая пробы. Я же нашёл более короткий путь.

Наконец в начале ноября я дождался нужной мне лабораторной работы.

— Сегодня мы переходим к определению тяжёлых металлов в промышленных объектах, — чеканила Антонина Васильевна, прохаживаясь между рядами. — Конкретно — определяем железо в контрольных образцах. Нам прислали партию бракованного вина с местного завода. Задача стандартная: окисляем железо до трёхвалентного, осаждаем аммиаком в виде гидроксида, долго отмываем осадок от хлорид-ионов, фильтруем, а затем прокаливаем в тиглях до постоянной массы и взвешиваем оксид. Время на выполнение — четыре часа. Ошибку в третьем знаке после запятой не прощу, сразу пойдёте на пересдачу.

Васька Татаринов, сидевший рядом со мной за лабораторным столом, тяжело вздохнул. Перспектива четыре часа безвылазно торчать у раскалённой муфельной печи, дожидаясь, пока прокалятся тигли, его явно не вдохновляла. Да и меня тоже. Зачем тратить полдня на эту суету, если, открыв монографию Чугаева, я нашёл изящный обходной путь? Диметилглиоксим давал с двухвалентным железом мгновенное кроваво-красное окрашивание, и определить его концентрацию колориметрическим методом можно было за пятнадцать минут.

Уверенным шагом я направился к общему столу с реактивами. Мой взгляд быстро отыскал баночку с диметилглиоксимом. Налив в пробирку выданный образец, я бросил туда щепотку аскорбиновой кислоты в качестве восстановителя, капнул аммиака и, наконец, прилил спиртовой раствор реактива Чугаева.

Секунда — и мутное вино в пробирке вспыхнуло чистым пурпурным цветом.

— Жериков! Татаринов! Это что ещё за самодеятельность?! — над ухом громом раздался голос Антонины Васильевны. — Что за раствор? Почему не по методике?!

Группа притихла.

— Антонина Васильевна, это экспресс-анализ на железо реактивом Чугаева, — спокойно ответил я.

Преподавательница взяла у меня из рук пробирку, покрутила её, посмотрела на просвет.

— Какое железо, Жериков? Не морочь мне голову. Это диметилглиоксим, он даёт реакцию только на никель. Качественный анализ первого курса!

— Никак нет, Антонина Васильевна, — возразил я. — Если восстановить железо до двухвалентного и создать аммиачную среду, реактив Чугаева образует растворимый комплекс именно такого, пурпурного цвета. Я этот нюанс в академической монографии Льва Александровича за девятнадцатый год вычитал. По интенсивности окраски можно за пару минут определить концентрацию железа без всякого четырёхчасового прокаливания в муфеле.

Антонина Васильевна замерла с пробиркой в руке. Её глаза прищурились точь-в-точь как у Максима Сергеевича, когда я озадачивал его очередным своим вопросом.

— Чугаев... девятнадцатый год... — наконец пробормотала она, явно пытаясь выудить из памяти то, о чём я только что сказал. — В учебниках Тананаева этого метода нет!

— В учебниках нет, а в первоисточниках есть, — парировал я. — И практика показывает, что метод рабочий. Время экономит колоссально.

Химичка ещё раз посмотрела на пробирку, затем поставила её в мой штатив и как ни в чём не бывало обратилась к группе:

— Продолжаем работать. И ты, Жериков, в том числе. Твои теоретические выкладки оформим позже.

Антонина Васильевна свое слово сдержала. Всю следующую неделю я после занятий задерживался в лаборантской. Под её строгим присмотром исписал половину толстой общей тетради: чертил координационные формулы, выводил уравнения химического равновесия комплекса железа с диметилглиоксимом и подробно, пункт за пунктом, расписывал пошаговую методику экспресс-анализа.

В пятницу тетрадь с надписью «Исследовательская работа учащегося группы АХ-21 Жерикова В.», легла на стол директора техникума.

Ожидаемо в понедельник меня вызвал Максим Сергеевич. Содержимое синей тетради уже успели обсудить на методсовете техникума. Антонина Васильевна меня хвалила, но директор, полистав страницы с формулами, озабоченно почесал затылок. В итоге, сняв меня с занятий, он вручил тетрадь и отправил в Краснодарский институт пищевой промышленности.

— Зайдёшь на кафедру виноделия, найдёшь там доцента Валежникова. Скажешь, что от меня. Пусть его люди посмотрят твою писанину. Если дадут положительную рецензию — пустим твой метод в учебную программу, — резюмировал директор.

Похоже, Максим Сергеевич прекрасно понимал всю полезность экспресс-метода, но самостоятельно внедрять что-то новое в строгую министерскую программу не имел права. Вот и решил переложить груз окончательного решения на профильных учёных.

Поход в институт у меня сразу не задался. Нет, в само здание я прошёл без вопросов, но потом долго плутал по коридорам в поисках кафедры виноделия. Когда наконец нашёл — новая напасть: никто не мог внятно сказать, где нужный мне доцент. Какая-то высокомерная девица-аспирантка, едва взглянув на мою синюю тетрадку, снисходительно хмыкнула:

— Мальчик, у нас план по госбюджетной тематике, профессура в лабораториях занята. Оставь свою писанину на краю стола, может, в следующем месяце кто-нибудь и посмотрит.

Уходить ни с чем я не собирался. Пришлось тупо караулить Валежникова у дверей его кабинета пока он вёл занятия. Время тянулось невыносимо долго. Я оголодал, чертовски хотел пить, да и в туалет бы не мешало отлучиться, но бросить пост не мог. Было бы глупо потратить столько сил и отступить в самый последний момент.

Наконец в коридоре появился мужчина, похожий по описанию на доцента Валежникова. Он двигался к двери, возле которой я подпирал стену последние несколько часов.

— Николай Александрович! — окликнул я его, шагнув наперерез. — Я от Максима Сергеевича из химико-технологического техникума. Насчёт прямого колориметрического определения железа диметилглиоксимом в суслах.

Валежников резко затормозил. На его лице отразилось крайнее раздражение человека, которого самым бесцеремонным образом отрывают от важной работы.

— Молодой человек, этот реактив Чугаева идёт строго на определение никеля. Не путайте школьную программу с промышленной аналитикой. Мне некогда, — отрезал он, пролистав пару страниц тетради, поверхностно вникнув в тему моего вопроса.

Я мысленно смирился, решив, что в этот раз проявить себя не судьба. Ничего, найду другую тему. И даже протянул руку, чтобы забрать тетрадь, но доцент её не отдал. Он продолжал читать, буквально застыв на пороге открытой двери.

— Сам просчитывал? — не поднимая головы, спросил он. В его голосе больше не было прежнего высокомерия.

— Под руководством нашей преподавательницы, Антонины Васильевны, — поспешил ответить я.

— Зайди в кабинет, как там тебя... — доцент перевернул тетрадь обложкой вверх, — ...Жериков. Заходи. Будем проверять твои расчёты на нашем ФЭКе.

Домой я возвращался с видом победителя. Первый шаг к поступлению в институт сразу после техникума сделан. Немного не та специальность, которую я бы предпочёл в идеале, но сейчас главное другое — обо мне пойдут слухи. Да что там слухи, начнётся настоящий скандал! Зародыш этого научного переполоха я уже воочию наблюдал в лице доцента Валежникова и его притихших аспирантов на кафедре виноделия.

Однако эффект разорвавшейся бомбы накрыл техникум далеко не сразу. Накатила предпраздничная суета. Седьмого и восьмого ноября страна шумно отгуляла тридцать шестую годовщину Октября — с демонстрациями и кумачовыми транспарантами, где портретов Сталина уже не было.

Я уже даже начал думать, что доцент Валежников забросил мою синюю тетрадь в дальний ящик стола или попросту забыл о наглом студенте.

Всё изменилось числа десятого ноября, в первый полноценный рабочий понедельник после праздников. Изменения я почувствовал, едва переступил порог техникума. Пока официальные бумаги блуждали по кабинетам КИППа, аспиранты Валежникова уже успели разболтать своим знакомым о парне, который умыл их шефа старой монографией.

Сначала на меня начали коситься старшекурсники у расписания. Потом, на первой паре по органической химии, лаборантка, выдавая реактивы, как бы невзначай спросила: «Жериков, а правда, что ты в институте профессоров на уши поставил?»

На большой перемене меня прямо в коридоре поймал наш староста.

— Валентин, тебя директор требует! Срочно.

Максим Сергеевич не рвал и не метал. Напротив, лицо сияло довольной улыбкой. Рядом сидела пунцовая от волнения Антонина Васильевна. На столе перед директором лежала моя синяя тетрадь, а поверх неё — официальный бланк со штампом «РЕЦЕНЗИЯ».

— А, явился, рационализатор, — обрадовался он мне. — Ну что, Жериков, поздравляю. Валежников два дня после праздников твой экспресс-метод на институтских приборах гонял. Выдал заключение: погрешность минимальная, экономия времени колоссальная. Институт уже готовит докладную записку в Крайпищепром и Таманский винодельческий трест.

В его глазах горел чисто номенклатурный восторг:

— Но самое главное для нас — КИПП официально ходатайствует перед министерством о включении твоей методики в лабораторный практикум нашего техникума. Экспериментально! С формулировкой «в порядке освоения передового производственного опыта». Понимаешь, что это значит для нашего заведения, Жериков? Из министерства звонили, хвалили за подготовку кадров!

Антонина Васильевна согласно закивала