Линии чернил 2: Дыхание искусства

Пролог

Мы держались, мы старались, делали всё возможное. Невозможное тоже, но этого оказалось недостаточно. Третий курс выдался неудачным буквально с окончания лета, начала осенних каникул. Через день после их начала, недалеко от Дорэнай, двое первогодок отравили себя.

Вины на академии нет, причины такого поступка знают ограниченное число людей, включая меня. Тем не менее, ни я, ни Татами, ни Коннаки-сенсей, ни другие члены академического совета не были достаточно внимательны.

В первый год удалось сохранить Ману, второй прошел без происшествий, а третий... Пусть академия не виновата, но вина есть на нас – призванных присматривать за студентами.

Вопрос понимания между людьми очень острая грань, благодаря трагедии это стало понятным окончательно. Ранее об этом говорила жизнь Мики, но нить понимания беспощадна.

Что одному спасение и жизнь, другому гибель и смерть. То, что одному жизненно необходимо, даже если это принесет разрушение, другому покажется ужасным. Мир пронизан болью, страхами, переживаниями.

Никто не понимал двоих погибших при жизни, теперь понимать уже поздно. Слишком тяжело вспоминать, не хочу повторения, не хочу больше смертей…

На дворе осень, последний день каникул.

Сидя в парке вместе с Мики и Татами, и конечно же с Тото, мы наслаждаемся прохладой и природой. Они славно подружились, постоянно что-то обсуждают. В то время, как я молча глажу Тото.

– Хатори так ничего и не говорит. Ты же его девушка, а выглядишь оживленной и веселой.

– Кто-то из нас всегда должен улыбаться. К тому же он сам меня попросил улыбаться, как на портрете.

Угождать человеку в его разрушительных желаниях – ужасно. Куда хуже, когда человеку они очень важны. Когда без них жизнь кажется или является невыносимой. Но должен быть иной путь сохранить жизнь...

– Что ты, что Хатори – серьезные люди с твердыми целями. Всегда завидовала твоей стойкости, я так не умею, – с восхищением сказала Мики.

– Сначала подражала Сайне на первом и втором курсах, теперь решила подражать мне? Боже, какая бестолковая девушка... Давно пора найти свой путь.

– Хватит говорить словами Хатори, уже голова от них болит! Я смогла определиться только с тем, что хочу быть рядом с ним и быть достойным учителем.

– А каков достойный учитель? – спросил я, глядя в пустоту перед собой.

Что вообще значит быть учителем?

Делиться знаниями? Наставить на истинный путь? Воспитать?

Поддержать? Поставить на ноги? Выслушать?

– Хатори?

Предостеречь? Прочитать лекцию на ту или иную тему?

Выпалить определенное количество слов для передачи информации?

Исходя из наблюдений, могу сказать наверняка...

Всего этого недостаточно!

Глава 1. Продолжение борьбы

В зале совещания собрались многие учителя, директор и другие члены совета.

– С сегодняшнего дня я назначена главой академического совета, а Хатори моим заместителем, – решительно сказала Татами со своего места.

Все мы сидим вокруг столов, образующих квадрат. Я сижу слева от Коннаки-сенсей, Татами – справа.

– Неправильно, Цуноми. Вы имеете равные возможности и полномочия.

– Простите, Коннаки-сенсей.

– Ничего страшного, но следует быть внимательнее. Я понимаю, случившаяся трагедия стала для многих ударом. Многие силы забирает наблюдение за остальными учащимися, особенно предостережение и предотвращение подобных бед.

На первом курсе существование академического совета было едва заметным. Специально отобранные люди из старших классов и учителей тайно следили за нами. Теперь, пребывая в их шкуре, в полной мере ощущается давление.

В связи с этим я поднялся.

– Возможно, будет неуместным или несколько резким, но вынужден спросить. Почему академия принимает склонных к самоубийству людей?

– Чтобы оказать помощь и адаптировать их.

– Я не об этом. Почему академия вообще взялась за такое? Конечно, в истории были случаи, ставшие причиной изменения политики академии, почему тогда просто не обучать таких людей в специальных учреждениях?

Директор, сидящий напротив нас, дал понять, что отвечать будет именно он.

– Дорэнай является новой системой образования и центром реабилитации людей в любой степени депрессии. Настоящее учебное заведение должно работать как в области знаний, так и в областях отношений и поддержки учащихся.

– Понимаю, но разве у нас есть всё необходимое, чтобы предотвратить возможные попытки самоубийства? На первом курсе чудом удалось спасти Ману, второй курс прошел гладко, а вот третий...

– Мы все делаем максимально возможное. Как ни крути, полностью контролировать человека не в наших силах. Можно заточить всех подозреваемых в клетки, приставить к ним охрану, вот только как это поможет?

– Это хотя бы предотвратит...

– Временно, в лучшем случае. Хатори, ты заметно вырос за последние годы, но вряд ли видел в жизни достаточно. Дорэнай должна стать и станет новой академией, полной лучших специалистов для обучения и реабилитации учащихся.

Директор улыбчиво осмотрел всех присутствующих.

– Каждый из вас – будущее Дорэнай. Столб нового поколения образования. Я верю в это.

Изменился ли я за последние годы? Так оно и есть, наверное. Второй год будто промчался со скоростью света, а третий стал глубокой ночью.

– Думаю, стоит на этом заканчивать. Хатори и Татами назначены новыми президентами академического совета. Я буду пристально следить за их деятельностью и состоянием учащихся в целом. Академической совет будет с честью исполнять свой долг!

Завершающая речь Коннаки-сенсей воодушевила присутствующих. Даже серьезная Татами лучезарно улыбнулась, что бывает крайне редко.

После вечернего совещания началось свободное время. Я покинул академию вместе с Татами. На остановке оказалось пусто, почти все студенты разъехались уже.

– Осень ощущается куда более холодной, когда ты грустный. Продолжаешь винить себя?

Дружба с Татами – острый клинок. Она достаточно проницательна, умна и смела, чтобы действовать решительно. Бывает забавным вспомнить нашу вражду на первом курсе.

– Были же подозрения, стоило быть более внимательными к ним и не оставлять одних... Это всё провал Хатори Шимиды... Мой провал.

– Не только ты один наблюдал за ними, учителя тоже. Директор был прав, мы не можем привязать к каждому студенту круглосуточную охрану и опеку.

– Даже так, но никто не должен заканчивать жизнь вот так. Как угодно, только не так.

Судьба распорядилась, чтобы я оказался здесь. В этой академии, среди таких же людей, как я.

*Тык*

Холодный палец коснулся моей щеки.

– Каждый день умирают люди, Хатори. Причины разные, но самоубийство не исключение. Нам нужно делать всё возможное, двигаться вперед, несмотря на падения и трагедии.

– Ты права, эта осень куда более холодная...

– Маленькой победой является то, что нет новых жертв. Появиться могут в любой момент, но дежурные учителя патрулируют местность академии.

– Столько сил в хрупком теле. Еще на первом курсе я увидел в тебе нечто прекрасное и вот оно. Возможно, однажды, стану таким же сильным.

Я ласково посмотрел на нее. Черные волосы игриво колышутся в танце, на щеках появился легкий румянец. Прекрасный человек передо мной, не зря избрана старостой и президентом совета.

– Говорить прямо подобные вещи так и не разучился. Что за упрямец!

Вдали показался долгожданный автобус. Он неспешно приближается к нам на фоне приближающейся темноты.

Солнце опускается ниже и ниже, вместе с этим проникается тьма. Я слышу ее дыхание, тихий смех, ее наслаждение.

– Скажи, Хатори.

– А? Ты что-то сказала?

Лицо Татами украшено тенью заката. Примесь странных красок навевает холод, леденящий смех.

– Сколько еще собираешься бороться с тем, что победить невозможно? Последнее время ты сам не свой, постоянно подавленный и угнетенный. Возможно, будет лучше, если прекратишь борьбу? Хвалит ли тебя надолго?

Ее слова звучали откуда-то далеко-далеко. В том автобусе, что едет не в нашу сторону, а от нас.

Почему я до сих пор стою на остановке один? Татами давно уехала, стоять здесь больше нет причин. Нужно возвращаться домой и продолжать борьбу.

Глава 2. Готовность жертвовать

Борьба никогда не отпускает ни на шаг. Желаешь того или нет, но вынужден сражаться.

Выходной традиционно начался с завтрака. Тото с удовольствием и жадностью ест кашу с молоком, словно его не кормили пару дней. Моя трапеза чем-то схожа. Овсяная каша с молоком и ягодами. Вкусно, но мысли совершенно далеки от еды.

– Думаешь, сегодня удастся, Тото? Невыносимо заходить туда, но придется это сделать.

– Мур!

– Да, ты прав. Мы справимся, ведь не имеем шанса на поражение.

Прогулка в парке после трагедии была ошибкой. Как знал, что нельзя Мики с нами идти, нельзя знать слишком много.

Ее не должно было там быть. Это моя вина, что позволил ей придти, что позволил услышать лишнее. Дважды потерпел поражение и теперь... Приходится искать решение.

Судя по всему, она также забросила рисование. Если для меня оно является силой и жизнью, то для нее... Это стало орудием смерти и убийства.

Не только слова или музыка, но даже обычная картина способна на многое. Знание этого было еще на первом курсе – разные формы выражения мыслей.

Мики нарисовала прекрасную картину, чтобы поддержать пару студентов. Работала над ней четыре дня из-за занятости, часто обращалась ко мне за советом, но никогда не говорила полную идею.

В конечном итоге сыграл решающую роль фактор понимания. То, что Мики считала поддержкой, оказалось для них финальной чертой. Говорилось об этом на задней стороне картины.

Похожий трюк мы проделывали для Сайны и Маны, всё закончилось успешно. Мики попыталась повторить успех, но вышло то, что вышло.

Картина была у погибших и была уничтожена лично мной. В записках погибших не говорится о картине Мики, никто о ней не знает, кроме узкого круга лиц: меня, Татами и Коннаки-сенсей.

Я вышел из квартиры и постучался в соседнюю дверь. Мики уже должна была проснуться.

От легкого стука дверь приоткрылась. Эх, снова забыла ее запереть. Все же стоит проконтролировать в следующий раз.

– Уже утро, не спишь? Я вхожу.

Квартира является отражением моей, с той лишь разницей, что здесь гораздо чище. Ни разбросанных бумаг и картин, ни шерсти кота – полнейшая чистота.

– Снова пришел, настойчивость ради чего? Жалкая девушка продолжает жить, а ведь забрала две жизни. Отвратительный из меня человек…

В сказанных словах столько боли, что горечь внутри желает вырваться наружу. Только я не могу выплеснуть кипящее внутри, иначе это добьет Мики окончательно.

Она сидит на футоне, не поднимая головы, согнув ноги в коленях и обхватив их руками. Ее волосы сейчас длиннее, чем на первом курсе, так как решила отрастить, но выглядят они более в худшем состоянии, чем обычно.

– Завтракала? – очевидно, что нет. – Давай, приготовлю тебе что-нибудь.

Во время процесса готовки к нам пришел важный гость из моей квартиры. Словно сочувствуя Мики, Тото ласково начал гладиться об нее и мурлыкать.

– Ты старалась, делала всё возможное ради них. Возможно, убедить их не убивать себя, было невозможным.

– А если бы они одумались, не будь моей картины?! Я ужасна, не нужно было вмешиваться...

Кот мурлычет, Мики тихо плачет, а я готовлю завтрак. В произошедшем, как ни крути, нет ее вины, а только моя и учителей. Она не состоит в академическом совете, не занимает должность учителя, потому глупо ее винить, ведь вся ответственность на нас. Мы позволили и допустили то, что Мики нарисовала картину.

– Не хочется, чтобы корила себя. Кому-то из нас нужно всегда улыбаться, помнишь?

– Пусть Тото улыбается, наш дражайший друг... Пришел ко мне, поддерживает. Такой добрый и хороший.

Всё также, не поднимая головы, Мики играется с котом. Тото всегда добр к ней, всегда готов помочь, а также всегда готов подставить мне плечо. Если бы не он в нашей жизни, всё было бы иначе и не хочется думать как именно.

– Родители звонили? – спросил я, продолжая познавать кулинарное искусство.

– Я не отвечала.

– Вот как. Завтрак скоро будет готов, потому сходи в душ.

– Не хо... – я взял ее за руку и затолкал в ванную, напоследок закинув вслед за ней висящее рядом с дверью чистое полотенце.

– Давай, умойся и взбодрись.

Ни капли сопротивления, несмотря на несогласие. Мики настолько подавленна, что потеряла волю к чему-либо. И это очень сжимает сердце.

– Ты ведь тоже хочешь, чтобы она улыбалась, Тото?

– Мур!

– Я тоже... Потому сделаю всё ради этого.

К окончанию готовки Мики вышла из душа. Красная рубашка в черную клеточку и бежевые штаны выглядят слегка мокрыми. Даже вытереться нормально не смогла, эх…

– Полотенцем пользовалась?

– Д-да, немного, – она опустошенно осмотрела себя и пожала плечами.

Стол накрыт, но Мики всё также стоит у двери в ванную. Взгляд прикован к стене перед ней. Во время первого курса нередко приходилось видеть подобное состояние. Какая-то горькая ностальгия…

Мне пришлось усадить ее за стол и начать кормить, как было давно и продолжается с недавних пор. Хорошо, что самостоятельно ест, когда я в академии. Это наталкивает к мысли, как сильно ей нужен я. Она полностью доверяется мне и, по моему мнению, хочет выбраться из пучины тьмы, но трагедия сковывает ее.

– Ом-ом-ом...

Видно же голодная, как волк.

– Понимаю, тема тебе неприятна, но послушай меня немного.

– Угу… Ом-ом-ом...

– Вспомни родителей, запрещающих тебе различные вещи. Хорошо вспомни их.

Мики поникла еще больше, даже плечи опустила. Огромный ком поступает к горлу, но нельзя поддаваться.

– Ты хотела помочь первогодкам, но они восприняли картину не так, как тебе хотелось. Если взять от обратного, то уверена, что правильно поняла отношение родителей к тебе?

Удивительно, все равно продолжает есть с еще большей жадностью. Пытается оправдать молчание приемом пищи?

– Люди нередко понимают друг друга неправильно, нередко говорят не то, что хотят. Нередко говорят одно, но мы воспринимаем другое.

– Ом-ом-ом...!

– Задумайся, Мики, что если строгость родителей была не ненавистью к тебе, а заботой от вредных вещей. М?

Всего на секунду в ее глазах зажегся огонь. И в следующий момент всё содержимое на столе стремительно полетело прочь. Мики смела всё на пол и схватилась руками за голову с громким криком.

– А-а-а-а! – до жути громко закричала она с закрытыми глазами. – Я ничего не знаю! Оставьте меня в покое!

– Я бы тоже оберегал тебя от того, что может причинить вред. Это долг тех, кто любит.

Стоны, вопли, слезы, гнев... Мики со всей силы стучит кулаками по столу, буйствует в прямом смысле слова. Видеть подобное, сидя рядом, ощущая каждую нить боль, пронизывающую ее – нереальная пытка. Еще немного и, кажется, она потеряет рассудок.

Но я верю в нее, знаю о ее внутренней силе. Справится, обязательно справится, потому что мы вместе. Ведь если бы она не восприняла мои слова, то я бы тоже пострадал… Но я готов даже к такому. Тем не менее, вопреки всему, я никуда не уйду.

– Как тебя не поняли правильно студенты, так и ты не поняла родителей.

Коннаки-сенсей предупреждала, чтобы я никогда не говорил подобного. Уже поздно, разящие слова были услышаны от любимого парня. Словно ожидая приближающегося ужаса, всё вокруг стало медленнее.

Мики одарила меня взглядом, легко способного лишить жизни. Она резко поднялась, схватила стул и решительно нанесла удар по мне. Адская боль пронзила правую руку, которую выставил для блока. Я рефлекторно сжался, со всех сил сдерживая крик.

– А..?

Стул выпал из рук Мики, сама она рухнула на пол, отрицательно качая головой. Обычный удар стулом по руке… А такое чувство, словно меня размазали кувалдой по стене…

– Вызови скорую... Скажем, что неудачно упал...

– Х-хатори, я не... Прости!

– Всё в порядке, эта боль – ничто... Твоя боль сильнее…

Ужасно, сон начинает одолевать, главное держаться..

– Я все равно... По-прежнему... Тебя люб...

Глава 3. Долгожданная победа

К полудню меня выписали.

Прошло две недели, а Мики так и не решилась навестить. Только присылала каждый день сообщение с извинениями, будто бы мысли о смерти двух студентов ушли из ее головы.

К счастью перелом оказался не таким опасным. Заживет, в скором времени обязательно заживет. Придется еще некоторое время походить в гипсе.

На выходе из больницы меня встретил Рокки со своей дочерью. Все же двенадцать и четырнадцать лет – весьма заметная разница. Мао выглядит куда взрослее и самостоятельнее.

Приятно, что хотя бы одна семья принимает меня, как родного.

– Оправился? Радует видеть тебя целым.

– Спасибо за заботу, как всегда выручаете.

– Давайте покушаем! Папа, мы должны накормить Хатори чем-то вкусненьким!

– И не поспоришь. Куда хочешь пойти, а, па-ре-нь?

– Мне бы сначала домой, хочу проведать Мики.

– А, – Рокки задумчиво почесал затылок, глядя на улыбающуюся рядом Мао. – В общем, она как раз вовремя. Решилась наконец.

Из-за угла вышла Мики с двумя нашими рюкзаками на себе. Коричневое длинное пальто внизу грязное, само оно потрепанное, прическа неухоженная.

Я спешно подбежал к ней, но в ответ она лишь склонила голову.

– П-прости!

– Думал, видеть меня не захочешь после сказанного. Такой вариант был бы более ожидаемым.

Но нет, снова извиняется и боится поднять голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Рука в порядке..?

– Не волнуйся, со временем восстановится. К тому же есть еще левая, рисовать ею могу ничуть не хуже!

– Ты не понимаешь... Я уничтожила то, чем ты вдохновил меня улыбаться. Нет мне прощения за причиненную боль!

Мики вся дрожит. Видя это, мне снова становится дурно. Откуда в тебе столько сил терпеть страдания? Задыхается, себя унижает, травит, убивает, но все равно живет и держится. Все же она чрезвычайно сильный человек. А я… Затеял опасную игру, но нужно довести дело до конца и освободить ее.

– Можешь уничтожить обе мои руки. Если они разрушат твои оковы, если способны возродить тебя, я с радостью отдам их. Понимаешь?

– Что? – Мики подняла голову, ее глаза красные от слез, но в них видно изумление.

– Искусство нужно для того, чтобы освободить человека и дать ему сил. Рисуя картины, я создаю то, что потом жертвую человеку – нарисованную композицию. А ряди тебя готов отдать то, что создает картины.

– Столько жертв ради такого ужасного человека..? Я не принимаю подобной жертвы!

Тем не менее, Рокки рассказывал мне о победе Мики. Когда ее семья узнала о случившемся, то приехала к нам домой.

Доведенная до ужасного состояния, находясь под присмотром Рокки, Мики все же пришлось поговорить с родителями. Что важно, они ее не осудили. Пусть спустя два с лишним года усилий, прорываясь сквозь боль и отчаяние, победа была достигнута.

– Теперь пришла моя очередь извиниться.

Чувствуя ужасную горечь и отвращение к самому себе, я упал на одно колено. Не знаю, возможно ли простить подобное, но…

– Хатори..?

– Я соврал. Студенты погибли не из-за тебя. На обратной стороне картины была написана благодарность художнику. Благодарность, что в мире есть такой добрый и хороший человек. Я обманул тебя. Я – лжец.

Поэтому во всем виноват только я. Обманул любимого человека, причинил ему огромную боль, едва не довел до безумия... Иного пути достучаться до нее, восстановить потерянный из-за травмы мир с родителями, я не нашел.

Рюкзаки с грохотом упали на асфальт. Пришло время понести ответственность за то, что сделал.

– ...

– А?!

Что она сказала?

Я поднял голову, очертания Мики начали слегка двоиться. Окружение медленное теряет краски, становясь черно-белым.

Улыбка, она улыбается мне. Как ты можешь улыбаться тому, кто так жестоко поступил?!

Рокки и Мао позади исчезли, будто бы их не было.

Яркий свет ото всех сторон начинает поглощать всё больше территории.

– Защищал меня? – трепетно спросила Мики, глядя на меня черно-белыми глазами.

– Я же обещал… Всегда защищать тебя.

– Спасибо тебе, свет мой!

Очертания Мики растворились, как краска в воде.

Рюкзаки по-прежнему лежат на белом асфальте. Всё ушло, остались только я и они.

В благодарности не было оттенков лжи или обиды. Искренняя благодарность, чистая, как окружающая белизна. Столько раз спрашивал себя, столько сомневался в таком обмане, оказалось решение не так ужасно. Но почему? Столь жесткий урок был воспринят с любовью.

Один из рюкзаков самопроизвольно открылся. Треть картины выглянула ко мне лицом.

Нарисованный мною шедевр, на следующий день после обмана. Черно-белая композиция, где изображены толпы людей белого и черного цветов.

Они говорят друг с другом, спорят, враждуют, кричат в упор, но не слышат и не понимают ни себя, ни других. Даже те, кто одного цвета, не могут дотянуться сердцем друг к другу.

В центре всей толпы стоит серая девушка. Слева от нее белые фигуры взрослые, а справа – черные фигуры подростков.

Уверен, Мики каждый день видела эту картину.

– Понимаешь, что мир это не только черное и белое? Это и не серое. А совершенно нечто другое, поражающее своей глубиной. Понимания трудно достичь, даже если смотреть одинаково, не говоря уже о различном.

Мне удалось коснуться ее сердца и разрушить оковы вражды с родителями. Вот только, кем же теперь являюсь сам? Любящий парень или лжец? Учитель или наблюдатель? Наверное, всё сразу... Неважно, кто я или что делаю, важно, чтобы всё было с любовью. Думаю, что именно это Мики и смогла понять.

Нередко приходилось видеть, как удар человек воспримет от разных людей по-разному. Один ударит – разозлишься, а другой – спасибо скажешь… Смотря кто и как бьет. Даже словом, одно и то же слово, будь оно ругательным, воспринимается по-разному от разных людей. Всё определяет любовь, которой ранее боялся и не понимал…

– Мяу!

– Тото?! Что ты здесь делаешь? – родная фигура появилась рядом.

– Мяу...

– Не грусти, мы наконец-то победили разрыв внутри семьи.

Почему в твоем взгляде столько боли, друг? Отлично постарались, правда?

– Мяу...

Очертания окружения начинают возвращаться.

Привычный вид квартиры становится более отчетливым. Оба рюкзака аккуратно стоят у стены, Тото спокойно сидит рядом.

Дверь открылась с характерным щелчком. Семья Атэмино, включая Мики, переступила порог дома.

– Они захотели проведать тебя после выписки.

– Господин Кокубу и госпожа Ванко, кажется... Сколько мы не виделись? Полгода?

– Дорогая, не могла бы ты отвести нашу дочь в ее квартиру?

– Как пожелаешь, свет мой.

Ванко, мама Мики, улыбнулась мне вместе с дочерью. На небольшом расстоянии друг от друга они вышли.

Они все же вместе, до сих пор не верится…

– Ха-ха-ха, наконец-то..! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха-ха!

– Благодаря тебе, Хатори Шимида. Дочь уже рассказала обо всем, сильный метод. Мы бы не смогли так поступить... Хвалить тебе или ругать – не знаю.

Отец Мики присел за стол с задумчивым лицом.

– Когда мы впервые приехали к тебе еще на первом курсе обучения, до переселения Мики сюда, то подумать не могли о таком результате.

– На самом деле моей заслуги нет. Я глубоко поражаюсь ее силе воли, устойчивости, непоколебимости духа... Ведь благодаря ней в моей жизни началась светлая полоса.

Он радостно улыбнулся и довольно закивал. Видеть радость на лицах других – лучшее, что может быть.

– Простите, мистер, не подадите рюкзак?

– Конечно.

– Спасибо большое. Хочу нарисовать картину в честь воссоединения вашей семьи и прихода сюда. Могу еще попросить позвать остальных сюда?

Он любезно исполнил мою просьбу, даже как-то неловко.

Семья Атемино присела втроем передо мной. Мики в центре, папа справа от нее, а мама – слева. В ногах у Мики присел Тото. Всё я переношу на чистый лист бумаги при помощи чернил.

Видимо длительный отдых от рисования отразился на скорости и точности. Левая рука движется не так ловко, как должна.

В процессе рисования мы разговаривали о разных мелочах. Кому и что нравится, кто и чем увлекается... Повседневные, непринужденные фразы.

Основа создана, осталось лишь добавить себя. Пожалуй, стоя за спиной у Мики – лучшее место. Самое важное, что все улыбаются.

После завершения я расписался в нижнем правом углу.

– Теперь вы, давайте вместе приложим усилия в честь события.

Если родители Мики расписались неподалеку, то она расположила подпись рядом с моей, а между ними нарисовала сердце.

Продолжает любить после жестокого обмана? В самом деле, ради нее можно пожертвовать обеими руками. И если задуматься, то она тоже пожертвовала собой, когда пережила ложь. Полностью вверила себя мне.

Глава 4. Сила улыбки

Дежурство на перемене является привычным делом. Вместе с Татами я провожу обычный патруль по первому этажу, где самая большая группа риска.

У всех до сих пор на слуху мое неудачное падение и легкий перелом руки. Большинство первокурсников расходятся в стороны, уступая дорогу. Некоторые умудряются сделать настолько печальное выражение лица при виде гипса, что меня, наоборот, забавляет.

– Главное, что Мики справилась, только теперь я беспокоюсь о тебе еще сильнее. Улыбаться чаще не стал, почему? – Татами прислонилась немного ближе и проницательно уставилась в мои глаза.

– Не знаю, достойный ли внутри меня живет учитель... Столько странного происходит. Академия, жизнь здешних людей, сама жизнь…

– Думаю, что достойный. Мы ведь президенты академического совета, Хатори! Не за просто так заняли важный пост.

– Думаешь? Эх, я всегда восхищался твердости твоего характера. Вокруг столько замечательных людей, удивительно...

У! Легкий толчок в спину слегка напугал.

Сайна улыбается до ушей, торжествуя над удавшейся шуткой. О, как всегда ходит с Маной. Весь второй курс они были, как не разлей вода, хотя небольшие внешние различия есть и по сей день.

– Привет отважной молодежи! – бодро сказала моя бывшая одноклассница.

– Вроде бы виделись утром. Или нет... Привет!

– Наш Ромео хмурый? Нужно исправлять!

Две подружки коснулись кончика моего носа.

– Би-и-ип! Ха-ха-ха-ха!

Смеются, как дети малые. И это так они ведут себя с президентом академического совета. Причем на глазах у первогодок. Но, мне не обидно, а остальные тоже довольно улыбаются, тихонько хихикают.

– Хи-хи-хи!

– И ты туда же, Татами? Ох... Всё-всё, я заряжен позитивом! Кстати, Мики не видели?

– Нет, мы в разных классах же. А в коридоре – нет, не видели. Да, Мана?

– Точно! Разве что Казума, больше никого из наших.

– Хорошо, точнее плохо. Увижу ее в классе, значит.

– А что? Беспокоишься? – Сайна приблизила лицо почти в упор. – Не отвечай, всё на лице написано. Эх, вот бы Казума так обо мне переживал. Последнее время его решимость слегка хромает.

– Не переживай, подружка, у парней такое бывает!

О-о-о, Мана – эксперт, оказывается. Что-то здесь становится неуютно. Я посмотрел на Татами с конкретным знаком, который она успешно поняла.

– Поговорим позже, нужно продолжать дежурство. Вы тоже будьте настороже, поняли?

– Как была злюкой, так и осталась, староста. Бе!

Спешным шагом Сайна и Мана вышли через главный вход.

– Прекрасно, когда люди ладят. Хотелось бы видеть такое почаще.

– Весьма в твоем стиле, Хатори! Пусть часто возражаешь на совещаниях, но думаю, директор очень ценит подобное. Последнее время ты стал более подавленным, что неудивительно, но больше всех стараешься ради людей.

Небольшая ирония в том, что первогодки будто специально избегают подслушивать нас. Нами, как правило, восхищаются, но в то же время держатся в сторонке.

– Да брось, явно преувеличиваешь.

– Забыл уже фестиваль на первом году обучения? Очевидно, что благодаря тем картинам многие прониклись. Потому как весь второй курс прошел очень гладко. Вряд ли просто так совпало.

– Все равно нужно... Хм-м-м... Делать больше. А в наших успехах также много заслуги всего коллектива.

Мы подошли к лестнице и начали подниматься на второй этаж. Уже скоро начнется следующее занятие.

Мотивы директора близки, даже очень. Он очень добрый и рассудительный человек, даже за меня вступался, когда начал обучаться здесь. К тому же новая политика Дорэнай – тоже его рук дело, в основном. Эх, еще больше хочется стать достойным учителем, чтобы привести... Всех к лучшему. И избежать трагического.

Надо бы… Постараться…

– Хатори! Ты поднимаешься на четвертый этаж!

– Разве? Вроде бы третий.

Я посмотрел на стену позади себя, где написан номер этажа. Действительно, мы уже на третьем этаже.

Как раз к началу занятия мы заняли свои места.

Ряд слева можно назвать нашим рядом. Первой сидит Татами, за ней я, за мной Мики, а за нами еще один студент. Постоянно забываю его имя и фамилию, благо не обижается.

*Динь-динь-дон-дон*

Занятия на сегодня закончились. Совещание было отменено, потому домой идем втроем. Из-за травмы мне приказали уходить пораньше, больше отдыхать. А Татами и Мики исполняют роль... Сопровождающих.

Постепенно холод крепчает, осень раскрывается, а зимой будет еще «жарче».

Татами помахала нам на прощание и уехала на автобусе – мы всегда ее провожаем. Хорошо, что Мики с ней подружилась. Серьезность и твердость характера влияют на нее лучше, чем бойкость Сайны. Важно окружить себя правильными людьми, разумеется, не имея зла к тем, с кем быть вредно… Так общение с Татами происходит практически постоянно, а с Сайной дружим, время от времени встречаясь и беседуя.

– Как рука? Сильно беспокоит?

– В порядке, я уже привык к некоторому дискомфорту и желанию почесать под гипсом. Меня больше интересует твои отношения с родными. Они не испортились?

– Постепенно налаживаются... Не нужно с этим спешить. Если честно, твое самопожертвование убедило в моей неправоте больше, чем слова. То, чем готов был пожертвовать, лишь бы объяснить некоторые вещи – это решило многое. Ведь если ты решился на такое, то не просто так, верно..?

Я отвел взгляд в сторону и облегченно выдохнул. Листья, словно чувствуя меня, также плавно отдалились от нас в танце.

– А еще нарисованная картина с людьми и мной в центре. В голове появилась мысль, понимаю ли я тебя в достаточной мере?

– Никто лучше тебя не понимает мои картины. Потому, если кто и понимает меня лучше всех, то только Мики Атэмино. И, как обещал ранее, сделаю всё, чтобы каждый мог увидеть сокровище внутри тебя, – а по возможности и в других людях.

Мы остановились на переходе у светофора. Мики слегка смущена и растеряна, но выглядит вполне счастливой. Возможно это знак, что решения были правильными. Столько сомнений до сих пор не дают покоя.

– Я... Тоже постараюсь, чтобы помочь тебе осуществить мечту. Буду поддерживать, чтобы имел силы двигаться к ней!

– Глупенькая, твоей улыбки вполне достаточно.

– Угум, буду!

Переходя дорогу с улыбающейся Мики показалось, что вокруг стало светлее. Неужто, в самом деле, так легко простила ложь? Какой раз уже спрашиваю сам себя? Если она простила, то я себя еще нет… Тяжело быть учителем или родителем, но не отступлю.

– Обязательно станешь великолепным учителем, раз справляешься с такой бестолковой ученицей, как я.

– Если бы, просто ученица очень талантливая и терпеливая. Учится, как губка впитывает воду!

– Хи-хи! Два странных человека нашли друг друга в не менее странной академии! Но, будь иначе, было бы очень грустно...

Мики сделала шаг в мою сторону и начала идти очень близко.

*Хвать!*

– Цепляться за левую руку зачем? Так рюкзак нести неудобно, впрочем... Забудь.

Глядя на ее счастливое лицо, мне захотелось прикусить себе язык. Сам ведь хотел оживленности. Да, верно, пусть так будет и дальше.

Как мы договаривались раньше, что кто-то из нас всегда должен улыбаться. Нельзя, чтобы печалились оба. Пусть Мики называет меня светом, что переняла у своей мамы, но свет это она и ее улыбка.

Глава 5. Возрождение

К концу осени наконец-то сняли гипс. Рука стала, как будто не моей, приходится часто ее тренировать.

Сегодня уже получается немного ею рисовать, но качество... Оно бывает само по себе хромает, восстановившейся рукой же – настоящий ужас. Хорошо, что кость срослась нормально. Немного практики и навык будет восстановлен. В крайнем случае, хочется в это верить.

В присутствии Тото и Мики я тружусь над новой картиной. Скоро выпадет снег, но желание нарисовать подобное не дает спуску.

– Может мне заняться кулинарией, что скажешь? С помощью блюд тоже можно выражать чувства, если подумать...

– Хорошая мысль, Тото определенно будет в восторге! Ты же понимаешь теперь, что буду против приносящего вред занятия тебе или остальным.

– Угум, понимаю. Ограничение от опасного или вредного, чего хотела ранее – вовсе не тирания, а забота. Как сложно понимать столь элементарные вещи...

– Тем не менее, ты делаешь отличные успехи. Молодец! Когда-то продавец игрушками сказал мне, что вещь не изменится, как бы мы на нее не смотрели.

Мики внимательно уставилась на меня, даже не моргает.

– Так и не понял, как вещь выглядит на самом деле.Но понял, что независимо от нашего отношения и взгляда на вещь, ее сущность не меняется.

– Можешь сказать проще..?

– Хм-м... Взять, к примеру, огонь. Он всегда обожжет, каким его не считай и как на него не смотри. Независимо от того, как его воспринимаем – играть с ним опасно... И, как бы сказать... Есть вещи, которые часто не понимаем, пока не обожжемся.

– Тогда понять невозможно, пока не попробуешь. Разве что послушаться тех, кто понимает... У-у-у, сложно-то как!

– Надеюсь, когда-то найду ответ или ты его найдешь.

Сложно понять многие вещи, тут Мики права. Пока не попробуешь, то и не узнаешь… Но даже попробовав можно ошибиться. Принять вредное и опасное за хорошее, если оно нам понравилось. Тогда как оно хорошим все равно не будет.

– Или Тото!

– А? Кто? А, да, или Тото!

Который сидит у нее на руках и мурлычет. Правильно, что еще делать после завтрака, как не спать.

– Мне 21 год, а я такая глупая. Стыдно быть такой бестолковой.

– Не говори ерунды, моя возлюбленная не может быть бестолковой. Знаешь почему?

Пожала плечами, да? Ох...

– Потому что. Ты.

– Я? – Мики широко открыла глаза.

– Ты.

– Я? – а теперь указала на себя пальцем.

– Моя тень. Как тень, послушно следующая, неразрывно существующая, так и ты выше всяких похвал, пока являешься таковой. Надо же… Как литературно получилось. Это всё влияние литературного кружка.

– Да, но... Я не умею так размышлять и рассуждать.

– Можешь, нужно лишь поверить в это. Только помни, что умный не тот, кто всё знает, а тот, кто учится.

Это мне, снова-таки, открыл тот дядька у игрушечной лавки. Сколько бесценных советов, внимательности, заботы было с его стороны.

Будто он знает всё на свете, видит вещи такими, какие они есть. Он, безусловно, очень умен и, более того, мудр. А я лишь научился тому, чему меня учили. Быть учеником, быть наблюдателем, познавать мир, учиться на чужих ошибках…

Хм-м-м, картина получается простой, но аккуратной. Снежный холм и леса – навевает ощущение свободы.

– Это... Аномалии повторяются? Давно не говорил о них...

– Да, уже забыл, когда были в последний раз. Наверное, временами воображение и удачный ход мыслей играют свою роль.

– Всё равно несколько странно. Конечно ты не сумасшедший, никак нет, просто...

– Не забивай голову ерундой, хорошо? Есть куда более важные и интересные вещи.

– Но...

– Последний штрих и-и-и готово! Как тебе? Часть линий была нанесена правой рукой, видишь эти неуклюжести?

– У-у-у, злюка! Красивая картина, так и навевает мысли о зиме! И о легкой свободе. Я уже невольно представила, как мы играем в снежки на холмике, – Мики прикрыла рот рукой и тихо засмеялась.

Надо будет повесить картину зимой на стену, холода уже вот-вот скоро начнутся. Как быстро пролетает время, а ведь не так давно сломал руку.

И всё же часто ощущение, будто каждый раз что-то сломлено. Будто постоянно всё идет не так, как должно. Нужно помочь академии, пусть я только студент. Помочь Мики, пусть всё еще не учитель. Мы каждый день наблюдаем несчастные лица людей. Я видел их и раньше, достаточно было выйти на улицу, пройтись сквозь толпу.

Безразличие, одиночество, злость и раздражение, никому нет никакого дела и это... Попросту... Раздражает! Поэтому академия очень важна. Ровно, как и важно понимание между всеми нами.

– Понимать друг друга и не уступать тому, что опасно и вредно – настоящее искусство.

– Тоже периодически думаю об этом, глядя на тебя. Столько времени и сил уделяешь, полная самоотдача. Поразительно!

– Хах, кто знает, Мики. Меня нередко преследует ощущение, что теряю что-то или что всё идет не так.

– Мы определенно на правильном пути! Искусство, которое открыл мне – действительно важно!

К счастью сомнения и недоброе ощущение проходит быстро. Достаточно посмотреть на что-либо и всё становится на свои места.

– Нарисуешь что-нибудь?

– А?!

– Хочется увидеть тебя рисующую. Это всегда удивительное зрелище. Попробуешь восстановить уничтоженную картину?

Такого серьезного взгляда я не видел у нее давно. Просто серьезность, ничего связанного с агрессией.

– Я все равно никогда не достигну твоего уровня. Может, будет лучше доверить рисование тебе?

– Нарисуй! У тебя отлично получается. Не забрасывай!

Немного растерявшись от давления, она все же согласилась. Проявлять такую настойчивость так не похоже на меня... Но ее навыки действительно хороши.

Вероятно, спустя годы практики, превзойдет меня и всех, кого я знаю. А может и вовсе достигнет уровня легенды.

Мики принялась восстанавливать картину, сначала решила набросать эскиз карандашами.

Ее родители – прекрасные люди. Сама того не желая, противясь им, многому научилась у них. Плюс ко всему отвернулась от того, что считала плохим.

Хорошо двигается, готовит, поет, отменно рисует, нереальная сила воли и стойкость к стрессовым факторам. С виду слабая, а способна удивлять изо дня в день. Потому что всё еще жива и способна искренне улыбаться.

Я достал из хранилища часть картин, где изображена Мики. Во время готовки, танцев, прогулок – огромное количество. В отличие от меня, ей открыты десятки способов выражения мыслей и чувств. А доброе сердце, терпение и рассудительность – ключ к победе.

Глядя на нее, полностью сосредоточенную, внутри снова появляется чувство... Она способна превзойти каждого в Дорэнай.

Глава 6. Крик

Картинная выставка зимой для всего нашего класса – идея Коннаки-сенсей.

Я с опаской смотрю на многие работы популярных художников. Некоторые из них, откровенно говоря, пугают. К примеру, картина «Крик», автором которой является Эдвард Мунк.

Несмотря на ужас, возникающий глядя на нее, также ощущается что-то близкое. Из всех представленных картин – только эта по-настоящему цепляет.

– В прошлом тоже часто на нее смотрела. Жутко, правда?

Коннаки-сенсей как всегда излучает спокойствие. В ней столько теплого, доброго... Может быть, мне кажется, но после первого курса она стала мягче и внимательнее. Я давно не видел, чтобы она на кого-то кричала в академии или вне ее стен.

– Вы знаете что-то об авторе? Наверное, онбыл грустным человеком.

– Не знаю, в данной области мои знания малы... Не всегда содержимое картины совпадает с тем, каким является человек.

– Вероятно, так и есть. И все же картина прекрасна. Цвета разве что кажутся странным.

Может от того, что рисую всегда чернилами. Работа с цветом несколько утомительна, но по-своему красива.

Коннаки-сенсей подошла ближе к картине, внимательно ее осмотрела и украдкой посмотрела на меня.

– Я еще ничего не сказала о твоем плане Мики… Кажется, она в порядке, но определенно была на грани.

– С ней всё будет хорошо, обещаю! Самое главное сохранить человеку жизнь и помочь человеку окрепнуть. Похожее говорил тот самый, главный в академии.

Я задумался, пытаясь вспомнить, о ком говорю.

– Директор?

– Да, точно!

– Коннаки-сенсей! Этот болван чуть не повредил экспонаты!

Глас Татами вынудил учителя вмешаться. Пусть идет, лучше полюбоваться картиной в тишине.

Почти всюду, куда не глянь, можно найти нечто похожее на картину. Окружающая среда, как маленькие фрагменты, несет в себе красоту и напоминания о разных вещах.

Жаль, продавца игрушек здесь нет. Он, несомненно, многое знает и мог бы многое рассказать, а я бы послушал.

«Крик», да? Интересное название, во многом мрачное и ужасное, но сильное.

Попробовать бы тоже нарисовать картину, столь сильную и впечатляющую...

– Хатори, ты представляешь, он снова учудил! Никакой дисциплины, в самом деле... Ох, стыд-то какой.

– Как всегда не даешь спуску, староста? Ничего страшного не случится.

Но это не точно.

– Хы-хым, конечно, я за всеми присмотрю! Вот только не староста, а Татами! Сам первый меня по имени начинал называть.

– Да? Прости-прости, больше не буду.

Лучезарная улыбка и довольный кивок – отлично. И все же добрая она. Сайна за подобное стукнула, как минимум, хотя тоже не со зла.

– Жуткая картина, глядя на нее, становится не по себе. Столько ужаса и боли. Как ты можешь любоваться ею столько времени?

– Нравится, чем-то... Я понял смысл названия. Это напомнило о мрачных днях до встречи со всеми вами. Эта боль, этот крик, он жил внутри меня. Думаю, так кричит каждый, кто чувствует себя одиноким. Когда он… Оставлен всеми. И это невыносимо.

Татами сделала паузу, видимо пытаясь найти слова, но прекратила всякие попытки. После чего взбодрилась и сложила руки на поясе.

– До сих пор не хочется вспоминать о моем глупом отношении к тебе. Сначала терпеть не могла, а теперь мы самые близкие друзья.

– Потому что ты – хороший человек. Я сразу так сказал и не ошибся.

– Видишь всех людей насквозь?

Как маленькая девочка, она показала кончик языка. Редкое же зрелище, хех... Временами Татами перенимает нечто у Мики. Взаимное обогащение, кажется, это так называется.

– Достаточно было увидеть множество боли и мрака до встречи с вами. Полностью плохих людей очень мало, зачастую такими кажутся несчастные люди. Вряд ли это финальный ответ, но я его найду.

Те, кого не понимают, кого никто не выслушает, кому никто не улыбнется. Этого не должно быть, это всё неправильно!

– Как же хочется, чтобы люди были друг к другу добрее и внимательнее. Чтобы помогали, но не уступали тому, что вредно и опасно... Были людьми, а не нелюдями… Сопротивляться злу, а не жить в нем…

– Хатори? Твой голос... Настолько печален...

Изображение перед глазами поплыло. Картина превратилась в размытое пятно, ничего не разобрать. Почему снова вспомнились те жестокие дни? Человек, быть человеком… Мысли о человеке и его достоинстве заполнили голову вместе с болью.

– Не нужно проливать сле...

Я пал на колени перед картиной. В груди, будто острый камень окутанный водой. Не знаю… Где достоинство, когда столько зла? В чем оно? Разве не в том, чтобы выбрать добро и отвернуть зло? Ведь мы же люди!

Нет достоинства в том, чтобы говорить, что в нас есть человеческое достоинство. Оно есть тогда, когда ненавидим зло и любим добро, людей. Когда мир не задыхается от одиночества, непонимания, конфликтов… Когда людей… Не оставляют одних.

– Татами! Что с ним?!

Справа кто-то присел. Я вытер глаза и увидел обеспокоенную Мики. Столько страха в глазах, нет... Следом за ней сбежались остальные.

– Нет, не нужно так бояться... Мне просто больно, вот здесь болит, – я с горечью улыбнулся и прикоснулся к груди.

– Сердце? Легкие?

– Нет, Татами, нет...

– Душа, – печально произнесла Мики, коснувшись сверху моей ладони.

– Давайте избавим тех, кого можем, от подобной боли и крика... А также приведем Дорэнай к успеху. Вместе... Уничтожим монстра, имя которого одиночество и непонимание. Ведь мы же люди.

Мики, Татами, Коннаки-сенсей, вы рядом и слышите меня. В ваших глазах та же цель, то же желание. Мы, вместе с остальными, обязательно справимся.

– Постараемся, Хатори! Даю тебе слово учителя!

– Да-да, надерем зад этому монстру!

– А ну не выражаться! Дополнительные занятия!

– Что? Учитель...

– Два дополнительных занятия.

– Простите.

Я поднялся с помощью Мики и снова посмотрел в глаза «Крику».

– Сколько в тебе силы и великолепия, столько во мне ненависти к тебе. Мы будем сражаться всю мою жизнь. Ты больше не победишь. В крайнем случае, я сделаю всё возможное для этого.

Я осмотрел присутствующих. Некоторые из них кажутся незнакомыми, но близкими. Чувствую, как внутри появляется легкость и решимость. Сила наших сердец ни за что не уступит силе «Крика».

Глава 7. Отражение дружбы

Слухи быстро расходятся, такое у них свойство. Дел полно, но чувство, будто успеваю всё меньше. График настолько плотный, заметок столько нужно удержать в голове, что пришлось завести блокнот.

Занятия на сегодня закончились. Было тяжко во время перемены... Одна первогодка разрыдалась посреди урока, учителя пару часов говорили с ней, а после вызвали скорую.

Потому, пусть не моя очередь, я решил проверить оставшихся учащихся во время клубных занятий.

Литературный кружок. Состав уже не тот, каким был на первом и втором курсах. Сейчас в нем состоят шесть девушек и четверо парней, все первогодки.

– Прошу прощения, я вхожу.

Кто за столом, кто на диване, но каждый с книгой в руках. Такого в наши годы не было.

– Трудитесь, друзья?

– Разумеется, скоро фестиваль! – ответил их местный президент. Характер бойкий, как у прошлой главы... Видимо это судьба клуба литературы.

– Это... Можно задать вопрос, Шимида?

– Хатори. Не нужно фамилий. В чем дело?

Этот парень, если не ошибаюсь, заместитель главы. О нем ходит много хороших слухов, отчасти даже популярен.

– Слухи о фестивале, о картинной галерее – правдивы?

– Фестиваль?

– Да, когда ты с друзьями создал сотни, а то и тысячи картин!

Хм-м...

– А, правда. Хотите повторить?

– Мы не настолько талантливы, – парень неловко почесал затылок и посмотрел на главу. – Я просто хотел спросить... Почему так стараешься ради академии?

– Почему? Потому что она дает шанс людям. Я говорил ранее и повторюсь снова, прошу услышать. Здесь учится и работает множество прекрасных людей, если кому-либо станет невыносимо... Приходите к нам.

– Разве не утомительно каждый день слушать чужие проблемы? – спросила одна из девушек с острым взглядом. – Я хочу стать учителем, но не быть няней.

– Учителем? С такими взглядами твоей мечте не осуществиться. В любом случае... Всё может измениться.

Я снова, в десятый раз, осмотрел каждого со всем вниманием. Очень печальным никто не выглядит, никаких признаков для тревоги. С учетом статистической информации о членах этого клуба – причин для беспокойства нет.

– Если вам будет тяжело – приходите ко мне. Или еще к кому-либо из учителей. Или из нашего класса.

Все важные детали успешно внесены в блокнот. Время от времени приходится просматривать, чтобы ничего не упустить. Попрощавшись с литературным клубом, я продолжил проверку.

Мы не можем открыто давить на учащихся или допрашивать их. Наблюдать со стороны, вмешиваться в критический момент и... Приветствовать каждого.

А? Ручка выскользнула. Тем не менее, хорошо писать правой рукой уже получается.

Проверяя кружок за кружком, записи в блокноте пополняются. Угроз не наблюдается, оно и не удивительно. Иначе учителя бы заметили. Самое важное, чтобы нас никто не воспринимал, как врачей или надзирателей, чтобы ни на кого не давило, будто они пациенты. Потому применяется дружеский метод.

Осталось отчитаться перед Коннаки-сенсей и можно идти домой.

– Хатори-и-и! – Татами торопливо подбежала ко мне, жадно глотая воздух. – Ты куда ушел без меня?

– О чем ты?

– Как о чем? Мы же договаривались вместе проверить этаж.

– Когда? Сегодня?

Не нужно так хмуриться и стучать ногой.

– Прости. Забыл, наверное...

– Я понимаю, после картинной выставки ты начал активно действовать. Задерживаться после уроков, перепроверять состояние учащихся, обходить несколько этажей за перемену, активно принимать участие на совещаниях и предлагать различные идеи... Кажется, было что-то еще, но не важно.

Татами активно жестикулировала и рисовала руками в воздухе образы своих слов.

– Хотя бы дыхание переведи, сознание потерять можешь.

– Тихо! Попробуй побольше отдыхать. Все же такой режима изрядно изнашивают тебя.

– Со мной всё в порядке, ничего стоящего внимания.

– Отдыхай побольше!!! Сейчас мы идем к учителю, потом домой, понял?

– Да-да, пощади только.

Подумаешь, забыл о мелочи. Впрочем, это Татами, вполне в ее стиле. Нарушение дисциплины и порядка несет за собой ее гнев… Шучу.

С другой стороны, немного отдыха не повредит. Какая-то странная усталость в теле, будто не выспался. Мы успешно отчитались Коннаки-сенсей и направились домой. Точнее на остановку, сначала нужно провести Татами.

– Ух... Быстрей бы весна, холод все кости заморозил! – буркнула она, активно надевая варежки.

– Не любишь холод? Он часто нагнетает грустные мысли...

– По-своему прекрасные.

– Точно! Научилась читать мысли?

– Издеваешься? Сам говорил подобное позавчера, и еще днями ранее. А-а-а! Снова на твою уловку купилась!

Разве? Ну ладно, но все же холод по-своему прекрасен. На остановке, как всегда, ни души. Только снежок падает… Так успокаивает…

– Хорошо, когда у людей есть общее дело. Особенно, если оно приносит пользу другим. Интересно, когда я смогу понимать тебя до конца?

– Понимаешь. Не как Мики, но все же.

– Как бы сказать... Ты всегда отстраненный, но в то же время рад каждому. Живешь в своем мире, но среди всех нас. Вот только всё чаще стараешься быть один, а я этого не понимаю.

Татами поправила помпон на шапке и сильнее натянула ее вниз. Только ветер колышет воротник куртки, задувая на белый шарф снежинки.

– Не хочу, чтобы сильно переживали. Часто сомневаюсь в успехе, но стараюсь верить. Справимся ли, надеюсь...

– Конечно! Всем деятелям тяжело... Вот только, почему-то кажется, что ты чем-то опечален, временами необычно безразличен. Нет, забудь мои слова, мы обязательно справимся! Дух Хатори Шимиды вдохновляет многих.

– Слухи... Чем прославился? Кто знает. Порой самому интересно, почему мне многие рады...

– Скромняга! Узнаю нашего Хатори! О, автобус едет...

Нет, в самом деле, почему мне так рады в академии?

Я стараюсь каждый день, не делаю ничего великого. Просто тружусь, как остальные. А, возможно, делаю меньше остальных.

Татами села в автобус и уехала. Вид удаляющегося автобуса навеял тоску. Можно смело возвращаться домой. Холодает, как ни крути.

Вроде бы в эту сторону...

*Хрум* *Хрум* *Хрум*

Приятный звук мокрого снега, успокаивает. По-пути я открыл блокнот на закладке «Дом». О, точно, нужно купить еды для Тото. Интересно, что ему нравится? Может каша с молоком? Или мясо? Да, мясо определенно выигрывает!

И все же зима полная грусти… Невидимой для других.

Глава 8. Хатори и Тото

Чувствовать себя наблюдателем вызывает разные ощущения. Созерцание других людей, будь то академия или улица, кажется интересным. Смотреть на вещи с разных сторон, проникать в их смысл, видеть их очетания.

От меня постоянно что-то ускользает. Не успеваю понять что именно, как возникает новое чувство. Серый кот смотрит на меня внимательно своими умными глазами. Удивительно, как такое возможно? В нем будто чувствуется что-то большее.

Ох... Что я несу? Собственно о чем шла речь?

«Вчера совещание прошло успешно. Глава академии одобрил мою идею, вопрос времени. Староста пообещала постараться и дать мне возможно отдохнуть».

Уф, скоро начало весны. Наконец-то потеплеет, природа оживет снова. Но зима всё еще дышит. Последнее дыхание зимы – последнее дыхание искусства. Что я сейчас сказал? Разве это важно? Зима такая холодная, но отнюдь не из-за температуры.

Думаю самое время перекусить. Мики, наверное, уже поела, не буду лишний раз ее беспокоить. В холодильнике остались лишь яйца и молочные сосиски. Омлет на завтрак, что же...

Сначала разбить яйца...

*Хдыщь*

М? Разве должно быть столько скорлупы...

*Хдыщь*

Второе яйцо в тарелке вместе со скорлупой.

Пристальный взгляд кота словно доносит определенные мысли. Хм-м-м, может надо полегче разбивать? Почему с ними так сложно..? Почему всё именно так? Яйцо не разбивается как нужно.

Борьба с будущим омлетом, жалкое зрелище... Что скажешь, серый гость? Тебя ничего не беспокоит? Что ты мурлычешь? Я знаю, тебе тоже грустно, но может ли кот осознавать, что ему грустно? Или он просто грустит?

Продолжать? Попробуем, почему бы и нет!

Битва была долгой, результата никакого. Столовые приборы не раз выскальзывали из рук. Совсем никакого толку…

На столе, как ни странно, лежат два готовых обеда. И, снова, тоже омлет с молочными сосисками. Завтрак в полной тишине – это здорово. Уединение, умиротворение, можно собраться с мыслями. Только руки иногда не слушаются, еда падает на стол и пол. Зима полностью сковала своим дыханием дыхание нашего искусства.

Хм-м-м, о чем хотел поразмыслить?

Я листаю блокнот в надежде найти нужную заметку. Страницы, даты, события, половину из них не припомню... Мысли, где же вы? Мыслей нет, но есть холод.

Ладно, просто посижу на футоне, вместе с нашим другом. Посижу на его любимом месте, почему бы и нет. В раздумьях я закрыл глаза.

…

Всё, что ни делаю – не получается. Сколько бы ни пытался помнить – забываю, если нет заметки, но даже они не всегда помогают. Неловкость, постоянное ускользание мира – наверное, это можно описать именно так. Словно сознание предает тебя и ты ничего не осознаешь, ничего не помнишь.

Забвение поглощает тебя, а ты наполняешься им, но теряешь грань, где ты, а где оно. Являюсь ли я собой? Доверять памяти, доверять самому себе.

В умных глазах всё написано – не могу. Где их вижу? Передо мной, они всегда слушали меня. Или это были не они? Я не знаю, я не помню… А кто я? В конце концов, я всего лишь наблюдатель... Я пытаюсь понять, увидеть, но могу лишь наблюдать и пытаться.

– Я вернулась! Ты уже поел?

В гости пришла красивая девушка. Ее глаза розового цвета будто бы олицетворяют жизнь, в них много радости, а улыбка на лице просто восхитительна. Нужно прогнать ее, иначе Мики разозлится. Она тоже скоро придет, или кто должен прийти?

– Если тебе ничего не нужно, то... Эм, покинь это место.

Возможно, я знаю ее, но не могу вспомнить лица. Что я видел только что? Что вижу сейчас? Не помню. Сколько я уже сижу? Время вообще идет? Хм-м… О чем я только что думал?

Девушка спешно подбежала ко мне и присела напротив.

– Я и есть Мики, помнишь? Оставила тебе поесть перед тем, как уйти ненадолго.

Как ее зовут? Я попытался потянуться к написанным на бумаге символам в книжице, но не смог взять в руку. Символы кажутся знакомыми, но не могу их прочитать. Может это не символы, но что же тогда? А я кто?

– Эм... Нет, я не помню тебя. Как, говоришь, твое имя?

Ее голос спокоен... Прекрасное спокойствие. Так умиротворенно, что попытался вспомнить, когда ощущал подобное и забыл, а ощущал ли я подобное вообще? А о чем, собственно, я думаю?

– Понятно, ты всегда предупреждал нас об этом. Думаю уже можно позвонить, только попрошу его, хорошо?

Я не понял ее слов. Они были важны, но исчезли из памяти. А может она ничего не говорила? За неимением ответа я улыбнулся.

– Алло, Хатори... Он уже на пределе. Да, совсем не узнает меня, – девушка с грустью и болью посмотрела на меня, коснулась рукой плеча. – Я побуду с ним, приходи скорее.

Хатори..? Что-то внутри подсказывает о важности этого имени, но кто он? Быть может это не имя…

…

Контуры объектов начинают пульсировать. Белый свет ото всех сторон поглощает всё на своем пути. Девушка исчезла, квартира тоже, осталась лишь белая бесконечность. Стоя здесь, в одиночестве, мыслительные процессы приходят в норму.

– Привет.

Я обернулся. Позади меня оказался Рокки, а между нами серый кот. Его зовут Тото. Столько времени всё шло к этому. День за днем, мгновение за мгновением, наблюдал за подобным снова и снова.

Очертания как Рокки и Тото, так и мои – нарисованы чернилами. Простые линии способны создать вместе великую композицию. Штрих за штрихом, линия за линией, Рокки начал испаряться. Частицы его линий медленно впитываются в меня до самой последней.

– Мяу!

После испаряться начал Тото. Немного грустно...

Зима снова окутывает холодом. Тото исчез, а теперь...

Я посмотрел на свои руки, они начали испаряться. Мелкие частицы вращаются всюду, как черный снег на ветру. За руками начали исчезать ноги и тело. Отделяющиеся частицы дополняют уже летающие. Зона видимости начинает сужаться. И...

В следующий миг я перестал видеть. Наблюдение завершилось.

Эпилог

Я открыл глаза, стоя напротив лучшей картины, когда-либо созданной мною. Она была нарисована чернилами более пятнадцати нет назад. Незадолго после того, когда мы перестали быть втроем во время самой холодной зимы.

Кабинет директора академии Дорэнай. Все стены увешены картинами, написанными чернилами. Каждая из них нарисована мной. Дверь тихо открылась и внутрь зашла Мики, одетая в темно-сиреневый сарафан, пребывая в радостном расположении духа.

– Хатори, свет мой, Мао уже скоро придет!

– Прекрасно, осталось немного подождать...

Ответил я и повернулся обратно к картине.

– Эта картина, снова? О чем вспоминал?

Она присела рядом на диване у стены и также посмотрела на картину.

– О первых трех годах в академии и о жизни до нее. Когда Тото еще был с нами...

– Да уж... Примерно семнадцать лет прошло, а чувство, будто еще вчера вместе играли. Мне часто кажется, что вернусь домой вместе с тобой и Мао, а он встретит нас, как в те времена.

Он был великим человеком, практически заменившим мне отца. Верный, надежный, лучший в мире друг, многому научивший. Я обязан ему всем, что умею, что знаю.

– Я задумался о своей жизни, какой бы она могла быть, если бы ты умерла, если бы я болел, а не Тото. Попытался понять и почувствовать боль его жизни... Вряд ли получилось достаточно хорошо.

На третьем курсе мне было 22 года, сейчас уже 40. Действительно, столько времени прошло...

– Встретишь нашу дочь, дорогая? Подождите у главного входа, я скоро подойду.

– Конечно, как скажешь, – милая улыбка появилась на ее лице. Как всегда, кто-то из нас улыбается.

Брошь, в виде розово-голубой бабочки, прикрепленная к воротнику одной из лямок, отражает лучи солнца. Она пользуется ею еще с окончания первого курса, когда мы не были женаты.

– Спасибо. За улыбку и всё остальное.

– Хи-хи!

Ушла. Я снова посмотрел на картину.

Тото всегда был рядом, пусть и познакомились мы после поступления в академию. Он продавал игрушки недалеко от квартиры. Ему уже тогда было около пятидесяти лет.

Он обожал есть молочные сосиски, постоянно угощал ими. Но на втором курсе здоровье Тото заметно ухудшалось с каждым днем. Сначала менее заметно, а после всё ощутимее.

Он честно рассказал мне и Мики о болезни Альцгеймера и о решительном отказе идти лечиться. Отказ-отказом, но было место обещанию.

Несмотря на скромную жизнь продавца игрушек, сам он был богатым и договорился о лечении за границей, когда состояние здоровья станет критическим.

Обещание состояло в том, что он будет жить со мной. Помогать с различными делами, а сам хотел наработать навыки, чтобы сопротивляться прогрессии болезни. Так мы начали жить в одной квартире.

На третьем курсе, в конце зимы... Мики позвонила мне и сказала, что Тото уже на грани. Вскоре его забрали и увезли, неизвестно куда, он решил скрыть эту информацию от нас, чтобы уйти с миром. Он много раз говорил, что не хочет нам мешать, но хочет помочь осуществить мечты.

У нас, на удивление, было много общего. Самое ключевое – история с родителями. История с ними тоже запутанная… Такой казалась до определенного момента.

Я не знаю всех причин, дедушка с бабушкой, ныне покойные, так и не рассказали. Дело в том, что мои родители – самоубийцы.

Они уехали, когда я учился еще в школе и не вернулись. Изначально дедушка и бабушка, взявшие меня к себе, говорили, что родителям нужно было уехать. А позже я, как любопытный ребенок, подслушал их разговор.

Оказалось, что мама и папа уехали к одному обрыву и... Их не стало. Они оставили меня, бросили одного, несмотря на слова, что любят. Так я остался один, практически…

Данная новость сильно ударила по мне и вызвала ассоциативную амнезию. Я отказывался верить в их кончину, отрицал самоубийство и просто думал, что они ушли. Я не мог понять, почему и зачем всё произошло.

Не волей случайности, а скорее зовом интуиции под гнетом депрессии, я пришел к тому самому обрыву. Цель была простой – совершить самоубийство, но...

Как только подумал об этом – стало дурно, ветер взбодрил меня и помог поднять голову к ночному небу. В память о своем решении жить я решил пойти в Дорэнай, слухи о которой ходили постоянно. А в память о решении бороться с самоубийствами – написал картину «Сияние в ночи».

Таким образом я оказался здесь, в Дорэнай, а позже в городе познакомился с Тото, который продавал игрушки рядом с квартирой, где я жил. Никому о нем не рассказывал, а он не хотел привлекать внимания и обременять нас. Но всем сердцем желал, так же как и я, привести Дорэнай к успеху. Также Тото анонимно спонсировал академию.

В прошлом, когда был зеленым студентом, часто вступал в споры с директором, а теперь... Сам являюсь директором академии уже пятнадцать лет.

И вот, стоя перед картиной «Линии чернил» снова решил вспомнить о былых днях.

На картине изображены я, Тото и Мики, сидящие в тесной квартире. Той самой, где мы жили. В нижнем правом углу даже есть наши автографы. Каждый улыбается, но в то же время слегка опечален, ведь мы знали о будущей разлуке.

К слову, это была последняя картина, которую нарисовал чернилами. Последняя, где линия за линией был создан действительно величайший шедевр. Важнейшая из картин висит на почетном месте на стене позади стола.

Должен сказать попытка посмотреть на жизнь с разных сторон и вероятностей – интересное занятие.

Пережить жизнь, как Рокки, без жены...

Пережить жизнь с болезнью, как жил Тото... Посмотреть его глазами.

Предположить иной ход событий в некоторых ситуациях, поразмыслить...

Ведь как ни крути, было здорово познакомиться с Мао еще раз. Представить, что мы не знакомы. Представить, как бы я жил без Мики. Да, вероятно, стал бы продавцом игрушек, кем был при жизни Тото. А насчет Тото… Он чем-то напоминал по характеру кота, который жил со мной, когда родители еще были живы.

Я, как наблюдатель… Рокки, как альтернативная жизнь и воплощение Тото-наставника… Тото-кот, как лучший и верный друг… Все же здорово наблюдать с разных сторон, проникать в сущность вещей.

К тому же, я, наконец, понял, кто такой учитель. Это не тот, кто делится знаниями о той или иной профессии, но и это имеет место быть. В первую очередь учитель тот, кто способен помочь человеку окрепнуть, дать сил двигаться дальше, выслушать, поддержать, уберечь от вредного и опасного.

Каждый родитель является учителем для ребенка. Каждый учитель должен быть ангелом-хранителем для ученика. Такова для меня сущность достоинства и чести учителя. А человеческое достоинство – уклоняться от злого, созидать доброе, помогать тем, кто нуждается.

Всё благодаря картине «Линии чернил». Каждая другая картина в этом кабинете, написанная чернилами, является словно бы маленькой линией, маленьким штрихом великой картины, объединяющей в себе всё. Та же самая картина «Сияние в ночи» – лишь часть картины «Линии чернил». Таково мое дыхание искусства.

О! Точно, совсем отвлекся.

Сегодня Мао исполнилось шестнадцать лет, празднование ждет! А что может быть лучше, как не провести весенний день с семьей и дорогими коллегами? Особенно это потеха для Сикуто, хотя часто называю ее Коннаки, уж очень она сдружилась с Мао. Чего не скажешь о ее десятилетнем сыне – вечно дерутся, потом мирятся и снова дерутся.

В твою честь, Тото.

Экстра глава 1. Новая весна

[Хатори Шимида, третий курс обучения в Дорэнай]

С приходом весны снег практически весь растаял. Я вернулся в пустую квартиру ранним утром, так как еще нет шести утра. Где я был? Гулял по парку в одиночестве, всё пытался найти силы нарисовать картину, но не вышло. С момента, как от нас ушел Тото, после создания картины «Линии чернил», желание рисовать чернилами исчезло.

До академии еще осталось немало времени, заняться не могу найти чем, может разбудить Мики? Она тоже до сих пор оправляется, с трудом находит силы улыбаться, а самое смешное – никто не поймет причину нашей с ней грусти.

Я вышел из квартиры и постучался в соседнюю дверь. Как раз в этот момент Мики приоткрыла дверь, но замерла в удивлении при виде меня.

– Хатори…

– Тоже не можешь нормально спать?

Я протиснулся в приоткрытую дверь и запер ее за собой. Мики присела на футон поближе к обогревателю. Достаточно глупо выходить наружу в одной лишь пижаме. Весна только началась, еще достаточно холодно.

Тишина давит без какой-либо пощады. Нужно принимать решение и делать хоть что-то.

– Может… Расскажем им о Тото? Или сделаем что-нибудь в его честь? – едва слышно проговорила Мики.

– Директору и учителям?

– Угу…

Возможно, точка невозврата была пройдена на последних выходных, то есть вчера. К нам из другой страны прилетел главный секретарь Тото и передал в наследство всё его имение и несколько крупных картинных галерей. Если не вдаваться в подробности, сейчас одним из спонсоров академии являюсь я, но имя спонсора официально скрыто. А люди Тото работают на меня. Впрочем, так многое организованно настолько качественно, что структура работает без меня.

В записях Тото была отдельная страница, посвященная мне и Мики. Он рассказал о своем желании, чтобы я стал директором Дорэнай. Это является вторым аргументом, чтобы встретиться с ныне действующим директором.

– Сначала нужно поесть, а потом пойдем в академию пораньше.

Я снял с себя теплую верхнюю одежду, после чего мы вместе приготовили завтрак. По традиции это омлет с молочными сосисками, а также немного рисовой каши с островатым соусом.

Больше месяца прошло, как мы остались вдвоем, но до сих пор непривычно кушать вдвоем.

*Ом-ом-ом*

*Ом-ом*

Мики медленно жует кружочек сосиски и смотрит перед собой. Так дело не пойдет, нужно взбодриться.

В следующий раз, когда она подносила кусочек еды ко рту, я ловко выхватил его и съел сам. Мики взяла в рот пустоту и начала ее жевать. Медленно, но задумчивость дополнилась смятением, что что-то не так. Она снова взяла кусочек еды и начала подносить его ко рту, а я снова его перехватил.

*Ам*

Пустота проглочена. Усиленно моргнув несколько раз, она наконец-то опустила руку и посмотрела на меня.

– Какое-то злое утро… Еду из-под носа крадут.

Я улыбнулся в ответ и жестом попросил Мики сесть поближе. Она выполнила просьбу, не скрывая любопытства.

– Хватит общаться с мыслями, лучше пообщайся со мной, пока буду тебя кормить.

– Старая-добрая традиция? – Мики тихо засмеялась. – Тогда вечером кормить буду я.

– Это мы еще посмотрим, – я поднес порцию еды к ее рту, которую она послушно съела, после чего взял кусочек себе.

Теперь у нее не будет времени задумываться о печальном, а вот мне нужно подумать о предстоящей беседе с директором…

После сытного завтрака мы оделись, взяли сумки со всем необходимым и направились к академии. Я специально выбрал другой маршрут, чтобы мы не проходили мимо закрытой лавки с игрушками.

К нашему общему удивлению, прийти пораньше решила и Татами. Она встретила нас фактически на пороге в академию с озадаченным выражением лица.

– Хатори и Мики пришли пораньше, что случается настолько редко, как я опаздываю. Последний месяц вы очень странно себя ведете!

Что нас удивило еще больше, так это насколько подозрительно Татами нас осмотрела и громко рассмеялась.

– Шучу я, чего напряглись? Вот настроение у меня хорошее, потому пришла на двадцать минут раньше, а вы почему здесь в такое время?

– Нужно немного подготовиться к совещанию, подробности узнаешь на нем.

– Хм-м-м… – Татами с важным видом задумалась. – Целый месяц ты был пассивен и сам не свой, а теперь говоришь подобное. Знаешь, Хатори, мне кажется, что без тебя это место пропадет.

– О чем ты? – с легкой иронией спросил я.

– Как минимум, академическому совету без тебя будет очень плохо. Поэтому не сдавайся, а ты, Мики, присмотри уж за ним.

Я всмотрелся в глаза Татами, наслаждаясь красотой ее духа. Услышать поддержку такого уровня от нее – огромного стоит. Спустя столько времени, порядка тридцати дней, она впервые сказала нечто от всей души.

– Дурак, снова смотришь так искреннее…

Я коснулся ее плеча и подошел чуть ближе.

– Я бы хотел, чтобы ты всегда была в Дорэнай вместе с нами. Если всё получится, было бы здорово видеть тебя рядом.

– Поддерживаю, – Мики зашла с другой стороны и также коснулась плеча Татами. – Твое место среди нас, подруга.

Разумеется, только я и Мики понимаем всю ситуацию. Если стану директором, то непременно попрошу Татами остаться в академии. Если кто и сможет быть главой академического совета, то это она.

Слушая нас, она так и не отвела от меня взгляда. Она буквально застыла, лишь глаза немного двигались из стороны в стороны, всматриваясь то в один мой глаз, то во второй.

– Что с вами двумя? Нельзя же прям так открыто… – и, после этих слов, Татами прикрыла рот ладонью и убежала наружу.

– Все-таки ты ее тронул… Может нужно было как-то помягче?

– Нет, иначе бы я солгал. Без Татами это место станет таким же пустым.

– Угу.

Мы добрались до зала совещаний и начали небольшие приготовления.

Я расписал на доске идеи развития Дорэнай, предложил несколько иную схему воспитания и образования. Их можно назвать ростом в перспективу. Нужно внести больше коллективных занятий, расширить диапазон охватываемых наук и сфер. Также можно сформировать кружок социальной поддержки, чтобы оказывать помощь не только учащимся, но и нуждающимся жителям Токихимы. Дорэнай должна быть не просто школой и не просто центром поддержки, а самостоятельной единицей, чтобы дать людям шанс на нормальную жизнь. Это лишь грубые наброски, более подробный план описан в тетради.

Постепенно зал совещания начали заполнять учителя и другие члены академического совета, но Татами пока что нет. За несколько минут до начала пришла Коннаки-сенсей и с недоумением подошла к нам, предварительно осмотрев содержимое на доске.

– Я не совсем понимаю, но план развития Дорэнай… Это как вообще? Ты серьезно, Хатори?

– Да, я решился. Целый месяц размышлял, но что скажет директор – не знаю.

– Может быть опрометчивым выходить настолько далеко за рамки. Ты ведь всё еще студент, – Коннаки-сенсей спокойно отчитала меня, хотя не стала возражать или вытирать написанное.

Всё уже решено, отступать назад не буду и не смогу, даже если захочу. В память о Тото… Нет, не только ради него, я буду здесь. Если не суждено стать директором, буду простым учителем. Дорэнай это мой дом.

Коннаки-сенсей еще раз осмотрела доску и сказала:

– Когда-то у меня была мечта, как у тебя сейчас, но как педагог я допустила много ошибок. Если интересно мое мнение, то смогу поддержать твою кандидатуру. Вот только… Слишком уж напрямую действуешь.

После этих слов мы вернулись на свои места. Вскоре, практически за несколько секунд до начала, в зал зашли Татами и директор.

Особая обстановка совещания сразу дала о себе знать, так как вместо привычной речи директора, он изучил написанное на доске и подозвал меня к себе.

Если честно, на доске расписан не только общий план, я также оставил небольшое сообщение от Тото. Ничего не добавляя и не убавляя, в точности как было в блокноте, я написал: «Обращение к уважаемому директору академии Дорэнай. Прошу назначить студента Хатори Шимиду на должность директора в положенное время. Ваш преданный …». Директор прочитал это послание вслух, чтобы его услышал каждый.

Сразу после этого Татами вскочила, откровенно нарушая дисциплину, но быстро взяла себя в руки и присела, прожигая меня взглядом. Впрочем, прожигала не только она.

– Ваш преданный …, хм-м… Это многое объясняет. Ты лично знаком с этим человеком?

– Прошу, директор, присядьте. Я всё расскажу всем, кто здесь находится.

– Будет интересно послушать, давно хочу с ним познакомиться.

Директор занял мое место и я рассказал всем присутствующим о том, кто такой Тото, о его анонимном спонсорстве. Также рассказал о том, что он болен и месяц назад уехал далеко от нас, что больше он не вернется.

Более того… Наконец-то я нашел в себе силы, чтобы сказать правду о важной детали моей жизни. Я осмотрел присутствующим и, закончив рассказывать о Тото, подвел итог:

– Ради Тото, а также… Во избежание трагедии, случившейся со мной и моими родителями, я хочу занять должность директора академии. Дорэнай очень важна людям.

– Твоими родителями? – поднявшись с места, спросила Коннаки-сенсей.

Но едва я решился ответить, как вместо меня это решил сделать директор.

– Личное дело Хатори Шимиды скрыто мной. Я предполагал, что всё закончится подобным образом. Еще до поступления сюда он умолял меня принять его. Вы бы только видели, в каком он был состоянии, потому его дело пришлось скрыть.

– Директор? – Коннаки-сенсей явно ждет ответа, как и все присутствующие.

Проблема в том, что правду о родителях никто не знает. По правде, я и сам вспомнил недавно, как раз после того, как Тото уехал навсегда, что тоже продлило время печали…

– В личном деле указано, что родители его оставили, а воспитание на себя взяли дедушка с бабушкой. Но Хатори не просто оставили… – директор задумался и опустил голову. – Его родители покончили с жизнью.

Все застыли и переглянулись, кроме Татами и Мики – они уставились сначала на директора, а потом на меня и буквально перестали моргать.

Коннаки-сенсей рухнула на свое место и, потирая пальцами лоб, заметно тише спросила:

– Его родители – самоубийцы?

– Да, так и есть. Несмотря на всю боль и горечь, Хатори Шимида нашел в себе силы не только прийти сюда, но решил стать на путь борьбы против… Ну, вы сами понимаете. Спасти как можно больше людей, облегчить боль всем, кому сможет. Шимида решил отдать свою жизнь академии и людям.

– Вот почему вы защищали его, когда я ругала и отчитывала. А он всё терпел…

Я незаметно подошел к Коннаки-сенсей, пока она продолжала ругать, но уже себя. И, когда она со всех сил ударила кулаками по столу, я обнял ее сзади.

– М…!

– А я помню, как он спасал девушку на первом курсе, – сказал один из учителей. – Вот до сих пор помню его побелевшие от напряжения пальцы. Это же нужно было так жадно ее держать… Но теперь всё стало на свои места. Честно сказать, я тогда опасался, что он свалится вместе с ней, но ни за что не отпустит.

Директор дважды постучал по столу.

– Тогда закончим совещание на сегодня. Будьте внимательны к учащимся. И я думаю, вы понимаете, что не стоит разглашать правду о родителях Хатори. Он сам расскажет, если захочет.

Все начали постепенно расходиться, никуда не спешили только я, Татами, Мики и Коннаки-сенсей. Когда все остальные вышли, кроме нас, то директор обратился ко мне.

– Жаль, что он уехал. Тяжело представить как тяжело тебе и Мики. Для начала окончи академию, стать достойным учителем, а потом посмотрим… Но я услышал и тебя, и Тото.

– Спасибо. Я продолжу его дело и все равно буду здесь. Директором или просто учителем – неважно.

Директор миролюбиво окинул меня взглядом и потер руки.

– Я знаю, силу твоей мотивации не сравнить ни с чьей. Тото многому тебя научил, многому научился и здесь, а чему-то мне придется поучить тебя.

Он подошел ко мне, мы пожали друг другу руки. А все же директор у нас очень хороший. Коннаки-сенсей вяло поднялась рядом со мной, чуть погодя ее примеру последовали Мики и Татами.

– Ты тоже многому научила его, Сикуто, но и он научил тебя, верно?

Он ласково посмотрел на нее, а Коннаки-сенсей лишь слабо улыбнулась.

– Наверное… Меня посетила мысль об увольнении только что. Столько ошибок… Я и подумать не могла, что среди учащихся был кто-то с настолько тяжелой историей.

– Думаю, что этот юноша с тобой не согласится.

Она обернулась ко мне после его слов. Как ни крути, а так оно и есть.

– Я не прощу вас, учитель, если вы так поступите. Неоднократно говорил сегодня подобные слова, но ваше место здесь, с нами. Ведь также благодаря вам я смог понять то, чего не понимал раньше.

Как когда-то на первом курсе, я снова обнял Коннаки-сенсей без каких-либо препятствий. Она слегка вздрогнула и также обняла меня. Сначала легко, но с каждым мгновением всё сильнее.

– Вы вчетвером – хорошая команда. Взаимообогащение между людьми – великая вещь. И вы великолепно усвоили это на практике. Я никогда не подпишу твое заявление на увольнение, Сикуто, – после этих слов директор проводил нас к выходу, как начались занятия и мы поняли, что опаздываем.

На третьем этаже мы втроем направились в свой класс, а Коннаки-сенсей продолжила спуск на первый, преподавать литературу. И перед тем, как утратить друг друга из виду, я впервые сказал:

– Приходите к нам с Мики в гости, – после посмотрел на Татами. – Ты тоже приходи. Давайте соберемся вместе, но уже в домашних условиях.

– Как всегда никакой субординации, Хатори? – задумчиво спросила Коннаки-сенсей. – Но я приду, сегодня как раз можно.

Ушла. Также задумчиво и медленно, как и ответила на предложение прийти в гости.

– Тогда и я приду, перенесу дела на завтра. Они не сильно важные, – голос Татами прозвучал необычайно робко.

– Всё хорошо? – мой вопрос сбил ее с толку еще больше.

Чтобы привыкшая к дисциплине Татами опаздывала на урок, а тем более стояла, как сейчас, в пустом коридоре, когда идут занятия – это из категории невозможного.

– Да… Нет. Не знаю. Сегодня очень странное утро, – Татами коснулась пальцами висков и усиленно задумалась. – Твои слова в холе, а на совещании я вспомнила, как ты проводил урок и разозлился, когда упомянула, что родители тебя бросили… А ведь они… Зря ляпнула тогда, мне правда жаль.

Мики тоже до сих пор молчит, но выглядит оживленнее. Скорее всего, она просто не знает что сказать.

Я легонько стукнул Татами пальцем по лбу.

– Какая глупая у нас староста. Обижусь, если не прекратишь грустить и накручивать себя.

– У меня же имя есть… – она обиженно посмотрела на меня, потирая лоб.

А знаете, что… Я незаметно для Татами привлек внимание Мики и намекнул ей, чтобы взяла ее за руку. К счастью, снег еще растаял не всюду, но можно и без него.

– Одно занятие можно и пропустить. Погнали, Мики! – мы взяли Татами за руки и побежали вниз.

Приближаясь к первому этажу, мы застали на лестнице Коннаки-сенсей. Я бы взял и ее с собой, но похищать учителя это уже совсем нехорошо.

– Куда это вы собрались? – но увидев опечаленную и сбитую с толку Татами, сенсей сделала вид, что ничего не заметила.

– Мы в парк, вернемся к концу первого урока.

– Не забудьте теплую одежду, я предупрежу остальных.

– Спасибо!

Я уже и забыл, что ранним утром сильно грустил. Эти люди помогли мне, теперь хочу помочь улыбаться им. И начнем мы с тебя, Татами!

Экстра глава 2. Последний подарок

[Хатори Шимида, 40 лет. Академия Дорэнай. Середина весны.]

Я закончил с делами и вышел из кабинета. Сейчас шел второй урок, коридоры пусты. Погодка отличная, солнечная – так и захотелось подойти к окну. Хотя бы природа продолжает радоваться.

По ту сторону пели птички, я никогда не испытывал от этого высоких чувств, но они расслабляют. Вот бы так и в Дорэнай наступил момент покоя, когда не пришлось бы день ото дня сражаться за людей.

Мики во всю преподает психологию. Последние три года она серьезно взялась за это направление, решила сделать как можно больше научно-исследовательских работ.

Коннаки по-прежнему преподает литературу. Она уникальна, заполучила титул самого известного учителя в Токихиме. Конечно, ее муж тоже приложил к этому руку, а усыновление ребенка только подняло ее «рейтинг». Жаль, собственных детей она родить не смогла из-за проблем со здоровьем.

Сайна отлично проявляет себя как учитель физкультуры и среди всех педагогов страны стабильно получает золотые медали по легкой атлетике. В то же время она руководит отделом безопасности, который у нас существует уже около пяти лет. Следит за порядком в Дорэнай, помогает предотвращать инциденты и организовывать спасательные работы.

Что относительно мужа Сайны и моего друга – Казумы, он решил быть вместе с нами, но не с нами. Иначе это никак не назвать. Он не работает в Дорэнай, а продолжает дело своих родителей. Помогать академии решил как в свое время Тото – спонсорством. Можно сказать, мы с Казумой основные финансисты.

Когда я отвлекся от мыслей, то справа по коридору увидел еще одну жемчужину нашей академии. Татами вопросительно смотрела на меня всего в паре метров.

На ее груди гордо блестел значок особого члена студенческого совета. Это означало, что она могла провести проверку любого учебного заведения в стране. Президент над президентами студенческих советов, страшнейший ревизор для директоров. Татами фактически моя права рука. Она наблюдает за другими школами, но ничего не преподает.

– Найдется свободная минутка для меня? – абсолютно спокойным и ровным тоном спросила Татами. Она выглядела уставшей настолько, будто жизнь ее покидает.

– Конечно, пройдем в кабинет.

– Не нужно, Хатори, – Татами подошла ближе и взглянула в окно. – Столько лет прошло… Каждый из нас заметно вырос. Подумать не могла, что добьюсь такого положения и смогу влиять на каждое учебное заведение в стране. Всё-таки Дорэнай, действительно, изменила многое.

– Но…? – спросил я, зная Татами, что такое долгое вступление не к добру.

– У меня не осталось никого и ничего, кроме Дорэнай и вас, моих лучших друзей. Я чувствую себя призраком академии. Тебе знакомо это чувство? – она пронзительно посмотрела мне в глаза.

– Да, знакомо, – честно ответил я.

Когда ее родители скончались пару лет назад, Татами осталась одна. За все годы к ней часто приходили мужчины, предлагали выйти замуж, но она всех отвергала. Потому что решила посвятить свою жизнь академии и учащимся.

– Спасибо, что не солгал… Только я и Мики знаем, что ты ощущаешь себя призраком здесь, – Татами снова посмотрела в окно и вздохнула. – Прости, что-то я совсем раскисла. Сама не знаю, что со мной происходит последние пару недель.

Я приобнял Татами, поскольку знал о чем она умалчивает. Если я слежу только за Дорэнай и полагаюсь здесь на Сайну, которая следит за порядком, то у нашей старосты совсем иная ситуация.

Часть школ переняла политику Дорэнай. В них тоже принимают нестабильных учащихся с целью реабилитации, подготовки к жизни, социализации. К сожалению, иногда случаются инциденты. Радует только, что жертв не было за последние пару лет.

И это заслуга Татами. Она в каждой такой школе реформировала студенческий совет, расширила и обучила его как следует. Можно сказать, что студенческий совет в таких школах является настоящим отделом порядка и безопасности.

И Татами приходится за всем следить, постоянно проверять отчеты, посещать школу за школой, академию за академией, а затем докладывать мне. Я, пользуясь возможностями, полученными от Тото, тоже принимаю меры и влияю на другие учебные заведения. Время от времени выезжаю вместе с ней, проводим совместные мероприятия.

Можно смело сказать, что из нашей компании Татами избрала самый тяжелый путь. Ее нередко могут вызвать, когда ситуация по спасению выходит из-под контроля или требуется уладить сложные вопросы.

– Я устала, Хатори. Можно мне уволиться? – я слегка отстранил от себя Татами и увидел слезы в ее глазах. – Я больше не могу спасать самоубийц и людей, потерявших волю к жизни… Хватит смотреть в их пустые глаза! Разбираться с родителями, направлять их на курсы по воспитанию, посещать мероприятия и давать лекции… Сколько еще, Хатори? Сколько?!

Она заплакала во всю и уткнулась в мою грудь носом. Честно сказать, я сам с трудом справляюсь с тем, что взвалил на себя. Видеть опустошенные глаза учащихся, заплаканные и испуганные лица родителей, доверивших своих детей. Это пытка.

Пока Татами плакала, я обнял ее крепче. Примерно об этом хотел предупредить меня прошлый директор. Что если Дорэнай изменится, если за ней изменятся другие учреждения – что было частью плана – это спасет больше людей, но выжмет нас до последней капли.

Загвоздка только в том, что это не решит саму проблему. И такое чувство, что чем больше мы спасаем, тем больше становится потенциальных жертв. Разумеется, это не так, просто мы устаем. 15 лет непрерывных сражений за человеческие жизни.

***

До конца второго урока мы с Татами стояли молча. Она не отпускала меня ни на секунду. Мы продолжали стоять, когда к нам пришла Мики. Быстро сообразив, что у Татами случился очередной срыв, моя любимая тоже обняла ее.

– Не плачь, подруга. Однажды всё наладится. Не плачь, подруга. А мир пусть дальше в пропасть катится.

– Ха-ха… – стишок Мики рассмешил Татами. – Как же я вас люблю. Пока один грустит, то второй улыбается, да?

– Ага! – Мики гордо выпятила грудь вперед и подмигнула мне.

– Хорошо, я справлюсь, а то расклеилась как тряпка. Всё в порядке.

– С возвращением! – уже бодрым голосом сказал я. – Прорвемся как-нибудь.

У нас часто бывают такие дни, как мы их прозвали «мрачными днями». Когда нам нужно немного отдышаться, прийти в себя, чтобы идти дальше. Плохо только, что из-за больших нагрузок я совсем перестал рисовать… Иначе картины получаются грустными, жуткими, мрачными, но слишком живыми. Что только делает хуже.

Отвлекшись от мыслей, я услышал как кто-то бежал к нам. Женская фигура бежала со всех ног к нам, едва не сбивая учащихся. Это была Сайна… Я собрался отчитать ее за нарушение дисциплины, но на ней совсем лица не было, а дыхания едва хватало.

– Хатори! – громче обычного сказала она, остановившись рядом с нами. – Там это… Тебя хотят видеть у главного входа. Срочно! Ай, пошли за мной. И ты тоже.

Сайна схватила меня и Мики за руки, а затем побежала к лестнице. Мы едва поспевали за ней, ноги начинали жечь!

– Куда ты нас тянешь? Пощади…! – умоляла Мики, стараясь восстановить дыхание, но Сайна была непоколебима.

Лишь когда мы добежали до первого этажа, а именно до главного входа, где собралась приличная толпа студентов и учителей, только тогда Сайна отпустила нас. Я пытался понять, что происходит, но когда увидел до боли в груди знакомое лицо, сильно постаревшее, то замер на месте как мертвый.

Человек передо мной стоял посреди входа. Он едва напоминал живого, выглядел на все 80 лет, если не больше. Совсем сильно постарел и ослаб… Волос на голове не осталось, лицо в морщинах, кожа дряблая. Очень медленно его взгляд сфокусировался на мне.

Меня начало трясти как последнего наркомана. Я едва смог протянуть вперед руку, чтобы прикоснуться к нему. Но, когда моя рука едва коснулась груди Тото, он прикоснулся к моей руке и очень слабо ее сжал.

– Тото! – я жадно обнял его, пытаясь понять как это возможно. – Ты жив…

Как раз в это время к нам ко входу подошла пара людей в черных костюмах. Судя по всему, его сопровождение и охрана.

– Хато… Ри… – его голос звучал совсем слабо. – Мик… Ки…

Она, услышав свое имя, подбежала к нам и тоже приобняла его.

Слово на себя взял один из охранников, стоявшим справа от Тото.

– Господин Тото очень слаб. Честно сказать, я совсем не уверен, что он осознает кто перед ним. Последние полгода он постоянно повторял ваши имена, но практически ни на что не реагировал.

Меня мало волновали его слова, я просто вцепился в Тото и не хотел отпускать. Чтобы увидеть его живым спустя 15 лет, пусть даже в таком состоянии… С моих губ сорвался только один вопрос:

– Как…?

– Несмотря на обещание исчезнуть из вашей жизни, он хотел увидеть вас хотя бы напоследок.

– Хато… Ри… Мик… Ки… – снова повторил он с той же интонацией.

– А вы чего здесь собрались? Возвращайтесь к своим делам, – Сайна начала разгонять всех. – Давайте-давайте! Скоро будет третье занятие!

Я заметил, что Тото никак не реагировал на слова Сайны и поднявшийся шум.

Когда я отпустил Тото и посмотрел на него, то его взгляд был пустым, направленным куда-то в мою сторону. Да, он совсем ни на что не реагировал.

– Хотел увидеть нас напоследок? – переспросила Мики, когда немного пришла в себя.

Когда народ разогнали и Сайна вернулась к нам, охранник Тото стал гораздо общительнее. Примерно в это же время подошла Татами с озадаченным выражением лица.

– По правде говоря, дни Тото сочтены. Он так часто повторял ваши имена, будто умолял меня отвезти его к вам. Все эти 15 лет он боролся с болезнью всеми силами, но она взяла верх.

Мое внимание зацепилось за слова, что дни Тото сочтены. Сейчас мы будем прощаться с ним в последний раз и навсегда? Эта мысль ударила по мне так сильно, что стало нехорошо. У меня закружилась голова, я начал падать, но Сайна подхватила меня.

– Пожалуйста, говорите мягче. Моему мужу тяжело приходилось, таких потрясений он не выдержит.

– Да, простите. Отведи господина Тото в машину, я закончу здесь сам.

Сказал он второму охраннику. Я провожал Тото взглядом, пока он не скрылся из виду. Мики вела себя аналогично, продолжая держать меня за руку. Тогда оставшийся охранник достал из кармана запечатанное письмо и отдал мне.

– Когда в последний раз Тото был в сознании мыслить, он приказал отдать это тебе. Собственно, поэтому мы здесь.

Я открыл письмо и начал его читать. Мики и Сайна присоединились.

«Я скрывался. Прятался от Хатори и Мики. Кто они? Мои лучшие друзья. Кажется, я помню их. А о ком я говорил? Мне понадобилась помощь. Помощники помогали мне. Я отвечал на их вопросы. Они написали второе письмо… Кому? Я не помню. Вспомнил. Или нет? Что я делаю?»

– Как видите… Состояние господина Тото стало критическим. Прочтите второе письмо, – по размеру оно было огромным.

«Это письмо пишу я, Оливер Никс, по соизволению господина Тото и после получения доступа к его личному архиву. Предназначено письмо для Хатори Шимиды, действующего директора академии Дорэнай.

Итак…

Господин Тото был обеспокоен проблемой и всю жизнь думал как исправить ситуацию. Он понимал, что Дорэнай сдержит съехавший с рельсов поезд, но не устранит его. До тех пор, пока не встретил одного юношу. По горькому стечению обстоятельств, родители юноши тоже покончили с собой. Он поставил целью прекратить самоубийства. Но… Не остановился на этом.

Для господина Тото стало потрясением, что юноша объявил личную войну вражде и конфликтам между людьми. Господин никак не мог объяснить, что происходит с юношей. Да, он потерял родных, возненавидел самоубийство, решил бороться за свою жизнь и за жизни тех, кто пришел в Дорэнай.

Но!

Хатори пошел путем взаимопонимания, чего не понимала Дорэнай в начале своего пути. Господин Тото предположил, что его новому другу будет нелегко. Так и оказалось. Долгое время Хатори сталкивался с отсутствием понимания. Его подругу Мики тоже довели до грани. В этом была ошибка академии Дорэнай – ее учителя не были готовы к тяжелым случаям.

Поэтому, когда господин Тото уехал на третьем курсе обучения юноши, Хатори предложил новую систему и поставил требование, что станет новым директором. Ведь невозможно искоренить самоубийства, не наладив сперва взаимопонимание. Самоубийцы – чаще всего одинокие люди в своем горе, которое они не смогли пережить или принять. Рядом с ними не оказалось никого, кто способен их утешить и поддержать. И господин Тото размышлял над двумя вопросами… Простыми, но интересными… Как юноша нашел путь решения проблемы? Откуда нашел в себе силы идти до конца, чтобы преобразить Дорэнай?

Господин Тото получил ответ на вопрос от самого Хатори, чего сам юноша не замечал. Иногда Хатори Шимида рисовал особые картины. Они отличались тем, что были как будто живые, но крайне грустные и мрачные. Да! Именно так! Он всегда рисовал радостных людей, веселые и красивые картины, но некоторые были… Невыносимо тяжелыми картинами.

Господин Тото забирал их, запоминал, потом уничтожал, а сам Хатори словно забывал о них, рисовал, словно был в трансе. Господин Тото понял, что несмотря на силу духа, психика Хатори пострадала значительно сильнее, чем могло показаться.

В своих мрачных картинах юноша рисовал родителей. Как выяснилось, они были не просто самоубийцами, они не просто спрыгнули с обрыва. Хатори солгал, сам того не осознавая. Когда он подслушал разговор дедушки с бабушкой, то это было обсуждение жестокой ссоры в семье между его отцом и матерью. Родители Хатори упали с обрыва в ходе перепалки. Это та правда, которую он хотел забыть.

Когда он добрался до обрыва на велосипеде, его родители ругались как ненормальные. Они обвиняли друг друга, обвиняли Хатори в своих проблемах, обвиняли весь мир. Что они не могли решить? Не знаю.

Господин Тото не смог выяснить деталей ссоры по рисункам. Но понял то, что Хатори осознал одну вещь: родители друг друга не понимали и не хотели понять. Если верить некоторым картинам, то его отец и мать буквально обвиняли друг друга в непонимании»

Я не дочитал письмо, оно выпало из моих рук. То, что здесь написано – правда. Правда пряталась от меня все эти годы… Я помню тот день. Только вот…

Мики подняла письма и продолжила читать.

– Из последующих рисунков господин Тото понял, что ошибся. Когда родители Хатори дрались и ругались, приближаясь к обрыву всё ближе, они заметили сына, – голос Мики начал заметно дрожать. – Они перепугались настолько, что шагнули ближе к обрыву. Возможно, что-то осознали. Испугались. Возможно, пытались оправдаться. А может быть хотели сгореть от стыда, видя ужас на его лице. Хатори понимал, что такими темпами его родители упадут и пошел к ним, а затем перешел на бег. Но было поздно – родители сразу прыгнули с обрыва. Сбежали от проблемы.

Мне снова стало дурно. Сайна продолжила удерживать меня, а письмо взяла Татами, поскольку Мики отказалась читать дальше.

– Поэтому господин Тото хочет, чтобы Хатори всё вспомнил. Только так его лучший друг сможет найти ответ на свой вопрос: «Что может ничтожный человек?». Он считал себя ничтожным, ведь слышал ругательства и не смог спасти родителей. В чем не было его вины, он никак не мог их спасти. Но в то же время он понял, что ключ ко всему – взаимопонимание, взаимоуважение и человечность.

Мне стало легче и я сказал Татами продолжать – конец письма был близок.

– Поэтому господин Тото передал всё свое имущество Хатори. А видя, что друг не справляется с взятой на свои плечи ношей, решил сделать еще один подарок. Последний подарок.

И тут Татами прервалась, потому что письмо закончилось. Мы вопросительно переглянулись, ведь ничего больше в конверте не было. Тогда охранник, что стоял рядом с нами, ушел и быстро возвратился, держа что-то в руках. Похожее на обернутую картину.

– Что это? Картина? – спросила Сайна.

– Распакуйте, – сказал я, собравшись с силами.

И правда, это оказалась картина. Она была ужасной, будто ее карандашами рисовал ребенок. Охранник смотрел на меня так, будто я всё должен был понять с первого взгляда. Собственно, так и есть.

Набор неразборчивых черных линий на белом полотне напоминал кашу. Эту картину нарисовал Тото. Вероятно, незадолго до критического состояния.

– Смотри, здесь подпись! – воскликнула Мики, указала пальцем в правый нижний угол и прочитала. – Я бы гордился таким сыном как ты. Спасибо за то, что ты делаешь. Береги себя, Хатори, береги Мики. Жаль только, что я не художник…

Охранник вручил мне картину, оставил нам конверт с письмами, а затем без лишних слов ушел. Мы некоторое время рассматривали картину, игнорируя происходящее вокруг. Почерк в первом письме и на картине был практически одинаковый.

***

После занятий, когда клубы закрылись, а студенты разошлись по домам, мы собрались в кабинете директора. Здесь были я, Мики, Сайна, Татами, Коннаки – вся наша тесная тусовка сидела на двух диванах. Картина Тото лежала на столе передо мной, а рядом с ней два письма.

Коннаки расспрашивала нас о Тото и произошедшем, поскольку сама не рискнула подойти тогда. Теперь сидела, переваривала информацию.

– Что думаешь, Хатори? – взволнованно спросила Мики, поглядывая на часы. – Мао нас уже заждалась дома.

– Вот скажите… Мы предотвращаем самоубийства, помогаем людям найти себя и свое дело в жизни. Продвигаем идею взаимопонимания. Изменим ли мы хоть что-нибудь в итоге такими темпами?

Все призадумались, даже Сайна – кто бы мог подумать. И, вопреки моим ожиданиям, она первой решила ответить.

– Это верно, что людей не изменить, пока они сами не захотят измениться. Верно и то, что ты не отступишь, после прочтения письма. И как нам быть?

Сайна поднялась с дивана, подошла к столу и оперлась руками, стоя напротив меня.

– Меня не проведешь, Хатори. Я всё вижу на твоем бессовестном, но ангельском лице. Что ты задумал? Письмо Тото привело тебя к чему-то. Признавайся!

Как всегда, права. С той лишь оговоркой, что основное влияние оказала картина. Она – самое дорогое, что мог дать Тото. И я чувствую, что смогу снова рисовать красивые картины. Могу находить другие решения нашей проблемы.

– Предлагаю снять несколько фильмов, написать несколько романов, открыть несколько выставок. Мы поднимем вопрос взаимопонимания между людьми на новый уровень – задействуем все наши коллективные силы, каждый внесет свой вклад. Мы будем как множество линий, образующие единую картину!

После моей пламенной речи в глазах друзей и любимой зажегся огонек и азарт. Я сам не ожидал, что скажу что-то настолько воодушевленно. Стало быть долго во мне томилось желание действовать решительнее.

– Я до этого момента чувствовал себя призраком Дорэнай, потому что топтался на месте внутри стен академии… Быть учителем это больше, чем учить. Быть директором это больше, чем управлять. Я посвящу свою жизнь тому, чтобы люди научились взаимопониманию. Дам им хотя бы шанс!

Поднявшись, я развел руки в стороны и осмотрел близких мне людей.

– Давайте сражаться за человеческие жизни до конца. Ведь ради этого мы и пришли в Дорэнай!

Пусть по-детски, я протянул руку вперед и остановил ладонь над картиной. Сайна, сообразив что к чему, положила руку поверх моей. Следом последовала Мики, Татами, а в конце – Коннаки.

– Тото нарисовал картину. Намекнул, что не стоит зацикливаться на чем-то одном и стоит пробовать новое. Он не художник, но сделал свой последний шаг, который стал для нас последним подарком. Давайте приложим все усилия!

– Да! – хором ответили они и мы резко подняли руки.

Когда мы были близки к упадку, Тото снова спас ситуацию и дал нам силы двигаться дальше. Я даже не чувствую пустоту от разлуки, теперь точно навсегда. Потому что его картина здесь, потому что он сам здесь – среди нас.