Лиминал

Глава 1

«Окружённые бесконечностями, мы впустим в разум хоть одну.»

Такая мысль посещала меня, пока я рассуждал о работе над этим текстом. Пишу я это своего рода введение ещё будучи в благоговейном неведении о глубинах того, куда собираюсь погружаться. Меня не окутывает страх, и мною пока что движет лишь любопытство и серьезность того единственного намерения, заключённого в страсти понять пределы человеческой сути.

Возможно, это произведение останется незаконченным. Но одно я могу сказать наверняка, как бы глубоко мы ни зашли с тобой, мой дорогой читатель, мы вернёмся уже хотя бы чуточку иными.

Чуть менее человечными, но чуть больше людьми.

Я хочу, чтобы ты сделал глубокий вдох. Ощутил текстуру бумаги, которую держишь в руках. Осознал, что читаешь текст, но при этом слышишь разговор. Теперь можно начинать.

* * *

Кем ты был до того, как назвал себя «ты»?

Каждый день, каждый час, каждый вдох.

Проснуться, жить, уснуть. Проснуться, жить, уснуть. Проснуться, а затем проснуться вновь и больше не мочь уснуть. Остаётся только жить.

Жить так, словно никогда раньше не мог и не сможешь позже. И при этом остановиться и посмотреть на свою руку. Изучить каждую мозоль, каждый изгиб, каждую рану и каждый шрам этой ладони.

А затем протянуть эту руку в небо. Попытаться достать что-то, что достать невозможно, но всегда преследует желание. Потому что не покидает глубокая, слабая, как тлеющий уголёк, вера в то, что если достаточно тянуться, то однажды можно достать.

Никогда прежде о таком не задумывался. Как минимум, не на бумаге. Это было так же естественно и тождественно дыханию, движению ног по земле и биению сердца в груди.

Знаешь, можешь не отвечать на тот вопрос. Я сам не знаю ответа. Он тоже не знает ответа. И ты, скорее всего, тоже не знаешь ответа. Никто не знает. Не было никого, чтобы знать.

Давай попробуем иначе.

Константин. Пускай его зовут так.

Никогда не считал его особенным. Он уникален, я не спорю. Каждый из нас таков. Но я упорно не находил в нем черты, отличающие его от какой-то великой массы серого столпотворения существ и необъятно-вечного хода вещей.

Проснувшись в своем апартаменте, который к всеобщему удивлению остался ровно таким же, как и был оставлен вчера, в кровати, заправленной и расправленной также вчера, он понял, что больше всего на свете из всех возможных желаний, что мог бы исполнить какой-нибудь джинн или проклятая обезьянья лапка, он бы хотел, чтобы все застыло любой ценой.

Вот бы перестали тикать стрелки часов, столь монотонно и медлительно убивая его любимого собеседника в этом пространстве, названном его именем. Перестало биться сердце, шум которого изредка (когда совпадали) перебивали только вышеупомянутые вредители.

Зачем? Ответа не последовало. Очередная хотелка из того огромного ящика вещей, которые обычно не сбываются даже в мыслях, потому что они фундаментально несовместимы не столько с мировым порядком, сколько с самим его представлением.

Ну что же. В голове, конечно, промелькнули мысли о наличии каких-нибудь старинных ламп или спрятанных сокровищ в апартаменте, но само усилие их искать уже лишает мотив к этому действию какой-либо силы.

Шорох ткани, скрип кровати, скрип половицы, хруст суставов. Эстафета передана, обратно уже пути нет до конца дня или того самого случая один на миллион. Но по такой логике проще купить лотерейный билет и убедиться, что этому не суждено случиться. Он хотел бы отнести себя к оптимистам, но был более чем уверен, что оптимисты отнесут его обратно.

Наверное, нет особенного смысла рассказывать о том, как прошел его день. Он не является ни мне, ни вам близким человеком, поэтому спрашивать его о таком столь же эффективно, сколь спросить случайного прохожего. Отличие лишь в том, что у случайного прохожего есть шанс откликнуться.

Из примечательных деталей — новая форма облаков, небольшое изменение одного из зданий в сторону небытия, по-другому разбросанная по неизменному узору плитки грязь, да очередной шаблон мелких разговоров на работе, не попадающий в категорию сенсаций или новостей.

Хлопок дверью. Пара поворотов ключа в замке. Удар отлетевших по углам частично ухоженных коричневых туфель с каблуком, а затем грациозное приземление зонта носом в стену, следуемое плоским шлепком бедного инструмента о землю.

Вещи не заслуживают такой жестокости. Хотя бы за них можно однозначно заступиться.

И вот снова эти проклятые часы. Заговорили как только ты к ним обратился, несмотря на то, что они вовсе болтают без устали.

На ужин? Да кто его знает. Наверное, какая-нибудь консерва, не особо важно. Осталось лишь найти хоть что-то, чтобы это открыть и съесть. Было бы забавно найти сейчас старинную лампу вместо вилки и воскликнуть: «Да черт бы тебя побрал, я хочу свою тушёнку!», словно ты пять секунд назад не проявлял абсолютную безразличность к пище.

Нашелся нож. Ну вот нож и всё. Ни вилки, ни открывалки для консервных банок. Только нож и злоба бог знает на что. Сколько людей нужно, чтобы открыть консервную банку? Если ты — Константин, у тебя нож, и ты пришел с работы, то одного. Правда, не без бранного слова.

Ну, хотя бы теперь можно есть мясные куски с ножа. Пускай и руками, гулко отдающими тупой болью от ударов по рукоятке ножа, столь несправедливо вогнанного в жестяную крышку консервы. Правда на душе не полегчало. А с другой стороны, с чего бы должно было стать легче, если ещё одна вещь пострадала. Нож жалко, он живёт тут больше меня, и не только тут, а возможно и в целом.

Метким броском он удачно промазал по переполненному каким-то бредом мусорному ведру. Потом вынесем, не убежит. Если убежит, то наоборот хорошо. Можно, конечно, попробовать догнать, но оно полно боеприпасов и будет сопротивляться.

Сегодня не тот день для контакта с водой. Странный это партнёр, если честно. До последнего не хочешь иметь с ней дело, а потом не хочешь расставаться ни при каких условиях, пока она сама не станет холодна к тебе. Буквально.

Идеальная несовместимость, чтоб её. И все равно она тебе нужна. Опять же, если так подумать, она часть тебя, а если быть точным, то четыре пятых.

Куда-то не туда задумались. Говорили же, что никак в жизни не пригодится все эти книжки, и что ты думаешь — мало того, что не пригодились, так ещё и мешаются. Может быть, я хочу думать о картинах Пикассо, а не о том, что такое вода и с чем её едят.

Часы. Опять обвиняют. Самый неприятный надзиратель.

Хотя бы кровать встречает добротой. Наверное, единственный обитатель в доме, у которого есть безоговорочно ценное предназначение. Можно сказать, что она важнее фундамента, ведь на ней буквально держится всё, и держались те, кто этот фундамент строил.

Скрип, хлоп. Вот бы так же умело нырять в бассейны, как в койку. Не успев задуматься о том, о чем можно задуматься для более направленных сновидений, Константин покинул этот мир на определенное этим гнусным настенным диктатором время.

Обычно сны не снятся. Вот вообще. Если бы его спросили, что там после смерти, он бы вряд ли начал что-либо воображать. Проще притянуть то, как он обычно спит — ударился в подушку ночью, отклеился от нее днём, словно ты очень долго моргнул, а тебя успели огреть чем-то чугунным с немалой инерцией.

Но вот тут была загвоздка. Сейчас он спал. Дважды. Он читал когда-то о рекурсивных снах, но чтобы попасть в такой — это надо было ещё умудриться.

В те редкие случаи, когда ему снились сны, были ещё более редкие случаи, когда он что-то из них запоминал. Не поверишь, но надо было все-таки покупать тот лотерейный билетик.

Константин помнил, как лежал с закрытыми глазами. Он лежал на больничной койке в голубой палате, и все эти образы взял не пойми откуда, потому что глаза у него были закрыты. Он словно фантазировал внутри фантазии, и видение его было верно для той реальности, в которой находился.

В голове была простая информация.

«Прямо сейчас я должен быть в коме. У меня какие-то большие осложнения. Я должен быть в коме до операции, но я в сознании.»

И самое странное, это не ощущалось абсолютной истиной, как это обычно бывает во снах, где ты, к примеру, более чем уверен, что в моменте все научились летать.

Ощущение было каким-то нереальным, даже по меркам сна.

По какой-то причине он выдал наличие сознания. Находясь в такой особой дрёме, когда ты на деле спишь и теряешь ход времени, а по факту воспринимаешь информацию и даже можешь двигать телом, он пошевелился на виду у кого-то намеренно, при этом с закрытыми глазами зная и видя их.

Врачи в панике ввели в него препарат для комы. Он не знал названия, даже не знал, существует ли такое. Но он чувствовал, как внутри сна теряет сознание. И, наверное, это было самое странное ощущение в его жизни. Он чувствовал, как терял связь со своим телом по конечностям, до тех пор, пока это «отсутствие» не дошло до самого мозга.

И потом, внутри его сна, он вошёл по-настоящему в ещё одно бессознательное состояние, ощущение от которого попросту нельзя было передать словами. Его можно было только пережить. Как будто сон — это отрицательное число. А сон во сне — вновь положительное. И теперь ты ощущаешь абсолютно всё и больше, чувствуешь само отсутствие и небытие, видишь оттенки черного, которые более никогда не сможешь воспринять.

* * *

«Человек обычно живёт благодаря тому, что не задаёт некоторые вопросы»

Оцепенение. Вот что встретило его на утро вместо обычного набора несуразностей.

Ужас. Это был ужас. И при этом не то чувство, пронизывающее нас до самой нашей сути, а то, которое вызывает истинный трепет и одновременно благоговение к чему-то столь необузданно великому, что внезапно растворяешься изнутри при одном только соприкосновении.

Не знаю, сколько прошло времени. Не знаю, сколько времени я лежал в этом состоянии. Не знаю, в какой момент я осознал, что я лежу не на больничной койке.

Часы. Точно, часы.

Воспоминание о них вернуло им дар речи в ушах Константина, и они вновь ритмично дали знать, что время не стоит на месте. Этот фундамент вернул его обратно туда, где он должен быть сейчас. И в отступающем шоке он ступил обратно на прохладные половицы.

Кажется, он что-то забыл. Ах да, он же должен был по обычаю своему обругать каждый предмет в своем поле зрения.

А должен ли был...

Он увидел себя в зеркало, когда чистил зубы. Немного худощавое лицо, карие глаза, занимающиеся поиском в самих себе чего-то неочевидного, проступающие угловатые скулы, зубная щётка, бегающая по челюстям за щеками.

Что-то в нем сломалось. Как минимум, пока что. Он определенно должен вернуться в норму. Сейчас он вновь посмотрит на своих туповатеньких коллег, на мир вокруг себя, подметит что-нибудь для себя интересное и однозначно обо всем этом забудет, как о страшном сне. Буквально.

* * *

Никогда не замечали, в очередной раз бросая взгляд на одни и те же предметы, словно они внезапно изменились в размерах?

Будучи более чем уверенным, что ничего не изменилось, и даже на всякий случай измерив этот объект, ты все равно замечаешь разницу, которой на самом деле нет.

Такие изменения естественны для детей или ранних юнош, которые все ещё продолжают свой рост и в какой-то степени изучение мира.

Но когда жизнь в этой среде становится столь же твердой, как сменившиеся на коренные зубы, то подобные перемены становятся чем-то чужим.

Константин протёр глаза. Он уже видел эту припаркованную машину тысячи раз и так и не подтвердил ни одной из гипотез о ее происхождении.

Спущенные до обода колеса, ржавый кузов, треснутые стекла, погнутые зеркала. Остаётся только задаваться вопросом, сколько ещё людей рассматривали эти детали.

Говоря об автомобилях — сегодня не было особенных. Все нормальных габаритов, нормальных номеров, цветов и марок с моделями. Как всегда кто-то нарушал правила, кто-то безумно спешил, кто-то болезненно отставал, а кто-то, казалось, банально не понимал, где находится.

А ведь таким доверили водить.

Плитка треснула...

В его извечном маршруте на столь же неизменной плитке идеального геометрического узора появилась хаотичная секущая, и вместо попыток сквозь силу менять перспективу, чтобы увидеть другой рисунок в одних и тех же линиях, он понял, что больше не может увидеть что-то ещё.

Остановка. Какой-то пацан занимается каким-то бредом. Что-то крутит в руках, вертит, что-то приговаривает себе под нос. С одной стороны, на удивление, он не столь раздражителен, как какая-нибудь мячемозглая дворовая шпана. С другой стороны, это все ещё пацан. В конце концов дети — это маленькие люди.

Ну вот. Он поднял взгляд и пристально в меня всматривается. Терпеть таких не могу.

Константин невольно отвел взгляд. Честно говоря, он никогда не запоминал цвет чужих глаз. Сложно запомнить что-то, если ты это почти не видел. Это как спросить, какой формы были листья на том дереве, чья ветка тебя огрела. Ответом будет только «зелёные, свистят на скорости».

* * *

Интересно, кто-то ещё воспроизводит такие манипуляции? Может, это известная техника, может, это основа какого-нибудь вида искусства, а может быть ты просто дуралей, который вращает ручку между пальцами вместо того, чтобы слушать планёрку. Если бы здесь не было столько людей, тебя бы возможно уже казнили на месте.

Вот она проходит по внешнему кругу, заходит между указательным и средним, потом между средним и безымянным, затем мизинец, вновь по внешнему кругу обратно в начальную позицию. Иногда приходится прогонять её через маневр, включающий большой палец, чтобы вернуть точку центра вращения в середину ручки...

— Константин, вы с нами?

Вот чёрт. Всё-таки окликнули.

* * *

— В который раз тебе повторять, ты не справился с задачей. С тобой бесполезно спорить. Ты надел вот эту вот броню и теперь нагло лжёшь и лжёшь. Вообще нет смысла с тобой спорить. Пошел вон отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели. Завтра чтобы пришел вовремя исправлять этот беспорядок.

Ливень. Как назло. Хотя, если бы не он, было бы сейчас намного хуже. Он любит прогулки под дождём, но чтобы получить от этого правильное настроение, нужно изначально находиться в правильном состоянии. Странный способ развеяться, если спросите меня.

Но есть и плюсы. Людей почти нет. Шум всего мира перекрывается монотонным падением капель на асфальт и бетон. Мало кто носит цветные зонтики, а черные цвета не требуют к себе внимания.

Сегодня он был без зонта.

Дверь закрыта. Обувь на этот раз сошла с ног на пороге, оставшись там, где он шёл, словно след. Мокрое насквозь пальто пало чуть дальше них на одной прямой, прямо на ковёр. Остальная одежда потерялась по пути в душ.

Ливень продолжился, но уже в кабинке. Единственное различие — вода горячая и не нужно куда-то идти. Хотелось бы сделать ещё горячее, но он знает, что и так уже красный и трудно дышит от пара, а ещё всё равно вернёт кран в исходное.

Кровать сегодня холодная. Не мудрено после таких процедур.

В голове хаос. Одна мысль накладывается на другую, пересекается, прерывает её, спутывается с ней воедино и ищет следующую, чтобы собрать один большой неподъемный ком.

Он уже не слышит биение сердца, слишком быстро дышит.

Руки немеют.

Сил уже нет, но конца не видно.

Надо было что-нибудь съесть перед сном.

Провал. Он его заслужил. Пускай отдохнёт, давай оставим его в покое.

* * *

Каждый человек, возможно того не зная, имеет какую-нибудь опору и способ ее поддержания.

Кто-то ценит тишину. Кто-то не может жить в мире без звука. Кто-то закрывается в себе, а кто-то растворяется в той самой великой массе серого столпотворения существ, лишь бы не оставаться наедине с собой.

Но все мы без исключения имеем одну общую черту: мы конечны. Рано или поздно мы проходим через разрушение старого и созидание нового внутри нашего разума, души и тела.

Все же есть одна маленькая деталь, которая различает людей в этом вопросе.

Словно знаменитый корабль, одни в ядре своем остаются теми же, несмотря на изменения, других уже такими назвать невозможно.

Так кем же ты был до того, как смог назвать себя «ты»?